Лабиринты моей Души. Книга 2

Пролог

Тьма окутывала его сознание, когда он решался взглянуть на одну из лож бельэтажа. Находясь с супругой-француженкой, братом и матушкой в ложе бенуара он будто вскользь всматривался полусумрак второго этажа.

Как только он вошёл в зал, его сердце вздрогнуло совершенно по-особенному. Оно замерло на момент от предчувствия.

Кристаллы огромной люстры, сияющие в полумраке высоких сводов одного из самых больших публичных мест в Лондоне, навеяли воспоминания. Он словно слышал их перезвон, тот другой, почти пять лет назад; они, как звёзды, несущие вечное сияние, шептали о том, что он возможно упустил в жизни нечто важное.

Сиятельная публика устремилась в свои ложи, усаживаясь на мягкие, роскошные кресла, готовая погрузиться в мир музыки и искусства. Ожидание холодом скользнуло по спине. Его спутница достаточно спокойно выносила непринятие её личности светским обществом, полагая, вероятно, что люди ко всему привыкают; соответственно, когда-нибудь привыкнут и к ней.

Его глаза пытались смотреть сквозь толпу, жадно ожидая мгновения, он знал, что она здесь. Ему доложили — маркиза ди Роджадео с семьёй прибыла на венчание княжны Соколинской в Лондон. Они планировали посетить оперу. Ни один мускул не дрогнул на лице; не выдал бури в его душе.

Желание украсть её хотя бы взглядом жгло непреодолимо.

Отношения их закончились, увы, так и не успев начаться.

Просто увы?

Как же это не соответствует тому, что ощутил в тот момент благородный лорд, когда сразу по приезде из России в Англию он узнал, о своём разводе. Такими связями не обладала даже лучшая подруга королевы. Англиканское сообщество, считающее себя частью Единой, Святой, Вселенской и Апостольской Церкви, самым непостижимым образом было на стороне леди из России.

Отчего-то очень своевременно мадам Стефани-де Шартье, его нынешняя супруга, а на тот момент дама, родившая ему сына-бастарда, так вот, отчего-то она решила вдруг покинуть загородное поместье и расположиться в его доме в самом центре Лондона.

Совершенно не скрываясь француженка совершала прогулки с его матушкой и была достаточно общительна, представляясь при этом для всех леди Стефани Майерс. Слухи всколыхнули общество. Оно испытывало шок, его завоёвывали самым омерзительным образом.

Лорду Майерсу же стали вдруг приписывать желание развода с леди Ольгой, с чем он как, оказывается, и поехал в Россию. Духовному главе Англиканской церкви-архиепископу Кентерберийскому была составлена петиция о беззаконии и бездействии Его Величества в совершенно возмутительной ситуации.

Факт двоежёнства, был вопиюще скандальным.

Говорят, что даже папа в Риме замер в удивлении от таких вот вещей. А они действительно имели место быть на тот момент. Англиканская церковь просто обязана была принять меры.

Кто-то очень умно воспользовался всей этой ситуацией, а, возможно, и сам создал её. Всё было разыграно словно по нотам.

Его не только будто обыграли в покер.

Нет.

Отнюдь.

Его даже не подпустили к игре.

Развод состоялся в присутствии представителей и адвокатов леди маркизы.

Отполированные ногти впились в бархат подлокотника.

Не выносимо было осознавать себя в роли глупца.

Их взгляды даже не пересеклись, но его сердце отчего-то замирало на мгновение. Прошлое наваливается всей своей тяжестью; обволакивает воспоминаниями.

Перед глазами стоит невинная, неискушённая, практически ребёнок; далёкая от лести и фальши. Она пытается объять необъятное в одном своём этюде, справляясь с восхищением, обозревая вокруг себя целый мир; не замечая при этом обольстителя, который, пользуясь ситуацией, ведёт себя запланировано гадко. Бурлящий поток эмоций, родившихся из истории их отношений, ударил его, словно под дых. Он ощутил, прилив непонятых чувств и даже некоторую боль потери.

Любовь?

Но откуда ей было взяться?

Он помнит её глаза, затуманенные слезой после консумации брака. Он повёл себя мерзко, холодно сказав, что надеялся познать больше чувств от близости с ней, а после сразу уехав в пригород к очередной содержанке, он будто забыл свою суженную. Навестив жену после недельного отсутствия, нашёл её другой. Не было больше наивной девочки из России. Она была холодна, словно застыла в ожидании чего-то.

Ведь даже речи не было об увлечённости. Тогда.

Почти два года после его приезда из России пролетели как один день. Не было воспоминаний, почти. Её приезд всколыхнул опять что-то спрятанное глубоко внутри.

Она так и продолжала глядеть Не на него. Её глаза излучали смесь удивления и необыкновенной теплоты, миледи была поглощена действием, что происходило на сцене.

Горькая улыбка тронула его губы — она не изменяла себе; её изящная ручка будто грифелем водила по бархату подлокотника кресла, перчатка залегла морщинками совсем уже не по протоколу. Но её это мало влекло в данный момент. Ведь всё, что происходило на сцене, происходило только для этой ложи.

Однако же общество было увлечено другим действием, которое разыгрывалось в зале. Ведь именно по этой причине сегодня в опере был аншлаг.

Для его дочери было установлено высокое кресло, и трёхлетняя девочка спокойно наслаждалась премьерой. Бетховен был бы, наверное, счастлив, увидь он, как проникся ребёнок историей простой горожанки из Франции, которая спасала своего супруга от казни в тюрьме во время революции.

Давали произведение Бетховена «Фиделио» на либретто господина Буйи «Леонора, или супружеская любовь»

Вовремя особо трогательной сцены произведения, его лорнет, уже не отклоняясь и не скрываясь, был направлен только в одну сторону.

Не было дела до актёров из Вены; не было дела до дамы, сидящей рядом — леди Стефани Майерс свела в недовольстве брови. Веер его матушки… ах право будь он неладен этот веер, рассекающий воздух с удвоенной силой.

Зрители происходящего замерли, боясь пропустить самое важное в этом сезоне.

Он будто слышал, как сердце его экс супруги толкало потоки крови, а венка на шее в унисон билась толчками. Её ритмы сердечных сокращений — источник жизни Его Вселенной; глаза не отпускали место, где скрывались прикрытые кружевом для декольте, нежные груди, что оставались всё же слегка искусно обнажёнными и излучающими магнетическое притяжение.

Вот её голова слегка отклонилась: несмело оголённое по моде плечо, и благородная линия шеи женщины будто свели его вновь с ума; посетила безумная, дикая по своему содержанию мысль: он бы был счастлив впиться губами в это место.

Счастлив?

Нет!

Ему это жизненно необходимо.

И в то же время он будто ощутил привкус тёплой, опьяняющей крови

Её.

Такой желанной леди. Он явственно ощущал металлический вкус во рту.

И маревом всё плыло вокруг. Он словно замедленно видел каждый взмах её ресниц и в дыхании поднятую и опустившуюся совершенную

Зубы сжались неистово.

Укус.

Всего только один. Жажда!

Он слышал своё сердце в сознании. Стук.

Оно билось только для Неё.

Ольга!

Не в силах справиться с ощущениями, отклонившись всё же от монокля, он вдруг ощутил вмешательство.

На него пристально смотрели. Этот взгляд был словно приговор.

Приказ.

