Ледяное сердце эриды. За гранью

Глава 1

Цитианка

Ледяное сердце эриды. За гранью

Предисловие

Дорогой читатель.

Если ты открыл эту книгу, значит впереди у нас общий путь. Он пройдет через холод, утраты, выбор между долгом и сердцем, через моменты, когда человек держится только силой воли, а надежда кажется погасшей. Здесь нет простых ответов и легких побед, зато есть жизнь такой, какой она часто бывает — сложной, болезненной, прекрасной и упрямо идущей вперед.

Эта история о героях, которые ошибаются, падают, совершают страшные поступки, но продолжают искать свет даже среди зимы.

Я благодарю тебя за доверие и надеюсь, когда будет перевернута последняя страница, что-то из этой истории останется с тобой надолго.

История о чувствах, способных пережить войну, время и саму смерть.

Селина

Ветер бьет в спину с такой силой, будто хочет сбросить меня со скалы раньше времени. С неба медленно сыплется снег, забираясь ледяными иглами под тонкую ткань сорочки. Мокрая материя липнет к коже, повторяя каждый изгиб тела, и совсем не держит тепло. Плечи быстро немеют, пальцы деревенеют, но я стою, упрямо выпрямившись, пытаясь сохранить остатки достоинства.

Внизу лежит озеро, по темной воде которого лениво плывут льдины, сталкиваясь друг с другом с глухим треском. Вспоминаю, сколько раз бывала на этом самом месте, только тогда передо мной стояли другие эриды, а я спокойно ждала сигнала, который должен был прозвучать сухо и безразлично, как сегодня прозвучит мой собственный приговор. Но есть еще одно отличие, и именно оно поднимается во мне холодной волной, заставляя пальцы сжаться. В те дни я не ощущала ни страха, ни жалости, и мое сердце не билось в груди.

Теперь я стою здесь, чувствуя, как оно отчаянно долбится в ребра, и в этом есть ирония. Потому что только недавно я впервые за всю жизнь ощутила настоящее тепло внутри себя. Узнала, что значит держаться за другого человека, бояться потерять его. И теперь мир решил отнять у меня все сразу, обрывая мою жизнь здесь, на этом холодном краю скалы.

Улавливаю его приближение раньше, чем до меня доносится звук шагов. Воздух за спиной становится тяжелее, и я безошибочно узнаю его, даже не оборачиваясь.

— Ты очень разочаровала меня, Селина, — произносит Эзар Дарр, как всегда спокойно. — Меньше всего я ожидал предательства именно от тебя. Я рассчитывал на то, что ты останешься частью порядка, который я выстраивал ради нашего рода. Ты знала, к чему мы идем, знала, какой ценой давался союз, и все равно выбрала разрушить его.

Он останавливается рядом, но все еще позади, по привычке занимая место старшего. Знаю, что сейчас Эзар смотрит на меня своим тяжелым взглядом. Столько лет он тратил на меня время и силы, ломал привычки. И теперь, глядя на меня, он видит только бесполезный итог своей работы, в которую вложил слишком много труда. Сейчас я для него всего лишь трещина, от которой пора избавиться.

Я наконец оборачиваюсь к нему и понимаю, что не хочу оправдываться. Желание что-то объяснять тоже быстро исчезает. По его лицу, по тому, как он держит голову и сцепил руки за спиной, я вижу, что решение он принял уже давно. Возможно, еще до этого утра. Может быть, в тот самый миг, когда я вышла из строя и рассыпала артерру на поле боя. Эзар всегда расправлялся с угрозой одинаково. Сейчас я для него угроза и глупо верить, что стану исключением только потому, что он воспитывал меня с девяти лет.

— Ты даже ничего не скажешь? — спрашивает он, наклоняя голову.

— Ты же учил меня молчать и слушаться старших, — отвечаю тихо, но с ноткой вызова, которая вырывается сама собой. — Разве не так? Быть послушной, не задавать вопросов, выполнять приказы. А теперь вдруг хочешь, чтобы я объяснялась перед тобой?

Глаза Эзара сужаются и на миг мне кажется, что он сейчас отвернется и закончит этот разговор так же спокойно, как начал. Но вместо этого Верховный делает шаг ближе, и мне приходится удержаться на месте, чтобы не отступить туда, где уже начинается край скалы и пустота над озером.

— Знаешь, почему я взял тебя на воспитание, Селина? Ты была очень похожа на одну эриду. Такая же свободолюбивая и упрямая. Она тоже думала, что может переписать правила, и выбрать свой путь.

— И что с ней случилось? Ты сломал ее, как пытаешься сломать меня?

Я бросаю эти слова резко, ожидая, что они отскочат от его обычной маски спокойствия, но вместо этого впервые вижу, как в глазах Эзара промелькнула боль, затмившая на миг холодную уверенность. Это длится всего секунду, но ее хватает, чтобы я поняла, что под его строгой выдержкой скрывается старая рана.

Он отводит взгляд к озеру, где льдины продолжают сталкиваться друг об друга.

— Она ушла из Луциора очень давно, — отвечает он наконец уже без прежней твердости. — Ушла, потому что не смогла принять мои правила.

На секунду мне хочется спросить, о ком именно он говорит и с кем сравнивает меня. Но я не успеваю произнести ни слова, как его лицо мгновенно меняется. Эзар хватает меня за плечо, и с силой притягивает к себе так, что холод его дыхание касается моего лица.

— Именно это и есть ваша главная ошибка, — говорит он уже совсем другим голосом, жестким и злым. — Вы верите в чувства. В привязанность, в жалость, в любовь. Но все это делает вас слабыми. Ты теперь слабая, Селина, посмотри на себя — с этим сердцем, которое бьется, как у жалкого человека.

Его свободная рука поднимается и ложится на мою грудь прямо над сердцем. Он сжимает пальцы пытаясь раздавить этот новый чужеродный ритм внутри меня.

— Когда-то и у меня оно тоже билось, — продолжает он с холодной злостью, — Как и у каждого эрида, но люди лишили нас имфириона, выгнали в этот проклятый холод. Мы должны были встать выше них, стать сильнее, безжалостнее, а ты все испортила, предала род ради чего? Ради слабости!

Эзар резко толкает меня к краю обрыва, но я хватаю его за руку, впиваясь пальцами в запястье и тяну за собой. Камень уходит из-под ног, и в следующую секунду мы вместе срываемся в ледяную

— Селина!

Мягкий, но настойчивый голос прорывается сквозь тьму и в следующую секунду кто-то трясет меня за плечо. Его пальцы теплые и осторожные, не дают полностью утонуть в холодной воде.

Я резко открываю глаза, словно только что по настоящему выбралась из озера и вижу перед собой знакомую комнату с деревянными стенами, и Каина, сидящего рядом на краю постели. Его глаза полны беспокойства, смешанного с той нежностью, которую я научилась узнавать за долгое время, проведенное здесь.

Он пришел ко мне. Как всегда. Его плащ висит на спинке стула, а теплая рука все еще лежит на моем плече, отгоняя остатки сна.

— Что случилось? — спрашивает он хриплым голосом, — Ты вся извивалась в постели, стонала, дергалась. Опять… опять тот сон, да?

Я медленно сажусь, откидывая спутанные пряди волос с лица. Сердце все еще колотится внутри, отдаваясь глухим эхом того падения, а на запястье горят следы пальцев. Присутствие Каина постепенно успокаивает меня, заставляя тело возвращаться в реальность этой комнаты с потрескивающим очагом и туманом, клубящимся за окном.

— Все в порядке, — отвечаю я, протягивая руку и касаясь его ладони, переплетая пальцы, чтобы убедиться, что он здесь, что это не продолжение сна, — Просто… воспоминания. Ничего, что стоит твоего беспокойства.

По едва заметному напряжению в его лице, я понимаю, что Каин не верит ни одному моему слову. Он вообще слишком чувствителен ко всему, что касается меня, и иногда мне кажется, что этот мужчина как эрид считывает каждую мою эмоцию.

— Я знаю, что тебя беспокоит, — он крепче сжимает мою руку, не сводя с меня глаз, — ты думаешь об озере. О том, что твое тело лежит там, на дне, рядом с теми, чьи казни ты когда-то исполняла. Я понимаю, почему это не дает тебе покоя, Селина. Это место и при жизни не отпускало тебя, а теперь тем более.

Я опускаю взгляд на наши переплетенные пальцы. Казалось бы, я умерла. В мире за Гранью я должна была наконец обрести спокойствие и избавиться от всех тягот прежней жизни, но этого не случилось. Сердце бьется даже здесь. За Гранью. И вместе с ним во мне проснулось слишком много чувств сразу, слишком много боли, вины, страха и привязанности, с которыми я до сих пор не умею справляться.

Меня не отпускает вина перед теми, кого я убила в ту войну, когда сердце впервые забилось. Все, что поднималось во мне в тот момент, весь страх, тоска, отчаяние и боль, легко уходило в других и ломало, оставляя после себя лишь мертвые тела с окровавленными лицами. И да, меня беспокоит и то, что мое тело лежит на том проклятом дне среди мертвых, которых я сама когда-то сталкивала вниз. Рядом со мной лежит Эзар, и мне порой кажется, что он даже мертвый все еще цепляется за меня, не желая отпускать. Меня тревожит мысль, что однажды Каин не придет. Я слишком привыкла к тому, что он всегда находит меня, и теперь сама эта привычка пугает, потому что я не уверена, что смогу вынести одиночество, если однажды его не окажется рядом.

Все это волнует меня, заставляя пальцы сильнее сжиматься вокруг его ладони. Однако, сильнее всего гложет другое, и от этого мне становится еще хуже, потому что сказать Каину правду я не могу. Это другое. То, о чем даже думать особенно совестливо.

— Все в порядке, — наконец отвечаю, не желая начинать утро с разговора о плохом. — просто дурной сон. Не переживай. Ты здесь со мной, пришел ко мне, и это главное.

Я смотрю на него, удерживая улыбку, стараясь, чтобы она выглядела спокойной и ровной. Еще в прошлой жизни я бы не задумалась о том, что скрываю правду или недоговариваю что-то. Особенно перед человеком.

Каин смотрит на меня внимательно и слишком долго молчит. Его взгляд скользит по моим глазам, задерживается на губах, потом снова возвращается к лицу, и я понимаю, что он видит гораздо больше, чем я хотела показать. Но не спорит.

— Мы еще вернемся к этому разговору, а сейчас я просто хочу побыть с тобой. Я очень скучал по тебе, Селина.

От этих слов у меня сбивается дыхание сильнее, чем от сна. Каин наклоняется ко мне ближе, его рука поднимается к моему лицу, убирая с виска спутанную прядь, и прикосновение выходит таким бережным, что от него становится почти больно. Я не успеваю ничего ответить. Да и не хочу. Мне слишком нужно его тепло, слишком нужно ощущение, что он по настоящему рядом сейчас.

Он целует меня медленно, давая мне время привыкнуть к реальности после кошмара. Его ладонь остается у меня на щеке, большой палец легко скользит под скулой, и я закрываю глаза, позволяя себе на несколько мгновений не думать ни о чем. Только об этом. О тепле его губ. О том, как подается ближе его тело. О том, как я сама тянусь к нему, касаясь другой рукой его плеча и чувствуя под тканью напряженные мышцы.

— В этом мире слишком много странных правил, — произносит он, касаясь губами моего виска, потом щеки, спускаясь ниже, — я могу прийти к тебе. Могу сидеть рядом столько, сколько захочу. Могу говорить с тобой, касаться тебя, даже уснуть рядом с тобой.

Он делает короткую паузу, прижимаясь лбом к моей голове.

— Но не иметь возможности проснуться, видя твое лицо первым, каждый раз исчезать, когда туман сгущается. Возвращаться, блуждая в этом сером месиве, которое разлучает нас снова и снова, словно мы еще не заслужили полной близости, не заслужили делить сон и пробуждение, хотя это все, чего я хочу, Селина. Просто держать тебя в объятиях, не отпуская ни на миг.

Я слушаю его и чувствую, как внутри снова поднимается тот самый страх, который я стараюсь не трогать даже мысленно. Боюсь, что однажды Каин просто не найдет ко мне дорогу и останется там, по другую сторону, и между нами уже встанет не расстояние, не война, а сама Грань.

Эта мысль резко поднимается внутри, скручивая все так, что становится трудно дышать.

— Ты дрожишь, Селина. Тебе холодно?

Я качаю головой слишком быстро, и пытаюсь улыбнуться так, чтобы это выглядело легко.

— Все в порядке, — я придвигаюсь к нему сама, не давая этой паузе разрастись, и утыкаюсь лбом ему в висок на короткое мгновение, чтобы скрыть собственное лицо,

Он тихо выдыхает. Потом его губы снова находят мои, уже настойчивее, и я отвечаю без колебаний. Его рука скользит по моей спине поверх тонкой ткани, и постель под нами тихо шуршит, когда он осторожно укладывает меня обратно на подушки, не разрывая поцелуя.

Пламя в очаге потрескивает. Комната кажется совсем замкнутой вокруг нас двоих, и мне страшно думать о том, сколько нам отпущено таких мгновений, поэтому я не думаю. Просто глажу его плечи, запускаю пальцы в волосы, вбираю в себя тепло и слушаю, как постепенно успокаивается сердце, которое еще недавно колотилось от сна.

Туман за окном все еще клубится, но здесь, в этой постели, между нами нет расстояния. Пока нет. И я цепляюсь за это «пока» так же отчаянно, как за его плечи — потому что только в его руках я наконец перестаю быть той ледяной эридой с дна озера. Здесь, в этом мире, я просто Селина.

Его Селина.

✦✦✦

Иногда я стою здесь и нарочно вглядываюсь в туман так долго, пока не начинают болеть глаза, будто еще немного, еще одно усилие, и за этой белесой пеленой вдруг проступит что-то знакомое. Мне порой кажется, что если напрячься сильнее, если не моргать, если дышать тише, то я снова увижу не этот молочный свет и не бесконечные прямые стволы, уходящие вверх так высоко, что облака проглатывают их без остатка, а увижу темные скалы Луциора или чащу Запредельного леса. Но Мир за Гранью устроен иначе. Здесь нет ни одной знакомой линии, за которую можно зацепиться, нет привычной тени от ветвей, потому что ветвей нет вовсе, только длинные серые стволы, ровные, как колонны, и лозы, туго обвивающие их снизу доверху. Они шипастые, с черными бутонами, похожими на лилии. Иногда сверху медленно осыпаются серебристые лепестки, и я каждый раз поднимаю голову, пытаясь понять, откуда они берутся, но так и не вижу ничего, кроме облачной белизны.

Я иду, раздвигая рукой туман перед собой, хотя в этом нет смысла, и останавливаюсь у одного из стволов. Лоза крепко впивается в серую кору, а черные бутоны на ней кажутся плотными, и холодными. Я осторожно касаюсь одного пальцами.

— Это нивелии, — произносит Каин у меня за спиной, и я оборачиваюсь к нему.

Он стоит совсем рядом, так близко, что край черного плаща касается тумана у моих ног.

— Нивелии? — переспрашиваю я, проводя пальцем вдоль темного лепестка. — Те самые? Я видела их когда-то, но они были белыми.

— В нашем мире они и растут белыми, — он касается лозы, но осторожнее, чем я, — их сажают у могил. Есть старое поверье, что если белая нивелия вдруг распустится черной, значит душа не ушла до конца и хочет вернуться в тело.

Я снова смотрю на бутоны. Они здесь все черные. Не один, не два. Все.

— Но здесь они черные, — говорю я, и от этих слов даже мне самой становится не по себе.

Каин коротко усмехается, но в этой усмешке нет веселья, только усталое тепло, которым он обычно прикрывает слишком тяжелые мысли.

— Наверное, здесь просто слишком много тех, кто не успел договорить, не успел доделать, не успел проститься, — он проводит пальцами по одному из бутонов и потом убирает руку, — а может, это просто старое поверье, чтобы у живых оставалась надежда, что однажды кто-то из любимых вернется назад. Люди всегда придумывают такие вещи, когда не хотят смиряться. И, если честно, я не уверен даже в том, что это действительно нивелии. Может быть, они только похожи на них. Может быть, все это место вообще не настоящее, а лишь что-то, что я сам сумел удержать в голове.

Я хмурюсь, глядя на него. Каин говорит это равнодушно, но я уже слишком хорошо знаю эту манеру и слышу, как за ровным голосом он прячет то, что на самом деле его тревожит.

— Что ты имеешь в виду?

Он несколько секунд молчит, уводя взгляд в туман между стволами.

— Иногда я думаю, что после смерти душа не попадает никуда, кроме самой себя, — он медленно выдыхает, и серебристый лепесток опускается ему на плечо, задерживаясь на темной ткани, — что весь этот мир за Гранью, деревья, туман, дороги, даже ты, все это может быть просто тем, что я вообразил, чтобы не исчезнуть. Какая-то последняя уловка сознания. Последнее место, которое оно строит себе само. Может быть, и ты, Селина, лишь отголосок моей души, который принял знакомый облик, потому что я не смог отпустить тебя даже здесь.

У меня внутри все сжимается так резко, что я не сразу нахожу слова. Он произносит это без насмешки, и от этой тихой серьезности мне становится страшно. Не думая, я хватаю его за руку, сердито сжимаю ее, намереваясь одним этим жестом опровергнуть саму возможность того, что он сказал.

— Нет, — вырывается у меня слишком резко, и я сама слышу, как в голосе звучит испуг, — не говори так. Я настоящая. Я здесь. Я чувствую, помню, спорю с тобой, злюсь на тебя, хочу быть рядом с тобой. Отголоски так не делают.

Только договорив, я понимаю, как сильно сжала его пальцы, и чуть ослабляю хватку. Каин переводит взгляд на меня, и в его лице наконец что-то меняется. Уголки губ едва заметно поднимаются.

— Да, — отвечает он, виновато склоняя голову, и глядя на наши руки, — просто мысль пришла. Глупая. Не обращай внимания.

Я хочу сказать, что это не глупость, раз он решился произнести ее вслух, но слова застревают. Мы снова идем вперед по узкой тропе, и туман мягко расходится перед нами, тут же смыкаясь за спиной. Несколько шагов я молчу, слушая только наши шаги в этой странной тишине, потом все-таки поднимаю на него взгляд.

— А ты хочешь вернуться обратно? В мир живых.

Слова выходят тихо, и я сама чувствую, как они сразу делают воздух между нами тяжелее.

— Думал об этом. И не один раз. — Он медленно выдыхает, сильнее переплетая пальцы с моими. — Когда я только оказался здесь, это была первая мысль, за которую я держался. Там остался мой трон. Мое государство. Люди, за которых я отвечал. Война, которую я не довел до конца. Я должен был вернуться, — добавляет он уже жестко, и в этих словах слышится тот самый

Я слушаю его и вместе с теплом от его слов в груди поднимается тот самый, знакомый стыд. Каин уже говорил мне об этом чувстве. Не раз. О том, как всякий раз что-то ведет его ко мне сквозь этот странный мир без неба и без конца. Для него я существую как направление, как нить, за которую можно ухватиться. А я молчу и впервые признаюсь себе в том, в чем не решалась признаться даже мысленно до конца.

Я не чувствую его так же.

Если бы Каин сейчас исчез в этом тумане, и белая мгла скрыла его от меня, я не уверена, что смогла бы найти его так же верно, как он всякий раз находит меня.

— А ты, — он слегка сжимает мои пальцы, не давая мне спрятать руку в складках платья, — ты хочешь вернуться?

Я опускаю взгляд на наши руки, на серебристые лепестки, которые легли между нашими ногами и зацепились за темные корни, торчащие из земли, и думаю о том, что, казалось бы, в мире живых для меня уже не осталось ничего, что могло бы тянуть обратно. Слишком многие умерли. Эсса. Лаэр. Орвин. Ривен. Они тоже где-то здесь, за Гранью.

И все же что-то упрямое продолжает тянуть в реальный мир, где в склепе Веларрона лежит тело Каина, а мое собственное покоится на дне ледяного озера. Там, в мире живых, нас разделяют камень, лед, расстояние, смерть. Здесь, в Мире за Гранью, нас разлучает туман, этот белый тюремщик, который всякий раз приходит за нами, словно не терпит, чтобы мы слишком долго оставались вместе. В разных мирах правила разные, а итог один и тот же. Мы не можем быть полностью вместе.

— Не знаю, — говорю тихо, глядя ему в лицо, — наверное, все, кто был мне важен, теперь уже не там. Они либо здесь, либо где-то еще, если есть еще что-то кроме этого места. — Я на секунду замолкаю, потом все же спрашиваю: — А ты… ты приходил еще к кому-то, кроме меня? Здесь ведь наверняка есть кто-то еще, кого ты искал.

Каин только осторожно кивает и я не спрашиваю, к кому именно. Ответ сам вспыхивает у меня в голове, и от этого я опускаю глаза, давая ему возможность не продолжать, если он сам не захочет. Его отец. Конечно. Роден погиб с ним в один день, и было бы даже странно, если бы они не встретились здесь. Все-таки он его отец, каким бы тяжелым ни было между ними прошлое. Им наверняка было что сказать друг другу. Слишком много осталось недоговоренного еще при жизни.

В голове поднимается лишний вопрос, но я сразу давлю его. Каин всегда болезненно относился к отцу, и сейчас лезть в это мне не хочется.

Ветер проходит между деревьями, и в этот момент я вдруг замечаю, что туман вокруг стал гуще. Он медленно поднимается между стволами, расползается по земле, заполняя пространство между корнями, и воздух становится тяжелее. Лес постепенно погружается в сон.

Тот самый момент приближается.

Я поворачиваюсь к Каину быстрее, чем успеваю подумать.

— Я хочу успеть побывать в одном месте, — говорю я быстро. — Прежде чем это произойдет.

Он не спрашивает, куда именно. Просто кивает и мы начинаем двигаться по узкой тропе, которая тянется между стволами. Место, куда мы идем я нашла случайно, блуждая в тумане, когда в очередной раз пыталась уйти дальше, чем обычно, и с тех пор оно не выходит у меня из головы. Дорога тянется долго, и я уже начинаю думать, что ничего не изменится, но потом деревья вдруг редеют и через несколько секунд тропа выводит нас к самому краю склона, от куда тянется ветер с ароматом сладких цветов.

Я останавливаюсь так внезапно, что Каин тоже замирает рядом, и несколько секунд мы просто стоим молча, глядя вниз. Под нами, далеко внизу, раскинулось поле красно-оранжевых цветов. Они покрывают все пространство сплошным живым ковром, переливающимся, как пожар. Поле уходит далеко вперед, что невозможно различить, где оно кончается, и кончается ли вообще. И только над этим местом нет тумана. Совсем. Он обрывается у края обрыва, не смея опуститься туда, в эту красную бездну. Из-за этого все внизу кажется еще более нереальным, словно это место не принадлежит миру за Гранью.

Я делаю шаг ближе к краю, и смотрю вниз так долго, что начинает кружиться голова. Мне кажется, что если шагнуть туда и пройти через это поле, все закончится. Или, наоборот, начнется что-то другое. Я не знаю. Я вообще не знаю, что это за место и можно ли умереть здесь, если мы уже мертвы. Слишком высоко, чтобы думать об этом спокойно.

— Как ты думаешь, — спрашиваю я, не отрывая глаз от красных цветов, — У этого места есть конец? Я имею в виду. Может быть, это не просто мир, куда мы попали. Может быть это только один из этапов. Перед чем-то еще.

— Все возможно, — отвечает Каин, и в его голосе слышится та же неуверенность, что и у меня. Он делает полшага вперёд, становясь рядом. — Мы ведь до сих пор почти ничего не понимаем о месте, в котором оказались. Может быть, у него действительно есть границы. Может быть, за этим полем начинается что-то другое. А может, именно так все и устроено, чтобы мы все время искали смысл, которого здесь просто нет. Но я знаю одно точно, — Каин медленно переводит взгляд на меня, — Где бы мы ни оказались потом, в каком бы мире, в какой бы темноте или пустоте, я все равно буду находить тебя. Каждый раз.

Он говорит это так просто, как если бы речь шла не о невозможном, а о чем-то настолько естественном, что даже не требует доказательств.

— Ты так уверенно это говоришь.

— Потому что для меня это уже не вопрос, — он поднимает руку и убирает с моего лица прядь, которую ветер все время бросает мне на губы, — я не сомневаюсь только в очень немногих вещах, Селина. Ты одна из них.

Я поднимаю глаза, и на мгновение

— Можно я спрошу тебя о странном, — я криво улыбаюсь, глядя на него снизу вверх.

— Конечно, Селина. Спрашивай.

— Ты вообще думал о том, что оставил Теодену в наследство целый Веларрон?

На лице Каина тут же проступает улыбка, и я сразу вижу, что он уже представил себе эту картину во всех подробностях: Теоден стоит посреди дворца с таким видом, будто на него обрушили потолок, смотрит на корону как на личное оскорбление и мысленно кроет его всеми словами, какие только знает.

— Честно говоря, нет, — он слабо усмехается, — Теоден никогда особенно не вникал в дворцовые дела. Совет, бумаги, бесконечные споры, придворный порядок, все это всегда было ему в тягость. Он человек действия, а не зала совета. Ему проще принять решение на месте, чем часами разбирать слова и намерения.

Он переводит на меня взгляд, и улыбка у него становится теплее.

— Но рядом с ним Эрис, а значит, у Веларрона есть очень надежная опора. Она внимательна, умна и умеет видеть дальше других. Теоден может не любить все это, но эта девушка поможет держать все в порядке. Так что да, думаю, вместе они справятся.

Я отвожу взгляд вниз, туда, где ветер гонит по бескрайнему полю красно-оранжевые волны цветов. Еще до того, как меня поймали стражи Эзара, я успела услышать о Теодене разговоры охотников в лесу. Народ Веларрона знал его, как сильного воина и человека Каина, но королем принимали не все, потому что он Остран, а не Эрдан, не прямой наследник и не тот, кого с детства готовили к трону. А когда люди услышали фамилию его невесты, слухов стало еще больше. Эрис принадлежала к древнему роду Расселов, которые когда-то враждовали с Эрданами. И хотя сама Эрис очень много сделала для победы в войне, а деньги ее отца сильно помогли короне, на их брак все равно смотрели настороженно. И теперь она невеста, а может уже и жена короля Веларрона.

Я никогда не думала о себе как о чьей-то жене. Даже само это слово всегда казалось мне чем-то человеческим, тесно связанным с их законами, клятвами, обрядами, в которых мужчина открыто выбирает женщину и делает ее своей перед всеми. У эридов пары заключаются больше по необходимости, да и только если уже намечается потомство. Никаких чувств, никаких клятв. Просто долг перед родом. Я даже не думала о нас с Каином в таком смысле. Не думала о том, совместима ли я с ним как эрида с человеком, возможно ли между нами не только желание и близость, но и ребенок.

Я стою рядом с Каином, чувствуя тепло его ладони, и мне вдруг становится неловко от своих мыслей. Слишком непривычных для меня, но прогнать их уже не выходит, и я только крепче сжимаю его руку, будто это поможет сохранить спокойное лицо и не показать, о чем я сейчас думаю.

Туман за спиной становится гуще. Я чувствую это раньше, чем вижу.

Воздух становится плотнее.

Наступает тот самый момент.

Я смотрю на Каина и понимаю, что он тоже это чувствует и уже смотрит не на цветы, а на туман, который поднимается вокруг нас все быстрее, как вода, которая медленно наполняет чашу.

— Похоже… — тихо произношу я, но не могу договорить.

Туман уже поднимается выше.

— Селина…

Я качаю головой, потому что не хочу слышать ничего, что звучало бы как прощание. Я резко хватаю Каина за руку, он тут же сжимает мою ладонь в ответ.

— Пообещай мне, Каин. Пообещай, что найдешь меня, — повторяю я дрожащим голосом.

Он смотрит на меня и в его взгляде появляется то спокойное упрямство, которое я видела уже много раз.

— Я уже обещал, Селина.

Туман уже поднимается до пояса, и огненное поле вокруг нас становится призрачным.

— Но если тебе нужно услышать это снова… — продолжает он, сжимая мою руку. — Я найду тебя.

Ветер проходит через поле в последний раз, поднимая едва видимую волну лепестков.

— Где бы ты ни оказалась.

Туман уже касается лица.

Я смотрю на него еще мгновение, стараясь запомнить это выражение, линию его плеч, тепло его ладони.

Потому что дальше я знаю, что будет.

Я больше не хочу смотреть, как он исчезает.

Каждый раз это одинаково, и каждый раз я думаю, что привыкну.

Я закрываю глаза.

Просто потому, что больше не могу терпеть этот момент.

Воздух на секунду становится совершенно неподвижным.

Когда я снова открываю глаза, вокруг уже тихо.

Огненной поляны нет. Тумана тоже нет.

Я стою посреди своей комнаты. Окно закрыто тяжелыми шторами, очаг едва тлеет, и дом снова наполнен мягкой тишиной, которой всегда заканчивается этот день.

Я медленно выдыхаю, и только тогда понимаю, что моя рука все еще сжата так, будто я продолжаю держать его ладонь.

Глава 2

Элария

Путь от Элмора оказался совсем не близким, особенно когда преодолевать его пришлось с Ривеном на одной лошади. С самого начала я собиралась в Веларрон, потому что там был Адарис. Но вместо этого мы свернули на север, к горам, и в конце концов дорога привела нас в Луциор. Когда мы въехали в город, Ривен сразу увел лошадь к конюшне, чтобы накормить ее, а я, не желая тратить время, пошла по тропе вдоль домов.

Я могла бы сказать себе, что прибыла сюда только затем, чтобы забрать одну вещь, или просто вспомнить былое, пройдя по узким улицам между каменными домами, но это было бы ложью. Именно здесь мой расчетливый брат постепенно превратился в того, кто ради власти начал сбрасывать себе подобных в Ледяное озеро, и меня не удивляет, что в конце концов он сам оказался на его дне. И может быть, именно желание увидеть это место из-за него привело меня сюда.

Луциор встречает меня так, как и должен встречать тех, кто ушел без дозволения и вернулся без приглашения — сухим щелчком натянутой тетивы.

Из тени между домами выходит эрид, и первое, что бросается в глаза — его лицо, испорченное шрамом, тянущимся с правой стороны от лба через глаз вниз по щеке. Волосы у него белые, до плеч, растрепанные ветром, кожа бледная даже по нашим меркам, скулы

Он не моргает, направляя наконечник стрелы точно между моих ребер.

— Опасно в таком виде появляться в Луциоре, Элария, — произносит он, не торопясь опускать лук.

— А ты все еще любишь целиться без предупреждения, Кард, — отвечаю я, глядя прямо на него. — Значит, кое-что в Луциоре осталось неизменным.

— Выглядишь отвратительно, — он склоняет голову, разглядывая меня с ног до головы. — Жизнь рядом с людьми тебя испортила, и я даже не уверен, что это можно исправить.

— Не тебе решать, как я выгляжу. Я не для Луциора старалась и точно не для твоего одобрения.

Кард тихо усмехается и сильнее натягивает тетиву, напоминая, что разговор держится не на словах.

— Это и не мое дело. Просто потом не говори, что тебя не предупреждали, если кто-то из наших перепутает тебя с человеком. Сейчас не те времена, чтобы долго разбираться, и если на тебя набросятся и выкачают имфирион до последней капли, это уже будет не моей проблемой.

Он делает короткую паузу, скользя взглядом по моим рыжим волосам, с брезгливым недоумением. Я и сама первое время вздрагивала, видя в воде не белые волосы, а этот теплый медный оттенок. Пришлось изменить цвет, потому что белый выдавал во мне эриду, и Сарен, порывшись среди их склянок и трав, нашел какое-то средство. Непривычно, неудобно, зато безопасно, и с некоторых пор я слишком хорошо понимаю цену таким мелочам.

— Время тяжелое, сама знаешь, — продолжает он. — После войны людей в лесу почти не осталось, а те, что есть, прячутся лучше, чем раньше. А ты теперь выглядишь как слишком удобная добыча. Слишком заметная. Слишком… вкусная. — его фиолетовые глаза расширяются. — Настоящая приманка.

— Прекращай пугать Эларию, Кард, — раздается впереди ровный женский голос. — Правила остаются неизменными. Мы не питаемся имфирионом друг друга.

Я перевожу взгляд мимо Карда и вижу Мирель, неторопливо выходящую из-за поворота, и первое, что сразу бросается в глаза, — белый хартан, идеально облегающий ее фигуру. Когда-то он был символом служения людям, но здесь, в Луциоре, белое носят только члены совета и сам Верховный, и этого достаточно, чтобы понять — после того как мой брат погиб, эта эрида, не теряя времени, заняла его место.

— Зачем ты вернулась, Элария? — спрашивает Мирель, останавливаясь рядом с Кардом. — Кажется, прошло лет пятьдесят с тех пор, как ты покинула Луциор.

— Пятьдесят четыре, — поправляю я, не сдвигаясь с места. — Если уж берешься считать мои годы вне Луциора, считай правильно.

— Пятьдесят четыре, — повторяет она, проводя ладонью по белоснежному меху на ее плаще. — Тем более любопытно. Пятьдесят четыре года ты жила где-то далеко, не возвращалась, не писала, не интересовалась тем, что происходит здесь. И вот теперь снова стоишь на этой дороге. Так зачем пришла?

Я не отвечаю. Вместо этого еще раз прохожусь взглядом по ее одежде, и по тому спокойствию, с которым она держится передо мной.

— Вижу, время ты не теряла, — говорю я, поднимая глаза ей в лицо. — Решила занять место моего брата?

Кард тихо хмыкает сбоку, наконец убирая лук за плечо.

— Кто-то же должен был это сделать, — отвечает Мирель с таким спокойствием, что хочется стереть с ее лица это самообладание. — И, как видишь, никто не жалуется. Луциор стоит, Совет подчиняется, стража не ропщет, голод не управляет нами так, как раньше. Для места, которое ты когда-то покинула, все складывается удивительно хорошо.

Она поворачивает голову в сторону озера, и ее взгляд становится жестче.

— Я делала все, чтобы род эридов выжил после того, что учинил Эзар, — произносит она уже тише. — После его амбиций, его уверенности, что он один знает, куда вести остальных, я собирала то, что осталось. Удерживала тех, кто был готов перегрызть друг другу горло от голода. Поднимала Луциор из того состояния, в котором он оказался. Не то что ты.

Последние слова она бросает почти небрежно. Не то что я. Значит, вот куда она ведет разговор. Не к власти даже. К праву осуждать мое отсутствие. Она хочет, чтобы я почувствовала себя чужой. Опоздавшей.

— И какого тебе живется рядом с людьми? Все еще нуждаешься в том, чтобы Сарен кормил тебя имфирионом? — спрашивает Кард с открытым удовольствием. Он опускает подбородок, разглядывая меня так, в ожидании, не дрогну ли я на этом вопросе. Конечно, ждет. Они оба прекрасно знают, куда бьют. В то, что должно унижать.

— Если ты хочешь меня задеть, у тебя не выйдет, — отвечаю спокойно. — И ты сам это знаешь.

— Он не собирался тебя задеть, — вмешивается Мирель. — Если тебе нужен имфирион, я готова дать тебе фриалы. У нас собралось немного запасов.

Ага, конечно. Станет она делиться. Только потом потребует с меня за такую щедрость столько, что я еще не раз вспомню этот ее ровный голос и это почти доброжелательное лицо.

— Ты жила слишком долго вдали от Луциора, Элария. Здесь многое изменилось, — продолжает она. — Мы больше не существуем так, как раньше. У нас есть ресурсы, есть запасы, есть способы поддерживать своих. И если тебе действительно что-то нужно, не вижу причины делать из этого унижение.

— Спасибо за предложение, — говорю я, глядя ей прямо в глаза и наклоняя голову в сторону, чтобы ветер не бил в лицо рыжими прядями. — Только я пришла не за подачками, Мирель. Я пришла за книгой.

— Книгой? — спрашивает она недоуменно.

— Не делай вид, что не знаешь, о чем я. Книга, которую мы нашли в пещере у западного хребта, с переплетом из бурой кожи. Эзар забрал ее у меня перед тем, как я ушла. Ты тогда постоянно крутилась возле него. Достаточно близко, чтобы знать о ней.

— Да, точно помню.

— Тогда скажи, не знаешь ли ты, где она, — говорю уже прямо. — Мне нужна эта книга.

Мирель переводит взгляд на Карда.

— Принеси ее. Ты знаешь, где она лежит.

Кард недовольно дергает плечом, будто его отрывают от занятия, которое могло бы развлечь его куда больше, чем роль посыльного, затем бросает на меня последний долгий взгляд, в котором сквозит что-то колкое и хищное, и, развернувшись, уходит вверх по улице быстрым шагом.

Я

Именно в этот момент за моей спиной слышатся шаги. Из-за поворота выходит Ривен, стряхивая с плеч снег.

— Как твоя рана? Не беспокоит? — спрашивает Мирель, переводя взгляд с меня на него.

— Нормально, не беспокоит, — отвечает Ривен. — Только не рассчитывай, что я из-за этого начну тебе улыбаться и благодарить, у меня на это аллергия.

Мирель даже не меняется в лице, лишь сужает глаза, отмечая его слова как нечто незначительное, и не стоящее никакой реакции.

— Мне не нужна твоя благодарность, — говорит она почти безэмоционально, и ее взгляд становится внимательнее. — Меня интересует другое. Ты испытываешь что-нибудь необычное? Что-то, чего не было раньше.

Ривен молчит пару мгновений, глядя на нее с явным недоумением, потом морщит лоб, пытаясь понять, к чему она ведет, и делает это так открыто, что я почти слышу, как у Мирель натягивается последняя струна терпения.

— Необычного? — переспрашивает он с явным недоумением. — Это очень широкий вопрос. У меня после Элмора все необычное. Здесь холоднее, воздух суше, Кард по-прежнему смотрит так, словно прикидывает, с какой стороны меня удобнее резать, а ты встречаешь вопросами, от которых хочется не отвечать, а сразу искать подвох, — он наклоняет голову, и в голос снова возвращается знакомая насмешка. — Если ты о том, не начал ли я вдруг видеть будущее, слышать голоса предков или испытывать нежность ко всему живому, то нет, ничего такого со мной не случилось.

Он проводит языком по зубам.

— Может, что-то и есть, — добавляет он неохотно, — Не знаю.

Мирель смотрит на него несколько секунд молча, и в этой тишине ее спокойствие начинает трескаться.

— Ты серьезно сейчас отвечаешь мне «не знаю»? — ее голос становится резче. — Я влила в тебя объем имфириона, который убил бы любого другого, а ты даже не можешь сказать, изменилось ли что-то внутри тебя? Я спрашиваю не для того, чтобы слушать твои попытки казаться остроумным. После такого вмешательства могут быть последствия, и мне нужно понимать, насколько глубокие. Ты ощущаешь имфирион иначе. Быстрее устаешь. Сильнее чувствуешь голод. Теряешь контроль. Или мне нужно задавать вопросы как упрямому мальчишке?

Ривен щурится, и по тому, как у него меняется лицо, я понимаю, что последнее замечание попадает точно в цель, но отступать он, конечно, не собирается.

— А, вот теперь понятнее, — тянет он, склоняя голову, и в голосе снова появляется знакомая колючая насмешка. — Нет, контроль я не теряю. Не падаю в снег от слабости, не бросаюсь на прохожих, не плачу по ночам и не чувствую внезапного желания исповедаться тебе во всех грехах. Голода чуть больше, это да, но я и без твоих объяснений догадался, что после того, как ты залила в меня запас на пол-Луциора, во мне что-то будет вести себя не совсем обычно. Так что, если тебе нужен точный ответ, то вот он. Я жив, стою на ногах, никого пока не сожрал, и это, по-моему, отличный результат.

Мирель смотрит на него еще секунду, уже не скрывая раздражения, и в воздухе между ними повисает напряжение, но именно в этот миг возвращается Кард, и в его руке я сразу замечаю темный прямоугольник, завернутый в потертую ткань.

— Нашел, — произносит он, переводя взгляд с Мирель на меня. — Лежала там, где и должна была лежать. Не пылилась, не гнила, не развалилась, если это тебя вдруг беспокоило.

Я принимаю книгу из рук Карда, чувствуя под пальцами знакомую шероховатость переплета, и сразу прижимаю ее ближе к себе.

— Нам с Ривеном пора, — говорю я спокойно, и плотнее запахиваю плащ, защищая книгу от ветра. — Я возьму лошадь Эзара и мы уедем в Веларрон до темноты. Мне не хочется задерживаться здесь дольше, чем нужно, и думаю, всем от этого будет только легче.

Я уже делаю шаг в сторону старой дороги, по которой когда-то спускались к конюшням, но Мирель останавливает меня прежде, чем я успеваю уйти далеко.

— Подожди. Не туда.

Кард тихо хмыкает, и указывает рукой в противоположную сторону, туда, где раньше были склады и мастерские у нижней стены.

— Тех конюшен давно уже нет, — говорит он. — Их перенесли. Теперь конюшня в другой стороне, за северным проходом, ближе к внешней заставе. Если ищешь коня Эзара, то Грейхарна держат в крайнем стойле у дальней стены, отдельно от остальных, под навесом.

Я смотрю туда, куда он указывает, и внутри досадливо отзывается собственная глупость. Конечно. Конечно, я сглупила. За столько лет Луциор не мог остаться прежним, да и у Эзара уже давно должен быть другой конь, не тот вороной жеребец, которого я помню: резкий, нетерпеливый, с белой меткой у губы.

Я поправляю книгу под плащом, не давая этим мыслям задержаться на лице, и оборачиваюсь к Ривену.

— Пойдем, — говорю я. — Нам пора.

— Ты иди, Элария, — снова вмешивается Мирель. — А мне нужно переговорить с ним.

Во мне тут же поднимается подозрение. Я смотрю на Ривена, потом снова на Мирель, пытаясь понять, что она задумала, но на ее лице все то же ровное спокойствие, за которым ничего нельзя прочитать.

Я могла бы потребовать говорить при мне. Могла бы прямо сказать, что это выглядит как попытка что-то узнать или влезть между нами. Но книга в моих руках тяжело напоминает, зачем я пришла сюда. Я еще на миг задерживаю взгляд на Ривене, мысленно предупреждая его быть осторожнее, потом коротко киваю и все же отворачиваюсь.

Дорога к новым конюшням оказывается мне незнакомой. Луциор подсовывает новые повороты, другие стены, новые проходы между домами. Я спускаюсь по северному проходу, где ветер становится резче и несет с гор запах снега, сырого камня и конского пота. Мысли сами возвращаются к тому, что осталось позади. Мирель не стала бы задерживать Ривена без причины. Она слишком расчетлива для пустых разговоров. Значит, ей что-то нужно. Понять, что с ним сделал влитый имфирион, и решить, можно ли использовать это дальше.

Мне не нравится, что я оставила его там, даже понимая, что Ривен не тот, кого легко загнать в угол. Он упрямый, резкий, выводит из себя почти каждого, кто пытается им командовать, и именно поэтому тревога не уходит. С такими,

Наконец, из-за низкой каменной стены показываются новые конюшни. Они шире прежних, ниже, грубее, с длинным навесом и закрытым двором, куда ветер задувает меньше снега. Я нахожу крайнее стойло у дальней стены. Грейхарн стоит под навесом отдельно от остальных, огромный, темный, с тяжелой шеей и черной гривой, в которой кое-где уже серебрится возраст.

— Имя у тебя слишком сложное, — говорю, качая головой, и тянусь к сбруе, висящей рядом на крюке. — Я буду звать тебя Греем. Так проще, а мне сейчас не до высоких интонаций и любви моего брата к громким названиям.

Он только шевелит ухом, принимая это без всякого протеста, а я начинаю неторопливо снимать упряжь с деревянной перекладины, расправляя ремни и проверяя пряжки. Работа успокаивает. Всегда успокаивала. Особенно теперь, когда мысли снова начинают ходить кругами вокруг того, чего уже не изменить. Эзар и в этом остался верен себе. Он всегда создавал вокруг себя возвышенность, потому что простое было для него унизительным. В его мироощущении даже коня нельзя было назвать просто конем, а нужно было обязательно вложить в имя тяжесть, древний отзвук, и намек на силу. Даже в этом он не изменился.

Я затягиваю ремень, поправляю подпругу, разглаживаю ладонью темную шерсть у плеча, и в этот момент за спиной раздаются шаги, уже знакомые мне настолько, что я не вздрагиваю.

Ривен входит в конюшню, пригибая голову под низкой балкой, и в руке у него тяжелая сумка, изнутри которой что-то негромко звякает при каждом шаге. Он выглядит уставшим, но держится все так же ровно, словно никакого отдельного разговора с Мирель вовсе не было.

Я оборачиваюсь, задерживая взгляд на сумке.

— Что там у тебя? — спрашиваю, и он подбрасывает ее в руке чуть выше, словно нарочно давая услышать звон.

— Фриалы. Мирель дала с собой. Сказала, сейчас время тяжелое, запасы лишними не будут, особенно если тащиться в такую даль без остановки.

Я смотрю на него несколько секунд, потом на сумку, потом снова на него, и удивление выходит само, без всякого желания его скрывать.

— Мирель дала с собой фриалы. Какая неожиданная забота.

Ривен пожимает плечом, уже без прежней колкости, будто сам не видит здесь ничего удивительного или, наоборот, не хочет показывать, что видит слишком много.

— Время сейчас правда тяжелое, — говорит он, прислоняясь плечом к столбу у стойла. — Она это и сказала. Может, просто решила, что выгоднее отпустить нас сытыми, чем потом искать по дороге два высохших тела и книгу в придачу.

— Но это же Мирель, — произношу я, затягивая ремень сильнее, чем нужно, и только потом ослабляя пальцы. — Хотя…

Я не договариваю это вслух, но неприятная мысль уже складывается сама. Дело, возможно, вовсе не в ее щедрости и не в тяжелом времени. Дело в Ривене. Сначала она вытаскивает его после раны, вливая столько имфириона, что он до сих пор злится при одном упоминании этого. Потом отдельно расспрашивает о самочувствии. Потом отпускает с запасом фриалов, явно рассчитывая, чтобы он доехал без истощения и без лишнего риска.

Мирель ничего не делает просто так. Никогда.

Ривен, не замечая хода моих мыслей или делая вид, что не замечает, кивает в сторону прохода.

— Я еще и коня обменял, — говорит он. — Мне сказали, тут можно забрать Селининого. Мой после пути из Элмора еле дышит, да и тебе нужно срочно в Веларрон, так что лучше не тянуть обозом на одной замученной кляче. Возьму ее коня, а своего оставлю здесь, пусть отходит.

Он говорит это спокойно, но под конец все же отводит взгляд в сторону, мимо меня, туда, где за строениями лежит озеро. И я вдруг понимаю, что дело не только в дороге и не только в усталости его коня.

Наверное, он скучает по ней.

Настолько, насколько эрид вообще способен скучать, если у нас есть право на такое слово. Я никогда не спрашивала его о Селине. Не лезла туда, куда он сам не пускал. Я лишь слышала, как он говорил о ней в коротких паузах между переходами, и каждый раз это выходило будто само собой, словно он не замечал, что снова возвращается к ней. Но о Селине Ривен говорил чаще, чем об Эзаре. Намного чаще.

Ривен отталкивается плечом от столба и уходит в соседний ряд стойл, где слышится короткий перестук копыт и негромкое фырканье, а я заканчиваю с подпругой, еще раз проверяя ремни скорее для себя, чем по необходимости. Через несколько мгновений он возвращается, ведя за повод второго коня. Жеребец у него серый, стальной масти, с темной гривой и настороженными умными глазами, сухой, быстрый на вид, с той особенной собранностью во всем теле, которая бывает у животных, долго носивших одну и ту же всадницу и не слишком готовых мириться с заменой.

— Его зовут Ветер, — говорит Ривен, останавливаясь рядом и коротко дергая повод, когда жеребец пытается отвернуть голову. — И если честно, он меня никогда не любил. Ни разу. — Он тихо усмехается, проводя ладонью по серой шее. — Но, видимо, здесь уже заскучал. Или просто решил, что я меньшее зло, чем снова стоять в стойле и ждать ту, кто уже не придет.

Я смотрю, как Ветер косится на него темным глазом, но не шарахается и не прижимает уши, только тяжело выдыхает, терпя его руку на своей шее. Ривен быстро затягивает подпругу, проверяет стремена, двигается осторожнее, чем с любым другим, понимая, что касается чего-то, что осталось от Селины.

Мы выезжаем из Луциора уже без лишнего внимания. Грей идет ровно и уверенно по знакомой дороге, Ветер держится сбоку, то вырываясь вперед, то снова замедляясь. Некоторое время мы едем молча, слушая только скрип кожи, хруст подков по мерзлой земле и редкое фырканье коней, которым этот подъем дается легче, чем мне мои собственные мысли.

✦ ✦ ✦

— И все-таки, — говорю я, не глядя на Ривена, а следя за узкой тропой между темных деревьями, где копыта то и дело соскальзывают по влажному мху, — о чем Мирель хотела с тобой поговорить?

Ривен коротко хмыкает, не выказывая ни капли удивления, заранее ожидая, что я вернусь к нему с этим вопросом, и одной рукой натягивает поводья, удерживая Ветра, который, недовольно шевельнув ушами, пытается обойти низко нависшую ветку не там,

— Да ни о чем таком, из-за чего стоило бы так хмуриться, — отвечает он с той ленивой легкостью, которая у него появляется именно тогда, когда он либо говорит правду не до конца, либо просто развлекается моим недоверием. — Снова спрашивала про самочувствие, про голод, про то, не чувствую ли я чего-нибудь нового после ее щедрости. Надеялась, что я сообщу ей что-нибудь очень полезное и желательно тревожное. Я ее разочаровал. Это, кажется, испортило ей настроение, а мне, наоборот, немного подняло.

— И ты, разумеется, отвечал так, чтобы она захотела столкнуть тебя в озеро сразу, а не откладывать это до более удобного момента?

— Я был удивительно вежлив, — произносит он так спокойно, что я все же поворачиваюсь к нему. — Даже ни разу не назвал ее тем, чем собирался. Так что, по-моему, я заслуживаю похвалы, а не упреков.

Я качаю головой, и, против воли, на губах появляется слабая улыбка. С ним это происходит постоянно. Ривен раздражает, упрямится, говорит не к месту, цепляется к словам без причины. Но именно из-за этого мы не застреваем в неловком молчании в дороге.

— Не обольщайся, — говорю я. — Похвалы от меня ты не дождешься.

— Жаль. Я уже почти начал жить ради этого.

Я только фыркаю себе под нос и снова смотрю вперед. Лес вокруг стал гуще, и снега здесь уже нет, а под копытами теперь влажная трава, местами затянутая мхом. Только я невольно задумываюсь о том, как именно мы вообще попадем в Веларрон, как в следующую секунду Ривен резко натягивает поводья.

— Что такое? — спрашиваю я, останавливая Грея и уже всматриваясь между темных стволов.

Ривен молча щурится, глядя правее тропы, туда, где между двумя упавшими деревьями тянется полоска прошлогодней травы.

— Вон, смотри, — говорит он тише.

Я перевожу взгляд туда, куда он показывает, сначала замечая только корни, мокрые камни и темную землю. Потом вижу тонкую петлю, едва скрытую в жухлой траве, и натянутую жилу, уходящую в сторону под низкий куст.

— Ловушка, — выдыхаю я, и по спине сразу проходит холодок. — Наверное, Кард поставил. Скорее всего, на какого-нибудь оленя.

Ривен переводит на меня взгляд, и на мгновение на его лице появляется выражение, с которым он обычно реагирует на глупые слова, которые я порой выдаю.

— Это не на оленя ловушка. На эридов.

— Или на людей, — отзываюсь я сухо, вскидывая бровь. — Что уж сразу на эридов.

Он тихо усмехается, но в глазах у него насмешки меньше, чем настороженности.

— С чего бы на людей, Элария. Где тут логика. Это люди после войны решили истребить нас до последнего, а не наоборот. На оленя тут слишком злая работа, на человека слишком тонкая, а вот на эрида в самый раз.

Я больше не спорю, хотя внутри неприятно царапает сама мысль о том, что кто-то ставит в лесу ловушки именно под таких, как мы. Мы осторожно обходим опасный участок по дуге, не сводя глаз с травы и корней, и когда наконец возвращаемся на тропу уже по ту сторону, мне не становится легче, потому что знаю, что если была одна ловушка, может быть и вторая, третья, и мы вполне способны пропустить следующую, если она окажется не такой щедрой на предупреждение.

— Дальше идем внимательнее, — бросает Ривен.

Я едва успеваю кивнуть, когда сверху что-то срывается прямо на нас, ударяется о землю и в то же мгновение из этого нечто начинает валить густой серый дым. Лошади взвиваются от ужаса, шарахаются в сторону, и я, не успев перехватить повод как следует, слетаю на землю, больно ударяясь боком и плечом о корни деревьев.

Мир на миг сжимается до глухого звона в голове, и я еще даже не успеваю толком понять, что происходит, когда чьи-то пальцы уже вцепляются мне в запястье. Ривен, уже слетевший со своего коня, волоком дергает меня, оттаскивая в сторону с такой силой, что я скольжу по мокрой траве и камням, задыхаясь от резкого движения.

— Не дыши. Это артерра, — бросает он, даже не оборачиваясь ко мне, потому что все его внимание уже приковано к дыму.

Я не знаю, что такое артерра, никогда не слышала этого слова раньше, но мне хватает одного вдоха, чтобы понять, что этот дым что-то делает с имфирионом внутри меня. Меня захлестывает паника, когда я начинаю чувствовать, как изнутри слишком быстро поднимается знакомый холод и иней начинает проступать на кончиках пальцев.

Ривен рывком тянет меня дальше, закрывая собой от ползущего по земле дыма, и я вижу, как он сам морщится, сжимая скулы.

— В сторону, — бросает он коротко, не выпуская моей руки. — Ниже голову. И не вздумай вдыхать.

Я киваю, хотя он, кажется, этого даже не видит, и мы отползаем в сторону, подальше от густого серого облака, которое стелется по тропе.

Когда дым остается позади, я со стоном приподнимаюсь на локтях. Левое плечо ноет и тянет, а ладони жжет от содранной кожи.

— Жива? — спрашивает Ривен, подавая мне руку и помогая подняться.

— К сожалению.

— Хорошо. Значит, можно не тащить тебя на себе. Лошадей у нас больше нет.

Я хмыкаю, но именно в этот момент замечаю мужчину, стоящего в стороне, шагах в двадцати от нас. Он держит лук с натянутой тетивой, и наконечник стрелы смотрит прямо на нас.

Я задерживаю взгляд на нем, разглядывая выгоревшие волосы до плеч, выбившиеся из-под капюшона, и жесткие обветренные черты лица. На нем старая кожаная броня, потемневшая от времени и дождя, плащ по краям изорван и изношен, и вся его фигура говорит слишком ясно, что перед нами не крестьянин с луком и не случайный человек из леса, а тот, кто умеет выслеживать и убивать. До меня сразу доходит, что ловушку поставил именно он. Наверняка сидел где-то рядом и ждал, когда мы в нее попадем. Когда это не вышло, пустил тот проклятый дым, надеясь, что мы замерзнем раньше, чем выберемся. Но и это не сработало. Теперь он просто стоит с луком в руках и решает, кого из нас убить первым.

— Если я скажу тебе бежать, ты побежишь? — обращается ко мне Ривен, не сводя глаз с натянутой тетивы, и я вижу, как его лицо становится жестче, собираясь в ту холодную сосредоточенность, которая всегда появляется у него за

Я смотрю на него всего секунду, чувствуя, как внутри все еще гуляет остаточный холод от дыма, как ноет плечо, как дрожат пальцы, и все равно отвечаю сразу, даже не пытаясь сделать вид, что думаю.

— Нет.

Уголок его рта дергается в каком-то мрачном подобии усмешки.

— Тогда стой и жди в стороне. Не дергайся резко. Он, похоже, не совсем в себе.

Ривен медленно поднимает руки, раскрывая ладони, и делает полшага вперед, не настолько, чтобы это выглядело вызовом, но и не настолько покорно, чтобы походить на страх, и в этом одном движении уже есть что-то раздражающее и издевательское, как он умеет.

— Ну что, человек, так и будем стоять, как два оскорбленных пня, или ты все-таки скажешь, за что именно так невзлюбил наш прелестный утренний выезд. Я хочу знать хотя бы, за что нас так старались угробить. Люблю, когда в убийстве есть идея. Иначе как-то обидно.

Наконечник стрелы тут же поднимается выше, точно в его грудь.

— Ты эрид, — наконец подает хриплый голос незнакомец

— Какая поразительная наблюдательность, — мягко отвечает Ривен, делая легкий шаг в сторону от меня. — А я уж надеялся, что за последние пару часов в этом лесу начал походить на местного лесника.

Тетива в руках человека едва слышно скрипит, натягиваясь еще сильнее.

— Мне не нужно приглядываться. Я узнаю вас сразу.

Он на секунду смещает прицел, и наконечник стрелы теперь смотрит прямо на меня.

— И эта девка тоже эрид, — добавляет он с той же сухой уверенностью. — Думала, сможешь скрыть свою демоническую суть, сменив цвет волос?

У меня внутри все резко сжимается, но Ривен только немного поворачивает голову, и на его лице появляется знакомая ленивая усмешка, за которой я уже замечаю, что он уже что-то придумал и весь этот разговор он затеял, чтобы отвлечь, а не чтобы поиздеваться.

— Ну, во-первых, прическа ей идет, — мягко отвечает он, осторожно перенося вес на левую ногу и отступая вбок, словно просто выбирая место поудобнее на скользкой земле. — Во-вторых, называть демонической сутью девушку — это, как у вас людей говорят, не по-мужски.

— Заткнись, эрид, — цедит охотник, раздраженно ведя луком, следуя за его смещением, и не желая выпускать Ривена из центра прицела, делает едва заметный шаг в сторону. И только теперь я замечаю рядом с его сапогом короткий холодный блеск. Сначала он кажется просто отблеском солнца на мокрой ветке, но потом я различаю железо. Край капкана, полускрытого мхом и прошлогодней листвой. Зубчатый, тяжелый, поставленный на зверя. Это точно работа Карда. И в ту же секунду я понимаю, что Ривен тоже заметил его раньше меня и потому продолжает говорить с этим мужчиной, сдвигая того левее.

— Вот это уже похоже на живой разговор. — Ривен разводит руками шире, как бы показывая, что пока еще никого не режет и вообще старается вести себя прилично, а потом снова отходит на шаг. — А то я начал бояться, что у тебя кроме слова «эрид» больше в запасе ничего и нет. Было бы обидно погибать от такого скудного словаря.

— Ты слишком много говоришь.

— Это потому что ты слишком мало. А молчаливые люди, как правило, либо очень умны, либо очень скучны. Я пока не решил, кто ты.

Ривен, делает еще один неторопливый шаг в сторону. Я замираю, боясь даже вдохнуть слишком шумно, потому что теперь охотник еще ближе к скрытому капкану, но пока не там, пока только на краю, и Ривен, похоже, понимает это так же ясно, как я.

— Ты думаешь, я вас не видел раньше, — хрипло произносит незнакомец. — Думаешь, если волосы убрать, одежду сменить, то станете людьми? Нет. Вас всегда видно.

— Какая беда, — спокойно отзывается Ривен, делая еще одно движение. — А я-то надеялся, что мои манеры уже достаточно ужасны, чтобы сойти за человека.

Лицо охотника дергается, и он делает резкий шаг вперед, уже не такой осторожный, потому что слова Ривена наконец задевают его сильнее, чем собственная осмотрительность.

— И знаешь, что особенно забавно, — продолжает Ривен, слегка склоняя голову и не отводя от него взгляда. — Если бы ты и правда хотел нас убить, ты бы уже сделал это. Еще там, у тропы. Или в дыму. Или когда мы валялись на земле, приходя в себя. А раз ты до сих пор только стоишь и целишься, вывод напрашивается простой. Либо мы зачем-то нужны тебе живыми, либо ты просто трус, которому легче травить и загонять, чем добивать.

На последнем слове у охотника меняется лицо так резко, будто Ривен ударил его ладонью. Он вспыхивает мгновенно, вся эта его мертвая выдержка срывается, и, стиснув зубы, он рвется вперед на один злой шаг, забыв про осторожность, и в ту же секунду лес разрезает сухой металлический щелчок.

Капкан смыкается на его ноге. Охотник хрипло вскрикивает, больше от ярости, чем от боли, стрела срывается с тетивы, чиркает Ривена по руке, срезав ткань и, кажется, задев кожу, но он даже не оборачивается на это, только резко вскидывает мне руку.

— Бежим.

Его пальцы вцепляются в мое запястье, и в следующую секунду он уже тянет меня за собой, прочь, между деревьями, пока позади раздается яростный шум, лязг железа и хриплое ругательство.

Мы несемся по лесу, ничего не разбирая перед собой, выбирая путь на ходу. Позади еще какое-то время слышится глухой шум, потом он проваливается в лесную сырость, и от этого легче не становится, наоборот, тишина кажется опаснее, потому что в ней уже может скрываться погоня.

Внезапно деревья перед нами редеют, земля уходит вниз, и мы вылетаем к склону. Не совсем обрыв, но достаточно высокий и крутой, чтобы я сразу поняла, что на ногах по нему быстро не спуститься. Ривен замирает так резко, что я влетаю ему в плечо, и, подняв на него взгляд, вижу на его лице то, чего почти никогда не вижу — короткий, чистый испуг, тот самый, что мелькает в нем всякий раз, когда под ногами исчезает твердая земля.

Я вспоминаю о том падении, после которого в нем поселился страх перед резким спуском вниз, и я понимаю, что если сейчас остановиться, если дать ему застыть, охотник нас догонит.

— Если скатимся, — выдыхаю я, с трудом переводя дыхание и крепче сжимая его руку, — у

Он ничего не отвечает, только тяжело сглатывает, глядя на склон так, будто там ждет не мокрая земля, а раскрытая пасть. Потом он резко выдыхает сквозь зубы, коротко кивает и сжимает мою ладонь в ответ так сильно, что мне больно.

— Ненавижу тебя за хорошие идеи, — бросает он хрипло. — Поехали.

Мы одновременно опускаемся ниже, и земля тут же уходит из-под ног. Сначала это похоже на неловкий шаг, потом на падение, а через мгновение мы уже катимся вниз, соскальзывая по рыхлой земле. Ривен срывает ладонью пласт влажной земли, пытаясь замедлить нас, и мы все равно продолжаем скатываться, то переворачиваясь, то снова съезжая боком, пока склон наконец не выплевывает нас внизу, в густые заросли орешника и молодого ельника.

Несколько секунд я просто лежу, хватая воздух ртом и чувствуя, как все тело гудит от ударов, но Ривен сразу поднимается, грязный, с землей в волосах и разодранным рукавом, и опять тянет меня за собой, уже без слов. Мы ныряем под низкие ветви, продираемся через сырой кустарник, сбиваем ногами листву и уходим все глубже между стволами, туда, где склон уже скрывает нас сверху и лес снова становится плотным.

Мы наконец замедляемся, переходя с бега на быстрый шаг, потом на хриплую, сбивчивую ходьбу, и я, все еще не отпуская его руки, ловлю себя на том, что прислушиваюсь к лесу позади, ожидая в любой момент услышать треск веток, шаги, свист стрелы, но там пока только тишина.

— В любом случае, — выдыхаю я, с трудом переводя дыхание и стирая грязь с губ тыльной стороной ладони, — он теперь нас так быстро не нагонит. Капкан его задержит, даже если он выберется сразу, идти быстро он уже не сможет.

Ривен тихо хмыкает, проводя ладонью по волосам, и оставляя на виске новую полосу грязи.

— Его этим не остановишь. Задержит — да. Но не остановит. У него, по глазам видно. Такой будет идти, пока не догонит или не сдохнет по дороге.

Я коротко киваю, хотя он этого не видит, и все же позволяю себе на секунду закрыть глаза, ощущая, как внутри наконец понемногу уходит холод от дыма, как имфирион возвращается слабым, но узнаваемым теплом.

— Значит, у нас есть немного времени.

— Немного — это уже роскошь, — отвечает он, и в голосе его впервые за все это время появляется облегчение, спрятанное под привычной сухостью. — Постараемся не тратить его зря.

Глава 3

Теоден

Поздняя осень вцепляется в камень замка. Воздух колкий и сухой, с горьким привкусом дыма, мокрой соломы и хвои, которую тащат на площадь перед замком для украшений. Над арками тянут алые и белые ленты, слуги носятся с корзинами, девчонки из прачечной смеются, придерживая в руках ворохи ткани, плотники ставят помост у лестницы. Кто-то ругается из-за криво прибитого щита, и от всей этой суеты у меня должно бы становиться легче, потому что замок живет, замок готовится не к похоронам и не к войне, а к свадьбе. К моей свадьбе. Только у меня внутри нет ни праздника, ни радости, а есть одно вязкое ощущение, будто мне на плечи накинули цепь. Солнце бьет в глаза, заставляя щуриться, и я поправляю корону, которая опять сползает на лоб, напоминая, кто я теперь. Этот золотой обруч с алыми камнями жжет виски, и я сжимаю кулаки, чтобы не сорвать его.

Эрис касается моей руки, поправляя рукав камзола. Она что-то говорит, и ее голос мягкий, как всегда, когда пытается меня подбодрить, но ее слова скользят мимо. Я киваю, глядя, как она жестикулирует, указывая на флаги, что развешивают на башнях, и ее золотой браслет на запястье поблескивает на солнце.

— … а здесь поставим столы для гостей из Долкара, чтобы они не чувствовали себя в стороне, — доносится до меня обрывок ее фразы, и она улыбается, наклоняя голову, ожидая ответа.

Я смотрю, как над входом в главный зал поднимают венки из плюща и белых лент, и думаю вовсе не о том, как это будет смотреться в день обряда, а о том, что к вечеру Валден снова принесет свитки, что в казне дыра после ремонта северной башни, что старосты из двух деревень опять прислали жалобы друг на друга, что из Арвалиса приходят все хуже вести и там уже бушует Воронья хворь, расползаясь по улицам, и каждая такая мысль цепляется за следующую, как звенья одной длинной дрянной цепи, которую невозможно ни разорвать, ни сбросить.

Плечи тяжелеют от этой ноши, камзол с золотой вышивкой жмет в груди, который сшит для другого человека, для Каина, который носил его легко, не морщась.

— Тео, ты меня слышишь? — Эрис толкает меня локтем, ее брови сдвигаются, и она скрещивает руки, глядя с той смесью заботы и раздражения, что всегда меня разоружает.

Я вздыхаю, поворачиваясь к ней, заставляя себя улыбнуться.

— Конечно, слышу. Столы для гостей из Долкара, флаги, все как надо. Ты молодец, Эрис, без тебя эта свадьба была бы сплошным хаосом. Но… ты не думаешь, что стоило бы отложить ее до весны?

Она замирает на мгновение, не сразу понимая серьезно ли я это говорю.

— До весны? — удивляется она. — Мы уже откладывали ее после коронации, потому что ты полгода разбирался с присягами и гарнизонами, потом из-за северной башни, потому что туда ушли все деньги и люди, потом из-за болезни в Арвалисе, потом потому что Совет решил, что сейчас не время для праздников, а потом потому что ты сам сказал, что сначала нужно «разобраться с делами», как будто у тебя когда-нибудь будет день без этих дел. Если мы отложим ее еще раз, Теоден, она просто никогда не случится, потому что всегда найдется новая причина, и новая проблема, которая окажется важнее.

Я провожу рукой по затылку, и снова смотрю на двор, на людей, на всю эту жизнь, которая кипит у меня под носом.

— Ты, конечно, права, — говорю я, криво усмехаясь. — Если ждать, пока у меня станет спокойно, то, наверное, проще сразу отменить все и объявить, что король женится только после собственной смерти. Я просто… — я замолкаю на секунду, подбирая слова, — смотрю на все это и думаю, что ты готовишься к свадьбе, а у меня

Эрис мягко сжимает мои пальцы, заглядывая мне в лицо, пытаясь удержать мой взгляд на себе, а не на башнях, свитках и всей королевской дряни сразу.

— Ты справишься, Тео, — произносит она мягко. — Всегда справлялся. Помнишь, как в бою у стен? Ты не дрогнул. А это… это просто бумажки и разговоры.

Я фыркаю, отводя взгляд, и раздражение, которое я пытался держать внутри, все-таки вырывается наружу.

— Бумажки? — я качаю головой. — Это бремя, Эрис. Каин оставил мне трон, а я даже не хотел его. Шучу иногда сам с собой — мол, это он нарочно подстроил, чтобы я мучился вместо него. Прихожу в склеп, сажусь у его гробницы и говорю: «Спасибо, брат, удружил. Теперь я король, а ты отдыхаешь». Все валится без него. Он бы знал, как все это провернуть, не моргнув глазом.

Я открываю рот, собираясь сказать что-то еще, но в этот момент замечаю отца, идущего через двор быстрым ровным шагом, будто вокруг тянутся не свадебные ленты и не смеются служанки, а стоит утреннее построение перед выездом. Раньше он был другим, слишком мягким для человека своего положения, внимательным, заботливым, вечно пытающимся сгладить острые углы, поговорить спокойно, поддержать, отвести удар от меня, если мог. После смерти Каина в нем будто что-то переломилось. Заботливый отец исчез, уступив место человеку, решившему любой ценой дотащить меня до трона и удержать на нем.

— Ты опять задерживаешься, — говорит он без лишних вступлений, останавливаясь рядом. — Валден ждет тебя в зале Совета, у него отчеты по гарнизонам, поставкам и западным поселениям, и, судя по его настроению, он не собирается долго ждать. Тебе нужно идти, Теоден, а не стоять здесь, пока все остальные делают свою работу.

Я закатываю глаза, не скрывая раздражения, и на секунду даже хочется сказать, что пусть Валден подождет, что у меня есть дела поважнее, чем слушать его бесконечные списки, но я уже знаю, чем это закончится.

— Конечно, — говорю я, скривившись. — Как же без этого. А то я уже начал забывать, что у меня есть Совет, спасибо, что напомнил.

Я делаю шаг, собираясь идти за ним, но не успеваю, потому что в меня врезается кто-то из служанок. Девушка хватается за мой рукав, едва удерживаясь на ногах, и я замечаю, что она вся в слезах.

— Прошу вас, помогите, — слова вырываются у нее с трудом, она задыхается, пытаясь говорить быстрее. — Мой отец… он вчера ушел в Запредельный лес, за ягодами, и не вернулся. Вторые сутки его нет, никто его не видел, я всех спрашивала… пожалуйста, найдите его, он не мог просто пропасть, там что-то случилось.

— Спокойно, — говорю я, удерживая ее за плечи. — Мы его найдем. В какую сторону он ушел? Кто видел его последним? Расскажешь, и мы сразу начнем поиски.

— Теоден, — голос отца становится жестче. — Ты не можешь принимать такие решения на ходу. Это дело Совета, нужно разобраться, оценить риски, отправить людей по приказу, а не по первому же крику.

Я медленно поворачиваюсь к нему, чувствуя, как внутри поднимается знакомое упрямство.

— Пока Совет будет «оценивать риски», человек может умереть, — отвечаю я спокойно, но твердо. — Я не собираюсь ждать, пока кто-то решит, стоит ли его искать.

Я оглядываюсь, замечаю стражника у стены и жестом подзываю его.

— Собери отряд, — говорю коротко. — Восемь человек, факелы, веревки, плащи. Через пару часов выдвигаемся.

Отец смотрит на меня пристально, и я уже знаю, что сейчас услышу.

— Только не говори, что ты собираешься идти с ними, чтобы искать обычного человека, — произносит он, прищурившись.

— Обычного? — повторяю я. — Для тебя он обычный. Для нее — отец. И если я король, то, наверное, должен быть королем не только для тех, у кого есть титулы.

Я делаю шаг к стражнику, уже не сомневаясь ни секунды.

— Я иду с ними. И это не обсуждается.

Я даже не оглядываюсь, когда разворачиваюсь и иду прочь от них, от отца, от Эрис, от всего этого шума, лент и голосов, потому что если остановлюсь хоть на секунду, меня снова затянут обратно в разговоры, в разумные доводы, в «ты должен», «так нельзя», «подожди решения», и я уже знаю, что не хочу сейчас слышать ни одного из этих слов.

— Тео, ты куда? — доносится за спиной встревоженный голос Эрис.

— Вернусь, — бросаю через плечо, не давая ни объяснений, ни времени на вопросы, и слышу, как отец что-то резко отвечает ей, но дальше уже не разбираю слов, потому что ухожу быстрее, пересекаю двор, сворачиваю в боковую галерею, где тише, холоднее и почти пусто.

Я знаю, куда иду, даже не думая об этом, просто потому что ноги сами ведут меня туда, где мне уже не раз становилось легче, пусть и ненадолго.

Склеп встречает меня тишиной, такой плотной, что она ложится на плечи не хуже королевской мантии. Высокий купол поднимается над головой, и сквозь узкие прорези в камне пробивается холодный свет, падая на белоснежные нивелии, которые оплетают своды, как живое покрывало. Их лепестки матовые, не отражают свет, и от этого все вокруг кажется приглушенным, словно мир здесь чуть тише, чем снаружи.

Закрытые гробы стоят вдоль стен, с выгравированными именами и каменными крышками, под которыми лежат те, кто когда-то держал это государство на своих плечах. Но один — не такой.

Я иду прямо к центру, туда, где под самым куполом стоит открытый гроб, и даже сейчас, спустя время, я все еще чувствую, как внутри что-то сжимается, когда взгляд на него падает.

Каин лежит так, будто просто уснул.

Ни следа тления, ни серости. Лицо спокойное, черты остались такими же, как я помню, волосы лежат аккуратно, кожа не потемнела и совсем не изменилась. Время просто обошло его стороной, решив не трогать. Приходится каждый раз объяснять слугам, стражникам и любопытным, которым случается заглянуть сюда, что это всего лишь работа королевских алхимиков, придумавших какой-то состав для сохранения тела после смерти. Люди верят в такое объяснение, и мне это только на руку.

Я останавливаюсь рядом, опираясь ладонями на холодный камень, и криво усмехаюсь, глядя на него сверху вниз.

— Вот скажи, ты специально это сделал? Взял и оставил меня с этим всем, а сам лежишь

Я замолкаю на миг, проводя рукой по краю гроба.

— Я тут стою, пытаюсь не облажаться каждый день, — продолжаю, уже тише. — Пытаюсь быть тем, кем ты был, хотя сам прекрасно знаю, что не дотягиваю. И иногда думаю, что ты бы посмотрел на меня сейчас и только усмехнулся, а потом сказал бы, что я опять ною и трачу время не на то, на что должен.

В этот момент, где-то сбоку слышится едва заметное шуршание, настолько тихое, что сначала я думаю, что мне показалось, но потом оно повторяется, и я резко оборачиваюсь.

За гробом из тени нивелий выходит Велла, растрепанная сильнее обычного. Ее светло-каштановые волосы выбились из двух кос и липнут к вискам тонкими прядями. На бледном лице с россыпью веснушек ярко выделяются зеленые глаза, слишком внимательные для человека, которого я меньше всего хочу сейчас здесь видеть. Даже в дорогом темно-зеленом платье она выглядит не нарядной леди, а упрямой тенью склепа, которая опять забралась туда, куда не следовало.

— Опять ты здесь, Велла, — вырывается резко. — У меня начинает складываться впечатление, что ты проводишь у его гроба больше времени, чем в собственном доме.

— Я пришла сменить цветы, — отвечает она без тени смущения и без попытки оправдаться.

Я сжимаю челюсть, глядя на нее, и раздражение поднимается сразу, без всякого перехода.

— Для этого есть слуги, — говорю резче, чем хотел. — Им и поручено следить за порядком, менять цветы и все остальное.

— Они приносят розы. А он любил фиолетовые ирисы.

Я бросаю взгляд вниз и вижу, что у основания саркофага аккуратно разложены фиолетовые ирисы, с темными прожилками на лепестках. Эти цветы распускаются весной, и в королевских садах их еще нет, значит, она снова вырастила их в своей теплице, чтобы принести сюда.

— Велла, достаточно, — произношу я, не повышая голос. — Я бы, может, и слова не сказал, если бы ты приходила сюда раз в неделю, в день памяти, по особому случаю, если тебе это так нужно, но ты приходишь каждый день. Возможно, и не один раз в день. И это уже начинает напрягать. Я прихожу сюда и почти всегда знаю, что либо увижу тебя здесь, либо найду следы того, что ты только что ушла, будто это не королевский склеп, а твоя собственная часовня.

— А ты сюда приходишь не реже, — отвечает она тихо, но без малейшей робости. — Иногда тоже каждый день.

Я сразу качаю головой.

— Это другое.

— Другое? — она щурится, и в голосе проскальзывает едва заметная колкость. — Другое потому, что у тебя на голове корона, а у меня нет? Или другое потому, что тебе позволено скучать, а мне нет? Ему можно быть твоей потерей, а моей уже нельзя, потому что это выглядит неуместно для тех, кто смотрит со стороны?

Я открываю рот, чтобы ответить, и вдруг ловлю себя на том, что не сразу нахожу слова.

Почему я сюда прихожу?

Может потому, что рядом с ним мне иногда не так стыдно за то, что я жив, а он нет. Потому, что здесь можно хотя бы на время перестать притворяться уверенным. Потому, что среди мертвых от меня никто не требует быть королем.

Я провожу рукой по лицу, отгоняя эту мысль, и возвращаю взгляд к ней.

— Велла… — начинаю, уже жестче. — Тебе здесь не место. И я не собираюсь каждый раз закрывать на это глаза только потому, что ты дочь главного королевского архивариуса и привыкла считать, что тебе позволено больше, чем остальным. Не приходи сюда больше. Если я еще раз увижу тебя здесь без разрешения, я прикажу страже вообще не впускать тебя во двор, и поверь, в этот раз не будет никакого снисхождения.

— Значит, просто дочь архивариуса? Теперь только так?

— А как еще, Велла? Не надо сейчас снова лгать себе, что между тобой и Каином что-то могло бы быть. Это было давно, вы расстались, все закончилось, и ничего из этого не осталось, кроме того, что ты сама продолжаешь таскать сюда каждый день. Забудь его наконец и не преследуй даже после смерти, оставь его в покое.

Я на секунду запинаюсь внутри себя, слышу, как собственные слова звучат слишком грубо и прямо, и это ощущение неприятно цепляет, заставляя на мгновение задуматься, не перегнул ли я. Но почти сразу же отталкиваю эту мысль, потому что передо мной не случайная девчонка, не служанка, не кто-то, кто впервые оказался в этом месте, а Велла. Та самая Велла, которая не отходила от Каина, даже когда им уже давно нечего было друг другу сказать. Та самая Велла, которая после их разрыва преследовала его, не отпуская.

Десять лет.

Десять лет, за которые можно было вырасти, измениться, забыть, начать новую жизнь, перестать возвращаться к тому, что уже закончилось. А она все так же здесь, все так же с ним, даже теперь, когда он лежит перед нами, неподвижный, холодный, но почему-то не тронутый временем.

Я уже собираюсь отвернуться, чтобы закончить разговор окончательно, когда вдруг замечаю, что она все это время держит руки за спиной.

Не просто так.

Слишком напряженно, будто боится, что я увижу.

Я прищуриваюсь, задерживая на этом взгляд чуть дольше, чем нужно.

— Что у тебя там? — спрашиваю, уже без прежней резкости, но с той внимательностью, которая появляется сама собой, когда что-то не складывается.

Она дергается, не ожидая, что я это увижу, и на мгновение в ее лице проступает раздражение.

— Ничего, — отвечает она, слишком быстро. — Я не прячу ничего.

Я смотрю на нее, не двигаясь.

— Велла.

Она сжимает губы, потом нехотя вытаскивает руку из-за спины, и я вижу тонкую полоску крови на ладони, уже успевшую подсохнуть.

— Порезалась, — говорит она с явной претензией. — Когда ты сюда ворвался и решил напугать всех, кто тут вообще может быть. Укололась об шип нивелии, если тебе так важно знать.

Я на секунду задерживаю взгляд на ее руке, потом выдыхаю сквозь зубы.

— Иди к лекарю, — говорю коротко. — Сейчас же. Не хватало еще, чтобы ты занесла туда грязь и устроила себе заражение из-за собственной упрямости.

— Велла.

Я смотрю на нее так, чтобы не осталось сомнений, что это уже не просьба.

— Иди, — повторяю. — И оставь меня одного.

Она еще секунду стоит, решая, стоит ли что-то сказать, потом разворачивается, не добавив ни слова, и тихо уходит.

Я жду, пока ее шаги окончательно растворяются в тишине склепа, потом снова поворачиваюсь к Каину и криво усмехаюсь, качнув головой.

— Видишь, брат, даже здесь спокойно не бывает, — бормочу я, проводя ладонью по лицу. — Ладно, полежи пока без меня, а я попробую не развалить твое королевство хотя бы до вечера.

Глава 4

Селина

Я резко просыпаюсь, и несколько секунд лежу неподвижно, вслушиваясь в тишину, которая кажется плотнее обычного, потому что в ней нет ни дыхания рядом, ни едва слышного скрипа пола, который всегда предшествует его появлению.

Поворачиваю голову к двери, ожидая увидеть знакомый силуэт, но комната пуста, огонь в очаге догорает, оставляя только красные угли, и воздух кажется холоднее, чем должен быть. Я лежу, не шевелясь, надеясь, что это всего лишь задержка, что он появится через мгновение, как появлялся уже не раз, выходя из серебристой дымки Грани. Но минуты проходят, и ничего не меняется.

Я сажусь в постели, проводя ладонью по остывшей простыне, и чувствую неприятную пустоту там, где обычно остается тепло от его присутствия. Некоторое время просто смотрю на складки ткани, и пытаюсь убедить себя, что в этом нет ничего тревожного. Каин не обязан появляться ровно в тот же миг, когда я открываю глаза. В конце концов, он дал обещание, а Каин не из тех, кто готов нарушить слово.

Эта мысль твердо звучит в голове, и я держусь за нее, как за что-то надежное, позволяя себе выдохнуть спокойнее. Поднимаюсь с постели, проводя ладонью по волосам, стряхивая этим жестом остатки тревоги, подхожу к окну и на мгновение останавливаюсь перед серыми шторами. Я всегда упрямо закрываю их, словно это может хоть немного обмануть этот мир, позволить представить, что за стеклом не бесконечная серая пелена, а обычное утро в Луциоре, где над горами поднимается холодный свет рассвета.

Резко одергиваю занавески и серебристый туман сразу заполняет окно, медленно переливаясь за стеклом, как тихое море, у которого нет ни края, ни берега. Я вглядываюсь в него, щурясь, пытаясь различить хоть какое-то движение в глубине этой дымки.

Но там только туман.

— Каин… — шепчу я, выдыхая на стекло, и пар на миг затмевает вид, но когда он рассеивается, ничего не меняется — только бесконечная серая пелена, без намека на движение.

Иногда туман сгущается, иногда дорога за Гранью становится длиннее, Каин сам говорил об этом не раз.

— Ты просто придешь позже.

Я отвожу взгляд от окна и выхожу на кухню, стараясь не возвращаться к этой мысли. Поэтому я просто занимаю руки привычными движениями, словно это обычное утро, такое же, как десятки других, когда он появлялся немного позже, чем я ожидала, но все равно появлялся.

Ставлю чайник на плиту, зажигаю огонь, и некоторое время просто смотрю, как пламя медленно разгорается под черным металлом. Затем тянусь к полке, набираю в ладонь горсть сухих трав и несколько темных ягод, которые хранятся в небольшой деревянной чаше, растираю их пальцами и бросаю в кипящую воду, наблюдая, как они медленно кружатся в горячем потоке, окрашивая его в мягкий янтарный цвет.

На самом деле в этом мире мы не нуждаемся в пище, но я все равно иногда ставлю чайник, иногда режу хлеб, иногда раскладываю на столе то немногое, что можно создать из памяти прежнего мира. Для Каина это что-то вроде маленькой привычки, которая напоминает, что когда-то существовали дороги, постоялые дворы, кухни, простые завтраки у костра перед долгим переходом.

А для меня — возможностью сделать для него что-то приятное.

Я опираюсь ладонями о край стола и невольно улыбаюсь, вспоминая, как сидела рядом с Каином и Теоденом у костра во время нашего путешествия на Конклав. Тогда я просто сидела немного в стороне, наблюдая, как они раскладывают куски хлеба, как из походного мешка достают вяленое мясо, как Теоден всегда первым тянулся к котелку, проголодавшийся за весь день за троих.

Тогда меня воротило от этого их ритуала. Мне казалось странным и бессмысленным наблюдать за этим человеческим обычаем, который для меня ничего не значил.

А теперь…

Теперь я, наверное, отдала бы все, чтобы еще хотя бы раз оказаться у того костра. Сидеть в стороне, слушать, как трещат ветки в огне, смотреть, как Теоден с недовольным видом роется в мешке в поисках еды, а Каин молча нарезает ломти сыра. Как между ними движется тихая, привычная слаженность.

Тогда я не понимала, что смотрю на мгновение, которое однажды станет для меня бесценным.

Как быстро все меняется.

Я стою у стола, наблюдая, как травы медленно кружатся в воде, и вдруг понимаю, что сама уже не могу точно сказать, сколько времени прошло с тех пор, как оказалась в этом доме. Здесь, за Гранью, времени нет в том виде, в каком оно существовало в мире живых. Здесь нет рассветов и закатов, нет настоящей ночи и настоящего дня. Есть только туман.

Мы привыкли отмечать дни по нему.

Когда он становится прозрачным, когда за окнами можно различить очертания далеких холмов и силуэты деревьев, мы называем это утром, потому что именно в такие часы легче всего идти через Грань, а Каину находить меня. Когда туман сгущается, что ничего не разглядеть, мы говорим, что наступает вечер.

Но это лишь слова.

На самом деле здесь нет ни дня, ни ночи.

Есть только ощущение, что что-то меняется.

Я смотрю на окно, где серебристая пелена медленно движется за стеклом, и пытаюсь вспомнить, сколько таких дней уже прошло. Но память здесь тоже странная. Она не складывается в привычную цепочку событий, не делит жизнь на вчера и сегодня. Все сливается в один длинный, тихий поток.

Единственный настоящий момент перемены — это тот короткий миг, когда туман сгущается сильнее всего, когда воздух становится странно неподвижным, и весь этот мир на секунду замирает.

И тогда происходит щелчок.

Он почти неощутим, но мы всегда знаем, когда это случается. В этот миг каждый из нас возвращается на свое место.

Где бы мы ни были, что бы ни делали — Грань неумолимо возвращает нас обратно в наши дома, в те точки,

Опускаю взгляд на остывший чайник.

Пар давно исчез, металл потемнел, и вода внутри уже не теплая, а просто неподвижная. Рядом на столе лежит хлеб, который я так и не тронула, и в комнате стоит тишина, в которой слишком ясно слышно каждое движение пламени в очаге.

Я перевожу взгляд на дверь, продолжая упрямо смотреть на нее еще какое-то время, словно одной только настойчивостью можно заставить мир вести себя так, как он вел себя до этого утра, но ничего не происходит.

— Глупо паниковать, — говорю я себе, проводя пальцами по краю стола. — Он не обязан появляться каждое утро.

Дверь остается неподвижной и в это мгновение я еще не знаю, что Каин не придет не только сегодня, он не придет и завтра, и послезавтра тоже. Что туман за окном будет все так же медленно двигаться по равнине между высоких деревьев, а эта дверь будет оставаться закрытой, сколько бы раз я ни поднимала на нее взгляд.

✦✦✦

Я быстро двигаюсь по комнате. Накидываю плотный плащ, пальцы путаются в завязках, и от собственного раздражения я дергаю их сильнее, чем нужно. На столе остается нетронутый хлеб, рядом стоит остывший чайник, и этот неподвижный маленький завтрак, который я в очередной раз подготовила, кажется насмешкой.

Я уже слишком долго жду.

Если Каин не может прийти, значит, мне нужно идти к нему самой.

Хватаю с лавки ремень с ножом, хотя сама не могу сказать, зачем оружие в мире, где я до сих пор не встретила ни одного настоящего зверя, кроме собственных мыслей, и направляюсь к двери.

Я почти касаюсь ручки, потянувшись к ней, когда по ту сторону вдруг раздается стук.

Рука замирает в воздухе.

На одно короткое, ослепляющее мгновение внутри вспыхивает мысль о Каине, такая быстрая и жадная, что я успеваю даже вдохнуть с облегчением, но тут же сама же ее обрываю. Каин не стал бы стучать. Он никогда не стучит.

Стук повторяется, уже настойчивее.

Я медленно опускаю ладонь на ручку и распахиваю дверь.

На пороге стоит Эзар Дарр.

Несколько секунд я просто смотрю на него, не двигаясь. Белые волосы, тяжелый взгляд, спокойная осанка, сцепленные за спиной руки, словно он пришел не в дом за Гранью, а в мой дом там в Луциоре, где все еще имеет право входить без приглашения.

— Ты убила меня, Селина.

Я чувствую, как уголок рта сам собой дергается в сухой, усталой усмешке.

— Ты опять пришел мне об этом напомнить? — отвечаю я, не отступая с порога и не делая попытки впустить его. — Если так, то можешь не утруждаться. Я помню, но если ты надеешься, что я вдруг упаду перед тобой на колени и начну просить прощения… — я качаю головой. — То, боюсь, тебе придется ждать очень долго.

— Я не жду, что ты упадешь передо мной на колени, — произносит он спокойно. — И уж тем более не жду извинений. Сожаление — человеческая привычка, а ты слишком долго была эридой, чтобы внезапно научиться такому удобному способу облегчать совесть.

Он делает короткую паузу, разглядывая меня внимательно.

— Но все-таки меня занимает одно, — продолжает он уже тише. — Ты очень спокойно стоишь перед тем, кого убила, и даже не пытаешься объясниться, почему ты это сделала.

Я смотрю на него и чувствую, как между нами снова встает напряжение, знакомое до боли и слишком привычное. Только теперь в нем нет ни моего страха перед Верховным, ни той власти, которую я когда-то за ним признавала. Здесь, за Гранью, он не может приказать мне склонить голову, не может послать стражей, не может вписать мое имя в Книгу Памяти как имя преступницы. И все же в его взгляде остается что-то такое, от чего у меня невольно напрягается спина.

— Так ты все-таки ждешь объяснений? — спрашиваю я, прищурившись. — Твоя душа не может успокоиться и поэтому ты приходишь? Снова и снова стоишь у моей двери, задаешь одни и те же вопросы, надеясь, что однажды услышишь другой ответ.

Он ничего не отвечает.

Мы просто смотрим друг на друга, и тишина долго тянется между нами, как нить, которая еще не рвется только потому, что оба слишком упрямы, чтобы отвести взгляд первыми. И именно в этой тишине я вдруг думаю о том, что Эзар был первым, кого я увидела за Гранью. Он заявился в этот дом и встал посреди комнаты с тем же спокойным лицом, словно не я вцепилась в его запястье, утягивая в озеро. Тогда я не знала, что думать, не знала, как вообще возможно видеть здесь именно его, а не Каина, не Ривена, не кого-то, кто имел бы для меня больше смысла. Потом появился Каин, и после этого я видела Эзара только однажды, тоже в тот момент, когда Каина рядом не было. Словно он всегда приходит в пустую щель между моим ожиданием и чужим отсутствием.

Я медленно выдыхаю.

— Хорошо, — говорю наконец. — Я поговорю с тобой. Только пообещай мне одну вещь.

Он поднимает бровь.

— Ты ставишь мне условия?

— Представь себе. Смерть сделала меня смелее. Я просто хочу закончить этот разговор раз и навсегда.

— Что за условие?

Я скрещиваю руки на груди, пытаясь удержать внутри то раздражение, которое поднимается при одном его присутствии.

— Ты перестанешь приходить в этот дом.

— Ты действительно думаешь, что можешь запретить мне приходить?

— Нет. Но я могу решить, открою ли дверь в следующий раз.

Тишина снова растягивается между нами, и я уже собираюсь закрыть дверь, когда он наконец делает шаг.

— Хорошо.

Я устало отступаю в сторону. Эзар заходит не торопясь, как входил когда-то в зал Обители Луциора, и я невольно отмечаю, что даже здесь он сохраняет эту свою властность. Я закрываю дверь, оборачиваюсь и вижу, как он останавливается посреди комнаты, переводя взгляд на очаг, на стол, на кружку с остывшим отваром, на нетронутый хлеб. На мгновение мне кажется, что он замечает слишком многое, и я уже начинаю жалеть, что впустила его, но теперь поздно.

— Кажется, я ошибся в тебе. Ты все же слишком очеловечилась, Селина, — произносит он, переводя взгляд на стол. — Чай. Хлеб. Предметы, которые тебе даже не нужны, но ты все равно упрямо держишь их

Я коротко усмехаюсь, хотя внутри тут же поднимается раздражение, потому что он думает, что все еще имеет право оценивать, кем мне быть и что держать на своем столе.

— Забавно слышать это от тебя, — отвечаю я, опираясь ладонью о спинку стула, чтобы не выдать, как резко меня задели его слова. — Раньше ты говорил совсем другое. Что мы должны многому учиться у людей, если хотим выжить среди них. Что их привычки, их речь, их слабости нужно понимать лучше, чем они сами, если мы хотим оставаться сильнее. Или это правило действовало, пока ты сам решал, чему именно мне учиться?

— Учиться, да. Но становиться ими — нет. Между маской и превращением всегда есть граница, и ты ее перешла.

— Не переживай за меня, — бросаю резко. — Я как-нибудь сама разберусь, что именно во мне осталось, а что изменилось.

Но он, конечно, не останавливается. Эзар никогда не останавливается, если чувствует слабое место.

— Я не переживаю, — отвечает он, делая шаг по комнате, позволяя себе занять в ней больше пространства. — Я лишь вижу последствия. Человеческие чувства сделали тебя слабой. Не осторожной. Не мудрой. Именно слабой. Ты стала уязвимой для привязанности, для страха потери, для надежды, которая всегда делает зависимым того, кто позволяет ей слишком глубоко пустить корни.

— Ничего нового, — говорю я. — Ты уже говорил мне это, помнишь? Там, на краю обрыва. Почти теми же словами. Видимо, даже после смерти не смог придумать ничего свежего.

Я надеюсь, что он хотя бы на секунду замолчит, но Эзар только наклоняет голову, отмечая мой тон и тут же откладывает это в сторону как нечто несущественное.

— Тогда ты еще могла не понимать всего до конца. Теперь понимаешь лучше. Ты стала зависима от человека. От одного-единственного человека, вокруг которого выстроила все, что считаешь теперь смыслом. И что особенно показательно, именно этот человек в конечном счете тебя бросил.

— Что?

Это слово вылетает прежде, чем я успеваю его сдержать, и по тому, как спокойно он смотрит на меня в ответ, я сразу понимаю, что он заметил слишком многое.

— Ты знаешь, что его нет. Откуда?

— Разве это трудно заметить? — его голос остается мягким, почти бесстрастным. — Здесь все слишком очевидно для того, кто умеет смотреть. Этот дом пропитан ожиданием. Твоя нервозность, эта поспешность, с которой ты собиралась выйти, нетронутый стол, взгляд, который ты бросила на меня, когда открыла дверь. Его нет рядом уже достаточно долго, чтобы ты перестала верить, будто это случайность.

Я чувствую, как пальцы сами сжимаются в кулаки.

— Ты ошибаешься, — говорю я тверже, чем ощущаю себя на самом деле. — Каин не бросал меня.

Эзар не спорит сразу, и в этом молчании я почти слышу, как он выбирает самые точные слова, которыми удобнее будет ударить.

— Это Грань, Селина, — произносит он наконец. — Мир после смерти, где души встречаются. И ты правда ни разу не подумала о том, что к нему мог прийти кто-то важнее тебя? Кто-то, кого его душа выбрала бы раньше, чем тебя. Кто-то, ради кого он решил больше не приходить сюда.

Я хочу ответить сразу, резко, с презрением, но слова цепляются друг за друга, и Эзар видит эту мою запинку.

Конечно, видит.

И продолжает.

— Люди любят возвращаться к тем, кто сделал их счастливыми, — говорит он уже тише, будто теперь ему незачем повышать голос, потому что нужная трещина уже появилась. — К тем, рядом с которыми они чувствовали покой, радость, принадлежность. Скажи мне честно, Селина, ты делала его счастливым? По-настоящему. Или только мучила. Помнится, при жизни ты его предала, причем не один раз. Именно ты сделала его узурпатором среди своих же. Именно ты осушила его отца. Именно после твоих действий вся его жизнь пошла по той дороге, которая закончилась войной, смертью и этой Гранью.

Во мне так резко вспыхивает ярость, что сразу глушит ту подлую холодную неуверенность, которая уже успела шевельнуться внутри. Я делаю шаг к нему, даже не замечая, как задеваю ногой стул.

— Это я сделала, не зная его, — отрезаю жестче. — И по твоему приказу, — я прямо указываю на него пальцем, не давая себе ни секунды на сомнение, — по твоему приказу, Эзар. Ты продолжаешь стоять здесь и говорить так, будто это не ты годами вбивал мне в голову, что род важнее людей, что жалость делает слабой, что ради цели можно переломать кого угодно, если это нужно для будущего. А теперь ты приходишь сюда и пытаешься убедить меня, что Каин тоже может предать меня. Только ради чего? — я прищуриваюсь, и губы сами кривятся в злой усмешке. — Ревнуешь?

На мгновение в комнате становится так тихо, что слышно, как где-то в очаге осыпается уголек.

Эзар смотрит на меня неподвижно, и я успеваю подумать, что, возможно, впервые за весь разговор попала туда, куда не следовало.

— Ревность… нет, Селина. — Он делает короткую паузу. — Я хочу дать тебе понять другое. Несмотря ни на что, в этом мире у тебя еще есть шанс.

Он выпрямляется сильнее, и я внезапно узнаю в нем того Эзара, который когда-то стоял перед Советом Луциора, убеждая, приказывая, собирая вокруг себя веру так же уверенно, как другие собирают оружие перед битвой.

— Здесь нет старого Луциора, — продолжает он. — Нет тех законов, которые сковывали нас среди живых, нет слабых, которые мешали идти до конца. Здесь все можно выстроить заново. И если ты наконец перестанешь смотреть только в сторону одной закрытой двери, то поймешь, что у тебя есть выбор.

Я смотрю на него, уже чувствуя, к чему именно он ведет, и от этого внутри поднимается тяжелое, болезненное отвращение.

Но он все равно произносит это вслух.

— Встань рядом со мной, Селина. И мы создадим здесь новый порядок. Вместе.

Его слова повисают в комнате, и мне на секунду кажется, что даже воздух становится холоднее. Я не отвечаю сразу, потому что слишком хорошо знаю этот тон, эту уверенность и эту его опасную способность прятать власть в спокойные слова. Именно так он всегда и

Несколько секунд я просто смотрю на него, а потом внутри вдруг поднимается настолько неожиданное чувство, что я даже не сразу понимаю, что именно это. Смех. Он коротко вырывается, и я качаю головой, глядя на Эзара так, будто впервые вижу перед собой не бывшего наставника, а кого-то нелепого в своей упрямой невозможности. Сама эта мысль, что он всерьез пришел ко мне с предложением строить здесь какой-то новый порядок, кажется настолько абсурдной, что удержать лицо спокойным уже не получается.

— Ты в реальном мире не смог его сделать, — говорю я, все еще с остатком этого смеха в голосе. — И теперь собрался устраивать его здесь? Только для чего, Эзар? Какой порядок в этом месте? Для кого? Здесь никого нет. Пусто. Только мы с тобой и те, кого мы можем найти.

Он сначала даже не отвечает, и по тому, как меняется его лицо, я понимаю, что на этот раз мои слова действительно его задевают. В его взгляде впервые за весь разговор появляется удивление, будто я только что сказала нечто настолько странное, что он не уверен, правильно ли вообще меня услышал. Он смотрит на меня внимательнее, уже без прежней уверенности, и этот сдвиг в нем ощущается почти физически.

— Почему ты думаешь, что здесь нет никого? — спрашивает он наконец.

Я хмурюсь, не понимая, к чему он ведет.

— Потому что я никого здесь не видела, — отвечаю я. — Кроме тебя и Каина.

Едва слова слетают с губ, как Эзар резко хватает меня за руку и тянет к двери.

— Что ты делаешь? — вырывается у меня, и я невольно упираюсь, больше от неожиданности, чем по-настоящему пытаясь остановить его.

Но он даже не оборачивается. Эзар распахивает дверь, выводит меня наружу, и сухой воздух сразу обволакивает в лицо, а туман за порогом кажется плотнее, чем еще недавно. Я снова дергаю руку, ворча уже откровенно сердито, но Эзар не слышит, продолжая тащить меня дальше по узкой тропе к деревьям, туда, где серое марево сгущается между стволами.

Наконец он останавливается так резко, что я едва не налетаю в его спину, и резко поворачивает меня лицом вперед.

— Видишь? — спрашивает он.

Я моргаю, все еще раздраженная, уже напуганная этой его реакцией, и вглядываюсь в туман перед собой.

Там только деревья.

Высокие темные стволы, сизое марево между ними, редкие черные нивелии, обвивающие кору, мягкая земля под ногами. Ничего больше.

— Я уже сказала тебе. Я никого не вижу.

— Смотри, — требует он жестче. — Внимательно. Видишь?

Я щурюсь так сильно, что начинают болеть глаза, и сердце почему-то бьется все быстрее, будто само тело уже понимает, что происходит что-то не то.

— Нет, — произношу я медленно. — Никого нет.

Он поворачивается ко мне так резко, что белые волосы скользят по плечу.

— Ты серьезно?

— Более чем. — Я выдергиваю руку из его пальцев и отступаю на полшага. — Ты хочешь убедить меня в том, что ты видишь то, чего не вижу я?

— Я не хочу тебя убедить, — отвечает он быстро. — Я хочу понять, почему ты никого не видишь.

Я смотрю на него, уже окончательно сбитая с толку.

— Кого?

И тогда он поднимает руку, указывая куда-то в серое пространство между деревьями, словно там действительно кто-то стоит.

— Здесь много таких, как мы, — уверенно произносит он. — Там, у того дерева. Еще двое дальше у тропы.

Я смотрю туда, куда он указывает.

И вижу пустоту.

Только туман и деревья.

— Там никого нет.

— Они прямо перед нами.

— Но я их не вижу. — Теперь в моем голосе тоже проступает злость, смешанная с растущим холодом. — Там только туман и деревья, Эзар.

Он замолкает.

Это происходит так внезапно, что я сразу замечаю перемену. Его взгляд, до этого напряженный, вдруг меняется и уходит внутрь себя. Он в одну секунду перестает смотреть перед собой и начинает быстро складывать в голове что-то куда важнее нашего разговора. Черты его лица становятся жестче от мысли, которая приходит слишком резко и явно ему не нравится.

— Что ты знаешь, Эзар? Говори.

Ветер проходит между деревьями, и туман вокруг нас начинает медленно сгущаться, сначала едва заметно, потом все сильнее. Повсюду нарастает давление, то самое, которое появляется перед щелчком. Эзар смотрит на меня, оценивая, успеет ли вообще сказать то, что понял.

— Если ты видишь только тех, кто сам приходит к тебе, то, возможно, ты слита с кем-то.

У меня уходит секунда на то, чтобы вообще понять услышанное.

— Что значит слита?

Туман становится гуще, подбираясь к нашим ногам, и Эзар переводит взгляд на серое марево, потом снова на меня.

— Из-за слияния, — говорит он уже быстрее. — Ты видишь только тех, кто имеет отношение к тебе. Или к тому, с кем ты связана. Все остальное отсекается. Ты воспринимаешь только тех, кто сам пересекает границу твоего восприятия.

Я смотрю на него, пытаясь понять, о чем он вообще говорит, и с каждым словом внутри становится только запутаннее.

— Я не понимаю. Что такое слияние? О чем ты?

— Если ты видишь только тех, кто приходит к тебе, — продолжает он, пытаясь успеть до того, как туман окончательно поднимется, — значит, твоя душа настроена на одну нить. На одного.

Я хмурюсь еще сильнее.

— На кого? — спрашиваю я требовательно. — Это из-за Каина? Ты это хочешь сказать? Мы… мы как-то связаны? Но я его не чувствую! Я не могу найти его сама! Если есть связь, почему я ничего не понимаю?

Он открывает рот, собираясь сказать что-то еще, но туман уже поднимается выше, касается наших колен, и мир вокруг начинает сдвигаться в тот самый опасный, неустойчивый миг перед возвращением.

Туман взметается вверх, заполняя все пространство белой пеленой, и его слова обрываются, не успев стать ответом. Я тянусь к нему, в надежде удержать это мгновение, но пальцы хватают только холодный воздух.

— Эзар! — произношу я, но голос уже тонет в тишине.

Мир складывается, как закрывающаяся книга.

И когда туман рассеивается, я стою в своей комнате, одна, среди тихих стен, и напряжение все

Глава 5

Каин

Сначала мне снится не место, а ощущение, настолько забытое, что я не сразу узнаю его. Это ощущение старого дома из тех лет, когда я еще не смотрел на собственного отца как на человека, которого однажды придется потерять. Воздух здесь теплый, мягкий, наполненный запахом летнего сада, и откуда-то доносится тихий смех, настолько живой и светлый, что у меня на мгновение сжимается грудь. Я иду на этот звук, уже зная, кого увижу, и все равно, когда поднимаю взгляд, внутри что-то тяжело сдвигается.

Мать сидит у невысокого каменного парапета, как когда-то в те редкие дни, когда болезнь еще не легла на ее лицо серой тенью, не забрала силы и не превратила каждый ее вдох в маленькую борьбу. Иссель улыбается, легко придерживая рукой темную прядь волос, которую трогает ветер. В ее улыбке нет боли, нет усталой нежности, с которой она потом смотрела на меня, будто уже заранее прощалась. Она такая, какой я помню ее слишком мало, чтобы быть уверенным в собственных воспоминаниях, и все же узнаю сразу, безошибочно, всем существом. Рядом с ней стоит отец, молодой, прямой, без той тяжелой неподвижности во взгляде, которая позже въелась в него. Он смеется над чем-то, что она ему говорит, и этот смех на мгновение кажется мне чуждым, потому что я не помню Родена таким. Не королем, не холодной стеной, через которую уже невозможно достучаться, а мужчиной, отцом.

Я останавливаюсь в нескольких шагах, и они оба смотрят на меня так, словно ждали.

— Ты опоздал, — произносит мать с мягкой улыбкой, которой мне всегда не хватало. — Мы уже начали без тебя.

— И, как всегда, говорили о тебе, — добавляет отец, подходя ближе.

Я смотрю на него, все еще не зная, что должен чувствовать первым: злость, недоверие или ту детскую, давно похороненную жажду, с которой когда-то ждал от него простого одобрения. Но ничего из этого не успевает оформиться до конца, потому что здесь, в этом сне или воспоминании, во всем есть странная ясность. Я вижу Родена таким, каким, наверное, он был до того, как власть стала для него второй кожей, до того, как болезнь матери, страх потери, слабость, вина и жажда удержать все в руках медленно изуродовали его.

— Ты смотришь так, будто не веришь, — говорит он.

— А должен?

Мать подходит ко мне первой и касается моей щеки ладонью. От этого простого движения у меня перехватывает дыхание, потому что я слишком давно не помню ее прикосновений, а это ощущается настоящим, настолько настоящим, что я боюсь пошевелиться.

— Здесь не нужно верить, — тихо говорит она. — Здесь можно просто видеть.

Я закрываю глаза только на мгновение, а когда открываю, отец уже стоит прямо передо мной. Так близко, что я различаю тонкую морщину у переносицы, которой не было в годы моего детства, и едва заметный шрам у виска, о котором никогда не спрашивал. Он смотрит на меня с человеческим взглядом отца, наконец сбросившего с себя королевскую тяжесть.

— Я много раз думал, что сказал бы тебе, — выдыхает он. — И каждый раз выходило одно и то же. Слишком поздно. Слишком мало. Но, возможно, даже этого достаточно.

Отец переводит взгляд куда-то в сторону, будто на мгновение возвращается туда, в последние годы своей жизни, и лицо его меняется, становится тяжелее.

