Ледяное сердце эриды

Глава 1

Цитианка

Ледяное сердце эриды

Эпиграф

Мир этой истории не всегда безопасен. В ней присутствуют эмоционально тяжёлые сцены, включая моменты давления, угроз и внутренней борьбы героев. Содержимое может быть некомфортным для чувствительных читателей.

Говорят, были времена, когда эриды сидели за спинами монархов, на мягких коврах тронных залов, незаметные, но всесильные. Нас называли хладными тенями, усмирителями чувств, глушителями крика и шёпота внутри человеческих сердец.

Эридов приглашали к королевским детям, чтобы убрать панику, задушить первые ростки страха, вытравить из памяти те эмоции, что делали будущих королей слабыми. Сильнейших из нас держали при советах, генералах и правителях. В ночи, когда трон сотрясался от сомнений, наши руки ложились на виски монарха, вычищая всё лишнее: жалость, зависть, угрызения совести и даже слабый отблеск нежности к врагам. Вместо этого мы оставляли одно лишь спокойствие. Не эмоции правили королевствами, а расчёт, отточенный нашими прикосновениями.

Все шептались, что сами эриды не способны испытывать человеческие эмоции. Любовь, сострадание и раскаяние — чуждые слова, не касающиеся нашей плоти и разума. Так повелось думать, что у эридов нет сердца, лишь тихий холод между рёбрами, пульс для чужих эмоций, но не для собственных.

Мы не плакали. Ни при жизни, ни перед лицом смерти. Ни один правитель не видел нашей слезы, до того момента пока один король не пал.

Из хроник Золотого Века

Неизвестный автор

В этом лесу нет чудовищ. Есть только голодные и те, кто ещё не понял, что их ищут.

Я голодна.

Но это не тот голод, который выворачивает живот наизнанку, не тупое требование плоти: хлеба, мяса или чего там ещё люди в себя кидают, чтобы притушить внутренний вой. Мой голод иной. Он — холодный. Лёд медленно ползёт по костям, стягивает кожу на руках и проступает инеем на пальцах. Ещё немного и поползет выше: к шее, под скулы, к глазам, делая фиолетовые зрачки почти прозрачными.

Последние дни лета выдались непривычно холодными — между корнями сосен стелется туман, цепляется за мох и старую хвою. Запредельный лес застыл где-то между ночью и рассветом, хорошее время, чтобы объяснить себе, зачем я снова вышла так рано. В этом нет тайны, ведь я — эрида. Существо, которое живёт питаясь человеческими эмоциями. От того люди рассказывают о нас сказки, будто мы призраки или злые духи. Это неправда.

Я смотрю на свои руки: пальцы такие же, как у людей, разве что на них тонкий иней, да ногти чуть светлее. Волосы выбеленные, глаза, вероятно сейчас слишком светлые, но под моей кожей кости и кровь. Просто сердце не бьётся. Всего-то.

Рядом идёт Эсса.

Она ступает мягко, почти не оставляет следов, волосы собраны в свободную косу. На ней простая туника с длинными разрезами по бокам и плащ с капюшоном. Её одежда не сковывает движения и не звенит, Эсса не любит кожу, говорит, что она слишком громкая. А я наоборот, всегда выбираю броню. Лёгкие кожаные наплечники и плотный корсет привычно скрипят на плечах и талии, ремни чуть натирают кожу под рукой, но мне нужно ощущать вес и жёсткость защиты.

— Если бы не твоя привычка вставать до рассвета, Селина, я бы сейчас спала, — произносит Эсса, не сбавляя шага.

— То есть тебе пища не нужна? Посмотри на себя, скоро с инея на твоём лице можно будет соскребать крошки.

Отмечаю, как у неё побелели уши, скулы отливают серебром.

— Я не собираюсь спорить, — её взгляд изучает меня бегло, потом уходит в глубину леса. — Просто предпочитаю охотиться бодрой. Сон даёт точность, ты же знаешь.

— А я предпочитаю, чтобы мои пальцы ещё могли сжимать человеческое горло, когда появится шанс насытиться. Сон подождёт.

Я не жду согласия, нам обеим нечего доказывать. Если бы не новый указ Верховного, я бы сейчас шла по этому лесу одна, как и тысячи раз до этого. Охотиться парами — нелепость. Для эридов всегда было проще рассчитывать только на себя и я не привыкла делить охоту ни с кем, даже с себе подобными. Но теперь правила изменились. В этом лесу стало опасно даже для охотников, потому что кто-то начал охотиться уже на нас.

— Если свернём на эту тропу, — Эсса чуть кивает подбородком в сторону, — выйдем на поляну с артеррой. Люди собирают её как раз в такую рань, как ты любишь.

Я смотрю туда, куда она указывает. Лаэр рассказывал про артерру — редкую траву, которая тянется к лунному свету и сгорает под солнцем. Он не раз просил собрать её по пути с ночной охоты. Её ростки тонкие, серебристые, будто сплетённые из света и инея. Если не успеть к восходу солнца от неё останется только пепел.

Осторожно приседаю в тени массивного корня, когда вдалеке трескается ветка. Не зверь — звери чувствуют нас. Это человек.

— Не спеши, — бросаю взгляд на Эссу.

Она внимательно смотрит на заросли.

— Чувствуешь? Мужчина. Один.

Я киваю, но не отвечаю. Сейчас важнее тишина и запах человеческой тревоги. Я ощущаю её: она тёплая, немного солоноватая, уже доходит до меня, обещая облегчение.

Эсса медленно выпрямляется, я вижу, как у неё дёргается уголок рта — признак нетерпения, привычка сдерживаться, чтобы не выдать себя раньше времени.

В голове крутится мысль: если сейчас не подпитаюсь, начну терять чувствительность. Это пугает больше, чем любые человеческие ловушки. Люди называют нас бессердечными, но если бы они только знали, как отчаянно мне сейчас хочется почувствовать что-то тёплое, впитать эту хрупкую, дрожащую волну страха и наконец снова стать собой.

— Держись в тени. Он идёт сюда, — тихо шепчу, чтобы Эсса услышала.

Я замираю. Всё тело становится напряжённым. Человек уже совсем рядом, он нас не замечает, занят сбором артерры, смотрит по сторонам в поисках новых ростков. Я наблюдаю за ним, не моргая, слежу как он срывает стебли, кладёт их в мешок, оглядывается через плечо. Его тревога уже доходит до меня, делая внутри немного теплее. Знаю, что нельзя спешить. Если броситься сразу, удастся вызвать только поверхностный страх, а мне нужно больше — хочется добраться до самого корня его эмоций.

Эсса отходит чуть в сторону, прикрывает меня, чтобы никто не подошёл сзади.

— Нет! Не трогайте меня!

Он резко срывается с места и кидается в сторону от тропы. Я мгновенно бросаюсь за ним, ловлю его за плечо, наношу удар по коленям — не слишком сильно, чтобы не покалечить, но достаточно, чтобы сбить с ног. Он падает в мокрую траву, мешок с травами выскальзывает из руки. Я тут же хватаю его за горло, сжимаю крепко, но не перекрываю дыхание — просто удерживаю и заставляю смотреть мне в глаза.

— Нет! — он захлёбывается страхом, пытается вырваться. — Нет, Всевышний защити, прошу…

Я ловлю его взгляд. Мои глаза прозрачные, как талая вода, сталкиваются с его карими. Эсса стоит рядом, слышу её дыхание, но она не вмешивается. Я чувствую её нетерпение, голод нарастает, но она держит себя в руках — сейчас мой черёд.

Впитываю эмоции медленно, не спеша, позволяя его страху раскрыться, как ночной цветок: сначала верхний слой — отчаянная надежда, вдруг я его пощажу, потом — сдавленный ужас, а за ним — чистая, обнажённая паника. Я позволяю этим чувствам пройти через себя: они заполняют меня изнутри, разливается по коже, разгоняют иней в суставах. Хочу забрать всё, добраться до последнего, самого тёмного слоя его страха, где уже нет надежды, только обречённость.

— Селина! — Эсса вдруг рычит мне в ухо. — Они идут! Надо уходить!

Я не отвечаю, продолжаю пить его страх с холодной жаждой, в которой нет ни капли сожаления. Мне мало, — иней ещё не полностью растаял внутри. Мужчина уже почти не дышит, у него на губах булькает хрип, взгляд теряется.

— Хватит, — Эсса резко хватает меня за плечо, отдёргивает мою ладонь от его горла. — Ты его высушишь! Охотники рядом! Ты что, не слышишь⁈

Я моргаю, связь с жертвой рвётся. В этот же момент что-то режет туман — слышу свист, хлопок, мимо лица проносится стрела, почти задевает кожу потоком воздуха.

— Уходим! — Эсса уже тянет меня за собой, но я вырываюсь, быстро оборачиваюсь, чтобы понять, откуда опасность.

Уйти? И не посмотреть в глаза тем, кто ловит таких, как я?

Слышу приближающийся стук копыт. В воздухе надвигается запах железа, кожи и острого мужского раздражения. Веларрон. Даже сквозь утренний сумрак вижу их чёрную форму — развивающиеся плащи, нагрудники с гербом дракона.

— Эсса, — шепчу, но она хватает меня за рукав, и тянет в чащу, туда где проходит старая кабанья тропа.

Я бегу за ней, мышцы в теле звенят от внезапной резкости.

Всадники мелькают между деревьями, крики рвутся за спиной:

— Вон они!

— Не дай уйти!

Слышу, как их лошади сшибают молодые деревья. Один из всадников на мгновение теряет равновесие, копыта громко лязгают по корням, но он удерживается и уже стреляет нам вслед. Вторая стрела вонзается в ствол прямо передо мной.

Замечательно, Селина. Ещё десять минут назад ты ставила человека на колени, а теперь бежишь, как последняя трусиха.

— Левее! Не дай им пройти к мосту!

Я уже вижу этот мост — подвесная конструкция через бурную речку, верёвки обвиты мхом, доски скользкие и шаткие. Ненавижу воду, ненавижу речку и этот проклятый мост… но это единственный путь. Запрыгиваю на него, доски трещат, прогибаются под весом, но держат. За спиной слышен топот, один из преследователей рвётся вперёд, слышу, как его клинок лязгает по дереву.

Очередная стрела свистит за спиной и вдруг жжёт мне руку — царапает кожу выше локтя. Острая боль заставляет меня крепче вцепиться в трос, чтобы не упасть.

Эсса оказывается рядом, хватает меня за талию и почти несёт через мост, подхватывает каждый раз, когда я оступаюсь на скользких досках. Мы делаем ещё несколько шагов и, наконец, оказываемся на другой стороне. Под ногами твёрдая земля, в ушах гудит кровь, а позади слышится шум воды.

— Идём! Надо бежать! — Эсса хватает меня за плечо и тянет дальше. Я вырываюсь, останавливаюсь и, почти не контролируя себя, оборачиваюсь.

Двое всадников уже остановились у самого края обрыва. Сквозь туман пробиваются первые лучи солнца, они ложатся на них полосами, блестят на доспехах, отражаются в металле. Лошади тяжело дышат: гнедая вскидывает голову, чёрная бьёт копытом по траве.

Я втягиваю воздух, позволяю их эмоциям пройти сквозь себя. Сразу чувствую злость и раздражение — это идёт от того, кто сидит на гнедой. У него массивный лук в руках, тетива натянута.

Второй стоит ближе к краю. У него тёмные, растрёпанные ветром волосы, бледное лицо, почти неподвижное. Я пытаюсь почувствовать его эмоции, но натыкаюсь на пустоту. Ни гнева, ни ненависти, ни злости. Там ничего нет. Будто врезаюсь в стену. Он смотрит прямо на меня, взгляд не отводит, и мне кажется, что он видит меня насквозь даже через утренний туман.

Эсса хватает меня за руку, резко дёргает, её пальцы впиваются в запястье. Слышу её голос, она говорит настойчиво, но я не слышу, что именно. Даже когда она тащит меня дальше в лес, я всё ещё ощущаю на себе этот взгляд. Он как будто преследует меня, не отпуская, даже на расстоянии.

Только когда запах сырого мха перебивает это ощущение, мне удаётся выдохнуть. Но внутри появляется новое чувство — впервые я встретила человека, чьи эмоции для меня закрыты.

Глава 2

Мох под ногами сменяется камнями, воздух становится холоднее. Шум реки за спиной постепенно стихает. Только в ушах ещё отдаются удары копыт и эхо криков, будто нас всё ещё преследуют. Я останавливаюсь, прижимаюсь спиной к старой сосне, стараюсь выровнять дыхание и не дать себе ослабнуть. Поднимаю руку, смотрю на кровь, которая стекает по рукаву и размазывается по запястью.

Из кустов выходит Эсса. Волосы выбились из косы, на щеке у неё налипла ветка, она смахивает её коротким движением, подходит ближе и хмурится, как будто ждёт от меня объяснения.

— И что это было, Селина?

— Ты о чём? — делаю вид, что не понимаю, хотя прекрасно знаю, что она имеет в виду.

— Ты едва не осушила того травника! — голос у неё напряжённый, она резко отходит на шаг, будто так ей легче сохранять спокойствие. — Ты забыла, что бывает, если взять слишком много? Ты же знаешь, что нам нельзя…

— … вытягивать эмоции полностью, — перебиваю я её, не поворачиваясь.

Мне не хочется объясняться. Я разворачиваюсь и иду дальше. Слышу за спиной хруст веток — она не отстаёт, догоняет меня через пару шагов.

— А всадники? — Эсса бросает мне в спину. — Я уже думала, ты сейчас бросишься на них с ножом, в следующий раз хотя бы предупреди, если собираешься рваться в бой.

— Я не собиралась рваться в бой, — отвечаю спокойно и чуть сбавляю шаг, чтобы она не подумала, что я убегаю от разговора. — Хотела посмотреть, кто нас ловит. Разве тебе самой не было интересно?

— Интересно? Может быть, — отзывается она. — Но у меня сейчас нет лишних жизней, чтобы проверять, кто там за нами пришёл. Ты хоть понимаешь, что если бы они нас догнали, то никого бы не интересовало, зачем ты пялилась на них?

— Ты слишком громкая, Эсса или тебя так веларронцы взбодрили? — я оборачиваюсь, поднимаю брови. — Может, пойдем в тишине? Хватит разговоров.

— Не могу! Ты-то хоть немного насытилась, а я?

Мысленно усмехаюсь: голод делает Эссу разговорчивой — редкое, странное явление.

— Ты же собиралась спать, — говорю нарочито небрежно. — После полудня сходишь с Ривеном, он будет рад твоей компании.

Она смотрит на меня с таким недоумением, будто я предложила ей прыгнуть в ледяное озеро Луциора.

— С Ривеном? Вот уж спасибо, — Эсса резко выдыхает и вдруг замечает мою руку. Кровь всё ещё стекает по запястью. — Тебе надо к Лаэру. Он вылечит, даже шрама не останется.

Я смотрю на кровь, потом на Эссу. Чувствую, как раздражение снова поднимается, перемешивается с остатками голода.

— Это просто царапина, сама перевяжу.

— Ага, просто царапина. Поэтому у тебя уже весь рукав в крови? Или думаешь, эриды бессмертны, если иней внутри? Не спорь, Селина. Я не хочу потом объяснять Верховному, почему из-за твоей гордости он потерял свою драгоценную охотницу.

Я не отвечаю, потому что Эсса права. Мы, эриды, не бессмертны, как бы люди нас ни описывали в легендах. У нас есть сердце, просто оно не бьётся — оно холодное, затянутое инеем. Сколько бы я ни впитывала людских эмоций, оно не становится теплее. Но кровь у меня настоящая, густая и тёмная. Вместо пульса её гоняет по телу имфирион — поток энергии, который я впитываю из человеческих чувств. Без имфириона тело медленно замерзает изнутри, покрывается инеем. Не самая приятная участь — уж лучше умереть от стрелы или меча, чем окоченеть заживо.

Мы наконец выходим из леса. Первое, что я вижу — небо. Здесь оно всегда кажется ниже, чем где-либо: тяжёлое, плотное, как будто сама гора, над которой стоит Луциор, держит облака за горло.

Город притаился у подножия огромного Гранного Пика. Дома здесь, как будто сливаются со скалой, повторяя её линию. Солнечные лучи скользят по стенам и на камнях вспыхивает слабый, неуловимый блеск инея, будто весь город укрыт тонкой прозрачной вуалью. Это знак нашего рода, холодный отпечаток того, что здесь живут эриды. В расщелине между скал, стекает водопад. Вода скользит по камню почти беззвучно и исчезает в глубине озера, кромка которого даже летом разбита льдинами.

Дом Лаэра стоит немного в стороне от остальных, ближе к скалам и подальше от тренировочной арены. Здесь ветер всегда сильнее. Перед входом на перекладине сохнут травы: синий мох, связки сушёных корней. Запах здесь всегда резкий, будто лекарства въелись даже в камни. Я открываю дверь плечом, пропуская Эссу вперёд. Внутри прохладно и сумрачно. На стенах деревянные полки, уставленные банками и глиняными горшками. Под потолком висят пучки листьев, стоят плошки с порошками и маленькие сосуды с синими отметками. В углу — низкая кушетка, застеленная шерстяным пледом. Всё чисто, но видно, что здесь главное — порядок и быстрый доступ к снадобьям, а не уют.

Эсса сразу идёт к столу, за которым сидит Лаэр, наш лекарь. Он высокий, очень худой даже для эридов, с длинными руками. Волосы собраны в узел, несколько прядей выбились на лоб. На нём простая серая рубаха, рукава закатаны, пальцы тонкие, в потёртостях от работы с травами. Лаэр скоблит засохшую кору лезвием, смотрит лениво и чуть насмешливо. Иногда кажется, что он дышит этими настоями и сам стал наполовину лекарством.

— Не думал, что вы вернётесь до полудня, — он бросает взгляд на мою руку. — Охотники?

— Ты бы хоть раз сделал вид, что удивлён, — бросает Эсса, глядя на него. Она опускает капюшон, и я вижу, что ей важно, заметит ли Лаэр её голод.

— Удивляться? — он чуть улыбается, лезвие замирает в руке. — Если бы я не знал, что вы умудряетесь нарываться на неприятности даже там, где их нет, давно бы перестал держать этот дом открытым.

Эсса закатывает глаза. Слишком демонстративно, чтобы я поверила, будто она действительно недовольна, но достаточно резко, чтобы у Лаэра дрогнуло веко. Иногда думаю, если бы нам можно было питаться имфирионом друг друга, Эсса могла бы кормить половину нашего воинского отряда только своим раздражением.

— Сколько смотрю на тебя, — вдруг говорит Эсса, останавливается у стола, опирается на спинку стула, — ты всё время в своей лекарне пропадаешь. Ты что, питаешься эмоциями своих трав? Скоро прорастёшь корнями к этому полу.

Лаэр не отрывается от работы, проводит пальцем по лезвию, смахивает стружку, ухмыляется:

— У растений нет имфириона, но знаете, я сделал очень любопытное открытие. — Он кладёт лезвие на край стола, касается указательным пальцем обожжённого пятна на доске. — Артерра. Помните, я рассказывал, что она сгорает под первыми лучами солнца? Так вот… Я взял свежие ростки, поджёг их ради любопытства. Хотел проверить, как дым действует на настой, ничего не ждал особенного. И знаете, что произошло?

Он делает паузу, будто ждёт, пока мы с Эссой приготовимся слушать. Я непроизвольно переношу вес на носки, слежу за его руками на столе. Внутри появляется почти забытое ощущение любопытства.

— Ну? — Эсса наклоняется вперёд. — Что же произошло?

— Я едва не сдох!

Он не шутит. Улыбка исчезает, пальцы сжимаются в кулак.

— Этот дым — едкий, как жгучая зола. Он буквально сожрал весь мой имфирион за пару минут. Если бы у меня не было фриала с запасом… я бы не дотянул до ближайшей охоты.

В комнате становится тихо. Я ловлю взгляд Эссы и понимаю, что она оценила серьёзность ситуации.

— Не приближайтесь к артерре во время рассвета, — добавляет Лаэр уже спокойно, как будто ставит точку в приговоре. — И никогда не вдыхайте дым. В последнее время этой травы стало слишком много, раньше её почти не встречалось. Теперь она везде, как сорняк.

— Главное, чтобы люди не узнали, насколько этот дым опасен для нас, — говорю я, переводя взгляд на то самое пятно на доске. — Если они поймут, что для нас это яд, начнут жечь артерру у нас под носом.

— Ладно, хватит разговоров, — резко перебивает Эсса. — С артеррой всё ясно: если кто-то ещё раз притащит её в Луциор, я лично закопаю его на берегу озера. Но если Селина не ляжет на твой стол прямо сейчас, она просто свалится на твой драгоценный пол. Её рукав уже насквозь промок, если ты не заметил.

Лаэр наконец откладывает лезвие, смотрит на Эссу, потом задерживает взгляд на мне чуть дольше, чем обычно, будто прикидывает, сколько у меня ещё есть времени, прежде чем я действительно свалюсь на его пол.

— Давай, Лаэр, удиви меня своим отваром, — говорю, наблюдая, как он уже достаёт из-под стола перевязочную сумку. — Только не начинай читать мне лекции о дисциплине и о том, как беречь здоровье рода. Я уже всё это слышала. Просто делай своё дело.

Он смотрит прямо, не моргая, в этот раз даже не улыбается. Морщит лоб, достаёт новую флягу с настоем, открывает её аккуратно, будто собирается налить яд.

— Не буду читать лекций. Просто промою, перевяжу и запишу ещё одну глупость в твой личный список.

— Ну наконец-то, — выдыхает Эсса с такой показной облегчённостью, что мне хочется бросить ей что-нибудь вслед. — Всё. Передаю нашу воительницу в твои руки, а мне надо доложить Верховному, что мы вернулись. Ох уж эти новые правила пар… Если завтра снова придётся идти с тобой, я не выдержу твоей ранней бодрости, Селина. И эта артерра…

Смотрю, как она быстро исчезает за дверью, её шаги короткие, резкие. Я понимаю, что сегодня она осталась голодной. Её очереди не было. Я просто отмечаю это для себя, ни вины, ни сочувствия не испытываю — я не умею.

Я оборачиваюсь к Лаэру. Он встаёт спокойно, не торопится, будто не чувствует ни спешки, ни опасности — только этот дом, этот момент и моя кровь, которая продолжает пачкать воздух.

— Это были не просто охотники, — произношу ровно. — Веларронские всадники.

— Я не стану спрашивать, зачем ты опять зашла так далеко на территорию людей, Селина, потому что у меня есть подозрение, что причина одна: голод и дурная привычка проверять границы.

— Не надо драматизировать, — бросаю ему взгляд исподлобья и сажусь на скамью. — Мы не заходили далеко. Это люди сами подбираются всё ближе к нашим границам. Скоро травники Веларрона начнут копать прямо у наших скал, если мы ничего не предпримем.

Он ждёт, пока я расстёгиваю ремешок — плечо ноет, доспех тянет вниз. Наплечник с глухим стуком падает на стол, и я, чуть скрипя зумами, подтягиваю рукав выше, открывая воспалённую кожу.

Лаэр касается раны, и по телу пробегает озноб.

— Глубже, чем казалось, — отмечает он. — Но даже с этим ты могла бы справиться сама. Я же учил: собираешь концентрацию имфириона, направляешь её в рану, и кожа затягивается. Не все эриды умеют так лечиться, но у тебя есть к этому способности. Или ты решила сегодня устроить мне утро практики?

Он оттирает кровь, выжидая, не вздрогну ли я от боли, — будто проверяет мою стойкость, хотя я давно научилась не реагировать на его прикосновения.

— Не хочу тратить то, что в последнее время и так едва добывается. Не каждый раз возвращаюсь с охоты с достаточным запасом. А ещё у нас есть ты.

Лаэр тихо вздыхает, быстро и уверенно выливает настойку на ткань, берёт мою руку своими длинными, пахнущими травами пальцами. Жжение от лекарства острое, кожа сразу стягивается.

— Ты, конечно, молодец, что считаешь меня универсальным способом латать ваши дыры, но тебе все равно придётся научиться расходовать то, что есть. В какой-то момент ты можешь дотянуться до той грани, за которой и я уже ничем не помогу. Ни настойкой, ни бинтами, ни своими навыками.

Лаэр наконец заканчивает с обработкой раны, наматывает лоскут ткани плотно, почти туго.

— Жить будешь, — добавляет он и отходит, оценивая результат. — Хотя для полного эффекта лучше было бы всё-таки потратить каплю имфириона. Ты упрямая, Селина, иногда до глупости.

— Может, и глупая, но решать, на что тратить своё, я всё же буду сама.

В ответ Лаэр только коротко дёргает губами, будто хочет что-то добавить, но передумывает. Он возвращается к столу, начинает перебирать склянки. Я поднимаюсь, медленно выпрямляю плечи, с края стола беру наплечник, ловко просовываю руку в ремень, застёгиваю пряжку. Не прощаясь, просто киваю Лаэру и выхожу из дома.

На улице меня сразу встречают резкий свет, холодный воздух и глухой стук моих шагов по камню. Луциор ещё не проснулся до конца: двери домов закрыты, в переулках мелькают редкие силуэты, над крышами медленно стелется пар — утро только начинается.

Но даже сейчас, несмотря на боль в руке, меня больше всего беспокоит не рана. Я никак не могу избавиться от ощущения того взгляда, мужского, человеческого, который до сих пор стоит в памяти.

Всадник. Я не смогла почувствовать от него — ни презрения, ни злости, вообще ничего. Всю жизнь я читала людей, ловила их страхи и тревогу, это давало мне силы. А сейчас — пустота, ни малейшей эмоции. Как будто встретила не человека, а стену. И эта стена смотрела на меня дольше, чем я на неё.

На повороте к внутреннему двору тишина улицы быстро сменяется глухими ударами металла о металл. На тренировочной площадке, в круге, нарисованном мелом, двое сражаются на клинках. Я сразу узнаю этот ритм: шаг, выпад, короткое скольжение стали по воздуху.

Орвин — старший воин и наставник, тот, кто тренировкой заменил нам ритуалы взросления. По нему нельзя понять, сколько ему лет: у эридов возраст не отражается на лице, наше тело не изнашивается как у людей, холод бережёт и замедляет старение. Орвин высокий, широкоплечий, слегка хромает на правую ногу. Лицо вытянутое, скулы жёсткие, волосы собраны в небрежный хвост. Движения

Против него — Ривен, он моложе, чуть выше ростом и крепкий. Брови всегда сведены, взгляд упрямый. Волосы у него короче, чем у других эридов — Ривен говорит, что так удобнее в бою. В его технике сражения больше порывистости, нет Орвиновской точности, зато есть напор: если не получилось обойти — пробьёт в лоб, если пропустил удар — никогда не отступит, только яростнее пойдёт в ответ.

Они идут друг на друга, шаг за шагом. Мечи сталкиваются, звон разносится по всей площадке. Ривен снова и снова пытается перехитрить наставника, но Орвин сбивает его ритм, парирует все выпады.

Я подхожу ближе. Орвин первым замечает меня.

— Ты слишком рано вернулась с охоты, Селина. Что с рукой? — спрашивает он.

Он продолжает отбивать выпады ученика, но я знаю, что всё его внимание теперь на мне.

— Веларронские всадники. Один из них оказался слишком метким, — отвечаю коротко. Если бы спросил кто-то другой, я бы просто отмахнулась, но перед наставником проще сказать правду, чем притворяться неуязвимой.

— Больно? — спрашивает Ривен, с вызовом, почти усмехаясь, не отвлекаясь от сражения.

— Нет такой боли, которую я бы не выдержала, — спокойно отвечаю, наблюдая, как их клинки сталкиваются, железо скользит по железу, воздух вибрирует от коротких, точных ударов.

Орвин для меня всегда был для меня больше, чем просто наставник. Мне было шесть лет, когда родители решили, что из меня нужно готовить не собирательницу трав, не портниху и даже не мастерицу, как многие девочки в Луциоре. Меня определили в стражницы. Может быть, слишком рано, но среди эридов не спрашивают, кем ты хочешь стать. В те времена казалось, будто каждый второй ребёнок учится владеть клинком, и только самые тихие оставались прислуживать лекарям, да кожницам, помогая чистить шкуры.

Когда я впервые вышла на этот круг с ножом в руке, Орвин положил руку мне на плечо и сказал: «Сломаешь нож — бери камень. Сломаешь руку — бей другой.» Он готовил из нас особый отряд эридов, именуемый стражами Грани. Мы патрулируем леса, следим за границей, не даём людям подходить слишком близко. Так же мы изучаем лес, ищем тропы, где чаще появляются люди, отмечаем на карте все их следы: костры, следы охоты, даже ягоды, которые кто-то собирал на поляне. Потом эти карты передаются другим охотникам, чтобы никто не искал людей впустую. Каждый новый выход становится не просто проверкой навыков, а частью общей работы: собирать знания, делиться ими, делать так, чтобы лес оставался под контролем эридов.

Наблюдаю, как Ривен снова пытается прорваться через защиту наставника — действует напористо, старается взять силой, но Орвин не подпускает, встречает каждое движение, клинки сухо сталкиваются. Ещё шаг, разворот, замах — и меч ученика летит в сторону.

Ривен переводит дыхание, смотрит на меня, ухмыляется.

— Раз ты так хорошо справляешься с болью, бери клинок, Селина, — поддёргивает он меня, поднимая меч. — Покажи, что для тебя важнее — победить или пожалеть свою руку.

Он едва заметно улыбается краем губ — это не издёвка, скорее ожидание, почти азарт. Он хочет увидеть, приму ли я вызов, который он бросает мне не впервые.

Я беру меч со стойки — холодное лезвие привычно ложится в ладонь.

— Только не ломайте друг другу кости, — Орвин бросает это небрежно, но в голосе чувствую напряжение. — В остальном — никаких правил. Покажи ей, Ривен, что ты не всегда решаешь всё лбом. А ты, Селина, попробуй хоть раз не считать его предсказуемым.

Я крепче сжимаю рукоять меча. Орвин всегда умел бросить вызов так, что он цепляет за всё: и за гордость, и за старую привычку доказывать, что я могу держаться дольше всех, и за ту часть меня, которая всегда слишком остро реагирует на любой вызов.

Встаю в стойку, чувствую, как тело напрягается, каждая мышца гудит, рука болит, но я не подаю виду. Ривен делает короткий круговой шаг, его клинок скользит по воздуху, будто ищет слабое место.

Первый удар — прямой и резкий. Я парирую, ощущаю, как боль с хрустом расходится до плеча. Ривен давит, сближает дистанцию, снова и снова пытается загнать меня к краю круга. Я скольжу по линии, ухожу влево, позволяю ему сделать лишний шаг.

— Не боишься потерять руку, Селина? — бросает Ривен на ходу, не столько с насмешкой, сколько проверяя: не отступлю ли.

Я усмехаюсь, держу меч на весу:

— Ты забыл, что у меня их две.

Он сдвигает брови, двигается вперёд, не сбавляет темпа, наваливается корпусом, клинок давит на мой меч.

— Упрямая, — откликается он. — Ты и правда решила, что с одной рукой сможешь драться наравне? Я не собираюсь уступать только потому, что ты ранена. Даже если придётся выбить меч из твоей руки.

Я не даю ему времени, иду на сближение, перехватываю инициативу. Сталь встречается со сталью, острие его меча скользит по моей защите, я едва успеваю блокировать следующий выпад. Замечаю, как Орвин наблюдает за нами с лёгким прищуром, не вмешивается, просто отмечает для себя скорость и угол наших ударов.

— Кстати, теперь на охоту ты ходишь со мной, — заявляет Ривен.

— Что? Почему вдруг?

Он ухмыляется, ловит мой выпад на крестовину меча.

— Эсса подходила. Жаловалась, что из-за тебя осталась без… как там у людей называется… — он на секунду задумывается, сбивается, чуть не пропускает мой быстрый удар, — без завтрака. Точно. Без завтрака. Говорила, ты оставила её и без добычи, и без сил.

Я про себя отмечаю: я и Ривен вместе — это всегда вызов. Мы с детства соперничаем во всём и теперь ещё охота в паре?

— Ты всерьёз думаешь, что единственный вариант для меня — это ты? — спрашиваю, не отпуская меч.

— С тобой все боятся ходить, Селина. Говорят, ты слишком холодная даже для эрида, а я ценю наши правила. В беде никого не оставляю и тебя не брошу. К тому же, это решение Орвина.

— Орвин решил? — уточняю, сразу отбиваю его боковой удар.

— Не веришь? Он прямо так и сказал: «Значит, Селина будет ходить в паре с Ривеном». Мне приказал — идти с тобой. Значит, будем делить и добычу и ошибки на двоих.

— Ты последний, с кем я бы захотела делить охоту, — бросаю, отбиваю очередной выпад, чувствую, как тянет мышцы в плече. — Ты слишком

— Вот и нет, Селина, — наставник подходит ближе к кругу, скрещивает руки на груди, в глазах ленивый прищур. — Если бы Ривен был настолько предсказуем, как ты думаешь, он давно бы лежал у твоих ног. А теперь оба! Хватит друг другу зубы показывать, учитесь держать линию. В паре — значит в паре. Не нравится — жалуйтесь Верховному. А пока на площадке слушаете меня.

Ривен перехватывает рукоять меча крепче, встаёт ко мне вполоборота:

— Тогда давай сделаем вид, что работаем вместе. Кто проиграет — чистит арсенал неделю. Без перчаток.

— Тогда готовься снимать перчатки, Ривен. Я не собираюсь проигрывать.

В этот момент на арену выходит Эсса. Она быстро смотрит на меня, взгляд острый, но почти сразу переводит его на Ривена, как будто решает, кто из нас сейчас опаснее.

— Ну? — спрашиваю коротко, не скрывая усталости. — Что случилось?

— У меня новость от Верховного.

Я сразу хмурюсь, внутри всё напрягается:

— Если ты сейчас начнёшь говорить про новые правила Эзара Дарра…

— Именно об этом и собираюсь сказать, — спокойно перебивает она, смотрит мне прямо в глаза. — С завтрашнего дня каждый должен собирать часть имфириона во фриалы. Это касается всех, особенно стражей Грани — с вас двойной объём. Все понимают, у вас больше шанс не сдохнуть.

Я смотрю на неё, не отвечаю, только чувствую, как внутри поднимается холодное негодование. Первым реагирует Ривен — то ли усмехается, то ли фыркает зло:

— Отлично. Как будто мы и так не ходим голодные, а теперь ещё и должны кого-то кормить? Почему сразу двойной объём со стражей? Мы и так чаще всех бываем в Запредельном лесу, рискуем больше остальных, теперь ещё и город питать?

— Думаете, я в восторге? — резко парирует Эсса, разводит руками. — Я не знаю зачем это. Может, Верховный решил, что кто-то собирает больше, чем положено, или хочет создать запас. Меня в такие планы не посвящают. Просто передаю, как есть: захотите возмущаться — знаете, что будет.

Она замолкает, бросает взгляд через плечо, словно проверяет, не подслушивает ли кто-то.

— Можете высказать всё лично, если хватит смелости. Верховный собирает Совет, и вы оба там будете. Так что готовьте свои вопросы, — заканчивает она с усталым раздражением, поправляя ремень на талии.

Внутри у меня всё опускается, холод разливается под кожей. Ривен только скалится, взгляд становится ещё жёстче.

— Совет… Конечно. Снова слушать, как нам объясняют, что делиться — наш долг. У меня уже всё тело звенит от долга.

— Вам не положено обсуждать действия Верховного, — пресекает Орвин, его голос звучит твёрдо. — Ваша задача — слушать приказ. С завтрашнего дня делитесь добычей.

В голове отзывается глухой звон: в Луциоре долг всегда на первом месте. Так заведено, спорить с этим бессмысленно. У эридов нет той эмоциональной связи, как у людей, которая делает нас сплочёнными, поэтому придумали строгие правила, контроль и обязательства, которые нельзя обойти. Всё решает Верховный и его Совет — старшие рода, те, кто принимают решения для общего будущего. Без этих законов мы давно бы стали одиночками: охотились бы поодиночке, исчезали бы по одному, и люди уже бы истребили нас до последнего.

Это чувство долга вбивают с детства: нельзя нарушать правила, если не хочешь, чтобы из-за тебя пострадал весь род. Для эрид нет ничего страшнее, чем подвести своих — не потому что ты им дорог, а потому что твоя ошибка станет общей проблемой.

Я отбрасываю эти мысли, возвращаюсь к движению: клинок, шаг, атака. Чувствую внутри усталость: чем дальше, тем меньше у меня остаётся своего. Даже имфирион, который я добываю, теперь не мой, а чей-то, записанный во фриал. Всё становится общим, распределённым между голодными, а я всё больше растворяюсь в этом долге.

Злость уходит в движение. Делаю шаг в сторону, Ривен кидается мимо меня, и, не давая ему опомниться, со всей силы бью ему локтем между лопатками. Раненая рука вспыхивает болью, но я не показываю этого — просто сжимаю зубы и довожу удар до конца. Ривен не ждал такого, теряет равновесие, падает на колени, его рука с мечом уходит вниз. Я сразу подхожу ближе, прижимаю клинок к его шее, сталь касается кожи чуть ниже уха.

— Арсенал твой на неделю, — выдыхаю тихо, почти шепотом, чтобы слышал только он. Не убираю меч, пока он сам не расслабляет плечи и не опускает голову — признаёт поражение.

Я отступаю, кладу меч на стойку, рука ноет, ладонь дрожит после удара. Коротко киваю Орвину и разворачиваюсь к выходу. Не хочу ни слушать, ни говорить с ними, сейчас мне нужна только тишина.

Прохожу узкий переулок и выхожу на широкую улицу. Здесь стоит школа — низкое, каменное здание без украшений, только серебристая эмблема белой совы над входом. У двери уже собираются юные эриды. На всех бурые плащи, волосы выбелены, лица спокойные, глаза чуть темнее, чем у взрослых, но в них уже есть осторожный интерес. Замедляю шаг, наблюдая за ними: кто-то тянет руку к учителю, кто-то щурится от солнечного света, кто-то прижимает к груди фриал, который все носят на длинной кожаной ленте через плечо. Эти пузатые колбы, их единственный запас, пока не научатся добывать имфирион сами. Им ещё не разрешено охотиться, но уже учат: как выискивать людей, как поглощать их эмоции, как вовремя останавливаться в момент Аль-риена, и не терять контроль.

Проскальзываю мимо кузницы, миную последние дома, поднимаюсь по узкой тропе между скал. Ветер крепчает, камни под ногами становятся круче. Через несколько минут я уже на вершине. Склон уходит вниз почти отвесно, дальше раскинулось озеро. Вода тёмно-бирюзовая, спокойная, ледяные плиты дрейфуют у берега, будто охраняют границу между этим миром и тем, что скрыто под водой. По краям озера крутые склоны, покрытые густой растительностью, выше — голый камень и пятна снега.

Я стою на месте, позволяю ветру пробирать меня до костей. Здесь, наверху, всё кажется проще: нет ни городских звуков, ни звона мечей, только шум воды и треск сталкивающегося льда. Воздух другой — густой, холодный, тяжёлый, будто сама гора дышит мне в затылок.

Каждый, кто стоял здесь до меня, знал, зачем пришёл. Никто не спрашивал, не спорил — с этим не спорят. Казнь для эридов не просто наказание, это ритуал, который вбивается

Не оставят даже имени: тех, кого сбрасывают сюда, не вписывают в Книгу Памяти. Для эридов отсутствие имени в этой книге — стирание из рода, лишение права на память.

Я смотрю на льдины. Даже сейчас, летом, они не тают. Их много: есть большие, есть совсем маленькие, стёртые временем. Каждый раз, когда здесь появляется новая льдина, она дрейфует у берега, встаёт среди других и больше не исчезает. Напоминая, что будет с тем, кто осмелится нарушить долг и поставить себя выше Верховного.

Глава 3

В Обители Луциора, что возвышается над скалой, всегда холоднее, чем на улице. Здесь большой, круглый зал с высоким сводчатым потолком, его стены покрыты толстым ледяным слоем, будто зал дышит тем же воздухом, что и сердце каждого из нас. В центре стоит круглый стол из серого камня, тяжёлый, отполированный до блеска.

Во главе стола возвышается Эзар Дарр. Верховный сидит, не опираясь на спинку трона, и кажется, будто он сдвинул с места не только этот Совет, но и саму скалу, под которой построен Луциор. У него длинные, прямые волосы, они блестят и ровно ложатся на плечи. Лицо вытянутое, черты острые, губы плотно сжаты. На нём только белое: камзол без гербов, плащ без вышивки, ни одной цветной нити, никаких символов, кроме него самого. Его власть и есть его знак.

Советники сидят полукругом, облачённые в белоснежные мантии.

Среди них — Сейра. Лицо у неё спокойное, черты мягкие, взгляд цепкий. Объёмная коса венчает голову, подчёркивая правильность её движений. Она Хранительница имён, ведёт Книгу Памяти, куда вписывают достойных павших, и записывает летопись рода. Перед ней всегда лежит большая книга, перо с острым срезом и чернильница.

Дальше по кругу — Халем. Волнистые волосы обрамляют его лицо, спокойные черты, уверенный взгляд. Он отвечает за разведку: следит, чтобы Луциор знал всё о мире за Гранью. У Халема есть свои наблюдатели среди эридов, они пробираются в города людей, собирают новости, изучают их быт, привычки, слабости. Всё, что они находят, Халем приносит сюда, к этому столу.

Справа от трона сидит Реваль Энн, командующий стражей Грани. Он крупнее большинства эридов: широкие плечи, резкие черты, угловатый подбородок. Реваль отвечает за патрули и порядок на границах Луциора. Всю информацию из леса, что мы приносим, Орвин передаёт ему.

Я вхожу в зал одной из первых. Рядом проходит Орвин, его плечо едва касается моего, за ним идут остальные стражи Грани. Среди них и Ривен, его присутствие ощущаю ещё до того, как он появляется — этот эрид всегда двигается с лишним шумом, будто проверяет, кто выдержит его присутствие, а кто дрогнет.

Когда все рассаживаются, Эзар Дарр выпрямляется, кладёт ладони на колени.

— Сегодня Совет обсуждает новый порядок, — объявляет он, оглядывая зал так, будто оценивает каждого в отдельности. — С сегодняшнего дня каждый эрид, выходящий за Грань, отдаёт часть имфириона во фриалы. Времена меняются, угрозы растут. Мы больше не можем жить по старым законам, когда каждый заботился только о себе. Теперь наш долг — собирать запасы, чтобы род выжил. Это касается всех без исключения.

Я ловлю взгляды соседей. Ривен скалится, кто-то вздыхает, но никто не возражает вслух.

— Мое решение не обсуждается, — продолжает Верховный. — Нарушения будут караться. Всё, что вы приносите с охоты, делится. Всё, что удастся собрать, хранится под защитой. Сейчас время выживать вместе, или не выжить вовсе.

— Вчера вечером из Элмора прибыл один из моих наблюдателей, — Халем наклоняется вперёд, говорит спокойно, будто просто докладывает о чём-то ожидаемом. — Принёс вот это. — Он достаёт из внутреннего кармана сложенный лист, аккуратно раскладывает его перед Верховным. На листе неясные линии, словно нарисованные наспех углем: вытянутая форма, треугольники, дуги, какие-то прямые линии.

— Люди называют это кораблём, — поясняет Халем, проводя длинным пальцем по рисунку. — Они строят такие, чтобы переправляться по реке Хорн, собирают людей со всех городов к северу от Элмора. Работают быстро, не жалеют ни древесины, ни рабочих. Наблюдатели видели уже три таких корабля. Люди собираются использовать реку для перемещений между городами, чтобы не попадаться нам на глаза. Если раньше мы отслеживали их по тропам, теперь придётся стеречь берега.

В зале проходит сдержанный гул. Люди постоянно что-то придумывают, используют страх, чтобы строить дороги, плотины, лестницы. Новые человеческие изобретения всегда приносят нам только проблемы.

— Выходит, что всё идёт к тому, чего мы опасались, — Реваль подаётся вперёд, опирается на стол обеими ладонями. — Если люди перенесут часть путей на реку, то в Запредельном лесу их станет меньше. Значит, нам будет труднее добывать имфирион.

— Они не оставят Запредельный лес, — отвечает Сейра, не поднимая головы от Книги. Перо скребёт по странице чуть резче обычного. — Лес кормит их, даёт древесину, ягоды, травы, дичь — всё, что им нужно. Люди не откажутся от леса, даже если у них появится река.

— Тем не менее, — Реваль переводит взгляд с неё на Халема, потом на Верховного, — это сильно сократит их количество. Люди будут реже попадаться нам. Меньше добычи — больше голода.

Я слушаю и быстро прокручиваю всё внутри: если людей в лесу станет меньше, охота для нас превратится в игру на выживание. Кто сегодня встретил человека — тот выжил, кто нет — будет ждать следующей возможности с холодом под кожей.

— Жечь их корабли, — Ривен откидывается на спинку скамьи, усмехается, белоснежные зубы резко выделяются в тени. — Что тут думать? Пусть собирают дерево, тратят силы, а мы всё сожжём. Один раз сгорит — десять раз подумают, стоит ли снова соваться в реку.

— Ты хочешь войны, — возражает Халем, не отрывая пальцев от рисунка. — Поджог кораблей — это открытый удар. Люди не оставят его без ответа.

— Они уже начали войну, — Ривен подаётся вперёд, улыбка исчезает, в голосе становится больше тяжести. — Строят лодки, перетаскивают оружие, людей, свои законы. Думаете, они остановятся на кораблях? Нет. Сначала

— Никто не тронет человеческие корабли, — говорит Верховный, не повышая голос, но я чувствую в его тоне предупреждение. — Это не обсуждается. Мы не устраиваем ловушек, не жжём их постройки, не убиваем без причины. Я запрещаю любые провокации. Кто ослушается — сам ответит за последствия.

Он не смотрит на Ривена специально, просто переводит взгляд по залу, на каждого по очереди, медленно, давая всем понять, что всё услышано. В зале становится совсем тихо. Слышу, как перо Сейры снова скребёт по странице — она записывает решение в Свод.

Совет продолжает обсуждать детали: кто и как будет следить за сбором, сколько фриалов выделить каждому охотнику, что делать, если кто-то вернётся без добычи. Голоса звучат мягко, обсуждение спокойное, но под этой поверхностью напряжение только нарастает.

— Селина, — вдруг тихо обращается ко мне Сейра, вытягивая меня из мыслей, — расскажи, что именно произошло с тобой и твоей парой на вчерашней охоте. Совет должен понимать, насколько опасны сейчас вылазки в Запредельный лес.

Внутри мысленно цокаю языком. Вот и началось. Какой смысл превращать каждый выход в лес в публичный разбор? Может, ещё и записи начнут вести, кто когда питался и сколько имфириона забрал с собой? Бросаю взгляд на Орвина. Лицо у него закрытое, но по тому, как он поджал губы и чуть отвёл взгляд, понимаю: это он сообщил Совету — для порядка, чтобы все знали, что его воины ничего не скрывают.

— Вчера мы с Эссой вышли на охоту до рассвета, — спокойно рассказываю, не позволяя голосу дрогнуть. — Всё шло по обычному маршруту, пока в лесу не встретили человека. Один из травников Веларрона собирал артерру. Я насытилась, не до предела, просто взяла столько, сколько было нужно. Как положено.

Я делаю короткую паузу. Замечаю, что кто-то из молодых стражей наклоняется ближе — наверняка сам ещё не сталкивался с настоящей погоней.

— На нас вышли двое всадников из Веларрона, — продолжаю. — Я узнала их по гербу с драконом и плащам. Они действовали слаженно, охотились не на зверей, а на нас. Мы ушли через подвесной мост через реку. Меня задела стрела, но серьёзных ран не было. Преследование не продолжалось, всадники остановились у самой границы.

Я замолкаю, даю словам осесть. Сейра кивает и что-то записывает в свою Книгу, остальные советники перешёптываются, Реваль хмурится, будто уже примеряет новые патрульные маршруты.

— Я закончила, — тихо добавляю. — Если нужно, могу показать маршрут или описать место встречи. Больше ничего необычного не было.

Бросаю взгляд на Орвина, жду — скажет ли что-нибудь, но он только хмурится и тяжело выдыхает.

Эзар Дарр откидывается на спинку, скрещивает руки, его взгляд задерживается на мне. Не давит, не одобряет — просто оценивает, запоминает.

— Это меняет порядок охоты, — говорит он. — Реваль, подготовь новые маршруты. Больше никто из охотников не выходит в Запредельный лес в одиночку. Только парами. Никаких самостоятельных вылазок.

— Может, сначала выясним, зачем они это делают? — предлагает Реваль. — Люди ведь не всегда нападали на нас, раньше избегали встречи. Что изменилось?

Он смотрит на Халема, явно ожидает ответ от того, кто лучше всех знает о людях.

— Им надоело, что мы нападаем и берём своё без спроса. Разве это не очевидно? — вставляет Орвин, делает паузу, собирает взгляды на себе. — Люди больше не хотят быть дичью, на которую охотятся. Теперь отвечают силой на силу.

— Но мы ведь не осушаем их, — откликается один из стражей, его голос низкий, чуть хриплый. — Никто не забирает у людей весь имфирион. Каждый эрид знает, когда остановиться во время Аль-риен.

В зале кто-то негромко переговаривается — ясно, что эту тему не любят обсуждать вслух. Вспоминаю то, что нам объясняли наставницы на первых охотах: если забрать у жертвы все эмоции, не остановиться вовремя в момент Аль-риена, — человек станет безмолвной тенью, не способной не то что бы чувствовать, даже слово произнести. Они называли это «осушением». Каждый раз, когда ловишь эмоцию и чувствуешь, как имфирион разливается по венам, внутри щёлкает инстинкт — взять ещё, дотянуться глубже, выкачать всё до последней капли. Но у каждого эрида свой предел, и нас учат чувствовать его с самого начала. Если впитать больше, чем можешь, имфирион разрывает сосуды, кровь идёт из глаз и рта, а потом — смерть.

Но есть и те, кто верит: если пережить предел и не погибнуть от избытка имфириона, можно пробудиться. То, есть раскрыть в себе новые способности в управлении имфирионом. И это не просто про лечение ран — навык который может развить в себе любой эрид. А совсем другое, нечто опасное: власть усиливать чувства других, управлять эмоциями. Иногда даже — вытягивать имфирион на расстоянии или подчинять своей воле.

Я ни разу не слышала, чтобы кто-то признавался в этом открыто. Да и кто решится? Полное осушение — это граница, которую запрещено переступать не только из-за правил, но и из-за страха. Нас слишком мало, каждый на счету, и любой, кто рискует ради новых сил, становится угрозой для всех. Совет не прощает такие ошибки: если кто нарушит запрет, его сбросят в ледяное озеро. Имя такого не внесут в Книгу Памяти.

— Запредельный лес всегда был общим, — бросает Реваль, выпрямляется. — Четыре государства граничат с ним, каждый брал своё. Сотни лет мы питались эмоциями людей в этих лесах, они боялись, не нападали, чтобы не навлечь проклятие. Теперь в их глазах мы не духи, а охотники. Они учатся считать наши шаги, изучают маршруты. Если так и дальше пойдёт, они принесут в лес больше железа, чем у нас есть клинков.

— Может, стоит поговорить с ними? — предлагает Ривен. — Мы тратим время на споры, а могли бы выяснить, чего они хотят.

— Поговорить? — Реваль усмехается, в голосе ирония. — Ты серьёзно думаешь, что они будут говорить с тем, кто питается их эмоциями? Для них мы чудовища, не соседи. Как ты это видишь? Прийти к ним в город, поклониться, попросить не стрелять в спину?

— Разговор ничего не даст, — отзывается Сейра. — Люди давно с нами не говорят. Они строят границы, ставят ловушки, просто чтобы забыть, что мы существуем. Для них

— А если попробовать проникнуть в Веларрон? — предлагает Халем. — Я могу отправить туда своих наблюдателей тайно. Они выяснят, что происходит, услышат разговоры, поймут, куда пропадают эриды, которые не вернулись с охоты. Может, причина не в лесу, а в самом городе.

— Селина Эйвен ясно сказала, — Реваль наклоняется вперёд. — Всадники остановились за мостом, они не перешли нашу границу. Они показали, что могут преследовать, но не готовы идти дальше. Может, это предупреждение, а может — проверка. Но если мы сами пересечём черту, тогда нарушителями станем уже мы.

— Я запретил посещать их государство, — спокойно, но твёрдо останавливает Эзар Дарр. — Никто из нас не должен проникать в Веларрон без моего разрешения. Наблюдать в Запредельном лесу — можно. Переходить границу — нельзя. Запомните это, прежде чем действовать.

Я задерживаю взгляд на Верховном. Из всех государств, что окружают Запредельный лес, только Веларрон всегда умел держать границу так, что ни один из наших, даже самые опытные, не могли пересечь её незаметно. Иногда кажется, что у веларронцев особое чутьё на нас. Они не терпят чужаков. Если кто и исчезал навсегда, чаще всего это случалось, как раз возле Веларрона.

Воздух в зале становится тяжелее. Советники переглядываются, кто-то шепчет Верховному, кто-то просто сжимает пальцы, будто каждый про себя считает, сколько ещё можно терпеть эту холодную войну за каждую тропу в лесу.

В этот момент Сейра вдруг замирает, взгляд цепляется за Эзара Дарра, рука с пером зависает над страницей.

— Есть ещё одна вещь… — говорит она осторожно. — Может быть, им нужно то, о чём давно никто не говорил вслух. Возможно — то, что скрывают старые сказания о наших… слезах.

В зале на секунду становится по-настоящему тихо. Чувствую, как все разом смотрят на неё: кто-то с раздражением, кто-то с опаской. Ривен резко выпрямляется, будто собирается что-то возразить, но сдерживается. Орвин отводит взгляд, а Реваль морщит лоб, явно недовольный тем, что разговор уходит в сторону легенд.

— Довольно. Мы не обсуждаем мифы, — произносит Верховный ровно. — Старые сказания и страхи не должны управлять нашими решениями. Если люди ищут то, что давно забыто, это их проблема и их жадность. Наша задача — не повторять ошибки прошлого. С этого дня никто не упоминает о слезах вне этого круга. Ни в рассказах, ни в предупреждениях. Любой, кто нарушит это правило, будет отвечать передо мной. Если у людей есть новые намерения — узнаем, если хотят войны — мы ответим. Но не будем больше подкармливать старые ужасы.

Он задерживает взгляд на каждом из нас, ясно давая понять: ни малейших исключений, никаких обсуждений вне этого зала. Кто-то опускает глаза, кто-то, наоборот, поднимает взгляд на Верховного, но никто не спорит. Слово «слеза» здесь — как заклинание, которое может разрушить весь порядок.

— Часть добытого имфириона собирается во фриалы, — подводит итог Верховный, складывая руки перед собой. — Охота только парами, никакой самовольной добычи. Границу Веларрона не пересекать без моего разрешения.

— Если кто-то не вернётся с охоты, — негромко добавляет Сейра, не поднимая глаз, — его имя будет вписано в Книгу Памяти.

Она аккуратно поправляет страницы, возвращаясь к своей обычной работе, как будто этим жестом приводит зал к тому порядку, где даже смерть подчиняется правилам.

— Совет окончен, — заключает Верховный, плавно вставая с трона. Советники поднимаются за ним, кто-то кивает, кто-то напряжённо сжимает мантию у горла. Все расходятся молча, у каждого на плечах появляется новая тяжесть.

— Селина. Останься, — голос Эзара доносится мне в спину. Я останавливаюсь у выхода, плечи цепенеют. Зал быстро пустеет: кто-то выходит сразу, кто-то задерживается у двери, обсуждая что-то вполголоса. Скрипят шаги, створки закрываются. В конце остаёмся только вдвоём.

Верховный не торопится начинать разговор. Он складывает руки за спиной, медленно обходит стол, останавливается у высокого окна. За окном видно ледяное озеро между скалами — тяжёлое, серое, словно собирает на себе все забытые имена.

— Знаешь, — спокойно говорит он, почти мягко, — я помню, как впервые увидел тебя здесь. Ты была совсем маленькой. Стояла у стены, сжав кулаки, готовая ударить любого, кто попробует подойти ближе. Уже тогда ты была слишком смелой и упрямой, даже для эрида. Не отступала и не пряталась.

— Я помню. Тогда ты сказал, что с этого дня будешь решать всё за меня, раз моих родителей больше нет.

— Именно так я и сказал, — отвечает он. — И с того дня я делал всё, чтобы твоя смелость не стала безрассудством, а упрямство — слабостью. Я учил тебя выбирать, где это может послужить роду, а где — сломать.

Мысленно усмехаюсь. Выбирать? Нет, Эзар. Ты никогда не давал мне настоящего выбора. С девяти лет ты воспитывал не ребёнка и не охотницу, а свою ручную волчицу, которой можно управлять во имя «блага рода». Он говорит о выборе, а внутри у меня нарастает глухое раздражение. Кто бы мне его дал, этот выбор. Всё, что мне позволено — подчиняться, исполнять, не задавать вопросов. Он всегда повторяет, что у эридов нет свободы, есть только долг и те, кто этим долгом распоряжается

Верховный плавно разворачивается от окна, не спеша, будто у него впереди целая вечность. Плащ мягко скользит по полу, белая ткань улавливает солнечные блики. Он смотрит прямо на меня, взгляд становится тяжёлым, будто взвешивает мою позу, ту самую упрямую прямоту, с которой я стою перед ним.

— Быть Верховным, Селина, — продолжает он, — значит брать на себя груз, который не делишь ни с кем, даже с самыми близкими. Иногда приходится принимать решения, которые нельзя озвучить даже перед собой. Но эти решения всегда принимаются во благо рода, никогда ради личной прихоти, даже если окружающим кажется иначе.

— Во благо рода, — повторяю я, стараясь не отводить взгляд, но внутри всё время звучит немой вопрос: во благо кого именно? Себя? Меня? Нас всех?

Эзар не спешит говорить дальше. Просто изучает меня, как будто смотрит на ледяную трещину: не знаешь, когда подломится, но понимаешь — если это случится, треск будет слышен по всему Луциору.

— Ты знаешь, что я имею в виду, Селина. То, что ты сделала, останется между нами. Не для Свода событий. Не для Совета. Не для тех, кто придёт после. Это не подвиг, не ошибка, не месть. Это

Он подходит ближе, но не подходит вплотную — просто меняет угол, чтобы видеть моё лицо под другим светом.

— Я хочу быть уверен, что ты всё ещё понимаешь это. И что не поддашься соблазну превратить прошлое в оружие против того, кто дал тебе будущее.

Внутри поднимается знакомый холод. Вот оно что, Эзар… Сначала отдаёшь приказы, прячась за долгом, а теперь опасаешься, что этот долг обернётся против тебя. Тебе нужно, чтобы я держала это в себе. Но кому я скажу? Кому признаюсь? Стоит мне раскрыть рот и меня сбросят в ледяное озеро.

Эзар ждёт ответа, не отводит взгляда.

— Я всё поняла, — говорю тихо. — Всё, что было, останется между нами. Как ты и велел.

Он смотрит внимательно, долго молчит, будто решая, верить мне или нет. Потом чуть кивает, как будто принял решение.

— Ты всегда знала границы. Продолжай знать их и дальше. И не давай повода усомниться в моей правоте, — он коротко жестом отпускает меня. — Можешь идти, Селина.

Эзар снова смотрит в окно. Я для него сейчас уже не важна — разговор закончен. Он просто напомнил, на каком поводке держит свою «важную» охотницу. Только он не понимает, что этот поводок ржавеет с каждым новым приказом. Я умею держать дистанцию, умею слушаться, когда нужно, и молчать, когда того требуют правила.

Но внутри всё равно живёт память о том, что выбор — даже если его у меня отняли — всё равно принадлежит мне. Просто не вслух, не в зале Совета, не перед этим окном, за которым дрейфуют льдины тех, чьи имена никто не вспомнит.

Глава 4

Шаги Ривена слышны за спиной сильнее, чем запах мха и прелых еловых иголок. Он ломает ветки неосторожно, будто специально оставляет следы: был здесь, не скрывался, не боялся. Я иду впереди, чуть в стороне от тропы — держусь в гуще ветвей, но даже здесь его тяжёлые шаги чувствуются в земле. Птицы замирают на миг, потом снова перекликаются где-то наверху, а Ривен, кажется, только громче дышит, как будто делает это нарочно.

— Ты когда-нибудь пробовал идти тише? — бросаю через плечо. Руку держу на ремне, чтобы не поддаться привычке схватиться за нож. — У нас всё-таки охота, а не сбор хвороста.

— Может, я просто хочу, чтобы они боялись сильнее? Чем больше страха, тем сытнее для тебя, разве нет?

Осматриваюсь по сторонам, мимолётно ловлю, как на его лице играет свет: взгляд хитрый, плечи будто шире обычного, словно ему важно, чтобы его заметили все.

— Ах, да, — добавляет он негромко, сдерживая улыбку. — Я всё время забываю, что насытиться можно не только страхом. По словам Эйдана, мы слишком зациклены на людской панике.

Я замедляю шаг, пропуская острый изгиб ветки вперёд. Эйдан — из тех, кто чаще бывает в человеческих городах, чем в Луциоре. Он носит короткие волосы не из-за удобства в бою, а потому что так делают все наблюдатели Халема. Ни длинных прядей, ни привычной одежды — только тёмный капюшон, чтобы не выделяться среди людей. Цвет глаз скрывает отваром Лаэра, чтобы радужка стала темнее, почти как у людей. В толпе его не замечают, а он видит всё.

Эйдан каждый раз возвращается с записками, слухами, иногда с тонкими листами пергамента, на которых он срисовывает уличные вывески, разные механизмы, детали их оружия, печи, даже систему подачи и подогрева воды. Помню, как однажды принёс схему умывальника с кранами, которые дают воду без ведра. Он хранит всё это в своей дорожной сумке, аккуратно завёрнутое в ткань — будто очень ценит, хотя мы смотрим на это без интереса.

Но больше всего Эйдан любит рассказывать об эмоциях. Не о тех, что мы ловим здесь — не о страхе, не о панике, не о резкой ненависти. Он описывает совсем другие чувства. Сдержанная нежность, когда старик протягивает руку ребёнку. Тоска у мужчины, который каждый день приходит на мост и стоит там в одиночестве. Смущение — неловкое, тёплое, когда парень не может посмотреть в глаза девушке, улыбается и не знает, почему. Простая радость у детей, которые гоняются друг за другом, с липкими от мёда пальцами.

Я отмечаю всё это про себя, как будто перечёркиваю список, который давно уже ничего не вызывает во мне. Всё, что Эйдан приносит из городов, все эти эмоции — не для меня. Мне не нужна их нежность, ни эти крошечные вспышки радости, которые он описывает так, будто держит что-то очень хрупкое. Я не создана, чтобы ловить это, и не питаюсь этим. Я знаю своё место в этой цепи. Всё, что человек должен испытывать рядом со мной — это страх. Всё остальное пусть оставят другим.

— Смешно. Ривен, если хочешь, пробуй насытиться восторгом или скукой. Только заранее предупреждай, когда начнёшь, мне бы хотелось посмотреть на это.

— Ты бы посмотрела? — он замедляет шаг, всматривается в меня. — А если мне понравится? Если я не смогу остановиться и вытяну из человека всё, до последней эмоции? Сделаю его безмолвным?

Останавливаюсь у вывороченного корня, оглядываюсь. Он стоит чуть в стороне, руки в карманах, взгляд упрямый, будто уже готов спорить, но ждёт, что я скажу дальше.

— Если вытянешь всё, тебя в Совете будут разбирать дольше, чем у тебя хватит терпения оправдываться.

— Ты говоришь, как будто никто из нас никогда не рисковал. Ни разу не тянул больше, чем положено. Не верю. У всех есть предел, но иногда его хочется проверить. Ты сама… хоть раз брала у человека больше, чем следовало?

В голове вспыхивает чужой взгляд. Помню тот вкус — слишком острый, слишком сильный, когда жертва едва могла дышать. Кровь из глаз, кожа леденеет, в венах будто взрывается иней, и я вижу, как человек оседает на руках, не отпуская мой взгляд. Тогда казалось — ещё миг, и я напитаюсь по-настоящему. Но вместо насыщения пришла тяжесть, рвущийся в грудной клетке холод, и желание вырвать всё изнутри.

Моргаю.

— Нет, — отвечаю ровно. — Никогда.

Ускоряюсь, петляю между стволами, вглядываюсь в мох, стараюсь ловить не только звук, но и остатки того, что здесь было: эмоции, следы, тонкие линии на влажной земле.

— Только не забывай, теперь нам надо не просто насытиться, — бросаю через плечо, — имфирион собирать во фриалы, иначе Орвин

Ривен хмыкает, касается ладонью сумки на поясе — там тихо звякает стекло.

Слышу впереди лёгкий хруст, мелькает тень между стволами. Улавливаю запах — острый, с примесью железа и костяники, с ноткой пота. Люди. Два голоса, два дыхания. Выглядываю: первый выше, плечи напряжённые, явно настороже. Второй ниже, держится чуть позади, всё время оглядывается. У обоих оружие — у первого лук на плече, у второго короткий топор. Не для дров. Для головы, если понадобится.

Замедляю шаг, показываю Ривену жест: быть тише. Он сразу ловит мой ритм, перестаёт ломать ветки, становится осторожнее.

Выхожу из тени резко, не даю им времени среагировать. Первый сразу выхватывает нож, пытается ткнуть мне в горло — перехватываю его запястье, выкручиваю кисть так, чтобы пальцы сами разжались, нож падает в траву. Второго Ривен валит на землю, прижимает коленом, кладёт ладонь на шею — парень хрипит, дёргается, но быстро затихает.

Первый бросается на меня, замахивается кулаком, но я отталкиваю его ногой в ствол ели. Слышу хруст, когда воздух выбивается из его лёгких. Тут же оказываюсь рядом, хватаю одной рукой за ворот, второй сжимаю горло. Ловлю взгляд — он замирает, и уже не может сопротивляться.

На пару секунд мы будто застываем во времени: мы оба держим своих людей, оба впитываем их эмоции. Раздражение, паника, всплески боли, внутренний протест. Вокруг становится совсем тихо. Инстинкт подталкивает взять больше, дотянуться глубже, но что-то внутри удерживает: предел переступать нельзя. Отпускаю раньше, чем хочу. Глаза у первого мутнеют, он медленно оседает по стволу ели, скользит вниз в мох.

Бросаю взгляд на Ривена — его рука всё ещё давит на шею второго охотника.

— Не увлекайся, — тихо предупреждаю.

Он слышит, сжимает зубы и нехотя разжимает пальцы. Парень под ним резко глотает воздух, грудная клетка вздымается рывками. Он не пытается встать, просто отползает на локтях, будто боится снова оказаться под его рукой.

— Уходите, — коротко приказываю. — Живы остались, считайте повезло.

Они не ждут повторения: один спотыкаясь бросается прочь с тропы, второй бредёт за ним, не разбирая дороги. Лес быстро скрывает их силуэты, шум в кустах затихает.

Достаю фриал из сумки. Колба холодная, прозрачное стекло переливается на свету. Подношу её к губам, втягиваю воздух, собираю имфирион, выдыхаю его в длинное, узкое горлышко. Он заполняется серебристым облаком, как будто в него вливается холодный туман, стекает по стенкам, собирается в пузырьке на дне.

Ривен наблюдает за мной, повторяет движение, чуть крепче сжимает стекло в ладони. Смотрю, как внутри фриала колышется слабое свечение — уже не чистое чувство, а его отголосок, пригодный для хранения.

— А это даже интересно, знаешь. — Ривен смотрит на фриал, взвешивает его в ладони. — Не думал, что собирать имфирион вот так… может быть почти увлекательно.

Я убираю колбу обратно в сумку, проверяю ремни, скользя взглядом по его лицу. Сейчас в его глазах не азарт, а обычная сосредоточенность, какая бывает у него только на тренировках. Обычно он упрямый, раздражённый, а сейчас будто внимательно оценивает каждое действие.

— Посмотрим, что ты скажешь после десятого фриала, — откидывая сумку за спину. — Весёлых к этому моменту обычно мало остаётся.

Ривен усмехается, чуть склоняет голову, не сводит с меня взгляда.

— А знаешь, я тут подумал… Может, мы зря столько сил тратим на охоту. Имфирион можно усилить и без этого, есть же другой способ.

Он смотрит внимательно, чуть прищурившись, словно ждёт, что я пойму намёк.

И я прекрасно понимаю к чему от клонит. О близости у нас почти не говорят, и это никогда не про чувства. Только, как способ пережить на время голод, когда охота становится опасной или временно невозможной. В этот момент имфирион вспыхивает мощнее, чем после любой охоты. А после… после каждый уходит по своей тропе. Если конечно, случайно не появляется потомство. Только из-за этого наверно мы ещё не вымерли.

Я чуть поднимаю бровь, показывая, что поняла его намёк.

— Думаешь, стоит попробовать? Ты не первый, кто решил, что охоту можно заменить близостью.

— Почему бы и нет? — отвечает равнодушно, как будто обсуждает обычную задачу. — После такого фриалы наполнятся быстрее, да и контроль держать проще.

Я не успеваю ответить. Делаю шаг вперёд и вдруг земля буквально уходит из-под ног. Петля захлёстывает лодыжку, больно режет кожу, меня подкидывает вверх. Сумка с фриалами срывается, я пытаюсь поймать её, но ремень скользит между пальцев. Она падает на землю, стекло внутри глухо звенит, наполненный фриал выкатывается на мох. Всё происходит слишком быстро, я только выдыхаю сквозь зубы ругательство и хватаюсь за нож на поясе.

— Вот только этого не хватало… — Ривен выдыхает коротко. — Теперь весь отряд узнает, кто у нас ловушки собирает, а кто в них сам лезет.

Висну вниз головой, иголки с веток сыплются мне в лицо. Злость поднимается почти сразу — отвлеклась, пропустила простую ловушку.

— Великолепно, — бурчу сквозь зубы, цепляясь пальцами за петлю. Верёвка режет сильнее, вырваться сразу не удаётся.

Слышу, как где-то в чаще трещат ветки — быстрые шаги, несколько голосов. Почти сразу между деревьями появляются люди, запах их волнения и азарта чувствуется даже отсюда. Впереди — массивный рыжий, широкие плечи, борода взлохмачена, двигается так, будто ему всё нипочём. Сбоку мелькает мальчишка, тоже рыжий, движения быстрые, в руке зажата трубка. Замыкает тройку темноволосая женщина, невысокая, двигается легко, но держится чуть в стороне. В её эмоциях нет страха — только интерес и азарт.

Рыжий сразу бросается на Ривена. Парнишка выныривает сбоку — быстрый, чуть суетливый, уже сжимает в руке тонкую трубку, подносит её к губам и делает короткий вдох. Слышится щелчок — дротик летит быстро, почти без звука. Ривен только успевает повернуться, чтобы понять, что произошло, но наконечник уже впился в кожу.

— Проклятие… — голос Ривена хрипнет, он пытается сорвать дротик, но пальцы уже не слушаются. Держится пару секунд, потом падает на колени и оседает на землю.

Женщина подходит ко мне, ступает мягко, смотрит с интересом, в глазах у неё почти весёлое любопытство.

— Вот и поймали тебя, эрида, — говорит она, и я понимаю, что для неё этот момент — как долгожданная награда.

Я срываюсь, размахиваю ножом. Сталь скользит по воздуху, но мужчина хватает меня за запястье, вырывает клинок из пальцев. Женщина сразу перехватывает меня за плечо, не даёт вырваться, сжимает сильно, будто фиксирует для

— Успокойся.

— Лучше убейте меня, — выдыхаю, глядя ей прямо в лицо. Петля давит на лодыжку, кровь приливает к голове, пальцы сжаты в воздухе — ножа уже нет, но я не отпускаю хватку.

— Не спеши с такими просьбами, — отвечает женщина, в голосе хладнокровная уверенность. — Ты нам живая нужнее.

Я не успеваю даже подумать, как всё меняется: острый укол в шею, будто оса. Всё внутри тут же становится вялым, мысли начинают растягиваться, тело не слушается. Пытаюсь ударить, но руки уже тяжёлые, не поднимаются.

— Тише, тише, — слышу у уха, когда ещё раз пытаюсь дёрнуться. — Не рыпайся. Теперь ты наша, эрида.

Меня резко срывают на землю. Мужчина крепко хватает за плечи, встряхивает. Чувствую влажную землю под лицом. Где-то рядом лежит Ривен — не дальше пары шагов, его лицо расплывается, зрение уходит, всё вокруг теряет чёткость. Пытаюсь напрячь мышцы, но тело подводит — яд расползается по венам.

— Осторожно, — шипит охотник, перебрасывая меня через плечо, больно давит костью в живот. Мир снова переворачивается, всё плывёт.

Последнее, что успеваю уловить — смешок женщины у самого уха:

— Сладких снов, чудовище.

Глава 5

— Просыпайся, эрида, хватит спать, — грубый голос пробивается сквозь туман в голове. Потом по щеке прилетает короткий, звонкий шлёпок. Открываю глаза, всё плывёт, свет бьёт в лицо, пытаюсь сфокусировать взгляд.

Надо мной наклоняется лицо рыжего: борода взлохмачена, скулы жёсткие, светлые глаза смотрят внимательно, цепко. Он наклоняется ближе:

— Слышишь меня? — трясёт за плечо, пальцы давят до боли. — Проснулась? Отлично.

Тянусь двинуть рукой, но замечаю цепи на запястьях, холод металла впивается в кожу.

Нет. Это сон. Сон ведь? Не может быть, чтобы люди поймали меня, заковали в цепи…

Сквозь мутный свет различаю каменную дорогу под собой, она тянется из леса к огромной крепостной стене. Между башнями расположены массивные деревянные ворота, в центре которых вырезан дракон с распахнутыми крыльями, его пасть раскрыта так, будто готова проглотить любого, кто решит пройти внутрь без приглашения. Веларрон. Меня притащили в этот проклятый Веларрон, — смешно, не думала, что увижу его так близко. Всю жизнь обходила его стороной, считала, что только дурак сам сунется сюда. И вот, я здесь.

Голова всё ещё тяжёлая, мысли словно завязли в тумане. Вспоминаю, как меня тащили — лес, болота, короткие стоянки у реки. Стоило чуть прийти в себя, мальчишка с иглой опять делал укол и жидкость обжигала плечо, тело моментально становилось ватным, даже попытки разозлиться куда-то тонули. На третьем уколе перестала понимать, где день, где ночь.

Рыжий резко хватает меня под локоть, дёргает, ставит на ноги. Боль отзывается в плече, колени сгибаются сами по себе. Сглатываю раздражение, не даю себе пошатнуться.

Сбоку появляется женщина, морщит лоб, смотрит на меня с явным раздражением.

— Поторопись, Айвен, — командует она рыжему, даже не смотря на меня. — Только проверь цепи как следует, слышишь? Не как в прошлый раз.

— Да сделаю, Мира, — отвечает рыжий раздражённо, отмахиваясь от неё. — Я помню, как тот зверь чуть не вырвался, теперь два раза смотрю. Кей, иди сюда!

Мальчишка тут же выбегает из-за спины. Он, видно, нервничает, бегло осматривает замки, щёлкает по кольцам — пальцы у него быстрые, но чуть дрожат. Раздается звон стали, цепи на запястьях и щиколотках натягиваются сильнее.

— Готово, — выдыхает он, отступая в сторону.

Айвен проверяет ещё раз на всякий случай — дёргает за цепь, смотрит в глаза. Ожидает, наверное, что я сейчас рванусь или заору, но я просто стою.

— Кей! Шляпу не забудь, — напоминает Мира. — Будешь отвечать за сбор с тех, кто глазеть будет, понял? И чтобы ни одной серебряной монеты не прошло мимо!

Мальчишка не спорит, только кивает и шмыгая носом, отводит взгляд.

Рыжий перехватывает мою цепь на запястьях и тянет вперёд. Я делаю первый шаг, металл тут же звякает о камни. За спиной женщина коротко толкает в спину.

— Пошла, — бросает она. — Не заставляй меня повторять.

Вот и всё. Дожила, Селина. Так легко попасться людям — охотилась на них полжизни, считала себя осторожной, а вот теперь шагаю за ними словно трофей.

Краем глаза ищу Ривена, но его нигде не видно. Может, остался в лесу, а может… нет, не сейчас. Тревога внутри медленно разгорается, но отрава ещё держит мысли в тумане.

Перед воротами уже ждёт стража. На груди у них герб Веларрона — тот самый дракон, что теперь встречается мне с каждой стены. Айвен тянет меня к ним, достаёт пару серебряных монет, протягивает их стражнику. Тот берёт деньги быстро, даже не считает, просто бросает на меня холодный взгляд и отводит засов. Ворота медленно распахиваются с тяжёлым гулом. Я шагаю вперёд, ощущаю, как Айвен дёргает меня за цепь, а Мира нетерпеливо подгоняет меня в спину.

Веларрон открывается сразу — широкие улицы из серого камня, дома высокие, вытянутые вверх, на балконах кованые решётки, под ногами ряды лавок. Торговцы выкладывают рыбу, хлеб, ткани, связки лука прямо на камень. Воздух наполняют звон молота, смех, крики, но как только цепи звякают на всю улицу, люди тут же оборачиваются.

— Смотрите, эриду ведут! Настоящую! — орёт кто-то из толпы, тянет шею, чтобы рассмотреть.

— Демон бессердечная! — слышу другой голос, кто-то явно настроен агрессивно.

Меня тащат по мостовой, цепи не просто звенят — гремят так, что слышно, наверное, в каждом доме. Люди сбегаются, запах пота, дыма, крики и чужое дыхание бьют в лицо. Кто-то смотрит с ненавистью, кто-то с опаской, но все жадно ловят мой взгляд.

Я выпрямляюсь, позволяю спине оставаться прямой, подбородок приподнимаю выше, чем нужно. Пусть ищут в моём лице страх, а находят только холодное безразличие. Слабость — последнее, что я позволю себе выдать этим людям.

— Эрида! Покажи глаза! — мальчишка прыгает в стороне, отчаянно пытается разглядеть меня из-за чьих-то спин.

— Хладоносец! — подхватывает женщина, лицо у неё в саже, волосы собраны в узел.

— Серебряный за взгляд чудовища! — выкрикивает Кей, поднимает шляпу и крутит её над головой, ловит монеты, которые летят в воздух со всех сторон. — Серебряный за взгляд! Не зевай, народ!

Толпа сразу начинает сыпать монетами, звон серебра перемешивается с выкриками.

— Платите, кто хочет увидеть чудовище!

В меня летят грязные тряпки, корки хлеба, даже гнилой

Меня охватывает раздражение. Жалкие люди — они называют нас чудовищами, бессердечными, а сами толпятся вокруг, кидают грязь, хватают за цепи, как за поводок. Им нужна возможность почувствовать себя сильнее, унизить, забрать последнюю тень достоинства. Если это их человеческая справедливость, я предпочту свою гордость их шумному стаду.

Городские улицы бесконечно тянутся, шум толпы сливается в однотонный гул. Крики не стихают: кто-то орёт прямо в ухо, требуя повернуть голову, чтобы увидеть мои глаза, кто-то толкает, пробует дотянуться до цепей. Дети визжат — «покажи зубы, покажи клыки!» Глупая ребятня, я эрида, а не зверь из их ночных сказок.

В какой-то момент кажется, что я иду так уже вечность, как вдруг охотники сворачивают за угол и я вижу впереди площадь. Она вспыхивает светом, шумом, словно всё, что было до этого, только преддверие большого представления.

В центре площади возвышается массивный каменный столб со следами ржавых цепей, и высохшей лужи крови. Сжимаю зубы, смотрю прямо, не даю себе дрогнуть. Рыжий разворачивает меня спиной к столбу, обводит цепь вокруг груди, защелкивает на шее и запястьях.

Толпа расступается, чтобы лучше видеть. Кей машет рукой, ловит ещё одну монету, в шляпе уже слышен звон. Мира остаётся рядом, длинный хвост болтается за спиной, подбородок чуть поднят — она не смотрит на меня, только скользит взглядом по лицам вокруг, высчитывая, сколько ещё серебра можно выжать из этого зрелища.

Айвен выходит вперёд, поворачивается к толпе, поднимает руки, чтобы его все слышали:

— Ну что, народ Веларрона! Кто хочет проверить, есть ли у этого чудовища сердце? Подходите, платите, слушайте! Не бойтесь, цепи крепкие. — Он ухмыляется, тянет монету к небу. — Кто первый? Не бойтесь, подходите!

— Не подходите к ней! — выкрикивает мужчина из задних рядов. — Кто услышит, как сердце эриды бьётся, тот умрёт. Все так говорят! От неё одно проклятье!

— У эридов нет сердца, идиот, — резко отвечает женщина впереди, бросает взгляд через плечо, как будто хочет посмеяться над суеверием. — Пусто у них внутри, что ты выдумываешь?

Рядом кто-то кивает, кто-то отшатывается. Воздух становится плотнее, по толпе пробегает короткий, нервный смешок. Я замечаю, как несколько человек отступают, но большинство наоборот подходят ближе, толкаются локтями, чтобы получше разглядеть чудовище, которому они приписали столько страхов.

Из толпы отделяется молодая женщина — щеки у неё румяные, губы сжаты, глаза напряжённые. Она выходит вперёд, будто сама себя заставляет идти через ряды людей, делает шаг и замирает прямо передо мной. Её пальцы дрожат, но она вытягивает шею, склоняется ближе и задерживает дыхание.

— Не бьётся…

— Я же уверяла! Бессердечная! — выкрикивает кто-то сзади.

Монеты падают в шляпу, Кей собирает их, не поднимая головы.

— Дальше! Кто смелее? — бросает он в толпу.

Шум растёт, очередь не уменьшается, и каждый раз слышу одно и то же:

— Не бьётся.

— Нет сердца…

— Мёртвая!

Я стою, позволяю им трогать себя, позволяю слушать мою грудь, и не моргаю ни разу. Всё, что у меня остаётся в этот момент — это прямая спина, спокойное лицо и холодная тишина внутри.

— Пусто, — хрипит очередной мужчина, резко отступает, будто только что коснулся смерти. Его ладонь дрожит, он быстро вытирает её о плащ, избегая моего взгляда.

Сколько раз они будут убеждаться в одном и том же, прежде чем поверят, что сердце у меня действительно не бьётся?

— Видите⁈ — выкрикивает Айвен, сверкая глазами, — Нет у неё сердца и не будет! Такие, как она, живут за счёт чужой боли!

Толпа шумит, волнуется, бросают ещё деньги. Кто-то начинает скандировать:

— Казнить! Казнить!

Хочется закатить глаза от предсказуемости человеческих ритуалов. Вот так, значит, и выглядел конец для тех, кого ловили до меня: публичное унижение, азарт толпы, выкрики, деньги на потеху. Казнить, чтобы не бояться ночью. Казнить, чтобы рассказать детям, что чудовище больше не придёт.

Два палача выходят из-за спины, их лица скрыты глубокими синими капюшонами, руки в бурых перчатках до локтя, в руках у каждого костяные крюки, отполированные до матового блеска. Я не успеваю толком вдохнуть, как один из них уже прижимает крюк к моему животу, ищет место между рёбрами.

Я стискиваю челюсти, не даю себе выдать ни звука, даже когда крюк входит под кожу, рвёт ткани. Дышу часто, через зубы. Второй палач подходит ближе, его рука ложится мне на плечо, крюк скользит по коже и в следующую секунду входит внутрь, чуть ниже первого, цепляется за кость. Кровь тут же проступает, струится по животу, впитывается в ткань. Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Не прощу себе, если закричу сейчас.

Рыжий поднимает руку, толпа замолкает:

— Народ Веларрона! Сегодня вы увидите, как умирает та, кто много лет питалась вашим страхом. Сегодня конец для чудовища, которое вызывало ужас в ваших семьях!

Палачи берутся за ручки, готовятся тянуть. Всё готово, чтобы разорвать, чтобы не осталось сомнений, чтобы все увидели: у эриды нет сердца. Как же они ошибаются…

И вдруг площадь рассекает глухой удар копыт, такой чёткий, что хочется заткнуть уши. Палачи замирают. Несколько секунд никто не двигается — даже крики замирают, как будто сам город задержал дыхание.

Сквозь толпу, на чёрном жеребце выходит всадник. Всматриваюсь в его лицо, и всё внутри сжимается от узнавания. Тот самый человек. Тот самый взгляд прожигающий на сквозь. Он будто сгусток ночи на фоне светлой площади — непреклонный, невозмутимо спокойный. Волосы тёмные, аккуратно уложены, открывая лоб и строгую линию бровей. Скулы резкие, подбородок уверенный, губы сжаты в тонкую линию, глаза тёмные, цепкие. Чёрные, матовые доспехи облегают фигуру, повторяя силуэт — на груди рельефный дракон, крыльями охватывающий весь торс. В его неподвижности и сдержанности есть сила, от которой толпа сама собой отступает.