Она смотрела ему в душу взглядом, полным всепоглощающей мудрости, словно Мадонна, и она точно знала о том, кто её отец. Она знала его, читала как открытую книгу. Холод по спине и тяга к своему ребёнку. Безумная.

Девочка в кресле.

Она так и запомнилась ему, его маленькая копия.

Дочь.

Почему он не чувствует себя так по отношению к сыну?

Это был чистой воды опиат.

В голове звучали тихие слова, произносимые женским голосом, будто заклинание, он не разбирал слов: они звучали набатом.

Кажется, даже на сцене артисты из Вены остановили своё действие для того, чтобы рассмотреть, что же такого интересного творится в зале. Встав, он почтительно склонил голову перед дочерью, признавая её перед всем светом, уважая её, рождённую изначально с более высоким титулом.

Русская княжна Анна-Мария Полячек, урождённая леди Майерс. В будущем ей перейдёт титул её матери.

Он слышал, они живут весьма уединённо в Шотландии. Венчание княжны Дарьи Соколинской будет проходить изначально в православии и в этот же день по канонам англиканской церкви. Семья после этого сразу же отправиться в своё северное имение.

* * *

Едва я заняла место в опере, как увидела пару дюжин, направленных на меня стёкол моноклей. Мы бывали в свете крайне редко, и кое-где придворные пользовались лорнетами, но здесь было просто какое-то бесстыдство.

Но вскоре придя в себя, я не переставала восторгаться Венской оперной труппе под патронатом короля Георга II прибывшей в Лондон. Чистые голоса певцов уносили меня будто в далёкое прошлое.

Нет.

Будущее.

Мне не хватало этого. Вот бывает так. Живёшь, живёшь и вдруг понимаешь. Мне действительно хотелось услышать нечто грандиозное.

Рок!

«— боги, включите хотя бы Queen, уж коль я в Лондоне»!

Отклонившись, ничего не замечая вокруг, я плыла на звуках воспоминаний.

Такая малость, как «bohemian rhapsody», заезженная и будто бы совсем устаревшая в далёком двадцать первом.

«— дайте мне её»!

Этот гениальный взрыв нот, музыкальных инструментов и голос певца, которому за его талант можно было простить многое. Господи, ведь я прошу так мало; а ещё скорости автомобиля и хороших дорог.

Сознание уплывало в прошлое. Дашенька, что было сил сжала мои пальцы.

— Держитесь маркиза.

— Я хочу домой, дорогая. Мы явно загостились в Лондоне. Всего слишком, я не люблю этого.

— Матушка сэра Энтони Гранта сегодня прибыла из Норвегии. Его сёстры нам завтра будут представлены. Осталось совсем немного.

— Даша, ты счастлива, скажи? Одно твоё слово для меня значит больше чем весь этот мир.

— Очень.

— Это главное. Мы с Аннушкой любим тебя безмерно и вытерпим всё. Однако: венчание и домой. Хорошо?

* * *

— Я сказала, вытерпим всё! Но не это! Кто эта дама, что так бесцеремонно напрашивается в гости? Господи какое безумное утро. Лондон сошёл с ума? Откуда эти подарки?

— Миледи.

Дворецкий, не привыкший к моим всплескам эмоций, застыл, склонившись изумлённо, а затем всё же произнёс.

— Послание передал посыльный леди Стефани Майерс.

— Я не желаю знакомиться с мыслями этой дамы, нужно отослать всё обратно.

— А цветы от кого?

— От её супруга, миледи.

— И цветы, незамедлительно. Всё обратно. Я не хочу этого видеть.

Взгляд застыл на алых розах от бывшего супруга.

Вспомнились отчего-то другие: белые, благородные, удивительные посреди заснеженного Санкт-Петербурга.

Воспоминания как же их было много. А ещё мысли.

Великое моё противостояние с дядюшкой Николаем и нежелание отдавать ему Настю с сыном. Его повторная операция на ноге, проведённая Дашей при моей помощи.

Осколки, которые мы извлекли из его плоти и ночи, полные горячечного бреда. Мы теряли его. Признания потрескавшихся губ и горькие слёзы княгини Анастасии.

— Я не могу вновь пройти через это, сделайте же что-нибудь! Я люблю его!

Это рвало душу, на мелкие части. Я не могла быть другой. Мы умели ненавидеть, но умели и прощать. А ещё понимать.

Тогда всё имение в Шотландии замерло, понимая, что от наших отношений с родственниками зависит слишком многое. Как же постарела за эти дни княгиня Александра Васильевна.

Вскрыто завещания бабушки по отцу — теперь я точно осознаю, как важно принимать решения осмотрительно с учётом их последствий. Ведь всё, что я делаю это, уже не только для себя, но и для других людей, жизнь которых зависит от моих действий.

Моя ответственность возрастает в разы. Приходит понимание, что непродуманные поступки могут привести к негативным последствиям, которые будет сложно исправить или отменить.

Глава 1

За полтора года до происходящего в Лондоне.

«… наследницей всего движимого и недвижимого имущества»…

Эта фраза заставила меня вздрогнуть и встретиться взглядом с мадам Жаннин-Эффи д' Блекур. На её лице не дрогнул ни один мускул. Будто она знала содержимое бабушкиного завещания заранее.

На удивление кудри этой дамы сегодня не выбивались из плетений на голове и выглядела она очень сосредоточенно, вероятно, боясь упустить из своего внимания нечто главное. Строгое платье, весьма пуританское; тягучие движения грациозной кошки и тени под глазами свидетельствующие о ещё одной бессонной ночи.

«… — вот подстава», — считывала я приговор в выражении лица Дашеньки.

— Фраза, конечно, многообещающая, но я хотела бы ознакомиться с описью этого самого имущества. Можно я ещё раз ознакомлюсь с написанным?

Мой голос был обманчиво спокоен, но в глубине его звучания затаились все мои переживания. Я понимала, что ситуация необратима.

Здесь небольшая оговорка, ваша светлость.

Голос же виконта Жана — Рауля д’Блекура дрожал от предвкушения.

«… — что задумали эти двое»?

— Всё это произойдёт, если вы примете титул маркизы ди Роджадео, после вашего развода с бароном, разумеется.

— К чему меня обяжет это?

— Ко многому, безусловно. И прежде всего к осмотрительности в отношениях с мужчинами. Основательница этого рода, мадам Каталина ди Роджадео, в своё время, терпеть не могла в браке, так скажем нот мезальянса. По её дневникам, а мы их вам передадим, разумеется, она весьма настороженно относилась к охотникам за…

— Богатыми невестами. Удивительно, как всё совпало через несколько веков. Мой супруг — негодяй и тут всплывает завещание,

Я явно его перебила и перебрала с эмоциями, тогда зачем вспоминать какую-то там бабулю шестнадцатого века с её тараканами в голове?

— Леди Ольга, скажу вам прямо, — барон, теперешний супруг, вам не подходит. Развод — это просто вопрос времени, процесс уже запущен.

Сидя облокотившись плотно спиной в кресле, будто ища поддержку от этого старинного предмета интерьера, я с интересом слушала своих дальних родственников.

«— … в моё время его прах уже давно смешался с землёй, а он меня учить вздумал, за кого замуж выходить».

«— … хотя нет, его потомки похоронят в семейном склепе, будет призраком летать и всё равно учить».