— То, что произошло потом, — произносит он уже тише. — То, кем я стал. Безмолвие. Та жалкая тень, в которую я превратился. То, что эрида сделала со мной… Я получил по заслугам.

Я резко поднимаю на него взгляд.

Он встречает его спокойно.

— Не спорь, — продолжает он. — Я знаю, как легко было бы переложить все на других. Но правда в том, что я сам давно подготовил почву для собственного падения. Я слишком многим пожертвовал ради собственного страха потерять корону, и в какой-то момент начал смотреть на тебя не как на сына, а как на помеху, хотя ты был единственным, кто еще мог удержать дом Эрданов от окончательного гниения.

Во мне что-то болезненно дергается.

— Ты это понимал?

— Поздно, — отвечает он. — Но понимал.

Мать подходит к нему, останавливаясь рядом, и он на секунду касается ее руки.

— Ты не был препятствием, Каин, — говорит Роден с усталым сожалением. — Ты был тем, кем я должен был гордиться с самого начала. Тем, кому я должен был передать не только трон, но и право оставаться сыном. Я не дал тебе этого. И за это тоже получил по заслугам.

— Я ненавидел тебя.

— Знаю.

— И все равно хотел, чтобы ты хоть раз посмотрел на меня иначе.

Отец закрывает глаза на миг, затем кивает.

— Знаю и это.

Мать смотрит на меня так, будто ей больно слышать эти слова, и все же она не вмешивается, позволяя им остаться между нами.

— Иди дальше, сын, — говорит отец. — Там, куда тебя тянет, для тебя важнее все-таки не я.

Мать касается моего плеча.

— Ты найдешь ее, — шепчет она. — Такие вещи не исчезают только потому что миры меняются.

Я хочу спросить, о чем она говорит, хочу задержать этот миг еще хотя бы на одно слово, но свет вокруг внезапно начинает тускнеть, их лица отдаляются, и что-то тяжелое резко врывается в это тепло, как если бы меня с силой дернули за грудь.

И открываю глаза.

Сначала не понимаю, что именно не так, потому что пробуждение приходит слишком резко, ломая сон надвое, и я еще не успеваю полностью отделить одно от другого. Надо мной не привычный потолок моего дома за Гранью, не темные деревянные балки и не мягкий полумрак комнаты. Надо мной возвышается купол белой нивелии. Воздух холодный, настоящий, режущий грудь так, как за Гранью уже давно ничего не режет, и от этого у меня внутри мгновенно поднимается паника.

Я пытаюсь вдохнуть глубже и вдруг понимаю, что тело не слушается.

Оно тяжелое. Неповоротливое. Как будто я не просто спал, а лежал неподвижно бесконечно долго, и каждая мышца теперь вспоминает себя заново. Пальцы едва сгибаются. В плечах тупая, ломающая боль. Шея не держит голову как нужно. В груди тяжесть, в которой нет привычной легкости

Осознание приходит страшной, рваной волной, которая сначала только касается края сознания, потом разрастается и в следующую секунду накрывает целиком.

Нет…

Я резко втягиваю воздух, и этот вдох обжигает так сильно, что я захлебываюсь им.

Я не должен быть здесь.

Я с усилием приподнимаюсь на локтях, и движение тут же отзывается такой слабостью, что перед глазами на мгновение темнеет. Мир качается. Белые лепестки нивелии над головой дрожат в поле зрения, холод пробирает до костей, под ладонями твердая поверхность, камень или мрамор, и с каждым ударом сердца понимание становится только страшнее.

Я в мире живых.

Без нее.

Я с трудом поворачиваю голову и вижу Теодена, стоящего передо мной. Он смотрит так, словно увидел не человека, а собственный кошмар. Рот его приоткрыт, лицо потеряло цвет, и на секунду мне кажется, что он сейчас действительно рухнет в обморок, не то от ужаса, не то от потрясения. Рядом с ним замерла Эрис в алом плаще, не менее бледная, с широко распахнутыми глазами, в которых смешались страх и изумление. А чуть дальше стоит Велла. Ее лицо тоже белое, но в ее взгляде, в отличие от остальных, не только шок. Там еще и что-то еще, слишком острое и жадное для простого потрясения.

И только тогда я окончательно понимаю, что это не сон.

Я смотрю на них и чувствую, как во мне поднимается не радость возвращения, а ледяной, сдавливающий ужас.

— Нет, — говорю я хрипло, качая головой. — Нет, это неправда. Я должен был проснуться там.

Голос срывается, но мне уже все равно, как он звучит. Перед глазами все еще стоит огненное поле за Гранью, туман, рука Селины в моей, ее взгляд в тот миг, когда она просила обещать, что я найду ее.

Я обещал.

И теперь меня вырвали оттуда, и швырнули обратно в мир, где ее нет.

— Я обещал ей, — выдыхаю я уже тише. — Я обещал, что вернусь. Что приду к ней.

— Каин… Ты был мертв. — Теоден наконец отмирает, голос у него сиплый и сломанный, совершенно не похожий на обычный.

Я поворачиваю голову к нему так быстро, что тело снова прошивает слабостью.

— Где Селина?

— Ты лежал здесь, — осторожно произносит Эрис, делая неуверенный шаг ко мне. — Мы просто пришли… стояли… говорили. И потом ты вдруг очнулся.

Я смотрю на нее, но ее слова не укладываются в голове, не могут там закрепиться, потому что все это бессмысленно, неправильно, невозможно.

— Я должен быть за Гранью, — говорю уже жестче.

С этими словами я упираюсь ладонями в край гроба и начинаю подниматься. Тело раздраженно не слушается, не понимая, зачем его снова заставляют двигаться. Ноги подкашиваются, руки дрожат, но я все равно вылезаю из гроба, цепляясь за мрамор, за край саркофага, за что угодно, только бы не оставаться внутри этой каменной могилы, которая вдруг оказалась не последней.

— Что вы сделали? Вы вернули меня?

— Мы ничего не делали, — вскрикивает Теоден, и в этом звуке столько истеричного потрясения, что он сам, кажется, слышит себя со стороны и от этого пугается еще сильнее. — Мы просто стояли, говорили, а ты… ты сам встал. Поверь, я удивлен не меньше!

Я резко вскидываю на него взгляд.

— Не лги мне. Никто не возвращается просто так. Я не хотел, — добавляю я уже тише, срываясь на шепот. — Я не хотел…

В этот момент взгляд цепляется за цветы у гроба.

Нивелии.

Они черные.

Не белые, как те, что смыкались надо мной куполом, а черные до самого основания, будто их лепестки кто-то вымочил в ночи. От этого зрелища внутри что-то тяжело оседает, потому что память тут же подбрасывает слова, сказанные за Гранью, разговор у деревьев, старое поверье, черные бутоны как знак того, что душа хочет вернуться. Но я не хотел вернуться.

— Почему они черные? — спрашиваю я, не отрывая от них взгляда.

— Они сами почернели, — отвечает Велла, и в голосе ее дрожит плохо скрытая радость. — У гробницы. Сначала один бутон, потом еще.

Я смотрю на нее долго.

Слишком долго.

— И вы думаете, что я просто так очнулся?

Никто не отвечает и с каждым ударом сердца во мне все яснее встает одно-единственное, страшное понимание. Я не должен быть здесь. Я должен вернуться к Селине.

Мой взгляд падает на пояс Теодена.

Все происходит быстрее, чем успевает оформиться в осознанную мысль. Я шагаю к нему, еще неловко, еще скованно, но ярость делает тело послушнее, чем любая сила. Пальцы вцепляются в рукоять кинжала, я дергаю оружие из ножен, и только когда холодный металл оказывается у меня в руке, Теоден по-настоящему понимает, что я собираюсь сделать.

— Каин, нет!

Он бросается ко мне так резко, что сам едва не спотыкается.

— Отдай.

Я отступаю на шаг, поднимая кинжал.

— Я должен вернуться.

— Ты совсем с ума сошел? — выдыхает он, отмахиваясь и отталкивая мою руку. — Только я обрел брата обратно, а ты… ты хочешь убить себя?

— Отпусти.

Я дергаю руку, но он вцепляется крепче, и в следующее мгновение мы уже боремся, срываясь на те резкие, грязные движения, которые рождаются из отчаяния. Тело подводит меня, мышцы не держат прежнюю силу, пальцы сводит слабостью, и это злит еще сильнее, потому что в другое время Теоден не удержал бы меня так легко. Сейчас же я ощущаю себя запертым в собственной плоти, слишком медленной, слишком тяжелой, слишком живой.

— Отдай нож. Да приди ты в себя! — шипит он мне в лицо, уже не скрывая паники.

— Я в себе. Лучше, чем ты думаешь, — выдыхаю я, пытаясь вывернуть руку.

Он тянет оружие на себя, я рву обратно, металл режет ладонь, но боль только подстегивает.

— Там Селина, — рычу я. — Ты не понимаешь. Я обещал ей.

Он не отвечает, только давит сильнее, и в этот момент во мне окончательно вскипает бешенство. Я рвусь вперед, врезаясь в него плечом, и, кажется, еще секунда, и либо нож окажется у меня в груди, либо мы оба полетим на каменный пол склепа. Эрис что-то выкрикивает сбоку, Велла тоже делает шаг, но не вмешивается.

— Прекратите! Вы оба с ума сошли! — врывается требовательный голос Эрис.

Теоден вдруг резко отпускает одну руку, и

— Прости… — выдыхает Теоден сразу же. — Прости меня. Но я не дам тебе это сделать. Не дам, слышишь?

Я медленно поворачиваю к нему голову.

Во рту кровь. В челюсти пульсирует боль. И поверх всего этого поднимается такая ярость, что на мгновение становится темно.

— Ты ударил меня, — произношу я очень тихо.

Теоден бледнеет еще сильнее, будто только теперь до него по-настоящему доходит, что именно он сделал.

— Каин…

Я выпрямляюсь, стирая кровь с губ тыльной стороной ладони, и смотрю на него так, что он невольно делает шаг назад.

— Если ты думаешь, что этим остановил меня, — говорю я, чувствуя, как каждое слово выходит холоднее предыдущего, — то ты окончательно отупел за время моего отсутствия.

Во мне все еще бушует ярость, которая требует движения, но под ней уже растет отчаяние. Пока я стою здесь, Селина осталась там одна. И я не знаю, поняла ли она уже, что я исчез или все еще ждет меня.

Я бросаюсь на Теодена снова, уже не за ножом, а просто потому, что ярость требует выхода и потому, что стоять спокойно под его жалостью, и его попытками решать за меня, сейчас невыносимо. Я успеваю схватить его за ворот, рвануть к себе, и в тот же миг Теоден, уже ожидавший этого, перехватывает меня крепче, чем прежде.

— Хватит, — выдыхает он мне в лицо.

И в следующую секунду он с силой валит меня на землю.

Каменный пол ударяет в бок так резко, что из груди выбивает воздух. Я тут же пытаюсь вывернуться, дернуться, сбросить его с себя, но Теоден наваливается всем весом, прижимая меня к полу, ловко уводит одну руку назад, потом вторую, и суставы простреливает, когда он заламывает их за спину. Я рычу сквозь зубы, пытаюсь ударить плечом, рвануться коленом, но слабость тела снова оказывается сильнее ярости, и от этого хочется выть.

— Держи его, — слышу я голос Эрис, уже без всякого оцепенения.

Краем глаза вижу, как она поспешно поднимает с пола длинный шнур — наверное, от занавеси или погребального убранства. Она и сама до конца не понимает, что делает, но движется с той решимостью, которая приходит к людям, когда страх уже слишком велик и на сомнения не осталось времени.

— Ради всего святого, Каин, перестань вырываться, — шепчет она, падая рядом на колени и помогая Теодену стянуть мои запястья. — Это ради твоего же блага.

— Моего блага? — хрипло усмехаюсь, пытаясь сбросить их руки, — Вы всерьез решили, что можете определить, что для меня благо?

Велла не бросается помогать Теодену и Эрис, только останавливается рядом и смотрит на меня своим тихим, внимательным взглядом сверху вниз.

— Ты только очнулся. Ты слаб. Ты не понимаешь, что делаешь, — произносит она тихо, но настойчиво.

Теоден затягивает узел крепче, затем осторожно ослабляет хватку, но не отпускает меня сразу, будто все еще ждет, что я опять рванусь с места. И, наверное, правильно ждет, потому что я действительно пытаюсь еще раз, но руки уже связаны, и в итоге это выглядит не как атака, а как унизительная, бесполезная судорога.

Теоден рывком ставит меня на колени, Эрис отступает на шаг, сжимая в пальцах конец шнура, боясь что я каким-то образом сумею освободиться. Я остаюсь внизу, связанный, с пульсирующей болью в лице, с онемевшими руками за спиной, и все это настолько нелепо, что на секунду мне действительно хочется рассмеяться.

Я поднимаю голову и обвожу их взглядом.

— Забавная ситуация. И что теперь? Что вы собираетесь со мной делать?

Никто не отвечает сразу.

Теоден смотрит мрачно, Эрис напряженно, Велла слишком внимательно, и это молчание само по себе уже ответ, они не знают. Ни один из них не знает, что делать с мертвецом, который встал из гроба, с королем, который ожил не вовремя, с человеком, который вместо благодарности за возвращение хочет только одного — умереть снова.

Я усмехаюсь, чувствуя на губах вкус крови.

— Давайте, — продолжаю я. — Продумайте это вслух, раз уж решили связать меня как буйного пленника. Куда меня денете? Спрячете? Запрете? Посадите в темницу, пока я не одумаюсь и не начну играть в послушное чудо?

— Каин, — начинает Эрис, но я перебиваю.

— Если кто-то увидит меня, как вы думаете, как люди отреагируют? — спрашиваю я уже жестче, переводя взгляд с нее на Теодена. — Что вы им скажете? Что слеза эриды все-таки воскресила меня? Что чудо произошло, просто с опозданием? Что мертвый король решил вернуться, когда ему вдруг стало скучно лежать в гробнице?

Теоден морщится так, будто каждый мой вопрос бьет его по вискам.

— Никто тебя не увидит, — отвечает он наконец. — Только те, кому мы можем доверять. Пока не придумаем, что делать дальше.

— Прекрасный план, — бросаю я. — Особенно та часть, где вы сначала прячете меня, а потом уже решаете, зачем.

— У тебя есть вариант лучше? — огрызается Теоден с усталым раздражением. — Выпустить тебя наружу с этими лицом покойника, который только что поднялся? Дать тебе нож и посмотреть, чем кончится? Или, может, собрать Совет и сразу всем объявить, что Каин Эрдан вернулся из мертвых, но очень расстроен и хотел бы обратно в могилу?

Я смотрю на него снизу вверх и чувствую, как внутри снова поднимается злость.

— Лучше бы ты дал мне нож.

Эрис резко закрывает глаза на секунду, словно ей физически больно это слышать.

— Не говори так, — шепчет она.

— Почему? — Я поворачиваюсь к ней. — Потому что это неприятно? Потому что вам всем удобнее считать мое возвращение подарком, а не ошибкой?

— Это не ошибка, — уверенно вставляет Велла.

Я сразу перевожу взгляд на нее.

— Не смей.

Но она все равно продолжает.

— Ты живой. Это не может быть ошибкой.

— Для тебя, может быть, — отрезаю я. — Для меня может.

— Что здесь происходит?

Раздается чей-то хриплый голос, так внезапно, что все в склепе одновременно вздрагивают и оборачиваются на звук.

У дальнего склепа, упираясь ладонью в каменный край, стоит мужчина, и выглядит он как человек, которого

Теоден первым приходит в себя, хотя и выглядит так, словно сейчас сам присоединится к мертвецам.

— А ты… ты еще кто такой? — выдыхает он с таким искренним ужасом, что даже Эрис на секунду зажмуривается, видно, что ей самой уже не хватает сил на новое потрясение.

Незнакомец медленно переводит на Теодена недоуменный взгляд.

— Хороший вопрос, — произносит он хрипло, опуская веки, явно пытаясь вытащить ответ из собственной памяти. — Особенно для того, кто только что очнулся, вышел из собственного склепа и теперь едва вспоминает, кто он сам такой.

Велла резко оборачивается к черной нивелии, и я вижу, как ее лицо меняется, вытягивается еще сильнее. Лоза, почерневшая у моего гроба, не заканчивается на саркофаге. Она тянется дальше, по камню, скользит к соседнему склепу, обвивает его основание и, кажется, уходит прямо под плиту, из-под которой этот человек только что вышел.

Теоден тоже это замечает, и ужас на его лице становится смешным. Он медленно оглядывается на остальные склепы, ожидая, что сейчас сдвинется еще один камень, потом еще один, и скоро вся династия Эрданов начнет вставать из могил, чтобы окончательно добить его рассудок.

— Нет, — бормочет он с суеверным отчаянием. — Нет, только не говорите мне, что у нас тут теперь это пойдет по кругу. Мне одного воскресшего кузена уже хватает с запасом, а если сейчас полезут остальные, я просто убегу в лес и буду жить с волками.

Эрис бросает на него короткий взгляд, явно желая одернуть, но даже у нее не находится слов.

Незнакомец тем временем делает шаг вперед, и видно, как трудно ему дается каждое движение. Он все еще держится за край склепа, слегка пошатываясь.

— Я помню только… — говорит он, морщась, — как на замок напали эриды.

Велла вскидывает на него голову так резко, что косы вздрагивают на плечах.

— На замок? — переспрашивает она. — Ты говоришь о падении Золотого века?

Незнакомец смотрит на нее недовольно, явно сам раздраженный тем, что вынужден собирать себя по кускам через вопросы.

— Если это название у него отобрали за время моего отсутствия, то да.

— Ты Дариан Эрдан? — спрашивает она с неожиданным для нее изумлением.

Мужчина морщится с отвращением.

— Нет. — В одном этом коротком слове столько злобы, что даже в его слабости проступает характер. — Я Адарис. Его брат.

— Странно, — произносит Велла с недоверием. — Я очень хорошо знаю историю Веларрона. У Ровена был только один сын. Дариан. Он умер и воскрес благодаря слезе эриды сто тридцать семь лет назад. О другом наследнике не сказано ни в одном свитке.

Адарис сухо усмехается.

— Конечно, — отвечает он. — У брата не хватило той самой совести, за которую он так держался перед всеми, признаться, что у него был брат. И если я действительно лежал под этим камнем, значит, он избавился от меня так же тщательно, как и от упоминаний обо мне.

Он замолкает на секунду, и я вижу, как его взгляд внезапно цепляется за одну фразу, сказанную Веллой.

— Но ты сказала… — он хмурится сильнее. — Сто тридцать семь лет назад?

Велла медленно кивает.

Он резко поднимает голову, и в одно мгновение его взгляд становится напряженным, почти отчаянным, как будто сквозь всю его растерянность внезапно пробивается одна-единственная мысль, слишком важная, чтобы скрывать ее дальше.

— Элария Дарр, — спрашивает он быстро. — Где она? Она… умерла?

Элария Дарр. Это имя знают все, кто хоть раз открывал старые хроники Веларрона. Элария Дарр, дочь Глашатая, одна из тех фигур, чье имя вросло в историю так глубоко, что стало легендой. Теоден, конечно, тоже знает это имя. Эрис знает. Велла тем более. Но то, как Адарис произносит его сейчас, убирает с него всю эту пыль летописей.

Велла опускает взгляд на мгновение, и я уже понимаю, что ответ ей известен хотя бы частично.

— Тебе лучше не знать, что с ней случилось, — говорит она наконец, уводя взгляд в сторону.

— Лучше не знать? — повторяет он с такой сдержанной злостью, что даже голос у него становится тише. — Ты в своем уме? Я спрашиваю, жива ли она!

— Очень много времени прошло, — осторожно вступает Эрис, делая шаг вперед, пытаясь смягчить удар самой интонацией. — Сейчас тебе нужно прийти в себя. Ты только очнулся, ты едва стоишь, и…

— Не смей говорить со мной так, будто я брежу, — обрывает ее Адарис, резко поворачивая голову. — Я прекрасно понимаю, сколько прошло. Именно поэтому и спрашиваю.

— Адарис, — начинает Велла, но он уже злится по-настоящему.

— Нет. — Он делает упрямый шаг вперед, и впалые щеки еще сильнее заостряют лицо, делая его почти призрачным. — Хватит недомолвок. Либо вы отвечаете, либо я сам найду того, кто ответит. Где Элария?

Теоден проводит ладонью по лицу, будто у него уже болит голова от количества воскресших покойников и чужих трагедий за одно утро.

— Послушай, — говорит он со своей обычной прямотой, в которой сейчас больше усталости, чем твердости. — Сто тридцать семь лет — это не тот срок, после которого тебя встретят готовыми ответами. Ты сам выглядишь так, будто едва удерживаешься на ногах. Сначала нам всем надо понять, что вообще происходит, а потом уже…

— Потом? — Адарис зло усмехается. — Ты предлагаешь мне подождать еще немного? После века под камнем?

Эрис быстро переводит взгляд с него на склепы вокруг и, кажется, впервые позволяет себе произнести вслух ту мысль, которая уже успела напугать каждого.

— Надо проверить остальные ниши. Вдруг… вдруг кто-то еще встал.

Теоден резко оглядывается на ряды склепов, и по его лицу видно, что эта мысль ему уже являлась, просто он очень надеялся не слышать ее вслух.

— Прекрасно, — бормочет он. — Именно этого мне и не хватало. Королевского кладбища, которое решило ожить по частям.

— Никто больше не встанет, — уверенно

Все одновременно смотрят на нее.

Даже Адарис на секунду забывает о своем вопросе.

Теоден медленно поворачивается к Велле, и в его взгляде снова появляется та опасная настороженность, которая до этого была целиком обращена на меня.

— Точно? — спрашивает он.

— Да, — отвечает она.

— Почему ты так уверена? — спрашиваю я, глядя на нее уже совсем иначе.

Велла переводит взгляд на меня. На мгновение мне кажется, что она сейчас уклонится, попытается спрятаться за какими-нибудь общими словами о знаках и старых легендах, но, видимо, момент для этого уже упущен.

— Потому что я изучала запретные свитки, — говорит она.

У меня внутри что-то резко сжимается.

Черные нивелии. Мой гроб. Ее взгляд, когда я открыл глаза. Слишком быстрая радость. Слишком много знания. Слишком уверенное спокойствие там, где остальные были в ужасе.

Все складывается сразу.

Я рвусь вперед так резко, что шнур впивается в кожу до боли, и, наверное, если бы Теоден не стоял совсем рядом, я бы все равно попытался добраться до Веллы хоть ползком.

— Ты, — выдыхаю я с такой яростью, что голос становится неузнаваемым. — Это ты.

Теоден мгновенно делает шаг между нами.

— Велла, беги.

Но она не двигается.

Стоит на месте, бледная, и смотрит прямо на меня, как человек, который слишком долго шел к одному поступку, чтобы отступить в ту секунду, когда правда наконец открылась.

— Это я вернула Каина, — произносит она тихо.

У меня темнеет в глазах. Шнур трещит под руками.

Глава 6

Элария

Я останавливаюсь так резко, что едва не падаю, успев в последний миг выровняться.

— Ты сейчас выглядишь так, будто увидела покойника или сама собралась им стать, — произносит Ривен, пристально вглядываясь в мое лицо, в надежде разглядеть в нем ответ раньше, чем я произнесу его вслух. — Я бы предпочел первый вариант, потому что со вторым обычно больше хлопот, а у меня, как назло, и без того не самый удачный день. Так что давай без красивых недомолвок, Элария, и скажи уже прямо, что с тобой происходит?

Я открываю рот не сразу, потому что слова, которые поднимаются к горлу, слишком долго были невозможными.

— Я чувствую его, — говорю я, и даже сама не узнаю, как тихо это выходит. — Впервые за век, Ривен, я что-то ощущаю. Его. Адариса. И я знаю, как безумно это звучит, но Сарен был прав. Я действительно слита с ним.

Ривен проводит ладонью по волосам, взъерошивая их сильнее обычного.

— Слита… — повторяет он с хриплой, озадаченной ноткой. — Не знаю даже, хорошо это или плохо, не пойму. Только голову не теряй. Мы у людского замка, и здесь нас прирежут раньше, чем ты успеешь назвать его имя.

Впереди сквозь черные стволы показывается стена Веларрона. Когда-то здесь был низкий забор между конюшнями и лесом. Теперь вместо него поднимается тяжелый камень и меня от этого коротко передергивает, потому что даже здесь время успело все перекроить по-своему.

Я разворачиваюсь к Ривену и тяну к нему ладонь. Он смотрит на меня вопросительно, потом криво усмехается, мгновенно поняв.

— Даже не знаю, что меня уязвляет больше, — говорит он, расстегивая маленький кожаный футляр у пояса и вкладывая мне в руку пузырек с каплями. — То, что ты решила воспользоваться моими припасами без всякой вежливости, или то, что мне потом придется тащить тебя на себе. Только не говори потом, что я тебя не предупреждал. От этих капель зрение мылится, а ты и так слишком часто ими пользуешься. Еще немного, и начнешь спотыкаться о камни.

Не отвечая, я вынимаю пробку и капаю в глаза поочередно, терпя знакомое жжение, и мир тут же начинает слегка расплываться по краям. Я слишком давно живу с этим. Слишком часто прячу себя в этой маленькой человеческой лжи, и оттого особенно ясно чувствую, насколько мне надоело собственное притворство. Но несколько мгновений назад я ощутила чьи-то эмоции. И после века тишины это как глоток воздуха для того, кто давно привык дышать наполовину.

Я закупориваю пузырек и возвращаю его Ривену.

— Плевать на зрение, — говорю я, застегивая плащ выше к горлу и в последний раз проводя языком по пересохшим губам. — Я слишком долго не чувствовала ничего, кроме собственной пустоты, чтобы сейчас отступить из-за мутной картинки. Там, за этой стеной, он живой, и если мне придется ослепнуть окончательно, лишь бы добраться до него и убедиться, что я не схожу с ума, значит, так и будет.

Ривен смотрит на стену, потом на лес, потом снова на меня, и я вижу, как в нем борются две привычные силы, осторожность опытного зверя и то безрассудство, которое он сам ненавидит признавать в себе, но именно оно каждый раз толкает его туда, куда не стоило бы идти никому.

— Есть один проход, — произносит он после короткой паузы уже совсем другим тоном. — Каин… в общем, нас с Селиной однажды вывели через одно место. Если ничего не перестроили, там все еще должен быть узкий служебный ход у старых хозяйственных стен, ближе к конюшням, за каменным выступом и навесом. Только я понятия не имею, что делать дальше, если мы действительно проберемся внутрь.

Я делаю шаг ближе и ловлю его взгляд до того, как он успевает увести его в сторону.

— Как только Адарис нас увидит, он не даст никому нас тронуть, — говорю я, и в собственном голосе слышу ту уверенность, которую уже давно не позволяла себе ни в чем, связанном с ним. — Да, я знаю, как это звучит, знаю, что для тебя это похоже на безумие, но я знаю его. И ты сам говорил, что лично знаком с нынешним королем. Разве нет? Значит, у нас хотя бы есть шанс не закончить все это на первом же повороте.

Ривен фыркает, покосившись на меня.

— Знаю я нынешнего короля, — отвечает он с усталой иронией. — Только отношения у нас, мягко говоря, не те, которыми стоило бы хвастаться перед стражей. Он не из тех людей, кто увидит меня и скажет, что вот наконец явился надежный союзник, которого нам так не хватало. Скорее наоборот. Но ладно. Раз уж пришли, умрем не трусами, а хотя бы с приличным выражением лица, чтобы потом не было стыдно перед собственной дуростью.

Ривен останавливается у темного провала между каменными выступами, отводит рукой нависшие ветви и показывает мне узкий проход, скрытый за старой кладкой, где когда-то, должно быть, таскали воду, носили припасы или проходили во двор незаметно от чужих глаз.

— Вот, — шепчет он, опуская голос. — Ведет к внутреннему проходу у конюшен. Дальше уже как повезет, а с нашим везением я бы заранее ни на что не рассчитывал.

Я уже собираюсь спросить о том, что мы будем делать потом, когда до нас доносится звук. Сначала сбивчивые шаги, затем приглушенный окрик, еще один, и следом напряженные голоса, рвущиеся между камнем и двором. Мы оба замираем одновременно. Ривен мгновенно поднимает ладонь, приказывая мне молчать, и сам подается вперед, выглядывая из-за края стены. Я тоже двигаюсь за ним, не слушая ни осторожности, ни рассудка, и в следующую секунду вижу, как из глубины двора, в сторону конюшен, идут люди.

Впереди идет мужчина в короне, молодой для короля и слишком измученный для этого утра. Одной рукой он придерживает девушку в алом плаще, а другой то и дело оборачивается по сторонам. Возле них торопится еще одна девушка, с лохматыми косами и в платье, слишком длинном для быстрого шага, из-за чего подол путается у нее в ногах.

Позади идут стражники.

Между ними ведут двух мужчин.

Первый темноволосый, со связанными за спиной руками. Даже отсюда вижу, как его буквально трясет от сдерживаемой злости. Второй смертельно бледный, изломанный на вид, с лицом, которого я не видела век и все равно узнаю прежде, чем успеваю сделать вдох.

Адарис.

Он живой.

Он здесь.

Мысль врезается в меня, как удар под ребра. Я вижу его упрямый наклон головы, видно, что даже слабость не способна заставить его склониться, и в ту же секунду замечаю грубый жест одного из стражников, подталкивающего его вперед. У меня перехватывает дыхание так резко, что мир на миг темнеет по краям.

Я хватаюсь за камень, чтобы не рвануться сразу, не выдать нас одним движением.

Адарис. Он связан. Почему?

Ривен, увидев выражение моего лица, переводит взгляд обратно на двор и беззвучно выдыхает сквозь зубы.

— Видимо, возрождение твоего принца приняли не с почестями. Только не вздумай сейчас броситься туда с криком, Элария. Я знаю это лицо. Ты уже решила. Но если рванешь бездумно, нас скрутят раньше, чем он успеет понять, кто ты такая.

Последние его слова проходят мимо меня, потому что впереди Адарис резко поворачивает голову, словно что-то внутри заставило его сделать это. Он еще не видит меня, но уже чувствует. А потом он дергается всем телом вперед, вырываясь из рук державших его людей.

— Элария! — кричит он. — Проклятие, я чувствую ее, я знаю, что она здесь. Элария!

Один из стражников, не понимая, что происходит, хватает его за плечо, пытаясь дернуть назад, но Адарис в ответ всаживает ему каблук в голень так зло и точно, что тот сдавленно ругается и отшатывается, теряя на мгновение хватку.

Я больше не в силах удержать свое тело, срываюсь с места.

Ни Ривен, ни здравый смысл, ни стена, ни стража уже не существуют. Я просто бегу, чувствуя, как все вокруг расплывается, сжимаясь до одной-единственной фигуры впереди. Высокий, осунувшийся, с темными волосами, спутанными и падающими на лоб, в остатках какой-то старой, истлевшей одежды, он выглядит так, будто его только что вырвали не из могилы даже, а из самого сердца кошмара. И все равно для меня он сейчас прекраснее всего, что я видела за сто с лишним лет.

— Адарис…

Он тоже рвется всем телом ко мне, со связанными за спиной руками, почти падая, но все равно идет. Еще мгновение, и я уже перед ним, поднимаю руки, хватаюсь за его лицо, за его щеки, за виски. Мне мало просто видеть, я должна убедиться пальцами, кожей, каждым движением, что он не рассыплется у меня на глазах в прах и не исчезнет снова.

Он вздрагивает от моего прикосновения.

— Ты живая. Ты правда живая.

Адарис подается ко мне, бессильный в этой своей связанности.

— Элария… Проклятие, стой ближе. Я даже коснуться тебя не могу.

Я придвигаюсь еще ближе, и теперь весь мир окончательно стирается. Я не знаю этих людей. Не знаю, кто женщина в алом плаще, кто незнакомка с косами и слишком внимательным взглядом, кто темноволосый мужчина рядом. Все это пустое. Есть только мой мужчина передо мной, слишком невозможный.

И именно в этот момент стражник, оправившись от удара, грубо хватает Адариса за плечо и тянет назад, другой уже подходит с другой стороны, явно намереваясь увести его дальше, не давая приблизиться ко мне. Адарис мгновенно рвется, готовый разнести весь двор одними зубами и яростью.

— Убери от меня руки! И развяжите меня. Сейчас же! — бросает он.

Меня тоже хватают, и от неожиданности я едва не теряю равновесие. Я резко оборачиваюсь, и передо мной оказывается высокий мужчина с золотой короной на голове. Король.

— Отпусти меня, — шиплю я, вырывая руку, но хватка только усиливается.

— С удовольствием бы, — отрезает он, — если бы здесь хоть кто-то вел себя так, будто не решил свести меня с ума за одно утро.

Адарис видит это и буквально звереет.

— Убери от нее руки! Ты вообще понимаешь, кого держишь, жалкий идиот?

Во дворе в этот миг начинается настоящий разлом. Девушка в алом плаще уже стоит рядом с королем, готовая в любую секунду подхватить его. Стражники пытаются удержать Адариса. Я рвусь из крепкой хватки. Кто-то что-то требует. Кто-то окликает.

И именно тогда из-за угла, наконец перестав скрываться, выходит Ривен.

Он появляется быстро. Как всегда, безо всякой торжественности, просто оказывается в самом центре хаоса с тем взглядом, в котором уже заранее написано, что он ненавидит все происходящее, но все равно пришел.

Второй мужчина, тот что связан, с темными глазами резко поднимает голову и замирает на мгновение, вглядываясь в Ривена так, как если бы увидел перед

— Ты же… Селина говорила, что ты умер, спасая ее, — произносит он.

Ривен бросает на него короткий взгляд, слишком спокойный для того безумия, которое творится вокруг.

— Как видишь, слухи о моей смерти слегка преувеличили, — отвечает он, проходя еще на шаг вперед и окидывая двор, оценивая, кого тут бить первым, если все окончательно покатится в пропасть.

Король, все еще держащий меня, смотрит теперь на него так, словно ему хочется сразу рассмеяться, выругаться и рухнуть лицом в землю.

— Нет, подожди, — говорит он в отчаянии. — То есть это еще и ты? Да вы издеваетесь.

Девушка касается его плеча, удерживая от срыва.

— Теоден, дыши. — произносит она тихо, но твердо.

Я снова дергаюсь вперед, и в этот раз из-под плаща у меня срывается сумка. Она тяжело падает на каменную дорожку, застежка не выдерживает, и изнутри вместе с несколькими мелкими вещами вываливается книга, вспыхивая в сером дворе так, что даже я сама на мгновение цепенею.

Девушка с косами замечает ее, быстро наклоняется и поднимает обеими руками. На ее лице появляется такое потрясенное восхищение, словно вокруг нас никто никого не рвет, а к ней в руки попало самое драгоценное, что она могла увидеть в жизни.

— Не трогай. Положи на место, — вырывается у меня мгновенно.

Но она, кажется, даже не слышит. Пальцы ее уже скользят по переплету с той бережностью, с какой прикасаются к чуду, а ее зеленые глаза вспыхивают жадным, болезненным интересом.

— Это же великолепно, — выдыхает она дрожащим от восторга голосом. — Такая древняя… ей, должно быть, около тысячи лет.

Я замираю на полувдохе, даже перестав вырываться.

— Ты понимаешь, что это за книга? — спрашиваю резко, впиваясь в нее взглядом.

Она поднимает на меня глаза, все еще держа бурый том у самой груди, и уже открывает рот, чтобы ответить, но король в этот миг наконец срывается раньше всех слов. Он делает шаг вперед, поднимает руку так резко, что замирают все даже стражники.

— Все. Хватит. Замолчали все, — говорит он с глухой яростью человека, которого допекли до предела. — Никто никуда больше не рвется, никого не трогает, не развязывает, не хватает и не орет, пока я не пойму, что происходит в моем дворе. Потому что у меня тут воскресший кузен, второй воскресший незнакомец, еще одна рыжеволосая напасть из прошлого, книга старше половины этого замка и стража, которая вот-вот начнет молиться Всевышнему на рабочем месте. Так что все угомонились. Сейчас. Или я сам начну связывать оставшихся!

И в ту же секунду девушка в алом плаще вдруг резко бледнеет, будто из нее одним движением вытянули все краски. Она пошатывается, на миг закрывая глаза, и Теоден, до этого державшийся на одном упрямстве и злости, мгновенно меняется в лице, забывая и про меня, и про Адариса, и про книгу в руках девушки.

— Эрис, — бросает он уже совсем другим голосом, быстро подходя к ней и подхватывая под локоть, не давая осесть на землю. — Что с тобой?

Она моргает несколько раз, явно пытаясь собраться, и слабо качает головой, одной рукой цепляясь за его рукав, а другой прижимая ладонь к груди.

— Ничего, — произносит она тихо. — Просто… просто как-то нехорошо мне, Тео. Наверное, голова. Слишком много всего сразу.

Король смотрит на нее напряженно, потом резко вскидывает голову к стражникам.

— Ты, — бросает он одному из тех, кто держит второго связанного мужчину. — Оставь его и отведи ее во дворец. Немедленно. К лекарю, в покои, куда угодно, только быстро.

Стражник явно колеблется, бросая взгляд то на меня, то на Адариса, то на связанного мужчину, не понимая, кого из воскресших кошмаров опаснее отпускать, но потом все-таки отпускает пленника и быстро подходит к Эрис. Король сам передает ему ее неохотно, все еще придерживая за плечо лишнюю секунду, и я вижу по его лицу, что он уже на пределе.

Девушку уводят, та, что с косами все еще стоит с книгой, прижимая ее к груди, боясь, что у нее ее сейчас вырвут, Адарис тяжело дышит, не сводя с меня взгляда, Ривен молчит, настороженно следя за каждым движением стражи, а второй пленный смотрит на все это с такой ледяной яростью, что достаточно одной искры, чтобы двор снова взорвался.

Король медленно проводит ладонью по лицу, глядя на весь этот развалившийся на части день. Похоже, утро только началось, а его королевство уже решило проверить, сколько именно безумия способен выдержать один живой человек.

Глава 7

Каин

Сарай у конюшни оказывается тесным и пахнущим старым сеном, сырой доской и лошадьми, которых держат через перегородку. Сидя у стены со связанными за спиной руками, я думаю о том, что Теоден, конечно, не придумал ничего лучше, чем спрятать нас здесь. Словно охапка гнилой соломы и криво прибитая дверь способны удержать безумие, которое уже случилось. Впрочем, я не виню его за этот жалкий выбор, потому что и сам не знаю, как объяснил бы своим людям, почему в королевстве за один день ожили сразу двое Эрданов.

Меня еще помнят. Стоит кому-то из стражи, слуг или городских людей увидеть меня при свете дня, и по столице слух разрастется быстрее пожара. С Адарисом все проще, его могут узнать разве что те, кто когда-то видел старые изображения Дариана и слишком хорошо умеет замечать семейное сходство.

Сейчас Адарис сидит слишком прямо для человека, который едва держался на ногах еще совсем недавно, и все равно видно, как тяжело ему дается это упрямое достоинство. Он похож на старую статую, которую кто-то расколол, а потом зачем-то заставил снова стоять.

Элария сидит рядом с ним тоже связанная. Она рассказывает Адарису о том, что произошло после его смерти, о том, как Дариан Эрдан сымитировал собственное воскрешение, убив брата-близнеца и показав народу тело Адариса как свое, а потом заставил Эларию придумать объяснение чуду, которого не было. Легенда о слезе. Та самая. Старое красивое вранье, которое повторяли из года в год.

Я слышу ее и чувствую, как внутри поднимается не просто злость, а что-то грязнее, почти стыд, потому что мне сразу вспоминается отец, его разговоры, поиски, пытки, все те эриды, которых мы ломали ради этих проклятых слез. И все это из-за одного человека, решившего расторгнуть союз с эридами так жестоко,

Селина тоже стала жертвой этой одной большой лжи. Потому что и я сначала смотрел на нее как на средство, за которое можно ухватиться, чтобы вырвать отца у смерти. Да, потом все изменилось. Да, я полюбил ее так, как уже не умел любить ничего в этой жизни. Но это не стирает того, что и я стою в ряду вместе с теми, кто когда-то поверил в сказку о чуде. Мне хочется рассмеяться от этой горькой ясности, но смех застревает в горле, превращаясь в короткий сухой выдох. Какая безупречная семейная традиция. Один Эрдан убивает брата и делает из этого легенду, другой поднимает королевство на охоту за чудом, третий тащит эриду в плен ради спасения отца, а потом удивляется, что мир в ответ ломается окончательно.

Адарис что-то резко бросает. Веревка скрипит, когда он дергает связанными руками, и Элария рассказывает ему уже об обряде слияния, о каких-то трех печатях, о том, как они прошли его неосознанно, и потому теперь чувствуют друг друга.

Чувствовать друг друга. Знать направление.

Я сжимаю пальцы, насколько позволяют веревки. Мы с Селиной не проходили никакого обряда и все же я тоже чувствую ее. Даже сейчас. Сквозь боль, сквозь стены сарая и весь этот проклятый мир я ощущаю тонкую нить, и она тянется в одном направлении. В сторону Луциора. Туда, где на дне ледяного озера лежит ее тело.

Я закрываю глаза, медленно выдыхая, давая этой ясности закрепиться, и понимаю, раз я здесь, значит, сделаю то, что должен. Я отправлюсь в Луциор, достану ее тело из этой черной воды, которая не должна была стать ее могилой, и положу рядом с собой. Там, где ей место. А дальше не важно, каким будет конец. Яд, если он окажется под рукой быстрее. Кинжал, если нет. Может быть, меч, если придется, мне все равно. Я не собираюсь задерживаться здесь. Я вернусь к ней. Вернусь туда, где она ждет.

— Та девушка во дворе… Та что подняла книгу.

Слова Эларии резко вырывают меня из мыслей, и я не сразу понимаю, что она обращается уже ко мне.

— Это Велла, — говорю я, поднимая на нее глаза. — Ее зовут Велла Линд.

— Велла, — повторяет она. — Эта девушка что-то знает о книге. Я это видела. Может, она сможет ее перевести?

Я хмурюсь, уже не от усталости, а от внезапной настороженности.

— Что это за книга?

Элария несколько мгновений смотрит на меня, с осторожностью, решая, можно ли мне это доверять.

— Мы нашли ее в одной из пещер в Луциоре. — начинает она неуверенно, уводя взгляд в сторону. — И предположили, что это дневник или просто записи кого-то, кто жил в то время. В ней может быть описано, как эриды существовали раньше без… человеческого имфириона.

Ривен, до этого молчавший с выражением полного равнодушия к нашим разговорам, тихо усмехается, откидывая голову к стене.

— Вы, наверное, просто хотели увидеть в этой книге то, что вам удобно, — произносит он с усталым скепсисом, который у него звучит как врожденный инстинкт. — Такое вообще часто бывает. Находишь старую дрянь, смотришь на нее с благоговением и заранее решаешь, что внутри обязательно спрятан ответ на все твои беды. А потом открываешь и выясняется, что какой-нибудь древний зануда триста страниц подряд жаловался на погоду, скверный нрав соседа и то, как трудно жить среди идиотов. Так что я бы не спешил возлагать на нее слишком много надежд. Обычно вещи, от которых все ждут спасения, оказываются куда более мерзкими и бесполезными.

На него оборачиваются все сразу. Даже я. Несколько мгновений в сарае стоит тишина, в которой каждый пытается решить стоит ли искать в его словах логику.

— Велла, дочь придворного архивариуса, — наконец говорю я не обращая внимание на слова Ривена. — Она все детство провела среди древних бумаг, свитков и родовых записей. Если кто-то и может понять, что это за книга, насколько она подлинная и с чего вообще начать ее разбирать, то это она.

— Если там действительно может быть описано что-то подобное, — произносит Адарис, поддаваясь вперед, — значит, нужно заставить ее перевести.

Я не удерживаюсь, чтобы не посмотреть на него с удивлением.

— Заставить? — переспрашиваю я. — У тебя других методов решать вопросы нет?

Он вскидывает подбородок, и в тусклом свете сарая на его лице проступает то высокомерное раздражение, которое, наверное, сводило с ума каждого, кто имел несчастье спорить с ним в его прежней жизни.

— Когда дело важное, — отвечает он с сухой резкостью, — обычно берут то, что нужно, а не тратят время на уговоры. Я пролежал в могиле больше века, очнулся среди незнакомых лиц, узнал, что мое имя стерли, мою смерть превратили в лживую легенду, а теперь ты предлагаешь мне церемониться с какой-то девочкой, потому что так благороднее? Нет. Если она знает, как прочесть книгу, она будет читать. Добровольно или нет. Меня мало волнует, насколько мягко это будет выглядеть со стороны.

Я качаю головой.

— Есть более действенные способы. Убедить, например.

Он усмехается уголком рта.

— Убедить?

— Да, — отвечаю я. — Представь себе, такое иногда работает. А вообще, Веллу даже уговаривать не придется. Она любит старые книги слишком сильно, чтобы упускать такую возможность. Именно из-за этой ее тяги к древностям она и нашла способ вернуть меня из-за Грани. Если у нее действительно вышло такое, я совсем не удивлюсь, если в этой книге и правда окажется что-то похожее на то, о чем ты думаешь, эрида.

Ривен поворачивается в мою сторону, и в этот раз в его лице меньше насмешки, чем раньше.

— Это все, конечно, очень хорошо, — говорит он, растягивая слова, — древние книги, девчонка с любовью к пыли, тайны прошлого. Но вы правда думаете, что книга сейчас важнее того, что твой брат… не знаю, как тебя вообще теперь называть, человек. Король. Принц. Воскресший покойник. В общем, твой брат обезумел и запер нас здесь.

Я смотрю на него, не находя ответа сразу, потому что сам еще не понимаю, во что это все выльется. Какое решение примет Теоден, когда перестанет прятаться за этой жалкой паузой. Не знаю, что он сделает, и мне все равно. Но я точно знаю, что не собираюсь сидеть здесь и ждать, пока он

— Теоден не обезумел, — говорю я наконец. — Он просто делает то, что умеет. Хватает, прячет, тянет время, надеясь, что за это время появится решение. Иногда это даже работает.

— А сейчас? Работает? — спрашивает Ривен.

Я качаю головой.

— Сейчас нет.

— Тогда, может быть, начнем думать не о том, как древняя книжка объяснит вам прошлое, а о том, как нам выбраться отсюда до того, как твой осторожный брат решит, что самый надежный способ сохранить тайну — это прикопать нас где-нибудь под стеной, — продолжает он. — Нас связали. Заперли. Охрану наверняка поставили. А снаружи целый дворец людей, которым не нужно много причин, чтобы снова начать резать эридов, если слухи пойдут не в ту сторону.

— Он прав, — произносит Элария. — Нам нужно думать, как выбраться. Он ваш родственник, — она поднимает на меня взгляд, — возможно, с вами он ничего и не сделает. Найдет способ оправдать, объяснить, спрятать. Но нас с Ривеном он не пощадит.

— Король не посмеет тебя тронуть, — резко влезает Адарис, поворачиваясь к ней всем телом, насколько позволяют веревки. — Элария, я не позволю этого. Не после всего. Не после того, как я снова нашел тебя спустя столько лет, спустя… — он на мгновение сбивается, не в состоянии до конца произнести эту пропасть времени, — я не отдам тебя ему. Никому.

Он сжимает руки, и веревка скрипит, впиваясь в кожу, но он не замечает этого.

— Если он хоть попытается… я остановлю его.

Я уже собираюсь вставить слово, когда из темного прямоугольника под самым потолком доносится шорох. Все головы в сарае поворачиваются туда одновременно. Сначала я вижу только тонкую тень, явно не мужскую, потом край юбки, ладонь на раме, и в следующее мгновение в окно, слишком узкое и неудобное для любого разумного проникновения, осторожно, но уверенно перебирается Велла.

Она двигается неуклюже лишь секунду, пока ищет ногой опору на перекладине, затем мягко спрыгивает вниз, выпрямляется, поправляет выбившуюся из косы прядь и, словно совершенно не замечая абсурдности своего появления, переводит на нас спокойный внимательный взгляд.

Я смотрю на нее несколько мгновений и не удерживаюсь от горькой усмешки.

— Это то, о чем я говорил… любительница древних фолиантов явилась за книгой.

Велла не спешит отвечать на мою колкость, подходит ближе, и в полумраке сарая ее лицо кажется еще бледнее обычного, зеленые глаза горят тем самым лихорадочным интересом, который я слишком хорошо помню. Платье на ней простое, темное, на плечи наброшен плащ, волосы заплетены в сложные косы, и весь ее вид мог бы показаться кротким, если бы я не знал, насколько опасно для всех вокруг становится это ее спокойствие, когда рядом оказывается древняя тайна, запретный текст или давно умерший человек из ее прошлого, которого она решила вернуть.

Она останавливается прямо передо мной, опуская взгляд, и на мгновение в ее лице проступает то, что может увидеть только тот, кто слишком давно ее знает, почти болезненная нежность, от которой мне вдруг становится тяжелее, чем от всех веревок сразу.

— Я действительно слишком люблю все древнее, — произносит она с мягкой улыбкой. — Рада, что ты запомнил этот факт обо мне, Каин.

— Ты знаешь, на каком языке написана книга? — быстро спрашивает Элария.

Велла переводит на нее взгляд и качает головой.

— Сам язык я не знаю.

Ривен тут же тихо цыкает, откидываясь затылком на доски.

— Ну конечно. Иначе было бы слишком удобно. Девушка влезает в окно посреди ночи, приносит спасение, открывает древнюю книгу, читает вслух истину мира, и все счастливо расходятся по домам. Я уже почти поверил в эту сказку.

Велла даже не смотрит на него.

— Но я знаю того, кто знает, — говорит она, и только после этого в сарае снова становится по-настоящему тихо.

Я прищуриваюсь, вглядываясь в ее лицо, стараясь понять, где здесь заканчивается ее обычная одержимость и начинается что-то иное, более опасное.

— Ты пришла сюда ради книги?

Она наконец смотрит прямо на меня.

— Не только. Я бы с радостью вытащила отсюда всех, если бы это было возможно. Но вы, — она обводит взглядом меня, Ривена и Адариса, — в это окно не пролезете. За дверью стража. И даже если бы вам удалось выйти, побег троих мужчин, двое из которых выглядят так, что их невозможно не заметить, увидит весь двор. Спрятать вас сейчас не выйдет.

Она поворачивает голову к Эларии и указывает на нее подбородком.

— А вот она Теодену не нужна. Не так, как вы. Я заберу ее. Потом вернусь за вами.

— Нет, — отрезает Адарис так резко, что слово почти звенит в холодном воздухе сарая. — Я ее никуда с тобой не отпущу.

Велла переводит на него взгляд без всякого раздражения, но в этом спокойствии есть что-то неприятное, она явно уже давно решила, что будет делать, и чужое несогласие для нее просто часть шума.

— У тебя нет выбора.

— Есть, — бросает он. — Эларии нужен имфирион. Она не может просто уйти куда-то. Она не возьмет его у тебя. И не у всякого другого.

— Туда, куда мы пойдем, — отвечает Велла, — имфириона будет предостаточно для нее.

На этом я уже поднимаю голову по-настоящему настороженно. Она говорит так, будто подготовила не просто побег, а целый маршрут, и от этого мне становится не по себе.

— Для чего ты помогаешь? — спрашиваю я, не отводя от нее взгляда.

Велла смотрит на меня долго, и в ее лице, как всегда, почти ничего нельзя прочесть, кроме этой тихой сосредоточенности.

— Ты знаешь ответ, — говорит она. — Мне интересна книга.

Я усмехаюсь одними губами, хотя веселого в этом нет ничего.

— А меня? — спрашиваю я. — Зачем ты вернула меня?

На этот раз она молчит дольше. Ее зеленые глаза темнеют, и я почти жалею, что спросил, потому что и сам прекрасно знаю, какой ответ услышу, если она решит быть честной до конца.

— Ты знаешь ответ на этот вопрос, Каин, — произносит Велла тихо. — Зачем спрашиваешь?

Она опускается на колени перед Эларией и

Книга на месте.

Велла подходит ближе и смотрит на нее уже без всякой попытки скрыть интерес. В ее лице снова появляется тот самый голодный блеск, как у человека, который слишком долго искал нечто невозможное и вдруг видит его перед собой.

— Дай посмотреть, — произносит она вполголоса.

Но прежде чем Элария успевает ответить, Адарис резко подается вперед, насколько позволяют веревки.

— Ты же не уйдешь без меня, Элария?

— Король ничего с тобой не сделает, — говорит она быстро, подходя ближе. — По крайней мере не сейчас. Ты для него слишком непонятен, слишком… невозможен, чтобы просто избавиться от тебя сгоряча. А ответ из этой книги может помочь всем. И людям, и эридам. Ты понимаешь это не хуже меня.

Адарис смотрит на нее так, будто слышит не разумные слова, а предательство.

— Я только обрел тебя.

— И именно поэтому должен понять, что я не могу сидеть здесь и ждать, — отвечает она уже мягче, но не отступает. — Если я останусь с вами, это ничего не решит. Ничего. Мы просто потеряем время. А если в этой книге действительно есть хоть что-то о прошлом эридов, о том, как они… мы жили раньше, без той зависимости, что существует теперь, то это меняет все. Для вас. Для нас. Для мира за этими стенами. Я должна пойти.

Он качает головой, не желая принимать.

— Я не доверяю ей.

Велла на это только приподнимает бровь, но молчит.

— А я не прошу тебя доверять, — отвечает Элария. — Я прошу дать мне сделать то, что нужно.

Велла выпрямляется и убирает нож.

— Я вернусь, — повторяет она, глядя уже на меня. — Как только смогу.

— Куда вы пойдете? — спрашиваю я сразу. — На случай, если вас придется искать.

Велла на мгновение замирает. Элария тоже перестает двигаться, все еще прижимая к себе сумку с книгой. Даже Ривен перестает ухмыляться.

В сарае становится так тихо, что слышно, как за стеной переступает копытами лошадь.

Потом Велла смотрит прямо на меня.

— К Рогнару Мару.

Глава 8

Элария

Ночь ложится на Калдор, скрывая нас черной пеленой, но мне от этого не легче, потому что даже сейчас в темноте я все еще рискую встретиться взглядом со стражником или редким прохожим возвращающимся домой из трактира.

И несмотря на то, что глаза мои сейчас черные под действием настойки, я все равно не могу идти спокойно по улицам этого города. Больше сотни лет я не была здесь, и за это время слишком многое изменилось до неузнаваемости. Где раньше улица уходила мягким изгибом к лавкам, теперь стоит каменная стена нового двора, где был низкий дом с резными ставнями, вырос двухэтажный, с массивной крышей и непривычно широким крыльцом, а там, где в памяти у меня всегда тянулся узкий проход между садами, теперь лежит ровная выложенная дорога, по которой удобно везти телеги.

Велла идет быстрым шагом, но по тому, как она то и дело сжимает пальцы на краю плаща, как слишком отрывисто поворачивает голову на каждый звук, я понимаю, что она напряжена до предела. Конечно, напряжена. Если их король узнает, что она вытащила меня у него из-под носа, ей это дорого обойдется. Но все же она идет, не останавливаясь, и от этой упрямой человеческой храбрости у меня внутри поднимается странное чувство, в котором смешиваются благодарность и недоумение, потому что я до сих пор не понимаю, зачем она так легко ввязалась помочь мне.

У поворота к южным воротам Велла резко сворачивает с главной улицы в сторону стоянки, где под навесом дремлют телеги. Я сначала думаю, что она хочет обойти патруль, но она уже уверенно идет к широкоплечему мужчине в грубом дорожном плаще, который, привалившись к колесу, жует что-то, и лениво поглаживает серую лошадь по шее. Услышав шаги, он поднимает голову, проводит взглядом по нам обеим, задерживается на моем лице чуть дольше, чем мне нравится, и медленно выпрямляется, поправляя ремень на поясе.

— Нам нужно в Долкар, сейчас же, — требует Велла, протягивая ему монету. — Быстрая дорога, без лишних остановок, без разговоров с постами, и так, чтобы к рассвету мы уже были у северной окраины. Заплачу вдвое, если довезешь молча.

Мужчина принимает монету, перекатывает ее между пальцами, и медленно кивает, принимая решение без лишней суеты, словно такие ночные поездки для него обычное дело.

— В Долкар так в Долкар, госпожа, — произносит он, уже обходя телегу и проверяя упряжь ловкими сильными руками. — Дорога сухая, лошади свежие, за пару часов доберемся, если стража у ворот не начнет задавать лишнего. Сядете тихо, лиц не светите, и тогда доедем без приключений. Меня зовут Матис.

Я замираю, чувствуя, как внутри все на мгновение стягивается в тугой узел. Долкар. Это слово звучит так буднично из его уст, будто речь идет о соседней улице, а не о месте, куда меня сейчас уведут все дальше от Адариса, которого я только обрела после целой вечности. Я перевожу взгляд на Веллу, и она уже успевает шагнуть к телеге, словно для нее здесь все ясно, кроме моего промедления.

— Я думала, Рогнар Мар живет в Калдоре, — говорю я, подходя ближе и стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри уже поднимается беспокойство.

— Рогнар давно живет в Долкаре. Всего пара часов пути. — отвечает Велла, поправляя выбившуюся прядь и быстро оглядывая темный переулок за моей спиной.

Сжимаю пальцы на краю плаща. Пара часов звучит почти смешно по меркам века, который у меня украли, и все же именно сейчас эта дорога кажется слишком длинной. За эти часы я окажусь далеко от Адариса, а он останется там, связанный, злой, только-только вернувшийся ко мне из смерти и снова оставленный мною ради того, что пока существует лишь как хрупкая надежда, спрятанная в старой книге.

Отвожу взгляд на кучера, который уже затягивает ремни и тихо

Велла садится рядом, Матис щелкает языком, лошади тянут вперед, колеса мягко вздрагивают на первых камнях, и Калдор медленно начинает отплывать назад, растворяясь в ночи.

✦✦✦

— Ему можно доверять? — запоздало спрашиваю я, не сводя взгляда с дома алхимика. Ведь я эрида, и я понятия не имею, как он отреагирует, когда увидит меня здесь, на собственном пороге. Еще и время позднее, почти неприличное для визита, но Велла, кажется, знает, что делает, потому что вместо передней двери уверенно ведет меня через задний двор, и останавливается у черного входа.

Она стучит три раза в дверь и наклоняет голову, прислушиваясь, не раздастся ли шагов внутри.

— Рогнар, может быть, не самый благородный человек в Веларроне, и даже не самый приятный, но знает, что делает. Если он заинтересуется, а я уверена, что да, он согласится помочь. И даже платы за это не потребует.

Я смотрю ей в затылок, на сложные косы, на выбившуюся прядь у виска, и хмурюсь сильнее.

— Почему?

Велла снова стучит в дверь, теперь громче, и на этот раз в стуке уже слышится нетерпение. Потом выдыхает, бросая взгляд на темные окна.

— Он очень долгое время изучал таких, как ты. Половину жизни, если не больше. Это друг моего отца. И о вашей природе он знает больше любого человека в Веларроне. Может быть, больше, чем кто-либо вообще из живущих.

Замечательно, думаю я, чувствуя, как внутри медленно поднимается холодное, вязкое раздражение. Изучал таких как я. Интересно, каким именно образом? И что ему помешает сделать со мной то же самое, если он увидит во мне удобный случай, который сам пришел к нему на порог добровольно?

Имя Рогнара Мара не говорит мне ничего, кроме того, как на него отреагировал Ривен, а этого уже вполне достаточно, чтобы не ждать от встречи ничего приятного. И все же я пришла сюда не за тем, чтобы доверять ему или не доверять, а за тем, чтобы получить ответ, и мне безразлично, насколько он мерзок, насколько неудобен и сколько в нем человеческой гнили. Главное, чтобы взамен он не потребовал с меня того, чего у меня нет. А у меня действительно нет почти ничего. Только эта книга, пять фриалов с запасом имфириона, да несколько бутыльков с настойкой для глаз, которые отдал мне Ривен перед уходом.

Велла снова стучит, уже настойчивее. Я перевожу взгляд с двери на ее пальцы, которые она уже не раз сжимала и разжимала за этот путь, и, подавшись вперед, все же задаю вопрос, который не дает мне покоя с самого начала.

— А ты? Почему ты мне помогаешь?

Я не свожу с нее глаз, потому что этот вопрос давно уже сидит во мне занозой, и чем дольше мы ждем у двери человека, который половину жизни изучал таких, как я, тем сильнее мне хочется понять, что движет самой Веллой, зачем ей тащить меня через ночной Веларрон, рискуя головой.

— Я же говорила, — отвечает она

, не отрывая взгляда от двери, — я люблю все древнее, а еще мне любопытно, что может быть написано в этой книге, учитывая, что она написана на Риен’даре.

Я моргаю, не сразу понимая, о чем она говорит.

— На чем?

— Ты не знаешь язык собственного народа? — спрашивает она с удивлением.

— Нет, — отвечаю, ощущая, как нелепо и сухо звучит это короткое слово.

Велла морщит лоб, явно пытаясь понять, шучу я или нет, потом качает головой и тихо выдыхает.

— Ты эрида, и ты должна знать такие вещи. Вы ведь не всегда были среди людей. Логично, что у вас был собственный язык, на котором вы говорили между собой, до того как начали жить с нами.

Конечно я понимаю, что книга написана на древнем языке, но даже не знаю его названия, и это звучит глупо: человек знает, а я, эрида, не знаю такой простой вещи о своем народе.

Я смутно помню, как в Ордонансе нас учили истории, но почти все, о чем нам говорили, было связано с людьми, с их королями, войнами, союзами, с тем, как мы пришли к ним и какое место заняли рядом, а не с тем, чем мы были до этого. Нам говорили, что эриды вышли к людям во время войны, что мы сами втянули себя в их конфликт. Нам рассказывали о Халевире Эрдане, о том, как мы помогли ему одержать победу и создать Веларрон. На этом все обрывалось, потому что дальше начиналась уже привычная история о службе, порядке и долге, в которой не было места вопросам о том, куда делась наша прежняя жизнь, была ли она вообще и почему о ней никто никогда не говорил.

Велла снова поднимает руку, собираясь постучать еще раз, но стук уже не успевает сорваться с ее пальцев, потому что дверь открывается и на пороге в полосе тусклого света возникает высокий худой мужчина в наспех накинутой темной мантии.

Он сутулится сильнее, чем должен человек его роста, будто годы провел не за столом даже, а под тяжестью собственных мыслей. Лицо у него вытянутое, изрезанное морщинами, волосы седые, и торчат в беспорядке, а длинные пальцы, лежащие на дверном косяке, испачканы чем-то темным, похожим то ли на сажу, то ли на засохший настой.

Он щурится спросонья, переводя взгляд с Веллы на меня, и сон быстро сходит с его лица.

— Велла Линд, — произносит он хрипло, еще не до конца выпрямившись. — Если ты являешься ко мне в такой час, значит, либо королевский дворец наконец сгорел, либо ты принесла что-то, ради чего стоило меня разбудить.

Его взгляд снова падает на меня, теперь уже пристальнее, слишком пристальнее, задерживается на моем лице, на волосах, на глазах.

Велла делает шаг вперед.

— Нам нужна ваша помощь. У нас есть кое-что, что вас заинтересует, что-то очень редкое.

Я стою молча, ощущая на себе его взгляд, и за это короткое мгновение успеваю подумать, что, может быть, еще можно не произносить вслух, кто я такая, потому что сейчас

Рогнар смотрит долго, а потом медленно кивает внутрь дома, отступая с порога.

— Заходите. Не люблю обсуждать редкости на сквозняке.

Велла проходит первой, и я, задержавшись на мгновение у порога, все же вхожу следом. Дом тут же смыкается вокруг меня плотным, тяжелым теплом, в котором смешиваются запахи сушеных трав, горячего воска, старой бумаги, золы и чего-то горького, лекарственного, въевшегося, кажется, даже в стены. Здесь тесно от вещей, потому что вдоль стен тянутся полки, заставленные склянками с мутными настоями, коробами, мешочками, свертками, на столе под лампой лежат раскрытые книги, медные щипцы, ножи, ступка с темным порошком, у дальнего окна висит связка сушеных корней, а у очага стоит низкое кресло, заваленное бумагами так, будто хозяин давно уже перестал делить дом на место для жизни и место для работы. Ничего уютного в этом нет, но все в нем дышит привычкой к уединению и многолетнему труду, и я сразу понимаю, что этот человек живет среди своих опытов дольше, чем среди людей.

Рогнар закрывает за нами дверь, задвигает тяжелый засов и только после этого проходит к столу, зажигает еще одну лампу, и теплый дрожащий свет ложится на его лицо, вытягивая морщины.

— Теперь, — произносит он, опираясь длинными пальцами о край стола, — я хочу услышать, что именно, по мнению Веллы Линд, стоит того, чтобы будить меня среди ночи и приводить в мой дом эриду.

На этом слове я невольно замираю. Все внутри на миг собирается в тугой холодный узел, и я успеваю подумать, что вот сейчас начнется, сейчас в его голосе проступит то знакомое человеческое отвращение, жадность, научный интерес или хотя бы осторожный страх, но он не делает ничего, а только стоит напротив, склонив голову, и ждет, словно уже назвал очевидное и не видит смысла превращать это в сцену.

Велла бросает на меня быстрый взгляд не обращая внимание на то, что алхимик распознал мою личность.

— Покажи книгу.

Я не двигаюсь еще мгновение, ощущая на себе внимательный взгляд Рогнара, слишком спокойный для человека, который только что впустил в дом того, кого когда-то изучал как опасную редкость, потом все же расстегиваю сумку и достаю книгу, держа ее обеими руками перед собой. Я не протягиваю ее ему, только осторожно раскрываю на середине, позволяя лампе осветить темные строки.

— Вы знаете язык, на котором она написана?

Рогнар сразу протягивает сухую руку, но я не спешу отдавать книгу, и эта короткая заминка, почему-то делает воздух в комнате плотнее. Он смотрит не на меня, а на раскрытые страницы, потом все же поднимает глаза, и в них появляется тень нетерпения, как у человека, который привык, что ему не доверяют.

— Это вам нужна помощь, не мне, — говорит он негромко, выпрямляясь. — И если хотите, чтобы я что-то увидел, дайте ее сюда.

Он запускает руку в карман мантии и достает оттуда небольшой складной прибор, тонкую оправу из потемневшей бронзы с двумя круглыми стеклами, не похожими на привычные украшения знати, скорее на инструмент мастера. Стекла слегка мутноваты по краям, а одна дужка заменена короткой цепочкой, и видно, что вещь старая, многократно чиненная, любимая, потому что он обращается с ней очень бережно. Я смотрю на это странное приспособление дольше, чем стоило бы, потом все же кладу книгу ему в руки.

Алхимик подносит книгу ближе к лампе, разворачивает ее так, чтобы свет падал ровно на страницы, цепляет стекла к глазам, щурится, листает сначала осторожно, потом все быстрее, и я вижу, как меняется его лицо, как в нем пробуждается то особое напряжение, которое бывает у людей, наткнувшихся на нечто невозможное. Бумага тихо шуршит под его пальцами, лампа потрескивает, Велла задерживает дыхание рядом со мной, а он все листает, переворачивая страницы ногтем, наклоняясь к свету, потом наконец выдыхает сквозь зубы, качнув головой.

— Поразительно… Откуда это у вас? Не припомню, чтобы нечто подобное когда-либо проходило через архивы Веларрона. Даже в Ордонансе после произошедшего ничего такого не обнаружили, хотя вынесли его весь до основания.

Ордонанс… Я слышала об этом от Кирана, который иногда тайком приходил в Веларрон уже после падения Золотого века. Он рассказывал, что школу закрыли, вычистили до основания, и люди Дариана вынесли оттуда все, что показалось им ценным, а уже потом, когда страх улегся и над руинами перестали стоять караулы, туда потянулись жители, таща кто доски, кто мебель. От прежнего Ордонанса очень быстро осталась одна разграбленная оболочка с выбитыми окнами, и сорванными дверями.

— Это не копия, — продолжает Рогнар, проводя пальцем по страницам. — И не поздняя компиляция. Чернила старые, но хорошо сохранены.

— Вы можете это прочесть? — спрашивает Велла, подаваясь вперед и с трудом удерживая нетерпение.

Рогнар хмыкает, снова поднося страницы к лампе.

— Не все сразу. Но достаточно, чтобы понять главное. Это Риен’дар, сомнений нет. Мне понадобится время.

Я смотрю на него исподлобья, сдерживая желание вырвать книгу обратно просто потому, что слишком многое в его голосе начинает напоминать мне людей, которые, увидев редкость, уже мысленно перестают считать ее чужой собственностью.

— Мы ее нашли, — говорю я негромко, и он поднимает на меня внимательный взгляд. — И просто принесли ее вам. Так что не пытайтесь сделать вид, будто теперь она принадлежит вашему столу только потому, что вы умеете разбирать буквы.

Уголок его рта дергается в усталой улыбке. Он осторожно закрывает книгу ладонью, словно успокаивая слишком живое существо.

— Разумно, — произносит он. — Значит, вы хотя бы не глупы. Это уже облегчает дело. Если вас тревожит сохранность книги, вы можете остаться в моем доме, пока я буду ее переводить.

Я смотрю на него молча, и от одной только мысли, что мне придется остаться здесь, под этой крышей, среди его склянок, ножей и записей, у человека, который всю жизнь изучал таких, как я, мне делается холоднее, чем от ветра снаружи. Быть в доме Рогнара уже кажется ошибкой, терпимой лишь потому, что выбора у меня почти

— Вижу, вы наслышаны обо мне, — говорит он, проводя сухим большим пальцем по краю переплета. — Не переживайте. Все это осталось в прошлом. Я не собираюсь бросаться на вас с крюками только потому, что вы переступили мой порог. Возраст, знаете ли, делает человека бережливее. Даже в дурных привычках.

Велла, до этой минуты молчавшая и следившая за ним с напряжением, наконец решается вмешаться, и я по одному движению ее плеч уже понимаю, что она сейчас скажет нечто куда более опасное, чем следовало бы говорить так рано.

— Ей нужен имфирион. Она не может добывать его сама. У вас же есть запасы, насколько я знаю?

Рогнар переводит взгляд на Веллу, потом на меня, и я вижу, как в его лице что-то едва заметно меняется, будто разговор, до этого опасный, но все еще академический, наконец коснулся того, что пахнет настоящей ценой. Он медленно снимает свои стекла с глаз, складывает их и убирает обратно в карман.

— Есть, — говорит он наконец. — Но с чего вы решили, что я так просто ими поделюсь?

— Потому что вам тоже нужно то, что есть у нас, — говорит она. — Книга. Вы сами сказали, что не видели ничего подобного ни в архивах, ни в Ордонансе. Если в ней есть то, о чем вы думаете, вы не отпустите нас просто так и не станете делать вид, будто вам это безразлично.

Рогнар хмыкает, отходя от стола к полкам с книгами.

— Девочка. Интерес не равен благотворительности. — произносит он, проводя пальцами вдоль ряда корешков, останавливаясь на отдельно стоящем ящике с откидной крышкой. — Интерес не равен благотворительности. Да, книга меня занимает. Да, я хочу ее прочесть. Но имфирион не сушеная мята, которую можно отсыпать в бумажный кулек из любезности. У любой капли есть цена, и уж вы, если пришли ко мне с такой просьбой, должны были это понимать.

Крышка медленно опускается, и в теплом свете лампы я вижу внутри несколько узких стеклянных сосудов. Жидкость в них кажется почти бесцветной, но стоит пламени дрогнуть, как в глубине вспыхивает бледное серебристое мерцание, слишком знакомое, чтобы перепутать его с чем-то другим. И от одного этого вида у меня под кожей проходит тихий ток, болезненный и манящий сразу. Рогнар замечает это, и, не говоря ни слова, берет один сосуд двумя пальцами, поднимает на уровень глаз, проверяя прозрачность.

— Итак, — произносит он негромко. — Теперь решим, насколько вы готовы доверять человеку, о котором, как я вижу, вы слышали слишком много.

Глава 9

Каин

Ривен снова и снова дергает запястьем, пытаясь нащупать слабину в веревке, которой его, как и нас, привязали к кольцу, вбитому в стену. Слышу, как этот упертый эрид скрипит зубами, выворачивая кисть, упрямо упираясь ногой в доски. Я тоже не сижу без дела, хотя со стороны это, возможно, выглядит именно так, потому что большую часть времени просто думаю, перебирая в голове одно и то же. Как выбраться отсюда, добраться до Луциора, достать тело Селины со дна озера, привезти ее обратно в Веларрон и наконец лечь рядом с ней самому. Пять действий, которые в голове выглядят легко, если раскладывать их одно за другим. Сначала разорвать или ослабить веревки, потом выйти из сарая так, чтобы не поднять шум, потом найти лошадей и оружие, потом уйти за стены раньше, чем Теоден обнаружит пропажу, а дальше уже только север, дорога, холод, Луциор, черная вода и Селина. Все просто, если не думать о том, что между каждым из этих шагов встанут люди, стража, расстояние, усталость, а в конце меня ждет работа могильщика для той, которую я люблю больше собственной жизни.

Адарис сидит едва двигаясь, и в тусклом свете лампы, стоящей на перевернутом ящике у стены, и я слишком хорошо вижу, что происходит у него внутри, потому что у человека, которого ударили в самое уязвимое место, всегда остается один и тот же взгляд. Кажется, его пугает уже не сам уход Эларии, а то, как спокойно она это сделала. Он долго молчит, а потом вдруг поднимает на меня взгляд и смотрит, будто мысль, которую он до этого молча жевал, наконец стала для него невыносимой.

— Кто такой, этот Рогнар Мар? — спрашивает он наконец.

Я отвечаю не сразу, потому что это имя и сейчас отдает во рту старой горечью, а в памяти поднимается слишком многое, что я предпочел бы оставить в той жизни.

— Бывший придворный алхимик Веларрона, — отвечаю, пытаясь вытянуть руки из веревки. — Служил еще при моем отце. Изучал все, что касалось природы эридов. И… пытал их долгое время.

Адарис смотрит на меня в упор, и даже в тусклом свете я вижу, как едва заметно дергается угол его рта.

— Ты знал. И то есть вот так спокойно позволил отпустить Эларию к нему?

Ривен на секунду перестает дергать веревку и поворачивает голову в мою сторону, словно ему тоже интересно, как именно я собираюсь это объяснять.

— Это в прошлом, — отвечаю я. — Рогнар действительно изучал эридов, но это было во времена его службы моему отцу. После его отстранения он просто выращивает травы и делает лекарства.

Ривен у стены тихо фыркает, возвращаясь возиться с узлом.

— Какая трогательная вера в человеческую порядочность, — тянет он, снова выворачивая кисть и морщась от того, что веревка содрала с него половину кожи. — Один старый любитель резать эридов вдруг становится безобидным травником, потому что сменил дворец на огород. Звучит очень успокаивающе, человек. Особенно если не вдаваться в детали и не вспоминать, что люди обычно по своей натуре не меняются.

— С ней отправилась Велла, — отрезаю я. А она не позволит, чтобы с Эларией что-то случилось. Велла не стала бы делать ничего, что разочаровало бы меня. Она слишком привязана к моему мнению

— Почему ты так уверен? — раздраженно спрашивает Адарис из угла.

— Эта девушка поливала нивелии у моей могилы собственной кровью. Читала молитвы у склепа, рылась в том, что не смела бы даже трогать, если бы была хоть немного разумнее, и в конце концов вытащила меня из смерти. Это не доказательство?

Ривен тихо цыкает языком и

— Любовь, — произносит он, будто пробует это слово на вкус и оно ему совсем не нравится. — Странное человеческое чувство, из-за которого вы чаще всего и творите самые нелепые, безрассудные вещи.

Я слушаю его и думаю, что он говорит о любви, но то, что я вижу в Велле, давно уже не похоже на любовь, в ней есть только одержимость. Я сжимаю челюсти, глядя на свет, мерцающий в лампе, но вместо огня перед глазами встает другой день, тот день, когда мне исполнилось девятнадцать. Отец уже решил отправить меня подавлять нарастающий мятеж в Арвалисе. Я стоял в зале, слушая его сухие указания, и в голове вместо музыки праздника крутились только карты границ, списки отрядов и имена тех, кто мог предать.

После совета я спустился в архивы за старыми свитками о предыдущих бунтах и уже собирался уйти, когда вдруг услышал легкий и беззаботный смех, совершенно неуместный для этого каменного подземелья. Я обернулся и увидел девушку, на пару лет младше меня. Она сидела на краю стола, болтая ногами, и вышивала серебряной нитью что-то на куске светлой ткани, напевая под нос старую балладу. И во всей этой картинке было что-то такое, что заставило меня забыть, зачем я пришел. Я сделал шаг ближе, намеренно цепляя каблуком камень, чтобы звук разнесся под сводами, и она тут же сбилась с мелодии, поднимая голову, и в этот момент я впервые увидел ее светлые глаза с зеленым отливом. Она улыбнулась так, словно я был всего лишь запоздалым посетителем архива, а не наследником трона.

Дочери архивариуса было шестнадцать и сколько я себя помню ее длинные, тонкие пальцы постоянно оставались в мелких следах от иголок. С Веллой всегда было о чем говорить, и все свое свободное от государственных дел время я проводил с ней. Она могла часами рассказывать о прошлом, вытаскивая из архивов такие детали, о которых я никогда бы не узнал сам. Мы говорили о королях из хроник, о глупости войн, перебирая старые свитки и иногда споря, когда она упорно отстаивала свою точку зрения. Я смеялся вместе с ней и однажды поймал себя на мысли, что рядом с Веллой не чувствовал себя ни наследником, ни будущим королем, а просто человеком, с которым можно спокойно провести время. Она всегда была рядом, приносила мне пироги из кухни, если знала, что я пропустил обед, и иногда, проходя мимо, невзначай задерживалась, чтобы смахнуть с моего плеча несуществующую пылинку.

Возвращаясь в свои покои, я каждый раз обнаруживал в кармане очередной вышитый ею платок. За пару месяцев их накопилось столько, что ими можно было обеспечить половину дворца.

Но всему приходит конец, и мой наступил в тот момент, когда Валден настойчиво мне напомнил, что будущему королю не положено сближаться с дочерью архивариуса, и что наше с ней общение уже дало повод для разговоров. Я должен думать о брачных союзах, о необходимости укреплять государство и двор не простил бы мне этот выбор. Я понял это раньше, чем она, и, возможно, именно поэтому поступил так жестоко и расстался с ней.

Но Велла не приняла этого.

Она продолжала приходить в архивы, где я работал со свитками, появляясь будто случайно, с новым платком в руках, и говорила, что это просто подарок, без обязательств. Она спокойно улыбалась, но в ее глазах было твердое упрямство, и она решила, что мой отказ — лишь временная ошибка.

Велла появлялась в коридорах тогда, когда я меньше всего этого ждал, делая вид, что разговаривает со служанкой, а сама следила за мной взглядом. Вечерами ждала в саду, приносила отвары, когда я болел, но которые я не просил.

Ее присутствие постепенно стало навязчивым.

Я начал избегать мест, где она могла появиться, но она находила способ быть рядом через случайные встречи, которые уже не казались случайными. Велла не обвиняла меня, но и не принимала границу, которую я провел. И со временем это перестало быть просто чувствами. Это стало настойчивым преследованием.

И это продолжалось месяцами.

Ривен вдруг зло дергает веревку всем телом, вырывая меня из мыслей.

— Проклятье, — тихо ругается он сквозь зубы, изворачивая кисти. — Люди научились вить крепкие веревки. Эту так просто не разорвать.

Я, не переставая возиться с собственным узлом, поднимаю взгляд на Адариса, который, все это время неподвижно сидит в углу, в надежде пробуравить в моей голове дыру.

— Что собираешься делать, когда выберешься? — спрашиваю я, не утруждая себя мягкостью, потому что сейчас в ней нет никакого смысла.

— Пойду искать Эларию, разумеется, — отвечает он так, словно сам вопрос звучит нелепо и оскорбительно.

— Не стоит. Если Рогнар узнает в тебе Эрдана, а он наверняка узнает, то заподозрит, что слеза эриды не такая уж легенда. А это очень плохо отразится на Эларии.

— И что тогда предлагаешь?

— Я пойду к ней, — внезапно бросает Ривен, перестав на миг бороться с веревкой. — Сарен мне голову свернет, если с Эларией что-то случится. Он доверил мне присматривать за ней, пока сам остался в Элморе.

В это время я замечаю, как Адарис резко хмурится.

— Сарен? Этот эрид еще жив?

— А ты его знаешь?

Адарис качает головой.

— Лично — нет. Но знаю, что он был очень важен для Эларии.

Замечаю, как Адарис сильнее сжимает пальцы, и по этому едва заметному жесту становится ясно, что упоминание Сарена задевает его куда сильнее, чем он хочет показать.

Я знаю, что Ривен близок к Селине. Этот эрид осмелился пробраться в замок, чтобы вытащить ее, попал в ловушку Рогнара. Его протыкали крюками прямо у нее на глазах. А в последний момент, перед тем как мои воины совершили залп болтов, Ривен спас Селину, столкнув ее в обрыв на выступающее дерево. Она рассказывала мне об этом, и когда я смотрю на него сейчас, во мне нет ревности, только благодарность за то, что он спас ее. Дал ей возможность добраться до Веларрона, чтобы я увидел ее еще раз.

— А ты что собираешься делать? — спрашивает у меня Ривен, уже перетерший одну из прядей веревки до белесого пуха.

— Отправлюсь за Селиной, — отвечаю не раздумывая.

Ривен сначала даже не понимает, серьезно ли я, и это видно по тому, как у него на лице на миг застывает странное выражение между усмешкой и растерянностью, будто он ждет, что сейчас я поясню,

— Так она же… — начинает он и не договаривает, потому что в тот же миг мы оба видим, как Адарис резко поднимается со своего места. Веревка за его спиной сразу натягивается до сухого скрипа, а он, стоя в полоборота к нам, смотрит уже не на нас даже, а куда то мимо, в ту точку, где заканчивается терпение.

— Я больше не собираюсь здесь сидеть.

— Ты поаккуратнее, — мотает головой Ривен. — Кольцо вбито крепко. Руки себе вывернешь.

— Я не собираюсь выламывать руки, — отвечает Адарис и в следующую секунду он резко вскидывает ногу и бьет по лампе, что лежит на перевернутом ящике. Стекло с хрустом раскалывается, и вырвавшееся на волю пламя мгновенно перекидывается на рассыпанную по полу солому. Огонь вспыхивает, облизывая край настила, и жар от него в один удар меняет воздух в сарае, вытесняя сырость дымом.

— О, великолепно, — выдыхает Ривен, таращась на растущий огонь с таким видом, будто не может решить, восхищаться этим ходом или проклинать его. — Нет, я, конечно, всегда за красивые решения, но подпаливать конюшню, пока мы все еще внутри, это уже уровень, до которого даже я редко дохожу.

— Ты с ума сошел, — говорю я резко, подаваясь вперед и глядя, как языки пламени бегут по соломе все дальше.

— Теоден твой брат. Он не даст тебе умереть, когда увидит пожар, — бросает Адарис, даже не оборачиваясь ко мне.

В ответ на эти слова дверь конюшни резко распахивается, ударяясь о стену, и внутрь, щурясь от внезапного жара, вваливается стражник, растрепанный, сонный, в наброшенном поверх рубахи кожаном жилете, и с перекошенным от страха лицом. Он на миг замирает, уставившись то на огонь у стены, то на нас, то на разбитый фонарь, и тут же срывается на визг, хватая ведро.

— Да вы совсем сдурели, — рявкает он, зачерпывая из бочки воду и выплескивая ее на пламя. — Что вы устроили? Проклятье, король мне голову с плеч снимет, если вы тут помрете.

Вода шипит, солома оседает, но огонь не гаснет до конца, только злее расползается в стороны сизым дымом, и стражник снова ругается сквозь зубы, отбивая сапогом тлеющий клочок у стены. Тяжело дыша, он мотает головой, не понимая, с какого именно безумия этой ночи ему теперь начинать разбираться. Потом, спохватившись, лезет к поясу, и выхватывает нож.

— Сейчас освобожу, только не вздумай бежать, — бормочет он, подбегая ближе ко мне.

Он режет веревку у кольца, оставляя руки связанными. Потом сразу бросается к Ривену, затем к Адарису.

— Вон отсюда, живо, — рявкает он, махнув ножом к двери.

Мы вылетаем наружу один за другим, в ночной воздух. Стражник идет последним, оборачиваясь на дверь и явно собираясь снова вернуться за водой, но я резко разворачиваюсь к нему боком и с силой врезаюсь ему плечом в грудь, сбивая равновесие, и сразу же бью лбом в нос. Он захлебывается воздухом, вскидывая руки, и я, не давая ему опомниться, наваливаюсь всем телом, придавив плечом к стене конюшни, пока он окончательно не обмякает, потеряв сознание.

Ривен, нагнувшись, подхватывает нож с земли, а я сразу опускаюсь на одно колено и подставляю ему запястья. Он быстро срезает остаток веревки, и я тут же забираю у него клинок. Не теряя времени, перерезаю путы сначала на его руках, потом у Адариса.

Ривен растирает затекшие запястья, морщится, потом вскидывает на нас глаза, и на его лице появляется дерзкая решимость.

— Ну, господа, мне туда, — говорит он, кивнув в сторону темной улицы. — Было приятно иметь с вами дело. Искренне надеюсь, что до рассвета вы не умрете, потому что мне будет обидно терять таких занятных знакомых.

И, не дожидаясь ответа, исчезает, срываясь с места так быстро, что через миг в темноте остается только слабый шорох его шагов да колыхнувшаяся тень у стены.

Я провожаю его взглядом всего секунду, потом замечаю у дровяного навеса короткий колун, с потертой деревянной рукоятью. Беру его без колебаний, и киваю Адарису в сторону конюшни, где за дощатой перегородкой уже тревожно мечутся кони.

— Нужно бежать. Возьмем лошадей.

Он кивает без лишних слов и мы бросаемся к стойлам, срывая засовы. Лошади в панике бьются о перегородки, и я хватаю первую попавшуюся уздечку, накидываю ее на шею вороного жеребца, который рвется в сторону выхода.

И именно в этот момент со стороны внутреннего двора раздаются крики. Кто-то орет про пожар, кто-то про узников, кто-то требует воды, и среди этого суматошного гама вдруг прорывается голос, который я узнаю раньше, чем вижу самого человека. Теоден вылетает из бокового прохода едва босой, в ночной рубахе, поверх которой наспех наброшен темный плащ, волосы растрепаны, глаза злые и еще не до конца проснувшиеся, но уже ясные настолько, что он мгновенно понимает все. За ним бегом выходит Эрис, такая же наспех одетая, в светлом платье под легким плащом, с распущенной косой, выскользнувшей из-под капюшона.

— Каин, стой! — орет Теоден. — Да ты совсем рехнулся? Стой, я сказал!

Но я уже вскакиваю в седло и даже не оборачиваюсь к нему. Если сейчас начну слушать его, что-то объяснять или хотя бы на миг увижу в нем брата, а не помеху, мы уже никуда не убежим.

Адарис взлетает на серую кобылу следом за мной, и мы срываемся с места, направляя лошадей к арке выезда из заднего двора, где в обычные дни ездят слуги и подвозят сено. Позади снова слышу Теоденов крик, уже яростнее, потом металлический звон, чей то приказ перекрыть ворота, и сердце у меня сжимается, потому что, конечно, они не дадут нам просто вылететь в ночь на глазах у всей стражи. У самых ворот уже выскакивают двое караульных, один тянет тяжелый засов, второй вместе с подоспевшим конюхом наваливается на створку, смыкая проход быстрее, чем мы успеваем проскочить.

— Влево, — бросаю я Адарису, резко осаживая коня и уводя его от закрывающейся арки.

Мы одновременно сворачиваем, и лошади уносят нас вдоль стены, мимо колодца, штабеля пустых бочек и кучи дров. За спиной уже слышу, как Теоден тоже требует коня, как стража мечется, не понимая, ловить нас, тушить конюшню или выполнять сразу все, а Эрис, перекрывая общий гул, кричит что-то про северную калитку.

Значит, соображает быстрее многих, значит, скоро перекроют и

— Нас зажмут, — бросает Адарис, оглядывая двор одним быстрым, расчетливым взглядом.

Я тоже смотрю и замечаю у боковой стены тяжелую телегу с бочками для воды, оставленную после вечерней работы у самого ската, где двор уходит вниз к хозяйственной ограде. Старый деревянный навес там почти сгнил, а за ним, если память меня не подводит, низкая часть внешней стены, и камень в ней местами треснул еще в ту зиму.

— За телегой, — говорю я. — Сбей ее.

Мы уходим к телеге с двух сторон, и я, перехватив колун, со всего размаха бью по подпорке у колеса, уже треснувшей от сырости. Адарис в этот же миг разворачивает лошадь, та вскидывается и бьет копытами, а потом всем весом наваливается в задок телеги. Та сначала только кренится, но потом одно колесо соскакивает с каменного упора, и тяжелая, полная бочек телега с грохотом идет вниз по скату. Бочки срываются одна за другой, врезаются в навес, и вся эта масса с чудовищным треском сносит гнилые стойки и влетает в слабый участок стены.

Камень не выдерживает, целый кусок кладки, и без того старой и сырой, вываливается наружу вместе с бочками, открывая рваный пролом шириной в два коня, заваленный обломками, но проходимый. На миг весь двор замирает от этого грохота, даже крики сбиваются.

— Пошел! — рявкаю, ударяя коня пятками.

Конь прыгает по обломкам. Адарис идет сразу следом на серой кобыле, и еще через мгновение мы оба уже мчимся снаружи, по узкой темной тропе за стеной. Позади снова поднимается крик, теперь уже совсем другой, бешеный и неверящий, Теоден орет мое имя так, словно еще надеется, что одним голосом способен вернуть меня назад, но я не оборачиваюсь. Передо мной ночь, склон, редкие голые деревья и дорога, уходящая между хозяйственными сараями вниз к реке, и только это сейчас имеет значение.

Мы пускаем лошадей в галоп, пригибаясь к шеям, чтобы не потерять скорость на спуске. Я знаю, что за нами пошлют погоню, что Теоден не остановится, что эту ночь нам еще не раз попытаются перекрыть, но сейчас мы вырвались, а этого достаточно, чтобы дальше решать уже на ходу.

— Куда? — бросает Адарис сквозь ветер.

— Сначала вниз, к старой мельнице, — отвечаю я, поворачивая голову к черной линии гор на севере, едва различимой на фоне ночного неба, и ответ приходит без колебания, потому что с самого начала он был только один.

— А потом в Луциор.

Глава 10

Я хожу по залу так быстро, что сам себе напоминаю зверя, которого загнали в клетку и теперь еще пытаются убедить, что он должен вести себя достойно, потому что он, видите ли, король, а короли не орут среди ночи, не швыряют со стола кубки и не хватаются за голову, когда у них из-под носа уходит человек, которого они уже однажды похоронили, а потом, как выясняется, и не хоронили вовсе. На мне поверх ночной рубахи кое-как затянут тяжелый темный халат, волосы лезут в глаза, в висках стучит так, будто пожар до сих пор полыхает не в конюшне, а у меня в черепе. А Валден, сухой, прямой, застегнутый до самого горла даже в этот час, стоит у стола с таким лицом, словно не замок среди ночи всполошился и не король едва не сорвался в погоню, а просто нерадивый мальчишка снова не выучил урок и теперь заслуженно получает выговор. Эрис стоит в стороне, тоже сонная, бледная, с накинутым на тонкую сорочку плащом.

— Ваше Величество, — произносит Валден уже в третий раз за последние несколько минут тем самым голосом, от которого даже взрослому человеку хочется немедленно признаться во всех грехах с детства, — я все еще не понимаю, что именно здесь происходит. По тревоге поднят двор. Конюшня горела. Стражник без сознания. Вы требуете немедленно собрать людей, но не изволите толком объяснить, за кем именно хотите отправить отряд. Сначала вы, нарушая все установленные распорядки, посылаете людей в Запредельный лес искать какого-то пропавшего повара, а теперь среди ночи готовы поднять гарнизон из-за некоего пленного, о котором Совет даже не был поставлен в известность. Что это за пленный, ради которого сам король готов сорваться в погоню?

Я останавливаюсь так резко, что край плаща хлещет меня по ногам, и поворачиваюсь к нему, чувствуя, как внутри снова поднимается эта знакомая, вязкая ярость, потому что он говорит разумно, по всем проклятым правилам, а я от этого только сильнее хочу чем-нибудь запустить в стену. Про повара он, конечно, вспоминает именно сейчас, и от одного этого у меня в груди неприятно дергает, потому что старика так и не нашли, и вина за это сидит во мне уже вторые сутки, не давая дышать спокойно. Девчонка тогда стояла передо мной вся в слезах, хватала за рукав, просила найти отца, и я пошел против Валдена, против порядка, против чертового совета, потому что не мог иначе, потому что если я и король, то не только для тех, у кого есть земли и титулы, и теперь старик все равно пропал, а мне это припоминают как опрометчивость, словно беда человека это просто неудобный пункт в свитке распоряжений.

— Это был не какой-то повар, — говорю я сквозь зубы. — Это был человек, которого просили найти. И я не собирался сидеть и ждать, пока ваши писцы решат, достоин ли он поисков.

— А теперь, — Валден даже не повышает голос, и от этого хочется заорать еще сильнее, — вы хотите повторить то же самое. Не объясняя, кого именно преследуете, не называя ни имени, ни причины. Вы ведете себя так, будто одно ваше беспокойство должно стать достаточным основанием, чтобы среди ночи собрать вооруженных людей и гнать их неизвестно куда. Я вынужден напомнить вам, что король не может позволять себе действовать подобным образом.

— Вынужден, — повторяю я, смеясь от злости. — Конечно, вынуждены. Иначе ночь прошла бы зря.

— Тео, — тихо произносит Эрис, подходя ближе и мягко касаясь моей руки, — не на него сейчас злись.

Я закрываю глаза на миг и провожу ладонью по лицу, пытаясь собрать себя обратно в человека, а не в клубок ярости на двух ногах, но перед глазами все равно стоит двор, пламя, Каин в седле, его прыжок через стену, и вслед за ним второй, и у меня

Валден, конечно, ничего не понимает. Я не сказал ему про Каина. Не сказал про Адариса. Не сказал, что во дворе у нас оказался еще один оживший мертвец с лицом старого портрета, да еще и с таким выражением в глазах, словно его вытащили не из гроба, а из самой преисподней. И как я должен это объяснить? Сказать спокойно, что у нас, вероятно, нарушились законы жизни и смерти, а потому мне срочно нужен отряд? Он решит, что я либо пьян, либо окончательно лишился рассудка. Но и молчать выходит не лучше, потому что теперь я стою перед ним, сжимаю кулаки и требую людей на погоню за пленным, который уже, по сути, и не пленный вовсе, а унесшаяся в ночь катастрофа в двух лицах.

— Мне нужен отряд, — повторяю уже глуше, заставляя себя говорить не криком, а словами. — Немедленно. Несколько быстрых всадников. Без труб, без знамен, без половины двора на хвосте.

— Куда? — спрашивает Валден.

Я молчу на секунду слишком долго, и он замечает это, конечно замечает.

— Вы даже не знаете, куда они ушли, — говорит он.

— Знаю достаточно.

— Недостаточно для того, чтобы поднимать гарнизон.

Я уже собираюсь рявкнуть на него так, что он сам забудет, как дышать, когда Эрис встает между нами и поднимает на Валдена свои усталые, но ясные глаза.

— Сейчас не время мериться правотой. Во дворе был пожар, двое опасных мужчин сбежали, и один из них действительно был пленным. Этого пока достаточно, чтобы выдать королю людей без допроса по форме. Остальное он объяснит потом.

Валден переводит взгляд на нее, и я вижу, как его раздражает уже одно то, что она говорит разумно именно там, где я сам готов только швыряться словами.

— Потом, леди Эрис, может оказаться слишком поздно думать о том, что должно было быть решено сейчас. Мне необходимо понимать, кого именно преследуют мои люди и ради чего. Потому что в эту самую ночь на столе у меня лежат донесения из Арвалиса, из Кайора и из приграничных деревень, и во всех них одно и то же. Количество больных Вороньей хворью переросло в эпидемию. Это больше не отдельные вспышки. Это зараза, которая уже идет по дорогам и рынкам. Люди кашляют кровью, чернеют на глазах, а вы предлагаете мне думать не о них, а о некоем пленном, чье имя даже не называете?

Эти слова бьют точнее, чем все остальное, потому что я и сам знаю о болезни, знаю слишком хорошо: видел свитки, слышал отчеты, когда речь заходила об Арвалисе откуда все и началось. Воронья хворь уже не похожа на беду где-то далеко, она уже ползет к нам, и я должен думать о ней, должен, мать его, сидеть над картами, решать, кого перекрывать, куда слать лекарей, где ставить заставы, а вместо этого посреди ночи смотрю, как мой мертвый брат уходит из замка, и требую коней, как простой солдат, который знает только одно — догнать. Мне тошно от самого себя за это раздвоение, за то, что одно горе не дает заняться другим, за то, что в голове сразу слишком много лиц, старик из леса, больные из Арвалиса, Каин, Эрис, люди во дворе, и от каждого тянет в свою сторону.

— Я думаю о людях, — говорю я хрипло. — Все время думаю.

— Тогда думайте, как король, — отвечает Валден.

После этих слов в зале становится тихо так резко, что я слышу собственное неровное дыхание, слишком резкое для человека, который должен сейчас говорить размеренно и мудро. Эрис осторожно касается моей спины, и от этого простого прикосновения меня отпускает совсем немного, ровно настолько, чтобы я не вцепился Валдену в ворот. Он, конечно, прав, и все же я не могу просто сесть и ждать, пока рассвет принесет мне еще один список мертвых, больных и пропавших.

Я подхожу к столу, упираюсь в него ладонями и смотрю на разбросанные свитки, в надежде найти ответ, как быть одновременно королем и не камнем.

— Хорошо, — говорю наконец. — Не весь гарнизон. Только десяток лучших всадников. Это вы можете мне дать.

— Нет, Ваше Величество, — отвечает Валден, даже не меняясь в лице. — Сейчас важнее больные. Отряды нужны для того, чтобы доставлять лекарства в зараженные дома, сопровождать лекарей и удерживать порядок там, где люди уже начинают паниковать, а не для того, чтобы гнаться за неизвестно кем в ночи по одному вашему слову. И вы тоже останетесь здесь, потому что к утру в замок прибудут новые донесения из Арвалиса, а также старосты из ближних деревень.

Я смотрю на него в упор, уже не различая, что раздражает сильнее, его правота или то, как уверенно он опирается на нее. Он же, не дожидаясь ответа, делает шаг к столу, легко поправляет один из свитков длинными пальцами.

— Если с рассветом поползут слухи, что король сам помчался ловить какого-то пленного, пока у людей чернеет кровь, вы потеряете доверие своего народа, а сейчас это опаснее любого беглеца.

Я стискиваю край стола, и на миг всерьез думаю, что сейчас все-таки сорвусь, скажу ему наконец правду, швырну ее как камень прямо в это бесстрастное лицо, скажу, что беглец этот мой мертвый брат, который почему-то снова дышит, и еще один, о котором лучше бы Валдену вообще не знать, потому что тогда вся эта ночь развалится окончательно.

— Прекрасно, — говорю я наконец, и голос у меня выходит уже усталым. — Тогда, может быть, вы еще и распишете мне, когда именно мне разрешено дышать?

— Когда угодно, пока это не вредит короне, — отвечает Валден, и, клянусь, если бы Эрис не стояла так близко, я бы, наверное, все-таки врезал ему.

Она чувствует это раньше, чем я сам успеваю сделать хоть шаг, мягко сжимает ткань у меня на рукаве. Валден переводит взгляд с меня на нее, коротко кланяется, считая разговор оконченным.

— К утру будьте готовы к совету, Ваше Величество.

Я стою неподвижно несколько секунд, глядя, как он скрывается за дверью так, будто одним взглядом могу заставить его вернуться и дать мне повод наконец высказать все, что думаю о его выдержке, и его проклятом умении быть правым именно тогда, когда мне меньше всего это нужно. Потом

— Эрис?

— Ничего, — говорит она слишком быстро, что настораживает меня. — Просто голова закружилась.

Я подхожу ближе, уже забыв и про Валдена, и про его свитки, и про собственную злость. Она стоит передо мной слишком хрупкая в этом ночном полусвете, с растрепанными волосами, босыми ступнями на холодном камне и лицом, которое мне кажется утомленным сильнее, чем должно быть после одной тревожной ночи.

— Ты не здорова, — говорю я тише, всматриваясь в нее.

— Теоден…

— Не спорь. Ты бледная.

Она отводит взгляд, не желая, чтобы я так внимательно на нее смотрел, и это только усиливает мое беспокойство. Я сразу вспоминаю ее усталость в последние дни, и внутри у меня холодеет так быстро, что на мгновение все остальное, Каин, побег, совет, болезнь в городе — отступает в тень перед одной простой и страшной мыслью, а вдруг и она тоже.

— У тебя жар есть? Кашель?

— Нет у меня кашля.

— Я слышал. И ты едва на ногах стоишь.

Я снимаю с плеч плащ и набрасываю ей на плечи, не слушая слабого возражения, запахивая плотнее у горла, будто это может защитить ее не только от холода, но и от всего того, что уже ползет по городу.

— Нужно идти спать, — говорю я уже мягче, поправляя край плаща у нее на плечах. — Немедленно. Я позову Марту, пусть принесет горячей воды, отвар, что угодно. И утром тебя посмотрит лекарь.

— Не нужно лекаря, — слишком быстро отвечает она.

Я хмурюсь.

— Эрис.

Она опускает голову, и я вижу, как пальцы сильнее сжимают край моего плаща.

— Я просто устала, — говорит она. — Ночь тяжелая, вот и все.

Я осторожно кладу ладонь ей на спину.

— Пойдем, — говорю тихо. — Хотя бы ляжешь. А утром посмотрим.

— Ты тоже должен лечь.

Я коротко усмехаюсь.

— Видимо, нет. Мне, как выяснилось, нужно думать, как король. А тебе сейчас нужно перестать делать вид, что с тобой все в порядке.

Она устало выдыхает и позволяет мне повести ее к двери. Я следую рядом, чувствуя, какая она легкая под моей рукой, и думаю уже не о Валдене, не о совете и даже не о Каине, а только о том, что если с ней тоже что-то началось, я этого не вынесу.

Глава 11

Каин

— Раз мы идем в Луциор, значит, твоя женщина — эрида, — говорит Адарис, продолжая сгребать опавшие иглы в рыхлую кучу под навесом из еловых ветвей, где мы устроились.

Я поднимаю на него взгляд, потом молча киваю, не видя смысла делать из этого тайну. Он проводит рукой по волосам, стряхивая с них прилипшую хвою.

— Тогда у нас больше общего, чем я думал.

Я коротко усмехаюсь, потому что, наверное, в этом есть своя насмешка судьбы. Два человека из дома Эрданов, один мертвый король, другой мертвый принц, и оба, как выясняется, достаточно безумны, чтобы однажды отдать сердце тем, кого наш мир сначала держал при дворе как редких слуг, потом превратил в страшную легенду, а потом начал резать, бояться и ненавидеть.

— Ты говоришь так, будто это повод для сближения, — отзываюсь я.

— Нет, — отвечает он. — Скорее повод признать, что мы оба сделали выбор, который трудно объяснить людям. Это, согласись, не совсем правильно, если подумать. Понимаешь, о чем я?

— Ты имеешь в виду, что мы разные существа?

— Именно, — отвечает он с ноткой размышления, — Ты не думал о последствиях, когда был с ней?

Я опускаю взгляд на свои руки, понимая, что раньше я действительно не думал о последствиях нашей близости, не пытался разобраться, совместимы ли мы на самом деле, ведь Селина другое существо с иной природой, и сама наша связь могла нести в себе скрытую угрозу, которую я упрямо игнорировал. В реальном мире мы с ней были вместе лишь однажды, а после смерти, за Гранью, я вообще не думал о том, что она эрида.

— Нет, — признаюсь честно, — не думал. Может, в этом и есть суть, риск, который делает нас… живыми.

— Или глупыми, — замечает он сонно, закидывая руки за голову. — Элария рассказала, что случилось после той ночи во дворце. Эриды бежали в Луциор, основали там свое убежище, стали изгоями для людей, чудовищами, которых боятся и ненавидят. А все из-за той лжи, которую устроил мой брат.

Он поворачивает голову ко мне, прищуриваясь в полумраке.

— И если все теперь так, если Луциор действительно стал местом, где людей ненавидят ровно настолько же, насколько не прочь полакомиться их имфирионом, то я не понимаю, как ты вообще собираешься туда проникать. Ты — человек. Больше того, ты — король, который вел с ними войну. И ты собираешься просто приехать туда и сказать: здравствуйте, я пришел к вашей эриде? Твоя Селина сама будет рада тебе?

Я молчу, потому что так и не сказал Адарису что Селина мертва, что ее тело лежит на дне озера, и я собираюсь достать его оттуда. Сам еще не представляю, как именно это сделаю, не имею плана, кроме смутной надежды на нить внутри, которая тянет меня к ней.

— Проберусь, — отвечаю коротко, откидываясь на спину. — А рада или нет, увидим на месте.

Некоторое время он смотрит на меня, пытаясь понять, сколько в моем ответе упрямства и сколько безумия, потом тихо выдыхает.

— Проберешься, значит. Интересно будет посмотреть, как именно ты собираешься это сделать. Надеюсь, твое безумие хотя бы зрелищное, раз уж разумным его назвать нельзя.

Он вытягивает ноги, потом лениво подгребает носком сапога еще немного хвои к подстилке и укладывается удобнее, давая понять, что разговор на сегодня закончен.

Я тоже больше ничего не говорю, просто подтягиваю свой плащ, зарываясь глубже в иголки, и смотрю в темноту между деревьями, где снег уже начинает срываться редкими сухими хлопьями. Мы шли почти без остановки всю ночь и весь день, уходя глубже в лес, и все это время я ждал погони. Либо Теоден сознательно дал нам

Ворочаясь, пытаюсь устроиться удобнее, сгребая хвою под голову и прислушиваясь к тишине леса, где только ветер иногда шелестит в кронах.

Адарис уже затих, и я остаюсь один с мыслями, кружащимися в голове. Думаю о плане, хмурюсь, уставившись в ветви над собой. Озеро наверняка под присмотром, ведь это место, где эриды сбрасывают предателей. Нужно найти способ незаметно подойти, может, отвлечь стражу, если она там есть или подождать ночи. Достать тело Селины оттуда — значит нырнуть в ледяную воду, и найти ее среди других тел, но как именно?

Вздыхая, переворачиваюсь на бок, пытаясь отогнать мысли, но они упрямо возвращаются, кружа вокруг озера, вокруг бледного и холодного лица Селины.

Вдруг замираю, слыша, как снаружи хрустят ветки.

Прислушиваюсь, задерживая дыхание. Хруст повторяется, уже ближе и более осторожный. Сначала думаю, что это олень бродит в поисках коры, или волк, учуявший наш запах, шарит по лесу в надежде на легкую добычу. Но третья мысль заставляет меня подняться окончательно, потому что зверь не станет замирать перед каждым шагом.

Решаю не будить Адариса, который уже крепко спит и осторожно тянусь к колуну, лежащему у самого бедра, и, сжав рукоять, бесшумно выбираюсь из-под низких ветвей, ступая осторожно, чтобы не выдать себя раньше времени.

Прячусь за стволом ближайшего дерева, вглядываясь в темноту и замечаю силуэт — кто-то в плаще, закутанный по самые глаза, осторожно крадется к нашему укрытию. Кто это? Патруль эридов? Или кто-то из людей Теодена наконец нагнал нас?

Двигаюсь сбоку, сжимая рукоять топора. Тень впереди замирает на секунду, будто тоже что-то почувствовала, и в этот момент, не давая ей обернуться, я одним движением оказываюсь за спиной, и прижимаю холодное лезвие к ткани между лопаток.

— Не двигайся. Кто ты такая? — говорю стиснув зубы, сильнее вдавливая металл.