Охотники делают шаг к краю площади уже без прежней бравады. Вся их троица уходит в сторону, почти

— Принц Каин… — прокатывается глухо по рядам.

— Сам наследник.

Он соскальзывает с седла, идёт твёрдым шагом, его плащ шуршит по камню. Подходит почти вплотную, так близко, что я чувствую его дыхание. Делаю незаметный вдох будто надеюсь уловить в нём хоть намек на эмоцию, но от него не тянет ничем. Внутри этого человека тишина и это сбивает с толку.

— Забавно. Ты смеешь держать этот взгляд. Даже сейчас, когда тебя уже записали в мёртвые. Даже сейчас, когда вся эта толпа жаждет крови, ты стоишь, будто тебя это не касается.

Его взгляд опускается ниже, к месту, где костяные крюки впиваются мне в живот, скребутся между ребрами. Даже слабый вдох заставляет их шевелиться внутри, раздвигать ткань и плоть. Он смотрит внимательно, будто изучает не тело, а то, как долго можно продержаться в моём положении. Толпа напрягается, каждый ждёт — вот сейчас, вот ещё немного, и эта эрида не выдержит, закричит. Но я держусь. Просто дышу поверхностно, медленно, чтобы не дать боли прорваться наружу.

— Интересно, сколько ты выдержишь, — принц наклоняется ближе, чтобы никто не услышал, — или ты уже привыкла к боли настолько, что даже смерть кажется тебе скучной?

— А ты чего хочешь? Чтобы я умоляла тебя о пощаде? Ждёшь крика, хочешь увидеть, как я теряю самообладание и вою от боли?

Он чуть поворачивает голову к толпе, на мгновение вижу его профиль: резкие черты, тёмные глаза, в которых нет сочувствия, — только твёрдое решение.

— Мне не нужно видеть, как ты кричишь, — говорит он чуть громче. — Я хочу понять, что ты чувствуешь. Что у тебя внутри, когда ты понимаешь: это конец. Что ты скованна цепями, в твоём теле крюки, а от смерти тебя отделяет один мой приказ?

Он снова смотрит прямо в глаза, явно ожидая, что я сорвусь, что в голосе появится хоть намёк на уязвимость.

— Ты хочешь узнать, что у меня внутри, но я тоже хочу понять, принц. Почему я не могу услышать твои эмоции, не могу нащупать твои края, будто тебя здесь нет совсем.

— И это тебя раздражает?

— Нет, не раздражает. Скорее настораживает, — отвечаю без паузы. — Я привыкла чувствовать людей. Ты же для меня, как пустое место.

Я чуть склоняю голову, разглядываю его так же внимательно, как он меня.

— Может, ты особенный, а может, просто хорошо скрываешь то, что у других всегда на виду.

— Значит, ты хочешь меня прочесть? Тебе интересно, что у меня внутри?

— Мне всё равно, что у тебя внутри, — отвечаю спокойно, не моргая, — просто странно не чувствовать рядом никого. Даже врага. Особенно врага.

Каин чуть приподнимает бровь, в его лице появляется едва заметная тень усмешки, скорее усталой, чем ироничной.

— Ты ошибаешься, эрида. Я не враг тебе.

Он выпрямляется, бросает короткий взгляд на палачей:

— Освободите её.

Палачи переглядываются, но спорить не решаются. Крюки выходят из тела, оставляя за собой полосу крови. Толпа шумит, кто-то выкрикивает протест.

Принц снова смотрит на меня, теперь чуть дольше, чем нужно, будто ждёт моей реакции на этот неожиданный поворот

— Ты пожалеешь, принц, — тихо говорю, не угрожая, а скорее констатируя. — Пожалеешь, что освободил меня и не позволил им разорвать меня здесь, на площади. Лучше бы так. Для тебя, для них и для всех.

Каин наклоняется, так близко, что я чувствую холод металла на его доспехах и что-то острое во взгляде.

— Ты всё ещё не поняла, я не враг тебе, но и не твой спаситель. Теперь ты принадлежишь мне, эрида. Не перепутай милость с необходимостью. Ты жива, пока нужна мне.

Он скользит взглядом по моему лицу, задерживается на губах, а потом резко отступает, словно только что выдернул себя из какого-то наваждения.

— Уведите её. Эта эрида, теперь моя ответственность. — Бросает он стражам, и направляется к своему коню.

Стражники сразу снимают с меня цепи, не успеваю сделать шаг сама, как они уже подхватывают под локти, рывком тащат вперёд.

— Быстрее, эрида, — рявкает один из них. — И не вздумай падать. Его Высочеству не нужны лишние проблемы.

Быстрее? У меня дыра в животе, я держусь только на упрямстве и злости. Каждый шаг даётся с трудом, но показывать им свою слабость я не собираюсь — иду вперёд, держась за последнее, что у меня осталось: за собственную гордость.

Слежу взглядом за принцем — он легко садится в седло, и толпа расступается перед ним с уважением и страхом. Он вытащил меня из рук палачей не чтобы спасти, а чтобы решить мою судьбу по-своему. И, возможно, на площади было бы проще.

Стражник чуть сильнее сжимает мою руку, будто предупреждает: не вздумай даже моргнуть не так. А я смотрю в спину принца.

Принц…

Значит, тот всадник в лесу был из королевской семьи. Не просто охотник, не просто воин. Наследник.

Сын короля.

Замок Веларрона возвышается над городом, словно каменная цитадель, лишённая украшений. Высокие стены, суровые башни, на главных воротах выбит тот же дракон, что встречал меня у городских стен. Я задерживаю взгляд на этом символе. Для них дракон — не только страх, но и власть, предупреждение всем: «Я не боюсь чудовищ. Я сам ими управляю». И пока на воротах вырезан этот знак, они верят, что никто не пройдёт в замок, если не поклонился их силе.

Стражники распахивают ворота и мы проходит внутрь. Двор шире, чем кажется снаружи, мостовая чистая, ни пыли, ни мусора, только следы копыт, да отполированные камни. По периметру двора тянутся галереи, тяжёлые двери ведут вглубь, между ними в тени стоят вооружённые стражники. Они не обращают на меня внимания, их взгляд скользит мимо, словно таких, как я, тут видели уже не раз.

Не понятно, для чего принц привёл меня сюда. Ясно только одно: сбежать из этого места не получится. Даже если бы не было этой раны, даже если бы с меня сняли цепи, из этого двора не выйти. Охраны слишком много.

Меня волокут по тропе к небольшому деревянному дому, который прячется в глубине сада, в тени деревьев, будто специально выстроен для тех, кого нельзя держать на виду.

Внутри тесно и темно. Всё пространство заставлено грубыми шкурами, на стенах — высушенные черепа волков и кабанов, кости вбиты в потолок, будто охотник, собрал здесь все доказательства

— Садись, — кивает один, второй тянет за локоть, и в следующий миг я оказываюсь на этом холодном, будто выкованном для пыток «троне».

Руки запирают в металлические кольца на подлокотниках. Ноги стягивают кожаными ремнями, чтобы я не могла вырваться или даже дёрнуться. Я стискиваю зубы, не даю себе ни стонать, ни проклинать вслух. Боль под рёбрами заставляет меня почти не дышать.

В комнате становится теснее, когда в дверях появляется Каин. Он не торопится, заходит так, будто всё здесь принадлежит ему, его плащ задевает медвежью шкуру у порога. Останавливается напротив, быстро оглядывает всё вокруг: кресло, бурые пятна на полу, стражников, что стоят слишком близко.

— Выйдите, — приказывает он.

Стражники переглядываются, но спорить не решаются. Как только дверь за ними закрывается, Каин подходит ближе, становится сбоку и, склонившись, касается окровавленной ткани моей брони. Не задаёт вопросов, просто начинает снимать ремни на корсете — кожа трещит, стягивается, одна пряжка срывается с хрустом, вторую он перерезает ножом. Холодный воздух касается кожи, рана тут же начинает тянуть сильнее.

— Терпи, — бросает он коротко.

Я замечаю, что пальцы у него сильные, но касается он осторожно, будто не хочет причинить большей боли, чем уже есть. Шепчет себе что-то под нос, наверное, считает, сколько понадобится нитей. Вдруг резко выпрямляется, идёт к столу, открывает ящик. Движется быстро, без суеты: находит чистые тряпки, пузырёк с прозрачной жидкостью, металлическую чашу, тонкую иглу. Окунает лоскут в раствор, выжимает и возвращается ко мне.

Я задерживаю дыхание, когда он касается мокрой тканью раны. Щиплет сильно, но я только стискиваю челюсти до скрежета, не даю себе застонать. Он методично вытирает кровь, всё делает спокойно, будто лечит не врага, а соратника после драки.

— Никогда бы не подумала, что принц Веларрона возьмётся латать чужие раны, — усмехаюсь, не отводя взгляда от его лица.

— Не обольщайся, эрида, — отрезает он. — Живая ты мне пока нужнее, чем мёртвая. Можешь считать это необходимостью. Не жди особой мягкости, если бы был другой выбор, я бы даже пальцем тебя не тронул, но у меня нет времени искать тебе замену.

Он откидывает окровавленную тряпку на стол, берёт иглу, задерживает её между пальцами, потом подносит к язычку свечи. Смотрит, как сталь становится золотистой, держит ровно столько, чтобы нагреть, потом быстро протирает спиртом.

— И ради чего ты собираешься держать меня здесь? Какая в этом необходимость? — спрашиваю.

— Причины тебя не утешат, а правду я всё равно не скажу.

Он наклоняется ближе, ловко и быстро делает первый стежок. Кожа туго стягивается под нитью. Его взгляд скользит по моей руке, будто проверяет — дрожу ли я, боюсь ли. Я не дрожу. Но внутри всё напряжено до предела, как будто каждая клетка держится за своё место. Не хватало еще потерять сознание перед ним — пусть считает меня хоть упрямой, хоть безрассудной, но не слабой. Я не должна отключиться. Ни сейчас, ни здесь. Щека судорожно дёргается, только бы он не заметил, как сильно мне плохо.

— Всё, что я могу сказать тебе сейчас: ближайшее время будет не самым приятным в твоей жизни. Привыкай к новому порядку.

Оно уже не приятно. Хочется пнуть его ногой — это почти автоматический рефлекс, но ремни держат крепко, не дают даже толком вдохнуть, не то что двинуться. Я вжимаюсь в жёсткую спинку кресла, стараюсь не смотреть на его руки, не думать о том, что он делает, но взгляд всё равно опускается вниз

Я слежу, как он вытаскивает иглу, быстро затягивает узел. Молча проверяет, не появилась ли новая кровь, потом берёт длинный узкий лоскут ткани, проводит один конец за моей спиной. Осторожно затягивает повязку вокруг моего живота, укладывает каждый виток ровно, без складок.

Его наклоняется так близко, что я могу разглядеть: след усталости под глазами, щетину, морщину между бровей. От него пахнет чистой кожей, чуть металлом, на пальцах ощущается терпкий запах крови.

— Не пытайся выбраться и сопротивляться, — предупреждает он, затягивая повязку туже. — Ты привыкла питаться страхом людей, но в этом доме никто не станет тебя бояться. Если ты ищешь, на что опереться — напрасно. Здесь, для тебя нет ничего, кроме моей воли и моего порядка. И тебе придётся жить по этим правилам, хочешь ты этого или нет.

Он затягивает последний виток, аккуратно прячет концы под слоем ткани и не сразу отходит, задерживает взгляд, словно ждёт, поняла ли я, или ему придётся повторить.

— Можешь хоть каждый день напоминать мне о своей власти, но если думаешь, что я приму твои правила, ты ошибаешься.

— Осмотрись, эрида, — резко бросает он резко. — Посмотри, где ты находишься. Это не твой лес, не твои скалы, не твоя охота.

Я поднимаю голову, заставляю себя разглядеть обстановку. Деревянные стены увешаны шкурами, черепа и головы зверей смотрят пустыми глазницами. На полу тёмное пятно, старая кровь въелась в дерево. Даже время не смогло стереть её: она отпечаталась, как напоминание, что даже пол под ногами хранит следы чужих расправ.

— Если думаешь, что ты выше этого, — принц кивает на черепа, — ошибаешься. Здесь ты такая же, как и эти звери. Разница только в том, что у тебя ещё есть возможность дышать и говорить.

— И ради чего всё это? Чтобы доказать себе, что ты хищнее меня? Что можешь сломать эриду, сделать из неё трофей для своей коллекции? — Поворачиваю голову чуть вбок, уголки губ едва поднимаются, усмешка выходит холодной, короткой. — Или все проще, принц? Ты действительно веришь в старые сказки? В слезу эриды? Думаешь, что если достаточно надавить, я подарю тебе чудо и рассыплюсь в слезах, как это описывают твои летописцы?

Я качаю головой, смотрю прямо ему в глаза:

— Придётся тебя разочаровать. Я не умею плакать — ни как человек, ни как чудовище из ваших легенд. Все, что ты получишь — моё равнодушие. И ни капли слёз.

Он слушает, не перебивая, только на секунду задерживает взгляд на моей шее, как будто проверяет, осталась ли там уязвимость, на которую можно надавить.

— Посмотрим, эрида, — произносит он наконец, медленно, почти бесцветно, — кто первый сдастся. Ты или твой холод.

Он отходит на шаг, бросает взгляд на дверь. В этот момент

Я остаюсь наедине с этим «инвентарем» и отмечаю: всё, что есть в этом доме, уже проиграло свою битву. Я — нет.

Глава 6

Ривен

Открываю глаза и долго не понимаю, где нахожусь: запах мха, земли, во рту ржавый привкус. Голова трещит, виски ломит — яд всё ещё не вышел из крови. Сажусь, упираюсь ладонями в сырой мох. Под пальцами чувствую разбитый фриал, стекло хрустит. Память возвращается обрывками: ловушка, рычание Селины, этот мерзкий свист и укол в шею. Я вырубился не сразу, когда всё поплыло. Помню, как рыжий громила скрутил её, перекинул через плечо и потащил в глубь леса. А я валялся, как выпотрошенная шкура.

Осматриваюсь во круг. Ночь давит, туман клубиться между деревьев, где-то за ветками мелькают обрывки их следов — примятая трава, сломанная ветка, ещё один фриал, раскатанный по земле. Они торопились, волокли её, будто добычу. Думают, если усыпили одного — второй не пойдёт по следу? Наивные.

Поднимаю нож, с трудом вкладываю его обратно в ножны. Медленно вдыхаю, вслушиваюсь в лес. Следы ведут вниз, к старой просеке, там, где тропа выходит к разломанному мосту, а дальше дорога только одна: в сторону Веларрона. Ну, конечно. Куда же ещё. Именно туда, где начинается территория, за которую Эзар Дарр лично обещал сбросить любого в ледяное озеро. Пересекать границу одному, без дозволения…

Почти смеюсь в темноте: уж очень удачно для ловцов и очень плохо для меня.

Стою, смотрю на просеку, где их следы разбивают мох, перебираю в голове варианты — один хуже другого. Вернуться без неё? Рассказать, что меня усыпили, что я потерял напарницу, что позволил утащить людям самую важную охотницу Верховного?

Я не слишком близок с Селиной, но достаточно хорошо знаю, как близко Эзар Дарр к ней… близко настолько, что никто не рискует даже смотреть в её сторону лишний раз, чтобы потом не жалеть о своих глазах. Но одно я знаю точно: если вернусь без неё — он мне шею свернёт. Не станет разбираться, был ли яд, сколько их было, и что я вообще мог сделать против двух ловцов. В его глазах я обязан был не вырубаться, не валяться в грязи, не терять напарницу. Да и не только в его глазах.

Мы с Селиной всегда были на ножах, не потому что враги — просто она упрямая, а я всегда считал своим делом спорить, задевать её. С детства мы соперничали на тренировках: кто первым поднимется на стену, кто дольше выдержит в бою без отдыха. Эта эрида никогда не давала мне чувствовать себя сильнее, ни на миг. Даже когда валялась на земле в крови, могла глянуть так, что все твои победы тут же обесценивались. Иногда казалось, что кроме вечных споров у нас ничего и нет.

Долго стою на месте, сжимая рукоять ножа, будто он может дать мне хоть каплю ясности. Нет, возвращаться нельзя.

Я делаю шаг в просеку, по разбитому мху, и в этот момент отступает даже ржавый привкус во рту — осталась только одна мысль: идти вперёд, пока не догоню, не вытащу, или хотя бы не сдохну, пытаясь.

Глава 7

Просыпаюсь рывком, втягивая воздух. Всё то же кресло — неподвижное, жёсткое. Пробую шевельнуть запястьями, оковы держат крепко, ремни на ногах затянуты, но не настолько, чтобы пережать кровоток. Раны от крюков тянут, боль перекатывается под рёбрами. Замираю, начинаю дышать медленно, чтобы не разорвать свежие швы. Знаю, что могла бы снять боль, затянуть рану, просто направив остатки имфириона, как учил Лаэр, но сейчас это слишком рискованно. Неизвестно, когда удастся насытиться в следующий раз. Любая трата — риск остаться в холоде и замёрзнуть. Сжимаю пальцы, позволяю боли держать меня в бодрости.

В комнате тихо. Слышу только, как изредка по крыше перебираются птицы или кто-то разговаривает во дворе. Пытаюсь понять, что именно нужно принцу. Ради чего он вытащил меня из под казни, притащил сюда и теперь держит на замке. Каин смотрел на меня так, будто ждал чего-то большего, чем просто покорности. В его глазах не было желания мести, но было другое: интерес, злое терпение. Как будто он решил доказать что-то самому себе. Или, может быть, мне. Или всему этому городу.

Я вдыхаю чуть глубже. Пусть даже он действительно хочет увидеть слезу — ничего у него не выйдет. Наивные люди всегда верят в свои сказки. Им кажется, что мы такие же, как они, раз внешне похожи. Думают: если человек способен плакать от боли, значит и эрида рано или поздно сдастся, попросит пощады и зальётся слезами.

В какой-то момент слышу за дверью шаги. Не стражник, не принц — другой ритм, другой вес. Дверь скрипит, впуская короткий луч света, и в комнату входит мужчина, сухой с сутулой спиной. На нём темная до пят мантия с зауженными рукавами, пальцы жилистые, ладони испещрены ожогами и пятнами. Лицо узкое, морщинистое, волосы редкие, почти седые. В руках потёртый чемодан.

— Приветствую, эрида, — бросает он, проходя в комнату и ставя чемодан на стол, — меня зовут Рогнар Мар. Я алхимик при дворе, Его Величества. Думаю, ты уже знаешь, зачем я здесь и что собираюсь делать с тобой?

— Догадываюсь, — отвечаю, усаживаясь удобнее на стуле. — Ты собираешься добыть слезу, и вряд ли переживаешь о том, как именно это произойдёт.

Я чуть наклоняю голову, не свожу с него взгляда:

— Ты зря потратишь своё время, глупый алхимик. Ни одна легенда, ни один приказ твоего принца не дадут тебе того, что ты ищешь. Слёзы эриды — выдумка. Не верь сказкам, Рогнар Мар, здесь тебе никто не заплачет.

— Я здесь не только по приказу принца, но и по собственному интересу. Слишком многое в вашей природе осталось для меня неясного. Возможно, ты даже не знаешь всего о себе, эрида.

Во мне сразу вспыхивает раздражение. Я отлично знаю свои способности и с радостью сейчас бы применила одну из них на нём. Но нельзя. Даже просто вспышка силы для этого человека будет приглашением копать глубже, изучать, проводить эксперименты. Даже если бы смогла избавиться от него, но на мне оковы. Всё рассчитано

Рогнар откидывает крышку чемодана так, будто открывает древний сундук, и запах старого железа, прелых трав и чего-то едкого, наполняет комнату. Внутри аккуратные ряды инструментов: узкие ножи с матовыми лезвиями, стеклянные флаконы, стальные зажимы, иглы. Все разложено с педантичной точностью, даже петли чемодана блестят.

— В каждой легенде, — начинает он медленно, будто читает по памяти, — есть зерно истины. Сказка, это не ложь, а искаженная память о том, что было. Люди боятся забыть чудо, и потому передают его одного к другому, пока чудо не становится страшилкой, а правда — россыпью полуправды и вымысла.

Он откладывает нож, достает длинный стеклянный шприц с толстой иглой, крутит его в пальцах, проверяет ход поршня.

— Вы, эриды, слишком долго кормили этот мир своим молчанием. Слишком много запретов, тайн, притворства. Я намерен докопаться до сути, вытравить эту суть из тебя, любыми способами. Думаешь, я не пытался раньше? Думаешь, мне жалко испачкать руки ради открытия? Нет. Я начну прямо сейчас.

Рогнар опускает шприц в высокий узкий флакон. Внутри густая, бледно-жёлтая жидкость. Он медленно тянет поршень, и раствор заполняет стекло.

— Красота в том, — продолжает он тихо, будто рассуждает с самим собой, — что природа всегда поддается, нужно лишь найти правильный ключ. У кого-то это страх, у кого-то крик, а у вас, эридов… думаю, ключом будет боль.

Он подходит ближе, держит шприц иглой вверх, коротко щёлкает по стеклу, чтобы собрать пузырьки.

— Слеза эриды, — произносит он почти с наслаждением, поднося иглу к моей коже. — Любая цена за одну каплю.

Он резко вонзает иглу в плечо, жидкость жжёт изнутри, будто вся мышца горит. Я дёргаюсь всем телом, не могу сдержать это движение. Плечо вырывается из-под иглы, но оковы не дают отодвинуться. Боль расходится по руке, как кислота.

— Что это за дрянь? — вырывается у меня.

Рогнар не торопится отвечать, только чуть склоняет голову, наблюдая за моей реакцией.

— Смесь. Моя собственная. Для человека — несколько часов боли, рвота, лихорадка. Для эриды… — он склоняется ближе, в его глазах появляется блеск исследователя, — … жидкость прожигает кровь. Делает её слишком горячей, слишком быстрой. Она начнёт выжигать твоё тело изнутри. Боль будет достаточно сильной, чтобы ты попросила меня остановить её.

Он улыбается, почти по-доброму.

— Но я щедрый человек, эрида, — продолжает он, наклоняясь ещё ближе. — Мне не жалко дать тебе антидот. Достаточно только… проронить слезу. Одна капля и всё закончится. Боль исчезнет.

Жар в плече быстро разливается по руке, поднимается к шее. Это ощущение мне знакомо. Почти такое же было, когда я не остановилась во время Аль-риэна. Тогда я думала, что имфирион разорвёт меня изнутри, особенно когда кровь начала выливаться из глаз.

Поднимаю взгляд на Рогнара. Он стоит немного в стороне от света, наблюдает.

— Сколько таких, как я, уже прошло через твои руки?

— Достаточно, — отвечает он буднично, откладывая шприц на металлический поднос. — Каждый реагировал по-своему. Кто-то терял сознание почти сразу, кто-то бился в ремнях, пока не сдирал кожу. Некоторые умирали прямо в кресле. Но ни один не дал мне того, что нужно. Может, ты станешь первой.

Его взгляд скользит по моему лицу, оценивая каждую мелочь — дыхание, тень возле глаз, напряжение в челюсти. Понятно, что он ждёт малейший признак того, что я вот-вот сдамся.

— Значит, остальные так и проронили слезу? Думаешь, со мной что-то выйдет?

— Те умирали, прежде чем успевали заплакать. По тебе вижу, что ты крепче. Живучей. Для меня это даже удобнее. Тебе — не особо.

Он подходит ближе, наклоняется так, что я чувствую его влажное, пахнущее травами, дыхание.

— Я буду менять яды, пробовать другие дозы, искать новые способы, — отмечает равнодушно. — И если ты сдохнешь в процессе, это будет лишь побочный результат. Не первая, не последняя. Принц приведёт ко мне ещё одну. И ещё. Пока я не получу то, что нужно.

Он выпрямляется, снова берёт шприц.

— Мне всё равно, сколько тел сгорит, прежде чем я найду способ достать то, что спрятано под вашим холодом. Так что держись, эрида. Я никуда не тороплюсь.

В этот момент дверь резко открывается и в проёме появляется Каин. Его взгляд сразу цепляется за мне. Вижу, как он оценивает моё состояние: лицо, раны, оковы на руках, каждый сантиметр этой «сцены».

— Принц Безжалостный, — бросаю ему в лица, голос срывается от жара в груди. — Пришёл насладиться зрелищем? Или проверить, что твой алхимик работает по инструкции?

— Я пришёл посмотреть, насколько это действительно работает, — отвечает без эмоций. — И понять, сколько из этого работа алхимика, а сколько твоя показная стойкость.

— Ваше Высочество, реакция идёт по схеме. — вступает Рогнар делая полшага вперёд, склонят голову в лёгком поклоне. — Десять минут с введения препарата. Она держится, но это вопрос времени.

Каин даже не смотрит на него.

— Вопрос времени для кого? Для неё, чтобы сломаться, или для тебя, чтобы показать мне, как красиво ты работаешь?

— Для результата, Ваше Высочество. Я подбираю дозу и точки, чтобы получить то, что нужно.

Каин наконец поворачивается к алхимику, взгляд прицельный, с тем самым оттенком недовольства, который не требует повышать голос.

— Дозы и точки будешь подбирать на своих кроликах, Мар. Я привёл её сюда не для того, чтобы ты мерился со мной выносливостью пленных. Если я ещё раз увижу, что ты убил эриду, прежде чем добыл из неё хоть что-то, ты последуешь за ней в тот же день.

Рогнар выдерживает паузу, но в его глазах на миг что-то вспыхивает.

— Я делаю всё возможное, чтобы получить результат. Иногда тело не выдерживает…

— Значит, плохо работаешь, — резко обрывает его Каин. — Мне нужна слеза, а не труп. И если ты снова перепутаешь цель, я найду того, кто сможет работать аккуратно.

Алхимик чуть щурится, но опускает взгляд, будто признаёт за принцем право диктовать условия.

— Услышал, — отвечает коротко, сухо. — Сегодня всё под контролем.

Каин переводит взгляд на меня, и в его глазах появляется то холодное внимание, от которого воздух будто сжимается. Он чуть наклоняется, упираясь ладонью в край кресла, так близко, что я успеваю заметить, как дёрнулась жилка у него на шее.

— Показная стойкость — вещь красивая, эрида. Но если это всё, что

Каин выпрямляется, отходит на полшага, но не сводит с меня глаз.

— Так что решай, эрида. Ты хочешь, чтобы я увидел только эту маску? Или отдашь то, что мне нужно, прежде чем я сорву её с тебя?

— Забавно. Ты говоришь о маске, но сам в ней живёшь. Разница в том, что мою снять нельзя. Она не надета — она моя кожа. Хочешь сорвать её? Придётся содрать вместе с мясом. И, принц, — я делаю акцент на последнем слове, — тебе вряд ли понравится то, что останется. Я не боюсь тебя. Не боюсь боли. Даже если мне придётся глотать кровь, даже если придётся отдать всё, что у меня есть, ты не увидишь моей слабости. И я клянусь, принц Безжалостный, — говорю чуть тише, голос почти срывается, — если ты когда-нибудь дождёшься моей слезы, запомни: она станет твоим проклятием. Не исцелением, не чудом, а началом того, что разрушит тебя изнутри.

Каин слушает, не перебивая. Его взгляд становится ещё темнее, и в нём на миг мелькает что-то, похожее на азарт. Он чуть наклоняет голову, будто оценивает каждое слово.

— Тогда, эрида, мне тем более интересно дождаться этого момента.

Он поворачивается к алхимику:

— Не вздумай убить её, Мар. Она должна остаться целой, как можно дольше.

— Услышал, Ваше Высочество, — Рогнар кивает коротко, но по тому, как он крепче сжимает руки, ясно, приказ ему неприятен.

Каин ещё несколько секунд стоит напротив, как будто проверяет, не дрогну ли я сейчас, когда жар в теле стал почти невыносимым. Потом наконец поворачивается и идёт к двери.

— Начинаем по новой, — алхимик подходит ближе, игла блестит в его пальцах. Я вдыхаю, чувствуя, как жар от первого укола ещё не ушёл, а он уже собирается пустить по венам вторую волну.

Пока можно терпеть — буду терпеть. Пусть запишет это тоже в свою коллекцию.

Глава 8

Сперва я слышу смех. Резкий, человеческий — будто кто-то за стеной празднует мою пленённость. Ощущаю радость и впервые я ловлю эту эмоцию так ясно. Обычно она ускользает, теряется на фоне тревоги, ожидания опасности. Но сейчас… сейчас она будто бы расползается по воздуху, тяжёлая, сытая, и, что удивительно, мне безумно хочется попробовать её на вкус, узнать, почему она такая сильная, почему от неё пульсирует воздух у двери. Пробую вдохнуть глубже, будто от этого радость станет ближе, но все что остаётся — пустой, сдавленный отклик внутри. Ничего не дотягивается до голода. Радость не для меня. Ни сегодня, ни завтра.

Прошло три дня. По ощущениям — месяц. Рогнар не терял времени, появлялся по нескольку раз в день, с набором своих инструментов. Я уже перестала считать, сколько раз он заставлял меня открывать рот, вдыхать едкий дым, заглатывать горькие настои, терпеть уколы под кожу. Каждый раз он наблюдал за мной с почти маниакальной жадностью. Иногда вместе с ним приходил Каин. Он стоял в дверях, не приближаясь, только смотрел, словно хотел лично убедиться: я всё ещё здесь, всё ещё не сломалась. Его взгляд не был ни холодным, ни жестоким, а скорее настороженно-выжидательным, как у человека, который следит за ходом опыта, а не за страданиями живого существа. Принц ничего не говорил Рогнару, а только коротко кивал, одобрял или давал понять, что время вышло, и алхимик должен уходить. Иногда задерживался у порога, разглядывал меня. Я ловила его взгляд и удерживала, не опуская глаз, не позволяя себе даже моргнуть раньше него. В эти мгновения мне казалось, что именно этот немой поединок и есть настоящее испытание: не боль, не яды, а эта тишина между нами.

Они уходили, и комната снова сужалась до уровня кресла. Боль утихала до ноющей тяжести. Всё, что у меня осталось, — сухие губы и слова принца в голове:«Не вздумай убить её, Мар. Она должна остаться целой, как можно дольше».

Сквозь щелку в окне сочится призрачный лунный свет. Я сжимаю ладонь, снова ощущая лёгкий, треск инея под кожей — остаток сил, которых хватит ещё на несколько дней. Может, меньше, если снова попробуют пытать. Потом холод начнёт сковывать тело, дыхание станет короче, иней пойдёт к глазам, тогда зрение потускнеет. И всё, что останется, — ждать, пока не замёрзну.

Голоса за стеной обрываются, и сразу становится ясно, что кто-то идёт ко мне. Тяжёлые шаги быстро отделяются от остальных: уверенные, мерные, слишком выверенные для обычного стражника. Не суета охраны, не нервный Рогнар. Так двигается только он.

Дверь открывается. Принц входит один, несёт в руках простую жестяную кружку, внутри что-то плескается. Он подходит ближе, останавливается в паре шагов от меня, свет от лампы пробегает по его чёрной броне, отражается в глазах, делая их ещё темнее.

— Знаю, что вы не едите обычную пишу, но вам же нужна вода?

Вода… тело отзывается сразу: холод становится чуть ярче, а сухость во рту напоминает — питьё нужно даже мне.

Я поднимаю голову, скалюсь — больше по привычке, чем от настоящей злости.

— Ты решил сыграть в милосердие или это новая форма допроса? Будешь выливать воду на пол, чтобы проверить, как быстро я сломаюсь?

Он смотрит не отрываясь. Ждёт реакции? Ждёт, что я сломаюсь прямо сейчас? Смешно. Пусть сам попробует прожить три дня на сухом воздухе, под ядами Рогнара, с этой тянущейся болью в животе от крюков.

— Нет, — отвечает спокойно, — я не играю в милосердие. Просто не хочу, чтобы ты умерла раньше времени. Мне не нужны мёртвые пленники.

Каин протягивает кружку, осторожно, будто даёт яд, а не воду. Я смотрю на его руку, на блеск воды в железе. Он терпеливо ждёт, держит кружку перед моим лицом, словно моя потребность в воде ещё один пункт в длинном списке его дел.

Я пытаюсь рассчитать, чего он ждёт. Если выпью — это победа для него? Если откажусь — проигрыш для меня? Жажда разрывает горло, но я жду, сколько могу. Он не торопится. Капля воды дрожит на краю кружки.

— Считай, что я принимаю твой подарок, — выдыхаю спокойно, хотя голос всё равно срывается на хрип.

Тянусь к воде, но оковы не дают приблизиться. Он вздыхает — то ли устало,

Когда он отнимает кружку, ощущаю, как влага растекается по языку, оседает в груди. Непривычно. Его взгляд скользит по комнате, по черепам висящим на стенах, по шкуре медведя лежащей на полу и потом снова останавливается на мне.

— Ты удивительно смотришься на этом фоне. Обычно здесь оказываются те, кто когда-то был хищником. Кого боялись, за кем охотились. А теперь они просто часть комнаты. Ты подходишь сюда, эрида. Даже больше, чем любой из них.

Каин медленно ставит кружку на край стола, проходит мимо кресла и останавливается возле чучела рыси. Он проводит рукой по её жесткой, блестящей шкуре, несколько секунд его пальцы скользят по изгибу спины, задерживаются у шеи, чуть сжимают её.

— Ты ведь тоже хищник, — продолжает, не отрывая взгляда от застывшей пасти, — только твоя охота куда чище, чем у них. Ты не оставляешь крови. Пожалуй, это самое опасное, что есть в таких, как ты. На вид — ничего, кроме равнодушия, а внутри — ни капли жалости. Даже эта комната, где столько раз проливали кровь, не может выбить из тебя ни одного крика.

Он наконец отрывается от зверя и медленно проходит мимо стола, шаги приглушает медвежья шкура на полу.

— Я хочу понять, что ты видишь, когда смотришь на этих мёртвых зверей. Ты чувствуешь себя одной из них?

— Нет, — отвечаю тихо, без вызова, — я не вижу себя среди них. Они мертвы, их страх и сила остались только в головах тех, кто их убил. А я… я все ещё здесь, и это, похоже, не даёт тебе покоя.

— Тем не менее, смею напомнить, что ты не на свободе, эрида. Ты в цепях, — он обходит кресло, оказывается у меня сбоку, его пальцы скользят по прохладному металлу спинки, но до меня так и не дотрагивается. Рука замирает рядом, напряжённая, будто он сдерживает желание встряхнуть меня.

— Кто ты теперь, эрида? Не человек, не зверь, не охотник. Просто тело, которое слишком долго смотрело на всех сверху вниз. Ты ведь не думала, что однажды с тобой так поступят?

— Я не трачу время на такие мысли. Может, здесь для тебя я просто тело. Но и для себя я нечто большее, чем твой трофей среди мёртвых шкур.

— Большее… Ты хочешь убедить и меня, и себя, что в тебе есть нечто, чего я не способен разглядеть. Ты правда веришь, что отсутствие всего человеческого — твоя сила? Ты думаешь, что тебя нельзя ранить, потому что внутри ничего нет?

Он хмурится, задерживает дыхание, будто собирает внутри себя очередной аргумент. Отсутствие человеческого… Принц повторяет это, будто обвинение. Но он не понимает: то, чего нет, не может быть раненым. Уязвимость — это привилегия тех, кто ещё не научился выживать без сожалений.

— Ты не знаешь, что такое сожаление. Не знаешь, что такое любовь. Никогда не переживёшь тоску, когда потеряешь что-то своё. Не испытаешь благодарности, даже если я дам тебе свободу. Не узнаешь, что такое быть важной для кого-то. Ты не проснёшься ночью от того, что скучаешь. Не поймешь, каково это — радоваться мелочам. Всё, что в тебе есть, это твоя холодная пустота.

Он бросает каждое слово, как будто ставит отметки на стене за каждым из чувств, которых мне, по его мнению, не достаёт.

— Ты не боишься смерти, потому что ничего не держит. Не горюешь, потому что терять тебе нечего. Не радуешься, потому что счастье, не про тебя. Все, что у тебя есть — отсутствие всего, что делает человека живым. Так скажи, эрида, есть ли смысл в том, чтобы бороться, если в тебе нет ничего, ради чего стоило бы жить?

Я ощущаю его слова почти физически, как давление воздуха, как тонкий лёд, который пытаются сломать тупым лезвием. В паузах между фразами его взгляд становится всё тяжелее, задерживается то на моей руке, затянутой в стальной обруч, то на багровом пятне на полу.

— На площади ты видела людей, — продолжает он, голос становится чуть ниже, будто он вытаскивает эти образы из собственной памяти. — Слышала, как они кричали, плевались, ждали, когда тебя разорвут на части. Ты думаешь, они ненавидят тебя за то, что ты эрида? Нет. Они ненавидят тебя за то, что ты ставишь себя выше них. За то, что твоя холодная кровь делает тебя глухой к их страху. За то что ты не просишь пощады и не показываешь слабости, когда тебе ломают кости и вбивают крюки под кожу. За то, что ты — живое напоминание каждому из них: даже в цепях ты не даешь им почувствовать власть.

Он наклоняется, ладонь ложится мне на плечо, вес руки ощутим, почти давит вниз. Я не отшатываюсь — невозможно, оковы держат крепко.

— Тебя хотели разорвать, чтобы увидеть, что у тебя «внутри». Хотели, чтобы ты заорала, чтобы показала хоть что-то, кроме этого равнодушия. Но ты даже этого не дала им. Не потому что сильная. А потому что думаешь — все ещё думаешь, что ты особенная. Эрида. Не человек, не зверь, не трофей.

Он замолкает на пару секунд, будто даёт мне время впитать каждое слово. Рука по-прежнему лежит на плече, тяжелее, чем надо, и я ощущаю это давление куда сильнее, чем боль от недавних швов.

— Хочешь знать правду, эрида? Ты не вершина этой цепочки. Ты не начало, не конец. Ты ошибка, которую никто не будет вспоминать через день после смерти. Всё, что ты значишь, это то, как умираешь: молча, в цепях, под аплодисменты тех, кому твоя жизнь — повод вычеркнуть свой страх.

Он выпрямляется, тень его ложится на мои ноги.

— Когда ты умрешь, — продолжает он медленно, почти шипя, — никто не заплачет о тебе. Ни один человек не опустит голову, не вспомнит твой голос, твой взгляд, потому что твоя смерть станет для них облегчением. Для них ты — угроза, от которой наконец избавились.

Я ловлю его взгляд и не могу понять: для чего он так настойчиво выводит передо мной схему моей ничтожности? Он

Я смотрю ему в глаза — спокойно, даже лениво, и ловлю себя на том, что не чувствую ничего, кроме усталого равнодушия.

— А твои сородичи? — Каин снова склоняется ближе. — Среди эридов нет тех, кого будет печалить твоя смерть. Потому что никто из вас не умеет ни сожалеть, ни скорбеть, ни любить. Никто не станет оплакивать тебя — ни здесь, ни там, ни в памяти, ни во сне. Потому, что ты — ничто. Никому не нужная и не любимая.

Он ставит руки по обе стороны от моих плеч, опирается на спинку кресла так, что я оказываюсь буквально зажата между ним и холодом металла. Он наклоняется ближе, и теперь от него веет холодной решимостью и чем-то опасным, хищным.

— Каково понимать, что ты не нужна никому настолько, чтобы ради тебя кто-то захотел жить? Что ни одна живая душа не вспомнит тебя перед сном? Никто не станет хранить твои вещи или беречь твой запах на одежде. Не сожмёт кулаки, не прокричит твоё имя? Говори! Каково это — быть никем для всех! КАКОГО ЭТО — ЭРИДА!!!

Он почти кричит, голос обжигает, дрожит в воздухе и в моих ушах.

Я медленно вдыхаю, позволяю его словам пройти мимо, как будто это просто поток воздуха, а не крик. Его слова ищут во мне что-то, чего нет и никогда не было. Каин пытается сломить меня одиночеством, внушить, что я лишняя, и ждёт, что я не выдержу, сорвусь под этим натиском. Но внутри меня нет того, за что он мог бы зацепиться.

— Я не жду ни сожаления, ни любви, принц. Ты хочешь знать, каково это? Пусто. Не больно, не страшно. Просто ничего. Никто не заплачет и это единственная честная вещь в этой комнате. Здесь всё — обман: и боль, и твоя забота, и эти слова. Только пустота — настоящая.

Внутри появляется спокойная, устойчивая сила. Я не защищаюсь и не оправдываюсь — просто принимаю: меня действительно никто не будет оплакивать, и в этом нет трагедии. Для меня это обычное состояние, не горе.

— Ты злишься, — добавляю тише, — потому что хочешь увидеть во мне то, что есть у вас. Но этого не будет. Мне не знакома ни та боль, которую ты мне навязываешь, ни та надежда, которой ты меня дразнишь. Мне не нужно, чтобы кто-то помнил моё имя. Я не живу ради чужой памяти. Это просто факт. Тебе этого не понять, и наверное, это правильно.

Каин застывает напротив, напряжённо вглядывается в моё лицо, словно ждёт, что вот-вот появится трещина, хотя бы слабый намёк на что-то человеческое во мне. Его чёрные глаза становятся глубже, в них впервые проступает не раздражение и не презрение, а усталость, будто он сам себя загнал в угол этим разговором.

— Знаешь… — его голос почти срывается на шёпот, — Мне даже жаль тебя.

Он разжимает пальцы на спинке кресла. На миг он будто борется с собой, затем, одной рукой осторожно берёт меня за подбородок, приподнимает — взгляд требует: смотри только на меня, не прячься. Его кожа горячая, прикосновение твёрдое, властное, но не грубое. Он смотрит долго, пристально, будто силится увидеть в моих глазах опровержение всему, что только что услышал.

— Потому, что ты никогда не узнаешь, чего лишена. Никогда не почувствуешь, что это такое, когда кто-то выбирает тебя. Когда кто-то смотрит так, как будто ты — причина, по которой он живёт.

Принц чуть качает головой, уголки губ едва заметно дрожат.

— А хуже всего, что ты даже не поймешь, что тебе жаль. Ты живёшь ради того, чтобы не чувствовать. Ради того, чтобы не быть ни для кого важной. Держишься за этот холод, будто он даст тебе вечность. Но что останется, когда никто не вспомнит ни твоё имя, ни твой голос, ни даже твой взгляд?

Он не отводит глаз, пальцы чуть сильнее прижимают мой подбородок.

— Я бы не хотел такой жизни. Потому что если тебя никто не ждёт, не помнит и не любит, что тогда отличает тебя от стены или этого железа?

— Кажется, ты забыл, принц, кто сидит перед тобой. Я не человек. Мне не понять никогда ваших чувств, как и тебе не понять моих.

Каин задерживает дыхание. Смотрит на меня еще мгновение и наконец, отпускает, будто сбрасывает с себя лишний вес, делает шаг назад, выпрямляя спину, выравнивая дыхание.

— Если это твоя броня, носи её сколько сможешь. Но напомню, что для тебя есть только два пути, эрида. Я могу держать тебя здесь столько, сколько понадобится. Рогнар будет ломать тебя до тех пор, пока не получит то, ради чего ты здесь. И если ты дашь ему то, что я ищу, ты умрешь в этом доме, на этом кресле, и никто не узнает, была ли в тебе хоть капля того, что отличает тебя от мёртвого зверя.

Он сжимает кулак, замедляет дыхание, взгляд становится жёстче, холоднее.

— А если нет — я выведу тебя обратно на площадь. И тогда я не стану тебя защищать. Я позволю этим людям сделать всё, чего они требовали, всё, что они не успели, когда я остановил. Там не будет ни слова, ни суда, ни твоего равнодушия. Там будет только их гнев, только их жажда, только их радость от того, что можно уничтожить того, кто не даёт им спать спокойно. Вот твои два выхода, эрида. Здесь, в железе, или там, под их криками. Не думаю, что один из них лучше другого. Но у тебя нет третьего.

Свет от лампы скользит по его лицу, выхватывает острые скулы, бросает резкую тень на стену позади, будто вырезая его силуэт из темноты. На миг его правая рука тянется к кольцу на безымянном пальце — жест едва заметный, но в нём застывает всё напряжение разговора.

Ощущаю, как иней проступает на пальцах, под ногтями появляется холодный налёт. Онемение растекается от кончиков к ладоням, охватывает запястья, где металл оков впивается глубже. Каин не видит этого инея, не замечает, как лёд пробирается выше, стягивает суставы. Принц пытался понять, что у меня внутри. Вглядывался, вытягивал

— Ты так жаждешь этой слезы, — бросаю коротко, — но зачем она тебе, принц? Ты болен? Или хочешь бессмертия? Думаешь, эта капля изменит твой мир, даст тебе власть? Или ты веришь, что слеза эриды оживит кого-то, кто для тебя важен? Скажи честно, что ещё рассказывают о слезе эриды в твоём государстве?

— Я не верю в бессмертие, если тебе это интересно. — Пальцы его едва заметно сжимаются, костяшки белеют, он будто борется с собою, выбирая между ответом и молчанием. — В моей семье достаточно тех, кто погнался за чудом и сгорел, ничего не получив. Мне не нужен твой дар как украшение в коллекции. Я хочу сохранить то, что ещё принадлежит мне.

Он подходит к столу, тянется за кружкой, металл звонко касается дерева, когда он берёт её в ладонь. Несколько секунд стоит, разглядывает тёмную поверхность, будто в ней можно найти ответ на то, чего не услышал от меня, потом направляется к двери.

— Значит, уйдешь и даже не убедишься, есть ли у меня сердце?

Каин замирает у порога, не оборачивается сразу. Пальцы сжимают кружку так крепко, что по металлу проходит лёгкий скрип.

— Тебе так важно, чтобы я проверил?

Позволяю себе едва заметную усмешку, чуть склоняю голову, ощущая, как волосы сползают на плечо.

— А может, ты боишься, принц, — выдыхаю почти беззвучно, цепляясь взглядом за его профиль. — Твой народ говорил, что если кто-то услышит, как бьётся сердце эриды — тот умрёт. Это ведь не я придумала, у вас многие в Веларроне в это верят. Ты тоже веришь?

Каин остаётся в проёме, почти сливаясь с сумраком. Его рука с кружкой едва заметно дрожит, потом снова замирает. На мгновение кажется, что он сейчас шагнёт вперёд, но он только глубже уходит в полумрак, будто отгораживается стеной от меня и от своих мыслей.

— Я не боюсь, эрида. Просто предпочитаю не знать, как звучит то, что нельзя изменить.

— Конечно, — произношу спокойно, не опуская подбородка, взгляд всё такой же цепкий. — Проще верить в легенду, чем убедиться, что под ней ничего нет. Проще жить со страхом, чем с собственным разочарованием.

Он не отвечает. Я вижу, как по его спине проходит едва заметная волна напряжения: плечи становятся чуть более жёсткими, он задерживает дыхание, делает еще шаг в сторону двери, останавливается, будто что-то удерживает, потом резко оборачивается. Взгляд — острый, упрямый, почти раздражённый.

— Думаешь, мне есть дело до сказок? Ты и сама не знаешь, что у тебя внутри. Может, ищешь ответ во мне, а не в себе?

Вскидываю бровь, едва заметно улыбаюсь:

— Я знаю, что во мне — тишина. Пусть тебя это успокоит.

Он сжимает губы, смотрит чуть дольше, чем надо, и в этот миг я почти верю, что он всё-таки сделает шаг ко мне, но вместо этого Каин отводит взгляд обратно к двери.

— Живи со своей тишиной, если можешь. Только не жди, что кто-то захочет разделить её с тобой.

Он остаётся в проёме ещё несколько секунд, будто внутри всё ещё борется с решением, затем, почти бесшумно, исчезает за дверью. Лампа качается, отбрасывая тени на бревенчатую стену, в комнате вновь становится тесно.

Слышу, как за дверью замирают шаги, и вдруг — глухой звук. Что-то тяжёлое с лязгом ударяется об дверь снаружи. На миг мне кажется, что дом вздрогнул вместе со мной. Я понимаю, что это была его кружка — та самая, из которой я пила воду. Это его способ поставить точку. Бросить лишнее прочь, оставить за дверью всё, что не вписывается в его внутренний порядок.

Я не шевелюсь. Слушаю, как за стеной замирает этот звук, а вместе с ним и сама ночь.

Глава 9

Каин

Выхожу за дверь, захлопываю её сильнее, чем нужно. Воздух снаружи сразу кажется другим — прохладным, влажным, пахнет ночью, древесиной и свежим плющом, что тянется по балкам над головой. Пальцы сжимают жестяную кружку, она холодная, чуть погнутая, край вдавился от моей же хватки. Не раздумывая, бросаю её с размаху об дверь. Металл с глухим лязгом отлетает, звук отдаётся в бревенчатых стенах. Дыхание вырывается через стиснутые зубы, грудная клетка будто сдавлена ремнями.

Зачем я туда зашел?

Всё было ясно с самого начала — поймал, приковал, передал алхимику, пусть выжимает эту слезу. Как и много раз до этого. Я не должен был задерживаться рядом. Не должен был слушать, как она говорит, и тем более смотреть, как она держится в цепях. Никогда раньше не позволял себе вглядываться в пленника дольше, чем нужно, не вникал в их привычки, не выискивал объяснений.

Сжимаю пальцы сильнее. Перед глазами вдруг мелькает то утро в лесу. Первый раз, когда я увидел её взгляд через туман на мосту. Она была ранена — кровь стекала по пальцам, но эта эрида стояла так, будто не чувствует боли. Невозмутимая, прямая, словно за её спиной был целый отряд, готовый рвануться вперёд по первому слову.

Этот взгляд… эти глаза цвета аметиста. В ней есть что-то такое, что тянет сильнее, чем страх или любопытство. Она не отталкивает, а притягивает так, что невозможно отвести взгляд, даже когда знаешь, что лучше бы отвернуться. Я до последнего не верил. Не бывает такого, чтобы внутри ничего не было. Пытался заставить её выдать себя, зацепить, вынудить хоть на миг почувствовать. Хотел увидеть в ней ту самую человеческую слабость — привязанность, сожаление, хоть что-то. Но она действительно — лёд. И чем дольше я смотрю, тем сильнее понимаю: этот лёд не трескается.

— Принц, ты решил наконец выбить что-то живое из этого дома или просто не в духе? — доносится голос из полутьмы.

Поворачиваю голову на звук. У дальней стены стоит Теоден: руки крепко скрещены на груди, один локоть упирается в шершавую поверхность бруса. Он почти сливается с тёмным фоном двора — только лицо и волосы заправленные за уши, ловят серебристый свет луны. На нём — чёрная рубашка, рукава закатаны до локтей, старый ремень с потёртой пряжкой чуть перекошен. Всё сидит на нём, как всегда, — чуть небрежно. Широкие плечи, Лицо спокойное, даже ленивое, но в

Я задерживаю на нём взгляд, не меняя выражения лица и выхожу с крыльца во двор.

— Не в духе, — отвечаю коротко. — Это у меня теперь новое увлечение: выбивать живое там, где его не должно быть.

За спиной раздаётся скрип деревянного пола — Теоден отлипает от стены и почти сразу догоняет меня.

— Ну так давай я попробую. Может, ей просто другой подход нужен или другой… человек.

— Даже не думай, — пресекаю резко. — К ней никто не зайдёт, кроме меня и Рогнара. Не надо ни говорить, ни смотреть на неё, ни прикасаться, без моего разрешения.

— А то, что я вогнал ей стрелу в руку, считается? — Он усмехается краем рта, идёт чуть впереди, перехватывает взгляд, не сбавляя шага. — Или тогда можно было, пока ты не объявил её своей собственностью?

— Сейчас — нельзя. Тогда было по-другому. Пусть Рогнар закончит с ней. Впустишь его завтра утром, не раньше. До рассвета в охотничий дом никто не заходит. Ни стража, ни ты.

— Понял, принц, следить за дверью я умею. Только смотри, чтобы твой алхимик не перестарался. Ты знаешь, как быстро Рогнар забывает про границы, если его никто не держит. Ты уверен, что хочешь довести всё до конца именно так?

Я останавливаюсь, перехватываю взглядом его профиль на фоне тёмного камня замка. Внутри все ещё гудит, досада, какая-то тихая злоба. Да, я должен довести до конца. Обязан. Если я хочу добиться своего — придётся получить эту чёртову слезу, даже если ради этого придётся пройти по краю, который другим и не снился. Но, в этот момент что-то внутри дёргает, как будто игла под рёбрами.

Сжимаю кулаки и через силу поворачиваюсь к охотничьему дому. В лунном свете он кажется почти нереальным — тяжёлые брёвна стены сыреют под плющом, покосившийся навес отбрасывает рваную тень на ступени. В этом доме, среди трофеев, шкур, пустых черепов, всегда пахло железом и мускусом зверя. Здесь когда-то радовались удачным охотам, смеялись у камина, спорили и выпивали до рассвета, пока на стенах не появлялись новые головы. Теперь этот дом стал клеткой. Для неё.

— Не хочу, но так надо.

— Это не простая пленница, Каин. Она не человек. И не обычная женщина, к которой можно подступиться как к другим. С ней твои обычные схемы не сработают, как бы ты себя ни уговаривал.

Слова цепляются где-то под кожей, раздражают. Я сам это знаю. Напомнил себе раз десять, пока держал в руке кружку, пока наблюдал, как она пьёт. Знаю, что она не похожа ни на кого. Это напоминание преследует меня с первой встречи, с её первого взгляда там, по ту сторону моста.

— Просто следи за дверью, — повторяю, наконец отрывая взгляд от дома. — Остальное не твоё дело.

— Ладно, будет по-твоему, принц. Но я вообще-то, ждал тебя здесь не ради эриды. Принцесса из Элмора прибыла. Наэль Вайрон. Только что с пристани сообщили.

— Она? Уже? — не скрываю удивления. — Мне докладывали, что она должна была прибыть только через четыре дня.

Теоден коротко кивает, скрещивает руки на груди.

— Она приплыла на новом корабле, что только достраивали. Её люди говорят, принцесса устроила переполох и требовала, чтобы отплыли немедленно, хоть половина судна ещё пахла смолой. Сказала — везите к принцу, всё остальное неважно.

Несколько секунд я молчу, пытаюсь сообразить, что стоит за её поспешностью — каприз, страх остаться без контроля или попытка застать меня врасплох? Придётся менять планы. Как всегда.

— Где она сейчас?

— Уже отдыхает. Принцесса хотела увидеться с тобой сегодня, но я сказал, что ты занят и не появишься раньше утра. Её разместили в гостевом крыле, охрану приставили у дверей, слуги разнесли воду и полотенца, будто сама королева пожаловала.

— Хорошо, — киваю ему коротко, сцепляя руки за спиной и ощущая, как постепенно спадает напряжение, — значит, утром встречу. Докладывай, если что-то изменится. С эридой никаких изменений. Ты — у двери, Рогнар не появится до рассвета.

— Понял, — отвечает он без прежней усмешки, бросает быстрый взгляд на охотничий дом, будто собирается к бою.

Я разворачиваюсь и шагаю прочь по каменной дорожке. Завтра встреча с Наэль. Если всё пойдёт по плану — моей будущей женой.

Глава 10

Селина

Просыпаюсь и первая мысль — кто-то слишком близко. Ощущаю тёплые и грубые пальцы на запястьях. Металл оков скользит по коже, слышу сухой щелчок. Один, второй.

— Не дёргайся, — бросает кто-то у плеча, голос не знакомый, не алхимик, не принц.

Пытаюсь сдвинуться, но тут же чувствую, как к шее прижимают что-то холодное и тяжёлое. Ошейник. Замок с лязгом защёлкивается, в ключицу тут же упирается цепь. Не хватает только клейма на лбу — удобно, можно не объяснять, кто тут зверь.

— Шевелись, — слышу короткий, неразличимый голос у самого уха. Лиц не вижу, всё делают быстро. Придерживают за плечи, ремни с ног сдёргивают резко.

Не понимаю, что происходит. Может после вчерашнего разговора принц всё-таки решил избавиться от меня? Всё понятно: выведут на площадь, приставят к столбу, под крики и сбор серебра для казны. Зачем иначе эти цепи, эта спешка в такую рань?

Сжимаю зубы, позволяю им всадить меня в эту новую форму покорности: ошейник, цепь, руки сжаты за спиной, и никакой возможности сделать даже шаг в сторону. Хотя разрешаю на мгновение представить себе что, если сейчас рванусь к выходу? Мысль цепляется за действие: дёрнуться всем телом, вывернуть плечо. Мгновенный разрыв — один крик, пару секунд свободы, может быть даже уловлю запах крови, если удастся укусить или ударить локтем в нос. Мышцы помнят схему, тело отзывается: нужно согнуться, встать на колени, уйти вниз, сорваться с захвата.

Понимаю, что стоит рвануться слишком сильно, то металлическое кольцо на шее затянется до щелчка. А дальше последует короткий хруст в позвонках, и всё закончится. Простой выбор: один неверный угол и либо свобода, либо смерть в два движения.

Пока ведут к двери, слышу, как по ту сторону топчутся, шаркают сапогами по доскам:

— Принц не давал приказа выводить её на улицу. Ты что, оглох, Мар?

Голос мужской, низкий, раздражение проступает в каждом слове.

Один из охранников открывает дверь та распахивается резко, в глаза бьёт яркий солнечный свет. На пороге спиной ко мне, стоит мужчина, высокий, плечистый, в тёмной одежде. Он не оборачивается, разговаривает с Рогнаром, чей силуэт топорщится чуть поодаль.

— Я сказал ясно: приказа не было. Куда ты собираешься её вести?

— Принц дал мне право действовать по своему усмотрению, — Рогнар отвечает мягко, как всегда, когда готовится перешагнуть через чьи-то границы. — Его единственное условие: эрида должна остаться целой. Всё остальное на моей совести.

— На твоей совести? Тогда сам и отвечать будешь, если что-то пойдёт не так.

Рогнар дёргает уголком губ, не отводя взгляда:

— Ответственность я беру на себя, Теоден. Доложи Его Высочеству, если считаешь нужным. Мне нечего скрывать. Всё, что я делаю с этой эридой для дела, не для забавы.

Так значит, этот мужчина — Теоден и верный подчинённый принца. Они перебрасываются словами, как будто решают судьбу не живого существа, а мешка с зерном. Каин очевидно запретил выводить меня наружу, держал в охотничьем доме, подальше от чужих глаз. Для него порядок похож на стену между властью и беспорядком: каждый должен знать своё место. Даже я, хоть и вне закона, всё равно существую в рамках его правил. Рогнару такие рамки не по нутру. Его волнует только возможность проверить очередную теорию и вряд ли он собирается устроить мне банальную прогулку на свежем воздухе.

— Хорошо, Мар, но я пойду с вами. Принц не любит, когда его приказы толкуют слишком вольно.

Алхимик смотрит на мужчину с явным раздражением, щурится, будто готов возразить, но передумав, резко кивает. Теоден чуть отходит в сторону, уступая дорогу. Я прохожу мимо него, но в последний момент оборачиваюсь, чтобы разглядеть: серые глаза, крепкие плечи, знакомая угловатая челюсть. И вдруг узнаю — это тот второй всадник из леса. Тот, кто стрелял в меня и задел стрелой руку.

Он дёргает уголком рта, чуть ухмыляется, замечая, что я его узнала.

Рогнар щёлкает пальцами, нетерпеливо, как будто уже потратил на спор лишние минуты.

— Не задерживайтесь. Мы идём в мою лабораторию, тебя там ждёт кое-что интересное, эрида.

Лаборатория. Значит, очередная выжимка слезы. Смотрю ему в затылок на слипшиеся седые волосы, как у старого волка. Он так спешит, что едва сдерживает улыбку. Эта жадность к слезе — его личная страсть, его азарт, ради которого он пренебрегает приказами, безопасностью, даже страхом перед принцем. Всё, что ему нужно, это результат, а что будет потом не имеет значения.

За спиной ощущаю напряженное присутствие Теодена. Он идёт чуть в стороне, не сбавляя шага, не выпускает меня из поля зрения, будто ждёт, что я рванусь и попытаюсь отомстить за ту стрелу. Внутри мелькает почти приятная мысль, что даже скованная, даже уставшая, я все ещё держу этих людей в напряжении. Но трезвость приходит быстро: за всё это время ещё не было ни единого случая хотя бы попытаться бежать. И каждый день, каждый час шанс улизнуть становится меньше. Иней уже ползёт от груди к рукам и шее. Его не видно под одеждой, но я чувствую, как тонкая корка покалывает кожу на костяшках пальцев.

Мы поворачиваем за угол, проходим мимо тёмного арочного прохода, из него выходит служанка, кажется совсем юная, с тонкой светлой косой. В руках у неё глиняная миска. Она едва не сталкивается с нами нос к носу и замирает. Глаза её расширяются, когда взгляд цепляется за меня. Девушка несколько секунд стоит неподвижно, дыхание сбивается, щёки бледнеют.

— Эрида! — вдруг выкрикивает она, голос ломкий, взвинченный. — Это чудовище, это… это из-за таких, как она, моя сестра боится в лес ходить! Вы зачем её привели⁈ Почему она здесь⁈

Слова будто бьют в грудь. Охранник рядом сжимает цепь сильнее, толкает меня вперёд, но служанка вдруг делает шаг вбок, хватает миску обеими руками и с размаху бросает мне в лицо. Всё происходит слишком быстро. Из-за цепей я не успеваю ни уклониться, ни прикрыться: тяжёлая глина бьёт в голову, во лбу вспыхивает боль, слышится хруст.

Суматоха поднимается сразу. Стражник, стоявший на посту, бросается к служанке. Охранник хватает меня за локоть так, что чуть не выворачивает руку, Рогнар рычит сквозь зубы, а Теоден оказывается рядом в одно мгновение.

— Уйди отсюда, — бросает он служанке резко, сжимая её плечо, — ещё раз тронешь пленную, то будешь сама на цепи, поняла? Стража, уберите её с дороги. Кто позволил ей сюда выйти? Кто за этим двором следит?

Один из стражников начинает оправдываться, другой хватает девушку и пытается увести её.

— Почему её не казнили? Зачем держите среди людей⁈ — выкрикивает она, вырываясь из рук стражника. Голос её срывается на крик, по щекам текут слезы, но она не отступает. — Вы все будите прокляты!

Так хочется закатить глаза. Прокляты, конечно, все будут прокляты. Вот уж действительно, что люди навыдумывали о нас за эти столетия… Слушаю её крик, и внутри поднимается что-то среднее между усталостью и досадой. Надо же жить в мире, где одной моей тени достаточно, чтобы кого-то трясло от страха и ненависти.

На её вопли сбегается другая прислуга: кто-то выглядывает из окон, кто-то выходит из-за угла, несколько человек столпились у стены, не решаются приблизиться.

Теоден подходит ко мне ближе, оценивает ссадину на лбу.

— Стоишь? Держишься? — спрашивает, и только сейчас я понимаю, что отвечать тут не обязательно. В его эмоциях нет ни страха за меня, ни жалости.

Не ожидая ответа, он оборачивается к Рогнару.

— Ты доволен? Это твоя инициатива, Мар! Думал, тут никого не будет на рассвете?

Рогнар щурится, видно, как ему всё происходящее противно, но он не спорит. Стража разгоняет набежавших на крики людей, кто-то оттаскивает служанку в сторону, кто-то пытается перекрыть ей рот, но она всё равно вырывается, бросает в мою сторону ещё что-то злое.

— Что здесь происходит?

Всё движение на дворе будто замирает.

В проходе, подсвеченном холодным светом, стоит Каин. Его взгляд скользит по всем. Сначала по алхимику, на мгновение задерживается, и этого хватает, чтобы тот опустил голову. Затем — Теоден, короткий кивок, будто он отмечает его на своём поле. Потом стражники, служанка, все остальные. В конце взгляд останавливается на мне, скользит по цепи у шеи и задерживается на оковах.

— Все — вон, — бросает он ровно. — Стража, вернуться к постам. Слуги, по своим делам, чтоб ни одной лишней души во дворе не было пять минут. Рогнар и Теоден — останьтесь. Остальные ушли. Сейчас же.

Двор начинает пустеть почти мгновенно: охранники отводят глаза, стараются не встречаться с ним взглядом, служанку тащат к воротам, она уже не сопротивляется, только дрожит, сжимая руки в кулаки. Остаётся только тяжёлое дыхание рядом, цепь у меня на шее и двое мужчин по бокам и один впереди.

— Мар, — обращается принц к алхимику, — объясни мне, почему ты решил действовать без моего разрешения и вывел эриду во двор?

— Ваше высочество, —выдыхает Рогнар, будто заранее готовит оправдание. — Мне было необходимо подготовить её к эксперименту. Вы же сами говорили, что главное результат. Я действовал по ситуации, выбрал время, когда во дворе никого не должно было быть.

— Все твои эксперименты должны проходить в стенах охотничьего дома! Если тебе не хватает места для своих опытов, значит ты не подходишь для этой работы. Решишь ещё раз вывести её из дома, полетишь к чертям вместе со своими ядами!

Рогнар нервно щурится, видно, как в нём всё клокочет, но перечить не решается.

— Я понял вас, Ваше Высочество. Больше подобных ошибок не будет.

— Уведи эриду обратно в дом, — приказывает он Теодену. — И чтобы до конца дня ни одна живая душа не пересекла этот двор без моего ведома.

Теоден коротко кивает, перехватывает цепь у меня на шее. Рогнар скрипит зубами, будто хочет возразить, но только отступает, опуская руки за спину, и отходит к стене, не желая лишний раз попадаться под взгляд принца. Вся его жажда эксперимента моментально схлопывается, уступая место раздраженной сдержанности.

Каин смотрит на меня чуть дольше, чем надо. В этом взгляде нет прежней холодной отчужденности, а скорее, внимательность, почти беспокойство.

— Уводи, — повторяет он, и Теоден разворачивает меня на пятках, ведёт обратно к дому.

За спиной слышу, как Каин тихо говорит что-то Рогнару, но слов не различаю.

Не знаю, чего принц так напугался, но, к собственному удивлению, я испытываю облегчение — если не от самой ситуации, то хотя бы оттого, что пытки на сегодня, кажется, отменяются. Ну… по крайней мере, не в той форме, какую для меня приготовил алхимик.

В этот раз путь обратно кажется короче. Теоден ведёт меня всё так же молча, не позволяя замедлить шаг, но не дёргает за цепь. На виске пульсирует тупая боль, кажется, кровь медленно стекает по лбу. Вокруг по всему периметру двора расставлены стражники в чёрных доспехах. Они дежурят у всех ворот, вдоль стены, у каждого пролёта, даже у сарая и старого колодца. Один кашляет, другой поправляет лямку на плече, третий бросает взгляд на цепь у моей шеи и тут же отводит глаза. В голове сразу прокручиваю маршрут: от двери до калитки пятнадцать шагов, потом открытое пространство, за ним стена и пятеро стражников. Это даже не план, а скорее рефлекс, привычка отмечать каждую возможность. Теоден ведёт меня уверенно, не торопясь. Правая рука всегда чуть наготове, между мной и цепью, будто если я попробую вырваться, он перехватит в одну секунду.

Десять метров до двери, и я считываю каждое его движение, каждую деталь. Как бы я напала? Пнуть под колено, рвануть вперёд, врезаться плечом, чтобы он потерял равновесие. Сорвать из его рук цепь… Я чуть прищуриваюсь, в голове всплывает образ: как он валяется на земле, а я бегу к забору, раскидываю этих стражников, оставляю за спиной цепи, двор, всех их. Но это всё только мысль, только внутренний импульс. Тело даже не напрягается.

Он открывает дверь, впускает меня первой, а сам перекрывает проход плечом, закрывая возможность рвануть наружу. Я невольно отмечаю: работает, как настоящий охотник. Научен, где и как держать жертву, чтобы не дать ей надежду на отступление.

— Двигайся, — командует коротко, в голосе ни злости, ни сочувствия.

Я вхожу в дом. Тут тише, воздух тягучий, как перед бурей. Только сейчас понимаю — меня уже никуда не выпустят. Сегодня — нет. И если что-то и изменится, то не снаружи, а внутри этих стен.

Глава 11

Каин

Я иду по коридору так быстро, что почти срываюсь на бег, будто каждое движение только подчёркивает злость, сдерживаемую внутри. Теоден держится на полшага позади, молчит — понимает, что сейчас любое его слово добавит масла в огонь.

— Если о случившемся, узнает принцесса, — говорю сквозь стиснутые зубы, не оборачиваясь, — головы полетят. Все, кто был рядом, — по одной, в ряд. И тебе, Теоден, достанется первым.

В груди до сих пор гудит злость, за ней проходит раздражение. Как вообще могло прийти в голову тащить пленницу через весь двор на глазах у всех? Едва не устроили представление для кухарок и слуг. Неужели ни у кого не хватило ума сообразить, чем это грозит? Я сжимаю зубы так, что начинает болеть челюсть.

Теоден ускоряет шаг, идёт вровень со мной, чуть наклоняя голову по привычке, когда слышит угрозу, но не верит, что я до неё дойду.

— Я предупреждал Рогнара, что нельзя выводить эриду во двор. Но он начал давить, мол, ты сам дал ему свободу действий ради результата.

Резко обрываю шаг, встаю посреди пустого коридора, разворачиваюсь к нему вполоборота. Пальцы сжимаются в кулак, сдерживаю желание выбросить гнев кулаком в стену, чтобы не наделать шума на весь замок.

— Для меня главное — порядок. Если ещё раз позволишь алхимику действовать без моего разрешения, — лишишься должности командира и встанешь у ворот. Ты понял меня, Теоден? Мне не нужен тот, кто закрывает глаза на беспредел во дворе. Мне нужен человек, который удержит все под контролем, даже если придётся самому ломать чужие пальцы ради этого контроля.

Я смотрю ему прямо в лицо, не отводя взгляда, давая понять: сейчас нет места ни нашему

Теоден опускает глаза, чуть сжимает губы, но не спорит.

— Понял. Больше этого не повторится, а с Рогнаром я разберусь лично.

— Не с Рогнаром сейчас надо разбираться, — возражаю чуть тише, но жёстче. — Ни одна из слуг не должна заикнуться, что я держу во дворе эриду. Наэль не должна знать об этом ни слова. Ни намёка, ни слуха, ни шёпота в коридорах. Понимаешь ведь, чем это нам грозит?

Теоден поднимает взгляд, морщится, но молчит. Вижу, как внутри него натягивается напряжение. Он всё понимает, но ждёт, что я скажу вслух.

— Если кто-то узнает, зачем мне эрида, что я ищу, а самое главное для чего, — продолжаю уже почти шёпотом, чтобы даже стены не слышали, — это станет открытым приглашением для всех врагов. Стоит кому-то узнать и всё рухнет. Совет, союзники, каждый, кто сидит за столом переговоров, все они ждут нашей слабости. Если всплывёт хоть малейший намёк, что власть в этом замке держится на иллюзии, Веларрон превратится в падаль для Териона. И тогда они уже не будут ограничиваться диверсиями и поджогами. Они нападут в открытую.

Резко увожу взгляд в сторону, будто тень на стене способна вынести то, чего не выдерживает Теоден.

— Поэтому, — снова встречаю его глаза, — я не позволю, чтобы какая-то ошибка, какой-то шёпот или самовольство Рогнара сорвало крышку с этого котла. Служанку, что поднимала шум, убери с глаз долой. Неважно как, чтобы сегодня же её нигде не было, чтобы она забыла, кого видела. Всех стражников и остальную прислугу, кто был в тот момент, под страхом казни. Откроют рот и будут висеть у ворот.

Он кивает, коротко. Вижу по его глазам, что он все понял: тут не до разговоров про совесть и правила, тут вопрос выживания.

— Сделаю. К вечеру никто ничего не вспомнит. Найду ту девчонку, объясню, как надо себя вести и стражники будут молчать, не переживай. Если надо, то запру их в казарме до тех пор, пока принцесса не уедет.

Я не отвечаю. Бросаю ему последний взгляд, иду дальше, уже не контролируя шаг.

Всё, что выстраивал месяцами, в одну минуту готово рассыпаться из-за чьей-то халатности.

Не могу отделаться от ощущения, что контроль уходит из рук, медленно, по капле. Каждый здесь будто хочет проверить, насколько далеко можно зайти, пока я не остановлю. Даже Теоден привык, что всё прощается, что я всё равно оставлю его рядом, потому что он сын Нейварда, родного брата моей покойной матери.

Дохожу до дверей зала, замираю. Ладонь прижимаю к груди — будто этим могу унять злость, не дать ей прорваться наружу. Не могу позволить себе войти туда злым, не могу показать Наэль ни малейшей трещины. Делаю вдох, жду секунду, чтобы дыхание стало ровным и толкаю двери.

Отец Наэль — король Алерик Вайрон, каждую осень приглашал моего отца на охоту, и я был вынужден следовать за ним. Мне было шестнадцать, когда я впервые встретил Наэль, а ей десять. Тогда она казалась просто ребёнком в ярком платье, остроносая, тонкая, всегда с лентой в рыжих кудрявых волосах. Пока остальные дети играли, она упрямо ходила за мной по всему двору замка, будто боялась упустить что-то важное. Не отпускала, пока не узнавала, чем Веларрон отличается от Элмора, зачем нужны дозоры, какие законы действуют на границе. Она засыпала меня вопросами про охоту, оружие, почему у нас на гербе дракон, а у них виноградная лоза, почему мы не носим таких ярких плащей, как у них. Иногда казалось, что она изучала меня, как редкую птицу: не отводила взгляда, слушала внимательно, ждала честного ответа, даже если её вопрос глупый. Я помню, как раздражался на неё за это внимание. Хотел избавиться, уйти, но она шла следом по всем дорожкам: по камню, по траве, даже на кухню пробиралась за мной. Остальные смеялись, а я только хмурился. Но к концу недели поймал себя на мысли, что я уже сам ищу её взгляд. Привык к этому ощущению, когда кто-то назойливый ищет моего внимания. С тех пор прошло двенадцать лет, и теперь она не просто любознательная девочка с лентой в волосах. Она женщина, которая привыкла требовать, чтобы с ней считались.

Вхожу в главный зал, выпрямляю плечи, Наэль сидит у высокого окна, локоть опирается на подлокотник кресла. Солнечный свет падает на неё так, что на щеках отчетливо проступают веснушки. Кажется, за эти годы их стало только больше, они разбегаются по носу и скулам, собираются у самой линии волос. Лицо у неё открытое, взгляд цепкий, волосы всё так же кудрявятся вокруг висков и шеи, а в прядях видна та же тёмно-синяя лента.

Я невольно задерживаю взгляд на её веснушках, вспоминая ребёнка, что когда-то не давал мне покоя, сравнивая её с женщиной, которая теперь, сидит в этом зале и уже не нуждается ни в чьём покровительстве. Теперь вопросы у неё совсем другие и задает она их уже не из любопытства, а потому что знает, что имеет право получать ответы.

Заметив меня, Наэль плавно поднимается из кресла. Синее шёлковое платье обтекает фигуру, золотая вышивка на рукавах поблёскивает, манжеты плотно охватывают запястья.

— Ты должна была приехать только через четыре дня, Наэль. Совет ещё не подготовил планы встречи, весь двор стоит на ушах. Я не ожидал, что ты так поспешишь.

— Если бы меня предупредили, что ты настолько занят, я бы и вправду приехала позже. Но раз уж ты здесь, надеюсь, мы не будем тратить время на формальности?

Я встречаю её взгляд, коротко киваю. Не хочется обсуждать, что именно задержало меня этим утром. Ни двор, ни эрида, ни Рогнар не должны выползать на первый план.

— Рад видеть тебя, Наэль, — смягчаю тон. — Спасибо за ожидание. В последнее время здесь хватает дел, которые не терпят отлагательств.

— Эти дела… — она делает шаг вперёд, и свет на мгновение играет на золотой вышивке её рукавов. — Как-то связаны с тем, что произошло утром?

В этот момент я едва не выпрямляю плечи ещё выше. Не подаю виду, что её вопрос задевает, но внутри уже начинаю перебирать, кто мог рассказать, и сколько она на самом деле знает.

— Мне сообщили, что у тебя во дворе был шум. Кто-то из пленных сбежал, или это очередная драка между стражей?

Значит, не знает подробностей. Только слухи — шум, суета, кто-то что-то

— Обычные трудности. Новый отряд стражи, не все знают друг друга, не поделили что-то на посту. Привыкают к порядкам, вот и все. Я уже дал распоряжения, тебе не стоит волноваться.

Вру почти не задумываясь. Все, что касается эриды, — не тема для обсуждения с ней. И хотя Наэль здесь как союзник и возможно будущая жена — все равно чужая в моих личных делах.

— Если ты так говоришь, — произносит спокойно, — значит, так и есть. Я ведь не для того приехала через весь Альверонд, чтобы ловить слухи. Просто, если тебе нужен союз, Каин, ты должен научиться доверять хотя бы тем, кто готов стоять рядом с тобой.

Наэль делает шаг ко мне, привычно уверенно, как будто уже не гостья, а хозяйка этого зала. Легко касается ткани моего камзола на груди. Я невольно задерживаю дыхание, ощущая это прикосновение. Легкий, тёплый жест и все же граница между нами, пусть и не видимая, все ещё на месте.

Наэль улыбается чуть шире, взгляд становится мягче:

— Ты ведь знаешь, почему я здесь, Каин. Я хочу быть уверена, что союз между нами не просто слова. Если ты готов — я тоже.

Она говорит о союзе так просто, будто речь о будничном деле, а не о власти над двумя королевствами. Я никогда не стремился к этому союзу. Не представлял, что однажды придётся делить с Наэль не только постель, но и будущий трон. Даже сейчас, когда королева Майриса дышит мне в спину, когда война на расстоянии одного неверного слова, я не чувствую желания броситься в эту связь. Мог бы удивиться её смелости, ведь мало кто пошёл бы на союз с мужчиной, у которого за спиной вот-вот вспыхнет открытая война. Но я знаю, что Наэль пользуется этим моментом не сколько ради помощи мне, сколько ради себя. Этот союз для неё, в первую очередь, способ вырваться из-под влияния брата, уйти от брака с одним из его советников и получить власть — свою, настоящую. Она просчитывает риски и я для неё не худший из вариантов.

— Я помню, для чего ты здесь, Наэль. И если этот союз действительно важен для тебя, значит, мы оба знаем, как сделать его выгодным для обеих сторон. Но ты уверена, что понимаешь на что идешь? Терион сейчас держит нас на острие меча. Каждый месяц их люди устраивают диверсии, подсылают лазутчиков в наши города. Союз втянет вас в войну. Что твой брат думает об этом?

— Арвид всё понимает, — отвечает Наэль, наконец убирая ладонь с моей груди. — Он не стал бы отправлять меня сюда, если бы не был готов ко всем рискам. Мы обсуждали это не только с ним лично, но и с советниками. Мой отец… Алерик понимал, что этот союз — единственный способ удержать оба наших государства.

Я замечаю, как в её голосе проскальзывает что-то хрупкое, память об отце все ещё свежа, хотя она старается не показывать этого. Король Алерик всегда казался мне фигурой нерушимой. Мы с ним виделись много раз за охотой, за столом, в те годы, когда он сам приезжал к отцу с вином и старыми историями. Он был одним из немногих, кому отец доверял, если вообще это слово можно было применить к нашему дому. Странно признавать, что после его смерти теперь Элмором правит мальчик, которого я толком не знал, и что Наэль стала единственным связующим звеном между нашими домами.

Наэль выпрямляется, лицо снова становится спокойным.

— Арвид считает, что сейчас нет выбора. Либо мы стоим рядом, либо проигрываем поодиночке. Еще он помнит, как твой отец, король Роден, послал нам помощь, когда Элмор трясли нападения мятежников.

Я невольно напрягаюсь. В груди на миг всё сжимается от внутреннего раздражения, что разговор заходит на тему Родена. Сейчас — последнее, чего я хочу, чтобы Наэль говорила о моём отце.

В тот год, Алерик уже лежал при смерти, а её младший брат Арвид, готовился вступить на престол, их советники метались и не знали, кому верить. Мой отец как добросовестный друг отправил меня с моей личной гвардией в Элмор, чтобы поддержать порядок, не дать мятежникам прорваться к дворцу. Мы стояли там почти месяц: оберегали ворота, держали ночные караулы на стенах. Наэль и её брат видят в этом поступке знак благородства, военной поддержки и старую дружбу между домами, пример того, как должен вести себя настоящий союзник. Для них всё выглядит достойно: король Роден прислал помощь в трудный час, поставил их интересы рядом со своими. Я же знаю, что для отца все выглядело куда проще. Он был рад любому случаю выслать меня подальше из Веларрона и он ещё бы больше радовался, если бы я не вернулся.

— Элмор всегда относился к дому Эрданов с уважением, — подчёркивает Наэль, не сводя взгляда с гобеленов на стене. Я замечаю, как она, будто невзначай, задерживается взглядом на старинных узорах: сцены охоты, гербы двух домов, вышитые золотой нитью. Для неё всё это часть истории, в которой наш союз кажется естественным продолжением. — Отец говорил, что настоящий король не бросит друга даже на грани войны. И ещё…

Она чуть улыбается, будто вспоминает что-то личное.

— В знак преданности и будущего союза, брат передал королю Родену Элморское вино, то самое, которое он любит. Просил, чтобы я вручила его лично, не через слуг. Когда я могу это сделать?

Наэль смотрит на меня с ожиданием, как будто просто выполняет волю отца, и в то же время проверяет, насколько я готов пустить её ближе к семейным делам.

— Короля сейчас нет во дворце, — отвечаю сдержанно, следя за выражением её лица. — Он несколько дней назад выехал к южным границам. Настаивал, что ему нужно лично посмотреть на подготовку гарнизонов. Ты знаешь, как он относится к таким делам, доверяет только себе, особенно когда речь о войне. Думаю, как только Роден вернётся, он будет рад увидеться с тобой. Я скажу ему о твоём визите и о подарке. Пусть вино пока останется у тебя, чтобы ты могла вручить его лично. Это будет правильно и для тебя, и для него.

Внутри — глухая напряженность: каждое новое слово, как проверка на прочность моей лжи.

— Хорошо, — произносит,

Я едва заметно выдыхаю, будто отпускаю не только напряжение, но и лишние слова, которые не должны были бы прозвучать. Не уверен, сколько ещё выдержу таких расспросов, если Наэль решит копнуть глубже.

— И ещё, на счет нашего союза…

— Наэль, — перебиваю быстро, не позволяя ей закончить фразу, — я обязательно дам тебе ответ. Но чуть позже. Сейчас слишком много всего, что требует моего личного участия. Как только все решу, ты узнаешь первой.

Она застывает на секунду, как всегда, когда не получает нужного ответа. Смотрит внимательно, почти изучающе, будто пытается уловить намёк на настоящую причину моего уклонения. А я не могу сказать ей, что сейчас каждое решение проходит через чёртов Совет, и о самоуправстве не может быть речи, особенно когда речь идёт о союзе между государствами.

— Я понимаю, — отвечает коротко отступая. — Мне не нужны лишние обещания, Каин. Я дождусь решения, но помни, слишком долго тянуть тоже нельзя. Просто дай знать, когда будешь готов.

Она чуть улыбается — спокойнее, чем прежде, но за этой улыбкой скрыта и усталость, и какая-то едва заметная тревога.

— Спасибо, что поняла, Наэль. И за вино, и за терпение. Сейчас у меня есть дела, которые нужно закончить. Но вечером… мы ужинаем вместе.

— Конечно, — соглашается она, едва заметно улыбаясь. — Жду вечера, Каин. Буду готова к ужину в любое время, когда скажешь. И… если потребуется помощь по делам двора, просто дай знать.

Наэль задерживается, будто хочет добавить что-то ещё, но вместо этого опускает взгляд на мою руку, где пальце поблескивает серебряное кольцо с чёрным камнем.

— Мне приятно видеть, что ты носишь мой подарок, Каин.

Я чуть поворачиваю ладонь, словно оцениваю кольцо на свету.

— В Элморе работают удивительные мастера, — отвечаю не сразу, давая себе пару секунд подумать, как увести разговор от личного к безобидному. — И выбор был правильный: этот камень подошёл лучше других.

Наэль улыбается чуть шире, и на миг кажется, что напряжение между нами растворяется. Её взгляд скользит по моим пальцам, потом снова поднимается ко мне, в нём появляется та самая тёплая нотка, которую она обычно прячет за деловым тоном.

— Я рада, что тебе по-настоящему нравится, — говорит она мягко. — Для меня это тоже не просто украшение. Пусть приносит удачу, Каин. Особенно сейчас, когда она нам обоим не помешает.

Смотрю, как она поправляет ленту — тот же жест, что у десятилетней девочки, только сейчас в нём нет наивности. Думаю о лжи, которой оброс наш союз. Она просит доверять, а я на каждый её вопрос выдаю полуправду, лавирую между словом и молчанием, держу дистанцию, потому что иначе проиграю всё сразу: и трон, и безопасность, и себя.