— Я не про это виконт, несомненно, мне придётся разобраться с моим браком, но меня интересуют все активы и недвижимость рода, которые мне необходимо будет принять по описи в управление, интересует их примерная балансовая стоимость. А главное, конечно же, долги и те производства, за счёт которых живут люди, что населяют эти места.

Старшие близнецы меня слушали с некоторым изумлением.

— Долгов нет, дорогая. Стоимость… Как вы сказали? Да кто же их оценивал? А все производства описаны, и мы вас с ними ознакомим. В Европе нет крепостного права, банальная аренда земли. Но есть единственный весьма важный момент: мы с сестрой хотели бы занять под постоянное место жительства имение в Испании; а также взять в пользование одно судно, то на котором мы привезли вас из России. Нужно ещё будет обговорить вопросы о наследстве в будущем моих сыновей-близнецов, ну, впрочем, и всё.

— Вы покинете Шотландию?

Этой новостью я была захвачена врасплох. Сердце замерло на мгновение, словно затаилось под внезапным грузом этой информации.

— На некоторое время, леди. Мы вернёмся года через три, четыре, возможно. Сестре очень сложно здесь находится постоянно. Но прежде всего мы уладим все необходимые дела и представим вас местному обществу.

— Ваши сыновья и моя дочь, как я понимаю это всё, что осталось от когда-то очень многочисленной семьи?

— В княжестве Монако проживает уважаемый сеньор, граф д' Феррейра, но он весьма преклонного возраста; его супруга ожидает на небесах его ухода в мир иной, а сын погиб в сражениях. Мы теряем самых лучших, леди Ольга, эти войны…

— Отчего же тогда вам нужно покидать Шотландию? Нам не нужно разлучаться.

— Эти места не так просты, не всех они принимают. Мы, конечно же, вернёмся, но позже.

Он был настойчив. Мужчина, задумчиво встав из-за стола в кабинете, и подошёл к окну, а после, с удовольствием наблюдал за происходящим во дворе. Маленькая девочка с няней — подростком и огромный пёс. Казалось, это был сюжет картины очень талантливого мастера; он отражал не только стилистику начала девятнадцатого века, и это бросалось в глаза — будто реальность и история прошлого наконец-то сошлись в этот момент.

Девочка, подняв грациозным движением голову, смотрела в окно. Они встретились взглядом.

— Ваша дочь, миледи. Она удивительное создание.

Всё это время его сестра молчала, и будто изваянием сидела в кресле. Мне казалось, что она наконец-то выполнила предначертанное ей и уже готова отправиться в путешествие. Ей очень важно было покинуть имение, оно будто тянуло из неё жизнь.

— Вы находите, виконт? Мне леди Анна-Мария кажется обычным ребёнком.

— Отнюдь она бесстрашна и совсем не капризна. Наблюдательна и общительна, но в то же время молчунья и себе на уме, и вовсе на вас непохожа. Хотя бы тем, что она прекрасно держится в седле.

— Так бывает, что непохожа, — я улыбалась. — Но с седлом вы явно погорячились. Девочка была привязана к вам и всю дорогу спала. Она совсем ещё малютка.

Он будто не слышал меня.

— А ещё, мне кажется, она нас изучает, и вы совершенно её недооцениваете.

— Она просто ребёнок, а вы милорд, слишком любящий её дедушка. Я хочу взглянуть на перечень имущества и опись всего, что принадлежит семье.

Все последующие месяцы мы с Дарьей Алексеевной будто погрузились в Средние века.

Изучали, читали, считали и вновь изучали, поражаясь многому.

Легенды рода… на их фоне приключение в Муроме с документами князя Николая казались просто мелкой игрой воображения.

О которой, впрочем, сразу как поправил здоровье, князь не забыл завести разговор.

То, что мы не любили друг друга это, ещё мягко было сказано. Понимая, что могу сорваться в любой момент, я избегала любого контакта с мужчиной, который пока мог передвигаться только с костылём. Но в то утро Настенька не вышла к завтраку, сказавшись больной. Вся эта ситуация выматывала живущих в имении и услышав из его комнат на первом этаже:

— Госпожа баронесса…

Я решила попытаться привести отношения с родственником хоть к какому-то общему, устраивающему нас обоих знаменателю.

Закрыв плотно дверь его покоев, прошла в небольшой зал, а затем отчего-то очень стремительно в кабинет. Он стоял. Это доставляло ему трудности, но уже не вечную боль.

— Как ваше самочувствие, князь?

— С каждым днём, на самый короткий отрезок времени всё лучше и лучше. Самое удивительное, что я это чувствую. Рана практически увеличилась вдвое, но она заживает. Шов не беспокоит. Не ожидал от вас с Дарьей Алексеевной столь явного вмешательства в мою плоть, не ожидал если, честно. Теперь верю всему, что нам рассказывали о госпитале в Новгородской губернии в России во время нашествия французов. Верю.

Его тёмные глаза следили за мной. Мы были очень похожи с ним внешне. Но внутри, он словно застыл, замер от пережитого и вымораживал вместе с этим всех, как мне казалось, в том числе и меня. Он был словно хождением по грани, где тёмные силы души боролись с силой света. И этим светом несомненно для него были Анастасия Владимировна и сын Сашенька.

А я боялась его как ангела, что готов был на своих крыльях принести то неведомое, что коснулось его когда-то и он смог оставить своих мать и жену; бросить их просто на выживание.

«… мы так похожи внешне, но внутри он как будто скрывает чуждое и беспощадное, о котором я даже не подозреваю. Оно называется безысходностью. Он может заставить меня заглянуть в самое глубокое и тёмное ущелье его существования, раскрыть свои недостатки и страхи, чтобы найти в этой тьме ещё немного света».

Я не хотела его откровений, не хотела этих поисков.

Именно в таких случаях говорят, что

Его взгляд, он будто мучительно шептал в ответ, что понимает меня. Но просит любить его таким, со всеми недостатками и ошибками из прошлого.

«— … Оленька, как тяжело растить мужчину из маленького чуда, что оказалось у тебя на руках после долгих мучений. Ведь ты мать, ты поймёшь меня».

Бабушка, она не говорила напрямую, только косвенно. Пыталась оправдать. Его.

«— … он может оступиться, ошибиться. Взорвать весь мир вокруг себя, наделав неисправимого ввязаться в дуэли и интриги. Но кто сказал, что мужчина не чувствует боли? Ведь он живой и прежде всего человек, а вовсе не бог. Уверяю, ему также нужна поддержка. Он не рождён быть нерушимой стеной для женщины. Только вдвоём они станут этой стеной. Он клянёт себя за ошибки, иногда вовсе не желая жить. Пойми это, душа моя. Разве же он не имеет права на ещё один шанс»?

— Я вспоминал вас совсем ещё девочкой Ольга Андреевна.

Что я могла ему ответить? Я не могла помнить его, я чужая и оттого мне легче его судить и считать ошибки, которые допустил этот мужчина в жизни.

— Вы мне казались совсем другой. Романтичной, очень милой и талантливой девушкой.

— Николай Григорьевич…

— А ныне вы совсем другая. Я старше вас, но мне очень сложно смотреть в ваши глаза. Вы судите меня, я даже в бреду не мог укрыться от вас.

Я склонила голову.

«… — так не смотрите и не зовите в свои комнаты, если не по нраву мой взгляд».