Фигура вздрагивает, я оттаскиваю ее за ствол, прижимая к коре и резко разворачиваю лицом к себе, чувствуя, как дыхание сбивается от адреналина.

И вижу перед собой Веллу.

Ругаюсь про себя, отпуская ее и отходя на шаг, сжимая колун так, что пальцы сводит от напряжения. На секунду хочется либо ударить по ближайшему стволу, либо развернуться и уйти, лишь бы не видеть перед собой ее упрямое лицо, с выбившимися из кос волосами и этим взглядом, в котором, как всегда есть только готовность снова и снова идти наперекор всему.

Выбрать картинку

— Ты что здесь делаешь? — выдыхаю я сквозь зубы.

— Как только я узнала, что вы сбежали, то сразу отправилась за тобой, — отвечает она, отступая в сторону, и кивая куда-то за мою спину. — Я не одна пришла. Лошадь там, видишь? — в стороне, между деревьями, действительно темнеет силуэт кобылы, привязанной к низкой ветке и от этого почему-то злюсь еще сильнее, потому что безумие, которое в последние дни льется со всех сторон, решило окончательно перестать стыдиться себя.

— А Элария? Ты должна была остаться с ней.

— С ней все в порядке.

— Ты не знаешь этого.

— Знаю, — отвечает она сразу, с упрямой точностью. — Она у Рогнара. Я знала, что он не тронет ее при мне и не тронет после.

— И решила броситься за мной, — отрезаю я. — Отлично. Очень разумно, Велла.

Она вздрагивает не от слов даже, а от того, как я их произношу, но не опускает глаз, только сильнее стискивает пальцы в складках плаща.

— Я не могла оставить тебя.

— Могла. И должна была.

— Нет. Не должна была.

— Зачем? Теоден знает? — спрашиваю резче, понижая голос и оглядываясь на ель, где спит Адарис.

— Нет, — она качает головой, — но я не могла просто ждать. Это из-за меня ты здесь, Каин. Из-за моих нивелий. Я вернула тебя и…

Она замолкает, опуская взгляд.

— И? — спрашиваю, не отпуская ее. — Договаривай.

Велла прикусывает губу, морщась.

— И теперь чувствую ответственность за тебя. Потому что если бы не я, ты бы сейчас не шел по этому лесу неизвестно куда, не искал смерти снова и не…

— Я не ребенок, чтобы ты брала на меня ответственность. И можешь считать, что я избавил тебя от этой необходимости. Возвращайся обратно и не начинай снова решать за меня, что мне делать с собственной жизнью.

Я резко поднимаю на нее взгляд, и, наверное, в этом движении есть что-то такое, от чего любой другой человек тут же замолчал бы, но Велла уже зашла слишком далеко, чтобы останавливаться на полуслове, и потому только выпрямляется, собирая в себе остатки храбрости, которых у нее, как назло, всегда оказывается больше, чем нужно.

Она подходит ближе, касаясь моей руки.

— Это все из-за нее? — шепчет она настойчиво. — Из-за той девушки, которую ты потерял? Она там похоронена? В этом вашем Луциоре? Зачем она тебе, Каин, если ты здесь, живой, а она не вернется к тебе?

Она протягивает ко мне руку, но я перехватываю ее запястье раньше, чем сам успеваю подумать, что делаю.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь. И лучше бы тебе сейчас замолчать.

Она дергает рукой, пытаясь высвободиться, и смотрит на меня уже не с прежней тихой настойчивостью, а с больной, злой решимостью.

— Да, не понимаю, — выдыхает она, вскидывая подбородок. — Ты идешь не за жизнью, а за смертью, Каин. Ты идешь умирать ради той, которой нет. Ради мертвой эриды, которая даже не человек. Тебе пора отказаться от нее и жить дальше.

Я медленно выдыхаю, чувствуя, как пальцы сами сжимаются в кулак, и отворачиваюсь на секунду, чтобы не ударить словами сильнее, чем нужно, потому что еще мгновение, и я действительно это сделаю. Перед глазами встает Селина с ее светлыми волосами и взглядом, в котором за Гранью всегда было больше боли, чем она позволяла увидеть. От одной мысли, что Велла смеет говорить о ней так, внутри поднимается злость. Но я с усилием гашу ее, потому что понимаю, что Велла сейчас говорит не из желания задеть меня, а из своей собственной боли, накопленной годами.

Я провожу ладонью по лицу, стирая остатки этой вспышки.

— Уходи, — шиплю холодно. — И не следуй больше. Или я сам тебя отправлю назад.

Велла бледнеет, и я вижу, как подрагивают ее губы от моих слов.

—

Я смотрю на нее, и от этих слов внутри поднимается усталость, потому что даже теперь она говорит не о том, что сделала, не о том, через что меня протащила против моей воли, а о своей мечте, которую по-прежнему пытается натянуть на меня. Это не любовь, а упрямое желание обладать тем, что ей однажды показалось ее собственным.

Я медленно качаю головой и, отступив на полшага, заставляю ее убрать руку.

— Нет, Велла. Ничего не начнется заново. Ничего не будет, потому что я этого не хочу. Потому что ты вернула меня к жизни не ради меня. Ты сделала это ради себя, ради своей надежды, что однажды я открою глаза и посмотрю на тебя так, как тебе хотелось.

Она вздрагивает так, будто я ударил ее, потом резко мотает головой, стискивая зубы, и делает еще один шаг ко мне. Я поднимаю руку, останавливая ее прежде, чем она успевает вцепиться в рукав.

— Слушай меня внимательно. Сейчас ты развернешься, сядешь на лошадь и вернешься обратно.

— Ты не можешь так со мной поступить… После всего, что я сделала… После того, как я тебя вернула…

Я усмехаюсь безрадостно.

— Вот поэтому и могу. Потому что ты до сих пор думаешь, будто твой поступок что-то мне навязал. Будто, вернув меня, ты получила право остаться рядом. Нет, Велла. Ты нарушила границу уже тогда, когда решила, что можешь распоряжаться моей смертью. А теперь я сам ставлю последнюю. И ты ее примешь.

Она коротко всхлипывает, опуская глаза, и на одно мгновение мне кажется, что она наконец слышит меня. Но это длится недолго. Уже в следующую секунду Велла поднимает голову, и ее взгляд меняется, становится острым и неподвижным.

— Это твое последнее и окончательное решение? — спрашивает она уже без эмоций.

— Да.

— Ты едешь к ней?

Я молча киваю.

Велла долго смотрит на меня, в последний раз пытаясь найти на моем лице что-то, за что еще можно зацепиться, затем медленно переводит взгляд в сторону, где спит Адарис, и на ее лице на мгновение мелькает что-то неуловимое.

— Хорошо.

Она стоит еще секунду, словно хочет сказать что-то еще, но вместо этого разворачивается, и идет к краю поляны, туда, где в тени сосен привязана ее лошадь. Я слышу, как она тихо шепчет что-то животному, успокаивая и взбираясь наверх наконец скрывается в тени деревьев.

Я стою еще несколько секунд, глядя туда, где исчез ее силуэт, стряхиваю уже насыпавших снег с рукава и поворачиваюсь обратно к ели, под которой оставил Адариса.

— Кто там бродит? — бурчит он сонно, приподнимаясь на локте и оглядываясь.

Я ныряю под ветки, укладываясь на хвою и подкладывая под голову руку.

— Никто, — отвечаю я тихо, закрывая глаза.

Глава 12

Селина

Я вылетаю из дома, едва туман успевает осесть на пороге, и даже дверь за собой не закрываю. Она с глухим ударом бьется о стену, а я уже лечу вниз по тропе, хватая ртом сухой воздух. Туман стелется по земле, иногда поднимается выше колен, иногда отступает, открывая дальние холмы, и каждый такой просвет я принимаю за знак. Мне нужно хоть что-то, за что можно зацепиться. Иначе я начну думать о другом. О том, что Эзар мог быть прав. О том, что Каин не приходит потому, что встретил здесь кого-то еще.

— Каин! — кричу я в туман, голос уходит вперед и быстро глохнет между деревьями.

Я бегу дальше, задевая ладонью мокрую кору, перепрыгивая через корни и низкие камни. Сердце колотится все сильнее, подгоняя меня быстрее любой мысли.

Раньше мне нравилось быть одной. Мне казалось, что привязанность делает слабой, что ждать кого-то унизительно, что нуждаться в чьем-то присутствии могут только люди. Сердце, которое не билось, не могло по-настоящему страдать, а холод внутри казался надежной броней, защищающей от всего лишнего. Я жила так долго, что начала принимать это за правильную форму существования.

Но теперь все изменилось. Теперь без Каина это место стало невыносимым. Без него туман уже не просто туман, а клетка, сжимающаяся вокруг меня с каждым мгновением. Я терпела этот мир только потому, что он был рядом. Можно было спорить, молчать плечом к плечу, чувствовать его тепло. А сейчас каждая секунда в этой пустоте тянется, как ледяная вода, заполняющая легкие, и я бегу, кричу, ищу его след, потому что без него здесь не остается ничего, кроме бесконечного ожидания, которое медленно разрывает меня изнутри.

Я резко останавливаюсь посреди тропы и несколько секунд просто стою, тяжело дыша. В реальном мире я бы уже давно нашла его. Я бы закрыла глаза, сосредоточилась на тонкой нити имфириона, тянущейся от Каина. Я бы различила ее среди сотен других — по вкусу его решимости, по запаху его ярости, по тому, как она всегда пульсировала сильнее, когда он думал обо мне. Я бы шла на этот след, не сбиваясь, даже сквозь Запредельный лес или снежные бури Луциора, потому что умела читать чувства, как открытую книгу.

Но здесь, за Гранью, все иначе. Я стою неподвижно, напрягая каждый нерв, пытаясь уловить хоть малейшее колебание воздуха, хоть слабый отголосок тепла. Ничего. Полная, оглушающая тишина внутри.

Я медленно опускаюсь на колени, вдавливая пальцы в мокрую землю, и закрываю глаза.

— Каин… — шепчу я уже без крика, и голос звучит хрипло и сломано. — Ты даже не представляешь, насколько здесь тяжело без тебя. Я привыкла терпеть это место, привыкла к этому бесконечному серебристому ничто, где нет ни настоящего утра, ни настоящей ночи, где все кажется одинаковым и бесцветным, но пока ты приходил, это было выносимо.

Я замолкаю, сглатывая сухой ком в горле, и вскидываю голову, смотря на крутой склон, уходящий вверх сквозь редкий туман. Искать Каина внизу бессмысленно. Если я не чувствую его, значит мне нужно подняться выше, откуда будет видно дальше, чем с этих душных троп.

Вытираю мокрую ладонь о белоснежный плащ, перевожу дыхание и иду дальше.

Склон оказывается круче, чем виделся снизу. Земля мокрая, местами осыпается под сапогами, между камнями тянутся толстые корни, за которые приходится хвататься, поднимаясь руками. В реальном мире я бы взобралась

— Проклятая Грань.

Я подтягиваюсь выше, цепляясь рукой за траву.

— Ненавижу тебя. Ненавижу этот лес, эти тропы, эти щелчки, этот дом, в который ты меня швыряешь снова и снова. Ненавижу твое вечное молчание. Хоть бы раз сделала что-то понятное!

Мне самой горько от того, как это звучит. Будто я спорю с живым существом, которое упрямо прячет от меня единственное, что мне здесь нужно.

— Столько усилий ради одного человека, — раздается знакомый голос откуда-то сверху.

Я замираю, все еще держась за корень, и медленно вскидываю взгляд. Эзар Дарр стоит выше на краю склона, с тем знакомым выражением холодного превосходства. Туман стелется у его ног, цепляясь за сапоги, светлая одежда сливается с этим мертвым серебром, и на одно короткое мгновение мне кажется, что сама Грань приняла его облик, чтобы заговорить со мной его голосом.

Он наклоняет голову, глядя на меня сверху вниз.

— Ты можешь сколько угодно бежать, звать, карабкаться на эти склоны, но правда от этого удобнее не станет. Он бросил тебя, Селина, и пора бы уже перестать делать вид, что ты этого не понимаешь.

Несколько секунд я просто смотрю на него снизу, все еще тяжело дыша, с грязью на ладони, с болью в колене, с этой унизительной позой, в которой он застал меня именно в тот момент, когда я меньше всего хотела быть увиденной.

Наконец, я подтягиваюсь выше, цепляясь свободной рукой за выступающий камень, и с усилием выбираюсь на склон.

— Не говори так, — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать, и я делаю шаг к нему, сжимая кулаки, — не смей произносить это как факт. Ты совершенно не знаешь его.

— Я лишь называю возможный исход. Люди уходят, Селина, даже если клянутся в обратном, даже если верят в свои слова в тот момент, когда их произносят. Каин такой же человек, как и все. Он пользовался тобой, пока ты была ему нужна, а когда перестала быть нужной, просто оставил.

Я даже не понимаю, как срываюсь с места. Только что стояла на склоне, тяжело дыша, а в следующую секунду уже иду на него, и заношу руку для удара. Он перехватывает мое запястье, будто именно этого и ждал, и от этого меня захлестывает еще сильнее. Я вскидываю вторую руку, желая стереть с его лица холодную уверенность, но он ловит и ее, удерживая меня перед собой.

— Вот это мне в тебе всегда и нравилось, — произносит он, глядя мне в лицо, и от этого спокойствия мне хочется вцепиться в него зубами. — Это упрямство, эта готовность вцепиться в свое до последнего. Именно за это я всегда ценил тебя, не за покорность и не за слепую верность, а за то, что ты никогда не отступаешь, даже когда мир давит на тебя со всех сторон.

— Убери руки, — шиплю я, дергаясь в его хватке, с бессмысленной надеждой выдернуть хотя бы одну руку, и от бессилия меня начинает трясти.

— Давай разорвем эту Грань, Селина, — говорит он и в его голосе появляется тот властный оттенок, который я слишком хорошо помню, — Сломаем ее, раскроем этот мир так, что он больше не сможет прятаться за своими законами. Мы сделаем так, что связь между тобой и Каином разорвется. Ты будешь свободна от него, перестанешь зависеть от того, придет он или нет, потому что ты сильнее любой нити, сильнее любого слияния.

— Нет…

— Хватит цепляться за прошлое, — добавляет он, сильнее стискивая мои руки, — хватит держаться за человека, ты не создана для ожидания, ты создана для власти, для движения вперед, а не для того, чтобы стоять в тумане и звать имя, которое может больше не откликнуться.

— Знаешь, что я слышу, когда ты говоришь о свободе? — спрашиваю я, дергаясь всем телом и наконец вырываясь из его хватки. — Я слышу не заботу и не желание спасти меня от боли, я слышу привычную жажду контроля, тот же голос, которым ты управлял мной в Луциоре, и все это не имеет ничего общего со мной и моим выбором.

Я отступаю на шаг, растирая запястья.

— Ты повернутый на власти тиран, — говорю я тихо, но отчетливо. — Тебе не нужна моя свобода, тебе не нужно, чтобы мне стало легче, тебе нужно одно: чтобы я снова стояла там, где тебе удобно, чтобы слушала тебя и принимала за истину все, что ты называешь силой. Ты даже сейчас не можешь просто смотреть, как я выбираю не тебя. Тебе обязательно нужно влезть, сломать, переделать, убедить, что любой мой шаг без тебя — ошибка.

Я качаю головой, уже без колебаний.

— А я не твой инструмент и не твой союзник в очередном перевороте, — добавляю жестко. — Иесли ты думаешь, что я разорву свою связь с Каином только ради того, чтобы ты почувствовал себя вершителем судеб, то ты действительно ничего обо мне не понял.

На этих словах мне на миг кажется, что он сейчас сорвется. Что резко шагнет ко мне, вцепится пальцами в мое горло или просто толкнет в обрыв за моей спиной. Я даже чувствую, как тело заранее напрягается, как ноги ищут опору на мокрой земле, готовясь к удару. Память услужливо подсовывает ледяную воду, высоту, падение, его руку.

Но он не двигается.

Эзар продолжает смотреть на меня с высоты своего роста, словно он не злится, а заносит мои слова куда-то внутрь, в ту холодную часть себя, где ничего не забывается и ничто не прощается.

— Говори, сколько хочешь, — произносит он наконец, —

Он отходит на шаг, складывая руки за спиной, возвращаясь в привычную роль наставника.

— Когда поймешь, что Каин тебя оставил, — добавляет он с легкой улыбкой, — не задержался, не заблудился, а просто выбрал идти дальше, ты сама начнешь звать не его, а меня, потому что кроме меня у тебя здесь больше никого нет. Ни Эсса, ни Лаэр, ни Орвин, ни остальные эриды не ждут тебя за этими деревьями, — продолжает он бесстрастно, — они не хотят видеть тебя, не хотят слышать твое имя, потому что в их памяти ты — предательство.

Я с усилием заставляю себя не дрогнуть при этих именах, не выдать ни лицом, ни дыханием, как глубоко он попал. Вина перед ними и без того живет во мне слишком глубоко.

— Все они ненавидят тебя, Селина. Живи с этой мыслью, когда будешь снова и снова возвращаться в пустой дом, зная, что за пределами твоей узкой нити нет никого, кто хотел бы идти к тебе сам.

Он делает шаг назад, и его силуэт растворяется в серебристой пелене.

Глава 13

Каин

Мы оставляем лошадей у края леса, и дальше идем пешком, проваливаясь сапогами в снег. Луциор открывается перед нами, вырастая из скалы: низкие каменные дома, прижавшиеся друг к другу у подножия Гранного пика, темные крыши под снегом, редкие огни в узких окнах, и все это лежит в неподвижной тишине. Слева, точно вылитый из мутного стекла, застыл водопад, падающий с уступа прямо в озеро, и даже при полной луне лед на нем кажется мертвенно-белым, с синими прожилками в толще, под которыми медленно движется вода.

Адарис, щурясь, выглядывает из-за камня, потом переводит взгляд на дома, на озеро, на застывший водопад и наконец смотрит на меня в надежде, что я сейчас скажу что-то разумное, способное объяснить весь наш путь.

— И что дальше? — спрашивает он. — Как будем искать твою эриду? Ты знаешь, в каком доме она живет?

Я опускаюсь рядом, прижимаясь спиной к холодному камню, и качаю головой, глядя на темные силуэты зданий вдалеке.

— Она не дома.

— А где тогда?

Я не отвечаю, только киваю в сторону озера.

Несколько мгновений Адарис просто молчит, не веря, что правильно понял этот жест, потом поворачивает голову туда, куда я указал, смотрит на черную гладь льда, и только после этого снова уставляется на меня уже с откровенным недоумением.

— Мы проделали такой путь, чтобы ты привел меня к куску льда и с невозмутимым лицом ткнул в него?

— Ее казнил Эзар Дарр, тело Селины лежит на дне.

Я и сам понимаю, как дико это звучит. Впрочем, не более дико, чем два Эрдана, вернувшиеся с того света и идущие среди ночи через Запредельный лес к ледяному озеру в сердце Луциора. Но Адарис все равно смотрит на меня так, будто именно сейчас окончательно убеждается, что я лишился последних остатков разума.

— Ты тащил меня через Запредельный лес, привел сюда и только теперь, совершенно спокойно, сообщаешь, что она лежит на дне этого ледяного ада? И даже не говори мне, что собираешься доставать ее оттуда, потому что, если ты вдруг не заметил, озеро полностью замерзло. Полностью.

Он делает шаг назад, зло проводя рукой по волосам и снова смотрит на озеро так, будто само его существование уже кажется ему личным оскорблением. Полная луна серебрит лед, подчеркивая каждую трещину, и от этого вода под ним представляется еще более глубокой, еще более недосягаемой.

— Я заметил.

— Объясни мне. Ты что, собираешься прорубить этот лед?

— Да.

— И нырять в это озеро ты тоже собираешься?

— Да.

Адарис смотрит на меня, размышляя, не ударить ли меня прямо сейчас, пока еще не поздно.

— А ты не думал, что лед треснет у тебя под ногами, — шипит он, сдерживая голос только потому, что вокруг Луциор. — Что эриды услышат, как ты долбишь его топором, и всадят нам стрелы в спину раньше, чем ты успеешь сделать прорубь. Что там, на дне, может быть течение и тебя просто снесет, прежде чем ты найдешь хоть что-то?

— Не думал, что ты из тех, кто боится, — бросаю я, снимая с пояса топор и перехватывая его крепче.

Адарис просто замирает, не веря, что я действительно это сказал, потом зло усмехается и качает головой.

— Я не боюсь, Каин. Я просто предпочитаю не умирать как последний идиот, проломив озеро у стен города, полного голодных эридов. Это, знаешь ли, не трусость. Это редкий дар здравого смысла.

Я больше не собираюсь перед ним отчитываться, и, не тратя времени, выхожу из-за валуна. Снег под сапогами сразу начинает хрустеть громче, склон под ногами уходит вниз, к озеру, и я держусь ближе к скале. В этот момент, слыша за спиной, как Адарис тихо, но очень выразительно ругается себе под нос, перечисляя всех богов, которые должны были отговорить его ехать со мной, а затем идет следом, хотя по его тяжелому дыханию ясно, что желание развернуться и бросить меня здесь борется в нем с чем-то другим, куда более упрямым.

Подойдя к берегу, я на мгновение останавливаюсь, глядя на лед, потом осторожно ступаю на него, перенося вес сначала на одну ногу, потом на другую. Лед держит. Я прохожу еще несколько шагов, прислушиваясь к глухому, едва различимому звуку под подошвами, к собственной тяжести, к напряжению, с которым озеро принимает меня на себя. Толщина здесь достаточная, чтобы удержать меня, хотя от самого этого знания легче не становится, потому что чем толще лед, тем труднее будет добраться до воды.

Подняв голову, я смотрю в сторону, ища тот темный выступ, с которого упала Селина, и от одного взгляда на него внутри сжимается так сильно, что на мгновение становится трудно дышать. Я закрываю глаза лишь на секунду, затем снова открываю и заставляю себя сосредоточиться на другом ощущении, куда более странном.

Там, подо льдом, под толщей темной воды, меня тянет к ней и теперь это чувство только усиливается, стоит мне сделать еще шаг по льду. Оно тянет ближе к тому месту, где уходит в озеро замерзший водопад. Я вслушиваюсь в это ощущение, в странную внутреннюю нить, натянутую

И тогда я понимаю, что должно быть, Адарис так реагирует только потому, что боится воды. Это открытие на мгновение кажется нелепым, но оно слишком явное, чтобы его не заметить.

— Даже не начинай, — бросает он резко, явно догадываясь о чем именно я думаю.

Я хмыкаю и отворачиваюсь, снова глядя туда, где подо льдом чувствую Селину.

— Будешь стоять на страже, — бросаю Адарису, не оборачиваясь. — Если кто-то появится, сразу подашь сигнал.

Слышу, как он раздраженно выдыхает, но спорить на этот раз не начинает, только отходит в сторону, ближе к берегу, где можно следить и за тропой, и за склоном над озером. Я же крепче перехватываю топор, смотря себе под ноги, в ту точку, где холодная внутренняя тяга стягивается особенно сильно, и наношу первый удар. Звук выходит глухим и тяжелым, как если бы я бил не по льду, а по камню. По поверхности разбегается белесая паутина трещин, но сам лед не поддается. Он оказывается неимоверно толстым, не меньше сорока сантиметров, спрессованным морозами так, что каждый новый удар только сильнее отдается в плечах и локтях.

Я бью снова и снова, сбивая дыхание. Деревянная рукоять начинает скользить во влажной ладони, но я думаю только о том, что Селина одновременно слишком близко и чудовищно далеко. Она подо мной, прямо здесь, и в то же время так глубоко, будто между нами стоит не просто лед и черное озеро, а целая жизнь. От этой мысли я начинаю бить еще яростнее, вкладывая в каждый удар злость, бессилие, всю ту глухую ярость, которая накопилась во мне с тех пор, как я открыл глаза в мире живых.

Лед идет тяжело. Слишком тяжело. Кажется, что за те минуты, что я колочу по нему, я успеваю только соскоблить верхний слой, и это медленное продвижение начинает сводить с ума. По спине течет пот, мгновенно стынущий под одеждой, дыхание срывается, и в какой-то момент я заношу топор слишком резко, ударяя под неудобным углом, слышу короткий сухой треск и замираю. Древко ломается у самого основания лезвия, металл выскальзывает и с глухим стуком падает на лед. Несколько секунд я просто смотрю на обломок, не веря, потом сквозь зубы ругаюсь и с силой бросаю никчемный кусок дерева в сторону, чувствуя, как внутри поднимается уже не злость, а настоящее отчаяние, от которого хочется кричать.

— Я же говорил, что это безумие, — доносится голос Адариса. — Еще немного, и сюда сбегутся все эриды этого ледяного логова.

— Они боятся воды и не сунутся сюда, — бросаю я, подхватывая уцелевшую часть топора.

— Не сунутся? — доносится сверху хриплый голос.

Я резко вскидываю голову и вижу эрида на уступе скалы. Он худой, с белыми волосами до плеч, подстриженными небрежно. Лунный свет ложится на его лицо так резко, что я сразу замечаю длинный шрам, пересекающий правую сторону от лба через глаз вниз по щеке, и этот шрам только сильнее подчеркивает его неестественно безумный взгляд. Лук у него уже натянут, стрела смотрит точно мне в лицо, и даже отсюда видно, как его фиолетовые глаза светятся с неподвижной холодностью.

— Тогда, человек, тебя, наверное, не затруднит бросить то, что осталось от топора, и подняться наверх вместе со своим другом. И без глупостей. Если кто-то из вас решит, что быстрее меня, я проверю это стрелой.

Адарис тихо ругается себе под нос, но все же отступает от льда первым, подняв руки в стороны так, чтобы этот беловолосый видел, где они находятся. А я стою на месте. Просто стою, сжимая в руке обломок топора и глядя себе под ноги, туда, где подо льдом лежит Селина. Она здесь. Так близко, что у меня от этого сводит грудь. После всего пути, после леса, снега, этой проклятой ночи я наконец дошел до нее, встал прямо над ней, и теперь какой-то эрид с луком требует, чтобы я просто развернулся и ушел. Я даже шаг сделать не могу. Если сейчас отойду, значит снова оставлю ее одну.

— Я сказал, наверх, — повторяет шрамированный уже жестче, сильнее натягивая тетиву. — Второй раз я обычно не прошу.

Я мучительно медленно разжимаю пальцы.

Обломок топора падает на лед с глухим стуком и остается лежать у моих ног. Несколько секунд я просто смотрю на него, потом делаю первый шаг вперед.

— Вот так, — доносится сверху голос эрида. — Уже лучше. Еще несколько шагов, человек, и, возможно, этот вечер закончится для тебя не так быстро, как я рассчитывал.

Я ничего ему не отвечаю. Сейчас у меня нет для него слов. Только холод во рту, тяжесть в груди и глухая ярость, от которой хочется не говорить, а рвать руками лед, камень, чужие глотки, все, что стоит между мной и Селиной.

Когда под сапогами снова оказывается снег у кромки берега, я на миг закрываю глаза. Всего на миг. Потом открываю и начинаю подниматься по склону к Адарису, ощущая каждый шаг, как собственное поражение.

Когда мы оказываемся наверху, я могу рассмотреть того эрида лучше. Он моложе, чем показалось сначала, но в этом лице нет ничего живого, только застывшая жесткость эрида, который привык причинять боль и смотреть на нее без интереса. Связка ключей на поясе тихо звякает, когда он двигается, а сам он даже не моргает, продолжая держать нас на прицеле.

— Люди, — бросает он презрительно. — Вечно суются туда, где их жрут. Удивительная глупость.

— Зато последовательная. Мы хотя бы не разочаровываем, — отвечает ему Адарис.

Эрид даже не улыбается, только склоняет голову набок, рассматривая его как любопытное насекомое.

— Идите вперед.

Он делает короткое движение наконечником стрелы, указывая направление, и мы идем, слыша за спиной его легкие шаги. Понятия не имею, куда этот эрид собирается нас вести. Я перевожу взгляд на каменные дома, прижавшиеся друг к другу. Селина жила здесь. Ходила по этим тропам, открывала какую-то дверь, поднималась по каким-то ступеням, смотрела на озеро, на застывший водопад, на те же

Кажется, с тех дней пролетела целая жизнь. Слишком длинная и тяжелая, наполненная кровью, войной, смертью. А по человеческому счету прошел всего год с небольшим. Жалкий срок для такого количества боли.

Снег тихо хрустит под сапогами, а перед глазами вдруг встает совсем другой свет, не этот лунный, ледяной, а туманный и ранний, ложащийся на мост у реки. Я вижу Селину так ясно, будто то утро снова стоит передо мной. Белые волосы, холодное лицо, спокойный взгляд, от которого у меня тогда внутри что-то зацепилось с первой секунды. Потом вспоминается другой день. Площадь. Столб. Цепи. Толпа, жаждущая зрелища. И она, раненая, измученная, но все такая же невозмутимая. Ненависть, крики, жадные глаза и вся эта грязная человеческая жажда расправы проходили мимо нее.

Я могу сколько угодно повторять себе, что тогда все решала необходимость. Что Селина была нужна мне ради отца. Что я думал только о слезе, о последнем шансе вернуть к жизни Родена. Я могу раскладывать это по словам, как удобно для собственной совести, только память упрямо возвращает меня к простому и куда более мерзкому факту. Я видел ее взгляд и все равно привел в тот проклятый дом. Сам. Своими руками отдал в место, где ее приковали, где над ней проводили эксперименты. От этой мысли меня снова прошивает холодом, только уже изнутри. Я иду между домами Луциора, в сердце ее мира, и чувствую вину так ясно, что она становится осязаемой.

Больше всего сейчас мне хочется одного. Найти ее. Прижаться к ней всем телом, крепко обнять, уткнуться лицом в ее волосы и просто держать, не отпуская. Я скучаю по Селине так, как ни по кому и никогда не скучал при жизни. Гораздо сильнее, чем вообще считал для себя возможным.

Знаю, что Селина существует где-то там, за Гранью. И все же здесь, в этом мире, я чувствую только пустоту утраты, знакомая каждому, кто лишился той, кого любил.

Я не сразу замечаю, как мы останавливаемся у одного из домов, ничем снаружи не примечательного, если не считать того, что дверь у него тяжелая и окованная железом. Одной рукой эрид распахивает ее, второй толкает меня между лопаток наконечником стрелы.

Я вхожу первым, Адарис сразу за мной, и после холода озера, тепло помещения, болезненно ударяет в лицо. Дом оказывается просторнее, чем казался снаружи. В камине горит огонь, отбрасывая на стены теплые рыжие отсветы. У дальней стены стоит широкий стол, заваленный бумагами, на другом разложены карты, прибитые к дереву и прижатые ножами по углам. На стене висят мечи и копья, а в стороне я замечаю наш веларронский щит с черным драконом на потемневшем поле, и от одного этого вида внутри сразу поднимается настороженность.

У стола, не оборачиваясь на шум, стоит эрида. Высокая, статная, в белоснежной одежде с белыми волосами, стянутыми в тугую косу на затылке. Она склонилась над бумагами, одной рукой придерживая лист, другой медленно ведет пальцем по строкам, не обращая на нас никакого внимания, будто наш приход для нее лишь досадная помеха, но не неожиданность. Позади нас дверь захлопывается с глухим стуком. Шрамированный эрид опускает лук, но не настолько, чтобы мы об этом забыли.

— Нашел этих двоих самоубийц у озера, — произносит он, небрежно кивнув в нашу сторону. — Один долбил лед в озере, второй топтался рядом.

Только теперь эрида у стола поднимает взгляд. Сначала лениво и без интереса, но уже в следующее мгновение ее лицо меняется. Совсем чуть-чуть, едва заметно, и все же я успеваю увидеть, как ее глаза расширяются.

— Дариан?

Адарис сразу вскидывает бровь, и по его лицу видно, как его уже начинает утомлять привычка других видеть в нем брата.

— Мимо, эрида. Я Адарис. А ты, если память меня не подводит, Мирель Вран. Хладница, что служила змеюке Дояне.

Эрида смотрит на него еще несколько секунд, потом склоняет голову набок, и выражение ее лица снова становится равнодушным.

— Возможно, — отвечает она небрежно. — Я уже забыла, как ее звали. Людям я давно не служу.

Она делает шаг в сторону, оставляя бумаги на столе, с слишком спокойным лицом, на котором даже удивление выглядит чем-то чуждым.

— Но куда занятнее другое, — продолжает она, разглядывая Адариса. — Прошло больше века, а ты почти не изменился. Выглядишь, конечно, хуже, но ни на день не постарел.

Адарис хмыкает и скрещивает руки на груди с той небрежной наглостью, за которой обычно прячет настороженность.

— Ты тоже не особо рассыпалась.

— Это все из-за твоего брата. Наслышан? Из-за него нас гнали как собак, а тех, кого не успевали загнать, ловили и вспарывали ради слезы. Но теперь мы здесь. Мерзнем, голодаем, зато не стареем, как прежде. Можно считать это приятным бонусом.

— Да уж, — тянет Адарис, оглядывая комнату, оценивая, насколько далеко простирается их нынешнее величие. — Впечатляющий взлет. От цепей к ледяной норе и трофейному щиту на стене.

За спиной раздается короткий глухой удар. Шрамированный эрид без лишнего предупреждения толкает его древком лука в плечо, достаточно сильно, чтобы это не сошло за случайность. Адарис резко оборачивается, глаза его вспыхивают, но прежде чем он успевает ответить, Мирель поднимает руку, останавливая обоих.

— Осторожнее, Кард. Он мне пока нужен целым.

— Зачем ты вообще с ними разговариваешь, Мирель? Ты же знаешь, что мы делаем с людьми, — бросает шрамированный, лениво прокручивая лук в ладони.

— Я хочу знать, для чего человек среди ночи рубит лед над моим озером.

— Я хочу достать тело Селины, — говорю я, наблюдая, как эрида отреагирует на имя.

Кард усмехается с холодным презрением, будто я только что подтвердил его худшие представления о людях.

— Я же говорил, люди поразительные существа, — произносит он с издевкой. — Готовы лезть в ледяную могилу, ломать себе кости, тонуть в черной воде и умирать ради того, что давно уже принадлежит дну.

Мирель прищуривается, не обращая внимания на его слова.

— Селины Эйвен?

— Да.

На этот раз по лицу Мирель проходит ясная тень неприязни. Совсем короткая, но я успеваю ее увидеть. Она медленно выпрямляется, складывая руки за спиной.

—

— Я пришел за Селиной и заберу только Селину, — произношу я твердо, стараясь, чтобы в моем голосе она не услышала угрозу. — Больше никого здесь не трону, мне не нужен ваш город, и ваши счеты с ней. Мне нужна только она.

Мирель смотрит на меня несколько долгих секунд, потом ее губы едва заметно изгибаются.

— Думаешь, мы боимся тебя, человек? Кажется, ты забыл, где именно находишься.

Ее взгляд внимательно скользит по моему лицу, со спокойствием хищницы, которая уже решила, чем закончится эта ночь. И мне все меньше нравится то, в какую сторону движется этот разговор.

— Уведи этого, — говорит она Карду, кивнув в сторону Адариса.

— Что? — тут же вскидывается Адарис. — Нет, даже не думай. Оставлять его наедине с вами я не собираюсь.

— Какая трогательная преданность, — ровно замечает Мирель, даже не глядя на него. — Кард.

Шрамированный, без лишних слов подходит ближе, и Адарис делает резкое движение плечом, собираясь стряхнуть его руку еще до того, как тот ее коснется.

— Только попробуй.

— С удовольствием, — спокойно отвечает Кард.

— Иди, Адарис, — бросаю я, уже понимая, что сопротивляться сейчас бессмысленно, а его сопротивление только ухудшит наше положение.

Он смотрит на меня, явно раздумывая, не сошел ли я окончательно с ума, потом зло усмехается, отступая на шаг.

— Если через пять минут ты не выйдешь живым, я сочту это личным оскорблением.

Кард толкает его к двери, и Адарис, оглянувшись на меня еще раз, все-таки выходит. Через мгновение дверь закрывается, и в комнате остаемся только мы с Мирель, и в этой тишине ее присутствие ощущается так же остро, как холод ледяного озера. От этой эриды исходит что-то странное, сразу цепляющее меня на каком-то глубинном уровне, которому я пока даже не могу подобрать название. В ней чувствуется какая-то тяжелая сила, и на миг мне приходит мысль, что, возможно, именно так эриды слышат в людях имфирион. Если это так, то у Мирель он особенно осязаемый.

Она обходит стол, останавливаясь напротив меня, и несколько секунд просто смотрит, проверяя, не дрогну ли я теперь, когда мы остались наедине.

— Ты упрямый, — говорит она наконец. — И в тебе есть слишком сильное чувство, чтобы его можно было спутать с чем-то обычным. Оно тянет тебя к ней, я слышу это в твоем имфирионе настолько ярко, что даже странно, как ты сам еще не сгорел от него.

Она склоняет голову набок, изучая меня с тем же холодным интересом, с каким, наверное, смотрела бы на редкий клинок.

— Любовь, доведенная до одержимости, всегда пахнет одинаково, — продолжает она. — Голодом, болью и готовностью умереть, если это приблизит тебя к желаемому хотя бы на шаг. Ты пришел сюда не за телом, человек. Ты пришел за последней вещью, которая удерживает тебя самого от распада.

Я сдерживаюсь, чтобы сразу не начать спорить, потому что это не одержимость. По крайней мере, я сам до сих пор называю это иначе. Любовью. Потерей. Тем, без чего все остальное в моей жизни давно потеряло смысл. Но, глядя на Мирель и слыша, как спокойно она разбирает меня по частям, я понимаю, что сейчас любое возражение прозвучат слишком слабо и только дадут ей лишний повод копаться глубже.

Эрида смотрит на меня еще мгновение, потом отходит к столу, и медленно проводит пальцами по его краю.

— Я позволю тебе выйти на лед, человек. Более того, дам помощников, которые разрубят его быстрее, чем ты со своим жалким топором, — говорит она, скользнув по мне внимательным взглядом, в котором вдруг появляется слишком удобная для меня уступчивость. — Если тебе нужно поднять тело Селины со дна, ты его поднимешь.

На миг мне кажется, что я ослышался. После ее слов о предательстве Селины я ждал чего угодно, только не этого. Еще несколько минут назад меня держали под прицелом, а теперь эта эрида вдруг сама предлагает то, ради чего я пришел в Луциор. Так не бывает. Не здесь. Не с ней. И уж точно не просто так.

— Что ты хочешь за это? — спрашиваю я прямо.

Знаю, что, чтобы она не потребовала я пойду на все, лишь бы достать Селину. И если придется остаться здесь, если придется стать их должником или сделать то, что мне будет противно, я все равно соглашусь, потому что я уже сделал свой выбор, еще тогда, когда впервые замахнулся топором на черный лед.

Глава 14

Каин

Раннее утро приходит в Луциор без солнца, только с бледным, мертвенным светом, разливающимся по кромке замерзшего озера. Стоя у берега с киркой в руках, я смотрю на трещину, которая за ночь схватилась новым льдом.

Кард спускается со склона с откровенной скукой, а за ним спускаются еще двое эридов, одинаково бледных, с кирками на плечах.

— Это Лир и Тарен, — бросает Кард. — Постарайся не утопить их, человек. Мирель не любит, когда я возвращаю помощников не в том количестве, в каком уводил.

Тот, что идет справа, выше и шире в плечах, только хмыкает, перехватывая кирку удобнее. У него жесткое лицо и слишком неподвижный взгляд для такого молодого, это, видимо, Тарен. Второй, Лир, моложе на вид, тоньше, нервнее, и по тому, как его глаза то и дело соскальзывают к озеру, я уже понимаю, что моя затея пугает его. Кард тоже это видит, потому как его губы трогает неприятная ухмылка.

— Не дрожи так, Лир, — произносит он, наблюдая, как тот переступает с ноги на ногу, стараясь не смотреть в черную гладь подо льдом. — Лед пока держит. А если не удержит, может, этот человек сжалится и решит достать тебя со дна вместе со своей эридой.

Лир дергает плечом, крепче сжимая пальцы на древке кирки, и быстро отводит взгляд от озера, будто одно только это слово уже тянет его вниз. Тарен рядом тихо фыркает, переставляя ногу на лед и проверяя его весом, потом бросает на Карда короткий взгляд, в котором прослеживается привычка слушать и выполнять.

Я опускаюсь на колени. Первый удар отдается в плечо, в спину, в ладонь, и я сразу понимаю,

Первые полчаса, мы рубим молча. Вокруг слышны только тяжелые удары, глухой треск льда и звук дыхания, выбивающегося из груди облаками пара. Тарен работает без суеты, как тот, кто привык к тяжелой работе и не тратит попусту силы. Лир сначала тоже рубит, но осторожнее, и всякий раз, когда кусок льда откалывается с глухим всплеском, я вижу, как он нервно стискивает зубы.

Кард стоит у самого края, иногда присаживается на валун, иногда прохаживается вдоль берега, сложив руки за спину, и следит за нами так, словно наблюдает за скучным, но в чем-то занятным представлением.

Мы продвигаемся мучительно медленно. Озеро упорно сопротивляется каждому удару, не желая отдавать мне то, что лежит под ним. Я не останавливаюсь ни разу. Тарен и Лир время от времени отходят в сторону перевести дыхание, потом возвращаются, а я продолжаю бить, чувствуя, как рукоять кирки сдирает кожу, и кровь, смешавшись с ледяной водой, делает пальцы липкими и немеющими.

— Ты сдохнешь раньше, чем доберешься до дна, — произносит Кард, когда я в очередной раз с силой выдергиваю кирку из расколотого льда. — И тогда мне придется объяснять Мирель, почему ее новый зверек решил утонуть у меня на глазах.

— Он хотя бы старается, — неожиданно тихо роняет Тарен, сбрасывая ногой кусок льда в воду.

— Занятная попытка заступиться за человека. Не припомню, чтобы ты раньше тратил слова на людей. Значит, он и правда производит впечатление.

— Я не заступаюсь. Просто говорю, что он один работает больше, чем многие.

— И именно поэтому люди так охотно умирают за свои ошибки, — лениво замечает Кард. — Они вцепляются в одну мысль, делают из нее смысл. Бьются, ломаются, стирают себя в ноль, и при этом считают это чем-то достойным. Полезная вещь, если задуматься. Иногда такие упрямцы делают за тебя всю грязную работу.

Лир в это время стоит на краю проруби, глядя вниз так, будто темная вода гипнотизирует его против воли. Лицо у него стало еще бледнее, если это вообще возможно. Я замечаю это. Тарен тоже замечает, но ничего не говорит. А Кард, конечно, не упускает случая.

— Лир, — протягивает он сладко и ласково. — Ты смотришь на эту прорубь так, будто она уже зовет тебя по имени.

— Она слишком большая, — вырывается у того прежде, чем он успевает сдержаться.

Кард вскидывает бровь.

— Надо же. Он заметил.

Лир стискивает зубы, опуская глаза.

— Под нами уже одна вода.

— Это и есть озеро. Поразительное открытие.

Лир делает резкий и злой шаг к нему, и на одно мгновение мне кажется, что он всерьез забудет, с кем говорит. Но Кард даже не двигается, только смотрит на него сверху вниз своим неподвижным распахнутым взглядом, и этого достаточно, чтобы вспышка тут же погасла.

— Еще слово, и я столкну тебя туда, — бросает Лир.

— Нет, — отзывается Кард. — Не столкнешь. Ты даже к краю подойти боишься.

Я не обращаю внимания на их перепалку.

Снег вокруг проруби уже затоптан, залит водой и кровью. Моей кровью. Ладони горят и каждый новый удар пробивает болью до локтей. Но хуже не это. Хуже, что время идет, тусклое солнце поднимается выше, тени укорачиваются, а я все еще стою сверху, все еще не коснулся ее, все еще не знаю, в каком виде она лежит там, на дне, и сохранилось ли вообще хоть что-то, что я смогу поднять на поверхность.

К полудню прорубь становится достаточно широкой, чтобы в нее можно было пролезть целиком. Тарен подходит ко мне с мотком толстой веревки в руках. Она грубая и жесткая от мороза, на концах узлы уже подготовлены. Он кивает на мои руки, на прорубь, на черную воду, в которой теперь отчетливо ходит слабое, но упрямое движение.

— Течение есть, — говорит он коротко. — Привяжем тебя, иначе унесет под лед.

Он быстро обвязывает веревку вокруг моей талии, затягивает узел, и проверяет крепость.

— Если почувствуешь, что течение уводит, сразу давай сигнал.

Наконец, он отходит на шаг, освобождая край проруби. Лир остается стоять поодаль, держась за второй конец с таким лицом, словно я собираюсь утянуть под лед и его тоже.

— Сколько раз ты собираешься туда лезть? — спрашивает он.

Я смотрю в черную глубину, в которой не отражается даже небо.

— Пока не найду ее.

Кард тихо хмыкает.

— Человеческое упрямство было бы даже достойно уважения, если бы так часто не заканчивалось трупами.

Я сжимаю зубы, чувствуя, как поднимается горячее желание врезать ему прямо сейчас, в эту спокойную самодовольную рожу, и с усилием отталкиваю его от себя, присаживаясь у края проруби и опуская ноги в воду. Холод сразу вонзается в тело тысячами игл, но я уже держусь за край, уже наклоняюсь вперед и через секунду ухожу вниз с головой.

Вода оказывается хуже, чем я представлял. Темная настолько, что уже через пару мгновений исчезает даже смутный свет проруби над головой, и я плыву вслепую, вытянув руки вперед. Течение действительно есть, и оно сразу же пытается сдвинуть меня в сторону, и если бы не внутреннее притяжение, тянущее меня к Селине, я бы уже потерялся в этой темноте. Но она тянет, и я, сжав зубы, иду за этим ощущением, пока легкие не начинают жечь.

Дна я не достигаю.

Воздух заканчивается слишком быстро. Я в ярости рвусь вверх, и вылетаю из воды, жадно втягивая воздух и трясясь от холода.

— Ну? — слышу нетерпеливый голос Карда.

Не отвечая, я снова ухожу вниз прежде, чем кто-то успевает сказать что-то еще.

Второй раз дается хуже. Тело уже знает, что его ждет, и каждое движение становится тяжелее, пальцы немеют, глаза режет от холода. Я иду глубже, чувствуя, как слишком быстро сгорает воздух, но дна снова нет. Только мороз, темнота и ощущение, что Селина где-то близко. Совсем близко. Я шарю в пустоте, в воде, в самой тьме, пока в голове не начинает биться глухая мысль, что это безумие, что озеро глубже, чем я думал, что никакой человек не достанет до дна здесь. Неужели ты всерьез решил, Каин, что придешь, прорубишь лед и просто заберешь ее из ледяной могилы?

Наверху мне уже труднее держать лицо неподвижным. Я выныриваю, хватаясь за лед обеими руками, дышу так тяжело, что в груди начинает болеть, и на

— Слишком глубоко? — спрашивает Тарен.

Я молчу.

— Надо же. Озеро, оказывается, не обязано подстраиваться под человеческое горе, — протягивает Кард.

Я тяжело выбираюсь из проруби, и иду к берегу, оставляя на льду мокрые следы. Лир смотрит на меня так, словно я окончательно обезумел. Тарен молчит. Кард тоже замолкает, но продолжает следить за мной взглядом.

У самого берега лежат крупные, обледенелые камни, я выбираю один из самых тяжелых, хватаясь за него обеими руками. Он норовит выскользнуть из онемевших пальцев, но я перехватываю его крепче.

Кард поднимается с валуна, щурясь, и в его лице впервые за весь день появляется внимательный, острый интерес.

— Вот теперь становится любопытно.

Я возвращаюсь к проруби, прижимая камень к груди и на мгновение смотрю вниз, где черная вода кажется еще темнее после серого дневного света.

На этот раз падение мгновенное. Камень тянет меня вниз, вода смыкается над головой, свет исчезает быстрее. Веревка тянется за мной, течение пытается сдвинуть в сторону, но камень утягивает глубже, туда, куда я прежде не мог достать. Давление наваливается на грудь, в ушах начинает гудеть, легкие сжимаются в предвкушении боли, но это чувство, тянущее меня к ней, становится все яснее. Уже не просто влечение, а уверенность. Здесь. Рядом. Еще немного.

Ноги неожиданно касаются чьего-то замерзшего тела. Камень выскальзывает у меня из рук и я тут же шарю вокруг, почти ничего не видя, только ощущая пальцами холод, ткань, волосы, ледяную неподвижность, но потом ладонь натыкается на тонкую, застывшую руку. Знакомую даже через смерть.

Я тянусь дальше, ощупываю плечо, волосы, лицо. Селина. Она здесь. Она действительно здесь. Тело лежит на дне, уложенное течением набок, легкое платье колышется в воде, волосы расплываются белоснежным облаком, и на одно короткое, безумное мгновение мне хочется просто вцепиться в нее обеими руками и рвануть вверх, не думая ни о чем. Но она не двигается.

Что-то держит ее.

Я шарю ниже, в слепой панике, уже чувствуя, как воздух в груди кончается, и натыкаюсь на другую руку, стиснувшую ее запястье мертвой хваткой.

Эзар Дарр.

Меня пробирает такая ярость, что она на миг заглушает даже страх задохнуться. Я хватаю его пальцы, пытаюсь разжать, но они сведены холодом. Легкие уже горят. В голове шумит. Перед глазами начинает темнеть еще сильнее. Я дергаю раз, второй, без толку, потом упираюсь коленом в дно, вцепляюсь обеими руками в его запястье и, вложив в это движение все, что во мне осталось, резко выворачиваю.

Пальцы поддаются не сразу. Сначала один. Потом еще. Его хватка ослабевает, и в этот момент я почти рычу в воду от злости и отчаяния. Еще одно резкое движение — и рука Эзара соскальзывает с ее запястья.

Селина свободна.

Воздуха почти нет. В груди уже не жжение, а настоящая, режущая агония, тело само рвется вверх, но я заставляю себя не отпустить ее. Быстро, вслепую, судорожно отвязываю веревку от своей талии. Пальцы не слушаются. Узел цепляется. Кажется, я сейчас просто захлебнусь здесь, рядом с ней, после всего пути, после всего льда, после всех ударов, но вдруг веревка поддается. Я обвиваю ее вокруг тела Селины, затягиваю как могу, потом дергаю изо всех сил раз, второй, третий, подавая сигнал наверх.

И только после этого, в последний момент, когда перед глазами уже начинает вспыхивать темный свет, отпускаю ее.

Глава 15

Элария

Сегодня уже шестой день, как я живу в доме Рогнара Мара, и за это время так и не поняла, как именно мне к нему относиться, потому что он до обиды вежлив со мной. И в то же время в его доме слишком много вещей, рядом с которыми невозможно забыть, кем он был и чем занимался. Иногда я нахожу на дальних полках инструменты, назначение которых не хочу угадывать, иногда взгляд цепляется за темные пятна на старом дереве, за крюки, за стеклянные сосуды с мутными остатками чего-то, о чем лучше не думать. Алхимик смотрит на меня странно, как человек, который давно привык желать знаний сильнее, чем бояться последствий, и все же теперь сам не до конца уверен, что делать с тем, что сидит у него за столом и дышит рядом.

Сейчас он сидит у окна и работает над дневником, бережно положив его перед собой. Некоторые страницы в книге толще других, потому что между ними аккуратно вшиты и приклеены высушенные растения, расплющенные временем до хрупких теней. И я уже несколько раз замечаю, как Рогнар задерживает на них взгляд дольше, чем на тексте. Он осторожно касается их кончиком ножа или деревянной палочкой, наклоняется ниже, щурится с маниакальной жадностью. Иногда он даже забывает, что я в комнате, и что-то бормочет себе под нос про структуру лепестка, про сохранность ткани, про то, что такого вида не помнит ни в одном известном ему травнике.

Я сижу напротив и смотрю то на него, то на комнату, в которой провожу уже шестой день, и чем дольше здесь нахожусь, тем сильнее чувствую досаду, потому что ответ все еще не пришел, а время уходит. Мы уже понимаем достаточно, чтобы это не утешало. Дневник принадлежал Веране. Эриде, жившей в Талмире, и чем дальше Рогнар продвигается, тем яснее становится, что Талмир — это и есть место, которое ныне является Луциором. В записях Вераны нет ничего из того, что я ожидала увидеть, никакой великой тайны, никакого древнего знания о природе эридов, никакого откровения, объясняющего, кем мы были до людей. Она пишет о том, как ходит к озеру стирать одежду, как злится на Элиара — своего эрида, который ушел рано утром за травами и пришел поздно вечером. Временами, слушая переведенные отрывки, я ловлю себя на мысли, что, если бы не имена и не знание, кто именно это писал, я бы решила, что передо мной дневник обычной человеческой девушки, живущей тихой, понятной жизнью среди своих.

— Ничего нового. И, главное, ничего из того, что ты хочешь здесь найти, — в очередной раз говорит Рогнар, не отрывая взгляда от страницы, и голос у него такой же сухой, как шуршание старой бумаги.

Я долго молчу, глядя на его склоненную голову, на седые волосы, на тонкие пальцы, которыми он придерживает угол страницы, чтобы не повредить приклеенный к ней стебель.

— А может

— У меня нет причин тебе лгать, — отвечает он, поднимая на меня взгляд. — Если бы здесь было что-то похожее на ключ, я бы сказал. Поверь, меня это интересует не меньше, чем тебя.

— Хотите сказать, — спрашиваю я, чувствуя, как внутри поднимается раздражение, — что этот дневник, который так тщательно сохранился за тысячу лет, описывает просто жизнь какой-то обычной эриды, и больше ничего? Ни тайны, ни объяснения, ни хотя бы намека?

— Именно это я и говорю. Перед нами не трактат и не хроника. Это личные записи. А ты, эрида, ждешь ответа, потому что смотришь на это как на источник знания. Верана не писала его для того, чтобы давать ответы. Она писала, чтобы сохранить то, что для нее имело значение. И, судя по всему, это были не великие истины, а вещи куда более простые.

Он снова опускает взгляд к странице, проводя по строкам кончиком пальца.

— Но это не тот ответ, который ты хочешь услышать.

— Ответ… — повторяю я тихо, отводя взгляд к окну, где тусклый солнечный свет ложится на подоконник.

Я уже иногда начинаю жалеть, что потратила столько времени, сидя здесь, вместо того чтобы быть с Адарисом и хотя бы знать, где он и что с ним происходит. Пять дней подряд я питалась только тем имфирионом, что носила с собой во фриалах, расходуя его куда бережнее, чем обычно. И этот запас исчерпался. Сегодня Рогнар должен дать мне свой запас, потому что мы договорились об этом еще в первую ночь. И все же до самого этого утра я надеялась, что этот момент не наступит так быстро. В комнате у дальней стены, среди книг, стоит низкий ящик, который он открывает только сам. Там слишком много бутылочек. Узкие, широкие, прозрачные, темные, почти бесцветные и те, в которых серебристое мерцание видно даже сквозь толстое стекло. Я каждый раз отвожу взгляд, потому что боюсь додумать до конца, откуда у него столько, чей это имфирион, сколько эридов стояло за этим аккуратным запасом, и чем дольше я живу у него под крышей, тем отвратительнее мне мысль, что сегодня мне придется принять от него именно это.

Рогнар, должно быть, замечает, куда я смотрю, потому что вдруг закрывает книгу, аккуратно сдвигая ее в сторону, и поднимается со своего места. Он идет к дальней стене и открывает тот самый низкий ящик, к которому я стараюсь не приглядываться слишком долго.

Дерево тихо скрипит. Внутри блеск стекла ловит тусклый свет из окна. Алхимик перебирает бутылочки, с той же осторожностью, с какой до этого перелистывал страницы, задерживаясь на каждой на долю секунды. Потом выбирает одну, узкую, с бледным серебристым отблеском внутри, и закрывает ящик.

Оборачиваясь, он на мгновение задерживает взгляд на колбе, потом подходит ко мне и останавливается на расстоянии вытянутой руки.

— Должно быть, ты все это время задаешься вопросом, откуда у меня столько имфириона, — произносит он, протягивая ее мне, будто это что-то хрупкое и важное, а не то, что у меня вызывает отвращение.

— Задаюсь. Но знать не хочу, — отвечаю я, принимая колбу и осторожно откупоривая крышку.

Рогнар поднимает на меня взгляд поверх стекла, и в глазах его мелькает что-то трудно различимое, не то насмешка, не то уважение к этой границе, которую я сама для себя сейчас ставлю.

— Разумно, — отвечает он. — Не всякое знание стоит того, чтобы его нести.

— Вы все равно не захотите рассказывать, так зачем спрашивать?

— Возможно, и это тоже.

Я подношу колбу к губам, позволяя имфириону медленно пройти внутрь, и знакомый холодок, сразу растекающийся по телу, возвращает ясность мысли, но не облегчение. Рогнар уже отворачивается обратно к столу, давая понять, что разговор на этом исчерпан, и мне вдруг становится приятно от того, как легко мы оба принимаем это молчание, будто оно давно стало частью нашего временного, вынужденного сосуществования. Он не лезет ко мне с объяснениями, я не задаю вопросов, на которые боюсь услышать ответ, и в этой сдержанности слишком много вежливости для нас, человека и эриды, которые по всем законам должны были бы ненавидеть друг друга открыто.

Я ставлю опустевшую колбу на край стола, сажусь обратно в кресло и уже собираюсь уткнуться взглядом в раскрытые страницы, когда тишину дома внезапно разрывает глухой грохот, а следом сразу доносится короткий, сдавленный вскрик, оборванный так быстро, что можно было бы принять его за игру воображения, если бы я не слышала его так отчетливо. Все во мне мгновенно собирается в одну тугую точку. Я резко поднимаю голову и смотрю на Рогнара, и, должно быть, выражение моего лица говорит за меня прежде, чем я успеваю открыть рот, потому что он тоже замирает, хоть и всего на долю секунды, а потом слишком спокойно откладывает перо, как человек, который изо всех сил старается выглядеть естественно именно тогда, когда естественным уже быть невозможно.

За пять дней, проведенных под этой крышей, я ни разу не слышала ничего подобного. Ни шагов в соседней комнате, ни скрипа половиц, ни голосов, ни хотя бы намека на то, что в доме живет кто-то еще. Было слышно только самого Рогнара, его сухой кашель по утрам, его тихое бормотание над книгой и изредка царапанье кошачьих лап по полу. И потому теперь, услышав этот звук, во мне поднимается мгновенное, острое подозрение.

— Что это было? — спрашиваю я, не вставая пока только потому, что хочу сначала увидеть, как ответит алхимик.

— Полка в кладовой, — отвечает он после слишком короткой паузы. — Там давно перекошены крепления. Я собирался их переделать.

Я смотрю на него, прищурившись.

— Полка вскрикнула?

— Кот.

— Ваш кот умеет вскрикивать, как человек?

— Если на него свалилась половина кладовой, то он и не так закричит. У Лютика, знаете ли, редкий дар — превращать любое неудобство в трагедию на весь дом.

— Тогда я хочу это увидеть.

Я решительно поднимаюсь с кресла. Он тоже встает сразу, и именно это убеждает меня сильнее любых слов, потому что до сих пор Рогнар Мар ни разу не торопился подняться из-за стола, если только его не заставляет необходимость. Теперь же он оказывается на ногах одновременно со мной и делает шаг так, чтобы ненавязчиво оказаться между мной и дверью вглубь дома.

—

— А я не хочу жить в доме, где из запертых комнат кричат полки.

— Элария.

Он произносит мое имя тем тоном, каким обычно пытаются остановить развитие неприятной сцены, и это само по себе уже признание, только еще без слов. Я делаю шаг вперед, и он, заметив это, напрягается сильнее, чем, кажется, собирался показывать.

— Что вы прячете?

— Ничего, что касалось бы тебя.

— Очень обнадеживает.

— Я серьезно.

— А я нет?

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга, и в этой короткой паузе я вижу в нем готовность защищать то, что находится за этой дверью. И это означает, что там действительно кто-то есть.

Я уже собираюсь обойти его, когда в дверь неожиданно стучат. На лице Рогнара на миг мелькает такое выражение, будто мир решил разом выдать ему все неприятности, которые он рассчитывал растянуть хотя бы до вечера. Он быстро смотрит на меня, потом на дверь, и в этом взгляде ясно читается немой приказ сидеть тихо и не вмешиваться, который, разумеется, только усиливает мое желание сделать ровно наоборот.

— Не двигайся, — бросает он коротко и идет к двери.

Я, конечно, не слушаюсь. Делаю шаг от стола, разворачиваясь так, чтобы видеть и его, и вход. Рогнар отодвигает засов и приоткрывает дверь ровно настолько, чтобы в щель сначала вошел холод, а уже потом человек. Он высокий, сухой, в лесном плаще с налипшими еловыми иголками, с обветренным лицом и тем самым жестким взглядом, который я узнаю прежде, чем успеваю назвать его про себя.

Это он.

Тот самый охотник. Тот, кто нападал на нас с Ривеном в лесу. Тот, чья стрела, чья ненависть, чье лицо с резкими, холодными чертами я слишком хорошо запомнила в тот день, чтобы ошибиться сейчас.

Он входит, прихрамывая на одну ногу, и, едва переступив порог, поднимает на меня взгляд. Наши глаза встречаются, и я вижу, как мгновенно в нем вспыхивает такое же узнавание. В этот короткий, натянутый миг у меня в голове вспыхивает одна резкая, оскорбительная мысль. Этот старый алхимик решил присвоить себе книгу, а меня сдать охотнику на эридов. Конечно. Именно так все и складывается. Слишком вежливый, слишком спокойный, слишком удобный до этой минуты, он просто ждал, когда сможет получить все сразу.

Рука охотника молниеносно взлетает к луку за спиной, и я уже разворачиваюсь, готовая в следующую секунду рвануться к ближайшему окну, но Рогнар резко перехватывает его за предплечье, останавливая движение.

— Только без сцены, Гарет, у меня и без того день вышел достаточно скверный.

Рогнар едва успевает договорить, когда дверь в глубине дома с треском распахивается. Из темного проема в комнату пулей вылетает крупный кот, черный с рыжеватым отливом на шерсти, с распушенным хвостом и бешеными глазами, и в следующую секунду с громким, яростным воплем вцепляется охотнику прямо в голень.

— Твою ж… — рявкает тот, резко дергаясь назад и пытаясь стряхнуть с себя животное, которое шипит, полосует воздух лапами и явно считает, что встретило на пороге личного врага.

— Лютик, стой! Лютик, назад! — из той же двери вылетает девушка.

Я вижу ее и на миг просто замираю. Молодая эрида, тонкая, коротко остриженная, в простой человеческой одежде, с растрепанными белыми волосами и бледным лицом, на котором сейчас вспыхивает настоящее ошеломление. Она несется за котом, едва не поскальзываясь на полу, и, не глядя по сторонам, бросается к этому клубку шерсти, сапог и ругани.

— Лютик, отцепись, ты бешеный комок шерсти! — выкрикивает она, пытаясь подхватить кота под живот, пока тот с еще большим упрямством вцепляется когтями в штанину.

Охотник зло дергает ногой, наконец отшвыривая кота в сторону, и тот, приземлившись на лапы, выгибает спину и шипит, готовый повторно броситься.

— Я же говорил, что пора избавиться от этого кота, — цедит он, тяжело дыша и глядя на Рогнара с такой злостью, будто виноват в происходящем один только он. — Когда-нибудь эта тварь все же вырвет мне кусок ноги. Это будет на твоей совести, отец.

Отец.

Я резко перевожу взгляд с него на Рогнара, потом обратно, не сразу укладывая это в голове. Отец. Этот охотник — сын Рогнара Мара. Резкий, лесной, с луком за спиной и ненавистью к эридам в глазах. У старого алхимика, сидящего над древними книгами и перекладывающего сухие растения ножом, есть сын, который гоняет нас по лесам.

И в ту же секунду мой взгляд снова соскальзывает к девушке.

К эриде.

Она уже подхватила кота на руки, прижав его к груди, и теперь наконец замирает, заметив меня. В комнате на миг становится так тихо, что слышно только тяжелое дыхание охотника и сердитое урчание кота. Я смотрю на нее во все глаза. На живую эриду в доме Рогнара.

Я не понимаю ничего.

Она тоже смотрит на меня настороженно, крепче прижимая к себе кота, а я уже чувствую, как во мне поднимается новый, резкий виток подозрения.

— Тебя держат здесь? Рогнар похитил тебя? — спрашиваю я, переводя взгляд с нее на Рогнара и обратно.

Девушка резко хмурится, задетая моим вопросом, а охотник зло усмехается, все еще потирая укушенную ногу.

— Еще лучше, — бросает он, качнув головой и стряхивая с плаща кошачью шерсть. — Одной эриды в доме ему уже мало. Теперь бывший придворный алхимик, похоже, начал собирать их парами.

Рогнар закрывает глаза на мгновение, собирая остатки терпения.

— Замолчи, Гарет, — произносит он сухо. — Ты и так уже сказал достаточно. А ты, Лейна, забери Лютика и вернись обратно в комнату.

Лейна.

Мне незнакомо ни это имя, ни сама эрида. Я бы запомнила ее, если бы видела раньше. Значит, она родилась уже после того, как я покинула Луциор и выглядит она совсем юной, лет на шестнадцать по человеческой мерке.

Она все еще стоит, бледная, напряженная, с котом на руках, и совершенно не похожа на ту, кого держат в подвале силой. Но и на хозяйку этого дома она тоже не похожа. Слишком настороженная. Слишком готовая в любой миг броситься обратно за дверь.

В этом доме происходит слишком много такого, чего не должно быть. Охотник, зовущий Рогнара отцом. Эрида, выбегающая из закрытой комнаты за котом. Сам Рогнар, стоящий между всеми нами

И все это за одно утро.

Глава 16

Каин

Когда я вылетаю из воды, мир на несколько мгновений сужается до боли в груди и льда, в который я вцепляюсь обеими руками. Я кашляю, захлебываясь воздухом и водой, почти ничего не вижу перед собой, только белизну льда и красные пятна на собственных ладонях.

Наконец когда мир проясняется я вижу, как Лир и Тарен опускаются на колени, чтобы снять с Селины веревку, и я срываюсь к ним прежде, чем успеваю подумать. Ползу по льду, мокрый, тяжело дышащий, еще не до конца выбравшийся из полубреда после глубины и, должно быть, выгляжу безумцем, потому что оба эрида одновременно вскидывают головы. Я сам срываю веревку с ее тела, отталкивая их руки так резко, что Лир шипит сквозь зубы.

Не сметь. Никому. Не теперь.

Я осторожно беру ее на руки, и только когда прижимаю ее к себе, по-настоящему понимаю, насколько она холодная.

Пальцы у меня дрожат так сильно, что я боюсь, что не смогу удержать ее, но все равно убираю мокрые волосы с ее щеки, касаюсь скулы, линии подбородка, закрытых век. Селина холодная. Не просто озябшая, не просто вытащенная из ледяной воды. Мертвая.

— Трогательное зрелище, — произносит Кард за моей спиной, и от одного его голоса мне хочется вцепиться ему в горло голыми руками. — Человек вытащил мертвую женщину со дна озера и смотрит так, словно одного упрямства достаточно, чтобы убедить ее не быть мертвой.

Я даже не оборачиваюсь. Мне плевать на него, на Лира, на Тарена, на весь этот ледяной берег, на Луциор, на горы, на холод, на боль в руках, на кровь под ногтями, на собственное тело, которое трясет и рассыпается на части. Есть только она. Я просовываю руки под ее плечи и колени, осторожно поднимаю, почти благоговейно, и прижимаю к себе. Ее волосы липнут к моей шее, холод ткани сразу пропитывает и без того мокрую одежду, но мне кажется, что если я буду держать ее достаточно крепко, достаточно долго, если сумею просто унести отсюда, согреть, то все еще можно будет исправить. Глупая мысль. Невозможная. И все же я цепляюсь за нее так же отчаянно, как только что цеплялся за жизнь, всплывая к проруби.

Кард, Лир и Тарен идут за мной следом. Я не оборачиваюсь. Мне хочется согреть Селину. Знаю, как нелепо и бессмысленно это звучит, но это желание так сильно, что заслоняет все остальное. Унести ее в тепло. Уложить у огня. Растереть ей руки. Накрыть чем-нибудь сухим. Поднести горячую воду. Сделать хоть что-то, что делают для живых, потому что мысль, что она лежала на дне озера, в темноте и холоде, слишком мучительна, чтобы просто принять ее без сопротивления. Я достал ее. Она со мной. И теперь я уже не оставлю ее никому.

Я прижимаюсь губами к ее мокрым волосам, чувствуя на них вкус льда и озерной воды, и впервые боль становится сильнее злости. Я хочу сказать ей что-то, попросить прощения, позвать по имени, пообещать, что теперь все будет иначе, но горло перехватывает так сильно, что из меня выходит только короткий, сорванный вдох.

Слезы появляются без разрешения.

Сначала одна, горячая среди холода, скатывается по щеке. Потом еще одна. Я моргаю, пытаясь остановить их, потому что за спиной идут эриды, потому что рядом Кард, потому что короли не плачут над тем, что уже потеряли, но все эти старые правила больше ничего не стоят. Селина в моих руках мертва. Моя Селина. Та, чьи пальцы когда-то дрожали на моей груди, та, кто утащила меня из ненависти в любовь.

Я опускаю лицо ниже, касаясь лбом ее виска, и позволяю себе еще несколько беззвучных секунд, пока ноги сами несут меня к дому Мирель.

Когда я вхожу в дом, Верховная, стоящая у стола, отрывает голову от бумаг и на одно короткое мгновение на ее лице появляется что-то похожее на удивление.

— Не думала, что увижу ее еще раз, — говорит она, скользя взглядом по лицу Селины, по ее мокрым волосам, по белой руке, свисающей с моего локтя. Потом она переводит взгляд на меня, и на этот раз в ее холодном удивлении проступает уже явный интерес. — Тебя, признаться, тоже. Ты упрямее, чем я думала. Многие начали спорить, на какой минуте ты наконец сдашься и бросишь затею. Некоторые были уверены, что ты не продержишься и четверти часа.

Она делает короткую паузу, складывая руки перед собой.

— Похоже, ты здорово испортил им вечер.

— Мне плевать, кому я что испортил, — бросаю я, не двигаясь с места. — Где Адарис? Мы уходим. Сейчас же.

— Для начала тебе, пожалуй, стоило бы высохнуть, — отрезает Мирель, переводя взгляд на мои мокрые волосы, и на заледеневшие рукава. — Ты оставляешь на моем полу больше воды, чем вежливости, Каин Эрдан.

От этих слов в комнате сразу становится теснее. Несколько секунд я просто смотрю на нее, пока внутри застывает все, кроме злости.

— Думал, правда не вскроется? — продолжает эрида со спокойным вниманием. — Слишком много совпадений за одни сутки. Адарис Эрдан приходит в Луциор, хотя умер больше века назад, а затем один из моих эридов узнает в тебе короля Веларрона, утверждая, что видел тебя на поле боя. А как известно, король Веларрона умер в той войне. — И, насколько я помню, слухи ходят, что погиб ты из-за нее.

Она кивает в сторону Селины, и я так сильно стискиваю зубы, что в челюсти отдается боль.

— Ее ты тоже собираешься вернуть?

Мирель замолкает всего на миг, потом сама же качает головой.

— Впрочем, сейчас это не самое важное. Важнее другое. Ни один из вас не покинет Луциор.

Холодное лезвие касается моей спины раньше, чем я успеваю обернуться. Кард. Конечно. Подпирает ножом спину безоружному человеку.

Я коротко усмехаюсь, не отрывая взгляда от Мирель.

— Серьезно? Очень благородно. Именно так и положено вести себя Верховной правительнице.

Сарказм получается хриплым, потому что горло все еще болит после ледяной воды.

— Ничего личного, король Веларрона, — произносит она, складывая руки за спину. — Я делаю то, что должна. После той войны, которую учинили люди, слишком многие из нас погибли. Эридов стало слишком мало. И все, что я делаю сейчас, направлено лишь на

— Для чего я нужен тебе? — спрашиваю я, сильнее сжимая пальцы на теле Селины. — Все считают меня мертвым. На троне другой. У меня нет ни войска, ни короны, ни власти.

— Ты не ценен для людей, зато для нас можешь оказаться бесценным. Или ты забыл среди кого находишься? Имфирион — единственное, без чего мы не можем жить. А ты, Каин Эрдан, обладаешь им в избытке.

Она делает короткую паузу, скользя по мне взглядом, и от этого взгляда мне становится по-настоящему мерзко, потому что я слишком хорошо понимаю, как именно она на меня смотрит. Как на источник пищи.

— Кард, уведи его, — произносит Мирель уже отворачиваясь и возвращаясь к столу.

— А с этой что делать? — спрашивает Кард, и лезвие у моей спины едва заметно двигается, указывая на Селину.

— Забери ее. Без нее имфирион короля станет куда насыщеннее. Люди всегда ярче горят, когда у них отнимают то, что им дорого.

— Нет, — выкрикиваю я раньше, чем Кард успевает пошевелиться.

Он все-таки делает шаг. Лезвие убирается от спины, и в следующую секунду его рука тянется к Селине в моих руках. Я реагирую быстрее, чем думаю. Поворачиваюсь так резко, что плечом врезаюсь Карду в грудь, уходя от его захвата, и скалюсь, когда Лир и Тарен, до этого стоявшие у двери, одновременно двигаются ко мне с двух сторон.

— Не смейте.

— Отдай ее, человек.

Тарен хватает меня за плечо. Я резко разворачиваюсь, сбивая его руку в сторону, и толкаю локтем в грудь. Лир бросается с другой стороны, пытаясь вытащить Селину у меня из рук осторожнее остальных, но мне уже плевать, кто из них как именно это делает. Для меня они все сейчас одно и то же. Руки, тянущиеся к ней.

— Не трогайте ее! — цежу я сквозь зубы, перехватывая Селину крепче и разворачиваясь боком, закрывая ее собой.

Мирель что-то говорит со стороны, но я слышу только собственное дыхание, срывающееся на хрип, и кровь, грохочущую в висках.

Потом что-то тяжелое и твердое врезается мне в затылок.

Мир на секунду взрывается белым светом, ноги подкашиваются.

Я падаю на колени, все еще сжимая ее в руках, пытаясь удержать равновесие, но тело становится тяжелым и непослушным, зрение мутнеет.

Чьи-то руки тянут ее из моих объятий.

Я сжимаю пальцы сильнее.

Последнее, что я чувствую перед тем, как тьма накрывает сознание, это холод ее волос у моей щеки и собственные пальцы, все еще стиснутые на ее талии.

•✦•

— Наконец-то очнулся.

Голос Адариса врезается в темноту раньше, чем я открываю глаза, и первое, что приходит следом, это тупая, тяжелая боль в затылке. Я морщусь, пытаясь вдохнуть глубже, и сразу ощущаю запах старой сырости и прелого сена. Под ладонью холодные доски, под ребрами жесткая солома, где-то рядом тихо скрипит цепь, а когда я наконец заставляю себя поднять голову, вижу решетку.

Я резко сажусь, и мир тут же качается так сильно, что перед глазами на миг все плывет. Адарис сидит у противоположной стены, прислонившись плечом к камню, одна нога вытянута, другая согнута в колене. Его волосы растрепаны сильнее обычного, на скуле темный след старого удара, одежда грязная, но лицо у него спокойное.

Я медленно провожу ладонью по затылку и тихо выдыхаю.

— Где Селина?

— Тебя привели сюда одного, — отвечает Адарис без паузы.

На несколько секунд я просто замираю, а потом поднимаюсь так резко, что солома сыплется с одежды на пол. Меня шатает, ноги еще плохо держат, но я все равно дохожу до решетки и вцепляюсь в нее обеими руками. Снаружи вижу пустой узкий проход, дальше еще клетки, а за ними люди. Мужчины. Женщины. Несколько совсем молодых, один седой старик, две девочки, прижавшиеся друг к другу под серым одеялом. Кто-то лежит, отвернувшись к стене. Кто-то сидит с пустым лицом. Кто-то смотрит на меня без всякого интереса.

Мирель.

Эта Верховная эрида похоже, решила похищать людей. Держать в клетках и растягивать их страх, боль, отчаяние, злость, тоску, все, что только можно выжать из человеческой души ради имфириона. Очень удобно.

Я с силой дергаю решетку на себя, потом еще раз. Прутья только слегка дрожат в пазах, но не поддаются ни на миллиметр, и от этого у меня внутри еще сильнее поднимается злость, лишенная всякого смысла, кроме одного простого желания немедленно выбраться отсюда.

— Проклятие, — срывается у меня сквозь зубы, когда решетка опять отвечает только глухим металлическим лязгом.

— Не трать силы, — говорит Адарис у меня за спиной. — Я уже пробовал.

— И что, просто сдался?

— Нет, Каин. Я подергал их от скукоты, потом немного полюбовался результатом и решил, что хватит. Конечно, не сдался. Я проверил решетку, петли, замок, крепления к стене и пол. Все вбито намертво.

Я снова дергаю прутья, уже скорее от раздражения, чем в надежде на результат, и железо опять только звенит под руками.

— Послушай, — продолжает Адарис уже тверже, поднимаясь с места и вставая рядом со мной. — Мы выберемся отсюда. Я не знаю, как именно, но выберемся. Заберем твою эриду, и вместе уберемся из этого места раньше, чем Мирель решит, что с нами делать.

Я коротко усмехаюсь.

— Она уже решила, что с нами делать, не обольщайся. Ей не мы нужны. Ей нужен наш имфирион. Будет тянуть из нас по капле, пока не выжмет все.

Адарис смотрит на меня пару секунд молча, потом медленно проводит языком по разбитой губе и усмехается так, будто услышал досадную, но вполне решаемую помеху.

— Мирель, похоже, за этот век забыла одну занятную вещь обо мне, — произносит он. — Только одна эрида смогла пережить Аль-риен со мной.

— Что это значит?

— Это значит, что у них есть шанс узнать нечто новое о собственных внутренностях. Называй это ядом, проклятием, ошибкой природы… как хочешь. Когда эрида пытается взять у меня имфирион, ее тело не выдерживает, и сгорает изнутри. Именно поэтому Аль-риен со мной пережила только одна, — добавляет он твердо. — Элария.

Я смотрю на него несколько секунд, но услышанное не производит на меня никакого впечатления, потому что сейчас мне, по большому счету, плевать, что именно делает с эридами его имфирион и сколько из них сгорит, если решат к нему сунуться. Все это сейчас кажется мне чем-то второстепенным

— Нам надо выбираться отсюда, — произношу уже жестче, поворачиваясь к нему.

Адарис склоняет голову, словно именно этого от меня и ждал.

— Пока меня вели сюда, я успел кое-что разглядеть, — говорит он, бросив быстрый взгляд в пустой проход между клетками. — Они тащили меня не через главный двор, а сначала вниз по узкому проходу, потом мимо кузни или мастерской, потом через маленький внутренний двор, а уже за ним я увидел конюшню. Другую, не эту. Наших лошадей, скорее всего, держат там.

Он на секунду умолкает, прислушиваясь.

— Выезд у той конюшни идет не к главным воротам, а на северный склон. Там узкая тропа между сараями и каменной стеной. Если добраться до лошадей, можно уйти, не проходя через половину Луциора.

Я хмурюсь, уже прокручивая в голове маршрут, расстояние, и коротко киваю, потому что это впервые за последние минуты звучит как нечто, похожее на план.

— А ключи? — спрашиваю я.

— У Карда. Связка на поясе. — отвечает он без промедления.

— Даже не пытайтесь, — раздается сиплый голос из соседней клетки. — Хладоносцы вас все равно поймают, приведут назад и высушат без остатка.

Мы оба оборачиваемся, и я замечаю мужчину в клетке напротив. Он исхудавший настолько, что возраст уже трудно разобрать под серой, натянутой на скулы кожей и провалившимися щеками. На нем потрепанная, явно когда-то хорошая куртка, светлые волосы слиплись грязными прядями, а глаза смотрят с той осторожной обреченностью, которая появляется у людей после долгого времени прожитого в страхе.

— Замолчи, Йорн, — рявкает грубый голос из другой клетки. — И что нам теперь, сидеть тут смирно и ждать, пока они будут питаться нами по глотку?

Я перевожу взгляд дальше и вижу жилистого парня с резкими скулами и острым взглядом. Волосы у него темные, неровно обрезанные, нос слегка свернут набок, нижняя губа рассечена старым шрамом. Он сидит прямо на полу, вытянув ноги,

— Ты, видать, уже привык, — бросает он Йорну, сплевывая в сторону. — Сидишь тут, как мокрая курица, и только ноешь. Они за этим и приходят. За тем, чтоб ты сам себя заранее сожрал от страха.

Йорн качает головой, облизывая пересохшие губы и придвигается ближе к решетке.

— Ты, Рик, просто не видел, что они сделали с Бреном, — отвечает он уже тише, уставившись в пол перед собой. — Он тоже думал, что сможет сбежать. Ночью решил, что никто не заметит, тихо выломал треснувшую кладку в стене, мы даже не сразу поняли, что его нет. Узнали, когда его обратно привели, и высушили прямо у нас на глазах, чтобы другим неповадно было.

На несколько мгновений в проходе становится совсем тихо, и даже Рик перестает скалиться. Я молча смотрю на этих людей, на их осунувшиеся лица и думаю, знает ли Теоден, что здесь творится?

Тяжелая дверь в дальнем конце конюшни резко открывается, и ее скрип разносится по длинному помещению так громко, что все в клетках быстро замирают.

В помещение входит Кард с привычно холодным лицом и связкой ключей на поясе, которая тихо звякает при каждом его шаге. За ним возникает еще одна фигура, слишком знакомая по осанке, чтобы ошибиться, и на одно короткое мгновение у меня внутри все обрывается.

Велла.

Я на секунду просто смотрю, не сразу принимая то, что вижу, потому что меньше всего ожидал встретить ее здесь, и уже в следующую секунду внутри снова поднимается злость.

Она все-таки пошла за нами.

Конечно. Не послушав ни слова из того, что я сказал ей в лесу, решив, как всегда, что ее упрямое желание лезть туда, где ее быть не должно, важнее моей просьбы.

И вот результат.

Ее, разумеется, схватили.

Рядом со мной Адарис выпрямляется так быстро, что солома сухо шуршит у него под сапогом.

— Велла? Что ты здесь делаешь? — спрашивает он резко, вцепляясь в прутья.

Она даже не смотрит на нас, и это, кажется, злит его еще сильнее.

— Где Элария? — бросает он уже жестче, подаваясь вперед. — Она ушла вместе с тобой. Ты слышишь меня? Где она?

Велла на одно короткое мгновение вздрагивает, но не оборачивается, только проходит дальше вслед за Кардом.

Адарис резко дергает решетку.

— Велла! Ты должна была быть с ней, — бросает он сквозь зубы. — Прекрасно. Просто прекрасно. Да ты хоть понимаешь, что я тебя сейчас бы придушил, если бы не решетка? — бросает он ей вслед.

Она игнорирует его выкрики, а я хмурюсь сильнее, провожая ее взглядом через весь проход, пока она с Кардом наконец останавливается у дальней клетки в самом углу бывшей конюшни.

Связка ключей коротко звякает, когда Кард выбирает нужный и вставляет его в замок.

— Свободен, парень. Выходи. — бросает он холодно.

Из тени медленно поднимается худощавая фигура, и осторожно делает шаг к открытому проходу. Когда он выходит в свет узкого окна, я сразу узнаю его. Это младший брат Веллы. Он вырос с тех пор, как я видел его в последний раз, но все равно выглядит слишком юным для этого места.

Парень останавливается у выхода из клетки и несколько секунд просто стоит, не понимая, что делать дальше, потом поднимает глаза и замечает Веллу.

— Сестра…

Велла делает к нему быстрый шаг, который она, кажется, до этого сдерживала изо всех сил.

— Лем…

Она обнимает его. Парень сначала стоит неподвижно, ошеломленно уставившись куда-то поверх ее плеча, потом неловко поднимает руки и тоже прижимает ее к себе, уткнувшись лбом в ее взлохмаченные косы.

— Пойдем. Нам пора домой, — шепчет Велла, отстраняясь и торопливо беря его за руку.

— Велла, объяснись. Что здесь происходит? — спрашиваю я жестко.

Она все еще не смотрит в нашу сторону, продолжая упрямо игнорировать. Кард, стоящий рядом с открытой клеткой, лениво переводит на меня взгляд и едва заметно кривит губы.

— Как много требований от человека за решеткой, — бросает он. — Тебе бы поберечь дыхание для чего-нибудь полезнее, король.

От одного этого «король» Лем резко поворачивает голову в нашу сторону. Его взгляд скользит по решетке, по Адарису, потом останавливается на мне, и я вижу, как у него расширяются глаза от удивления, губы приоткрываются, и он инстинктивно дергает Веллу за рукав.

— Велла… — выдыхает он севшим голосом. — Это…

— Потом, — отрезает она быстро. — Надо спешить, Лем. Отец дома с ума сходит без тебя.

Они разворачиваются, и в этот момент внутри у Адариса что-то окончательно ломается.

— Велла! — бросает он ей вслед, уже не скрывая ярости. — Даже не думай, что я это так оставлю. Я тебя из-под земли достану, если с Эларией что-то случилось!

Но она даже на это не оборачивается, зато Карда кажется вся эта ситуация только забавляет. Он подходит ближе к нашей клетке, наблюдая за Адарисом этим своим не моргающим взглядом.

— Сейчас твой имфирион, должно быть, особенно вкусный, — произносит он. — Ярость всегда придает ему очень приятную насыщенность.

— Тогда подойди и попробуй. Посмотрим, как долго ты будешь считать это удачной мыслью.

Кард склоняет голову, явно обдумывая предложение.

— Люблю, когда добыча сама просит подойти ближе, — произносит он, делая еще один шаг. — Это избавляет от лишней суеты.

Адарис даже не шевелится.

Стоит напротив него вплотную к прутьям, и смотрит на Карда сверху вниз с таким откровенным вызовом, что я уже понимаю, к чему все идет.

— Добыча? — переспрашивает он. — Ты, кажется, перепутал клетку со своим отражением.

На мгновение в глазах Карда что-то вспыхивает, и в следующую секунду его рука проходит между прутьями резким, неуловимым движением и сжимается у Адариса на горле раньше, чем тот успевает полностью отшатнуться. Его большой палец упирается Адарису под челюсть, остальные сдавливают шею, и я вижу, как у того дергается кадык, как напрягаются мышцы на лице, как он все равно упрямо скалится даже сейчас.

— Смелый язык, — произносит Кард ласково. — Мне любопытно, останется ли он таким же острым, когда я вытащу из тебя весь имфирион.

Пальцы Карда сжимаются сильнее.

Я слышу короткий, сухой звук, почти хруст, и на миг мне кажется, что он сейчас сломает Адарису шею просто из раздражения.

Я уже открываю рот, чтобы сказать хоть что-то, когда у выхода из конюшни раздаются быстрые шаги.

— Кард!

Эрид только поворачивает голову на голос, не разжимая пальцы с шеи Адариса и через несколько секунд в проходе появляется Тарен, остановившись у двери.

— Верховная вызывает тебя к себе. Сейчас, — говорит он.

На лице Карда появляется выражение, похожее на раздражение. Он еще секунду смотрит на Адариса, решая, не проигнорировать ли приказ ради собственного удовольствия, потом все-таки медленно разжимает пальцы.

— Мы еще продолжим, — произносит он, отступая на шаг.

Кард наконец разворачивается и идет к двери, а Тарен отступает, пропуская его вперед. Через несколько секунд тяжелая дверь снова закрывается, и скрип дерева, прокатившийся по конюшне, кажется неожиданно громким после того, как Кард уходит.

Несколько мгновений Адарис просто стоит, дыша через рот, потом зло выдыхает и, не глядя на меня, проводит большим пальцем по шее.

— Ты сказал, что Элария в безопасности, — произносит он хрипло. — Ты сам это сказал, Каин. Сказал, что у Рогнара она будет в безопасности, что рядом останется Велла, а теперь она разгуливает здесь, по Луциору, под ручку с этими тварями, и даже не удосужилась посмотреть в нашу сторону. Какого демона тут сейчас произошло? — бросает он хрипло, ткнув пальцем в сторону двери, за которой только что исчезла Велла. — Что это, по-твоему, было? Она что, с ними в сговоре? Просто входит сюда, забирает брата и уходит, пока мы сидим за решеткой, как последние идиоты?

— Она не впервые здесь, — вдруг раздается сиплый голос из клетки напротив.

Йорн, до этого жавшийся к решетке с тем самым затравленным видом, теперь смотрит на нас исподлобья, нервно облизывая губы.

— Девчонка, — добавляет он, кивнув в сторону двери. — Она тут уже сидела. В той клетке, откуда его сейчас выпустили. Их туда вдвоем бросили. А потом ей предложили сделку.

Я слышу, как Адарис рядом со мной замирает.

— Какую сделку? — спрашивает он так резко, что даже Йорн вздрагивает.

Тот сглатывает и отводит взгляд, будто уже и сам не рад, что заговорил.

— Я не все слышал, — отвечает он торопливо. — Только кусками. Ее уводили к их Верховной.

— Мирель нужно было что-то. Я слышала, как стража трепалась у двери, думая, что мы спим, — влезает женщина, сидящая в клетке у стены, обхватив колени руками и сливаясь с серой тенью за прутьями.

У меня внутри все неприятно холодеет.

— Продолжай, — требую я.

Женщина коротко смотрит на меня, потом пожимает плечом.

— Болтали, что девчонка согласилась помочь, если отпустят ее брата. Что ей дадут вывести его отсюда, если она сделает то, что нужно Верховной. А Верховной, похоже, давно нужно было что-то из озера. Что-то, что сами они достать не могли.

Я медленно провожу рукой по лицу, чувствуя, как внутри поднимается болезненная ясность. Велле нужен был человек, который согласится полезть на дно озера. Она знала о Селине, знала, что ее тело лежит там, подо льдом, и решила, что если я вернусь к жизни, то непременно полезу за ней, чего бы мне это ни стоило.

Она вернула меня не потому, что не смогла отпустить и я был ей дорог.

Нет.

Она вернула меня потому, что ей нужен был тот, кто сделает за нее то, что она пообещала Мирель. А Мирель, выходит, с самого начала знала, что я приду. Именно поэтому согласилась помочь, именно поэтому не мешала, именно поэтому так спокойно смотрела, как я сам иду туда, куда ей было нужно.

— Каин… — голос Адариса звучит рядом. Он внимательно наблюдает за моим лицом, пытаясь прочитать по нему ответ раньше, чем услышит его вслух. — Только не говори, что ты достал из этого проклятого озера тело Эзара.

Глава 17

Элария

Несколько секунд в комнате держится такая тишина, что даже сам дом замирает вместе с нами, слушая, кто заговорит первым. Лютик, выгнувшись у Лейны на руках, глухо урчит и косится на охотника с открытой ненавистью. Гарет тяжело дышит, стряхивая с плаща шерсть, потом вдруг резко отворачивается в сторону и заходится рваным кашлем.

Рогнар сразу же срывается с места, уже без своей привычной медлительности. Он хватает со стола платок, сует его сыну в руку, другой ладонью жестко давит ему между лопаток, заставляя согнуться ниже.

— Сядь, —

Мужчина зло дергает плечом в попытке отмахнуться, но новый приступ сгибает его сильнее, и он все же опускается на скамью, тяжело упираясь ладонью в край стола. Когда он убирает платок от губ, я успеваю увидеть густые черные пятна.

Воронья хворь.

Я знаю об этой болезни не понаслышке. Еще в первые годы, когда мы с Сареном добрались до Элмора, этот недуг прошел по столице, оставляя после себя дома, в которых за несколько дней успевали осиротеть целые семьи. Люди сначала горели в лихорадке, потом начинали кашлять черной кровью, и после этого счет уже шел не на месяцы и даже не на недели. И, судя по тому, что Гарет уже начал кашлять кровью, времени у него осталось совсем мало. Нас, эридов, человеческие болезни никогда не касались, и потому я всегда смотрела на это как на чужую беду, страшную, но все же чужую.

Лейна тоже видит кровь. Она быстро опускает Лютика на пол. Кот, недовольно шевельнув хвостом, уходит под стол, а сама Лейна уже оказывается рядом с Рогнаром.

— Настой у очага, — бросает она, и уже тянется к полке.

Рогнар коротко кивает. Гарет переводит на меня мутный взгляд и с усилием улыбается, хотя выходит у него скверно.

— Вот и весь мой торжественный вход, — хрипло произносит он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Отец, как всегда, умеет устраивать впечатляющие сцены. Особенно перед гостьями.

— Молчи и дыши. Я просил тебя сегодня не идти в лес, — отрезает Рогнар, протягивая ему темную склянку.

— А я просил тебя избавиться от кота. Как видишь, каждый из нас верен своим привычкам.

Рогнар ждет, пока Гарет выпьет содержимое колбы до дна, только потом поднимает взгляд на меня. В стеклах его очков отражается тусклый свет из окна, и от этого его лицо кажется еще суше и резче.

— Полагаю, теперь скрывать дальше бессмысленно. Раз ты уже увидела достаточно, — произносит он.

— Это зависит от того, что именно я сейчас увидела. Пока я вижу больного охотника на эридов в доме алхимика, молодую эриду, выбегающую из запертой комнаты, и кровь Вороньей хвори на полу. Для одного утра довольно много.

Гарет коротко кашляет, потом поднимает на меня взгляд, в котором усталости сейчас больше, чем силы.

— Все так, как ты и сказала, эрида, — произносит он хрипло, откинувшись на спинку скамьи и переводя дыхание. — Я болен. Так что можешь порадоваться. Скоро я отойду в мир иной, и у наших станет одним охотником меньше.

Рогнар тут же резко стукает его ладонью по плечу.

— Не смей говорить об этом так, — бросает он жестко, и в его голосе впервые за все это утро прорывается злость. — Пока ты еще сидишь здесь и дышишь, я не позволю тебе хоронить себя заранее.

Гарет поворачивает к нему голову и криво усмехается, уже без прежней колкости.

— А как мне еще об этом говорить, отец, — отрезает он, стискивая в пальцах пустую колбу. — Никто еще не вылечивался от Вороньей хвори. Никто. Даже твои настойки и уколы не делают чуда. Они просто отодвигают неизбежное, вот и все.

Он снова кашляет, морщится и вытирает рот платком.

— Я могла бы тебя пожалеть, если бы мне вообще было тебя жалко, — произношу я, глядя ему прямо в лицо. — Но ты напал на меня и на моего друга в лесу. Так что с жалостью у меня сейчас плохо. Лучше объясни, зачем?

— Раньше я вылавливал эридов и приносил их отцу. Для опытов, — говорит он прямо, без попытки смягчить смысл.

— Это было раньше, — быстро вставляет Рогнар. — Сейчас все уже не так, и ты это прекрасно понимаешь.

Я тут же перевожу взгляд на него.

— Тогда что здесь делает эта эрида, если все теперь не так, — спрашиваю я, кивнув в сторону Лейны.

— Я сбежала из Луциора после того, как там начала заправлять Мирель, — отвечает Лейна, крепче сцепив пальцы на краю рубашки. — Я не разделяла того, во что она превратила город, не собиралась жить по ее новым правилам и сбежала. Но далеко не ушла. Гарет меня поймал и притащил к Рогнару. Он не собирался держать меня силой, — быстро добавляет она, словно хочет успеть сказать это раньше, чем я сделаю свои выводы. — Он предложил… взаимное сотрудничество.

Я хмурюсь сильнее.

— Какое еще сотрудничество?

— Рогнару нужен был имфирион, — продолжает она, уводя взгляд в сторону того самого ящика с колбами. — И мне нужен был имфирион, чтобы не замерзнуть. Он давал мне его, а я возвращала ему часть своего.

На миг я просто смотрю на Лейну и смысл ее слов доходит до меня слишком неприятно. Имфирион, который я сегодня приняла из рук Рогнара, прошел через нее. Через эту юную на вид эриду с настороженным взглядом. Через ее тело. Через ее добровольную, как она сама это назвала, сделку. И от этого осознания внутри все неприятно стягивается, потому что еще утром я старалась не думать, откуда у Рогнара такой запас, а теперь ответ стоит передо мной.

Я медленно перевожу взгляд на колбу на столе, потом снова на Рогнара.

— Зачем тебе имфирион? — спрашиваю я, глядя уже только на него. — Ты сказал, что больше не ставишь опытов. Что больше не занимаешься этим.

— С имфирионом у нас есть шанс побороть Воронью хворь, — отвечает Рогнар без колебаний. — Я очищаю его, соединяю с настоями, меняю дозировки, отслеживаю, как тело принимает состав. И у нас уже есть результат. Гарет продержался дольше остальных. Гораздо дольше, чем должен был.

Охотник шумно выдыхает, опуская взгляд на свою ладонь, испачканную черной кровью.

— Дольше не значит, что выживу, — роняет он хрипло.

Рогнар снова стукает его по плечу, уже сильнее, чем в первый раз.

— Я сказал, хватит, — бросает он сквозь зубы. — Пока ты сидишь здесь и споришь, ты уже живешь дольше, чем жил бы без этого. Так что избавь меня от своей мрачной философии хотя бы на одно утро.

Во мне вспыхивает злость так резко, что я даже не пытаюсь ее скрыть. Этот алхимик всерьез решил, что может избавить человечество от болезни, используя имфирион эридов, и даже не думает о том, чем это обернется

— Значит, вот к чему вы пришли, — произношу я жестче. — Решили, что можно спасти людей за счет имфириона эридов, и даже не задумываетесь, во что это выльется для нас самих. Стоит людям узнать, что это помогает, и все повторится. Снова начнется охота. Снова нас будут ловить, резать, держать в подвалах, вытаскивать из нас все, что только можно вытащить, лишь бы продлить чью-то жизнь еще на несколько дней. Вы называете это лечением, а я слишком хорошо знаю, во что человеческая жадность превращает любую крошку надежды. Так уже было. И кончилось это кровью, клетками и лживой легендой, в которую люди вцепились как в благословение.

Рогнар смотрит на меня внимательнее.

— Легендой, — повторяет он тихо. — И ты говоришь это так, будто знаешь наверняка. Почему ты так убеждена, что слеза эриды — неправда?

В комнате сразу становится еще тише, и даже Гарет перестает кашлять. Лейна переводит взгляд с него на меня, а я стою, ощущая, как в груди вдруг тяжелеет совсем другой груз, старый, давно вросший.

И закрываю глаза.

На миг мне кажется, что я снова стою на площади Веларрона, перед ревущей толпой, с мечом над головой Эзара и с рукой Дариана на поясе. Слышу его ласковый голос у самого уха, когда он велел мне красиво и убедительно солгать, так, чтобы люди поверили в его воскрешение. Слышу свой собственный голос, когда произнесла эту проклятую фразу про слезу, коснувшуюся губ мертвого короля. Тогда я еще надеялась, что люди услышат нелепую сказку и рассмеются, а они вцепились в нее, как голодные в кусок хлеба. Именно в тот день я сама дала им это чудо. Сама позволила лжи стать легендой. Сама открыла дверь, за которой потом началась охота.

Я медленно выдыхаю, чувствуя, как горло сжимается от одного воспоминания.

— Потому что все это началось с меня…

Глава 18

Каин

Зачем Мирель тело Эзара?

Когда я вытаскивал его из озера, я даже не думал об этом. Главной была Селина, но теперь и она в руках Верховной эриды, и я не могу даже до конца вообразить, что именно она собирается с ними сделать.

Адарис ходит из угла в угол так резко и часто, что солома шуршит под его сапогами без остановки. В тесной клетке он начинает напоминать зверя, запертого в слишком маленьком загоне, и я вижу, что думает он сейчас уже не об Эзаре. Он думает об Эларии.

А я не могу поверить, что Велла предала меня.

Дверь в конце конюшни скрипит, тяжело открываясь, заставляя людей в клетках затихнуть. Внутрь заходит Кард, а за ним следуют Лир и Тарен, тащащие волоком молодого мужчину. Он упирается всем телом, цепляя сапогами грязный пол, хватает Лира за рукав, потом пытается вырваться из хватки Тарена. Лицо у него бледное, губы разбиты, на виске темнеет свежая кровь, а глаза мечутся по клеткам так, будто он до последнего надеется увидеть здесь кого-то, кто сейчас встанет и остановит это. На нем простой дорожный плащ, покрытый снегом и грязью, и по этой одежде сразу видно, что его схватили недавно, где-то на дороге или у самого леса.

— Пожалуйста, — хрипит он, снова дергаясь в руках эридов. — Я ничего не сделал. Я просто шел к заставе, слышите? Я не солдат, не охотник, я даже оружия с собой не ношу. Клянусь, я ничего не знаю ни о ваших тропах, ни о вашем городе. Отпустите меня, и я никому не скажу, что видел.

Кард даже не смотрит на него, идя рядом с таким ленивым спокойствием, словно ведет не человека, а мешок с зерном, который слишком громко шуршит. Лир держит пленника за плечо, стараясь не встречаться с ним взглядом. Тарен сжимает его вторую руку так уверенно, что любое новое движение мужчины сразу вязнет в этой хватке.

— Все так говорят, — произносит Кард, останавливаясь у пустой клетки, где еще недавно сидел Лем. — У всех кто-то дома, все шли мимо, все ничего не видели, все никогда в жизни не держали в руках оружия.

— Я правда шел мимо, — мужчина срывается на крик, хватаясь за косяк клетки, когда Тарен открывает дверцу. — Я заблудился. Я видел огни и подумал, что это деревня, человеческая деревня. За что вы так со мной? За что?

Кард резко разворачивает пленника к себе, удерживая его за ворот плаща.

— Вот оно, — ласково протягивает он, рассматривая его перекошенное от ужаса лицо. — Любимое человеческое слово. За что. Вы всегда задаете один и тот же вопрос, едва оказываетесь по другую сторону решетки. За что меня. За что мою семью. За что мой дом. За что моя жизнь вдруг перестала принадлежать мне. И всякий раз смотрите так, будто мир обязан выдать вам понятное объяснение перед тем, как причинить боль. Люди удивительно наивный вид.

Мужчина дергается, пытаясь оттолкнуть его, но Кард только сильнее сжимает ворот, заставляя его подняться на носки. В конюшне становится так тихо, что я слышу, как у Адариса за моей спиной меняется дыхание. Он стоит неподвижно, сжав руки в кулаки, и в каждом его движении чувствуется сдерживаемое желание сломать Карду шею прямо через решетку.

— Вы чудовища, — Рик наконец срывается, ударяя кулаком по прутьям своей клетки. — Слышишь меня, белая тварь? Чудовища. Вы держите нас тут, как скот!

Кард медленно поворачивает голову к нему.

— Скот обычно меньше разговаривает.

Рик оскаливается, но Йорн хватает его за рукав из соседней клетки.

— Не надо, — шепчет он испуганно. — Рик, ради Всевышнего, не надо.

— Пусть говорит. — Кард толкает мужчину в клетку, так что тот падает на пол и делает шаг к клетке Рика, проводя пальцами по прутьям. — Мне нравится, когда люди вспоминают о достоинстве после того, как теряют возможность что-то с ним сделать. В этом есть особая красота.

Йорн замирает. По его лицу видно, как слова рвутся наружу, уже готовые сойти с

Кард смотрит на него еще несколько секунд, и на его лице появляется довольное спокойствие.

— Вот так, — произносит он мягко, убирая пальцы с прутьев. — Видишь, человек, даже ты способен обучаться, если рядом достаточно страха. Я мог бы высушить тебя прямо здесь, на глазах у остальных, чтобы проверить, сколько в тебе осталось этой жалкой злости. Но сегодня мой голод предназначен другому.

Он медленно поворачивается к нашей клетке, и я сразу понимаю, на кого он смотрит.

— Мы, кажется, с тобой не закончили. В прошлый раз нам слишком грубо помешали, — произносит Кард с ледяным удовольствием.

— Какая трагедия. Я почти не спал, думая об этом, — отвечает Адарис.

— А я, напротив, вспоминал тебя с большим интересом.

Тарен и Лир открывают клетку, входят внутрь, рывком хватают Адариса за руки, выволакивая его наружу и заставляя опуститься на колени. Он тут же пытается выпрямиться, но Лир заламывает ему руки за спину, удерживая так, чтобы он не мог ни рвануться вперед, ни откинуться назад. Адарис все равно поднимает голову, смотря в лицо Карда с издевательским безразличием.

В соседних клетках люди затихают, прижимаясь к прутьям и наблюдая широко раскрытыми глазами.

— Не сопротивляйся, а то только хуже будет, — говорит женщина в дальнем углу, глядя на Адариса через прутья.

— Ладно, ладно, — вздыхает Адарис притворно. — Если так хочется, то приятного аппетита. Смотри не подавись, эрид.

— Ты слишком самоуверен для человека, стоящего передо мной на коленях. Посмотрим, останешься ли ты таким же разговорчивым, когда я закончу.

Кард наклоняется и кладет руку на шею Адариса. Сначала даже бережно, как если бы проверял пульс. Потом его пальцы смыкаются плотнее, большой ложится под челюсть, остальные вдавливаются в кожу.

В тот же миг воздух в конюшне меняется.

Я не вижу имфирион так, как его видят эриды, но чувствую, как что-то резко стягивается вокруг них. У Карда зрачки расширяются, фиолетовый свет в глазах делается ярче. Его губы приоткрываются на медленном вдохе, и по лицу проходит выражение острого удовольствия. В первое мгновение он, кажется, действительно торжествует, но вскоре это выражение меняется.

Кард моргает. Его улыбка застывает, фиолетовый блеск в глазах дергается, становится неровным. Он пытается вдохнуть, но вдох обрывается коротким хрипом.

Адарис поднимает на него взгляд, тяжело дыша.

— Я забыл тебя предупредить.

Кард дергается в сторону, но его пальцы остаются на шее Адариса в судорожном спазме. Фиолетовые глаза вспыхивают слишком ярко, а потом по нижним векам проступает кровь. Алая капля срывается вниз, ползет по шраму, делая его черным.

Лир резко отступает.

— Кард…

Тарен тоже замирает, впервые теряя свою тяжелую собранность.

Кард открывает рот, но вместо слов вырывается сдавленный, рваный звук. Кровь течет уже из обоих глаз, тонкими темными дорожками по бледным щекам. Его лицо искажается, губы расходятся, зубы стискиваются так сильно, что я слышу скрежет.

Адарис смотрит на Карда снизу вверх с холодной, царственной жестокостью.

— Больно? — спрашивает он. — Запомни это чувство, эрид.

Тарен наконец приходит в себя.

— Оторви руку! — резко бросает он, хватая Карда за запястье. — Кард, слышишь? Отпусти его!

Кард дергается, пытаясь отшатнуться. Тарен стискивает его руку обеими ладонями, упирается ногой в каменный пол и рвет на себя с такой силой, что у Карда срывается хриплый, звериный звук. Пальцы наконец разжимаются. Адарис тяжело втягивает воздух, но остается на коленях, лишь медленно поднимая руку к горлу.

Кард отлетает назад и врезается плечом в решетку пустой клетки.

Люди внутри конюшни вздрагивают от грохота. Лир пятится еще на шаг, не сводя с Карда настороженного взгляда. Тарен стоит между ними, тяжело дыша, держа ладонь так, будто только что коснулся раскаленного железа.

Адарис поднимает голову, растирая горло большим пальцем.

— Вкусно было?

Кард медленно переводит на него взгляд.

Впервые с того момента, как я увидел этого эрида, на его лице настоящее ошеломление. Он смотрит на Адариса как на ловушку, которую он сам же принял за пиршественный стол.

— Что это было? — выдыхает он, с трудом возвращая голосу прежнюю жесткость.

Адарис задирает голову, все еще стоя на коленях, и в этом положении умудряется выглядеть выше Карда.

— Небольшое семейное неудобство. У Эрданов, знаешь ли, всегда были странные отношения с теми, кто лезет к ним в горло без приглашения. В следующий раз пользуйся приборами, эрид. В старых домах это считалось признаком воспитания.

В соседних клетках кто-то нервно хмыкает, а Рик, стоящий у решетки, вдруг криво улыбается, и эта улыбка быстро превращается в злой, сорванный смех.

Кард дергает головой к нему, и вся его растерянность мгновенно перегорает в ярость.