Наэль отступает на шаг, возвращает себе привычную деловитость, будто только что не было никакой личной ноты. Платье скользит по полу, когда она разворачивается. Смотрю ей вслед, позволяя себе на миг задержаться в этом разрыве между долгом и личным выбором. Сегодня вечером снова буду слушать осторожные вопросы, взвешенные фразы, видеть, как в её синих глазах мелькает расчёт. Все идёт своим чередом и только я один знаю, насколько шатко всё, что она сейчас принимает за прочный союз.

Глава 12

Селина

Стою под струей горячей воды. По полу разливается пар, но на коже ни капли тепла. Чувствую, как в меня утыкается взгляд стражника. Он высокий, плечи широкие, в тёмном мундире без знаков отличия. Волосы светлые, коротко острижены, на подбородке небрежная щетина. Стоит у двери — неподвижно, как часть стены, только глаза неотрывно следят за каждым моим движением, будто опасается, что я выпрыгну из ванны, сорву цепь со стены и перебью всех, кто попадется под руку.

Неудивительно, что он так напряжен — моё тело почти полностью затянуто инеем, и сейчас этот вид открыт ему во всей красе. Лёд проступает серебристой коркой на ключицах, талии, бёдрах, будто я вырезана из обледеневшего камня. Пальцы на руках едва шевелятся, суставы скованы так, что движения даются с усилием. Даже горячая вода не может пробить этот слой льда, который держится внутри, как живое, упёртое существо.

Вдыхаю страх стражника, он густой, вязкий, тянется ко мне. Я могла бы вцепиться в него прямо сейчас, всего один рывок и он обмяк бы, а я на минуту перестала бы мёрзнуть. Но цепь тянет к стене, не даёт даже сделать этот шаг. И, впрочем, я не собираюсь сейчас строить из себя голодного зверя, жадно рвущегося к теплу. Опускаю взгляд, пропуская мимо то, что могло бы стать охотой, и просто позволяю воде падать на плечи.

Поворачиваю кран и заворачиваюсь в полотенце, капли медленно стекают по спине. Стражник будто дожидался этого момента, решается подойти ближе. Он берёт меня за запястье и снимает оковы, металл со звоном падает на пол. Тут же подает мне аккуратно сложенную одежду: чёрная рубаха, тёмные штаны, высокие сапоги, с кучей завязок, сверху ремень. Всё чужое, всё пахнет не мной.

— Его Высочество приказал, чтобы ты оделась в это, — бормочет он, избегая смотреть мне в глаза.

Скольжу по одежде взглядом, медленно, оценивающе, почти с усталой злостью.

— Я не буду надевать человеческое тряпье. Где моя одежда? — спрашиваю, хотя понимаю: моя броня теперь бесполезна. Она вся в крови, с разорванными ремнями, прорвана крюками в нескольких местах. Но всё равно я бы предпочла надеть хотя бы остатки этой брони, чем то, что он подсовывает мне сейчас.

Гляжу на стражника, не отводя взгляда. Он медлит, видно, что пытается подобрать слова, чтобы не нарваться на мое раздражение.

— Её… её пока нельзя вернуть, — произносит он, наконец, стараясь говорить ровно. — Его Высочество распорядился, чтобы ты переоделась.

Чувствую, как внутри всё сжимается в холодную пружину. Отрезают всё, что было, даже эти вещи, будто стирают меня до чистой доски.

— Тогда я останусь в полотенце, — бросаю, перехватывая ткань на груди.

Стражник смотрит на меня так, будто не знает, что страшнее — спорить со мной или потом объяснять принцу, почему я хожу полуголая. Пальцы у него дёргаются, будто он хочет силой сунуть мне одежду, но так и не решается. Я

В центре комнаты стоит он. Каин. Весь этот холодный мрак сразу сжимается вокруг его фигуры.

— О, сам принц Безжалостный, — протягиваю, не пряча усмешки в голосе. — Где же твой глупый алхимик с инструментами и ядами?

Каин смотрит на меня дольше, чем обычно. С последнего его появления прошло достаточно времени, чтобы я успела измениться и он это видит. Взгляд скользит по инею на моей коже, за серебристую сетку, что проступает на ключицах, по горлу к глазам. Я замечаю в отражении в оконном стекле: один зрачок, тронутый инеем, стал почти бледным. На лице принца отражается не столько растерянность перед моей наготой, сколько осторожный трепет перед этим холодом, прорастающим изнутри наружу.

Неужели он впервые видит голодную эриду? Я не чувствую его эмоций, но клянусь, на его лице на миг мелькнуло что-то странное. Не просто внимание, не привычная сосредоточенность, а тёмная, тянущая смесь: пугающий ужас и… беспокойство. Он гасит это быстрее, чем я успеваю понять, было ли оно вообще, но этот короткий миг уже врезался в память. И теперь, глядя на него, я почти уверена — Каин не ожидал увидеть меня такой. Вижу, как его плечи чуть напрягаются, пальцы сжимаются на пряжке ремня. Он будто заставляет себя выпрямиться, собрать рассыпающиеся мысли обратно в привычный порядок.

— Почему ты не оделась? — спрашивает наконец.

— Я не стану носить человеческую одежду. Не буду надевать ваши тряпки.

Он подходит ближе, двигаясь неторопливо, будто каждое его движение проходит через слой внутренней дисциплины.

— Одевайся, эрида. Мне плевать, чьё на тебе будет тряпье. Но если ты ещё раз выйдешь ко мне в одном полотенце, я сниму его с тебя и пристегну к креслу. Голой.

Он делает ещё шаг, между нами остаётся всего пара ладоней. Наклоняется так близко, что дыхание касается виска.

— Думаешь, я не сломаю твоё упрямство здесь, на этих досках?

Я выдерживаю паузу, смотрю ему в глаза. Медленно, с тем же вызовом, который никто ещё не смог у меня отобрать, стягиваю полотенце с груди, позволяю ткани скользнуть по телу, упасть к ногам.

В комнате становится тише. Его дыхание, шум за стенами и даже стражник за спиной будто исчезают. Каин не двигается и не отступает. Его взгляд скользит по телу, не задерживаясь ни на чём, но я чувствую, что он видит всё, вплоть до мельчайшей трещины в серебристой корке.

— Прекрати, эрида. Одевайся. — Голос Каина становится резче, но он не повышает его, просто сжимает губы, будто сдерживает что-то опасное.

Я не чувствую стыда. Никогда не понимала, зачем он нужен. Эта нагота — не столько вызов, чтобы дать понять принцу, что меня не страшат его угрозы, сколько проверка: пробьётся ли через его защиту хоть одна эмоция, хоть слабый отклик. Смотрю на него внимательно, не отвожу взгляда. Вижу, как он сжимается, как черты лица становятся резче, будто в этот момент ему приходится удерживать внутри что-то острое и неудобное.

— Я сказал, — повторяет он, — оденься. Сейчас же.

Я всё ещё не двигаюсь, давая себе несколько секунд, чтобы рассмотреть его реакцию. Холодная волна внутри медленно отступает, уступая место тому самому напряжённому ожиданию — вот-вот в нём что-то треснет. Но Каин держится. Только в голосе становится больше металла, в каждом слове слышится усилие не сорваться.

Молча, сохраняя равновесие, разворачиваюсь к стражнику. Тот, сжав плечи, протягивает сверток одежды. Беру рубаху — чёрную, как душа принца, натягиваю её через плечи. Руки не гнутся, пальцы с трудом справляются с пуговицами, но я заставляю себя двигаться, застегивая всё на себе, как будто заковываю себя в новую, навязанную оболочку. Дальше следуют штаны, сапоги, ремень.

Когда последний узел затянут, выпрямляюсь, отбрасываю мокрые волосы назад и встречаю взгляд принца. Я ищу в нём хоть что-то: удивление, разочарование, удовлетворение, но, как всегда, утыкаюсь в безмолвие. Его эмоции для меня закрыты.

Стражник коротко кивает на кресло. Ну конечно. Искупали, теперь можно и в «кроватку». Проклятое кресло. Я уже и не помню, когда в последний раз просто лежала, кажется, даже тело успело забыть это ощущение, когда можно раскинуться на чём-то мягком, почувствовать хоть слабую тяжесть, уходящую вниз. Здесь всегда только эти жесткие края, ремни, спинка, которую никак не примешь под себя.

Двигаюсь к креслу, не торопясь. Хочется хоть немного отсрочить момент, когда снова придётся стать частью этой конструкции. Краем глаза замечаю, как Каин следит за тем, как я медленно опускаюсь в кресло. Спина касается холодной обивки, пальцы привычно находят подлокотники, тело само подстраивается под ремни. Позволяю стражнику приковать меня. Металл царапает кожу, одежда тут же собирается складками под запястьями.

— Оставь нас, — бросает принц, когда тот заканчивает с последним креплением.

Стражник, будто только и ждал разрешения исчезнуть, торопливо выходит, прикрывая за собой дверь.

Я смотрю прямо на принца, не моргаю, позволяю себе короткую усмешку, в которой больше усталости, чем злости.

— Думаешь, если загнать меня под горячий душ, иней оттает? Можешь водить меня в ванну хоть каждый час. Это ничего не изменит. Тепло для меня, это не вода и не одежда. Я не согреюсь, пока не насыщусь, а чем я питаюсь, ты и так знаешь. Если ты не позволишь мне… накормить себя, то будешь наблюдать, как я замерзаю. Сначала медленно. Потом быстрее, пока не перестану видеть и дышать. И когда в этом кресле останется только ледяная оболочка, вот тогда ты и попробуешь выцарапать из меня слезу. Может, твой алхимик подскажет, как выдавить чудо из мёртвого тела.

Каин молчит слишком долго, чтобы это было просто равнодушие. В его взгляде ни толики волнения, ни попытки отвести глаза. Только задумчивость, от которой по спине ползёт раздражение. Он не торопится отвечать, несколько секунд держит паузу, словно решает вопрос не здесь, а где-то глубоко в себе.

Я не понимаю его. Он сам говорил, что не хочет моей смерти, зачем тогда держит меня на одной воде, будто надеется, что я питаюсь эмоциями из воздуха. Если бы все было так просто, наш род не оказался бы на грани вымирания. Эриды умеют улавливать эмоции, иногда даже без прикосновения, но это не питание, а только дразнящий запах. Как вдохнуть дым, не проглотив огня. Для настоящего

Он наконец выдыхает, чуть сдвигает брови:

— Объясни. Что тебе нужно на самом деле, чтобы вот это всё остановить? — Он чуть склоняет голову, взгляд цепляется за мой, молчит секунду, будто сам не верит, что задает такие вопросы.

Я всматриваюсь в него, пытаюсь понять, это новая игра или реальный вопрос. Каин и правда не знает? Неужели те, кого он пленял до меня, не питались или он просто никогда не смотрел на них? Бросал эрид, оставлял на волю Рогнара и больше не возвращался к ним?

— Мне нужен человек, — произношу медленно. — Настоящий, живой, в состоянии сильной эмоции. Я должна коснуться… шеи. Просто находиться рядом недостаточно. Я могу чувствовать, но не насыщаться. После этого… человек остаётся жив. Вот что тебе нужно знать.

Я вижу, как он вслушивается в каждое слово, будто старается уложить это внутри себя. Молчит ещё дольше, словно взвешивает риск, прокручивает варианты. Я ловлю движение его плеч — резкое, сдержанное. Никаких лишних эмоций на лице, только работающая мысль.

— Хорошо, — произносит наконец, — скоро ты получишь… пищу.

Я чуть наклоняю голову, усмешка на губах становится чуть шире, будто я оцениваю новую игру.

— Сам приведешь? Или накормишь меня своей ненавистью?

Он на секунду прищуривается, уголки губ едва приподнимаются в жёстком подобии улыбки.

— Поверь. Моей ненависти хватит, чтобы накормить целый отряд эридов. Но пока ты здесь — не рассчитывай даже на это. Получишь ровно столько, сколько нужно, чтобы не умереть. Не больше. После, всё продолжится, как было. Ты понимаешь меня, эрида?

— Я понимаю тебя, принц и знаю цену твоей заботы.

В его взгляде появляется та самая тень усталой злости, которая всегда следует за каждым нашим разговором. На этот раз он даже не старается скрыть её.

— Жди. Утром к тебе приведут пищу. Постарайся… — он бросает короткий взгляд на мои руки покрытые инеем, потом снова возвращается к моему лицу, — не замёрзнуть до этого.

Он выходит, закрывая за собой дверь чуть сильнее, чем требует ситуация, замок щёлкает глухо. Я не двигаюсь. Остаюсь в кресле, ощущая, как с каждым мгновением дыхание становится тише, а тело тяжелеет под навязанной одеждой. Все, что было раньше, сужается до одной точки: ждать, сколько прикажет принц, и брать ровно столько, сколько он даст.

И я жду.

Просыпаюсь резко, во круг темно. Несколько секунд не могу понять, что именно выдернуло меня из сна. Прислушиваюсь, отмечая каждую деталь. За стеной шумят, кто-то суетится. Звенят доспехи, сапоги быстро цокают по каменной дорожке, раздаётся сдержанная ругань и короткие приказы, иногда кто-то смеётся — смех резкий, нервный, совсем не к месту.

— Горит, слышишь? Прямо у пристани, — голос за стеной сиплый, охрипший.

— Какой корабль? Не мог же сам вспыхнуть…

— Элморский. Корабль её высочества.

Слова проникают сквозь полусон — «горит», «Элморский корабль», «её высочества».

— Не иначе, терионцы. Так бы просто не загорелся, сам подумай.

— Молчи, идиот. За такие слова головы летят.

— Она уже знает? — тихо, почти испуганно.

— Принцесса? Думаешь, её не предупредили? Уже на ногах, скорее всего. Его Высочество с ней, сам видел — не спал всю ночь.

Элморский корабль. Пожар у самой пристани. Внутри вспыхивает короткая догадка:может, кто-то из наших все же пересек границу?Помнится, Ривен ещё на Совете предлагал сжечь корабли — «пусть собирают дерево, а мы спалим все дотла». Тогда Верховный оборвал его одним словом, но у Ривена хватило бы упорства ослушаться. Но я до сих пор не знаю, что с ним. После той ловушки, где его усыпили, всё оборвалось. Жив ли он? Или его уже давно нет и он теперь лежит в одной из ям у человеческих стен?

Я приподнимаюсь чуть на локте, цепи звякают о край кресла. Смысла дёргаться нет, движения по-прежнему стянуты ремнями, всё тело затекло за ночь. Снова прислушиваюсь к голосам за дверью:

— Слушай, если Элмор решит, что это наши подожгли? И никакого брака с принцем не будет, — он говорит негромко, почти шёпотом, будто сам не верит в то, что повторяет догадку. — Принцесса взбесится, Его Высочество на Совете будет рвать и метать. Ты понимаешь, что это значит?

Второй фыркает:

— Да кто на своей же земле подставляться станет? Нет, не наши. Если союз нужен, никто бы не рискнул прямо под носом у Его Высочества. Это не война, это провокация. Я думаю, что это королева Териона — Майриса устроила, чтобы не дать Элмору договориться с Веларроном.

Я не двигаюсь, слушаю разговор за стеной.

Значит, союз.

Внутри все собирается в единый узел: пожар на Элморском корабле, обсуждение провокации, страх перед срывом союза. В этих деталях нет ничего для меня личного, только последовательность фактов. Значит, Терион враждует с Веларроном, а союз с Элмором для них попытка перехватить преимущество. Принц собирается жениться на принцессе Наэль и для них это возможность получить поддержку в войне. Власть, договоры, обмен обещаниями, новые границы на карте. А между делом — хладоносец в цепях, на случай, если кому-то нужно будет доказательство, что принц способен держать на поводке даже то, чего остальные боятся. Или, если понадобится показательное чудо, ради которого я должна буду «сломаться» и заплакать в нужный момент.

Снаружи, гул нарастает: во дворе вдруг срывается чей-то крик, слышен топот сразу нескольких пар сапог.

— Там, у сарая! Не дай уйти!

Следом слышен лязг металлических кольчуг, сдавленное «Держи его!» Звук быстро удаляется, но напряжение остаётся висеть в воздухе. Во дворе явно кого-то ловят, то ли беглеца, то ли стражник просто пытается показать рвение. Несколько секунд слышен глухой гомон, потом всё затихает.

Я сижу в кресле, слушаю, как где-то снаружи кипит суета, а меня это не касается.

Глава 13

Сколько себя помню — я охотилась. Жертвы всегда бежали, рвались, царапались. Бывали те, кто падал на колени сразу, без попытки вырваться, но это было не покорство, а ступор от страха. А тут идёт ко мне сам. Становится на колени, не отводит взгляда. Мужчина зрелый, крепкий. Глаза ясные, голубые, под густыми светлыми бровями. Рубашка расстёгнута у шеи, мозолистые пальцы всё время одёргивают ворот, как будто ткань мешает дышать. Я

Нет, я не собираюсь его осушать. Хотя мысль — сделать это прямо на глазах у принца чертовски манит. Показать ему, кого он держит в цепях. Каин хочет видеть во мне человека? Я могу показать чудовище. Утром, когда я проснулась, подумала, что после ночного пожара он не придёт. Забудет, переложит всё на кого-то другого, будет слишком занят или слишком зол, чтобы думать о моём состоянии. Но нет — пришёл.

Каин делает шаг ближе, молча отстёгивает скобу на моей правой руке и не торопится отходить, будто намерен проследить за каждым моим движением. Встаёт напротив, чуть развернув плечи, пальцы крепко лежат на рукояти меча, готов в любой момент рвануть и остановить меня, если переступлю черту.

Наконец протягиваю руку к шее мужчины, движение даётся с усилием. Разжимаю пальцы медленно, заставляя их подчиниться. Когда касаюсь его кожи, он вздрагивает — не то от испуга, не то от холода моей ладони. Вдыхаю его тревогу медленно, будто проверяю вкус. Тёплая, плотная волна имфириона проходит через ладонь, поднимается выше, наполняет грудь. Иней начинает таять и тонкими нитями испаряется с кожи.

Поворачиваю голову чуть в сторону и замечаю, что Каин не сводит с меня глаз. Его взгляд цепляется за каждое движение, но дольше всего задерживается на моих глазах. И я знаю, что он сейчас в них видит: тусклый, почти мёртвый сиреневый оживает, темнеет, становится насыщенным аметистом. Зрачки расширяются, цепляют свет. Мужчина под моей рукой начинает дышать чаще, сердце у него бьётся так громко, что мне почти не нужно вдыхать — эмоция сама тянется ко мне. Стоит лишь позволить, и я вытяну из него все. Но нет, нельзя. Неохотно убираю руку, позволяю ему отползти в сторону. Силы возвращаются медленно. Этого мало, но достаточно, чтобы не начать мёрзнуть ещё несколько дней в этих стенах.

— Оправдала ли я твои ожидания? — спрашиваю с интересом. — Так в твоих глазах выглядят чудовища?

Каин молчит несколько секунд, присматривается к лицу мужчины, который, пошатываясь, поднимается с колен, отводит глаза и прижимает руку к шее, где следы моих пальцев на коже светятся бледно-серебряным налётом, это пройдёт через минуту-другую, но в первые мгновения выглядит так, будто я ставила на нём свою метку. Принц же не меняется ни в лице, ни во взгляде, только слегка напрягает пальцы на рукояти меча. Поворачивается к вошедшему стражнику, коротко кивает на мужчину:

— Уведи его. И заплати столько, сколько было обещано.

Тот кивает и быстро уводит мужчину, что-то шепчет ему о серебре, которое получит.

Я задерживаю взгляд на принце. Какой честный и добросовестный: привёл эриде пищу, оплатил, все по порядку. Прямо как… как они это делают в тавернах, да, помню это слово из рассказов наблюдателей. Люди приходят в эти места и платят за пищу. Но он ведь принц, мог бы приказать, заставить, но нет, поступил по совести. Главное, только чтобы он потом не потребовал платы уже от меня.

Каин подходит ближе, не торопясь. Не слишком грубо, но и без лишней осторожности пристёгивает мою руку обратно к кольцу на подлокотнике.

— Когда ты это делаешь, — спрашивает, не поднимая глаз от замка, — что ты чувствуешь?

Он делает паузу, и я замечаю, как ему сложно даются эти слова. Будто они не вписываются в привычную речь, не укладываются в понятный для него порядок. То ли не хочет показывать свой интерес, то ли сам не до конца понимает, как вообще возможно питаться не хлебом, не вином, а страхом, болью, тревогой.

Внутри коротко вспыхивает мысль: наверное, для них эриды нечто чуждое, неуловимое, слишком далёкое, чтобы воспринимать как часть мира. Но он все равно спрашивает, не уходя ни на шаг, будто не позволит себе отвернуться, пока не получит ответ.

— Почти ничего, — говорю прямо, наблюдая, как он защёлкивает замок. — Нет вкуса, нет цвета. Просто прилив тепла. После голода, как вдох, когда долго не дышал.

Я встречаюсь с ним взглядом, и вижу, как в его глазах что-то будто сжимается, уходит внутрь.

— Ты думал, что найдешь в этом что-то человеческое? — спрашиваю, не переходя на упрёк. — Ждёшь, что во мне проснётся сожаление или стыд? Ты спрашиваешь, что я ощущаю, когда отбираю эмоцию? Ощущаю, что продолжаю жить. Всё остальное не имеет значения.

— Я не об этом, — произносит он, пальцы все ещё сжаты на металлической скобе. — Я и так знаю, что ты не чувствуешь жалости к своей жертве. Мне не это интересно, эрида. Я хочу понять другое… Это тепло, которое ты описываешь, оно зависит от того, какую эмоцию ты поглощаешь?

В его голосе нет ни осуждения, ни насмешки, только осторожный интерес.

Я моргаю, позволяю себе короткую паузу.

— Для чего ты это спрашиваешь?

— Просто хочу знать. Если бы я привёл к тебе человека, не который боится, а того, кто испытывает нежность, счастье или доверие, ты почувствовала бы то же самое?

Я замираю. Не потому что вопрос опасен — он наивный. Неправильный. Невозможный.

Нежность? Счастье? Доверие?

Он говорит это вслух, будто не понимает, насколько чуждо все, что он перечисляет. Как можно питаться тем, чего никогда не ощущала даже мимолётно?

— Я не могу тебе этого объяснить, — говорю, не понимая, как вообще мне отвечать на такое. — Нежность, доверие… для меня это только слова, не больше. Так устроен этот мир, все боятся того, чего не понимают, и меня в том числе. Счастье, это не то, что можно взять силой, принц. Оно ускользает, едва к нему прикасаешься. Для меня любое светлое чувство слишком хрупкое, оно гаснет, как только ощущает мой голод. Люди не умеют испытывать нежность к тому, кто держит их за горло.

Я задерживаю взгляд на его руке, где темнеет серебро кольца.

— Для меня нет в людях ни восторга, ни радости, ни того, что вы называете нежностью. Всё, что я пробовала — только страх, раздражение и ненависть. Это единственный вкус, который мне предлагают. Я не знаю, изменилось бы что-то, если бы дали другое. Но ни один человек не пришёл бы ко мне с восторгом, даже если бы мог.

Я чуть двигаю пальцами, проверяя, насколько они снова начали слушаться.

— Если ты хочешь, чтобы я питалась чем-то другим, — продолжаю, не сводя глаз с его длинных пальцев,

Я не верю, что он найдёт такого. Даже если притащит сюда кого-то с сияющими глазами и открытым сердцем, достаточно будет одного моего взгляда, одного моего шага вперёд и всё свернётся внутрь инстинктивно. Страх всегда сильнее, потому что он древнее. Он глубже в человеке, чем счастье. Счастье хрупкое, его можно задавить даже тенью. А я — не тень. Я сама тьма, если верить тем, кто хоть однажды стоят передо мной.

Я прищуриваюсь. Смотрю на него внимательнее.

— Зачем ты вообще спрашиваешь это? Придумываешь новую пытку? Хочешь проверить, что будет, если накормить меня чем-то светлым? Надеешься, что из-за этого я вдруг… заплачу?

Он не отвечает. Не опровергает. И этого достаточно.

— Вот оно как, — выдыхаю, почти усмехаясь. — Думаешь, радость пробьёт лёд лучше боли? Что если меня тронет не страх, а… радость — появится та самая чудесная слеза, которую ты так хочешь выдавить?

Он поднимает на меня глаза:

— На это было бы глупо надеяться.

Откидываюсь в кресле, насколько позволяют оковы. Металл тянет за запястье, хрустит где-то в сочленении.

— Кстати, — бросаю будто между прочим, — слухи о твоей свадьбе с принцессой Элмора дошли даже до этих стен.

Он замирает. На долю секунды.

— Кажется, у людей принято поздравлять в таких случаях, да? — Я приподнимаю подбородок. — Что ж. Поздравляю, принц.

Молчание.

— Надеюсь, от своей жены ты получишь больше тепла и сердца, чем можешь найти во мне.

Смотрю на него. Его реакция почти незаметна, но я вижу: пальцы на ремне напряглись, челюсть чуть сжалась. Даже такой короткий выпад способен выбить его из привычной роли. Не любит, когда о нём знают больше, чем положено.

— Спасибо за поздравление, эрида, — отвечает ровно, голос твёрдый, будто чуть ироничный. — Я тоже надеюсь, что однажды ты сможешь сказать это с настоящим чувством. Если вообще сможешь.

Он моргает, будто этим движением собирает себя обратно. Плечи выпрямляются, в лице снова проступает привычная жёсткость.

— Ты получила свою пищу, как я и обещал. Дальше всё продолжится, как было.

Я не отвечаю. Только наблюдаю, как он разворачивается и идёт к двери теми же выверенными, тихими шагами, что и всегда, когда хочет скрыть что-то за контролем.

Принц хочет, чтобы все продолжилось, как было.

И будет.

Только он не понимает, что с каждой такой паузой, с каждым его взглядом в сторону, я узнаю о нём не меньше, чем он узнает обо мне.

Глава 14

Каин

Потолок в зале Совета уходит вверх, серый свод пересекают ребристые балки. Свет ламп падает неровно, выхватывает лица собравшихся. Сегодня здесь особенно людно, такого количества гостей в зале Совета не бывает почти никогда. Окна закрыты тяжёлыми занавесями, в воздухе держится сухой запах глины, кожи и старого дерева. Вдоль длинного стола сидят те, на чьих решениях держится Веларрон.

Валден — главный советник, сидит первым у входа: худощавый, с острыми скулами, впалыми щеками и длинными, костлявыми пальцами, одет в зелёный камзол с серебристыми акцентами. Его глаза скользят поверх лиц, а чёрные с сединой волосы аккуратно уложены, открывая высокий морщинистый лоб.

Дальше — Лисария, казначей и секретарь Совета. Одета в строгий серый жакет, тёмные волосы затянуты на затылке. Перед ней на столе стопка листов, в руке перо, которым она готова фиксировать каждое слово.

Дальше по столу — Рояна, советница по внешней политике. Она отвечает за переговоры с другими домами, границы, мирные договоры и всё, что начинается с чужого герба на печати. Женщина чуть старше меня, она невысокая, крепкая, светлые волосы едва касаются плеч; лицо загорелое, взгляд цепкий.

Я сижу в дальнем конце, в кресле, что называют троном, хотя официально он принадлежит отцу. Руки на подлокотниках, спина прямая — чувствую на себе каждый взгляд, но не позволяю себе даже малейшего движения.

Рядом со мной Нейвард. Формально он мой дядя, брат матери и отец Теодена. Но для меня же он стал тем, кто заменил мне отца и единственный человек в этом зале, чей совет я принимаю без опаски. Его русые волнистые волосы едва тронуты сединой и почти всегда убраны за уши. Черты лица строгие, но не жёсткие, усталость выдает только лёгкая тень под глазами.

В ожидании слышу скрип двери. Один из молодых стражников открывает её, и в зал входит Наэль. Она проходит уверенно, даже слишком быстро для этого мрачного зала, оглядывает собравшихся прямым, цепким взглядом. На ней платье глубокого небесного цвета, волосы аккуратно убраны лентой, в ушах серьги, похожие на капли расплавленного серебра.

— Переходим к делу, — начинаю, когда принцесса усаживается за стол напротив меня. — Сегодня ночью сгорел корабль Её Высочества — Наэль Вайрон. Причал, стража и склад остались целы, но судно выгорело без возможности восстановления.

— Это удар по репутации, — произносит Нейвард прищурив глаза. — Элмор прибыл к нам за союзом, а мы встречаем их пожаром. Если это случайность, то плохо. Если нет… ещё хуже.

— Случайностью здесь не пахнет, — перебивает Рояна, взгляд острый, как клинок. — Сожгли быстро и чисто, значит, работали те, кто знает наши дозоры и патрули. Либо кто-то из Веларрона решил помешать союзу, либо люди Майрисы подошли слишком близко к нашим стенам.

— И смогли уйти, — тихо добавляет Нейвард, поддаваясь вперёд. — Если это Терион, значит, у нас дыра в охране. Если это свои — значит, кто-то играет против вас, Ваше Высочество.

Я слушаю их, не перебиваю. В первом случае всё проще простого: если это люди Майрисы, если враг пришёл извне, то найдем виновного, устроим показательный допрос, снимем головы. А вот если это свои… Значит, у нас дыра не на границе, а здесь, под самым носом. Придётся подозревать каждого, смотреть в глаза не врагу, а человеку за соседним столом.

Даю поручение Нейварду заняться этим делом. Пусть проверяет списки, опрашивает дозорных, ищет любые разногласия между донесениями. Я ему верю и только ему могу поручить такое расследование. Лисарию прошу заняться компенсацией для Элморской делегации. Она разбирается в цифрах лучше всех в этом зале и знает, как уладить ущерб так, чтобы и союз сохранить, и не дать повода для лишних слухов. Рояне же поручаю усилить охрану. Валден, конечно, же бесится. Я вижу,

— Принцесса, я гарантирую, что Веларрон найдёт виновных, — говорю спокойно, не поднимая голоса. — И если это кто-то из моих людей — ответят по закону, без исключений.

— Мне крайне неприятно всё это, — Наэль не сразу поднимает глаза, будто собирает слова внутри себя. — Корабль строили мои люди. Новый, только сошёл со стапелей, каждый кусок дерева прошёл через наши руки. Всё сгорело за одну ночь. Не думаю, что тут была случайность.

Она выпрямляет спину, взгляд становится холоднее.

— Я не спешу обвинять кого-то, пока нет доказательств, но в случайность тоже не верю. Этот пожар не мог быть делом рук простого случая, слишком всё совпало. Кто бы за этим ни стоял, я уверена — вы найдете виновного. Сейчас у меня нет причины отказываться от союза, несмотря на случившееся. Но всем в этом зале понятно, кому был выгоден этот пожар. Это провокация со стороны Териона. Они хотят посеять между нами недоверие, разорвать союз ещё до того, как он будет заключен.

— Слова красивые, Ваше Высочество, — Валден чуть склоняет голову, — но факт остаётся фактом: враг смог ударить у нас под носом.

— Именно, — отвечает Наэль, поворачиваясь к нему. — И это значит, что нам нужно действовать быстрее, а не ссориться между собой. Если мы отступим из-за пожара, то завтра Терион сожжёт ваши поля, а послезавтра — склады с зерном.

— Ваши слова понятны, — я складываю руки на столе, — но ваши догадки не отменяют главного: виновного нужно найти и наказать. Я не позволю, чтобы подобные провокации оставались без ответа, кем бы ни был тот, кто их устроил.

Смотрю на неё чуть внимательнее, позволяю себе короткий кивок:

— И все же я признателен, что вы не спешите обвинять Веларрон.

— Принц Каин, — обрывает Валден перебирая бумаги. — Формально для заключения подобного соглашения требуется не только ваше личное согласие, но и подписи обеих коронующих сторон. Короля Веларрона и короля Элмора. А также подписи всех членов Совета. Без них договор не имеет силы, даже если обе стороны устно согласны.

Главный советник задерживает пальцы на листке, играет по букве закона, держит дистанцию, не позволяет ни мне, ни Наэль ускорить процесс одним решением. Внутри появляется раздражение: ему все равно, что на улице пахнет дымом, что враг стоит у ворот. Главное, чтобы всё было по правилам, чтобы никто не мог обвинить его в излишней поспешности.

— Принцесса, Наэль, — говорю, не давая Валдену снова перехватить инициативу, — озвучьте, пожалуйста, какие именно гарантии и какую поддержку Веларрон получит в случае заключения союза и брака между нашими домами.

Слышу, как в зале сразу становится тише: теперь все ждут её слов, понимая, что сейчас решается не только исход этого совета, но и будущее всего государства.

Наэль кивает, спокойно встаёт, будто и ожидала этого вопроса.

— После подписания союзного соглашения и заключения брака между домом Эрданов и домом Вайрон, король Арвид Вайрон, гарантирует: военную поддержку в случае вторжения на земли Веларрона — войска, продовольствие, и всё, что потребуется для обороны ваших рубежей. Элмор не отступит, даже если война придёт к вашим стенам неожиданно. Кроме того, мы обеспечим совместное патрулирование границ и обмен информацией о любых передвижениях сил Териона. Если понадобится, то откроем для вас склады с зерном, чтобы ваши люди не голодали во время осады. И, наконец, поддержку на внешних переговорах с Антарисом и Ксарией, если потребуется, делегация Элмора будет выступать как союзники Веларрона. Это обязательство закрепляется не только печатями, но и клятвой.

Пару секунд в зале становится тихо. Я замечаю, как Лисария медленно откидывается на спинку стула и оценивает каждую строчку. Валден подозрительно хмурится, Рояна скрещивает руки крепче, но не смотрит вниз — её устраивает такой расклад. Нейвард всё так же спокоен, не проявляет ни одобрения, ни тревоги, только кивает мне едва заметно, будто подтверждая: решение принято правильно, теперь надо просто выдержать.

— Совет услышал условия, — киваю Наэль, встречаясь с ней взглядом. — Принцесса, благодарю за открытость и за слова Элмора. Я ценю вашу решимость. Дальнейшее обсуждение — привилегия только членов Совета. Если вы не возражаете, прошу вас покинуть зал до итогового решения.

Наэль поднимается, сдержанно кивает, будто уже уверена в нашем решении. Она выходит первой, сопровождаемая двумя стражниками. Широкие двери за ней медленно захлопывается.

С её уходом напряжение словно растворяется и на миг в зале становится даже чуть шумнее, чем должно быть. Советники меняются взглядами, кто-то тянется за бумагами, кто-то сразу начинает что-то быстро шептать соседу. Каждый оживает, будто только ждал, когда можно снять личину официальной сдержанности.

Я почти не слышу их голосов, только отдельные фразы проходят сквозь меня:

— Союз с Элмором сейчас единственный выход…

— Если упустим этот шанс, будем одни против Териона…

— Союз будет заключён без участия короля Родена…

— Совет берёт всю ответственность на себя…

— Мы не можем ждать, пока королева Майриса решит ударить…

И только Валден по-прежнему отстраненный, сжавшийся в кресле, всё так же держит пальцы на листке с условиями, не говорит ни слова. Он не вникает в мелкие разговоры, не озвучивает своих сомнений вслух — слишком опытен, чтобы спорить в открытую. Для него союз с Элмором, это угроза не только его порядку, но и самому балансу власти в этом зале.

Советники продолжают обсуждать, кто-то уже собирается тянуть руку за голосование, но двери вновь распахиваются. В зал вбегает молодой стражник, останавливается у стола, переводит дыхание.

— Ваше Высочество, — он кланяется коротко, — прибыл посол Териона. Говорит, что привёз письмо и требует аудиенции… немедленно.

Значит, не успел остыть пожар, как уже посол на пороге. Слишком быстро для простого визита, слишком вовремя для случайности.

— Приведи его.

Стражник кивает и, не теряя ни секунды, уходит за дверь. Через несколько мгновений в зал входит рослый мужчина в серебряно-серой мантии, на груди которой вышит герб Териона — золотой лев с короной на голове, вставший на задние лапы, пасть раскрыта, когти вытянуты вперёд. На ткани шелк играет так, будто зверь вот-вот сдвинется с места. За послом следуют двое охранников в броне, где тот же лев вычеканен на нагрудниках.

— Ваше высочество, Совет Веларрона, — приветствует посол, — моя королева велела

Я не двигаюсь с места, только слегка выпрямляю спину, перехватывая его взгляд.

— Раз письмо адресовано мне и Совету, читайте вслух. Здесь и сейчас.

Посол чуть склоняет голову, достает из складок мантии свёрнутый в трубку лист пергамента, перевязанный красной лентой с золотой печатью в виде того же льва с короной. Он демонстративно и неторопливо ломает печать пальцами. Шелест пергамента тянется в тишине зала, пока он разворачивает письмо.

— Я, Майриса Кайлорн, королева Териона, обращаюсь к королям четырех домов — Веларрона, Элмора, Ксарии, Антариса. Время секретных союзов прошло. Граница между нашими землями вновь полита кровью, и каждый дом обязан назвать, за что он готов воевать и чем готов поступиться ради мира. Мы готовы бороться, но так же дать вам последний шанс избежать большой войны. И решить вопрос о спорных землях словом, а не мечом. Я созываю конклав, который состоится в двадцать восьмой день этого месяца на острове Свода, под покровительством хранителей Свода. Каждому королю позволено явиться с одним советником и одним охранником. Такое условие исключает лишние подозрения и покажет, кто действительно готов к открытому разговору.

С уважением или предупреждением, Королева Майриса Кайлорн.

Советники переглядываются — Нейвард нервно простукивает пальцем по столу, Лисария уже вытаскивает новый лист бумаги, чтобы записать дату. Валден смотрит прямо на меня. Ожидание висит в его взгляде, чуть прищуренным, цепким. Ждёт, как я отреагирую.

Призыв к конклаву — явный вызов. Королева хочет посадить правителей всех пяти государств за один стол, заставить раскрыть карты, выслушать правила, которые она продиктует, поставить нас перед выбором: подчиниться её условиям или получить войну сразу. Двадцать первый день месяца… Значит, у нас есть три недели, чтобы укрепить позиции и продумать всё до мелочей.

— Веларрон подтверждает своё участие в конклаве, — отвечаю, глядя послу прямо в глаза. — Передайте королеве Майрисе: мы прибудем в назначенный день. Решение окончательное.

Посол чуть склоняет голову, делает шаг назад, будто сдаёт ход на нашей доске. В его глазах мелькает короткое удовлетворение: ответ получен, больше ему здесь делать нечего. Он разворачивается и идёт к двери, охрана следует за ним.

— Ваше Высочество, — нарушает молчание Нейвард, как только двери за ними закрываются — нам нужно в срочном порядке короновать вас. На конклаве должен быть король, а не наследник.

— Мы не можем короновать принца при живом короле, — Валден отрезает, как будто давно ждал момента произнести это вслух. — Это против всех законов Веларрона и любых обычаев. Даже в военное время.

— При недееспособном короле, — грубо поправляет Нейвард. — Все мы знаем, что Роден давно не выходит к народу, его нет на Советах. Веларрон на грани войны, а мы цепляемся за старые формальности? Нам нужен живой правитель, а если его нет, должен быть новый.

Лисария поднимает глаза, бумаги в руках уже почти мяты:

— По законам Веларрона корона переходит к наследнику только после смерти короля или его личной передачи власти. Ни того, ни другого не случилось. Мы не имеем права проводить коронацию за спиной Родена.

— Даже если бы и могли, — вмешивается Рояна, опираясь ладонями на стол, — мы обязаны были бы объявить всем державам о смене власти. А сейчас не самое подходящее время показывать врагу, что Веларрон остался без правящего короля. Майриса только этого и ждёт.

— И не стоит забывать, — добавляет Валден, — при каких обстоятельствах король Роден оказался в таком состоянии. При всём уважении, принц Каин, но с вас подозрения не сняты. Совет до сих пор не получил прямых доказательств вашей непричастности.

— Доказательства, — повторяю, не поднимая голоса. — Если бы у вас были доказательства моей вины, я не сидел бы сейчас здесь. Но если у Совета нет доказательств моей невиновности, значит, есть только подозрение. А подозрение по вашему не может управлять государством.

Я медленно выпрямляюсь, давая каждому в зале время встретиться со мной взглядом.

— Значит, поеду как наследник. И будем надеяться, что Майриса не догадается, по какой причине на конклав не явился сам король.

Рояна сжимает губы, но молчит. Лисария возвращается к своим бумагам, явно уже просчитывая, как оформить это так, чтобы выглядело убедительно.

Валден кивает, поправляя ворот камзола.

— Совет согласен. Принц Каин поедет на конклав как наследник, полномочный представитель дома Эрдан.

Мне всё равно, в качестве кого я поеду — наследника, регента или охотника за чужими ошибками. Титул ничего не меняет. Я и без короны не позволю Веларрону показать слабость, особенно перед Майрисой. Но то, что собственные советники видят во мне узурпатора… пусть и не состоявшегося, это уже другое. Это злит. Они сидят здесь, в зале, пользуются моими решениями, но в голове все ещё держат меня чужаком, которому просто повезло оказаться в нужном кресле. Один только Нейвард не взвешивает каждое моё слово на страх и сомнение.

В голове уже выстраиваются линии будущих ходов: кого взять в делегацию, какие вопросы задать на конклаве, чтобы увести разговор туда, где мне удобно. Майриса будет ждать короля, а получит наследника, который не играет по её правилам. Валден попытается держать поводья, но я уже решил, в какую сторону пойдёт эта лошадь. И если для того, чтобы удержать Веларрон, придётся перешагнуть через их сомнения — я это сделаю.

Три недели. Двадцать один день на подготовку, на сбор всех, кому я ещё доверяю или хотя бы могу заставить слушаться. За это время ни один слух не должен вырваться за пределы дворца, ни одна деталь не должна попасть к людям Майрисы раньше, чем мы сами объявим о составе делегации. Совет теперь формально за меня, но я знаю цену их одобрения: первый намёк на ошибку и каждый из них бросит меня без колебаний.

— Готовьте ответ королеве Майрисе, — произношу, поднимаясь с трона. — В качестве охраны со мной поедет Теоден Остран.

Взгляд цепляется за Валдена. Старый чёрт, ты ведь доволен, так легко согласился отправить меня, будто это было частью твоего плана с самого начала. Единственная твоя причина отослать меня на конклав так легко — не поддержка, а расчёт. Знаю, чего ты ждешь: чтобы я произнес это вслух, чтобы каждый услышал, что тебе доверяют Веларрон на время моего отсутствия. Но у меня нет выбора.

— Валден, — произношу наконец, — пока я на конклаве, Совет возьмет управление на

Валден едва заметно кивает, губы чуть поджаты. Ему не нравится, что его полномочия обозначают вслух и при всех. Это видно по тому, как он медленно складывает бумаги в аккуратную стопку, ни разу не глядя мне в глаза. Пусть помнит: власть у него, только потому, что я так решил, и ровно до тех пор, пока я не вернусь.

— Совет учтёт ваши распоряжения, — тихо, почти без интонации. — Все решения в рамках прежнего порядка.

— А кто поедет с вами в качестве советника? — спрашивает Лисария, не отрывая взгляда от бумаг. Перо застывает в руке, движение чёткое, будто ей важно зафиксировать не только ответ, но и намерение.

Я не спешу отвечать. Замечаю, как Рояна чуть наклоняется вперёд, ловит мой взгляд, будто заранее готова предложить себя. Нейвард молчит, но в его взгляде — та же готовность, даже Валден, кажется, ждёт ответа с особым вниманием. В зале появляется новое напряжение, каждый здесь понимает цену такого выбора.

— Кто из советников войдет в состав делегации я объявлю позже.

Никто не возражает. Каждый уверен, что именно его имя должно прозвучать. Но я уже знаю: никто из них не поедет.

В голове всплывает единственное, чужое для этого зала имя. Та, кто видит ложь в глазах и голосе, та, кто может вытащить наружу самое глубоко спрятанное. Эрида, чьё присутствие заставит даже Совет выбирать слова осторожнее.

Если на башне Свода, во время конклава, рядом со мной будет сидеть она, я буду знать всё. Кто прячет страх за громкими речами, кто врёт, глядя прямо в глаза, кто уже держит кинжал под тёмной тайрисой. Но именно ей я меньше всего могу доверять. Особенно после того, что сделал. Если хочу, чтобы её клинок был обращен к моим врагам, а не ко мне то придётся найти верный рычаг. И времени на это — всего три недели.

Глава 15

— Ты либо отчаянный, алхимик, либо безнадёжно упрямый. — Слова выходят хрипло, но уже с привычной издёвкой, словно из уст не пленницы, а наблюдателя за скучной игрой. — Ну что, чем сегодня порадуешь? Будешь тыкать в меня своими золотыми спицами? Ах, не вышло, да? Вчера ты уже проверял, как много боли выдержит эрида, прежде чем закричит.

Он не отвечает сразу, только садится напротив меня, не спеша. Стул под ним скрипит, металл царапает пол. В этот раз его руки пусты — ни склянок, ни игл, ни инструментов. Просто смотрит, как будто ждёт, что я начну бояться его взгляда, а не боли.

— Сегодня я не прикоснусь к твоему телу, — говорит он наконец. — Ни скальпелем, ни иглой. Сегодня мне интересно другое, эрида. Я хочу знать, есть ли у тебя… душа?

— Душа? — я выдыхаю почти с усмешкой, сквозь зубы. — Ты хочешь найти её под кожей? В крови? Или, может, в тех слезах, которые надеешься выдавить из меня?

— Я расскажу тебе историю. Историю о том, что было здесь, в этих же стенах, много лет назад.

— Ты решил пойти другим путём? Раз иглы и склянки не помогли, теперь будешь вытаскивать слёзы словами? Думаешь, если расскажешь мне трогательную историю, я вдруг заплачу? Не слишком ли смело, глупый алхимик?

Он едва качает головой, не теряя ни на миг этой своей ледяной собранности.

— Я не рассчитываю на слезы. Просто хочу, чтобы ты слушала.

Рогнар делает паузу, словно проверяет, слушаю ли я на самом деле, потом чуть откидывается на спинку стула, пальцы сцепляются в замок.

— Было это давно. Лет пятнадцать назад или чуть больше. Тогда жена короля тяжело заболела. Её мучили головные боли. Такие сильные, что ни одно лекарство не помогало. Король был готов на всё, лишь бы облегчить её страдания. Верил, что слеза эриды может излечить любую боль, любую болезнь.

Внутри у меня что-то коротко дергается — пятнадцать лет назад, жена короля… Я мельком думаю о матери Каина. Неужели речь о ней?

Алхимик продолжает, не глядя на меня:

— Король приказал поймать и доставить эриду сюда, в этот же дом. На это кресло. Я и тогда служил у него. Мне впервые дали возможность наблюдать, изучать вас, искать ту самую слезу. Король велел пытать эриду. Он был убежден: эриды после Золотого века поклялись не ронять слёз ради людей, научились сдерживать эмоции, запирая их глубоко внутри.

Смотрю на Рогнара почти безразлично. Знаю, что это не так. Просто люди по своей природе всегда нуждаются в надежде, даже если приходится лепить её из собственных фантазий, из лживых догадок и сказок. Позволяю себе коротко задержать взгляд на нём. Пусть говорит дальше.

— Та эрида держалась долго, очень долго, — продолжает он чуть тише. — А потом за ней пришёл её приближенный. Он пришёл её спасать, но попал ко мне. Я не пытал его, нет. Я сделал кое-что интереснее. Привел сюда, в этот дом, прямо на это место.

Он указывает в угол комнаты, где старое багровое пятно, въевшееся в доски, почти сливается с тенью. Я вижу его не впервые, но только сейчас оно становится частью рассказа.

— Этого эрида казнили у неё на глазах. Разорвали грудную клетку, всё, как велел король. Он хотел, чтобы она сломалась, чтобы слеза была не из-за боли, а из-за страха и утраты. Но даже тогда, она не заплакала.

Я смотрю на это пятно, на его руку, на его глаза. Внутри — ничего. Только холодное, прозрачное понимание: всё это было уже десятки раз. С разными лицами, с разными именами. Алхимик ищет слёзы, короли ищут чудо. А мы учимся держаться и молчать.

— И что? Думаешь, меня тронет твоя история? Ты прогадал, Мар. В моей душе нет вашей боли. Их смерть не трогает меня.

Рогнар смотрит мне в глаза. Потом усмехается, уголки его тонких губ чуть поднимаются.

— Думаешь, я ждал слёз? — его голос теперь мягче, но за ним вкрадчивая издёвка, будто он

Он не успевает договорить. Двери резко распахиваются. В комнату вваливаются двое стражников, волокут между собой Ривена. Тот едва держится на ногах, лицо в ссадинах, губы разбиты, одежда на нём порвана, как после драки.

Вот же упёртый эрид. Зачем пришёл?

Его бросают на колени передо мной, он поднимает голову, отросшие волосы падают на глаза, — смотрит прямо на меня, уголки губ чуть подрагивают, будто он вот-вот усмехнется.

— Вот я тебя и нашёл, Селина, — говорит чуть хрипловато. — Умеешь же ты влипать в неприятности. Я знал, что тебе всегда мало обычных ловушек, обязательно нужен охотничий дом, цепи и вся эта извращённая роскошь.

Рогнар встаёт чуть ближе, наклоняется так, чтобы его лицо оказалось между мной и Ривеном. На губах тонкая улыбка — не радость, а интерес, почти маниакальный.

— Что ж. Давай проверим, эрида. Есть ли у тебя хоть тень души. Этот твой приятель рвался к тебе, рисковал, нарушил все запреты ради того, чтобы вытащить тебя отсюда. Теперь он здесь. Перед тобой. Ты знаешь, что будет дальше. Если ты хоть что-то чувствуешь, хоть что-то человеческое имеется в тебе, покажи нам. Смогла бы ты проронить за него хоть одну слезу?

Ривен усмехается, склоняется чуть ближе, будто нарочно бросает вызов всем сразу, и алхимику, и стражникам, и мне.

— Селина, заплачет? Из-за меня? — он криво улыбается, на губах кровь. — Ты, наверное, плохо знаешь эридов, Мар. Она скорее себе шею свернёт, чем прольет хоть каплю воды из-за такого, как я.

Он бросает короткий взгляд на меня, почти подмигивает, словно между нами есть тайный код, понятный только двоим.

— Если ты рассчитываешь увидеть чудо, лучше зови кого-нибудь из людей. У нас для слёз нет времени. Мы слишком заняты — выживаем.

Рогнар щурится, холодная тень улыбки скользит по губам.

— Хватит разговоров, — обрывает он. — Перейдём к действиям.

Алхимик подает сигнал стражникам, один из них мгновенно тянет Ривена за плечи, второй подносит костяной крюк ему под рёбра. Острие протыкает кожу, уходит вглубь, Ривен дёргается, спина выгибается, но он не кричит, просто резко выдыхает, сквозь сжатые зубы. Стражник давит сильнее, добиваясь, чтобы крюк зацепился, кровь быстро пропитывает порванную рубашку, капает на пол между досками.

Второй стражник тут же вытаскивает из-за пояса ещё один крюк. Захватывает Ривена за подбородок, разворачивает его лицом ко мне. Острый конец входит чуть выше, у самой грудины. Ривен снова не издает ни звука, только мышцы на шее вздрагивают, пальцы вжимаются в ладони.

— Ну? — Рогнар смотрит на меня, не мигая, будто подталкивает к чему-то. — Что чувствуешь, эрида?

— Прошлый опыт, похоже, ничему тебя не научил, жалкий алхимик.

Рогнар улыбается краем губ, не сводя с меня взгляда. В его лице что-то меняется, как будто я, а не Ривен, стала подопытной. Ожидание, азарт. Всё ради эксперимента. Он делает шаг назад, шепчет что-то стражникам, я не слышу слов, только их отчетливое — «сейчас».

Глава 16

Каин

В моём кабинете всегда спокойно и тихо. Здесь всё подчинено порядку: ровные стопки бумаг, строгий свет лампы, запах чернил и сухой полировки на столе. Время незаметно ускользает вместе с мыслями. Сижу за столом, бумаги скользят под пальцами: рапорты, распоряжения, чьи-то донесения с южных застав. Подписываю автоматически: почерк ровный, движения быстрые. Всё как обычно, и всё не так. Взгляд раз за разом уходит к окну. Стёкла мутные после дождя, за ними полоса двора, дальше — охотничий дом.

На столе рядом стоит кружка, от неё поднимается едва уловимый пар с ароматом трав. Делаю глоток — тёплый, горьковатый вкус цепляется за горло. Не помогает.

Мысли упрямо возвращают меня к картине, которую не могу выбросить из головы: эрида, медленно вдыхающая чужой страх, рука на шее, взгляд, который меняется прямо на глазах. Думал, будет противно, будто наблюдаешь, как из человека тянут жизнь, высасывают душу. Но всё оказалось иначе. В этот момент я видел не монстра, не чудовище, а существо, которому для жизни нужна не вода и не хлеб — нужен отчаянный страх другого. Она впитывала этот страх, делала его своим. Взгляд у неё становился ярким, тёмным, почти красивым — слишком привлекательным, если задуматься.

Капля чернил срывается с кончика пера и падает на стол, растекается тёмным пятном на краю бумаги. Я раздраженно ставлю перо в чернильницу, подношу руку к виску — привычное движение, когда мысли уходят слишком далеко.

Привлекательным? Каин, ты в своем уме? С каких пор эрида для тебя не враг, а женщина? Мне нужно думать о другом. О том, как заставить её действовать на моей стороне, как убедить, вынудить, склонить к сотрудничеству. Я обязан сосредоточиться на настоящем и будущем Веларрона, на войне с Терионом, на угрозах изнутри. Сегодня ночью на границе снова вспыхнул пожар. Не просто стычка, а спланированная диверсия. Подожгли поля на западной стороне Кайора, где только начали собирать пшеницу. Едва не потеряли весь урожай, если бы ветер не развернулся к рассвету, сгорели бы и дальние поселения. Это уже не предупреждение, а открытый вызов. Конечно, Майриса потом пришлёт письмо, будет клясться, что её люди не причём, что это случайность, обычная провокация.

Сейчас все ждут, как я отреагирую. Совет молчит, прислушивается к каждой моей фразе. Люди в Кайоре ждут защиты, пишут доносы, носят воду, чтобы тушить траву. Осень только началась, а у меня уже ощущение, что воюю сразу на трёх фронтах — с врагом, с Советом и с собой.

Откидываюсь на спинку кресла, сжимаю переносицу. Голова гудит от усталости и напряжения. И ведь до сих пор никто не выяснил, кто поджёг корабль принцессы. Отчаянный ход Майрисы, чтобы не дать нам заключить союз? Или это кто-то из своих, тот кому выгодно столкнуть меня ещё и с Элмором?

Я перебираю бумаги, не находя в них ни одной зацепки, как в дверь стучат два раза, тут же даю разрешение войти. Дверь открывается плавно, почти по-королевски. Наэль заходит в кабинет, явно довольная собой, глаза у неё блестят — то ли от радости, то ли от предвкушения чего-то важного. К груди она прижимает папку, движения её нетерпеливы, будто она спешила как можно скорее оказаться здесь.

— Поздравляю, Каин, — бросает с порога. Она подходит ближе, ставит папку на край стола, вытаскивает

Внутри что-то сжимается. Мне бы сейчас сказать обычное «отлично», сделать деловой жест и вернуться к планам, но я только смотрю на эти бумаги, будто это не документы, а карта, по которой уже нельзя свернуть обратно. Этот момент должен был принести облегчение, но вместо него — тревога, растущая где-то под рёбрами.

— Обычно такие события отмечают. Ты как? Готов впустить праздник хотя бы на один день? Можно начать с вина, но я не против, если ты предложишь что-то менее формальное…

— Я не очень люблю отмечать то, что ещё не закреплено делом, Наэль.

Слышу, как она коротко выдыхает, не с раздражением, нет, скорее с признанием того, что ожидала этого.

— Всё равно советую попробовать. Хотя бы раз. У тебя есть на это право, Каин. Если позволишь себе хотя бы один вечер не считать риски — мир не рухнет. Никто не говорит про танцы и пир, просто попробуй быть не только принцем, но и человеком. Хоть сегодня.

— Не уверен, что у меня получится, Наэль. Слишком много всего, что не даёт выдохнуть.

Я пытаюсь улыбнуться, но чувствую, как тянет висок, будто мысли так и не хотят уходить из головы. Наэль внимательно смотрит на меня, взгляд скользит по столу и останавливается на кружке. На её стенках ещё держится остаток пара, свежий запах мяты и мелиссы впитался в воздух, смешался с чуть горьким незнакомым ароматом. Теоден уверял меня, что это лучшее средство от головной боли, но я пью его скорее по привычке, чем из надежды, что станет легче. После отвара во рту остаётся терпкий вкус, а боль, кажется, только плотнее садится за глазами.

— Опять головные боли? — Наэль чуть склоняется, голос прямой, требовательный. — Только не говори, что снова не ходил к лекарю. Ты упрямее любого старого солдата, Каин.

Я чуть сжимаю губы, откидываюсь на стуле и не даю себе сразу ответить. Легко бы сейчас уйти в раздражение, отмахнуться, сказать: «Всё в порядке», но знаю, что это только раззадорит её ещё сильнее.

— Просто устал, Наэль. Дела. Очередные диверсии, война, ты же видишь, сколько всего навалилось. Это бывает. Не впервой.

Смотрю, как она обходит стол, попутно доставая из кармашка флакон. Знакомый жест: капает пару капель масла на ладонь, быстро растирает между пальцами, чтобы согреть. Запах хвои сразу наполняет воздух, он густой, свежий, неразрывно связанный с её прикосновениями. Ей ладони ложатся на мои виски, и начинают аккуратно массировать — мягко, плавно, с тем же ритмом, что и всегда. Мышцы отзываются сначала болью, потом напряжение медленно уходит, дыхание становится глубже.

— У моего отца тоже постоянно болела голова. Я делала ему массаж, натирала маслом сосновой хвои. Знаешь, помогает лучше всяких снадобий.

Чувствую, как напряжение чуть отступает под её пальцами. Неловко — с одной стороны благодарен, с другой раздражает: не люблю, когда кто-то заботится, особенно так навязчиво.

— Еще немного, и я поверю, что твоя любознательность и страсть к травам сделали бы из тебя отличного лекаря, Наэль, — бросаю вполголоса, чуть откидывая голову назад, чтобы её пальцы лучше достали до висков. — Может, тебе стоило сменить род занятий, пока не поздно?

Наэль тихо фыркает:

— Заманчиво. Но боюсь, мне быстро наскучат больные, которые ворчат и сопротивляются каждому совету. А ты бы стал моим первым трудным случаем.

— Значит, я у тебя трудный случай?

— Еще какой, — отвечает, чуть сильнее надавливая на виски. — Чего мне только стоило уговорить тебя согласиться на этот союз, Каин. Мне кажется, убедить горного медведя сменить берлогу было бы проще.

— Медведь хотя бы знает, что делать зимой.

— Медведь хотя бы спит, когда устал, — её пальцы мягко опускаются к шее. — А ты даже на минуту себе не позволяешь выдохнуть.

— Выдохну, когда разберусь с Майрисой, — отвечаю слишком серьёзно, чем хотелось бы, но не убираю её руки. Шеи и плечи всё ещё напряжены, даже под её ладонями. — До тех пор, прости, но расслабляться рано.

— Не буду спорить с горным зверем. Но давай я всё-таки попробую отвлечь тебя хотя бы на минутку. Открой мою папку. Достань второй лист снизу.

В её голосе появляется азарт, будто у неё в папке, спрятан не очередной доклад, а какой-то секрет который она берегла до этого момента.

Я тянусь к папке, вытаскиваю нужный лист, ощущаю её пальцы у себя на затылке. Бумага гладкая, чуть плотнее обычной, на ней — тонкий, детальный рисунок. Несколько секунд вглядываюсь, прежде чем понимаю, что передо мной эскиз двух колец. Первое — массивное, с чёткими гранями, в центре прямоугольный плотный камень, вокруг тонкая линия заостренных завитков. Контуры тёмные: всё внушает силу и неподвижность. Второе кольцо — тоньше, круглее, мягче в линиях. Вдоль обода — орнамент, похожий на морскую волну. Камень круглый, будто бы полупрозрачный. Всё кажется невесомым, хрупким, но в то же время продуманным до мелочей.

— Это эскизы, наших колец. Художник рисовал их по моему заказу. Я настаивала, чтобы всё было с нашими знаками. Мастер говорил, что для твоего кольца привезут из Ксарии чёрный сапфир, — она касается контура, на лице появляется лёгкая тень гордости. — Для меня выбрали голубой лазурит. Он будет смотреться так, как будто в нём отражается всё небо Элмора. Я хотела, чтобы этот цвет был только моим. Ни у кого во дворце такого не будет.

Провожу пальцем по эскизу, задерживаю взгляд на кольцах, и понимаю, что думать о свадьбе с Наэль почему-то сложнее, чем о предстоящей войне. О сражениях я всегда думал хладнокровно: мятеж, угроза, план, победа. Мне проще допустить мысль, что снова придётся разгонять бунт, гасить пожар на границе, чем представить, как буду стоять перед людьми, брать этот символ на палец и давать клятвы.

— Если захочешь что-то изменить, скажи сейчас, пока ещё не отправили гонцов за камнями и не отдали заказ мастерам.

Я уже собираюсь выдохнуть, сказать, что менять ничего не нужно, но в этот момент что-то отвлекает. Резко, почти физически.

За окном ощущаю движение. Замечаю его краем глаза, машинально поворачиваю голову к мутному стеклу. Снаружи двое стражников активно ведут кого-то через двор, будто опасаются, что пленный вырвется. На поясе у них костяные

Что за чёрт? Кто привёл эрида во двор без доклада, без разрешения? Рогнар опять самовольничает?

Я на секунду забываю про эскизы, про голос Наэль, про всё, что только что казалось важным. Сжимаю кулак, ногти впиваются в ладонь. Резко встаю, стул с глухим звуком отъезжает назад, Наэль отшатывается, быстро отнимает руки, чуть удивлённо смотрит, привыкла видеть меня сдержанным, но не вот так, почти на грани.

— Мне нужно идти, — бросаю коротко, даже не глядя на неё. Стараюсь не показать, как бешено стучит кровь в висках. Бумаги, эскизы — всё остаётся на столе.

Гнев скребет изнутри. Если Рогнар решил действовать без приказа, ему придётся объясняться.

Выхожу в коридор быстрым шагом, почти бегом, миную дверной проем, пропуская вперёд свою тревогу и злость. Спускаюсь по лестнице, выхожу во двор. На крыльце сталкиваюсь с Теоденом, тот прищурено оглядывается и тут же замечает моё состояние.

— Что случилось?

Я не сбавляю шаг, прохожу мимо, бросаю ему через плечо:

— Рогнар опять решил действовать без приказа.

— Ты о том эриде, которого только что повели в охотничий дом?

Останавливаюсь, оборачиваюсь к нему так резко, что в висках снова начинает стучать.

— Так ты в курсе? Кто это такой? Кто его привёл?

Теоден чуть хмурится.

— Этого эрида поймали на территории замка в ту ночь, когда горел корабль принцессы. Пришёл за твоей эридой, он пытался пробраться в дом, искал её.

— И ты не думал мне об этом сообщить⁈ — голос выходит жёстким, чуть громче, чем надо. — Сколько он уже здесь? Почему я узнаю об этом только сейчас?

— Тогда на пристани был пожар, Каин. Считали, что самое главное — разобраться с кораблем Наэль, потом со стражей, с твоей эридой… Весь замок на ушах стоял.

Он качает головой, коротко, будто самому неприятно, что попался на этом.

— А потом… потом Рогнар сразу взял этого эрида под свой контроль. Сказал, что сам разберётся, приказал никого не подпускать. Держал его всё это время у себя в подвале. Видимо, ждал момента. Вот и дождался.

Внутри что-то резко сжимается. Крюки, пленник, Рогнар — всё сходится к одной точке. Этот ублюдок собирается выдавить из эриды слезу, убив парня у неё на глазах. Нет. Нет, этого не будет.

В груди поднимается волна ярости. Просто бегу вперёд — мимо Теодена, мимо стражи, прямо к двери охотничьего дома.

Глава 17

В первые секунды я не ощущаю ничего, кроме того, как мир сжимается в одну точку, где руки стражников удерживают Ривена, а костяные крюки рвут его кожу между рёбрами. Этого эрида нельзя было назвать другом, в том смысле, как понимают люди. Он не был тем с кем я могла бы делишь последний глоток имфириона в голодную зиму. Скорее соперником. Тем, кто всегда шёл рядом и всегда — наперекор, кто знал, как меня вывести из себя, заставить не сдаваться, даже когда пальцы ломило от усталости.

Я смотрю на кровь, на то, как Ривен дёргается от боли и не знаю, что должна чувствовать. Это должно быть больно, наверное. Или страшно. Может быть, жалко или тошно. Эриды не плачут по павшим. Их имена останутся на страницах Книги Памяти. А всё, что здесь происходит — игра, в которой наши жизни, только цена за чью-то власть.

Рогнар приближается, даёт знак палачам, и те, словно по команде, натягивают крюки. Всё вокруг будто тонет в глухом, белом шуме. Я слышу только то, как кости трещат от натяжения. Алхимик держит меня крепко, будто издевается над самой идеей, что я могу вырваться.

В этот момент дверь распахивается и с грохотом ударяется о стену. Каин появляется в проёме — так резко, что даже воздух в комнате меняет вес. Вместо привычных доспехов на нём чёрная рубашка, расстегнутая у горла. Губы сжаты, взгляд такой, что даже палачи застывают, не дыша.

— Прекратить. Немедленно. Крюки убрать.

Палачи отводят взгляд, медленно, но послушно ослабляют хватку. Крюки выходят из тела с мерзким хрустом, а за ним стекает на пол свежая кровь. Ривен шатаясь, опускается на пол, поддерживая себя одной рукой.

Я с трудом вдыхаю, перевожу взгляд на Каина, но он не смотрит на меня, вся его ярость сосредоточена на людях в комнате.

— Что это за представление? Кто дал право проводить казнь? — Каин не кричит, но в каждом слове — вес, который не сдвинуть даже стражникам. Он шагает вперёд, его шаги звучат слишком громко в этой тесной, пропахшей кровью комнате. Вижу, как палачи переглядываются, не знают, куда деть руки.

Рогнар, собравшись, медленно выпрямляется.

— Все было сделано по протоколу, ваше высочество. Пленник опасен. Я исполнял вашу волю, вам же нужна слеза этой эриды.

— Я не отдавал приказ убивать. Следующий раз, когда решишь действовать по протоколу, убедись, что я подписал этот протокол сам.

Рогнар едва заметно прикусывает губу, не отводит взгляда, но плечи его чуть опускаются.

— Ваше Высочество. Ваши требования были ясны. Я должен был проверить границы. Всё происходящее, ради вашей цели…

— Убирайтесь. Сейчас же!

Палачи не ждут второго приказа, быстро забирают свои крюки, двигаются к двери, стараясь не встречаться с Каином взглядом.

Рогнар остаётся на месте, сжимает кулаки. В его лице холодная досада, словно он видит не провал, а сорванный опыт.

— Слушай внимательно, — говорит Каин, глядя Рогнару прямо в глаза. — С этого момента ты здесь больше не служишь. Убирайся из замка сейчас же. Ты нужен был мне как алхимик, а не как безумный палач, которому нечем заняться. Следующий раз, когда тебе захочется проверить чьи-то границы — проверь свои. Если не найдешь — я помогу.

Рогнар замирает. Лицо чуть меняется, словно он не ожидал такого поворота. Брови чуть приподнимаются, во взгляде удивление. Он наклоняет голову на миллиметр, будто оценивает, не шутит ли принц.

— Прежде вы не вмешивались и всегда знали, что я делаю. С самого начала. Мы оба понимали, ради чего всё это. Ради цели, которую вы сами назвали, Ваше Высочество.

— Убирайся, Мар.

В комнате становится неестественно тихо. Даже Ривен, сидящий на полу, кажется, задержал дыхание. Рогнар смотрит на Каина несколько долгих секунд, пальцы дрожат от сдерживаемой ярости, но он не пытается спорить. Острота поражения слишком очевидна.

Как только за Рогнаром закрывается дверь, Каин поворачивается к Ривену. Тот стоит на коленях, опирается одной рукой о доски, а другую крепко прижимает к животу. Кровь всё ещё капает сквозь пальцы, рубашка промокла и потемнела.

— Сядь, на стул эрид. Нужно осмотреть твою рану.

Ривен смотрит на меня, будто спрашивает, стоит ли доверять ему. Я перевожу взгляд на Каина. Он уже у стола, быстро выкладывает на деревянную поверхность полоски льняной ткани, ножницы, бутылку со спиртом и пузырёк с какой-то мутной настойкой.

Я киваю.

— Пусти, — говорю тихо, — дай ему осмотреть тебя.

Ривен нехотя встаёт, шумной выдыхает, потом тяжело опускается на стул, за которым еще недавно сидел алхимик. Каин быстро подходит ближе, осматривает рану.

Я наблюдаю знакомую картину, только теперь на стуле перед принцем не я, а Ривен. Те же глубокие разрывы под рёбрами, те же уверенные руки, ловко разрывающие ткань рубахи.

Помню, как пальцы принца касались моей кожи с осторожностью, которую я тогда восприняла как контроль. Сейчас все по-другому. Те же движения, но в них нет ни тени прежнего напряжения. Все механично. Отмерено. Безразлично.

Может, память врёт и подмешивает лишнего. Может, я просто не знала, как он выглядит со стороны. Но тогда… тогда это было иначе. Слишком иначе, чтобы не заметить.

И все же удивляет не это.

Проклятие, зачем он вообще его спас?

Точно не из жалости. Каин не стал бы делать это из сочувствия. Все, что он делает, имеет вес, цель и цену. Он не из тех, кто спасает просто так.

Каин уже обработал рану и берёт иглу, протягивает нить через плоть, словно чинит доспех, а не тело. Ривен сжимает зубы, но не стонет, только крепче хватается за подлокотники.

— Я бы могла…

— Нет, Селина. — Ривен, качает головой. — Не надо. Не сейчас.

Сжимаю пальцы. Знаю, что если бы поделилась с ним остатками своего имфириона, смогла бы не только снять боль, но и затянуть рану.

Но Ривен прав. Не сейчас.

Если принц узнает, что эриды могут останавливать кровь и затягивать дыры он найдёт, как это использовать.

Смотрю, как его пальцы быстро затягивают узлы, будто за каждой петлёй прячет свою раздраженность. У меня не появляется ни капли благодарности. Я знаю цену этим поступкам: человек редко делает что-то бескорыстно, особенно принц. Но все равно не могу избавиться от ощущения, что сейчас, в этой комнате, порядок нарушен, правила сдвинуты. Каин должен был быть палачом, а стал, пусть на мгновение, спасителем.

Он заканчивает зашивать рану, ловким движением затягивает последний узел, обрезает нить.

— Рана глубокая. Если повезет — выживешь.

Он аккуратно укладывает иглу, лоскуты ткани и ножницы обратно в кожаный саквояж, застёгивает ремешок, потом двигается к стене, где на кольце висит старая тяжёлая цепь, проверяет замок.

— Садись сюда, — бросает он, указывая на угол. — Здесь, держали когда-то волков. Для тебя подойдёт.

— Волки, значит, — негромко усмехается Ривен, с трудом поднимаясь и прислоняя спину к стене. — Вот и отлично. Всегда предпочитал общество зверей людям. У них хотя бы все честно: если рвут, так сразу, без этих ваших игр и разговоров.

Он скатывается по стене, почти бесшумно, вытягивает ноги. Каин проверяет цепь и пристёгивает Ривена за ногу. Потом отходит к столу, берёт кувшин с водой, наливает в глиняную чашку, ставит перед ним. Не произносит ни слова, только коротко кивает — пей, если хочешь остаться жив. В каждом движении Каина сухая, почти раздражённая забота. Он действует так, будто восполняет пробелы в каком-то протоколе: рану обработал, цепь пристегнул, воду подал. Всё по инструкции.

— И что дальше, принц? — спрашиваю, не отводя взгляда. — Уже дважды ты вытаскиваешь эрида из-под крюков. Милосердие тебе ни к чему. Скажи прямо: что ты хочешь взамен?

Он чуть улыбается, уголком рта, почти по-настоящему, и на мгновение его лицо становится мягче, чем обычно.

— Догадливая. Мне это нравится в тебе, эрида.

Так. Он только что это сказал. Что-то во мне емунравится. Раньше он называл меня опасной, холодной, бесчувственной. А теперь «нравится». Впрочем, догадка уже подступает к горлу — мне не понравится то, что он предложит взамен за это спасение. Принцы не делают подарков просто так, особенно если эти подарки стоят им власти или риска.

— Говори, принц. Тебе ведь явно что-то нужно.

— Нужно, — подтверждает. — И ты возможно единственная, кто может это дать.

Он делает полшага ближе. Не угроза. Давление. Тонкое.

— Ты умеешь чувствовать чужие эмоции. Можешь ли ты… определить лжёт ли человек или говорит правду?

Я смотрю на Каина, стараюсь не выдать удивления. Пытаюсь понять, зачем ему это. Вчера он держал меня на цепи и не хотел ничего, кроме того, как сломать и заставить проронить слезу. Сейчас вдруг проявляет интерес к моим способностям. Он что-то задумал. Каким бы ни был мой ответ — он опасен. Если скажу, что могу, то начнёт использовать. Будет водить меня по залам, вытаскивать ложь из каждого, кого посчитает врагом. Я стану для него не пленницей, а инструментом. Но если скажу, что не могу, что тогда? Он сочтёт, что я больше не представляю ценности. Может, убьёт Ривена. Избавится от меня, как от бесполезного балласта, наконец признает ошибку и отдаст приказ?

Я стараюсь не показывать ни одной из этих мыслей на лице, но внутри вспыхивает знакомое напряжение, как перед прыжком. Я всегда выбирала риск, если альтернатива хуже.

— Иногда могу, — произношу медленно, следя за его реакцией. — Но это не то, что ты называешь предсказанием. Враньё — это не эмоция. Я не слышу ложь напрямую. Я улавливаю эмоции, которые её сопровождают: напряжение, страх, желание спрятаться. Эти вещи могут выдавать человека. Но их можно исказить, можно спрятать, можно… научиться лгать самому себе так, что даже я не почувствую разницы. Чаще — да. Я могу услышать, если человек врёт, если его слова расходятся с тем, что он ощущает.

Каин не двигается, только чуть приподнимает подбородок, взгляд становится ещё пристальнее.

— Хорошо. Мне нужна твоя помощь.

Он произносит эти слова почти

Помощь. От меня… Смешно, если подумать — принц Веларрона просит помощи у эриды, которую сам превратил в свою пленницу.

— Мне нужен тот, кто сможет отличить правду от лжи, предателя от союзника. Если согласишься помочь мне, я отпущу твоего соплеменника. Он будет свободен, пойдёт, куда захочет и его никто не будет преследовать.

— Не соглашайся, — Ривен хрипит из угла. — Не ведись. Это не сделка, а ловушка. Ты же знаешь, чем заканчиваются их обещания.

— Я сама решу, — перебиваю резко. — Здесь мой выбор и твой шанс уйти отсюда живым, не наоборот.

Ривен хочет что-то добавить, но глотает воздух, опускает голову. Он не привык просить — особенно у меня. Я замечаю, как дрожит его рука, как резко выступили скулы.

Каин не реагирует на перебранку, только коротко смотрит на меня.

— Впереди — собрание правителей. Конклав. Там будут те, кто играет против Веларрона. Я не могу доверять никому из них на слово. Ты должна быть там рядом. Пока остальные будут спорить и торговаться, мне важно знать: кто из них врёт, кто готов предать. Если ты поможешь мне, я выполню своё обещание: твой соплеменник уйдет на свободу. Это не жест милости, а часть сделки. Выбор за тобой, эрида. Я не предлагаю доверие, не жду ответной благодарности. Только сделку. Ты делаешь то, что умеешь лучше всех. Я делаю то, что должен. Больше между нами ничего не будет.

Внутри всё это отзывается привычным хрустом: вот тебе и выбор, которого у меня не было с первой минуты этого плена. Слово «свобода» для Ривена звучит, как приманка. Как очередной обруч, только другой формы. Выбрать отказ, значит обречь его на смерть или на то, что его будут держать здесь ради ещё одной неудавшейся пытки. Согласиться — стать орудием, причем добровольно.

Перевожу взгляд на принца. В его глазах только решимость, ничего лишнего. Если я соглашусь, его обещание будет выполнено ровно настолько, насколько это выгодно ему. Но другого способа вытащить Ривена нет. Значит, и сомневаться нечего. Это не вопрос доверия, просто расчёт. Он использует меня, я — его условия. Больше ничего.

— Значит, всё так просто. Я сижу на конклаве, смотрю на людей и говорю, кто из них врёт? Ты доверишь это эриде?

— Доверю. Потому что знаю, что тебе все равно. Ты не на их стороне и не на моей. Тебя не интересует власть, не интересуют их секреты. Ты скажешь правду, потому что для тебя нет смысла в их лжи. Мне не нужна твоя преданность, мне нужна ясность.

Внутри все ещё не утихает осторожное недоверие: слишком просто, слишком прямолинейно звучит эта сделка. Просто сидеть среди людей, смотреть им в глаза и называть ложь — это не игра для эриды. Я не была рождена для того, чтобы служить чужим разоблачителем правды. Да и Каин не учел самого главного. Как только я появлюсь на собрании, любая из делегаций сразу узнает, кто я есть. Достаточно одного взгляда на радужку и вся эта затея превратится в ловушку не только для меня, но и для него.

— А как ты себе это представляешь? Я появляюсь на конклаве, сажусь рядом с тобой за стол, и все делают вид, будто не видят эриду? Ты в самом деле думаешь, что остальные проглотят это? Мои глаза, это приговор для любой маскировки.

— Не все так сложно, Селина, — снова вмешивается Ривен, поддаваясь вперёд. — У меня была в сумке одна штука…

Он бросает на меня взгляд, потом на Каина, прикидывает, стоит ли говорить дальше при нём. Молчит пару секунд, потом решается.

— В общем, Лаэр сделал для меня одну настойку. Её используют наблюдатели, чтобы оставаться незамеченными в людских городах. Она меняет цвет глаз. Несколько капель и радужка становится тёмной, почти как у людей.

Я смотрю на него пристально — не ожидала, что он может пользоваться такими вещами. Внутри поднимается слабое удивление, которое быстро сменяется настороженностью.

— Зачем тебе менять цвет глаз, Ривен?

Он хмыкает, чуть пожимает плечами, избегая смотреть на меня.

— Было пару раз, Эйдан брал меня с собой в Элмор. Без этого мы бы не прошли ни одну заставу, — он криво усмехается, вспоминая что-то своё. — В моей сумке есть этот отвар. Только она… осталась в подвале у того вашего алхимика.

Я качаю головой, позволяю усмешке появиться на губах — не столько от иронии, сколько от привычки спорить даже там, где спор бесполезен.

— И все же, Каин, надеяться на снадобья эридского лекаря — последнее дело для принца.

Он не реагирует на укол, только коротко кивает:

— Я не ищу лёгких решений, эрида. Мне нужен результат. Если есть хоть малейший шанс, то я им воспользуюсь. Сумка в лаборатории алхимика — я достану её.

На этом всё. В комнате становится ощутимо теснее. На этом всё. В комнате становится ощутимо теснее. Я медленно провожу языком по внутренней стороне щеки, сжимаю пальцы так сильно, что кожа на костяшках белеет. Помогать тому, кто держал меня в цепях, кто отдавал меня в руки палачам и алхимику, кто требовал слезу… Нет, внутри не просыпается ни доверия, ни согласия. Все это — игра, и у меня в ней только один выигрыш: свобода для Ривена.

— Жди, — говорит Каин, взгляд коротко скользит по мне, потом по Ривену. — Я приду позже. До тех пор сидите оба тихо. Никто больше сюда не войдет, никто вас не тронет и не будет пытать.

Он быстро осматривает комнату: взгляд скользит по каждому углу, по замку на двери, по кольцам в стене. Кажется, он взвешивает, стоит ли что-то добавить, но только хмурит брови и выходит из дома, закрывая за собой дверь.

В комнате становится тихо.

— Ну что, Селина, — Ривен пытается устроиться поудобнее, морщится от боли, но взгляд не отпускает. — Давай, рассказывай. Как так вышло, что тебя поймали охотники, а в итоге ты оказалась в этом кресле, да ещё и у самого принца Веларрона?

Я смотрю на него, прищуриваюсь, не спеша подбирать ответ. Он привычно улыбается сквозь стиснутые зубы, сквозь боль, но во взгляде все та же дерзость, с которой он мог сорваться в бой или лезть на рожон ради азарта. Меня не

— Только после того, как ты скажешь, — спрашиваю, откидываясь на спинку кресла. — Ты ли поджег корабль принцессы?

Глава 18

— Понимаешь, что я не доверяю ни тебе, ни твоим условиям, — произношу, смотря на принца. — Но если ты дашь слово, что не причинишь вреда Ривену, и позволишь ему вернуться в Луциор — я согласна.

— Я выполню свою часть сделки, — отвечает Каин твёрдо. — Но если ты хоть раз попытаешься сбежать, если попробуешь меня обмануть, то я не только запру тебя в цепях, эрида. Я выведу твоего друга во двор и прикажу повторить то, что ты уже видела. На этот раз — до конца.

Каин смотрит на меня ещё пару секунд, будто проверяет, нет ли во мне скрытого вызова. Киваю, чтобы не было ни намёка на сомнение: да, услышала, поняла, приняла.

Он подходит ближе, тянется к замку, стальные скобы щелкают, и холод постепенно уходит из запястий. Я медленно разжимаю пальцы, двигаю плечами, сгибаю локти — каждое движение отзывается ломотой, но с каждой новой волной имфирион бежит по венам всё увереннее. Пространство, в котором я существовала столько дней, сжимается, но вместе с ним возвращается и сила. Я встаю, медленно, не торопясь, ощущая, как тело восстанавливает забытую прямоту.

Делаю шаг к Ривену, но Каин резко перехватывает моё движение.

— Он останется здесь, — обрубает он, не повышая голоса. — Пока ты не выполнишь своё условие. Сначала — сделка. Потом свобода.

— Ты же понимаешь, что он ослаблен. Если с ним что-то случится до моего возвращения…

— За его состояние отвечаю я, эрида. Твой соплеменник получит всё, что нужно для того, чтобы выжить. А ты идешь со мной.

Он снимает с себя плащ и протягивает мне.

— Надень, — бросает коротко. — Спрячь лицо и волосы.

Я принимаю плащ из его рук, материал тяжёлый, податливый и от него пахнет мятой и чем-то хвойным. Странно, раньше не замечала этих ароматов на нём.

Плащ ложится на плечи тяжело, капюшон падает почти до переносицы. Его тепло все ещё держится на подкладке, и это сбивает с толку больше, чем хочется себе признать. Вот так, ещё днем он держал меня в пыточном кресле, теперь накрывает плащом, будто метит своим выбором.

Я задерживаюсь у двери, позволяю себе коротко посмотреть на Ривена.

— Сиди тихо и не пытайся геройствовать. Я сделаю то, что нужно и вытащу тебя от сюда.

Ривен бросает на меня последний взгляд — в нём сразу все и желание удержать: видно, как губы почти шевелятся, готовые сорваться на«проклятие, Селина, не надо, не иди за этим человеком, не доверяй, мы сами справимся, выберемся, придумаем что-нибудь».И одновременно другое: понимание, что спорить со мной бесполезно, что если я уже решила — переубедить невозможно. Да и смысл спорить, если появился реальный шанс выбраться из этого дома.

Разворачиваюсь к двери. На секунду ловлю взгляд Каина, его присутствие рядом будто отбрасывает тень, но тень, в которой не так холодно, как прежде.

На улице глубокая ночь, от земли тянет осенней сыростью. Месяц светит низко, только самый край двора залит тусклым серебром.

Мы идём по двору почти бесшумно, стража занята своими постами, никто не смотрит в нашу сторону. Принц уводит меня к боковой стене замка, ведёт через неприметную, низкую дверь, которая открывается тихим скрипом.

Вот уж не подумала бы, что однажды окажусь внутри замка Эрданов. Никогда не мечтала об этих стенах, слишком много в них истории, слишком много следов власти и крови. Всё, о чем знали мои сородичи, так это как обходить этот замок стороной. А я вот иду за спиной принца, не зная толком, кто я ему теперь: всё ещё пленница или уже союзник? Внутри поднимается ощущение, будто я иду по льду: в любой момент всё может треснуть, провалиться. Быть в сердце вражеской крепости — не самый умный ход для эриды, даже если на кону свобода для другого.

Поднимаемся по лестнице и через несколько поворотов мы оказываемся в крыле, которое сразу бросается в глаза своей заброшенностью: стены в пыли, окна прикрыты, всё пахнет застоявшимся воздухом. Ни одного звука, кроме наших шагов. Мы проходим мимо полураскрытой двери, заглядываю внутрь и взгляд цепляется за свет месяца, который ложится полосой на пыльную крышку чёрного рояля. Он стоит в центре комнаты, весь в слое пыли, клавиши прикрыты крышкой, но месяц выхватывает контуры, будто специально подчёркивает: когда-то тут звучала музыка.