— Меня раненного чудом вывезли из России, я не знаю всех связей семьи виконтов д’Блекур. Но мне порой кажется, что они могут многое. Какой-то авантюризм им присущ и ещё… если бы я верил в местные легенды, то мог сказать, что нечто помогает им.

— Нечто?

— Чуждое, из другого мира… что имеет разлом как раз на том озере, где я проживал до вашего приезда. Но ведь это просто легенды. А вы и вовсе для меня загадка — племянница; матушка говорит, что вы ангел, приехавший из Лондона чтобы спасти всю нашу семью. Но как я понял, спасает всех всё же Дарья Алексеевна. И всё же… Простите мне моё долгое вступление.

Его голос стал очень тихим. И он, неказисто присев на тёмный кожаный диван с очень высокой спинкой вопросительно взглянул на меня. Мне пришлось повиноваться и присесть рядом. Запах табака и кожи и ещё чего-то родного окутал меня.

Удивительно, но мужчина с явными проблемами в передвижении, он ухаживал за собой. Тонкий, ненавязчивый аромат от него явно располагал к диалогу. Чуть больше сорока, он был приятен на внешность, но чужд мне. Будто действительно из другого мира.

Я ошарашенно глянула на него, так и есть — из другого мира.

Не заметила, как его удлинённые пальцы коснулись моей руки. Замерла.

Наши глаза встретились.

— Если ты искала в Муроме встречи с Анастасией, значит…

Я сжала его пальцы. Сильно. Призывая не называть всё своими словами.

— Значит, да…

— Где они?

Только движение его губ.

— Они здесь?

— Нет. В России.

Он откинулся на спинку дивана. Изучающий взгляд и немой вопрос в нём.

— Почему?

— Потому что я так решила. Потому что вокруг те, кто для меня дороже жизни. Потому что я не могла их везти в дома людей, которые ни в чём не виновны. Почему они должны на себя брать ответственность за чужие грехи?

— Но, ценность этих документов…

— Нет ничего ценнее жизней Насти и бабушки, Сашеньки и моей дочери. Пересмотрите свои взгляды дядя, иначе нам не по пути. Я не гоню вас из имения, и никогда не отпущу с вами в Россию близких мне людей, но мне хочется видеть в вас прежде всего единомышленника и союзника. Хочется доверять как самой себе. Ведь мы одной крови с вами.

* * *

Чувствовать, как время ускользает в заботах, было одновременно болезненно и захватывающе. С каждым прошедшим днём понимала, что несмотря на все свои попытки замедлить этот бег, мы лишь игрушки в руках этого неумолимого потока.

Мне хотелось остановить его, завладеть им и пустить по своей воле с необходимой скоростью. Но бегущие каждое утро облака в сторону России, мне казалось, что это именно так, намекали на несбыточность моих желаний.

Действительность диктовала свои порядки и необходимость выехать в замок, что стоял одиноко где-то на другом конце этого мира; она возникла только из-за того, что мои адвокаты — представители в Лондоне, а также какой-то очень важный пастор привезли-таки документы о разводе.

Бабушка Алекс мечтательно вздохнув принялась готовиться к дороге, желая попасть на службу в православную часовню, которую она заприметила на старинном местном кладбище.

Аннушка очень шустро уложила свои любимые книжки и раскраски в дорожный сундук и также была, по-видимому, совершенно готова; мисс Джейн, так мы звали в Шотландии нашу когда-то крепостную Жданку, собирала для всех нас всевозможные вещи гардероба, которые по её усмотрению, могли нам пригодиться в необжитом огромном здании.

Дарья Алексеевна со светлой улыбкой на устах приготовилась прекрасно провести время в дороге с сэром Энтони Грантом, её камеристка мисс Беси*, сопровождала нас в этом путешествии. Не обошлось также без все сущего виконта Жан — Рауля д’Блекур и, конечно же, отца Настеньки — Владимира Афанасьевича, вынашивающего удивительные проекты о поставках превосходного шотландского виски в Россию.

Глава 2

В этот раз мои испытания на обратном пути к серому исполину, что стоял на берегу сурового морского залива, выстроенному в романском стиле, были несколько иными нежели в прошлый. Я действительно долгое время брала уроки верховой езды у виконтессы. Но весьма сложно привыкала к необходимости передвигаться по имению только верхом.

Суровая крепостная архитектура, она была видна издали. Казалось, что башни и остроконечные пики крыш на некоторых из них держат на своих плечах небесный свод. Мне думалось, что конечная цель пути, моя и Дарьи Алексеевны, она очень необходима именно на этом отрезке жизни для всей нашей семьи. И я собиралась остаться в замке с дочерью как можно дольше, возможно до самого наступления зимы.

Князю Николаю и его супруге Анастасии Владимировне просто жизненно важно было начинать, в конце концов, свой самостоятельный семейный жизненный путь без свидетелей.

Муромский роман опального князя и купеческой единственной дочери, вспыхнувший на заре нового девятнадцатого столетия должен был перерасти в спокойную

Семён Сафронов и Пётр Дунаев, найдя в князе ту русскую душу, что неминуемо влекла их к себе совместными пережитыми испытаниями на Кавказе, держали имение в долине Трёх озёр в строгом управлении.

Прошло примерно четыре месяца с того момента, как наша семья перебралась из родной России в чуждую для нас Шотландию. Переезд в новую страну — всегда огромная перемена в жизни любого человека. Но страсти постепенно утихли, люди обживались, изучая чужой язык, приноравливаясь ко всему новому, привнося что-то своё в отлаженный быт местного населения.

Как всегда, шло удивительное начало сентября — время, наполненное тайной и волшебством, когда забываешь о повседневных заботах и погружаешься в воспоминания. У меня это обычное дело для сентябрьских будней. Воспоминания, были той самой магией, которая не отпускала, если не учитывать, конечно, сам факт пребывания двух женщин и малютки девочки из будущего в далёком прошлом.

Сентябрь и начало октября, почти два года назад. Иногда я просто не нахожу себе места, те дни стоят перед глазами. Не могу полностью осознать, что со мной происходит, не могу дать оценку своим поступкам тогда и сейчас, отдаляя сознанием их за грань.

Вспоминаются короткие юбочки у платьев и открытые купальники дам всех возрастов на городском пляже, автострады и наши перелёты с Георгом в другие города. И я будто задыхаюсь от его голоса в сознании:

«— … малыш, всё будет отлично, верь».

Мне хочется всё скинуть с себя, корсет и многоярусные юбки, массивные украшения и неудобную обувь. Бежать, надев кроссовки и спортивные шортики с футболкой. Куда глаза глядят.

«— Господи, помоги мне устоять, удержи меня»!

* * *

Основные парадные двери замка представляли собой впечатляющее и величественное сооружение. Как будто специально созданные для того, чтобы поразить посетителей с первого взгляда.

Искусно выполненные, наполняли сердца удивительным почтением к истории. Неужели они здесь с самого начала? Но кто именно придумал делать их такими — с огромной головой льва сбоку? Остаётся только гадать.

Можно предположить, что такая идея их создания имеет своё глубокое символическое значение. Ведь лев всегда ассоциировался с мощью, властью и силой. Как называется такая штука старинная на двери, снизу большое массивное кольцо, и этим кольцом стучат в эту дверь?

Дверной молот.

Только те, кто способен взглянуть в душу льва и увидеть его истинную сущность могут просунуть пальцы в пасть этому животному и взявшись за кольцо постучать в главные замковые двери.