— Молчать!

Рик отталкивается от прутьев и разводит руками.

— Да куда уж нам, господин хладоносец. Стоим тут, смотрим, как тебя чуть собственный ужин не прикончил. Редкое развлечение, надо признать.

Кард делает шаг к нему, но Тарен резко перехватывает его за плечо.

— Не надо.

— Из-за него вы все останетесь голодные! — Кард срывается уже громче, указывая на Адариса рукой.

— Больно нужны нам ваши овощи, — раздается хриплый мужской голос из дальней клетки.

Кард застывает.

— Что?

— Овощи, говорю. Вы же нас ими кормите, когда вспоминаете. Тухлой брюквой, мерзлой репой и этой вашей дрянью из кореньев. Вы хоть знаете, что картошку сырой не едят? Или у вас вся кухня на уровне «брось человеку что-нибудь, пусть сам разбирается»?

Кард медленно поворачивает голову к Адарису.

— Тебе тоже смешно? Я могу выволочь тебя наружу, принц. Привязать к столбу посреди двора и показать всем, как выглядит настоящий голод. А потом, когда ты уже перестанешь держать голову так высоко, я могу заставить тебя сделать то, что ты никогда даже в самой грязной яме своего воображения не представлял.

— Кард, — резко произносит Тарен, шагнув ближе. — Верховная приказывала привести к ней короля. Сейчас.

Кард медленно моргает, проводит ладонью по лицу, стирая кровь, смотрит на темные следы на пальцах и коротко, зло усмехается.

— Верно.

Он поворачивается ко мне.

— Берите его.

Я чувствую это прежде, чем Лир и Тарен успевают обернуться ко мне.

Во мне все мгновенно собирается в тугую пружину.

Лир отпирает клетку. Тарен входит первым. Я не сопротивляюсь. Бессмысленно. Да и не хочу доставлять им это удовольствие. Они хватают меня

— Куда это его? Эй! — раздается голос Адариса за моей спиной.

Никто не отвечает. Я только слышу, как позади лязгает замок — Кард захлопывает решетку, и Адарис замолкает.

Снаружи морозный воздух тут же касается лица, как пощечина. Тарен толкает меня вперед, выводя из сырости и прелого сена в серый свет Луциора.

— Не дергайся, король. Верховная ждет. А она не любит, когда ее заставляют ждать.

•✦•

— Ты, значит, боишься запачкать свою белоснежную одежду и потому сама не спускаешься в клетки, где держишь людей, как скот?

Мирель стоит по другую сторону тяжелого стола, заваленного картами, свитками и какими-то деревянными метками, и, подняв на меня глаза, даже не делает вид, что мои слова ее задевают. Ее взгляд скользит по моему лицу, оценивая, сколько в моем сарказме злости, а сколько усталости.

— Неделя, проведенная в клетке, как я вижу, не слишком повредила твоему языку, — произносит она спокойно.

Верховная отходит от стола и делает несколько шагов ко мне.

— К тому же ты ошибаешься, — продолжает она. — Я прекрасно знаю каждого человека, который находится в тех клетках и видела их лично. В отличие от многих человеческих правителей, я предпочитаю знать, чем именно владею.

— Забавно слышать слово «владею» в разговоре о людях.

— Не более забавно, чем слово «король», — отвечает она без паузы, не давая мне даже насладиться уколом. — Особенно если учесть, сколько людей умирают, чтобы кто-то один носил корону, сидел выше остальных и называл свою волю законом. Так что не будем делать вид, будто твой мир держится на милосердии, а мой на жестокости. Но я позвала тебя не для того, чтобы обсуждать мораль. И уж точно не для того, чтобы слушать твой сарказм.

— Где она? — спрашиваю я, делая шаг к ней. — Что ты сделала с Селиной?

Мирель впервые за все это время едва заметно улыбается.

— Похоже, ты действительно сильно к ней привязан, — произносит она, складывая руки перед собой. — И даже не пытаешься это скрыть. Удивительная роскошь для короля. Обычно ваши чувства прячут за гербами, браками, договорами, кольцами на пальцах. А ты стоишь передо мной весь насквозь открытый. Достаточно произнести ее имя, и твой имфирион меняется так ярко, будто я опускаю руку в огонь.

— Я задал вопрос.

— Ты рисковал жизнью, чтобы достать ее мертвое тело со дна озера, — продолжает Мирель, словно я ничего не сказал. — Прорубил лед, нырял в воду, где любой разумный человек умер бы уже на второй попытке. Скажи, она действительно стоит этого?

— Да. Стоит. — отвечаю без раздумий. — Я готов на все ради нее, но тебе этого не понять, — добавляю уже холоднее. — У тебя ведь нет сердца.

— Очень странно слышать слова о сердце именно от тебя, — произносит Мирель, подходя ближе, так что я вижу серебристые прожилки у нее на шее. — Ведь, как ни странно, Селине это совсем не помешало. Не помешало полюбить человека. Посмотри, к чему привели ее чувства к тебе. Она мертва. А ты здесь. Живой.

— Только из-за твоей сделки с Веллой.

Мирель едва заметно приподнимает бровь.

— Не делай вид, что все это произошло само собой, — продолжаю я. — Ты знала, что я полезу за Селиной. Знала, что я достану ее тело. И знала, что если пообещаешь отпустить ее брата, она приведет тебе человека, который сможет нырнуть в это озеро. Меня.

— Сообразительный, — говорит она, признавая очевидный факт. — И тем не менее ты нырнул в озеро, нашел тело Эзара Дарра и вытащил его на поверхность. Все именно так, как и было нужно.

— Зачем он тебе?

— Это тебя не должно волновать. Лучше подумай о своей Селине и кстати о ней. Скажи мне одну вещь, король, — произносит она, внимательно наблюдая за моим лицом. — На что ты готов пойти, чтобы твоя эрида снова стояла рядом с тобой?

Я не сразу понимаю, что именно слышу, и потому несколько мгновений просто смотрю на нее.

— Что ты сказала.

Мирель склоняет голову, будто ей даже любопытно, какая часть услышанного ранит меня сильнее, сама возможность или то, что она произносит это с такой простотой.

— Ты верно понял, — произносит она. — Здесь. В мире живых.

У меня сбивается дыхание. Я ненавижу себя за это, потому что знаю, Мирель видит все. То, как у меня меняется лицо, как уходит из него прежняя жесткость, как вместо злости проступает нечто детское в своей оголенности. И все равно я не могу удержать этот удар. Перед глазами слишком ясно вспыхивает невозможное: Селина стоит рядом, дышит, смотрит, живая до боли, что мне хочется вцепиться в край стола, чтобы не выдать больше, чем уже выдал.

— Не смей, — говорю я тише, чем надо, и сам слышу, что это звучит больше не как угроза, а жалкая просьба. Я выпрямляюсь, заставляя голос снова стать моим. — Не смей бросать такие слова, если тебе нечем их подтвердить.

— А ты думаешь, я позвала тебя сюда ради забавы? Если бы я хотела унизить тебя, я сделала бы это гораздо проще. Но я спрашиваю иначе. На что ты готов пойти, чтобы Селина снова дышала, смотрела на тебя, говорила с тобой и стояла здесь, в мире живых.

— Ты можешь вернуть ее? — спрашиваю я прямо, уже не тратя силы на осторожность, потому что после таких слов осторожность выглядит жалко, а я и без того слишком многое ей показал за эти несколько мгновений.

— Могу, — отвечает она. — Но не так просто, как ты, наверное, думаешь.

Проклятие, я вообще не думал о том, что это возможно. Я вообще до сих пор не могу до конца принять, что сам каким-то образом вернулся в тело, которое не изменилось за год. Но Селина… Селина лежала на дне озера, ледяная, промерзшая. И потому сейчас слова Мирель не укладываются в голове, и я прикладываю усилие, чтобы не броситься к ней с вопросами, не схватить ее за плечи, не вытрясти все до последнего слова.

Я сжимаю зубы так сильно, что в висках начинает стучать.

— Тогда почему ты думаешь, что это вообще возможно с ней?

— И чем же?

Мирель слегка склоняет голову, будто именно этого вопроса и ждала, потом подойдя к столу, опирается бедром о край и складывает руки на груди.

— Тела эридов не умирают так, как человеческие. У людей плоть начинает тлеть сразу, как только сердце останавливается. У эридов все иначе. Наша смерть не окончательна в том смысле, который понятен людям, тело не гниет. Оно уходит в режим сохранения. В ледяной анабиоз, если хочешь назвать это человеческим словом. Тело Селины сейчас именно в таком состоянии. Не живое. Но и не разрушенное. Замершее. Сохраненное. Это и есть твой шанс. Если бы она умерла как человек, этот разговор был бы бессмысленным. Но она умерла как эрида. А значит, тело еще можно разбудить.

— Разбудить?

— Да. Напитать. Заставить выйти из этого состояния. Чтобы душа смогла вернуться, телу нужно стать пригодным для возвращения. Нужен толчок. Нужен имфирион, много имфириона, не капля, не обычное насыщение, а поток, достаточно сильный, чтобы ледяной покой треснул и отпустил ее тело обратно к жизни. И не просто имфирион, а имфирион, наполненный сильным чувством. Настолько сильным, чтобы этот зов дошел до нее там, где она сейчас.

— И ты можешь это сделать?

Мирель кивает.

— Могу. Я уже сказала, шанс есть. Но имфириона потребуется очень много, Каин. Очень. И единственный столь сильный источник, который может дать его здесь и сейчас, находится прямо передо мной.

Мне не нужно уточнять. Я понимаю это в тот же миг, как она договаривает, и от понимания в животе неприятно холодеет.

— Ты хочешь… осушить меня?

— Нет. Но то, что придется сделать, тебе тоже не понравится.

Я смотрю на нее еще секунду, не веря, потому что после всего услышанного любой другой ответ кажется издевательством.

Мирель отталкивается от стола и неторопливо подходит ближе, останавливаясь напротив, так близко, что я снова вижу под светлой кожей тонкую сетку прожилок у нее на шее.

— Мне нужен не просто имфирион. Мне нужно чувство, из которого он будет вытянут и влит в нее так, чтобы тело откликнулось.

— Что значит забрать?

— То и значит, — отвечает Мирель. — Одно чувство. Целиком. Насовсем. Безвозвратно. Я заберу его из тебя до последней капли, и ты больше никогда его не испытаешь. Ни в какой форме. Ни как слабый отголосок, ни как воспоминание тела, ни как внезапный порыв. Оно просто исчезнет. Останется пустое место там, где раньше было это чувство, и ничем ты его уже не заполнишь.

У меня дергается челюсть. Удержать лицо уже труднее, чем минуту назад, слишком быстро разговор перестал быть чудом и стал тем, чем и должен был быть с самого начала, жестокой сделкой.

— Ты говоришь о чувствах так, будто они лежат в ящике и их можно вынуть по одному, — произношу я глухо.

— В известном смысле так и есть, — Мирель пожимает плечом. — Не для людей и не для большинства эридов. Но я умею работать с такими вещами. Иначе я не стояла бы здесь, предлагая тебе реальный шанс, а не сказку для отчаявшегося вдовца.

— Не называй меня так.

— Тогда не веди себя как он, — отвечает она спокойно, не шелохнувшись.

На несколько мгновений я действительно не нахожу слов. Мысль о Селине, живой, рядом, срывается во мне с места каждый раз, как только Мирель дает ей очертания, и тут же налетает на следующую стену, потому что теперь эта возможность уже не кажется светом, а похожа на нож, который мне предлагают самому вогнать себе под ребра, выбрав место поглубже и поточнее. Одно чувство. Одно навсегда. Одно так, что я даже не смогу потом оплакать его потерю тем же чувством, если именно его и отнимут.

— И какое, — спрашиваю я наконец. — Какое чувство ты собираешься забрать?

— Не каждое подойдет. Нужно сильное. Устойчивое. Такое, которое пронизывает тебя достаточно глубоко, чтобы его хватило на возвращение. И такое, без которого ты все еще сможешь думать и принимать решения.

— Ты уже выбрала.

— Я прикинула варианты. Но окончательный выбор зависит не только от меня. И да, тебе он не понравится.

Я коротко, без веселья усмехаюсь.

— Какая щедрость.

— Я не щедра. Я честна. Разница тебе, надеюсь, понятна.

— Если я соглашусь, и ты заберешь у меня одно чувство, этого хватит, чтобы вернуть ее?

— Шанс будет, — отвечает Мирель. — Гораздо более сильным, чем без этого. Но я не богиня, Каин. Я не дам тебе гарантии. Я дам тебе возможность, добытую ценой, которую ты будешь носить в себе до конца своих дней.

— Продолжай, — говорю я тихо. — Я хочу услышать все до конца.

Мирель некоторое время смотрит на меня молча, проверяя, насколько глубоко уже вошел нож и можно ли теперь повернуть его медленнее, не теряя нужного эффекта, потом отходит обратно к столу, берет со спинки кресла белую перчатку, не спеша натягивает ее на руку и лишь после этого поднимает на меня взгляд. Вся эта ее неторопливость, эта отвратительная привычка делать даже самые чудовищные вещи с таким видом, будто она просто наводит порядок на полке, сейчас раздражает сильнее обычного, потому что речь уже не о власти, не о клетках, не о мертвом Эзаре, а о том, что она предлагает мне самому расколоть себя надвое и выбрать, какой половиной остаться.

— Я дам тебе выбрать, — произносит Мирель наконец. — Забрать у тебя жалость или любовь.

Ее слова висят в воздухе, как нелепость, как что-то настолько чудовищное, что разум отказывается принимать их всерьез. Но Мирель не шутит. На ее лице нет ни тени насмешки, только обычная холодная собранность, и именно потому мне становится по-настоящему холодно, будто в комнате вдруг распахнули окно прямо в ледяную ночь.

— Повтори, — говорю я глухо.

— Жалость, — спокойно произносит Мирель, — или любовь. Одно из этих чувств можно извлечь в достаточном объеме и нужной чистоте. Одно из них может стать тем, что вернет ее тело из ледяного покоя

Я медленно выдыхаю, упираясь ладонью в стену, потому что если сейчас останусь стоять просто так, то либо вцеплюсь ей в горло, либо сам не удержу равновесие.

— Если забрать жалость, что останется? — спрашиваю я, не узнавая собственного голоса, потому что он звучит слишком ровно для того, что сейчас творится у меня внутри.

— Если я заберу жалость, — произносит она, — ты больше не остановишься из-за чужой боли. Не почувствуешь укола совести, увидев страдание, которое прежде мог бы понять. Слабость других перестанет трогать тебя. Чужая мольба тоже. Ты будешь помнить, как когда-то понимал это, но больше не сможешь ощутить. Ни к врагу, ни к другу, ни к умирающему. Ни к ней, если ей будет больно.

Я слушаю и уже вижу это слишком ясно. Вижу себя, проходящего мимо того, что раньше цепляло бы. Вижу, как легко стало бы приказывать, резать, жечь, решать. И от этой легкости меня мутит, потому что я слишком хорошо знаю, сколько мерзости человек способен сотворить, перестав оглядываться на цену.

— А если любовь, — спрашиваю я.

На этот раз Мирель отвечает не сразу, и эта короткая пауза оказывается во мне хуже, потому что я уже понимаю, как именно прозвучит следующая правда.

— Тогда ты перестанешь любить ее. Не только сейчас. Не только в моменте. Навсегда. Ты сможешь помнить, что она была тебе дорога. Сможешь знать это умом, как факт из собственной жизни. Но ничего не почувствуешь, глядя на нее. Не будет боли разлуки, не будет жажды защитить ее любой ценой, не будет привязанности, которая сейчас делает тебя таким предсказуемым. Она станет для тебя эридой, которую ты когда то любил. Не больше.

Я закрываю глаза всего на миг, и этого хватает, чтобы меня ударило под ребра собственное сердце. Селина живая, вернувшаяся, дышащая, стоящая рядом, и я смотрю на нее пусто, без срывающегося изнутри тяготения, без тяжести, которая делает каждое ее движение важным, каждую боль невыносимой. Я могу говорить с ней, помнить ее, знать все, через что мы прошли, и при этом внутри будет пусто. Ни одного рывка, ни одного удара сердца, ничего, что заставляет меня сейчас цепляться за саму возможность ее возвращения. Это выглядит хуже смерти.

— Ты понимаешь, что это безумие?

— Прекрасно, — отвечает Мирель. — Но другого выбора у тебя нет. Сожаление дает объем. Любовь дает силу. Оба чувства достаточно глубоки, чтобы стать якорем и топливом сразу. Остальное либо слишком слабо, либо слишком перемешано с другим, либо просто не даст нужного отклика. Ты не в том положении, чтобы спрашивать, почему нельзя взять что-нибудь третье. Выбирай из того, что есть.

— Почему именно эти два?

— Потому что они проросли в тебе глубже остальных, — отвечает Мирель, уже без всякого желания смягчать. — Потому что одно делает тебя человеком, который живет с грузом прожитого, а другое человеком, который вообще сюда дошел. Потому что оба можно отделить чисто. И потому что времени на твои споры у меня нет.

Я сжимаю челюсти. Хочется сказать что-то резкое, вцепиться в ее самоуверенность, снова попробовать ударом или словом вернуть себе хоть какое-то преимущество, но все это оказывается слишком мелким по сравнению с тем, что она уже положила на стол. Передо мной два лезвия, и она заставляет меня самому решить, под которое подставить горло.

— Прежде чем я приму решение, — произношу я, и каждое слово дается с усилием, потому что внутри все уже идет трещинами, — я хочу увидеть ее.

Мирель некоторое время смотрит на меня, потом кивает так спокойно, словно я попросил не о встрече с мертвой возлюбленной, которую она обещает вернуть к жизни за цену, способную искалечить меня навсегда.

— Хорошо. Она в соседней комнате.

На этот раз я не отвечаю. Просто поворачиваюсь к двери раньше, чем она договаривает. Дверь оказывается тяжелой, темной, с железной ручкой, холодной под ладонью, и на одно короткое мгновение я стою перед ней, будто вся моя выдержка, весь этот упрямый стержень, которым я держался весь разговор, упирается именно сюда.

Я толкаю дверь.

Тепло ударяет в лицо сразу, неожиданно мягкое после сухого холода кабинета. В комнате полумрак, камин горит без треска, только красные угли дышат под поленьями, и от них по стенам ходят тени. На низком столике стоят свечи, и их золотистый свет ложится на медный край умывального таза, на спинку кресла, на темную шерсть пледа, брошенного на сундук. Воздух пахнет воском, горячим камнем и чем-то травяным, и от этой смеси в груди поднимается такая резкая боль, что я на секунду просто замираю на пороге, не в силах сделать ни шага.

Селина лежит на кушетке у камина.

Я вижу сначала ее слишком неподвижный силуэт, и только потом взгляд поднимается выше, цепляясь за белизну кожи, за волосы, рассыпанные по подушке тусклыми прядями, за руку, лежащую поверх покрывала, хрупкую и холодную даже на вид.

Я подхожу не торопясь. Плед, лежащий на сундуке, попадается под руку, и только когда я уже беру его, понимаю, что пальцы у меня дрожат. Я стискиваю ткань крепче, разворачиваю ее и осторожно накрываю Селину, тяну край выше, до плеч, потому что даже здесь, у огня, мне кажется, что ей холодно, слишком холодно.

Сажусь возле кушетки на низкий стул, придвинутый к самому краю, и несколько мгновений просто смотрю на нее, не в силах ни заговорить. Лицо у нее спокойное, прозрачное в этом свете, ресницы темнеют на щеках, губы слегка приоткрыты, и если не знать, можно было бы подумать, что она просто спит слишком глубоким, нездоровым сном.

Осторожно переворачиваю ее ладонь вверх, вкладывая в свою, и ловлю себя на том, что большим пальцем провожу по тонкой коже у запястья. Горло сжимает так резко, что приходится сглотнуть, прежде чем дыхание снова становится ровным.

Все, ради чего я дышу последние дни, с того самого мгновения, как очнулся в этом мире, сейчас лежит передо мной так тихо, что хочется наклониться ниже и проверить, не обманывает ли свет. Я смотрю на ее лицо и думаю о том, что должен сделать, чтобы она открыла глаза. Жалость или любовь. Одно из этих чувств надо будет вырвать из себя подчистую, и чем дольше я смотрю на Селину, тем страшнее становится сама простота выбора, потому что оба пути одинаково похожи на предательство, просто разного рода.

Глава 19

Селина

Я бегу сквозь туман. Ноги горят от усталости, но я не останавливаюсь, потому что если остановлюсь, он догонит, и тогда… тогда я не знаю, что будет.

— Стой, Селина! — ревет за спиной Илиар, и его хриплый от ярости голос резко режет туман. — Стой, проклятая предательница, и посмотри мне в лицо, пока я возвращаю тебе долг!

Я резко сворачиваю с тропы, потому что впереди она вдруг обрывается низким каменным уступом. Сапог скользит по влажному мху, плечо задевает ствол, пальцы судорожно хватаются за кору, я отталкиваюсь и снова бегу. Сердце колотится, пытаясь вырваться из груди раньше, чем Илиар достанет меня своим жалким копьем.

Этот эрид нашел меня вскоре после разговора с Эзаром, и с тех пор он не перестает гоняться за мной, преграждая тропы и поджидая у поворотов.

Не знаю, что произойдет, если Илиар все-таки догонит меня и пронзит грудную клетку своим самодельным куском дерева. Мы и так мертвы, но проверять не хочется.

— Хватит бегать! — кричит он, срывая голос. — Все равно я догоню тебя, Селина. Не сейчас, так позже. Не здесь, так у следующей тропы.

— Остановиться? Когда ты несешься на меня со своей веткой? — бросаю я через плечо.

— Это копье.

— Это ветка с камнем, Илиар.

— Остановись, и я покажу, как глубоко входит эта ветка.

Я резко ухожу вправо между двумя стволами, слыша, как он спотыкается о корень и ругается сквозь зубы.

В прошлой жизни Илиар входил в Совет Луциора и отвечал за дисциплину. Он следил за внутренним порядком, контролировал соблюдение законов и лично наблюдал за наказаниями тех, кто нарушал правила. Он любил говорить о порядке, только сам редко умел держать себя в руках. Илиар перебивал других на собраниях, спорил с решениями Эзара и не молчал, когда был недоволен. Каждый раз, когда Верховный принимал решение, которое Илиар считал слабым, ошибочным или унизительным для Луциора, он непременно высказывался. Тот, кто отвечал за наказания, сам стал примером неповиновения, собирая вокруг себя недовольных и показывая им, что с Верховным можно спорить. Он начал подтачивать порядок, превращая личное раздражение в открытую линию против власти. Эзар принял решение убрать его до того, как недовольство оформится в настоящий заговор.

И, разумеется, исполнение поручил мне.

— Ты заплатишь за то, что сделала! Слышишь меня, Селина? — кричит Илиар мне в спину.

Я перескакиваю через корень, но земля под ногами тут же проседает, влажный мох скользит, и мне приходится схватиться за тонкий ствол, чтобы удержаться. Туман липнет к лицу, белые лепестки падают сверху и тут же тают на губах, оставляя вкус холодной воды. Я резко оглядываюсь через плечо и вижу его между деревьями.

Длинные белые волосы спутаны, глаза горят яростным фиолетовым светом, на губах дергается жесткая улыбка. Копье в его руках выглядит грубым, собранным из ветки, камня и полос ткани, но он держит его так, словно это настоящий клинок Верховного Стража.

— Отстань от меня! — выкрикиваю я, снова срываясь вперед.

— Ты убила меня! — ревет он. — Сбросила в озеро, как мусор! Теперь я убью тебя, и ты почувствуешь то же самое!

Я мчусь дальше сквозь густой туман, а внутри поднимается жгучая злость на саму себя — с каких пор я позволяю кому-то гоняться за мной, как за раненой дичью, вместо того чтобы развернуться и встретить его лицом к лицу, как делала всегда?

Каин ушел. Его больше нет рядом, теперь я одна, и если продолжу вот так бежать, то так и останусь — вечной добычей, которую любой может преследовать.

Я резко торможу и разворачиваюсь на пятках. Илиар, не ожидая такого поворота, по инерции несется вперед, спотыкаясь, пытаясь затормозить, но я перехватываю его копье за древко, дергаю на себя, подставляя ногу под его ступню. Он летит на землю с глухим ударом, ветка вырывается из его рук, и я направляю острие прямо на его шею, прижимая к земле.

— Ты хотел убить меня? — спрашиваю сквозь зубы.

— Да, — шипит он, пытаясь отползти, но острие впивается в кожу, заставляя замереть.

— Если ты не заметил, мы уже мертвы. Так что убить меня еще раз не получится. А вот я могу сделать так, что ты пожалеешь, что вообще нашел меня здесь.

Он поворачивает голову набок, глаза его горят злобой, и даже прижатый к земле с мокрым мхом на щеке Илиар умудряется смотреть так, будто это я лежу под острием.

— Вот она, — хрипит он, криво усмехаясь. — Настоящая Селина Эйвен. Стоит только прижать тебя сильнее, и ты берешь оружие, давишь на горло и готова исполнить приговор.

— Не путай защиту с казнью.

— А ты научилась их различать? — Он тихо смеется, но смех тут же срывается, когда острие глубже впивается в кожу.

— Давай, Селина, убей его, — раздается позади голос, который я узнала бы даже сквозь тысячу лет тумана.

Я поднимаю голову, не убирая копья. Из серебристого тумана выходит Эзар. Его руки сложены за спиной, белые волосы сливаются с пеленой, а взгляд скользит с моего лица на копье, прижатое к горлу Илиара.

— Давай проверим, что бывает с теми, кого убивают за Гранью, — произносит он, останавливаясь в нескольких шагах от нас.

Илиар подо мной дергается, пытаясь повернуть голову к нему. В горле у него хрипит воздух, лицо искажается от ярости, а пальцы судорожно скребут по мокрой земле, пытаясь найти камень или корень, за который можно ухватиться. Я смотрю на Эзара, чувствуя, как злость поднимается выше.

— Если ты снова пришел уговаривать меня встать на твою сторону, то не трать время, — говорю я, не отводя взгляда. — Мое мнение не изменилось. Я уже сказала тебе все, что должна была сказать, и повторять это только

Эзар делает еще один шаг, и туман за его спиной медленно закручивается, обвивая края плаща.

— Раньше ты бы не задумывалась. Илиар напал первым, преследовал тебя, угрожал, пытался убить. Ты обезвредила его, получила преимущество и теперь держишь его жизнь, или то, что осталось от нее, у себя в руках. Раньше ты завершила бы удар, прежде чем он успел бы снова открыть рот.

— Опять хочешь напомнить мне о слабости? — я криво усмехаюсь, хотя пальцы на древке сжимаются до боли. — О том, что я очеловечилась, испортилась, стала слишком мягкой и потеряла форму, которую ты так старательно из меня выковывал? Можешь сберечь слова. Я уже слышала эту речь в разных видах.

— Никаких лекций, Селина. Ты ведь сама это чувствуешь. В тебе сейчас горит жалость, хотя перед тобой тот, кто желает тебе боли. Бесполезное чувство. Чужое чувство. Оно мешает руке сделать то, что разум уже понял. Пора вернуться, Селина. Убей его, и все станет как прежде.

Илиар хрипло смеется под острием.

— Слышишь? — выдыхает он, дергая губами. — Даже он знает, кто ты. Давай, Селина. Докажи, что не зря была его лучшей палачкой. Или тебе теперь нужно разрешение твоего мертвого короля, чтобы поднять руку?

Я резко опускаю взгляд на него, и на мгновение мир сужается до его перекошенного лица, до грязи на щеке, до фиолетового блеска в глазах. Тело помнит, как легко закончить движение, как просто перенести вес вперед, надавить сильнее, заставить замолчать.

И именно поэтому я не двигаюсь.

— Нет, — произношу я тихо.

Эзар прищуривается.

— Нет?

Я убираю копье с шеи Илиара, потом поднимаю его перед собой и ломаю о колено.

— Я больше не исполняю приказы. Ни твои. Ни чьи-то еще.

Я бросаю обломки к ногам Эзара, разворачиваюсь и иду к тропе. Жду, что Илиар сейчас поднимется и доведёт начатое до конца. Слышу, как он встает с земли, улавливаю это движение за спиной, но дальше шагов не следует.

— Не смей, — твердо приказывает Эзар.

Слышу, как Илиар застывает за спиной, сдерживая движение, уже почти сорвавшееся в погоню, и даже не удивляюсь. Эзар и при жизни защищал меня от остальных, но в этом всегда было слишком мало заботы и слишком много расчета. Илиар что-то сипло выдыхает, потом раздается глухой удар, и этот звук еще несколько мгновений тянется в тумане, пока я иду вперед, не позволяя себе обернуться.

Шаги Эзара слышатся спустя несколько мгновений.

Он догоняет меня спокойно, а я сжимаю пальцы на краю плаща, стирая с кожи грязь, и смотрю туда, где тропа уходит между деревьями. Я так устала, что даже злиться уже не могу. Вся ярость, вспыхнувшая во мне минуту назад, сгорела слишком быстро, оставив после себя пустое место под ребрами, и мне хочется сесть прямо здесь, на мокрую землю, закрыть глаза и больше не слышать ни его голоса, ни хриплого дыхания Илиара, ни собственного сердца, которое теперь умеет болеть, наверстывая все годы тишины.

Эзар идет рядом, и от этого мне одновременно легче и противно, потому что даже теперь какая-то старая, упрямая часть меня все еще узнает в нем того, кто когда-то вел меня через страх, правила, тренировки и голод.

Он не отец. Я не могу назвать его так даже в мыслях. Но Эзар взял меня на воспитание, когда не стало родителей. И, возможно, именно поэтому я все еще продолжаю позволять ему идти рядом со мной.

— Ты как-то сказал одну вещь, — начинаю я, не глядя на него. — Что я вижу только тех, кто приходит ко мне. Ты сказал, что моя… нить настроена на кого-то одного, и что поэтому я не вижу остальных, если они сами не приходят. Ты говорил о каком-то слиянии. Что это?

На секунду мне кажется, что Эзар промолчит.

Разочарованный моим поступком, он вполне может решить, что отвечать мне больше не обязан, что я сама выбрала идти против него и теперь должна разбираться с этой Гранью одна. Краем глаза вижу, как Эзар уводит взгляд куда-то вдаль, будто видит перед собой не туманный лес, а совсем другое место и другое время.

— Это обряд, Селина, — задумчиво отвечает он. — Старый, обязательный обряд, который проводили между человеком и эридой, без которого ни один наследник Веларрона не мог занять трон. Его совершали перед коронацией, закрепляя связь между будущим правителем и той, кто должна была стать его хладницей.

Я хмурюсь, замедляя шаг.

— И что этот обряд дает?

— Закрепление связи, — отвечает он, не сразу поворачивая ко мне голову. — После обряда эрида переставала быть свободным существом в том смысле, в каком была раньше. Ее восприятие менялось, сужаясь вокруг одного человека. Она переставала ощущать других людей так, как раньше, и могла принимать имфирион только от своего гос…

Он на секунду замолкает и замечаю, как уголок его рта едва дергается.

— … человека, — заканчивает он спокойнее.

Я хмурюсь.

— У меня не было никакого обряда. Ни с кем. Я вообще никого не чувствую, — добавляю, качнув головой. — Ни людей, ни эридов, ни… даже его.

Имя я не произношу, но Эзар понимает и так.

— А как вообще ощущается эта связь? Та самая нить, о которой ты говоришь. Как ее чувствуют?

— Не знаю, Селина. Я ни с кем не сливался. Я могу лишь пересказать то, что говорили другие. Для кого-то это было притяжение, тянущее в нужную сторону. Для кого-то это ощущалось, как уверенность, что человек находится там, за стеной, за дверью, за лесом, и стоит только закрыть глаза, чтобы понять направление. А кто-то ничего не чувствовал, кроме утраты прежнего восприятия. Такие эриды просто переставали ощущать остальных и понимали, что весь мир сузился до одного источника.

Я некоторое время молчу, обдумывая его слова.

— То есть… — произношу медленно, пытаясь сформулировать мысль, — эта связь работает как притяжение? Душа тянется к душе?

Эзар несколько секунд наблюдает за мной, потом качает головой.

— Не только. Слияние — это притяжение не только душ, Селина. Это притяжение тел и крови тоже. Именно поэтому в обряде используют три печати. Печать души, печать крови… и печать тела. Каждая из них закрепляет связь глубже предыдущей.

— Печати? — переспрашиваю, не до конца понимая.

— Я сам никогда не видел

Я собираюсь расспросить подробнее, но в этот момент внутри головы вдруг возникает странное ощущение, сначала едва заметное, словно где-то очень далеко тонко звякнул металл. Я моргаю, оглядываясь вокруг, пытаясь понять, откуда он идет, но туман по-прежнему тихо движется между деревьями, и вокруг нет ничего, что могло бы издать этот звук.

Эзар замечает, как я замираю.

— Что с тобой? — спрашивает он внимательнее.

Я медленно поднимаю голову, прислушиваясь к звону, который становится громче.

— А ты этого не слышишь? — спрашиваю я, щурясь и оглядываясь между деревьями.

Эзар на секунду замирает, действительно прислушиваясь, потом качает головой.

— Нет. А что именно я должен слышать?

Звон становится неприятнее, начинает вибрировать где-то за глазами, и я раздраженно отмахиваюсь, проводя ладонью по виску.

— Ничего, — говорю коротко. — Забудь.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь вернуть разговор туда, где он был, потому что если начну сейчас разбираться с этим ощущением, то только окончательно потеряю мысль.

— Ты говорил о трех печатях, — продолжаю я, стараясь говорить спокойно. — Душа, кровь и тело. Что это вообще значит? Как они закрепляют эту связь?

Я поднимаю на него взгляд, но в тот же момент звук резко усиливается.

Он перестает быть звоном и превращается в тяжелый гул, который начинает вибрировать так сильно, что темнеет в глазах.

— Что… — выдыхаю я, не удерживая равновесия и сгибаясь пополам, потому что давление становится невыносимым.

Эзар мгновенно оказывается рядом, его рука ложится мне на плечо, удерживая, когда я едва не теряю равновесие.

— Что с тобой, Селина?

— Голова… она раскалывается… что-то гудит… — выдыхаю я, чувствуя, как каждое слово отзывается новой волной боли. Я пытаюсь вдохнуть глубже, но вдруг ощущаю другое, еще более странное чувство.

Холод медленно поднимается из груди, расползается по рукам, по шее, по лицу, и я резко смотрю на свои пальцы, потому что кожа начинает покрываться тонким серебристым налетом. Иней. Сначала едва заметный, словно пыль, потом все плотнее.

— Проклятие… что это?.. — шепчу я, потому что гул в голове становится невыносимым, и вдруг что-то теплое начинает медленно течь по лицу. Я поднимаю руку, касаясь щеки, думая, что плачу, но пальцы становятся липкими. Кровь. Она течет из глаз, тонкими теплыми струйками, и на секунду я просто смотрю на нее, не понимая, почему это происходит.

Гул становится оглушительным, холод поднимается выше. Ноги подкашиваются, мир перед глазами начинает расплываться в серебристой дымке, и я падаю на колени, не чувствуя удара о землю.

— Селина, смотри на меня.

Я пытаюсь поднять голову, но мир плывет, рассыпаясь серебристыми пятнами. Туман, деревья, лицо Эзара, черные нивелии на коре, все смешивается в одно холодное марево. Кровь продолжает течь из глаз, почти горячая на фоне инея, расползающегося по коже.

Эзар хватает меня за плечи, резко разворачивая к себе. Он начинает растирать мои руки быстрыми, сильными движениями, пытаясь разогнать холод силой, хотя иней идет изнутри и уже поднимается к горлу.

— Держись, — произносит он твердо, проводя ладонями от моих плеч к локтям и обратно, сбивая с ткани тонкую ледяную крошку. — Слышишь меня? Держись, Эла…

Пальцы немеют, дыхание становится тяжелым. Тело начинает застывать, и последнее, что успеваю увидеть сквозь мутнеющий туман — глаза Эзара. Потом все окончательно растворяется в тьме.

Глава 20

Селина

Холод возвращается раньше сознания.

Я жадно втягиваю воздух, резкая боль проходит через грудь, заставляя вздрогнуть, потому что каждое движение грудной клетки отзывается новым уколом, как если бы внутри что-то долгое время было заморожено, а теперь начинает возвращаться к жизни слишком резко.

Я лежу на чем-то мягком. Пальцы едва шевелятся, когда я пытаюсь поднять руку, и легкая корка соскальзывает с кожи тонким хрустом. Моргаю, разгоняя мутную пелену перед глазами, и вижу собственную ладонь. Она покрыта инеем. Серебристые иглы тянутся вдоль пальцев и запястья, тонко сверкая в тусклом свете свечей. Медленно провожу ладонью по лицу, и пальцы становятся липкими. Кровь уже подсохла на коже, склеив ресницы, и от прикосновения по щеке проходит глухая боль, заставляя меня поморщиться и прижать руку крепче к виску, где все еще гудит тяжелый остаток того звона.

Я умерла за Гранью. Мысль приходит как удар, и я замираю, прислушиваясь к собственному дыханию.

Пытаюсь вдохнуть глубже и вдруг понимаю, что что-то не так.

Я жду.

Секунду.

Еще одну.

Прислушиваюсь к тому месту, где еще недавно было тихое и уже привычное движение. Но там пусто.

Сердце не бьется.

Несколько мгновений я просто лежу, потом опускаю руку на мягкий шерстяной плед подо мной и делаю еще один осторожный вдох, стараясь не обращать внимания на то, как тяжело расправляются легкие. Очертания комнаты постепенно проясняются, и я понимаю, что нахожусь в доме Эзара. В его комнате в реальном мире.

В этот момент раздаются голоса.

Сначала я думаю, что мне мерещится. Звук доходит глухо, сквозь стену и ватную тяжесть в голове, но потом один из голосов становится резче.

— … почему она до сих пор не открыла глаза? — спрашивает знакомый до боли голос за дверью. — Ты сказала, что вернешь ее, а она лежит здесь уже третий день и не дышит.

Я сжимаю край пледа, и внутри все резко переворачивается, потому что это он, мой Каин. Голос его звучит совсем рядом, и я не понимаю, как такое может быть, ведь я только что была в тумане за Гранью, а теперь он здесь, и я слышу каждое слово, которое он бросает холодно и резко, будто приказывает, а не спрашивает. Меня тянет к нему так сильно, что хочется сразу встать, не думая о боли, дойти до него, коснуться, обнять и убедиться, что это правда, а не обман Грани.

— Я сделала все, что могла, — отвечает женский голос с легкой ноткой раздражения, и я узнаю в нем Мирель. — Дальше Селина должна справиться сама. Телу нужно время. Душе тоже.

— Тогда сделай что-нибудь еще, — требует Каин. — Сейчас. Не говори мне про время. Я не

Отдал часть себя… Что он имел в виду? Какую часть?

В этот момент в моей груди появляется странное тянущее чувство. Оно идет из глубины, оттуда, где должно биться сердце, и поднимается выше. Я осторожно опускаю ладонь на грудь и чувствую под пальцами что-то неровное. Между ключицами и ниже по груди тянется шрам. Тонкие бледные линии расходятся из одной точки, расползаясь по коже, как ветви или трещины на льду.

Раньше этого не было.

— Ты требуешь невозможного, король.

Голос Мирель за дверью возвращает меня к происходящему так резко, что я вздрагиваю, поспешно опуская руку.

— Нет, — отрезает Каин. — Я требую результата. Если она не очнется в ближайшее время, мне придется искать другой способ решить эту проблему. И поверь, Мирель, тебе этот способ очень не понравится.

— Это угроза?

— Нет. Констатация факта. Я задам вопрос один раз. Сколько времени ей нужно?

Мирель молчит. Долго. Я слышу только ее дыхание и тихий шорох ткани, будто она переминается с ноги на ногу, обдумывая ответ.

— Я не знаю, — отвечает она наконец. — Может, день. Может, два. А может, и больше. Душа возвращается не по расписанию. Я сделала все, что могла. Остальное уже не в моей власти.

В следующую секунду раздается резкий шум — грохот опрокинутого стула, тяжелый удар, короткий скрип мебели, чье-то сдавленное ругательство.

До меня доносятся звуки борьбы. Топот ног, глухие удары тел о стену, ткань рвется.

— Прекрати, король! Ты ее убьешь!

— Если она не очнется, — рычит Каин, — я убью вас всех. И начну с тебя, Верховная.

Верховная?

Мысль вспыхивает и сразу обрывается, потому что за дверью снова раздается глухой удар, и кто-то сдавленно выдыхает от боли. Сейчас не время думать о том, когда Мирель успела стать Верховной, что случилось с Луциором и почему Каин говорит так резко и жестко.

Я упираюсь ладонью в кушетку и пытаюсь подняться.

Тело тут же отвечает предательством. Руки дрожат так сильно, что локоть подламывается, в глазах вспыхивает белым, грудь сводит новым приступом колючей боли, и я успеваю только сесть боком, свесив одну ногу вниз, прежде чем понимаю, что переоценила даже это. И падаю. Колени тяжело ударяются об пол, руки едва успевают смягчить падение, боль простреливает по телу, я стискиваю зубы, коротко выдыхая.

За дверью внезапно становится тихо, все звуки борьбы и голоса затихают в один миг. Дверь распахивается так резко, что ударяется о стену, и в комнату врывается Каин. Я поднимаю голову с пола и сначала вижу только его силуэт на фоне света из соседней комнаты. Потом взгляд проясняется, и я вижу его лицо: резкие скулы, сжатые губы, темные глаза, впившиеся в меня так, словно весь остальной мир в этот миг перестал существовать.

— Селина.

Он произносит мое имя и уже в следующую секунду оказывается рядом. Опускается передо мной на колени, подхватывает меня под спину и прижимает к себе так крепко, что я невольно корчусь от боли. Его пальцы впиваются в ткань сорочки, ладонь ложится на затылок, удерживая меня у его груди, и я слышу, как быстро он дышит, хотя лицо остается неподвижным.

— Каин… — выдыхаю я, цепляясь за его плечо онемевшими пальцами.

Он не дает мне отстраниться.

Прижимает сильнее, утыкаясь лицом в волосы, и несколько секунд просто держит меня, и эта хватка одновременно успокаивает и пугает меня своей силой.

— Ты очнулась, — говорит он ровным глубоким голосом без единой теплой нотки, проводя ладонью по моим волосам. — Теперь ты здесь и больше никуда не денешься от меня. Слышишь? Никогда.

В дверях появляется Мирель.

Она стоит на пороге, поправляя край разорванного рукава, и смотрит на нас с усталым раздражением. За ее плечом темнеет фигура Карда, с разбитой губой и тяжелым взглядом, направленным на Каина.

— Я же сказала, что ей нужно было время, — произносит Мирель, переводя взгляд с меня на него.

Каин даже не оборачивается.

— Выйди.

— Это все еще мой дом.

— Я сказал, выйди.

В комнате становится так тихо, что я слышу, как где-то в очаге трещит уголь. Я смотрю на Мирель, ожидая, что она прикажет Карду убрать Каина от меня, но она лишь сужает глаза и несколько секунд молчит, взвешивая, стоит ли сейчас спорить.

Потом отступает.

— Не заставляй меня пожалеть о своем терпении, король, — говорит она сухо.

— Не заставляй меня проверять его предел, Верховная, — парирует Каин.

Кард дергается, но Мирель коротким движением руки останавливает его, даже не оборачиваясь. Дверь закрывается за ними, и мы остаемся вдвоем среди свечей, холодного камня и тяжелой тишины.

Я все еще сижу на полу у Каина на коленях, укрытая пледом только наполовину, дрожа от слабости и холода. Он не отпускает меня, продолжая держать ладонью за затылок, и я все равно до конца не верю, что он правда здесь.

Каин.

Не тень за Гранью. Не силуэт в тумане. Не голос, который я столько раз звала, стоя у закрытой двери. Настоящий Каин, живой, теплый, сильный, держащий меня так крепко, словно может сжать между ладонями саму смерть и заставить ее отступить.

Внутри крутится столько вопросов, что ни один не успевает стать первым.

Как он покинул Грань? Почему Мирель позволила ему войти в Луциор? Сколько времени прошло? Что он отдал ей, говоря о части себя? Почему мое сердце молчит? Что за шрам появился на груди?

— Что происходит? — спрашиваю я, поднимая на него взгляд.

— Мы в Луциоре, — отвечает Каин, проводя большим пальцем по моей щеке, стирая остатки инея. — Твое тело было в анабиозе, а душа все это время находилась за Гранью. Но теперь она снова здесь, в этом теле.

Его взгляд на мгновение опускается к моей груди, задерживаясь там на долю секунды.

— Сердце… еще замерзшее. Но я сделаю все, чтобы оно снова забилось.

Мы смотрим друг на друга несколько долгих секунд. Огонь тихо потрескивает в камине, отбрасывая колеблющийся свет на каменный пол, и в этом свете его лицо кажется резче, чем я помню, словно между тем человеком, которого я знала, и тем, кто передо мной сейчас, прошло больше времени, чем я могу понять.

Я втягиваю воздух, все еще

— У тебя… все в порядке?

Вопрос вырывается сам собой, и я не знаю почему спрашиваю. Он здесь. Обнимает меня крепко, прижимает к себе так сильно, что я чувствую каждый его палец на спине, но что-то не так. Каин смотрит на меня всего секунду, взвешивая, сколько можно сказать и что именно я сейчас способна услышать, потом его ладонь скользит мне по спине выше, крепче прижимая к себе. Но на лице у него ничего не смягчается.

— Да, — отвечает он. — Теперь да.

— А это что? — спрашиваю я, показывая на грудь. — Этого раньше не было.

Каин смотрит туда же, и его лицо становится еще жестче. Сам вид шрама на моем теле ему неприятен.

— Ожог от имфириона, — отвечает он. — Мирель влила его в тебя, чтобы вернуть к жизни. Твое тело было слишком холодным, душа не держалась внутри. Нужен был сильный поток, чтобы вернуть тебя обратно.

Я провожу пальцами по одной из бледных линий, и грудь тут же отзывается глухой болью. Ожог. Имфирион. Слова складываются слишком быстро, и от этого внутри становится холодно уже по-другому.

— Этот имфирион связан с тем, что ты сказал? — спрашиваю я, поднимая на него взгляд. — Ты сказал, что отдал Мирель часть себя. Это был твой имфирион?

Каин молчит всего мгновение, но этого хватает, чтобы я поняла ответ раньше, чем он произносит его.

— Да.

Его ладонь ложится поверх моей руки, закрывая шрам вместе с моими пальцами, и от этого прикосновения тянущее чувство внутри становится сильнее.

— Мирель взяла часть моего имфириона и влила его в тебя, — говорит Каин, наблюдая за моим лицом. — Это удержало тело, вернуло душу и заставило сердце отозваться. Не полностью. Пока не полностью. Но этого хватило, чтобы ты открыла глаза.

Я смотрю на его руку поверх моей, на длинные пальцы, закрывающие серебристые ветви шрама, и в голове вдруг становится слишком тихо.

Я не знаю, как на это реагировать.

Часть его имфириона сейчас во мне. Я должна спросить, больно ли ему. Должна спросить, сколько он отдал, можно ли это вернуть, почему Мирель взяла именно его имфирион и что это теперь значит для нас обоих. Но вопросов слишком много, и каждый цепляет следующий, не давая выбрать главный.

Я открываю рот, собираясь спросить хоть что-нибудь, но Каин уже встает. Его рука обхватывает мое запястье, другая ложится мне под локоть, и он тянет меня за собой так быстро, что мир сразу дергается вверх, а ноги подо мной на миг превращаются в ватные палки, которым явно не сообщили, что они снова должны держать тело. Грудь простреливает болью, и я едва успеваю ухватиться за его плечо, чтобы не рухнуть обратно.

— Каин… — выдыхаю я, пытаясь удержаться на ногах.

— Нужно идти, Селина.

Он говорит это так, будто разговор уже закончен, а все мои вопросы можно оставить на полу рядом с пледом и засохшей кровью.

— Подожди. Я только очнулась, — прошу я, морщась от нового приступа слабости.

— Именно поэтому я забираю тебя отсюда.

— Я не успела ничего понять.

— Поймешь позже.

Эти слова звучат коротко и окончательно, и я снова смотрю на него, пытаясь найти в лице хоть тень прежней мягкости. Но Каин уже смотрит на дверь, за которой ждут Мирель, Кард, Луциор и все ответы, которые он сейчас явно не собирается мне давать.

Каин ведет меня к двери, удерживая за талию так крепко, что я скорее двигаюсь туда, куда он меня направляет, чем иду сама. Он открывает дверь и выводит меня в соседнюю комнату, не давая отстраниться.

Мирель стоит у стола, сложив руки на груди, с холодным лицом, на котором раздражение уже снова спрятано под привычной собранностью. Рядом с ней Кард вытирает кровь с разбитой губы, но, увидев меня, опускает руку. У стен стоят напряженные Тарен и Лир.

— Ей нужна одежда, — требует Каин, и я замечаю, как его взгляд скользит по моей тонкой белой сорочке, которая прилипла к коже после долгого пребывания в воде. Легкая ткань изрядно порвана у подола, местами потемнела, и сейчас она больше похожа на мокрую тряпку, чем на одежду.

Тарен и Лир у стен едва заметно шевелятся, не зная, кому именно подчиняться в эту секунду — человеку, который говорит с такой жесткой уверенностью, или Мирель. Но она на удивление одобрительно кивает.

— Принесите, — произносит она коротко, глядя на стражей.

— Подождите, — останавливаю их, с трудом выпрямляясь в руках Каина.

Голос звучит слабее, чем хочется, но достаточно отчетливо, чтобы Тарен и Лир замерли у двери.

— Мой дом, — произношу я, переводя взгляд на Мирель. — Там осталась моя одежда. Если его не тронули после всего, что произошло, мне не нужно ничего из вашего. Я заберу свое.

— Прошел год, Селина, — произносит Мирель. — Твой дом никто не занимал, стоит пустой. Но вещи могли унести, за это я не ручаюсь. Хотя если хочешь, можешь отправиться туда. Вместе с Каином, — добавляет она, и в голосе слышится легкое облегчение, будто она уже рада от него избавиться. — Я прикажу подготовить дом и принести воду, если тебе вдруг понадобится ванна.

Она переводит взгляд на Каина и приподнимает бровь.

— Что-то еще, король?

— Подготовь дом, — произносит он сразу же. — Чтобы там было тепло, и никто не смел подходить без моего разрешения. Я сам прослежу, чтобы Селина восстановилась.

Кард у стены едва заметно напрягается, и я вижу, как у него дергается скула. Он явно хочет что-то сказать, но Мирель бросает на него короткий взгляд, и он сжимает губы, проглатывая слова вместе с собственной злостью. Это, пожалуй, удивляет меня не меньше остального.

— Идем, — говорит Каин.

Я не успеваю сделать шаг, как он уже снимает с себя тяжелый плащ и набрасывает мне на плечи, поправляя складки у шеи так, чтобы ни один кусочек холода не пробрался внутрь. Его пальцы скользят по моей спине, прижимая плащ плотнее, и в этом самом движении вдруг всплывает что-то далекое, еще когда мы были живы до войны, как он точно так же кутал меня в свой плащ, прежде чем отпустить. И внутри все сжимается от того, насколько тогда его руки были мягкими, а теперь они держат меня

Я только открываю рот, собираясь сказать, что сама дойду, как он, не спрашивая, подхватывает меня на руки.

— Каин…

— Не начинай, Селина.

Я замолкаю, не понимая почему он так резок со мной. Я пытаюсь найти ему оправдание, цепляясь за первое, что приходит в голову. Что может быть все дело в Луциоре, что он просто держится перед Мирель и другими эридами.

Но нет. Каин бы никогда так со мной не говорил. Не так.

Я обхватываю его шею слабее, чем нужно, потому что пальцы все еще плохо слушаются, и позволяю вынести себя из дома.

Горы встречают нас темным силуэтом, воздух пахнет снегом, и в тот момент, когда мы оказываемся снаружи, я вдруг понимаю, что скучала по этому месту. По резкому ветру, по скрипу снега под ногами, по темным очертаниям домов.

— Туда, — тихо говорю я, поднимая руку и указывая направление, где за поворотом прослеживается узкая тропа.

Каин идет по двору, и это должно успокаивать. Он рядом. Он держит меня.

Снова вопросы поднимаются внутри. Как он покинул Грань? Что стало с Веларроном? Что с Теоденом? Почему его взгляд теперь такой?

Я хочу спросить, но не знаю, с какого из этих вопросов начать. Они путаются, накладываются друг на друга, и каждый кажется слишком большим для одного слова.

— Каин…

Он не замедляя шага, немного поворачивает голову, чтобы слышать меня лучше.

— Я здесь, Селина.

Я сглатываю, ощущая, как слова наконец выстраиваются, пусть и неровно.

— Я бегала по лесу. Искала тебя… звала, но тебя не было. Сколько времени ты уже здесь?

— Почти две недели, — отвечает он спокойно.

— Две недели, — повторяю я, осознавая, что это время для меня не существовало, и мысль о том, что он жил, дышал, действовал, пока я бродила в тумане, неприятно собирается комочком к горле.

— А как ты оказался здесь? В этом мире? Как ты вернулся из-за Грани?

— Это долгая и неприятная история, Селина. Сейчас для нее не время, — отвечает он твердо, не замедляя шага.

Я чувствую, как внутри все сжимается от этой отстраненной окончательности, и, несмотря на слабость, все еще пульсирующую в груди, поднимаю голову, глядя ему в лицо и пытаясь поймать его взгляд.

— Каин, я должна знать, — настаиваю я. — Ты здесь уже две недели, а я… я искала тебя там, в тумане, и теперь ты просто отмахиваешься? Скажи хоть что-то.

— Не сейчас, — отрезает он коротко, не оставляя места для спора. — Ты едва стоишь на ногах. Сначала дом. Сначала ты. Остальное подождет.

Я замолкаю, позволяя ему нести себя дальше, прижимаясь щекой к его груди и слушая ровное биение его сердца. Мы продолжаем путь, и вскоре тропа делает последний поворот, выводя нас на небольшую открытую площадку, где перед нами вырастает мой дом. Он одноэтажный, как и все остальные постройки Луциора, но значительно превосходящий их размерами, с широкими стенами из темного камня и крепким крыльцом, выступающим вперед. Эзар когда-то лично распорядился, чтобы именно этот дом достался мне, выделив его среди скромных жилищ. Верховный обустроил его для меня слишком щедро по меркам Луциора. Как люди покупают дорогую вещь не потому, что любят, а потому, что так удобнее держать ее довольной и под рукой.

Дверь в дом уже распахнута, видимо, кто-то успел прибежать раньше нас. Каин вносит меня внутрь, ступая по знакомым каменным плитам пола, и я обвожу взглядом просторный коридор, от которого в разные стороны отходят комнаты, ведущие в спальню и в ту отдельную комнату, где я хранила всякие человеческие вещи, привезенные Эйданом из Элмора. Там лежат стопки книг в кожаных переплетах, которые я так и не открыла, свитки с картами, серебряные украшения, непривычно яркие ткани, маленькие резные фигурки из дерева и даже стеклянные флаконы с ароматными маслами. Все эти предметы пылятся в углу, собранные в аккуратные ящики и сундуки, потому что мне никогда не хватало времени на них, а жить среди людских мелочей казалось лишним для меня.

В дальней части дома выделяется отдельная комната, ставшая еще одной привилегией, дарованной мне Эзаром, — там стоит большая каменная чаша. Все эриды мылись в горячем источнике одной из пещер, и я сама по-прежнему ходила туда, считая глупым таскать сюда воду и ждать, пока она нагреется в очаге под чашей. Но сам факт того, что Эзар это устроил, раздражал меня тогда и раздражает сейчас, потому что в этом было все его обычное «я даю тебе больше, чем другим, значит, ты должна быть благодарна и полезна».

Каин вносит меня в спальню и укладывает на постель. Матрас прогибается мягко, подушки слишком чистые на вид для комнаты, в которой долго никто не жил, и я невольно скольжу взглядом по знакомым вещам. Спальня осталась такой же скромной и строгой, какой я ее оставила, с широкой кроватью, занимающей почти всю стену, тяжелым деревянным изголовьем, небольшим камином в дальнем углу, и единственным узким окном, пропускающим сквозь толстое стекло слабый свет луны. Каменные стены стоят голыми, без лишних украшений, лишь одно старое покрывало из темной шерсти лежит свернутым на сундуке, а на полке у окна стоит единственный подсвечник с оплывшей свечой, напоминающий о тех вечерах, когда ко мне приходил Эзар.

Каин окидывает комнату быстрым оценивающим взглядом и уже поворачивается к двери.

— Отдыхай, — произносит он коротко. — Я прослежу, чтобы все было сделано.

Он выходит в коридор, начиная отдавать распоряжения четким, командным голосом, не терпящим возражений. Я приподнимаюсь на локте, наблюдая, как эриды, собравшиеся у входа, молча слушают его и тут же разбегаются выполнять указания. Все это выглядит настолько неестественно, что меня начинает мутить от странности происходящего. Эриды слушаются, делают, что им велено, стараясь не встречаться с ним глазами. Один, проходя мимо, даже слегка задевает меня плечом, и тут же отшатывается и бледнеет в ожидании удара. Каин только смотрит на него, и этого оказывается достаточно, чтобы тот бегом вылетел из комнаты.

Я сижу и думаю, что видимо пока нас не было, мир окончательно сошел с ума.

Что вообще случилось? Люди и эриды примирились? Почему Каин так свободно отдает распоряжения эридам в Луциоре? Почему Мирель это позволяет? Почему Кард молчит? Почему все вокруг смотрят на него так, будто одновременно боятся и ненавидят, но все равно подчиняются?

Вопросов

И потому я пока молчу.

Сижу на краю постели, кутаясь в его плащ, и смотрю, как он разжигает камин уже сам, потому что, видимо, никто из присутствующих не делает этого достаточно быстро. Огонь наконец подхватывает сухие щепки, вспыхивает ярче, по комнате идет первое настоящее тепло, а за стеной слышится плеск воды, которую таскают в каменную чашу.

Каин окидывает комнату последним быстрым взглядом, проверяя, не осталось ли здесь еще чего то, что может помешать, задержать, раздражать его одним фактом своего присутствия, потом поворачивается ко мне.

— Раз так вышло, переночуем сегодня здесь.

— А завтра?

— А завтра решим по обстоятельствам. Ванна готова. Иди.

Это «иди» звучит как очередное распоряжение, одно из десятка, которые он уже успел раздать в моем доме так естественно, будто давно взял за правило командовать здесь всем, включая меня. Я уже собираюсь вставить слово, но Каин резко оборачивается к тем, кто еще остался в комнате.

— Все вон из дома. Немедленно.

Эриды не спорят, и молча, один за другим начинают выходить, стараясь двигаться как можно тише и быстрее, не поднимая глаз и не задерживаясь даже на миг. Последний из них плотно прикрывает за собой дверь, и в доме наконец наступает тишина, нарушаемая только потрескиванием огня в камине.

Я поднимаюсь с постели, скидывая с плеч плащ, и иду по коридору к дальней комнате, где стоит каменная чаша, уже наполненная водой, от которой поднимается густой пар. Каин останавливается за моей спиной и в следующую секунду одним резким движением разрывает сорочку. Ткань расходится с сухим треском, сползая с плеч и падая к моим ногам бесполезной тряпкой.

Я вздрагиваю скорее от неожиданности, чем от страха, и вскидываю на него глаза.

— Что ты…

— Она тебе больше не понадобится, — отвечает он так спокойно, будто разрезал бинт, а не сорвал с меня последнюю приличную преграду между мной и его новым, слишком тяжелым взглядом.

— Ты наконец скажешь мне, что с тобой происходит?

— Позже обсудим.

— Нет, мы обсудим это сейчас.

Каин не отвечает.

Он просто кладет ладонь мне между лопаток и подталкивает к каменной чаше. Я делаю шаг, потом еще один, ступая босыми ногами по влажному камню. Когда я опускаюсь в воду, тепло воды болезненно ударяет по телу, и я невольно закрываю глаза, погружаясь ниже, позволяя воде обнять меня до плеч, и только тогда поднимаю взгляд.

Каин стоит в дверном проеме.

Просто стоит, опираясь плечом о косяк, и смотрит. За его спиной темнее, чем здесь, из комнаты тянет отблеском камина, и на этом фоне его силуэт кажется вырезанным из черного металла.

Я провожу ладонью по воде, больше чтобы занять руки, чем по необходимости.

— Меня тянет к тебе, Каин, — начинаю я, злясь на саму себя за эту откровенность, но не в силах остановиться. — И в то же время я чувствую, что что-то не так. Ты рядом, и это должен быть ты, но… Не тот.

Он отрывается от косяка и делает шаг, останавливаясь у самой чаши и смотрит на меня сверху вниз, и в этом взгляде столько напряжения, что вода вокруг меня вдруг кажется холодной по сравнению с ним.

— Привыкнешь, — произносит он наконец.

— Слабое утешение.

— Это не утешение. Это факт.

— И что именно я должна принять как факт, Каин? Что ты смотришь на меня так, будто собираешься либо придушить кого-нибудь, либо…

Я запинаюсь сама, потому что договаривать оказывается опаснее, чем хотелось бы.

— Либо взять тебя прямо сейчас, — говорит он спокойно, слишком спокойно для таких слов.

Каин тянется к полке, берет деревянный ковш, зачерпывает горячую воду и, не спрашивая, выливает мне на плечо.

— Сейчас тебе нужно согреться, Селина.

Он снова зачерпывает воду, выливает ее мне на другое плечо. Тепло расползается по коже, смывая остатки инея.

— Ты пугаешь меня, Каин, — я поднимаю на него глаза, сжимая пальцы под водой. — Раньше ты злился, скрывал, давил на себя, уходил в молчание, но я чувствовала тебя. Даже когда ты прятался за камнем безмолвия… Сейчас я смотрю на тебя и вижу только цель. Словно все лишнее из тебя вырезали, оставив одну волю.

Каин наклоняется ближе, протягивает руку и большим пальцем стирает с моей щеки размокшую полоску крови, задерживаясь у скулы.

— Не все лишнее, — говорит он. — Ты осталась.

Я осторожно беру его за запястье.

— Что Мирель забрала у тебя?

Каин смотрит на мою руку на своем запястье и на миг его пальцы напрягаются.

— Чувство, которое мешало, — отвечает он.

— Какое?

Он поднимает глаза, и я уже знаю, что ответ мне не понравится.

— Жалость.

— Зачем?

— Чтобы вернуть тебя.

— Каин…

Я хочу спросить что-то резкое, но в этот миг в груди происходит толчок. Такой сильный, что я хватаюсь за край каменной чаши и резко наклоняюсь вперед, расплескивая воду. Боль проходит изнутри наружу, расходится под шрамом тонкими горячими линиями и тут же натыкается на что-то твердое. Сердце словно пытается ударить, но задевает ледяную корку, скованную вокруг него, и этот удар глохнет, ломаясь где-то глубоко внутри.

— Как вернуть ее обратно? — спрашиваю я сипло, с трудом выпрямляясь и прижимая ладонь к груди. Под шрамом все еще жжет, будто этот удар прошелся по мне изнутри раскаленной трещиной. — Если Мирель забрала твою жалость и влила ее в меня, значит, ее можно забрать обратно. Должен быть способ.

— Его нет.

— Каин.

— Селина, ее нельзя вернуть.

— Почему?

— Потому что это уже не отдельное чувство. Мирель влила его в твое тело. Оно слилось с тобой. С этим шрамом, с твоим сердцем, с той силой, которая держит тебя здесь.

Несколько мгновений я просто смотрю, опуская ладонь на грудь, будто могу нащупать под кожей чувство Каина и отделить его от себя, вернуть туда, откуда оно пришло. Но под пальцами только шрам, и где-то глубже замерзшее сердце, которое снова молчит после единственного слабого удара. Мне невыносимо от мысли, что ему пришлось пожертвовать частью себя, вырвать из собственной души жалость, только чтобы вытащить меня обратно

Каин ставит ковш на место.

— Хватит, — произносит он. — Ты снова замерзла.

Он наклоняется, подхватывает меня под руки и помогает подняться. Уже остывшая вода стекает по коже, волосы липнут к спине, сорванная сорочка остается где-то на полу, ненужная и жалкая. Я делаю шаг из каменной чаши, и Каин сразу заворачивает меня в полотенце. Плотная ткань ложится вокруг груди и бедер, и Каин задерживает руки у моих боков чуть дольше, чем нужно. Его взгляд скользит по моему лицу, спускается к шраму, скрытому под полотенцем, потом снова поднимается к глазам.

— Держишься?

— Да.

Каин не верит, но кивает. Потом подхватывает меня на руки, уже без резкости, и несет в спальню. Он вносит меня в комнату, опускает на край постели, поправляя подушки за моей спиной, и садится рядом, устраиваясь так близко, что тепло его тела сразу обволакивает меня сквозь тонкое полотенце.

— Я скучал по тебе, — произносит он хрипло, прижимаясь губами к моему виску, и эти слова, произнесенные ровным, лишенным прежней теплоты голосом, все равно отзываются внутри меня дрожью. — Каждую секунду за Гранью. Каждую минуту, пока ты лежала там, в ледяной воде. И больше я тебя никому не отдам.

Он говорит это, уже обхватывая меня за талию, собственнически притягивая к себе, укладывая нас обоих в постель так, что мое тело оказывается плотно прижато к его груди. Полотенце сползает с плеч, но он не дает мне отстраниться, накрывая нас одеялом одним движением и фиксируя меня в своих объятиях.

Я лежу, прижатая к нему всем телом, вдыхая знакомый запах его кожи, и позволяю этому объятию поглотить меня целиком, потому что в этот момент нет ничего важнее его рук, его дыхания у моего уха и тех слов, которые он произнес, даже если они теперь звучат как приговор.

Глава 21

Селина

Я открываю глаза, возвращаясь из тяжелого сна, и первым делом замечаю пустоту рядом с собой. Рука скользит по постели, но пальцы находят лишь холодную ткань простыни, еще хранящую легкий отпечаток его тела.

Каина нет.

Тишина в доме стоит такая густая и неподвижная, что я прислушиваюсь к ней, ожидая услышать хотя бы отдаленный звук шагов или низкий голос, отдающий приказы в коридоре. Ничего. Только слабое потрескивание остатков углей в камине да приглушенный шорох снега за окном.

Я сажусь, оглядывая комнату, где все осталось точно так же, как вчера вечером, и понимаю, что Каин ушел, не разбудив меня. И если раньше я бы подумала, что он просто не хочет тревожить мой сон, то теперь, зная, кем он стал, я понимаю совсем другое. Каин ушел, потому что посчитал это неважным. Потому что в его новой реальности мое пробуждение, мое беспокойство и мое право знать, где он находится, уже не требуют объяснений. И все это потому, что Мирель вырвала из него жалость, оставив вместо нее лишь одержимость мной. Эзар умер, а эта эрида заняла его место и каким-то образом сумела вернуть меня к жизни. Такого не бывает. Ни один эрид не мог так отчетливо отделить чужое чувство, чтобы передать его другому, не смешивая с собственным имфирионом. Если она проделала это с Каином, забрав у него чувство и влив его в меня, значит, должна суметь сделать и обратное. Должна.

Я решительно поднимаюсь, еще покачиваясь от слабости, но внутри уже поднимается знакомая упрямая сила. Подхожу к большому деревянному сундуку у стены, откидываю тяжелую крышку и нахожу там теплые вещи, сложенные аккуратными стопками. Вытаскиваю и надеваю плотные серые брюки с меховой подкладкой, потом шерстяную темно-синюю тунику с высоким воротом. Нахожу в сундуке кожаный пояс и при виде него, невольно всплывают воспоминания. Когда-то я выменяла у Карда за пару фриалов полоску оленьей кожи. Пояс сделала сама, отец был кожевником и я часто наблюдала, как он работал в мастерской. Ремень получился не таким, какие делал отец, но вполне пригодным. Я натягиваю его поверх туники, затягиваю пряжку потуже, чтобы держал тепло и не мешал двигаться. Сверху накидываю тяжелый плащ с густым волчьим мехом. Обуваю высокие сапоги до колена и крепко шнурую их.

Бросаю последний взгляд на пустую постель и выхожу из спальни в коридор, направляясь прямо к двери. Подхожу, дергаю за ручку, но та не поддается.

Я дергаю сильнее.

Потом еще раз.

Дерево только глухо вздрагивает в ответ.

Несколько секунд я просто стою, не веря в настолько человеческую по своей нелепости мысль, которая приходит мне в голову первой. Каин… запер меня? Я снова дергаю ручку, уже с силой, упираясь плечом. Дверь едва заметно подается, но не открывается.

— Да ты совсем голову потерял, — тихо произношу я, сжимая челюсть и отступая от двери.

Я поворачиваюсь к окну, и уже по дороге успеваю подумать, что ладно, дверь для дураков, окно для упрямых, а я, к несчастью для него, никогда не была удобной пленницей. Отодвигаю штору, берусь за створку, тяну вверх, потом в сторону, потом сильнее, но рама даже не шевелится.

— Нет, не может быть, — выдыхаю я с нервным смешком.

Наклоняюсь ближе, вглядываясь наружу, и только тогда замечаю в деревянной раме с внешней стороны вбитые гвозди. Несколько мгновений я просто смотрю сквозь толстое стекло на заснеженный двор, и понимаю, что клетка, которую Каин выстроил вокруг меня, уже захлопнулась окончательно.

— Это уже не смешно. Это уже очень странно. — говорю я, отходя на шаг.

Быстро осматриваю комнату и сразу замечаю тяжелый бронзовый подсвечник на столе у стены. Каин правда думал, что это меня остановит? Правда решил, что если запереть дверь и заколотить раму, я сяду на постель, сложу руки и стану ждать, пока он вернется?

— Нет уж, — произношу я, уверенно беря подсвечник в руку.

Тяжелая бронза врезается в стекло с сухим треском, по комнате разлетаются осколки, холодный воздух тут же врывается внутрь. Я смахиваю с подоконника крупные стеклянные зубья, упираюсь ладонями в дерево и, подтянувшись, перелезаю наружу. На миг останавливаюсь, прислушиваясь к себе. Где-то глубоко внутри, теперь тянется тонкая, живая нить, пульсирующая теплом. Нить, ведущая к Каину. Закрыв глаза и сосредоточившись, ясно чувствую направление — он находится где-то у озера, в той самой стороне, где когда-то произошла наша последняя встреча с Эзаром.

С ним я обязательно поговорю, но позже. Когда смогу смотреть ему в глаза, не дрожа от злости

Большинство эридов, встречающихся мне по пути, уже явно знают о моем возвращении. Никто не останавливается и не выказывает открытого удивления. Вместо этого они настороженно обходят меня стороной, и в каждом из них сквозит напряжение и враждебность. Для них я все еще предательница, вернувшаяся из мертвых, и это возвращение явно не принесло им радости.

Направляясь к дому Эзара, который теперь, судя по всему, принадлежит Мирель, я сворачиваю за угол старой каменной постройки и вдруг замираю, прижавшись спиной к стене. Из конюшни, расположенной неподалеку, выходит фигура Карда, а следом за ним Тарен, дергающий плечом, будто только что таскал что-то тяжелое.

— Неплохая вышла охота. Мирель будет довольна, если эти не передохнут раньше времени. — бросает Кард своим хриплым голосом.

Тарен только коротко хмыкает.

Они проходят мимо моего укрытия, пока я стою, прижавшись спиной к холодному камню, и первое, что приходит в голову, что Кард должно быть, уже успел побывать с утра в Запредельном лесу, и снял с ловушек какую-нибудь косулю или кабана. Но уже в следующую секунду мысль спотыкается. Почему тогда они вышли из конюшни? Кард терпеть не может лошадей после того случая с кобылой, которая когда-то лягнула его так, что он потом неделю ходил с перекошенным лицом. Тогда он пообещал собственноручно пустить на ремни любую тварь с копытами.

В груди шевелится то самое глухое, упрямое чувство, которому я привыкла доверять. Отталкиваюсь от стены и, вместо того чтобы продолжить путь к дому Мирель, осторожно направляюсь к конюшне. Толкаю тяжелую дверь и вхожу внутрь, ожидая увидеть стойла, услышать привычное фырканье, глухой перестук копыт, увидеть своего коня, который, наверное, давно одичал без меня или достался кому-то из стражей.

Вместо этого я вхожу в длинное помещение и замираю прямо на пороге.

Лошадей нет.

Ни одной.

Вся конюшня переделана так грубо, что от прежнего вида остались только балки под потолком да каменные стены, а все остальное занято клетками, внутри которых сидят люди, и их слишком много, чтобы не понять сразу, что именно здесь происходит.

Охота Карда была не на оленя и не на кабана.

Они ловят людей.

Я делаю шаг, не осознавая этого движения, и в этот момент один из сидящих ближе к прутьям резко поднимает голову, впиваясь в меня острым взглядом, в котором нет ничего, кроме открытой, жесткой ненависти.

— Еще одна голодная тварь пришла, — хрипло бросает он, подаваясь вперед.

— Что ты на нее рычишь, Рик. Она, кажется, сама не совсем понимает, куда зашла, — протягивает мужчина из соседней клетки. — Или понимает, но делает вид, что удивлена, — добавляет он уже тише, проводя пальцами по прутьям, — что, впрочем, тоже занятно.

Я смотрю на них, на эти клетки, на лица за прутьями, на цепи, брошенные в углу, и внутри поднимается такая ясная мысль, что от нее хочется не кричать даже, а просто что-нибудь разбить, потому что Мирель, видимо, решила, что самый разумный способ прокормить Луциор — это держать людей в клетках, как запас на черный день. Только она не понимает, чем это для нас обернется. Если люди узнают, а они узнают, тогда они сюда придут не с разговорами и не со старыми сказками о чудовищах. Они придут с мечом, с огнем, с арбалетами, с собаками, с ненавистью, и будут убивать нас всех до последнего.

Я не должна вмешиваться. Понимаю, что только вернулась, что сама едва стою на ногах, что у меня нет права рваться в их порядок. Но не могу. Просто не могу, особенно после того, что Мирель сделала с Каином, и мысль о том, что все это связано, уже впивается в меня так глубоко, что я разворачиваюсь раньше, чем кто-либо успевает снова заговорить.

Стремительно вылетаю из конюшни и бегом поднимаюсь к дому Мирель. Хочется увидеть ее лицо и услышать, как именно она собирается это оправдывать.

Я толкаю дверь без стука, вхожу внутрь и уже на пороге резко замираю.

Кард вжимает Мирель в край стола, навалившись на нее всем телом и жадно целует ее, с каким-то злым голодом. Его ладонь уже скользит ей по бедру, а сам он тесно прижимается к ней, двигаясь так откровенно, что на миг меня обдает новой волной раздражения. Мирель опирается руками позади себя о край стола, запрокинув голову ровно настолько, чтобы принимать его поцелуи без всякой нежности. Потом она открывает глаза и замечает меня поверх его плеча.

— Что случилось, Селина? — спрашивает она, не отрываясь от Карда, а только чуть поворачиваясь ко мне лицом.

Я смотрю на них секунду, слишком долго для вежливости и слишком мало для настоящего удивления, потом захлопываю за собой дверь и подхожу ближе.

— Я была в конюшне. Там люди в клетках. Что это значит, Мирель?

Кард оборачивается, недовольный тем, что я прервала его на самом приятном месте. Верховная проводит пальцами по его волосам, как если бы успокаивала злого зверя, и снова смотрит на меня.

— Это именно то, о чем ты подумала, Селина. Люди наш источник имфириона. Слишком долго мы играли в благородство. Брали у людей только столько, сколько нужно, отпускали их, позволяли им уходить и рассказывать друг другу сказки о том, какие мы чудовища. И знаешь, что изменилось за все это время? Ничего. Они все равно нас ненавидели, и все равно шли за нами с крюками и цепями. Так почему бы не дать им то, кем они нас всегда видели? Мы чудовища, а они наша пища. А пищу не отпускают обратно в лес.

Кард коротко усмехается, все еще стоя вплотную к ней.

— Они просто зверюшки, — лениво бросает он. — Мясо на ножках с вкусными эмоциями внутри. Мы держим их в стойле, чтоб не бегали и не кусались. Удобно, правда?

— Удобно? — повторяю я раздраженно. — Вы превратили конюшню в клетку для людей и думаете, что это просто удобно? Они уже наверняка подозревают, куда пропадают их родные и соседи. И однажды придут сюда, сожгут Луциор вместе с нами всеми, потому что мы наконец-то дали им настоящую причину для мести.

Мирель смотрит на меня равнодушно, не придавая значения моим словам.

— Пусть приходят, — отвечает она спокойно. — Мы готовы. А пока они боятся, мы сыты. Ты же сама знаешь, каково это — голодать, когда иней ползет по венам. Или забыла, пока

— Зверюшки, говорю же, — грубо повторяет Кард. — Сидят и ждут, когда мы придем поужинать. А ты, предательница, лучше не суйся, пока не решили, что с тобой делать. Мирель еще добрая, что вообще пускает тебя сюда.

— Вы так спокойно об этом говорите только потому, что люди еще не пришли, — резко отвечаю я, складывая руки перед собой. — Но когда придут…

— Когда придут, — обрывает меня Мирель, и в ее голосе наконец появляется твердость, — мы покажем, на что способны. Ты слишком недооцениваешь нас. Эзар всегда был прав. Мы выше людей. Всегда были выше. А ты все испортила, предав нас в тот момент, когда должна была выбрать своих. Кард прав, я слишком добрая… к твоему счастью.

— Если ты так презираешь меня, почему вернула?

— Мне нужно было проверить свои способности, — отвечает она без колебаний. — Как видишь, они работают.

— Способности? Ты пережила осушение?

Мирель улыбается едва заметно.

— Я пережила не одно осушение, Селина. Как и все, кто остался и решил больше не жить по старым правилам. Или ты думала, что мы и дальше будем голодать, как раньше, ждать милости от леса, вымаливать у людей крупицы, довольствоваться остатками? Прежняя жизнь закончилась. Век, когда эриды были изгоями в этом мире, тоже.

Кард наконец отрывается от нее, но только затем, чтобы встать рядом, опираясь бедром о стол и глядя на меня с откровенным удовольствием, как на драку, которая его развлекает.

— Либо мы жрем, либо нас режут. Мне, честно говоря, надоело быть вторым вариантом.

Я перевожу взгляд с него на Мирель, и в этот миг особенно ясно понимаю, что передо мной уже не просто правительница Луциора и не просто старая хладница, привыкшая выбирать жесткость, а кто-то, кто переступил черту так давно, что больше не видит ее под ногами. И хуже всего не то, что она говорит это с убежденностью, а то, что в чем-то она права, потому что голод действительно ломает, страх действительно превращает в зверя, люди действительно нас ненавидят, но между выживанием и этим есть грань, и она ее уже не просто стерла, а выжгла дотла.

— Ты ведешь нас к войне, — произношу я, сжимая челюсть и глядя прямо на Мирель, которая лишь слегка приподнимает бровь, принимая мои слова спокойно и без малейшей реакции. — Не к охоте, не к выживанию. К войне. И если она начнется, в ней умрут все, и люди, и эриды, и ты это знаешь.

— Война уже давно идет, Селина, просто раньше мы делали вид, что не замечаем ее.

На несколько секунд в кабинете воцаряется тишина, нарушаемая только слишком тяжелым дыханием Карда, который явно все еще недоволен тем, что я помешала им. А я стою посреди комнаты и понимаю, что пришла сюда за ответом, но получила не ответ даже, а объявление новой власти, в которой людей держат в клетках, Каин возвращается не таким, каким умер, а Мирель смотрит на все это с ледяным спокойствием эриды, уверенной, что история наконец повернулась в ее сторону. И это злит. Она играет в какие-то игры, в которые мы с Каином замешаны, а я не хочу играть по ее правилам.

— Ты специально забрала у Каина жалость? Хотела, чтобы он превратился в безжалостное оружие, которое можно направить куда угодно, лишь бы оно служило твоим целям?

— Я предложила ему выбор, Селина, — отвечает Мирель, смахивая с белоснежного рукава невидимую пылинку. — Он выбрал сам. И выбрал тебя. Не жди, что я буду оправдываться за то, что он сам отдал.

— Верни обратно, — требую я, повышая голос. — Верни, как было. Ты забрала, ты и вернешь.

— Это невозможно. Чувство уже вросло в тебя, и я не могу вырвать его обратно, не убив при этом. А теперь уходи, и не мешай нам закончить начатое.

Она тянется к Карду, снова притягивая его к себе, будто меня здесь уже нет, будто мой гнев и мои слова ничего не значат. Я несколько секунд смотрю на них, раздраженно выдыхая, а в следующий миг уже перестаю думать.

Резко подаюсь вперед, хватаю Мирель за косу, наматываю на кулак и дергаю на себя. Она теряет равновесие, падает на пол, а я наваливаюсь на нее сверху, прижимая к полу коленями, и обеими руками вцепляюсь в ее горло.

— Ты найдешь способ вернуть Каина обратно, — рычу я ей в лицо, придавливая сильнее и глядя прямо в фиолетовые глаза, но в следующую секунду внутри меня происходит что-то странное. Навязчивое, липкое желание внезапно заполняет грудь, заставляя пальцы ослабить хватку на ее горле. Я пытаюсь удержать контроль, однако рука уже предательски соскальзывает, и вместо того чтобы продолжать давить на Мирель, я сама вцепляюсь себе в горло, сжимая собственную шею с такой силой, что ногти впиваются в кожу.

Я рвано хватаю воздух, пытаясь силой воли отодрать собственные руки, но они не слушаются, словно внутри меня кто-то перехватил нити и тянет за них с холодным удовольствием.

Мирель лежит подо мной, и просто внимательно смотрит, пока я сползаю с нее набок. Перед глазами начинает темнеть, тело выгибается, пальцы сжимаются еще сильнее, и я уже задыхаюсь по-настоящему, когда хватка вдруг резко слабеет.

Я жадно втягиваю воздух, кашляя и хватаясь за грудь, пытаясь отдышаться. В этот момент тяжелый удар раздается где-то сбоку. В глазах все плывет, но я упираюсь ладонью в пол и кое-как поднимаю голову.

И вижу Каина.

Он стоит у стены, вдавив Карда в камень, прижав его за горло так, что ноги того едва касаются пола. Эрид хрипит, пытаясь оторвать пальцы, но в следующий момент Каин резко отпускает его, только для того, чтобы тут же ударить кулаком в живот. Кард сгибается пополам, ноги его подкашиваются, и он тяжело валится на колени.

— Если еще раз кто-то тронет ее, — произносит Каин ровным, ледяным голосом, глядя сверху вниз на скорчившегося эрида, — я оторву руки тому, кто это сделает. А потом заставлю смотреть, как я отрываю их хозяину голову.

Каин хватает Карда за волосы, резко запрокидывая ему голову и вынуждая смотреть прямо на себя.

— Хватит, Каин! — кричит Мирель, вцепляясь ему в плечо и пытаясь оттащить, но он ее не слышит, только отбрасывает локтем так, что она едва удерживается на ногах.

Он снова дергает Карда

— Смотри на меня, — бросает он. — Я хочу, чтобы ты понял это. Еще раз влезешь в ее тело, еще раз посмеешь тронуть Селину хоть пальцем, и я разберу тебя на куски. На глазах у Мирель, чтобы вы оба запомнили.

Его кулак снова заносится для нового удара, Мирель опять хватает его за руку, теперь уже обеими руками.

— Каин… — хрипло вырывается у меня, но этого хватает, чтобы он замер и в следующую секунду пальцы его разжимаются, Кард валится на пол с глухим стуком, а сам Каин уже идет ко мне, не глядя больше ни на Мирель, ни на него и опускается на колени.

— Смотри на меня, — говорит он низко, и голос у него теперь другой, все еще жесткий, но уже собранный вокруг меня.

Каин наклоняется ниже, пристально всматриваясь в мое лицо, желая силой заглянуть под кожу и проверить, не осталась ли еще чья-то воля в моем теле. Он касается моей шеи, и его рука оказывается очень холодной, словно он только что окунул ее в снег. От этого прикосновения по коже пробегает озноб, заставляя меня невольно вздрогнуть. Каин сразу замечает мою реакцию, его пальцы замирают на миг, а взгляд становится еще более пристальным и темным. Он медленно проводит большим пальцем по моему горлу, ощупывая места, где остались следы от моих собственных пальцев.

— Больно? — спрашивает он. — Ответь, Селина. Я хочу знать, насколько далеко этот ублюдок тронул тебя.

Я перехватываю его запястье и сжимаю пальцы изо всех сил.

— Я в порядке, — отвечаю все еще хрипло.

Каин не верит. Я вижу это по тому, как напрягается его челюсть, по тому, как его холодная ладонь остается на моей коже, продолжая осторожно, но настойчиво ощупывать каждую отметину.

Потом он тянет меня за руку, вынуждая встать на ноги.

— Тебе нужно вернуться в дом.

Он не отпускает мою ладонь, а сразу тянет за собой, направляясь к двери. Я дергаюсь, желая вырвать руку и остаться на месте, но в последний момент сдерживаюсь, понимая, что спорить с ним сейчас, на глазах у Мирель и Карда, значит только дать им лишний повод для нового конфликта. Поэтому я иду следом, молча сжимая зубы, пока его пальцы крепко держат меня за руку, без малейшей мягкости.

— Каин, зайди ко мне позже. Нужно кое-что обсудить, — бросает Мирель нам в спину.

Каин даже не поворачивает головы, продолжая вести меня наружу. Дверь за нами закрывается, и мы оказываемся на улице, где холодный ветер сразу бьет в лицо.

— Что ты собираешься обсуждать с Мирель?

— Тебя это не должно волновать, — отвечает он твердо. — Ты должна была сидеть дома, в тепле и безопасности. Вместо этого ты выломала окно, убежала и вот к чему это привело. Кард тронул тебя. И если бы я не успел вовремя, ты могла погибнуть.

— Я не вещь, которую можно запереть и охранять, Каин. И я не собираюсь сидеть в четырех стенах только потому, что ты так решил.

— Ты будешь находится там, где я скажу, — произносит он, не оборачиваясь и продолжая тянуть меня за собой по заснеженной улице. — Потому что теперь я знаю, что происходит, когда я оставляю тебя без присмотра. И потому что в следующий раз я могу не успеть спасти тебя.

Я выдергиваю руку из его пальцев и останавливаюсь посреди улицы, глядя ему в лицо с горьким сарказмом, который уже не в силах сдерживать.

— Прекрасно, — произношу я, не скрывая яда в голосе. — Вернуться из мертвых, чтобы быть заточенной в твоей клетке. Ты вытащил меня из ледяного озера только для того, чтобы запереть в другом.

Каин замирает, поворачиваясь ко мне всем телом. Его взгляд становится еще темнее, челюсть напрягается, но он не отвечает сразу, просто стоит посреди улицы, глядя на меня сверху вниз с той самой холодной одержимостью, которая теперь заменяет ему все остальное.

— Я отдал часть себя, чтобы ты была жива.

— И что дальше? Что теперь будет, Каин? Мы просто должны жить с этим? Делать вид, что так и надо? Что ты отдал часть себя, а я должна смотреть на то, что от тебя осталось, и называть это спасением?

Он продолжает стоять неподвижно, глядя на меня сверху вниз. Его лицо остается спокойным, только взгляд становится еще темнее и тяжелее. На скуле у него кровь Карда, на костяшках сбита кожа, волосы растрепаны после драки.

— Дальше мы вернемся в Веларрон, — отвечает он наконец.

Я замираю, внутри все резко сжимается от неожиданности и новой тревоги.

— Зачем?

Каин делает шаг ближе, снова беря меня за руку, на этот раз уже не так резко, но все так же твердо.

— Потому что мой брат до сих пор сидит на моем троне, — произносит он, глядя мне в глаза без малейшего колебания. — Я вернусь, чтобы сместить его, а ты будешь рядом со мной.

Я не успеваю ничего сказать.

Потому что следующая фраза обрушивается на меня уже окончательно.

— Как моя королева.

Глава 22

Селина

Сижу у окна, поджав под себя одну ногу, и смотрю на узкую полоску двора между домами, где снег уже успел лечь поверх следов, тихо кружась в редком вечернем ветре. На мне только тонкая сорочка, слишком легкая для этого холода, и я время от времени подтягиваю ткань к плечам.

Окно уже заменили, дверь заперта, и я уже наизусть знаю звук этого замка, когда Каин закрывает ее с той стороны. Он оставил меня здесь, ничего не объясняя, и я до сих пор не понимаю, что именно это значит — попытка удержать меня рядом или защитить от того, что может войти сюда без него? Каин пропадает уже третьи сутки, а я все это время сижу здесь, перебирая в голове одни и те же мысли, не находя им ни конца, ни облегчения.

Он отдал жалость.

Я все еще перекатываю это слово внутри, как острый осколок, и каждый раз ранюсь об него, потому что его любовь ко мне, которую он выбрал вместо жалости, теперь стала какой-то черной. Он удерживает меня рядом, называя это защитой, ранит любого, кто посмеет приблизиться или посмотреть не тем взглядом. Меня раздражает это его спокойное право распоряжаться

Я закрываю глаза, прижимаясь виском к холодному стеклу.

Для чего все это было.

Ради чего?

Чтобы я вернулась и увидела Луциор таким? Клетки в конюшне. Людей за прутьями. Мирель с ее новым порядком. Каина, который говорит о Веларроне как о вещи, которую заберет обратно. Себя, ожившую ценой, которая уже не вернется назад. Если бы я осталась за Гранью, он был бы другим. Живым в реальном мире, рядом с моим мертвым телом. Я не знаю, легче ли это. Только одно знаю слишком ясно, от чего хочется зажмуриться. Если бы мне дали выбор, зная все заранее, я все равно захотела бы к нему. Даже теперь. Даже к такому.

От этой мысли становится тошно, потому что она унижает своей честностью.

Тишина в доме ломается, как только Каин входит вместе с потоком холодного воздуха, который врывается в дом следом за ним. Он закрывает за собой дверь, стряхивая с плеч снег, его волосы мокрые и блестят от растаявших снежинок. На мгновение он останавливается посреди комнаты, с порога чувствуя, что я думаю о нем, что весь этот дом уже наполнен моим напряжением.

— Не смотри на меня так, — произносит он.

— Как?

Каин проходит мимо меня, снимая перчатки на ходу и бросая их на стол.

— Так, словно вынуждена меня терпеть.

Я коротко выдыхаю, потому что это было бы смешно, если бы не было так больно, и отворачиваюсь к окну лишь на миг, глядя на темные силуэты гор вдалеке.

— А как мне еще на тебя смотреть, Каин. Как раньше не выходит, делать вид, что ничего не случилось, тоже, и если ты ждешь, что я просто сяду напротив, улыбнусь тебе и притворюсь, что все по-прежнему, то этого не будет.

Он ничего не отвечает, только проходит мимо меня, направляясь в ванную. Отсюда я отчетливо вижу, как он проверяет воду в каменной чаше, которую приказал набрать еще утром, приседает у очага, коротким движением сдвигая решетку, и, взяв сухие поленья, укладывает их одно к другому. В следующую секунду слышится щелчок кремня, языки пламени вспыхивают в сухих щепках, рыжие отблески скользят по его лицу, выхватывая из полутени резкую линию скул, и ложатся теплым отблеском на черную ткань рубашки.

Наконец он закрывает створку, где огонь уже разгорелся достаточно сильно, и только после этого возвращается обратно в комнату.

— Что ты хочешь от меня, Селина? — спрашивает он устало. — Чтобы я сожалел о выборе? Не могу. Чтобы стал прежним? Я бы и сам предпочел, чтобы ты видела меня таким, каким знала, но у меня нет этой роскоши. Есть только то, что осталось, и то, что осталось все еще любит тебя. Этого мало?

От его усталого голоса у меня снова сжимается то странное место в груди. Я злюсь на себя за это, потому что должна бы думать только о том, каким опасным он стал, но вместо этого на короткий миг вижу не короля, не человека без жалости, а Каина, который стоит передо мной с обломками себя в руках и спрашивает, достаточно ли их, чтобы я осталась.

Я долго смотрю на него, потом опускаю взгляд на свои руки, лежащие на коленях, и понимаю, что пальцы у меня давно тесно сплелись, держась саму за себя, чтобы не рассыпаться.

— Не мало, — говорю я, качнув головой. — Именно в этом и беда. Это слишком много, Каин. Твоя любовь ко мне теперь как обнаженный клинок. Ты готов не руками, а стенами закрыть меня от мира и я не знаю, где в этом месте мне стоять рядом с тобой, чтобы не стать пленницей этой любви.

Каин подходит ко мне и опускается на одно колено передо мной, так что наши глаза оказываются почти на одном уровне.

— Я не хочу, чтобы ты меня боялась, Селина, — говорит он, глядя мне прямо в глаза. — И не хочу, чтобы ты меня терпела. Мне не нужна покорность, если в ней будет хоть капля холода, с которым ты сейчас сидишь передо мной, заранее готовая защищаться. Я люблю тебя не меньше, чем раньше, и не хуже, и не слабее, а так же, слышишь? Так же.

Нет.

Сразу проносится у меня в голове.

Не так же, Каин.

— То, что случилось, ничего не меняет, — продолжает он. — Все будет как прежде.

Нет.

Не будет.

— Ты привыкнешь. Научишься жить рядом со мной. Перестанешь ждать от меня худшего. Со временем тебе станет легче, а я сделаю так, чтобы тебе не было тревожно рядом со мной.

После этих слов он поднимает руку и кладет ладонь мне на грудь, прямо на сердце, которое резко вздрагивает в ледяных тисках от его прикосновения.

— Я растоплю этот лед, Селина, — говорит он еле слышно. — Ты снова почувствуешь тепло. А если во мне больше нет того, чем можно тебя согреть, я найду хоть что-нибудь. Даже если мне придется отдать последнее, что во мне осталось.

Я смотрю на него и не могу ответить сразу, потому что комок в груди становится плотнее, мешая вдохнуть. Его ладонь лежит у меня на груди, и от этого прикосновения меня вдруг резко уносит назад, туда, где снег был черным от грязи и крови, где воздух рвался от крика, стали и дыма, где я впервые почувствовала, как под ребрами сердце больно дернулось и ударило. Тогда вместе с этим ударом в меня хлынуло все сразу: боль, тоска, сожаление, ужас потери такой силы, что она рвала тело изнутри. И эти чувства, усиленные мной, хлынули по всем сразу, превращая сражение в бойню. Я до сих пор помню лица, искаженные тем, что я в них невольно вбила, помню, как люди падали, кричали, хватались за голову, как их собственная боль множилась моей, шла кругами, накрывая всех, и Каина тоже.

Сердце под его ладонью снова содрогается, и я в панике зажмуриваюсь, приказывая ему замереть, не просыпаться сильнее, чем уже проснулось. Нет. Не надо. Пусть лучше лежит в своей ледяной тишине, пусть остается полумертвым, потому что я

— Помнишь ту ночь на острове Свода, — произносит он, вырывая меня из тревожных мыслей.

Его пальцы скользят по моей талии, потом опускаются ниже к бедру.

— Я слышал, как ты плескалась в той каменной чаше, и представлял тебя в своей голове. Как ты лежишь там в теплой воде, уставшая, напряженная после дороги, делая вид, что тебе все равно, хотя тебе никогда не было все равно так сильно, как ты хотела показать.

Его руки находят завязки на груди моей сорочки и медленно тянут их, одну за другой, ослабляя ткань. Она сползает ниже, и я вздрагиваю, когда холод его пальцев, все еще хранящих мороз улицы, касается открывшейся кожи.

— Тогда я считал тебя женственнее любой человеческой женщины, которую знал, несмотря на то что ты эрида. И сейчас так считаю, Селина.

— Зачем ты мне это говоришь? — спрашиваю, и голос мой предательски слабеет, когда его губы касаются моей шеи.

— Потому что ты дрожишь, — шепчет он мне в ухо, проводя пальцами по моей щеке, задерживаясь у виска. — Потому что ты опять сидишь передо мной, вся в страхе и в боли, а я больше не хочу разговаривать с тобой только через этот ужас. Если ты и будешь дрожать в моих руках, то не от страха.

От его голоса у меня перехватывает дыхание, и я не успеваю ничего ответить, потому что Каин снова касается губами моей шеи, в то время как руки одним плавным движением стягивают сорочку вниз к бедрам. Потом он отрывается от моих губ и подхватывает на руки, прижимая к своей груди. Ткань окончательно сползает по моим ногам и падает на пол, когда Каин шагает через комнату к ванной, где уже парит теплая вода в каменной чаше.

Он опускает меня в воду и смотрит еще секунду, потом начинает раздеваться сам. Я наблюдаю за тем, как он молча стягивает с себя рубашку, ткань с тихим шорохом падает на пол, потом следом летят остальные вещи, одна за другой. Тени от огня скользят по его плечам, по груди, по сильным рукам, и я ловлю себя на том, что не могу не смотреть, как бы ни была зла, как бы ни боялась того, во что все это превращается.

Через мгновение Каин опускается в воду, позади меня. Холод его груди касается моей спины, руки ложатся на талию, потом он наклоняется к моему уху так близко, что его дыхание касается кожи.

— Расслабься, Селина, я не кусаюсь.

— Просто ты холодный. Очень холодный.

— Я долго был на улице, — говорит он тише, касаясь губами моих волос. — И, кажется, успел промерзнуть сильнее, чем думал. Говори мне, если я сделаю что-то, что тебе не понравится. Не заставляй меня угадывать это по твоему лицу.

Я опускаю взгляд на его руки, лежащие на моей талии, и внутри снова поднимается то тяжелое сомнение, которое не отпускает меня уже третьи сутки.

— А ты остановишься?

Каин некоторое время молчит. Потом он медленно убирает одну руку с моей талии, берет меня за подбородок и поворачивает лицо к себе, заставляя встретиться с ним взглядом.

— Я лишен жалости, Селина, — говорит он ровно, но в голосе появляется хриплая усталость. — Не чести. Не разума. Не любви к тебе. Если ты скажешь остановиться, я остановлюсь, потому что мне нужна ты, а не твой страх, и если рядом со мной ты начнешь сжиматься, как перед врагом, я сам стану тем, кого ненавижу больше всего. Мне достаточно того, что Мирель забрала одну часть. Остальное принадлежит мне. И я сам решу, чем оно станет.

Каин целует меня в изгиб шеи, прижимая губы к влажной коже, а его ладонь продолжает движение ниже, обхватывая внутреннюю сторону бедра. Я невольно выдыхаю, цепляясь руками за край каменной чаши, потому что злость внутри на мгновение отступает, уступая место совсем другому чувству. Мое тело откликается, выгибаясь в его руках, заставляя дыхание сбиться.

— Ты хочешь сделать меня своей королевой, — говорю я, прикусывая губу, пытаясь удержать стон, который все равно вырывается от его прикосновений. — Не думал ли ты, как твой народ отнесется к тому, что их королева будет эридой?

Каин усмехается, и это дыханием отзывается у меня на шее. Очевидно, что мой вопрос его нисколько не тревожит, а только дает еще один повод показать мне, насколько мало теперь для него значат чужие мнения.

— Мне все равно, что они думают и что скажут, — уверенно произносит он прямо мне в ухо. — Меня не интересует чужое право решать за меня, с кем мне жить и кого я должен держать на расстоянии ради их удобства. Я их король, и им придется смириться с любым моим желанием, нравится им это или нет.

Я поворачиваю голову, пытаясь увидеть его лицо через плечо.

— Ты говоришь о людях и о троне так, будто уже все решено.

— Потому что уже все решено. Я верну Веларрон, Селина, и ты будешь рядом со мной там, где тебе и место.

— А если я не соглашусь?

— Ты согласишься, Селина, — произносит он низко и уверенно.

Я пытаюсь сдержать следующий стон, но он всё равно вырывается, когда его рука касается особенно чувствительного места. Вода вокруг нас плещется в такт моим движениям, а я уже не могу ни думать, ни спорить, ни притворяться, что мне это не нужно.

— Быть королевой значит быть твоей женой? — спрашиваю я неровно, цепляясь пальцами за мокрый камень, пока его рука все еще удерживает меня там, где дыхание сбивается само собой. — Так это у вас, у людей, называется?

Его рука замирает, а дыхание у моего уха на миг сбивается.

— Да. Именно так это называется.

У меня с губ срывается тихий смешок, больше похожий на короткий выдох, потому что я и правда хочу задеть его этим словом, хочу хотя бы на миг выбить из этой пугающей уверенности, заставить почувствовать неловкость там, где он так спокойно решает за нас обоих. Я поворачиваюсь к нему и, скользнув взглядом по его лицу, нарочно задерживаюсь на его губах, потом снова поднимаю глаза выше, прищурившись.

— Значит, муж и жена, — произношу я медленно, и его

Он не отводит взгляда, и в его лице нет ни тени того смущения, на которое я рассчитывала, только что-то еще более опасное, чем прежде, потому что эта тема явно не ставит его в тупик, а, наоборот, цепляет слишком глубоко. И я вдруг с неприятной ясностью понимаю, что сама открыла дверь туда, куда лучше было не лезть. Он медленно проводит пальцами вверх по моей спине, останавливаясь на шее.

— Хочу, — отвечает он глухо, и у меня внутри что-то предательски вздрагивает. — Хочу слышать это от других. Хочу слышать это от тебя. Хочу, чтобы ни у кого не осталось ни одного сомнения, кто ты для меня. И мне особенно нравится, что ты сама начала говорить об этом.

— Жена, — хмыкаю я. — Как будто стоит только назвать меня этим словом, и я уже покорно встану рядом, позволю надеть на себя все, что вы там надеваете своим королевам, и стану смотреть на тебя снизу вверх, как положено хорошей человеческой супруге.

— Снизу вверх ты на меня никогда не смотрела. И именно поэтому я хочу видеть тебя рядом с собой, а не позади.

Я отвожу взгляд всего на миг, но он успевает это заметить, конечно успевает, и мне хочется укусить себя за язык за то, что эта игра вдруг начала идти совсем не туда, куда я собиралась ее вести. Я скольжу пальцами по мокрой коже его груди, скорее по инерции, чем намеренно, и сразу хочу убрать руку, но поздно, потому что он уже перехватывает мое запястье и подносит к губам, не сводя с меня глаз.

— А как у людей с этим бывает, — спрашиваю я, стараясь вернуть себе прежний тон, хотя голос становится мягче сам собой. — Ты поведешь меня перед всем двором, назовешь своей женой, и все должны будут сделать вид, что это правильно? Или мне еще придется клясться тебе в послушании, пока твои лорды будут давиться от ужаса?

Эти слова только разогревают его сильнее. Каин целует внутреннюю сторону моего запястья, потом опускает эту же руку себе на плечо и придвигает меня ближе, так что между нашими телами под водой не остается почти ничего.

— Попробуй поклясться мне в послушании, — произносит он, уже мне в губы. — Я хочу посмотреть, как ты сумеешь это выговорить, не начиная злиться.

Я вспыхиваю так резко, что мне уже неясно, что сильнее, досада или то опасное, влажное тепло, которое снова разливается внутри от его голоса, от этой близости, от того как он ловит каждую мою попытку уколоть его.

— Тебя это забавляет, — шепчу я с раздражением, которое уже плохо скрывает смущение. — Я пытаюсь поставить тебя в неудобное положение, а ты смотришь на меня так, будто я шепчу тебе что-то совсем другое.

— Потому что ты и правда шепчешь мне совсем другое, Селина. Ты говоришь королева, жена, и ждешь, что это меня остановит. А я, к твоему несчастью, слишком хорошо представляю тебя в каждом из этих слов.

Я прикусываю губу, потому что ответить сразу не выходит, а молчание между нами становится слишком красноречивым, и он, конечно, чувствует это мгновенно. Его ладонь на моей шее скользит выше, зарываясь в мокрые волосы на затылке.

— Значит, тебе хочется, чтобы я называла тебя мужем, — произношу я наконец, упрямо цепляясь за остатки своей дерзости. — Так это теперь должно звучать? Мой муж, мой король, мой человек, который решает за меня все, а потом великодушно сообщает, что это ради моего же блага?

На этот раз он закрывает глаза на короткий миг, и я с изумлением понимаю, что попала не туда, куда хотела, а куда-то гораздо глубже, потому что его дыхание становится тяжелее, пальцы на моем затылке сжимаются, и когда он снова смотрит на меня, в этом взгляде уже нет ни капли игры, только опасное желание.

— Еще раз, — произносит он так тихо, что у меня холодеют кончики пальцев, хотя вода вокруг горячая. — Скажи это еще раз, Селина.

Я смотрю на него, и до меня наконец доходит с запоздалым ужасом, что я сама завела его именно туда, откуда уже не так просто выбраться невредимой.

— Мой муж.

Слово едва успевает слететь с губ, как в его лице что-то окончательно ломается. Каин подается ко мне, накрывая мой рот поцелуем так резко, что у меня перехватывает дыхание. Его ладонь на затылке удерживает меня крепко, и я сначала замираю от силы этого напора, а потом сама отвечаю, потому что мое тело опять выбирает его раньше меня.

Вода мягко толкается о края чаши, когда он усаживает меня к себе на бедра, не желая больше терпеть даже этот малый зазор между нами. Обе его руки уверенно обхватывают мою талию, помогая двигаться вместе с ним. Его дыхание становится тяжелее, губы скользят по моей шее, оставляя горячие следы на коже, и я не могу сдержать тихий стон, сильнее прижимаясь к нему.

— Каин…

Имя выходит совсем тихо, и он отрывается только для того, чтобы поймать ртом мою шею, прижаться туда поцелуем, потом еще одним, заставляя меня запрокинуть голову. Его пальцы впиваются в мои бедра, и я ощущаю, как он сам уже на пределе, как тяжело дышит мне в шею, уже не скрывая этого, и мне вдруг становится сладко от знания, что я все-таки могу довести его до такого состояния. Я провожу ладонью по его щеке, по мокрым волосам, скольжу пальцами к затылку и сама тяну его обратно к себе, уже не прячась за колкостью.

— Мне все еще нужен имфирион, — шепчу я прерывисто.

— Я не против дать его тебе прямо сейчас, — произносит он, снова накрывая мои губы своими.

Я глубже принимаю его поцелуй, уже осознанно тянусь к нему не только телом, но и той частью себя, которая умеет брать чувства, и в первое мгновение мне кажется, что я просто войду в знакомое тепло, которое согревало, но вместо

— Каин…

Вода тяжело расходится вокруг нас, когда он одним плавным движением переворачивает меня, нависая сверху, удерживая на изгибе своих рук, так что я оказываюсь прижата к шероховатому камню чаши и к нему самому сразу. Его взгляд сначала скользит по моей шее, по моим губам, и только потом поднимается к глазам. В следующую секунду он замирает.

— Что с тобой? Тебе больно? — спрашивает он без единого следа испуга в голосе.

— Это из-за имфириона, — выговариваю я. — Наверно потянула слишком много. Просто не рассчитала.

У него на лице что-то едва заметно дергается. Не сожаление, нет. Уже не оно.

— Я не продолжу, если тебе больно.

Он отстраняется первым и я невольно тянусь за ним рукой. Каин перехватывает мои пальцы, но уже не притягивает к себе, только держит неподвижно, глядя на кровь, тонкими нитями расплывающуюся по воде.

— Я не сказала, что хочу остановиться.

— Зато твое тело сказало за тебя, — отвечает он, и в его голосе появляется жесткая собранность.

Каин поднимает руку к моему лицу и стирает алую дорожку с щеки.

— Это не потому что ты взяла слишком много, — произносит он, смотря на кровь на своих пальцах. — Дело во мне. Мой имфирион стал для тебя ядовит.

Я смотрю на него, не веря услышанному.

— Нет, это не так, — говорю я, качая головой. — Такое невозможно.

Каин поднимает взгляд и смотрит мне прямо в глаза, но его лицо остается пугающе спокойным.

— Возможно, Селина. Я уже видел такое раньше.