Я невольно замедляюсь, замираю у порога, не сразу осознаю, что задержалась. Каин останавливается впереди, оборачивается через плечо:

— Не задерживайся. Идём.

Я делаю короткий вдох, заставляю себя отвести взгляд от рояля. Музыка в этом доме — последнее, что может быть сейчас важно, но почему-то именно эта деталь остаётся в памяти, как напоминание о чем-то недоступном.

Каин открывает соседнюю дверь и я готовлюсь к худшему, но внутри оказывается не камера и не ловушка, а вполне обустроенная спальня: кровать с аккуратно натянутым покрывалом, напротив неё зеркало, стол у стены, а на нём — прозрачный графин и стакан. По полу тянется толстый ковёр с выцветшим, но когда-то роскошным орнаментом. В углу стоит массивный шкаф с резными дверцами, слегка приоткрытый — внутри виднеются сложенные на полках простыни и какие-то платья. Пахнет свежим воздухом с цветочной примесью, будто сюда недавно заходили слуги, чтобы навести порядок, сделать всё приемлемым.

Я не вхожу сразу, только замираю у порога, смотрю на Каина. Он не спешит закрывать дверь, держит её полуоткрытой, будто проверяет, не посмею ли я бросить вызов прямо на пороге.

— Ты собираешься меня здесь запереть?

— Это не тюрьма. Здесь ты будешь ждать, пока не придёт время отправиться на конклав. Пока ты спокойна и не дёргаешься — тебе ничего не угрожает.

— Мог бы оставить меня в том кресле до самого конклава. Зачем решил сыграть в великодушие?

— Если бы я играл в великодушие, ты бы уже была за пределами Веларрона. Я не великодушен, эрида, просто прагматичен. В цепях ты бесполезна, а мне нужно, чтобы ты была в состоянии выполнять свою часть договора. Здесь ты не в плену, но и не на свободе. Это единственное, что я могу гарантировать. Всё остальное зависит от тебя.

Он подходит к столу, наливает воду из графина в стакан, ставит

— Всё, что тебе нужно, — здесь.

Он не смотрит на меня, взгляд скользит по комнате, будто отмечает каждый предмет, проверяет, нет ли чего-то лишнего.

— Выйти не получится. Замок тяжёлый, ключ будет у меня. До конклава ты останешься здесь. Это не просьба, эрида. Это условие. Ты нужна мне ясная и собранная. Не пытайся сбежать, стража внизу умеет делать своё дело.

Я задерживаю взгляд на нём, прислоняюсь плечом к стене, скрещиваю руки на груди, каждое движение подчёркивает ту прямоту, с которой я привыкла встречать ультиматумы.

— Когда этот твой конклав? Сколько времени мне здесь сидеть?

— Через две недели.

— Две недели? — повторяю я. — И всё это время Ривен будет сидеть в охотничьем доме, прикованный к стене и ждать? Просто потому что так проще для тебя?

— Ты сама просидела в том доме гораздо дольше, — говорит спокойно, будто это оправдание. — Он крепкий, выдержит. Я дам приказ кормить его и перевязывать раны. Я не собираюсь терять свой залог.

— А как же слеза? Ты больше не собираешься требовать её? Или все это только отсрочка до конклава?

— Слеза нужна. Но сейчас важнее твоя способность.

Конечно. Вот почему его сделка касается только свободы Ривена. Ни слова о моей. Все чётко: я помогаю — он отпускает соплеменника. На меня условий не ставит, не обещает ничего, даже не делает вид.

Я замечаю, как его взгляд уходит с моего лица чуть ниже, к шее. За воротником ощущаю знакомое покалывание — иней, серебристый след голода, уже проступил на коже. Каин замечает это, взгляд меняется, будто что-то внутри него сдвинулось.

— Это… больно?

Так. Суровый, но уже не безжалостный принц спрашивает, больно ли мне. Для чего ему это знать? Вижу по его глазам — он сам поражён тем, что этот вопрос вообще вырвался. Словно не верит, что способен спрашивать о чем-то, что выходит за пределы его привычной жизни. На секунду возникает почти животное желание отвернуться, оттолкнуть его взгляд, прогнать самого Каина — пусть уходит, не возвращается, не лезет в то, что ему никогда не понять. Хочется сказать ему резко:«Уходи. Я не хочу таких разговоров. Я не твоя, чтобы спрашивать о боли.»Но вместо этого рука сама тянется к воротнику рубашки, пальцы сжимают ткань.

— Пока не больно, — произношу ровно. — Просто холодно.

— И ты всегда… чувствуешь это? Или только когда долго не питаешься?

— Иней появляется только если долго не питаюсь. Но холод… он почти всегда внутри. Просто слабее, когда я сыта. Здесь, — касаюсь груди сквозь ткань, — холод идёт отсюда. У меня… ведь тоже есть сердце, принц. Просто… оно замёрзшее.

Вижу, как Каин задерживает взгляд на моей руке, чуть приподнятой у груди, будто пытается представить себе этот внутренний лёд. Не знает, чему удивляться больше — тому, что у меня вообще есть сердце, или тому, что оно не греет, а отнимает тепло.

— Если не питаться, холод начинает идти от сердца по всему телу. Медленно. Он сковывает движения, забирает ощущения. Ваши эмоции — имфирион, — делаю акцент, чтобы он уловил разницу, — помогают не замёрзнуть.

Каин сдвигает плечи, будто внутри у него нарастает новая волна вопросов, но он не позволяет им выйти наружу. Вижу, как пальцы сжимаются, взгляд его становится ещё пристальнее, он цепляется за каждое слово, как за карту неизвестной территории.

— Странно получается. У людей сердце, чтобы согревать, оно позволяет нам жить. А ваше… ваше вас же и убивает.

— Ты говоришь так, — произношу, чуть наклоняя голову, — словно тебе… жаль меня?

Он чуть напрягает подбородок, будто собирается возразить, но не торопится. Смотрит, не отводя глаз, молчит.

— Так это называется у вас? — уточняю тихо, не убирая руки с груди. — Жалость? Или это просто удивление?

— Я не жалею тебя, эрида. Жалость — это когда хочется облегчить чужую боль. А у тебя её нет. Я этого не понимаю и наверное, никогда не пойму.

Он говорит тихо, без резких интонаций, как будто уже не видит смысла скрывать собственную растерянность.

— Вот и хорошо. Мне не нужна жалость, принц. Я знаю, кто я есть.

Сбрасываю с плеч его плащ, отдаю ему — держу на вытянутой руке, не делая ни шага навстречу. Принц принимает его почти не глядя, коротко кивает, перекидывает через руку. Взглядом скользит по мне, будто проверяет, правда ли всё, что услышал только что. Он смотрит ещё мгновение, потом резко отступает, будто возвращая себе прежнюю собранность. Взгляд становится снова холодным.

— Отдыхай, эрида. До конклава ты остаешься здесь. После — посмотрим.

Дверь за ним захлопывается тихо, но в этой тишине остаётся что-то новое, как будто между нами, помимо холода, появилась ещё и простая, не названная вслух честность.

Глава 19

Каин

Закрываю за собой дверь и на мгновение опираюсь о стену, будто мне нужно время, чтобы вернуть себе прежнее дыхание. В груди тяжело, будто задел нечто, что не должен был трогать —сердце, которое не согревает, а убивает…

Стискиваю кулак, пытаюсь стереть из памяти этот жест: её пальцы, холодно, почти равнодушно сжимающие ткань рубашки. Пора бы признаться самому себе, что эта эрида задела меня сильнее, чем я себе позволял.

Любопытство?

Да, оно здесь есть, острое и не дающее покоя. Я хочу понять, что внутри неё, увидеть, как она меняется, если вообще способна меняться. Смешно, но во мне шевелится та самая тяга к неизведанному, с которой когда-то смотрел на затмение: хочется подойти ближе, даже если знаешь, что можешь ослепнуть.

Зачем мне все это? Не должен ведь… Я принц, и не имею права на слабость, тем более на слабость к тому, кто должен быть для меня только силой, которую я использую ради будущего государства. Но всё это — ложь. Себе врать не выйдет. Она держит моё внимание, захватывает мысли даже тогда, когда я пытаюсь думать только о делах.

Отталкиваюсь от стены, заставляю шагнуть в сторону коридора. Нужно проверить, что стража на месте, что эрид жив, что никто из слуг не сунется в охотничий дом. Но ноги сами ведут меня к дверям,

Толкаю дверь плечом. Внутри полумрак, свечи не горят, только отблеск месяца ложится полосой на край кровати. В комнате пахнет лекарствами, которые месяцами приносят сюда по расписанию. Отец полулежит, опёршись на изголовье кровати. Глаза открыты, взгляд упирается в стену напротив. Руки спокойно лежат поверх покрывала, будто и не болен вовсе, а просто задумался.

Вот уже полгода он живет между жизнью и смертью, но по-настоящему не принадлежит ни одной из сторон. Иногда он встаёт, медленно проходит по комнате, смотрит в окно. Слуги говорят, что он ест, пьёт, сам укладывается спать, но никого не узнает и не отвечает ни на один вопрос.

Стою несколько секунд, в груди всё тяжелее. Подхожу ближе, опускаюсь на знакомый скрипящий стул у изножья. Молчу. Прислушиваюсь к его дыханию, к редким движениям век. Вижу, как свет месяца ползёт по его щеке, задевает уголок рта. Словно бы вот-вот дрогнут губы, но нет.

— Только ты знаешь, — выдыхаю почти шёпотом, — только ты знаешь, что это был не я.

Отец не моргает, не двигает рукой, но мне кажется, что он слышит. Или я просто хочу в это верить.

— Все думают, что это я сделал ради трона. Валден, Лисария, смотрят так, будто ждут подтверждения. Они все уверены, что я, твой сын, покончил с тобой, чтобы получить корону. А ты знаешь, что это не так. Только ты можешь знать, кто я есть на самом деле.

Смотрю на его осунувшееся лицо и вспоминаю, сколько раз ловил его взгляд за столом. Всегда прямой, тяжёлый, будто не отец, а сторож.

— Мне не жалко потерять тебя, — выдыхаю едва слышно, всматриваясь в его пустые глаза. — Потому, что как отец ты ушёл из моей жизни в тот день, когда заболела мать. Твоя любимая Иссель.

Она всегда пахла жасмином, любила держать меня за руку на прогулках, умела смеяться даже тогда, когда отец был хмур. А когда начались её головные боли, всё в доме стало другим. Мне тогда едва исполнилось десять лет. Помню, как отец дни и ночи проводил рядом с ней, сам приносил отвары, держал за руку, гладил тёмные волосы, уговаривал пить то, от чего не становилось легче. Он искал лучших лекарей во всех пяти государствах. Потом в отчаянии стал изучать легенды о чудесах, о слезах эридов, которые способны облегчить любую боль, излечить болезнь, делал всё, только бы не слышать, как любимая королева стонет от боли.

Отец перестал проявлять ко мне внимание и с тех пор меня фактически воспитывал Нейвард. Он брал меня на тренировки, учил держать меч, читать карты, ориентироваться в поле, тренировал до изнеможения. Я привык держаться ближе к воинам, подолгу оставался во дворе после тренировок, часами слушал, как солдаты рассказывают истории о старых битвах, победах, неудачах. Мне нравилось слушать, как спорят командиры. Иногда меня брали с собой в казармы, знакомили с сержантами, показывали карту, утыканную булавками. Я запоминал всё: каждую отметку на карте, где чья земля, какие порядки у нас и у соседей.

Спустя три года после начала болезни — мать умерла. Отец, похоронив её, с головой ушёл в государственные дела. Встречался с народом, созывал Советы чуть ли не каждый день, уходил на рассвете, возвращался за полночь. Но меня всё ещё избегал, почти не разговаривал. И я не понимал почему, до того момента пока мне не исполнилось шестнадцать. Когда Совет утвердил меня официальным наследником, что-то изменилось не только во дворце, но и в отце. В тот день, когда я получил знак престолонаследия, Роден смотрел сквозь меня — не как на сына, а как на врага, чью тень боится заметить в своем тронном зале. Я наблюдал, как он начинал тянуться к власти с ещё большей жадностью. Каждое мое движение становилось поводом для новых подозрений. Появились проверки: где я был, с кем говорил, что обсуждал с командирами.

Роден даже был готов отдать регентство Валдену, лишь бы не оставлять меня одного в столице, рядом с троном. И когда ездил в Элмор на охоту или отправлялся разведывать гарнизоны, брал меня с собой. Иногда молча, иногда под предлогом, что «сыну нужно учиться». Я понимал, что это не забота и не обучение. А страх. Страх, что если хоть на день оставит меня одного в замке, я устрою смуту, объявлю себя королем в его отсутствие и захвачу власть.

— Неудивительно, что теперь Совет считает меня виновным. Ты сам подталкивал их к мысли, что однажды я сделаю шаг против тебя. Ты выстроил вокруг себя стены, в которых для меня давно не было места.

Замираю, прислушиваюсь к его дыханию. Хочется верить, что он слышит. Хотя бы сейчас.

— Много лет ты видел во мне соперника, Роден. Не наследника, не продолжение себя — угрозу. Каждый наш разговор превращался в проверку, каждое слово, как попытка выяснить, не собираюсь ли я предать, не строю ли заговор за твоей спиной. Ты вырастил в себе стража, не отца. Смотрел на меня так, будто я уже держу в руках меч, который однажды воткну тебе в спину. Твои страхи тебя же и погубили, король, — тихо выдыхаю, наклоняясь чуть ближе, чтобы видеть его потускневшие глаза в лунном свете. — Только ты ошибся в одном: не я стал той рукой, что сделала из тебя это. Не я отобрал у тебя голос, силу, память. Но кто бы это ни был, я выясню. Был ли это несчастный случай, или чья-то воля… Я всё равно узнаю.

Сгибаю пальцы, ногти почти впиваются в ладонь. Слова давятся в горле, но я все равно их выталкиваю.

— Я заставлю тебя заговорить. Добьюсь, чтобы ты сказал им всем, что я не узурпатор и не предатель. Ты сам говорил: эриды могут исцелять.

Отец часто рассказывал мне одну историю о нашем предке, который жил и правил Веларроном во времена Золотого века. Говорят, он был убит или умер своей смертью, теперь уже никто не скажет, да это и не важно. Важно другое: все решили, что династии Эрданов пришёл конец. И вот,

— Если слеза эриды сумела воскресить мёртвого, значит, сможет и тебя вернуть к жизни. Мне нужна эта слеза, как единственный шанс вернуть себе имя, вернуть себе право быть этим домом. Если есть хоть малейший шанс, я использую его. Сделаю всё, чтобы ты встал с этого ложа, посмотрел всем в глаза и сказал, кто это сделал с тобой. Кто подставил меня.

Поднимаюсь со стула, стою над ним, всматриваясь в лицо, которое когда-то знал почти наизусть. Сейчас оно застывшее, будто вылепленное из воска. Ни гнева, ни понимания, только серые глаза, смотрящие куда-то сквозь меня.

— Я не прощу ни тебе, ни себе, если этот дом рухнет. Но если ты ещё что-то можешь — держись.

Стою так ещё несколько мгновений, потом разворачиваюсь к двери. Рука сама тянется к ручке, но я останавливаюсь, бросаю последний взгляд через плечо. Роден медленно, с трудом поворачивает голову в мою сторону. Глаза по-прежнему затуманены. Он приоткрывает губы, будто хочет что-то сказать. Но нет. Ни звука. Только лёгкое дрожание в уголках рта.

Я отвожу взгляд. Тихо выдыхаю и наконец, выхожу из комнаты. Всё, что мог сказать, уже сказано. Всё, что важно было услышать — не прозвучало.

Глава 20

Селина

Что-то странное происходит с восприятием времени, когда тебя держат взаперти. Те дни, что я провела в охотничьем доме, пусть и были наполнены напряжением, всё же там было хоть какое-то движение: Рогнар приходил пытать меня своими ядами и иглами. Принц заглядывал редко, но каждый его визит становился маленьким штормом. В том тесном доме в конце двора, прикованная к креслу, я всё же чувствовала себя частью чьей-то игры. Там я считала часы по смене света за окном, по скрипу пола, по шагам за дверью. Даже боль и унижение — всё это было движением, признаком того, что мир не остановился.

Но теперь… Уже больше недели я сижу в этой комнате — в тепле, без цепей, но без выхода наружу. Я изучила её вдоль и поперёк, касалась каждого шва на покрывале, знала каждый изгиб оконной рамы, выучила, как тени ложатся по ковру в разное время дня. Иногда кажется, что стены сдвигаются ближе, а потолок становится ниже, если долго не отводить взгляд.

Редкие появления Каина приносили хоть какой-то гул жизни. Иногда он просто бросал пару фраз, чаще приводил жертву — того самого молодого мужчину, который приходил в охотничий дом в первый раз. Он работал придворным садовником и я часто видела его из окна. Я наблюдала, как он бережно обрезал побеги, сметал опавшие лепестки с гравия, убирал мох со стен фонтана. С каждым его визитом в эту комнату в нём было меньше тревоги, и я вдыхала лишь лёгкое волнение. На третий раз он почти не вздрогнул, даже когда я коснулась его кожи. Только плечи чуть напряглись, а потом смирились, будто всё это часть его работы, как полоть кусты у пруда или собирать гнилые яблоки в саду. И после каждого такого визита он получал мешочек монет.

Я обхожу комнату, осторожно подхожу к шкафу. Всё это время я не решалась посмотреть, а сейчас вдруг стало любопытно. Открываю дверцу чуть шире: платья, аккуратно сложенные, будто ждущие своих прежних хозяев, пахнут лавандой. Провожу пальцами по полке, ощущаю гладкую ткань и шорох времени. Я никогда не носила платья. Эриды вообще не носят такую одежду, она неудобная и не практичная. Сейчас на мне — рубашка и брюки, которые выдал мне принц. Не знаю, откуда он их достал и кому они принадлежали раньше, и, если честно, даже не хочу об этом думать. Просто рада, что это не платье, не эти выцветшие наряды с полок шкафа. Они выглядят такими… неправильными для меня, как будто сама мысль облачиться в них — дурная попытка быть кем-то другим.

Слышу щелчок замка и быстро закрываю дверцу, отступая в сторону, будто меня застигли за чем-то запретным. Рука машинально скользит по ткани на бедре — привычная проверка ремня, брюк, всё ли на месте.

В комнату входит Каин. Сквозняк вздымает полог изумрудных штор, и зеленоватый свет полосой ложится на пол. Он входит быстро, чуть наклонив голову, будто не желая встречаться взглядом, а вместе с ним комнату наполняет свежий уже привычный мне аромат сосновой хвои. В одной руке он держит кожаную сумку Ривена — потёртая застёжка лязгает о металл стола, когда он аккуратно ставит её на самый край. Второй рукой принц сжимает чёрный свёрток, плотная ткань мнётся в его пальцах, и в следующий миг из него вываливается ремень с блестящей заклёпкой.

Я не обращаю на это внимания и тянусь к сумке, кончики пальцев нервно цепляются за пряжку, застёжка с трудом поддаётся. Я выгребаю из неё содержимое прямо на постель: флаконы, пузырьки, склянки с выцветшими надписями Лаэра, некоторые ещё прохладные на ощупь. Два из них чуть катятся по простыни и останавливаются у изголовья. Перебираю их, вдыхая острые, странные запахи — ни один не кажется мне знакомым.

Каин разворачивает свёрток, аккуратно освобождая из него броню. Глубокий матовый черный цвет, новая гладкая кожа, по краям тянутся ремни, металлические застёжки поблёскивают в утреннем свете. Он вешает кирасу на спинку стула, аккуратно расправляет наплечники.

Скосив взгляд на него, невольно морщусь.

— Опять человеческое тряпье? Я только привыкала к этой рубашке и штанам. Теперь снова маскарад?

Каин отвечает не сразу, медленно подтягивает наплечники, выправляет ремни, проверяет, чтобы застёжки не перекрутились.

— Ты наденешь это в дорогу. Мне не нужно, чтобы кто-то, встретив нас по пути, увидел рядом со мной дикую эриду. Пусть думают, что со мной едет один из воинов Веларрона. Так будет безопаснее и для тебя, и для меня.

— В дорогу? — Я чуть приподнимаю брови, пальцами всё ещё перебираю стеклянные пузырьки. — Я думала, что твой конклав пройдет прямо здесь, в замке.

— Нет, эрида. Конклав собирается на острове Свода. Это нейтральная земля. Туда прибудут все делегации,

Остров Свода. Внутри коротко вспыхивает память о том, что я читала об этом Своде. Не так много, как хотелось бы, но достаточно, чтобы помнить: остров посреди чёрного озера, древняя башня, каменный круг для собраний на самой её вершине. В архивах наблюдателей Луциора были упоминания: ни один дом не может объявить Свод своей территорией. Там действуют только старые клятвы и законы крови. Остров сторожат хранители — люди, не принадлежащие ни одному дому. Они подчиняются только своим древним законам, не принимают приказы ни от принцев, ни от королей. Говорили, что ни одна кровь не должна быть пролита внутри границ острова. За это карают не только самого нарушителя, но и весь его род. Собрания на этой башне устраивают из-за безопасности, ведь никто не рискнёт нарушить запрет хранителей, зная, что за кровопролитие последует месть всему дому. Но не всегда решения, принятые на этой башне, приносили мир.

Мысли прерываются резким щелчком засовов — дверь открывается, вновь впуская внутрь сквозняк. В проёме появляется мужчина. Узнаю его сразу, едва его кожаные сапоги переступают порог. Теоден. Ростом — чуть ниже принца, плечистый, слегка волнистые волосы заправлены за уши, подбородок чуть выдвинут вперёд.

Всё моё тело напрягается, будто внутри сжимается невидимая пружина. Пальцы машинально крепче сжимаются на горлышке пузырька, прежде чем я, не отводя взгляда от вошедшего, начинаю быстро, почти беззвучно складывать снадобья обратно в сумку. Стекло тихо звякает, когда бутылёк сталкивается с другим. Память тут же поднимает резкое, хлёсткое воспоминание: как именно этот человек, не дрогнув, выстрелил в меня из лука, когда мы с Эссой охотились в лесу.

— Помнишь меня, эрида? В прошлый раз было не до знакомств. На твоём месте я бы затаил обиду или уже что-то придумал в отместку.

— Я не умею обижаться, — говорю равнодушно, бросая последний флакон вглубь сумки. — Но хорошо запоминаю тех, кто целится в меня. Что он здесь делает, принц?

Каин, стоя чуть в стороне, бросает взгляд на Теодена, потом вновь смотрит на меня. Его поза почти расслаблена, но пальцы всё ещё слегка напряжены на краю стола.

— Это Теоден. Командир моей стражи. Он пришёл по моей просьбе, Теоден… согласился дать тебе имфирион. Ты сможешь насытиться ровно настолько, чтобы иней не сковал тебя по дороге.

Теоден неторопливо подходит к столу, снимает перчатки — кожа негромко шуршит, когда он прячет их в карман. Его взгляд цепко останавливается на мне, в зрачках вспыхивает короткая искра, будто он пытается рассчитать, к чему готовиться.

— Если тебе нужен кто-то, чтобы испытать свои способности, эрида, начинай. Я пришёл добровольно. Хочешь поглотить мои эмоции? Я не стану упираться.

— Странная у вас подготовка, — произношу ровно. — Обычно охотники не предлагают себя на завтрак.

— Всё когда-то бывает в первый раз. — Теоден легко усмехается одним уголком рта, плечи чуть поднимаются, руки скрещиваются на груди. Он откидывается бедром к столу, будто бросая вызов и мне, и собственному страху. — Давай уже, если надо, бери, что требуется. Но если начнешь изображать чудовище, то предупреждай заранее, я, может, и не самый воспитанный в этом замке, но могу и укусить.

Бросаю взгляд на Каина и понимаю: этот эпизод — не жест милосердия, а точный расчёт. Им нужно, чтобы я была сильна, собрана, чтобы не случилось очередного провала на их людском празднике власти. Я могла бы сейчас изобразить гордость и бросить ему в лицо, что не нуждаюсь ни в подачках, ни в их заботе, что охотник, предлагающий себя на корм эриде, выглядит нелепо. Но понимаю, что мне нужно оставаться сытой. Здесь нет места гордости, если речь идёт о силе, без которой я не смогу выдержать даже пару дней в их мире. В этом и мой точный расчет: выжить и сохранить ясность.

— Не думал, что дамся в руки эриде по своей воле, — выговаривает Теоден, когда я подхожу к нему ближе, протягиваю руку и пальцы уверенно ложатся на его шею.

Чувствую, как под кожей этого мужчины всё меняется буквально за мгновение. Его бравада, эта нарочитая ирония — растворяется, уступая место настоящему напряжению. Сердце у него начинает биться чаще, дыхание срывается чуть заметно. Это всегда так: ни один человек не может сохранить храбрость, когда на его шее чья-то рука, особенно когда осознаёшь, что сейчас из тебя заберут то, что не видно глазу. Я вбираю в себя этот выброс эмоций, позволяю имфириону пройти по венам, наполняя каждую клетку теплом. Обычно после Аль-риена у людей начинается самовнушение: каждый человек убеждён, что эрида забирает у них часть души. И когда я отпускаю их, они еще долго не могут прийти в себя, будто пытаются понять, что изменилось внутри них.

Я беру у Теодена ровно столько, чтобы холод сошёл с кожи, затем убираю руку, отступаю на шаг, давая ему время прийти в себя. Он трёт шею, морщится, но не отводит взгляда, в нём появляется упрямое уважение, будто мы прошли какой-то молчаливый обряд.

— Всё?

— Да. Этого хватит, — бросаю коротко, вытираю ладонь о край рубашки, не позволяя себе задержаться на этом ощущении ни на миг дольше. — Ты свободен, смелый командир. Можешь считать, что мы в расчёте.

Теоден чуть усмехается, но улыбка выходит сдержанной, на грани нервного смеха. Он трёт шею, отводит плечи назад — будто проверяет, вся ли сила осталась при нём.

— Ну, это… занятно, — произносит, выдыхая через нос. — Не то чтобы я теперь стал поклонником подобных действий, но жить вроде всё ещё хочется. И да, это странно, но не ужасно. Может, зря мы про вас столько страшилок рассказывали.

Каин сдвигается с места, тень от его фигуры ложится на пол, будто отрезая всё лишнее.

— Раз ты… сыта, а мой командир не свалился с ног, — произносит без улыбки, взгляд цепко скользит по мне, — пора проверить твои способности, эрида. Сможешь ли ты отличить правду от лжи.

Проверка. Ну конечно. Каин не стал бы так рисковать, если бы не убедился, что я действительно способна распознать ложь. Всё у него по порядку: сначала — убедиться, что я сыта, что могу контролировать способность, а теперь — испытание.

— Сейчас я буду задавать ему вопросы, — поясняет Каин, бросая взгляд в сторону командира. — Ты просто слушай и сразу отвечай: правда или ложь. Теоден,

Тот кивает коротко и легко опускается на край стола. Ноги свободно свешиваются вниз, пятки чуть постукивают по деревянной ножке, а руки он складывает на груди, точно, как на допросе, будто интуитивно защищается.

Каин занимает место между нами, складывает руки на груди.

— Начнём с простого. Теоден, расскажи коротко о себе.

— Теоден Остран. Командир личной стражи принца, — проговаривает чётко. — Мне двадцать семь лет, родился здесь же, в Веларроне. Отец мой — Нейвард Остран, советник короны. По крови — двоюродный брат принца. С детства в армии, меч держу с двенадцати. К власти не лезу, о доспехах знаю больше, чем о придворных интригах. Женат не был, детей нет, — он чуть улыбается, — по крайней мере, насколько знаю.

Я внимательно наблюдаю за ним, ловлю каждое движение мышц на лице, слушаю ритм дыхания. Его эмоции идут ровно, без скачков и внутренней суеты.

— Всё так.

Каин отмечает это про себя, не меняя выражения лица, лишь коротко кивает и переходит ко второму вопросу:

— Был ли у тебя мотив для поджога корабля Наэль?

На этот раз Теоден встречает его взгляд с кривоватой усмешкой, но в этом движении нет былой лёгкости.

— Ты, серьёзно? Так и думал, что ты воспользуешься случаем, принц. Захочешь проверить, не твой ли командир тебе нож в спину метит.

Внутри него поднимается короткая, жгучая волна раздражения, которую он даже не пытается скрыть, а будто специально даёт почувствовать всем в комнате, что вопрос попал в больное место.

— Если хочешь честно, — продолжает он глухо, упрямо отводя взгляд к стене, будто ищет там выход. — Был мотив. Я не хочу союза с Элмором. Не верю, что он принесет Веларрону что-то, кроме новых проблем и чужих людей в каждом углу замка. Да и Наэль… Слишком много её здесь стало за последнее время.

Я улавливаю поток его эмоций: отвращение пронзает всё существо, поверх ложится усталость.

— Это правда. Он действительно не хочет союза, — подтверждаю, наблюдая за реакцией Каина.

Он напрягается — даже не нужно смотреть прямо: это чувствуется по тому, как его спина распрямляется, плечи будто шире становятся. Его взгляд цепко скользит по Теодену, а рука невольно ложится на рукоять меча. Его брат, по сути, сейчас признался, что идёт наперекор воле принца, что не просто не поддерживает союз, а готов подрывать его изнутри.

— Значит, ты не хочешь союза и мог бы попытаться помешать ему. Но это ведь не значит, что ты поджёг корабль. Или значит?

Внутри на секунду вспыхивает острое ощущение опасности. В комнате становится плотнее, как будто воздух тяжелеет между нами. Теоден чуть подаётся вперёд, прищуривается, будто решает: соврать или выложить всю правду.

— Так, значит, до этого дошло, — тихо, почти без интонации. — Ладно. Да. Это я всё спланировал. Корабль сожгли по моему приказу. Сам я, конечно, не светился и отправил своих людей. Хотел, чтобы всё выглядело как провокация Териона. Лучше потерять чужой корабль, чем всё государство…

Каин не двигается, только сжимает рукоять меча еще сильнее, так, что костяшки почти теряют цвет. Он смотрит на брата в упор, глаза чернеют. Я перевожу взгляд на Теодена. Его лицо — всё та же бравада, привычная маска иронии, но под ней пустота: нет ни вины, ни раскаяния.

— Можешь расслабиться, принц. Твой командир лжёт.

Теоден выдерживает взгляд Каина, уголки губ чуть дрожат, но всё же он позволяет себе усмешку. Потом опускает подбородок, коротко кивает, словно отдаёт честь:

— Ну вот, убедились, — выдыхает и чуть склоняет голову. — Прости, принц. Надо было проверить, как она это делает.

Чувствую, как холод внутри отступает, не столько от удовлетворения, сколько от того, что сейчас для меня каждая такая проверка — вопрос выживания. Ловлю взгляд Каина: в нём интерес, цепкий, почти азартный.

— Хорошо, — произносит он, расслабляя пальцы на мече, рука медленно опускается вдоль бедра, — значит, определять ложь ты умеешь.

— Неприятное ощущение, если честно, — выдыхает Теоден. — Когда кто-то может вот так вывернуть тебя наизнанку, без допроса и угроз. Честно скажу, я бы не хотел оказаться перед тобой, если бы собирался врать по-настоящему.

Каин выжидает, взгляд уходит в сторону, будто он размышляет, какой ещё вопрос задать, чтобы не упустить ни одной детали. Пальцы задумчиво касаются подбородка, но потом что-то в нём меняется: плечи чуть расслабляются, губы складываются в незаметную улыбку. Я отмечаю, что впервые вижу, как он так искренне улыбается.

— Скажи-ка, Теоден, — спрашивает он, чуть склоняя голову, голос становится мягче — а тот случай… когда нам было по десять лет… Это ведь ты тогда не закрыл загон? В тот вечер, когда убежали лошади.

Теоден поднимает взгляд, в глазах мелькает былое озорство, но он нарочито втягивает шею, будто заранее готовясь к обвинению.

— Вот только не начинай, — ворчит он. — Это ещё вопрос, кто там первый вышел. Я-то точно помню, что загон за собой закрывал, а вот кто потом обратно в сено полез — не уверен. Может, это как раз ты не досмотрел, принц.

Каин скрещивает руки на груди, чуть поднимает подбородок, в лице — гримаса преувеличенной обиды.

— Конечно, конечно. Я отлично помню, как это было. Ты остался искать перчатку в сене и вышел последним, Теоден. А потом лошади с шумом вырвались наружу, устроили переполох во дворе и распугали всю прислугу. Когда Нейвард спросил, кто не закрыл ворота, ты только пожал плечами. Все решили, что это я виноват.

Теоден встречает его взгляд с лукавой полуулыбкой, явно стараясь сгладить ситуацию:

— Вот уж не думал, что ты до сих пор это помнишь, — бросает он, по-юношески вскидывая брови. — Но, по-моему, это ты тогда задержался в загоне, а я ушёл первым, а ты еще с лошадью возился. Может, и ворота тогда за собой не закрыл, принц.

Я внимательно слежу за Теоденом, пытаюсь уловить фальшь, но его эмоции сложны и запутаны. Внутри нет явного раздражения, ни явной вины, ни удовлетворения от лжи.

— Сложно сказать, — тихо замечаю я. — Бывает, человек так часто убеждает других в своей лжи, что со временем сам в неё верит.

Теоден чуть усмехается, смотрит на меня и на Каина, словно рад, что наконец остался при своей правде или своей лжи.

Принц сдвигает брови, напряженная линия рта подчёркивает его недовольство.

— Значит, выходит,

Ощущаю, как внутри сжимается всё, будто холод снова крадется к горлу. Он сейчас решит, что я бесполезна. Захочет оставить Ривена в клетке. Не отпустит. Я могу попробовать вытянуть правду из Теодена другим методом. Но это опасно. Если Каин поймет, что я могу не только слышать ложь, но и заставлять людей выкладывать всё — он не остановится. Он будет требовать это снова и снова. Сделает из меня палача для своих врагов. Но если не докажу свою полезность на конклаве — Ривен останется в том охотничьем доме и я вместе с ним.

— Есть другой способ, — говорю спокойно, стараюсь не выдать внутреннего напряжения. — Я могу сделать так, чтобы человек не смог солгать. Он сам скажет правду, даже если не хотел бы этого.

— А как ты это сделаешь? — спрашивает Теоден с явным опасением. — Будешь вытягивать из меня этот… имфирион? Пока я не сознаюсь?

— Нет. Но тебе этот способ тоже не понравится. Сами решайте. Я могу показать. Это безопасно, если всё держать под контролем, только предупреждаю, что будет неприятно.

Каин резко поднимает голову, встречает мой взгляд. Его рука наконец отпускает рукоять меча и чуть разминает кисть, будто выгоняет остатки напряжения из суставов. В этот момент мне кажется, что он мог бы сейчас отказаться, но в нём уже играет азарт, который я вижу в людях, когда им показывают новую грань власти. Принц не боится риска, если этот риск даёт преимущество.

Он кивает Теодену — коротко, почти незаметно.

— Ну, что, капитан. Ты согласен? Если не хочешь, можешь отказаться — это не приказ.

Теоден трёт подбородок, проводит ладонью по щетине, будто выталкивает остатки прежнего страха наружу.

— Да какая теперь разница, — ворчит, ёрзая на столе. — Уже отдал себя на растерзание, чего уж мелочиться. Давай, показывай свой фокус, эрида.

Делаю шаг ближе, но не прикасаюсь — просто смотрю прямо в карие глаза. Фокусируюсь на внутреннем ритме его эмоций и медленно, очень осторожно усиливаю их.

Сначала стыд.

Вытаскиваю его наружу — этот знакомый людям страх быть пойманными, выставленными на свет. Вижу, как у Теодена напрягается шея, подбородок чуть уходит вниз, плечи становятся жёстче. Веки моргают слишком часто, губы плотно сжаты. Он будто не в силах выдержать мой взгляд, но всё равно возвращается ко мне, чуть дёргается, будто зажат в ловушке.

— Ты… что ты делаешь? — спрашивает, голос звучит тише, будто что-то сдавливает ему горло.

Я не отпускаю — усиливаю вину. Она прорывается наружу в его движениях: плечи опускаются, руки прижимаются к животу. Он неловко ёрзает на столе, будто не находит себе места, хрипло втягивает воздух, щёки ещё больше белеют.

— Перестань… — сипит, и глаза его становятся мутными от влаги, — хватит, эрида…

Каин стоит сбоку, его рука вновь опускается на рукоять меча, но он не вмешивается, только наблюдает, чуть поддавшись в мою сторону.

Я наращиваю силу — подтягиваю отчаяние. В этот момент тело Теодена напрягается так, что видно, как проступают вены на висках, зубы сжимаются до скрипа. Он дёргает ворот рубашки, будто ему не хватает воздуха. На глазах проступают слёзы, дыхание сбивается на судорожные вдохи.

— Не хочу… не могу… — бормочет он, голос срывается на всхлип, — это слишком… эрида…прекрати…

Я не отступаю — коротким импульсом подталкиваю раскаяние, позволяю ему прорваться наружу. В этот момент Теоден начинает стонать, весь дрожит, словно ломается изнутри, глаза красные, слёзы текут скатываются по щекам.

— Не так… Не могу, ты… Каин, это… не просто… Я, черт…

Он тяжело выдыхает, почти рычит, будто борется с невидимой хваткой, и внезапно всё напряжение в нём обрывается.

— Это был я! — вырывается у него, голос захлёбывается на полуслове, грудь вздымается. — Я выходил последним и не закрыл. Лошади рванули, я услышал топот уже из двора, испугался, что сейчас все набегут… Я… — он едва справляется с дыханием, руки сжимаются на коленях так, — я тогда убежал к оружейному сараю, спрятался. А потом, когда всех собрали, не смог признаться… Все поверили, что виноват ты…

Он закрывает лицо руками, плечи мелко дрожат. Несколько секунд в комнате слышен только его неровный, сдавленный вдох.

— Я много раз хотел тебе сказать, но всё никак не мог собраться с духом, — хрипло добавляет Теоден, не поднимая глаз. — Прости… Прости, что не признался тогда. Я был трусом и сейчас чувствую себя… дрянью, что не признался.

Он опускает голову, руки трясутся, плечи подрагивают, в лице нет ни бравады, ни иронии — только иссеченное стыдом и облегчением человеческое измождение.

Каин стоит так, будто не знает, что делать с этим новым Теоденом. Лицо его жёсткое, губы сжаты, но в глазах сквозит что-то ещё — смесь разочарования и внезапной жалости. Он делает шаг, уже тянется к брату, но в последний момент сдерживается.

Теоден продолжает тихо всхлипывать, плечи вздрагивают всё реже, дыхание постепенно выравнивается. Я подхожу ближе и легко касаюсь ладонью его головы — движение осторожное, будто я приглаживаю спутанные волосы мальчишки. Сквозь кончики пальцев уходит остаток его напряжения, я аккуратно вытягиваю наружу всё застрявшее в нём: стыд, вину, тот самый многолетний страх быть разоблаченным.

С каждым вдохом Теодена тяжесть уходит — он тяжело дышит, но слёзы постепенно сходят на нет, мышцы расслабляются, а судорожная хватка на коленях понемногу ослабевает. Через пару мгновений он всхлипывает последний раз, осторожно вытирает лицо ладонями, пальцы дрожат, но взгляд становится осмысленным. Медленно поднимает голову, опускает руки, цепляется ими за край стола, выпрямляется и садится ровнее, будто выискивает в себе остатки привычной стойки.

— Чёрт возьми! — сипит он, и уголки губ чуть дрожат, словно от нервного смеха. — Что это было, а? Ты… ты что вообще сделала? Какого чёрта со мной сейчас произошло⁈

— Я усиливала твои эмоции. Сначала стыд, потом вину, потом раскаяние. Всё, что ты почувствовал — это твоё, я только вытянула наружу.

— Предупреждать надо было, эрида, — пытается пошутить он, — я думал, ты меня сейчас либо в обморок уронишь, либо с ума сведёшь. Не удивлюсь, если завтра проснусь седым, честное слово.

— Значит, вот так ты собираешься

— Я не стану трогать никого без причины. Но если потребуется — да, могу сделать и это.

— Все эриды так умеют? — Теоден смотрит на меня с настороженным интересом, будто заново знакомится со мной, но уже без прежнего равнодушия. — Или это только у тебя такой талант?

Я смотрю на него, позволяя себе не сразу ответить. На самом деле — я не знаю. Такие способности могут проявиться только после осушения человека и в том случае, если выживаешь. И никто из эридов не признается в этом. Это табу. Спросишь любого и тот отвернётся, соврёт. Может, кто-то ещё умеет. Может, только я. Мне всё равно.

— Нет, не всё, — отвечаю спокойно, задерживаю взгляд на нём. — Обычно мы просто считываем эмоции. То, что я только, что сделала, результат редкий.

Внутри холодно и ровно: я не лгу, но и не открываю всю правду. Этого достаточно, чтобы держать их на нужном расстоянии. Пусть думают, что я всего лишь чуть лучше других.

— Слава Всевышнему, что не у каждого из вас такой дар, — Теоден протирает лицо ладонями. — Я бы тогда вообще на людей не ставил.

Каин смотрит на меня внимательно, взгляд становится жёстче, но теперь в нём есть и расчет, и что-то, чего я не могу распознать, то ли сомнение, то ли тихое уважение. Я отвожу глаза, делаю шаг к кровати, сейчас мне нужно просто молчать, иначе спросят ещё, а отвечать на лишние вопросы опаснее, чем показаться грубой. Всё, что они узнали сегодня, уже слишком много.

— Если бы у нас была такая эрида в гарнизоне, — выдыхает Теоден, сползая со стола, — я бы половину допросов закрыл за пару минут. Ты представляешь, сколько грязи можно вытащить наружу, если просто посадить тебя напротив нужного человека? Может, нам оставить её после конклава, а, принц? Такая сила в хозяйстве — редкая удача.

— Не надейся, — отрезаю резко. — Я не буду работать на ваших пыточных. Я не ваша собственность и не собираюсь делать чужую грязную работу, даже если вы вдруг решите, что имеете на это право. Моя задача — вытащить Ривена, а не служить вашим доносчиком. И к тому же на это уходят силы. Имфирион не бесконечен. Каждое такое вмешательство — расход. Так что не рассчитывайте. Все, что вы получили сейчас, — часть сделки, не больше.

— Да понял я, эрида. Не собираюсь тебя кандалами в подвал тащить, если на то пошло, — бурчит он, нервно поправляя ремень на поясе. — Просто… если бы мы могли решать все споры так быстро, жизнь была бы проще.

Встречаю взгляд Каина, задерживаю его намеренно, чуть прищуриваюсь — хочу понять, о чем он сам сейчас думает. Мы оба знаем: в нашей сделке речь шла только о свободе для Ривена и если ему вдруг придёт в голову сделать меня вечной узницей или инструментом для его власти я буду сопротивляться сколько хватит возможностей.

— Тебе пора одеваться, эрида, — произносит он, сухо, даже чуть нетерпеливо. — Выдвигаемся через пятнадцать минут. Теоден, выйди и жди снаружи, приготовь все к отправлению.

Командир только коротко кивает и отворачивается. Проходит мимо тяжёлой кровати и не оборачиваясь, выходит за дверь.

Я жду пару секунд, потом перевожу взгляд на принца.

— А ты? Не собираешься выйти? Или будешь наблюдать, как я справляюсь с ремнями на людской броне?

Он качает головой:

— Тебе понадобится помощь. Эта броня не рассчитана на одиночное облачение. Если попытаешься сама, затянешь неравномерно и сдвинутся крепления.

Я чуть поднимаю брови, удивление вспыхивает и тут же гаснет. Сам принц Веларрона собирается натягивать на меня броню? Неожиданно.

Хватаю свёрток, отступаю за ширму, стягиваю рубашку. Натягиваю через голову поддёву, ощущая, как ткань плотно ложится по телу, повторяет линию плеч, обхватывает грудную клетку. Брюки из плотной ткани скользят по ногам, туго застёгиваются на бедрах, пряжки ложатся в нужные гнезда. Всё подогнано так, что не оставляет ни одной открытой полоски кожи. Поднимаю с пола тяжёлые сапоги, аккуратно натягиваю на ступни, заправляю штанины внутрь, затягиваю ремешки — пятка плотно встаёт на место, голеностоп фиксируется, можно идти часами и не сбить ноги в кровь.

Когда выхожу из-за ширмы, Каин уже стоит ближе и без лишних слов берёт кожаную кирасу, разворачивает, проверяет заклёпки.

— Убери волосы. Если зажмёшь их под кирасу, потом не вытащишь.

Я молча подбираю белоснежные локоны. Его пальцы касаются кожи у плеча, он аккуратно усаживает кирасу на грудь, выводит ремни вдоль спины.

— Придержи здесь, — он заводит мою руку на ремень под лопаткой. Его ладонь ложится на спину, пальцы скользят по линии позвоночника, тянут ремень, защёлкивают замок так плотно, что ткань натягивается на груди.

Он медленно затягивает ремни, проходит пальцами по швам, проверяет фиксаторы на наплечниках. На миг ладонь останавливается у шеи и в этот момент чувствую, как моё дыхание сбивается. Я не привыкла, чтобы кто-то так спокойно касался моего тела.

Он затягивает ремни, следит за каждым движением, словно я часть его собственного отряда.

Тянусь к поясу, собираюсь застегнуть пряжку, но сзади, почти вплотную становится Каин — его рука ложится поверх моей, обхватывает мои пальцы, находит застёжку, затягивает ремень одним уверенным движением.

— Слишком слабо, — говорит тихо.

Я смотрю в зеркало. В отражении вижу его лицо, оно чуть выше моей головы, взгляд спокойный, но в нём собирается что-то острое, сдержанное.

— Часто девушкам помогаешь надевать броню?

— Те, кто идут в бой под моим знаменем, — воины. Девушек среди них нет.

Я на секунду замираю, задерживаюсь на этом «нет», потом, не отпуская тему, поворачиваюсь к нему:

— Тогда откуда эта броня? Или здесь у вас принято готовить амуницию для пленных?

Каин, не убирая руки с ремня, коротко смотрит мне в глаза:

— Эту броню изготовили специально для тебя.

Я едва заметно хмурюсь, вглядываюсь в отражение, разглядывая точную посадку доспеха.

— Интересно, как тебе так точно удалось угадать с размером? — спрашиваю с намёком, — Не припомню, чтобы ты когда-нибудь брал с меня мерки, принц.

— Это не твоя забота, эрида.

Я качаю головой, провожу ладонью по гладкой коже кирасы и скользну в отражении по заклёпкам — броня явно стоила дорого, слишком

— Если вдруг порву или испорчу — заранее говорю, убытки возмещать не собираюсь.

Каин смотрит на меня в зеркало, не двигаясь с места, и на его лице впервые за всё время появляется по-настоящему мягкий, почти усталый взгляд.

— Я не собираюсь её у тебя забирать. Считай это моим подарком тебе.

Я резко разворачиваюсь, глядя ему в глаза — больше не через отражение, а прямо:

— Подарком? — в голосе слышится недоверие, почти злость. — Ты неделями держал меня прикованной к креслу, словно животное, а теперь надеешься, что всё это можно перекрыть одним дорогим подарком?

В комнате становится тише, сквозняк шевелит зелёные шторы у окна. На миг кажется, что тени на стенах сдвигаются ближе, и даже просторная спальня сжимается до размеров того самого кресла, к которому он приковывал меня цепью.

— Если бы не я, тебя бы разорвали тогда на площади, — говорит он ровно, не повышая голоса. — Или ты забыла, что те люди хотели сделать с тобой? Забыла, как они смотрели? Что кричали, когда палачи протыкали тебя крюками?

Он приближается вплотную, неожиданно для меня тянется рукой, почти бесшумно и заправляет белый локон за ухо. Кожа его пальцев горячая, движение короткое, уверенное, как будто он и не думает просить позволения.

— Ты жива только потому, что я решил не делить тебя с остальными. Только потому, что выбрал не делать тебя развлечением для тех, кто пришёл смотреть на чудовище.

Он смотрит внимательно, почти с вызовом, будто проверяет, поняла ли я эту границу, которую он провел между мной и всеми остальными.

— Не строй иллюзий, — добавляет строго. — В Веларроне никто не должен был выжить на твоём месте. Все, что у тебя есть, это результат моего выбора. Я не жду от тебя благодарности. Но не думай, что можешь предъявлять мне претензии за то, что я позволил тебе остаться живой.

Он медленно отступает, руки опускаются вдоль тела.

— Теперь ты готова. Одевай плащ и выходи. Не задерживайся.

— А оружие?

Каин на секунду замирает, будто заранее знал, что я задам этот вопрос.

— Оружия ты не получишь. И это не обсуждается. — Он берёт со спинки стула плащ и протягивает мне, взгляд становится внимательнее, будто ищет намёк на сопротивление. — В дороге буду я и Теоден — нам достаточно своих клинков. На острове Свода оружие у всех заберут на входе. Там это правило работает для всех, даже для охраны.

Принимаю плащ, чувствую под пальцами плотную шероховатую ткань. Он ждёт, не отводя взгляда, и я понимаю: даже если бы захотела оспорить его правила, сейчас не время.

— Значит, доверие ограничивается только этой комнатой? А за её стенами я всего лишь твой инструмент?

— Нет. За её стенами ты моя ответственность. И пока это так, никто не посмеет к тебе прикоснуться. Оружия у тебя не будет. Достаточно того, что ты идешь рядом со мной.

Внутри сразу обжигает короткое раздражение — глупо с моей стороны было спрашивать об оружии. Все очевидно: я его пленница, хоть и в новой броне, хоть и в плаще, пошитом под заказ. Оружие в руки мне никто не даст, доверие заканчивается ровно там, где начинается риск для него и его власти. Но попытаться стоило, хотя бы ради самой себя, чтобы не привыкать быть послушной.

Быстро набрасываю плащ, тяну на себя капюшон, прячу волосы, и на секунду задерживаюсь — ловлю отражение в зеркале: высокая фигура в чужой броне, глаза такие же холодные, как раньше. Всё остальное — его выбор. Мой — только идти за ним.

Глава 21

У конюшни пахнет влажной соломой, металлом и кожей. Воздух здесь плотный, насквозь пропитан рутиной военного двора. Сапоги вязнут в опилках, их местами насыпали так щедро, что каждый шаг чуть пружинит.

Я едва успеваю привыкнуть к тяжести новой брони, когда со двора начинают доноситься шаги. Теоден появляется из-за угла, тянет двух лошадей за длинные, вышитые тёмной тесьмой поводья. Оба коня — мощные, холёные, копыта с остриженной шерстью, а на кожаных налобниках вырезаны символы дома Эрдан. Одна — гнедая, с белой отметиной в форме неровной звезды, постоянно мотает головой и лязгает удилами; вторая, почти чёрная, держится тише, её длинный хвост льётся по бедру, тёмный как вороново перо.

Я провожу взглядом по обеим, сдвигаю капюшон, чтобы видеть лучше. Капли росы слипаются на плаще, ткань чуть тяжелеет.

— Две лошади? Значит, мой источник имфириона всё-таки отправляется пешком? Или у тебя есть тайный третий скакун, командир?

Теоден коротко фыркает, подтягивает гнедую чуть ближе, встряхивает поводья, будто проверяет их на прочность.

— Гнедая — моя. Тебя ждёт вон та, чёрная.

Каин появляется у меня за спиной раньше, чем я успеваю сделать шаг. Его рука уверенно ложится мне на локоть, не позволяя дёрнуться в сторону.

— Быстрее, — бросает он тихо, но без намёка на терпение. Следующим движением сам ставит мою ногу в стремя, придерживает за поясницу, помогая забраться в седло. Почти сразу ощущаю, как он садится за моей спиной. Его рука уверенно обхватывает меня за талию, вторая берёт поводья.

— Ты серьёзно? — Я дёргаюсь, пытаюсь отстраниться, но в этой броне и с его хваткой уйти невозможно. — Дай мне лошадь, принц. Или ты боишься, что я сбегу от тебя?

— Именно поэтому ты не получишь свою лошадь, эрида. До острова далеко, а я не намерен ловить тебя по лесу, если тебе вдруг захочется изменить решение, бросив своего соплеменника.

Я напряжённо держусь за седло, глядя на чёрную гриву под собой.

— Я не меняю условий соглашения.

— Слово — это хорошо. Но когда речь идёт о таких, как ты, я предпочитаю видеть результат, а не верить на слово, — он подаётся чуть ближе, чтобы укрепить хватку, и на мгновение его тёплая ладонь почти полностью обхватывает мою талию. — Не спорь. В пути будет проще, если не станешь дёргаться.

Пока я пытаюсь привыкнуть к его руке и непривычной близости, Теоден с ухмылкой набрасывает поводья на шею своей лошади и делает пару шагов в сторону, будто нарочно освобождая нам пространство.

— Вот это будет зрелище, — кидает он, легко вскидываясь в седло гнедой. — Ты уж держись, эрида. Не каждый день принц лично провожает свою… как бы это назвать, ценную спутницу? Секретное оружие?

— Если надоест кататься на руках принца, свистни — я подменю. Но только если тебе не страшно ездить с тем, кто умеет отпускать поводья. Эрида… А имя у тебя, прости, вообще есть? Или тебя так и называть — по породе?

Внутри коротко свербит раздражение, как будто моё имя что-то изменит для них.

— Оно вам не к чему. Для ваших дел я всё равно остаюсь только эридой.

Теоден чуть качает головой, будто не удивлён такому ответу.

— Вот уж дружелюбия я от тебя и не ждал.

— Хватит разговоров. Пора выдвигаться, — бросает принц. Он ударяет пяткой по боку лошади, и та резко рвется вперёд, взметая облачко влажных опилок.

Теоден трогается следом, рысью, чуть в стороне.

— Не обещаю не смеяться, если оба свалитесь с седла, — шутит он, и тут же его лошадь резво рвёт в галоп, будто подтверждая: здесь все делают, что хотят, кроме меня.

Плотную хватку на талии я ощущаю так же остро, как когда я сидела прикованная к креслу, только теперь вместо холода цепей — живое тепло руки принца. Непривычно. Так близко я ещё не была ни к одному из людей. Даже под броней чувствую его дыхание — чуть быстрее на скачке, чуть глубже на спусках, с короткой задержкой каждый раз, когда я ловлю его взгляд через плечо.

* * *

Мы выезжаем за ворота, и замок остаётся позади, теряется за первой стеной старых сосен. Воздух тут плотнее, пахнет прелой хвоей и мокрым мхом. Осень уже вступила в силу: влажная земля проминается под копытами, по краям дороги набухают от сырости грибы, прячутся среди опавших еловых иголок. Я машинально пригибаюсь, уворачиваясь от колючих веток, и чувствую, как задирается капюшон. Иногда лошадь скользит на подмёрзшем мху — приходится вцепляться в седло, чтобы не потерять равновесие.

Плотная хватка Каина на моей талии ощущается почти как ещё одна часть брони: крепкая, неотступная. Его дыхание горячей полосой тянется к уху, временами смешивается с запахом кожи и металла. Впереди идёт Теоден — его широкая спина в плаще чуть покачивается в такт шагам лошади. Он время от времени оглядывается через плечо, будто проверяет, не сорвусь ли я, не метнусь ли внезапно между деревьев, не исчезну ли в этом мокром, диком лесу.

— А что если в лесу нападут мои? — Я наконец нарушаю тишину, слова звучат глухо в сыром воздухе. — Если на тропу выйдет патруль Луциора? Или кто-то из охотников?

— Если кто-то выйдет на дорогу, — его рука чуть напрягается, — мне придётся их убить. Я не позволю никому узнать, что эрида едет со мной на конклав. И не позволю им забрать тебя с собой.

Я медленно поворачиваю голову, через плечо ловлю его взгляд.

— Ты серьёзно думаешь, что после этого я останусь на твоей стороне? Думаешь, если я увижу, как ты убиваешь моих, буду продолжать тебе помогать?

Каин не двигается, только наклоняет голову чуть ближе, чтобы его слова услышала только я.

— Тебе стоит напомнить, ради кого ты согласилась на эту сделку? Один мой приказ и твоего друга выведут на площадь. Ты думаешь, у тебя есть выбор? Пока твой эрид у меня — ты на моей стороне.

— Значит, только так? Шантаж и расчёт? Ты веришь, что страх удержит меня дольше, чем сделка?

— Я верю только в то, что работает, — бросает он коротко. — И сейчас твоя преданность мне не нужна. Мне нужна твоя точность, твой дар. Всё остальное — неважно.

— Может, уже хватит мериться упрямством? — Теоден оборачивается к нам, глаза прищурены. — Я, конечно, понимаю, что у каждого свой долг и свои счёты, но дорога одна, и она не становится легче от ваших слов.

— Сколько нам ехать?

— Пять дней, если не будет задержек, — отвечает Каин ровно. — Конклав начнется на шестой. Мы выезжаем раньше других — хочу, чтобы у нас было время осмотреться, понять, кто ещё прибудет, и подготовиться. Мне нужно, чтобы ты запомнила каждого, кто появится на Своде, кто на чьей стороне, какие интересы пересекаются и кто за кем стоит. Я не поведу тебя на конклав, если не буду уверен, что ты знаешь каждого, кого встретишь там. Знаешь ли ты вообще, кто сейчас где правит? В Антарисе, в Ксарии, в Терионе? Или для тебя все они одинаковые враги?

Я молчу. На самом деле имена и титулы не так уж много для меня значили, пока я жила в Луциоре. Эриды редко интересовались чужой политикой — знали только то, что приносили наблюдатели, и то, что касалось нашей безопасности. Чужие правители для нас были не больше чем фамилии в отчетах.

Всматриваюсь в дорогу и в собственные воспоминания, пытаясь выстроить в голове этот пестрый мир, в который меня сейчас бросают.

Элмор стоит у края моря. Земли там тёплые, холмы усыпаны виноградниками, а осенью улицы городов пропитаны запахом свежего вина. Я слышала, что их рынки заполнены бочками, гроздьями на солнце, что купцы из Элмора везут вино во все стороны света, и даже во дворце Веларрона не обходится без их бокалов. Там много золота, люди нарядные, а праздники затягиваются до утра.

Ксария… Это государство, где по слухам сама земля блестит после дождя. Там добывают драгоценные камни, обменяют их на все, что угодно — и меч, и слово. Государство раскинулось у подножия старого вулкана, почва чёрная, плодородная, на ней все растёт быстрее, чем где-либо. Сады там густые, урожаи богаты, каменные города утыканные башнями, купцы хитрые, каждый житель словно умеет считать выгоду с рождения.

Терион — государство, которое когда-то считалось самым богатым на юге. Его столицу называли городом золотых куполов: крыши храмов и башен сияли так ярко, что слепили глаза на рассвете. Но много лет назад там случилась беда: сначала огромный пожар, потом неурожаи и засуха. Земля высохла, реки ушли в низины, урожаи стали скудными. Из того, что слышала, пока сидела в охотничьем доме: Терион с недавних пор враждует с Веларроном из-за каких-то земель.

Антарис. Это вообще другой мир. Государство, что стоит на острове посреди моря. О нём мы только слышали из рассказов, о том что в на этом острове вечные туманы, острые скалы, а дома стоят прямо у соленой воды. Наблюдатели говори, что море огромное, холодное, в

Веларрон — самое близкое к Запредельному лесу государство. Поэтому чаще всего люди, что попадались эридам были веларронцами.

Именно в этом государстве проходили те страшные события, о которых у нас говорят только шёпотом. Чуть больше ста лет назад, одна из эрид, что служила королю проронила слезу. Она упала на умирающего правителя, и тот буквально на глазах встал из смертного одра. Это стало началом охоты: сначала — за чудом, потом — за нашей болью. Из подданых королевских дворов мы превратились в добычу. И когда эриды бежали, люди объявили нас хладоносцами и бессердечными.

Но потребность в людских эмоциях не исчезла. С того времени эридам пришлось самим учиться быть хищниками: выслеживать, охотиться, впитывать страх и боль, чтобы выжить. Со временем та история стала для людей легендой о хладных существах, а для нас — напоминанием, что доверять человеку нельзя.

Наконец возвращаюсь к реальности, к скрипу седла, ритму лошадей и тяжелому взгляду Каина сбоку.

— Я знаю только имена и связи, которые приносили наблюдатели. Кто сидит на троне, кто недавно потерял власть. Но все это со слухов, с чужих рассказов. И то, что — почти все стараются держаться подальше от Запредельного леса, чтобы не пересекаться с эридами. Так, что могу сказать, что я почти ничего не знаю.

— Не ожидал от тебя другого. Потому мы и едем заранее. Будет время ознакомить тебя с остальными. Придётся слушать и учиться — мне не нужна слепая сила, мне нужен кто-то, кто понимает, что происходит вокруг.

Теоден чуть приподнимает руку и оборачивается:

— Впереди река. Надо напоить лошадей и дать им немного передохнуть.

Он слегка натягивает поводья, гнедая переступает на месте, фыркает, чувствуя свежий запах воды.

Мы выезжаем из-под плотных еловых ветвей, и лес внезапно расступается. Впереди — берег: вода неспешно блестит в широком русле, отражая редкие солнечные пятна. По обе стороны, у самой кромки, корни деревьев прорезают мягкую почву, некоторые свисают в воду, другие цепляются за влажный мох.

Теоден первым спрыгивает с лошади, он буквально соскальзывает на землю, сразу берёт гнедую под уздцы и ведёт её к воде. Лошадь хрипит, вытягивает шею к реке.

Каин сбрасывает стремя, прыгает на землю и тут же протягивает мне руку.

— Не стоит. Я не принцесса и сама могу слезть с лошади, — отрезаю коротко, ловлю его движение ещё до того, как он успевает дотронуться. Я легко перекидываю ногу через круп, опускаюсь на землю.

Каин не отходит, на секунду задерживает руку у ремня, как будто проверяет, не пошатнусь ли я под грузом брони и дороги.

— А ты сама попросила бы о помощи, если бы понадобилось?

— Нет, — отвечаю коротко, встречая его взгляд, позволяя в голосе звучать только упрямству.

Теоден, уже стоя по щиколотку в воде у берега, фыркает и разводит руками, брызги летят с его плаща.

— Вот всегда так, — отзывается он через плечо, громко, чтобы было слышно сквозь журчание реки. — Все эти разговоры про эрид, что вы бессердечные, но на самом деле ещё и такие гордые. Вам проще в грязи утонуть, чем чужую руку принять.

Я на секунду замираю, провожу рукой по ремню, будто проверяю его прочность. Мне бы промолчать, но от чего-то слова сами рвутся наружу:

— У меня есть сердце. Просто оно… не такое, как у вас.

Теоден оборачивается, упирается обеими руками в спину своей лошади, его брови взлетают вверх, в глазах вспыхивает озорство.

— Сердце? У людей оно вот, — ритмично ударяет по груди, по военному, с уверенностью. — Бьётся, живое, горячее. Если ранить — кровью пойдёт. А у тебя?

— Теоден, не начинай, — пресекает его Каин. Он стоит рядом, по-прежнему не отходя, чуть наклонившись вперёд, но Теоден даже бровью не ведёт, только хмыкает.

— Да что ты, принц, — фыркает он. — Неужели нельзя рассказать этой эриде, чем нас с детства стращали?

Он опирается о седло, лицо у него становится чуть серьёзнее.

— Знаешь, что нам в детстве говорили, когда мы без разрешения лезли в лес? «В лес не ходи, в сумерках не шатайся, там эрида твой след унюхает и душу заберёт. Если услышишь, как в темноте бьётся её сердце, знай — не выберешься и умрёшь». Вот так нас пугали, — он на мгновение задерживается, встряхивает каплями руки, будто смывает с себя детские страхи, и бросает быстрый взгляд на Каина. — Только вот взрослые не договаривали главного: у эриды, сердца нет. Слышал я россказни… как люди на площадях проверяли: не бьётся оно у вас, значит, и нет вовсе.

Я прищуриваюсь, глаза вспыхивают вызовом, губы чуть трогает насмешка.

— Ну что, командир, — бросаю, расправляя плечи, — давай, покажи свою смелость. Послушай сам. Или страшно?

Теоден чуть напрягается, опускает руки, будто не ожидал такого предложения. Мгновение он по-настоящему насторожён, медлит, но потом усмехается в ответ, шаг за шагом подходя ближе.

— Сама предлагаешь? — уточняет он.

— Ты же сам говорил, что не бьётся, — отзываюсь легко, позволяя себе короткий смех. — Так чего тебе бояться, командир? Проверь, раз уж уверен.

Я разворачиваюсь чуть боком. Теоден на секунду колеблется, бросает взгляд на Каина, словно спрашивает разрешения. Тот стоит неподвижно, только сдвигает брови, взгляд становится острее, но ничего не говорит, просто наблюдает, как я выпрямляюсь.

Теоден осторожно приближается, и на мгновение замирает совсем рядом, потом прикладывает ладонь к моей груди, медлит, ощущая под перчаткой плотную кожу доспеха. Этого мало — он чуть склоняет голову, прижимает ухо, ловя каждое движение.

В этот момент я встречаю глаза Каина. Он не двигается, но смотрит на меня почти испытующе, словно сейчас в этой сцене есть что-то куда более важное, чем просто старая страшилка.

Теоден задерживает дыхание, на лице его — настоящая сосредоточенность, смешанная с тенью неловкости.

— Ну? — тихо спрашиваю, приподнимая бровь.

Теоден медлит ещё пару секунд, будто стараясь выловить хоть малейший звук или вибрацию. В его глазах мелькает растерянность — он поднимает голову, смотрит на меня, потом переводит взгляд на Каина и снова на меня.

— Не знаю, чему больше удивляться, — медленно произносит он, — тому, что оно и правда не бьётся, или тому, что если бы оно вдруг забилось, я бы, наверное, реально помер прямо тут, на берегу. Но

Он бросает озадаченный взгляд на Каина, словно теперь тому предстоит ответить за это невозможное открытие.

— Принц, ты вообще знал об этом? Я понимаю, что она не человек, но…. Не могу поверить, что ты вот так спокойно держишь её возле себя. Я бы на твоём месте десять раз задумался.

Каин никак не реагирует на него, просто чуть задерживает взгляд на моём лице, будто что-то взвешивает внутри себя. Затем, не проронив ни слова, направляется к реке. Остановившись у самой воды, он опускается на колено и зачерпывает горсть воды, умываясь широким резким движением. Капли стекают по его щекам, вода темнеет в ямках между пальцами. Я тоже иду к воде, держусь чуть в стороне. Склоняюсь над гладкой поверхностью, вглядываюсь в собственное отражение. В мутной воле дрожит не только мой силуэт, но и тёмные кроны сосен, сливающиеся с серым небом, будто всё это может вот-вот исчезнуть, стоит мне только моргнуть.

Когда-то я сама ходила по этим лесам, охотилась на людей — помню это ощущение свежести после дождя, когда каждый звук резче, когда запах людских эмоций улавливается в воздухе даже сквозь пряный дух мха и листвы. Сейчас всё по-другому. Я уже не помню, когда в последний раз сама выслеживала жертву и не ждала, когда принесут кого-то, кто добровольно отдаст свои эмоции. Странно… С тех пор, как я оказалась среди людей, с тех пор как принц стал для меня не только врагом, но и тем, кто решает, когда и чем я насыщусь, всё изменилось.

Сердце. Осторожно прикасаюсь к груди — под бронёй ни малейшего движения, только ровное, холодное спокойствие. Я даже не представляю, каково это, когда внутри постоянно что-то шевелится, бьётся и напоминает о каждой минуте жизни. Может, я и правда больше похожа на легенду, чем на кого-то живого? Или просто слишком долго жила среди хищников, чтобы верить в свою человечность.

Я смотрю в мутную воду — волосы, растрёпанные после дороги, свисают по щекам, пряди сбились, сбежали из-под капюшона, местами спутались и теперь кажутся ещё белее на фоне осенней сырости. Лицо бледное, острое, фиолетовые глаза отражаются двойным бликом в спокойной воде. Чужая тень в чужом доспехе.

Бросаю взгляд на Каина, смотрю как он моет руки, потом проводит ладонью по лбу, откидывает волосы с лица. Он делает это медленно, вода скользит по пальцам, капли остаются на скулах, исчезают в тёмной щетине. Движения точные, почти ритуальные, но за этим спокойствием — неослабевающее напряжение. На какое-то мгновение он задерживает руку у виска, линия рта сжимается, лицо становится резче, как будто боль накатывает волной и приходится перехватывать дыхание, но когда наши взгляды пересекаются, он ненадолго замирает.

Теоден, следивший за этим молча, внезапно делает шаг ближе, ловко выуживает флягу из перемётной сумки и протягивает её Каину.

— Взял с собой, думал, в дороге пригодится.

Принц принимает её, неспешно отвинчивает крышку, и в воздух тут же выплёскивается резкий запах свежих трав. Он делает короткий глоток, морщится, будто вкус слишком крепкий, затем задерживает флягу в руке, не спеша закручивать крышку. Только после этого, наконец, выдыхает и возвращает её Теодену.

— Спасибо, — коротко бросает он, и только в этом слове вдруг слышится настоящая усталость.

Я наблюдая за ним. Не могу ощутить его эмоции, но достаточно одного этого взгляда, чтобы понять, сейчас он не принц, не стратег, не контролёр, а просто человек, который, возможно, уже слишком давно не отдыхал. Мне остаётся только хмыкнуть про себя: знать, что у принца трещины пошли не только в словах, но и в теле — полезно.

* * *

— Серьёзно? Ты тащил с собой эту цепь, чтобы приковать меня к дереву?

Я сжимаю пальцы на ремне, бросаю взгляд через плечо, будто ищу подтверждение на его лице, что это всё, просто ещё один элемент контроля, а не старая паранойя.

Каин не отвечает сразу. Он спокойно осматривает замок, защёлкивает кольцо на цепи. Его рука уверенно скользит по металлу, проверяя каждое звено, будто в этом нет ничего личного.

— Это не обсуждается. Достаточно одной мысли, чтобы ты решила, что ночной лес — лучшее время расправиться со мной или с Теоденом.

Он бросает короткий взгляд, как холодный факт: между нами все ещё пропасть, и ни один поход не сблизит нас настолько, чтобы можно было доверять без страховки. Я сглатываю раздражение, провожу ладонью по руке, ощущаю, как цепь тянет плечо к земле.

— Боишься до сих пор? — бросаю с насмешкой, пытаясь пробить его броню. — Неужели принц Веларрона не спит без цепей даже среди тех с кем заключил сделку?

— Принц Веларрона спит с открытыми глазами. И никогда не забывает, с кем делит ночь.

Я коротко усмехаюсь, позволяю себе повернуться к костру. Жар не греет, броня сковывает, но цепь напоминает: я по-прежнему не часть их мира.

Теоден подходит ближе, в руках жестяная кружка.

— Все честно, эрида. Он ведь мог и кандалы принести, если бы хотел сделать хуже.

— Я привыкла к худшему, — отзываюсь спокойно, выпрямляясь и вытягивая ноги, чтобы хоть немного избавиться от ощущения оков на лодыжке. Цепь дребезжит, будто подтверждая: свободы здесь не больше, чем в том кресле, к которому меня приковывали.

Мы шли весь день, и теперь тишина вокруг кажется тяжелее, чем сама дорога. Сумерки уже сгустились, костёр потрескивает, освещая только круг земли у наших ног. Лошади стоят чуть поодаль, морды опущены, сбруя поблескивает в свете огня.

Все ещё не верится, что я здесь — среди людей, у костра. Раньше могла только наблюдать за ними издали, выслеживая, как они идут к реке или разбивают лагерь. Я пряталась в тени, считала шаги, выбирала момент, чтобы наброситься, насытиться и уйти, не оставив даже намёка на присутствие.

Теперь же… даже не знаю, как это назвать. Не хочется давать этим ощущениям имя, но что-то изменилось. Я чужая, но вынуждена сидеть с ними у костра, слушать их голоса, видеть их лица близко, замечать усталость, потертости на ладонях, быстрые взгляды друг на друга. Иногда мне хочется отгородиться, закрыть глаза и представить, что я снова одна в лесу, где нет ни этого костра, ни цепи, ни их запаха. Но тело помнит дорогу, помнит руку на поясе, ощущение

— Оставайтесь здесь. — Каин поднимается, тень ложится через плечо, лицо на мгновение пропадает в полумраке костра. — Я соберу ещё веток, чтобы костер не затух до утра. Теоден, смотри, чтобы эрида не решила испытать прочность цепи на твоей шее.

Он не ждёт подтверждения, разворачивается к лесу, уходит в темноту — шаги глушатся еловой подстилкой, силуэт быстро растворяется среди стволов.

Теоден садится с другой стороны костра, подносит к себе миску на поваленный ствол, отрывает толстый кусок хлеба, вынимает из мешка полоску вяленого мяса. Жует медленно, с тем спокойствием, каким накладывают швы на рану — тщательно, не спеша. Запах мяса тяжёлый, кисловатый, тут же наполняет воздух, ложится на все: на плащ, на мои волосы, на сырой мох у дерева, к которому я прикована.

Теоден замечает взгляд, задерживается на мгновение, пальцы привычно разминают хлеб.

— Что, эрида, смущает человеческий ужин? — лениво бросает он, не поднимая глаз.

— Это воняет на весь лес, — отвечаю тихо, без смягчения. — Не представляю, как вы способны это есть.

Командир фыркает, бросает крошку в костер, наблюдает, как она шипит на угле.

— Есть хочется, эрида, а не нюхать. Когда неделями жрешь черствый паек, перестаешь различать ароматы. К тому же, — откусывает кусок, глотает не спеша, — если бы ты попробовала нашу кашу из овса и лука, вот тогда бы точно сбежала в лес, не дожидаясь, пока принц снимет цепь.

— Я никогда не ела того, что едите вы. — Хлеб, мясо, ваши травы — для меня это просто мусор.

Теоден чуть приподнимает брови, будто взвешивает мои слова — на этот раз без явной иронии.

— Вот как. Значит, всю жизнь на голодном пайке? Или у вас у эрид принято питаться только… — он делает жест рукой, как будто ловит в воздухе неуловимый смысл, — тем, что другие прячут? Эмоциями, страхами, болью?

Я не отвечаю сразу. В воздухе снова пахнет сыростью и мясным дымом, но под этим скользит что-то ещё: человеческое любопытство.

— Ну вот, — Теоден улыбается, кусает мясо, жмет плечами, — меньше конкуренции у костра, значит, больше достанется мне. Так и думал, что с тобой делиться — только зря паек переводить.

Он облокачивается на колено, внимательно следит, как я сдвигаюсь ближе к огню. Пламя отражается в его глазах.

— Скажи честно, — продолжает, — а если бы выбирать пришлось… вот прям на грани, между тем, чтобы голодать или грызть нашу человеческую корку, что бы выбрала? Только не ври про свой ледяной иней — мне любопытно, что там за пределом этого твоего «мне не нужно».

— Ты не понимаешь, — отвечаю без раздражения, скорее устало, — мой организм устроен иначе. Ваша еда для меня не просто невкусна — она бесполезна. Не насытит, не даст сил, не спасет от голода. Если выбирать между вашим хлебом и инейным голодом, я все равно выберу голод.

Теоден отклоняется назад, поворачивает в руке кружку, будто взвешивает мой ответ. В глазах — то ли уважение, то ли настороженность, но ирония никуда не уходит.

— Вот оно как. Значит, никакого хлеба, никакой браги, ни даже жгучей похлебки из корней? Только эмоции, — усмехается, разламывает хлеб пополам, крошки сыплются на колено. — Вот теперь я понимаю, почему вас так боятся. Мы зависимы от пищи, а вы — от страха. Немного нечестная игра, эрида.

Он бросает последний кусок в костер, жмет плечами, будто соглашается: правила твои, твоя биология, мне бы с этим не свихнуться до утра.

— Свое насыщение ты уже сегодня получила, так что, думаю, ночь переживешь.

— Поражаюсь твоей щедрости, — отвечаю сухо, позволяю себе короткую насмешку. — Не каждый день мне предлагают выжить на честном слове и чужих остатках. Спасибо за великодушие, командир.

Поджимаю под себя ноги, устраиваюсь у костра так, чтобы не чувствовать сырой земли. Теоден отхлебывает из своей кружки, морщится — судя по запаху, пьет что-то крепче воды.

Этот человек близок к принцу, значит знает о нём больше, чем кто-либо из людей рядом. Внутри появляется мысль: можно бы осторожно узнать у него о самом Каине.

Словно невзначай, переводя взгляд с огня на Теодена, решаюсь:

— Скажи, всегда ли твой принц такой?

— Такой — это какой?

— У него в голове будто список дел. Всегда все под контролем, каждый шаг по порядку, ни одной ошибки, ни сдвига в сторону. Все по схеме отмечено. Не устает от этого? Или он такой только со мной?

— Каин? — Теоден чуть улыбается, опирается локтем о колено, поворачивает в руке кружку. — Он не умеет по-другому. Сколько себя помню, все у него идёт по плану. Даже в детстве — сначала спрашивал, кто с кем дерется, потом решал, за кого вступиться. Списки у него в голове давно, эрида, не из-за тебя. Просто теперь пунктов стало больше. Он не умеет иначе.

Командир вздыхает, взгляд становится на секунду отстраненным, будто вспоминает что-то своё.

— Знаешь, сколько раз я ему говорил: попробуй оставить хоть один пункт без галочки, поживи без плана? Бесполезно. Он держится за порядок так, будто это единственное, что не уйдет у него из-под ног. Так что, если хочешь сбить его с толку — сделай что-то, чего он не ждал. Только не удивляйся, если после этого порядок станет ещё строже.

Я чуть наклоняю голову, будто изучаю его, но внутри отмечаю новую деталь:

— Принц хорошо прячет эмоции. Слишком хорошо. Первый человек, которого я не могу прочитать. И если Каин смог спрятаться, значит, на конклаве может оказаться и другой, кто скроет свои эмоции не хуже. Кто-то, кого я не прочту. Тогда все, ради чего меня везут, — зря. Я не смогу отличить правду от лжи, не узнаю, кто на чьей стороне.

Теоден криво усмехается, но небрежность даёт сбой.

— Не волнуйся. На конклав со всякими оберегами не пускают. Проверяют — как на войне, досконально. Даже Наэль придётся снять свои побрякушки из… — он осекается, слишком резко, замолкает, поджимает губы.

Я поднимаю бровь. Не вопрос — просто фиксирую, что он сказал лишнее.

— … из чего? — уточняю ровно, не отпуская.

Он медлит. Взгляд уходит в темноту за костром, на мгновение плечи напрягаются, дыхание срывается, будто ищет, как свернуть разговор в шутку или просто уйти в молчание. Но пауза слишком длинная — для

— Из камня безмолвия, — тихо отвечает он наконец, будто сдает ключ от чужого замка. — Я не должен был… Это обычный камень. Не более того.

— Обычные камни не делают людей для меня пустыми. Он всегда был с этим камнем? Или только со мной?

Теоден медленно сжимает пальцы в кулак, в лице появляется настоящая осторожность.

— С тобой — всегда. Он… не любит пускать кого-то в себя, особенно таких, как ты. Это кольцо — подарок Наэль. Черт… Ты не должна была знать. Принц мне голову оторвет, если узнает.

Теперь все сходится. Тишина, которую я ощущала с первой встречи, — не особый дар, не тайная техника, не характер. Все из-за кольца, черного камня, который Каин ни разу не снял. А на конклаве — если Теоден не врёт — кольцо придётся снять. Его эмоции станут открыты, и тогда я наконец увижу, что прячет человек, которого считала недоступным.

Теоден смотрит в огонь, бросает кость в костер:

— Ты ведь не скажешь ему, что я проговорился?

— Не скажу. Мне все равно, кто и что скрывает.

Теоден чуть выдыхает с облегчением. Я отвожу взгляд, позволяю ему остаться на своей стороне костра. Лес снова затихает вокруг, ночь вползает между ветвей.

Мысли возвращаются к кольцу, к этому камню безмолвия, к тому, что теперь может измениться на конклаве. Если захочу увидеть правду о принце, придётся ждать, пока этот камень ляжет отдельно от его пальцев.

Глава 22

— Ну что там, капитан, — бросаю через плечо, не поднимая головы. — Много кроликов нашёл?

Теоден возвращается по мокрой траве. Лук за спиной, шаг тяжёлый, на ремне болтаются пустые петли. Лицо хмурое, взгляд косится в сторону дымящегося котелка на огне.

— Только следы, — отвечает угрюмо, вытирая ладонь о штанины. — Ни одного зверя за полуверсты. Словно их отсюда ветром сдуло.

Я едва улыбаюсь. Поднимаюсь с корточек, расправляю плечи. Это движение почти бездумное — как перед тем, как объяснить человеку то, что для нас с рождения очевидно.

— Это бесполезно. Животные чувствуют эрид. Мелкая живность всегда уходит, если слышит наш след.

— То есть, ты хочешь сказать… все животные в лесу обходят вас стороной?

— Все, — киваю коротко. — Кроме волков.

Он на мгновение задерживает взгляд, будто пытается решить, шутка это или нет. Каин замирает на секунду, рука крепче сжимает кольцо.

— Волки? Они вас не боятся?

— Нет, они нас не любят, — добавляю, глядя мимо костра. — Иногда выслеживают и нападают, думают, что мы мешаем их охоте.

Теоден шумно выдыхает, оглядывается по сторонам, будто дикие звери должны выскочить из-за дерева в этот же миг.

— Не люблю такие истории, — бормочет он. — Я думал, хуже ночи с эридой только утро с эридой и волками.

Перевожу взгляд на Каина, слышу, как меняется его дыхание, когда он ловит мою последнюю фразу. Видимо, я должна была предупредить их заранее, что эрида в лесу — приманка, которую волки чувствуют за версту. Но вот уже четвёртый день мы бредём по этому лесу, и ни одна волчья стая не пересекла нам путь.

— Все это прекрасно, — бурчит Теоден, вытирая ладонь о штанины, — но волки не отменяют того, что жрать нам все равно нечего. Запасы кончились, а до острова ещё сутки пути, а мне бы кролика на завтрак, эрида. Или хотя бы кусок хлеба, а не твои рассказы про зверей.

Я коротко киваю и протягиваю руку:

— Дай мне лук.

Теоден замирает на полшага, взгляд его становится острым, чуть напряжённым. Он тянет лук на себя, пальцы привычно ложатся на натёртое древко, в глазах блеск сомнения.

— Лук? — он уточняет, не спеша передавать мне оружие. — А если я дам, ты мне потом его вернешь? Или решишь, что кролик — это я?

— Я не собираюсь целиться в тебя, командир, а лук твой мне не нужен дольше, чем на один выстрел. Просто дай — я покажу.

— Дай ей лук, Теоден, — твёрдо вмешивается Каин.

Теоден на секунду зависает с лягушачьей осторожностью, но всё же подчиняется: медленно снимает лук с плеча, прежде чем протянуть мне, изучающе смотрит в упор.

— А ты вообще стрелять умеешь? — с сомнением спрашивает он, перехватывая лук за рукоять, словно всё ещё не до конца решился расставаться с оружием.

Я чуть улыбаюсь, принимая лук, ощущая знакомый вес в ладони — немного неуклюже, потому что слишком давно не держала оружие в руках.

— Не очень, если честно, — отвечаю, скользя взглядом по гладкому дереву, — но для того, что я задумала, хватит и этого.

Я отхожу чуть в сторону, чтобы не задеть никого из них, запрокидываю голову, прицеливаюсь вверх. Среди густых ветвей замечаю гнездо: сороки или ворона. Я тяну тетиву, делаю вдох, держу паузу — выстрел уходит почти без звука, стрела взмывает и с коротким треском сбивает гнездо. Две птицы вспархивают в разные стороны, а гнездо с глухим стуком падает в траву между нами. Я опускаюсь к нему, быстро вытаскиваю три целых яйца — белых, тёплых. Каин ловко подхватывает ещё одно, прежде чем оно докатилось до лошадиного копыта. Пятое, скользнув из гнезда, разбивается прямо у ног Теодена, оставляя на сапоге бледное, липкое пятно.

Командир морщится, смотрит на свой сапог с такой физиономией, будто я испортила ему новую пару, а не спасла завтрак. Он наклоняется, вытирает ботинок о траву.

— Вот уж не думал, что доживу до того дня, когда буду радоваться птичьему яйцу вместо тушёного кролика.

Каин принимает яйца с моих ладоней и бросает их в котелок, где вода уже едва держит слабое кипение.

— Откуда у тебя такие познания? — он поднимает на меня взгляд, бросает вопрос коротко, будто проверяя. — Птицы, яйца…

— Видела однажды, как это делал один из людей. Он сбил гнездо, прежде чем… Прежде чем я поймала его. Не гнездо.