Но если я так буду разглядывать каждую деталь интерьера в этой старине, придумывая всякие истории, то, наверное, вызову к себе назойливый интерес окружающих. А их собралось немало. Интерес людей явно читается по украдкой брошенным взглядам в нашу сторону.

Замок-то оказывается обитаем.

Ещё и как.

Всё семейство управляющего Томаса Веера встречало нас в холле. А ещё несколько служанок. Удивительная сеньора, повар, что вела себя будто со всеми на равных. Будущая властительница наших душ. Кто же не любит вкусно покушать? Да так, чтобы на бёдрах ничего не осталось? Фамилии испанские и я не могу их быстро отложить в отдельный сундучок своей памяти. Придётся записать и выучить.

Но они улыбаются почтительно и душевно. В ответ очень хочется, чтобы нас поняли и приняли…

Аннушка, сразу протянула ручки к сеньоре повару, что смотрела на нас с подозрительным спокойствием, а после с улыбкой прижалась к её груди.

Уставший Хан, расположившись у входной двери спокойно взирал на эту сцену. Он будто передал объект своих ежедневных наблюдений в доверенные руки. И наконец-то и для себя выкроил минуты, а, возможно, и часы для отдыха. И я вновь почувствовала эту связь.

Моя дочь — она наконец-то на месте.

Он ждал её.

Я ощущала этот трепет, вибрацию энергии вокруг.

Он возрождался.

И вновь гнала от себя эти мысли за грань, не желая их осознавать. Считая эти рассуждения потерянным временем в своей жизни, невозможными и глупыми.

«— … но ведь твоё же присутствие здесь оказалось возможным, дитя».

«— … не разговаривай со мной у меня в голове, этого не может быть, так не бывает. Тебя нет на самом деле».

«— … хорошо, скучно будет, позв…».

«— … что? Кто ты? Подожди, что значит позвонишь»?

Его тихий смех смущал меня.

Подозрения о сумасшествии, моём, конечно же, мягко и осторожно завладевали всем сознанием.

А после отдавшись заботе людей, ожидавших наш приезд, махнув рукой на тихое своё помешательство, поняла, что я вроде тоже как на месте и пока вовсе не думаю о беломраморной красавице на берегах озёр, очень красивых, отражающих на своей водной глади синеву небес.

Нас заботливо расселяли по апартаментам. Уставшие с дороги, мы всё принимали как само собой разумеющееся: ещё более высокие потолки и длинные коридоры, мраморные статуи в них, люстры и картины в удивительных рамах; огромные кровати с тяжёлыми пологами и занимающие всю стену камины с колонами. Венцом всего, конечно же, стал горячий источник — сущее блаженство, а после глубокий сон в накрахмаленных постелях с закрытым пологом из чистого плотного льна и огонь в затухающем камине, что занял практически всё место в большой комнате моих покоев.

— Вы не рассказывали виконт, что в этом суровом уголке имения так уютно. Чувство защищённости необыкновенное, если честно. Замок совершенно непреступен. Крепостная стена, мне кажется, выстроена позже основного строения, но она дополняет его весьма кстати. Простор и чистота, а ещё удивительно правильно продуманный интерьер, ничего лишнего.

Он будто с недоверием взирал на меня за завтраком.

— Как ваша ночь, леди Ольга?

— Мне кажется, с самого нашего прибытия в Шотландию мне не было так спокойно. Или это так источник подействовал, минеральные воды, они действительно имеют целебные свойства.

— Вы не слышали крика ночной птицы? Мне кажется, она сегодня уж больно громко это делала, будто беду нагоняла. Та ель, которую поразила молния на берегу озера, почерневшая, вы её видели? На самом верху птица — ворон с чёрным крылом.

— Так у этих птиц весь окрас чёрный, удивительные создания. Мудрые. И живут долго.

А далее мы слушали встревоженный голос виконта и понимали, что он действительно не шутит, рассказывая про то озеро, на котором жил когда-то то обособленно князь Николай. Про ночных птиц, что согласно

— Милорд, вы сегодня сопроводите меня непременно в часовенку православную, что на краю кладбища старинного замерла. Все ваши мысли от лукавого… Покаяться вам нужно и Господа нашего в душу принять. Обещаю, всё уйдёт в небытие, это ведь просто сны ваши. Страхи от легенд семейных, просто домыслы. Поверьте, мы не слышали криков. А ель, отчего же её срубать нужно? Отходить она начала, будто силой напитываться, приметила в этот раз из окон экипажа. Я действительно после принятия минеральных ванн очень хорошо отдохнула.

Бабушка Алекс, она будто уже была готова встать, нарушая принятый чинный порядок в аристократическом объединённом королевстве; и не отведав до конца выпечки отправиться на молитву.

Услышав лёгкие шаги, что спускались с широкой лестницы, обернувшись, я уже знала кого сейчас увижу.

— Гулять.

Дочь с няней были также заряжены небывалой энергией.

Я уловила внимательный взгляд серьёзных глаз Дашеньки, что с удивлением разглядывали Аннушку.

— Господи, да ты вроде подросла. Или я так закрутилась с этими сборами, что на такую красавицу не смотрела несколько дней и волосы подросли, скоро косу плести будем.

Девочка рассмеялась.

— Не смотрела, закрутилась, подросла — хочу на улицу с мамой.

Для нашей молчуньи это была удивительно длинная фраза, весьма содержательная, так сказать.

— Хорошо, я сейчас поднимусь в свою комнату и соберусь, — подождёшь меня? Ты уже позавтракала?

— Да.

Это был краткий ответ на все мои вопросы.

А дальше мы бродили с дочерью и Жданкой по замковой территории. Нас, конечно же, сопровождал Хан, а ещё множественные взгляды и доброжелательные улыбки местного населения. Вернее, бродила я, а девочки лезли во все дыры, изучая пространство для игр.

«— … странно, в долине Трёх озёр Аннушка предпочитала просто стоять или медленно прохаживаться по аллеям сада».

Всё закончилось катаниями на маленькой пони, которую привёл тот самый испанец, что оказал мне моральную и физическую поддержку в наше первое путешествие верхом.

— Миледи Ольга.

Он был почтителен.

— Сеньор Бернандо, не рано ли для Аннушки верхом? Она совсем ещё малютка.

Я встревоженно коснулась его плеча и поймала взгляд очень тёмных глаз. Будто омут затягивал меня. В них не было удивления, ведь леди в моём лице явно нарушила протокол общения аристократов и простых смертных. Только понимание и участие.

— Леди Анна-Мария прекрасно удержится в этом дамском седле, оно словно кресло. Его изготовили специально для неё.

— Для неё? Но как?

— Вы же всё равно рано или поздно переехали бы жить сюда в замок. Ведь именно в нём бьётся сердце всего, что окружает нас.

Эти слова не оставляли меня. Не давали покоя.

По утрам, пока дочь занималась с прабабушкой этикетом и танцами. А вернее, она попросту слушала истории про балы и светскую жизнь в далёкой России. Которой день я обследовала огромную местную библиотеку замка. Каталоги с перечнем всех изданий были отпечатаны на удивительно дорогой и плотной бумаге. Чего в них только не было, это был чей-то огромный труд. И всё же…

То, что я искала, этого не было.

«— … все замки имеют свои приведения, историю и ещё нечто… я ищу дневники живших в этих стена леди, что в галерее смотрят со своих портретов как живые, ты не знаешь где они, алло»?