Я открываю рот, чтобы спросить, где именно он мог такое видеть, но в груди вдруг снова сжимается тот самый комок. Каин уже поднимается из воды, проводит ладонью по мокрым волосам, убирая их с лица, и протягивает мне руку. Я вкладываю пальцы в его ладонь, встаю и осторожно перешагиваю через край каменной чаши. Потом он берет большое полотенце и плотно укутывает меня, прижимая к себе на несколько секунд, пока ткань впитывает воду с моей кожи. В его движениях нет нежности, — только точная, холодная и выверенная решимость сделать все как надо.

Не говоря ни слова, он ведет меня через комнату в спальню, доводит до постели, укладывает меня и только после этого ложится сам, сразу притягивая меня к себе. Он обхватывает меня рукой за талию, прижимая спиной к своей груди, и накрывает нас обоих одеялом.

Я лежу неподвижно и слушаю ровные удары его сердца.

Ядовитый имфирион.

Слово звучит неправильно. Имфирион всегда был теплом, силой, чувством, которое можно взять и впустить в себя. Я помню, как раньше тянулась к Каину и находила в нем боль, гнев, упрямство, сдержанную нежность, любовь, которую он прятал глубоко. Но сейчас, когда я коснулась его, меня словно бросили в огонь.

Я чувствую его тяжелую руку у себя на талии, и понимаю, что Каин старается быть таким, как прежде. Его тело все еще помнит, как нужно заботиться. Помнит, как укрывать меня, как удерживать от падения. В нем осталось достаточно воли, памяти и любви, чтобы остановиться там, где другой на его месте мог бы не остановиться.

Но от этого мне становится еще грустнее. Потому что я вижу, что он делает это не из того мягкого, живого порыва, который раньше сам поднимался в нем, едва мне становилось больно. Он делает это потому, что так надо. Потому что так правильно. Потому что он помнит, каким человеком был рядом со мной, и теперь упрямо повторяет его движения, даже когда самого чувства, которое когда-то вело эти движения, в нем уже нет. И я вижу, как ему тяжело от необходимости каждую минуту удерживать себя, заставлять себя останавливаться.

Каин прижимается губами к моим влажным волосам, и я закрываю глаза, когда его дыхание касается затылка.

— О чем ты думаешь? — спрашивает он, проводя ладонью по полотенцу у меня на груди, потом по волосам, убирая влажные пряди с лица.

Я долго молчу, не потому что не знаю ответа, а потому что слишком хорошо его знаю.

— О том, что мне жаль тебя, — говорю наконец. — И жаль нас обоих.

Рука у меня в волосах замирает. Несколько секунд он не двигается вообще, и я уже успеваю пожалеть о сказанном, потому что понимаю, как опасно сейчас слово жалость, как легко оно может задеть его сильнее любого упрека.

— Не надо меня жалеть.

Я разворачиваюсь всем телом к нему в его руках, пока мы не оказываемся лицом к лицу. Полотенце сползает с моей груди, но я не поправляю его. Просто смотрю на него в полумраке спальни, близко-близко, так что вижу каждую каплю воды, все еще блестящую на его ресницах, каждую напряженную линию на лице.

— А как не жалеть, — спрашиваю устало. — Если я вижу, что тебе самому тяжело быть таким.

— Потому что я выбрал это сам, — произносит он твердо. — Ради тебя. И не позволю делать из этого трагедию, о которой нужно скорбеть, пока я еще жив.

Я прикрываю глаза. Конечно. Он и здесь не отступит. Не признает себя жертвой. Не позволит мне оплакать то, что в нем умерло. Каин не хочет быть оплаканным. Хочет быть принятым.

— Я не скорблю, — говорю я, поднимая руку и касаясь его запястья. — Просто еще не умею жить рядом с этим новым тобой.

Он опускает взгляд на мои пальцы, лежащие у него на руке, и что-то в его лице наконец смягчается. Не сильно и не полностью, но достаточно, чтобы я увидела, как глубоко он вымотан.

— Научишься, — говорит он после паузы. — Потому что я не отпущу тебя, Селина.

Я устало улыбаюсь, и в этой улыбке больше печали, чем спора.

— Вот это я уже

На его губах на миг появляется почти улыбка, только слишком короткая, чтобы я успела в нее поверить. Потом он наклоняется и целует меня в лоб, задерживается на секунду дольше, чем нужно. И именно этот невесомый поцелуй, после всего жара, после крови, после боли, вдруг оказывается самым тяжелым за весь вечер.

Я закрываю глаза, и думаю, что мне придется учиться любить этого нового Каина, страшного, сломанного и все равно моего человека.

И от этого комок в груди становится плотнее.

Глава 23

Селина

Я выхожу из дома, плотнее запахивая плащ у горла, потому что утренний воздух Луциора сразу бьет в лицо. Остановившись на верхней ступени, несколько секунд просто смотрю во двор, где внизу, у тропы, уже стоят две лошади, удерживаемые под уздцы двумя эридами. Я присматриваюсь к ним внимательнее, потому что это не наши луциорские кони, не те крепкие низкорослые звери, на которых ездят эриды по склонам и узким тропам, выбирая выносливость, а не красоту. Эти выше, суше, с длинными ногами, созданные скорее для ровных дорог, чем для ледяных горных троп.

Один жеребец черный, с гладкой влажной шерстью, на которой тающий снег блестит мелкими серебристыми точками. Вторая серая кобыла, с темной гривой и широкими ноздрями, из которых густо валит пар. На обоих дорогая упряж, черные седла с жесткой посадкой, а по краю вытравлены знакомые символы Веларрона, вытянутые чешуйчатые узоры, которые я слишком хорошо помню по их знаменам. Судя по всему, Каин прибыл сюда на одной из них. И если одна из этих лошадей его, то чья тогда вторая?

Я спускаюсь ниже, глядя, как один из стражей поправляет ремень на серой кобыле, и в тот же момент из-за угла соседнего дома появляются Тарен и Лир, ведущие за собой мужчину. Я не сразу понимаю, кого именно вижу, потому что сначала замечаю только его прямую осанку, скованные руки и вызывающе поднятую голову — так с вооруженной стражей держится мало кто. Мужчина вскидывает голову, стряхивая с глаз прядь волос, и я узнаю в нем того пленного, с которым говорила в конюшне.

— Опять ты, — произносит он, останавливаясь прямо передо мной.

В этот момент следом стремительно выходит Каин, глядя на пленного так, будто сразу видит в нем угрозу, и я даже не успеваю понять, откуда именно он появился, потому что уже в следующую секунду он оказывается между мной и тем мужчиной.

— Следи за языком, Адарис, — бросает он резко. — И собирайся быстрее.

Мужчина несколько секунд просто смотрит на него, потом дергает плечом, в попытке стряхнуть с себя руку эрида.

— С каких пор ты тут командуешь? Я что-то пропустил, пока меня в клетке держали?

— Я сказал, следи за языком, — повторяет Каин. — Еще раз заговоришь с ней в таком тоне, и я объясню тебе, как здесь принято обращаться к Селине.

При упоминании моего имени в лице Адариса что-то резко меняется.

— Подожди, — произносит он, хмурясь. — То есть это та самая твоя эрида, которая лежала на дне озера?

— Это та самая эрида, чье имя ты будешь произносить осторожнее, если хочешь доехать до Веларрона целым.

Я смотрю на скованного мужчину. Не помню, чтобы Каин хоть раз упоминал его имя. Адарис выглядит очень скверно — слишком худой для своего высокого роста. Одежда на нем не просто потрепана долгим пленом, он сам выглядит так, словно только что встал из могилы. И я вдруг внезапно понимаю, что это, видимо, и есть тот самый человек, кому принадлежит вторая лошадь.

— Я могу поехать на своем коне, — говорю я, поворачиваясь к Каину. — Он должен быть здесь.

Каин поворачивает голову ко мне, и я уже по одному этому движению понимаю, что он собирается ответить коротким, тяжелым «нет», но сказать он не успевает, потому что сзади раздаются чьи-то шаги.

Шумные. Неровные. Болезненно знакомые, чтобы сердце под ледяной коркой пропустило этот звук мимо.

— Прости, Селина, но твой Ветер решил, что охотники ему не нравятся, и смылся раньше, чем я успел объяснить, что это вообще-то невежливо.

Я замираю.

Нет.

Просто не может быть.

Медленно оборачиваюсь, не сразу находя в себе силы сделать это резко, и вижу Ривена, стоящего возле каменной стены. Он выглядит худее, чем я помню, но улыбка у него та же, кривая и слишком живая для того, кого я видела падающим в бездну под арбалетным залпом.

Я не дышу, кажется, слишком долго.

— Нет.

Ривен складывает руки на груди и приподнимает бровь.

— Очень трогательная встреча, конечно, но я бы предпочел что-нибудь теплее, — бросает он. — Например, «Ривен, какой ты красивый и живой». Хотя ладно, сойдет и это.

Я качаю головой.

— Тебя пробили болты, — говорю я тихо, и слова рвутся сами, ломаясь одно о другое. — Я видела. Ты… ты сбросил меня вниз, а потом сам… ты упал в обрыв. Я видела, как ты сорвался.

— Ты тоже, как бы, совсем недавно лежала на дне озера, Селина, — отвечает он. — И что теперь, будем стоять и по очереди перечислять друг другу самые неудачные падения в нашей жизни?

У меня дергается горло, и я сама не понимаю, когда успеваю сократить между нами расстояние. Просто подхожу вплотную и хватаю его за плечи, и в следующую секунду я уже обнимаю его так крепко, как не обнимала никогда, потому что раньше нам обоим это показалось бы слишком глупым.

Он коротко выдыхает, не ожидая от меня именно этого, потом его руки все-таки поднимаются и ложатся мне на спину, сначала неловко и осторожно, а потом уже крепче.

— Ну все, — бормочет он мне в волосы. — Только не начинай сейчас рыдать, а то я окончательно потеряю уважение к ситуации.

— Замолчи, — выдыхаю я, не отрываясь. — Просто замолчи.

— Вот это уже больше похоже на тебя, Селина.

Я держу его за плечи, и все равно не верю, что он здесь, живой, стоит передо мной так невозмутимо, будто между тем обрывом и этим двором прошло всего несколько неприятных дней, а не целая смерть, которую я успела принять.

— Ты должен был умереть, — шепчу я, отступая от него. — Я видела, как ты упал. Как ты… Ривен, я думала, что тебя больше нет.

Он тихо усмехается мне в

— Очень вдохновляющая фраза для старого напарника. Я тоже рад тебя видеть.

— Безумно счастлив, что вы наконец-то обрели друг друга, — произносит Адарис, дергая плечом и глядя на нас с откровенным раздражением. — Только объясните мне одну вещь, пока я еще в состоянии говорить. Ривен, ты же сам сказал, что отправишься к Эларии. Что ты, мол, должен найти ее, а то Сарен тебе шею свернет. А теперь стоишь тут, как ни в чем не бывало.

Адарис переводит взгляд на Каина, и взгляд у него становится холоднее.

— У тебя, похоже, очень ненадежные друзья, король. Сначала Велла обещала одно, в итоге оказалась предательницей. Теперь этот тут стоит. Интересно, сколько времени пройдет, прежде выяснится, что он тоже двуличный?

Каин мгновенно напрягается, его рука ложится мне на талию, готовая в любой момент отодвинуть меня в сторону. Адарис в это время резко дергает скованными руками в сторону Тарена и Лира, которые уже устали сдерживать его и просто стоят в стороне, внимательно следя за происходящим.

— Развяжите меня уже наконец! — огрызается он.

Тарен только качает головой, не делая ни шага ближе.

— Плохая затея сейчас тебя развязывать. Особенно когда ты в таком настроении, — отвечает он спокойно.

Адарис издает короткий, злой смешок и переводит тяжелый взгляд обратно на нас с Ривеном.

— Вот и отлично. Значит, я продолжу стоять тут связанный и смотреть, как вы обнимаетесь. Прекрасное утро.

— Я не знаю, кто такая Велла, но Ривен точно не предатель, — говорю я твердо, глядя на Адариса. — Он спас мне жизнь. Так что если ты думаешь, что можешь здесь кого-то обвинять в предательстве, то начни с тех, кто держит людей в клетках, как скот.

— Рад, что ты так за меня вступаешься, Селина, — произносит Ривен. — Это из-за сердца? Слышал, оно у тебя забилось. Поэтому ты стала такой сентиментальной?

Я поворачиваюсь обратно к нему.

— Еще слово, и я передумаю.

— Все, молчу, — он поднимает ладони, но усмешка остается на месте. — Просто хочу зафиксировать, что ты меня назвала не предателем, а спасителем. Очень важное утро для моей репутации.

— Ты так и не ответил. Как ты выжил? — настойчиво спрашиваю я, глядя ему прямо в глаза.

Ривен смотрит на меня сверху вниз, и его усмешка постепенно тускнеет, уступая место чему-то более серьезному и усталому.

— Долгая история, Селина, — отвечает он, уже без улыбки. — Я зацепился за выступ, потерял сознание. А потом меня нашла одна очень упрямая эрида, которая решила, что я все-таки могу быть полезен живым. Она влила в меня столько имфириона, что я думал, меня разорвет. Но выжил. Вот и все.

Я слушаю, и перед глазами встает тот черный склон, и Ривен, летящий вниз. От одной этой картины у меня внутри все холодеет, и я невольно перевожу взгляд на его грудь.

— Покажи.

— Что?

— Раны. Покажи.

— Мы, конечно, старые напарники, но не настолько же?

— Ривен.

Он коротко скалится, понимая, что я не отступлю, потом все же дергает пальцами ворот рубашки и оттягивает его в сторону, ровно настолько, чтобы я увидела плотную повязку, уходящую через грудь наискось под ткань.

— За год не зажили раны? — спрашиваю я, нахмурившись.

— Там все такое… не очень красивое, — отвечает он, отпуская ворот, и повязка снова скрывается под тканью.

Я смотрю на него в упор.

— Когда тебя вообще заботило, красиво это или нет?

— С тех пор, как этот шрам появился, — отвечает он, уводя взгляд в сторону. — Правда, Селина, под этой повязкой не очень приятная картина. Не хочу, чтобы ты на нее пялилась.

Он говорит это легко и шутливо, но я вижу, как на миг в его глазах мелькает что-то непривычное.

— И вообще, — добавляет Ривен, поднимая бровь, — у твоего короля уже вон какой взгляд. Он меня и так не очень жалует.

— Продолжай в том же духе. И я начну жаловать тебя еще меньше, — произносит Каин спокойно, но его рука на моей талии сжимается крепче, а взгляд становится таким тяжелым и неподвижным, что даже Ривен на мгновение перестает улыбаться.

Ривен криво улыбается, но на этот раз отступает на полшага, поправляя ворот рубашки.

Каин задерживает взгляд на нем еще на несколько секунд, потом отводит его так резко, будто уже вычеркнул этот разговор из числа важных.

— Нам пора отправляться в дорогу. Развяжите Адариса.

Каин делает жест в сторону Тарена и Лира, те переглядываются, но без промедления выполняют приказ. Они подходят к Адарису и разрезают с него веревку. Тот растирает запястья, бросает на Каина недовольный взгляд и гордо, не глядя по сторонам, идет к серой кобыле. Легко запрыгнув в седло, он выпрямляет спину, держась с вызывающим достоинством.

Каин поворачивается ко мне, протягивая руку с той самой непреклонной уверенностью, что стала его второй натурой.

— Пора, Селина.

Я киваю, но перед тем как пойти за ним, быстро, но крепко обнимаю Ривена еще раз, пытаясь удержать в памяти тепло этого прощания.

— Береги себя, — шепчу я ему в плечо.

— Ты тоже, — отвечает он тихо, сжимая меня в ответ.

Отстранившись, я беру Каина за протянутую руку. Он ведет меня к черному жеребцу, легко подсаживает в седло, а затем сам садится позади, прижимая спиной к своей груди. Одной рукой он обхватывает меня за талию, крепко удерживая на месте, а второй берет поводья.

Конь трогается с места, и мы выезжаем со двора, оставляя позади заснеженные стены Луциора.

Некоторое время я молчу, слушая, как копыта глухо ударяют по утрамбованному снегу, и как позади звякает сбруя серой кобылы Адариса, потом поворачиваю голову, стараясь поймать взгляд Каина краем глаза.

— Знаю, что ты уже все решил, но все-таки… неужели нет пути, где можно обойтись без этого?

— Не начинай, Селина.

— Теоден не станет возражать. Ты сам говорил, что трон не для него, что он никогда не рвался к власти. Может, он сам отойдет в сторону, если ты просто… поговоришь с ним?

— Власть, Селина, это не только человек с короной, — произносит он ровным, лишенным колебаний голосом. — Рядом с Теоденом давно стоят те, кому выгодно, чтобы на троне сидел именно он, советники,

— Если все так, как ты тогда собираешься вернуть трон? — спрашиваю я тише. — Сейчас у тебя есть только эрида, которой в Калдоре вряд ли обрадуются, и человек, который, судя по всему, не в самых лучших отношениях с тобой. Даже если ты войдешь в Калдор живым, одного этого может оказаться мало.

— Сначала мы поедем в Долкар, — произносит Каин уверенно. — Там размещен гарнизон старой королевской армии. Люди, которые воевали со мной с Терионом. Их командиры служили моему отцу, потом мне. Они помнят, кому присягали.

Он говорит об этом так спокойно, словно война для него привычная и неизбежная часть жизни, которую нужно просто правильно организовать. Я слушаю его и уже представляю себе эту армию: ряды воинов в черных плащах, идущие по заснеженным дорогам, а в центре — мы с Каином. Идем на Теодена, его двоюродного брата, с которым я еще год назад делила общий лагерь в лесу, сидела у костра, и ворчала на него за то, что от мяса, которое он ел, слишком дурно пахло.

Теперь же этот человек сидит на троне, который Каин собирается отобрать. И я еду рядом с тем, кто готов ради этого пролить кровь.

От этой мысли в груди снова накатывает комок.

— А я что буду делать, пока ты собираешь свою армию? — спрашиваю я, сжимая пальцы на краю плаща. — Твои люди помнят, кому присягали, но они так же хорошо помнят, с кем воевали.

— Пока я буду говорить с командирами, ты останешься у человека, которому я доверяю.

Я замираю в седле, не зная, что удивляет меня больше — то ли то, что Каин, вдруг готов оставить меня с кем-то другим, то ли то, что у него еще остались в Веларроне люди, которым он может доверить эриду, несмотря на всю свою новую безжалостность.

— Какому человеку можно доверить меня? — спрашиваю я, не скрывая изумления.

— Когда прибудем, тогда с ней и познакомишься.

«Ей».

Я сразу цепляюсь за это слово, хотя Каин, кажется, больше ничего объяснять не собирается.

Значит, у него есть женщина, которой он доверяет.

Сердце под ледяной коркой вдруг слегка шевелится, отзываясь на эту мысль каким-то непонятным, неприятным чувством. Женщина, с которой Каин знаком так близко, что доверяет ей меня. Женщина, к которой он едет сам, даже сейчас, когда не доверяет почти никому. Я вслушиваюсь в свой имфирион, пытаясь понять этот острый укол внутри, и вдруг вспоминаю, что уже чувствовала подобное от другой девушки, тогда, на острове Свода, когда Наэль, принцесса Элмора, увидела меня рядом с Каином.

Это…

Ревность?

Я едва заметно замираю, и от этой мысли мне хочется закрыть лицо ладонями.

Каин сразу замечает мое напряжение и его рука на моей талии сжимается крепче.

— Что с тобой?

— Ничего.

— Селина.

Я быстро ищу хоть какое-то объяснение своему напряжению, потому что признаться в ревности к незнакомой женщине кажется унизительно глупым даже для меня нынешней. Взгляд сам цепляется за Адариса, едущего сбоку на серой кобыле.

— Ты так и не познакомил меня с ним, — произношу я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Кто он такой?

Адарис, услышав мои слова, поворачивает голову и смотрит на меня с легкой, но довольно дерзкой усмешкой.

— Так спрашиваешь, словно я не слышу, — бросает он. — Можно было и напрямую обратиться, раз уж так интересно.

— Так и кто же? Ты не похож на обычного пленного.

— Спасибо за комплимент, эрида. Хотя, если честно, я и сам иногда забываю, в какой именно категории сейчас нахожусь.

На этих словах он переводит взгляд на Каина, и в его глазах появляется короткий вызов.

— Ты не пленный, пока не мешаешь, — произносит Каин за моей спиной.

Адарис тихо смеется, натягивая поводья, когда его лошадь ускоряет шаг на спуске.

— Интересно слышать такие слова от своего родственника, — говорит он, не сводя с Каина взгляда. — Дальнего, конечно. Очень дальнего. Настолько дальнего, что между нами успели умереть короли, смениться порядки и, как я вижу, исчезнуть всякое приличное воспитание.

— Родственник? — переспрашиваю я, поворачиваясь к Каину. — Ты не говорил, что у тебя есть кто-то еще, кроме Нейварда и Теодена.

На миг даже забываю про свое прежнее напряжение, про женщину, к которой он собирается меня отвезти, и смотрю на Адариса внимательнее.

— Их и не было, — отвечает Каин.

— Тогда что он имеет в виду?

Задав этот вопрос и получив ответ, я даже не удивляюсь. Почерневшие нивелии у гробниц, неожиданное возвращение мертвых, тела, которые спустя столько лет так и не истлели в склепах Веларрона. Просто думаю о том, что наш Альверонд окончательно сошел с ума. Погибшие оживают, Каин, лишенный жалости, везет эриду в Веларрон как свою будущую королеву, а я сижу перед ним в седле и уже не знаю, где кончается реальность, а где начинается очередной кошмар.

Я отворачиваюсь, глядя вперед на белую дорогу между скал, и молчу. Потому что сказать в этот момент мне уже нечего.

Теперь остается только ехать дальше.

Глава 24

Селина

Долкар.

Я никогда там не была. Только слышала о нем от наблюдателей, видела рисунки в старых книгах и на набросках, которые иногда попадали в Луциор.

Его всегда описывали как спокойный и красивый город у реки, с узкими каналами, проходящими между улицами, с небольшими мостами, светлыми домами и множеством фонтанов. Говорили, что там нет одинаковых зданий и что каждый дом строился с желанием сделать его особенным. На рисунках я видела высокие окна, резные балконы, крыши разной формы, каменные арки, внутренние дворики и стены, увитые зеленью.

Это город мастеров. Художников, скульпторов, изобретателей, архитекторов, часовщиков, инженеров. Именно оттуда по всему Альверонду расходились лучшие статуи, сложные механизмы, музыкальные инструменты, витражи, украшения, чертежи мостов и зданий. Многие известные мастера выросли именно там, и потому в Долкар приезжают учиться со всего Альверонда.

К полудню пятого дня мы выезжаем на дорогу, идущую вдоль низкой каменной стены, за которой тянутся небольшие дворы, покрытые снегом. Я сижу впереди Каина, все еще чувствуя на талии тяжесть его руки, пусть сейчас она

Большую часть пути я вспоминала о ней, пытаясь представить, как бы она посмотрела на все это. На меня, сидящую в седле перед человеком, который лишился жалости ради моего возвращения. На Адариса, ожившего спустя век. Мама, как и все эриды в Луциоре, никогда не сидела без дела. Она занималась овцами, которых мы держали в загонах у дальних скал: стригла шерсть, пряла из нее нитки, а после долгими вечерами ткала плотные ткани, из которых потом шили плащи и одеяла. Я все еще помню, как она сидела у очага, ловко перебирая нити пальцами, и тихонько напевала себе под нос старые мелодии.

Потом Элария Эйвен пропала в лесу. Отец пошел искать ее и тоже не вернулся. Больше я их никогда не видела. Не знаю, живы ли они до сих пор или нет. Иногда я думаю, что они могли просто уйти подальше от Луциора и его жестких правил, а иногда мне кажется, что их уже давно нет. Эта неопределенность лежит где-то глубоко внутри, как старая заноза, которую я научилась не трогать.

Теперь, глядя на заснеженные крыши Долкара, я невольно представляю, что сказала бы мама, увидев меня здесь, рядом с Каином. И от этой мысли становится одновременно тепло и невыносимо грустно.

Наконец, впереди между голыми деревьями показывается дом, стоящий отдельно, на отшибе, и я сразу понимаю, что мы ехали именно к нему. Он не выглядит ни богатым, ни бедным. Два этажа, светлый камень, потемневший от времени у основания, окна узкие, с деревянными ставнями, часть из них закрыта, часть оставлена открытой, и сквозь стекло видно теплый свет.

Видимо, женщина, которой Каин доверяет, любит порядок. Это видно сразу, еще до того, как мы подъезжаем к воротам. Снег у дорожек счищен ровными полосами, сухие ветки связаны и убраны к стене, у крыльца стоит аккуратная связка дров, накрытая старой тканью от сырости.

Мы спешиваемся, и я едва успеваю выпрямиться после дороги, как дверь открывается и на крыльце появляется пожилая женщина в темном платье и теплой шали, накинутой на плечи. Она выходит по-хозяйски быстро, с корзиной белья в руках, явно думая о своих делах, но, увидев Каина, резко застывает, и корзина в ее руках опасно кренится, так что белая простыня сползает через край. В ее ясно голубых глазах успевает вспыхнуть все сразу: неверие, страх, радость и ужас. В то время как у меня внутри вдруг глупо и стыдно сжимается все то, что я успела надумать по дороге.

— Всевышний, — выговаривает она сипло, не отрывая от него взгляда. — Нет. Нет, не смей так стоять, я старая женщина, у меня сердце не каменное. Каин?

На последнем звуке ее голос ломается, лицо резко белеет, пальцы разжимаются сами собой и корзина выскальзывает из рук, с глухим хлопком падая на мокрый камень двора.

— Я же тебя похоронила…

— Как видишь, рано, — отвечает Каин, открывая калитку и проходя внутрь.

— Рано, — повторяет она с сердитой болью. — Ты это говоришь, словно я ошиблась в счете дров на зиму, а не стояла над твоим гробом, не трогала твой холодный лоб и не думала, что если есть справедливость, то она совсем ослепла. Ты хоть понимаешь, что сделал, мальчик мой, прежде чем явиться вот так, без письма, без вести, живой?

— На письма не было времени, Агнес. Я пришел сразу, как смог.

Женщина все еще смотрит на него так, будто сейчас проснется, поймет, что это какой-то жестокий сон, но сзади лениво откашливается Адарис, привлекая к себе внимание.

— Может, познакомишь нас, или мы с Селиной так и будем стоять, как дурное приложение к твоему воскрешению?

Агнес оборачивается, только сейчас замечая, что кроме Каина здесь есть кто-то еще, переводит взгляд на Адариса, потом наконец смотрит на меня. Ее внимательный взгляд скользит по моим белым волосам, по лицу, задерживаясь слишком явно, и я безошибочно понимаю, в какой именно миг до нее доходит, кто стоит перед ней.

— Каин…

— Это Селина.

— Ты привел эриду… в мой дом…

— Да.

Агнес коротко выдыхает, не отводя от меня глаз.

— И ты говоришь мне это вот так? На пороге? После того как сам вернулся с того света?

— Сейчас не время для длинных разговоров, — говорит он. — Нам нужно войти.

Агнес стоит еще одно короткое мгновение, потом наклоняется за упавшей корзиной так сердито, словно именно она виновата во всем, что сейчас творится у нее во дворе. Каин опережает ее, поднимает корзину сам, а она только коротко машет рукой, уже разворачиваясь к двери.

— Ладно, — бросает она. — Заходите, пока на нас не начали глазеть из всех окон. И ты тоже, — добавляет она мне после короткой паузы, явно заставляя себя произнести это спокойно. — Не на пороге же вас держать, раз уж вы уже здесь.

Агнес отступает в сторону, прижимаясь плечом к косяку и освобождая проход, все еще слишком бледная после пережитого. Каин проходит первым, Адарис движется следом, но у самой двери неожиданно останавливается и смотрит на пожилую женщину сверху вниз.

— Если что, меня зовут Адарис, — говорит он, склоняя голову из вежливости. — На случай, если кому-то здесь еще интересно.

— Вот ведь странно, — произносит Агнес, внимательно всматриваясь в его лицо. — А ты мне кого-то напоминаешь, вот вертится в голове и не дается.

— Мне часто такое говорят, — отвечает он спокойно и только после этого наконец переступает порог, проходя мимо нее в дом так невозмутимо, будто ничего особенного между ними только что не произошло. Но Агнес еще секунду стоит, глядя ему вслед с прищуром, наверное, в надежде вспомнить кого именно он ей напоминает.

Я прохожу внутрь, и дом сразу обволакивает меня своим теплом, запахом золы, трав и чего-то сладкого. Совсем недавно здесь пекли хлеб или пирог с яблоками. Прихожая просторная, с деревянным сундуком у стены,

Я задерживаюсь на пороге всего на миг, впуская в себя этот дом, слишком человеческий, и ловлю себя на странной мысли, что именно здесь особенно сильно чувствуется, насколько далеко я сейчас от Луциора.

Агнес бросает на меня быстрый, настороженный взгляд, не зная, что делать с эридой у себя в доме, и тогда я стягиваю перчатки, расстегиваю плащ и аккуратно вешаю его на крючок, показывая ей самым простым способом, что не собираюсь крушить ее дом одним своим присутствием. Она следит за каждым моим движением слишком внимательно, и это должно было бы меня задеть, но у меня сейчас нет на это сил.

— Раздевайтесь и проходите в столовую, я сейчас разогрею что-нибудь. Вы поди с дороги голодные, — говорит женщина, уже по-хозяйски, наконец отбирая у Каина корзину и ставя ее на сундук. Потом она косится на Адариса, щурится, прикидывая, не развалится ли тот прямо у нее в прихожей, и недовольно цокает языком. — А на тебя вообще смотреть страшно, кожа да кости, только глазищами сверкаешь.

Адарис только успевает открыть рот, как она быстро уходит в соседнюю комнату, и сразу оттуда слышится глухой стук посуды и ее бормотание про то, что нормальные люди не являются с того света без предупреждения и не тащат за собой целую процессию.

Я все еще стою у порога, когда со стороны арочного проема неожиданно доносится быстрый цокот когтей по деревянному полу, и в следующую секунду в комнату вылетает огромный пес. У него плотная темная шерсть с холодным графитовым отливом и уже заметно поседевшая морда, с плотными складками у носа и тяжелыми брылями, обвисающими по бокам. Он несется прямо к нам, резко тормозит на повороте, скользнув лапами по полу, и тут же поднимает голову на Каина. Несколько коротких вдохов, он не верит собственному чутью, потом пес срывается с места и с хриплым звуком утыкается ему мордой в бедро.

— Освальд. Живой еще, старик.

Каин проводит пальцами по его загривку, отчего пес тихо скулит, сильнее прижимаясь мордой к его ладони, потом обходит его сбоку, обнюхивает край плаща, сапоги, и только после этого замечает остальных. Адариса он удостаивает быстрым оценивающим взглядом, зато когда его янтарные глаза останавливаются на мне, все меняется мгновенно. Его тело каменеет, верхняя губа медленно приподнимается, оголяя зубы, и из груди вырывается низкое, глухое рычание, от которого прихожая сразу кажется теснее.

Каин тут же кладет ладонь ему на загривок.

— Освальд. Нет.

Пес не слушает. Он встает боком, заслоняя Каина и готовясь броситься, если я сделаю хоть что-то, что ему не понравится.

Из соседней комнаты сразу высовывается Агнес, вытирая руки о передник.

— Освальд, это что еще такое? А ну перестань сейчас же, — начинает она, потом видит, на кого именно он рычит, и недовольно морщится. — Ну конечно, именно этого мне только и не хватало для полного счастья. Прекрати немедленно.

Каин присаживается перед псом на корточки, берет его за морду и заставляет посмотреть на себя.

— Успокойся. Это Селина. Нельзя. Понял?

Освальд коротко ворчит ему прямо в лицо, потом снова косится на меня, все еще настороженно.

— Я сказал, нельзя, — добавляет Каин уже с нажимом, сильнее сжимая пальцы на его морде.

Пес еще несколько секунд сидит натянутый, как тетива, потом все же отступает на шаг.

— Я ему явно не понравилась, — говорю я, не отрывая взгляда от пса, который в ответ обиженно ворчит, подтверждая мои слова.

— Ничего. Привыкнет.

— Очень обнадеживает, — сухо роняет Адарис, переступая через растаявшую лужу у порога.

Агнес только качает головой.

— Хватит уже всем стоять в дверях, — произносит она бодро. — На кухню. Все трое. Освальд, место. И не смей рычать на гостей, раз уж я их впустила.

Пес, конечно, не выглядит согласившимся с ее решением, но после еще одного короткого движения ладони Каина все-таки отходит к арке и ложится там поперек прохода, не сводя с меня тяжелого взгляда, пока я направляюсь в соседнюю комнату.

Кухня оказывается маленькой и теплой. У окна круглый стол, накрытый простой скатертью, в углу буфет с банками, мисками и стопками тарелок, на стене полки с травами, связками сушеных яблок и какими-то коробками, перевязанными тесемками. Мы садимся за стол, пока Агнес торопливо ставит на стол большую чугунную кастрюлю, потом хлеб, и все это делает с напряженным сосредоточием, за которым очень легко прячется забота. Потом она разливает по мискам что-то для меня непонятное, от которого пахнет так резко, что мне даже странно, как люди живут, постоянно находясь внутри таких плотных запахов.

— Я есть не буду, — говорю, когда она ставит миску передо мной, и, заметив, как ее руки на миг замирают над столом, быстро добавляю. — Просто я не ем человеческую еду. Но чай или отвар с удовольствием.

Она замирает на секунду, потом медленно кивает, подвигая к краю стола чайник.

— Не ешь, значит. Ну и ладно, не стану же я тебя в миску носом тыкать. Отвар так отвар. У меня есть мята, чабрец и смородиновый лист на такой холод.

Агнес быстро наливает мне темный, травяной отвар и ставит кружку передо мной.

Каин сразу берется за ложку, но ест медленно, иногда отламывая хлеб, и по его спокойному лицу невозможно понять, нравится ли ему еда, устал ли он или думает уже о чем-то другом. Напротив Адарис тоже наконец тянется к еде, и после дней на сухом эридском пайке, ягодах и сырых овощах, должен был бы наброситься на горячее первым, но нет, даже сейчас он ест сдержанно и сидит так прямо, будто делает одолжение и этой похлебке, и столу, и всему дому сразу.

Я грею ладони о чашку с чаем, вдыхая пар с запахом смородины, и молчу, потому что любую фразу сейчас придется прорывать через слишком густое молчание. Наверное, именно поэтому Агнес в какой-то момент не выдерживает и сама ломает эту тишину.

— Нет, так дело не пойдет, — говорит она твердо, переводя дух. — Я хочу объяснений, Каин, и не твоих этих обрубков, из которых потом самой приходится смысл выковыривать. Не поверю я, что ты просто решил заглянуть к старой Агнес

Каин поднимает на нее взгляд, и я сразу чувствую, как меняется воздух за столом, потому что в нем снова появляется та жесткость, которую пес и этот дом ненадолго с него сняли.

— Мне нужно оставить здесь Селину. На время.

Агнес щурится так резко, что в уголках глаз собираются морщины.

— Нет, мальчик мой, вот это ты сейчас даже не начал объяснять, — произносит она настойчиво. — «Оставить здесь Селину», «на время», — это не разговор, это ты мне кинул голые кости и думаешь, что я ими сыта буду. Куда ты собрался, говори по-человечески.

— Я буду в Долкаре. Больше тут нечего объяснять.

Агнес смотрит на него еще несколько долгих секунд, видно, что ей очень хочется заставить его сказать больше, но все же она тяжело выдыхает, трет пальцами висок и качает головой уже не сердито, а устало, словно понимает, что прямо сейчас большего все равно не добьется.

— Ладно, — выдыхает она. — Не нравится мне это, совсем не нравится, но я не слепая и вижу, что спорить с тобой сейчас все равно что пытаться сдвинуть печь. Оставишь ее здесь, раз уж решил. Но не думай, что я на этом успокоилась. Мы к этому разговору еще вернемся.

— Адарис тоже останется здесь, — добавляет Каин, так что ложка в руке Агнес замирает. Она медленно переводит взгляд на Адариса, потом обратно на Каина, и на ее лице на несколько секунд появляется то самое выражение человека, который уже не уверен, смеяться ему или просто лечь лицом в стол и полежать так до весны.

— Ну конечно, — произносит она, откладывая ложку и откидываясь на спинку стула. — А почему бы и нет. Я ведь, видимо, именно для этого и дожила до своих лет, чтобы под старость внезапно обзавестись молчаливой эридой, от которой у меня собака едва не поседела окончательно, и вот этим… — она делает в сторону Адариса неопределенный жест ладонью. — Этим слишком красивым и слишком подозрительным мужчиной с лицом человека, который либо вырос во дворце, либо сжег его собственными руками.

Адарис очень медленно поднимает бровь, словно услышал о себе не оскорбление, а любопытную характеристику, которую теперь внутренне примеряет.

— Должен признать, — произносит он спокойно, — описание вышло удивительно щадящим.

— Ты помолчи пока, я еще не договорила, — отзывается Агнес, даже не глядя на него. — Я, между прочим, гостей не гоняю, я женщина мирная. Но ты мне вот что скажи, Каин, как мне все это объяснять людям? У нас с девочками заведено собираться на чай, на карты, на пироги, и не смотри на меня так, это дело важное. И завтра как раз такой день. Они придут, все трое. И что мне, по-твоему, им говорить?

Она поворачивается ко мне.

— Что она мне какая-нибудь дальняя родня с севера? Что у них там у всех такие глаза и волосы? Да они меня на смех поднимут раньше, чем я чай по чашкам разолью.

Потом она резко переводит взгляд на Адариса и всплескивает рукой.

— А про этого что прикажешь рассказывать? Что это мой постоялец? Или сказать, что он скорбный вдовец, потерявший вкус к жизни и по ошибке забредший ко мне вместо монастыря?

Я все-таки не выдерживаю и опускаю голову, пряча улыбку в паре от кружки. Напротив Адарис кладет ложку на стол, очень аккуратно промокает губы салфеткой и поворачивается к Агнес с невозможным спокойствием.

— Вдовец звучит оскорбительно уныло. Я бы предпочел хотя бы изгнанного аристократа с трагическим прошлым.

— Нет уж, — сразу отвечает Агнес. — У тебя это самое трагическое прошлое на лице и без моих слов написано, еще мне не хватало вслух подтверждать это перед женщинами, у которых потом языки неделю чесаться будут.

Каин, до этого молча слушавший весь этот поток, наконец закрывает глаза на секунду, уже жалея, что завел этот разговор именно за столом.

— Завтра к тебе никто не придет, — произносит он строго.

Агнес тут же поворачивается к нему.

— Это еще почему?

— Потому что ты отменишь встречу.

Она смотрит на него в упор несколько секунд, потом качает головой уже с материнским возмущением.

— Конечно. Конечно, я отменю. А если кто спросит почему, что мне ответить? «Простите, девочки, у меня тут в доме слишком много красивых тайн на один угол»?

— Можете сказать, что больны, — предлагаю я.

Агнес тут же цокает языком.

— Нет уж, благодарю, — отрезает она, поправляя край шали на плече. — Только этого мне и не хватало, чтобы люди решили, что и ко мне Воронья хворь в окно постучалась. Потом весь Долкар мой дом десятой дорогой обходить станет, и ни одна живая душа до весны на порог не сунется.

— Воронья хворь, здесь в Долкаре? — переспрашивает Каин.

— А ты не знаешь? — спрашивает она, нахмурившись, и в голосе у нее проступает уже не бытовое ворчание, а настоящее беспокойство. — После войны эта дрянь полезла, сперва в Кайоре, потом по деревням, а теперь и до нас докатилась.

Она тяжело выдыхает, потирая ладонью шею.

— Как раз пару дней назад Навира говорила, что наш портной слег, за одну ночь человека скрутило. А до того Марси мне шепнула, что троих уже за город увезли, потому что здесь хоронить побоялись. Народ от этой хвори теперь шарахается хуже, чем от разбойников. И после этого ты мне предлагаешь сказать соседкам, что я больна? Нет уж, милая, я пока еще с ума не выжила.

Каин ничего не отвечает, только медленно поворачивает голову ко мне, и этот взгляд я узнаю слишком хорошо, потому что в нем за одно мгновение успевает промелькнуть пересчет, сомнение и холодное раздражение на самого себя. Он уже мысленно передвигает меня отсюда дальше, в другое место, еще дальше от людей, от любой угрозы, которую не предусмотрел вовремя.

— Человеческие болезни не касаются эридов, — произношу я спокойно, прежде чем он успевает возразить.

Каин продолжает внимательно смотреть на меня, ища на моем лице хоть малейшее сомнение.

— Ты уверена?

— Да, — отвечаю без колебаний. — Наши тела устроены иначе. Мы не болеем вашими хворями, Каин.

Агнес

— Ну хоть в этом, выходит, есть польза от вашей странной природы, — произносит она уже без прежнего ворчания. — Только мне от этого не сильно легче, если честно, потому что дом у меня все равно человеческий, улица человеческая, и беда вокруг тоже вполне человеческая.

— Меня здесь все еще никто не спрашивает, — произносит Адарис, откидываясь на спинку стула с прямой спиной. — Но, если уж это вдруг кого-то интересует, мне плевать, что творится в этом городе, кто кашляет и кто кого боится. Если Элария здесь, я остаюсь.

Каин коротко смотрит на него, потом снова переводит взгляд на меня, задерживаясь на моем лице чуть дольше.

— Тогда оставайтесь, — произносит он наконец, отодвигая стул. — Мне пора.

— Уже? — спрашиваю я, поднимая голову слишком резко и сама не сразу понимая, почему внутри все болезненно сжимается. Я знала, что он не останется здесь надолго, но сейчас его слова все равно звучат слишком неожиданно.

— Чем дольше я остаюсь здесь, тем выше риск, что обо мне узнают раньше времени, — отвечает Каин, уже вставая.

Он обходит стол и останавливается возле меня. На миг кажется, что он просто пройдет мимо, но его ладонь ложится мне на волосы, скользит к виску и задерживается там, путаясь в светлой пряди. Я смотрю на него снизу вверх, стараясь не просить остаться, потому что просьба ничего не изменит, только сделает этот уход тяжелее.

— Я вернусь, — произносит он тише, наклоняясь ко мне. — Через три дня. И ты будешь здесь, когда я приду.

Потом Каин выпрямляется, коротко кивает Агнес, даже не глядя на Адариса, и направляется к выходу. Слышу, как за дверью скрипят половицы коридора под его шагами, потом резкий скрип входной двери и почти сразу глухой хлопок, от которого у меня внутри все обрывается окончательно.

— Так, — произносит Агнес, ставя ладони на стол. — Раз уж вы оба свалились мне на голову, давайте сразу условимся, как мы тут будем жить, пока мой дом окончательно не превратился в приют для всяких несчастий с красивыми лицами. В доме не орать, мебель не крушить, кровь по полу не разливать.

Адарис приподнимает бровь.

— Это у вас всегда такой список для гостей?

— Для обычных гостей список у меня короче. Но с вами, чувствую, лучше заранее подстраховаться.

Глава 25

Селина

Я просыпаюсь рано, еще до того, как свет толком добирается до окна, и несколько секунд лежу неподвижно, не сразу понимая, что именно вытащило меня из сна. Потом снизу раздается сердитый голос Агнес, от которого я окончательно прихожу в себя.

— Да сиди ты ровно, кому говорю! Я тебе сейчас ухо отрежу, и будешь потом ходить с видом еще более трагическим, чем вчера!

— Если вы перестанете размахивать ножницами у моей головы, — спокойно отвечает Адарис, — у нас обоих будет намного больше шансов избежать трагедии.

— Избежать трагедии? — возмущается женщина. — Да я троих мужиков в этом доме стригла, пока ты еще и не родился!

— В этом есть некоторая неточность.

После этих слов на несколько секунд повисает тишина. Видимо, Агнес пытается понять, что именно сейчас сказал Адарис, потом ножницы снова щелкают, и она сердито фыркает.

— Такие волосы только безумец сам под лезвие подставит, а я, выходит, еще и соучастница этого варварства. Старуха на старости лет, палач чужой красоты!

На этом я уже не выдерживаю и поднимаюсь с постели, быстро разглаживая ладонями мятую ткань сорочки, что дала мне Агнес. Снизу слышится щелканье ножниц, тихое ворчание женщины и спокойные ответы Адариса, который терпит все это так же спокойно, как вчера развешивал шторы и прибивал гвозди для ее полок. Эта пожилая женщина решила воспользоваться случаем, раз уж в ее доме появился мужчина, и свалила на Адариса все поручения, до которых раньше, видимо, просто не доходили руки.

Я спускаюсь вниз, держась рукой за перила узкой деревянной лестницы и замираю на мгновение от сцены, которую застаю в гостиной.

Адарис сидит на стуле посреди комнаты, укрытый старой простыней до самых плеч, с прямой спиной и таким лицом, словно он сейчас не терпит домашнюю стрижку у окна, а присутствует на важном приеме. Агнес стоит у него за спиной с ножницами в руке, сердито поджимая губы, а на полу вокруг стула лежат срезанные темные пряди.

Еще вчера волосы Адариса были густые и спадали почти до середины лопаток. Теперь они стали короче, лежат немного небрежно, будто Агнес сначала стригла решительно, потом начала жалеть, потом снова сердилась и срезала лишнее. Эта новая длина открывает шею, делая лицо принца резче, и весь его вид кажется менее призрачным, чем был.

Я спускаюсь с последней ступени, и именно в этот момент Агнес наконец замечает меня.

— О, проснулась, замечательно, — бросает она, окидывая меня быстрым взглядом.

Адарис поворачивает голову в мою сторону, и Агнес тут же хватает его за подбородок двумя пальцами, возвращая обратно.

— Сиди ровно. Я еще не закончила. А ты не стой столбом, Селина. Давай собирайся.

— Куда собираться? — удивляюсь я.

Женщина сердито сдувает с рукава обрезанную прядь и кивает в сторону стола, где я только теперь замечаю накрытую полотенцем корзину, от которой исходит пряный аромат.

— Мне нужно заказ отнести, — отвечает она, не отрываясь от работы. — Я ведь, между прочим, не на одной болтовне живу. Пироги пеку, зарабатываю понемногу, и есть у меня один постоянный покупатель, который к обеду уже начнет ворчать, если я не принесу ему обещанное.

— А как же… Воронья хворь? — спрашиваю я, вспоминая вчерашний разговор за столом и то, с какой тревогой она об этом говорила.

— А что хворь, — бурчит она, перехватывая ножницы удобнее. — Думаешь, из-за нее весь город по домам сел и помирать приготовился? Люди как жили, так и живут. Кто болеет — тот лежит, кто нет — тот работает.

Я молчу. Знаю, что Каину это бы не понравилось. Он оставил меня здесь, чтобы я сидела тихо и ждала его возвращения, но мысль снова закрыться в четырёх стенах и просто ждать кажется невыносимой. Каин вернется только через три дня, Адарис все равно собирается уйти искать Эларию, а мне тоже нужно чем-то заняться.

Агнес быстро выравнивает еще пару прядей у висков Адариса, потом отходит на шаг, оценивая результат.

— Все. Живи теперь с тем, что натворил, — произносит она, сдергивая с его плеч простыню.

Адарис поднимается со стула, проводит ладонью по укороченным волосам, привыкая к новой длине, потом берет со спинки стула свой плащ.

— Как-нибудь переживу. А теперь мне пора, — произносит он, накидывая тяжелую ткань на плечи.

— Иди уж, — отмахивается женщина, тут же подхватывая веник и начиная быстро сметать с пола срезанные пряди в одну кучку.

Адарис застегивает плащ у горла, еще раз коротко проводит пальцами по волосам у виска, проверяя, насколько непривычно теперь открыта шея, и направляется к выходу.

Собрав волосы в совок, Агнес оборачивается ко мне и коротко тычет пальцем в стул.

— А ну-ка, иди сюда и садись, — требует она, откладывая веник в сторону.

Я невольно замираю.

— Вы и меня собираетесь стричь?

— Нет, ради Всевышнего. Одного такого мне за утро вполне хватило.

С этими словами Агнес быстрым шагом уходит в соседнюю комнату. Я слышу, как там открывается ящик, что-то тихо переставляется, звякает, и через несколько секунд она возвращается уже с расческой, лентой и какими-то мелкими шпильками, зажатыми в пальцах. От всего этого в груди у меня вдруг поднимается странное, нелепое напряжение.

Я стою еще какое-то время в ступоре, глядя на эти странные, слишком человеческие приспособления в ее руках, и сразу догадываюсь, что именно она собирается делать.

Заплетать мне волосы.

— Да не стой ты как на допросе, — бормочет Агнес. — Я только волосы тебе подберу, а то с такой белой гривой, тебя потом любая бабка у рынка опишет лучше городского писаря.

Наконец, я опускаюсь на край сиденья, чувствуя внутреннее сопротивление. Агнес, кажется, сразу замечает эту мою скованность, потому что коротко цокает языком и кладет ладонь мне на макушку уже без всякой церемонии, слегка нажимая вниз. Ее пальцы касаются моих волос. Сначала осторожно, проверяя, насколько легко они поддадутся, потом увереннее. Расческа вытягивает тонкие пряди, приглаживая то, что растрепалось за ночь. Она туго подтягивает пряди, потом начинает плести, собирая все плотнее, закручивает, закрепляет шпильками, снова приглаживает.

— Вот так. Уже лучше, — шепчет она у меня за спиной.

Я на миг прикрываю глаза, сама не зная зачем. Эти легкие прикосновения на миг пробуждают в моей голове воспоминания о том, как мама каждое утро заплетала меня. Только она использовала не ленты и шпильки, а тонкие прочные нити, вплетая их в сложные тугие прически, чтобы волосы не лезли в лицо и не мешали во время тренировок с Орвином. После того как мама пропала, максимум что я делала, так это убирала передние пряди назад, закрепляя их кое-как, лишь бы они не падали на глаза.

Агнес закрепляет последнюю шпильку и отступает, оценивая дело, но я еще несколько секунд не двигаюсь, потому что внутри меня все еще живет это странное чувство. Меня только что заплели. Как ребенка. Как… дочь.

Я молча поднимаюсь со стула и осторожно касаюсь рукой уложенных волос. Они непривычно тянут у затылка, шпильки чуть царапают кожу, но я не трогаю их сильнее, чтобы ничего не испортить. Агнес уже отворачивается к столу, поправляя полотенце на корзине, и я понимаю, что мне нужно идти переодеваться, поэтому не дожидаюсь, пока Агнес начнет командовать, сразу направляюсь к лестнице. Поднимаясь обратно в комнату, я уже заранее чувствую, что прогулка по утреннему Долкару обещает быть для меня проблемной.

•✦•

Долкар встречает меня так, как я представляла по рассказам. Улицы и правда узкие, выложенные камнем, местами скользким от вытоптанного снега. Между домами тянутся маленькие мостики над темными каналами, и вода в них медленно движется, отражая серое небо над головой. Одинаковых домов и правда нет, один с резными ставнями и зеленой дверью, другой с круглым окном, третий с каменным крыльцом, у которого висят горшки с засохшими летними травами, и все это так не похоже на суровую, одинаково каменную сдержанность Луциора, что я время от времени просто забываю дышать, впитывая в себя каждый новый поворот.

И все же поверх этой красоты натянуто что-то тревожное, как тонкая сеть, от которой люди идут быстрее обычного и слишком часто оглядываются друг на друга.

Агнес идет рядом уверенным быстрым шагом, неся корзину с пирогами так, словно никакая хворь на свете не имеет права мешать ее делам, и время от времени ворчит себе под нос на скользкий камень и на нечищеные ступени. Мы проходим мимо лавки, у двери которой стоят две женщины в темных платках, и одна шепчет другой, прижимая рукав к губам:

— … я тебе говорю, у мясника на той неделе племянник слег, а вчера уже и жена кашлять начала.

— Тише ты, — отвечает вторая, озираясь. — Накличешь еще. И так вон у портного окна третий день закрыты.

Немного дальше мужчина у телеги спорит с кем-то за распахнутой дверью склада.

— Не повезу я туда больше, пока не скажут, что безопасно. У меня дети дома.

— Да кто тебе это скажет, — доносится в ответ раздраженный голос. — Пока у них кровь не почернеет, никто ничего не признает.

Агнес, кажется, замечает, что я начинаю прислушиваться слишком пристально, и слегка касается корзиной моего локтя. Чем ближе мы подходим к центру, тем многолюднее становится вокруг. На площади у фонтана торговец тканями спорит с покупательницей, мальчишки перебегают через мостики, женщины несут корзины, мужчины таскают ящики и мешки, но разговоры все равно возвращаются к одному и тому же, к Вороньей хвори.

— Не плетись. И глазами по сторонам так не води, сразу видно, что не здешняя, — бросает Агнес, оборачиваясь ко мне, когда я на миг задерживаю взгляд на высоком доме с зелеными ставнями.

— Я и не местная, — отвечаю я, догоняя ее.

— Вот именно. Потому и смотри скучающе, будто все это видела сто раз и ничего интересного тут нет. Люди куда быстрее замечают любопытные глаза, чем усталую рожу.

Я невольно кошусь на нее, потому что Агнес слишком остра на язык. И меня до сих пор немного удивляет, что Каин вообще мог знать такую женщину так близко. Я еще несколько шагов молчу, обходя вместе с ней очередной промерзший фонтан, потом все-таки решаюсь спросить.

— Я служила во дворце кухаркой, — отвечает Агнес, поправляя корзину на сгибе руки. — И, если уж совсем честно, присматривала за ним больше, чем мне, наверное, полагалось. Особенно после того, как королева Иссель заболела.

Она на несколько шагов замолкает, обходя особо скользкое место у края мостовой.

— Каин тогда часто начал наведываться на кухню, — продолжает она. — Сначала я думала, что он просто бегает за сладостями, а потом уже поняла, что ему просто внимания не хватало. Я его потом со своими сыновьями познакомила, думала, может, с детьми ему легче будет. А ему нет. Каину всегда со взрослыми было интереснее. Он сядет где-нибудь рядом и слушает, как мы болтаем.

Она усмехается, словно и теперь ясно видит его таким, маленьким, вечно крутящимся там, где ему вроде бы не место.

— Потом и разговаривать со мной стал много, — добавляет Агнес, на ходу поправляя платок на голове и крепче перехватывая корзину, когда мы сворачиваем в улицу поуже. — Придет, сядет на лавку у стены и сидит, пока я тесто мну или бульон мешаю, а сам то спрашивает что-нибудь, то просто слушает, то вдруг выдаст такое, что я на него смотрю и думаю, откуда у ребенка в голове такие мысли? Ему за это не раз выговоры делали, конечно. Гоняли с кухни, твердили, что принцу не место среди служанок. А он все равно приходил.

Она на миг замолкает и ее лицо становится мрачнее.

— А потом мать моя слегла. Мне пришлось уйти со службы и вернуться домой, за ней смотреть. Думала, на этом все и кончилось. Я и не ждала ничего. Заботы другие были, потом похороны, потом дом, долги, все сразу навалилось, и мне уже не до воспоминаний стало. А потом через пару лет открываю дверь, а он стоит на пороге. Вытянулся, в плечах раздался, лицо стало взрослее. Смотрит на меня и говорит, мол, здравствуй, Агнес, ты не пригласишь меня войти? Я тогда на него так и уставилась, потому что он возмужал, конечно, но взгляд остался тот же. И вот по этому взгляду я его сразу и узнала.

Я смотрю на Агнес краем глаза и понимаю, что для Каина она не просто старая знакомая. Когда-то эта пожилая женщина стала для него человеком, рядом с которым ему было легче пережить тяжелое время, пока его мать болела. И теперь я уже не могу смотреть на Агнес только как на ворчливую женщину с привычкой командовать всеми вокруг.

Некоторое время мы идем молча, сворачиваем с одной улицы на другую, минуем низкую часовню с почерневшим камнем, и двор, где под навесом сложены дрова. Я несколько раз ловлю на себе взгляды и всякий раз отвожу глаза раньше, чем это становится заметным. В какой-то момент молчание между нами начинает тянуться так долго, что я уже не выдерживаю и все-таки спрашиваю:

— Далеко еще?

— Да почти пришли. И если этот старый упрямец опять заведет свою песню, что я не те пироги принесла, я ему этой корзиной быстро характер поправлю, — бормочет она, перехватывая ее поудобнее.

Мы сворачиваем с шумной улицы в более узкий переулок, и перед нами появляется невысокий дом с темной вывеской и узкими окнами, за стеклом которых тянется тусклый желтый свет. Агнес поднимается на ступеньку, поправляя край шали, и несколько раз стучит в дверь костяшками пальцев. Я отворачиваюсь к улице, надеясь, что сейчас она просто отдаст корзину, обменяется с хозяином парой обыденных фраз, и мы пойдем дальше.

Из-за двери сразу слышатся шаги, потом звякает засов и дверь со скрипом распахивается.

— Ну наконец-то, — доносится знакомо сухой голос. — Я уже начал думать, что вы решили уморить меня голодом, Агнес.

Я замираю, глядя на противоположную стену переулка, и в следующую секунду прошлое ударяет в меня с такой силой, что воздух в груди становится слишком тяжелым. Этот голос я помню слишком хорошо, по интонации, по той спокойной, вежливой сухости, с которой он мог рассуждать о боли. Перед глазами на мгновение вспыхивает охотничий дом, металлические оковы, запах трав и крови, и я уже не просто слышу этот голос, я чувствую его кожей.

Злое и болезненное любопытство заставляет меня медленно повернуть голову.

На пороге стоит Рогнар Мар.

Он кажется старше, чем в моей памяти, будто время прошлось по нему жесткой наждачной бумагой, оставив только сухую кожу, впалые щеки, редкие поседевшие волосы и те самые длинные жилистые пальцы, которые всегда выглядели слишком спокойными для рук человека, умеющего так точно причинять боль. Темная мантия висит на нем свободнее, лицо осунулось, морщины у рта стали глубже, но глаза остались прежними, внимательными и цепкими, мутно блестящими каким-то нездоровым, живучим интересом ко всему, что можно разобрать, изучить и использовать.

Сначала он смотрит только на Агнес и корзину в ее руках.

Потом его взгляд смещается на меня.

Рогнар замирает на полувдохе, сильнее сжимая край двери, и его лицо, до этого раздраженно-обыденное, вдруг пустеет, словно все лишнее с него одним движением стерли.

— Что такое? Ты чего застыл, как будто я тебе не пироги, а налог принесла? — спрашивает Агнес, нахмурившись.

Старый алхимик не отвечает. Он смотрит только на меня.

— Какая встреча, — произносит он наконец, опуская взгляд на мои руки, которые я стиснула в кулаки. — Надеюсь, ты не собираешься сводить со мной счеты прямо на пороге моего дома, эрида? Не думаю, что сейчас подходящее место выяснять то, что было между нами более года назад.

— А когда было подходящее? — спрашиваю я, не скрывая раздражения. — Когда ты резал меня своими руками? Или когда собирался убить Ривена у меня на глазах?

На этих словах Агнес резко ахает и так быстро оборачивается к Рогнару, что корзина у нее в руках опасно кренится набок, а край полотенца сползает, открывая еще теплые пироги.

— Ты что, совсем спятил… Рогнар, скажи мне сейчас же, что она шутит. Скажи, что ты не трогал ее и не делал того, о чем она только что сказала!

Он молчит, и этого молчания оказывается достаточно. Агнес качает головой, отказываясь принимать то, что уже поняла.

— Нет, — говорит она уже тише. — Нет, не смотри на меня так. Я тебя сейчас не спрашиваю, удобно ли тебе об этом говорить. Я спрашиваю, правда это или нет. Потому что если

— Она не человек, Агнес, — сухо поправляет ее алхимик. — Это эрида. И тогда она сама была не лучше зверя, так что не надо сейчас лепить из нее жертву.

— Еще слово в таком тоне, — обрываю я его. — и я прямо здесь сломаю тебе челюсть.

Агнес резко втягивает воздух.

— Так, нет, — бросает она сразу, цепко перехватывая меня за локоть. — Нет уж. Мордобой на крыльце в мои планы не входил. Я, между прочим, пироги несла, а не шла смотреть, как вы тут друг другу кости пересчитывать будете. Впусти нас в дом, Мар. Не хватало еще устраивать такое на пороге, где любой прохожий уши развесит.

— Нет, — произносит он резко, поднимая ладони и останавливая Агнес, которая уже делает шаг вперед, явно собираясь сама подвинуть его с порога. — Нет. Отдавай пироги, бери деньги и уходите.

Агнес замирает, недоверчиво глядя на него снизу вверх.

— Это еще что за новости? — спрашивает она, прищурившись. — Ты с каких пор людей с порога разворачиваешь?

— Агнес, — произносит он уже тише, но жестче. — Просто отдай пироги и уходите.

— Ну уж нет, теперь мне тем более интересно, что это ты так засуетился, — отрезает она, крепче подхватывая корзину. — Если бы я не знала тебя столько лет, решила бы, что ты прячешь внутри что-то особенно неприятное.

В этот самый миг из полумрака коридора появляется фигура, и у меня внутри все снова дергается, только теперь уже от другого, не менее резкого удивления.

Позади Рогнара появляется Адарис.

Он выходит неторопливо, но с таким лицом, по которому сразу видно, что наше появление стало для него неожиданностью. На одно короткое мгновение все замирают. Рогнар резко оборачивается через плечо, Агнес перестает дышать, а я смотрю на Адариса и не сразу понимаю, почему он стоит внутри этого дома, если совсем недавно ушел искать Эларию.

Адарис тоже смотрит на меня. Потом на Агнес. Потом на Рогнара.

— Селина. Что ты здесь делаешь?

— Я могла бы спросить то же самое, — отвечаю, не двигаясь с места. — Ты сказал, что идешь искать Эларию.

Его взгляд на секунду становится тяжелее.

— Я и пришел к Эларии.

Я чувствую, как внутри все неприятно сжимается. Элария. Эрида. Дом Рогнара. Рогнар, который не хочет впускать нас внутрь. Рогнар, который когда-то вскрывал болью мое тело и называл это работой.

Я резко перевожу взгляд на алхимика.

— Ты опять за старое взялся? — выговариваю я, шагнув вперед. — Снова держишь у себя эридов? Снова ставишь опыты, режешь, колешь, изучаешь, пока тебе не дадут то, что ты хочешь?

Рогнар прищуривается, крепче сжимая пальцы на двери.

— Осторожнее с обвинениями, эрида.

Я почти не слышу его. Смотрю на Адариса, потому что он стоит внутри этого дома, потому что он пришел сюда к Эларии, потому что, возможно, еще не понимает, рядом с кем оказался.

— Ты знаешь, кто он? Знаешь, что он делал в Веларроне? Он пытал меня. Вливал в кровь свои смеси, и записывал, сколько боли я выдержу.

— Не смотри на меня так, будто я один был чудовищем в этой истории, — произносит алхимик. — Принц Каин привел тебя в тот дом. Я всего лишь сделал то, что требовалось. По его приказу.

После этих слов я срываюсь.

Агнес вскрикивает что-то короткое, Адарис резко тянется ко мне, но я уже бросаюсь на Рогнара, хватаю его за ворот мантии и с силой вталкиваю обратно в дом. Он ударяется спиной о стену, цепляясь пальцами за мои запястья, а на его лице появляется страх.

— Где она? Что ты с ней сделал?

— Ничего! Я ничего с ней не делал! — выдыхает он, глядя на меня расширенными глазами.

— Лжешь.

Чьи-то сильные руки хватают меня за плечи, оттаскивая от него.

— Отпусти его, — произносит Адарис над моей головой. — Селина, отпусти.

— Нет.

— Она здесь по своей воле. Он ничего с ней не делает. Я видел ее. Элария жива.

— Селина?

Голос раздается из глубины коридора, и я замираю, все еще удерживаемая руками Адариса. Потом медленно оборачиваюсь и вижу в полумраке комнаты рыжеволосую девушку. Она высокая, собранная, с прямой спиной и спокойным лицом, в котором сразу чувствуется не человеческая мягкость, а другая, более ровная сила. Волосы у нее теплого медного оттенка, но я все равно понимаю, кто передо мной, потому что под этой внешностью чувствуется холодный имфирион.

— Ты знаешь меня? — спрашиваю я, все еще не отпуская взглядом Рогнара.

Эрида переводит глаза с меня на Адариса, потом снова смотрит на меня.

— У нас есть общий знакомый. Ривен. Он очень много о тебе рассказывал, — отвечает она.

Я невольно хмурюсь, думая, что именно Ривен мог рассказывать ей обо мне.

Адарис наконец отпускает мои плечи, но остается рядом, все еще готовый удержать, если я снова рванусь к Рогнару. Я делаю шаг назад, заставляя себя разжать пальцы и отвести взгляд от алхимика, хотя злость все еще стоит внутри тяжелым комком.

— Это ничего не меняет, — произношу я все еще строго. — Для меня ты все тот же жалкий алхимик, который пытал меня ради слезы.

— Слезы… — повторяет Рогнар, усмехаясь с какой-то не свойственной ему горечью. Он поправляет смятую мантию на груди, проводит пальцами по вороту и смотрит на меня уже иначе.

— Что? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри снова поднимается напряжение.

Рогнар переводит взгляд на Эларию, стоящую сбоку от меня, потом снова смотрит прямо в мои глаза.

— Даже не знаю, чему ты удивишься больше, эрида, — произносит он сухо. — Тому, что я наконец признаю то, что ты была права, и ваша слеза не имеет никакой силы. Или тому, что легенда, в которую я столько лет верил, родилась из уст той, кто стоит сейчас рядом с тобой.

В комнате становится тихо.

Я не сразу понимаю смысл его слов. Сначала слышу только одно: слеза не имеет силы. Потом второе, более тяжелое: легенда родилась из уст… Эларии? Мой взгляд снова находит рыжеволосую эриду в полумраке комнаты.

Элария стоит неподвижно, но ее лицо меняется. Совсем немного. Губы сжимаются, взгляд темнеет, и в этот миг я понимаю, что

— О чем он говорит? — спрашиваю я.

Элария медленно выдыхает, опуская глаза на пол, потом снова поднимает взгляд.

— О старой лжи, — отвечает она тихо. — О той, которую я когда-то произнесла, надеясь пережить один день, а вместо этого дала людям сказку, за которую потом начали убивать. И прежде чем ты решишь наброситься теперь уже на меня, — добавляет она, делая шаг вперед, — у меня есть причина злиться на тебя не меньше. Потому что именно ты утащила на дно озера моего брата.

У меня внутри что-то резко проваливается.

— Ты сестра Эзара?

Элария медленно кивает.

Несколько секунд я просто смотрю на нее, на ее лицо, на то, как спокойно она стоит, и стискиваю зубы. Возразить сразу не получается. Потому что я ненавижу Эзара. Потому что он заслужил смерть. Потому что я все еще помню, как он ушел под лед вместе со мной. И потому что теперь напротив меня стоит эрида, для которой он был не Верховным Стражем Луциора, а братом.

Я медленно выдыхаю и обвожу взглядом всех в комнате. Рогнара. Эларию. Адариса. Агнес, которая стоит посреди всего этого с лицом человека, пожалевшего, что вообще сегодня вышел из дома с пирогами.

— Похоже, нам предстоит долгий разговор, — выдыхаю я, снова глядя на Эларию. — И, кажется, неприятный для всех.

Глава 26

Селина

Я сижу молча, глядя в темное стекло, в котором вместо улицы отражается только часть комнаты, и мое собственное лицо, слишком неподвижное. Внутри меня не умолкает шум, потому что разговор давно закончился, голоса стихли. Даже Агнес перестала ворчать, только ходит по дому тяжелее обычного, пытаясь заглушить тишину собственными шагами. А я все еще перебираю в голове каждое слово, как острые осколки, не понимая, какой из них режет сильнее. Слеза эриды, из-за которой нас пытали, оказалась выдуманной сказкой эриды, которая сейчас сидит передо мной. Эриды, которая жила все это время среди людей в Элморе, скрываясь под самым их носом, эрида, у которой, как выяснилось, есть брат, и этим братом был Эзар Дарр. Вся наша история как изгнанников началась с них двоих, с Эзара, устроившего бунт ради власти над людьми, и с Эларии, придумавшей лживую сказку о воскрешении, чтобы спасти его.

И будто этого мало, следом за этим поднимается еще один факт, странный до нелепости, если смотреть на него отдельно от всего остального. Рогнар Марр, тот самый безумный алхимик, который причинил мне столько боли, веря в легенду, выдуманную Эларией, теперь помогает ей переводить дневник какой-то эриды, жившей тысячу лет назад.

Он помогает. Помогает эриде.

Я думаю об этом, и в голове это все стыкуется с трудом, потому что слишком многое в этой комнате вообще не должно стоять рядом. Рогнар, перебирающий бумаги у стола, Элария, неподвижно сидящая в стороне с ладонями на коленях, Адарис, упирающийся плечом в каминную полку, и Агнес, то входящая, то выходящая, ставящая чашки с чаем, переставляющая их, забывающая, зачем вошла, и снова уходящая с сердитым бормотанием.

Огонь в камине проседает, тихо оседая красными углями и бросая на стены длинные дрожащие тени, и я наконец отвожу взгляд от стекла, только чтобы снова увидеть эту комнату, в которой после разговора ничего не встало на свои места. И именно в тот момент, когда мне начинает казаться, что удивляться больше нечему, дверь в глубине дома тихо открывается, и в комнату входит Лейна. Та самая Лейна, которая в Луциоре всегда считалась странной даже среди своих. Эта эрида никогда не ходила на охоту сама, предпочитая менять фриалы с имфирионом на травы, которые выращивала своими руками. А когда началась война с Веларроном, Лейна предпочла остаться в Луциоре.

И теперь она стоит в доме Рогнара Мара.

Лейна замирает на пороге, увидев меня, и в ее лице на один короткий миг проступает то же самое потрясение, которое, наверно, отражается и на моем.

— Лейна, — произношу я тихо, и она вздрагивает от звука собственного имени.

— Селина, — отвечает она после короткой паузы, делая еще один осторожный шаг в комнату.

Агнес, стоящая у двери с чайником, шумно выдыхает.

— Всевышний, еще одна. Нет, я точно сегодня лягу и не встану.

— Объяснись, Лейна, — требую я, поднимаясь с места. — Что ты здесь делаешь? Рогнар держит тебя здесь силой? Ставит на тебе опыты?

— Нет, — отвечает она, и голос у нее звучит устало, но твердо. — Все не так. Никто не держит меня здесь силой.

— Не так?

Я спрашиваю это потому, что Лейна выглядит не так, как должна выглядеть здоровая эрида. Сейчас ее кожа серая, словно из нее месяцами по капле вытягивали жизнь, под глазами лежат слишком темные тени, а пальцы, сжимающие край рукава, кажутся тонкими и холодными даже на расстоянии.

— Рогнар предложил сотрудничество, — говорит она, поджимая губы.

Я несколько секунд просто смотрю на нее, потому что слово звучит так нелепо, что в первый миг даже не складывается с тем человеком, который стоит у стола.

— Какое сотрудничество? Он вытягивает из тебя имфирион? — Спрашиваю я подозрительно, и Лейна сразу качает головой.

— Нет. Не так, как ты думаешь.

— А как я должна думать? Какая именно причина заставила тебя добровольно делиться?

На этих словах Адарис отлипает от каминной полки и делает шаг в нашу сторону, явно решив, что я сейчас снова сорвусь и брошусь на Рогнара. Я замечаю это краем глаза и, не оборачиваясь, вскидываю руку, останавливая его еще до того, как он подходит ближе.

— Не надо, — бросаю я коротко.

— Он сказал, что люди умирают, — отвечает Лейна. — Сказал, что уже нашел способ остановить хворь, но ему не хватает имфириона, чтобы закончить смесь и проверить ее действие. Сказал, что если я откажусь, будут умирать люди. И… — она на миг запинается, — он не соврал.

Я сжимаю зубы.

— И этого хватило?

— Не только этого, — произносит Лейна уже тише. — Я устала прятаться, Селина. Устала от того, что люди видят в нас чудовищ, а мы в них только пищу, опасность или удобный запас имфириона.

— И как именно он это делает? Просто берет и тянет из тебя имфирион, пока не решит,

— Не «пока не решит», — сухо вмешивается Рогнар. — Дозированно. Под наблюдением. Иначе она давно лежала бы здесь мертвой, а не разговаривала с тобой.

Я поворачиваюсь к нему.

— Какое великодушие.

Рогнар стоит у стола, сложив руки за спиной, и лицо у него такое, будто он уже заранее устал от самой необходимости объяснять то, что в его голове давно разложено по полкам пользы и результата.

— Покажи, — говорю я ему.

Он щурится.

— Что именно?

— Лекарство. То, ради чего она стоит здесь.

Рогнар молча достает из кармана маленький стеклянный пузырек с темной жидкостью и ставит его на стол. Жидкость внутри густая и черная в полумраке комнаты.

— То есть имфирион помогает вылечить вашу хворь? — спрашиваю я, глядя не на склянку, а прямо на него. — Почему ты в этом так уверен?

— Потому что я уже проверил.

— На ком?

Он поднимает на меня взгляд.

— На своем сыне.

Я перевожу взгляд на темную склянку, потом снова на него, не зная, за что зацепиться сильнее. В то, что он придумал делать из имфириона лекарство для людей, или в то, что у него есть сын, ради которого он, выходит, способен искать спасение.

Рогнар, словно и сам понимая, куда именно уходит мое молчание, сухо проводит пальцем по краю стола.

— Лекарство действует, — произносит он уже деловым тоном. — Мне нужно еще пару дней, чтобы снять последние симптомы и быть полностью уверенным. Потом я начну давать его другим больным.

Я коротко усмехаюсь, складывая руки на груди.

— Поступок, конечно, достойный. Благодушный алхимик спасает государство.

Он щурится, уже заранее улавливая, что на этом я не остановлюсь.

— Только скажи мне вот что, Рогнар, — продолжаю я, делая шаг ближе к столу. — Ты вообще думал о том, что будет дальше? Когда люди начнут спрашивать, как именно ты сделал это свое чудесное лекарство? Или ты надеешься, что они просто проглотят чудо и поблагодарят тебя, не задавая лишних вопросов?

Я киваю на пузырек.

— Слезу эриды они уже искали. Теперь начнут искать имфирион. Раньше нас ловили, сажали на цепи и пытали из-за выдуманной сказки. Теперь начнут делать то же самое из-за вполне настоящего лекарства. И в этот раз у них будет причина, которую они сочтут благородной.

Я смотрю на его лицо, пытаясь уловить в его имфирионе хоть что-то похожее на сомнение. Хоть тень страха перед тем, к чему это приведет. Хоть запоздалое понимание, что он снова держит в руках не просто лекарство, а новую причину для охоты. Но в нем только усталость, упрямство и это его привычное, сухое спокойствие человека, который уже давно все для себя разложил и не любит, когда ему мешают считать.

— Ты снова делаешь из эридов мишень, — говорю я уже ровнее. — Только теперь не ради слезы, а ради имфириона. И люди побегут за нами с еще большим рвением, потому что будут уверены, что спасают своих. Очень удобно, Рогнар. Очень по-человечески. Все опять сводится к одному и тому же. К тому, что вы, люди, снова начнете нас использовать.

— Поверь, я возмущена не меньше тебя, Селина, — устало произносит Элария, опираясь ладонью о край стола. — Но ты и сама понимаешь, что если люди сейчас начнут умирать десятками, нам от этого легче не станет. Мы все еще зависим от них, как бы это ни звучало. И дело даже не в жалости, а в выживании. Мы ведь до сих пор не нашли ответа, как эриды жили без людей.

Я резко поворачиваюсь к ней.

— А ты не думаешь, что он давно знает ответ и просто не говорит тебе?

Рогнар не шевелится, только глаза у него сужаются.

Элария хмурится, и я вижу, как на ее лице проступает сомнение.

— Что ты имеешь в виду?

Я делаю шаг к столу, к потертой книге, лежащей рядом с пузырьками и россыпью листов.

— Ты сама сказала, что он описывает эту книгу как дневник какой-то эриды, — говорю я, глядя на Рогнара. — Обычный дневник. Бытовые записи. Слишком подозрительно, что книга, сохранившаяся спустя тысячу лет, хранит в себе именно обыденность.

Рогнар ничего не отвечает и этого молчания мне достаточно, чтобы почувствовать, как подозрение внутри усиливается.

— Ты что-то знаешь, — продолжаю я. — Или уже нашел и не говоришь. Потому что если ответ действительно есть, ты не похож на человека, который станет выкладывать его сразу. Особенно если он может перевернуть слишком многое.

— У меня нет причин что-либо скрывать, — отвечает Рогнар. — Если бы в этой книге был ясный ответ, я бы уже сказал. Мне самому выгоднее получить результат, чем сидеть над обрывками древнего бреда и слушать ваши обвинения.

— Как нет? — вдруг спокойно произносит Адарис, и в этой его спокойной интонации сразу слышится что-то опасное. — Причина у тебя как раз есть. Очень простая.

Рогнар щурится, явно не ожидая услышать обвинение в свою сторону именно от человека.

— И какая же?

Адарис даже не усмехается.

— Если эриды научатся обходиться без людей, у них не будет нужды отдавать тебе имфирион ради лекарства.

На этих словах в комнате словно что-то коротко обрывается. Элария замирает. Лейна медленно поднимает голову. Даже Агнес, до этого уже явно переставшая понимать половину происходящего, чувствует, что сказано что-то важное, потому что смотрит теперь только на алхимика, не моргая.

Рогнар склоняет голову, и в этом движении впервые проступает раздражение. Он медленно переводит взгляд на него.

— Какая удобная теория, — отвечает он наконец, но уже не так уверенно, как секунду назад.

— Зато точная, — отрезает Адарис.

Рогнар наконец ставит склянку обратно и поднимает на нас устало-раздраженный, но не растерянный, взгляд.

— Подозрительность не заменяет доказательств, — говорит он, протягивая руку и беря книгу со стола. — Вы хотите, чтобы я уже сейчас выложил вам красивый ответ, пока у меня на руках лишь куски текста, догадки и одна работающая сыворотка? Простите, я предпочитаю не делать из предположений религию. Одной такой сказки миру уже хватило.

Я смотрю на его пальцы, лежащие на переплете. Даже сейчас он держит книгу с полной уверенностью, что имеет на нее право. Будто все, что связано с нами, с нашими тайнами, с нашей прошлой жизнью, можно просто взять со стола и

Я делаю шаг вперед раньше, чем кто-то успевает меня остановить, и просто выдергиваю дневник у него из рук.

— Тебе нельзя доверять. Ни эту книгу, ни ответы в ней, ни право решать, что нам знать, а что нет.

На последних словах я перевожу взгляд на Эларию.

— Он может использовать эту информацию против нас, — произношу я жестче. — Или придержать ее ровно до того момента, пока она будет выгодна только ему.

Рогнар смотрит на меня без всякой попытки вернуть книгу силой.

— Мне плевать, — произносит он сухо. — Хотите разбираться сами, разбирайтесь. Это прежде всего ваши проблемы, не мои. Ваш род уже почти стерт с лица земли. И мир вполне спокойно переживет ваше исчезновение.

На этих словах Агнес шумно втягивает воздух. Лейна бледнеет еще сильнее, хотя казалось, что сильнее уже некуда. Элария выпрямляется так резко, что стул скребет по полу, а Адарис мгновенно расправляет плечи, готовый перехватить меня, если я сейчас рванусь вперед.

Только я не двигаюсь.

Во мне уже нет злости. Она гаснет, оставляя только усталость и желание выйти из этого дома. Я смотрю на Рогнара и вдруг ясно понимаю, что спорить с ним бессмысленно. Он может лечить людей, может переводить старые книги, может говорить о пользе, но в его голове мы все равно остаемся чем-то, что мир переживет.

Я крепче прижимаю дневник к себе.

— Вот и вся правда, — произношу я, делая шаг к двери.

— Книгу ты больше не получишь. Ты сам только что объяснил почему, — говорит Элария, поднимаясь со стула и направляясь в мою сторону, Адарис следует за ней.

Агнес сразу подхватывает корзину, резко поправляя сползшее полотенце.

— Вот и правильно. А то еще пять минут в этом доме, и я сама начну кусаться.

Я направляюсь к выходу, прижимая дневник к груди. Дверь уже близко, холод из щели у порога тянется по полу тонкой полосой, и мне хочется только выйти на улицу, вдохнуть воздух и оставить за спиной Рогнара, его склянки, его слова и эту комнату.

— Селина, подожди.

Голос Лейны звучит негромко, но я все равно останавливаюсь.

— Что еще? — спрашиваю я, оборачиваясь через плечо.

Она делает шаг ближе и замирает.

— В тебе есть чужой имфирион.

Я несколько секунд просто смотрю на нее.

— Разумеется, во мне есть чужой имфирион. Я им питаюсь.

— Нет, — Лейна качает головой, хмурясь сильнее и делая еще один осторожный шаг вперед. — Ты не поняла. Конечно, мы питаемся имфирионом людей. Но когда поглощаем его, он смешивается с нашим, перестает быть чужеродным. Он уже не ощущается отдельно. Не держится внутри так… явно.

Она запинается, подбирая слова.

— Но у тебя… — произносит она уже тише. — У тебя по-другому. В тебе есть чужой имфирион, который не растворился. Он ощущается отдельно. Как будто не просто прошел через тебя, а остался. Закрепился.

— Ты несешь чушь, — отрезаю я.

— Нет. Я не знаю, как объяснить это лучше. Просто чувствую. В тебе есть твой имфирион и он очень слабый. А есть еще один. Он выделяется.

Я стискиваю пальцы на книге так сильно, что старый переплет впивается в ладони. Потому что я знаю, чей он. Знаю слишком хорошо и именно поэтому не могу в это поверить.

— Хватит. На сегодня с меня довольно ваших откровений.

— Селина…

— Нет.

— Это жалость, — выкрикивает Лейна так резко, что это слово ударяет в меня сильнее, чем если бы она толкнула меня обеими руками.

На одно короткое мгновение все внутри проваливается в тишину. Я вижу только ее бледное лицо, со слишком светлыми глазами, в которых уже нет сомнения. Потом начинаю хватать ртом воздух, потому что комок в груди вдруг разрастается до невозможного, будто само упоминание этой жалости цепляет его. Комок начинает рваться, распахиваться, ломаться. Меня накрывает чужой мягкостью, чужой болью, чужой способностью чувствовать то, что я сама давно бы оттолкнула от себя как слабость. И эта жалость оказывается такой огромной, что на миг мне хочется согнуться пополам прямо здесь.

— Селина… — Элария делает шаг ближе, но я вскидываю руку, останавливая ее.

— Не трогай меня.

Голос звучит хрипло, и я сама едва узнаю его.

Лейна смотрит на меня уже испуганно.

— Я не хотела сделать больно, я просто…

— Замолчи, — выдыхаю я.

Она тут же замолкает.

Я стою, прижимая книгу к груди так сильно, что переплет впивается в ладони, и чувствую, как эта жалость раздирает меня изнутри. Она тянет в разные стороны сразу, заставляя меня думать о том, о чем я думать не хочу.

Проклятье.

Я выхожу за дверь, толкнув ее плечом так, что она с глухим стуком ударяется о стену снаружи. В лицо сразу бьет холодный воздух, и я жадно втягиваю его, пытаясь вытеснить из себя тот жар и ту боль, которые поднялись внутри от одного слова. Ноги сами несут меня вниз по ступеням, и только на последней я на миг цепляюсь пальцами за перила, потому что грудь так стягивает, что дышать выходит через раз.

Меня накрывает его жалостью.

К людям.

К себе

Ко мне.

Ко всему, что он потерял.

Ко всему, что я теперь ношу в себе вместо него.

Глава 27

Селина

Следующие сутки в доме Агнес текли странно. После разговора в доме Рогнара я вернулась с чувством, что внутри меня разом открыли несколько старых ран, и каждая вдруг решила кровоточить отдельно.

Снаружи все оставалось обычным.

Элария с Адарисом почти не покидали отведенной им спальни наверху, проводя время наедине после целого века разлуки. Агнес сперва ворчала, поглядывая на лестницу и с показным недовольством бормотала, что эти двое, видимо, решили просто не попадаться ей на глаза. И все ее внимание переключилось на меня.

Я не была против. Пока Агнес гремела кастрюлями, заставляя меня перебирать яблоки, я могла отвлечься от тяжелых раздумий о Каине. О том, где он сейчас и что с ним. Удалось ли ему собрать людей? У меня даже мелькала мысль, что его могли схватить за подобные намерения — напасть на Веларрон и свергнуть короля. Знаю, что Каин не из тех, кто отступает, но теперь, когда в нем не осталось жалости, его действия могли стать еще более резкими и опасными. Эта мысль не давала

Вторую половину сегодняшнего дня я просидела у окна, завернувшись в плед, и листала тот самый дневник, который мы забрали у Рогнара, хотя честнее было бы сказать, что просто смотрела на страницы, не понимая написанного. А ближе к вечеру ко мне спустилась Элария.

Мы долго говорили о прошлом. О ней. Обо мне. И очень быстро разговор свернулся к слезам. Когда я впервые услышала от нее, как именно умер Адарис, и как на него упала ее слеза, у меня внутри что-то щелкнуло. Потому что это было слишком близко к тому, что случилось у меня с Каином. Мы начали сопоставлять это. Обе наши слезы были пролиты из боли потери. Обе упали на мертвые тела, которые после смерти не истлели, а остались застывшими в каком-то своем особом состоянии. И тогда мы пришли к выводу, что слеза эриды действительно обладала свойством, только оно не имело ничего общего с прямым воскрешением. Она удерживала тело в каком-то ледяном анабиозе, так же как сохраняются сами эриды после смерти. И если это действительно так, то люди не должны об этом узнать. Поэтому мы с Эларией сразу пообещали друг другу, что эта тайна останется между нами. Ни одному человеку. Ни одному эриду. Ни Агнес, при всей моей благодарности к ней. Ни Адарису, хотя он, наверное, и сам мог дойти до части этого. Ни тем более Рогнару, который сделал бы из такой правды оружие. Это знание было слишком опасным для нас.

Потом Элария заговорила о слиянии. О трех печатях — крови, души и тела. Я слушала ее и постепенно сопоставляла это с тем, что уже произошло между мной и Каином.

В ночь на острове Свода между нами была близость. А в тот день, когда Каин отпустил меня из темницы и дал свободу, он поцеловал меня и вместе с этим поцелуем я приняла его имфирион. Никогда прежде эриды не отдавали имфирион тому, у кого взяли, но тогда я, повинуясь какому-то внутреннему ощущению, очистила его внутри себя и вернула обратно, даже не задумываясь о том, что делаю. Все произошло само собой.

После той ночи чувства других постепенно стали для меня просто шумом, который я все еще слышала, но который больше не имел значения. Все внутри свелось только к одному — к необходимости найти Каина, вернуться к нему, быть рядом. Меня тянуло к этому мужчине через расстояние, смерти и всю войну.

Элария сказала, что без любви не было бы такой тяги. Мы бы просто чувствовали друг друга, просто знали, что второй жив, где он, в каком он состоянии, но не рвались бы навстречу с такой силой. И во всем этом оставалось только одно незавершенное — печать крови. Поставить ее значило привязать себя к Каину окончательно, стать зависимой от его имфириона, лишиться возможности принимать его от кого-то другого. Впрочем, я и сейчас уже не могла. Одна только мысль об этом вызывала внутри физическое отторжение. Сам Аль-риен для меня перестал быть просто способом насытиться, а стал чем-то слишком личным и тесно связанным с ним одним.

Я настолько сильно провалилась в собственные мысли, что не сразу замечаю, как Элария все это время смотрит на меня слишком внимательно, обнимая кружку с отваром обеими ладонями.

— Это, конечно, не мое дело, и я не знаю всего, что было между тобой и Рогнаром, — говорит она, делая небольшой глоток, — но ты не думала, что раз он извлекает имфирион из Лейны…

— … может извлечь его из меня? Жалость Каина? — Заканчиваю я, уже чувствуя, как внутри все холодеет и тут же вспыхивает надеждой.

— Да, Селина. И ты можешь вернуть ее обратно.

Я опускаю взгляд и прижимаю ладонь к груди, туда, где под тканью тянется шрам между ключицами, который оставило его чувство, и пальцы сами задерживаются на этом месте, ощущая неровный рубец. Я хотела бы вернуть Каину его чувство, хотела бы снова увидеть тепло в его глазах, вернуть того человека, которого полюбила. Человека, который смотрел на меня не как на трофей, который нужно охранять любой ценой, а как на ту, ради кого он когда-то рисковал всем, не теряя при этом своей человечности.

Но эта надежда тут же обрушивается.

— Вряд ли после случившегося Рогнар согласится помочь, — произношу я, опуская руку и стискивая пальцы на краю пледа. — Я забрала у него дневник, обвинив в обмане. Рогнар не из тех людей, кто забывает унижение только потому, что потом его вежливо просят о помощи.

Элария ставит кружку на стол, проводя пальцем по теплому боку, и в ее лице появляется усталая усмешка.

— Это же Рогнар, — говорит она с хитрой улыбкой. — Ты сама видела, как у него загораются глаза, когда речь заходит об имфирионе. Любопытство у него сильнее ненависти, и этим можно воспользоваться.

Я отвожу взгляд к окну, где темнота уже легла плотнее, чем час назад, и где мое отражение кажется еще более бледным на фоне колышущегося огня. Да. Она права. Рогнар не упустит такую возможность, потому что для него это редкий случай заглянуть туда, куда раньше никто не заглядывал. Но я должна понимать риски. Это все-таки чувство Каина, часть его имфириона, и доверить такое Рогнару я не могу, пока не пойму, чем это может закончиться. Можно не говорить ему, чье это чувство. Можно поставить его перед фактом, дать только то, что ему нужно для работы, а остальное оставить при себе. Важно только, чтобы в это время Элария и Адарис присутствовали рядом. Чтобы Рогнар не просто извлек жалость, а заодно объяснил, каким образом правильно вместить это чувство обратно в тело, не причинив вреда.

— Времени мало, Селина, — голос Эларии выводит меня из размышлений, и я моргаю, только сейчас замечая, как сильно сжала пальцами край пледа. — Если мы собираемся к Рогнару, то идти нужно сейчас. Ты сама говорила, что Каин вернется уже завтра.

Я медленно разжимаю пальцы, глядя на смятую ткань.

— Есть один момент, — произношу я тише, чем собиралась.

— Какой?

— Мирель говорила, что сила, которую она вложила из чувства Каина, держит мое тело живым. Если попытаться извлечь ее, можно разрушить то, что удерживает меня здесь.

Элария медленно бледнеет.

— Без него я умру, — добавляю спокойно, хотя

Мысль о том, что есть возможность вернуть прежнего Каина, уже не отпускает. Она цепляется за меня сильнее страха и здравого смысла, сильнее вчерашней ненависти к Рогнару, и я резко поднимаюсь с кресла, сбрасывая плед на сиденье.

Элария встает следом, перехватывая меня за запястье еще до того, как я успеваю сделать шаг в коридор.

— Подожди. Когда я предложила это, я не думала, что все настолько серьезно.

— Возможно, Мирель сказала это специально, чтобы я не пыталась вернуть Каина, — произношу я, глядя на ее пальцы на своем запястье. — Если есть хотя бы шанс, что это действительно можно сделать, я должна убедить Рогнара попробовать.

Элария все-таки отпускает мою руку, но тут же тянется к плащу, лежащему на спинке соседнего стула.

— Тогда я пойду с тобой.

— Нет, — я качаю головой, уже направляясь к выходу. — Оставайся с Адарисом. Если Каин придет раньше, вам придется прикрыть мое отсутствие и выиграть для меня время.

Я беру плащ с крючка, на ходу набрасываю его на плечи и тянусь к засову, стараясь двигаться быстро, пока Элария не успела найти довод, который заставит меня остановиться. Знаю, что если Каин вернется и не обнаружит меня дома, он не поверит никаким объяснениям. Поэтому я должна успеть сделать все до того, как он явится.

Я толкаю дверь и выхожу на крыльцо, и уже делаю первый шаг вперед, когда прямо передо мной из темноты выступает высокая фигура в черном плаще. Каин стоит у самого крыльца, неподвижный, как тень, и смотрит на меня своим взглядом, в котором нет ни удивления, ни тепла, только холодная, острая сосредоточенность.

— Ты куда-то собралась? — спрашивает он с подозрением.

Я смотрю на него, и у меня на миг сбивается вся та решимость, с которой я только что вылетела из дома. Если я скажу Каину правду, он ни за что не позволит мне пойти к Рогнару и подставиться под его руки. Он остановит меня раньше, чем я договорю, и я уже слишком хорошо знаю это его упрямое право решать за нас обоих, когда речь заходит о моей безопасности.

— Я увидела тебя в окно и захотела встретить, — вру я, заставляя свой голос звучать уверенно.

Каин молчит и еще несколько секунд просто смотрит на меня так внимательно, что у меня внутри начинает неприятно тянуть, будто ложь уже проступила у меня на лице. Потом он делает шаг на одну ступень выше, сокращая между нами расстояние, поднимает руку и проводит пальцами по моей щеке.

— Почему ты врешь мне, Селина?

Я резко вскидываю на него взгляд.

— Я не вру.

— Правда?

— Да, — отвечаю я уже тверже. — Я правда вышла встретить тебя. Это тебя удивляет?

Каин щурится, пытаясь выловить в моем лице трещину, за которую можно зацепиться. Он медленно переводит взгляд с моего лица на распахнутую дверь за моей спиной.

— То, как ты вылетела из дома, было больше похоже на то, что ты собиралась куда-то бежать, чем на желание встретить меня. Или я ошибаюсь?

Я сглатываю, чувствуя, как ложь, которую я приготовила, застревает в горле.

— Я вылетела, потому что увидела тебя, и очень скучала.

Он все еще смотрит на меня, примеряя мои слова к тому, что увидел сам. Ладонь медленно скользит с моей щеки к шее, задерживаясь там.

— Просто выйти ко мне?

— Да, Каин. Просто выйти к тебе. Или теперь даже это кажется тебе подозрительным?

На мгновение в его лице что-то меняется, почти неуловимо, будто мой тон задевает его сильнее, чем он ожидал.

— Мне кажется подозрительным все, что связано с тобой, когда я вижу у тебя такое лицо.

— Какое?

— Такое, будто ты уже что-то решила без меня.

От этих слов у меня внутри все на миг замирает, потому что Каин попадает слишком точно, и мне приходится собрать все силы, чтобы не выдать это даже взглядом.

Я осторожно перехватываю его запястье, лежащее на моей шее.

— Я решила выйти встретить тебя. Потому что ты вернулся. Потому что я ждала тебя. Этого достаточно?

Каин молчит.

Я вижу, что он все равно не до конца верит. Вижу это по глазам, по напряжению в челюсти, по тому, как его большой палец медленно проводит у меня под ухом.

— Селина…

В следующую секунду он наклоняется и целует меня. Его ладонь крепче ложится мне на шею, а поцелуй выходит уверенным и жадным. Я на миг забываю обо всем, о Рогнаре, о разговоре с Эларией, о том, что еще секунду назад собиралась уйти, потому что Каин целует меня так, что все остальное просто отступает. На губах остается холод улицы, его дыхание и тяжесть его руки, и только когда он отстраняется, во мне снова возвращается память о том, что я так и не успела сделать.

— Раз уж ты так скучала, — произносит он, разрывая поцелуй и проводя большим пальцем по моей нижней губе, — пойдем в дом, Селина.

От этих слов у меня внутри все тяжело опускается. Я уже понимаю, что никуда не уйду. Каин вернулся, и теперь вырваться из его поля зрения будет почти невозможно. Каин берет меня за руку, не оставляя возможности вырваться, и направляется в дом, увлекая меня за собой. Дверь за нами закрывается с тихим щелчком, отрезая ночной холод и оставляя только тепло очага и запах свежезаваренного чая.

В коридоре сразу появляется Агнес с половником в руке, вытирая другую ладонь о передник и глядя на нас с искренним удивлением.

— О, ты уже здесь, — говорит она, переводя взгляд с Каина на меня и обратно. — Приехал раньше времени, чем обещал. Сейчас я тебе еды разогрею.

— Я не голоден.

Агнес тут же щурится, явно не принимая такой ответ всерьез, и крепче перехватывает половник, будто это не кухонная вещь, а оружие против упрямства.

— Конечно, не голоден, — отрезает она. — Мужчины вечно не голодны, пока не сядут за стол и не съедят все, что перед ними поставят.

— Агнес.

— Что Агнес? — бурчит она, уже разворачиваясь к

Каин молчит, но в уголке его губ на миг появляется почти незаметное движение, слишком короткое, чтобы назвать его улыбкой.

Агнес исчезает на кухне, продолжая ворчать про суп, хлеб и упрямых мужчин, а я остаюсь в коридоре, глядя на закрытую дверь, пока Каин стягивает с моих плеч, небрежно накинутый плащ.

За домом ночь, дорога к Рогнару, шанс, который еще минуту назад казался близким.

•✦•

Я лежу в постели, держа кружку обеими руками, и смотрю в темную поверхность отвара, стараясь, чтобы пальцы не дрожали слишком заметно. Пар мягко касается лица, пахнет мятой, медом и чем-то терпким, и от этого запаха внутри у меня все сжимается. План, который мы продумали с Эларией за считанные минуты, должен сработать именно сейчас, потому что попытка будет только одна, и если Каин хоть краем глаза уловит в моем лице хотя бы тень обмана, то все рухнет в один миг.

Я делаю маленький глоток, наблюдая, как он стягивает с плеч рубашку, открывая широкие плечи. Затем бросает ее на спинку стула, расстегивает ремень и поворачивается ко мне, уже в одних штанах, с легкой усталой складкой между бровей, и я заставляю себя улыбнуться ему уголком губ, стараясь, чтобы улыбка вышла мягкой и естественной, без единой фальшивой ноты, потому что сейчас мне важнее всего не дать ему почувствовать, как сильно я напряжена.

— Ты какая-то тихая, — произносит он, подходя ближе и опускаясь на край кровати так, что матрас прогибается под его весом.

— Кажется, это все из-за этого отвара, — говорю я, опуская взгляд в кружку и ведя плечом, делая вид, что сама удивляюсь собственному состоянию. — У Агнес очень вкусный чай, не удивительно, что она когда-то готовила для королевской семьи.

Каин приподнимает бровь, и в его лице появляется что-то похожее на удивление.

— Ты успела ее допросить, пока меня не было?

Я киваю, и делаю еще один глоток, чувствуя, как жидкость разливается по венам мягкой тяжестью, которая обещает скоро перейти в нужную мне сонливость.

— Конечно, — произношу я, проводя кончиком языка по нижней губе, собирая остатки вкуса.

Он смотрит на кружку в моих руках, потом переводит взгляд на мое лицо, и в его глазах появляется искреннее любопытство.

— И что она рассказала?

— Что ты в детстве постоянно таскался на кухню. Как ты сидел и слушал взрослых, пока она месила тесто или варила бульон, и как тебя оттуда гоняли, твердя, что принцу не место среди служанок.

— Агнес много говорит.

— Да, — соглашаюсь я. — Но о тебе она говорила иначе.

Он слегка щурится, всматриваясь в мое лицо.

— И как же?

Легкая сонливость уже начинает подкрадываться к краям сознания, и я отставляю кружку на прикроватный столик. Потом перекидываю ногу через Каина, садясь на него сверху, так что мои бедра плотно обхватывают его бока. Он слегка выдыхает, поднимая на меня взгляд, в котором усталость смешивается с тем знакомым темным интересом, и я, опираясь ладонями ему на грудь, наклоняюсь ближе, проводя кончиками пальцев по его ключицам и вниз, по твердым линиям мышц, стараясь, чтобы каждое движение выглядело естественным желанием, а не отчаянной попыткой отвлечь его от всего, что могло бы выдать мой план.

— Она говорила о тебе как о своем сыне, Каин, — шепчу я, касаясь губами его щеки, потом медленно спускаясь к шее. — Ты очень ей дорог.

Он тихо выдыхает, кладя ладони мне на талию, направляя движение, от чего его тело подо мной напрягается.

— А ты, значит, все это время сидела, слушала и собирала обо мне рассказы?

— Конечно. Мне было интересно, каким ты был до того, как стал безжалостным принцем.

— И что, нашла что-то полезное?

— Да. Я поняла, что тебя всегда тянуло туда, где тепло, спокойно и вкусно кормят.

Я начинаю медленно и ритмично покачиваться бедрами, прижимаясь к нему плотнее, так что тонкая ткань его брюк не мешает ощущать жар его тела.

— Осторожнее, Селина, — он проводит ладонями вверх по моим бедрам, задирая подол сорочки, — Еще немного, и я решу, что ты сейчас пытаешься меня приручить.

— У меня нет шансов, — шепчу я, скользя пальцами по его груди, спускаясь ниже, обхватывая его через ткань брюк. — Я даже готовить человеческую еду не умею, никогда не училась и вряд ли когда-нибудь научусь. Но я могу попробовать сделать это по-другому.

Я наклоняюсь ниже, проводя дорожку поцелуев от низа его живота вверх по твердым мышцам груди, задерживаясь на каждом вдохе. Каин выдыхает глубже, его рука скользит по моей спине, стягивая ткань, обнажая плечи, пока я продолжаю подниматься поцелуями к его шее, и наконец достигаю его губ.

— Селина…

— Я голодна по тебе, Каин… — шепчу я хрипло и требовательно, и в следующее мгновение я жадно целую его, вбирая в себя его имфирион мощным, горячим потоком, который обжигает меня изнутри своей знакомой силой.

Он стонет мне в рот, отвечая на поцелуй, а его тело полностью пробуждается подо мной, требуя большего. Это большее в мои планы не входит, потому что мне нужно лишь удержать его губы достаточно долго, чтобы вернуть ему все вместе с действием отвара. Но в следующую секунду Каин резко переворачивает нас, оказываясь сверху, и я выдыхаю от неожиданности. Он прижимает меня к постели своим весом так, что я больше не могу дотянуться до его губ, и его глаза, потемневшие от желания, смотрят на меня сверху вниз с собственнической уверенностью.

— Я здесь решаю, кто кого приручает, — произносит он почти рыча, и в его голосе звучит та властная нотка, от которой у меня по спине пробегает дрожь, хотя внутри я лихорадочно ищу способ вернуть инициативу, подыгрывая ему, чтобы он не заметил моей напряженности.

Я киваю, заставляя себя улыбнуться ему снизу вверх, и тянусь руками к шнуровке на его брюках, развязывая ее дрожащими пальцами, стягивая ткань вниз по его бедрам, пока он сам помогает мне, срывая остатки одежды одним резким движением и снова нависает надо мной. В следующее мгновение он перехватывает оба моих запястья одной рукой, прижимая их над моей головой, а второй ладонью скользит вниз по моему телу, задирая сорочку и оставляя

Я выдыхаю, заставляя тело выгнуться ему навстречу, обхватывая его ногами за талию и прижимаясь к нему всем телом, хотя внутри меня все кричит от отчаяния, ведь без доступа к его губам я не могу выдохнуть ему обратно имфирион вместе с действием отвара, и мне остается только подыгрывать дальше, пока он заполняет меня собой так, что на миг я почти забываю о плане. Мое собственное тело начинает предательски расслабляться, легкая, теплая волна отвара, которую я так тщательно готовила для него, теперь разливается по моим венам, делая мышцы мягкими и непослушными, а веки — невыносимо тяжелыми, и внутри меня вспыхивает паника.

Нет, Селина… не засыпай… только не засыпай сейчас, ты не имеешь права, ты должна держаться!

Каин вдруг замирает надо мной, его движения становятся медленнее, а взгляд, потемневший от желания, резко фокусируется на моем лице.

— Что происходит?

— Ничего, — шепчу я, но собственный голос кажется мне уже тише, чем должен.

Он все равно чувствует.

Конечно чувствует.

— Ты побледнела. Что с тобой?

Я хочу ответить сразу, но язык вдруг становится тяжелым. Комната качается, и кровать под нами начинает уходить куда-то в сторону. Я с силой заставляю себя сфокусироваться на его лице, на темных глазах, на резкой линии скул, на чем угодно, лишь бы не провалиться в сон.

— Поцелуй меня, пожалуйста, Каин, — выдыхаю я умоляюще, выгибаясь под ним и пытаясь дотянуться до его губ.

Он замирает, внимательно всматриваясь в меня, пытаясь даже в этой просьбе найти подвох, но потом все же наклоняется и целует. Наконец, я одним легким выдохом возвращаю ему обратно взятый имфирион, смешивая его действием отвара. Каин снова начинает двигаться с каждым движением, вдавливая меня в постель, еще не подозревая, что вместе с его желанием в него медленно, но верно проникает сонливость.

Его дыхание становится тяжелее, веки начинают медленно смыкаться под накатывающей дремотой, но пальцы на моих запястьях сжимаются сильнее, а бедра продолжают двигаться, не сбавляя темпа, будто его тело отказывается подчиняться усталости. Я сильнее выгибаюсь под ним, обхватывая его ногами за талию, и не отрываю от него взгляда, полного томного желания.

— Не останавливайся, — шепчу я ему в губы, чувствуя как его тело тяжелеет надо мной.

Каин шумно выдыхает, толчки становятся медленнее, теряя прежнюю жесткость. Он смотрит на меня затуманенным взглядом, едва удерживаясь в сознании.

— Ты правда хотела встретить меня? — произносит он, и в этот же миг его тело наконец сдается, наваливаясь на меня, так что у меня на миг перехватывает дыхание от внезапного веса его расслабленных мышц.

— Нет, — шепчу я едва слышно, вслушиваясь в дыхание уже спящего Каина.

Глава 28

Селина

Я выхожу из комнаты, осторожно прикрывая за собой дверь, и на секунду замираю в темном коридоре, вслушиваясь в тишину дома. Если верить Эларии, Каин должен проспать до утра. Очень надеюсь, что так и будет, потому что не представляю, что он сделает, если проснется раньше времени и не обнаружит меня рядом. А если увидит в этом доме Рогнара, все станет еще хуже. Не знаю, сколько времени понадобится алхимику, если он вообще согласится помогать, хотя я уверена, что такую возможность он не упустит. Адарис должен был привести его сюда, потому что идти к нему самой у меня уже нет ни времени, ни возможности.

Я быстро спускаюсь вниз, придерживая рукой подол сорочки, чтобы не запутаться в нем на лестнице и оказавшись на последней ступени, сразу чувствую перемену в воздухе.

Он здесь.

Рогнар ждет внизу у стола в темной дорожной одежде, с расстегнутым воротом и этой своей вечной сухой сутулостью. В углу, ближе к окну, замерла Лейна, прижав руки к животу. Адарис держится поодаль, опершись плечом о дверной косяк, с руками, скрещенными на груди, и по его лицу сразу видно, что находиться с Рогнаром в одной комнате ему нравится не больше, чем мне. Элария устроилась в кресле у стены, держа ладони на подлокотниках, но, увидев меня, сразу поднимается на ноги.

— Ну надо же, — сухо встречает меня Рогнар. — Даже не заставили ждать.

— Если ты здесь только ради того, чтобы наслаждаться моментом, можешь сразу уходить, — отрезаю я, подходя к нему ближе.

— Напротив, эрида. Я здесь именно потому, что задача, судя по всему, крайне интересная.

В этот момент в комнату входит Агнес, вытирая руки о передник и хмурясь так, словно считает весь этот ночной сбор дурной затеей, но все равно не собирается никого отпускать без своего присмотра.

— И не делай вид, что я тебе рада, Рогнар, — ворчит она, с недовольством смотря на него снизу вверх. — Мы с тобой сто лет знакомы, а я только теперь узнаю, что ты с эридами вытворял. Так что не жди от меня теплого приема. Если с девочкой у меня под крышей что-нибудь случится, я тебе, старый ты змей, такую жизнь устрою, что никакие твои настойки не помогут.

Рогнар в ответ только приподнимает бровь. По его лицу видно, что слова Агнес задели его сильнее, чем он хотел бы показать. Я подхожу к столу и вижу разложенные узкие стеклянные трубки, лоскуты ткани, нож, иглы, витую проволоку, маленькую чашу и две черные склянки, в одной из которых вязко переливается густая тьма. От одного этого вида перед глазами вспыхивает старая комната охотничьего дома, оковы, его руки, белый дым, крюки, боль. Никогда бы не подумала, что однажды сама приду к этому человеку и позволю ему снова прикоснуться ко мне по собственной воле.