Я опускаюсь рядом, подтягиваю колени к подбородку. Теоден присаживается ближе к костру, разминая затёкшие плечи, опускает ладони к огню. Он смотрит на яйца, что уже белеют в кипятке, и качает головой, будто не верит до сих пор в такую находчивость.

— Вот так и живем, — бурчит с лёгкой усмешкой, проводя ладонью по отросшей щетине. — Кто бы

Он шумно выдыхает, откидывается назад, раскинув руки на мох, греется в первых лучах рассвета. Костёр потрескивает, горячий пар срывается с края котелка, смешивается с сыростью утреннего леса. Теоден вдруг вспоминает что-то, шарит в походной сумке, вытаскивает свёрток — плотный лист, свёрнутый пополам и перехваченный грубой верёвкой.

— Кстати, — обрывает паузу, раскручивая узел, — я же всё-таки кое-что для тебя достал, принц.

Он аккуратно разворачивает лист — изнутри пахнет терпкой зеленью, а потом сладостью.

Внутри, между сложенными пластинами, тёмно-золотые соты, липкие, тянутся за пальцами.

— Вот, — он поднимает свёрток, показывает Каину, вытирает ладонь о штанину. — За этим пришлось лезть, знаешь, не в самое удобное место. Но я-то помню, как ты любишь мёд, ради него готов последнюю шкуру сдать.

Он протягивает сверток Каину, осторожно, чтобы не пролить ни капли. Глаза светлеют — доволен находкой, будто это его маленькая победа за сегодняшний день.

Они едят быстро: Теоден ловко разбивает скорлупу, хлебает горячий белок прямо с ложки, фыркает, когда язык обжигает. Мёд не ест, сказал, что не переносит его.

Каин разламывает хлеб, выдавливает каплю мёда прямо на корку, медленно облизывает пальцы, втягивает в себя эту сладость, и в этот момент все остальное — дым, лес, даже дорога впереди, будто отступает. Его лицо чуть смягчается, напряженные линии у глаз становятся не такими острыми.

Принц ест мёд, как человек, который слишком давно не позволял себе ни мёда, ни других лишних удовольствий. Остатки сот бережно прячет в лист, чтобы не растерять ни капли, потом кивает Теодену без слов. Понимают друг друга без благодарностей.

Внутри поднимается странное спокойствие. Пока они едят, я отмечаю, как между ними движется нечто невидимое: короткие фразы, взгляды через плечо. В их мире — всегда кто-то рядом. В моём — всегда кто-то напротив.

— Предлагаю не тянуть до моста, — предлагает Теоден, вставая и привычно встряхивая плечами, будто сбрасывает остатки утренней тяжести. — Если перейдем реку ниже по течению, срежем путь на пару часов.

— Вброд? — спрашиваю тише, чем хотела бы. Внутри тут же поднимается тот самый холод, что всегда тянет к горлу, когда речь идёт о воде. — Насколько там глубоко?

— Что, эрида, боишься водички? — Теоден вытягивает слово нарочито громко, будто проверяет, где именно в моей броне тоньше металл. — Сразу говори, не хватало ещё тебя из реки вылавливать.

— Нет, — отвечаю без заминки. — Просто не люблю мокрые сапоги.

Слова звучат почти лениво, но внутри всё сжимается. Чувствую, как кожа под броней чуть покрывается инеем, будто тело заранее пытается сдержать панику. По колено там воды или по пояс — всё равно. Достаточно, чтобы дно исчезло из-под ног, чтобы холод подобрался к сердцу.

Мы собираемся быстро: остатки костра разбрасываем по земле, чтобы не осталось следа. Теоден хмурится, перебирает сбрую, привычными движениями затягивает ремни на лошади. Я застёгиваю плащ, поправляю ремни, ощущая каждую царапину от новой брони: ткань ещё не приняла мою форму, швы грубы, тянут плечи. Всё это детали, но именно в них сейчас ищу опору.

В голове пульсирует одна короткая мысль: посмею ли я попросить помощи? Или пойду через реку, которая только и ждёт, чтобы утянуть меня на дно? Эриды не умеют плавать, вода всегда тянет наше тело вниз и неважно, как силён ты на суше.

Оглядываюсь на Каина. Он деловито поправляет седло, даже не смотрит в мою сторону, будто даёт мне время собраться или, наоборот, не считает нужным тратить лишний взгляд на мои сомнения.

Может, стоило бы сказать прямо: «Я не справлюсь», но губы не размыкаются.

На мосту, где дерево под ногами, я бы шла первой. Там, где под сапогами — только скользкий камень и глубина, каждый шаг может стать последним.

* * *

К берегу реки мы выходим, когда солнце уже уходит за верхушки сосен. Воздух становится ощутимо прохладнее — сырой ветер гуляет между стволами, норовит пробраться под броню, приносит с собой терпкий запах тины и металлической свежести. Мутная, широкая река разлилась по низким берегам, трава здесь примята, словно кто-то часто переходит в этом месте.

Теоден ловко спрыгивает с гнедой, сапоги с шлепком уходят в мягкую глину у воды. Не теряя времени, он берёт лошадь под уздцы и оборачиваясь через плечо, машет в нашу сторону:

— Только не отставайте, — кидает, скалясь для храбрости. — Лошадь сама почувствует дно, главное не рваться вперёд и не прыгать с камней.

Он первым ступает в воду: по щиколотку, потом по колено. Лёгкая рябь тут же расходится от сапог, срывает с травы ржаво-золотые листья, гнедая осторожно переступает вслед. Когда вода доходит до бёдер, Теоден чуть сбавляет темп — течение ощутимо тянет. Он подбадривает лошадь негромким свистом и осторожно переходит на противоположный берег — там, где уже засыпанный галечником мысок уходит в лес.

Я задерживаюсь у самой кромки, вглядываюсь в поток. Вода мутная, её быстрая гладь уносит по течению прошлогодние листья, пряди мха, тонкие ветки. Поток здесь куда сильнее: на поверхности клубятся тёмные вихри, у самого края вода вымыла землю, оголила корни, валуны, и там, где только что стоял Теоден, уже едва заметны свежие следы.

В груди сжимается тревога. Мысли бегут одна за другой — дно наверняка скользкое, шаг неверный, и меня унесёт; волна хлынет под броню, холод пронзит, не успею вздохнуть, как затянет вниз. Я отвожу взгляд, делаю вид, что поправляю ремень на ноге, проверяю пряжку, будто ищу лишний повод задержаться хоть на секунду на сухой земле.

Лошадь Каина стоит совсем близко, хрипит в сторону реки, топчется на месте. Нервно мотает головой, чует моё напряжение — уши дёргаются в разные стороны, вздрагивают бока.

Принц обходит коня с другой стороны, подходит ко мне.

— Ты говорила, что не попросишь помощи, но я вижу, что она тебе сейчас нужна. — произносит он, протягивая руку. — Поэтому пойдем вместе. Если сорвешься — удержу.

Встречаюсь с ним взглядом. В его глазах — ни иронии, ни раздражения, только решимость. Он протягивает мне ладонь, словно приглашает пересечь не только реку, но и ту грань, где я привыкла быть одна. В груди поднимается знакомое: сказать «уйди», выставить стену, послать его куда подальше, показать, что справлюсь сама. Гордость шепчет — не принимай

Но пальцы дрожат, спина ноет от напряжения, а перед глазами только вода, быстрая, живая, опасная. Я могу врать о чем угодно, кроме этого: да, мне страшно. Да, я не справлюсь одна. Да, я боюсь этой реки сильнее, чем когда-либо боялась ядов, стрел, оружия, крюков, темных подвалов — потому что смерть от воды самая безнадежная.

Поднимаю руку, медленно, будто преодолеваю невидимую стену между собой и принцем, и, не встречаясь с ним взглядом, крепко хватаюсь за его ладонь. Кожа у него тёплая, большая ладонь почти полностью закрывает мою. Пусть он видит — да, мне нужна опора, да, я боюсь утонуть, да, я не хочу быть одна в этой ледяной реке. Его рука сразу же сжимает мою, не слишком сильно, но с такой уверенностью, будто через пальцы способен удержать не только меня, но и весь мой страх.

Другой рукой он берёт повод своего коня, осторожно гладит его по шее, шепчет успокаивающие слова, чтобы тот не шарахался от волн.

— Готова?

Я киваю, почти резко, будто любое слово сейчас предаст мою слабость.

Вода жадно подступает сначала к сапогам, потом выше, ледяные потоки тут же хватают за икры, тянут вниз. Я чувствую, как течение сбивает ногу, слизкие камни ускользают из-под подошвы. Хватаюсь за Каина ещё крепче, прячу дрожащие пальцы между его. Он идёт впереди, немного в стороне, так, чтобы основной поток бил по его бедру, прикрывая меня.

— Не смотри на воду, — бросает он через плечо, голос твёрдый и спокойный, будто командует не мне, а стихии. — Иди за мной, шаг в шаг.

Я подчиняюсь, вцепляюсь в его ладонь, голову отворачиваю, чтобы не видеть, как быстра вода, как её вихри кружат листья и сорванные ветки. Где-то впереди на другом берегу Теоден уже хлопает лошадь по шее:

— Осторожней там! Если утонете — мне за вас двоих отвечать! И не задерживайтесь, вода ледяная, ноги потом неделю не разогреете!

Я делаю шаг, потом второй. Вдруг дно резко уходит вниз, камень скользит, сапог срывается, поток резко усиливается. Я падаю вперёд, вода мгновенно заливает пояс. Хватаюсь за Каина, его рука тут же перехватывает меня за запястье — крепко, решительно, почти до боли.

В груди всё сжимается, холод впивается под кожу, и вдруг из меня вырывается короткое, почти сдавленное:

— Я… боюсь воды…

— Я уже понял это.

Я стискиваю его руку ещё сильнее, голос срывается на шёпот:

— Нет… ты не понял, — в этот момент я не могу остановиться, всё вырывается наружу, слишком честно, слишком страшно. — Я не просто не умею плавать. Вода не держит эридов. Наш холод… он сразу тянет вниз, на дно.

Эти слова звучат чуть громче, чем хотелось бы. Он останавливается на полшага, внимательно смотрит мне в глаза, а потом сжимает мою руку ещё крепче.

— Просто смотри на меня. Ты не уйдёшь ко дну, пока я рядом. Обещаю, что вытащу тебя на берег. Слышишь?

Я киваю, даже не пытаясь подобрать слова. Стараюсь смотреть только на его плечи, на движение его тела — шаг за шагом, уцепившись за эту спасительную нить. Лошадь рядом, шум воды вокруг, голос Теодена уже где-то в отдалении, смешивается с ветром и всплесками.

Шаг. Нога едва держится на скользком дне.

Еще один — камень уходит из под ног, но принц успевает подхватить меня, сдвигая вперёд.

Третий шаг — и резкий свист. В тот же миг Каин дергается всем телом, его рука на моей ладони сжимается до боли. Я только успеваю заметить, как на его плаще вмиг проступает алое пятно, расползающееся по ткани, стрела глубоко вонзилась ему в плечо. Кровь тут же разбавляется водой, струится по руке, по плащу, капает на воду багряными кольцами.

— Держись, —бросает сквозь сжатые зубы, дергая меня к себе.

Второй свист — ещё одна стрела срывает капли воды у лошадиного бока.

Всё сжимается внутри, будто вода хлещет не по ногам, а прямо по позвоночнику. Кто-то целится в нас. По нему? Или уже по мне?

На берегу Теоден действует молниеносно — срывает лук с плеча, уже в движение вкладывает стрелу, взгляд стальной, сфокусирован на густых кустах за камнями. Секунда и его выстрел сливается с громким ударом. Я замечаю тёмную, неразличимую фигуру, мелькающую в тени деревьев. Стрела Теодена летит точно в цель, сквозь шум воды, слышится глухой, сдавленный вскрик, после чего чёрная тень оседает в траву, исчезая из поля зрения.

Каин тянет меня вперёд, даже раненой рукой не выпускает, кровь уже струится по плащу, но он только сильнее стискивает пальцы, будто бы боль даёт ему ещё больше упрямства.

— Не останавливайся, эрида — держись крепче.

Вцепляюсь в его ремень, почти повисаю на нём — вода бьёт в грудь, дно соскальзывает из-под сапог, но он упорно тянет меня к берегу.

Последние шаги — вода уже только по щиколотку, Каин вытаскивает меня на глину, вываливается сам, сразу обрушивается на колени.

— Принц, держись, — Теоден в пару прыжков оказывается рядом, лук летит в траву, он резко опускается на колено, взгляд выхватывает стрелу, торчащую из плеча Каина. Движения у него быстрые, без лишних слов, пальцами разрывает плащ, чтобы добраться до стрелы.

— Не дёргайся, сейчас, — Теоден ловко обламывает древко, коротко кивает мне, чтобы держала крепче.

Левой рукой он перехватывает Каина за запястье, чтобы тот не вырвался, правой — резко и уверенно вытаскивает стрелу из плеча. Слышу хруст, ткань рвется, кровь тут же струится по коже, горячая, липкая, мгновенно окрашивает всю ладонь.

Каин не издает ни звука, только коротко скрипит зубами, подбородок вздрагивает. Я крепче вжимаю ткань в рану, чтобы хоть немного остановить поток. Теоден уже достает из поясной сумки полоску ткани, рвёт его, одним движением сматывает в плотный жгут, прижимает к ране, обматывает вокруг плеча. Кровь все ещё проступает, но уже не так сильно.

— Дыши ровно. Сейчас немного стянет, но иначе не остановим кровь.

— Кто это был? — спрашивает Каин, глядя куда-то мимо Теодена, по направлению к кустам.

— По одежде не скажу. Наемник Мойрисы наверняка. Без знаков, все черное, плащ короткий, оружие простое, не из наших точно.

— И ты его убил? Ты хоть подумал, что можно было взять живым? Допросить?

— Не до этого было, принц, — Теоден

Он выпрямляется, коротко бросает в сторону берега:

— Если хочешь, могу ещё раз сходить и понадеяться, что он вдруг очнётся и расскажет всю правду. Но, по-моему, мы сейчас в минусе только потому, что кто-то на этом берегу знал наш маршрут.

Каин скрипит зубами, но больше не спорит. Смотрит в траву, дыхание все ещё рваное, плечи напряжены.

— Надо уходить отсюда. Быстро.

Мокрые и обессиленные, мы двигаемся дальше, вглубь леса: тропа уходит между деревьями, копыта лошадей приглушенно чавкают по рыхлой земле. В голове только гудит: кто знал о переправе?

Смотрю краем глаза на Теодена. Шагает уверенно, плечи прямые, на лице равнодушная сосредоточенность, будто никакой опасности не было, будто стрелы — обычное дело. Он первый, кто предложил идти вброд, сократить путь. Слишком решительно избавился от стрелка. Опытный командир, метко стреляет и не было ни шанса взять нападавшего живым?

Пробую на вкус его состояние — вдыхаю, сосредотачиваюсь, ищу в воздухе пульс эмоций, тот самый фон, что обычно слышу от людей без усилий. Чувствую короткий, плотный импульс раздражения, за ним — решимость и ещё доля скрытого беспокойства. Трудно сказать, что именно вызывает этот спрессованный ком раздражения и тревоги.

Раздражен, потому что допустил произошедшее, а беспокоится из-за состояния принца — всё-таки рана серьезная, Каин держится на своей упёртости, но уйди стрела не в плечо а ниже и всё кончилось бы иначе.

Не отпускает и другая мысль: а вдруг причина совсем не в заботе о Каине? Может, раздражён потому, что кто-то вмешался в его план? А беспокоится потому что я, эрида, выжила и теперь вижу слишком много?

Каин идёт рядом, бледный, губы плотно сжаты. Вижу, как он прикусывает щеку, чтобы не застонать, вижу, как сжимает пальцы на ремне, чтобы не дрожали руки. Меня не должно волновать, что станет с ним. Если принц умрёт — я не буду сидеть на конклаве. Не будет причины держать меня взаперти, не будет кому казнить Ривена. Я смогу вытянуть его, вернуться в Луциор — уйти. Всё просто.

Но вспоминаю, как пальцы Каина сжимали мою руку, когда река уже била в грудь, когда я теряла опору и не знала, хватит ли сил добраться до берега. Его крепкая ладонь не отпускала даже в тот момент, когда в него вонзилась стрела, когда его плечо заливала кровь, он всё равно держал меня. И я понимаю, что этот жест не был заботой, а просто необходимостью защитить важную пешку в своей игре, не дать потерять то, что может пригодиться. Но почему-то внутри остаётся нечто более назойливое: тёплая тяжесть в ладони, словно её нельзя просто вытряхнуть вместе с водой.

— Почему не сказала раньше… про воду? — неожиданно, чуть хрипло спрашивает Каин, делая шаг ближе.

Я едва не спотыкаюсь о выступающий корень. Принц с раной в плече, еле держится и его волнует, почему я не сказала, что боюсь воды? Отвожу взгляд, всматриваюсь в капли на сапогах.

— Не в моих привычках предупреждать о слабостях. Слишком много тех, кто хотел бы ими воспользоваться, принц, — отвечаю, не поднимая глаз. — Должно быть, ты сейчас думаешь: как это глупо. Столько шума вокруг твоей эриды, а сдвинь её в реку и никакой ужасающей силы не остаётся. Наверное, смешно: все ваши легенды о хладоносцах, а правда вот она — холод, который тянет на дно.

Я не отступаю, не ищу оправданий. Только тонкая усмешка проступает, как заноза в словах.

— Ты так долго выискивал во мне уязвимость, обматывал словами, угрозами, цепями, а всё оказалось до глупого просто. Чудовище эрида боится не меча, не казни, не голода, а обычной реки. Вот тебе и слабое место, принц, — бросаю, чуть тише. — Пользуйся. Или забудь о нём, если великодушия хватит. Всё равно ничего нового ты во мне не найдешь.

— Не все используют чужие слабости, эрида. Я не собирался…

— Только не жди, что я расплывусь в благодарности, — перебиваю его резко, не давая закончить. — Я понимаю, что это был не заботливый жест. Мы оба знаем, зачем ты держал меня за руку, для чего тащил меня через воду. Чтобы не утонула твоя эрида. Чтобы довести до берега то, что тебе нужно.

Каин чуть сжимает челюсть, едва заметно морщится, то ли от боли, то ли от моих слов.

— Не стану спорить. Но иногда… то, что мне нужно совпадает с тем, что я хочу сделать.

Я останавливаюсь, приподнимаю бровь — не сразу понимаю, что он имеет в виду. Его слова будто разбивают на секунду ту броню, которую я держу между собой и этим миром. Не только долг. Не только выгода. Совпадает с тем, что онхочетсделать. Вот как. Внутри появляется странный отклик, почти незнакомый — не доверие, нет, просто… удивление, что принц способен признать такую двойственность вслух.

Глава 23

Я никогда не смотрела на звезды. Не потому, что не было случая, а потому что ночью я обычно двигалась: если не спала, то уходила в лес, искала тропы людей. Ночью нельзя было стоять, смотреть вверх — это всегда казалось пустой тратой времени, слабостью, за которую потом обязательно заплатишь. А сейчас — просто лежу на прохладном мху, руки опущены вдоль тела, смотрю сквозь низкие ветки на редкие, тусклые звёзды. Огонь давно погашен, чтобы не выдать нас, остались только тлеющие угли.

Сегодня четвёртая ночь в этом лесу и я не пристёгнута. То ли наконец выслужила доверие, то ли Каину просто было не до меня. Он потерял слишком много крови и у него осталось слишком мало сил на контроль.

Медленно переворачиваю ладонь, пальцы проваливаются в мягкий мох, в сырой запах хвои и земли. Я не сплю — не получается. Может быть, дело в том, что Теоден ушёл, не сказав ни слова, только махнул рукой в сторону чащи, то ли пошёл искать пищу, то ли проверять, нет ли новых «гостей» на нашем следу. А может не сплю, потому, что рядом спит он — раненый, усталый, упрямо живой. Каин. Принц

Поворачиваюсь к нему. Костёр бросает длинную, кривую тень от дерева. В этом свете Каин кажется старше: подбородок чуть опущен, плечи напряжённые, губы сжаты. На лбу блестит испарина, между бровей залегли тонкие морщины боли, и когда он двигается, по бинту на плече проступает свежая кровь. Рана хуже, чем думал Теоден, но принц не признает этого. Гордость — его шкура, привычка терпеть — стержень.

Я могла бы убить его прямо сейчас. Каин беспомощен — он даже не проснётся, если я решу уйти или, наоборот, если осмелюсь достать у него из-за пояса нож и вонзить ему в горло. Никто не помешает. А потом я могла бы исчезнуть в лесу, уйти в Луциор или просто раствориться среди деревьев, пока не рассвело.

Что-то заставляет меня подняться. Не разум — тело само подтягивается, как на охоте, когда улавливаешь перемену в воздухе. Встаю, иду ближе, опускаюсь на колени рядом с ним, не торопясь, чтобы не разбудить.

Нет, Селина, не смей. Не думай даже — после всего, что он сделал? Ты обязательно пожалеешь. Внутри все сжимается: я могла бы… Просто уйти. Просто забыть.

Наклоняюсь ниже, ловлю его дыхание — горячее, неровное. Губы едва приоткрыты. Я замираю, а потом… просто выдыхаю. Лёгкая дымка имфириона срывается с моих губ и проходит в него тонкой, прозрачной струёй. Он вздрагивает, но глаза не открывает, будто тело само борется за жизнь, не спрашивая его согласия.

Я отстраняюсь от его лица, задерживаю дыхание. Выжидаю секунду, две — словно опасаюсь, что сам воздух может выдать меня. Провожу рукой от его шеи к плечу, направляю поток имфириона в рану под повязкой. Импульс проходит сквозь бинт, скользит по крови, стягивает края разорванной плоти. Чувствую, как его дыхание становится ровнее. Под повязкой становится прохладнее, так и должно быть. Имфирион слегка заживил рану, а иней ослабил боль и снял отёк.

В этот момент из темноты раздаётся резкий треск — шаг, ещё шаг, дыхание, глухое ругательство. Я едва успеваю поднять голову, как в следующую секунду лезвие ножа со свистом прорезает воздух и остро, хлёстко, проходится по моей щеке оставляя царапину. Инстинктивно отшатываюсь, по лицу тут же скользит влажная капля.

— Прочь! — выкрикивает Теоден, быстро приближаясь, — Отойди от него! Не смей!

Каин приходит в себя, рывком садится, тяжело дышит, взгляд мечется между мной и его командиром, потом цепляется за кровавую полосу у меня на щеке. Глаза сужаются, дыхание всё ещё рваное, пальцы ищут опору в траве.

— Что здесь происходит? Теоден, ты с ума сошел?

— Она… она хотела тебя убить, — шипит Теоден, приближается к костру, держит второй нож наготове.

Каин хмурится, пальцы машинально тянутся к плечу, проверяет рану, где ещё недавно была кровь и боль. Пальцы скользят по бинту, замирают. В глазах на миг — неверие, удивление, за ним пробегает тень осознания.

— Теоден. Убери нож.

Тот не двигается, смотрит на меня, будто я все ещё могу кинуться на принца.

— Ты уверен, Каин? Она наклонилась над тобой пока ты спал!

— Я… — Принц почти не слышит его, он медленно разматывает остатки повязки, смотрит на плечо. На свету видно: рана затянулась, только тонкая полоска инея перемешанная с запёкшейся кровью проступает поверх неё.

Он поднимает взгляд на меня — в глазах и осторожность, и вопрос, и едва заметное облегчение.

— Эрида не нападала, — произносит он наконец, уже твёрже, — если бы хотела, то я был бы уже мёртв. Она… Она залечила мне рану.

Теоден сжимает зубы, взгляд его остаётся подозрительным.

— То есть… ты могла вылечить его раньше и сделала это только сейчас? Молодец, эрида… — он с силой выдыхает, кидает на меня взгляд, полный злости и разочарования. — Если его вылечила, значит, и себя вылечишь. Только предупреждай в следующий раз, если решишь кого-нибудь спасти. Мы тут все на нервах, вдруг ты ещё кому жизнь подаришь, а мы опять не поймём, что происходит.

— Спокойно, командир, — шепчу сквозь зубы. — Я больше никого спасать не собираюсь. Это была ошибка, и больше такого не повторится.

Не хочу смотреть на них обоих — не на Теодена, не на Каина. Разворачиваюсь, отхожу на пару шагов, чтобы унять гул в голове. Опускаюсь у дерева, спиной к шершавому стволу, колени подтягиваю к груди. Пальцы дрожат, но я прижимаю ладонь к щеке, медленно провожу по свежей ране. Чувствую, как имфирион, тонкой волной поднимающийся изнутри, вплетается в ткань кожи, затягивает порез ледяной коркой. Боль уходит — вместо неё остаётся стянутость, как после обморожения.

Вот так помогай этим людям и обязательно кто-нибудь швырнет нож. Смешно даже: спасла принца, стянула рану, а в ответ — лезвие, как пощёчина.

Каин всё ещё ощупывает плечо, осторожно сгибает и разгибает руку, словно проверяет, не приснилось ли ему всё это облегчение. Теоден шумно, нарочито громко возится у костра. Его движения нервные, отрывистые: подкидывает ветки, раздувает угли, потом рывком высыпает из своей походной сумки пригоршню каштанов и орехов, не глядя ни на меня, ни на принца.

Я ещё не решила для себя, хотел ли он действительно убить меня, или просто припугнуть. Днём он не дрогнул, когда выстрелил в наёмника. Либо из лука он стреляет намного лучше, чем бросается ножом, либо сейчас просто специально промахнулся. В любом случае, мне повезло. Иначе сейчас лежала бы на сырой земле, с проткнутым черепом, и они бы даже не поняли, сдохла я или притворяюсь.

Слышу шаги — медленные, осторожные, словно не хотят потревожить ни тишину, ни моё одиночество. Каин приближается, опускается на корточки рядом, всматривается в моё лицо.

— В этом лесу можно найти артерру, — произносит он, чуть хрипло, — её сок поможет… не оставить шрама. Если нужно — найду.

Молчу. Имя этой травы вспыхивает в памяти — серебристая, с острыми листьями. Артерра сгорает под первыми лучами солнца, её дым ядовит для эридов, он сжигает имфирион. Осталось меньше часа до восхода солнца. Нельзя, чтобы принц сейчас тащил мне эту артерру. Я уже затянула рану, холод сделал своё, а будет ли шрам… какая разница?

— Мне плевать на шрам, — бросаю коротко, не поднимая взгляда. — Не думаю, что от этого что-то изменится.

— Твоя эрида не женщина, Каин, — лениво бросает он, щелкая орех по ладони — Её, похоже,

— Для тебя всё, что не человеческое, лишено пола?

Теоден пожимает плечами, неторопливо обжёвывает орех, щёлкает скорлупку зубами.

— А ты вела себя когда-нибудь как женщина? Тебя трудно представить в роли… ну, обычной. Не обижайся — проще считать, что рядом не женщина, а та самая эрида, которой с детства пугали в страшилках. Ты — не про чувства и не про женское. Понимаешь?

Позволяю себе чуть заметно усмехнуться, просто уголком губ, как рефлекс.

— Я и не привыкала к другому отношению, командир. Тут проще не ждать, что кто-то увидит во мне что-то ещё.

Бросаю взгляд на Каина. Его тёмные глаза цепляют меня с тем же интересом, с каким он смотрел на меня с того самого момента, как мы оказались в реке.

— Проще, — произносит он коротко, — но это не значит, что правильно.

Теоден ухмыляется, делает вид, что не заметил смысла в словах принца, поднимается с земли, отряхивая скорлупу на мох.

— Пойду наберу воды во фляги, тут родник неподалёку. До рассвета около часа, успею вернуться. Только без фокусов, ясно? — он машет рукой, разворачивается и уходит вглубь леса. Под его шагами пружинит мох, кусты шуршат, когда он раздвигает ветви, быстро растворяется в полумраке между стволами.

На привале только мы вдвоем, я и он — принц, который уже почти перестал быть для меня чужим. Почти.

Он медленно садится ближе, опирается локтями о колени. Внутри меня растёт напряжение: не хочется ни оправдываться, ни объяснять, зачем я коснулась его. Потому, что сама не знаю ответа на этот вопрос.

— Вчера ты ошиблась эрида. — его взгляд скользит по моим рукам, по следу от пореза на щеке. — Сказала, что я не найду в тебе ничего нового, но ты опять меня удивила. Я думал, что знаю, чего ждать от тебя. Видел, как всё это время ты держалась за свою гордость, как за щит. Каждый раз, когда я пытался подойти ближе, ты показывала мне свою ледяную стену. И все же… — он качает головой, позволяет себе выдохнуть — Меньше всего я ожидал, что ты решишь спасти мне жизнь.

— Это не было… — останавливаюсь, не находя нужного слова. — Не жест. Не благодарность. Просто…

Я сама слышу, как это прозвучало: будто пытаюсь оправдаться, будто в этом что-то личное, но это не так.

Каин улыбается едва заметно, без насмешки, упрямо.

— Ты похожа на книгу, эрида, книгу которую слишком долго держали на полке. Корешок стерся, страницы затвердели и никто не помнит, о чем она. Все думают, что внутри только страшилки, старые сказки, а стоит открыть — а там жизнь, страх, злость, усталость, сила, которую никто не хотел видеть. И ещё что-то. Не знаю пока что, — он медленно качает головой, — но совсем не то, что мне внушали с детства.

Я смотрю на него долго, почти в упор, щурюсь, будто пытаюсь рассмотреть в его лице то, что всегда упускала раньше. Под пальцами чувствую прохладу ствола дерева. В груди скребёт раздражение, но в нём вдруг больше растерянности, чем злости.

— Любопытный принц. Может, зря ты эту книгу в руки взял. Есть истории, которые лучше вовсе не узнавать.

— А я не ищу легкого чтения, эрида. Мне всегда были интереснее те книги, которые другим казались слишком темными. Так что, не надейся, что я брошу. Иногда такие истории — единственные, в которых вообще есть смысл копаться. Остальные… либо слишком простые, либо быстро заканчиваются.

Он прикусывает губу, берёт в руки сухую ветку, сжимает её — хруст, будто что-то внутри тоже трещит.

— Всем нам рассказывали, — продолжает он, уже тише, но с неожиданной теплотой, — что эриды — злые духи, хладоносцы, рыщут по лесу, чтобы отобрать твою душу. Мол, если встретишь ночью, всё — прощайся с собой. Нас пугали этим с малолетства. А теперь… — он усмехается короче, будто пробует на вкус новое слово. — Теперь я вижу тебя. Знаю, для чего тебе это всё, этот твой голод, почему ты впитываешь страх, почему дрожишь, если не насытилась. Всё, из-за чего вас боялись… чёрт. Тебе это нужно только для того, чтобы не окоченеть. Этот лёд в тебе не про проклятие, не про злобу. Это просто твоя жизнь, он… как часы внутри тебя. Отчитывает каждый день.

Каин замолкает, будто сам удивляется, что вслух разносит по лесу такие слова. Слова, которых не жду — не от него, не от любого человека. Он читает меня, как умеет, и что-то в этом странном упорстве — вызов. Я не знаю, зачем ему разбирать мои механизмы.

— Ты забавный, Каин, — говорю я наконец, не улыбаясь, но голос чуть мягче, чем ожидала сама от себя. — Думаешь, если долго смотреть — обязательно увидишь то, что никто другой не заметил. Хочешь копаться, пожалуйста. Но не обещаю, что тебе понравится то, что найдешь, если дочитаешь до конца.

Я медленно перевожу взгляд на свои руки, переплетаю пальцы, как будто это защитит меня от его внимания. Снова поднимаю глаза — встречаю его взгляд, в нём — упрямство и какая-то сдержанная мягкость.

— Не напугаешь, эрида. Какой бы конец ты ни прятала на последних страницах, уже поздно отступать. А если вдруг решишь захлопнуть книгу — не беспокойся, — добавляет он, чуть насмешливо. — Я всё равно вспомню каждую страницу, которую успел прочесть.

Секунды тянутся, ночь медленно отступает. Смотрю на него долго, не отводя взгляда. Принц, который не боится ни моих историй, ни страшилок, ни холодных страниц, которых никто не читал до него. Он сидит рядом, как будто не знает страха, как будто не понимает, что у любой книги есть развязка и у каждой — своя цена.

Если дочитаешь свою эриду, принц. Если дотянешься до самых чёрных её строк, — героем этой истории ты не станешь. Останется только роль судьи или палача. Тогда все твои обещания, твоя осторожная мягкость и попытки понять — всё обернётся одним движением: ты сам воткнёшь собственный меч в моё замёрзшее сердце. Потому что, как только узнаешь, кто превратил твоего отца в безвольную тень, другого выбора у тебя не останется.

Глава 24

Опять вода. Мы стоим на краю пристани, спину ломит от долгого пути, ладони пахнут сырой кожей поводьев и стёртой тревогой, но под всеми слоями

Но островом его трудно назвать, потому, как башня вырастает из воды, будто её не строили, а вытянули из камня, слой за слоем, пока не достали небо. Камень серый, с прожилками зелени — мох обвил стены, залез в щели между плитами, облепил выступы, как будто держит её на месте, чтобы не уплыла.

Вдоль башни вьётся лестница. Узкая, без перил, уходит вверх по спирали, как змея по древу. С каждым витком — балкон, выступ, ещё одно окно. Слишком много глаз у этой башни. Слишком много углов, с которых можно наблюдать. А откуда бы ни смотрели — видно воду, видно меня.

Я сжимаю пальцы, кожа на ладонях натягивается, будто сейчас лопнет. Смотрю на плот, что качается у причала. Верёвки мокрые, доски — скользкие. Переправа займет не больше пары минут, но каждая минута будет тянуться как падение. Нельзя обойти. Нельзя свернуть. Башня ждёт.

— Готова? — осторожно спрашивает Каин.

Я киваю, не позволяя себе смотреть на воду слишком долго.

Теоден быстро привязывает лошадей к стойкам, ссыпает в корытце остатки овса, проводит ладонью по холке своей гнедой, будто прощается с ней.

Мы подходим к низкому плоту: сбитые крепкие доски, цепи на бортах. У самого края стоит проводник — мужчина в плотном, тёмном одеянии, с длинным шестом, которым он управляет всей этой конструкцией. Волосу его прикрыты капюшоном, лицо вытянутое, бледное, глаза глубоко посажены, и все выражение — отрешённое.

— Добро пожаловать, путники, — произносит он с уставной сдержанностью, чуть выпрямив спину. — Каждый, кто ступает на плот, оставляет своё прошлое на берегу. На Остров Свода можно войти только с чистым сердцем и с ясной целью. Здесь вас встретит закон и обернёт правдой всё, что будет сказано под лунным светом.

Он даже не спрашивает имён — просто считает нас взглядом, потом кивает и утапливает шест в воду, плот оседает глубже — доски тихо скрипят. Каин берёт меня за руку. Плот покачивается, когда ступаю, и в этот момент всё внутри снова сжимается. Дерево гнется под сапогом, плот раскачивается, но он не отпускает — держит до тех пор, пока я не нахожу равновесие, только тогда чуть разжимает пальцы.

За нами заходит Теоден, оглядывается, оценивает расстояние от берега до башни, становится ближе к краю.

Проводник аккуратно отталкивается шестом, и плот плавно отплывает от причала, оставляя за спиной берег с лошадьми и затаившимся лесом. Вода тянется чёрной гладью, — ни волн, ни звуков, кроме негромкого скрипа досок.

— Ну что, эрида, теперь нам беспокоиться не о чем — не сбежишь. Тут, если и решишь уйти, разве что прямиком к рыбам на дно.

Я не отвечаю Теодену. Плот дрожит под ногами, вода уходит в стороны, озеро все шире, темнее, словно между мной и берегом увеличивается не только расстояние, но и время. С каждым метром над нами вырастает силуэт башни.

Наконец плот скользит к самому основанию башни. Здесь нет привычной пристани, только та самая спиральная лестница. Большая часть её ступеней уходит под озёрную гладь, волны омывают камень, оставляя на нём водяные разводы и тёмные полосы мха.

Проводник привычным движением цепляет край плота за стальное кольцо, вделанное в стену, чтобы не снесло течением. Первый на ступени ступает Каин, я спрыгиваю следом, а за мной Теоден.

У самого входа в башню нас встречает мужчина, одетый в серо-голубую тойрису с гербом острова — два переплетенных месяца, серебряная нить по вороту. Он держится прямо, взгляд цепкий, но уважительный. Руки сложены перед собой.

— Ваше Высочество, — он склоняет голову, — рады приветствовать вас и ваших спутников на острове Свода. Меня зовут Кассар, я страж Свода и буду вашим проводником и наблюдателем на всём пути до завершения конклава. Если не возражаете, я ждал ваше прибытие только завтра, но к чести вашего дома — вы здесь раньше срока.

— Мы выехали раньше. Не люблю опаздывать, Кассар. Тем более, когда речь идёт о конклаве.

Страж кивает, взгляд уходит к Теодену, потом скользит по мне, задерживается на миг — неторопливо, оценивающе.

— Перед тем как пройти дальше, я вынужден забрать у вас всё оружие. Это правило для всех гостей, не исключая представителей дома Эрдан и их союзников.

Теоден сдаёт клинок, лук, стрелы, даже ремешок с маленьким ножом. Каин вручает свой меч, потом без колебаний короткий нож из-за голенища.

Я — ничего не сдаю. На мне нет ни клинка, ни скрытых лезвий, ни даже шпильки для волос.

Кассар отмечает этот факт взглядом, без комментариев, просто фиксирует отсутствие оружия.

Я ловлю себя на ожидании: сейчас Кассар протянет руку, потребует снять украшения, а Каин вынужден будет снять кольцо безмолвия. Но страж, убедившись, что всё оружие передано, чуть склоняет голову.

— Всё остальное, включая украшения и личные артефакты, будет изъято перед началом конклава. До тех пор вы можете оставить их при себе.

Кассар делает жест рукой:

— Прошу, следуйте за мной.

Мы ступаем за ним — дверь тяжело распахивается, и сразу же за её массивным порогом холод тянет снизу, будто башня держит внутри целое озеро прохлады. Пространство за входом неожиданно широкое: своды уходят в полумрак, стены толстые, сложены из гладкого серого камня, в некоторых швах притаился мох. Пол блестит от сырости, следы от наших сапог тут же меркнут в отсветах фонарей, подвешенных к низким аркам.

Сразу за входом начинается широкая каменная лестница, по которой страж ведёт нас вверх. Перила нет — только ровная, отполированная временем спираль ступеней, уводящая выше, в недра башни.

Кассар не спешит, идёт чуть впереди, но все время держит нас в поле зрения. Ни одного лишнего слова, только сдержанные, точные замечания по пути:

— На первом этаже у нас трапезная. Второй этаж выделен для делегаций Антариса и Териона, ваш этаж третий, на четвертом будут Ксария и Элмор. Прошу соблюдать тишину после отбоя: на острове Свода ценят порядок.

На третьем этаже мы сворачиваем в узкий коридор, а из него выходим в круглое маленькое помещение. Оно освещено лишь одним

От зала расходятся две двери: одна — массивная, с железной накладкой и круглым замком, другая чуть проще, с ручкой из старого тёмного дерева. Кассар достает из складки пояса два небольших ключа на плотной серебряной цепочке, протягивает их Каину.

— Первая комната, ближе к коридору, предназначена для вашей охраны и советника, — он едва заметно кивает в сторону двери слева. — Там две отдельные кровати.

Он отдает ключ Теодену, второй — подает Каину, обозначая правую дверь.

— Это ваши покои, ваше высочество. Ключ только у вас. Если потребуется вода или что-то ещё — воспользуйтесь шнуром, — Кассар указывает на короткий звонок у стены. — Через два часа вас пригласят в трапезную. До этого вы свободны, можете отдохнуть, принять ванную или осмотреться.

Кассар чуть склоняет голову, скользит взглядом по мне, чуть дольше, будто понял, кто я такая, хотя ни радужки, ни привычных белых волос не видно. Я заранее капнула в глаза средство Лаэра, чтобы скрыть цвет радужки, теперь они просто чёрные, без малейшего фиолетового отсвета. Волосы убраны под плотный капюшон, ни одной пряди на виду, лицо в тени.

Он не задает вопросов, будто ещё раз все взвешивает и уходит так же тихо, как и появился, — лёгкий шелест ткани, звук шагов быстро глохнет в коридоре.

— Ну вот, меня всё-таки поселили с эридой. — нарушает тишину Теоден, привычно ухмыляясь. — Если что, заранее предупреждаю: ночью я разговариваю во сне. Иногда ругаюсь. Так что если услышишь, будто собираюсь кого-то зарезать — не воспринимай на свой счет.

— Эрида будет спать одна, — отрезает Каин. Он протягивает мне ключ, будто это не обсуждается. — Комната твоя.

Теоден пожимает плечами, не спорит, только пересчитывает шаги до своей двери, шутливо приподнимает брови, будто оценивает крепость замка.

— Ну, вот и всё, заселяемся. Надеюсь, кровати не скрипят, а стены держат секреты.

Он открывает дверь одним движением, бросает через плечо ещё одну короткую улыбку, будто оставляет мне напоследок право пошутить в ответ, но не дожидается. Его шаги глухо уходят за перегородку, где начинается их с принцем комната.

— Можешь отдыхать. Никто не потревожит тебя до завтра. Если что-то понадобится — просто позови, либо меня, либо Кассара. Здесь безопасно.

Каин не ждёт ответа, просто кивает, разворачивается и идёт следом за Теоденом.

Спальня встречает меня прохладой: стены здесь сложены из серого камня, но из-за бордовых тяжёлых штор, которые пропускают только часть света, камень кажется не серым, а багровым, с разводами, будто запёкшаяся кровь по швам кладки. На полу ковёр, вытканный вручную, тяжёлый, мягкий, с чёрными и алыми узорами. Вдоль стены кровать с высоким балдахином из тёмного дерева: резные стойки, ткань глубокого вишнёвого цвета мягко струится до самого пола. В углу зеркало в бронзовой раме, рядом низкий столик и выдвижная скамья.

В глубине комнаты — дверь в ещё одну комнату. Открываю ее и тут же в нос ударяет запах свежей воды и мыла на травах. Мраморные плиты прохладны под ногой, медный кувшин на краю широкой каменной чаши, два махровых полотенца аккуратно свёрнуты на скамье.

Захлопываю за собой дверь, поворачиваю медный кран, вода бьёт в чашу, наполняя воздух тихим эхом. Рядом, в углублении стены, сложены сухие дрова — я поджимаю полы плаща, нагибаюсь к небольшой печи под ванной, вкладываю щепки, чиркаю огнивом. Пламя затягивает тьму под камнем, жар медленно начинает ползти вверх — слышу, как в воде становится всё больше тепла, по стенам расходится пар.

Скидываю с себя одежду — ремни, броню, рубашку, всё складываю на скамью. Кожа подрагивает от резкой смены температуры, но я позволяю себе медленно опустить ноги в воду, почувствовать, как тепло вползает в лодыжки, заполняет икры, поднимается выше, размывает ту холодную стянутость, что так и не ушла после реки.

Погружаюсь в ванну медленно, позволяя себе раствориться в этом ощущении безопасности. Вода смывает усталость, мыло — запах лошадей и мокрого леса. Здесь никто не держит меня за руку и не проверяет цепи. Здесь, пусть ненадолго, можно быть просто телом в тёплой воде, не оружием и не инструментом, не трофеем в цепях и не голодной хищницей. Просто телом, которое можно расслабить.​

Глава 25

Каин

Дверь скрипит, пропуская в комнату густой воздух с привкусом старого дерева и сырого камня. Солнечные лучи проникают сквозь зелёные шторы полосами. Всё выдержано просто, без намёка на роскошь, но каждая вещь на своем месте — строго, как и положено временной спальне для гостей, которым не обещают комфорта. Две кровати. Одна ближе к окну, вторая у стены, между ними стол, покрытый суконной дорожкой, кувшин с водой, два кубка.

Не раздумывая выбираю место у стены, бросаю плащ на спинку стула, ботинки соскальзывают на пол с глухим стуком. Устало опускаюсь на край кровати, облокачиваюсь на изголовье. Смотрю как Теоден расправляет плащ, садится на свой матрас, что-то шепчет себе под нос.

В комнате тихо, только стук воды где-то за стеной — наверное, ванная в соседних покоях. Слышу, как вода плещется. Мелкий звук, но именно он врезается в мысли. Не просто чужая ванная: за стеной — эрида.

Закрываю глаза, представляю, как она скользит в каменную чашу, медленно вытягивает ноги, опускается по плечи, волосы прячутся в воде, и даже в этом не даёт себе расслабиться до конца.

Пытаюсь вытеснить это, приказываю себе сосредоточиться на завтрашнем конклаве, на обязанностях, на том в конце концов кто напал на нас во время перехода через реку. Но каждый раз, слышу этот ровный, неторопливый плеск и невольно рисую её в своем воображении

Она завладела моими мыслями так, как никто до неё. Я готов оправдываться перед самим собой, что нуждаюсь в её даре, в её способности различать ложь. Но знаю — это не только про сделки и конклав. Это про то, как её взгляд зацепился за меня на той реке, как она позволила вести себя за руку. Про то, что я всё ещё чувствую её ладонь, даже когда между нами стена.

Сжимаю кулаки, будто только это мешает голове развернуться не туда, куда привык идти вечно — к войне, к переговорам, к

Эрида.

Как так получилось? Как вышло, что всё, что было во мне железным и ровным, вдруг оказалось слабее одного взгляда, одного холодного прикосновения? Моё сердце, которое я столько лет прятал за приказами, схемами, долгом, впервые дрогнуло — не перед врагом, не перед королём, а перед той, кто по всем законам этого мира не способна откликаться ни на чью близость.

В моей жизни было не мало женщин: были тела, были короткие ночи, когда кто-то исчезал, едва начинался рассвет. Были отношения на неделю, были на месяц, были такие, кого я даже не помню по имени. Но ни одна из них не была женственнее того, что я вижу сейчас у себя в голове. Это странное, ни на что не похожее ощущение. Не про улыбки, не про тонкие запястья, не про мягкость или слова. Совсем не про то, как ведут себя на балах или в моей постели.

Женственность, которой не научить и не придумать — она не в жестах и не в одежде, не в волосах, и не голосе. Она в том, как эрида закрывает глаза, позволяя себе быть уязвимой только наедине с собой. В том, как сжимает зубы, когда ей страшно, но не даёт себе дрогнуть. В том, как с вызовом поднимает взгляд аметистовых глаз.

И, конечно… это её ледяное сердце. Чёрт, как же хочется — до дрожи, до бешенства — растопить его. Услышать хоть раз, как оно бьётся, хоть для одного, хоть для меня, хоть на миг. Пусть ради этого придётся идти в любую её тьму. Всё равно не отпущу. Всё равно буду ждать, что однажды этот лёд дрогнет, и я узнаю, что она может быть не только чужой, но и… моей.

Теоден уже дышит ровно, комната погружается в тишину. Я закрываю глаза, позволяю себе ускользнуть в сон с этим глупым, безнадежным желанием — быть рядом с той, кто никогда не сможет любить меня в ответ.

И всё равно — никого другого мне не нужно.

Глава 26

Селина

Резко вздрагиваю, открывая глаза. Вода уже холодная, кожа покрылась мурашками — я все ещё лежу, полу оглушённая, будто провалилась в забытьё. Темно, за окном давно ночь. Сквозь стекло видно лишь размытые отблески фонарей, тускло отражающиеся в тяжёлом камне стен и на медных ручках дверей.

Медленно поднимаюсь, обматываю себя полотенцем — грубая махра хрустит на груди, возвращает к реальности. Из зеркала смотрит иная, вымытая, но не отдохнувшая — с глазами, которые давно не знают нормального сна. Провожу пальцами по щеке, только сейчас вспоминая о порезе. Он не болит, кожа стянулась, но полоса чуть темнее остальной кожи, будто напоминание, когда всё едва не кончилось не так. Направляю слабый поток имфириона, рубец бледнеет, но скулы тут же покрываются серебристым налётом.

Прохожу в комнату на цыпочках, будто боюсь разбудить эту башню. Стены отдают сыростью, пол каменный, под ногами шероховатый ковёр. Зажигаю первый фонарь на столе, затем второй, у изголовья кровати. В шкафу нахожу одежду, от которой пахнет свежестью: длинная торийса из гладкой, приятной на ощупь ткани: глубокий чёрный с золотой вышивкой по вороту. Рядом — варнек, чуть скромнее, бордовый, с серебряными ветвями по рукавам. Я беру его, прохладный шёлк ложится на голое тело почти невесомо. Рукава широкие, свободно свисают до запястий, подол едва касается ступней. Кушак туго обвязываю во круг талии, чтобы ткань не мешалась при движении.

Подхожу к окну, отодвигаю тяжёлую штору. За стеклом — чернота. Луна почти не пробивается сквозь облака, в окне отражается только моё лицо — острое, с инеем на скулах и уже с фиолетовым отблеском в глазах. Завтра я надену тойрису, выйду к этим людям, выполню то, чего принц требует: отличу правду от лжи, выдержу их взгляды. А потом… Каин обещал отпустить Ривена. Обещал дать ему свободу. Но что останется после этого для меня? Освобождение? Новая клетка? Я вырвалась из одного круга, чтобы попасть в следующий.

Опираюсь лбом о холодное стекло, закрываю глаза, позволяю себе короткую, почти опасную роскошь — думать не о деле, не о завтрашнем дне, а о нём.

Каин.

Внутри сразу поднимается тот самый холодный отклик, который трудно спутать с чем-то ещё — тревога и любопытство, желание и злость вперемешку. Я не хочу думать о нём дольше, чем нужно, но мысли сами собираются в короткую, плотную боль: его рука, тянущая меня из воды, его ладонь на моём запястье, взгляд, который не отводит даже когда всё во мне сопротивляется. И это его желание «прочитать» меня. Он говорил, что хочет понять, но я вижу в его внимании ещё что-то. Слишком личное. Это не просто интерес, скорее, упрямое, почти болезненное стремление дотянуться туда, куда не должен. Проверить, а вдруг есть хоть что-то, кроме холода? Вдруг осталась искра того, что заставит моё сердце забиться?

Ловлю себя на этом и злюсь так, что едва сдерживаюсь. Позволить кому-то проникнуть глубже — глупость, опасная и для меня, и для него. Он хочет добраться до сути, а я… я не должна даже думать об этом.

Резко разворачиваюсь, чтобы уйти от окна, и краем ладони задеваю стеклянную вазу на столике — она падает, разбивается о пол с сухим, хрустящим звуком. По комнате разлетаются осколки.

— Прекрасно, — вырывается сквозь зубы.

Приседаю, начинаю всё это собирать в медный поднос на столе, проклиная себя за неуклюжесть.

В этот момент в дверь кто-то коротко стучит. Я вздрагиваю, пальцы замирают над осколками.

Должно быть шум привлёк внимание прислуги… Если кто-то сейчас увидит меня такой, без капюшона, с серебром на скулах, с фиолетовыми глазами — слухи разнесутся по башне быстрее, чем я успею прикрыться. Принцу это не понравится. Каин говорил, что пока я здесь, никто не должен узнать, кто я такая.

Стук в дверь повторяется, уже настойчивее.

— Минуту!

Оглядываюсь по комнате — где сумка с отваром Лаэра? Я точно помню, что оставила её на столике у кровати. Бросаюсь к ней, выхватываю сумку, пальцами

Всё застывает.

Я резко поднимаю голову и вижу Каина. Волосы у него влажные — отдельные пряди прилипли ко лбу, на висках переливается капля воды. На нём варнек глубокого, почти чёрного изумруда, подол ложится тяжело, но ткань подчёркивает плечи.

Он скользит взглядом по осколкам вазы, по моей фигуре, застывшей на полу. Вся сцена выглядит нелепо: я в одной торийсе, волосы разбросаны по плечам, под столом — блестит ускользнувший пузырёк, по ковру рассыпаны осколки.

— Ты в порядке?

— Всё нормально, — отвечаю слишком резко, скорее машинально, чем обдуманно. — Просто устала… и видимо, немного неуклюжа сегодня.

— Я услышал шум. Решил, что лучше проверить самому, чем дожидаться пока сюда поднимется кто-то из стражей или слуг.

— Ну вот, пришёл. Проверил? — Я подползаю поближе к столу, собирая в ладонь разбросанные по ковру осколки. — Всё нормально. Но надеюсь, с меня не потребуют компенсацию за разбитую вазу. Не уверена, что у меня есть столько монет.

Я продолжаю собирать осколки складываю их на поднос. Бессмысленно прятать раздражение — оно все равно проступает в каждом движении.

— За вазы с гостей обычно не взимают денег, — отвечает прикрывая дверь, — но если что, я готов взять вину на себя. У меня, кажется, больше шансов договориться с Кассаром.

Я выпрямляюсь, позволяю себе чуть выдохнуть.

— В таком случае, спасибо за спасение, — добавляю, чуть склоняя голову, — буду знать, к кому обращаться, если случайно разнесу здесь что-нибудь ещё.

Я думаю, что он сейчас развернётся и уйдёт, но Каин неожиданно делает шаг внутрь, тихо закрывает за собой дверь. И не говоря ни слова, просто подходит ближе, опускается на колени рядом со мной и не раздумывая начинает собирать осколки. Он делает это с таким видом, будто для него нет ничего странного в том, чтобы возиться с разбитой вазой среди ночи.

— Не слишком по-королевски, — бросаю, наблюдая за ним. — Тебе не положено убирать за пленницами.

— Я ещё не король, эрида, так что могу позволить себе такую роскошь. Если всё, чего от меня ждут этой ночью, — собрать куски стекла в твоей комнате, считай, мне повезло.

Отмечаю, что он даже не пытается скрыть усмешку, чуть приподнимает уголок губ, собирая последний кусок в ладонь.

— Заботливый принц… Снова рискуешь выйти за границы своих должностных обязанностей.

Он поднимает взгляд, задерживает его на мне, и в этот момент выражение его лица меняется — осторожность уступает место чему-то упрямому, почти дерзкому.

— А что если мне плевать на свои обязанности? Что если я хочу хотя бы раз сделать то, что хочу сам, а не то, что должен?

Он произносит это спокойно, но я вижу, как пальцы чуть сильнее сжимаются на осколке, как будто ему самому неуютно от этой искренности.

— И чего же ты… хочешь? — голос выходит спокойный, но внутри всё сжимается от напряжения.

Каин отбрасывает осколок на поднос, поднимает глаза, смотрит так, что я почти ощущаю его взгляд кожей. Он тянет руку, осторожно касается моей щеки кончиками пальцев, едва прикасаясь к серебристому следу инея на коже.

— Не должно быть так ни у кого…

Ловлю его взгляд, и в тот момент, когда дыхание между нами становится единым, он наклоняется и целует меня. Поцелуй резкий, смелый, почти жадный. Я замираю, чувствуя, как другая его рука мягко, но настойчиво ложится мне на шею, большой палец касается скулы. Всё внутри сопротивляется, привычка держать дистанцию вопит: нельзя, не должно, опасно. Но тело не слушается. Губы Каина — горячие, по-настоящему живые, с первой же секунды их тепло почти обжигает. Позволяю себе дышать этим жаром, отвечаю на поцелуй — осторожно, не думая о последствиях.

Но в какой-то момент всё меняется. Тепло уходит, губы становятся ледяными, и Каин чуть вздрагивает. Он медленно отстраняется, касается пальцами своих губ, скользит ими по коже — на подушечках остаётся капля инея, она тут же тает прямо у него на пальцах. Пару секунд принц просто смотрит на свои пальцы. Потом снова переводит взгляд на меня — в глазах удивление и что-то упрямое, почти нежное.

— Если бы я мог… Я бы сжёг весь этот лёд. Хоть раз… хоть один раз хочу, чтобы ты почувствовала, каково это, когда тебя греет не только чужой страх, а что-то настоящее, простое. Я бы отдал многое за этот один миг.

— Думаешь, это возможно?

Его взгляд скользит по моему лицу, замирает на губах, затем опускается на собственную руку, где на безымянном пальце сверкает кольцо с чёрным камнем.

— Я не знаю, — наконец отвечает он, тише, чем прежде. — Но если бы был хоть шанс… Я бы попробовал.

Каин решительно снимает кольцо, сжимает его в ладони, потом отпускает, позволяя упасть на ковёр между нами. Воздух в комнате будто сжимается, и я впервые ощущаю в нём только одно — настоящие, не защищённые ничем эмоции: растерянность, злость на самого себя, боль, сжатую в груди, ту самую нежность, которую он скрывал под холодной бронёй дисциплины и что-то ещё, странное, едва различимое, как будто в воздухе взметнулась тонкая нить, наподобие слабого электрического тока.

Я задерживаю дыхание, пробую разобраться в этом ощущении, от которого по телу пробегает дрожь. Смотрю на Каина — его брови едва заметно сведены, уголок губ дёргается, словно он борется с собой. Руки опущены, пальцы сжаты до побелевших костяшек. Это чувство становится чуть отчётливее, как тонкая, упрямая пульсация где-то в глубине его эмоций. Замечаю: рядом с его силой прячется усталость и отголосокфизической боли. Боль настолько привычная, что он научился скрывать её даже от себя. Но сейчас, без кольца, без защиты — его сдержанность не может укрыть этого от меня.

— Вот и всё, эрида.

Он медленно тянется ко мне, ладони ложатся на мои щёки, его поцелуй теперь не сдержанный, а голодный. Чувства Каина проникают в меня — боль, вина, желание, горечь, а главное — невыносимое притяжение.

— Останься здесь, — выдыхает он между поцелуями, — хотя бы на эту ночь, не уходи в свой холод…

Что?

Селина, что ты творишь? Зачем ты отвечаешь на его поцелуй? Он делает это… из чувств, из какой-то своей упрямой нежности, а ты? Что ты ищешь в этом мгновении — спасение, тепло или простое забвение? Проклятие, Каин такой горячий… Его ладони, губы, словно дышат жаром, а я, вся пропитанная холодом. В голове вспыхивает тревожная мысль: остановись, ещё не поздно, соберись, оттолкни его, ты не должна… Но пальцы сами тянутся к его лицу, сейчас хочется утонуть в его прикосновениях, раствориться в этой хрупкой, безрассудной близости и согреться.

Ладони принца скользят по моей шее, по плечам, потом осторожно опускаются к поясу. Ткань легко поддаётся, соскальзывает с талии, падает на ковёр. Я ощущаю, как он раздвигает полы моего варнека, аккуратно стягивает его с плеч. Ткань плавно сползает по рукам, скользит по спине, затем волной ложится вокруг бёдер, полностью обнажая меня перед ним. Его губы всё это время не отрываются от моих, поцелуй становится глубже, требовательней, в нём нет осторожности, только жадное желание быть ближе.

Всё это похоже на какой-то сон. Может, я и правда всё ещё сплю в остывшей ванной, и мне просто снится Каин. Как иначе объяснить происходящее? Не может же быть такого — не может быть, чтобы он, принц Веларрона, сблизился со мной настолько сильно, чтобы вот так забыть про всё, что было между нами и целовать меня, эриду?

Если это и сон, значит, он слишком реалистичный. Потому что я не смогла бы себе вообразить такие ощущения — слишком острые, слишком живые. Я бы не смогла придумать тот жар, который он выдыхает мне в губы. Каждый его выдох — как вспышка, от которой внутри всё срывается с привычных мест. Сейчас его губы скользят по моей шее, чуть ниже, к ключице, дыхание горячее, чем я могла представить, и тело откликается так быстро, что становится страшно. Он прикусывает кожу, не больно, но достаточно, чтобы по всему телу разлились мурашки, чтобы я сама перестала дышать ровно.

Я не верю себе. Не верю в это тепло, не верю в себя такую — разрешающую быть уязвимой, перед человеком. Если это сон, пусть он не кончается. Если это реальность… тогда я впервые за много лет хочу остаться здесь, с ним до самого утра. Пусть я завтра проснусь одна, пусть он скажет, что это была ошибка, пусть снова наденет своё кольцо, вернёт себе холодную сдержанность. Но сейчас — сейчас это самое настоящее, что было у меня за всю жизнь.

Медленно тяну за край его варнека, стягиваю ткань с плеч, позволяю ей упасть рядом с моей, оголяя его грудь и свежую полоску затянувшейся раны. Каин притягивает меня к себе, ладони уверенно ложатся мне на спину. Я уже прекрасно понимаю, что будет между нами дальше. Главное — держать себя в руках и помнить, что если отпущу контроль хоть на секунду, если позволю себе забрать слишком много, увлекусь и отберу все его чувства, оставлю только пустоту. Нет. Нельзя — нельзя пить из него эмоции до последней капли, нельзя делать его просто сосудом для своего голода.

Каин прижимает меня к себе сильнее, опускает на мягкий ворс ковра, а потом целует ещё глубже — жадно, требовательно. Я отвечаю так же, кусаю его губу, впиваюсь ногтями в плечи, не могу остановиться — мне мало этого жара, мне нужно больше, ближе, сильнее.

Принц закидывает мою ногу себе за спину, плотно прижимая к себе. Я уже не могу думать ни о чем, кроме того, что будет дальше. Его ладонь крепко держит меня за бедро, тело выгибается навстречу, когда он поддаётся вперёд. Он прижимает меня к полу, бёдра двигаются уверенно и в каждом толчке — не только желание, но и стремление забрать мой лёд себе, выжечь в нём своё имя. Его грудь тёплая, влажная, ещё пахнет мылом — странное, почти невозможное для меня тепло, от которого хочется забыть о собственном холоде. Я отвечаю на его движения так, как будто учусь этому с самого начала: впитываю жар, разжимаю пальцы на его спине, чуть царапаю кожу.

— Скажи… своё имя. Я хочу слышать. — Он склоняется ближе, почти полностью нависая надо мной. — Громче, эрида. Скажи, как тебя зовут.

Я ловлю его взгляд. Выдыхаю прямо ему в губы.

— Селина. Меня зовут Селина.

В ответ он двигается глубже, ещё сильнее прижимая меня к себе, будто моё имя — это пропуск к самому центру моего холода.

— Селина…

Он склоняется ко мне ближе, почти утыкается лбом в мои волосы, дышит мне в висок — тяжело, часто, как будто и сам не верит, что это происходит.

— Я хочу, чтобы ты осталась. Не только на эту ночь. Мне плевать, кто ты и какая ты. Только останься… Слышишь? — он почти срывается на полушёпот, чуть дрожит в голосе. Ладонь крепко держит меня за талию, вторая скользит по спине, по рёбрам, останавливается на шее.

Остаться…

Нет, принц, я не могу остаться. Не смогу, даже если бы очень захотела. Но сейчас… сейчас не хочется думать об этом. Не хочется думать ни о завтрашнем дне, ни о клетке, ни о цене, которую придётся заплатить за этот миг.

Его движения становятся чуть быстрее, чуть смелее, он будто ищет, нащупывает каждую самую уязвимую точку, и каждый раз, когда его бедро или ладонь задевает что-то особенно чувствительное, из моих губ вырывается звук, который я не могу в себе удержать. Я задыхаюсь под ним, хватаю ртом воздух, забываю, как правильно дышать, как правильно себя вести. Хочется только одного — чтобы он не останавливался, пока я сама не растворюсь в его жаре и в собственном странном желании.

В какой-то момент он меняет угол, чуть сильнее прижимает меня к себе и всё внутри меня взрывается.

— Каин…

Я выгибаюсь навстречу ему, уже не пытаясь сдерживать себя — вся дрожу, захлёбываюсь от чувства, и этот стон звучит так громко, что кажется, он заполняет всю комнату. В это же мгновение он срывается за мной, тело напрягается, дыхание становится рваным. Впитываю его эмоции — разом всю силу, всю сдержанную страсть, боль, жажду, напряжение.

— Ты правда хочешь бросить себе вызов, Каин? — выдыхаю прямо у его уха. — Хочешь проверить, сможет ли твой жар растопить лёд моего сердца?

Я провожу пальцами по ране на его плече.

— Не боишься, что биение моего сердца станет для тебя последним?

Я замечаю, как в нём что-то меняется. На губах появляется лёгкая, почти дерзкая улыбка, как будто моя угроза только подстёгивает его.

— Пусть так, — отвечает он тихо, не отпуская меня, наоборот, прижимает ближе, чтобы я слышала его. — Если твоё сердце когда-нибудь забьётся, я хочу быть первым, кто его услышит. Если для этого нужно обжечься, я согласен сгореть, Селина.

Он говорит почти шёпотом, но каждое слово — как клятва. Для него это, наверное, просто легенда, миф, старая страшная сказка, которую он решил сделать своей. Пусть так.

Каин тянется ко мне снова, поцелуй становится мягче. Я отвечаю, позволяю себе короткую слабость — быть не оружием, не эридой, не пленницей, а просто женщиной рядом с мужчиной, который не боится ни моего холода, ни своей уязвимости.

В этой тишине ночи, среди осколков стекла и затухающего пламени фонаря, я впервые не хочу возвращаться в свой холод. Даже если знаю: рассвет всё равно приведёт нас к той границе, за которой лжи будет больше, чем этих ночных признаний. Но пусть хотя бы до утра останется только это — два тела на каменном полу, запах льда и огня, и надежда, что жар Каина был сегодня сильнее моего собственного инея.

Глава 27

Эриды заводят отношения между друг другом не так, как люди. Мы не ищем любви, не пишем оды тоске, не держим в ладонях чьи-то сердца, чтобы потом гореть от сожаления или ревности. Всё, что для них — романтика, страсть, боль, для нас просто выживание. Сближение, как обмен, как способ пережить ещё один день. Так было всегда.

Я не открываю глаза, просто лежу, затаившись. Моя ладонь на груди каина, кожа ощущает живое тепло, а ухо улавливает стук его сердца. Тук-тук, Тук-тук. Сердце принца бьётся медленно, ритмично, дыхание ровное, тяжёлое — он спит, даже не подозревая, что для меня это всё невыносимо ново.

В какой-то момент внутри всё щелкает: надо отстраниться, подняться, уйти. Нельзя позволять себе этого, нельзя слушать, как бьётся его сердце, нельзя запоминать запах его кожи, нельзя лежать рядом. Закон эридов — не доверяй человеку. Люди, только источник, только способ насытиться. Они не для доверия, не для нежности. Не для того, чтобы слушать их сердца, а тем более запоминать этот звук. Всё во мне зовёт отшатнуться, сбежать, убрать руку, разорвать эту невозможную связь. Но не могу. Что-то держит меня и даже не желание остаться, а какая-то глупая, первобытная тяга слушать это биение. То, что никогда не звучало в моей собственной грудной клетке: спокойное, уверенное, живое. И пусть это всё ничем хорошим не закончится, пусть однажды он узнает, кто я на самом деле. Сейчас я просто лежу рядом, просто потому, что с ним становится не так холодно, а я не уверена, что хочу терять это тепло. Оно настоящее, здесь и сейчас, не просит ничего взамен. Просто есть.

Каин. Принц, враждебного государства, теперь дышит рядом и доверяет мне свою уязвимость. Он хочет растопить лёд моего сердца. Глупый. Всё что мне нужно, это пережить сегодняшний день. Конклав. Вернуться в Веларрон, освободить Ривена, а дальше — сбежать. Сбежать так, чтобы Каин никогда не смог меня найти.

В этот момент его рука, до сих пор спокойно лежащая на моём плече, вдруг сжимается чуть крепче, пальцы скользят по моей коже. Он подтягивает меня ближе, его грудь прижимается к моему лбу, горячая, будто в ней до сих пор тлеет остаток вчерашнего жара. Он делает глубокий вдох, на секунду задерживает воздух, потом медленно выдыхает. Я не шевелюсь, только внимательнее слушаю, как у него в груди сердце чуть ускоряется. Осторожно вдыхаю его эмоцию, тонкая нить тревоги будто проходит от него ко мне: по коже пробегает мурашками, застревает где-то под ключицей. Он беспокоится.

— Ты не спишь?

— Не сплю, — отвечаю, почти шёпотом. — Просто… слушаю.

— Что слушаешь? — в его голосе скользит слабая, усталая улыбка, чуть хрипловатая после сна. — Как я дышу?

— Сердце твоё слушаю.

— И что оно тебе говорит? — он чуть наклоняет голову, губы почти касаются моей макушки.

— Говорит, что твои чувства выдают тебя сильнее, чем сердце. Ты волнуешься, Каин. Только открыл глаза, а уже весь внутри в тревоге.

Осторожно отрываюсь от его груди, приподнимаюсь на локте, одной рукой подтягиваю к себе край одеяла. Смотрю на него: сонный, взъерошенный, не похожий на того самого принца, что я видела в тот день на площади.

— Это из-за сегодняшней ночи или из-за предстоящего конклава?

— От тебя, похоже, ничего не скроешь, — он чуть усмехается, простыня сбивается на животе, рука нерешительно скользит по покрывалу, будто он не знает, стоит ли дотянуться до меня. — Ты чувствуешь всё, что происходит, даже когда я сам ещё не разобрался. Но это точно не о сегодняшней ночи и если ты хоть на миг подумала, что я о чём-то жалею… выгони эту мысль из своей головы, Селина. Правда. Ни секунды не жалею.

Он откидывает простыню, садится на кровати, тянется ко мне, рука скользит к моему лицу, пальцы на секунду задерживаются у скулы, подушечкой большого пальца он заправляет за ухо выбившуюся прядь. Не могу не отметить, как он сейчас не похож на себя прежнего — никакой жёсткости, только внимательность и усталое тепло, будто он и сам не верит, что я рядом. Я и сама до сих пор не могу в это поверить.

— Единственное, о чём я жалею… — Он замирает, взгляд уходит куда-то чуть в сторону, будто ему трудно найти нужные слова. — Это о том, что поступил с тобой ужасно и всё это — не так, как должно было быть. Не знаю, смогу ли когда-нибудь исправить всё, что натворил. Я слишком долго вёл себя как… как будто ты мне что-то должна и понимаю, как мало значат сейчас извинения. Но если бы мог… я бы всё изменил.

Я провожу пальцем по его руке, заставляю себя поднять взгляд, посмотреть ему прямо в глаза.

— Кажется, ты

Его рука сжимает мою ладонь крепче, в глазах появляется упрямое, растерянное тепло.

— Ты… невозможная, Селина. Я с ума схожу, когда ты так смотришь на меня. Этот взгляд… иногда я думаю, что это твоя особенная эридская способность, доводить до безумия.

Я не отвечаю, просто тянусь ближе, прижимаюсь лбом к его щеке. Он такой тёплый, горячий, хочется раствориться в этом огне, забыть, кто я, забыть, что вокруг незнакомые стены и мир на грани войны. Медленно тянусь, касаюсь его губ — легко, почти неуверенно. Внутри всё сжимается: так тянет забрать его эмоции, напиться этим живым теплом, вдыхать, впитывать, хранить в себе этот хрупкий момент, как последний глоток воздуха.

— Селина…

В этот момент тишину разрывает громкий колокольный звон. Он пробегает по стенам, заставляет вздрогнуть даже воздух.

Каин моргает, его пальцы всё ещё на моей руке, но уже не держат так крепко.

— Должно быть, кто-то из делегации прибыл, — произносит он, устало, не скрывая разочарования, будто мир снова возвращает нас на прежние роли. Он — наследник, а я его спутница. Наше утро, это короткое, хрупкое тепло, останется между скомканными простынями.

Каин первым поднимается с кровати, находит свой варнек, наброшенный на спинку стула, потом так же молча подаёт мой. Я принимаю ткань, провожу ладонью по гладкой поверхности, надеваю, прячу под воротник ключицу, где до сих пор ощущается его прикосновение.

— Нам надо спуститься в трапезную, — напоминает Каин, затягивая узел на поясе. — Ты вчера не была на ужине, если и завтрак пропустишь, Стражи начнут задавать вопросы. Просто сделаешь вид, что ешь, хотя бы для вида.

Я морщусь, поднимаю бровь, привычная усмешка рвётся наружу, чтобы не показать, как на самом деле раздражает этот их человеческий порядок.

— Если здешняя еда пахнет так же отвратительно, как то вяленое мясо, что таскал с собой Теоден, лучше уж пусть думают, что я питаюсь воздухом и солнечными лучами, — отвечаю, поправляя подол варнека. Бордовая ткань струится по ногам и этот цвет вызывает у меня лёгкую тревогу.

— Солнечными лучами сегодня ты не насытишься. — Каин открывает шторы, впуская в комнату рассеянный свет. — Погода портится. Будет дождь.

— Замечательно. Напомни, где именно будет проходить конклав?

— На самой вершине башни, — отвечает без тени улыбки, по-деловому, словно речь идёт о самом обычном собрании. — Там круглая площадка, по центру каменный стол. Ни стен, ни крыши — всё под открытым небом. Если к вечеру небо не расчистится, придётся… Немного намокнуть.

— Великолепно, — фыркаю, качая головой. — Похоже, ваши традиции и правда придумали для того, чтобы испытывать всех на прочность. Вы люди любите сами навыдумывать себе проблем. Вот построить башню, сделать зал с крышей, поставить там огонь — нет, зачем?

— Иногда мне кажется, ты издеваешься, — он задёргивает шторы, разворачивается от окна. — Но да, в какой-то мере ты права. Чем тяжелее испытание, тем честнее решения, которые принимают на вершине. Так у нас повелось… давно.

Каин подходит ко мне, взгляд на миг становится серьёзнее. Он аккуратно накидывает мне капюшон варнека на голову, будто собирается защитить от первых капель дождя, хотя до вечера ещё далеко.

— Прибыла делегация Элмора, — тихо добавляет он, задерживая пальцы на краю капюшона.

Элмор.

Государство с которым Каин заключил союз, а значит Наэль тоже здесь.

Интересно, как она выглядит?

Скорее всего, утончённая, воспитанная, с тонкими руками и горделивой осанкой. Наверное, говорит красиво, не спотыкаясь о слова, умеет слушать, когда нужно, и улыбаться. Двигается легко, изящно, в танце, на приёмах, за столом, даже просто проходя мимо. Одевается, конечно, в платья — шёлк, дорогие кружева. Во всём — спокойная, уверенная в себе, настоящая наследница Элмора. И самое главное — она невеста Каина. Всё, что было этой ночью между нами, должно остаться в этих стенах, затеряться между скомканных простыней. Пора возвращаться к реальности. Пора быть той, кем должна.

— Не переживай, — усмехаюсь коротко, беру флакон с края стола и быстро капаю в глаза две капли. — Я не собираюсь заявлять на тебя никаких прав, Каин. Принцесса не узнает, с кем ты провёл эту ночь. Знаю, у вас, у людей, с этим… свои порядки.

Я только успеваю отвести взгляд, как он вдруг резко тянет меня за руку. Пальцы сжимаются чуть крепче, чем нужно, и в его движении есть то же напряжение, что было в голосе минуту назад.

— Селина. — произносит настойчиво, не отпуская мою ладонь, — Ты ошибаешься. Меня вовсе не это волнует. Мне… Всё намного сложнее.

Я легко догадываюсь, что он хочет сказать. Ему кажется, будто само наличие у него другой женщины способно меня задеть. Это так по-человечески — быть уверенным, что всё крутится вокруг собственных чувств, ревности, обид, жажды быть для кого-то единственным. Каин не понимает — у эридов всё иначе. Мне не нужна любовь, не нужна уверенность, что кто-то принадлежит только мне. Я не жду верности, не хочу делить чужое сердце, не жажду быть единственной. Это не про меня.

Я не отвечаю, краем взгляда замечаю кольцо Каина на ковре, оно затерялось в глубоком шерстяном ворсе. Поднимаю его и несколько секунд смотрю на гладкую поверхность камня, ощущая, как в этом предмете собрано всё, что он привык прятать от меня.

Надеваю кольцо на его палец, серебряный ободок мягко скользит по коже, чёрный камень поблёскивает в слабом свете. В ту же секунду я ощущаю, как всё, что волновало меня секунду назад — оголённые эмоции Каина, эта странная хрупкая связь между нами — вдруг будто погружается под стеклянный купол. Волнение, тревога, обида, сомнения — всё глохнет, словно его чувства теперь упрятаны под бронёй, до которой я больше не могу дотянуться.

— Всё на своих местах, — тихо бросаю, не глядя ему в глаза. — Теперь можно идти.

Я первой выпрямляюсь, поправляю капюшон, прячу волосы и лицо в тени ткани. Открываю дверь, не оборачиваюсь. Знаю, что

На первом этаже мы сворачиваем в коридор, который выводит нас в трапезную. Она просторная и круглая, с низким потолком. Свет проникает сюда только через небольшие окна под самым потолком, рассеиваясь на столах и делая помещение чуть менее суровым. Столы пусты, только у одного из них уже сидит Теоден, и я краем глаза замечаю, как он старательно избегает смотреть в нашу сторону: плечи сутулые, взгляд в стол, без намёка на привычную ухмылку. На нём тот же варнек, что и у Каина — изумрудно-чёрный, с серебряной застёжкой у горла. Принцу эта ткань идёт: она подчёркивает его выправку, делает плечи ещё шире, а осанку почти королевской. Даже простая одежда на Каине выглядит так, будто он родился в ней. А вот на Теодене варнек сидит заметно тесно. Ткань натягивается на плечах, рукава чуть коротки, материя собирается мелкими складками на груди, а локти едва не прорывают швы при каждом движении. Всё это придаёт ему не достоинства, а какой-то отчаянной, мальчишеской неуклюжести, словно он вымахал из своей одежды слишком быстро и теперь пытается втиснуться в неё из упрямства или из-за отсутствия другого выбора.

Мы только успеваем сесть, как к нам подлетает молодой человек: светловолосый, с открытым лицом и чуть смущённым взглядом. Он одет в простую серую тунику с синим поясом — не слуга, не Страж Свода, а скорее кто-то из здешних учеников или младших служащих. В руках у него поднос, на нём аккуратно разложенный завтрак: тёплый хлеб, ломтики сыра, кубики масла, свежие ягоды, чашки с ароматным чаем, маленькая тарелка с мёдом. Он ставит поднос на стол так осторожно, будто боится нарушить хрупкое утреннее равновесие.

— Доброе утро, господа, — произносит он, не встречаясь с нашими взглядами. — Завтрак для вас. Если потребуется что-то ещё, я передам на кухню.

— Спасибо, — благодарит Каин, — ничего не нужно.

Юноша кивает и, не задерживаясь уходит.

Я смотрю на хлеб, сыр, медленно провожу пальцами по краю тарелки. Тянусь к чашке, прижимаю ладони к тёплой керамике, чтобы занять руки, дать себе время собраться.

— Ты сегодня рано, Теоден, — первый нарушает молчание Каин. Он отламывает кусок хлеба, мажет его маслом, поливает обильно мёдом и сверху кладет ломтик сыра. — Спал плохо?

Командир усмехается, но уголки губ почти не двигаются, пальцы барабанят по чашке.

— А ты, принц, видимо, вообще не ложился. Долго советовались ночью? Или теперь у нас новые традиции, обсуждать стратегию до рассвета? Если это очередные эридские штучки, — он, переводит взгляд на меня, — то я перестану кормить тебя своим имфирионом, эрида. Знаешь, вредно для здоровья. Особенно для моего.

— Не переживай, советов этой ночью не было. — парирует Каин. — Обошлись без стратегий, без новых традиций… и уж точно без твоего имфириона.

Теоден хмыкает, но замолкает, будто ему вдруг стало скучно. Мысль о том, что он всё прекрасно понял — ни капли меня не смущает. Скорее даже забавляет. Каин видит в своём командире только раздражение и недовольство, только я чувствую немного больше. Под этой бравадой и уколами, скользит едва заметная зависть. Может потому, что его принц провёл эту ночь гораздо… приятнее чем он.

В коридоре раздаётся быстрый, отмеренный стук каблуков. Взгляд Каина резко меняется. В дверях появляется девушка: светлая кожа, тёмно-синее платье с золотой вышивкой, волосы уложены так, что каждая рыжая кудряшка подчёркивает её уверенность в себе. Сразу догадываюсь, что это та самая Наэль. Девушка входит без колебаний, держится прямо, движения размеренные, в каждом жесте — привычка быть в центре внимания.

Каин встаёт из-за стола, мгновенно натягивает маску приветливого хозяина. Теоден делает то же самое, но чуть медленнее, будто подчиняясь правилу, а не желанию. Я не двигаюсь, только слегка откидываюсь на спинку стула.

— Приветствую, Каин. — Наэль легко останавливается рядом со столом, руки сцеплены на животе, спина ровная.

Он делает шаг навстречу, склоняет голову. Принцесса отвечает ему лёгкой улыбкой.

— Рад видеть тебя, Наэль. Ты как всегда приехала раньше, чем ожидали.

— Не люблю опаздывать, — коротко бросает она, взгляд цепко скользит по лицу Теодена, потом останавливается на мне. Улыбка становится чуть шире, и не такой искренней. — Не знала, что у тебя новая советница.

— Это Селина…

— Эйвен. Селина Эйвен, — добавляю, чуть опуская взгляд, чтобы соблюсти формальности, и тут же встречаю её синие глаза. — Принц Каин нанял меня только на время. Сегодняшний конклав — всё, что входит в мои обязанности. После этого, полагаю, моё присутствие рядом с ним будет уже не нужно.

Я говорю это с некоторой холодной вежливостью. Наэль чуть приподнимает бровь, будто не ожидала столь прямого ответа, но не спорит — оценивает, переваривает, взвешивает.

— Вижу, у тебя всё хорошо с подбором временных помощников, — говорит она, переводя взгляд на Каина. — Мне стоит ожидать сюрпризов?

— Сюрпризов не будет, Наэль. Всё, что касается делегации и переговоров, под контролем. Селина здесь по моей просьбе, и она знает свою задачу.

Я смотрю на Наэль, фиксирую угол её улыбки, ровную спину, идеально гладкие складки платья. Внешне всё безупречно, но мне не нужно разглядывать её лицо, чтобы уловить тревогу. В груди у принцессы, что-то колется, неприятно, как если бы застрял осколок. Я не знаю, как люди называют такую эмоцию, но от этого ощущения хочется чуть отстраниться.

— Хорошо, — соглашается она, чуть поджав губы. — Значит, до конклава. Что ж, надеюсь, твоя помощь действительно будет полезна, Селина. Сейчас самое важное удержать наши королевства от того, чтобы Майриса получила хоть малейший повод для войны. Элмор, как и было обещано договором, поддержит дом Эрданов на переговорах. И ещё, Каин… Как считаешь, стоит ли сегодня… — она нарочно медлит, задерживает дыхание, чуть склоняя голову. — Стоит ли на конклаве упомянуть о нашей предстоящей свадьбе?

Каин чуть напрягается, взгляд уходит куда-то за её плечо будто он действительно обдумывает, что именно стоит сказать.

— Посмотрим, как будут проходить переговоры, Наэль. Сообщить, конечно, стоит. Просто когда — сегодня или чуть позже, решим по обстоятельствам.

— Я взяла с собой кольца, — продолжает Наэль, и впервые за весь разговор в её голосе проскальзывает что-то мягкое. — Мастер закончил их раньше времени, и

Каин лишь коротко кивает.

— Приду посмотреть после завтрака, есть пара вопросов, которые нужно обсудить с Теоденом и Селиной.

Я чувствую, как Наэль внутренне сжимается — короткий всплеск раздражения и укол лёгкой неуверенности проходят по её эмоциям почти незаметно для окружающих. Она сдерживает улыбку, опускает взгляд, и я понимаю: возможно ей бы хотелось, чтобы Каин уделил этому больше значения.

— Конечно, — спокойно отвечает она, стараясь не выдать ни раздражения, ни разочарования. — Буду ждать тебя в своей комнате, я ещё взяла масло, если вдруг тебя снова будут мучить головные боли.

— Всё в порядке, Наэль, но спасибо. Если понадобится — я попрошу. Сегодня голова не беспокоит.

Голова? У Каина головные боли?

Я не сразу осознаю, насколько меня зацепили эти слова. Как-то слишком остро вспоминается, как Рогнар говорил о матери Каина — о том, что её мучили сильные, изматывающие боли. Не может быть… нет, это слишком. Но вчера, когда Каин снял кольцо — я ведь точно почувствовала, что в нём была не только усталость и тревога, но и что-то иное, более глубокое. Боль, застарелая, такая, которую человек учится прятать. Могло ли это быть связано? Я ведь вчера почти машинально, не задумываясь, пропустила через Каина часть очищенного имфириона, когда между нами всё… закружилось. Обычно этого хватает, чтобы приглушить боль.

Наэль задерживает взгляд на Каине, потом ещё раз кивает всем за столом и выходит, оставляя после себя легкий запах дорогого масла и ладанника. Как только за ней закрывается дверь, Каин тяжело опускается на стул и возвращается к завтраку.

— Значит, теперь, Селина. — Теоден смотрит на меня в упор, пальцы сжимают край стола. — Ладно. Запомню. Хоть какая-то определённость в этом утре.