«— … ты всё же решила сама обратиться ко мне»?

«— … получается, что так, если ты мне сейчас ответишь правильно, то ты не глюк, а действительно сердце всей этой долины».

«— … можно и так сказать, забавная ты».

«— … сама порой удивляюсь».

В самой дальней части огромного помещения библиотеки послышался странный звук, будто уж очень объёмная книга упала на каменный пол.

Понимая, что этого в принципе не может быть, ведь я одна, никто больше не заходил в библиотеку, всё же бежала на звук. Найдя толстый том Сервантеса на полу, вполне осознавая, что держу в руках его первое полное печатное издание, заглянула в то место, где он стоял до падения. Выступ стены. Как же книга вмещалась до этого? Зажав рукой выступ, я решила пододвинуть что-нибудь, вернее попытаться это сделать, чтобы том встал на место. Оказалось, это было способом открыть сбоку отверстие, в стене сдвинулся камень.

Ещё один тайник, я это уже проходила в Муроме. Прямо возле самого пола. Присев и, просунув в него руку, вытащила листы рукописи сшитые по подобию книги.

Сколько же им лет? Рассматривала их не дыша, сдвигая аккуратно мешковину, в которую их кто-то очень бережно завернул.

«— … святые угодники, русский язык двадцать первого века. Это безумие чистой воды».

* * *

Вы спросите меня, почему я вновь ничего не сказала Дарье.

Действенно не сказала.

Хотела сама во всём разобраться.

Ведь она была счастлива с этим мужчиной. А счастливые, они часов не наблюдают и не замечают будто ничего вокруг. А я, вчитываясь в листы и пряча их в тайнике в своих покоях, которые когда-то занимала графиня Жанна д' Фуркево проживала день за днём чужие жизни как в романе.

«— … почему это место такое, действительно ли существует временной разлом, как Она, та самая Каталина смогла выжить в средневековье»?

Я будто и не жила все эти дни в этой действительности. Читала вечерами и ночи напролёт.

И только спустя неделю после нашего приезда в замок из соседней долины, проходя вместе с Дашенькой портретную галерею, спеша в большую гостиную на первый этаж, я уловила взгляд кузины, он застыл на портрете одной из женщин в удивительном наряде.

Даша замедлила шаги.

Её голос осип от изумления. Она пятилась спиной к окну.

А после поражённая застыла на месте.

— Я знаю её.

— Даша, ты о чём? Пойдём дорогая. Нас заждались, мисс Джейн сказала, что прибывший пастор весьма раздражён. С ним особый гость. Не будем усложнять и так непростую ситуацию, на кону стоит слишком многое. Мой развод…

— Это Леночка, учитель музыки из школы…

Всё тише становился её голос.

— Этому портрету почти сто пятьдесят лет. О чём ты?

— Но это она. Смотри графиня Элена д' Феррейра, дочка моей сотрудницы ездила к ней на занятия. Она пропала, по местному телевидению фотографию девушки показывали.

— Тихо, прошу. Елена или Элена, сколько лет прошло, думай сейчас о другом. Возможно это просто стечение обстоятельств. Знаешь, бывают похожие люди. Типаж одни и тот же, мало ли.

Наше необычное состояние не

«— … не так много на меня одну, как же нестерпимо всё это внимание». Я боялась ошибиться хоть в чём-то. Вспоминала из прочитанного, как графиня Жанна умело прятала это своё состояние за холодностью и аристократизмом.

Виконт Жан — Рауль д’Блекур представил мне пастора, которой заявил, что нам необходим разговор наедине. Представил адвокатов.

И!

Я не хотела этого слышать!

Холод.

Чувство, что ловушка захлопнулась — дикое.

«— … как они похожи и в то же время разные, я боюсь этого мужчину».

— Леди, нас уже знакомили прежде, но, возможно, после всех испытаний… Я вижу, что вы не хотите принимать во внимание старшего брата вашего экс-супруга. Но я взял на себя смелость… нам необходимо обговорить условия состоявшегося уже развода. Только после этого я поставлю подпись за брата, как единственное доверенное его лицо.

Незнакомец пугал. Я должна была делать вид, что мы знакомы, ведь он был на венчании своего брата, которое состоялось вроде как со мной. Высокий и сильный, его чёрные волосы были аккуратно зачёсаны назад. В глазах было нечто, оно напоминало о прежних страхах, которые так хотела забыть.

Глава 3

Судьба, она великий художник, что играет с нами в свои сложные игры. Казалось бы, что может быть более обыденного развлечения, чем тихий вечер уютного дома в кругу семьи?

Мои дорогие читатели, я вновь приглашаю вас окунуться в мир волнующих событий и непредсказуемых поворотов судьбы. Представьте себе, будто мгновение назад ваше сердце было спокойным и безмятежным озером, а теперь оно превратилось в мощную реку, несущую вас на своих плечах.

Скажем так, плотину снесло быстроходными водяными потоками.

Вы пишите мне, что в каждой главе есть своя интрига. Спасибо, конечно же, спасибо. Но мне хочется вам ответить, что на самом деле всё ещё впереди.

Итак, перекрёстный огонь взглядов за ужином и удивительная тишина. Наша семья молчаливо отслеживала ситуацию. Я просила адвокатов из Лондона не покидать скромное жилище, что приютило их, пока посланник архиепископа Кентерберийского, и старший брат моего бывшего супруга не уедут в Лондон. Но на исходе были уже третьи сутки их пребывания в замке, а гости не покидали отведённые для них покои. Вернее покидали: переговоры и совместные обеды, наше общество было весьма разносторонним.

Управляющий Томас Веера, его не нужно было учить и просить о необходимости нашего с Дашей и дочерью уединения, гостям было предоставлено отдельное крыло в замке. Они не пользовались источником, но все необходимые удобства имели в своих совершенно обычных покоях.

Мы же считали часы и минуты в ожидании тех самых слов, что должны были прозвучать ещё на второй день, я будто слышала их:

«… — мы не смеем вас больше отвлекать и пользоваться гостеприимством».

Ну? Может быть, сегодня?

Тщетно.

Спрятав накануне все найденные мною рукописи, конечно же, не дочитав их до конца, я решила, что хватит жить чужими жизненными приключениями. Владимир Афанасьевич, приехав из дальнего поселения, был весьма удивлён происходящим в замке. Думаю, что он однозначно советовался с виконтом д’Блекур и бабушкой Алекс; в результате та не отходила от нас с дочерью ни на шаг.

— Миледи Ольга, я присутствовал на вашем венчании.

Голос preacher (проповедника) звучал глухо, мне нравилось его гипнотическое звучание, но. Он будто был взволнован, и в то же время очень настойчив; металлические нотки в непростых интонациях меня очень раздражали. Отложив в сторону маленький томик Шекспира, я попыталась настроиться на мирную беседу.

Но как это возможно было сделать?

Возле прекрасного старинного фортепьяно стоял Он.

Ещё одна копия Георга, совсем другая. Их что всех троих одна мать родила?

Хотя нет это невозможно.

Этот экземпляр вероятно, день и ночь занимается спаррингом на шпагах. Силён, опасен. Очень. Мне казалось я в дурном сне.

Хотела вытереть взмокшие ладони об изумительное вышитое платье, что пришлось одеть к ужину.