— Ты сможешь отделить от меня одно чужое чувство и сохранить его? — спрашиваю я прямо, потому что на вежливость, вступления и обходные фразы у меня больше нет времени.

Рогнар смотрит на меня внимательнее. Уже не как на врага даже, а как на загадку, которая наконец сама пришла к нему в руки.

— Теоретически, — произносит он после короткой паузы.

Теоретически. Все снова упирается в мой главный страх с самого начала. Полной уверенности нет, в любой момент с чувством Каина может и случиться непоправимое. От одной этой мысли у меня сжимается горло, потому что я пришла сюда за шансом вернуть ему его жалость, а не найти новый способ потерять ее окончательно.

— Мне не нужна теория, — отрезаю я, наблюдая, как алхимик

— Ты хочешь точный ответ там, где его до сих пор не существовало, — отвечает Рогнар, проводя пальцем по одной из спиц, потом кладет ее рядом с остальными и поднимает на меня взгляд. — Я работал с извлечением имфириона. Работал с его очищением, стабилизацией и смешением. Но то, что ты описываешь, совсем иная глубина связи. Значит, и риск другой.

— Какой?

— Любой, эрида. От сильнейшего истощения до разрыва того, что держит это внутри тебя. А это уже вопрос выживания.

Агнес шумно втягивает воздух.

— Нет, — произносит она резко, размахивая шалью. — Нет, я на это не подпишусь. Вы мне тут уже и так дом в богадельню для сумасшедших превратили, а теперь он еще собрался девочку резать среди ночи, пока Ка…

Женщина не успевает договорить, как Адарис крепко хватает ее за плечи и разворачивает к двери.

— Вам будет спокойнее на кухне, — произносит он, настойчиво проталкивая ее к выходу. — Здесь вы только мешать и отвлекать будете.

— Это еще кто кому мешает, — возмущается Агнес, пытаясь обернуться через плечо. — Я, между прочим, в своем доме.

— Именно поэтому вам лучше уйти, — перебивает он все так же упорно. — Если начнете сейчас кричать, толку не будет ни от вас, ни от нас. А на кухне вы хотя бы сможете заняться чем-то полезным и не смотреть на то, что вам не понравится.

Как только они скрываются за дверным проемом, ко мне подходит Элария. Я смотрю на нее и по одним только глазам понимаю, что ей эта затея нравится не больше, чем Агнес.

— Ты уверена? — спрашивает она.

Нет.

Я не уверена ни в чем.

Ни в том, что переживу это. Ни в том, что Рогнар скажет правду, если что-то пойдет не так. Ни в том, что то, что мы собираемся вернуть Каину, останется таким же, каким когда-то было. Ни в том, что вообще имею право лезть в его чувство.

Но у меня нет роскоши быть уверенной.

Я коротко киваю ей, потому что если произнесу еще хоть одно слово, она сразу услышит мою неуверенность. А я и так уже показалась слишком слабой, задавая Рогнару все эти вопросы и пытаясь вытянуть из него хоть какие-то гарантии там, где их нет.

Алхимик уже смотрит на мои руки, на шею, на грудь, заранее прикидывая, где и как ему будет удобнее работать. От одного этого взгляда меня передергивает, так что даже Адарис, вернувшийся с кухни, замечает это.

— Осторожнее со взглядом, алхимик, — бросает он, вставая рядом с ним и всем своим видом давая понять, что будет следить за каждым его движением.

— А ты здесь, полагаю, потому что будешь стоять у меня над душой и мешать?

— Я здесь, чтобы в нужный момент сломать тебе шею, если ты решишь, что можно увлечься.

Рогнар пожимает губы, явно не довольный подобным отношением, но спорить не начинает. Только коротко щурится, переводя взгляд с Адариса обратно на меня, и молча проглатывает ответ, потому что интерес для него сейчас, похоже, все же важнее гордости. Он делает короткий жест рукой, не глядя ни на кого, и Лейна, до этого стоявшая молча у окна, сразу сдвигается с места. Подойдя к стене, она быстро подтаскивает два тяжелых стула, ставит их рядом, потом еще один. Элария молча снимает с кресла плед, встряхивает его одним движением и стелет сверху, разглаживая ладонями складки, чтобы мне не пришлось ложиться на голое дерево.

Я смотрю на эту узкую скамью из стульев и чувствую, как внутри все сжимается еще сильнее. Слишком просто. Словно речь идет не о том, что из меня собираются вытаскивать чувство Каина, а о какой-то обычной процедуре, для которой достаточно нескольких стульев, пледа и чужой уверенности.

— Ложись, — требует Рогнар, указывая на импровизированную скамью.

Я не двигаюсь.

— Сначала объясни, что ты будешь делать.

— Сначала я проверю, можно ли вообще подцепить этот чужой имфирион отдельно от твоего, — произносит он, показывая на тонкую стеклянную трубку и маленькую темную склянку. — Если он сидит в тебе как самостоятельный сгусток, я смогу вытащить его наружу, удержать и не дать рассеяться. Если он уже сросся… — на этих словах он замолкает, опуская взгляд на мой шрам, который выглядывает из выреза сорочки, словно именно там и лежит ответ, который мне совсем не хочется услышать.

— Если уже сросся, то что? — спрашиваю я, не давая ему уйти от ответа.

— Тогда мне придется вытянуть все целиком и отделять нужное уже вне твоего тела.

Сначала я просто смотрю на него, не понимая. А когда до меня доходит, воздух в груди проваливается.

Весь.

Полностью.

Перед глазами сразу встает лицо короля Родена после того, как я вытянула из него весь имфирион. Его пустой взгляд. Тишина в лице. Человек, у которого я забрала все чувства сразу, осушив его до самого дна, оставив безмолвным. И теперь Рогнар спокойным голосом говорит мне о том же самом. Только на этот раз лечь на эту грань должна я сама. Меня мутит от этой картины, что я могу лечь на эти стулья, закрыть глаза, а открыть их уже никем. Или не открыть вовсе.

Я поднимаю взгляд и вижу Эларию, которая смотрит на меня широко раскрытыми глазами и одними губами произносит, что я еще могу отказаться.

Нет.

Отказаться сейчас значит сдаться. Значит дойти до самой границы, увидеть перед собой единственный шанс и отступить, так и не попробовав. А если я позволю страху развернуть меня обратно, у Каина не останется этого шанса. Тогда его жалость будет жить во мне, разъедая изнутри, а он вернется в Веларрон тем, кем его сделала Мирель, холодным и беспощадным.

Нет.

Я поджимаю губы, чтобы они не дрогнули, и ложусь на эту жалкую кушетку из стульев. Дерево под спиной жесткое даже через одеяло. Слишком узко. Слишком неудобно. Я вытягиваюсь, кладя руки вдоль тела, и смотрю в потолок, на темные балки, и на дрожащую тень от лампы.

— Будет больно, — предупреждает Рогнар, беря мою левую руку и поворачивая ее

— Неужели.

Не реагируя на мой сарказм, он проводит чем-то холодным по запястью, потом по внутренней стороне предплечья, и кожа сразу покрывается мурашками. Я поворачиваю голову в сторону, чтобы не видеть его рук, и сразу понимаю, что лучше бы не делала этого. В дверном проеме я замечаю Агнес, которая все-таки не усидела на кухне, и теперь смотрит на меня с нескрываемым ужасом. Я тут же отворачиваюсь обратно, утыкаясь взглядом в потолок, потому что видеть это сейчас мне тяжелее, чем смотреть на инструменты Рогнара.

Сначала я думаю, что готова.

Через секунду понимаю, что не была готова ни к чему.

Краем глаза я замечаю короткий золотой блеск. Острая спица мелькает в воздухе, и в следующее мгновение она входит мне в грудь, откуда начинается шрам. Из меня вырывается рваный вдох, спина сама отрывается от пледа, пальцы судорожно хватаются за край стула, а перед глазами на миг все белеет.

— Не двигайся, эрида, — резко бросает Рогнар.

Легко сказать.

Меня скручивает от этого первого укола так сильно, что я уже не понимаю, где именно заканчивается тело и начинается один сплошной пульс боли, бьющий прямо в шрам. Кажется, он попал в саму трещину, которая держала меня собранной, и теперь ковыряет ее изнутри.

Я сжимаю зубы, но стон все равно прорывается наружу.

Элария тут же наклоняется ко мне, хватая меня за плечо.

— Селина, смотри на меня. На меня.

Я пытаюсь. Но боль уже расходится по груди горячими волнами и в следующую секунду я резко дергаюсь, не удержавшись, так, что узкая скамья из стульев подо мной жалобно скрипит.

— Держите ее. Если она сейчас сдвинется, я собью весь ход.

Адарис оказывается рядом в ту же секунду, хватает меня за плечи и крепко прижимает к пледу, не давая вырваться.

— Не шевелись, терпи, Селина.

Я прикусываю губу так сильно, что во рту сразу проступает вкус крови.

Терпи, Селина. Все ради Каина.

Я повторяю это про себя снова и снова, пока Рогнар, не убирая первой руки, берет вторую спицу и она входит рядом с первой, чуть ниже шрама, и меня выгибает так резко, что Адарису приходится сильнее навалиться сверху, удерживая мои плечи.

— Сколько… еще? — спрашивает чей-то голос рядом, и я уже не сразу понимаю, Элария это или Лейна, потому что боль сливает все звуки в один дрожащий шум, в котором слова доходят до меня с задержкой.

— Еще одну.

Еще одну….

Я сжимаю пальцами плед так сильно, что шерсть впивается под ногти. Мне хочется вцепиться в что угодно, лишь бы удержаться внутри своего тела и не рассыпаться от этой боли.

Третья спица входит глубже двух первых, точно в центр, а потом внутри что-то сдвигается. Я ощущаю, как что-то внутри меня медленно, неумолимо начинает уходить. Перед глазами начинает плыть. Сначала просто дрожит свет. Потом тени в углах потолка становятся дальше. Тело тяжелеет, хотя внутри, наоборот, все уходит. Я вдруг понимаю с животным ужасом, что никогда раньше не чувствовала собственный имфирион как нечто отдельное, пока он был во мне. А теперь чувствую. Каждую нить. Каждый слой. Каждую часть себя, которую вытягивают наружу.

— Рогнар. Хватит?

— Рано.

— Она бледнеет.

— Я вижу.

— Тогда сделай что-нибудь!

— Я и так делаю.

Я хочу сказать что-то, но понимаю, что рот уже не слушается меня как раньше. Губы двигаются с трудом, язык становится вялым, и даже воздух во рту ощущается слишком холодным. Я собираю остатки воли и все-таки выталкиваю слова:

— Главное… спасите его… верните ему…

Договорить до конца не выходит, и я уже не уверена, услышали ли меня вообще. Боль, только что раздиравшая меня на части, постепенно притупляется, сменяясь странной, невесомой легкостью. Я ощущаю, как вместе с имфирионом уходят и чувства: страх, отчаяние, даже упрямая решимость, с которой я легла на эту кушетку, — все это медленно растворяется, оставляя за собой спокойную и безразличную пустоту.

Мне становится все равно, выживу ли я. Все равно, чем закончится эта ночь и чем обернется завтрашний день. Голоса вокруг доносятся приглушенные и далекие, и я уже не пытаюсь разобрать слова. Мне не больно. Мне не страшно. Мне просто… все равно.

Рогнар что-то говорит, но я не вслушиваюсь. Элария сжимает мою руку, повторяя мое имя, но и это уже не имеет значения. Я закрываю глаза, чувствуя, как последняя волна тепла вытекает из груди. Пусть все идет своим чередом. Пусть они делают то, что считают нужным. Я уже не здесь. Я просто… существую. Легкая. Пустая. Безразличная ко всему, что когда-то казалось таким важным.

Время становится тягучим.

Стекло.

Шаг.

Чей-то вдох.

Скрип дерева.

Голос Рогнара.

— Держи чашу ровно.

Наверное, это он говорит Эларии. Или Адарису. Я не уверена. Мне больше не хочется разбираться. Ничего не хочется.

Потому что вместе с пустотой приходит покой. В нем ничего не тревожит. Ничего не болит. Ничего не требует. Ни Каин. Ни Луциор. Ни страх. Ни любовь. Все это остается где-то далеко, и я смотрю на это без прежней жадной привязанности ко всему, что раньше рвало меня изнутри.

Как легко все становится неважным.

Рогнар резко что-то произносит. Его обычная сухая уверенность наконец трескается, и в этой трещине появляется торопливость. Он что-то отделяет. Смешивает. Приказывает. Я слышу отдельные слова, как обломки, плывущие мимо.

— … слишком мало…

— … нет, это ее…

— … держи крепче…

— … сейчас…

Потом над моим лицом поднимают что-то темное. Внутри, кажется, движется слабый серебристый отсвет, тусклый, почти мертвый. Наверное, это мое. Или уже не мое. Мне трудно заставить себя подумать об этом дольше одной секунды.

Потому что думать лениво.

Все лениво.

Все слишком тихо.

И где-то совсем далеко, за этой гладкой белой тишиной, вдруг раздается тяжелый хлопок двери наверху. Освальд срывается на глухой рык. Половица отвечает резким скрипом. Кто-то в комнате замирает. Я слышу это все сразу, но даже этот звук, который в обычном состоянии пронзил бы меня насквозь, теперь только слегка колеблет поверхность этой внутренней пустоты.

Каин проснулся.

Я понимаю это.

Но внутри у меня уже нет сил испугаться.

•✦•

Мне кажется, что я все еще лежу там, на этой жесткой доске, и смотрю в потолок, не чувствуя ни рук, ни ног, ни самой себя, но в следующее мгновение мир резко смещается, и я понимаю, что меня куда-то несут. Одна рука держит меня под

— Давай же, Селина, приходи в себя. Если он сейчас увидит тебя в таком состоянии…

Я начинаю понимать, что глаза у меня открыты, хотя веки кажутся невероятно тяжелыми и непослушными. Мой взгляд упирается в черную грубую ткань, от которой приятно пахнет мокрым лесом. Я пытаюсь пошевелить пальцами, но ни один мускул не откликается на мою волю. Я лежу в руках Адариса совершенно беспомощная, даже промычать ничего не могу, горло словно залито густым, теплым воском, и все слова, которые я хочу сказать, остаются запертыми внутри.

— Элария, отвлеки его.

— Отвлечь Каина? Ты вообще себя слышишь?

— Ох, молодежь, совсем жизни не знает, — вклинивается голос Агнес, слишком бодрый для этой ситуации. — Отвлечь мужчину, который зол и ищет свою женщину, это уж точно не ваша наука. Идите уже, я сама разберусь.

Мне хочется повернуть голову, чтобы увидеть, с каким лицом Элария на нее смотрит, но я не могу и от этого внутри начинает шевелиться раздражение на саму себя за эту бесполезность.

Раздражение.

Я цепляюсь за это чувство, и в ту же секунду понимаю, что во мне больше нет той страшной пустоты. Значит, Рогнар вернул обратно мой имфирион, но удалось ли ему извлечь чувство Каина?

Через несколько шагов в лицо ударяет холодный воздух. Потом яркий утренний свет бьет по глазам и я понимаю, что Адарис вынес меня из дома и теперь идет через двор, что-то вполголоса бормоча себе под нос. Я не разбираю слов, только слышу низкий голос у себя над головой и чувствую, как меня слегка качает в такт его шагам.

Потом он резко сворачивает, толкает плечом какую-то дверь, и мир меняется снова. Меня накрывает густым, влажным жаром. Воздух здесь горячий, пахнет сосной, мокрым деревом, водой и чем-то еще травяным. Адарис быстро проходит внутрь и сразу опускает меня на что-то деревянное и горячее, придерживая одной рукой за спину, и в тот же миг я начинаю заваливаться вбок.

— Давай, соберись, — говорит он уже прямо в лицо, подхватывая меня под руки и дергая вверх. — Приходи в себя, Селина.

Я смотрю на него, потому что больше смотреть некуда. Его лицо оказывается совсем близко. Темные волосы прилипли к вискам от влаги, на скулах блестят капли пара, между бровей легла жесткая складка. Адарис злится, тревожится, устал и старается не показать ни того ни другого. Он шлепает меня по щеке один раз, потом еще, пытаясь вернуть меня в тело.

— Селина. Слышишь меня?

Я слышу, но ответить все еще не могу. Голова держится плохо, снова клонится набок, и он раздраженно выдыхает, придерживая меня за подбородок, чтобы я хотя бы смотрела прямо.

— Ну же. Давай.

Я пытаюсь ответить, но из горла выходит только что-то сиплое и беззвучное.

— Уже лучше.

Он отпускает меня только когда понимает, что я сижу и больше не падаю. Потом быстро отходит в сторону, и я, с трудом удерживая взгляд, вижу, как он наклоняется к большому деревянному ушату, зачерпывает ковшом воду и резким движением выливает ее на камни.

Вверх поднимается густой, горячий пар, еще плотнее наполняя помещение жаром и влажностью. Тепло накрывает меня приятной волной, и ко мне медленно начинает возвращаться хоть что-то. Сначала слабое покалывание в пальцах. Потом тяжесть в ногах.

— Что… — выдавливаю я наконец, и голос звучит так, будто им давно не пользовались. — Что произошло?

Адарис проводит ладонью по лицу.

— Ты начала остывать, — отвечает он прямо. — Рогнар сказал, что тебе нужно тепло, иначе тело не начнет принимать имфирион обратно как надо.

— А Каин?

— Жив. Зол. Ищет тебя.

— Агнес?

— Удивительно страшная женщина. Но ты это и так знаешь. Сейчас она изображает перед ним очередное бытовое бедствие и не пускает дальше. Элария ей помогает. Пока.

Слово «пока» не успевает до конца осесть у меня в голове, как дверь распахивается так резко, что в баню врывается поток холодного воздуха. Элария влетает внутрь с таким лицом, будто думать у нее уже нет времени и остались только решения.

— Адарис, беги отсюда, — бросает она на ходу, стягивая через голову верхнюю одежду. — Селина, раздевайся.

Я смотрю на нее, все еще тяжело собирая смысл.

— Что?..

— Каин идет сюда.

Вот теперь смысл доходит сразу.

Я пытаюсь встать, но тело отзывается с мучительной задержкой. Ног я все еще не чувствую, левая рука слушается через раз, пальцы вообще не двигаются, и от одного этого бессилия внутри поднимается отчаяние. Адарис одним движением ставит ковш обратно, резко отступает от лавки и идет к двери. Элария в это время уже стягивает с себя брюки быстрыми, резкими движениями, явно не собираясь терять ни одной лишней секунды. Ткань падает к ее ногам, следом летит рубашка, и через мгновение она уже хватает большое полотенце и обматывает его вокруг тела.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, недоуменно смотря на нее.

Элария вскидывает на меня взгляд, затягивая узел у груди.

— Спасаю ситуацию. Если я останусь здесь с тобой, он не войдет. По крайней мере, я очень надеюсь, что его все еще хватит на то, чтобы не ломиться к двум полуголым эридам, сидящим в бане.

Адарис у двери коротко хмыкает, уже берясь за ручку.

— Смелый расчет.

— У тебя есть лучше? — отрезает Элария, даже не оборачиваясь.

Он ничего не отвечает, только качает головой и выходит, прикрывая за собой дверь.

Я не успеваю сообразить, как Элария хватает с крюка второе полотенце, и бросает его возле меня.

— Быстрее, Селина.

— Не могу быстрее, — отвечаю я хрипло, злясь уже не на нее, а на собственное тело. — Я и так еле двигаюсь.

Элария стягивает с меня сорочку и бросает ее в сторону, быстро подхватывает полотенце и обматывает его вокруг меня. Ее пальцы быстро двигаются, а сама она все время прислушивается к тому, что происходит за дверью, и от этого спешит еще сильнее.

Я с трудом удерживаюсь ровно, пока она поправляет ткань у моих бедер, и все же поднимаю на нее взгляд.

— Мы могли и не раздеваться. Каин же не войдет сюда. Ты сама сказала.

Элария на миг замирает, потом коротко усмехается без всякой веселости

— Я сказала, что очень на это надеюсь, — отвечает она, смахивая с лица влажные пряди. — А надеяться и быть уверенной — разные вещи. Если он все-таки дернет дверь и заглянет, я хочу, чтобы у нас хотя бы был правдоподобный вид.

Я собираюсь ответить что-то резкое, но не успеваю, потому что снаружи уже слышатся шаги. Они идут прямо к двери, и от одного этого звука у меня внутри все собирается в тугой узел.

— Где Селина?

Я замираю.

— Да откуда ж мне знать, мальчик мой, я тебе что, сторожевая башня? Сказала же, не мелькала она у меня перед глазами последние минуты.

— Она с Эларией, — отзывается Адарис ровным голосом. — Они обе в бане, решили погреться немного.

За дверью наступает короткая пауза, в которой я даже сквозь дерево вижу, как Каин сейчас смотрит на него.

— Погреться? — повторяет он медленно.

В этом одном слове столько недоверия, что мне хочется закрыть лицо руками.

Я слышу, как Агнес тут же фыркает, явно уловив в этом вопросе то же самое, что и я.

— А что тебя так поразило? — бурчит она с нарочитой обычностью. — Замерзли обе, вот и пошли. Одна после ночи белее простыни, вторая вообще с улицы в дом вошла и сразу туда.

Шаги сдвигаются с места, и по тому, как твердо они звучат, я понимаю, что Каин уже идет прямо к двери.

— Отойди, — требует он.

О, прекрасно.

Этого только не хватало.

— Там Элария. Так что нет. В баню ты сейчас не войдешь.

По голосу Адариса я сразу понимаю, что он встал у двери и уперся намертво.

— Селина!

У меня внутри все сжимается.

Элария смотрит на меня предупреждающе.

Я облизываю пересохшие губы и все же заставляю себя ответить, стараясь, чтобы голос звучал как можно ровнее:

— Я здесь, — выговариваю я, и собственный голос звучит так, словно из меня выдернули сегодня не только имфирион, но и сами голосовые связки. Сразу становится ясно, что этого мало. По одному этому хриплому отклику Каин уже услышит, что со мной что-то не так. Сглотнув и кое-как собрав пересохшее горло, стараюсь вложить в слова хоть каплю обычного раздражения: — Не ломись сюда. Еще немного погреюсь и выйду сама.

— Все в порядке, я с ней, — тут же подхватывает Элария, повышая голос так, чтобы он хорошо услышал через дверь. — И если ты сейчас ворвешься внутрь, то застудишь нас обеих!

Проклятье.

— Каин знает, что эриды не болеют человеческими болезнями, — шепчу я ей почти не разжимая губ.

— Ну не застудишь… — тут же бросает Элария, быстро выкручиваясь. — Просто имфирион плохо реагирует на резкую смену температуры. Может начаться стылость, так что не открывай дверь!

— Стылость? — удивленно шепчу я, поворачивая к ней голову.

— Сказала первое, что пришло в голову.

Элария пожимает плечами и мы обе вслушиваемся в тишину за дверью, которая длится напряженно долго.

— Пойдем уже в дом, Каин, — просит Агнес. — Каша вот-вот подойдет, девочки закончат и сами подойдут, никуда они не денутся. Ну правда, что ты там собрался стеречь? Пойдем. Поешь хоть нормально, а то с утра только ходишь мрачнее тучи и всех пугаешь.

Я сжимаю край полотенца, и слушаю, что будет дальше. Даже через дверь чувствую, как Каин сдерживает желание просто сорвать ее с петель. Но в следующую секунду все-таки слышатся шаги. Они уходят.

Я облегченно выдыхаю, прислушиваясь к тому, как Агнес начинает ворчать про кашу, которая сейчас переварится в клей, про остывший хлеб, и про то, что с такими лицами к столу вообще не садятся, потому что еда от них киснет быстрее молока. И только когда все это окончательно уходит, я наконец понимаю, что все это время сидела, почти не дыша.

— Как все прошло? — спрашиваю я,касаясь груди, где Рогнар работал с моим телом. Кожа влажная от пара, но под пальцами я все равно нахожу болезненную чувствительность, тонкий след вмешательства.

— Ушел, как только Адарис вынес тебя сюда, — отвечает Элария, поднимаясь с места. Она приоткрывает заслонку и, взяв ковш, плескает немного воды на пол и на деревянные стены у двери, сбивая густой пар и понемногу выпуская из бани лишнюю духоту. — Мы понимали, что, если Каин увидит его в доме в ту же минуту, когда найдет тебя в таком состоянии, живым он уже не уйдет.

Я прикрываю глаза на миг. Да. Это звучит правдоподобно. Слишком.

— Рогнар вытянул из тебя весь имфирион, как и говорил. Потом отделил то, что чувствовала Лейна.

— И где оно сейчас?

— У Рогнара.

Я резко выпрямляюсь, насколько вообще могу, и баня тут же качается перед глазами.

— Что?

— Успокойся. Рогнар сказал, что этот поток нужно подготовить, прежде чем ты сможешь безопасно вернуть его обратно. Если сделать это сразу, без стабилизации, он может просто распасться или сжечь его в момент передачи.

— И ты поверила ему?

— У меня не было причин считать, что он лжет именно в этом.

— А у меня есть, — отрезаю я. — Вы хотя бы не сказали ему, чей это имфирион? Надеюсь, вы не настолько безумны. У Рогнара есть все причины ненавидеть Каина.

Элария резко выдыхает через нос, отбрасывая ковш в сторону.

— Нет, Селина. Мы не настолько глупы, как ты думаешь. Рогнар не ушел просто так. Он ушел с условием.

— Каким?

— Он хочет дневник Вераны.

Я хмурюсь.

— И ты согласилась?

— Я согласилась на сделку, а не на доверие. Слушай дальше.

Она убирает влажную прядь волос за ухо.

— Адарис забрал у него все записи, которые он сделал по дневнику. Все до одной.

— Этого мало.

— Я знаю. Поэтому есть еще кое-что. Понимаю твое раздражение, понимаю твое недоверие к Рогнару, но это был единственный рычаг, который у нас оставался. В любом случае он единственный, кто может перевести дневник Вераны. Адарис ему очень ясно объяснил, что будет, если он решит сыграть с нами в свои игры.

Я смотрю на нее несколько секунд, чувствуя, как раздражение все еще держится во мне, но уже не так слепо, как в первое мгновение. Она права. Мне это не нравится. Совсем. Но и спорить с

— Сколько времени это займет? — спрашиваю я, сжимая мокрое полотенце на коленях.

— Пять дней.

Слова выходят тише, чем должны, но внутри меня они звучат как удар. Я смотрю на Эларию и только теперь по-настоящему понимаю, что это значит. Пять дней. Не несколько часов. Не до вечера. Не до ночи. Пять дней, которых у меня просто нет.

— У меня нет пять дней. Каин уезжает в Калдор уже сегодня.

— Значит, что-нибудь придумаем. Адарис может забрать и передать…

Я качаю головой раньше, чем она успевает договорить.

— До Калдора пара часов на хорошей лошади, — отрезаю я, уже слыша, как собственный голос снова становится жестче. — Вы не успеете. Каин явится туда со своей армией раньше, чем Адарис доберется со склянкой. И если он уйдет без этого… Каин может успеть за это время совершить непоправимое.

— Может, его можно задержать?

Я смотрю на нее несколько секунд, потом коротко и сухо усмехаюсь.

— Нет. Это исключено.

— Селина, должен быть способ.

— Нет, — повторяю я тверже. — Не с ним. Не сейчас. Он уже все решил. Все расставил. Люди под него собраны, кони готовы, маршрут продуман. Он не из тех, кто в последний момент скажет: «знаете, пожалуй, останемся еще на день». Особенно теперь.

Я опускаю голову, зарываясь пальцами в волосы и на миг крепко зажмуриваясь. Столько усилий, столько риска, столько боли за одну ночь, и все это может сорваться просто потому, что у нас не хватает времени. Каин пойдет на Калдор, и я даже представить не хочу, что он успеет натворить там за это время.

Я резко стягиваю с себя полотенце и тянусь за сорочкой, лежащей рядом на лавке. Ткань липнет к влажной коже, рука все еще слушается хуже, чем хотелось бы, но сейчас мне уже плевать на это.

— Нам пора идти, — говорю я, просовывая руки в рукава и торопливо натягивая сорочку через голову.

Элария помогает мне с завязками на спине, потом сама подхватывает с лавки одежду, натягивает ее на влажное тело, быстро собирает волосы, будто все это и правда была обычная баня, обычное утро, обычный разговор между двумя эридами.

Обычное.

Я почти усмехаюсь от этой мысли.

Когда мы выходим, жар бани сразу отпускает тело, и коридор дома кажется прохладным, хотя после улицы здесь все равно тепло. Внутри уже пахнет кашей, горячим хлебом, топленым маслом и дымом от печи. Ничто здесь уже не напоминает о том, что происходило ночью. И как только я делаю шаг к кухне, то слышу знакомый голос со стороны гостиной, который все еще отзывается болезненным шевелением в груди.

Я останавливаюсь так резко, что Элария налетает мне в плечо.

— Я тебе еще раз говорю, Мирель спятила. Совсем. Она собирается идти на Веларрон и уже делает под это свою армию.

Армию?

У меня внутри мгновенно холодеет. Эридов в Луциоре и так было не так много. Какая армия. Из кого?

Мы с Эларией переглядываемся, и я уже не жду, что кто-то сейчас мягко все объяснит. Мы направляемся в гостиную и я сразу вижу Каина, стоящего у стола. Он уже собранный, одетый, слишком спокойный для того, что я только что услышала. Напротив него стоит Адарис, опершись бедром о стену и скрестив руки на груди, а Агнес возится у печи, делая вид, что занята дровами, хотя сама слушает каждое слово. И только в конце я замечаю Ривена, упирающегося в подоконник. Его взгляд быстро проходит по моему лицу, по еще влажным волосам, по сорочке, слишком торопливо натянутой после бани, и в уголке рта дергается тень привычной кривой усмешки.

— О, прекрасно, — бросает он. — Все в сборе. Можно уже не повторять по три раза.

— Как ты нас нашел? — спрашиваю я, не скрывая удивления от его неожиданного появления.

— По запаху безумия, наверное, — отвечает он сухо. — И я сейчас не шучу. Твой имфирион фонит на весь дом, Селина. Я еще с крыльца это почувствовал.

— И зачем ты пришел?

Ривен отталкивается от подоконника, делая шаг ближе.

— Тебе бы лучше сесть. С живым сердцем, ты стала слишком чувствительной. Боюсь, на ногах не выдержишь.

— Ривен, — произношу я настойчиво. — Говори.

Он коротко кивает, сразу теряя остаток своей сухой усмешки.

— Ладно. Новость первая. Мирель идет на Веларрон. И не одна. Вместе с Эзаром.

— Что ты сказал? — выговариваю я хрипло, все еще надеясь, что я неправильно его поняла.

— То, что ты услышала. Мирель идет на Веларрон вместе с Эзаром. Он живой. Вполне бодрый. Вполне при памяти. И, похоже, уже опять считает себя очень важным.

Я перевожу взгляд на Каина.

Сердце ударяет об лед так сильно, что на миг темнеет в глазах.

Нет.

Нет, только не это.

— Ты… — голос срывается, и мне приходится сглотнуть, прежде чем продолжить. — Ты достал его? Достал его из озера, да?

Ривен зло усмехается, скрещивая руки на груди.

— Ага, достал, Селина. А вместе с ним твой король вытащил из озера целый отряд эридов.

— Что это значит?

— То и значит. Не только Эзара. Еще тела тех, кто лежал и части тех, кого Мирель давно собирала по своим старым спискам. Всех, кого можно было поднять и влить уйму имфириона, чтобы они задышали.

— Зачем? — выдыхаю я, и голос на этот раз подводит уже без всякой попытки скрыть это. — Зачем ты вообще это сделал?

— Достать Эзара было требованием Мирель, — отвечает Каин, даже не пытаясь смягчить сказанное. — Только на этом условии она позволила подойти к озеру и вытащить тебя.

— А остальные?

— Остальных я достал, чтобы Мирель выпустила нас из Луциора.

Тишина после этих слов ложится на комнату тяжело и глухо. Даже Агнес перестает возиться у печи. Я слышу только собственное дыхание и то, как снова ноет под сорочкой шрам, будто тело раньше меня понимает, насколько глубоко все зашло.

— То есть ты вытащил из озера Эзара, а потом еще и поднял для нее новых эридов, — произношу я медленно, уже не столько спрашивая, сколько пытаясь самой уложить

— Да.

Я неверяще усмехаюсь, и только через секунду до меня по-настоящему доходит, кого именно он поднял вместе с Эзаром. Тех, кого я сама толкала в озеро, исполняя казнь. Тех, кто уходил под лед, зная, чья рука стала для них последней. И теперь каждый из них будет ждать встречи со мной.

— Сколько? — спрашиваю я, не зная, зачем мне это число, если любое окажется слишком большим.

Ривен проводит рукой по лицу.

— Достаточно, чтобы это уже называлось не кучкой оживших мертвецов, а настоящей проблемой.

Я закрываю глаза на секунду. С каждым новым словом все становится хуже. Сначала я узнаю, что Мирель идет на Веларрон. Потом, что рядом с ней Эзар. Потом, что Каин сам вытащил его из озера. Потом, что кроме него подняли еще и других. А теперь выясняется, что их не два и не три, а уже достаточно, чтобы это называлось не бедой на подходе, а настоящим ударом, который давно готовили, пока мы здесь спорили, скрывали, вытаскивали жалость Каина из моего тела и пытались выиграть хоть немного времени.

И хуже всего то, что с каждым новым объяснением у меня все меньше остается почвы под ногами. Я только успеваю понять одну страшную вещь, как следом приходит другая, еще хуже, и все прежнее сразу кажется уже не главным. Так бывает, когда стоишь на льду и слышишь под собой один треск, потом второй, потом третий, а в следующую минуту уже не знаешь, где именно провалишься, потому что трещит все сразу.

Каин отталкивается от стола и выходит в центр, сразу заполняя собой пространство в комнате.

— Планы меняются, — произносит он. — Ты останешься здесь, Селина.

Я вскидываю на него взгляд и в первый миг даже не понимаю, что чувствую.

Наверное, я должна выдохнуть с облегчением. Должна схватиться за это его решение как за внезапно открывшуюся возможность, потому что если он оставляет меня здесь, значит, у меня останется шанс добраться до Рогнара и заставить его закончить быстрее.

Но это облегчение живет ровно до следующего удара мысли.

На Веларрон идет армия эридов.

И если Мирель собирала их для войны, значит, она наверняка успела подготовить каждого. Напитать. Дать пережить осушение, после которого они получат новые способности в управлении имфирионом. И если Мирель успела провести их через это, значит, на Веларрон сейчас идут уже не просто поднятые эриды, а те, кто стал сильнее и опаснее прежнего. И их слишком многих сразу.

— Следи за ней, — бросает Каин, оборачиваясь к Адарису.

Адарис сразу кивает, даже не пытаясь спорить.

— Я тоже могу остаться с Селиной, — добавляет Ривен, глядя то на Каина, то на меня.

К моему удивлению, Каин даже не собирается возражать. Он слишком хорошо знает, как Ривен относится ко мне, и, наверное, в чем-то доверяет ему даже больше, чем самому Адарису.

Каин уже делает шаг к выходу, явно собираясь закончить разговор на этом, и я понимаю, что сейчас он просто уйдет, но я успеваю схватить его за руку раньше, чем он проходит мимо.

— Может, стоит подождать? — спрашиваю я, поднимая на него глаза. — Хотя бы пока мы точно не узнаем, что задумала Мирель.

Он смотрит на меня несколько секунд молча, и я уже по одному этому взгляду понимаю, что ответ мне не понравится.

— У меня нет времени ждать, Селина. Я ухожу. Ты остаешься здесь.

— Каин…

— Нет.

Он наклоняется ко мне раньше, чем я успеваю сказать что-то еще, и касается губами моего лба. Мне хочется вцепиться в него обеими руками и не отпускать. Но я стою неподвижно, чувствуя только это короткое тепло у лба и собственную злую беспомощность, которая поднимается внутри вместе с болью. Потому что я уже знаю, что если сейчас попытаюсь удержать его силой, он все равно уйдет.

Наконец, Каин отстраняется и выходит за дверь, и именно в этот момент мне становится по-настоящему страшно. Потому что теперь на Калдор идет не просто Каин. На столицу Веларрона идет Каин, за спиной которого снова поднимается Луциор.

Глава 29

Селина

Следующие дни тянулись мучительно долго, может, потому что я почти все это время просто ждала. Ждала Рогнара с его готовностью, ждала вестей о Каине, ждала хоть чего-то, что дало бы мне опору и не заставляло каждую минуту думать о худшем. Даже Ривен, находившийся рядом, не мог сделать это ожидание легче. Я радовалась, что он был здесь, радовалась до боли, потому что слишком хорошо помнила, как потеряла его однажды, но даже это не спасало меня от того вязкого чувства в груди, с которым я просыпалась и с которым засыпала, если вообще удавалось уснуть.

Я сидела в доме Агнес, переходя от окна к столу, от стола к двери, потом снова к окну, и уже начинала ненавидеть сам этот круг, потому что в нем не было ничего, кроме тревоги. Калдор находился недалеко, и слухи оттуда долетали быстро. Первая весточка пришла уже в тот же день. Сначала говорили, что какой-то полководец собрал армию и повел ее к столице. Никто толком не понимал, кто именно это был, откуда у него взялись люди и почему на его сторону так быстро начали вставать другие. Одни уверяли, что это кто-то из старых военачальников, решивший воспользоваться смутой. Другие шептались о мятеже. Третьи говорили уже о возвращении законной власти, хотя сами еще не знали, чье имя за этим стоит. Кто-то привез весть, что во главе армии видели самого короля. Мертвого короля, который вдруг оказался не таким уж и мертвым. Имя Каина пошло по дорогам, переходя из дома в дом, из трактира в трактир, из шепота в уверенный разговор. Очень многие хотели видеть на троне именно Каина, и теперь эта надежда, ожившая вместе с ним, расползалась по городам быстрее любого пожара.

Но они еще не знали, в кого превратился этот их король.

Они ждали возвращения Каина, которого помнили. Сильного, правильного, способного взять все в руки и навести порядок. А я, слушая все это, думала только о том, что никто из них не видел его таким, каким вижу его я. Никто не понимает, насколько страшным может стать король, у которого осталась любовь, но исчезла жалость.

Потом пошли уже совсем другие разговоры. Стали говорить, будто Каин

Я слушала это и чувствовала только усталость. Потому что Теоден не заслужил такой лжи. Потому что Каин не заслужил такого возвращения. Потому что все снова превратилось в политическую игру, где правду разрывали на куски и носили по улицам уже в том виде, в каком людям было удобно ее проглотить.

И в какой-то момент я поняла, что больше не хочу ничего слышать.

Я хотела знать только одно.

Что Каин жив.

И потому, когда Ривен в очередной раз вернулся с новой вестью, мои ожидания наконец получили хоть какое-то удовлетворение.

— Селина, собирайся, — бросает он прямо с порога, все еще тяжело дыша после быстрой ходьбы. — Рогнар закончил. Он ждет нас.

Я вскакиваю так резко, что стул с глухим стуком отъезжает назад. Столько времени ожидания, столько тревоги, бессонных ночей, и вот теперь все наконец сдвигается с места.

— А Каин? — спрашиваю я сразу. — Что с ним?

Ривен смотрит на меня несколько секунд, понимая, что никакая новость о Рогнаре не будет для меня главной, пока я не услышу это.

— Пока ничего, — выдыхает он, проводя ладонью по затылку. — Ни плохого, ни хорошего. Если бы там что-то случилось, слухи уже бы поползли. Сейчас тихо. Так что не накручивай себя раньше времени. Пока волноваться не о чем.

Я смотрю на него, стараясь уцепиться за эти слова, но внутри все равно ничего не успокаивается. Каина могли схватить и держать взаперти. Могли быстро и потихому убрать, пока разговоры о его возвращении не разрослись по всему Альверонду. Тишина не значит, что все хорошо, но обсуждать это с Ривеном дальше уже нет времени. Я и так слишком долго ждала, чтобы теперь стоять посреди комнаты и разбирать это по косточкам. Рогнар закончил. Значит, нужно ехать.

•✦•

Ривен стоит у окна, опершись плечом о раму, и следит за алхимиком, готовый в любую секунду вцепиться ему в горло. Лейна сидит в кресле и гладит Лютика, устроившегося у нее на руках, то ли успокаивая его, то ли саму себя. А я смотрю, как Рогнар держит в пальцах стеклянный шприц, и внутри, в прозрачной трубке темнеет тонкая серебристо-лиловая нить, слишком живая для простой жидкости и слишком чужеродная для чего-то, что вообще должно существовать вне тела. Он смотрит на нее так, как всегда смотрел на все, что казалось ему редким и стоящим того, чтобы ради этого забыть о совести. И от этой мысли мне хочется вырвать шприц у него из рук, потому что он даже не подозревает, чье именно чувство держит сейчас между пальцами.

— Вколоть нужно прямо в сердце, — произносит он, поднимая на меня взгляд. — Не в вену, не в шею, не в руку. Только в сердце. Все просто.

Просто. Я мысленно усмехаюсь. Было бы просто, если бы речь шла не о Каине. Не о мужчине, который и без всяких признаний видит на моем лице каждую попытку что-то скрыть. С ним не бывает просто. Особенно когда речь идет о том, что должно коснуться его сердца.

Рогнар опускает руку со шприцем, и стекло коротко ловит серый утренний свет.

— Если успеете до того, как структура окончательно разойдется от хранения, шанс высокий. Если нет, он начнет распадаться, и тогда вы получите не возвращение, а бесполезный выброс.

— Сколько у нас времени? — спрашивает Ривен.

Рогнар пожимает плечом.

— Я стабилизировал его настолько, насколько смог. День. Может, полтора. Больше я бы не рассчитывал.

Полтора дня.

Ждать столько дней, пока алхимик закончит свою работу, чтобы потом получить в руки жалкие полтора дня и за это время успеть доехать до Каина, подобраться к нему и вколоть ему обратно его же чувство. Слишком мало. Просто чудовищно мало для того, от чего, кажется, теперь зависит вообще все.

Рогнар еще раз смотрит на шприц в своих пальцах.

— Одной этой ампулой можно было бы вылечить сотню больных хворью.

— Даже не думай, — я резко подаюсь вперед и вырываю шприц из его пальцев.

— Я лишь озвучил факт.

— Нет, — отрезаю я, крепче сжимая стекло, боясь, что он и правда может выхватить его обратно. — Ты озвучил мысль. И я слишком хорошо знаю, как у тебя мысли превращаются в решения.

Я опускаю взгляд на стекло в своей руке. Оно кажется невесомым и хрупким, слишком маленьким для того, сколько в нем сейчас держится. Сотня больных против одного Каина. Я даже мысли такой не допускаю. Для любого другого человека такой выбор, наверное, даже звучал бы правильно. Разумно. Почти благородно. Спасти многих вместо одного. Выбрать пользу, а не чувство. Выбрать жизни, а не его.

Но для меня здесь нет выбора.

— Смотри сюда внимательно, алхимик, — говорит Ривен, отлипая от окна и протягивая Рогнару книгу. — Ты получаешь дневник. Переводишь все, что там есть, и как только найдешь что-то полезное, сразу сообщаешь. Лейна будет при тебе и проследит, чтобы ты не решил вдруг исчезнуть вместе с половиной книги.

Рогнар поднимает на него взгляд, и в этом взгляде сразу проступает сухое раздражение человека, которого опять пытаются держать за вора еще до того, как он успел взять что-то в руки.

— Я и до этого не собирался исчезать и присваивать себе книгу, — говорит он, принимая дневник и поправляя край переплета двумя пальцами. — У вас слишком неправильное мнение обо мне.

— Я буду рядом и прослежу, — вставляет Лейна, поднимаясь с кресла. Лютик тут же спрыгивает с ее рук, мягко приземляясь на пол, и, подняв хвост трубой, неторопливо идет к Ривену. — Если ты хочешь и дальше получать от меня имфирион, ты сделаешь все как надо, — заканчивает она, наблюдая, как кот начинает довольно тереться о сапог Ривена.

Рогнар переводит на нее удивленный взгляд.

— Надо же. Уже и условия ставишь.

Лейна качает головой.

— Я просто хочу сама понять, что в этой книге такого. Если она и правда может что-то изменить, я хочу знать, что именно. Перемены сейчас нужны всем. И мне тоже.

— Вот как.

— Да, — отвечает она, складывая руки на груди. — Я устала прятаться от людей. Если в этой книге есть что-то важное, я хочу это знать. Сама.

— Я не беру на себя ответственность за то, что в этой книге может не оказаться ничего. Ни ответа. Ни чуда. Ни вашей великой перемены. Обычный дневник вполне может остаться обычным дневником, как бы вам ни хотелось обратного.

— Это уже не твоя забота, — вставляю я, пряча шприц в дорожной сумке. — Твоя забота перевести все, что сможешь.

Он поднимает на меня взгляд, но спорить не начинает. И хорошо. У меня уже нет желания слушать его сухие рассуждения о том, как мир редко дает людям и эридам то, на что они надеются.

Я перевожу взгляд на Ривена, который уже присел на корточки и гладит Лютика. Кот жмурится, довольно прижимаясь к его ноге. Кажется, в отличие от собак, эти звери куда проще относятся к эридам. Но в следующую секунду входная дверь открывается, и Лютик резко отшатывается от Ривена, шерсть на его спине встает дыбом, а хвост распушается в толстую щетку. Прижав уши, кот не сводит взгляда с вошедшего.

Я тоже оборачиваюсь.

На пороге стоит мужчина, слишком похожий на Рогнара. То же сухое вытянутое лицо, тот же тяжелый взгляд из-под бровей, только моложе и жестче. Светлые волосы растрепаны, на лице лежит усталость. Усмехнувшись краем рта, он медленно обводит взглядом комнату, задерживаясь на мне, на Ривене, на Лейне, и качает головой.

— Ну надо же. Для старика в отставке у тебя слишком оживленная жизнь, отец. Я смотрю, эридов в твоем доме уже стало больше, чем мебели.

— Тебе бы стоило быть им за это благодарным, Гарет, — сухо отвечает Рогнар. — Если бы не эриды, ты бы сейчас не стоял на ногах и не разгуливал по дому с таким лицом.

Я невольно замираю.

Благодарным.

Рогнар, который всю жизнь смотрел на нас как на материал для своих опытов, сейчас спокойно говорит своему сыну быть благодарным эридам. А потом до меня доходит.

Лекарство.

Я быстро перевожу взгляд на Гарета, уже совсем иначе всматриваясь в его лицо, в цвет кожи, в то, как он дышит, как твердо стоит на ногах. Не здоровый. Нет. Но и не такой, каким я его представляла после всех разговоров о Вороньей хвори.

— Значит… — произношу я, прежде чем успеваю остановить себя. — Лекарство помогло?

— Да. Симптомы ушли, — отвечает Рогнар, и в его голосе проступает сдержанная гордость. — Жар больше не возвращается. Крови в кашле нет. Слабость еще останется на какое-то время, но худшее позади. Я уже отправил небольшую первую партию в Арвалис. Хватит, чтобы проверить на других тяжелых случаях.

— Если хоть один слух пройдет о том, откуда ты…

— Не пройдет, — обрывает он меня резко, даже не дав договорить. — Я не идиот, эрида. Люди получают лекарство, а не объяснение. И так будет дальше.

Я еще несколько секунд смотрю на него. Верить Рогнару до конца я не могу, но сейчас мне приходится принять хотя бы это.

Я медленно выдыхаю, все еще не сводя с него взгляда.

— Рада, что лекарство помогло, — говорю я наконец, и эти слова даются мне тяжелее, чем должны. Потом я перевожу взгляд на Гарета, всматриваясь в него внимательнее, чем стоило бы. Пытаюсь прочесть в нем его имфирион. Он ощущается слабо, едва заметно, как легкий тусклый след на фоне того, к чему я привыкла рядом с Каином. Но даже так я чувствую в нем сопротивление. Будто он и правда благодарен за то, что выжил, но сама цена этого спасения все еще царапает его. Словно принять жизнь из рук отца для него уже трудно, а принять, что эта жизнь держится еще и на эридах, труднее вдвойне.

— Нам пора выдвигаться, — говорю я, повернувшись к Ривену.

Он коротко кивает, отпуская кота. Лютик тут же настороженно обходит Гарета по дуге, не сводя с него глаз, и только потом снова жмется ближе к Лейне. Рогнар уже раскрывает дневник, стараясь выглядеть так, будто делает мне одолжение и терпит все это через силу. Но я слишком хорошо вижу, что дневник ему интересен не меньше, чем мой имфирион.

Ривен распахивает дверь и отступает в сторону, пропуская меня.

Впереди Калдор. Город, с которого однажды все началось для меня. Город, где я была врагом и пленницей, а потом чем-то большим.

Теперь мне придется вернуться туда снова.

И я очень надеюсь, что не для того, чтобы там все и закончилось.

•✦•

Первый час мы едем так быстро, что говорить просто не выходит, и мне даже спокойнее от этого молчания. Снег на дороге уже стоптан, копыта не вязнут слишком глубоко, и потому можно гнать лошадей быстрее, не боясь, что они сорвутся на наледи или провалятся в рыхлый наст. Мимо мчатся сосны, время от времени сбрасывающие с ломких ветвей легкий пух снега. Холод режет лицо, капюшон все время тянет назад ветром, а я снова и снова прокручиваю в голове одну и ту же мысль. Как именно воткну шприц в сердце Каина. Как подойду к нему так близко, чтобы он ничего не понял раньше времени. Как вообще заставлю его не перехватить мою руку раньше, чем игла войдет под кожу. Может, дождаться момента, когда мы останемся наедине. Может, сказать правду сразу. Может, подойти к нему и сделать все так быстро, чтобы он просто не успел понять. Но каждый раз все упирается в одно и то же. Это Каин. Он теперь видит опасность раньше, чем она успевает обрести форму. Чувствует ложь по одному взгляду.

И все равно я должна это сделать.

На длинном спуске, где колея уходит между елями и становится совсем зыбкой, нам приходится придержать коней. Ривен первым натягивает повод, его конь коротко фыркает и переходит на более ровный шаг. Вместе с этой вынужденной медлительностью в нас обоих возвращается возможность говорить. Именно этого я и не хотела. Ривен едет рядом, сутуля плечи под плащом, и сначала долго молчит, но я знаю этот его вид слишком хорошо. Он что-то обдумывает. Что-то неприятное. И, конечно, решает сказать это именно сейчас.

— Ты уверена, что сейчас подходящее время, чтобы вернуть Каину… жалость?

Я даже не сразу понимаю, что именно слышу.

—

Он ведет плечом, поправляя поводья.

— Я серьезно, Селина. Ты уверена?

— Это вообще не тот разговор, который я ожидала услышать от тебя.

— А зря, — отвечает он, наконец повернув ко мне голову. — Потому что разговор как раз очень вовремя. Просто посмотри на это трезво, Селина. Сейчас Каин именно такой, каким бывает идеальный правитель для своего времени. Холодный, быстрый, без колебаний, без сомнений, которые мешают добить и забрать свое. У него война на пороге, трон под вопросом, Веларрон в хаосе, а навстречу еще и эриды идут. При всем моем к нему сложном уважении, в таком состоянии у него сейчас как раз очень неплохие шансы удержать все это в руках.

Я смотрю на него несколько секунд, просто не веря, что он действительно говорит это вслух.

— Ты предлагаешь оставить его таким?

— Я предлагаю хотя бы подумать, — отвечает он спокойно, возвращая взгляд дороге впереди. — Потому что ты сейчас собираешься вколоть ему в сердце не просто чувство, которого ему не хватает в быту, а вещь, способную изменить способ, которым он принимает решения. И, может быть, в обычной жизни это было бы правильнее всего на свете. Но обычной жизни у нас сейчас нет. Если ты вернешь Каину жалость именно сейчас, в тот момент, когда ему, возможно, через несколько часов придется решать, кого убить первым…

Он не договаривает, но я и так слышу продолжение.

Если я сделаю это сейчас, я ударю по нему в самый неподходящий момент.

— Жалость не делает его слабым, — произношу я сквозь зубы.

Ривен коротко качает головой.

— Для тебя нет. А для человека, стоящего на пороге войны, это может оказаться именно тем, из-за чего дрогнет рука. Просто на секунду. А секунды иногда хватает, чтобы все рухнуло.

— Ты говоришь так, будто жалость это только слабость в бою, будто она годится лишь для мирных дней. А я говорю о другом. О том, что он уже сейчас делает вещи, которые в другом состоянии, возможно, не сделал бы вообще. Я хочу уберечь его от этого, чтобы он потом не жалел о содеянном.

Я перевожу взгляд вперед, на темную громаду Калдора, которая проступает уже между деревьями, и в груди у меня становится тесно от одной только мысли, сколько решений он уже мог принять, пока я ехала сюда.

Ривен мрачно усмехается, качнув головой.

— Ты сейчас говоришь так, будто жалость обязательно остановит его от худшего. Я не прошу тебя совсем оставлять его без этого, Селина. Я говорю только одно — может, стоит подождать? Хотя бы немного. Хотя бы до того момента, когда он не будет стоять посреди войны с троном в одной руке и мечом в другой.

Я зло усмехаюсь.

— А сколько тогда? День? Два? Еще одну войну? До того, как успеет натворить столько, что потом уже сам не сможет это вынести? Или до того, как кто-нибудь из нас просто не доживет до этого удобного момента? Еще один десяток трупов, после которых мы будем стоять и размышлять, ну вот теперь, наверное, уже можно вернуть ему то, что у него отняли?

Ривен резко выдыхает, уже собираясь ответить, но в следующую секунду что-то с острым, пронизывающим ударом врезается мне в спину. Меня швыряет вперед в седле, выдирая из груди хриплый звук.

— Селина!

У меня темнеет в глазах. Пальцы соскальзывают. Я успеваю только рвануться к сумке у бедра, вцепиться в нее обеими руками, и уже в следующую секунду сваливаюсь с седла, с размаху ударяясь головой об камень.

Нет, Селина, не закрывай глаза, думаю я отчаянно, пытаясь удержаться в сознании. Последнее, что я успеваю увидеть, это тяжелые сапоги, быстро приближающиеся по снегу, темный край плаща, и Ривен, уже спрыгивающий с лошади с мечом в руке.

— Не смей к ней приближаться!

Потом все проваливается в темноту.

•✦•

Сначала я просто чувствую, как что-то острое и горячее впивается мне в спину, так, что каждый вдох отзывается новой вспышкой под лопаткой. Потом приходит тяжесть в руках. Я пытаюсь шевельнуться и только тогда понимаю, что они скованы за спиной. Веревка режет запястья, а под щекой вместо снега ощущается обшарпанный, деревянный пол.

Я медленно открываю глаза, щурясь от тусклого света, падающего из маленького окна. Комната плывет, потом собирается в одно: низкий потолок, закопченные балки, каменный стол у стены, очаг, запах сырости, старого дерева и крови. Моей крови. Я чувствую ее на спине, уже остывшую и липкую под одеждой.

Меня подстрелили стрелой, притащили сюда и связали.

Зачем? Кто? Как давно?

Мысли дергаются, не успевая складываться во что-то ровное. Я пробую подняться, тут же морщась от боли, и только теперь, сквозь плывущий перед глазами полумрак, замечаю Ривена.

Он лежит у стены, тоже связанный, с растрепанными волосами, закрывающими лицо. Я смотрю на него, не дыша, и успеваю уже подумать самое страшное, но в следующую секунду вижу, как его плечо едва заметно поднимается. Потом еще раз.

Жив.

— Ривен, — зову я хрипло.

Он не шевелится.

Я рвусь всем телом, пытаясь перевернуться, подтянуться к нему, дотянуться хоть как-то, но в спине тут же вспыхивает боль от стрелы, и я только задыхаюсь, беспомощно сжав зубы.

— Не дергайся. — Сбоку раздается голос, пропитанный ленивым злорадством, и я резко оборачиваюсь, встречаясь взглядом с Илиаром. Он стоит в дверном проеме, склонив голову, и смотрит на меня неподвижным взглядом.

— Не самая приятная встреча, — выговариваю я, даже не удивляясь его появлению в мире живых.

— А для меня очень даже приятная, — отвечает он, делая шаг в комнату, и в его фиолетовых глазах появляется нетерпение. — Я слишком долго ждал этого момента, Селина.

— Что с ним? — спрашиваю я, переводя взгляд на Ривена.

Илиар раздраженно ведет плечом.

— Ты бы лучше о себе подумала. У тебя, если что, стрела в спине.

— Что. Ты. С ним. Сделал.

Он смотрит на меня еще пару секунд, нарочно не отвечая. Тянет время, мучая меня этим молчанием, и я слишком хорошо вижу, что ему это нравится.

— Жив твой Ривен. Пока что. Дрался упрямо, даже жалко стало. Правда, ненадолго. А вот ты, Селина… Ты умирать быстро не будешь.

Он подходит еще ближе, потом наклоняется и берет меня пальцами за подбородок, вынуждая смотреть прямо на него. Я дергаюсь, но хватка у него крепкая, так что

— Я слишком долго представлял, как это будет, — говорит он, не сводя с меня глаз. — И каждый раз я думал, что убью тебя быстро. Правда. Думал, хватит одного удара. Но потом вспоминал, как ты столкнула меня в озеро и смотрела, как я тону. Так что нет, Селина. Просто смерти у тебя не будет. Сначала я хочу, чтобы ты почувствовала хоть часть того, что тогда чувствовал я. Хочу, чтобы ты кричала. Хочу, чтобы ты молила. А потом… потом я закончу то, что начал.

— А ты все такой же, — выговариваю я, тяжело дыша. — Вместо того чтобы идти к тому, кто отдал приказ, ты пришел ко мне. Вцепился в меня только потому, что я его исполнила. На большее у тебя смелости не хватило?

Улыбка медленно сходит с его лица, а пальцы на моем лице сжимаются сильнее.

— Замолчи.

— Почему ты не сказал все это Эзару? — продолжаю я. — Или с ним ты не такой смелый? Со мной проще, да? Я связана. Ранена. Валяюсь на полу. Очень удобная месть.

— Я сказал, замолчи, — бросает он и в следующую секунду бьет меня по лицу, так что голова дергается в сторону. — Эзар всегда ценил тебя больше других, — выговаривает он уже жестче, наклоняясь ближе. — Стоило ему только сказать, и ты уже бежала исполнять любое его слово, как его подручная псина.

Он снова замахивается и бьет меня уже сильнее, так что губа трескается и во рту проступает металлический привкус крови. И хуже всего то, что в этом он прав. Эзар говорил, а я делала. Я привыкла не спорить и выполнять, потому что в Луциоре отказаться выполнять требование Верховного значило самой однажды оказаться на той скале.

Илиар хватает меня за воротник, рывком подтягивая к себе.

В этот момент у стены слышится хриплый вдох. Я резко поворачиваю голову, насколько могу, и вижу, как Ривен приходит в себя, щурясь и пытаясь собрать взгляд. На скуле у него засохла кровь, волосы лезут в лицо, но в глазах уже проступает раздражение.

Илиар тоже замечает это и усмехается.

— Замечательно, успел на самое интересное, — произносит он, не отпуская меня.

— Эзару это не понравится, — хрипит Ривен. — Если ты убьешь Селину, он тебя сам потом разорвет. Так что отпусти ее, пока не поздно.

— У Эзара сейчас своих забот хватает. Ему не до Селины.

Ривен щурится, глядя на него снизу вверх.

— И ты, значит, решил, что можешь делать что хочешь?

— Я решил, что наконец могу закончить одно старое дело, — отрезает Илиар, снова сжимая ворот у меня на груди, заставляя смотреть на него. — И никто мне в этом не помешает.

Он резко отпускает меня, так что я лечу на пол. Щека с размаху ударяется о доски, во рту сразу становится еще больше крови. Я только успеваю судорожно втянуть воздух, пытаясь перевернуться хоть немного, как Илиар уже оказывается сзади. Опустившись рядом, он без спешки кладет ладонь мне между лопаток, прямо туда, где торчит стрела, и резко прокручивает древко в ране.

Из меня вырывается крик.

Боль проходит по спине такой горячей волной, что меня буквально выгибает на полу, а связанные за спиной руки только мешают, не давая даже толком дернуться или закрыться. Я утыкаюсь лбом в доски, хватая ртом воздух, и все равно не могу заглушить этот звук.

Илиар наклоняется ниже, почти к самому уху.

— Это ведь всего лишь боль, Селина. Ты же у нас всегда терпеливая. Всегда сильная. Всегда выше всех.

Он крутит еще раз, уже медленнее, нарочно растягивая это на несколько бесконечных секунд. Я задыхаюсь, чувствуя, как по спине течет свежая кровь, и сжимаю зубы так сильно, что начинает дрожать челюсть.

— Хватит! — резко бросает Ривен. — Тронешь ее еще раз, и я сломаю тебя об эти доски!

— Тебя я уже сломал, — отзывается Илиар. — И ее сломаю тоже. Потом у вас будет сколько угодно времени лежать рядом и жалеть друг друга.

— Ты сам-то себя слышишь? — Ривен сплевывает кровь. — Стоишь тут, трясешься от своей обиды и все еще думаешь, что это делает тебя страшным. Но пока что я вижу только одного эрида, который бьет раненую и связанную женщину, потому что больше ни на что не хватает. Думаешь, если будешь мучить ее у меня на глазах, станешь от этого опаснее? Нет. Ты как был мелочным, так и остался.

В следующую секунду Илиар резко выдергивает стрелу у меня из спины и небрежно швыряет ее в сторону. Я глотаю ртом воздух, видя, как он делает шаг к Ривену.

— Следи за языком.

— А то что? — бросает Ривен сразу. — Еще постоишь тут, расскажешь, как долго ждал этого дня? Я уже понял. Тебе очень обидно. Поздравляю.

Ривен смотрит только на Илиара. Злой, бледный, избитый, связанный, и все равно смотрит так, будто это не он сидит у стены, а Илиар загнан в угол.

Илиар делает шаг к нему.

— Ты нарываешься.

— Нет. Это ты здесь нарываешься. Потому и бесишься, что сам понимаешь, как жалко выглядишь.

— Заткнись.

Лицо у Илиара темнеет, и только теперь я понимаю, что делает Ривен. Он специально тянет его внимание на себя, уводя от меня. В следующую секунду тот бьет его ногой в живот. Ривен резко сгибается, с хрипом втягивая воздух, но даже не вскрикивает. Только жмурится на миг, пережидая боль, а потом поднимает голову обратно.

— Вот. Это ты умеешь, — выдыхает он. — По лежачим.

— Я тебе сейчас ребра вколочу в позвоночник, — шипит Илиар, наклоняясь к нему, и бьет его еще раз, уже сильнее.

Глухой удар звучит тяжело в тесной хижине. Я понимаю, что нужно что-то делать. Срочно. Преодолевая боль, я медленно приподнимаюсь на колени и осторожно двигаю запястьями, проверяя, как именно они стянуты. Обычная веревка, хорошо затянутая, уже влажная от крови. Если тереть долго и правильно, она может поддаться. Удерживаясь на коленях, заставляю себя смотреть по сторонам. Пол. Стол. Скамья. Кочерга у камина. Осколок глиняной кружки под лавкой. Ножи слишком далеко. Я перевожу взгляд на каменный стол за спиной и сразу завожу руки за спину так, чтобы веревка легла на грубый угол камня.

Илиар снова замахивается

— И это все? — хрипло бросает Ривен. — Ты столько лет ждал, чтобы пинать связанных?

Илиар хватает его за волосы и резко тянет голову назад.

— Замолчи.

— А то что? Еще раз ударишь? Давай. Пока ты только подтверждаешь все, что я сказал.

— Ты, видимо, очень хочешь сдохнуть первым.

Я вижу, как у Илиара дергается челюсть, а я в это время продолжаю разрывать веревку. Главное, чтобы он не смотрел на меня, но именно в этот момент Илиар оборачивается ко мне. У меня внутри все резко обрывается. На миг мне кажется, что он уже все понял. Что сейчас посмотрит на мои руки и сразу догадается, что я пытаюсь сделать. Я замираю, не дыша, готовая в ту же секунду снова рухнуть на пол и сделать вид, будто просто не удержалась от боли. Но его взгляд уходит в сторону, в угол комнаты, и я тоже поворачиваю голову вслед за ним и вижу мою сумку лежащую на скамье.

У меня внутри все холодеет.

Илиар подходит к ней и поднимает за ремень, будто все это время только ждал подходящего момента, чтобы вернуться именно к ней. Потом оборачивается к нам, легко качнув сумкой в руке, и переводит взгляд с нее на меня.

— Пока вы оба валялись без сознания, — говорит он спокойно, — я успел найти в твоих вещах кое-что очень интересное. Он расстегивает сумку, не отводя от меня глаз, и запускает руку внутрь. — Сначала я думал, что вы так несетесь в Калдор, чтобы сдать Мирель, сообщив, что она выдвигается туда с нашим войском. Потом понял, что нет. Слишком уж крепко ты вцепилась в эту вещицу, когда падала с лошади.

Илиар вынимает из сумки стеклянный шприц, подносит его ближе к лицу, разглядывая тонкую серебристо-лиловую нить внутри.

— Что это такое, Селина?

Я молчу.

— Нет, правда. Я хочу услышать. Ты тащишь с собой какую-то дрянь в стекле, и мне теперь очень хочется понять, что именно у тебя тут спрятано. Лекарство? Яд?

— Положи обратно, — требую я.

— Ну конечно. Теперь точно не положу.

Он небрежно отбрасывает сумку в сторону, потом подходит ко мне ближе, запрокидывает мне голову, и подносит шприц к лицу.

— Я все равно узнаю, вопрос только в одном. Ты скажешь сама сейчас или сначала мы потратим время на твою боль?

— Мучайся от любопытства, потому что я ничего не скажу, — выговариваю я, глядя ему в лицо.

Он вздыхает, утомленный моим упрямством.

— Какая ты все же верная. Даже сейчас. Это для твоего короля?

Он проводит иглой по моей щеке, и останавливает ее у самой губы. Я дергаюсь от этого холодного прикосновения, но молчу.

— Значит, для него, — решает он сам. — И что тогда? Ты везешь ему спасение? Лекарство? Или, наоборот, то, чем хотела убить?

— Ты слишком много о себе возомнил, если думаешь, что я стану тебе что-то объяснять.

Илиар несколько секунд смотрит на меня молча, потом очень медленно переводит взгляд со шприца на Ривена, и в лице у него проступает та самая мерзкая, ленивая мысль, от которой у меня внутри сразу все холодеет.

— Может, мне просто вколоть это ему? — произносит он, покачивая шприц между пальцами.

— Только попробуй.

— Тогда говори. Что это? Для кого? И не вздумай кормить меня ложью. Потому что если ты сейчас промолчишь, я вколю это ему и посмотрю, что будет. А если он сдохнет, значит, сдохнет. Если выживет и начнет корчиться, тоже интересно. В любом случае я узнаю больше, чем знаю сейчас.

Илиар отпускает меня и снова возвращается к Ривену. Подойдя вплотную, он хватает его за волосы и сильно тянет голову назад, открывая шею. Ривен резко рвется вперед, насколько позволяют веревки, и Илиар тут же касается острой иглой его кожи.

— Сиди смирно.

— Селина, молчи, — бросает Ривен сквозь зубы, не сводя глаз с иглы.

У меня внутри все срывается в одну страшную, рвущую мысль. Если я скажу, чье это и что это, он либо разобьет его у меня на глазах, либо вколет Ривену просто чтобы посмотреть, как сработает. Если промолчу, он сделает то же самое без всякой уверенности, просто из злости и интереса.

Проклятье.

— Считаю до трех, — произносит Илиар. — Раз.

У меня внутри все резко сжимается, будто комната вдруг становится меньше. Я вижу только иглу у шеи Ривена, и не могу отвести взгляд, потому что стоит мне моргнуть, как он вколет это ему раньше, чем я успею хоть что-то сделать. Мысль мечется в голове, цепляясь то за ложь, то за попытку потянуть время, то за безумную надежду, что он просто блефует, хотя по его лицу я уже понимаю, что никакого блефа здесь нет. Он сделает это с удовольствием, с холодным любопытством, а потом еще и будет смотреть, как я ломаюсь.

— Два.

По телу проходит мелкая дрожь, и я ненавижу себя за этот страх, за то, что он наверняка все это видит. Сказать правду нельзя. Солгать тоже нельзя. Промолчать страшно. Заговорить еще страшнее. Что бы я сейчас ни сказала, Илиар уже не отпустит ни нас, ни шприц. Я резко втягиваю воздух, и в этот момент внутри меня что-то ломается окончательно. Отчаяние поднимается такой тяжелой, горячей волной, что сердце, скованное льдом, вдруг начинает колотиться с бешеной силой, желая вырваться из груди и разнести все вокруг. Я понимаю, что если дам этой силе прорваться наружу, все повторится снова. Мои собственные чувства лягут на них, усилившись во много раз, и это убьет их обоих.

Я сжимаю зубы, стараясь удержать силу. Это больно так, что меня начинает трясти.

— Селина, что с тобой? — спрашивает Ривен, подмечая мое состояние.

Я не отвечаю, сильнее стискивая челюсть. В прошлый раз, на поле боя, я не понимала, что со мной происходит. Тогда все хлынуло наружу само, сметая все вокруг, и я даже не успела осознать, что именно выпустила из себя. Теперь знаю и потому обязана удержать эту силу и направить ее только на Илиара.

Я смотрю на него, цепляясь за эту цель. Лед вокруг сердца трескается сильнее, пропуская через меня то черное, тяжелое чувство, которое все это время

Илиар сначала просто замирает. Его лицо резко меняется, пальцы на шприце судорожно сжимаются. Взгляд дергается. Он хмурится, втягивая воздух, потом еще раз, уже тяжелее, и игла у шеи Ривена отходит в сторону, потому что рука у него начинает дрожать.

— Что… — выговаривает он с хрипом, морщась и резко сглатывая. — Что со мной…

Он делает короткий вдох, собираясь сказать что-то еще, но вместо этого сгибается пополам, вцепившись рукой себе в грудь. Мое собственное отчаяние ложится в него все глубже, медленно ломая изнутри. Я перевожу взгляд на Ривена и сразу вижу, что его все-таки тоже задело. Не так сильно, как Илиара. Он резко бледнеет и на секунду жмурится.

— Нет… — выдыхает Илиар уже совсем иначе, срываясь на что-то жалкое. — Нет, я не хочу… не так… Я не должен был там остаться. Я не хотел… я не хотел быть там один… ты смотрела, как я тону…

Шприц выскальзывает из его пальцев, но я успеваю подставить ногу, смягчая падение и не давая стеклу с размаху удариться о пол. Илиар уже отступает на шаг, потом еще на один, упираясь спиной в стену, и обеими руками вцепляется себе в голову, сжимая пальцами виски.

— Нет… хватит… убери это… я не хочу… не снова… я не один, я не один… нет…

Я снова завожу веревку на запястьях к каменному краю и начинаю быстро тереть ее о край каменной ножки стола. Грубые волокна впиваются в кожу, сдирая ее до жжения.

Илиар стонет, сползая по стене, и его плечи мелко трясутся, как от холода.

— Нет… я не хочу обратно… — хрипит он, ударяя затылком о камень и тут же хватаясь за волосы.

Веревка наконец поддается с резким треском. Я выдергиваю руки, хватаю шприц, и, не вставая, ползу к низкому столику у камина, где лежит нож. Хватаю его, возвращаюсь к Ривену и одним движением перерезаю веревки на его руках и ногах. Он тяжело морщится, но сразу собирается, поднимая на меня мутный взгляд.

— Шприц цел?

— Да. Поднимайся. Надо бежать.

Я быстро тяну его вверх, помогая подняться с пола. Он шипит от боли, но встает, пошатываясь, и сразу смотрит на Илиара. Тот стоит на коленях, согнувшись, и сдавленно стонет, вцепившись пальцами в голову.

— Селина… — хрипло выговаривает он, сам уже не понимая, что говорит. — Убери это… пожалуйста… я не хочу туда… я не хочу обратно…

— Мы не должны оставлять его так, — говорит Ривен, тяжело переводя дыхание.

— Я не могу это остановить, — отвечаю я быстро.

— Нет, Селина. Ты не поняла. Его нужно убить.

Я замираю.

— Нет.

— Да. Именно сейчас. Пока он не может сопротивляться, пока мы еще живы и пока у тебя в руках есть шанс уйти отсюда без него за спиной.

Я невольно смотрю на Илиара. На поле боя все было иначе. Тогда те, кого накрывало моей силой, захлебывались болью, будто их изнутри рвали на части сразу все чувства, которые я в них вталкивала. Но сейчас Илиар не умирает. Его корежит так, будто он провалился в собственную боль и теперь не может из нее выбраться. И я понимаю, что не могу позволить убить его вот так.

Я качаю головой, уже чувствуя, как внутри все снова начинает сжиматься, только теперь по-другому.

— Нет, Ривен. Я не стану.

Он смотрит на меня еще секунду, потом резко протягивает руку.

— Ты нет, а я стану.

Я сразу отступаю. Он хватает меня за запястье, пытаясь выдернуть нож из пальцев, но я сжимаю рукоять сильнее и резко выворачиваюсь, уходя в сторону. Боль в спине тут же простреливает так, что в глазах темнеет, но я все равно не отпускаю. Еще секунда, и мы уже почти сцепляемся из-за этого ножа, слишком измотанные, чтобы говорить спокойно.

— Отдай, Селина.

— Нет.

Я резко дергаю руку на себя, вырываясь из его хватки, и сразу иду к двери. Не оглядываясь, просто толкаю ее плечом и выхожу наружу, в холодный воздух, который после душной хижины кажется болезненно чистым, но легче мне не становится. Я делаю еще несколько шагов от дома, направляя легкий поток имфириона туда, где в спине зияет глубокая рана, ровно столько, чтобы кровь перестала литься так сильно. На большее у меня сейчас нет сил.

За спиной хлопает дверь. Ривен выходит следом.

— Что с тобой, Селина? — спрашивает он, подходя ближе. — Ты бы раньше даже не задумалась. Просто добила бы его и все. А теперь что? Если он очухается, он снова пойдет за тобой. И за мной тоже. Ты это понимаешь?

Я медленно поворачиваюсь к нему. В спине тупо ноет, по телу идет слабость, а в груди поднимается уже совсем другая боль.

— Понимаю, — говорю я тихо. — Но я не стану бить лежачего. Ты сам только что говорил ему это в лицо.

Ривен зло выдыхает, морщась и делая еще шаг ближе.

— Это другое, и ты сама это знаешь. Он хотел убить. Не припугнуть. Не остановить. Убить. Тебя, меня, обоих. И если ты оставишь его в живых, он вернется к этому сразу, как только сможет снова встать на ноги.

Я отвожу взгляд, пальцы сами поднимаются к груди, туда, где под тонкой тканью тяжело бьется сердце, окончательно оттаявшее. Ривен сразу замечает это движение. Он смотрит на мою руку, потом поднимает взгляд на лицо.

— Это все из-за него? — спрашивает он уже тише. — Из-за сердца?

Я усмехаюсь, но ничего не говорю. И так понимаю, к чему он ведет. Ривен снова хочет сказать, что с этим сердцем я стала слишком мягкой и сентиментальной. Слабой, как сказал бы Эзар. Может, и так.

Я медленно опускаю руку, все еще чувствуя под ладонью этот тяжелый, живой стук.

— Договаривай. Раз уж начал, — произношу я спокойно.

Ривен смотрит на меня внимательно, уже без прежней злости, но с тем упрямством, которое я слишком хорошо знаю.

— Я не хочу сказать, что ты слабая.

Я чуть приподнимаю бровь.

— Правда?

Он раздраженно ведет плечом, тут же морщась от боли.

— Да, правда. Я хочу сказать, что теперь ты медлишь там, где раньше уже все решила бы. Думаешь о том, о чем раньше даже не стала бы думать. И это может нас убить.

— Тогда нам нужно

Ривен смотрит на меня еще секунду, потом кивает и молча идет рядом, когда я сворачиваю на тропу. Идти тяжело. Спина тянет с каждым шагом, слабость гуляет по телу волнами, но я держу ровный темп, не желая оставаться рядом у той хижины ни на миг дольше. Лес вокруг тихий, снег под ногами местами скрипит, местами проваливается, а у меня в голове все еще шумит после того, что происходило.

Ривен сначала молчит, только дышит тяжело, временами морщась от боли. Я вижу краем глаза, как он держится за бок, как упрямо идет рядом, хотя ему тоже досталось не меньше.

— Почему ты раз за разом жертвовал собой, спасая меня? — спрашиваю я быстро, наблюдая краем глаза за его реакцией.

Ривен косится на меня, будто не веря, что я правда спросила это вслух.

— Серьезно? Сейчас?

— Сейчас.

Он хмыкает и переводит взгляд обратно на тропу.

— Ты умеешь выбирать момент. Нас только что чуть не прирезали, мы оба еле ползем, а тебе вдруг захотелось устроить разговор по душам.

— Не уходи от ответа.

— А я именно это и собираюсь сделать.

Я молчу, продолжая смотреть на него. Он чувствует это, коротко фыркает, потом качает головой, уже понимая, что так просто не отделается.

— Без тебя я бы давно сдох от скуки в Луциоре. А с тобой хотя бы всегда был шанс, что день закончится плохо, зато не скучно.

— То есть это все ради развлечения?

— Конечно, — бурчит он. — Очень люблю получать стрелы, ножи и сапоги под ребра. У меня просто странные способы отдыхать.

— Тогда, у обрыва… ты ведь толкнул меня не просто так, — говорю я тише. — Чтобы в меня болты не полетели. Ты ведь знал, что я упаду на дерево?

Ривен не отвечает сразу. Только щурится, глядя вперед, и лицо у него на секунду становится совсем другим, без привычной усмешки и колкости.

— Это был не расчет, Селина. Не красивый план. Просто времени не было, — отвечает он, не глядя на меня. — Либо столкнуть тебя вниз и надеяться, что тебе повезет больше, чем нам обоим наверху, либо оставить рядом и смотреть, как в тебя входят болты. Я выбрал то, что хотя бы давало тебе шанс.

У меня внутри все резко сжимается, и сердце, еще минуту назад тяжело бившееся под ребрами, вдруг замирает на один короткий миг.

— А себе?

Ривен смотрит вперед, но я вижу, как взгляд у него уходит куда-то мимо леса, будто он уже не здесь, а снова там, на краю того обрыва. Вижу, как он вспоминает тот миг, когда веларронцы зажали нас у края. Как он толкнул меня вниз. Как сам остался наверху под поднятыми арбалетами. Как в него вошли два болта, один в плечо, другой в грудь. Как земля ушла из-под ног и он сам полетел следом в пустоту.

Потом он коротко усмехается, все так же не глядя на меня.

— А себе я тогда ничего не выбирал.

Глава 30

Селина

Ситуация с Илиаром подкосила и меня, и Ривена. Времени оставалось все меньше, лошадей у нас больше не было, и к Калдору мы подошли только ближе к вечеру. Я не имела ни малейшего представления, как два эрида смогут пройти в город людей и остаться незамеченными, но, к счастью, Ривен знал тайные лазейки. Раньше меня бы разозлило, что он тайком пробирался в этот город, откровенно плюя на указ Эзара, а теперь я была благодарна ему именно за это.

Когда мы обходим лесом дорогу так, чтобы с пригорка были видны главные ворота, я сразу ощущаю острое присутствие Каина. Его самого рядом нет, но этого и не требуется. Порядок у ворот уже говорит за него. Охрана усилилась так, будто он сам расставил людей по местам и лично приказал проверять каждого. У ворот стоит не меньше двух десятков стражников в черной броне, с мечами и копьями, и они останавливают всех без разбору. Перед въездом скопилось множество повозок, лошадей и людей, ожидающих своей очереди на проверку. Даже отсюда видно, как медленно движется этот живой затор и как нервно люди переглядываются, понимая, что сегодня в столицу так просто не войти.

Я все еще смотрю на длинную очередь из повозок и людей, когда Ривен вдруг резко хватает меня за локоть и дергает в сторону. Едва я успеваю отступить с тропы, как он уже прижимает меня ближе к сосне, сам пригибается рядом и коротко шипит, чтобы я молчала. Только тогда я слышу ровный стук копыт, совсем близкий.

По тропе не спеша едут двое всадников. Оба в теплых плащах поверх доспехов, с мечами у пояса, с королевскими гербами на груди. Первый старше, широколицый, с рыжими волосами, часть которых собрана и завязана узлом на затылке. Второй моложе и более сухой, едет чуть расслабленно, лениво держа поводья в одной руке.

— Давай через южные ворота пройдем, — бросает младший, откидывая широкий капюшон и открывая копну блеклых кудрей. — Там тише. Если опять сунемся к площади со стороны рынка, точно застрянем и не успеем.

Старший косится на него, хмуро бросая взгляд в сторону ворот.

— А я тебе говорил выезжать раньше. Сегодня со всех деревень прутся, сам понимаешь, не каждый день кого-то из королевских ведут на плаху.

У меня внутри все резко холодеет.

Казнь.

Я невольно подаюсь вперед, и Ривен тут же сильнее сжимает пальцы у меня на локте, не давая двинуться с места.

— Сам понимаешь, почему так, — продолжает старший. — После того как король вернулся, все будто с цепи сорвались. Одни орут, что чудо. Другие шепчутся, что нечисто все это. И чем дальше, тем хуже.

— Потому что что-то и правда нечисто, — быстро бросает младший. — Ты на него смотрел вообще? Это же не тот Каин Эрдан, которого весь Веларрон помнил.

У меня в груди тяжело ударяет сердце.

— Тише ты, — бурчит старший, хотя голос тоже не понижает. — За такие разговоры сейчас быстро язык вырвут.

— Да мне плевать. Народ уже понял, что с ним неладно. Просто вслух пока боятся.

Они подъезжают ближе, и мне уже кажется, что я слышу только одно слово.

Казнь.

— А я тебе вот что скажу, — продолжает младший, наклоняясь к спутнику. — Может, та эрида виновата.

— Какая еще эрида?

— Та самая. Беловолосая. Я в ту войну своими глазами видел, как люди рядом с ней корчились. Еле ушел тогда, пока других ломало. Она что-то сделала с королем, я тебе говорю. Может, потому его тогда и накрыло так, что все решили, будто он умер. А потом держали где-то втихую, потому что эта тварь с ним что-то сделала.

— Болтаешь ты много.

— А ты сам подумай. Кто-то же это сделал, ты в это не веришь?

— Я верю только в то, что сегодня все уже решится. Так что давай быстрее, а то опоздаем.

Меня охватывает такой острый, ледяной ужас, что пальцы сами впиваются в край плаща. Они идут на казнь. Весь город на взводе. Люди шепчутся, что с королем что-то не так. И если я не успею вернуть Каину его жалость, его запомнят именно таким.

Ривен резко тянет меня назад, когда я снова подаюсь вперед.

— Тихо, — шепчет он мне в самое ухо.

Всадники уже проезжают мимо и стук копыт постепенно стихает.

— Нам нужно поторопиться, — выговариваю я, едва дыша. — Они собираются казнить Каина.

— Селина, они не сказали, что казнь его.

Я резко выдыхаю, заставляя себя ухватиться за его слова. Да, он прав. Они не сказали, что казнь его. Это я уже сама дотягиваю до самого страшного, потому что слишком боюсь опоздать. Сейчас мне нельзя накручивать себя. Нельзя проваливаться в этот ужас раньше времени. Впасть в уныние значит заранее проиграть, а я не могу допустить этого. Не теперь, когда Каин так близко.

Я коротко киваю, больше себе, чем Ривену, и заставляю пальцы разжаться на плаще.

— Пойдем. Просто пойдем быстрее, — говорю я тише, уже собравшись.

Ривен еще пару секунд смотрит на меня, проверяя, не сорвусь ли я снова, потом тоже кивает и первым сходит с тропы. Я иду следом, цепляясь взглядом за его спину и стараясь не отставать. Снег здесь лежит нетронутый, местами проваливается под сапогами почти до щиколотки, низкие ветви бьют по плечам и цепляются за плащ, но Ривен идет уверенно, словно ходил этой дорогой уже десятки раз.

— Куда мы идем? — спрашиваю я, пригибаясь под еловой лапой.

— Не к воротам, это точно, — бросает он через плечо.

Я молча иду за ним, пока лес не становится реже, а впереди между стволами не начинает темнеть городская стена. Здесь деревья подходят почти вплотную к камню. Ривен сбавляет шаг, оглядывается по сторонам и ведет меня ниже, туда, где под стеной тянется узкая полоса мерзлой земли и снег уже слежался в серую корку. Еще несколько шагов, и я замечаю внизу овальное отверстие водостока, закрытое решеткой. Расстояние между прутьями узкое и между ними пролезет разве что худой ребенок.

Ривен присаживается у решетки, проводит пальцами по ржавому металлу, нащупывая что-то у самого края. Потом цепляет один из прутьев и без лишнего шума выдергивает его из пазов. Металл выходит с глухим скрежетом, и в решетке сразу появляется более широкий просвет.

Я смотрю на него с недоверием.

— И давно ты знаешь про это место?

— Давно, — отвечает он, оглядывая проход. — Все еще узко, но пролезть должны.

Я подхожу ближе и смотрю в темное отверстие. Изнутри тянет сыростью, холодной водой и камнем. Проход низкий, грязный и выглядит так, будто человек в здравом уме полезет туда только в самом крайнем случае.

— Умеешь ты выбирать дороги, — бормочу я, опускаясь на корточки и придерживая сумку у бедра, начинаю протискиваться внутрь. — Если я там застряну, ты же меня вытащить?

— Если застрянешь, — усмехается Ривен, — у нас будет очень интересный повод отвлечь людей от казни. Представляешь, сколько соберется посмотреть на эриду, застрявшую в водостоке?

— Очень смешно, — бормочу я, косясь на темный лаз перед собой.

Позади уже слышится, как Ривен опускается следом и возвращает прут на место. Внутри темно, тесно и сыро, я ползу, упираясь ладонями в холодный камень и стараясь не задевать спиной низкий свод. После раны каждое такое движение отдается тупой, тянущей болью под лопаткой, и узкий ход сразу кажется еще теснее. Под коленями хлюпает ледяная вода, местами смешанная с грязью и мелким мусором.

— Дальше будет шире. Потерпи еще немного, — обнадеживает Ривен у меня за спиной.

Я молча ползу дальше, цепляясь ладонями за мокрый камень. И правда, через несколько шагов проход начинает понемногу расходиться. Сначала совсем чуть-чуть, потом уже заметнее, так что мне больше не приходится ложиться на живот. Ривен подползает ближе, теперь уже рядом, на одном уровне со мной. Я уже собираюсь сделать последний ползок к выходу, но он вдруг хватает меня за плечо, останавливая.

— Стой.

Я замираю. Впереди уже видно серое пятно вечернего света, и я невольно перевожу взгляд на Ривена. Он молчит какое-то время, прислушиваясь. Лицо у него становится собранным, жестким, без привычной колкости.

— Там город людей, — тихо говорит он.

Я щурюсь, глядя на него в полутьме.

— Неужели, Ривен.

— Там опасно. Если кто-то нас узнает, если кто-то поймет, кто мы, нам быстро станет очень весело. Ты же знаешь, что люди обычно делают с эридами. Особенно сейчас.

Я несколько секунд смотрю на него, не понимая зачем он мне говорит об этом именно сейчас.

— Я прекрасно помню отношение людей к эридам. И если ты хочешь меня сейчас отговорить, то поздно.

Он сразу качает головой.

— Нет. Я не собираюсь тебя отговаривать. Просто… — он запинается, уводя взгляд в сторону. — Обещай, что не будешь мчаться сломя голову, как только увидишь своего короля. Держись рядом, хорошо?

Я молчу всего секунду. Мне хочется сказать, что я и сама не знаю, что сделаю, когда увижу Каина. Но почти сразу понимаю, что бы я ни почувствовала в этот момент, мне придется держать себя в руках, иначе я только все испорчу.

—

Ривен коротко кивает, потом первым подается вперед к выходу.

— Тогда пошли.

Он выбирается первым. Подтянувшись на руках, бесшумно выскальзывает наружу и сразу пригибается, оглядываясь по сторонам. Несколько секунд ничего не говорит, просто проверяет двор и только потом оборачивается ко мне и коротко кивает.

Я выбираюсь следом и с трудом проталкиваясь наружу вместе с сумкой, быстро поднимаюсь на ноги, придерживая рукой ноющую спину, и оглядываюсь.

На удивление, в этой части города пусто. Ни толпы, ни стражи под самым носом, ни случайных прохожих, только темные склады, занесенные снегом телеги, груды ящиков и редкий свет в окнах дальних домов. Я невольно поворачиваю голову в сторону, откуда доносится гул, и сразу понимаю, в чем дело. Весь шум тянется от центра. Люди собрались там. Все пришли смотреть на казнь, и я не знаю, что лучше — чувствовать Каина там, совсем рядом, или наоборот хотеть, чтобы его там не оказалось. Потому что если он там, значит, я почти дошла до него. А если он там, значит, и все самое страшное сейчас происходит именно рядом с ним.

Чем ближе мы подходим к центру, тем больше в городе становится движения. На соседних улицах мелькают люди, торопливо идущие в одну сторону, слышны голоса, скрип снега под сапогами, резкие оклики, лошадиное фырканье. Ривен временами замедляется, выглядывая за угол первым, потом коротко кивает мне и идет дальше. С каждым шагом шум впереди становится гуще, капюшон все время норовит сползти назад, и я снова натягиваю его на лоб, пряча волосы глубже в тень.

Мы наконец выбираемся ближе к площади, и дальше идти быстро уже не получается. Людей слишком много. Толпа забила все подходы, давит плечами, пытаясь увидеть, что происходит в центре. Ривен сразу уводит меня в тень ближайших домов, проталкивая так, чтобы нас не вынесло в самую гущу. Мы идем вдоль стены, вплотную к камню, а впереди уже видно, как стража держит кольцо вокруг площади, грубо оттесняя людей назад.

— Назад. Всем назад. Не лезть.

Черная броня мелькает одна за другой. Стражники с мечами и копьями сдерживают толпу, не подпуская ее к самому центру. Я поднимаюсь выше на каменный выступ у стены, и наконец вижу, ради чего здесь собрался весь Калдор.

На постаменте стоит Каин.

На миг весь этот шум проваливается куда-то мимо меня. Я вижу только его. Прямая спина, тяжелый спокойный взгляд, которым он медленно оглядывает толпу. Он жив. Он здесь. Совсем близко. И я не знаю, что мне сделать — вздохнуть от облегчения или от ужаса, потому что я понимаю, что именно сейчас вижу.

Не казнь Каина.

Казнь от руки Каина.

— Нет… — выдыхаю я едва слышно.

— Проклятье, — шипит Ривен рядом со мной, тоже всматриваясь в площадь

Прямо перед Каином, лицом к толпе, на коленях стоит Теоден. Руки у него связаны за спиной, плечи расправлены через силу, а рядом, ниже помоста, двое стражников удерживают девушку в дорогом бордовом плаще. Она рвется вперед так резко, что ткань на плечах уже сбилась, светлые волосы выбились из прически, и даже отсюда видно, как она пытается вырваться из их рук. Я не знаю, кто она, но по тому, как отчаянно она смотрит на Теодена, понимаю сразу — для нее это тоже конец света.

Каин медленно поднимает руку и гул площади резко обрывается. Люди замирают, уставившись на помост, в центр которого выходит мужчина в черном мундире с темно-зелеными вставками. Я узнаю его сразу. Валден. Один из советников короны.

Он разворачивает свиток, оглядывая площадь.

— По воле законного короля Веларрона, Каина Эрдана, сегодня перед народом Калдора будет оглашен приговор Теодену Острану.

По толпе проходит тяжелый шорох, но он тут же гаснет под холодным взглядом Каина.

— Теоден Остран обвиняется в незаконном присвоении королевской власти, в сокрытии сведений о возвращении законного короля, во введении двора и народа в заблуждение и в удержании короны, ему не принадлежащей.

Девушка в бордовом плаще снова рвется вперед.

— Это ложь! Он не узурпатор! — выкрикивает она срывающимся голосом.

— Эрис, молчи, — резко бросает Теоден, впервые поворачивая к ней голову. Голос у него хриплый, но твердый. — Уведите ее отсюда.

— Нет! — выдыхает она, вырывая одну руку и тут же снова оказываясь в жесткой хватке. — Нет, я не уйду! Это безумие!

Стражники тянут ее назад, но она упирается, повисая у них на руках, и смотрит уже не на Теодена, а прямо на Каина.

— Он твой брат! Останови это, Каин!

На площади снова проходит глухой шум. Кто-то втягивает воздух, кто-то шепотом повторяет эти слова, но все сразу замолкают, потому что Каин наконец переводит взгляд на нее. Он смотрит на нее спокойно. Слишком спокойно.

— Перед короной родство не дает никому права на снисхождение.

— Снисхождение? Это не снисхождение, Каин. Это Теоден!

— Эрис, хватит, — требует Теоден, но она мотает головой так резко, что выбившиеся пряди липнут к ее щекам.

— Нет. Не хватит. Если ты сделаешь это, Каин, ты оставишь собственного племянника без отца!

На площади становится тихо, даже стражники, державшие Эрис, на миг замирают.

Теоден сначала просто смотрит на нее, не понимая, потом в его лице что-то резко меняется.

— Эрис? — выдыхает он хрипло, уже совсем другим голосом. — Что?..

— Я в положении, Теоден. У нас будет ребенок, — выговаривает она, тяжело дыша.

Он замирает на коленях, на разбитом лице проступает изумление и такая внезапная, почти беспомощная нежность, что у меня на миг сжимается горло.

Эрис снова поворачивает взгляд к Каину.

— Ты слышал меня, — произносит она, уже не крича, а выговаривая каждое слово с усилием. — Он твоя семья. Это твоя кровь. Если ты сейчас казнишь Теодена, ты убьешь не узурпатора. Ты убьешь отца своего племянника.

Каин смотрит на нее так же прямо. На миг мне кажется, что хоть что-то дрогнет в его лице, но нет. Он стоит неподвижно, с тем же холодным лицом, и только взгляд у него становится тяжелее.

— Ты выбрала неподходящий момент для признаний, — произносит он ровно.

Я больше не могу стоять на месте.

— Пора, Ривен. Я должна пробраться к нему, — выдыхаю я, не отрывая взгляда от помоста.

Он сразу смотрит на меня, быстро оценивая площадь, стражу, толпу и расстояние до помоста.

— Осторожно, Селина. Если что-то пойдет не так,

Я коротко киваю, уже натягивая капюшон ниже и сильнее прижимая сумку к боку. Сердце бьется так тяжело, что каждый удар отдается в горле.

— Только не геройствуй без толку, — бросаю прежде чем двинуться к помосту и слышу, как он тихо усмехается у меня за спиной.

— Ты бы хоть раз сама этого совета послушала.

Я обхожу площадь по краю, держась ближе к домам и телегам, оставленным у стены. Здесь темнее и реже стоят охранники, потому что все их внимание стянуто к центру, где Эрис снова что-то выкрикивает, рвясь к Теодену, а стражники грубо удерживают ее на месте. Валден, стоя в стороне, что-то говорит дальше, дочитывая обвинение.

Мне нужно подойти сзади. Подобраться ближе и броситься на Каина прежде чем он отдаст приказ казнить Теодена и прежде чем меня остановят стражники. Просто ударить иглой в сердце.

Все просто.

Я зло вспоминаю слова Рогнара и сразу понимаю, насколько это чудовищная ложь. Ничего здесь не просто. Я уже вижу заднюю часть помоста и двух стражников у дальнего края. Один смотрит на толпу, другой — на Валдена, ожидая приказа. Если подойти еще левее, между бочками и навесом старой лавки, можно выйти к самой лестнице. Иду туда, стараясь не думать ни о чем, кроме расстояния.

Шаг.

Еще шаг.

Не смотреть на Теодена.

Не смотреть на Эрис.

Не смотреть на Каина слишком долго.

Я быстро раскрываю сумку и достаю шприц, перехватываю его удобнее, разворачивая так, чтобы игла легко вошла и рука не дрогнула в последний момент. Пальцы у меня немного не слушаются, и я злюсь на себя за это, прижимая шприц к рукаву, чтобы скрыть блеск стекла.

Еще немного.

Еще несколько шагов.

— Ты сам выбрал, чем все закончится.

Каин уже поднимает руку, готовый дать знак палачам. Сбоку кто-то вскрикивает. Стражники поворачивают голову туда, и я сразу пользуясь случаем, взлетаю на помост.

— Каин!

Он резко оборачивается на мой голос. Глаза его расширяются, когда он узнает меня.

— Селина…

Я рвусь вперед, уже замахиваясь шприцем, целясь прямо ему в грудь, туда, где должно биться сердце, но в этот самый миг раздается резкий щелчок. Арбалетчик с края помоста направляет на меня металлический болт, реагируя на внезапное движение.

— Не стрелять! — рявкает Каин так резко, что его голос на миг перекрывает и шум площади, и мой собственный сбитый вдох.

Болт срывается с тетивы раньше, чем приказ доходит до руки арбалетчика. Каин мгновенно разворачивается, закрывая меня своим телом и болт с глухим ударом входит ему в грудь.

— Нет! — вырывается у меня.

— Короля ранили! — срывается чей-то пронзительный от ужаса голос.

— Эрида! Рядом с королем эрида! — орет кто-то другой в толпе, и это слово сразу подхватывают другие, шарахаясь назад, давя друг друга и указывая на меня пальцами.

На площади все ломается в один миг. Люди кричат, стража дергается к помосту, кто-то уже тянет меч, кто-то пытается оттеснить толпу назад. Я успеваю только подхватить Каина, когда он тяжело оседает на одно колено, и кровь сразу проступает на его одежде вокруг болта.

— Каин, — выдыхаю я, хватая его за плечи.

Каин поднимает на меня мутнеющий взгляд. Он уже слышит, как к нам несутся стражники. Уже понимает, что будет дальше.

И все равно смотрит только на меня.

— Не трогать эриду, — выговаривает он хрипло, с кровью в голосе, но так, что его все равно слышат. — Никому. Это приказ.

Каин тяжело оседает на помост, и я падаю рядом с ним на колени, подхватывая его. В одной руке у меня шприц, перед глазами его кровь, и в этот миг я с ужасающей ясностью понимаю, какой выбор встал передо мной. Если я вколю ему жалость сейчас и он умрет, то перед смертью успеет понять, что едва не сделал с братом. Если не вколю и он выживет, я потеряю единственный шанс, потому что стоит ему сейчас потерять сознание, как меня схватят и больше уже не подпустят к нему.

Я не могу дышать.

Не могу думать.

Но времени уже нет.

Сердце колотится так сильно, что в ушах глушит все остальное. Его рука поднимается с явным усилием. Ослабленные пальцы касаются моей щеки и от этого простого прикосновения у меня внутри все рвется еще сильнее.

— Я же просил тебя не делать глупостей, — выговаривает он едва слышно, с кровью на губах. — Что ты здесь делаешь.

— Я пришла вернуть тебе твое чувство, — говорю я, задыхаясь от спешки. — Я смогла его извлечь. Каин, слышишь? Смогла. Ты станешь собой. Все будет как прежде.

Каин смотрит на шприц в моей руке, но словно не видит его. Взгляд у него уже уходит куда-то глубже, дальше меня.

— Кажется, это мне что-то напоминает.

Он едва заметно кривит губы, и в этой почти стертой, невозможной сейчас тени улыбки вдруг проступает тот Каин, которого я знала.

— Тогда ты точно так же смотрела на меня.

— Нет, — шепчу я сразу, качая головой. — Нет, Каин. Нет. Ты не умрешь. Слышишь? Нет. Все будет хорошо.

Я подаюсь ближе, уже собираясь вколоть шприц, но он вдруг перехватывает мою руку. Хватка слабая, не такая, как раньше, и все равно я не могу вырваться сразу.

— Помнишь, — выговаривает он с трудом, глядя мне прямо в глаза, — то алое поле за гранью?

У меня перехватывает дыхание.

— Каин, не надо.

— Наверное… все-таки нужно попытаться его перейти.

— Нет.

— Я буду ждать тебя там.

— Нет, — повторяю я уже срывающимся голосом. — Нет, не смей. Не смей так говорить.

Его пальцы соскальзывают с моей руки. Глаза медленно закрываются.

— Нет! Каин!

В спешке я все-таки вгоняю иглу ему в грудь, прямо в сердце, нажимая так резко и сильно, что пальцы сводит болью.

— Ты не умрешь! — кричу я. — Слышишь меня? Ты не умрешь!

Где-то рядом снова поднимается шум. Чьи-то руки хватают меня сзади, резко дергая назад.

— Уберите ее!

— Оттащите эриду от короля!

Я вцепляюсь в Каина до последнего, ногтями царапая его одежду, в жалкой попытке удержать его этим, не отдать, не отпустить, не дать оторвать себя от него.

— Нет! — вырывается у меня хрипло. — Не трогайте меня! Каин!

Меня дергают сильнее. Чьи-то пальцы

— Каин! — кричу я уже почти в пустоту, пока меня наконец не оттаскивают от него.

Глава 31

Селина

Какая ирония снова оказаться здесь.

Я сижу на холодном каменном полу знакомой темницы, прижавшись спиной к сырой стене. Иней на коже уже почти полностью покрыл шею и плечи тонкой серебристой коркой, мысли крутятся в голове, как больные птицы, и я не могу их остановить. Каин лежал там, на помосте, с болтом в груди, а потом меня схватили, и я даже не успела увидеть, как его уносили. Ривена так же поймали и теперь он сидит напротив, с кровью на губе и все равно держится так, будто это просто еще одна дрянная ночь, которую надо пережить.

— Не смотри так, — говорит он хрипло, утирая кровь костяшкой большого пальца. — Жив твой король.

Знаю, что жив. Чувствую. Связь с Каином никуда не делась, только стала такой тонкой и слабой, что я боюсь сделать лишний вдох, чтобы не оборвать ее окончательно.

— Селина. Эй, — Ривен машет ладонью у меня перед лицом, пытаясь поймать взгляд. — Смотри на меня, слышишь, не проваливайся.

— Я смотрю.

— Если бы Каин умер, стража уже давно бы пришла сюда и прикончила нас на месте. Или, что еще хуже, сначала потащила бы наверх выяснять, кто именно нас подослал и сколько еще таких отчаянных бегает по Калдору со шприцами. Так что пока нас просто маринуют в подвале, я бы счел это хорошим знаком. Дрянным, мерзким, но все-таки хорошим.

Я невольно щурюсь.

— Очень утешил.

— Стараюсь, как умею, — отвечает он, пожимая плечом и криво усмехаясь, понимая, насколько жалко звучит такое утешение, но другого у него для меня нет.

Несмотря на все, у меня все-таки вырывается слабая усмешка, настолько короткая, что она сразу же гаснет. Я отвожу взгляд обратно к прутьям, сильнее стискиваю зубы и подтягиваю к себе окоченевшие пальцы. Мне хочется встать, начать ходить по клетке, биться в дверь, делать хоть что-нибудь, только бы не сидеть здесь в ожидании. Но я уже пробовала. Три раза. После третьего стражник у двери сказал, что если я еще раз ударю по решетке, меня закуют в кандалы, и по его лицу было видно, что это обещание он исполнит с удовольствием.

Прикрываю глаза и снова вижу помост. Каин оборачивается на мой голос. Узнает меня. Расширившиеся глаза, один короткий вдох, рывок ко мне, приказ не стрелять, запоздавший на долю секунды. Болт, входящий ему в грудь. Кровь. Его ладонь на моей щеке. Его голос, уже уходящий куда-то дальше меня. От этого воспоминания я резко втягиваю воздух и сильнее упираюсь затылком в стену.

Мы сидим вдвоем уже долго, когда наконец раздается скрип тяжелого засова. В груди сразу взрывается надежда вперемешку с ужасом. Я вскакиваю раньше, чем успеваю подумать, и подхожу к решетке, хватаясь окоченевшими пальцами за прутья.

Факельный свет качается, и в коридор входит Теоден. Он уже в другом камзоле, чистом, темном, застегнутом до горла, лицо умыто, волосы приглажены, но свежая ссадина на скуле и припухшая губа все равно остались.

— Я не убивала его, — выпаливаю сразу, не давая ему даже открыть рот. — Я пыталась спасти…

— Это ты сделала его таким? — обрывает Теоден, не обращая внимания на мои слова.

Он подходит ближе, останавливаясь прямо напротив решетки. Вблизи видно, как сильно он устал. Под глазами легли тени, а в голосе сидит такая глухая злость, что мне на миг кажется, что он сейчас прикажет открыть дверь совсем не для разговора.

— Каин пошел за тобой, — говорит он, глядя прямо мне в лицо тяжелым, неподвижным взглядом. — А вернулся с армией и взял дворец за один день. Даже слушать никого не стал. И знаешь, что? Это совсем не похоже на него. Люди шепчутся, что в этом виновата эрида и единственная эрида, которую Каин подпускал так близко к себе, это ты, Селина.

Я закусываю губу, и на миг отвожу взгляд в сторону, лишь бы не смотреть Теодену в глаза. Не знаю, как он отреагирует на правду, если я произнесу ее вслух. Выслушает ли он меня вообще и что сделает потом, если поймет, что именно случилось с Каином.

— Частично они правы, но не так, как думают, — отвечаю я, снова поднимая на него взгляд.

— Тогда объясни мне так, как есть.

— Сначала пообещай, что как только я скажу, ты отведешь меня к нему. Я могу попытаться помочь Каину. И ты знаешь, Теоден, что я могу.

Он смотрит на меня долго, и в его взгляде сразу видно, как сильно ему хочется либо поверить мне, либо ударить. Может, и то и другое сразу.

— Знаю, но не доверяю тебе, — отвечает он наконец. — Ты скажешь правду сейчас. Всю. А уже потом я решу, что с тобой делать. Отвести к нему или убить на месте.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга. Я могла бы уговаривать его до хрипоты, но сразу понимаю, что на это нет времени. Если я сейчас начну ломать его упрямство, мы оба только потеряем драгоценные минуты. Значит, придется сказать правду. Всю. Даже ту, после которой он, возможно, возненавидит меня еще сильнее.

И потому наконец говорю.

Я рассказываю быстро, потому что боюсь дать ему хоть лишнюю секунду на то, чтобы отмахнуться или не поверить. Говорю, что Каин вернул меня к жизни, пожертвовав своей жалостью, и что именно поэтому он вернулся другим. Рассказываю, что я смогла вернуть ему это чувство, но слишком поздно, и теперь все зависит только от того, успело ли оно дойти до него раньше, чем тело начало сдаваться. Говорю, что если Каин выживет, он обязан очнуться таким, каким был прежде.

Теоден молчит. Каждое мое слово сейчас ложится на него новым грузом. Я вижу, как у него ходят желваки, как он один раз задумчиво отводит взгляд в сторону, потом снова смотрит на меня, сжимая пальцы в кулаки.

— Опять все из-за тебя, Селина, — зло бросает он, с трудом сдерживаясь, чтобы

Я выслушиваю это молча, понимая, что Теоден прав. Мне нечем спорить, нечем защищаться и незачем оправдываться.

— Я знаю.

— Знаешь? И что мне делать с этим твоим знанием?

— Отвести меня к нему.

Он коротко усмехается без всякой радости, дернув уголком разбитой губы.

— Ты хоть понимаешь, как я тебя сейчас ненавижу?

— Да. Но если ты потеряешь время на ненависть, можешь потерять и его.

Теоден зажмуривается на миг, потом резко проводит ладонью по лицу, пытаясь стереть с него усталость, злость и весь этот день разом. Впервые я вижу в нем не командира, а просто брата, который уже слишком устал бояться за одного и того же человека.

Потом он шумно выдыхает и, не глядя больше на меня, оборачивается к двери:

— Открой решетку.

Мужчина у входа звякает ключами, и тяжелая дверь со скрипом отъезжает в сторону. Я сразу делаю шаг к выходу. Двое стражников тут же встают по бокам, готовые схватить меня при первом резком движении. Мне плевать. Пусть держат, пусть хоть наручники наденут, если им так спокойнее. Главное, что меня ведут к Каину.