Я беру чашку обеими ладонями, чувствуя, как скользит по пальцам горячий ободок. Чай терпкий, горчит на языке, пряный запах будто немного остужает мысли. Наблюдаю за тем, как Каин неторопливо ест, как Теоден наконец садиться и начинает ломать хлеб. Я будто проваливаюсь в этот утренний обряд: они едят, я просто держу чашку, делаю вид, что тоже причастна к их привычному миру. В лесу было спокойней. Там не приходилось так тщательно следить за каждым движением, не было этого слоя чужих мыслей, чужих запахов, слишком густого для меня человеческого воздуха.

Бросаю взгляд в конец зала, где у стены, в полутени, стоит один из стражей Свода. На нём серо-голубая тойриса, герб острова на плече, руки за спиной, выражение лица спокойное, почти равнодушное. Тянусь к его эмоциям и сразу натыкаюсь на едва ощутимую волну. Никакой тревоги, ни тени интереса, ни раздражения. Только фоновая усталость и равнодушие, которое присуще тем, кто давно отучился реагировать на лица и разговоры. Чувствуется эта их внутренняя отреченность, как у старых отшельников: всё лишнее выжжено годами одиночества, долгом, постоянным самоконтролем.

Это люди, которые когда-то основали эту башню, не желая принадлежать ни одному из королевств. Их звали хранителями Свода — теми, кто поставил себя вне любых государственных интриг и посвятили жизнь — служению порядку. Стражи Свода собирали враждующие дома, чтобы решать споры не на поле брани, а за этим самым круглым каменным столом. Они не принимали сторону, не были ни судьями, ни советниками, а только контролировали процесс, следили за соблюдением ритуалов, за тем, чтобы решения были приняты честно.

Каин доедает свой кусок хлеба с мёдом и сыром, отпивает чай, ставит чашку на стол так, что стекло тихо звякает о блюдце.

— Мне нужно пойти к Наэль, — говорит он спокойно, поднимаясь. — Теоден, пока меня не будет, идите с Селиной на балкон. Покажи всех, кто прибудет, пусть она запомнит имена и лица. Я вернусь и расскажу всё остальное, что ей нужно знать.

— Замечательно, — фыркает командир, поднимаясь и поправляя варнек на плечах. — Только у одного принца тут личная жизнь кипит, а остальные работают с утра пораньше.

Я легко встаю со своего места, отставляя чашку. На лице Теодена всё ещё играет насмешливая тень — видно, что он не упустит случая поддеть Каина.

— Не обижайся, командир, — бросаю я, поправляя широкие рукава и направляясь к двери. — Кто-то должен следить, чтобы у вашего принца было время на личную жизнь. Ты бы сам попробовал — вдруг понравится.

Теоден только качает головой, но уголки губ едва заметно подрагивают — ему, похоже, нравится этот короткий обмен колкостями. Он подхватывает меня взглядом, указывая направление к винтовой лестнице, ведущей на балкон.

— Вот уж спасибо, — бурчит он, — но мне и без того хватает забот. Пошли, Селина. Сейчас тебе пригодится всё, что ты умеешь: смотреть, слушать, запоминать.

Теоден уже разворачивается к лестнице, по-прежнему фыркая себе под нос что-то о «бесполезных церемониях», а я натягиваю капюшон глубже, чтобы скрыть лицо в тени. В этот момент Каин встаёт чуть ближе ко мне, в его глазах мелькает тревога.

— Селина, не ходи никуда одна, — говорит он вполголоса, чтобы Теоден не слышал. — Будь с Теоденом, не теряй его из виду. Я вернусь, как только смогу.

Я замечаю, как в его словах проскальзывает почти непривычная для него забота. Он смотрит на меня так, будто боится оставить без присмотра, будто этот замок полон опасностей, о которых я могу даже не подозревать.

Я улыбаюсь краем губ, чтобы разрядить напряжение:

— Не переживай, принц. Всё будет хорошо. Я умею хорошо себя вести. Иди спокойно, не теряй времени.

Он коротко кивает, будто выдыхает часть своих опасений вместе с этим движением. Почти невидимо касается моего плеча — это жест поддержки, который так легко мог бы быть чем-то большим, но Каин вовремя сдерживается. Потом оборачивается и уходит по коридору, исчезая за поворотом.

— Вот и всё, — негромко говорит Теоден, когда я догоняю его на ступенях лестницы. — Теперь ты официально в моём распоряжении. Если будет время, научу тебя ещё одному важному ремеслу. Например, как не закатывать глаза, когда король Георг в сотый раз заводит свою речь о благоразумии, мире во всём мире и прочих высоких материях.

Глава 28

— Королева Майриса будет требовать от нас Равнины Кайор, — слышу голос Каина сквозь ткань, пока затягиваю рукава. Тойриса тяжёлая, бархат ложится холодом к плечам, подол шелестит по полу. — Эти земли

Я ловлю себя на мысли, что за последний час услышала от него больше, чем лучшие наблюдатели Луциора могли собрать за месяцы дозоров в людских государствах. Все то, что нам приходилось вытягивать из крошечных слухов, случайных разговоров — здесь он выдал за один вечер. Карта мира меняется прямо перед глазами: теперь я знаю, кто торгуется, кто играет на два фронта, кто ищет любой повод для войны.

Каин берёт в руки длинный, широкий кушак тойрисы, аккуратно расправляет его, отмеряет нужную длину, проводит ладонью по тяжелой ткани, чтобы не осталось складок.

— Повторим, — произносит спокойно. Пояс ложится мне на талию, он оборачивает его туго, медленно, виток за витком.

— Кто поддерживает Терион? — Каин не смотрит мне в глаза, сосредоточен на ткани, будто проверяет мои знания так же внимательно, как следит за тем, чтобы виток не сбился.

— Ксария, — отвечаю быстро. — Но не напрямую. Королева Ильварина будет держать нейтралитет до тех пор, пока не станет ясно, в чью сторону качнется вес. Как только почувствует преимущество, примкнет к победителю. Все ради выгоды, не больше.

— Антарис?

— Антарис — сторонники мира, будут делать все возможное, чтобы избежать войны. Они не поддержат Майрису в открытом конфликте, но и за тебя не встанут, если первый дашь повод бою. Король Георг, будет гасить любое напряжение.

Каин кивает, одобряет взглядом.

— Элмор?

— Король Арвид и его сестра, принцесса Наэль официально на твоей стороне, она предложит свою поддержку первой. Для неё важно закрепить твой статус и защитить союз.

Каин затягивает последний виток, пальцы задерживаются у меня на талии чуть дольше, чем нужно, потом осторожно завязывает пояс так, чтобы он не мешал при движении.

— Хорошо, Все верно, но есть ещё кое-что, о чем ты должна знать. — Он смотрит прямо в зеркало, взгляд становится тяжелее, будто сейчас мы уже не в безопасной комнате, а в самом центре конклава.

— Селина. Сегодня ты услышишь много слухов, откровений, обвинений — больше, чем правды. Но есть то, что я держу только при себе и Совете. — Он делает паузу, будто ищет подходящие слова. — Сейчас формально Веларроном правит мой отец, король Роден. На самом деле… он не выходит из покоев уже много месяцев. Не отдает приказов, не подписывает указы.

Я застываю, потому, что знаю, почему его отец не выходит к людям, почему замолк и не смотрит больше ни на кого. Хорошо помню этот взгляд, когда тянулась к нему за последней эмоцией, за тем, что связывало его с этим миром.

— Он не узнает никого, — продолжает Каин. — Не говорит ни слова. Живет так… словно тело осталось, а все остальное ушло куда-то далеко. Он просто исчез внутри себя. Лекари не могут найти причину, кто-то говорит о «потере души». Совет подозревает, что я захотел занять трон раньше времени, что это я сделал его таким. Вот почему мне нужна была твоя слеза. Если бы я смог вернуть отца хоть на миг, хоть на день это было бы моим единственным оправданием. Я не могу доказать обратное, если только не найдется чудо. Твоя слеза была бы этим чудом. Все, что у меня осталось — этот шанс. Ты понимаешь?

Я едва заметно киваю, не отпуская взгляд от его рук. Только бы не дрожать. Только бы не выдать того, что это не проклятие и не случайность, а холодный выбор, который навсегда разорвал чью-то жизнь — и сделал меня частью его боли. В голове тут же, как вспышка, мелькает лес: чёрные стволы, тёмная подстилка из старых листьев, два всадника едут по заросшей тропе. Я — где-то рядом, в тени, почти не дышу, вжимаюсь в холодный ствол, выжидаю. Если бы только тогда я понимала, чем всё это обернётся. Для меня, для других эридов. Я бы… Нет Селина, ты бы не отказалась, ты не могла отказаться…

— Об этом знают только я, Совет, Теоден и ещё пара приближенных, — продолжает он тише. — Для всех остальных — я наследник, временно исполняющий обязанности. Вот почему я не могу ошибаться, не имею права проиграть. Ни себе, ни отцу, ни этим людям за дверью.

Я выпрямляю спину, ловлю его взгляд в зеркале.

— Я поняла.

Внутри у меня холод, острый, как кромка стекла. Я слышу в его голосе ту правду, которую не могу подарить взамен: он ждёт от меня чуда и не знает, что я и есть его беда. Все, что ему нужно, — невозможная для меня искупительная слеза. Даже если бы я могла отдать ему это чудо, что тогда? Если король очнётся, если хотя бы на миг вернётся к себе и памяти, он ведь скажет, кто был с ним в тот день. Укажет на эриду, на меня. На том самом берегу у реки, где я забирала то, что не принадлежало мне. И тогда Каин узнает правду от которой захочет уничтожить меня собственными руками. Узнает, что всё, против чего он сейчас борется, построено на том, что я отняла у него отца.

Теперь всё стало понятно. Он держал меня в охотничьем доме не из жажды власти и не просто из желания обладать чем-то невозможным. А из стремления вернуть себе уважение и честь. Вырваться из петли обвинений. Но ирония в том, что именно я и привела его к этому моменту. Справедливо, наверное. Я загнала его в этот капкан, а теперь сама в нём и застряла. Но даже если бы я захотела изменить что-то, смягчить боль или вернуть его отца — я не могу. У меня нет того, чего он ищет. Я не чудо и не искупление.

Каин осторожно накрывает мою голову капюшоном — прячет волосы, движение уверенное, будто оберегает от посторонних глаз. Протягивает мне флакон с отваром, я принимаю его, откручиваю пробку. Запах — резкий, вяжущий, с лёгкой горечью. Капаю в один глаз, потом в другой. Жидкость стекает по внутреннему уголку глаз, щиплет, но я не морщусь — просто моргаю, втягиваю воздух.

— Подведем итоги, — говорит Каин, его голос снова становится серьезным. — Значит, главное: не уступать Кайор, не дать Майрисе сговориться с Ксарией, не дать Антарису почувствовать слабость, удержать Элмор на своей стороне.

— И не забывать, что не все, кто говорят о мире,

Каин смотрит внимательно, пальцы задерживаются на моём капюшоне.

— Сегодня ты — моя броня, Селина. Моя защита от их лжи и я рассчитываю на тебя.

Я молча киваю. Совсем скоро мне предстоит искать ложь в каждом, кто заговорит на конклаве. А самой скрывать правду, самую разрушительную для принца.

Бросаю взгляд в зеркало. На мне тойриса, церемониальное платье участника конклава. Ткань плотная, темно-графитовая, с почти невидимым отливом, будто впитывает свет. Вышивка серебристая, тонкими стежками тянется вверх по широким рукавам и полам, повторяя рисунок ветвей без листьев. На шее — застежка: полумесяц из черного металла с каплей красного камня в центре. Капюшон глубокий, скрывает белые волосы. На талии — пояс, насыщенно-багровый, туго обмотан несколько раз. Поднимаю взгляд к глазам, проверяю радужку. Главное, чтобы действие этих капель не подвело в самый важный момент.

— Ты готова?

Коротко киваю. В голове нет ни одной лишней мысли, только уверенность — я справлюсь. Иначе нельзя.

Мы поднимаемся по внешней лестнице. Каменная спираль тянется вдоль стены, охватывает башню и ведёт всё выше, почти к самому небу. Перил нет, только острый край ступеней и ветер, который врывается под тяжёлый подол торийсы, хлопает по ногам, норовит сорвать капюшон. На каждом повороте замечаю внизу тёмное озеро — его беспокойная вода отражает редкие вспышки молний. Вдалеке слышится раскат грома, будто сама природа пытается предупредить о том, что не примет всего, что задумано людьми.

Позади, ближе к стене, идёт Теоден. Он не замедляет шаг, но на одном из пролётов ненадолго задерживается, бросает взгляд вниз с явным недовольством:

— Могли бы хоть поручни сделать, — бурчит, сжимая край тойрисы крепче, — как будто мало было опасности на земле, теперь ещё и по лестнице маршируем под этот проклятый ветер.

В этот момент очередной порыв сдувает мой капюшон, волосы хлещут по щеке. Останавливаюсь на секунду, пытаюсь прижать капюшон обратно, но ветер тут же меняет направление, подталкивает в спину, словно хочет ускорить меня или вовсе столкнуть вниз.

— Еще шаг — и нас всех сдует к чёртовой матери, — Теоден выдыхает раздражённо, втягивает голову в плечи. — Вот почему всегда надо строить башни, а не дом на земле, а?

— Боишься высоты, Теоден? — спрашиваю, опираясь рукой о стену башни. — Не думала, что тебя может напугать что-то кроме человеческой глупости.

— Я не боюсь. Просто считаю, что у кого-то странное представление о безопасности. Один порыв и весь конклав сдует в озеро. Интересно, кто окажется первым?

Сжимаю плащ покрепче, на пару ступеней замираю, вглядываюсь в темноту над озером. Ветер, дождь, даже молнии — всё это кажется только прелюдией. Самое важное начнётся не здесь, а наверху, где конклав столкнёт между собой не стихию, а людей.

Почти у самой вершины лестницы нас встречает Кассар. На фоне вспышек молний его лицо кажется будто высеченным из камня: резкие черты, глубоко посаженные глаза, брови сведены к переносице. Он не пытается улыбнуться, просто кивает коротко, быстро оценивает нас взглядом.

— Перед входом, оставьте все украшения, амулеты, кольца. Здесь не место для личных ритуалов. Закон один для всех, — говорит он, не повышая голоса.

Каин первым снимает кольцо, сжимает его в ладони, а потом кладёт на плоский камень, который держит Кассар. Теоден расстёгивает застёжку на запястье и снимает широкий браслет. Мне снимать нечего — я не ношу украшений.

Кассар показывает ладонью, что можно идти дальше. Мы поднимаемся выше, и лестница выводит нас на плоскую вершину башни. Здесь нет ни стен, ни укрытий — только круглая базальтовая плита, отполированная до зеркального блеска. В центре стоит массивный круглый стол из того же чёрного камня, вокруг него расставлены пятнадцать тяжёлых стульев. Нет ни парапета, ни поручней — край площадки уходит прямо в пустоту, а дальше только ночной ветер и чёрное озеро внизу, такое глубокое, что напоминает бездну. Здесь все продумано, чтобы любой шаг в сторону мог стать последним.

За столом уже сидят первые делегаты. По их лицам видно — все напряжены, каждый держится настороженно. Ветер пробирается под одежду, цепляется за волосы, мешает сосредоточиться. Чёрные тойрисы сидят на каждом строго — приталенный крой, широкие рукава, серебряные ветви по манжетам и вороту выделяются на тёмной ткани.

Каин первым подходит к столу. Его взгляд быстро скользит по лицам собравшихся, он оценивает каждого, не задерживается ни на ком дольше секунды. Садится на массивный стул, чуть откидывается назад, оставляя между собой и остальными заметную дистанцию. Я сразу же иду за ним и без раздумий сажусь слева, спиной к ветру. С другой стороны от Каина устраивается Теоден, он садится свободно, разворачивается боком, чтобы видеть лестницу.

Три места напротив нас остаются пустыми. Каин предупреждал, что Майриса задержится, а значит, ключевая фигура появится позже. Сейчас все за столом ждут её появления.

Я медленно прохожусь взглядом по кругу, останавливаясь на самых важных участниках.

Слева от меня сидит Ильварина, королева Ксарии. Лицо у неё скрыто тонкой серебряной вуалью, но сквозь неё легко различаю острые скулы и внимательный, колючий взгляд. Чёрные волосы убраны в строгий пучок, губы выделяются ярким алым цветом. Она не улыбается, просто наблюдает за происходящим — молча, сосредоточенно, как охотник, который ждет удобного момента. Рядом с ней мужчина с золотистыми локонами, волосы спадают до плеч. Его роль не совсем ясна: может быть, он охранник, может, советник, или и то и другое сразу.

Справа от Каина и Теодена — Принцесса Наэль. Она держится особенно прямо, подбородок высоко поднят, волосы стянуты в жёсткий узел. Её взгляд быстро скользит по каждому новому лицу, будто она оценивает всех сразу. Рядом сидит её брат Арвид. Он заметно младше большинства здесь — лицо светлое, с острым подбородком и упрямо сжатыми губами. Рыжие волосы аккуратно подстрижены, светло-голубые глаза смотрят внимательно и напряжённо. В его осанке есть достоинство, но я ощущаю и осторожность — он не ребёнок, но ещё не старый игрок.

Чуть дальше от них с краю сидит король Антариса — самый старший за этим столом. В его поведении нет напряжения, он держится спокойно, даже немного по-домашнему: плечи слегка опущены, пальцы сцеплены на столешнице. Лицо у него открытое, улыбка мягкая, будто он ожидает обычного разговора, а не сложную политическую игру. На пальцах несколько старых колец, каждое с незнакомым мне знаком — возможно, это память или знак власти, я

Перевожу взгляд на пустые стулья напротив. От камня по спине идёт холод, чувствую, как по коже пробегает дрожь. Не хватает только королевы Териона — все ждут именно её.

В этот момент тишину неожиданно прерывает Арвид. Его рука скользит по рыжим волосам, на секунду задерживается на подбородке, затем опускается обратно на стол.

— А где король Роден? — спрашивает он. В голосе слышится напряжённость, словно он боится получить не тот ответ, который ждал.

Я сразу замечаю, как меняется атмосфера возле меня. Каин почти незаметно подается вперёд, выдерживает паузу, чтобы не дать никому уловить в голосе тени сомнения.

— Роден сейчас на южной границе, — спокойно и собранно отвечает он, — после недавних набегов терионцев ситуация требует его личного внимания. Сегодня я представляю Веларрон вместо него.

— Жаль, — произносит Арвид, в его эмоциях нет наигранной скорби. — Отец… Король Алерик всегда считал честью пригласить дом Эрданов на осеннюю охоту. Он говорил, что это не просто традиция, а способ помнить о мире между Элмором и Веларроном.

Юный король отводит взгляд к столу, пальцы постукивают по столу и в какой-то момент останавливаются.

— Я хотел бы возобновить эту традицию. Хочу, чтобы этой осенью мы снова собрались не ради войн и границ, а ради той самой охоты, на которой он был счастлив… Вместе с Роденом и вами принц Каин.

Он делает короткую паузу, выпрямляется:

— Надеюсь, конклав не закончится войной. Надеюсь, у нас хватит разума, не потерять то, что связывало наши дома много лет.

— Все мы здесь надеемся на мир, — с иронией тянет королева Ильварина, скользя взглядом по кругу. — Но если бы всё решалось охотой, я бы предпочла смотреть, как ловят не оленя, а волка. Полагаю, сегодня волков хватит на всех.

— В этом кругу не место личным упрёкам, — отзывается король Георг. Рядом его сын Элиан чуть напрягается, взгляд становится настороженнее. — Я приехал сюда не для того, чтобы вспоминать старые раны, а чтобы облагоразумить всех, кто готов слушать. Не всё в этом мире решается мечом. Договориться можно, если есть желание.

Он коротко оглядывает присутствующих, задерживается взглядом на Наэль и Каине.

— И если кто-то ищет здесь волков, я предпочту, чтобы они остались по ту сторону башни. Мы пришли к столу, а значит, ещё не поздно вести разговор по-человечески.

Ветер вдруг усиливается, врывается резкой струёй с края башни, едва не сбивает с голов капюшоны. Следом раздаётся глухой звук шагов: со стороны лестницы, на кругу появляется высокая женская фигура.

Королева Майриса входит не спеша, будто не замечая холода. Она двигается уверенно, подбородок поднят, шаги неторопливы. Светлые волосы убраны под тонкую диадему, на лбу блестит капля яшмы. За ней следует советница — невысокая женщина с короткими седыми волосами, держится чуть позади, внимательно изучает круг, будто ищет знакомые лица. Охраны рядом нет.

Майриса останавливается возле пустого стула, на миг обводит взглядом всех присутствующих, задерживается на Каине, следом на Арвиде.Потом слегка откидывает подол тойрисы, бросает короткий кивок советнице и садится.

На несколько секунд всё замирает. Даже ветер стихает, словно сама башня прислушивается к происходящему. На круг выходит Кассар, страж Свода. Он поднимает левую руку, требуя внимания.

— Все делегации прибыли. На этом круге нет господина, нет подданного. Здесь нет оружия, здесь не звучат угрозы, здесь не поднимают мечей. Каждый пришёл, чтобы быть услышанным и услышать других.

Он делает небольшую паузу, взгляд скользит по лицам, будто отмечает — кто слушает, кто прячет раздражение, кто выжидает.

— Закон круга: никто не имеет права нарушать границы другого, никто не покидает стол до тех пор, пока не будет принято общее решение. Только после этого — каждый свободен уходить, выбирать союз, войну, мир или изгнание. Пусть каждый заявит, с чем пришёл. И пусть истина будет выше личных интересов. Начинайте.

Молния режет небо — вспышка отражается на отполированной плите, серебряные ветви на рукавах мигом вспыхивают холодным светом, как сеть трещин по чёрному стеклу. Почти сразу слышится гром — башня будто вздрагивает вместе с озером внизу. Замечаю, как Арвид сжимает пальцы на краю стола, Наэль сидит я прямой спиной, упрямо встречает шум лицом. Ильварина поправляет вуаль, её спутник бросает быстрый взгляд в сторону лестницы.

— Я благодарю стража Свода и каждого, кто прибыл сюда, — голос Майрисы звучит почти ласково, но под этими словами чувствуется натяжение, словно стальной трос, скрытый под шелком. — За последние месяцы слишком много крови пролилось на границе. Мы все здесь потому, что впереди — выбор не для одного королевства, а для всех: мир или война. Я пришла, чтобы предложить решение до того, как сгорит последний мост.

Марийса опускает взгляд на свои длинные пальцы, делает это спокойно, словно специально оставляет паузу. Сейчас я ощущаю в ней уверенность, всё в её эмоциях показывает, что она не сомневается в своих решениях и не готова уступать без веской причины.

— Вы все знаете, чего хочет Терион, — продолжает она, — Я не стану притворяться: наши требования ясны с первого письма. Нам нужны Равнины Кайор. Эти земли были частью Териона много веков до Великого Пожара, и только временная слабость позволила Веларрону их отобрать.

Каин резко подаётся вперёд, смотрит на Майрису пристально:

— Отобрать? Выбирайте выражения, королева. Веларрон ничего у вас не отбирал. Ваш отец сам продал эти земли, когда пожар оставил их бесплодными. Мой народ вложил в Кайор труд, людей, зерно и подняли их из пустоши. Всё было решено не мечом, а договором и золотом.

— В Терионе сейчас трудное время. — продолжает Мойриса, не обращая внимание на его слова. — Почва на юге истощена, дожди идут слишком редко. Урожай — едва ли треть от того, что был ещё два года назад. Мой народ голодает. Я здесь не ради угроз, а ради того, чтобы те, кто называет себя соседями, услышали: мы больше не можем ждать, пока ситуация решится сама собой.

Я наблюдаю за королевой, её голос звучит ровно, но внутри неё совсем не боль за свой народ. Она говорит о голоде, но в основе её эмоции — не страх, не забота, а обида

— Благородная Майриса, — с нескрываемой иронией протягивает Ильварина, чуть откидываясь на спинку стула. — Думаю, все присутствующие за этим столом уже слышали о бедах Териона. За последние месяцы ваше имя и ваша нужда не сходят с уст ни в одном из наших городов. Каждое из государств — и Элмор, и Веларрон, и даже Антарис уже предложили вам свою помощь.

Её спутник молча разворачивает свёрток и протягивает его через стол.

— Это перечень согласованных поставок зерна и лекарств, а также гарантии безопасности для ваших купцов, — спокойно сообщает он.

Он кладёт бумаги перед советницей Майрисы. Женщина в серых перчатках, аккуратно тянется за документом, но в этот момент ладонь самой королевы ложится поверх листа. Майриса медленно и очень демонстративно прижимает бумаги к себе, не давая советнице их взять.

— Сбавление цен и поставки — не решат ситуацию в Терионе, — с нажимом произносит она, не убирая руки с документов.

— Вы называете себя заботливой правительницей, Майриса, — Каин слегка наклоняется вперёд, смотрит на Майрису убийственным взглядом. — Но, может, стоит вспомнить, как вы распоряжались с другими своими землями? Вместо того чтобы вкладывать силы в восстановление, вы приказали срубить леса, надеясь быстро расширить посевы. Но это привело только к засухе и гибели почвы.

Он делает короткую паузу, давая остальным время вспомнить этот скандал.

— Веларрон не раз предлагал вам помощь в восстановлении оросительных каналов. Мы готовы были прислать семена, даже рабочих из пограничных районов, но вы тогда отказались, Майриса. Говорили: «Терион справится сам».

Чувствую, как в Майрисе поднимается волна сдерживаемого раздражения. Лицо у неё по-прежнему спокойное, голос не дрожит, но напряжение внутри становится только сильнее. Ей явно не нравится, что принц, который гораздо моложе, так открыто указывает на её ошибки и не даёт уйти от прямого разговора.

Каин прожигает Майрису взглядом, порыв ветра сдувает его волосы со лба, а вспышки молний выхватывают черты лица, делая его взгляд ещё более резким и твёрдым. На мгновение кажется, что вся башня затаила дыхание, ожидая его следующего слова.

— Теперь вы требуете долину Кайор. Хорошо. Но чем вы готовы заплатить за эти земли? Какие гарантии даст Терион? Что вы предложите Веларрону и соседям взамен плодородных полей? Просто союз — это слишком абстрактно для тех, кто рискует потерять своё ради ваших трудностей.

Ильварина слегка наклоняет голову, изящные пальцы сцепляются замком на столе.

— Если каждый из нас, станет разрушать свои земли, а потом требовать помощи у соседей или претендовать на их урожай, сколько лет продержится хоть одно из королевств Альверонда?

Она кидает взгляд в сторону Майрисы, не столько обвиняя, сколько ставя на место, словно примеряя к себе её логику.

— Каждый из нас отвечает за то, что ему принадлежит. И если сегодня Веларрон уступит вам Кайор, кто станет следующим? Элмор? Ксария? Вы ведь пойдете за новым куском, когда и эти земли истощатся?

— Поддержка соседей — основа мира, — уверенно произносит Георг, выпрямляясь на стуле и сцепляя пальцы на столе. — Мы помогали Элмору, когда у них не хватало хлеба после хвори. Поддерживали Ксарию, когда засуха добралась до её южных границ.

— Король Георг, — Ильварина едва заметно кривит алые губы, поддаваясь чуть вперёд. — Вы правы: поддержка соседей — это залог мира. Но, королева Майриса ясно дала понять: подачки ей не нужны. Она хочет не поддержки, не зерна, не временных союзов, а земли Веларрона. Долину Кайор. При всем моём уважении к вам, Георг, и к вашей тяге к миру, в этот раз ставки иные. Здесь не о помощи речь, а о переделе границ. И если сегодня уступят Кайор — завтра за этим последует другое требование, и тогда уже никто не сможет остановить надвигающуюся войну.

— Королева Майриса, — вмешивается Каин, — вы так и не ответила на вопрос. Что вы готовы дать взамен долины Кайор? Все здесь умеют угрожать, но никто не называет цену.

Майриса выпрямляется, ладони спокойно кладёт на стол, пальцы чуть напряжены, но лицо остаётся невозмутимым. Она смотрит прямо на Каина, явно собираясь отвечать открыто.

— Всё что я могу предложить Веларрону и всему Альверонду, — это мир на ваших границах. Если Кайор вернётся Териону, я прекращу любые военные действия. Больше ни один мой человек не пересечет ваши поля, ни одна деревня не сгорит по вине Териона.

Она делает едва заметную паузу, взгляд становится жёстче, лицо теряет былую мягкость.

— Но если Веларрон продолжит настаивать на своих правах, если вы откажетесь признать историческую справедливость, — то выбора у меня не останется. Я открыто объявлю войну. Приду за этими землями с армией, и тогда крови прольётся гораздо больше, чем зерна вырастет в следующем году.

Майриса переводит взгляд по кругу, смотрит на каждого в отдельности, словно хочет удостовериться, что её угрозу услышали все. Она больше не пытается смягчить тон — теперь каждое слово становится прямым вызовом.

Каин не торопится отвечать. Он чуть склоняет голову, смотрит прямо на Майрису, будто взвешивает не только слова, но и цену, которую ему придётся заплатить за свой выбор.

— Я слушал вас, королева, — произноси он наконец. — Слышал и угрозу, и вашу «справедливость». Я не стану оправдываться за решения, которые приняли те, кто правил до нас. Мой дом не отбирал ваши земли — мы восстановили Кайор из пепла, когда ваш народ покинул его, когда ваши династии продавали поля за право выжить. Если бы вы пришли сюда просить поддержки, я бы рассматривал любой договор. Если бы речь шла о помощи — мы бы договорились. Но вы пришли требовать, прикрываясь нуждой, а за спиной у вас армия. Вы не предлагаете мира — вы торгуетесь угрозой войны.

Он ставит ладони на стол, подаётся вперёд.

— Веларрон не отдаст Кайор. Ни при жизни моей, ни после. Я не дам ни одному правителю в Альверонде повод думать, что можно прийти с требованием и забрать то, что наш дом поднял своим трудом.

Ветер с усилием прорывается между стульями, плащи колышутся на плечах, кто-то инстинктивно прижимает рукав к шее. Гроза не утихает — молния высвечивает мраморный круг стола, и Каин словно становится частью этого сурового пейзажа.

— Хотите мира — договаривайтесь. Хотите союза — предлагайте цену. Хотите войны — знайте, что вам придётся встретить не только Веларрон, но и тех, кто не готов плясать под

В этот момент Каин становится для меня совершенно другим — не просто принцем, не просто наследником. Он держится так, будто за его спиной не обрыв в чёрное озеро, не ветреная ночь, где молнии ломают небо, а целый Веларрон — дом, земля, люди, их труд и память.

— И что немаловажно, — вмешивается наконец Теоден, который всё это время сидел чуть в тени, наблюдая за кругом. — Терион не только дестабилизирует наши границы, но и допустил поджог корабля принцессы Наэль у наших берегов. А это уже не внутренний спор, а прямая угроза третьему государству на нашей земле.

Тишина падает тяжелее прежнего. Я ощущаю, как по кругу проходится острая волна тревоги, но у Наэль — совсем другой оттенок: она резко напрягается, внутри поднимается панический всплеск, в котором больше страха, чем негодования. Она не ожидала, что разговор пойдёт в эту сторону, и пытается взять себя в руки, но не выходит — страх вырывается наружу, хоть и незаметен для остальных.

— Корабль принцессы? — переспрашивает Майриса, в её голосе удивление и настоящий интерес, — И вы считаете, что это дело рук Териона? На ваших берегах? Это серьезное обвинение, особенно на круге.

Я не отвожу взгляда от Наэль — чувствую, как в ней что-то сжимается сильнее, чем у всех остальных. Волнение её почти захлёстывает, эмоция бьёт в грудь, как волна. Здесь что-то не так, её страх слишком личный, слишком близко к самому происшествию.

Подаю Каину короткий знак. Осторожно касаюсь его руки, чтобы дать понять: на этой теме надо задержаться. Принцесса, что-то скрывает.

— Кому, как не Териону, выгодно поджечь корабль принцессы на нашей пристани? — продолжает Теоден, — Вы ведь знали, что между Веларроном и Элмором должен был заключиться союз в войне против вас. Стоило бы сорвать переговоры, и мы бы оказались одни. Не потому ли вы решили подставить Веларрон, чтобы принцесса Наэль отказалась от соглашения? Выгодно разрушить их доверие к нам?

В ответ Майриса едва заметно склоняет голову, губы выпрямляются в тонкую, жёсткую линию. Но внутри — только спокойная решимость, ни вспышки злости, ни попытки уйти от прямого взгляда.

— Мои люди делали многое на вашей земле, — говорит она. — Иногда слишком многое. Возможно, и корабль принцессы подожгли. Если выяснится, что виновные среди моих людей, я лично извинюсь перед принцессой Наэль. Я не прячу ошибки за чужими спинами.

Чувствую её эмоцию — резкий, холодный импульс уверенности. Она не лжёт. Здесь нет ни страха, ни желания переложить вину. Все чисто.

Совсем иначе ведёт себя принцесса. Волнение в ней становится почти болезненным. Мне не объяснить Каину жестами, что здесь не просто страх за честь или союз. Знаю, что сейчас вхожу на опасную территорию. Наэль — не просто союзница, она будущая жена принца. Если ошибусь, если скажу лишнее — всё рухнет. Союз разлетится, и Каин выкинет меня за этот круг без сомнений. Но я не могу промолчать.

И я решаю:

— Ваше высочество, — обращаюсь к ней. Ощущаю, как плечи Каина резко напрягаются, вижу, как он почти невидимо подается вперёд, будто готов остановить меня одной фразой. Но я продолжаю — ровно, спокойно, не сбивая дыхание. — Скажите, кто из ваших людей был на корабле в ту ночь? Только охрана Его Высочества или кто-то из ваших?

Арвид резко вскидывает голову, будто только что очнулся. В его взгляде — чистое, неприкрытое удивление, почти испуг. Он переводит глаза с меня на сестру, затем — на остальных, словно надеется, что кто-то вмешается, остановит этот разговор, развернёт конклав обратно к привычному порядку.

Наэль напрягается, губы сжимаются, взгляд становится жёстким.

— Не было никого, — отрезает она. — Моя прислуга и я были в замке. Те, кто работал на корабле, отправились в город пополнять запасы.

Я слышу, как в последние слова вплетается неуверенность.

— Пополнять запасы? — уточняю я. — Насколько мне известно, вы прибыли в порт поздно вечером. Какие запасы можно пополнять в это время? К тому же, корабль загорелся уже глубокой ночью.

Наэль резко отводит взгляд, пальцы дрожат на подлокотниках. Волнение накатывает ещё сильнее — не просто страх быть уличенной, а внутреннее сопротивление, граничащее с паникой.

— Мы собрались здесь, чтобы обсуждать территориальные вопросы и угрозу войны, а не разбирать детали поджога корабля принцессы, — вмешивается королева Ильварина. — Или остров Свода теперь превратился в место для разбирательств личных обид?

— На острове Свода принято закрывать все вопросы, — бросаю коротко. — Особенно если это касается нападения на чужую делегацию и попытки повлиять на исход союза двух государств. Так ведь, страж Свода?

Я поворачиваюсь к Кассару, его фигура тёмная на фоне ночи. Он не двигается, только медленно кивает:

— Госпожа вправе решать, что считать делом круга. Если выяснится, что к происшествию причастен кто-то из присутствующих, круг обязан довести вопрос до конца.

Наэль вжимается в спинку стула, я ощущаю её страх почти физически. Бросаю взгляд на Каина — он напряжён, но по прежнему не вмешивается, давая мне говорить дальше. В этот момент я понимаю: если сейчас отпущу тему, принцесса больше не откроется. Я намеренно не отступаю, позволяю себе задержать паузу, чтобы её эмоция разрослась до предела.

— Принцесса, — продолжаю мягко, но с нажимом, — почему ваши люди покинули корабль именно в тот вечер? Кто дал им приказ? И кто мог воспользоваться этим, чтобы проникнуть на палубу незамеченным?

— Откуда мне знать? — Наэль пытается держаться, голос чуть срывается. — Это была их удача, что они ушли, иначе сгорели бы вместе с кораблём.

Чувствую, как вина в ней поднимается — пульсирует, становится навязчивой. Усиливаю это чувство. Принцесса сжимает губы, ногти врезаются в ладони, на скулах проступает резкий румянец.

— Проводилось ли дознание среди ваших людей?

— Нет. Какое дознание? Мне было ясно с самого начала, что это дело рук Териона.

Где-то сбоку Теоден откашливается, наклоняется чуть вперёд, его карие глаза скользят по лицам.

— Позвольте уточнить, — вмешивается он. — Принцесса настояла, чтобы расследование прекратилось. Она ясно заявила, что не обвиняет Веларрон и готова и дальше сотрудничать с нами. По этой причине разбирательство не продолжили — свитки и допросы были убраны под печать.

Я размышляю: зачем принцессе, которая всеми силами стремится к

Вглядываюсь в Наэль — в пальцы, крепко сжимающие подлокотник, в подрагивающие губы, в слишком быструю готовность замять любой вопрос.

— Принцесса, — продолжаю спокойно. — Вы ведь лучше всех знаете, что пожар стал причиной того, что союз ускорился.

Я чуть усиливаю её страх.

— Странно, правда? — произношу мягче, почти шёпотом. — Слишком удобно совпали время и обстоятельства. Почему вы были так уверены, что это был именно Терион?

Наэль пытается держаться прямо, взгляд её дрожит, цепляется то за лица, то за стол.

— Терион был врагом союза, — отвечает она с надрывом. — Всем было ясно с самого начала, кто в этом виновен. Я не…

— Всем — но не вам, — прерываю спокойно. — Вы ведь не искали правду, не ждали доказательств. Потому что правда вам была не нужна.

Арвид резко хлопает кулаком по столу, гулкий звук перекрывает ветер и грохот грома.

— Довольно, — бросает он хрипло, голос дрожит от сдерживаемых эмоций. — Вы что себе позволяете? Это моя сестра. Она здесь не для допросов и унижений, а как представитель Элмора! Если у вас есть доказательства, предъявляйте их — иначе прекратите раздувать этот фарс!

Каин резко сжимает моё колено под столом, пальцы впиваются в кожу.

— Что ты творишь, Селина? — сквозь зубы, почти не двигая губами, рычит он. — Не лезь дальше.

Но я не отступаю, позволяю себе задержать взгляд на Наэль ещё дольше, усиливаю её чувство вины. Её эмоция почти захлестывает — она ёрзает на стуле, будто вот-вот сорвётся, лицо бледнеет, губы дрожат.

Арвид не выдерживает. Резко поднимается, стул со скрипом отъезжает по каменной плите, он бросает взгляд на Наэль — жёсткий, требовательный.

— Мы уходим. — Он тянет сестру за локоть, поднимает её почти силой, стараясь не смотреть ни на меня, ни на Каина. — Я не позволю превращать конклав в позорный суд над Элмором. Если это ваш «мир», то нам здесь делать нечего.

Наэль, потерявшая цвет лица, встаёт не сразу, пальцы вцепляются в подлокотник, но под напором брата поднимается, чуть покачнувшись. Оба разворачиваются к краю круга — слишком близко к опасному обрыву, ветер подхватывает полы их чёрных тойрис.

Кассар, страж Свода, появляется рядом быстрее, чем я успеваю сделать вдох. Он делает шаг вперёд, загораживая путь к выходу, его массивная фигура заслоняет лестницу.

— Закон круга: никто не покидает стол, пока вопросы каждого из присутствующих не закрыты, — говорит он. — Даже королевская кровь не имеет права уйти, если круг требует истины.

Арвид застывает у самого края, на секунду бросает взгляд в темноту за спиной стража Свода — там только ночь, ветер и озеро внизу, никаких лазеек для бегства. Его пальцы всё ещё сжимают локоть сестры.

— Это издевательство, — бросает он, почти себе под нос, но Кассар даже не моргает. Вся его фигура будто встроена в этот круг, в этот камень, в сам закон, который нельзя обойти.

Юный король сжимает губы, переводит взгляд на сестру — в глазах Наэль страх и мольба, но и она, похоже, понимает: выхода нет. Её плечи опускаются, она делает неуверенный шаг назад к своему месту, почти не поднимая головы. Арвид возвращается следом, резким движением задвигает стул, окидывает всех коротким взглядом, полным горечи и злости.

В зале нарастает напряжение. Ильварина откидывается назад, алые губы чуть тронуты усмешкой — она явно ждёт развязки, её спутник напрягается, едва заметно скользит взглядом по участникам. Король Георг стискивает подлокотники, его сын смотрит на Наэль с настороженностью. Майриса едва заметно улыбается, но эмоция в ней напряженная — ей важно, чтобы чужие конфликты были на виду.

— Так в чём истинная выгода для вас, принцесса, в заключении союза с государством, которое стоит на пороге войны? Почему вы решили поддержать Веларрон, когда могли остаться в стороне и не втягивать Элмор в этот конфликт? Что именно вас так поторопило?

Ощущаю, как волнение и вина в Наэль накатывают новой волной — её дыхание становится сбивчивым, взгляд затуманивается, на щеках проступает пятна. Её эмоции становятся почти невыносимыми, и я не отпускаю их — сжимаю, подталкиваю, чтобы она не могла больше молчать.

— Не будет уже никакого союза! — Арвид бросает взгляд на Каина, в нём столько обиды и разочарования, что слова звучат почти как приговор. — Принцесса не обязана никому ничего объяснять, и тем более — оправдываться перед теми, кто ищет виноватых, чтобы укрепить свои позиции.

Каин в этот момент сжимает мою ногу под столом так сильно, что я чувствую, как напряжение передаётся от его пальцев прямо кости. Теоден скользит по мне взглядом, внутренне жалеет, что завел тему с поджогом корабля.

Я сохраняю спокойствие.

— Принцесса, мы все ждём.

В этот момент я усиливаю её внутренний разлом, как будто ещё глубже продавливаю раскаяние и стыд. Наэль вдруг закрывает лицо руками, плечи дрожат, слёзы текут беззвучно.

— Каин… как я могла… Я хотела союза, я… — голос срывается, она пытается дышать, губы дрожат, — я отдала приказ поджечь корабль… Я сделала это, чтобы ты подумал, что это дело рук Териона… Чтобы ты захотел союза со мной, чтобы заключил со мной брак! Я хотела этого, хотела корону… — она уже не в силах говорить, рыдает, слёзы капают на базальтовый стол.

Арвид бросает взгляд на сестру с таким ужасом, будто не узнает её.

— Ты… сделала это? Ты подожгла корабль ради брака и союза?

— Вы, сделали это ради чего? — спрашиваю быстро, — Для чего вам был так необходим союз с Веларроном?

Я снова усиливаю эмоции, вплетаю в них ещё отчаяния, чтобы не оставалось выхода.

— Я… я не хотела войны… Если бы я заключила союз с Веларроном, если бы брак был заключён, — всхлипы переходят в слова, уже почти крик, — я… бы после свадьбы… избавилась бы от Каина, не важно яд или заговор. После его смерти я бы осталась единоличной королевой, и подписала бы приказ о передаче земель Териону, чтобы не было войны. А я осталась бы при короне.

Арвид выпрямляется, словно его

— Наэль… — он едва находит голос, слова даются с трудом, хриплым выдохом, — ты… ты хотела убить его? Принца, ради которого мы строили этот союз? Ради мира? Ради короны?

Тихий вскрик, кто-то отводит глаза, кто-то смотрит прямо на неё, не скрывая отвращения и шока. Советница Майрисы прикрывает рот ладонью, Ильварина сжимает губы — в её взгляде уважения нет, только холодное удивление.

Георг медленно качает головой:

— Вот до чего доводит страх и жажда власти…

Каин наконец отпускает мою ногу, резко выдыхает, наклоняется вперёд.

— Вот как, любознательная, Наэль. Всю юность ты проводила среди летописей и книг, а не учла одного: наследник — не король. Даже если бы тебе удалось избавиться от меня, дом Эрданов не отдаёт власть по прихоти. Или ты собиралась устранить и моего отца? Может, у тебя был план и на этот случай?

Чувствую, как холод тянется от груди, имфирион уходит вместе с моей силой, иней проступает на ногтях. Сжимаю пальцы, чтобы никто не заметил. Смотрю на Наэль, не даю ей ни малейшей передышки — подталкиваю её эмоции до предела. Она пытается спрятать взгляд, но я не отпускаю.

— Вино, — шепчет она, едва слышно, словно проговаривает это не для нас, а для себя самой, — вино, что я привезла… Оно было не простым. Доза — малая, но если бы он выпил, — она сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони, — ему стало бы хуже. Он бы просто ушёл… никто бы не узнал почему.

Арвид оседает на месте, пальцы дрожат, лицо становится белее мела. В его глазах — только боль и полное разочарование.

— Ты… ты пришла в Веларрон с отравленным вином… Ты готова была убить его отца, погубить весь наш дом… ради мира? Или ради короны, сестра? — Он захлёбывается на последнем слове, не может больше говорить, опускает взгляд, будто если смотреть на неё дольше — провалится в пустоту. — Нашего отца… ты тоже убила? Ты ведь знала, что его время подошло к концу, но… Это ты помогла ему уйти? Отвечай! Я стал королём потому, что ты этого хотела? Ты сама привела меня к трону, как приводила Веларрон к своему союзу?

Наэль долго молчит, опустив голову, руки сжаты на коленях. Потом медленно тянется к поясу, отстегивает крохотный стеклянный флакон и кладёт его перед собой, не смотрит ни на брата, ни на остальных. Страж Свода бросает на этот жест колючий взгляд, но ничего не говорит.

Каин выпрямляется, взгляд его резко меняется, появляется напряжение, холод внутри. Он узнает этот флакон мгновенно.

— Вот как, — выдыхает он, глаза не отрывает от пузырька.

Король Георг, не скрывая любопытства, медленно тянется к столу и аккуратно берёт пузырёк двумя пальцами. Остальные делегаты следят за ним настороженно — никто, кроме Каина и Наэль, не понимают смысла этой находки.

Георг приподнимает флакон на уровень глаз, подолгу разглядывает янтарную жидкость сквозь стекло, потом осторожно открывает пробку. Лёгкий, едва уловимый запах хвои и резкой горечи тут же наполняет воздух. Он морщится, подносит ближе, вдыхает чуть глубже и тут же резко закрывает.

— Это же шериатис, — произносит он, глядя на остальных. — По запаху напоминает горную сосну. Очень редкое средство. Его аромат вызывает тяжёлые головные боли, иногда одурманивание.

Он смотрит на Наэль долгим, спокойным взглядом, будто пытается взвесить в ней остатки достоинства.

— Не знаю, кто научил вас этому, принцесса, но такие вещи редко применяют просто так.

На секунду повисает пауза, только ветер взвивается по кругу башни, будто замирая вместе со всеми. Арвид дышит прерывисто, Каин сжимает кулак на столе, не отрывая холодного взгляда от Наэль. Остальные переглядываются — не понимая всех деталей, но улавливая суть. Я тоже отмечаю для себя: не знаю подробностей, но если Каин страдал от головных болей всё это время, если Наэль каким-то образом подмешивала ему яд… Всё складывается так, будто она заранее готовила оправдание для будущего: принц умирает от болезни, которую все привыкли списывать на хандру, и никто не заподозрит убийства. Всё выглядело бы безупречно — смерть по естественной причине, на фоне недугов, которые сама Наэль же и вызывала.

В этот момент Майриса медленно поднимается, её тойриса с серебряными ветвями ловит свет, отбрасывая длинную тень на стол. Она смотрит по кругу с выражением, в котором нет ни капли сожаления — только удовлетворение тем, как легко чужая правда разрушает чужую же власть.

— Забавное представление, — говорит она, чуть склонив голову, голос звучит почти игриво, хотя в каждом слове — холодный вызов. — Мы все здесь с интересом наблюдали, как твоя… спутница Каин, с таким отчаянным рвением пыталась уличить наивную принцессу во лжи. Как требовала истины, не боялась давить, не боялась публичного позора. — Она делает короткую паузу, даёт всем вслушаться. — Но может, настал тот самый момент, когда и тебе, наследник Веларрона, стоит признаться в своей истине?

В её словах нарастает нажим, улыбка становится шире, серебро на рукаве чуть трепещет при каждом движении руки.

— Мне известно, что твой отец, Роден, давно уже не правит. Расскажи, где твой король, принц? Почему он не сидит здесь с тобой за столом? Или ты думал, что сможешь выйти из этого круга, как ни в чём не бывало, скрывая за своей спиной правду куда интереснее, чем любой поджог и любое отравленное вино?

Арвид медленно поворачивает голову, его взгляд замирает на Каине — выжидающий, тяжёлый, как будто именно от следующей фразы зависит не только исход круга, но и всё, что было между их семьями. В этом взгляде нет поддержки, только требование: дай мне причину остаться на твоей стороне.

Каин поднимает глаза на Майрису, в его взгляде — не ярость, а сосредоточенная, сдержанная злость. Он медленно встаёт, выпрямляется во весь рост, не отрывая взгляда от королевы.

— Даже для тебя, Майриса, слишком низко подсылать к моему дому своих шпионов. Как иначе ты могла бы узнать то, что известно только узкому кругу Совета? Уж не ждала ли ты, что мы выставим недееспособного короля ради зрелища, чтобы потешить твои амбиции?

Майриса лишь усмехается, глаза её становятся холоднее, в них

— Ты ещё не понял, мальчик, — тянет она, — я куда хитрее, чем ты думал. Хитрее, чем твоя несостоявшаяся королева, — бросает она, чуть поворачивая голову к Наэль, которая всё ещё не может поднять глаз. — Хотя, признаться, если бы её план удался, мне было бы только легче. Глупо терять такие удобные фигуры. Но ты ведь и сам не ожидал, что я приду на конклав, требуя земли — без козыря в рукаве?

Она смотрит на Каина испытующе, чуть наклоняется вперёд, будто приглашая весь круг взглянуть ей в глаза.

— Я никогда не бросаюсь угрозами, не подкрепив их делом, — продолжает она. — Твои тайны не так глубоки, как тебе хотелось бы думать, принц Веларрона. И если ты считаешь, что твоя сила — в этом круге или за спиной, то ты ошибаешься. Сила всегда там, где её меньше всего ждут. Сегодня — у меня.

И в этот момент за спиной стража свода раздаётся тяжёлый стук шагов по каменной лестнице. Все взгляды поворачиваются к проходу — появляется фигура в белоснежном одеянии. Плащ волочится по плитам, капюшон скинут за спину, острые черты лица, лёгкая тень надменности на губах Я узнаю походку сразу — эта неторопливая уверенность, эта тяжесть в каждом шаге. Эзар Дарр.

Верховный Луциора проходит по кругу, не кланяется, не здоровается, смотрит мимо — скользит по делегатам, останавливается на Майрисе, едва заметно кивает. Всё внутри меня сразу напрягается: разгорается холод — иней ползёт по локтям, плечам, в груди становится тесно. Я ловлю себя на том, что инстинктивно отодвигаюсь назад, будто могу раствориться в камне круга, если не смотреть ему в глаза.

И тут до меня доходит осознание — всё это было спланировано ими. Я смотрю на Майрису: она едва заметно улыбается, в её взгляде есть торжество, как будто она уже выиграла эту игру. Всё становится на свои места: Эзар и Майриса — союзники. Эзар заставил меня обезволить Родена, стереть его волю, чтобы он остался жив, но не мог ни защищать государство, ни принимать решения. Так Веларрон оказался без настоящего правителя, но и поставить Каина на престол тоже не могли: формально король жив, а по сути — страна без власти и без защиты. Это оставило Веларрон открытым и уязвимым, подходящим моментом для нападения.

Над башней снова сверкает молния, освещая круг, Эзара и каменные плиты. Гроза гремит, первые капли дождя падают на базальт — вначале редкие, но уже через пару вдохов холодная вода хлещет с небес без разбора. Тойрисы мокнут мгновенно, серебро на черных рукавах мутнеет, тонкие капли катятся по лицам.

Я опускаю голову, не хочу, чтобы кто-то увидел, как внутри меня сталкиваются две правды. Одна — та, в которую я до сих пор пыталась верить: что мои поступки были осознанным выбором, долгом или охотой за справедливостью. Другая — куда проще и горче: я здесь не спаситель и не союзник, а всего лишь пешка. Орудие — точное, нужное в нужный момент. Всё, что я сделала с Роденом, всё, что позволила было не долгом перед Луциором, а расчётом других.

Майриса продумала. Эзар направил. А я — выполнила. Сама позволила им запустить руку в сердце Веларрона и вырвать из него короля.

Слышу, как Кассар объявляет:

— Стул для представителя рода Дарр… принят. Круг должен услышать и его.

Эзар не торопится сесть. Стоит, будто ждёт, когда я подниму взгляд. Я не поднимаю. Я знаю: если сейчас посмотрю ему в глаза — там будет всё. Подтверждение. Надменная тень. Молчаливое «ты в этом тоже участвуешь».

* * *

Я сижу неподвижно, спина вжимается в спинку стула, будто если не двигаться, то холод не проникнет глубже. Иней уже покрывает ладони, ползёт по локтям под рукава, к шее. Чужие эмоции остались за гранью восприятия — все пространство внутри заполнено только мной самой. Или тем, что от меня осталось.

С детства Эзар твердил мне о долге. О роде, о памяти, о чём-то большем, чем жизнь одной эриды. Я верила и строила себя из этого долга — строчка за строчкой, год за годом. Теперь Верховный стоит напротив меня. Он здесь, у круга, рядом с человеком — с королевой Майрисой, с той, кто бросила войну миру ради наживы. Что он делает рядом с ней? Хочу знать, зачем, но слишком хорошо понимаю: ответ, который я услышу, едва ли будет приятным. Все, что связано с Эзаром, всегда имеет свою цену для других. Особенно для меня.

Майриса выпрямляется, дождь скатывается по её тойрисе, оставляя на серебряных ветвях тёмные полосы.

— Много лет вы привыкли считать эрид чудовищами, — бросает она в круг, обращаясь сразу ко всем, но её взгляд на секунду задерживается на мне. — Сотню лет, быть может, больше, люди гнали их по земле, рвали тела крюками, сжигали на площадях. Искали слёзы так, как ищут бриллианты.

Гроза всё ещё гремит, молнии то и дело озаряют лица, одежда промокла насквозь, тойрисы прилипают к телу. Но ни ветер, ни дождь не пугают сейчас так, как то осознание, которое проносится по кругу. Люди напряжены, что на этом кругу оказался эрид.

— Только я увидела в них силу, — продолжает Майриса. — Не проклятие, не уродство, а силу, способную изменить этот мир. Я хочу вернуть времена, когда эриды сидели при королях, когда их холод сохранял разум тех, кто был слишком слаб для власти. Я хочу вернуть Золотой Век, — она разрывает тишину, бросает вызов в каждое лицо за столом, — век, когда эриды и люди шли рядом, а не прятались друг от людей, словно звери по норам.

Майриса выдерживает паузу. Молния выхватывает черты её лица, тень становится резче.

— Веларрон слишком долго держал наши земли при себе. Я приведу на поле битвы тех, кто не боится вашей стали, ни ваших людей — она бросает взгляд на Эзара. — Эриды усилят мою армию так, как вы могли только мечтать, а взамен их ждёт возмездие за сотню лет голода.

Эзар бросает быстрый взгляд в мою сторону — острый, оценивающий.

— Не ожидал увидеть тебя здесь, Селина. Среди людей, за их столом, на их условиях.

— Это взаимно, — коротко отвечаю, руки сжимаются в замок на столешнице.

Эзар делает полшага вперёд, капли стекают по его белому плащу.

— Ты должна быть со мной, Селина. Здесь, в этом круге,

— Вот она, настоящая Эрида, Эзар? — Майриса не скрывает восторга. — Иди к нам, хладница. Вместе со мной тебя ждёт сытая жизнь, власть, свобода от страха. И ни один человек больше не поднимет на тебя руку. Вы наконец станете теми, кем всегда должны были быть — силой, с которой будут считаться.

Она задерживает взгляд на Каине, потом снова смотрит на меня.

— Думаю, всем стоит услышать правду, принц. Спроси свою эридy, кто стоял рядом с твоим отцом, когда он лишился своей воли. Кто умеет поглощать чужие эмоции так, что после них не остаётся ничего… кроме безмолвия.

Каин переводит взгляд на меня, и я ощущаю его эмоции почти физически — как удар. Сначала в груди что-то проваливается от боли, потом по лицу проходит тень разочарования. Я вижу, как в нём поднимается гнев, замечаю, как напряжённо сжимаются его пальцы, как взгляд становится жёстким, холодным, отсекающим все попытки объясниться. Всё, что было между нами, рушится прямо сейчас, и я не могу ничего сделать.

Медленно поднимаюсь, надеясь хотя бы сделать шаг в сторону, но Каин резко хватает меня за плечо. Его хватка тяжёлая, почти болезненная, пальцы врезаются сквозь мокрую ткань, не отпускают.

— Даже не думай.

Не отпуская моего плеча, он медленно поднимается. В его глазах пылает что-то очень жёсткое, злое. Он обводит взглядом круг — задерживается на Наэль, белой, как полотно, на Майрисе, спокойной и хищной, на Эзаре, который смотрит с явным превосходством, и, наконец, снова оказывается на мне.

— Вы все… — он специально делает паузу, дышит тяжело, сдерживая себя, — вы решили, что можете ломать судьбу моего народа. Моего государства. — Его рука сжимает моё плечо ещё сильнее. — Думаете, Веларрон отдаст вам свою кровь, свою плоть, своё сердце? Ошибаетесь.

Я пытаюсь вырваться, но Каин перехватывает меня за запястье и резким движением тянет к себе. Он прижимает меня ближе, между нами остаётся только холодная мокрая ткань и леденящие пальцы. Его дыхание слышу у самого виска, дождь хлещет по нам ещё сильнее, по камню под ногами уже разлились лужи.

— Я разберусь со всеми, кто приложил руку к тому, что стало с моим отцом. Сначала с тобой, Майриса. Потом с тобой, эрид, — его взгляд устремляется на Эзара, и в этот миг в глазах Каина появляется хищная, опасная голодная решимость. — А потом… потом с тобой, Селина. Тебя я оставлю напоследок.

— В круге не проливают кровь, — резко вмешивается страж Свода, шагнув ближе, — здесь ищут правду, а не мщение. Никто не вправе поднимать руку — ни на советника, ни на врага.

Но Каин даже не смотрит на него. Он резко притягивает меня к себе ближе, хватка настолько сильная, что кожа ноет под его пальцами. Я слышу, как у него сбивается дыхание, вижу, что он едва держит себя в руках.

— Всё из-за тебя, эрида. Из-за тебя всё началось. Из-за тебя мой отец живёт без памяти, не узнаёт собственного сына. Из-за тебя мои люди считают меня узурпатором, убийцей, предателем. Всё, что у меня было, отняла ты.

Слышу каждое его слово, и внутри неожиданно что-то двигается, будто становится тесно в собственном теле. Я не знаю, что сказать ему в ответ и должна ли вообще говорить хоть что-то. Вины во мне нет — ни сожаления, ни раскаяния, ни желания оправдываться. Но отчего-то в груди словно всё стянуто, не хватает воздуха, трудно сделать вдох, не то что бы выдавить хоть одно слово.

Каин держит меня крепко, его дыхание горячее, я чувствую, как он сдерживает злость, как внутри него кипит всё то, чего я уже не могу изменить.

— Даже сейчас ты не отвечаешь, как будто всё это для тебя ничего не значит.

Он наконец отпускает меня. Я делаю шаг назад, будто инстинкт заставляет уйти из-под удара, но ноги подкашиваются. В груди нарастает боль, словно тысяча осколков сжимают сердце, хочется выдохнуть хоть что-то, но голос не выходит.

— Ты предала меня, Селина.

Я слышу эти слова, и внутри всё обрывается. Холод поднимается выше, будто захлёстывает изнутри, вытесняя всё остальное. Я не понимаю, что со мной происходит. Впервые ощущаю такое — это чувство буквально душит, тянет вниз, будто внутри выросла чужая тяжесть, которой не было раньше. Хочется избавиться от этого, сбросить, вырвать из себя это ощущение.

Каин кажется хочет сказать что-то ещё, но я делаю ещё шаг назад — скользкий мокрый камень уходит из-под ноги, я оступаюсь. Всё вокруг сдвигается. В этот миг я ловлю его взгляд — не принца, не врага, а того самого человека, который когда-то хотел услышать звук невозможного сердца. В его глазах теперь всё: ярость, боль, и то, что уже не имеет названия. Он тянет руку — но слишком поздно.

Вижу, как он бросается ко мне, как Наэль встаёт, хватается за стол, как у Эзара на лице застывает всё, что он не договорил за свою жизнь. Время ломается, трещит, исчезает — меня выносит за край, за грань круга, за все истории, в которых я была чьей-то тенью.

Падаю — медленно, будто во сне. Лицо Каина исчезает в полосах дождя. Гроза бьёт в камень, разрывая небо, и в эту последнюю секунду, когда мир перестает держать, озеро встречает меня тьмой. Лёд, что всегда был под кожей, трескается, разлетаясь в тысячи осколков, когда вода обнимает меня, тянет вниз, гасит крик, мысли, боль. На долю мгновения мне кажется, что внутри что-то шевелится — едва слышно, почти смешно.

А потом тьма смыкается надо мной.

Глава 29

Каин

Вода шумит у самого берега. Я иду вдоль линии камней, каждый шаг режет лодыжки холодом, галька скрипит под подошвой, но я не останавливаюсь. Время в этом рассвете расползается — все цвета обесцвечены, будто ночь не ушла, а только стала тусклее. Ветер рвёт плащ — не стихает, несмотря на то, что гроза ушла вместе с той, кто была центром круга.

Теоден идёт рядом, не лезет со словами, только иногда бросает взгляд через плечо — туда, где туман забирает последние огоньки ночи. В руке у него длинная палка — проверяет дно, будто сам верит, что может выловить здесь её тело.

Дышать тяжело, мокрый воздух давит на лёгкие. Я

Теоден вдруг останавливается, кидает палку в камыши.

— Ты сам-то чего ищешь, Каин? Хочешь убедиться, что она мертва? Или всё-таки надеешься найти её живой, чтобы самому прикончить?

Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладонь. Чёртов Теоден, зачем ты задаешь этот вопрос? Я сам не знаю, что ищу. Хочу ли я убедиться, что она мертва? Или всё-таки надеюсь найти её живой — чтобы схватить, притащить на Совет, заставить всех слушать правду? Пусть признается, пусть скажет, как было. Если она жива — я вытащу её и заставлю говорить.

Но сердце предательски сжимается, стоит представить, что она… что могла… умереть. Глупо. Селина — моя упрямая, холодная эрида, чьё сердце я так хотел растопить. Мне казалось, я смогу — покажу ей, что можно жить иначе, чувствовать иначе. До вчерашнего вечера мне хватало этой идеи. До того момента, как я услышал правду — она предательница. Я повторяю это про себя, почти вслух: предательница, враг, причина всего, что разрушило мой дом. Уговариваю себя, что это так. Должно быть так.

Но если бы я мог вычеркнуть из памяти, как она смотрела на меня в последний миг, не удержался бы на ногах. Я почти чувствую, как её пальцы выскальзывают из моей ладони.

Она не выжила. Не могла. Не с такой высоты, не в этой воде. Она сама говорила, что вода не держит эрид, тащит на дно — чёрт, я помню, как мы пересекали реку и она держалась за мою руку, чтобы не упасть. Даже если бы не разбилась — озеро всё равно бы её забрало.

— Она, конечно, может быть тварью, — кивает Теоден, достает камень из сапога, швыряет в воду. — Но как она раскрутила Наэль — это было зрелище. Ты ведь ей доверял, Каин. Чуть ли не собрался жениться, а она, оказывается, не просто союз хотела — она твоей смерти хотела. Представляешь?

Я опускаю голову, ладонями сжимаю затылок, будто только так можно не дать себе разлететься. Мысленно прокручиваю всё, что было между мной и Наэль, её взгляды, улыбки, обещания. Все вяжется в одну петлю — доверял не тем, недооценил других. Ещё и тот нападавший на реке… Теперь это уже не имеет значения, слишком много лжи наложилось друг на друга, чтобы один неизвестный мог что-то изменить.

Пауза тянется, ветер шумит в камышах.

— Знаешь, — выдыхаю, — иногда мне кажется, что я доверяю только тем, кто делает больнее всего. Как будто сам ищу этот удар, чтобы потом не удивляться.

Теоден молчит — смотрит куда-то вдаль, в рассеянный между тростником свет. По его лицу не поймешь, сочувствует он или злится.

— Все мы, видимо, так устроены, — наконец отзывается он, хмурясь. — Доверяешь, пока не ударят. Только у тебя после каждого удара не только шрам, но и новая война.

В этот момент Теоден вдруг резко замирает, выпрямляется. Замечаю, как он вглядывается в воду, перехватываю взглядом ту самую точку, где темнеет пятно в тени, рядом что-то шевелится среди камыша. Сердце в груди будто ударяет по рёбрам, потом снова замирает. Не верю глазам, но тело уже само несётся туда, скользя по мокрому камню, сбивая дыхание.

— Селина! — кричу, даже не осознаю, что голос рвётся наружу. Вижу белые волосы — слиплись, тяжёлые от воды. Она лежит у самой кромки, будто только что вынесло волной. Тойриса прилипла к телу, лицо в тени — я не вижу, дышит ли она, не понимаю, осталась ли хоть искра жизни, или вода уже забрала всё, что могла.

Стою, не приближаясь — тянет к ней, как к своему приговору. Живая или мёртвая? И в этот миг внутри меня всё сжимается.

Делаю шаг вперёд, опускаясь на колени. Всё замирает: берег, вода, сердце.

— Селина, — шепчу я, сам не зная, что хочу услышать в ответ — тишину или тот невозможный, первый вдох.

Глава 30

Селина

Сознание возвращается медленно. Сначала приходит боль — в каждом суставе, в спине, в шее, даже в пальцах. Капли воды стекают по лицу, по вискам, волосы мокрые, липнут к коже. Вспоминаю: башня, гроза, озеро внизу. Я действительно упала? Это не может быть правдой. Серьёзно? Как? Вода должна была унести меня на дно. Но сейчас я дышу и слышу своё дыхание, оно слабое, прерывистое, но всё же есть. Я жива. Не умерла. Это осознание кажется почти издёвкой.

Мне нужно понять, где я. Шевелю пальцами, замечаю: левая рука не слушается, прижата к бедру, как будто скована. Спина опирается на что-то твёрдое. Позади слышу ровное, спокойное дыхание. Сердце не слышу, только пульс под кожей. Не мой.

Пробую пошевелиться — не выходит. Меня держит крепкая рука, перехватывает за талию, не оставляя ни малейшей возможности вырваться. Вторая ладонь чуть ниже шеи, словно не даёт упасть вперёд. Постепенно понимаю: я в седле, впереди. Кто-то держит меня, не давая соскользнуть.

Я осторожно откидываю голову назад и чувствую за собой чужое плечо, его подбородок касается макушки. Пальцы на талии сжимаются сильнее, будто предупреждение: не двигайся, не пытайся сбежать.

— Ты очнулась, — шепчет Каин у самого уха.

Я дёргаюсь — рефлекс, инстинкт вырваться из-под посторонней воли. Боль стреляет под лопаткой, тяжело вдохнуть, внутри будто что-то хрустит. Кажется, если попытаюсь встать, просто свалюсь. Дышать трудно, воздух царапает горло, но я сжимаю зубы и не позволяю себе застонать. Каин держит меня крепко, не отпускает.

— Что ты собираешься со мной делать? — выдыхаю сквозь зубы.

— Для начала — ты расскажешь мне, зачем всё это было, — отвечает он спокойно, но твёрдо. Его подбородок замирает у самого моего виска, дыхание горячее, слишком близко, чтобы не чувствовать его напряжение. — Я хочу знать правду, Селина. Всё с самого начала про моего отца, про Майрису, про тебя. Я хочу услышать каждую подробность — то, что ты скрывала всё это время.

Он чуть сильнее прижимает меня к себе, не даёт повернуться и увидеть его лицо. По интонации ясно: вопросов слишком много, а терпения, едва ли на пару минут.

—

— Да. Если я не узнаю её сейчас, не узнаю никогда. Ты должна сказать всё, чтобы я знал, кого держу в руках. Я устал гадать, кто ты для меня: враг, оружие, случайность, или… — он обрывает, будто не хочет даже пытаться закончить фразу. — Просто расскажи. Я заслужил хотя бы это.

— Пока ты держишь меня, как пленницу, — выдыхаю я, — я не скажу ни слова. Ты хочешь правды, но сам не готов её услышать, если держишь меня так, будто я могу укусить при каждом слове. Если тебе нужен ответ, дай мне встать. Или хотя бы посмотреть в твои глаза. Иначе всё это будет не разговор, а допрос.

Его хватка чуть ослабевает, но не до конца — Каин ещё колеблется, не решаясь отпустить меня ни физически, ни из-под контроля. Слышу, как он вздыхает, будто борется сам с собой.

— Если я отпущу тебя, ты сбежишь. Но если для ответа тебе нужна свобода, — он чуть тянет поводья, замедляя лошадь, — дам тебе её ровно настолько, чтобы ты не выскользнула под первый куст.

— Каин. Если я сейчас встану на ноги, максимум — сделаю пару шагов, и то, скорее всего, рухну в грязь или на ближайший камень. Мне некуда бежать, даже если бы захотела. Ты сам это понимаешь. Я едва держусь на этой лошади, не то чтобы прыгать под кусты.

— Как только перейдем реку, встанем лагерем, — голос Теодена догоняет нас сзади, — Только, Селина, ты там смотри, не повторяй свои ночные кульбиты. Я уже сегодня нагулялся по берегу, вылавливая твоё тело из камышей, к тому же принц чуть не утянул за собой всех стражей Свода. Еще одна такая ночь и Веларрон останется без наследника.

Он выправляет поводья, лошадь у него идёт ровно, шаг в шаг с нашей. Теоден не спешит, но и не отстает, как будто специально держит нас в поле зрения, чтобы не дать мне ни единого шанса исчезнуть, даже если Каин ослабит хватку.

— А если я не доживу до вашей речки?

— Доживешь, — резко отвечает Каин, голос становится ещё ниже, будто он выталкивает усталость вместе со словами. — Потому что я тебе не позволю сдохнуть здесь. Ни сейчас, ни на том берегу, ни после. Ты мне нужна живая, Селина. До конца — пока не расскажешь всё.

Он чуть сильнее придерживает меня за плечо, будто страхует от очередной попытки исчезнуть — в реке, в грязи, во лжи.

— После лагеря — поговорим, — добавляет уже тише, но упрямо. — До тех пор держись. А если начнёшь валиться — я сам тебя дотащу, ясно?

— Вот уж заботливый принц. Даже умереть не даст, пока не решит все свои вопросы.

— Даже не думай. Ты не умрёшь. Не позволю. Не сейчас, не здесь, не так. Я уже сегодня видел, как ты падаешь в эту чёртову воду и этого хватило. Второго раза не будет, слышишь? Если ты ещё раз исчезнешь из-под моих рук, я…

Договорить он не успевает. Лошадь под нами вздрагивает, резко бьёт копытами по тропе — мышцы у неё дрожат под моей ногой. Принц натягивает поводья, сдерживает её, но та не слушается: чует опасность, рвёт морду вверх, мотает головой, отступает.

В этот же миг вдалеке раздаётся протяжный вой. Лошадь откидывает уши назад, рвёт поводья, резко подается на дыбы. Каин пытается удержать меня, но мы оба соскальзываем и падаем вниз, в холодную траву, из моеё груди вырывается стон. Каин мгновенно оказывается рядом, перехватывает меня за плечи, но старается делать это осторожно, поддерживает, чтобы я не попыталась встать. Лошадь рвётся в сторону, фыркает, вокруг слышно, как Теоден уже спешивается, ругается сквозь зубы.

— Селина, дыши, — слышу я рядом голос Каина. Он опускается на одно колено, поддерживает меня, чтобы не дать завалиться набок. — Не двигайся.

Сжимаю зубы, пытаюсь взять себя в руки. В голове вдруг всплывают слова Лаэра — он всегда твердил: если уж не можешь справиться с болью, направь имфирион туда, где хуже всего. Не доходи до той грани, когда уже ничего не поможет. Собираю остатки сил, стараюсь сосредоточить холод внутри, направляю его в то место, где колет сильнее всего — в рёбра, в спину. Имфирион разливается под кожей, как ледяной поток. Он притупляет боль, отдаляет её и становится чуть легче дышать, чуть проще не застонать при каждом движении.

Сбоку в траве резко трещит кустарник. Я вскидываю взгляд, вижу между стволами серую тень — глаза отражают свет, длинные морды тянутся вперёд. Волки.

Каин поднимается на ноги, заслоняет меня собой. Я осторожно поднимаюсь следом.

— Нож, — хриплю я, цепляясь за плащ Каина. — Дай мне нож. Быстро!

Он смотрит на меня, в глазах мгновенно вспыхивает сомнение, потом холодная решимость. Достает короткий клинок из-за пояса и вкладывает мне в ладонь.

— Только не вздумай… — начинает он, но не успевает договорить: первый волк бросается на меня, низко, целясь в бедро. Я едва успеваю вскинуть руку, но меч Каина проходит по шерсти зверя, рвёт кожу на боку, но тот не уходит — только отскакивает в сторону, рычит. Второй кидается сбоку — принц перехватывает зверя на лету, бьёт по морде кулаком, отшвыривает к кустам. Третий обходит нас кругом, прижимая уши.

Теоден становится к нам спиной, волк напротив него крупнее, чем остальные, с клочьями тёмной шерсти на груди. Он не спешит нападать, двигается неторопливо, тяжело, будто специально показывает силу. Глаза — жёлтые, чуть прищуренные, зверь делает шаг вбок, не сводит с меня взгляда, уши прижаты к черепу. Тянет носом воздух, рыскает вокруг Теодена, ищет угол, чтобы обойти.

— Они пришли за мной, — выдыхаю я, хрипло, с трудом удерживая нож. Рука дрожит, пальцы скользят по рукояти, но отпускать нельзя.

Теоден косится на меня через плечо, глаза узкие, напряженные.

— Тогда держись крепче, Селина, — бросает он. — Здесь никто бросать тебя не собирается.

Волк с клочьями шерсти бросается на меня, но Теоден перехватывает его мечом. Слышу, как лезвие с силой врезается в кость, звук глухой, по траве летят алые капли. Остальные звери не отступают, только сильнее давят кольцо. Я не успеваю оглянуться, как ещё один волк

Каин сразу оказывается рядом, его меч режет зверя по шее, тот взвывает и оседает на землю, приминая траву под собой. Я едва держусь на ногах, пальцы скользят по ножу, ладонь вся в крови, тяжело дышать.

— Держись, — выдыхает Каин, голос звучит не зло, а скорее устало. — Если упадёшь — подниму. Вытащу из-под этих чёртовых зверей, ясно?

Я молча киваю. Рука горит от боли, как будто под кожей всё клокочет. Каин снова становится между мной и волками, сжимает меч, не даёт им подойти. Теоден рядом, его клинок мелькает, зверь отпрыгивает с разорванной лапой.

Круг хищников сжимается, волки становятся всё злее, подбираются почти вплотную. Морды уже прямо передо мной, я вижу клыки, их шерсть мелькает сбоку. Земля уже мокрая от крови — не знаю, моей или их.

Каин встаёт рядом, плечом прикрывает меня, опускает меч низко, ловит взглядом каждое движение зверя. Теоден меняет стойку, чуть выдвигается вперёд, чтобы стоять между нами и волками, заслоняя и меня, и Каина.

— Назад! — рычит он, не отпуская рукоять меча ни на секунду.

В этот момент раздаётся свист. Стрела с шумом рассекает воздух, вонзается в бок ближайшего волка, тот взвывает, отшатывается и падает на бок. Следом ещё одна стрела, попадает прямо в шею следующего зверя, который уже рвался к моей ноге. Вой сменяется хрипом, зверь оседает. Волки путаются, ищут глазами, откуда идёт угроза.

Мы сбиваемся плотнее, становимся почти спина к спине. Еще один волк падает с хрипом — стрела пробила ему шею насквозь. Остальные начинают пятиться, чуя что-то неуловимое. Один волк бросается в кусты, другой валится набок, оставляя за собой алый след. Через минуту лес снова наполняется тишиной. Слышу только тяжелое дыхание рядом.

Между деревьями появляется силуэт. Белые волосы стянуты в косу, на щеках иней, губы потрескались от холода и голода. В руках у неё лук, стрелы торчат из колчана за спиной. Лицо знакомое: вытянутое, с резкими скулами, губы сведены в жесткую линию. Я сразу узнаю этот взгляд — прямой, немного надменный, с той бледной мутью в глазах, которая бывает у тех, кто давно не питался.

Это Эсса.

— Да чтоб тебя… — Теодена уже готов броситься на неё, но я резко хватаю его за руку, чуть не падаю сама, но всё равно встаю между ними. Поднимаю ладонь, чтобы он не лез.

— Стой. Не трогай её.

Эсса замирает, лук опускается чуть ниже. Она смотрит на меня, так словно весь этот лес, все волки, вся наша кровь сейчас не так важны, как мой вид и то, с кем я стою.

— Селина? Что за… что за тряпьё на тебе?

Узнаю эту эриду. Она только что уложила стрелами полдюжины волков, но её удивляет вовсе не стая, не кровь на моих руках и даже не тот след зубов, который пульсирует болью до локтя. Нет, первое, что она видит — тойриса, человеческая одежда, прилипшая ко мне после воды.

— Ты с ними? — тихо, почти сквозь зубы. — С Веларроном? Ты жива, а теперь рядом с… — она кивает на принца, потом на Теодена. — Объясни, быстро. Иначе мне не хватит сил держать стрелу дальше.

Каин, не дожидаясь объяснений, резко хватает меня за руку, становится между мной и Эссой, свободной рукой выставляет меч, как предупреждение.

— Отойди, эрида. Ещё шаг и ты лишишься руки. Селина пойдёт со мной.

Эсса реагирует мгновенно: тетива натягивается, стрела у неё наготове, направляется прямо в грудь принца. Теоден двигается молниеносно. Лезвие его меча выбивает стрелу у неё из рук — звон металла сливается с треском дерева, перо ломается, стрела падает в траву. Он тут же хватает Эссу за плечо, выворачивает ей руку, не давая дотянуться до ножа.

— Тише, охотница, — шипит он. — Тут уже и так хватает крови. Попробуешь ещё — срежу тебе тетиву вместе с пальцами.

Эсса не вырывается, но в её глазах появляется ярость.

— А я вас помню, — бросает она в сторону мужчин, сжав зубы так, что щёки заходят желваками. — Ты! — кивает подбородком на Теодена, в глазах сверкает ненависть. — Это ты тогда подстрелил Селину в руку, когда мы охотились в Запредельном лесу, вы те самые веларронские всадники! Думал, я не узнаю твою рожу в другой броне?

Теоден слегка скалится, держа её крепко, но не давит сильнее.

— Девочка, я вообще не помню всех, в кого приходилось стрелять на этих землях. Но если бы знал, может, и не целился бы в руку. Мог бы попасть точнее.

— Отпусти её, — требую, глядя на Теодена, держу взгляд, пока он не встречает мой. — Она не враг тебе сейчас, Эсса просто голодна.

Мои слова застывает в воздухе, будто не просьба, а приказ. Чувствую, как у Эссы сжимается горло, дыхание сбивается, взгляд — всё такой же острый, но под ним дрожит усталость.

— Дай ей уйти, — добавляю тише, чуть разворачиваясь к принцу.

— Ещё чего, — огрызается Теоден, не отпуская хватки. — Отпущу и она вонзит стрелу кому-нибудь из нас в спину. Её надо прикончить.

— Нет! — голос вырывается прежде, чем я успеваю подумать. Резко дёргаюсь, боль в рёбрах взрывается новой волной, но удерживаюсь на ногах, не позволяю Теодену сделать ни шага. — Если ты убьешь её, я ни слова не скажу! Язык себе откушу, только чтобы не выдать ни слова о том, что ты так жаждешь услышать от меня, принц!

Я ощущаю, как Каин напрягается — его пальцы сильнее сжимаются на моём запястье, а взгляд становится ещё жёстче, почти суровым. Он явно не привык к шантажу и не переносит, когда кто-то другой диктует ему условия, но сейчас у него просто нет иного выхода.

Теоден замирает, меч застывает на полпути, лицо непроницаемо. Он смотрит на меня, и в этом взгляде я читаю безмолвный вопрос: действительно ли ты готова пойти против нас ради неё? Я не отвожу глаз. Всё предельно просто: если они убьют Эссу, я больше не скажу ни слова. Пусть думают, что хотят.

— Ты ставишь условия? — отрезает Каин. — После всего, что натворила? Ты всерьез думаешь, что можешь торговаться сейчас?

— Считай, как хочешь. Если оставишь её в живых, получишь ответы. Убьёшь —

— А если она за нами следить будет? — Раздражённо выкрикивает Теоден. — Думаешь, мне по лесу с эридой на хвосте ещё не хватало забот? Она голодная, ты сама сказала. Дай ей волю и через пару часов встретим её снова, только не с луком, а с ножом у горла кого-нибудь из нас.

— Если вы дадите ей… если дадите имфирион, она уйдет. Она не будет за нами идти. Эсса, слышишь? Получишь своё и уходишь. Ты знаешь, что это честно.

Теоден резко вскидывает голову, злость проступает в каждом движении.

— Всевышний, за что мне это⁉ Опять становиться пищей для голодной эриды?

— Становиться пищей для голодной эриды — не самое худшее, что может случиться, — отмечаю, не повышая голоса. — Но хуже, если ты сейчас перережешь ей горло, а я стану молчаливой куклой. Дадите то, что ей нужно и она уйдет. Вы продолжите путь, без крови, без погонь. А я не стану сопротивляться.

В тишине повисает это условие, простое, как примитивный договор между хищниками. В каждом слове — не просьба, не торг, а ясная сделка: моё молчание, её уход, их безопасность.

Эсса не двигается, даже не моргает, но я чувствую, как напряжение в ней дрожит, будто ещё секунда и она бросится в бой, если кто-то попробует нарушить границы.

Каин долго смотрит на меня, будто примеряет — могу ли я обмануть его. Взвешивает не только мои слова, но и всё, что было между нами за эти дни: предательство, молчание, упрямство.

— Хорошо. Теоден, вперёд, — бросает он коротко, не оставляя места для возражений. — Дай этой эриде то, что ей нужно.

Теоден зло морщится, смотрит на меня с недовольством, но всё же убирает меч в ножны и осторожно подходит к Эссе. Он держится напряжённо, явно не доверяет ни мне, ни ей, но делает, как велел Каин.

— Живо, эрида. Делай, что должна, только быстро и не заставляй меня пожалеть об этой глупости.

Эсса смотрит на него в упор, взгляд жёсткий, острый, но не звериный. Она хватает его за горло, пальцы впиваются в кожу так, что Теоден только хрипит от неожиданности. В её глазах появляется жадность, как у зверя, который давно не ел. Она прижимает его к себе ближе, и я вижу, как по её коже быстро сходит иней — щёки становятся чуть теплее, губы насыщеннее.

Она забирает ровно столько, сколько нужно, чтобы иней ушёл с её кожи, чтобы глаза снова вспыхнули прежней силой. После отрывает ладонь, чуть отступает, смотрит на него с интересом, которого не было ни к одному из людей. В этот же момент Теоден рывком забирает у неё лук, сдёргивает колчан со стрелами, отходит на шаг, будто отделяя её от любой угрозы.

— Вот и всё, охотница, — бурчит он, бросая взгляд на Каина, словно спрашивает: достаточно?

Эсса кивает и будто тут же забывая о нём, подходит ко мне почти в плотную.

— Селина, что с Ривеном? Ты ведь ушла с ним на охоту, а потом ни тебя, ни его. Совет говорил, что вы оба пропали.

Ривен… Стоит ли сказать Эссе правду? Что он попал к людям, а я пошла на сделку с Каином, чтобы освободить его. И теперь, после того, как принц узнал, кто я на самом деле для него, выполнит ли свою часть соглашения? Я оглядываюсь: мёртвые волки лежат всюду, земля перемешана с кровью и грязью, лошади исчезли — остались только сорванные сумки и разбросанные вещи. Теоден и Каин начинают собирать то, что выпало из лошадей.

— С ним всё… — я ловлю взгляд Каина, ощущаю на себе его холодную тень. — Всё в порядке. Ривен жив, он в безопасности. Его скоро отпустят, и он вернётся, как только сможет. Лучше скажи, что сейчас происходит в Луциоре?

— Ничего хорошего, — отвечает Эсса тихо, смотрит в сторону, будто проверяет, не подслушивает ли кто. — Эзар заставляет собирать почти весь имфирион во фриалы. Словно готовится к всемирному потопу.

— А ты не знаешь, что происходит?

Эсса моргает, на лице у неё проступает недоумение.