«— … к чёрту смену нарядов, к чёрту гостей, когда же они уедут»?

— Преподобный Хенсли…

Он поморщился, я что-то спутала и назвала его не соответственно англиканским церковным канонам.

— Миледи, вы же приняли нашу веру перед венчанием…

Шелест шёлкового наряда бабушки дал мне понять, что она совсем рядом.

В голосе проповедника Аллена Хенсли же слышался упрёк.

— Я вижу вас совсем заблудшей, ваша душа мечется. В имении слишком много католиков. Вы же вновь посещаете православную церковь.

— Лорд Стефан Сегрейф, занимаясь моим воспитанием, не принуждал к смене конфессии. Почему он не приехал?

— Он совершенно избаловал вас, но думаю, даже для него, будет большим ударом ваш развод.

«… — что же тебе нужно? — язык не поворачивался назвать мистера Хенсли святошей. Хотя одна мысль была, если честно. В знаменитой программе когда-то, один известный артист, которого достала, как я помню бывшая супруга из Америки, улыбаясь в камеру и помалкивая весь вечер в конце вдруг произнёс: — 'денег хотят, денег».

Его улыбка на тот момент поразила меня в самое сердце. В состоянии стресса и очередных запоев он был не нужен никому. Но как только его жизнь наладилась…

Сколько же им нужно отступных?

Наличности нет, я опять-таки вложилась в коммерческую затею купца Александрова.

А этот вопрос, однозначно нужно будет решить с адвокатами и виконтом.

Однако, я была точно уверена, что все участники моего бракоразводного процесса давным-давно уже получили свои вознаграждения.

— Mr. Хенсли, я почитаю библию, разве же в ней не прописаны духовные ценности для христиан всего мира? Я не узрела для себя причины раскола мировой религии на Католическую и Православную. Не берусь занимать чью-либо сторону, не берусь судить кого-либо, грех это. Так, меня учили в православии, в котором я родилась; хочу вас заверить я готова слушать ваши проповеди. Протестантство. Англия долго шла по своему верному пути, как ей кажется. Я уважаю её взгляды на религию. Так и вы не торопите меня. Уважайте. В Лондоне, разумеется, мы обязательно встретимся, ведь ваши братья и сёстры, я думаю, заждались, и мы не смеем более задерживать вас. Все вопросы в отношении моего теперешнего статуса уже решены, я не настаиваю более на вашем присутствии в имении.

Он слишком громко дышал.

Я, скромно, потупив взор, молчала. В гостиной громко свирепствовала тишина. Хотя нет, я слышала тихий звук фортепьяно у себя в сознании. Графиня Элена д' Феррейра играла удивительной красоты nocturne Эдварда Грига. Звуки

«— … держись малышка».

— Ваш теперешний статус миледи? Он возмутителен. Монастырь в миру — вот к какому идеалу вы должны стремиться как самый добрый христианин. И я готов наставить вас на истинный путь…

— Благодарю. Конечно же, я прислушаюсь к тому, что вы мне говорите в данный момент, вы даже не сомневайтесь…

Не знала, чем продолжить фразу, как ещё более корректно дать понять пастору Аллену Хенсли, что он слишком навязчив в этот вечер? Я выдохлась.

— Маркиза ди Роджадео княжна Анна-Мария просит вашего благословения, она готова отойти ко сну, — Жданка присела в глубоком реверансе.

— Я вынуждена вас оставить, господа.

Очень естественно, с достоинством…

«— … привыкай к новому титулу, звучит конечно на первый раз непривычно, кто её научил этому»?

Нужно обязательно дочитать тот талмуд про методы выживания в таком вот обществе. Отчего дамы в Средневековье меняли постоянно место пребывания? Чем их замок не устраивал? Что за Орден их преследовал? Сплошные загадки.

Спину жёг взгляд пронзительных глаз.

* * *

— Мамочка, не уходи, ночуй в моих комнатах.

— Аннушка, ну как же так? Ведь Хан с тобой и Жданка.

Она смотрела серьёзно и очень настойчиво. Будто желая повторить это несколько раз у меня в голове, как сделала это однажды.

— Хорошо, любовь моя, я только наведу у себя должный порядок («проверю хорошо ли я закрыла тайник»), переоденусь в домашнее и сразу же вернусь.

— Я с тобой.

Смотрела изумлённо на ребёнка. Дочь без труда соскользнула с высокой кровати, она выглядела старше — одевающая самостоятельно носочки, ботиночки и длинную вязаную кофту на ночное платье. Её пальчики шустро застёгивали пуговицы, а после вязали узлы и банты на шнурках.

Я хорошо помнила свои мучения в детстве со шнурками. В детском саду воспитательница говорила моим родителям, чтобы они покупали нам обувь на липах. Что-то, вдруг поняв, девочка встала с корточек, замерла и повторила взгляд своего предполагаемого родственника, что остался стоять возле фортепьяно в зале.

— Аннушка.

— Да, мамочка?

— Ты ничего не хочешь мне рассказать?

— Пока нет.

Она настороженно разглядывала нас в отражении большого зеркала.

— А ты мне мамочка?

— Я тебе? Позже хорошо? Ты ещё слишком маленькая, не поймёшь.

— Хорошо, я подрасту и тогда. Я люблю тебя.

Этот диалог был уж больно взрослым, но это я осознаю позже. А сейчас взяв друг друга за руки, мы осторожно вышли в коридор.

* * *

В тот вечер, перестав таиться от ребёнка, я открыла тайник в своём кабинете и вытащила оттуда рукописи. О тайнике я узнала, как раз из записей. А ещё о лабиринте внутри здания. С дрожью представляла там огромных крыс в темноте и понимала, что никогда не решусь ступить даже кончиком ноги в неизвестность.

Сложив всё в корзину, где лежали принадлежности для вышивки, я забросала сверху их пяльцами с натянутыми работами-ришелье. Несколько одинаковых заготовок. Идеальных. Вышиты вручную. Я готовила их для рубашечек дочери из белого батиста.

Закрыв покои на ключ, в домашнем платье, практически с распущенными волосами в сопровождении Хана мы, выйдя в коридор, направились в сторону комнат дочери.

— Я помогу тебе мамочка.

Аннушка дополнительно сложила в корзину новые раскраски, которые я готовила для неё, карандаши и краски; а после, взявшись за ручку, вроде как понесла её вместе со мной. Вернее, я несла уже так скажем её раскраски и саму дочь. Она помогала что есть силы, но сил то как раз и не было, и я тащила всё это вместе желая, как можно скорее попасть в покои дочери.

Взгляд!

Я почувствовала его и остановилась.

Мы замерли с ребёнком. Моя тёплая ажурная шаль практически была на полу. Я вовсе забыла про гостей на первом этаже. Хан зарычал и вышел вперёд.

— Лорд Элдони.

Мужчина сделал несколько шагов в нашу сторону.

— Покиньте коридор. Это территория, которая охраняется нашим сторожевым псом. Я не гарантирую, вашу безопасность.

Мужчина замер.

— Отдайте ему команду леди. Мне необходимо с вами поговорить.

Непозволительно настойчив. По какому праву интересно?

Когда вопрос касался ребёнка у Хана были свои тараканы в голове, и я не ручалась, что он действительно меня услышит. А ещё я чувствовала присутствие Шебы. Она была очень опасна для незнакомца. Плотная портьера возле диванчика в рекреации шевельнулась.