Я бросаю взгляд на Ривена, уже через плечо, и только потом выхожу в коридор. Стражники держатся так близко, что их плечи почти упираются в меня с обеих сторон. Теоден шагает впереди, не оборачиваясь, и только по его напряженной спине видно, как тяжело ему дается каждое решение этой ночи. Каменные переходы один за другим сменяются лестницами, потом более светлыми коридорами верхнего этажа. Навстречу нам попадаются слуги и стражники, и все сразу жмутся к стенам, увидев меня между конвоирами. Наконец Теоден останавливается у тяжелой двери. На миг замирает, собираясь с силами, потом резко толкает ее и входит первым.

Я шагаю следом и сразу понимаю, что это спальня.

Внутри полутемно и жарко натоплено. На столике у постели в беспорядке стоят склянки, чашки, миски с водой, лежат свернутые лоскуты ткани, какие-то травы и примочки. Воздух тяжелый, пропитанный кровью и лекарствами.

Каин лежит на постели поверх темного покрывала. Верхняя половина его тела обнажена и туго перебинтована. Белая ткань на груди уже пропиталась кровью, и это пятно сразу бьет мне в глаза. Он дышит неровно, с явным усилием, и даже отсюда видно, что его лихорадит. Каин жив, но выглядит так, будто смерть все еще стоит совсем рядом с его постелью.

Я сдерживаю первый порыв рвануться к нему, сразу понимая, что любое резкое движение только взбудоражит стражу и меня оттащат раньше, чем я успею подойти к постели. Поэтому иду медленно, ловя напряженные взгляды по бокам и стараясь не смотреть ни на кого, кроме Каина. Все, что мне нужно, это вдохнуть в него имфирион и направить в рану. Все просто. Но, опустив взгляд на свои руки, я сразу понимаю, что сама едва не замерзла. Пальцы бледные, на коже все еще лежит тонкий иней, и своего имфириона во мне сейчас слишком мало.

— Мне не хватит сил, нужен еще имфирион, — говорю я прямо, обращаясь к Теодену, и жду, что он сейчас вспыхнет раздражением, начнет спорить, терять время на недоверие и вопросы, но Теоден только коротко кивает.

— Тогда давай не будем тратить время. Бери и делай дело.

Он останавливается рядом с постелью, напряженный, уставший, с этой своей упрямой готовностью стоять до конца, даже если ему противно все, что происходит. Я тянусь к нему и касаюсь пальцами шеи. Имфирион в нем сразу чувствуется, но слабо. Не так, как у Каина. Не такой яркий, не такой густой. Вымотанный страхом, злостью и бессонной ночью.

Закрыв глаза, осторожно втягиваю столько, сколько могу взять без вреда. Под пальцами его пульс бьется быстро и глухо, и вместе с имфирионом в меня входит вся его злость, весь страх, который он держал в себе, пока стоял на помосте, пока слушал меня в темнице, пока шел сюда. Когда я одергиваю руку, то сразу поворачиваюсь к Каину, не давая себе лишней секунды на мысли, сажусь рядом с ним на постели и, придерживая ладонью его лицо, выдыхаю имфирион в приоткрытые губы. Только потом кладу руку ему на грудь, туда, где под бинтами кровит рана, и направляю поток прямо к ней. Сначала ничего не меняется, только его дыхание на миг сбивается, а потом под моей ладонью начинает медленно уходить жар. Я тяну дальше, отслеживая, как имфирион входит в разорванную плоть, стягивает края раны и холодной волной снимает боль. Каин тяжело выдыхает, веки у него чуть дрожат, а на бинтах, там, где под ними рана, проступает легкий иней. Он ложится тонкой серебристой коркой, и я понимаю, что поток дошел куда нужно.

— Он выживет? — спрашивает Теоден, когда я медленно отрываю руку от груди Каина.

— Я сделала все, что смогла. Но лучше повторить это через пару часов. Рана очень глубокая. Задето легкое и мышцы вокруг. Имфирион стянул края, снял часть боли и сбил жар, но этого мало.

Теоден коротко кивает.

— Я все еще тебя ненавижу, — говорит он глухо. — Ты отняла у меня брата, Селина. И иногда я правда жалею, что в то утро в лесу попал тебе в руку, а не в сердце.

Я молчу, опуская взгляд на свои пальцы, все еще дрожащие после потока имфириона. Только теперь, когда у меня бьется сердце, когда я сама узнала, что значит привязаться к кому-то, я понимаю, что чувствует Теоден. Я бы тоже злилась. Тоже бы ненавидела. Потому что, когда у тебя отнимают того, кого ты любишь, неважно, было ли это нарочно. Боль все равно остается болью.

— Я скучал по нему, — продолжает он. — Каин… он умер, но тело осталось прежним, Селина. Ты знаешь почему?

Я замираю на секунду. Ответ у меня есть. Вернее, догадка, слишком похожая на правду. Это сделала моя слеза, но я обещала Эларии, что мы никому не расскажем об этом. Это знание слишком опасно. Для всех нас.

— Нет, — отвечаю я. — Не знаю. Меня больше удивляет, как он вообще вернулся в мир живых.

— А он тебе разве не говорил?

— Нет. Когда Каин вернул меня, он уже изменился. И на мои вопросы не отвечал.

Теоден несколько секунд смотрит на меня, потом коротко выдыхает.

— Его вернула Велла.

— Кто это? — спрашиваю, не успевая спрятать удивление в голосе.

— Девушка, с которой Каин был близок. Они были вместе. Давно. Она вытащила его обратно. Каким способом, лучше даже не спрашивай. Мне и так уже хватило.

От этих слов у меня в горле встает противный комок, и на миг я даже не нахожу, что сказать. Конечно, я всегда знала, что у Каина до меня могли быть женщины. Он мужчина, и было бы глупо думать, что до меня в его жизни никого не было. Раньше я говорила ему, что меня это не трогает, что мне все равно. Тогда это и правда казалось чем-то неважным. Сейчас уже нет. Сейчас больно понимать, что в этом мире нашелся кто-то, кто был готов вернуть его любой ценой, а я… я только прихожу в его жизнь и снова что-то у него отнимаю.

Теоден прав. Я и правда все время приношу Каину боль. Не понимаю, что он вообще увидел во мне, кроме беды, упрямства и вечной угрозы потерять из-за меня еще что-нибудь важное. Может быть, мне и правда стоило бы исчезнуть из его жизни. Просто уйти, пока он еще не очнулся. Может, если я исчезну сама, у него наконец появится шанс просто жить. Без меня. Без выбора между долгом и мной, без крови, которой всегда заканчивается все, к чему я прикасаюсь. И, может быть, со временем ему станет легче. Может, он даже поймет, что так лучше. Что без меня в его жизни наконец перестанет все рушиться.

И от одной этой мысли меня режет так, что хочется согнуться пополам. Потому что я уже знаю, что должна бы уйти и так же ясно знаю, что не смогу.

В этот момент дверь за спиной открывается. На пороге появляется девушка в наспех наброшенной теплой накидке, бледная, с тревожным лицом и растрепанными после сна волосами. Я узнаю ее сразу. Это она была у помоста, когда Каин едва не казнил Теодена.

— Ты что здесь делаешь, Эрис. Я же говорил тебе оставаться в постели, — Теоден подлетает к ней и осторожно приобнимает со спины, словно она сейчас рухнет на пол, если он не успеет ее подхватить.

— Я беременная, а не больная, — отвечает она, накрывая его руку своей, но отстраняться все же не спешит. — Тебя долго не было, и я все равно не могла уснуть.

Потом ее взгляд доходит до меня. Она замирает в растерянности, и я вижу, как в ней сталкиваются сразу все: увиденное на площади, тревога за Теодена и то, что она сейчас находит меня у постели Каина.

— Это та…

— Да, — перебивает Теоден. — Это та самая эрида. Ее зовут Селина.

— Ты же говорил… говорил, что ее заперли.

— Заперли. А потом пришлось привести сюда.

Теоден уже начинает мягко, но настойчиво разворачивать Эрис к двери, явно собираясь увести ее обратно, и в этот момент у меня вдруг само вырывается:

— Поздравляю.

Они оба оборачиваются ко мне в недоумении.

Я и сама не сразу понимаю, зачем сказала это вслух. Но слова уже прозвучали, и забрать их обратно нельзя.

— У вас скоро будет ребенок, — тихо добавляю я.

Эрис вдруг мягко улыбается.

— Спасибо, — говорит она.

Теоден смотрит сначала на нее, потом на меня, и в лице у него проступает удивление.

— Ты серьезно? Ты…

— У вас будет девочка, — добавляю я, не реагируя на его замешательство.

На секунду в комнате становится совсем тихо.

Эрис смотрит на меня, не сразу понимая, что именно услышала.

— Девочка? — переспрашивает она, невольно опуская руку на живот.

Я киваю.

— Да. И она уже очень чувствуется. Спокойная, но упрямая. Тихо сидеть не будет.

Теоден все еще смотрит на меня с тем же удивлением, потом переводит взгляд на Эрис и лицо у него заметно смягчается.

— У нас будет дочка…

Эрис поднимает на него глаза, и в них проступает такая тихая радость, что я невольно отвожу взгляд в сторону. Даже не знаю, что почувствовала бы, если бы однажды услышала такое о себе и Каине. Если бы у нас с ним мог быть ребенок.

Между эридой и человеком вообще может появиться новая жизнь?

Эта мысль снова больно толкает меня в одно и то же место. Стоит ли вообще продолжать держаться за такую любовь, если в ней слишком много невозможного и слишком мало надежды на что-то спокойное и простое.

В этот момент за окном вдруг раздается протяжный сигнальный горн. Звук режет тишину так резко, что Эрис вздрагивает, а Теоден сразу поднимает голову, словно его дернули за невидимую нить. Он отпускает Эрис и в два шага подходит к окну, резко отдергивая край тяжелой шторы. В стекле дрожит отсвет огня, снаружи темно, но где-то внизу уже слышится далекий гул, слишком плотный для обычной ночной тревоги. Теоден смотрит всего несколько секунд, потом оборачивается, и в его лице уже нет той мягкости, что была секунду назад.

— Что это? — спрашивает Эрис.

— Тревога у стен, — отвечает он коротко, уже направляясь к двери и распахивая ее так резко, что один из стражников снаружи едва не делает шаг внутрь. — Кто подавал сигнал?

— Милорд, у северных ворот движение, — быстро говорит тот, вытягиваясь. — Дозорные со стены заметили армию со стороны Запредельного леса. Все в белом. Колонна выходит прямо к воротам. Их много.

У меня внутри все сразу сжимается.

Теоден на миг застывает, потом бросает быстрый взгляд на меня, и этого хватает. Он понимает раньше, чем стражник договаривает.

— Эриды…

•✦•

— Я пойду с тобой, — говорю я настойчиво, ускоряя шаг, чтобы не отставать.

— Нет, — возражает Теоден, продолжая мчаться по коридору.

— Вы не понимаете, с кем сейчас имеете дело.

— Зато я прекрасно понимаю, кого не собираюсь тащить с собой на переговоры с эридами, — бросает он, не сбавляя шага. — Ваша Верховная требует разговора с королем.

— Она надеется говорить с Каином, — говорю я, чувствуя, как внутри все сжимается. — Думает, что ему удалось вернуть власть и поэтому рассчитывает говорить с ним, а не с

Теоден коротко усмехается.

— А тебе она, значит, будет рада?

Я думаю об этом всего миг и сразу понимаю, что нет. Мирель мне не обрадуется. Она уже давно не рада мне после того, как я предала их всех, а теперь предаю снова. Но со мной у людей хотя бы будет лучшее представление о том, что она скажет и чего захочет.

— Вы не знаете, на что они теперь способны, — говорю я сдавленно. — Это не обычные эриды. Они… пережили некоторые вещи, после которых могут управлять имфирионом. Вам нужны камни. Камни безмолвия.

— Камни безмолвия? — Теоден наконец останавливается и резко поворачивается ко мне.

Он смотрит так, будто я только что назвала не средство защиты, а старую сказку, которую вдруг приходится принимать всерьез посреди рушащегося дворца.

— Тот, что Каин носил на кольце?

— Да, — отвечаю я быстро, боясь потерять эти несколько секунд его внимания. — С этим камнем эриды не смогут ощущать ваш имфирион. А если не смогут его почувствовать, то не смогут и управлять.

Теоден хмурится, вымученно проводя ладонью по лицу.

— Прекрасно. Просто великолепно. Осталось только найти столько камней, чтобы закрыть ими хотя бы половину стражи, пока у ворот стоит толпа эридов и ждет, когда мы закончим разбирать украшения.

Я собираюсь ответить, но в этот момент из-за поворота выходит мужчина в тяжелом меховом плаще поверх мундира. Он высокий, с тяжелым, собранным лицом и тем взглядом, от которого сразу хочется выпрямиться, даже если ты не его солдат. Я узнаю этого мужчину. Он был в тот день в зале Совета, когда мне объявляли приговор за осушение Родена. Кажется, его зовут Нейвард Остран, он советник короны и судя по одинаковой фамилии и схожим чертам лица, это отец Теодена.

За ним следуют двое офицеров, и оба замолкают, как только видят меня.

— Теоден, — твердо произносит Нейвард. — Почему эта эрида находится в коридоре дворца, а не сидит в камере под замком?

— Отец, только не начинай, — сразу бросает Теоден. — Лучше скажи, где нам быстро взять много камней безмолвия?

Нейвард хмурится сильнее, и на миг мне кажется, что он сейчас решит, что Теоден просто сошел с ума от усталости.

— Много чего? — переспрашивает он сухо.

— Камней безмолвия, — повторяет Теоден уже раздраженно, шагнув к нему. — Темных камней, которые носят в кольцах, подвесках, серьгах, где угодно. Мне нужно все, что есть во дворце и в ближайших домах знати. Сейчас.

— У нас эриды стоят у стен, одна из них идет рядом с тобой по дворцу, а ты спрашиваешь меня про камни? Ты вообще понимаешь, как это выглядит?

— Понимаю, — отрезает Теоден. — И именно поэтому спрашиваю.

— Это она тебе сказала? — уточняет Нейвард, кивком указывая на меня.

— Да, — отвечаю я раньше Теодена. — Если у тех, кто пойдет на переговоры, будут камни безмолвия, эриды не смогут почувствовать их имфирион и влезть им в голову.

Отец Теодена смотрит на меня еще секунду, явно через силу принимая сам факт, что сейчас ему приходится слушать эриду посреди дворца.

— И где, по-вашему, я должен за несколько часов достать столько камней? — спрашивает он уже жестче. — Пойти обшаривать лавки ювелиров?

— Хоть это, — бросает Теоден. — Хоть сокровищницу, хоть половину дворца. Мне все равно. Найди.

Нейвард резко выдыхает через нос, потом поворачивается к одному из офицеров.

— Поднимай всех. Быстро. Пусть опросят слуг, стражу, двор. У кого есть украшения с темными камнями, серьги, кольца, подвески, пряжки, все сюда. Если кто-то начнет спорить, пусть сразу объяснят, что речь идет о защите дворца. Возьмите расписки о возмещении. Потом вернем или оплатим.

Офицер коротко кивает и сразу уходит быстрым шагом.

Нейвард поворачивается ко второму.

— Ты со мной. Проверим сокровищницу и старые хранилища.

Потом снова переводит взгляд на Теодена.

— Если это не сработает, она умрет за то, что отняла у нас время.

В этот момент в коридоре раздаются быстрые шаги. К нам почти подбегает стражник, запыхавшийся, с белым лицом и сбившимся дыханием.

— Милорд… эриды… они там… люди…

Теоден на миг закрывает глаза и проводит ладонью по лицу. Вся эта сцена и каждая новая проблема уже довели его до предела.

— Успокойся, — выдыхает он. — И рассказывай нормально.

— Они подошли ближе к воротам и сначала просто стояли. Потом один из наших крикнул что-то со стены, и после этого внизу началось. Люди у ворот с ума посходили. Один бросился на другого с мечом, еще двое начали биться об стены. Кто-то орет, что слышит голоса. А Картен… сорвался со стены вниз.

— Людей от ворот гнать по домам, — командует Нейвард без промедления. — Всех, кого можно разогнать, разогнать. Стража без необходимости не высовывается до переговоров. Никто не лезет к эридам сам, никто не орет со стен и не строит из себя героя. Передай это всем постам. Сразу.

— Слушаюсь, милорд, — Стражник быстро кивает и тут же срывается с места.

Теоден коротко выдыхает и сразу поворачивается к отцу.

— Собирайте все, что найдете. Через час встречаемся в главном зале, а потом сразу идем на переговоры. Отец Эрис предложил свой дом для встречи. Пойду я, Селина… да, отец, она идет. Это была ее идея с камнями, и она лучше нас понимает, что они там делают. Еще двое из охраны. Валден, Рояна и Грегор.

Нейвард резко втягивает воздух, явно прикидывая про себя, насколько ему не нравится вообще каждая часть этого плана, от моего участия до самого слова переговоры, но спорить не начинает. Только переводит взгляд на оставшегося офицера и коротко кивает, давая понять, что приказ уже принят и время на возражения закончилось.

— Передай Алерику Расселу, пусть очистит дом и уберет лишнюю прислугу, — требует он. — Стражу расставить по периметру, на крыше и у заднего входа. Никто не должен подойти туда без проверки.

Потом он переводит взгляд на Теодена.

— Через час в главном зале, — говорит он коротко. — К этому времени все должно быть готово.

Не дожидаясь ответа, он резко разворачивается и уходит, уводя за собой офицера. Их шаги быстро удаляются по коридору, и уже через несколько секунд рядом остаемся только мы с Теоденом и гул дворца, который с каждой минутой становится все

Теоден проводит ладонью по лицу и смотрит куда-то мимо меня, явно уже прокручивая в голове следующий час.

— Ривену тоже стоит пойти, — отрезаю я, пока он еще не ушел в свои мысли окончательно.

Теоден переводит на меня взгляд, и по лицу у него сразу видно, что еще одна просьба сейчас совсем не вовремя.

— Тебе не кажется, что ты и так слишком много требуешь?

— А тебе не кажется, что ты мог бы хоть раз не спорить со мной по привычке? Ты же сам понимаешь, что я права. Если рядом с вами будет двое эридов, а не одна, вам будет проще. И если что-то пойдет не так, от него там будет больше пользы, чем от еще одного человека с мечом.

Несколько секунд Теоден молчит, глядя мимо меня в полутемный коридор, где все уже ходит ходуном от беготни, голосов и спешки. Потом качает головой, будто я успела надоесть ему даже не за этот день, а за всю жизнь.

— Ты невозможная, Селина.

— Зато полезная, — отвечаю я.

Он смотрит на меня еще миг, потом резко хватает за локоть одного из стражников, пробегающих мимо по коридору.

— Выведи эрида из камеры и приведи в главный зал. Без кандалов. Но глаз с него не спускать.

Стражник быстро кивает.

— Слушаюсь, милорд.

И тут же срывается с места, а мы с Теоденом снова движемся по коридору к главному залу.

— Не заставляй меня пожалеть о том, что я сейчас делаю, — выдыхает он, ускоряя шаг.

— Я предаю своих. Уже второй раз. Так что жалеть тут, наверное, стоило бы мне.

— Тогда почему не жалеешь?

— Потому что свою сторону я выбрала уже давно. И она там, где Каин.

•✦•

В главном зале шумно, тесно и слишком светло после коридоров. На длинном столе уже лежит все, что успели собрать за это время: кольца, цепочки, подвески, броши, мелкие застежки, несколько перстней с темными камнями. Но даже с первого взгляда видно, что этого мало. Слишком мало для того, что ждет нас за стенами дворца.

Медленно перебираю взглядом кольца и вдруг замечаю среди них серебряный перстень, знакомый до боли. То самое кольцо, которое было когда-то у Каина. То самое, которое он впервые снял передо мной на острове Свода, и открылся мне так, как не открывался никому. От одного взгляда на него в груди становится тесно.

Теоден, стоящий рядом, замечает, куда ушел мой взгляд. Ничего не спрашивая, он берет кольцо со стола и несколько секунд крутит его в пальцах. Потом молча надевает себе. Я смотрю на его руку и молчу, сама уже тянусь к другому кольцу, более тонкому, которое лучше подходит мне по размеру. Металл холодит пальцы, когда я надеваю его. Остальные вещи уже разбирают стражники. Ривен стоит напротив меня, опершись ладонями о край стола, и с недоверием смотрит на груду серебра и камней.

— Если бы мне еще год назад сказали, что я буду стоять во дворце Веларрона и выбирать себе украшение для переговоров с Луциором, я бы решил, что тот совсем спятил.

Один из воинов — Лорен, стоящий сбоку у стола, с длинной светлой косой, коротко хмыкает, застегивая на запястье тонкий браслет, обрамленный россыпью черных камней.

— Я не меньше удивлен, — усмехается он. — Еще год назад мы воевали с такими, как ты.

Ривен переводит на него взгляд и кривит губы в улыбке.

— Год назад кто-то из таких, как ты, всадил в меня пару арбалетных болтов в грудь.

— И что ты тогда вообще здесь делаешь? — спрашивает Теоден, косясь на него. — Причин выбирать сторону людей у тебя нет.

Ривен беззаботно берет кольцо, вертит его в пальцах и только потом смотрит на него.

— Видимо, я люблю совершать глупые поступки.

— Вы, эриды, живучие тва… — бросает Лорен и тут же сбивается. — Живучие.

— Нет, договаривай. Ты хотел сказать «твари»?

Тот на миг замолкает, явно не зная, как на это отвечать, а Ривен уже пожимает плечом.

— Насчет живучих спорить не стану. Что есть, то есть. Наши тела по-другому устроены. Мы от дыр в груди так быстро не умираем, да и к боли относимся легче. Так что вам лучше очень хорошо продумать, как говорить с Мирель. Потому что воевать с эридами, у которых есть такие способности, как у нее и у тех, кто пришел с ней, вам вряд ли понравится.

После его слов в зале на миг становится тише. Несколько стражников переглядываются, уже без прежней бравады. Даже Лорен заметно мрачнеет, будто только сейчас до конца понимает, против кого им придется выйти.

— Если ты знаешь больше, чем говоришь, говори сейчас, — недовольно требует Теоден.

Ривен надевает кольцо на палец. Оно сидит туго, явно ему не по размеру, и от этого движение выходит чуть раздраженным.

— Хорошо, — говорит он. — Тогда слушай. Мирель умеет поднимать мертвых эридов. Так что, если вдруг захотите кого-то из нас убить, то вам придется вырвать сердце.

Я смотрю на Ривена со смесью ужаса и удивления, не сразу веря, что он сказал это вслух. Так просто. Так спокойно. Перед людьми. Перед стражей. Перед Теоденом. Он только что сам отдал им в руки знание, которого у них не должно было быть.

— Только эта Мирель так умеет или все? — задает вопрос Теоден, явно уставший удивляться открытиям, которые бросает в него жизнь.

— Только она, — отвечает Ривен, уводя взгляд к высокому своду потолка. — Но остальные не менее пугающие. Кард, например, может управлять намерениями. Заставить человека делать то, чего он секунду назад не собирался.

По спине у меня сразу проходит холод. Я слишком хорошо помню, как это выглядит на себе. В тот момент, когда Кард заставил меня душить саму себя.

— Есть те, кто может внушать мысли, — продолжает Ривен, без всякой усмешки. — Подбросить тебе в голову идею так, что ты примешь ее за свою. Есть те, кто умеет подавлять чувства, гасить страх, жалость, сомнения или, наоборот, усиливать их до предела. Один может просто подтолкнуть толпу к панике, и люди сами начнут топтать друг друга. Другой раскачает ярость так, что свои кинутся друг на друга быстрее, чем на врага.

Лорен заметно бледнеет.

— Так что если кто-то из ваших вдруг начнет вести себя странно,

— И как?

— Убить эрида, — вставляю я раньше, чем Ривен успевает что-то сказать. — Либо надеть камень безмолвия на того, кем уже управляют. Если успеете.

Теоден несколько секунд молчит, быстро прокручивая все это в голове, потом коротко кивает сам себе.

— Значит, так, — заключает он уже жестко и собранно. — Идем на переговоры в дом Алерика. До дороги двигаемся спокойно, ни в какие стычки не лезем. Если повода не будет, никто меч не поднимает. Отец, — обращается он к Нейварду, стоящему у стены. — Собери отряд. Всем дать камни. Пусть проведут делегацию Луциора до дома Алерика и держат периметр.

Нейвард коротко кивает.

— Камни не показывать, — продолжает Теоден. — Носить скрытно. Если эриды начнут спрашивать, откуда у нас такая защита, никто ничего не знает. Любые вопросы отвечать уклончиво, ссылаться на меры предосторожности и на то, что переговоры идут по нашим условиям.

Он обводит взглядом зал, сразу отсекая всех лишних.

— Селина. Ривен. Лорен. Идем. Остальные остаются здесь. Готовите охрану, держите стены и ждете сигнала.

Теоден быстро раздает еще несколько коротких приказов, обводит зал последним взглядом, потом поворачивается ко мне.

— Пошли, Селина. И молись, чтобы твой план с камнями сработал.

Глава 32

Селина

Мы выходим из дворца в полной тишине.

У крыльца нас ждет повозка. Кучер уже держит лошадей, проверяя упряжь, а в стороне на гнедом коне сидит Лорен, настороженно поглядывая по сторонам. Теоден первым забирается внутрь. Я сразу за ним. Ривен садится напротив, мрачно косясь на тесное пространство, будто само существование людских повозок кажется ему нелепым. Я успеваю только сесть напротив него и натянуть капюшон ниже, когда в последний момент дверца распахивается и внутрь поднимается Валден.

Я сразу напрягаюсь.

Он садится напротив, рядом с Теоденом, несколько секунд молча всматривается в меня и уже собирается открыть рот, когда Теоден громко стучит по стенке повозки, подавая кучеру знак. Повозка рвется с места, камень под колесами отвечает резким толчком.

— Эти на нашей стороне, — быстро бросает Теоден, не давая Валдену снова открыть рот. — Эта эрида… — Он запинается, на ходу пытаясь хоть как-то объяснить сразу две вещи. Почему эрида, которую собирались казнить больше года назад, сейчас сидит живая. И почему вообще в этой повозке в принципе сидят эриды. Но Валдена, кажется, удивляет именно второе. Меня он явно не узнал. Иначе смотрел бы совсем иначе.

Теоден машет рукой, так и не придумав ничего, кроме как раздраженно отмахнуться.

— Потом, Валден. Сейчас не об этом думать надо.

— Боюсь, как раз об этом и надо, — осторожно отвечает советник, невольно касаясь запонки на рукаве, в которую уже вставлен камень безмолвия. Видно, он боится, что сейчас мы наглядно покажем на нем то, что эриды устроили у стен города. — Мы едем на переговоры, столица на грани, у стен эриды, а в повозке с вами сидят еще двое. Хотелось бы понимать, почему вы решили довериться им.

— Я им не доверился, — сразу отвечает Теоден. — Я ими пользуюсь. Есть разница.

Ривен криво усмехается, упираясь плечом в стенку.

— Ну вот, а я уже решил, что ты ко мне проникся, король на подмене.

Теоден на этих словах едва заметно каменеет.

— Кстати, об этом, — сухо вставляет Валден, наконец отпуская запонку и кладя руки на колени. — Совет до сих пор не пришел в себя после того, что устроил Его Величество Каин Эрдан. И сейчас вы едете как уполномоченное лицо лишь потому, что в столице должен быть кто-то, кто будет говорить от имени короны. Это вынужденная мера, а не решенный вопрос.

— Будто я сам этого не знаю, — отрезает Теоден.

— Любое решение такого уровня должно проходить через совет. И вы это прекрасно понимаете. Сейчас я закрою на это глаза только потому, что у нас нет времени.

Теоден зло усмехается.

— Браво. Наконец-то вы начали думать о времени, — он подается вперед, не сводя с Валдена тяжелого взгляда. — Где же оно было у вас, когда начали пропадать люди? Когда я просил дать мне собрать людей и прочесать дороги, а вы твердили, что без совета ничего делать нельзя? Любая попытка — через совет. Любая стража — через совет. Любой шаг — через совет. И пока вы решали, кого назначить ответственным, люди продолжали исчезать.

Валден от его слов мрачнеет, поджимая тонкие губы.

Я молчу, уводя взгляд в мутное окно повозки. Значит, они замечали, что люди исчезают и, выходит, до сих пор не знают, кто за этим стоит на самом деле. Я могла бы сказать сейчас. Это было бы правильно по отношению к Теодену, но что-то во мне не дает открыть рот. Я слишком хорошо понимаю, чем именно такие слова закончатся для всех эридов сразу. К тому же мы до сих пор не знаем, с какими намерениями пришла Мирель.

Повозка наконец замедляется. Еще несколько мгновений тянется неровный скрип колес, потом она совсем останавливается. Снаружи раздается короткий стук в дверцу. Лорен дает знак выходить.

Теоден сразу тянется к дверце и первым выходит наружу, я выбираюсь следом под пристальным взглядом Валдена. Дом Алерика стоит в стороне от дороги, и сразу видно, что он не похож на соседние. Он ниже и шире, с толстыми каменными стенами, темной тяжелой крышей и узкими окнами, больше похожими на бойницы, чем на обычные окна жилого дома. Перед домом раскинулся замкнутый двор, отгороженный высоким забором, а у крыльца горят два фонаря, хотя еще день. У ворот и вдоль стены уже стоят стражники. Я спрыгиваю с подножки и сразу слышу приглушенные голоса.

— Сказал же тебе, не смотри им в глаза, — бормочет один, нервно переступая с ноги на ногу. — Мне плевать, что приказали. Я к ним близко не подойду.

— А если полезут? — шепотом отвечает другой. — Ты видел, что у ворот было? Один сам себе горло драл, будто его кто-то душил.

— Вот потому и не подойду. Пусть милорды сами с ними говорят.

— Тише, идут.

Они сразу замолкают и выпрямляются, когда Теоден проходит мимо. Лорен уже соскочил с коня и направляется к крыльцу, Валден держится на шаг позади, а Ривен, выбравшись из повозки последним, скользит по двору взглядом, за

Мы проходим через ворота во двор, и я вдруг притормаживаю, слегка оборачиваясь к Ривену, который идет позади.

— У тебя еще есть время передумать, — бросаю тихо, чтобы слышал только он.

— О чем ты?

— О том, что ты можешь быть с ними. С Мирель. С Эзаром. Ты пришел помочь мне вернуть Каина, а в итоге идешь со мной против своих.

Ривен несколько секунд молчит. Потом тихо хмыкает и подходит ближе, так что наши плечи почти задевают друг друга.

— Я уже давно не с ними, Селина.

Я уже хочу спросить, что именно он имеет в виду, но у двери нас встречает стража, сразу распахивая створки, едва мы подходим к крыльцу. За дверью тянется длинный узкий коридор с каменными стенами и редкими лампами, от которых на полу лежат дрожащие полосы света. Потом он выводит нас в большой зал. Здесь жарче. В камине пылает огонь, посреди зала стоит длинный стол, и у каждого места уже приготовлен кубок, до краев наполненный водой. У стены, чуть в стороне, держится Алерик. Я узнаю его почти сразу по сходству с Эрис. Лицо у него жесткое, собранное, руки сцеплены за спиной, и по всему виду понятно, что этот день нравится ему не больше нашего.

За столом уже сидят два королевских советника. Женщина лет сорока, с туго затянутыми назад волосами, в легком темном мундире, подчеркивающем ее сухую фигуру. Я видела ее однажды и знаю, что она вроде как занимается связью с другими государствами. Рядом с ней, у торца стола, постукивая по подлокотнику кресла, раскинулся мужчина. Он тяжеловатый в плечах, с редкими, идеально прямыми, длинными черными волосами, слишком гладкими для такой тяжелой, грубой фигуры. Я сразу понимаю, что это те самые Рояна и Грегор.

— Им передали, чтобы надели камни? — тихо бросает Теоден, оборачиваясь к Лорену.

— Должны были, — так же тихо отвечает тот.

Но что-то не так. Я перевожу взгляд на Грегора и почти сразу понимаю почему. Его раздражение слишком ясно проходит по комнате, без всякой преграды. Значит, на нем ничего нет.

— У Грегора нет камня, — говорю я вполголоса, кивая на него.

Теоден на миг замирает, и я почти физически ощущаю, как внутри него что-то тяжело, с глухим ударом, проваливается вниз. Не сказав ни слова, он занимает место в центре стола, Валден устраивается рядом, а я опускаюсь с другой стороны, складывая руки на коленях. Ривен и Лорен без лишних слов расходятся по комнате, становясь по обе стороны.

Никто не говорит. Все молчат в этом тяжелом, мучительном ожидании, которое тянется недолго. С другой стороны уже слышатся легкие шаги, шуршание ткани, и в следующую секунду дверь открывается.

В комнату первой входит Мирель. Как всегда, прямая, с этой своей ледяной, выверенной неподвижностью. Следом появляется Эзар.

Я стискиваю руки на коленях так сильно, что ногти впиваются в кожу. Одно дело знать, что Мирель сумела вернуть его в мир живых. Другое — увидеть своими глазами. И по тому, как у него на миг дергается взгляд в мою сторону, я сразу понимаю, что Эзар не ожидал увидеть меня здесь. Он редко показывает хоть что-то. Порой кажется, что в нем не осталось ничего, кроме ровного холода, сухой воли и привычной уверенности в собственной правоте. Но я вдруг вспоминаю именно сейчас, как он смотрел на меня на краю скалы и сказал, что я напоминаю ему какую-то эриду. И только теперь я понимаю, что речь шла о его сестре. О той, которая когда-то тоже, видимо, пошла против его воли или против того пути, который он для нее уже решил. Поэтому Эзар и смотрит на меня как на еще одно напоминание о том, что даже самые близкие ему однажды выбирали не его.

Мирель плавно опускается на стул напротив Теодена, Эзар остается стоять у нее за спиной, сложив руки перед собой.

— Селина, — произносит он, неотрывно наблюдая за мной. — Снова ты выбрала быть на стороне людей.

— Я уже слышала это однажды.

— И, как вижу, ничему не научилась. Снова ты сидишь среди людей. Снова рядом с теми, кто не примет тебя своей, сколько бы ты ни старалась. Снова ради одного мужчины готова предать всех остальных.

— А ты снова пытаешься возвыситься над всеми. Уже дважды пытался, и оба раза не вышло. Думаешь, в третий получится?

— Хватит, — обрывает Мирель, переводя взгляд с меня на Эзара. — Мы здесь не для того, чтобы слушать, как вы меряетесь обидами. Мы здесь, чтобы решить, будет ли Веларрон дальше жить или сгорит от страха, который мы можем разжечь в любой момент.

— Тогда говори, что вам нужно, чтобы уйти из Веларрона, — требует Теоден без предисловий. — Говори прямо, и без игр, эрида.

— Мы не играем в игры, — отвечает Мирель, плавно складывая руки на столе. — И мы не собираемся покидать эти стены. Ни сегодня, ни когда-либо еще. Нет ни одного условия, которое заставило бы нас передумать.

— Тогда это не переговоры, а объявление о захвате, — вставляет Валден. — И в таком случае я не понимаю, зачем вы вообще позвали нас сюда.

— Называй как хочешь, человек, — Мирель переводит на него высокомерный взгляд. — Суть не меняется. Луциор больше не прячется в горах, не просит разрешения на существование и не довольствуется ролью тени при человеческом дворе. Мы пришли не затем, чтобы договариваться о красивой форме подчинения. Мы пришли закрепить новое положение вещей.

Она делает короткую паузу, обводя взглядом всех за столом.

— Вы слишком долго жили в мире, где человек сам назначил себе место на вершине, — продолжает Мирель, подавшись вперед. — Сами писали законы, сами называли другие народы низшими, опасными или полезными, сами решали, кому служить, кому умирать ради вашего удобства. Эпоха, в которой люди считали себя высшей ступенью, закончилась. Я не пришла просить для эридов немного земли и вежливое право дышать рядом с вами. Я пришла переписать саму иерархию. И в новой иерархии над людьми будут стоять эриды.

Рояна резко выдыхает и качает головой, не скрывая возмущения.

— И после этого ты еще ждешь, что мы будем слушать тебя как правительницу, а не как безумную хищницу, — бросает она. — Ты предлагаешь нам добровольно отдать вам собственный вид.

— И какое же, по-вашему, у людей правильное место? — спрашивает Валден, глядя на нее в упор.

— Подчиненное. Полезное. Управляемое, — чеканит Мирель, наблюдая, как тот нервно подносит кубок к губам и делает глоток воды. — Ваш вид слишком шумен, слишком жаден до власти и слишком опасен в своей привычке считать все вокруг своим по праву рождения. Но при этом вы многочисленны, живучи, быстро размножаетесь и производите то, что нужно нам для существования. Это делает вас не правителями мира, а ресурсом, который слишком долго ошибочно принимал себя за хозяина.

Валден со стуком ставит кубок на стол.

— Ресурсом, — повторяет он, не сдерживая раздражения в голосе. — Значит, вот к чему все это сводится. Вы просто хотите назвать людей скотом, а потом заставить нас подписаться под этим.

— Не скотом, — возражает Мирель. — Это слово слишком грубое для того, что я имею в виду. Домашний вид. Управляемое население. Источник имфириона. Основа новой устойчивости. Человек плохо годится на роль господина, но прекрасно годится на роль питающей среды.

С другой стороны стола слышится смешок — не то нервный, не то и правда насмешливый. Советник Грегор, до этого молчавший, отрывается от спинки кресла и смотрит на Мирель с таким выражением, будто услышал что-то до смешного мерзкое.

— Вы, должно быть, считаете нас идиотами, — произносит он низким, тяжелым голосом. — Раз предлагаете такое и всерьез думаете, что мы на это просто согласимся. Сядем, выслушаем, как нас объявляют домашним видом, подпишем бумагу и с благодарностью пойдем разводить для вас имфирион?

Он дергает массивным плечом, скользнув взглядом по Теодену, потом по Валдену и Рояне, и снова впивается глазами в Мирель.

— Мы, по-твоему, настолько ослабели от страха, что не понимаем, что ты предлагаешь? — продолжает он, подавшись еще ближе, так что ткань его камзола натягивается на плечах. — Это не договор. Это ярмо. Это медленная разделка целого народа, только без крови на полу.

Мирель смотрит на него все так же равнодушно.

— Нет. Я не считаю вас глупыми. Я считаю вас слишком гордыми, чтобы принять неизбежное сразу. Вы просто потянете время до тех пор, пока цена отказа не станет выше, чем цена унижения.

Советник зло усмехается.

— То есть ты рассчитываешь нас все-таки дожать.

— Разумеется. — Мирель склоняет голову, сохраняя невозмутимое спокойствие. — Ты удивлен? Я не уговариваю. Я ставлю условие. И даю вам редкую привилегию принять его до того, как выбор станет уже не вашим.

После ее слов в зале повисает тишина. Эзар по-прежнему стоит в стороне от стола, сложив руки перед собой, и в этой позе есть что-то неестественное для него.

— Я вообще не понимаю, что мы тут обсуждаем, — Теоден вращает кубок в руке, наблюдая, как вода внутри лениво скользит по стенкам. — Мой ответ. Нет.

Он произносит это так просто, что в первый миг даже кажется, будто речь идет не о судьбе города, а о чем-то мелком. Валден рядом с ним едва заметно напрягается и, не поворачивая головы, коротко бьет его кулаком в бок, явно сдержавшись в последний момент, чтобы не сделать это сильнее.

Теоден косится на него, но кубок из руки не выпускает.

— Да что? — бросает он так же невозмутимо. — Ты хотел, чтобы я ей еще поклонился и поблагодарил за щедрое предложение сдать город по-хорошему?

— Такие вещи решаются не одним словом, — сухо произносит советник. — Это должно обсуждаться…

— Советом, — тут же подхватывает Теоден, не давая ему договорить, и коротко усмехается. — Конечно, советом. Как же иначе. Сейчас быстренько соберем всех, выслушаем три осторожных мнения, два трусливых, одно очень длинное и одно бесполезное, потом еще немного подумаем, пока эта эрида от скуки начнет ломать нам стены. Прекрасный план, Валден. Очень в духе совета.

Советник сжимает губы, но спорить дальше при Мирель не решается. Только поправляет рукав и отводит взгляд, всем своим видом показывая, как мало ему нравится то, что происходит.

Мирель наблюдает за этим с интересом.

— Вот видите, — говорит она. — Вы даже между собой не можете договориться, кому именно принадлежит право говорить за этот город. И после этого все еще хотите убедить меня, что способны им управлять. Можете ждать, — она переводит взгляд с Теодена на Валдена, потом на остальных, сидящих за столом. — Можете думать долго. День. Неделю. Сколько вам понадобится. Только за каждый такой день я буду забирать у вас людей. Ваш вид веками мучил нас ради слезы. Нас выставляли на площадях, резали, жгли, ломали, проверяя, есть ли в нас сердце. Нас называли хладоносцами, чудовищами, тварями, ошибкой природы. Мой народ жаждет расправы. И пока я еще удерживаю их от настоящей бойни, вам стоит ценить это куда выше, чем вы сейчас способны понять. Вы можете думать сколько угодно, но каждый день за ваши раздумья будут платить ваши люди. Мы уже показали, на что способны. Или вам еще нужна демонстрация?

Последние слова она произносит почти мягко, повернув голову к Грегору, будто из всех сидящих за столом ей вдруг становится интересен только он один. И в этот миг я понимаю, что она уже знает о камнях. Конечно знает. От всех за столом веет пустотой, приглушенностью, от Грегора, в отличие от остальных, тянется открытое человеческое напряжение.

Она смотрит на него, склонив голову. Грегор сперва просто замирает под этим взглядом, не понимая, что именно с ним происходит. Потом в лице у него что-то начинает меняться, словно по его коже проходится жар, а потом этот жар в одну секунду становится слишком сильным. Грегор резко тянет ворот камзола, дергая его у горла. На виске у него проступает пот, взгляд мутнеет, рот приоткрывается в рваном вдохе.

— Что с тобой? — резко бросает Теоден, уже подаваясь к нему.

Но тот его будто уже не слышит.

Советник встает так резко, что ножки стула скребут по полу, и делает шаг вперед и еще один, потом тяжело опускается на колени прямо

— Моя… — выдыхает он, задыхаясь и сбиваясь, подползая ближе. — Моя Верховная… Простите… я сразу… я сразу сделаю все как нужно… скажите только что… скажите, чего вы хотите…

Теоден резко стискивает кулак на столе. Я вижу, как в нем на одном и том же месте сталкиваются ярость, стыд и бессильное отвращение. Валден рядом каменеет всем лицом, и взгляд его становится таким острым, будто он готов воткнуть его в Мирель вместо клинка.

Тем временем Грегор тянется к краю хартана эриды дрожащими пальцами, и в глазах у него уже нет ничего своего, только жадное, униженное стремление угодить.

— Я верен вам, — бормочет он, судорожно глотая воздух. — Я все подпишу… все скажу… прикажете, и я сам открою ворота… я сделаю ради вас все что угодно…

Мирель наконец отводит взгляд от ползающего советника и обводит глазами всех остальных.

— Каждый день вашего упрямства будет стоить вашим людям таких вот… демонстраций.

Эзар, наблюдающий за происходящим холодным, оценивающим взглядом, явно не одобряет этот открытый спектакль унижения, но и не вмешивается. Лорен, стоящий в углу комнаты, переминается с ноги на ногу, бросая быстрые взгляды на Теодена в ожидании приказа.

— Довольно, — рявкает Теоден низким, сдерживающим ярость голосом. — Ты показала, на что способна.

Мирель переводит взгляд в его сторону, сохраняя на лице выражение ленивого превосходства.

— Нет, я показала только самую малую часть. Просто напомнила вам, насколько бесполезны ваши попытки прятаться. У вас не хватит камней, чтобы скрыть всех людей Веларрона от эридов.

Она делает короткую паузу, глядя, как советник у ее коленей торопливо кивает, цепляясь пальцами за край ее хартана.

— Сегодня это один человек, — продолжает она, переводя взгляд на остальных. — Завтра таких будет десять. Послезавтра сотня. И вам придется смотреть, как ваши люди ломаются у вас на глазах, просят позволить служить, выдают друг друга, открывают ворота и целуют руки тем, кого еще вчера называли чудовищами.

Она не торопясь поднимается со своего места, разглаживая ладонью хартан на бедре. Советник у ее ног дергается, поднимая на нее затравленный, преданный взгляд, но она даже не смотрит на него, глядя только на людей за столом.

— Думайте быстрее, — произносит она спокойно. — В следующий раз я могу прийти уже не за ответом.

— У тебя еще есть шанс одуматься, Селина, — быстро произносит Эзар, удерживая мой взгляд.

Мирель коротко усмехается.

— Хватит, Эзар. Прекращай снова тянуть ее на свою сторону. Она предательница, и ты сам это знаешь. Ты взял ее на воспитание, когда у нее никого не осталось и вот ее благодарность тебе за все, что ты для нее сделал.

Эзар все еще смотрит только на меня, ожидая, что я сама сейчас встану и пойду за ними, перечеркнув все, что уже сделала. Но Мирель уже делает короткий жест рукой.

— Идем, Дарр.

Она первой разворачивается к двери и идет к выходу, неторопливым шагом, будто разговор закончился именно там, где она и хотела. Грегор, все еще стоящий на коленях, торопливо поднимается и идет за ней, не сводя с нее больного, жадного взгляда.

Эзар не двигается еще секунду. Потом наконец отрывает взгляд от меня, поворачивается в сторону Ривена, стоящего у стены.

— Если увидишь Эларию, передай ей, что я не сержусь на нее за то, что ее не было в тот день.

Он все же снова смотрит на меня, и на миг в его глазах проступает что-то тяжелое и слишком человеческое для него. Не дожидаясь ответа, Эзар выходит вслед за Мирель. Дверь за ними закрывается глухо, и в зале остается тяжелая, звенящая тишина.

Теоден резко хватает кубок со стола и отшвыривает его так, что тот летит через весь стол, расплескивая воду.

— Почему Грегор был без этого проклятого камня?

Никто не отвечает сразу.

Рояна только медленно поворачивает голову в сторону двери, за которой они только что исчезли, потом снова смотрит на стол и сжимает пальцы сильнее.

— Ему должны были передать, — негромко произносит Лорен от стены.

— Должны были, — зло повторяет Теоден, поднимаясь с места. — Меня уже тошнит от этого слова. Мне не нужно «должны были». Мне нужно, чтобы люди просто делали то, что им сказано.

Алерик, до этого молча стоявший у стены, наконец отталкивается от нее и подходит ближе к столу.

— Может, сначала налить вам всем чего-нибудь покрепче, — предлагает он. — Разговор, похоже, будет долгим.

— Наливай, — тяжело выдыхает Теоден.

Алерик молча отходит к низкому буфету у стены и достает оттуда темную бутылку, потом без лишних слов начинает разливать напиток по кубкам. Темная жидкость заполняет кубки один за другим, распространяя по комнате терпкий, дымный аромат, и в этот момент передо мной, заслоняя собой все происходящее, встает лицо Эзара. То короткое дрогнувшее выражение, которое мелькнуло у него, когда он заговорил об Эларии. И я понимаю, что говоря Ривену о том самом дне, он имел в виду день, когда я сорвала его в бездну озера.

От этой мысли внутри у меня что-то неприятно сжимается.

Я медленно поднимаю взгляд только тогда, когда Алерик, закончив разливать, ставит наполненный кубок передо мной. Напиток в нем темный, почти черный в свете огня, густо переливающийся и отдающий терпкой горечью. За столом уже начинается обсуждение, и голос Теодена звучит глухо и устало, переплетаясь с осторожными репликами Валдена и Рояны, а у меня в голове все еще крутится совсем другое, не давая сосредоточиться на словах.

Если бы я знала тогда, что у Эзара была сестра, остановило бы это меня?

В этот самый миг я вздрагиваю, почувствовав, как на мое плечо опускается тяжелая теплая рука Ривена.

— Все нормально? — тихо спрашивает он, наклоняясь ближе, так что его голос касается только меня.

— Да, — отвечаю я, стараясь, чтобы слово прозвучало ровно, хотя внутри все еще дрожит. — Нам здесь больше нечего делать. Пойдем отсюда.

Ривен, не задавая лишних вопросов, просто кивает, подавая мне руку, и я, вложив в нее свою ладонь, позволяю ему помочь подняться. Я слышу за спиной обрывки фраз, усталую

И как только я отворачиваюсь от стола, мысли об Эзаре начинают рассыпаться, уступая место другому, куда более тяжелому страху за Каина. Очнулся ли он уже? Пришел ли в себя после того, что я влила в него? Хватило ли этого вообще? А вдруг нет. Вдруг, пока я сижу здесь ему там стало хуже.

От этой мысли шаг сам собой ускоряется. Мне уже мало просто выйти. Мне хочется сорваться с места и вернуться к нему немедленно. Я сильнее сжимаю пальцы Ривена, сама замечая это только через миг.

Он сразу чувствует.

— Что такое?

Я качаю головой, глядя только вперед, на темную полосу коридора и бледный свет у выхода.

— Устала, — говорю тихо, чувствуя, как это простое слово вдруг оказывается ближе всего к правде. — Очень. Я хочу вернуться в замок.

Ривен бросает на меня короткий взгляд, ничего не переспрашивая. Только крепче сжимает мою ладонь и ведет дальше. Мы быстро проходим по узкому коридору, минуем тяжелую дверь и выходим наружу. Я останавливаюсь уже на крыльце, потому что двор и улица за воротами выглядят совсем не так, как несколько часов назад. Мы быстро сбегаем с крыльца и почти бегом выходим за ворота.

Город тонет в хаосе.

Крики доносятся сразу с нескольких сторон, срываясь то ближе, то дальше. Люди бегут. Кто-то, наоборот, застыл прямо посреди дороги, прижимая ладони к вискам. У соседнего дома двое мужчин удерживают третьего, а тот вырывается с безумным, остекленевшим лицом. Женщина у окна дома орет на свою соседку, обвиняя ее в том, что она «привела сюда хладоносцев», и швыряет в нее горшок с засохшим растением. Дальше по улице группа мужчин с факелами в руках кричат, что нужно поджечь дворец, что король предал всех, и их голоса сливаются в один яростный, безумный рев. Кто-то уже подносит огонь к деревянным ставням ближайшего дома, и пламя начинает лизать дерево, освещая лица людей диким, красным светом.

Мирель уже начала действовать. Пока мы сидели за столом переговоров, она не теряла времени.

— Нужно предупредить Теодена, — выдыхаю я, резко поворачиваясь к Ривену. — Прямо сейчас. Если они еще не поняли, что происходит…

Но договорить я не успеваю.

Из-за угла соседнего дома выходит Кард. Его изуродованное шрамом лицо растянуто в знакомой хищной ухмылке, а шрам на щеке дергается, когда он смотрит прямо на меня.

Ривен мгновенно напрягается, вставая впереди меня.

— Смотри-ка, кого принесло. Давно не виделись, Селина, — произносит Кард хриплым голосом.

Не успеваю я ответить, как он резко поднимает руку и в ту же секунду сзади нас раздается шорох, и сильные руки мгновенно хватают меня за плечи, грубо выкручивая их назад. Ривен резко разворачивается, пытаясь вырваться, но двое эридов уже наваливаются на него сзади, заламывая руки. Еще один хватает меня за талию, притягивая спиной к своей груди с такой силой, что дыхание на миг перехватывает.

Я дергаюсь, пытаясь вырваться, но хватка только усиливается, а Кард тем временем подходит ближе, все так же ухмыляясь.

— Кое-кто будет очень рад тебя видеть, — говорит он и в следующее мгновение громко свистит, перекрывая крики на улице.

Не проходит и секунды, как из толпы эридов вырывается Илиар и, заметив меня, тут же рвется вперед, расталкивая своих же.

— Смотри, кого мы тебе поймали… — Кард только успевает открыть рот, растягивая губы в ухмылке, как Илиар с яростным рыком отталкивает державшего меня эрида и мгновенно впивается пальцами мне в горло.

— Ты… проклятая тварь! — шипит он, сжимая пальцы сильнее. — После того, что ты устроила в хижине… после того, как заставила меня снова пережить этот ледяной кошмар… я раздавлю тебя медленно!

— Нет, нет, нет, Илиар, — Кард быстро хватает обезумевшего эрида за плечо и с силой дергает назад. — Не так.

Илиар зло рвется вперед, но Кард удерживает его, не давая снова вцепиться в меня.

— Пусти, — хрипло выдыхает он. — Эта тварь заслужила.

— Заслужила, — спокойно соглашается Кард, все еще держа его за плечо. — Но не так быстро. Я понимаю, что ты хочешь ей отомстить, но просто смерть будет слишком простой. Слишком… скучной для такой, как она.

Илиар только скалится в ответ, все еще тяжело дыша после короткой вспышки. Кард держит его крепко, но я вижу, как того до сих пор трясет от желания снова кинуться на меня.

В этот момент из темноты начинают выходить другие эриды, молча выстраиваясь вокруг нас плотным кольцом. Один становится у стены, еще двое перекрывают выход к улице, и я сразу понимаю, что выбраться из их рук будет не так просто.

— Что тебе нужно, Кард? — спрашиваю я, возвращая внимание к нему.

— То же, что и остальным. Ощущение превосходства. Ты всегда была любимчиком Эзара, всегда ходила с высоко поднятой головой, будто лучше всех нас. А теперь посмотри на себя. Стоишь здесь, окруженная своими же, и больше не сможешь прятаться за спиной своего короля.

Он хватает меня за ворот, притягивая ближе, и его фиолетовые глаза, хищно расширенные, блестят в вечернем свете факелов.

— Отойдите от нее, — рычит Ривен сквозь зубы, но Кард только усмехается шире.

— А ты все еще защищаешь ее, Ривен? Даже после всего, что она натворила? Скоро ты тоже поймешь, на чьей стороне нужно было стоять.

— Я давно выбрал свою сторону и не собираюсь ей изменять.

— Выбрал сторону? Это ты говоришь или то чувство, которое Мирель влила в тебя, когда вытаскивала из пропасти?

Чувство?

Я перевожу взгляд на Ривена. Он на секунду поджимает губы, и этого хватает, чтобы понять, что Кард не лжет. Мирель, когда спасала Ривена, влила в него не просто имфирион, она вложила в него чувство.

Кард замечает мое удивление и довольно щурится.

— О, ты не сказал ей? Все еще пытаешься играть в героя, когда у тебя внутри чужая тоска, из-за которой ты готов рисковать жизнью ради нее?

— О чем он? — выдыхаю я, поворачиваясь к Ривену, насколько позволяют держащие меня руки.

Тот на миг закрывает глаза, будто ему самому противно говорить это именно сейчас и именно так.

— Мирель, когда лечила меня после падения, — говорит он глухо. — Отдала свое чувство.

— Лечила? — небрежно повторяет Кард. — О нет, Ривен. Ты и правда до сих пор ничего не понял? Мирель тебя не вылечила. Она тебя с того света достала. Ты умер.

Я замираю, чувствуя, как слова Карда ударяют меня прямо в грудь, и на миг весь мир вокруг кажется слишком резким и слишком тихим одновременно. Ривен стоит рядом, не двигаясь, только его дыхание становится тяжелее, а пальцы сжимаются так сильно, что суставы хрустят. Кард смотрит на меня с довольной, хищной ухмылкой, наслаждаясь тем, как его слова падают между нами, и в его глазах блестит злое торжество, которое он даже не пытается скрыть.

— Мертвый герой, который до сих пор играет в защитника. Мирель действительно вложила в тебя слишком много, Ривен. Не только свою тоску, но и свою веру в то, что ты все еще можешь быть полезен.

— Во мне нет чувства Мирель! — рявкает Ривен, резко подаваясь вперед так, что державшие его эриды едва удерживают его на месте. — То, что я чувствую к Селине, — это мое собственное. Не ее тоска! Мое!

Эриды вокруг нас начинают терять терпение, переминаясь с ноги на ногу. Илиар дергается вперед, уже не скрывая злого нетерпения.

— Хватит, Кард! — рычит он, тяжело дыша и скалясь. — Давай уже кончать с ними!

Кард поднимает руку, даже не глядя на тех, кто держит нас.

— Снимите с нее кольцо, — приказывает он, кивая на мое запястье. — И с него тоже. Если будут сопротивляться — оторвите вместе с пальцами.

Эриды сразу приходят в движение. Один из державших меня грубо хватает мою руку, пытаясь сорвать кольцо. Я резко дергаюсь, сопротивляясь, но второй заламывает мне запястье, выкручивая его до хруста. Они тянут кольцо, не церемонясь, и когда оно не поддается, один из них просто рвет его вместе с кожей.

Ривен рычит, пытаясь ударить локтем, но второй бьет его коленом в бок, и он сгибается, хрипя от боли, пока с него тоже сдирают кольцо, выворачивая пальцы.

Когда оба кольца наконец оказываются в руке Карда, он медленно сжимает кулак и смотрит на нас с холодным удовлетворением.

— А теперь, — произносит он ласково, — покажите мне, как вы любите друг друга.

И в этот момент я чувствую, как внутри меня начинает подниматься что-то навязчивое, словно чужая воля вползает в голову и превращается в острое желание ударить Ривена. Я пытаюсь отогнать ее, но она растет, заполняя мысли, заставляя пальцы сжиматься в кулаки. Глаза Ривена расширяются от ужаса, когда он понимает, что с ним происходит то же самое.

— Селина… — выдыхает он хрипло, пытаясь сдержаться.

Я с ужасом наблюдаю, как моя собственная рука подбирает с земли обломок камня, взлетает вверх, целясь Ривену в лицо, в то время как он, не в силах сопротивляться, уже заносит кулак для удара мне в грудь. Его костяшки врезаются мне под ребра, выбивая воздух из груди так резко, что я сгибаюсь, хватая ртом пустоту. Я пытаюсь остановить собственную руку, разжать пальцы, отбросить этот проклятый камень, но чужая воля уже заставляет меня снова рвануться к нему. Я замахиваюсь еще раз, и только в последний миг Ривен успевает перехватить мое запястье и выкручивает его так, что камень вылетает из руки. Но уже в следующую секунду другая моя рука с размаха бьет его локтем в живот. Ривен отвечает мне толчком ногой, так, что я отлетаю в сторону, ударяясь спиной о стену дома, и боль от еще не зажившей до конца раны в спине вспыхивает так ярко, что на миг темнеет в глазах.

— Селина… прости… — хрипит Ривен, его глаза полны ужаса, но тело уже отвечает мне следующим ударом в бок, от которого я сгибаюсь, хватая ртом воздух.

Чужая сила не дает мне прийти в себя, толкая меня вперед, и мы бросаемся друг на друга одновременно. Я вцепляюсь в ворот его плаща и толкаю изо всех сил. Ривен теряет равновесие, успевая схватить меня за руки и резко дернуть вниз, но я в последний миг подставляю ногу, сбивая ему опору, и мы валимся вместе, так что снег взрывается под нами грязной холодной кашей. Воздух рвется из груди, и пока он еще собирает себя после падения, я успеваю перевернуться и оказываюсь сверху.

— Вот так, — с хриплым удовольствием бросает Кард, шагнув ближе. — Давай, Селина. Покажи, сколько в тебе осталось любви.

— Сильнее, — лениво тянет Илиар, стоя в стороне и глядя на нас сверху вниз с мерзкой полуулыбкой. — А то это пока больше похоже на ссору в подворотне, чем на настоящую драку.

Мои колени скользят по бедрам Ривена, ладони впиваются в плечи, и воля Карда внутри сразу требует большего. Я заношу руку и бью Ривена по лицу, потом еще раз. Он мотает головой, пытаясь стряхнуть меня с себя, но я уже снова тянусь к нему, царапая, вцепляясь, ударяя куда придется.

— Ну же, Ривен, — с мерзким весельем бросает кто-то сбоку. — Не позорься. Такая, как она, должна быть под тобой, а не сидеть сверху.

Руки Ривена впиваются мне в бока. Одним мощным рывком он сбрасывает меня, переворачивая так, что я оказываюсь под ним и в следующее мгновение его колено впивается мне в живот, выдавливая воздух.

— Селина, держись, — хрипло выдавливает он.

— Держись? — насмешливо повторяет Илиар. — Ты сейчас серьезно, Ривен? Бей ее. Ты же сильнее. Или опять будешь строить из себя благородного идиота?

Лицо Ривена белое от напряжения, губа уже разбита, а в глазах такая злая мука, что мне на миг становится еще хуже, чем от ударов. Я пытаюсь вывернуться, но он уже зажимает меня между своими ногами, впивается пальцами в волосы, и с размаху ударяет моей головой о камень мостовой. Боль взрывается внутри, разрывая мысли на куски. Теплая кровь растекается по затылку, а мир начинает медленно уходить куда-то в сторону. Ривен поднимает мою голову снова, и я вижу его лицо — искаженное, мокрое от крови и пота, с глазами, полными отчаяния и ярости. Он бьет меня еще раз, и еще, и каждый удар отдается во мне не только болью, но и ужасом.

— Прости… — мычит он сквозь зубы, хотя сам уже не может остановиться.

Я пытаюсь поднять руки, но пальцы только слабо царапают его запястья. В

Чужая воля внутри уже снова толкает меня, требуя отвечать, рвать, бить сильнее, но тело становится тяжелым, сознание медленно ускользает, оставляя только гул в ушах. Я лишь чувствую, как руки Ривена неожиданно уходят с моей головы и тут же ложатся на лицо. Ладони у него липкие от крови и талого снега, пальцы дрожат, отчаянно сжимая мои щеки.

— Селина, — хрипло выдыхает он, встряхивая меня совсем чуть-чуть, уже осторожнее, — Селина. Смотри на меня. Давай. Селина!

Голос доходит до меня сквозь гул в ушах, накрывший голову после удара. Я моргаю, пытаясь удержать взгляд, но Ривен уже отстраняется от меня, и только теперь я понимаю, что навязчивое желание ударить пропало. Что-то произошло, и в следующую секунду я слышу звук мечей, врезающихся друг в друга с резким, металлическим звоном, разрывающим хаос криков на улице.

Сил хватает только на то, чтобы повернуть голову в сторону звона и в этот миг я вижу, как воины в черных доспехах врезаются в кольцо эридов, разбрасывая их короткими, точными ударами. Один из эридов падает, хватаясь за разрубленное горло. Второй еще успевает вскинуть клинок, но его тут же сбивают вбок и добивают точным ударом под ребра. Мечи рубят без пощады, пока снег под ногами окрашивается в красный. Все происходит так быстро, что мозг еще цепляется за обрывки, а тело уже понимает главное.

Свои. Люди. Веларрон.

Сквозь этот хаос я вдруг вижу знакомую фигуру. Сначала только силуэт, тяжелый, прямой, в черной броне, потом голос, от которого у меня внутри все обрывается.

— Я предупреждал, что сделаю с тем, кто посмеет управлять телом моей женщины.

Кард успевает только обернуться, когда Каин оказывается рядом. Он двигается слишком быстро для человека, который еще недавно лежал при смерти. Меч взлетает снизу вверх и с сухим страшным звуком распарывает Карду живот. Тот захлебывается воздухом, сгибаясь, но Каин не дает ему упасть. Хватает за горло, удерживая на ногах, и с такой яростью вбивает клинок ему под ребра, что сталь выходит со спины.

Я смотрю на это, почти не дыша, и только через пару ударов сердца до меня доходит. Каин очнулся. Он жив. Он здесь. Грудь стягивает облегчением. Он пришел. Он нашёл меня.

Каин резко выдергивает лезвие из тела Карда и отталкивает его в сторону. Даже не глядя, как тот падает, отбрасывает меч и бежит ко мне, опускаясь на колени прямо в снег, уже залитый кровью.

— Селина…

Каин отводит с моего лица волосы, и я чувствую, как у него дрожат пальцы, когда он касается моего затылка и натыкается на кровь. На лице у него в этот момент проступает такая смесь ярости и беспомощной боли, что у меня перехватывает дыхание.

— Я здесь, — шепчет он хрипло, прижимаясь лбом к моему виску. — Я с тобой. Держись, любимая, слышишь? Только не закрывай глаза.

Он осторожно, почти благоговейно поднимает меня на руки. Я невольно выдыхаю от боли, когда тело отрывается от холодного камня, но Каин сразу прижимает меня к своей груди, укутывая краем плаща.

— Тихо, тихо, — бормочет он мне в волосы, шагая вперед сквозь хаос боя. — Я держу тебя. Я несу тебя домой.

Каин старается идти аккуратно, избегая резких толчков, чтобы не причинять мне лишней боли, а я, прижавшись щекой к его груди, стараюсь не думать о пульсирующей ране на затылке, слушая, как сильно бьется его сердце.

Я лежу в его руках, избитая, с разбитыми губами и пульсирующей болью в голове, но внутри разливается тепло, побеждающее даже холод инея на коже. Поднимая ослабевшую руку, я касаюсь его щеки, чувствую под пальцами теплую кожу и понимаю, что это действительно он. Мой Каин. Тот, которого я любила. Тот, кто вернулся ко мне сквозь кровь, боль и тьму. Улица вокруг продолжает кипеть, люди кричат, мечи звенят где-то рядом, но для меня существует только его голос и его взгляд, полный той самой жалости и любви, которую я так отчаянно пыталась ему вернуть.

Глава 33

Селина

Сидя за маленьким столиком у окна и глядя в высокое зеркало, я провожу пальцами по своим все еще припухшим скулам, где синяки уже превратились в бледно-желтые пятна. Волосы мои лежат свободно на плечах, еще влажные после ванны, и я смотрю на свое отражение, пытаясь узнать в нем ту эриду, которой была до той ночи на улице, когда все вокруг превратилось в кровь и чужую волю, заставившую нас с Ривеном бить друг друга до полусмерти. Тело уже почти не болит, только легкая усталость осталась в мышцах, напоминая о каждом ударе.

Прошло уже несколько дней с того вечера, когда все вокруг превратилось в кровавый кошмар. Каин ухаживал за мной все это время, находя минуту между бесконечными разговорами с Теоденом, советниками и теми, кто требовал объяснений его внезапного возвращения и его решений. Я наблюдала, как он входит в спальню усталый, с темными кругами под глазами, как осторожно садится на край кровати, касается моей щеки или поправляет повязки на моих руках, и в каждом его движении сквозила та самая жалость, которую я так отчаянно пыталась ему вернуть, — теперь она была в нем и от этого мне становилось одновременно легче и тяжелее, потому что я знала, какой ценой она вернулась.

Ривен тоже не отходил от меня ни на минуту. Когда Каин был вынужден уходить, он садился в кресло у окна, бросая на меня виноватые взгляды. Мы не говорили ни о произошедшем, ни о тех словах Карда, брошенных специально, чтобы задеть нас обоих. Теперь я знала, какой именно шрам Ривен прячет под повязкой на груди — след имфириона Мирель, такой же, как у меня, а может, и больше, учитывая, что его не просто оживили, но еще и восстановили тело после пробитых болтов и падения.

Несколько раз я пыталась подшутить, напоминая ему о наших тренировках с Орвином в детстве, когда мы оба валялись в песке, а он потом еще полдня ходил с распухшей губой, потому что недооценил мой левый хук. Я говорила Ривену, что тогда он ныл куда больше, чем сейчас, и что

За окном, впрочем, к лучшему ничего не менялось. Эриды не уходили. Решение так и не было озвучено, и Мирель исполняла то, что обещала, будто просто двигала фигуры на доске, заранее зная, что все они в конце концов лягут именно так, как ей нужно. До спальни доносились обрывки разговоров за дверью, крики с улиц, и даже лежа под одеялом, с теплой подушкой под головой и руками Каина на моих запястьях, я чувствовала, как город медленно захлебывается страхом. Где-то на площади люди дрались между собой, где-то у северных ворот трое стражников вдруг перебили друг друга в припадке слепой ярости. После всего, что произошло, я понимала, что никто из людей не станет принимать меня рядом с Каином. Все будут смотреть на меня и видеть в первую очередь весь этот ужас, сотворенный руками эридов.

Дверь тихо открывается, и в зеркале я вижу, как входит Каин. На нем темный камзол, отлично сидящий по фигуре, подчеркивающий широкие плечи и сильную грудь. Серебряная вышивка в виде тонких драконьих чешуек едва заметно поблескивает при свете свечей, делая одежду одновременно строгой и королевской.

Каин закрывает дверь за собой и подходит ближе, останавливаясь позади меня. Его взгляд в зеркале встречается с моим, теплый и внимательный, несмотря на усталость, которая все еще лежит тенью под глазами. Он кладет руки мне на плечи, слегка сжимая, и от этого простого прикосновения внутри становится чуть легче.

— Ты выглядишь прекрасно, — говорит он, проводя большим пальцем по моей ключице.

Я усмехаюсь уголком рта, глядя на бледные следы от ударов, которые все еще проступают под кожей, и качаю головой.

— Кажется, люди говорят, что шрамы украшают мужчин, а не женщин.

— Для меня ты всегда будешь прекрасна, Селина, — отвечает он, наклоняясь и целуя меня в висок. — Но впредь я не позволю, чтобы подобное произошло снова.

— Ты действительно думаешь, что это хорошая идея? Чтобы я пошла с тобой на совет?

Я слишком хорошо представляю этот совет. Валден. Военные. Лорды. Люди, которые видели, что творили эриды в городе. Люди, для которых я навсегда останусь одной из них.

— Да, так нужно. Но прежде чем мы туда пойдем, я хочу сказать тебе кое-что важное.

Я поворачиваюсь к нему, когда Каин опускается передо мной на одно колено, чтобы мы были на одном уровне. Это простое движение сразу сбивает во мне часть тревоги.

Он делает небольшую паузу, сжимая мои ладони в своих.

— Спокойно там точно не будет. Будет трудно, Селина. На тебя будут смотреть. Совет тебя не примет сразу. Часть знати будет бояться тебя. Часть будет ненавидеть. Кто-то станет терпеть молча. Кто-то попытается задеть. Придворная жизнь сама по себе тяжелая, а для тебя она будет еще тяжелее, потому что ты чужая для них. И я понимаю, если ты не захочешь этого. Если решишь, что лучше остаться в стороне, подальше от всего этого шума и давления.

Он замолкает, поднимая мою руку к своим губам и целует костяшки пальцев не отрывая от меня взгляда, в котором светится глубокая, искренняя нежность.

— Я хочу, чтобы ты знала, — продолжает он, — что я готов пройти через все это вместе с тобой. Я буду держать тебя за руку перед всеми, кто будет смотреть на нас с осуждением и сам поставлю на место каждого, кто посмеет причинить тебе боль и задеть словом.

— Каин…

— Я люблю тебя, Селина, — добавляет он уже мягче. — Люблю всем сердцем и всей душой. Люблю так, как не любил никогда и никого в своей жизни. И именно поэтому я говорю тебе все это сейчас. Я готов отпустить тебя, если эта жизнь окажется слишком тяжелой для тебя. Я обеспечу тебя всем необходимым, дам свободу и полную защиту, если ты не захочешь такой жизни рядом со мной. Я не стану держать тебя силой, если ты выберешь уйти. Потому что твое счастье и твое спокойствие для меня важнее всего. Даже важнее того, чтобы ты была рядом.

Он переводит дыхание, а я уже почти не дышу, чувствуя, как от его слов дрожат пальцы.

— Я хочу, чтобы ты была рядом и стала частью моей жизни. Но если ты посмотришь на все это и поймешь, что такая жизнь тебе не нужна, я приму это. Мне будет тяжело. Очень. Но я приму. Потому что я хочу тебя рядом по своей воле, а не рядом любой ценой.

— Каин… ты делаешь мне предложение?

— Да.

У меня сбивается дыхание, когда я вижу, как Каин достает из внутреннего кармана небольшую коробочку, раскрывает ее и протягивает мне. Внутри лежит кольцо из белого золота. Оно тонкое, очень изящное, с теплым светлым камнем в центре. По ободу идет аккуратный узор, как тонкие переплетенные ветви, и все сделано так красиво и так спокойно, без лишней вычурности, что я на секунду просто смотрю и не в силах отвести глаз.

— Я прошу тебя стать моей женой, Селина. Стать моей королевой. Я не обещаю тебе легкости, но обещаю, что никогда не оставлю тебя одну.

Я уже улыбаюсь, поднимая на него взгляд.

— Ты правда думаешь, что после всего я могу выбрать что-то другое?

У него на лице впервые за весь разговор появляется теплая улыбка.

Я протягиваю ему руку.

— Да, Каин. Да. Я хочу этого. Хочу быть рядом с тобой. Даже если будет трудно. Я все равно хочу быть там, где ты.

Он осторожно надевает кольцо мне на палец, потом берет мое лицо в ладони, притягивая ближе. Поцелуй выходит глубоким и нежным, он целует медленно, слегка приоткрывая губы и проводя большим пальцем по моей щеке. Я отвечаю ему, обнимая его за шею и притягивая к себе. Когда мы наконец отстраняемся, Каин выдыхает, проводя рукой по моим волосам, и смотрит мне прямо в глаза.

— Сегодня произойдет слишком многое. Больше, чем тебе понравится. Больше, чем мне хотелось бы взваливать на тебя в один день. И что бы ни происходило, — уверенно произносит он,

Каин поднимается с колена и протягивает мне руку, помогая подняться. Мы выходим из комнаты, крепко держась за руки. Впереди уже ждет зал совета, и мы идем туда вместе, плечом к плечу, готовые встретить все, что нас там ждет.

* * *

Когда мы приближаемся к высоким двустворчатым дверям зала совета, стражники молча распахивают их перед нами. Я делаю глубокий вдох, входя внутрь вместе с Каином, крепче сжимая его ладонь. Знакомый просторный зал открывается перед нами. Высокий потолок украшен резными драконами дома Эрданов, которые парят в полумраке, раскинув крылья. В центре стоит длинный массивный стол, за которым уже собрались все в ожидании нас.

Валден стоит у стола, перебирая бумаги и хмурясь над ними. Рядом расположилась Рояна, выпрямив спину и сжав губы в тонкую линию. Теоден стоит у окна, скрестив руки на груди, а в углу, в стороне, молча наблюдает Ривен, прислонившись плечом к стене. Алерик сидит ближе к середине стола, сложив руки на груди и глядя на нас с привычной настороженностью. Нейвард занимает место напротив, с тем же строгим выражением лица, не отрываясь от своих записей. Несколько других лордов и советников заполняют оставшиеся стулья, переговариваясь вполголоса. Эрис среди них нет. Теоден тайно отправил ее в тихий городок у самого края леса, где у него стоит небольшой дом. Там за ней присматривают верные люди, держа подальше от всей этой военной суеты и постоянной угрозы, которую несет Мирель.

Каин ведет меня к столу, помогает мне сесть, а потом садится сам, все еще держа мою ладонь под столом. Он выпрямляет спину, лицо становится строгим и королевским, но в глазах, когда он бросает на меня короткий взгляд, все еще теплится та самая нежность.

— Начнем, — Валден убирает бумаги в сторону и опускается на свой стул. — Вопрос о власти закрывается сегодня и окончательно. Для начала следует обсудить, чтобы ни у кого не осталось вопросов о произошедшем с Каином Эрданом и Теоденом Остраном. Слишком много слухов ходит по дворцу и по городу. Людям нужно объяснение.

— Теоден Остран не действовал против короны, — отвечает Каин, глядя на брата. — Он принял регентство в трудное время, когда считал меня погибшим, и держал государство в своих руках, как мог. Казнь, которая едва не состоялась, была ошибкой, и я не оставлю это без внимания.

— Совет хочет ясности, — подтянутый мужчина с медными волосами, часть которых убрана в очень тонкую косичку, переводит взгляд на Каина. Его светлые глаза смотрят цепко и холодно. — Что послужило причиной того, что Теоден Остран был объявлен изменником? Почему решение о казни было вынесено, а теперь признается недействительным?

Каин смотрит на него спокойно.

— Потому что оно было вынесено мной в состоянии, которое уже само по себе делает ту казнь политически и нравственно неприемлемой.

— О каком состоянии вы говорите, Ваше Величество? Совет должен понимать, что именно делает приговор недействительным, — вмешивается в разговор женщина с ровной светлой стрижкой до плеч. Она слегка подается вперед, опираясь локтями о стол, и смотрит на Каина внимательно, прищурив глаза.

— О состоянии, в котором человек перестает быть полностью хозяином собственных решений, Лисария. Мной управляли извне.

По залу проходит резкий шорох. Лисария замирает, приподняв брови, явно переваривая услышанное. Валден хмурится, переглядываясь с Нейвардом. Теоден у окна коротко выдыхает, а Ривен в углу выпрямляется, скрестив руки на груди.

— Вы хотите сказать, что на вас было оказано воздействие?

— Да.

— Эридой? — спрашивает колючий голос из другого конца зала.

— Да. Эридой.

И именно в этот момент большинство взглядов, будто ведомых одной и той же мыслью, резко поворачиваются ко мне.

Каин замечает это мгновенно.

— И прежде чем кто-то в этом зале сделает поспешный вывод, — произносит он уже жестче, — Селина Эйвен не имеет к этому никакого отношения.

Валден резко поворачивается ко мне и замирает, прищуриваясь. Он смотрит на меня, перебирая в памяти то самое лицо, которое стояло здесь больше года назад и только теперь узнает в нем меня.

— Селина Эйвен? — переспрашивает он с явным удивлением. — Не та ли это Селина Эйвен, которая по приказу своего Верховного обезмолвила нашего прежнего короля Родена? Та, которую вы сами, Ваше Величество, заперли в темнице, где она должна была умереть от ледяного голода за убийство вашего отца?

— Да, это она, — невозмутимо отвечает Каин. — А еще это та эрида, которая встала против своего народа, когда Терион шел на Веларрон. Она предала своего Верховного, пошла против собственных сородичей, рисковала жизнью и помогала нам в войне, в которой у нее было куда больше причин ненавидеть этот город, чем защищать его.

По залу прокатывается резкий шум. Несколько советников переглядываются, и я начинаю отчетливо слышать их приглушенные, полные возмущения переговоры.

— Возмутительно… — шипит один лорд, наклоняясь к соседу. — Эрида за королевским столом!

— Как он может делать ее своей невестой? — доносится слева, голос дрожит от негодования.

— Эрида… — повторяет кто-то третий, почти выплевывая слово. — После всего, что они натворили с нашими людьми…

— Довольно! — жесткий голос Каина мгновенно перекрывает весь гул в зале и все разговоры обрываются на полуслове.

Каин медленно поднимается из-за стола, не выпуская моей ладони до последнего, а потом кладет обе руки на столешницу, слегка подавшись вперед. Его взгляд спокойно проходит по лицам советников.

— Слушайте внимательно и запоминайте с первого раза, потому что я не стану повторять это дважды. Селина Эйвен сидит за этим столом не по вашей милости, и не потому, что я ослеплен чувствами, как вам удобно шептаться по углам. Она здесь потому, что я сам дал ей это место рядом с собой, и любой, кто решит унизить ее словом, взглядом или намеком, унижает не только женщину, которую я выбрал, но и мою волю.

Каин замолкает на секунду, потом отталкивается от стола и начинает медленно ходить по залу. Он идет вдоль длинной стороны стола, обходя его по кругу, и каждый раз, когда он проходит мимо кого-то из советников, те невольно выпрямляются.

— И чтобы здесь не осталось ни малейшей неясности, я скажу совсем прямо. Тот, кто захочет добраться до Селины, должен будет сначала пройти через меня, а это путь, который я не советую выбирать никому из сидящих

Каин обводит зал взглядом, заранее видя, как у нескольких лордов уже напрягаются лица.

— Прежде чем самые отчаянные из вас решат возмущаться громче остальных, услышьте еще одну вещь. Селина Эйвен стала жертвой во всей этой ситуации не меньше, чем Роден.

— О чем вы говорите, Ваше Величество? — спрашивает Нейвард. — Что это значит?

— Роден Эрдан, мой отец, в годы болезни королевы Иссель велел начать тайные поиски средства, связанного с эридами. Эти поиски зашли дальше, чем кто-либо имел право позволить. Были пленения. Были опыты. Были смерти.

— Это слишком серьезное обвинение, — вставляет Валден, явно недовольный словами Каина. — Особенно в адрес мертвого короля, который уже не может ни ответить, ни защитить свое имя. И особенно из ваших уст, Ваше Величество.

Каин кивает, будто именно этого и ждал.

— Поэтому я не предлагаю вам верить мне на слово.

Он делает короткий жест рукой в сторону дверей. Стражники сразу распахивают тяжелые створки. Я напрягаюсь всем телом, увидев Рогнара Мара, который несет в руках толстую пачку бумаг, перевязанных темной лентой.

По залу проходит новый ропот.

— Кто это?..

— Это же…

— Рогнар Мар?

Валден резко выпрямляется.

— Вы привели в совет изгнанного придворного алхимика? — спрашивает он холодно.

— Я привел человека, который исполнял королевские приказы во время службы моему отцу и вел записи, — отвечает Каин, возвращаясь на свое место и опускаясь на трон. — И человека, у которого сохранились бумаги, по которым можно сопоставить его опыты с распоряжениями Родена. Рогнар. Говори.

Алхимик останавливается посреди зала, сжимая в руках перевязанную лентой пачку бумаг.

— По приказу короля Родена Эрдана, — произносит он сухо, обводя взглядом советников — в годы болезни королевы Иссель была начата охота на эридов в лесах Веларрона и на приграничных дорогах. Приказ передавался через королевскую стражу и лесные дозоры. Брали тех, кого удавалось выследить. Моей задачей было выяснить, существует ли у эридов свойство, способное исцелить королеву, и при каких условиях его можно вызвать.

— Вы хотите сказать, — перебивает его Валден, и впервые за весь разговор его безупречно выверенный тон дает трещину, — что король посылал людей в лес ловить эридов, как зверей?

— Именно это я и хочу сказать. Вначале короля интересовали пределы допустимого. Потом состояние королевы ухудшилось, и в его распоряжениях осталось только одно требование — найти средство.

— Это ложь! — резко бросает сухощавый мужчина с прилизанными светлыми волосами. — Роден искал средство для королевы, а не устраивал бойню.

— Искал средство, лорд Сальери. А когда поиски зашли слишком далеко, уже не остановил их.

Рогнар начинает развязывать темную ленту на пачке бумаг и вытаскивает первый лист.

— Главная цель была одна: получить слезу эриды, — говорит он, поднимая лист выше и проводя сухим пальцем по выцветшим строкам. — Когда стало ясно, что обычные способы ничего не дают, я начал расширять круг методов. Королю я приносил отчеты. Не все в них называлось своими именами. Не все описывалось так, как происходило на самом деле. Но он видел достаточно, чтобы понять, что дело давно вышло за пределы дозволенного. И все же не остановил меня.

— Вы можете это доказать? — резко бросает тот же лорд Сальери, все еще смотря на Рогнара с открытым недоверием, прищурив глаза.

— Могу, — отвечает алхимик, встряхивая один из документов, отделяя его от остальных, после чего кладет его на край стола. — Не признанием короля, если вы ждете именно его. Роден не был дураком и не писал на бумаге: «я велю пытать эридов». Но у меня сохранились мои рабочие тетради, рапорты дозоров о доставке пленников, ведомости нижних камер, и дворцовые записи о снабжении лаборатории. По отдельности это просто сухие бумаги. Вместе они складываются в цепь, из которой нельзя вынуть ни одного звена.

Рогнар вытягивает еще несколько листов, раскладывая их один за другим с раздражающей аккуратностью.

— Вот рапорт лесного дозора о поимке двух эридов севернее Старой переправы. Вот запись о передаче пленников в нижние камеры. Вот расходная ведомость на цепи, успокоительные смеси и охрану в ту же неделю. Вот мой отчет, поданный через дворцовую канцелярию, с пометкой о личном ознакомлении. Король не описывал грязную работу своими словами. Он утверждал движение людей, денег, охраны и времени. Для человека у власти этого более чем достаточно.

По залу проходит тяжелый ропот. Несколько человек тянутся к бумагам, кто-то мрачнеет, кто-то отводит глаза, но спор уже звучит не так уверенно, как раньше.

Один из младших советников — молодой, вытянутый мужчина с аккуратной темной бородкой и в скромном сером камзоле вдруг встает, наклоняясь над столом и внимательно разглядывает разложенные листы. Его пальцы слегка дрожат, когда он переворачивает один из документов.

— Вы сейчас говорите так… — произносит он растерянно, поднимая взгляд на Рогнара, а потом на Каина, — будто весь двор годами жил поверх этого и никто ничего не знал.

— Многие и не знали, — равнодушно отвечает Рогнар. — Такими делами короли редко делятся за обедом.

— И кого именно доставляли? — спрашивает Валден, когда один из листов наконец доходит до него. — Есть ли в этих бумагах имена?

— Есть. Но не у всех.

Рогнар переворачивает несколько страниц, перебирая их длинными сухими пальцами, потом вытаскивает одну и задерживает на ней взгляд дольше, чем на прочих.

— У части пленных имена установить не удалось. Но те, кого держали дольше, кто представлял для меня особый интерес, в записях отмечены подробнее.

— Имена. Назовите их, — требует Валден.

Алхимик кивает, будто ожидал именно этого, и вытаскивает еще один лист.

— Среди доставленных были Элария и Каэль Эйвен.

Я вздрагиваю так резко, что кольцо, зажатое в пальцах, больно врезается в кожу. На секунду мне кажется, что пол подо мной уходит вниз, а воздух становится тяжелым и холодным. Каин замечает это, накрывая мои пальцы своей широкой ладонью.

— Селина? Что с тобой?

Я не могу открыть рот. Боюсь, что если скажу хоть слово, голос сорвется, а вместе с ним вырвутся все те годы, когда я запрещала себе даже думать об этих именах. Поэтому я просто качаю головой, крепче сжимая его руку.

Рогнар продолжает, не замечая или не желая замечать, что именно сделал этими

— В записях отмечено, что оба представляли особый интерес из-за выраженной связи друг с другом и необычной реакции на разделение, — говорит он, проводя ногтем по краю листа. — С ними я работал дольше, чем с большинством. Результата они не дали.

— Что значит — не дали? — спрашивает Валден, откладывая бумаги так, будто они вдруг начали жечь ему пальцы.

Рогнар переводит на него взгляд.

— Это значит, что подопытная не дала слезы даже после того, как на ее глазах был казнен ее соплеменник.

Меня будто ударяют под ребра изнутри.

Я резко втягиваю воздух, и в ту же секунду все вокруг проваливается куда-то дальше. Зал, тяжелый стол, голоса советников, свет свечей — все это отступает, глохнет, становится чем-то далеким, а передо мной остается только одна страшная, невозможная картина. Мать. Отец. Она смотрит. Его убивают у нее на глазах.

Нет…

Я стискиваю пальцы так сильно, что кольцо врезается мне в ладонь острым краем, но даже эта боль не помогает удержаться внутри собственного тела. Сердце в груди дергается, рвется, мечется, пытаясь выломать себе дорогу наружу. Я не слышу, как кто-то в зале что-то говорит. Не слышу даже собственного дыхания, только этот бешеный, мучительный стук под грудиной, от которого хочется согнуться пополам и зажать грудь руками, лишь бы оно замолчало. На секунду мне кажется, что если я сейчас не встану, не выйду, не исчезну отсюда, здесь снова кто-то умрет.

— Селина?

Я медленно поворачиваю голову на голос и вижу Каина, потом мой взгляд уходит вниз и я вижу, как он крепко держит меня за руку, переплетая мои пальцы со своими, пытаясь этим простым теплом вытянуть меня обратно из той картины, в которую я уже сорвалась.

— Селина? — повторяет он уже настойчивее, не отпуская моей руки.

Я хватаю воздух ртом, пытаясь вдохнуть глубже.

Нет. Только не сейчас. Не здесь. Не снова. Я зажмуриваюсь на миг, приказывая себе молчать, замереть, удержать это в груди, задавить волну, пока она не пошла дальше.

Мама.

Отец.

— Ты знал? — я сглатываю, едва удерживая новый удар сердца в груди. — Знал, что твой отец держал моих родителей?

Каин замирает.

— Твоих родителей? — повторяет он и в голосе его впервые за все это утро звучит настоящее потрясение.

Только теперь Каин по-настоящему понимает, что происходит. До этой минуты он, наверное, вел Рогнара сюда как нужное грязное доказательство того, что Роден зашел слишком далеко, что у эридов были причины ненавидеть его. Он хотел вытащить на свет старое зло и поставить перед советом правду. Но не эту. Не такую. Не ту, в которой эта правда внезапно оборачивается лицами моих родителей.

Каин медленно переводит взгляд на Рогнара, потом снова на меня.

— Селина… — начинает он, но голос у него срывается. — Нет. Я не знал. Не это…

Я оборачиваюсь к Рогнару.

— Как она умерла? — спрашиваю я громко, перекрывая гул голосов советников. — Скажи, Рогнар. Как умерла моя мать?

Алхимик замирает с листом в руках и смотрит на меня широко раскрытыми глазами, будто только сейчас понял, кто именно сидит перед ним. Сухие пальцы алхимика слегка дрожат, сминая край бумаги, а рот приоткрывается, но он не сразу находит слова.

— Она… погибла, не выдержав действия состава, — отвечает наконец. — После казни Каэля Эйвена я усилил воздействие, рассчитывая вызвать предельный отклик. Ее тело уже было слишком истощено. Поток пошел резко, и она не выдержала.

Рогнар запускает руку в тонкий потемневший конверт, лежащий между листами, и достает оттуда маленький предмет, потом молча кивает одному из младших помощников совета, худому юноше в темном камзоле, стоящему у стены с подносом для бумаг. Тот заметно побледнев, сразу подходит ближе, принимая предмет с раскрытой ладонью и идет ко мне через весь зал слишком медленно, так медленно, что каждый его шаг вбивается мне под ребра. Я уже знаю, что увижу, еще до того, как он останавливается рядом и молча протягивает руку.

Наперсток-кольцо.

Светлое с мелкими углублениями по верху, а по бокам серебро обвивают рельефные розы и тонкие вьющиеся стебли, переплетаясь в изящный узор.

Мамино.

Оно ложится мне на ладонь слишком легко, почти невесомо. Все, что осталось от нее, теперь помещается в моей руке. Я смотрю на него и больше не вижу ни Рогнара, ни советников, ни свечей. Перед глазами только мамины тонкие пальцы, надевающие его перед работой. Она сидящая у окна в нашем доме, склонившаяся над светлой тканью, и игла мелькающая между ее пальцами. Я помню, как этот наперсток мягко поблескивал на ее руке, когда она поправляла край кожаной жилетки, как иногда, задумавшись, касалась им губ, разглядывая стежок.

Еще бы год назад я не отреагировала бы на это так остро. Услышала бы, поняла, запомнила, может быть, даже возненавидела бы Рогнара умом, как ненавидят врага, которого нужно однажды убить, и на этом все. Тогда внутри у меня не было ничего, что могло бы по-настоящему заболеть. Мать и отец были для меня только именами, смутными тенями, которые когда-то существовали до меня и исчезли, не оставив ничего, кроме пробела в прошлом, к которому я давно привыкла.

Но сейчас мне хочется закричать. Хочется вскочить, смести этот стол, вцепиться в лицо Рогнара, вырвать из него каждую недосказанную деталь, за которой он прячет их смерть. Но я не двигаюсь. Только сижу, чувствуя, как кольцо матери режет мне ладонь, и думаю о том, что у меня от нее осталось только это. Маленький кусок металла. След от ее руки. И знание, что она умерла, истощенная, сломанная, но так и не давшая им того, ради чего они держали ее.

Они даже не пришли к тебе там, за Гранью, Селина.

Не искали. Не звали. Не пришли. Ты не была им нужна.

Я пытаюсь вытеснить боль этой мыслью, вдавить ее глубже, прижать, как прижимают ладонью кровоточащее место, надеясь, что так оно перестанет болеть.

И сквозь этот шум я вдруг слышу голос Каина.

— На сегодня достаточно, — произносит он, и голоса советников сразу начинают глохнуть один за другим. — Продолжим совет позже. Рогнар Мар покинет зал немедленно.

Я поднимаю голову. Каин уже стоит. Одной рукой он держит меня за плечо, а второй делает короткий жест стражникам у дверей. Те сразу двигаются, не задавая вопросов. Теоден поворачивает голову к Рогнару с таким лицом, будто лично готов

Я резко поднимаю руку, прежде чем стражники успевают подойти к Рогнару вплотную.

— Нет, — останавливаю я их.

Это выходит хрипло, но достаточно громко, чтобы несколько голов сразу повернулись ко мне. Каин переводит на меня взгляд мгновенно. В его лице вспыхивает тревога, уже готовая стать возражением, но я качаю головой раньше, чем он успевает что-то сказать.

— Нет, — повторяю уже ровнее, с усилием выпрямляя спину и убирая дрожь из голоса. — Продолжим. Мы должны закончить то, что начали.

— Селина, — начинает Каин.

— Я хочу продолжить, — говорю я уже тверже.

На несколько секунд в зале повисает напряженная тишина. Каин все еще смотрит на меня, пытаясь понять, держусь я или уже только делаю вид. Потом медленно кивает.

— Хорошо, — произносит он. — Тогда продолжим.

Он остается стоять рядом со мной, положив ладонь на спинку моего кресла, касаясь моих плеч пальцами.

Валден первым возвращает разговор в русло, как человек, который слишком давно сидит в советах, чтобы позволить себе потерять нить из-за чьей-то боли, даже если она только что перевернула весь зал.

— Допустим, — произносит он, складывая перед собой руки. — Совет услышал, и мы готовы признать, что у эридов были причины точить клинки на Веларрон и его короля. Даже если принять это, выходит, что именно Роден первым разжег конфликт между людьми и эридами, который позже обрушился на нас войной, и всем тем, что последовало за ней.

— Здесь вы ошибаетесь, Валден, — сухо парирует Рогнар, проводя пальцами по краю бумаг. — Роден Эрдан не был первым.

— Не первым? Тогда кто же? — резко переспрашивает Рояна.

Рогнар опускает взгляд на бумаги, потом снова поднимает его на зал.

— Дариан Эрдан, — отвечает он. — И, полагаю, всем вам давно пора услышать правду еще об одном короле Веларрона, правившем много лет назад. Правду не из обрывков придворных хроник, не из выгодных легенд о чуде и спасении, а такой, какой она была на самом деле.

Рогнар собирает часть бумаг в стопку, оставляя на столе только несколько верхних листов.

— История будет долгой, — говорит он, обводя взглядом совет. — Так что приготовьтесь слушать. И лучше — молча. Потому что расскажет ее не бумага и не я.

Он делает короткую паузу. В эту паузу вмещается все — недоумение, напряжение, ожидание, тревога.

Потом Рогнар поворачивается к дверям.

— И расскажет ее та, кто пережила все это сама.

Глава 34

Селина

Совет тянулся с самого утра до позднего вечера, и к концу дня мне казалось, что этот зал успел прожить целую новую жизнь. Все сидели, едва успевая принимать правду, сыпавшуюся на нас одну за другой.

Элария вышла в середину зала и начала говорить о том, что для совета давно стало придворной сказкой, удобной тем, что все ее участники давно умерли и уже не могли спорить с летописцами. Она рассказывала о Дариане Эрдане как о человеке, сознательно построившем власть на лжи, убийстве и подмене. Рассказала об Адарисе, скрываемом от глаз двора. О том, как Дариан убил брата близнеца, превратив его смерть в основу новой легенды. В этом же рассказе она говорила и о лживой истории о слезе. О той самой сказке, которую потом повторяли из поколения в поколение.

Люди сперва слушали ее с напряжением, в котором еще держалось недоверие к слишком старой правде, внезапно принесенной живым свидетелем. Летописцы работали прямо на месте, быстро сверяя записи, они меняли пометы, составляли новые своды, и я понимала, что на моих глазах переписывается целая часть памяти этого королевства. Имя Адариса Эрдана, когда-то сознательно вычеркнутое, возвращалось в историю как официально признанная правда.

Потом разговор развернулся в сторону дневника Вераны, который поведал о жизни эридов и о событиях, превративших нас из простого народа в зависимых существ, привыкших жить через человеческие чувства. Из древних записей проступал мир, который не имел ничего общего с тем образом эридов, к которому привыкли все сидящие в зале. Мы не были ни хищниками, как сейчас, ни придворными слугами, какими нас сделали во времена Золотого Века. Мы были просто народом, живущим мирно, со своими связями, своим бытом, своими ремеслами и своей внутренней жизнью, построенной лишь на нас самих. В книге была описана последовательность того, как мирно жившие существа медленно превратились в инструменты власти и порядка другого народа.

Когда эриды впервые вышли из тумана к людям во времена войны между Эрданами и Расселами, Халевир Эрдан увидел в нас не просто странных существ с иной природой. Он увидел силу, которую можно обратить в выгоду для своего дома. А сами эриды впервые почувствовали яркие, насыщенные человеческие эмоции, и этот отклик оказался для них новым опытом. Намного более насыщенным, чем тот обмен, в котором они жили между собой. Человеческий имфирион не воспринимался ими как необходимость, а как избыточно яркая пища. Как для человека еда, щедро сдобренная пряностями после долгих лет простой воды и хлеба. Не основа жизни. Не то, без чего невозможно существовать. Но нечто куда более сильное по вкусу и отклику. Это привлекало. Ослепляло и завораживало. Халевир Эрдан быстро понял, что перед ним редкая выгода, и эриды принесли ему пользу в войне. Они усиливали боевой дух его воинов, подавляли страх, ломали волю врага и выводили из строя раненых болью или ужасом. Но на одной войне, разумеется, это не закончилось. Халевир предложил эридам жизнь среди людей, как тем, чья сила полезна государству. Он понимал, что рядом с человеком эриды получат более яркий отклик, а значит, будут все чаще возвращаться к этому источнику сами. Но он понимает и другое. Что народ, способный влиять и ломать, однажды может повернуться против людей. Именно поэтому рядом с милостью сразу родился контроль.

Это уже Рогнар читал не из дневника Вераны, а из королевских архивов, которые он поднял. Страх перед эридами был с самого начала. Даже в тот момент, когда их начали приближать к двору, армии и власти. Люди уже понимали, что рядом с собой держат нечто полезное, но опасное. Потому и создалась система, которая позже оформилась в школу Ордонанс. Не ради благородного воспитания и просвещения. Ради подчинения. Место, где эридов учили служить и считать эту службу естественной. Эридов постепенно приучали к

Но контроль пошел дальше. Архивы говорили не только о воспитании. Там были распоряжения о численности. Были ранние формулировки, из которых ясно, что наше число сознательно ограничивали, чтобы не давать народу вырасти настолько, чтобы он мог однажды встать против людей. И тут все начали задаваться вопросом, который до этого, кажется, висел в зале с самого начала, просто никто не решался произнести его вслух. Если все это было правдой, если эриды когда-то могли жить иначе, если человеческий имфирион стал для нас зависимостью, а потом почти единственным способом существовать, в какой именно момент мы потеряли самих себя? И можно ли теперь вообще говорить о возвращении?

Совет слушал долго. Где-то в середине дня в зал принесли воду, потом еду, которую почти никто не тронул. Свечи меняли дважды, потому что день успел переломиться и пойти к вечеру. Свет в высоких окнах становился все ниже, а люди все еще сидели на своих местах. Это был суд над памятью Веларрона. И каждый в зале понимал, что, когда он выйдет отсюда, мир уже не будет таким, каким был утром. Даже Валден, державшийся до последнего, в конце уже говорил не о том, верить ли, а о том, как это все теперь будет внесено в архив.

Когда свечи уже догорели, а за окнами стало совсем темно, я смотрела на этих людей — усталых, бледных, оглушенных услышанным, и понимала, что Веларрон за один день успел услышать больше правды о себе, чем за многие десятилетия. А я — больше правды о своем народе, чем за всю свою жизнь.

* * *

Ривен, сидящий ближе к краю стола, усмехается без всякой радости.

— Потрясающе, — бросает он. — Люди брали живой народ, веками ломали его под себя, приучали питаться собой, наказывали за собственные чувства, а потом с ужасом обнаружили, что рядом с ними выросло что-то опасное.

— Именно так, — произносит Рогнар, даже не глядя на него. — Опасность не возникла сама по себе. Ее вырастили.

— То есть… — произношу я медленно, пытаясь уложить это в голове. — Эриды сами вырабатывали в себе имфирион?

Рогнар переводит на меня взгляд.

— То, каким именно образом это происходило в древности, в книге не описано. Верана не записывала то, что для нее и ее народа было естественным процессом. Для нее это было таким же простым и обыденным устройством жизни. Но…

Он замолкает на миг, и я вижу, как взгляд его скользит по бумагам, потом на секунду задерживается на Каине.

— Но я проводил… эксперименты, — договаривает он с заметной неохотой. — Добровольно, разумеется.

— Да, — подает голос Элария раньше, чем кто-либо еще успевает заговорить. — На мне.

— Верана не оставила нам формулы, — продолжает Рогнар, положив ладонь на книгу. — Но из ее текста ясно одно, что имфирион в древности был не тем, что обязательно нужно было тянуть у человека. Он рождался и двигался внутри самого народа. А мои наблюдения позволили предположить, что главным источником были собственные чувства и эмоции эридов и их естественный обмен между собой.

Один из советников морщит лоб.

— Объясните понятнее.

Рогнар поднимает на него взгляд, постукивая пальцами по обложке дневника.

— Объясню, — говорит он, придвигая книгу ближе. — Чувство для эридов когда-то было не просто переживанием. Оно было движением силы внутри тела. Чем глубже и полнее эрид проживал собственное чувство, тем сильнее рождался отклик. Из этого отклика и складывался его собственный имфирион.

Алерик Рассел, до этого молчавший у стены, хмурится.

— Но у них ведь есть свои чувства, — говорит он, переводя взгляд с Рогнара на Эларию, потом на меня. — Они же не совсем безэмоциональные. Тогда почему вообще возникала нужда в человеческих эмоциях, если у них есть свои? Объясните понятнее.

Рогнар кивает, будто именно этого и ждал.

— Чувствовать — это одно. А образовывать из этого имфирион — совсем другое. Имфирион — это энергия. И когда существо поколениями получает ее извне, собственный организм перестраивается. Сначала это кажется удобным. Потом — естественным. А потом свое начинает слабеть, потому что им просто перестают пользоваться.

Алерик хмурится еще сильнее.

— То есть свои чувства у них были, но они уже не давали того, что давали раньше?

— Именно, — отвечает Рогнар, сцепляя за спиной длинные пальцы. — Чувства оставались. Привязанность, злость, страх, верность, боль, желание — все это никуда не исчезало. Ослабевало другое. Способ тела превращать этот внутренний отклик в устойчивый поток имфириона. Когда поколение за поколением опирается на чужой источник, собственный перестает быть главным, потом перестает быть привычным, а потом почти перестает запускаться без сильного внешнего толчка.

Он делает короткую паузу и продолжает:

— Представьте руку, которой человек перестал пользоваться. Она остается частью тела. В ней есть кости, сухожилия, кожа, кровь. Но сила в ней уходит, движения становятся слабее, а через время она уже не делает того, что делала раньше, если ее заново не разрабатывать, долго, мучительно и не всегда успешно. С эридским откликом произошло нечто подобное. Чувства остались частью природы. Способ жить ими как источником силы атрофировался.

Я смотрю на него, не моргая.

— И что ты проверял?

Он на секунду опускает взгляд.

— Возможно ли хоть частично восстановить этот отклик. Может ли эрид, оторванный от человека, усиливать имфирион не за счет поглощения чужого, а за счет пробуждения и удержания собственного чувства.

— И у вас получилось?

Рогнар не отвечает сразу. Пальцы его ложатся на край стола, потом медленно сдвигают один из листов в сторону, будто даже сейчас ему проще сначала упорядочить бумагу, чем собственные выводы.

— Не совсем, — произносит он наконец. — Во всяком случае, не так, чтобы я мог встать перед этим советом и объявить: вот, решение найдено, зависимость разрушена, и древний способ существования эридов возвращен полностью.

Он коротко выдыхает через нос.

— Слишком мало времени. Слишком много поколений прожили иначе. Слишком долго утрата считалась природой, а не утратой. Такому

— То есть вы собираетесь продолжать? — спрашивает Лисария.

— Да, — отвечает Рогнар без колебания. — Мы продолжим работу.

Валден щурится.

— Мы?

Рогнар переводит на него сухой взгляд.

— Я, Элария и те, кто окажется готов заниматься этим всерьез. Если уж совет сегодня признал, что люди веками ломали эридов в нужную для себя форму, то теперь у вас есть выбор. Либо оставить все как есть и ждать новых войн, либо хотя бы не мешать искать путь назад.

— И ты правда думаешь, что это возможно? — спрашиваю я с надеждой.

— Я думаю, что если отклик появляется даже сейчас, после всего, что с вашим народом сделали люди, значит, это возможно. Не быстро. Не легко. И, вероятно, не для всех одинаково. Но возможно.

Он опускает взгляд на книгу.

— Иного пути я пока не вижу.

Эти слова еще висят в воздухе, когда из-за окон вдруг доносится глухой, протяжный звук горна.

Он режет зал так резко, что сразу все головы поворачиваются к высоким темным стеклам. А в следующую секунду двери распахиваются так резко, что один из летописцев роняет перо. В зал врываются двое стражников, запыхавшиеся, с побледневшими лицами, в распахнутых плащах, пахнущие холодом, дымом и улицей.

— Ваше Величество! — выпаливает первый, едва удерживая дыхание. — На замок совершено нападение!

По залу сразу проходит резкий, живой шум. Кресла отодвигаются. Кто-то встает так резко, что тяжелая скамья скребет по камню. Один из советников бледнеет мгновенно и хватается за стол, другой уже оглядывается, в поисках куда бежать.

Каин поднимается так резко, что трон за его спиной кажется вдруг лишним предметом.

— Всем слушать меня, — его голос перекрывает шум с первого слова. — Те, у кого нет при себе камня безмолвия, остаются здесь. Двери зала запереть. Охрану удвоить. Каждый, кто не собирается вступать в бой, отдает свой камень тем, кому он сейчас нужнее.

Суета вспыхивает мгновенно. Люди поднимаются, кто-то уже вытаскивает цепочки и кольца с темными камнями, кто-то, наоборот, пятится к стене, прижимая ладонь к груди. Младший советник с медной косой, дрожащими пальцами начинает стягивать серебряный браслет и едва не роняет его. Летописцы, побледнев, торопливо сгребают свои записи в стопки и пятятся к дальним лавкам.

— Ваше Величество, это еще не все, — выдыхает второй стражник, хватая воздух ртом, — у внешних ворот… там люди… толпа…

— Сколько? — резко спрашивает Каин.

— Много. Очень много. Они… — он сглатывает, переводя растерянный взгляд с него на меня и на Ривена, — они требуют открыть ворота. Это не просто толпа. Это люди, которыми управляют.

— Вы не должны их убивать, — говорю я быстро, с трудом перекрывая крики советников. — Если ваши лучники сейчас начнут стрелять в толпу, Мирель получит именно то, чего хочет. Она зальет двор вашей же кровью, а потом вложит оставшимся в головы еще больше страха, ярости и ненависти, и к утру у вас под стенами будет уже не город, а братская могила.

Каин смотрит на меня всего одно мгновение, но этого хватает, чтобы я увидела, как внутри него сталкиваются сразу две силы. Король, уже готовый выбрать быстрое и жесткое решение, отрезать угрозу разом, и человек, который понимает цену этой резни. Он сжимает меч так сильно, что сухожилия проступают под кожей, потом резко оборачивается к Теодену.

— Приказ по двору, — командует он так, что стражники сразу замирают. — В толпу стрелять только в ответ на прямую угрозу жизни. Бейте по эридам. Людей держать щитами, копьями, чем угодно, только без резни. Перекрыть лестницы, запереть внутренние двери и расчистить мне проход к воротам. Ривен, — произносит он, оборачиваясь к нему. — Защищаешь Селину ценой собственной жизни.

Уголок рта у Ривена дергается в короткой, кривой усмешке.

— Звучит так, будто я уже занимался чем-то похожим, — бросает он, ведя плечом и перехватывая клинок, который ему уже всучил в руки стражник. — Прямо удивительно знакомое поручение.