— А что происходит? Селина, нас держат в неведении. Только сказали — выходить в Запредельный лес по указке, ждать. Воины шепчутся, будто будет большая охота, но никто ничего толком не знает. Сама-то ты… — она вдруг осекается, в глазах вспыхивает раздражение. — Селина, что ты знаешь?

— Эзар готовится объединиться с Терионом, — говорю глухо, выдыхая почти шёпотом. — Он хочет вернуть времена Золотого века. Думает, что новый союз даст ему власть — безопасность и будущее для рода.

Она смотрит так, будто не верит — с прищуром, напряженно.

— А зачем тогда нам столько фриалов? Если нас ждёт союз с людьми, зачем Эзар запасает имфирион так, будто собирается прокормить не себя, а всю армию?

Я стискиваю губы, когда вспоминаю конклав. Майриса пойдёт войной на Веларрон и теперь я понимаю, почему Эзар заставлял нас собирать запасы фриалов. Не потому, что время тяжёлое, а потому, что они нужны для войны.

— Думаю, имфирион для армии, но не для нашей, — выдыхаю глухо, чувствуя на языке мерзкий привкус правды. — Они собираются кормить им людей Майрисы. Или её алхимиков. Может, готовят лекарство, или что-то вроде оружия, чтобы усилить своих.

Эсса хмурится, взгляд становится острым.

— То есть мы будем не союзниками, а просто живым запасом? Имфирион, как корм для псов, а мы сами, значит, как цепные? — её голос дрожит от злости, которую она едва сдерживает.

— Я не могу вернуться в Луциор, — выдыхаю, оборачиваясь к Каину. В горле першит, будто каждое слово даётся сквозь холод. — Но ты, Эсса, ты должна что-то сделать. Нельзя позволить Эзару превратить нас в рабов. Нельзя позволить, чтобы имфирион шёл тем, кто потом будет использовать нас для укрепления их армии. Кто-то должен донести это до других, не дать ему всё решить за всех.

— Селина, ты понимаешь, что говоришь? — она вцепляется пальцами в ремень на поясе, руки дрожат. — Мы должны подчиняться Верховному. Ты же знаешь, что бывает с теми, кто отказывается. К тому же… — она вдруг косясь смотрит на Теодена, в её взгляде появляется сомнение, даже растерянность. — Золотой век… может, всё будет не так уж плохо? Если люди будут давать нам эмоции… добровольно… Это

Я вижу, как её взгляд задерживается на Теодене, на его лице, где до сих пор не ушла напряжённость после Аль-риена.

— Для кого-то вроде тебя — да, — выдыхаю. — Но для меня… теперь это не так просто.

Я снова смотрю на принца. Мне не нужны слова, чтобы понять: он слушал всё. И уже что-то решил для себя, не для меня, не для Эссы — для себя.

Они заканчивают собирать вещи. Теоден быстрыми, уверенными движениями стягивает лямки на рассыпавшихся сумках, проверяет содержимое. Каин подходит, поправляет ремень с мечом, смотрит прямо на меня.

— Пора идти. Времени у нас мало, а путь неблизкий. Ты идешь со мной, Селина. Не убегаешь. Говоришь всю правду, когда потребую.

Он подаёт мне руку. Смотрю на его ладонь, потянутую ко мне — широкую, с сильными пальцами, крепкую, как у того, кто привык держать меч и отдавать приказы. Внутри что-то дёргается. Вспоминаю, как он уже тянулся ко мне — тогда, у холодной реки, когда держал за запястье, чтобы я не упала в воду. Тогда ему было важно, чтобы я выжила, чтобы не исчезла в глубине. Тогда в этом движении было что-то почти настоящее. Сейчас всё иначе. Его рука — не защита, а граница. Не дать свернуть с тропы, не дать выбраться, не позволить исчезнуть — не ради меня, ради себя. Это не просьба и не забота. Это контроль, закамуфлированный под временный союз. Упрямство почти шепчет: не бери, не подчиняйся. Но тело выбирает другое. Я сжимаю его руку, опираюсь, чтобы не упасть. Позволяю вести себя вперёд.

Эсса остаётся позади — чувствую её взгляд спиной, тяжёлый, цепляющийся за последнюю возможность что-то спросить, что-то сказать. Но впереди — только дорога, только холодная река, которую ещё предстоит перейти, и разговор, к которому я не готова. Испытания не кончились: мне все равно придётся остановиться, встретить его взгляд и, наконец, сказать Каину, как всё было.

Глава 31

7 месяцев назад

— Не убить, Селина, — Эзар Дарр делает шаг ближе. — Ты должна осушить короля Родена. Он виновен в гибели многих эридов и нам нельзя спускать это. Я не могу доверить это никому другому, только тебе. Ты — сделаешь это.

Верховный возвышается передо мной, смотрит пристально, не отводя взгляда. Я подмечаю в нём каждую мелочь — как он держит спину, как пальцы сцеплены перед собой, как в глазах ни тени сомнения. Только холодная уверенность, с той же беспощадностью, с какой он всегда смотрел на меня в детстве.

Осушить короля. Не просто насытиться — выжечь до дна, забрать всё, что в нём есть живого. Я понимаю, что это опасно, понимаю, что могу не перенести осушение. Но я точно знаю — Эзару всё равно. Моя жизнь для него всегда была второстепенной по сравнению с тем, что он считает правильным.

Я открываю рот, чтобы возразить, но он опережает. Кладет тяжелую ладонь на моё плечо. Смотрит в упор, слишком близко, чтобы уйти от него.

— Ты сделаешь это, Селина. Это не просьба, это приказ. И ты справишься, — он говорит спокойно, даже буднично, будто решает что-то незначительное.

Я смотрю на него и понимаю: выбора нет. Осталось только одно — подчиниться или исчезнуть.

* * *

Эзар дал мне маршрут, без лишних объяснений, всё в точности до поворота. Я уже третий час сижу в одном и том же месте в Запредельном лесу. Здесь тихо, только ветер гоняет листья и птицы иногда встряхиваются в ветвях. Дорога уходит на восток, дальше — туда, где начинается граница Веларрона. Если я не ошиблась в расчётах, Роден появится на этой тропе минут через тридцать, не раньше.

Я сижу на корточках, стараюсь не шевелиться, вжимаюсь плечом в ствол дерева. Под сапогами мокрая земля, грязь прилипает к подошве. Ветки тянут за капюшон, лезут под воротник, но мне всё равно. Главное сейчас — не выдать себя, не пошевелиться раньше времени, не спугнуть того, кого жду.

Стискиваю зубы. Хочется сбежать от этого приказа, от самого Эзара, от его тяжёлого взгляда, который всегда видит во мне не эриду, а инструмент, который должен сработать, когда ему надо. Каждый раз думаю: когда это всё закончится? Сколько ещё жить вот так, по его воле, выполнять его приказы? Всё потому, что я обязана ему за то, что когда-то взял меня в свой род, дал крышу, дал имя. Как будто это оправдывает все его решения.

Родителей не стало, мне было девять — никто не объяснял, просто однажды не вернулись с охоты. Я больше времени проводила с Орвином, чем с ними, сжимала тренировочный меч, пока пальцы не болели. Все остальное — неважно. Они ушли и не вернулись. Слышала тогда краем уха, как Эзар говорил с советниками, что люди похищают эридов, уводят их в Веларрон. Зачем — неясно. Может, родители попались к ним. Может, их уже нет, и я зря вспоминаю. Не знаю.

Эридов учат защищать своих, но не мстить. И сейчас… Я не знаю, что чувствую. Никакой привязанности к родителям — только раздражение, смешанное с каким-то тупым, ровным гневом. Веларронцы считали, что имели право забирать нас и теперь я здесь, чтобы забрать жизнь их короля. Круг замкнулся.

Я не хочу думать об осушении. Не хочу представлять, что будет, если не выдержу, если тело не справится, если кровь пойдёт из глаз, а сознание погаснет. Дышу реже, глубже, пытаюсь заглушить мысли, заставляю себя смотреть в лес и не отпускать нож. Всё остальное — потом. Сейчас надо просто дождаться.

* * *

Слышу — шорох копыт впереди, сначала еле уловимый. Лошади идут ровно, но когда ветер меняет направление, одна вдруг встряхивает головой, бьёт копытом, будто учуяла меня. Вторая сразу ускоряет шаг, как и всякий зверь, которому не нравится чужой запах в лесу. Я замираю, даже не дышу — нужно, чтобы прошли мимо. Обрисовываю силуэты сквозь листву: двое.

Первый — это точно Роден. Король сидит прямо, держит спину ровно, как будто его никто не может сломить. Волосы у него седые, коротко подстрижены, на лице усталость и сосредоточенность. Второй держится чуть позади. На нём броня чёрная, но не простая — с чеканкой на груди в виде дракона с распахнутыми крыльями, ремни серебристые, голова скрыта под

Приказ был: осушить Родена. Никого другого. Но этот второй может помешать. Я держу руку на рукояти ножа, но знаю: если пойдут вместе — ничего не получится. Дорога уходит прямо, примерно через сто шагов пересекает реку, там обычно спускаются с лошадей, дают им попить, сами омывают лицо. Все путники останавливаются у воды — старый обычай.

Заметно выжидаю момент, жду, когда они сойдут с тропы к воде. Придумываю, как их разделить. Если спугнуть одну из лошадей, заставить её рвануть в лес, охранник бросится за ней — иначе потеряют скакуна. Только Роден останется на берегу — не уйдет, пока лошадь не вернётся. Он старый, не станет бегать за ней. Значит, время будет ровно столько, сколько понадобится.

Делаю короткий круг, обхожу тропу так, чтобы оказаться чуть дальше, ближе к склону реки. Замираю в тени, прижимаясь плечом к коре. Надо дождаться, не спугнуть раньше времени. Лошади замедляют шаг на повороте, обе тяжело фыркают, одна встряхивает головой. Второй всадник окидывает взглядом тропу, задерживается рядом с Роденом — стоит прямо, рука плавно скользит к рукояти меча. Осторожен, не дурак.

— Мы только что были у родника, — говорит второй всадник, голос у него спокойный, но внимательный. — Можно не спешиваться, до Веларрона меньше дня пути.

Нет. Мне нельзя упустить этот момент. Если Роден не спустятся к воде — всё зря. Я прижимаюсь лопатками к стволу, дышу медленно, чтобы не сорваться с места раньше времени. Нужно, чтобы этот проклятый король оказался на берегу, один, вне поля зрения. Всё остальное — неважно. Чувствую, как в теле начинает просыпаться раздражение. Почему именно сейчас охранник решил проявить благоразумие? Им всегда некстати приходит это чувство. Вот бы увести его отсюда, стронуть с места. Я даже готова раздразнить этих лошадей — пусть одна понесется в лес, пусть будет хоть какой-то повод отвлечь.

Но Роден вдруг опускает поводья, встряхивает плечами. По тому, как он морщится, видно — ему нужно остановиться. Тяжело спрыгивает с лошади, медленно, будто каждая кость отзывается болью.

— Я спущусь к воде, — выдыхает он, уже не обращая внимания на второго. — Ждать меня не нужно. Воды выпью и обратно.

Вижу, как охранник — не двигается с места. Лошадь его беспокойно рвёт повод, но он только крепче держит упряжь.

Роден уходит к обрыву, шаги тяжёлые, пальцы вжаты в ремень. До воды — шагов пятьдесят. Ему кажется, что здесь безопасно: птицы щебечут, редкие капли с листьев падают вниз. Я следую за ним тенью, почти не дыша. Внутри пульсирует только одна мысль: сейчас, только сейчас, когда он один. Больше момента не будет.

* * *

Выдыхаю медленно, чтобы не сорваться на бег. Двигаюсь почти не касаясь земли, выжидаю, пока он наклоняется к воде, опираясь руками о камни. Рядом трава примята — недавно кто-то поил здесь лошадей. Сейчас все пусто, только вороны хлопают крыльями над водой, воздух глухой, сырой.

Он не слышит меня — старик, слишком уставший, чтобы бояться. Я подбираюсь ближе, чувствую, как под кожей ползёт холод, каждая мышца стягивается, будто тело само противится приказу. Но пути назад нет. Я должна это сделать.

В пару движений оказываюсь у него за спиной. С силой хватаю за ворот и откидываю назад, он теряет равновесие и падает на спину. Тут же не теряя времени, прижимаю коленом его грудь к земле, чтобы не смог вырваться. Вижу его лицо — удивлён, глаза широко открыты, дыхание тяжёлое, он пытается что-то сказать, но я тут же накрываю ладонью его рот, другой рукой цепляюсь за шею, сжимаю крепко. Но он вдруг рвётся вбок, ладонью нащупывает камень у себя под рукой и со всей силы бьёт меня по виску. В глазах темнеет, боль вспыхивает резко, почти режет пополам. Я не отпускаю хватку, только на мгновение теряю контроль.

Убираю ладонь с его рта и прижимаю руку с камнем к земле, второй рукой заставляю смотреть мне прямо в глаза. Он снова пытается вывернуться, но я не отпускаю.

— Ты… — с трудом выдавливает он, голос хриплый и злой, — не на того напала эрида.

— Не дёргайся, — шепчу, держу голову так, чтобы видеть его глаза.

Лицо короля напрягается, щёки пылают, глаза расширяются, выхватывают мою тень на фоне неба. И наконец я ловлю его взгляд, прижимаюсь ближе, впитываю испуг, растерянность, последние остатки воли. Его тело наконец расслабляется, он больше не может сопротивляться.

В этот момент всё вокруг замирает. Слышу только собственное дыхание и глухой стук его сердца под ладонью. Внутри включается тот самый механизм, которому учили с детства — впитывать, но не до конца, вовремя останавливать себя, чтобы не осушить. Только сейчас это неважно. Нет приказа сдерживаться. Нет опасности, что меня осудят и если не доведу до конца, придётся начинать заново.

Я поглощаю его имфирион. Жар нарастает быстро. Сперва это просто тепло — терпимое, даже нужное, но с каждой секундой оно превращается в кипящий поток, который прожигает грудь изнутри. Кажется, будто кровь начинает свистеть под кожей. Чувствую, как что-то прорывается наружу — будто этот жар не помещается внутри меня. Горло сжимает спазм, дыхание перехватывает.

В какой-то миг становится слишком больно — будто бы этот имфирион не предназначен для одного тела. Кровь подступает к глазам, вырывается наружу — тёплая капля падает ему на лицо, потом ещё и ещё, будто я рыдаю, хотя знаю: это не слёзы, это просто тело не выдерживает, сосуды рвутся. Ощущаю вкус собственной крови во рту. Челюсти сводит, но я все ещё держу его, не могу отпустить.

Сколько ещё? Мысли путаются, дыхание становится рваным. Если я сейчас отпущу — все было зря. Но если не выдержу ещё минуту, то останусь лежать рядом, как он. Если охранник вернётся… если увидит меня вот так, всё кончено. Но я все равно не отпускаю. Давлюсь этим жаром, не позволяю себе ослабить хватку. Кровь уже течет из носа, стекает по губам, капает ему на лоб и глаза. Слышу, как где-то наверху ломается ветка — кажется, шаги, но не могу повернуть голову, тело будто не моё. Всё сужается до одного — дожить до конца, не потерять контроль в последнюю секунду.

Наконец зрачки Родена теряют фокус. В них

Шаги — совсем рядом, сзади. Не могу даже обернуться, всё размыто. Надо уйти, надо исчезнуть, пока не увидели. Собираю остатки сил, отталкиваюсь от камня, еле-еле двигаюсь. Ноги не слушаются, каждый шаг — как через ледяную воду. Всё внутри стягивается в жгут, пальцы цепляются за корни, но я упрямо ползу дальше, прочь от берега, от тела, от этого приказа, который теперь навсегда впечатался в мои глаза.

Морозит так сильно, что зубы стучат. Лицо немеет, в ушах шумит, в груди всё сжимается до боли. Сознание уходит. Нет… только не сейчас, нет… Держись, Селина. Только не дай себе упасть — ещё немного, ещё шаг, только бы не потерять себя здесь, на этом пустом берегу.

Настоящее

— Я сделала всё, как приказал Эзар, — говорю, глядя на костер, не решаясь смотреть Каину в лицо.

Он сидит чуть поодаль, у самого огня. Сейчас на нём только плащ, который почти сливается с тенью деревьев, капюшон откинут назад, волосы спутались, на щеках сажа от дыма. Он не двигается, только смотрит на огонь — глаза усталые, под ними тени. Костер потрескивает, угли едва заметно светятся в темноте, от пламени расходится слабое тепло, но всё равно холодно.

— И тебя не волнует, что всё это… — он делает короткую паузу, будто пытается подобрать слово, но в голосе слышенся надлом, — что то, что ты сделала, открыло Териону дорогу к войне с Веларроном? Ты не могла не понимать: безмолвный король — это приглашение для врага. Ты дала Майрисе всё, что ей было нужно. А я стал для своих людей узурпатором, не имеющим права взойти на престол. Ты ведь не могла не понимать, что это не останется без последствий.

— Я знала, что последствия будут. Но не знала — какими. Я не могла просчитать всего. Эзар не посвящал меня в свои игры. Для меня это было не больше чем приказ: устранить короля, убрать его волю. Я понимала, что меня используют, но когда ты живешь с девяти лет только приказами — разница между своей волей и чужой начинает стираться. Я не жалею о том, что сделала, если ты об этом. И если бы умела — пожалела бы только о том, что позволила им сделать меня шахматной фигурой для своей войны.

Каин хрустит веткой, бросает её в костёр — пламя поднимается чуть выше, отбрасывает на его лицо тень. Он поднимает взгляд на меня, смотрит на меня пристально.

— Ты знала, — повторяет он с нажимом, и я чувствую, как каждое слово будто кладет новый слой холода между нами, — но всё равно сделала. Значит, всё — долг, долг, долг, и никакой возможности остановиться, даже если понимаешь, что идешь не туда?

Он делает короткую паузу, опускает голову, руки сжимает в кулаки.

— Ты называешь это долгом. Но твой долг не оправдание для того, что ты сделала. Долг, приказ, — как будто это даёт право уничтожить чужую жизнь, судьбу, государство? Как будто ты говоришь: «Я просто делала, что велели», — и на этом все? Нет, Селина. Это не оправдание. Не для того, что случилось с моим отцом. Не для того, что случилось со мной.

Каин откидывается на кору поваленного дерева, резко выдыхает и у водит взгляд на языки пламени.

— За то, что ты сделала… — голос его срывается, становится чуть тише, — за то, что ты сейчас сказала, я должен убить тебя прямо сейчас. Здесь, у этого костра, на этой дороге, без лишних слов и объяснений. За моего отца. За мой народ. За всё, что ты забрала. И сейчас — единственная причина, по которой ты ещё жива, Селина, только потому, что я обязан довести тебя до Веларрона. Ты поедешь со мной. Ты выйдешь перед Советом, расскажешь им всё, что рассказала мне. Они должны услышать всю правду. Кто отдал приказ, как ты его исполнила. Всё — до последнего слова. Не потому что я хочу этого для себя. Не потому что я хочу усадить себя на этот чёртов трон или вернуть себе честь. Майриса выиграет, если ты промолчишь. Она получит всё — государство, моих людей. Твой Верховный сожрёт Луциор, продаст всех эридов, и никто кроме меня даже не узнает, за что умер мой отец. А я, Селина, я не собираюсь стоять и смотреть, как всё, что осталось от королевства, уходит к ним в руки. Я не позволю им выиграть из-за твоего молчания.

Каин замолкает, будто удерживает себя, чтобы не сорваться на крик. В глазах у него не ярость — почти усталое отчаяние.

— Расскажешь это им — и, возможно… — он задерживает дыхание, хриплый вдох срывается, — возможно, останешься жива.

Я молчу — просто смотрю, как тени костра скользят по его лицу, а внутри всё медленно замерзает. Всё снова про долг, про ответственность, про то, что я кому-то что-то должна. Каждый раз — кому-то, только не себе. В голове гудит: когда? Когда можно просто исчезнуть в тени, вернуться в Луциор, сесть у края скалы и смотреть, как дрейфуют льдины в озере, слышать только хруст льда под ногами. Хочется выбираться на охоту, как раньше, уходить в ночь — никому ничего не объясняя. А теперь… теперь всё, что мне предлагают — снова долг, снова чужие законы, снова боль за чью-то справедливость. А Каин смотрит, не мигает, ждёт от меня правильного решения, как будто его «надо» должно перекрыть всё, что я уже пережила.

— Если для тебя хоть что-то значила та ночь, — говорит он вдруг, голос глухой, тяжёлый, — если во всем, что между нами было, осталась хоть секунда, хоть крупица того, что люди называют душой, ты пойдешь со мной. И если ты пойдешь и расскажешь Совету всё, как есть, расскажешь им правду о моём отце, назовешь имена и объяснишь, почему ты это

— Смешно верить, что твой Совет отпустит меня, Каин, — отвечаю ровно, без горечи. Огонь потрескивает между нами, запах дыма тянет в глаза, но я всё равно не отвожу взгляда. — Ты даёшь слово, но после того, что я рассказала, твои люди сорвут с меня шкуру ради справедливости. Я фактически убила короля, за такое не отпускают. У тебя не хватит власти меня защитить. Ты ведь это знаешь.

Это обещание свободы звучит как детская сказка, рассказанная у костра, чтобы никто не боялся темноты. Я знаю цену их правде. Знаю, что если войду в этот город, пути обратно для меня уже не будет.

Каин сжимает челюсть, будто режет себя изнутри этим разговором.

— Все равно ты выйдешь перед ними. — Он отводит взгляд на секунду, потом снова смотрит прямо в меня, будто готовится встретить во мне врага. — Если не хочешь идти сама, пойдешь в цепях. Мне плевать, как ты это воспринимаешь. Здесь нет больше места для твоей свободы, Селина. Я сделаю всё, чтобы правда прозвучала. Даже если для этого тебе придётся снова стать пленницей.

Слышу, как рядом в темноте шуршит Теоден, он подходит ближе, его шаги тяжелеют на влажной траве. Я не отрываю взгляда от Каина, чувствую, как в груди медленно ползёт тошнотворный холод — не страх, а почти раздражение, потому что всё уже решено без меня.

Каин кивает Теодену коротко:

— Свяжи её. Не хочу, чтобы ночью у нас опять кто-то исчез.

Теоден кивает, взгляд его коротко встречает мой. Ни злости, ни жалости, только усталость и холодная готовность сделать свою работу. Он вынимает из сумки кожаный ремень, подходит сзади, хватает меня за плечи и ведёт к ближайшему дереву.

— Не двигайся, — бросает он.

Ремни ложатся на запястья. Я не сопротивляюсь, нет смысла — в глазах Каина теперь не осталось даже тени того, кем он был в ту ночь на острове Свода. В этот раз он выбрал быть не человеком, а принцем. Теперь все роли расставлены. Он — наследник, я — трофей войны. Всё остальное в эту ночь больше не имеет значения.

Глава 32

— Факт таков: ты, Селина Эйвен, лишила короля Родена воли и чувств. Долг перед родом — не причина для оправдания. Веларрон потерял монарха, потому что ты сделала выбор. И за это должна понести наказание.

Советник Нейвард медленно разворачивается, опираясь обеими ладонями о стол, словно вся тяжесть совета легла на его плечи.

— Принц, что прикажете делать с этой эридой?

— Казнить, — бросает Валден. — Казнить показательно и отправить тело её сородичам! Пусть Луциор и все, кто посмеет поддержать Майрису, увидят, что бывает с теми, кто пересекает границу Веларрона. Это не просто справедливость, это — закон для всех наших врагов.

Я стою в центре зала, чуть дальше от длинного стола, где люди сидят плечом к плечу и решают мою судьбу. Перевожу взгляд на Каина, сейчас он кажется мне, тем же принцем, которого я встретила тогда на площади — строгий, закрытый, холодный. В его взгляде нет ни намёка на сомнение, только жёсткая решимость: рука с серебристым кольцом спокойно лежит на столе, спина прямая. Даже сейчас он будто носит доспехи, хотя на нём сюртук из дорогой ткани.

Свет падает сверху, режет на части всё вокруг, а меня будто выставили напоказ: ни капюшона, ни оружия, только простая одежда, которую мне выдали взамен тойрисы. Советники напряжены, каждый из них ждёт, что принц скажет «да», что всё решится просто и быстро.

— Не будет казни, — произносит Каин ровно, но достаточно громко, чтобы звук его голоса разошелся по всему залу. — Я не стану устраивать зрелище для тех, кто хочет крови. Закон требует справедливости, а не ритуальной смерти.

Валден резко отодвигает стул, пальцы царапают дерево.

— Мы требуем справедливости! Вы сами только что слышали её признание. Эта эрида должна ответить за короля Родена! За каждый день его отсутствия в этом зале. За страх, который она принесла в наш дом. Если вы не исполните закон — Совет сделает это сам!

В зале гул, холодный и острый, он будто давит на уши, на грудную клетку. Вижу, как Нейвард чуть сжимает подбородок, но не вмешивается. Лисария наклоняется ближе к столу, наблюдает.

— Она ответит, — отвечает Каин, голос его становится жёстче, спокойствие уступает место холодному равнодушию. — Но не так, как вы жаждете. Не на площади, не под ваши крики. Если закон требует наказания — оно будет исполнено.

Он переводит взгляд на меня, задерживает его чуть дольше, чем нужно, будто взвешивает: сколько во мне осталось жизни, и стоит ли тратить на неё ещё одно слово.

— Эрида отправится в нижние камеры крепости, — продолжает Каин, поднимаясь со своего места. Тень от его фигуры падает через стол, скользит по полу и замирает на моей одежде. — И с этого дня будет обречена на голод. Говорят, эриды очень красиво умирают. Вот и посмотрим, насколько красива твоя смерть, Селина Эйвен.

Принц спокойно отходит от стола, будто каждое его решение уже прожито много раз в голове. Он не смотрит на меня больше — только коротко кивает Теодену и двоим стражам у дверей.

— Отведите её, — бросает он, слова обрывают напряженность в зале, — заковать, в камеру не впускать никого без моего приказа. И чтобы Совет мог убедиться, что закон исполнен.

Стражи толкают меня с места, зал тянется, как коридор между мирами — свет бьёт в глаза, лица расплываются, только Каин остаётся чётким, не двигается, словно ждал этой минуты, чтобы посмотреть, как я уйду.

Замираю рядом с ним. Не смотрю в глаза — достаточно просто видеть, как на скулах проступает напряжение, пальцы сжимаются так крепко, будто это последнее, что держит его на месте.

— Тебе действительно интересно знать, как умирает эрида? — произношу ровно, не громко, чтобы слышал только он. — Можешь прийти посмотреть, принц. Но не обещаю, что будет красиво.

На мгновение кажется, что он сдвинется с места, скажет что-то ещё, но нет — только короткий вдох, будто кто-то выдернул у

Страж толкает меня вперёд, я не сопротивляюсь. Иду мимо советников, мимо стола, за мной тянется тень — не моя, а их общее решение. Я только ловлю себя на мысли: теперь всё это — не мой выбор, не моя смерть, не моя красота.

Глава 33

Каин

Слышу, как за Селиной захлопывается дверь. В зале будто вдруг становится слишком просторно, холод пробирается под кожу, и я ловлю себя на том, что сжимаю кулаки до боли. Все взгляды уже обращены не ко мне — к полу, к записям, к столу, к своим мыслям. Но я чувствую на себе каждый их невысказанный упрёк.

Я не двигаюсь, спина прямая, будто только это не даёт прогнуться под грузом решения. В висках стучит: ты принял этот приговор сам, Каин. Не Валден, не Совет, не кто-то ещё — ты.

— Совет принимает к сведению, — Валден встаёт, чуть медлит, будто смакует момент, когда власть окончательно перейдет ко мне, — что состояние короля Родена признается официально недееспособным и безвозвратным. Отныне трон Веларрона — без правящего монарха. С принца Каина Эрдана снимаются все обвинения в покушении и заговоре против короля. Совет признаёт за ним полное право на престол. Необходима немедленная коронация.

Лисария откладывает перо, кладёт ладони на стол, медленно поднимает глаза.

— Нужно назначить дату. Чем скорее состоится коронация, тем крепче будет впечатление о стабильности для городов и приграничных провинций.

Я киваю. Это всё — не про меня, а про роль, которую придётся надеть и держать, как меч на вытянутой руке.

Рояна чуть наклоняется вперёд, светлые волосы рассыпаются по плечам.

— Если позволите, Ваше Высочество, — она делает паузу, взгляд цепляется за меня, — мы можем совместить коронацию с заключением брака с…

Я резко поднимаю руку, перебиваю её, не давая договорить.

— Не будет никакого союза с Элмором и тем более не будет никакого брака с их принцессой, — проговариваю жёстко, так, что Лисария вздрагивает. — Принцесса Наэль больше не союзник Веларрона. Корабль сожгли по её приказу, она намеренно спровоцировала этот конфликт. Она хотела не мира, а трона для себя одной. Все союзы, заключенные через неё, считаю расторгнутыми.

На мгновение в зале становится слишком тихо, будто даже стены слушают, как меняется воздух. Лисария опускает взгляд, перо выпадает из её пальцев и падает на стол — лёгкий стук слышен до самого конца зала. Рояна чуть выпрямляется, в глазах — одобрение, но за ним и тревога: перемены пришли слишком быстро.

— Тогда… — осторожно начинает Нейвард, — мы остаёмся без поддержки Элмора.

— Без поддержки, но и без их двойных игр. Я предпочитаю честную войну явному предательству.

— Ваше Высочество… — обращается ко мне Нейвард, наклоняясь вперёд, — вы утверждали ранее, что Майриса объявила союз с эридами. Их называют «оружием», но до сих пор никто не знает, что это значит для армии. Если они будут на стороне Териона — мы столкнёмся с тем, с чем ещё никогда не сталкивались.

Я ловлю на себе взгляды — в каждом угадывается беспокойство, даже у Рояны. Лисария сжимает руки на столе, Нейвард не моргает, ждёт ответа, как приговора.

— Да, — подтверждаю, — Майриса заключила союз с эридами. Теперь у Териона есть то, чего не было ни у одной армии за последние сто лет. Мы не знаем, сколько их. Не знаем, на что они способны, если им дать волю. Королева на конклаве заявила, что эриды усилят её армию не только числом. Она собирается использовать их не просто как воинов. Их главное оружие — не меч, не скорость. Это умение поглощать страх, сомнения, жалость. Она рассчитывает, что её солдаты станут такими же. Мы будем сражаться против армии, в которой каждый воин будет глушить в себе страх, не чувствовать сомнений, не знать жалости.

Я делаю короткую паузу и смотрю на советников. Нейвард медленно проводит рукой по столу, будто взвешивает каждое слово. Рояна перебирает бумаги, словно ищет хоть что-то, что даст надежду. Валден хмыкает, отодвигая стул так, что он чуть не падает. Лисария берёт себя в руки, тянется к перу, чтобы снова записывать предложения, но пальцы дрожат.

— Это хуже любой крепости и любого меча, — добавляю, не понижая голоса. — Если Майриса даст своей армии эридов, они будут действовать, как идеальные исполнители приказов. Они пойдут до конца, без сомнений и жалости к себе, к врагу и к пленным. Такие войска опаснее любых зверей. Если хоть часть армии будет подконтрольна эриду, мы получим врага, который не дрогнет ни при каких потерях. Именно этого хочет Майриса — не просто победы, а армии без человеческой слабости.

Я выпрямляюсь, с усилием удерживая спину прямой. Внешне всё ровно — голос, взгляд, короткий кивок Рояне, но внутри мысли разбегаются, как лошади перед бурей.

Никто ещё из моих людей не воевал против эридов. Не было таких войн. Обычную армию можно запугать, можно сломить, можно вдохновить, если надо. А если на поле будут те, кто ничего не чувствует? Те, кто глушит эмоции так же легко, как тушат огонь водой?

Я помню глаза Селины — холодные, настороженные, не ищущие ни поддержки, ни спасения. Видел, как она смотрит на страдания и не моргает, не пытается даже оправдать себя. Если таких, как она, станет много… если Майриса даст своим солдатам власть этих существ — что тогда? Можно ли остановить армию, которая не боится умереть? Которая не дрогнет перед детьми, не отступит даже тогда, когда всё проиграно?

Медленно провожу пальцем по кольцу, в голове перебираю ходы: сколько людей уйдет на юг, хватит ли провианта, кто рискнет перейти на сторону Майрисы, если она пообещает землю или золото. Валден тихо переговаривается с Лисарией — я слышу только отдельные слова: «армия», «Ксария», «снабжение», «предатели». Каждый из них ждёт, когда я сделаю следующий шаг.

— Сколько у нас времени?

Валден смотрит на меня, чуть прищурившись.

— Недели две. Майриса тянет войска вдоль границы. Она не пойдёт на переговоры. До нас скорее всего дойдут к концу осени — началу зимы. Майриса знает цену времени. Она будет медлить, чтобы измотать нас.

В зале все заканчивается быстро: распоряжения, кивки, новые приказы. Я говорю, что жду доклады по южной границе, прошу список командиров, кто согласен присягнуть без условий.

Но мысли не отпускают. Всё, что слышу —

Тебе действительно интересно знать, как умирает эрида? Можешь прийти, принц. Только не обещаю, что это будет красиво.

Глава 34

Селина

Сижу на полу, прислонившись спиной к холодному камню. Рука пульсирует глухим зудом, от волчьего укуса. Рёбра ноют.

Считаю вдохи и выдохи, чтобы не думать, сколько часов прошло. Сколько ещё отмерено до финала. Каин не дрогнул, даже когда я проходила мимо, будто все, что было между нами, можно стереть одним проступком. Казнить — не стал. Но и защитить — не попытался. Принц Веларрона. Решил вопрос так, как решают вопросы с опасными вещами: убрать под замок, пока не понадоблюсь.

Сколько часов я уже здесь? Время стирается, остаётся только холод и звуки — вода капает где-то за стеной, мыши возятся в углу, кто-то кричит через два пролета. Все одно и то же. Даже внутри — тишина, ни боли, ни страха, только усталость. Думаю о Каине: стоит ли он того, чтобы я вообще тратила на него мысли? Стоит ли хоть секунды сожаления или гнева?

Дверь со скрипом открывается — тяжёлый шаг, мужской силуэт в проеме: высокий, сутулый, с кожаной сумкой в руке. Молодое лицо, слишком мягкое для подземелья, тёмные волосы падают на лоб.

Я не двигаюсь, только сжимаю кулаки крепче.

— Подойди к решётке, — грубо, без церемоний. — Покажи руку. Ту, что с раной.

Я поднимаю голову, медленно двигаюсь к прутьям. Присаживаюсь на корточки, смотрю на него снизу вверх.

— Зачем?

Мужчина бросает короткий взгляд через плечо, будто проверяет, слушает ли кто-то.

— Поступил приказал, чтобы тебя вылечили. Рана может загноиться.

Я не удерживаюсь, усмехаюсь.

— Принц боится, что я умру от заражения раньше, чем от голода? Какой заботливый.

Внутри только сухой смех — глухой, безрадостный. Конечно, он не хочет быстрой смерти. Это было бы слишком лёгким выходом — для меня и для него.

— А ты не боишься? — спрашиваю, не отводя взгляда. — Вдруг я просто протяну руку и врежу тебе так, что не успеешь даже крикнуть? Вытяну из тебя все, что есть. Тебя устраивает такой приказ — лечить того, кто может тебя убить одним прикосновением?

Он напрягается, будто ожидает подвоха, но не отступает, только медленно мотает головой.

— Я делаю то, что приказывают. А ты — все равно за решеткой. Если дернешься, я успею крикнуть, а за углом стража.

Он снимает с плеча кожаную сумку, достает что-то похожее на порошок и кусок чистой ткани.

— Если хочешь сохранить руку, лучше сиди тихо, — добавляет уже спокойнее. — Иначе твой принц завтра решит, что ошибся, и тогда тебе не придётся умирать долго.

Я сжимаю зубы, позволяю ему коснуться руки через решетку, хотя в голове все равно — тянет холодом: все, что происходит, — не про заботу, а про контроль.

Он наклоняется ближе, осторожно расправляет ткань, бросает быстрый взгляд на моё лицо — не на глаза, а на губы, будто ждёт, что я выругаюсь или дернусь. Но я просто сжимаю кулаки, впиваюсь ногтями в ладонь.

Мужчина прижимает лоскут к ране, пахнет чем-то едким, горьким. На секунду хочется вырваться, сжать его запястье — просто чтобы почувствовать хоть какую-то власть, хотя бы микроскопическую. Но я сдерживаюсь.

— Принц скоро станет королем, если тебе интересно, — вдруг бросает, словно это уже не новость. — Через пару дней — коронация. Весь Веларрон будет гудеть, все, кто важен, соберутся.

— Поздравляю, — выдыхаю, даже не пытаясь скрыть усмешку. — Только не жди, что это от всего сердца. У меня ведь его нет, по-вашему.

Мужчина фыркает, будто ирония ему близка, а может, просто не верит, что я вообще могу желать кому-то чего-то хорошего.

— А я не жду, — отвечает, складывая тряпку вчетверо. — Мы тут все давно поняли, что у таких, как ты, внутри — только лёд и пустота. Но если хочешь знать: тебе повезло. Другого эрида на твоём месте уже давно бы казнили на площади.

— Что ж, выходит, мне теперь стоит поблагодарить твоего будущего короля за такую милость? За то, что он выбрал голодную смерть вместо быстрой? Великодушно. Это у вас так теперь принято — давать выбор между крюками и забвением?

Он не отвечает, только заканчивает перевязку, туго затягивает бинт, лишний край отрывает зубами — и тут же достает из сумки стеклянный пузырёк с мутноватой жидкостью. Я не двигаюсь, просто наблюдаю, как он вытаскивает тонкую иглу, встряхивает пузырёк, протыкает пробку.

Я не мешаю. Не потому что согласна, а потому что все остальное — бессмысленно. Он вынимает из сумки металлический шприц.

— Повернись, — бросает коротко. Я не спрашиваю куда, и так ясно: плечо.

Он вводит иглу уверенно, укол почти не чувствуется — только странное покалывание, расползающееся по шее, затем по спине. Через пару секунд волна тепла растекается под кожей, будто что-то затопило внутренний холод, на миг — только на миг — стало легче дышать.

— Что это? — спрашиваю, глядя прямо в него.

— Лекарство… От бешенства. Если волк был заражен — не сдохнешь в судорогах, — он говорит это спокойно, будто объясняет что-то совершенно рутинное, но пальцы все равно дрожат, когда он убирает шприц в сумку.

— Странное у вас лекарство.

Он хмыкает, уже пряча пузырёк обратно в сумку, разворачивается и идёт к выходу. Я остаюсь одна — но не совсем прежняя. Под кожей все ещё тепло, не своё. Как будто кто-то попробовал заглушить мою суть. Или накормить без моего согласия.

Глава 35

Каин

Стою у высокого окна, спиной к залу, где за тонкой стеной готовят трон. На улице собирается толпа — мелькают флаги, шумит стража, кто-то уже строит ряды перед лестницей. Меня никто не видит отсюда. Я в тени, будто ещё есть время не быть королём.

Черный камзол сидит туго, слишком плотно — ткань тяжёлая, вышивка серебром по вороту и плечам. Нет привычного веса брони: ни лат, ни кожаных накладок, только дорогая ткань, цепляющаяся за кожу. Я провожу ладонью по манжете. Все сделано так, чтобы ни у кого не осталось сомнений — сегодня

Кольцо Наэль ещё на пальце. Холодный камень впивается в кожу, вспоминаю, как она его мне надела: быстро, без сантиментов, как ставят печать на договоре. Союз, которого больше нет. Все, что она строила: корабль, обещания, разговоры до рассвета, даже споры о границе — рухнуло за одну ночь. Наэль всегда была быстрой, резкой, не боялась ударить первой. Но я не думал, что её удар придётся держать на себе. И этот камень… Я кручу кольцо, прислоняю к губам, чувствую привкус железа. Не мне носить напоминание о том, кто готов был пронзить спину ради чужого трона.

Снимаю кольцо. Кладу его на подоконник. Больше не будет ни Наэль, ни Элмора, ни союза, где каждый шаг договоренность, за которой спрятан кинжал. Пусть Веларрон смотрит на меня — я один. Все, что осталось, держу сам.

Зеркало рядом с дверью. В отражении — черный силуэт, чёрная рубашка у горла, драконий узор по вороту камзола. Лицо ещё моложе, чем я себя чувствую, глаза тёмные, в них нет света. Щетина по щекам, губы слишком плотно сжаты. На лбу полосы усталости, и ни одной капли радости, ни даже облегчения. Только выученная прямая спина и внешнее равнодушие, как у статуи.

Внизу слышны голоса. Гремит чекан, собирают совет, жрец с короной, стража — все идёт своим чередом. Мне бы думать о народе, о присяге, о том, сколько семей ждут, что новый король принесет им спокойствие, вернет земли, но внутри невыносимо тихо. Гудит пустота, тянет к себе. Все то, ради чего я шел к этой короне, кажется, как сон другого человека.

Селина.

Среди всех женщин, что были в моей жизни — сколько их было? Пять? Десять? Никогда не считал. Лица стирались, имена — только для приличия. Легко давалось и забывать, и вычеркивать. Даже с Наэль все было правильно: союз, долг, власть, простые формулы, не больше. Постель, как переговоры: никто не ждёт нежности, все хотят взять своё.

Только однажды — однажды кто-то смог пройти глубже, за все эти стены, которые я годами возводил. Ирония? Та, у кого внутри нет ни сердца, ни любви, ни жалости, стала тем, чьё отсутствие теперь жжет под ребрами сильнее любой боли. Селина. Холодная эрида, у которой на месте сердца — лёд. Она, которая никогда не скажет мне ни слова утешения, никогда не простит, не станет ждать, когда я вернусь.

Я могу повторять себе сколько угодно, что именно она виновата в болезни моего отца. Что все, что рушится вокруг, началось с её прикосновения. Что она враг, проклятье, оружие в чужих руках. Мог бы, но не верю. Не сейчас. Не после той ночи, когда в её взгляде впервые мелькнуло что-то неосторожное, почти уязвимое, когда я снял кольцо и впервые впустил кого-то ближе, чем следовало. Все, что было с другими — пустое, телесное, забываемое. С ней совсем не так.

Все тело помнит её прикосновение. Губы — её дыхание. Мне не раз говорили, что я холоден, что мне проще держаться на расстоянии, чем отдать власть над собой. Она — ещё холоднее, но при этом мне невыносимо жарко, когда думаю о ней, когда вспоминаю, как её взгляд прожигал насквозь. В ней нет ни одной привычной ласки, зато есть то, что поднимает весь огонь изнутри — так, что хочется либо уничтожить, либо держать рядом любой ценой.

Глупо, да? Я мог бы приказать забыть её, мог бы сделать вид, что все кончено, но не могу. Не могу, черт. Сколько бы раз себе ни повторял: она враг, она причина беды. Ничего не помогает. В груди все сжимается и не отпускает. Даже сейчас, когда я должен думать о троне, о законах, о том, что скажу народу, все это кажется второстепенным, фоном, пустым театром, пока где-то там, в глубине, все ещё горит одно её имя.

Смешно, как все меняется за один месяц. Я помню, что сказал ей тогда, в охотничьем доме. Помню каждое слово, как будто вбил их себе в кость.

Я наклонился к ней, когда она сидела в цепях, — холодная, упрямая, с этим её взглядом, от которого у любого другого пошли бы мурашки. Тогда я бросил ей, что после её смерти никто не станет плакать о ней, что никто не произнесет её имени. Никто не вспомнит её взгляд. Все, что она есть, растворится, будто её никогда и не было. Я говорил это, чтобы добить, чтобы сломать её, вырвать хоть что-то человеческое из этой ледяной стены, за которой она пряталась. Я хотел, чтобы она почувствовала боль — настоящую, простую, неотвратимую. Хотел сделать так, чтобы она наконец дрогнула, чтобы показала хоть тень слабости. Думал: если сломаю этот панцирь, смогу управлять ею, заставлю быть понятной, привычной, такой, как все.

А теперь…

Теперь мои же слова вгрызаются в меня так, что хочется выть от злости на самого себя. Потому что все наоборот: никто не запомнит, но я ведь уже запомнил. Никто не будет произносить её имя, но оно крутится у меня на языке, стоит только закрыть глаза. Никто не вспомнит её взгляд — только я, только я, проклятие, каждый раз, когда ночь слишком тихая и тени двигаются по стене так же, как она смотрела сквозь меня.

Мои слова обернулись против меня. Проклятые слова. Я теперь тот, кто будет помнить её, даже если больше никто не вспомнит. Я буду произносить её имя, когда останусь один, буду вспоминать лицо, эту тонкую линию губ и аметистовые глаза. А если её смерть будет на моей совести? Это уже не просто вина, это плата за то, что не смог быть холоднее её, не смог оттолкнуть, когда было проще всего. Если она умрет — я останусь тем, кто принёс ей эту смерть, и никому больше не расскажу, как смотрелась она в последнем свете.

* * *

Зал огромен, свет падает так резко, что каждая деталь кажется вырезанной из камня. Люди — сплошное море, все в платьях, мантиях, с гербами и лентами. Вижу только пятна цвета, шелк, золото, черные рукава, чьи-то плечи. Лица расплываются, ни одного по-настоящему знакомого.

Меня окружают не союзники и не враги, а свидетели. Каждый сейчас записывает в памяти: как будет держаться новый король, дрогнут

Я стою на ступени, чувствую, как камзол давит на плечи, воротник колется в шею, пальцы ищут опору на гладкой ткани. Сзади, у тронного возвышения, двое стражей держат подушку с короной — она блестит в свете факелов, золото и рубины будто разжигают взгляд.

Жрец поднимает руки, его золотистая мантия скользит по полу, создает вокруг него ореол власти.

— В этот день Веларрон встречает своего нового короля, — жрец обращается к залу, медленно обходит трон, будто подчёркивает важность каждого шага. — Перед Всевышним, перед всем народом, — сын короля Родена принимает венец и власть, чтобы нести свет, закон и защиту этим землям.

Он берёт корону с подушки. Я выпрямляю спину:не моргай, не отводи взгляда, держи подбородок ровно.

— Каин Эрдан. Ты призван вести Веларрон сквозь время, войну и тьму. Клянешься ли ты перед народом и всевышним хранить закон, защищать слабых, быть щитом для своих людей?

— Я клянусь, что приму этот венец как тяжесть и как ответственность. Я клянусь защищать Веларрон до последнего дыхания. Я не обещаю быть безупречным. Не обещаю милости тем, кто принесет сюда войну. Клянусь стоять за свой народ, даже если цена — моя кровь и моя совесть. Я принимаю этот трон не ради славы, а ради мира, который должен выстоять. Клянусь не прятать правду, не отступать, не закрывать глаза перед болью тех, кто мне верен. Я буду держать меч и слово, пока смогу дышать. Так я клянусь — перед Всевышним и перед всеми, кто стоит в этом зале.

Жрец делает шаг ко мне, и в этот момент все замирает. Даже факелы, кажется, перестают трепетать. Корона в его руках тяжёлая, темное золото поблескивает, рубины разгораются багровым светом. Я смотрю на венец — не на жреца, не на толпу. Только на этот круг металла, который теперь — моя жизнь, моё бремя.

Он медленно поднимает корону над моей головой, задерживается на мгновение, чтобы каждый видел, чтобы ни у кого не осталось сомнений: сейчас Веларрон получает нового правителя.

— Веларрон приветствует короля! — жрец произносит слова так громко, что у меня звенит в ушах. — Да будет мир, да будет сила, да будет слава дому Эрданов!

Я не двигаюсь, не моргаю. Жрец опускает корону мне на голову — плавно, медленно. Металл холодит лоб, вес мгновенно ложится на шею и затылок. Затем он делает шаг назад, поднимает руки, и его мантия вспыхивает золотым.

— Да будет так! — выкрикивает он, и этот крик разносится по камню, по людям, по всему городу, даже за пределы стен. — Перед всеми, кто собрался в этом зале, перед каждой семьей, перед духами предков — Каин Эрдан теперь король Веларрона! Славься, король!

Столы гремят, кубки стучат, кто-то аплодирует, кто-то кричит, кто-то просто кивает, будто отметил галочку в своем списке.

Сажусь на трон — спина прямая, ноги плотно на полу. Смотрю на зал. Вспоминаю, как когда-то впервые вошел сюда за отцом — он шел медленно, я следовал за ним, считал ступени. Сейчас эти ступени тянутся передо мной, как длинная, холодная река.

Слышу, как жрец обращается к гостям:

— Новый король Веларрона приглашает всех на пир! Пусть этот вечер станет знаком силы и мира, пусть каждый запомнит: дом Эрданов держит корону твердо!

Столы наполняются, слуги разносят мясо, кубки вновь полны вина. Я смотрю на них — на женщин в ярких платьях, на мужчин в сюртуках. Все играют свои роли, каждый ищет место ближе к власти. Только я не могу избавиться от чувства, что стою один, как на последнем камне перед штормом. Корона жжёт кожу, металл холодит лоб. Я не ощущаю вкуса вина, не слышу голоса, только смотрю на двери, на окна, будто жду кого-то.

Пир продолжается — смех, тосты, уверения в верности. Я киваю, принимаю поздравления, говорю нужные слова.

В зал закатывают чёрный рояль, словно тень среди золота и багрового света. Мастера осторожно втаскивают инструмент на роликах, укрытый тёмным чехлом, но даже под тканью видно — этот рояль не из этого времени, не для праздников и не для балов. Он будто впитывает весь свет вокруг, делает пространство более тяжелым, густым. Вдох ловится в горле. До сих пор сам не понимаю, почему настоял на том, чтобы его принесли сюда.

Рояль, тот самый, что годами пылился в западном крыле, откуда всегда тянуло холодом и тайной. Этот рояль принадлежал Дариану Эрдану. Мой предок — тот, что, по придворным рассказам, однажды умер, а потом воскрес, когда над ним заплакала эрида. В хрониках до сих пор спорят, было ли это чудо или проклятие, но после той ночи на рояле больше не играли. Считалось, что каждый, кто попытается сыграть на нём, обречен услышать не музыку, а отзвук смерти.

Слуга аккуратно снимает чехол, и на свету открывается отполированная до блеска поверхность. Черная крышка, как зеркало, на левой ножке тонкая царапина: следы старых попыток подвинуть его ещё до меня.

— Ваше Величество… Вы точно уверены? — спрашивает распорядитель сбоку от меня.

Я не отвечаю, только киваю. Грудь сжимается, будто внутри кто-то переворачивает камень. Не знаю, чего я жду: музыки или дурного знака.

К роялю подносят тяжёлый стул с резной спинкой — его ставят чуть в сторону, будто и сам инструмент не привык к тому, чтобы его трогали. Музыкант выходит из тени. Незнакомое лицо, строгое, сосредоточенное; у него седеющие виски и тонкие пальцы, подол черного сюртука скользит по полу. Он садится молча, не смотрит в зал, будто все внимание — только этим пожелтевшим нотам, которые достали специально для сегодняшнего вечера.

Музыкант касается клавиш — звук сначала хрупкий, но с каждым тактом набирает силу. Музыка расходится по залу, струится между столами и свечами, наполняет пространство тихим напряжением. Все кажется не столь реальным: танцы, разговоры, смех. Гости кружатся по полу, шелк платьев и мантии мелькают среди теней, но музыка тянет меня обратно, к окну, к роялю, к пустоте на то место, где могла бы быть Селина.

Я слушаю, сидя на троне, спина выпрямлена, руки сжаты на подлокотниках. Легко бы сейчас забыться, дать себе хоть миг — позволить музыке вынести наружу то, о чем нельзя говорить вслух. Но каждый взгляд, каждый тост, это как проверка. Все ждут от меня слова или

Из-за штор скользит вечерний свет. Тени от танцующих падают на пол, тянутся к подножью трона. Рядом замирает Теоден — не сразу замечаю, когда он подходит. Его походка всегда была тяжелой, но сегодня даже он движется медленнее, будто этот рояль сбил ритм всему залу.

— Король, — он склоняет голову ближе ко мне. — Праздник удался? Или все это для других, а не для тебя?

Я чуть отвожу взгляд от зала, отмечаю, как он стоит — привычно, как тень, но в глазах усталость, которую он не скрывает.

— Это не праздник, Теоден, — тихо отвечаю, — это пир перед бурей. Пусть хотя бы сегодня все думают, что мир ещё держится. Пусть танцуют, пока могут.

Он не улыбается, только сжимает кулак, кивает коротко — будто и сам не верит в иллюзию веселья. Сбооку все так же звучит мелодия, и кажется, что с каждым тактом зал становится холоднее.

— Кстати, Валерик Рассел уже здесь, — произносит Теоден, опираясь на перила у трона, — приехал не один, с дочерью.

Я не отвечаю сразу, только прослеживаю взглядом по залу — ищу глазами их обоих. Валерик заметен: всегда держится чуть в стороне. Дочь невысокая, светловолосая, на ней платье винного цвета, взгляд изучающий, ни капли робости.

— Думаю, ты знаешь, зачем он приехал, — продолжает Теоден, понижая голос. — Война обойдется дорого, Каин. Его влияние, связи, да и деньги могут многое решить — особенно сейчас. Только вот за все, что он даёт, потом придётся платить двойную цену. Ты ведь понимаешь, что его дочь — часть этой сделки? Он уже говорил, что готов помочь армии, если…

— Никаких больше союзов, — отрезаю, даже не давая Теодену договорить. — Ни браков, ни новых соглашений. Я только недавно разорвал один союз, и этого достаточно. Мне не нужна ещё одна петля на шее.

Чувствую, как пальцы дрожат, хоть и пытаюсь держать их спокойно на подлокотнике. Все это уже надоело: лица, улыбки, попытки протянуть сеть и назвать это верностью. Но Теоден качает головой, делает шаг ближе, будто собирается спорить, и смотрит пристально, чуть сощурившись.

— Нет, ты не так понял, — говорит спокойно, негромко, опуская голос специально, чтобы никто не подслушал. — Валерик не собирает сватать тебя со своей дочерью. Он хочет, чтобы ты включил её в состав совета. Ее зовут Эрис, и она собирала чертежи по всему Альверонду, у неё есть свои изобретения, схемы для укреплений и новые виды оружия. Она работала с мастерами Ксарии, Териона и была в Элморе — всю жизнь провела между мастерскими и лабораториями, — Теоден кивает в сторону девушки, стоящей у стены, — Валерик уверяет, что именно она может быть полезна сейчас, когда нам нужен не только меч, но и голова.

Я прохожусь взглядом по залу, задержался на девушке — на её прямой осанке, собранных волосах, руках, сцепленных за спиной. Не похоже, что она ждёт покровительства.

— Совет, — повторяю медленно. — Не рано ли для таких предложений?

— Просто поговори с ней. Выслушай, что она знает. Сейчас не то время, чтобы отказываться от людей, которые могут предложить, что-то новое.

Внутри что-то екает — не люблю, когда меня подталкивают, даже так мягко. Но сейчас… сейчас слишком много стоит на кону, чтобы отмахиваться по привычке.

— Хорошо, — коротко отвечаю, — позови её.

Встаю с трона, чувствую, как ткань камзола тянет за плечи, корона чуть смещается — поправляю её движением головы. Музыка в зале меняется — рояль переходит на что-то спокойное, будто сама мелодия прислушивается к происходящему. Встаю чуть в стороне, у колонны, чтобы не быть совсем в центре внимания. Не хочу, чтобы это выглядело как допрос. Просто разговор.

Прослеживаю взглядом за Теоденом, который идёт к Расселам, склоняется к девушке, что-то говорит ей вполголоса. Она чуть сдерживает улыбку, будто не ожидала приглашения так быстро. Вижу, как она, на секунду опустив голову, выпрямляется, берёт себя в руки. Одной рукой придерживает подол платья — двигается медленно, осторожно, но походка у неё не кукольная, не нарочито женственная, скорее рабочая, собранная, как у человека, привыкшего ходить по лестницам и верстачным залам, а не по бальным залам.

Пока она идёт ко мне, за её спиной кто-то перешептывается, кто-то оборачивается, но она не теряет лица. Смущение прячется в уголках губ, чуть дрожащем дыхании — выдает только короткое касание к поясу, когда платье мешает сделать шаг. Теоден идёт рядом, будто поддержка, но не опека. Он кивает мне, когда они приближаются.

Эрис останавливается передо мной, взгляд девушки цепляется за моё лицо, и я замечаю в её глазах не только осторожность, но и настоящий интерес.

— Ваше Величество, — она приседает, чуть склонив голову, светлые волосы рассыпаются по плечам.

— Прошу, — говорю, даю ей подняться и становлюсь чуть ближе, чтобы не приходилось кричать через зал. — Я слышал о вашей работе. Мой командир утверждает, что вы видели больше городов, чем половина моих советников вместе взятых. Не каждый может похвастаться таким знанием Альверонда. Это правда?

— Отчасти, — отвечает она, уголки губ чуть дрожат, но взгляд ясный, цепкий. — Мой отец долгое время направлял караваны, я сопровождала их в качестве интенданта и собирала схемы укреплений, планы фортов, слушала, что говорят солдаты, оружейники, даже торговцы.

В её голосе нет хвастовства, только деловое спокойствие и короткие паузы, чтобы не показаться слишком напористой. Мне нравится этот тон — без заискивания.

— Я правильно понимаю, вы инженер? — спрашиваю, специально не называя её по имени. Пусть сама обозначит, как хочет быть представлена.

— Да, ваше Величество. Эрис Рассел, — добавляет она, чуть склоняя голову. — Занималась модификацией баллист, искала решения для обороны лагерей на случай окружения. Сейчас работаю над проектом многозарядных арбалетов. Взяла за основу конструкцию терионцев. Для Веларрона это новое оружие, наши мастера ещё только разбираются, что с ним делать. Но я вижу в этом шанс, особенно если удастся уменьшить вес, упростить механизм, чтобы арбалет не подводил на стене даже в дождь.

Я невольно отмечаю, как легко она говорит о вещах, которые у нас обсуждают только среди мужчин.

— Показывали кому-то результаты? — уточняю, не давлю, но не скрываю интереса.

— Лишь отцу и двум мастерам, — отвечает быстро, взгляд слегка хмурится. — Но они решили, что лишние перемены вызывают

Молчу пару секунд, оцениваю не её слова, а то, как она держится: спокойно, не уходит в подробности, не ждёт одобрения.

— А если я скажу, что нужна не только скорость, но и точность? — задаю ей вопрос, пробуя на прочность.

— Я покажу, — коротко кивает она, — и отвечу на любые вопросы ваших оружейников. Если хотя бы один мой механизм пригодится — я буду на Совете не как дочь Валерика Рассела, а как мастер.

В её интонации слышится вызов. В этот момент понимаю: она не боится войти в Совет, даже если все мужчины в зале решат, что она слишком молода для этого.

— Договорились, — произношу спокойно, чуть тише, чем обычно. — После пира соберем тех, кто отвечает за снабжение и оборону. Хочу, чтобы вы лично рассказали о проекте. И если понадобится, подготовьте план для наших складов.

Эрис не улыбается, только коротко кивает и чуть выдыхает, будто сдерживала дыхание.

— Спасибо, — отвечает она. — Я не подведу.

На этом разговор заканчивается. Она снова склоняет голову, не как придворная, а как человек, который всю жизнь привык работать на равных с мужчинами, и сейчас, кажется, наконец видит, что её заметили.

Музыка в зале переходит в новый такт — стало громче, рояль теперь уходит в низкие ноты. Танцующие двигаются дальше, кто-то переговаривается у столов, но уже несколько человек из Совета и ближайших командиров бросают взгляды на нас, с явным интересом к новому лицу. Внутри у меня от этого даже появляется, что-то вроде облегчения: не очередной союз через постель, не попытка купить моё решение золотом. Просто честная заявка на работу.

Эрис отворачивается, идёт к отцу — шаги у неё не спешные, уверенные. Валерик встречает её спокойным взглядом, не показывает ни гордости, ни особой радости — просто ждёт, когда она вернётся, и сразу что-то говорит ей на ухо. Девушка кивает, что-то отвечает, поправляет на запястье золотой браслет.

Зал снова живёт своей жизнью. Музыка плывёт, гости смеются, тосты сменяются один за другим. Но я не слышу этих голосов — ни музыки, ни громких слов. Все внутри гудит только одним: там, где-то внизу, на сыром камне сидит Селина. Мысль о ней возвращается с такой остротой, что даже дыхание сбивается. Она где-то там, внизу, под этими стенами, за решёткой, среди плесени и писка мышей. Пока здесь тосты, мясо, музыка и новый союз, она лежит на голом полу, считает вдохи, смотрит на пустую стенку.

Это невыносимо. Праздник на поверхности и пустота там, в глубине, куда сам её и отправил. Всё внутри скребется от этой мысли: можно ли быть королём, если твоя победа построена на одиночестве того, кому ты обязан самой честной правдой? Она не просто узница — она плата за всё это. Плата за власть, за мир, за видимость порядка.

Я слушаю музыку, но в каждом такте слышу не мелодию, а глухой стук по камню. Я поднимаю бокал, говорю нужные слова, но все звучит как через воду. Даже сейчас, когда у меня есть всё, ради чего я жил, нет самого главного. Она внизу. И я внизу вместе с ней.

Глава 36

Селина

Дверь скрипит.

— Его величество. Встать.

Величество. Конечно. Теперь он не принц. Король.

Я поднимаюсь медленно — не потому что трудно, а потому что не хочу давать им ни одного лишнего жеста. Тени ложатся на пол, и в проёме появляется он. Каин. Уже не просто принц, в его движениях что-то изменилось: больше сдержанности, меньше усталости. На чёрном плаще серебро, за плечом всполохи лампового света. Он задерживается на пороге, оглядывает меня с ног до головы, взгляд — спокойный.

— Поздравляю, Ваше Чёрное Величество, — произношу ровно, чуть растягивая слова, будто пробую их на вкус. — Ты добился всего, чего хотел. Корона, трон, даже моя смерть теперь будет частью твоего нового порядка.

Он задерживается у решетки, не спеша приближаться, только скидывает плащ на сгиб руки. Всё королевское, все новое.

— Не всё, чего хотел, — отвечает спокойно, не отпуская взгляд.

— Ты мне подослал того мужчину с лекарством, — произношу, не отводя взгляда. — Для чего? Чтобы не опоздать из-за своих королевских обязанностей и успеть посмотреть, как умирает эрида? Теперь всё должно быть по расписанию, я правильно понимаю? Твои советники не задаются вопросом почему тело твоей эриды до сих пор не предано её сородичам?

— Мне плевать, что говорит совет. Они могут требовать казней, спрашивать про традиции, зарываться в законы. Это их дело. Моё — принимать решения. Я сделал так, как посчитал нужным. Для себя.

Он опускает плащ на скамью у стены, подходит ближе, хватается рукой за металлическую перекладину.

— Советники могут спорить до хрипоты, — продолжает он, чуть ниже, чтобы не слышали стражники за дверью. — Но решаю теперь я. А я не стану делать из твоей смерти зрелище ради их спокойствия.

Я смотрю, как его пальцы обхватывают холодный металл — спокойно, без угрозы, но и без привычной мягкости. Корона тяжёлая на его голове, но он держит её так, будто уже сросся с этим грузом.

— Щедро, — произношу, не сдвигаясь с места, — так что теперь? Ты пришёл попрощаться или убедиться, что меня ещё не сожрали крысы?

Он медленно достает из внутреннего кармана флягу, протягивает её через решетку — жест спокойный, чуть упрямый, но не показной. Я не беру сразу, только смотрю на этот металл, на следы от его пальцев. На мгновение возникает странное чувство — будто всё это уже было. В голове всплывает тот вечер в охотничьем доме: тогда он держал для меня кружку, поил со своих рук. Не забота — проверка, право, власть.

Сейчас его рука не дрожит. Фляга остаётся между нами, его взгляд спокоен, как тогда. Только всё другое: стены, лица, законы, роли.

— Бери, — говорит он тихо. — Там просто вода. Я не настолько низко пал, чтобы травить тебя в своей же темнице.

Медленно протягиваю руку, принимаю флягу. Металл холодит ладонь, и когда делаю первый глоток — вкус обычной воды кажется странным. Всё внутри будто сжимается, тело не даёт проглотить сразу. Пока я

Я замираю, но он даже не смотрит на меня. Просто выбирает нужный ключ, вставляет в замок. Щелчок — резкий, слишком громкий для этой тишины. В этот момент внутри меня всё сжимается в тонкую нить, по которой скользит тревога. Он что, действительно…? Или сейчас прозвучит что-то вроде «идём, пора на казнь» — просто с другим выражением лица?

— Что ты делаешь?

Он поворачивает ключ, железо скрежещет, решётка чуть поддаётся. Не торопится. Спокойно смотрит, как я возвращаю флягу, закрываю крышку.

— Ты выполнила свою часть сделки. Прибыла на конклав, пришла на Совет, сказала правду. Больше я не могу требовать от тебя ничего.

Решётка скрипит, открываясь внутрь. Стражник за его спиной остаётся неподвижен — Каин только коротко кивает ему, и тот выходит, оставляя нас вдвоем.

Смотрю на него — ищу подвох, ловлю его взгляд, как будто в нём спрятан второй слой, новая ловушка. Но нет — он смотрит открыто, ровно, будто полностью уверен в том, что делает.

— Снаружи ждёт Ривен. Он выведет тебя из Веларрона. Ты свободна, Селина, как и было обещано.

Я не двигаюсь, ещё секунда тишины между нами — она длиннее, чем все эти дни в камере. Кажется, что если сделаю шаг, всё исчезнет — или появится кто-то, чтобы напомнить: эридам не бывает прощения.

— Это не проверка? — спрашиваю всё еще не веря. — Не ловушка? Ты и правда… отпускаешь?

Он не улыбается. Только слегка кивает, губы становятся тоньше.

— Правда, Селина. Я дал слово, что если ты дашь мне правду, я дам тебе выход.

В этот момент во мне что-то ломается: не больно, не горько — просто тихо. Ощущаю, как дыхание становится неровным.

Каин поднимает плащ со скамьи, встряхивает его, будто хочет вернуть себе обычную уверенность движений. Ткань шуршит в его руках, блестит серебряная вышивка. Он накидывает его мне на плечи, будто хочет защитить меня не только от холода, но и от взглядов, от того, что ещё может случиться между этими камнями.

Мы выходим из камеры и движемся по коридору — шаг в шаг, его рука коротко касается моего локтя, как будто это просто формальность, но за этим — молчаливое «я отвечаю за тебя». Тени от факелов ползут по стенам, стражники отступают, делая вид, что не замечают ничего необычного. Никто не спрашивает, не задерживает — только провожают взглядами.

Мы выходим на внутренний двор — здесь прохладнее, пахнет сыростью и мокрым камнем. Я замираю, всматриваюсь в темноту. У ворот, в тени стены, стоит Ривен. Он сразу узнаёт меня — короткий кивок, взгляд внимательный, спокойный. Он не спешит подойти, ждёт, пока мы выйдем с Каином на открытое место. Ощущаю внутри себя странное напряжение: как будто вырвалась из клетки, но не уверена, что свобода — не очередная ловушка.

Я останавливаюсь в нескольких шагах от Каина, оборачиваюсь. Слова долго не идут, но в какой-то момент внутри всё стягивается в один вопрос — простой, упрямый, будто я опять стою у той самой черты между жизнью и смертью.

— Почему? — спрашиваю тихо, смотря ему прямо в глаза. — Почему ты отпускаешь меня? Ты мог выбрать что угодно: месть, долг, показную казнь. Почему дал мне уйти?

Каин не сразу отвечает. Он стоит, не двигается, только дыхание чуть сбивается.

— Потому что я ещё не готов быть тем, — медленно, почти с выдохом, — кто станет носить твоё имя как свою боль. Я не могу… Не готов взять на себя твою кровь, Селина. Не готов хранить твоё имя в списке своих побед и поражений.

Он медлит, смотрит не на меня, а куда-то в темноту, где за воротами ждёт мой единственный путь прочь отсюда.

— Может быть, это слабость. Может быть, глупость. Но я не хочу, чтобы моё правление начиналось с твоей смерти.

Он замирает, и я впервые вижу, как в нём борются два разных Каина: тот, кто пришёл сюда королём, и тот, кто пришёл отпустить.

— Ты понимаешь, — произношу, цепляясь пальцами в застёжку плаща на груди, — если я вернусь в Луциор, я буду обязана подчиниться Эзару. Там нет выбора — ни для меня, ни для остальных. Когда начнется война, я буду идти против тебя. Не потому что захочу, а потому что так устроен их порядок. Я буду врагом Веларрона. Твоим врагом.

Серебро запонок поблескивает у его запястья, когда он осторожно поправляет ворот на моём плече, как будто защищает не от ветра, а от того, что будет дальше. Пальцы скользят по ткани, задерживаются у ключицы — чуть крепче, чем нужно, а потом медленно поднимаются к лицу. Он касается моей щеки тыльной стороной ладони — почти не дышит, как будто старается навсегда сохранить это ощущение, вырезать в памяти каждую линию.

— Я знаю, — шепчет тихо, почти не разжимая губ. — Но даже если придётся увидеть тебя с другой стороны поля… я буду помнить, что был этот миг. Что ты не просто имя, не враг, не часть их порядка. Что-то было моим. Пусть всего на пару дней, на ночь, на одну правду — неважно. Я приму любой выбор.

Он выдыхает, убирает руку, смотрит прямо в глаза — так близко, что в зрачках отражается мой силуэт. В его взгляде — всё, что он не сказал за эти недели: и страх, и сожаление, и отчаянное желание удержать, хоть бы ещё миг.

— И всё равно я бы сделал этот выбор снова, — тихо, с той самой упрямой ясностью, что всегда была у Каина. — Я никогда не строил иллюзий, Селина. Если ты станешь врагом — я приму это. Если придётся встретиться на поле боя — я не отведу взгляда.

Я не отвечаю — просто смотрю, впитываю это прощание, как в последний раз. Внутри всё снова глохнет, но на секунду будто возвращается тепло, острое, будто кто-то ударил током изнутри.

Разворачиваюсь — движение плавное, почти медленное, не даю себе оглянуться, не позволяю ни слов, ни обещаний. Только шаг к воротам — ещё один, и вдруг Каин резко, почти отчаянно хватает меня за руку. Я оборачиваюсь, успеваю увидеть, как сжимаются его челюсти, как в глазах вспыхивает что-то слишком личное, чтобы его можно было спрятать за королевским равнодушием. Он тянет меня к себе —

Губы впиваются в мои — жёстко, жадно, так, что нет ни воздуха, ни слов. В этом поцелуе вся злость, боль, упрямство, все, что мы не сказали друг другу. Его рука крепко сжимает моё запястье, вторая ложится на затылок, не давая отстраниться.

Я замираю, будто вся сжимаюсь внутрь, впуская этот поцелуй как последний вдох. Его рука холодная, но крепкая, прижимает к себе, и я чувствую, как от него идёт боль — настоящая, глубокая, не та, что показывают людям. Боль за всё: за отца, за корону, за меня, за сейчас — когда мы оба выбрали быть чужими друг другу.

Пропускаю эти чувства сквозь себя, очищаю, растворяю внутри этот жар, превращая его во что-то иное — спокойное, чистое. Тянусь к его губам, ловлю дыхание, возвращаю этот прохладный поток обратно через поцелуй, через тесное слияние, позволяю ему почувствовать собственную силу. Его губы ловят мои, он вдыхает этот прохладный, чистый вкус, дрожит, словно растворяется в этом поцелуе, цепляется за мой холод, за ту чистоту, что я вернула ему вместо невыносимой жажды и боли.

Он отпускает меня только тогда, когда дыхание срывается с губ, когда больше не остаётся ничего, кроме дрожи под кожей.

— Беги, Селина, — выдыхает хрипло. — Беги и не возвращайся.

Его рука отпускает мою. Я делаю шаг назад — больше не оборачиваюсь. За спиной только ночь, мокрая трава под ногами, а в груди — эхо его голоса:Я ещё не готов носить твоё имя как боль.

Глава 37

Встречать своих — странно, когда ты больше месяца провела на чужой земле. Люди наверное, бросились бы друг другу в объятия, радовались бы самой мысли: «ты жив, ты вернулся, ты нужен». Говорят, есть у них это чувство — скучать, ждать. Мне оно незнакомо. С эридами всё иначе.

Лаэр встретил меня с привычной ироничной ухмылкой: губы чуть в сторону, взгляд цепкий, скользящий по свежим синякам на моих руках.

— В этот раз ты вляпалась куда глубже, чем обычно. Если решила собрать коллекцию шрамов, могла бы предупредить, я бы приготовил новые мази. Хотя, судя по твоему виду, ты и без меня справляешься… или тебя теперь лечат человеческими способами?

Эсса, с её тяжелым шагом и прямым взглядом, вовсе не «скучала». Её вечно раздражал мой способ возвращаться с охоты не той тропой, которой я уходила. В её глазах я уже умирала трижды: сначала, когда попала в ловушку людей, потом, по слухам, рухнула с башни, и наконец — когда она встретила нас в лесу, она была уверена, что Каин и Теоден не оставят меня живых.

— Ну и кто из нас теперь чемпион по выживанию? И найди мне того мужчину, который тогда у меня лук отобрал, я ему пару слов должна. А ещё… — она щурилась, вспоминая, — его чувства были очень сытными, Селина, но мне кажется, его особенно заводило, когда я держала его за шею. Может, надо повторить? — усмехалась, будто ничего важнее в её мире и не было.

Наставник Орвин встретил меня строго.

— Ты угодила в ловушку, Селина, — голос хрипел, как всегда, когда он говорил про дисциплину. — Не отбилась, не выбралась. Если хочешь жить дальше, не допускай такого снова.

Ривен на удивление был единственным, кого я действительно хотела видеть. Он не делал вид, что всё в порядке, не спрашивал, как я держалась в темнице. Просто был рядом, просто кивал, с какой-то своей тихой поддержкой. Он был по-настоящему удивлён тем, что принц Веларрона сдержал слово и отпустил нас.

Когда мы вышли за пределы замка посреди ночи, ещё не веря до конца, что нас действительно отпустили, Ривен шёл чуть впереди и, будто мимоходом, бросил:

— Ты знала, что тот парень, друг принца… кажется, Теоден? Он приходил ко мне, когда я ещё был под надзором в охотничьем доме. Спрашивал, как можно было бы незаметно подкормить тебя имфирионом, чтобы ты не умерла от голода.

Оказалось, тот лекарь, что сделал мне укол — ввёл имфирион, взятый из Ривена. И я вдруг поняла всю простую, почти жёсткую точность этого хода. Каин приказал бросить меня в темницу и на самом деле не проговаривал меня, а спасал. Оставил лазейку. Не отправил на площадь — не дал сделать из меня очередное зрелище. Всё это время, пока все думали, что я умираю от голода, он держал за мной право на другой финал. Свой.

Я стою чуть в стороне от остальных, слушаю их голоса, вижу, как Эсса перебрасывает ремень через плечо, как Лаэр хмурит лоб, рассматривая зажившие шрамы на моей руке и щеке, как Орвин снова отворачивается к оружейной стене. Всё кажется правильным — привычные роли, устоявшиеся слова. Но внутри что-то не на месте, непонятное, как если бы кость срослась неправильно.

Почему? Почему от этой мысли — от его поступка, от этой неуклюжей заботы у меня вдруг начинают дрожать руки? Не от голода и не от страха. А от того, что он мог, по-настоящему мог сделать это со мной: казнить, стереть, вычеркнуть. Но вместо этого Каин выбрал путь, где я выжила, потому что он так решил.

Воздух застревает в горле, как будто я только сейчас учусь дышать заново и не могу сделать этот вдох легко. Я не благодарна. Я не злюсь. Я просто не понимаю, почему этот поступок болит в груди больше, чем все мои шрамы.

* * *

Обитель Луциора встречает меня гулкой пустотой. Стены кажутся ещё выше и шире, чем раньше, а сквозь большое окно льётся утренний свет, который режет тени на полу. В самом центре стоит круглый стол, за которым не раз решали, кто будет жить, кого бросят в озеро, а кому дадут место в Книге Памяти.

Я иду по залу, мои шаги звучат глухо и непривычно громко. Дверь на балкон открыта, в помещении гуляет сквозняк, он играет плащом Каина, который всё ещё на моих плечах, будто выталкивает меня из этого места, но я не тороплюсь уходить.

Эзар стоит у окна, не двигается, не смотрит в мою сторону. Он держит голову ровно, ладони крепко сцеплены за спиной. Видно, что он полностью спокоен, всё под контролем, никакого напряжения, ни одного лишнего жеста.

— Ты быстро вернулась к жизни, Селина, — произносит он не оборачиваясь, голос

Я не поддаюсь на его тонкую издёвку и не отвожу взгляда от его затылка.

— Я пришла не за тем, чтобы вычёркиваться или проситься обратно в строй, — отвечаю не торопясь подойти ближе. — Я пришла понять, для чего ты, Эзар, поставил наш род на ту сторону, где нас будут использовать в чужой войне.

Эзар разворачивается медленно. Лицо у него спокойное, но в глазах вижу раздражение — словно он не привык, что ему задают такие вопросы.

— Мне не нужно оправдываться перед тобой, — отчеканивает он. — Твой долг — слушаться старших, как слушалась до сих пор.

Он подходит ближе, взгляд тяжёлый, руки по-прежнему сцеплены за спиной.

— Ты забыла, каков порядок? Я мог бы отправить тебя в озеро прямо сейчас, Селина. За то, что позволила себя поймать, за то, что тебя использовали на конклаве, как оружие людей. Но я не делаю этого. Только потому что ты нужна мне. Ты важна для рода, для будущего Луциора.

— Конечно важна, — отвечаю без улыбки, ни на йоту не смягчая голос. — Для исполнения твоих долгов, которые ты сам же и придумываешь. Для того, чтобы делать за тебя грязную работу, когда остальные не справляются. Я — твой инструмент, Эзар. Пока нужен. Пока выполняю то, на что другие не решаются.

Я делаю шаг вперёд, чувствую, как под подошвами холодно от камня.

— Я была мертва для тебя ровно до тех пор, пока тебе это было удобно. Но теперь мне нужно знать: ты ведешь нас к жизни или к резне? Твой новый порядок — это очередная охота, только теперь мы станем добычей для других королевств? Или ты действительно веришь, что союз с Майрисой принесёт нам что-то, кроме смерти?

Эзар выдерживает паузу, его взгляд скользит по мне, цепляет иней на висках, тени усталости под глазами.

— Ты не понимаешь, — выдыхает он, — мы больше не можем выживать поодиночке. Нас стало слишком мало, чтобы держаться на старых законах. Я выбираю путь, на котором есть шанс не просто выжить, а вновь стать силой. Время, когда эриды были изгоями, заканчивается. Люди стали умнее, осторожнее, охотиться стало сложнее — ты знаешь это не хуже меня. С каждым годом нас всё меньше, наши тропы становятся уже, а их капканы — изощрённее. Если мы присоединимся к Териону, у нас будет возможность жить, не боясь замёрзнуть, не заботясь о том, что в очередной раз придётся выходить на охоту, чтобы выжить. Не будет нужды прятаться, забирать эмоции у тех, кто сопротивляется. Что может быть лучше, чем когда люди сами добровольно приходят к нам? Когда они знают: мы заберём их страх, и взамен они получат то, чего не даст им никто — спокойствие.

Он опирается ладонями о край стола.

— Впереди война, и поверь мне, их страха и ужаса перед этим хватит нам всем с избытком. А взамен они пойдут в бой, не дрожа ни перед смертью, ни перед врагом.

Он подходит ближе, лицо его ровное, в голосе уверенность, которую я помню с детства.

— Мы не их добыча, Селина. Мы — их благословение, их оружие, их сила. Они будут видеть в нас то, что мы захотим показать. Мы — выше их, понимаешь? Примешь ли ты это или нет, но именно так и будет: наш род поднимется, если перестанет цепляться за старый страх. Ты спрашиваешь, к чему ведёт этот союз? К новому миру, в котором мы диктуем условия, а не умоляем о выживании.

— Ты говоришь, что мы выше людей, — бросаю, не отсупая. — А сам хочешь сделать нас зависимыми от их войн, от их тревоги. Всё просто, Эзар: ты выбрал порядок, где нам разрешено выживать лишь до тех пор, пока это выгодно людям. Пока их страх нам на пользу. Но когда всё кончится? Когда им станет не нужен наш холод, что тогда?

Эзар делает шаг, пространство между нами сужается до одного вздоха. Его ладонь ложится мне на щёку — холодная, тяжёлая. Пальцы скользят к подбородку, заставляя меня поднять голову. Я не отвожу взгляда, позволяю ему смотреть в мои глаза.

— Ты будешь слушаться меня, Селина, потому что обязана мне. Всё, что у тебя есть, даже твоя сила — это результат порядка, который я создаю. Ты — часть моего нового мира. И у тебя нет выбора, кроме как идти по моим следам.

Он смотрит в упор, пальцы его крепко держат меня за затылок, дыхание ровное, кожа почти ледяная. Вблизи чувствуется запах его одежды — сухой, металлический, пропитанный властью.

— После того, как тебя поймали… — его голос становится тише, ближе, почти шёпотом у уха, — я остался без того, кто был мне подпиткой. Верховный не должен сам ходить на охоту. Не положено. Многие годы ты возвращалась с охоты и всегда делилась тем, что получила. Иногда даже… — пауза, в ней странное напряжение, — даже больше, чем нужно. Помнишь, Селина? Иногда достаточно было одного прикосновения, одного ночного визита, и я был силён. Ты делала это лучше всех. Никто из других не давал мне такой ясности.

Эзар притягивает меня к себе сильнее.

— Я даже… — он делает вид, будто улыбается, но в этом нет ни капли тепла, — ждал тебя. Не сколько тебя саму, а по тому, что ты даёшь. Сейчас ты нужна мне не меньше, чем когда либо.

Я вижу, как его зрачки становятся шире, лицо бледнеет ещё сильнее. В этот момент выбора нет. Это не просьба — требование.

Он наклоняется ближе, губы едва касаются моих. Его рука уже не просто держит, а почти вдавливает в шею — не больно, а так, чтобы не дать вырваться. Я замираю, не сопротивляюсь. Всё происходит, как всегда: я позволяю — он берёт.

Он целует меня. Холод проникает под кожу, будто змея — плавно, настойчиво, безжалостно. Чужая воля сжимает изнутри, выжимая остатки имфириона. Ощущаю, как пальцы покрываются инеем — по ногтям ползёт серебристая паутина, тянется по запястьям, окутывает плечи. В горле — ледяной комок. Нет ни жара, ни напряжения в животе, ни того странного полупустого трепета, что случался с Каином. Только холод, растекающийся по венам.

Эзар поглощает мою силу

Он отрывается от меня, не сразу, а будто нехотя, медленно ослабляя хватку. Смотрит долго, прищурившись, как будто пытается различить что-то новое во мне, втягивает воздух сквозь зубы, морщит лоб — не от раздражения, а от странного любопытства.

— Ты изменилась… Имфирион стал другим. Он… слишком приятный на вкус.

Он снова тянется, почти касается губами — хочет взять ещё, ощутимо, почти жадно. Я отступаю на полшага, упираюсь ладонью ему в грудь.

— Достаточно, Эзар. Мне нужно время. Я слишком слаба.

Верховный медлит, изучает меня с подозрением, но не настаивает. Пальцы плавно скользят по его запястью.

— Мы выдвигаемся в Терион на рассвете, — бросает сухо, уже в привычной манере, словно только что между нами не было ничего. — У тебя есть одна ночь, чтобы привести себя в порядок.

Эзар задерживает взгляд — скользит по моим рукам, шее, лицу. Замечает иней, застывший серебристой коркой на коже, будто только сейчас осознал, насколько много отобрал у меня.

— До рассвета, Селина. Не опаздывай.

Я выпрямляюсь, выхожу в коридор. Шагаю быстро, стараюсь не смотреть по сторонам, не встречаться взглядом ни с кем из эридов, что попадаются на пути. Кто-то кивает мне, кто-то просто отходит в сторону, но я не задерживаюсь ни на секунду, иду дальше, даже когда ноги будто не слушаются, а по коже еще тянется холод от его прикосновения.

Я больше не чувствую страха. Нет ни злости, ни боли — только одно решение, простое и упрямое: я сделаю всё, чтобы имя Эзара Дарра оказалось в Книге Памяти рядом с моим. Я впишу его туда своей рукой. Даже если это будет последнее, что я успею сделать.

Глава 38

Каин

Выхожу во двор, щурюсь на резкий свет. Небо мутное, ветер гонит запах гари и жёлтые листья. Трава под ногами ещё сырая от росы, но жизнь во дворце не замирает даже на рассвете. Арена гудит ударами: воины меряются силой, мечи свистят по воздуху, кто-то командует, кто-то спорит. Во дворе растянуты верёвки — на них сушится снаряжение, вдоль стен тащат ящики с оружием, слуги раскладывают стрелы по связкам, девушки с косами таскают воду.

Теоден идёт рядом, привычно держится чуть левее, чтобы видеть меня. Его походка всегда отдает военной выправкой, а сейчас движения резче, чем обычно — чуть напряженнее.

Мы идём вглубь — за колодцем, где раньше только отдыхали конюхи, теперь раскинулся палаточный лагерь: чужие знамена, чужие люди, те, кто прибыл из окрестных деревень и ждёт, пока их распределят по частям.

Теоден вдруг медленно останавливается, подбирает камешек с дорожки, сжимает в ладони.

— Наши разведчики вернулись, — говорит он, не поднимая головы, будто просто делится новостями. — У Майрисы все по-прежнему. Армия стоит, на границе ни одного движения, ни костра.

— Тишина, самая дурная примета.

Теоден усмехается, но быстро становится серьезным. На щеке полоса от недавнего пореза — кто-то из новых опять не рассчитал силу на тренировке. Он смахивает невидимую пыль с каменного парапета.

— Есть ещё одно, Каин. В Запредельном лесу наши люди наткнулись на армию эридов. Все в белоснежной броне, как на показ. Теперь никто не суется туда, страх такой, что ночью ворота под двойным замком держали.

— Они идут в Терион. Майриса не двигается, потому что ждёт их.

Теоден вздыхает, скрещивает руки на груди, долго смотрит на меня, потом кивает в сторону стены.

— Думаешь, Селина с ними? Ты ведь не отпустил её просто так, Каин? Ты же всегда считал — не бывает бесполезных жертв. Может, она теперь шпионит для нас?

Ощущаю, как внутри поднимается усталость. Вспоминаю, как открыл ей дверь, как смотрел в спину, когда она уходила ночью, в моём плаще.

— Я отпустил её просто так, — говорю, не глядя в глаза. — Без условий и соглашений. Просто открыл дверь и отпустил.

Теоден моргает, чуть откидывает голову, будто ждал совсем другого. Несколько секунд он молчит, затем обходит меня, прислоняется к стене, наблюдает, как пара молодых воинов тренируется на мечах.

— Даже не попытался склонить её на свою сторону? Ты же мог заставить. Мог не отпускать того эрида, мог шантажировать, как любой командир на твоём месте. Она могла бы быть полезна, Каин. Могла бы передавать нам вести, могла бы остаться своим чело… эридом среди них. Любой другой бы поступил именно так.

Я отвожу взгляд, вижу, как на парапете оседает утренний туман, как кто-то из бойцов неуклюже роняет клинок.

— После всего, что я сделал с ней, — подбираю слова, будто их мало, будто каждое должно быть весомым, — я не имел права просить у неё ничего. Не смог бы. Ни шантажировать, ни держать её только потому, что она мне что-то должна.

Внутри скребет невыносимо: Теоден говорит логично, но я не хочу быть этим «любым другим».

— Это на тебя не похоже, Каин, но если тебе так легче… значит, пусть будет так.

Мы двигаемся вдоль стены, чувствую под ногами мелкий гравий, слышу голоса, команды. Смотрю, как у северного въезда трое из стражи катят бочки — тяжёлые, замазанные глиной, с красными метками по бокам.

— Что они делают? — я задерживаю шаг, наблюдаю, как стража еле-еле справляется с бочками. Вижу, как один кривится, будто опасается коснуться досок голыми руками.

— Это горючая смесь, — вдруг слышу за спиной спокойный, собранный голос. Оборачиваюсь. Эрис стоит в двух шагах: волосы убраны в низкий пучок, плащ распахнут, на поясе кожаная сумка и ремень с инструментами, на рукаве сажевый след. Лицо чуть усталое, взгляд внимательный, будто не спала всю ночь.

Замечаю, как Теоден смотрит на неё, прикусывает губу, будто собирается что-то сказать, но только разжимает кулак, камешек падает на землю.

Эрис поднимает подбородок, уверенно встречает мой взгляд.

— Это моя смесь. Она жидкая, вязкая, если разлить по периметру, поджечь в нужный момент — получится огненная линия. Такой огонь не даст врагу пройти в лобовую.

Я невольно смотрю на бочки — красные метки, металлические обручи, лёгкий запах, в котором есть что-то от смолы и масла. Всё, что говорит Эрис, — безукоризненно. В её словах порядок, в действиях — расчёт. В другой раз я бы не колебался: такой план может

Но внутри всё сжимается. Потому что я вижу не только периметр и линии огня, которые она так уверенно расставляет. Я представляю этот белый строй среди деревьев, белоснежные фигуры. Среди них будет и она. Селина.

— Поджигать как будете? — спрашиваю, не столько для порядка, сколько чтобы выиграть несколько секунд, чтобы не дать мыслям выйти наружу.

Эрис быстро ловит мой взгляд, чуть кивает, будто давно всё продумала.

— Мы договорились с лучниками: по сигналу они выпустят зажигательные стрелы. Огонь вспыхнет быстро, если поджечь с нескольких точек.

— Хорошо придумано, — Теоден неожиданно вмешивается, почти не давая ей закончить. — Не знал… что ты умеешь не только чинить железо, но и придумывать… такие штуки.

Эрис скользит взглядом по нему, чуть прищуривается, будто не привыкла к такому вниманию, потом коротко улыбается.

— Смесь не горит, пока не подожжена, — продолжает она, — но после первого огня никто не пройдет через стену, даже если захочет. Зажигательные стрелы — лучшее решение: их можно поджечь и выпустить из ворот, не рискуя подойти близко к врагу. Мы рассчитаем дистанцию и разольём смесь так, чтобы не поджечь своих. Дым пойдёт по ветру, это даст нам пару минут, чтобы перебросить силы.

Теоден вскидывает брови, как будто только сейчас по-настоящему понял замысел.

— А если ветер сменится? Если враг сообразит и начнет тушить смесь водой или песком?

— Если ветер сменится — огонь уйдет в сторону. Мы будем ставить наблюдателей: их задача — следить за направлением ветра до самой атаки. Если что-то изменится, дадим другой сигнал. По воде — смесь держится, если её немного, но если дождь пойдёт столбом, она потухнет. Это риск, я не спорю. Именно поэтому я настаиваю: нужно готовить запасной рубеж, чтобы всё не зависело от одного плана.

Она замолкает, чуть сжимает ремень на поясе.

— Конечно, если пойдёт дождь, все придётся менять на ходу… но растёт идёт на то что они дойдут до нас к зиме, будем надеяться, что больших ливней не будет. В любом случае, я сама буду у стены, чтобы наблюдать, корректировать, если понадобится.

— Я тоже буду на стене, — резко парирует Теоден, почти перебивая, — если… понадобится помощь, конечно.

Он будто удивляет самого себя этим порывом: плечи подаются чуть вперёд, руки сжимаются крепче, а взгляд — прямой, упрямый, ни на секунду не уходит в сторону. Я ловлю, как Эрис замечает его тон, едва заметно приподнимает бровь. Внутри скользит тихое понимание — между ними давно тянется что-то не сказанное, и сейчас оно проявляется в самой обычной заботе.

— Если вы не возражаете, — Эрис чуть выпрямляется, в голосе снова появляется рабочая сосредоточенность, — я хотела бы показать вам тот самый арбалет. О котором говорила. Первый уже готов, мастер собрал его с рассветом, и несколько копий поставили. С вашего разрешения, хочу, чтобы вы сами увидели работу — ни один наш лучник такого раньше не держал.

Я коротко киваю, жестом указываю двигаться вперёд. Она идёт чуть впереди, по дорожке вдоль внутренней стены, Теоден не отстаёт, движется ближе к ней.

— Арбалет тяжелее простого лука, но сила натяжения втрое больше. — Эрис говорит спокойно, без спешки, будто рассказывает о чем-то давно знакомом. — Болт пробивает даже пластинчатую броню — мы испытывали на старых доспехах. Заводится с рычагом, тетива закалённая, выдержит не одну десятку выстрелов. Скорость не такая, как у обычного лучника, но точность — выше.

Мы заворачиваем за угол, уходим от шума двора. Здесь тише: старые липы, сырая дорожка, дальше — тот самый охотничий дом, потемневший от времени. Доски, стёртая крыша, оконные ставни наполовину перекошены. Вижу этот силуэт — и внутри все обрывается. Я останавливаюсь, стискиваю пальцы на поясе.

— Я ведь приказал снести этот дом, — вырывается тихо, но резко. — Почему он все ещё стоит?

Теоден замедляет шаг, щурится, глядя на этот проклятый дом.

— Я передал приказ, но старший смотритель попросил подождать пару дней, якобы материалы ещё пригодятся для других построек. Или просто не решились пока… Время сейчас не простое, сам знаешь.

— Чтобы завтра его здесь не было, не хочу видеть ни одного камня, ни одной доски.

Теоден коротко кивает, не спорит, не оправдывается — сразу видно: понял, что дело не в самом доме, а в том, что он значит для меня.

— Сделаем, — бросает тихо, не поднимая глаз.

Эрис задерживается чуть в стороне, внимательно смотрит на меня.

— Арбалеты уже на позиции, — продолжает она, будто возвращая меня к настоящему. — Мастер ждёт вас у стрельбища, там же образцы болтов. Если хотите, покажем, как работает взвод, прицельный механизм, как быстро можно менять тетиву. Новички освоили за утро, хотя пришлось переделывать рукояти — у многих руки мельче, чем у наших оружейников.

Мы сворачиваем к стрельбищу, но мысли всё равно возвращаются к белой колонне в лесу — к Селине, к её взгляду через решетку. Она идёт в Терион, и я не могу остановить это, не могу даже предупредить. Всё, что осталось — надеяться, что огонь, не коснется её.

А дом… Дом снесут.

Глава 39

Селина

Лошадь идёт ровно, я держу поводья крепко, чтобы не соскользнуть с седла. На мне белоснежная кожаная броня — она плотно прилегает к телу, на груди и горле гравировка, рельефы по плечам и на длинных перчатках. Высокие наплечники, наручи, защита бёдер — всё до мельчайших деталей отполировано.

Врата Териона открываются пропуская наш белоснежный отряд. Впереди ступает Эзар. Я держусь сразу за ним, остальные эриды идут за нами, никто не разговаривает. Мы пересекаем мост через ров, слышен только глухой топот копыт и тихий стук шагов. У ворот на площади стоят стражники, человек десять. Они смотрят на нас внимательно, копья держат прямо, лица напряжённые. В их взгляде нет открытой злости, только осторожность и вежливость, за которой легко читается тревога.

Вдоль улицы стоят горожане. Кто-то выходит из лавки, кто-то прижимается к стене, жмурится на утренний свет. На лицах больше любопытства, чем страха, но каждый взгляд будто просвечивает меня изнутри: ищут признаки чудовища, ищут чудо. Старики хватаются за сердце, матери

Мы идём дальше, вглубь Териона. Дома вдоль улицы светлые, куполообразные крыши покрыты позолотой, но уже утратили былую яркость. Но даже сейчас город кажется нарядным: свет отражается в окнах, на стенах пляшут тени от флагов и ветвей, под ногами чистый булыжник, нигде нет мусора.

По дороге нас встречает мужчина с крепкими плечами и медной кожей, словно человек, привык проводить время в седле или на тренировочном поле. Лицо прямое, резкое, подбородок выбрит, волосы тёмные, убраны в гладкий хвост. На его плаще вышит герб Териона — золотой лев с короной на голове, вставший на задние лапы, пасть раскрыта, когти вытянуты вперёд. Доспех на груди чист, застёжки натёрты до блеска.

— Верховный Луциора, Эзар Дарр, — он приветственно кланяется не слишком низко, скорее уважительно, чем покорно. — Меня зовут Варик Торн, я командир стражи Териона и официальный представитель королевы Майрисы. Приветствую вас и ваш отряд в наших стенах. Её Величество уже ждёт вас во дворце. Ваш отряд может проследовать с моими людьми в казармы.

— Мои эриды голодны, Варик Торн, — бросает Эзар, едва заметно растягивая слова. — Думаю, вы понимаете, что это значит.

Вокруг на миг становится чуть тише. Несколько стражников не удерживают взгляд, один чуть крепче сжимает копье. Варик, чтобы не выдать волнение, медленно втягивает воздух, но я ощущаю в его эмоциях тревогу. То же ощущения скользят по лицам горожан — тот, кто был ближе, инстинктивно делает шаг назад, прячась за спину другого.

— Конечно, Верховный, — отвечает Варик чуть жёстче. — Все необходимое будет организовано. Ваши воины получат всё, что требуется.

Он тут же отдает короткое распоряжение сопровождающим, в голосе — официальная вежливость, за которой теперь чувствуется напряжение. Горожане не спешат расходиться, но теперь держатся дальше, будто боятся оказаться теми, кто случайно привлечёт внимание.

Я ловлю взгляд Варика — в нём теперь живой интерес вперемешку с волнением. Он оценивает не только наш отряд, но и возможности, которых, может быть, не ожидал увидеть вживую.

— Прошу, во дворец, — он делает шаг в сторону, освобождая дорогу.

— Селина, — бросает Эзар негромко, даже не поворачиваясь, — едешь со мной.

Он чуть натягивает поводья, лошадь делает шаг вперёд. Я сразу выправляюсь в седле, подбираю повод и трогаюсь следом за ним. В шее чувствуется напряжение, доспех давит на плечи сильнее, чем обычно. Остальные уже соскальзывают с лошадей — стража провожает их к казармам, где-то сбоку мелькает белая тень Эссы, чей-то низкий голос отдает распоряжения о размещении.

Варик идёт чуть впереди, показывает путь к дворцу. На улицах становится тише, люди расступаются перед нами. Эзар держит голову высоко, будто нарочно подчёркивает — сейчас мы не просто гости, а сила, с которой придётся считаться.

Я еду рядом, чувствую на себе взгляды: тут всё иначе, чем в Веларроне. Здесь нас боятся открыто — но смотрят не с ненавистью, а с ожиданием. Кто-то жмётся к стене, кто-то просто идёт за нашей кавалькадой, будто хочет убедиться, что мы настоящие.

* * *

— Вот и вы, наконец, — голос Майрисы звучит на пороге зала так, будто она ждала этой встречи с самого рассвета. — Верховный Луциора. И… — она чуть склоняет голову, взгляд цепляется за меня, — это та самая эрида, верно?

Она проходит вперёд, высокая, сухощавая, кожа бледная, волосы собраны в пышную светлую копну, на висках сверкает золотая диадема. Платье расшито бронзой, по плечам тонкая накидка, каждый шаг — уверенность человека, привыкшего к власти.

— Ты та эрида, что сделала для нас невозможное: лишила короля Веларрона души. И так драматично рухнула с башни во время конклава. Признаюсь, не ожидала увидеть тебя снова — говорят, эриды не переносят воду.

Она склоняет голову набок, в глазах появляется играющий свет — наблюдает за моей реакцией, будто примеряет, как я держусь под этим вниманием.

Я не двигаюсь, только смотрю ей прямо в лицо.

— Видимо, ваши слухи преувеличены, Ваше Величество, — произношу, чуть растягивая слова.

Эзар делает полшага вперёд, тень от его белоснежного плаща падает на пол.

— Я прибыл сюда не для того, чтобы ты обсуждала мою эриду и её умение держаться на воде, — отчеканивает он, глядя Майрисе в глаза. — Время не терпит разговоров о прошлом. Мои эриды прибыли, через пять дней придёт ещё один отряд. Я хочу знать, когда ваши войска будут готовы к наступлению. И когда вы собираетесь использовать силу, ради которой мы здесь.

Майриса чуть приподнимает подбородок, едва заметная усмешка появляется на губах. В зале замирает тишина — даже Варик, стоящий у дверей, будто затаил дыхание.

— Я привыкла действовать быстро, Верховный, — отвечает королева, двигаясь к столу с расстеленными картами. — Но мой совет должен видеть не просто демонстрацию силы, а саму работу эридов. Люди взволнованны, и им нужно время, чтобы принять то, что вы рядом.

Королева кивает, поворачивается ко мне — в лице появляется внимательность, на миг исчезает весь пафос.

— Ты, Эзар Дарр, привёл с собой ту, кто была в плену у принца Каина. — Майриса чуть склоняет голову, взгляд становится пристальнее, будто разглядывает меня теперь уже не как диковинку, а как подозрение. — Кто поручится, что она здесь по твоей воле, а не по его приказу?

Эзар не отводит взгляда, пальцы его сжимаются в кулак.

— Селина вернулась ко мне по своей воле, — произносит он спокойно, но твердо. — Если бы я хоть раз усомнился в её верности, она не стояла бы рядом со мной сейчас. Если у кого-то в этом зале есть возражения — пусть скажет сейчас.

Майриса улыбается тонко, губы едва заметно подрагивают — она будто ловит в этих словах скрытый вызов.

— Все мы знаем, что Веларрон хорош в интригах. Ты, эрида, — она обращается теперь прямо ко мне, — зачем вернулась? Может, твой принц тебя просто отпустил? Или ты сама сбежала? Не для того ли, чтобы встать против него здесь, в Терионе?

— Я сбежала, Ваше Величество, если бы я пришла сюда по чужой воле, вы бы это уже поняли.

Она смотрит в упор.

— Тогда расскажи мне, — голос её ровный, но

Я отмечаю, что здесь не церемонятся: если ты полезна — говори прямо. Если нет — уйди в тень, как и положено тем, кто не заслужил места в круге. Внутри спокойно, привычная холодная ясность: сейчас важнее всего не быть слабым звеном.

— Я видела, что готовятся к обороне, — отвечаю стараясь говорить уверенно. — Город укрепляют, собирают людей к стенам, тренируют новых стражников. Каин ждёт нападения, но не знает, когда и с какой стороны оно начнётся. Ваш союз с нами их пугает больше самой войны. Они ждут, когда вы бросите армию эридов вперёд. Пока этого не случится — Веларрон не станет наступать сам.

Майриса улыбается шире, глаза сверкают холодом. Она слушает внимательно, но, кажется, что-то уже решает для себя.

— Значит, пусть ждут. Пусть считают дни.

Она кивает Варику, тот разворачивает карту, показывает приграничные леса.

— Вот рубеж, вот три отряда, которые я готовлю к первой атаке, — говорит она, пальцем обводя линии. — Мне нужно, чтобы ваши эриды заняли места в этих отрядах: первый — пехота, второй — разведка, третий — передовые группы. Как быстро вы готовы распределить своих?

— Мои эриды дисциплинированы, им не нужно времени на сборы. Достаточно, чтобы ваши командиры не мешали работать с бойцами. Чем скорее начнете — тем скорее получите то, ради чего нас ждали.

Майриса чуть склоняет голову, в глазах появляется удовлетворение. Она явно привыкла к тому, что военные вопросы решаются быстро и жёстко, без длинных обсуждений. Пальцы скользят по периметру карты, взгляд цепляется за каждый рубеж.

— Хорошо, — отвечает она спокойно, — сегодня вечером соберем командиров. Если что-то потребуется — скажите Варику. Он отвечает за размещение и безопасность ваших… эридов.

Варик, не выказывая удивления, сразу же делает пометку на пергаменте, скользит взглядом по спискам, явно мысленно уже распределяя посты.

— Ваши бойцы будут размещены в западном крыле казарм, — говорит он. — Для старших — отдельные комнаты при дворце. Если потребуется особое питание… — на этом он чуть запинается, — дайте знать заранее, чтобы мы не столкнулись с инцидентами.

— Все будет, как сказано, — коротко отвечает Эзар. — Я лично прослежу, чтобы никто не нарушал порядок.

Смотрю на карту, лежащую между нами, — там, где новые границы только чернила, а люди уже мысленно делят города, земли, будущее. Молчу несколько секунд, пропуская сквозь себя напряжение в зале.

— Чего вы хотите от этой войны? — обращаюсь к Майрисе. — Какую роль вы видите для нас… для эридов, когда всё закончится?

Не даю вопросу звучать как упрёк. Просто факт. Варик быстро смотрит на Майрису — по лицу видно: даже среди её людей мало кто понимает, что будет после.

Королева чуть улыбается, будто давно ждала такого вопроса.

— Я хочу мира, в котором Веларрон перестанет дышать нам в затылок, — отвечает она ровно, глядя мне прямо в лицо. — Мира, где те, кто силён, не будут вынуждены прятаться. Я не верю в сказки о чудовищах — верю в выгоду, союз и силу.

Она делает паузу, взгляд скользит по Эзару, затем возвращается ко мне.

— После победы твой род не будет гоним. Я вижу эридов не только на поле боя. Вы можете давать покой, вы можете быть стражами новых границ. Если вы станете союзниками по-настоящему, а не просто наймётесь на войну — я дам вашим место и голос. После войны многое изменится. Всё будет зависеть от того, как вы проявите себя.

Я смотрю ей в глаза, отмечаю: она говорит искренне, но в каждом слове чувствуется расчёт. Доверять этому нельзя, но услышать — необходимо.

Майриса чуть улыбается — почти по-человечески, но в глазах остаётся стальной холод.

— Я не забываю тех, кто приносит мне победу, — добавляет она, почти доверительно. — Если твой род докажет, что ему можно доверять, он получит не только место, но и силу в новом Терионе. Мне нужны союзники, а не рабы.

— Тогда посмотрим, кто из нас первым нарушит своё слово, — говорю я ровно, убирая руки за спину, будто отгораживаюсь от всей этой новой власти. — Мы сделаем, что должны. Но если вы решите, что ваш новый порядок — это только другой способ держать нас в узде, я напомню, как быстро меняется ветер в этих стенах.

Варик чуть напрягается, переводит взгляд с меня на Майрису. Она молчит, но я вижу: её устраивает этот ответ. И устраивает та уверенность, с которой я стою перед ней — не униженная, не просящая, не сломленная.

— Вы оба сказали достаточно, — вмешивается Эзар, не повышает голоса. — Не место сейчас для подозрений. Мы пришли не за обещаниями, а за действиями. Завтра мои эриды займут свои позиции, и вы увидите, что такое дисциплина Луциора.

Он отступает от стола, плечи прямые, лицо собранное. Варик быстро смотрит на королеву, и, получив еле заметный кивок, подхватывает:

— Значит, выступаем через неделю, — говорит деловым тоном, вычёркивая строку на списке. — Вашим эридам покажут казармы. Если потребуется что-то для размещения или питания — через меня все запросы.

Он не добавляет ни одного лишнего слова, не смотрит мне в глаза. Просто фиксирует — теперь мы часть этой войны.

В зале снова повисает тишина, остались только дела. Я смотрю на карты, на следы чьих-то рук на столе. Через неделю мы вступим в бой, как те, за чью верность платят не словом, а чужой кровью.

* * *

Выхожу из зала, даже не дожидаясь формального завершения встречи. Не хочу оставаться в замке — не для того я вырвалась из одной клетки, чтобы запереть себя в другую, пусть и с мягкими стенами и видом на дворцовые сады.

Я коротко сообщаю Варику, что останусь с остальными. В его лице удивление сменяется пониманием — он машет рукой одному из стражников, и я иду за ним по каменным ступеням к западному крылу. Прохожу мимо белых, знакомых лиц, мимолетных взглядов своих — каждый занят своим, никто не лезет ко мне с вопросами.

В казарме прохладно и тесно, но зато нет ощущения, что каждый твой шаг отслеживают. Прохожу к своей койке, ставлю сумку под

Только опускаюсь на край койки, привычно проверяю ремни на броне, как рядом появляется Лаэр. Он присаживается на соседнюю кровать, откидывает волосы назад, глаза бегло скользят по моему лицу, цепляются за тень усталости.

— Как тебе дворцовые порядки, Селина? — спрашивает с иронией, — Впечатлила королеву своим спокойствием или опять всех раздражала упрямством?

Я пожимаю плечами, не снимая перчаток, даю себе секунду на вдох.

— Им от меня нужно одно: чтобы я была предсказуемой. С этим у них проблемы.

Я смотрю в окно, на улицах уже темнеет, зажигаются первые огни.

В комнату быстро заходит Эсса, она бросает на нас короткий взгляд, скидывает плащ на кровать и шумно садится рядом.

— Зря ты не осталась в замке, — говорит она с явным упрёком. — Там наверняка кормят лучше, а не то, что эти Терионские потные солдаты, у которых эмоции все на одном уровне: страх, усталость и чуть-чуть раздражения.

Я улыбаюсь едва заметно, снимаю ремень с наруча, пальцы наконец расслабляются.

— Мне не стены нужны, Эсса. Я уже наелась чужого контроля.

Лаэр хмыкает, опирается локтем на колено.

— Думаешь, королева нас правда приняла? Или ждёт, пока эриды покажут зубы?

— Думаю, ей все равно, кто мы, главное, чтобы мы делали свою работу. Сегодня союзники — завтра расходный материал.

Я скидываю перчатки на койку, пальцы чуть ноют после дороги. Слежу за Лаэром, он всё так же спокойно наблюдает за нами, на лице — лёгкая задумчивость.

Лаэр и Эсса — те, кто всегда держался ближе других, даже если никто из их не признает этого вслух. В Луциоре редко кто строит иллюзии насчёт друзей. Просто с одними легче держать границу, с другими — проще не говорить вообще. Я не раз ловила себя на том, что доверяю этим двоим больше, чем остальным. Хотя доверие у эридов — вещь хрупкая. Чаще всего оно похоже на временный договор, а не на настоящее чувство.

С Лаэром было всегда проще. Он не задаёт вопросы, если не видит в этом смысла, не ждёт доверия. Я уважаю в нём это: если я молчу, он просто достает бинты или даёт снадобье от боли — не спрашивая, от чего я получила очередное ранение.

С Эссой всё иначе: она действует напрямую, не переносит ни двусмысленности, ни пустых обещаний. Если я соврала — она скажет это первой, если промолчала — будет давить, пока не признаюсь. Она спорит — не ради спора, а потому что не умеет иначе.

Я сижу, слушаю, как они перебрасываются короткими фразами, и думаю, что в этом треугольнике каждый держит свою дистанцию. Мы не семья. Но если однажды придётся снова идти против кого-то, лучше идти с теми, кто уже однажды доказал, что готов подставить плечо, даже если сам об этом не просил. Это не дружба в обычном смысле — скорее привычка держаться рядом, чтобы выжить.

В этот момент дверь казармы скрипит — слишком резко, будто кто-то толкнул её плечом, не заботясь о нашем покое. На пороге появляется Ривен: широкий, массивный, в скупой манере даже не оглядывается по сторонам. Его белые волосы растрепаны, броня испачкана.

— Вон твоя, — кивает подбородком в мою сторону. — Селина, напарница эрида, называй как хочешь.

Он чуть отступает в сторону, чтобы пропустить того, кто стоит за ним. В дверях появляется молодой парень: кожа смуглая, свежий шрам тянется через скулу, волосы коротко острижены, тёмно-русые, чуть вьются у висков. Медовые глаза смотрят уверенно, в них — упрямство и дерзость. На подбородке полоска небрежной щетины, губы крепко сжаты, во взгляде любопытство и чуть заметное напряжение, как перед боем.

— Этот твой, Селина, — кивает Ривен в сторону парня, — Полностью. Его выделили под твои нужды. Только сильно не переусердствуй, ему ещё на построение идти.

Парень не отступает, не опускает глаза — просто коротко бросает взгляд на Ривена, потом снова на меня. Держит спину ровно, будто уже решил для себя не выказывать слабости ни при каких обстоятельствах.

— Корвен, — произносит он, будто для того, чтобы обозначить себя в этом новом для него мире. — Мне сказали, что теперь я твой… не знаю, как это у вас называется. Если надо — бери, не тяни. Я не из пугливых, проверишь сама.

Эсса фыркает, скрещивает руки на груди, скользит по Корвену изучающим взглядом.

— Сразу видно, парень к жизни готов. Только не храбрись слишком, она тебя до суха не высосет — у нас тут свои правила.

Парень не отводит взгляда, только усмехается уголком губ.

— Правила я быстро запоминаю. А вот к привычкам ваших пока не привык.

Он кидает короткий взгляд в сторону двери, будто убеждается, что путь обратно открыт, если что. Но не отступает ни на шаг.

Я подхожу ближе, руки по инерции двигаются спокойно — беру его за шею, чувствую под пальцами горячий пульс.

Корвен не отводит взгляда.

— Не бойся, — добавляю коротко, — будет быстро.

— Я не боюсь, — выдыхает, почти с вызовом. — Просто… необычно. Первый раз такое.

— Первый раз — он всегда самый странный, — бросает Ривен. — Главное, не вздумай дёргаться или убегать. Эриды любят, когда им не мешают.

Эсса усмехается шире, у неё на лице появляется почти хищная улыбка.

— Да, не дёргайся, а то останешься с половиной души. Бывает, что кто-то теряет голос или забывает своё имя на пару дней… Но ты же не из пугливых, да?

Эсса смотрит прямо на Корвена, и видно, что она нарочно его пугает.

— Спасибо за поддержку, — бурчит парень, не оборачиваясь к ней. — Справлюсь, как-нибудь.

Я вдыхаю его волнение, первую вспышку страха, едва заметное раздражение — всё это проходит через меня, быстро, как прилив холода, а потом возвращается привычная ясность. Тепло его жизни пробегает по руке, оставляя в теле глухое насыщение.

Он втягивает воздух, морщится, будто пересиливает головокружение.

— Всё? — спрашивает, двигает плечами.

— Всё, — отстраняюсь, убирая руку.

Он чуть опускает голову, сдерживает улыбку.

— За каждым воином теперь будет свой эрид. Так что ты, выходит, моя напарница. На войне и на привале.

— Это не я твоя, — парирую спокойно, — а ты — мой источник питания. Не путай роли, Корвен. Я здесь не ради напарничества.

Он чуть хмыкает,

Корвен снова выпрямляет спину, смотрит на меня чуть внимательнее.

— Если понадобится ещё — просто скажи, — произносит он без вызова. — Я понял, как это работает.

Ривен качает головой, ухмыляется.

— Вот видишь, Селина, парень-то с характером. Быстро схватывает.

Лаэр усмехается, вытягивает ноги, отклоняется назад, упираясь руками в матрас.

— Знаете, всё не так уж плохо. Не надо больше выходить на охоту, не надо искать тех, кто сильнее боится. Вот тебе человек — бери, когда нужно.

Эсса качает головой, дёргает плечом, будто стряхивает усталость.

— Ага, замечательно, Лаэр. Сегодня тебя кормят, а завтра на передовую отправят. Очень удобно. Хотя тебе проще — ты у нас лекарь, будешь где-нибудь в палатке с бинтами сидеть, раненых лечить, заодно подкормку получишь.

Ривен, не отрываясь от своих кожаных ремней, усмехается коротко:

— А ты на дереве спрячешься с луком и стрелами и будешь сверху считать наши головы.

— Да брось, Ривен. Они тут мне пытались какой-то арбалет всучить — тяжёлый, неудобный, с этими их рычагами. Отказалась, пусть сами таскают свои железки. Мне мой лук и стрелы привычнее — по крайней мере, знаю, в какую сторону полетят.

— А ты, Селина? — Корвен переводит взгляд на меня, облокачиваясь бедром об угол шкафа. — Как тебе такая жизнь? Лучше, чем охотиться или всё-таки… — он не договаривает, но в глазах настоящий интерес, никакой иронии.

— Мне все равно. — я пожимаю плечами. — Главное, чтобы за мной не бегали с цепями и не строили ловушек. Если здесь можно просто делать свою работу и не ждать, что тебя в любой момент сдадут за пару монет, значит, жить можно. А всё остальное… посмотрим.

Пауза повисает короткая. Корвен задумчиво кивает, будто это его устраивает.

— Тоже вариант, — произносит наконец. — Тут пока всё по правилам, а дальше — кто как выстоит.

Замечаю, как в казарме постепенно стихает шум — усталость, предвкушение, неуверенность растекаются по полу вместе с вечерними тенями. Каждый устраивается по-своему: кто-то перематывает ремни, кто-то точит нож, кто-то молча смотрит в потолок.

Я остаюсь на своей койке, рядом Лаэр, чуть поодаль Эсса, Корвен подсаживается ближе, будто уже принял новую роль. Внутри всё спокойно, даже чересчур: тишина — как затишье перед ударом.

В коридоре слышен короткий топот — Варик возвращается, что-то говорит стражникам, голос сдержанный, но строгий. Через секунду дверь открывается, он проходит в казарму, задерживает взгляд на каждом, словно отмечает, кто и как держится.

— Планы меняются. Выдвигаемся, — говорит он. — Первый отряд — до рассвета. Цель — Веларрон. Задача — дестабилизация позиций, сопровождение основных войск.

Он делает паузу, переводит взгляд по очереди на меня, на Лаэра, на Эссу. Даже Ривен на миг поднимает голову.

— И да… — Варик чуть опускает голос, сдвигает брови, будто подбирает слова, — готовьтесь к сопротивлению. Они ждут нас.

Варик задерживается на пороге, будто хочет добавить ещё что-то, но ограничивается коротким кивком.

— Отбой через час. Отдохните, завтра будет трудно.

Он выходит, оставляя за собой тихое напряжение — теперь никто не смотрит в потолок, никто не перетягивает ремни. Все понятно без слов: завтра — война.

Готовьтесь к сопротивлению. Они ждут нас.

Все просто: завтра мы идём на Веларрон. Но для меня за этим приказом стоит другое — чья-то рука, которую я когда-то сжимала в темнице, взгляд, что ловил мою тень даже в самой тёмной ночи.

Каин.

В голове всплывает его лицо, будто даже здесь, тень его взгляда следит за мной. Всё, что было между нами, не уместится ни в один разговор, ни в одну ночь.

Я не знаю, что такое «ждать» человека — но когда думаю о нём, внутри появляется сжатая точка, не боль, не пустота, а что-то тревожное, неумолимое. Не пойму в какой-то момент он стал для меня не только противником, не только тем, кто держит в руках мою жизнь, но и человеком, в котором я увидела нечто большее.

Дальше — только война. Если Эзар прикажет, я буду идти против Каина, потому что так устроен этот порядок: старший решает, младшие слушаются. Может быть, я и правда стану врагом Веларрона. Может, мне придётся снова смотреть ему в глаза — уже не в темнице, а на поле сражения.

Я смотрю на голую стену, чувствую, как в груди появляется странная сдавленность, как будто что-то не даёт сделать вдох до конца. Прокручиваю в голове то, что он сказал в ту ночь — про то, что не готов быть тем, кто носит моё имя как боль. Тогда эти слова казались мне просто проявлением слабости, может — уязвимости.

Но теперь внутри будто что-то вспыхивает резко, до одури.

Каин… Он бы не смог забыть. Он бы вспоминал меня, если бы меня не стало. Ему было быбольно. Не потому что надо, не потому что жалко, а потому что — не всё равно. Я не могу отмахнуться от этой мысли, как от занозы: она царапает изнутри, будто ожог.

А если представить наоборот? Если Каин исчезнет?

Только дотрагиваюсь до этой мысли, и внутри всё скручивается. У меня никогда не было никого, кого я бы… теряла. Не было даже самого понятия, что могу скучать, что может болеть из-за другого. А сейчас — если его не станет… если он не выживет в этой войне…

В горле встаёт комок, я пытаюсь сглотнуть, но он никуда не уходит, будто застрял внутри. Глаза щиплет, как словно ветер бросил в них песок. Не понимаю, что со мной: дыхание сбивается, в груди всё тяжелеет, словно сердце — если бы оно билось, — сейчас бы треснуло пополам.

Переворачиваюсь утыкаюсь лицом в подушку, чтобы никто не увидел, как дрожит дыхание. Я привыкла делать выбор холодно, но теперь впервые не знаю, как смогу идти вперёд, если за линией врага будет он.

В комнате становится ещё тише. Все разбредаются кто куда: кто на койки, кто к двери, кто в угол, чтобы собраться с мыслями. Я остаюсь на месте, не двигаюсь, даю себе время почувствовать эту боль до конца, чтобы потом не было неожиданности.

В ближайший месяц я должна быть сильнее всего, что во мне есть.

Глава 40

С каждым днем я видела, как бело-серая колонна становится короче: отряды веларронцев встречали нас в лесу, у ручья, на крутых тропах. Одни отступали, другие срывались в атаку.

Эриды гасили страхи, вырывали сомнения у тех, кто дрожал, но я делала наоборот. Никто не знал — ни Варик, ни Эзар, ни те, кто вёл отряды по оврагам, что я осторожно усиливала волнение, незаметно растила внутри терионцев отчаяние и ужас. Выбирала тех, кто был на грани: одним движением, одним взглядом подкручивала тревогу, подпитывала шёпот в голове, который говорил: беги, не выстоишь, сдашься. Иногда достаточно было пройти рядом, чтобы всё передовая дрогнула, кто-то ронял меч, кто-то бежал.

Сама не бросалась в бой. Делала вид, что ищу врагов среди отрядов, шла с остальными, делала ровно столько, сколько нужно. В каждом лице, в каждом насквозь промокшем от дождя шлеме, в каждом из усталых тел искала только одно — его. Лицо, которое держало меня на краю всю эту войну. Но я знала, что Каин будет там, где будет жарче всего, у ворот Веларрона, в самой гуще.

С каждым утром я начинала отсчёт, протаптывала дорогу сквозь этот бесконечный гул и кровь. Считала шаги до него: день первый — просто идти, день второй — дышать ровнее, день третий — не оборачиваться назад, не оглядываться на тех, кого уже нет.

Каждую ночь, засыпая на земле рядом с другими воинами, я повторяла себе: завтра ты будешь ближе. Еще один день прожить, не сдаться, не остановиться. Мне казалось, вся эта война свелась к одному: пройти через страх, через усталость, через мёртвых и выживших, чтобы дойти до Каина… живой.

Лишь бы дотянуть до Веларрона, лишь бы пройти все эти засады, чтобы никто не заподозрил во мне врага. Не показать, что я не на их стороне, не на стороне этого строя и их командиров. Только бы хватило сил держать этот холод на лице, чтобы никто не увидел под ним ничего лишнего.

* * *

Темнота отступает медленно. Утро не приходит — в лесу всё тот же глухой, тревожный полумрак, пропитанный сыростью и запахом костров. Под подошвами хрустит иней: он покрывает каждый обломок ветки, каждую опавшую листву: все белесое, тусклое, будто зима пришла раньше, чем наступило утро.

Далеко за деревьями гудят сигнальные рога, дрожит земля, там движутся отряды Веларрона, тяжёлые, чёрные, ещё не видимые, но уже близкие.

Я стою чуть в стороне, рядом с Ривеном, в руках короткий меч — металл липнет к ладони от холода. Лаэр держится чуть позади, его задача — вытаскивать раненых, но сейчас у него тоже оружие. Эсса взобралась на дерево, скрылась среди ветвей, уже сняла тетиву с плеча, выжидает, когда покажутся первые веларронцы. Корвен стоит чуть впереди, сжимает меч обеими руками.

— Готовы? — шепчет кто-то из терионских.

Я делаю вдох и вся наша колонна замирает. Почти по привычке касаюсь Корвена собираю его тревогу — ощущаю, как имфирион вливается под кожу. Но далее вместо того чтобы продолжать убирать страх, я отпускаю его. Толкаю волну тревоги обратно, но уже во весь строй, усиливаю её, позволяю каждому вдохнуть чуть больше ужаса, чем обычно.

Внутри сразу же откликается сопротивление: тело не любит отдавать имфирион, но я заставляю себя. Мне нужно, чтобы они боялись, дрожали, теряли опору и порядок Эзара треснул по шву.

Дальше всё происходит быстро: с левого фланга вырывается крик, вспыхивает свет факела, с шумом трескается ветка, металл звенит.

— Вперёд! Не даём пройти!

Солдаты Веларрона выскакивают из кустов, мечи сверкают, доспехи гремят. Делаю шаг в сторону, поднимаю клинок, но не бросаюсь вперёд. Меч греется в ладони, я отбиваю выпад одного из веларронцев, он силён, но слишком нервный. Сбиваю его оружие в сторону, стараюсь не резать, а только увести. Он удивляется, глаза круглые, явно не понимает, что происходит.

Вдруг терионский солдат дёргает плечом, останавливается.

— Чего происходит? Вы там, эриды, работаете вообще?

— Я уже жрать ваш страх не могу. — шипит Ривен, отбивая удар. — У меня внутри всё горит, сколько можно копить, а?

— Правый, правый, держать линию! — Варик кричит сдавленно, по губам скользит ярость.

В этот момент одна из стрел, выпущенных с другой стороны, летит прямо в меня. Все сжимается: я ловлю свет лезвия, инстинктивно отхожу вбок, вывожу меч вперёд. Лезвие встречает дерево, и по руке отдаёт острый удар.

Слева Корвен уже вступил в бой, не позволяет врагу подступить ближе. За его спиной мелькает Лаэр, он вытаскивает упавшего терионца, тащит его в укрытие, бросает короткий взгляд на меня и тут же исчезает за деревьями.

— Эриды, почему не глушите⁈ У нас тут веларронцы рвутся! — снова слышится возмущённое вытьё.

— Молчи, и сражайся! — отвечает Варик, пронизывая молодого веларронца мечом, тот падает на колени, кровь быстро темнеет на инее. — Не на то надеешься!

Чувствую, как страх множится. Я подталкиваю его то к одному, то к другому, следя за тем, чтобы не дать совсем сорваться в панику. Они не понимают, что с ними происходит, ищут глазами эридов, но мы не вмешиваемся больше, чем нужно. Я глушу только самых слабых, чтобы не разнесло цепь.

— Селина, за спиной! — кричит Корвен.

Я сразу разворачиваюсь, холодно оцениваю обстановку. За спиной, из-за низких веток, выскакивает веларронец в плаще — широкоплечий, волосы взлохмачены боем, меч нацелен прямо мне в бок. Он делает шаг и вдруг резко замирает. На лице отражается удивление, губы чуть приоткрываются, дыхание вырывается коротким стоном. Из груди у него медленно, с хрипом, выступает сталь — клинок прорывается наружу, кровь сразу начинает пропитывать кожаную кирасу. За его спиной появляется Ривен, он выдергивает меч, толкает тело вперёд и оно падает передо мной.

— Всё, как ты любишь, Селина: люди падают к твоим ногам, — усмешка скользит по его губам, в его голосе есть привычная ирония, будто сейчас обычное утро и он просто подкалывает

Он становится рядом, плечо к плечу, потом разворачивается так, что наши спины теперь сомкнуты. Мы почти не смотрим друг на друга, держимся вместе: шаг влево, шаг вправо, мечи идут дугой — никто не проходит ближе, чем на удар. Я почти не чувствую времени, только дыхание Ривена у плеча и звон металла.

— Помнишь, как Орвин гонял нас по двору? — вдруг бросает он за спиной, едва отражая удар. — Ты тогда на забор залезла, а я едва не вляпался в бочку с водой.

— Ты ещё кричал, что это «боевое уклонение», — выдыхаю, блокируя выпад, сталь поет у самого уха.

— Ага, и получил за это два раза. Смешно было, — ухмыляется, отмахиваясь от нападающего. Его плечо чуть задевает моё, мы двигаемся, как на старых тренировках: вместе легче, никто не проскочит в спину. Меч у меня в руках становится продолжением тела. Я скользким, скупым движением отбиваю удар веларронца, чувствую, как Ривен с другой стороны коротко вздыхает и наносит свой выпад.

Неожиданно, ощущаю резкую перемену среди боя. Веларронцы сбиваются в кучу, двигаются плотнее, перекрикиваются, кивают друг другу.

— Тяните их влево! Дальше, к оврагу! Не давайте уйти в лес!

— Не упускать! Держать ближе к низине!

— Левый фланг, прижать их, не отпускать!

Крики вдоль линии становятся всё громче, жёстче — веларронцы настойчиво начинают гнать нас в одну сторону. В воздухе висит напряжение: я ловлю короткие обрывки эмоций у терионцев и эридов, они дёргаются, озираются, кто-то из самых молодых уже дрожит — чувствую их страх и нарастающее отчаяние.

— Назад! Не даём им смыкать нас! — Варик рявкает, пытается пробиться обратно к центру, но веларронцы давят нас цепью, отрезают кусок за куском. Кто-то из терионцев спотыкается, падает, его едва успевают вытащить.

Я отзываюсь на тревогу окружающих, подталкиваю хлад к тем, кто уже начинает паниковать, но сама чувствую, как страх липнет даже ко мне. Слишком много людей вокруг, слишком мало пространства для манёвра.

Со спины Ривен оглядывается, глаза острые, скулы в крови, губы сжаты:

— Селина, нас зажимают…

* * *

Эриды не оплакивают мёртвых. Их имена вписывают в Книгу Памяти. У нас не принято склонять головы и сжимать руку в прощании. Просто ещё одна тень в длинной череде, ещё один голос, который исчезнет в гулком, молчании Луциора. Но сегодня этот список будет слишком длинный. Слишком.

Веларронцы поджимают нас все ближе к краю оврага. По грязной, примятой траве скользят сапоги, шум, треск веток, стальные крики команд. Перед нами мелькают фигуры веларронцев в плотных чёрных доспехах. В руках у них не простые луки, а тяжёлые металлические арбалеты, каждая тетива звенит туго, наводят на нас широкие болты с острыми железными наконечниками.

Я оказываюсь у самого края, земля под сапогами рыхлая, обрыв уходит вниз так глубокого, что едва видно конец. Слева от меня Корвин, пытается держаться, сжимает меч так, что костяшки пальцев белеют. Справа — Ривен, у него кровь на лице, глаза узкие, хищные.

Веларронцы заряжают арбалеты, щёлкают затворы, перешёптываются коротко, грубо и они даже не скрывают, что сейчас добьют нас всех одной очередью. Один из них, с белым шнуром на плече, чуть приподнимает арбалет, направляет прямо на меня, кривит губы в ухмылке.

Нет. Нет, только не сейчас. Я должна дойти до Каина. Всё, что было, весь этот путь, вся боль, кровь, страх — всё ради того, чтобы увидеть его ещё раз. Я не могу умереть сейчас.

Ривен смотрит вниз, в обрыв. Чувствую, как его рука — грязная, сбитая в кровь, крепко сжимает мою. Краем глаза вижу, как Корвин резко разворачивается ко мне. Его губы дрожат, глаза почти чёрные, но он всё равно пытается улыбнуться.

— Ну что, эрида, кажется, всё. Был рад знакомству, правда, хоть и короткому, и не в самых приятных… обстоятельствах. Ты была лучше, чем я ожидал.

Я не отвечаю. Не могу, если сейчас скажу хоть слово, все треснет внутри. Арбалетчики вытягивают руки, целятся в каждого из нас. Холод вползает под кожу, но это не страх смерти, это ощущение, что что-то не завершено. Не смогла, не справилась.

Ривен сжимает мою ладонь ещё крепче, чувствую каждую царапину, каждую выбитую костяшку.

— Я сегодня говорил, как Орвин гонял нас по двору и мы забирались на забор… Помнишь, что мы делали дальше?

Он сжимает мою руку до боли. Я моргаю, не сразу понимаю. В памяти всплывает давно забытый момент: я тогда прыгнула первая, нужно было приземлиться на бревно, а Ривен только рассмеялся и спрыгнул следом, только не долетел и упал в бочку с водой, что стояла сразу под забором.

— Мы… — не успеваю договорить, в этот момент воздух режет первый залп стрел. Ривен резко толкает меня, и я падаю вниз, но вместо того, чтобы улететь в пропасть — приземляюсь на ствол дерева, что растёт прямо из склона оврага. Руки скользят по мерзлому мху, срываюсь, но все же цепляюсь, глухо ударяюсь грудью о кору, едва не вываливаюсь дальше. В этот же миг вижу, как по краю обрыва валятся наши — Корвин, несколько терионцев. Арбалетные болты пробивают броню, рвут тела. Где-то совсем рядом глухо ударяется о землю чьё-то тело. Краем зрения вижу, как белый плащ девочки-эриды цепляется за корни, на миг задерживается, а потом тоже уходит вниз. Один из воинов срывается, ударяется о дерево, соскальзывает по стволу, цепляется за ветки, я протягиваю ему руку, но не успеваю, как он срывается и летит вниз, в самую тьму обрыва.

Поднимаю взгляд — на краю все ещё стоит Ривен, пробитый болтом в плечо. Следующий выстрел слишком быстрый, я не успеваю даже выдохнуть, как второй болт вонзается ему в грудь, Ривен словно на секунду замирает, как будто хочет сказать что-то напоследок, но не произносит ни слова и тяжело, беззвучно, откидывается назад. Смотрю как он падает: руки раскинуты, плащ расправляется, будто крылья. Я не двигаюсь, не дышу, только смотрю, как он исчезает в этой тёмной пустоте. Всё, что было между нами — эти годы, тренировки, споры, всё срывается вниз вместе с ним, разбивается где-то там, внизу.

Сквозь туман в голове цепляюсь за дерево: рукой обхватываю ветку, ногой подтягиваюсь выше, чтобы не соскользнуть вниз. Передвигаюсь к самому основанию, ближе к корням, там, где ствол впивается в мёрзлую землю. Сжимаюсь, прячу лицо, затаиваюсь, если кто-то

Дыхание рвётся, но я заставляю себя молчать. Мне нужно выжить. Я должна найти Эссу, Лаэра, если они ещё живы. Основное войско должно быть позади. Я должна выбираться, пока не пришли добивать тех, кто уцелел.

Ривен… В Книге Памяти останется только его имя, и никто не узнает, как он спас меня.​

Глава 41

Каин

Начало зимы выдалось суровым. Мороз скрипит в камнях под подошвами, по краю стены хрустит свежий иней. Холод обжигает лицо, от дыхания вырывается пар, и снег, кажется, может вот-вот пойти: небо тяжёлое, серое, давит на нас всей своей мощью.

Войско Веларрона уже собралось под стенами, плотные ряды вытянулись по обе стороны от центральных ворот. Чёрные доспехи матово поблёскивают под редкими отблесками факелов. Воины молчат, цепляются пальцами за рукояти мечей, ждут сигнала. Лучники и арбалетчики расставлены по местам, стоят молча, взгляд у всех сосредоточенный, пальцы на тетиве дрожат едва заметно. Над ними серая полоса неба, будто затаившая дыхание вместе с нами.

Я иду вдоль стены, сапоги глухо отбивают шаг по камню. Рядом суетится Эрис. Она не будет участвовать в бою и все же сейчас, под давлением Теодена, на ней лёгкая броня: короткая кольчужная рубаха, тонкие наручи, плащ на плечах. Выглядит чуждо на ней, она нервно поправляет пряжку, перебирает ремень сумки.

Теоден всё время держится возле неё, будто невидимой тенью. Он стал молчаливее, серьёзнее за этот месяц, весь в работе, не тратит слов по пустякам, не срывается на привычные шутки. Смотрю, как он поправляет Эрис плащ, что-то говорит ей вполголоса. Он следит за ней почти постоянно, как за чем-то единственным важным в этом хаосе. Невозможно не заметить: между ними что-то появилось. Теоден привык защищать всех вокруг, но сейчас он держится так, будто защищает только её. Даже когда отходит на шаг, всё равно взглядом ищет эту девушку, не отпускает её ни на миг.

Я задерживаюсь у лестницы, смотрю, как Эрис разговаривает с лучниками на боевом помосте. Она чуть прикусывает губу, вытаскивает из сумки маленький мешочек с какой-то серой смесью

— Если пойдёт дождь, первым делом убирайте стрелы в сухое место, — голос её негромкий, но уверенный, хотя в глазах волнение. — Смесью поливайте не сразу, ждите команды, иначе всё зря: мокрый порох не вспыхнет, а смесь потечет в яму. Я буду наверху, дам знак и если что, меняйте стрелы на обычные. Главное, не суетитесь, всё зависит от точности.

Парни слушают внимательно, один переспрашивает про сигналы, другой что-то быстро записывает на ладони. Эрис кивает, поправляет плащ, бросает взгляд на Теодена, и он сразу становится рядом, чуть заслоняет её от порывов ветра.

Я отвожу взгляд, чтобы дать им возможность остаться наедине хоть на миг. Но Теоден вдруг делает шаг ко мне, будто долго решался, но потом снова замирает, жмёт рукоять меча. В его лице и страх, и решимость, и какая-то мальчишеская уязвимость.

— Каин, — выдыхает он наконец, — скажи… Ты веришь, что месяц, это достаточно для…

Он не договаривает, отворачивается, пальцы сжимают край каменного парапета.

— Месяца для чего? — я смотрю на него чуть сбоку, жду, когда он сам подберёт слова.

— Для… ну, ты понимаешь. Чтобы… чтобы понять. Или… — он спотыкается на словах, будто язык не слушается. — Я всё думаю: может, это у меня просто с головы? Или это что-то, что… ну, у других годами не приходит, а тут вдруг — и всё.

Я не могу не улыбнуться. Теоден, всегда уверенный, сейчас похож на мальчишку, которого застали за чем-то слишком личным.

— Иногда и одной ночи достаточно, — отвечаю тихо, не отпуская его из внимания.

Он переводит взгляд с меня на Эрис, и в лице появляется что-то хрупкое, смешное, почти трогательное.

— А если… если я…

— Скажи прямо, Тео. Ты влюблён в Эрис, да?

Он сглатывает, кивает. Потом хмурится, будто от себя самого скрывает это чувство, и выдыхает с неожиданной откровенностью:

— Я влюбился, да. Не думал, что так бывает. И вот стою здесь, как идиот, и даже не знаю, что делать с этим.

— Так иди и признайся ей в этом, — говорю негромко. — Не жди, когда закончится война. Не жди, когда всё наладится. Скажи ей, Теоден. Сейчас.

Он смеётся, но как-то горько, почти с облегчением. Взгляд цепляется за Эрис, она отдаёт последние распоряжения лучникам, кажется полностью поглощенная делом. Но я вижу, как она украдкой ищет его глазами.

— Не знаю, получится ли, — шепчет он, — вдруг ей всё это ни к чему? Она умнее… Я рядом с ней будто ничего не понимаю. Только и думаю: если бы всё обошлось, может, решился бы…

Я кладу руку ему на плечо, будто хочу передать хоть немного уверенности.

— Не бывает правильного времени, Тео. Особенно сейчас. Я тебе скажу так, если ты не скажешь ей сегодня, завтра можешь не успеть. Война забирает тех, кто слишком долго ждёт.

Он выдыхает, сжимает кулаки. В лице появляется решимость — та самая, с которой он всегда шёл в бой, только теперь она мягче, уязвимей.

— Только останьтесь оба за стеной во время атаки, слышишь? — добавляю чуть жёстче. — Не геройствуй. Если меня не станет, я могу доверить Веларрон только тебе. Не подведи.

Теоден вздрагивает, морщит лоб, будто от холода.

— Не говори глупостей, Каин. Сам держись, понял? И вообще…

В этот момент по стене прокатывается протяжный звук рога. Сигнал режет утренний воздух, стена вся дрожит, будто сама крепость проснулась.

Оставляю Теодена за спиной, выхожу на самый край стены, прислоняюсь к парапету ладонями. Внизу по плацу уже идут сигналы — командиры перекликаются, бегут разведчики, кто-то кричит о наступлении.

Смотрю в сторону леса, туда, где в сгущающемся утреннем тумане, серой, ровной полосой движется армия Териона, и ещё ближе к центру — войско в белом. Эриды. Идут уверенно, не спеша, будто не война, а церемония. Первые ряды — конные, копья подняты вверх.

Наклоняюсь чуть вперёд, оглядываю позиции — всё готово. Лучники расставлены. На башнях факелы держат наготове, достаточно одного сигнала. Внизу один из командиров машет рукой, что-то выкрикивает. Они ждут меня.

Поднимаю голову, смотрю в небо. Тучи всё ниже, воздух тяжелее. Может, пойдёт снег, может, грянет дождь — всё равно. Пусть бы только смыло всё, что

Опускаю парапет и медленно спускаюсь по каменной лестнице вниз, под своды башни. На площади перед воротами уже ждёт мой конь — вороной, с чёрной гривой, доспехи на нём такие же чёрные, как и на мне.

Сажусь в седло, выпрямляюсь, поднимаю голову, веду коня вдоль строя — медленно, не спеша, будто есть время на раздумья. Лязг доспехов, сотни лиц — все ждут сигнала, все смотрят на меня.

Я — Каин Эрдан. Король Веларрона. Сын Родена Эрдана.

Всё это время я шёл именно к этому дню, к этому утру, когда за стенами встанет враг, а под моими окнами — всё, что я должен защитить. Почти всю жизнь я был чужим в собственной семье, но даже тогда, в одиночестве, мне было проще, чем теперь, когда потерять могу гораздо больше. Потому что теперь там, за линией врага, среди белых плащей, идёт она. Селина. Не знаю, как получилось, что за несколько месяцев она стала ближе мне, чем все, с кем я рос. Мне казалось, если держать дистанцию, если не дать чувствам вырваться наружу, я останусь сильным. Но всё вышло наоборот: именно с ней я впервые оказался безоружным. Я прикажу сжечь землю и думаю о том, что первая искра может упасть у её ног. Я могу выстоять перед любым врагом, но не уверен, что выстою, если она погибнет на моих глазах.

Я — Каин Эрдан. Всё, что мне осталось, это долг, но всё, чего я хочу, чтобы она выжила.

Я теряю себя в этих мыслях, всматриваясь в лица своих воинов. Кто-то ждёт победы, кто-то смерти, кто-то просто хочет выжить и вернуться к семье. Выхожу к центру. Армия замирает, ждёт. Поднимаю руку — ещё не для атаки, а просто, чтобы они увидели: я здесь, я среди них, не прячусь за стенами. Я такой же — и не такой. Король Веларрона, сын того, кто уже не может встать рядом, и тот, кому сейчас нельзя дрогнуть ни в слове, ни во взгляде.

Провожу взглядом всю колонну от одного края до другого, вижу в глазах бойцов всё, ради чего мы стоим здесь: усталость, решимость, боль, страх. Всё это — моё отражение.

Молчу секунду, позволяю этому чувству пройти через меня, прежде чем заговорить.

— Воины! Сегодня к нашему дому пришёл враг, он хочет забрать у нас дом, имя, память, саму свободу. Но пусть все знают: Веларрон не склоняет головы. Ни перед железом, ни перед числом. За каждый шаг, что они сделают по нашей земле, они заплатят болью и смертью. За каждого павшего — ответят десятью.

Голоса колеблются, крепнут. Кто-то выкрикивает моё имя — я не останавливаю.

— Сегодня мы не просто защищаем Веларрон. Мы защищаем своё имя, свою честь, всё, что сделали до этого дня. Они надеются, что мы сдадимся, но мы выстоим не потому, что сильнее их, а потому, что за нами правда! Они идут строем, как ледяная волна, но у нас — огонь внутри. За нашими спинами не только камни и стены, а сила, которую не купить и не сломать!

Делаю паузу, тишина гудит, как натянутая струна.

— Я стою здесь не только как ваш командир и король. Я — один из вас. И как бы ни закончился этот день, вы должны знать: я ни на миг не оставлю вас. Ваши потери — мои потери. Ваши победы — моя кровь. Если враг прорвёт ворота, он пройдет только по моему телу, но я не дам ему этого шанса. Я стою с вами до конца, до последнего. Слово моё — не приказ, а клятва. Я — Каин Эрдан, и пока моё имя звучит в этом городе, ни один враг не назовет Веларрон павшим.

Я вскидываю меч, чтобы отблеск увидели все.

— За дом! За город! За Веларрон!

И слышу, как тысячи голосов сливаются в один, как стены дрожат от этой силы.

— Клянёмся мечом и кровью!

За дом Эрдана — не отступим.

За слово короля — не сломаемся.

За Веларрон — только вперёд!

Этот клич, резкий, срывающийся на гром, катится по рядам, ломает предрассветную тишину, будто уже началась битва. Каждый раз всё громче, всё слаженней, словно не войско, а сам город встал за мной стеной.

— Смотрите! — выкрикивает кто-то рядом, не сдержавшись.

Вся линия стрелков, вся площадь будто замирает. Я оборачиваюсь к полю. Вдали, среди белых фигур, там, где армия Териона должна бы двигаться ровным строем, вижу движение — одна из эрид вырывается вперёд, рассекает воздух на белом коне.

Сердце замирает.

— Что она делает? — слышу чей-то сдавленный вопрос за спиной, но сам не могу оторвать взгляд.

Селина скачет одна, быстро, будто разрывает цепь между армиями. Белый плащ колышется, доспехи блестят, словно вся её суть — вызов.

— Король Эрдан! — выкрикивает один из офицеров внизу, голос срывается:

— Ждём вашего приказа!

Офицеры замерли, ждут.

Я встаю в стременах, поднимаю руку. Лучники вытягиваются, держат стрелы наготове.

Сжимаю кулак, смотрю на неё, стискиваю зубы:

— Поджигайте!!!

Глава 42

Селина

Сижу верхом на лошади, почти в самом центре строя, рука сжимает рукоять меча, кожа чуть влажная от инея. Слева — Эзар Дарр, в его глазах привычная холодная отстранённость.

Вокруг — бело-серебряное море. Эриды и терионцы в конном строю, лошади топчутся на месте, броня у всадников скрипит, пар от дыхания смешивается с утренним холодом. Их страх, волнение и нетерпение отдаются в узде, тянут воздух вокруг. Я отмечаю взглядом, где держится Майриса: она позади, ближе к резерву, не суетится, не приближается к передовой. Прячется.

Строй эридов, как белая линия в тумане — все ждут приказа, никто не двигается первым. Но мне не нужен приказ. Всё давно решено, все уже продумано.

Смотрю через головы, через строй, туда, где тянется чёрная линия — армия Каина уже ждёт. Вижу, как он проходит между своими, как напряжение нарастает, как замирает всё поле в ожидании.

Резко вырываюсь из строя, лошадь срывается галопом.

— Селина! — бросает Эзар, но в его словах больше удивления, чем угрозы.

По спинам ощущаю, как в меня летят взгляды и стрелы, они летят, но ни одна не задевает меня. Позади себя, откидываю плащ, под ним три массивных мешка, плотно стянутых кожаными шнурами.

Разрезаю первый мешок, ткань лопается — артерра высыпается на траву, пыльная, почти белая, моментально расползается по воздуху. Слышу крики за спиной, кто-то зовет меня по имени, но я не останавливаюсь. Подгоняю лошадь по дуге, чтобы захватить как можно больше пространства между фронтами. Второй мешок разрезаю резким движением — артерра рассыпается, стелется по земле, ложится плотным слоем. Воздух наполняется этим странным серебристым запахом, едким, чуть сладким. Третий мешок — самый тяжёлый, я режу последним — ближе к центру поля, где линия становится тоньше. Довожу её до конца и увожу коня в сторону, подальше от дуги. Останавливаюсь резким движением, смотрю в сторону Веларрона.

— Каин, — выдыхаю, хотя он и не слышит. Просто тянусь к нему взглядом, словно этим жестом могу перерезать ту нить, которая связывала меня с прошлым.

Слышу, как позади зреет шум: кто-то бросился в погоню, кто-то уже отдает приказы, кто-то кричит о предательстве. Но меня больше не волнует, кто и что скажет. Я больше не жду чужой оценки. Я выбрала свою сторону — быть за него и быть против всех.

Все происходит за секунды. По небу со стороны Веларрона взмывает первый залп стрел, за ними слышу треск, потом глухой взрыв. Вспыхивает не только артерра: по земле быстро расползается что-то темное, маслянистое. Ветер сразу подхватывает дым, делает его плотнее, тяжелее. Я дергаю поводья, лошадь бьёт копытом, вокруг все залито едким светом, и только теперь до меня доходит: это не просто сухая трава, не только яд артерры. Там горит, что-то ещё.

Крики. Воины Териона в передних рядах бросаются назад, — пламя сжигает все, что попадается на пути. Несколько десятком воинов падают сразу, хватаются за лица, доспехи трещат от жара, кто-то теряет шлем, бросается на землю — бесполезно, пламя сливается с дымом, превращает все в огненное месиво.

Эриды кричат за столбом огня — кто-то пытается прорваться, но дым становится плотнее, тяжелее, сжигает их имфирион. Они падают на колени, кожа моментально покрывается инеем, они бьются в судорогах, доспехи звенят, руки цепляются за грудь, словно пытаясь удержать тепло, но уже поздно.

Ветер хлещет мне в спину, подгоняет дым в сторону терионской линии. Крики сливаются с топотом — армия Веларрона наконец срывается с места, несутся по полю, черные плащи мелькают в пелене дыма. Каин вырывается вперёд, его конь почти летит, с поднятым мечом, будто бы весь этот бой — только ради этой одной точки встречи.

Моя рука сжимает поводья до боли, лошадь рвётся вперёд, будто тоже чувствует: только к нему, только сейчас, сквозь дым, сквозь этот рев и огонь.

— Не трогать её! Не смейте прикасаться к эриде! — выкрикивает Каин.

Слетаю с седла, цепляюсь за гриву, потом — за руку Каина, которая резко перехватывает меня, притягивает к себе, не даёт упасть.

Он оказывается рядом мгновенно, его пальцы сжимают моё плечо, другой рукой он отталкивает воина в тёмном плаще, который попытался подступить ближе.

— Я сказал — не трогать её! — бросает он через плечо, взгляд тяжёлый, злой, как у зверя.

Каин быстро отводит меня в сторону, прячет за своей спиной, словно только так может быть уверен, что меня не тронут.

— Селина, ты цела?

Я не отвечаю — только киваю. Слишком много всего, чтобы сейчас говорить: дым, рев, боль от раны на ноге и этот момент, когда всё вокруг рушится, а он рядом.

Каин смотрит на меня несколько секунд, будто ищет в лице хоть один признак слабости. Потом коротко кивает сам себе, разворачивается к своим:

— Уведи её, к Теодену — приказывает он воину.

— Нет, — обрываю резко. — Нет, Каин Эрдан. Я выбрала свою сторону, и она здесь. В этой битве, рядом с тобой.

Он замирает, будто не сразу верит тому, что услышал. Губы сжимаются в тонкую линию, глаза темнеют — в них появляется не привычная злость, а упрямое, тягучее облегчение.

— Это не твоя война, — тихо бросает он, но уже без приказа в голосе, просто устало, почти мягко.

Я делаю шаг ближе, никуда не отступая:

— Это мой выбор. Я не уйду.

Каин на мгновение замирает, глаза скользят по моему лицу. В его взгляде всё, что не сказано словами: страх, злость, усталость, и слишком открытая, упрямая нежность, которой он не позволяет себе ни при ком. Огонь вокруг ревёт, воздух дрожит от крика и стали, но сейчас между нами — только это молчание, только его рука, крепко сжимающая мою.

Он тянет меня ближе, так резко, что я едва успеваю вдохнуть. Его губы находят мои — поцелуй жёсткий, жадный. Всё вокруг пропадает: шум, крики, боль, даже рев армии — только его рука у меня на затылке, только этот вкус, будто жизнь возвращается в тело.

Я отвечаю на поцелуй, позволяю себе раствориться в нём, пока вокруг всё рушится, пока смерть и огонь совсем рядом. На щеках у Каина проступает румянец, дыхание рвётся, но он не отпускает меня, прижимает сильнее, будто если отступит хоть на шаг — потеряет навсегда.

И вдруг всё вокруг стихает — первый крупный хлопья снега начинают медленно падать с неба. Они ложатся на плечи, на волосы, тают на коже, смешиваются с кровью. Каин осторожно отрывается от моих губ, смотрит в глаза, дыхание горячее, губы едва дрожат. Он проводит большим пальцем по моей скуле — быстро, словно извиняется за эту слабость.

— Держись рядом. Ни шагу в сторону, слышишь? Если кто-то подойдёт — сразу за меня.

Я киваю, ощущая это странное, непривычное чувство: впервые за много дней всё внутри становится спокойнее, потому что больше не нужно выбирать. Я с ним. И больше мне ничего не нужно.

* * *

Я — Селина Эйвен. Дочь Эларии и Каэля Эрдан.

В шесть лет я взяла в руки клинок, училась сражаться и защищаться. В девять — мои родители бесследно пропали, и я оказалась на попечении Верховного Луциора, Эзара Дарра. Для других он был покровителем, для меня хозяином. Он воспитывал меня по-своему — не как дочь, не как равную, а как ручную волчицу, для выполнения тех приказов, о которых никто никогда не осмелился бы написать в Книге Свода.

Люди для меня всегда были

Все, что требовалось — быть сильной, быстрой, послушной.

Я училась делать то, на что другие не решались. Устраняла тех, кто был опасен для рода, кого подозревали в предательстве, кто мог позариться на власть Эзара Но самым жестоким его приказом был тот, что нельзя ни вычеркнуть, ни оправдать. По его слову я забрала волю короля Веларрона, оставила в нём только тень, пустую оболочку. Это стало началом войны — людской и нашей.

И вот теперь я стою здесь, на этом поле, в стороне, которую никогда не называла своей. Каин держится рядом, я ощущаю его спину, чувствую, как он отражает удар за ударом, укрывает меня так, будто этот бой — не для короны, а только ради меня одной. Мы движемся сквозь строй, я почти не вижу его лица, только профиль, только сжатые пальцы на рукояти меча. Каждый раз, когда я делаю выпад, он прикрывает меня щитом, отбрасывает врага, не позволяя подойти ближе.

Армии сталкиваются друг с другом: белое море эрид и терионцев против черной лавины Веларрона. Дым уже ушёл под натиском снега, крики тонут в раскатах стали. Но у меня внутри совсем другая буря, и ни один удар меча не сравнится с этим разрывом.

Что заставило меня выбрать сторону человека? Что толкнуло меня — ту, кто всю жизнь жила ради выживания, ради своего рода, встать рядом с тем, кого должна была называть врагом?

Каин Эрдан — король государства, всегда чуждого, жестокого к моим, стал моей линией, моим рубежом. Почему? Почему я предала тех, с кем делила охоту, тренировки, с кем вместе проходила каждую зиму, каждое испытание?

Я не знаю. Не понимаю, что со мной происходит. Думала, что останусь такой же, как и была — холодной, острой, одинокой. Но всякий раз, когда думаю о нём, в груди что-то больно и нестерпимо сжимается.

Вспоминаю себя в детстве, как меня учили выслеживать людей. Вспоминаю, как во мне убивали все, чтобы выжить среди своих. Вспоминаю, как Эзар приказывал, командовал, подчинял меня своей воле, ломал, манипулировал, внушал, что я должна быть сильнее всех. Я долго верила, что приручить можно только человека, но оказалось, что приручили меня.

И впервые в жизни, я почувствовала жалость — не к другим, а к себе самой. Жалость к той, кто всегда считала себя хищником, но на самом деле оказалась пешкой в чужих играх. Я жила по правилам, которые не выбирала, и только теперь поняла, что все эти цепи были на мне с самого начала. Все эти годы я не выбирала ничего. И, может быть, именно сейчас, стоя на этом поле рядом с Каином, впервые выбираю сама.

Своих почти не осталось. Те, кто был рядом — теперь смотрят с ненавистью, их глаза полны презрения, в голосах звучит ярость:

— Предательница! — кто-то орет мне в спину, — Ты за него теперь⁈ Проклятая эрида!

Их слова хлещут сильнее меча, будто пытаются сбить меня с ног. Я знаю, что они правы по-своему.

Ищу глазами сквозь дым и кровь — где Эзар? Он должен быть впереди, где гремит сталь, где тонет поле в лязге оружия. Я знаю: все, ради чего я шла до этого дня, только одно. Успеть. Убить его. Все сжалось до одной точки — не дать ему выжить. Я двигаюсь, прорываюсь сквозь бой, каждый шаг, словно против течения.

Вдруг замечаю белое пятно на мокрой земле. Останавливаюсь. Это Лаэр. Его лицо бледное, губы посинели, на коже иней. Он лежит, будто спит, только глаза открыты, устремлены в небо, по ним можно понять — последние минуты были не боем, а медленным замерзанием. Чувствую, как по спине проходит дрожь, это я принесла этот дым, я стала причиной его смерти. Лаэр…

Вижу дальше: воины Териона срезают путь через развороченное поле, оттесняют веларронцев к стенам. Черные и белые сливаются в бурое месиво. Сзади кто-то зовет меня, рука хватается за плечо — это Орвин, мой наставник. Его лицо в крови, взгляд строгий. Он кричит что-то, машет рукой, пытается оттеснить меня назад и вдруг сзади удар, слишком быстрый, слишком точный. Воин в темной броне, лезвие пронзает наставника насквозь. Он сгибается, отпускает меня, кровь сразу пропитывает траву под ним.

— Нет… — вырывается у меня, и я не узнаю свой голос — чужой, глухой, застрявший в горле.

Дальше сквозь толпу замечаю Эссу. Она лежит под телами, её рука все ещё сжимает лук. Дышать становится тяжело, в ушах стоит гул, кровь стучит в висках, как барабанный бой. Все поле превращается в хаос — сталь, грязь, крики и я стою посреди этой бесконечной тьмы, выжимаю из себя последние силы, чтобы не упасть вместе с ними. Дышать становится все труднее. В ушах стоит не только гул битвы — в них гремит собственная мысль, тихая, навязчивая, от которой не скрыться.

Это все я.

Меня зовут. Я не отвечаю. Я не знаю, кто я. Я — Селина. Я — эрида, охотница, предательница, убийца своих, чужая для всех. Все, что у меня было — сожжено, смыто, растоптано под копытами. Остался только он, только Каин, единственный, кого я не могу потерять. Нет. Не могу. Не позволю.

В груди сдавливает так сильно, что я не могу вдохнуть. Становится больно, невыносимо, будто внутри что-то ломается, разрывает меня изнутри. Я ловлю ртом воздух, который становится все гуще, тяжелее, липче. Мир расплывается, небо опрокидывается вниз. Каин… Я ищу его взглядом, как будто только он может вернуть мне дыхание, только его присутствие способно удержать меня на ногах. Смотрю по сторонам, но в поле — только чужие лица, чужие шлемы, оскаленные рты, крики, ничего родного. Меня качает, тело становится слишком лёгким, слишком слабым, будто перестаёт мне принадлежать.

Нет. Нет, только не сейчас. Мне нужно видеть его, хотя бы на миг. Мне нужно знать, что он здесь, что он жив, что я ещё могу дотянуться до него. Всё внутри сопротивляется, сжимается в тугой ком, который не даёт вдохнуть. Я пытаюсь вырваться вперёд, спотыкаюсь, чуть не падаю. На губах вкус крови, в ушах всё громче гул, вокруг с каждым мгновением сгущается хаос.

И тут внутри — удар. Сердце,

Я поднимаю голову — все вокруг будто завалено тенями, лица размыты. Сердце гремит в груди, с каждым ударом все больнее, громче, будто разрывает не только меня, но и этот мир.

— Каин… — шепчу, но никто не слышит. Я снова кручу головой, выхватываю силуэты и не могу найти.

Нет… Нет, нет, нет…

Чувствую, как волна моей собственной боли растекается по полю — не просто боль, не просто страх, а такая тоска, что она ломает хребет, вырывает голос. Тоска, которая пронзает меня до костей — отравляет всё поле. Воины замирают, кто-то отшатывается назад, кто-то падает на колени, зажимает руками грудь. Эриды мечутся, кричат, кто-то падает замертво — в глазах кровь. Воины Териона сгибаются пополам, задыхаются, валятся в грязь, кто-то вырывает клоки волос, пытается закрыть уши, но шум моей боли не уходит. Веларронцы, свои и чужие, все кто находится рядом, валятся на землю один за другим.

Я не могу ничего остановить. Сердце, это чужое, ненужное сердце, бьётся все сильнее, каждый его удар отзывается в каждом теле вокруг.

Наконец вижу Каина. Он идёт ко мне, но его движения замедляются, будто его держат цепи. Кровь стекает по лицу, из глаз, из уголков рта, но он все равно идёт, спотыкается, но не сдается. На мгновение наши взгляды встречаются и в нём, сквозь боль, сквозь страх и отчаяние, все ещё светится то, что держало меня живой все эти месяцы.

Он падает на колени передо мной, руки трясутся, губы шепчут моё имя.

— Нет… — я пытаюсь выдохнуть, но воздуха не хватает. — Нет, Каин… не ты, только не ты…

Он тянет ко мне руку, пальцы скользят по моему запястью, глаза уже стеклянные, кровь капает на мою ладонь.

— Ты говорила… — он пытается ухватить дыхание, будто ищет остатки сил, — если… если я дочитаю тебя до конца… конец мне не понравится.

Он чуть смеется, этот смех срывается хрипом, кровь выступает на губах. Он все равно не отводит взгляда, смотрит, будто в последний раз.

— Мне плевать… — едва слышно, губы едва двигаются. — Ты стоишь каждой главы… Селина, слышишь? Каждой.

Его рука медленно соскальзывает с моей.

Я остаюсь одна посреди этого поля, среди мертвых, среди того, что сделала своим сердцем, своим проклятием. Теперь, когда оно бьётся, я понимаю: боль — не делает тебя сильнее.

Боль — это то, что убивает все вокруг.

Тишина такая, будто сам воздух сжался, остался только гул в ушах, только сердце, что все ещё не хочет замолчать. Снег медленно падает на лица, на тела, на мои руки — застывает на коже, не тает. Белые хлопья ложатся поверх грязи, закрывают раны, будто хотят стереть следы того, что произошло здесь, сделать вид, что ничего не было.

Ветер сдувает мне на лицо замерзшие пряди волос — я не двигаюсь, только держу Каина, его голова лежит у меня на коленях. Провожу ладонью по его волосам, счищаю грязь, кровь, и не могу остановить это движение. Пальцы осторожно касаются виска, щеки, губ. Все, что хотела сказать — не успела. Все, что могла бы сделать, сделала слишком поздно.

Я медленно наклоняюсь ниже, ловлю его лицо в ладонях. Кожа его холодеет под моими пальцами, я стираю с его капли снега, размазываю грязь и кровь, не думая о том, что ничего уже не изменить.

Не могу плакать — не умею, никогда не умела. Но вдруг чувствую, как что-то собирается в уголке глаза, долго-долго, как ржавый кусок льда.

Слеза. Настоящая. Она медленно скатывается по щеке и падает прямо на окровавленные губы короля.

Эпилог

За окном приближается рассвет. В доме тихо, как всегда. Только ветер касается стен, и печь, оставленная с вечера, ещё держит теплое дыхание углей. Запах дерева — сухого и чуть горького — смешивается с холодом, что тянется с порога.

Серые тени лежат на полу, не торопятся уходить. Я двигаюсь медленно, будто боюсь разбудить эту тишину. На кухне стол уже готов, осталось только поправить скатерть, чтобы складка шла ровно по центру. Переставляю тарелку чуть ближе к краю, поворачиваю кружку, чтобы ручка смотрела в нужную сторону.

Нарезаю хлеб тоньше, чем обычно. Он крошится под пальцами, но я не тороплюсь. Кладу ломти рядом, чуть сдвигаю соль, чтобы было на одинаковом расстоянии от обеих тарелок. Сегодня ставлю ещё одну маленькую миску с медом. Не помню, чтобы раньше так делала, но кажется правильным.

Сажусь, складываю руки на коленях. Жду.

Шаги на крыльце — медленные, чуть тяжелее, чем в прошлый раз. Скрип досок под весом, короткая пауза у двери. Сердце бьётся ровно, будто знает этот ритм наизусть.

Дверь открывается. Он стоит на пороге. Такой, каким я помню, когда в его взгляде не было усталости и боли. Волосы чуть растрепаны, щеки румяные от утреннего холода. Я смотрю на него, не двигаясь, будто боюсь спугнуть этот миг.

— Ты рано сегодня, — говорю я, и сама удивляюсь, как легко это звучит.

— Хотел успеть к тебе до рассвета, — отвечает он, закрывая дверь. Сбрасывает плащ на спинку стула, и мне нравится, как просто он это делает, будто нет ничего важнее, чем оказаться здесь.

Он подходит ближе, я чувствую запах свежего воздуха на его одежде. Ладонь тянется к моему лицу — он касается щеки, как будто проверяет, не сон ли я.

— Ты не спала, — его голос чуть тише, чем обычно, большой палец скользит по скуле. Холодно, но в этом прикосновении — больше тепла, чем я когда-либо умела принять.

— Не хотелось. Иногда мне кажется, если засну — все исчезнет. Здесь, пока я не сплю, ты всегда приходишь.

Он садится рядом, стул скрипит, дыхание его становится ближе. Я чувствую, как он смотрит на меня — спокойно, терпеливо, будто у нас впереди вся жизнь, хотя знаю: здесь времени нет.

— Я всегда буду возвращаться, — говорит он, не отпуская мою ладонь. — Пока ты ждешь. Пока я могу тебя найти.

Я накрываю его руку своей, чуть сильнее, чем нужно. Больше не надо делать вид, что мне все равно. Не надо быть эридой, которая

— Я накрыла на стол, — произношу вдруг, чуть растерявшись. — Хлеб, мёд, чай. Все как ты любишь.

Он усмехается так, как умел только для меня — уголки губ дрожат, глаза чуть прищурены.

— Ты даже про мёд вспомнила, — тихо улыбается, разглядывая стол, будто впервые видит простые вещи. — Значит, всё-таки слушала. Даже когда делала вид, что все равно.

— В прошлой жизни я не делала для тебя таких глупостей, — говорю я, и вдруг в горле что-то застревает, слишком остро. Он тянется и обнимает меня. Я утыкаюсь носом в его шею, и впервые за все вечности здесь не думаю, кто увидит эту слабость. Все остались там, в реальном мире, за той чертой, которую я уже не пересеку. Иногда я возвращаюсь в ту минуту, когда держала Каина, а моя слеза медленно скатилась ему на губы. Моя слеза не стала чудом. Я всё ждала, что вот-вот произойдёт невозможное — что, быть может, хоть на миг он откроет глаза, вдохнёт, вернётся. Но ничего не случилось. Каин умер у меня на руках, а я впервые за всю жизнь почувствовала, что значит быть по-настоящему одной.

Его тело забрал Теоден, а мне приказал бежать. Он отвёл от меня стражу, прикрыл, дал мне несколько минут на побег, когда остальные были заняты подсчётом погибших и теми, кому удалось выжить. Он не сказал больше ни слова, только посмотрел на меня, как на свою последнюю обязанность.

Майриса бежала с остатками своей армии, король Роден погиб в тот же день, что и его сын. Теоден стал новым королём. Говорят, его коронация прошла тихо, без пышности, а сразу после он начал готовиться к свадьбе.

Я долгое время скрывалась в запредельном лесу. Лечила старые раны, затаивалась, словно зверь, что не нашёл себе места ни среди людей, ни среди своих. Но за мной все равно пришли, когда уже не осталось ни сил, ни желания бежать.

Теперь всё это далеко. Осталось только воспоминание — то, что держится за гранью, где меня никто не тронет, где никто не спросит, за что я жила и за что умирала.

Мы сидим вплотную, рука Каина скользит по моей спине, ладонь замирает на затылке, будто ему важно убедиться, что я никуда не уйду. Слышу его дыхание — глубокое, ровное, упрямо живое, даже здесь, за пределом. Его губы касаются моего виска, я говорю почти шёпотом:

— Я тебя люблю, Каин…

— И я тебя. Больше, чем когда-либо мог позволить себе сказать.

Я замираю. Нет боли, ни холода, ни страха, есть только то, что никогда не смела себе представить: простое «мы». Все остальное осталось там, за дверью, в прошлом, где мы были разными, гордыми, упрямыми. Здесь мы просто двое. Все, что нужно — ждать друг друга, накрывать стол, возвращаться домой.

И пусть никто никогда не узнает, что бывает после смерти. Я знаю одно: там, где заканчивается дорога, начинается дом. А где заканчивается дом — начинается вечность.

За окном туман сливается с рассветом, медленно тает граница между светом и снегом. А где-то далеко-далеко, там, где нет ни этого дома, ни тепла печи, на ледяном озере Луциора медленно дрейфует льдина. В её застывшей, прозрачной форме легко узнать очертания сердца. И только ветер знает, чьё оно.

Год 472 по летосчислению Луциора вошёл в записи как Последняя Зима.

На южных рубежах, в бою против войск Веларрона и Териона, погибло более трех тысяч эридов. Причина массовых потерь — отравление дымом артерры и открытое нарушение строя.

Нарушение приписано охотнице Селине Эйвен, ранее состоявшей в роду Эйвен. Согласно свидетельствам выживших, она самостоятельно покинула фронт, совершила обход и рассыпала артерру между линиями, действуя совместно с армией Веларрона. После чего вступила в бой в их рядах.

Результат её действий: прорыв фронта, потери среди передовых отрядов и гибель ряда командиров, включая Орвина Тара.

По завершении войны Селина Эйвен была задержана и приговорена к казни за предательство рода и соучастие в гибели сородичей. Казнь назначена на ледяном озере Луциора.

Во время приговора предательница оказала сопротивление, схватив за руку главу рода Эзара Дарра и сорвав его вместе с собой в обрыв.

Оба погибли.

Запись о смерти Селины Эйвен была извлечена из Книги Памяти, а её имя признано недостойным упоминания среди павших.

Последняя Зима признана крупнейшей утратой сил Луциора за последнее столетие.

Из хроник Века последней Зимы

Автор: Сейра Винн