На один короткий миг все вокруг становится слишком ясным. Каин раздает нас, как фигуры перед решающим ходом. Ривену — меня. Теодену — двор. А себе…

— Каин, — выдыхаю я, делая шаг к нему. — Что ты задумал?

Он отвечает только взглядом. Этого хватает. Я вижу. Он хочет выйти к воротам сам. Выйти туда, где его услышат, где Мирель увидит его, где удар примут уже по нему, а не по двору.

Теоден тоже это улавливает.

— Даже не думай, — бросает он резко. — Только не начинай сейчас свою любимую королевскую дурь в духе «я сам выйду и все решу».

Я уже открываю рот, чтобы вцепиться в Каина словами, чтобы разорвать этот приказ сразу, на месте, но он двигается быстрее, чем я успеваю вдохнуть. Сначала резко хватает меня за плечи, удерживая на месте так крепко, что я чувствую силу его пальцев сквозь ткань, потом одна ладонь соскальзывает выше, ложится мне на щеку и подбородок, вторая остается на плече, и он буквально вынуждает меня поднять на него глаза.

— Нет. Не надо, Селина.

Я дергаюсь в его руках, уже готовая спорить, вырывать себя обратно, но он держит меня крепко.

— Ты останешься здесь, — говорит он, удерживая мой взгляд своей ладонью у меня на лице. — И прежде чем начнешь спорить, просто услышь. Я сейчас нужен там, где меня ждут. Мирель хочет сломать двор через моих же людей. Это закончится только в тот момент, когда она увидит перед собой меня. И я выйду к ней сам. Ты останешься здесь, потому что, если с тобой что-то случится за моей спиной, я уже не смогу думать ни о замке, ни о городе, ни о ком. Только о тебе. А мне сейчас нужен ясный ум.

Я резко дергаю головой в его руках, злость уже поднимается такой волной, что в глазах почти темнеет.

— Ты правда решил, что после всего я просто кивну и буду стоять в стороне, пока ты идешь красиво умирать? — выговариваю я сквозь зубы. —

— Это не роскошь. Это выбор, который я делаю, чтобы вы все остались живы.

— «Вы все» меня не устраивает, — выдыхаю я. — Не тогда, когда в этом «все» нет тебя.

Каин смотрит на меня еще секунду, и в этой секунде у него в лице столько всего сразу, что у меня самой сердце сбивается с ритма. Любовь. Страх. Жалость. И все та же невыносимая решимость.

— Селина, — произносит он тише. — Я вернулся к тебе. И я к тебе вернусь. Но сейчас ты сделаешь ровно то, что я прошу. Ради меня. Ради того, чтобы, когда я выйду к Мирель, за моей спиной был живой замок, а не ты на камнях с ножом в груди.

Я уже хочу ударить в него словами, разорвать этот приказ, вцепиться в ворот и заставить хотя бы на мгновение перестать быть королем, когда его ладонь резко ложится мне на затылок, вторая обхватывает лицо, и прежде чем я успеваю вдохнуть для возражения, он притягивает меня к себе и целует.

У меня на секунду подкашиваются ноги от ярости, страха и этой страшной нежности, с которой он делает именно то, что я в нем ненавижу сильнее всего. Прощается, когда я еще стою перед ним. Решает за двоих. Успокаивает поцелуем, чтобы потом шагнуть туда, куда сам же мне идти запретил. Я цепляюсь пальцами за его запястья, за ворот его камзола, притягиваю еще ближе. На миг мне кажется, что он сейчас сорвется, отменит все, прижмет меня к себе и останется рядом.

Но он отстраняется первым.

Его губы еще касаются моих, когда он выдыхает:

— Я приду за тобой.

Я смотрю на него снизу вверх, едва удерживая воздух в груди.

— Ненавижу тебя, — шепчу я, и это, конечно, ложь.

Он большим пальцем коротко проводит по моей нижней губе, будто запоминает и это тоже, потом резко отпускает мое лицо и тут же страшно быстро возвращается в реальность. Все его движения собираются обратно в короля, который уже все решил и теперь просто идет выполнять.

— Ривен, — бросает он, не оборачиваясь. — Держи ее.

Ривен подходит ровно в тот миг, когда я дергаюсь вперед.

— Каин, — вырывается у меня резко, срываясь на крик.

Но он уже не поворачивается.

Он идет прочь от меня так быстро и так прямо, будто каждое лишнее движение головы сейчас может сломать его.

Я рвусь снова.

Ривен ловит меня обеими руками в кольцо, прижимая к себе так крепко, что у меня ребра отзываются болью. Его ладонь ложится поперек моего живота, вторая на плечо, и я сразу бьюсь в этой хватке всем телом, уже не думая, как выгляжу, что вокруг люди и весь этот проклятый двор.

— Пусти меня, — шиплю я, выкручиваясь так резко, что чуть не срываю с него плащ. — Ривен, отпусти. Сейчас же.

— Нет, Селина. Даже не мечтай.

— Он идет один! — выдыхаю я, уже задыхаясь от ярости. — Ты что, оглох? Он специально отрезал меня, а ты помогаешь ему!

— Я не помогаю ему, — бросает Ривен, перехватывая меня, когда я бью его локтем в бок. — Я выполняю приказ человека, который, в отличие от нас с тобой, сейчас хотя бы делает вид, что знает, что творит.

Я не помню, в какой именно момент перестала дергаться.

Просто в один миг силы кончились. Руки Ривена все так же крепко держат меня, но я уже не пытаюсь вырваться. Я просто стою, обессиленная, прижатая спиной к его груди, и смотрю на закрытые двери, за которыми исчез Каин. Человек, которого я люблю больше всего на свете.

* * *

Меня запирают в зале совета вместе со всеми. Тяжелые створки сходятся с глухим ударом, изнутри тут же ложится засов, и этот звук проходит по залу особой, мерзкой дрожью. Я остаюсь у высокого окна, прижав ладонь к холодному камню подоконника, и смотрю наружу так пристально, будто одним взглядом могу продавить себе путь сквозь стены, лестницы и двор туда, где сейчас находится Каин.

Но из этого окна виден только внутренний двор. Снег, истоптанный сапогами и копытами, темные следы крови у галереи, бочка у колодца, раненый стражник, которого двое тянут к арке. Мир будто нарочно сузили до этого двора, оставив мне жалкий кусок пространства, где я могу только смотреть и ждать, пока что-то решается в другом конце замка без меня.

Я щурюсь, подаваясь ближе к стеклу, рассматривая занесенный снегом угол двора, и вдруг понимаю, что знаю его. Даже сейчас, под снегом, с осевшими белыми шапками на камнях, он узнается.

Там стоял охотничий дом.

Я смотрю на это пустое место еще несколько секунд, сверяя в голове очертания. Вот здесь был вход на террасу, которая тянулась вдоль фасада, опираясь на темные столбы, обвитые плющом. Сбоку примыкала небольшая купальня с парной и тесной ванной комнатой.

Неужели Каин… приказал снести его?

В этот момент за моей спиной постепенно поднимается шепот. Сначала тихий, потом все громче и настойчивее. Советники уже не могут сдерживаться.

— Вы видели? Прямо здесь. При всех.

— Он даже не подумал, кто на это смотрит.

— Он вообще в последнее время мало думает о последствиях, когда дело касается этой… женщины.

— Женщины? — В голосе проступает сухая усмешка. — Очень удобное слово. А я вижу эриду, которую король поцеловал посреди зала, будто забыл, где находится.

— Не забыл. Наоборот. Показал всем.

— Вот именно это и настораживает.

Я не двигаюсь, только смотрю в окно, словно этот двор и снег под ним важнее, чем люди и их слова, хотя слышу каждое.

— А если она управляет им?

— Тише.

— Почему тише? Вы сами видели, как он смотрит на нее. Как отрезает всех, кто смеет сказать хоть слово поперек.

— Он и раньше был упрям.

— Упрям — да. Но не слеп.

— Если она правда имеет на него такое влияние, то разницы уже нет, делает она это волей или одним своим существованием.

— А если имеет? Что тогда?

— Тогда мы сидим в зале совета, запертые вместе с существом, которое держит сердце короля в кулаке.

— Хватит, — звучит вдруг резкий голос, и сразу становится тише.

Я медленно оборачиваюсь.

Рогнар стоит

— Вы говорите о ней, — продолжает он, — будто она здесь главная опасность. Это очень удобно. Столько лет творить с ее народом все, что вам было нужно, а потом, как только один король на глазах у всех поцелует одну эриду, сразу решить, что беда, разумеется, в ней.

Один из советников резко хмурится.

— Не вам читать нам нравоучения, Мар.

— И все же читаю. Потому что в отличие от вас хотя бы знаю, о чем говорю. Я видел, что делали с эридами. Я сам это делал. И если после всего, что сегодня было сказано в этом зале, вы все равно сводите происходящее к банальному «она его околдовала», значит, вы либо глупее, чем кажетесь, либо трусливее.

— Осторожнее, — предупреждает его кто-то.

— Нет, — отрезает Рогнар. — Это вам бы стоило быть осторожнее. Особенно в формулировках. Король сделал то, что сделал, не потому, что эрида залезла ему в голову, а потому что он любит ее. И если вас это пугает сильнее, чем осада замка, значит, у нас с вами разные представления о главном.

После этих слов советники один за другим расходятся, снова сбиваются в другие кучки, уже тише и осторожнее. Рогнар выдыхает через нос, будто разговор его даже не разозлил, а утомил, и потом неожиданно поворачивается и идет ко мне.

Я наблюдаю, как он устало подходит к окну и останавливается рядом, оставляя между нами небольшое расстояние, словно не уверенный, имеет ли право стоять ближе. Некоторое время мы молчим. Рядом с другим человеком это молчание уже давно стало бы невыносимым. С Рогнаром оно просто странное. Слишком нагруженное тем, что между нами было, и тем, чего уже никогда не исправить.

— Я хотел сказать тебе раньше, — произносит он наконец, не глядя на меня. — Но ты бы тогда, скорее всего, просто ударила бы меня, что, замечу, было бы вполне заслуженно.

Уголок моего рта едва заметно дергается.

— У меня и сейчас есть такое желание.

— Знаю. Просто теперь оно, вероятно, не первое в списке.

Это тоже правда. И от того, как спокойно он это произносит, мне становится только страннее.

— Говори, что ты хотел сказать.

Он долго смотрит во двор, на тот самый угол под стеной, потом складывает руки перед собой, словно не знает, куда деть пальцы.

— Я творил очень многое, — произносит он с надрывом. — Гораздо больше, чем было сегодня произнесено в зале вслух. И гораздо хуже, чем то, что удобно свалить только на приказ короля или на отчаяние дворца. Приказы были. Давление было. Болезнь королевы тоже была. Но не все, что я делал, объясняется только этим. Слишком многое объясняется мной самим.

Я молчу, слегка поворачивая к нему голову.

— Я не раскаивался тогда, — продолжает он. — Не так, как должен был бы. Даже когда видел боль. Даже когда понимал, что давно переступил ту грань, после которой человек уже не вправе называть себя лекарем. Я убеждал себя, что ищу средство. Что работаю ради спасения. Что цель достаточно велика, чтобы выдержать грязь по дороге. А еще, — он коротко выдыхает, — я действительно не понимал, с кем делаю все это.

На этих словах я поворачиваюсь к нему уже полностью.

Он тоже наконец смотрит на меня.

— Для меня эриды были… — он подбирает слово с такой тяжестью, будто оно застревает у него в горле уже не первый день, — демонами. Бессердечными, хищными, холодными существами, которые только выглядят похожими на людей. Я видел в вас опасность, редкий материал, загадку, угрозу, источник того, что можно вырвать, исследовать, использовать. Но не народ. Не чьих-то дочерей. Не чьих-то родителей. Не тех, кто любит, боится, помнит, живет между собой какой-то собственной жизнью. Я не понимал этого. По-настоящему не понимал.

Он замолкает на секунду, и я вижу, как у него на лице проступает усталость, очень человеческая.

— А после дневника. После Вераны, после Эларии, после того, как вся эта история встала в полный рост, я наконец увидел, что делал все это не с чудовищами из легенд, а с живыми существами, которых люди сначала сломали, а потом еще и наказали за форму этой поломки. Это не отменяет того, что я сделал. Ничего не отменяет. Но теперь я хотя бы понимаю меру собственной вины иначе.

От его слов сердце внутри меня делает один болезненный толчок. Я несколько секунд просто смотрю на него и не могу поверить, что действительно слышу это от Рогнара. От человека, который убил моих родителей. От человека, чьи руки я слишком хорошо помню, чье лицо слишком долго было для меня лицом боли, страха и унижения.

Мне странно до дрожи. Странно не потому, что я вдруг готова ему поверить во всем. И не потому, что от этих слов становится легче. Не становится. Мать и отец все равно мертвы. Я все равно сидела в том кресле, а он все равно подходил ко мне с иглами и ядами. Но рядом с этой старой, ясной правдой вдруг появляется другая. Такая же тяжелая.

Каждый из нас стал жертвой прошлого.

Люди, эриды, те, кто ломал, и те, кого ломали. Одних учили бояться и ненавидеть, других — служить, молчать и терпеть. Одни привыкли считать себя хозяевами, другие — чудовищами. И теперь мы стоим посреди последствий всего этого, взрослые, измученные, и пытаемся говорить друг с другом по новому.

Я никогда не думала, что дойду до мысли, в которой рядом со словами «понимать» и «Рогнар» не будет только злость.

Но, наверное, теперь нам и правда придется учиться понимать друг друга.

И… прощать.

Эта мысль дается мне тяжелее всего. Я никогда не делала ничего подобного. Не прощала по-настоящему. Просто раньше внутри меня не было для этого места. До живого сердца во мне не было и той глубины боли, из которой вообще может вырасти прощение.

Я отвожу взгляд к окну, потому что смотреть на него дольше сейчас трудно.

— Ты поздно это понял, — выдыхаю с трудом.

— Да, — отвечает он сразу. — Непростительно поздно.

Я медленно киваю. В этом и есть вся правда. Поздно. Слишком поздно для моих родителей. Слишком поздно для многих других. Но, может быть, не слишком поздно

Рогнар отходит в сторону, останавливаясь у длинного стола и опирается пальцами о его край, глядя куда-то вниз. В зале снова шевелится жизнь. Где-то шепчутся советники, у дверей переговариваются стражники, а я смотрю на сутулую спину алхимика, на человека, которого так долго знала только с одной стороны — страшной, холодной и беспощадной. И как бы ни старалась убедить себя, что должна отпустить это, я не могу простить его до конца. Не сегодня.

Я отворачиваюсь к окну. На улице по-прежнему кружит снег, по двору бегут люди, а в другом конце замка все еще находится Каин, и именно к нему в следующую секунду возвращаются все мои мысли.

* * *

Я еще несколько секунд стою у окна, глядя во двор, потом отхожу от него и почти сразу чувствую на себе взгляд Ривена. Он стоит у стены, в стороне от остальных, скрестив руки на груди, и следит за мной так внимательно, будто ждет, что я в любую секунду сорвусь с места и попытаюсь выбить дверь плечом.

Только сейчас вспоминаю, что он должен был передать Эларии слова Эзара, но за весь вечер он так и не подходил к ней. Значит, она до сих пор ничего не знает.

Эта мысль толкает меня вперед. Я отрываюсь от окна и иду через зал прямо к ней. Она стоит в стороне и смотрит в одну точку перед собой, лицо у нее усталое, и в этой усталости я узнаю то же самое напряжение, которое чувствую в себе. Элария тоже не может просто стоять и ждать, пока все решится без нас.

— Я видела Эзара, — говорю я решительно, глядя на нее.

Элария замирает, уставившись на меня, не сразу понимая смысл слов.

— Как?.. — выдыхает она, хмурясь. — Он же…

— Мирель вытащила его из-за Грани, как и меня, и многих других эридов. И он просил передать тебе кое-что.

— Что он сказал? — спрашивает она быстро, подавшись ко мне. — Селина, не тяни, пожалуйста. Говори сразу.

— Эзар сказал, что он не сердится на тебя за то, что тебя не было в тот день, — я чуть сжимаю ее руку, видя, как у нее дрожат губы. — Только это.

Элария закрывает глаза, резко втягивая воздух, и на несколько секунд просто стоит, пытаясь удержать лицо.

— Он все это время думал об этом, — говорит она хрипло, качнув головой. — А я ушла из Луциора очень давно, больше полувека назад, и с тех пор ни разу не появилась.

Она замолкает, с трудом выдыхая, потом трет лицо рукой, прикрыв на секунду глаза.

— Знаешь, он ведь не всегда был таким. Жестким, холодным, готовым ломать всех вокруг ради своей идеи. Когда-то он был просто старшим братом, который все время прикрывал меня перед отцом, принимая на себя его гнев. А когда не получалось, сам залечивал мои синяки после наказаний. Спасибо, что сказала. Теперь я хотя бы знаю, что где-то там, за всеми этими стенами и битвами, он все еще помнит меня не только как предательницу. И это… это дает мне силы ждать, когда все закончится.

— Не надо ждать, Элария, — говорю я, сжав ее руку в ладони. — Нам нужно выбираться отсюда. Если мы доберемся до Эзара, ты сможешь с ним поговорить, и я думаю, только ты сейчас еще можешь сдвинуть его с места.

Я подаюсь ближе, понижая голос, чтобы эти слова остались между нами.

— С ним у нас может получиться надавить и на Мирель. Она ведь не просто так вернула его. Значит, он ей для чего-то нужен. И если он для нее важен настолько, что она вырвала его из-за Грани, значит, через него до нее все еще можно дотянуться.

Элария поджимает губы.

— И как мы это сделаем? У двери охрана, у нас нет оружия, а если мы сейчас просто пойдем напролом, нас скрутят еще до коридора. Я, конечно, очень хочу поговорить с братом, — она криво усмехается, быстро глянув в сторону, — но выбивать себе дорогу голыми руками через ползамка все-таки не лучший план.

Я тоже коротко смотрю на двери, где стражники стоят слишком собранно и внимательно, чтобы надеяться на простую глупость с их стороны. Потом перевожу взгляд дальше, по залу, задерживаясь на лицах советников, и мысль начинает складываться быстрее, чем страх успевает ее остановить.

— Напролом и не надо. Один громкий спор и все внимание уйдет туда. Нам нужно всего несколько мгновений, пока на нас никто не смотрит.

— А как же Ривен? — спрашивает она, быстро глянув в его сторону. — Каин приказал ему охранять тебя. Он тебя просто так не отпустит, даже если сам будет понимать, что ты права. Скорее свяжет и перекинет через плечо, чем даст уйти.

Я тоже смотрю на Ривена и почти сразу понимаю, что Элария права. Если он упрется, а он упрется, нам придется или обмануть его, или заставить. От этой мысли внутри поднимается знакомое раздражение, потому что я уже слишком хорошо представляю, как он посмотрит на меня, когда поймет, что я снова собираюсь лезть туда, куда мне «не надо».

— Да, — отвечаю я тихо, не отводя взгляда от него. — Просто так не отпустит.

— Тогда выходит, нам нужно не только отвлечь охрану, но и как-то обойти твоего упрямого защитника. А это, боюсь, даже сложнее, чем пройти через дверь.

Я криво усмехаюсь в то время, как в голове начинает складываться другой вариант. Не идеальный, не красивый, но хоть какой-то. Я наклоняюсь к ней еще ближе, чтобы ни одно слово не ушло в сторону.

— Не обойти, — шепчу я. — Втянуть. Если Ривен поймет, что другого выхода нет, он пойдет с нами. Ему проще самому влезть в опасность рядом со мной, чем стоять в стороне и надеяться, что я вдруг стану разумной.

Мы переглядываемся с Эларией и одновременно отлепляемся от стола. Я первой иду к Ривену. Внутри снова собирается знакомое раздражение вперемешку с тревогой, потому что этот разговор заранее обещает быть не самым простым. Он стоит у стены, скрестив руки на груди и глядя куда-то поверх голов, но я слишком хорошо знаю его, чтобы не заметить, что следит

Я подхожу почти вплотную, уже открывая рот, чтобы начать с главного, но Ривен опережает меня раньше, чем я успеваю произнести хоть слово.

— Наконец-то, — говорит он, отталкиваясь от стены. — Я уж думал, вы так и не предложите.

Я непонимающе хмурюсь, на секунду даже сбиваюсь с мысли, с которой к нему шла. Элария рядом тоже замирает, глядя на него с коротким, настороженным удивлением. А Ривен, заметив это, усмехается уже шире и проводит ладонью по затылку.

— Не смотри на меня так, Селина, — продолжает он, складывая руки на груди. — У тебя на лице уже минут десять написано, что ты сейчас либо полезешь в окно, либо начнешь уговаривать меня помочь тебе вылезти отсюда через чью-нибудь голову.

Я моргаю, все еще не до конца веря, что он, похоже, давно ждал именно этого.

— То есть… ты не против? А как же Каин?

Ривен тихо фыркает, закатив глаза.

— Я пообещал Каину защищать тебя ценой собственной жизни, — произносит он твердо. — А не сидеть здесь и быть твоим охранником на привязи. Это не одно и то же. Если единственный способ тебя защитить сейчас — самому идти рядом с тобой туда, куда ты все равно полезешь, значит, так и будет. Сидеть тут и надеяться, что ты внезапно станешь благоразумной, я точно не собираюсь.

— Значит, ты с нами, — говорит Элария, не тратя время на лишние обходы.

— Разумеется, — отвечает Ривен, приподняв бровь. — Кто-то же должен следить, чтобы вы обе не угробили себя раньше, чем доберетесь до нужного коридора. И, если уж совсем честно, — он бросает короткий взгляд по залу, полный откровенной брезгливой усталости, — сидеть здесь среди этих людей уже настолько душно, что я скоро сам начну кусаться. Так что да, я с вами.

Я невольно оглядываюсь на зал, где советники и впрямь снова сбились в маленькие кучки, переговариваясь вполголоса, и от одной этой картины меня опять начинает тянуть наружу сильнее прежнего. Ривен замечает это по одному моему взгляду и наклоняется к нам, сразу собираясь в дело.

— Ладно, — говорит он уже совсем тихо, быстро переходя к главному. — Теперь, когда мы все дружно решили, что сидеть тут дальше — плохая идея, скажите мне самое важное. Куда именно мы идем и насколько безумный у нас план по шкале от «очень» до «Селина придумала».

Я скрещиваю руки на груди, уже чувствуя, как уголок рта сам собой дергается.

— К Эзару, — отвечаю я прямо. — Элария должна с ним поговорить. Если она сможет достучаться до него, у нас появится шанс через него повлиять на Мирель.

Ривен слушает молча, только в глазах у него быстро меняется выражение, насмешка уходит, уступая место внимательности. Он коротко кивает, потом проводит языком по разбитой губе и смотрит сначала на Эларию, потом снова на меня.

— Да. Похоже на единственный план за сегодня, в котором есть хоть какой-то смысл. Значит, идем быстро, тихо и без героизма там, где без него можно обойтись. Я отвлекаю дверь, вы выходите первыми.

— И как ты собираешься ее отвлекать? — спрашивает Элария, глядя на него в упор. — У двери не мальчишки стоят, которых можно напугать кривой ухмылкой. Это стража Каина. Если ты просто начнешь шуметь, они не отвернутся, а наоборот вцепятся в тебя и нас заодно прижмут к стене раньше, чем мы сделаем два шага.

— Очень просто. Я подойду к двери и начну делать то, что у меня получается лучше всего.

— Что? — спрашиваю я, сразу прищурившись и уже заранее понимая, что ничего хорошего сейчас не услышу.

Глава 35

Каин

Люди внизу у ворот снова и снова бросаются на двери, и с каждым ударом во мне все сильнее поднимается злость на то, во что их превратили. Они кричат, пытаются карабкаться по камню, бьют кулаками по железу, и в их лицах уже ничего не осталось от обычных людей, которые еще утром прятались по домам. В них живет только слепой порыв, подстегнутый чужой волей, с одной-единственной целью — прорваться внутрь.

Стрелять по ним нельзя.

Я уже несколько раз ловлю себя на том, что взгляд сам ищет лучший угол для лучников, лучшее место для залпа, и всякий раз тут же обрываю эту мысль. Это мои люди. Мой город. И даже если сейчас они идут на меня, давя друг друга и рыча, как загнанный скот, я не имею права превращать оборону в бойню. Селина права. Мирель именно этого и добивается. Хочет, чтобы мы сами начали резать их ради удобства обороны.

Я стою у самых ворот вместе со стражей, держа ладонь на рукояти меча и не сводя глаз со створок, которые уже ходят ходуном под ударами. Еще немного, и железо с деревом не выдержат. Мои воины упираются в ворота плечами, кто-то кричит, кто-то хрипло зовет подмогу, а по ту сторону уже глухо врезается в забор тяжелое бревно, неизвестно откуда взявшееся у этой обезумевшей толпы.

— Не жмитесь! — резко бросает Адарис, перекрывая общий грохот. — Уперлись и держим!

Я невольно перевожу взгляд на него. Густую копну волос, которую Адарис носил раньше, состригли, чтобы было меньше шансов увидеть в нем Дариана. Хотя сейчас, в этом хаосе, я не уверен, что кто-то вообще обратил бы на это внимание. При всей своей слишком породистой, возвышенной внешности Адарис оказывается совсем не бесполезным в бою. Воин из него хороший. Это и не удивляет. В тех старых историях о войне с Ксарией, где все победы приписывали Дариану, в сражениях стоял именно Адарис.

Я смотрю на трясущиеся под ударами створки и понимаю, что должен думать о том, как сдержать натиск, но мысли сами уходят к Селине, оставшейся в зале совета и наверняка уже ненавидящей меня за то, что я запер ее там. Я пытаюсь отрезать это, заставляя себя следить за воротами и шумом снаружи, но выходит плохо. Слишком многое для меня сейчас держится на том, чтобы она осталась жива. Селина всегда злится, когда я пытаюсь защитить ее, отодвигая в сторону. Но я не могу иначе. Если с ней что-то случится, жизнь потеряет смысл. Я хочу вернуться к ней живым. Хочу

— Ваше Величество! — окликает кто-то из капитанов за моей спиной. — Если убить тех, кто держит с ними связь, толпа очнется.

— Должна, — отзываюсь я, вслушиваясь в хаос снаружи. — Только для этого их надо сначала найти.

А их нет.

Я уже посылал небольшой отряд обойти ближайшие переулки, рассчитывая, что кто-то заметит эридов, держащих эту толпу, но они вернулись ни с чем. Потом выходил сам, пытаясь найти Мирель, потому что не верил, что она станет прятаться так далеко от удара, который сама и направляет, но и ее нигде не было. И тут до меня наконец доходит вся странность происходящего. Было бы слишком просто и слишком глупо направить толпу людей на ворота, рассчитывая, что мы просто перебьем своих же. Мирель не стала бы тратить силы на такой грубый и прямолинейный ход.

Меня прошибает холодом сильнее, чем от ветра. Потому что все мгновенно встает на место.

— Это обманный маневр…

Проклятье…

— Адарис! — бросаю в его сторону, — Держи стену и ворота! Не давай им прорваться!

Не дожидаясь ответа, срываюсь с места и бегу через двор. Сердце колотится тяжело и быстро. Если они прорвались внутрь, если они сейчас внутри замка…

Я мчусь мимо испуганных слуг и напряженных стражников. Ноги сами несут меня к дальней части замка, к старому крылу. И чем ближе я подбегаю, тем яснее слышу тихий стон. На земле лежат раненые воины. Один из них сидит, привалившись спиной к стене, и держится за бок, где плащ уже потемнел от крови. Другой лежит неподвижно, но еще дышит. Третий пытается подняться, но падает обратно.

Я подбегаю к тому, кто сидит, и опускаюсь на одно колено.

— Что здесь произошло?

Мужчина поднимает на меня мутные от боли глаза. Губы у него дрожат, когда он пытается говорить.

— Эриды, Ваше Величество… прорвались внутрь… через западный вход… с ними их главная… кажется… кажется, она сама…

Я сжимаю его плечо сильнее.

— Куда?

Он судорожно втягивает воздух, собирая последние силы.

— В тронный зал, — выдыхает он, глядя мимо меня расширенными глазами. — Они направились в тронный зал.

Я поднимаюсь так резко, что полы плаща хлещут по сапогам, и уже через вдох снова бегу. С каждым шагом во мне все сильнее поднимается злость, от того что Мирель так легко перехитрила меня. Пока я ждал удара спереди, она спокойно пробралась в замок. Я должен был понять это раньше.

У самых дверей тронного зала я замедляюсь, на ходу убирая меч в ножны и быстро проверяю, на месте ли камень безмолвия, заколотый брошью в рубашку под броней. Нащупываю его пальцами и только после этого толкаю дверь.

В тронном зале стоит тишина, как перед грозой. Высокие окна ловят тусклый свет рассвета, свечи в настенных канделябрах дрожат от сквозняка, и весь этот свет ложится прямо на трон.

На мой трон.

На нем, закинув ногу на ногу, сидит Мирель. Белое одеяние стекает по темному дереву, тяжелая коса стелется на плече, одна ее ладонь покоится на подлокотнике, вторая расслабленно лежит на колене. Сбоку от трона, чуть позади, стоит Эзар со сложенными перед собой руками и лицом, на котором застыло холодное равнодушие.

— А ты быстро догадался, — Мирель проводит пальцами по резному подлокотнику, задерживаясь на драконьей голове, вырезанной в металле. — Я рассчитывала, что ты задержишься у ворот дольше.

Я смотрю на нее несколько секунд, сдерживая первый, самый простой порыв — сорвать ее оттуда силой. Пальцы охватывают рукоять меча, кожа на костяшках натягивается, но я оставляю клинок в ножнах.

— Я пришел не драться, Мирель.

Ее бровь едва поднимается. На лице появляется слабое оживление, похожее на интерес.

— Вот как.

— Я пришел говорить, — продолжаю я, делая один медленный шаг вперед. — Ты настроила мой народ против меня. Вошла сюда, села на мой трон и показала достаточно. Этого хватит. Останови это.

Эрида склоняет голову, все так же не сводя с меня сияющих фиолетовых глаз.

— И ты думаешь, я просто послушаюсь, потому что ты попросил правильно?

— Нет. Я думаю, ты слишком умна, чтобы перейти черту, после которой уже ничего не исправить. Если ты хочешь, чтобы тебя услышали, как правительницу, а не как чудовище из человеческих кошмаров, сейчас самое время остановиться.

— Продолжай, Каин, — Мирель глубже откидывается на спинку трона. — Мне даже интересно, как именно ты собираешься уговаривать меня слезть с этого места.

Я смотрю на нее твердо, стараясь, чтобы голос звучал убедительно.

— Я готов признать все, что люди сделали с эридами. Открыто. Перед Веларроном и всем Альверондом. Я признаю охоту, плен, опыты, Ордонанс, века подчинения и ложь, на которой люди строили удобный для себя порядок. И готов закрепить это своей властью.

Я бросаю взгляд на Эзара, замечая на его лице короткое удивление от моих слов, в то время как на губах Мирель появляется легкая тень насмешки.

— Как благородно. Король с возвращенной жалостью предлагает мир. А если я скажу «нет»?

— Тогда я буду стоять здесь и продолжать убеждать тебя, пока не найду слова, которые ты услышишь.

— Мне не нужны твои извинения, Каин, — произносит она уже строже. — И не нужно твое признание прошлого, пусть даже ты готов выкрикнуть его перед всем Альверондом. Ты все еще мыслишь, как человек, который уверен, что вину можно назвать вслух, оформить печатью и тем самым начать новую эпоху. Но мне не нужна ваша красивая исповедь. Мне нужен конец вашей власти.

Она плавно поднимается с места, и белая ткань плаща мягко соскальзывает по золотистому трону. Эзар остается на месте, но краем глаза я замечаю, как тот настораживается, наблюдая за ней.

— Я создаю новый порядок, — Мирель произносит это, глядя мне прямо в лицо, продолжая идти в мою сторону. — Веларрон вы уже потеряли. Город сломан. Стража измотана. Замок вскрыт. Твой народ уже стоит у собственных ворот на поводке страха и ярости. Все, что тебе осталось, — решить, как именно ты войдешь в этот новый порядок.

— О чем ты?

Она делает последний шаг и теперь между нами остается

— Ты можешь подчиниться добровольно, — продолжает она. — Снять камень, под которым прячешь свои чувства. Склонить голову и сохранить себе жизнь. Мертвый король вызовет только новую войну и новые жертвы. Живой — сможет отдать приказы, необходимые мне. Все станет проще. Для твоих же людей. Для Веларрона. Для тех, кто еще приползет сюда из других королевств, решив, что сможет вмешаться, пока у вас тут красиво рушится старый мир.

Она переводит взгляд в сторону высоких окон, где разгорается рассвет.

— И они сунутся. — Она возвращает внимание ко мне. — Элмор. Терион. Ксария. Все, кто услышит, что Веларрон пошатнулся, а эриды вышли из тени. Кто-то придет торговаться. Кто-то — спасать вас. Кто-то — резать нас, пока мы заняты закреплением власти. И поэтому мне нужен ты живой. Это сбережет много крови.

Я смотрю на нее, удерживая лицо неподвижным, хотя внутри уже быстро перебираю то немногое, что у меня есть на руках. Послание я уже разослал, отправив гонцов в Элмор, Ксарию и Антарис, но ни один из них еще не вернулся с обратной вестью. И все же Мирель нужно остановить или хотя бы заставить насторожиться. Она пугается мысли об ополчении других государств, поэтому я могу использовать ее же страх против нее.

Я поднимаю на нее взгляд.

— Поздно, Мирель, — говорю я ровно. — Они уже идут сюда.

Она щурится.

— Кто?

— Элмор и Ксария получили вести. И не только они, — произношу я, глядя ей прямо в глаза. — Пока ты ломала город, мои гонцы разослали вести. Ты рассчитывала взять ослабевший после войны Веларрон быстро, до того как кто-то поймет, что здесь происходит. Не успела.

Мирель смотрит на меня не мигая. В глазах у нее по-прежнему лед, но теперь в этом льду появляется трещина, по которой пробегают едва уловимые тени сомнения.

— Ты лжешь.

Я даже не улыбаюсь.

— Ты сама только что сказала, что сюда полезут другие государства. Так вот, они уже полезли. Если ты сейчас дожмешь Веларрон, то встретишь не покорный город, а новую войну. Не только с нами. С теми, кто придет следом. Тебе хватило твоей армии, чтобы задавить Веларрон сейчас, — добавляю уже жестче. — Хватило только потому, что мы ослабли после войны с Терионом и Вороньей хвори. Ты ударила вовремя, и это сработало. Я это признаю.

Мирель слушает, не перебивая, сузив глаза.

— Но Альверонд — не Веларрон, — уверенно говорю дальше. — У тебя не хватит эридов, чтобы подчинить весь Альверонд. Один город ты еще можешь сломать. Два — может быть, если повезет. Но весь Альверонд ты не удержишь. Особенно если остальные королевства увидят, что ты начала брать человеческие троны.

Мирель склоняет голову, изучая меня с той опасной внимательностью, с какой обычно смотрят на клинок перед тем, как решить, брать его в руку или сломать о колено.

— И ты хочешь, чтобы я поверила, будто у тебя хватило времени разослать вести так далеко, пока мой народ уже входил в твой замок?

— Да, именно так. И у тебя все еще есть возможность передумать, Мирель. Остановиться сейчас. Отказаться от этой затеи с порабощением людей. Ты уже показала силу. Этого достаточно, чтобы тебя услышали. Но, если ты пойдешь дальше и начнешь брать короны, ломать королей и ставить людей на колени, все, что ты строишь, сразу превратится не в новый порядок, а в одну большую войну против тебя.

Вижу, как мои слова все-таки находят в ней уязвимое место. Холодный взгляд Мирель медленно опускается в пол, начиная что-то просчитывать внутри себя. Ее пальцы, до этого спокойно лежавшие вдоль складки белой ткани, сжимаются, собирая материю в кулак, потом так же медленно разжимаются, разглаживая ее обратно с раздражающей аккуратностью.

— И ты ведь не глупа, Мирель, — продолжаю, не давая этой паузе остыть. — Ты понимаешь, в чем разница между властью и захватом. Захватить город можно. Напугать соседей можно. Но заставить весь Альверонд жить по твоей воле ты не сможешь. Не с тем количеством эридов, которое у тебя есть.

— Это все из-за вас, — произносит Мирель и в ее спокойном голосе вдруг проступает усталость, слишком старая для одного века. — Из-за людей. Из-за вашего страха, вашей жадности, вашей привычки брать все, что кажется полезным.

Я коротко киваю.

— Знаю, Мирель. Знаю. Именно поэтому я пришел сюда не драться с тобой. Ты хочешь новый порядок, где эриды правят, а я хочу порядок, в котором вас признают равными нам.

Мирель уводит взгляд в сторону. Я вижу, как в ней что-то дергается, хотя внешне она почти не меняется. Будто одна часть ее хочет хотя бы на миг поверить мне, а другая тут же тянет назад. Слишком много раз ее народ ломали, подчиняли, использовали, и теперь сама мысль о том, что человек может говорить это всерьез, вызывает в ней не только интерес, но и страх снова оказаться обманутой.

Она смотрит на меня дольше прежнего, потом чуть щурится.

— И ты правда веришь, что такое возможно? — спрашивает она спокойно, но в голосе уже нет прежней уверенности. — Эриды нуждаются в ваших чувствах как в пище. Нельзя делать равными тех, кто стоит выше другого в пищевой цепи.

Я коротко киваю.

— Возможно, — отвечаю я. — Эриды не всегда были такими. Когда-то вы не нуждались в нашем имфирионе. Жили без этой зависимости. Просто однажды появились люди и искалечили ваш народ, подменив вашу природу своей выгодой. И теперь мы обязаны сделать все, чтобы вернуть вам то, что у вас отняли. Чтобы вы могли жить так, как жили прежде.

На последних словах Эзар делает резкое, неестественное для него движение.

— Откуда ты это знаешь? — порывисто спрашивает он.

— Мы перевели книгу, которую вы нашли в Луциоре.

На лице Эзара проступает потрясение. Он делает шаг, наконец отрываясь с места и глядя на меня так, будто готов вытащить ответ любой ценой.

— Что за книга? Откуда она у вас?

— Элария принесла ее и рассказала обо всем. Всю правду о Золотом веке. А из дневника мы узнали, как ваш народ жил до этого, без зависимости от человеческого имфириона.

Эзар рывком поворачивается к Мирель. В его лице появляется настоящая злость — впервые за все время, что я его вижу.

— Ты говорила, что Элария осталась в

Мирель, и без того заметно выбитая из равновесия моими словами, на этот раз замирает совсем.

— Эзар… — начинает она, делая шаг в сторону.

— Ты солгала мне о сестре, — перебивает он, и в голосе его звучит не просто злость, а что-то более глубокое, почти боль. — Опять. Ты знала, как она для меня важна и все равно предпочла лгать мне в лицо, лишь бы я оставался рядом с тобой и делал то, что тебе нужно!

— Я знала, что если скажу, что Элария вернулась, то ты сразу начнешь дергаться в ее сторону. Ты всегда был слаб, когда дело касалось Эларии. Стоило ей только моргнуть, и ты уже готов был забыть, ради чего мы все это делаем.

— Элария здесь в замке, — встреваю я между ними. — И она хочет, чтобы вы оба услышали правду.

Эзар резко разворачивается ко мне, потом снова к Мирель. В его глазах уже кипит настоящая ярость, смешанная с отчаянием.

— Ты приказала очистить замок, — произносит он едва сдерживаясь. — Очистить замок, в котором моя сестра?

— Я не знала, что Элария здесь. Если бы знала, я бы действовала иначе.

Эзара не устраивает ее ответ, так как в следующую секунду он срывается, выхватывая нож из-за пояса. На один короткий миг я просто смотрю на него, не сразу понимая, стоит ли мне вмешиваться.

— Что ты делаешь? — Мирель, видя нож в его руке, теряет остатки уверенности, пятясь в сторону выхода.

— Ты лгала мне, — Эзар продолжает надвигаться, не сводя с нее жгучего взгляда. — Думала, раз ты вернула меня к жизни, я обязан таскаться за тобой и делать то, что ты решишь?

— Эзар, остановись.

Мирель пятится дальше, и в этот момент в ее глазах впервые мелькает настоящая растерянность, смешанная с едва сдерживаемым страхом. Она поднимает руки ладонями вперед.

— Ты не можешь меня убить! Если я умру…

Но Эзар уже не слушает. В один молниеносный шаг он оказывается рядом, хватает Мирель за ворот и с силой вдавливает ее спиной в колонну. Эрида дергается всем телом и в следующую секунду Эзар вонзает нож ей под ребра. Мирель резко выдыхает, сгибаясь пополам, и на ее лице застывает выражение ошеломленного неверия.

— Глупость… какую глупость ты совершил, — выдыхает она, зажимая пальцами рану.

— О какой глупости ты говоришь? — спрашиваю я быстро, ощущая, как внутри все сжимается от дурного предчувствия.

Мирель издает слабый, влажный кашель. Кровь уже стекает по ее пальцам и капает на каменный пол. Она поднимает на меня мутнеющий взгляд и пытается улыбнуться, но выходит только болезненная гримаса.

— Это значит… — шепчет она, с трудом выталкивая слова. — Все, кого я вытащила из-за Грани… все, кого я связала своей силой… они умрут вместе со мной.

— Это ложь, — говорю я, но сам слышу, как глухо звучит мой голос.

— Проверь, — выдыхает Мирель, и кровь снова темнеет у нее на губах. — Подожди немного и увидишь сам.

Я замираю. На один короткий миг я вообще перестаю слышать зал, даже собственное дыхание. Селина. Селина тоже была вытащена из-за Грани. Селина тоже связана с Мирель той же силой. Если Мирель умрет сейчас, Селина умрет вместе с ней. И в ту же секунду в меня врезается вторая мысль, уже не как в любящего мужчину, а как в короля. Если Мирель умрет, рухнут и те эриды, которые сейчас держат под контролем мой народ.

Нет.

Нет, к такому выбору я сейчас не готов. Не тогда, когда на краю стоит жизнь Селины.

Как король я должен был бы добить Мирель сам, пока она слаба, и закончить все одним ударом. Но я понимаю с пугающей ясностью, что вонзить в нее меч сейчас значит вонзить его прямо в сердце Селины.

— Вылечи себя, — требую я, удерживая голос ровным только усилием.

Эзар стоит рядом слишком спокойно для того, что только что произошло.

— Она не способна лечить себя, — бросает он, вытирая лезвие ножа о белоснежный платок. — Такая глупая слабость. Мирель умеет управлять чужим имфирионом, но не собственным.

Эрида кашляет, опуская голову, и кровь снова проступает у нее на губах. Она пытается вдохнуть глубже, но плечи дрожат, и ладонь на ране соскальзывает, оставляя на белой ткани темное пятно шире.

Я выхватываю меч и поднимаю его так быстро, что сталь касается горла Эзара.

— Тогда ты это сделай, — произношу жестко. — Сейчас же. Сделай так, чтобы она не умерла.

— Я не буду этого делать, — произносит он, не двигаясь с места.

— Селина тоже умрет, если Мирель умрет! — бросаю я громче, уже не сдерживая ярость. — Ты только что убил их обеих!

Эзар молчит несколько долгих секунд, глядя то на меня, то на Мирель, которая все слабее прижимает руки к ране.

— Приведи ко мне Эларию. Приведи ее сюда, и тогда я посмотрю, что можно сделать.

— Мирель умирает прямо сейчас. Если ты хочешь спасти сестру, делай это немедленно!

— Тогда у тебя мало времени, человек, — он убирает кинжал обратно за пояс. — Если хочешь, чтобы Селина дышала, перестань тратить секунды на меня и беги за моей сестрой.

Понимая, что другого выхода нет, я стискиваю зубы и мчусь к дверям. Меч остается в руке, но я уже не думаю о нем. Думаю только о Селине. О том, что ее сердце может остановиться в любой момент, если Мирель перестанет дышать.

Селина

Ривен уже открывает рот, собираясь вставить слово, и в этот самый миг в дверь снаружи что-то врезается с такой силой, что обе створки содрогаются в раме. Несколько советников вскрикивают и отшатываются, кто-то роняет свитки, один из летописцев едва не валится на пол вместе со стулом.

Следом идет второй удар. Уже сильнее. Засов дрожит, дерево стонет, по одной из створок проходит короткий сухой треск. За дверью слышится тяжелая возня и уже ни у кого не остается сомнения, что к нам ломятся.

— Проклятье, — выдыхает Ривен, мгновенно собираясь, и в одну секунду вся его насмешка слетает без остатка. — Похоже, мой гениальный план отменяется.

Один из стражников тут же наваливается плечом на дверь, второй хватает длинную скамью и, скрежеща ножками по камню, ставит ее поперек прохода.

— Держать! — рявкает кто-то из них, уже не разбирая, кому именно кричит. — Всем отойти от двери! Быстро!

В зале мгновенно вспыхивает паника. Только Алерик среди всего этого хаоса подскакивает к еще одной лавке, и с натугой тащит ее к двери.

— Нужно оттащить все тяжелое, — рявкает он. — Столы, скамьи, сундуки, все сюда!

Советники сперва дергаются в привычной растерянности, но еще один удар снаружи выбивает из них последние остатки важности. Сухощавый лорд Сальери и Ролан, тот самый советник с медной косой бросаются к столу. Лисария и Рояна уже волокут стулья. Валден, бледный до серости, подхватывает шкаф в углу вместе с младшим помощником. Летописец с дрожащими руками пытается унести охапку бумаг, но Элария буквально вырывает у него часть свитков и швыряет их на пол, освобождая ему руки для дела.

Я берусь за ручку тяжелого сундука вместе с Рогнаром. Он ничего не говорит, только коротко кивает, и мы тащим его к двери, слыша, как снаружи уже кто-то кричит нечеловечески громко.

— Это эриды, — говорю я, опуская сундук и глядя на дверь. — Если они проломятся, то попытаются взять под контроль тех, кто без защиты. У кого нет камней безмолвия.

Ривен слышит это, и по его лицу проходит короткая, злая судорога. Он быстро оглядывает все, что мы успели стащить, и начинает выстраивать из этого преграду, двигая скамьи, разворачивая столы боком и втискивая между ними все, что может удержать удар.

— Им нужен доступ к имфириону, — бросает он, резко вжимаясь плечом в стенку шкафа в тот самый миг, когда снаружи в дверь снова что-то врезается с такой силой, что вся собранная им преграда глухо вздрагивает и скрипит. — Просто так они никого не возьмут под контроль. Им нужна сильная эмоция. Страх, паника, ярость — что угодно, за что можно зацепиться. Поэтому всем успокоиться. Не орать. Не дергаться. Не давать им ничего.

— Очень полезный совет для комнаты, полной перепуганных людей, — отрезает Элария, складывая руки на груди. — Может, еще предложишь им всем дружно успокоиться и подумать о чем-нибудь приятном?

— Что значит «возьмут под контроль»? — поднимает дрожащий голос лорд Сальери, поправляя торчащие из прилизанной прически волосы. — Они смогут заставить нас открыть дверь? Вынудить убивать друг друга?

— Да, — отвечает Рогнар прежде, чем я успеваю что-то сказать. — Если проломятся и успеют вцепиться, заставят.

По залу проходит новый глухой шум, только теперь уже не от удара в дверь, а от живого человеческого ужаса, который одновременно поднимается сразу в десятке голов. Лисария у стены тихо всхлипывает. Один из советников требует, чтобы его выпустили через окно, и тут же получает от Ривена такой взгляд, что тот захлопывает рот быстрее, чем успевает договорить.

— Сколько продержится дверь? — спрашиваю я, глядя на стражников.

— Если это просто толпа, долго, — бросает тот, что помладше. — Если там эриды с силой, может, минуты.

Минуты.

Я хочу сказать что-то еще, уже открываю рот, и в этот миг меня вдруг резко ведет в сторону. Сначала я не понимаю, что именно происходит. Просто на одну секунду пол под ногами становится слишком ненадежным, а из тела будто кто-то одним движением выдергивает часть сил. Инстинктивно я успеваю схватиться за край стола, чтобы не рухнуть на пол.

В груди холодеет.

— Селина? Что с тобой? — доносится голос Эларии издалека.

Я поворачиваю к ней голову, но в этом движении весь зал сразу плывет. Лица, свечи, тяжелые тени у стен смешиваются в одно дрожащее пятно, и мне приходится сильнее вцепиться в край стола, чтобы удержать себя на ногах.

— Селина, — уже ближе звучит голос Эларии. — Посмотри на меня. Что происходит?

— Я… — начинаю я, но голос выходит слабее, чем должен. — Не знаю…

Я с трудом собираю взгляд, заставляя расплывающийся зал снова принять очертания, и вижу Ривена, согнувшегося на коленях.

— Что за… — выдыхает он сквозь зубы.

Его лицо белеет от холода прямо на глазах.

Меня прошибает новой волной слабости. Колени мгновенно подкашиваются, и я оседаю на пол, уже через вдох ощущая, как руки Эларии подхватывают меня, не давая удариться спиной о камень.

Рогнар, издалека расплывающийся у меня перед глазами в черное пятно, быстро идет к нам через зал. Оказавшись рядом, он наклоняется, всматриваясь в мое лицо со страшной сосредоточенностью.

— Что именно ты чувствуешь? — спрашивает он, беря меня за запястье. — Боль, слабость, жжение, провалы, удушье, звон в голове, потемнение зрения?

Я пытаюсь ответить сразу, но сначала из горла выходит только воздух. Алхимик, не дожидаясь ответа, поднимает мне подбородок, заставляя смотреть на него.

— Проклятье, — выдыхает он с раздражением от мысли, которая пришла ему в голову. — Может быть, это из-за моего вмешательства. Может, я слишком глубоко вытащил из тебя имфирион, и теперь организм не удерживает остаток. Я должен был учесть нестабильность после такого объема, должен был просчитать, что на фоне перегрузки…

— Нет, — выдыхаю я, качнув головой, потому что уже сама чувствую, что это не то. Не след от его рук. Это другое. Словно у меня не просто уходит сила, а рвется сама опора, на которой я стояла все это время.

Я увожу взгляд к Ривену, видя, как он пытается подняться с коленей, тяжело удерживаясь за лавку, которую сотрясают удары за дверью. Потом смотрю на остальных, на Эларию, склоняющуюся надо мной, на советников, продолжающих в панике укреплять преграду, и понимаю, что это не воздействие эридов. Иначе оно коснулось бы не только нас двоих. И тогда ко мне приходит ужасающая мысль, глупая, почти невозможная, но единственная, дающая объяснение происходящему. Мы ведь с Ривеном — те, кого Мирель вернула из-за Грани. Если мы каким-то образом связаны с ней, если ее жизнь теперь держит и нашу…

Я уже знаю, что не ошиблась, потому что в ту же секунду внутри снова что-то выдергивают, и холод идет глубже, вместе с ясным, ледяным пониманием.

С Мирель что-то случилось.

За дверью вдруг раздается новый удар, уже не глухой и тяжелый, как раньше, а яростный, быстрый, почти беспорядочный, будто с той стороны в створки бьют уже не тараном, а руками, оружием, всем,

Я подаюсь вперед, удерживаясь только потому, что Элария все еще держит меня за локоть, и пытаюсь отделить этот голос от остального грохота и от собственного неровного дыхания.

— Тихо! — вскрикивает Алерик, заметив, как я напряженно вслушиваюсь.

Никто, конечно, не слушается.

Советники продолжают говорить все разом, уже крича друг на друга. Один требует держать дверь любой ценой. Другой бубнит, что мы все обречены. Третий спорит со стражниками, доказывая, что окна тоже нужно заколотить столами.

— Я сказал, заткнулись все! — рявкает Алерик так, что его голос перекрывает даже грохот снаружи.

На этот раз все замолкают. Даже советники, секунду назад оравшие друг на друга, обрывают спор и сами начинают вслушиваться в то, что происходит за дверью. В зале остается только тяжелое дыхание, треск дерева под ударами и шум с той стороны.

— Откройте дверь! — доносится из-за створок.

У меня внутри все обрывается и тут же срывается обратно.

Каин.

Я резко подаюсь вперед, вырываясь из рук Эларии, несмотря на слабость.

— Это Каин… — выдыхаю я, и голос у меня выходит слабее, чем должен, но в следующую секунду я уже заставляю его стать громче. — Это Каин! Откройте дверь!

Стражники у створок переглядываются, но не двигаются.

И тут, конечно, находится тот, кто должен испортить все.

— Не открывать, — требует лорд Сальери, подаваясь вперед, чтобы его видели все. — Это может быть ловушка. Эриды могли взять под контроль кого угодно. Даже короля. Особенно короля.

Если бы не слабость в теле, я бы уже вцепилась в Сальери и сбила бы с его лица это выражение сухой уверенности, с которой он только что предложил оставить Каина за дверью.

— Ты в своем уме? — выдыхаю я, уже чувствуя, как вместе со слабостью во мне поднимается раздражение. — Я сказала, это Каин!

— Именно поэтому и нельзя открывать, — вставляет Рояна, и от нее я меньше всего ожидала это услышать. — Подумайте сами. Снаружи только что стихло, а теперь вдруг появляется король, и сразу у самой двери? Если эриды ведут его сюда под влиянием, мы сами впустим их внутрь.

За дверью снова гремит удар, уже такой силы, что одна из треснувших досок стонет еще громче. И сразу следом голос Каина, теперь уже без всякой попытки звучать спокойно.

— Я сказал, открыть немедленно!

По залу проходит новая волна напряжения. Меня трясет уже не только от холода, но и от бессилия и злости. От того, что я слышу его, знаю, что это он, и все равно должна тратить секунды на этих людей.

— Это он, — повторяю я уже жестче, с трудом поднимаясь. Ноги подкашиваются и Элария снова ловит меня под руку. — Откройте дверь сейчас же!

Снаружи неожиданно становится тихо. Я слишком хорошо знаю Каина, чтобы понять. Если секунду назад он орал открыть дверь, а теперь замолчал, значит, в нем кончилось терпение.

Следующий удар идет с такой силой, что двери не выдерживают. Створки с треском влетают внутрь, вминая в зал все, что мы успели навалить перед ними, и вся наша преграда рушится разом. Лавки валятся набок, столы едут по камню, сундук с грохотом летит вниз, а вместе с этим в зал сразу врывается Каин.

— Селина!

Он перелетает через разваленную преграду, едва не снеся Алерика, и сразу находит меня глазами. В следующую секунду он уже рядом, быстро перехватывает меня из рук Эларии и притягивает к себе.

— Адарис! — бросает он через плечо, даже не оборачиваясь. — Быстро доставь Эларию к Эзару. Немедленно. Рогнар, ты тоже идешь. Там эрида полумертвая. Держи ее в живых любой ценой.

Элария резко вскидывает голову.

— К Эзару?.. Он здесь?

Ответа от Каина не следует. Адарис уже оказывается рядом, коротко и крепко беря ее за руку.

— Да, он требует тебя, Элария. Пойдем.

Она смотрит на него еще секунду, явно не успевая уложить в голове сразу все, что происходит, но Адарис уже тянет ее за собой.

— Все хорошо, — бросает он уже на подходе к двери.

И именно в этот момент вперед снова вылезает Сальери.

— Откуда нам знать, что вы это вы? — требует он, подаваясь вперед и глядя на Каина. — Откуда нам знать, что вас привели сюда не под чужой волей?

За его словами сразу поднимается гул остальных советников.

— Да заткнитесь вы уже! — раздается голос Теодена и я даже не успеваю понять, откуда он вообще появился. Он быстро идет через зал, расталкивая плечом тех, кто мешается у него на пути, и лицо у него такое, что спорить с ним сейчас не решился бы даже самый упрямый из лордов. — Восстание подавлено. Люди, напавшие на замок, потеряли связь с эридами, державшими их под контролем. Так что ваша паника сейчас последнее, что я хочу слышать в этом зале.

Он еще раз обводит их тяжелым взглядом, и на этот раз никто не рискует открыть рот.

— Селина, возьми мой имфирион, — требует Каин, обхватывая мое лицо ладонями, но я останавливаю его.

— Ты же знаешь, что это сейчас не поможет.

Я пытаюсь улыбнуться, запоминая его лицо таким, каким вижу сейчас — открытым, любящим, испуганным за меня. Каин тут же помогает мне опуститься на пол, опускаясь следом и подтягивая к себе так близко, что я оказываюсь у него на коленях. Я чувствую, как быстро и тяжело бьется его сердце, как дрожит его дыхание у виска, как он стискивает меня, уже не скрывая страха.

— Я не хочу снова тебя терять, — говорит он, обнимая меня. — Слышишь меня? Не хочу.

— Не бывает так, чтобы за вмешательство в смерть не приходилось платить, Каин. Ты сам это знаешь. Может быть… нам вообще не нужно было возвращаться. Только пожалуйста, если…

— Нет, — обрывает он сразу, касаясь пальцами моих губ. — Не смей говорить это, ты не уйдешь.

— Каин…

Его ладонь скользит по моим волосам, по щеке, по шее, задерживаясь так жадно, словно он пытается запомнить меня всю сразу и не успевает.

— Смотри на меня, — шепчет он хрипло. — Только на меня. Не закрывай глаза. Селина, пожалуйста.

Я хочу

Глава 36

Селина

Я сижу у высокого зеркала в спальне, чувствуя, как прохладные пальцы служанки осторожно проводят гребнем по моим волосам, собирая их в сложную прическу. Платье уже лежит на кровати, слишком дорогое и изящное для меня, сшитое из тяжелого белоснежного шелка, переливающегося серебром при каждом движении света.

Прошло уже два месяца с того дня, когда едва успели спасти Мирель, и каждый новый день кажется мне одновременно подарком и напоминанием о том, как тонка грань между жизнью и смертью. Теперь Мирель сидит, прикованная в темнице под замком, где специально отобранные лекари день и ночь поддерживают в ней жизнь. Иногда мне кажется, что для нее это хуже казни.

Выжившие эриды вместе с Эзаром ушли обратно в Луциор. Как оказалось, почти каждый из них действовал под влиянием Мирель. Людей, которых они держали в плену, наконец освободили, и многие из них до сих пор приходят в себя, возвращаясь к прежней жизни.

Каин, несмотря на все, что произошло в те страшные дни, встал на защиту эридов. Людям трудно принять эту правду, особенно после того безумия, которое прокатилось по Веларрону. Многие до сих пор смотрят на нас с недоверием и злостью, поэтому было принято решение дать всем прожить какое-то время вдали друг от друга, не торопя события и не заставляя никого принимать то, к чему они еще не готовы. Первый месяц после войны Рогнар вместе с Лейной боролись с Вороньей хворью, передавая лекарства в самые пострадавшие районы. Алхимик никому не говорит, каким именно образом он изготовил лекарство и мне даже становится совестливо от этого. От того, что мы можем спасти столько людей, а все равно вынуждены прятать правду. Может, мы и к этому придем однажды, но сейчас не время. Люди только-только отошли от легенды о слезе, и мы не можем дать им новый повод видеть в нас еще одну цель для охоты.

Лина наконец заканчивает прическу, поправляя пару прядей у висков. Потом она быстро подхватывает платье с кровати, встряхивает его одним уверенным движением и подходит ко мне так, будто мы знакомы уже много лет, а не всего несколько недель. В ней вообще нет осторожности, с которой ко мне обычно тянутся люди, нет страха сделать лишний шаг или сказать не то. Она живая, быстрая, с ясными глазами, ловкими руками, и рядом с ней даже такая неловкая для меня сцена вдруг кажется проще.

— Я и сама могу его надеть. Просто скажи, где что завязывать.

— Можете, конечно, — Лина даже не думает отступать, и уже расправляет тяжелую юбку, глядя на меня с упрямством. — Только это платье не предназначено, чтобы его надевали самостоятельно, госпожа. Его шили так, чтобы кто-то обязательно помогал надевать, застегивать и подтягивать спину, иначе ткань сядет криво, а шнуровка перетянет плечи. Вы с ним одна просто измучаетесь, а потом еще скажете, что оно вас душит и ненавидит.

Я невольно улыбаюсь, потому что в этих словах слышится что-то очень знакомое. Лина тут же замечает эту улыбку, довольно вскидывает подбородок и уже мягче кивает на платье, понимая, что победила.

— Ладно. Уговорила. Раз уж это платье решило, что без сообщника его не победить, пусть сегодня будет по его воле.

Девушка принимается за дело с такой энергией, будто одевает не будущую проблему для всего дворца, а обычную девушку перед праздником. Ее темные волосы, подстриженные чуть ниже плеч, качаются у щек, пока она наклоняется ко мне, осторожно проводя ткань по моим рукам и расправляя рукава. Маленький аккуратный нос морщится от сосредоточенности, глаза цвета миндаля быстро скользят по вороту, плечам и швам, замечая каждую неровную складку раньше, чем я успеваю понять, что она вообще есть.

Она поправляет ворот, расправляет юбку у ног, потом заходит за спину и быстро собирает застежки одну за другой. Ее пальцы двигаются уверенно, пока она то подтягивает шнуровку, то отступает на шаг, оценивая, как садится ткань, то снова подходит и поправляет складки на талии.

— Так, вот здесь лучше выше, а тут свободнее, иначе вам будет неудобно сидеть. И плечо сейчас поправлю, оно тянет, потому что вышивка тяжелая. Стойте ровно, я почти закончила.

Когда она заканчивает, я поворачиваюсь к зеркалу и несколько секунд просто смотрю на свое отражение. Платье сидит плотно и красиво, волосы убраны наверх, шея открыта, плечи кажутся уже, а весь мой вид становится каким-то слишком… человеческим. Лина поправляет тонкую складку у локтя и, склонив голову, тоже смотрит в зеркало, ожидая моей реакции.

— Как думаешь, Его Величеству понравится? — спрашиваю я, стараясь сказать это легко и шутливо, но все равно в голосе слышится волнение, которое не удается спрятать.

— Конечно, понравится, госпожа. Его Величество и так смотрит на вас так, будто весь мир вокруг перестал существовать. А в этом платье… он вообще забудет, как дышать, когда увидит.

— Ты слишком уверенно это говоришь.

— Потому что это видно, госпожа, — Лина подходит ближе, поправляя мне волосы. — Мужчины вроде Каина Эрдана могут сколько угодно держать лицо, но если женщина им дорога, это все равно заметно. А вы ему дороги. Тут и гадать нечего.

Я снова смотрю на себя в зеркало, уже не так отчужденно, и на этот раз замечаю не только слишком дорогую для меня ткань и непривычно открытую шею, а еще и то, как оживает взгляд и теплеет лицо от одной только мысли о нем.

В дверь стучат как раз в тот момент, когда я все еще смотрю на свое отражение и пытаюсь привыкнуть к тому, что вижу. Звук выходит коротким и я почти сразу думаю о Ривене, потому что это очень в его духе: появиться без предупреждения, влезть в комнату с довольным видом и сказать что-нибудь неуместное, лишь бы я закатила глаза.

— Войдите.

Дверь открывается без спешки, и я сначала даже не смотрю толком, поправляя пальцами край рукава, а потом поднимаю глаза и замираю. На пороге стоит совсем не Ривен. Не Каин. Даже не Теоден. Не кто-то из слуг или стражи. На пороге стоит Эзар

Несколько ударов сердца уходят только на то, чтобы поверить в то, что я действительно вижу его здесь, в этой комнате. Он выглядит так же, как я помню, и в то же время иначе. В нем стало больше усталости в лице, больше чего-то сдержанного, осевшего глубоко внутрь, и от этого мне делается только тяжелее, потому что передо мной стоит эрид, который слишком многое сломал в моей жизни и все равно остался тем, кто когда-то был в ней самым постоянным.

— Что ты тут делаешь?

Эзар закрывает за собой дверь и делает несколько шагов вперед. Его взгляд скользит по моему платью и поднимается к лицу, но, к моему удивлению, в нем нет того высокомерия, с которым он смотрел на меня раньше.

— Пришел на самый важный день в твоей жизни, Селина, — отвечает он без улыбки, но и без прежней холодной отстраненности. — День, когда ты окончательно выбираешь остаться среди людей. Я не мог пропустить это.

Я отворачиваюсь к зеркалу, проводя ладонью по гладкой ткани на талии, лишь бы занять руки. В груди поднимается слишком многое сразу. Обида. Усталость. Старая привязанность, от которой я годами пыталась отучить себя, а она все равно жива, как бы мне это не нравилось. Потому что от правды никуда не деться: Эзар был рядом, когда не стало никого. Пусть неправильный. Пусть жесткий. Пусть не тот, каким я хотела бы его помнить. Но именно он поднимал меня после смерти родителей и делал это своим единственным возможным способом.

— И что теперь, Эзар. Ты пришел посмотреть, как я стою в платье и делаю вид, что у меня обычная человеческая жизнь? Или хочешь сказать, что гордишься мной, как это делают отцы в таких случаях?

Последние слова выходят резче, чем я планировала, но я не жалею о них. Они давно сидели во мне. Он слышит это, конечно, слишком хорошо, и на миг его лицо в отражении зеркала становится пустым.

— Я не имею права говорить с тобой так, будто ничего не испортил, — отвечает он после короткой паузы. — И не стану делать вид, что был тем, кем должен был быть для тебя. Но я пришел потому, что это и правда важный день. И потому, что, как бы ты ко мне ни относилась сейчас, часть тебя выросла у меня на глазах.

От его слов в горле вдруг становится тесно.

— Ты воспитывал меня, — говорю уже тише, оборачиваясь к нему всем телом. — Как умел. Как считал правильным. И в этом было слишком много твоей воли и слишком мало того, что мне было нужно. Я долго думала, что вообще ничего от тебя не получила, кроме навязанного долга и привычки терпеть боль молча.

Эзар слушает, не перебивая, и я вдруг ясно вижу, что ему тяжело слышать это. Он медленно подходит на шаг, оставляя между нами достаточно расстояния, и в этом тоже есть какая-то непривычная для него осторожность.

— Я не знал, как быть для тебя кем-то другим, — говорит он. — После потери Эларии и Каэля я думал только о том, как сделать так, чтобы ты выжила в этом мире. Чтобы никто не увидел в тебе слабость, в которую можно вцепиться. Я выбрал для этого худший из возможных способов, если говорить о ребенке.

При имени матери и отца я невольно закрываю глаза, и память тут же возвращает меня в тот день, когда меня, будучи девятилетней эридой, впервые привели к Верховному в Обитель. Эзар стоял у окна, глядя на озеро с дрейфующими льдинами, потом обернулся, посмотрев на меня тем своим тяжелым, взрослым взглядом и сказал, что моих родителей больше нет, и теперь он будет отвечать за меня.

Я снова смотрю на него и вдруг понимаю, что уже давно хочу спросить об одном, просто раньше мне казалось, что ответ ничего не изменит. Сейчас почему-то кажется иначе.

— Это совпадение? — спрашиваю я, не отводя от него взгляда. — То, что мою мать звали так же, как твою сестру?

Эзар замирает. Совсем ненадолго, но мне хватает и этого короткого молчания, чтобы понять, что нет.

— Нет, не совпадение. Твоя бабушка, Лиавель, уже носила под сердцем твою мать, когда во время вылазки в лес погиб твой дед. А когда девочка родилась, имя ей дал я. Как Верховный. И назвал ее Эларией.

Я молчу, и внутри у меня вдруг медленно складывается новая, странная мысль. Тот холодный эрид, которого я знала всю жизнь, будучи Верховным, подчинившим себе целый Луциор, не смог отпустить свою сестру. Эзар носил ее имя в себе как боль, и однажды отдал это имя моей матери, будто пытался не дать ему исчезнуть вместе с сестрой. От этого мне вдруг становится тяжело совсем по-другому, потому что за всей его властью и привычкой ломать других все это время жило что-то не зажившее и очень трогательное в своей утрате. И я вдруг понимаю, что ни разу не пыталась узнать Эзара по-настоящему. Ни разу не спрашивала, что в нем жило все это время. Раньше меня это не волновало. И тут во мне поднимается другая мысль, от которой становится почти страшно. Всю жизнь нам говорили, что мы холодные, потому что наши сердца не бьются. Что мы не такие, как люди, именно поэтому. Но, глядя на Эзара сейчас, я вдруг думаю: а что, если наша эмоциональная холодность не связана с сердцем? Что, если все это время виноваты были мы сами. Мы так долго глушили в себе чувства, так упорно давили их, прятали, высмеивали, считали слабостью, что в какой-то момент сами поверили, что ничего и не осталось. Будто холод внутри — наша природа, а не то, что мы годами в себе выращивали, лишь бы не терпеть боль, которую всегда несут за собой чувства.

От этой мысли в груди поднимается такая тоска, что я на миг перестаю понимать, как вообще стою на месте. Мне хочется подойти к Эзару и просто обнять его. Я не знаю, позволил бы он это или нет. Но в следующую секунду он, будто поняв все по моему лицу, делает шаг и обнимает меня первым. Его руки крепко сжимаются вокруг меня и вдруг я чувствую то, чего никогда прежде в нем не было. Живое, настоящее тепло его тела, и под ним — сердце. Оно бьется тихо и ровно, но

Я медленно отстраняюсь, поднимая на него взгляд, и теперь уже не могу сдержать слабую улыбку.

— Значит, ты пришел, чтобы сопроводить меня к алтарю?

— Ты всегда была сообразительной, Селина. Но нет. Не только ради этого.

Эзар еще несколько секунд смотрит на меня, потом опускает руки и отступает ровно настолько, чтобы снова видеть мое лицо целиком.

— Я долго думал, — говорит он, растягивая слова. — Изучал. Перебирал все, что знаю о нашей природе, о связях, о том, как они ложатся на эридов и чем держатся. И, кажется, я понял, как можно избавить тебя от Мирель.

— Как?

Эзар опускает взгляд на мои руки, потом снова смотрит в лицо.

— Такая связь не всегда рвется силой, Селина. Иногда ее вытесняет другая. Более глубокая и крепкая. Более древняя по своей природе. Та, что ложится на саму основу существа и уже не оставляет места ничему чужому.

Я смотрю на него, и ответ приходит раньше, чем я успеваю его обдумать.

— Обряд слияния.

Эзар коротко кивает.

— Да. Именно поэтому я и говорю о нем сейчас. Связь с Мирель держится в тебе просто как след ее силы. Выжигать ее грубо опасно. Рвать насильно еще хуже. Но если на ее месте возникнет связь сильнее, древнее и полнее, она может вытеснить эту нить, лишить ее опоры.

— Может…

— Может, — повторяет он спокойно. — Я не стану врать тебе и говорить, что это гарантия. Но это единственный путь, который я знаю.

Я всматриваюсь в его лицо, пытаясь понять, когда именно он начал думать об этом, как давно пришел к этой мысли и сколько раз уже прокрутил ее про себя, прежде чем решился сказать мне вслух именно сегодня.

— А ты… и Ривен? Вам тоже нужно пройти обряд, чтобы не умереть вместе с Мирель?

На последних словах голос сам становится тише. Мне не нравится даже произносить это вслух. Эзар смотрит на меня, а потом в его лице появляется короткая усмешка, от которой у меня внутри что-то странно сопротивляется. Потому что я не привыкла видеть его таким.

— Неужели ты переживаешь из-за меня, Селина?

— Не начинай. За Ривена я переживаю, — добавляю я уже ровнее, хотя сама понимаю, что это звучит слишком быстро. — И да… за тебя тоже…

— Не на все нужно пускать долгие споры. Я прожил слишком длинную жизнь. Видел, как эридов гнули службой. Видел, как потом нас гнали, как зверей, и как мы, озлобившись, строили уже свой порядок. Видел и то, что бывает, когда кто-то пытается встать выше всего этого и решить, что ему позволено больше, чем другим. И кажется, с меня хватит. Я уже посмотрел на себя со стороны, — он горько усмехается и я понимаю, что он имеет в виду Мирель. — Что касается Ривена, кажется этот упрямый эрид все-таки пошел по твоим стопам.

Я хмурюсь, не сразу понимая, к чему он ведет.

— О чем это ты?

Эзар чуть ведет подбородком в сторону.

— Это ты потом у своей прислуги спроси.

Я невольно перевожу взгляд на Лину. Все это время она очень старательно делала вид, что занята у столика, поправляя уже давно идеально лежащую ленту и перекладывая с места на место шпильки. Но на словах Эзара она резко замирает, а потом слишком поспешно опускает глаза.

Я уже хочу улыбнуться, глядя на нее, но в этот момент Эзар спокойно протягивает мне руку.

— Пойдем, Селина. Не будем заставлять ждать твоего… — на этих слова он запинается.

— Жениха, — добавляю я, улыбнувшись.

Эзар кивает.

— Да. Его. Не будем заставлять ждать твоего жениха.

Я вкладываю пальцы в сгиб его локтя, позволяя Эзару вести меня к двери. У самого выхода я на миг оборачиваюсь, замечая, как Лина быстро опускает голову, пряча улыбку.

За дверью уже ждут. В коридоре тихо, только вдоль стен стоят слуги и стражники, опуская головы, когда мы проходим мимо. Я чувствую на себе взгляды, чувствую, как они скользят по платью, по Эзару рядом со мной, по нашим сцепленным рукам, и понимаю, что для многих этот день уже сам по себе выглядит невозможным. Эзар идет сдержанно, и в его лице снова собирается привычная строгость, но теперь я слишком хорошо знаю, что под ней.

* * *

— Мы собрались здесь, под открытым небом, перед людьми и эридами, перед памятью мертвых и дыханием живых, чтобы засвидетельствовать союз двух судеб, — голос хранителя разносится над садом и между белыми арками. — Сегодня речь идет о выборе, который двое делают, зная цену любви, цену боли и цену жизни. Если ваши сердца готовы произнести это вслух, скажите перед всеми, по какой воле вы стоите здесь.

Я стою рядом с Каином под тонким шатром из светлой ткани, глядя на сад, залитый теплым солнцем, и никак не могу привыкнуть к тому, что этот день действительно пришел. Весна дышит вокруг живым, мягким теплом, яблони у дорожек держат на ветвях последние белые лепестки, ветер ведет по ним едва заметную дрожь, а над дальними клумбами тянется легкий запах роз, вплетенных в арку. У самого прохода сидит Агнес, выпрямившись в своем лучшем бордовом платье, сжимая платок дрожащими пальцами, рядом с ней Рогнар держит привычно ровное лицо, но даже с моего места видно, как он уже в третий раз поправляет манжет, скрывая волнение. Чуть дальше Элария сидит рядом с Адарисом, и у меня каждый раз что-то дрожит внутри, когда я замечаю, как спокойно его ладонь лежит поверх ее пальцев. Теоден расположился возле Эрис и время от времени опускает ладонь на ее округлившийся живот с таким выражением, словно до сих пор сам до конца в это чудо не верит. Ривен стоит сбоку, уже успев распахнуть ворот рубашки так, словно душные церемонии придумали лично против него, и при этом каждые несколько мгновений косится на Лину. Та держит поднос с лентами и кольцами у края ряда, делая вид, что смотрит только на хранителя, а сама, почувствовав на себе взгляд эрида, мгновенно уводит глаза куда-то в цветы. Эзар стоит позади меня, как и положено тому, кто привел меня сюда, и даже в этой спокойной торжественности в нем чувствуется собранная сила.

Я перевожу взгляд на Каина и почти сразу теряю весь остальной сад. На

— Я стою здесь по своей воле, — произносит Каин, и сад становится тише еще на одно дыхание. — И по своей любви к Селине Эйвен.

Хранитель кивает и переводит взгляд на меня.

— Я стою здесь по своей воле, — отвечаю я. — И по своей любви к Каину Эрдану.

Ветер мягко играет белыми лентами на арке. Хранитель опускает ладони на раскрытую книгу, лежащую перед ним на низком каменном постаменте.

— Тогда говорите. Сегодня ваши клятвы станут вашим домом, и каждый, кто стоит здесь, услышит, из чего вы его строите.

Каин берет обе мои руки в свои и на несколько мгновений просто смотрит так пристально, что у меня в груди поднимается знакомая, теплая дрожь. Он словно хочет сказать все сразу, но бережет слова, как бережет клинок перед решающим ударом.

— Селина, — произносит он мягко. — Я клянусь, что отныне каждый мой день идет рядом с твоим днем, каждое мое решение учитывает тебя, каждое мое возвращение ведет к тебе, и даже среди власти, войны и долга я всегда узнаю ту единственную тишину, в которой есть дом, потому что этой тишиной для меня стала ты. Я клянусь держать тебя рядом, как равную мне силу, как женщину, чью волю я чту, чью боль принимаю и чью душу берегу с тем же упорством, с каким берегу собственную жизнь. Я клянусь оставаться с тобой в каждом свете и в каждой тьме, в каждом страхе и в каждом счастье. Я люблю тебя, Селина, за то, что рядом с тобой я впервые понял, ради чего человек вообще должен жить, и сегодня я с радостью отдаю тебе свое имя, свою верность, свою судьбу и все, что еще придет после нас.

К концу этих слов в горле у меня уже стоит слишком много всего сразу. Я вижу, как Агнес все-таки утирает глаза, как Эрис улыбается, положив ладонь на живот, как Теоден, не скрываясь, смотрит на Каина с тяжелой братской гордостью, которая у него всегда прячется под иронией. Ривен тихо хмыкает себе под нос, а Лина рядом с ним вдруг промахивается пальцами мимо ленты и вынуждена ловить ее уже у самого края подноса. Ривен тут же подхватывает тонкий конец первым и, подавая ей, лениво шепчет что-то такое, от чего у нее моментально розовеют щеки. Я не слышу слов, но вижу, как она коротко поджимает губы, собираясь ответить колкостью, и потом все-таки прячет улыбку, опуская глаза.

Теперь хранитель смотрит на меня. Я перевожу взгляд на Каина, и весь страх вдруг отступает. Остается только теплое чувство, огромное настолько, что ему уже мало одного сердца.

— Каин, — начинаю я, чувствуя, как ветер касается открытой шеи, а солнце ложится на его лицо, делая его еще роднее. — Я клянусь идти рядом с тобой, как та, кто выбирает тебя снова и снова, каждый день, в радости, в усталости, в ссоре, в нежности, в любом будущем, которое откроется перед нами. Я клянусь беречь твое сердце, слышать его даже сквозь твое молчание, помнить, какой ценой оно дошло до меня, и никогда не обращаться с твоей любовью как с чем-то привычным, потому что для меня она всегда останется чудом, к которому хочется прикасаться бережно и благодарно. Я люблю тебя, Каин, за твою силу и за твою уязвимость, за твою отважность и за твою верность, за твою тишину, в которой мне всегда есть место. И сегодня я отдаю тебе свою руку, свое имя, свою нежность, свою верность и все свое будущее.

Его пальцы на моих руках сжимаются сильнее, и на одно короткое мгновение мне кажется, что он сейчас вообще забудет, что вокруг нас стоят люди. Его взгляд темнеет и я едва удерживаю улыбку, потому что узнаю это выражение слишком хорошо.

Хранитель дает нам несколько секунд тишины, понимая, что после таких слов человеку требуется хотя бы один вдох, чтобы снова почувствовать землю под ногами. Потом он слегка кивает Лине. Та вздрагивает, быстро подходит с подносом, и ровно в этот момент Ривен, сделав шаг в сторону, задевает ее локтем.

— Осторожнее, госпожа служанка, а то уроните королевское счастье прямо мне на сапоги, — тянет он вполголоса, подхватывая качнувшееся кольцо прежде, чем оно успевает скатиться по ткани.

— Если бы вы стояли спокойно хоть одно мгновение, я бы донесла его без помощи великого героя, — шепчет Лина в ответ, не поднимая на него глаз, но голос у нее звучит уже слишком живо для простого раздражения.

— Мне нравится, как ты признаешь мое величие.

— Я вижу только вашу наглость.

— Одно другому часто помогает.

Она забирает кольцо из его пальцев чуть резче, чем нужно, и успевает бросить на него такой взгляд, что Ривен едва заметно улыбается уже совсем по-настоящему. Я ловлю этот короткий обмен, ощущая в груди теплую искру, потому что даже в собственную свадьбу жизнь вокруг меня продолжает двигаться, шутить, краснеть, спотыкаться и именно от этого кажется такой настоящей до боли.

Каин берет первое кольцо. Его ладонь почти не дрожит, но я слишком хорошо знаю его, чтобы видеть, сколько чувств он сейчас удерживает под этой внешней собранностью. Он надевает его мне на палец. Я беру второе, поднимаю взгляд на Каина и надеваю ему на его палец.

Хранитель закрывает книгу и отступает на шаг. Ветер проходит по саду уже сильнее, поднимая лепестки с каменной дорожки.

— Перед всеми, кто собрался здесь, перед небом над вами и перед памятью тех, кто привел вас к этому дню, я признаю ваш союз заключенным. Берегите друг друга так, как клялись сейчас. Идите вместе. Живите вместе. Любите вместе.

Каин больше не ждет ни секунды. Его ладонь ложится мне на затылок, он притягивает меня к себе тем уверенным, жадным движением, и целует так, что мир вокруг на одно мгновение растворяется в тепле его губ. Толпа взрывается голосами, смехом, одобрением, чей-то радостный выкрик перекрывает общий шум, а у меня внутри остается

Когда Каин отстраняется, я все еще держусь за его плечи, потому что земля под ногами кажется слишком неустойчивой.

— Жена моя, — тихо говорит он, и в этих двух словах столько тепла, что мне хочется улыбаться.

— Муж мой, — отвечаю я, касаясь пальцами его щеки.

Первой к нам подходит Агнес, оттесняя всех с той решительностью, с какой, наверно, когда-то прогоняла дворцовую прислугу от печей.

— Дайте пройти женщине, которая с самого начала знала, что вы оба сведете меня в могилу, а потом все-таки устроите такой день, — ворчит она, уже обнимая меня крепко. — Селина, девочка моя, какая же ты сегодня красавица, у меня прямо сердце прыгает, а ты, упрямый мальчишка, смотри у меня, береги ее так, как только что наобещал, потому что я запомнила каждое слово и в старости прекрасно умею напоминать.

— Я даже не сомневался, — хрипло усмехается Каин, целуя ее в висок.

Элария подходит ко мне с сияющим лицом, обнимает долго, прижимаясь щекой к моей щеке, и я чувствую в этом прикосновении весь наш долгий путь, все потери, все находки, все то, что вообще привело нас к сегодняшнему солнцу. Адарис берет мою руку и склоняет голову с аристократической точностью.

— Береги это счастье, Селина. За такие вещи в любом веке приходится сражаться, и ты уже заслужила право жить в нем.

— Благодарю, — отвечаю я.

Теоден появляется вместе с Эрис, осторожно придерживая ее за спину и локоть, хотя сама она выглядит совершенно довольной жизнью и готовой при нужде толкнуть его локтем.

— Вот теперь уже официально, — произносит Теоден, глядя на Каина с кривой улыбкой. — И раз уж сегодня вокруг столько красивых слов, я скажу просто. Я рад видеть тебя живым, счастливым и наконец-то женатым. А тебя, Селина, я поздравляю с тем, что ты добровольно берешь на себя весьма упрямое создание, с которым иногда проще воевать, чем спорить.

На словах Теодена Эрис выразительно закатывает глаза. Потом она все-таки улыбается, мягко толкая его локтем в бок, и Теоден тут же делает вид, будто это страшный удар, способный свалить даже закаленного воина. Я уже хочу ответить что-нибудь в духе Теодена, но в этот миг мой взгляд сам уходит в сторону Эзара. Он стоит поодаль, с привычно прямой спиной, в светлом весеннем свете, который ложится на его лицо неожиданно мягко. Он подходит последним из близких, и, когда останавливается передо мной, шум сада отступает в сторону.

— Ты прекрасна, Селина, — говорит он спокойно. — И сегодня я впервые смотрю на тебя без тревоги за то, сумеешь ли ты выжить в том мире, который выбрала. Теперь я вижу, что ты в нем живешь. Это куда важнее.

В горле у меня снова становится тесно.

— Каин, — произносит он, поворачиваясь к нему. — Береги ее лучше, чем это получилось у меня.

Каин молча кивает на его слова.

Праздник постепенно распускается вокруг нас. Слуги несут вино и блюда, смех становится свободнее, музыканты у дальних ступеней начинают играть что-то легкое. Каин почти не отпускает мою руку, даже когда к нему по одному подходят лорды, капитаны, люди из города. Он отвечает всем, слушает, кивает, а ладонь на моей спине то и дело напоминает мне, что среди всего этого движения я все равно остаюсь для него самым главным.

Я улыбаюсь очередной пожилой даме, желающей нам долгих лет и спокойного дома, потом перевожу взгляд дальше по саду и вдруг замечаю Рогнара. Он стоит в стороне от остальных, у низкой каменной ограды, за которой цветут лилии. В одной руке у него кубок, к которому он не притрагивается, в другой он держит перчатки, сминая их длинными пальцами.

Я сильнее сжимаю пальцы Каина, привлекая его внимание. Он сразу поворачивается ко мне, оборвав очередное поздравление.

— Я сейчас вернусь, — говорю я, кивнув в сторону Рогнара.

Каин бросает короткий взгляд туда, куда я смотрю, и сразу все понимает.

— Иди, — произносит он негромко, проводя пальцами по моей спине напоследок. — Я буду здесь.

Я отхожу от него, и вместе с несколькими шагами ко мне возвращается странное волнение, которое бывает перед разговором, слишком долго откладывавшимся.

Рогнар замечает меня, хотя делает вид, что нет. Я вижу, как у него на миг дергается скула, как он переводит взгляд на лилии, на чашу в своих руках, куда угодно, только не на меня.

— Ты все-таки пришел, — говорю я, остановившись рядом с ним у ограды.

— Агнес настаивала. Да и… не мог же я отказать самому королю.

Я невольно улыбаюсь, услышав это неловкое, неуклюжее оправдание, за которым слишком ясно видно, что дело вовсе не только в Агнес и не в короле. Рогнар замечает мою улыбку и сразу морщится, жалея, что вообще открыл рот.

— Не смотри так, — бурчит он. — Я и без того чувствую себя здесь нелепо.

— А ведь ты был прав тогда. В охотничьем доме.

Он резко переводит на меня взгляд. Лицо у него на миг становится закрытым, почти жестким, словно я одним движением толкнула дверь, которую он старательно держал запертой. Я вижу, как ему неприятно даже само прикосновение к тем временам, как в глазах мелькает усталое раздражение на прошлое, к которому он не хочет возвращаться.

— О каких именно словах ты сейчас говоришь? — спрашивает он после короткой заминки.

— О том, что в каждой легенде есть зерно истины, — произношу я спокойно. — Что сказки не вымысел. Они просто искаженная правда о том, что было когда-то на самом деле.

На этих словах он устало усмехается. На его морщинистом лице проступает усталость человека, который слишком долго строил свою жизнь на одной версии мира, а потом увидел, как она осыпается у него в руках.

— Я вкладывал тогда в эту фразу совсем другой смысл, — отвечает он, проводя большим пальцем по краю кубка. — И вся правда в том, что все, о чем я думал, оказалось ложью. Выдумкой одной эриды, которая хотела спасти своего брата.

Я поворачиваю голову, глядя в ту сторону, где среди гостей стоит Эзар. Он сейчас говорит с кем-то из старших лордов.

— Тот самый брат сейчас стоит вон там, — говорю я, кивая на него.

Рогнар прослеживает мой взгляд.

— Я уже ничему не удивляюсь, — произносит он сухо. — После всего, что видел за последний год, меня, пожалуй, перестанет удивлять только моя собственная смерть. Да и то не факт.

Я тихо усмехаюсь, а он, заметив это, качает головой с таким видом, будто не понимает, как вообще дошел до жизни, в которой стоит на королевской свадьбе и обсуждает древние легенды как семейные сплетни.

— И все же, — говорю я, поворачиваясь к нему всем телом, — это не делает твои слова тогда менее верными. Просто правда оказалась не той, какую ты искал.

Рогнар смотрит на меня дольше обычного, потом медленно кивает, признавая это неохотно, но уже без желания спорить.

— Да, — отвечает он наконец. — Пожалуй, в этом ты права. Легенды просто оставляют людям удобную часть правды и прячут ту, которую тем не хочется видеть.

Он замолкает, и я чувствую, что именно сейчас могу сказать остальное, то главное, ради чего вообще подошла сюда.

— Я прощаю тебя, Рогнар.

Он замирает.

— Селина, — начинает он хрипло, потом сразу умолкает.

Я мягко качаю головой.

— Нет. Сейчас не перебивай меня. Ты уже просил у меня прощения, и тогда я еще не готова была простить тебя. Я верю в твое раскаяние. Вижу, что ты делаешь все, чтобы исправить ошибки прошлого. Вижу, что ты не прячешься от того, кем был и не оправдываешь себя. И мне больше не хочется нести этот груз между нами.

Он отводит взгляд, и я вижу, как ему тяжело это слушать.

Я делаю короткий вдох.

— Моих родителей не вернуть, — произношу я тише, и на этих словах голос все-таки чуть дрожит. — Тот плен тоже не исчезнет. Ничего из этого нельзя отменить, как будто оно было страшным сном. Но если я буду держаться только за это, то позволю прошлому и дальше отравлять все, что есть сейчас. А я больше не хочу жить так. Не хочу смотреть на тебя и видеть только то чудовище, которым ты был для меня когда-то, если сама уже знаю, что ты давно не только оно.

— Селина… — повторяет он уже тише. — Ты даешь мне больше, чем я заслужил.

Я несколько секунд просто стою рядом, потом поднимаю руку и осторожно, почти неловко хлопаю его по плечу. Жест выходит для меня самой непривычным, почти странным, и, кажется, он чувствует это тоже, потому что на миг даже поворачивает ко мне голову с выражением удивления, которое не успевает спрятать.

— Иди отдыхай, — говорю я, уже с мягкой улыбкой. — Ты все-таки на свадьбе, а не на похоронах, Рогнар. И, кажется, Агнес тебя уже заждалась.

На этих словах он наконец смотрит туда, где среди гостей действительно видна Агнес, что-то оживленно объясняющая одному из слуг. В лице Рогнара на миг появляется слабая, усталая усмешка.

— Эта женщина переживет нас всех просто назло, — бурчит он. — И еще успеет раздать каждому по указанию, как именно это следовало делать правильно.

— Значит, тебе лучше не заставлять ее ждать.

Я отступаю на шаг, еще раз коротко взглянув на него, и разворачиваюсь обратно к саду.

Музыка сразу становится громче. Смех, звон бокалов, голоса, движение ткани, свет на листве — все снова подхватывает меня, но теперь внутри уже нет той тяжести, с которой я шла к Рогнару. Я иду по дорожке между столами и цветущими кустами, и мне кажется, что даже воздух стал легче.

Каин замечает меня и отделяется от группы людей еще до того, как я успеваю дойти до него, и сам идет навстречу. Когда он оказывается рядом, его ладонь тут же ложится мне на талию, а взгляд внимательно скользит по моему лицу, слишком хорошо меня читая.

— Ты все-таки ему это сказала.

Я киваю. И теперь, кажется, точно все. Так легко мне никогда не было.

На этих словах его лицо мягко меняется. Что-то теплое, глубокое проходит во взгляде, и он сильнее притягивает меня к себе.

— Тогда это действительно хороший день.

— Замечательный день.

В следующий миг где-то дальше по саду раздается первый, глубокий звук рояля. Он ложится на шум голосов так неожиданно, что разговоры рядом на секунду сами стихают. За роялем сразу мягко вступает виель.

Я поворачиваю голову на звук и сразу нахожу их глазами.

Под открытой аркой у дальнего края сада, где вечерний свет уже ложится мягче и золотистее, за черным роялем сидит Адарис. Рядом с ним стоит Элария с виелью в руках, слегка повернувшись к нему плечом. Ее лицо светится мягким вниманием, смычок идет плавно и уверенно, а музыка между ними звучит не как выступление для гостей, а как что-то слишком личное, случайно ставшее слышным всем.

В груди от этого зрелища разливается тепло.

— Потанцуй со мной.

Я резко смотрю на Каина, и от неожиданности у меня вырывается нервный смешок.

— Это плохая идея.

— Почему?

— Потому что я не танцевала, Каин. Никогда.

Он смотрит на меня секунду, будто ждет, не шучу ли я, а потом на его лице медленно появляется улыбка, в которой нет ни капли насмешки. Только интерес и что-то еще более опасное — удовольствие от того, что теперь у него есть еще одна вещь, которую он может делать со мной первым.

— Никогда? — переспрашивает он.

Я качаю головой, чувствуя, как щеки уже предательски теплеют от одной только мысли о том, что сейчас окажусь у всех на виду и совершенно не буду понимать, куда ставить ноги.

— В Луциоре, знаешь ли, не было привычки устраивать балы, — говорю я, стараясь звучать сухо, но уже сама слышу, что в голосе слишком много смущения. — А потом как-то не случилось подходящего вечера, чтобы кто-то решил научить меня кружиться под музыку перед толпой людей.

— Тогда тем более. Первый танец у тебя будет со мной.

Он уже кладет ладонь мне на талию, словно заранее знает, что я все равно не уйду. Я смотрю на него с нарастающим недоверием, в то время как музыка рояля и виели заполняет сад все шире, подталкивая людей к движению.

— Каин, я серьезно, — говорю я тише. — Я не умею. Совсем. Я сейчас наступлю тебе на ноги, запутаюсь в платье и опозорю тебя перед всем Веларроном в

Он наклоняется ближе.

— Во-первых, ты не способна меня опозорить. Во-вторых, если ты наступишь мне на ногу, я переживу. В-третьих, сегодня ты моя жена, а значит, если кто-то решит смотреть слишком внимательно, это уже будет его проблема, не твоя.

Я не удерживаю улыбки, хотя все еще качаю головой.

— Ты невозможен.

— Да, — соглашается он без малейшего смущения. — И я все еще жду танец.

Я выдыхаю, глядя мимо него туда, где уже несколько пар начинают осторожно двигаться по гладкому камню между столами и цветами. Теоден, конечно, первым тянет Эрис ближе к себе, но та только поднимает брови и явно велит ему даже не мечтать о резких движениях.

Я снова перевожу взгляд на Каина.

Он ждет. Не давит. Не торопит. Просто стоит рядом с этой своей спокойной уверенностью, от которой мне всегда труднее всего сопротивляться.

— Хорошо, — сдаюсь я наконец. — Но потом не жалуйся.

Он берет мою руку в свою, другой ладонью уверенно ведет меня ближе, и в следующий миг я уже стою вплотную к нему. Мои пальцы сначала слишком напряженно цепляются за его плечо, и я сама замечаю, как деревянно держусь.

— Расслабься, — произносит он, крепче сжимая мою талию. — Это не бой.

— Ты бы удивился, как сейчас с этим спорит мое тело.

Он тихо выдыхает что-то похожее на смех, потом двигается первым, медленно и так мягко, что я не замечаю самого начала.

— Смотри на меня, — говорит он. — Не на ноги. Не на гостей. Только на меня.

— Это коварный совет.

— Почему?

— Потому что, если я буду смотреть только на тебя, я вообще забуду, что должна делать.

В этот момент он делает еще один плавный шаг, ведя меня за собой, и я, сама не ожидая, двигаюсь следом. Потом еще раз. И еще. Медленно и без спешки, будто он действительно заранее просчитал, как подстроить свой ритм под мою неуверенность.

Я всматриваюсь в его лицо, стараясь удержаться именно на нем, как он и велел. На линии губ, на спокойном взгляде, на той внимательности, с которой он следит за мной. Музыка рояля под пальцами Адариса становится глубже, а виель Эларии уводит мелодию выше.

— Вот так, — произносит Каин, когда я в очередной раз двигаюсь вместе с ним без ошибки. — Видишь? Ты уже танцуешь.

Я смотрю на спокойную собранность его лица, на ту уверенность, с которой он держит меня, и именно от этого внутри снова поднимается мысль, слишком важная, чтобы отложить ее на потом.

— Каин… я… — начинаю я, чувствуя, как слова цепляются друг за друга от самой их серьезности. — Ты уверен, что хочешь этого?

Он смотрит на меня внимательнее, сразу понимая, что речь уже не о танце.

— Ты об обряде слияния? О том, чтобы слиться с твоей душой, телом и кровью окончательно?

Я едва заметно киваю.

— Да.

— Я даже не сомневаюсь.

— После этого я перестану ощущать других так, как ощущаю сейчас. Я стану полностью зависеть от тебя, пока Рогнар не разберется и пока я не научусь жить собственным имфирионом. Если вообще научусь. Это уже не просто клятва, Каин. Не просто связь, которую можно носить как красивый знак. Это будет очень глубоко. Слишком глубоко. И я не хочу, чтобы ты шел на это, не понимая, что именно выбираешь.

— Тут даже не нужно сомневаться. Если речь идет о том, чтобы разорвать твою связь с Мирель.

— Каин…

— Нет, послушай меня, — произносит он уже тише, но так, что я сразу замолкаю. — Ты говоришь об этом так, будто предлагаешь мне жертву, которую я должен долго обдумывать, взвешивать и, возможно, великодушно принять. Но для меня все гораздо проще. Пока в тебе живет нить, которая ведет к Мирель, ты не свободна. Пока твоя жизнь зависит от ее дыхания, я не смогу считать, что ты в безопасности. И если есть способ вырвать тебя из этого окончательно, я не стану колебаться только потому, что эта связь пройдет через меня.

— Но ты не знаешь, как это изменит тебя, — шепчу я. — Не знаешь, что будет потом. Может быть, ты тоже начнешь чувствовать иначе. Может быть, тебе станет тяжелее. Может быть, ты…

— Может быть, — спокойно перебивает он. — Но я все равно пойду на это. Селина, я уже выбрал тебя однажды там, где цена была выше любой нынешней неопределенности. И выбрал бы снова. Неужели ты правда думаешь, что теперь я начну отступать из-за страха перед тем, что наша связь станет еще теснее?

— Ты говоришь так, будто это совсем тебя не пугает, — шепчу я.

— Меня пугает только мысль, что я мог бы оставить тебя в этой связи еще хоть на один день дольше, чем нужно. Все остальное я переживу.

Я больше ничего не говорю. Только смотрю на мягкий вечерний свет у него на лице, на ту спокойную силу, с которой он держит меня рядом, и понимаю, что мне уже не нужно искать в этом дне никаких особых слов. Все главное давно сказано.

Музыка все еще льется над садом, рояль звучит глубже, виель ведет мелодию тоньше, а вокруг нас смеются, говорят, поднимают кубки. Теоден что-то слишком громко объясняет Алерику, Эрис качает головой, Лина прячет улыбку, когда снова ловит на себе взгляд Ривена.

Я успеваю охватить все это одним взглядом, и в груди становится так полно и тихо, что мне почти трудно дышать.

— Пойдем, — произносит Каин.

Я поднимаю на него глаза.

— Уже?

На его губах появляется та самая улыбка, от которой у меня каждый раз слабеют колени.

— У нас есть не завершенное дело, помнишь?

Я тихо улыбаюсь и вкладываю пальцы в его ладонь.

Мы уходим, не привлекая к себе лишнего внимания, просто медленно выскальзываем из круга света, музыки и голосов. Каин держит меня, будто в этом мире действительно нет ничего естественнее, чем я рядом с ним. И в этот миг я знаю наверняка: ледяной иней больше не властен над моим сердцем. Потому что холод бессилен там, где жива любовь.

Эпилог

Не было животворнее эпохи, чем та, что пришла после великого излома, когда мир, переживший восстания, мор и старые долги крови, наконец решился измениться. Не

О короле Каине Эрдане в поздних летописях писали прежде всего, как о правителе, который не ограничился браком с эридой и красивыми словами о мире, но действительно вернул эридам место рядом с людьми, поставив их наравне с прочими народами Альверонда. Исполняя обещание, данное когда-то в самые темные дни, он объездил города, и в каждом говорил одну и ту же правду о прошлом. Для многих это стало потрясением, для иных — унижением, для некоторых — поводом к гневу, но король не отступил и не смягчил ни одного слова, ибо считал, что мир, построенный на полуправде, неизбежно снова приведет к крови. И потому именно его запомнили не только как сильного государя, но как человека, выполнившего свое обещание до конца и сделавшего правду основанием новой эпохи.

О королеве Селине писали особенно много, ибо даже в поздние годы не находилось человека, способного смотреть на нее равнодушно. Как королева она не осталась молчаливым знаком мира между двумя народами, но быстро стала его живой опорой. Именно при ней в Веларроне появились первые открытые дома примирения для людей и эридов, первые общие лечебницы, и первые новые своды закона, защищавшие эридов как подданных. Она много ездила по городам и окраинам, являясь туда, где еще жили суеверие, обида и недоверие, и одним своим спокойным присутствием делала для нового порядка больше, чем иные советники долгими речами. А когда через два года после свадьбы королева родила наследника, весь Альверонд замер, ибо многие с тревогой ждали, каким окажется дитя союза эриды и человека, не станет ли оно новым знамением беды или новым чудом, которого мир не сумеет принять. Но младенец родился человеком, и лишь глаза его с первого дня сияли редкой, невозможной красотой — чистым аметистовым светом, унаследованным от матери. И даже самые суеверные смолкали, глядя на него, словно сама новая эпоха положила им на руки зримое доказательство того, что жизнь способна соединять то, что веками казалось несовместимым.

Ривен, тот самый беловолосый насмешник, о котором в народе ходило немало историй, остался в летописях фигурой почти легендарной еще при жизни. По воле короны он был назначен связующим между Луциором и Веларроном, к ужасу советников, к восторгу солдат и к постоянному внутреннему раздражению тех, кто считал, что дипломатия требует скучного лица и сдержанного языка. Но, как ни пытались его представить то грубияном, то дикарем, то неудобным героем, все записи сходятся в одном: именно он понимал обе стороны слишком хорошо, чтобы дать им снова скатиться в привычную взаимную ненависть. Позже в придворных записях рядом с именем Ривена все чаще стало появляться и другое имя — Лины Верн, сперва как имя служанки при королеве Селине, а затем уже как имя его супруги.

Об алхимике Рогнаре Маре писали с особой осторожностью, потому что ни одна летопись не решалась до конца сделать из него ни злодея, ни праведника. Слишком страшным было его прошлое и слишком важной оказалась его роль в спасении тех, кого он когда-то помогал губить. Именно его труды и открытия помогли Альверонду окончательно остановить Воронью хворь. Он же, по велению короны и по собственной упрямой воле, много лет работал рядом с эридами, помогая им учиться жить собственным имфирионом, не цепляясь за человеческие чувства как за единственный источник силы, и с каждым годом эта древняя нужда слабела, пока не стала для нового поколения эридов страшным воспоминанием о прошлом. Говорят также, к большому изумлению двора и к тайной радости всех, кто знал их обоих, что на склоне лет он все же женился на бывшей придворной поварихе Агнес Хейл. А завершив службу, он наконец ушел на заслуженный покой, унеся с собой не славу и не почести, а тихое уважение целого королевства, прекрасно знавшего, сколько жизней было спасено его поздним трудом.

О Теодене Остране летописцы неизменно пишут с особым теплом. У них с Эрис Рассел родилось трое детей, и все три раза судьба, к немалому изумлению самого Теодена, даровала ему дочерей, так что в старых письмах сохранилось немало шуток о том, как грозный воин и бывший командир личной стражи оказался окружен одними маленькими госпожами, вертевшими им куда увереннее любого совета. Со временем он окончательно оставил службу, предпочтя славе и строевому шуму жизнь рядом с семьей. Эрис же, не зная покоя и в мирные годы, продолжала разрабатывать новые механизмы, укрепления, способы связи и иные полезные технологии, которыми позже славился обновленный Веларрон.

Об Адарисе Эрдане и Эларии Дарр в поздних летописях всегда писали с особой тишиной, словно сами хронисты чувствовали, что жизнь этих двоих после всего пережитого стала редким, выстраданным покоем. Они остались жить в замке, заняв старое крыло, долгое время стоявшее полумертвым воспоминанием о другой эпохе. Почти сразу после рождения королевского наследника в этом крыле появились на свет близнецы — мальчик и девочка, чем двор еще долго жил как счастливым знамением. Девочка была полной копией матери, унаследовав ее белые волосы, мягкую светлую красоту и тот особый ясный взгляд, в котором рано проступала глубокая внимательность Эларии, тогда как сын с первых лет удивительно напоминал отца, повторяя его лицо, осанку и даже ту раннюю сдержанность, что у иных детей появляется лишь с возрастом. Сохранилось и другое воспоминание, особенно любимое теми, кто служил тогда в замке. Говорили, во время разбора старых хранилищ, где десятилетиями пылились забытые вещи, нашли часть старого клинка. Адарис забрал находку и в тишине кузницы вернул оружию ту форму, которую когда-то задумал. А потом вручил его Эларии, как ту часть собственной жизни, которая слишком долго оставалась оборванной.

Мирель Вран держали в темнице до тех пор, пока Рогнар не нашел способ разорвать ее связь с теми эридами, которых она вернула к жизни: вместо того чтобы искать решение в других, он занялся самой Мирель, шаг за шагом ослабляя в ней ту силу, которой она удерживала возвращенных, заставляя связь распадаться изнутри. Мирель выпустили из заточения лишь тогда, когда ей удалось научиться жить без человеческого имфириона.

Что же до Луциора, того сурового места, что веками жил как рана, спрятанная в горах, то и он изменился. Верховный Эзар Дарр был признан прочими правителями Альверонда наравне с королями человеческих земель. При нем Луциор перестал быть лишь закрытым убежищем эридов и начал жить как настоящее государство: были налажены торговые пути, заключены новые соглашения, в горную крепость потянулись мастера, лекари, редкие товары, ткани, металлы и знания, а сами эриды все чаще покидали прежнюю изоляцию, учась существовать не как тени старого мира, а как его полноправная часть. И хотя белые волосы, аметистовые глаза и сама природа эридов по-прежнему отличали Луциор от прочих земель, с каждым годом он все меньше напоминал обитель изгнанников и все больше — обычное, пусть и необычайно красивое северное государство, где тоже росли дети, велась торговля, заключались браки, звучала музыка и строилось будущее.

Историки последующих лет не раз спорили, можно ли назвать тот век началом истинного мира. Одни утверждали, что слишком много крови было пролито до него, чтобы после говорить о мире без оговорок. Другие возражали, что именно в этом и состоит его величие. Так или иначе, никто из них не сумел оспорить главного: после Каина и Селины старый Альверонд уже не мог вернуться к себе прежнему.

И если ныне, в поздние мирные годы, какой-нибудь мальчик или девочка, сидя у огня, спросит, правда ли, что была когда-то королева-эрида, чье сердце сначала не билось, а потом научилось жить ради любви, и правда ли, что был король, выбравший ее не вопреки миру, а против него, летописец не станет отмахиваться, называя это красивой сказкой. Он скажет иначе.

Все это было.

И даже больше, чем могут вместить слова.

Потому что всякая сказка действительно хранит зерно истины, а самые великие эпохи начинаются там, где кто-то однажды решается не просто пережить свое время, а сделать его достойным памяти.

Имя Селины Эйвен было возвращено в летописи Луциора как имя женщины, чья судьба изменила ход истории эридов и людей.

Из хроник Луциора

Автор: Эзар Дарр

От автора

Дорогой читатель!

Завершая этот цикл, мы оставляем позади мир, который долгие века строился на «холодном расчете» и подавлении чувств. Мы прошли долгий путь от белоснежных коридоров Ордонанса и пыточных кресел охотничьего дома до вершины башни Свода и берегов ледяного озера Луциора.

В начале этой истории нам казалось, что«сказка — это не ложь, а искаженная память о том, что было». Мы вместе с героями искали «зерна истины» в древних легендах и обнаружили, что самая страшная ложь — это та, что заставляет живых существ верить в собственную неполноценность. Эриды верили, что они — лишь «хладные тени», инструменты короны, лишенные права на сердце и слезы. Но Селина и Каин доказали. что даже лед может треснуть, если за ним скрывается воля, способная бросить вызов самой смерти.

Пусть в памяти останется образ одинокой льдины на озере Луциора, принявшей форму сердца — символ того, что ни одна Грань не способна разлучить тех, кто предназначен друг другу.

Спасибо, что дочитали эту историю до конца. Ведь, как говорил Каин, каждая ее глава стоила того, чтобы быть прожитой.