Охота началась.

— Шеба, я вижу тебя, выходи. Ты не была осторожна, и я обнаружила тебя. Выходи.

Мой голос был твёрд. Это была команда. Добермана опустив голову выскользнула из-за укрытия.

Аннушка засмеялась.

— Шеба, прячься снова, я закрою глаза, я знаю где ты.

Она шла недовольной; cопя, лизнула ладошку дочери.

Чужой мужчина сделал шаг назад.

— Не надо было шевелить ушами. Иди прячься.

Но собаки встали возле нас с дочерью.

Это выглядело устрашающее, они молча наблюдали, готовые ко всему. И мужчина не решался к ним повернуться спиной. Но вот чем думал, когда лез в приоткрытую дверь? Надо было просто зайти в своё крыло.

— Леди, отдайте команды псам, мы не покинем с mr. Хенсли замок пока я не задам вам наедине несколько вопросов.

Ну что же можно убегать и прятаться от окружающего мира, а можно в лицо знать врага и в конце концов выслушать его доводы. Только вот в отношении каких вопросов? Отныне мы чужие люди, а уж с этим мужчиной меня и подавно ничего не связывает.

— Рядом Шеба. Рядом. Аннушка, придержи Хана. Лорд Элдони пройдите к двери, через которую вы попали на этаж. Вернитесь на площадку, я позволю вам задать ваши вопросы. Но вначале нам нужно попасть в детскую.

Мы донесли корзинку, дошли наконец сами. Собаки были взбудоражены, они слушали команды, но….

— Всё хорошо. Спокойно.

В детской я отдала команду, и псы залегли таким образом, чтобы никто не смог проникнуть в спальню. Спрятала корзинку. После того как Аннушка перебралась в маленький кабинет — игровую и стала рисовать, я, расположившись на диване, закутавшись в шаль и убрав в косу волосы, разрешила войти сэру Эдуарду Элдони.

У девочки был свой невысокий стол, по типу компьютерного из будущего и стул к нему, шкафы с книгами и настенные карты. Большой ковёр посередине с конструктором, который постоянно пополнялся изделиями местных умельцев. Мосты и арки, дома и крыши к ним, мы строили огромный город мечты. Это место было, наверное, странное для чужих глаз, ребёнку не было

— Не делайте резких движений, просто присядьте в кресло, сбоку.

— Ребёнок?

Он был удивлён присутствием моей дочери при разговоре взрослых людей.

— Княжна, ещё совсем ребёнок. Она не поймёт о чём наш разговор, думаю не обратит внимания о чём ваши вопросы, она увлечена в данный момент. Девочка любит рисовать и писать прописи, она не доставит вам беспокойства, а псам так спокойнее. Осторожнее не заденьте дома и мост через реку. Аннушка будет недовольна.

Хан, положив огромную голову на лапы, не спускал взора с лорда Элдони. Шеба, же любившая смотреть за карандашами в маленьких ручонках Аннушки наблюдала за художеством.

— Шеба не дыши на меня, — шептала девочка.

— Мешаешь.

Тишина в комнате милые кудряшки свесились на лист бумаги, мужчина, повернув голову также, наблюдал за малышкой. Он молча разглядывал детскую.

А я его.

Вблизи.

Пришло понимание, что он не совсем полный близнец Георга. Что-то было другое. У мужа из будущего этого не было.

Но лорд ведь с рождения знал, возможно, на уровни генов, что его персона — это нечто особенное. Гувернантки и учителя не уставали повторять ему об этом. Родители и вся семья вели себя соответственно занимаемым титулам. Не давали забыть о значимости. Вследствие осознания он руководил своей жизнью с величественным почтением к самому себе прежде всего, всегда стремясь быть лидером. Ему чуть меньше сорока. Жена с ребёнком погибла в Индии при очередном наводнении. Это его ожесточило. Решительные женщины его раздражают. Его требования к ним возрастают, он не женится. Титул перейдёт к старшему племяннику со стороны его отца. Наш развод с его младшим братом кажется ему чудовищным событием. Женщина должна быть покорной. Обстоятельствам и разумеется супругу.

С чем он пришёл?

Хотя, как я могу заметить, дети его притягивают. Он не сводил взора с моей дочери. Я же вовсе не нарушала тишины, держала паузу. Или он задаст свой вопрос или уйдёт молча, а после уедет. Меня в принципе устроил бы второй вариант.

Прикрыв глаза, отдалась на мгновение воспоминаниям. Меня устраивала спокойная жизнь в замке, именно в этом, в сером и нелюдимом.

Глухой тихий голос, который врезался в сознание заставил меня понять, что ничего я не избежала, что вовсе не спряталась…

— Леди Ольга, княжна — это моя дочь?

Распахнув глаза, я в шоке замерла. Мир в одно мгновение рухнул к моим ногам, оставляя лишь разбитые обломки и разорванные нити реальности.

Каждый осколок был как зеркало, в миллиметре от сознания.

Отображающее отчаяние и страх, которые, наверное, обрели вечное пристанище в моей душе. Мир, в котором я жила, был лишь иллюзией:

— Что?

— Та ночь, вы хотели достучаться хоть до кого-то, и сами пришли в мои покои, объяснения не получилось. Вы уже тогда хотели развода. Я воспользовался вашим отчаянием. Простите. Мой брат — лорд Майерс вёл себя непозволительно, он был груб с вами. Я признаю это. Его не было практически полмесяца после венчания. А я, был не лучше. Вина за содеянное выжгла всё внутри. Леди, ответьте. Княжна — это моя дочь?

Мне не хватало воздуха. Казалось, чьи-то руки — скрюченные старческие пальцы держат за горло. А зубы сейчас вопьются в вену.

— Именно поэтому вы так непредсказуемо покинули Лондон?

Всё поплыло вокруг. Осколки реальности нависли надо мной, готовые сломать. Их острота пронизывала воздух, она пронзила меня.

— Мамочка! Нет! Уйдите лорд из покоев, сейчас. Вы задали свой вопрос. Уходите!

Только этот голос держал меня в этом мире. А ещё крик в сознании:

«… — мамочка я люблю тебя, не оставляй меня, пожалуйста».

Глухое рычание собак было фоном для испуганного голоса дочери….

Глава 4

— Лорд Элдони, вы просто обязаны покинуть наше имение, в самые короткие сроки.

В кабинете стояла тишина. Мы с дочерью не видели происходящее, но прекрасно всё слышали.

— Ваше поведение было недопустимо, вы будто преднамеренно компрометируете леди ди Роджадео.

— Я готов взять ответственность за свой поступок.

— Что вы имеете в виду?

— Брак, разумеется, виконт д’Блекур.

И вновь тишина. О каком браке идёт речь? Меня кто-нибудь спросил о моих желаниях? Я уже была замужем и никоим образом не спешу оказаться вновь в зависимости от мужчины.

Меня устраивает быть скандально разведённой. Мне неинтересно мнение всего света. Жизнь меняет нас, и даже очень непродолжительный опыт прожитых лет учит бережно относиться к своим желаниям и потребностям. Я больше не желаю просто состоять в браке, чтобы удовлетворить какие-то социальные или общественные нормы. Моё счастье, счастье моей семьи, моя свобода превыше всего. Не спешу менять эту свободу на очередную кабалу.

Поверьте, я ценю свою индивидуальность и независимость, научившись быть самостоятельной и уверенной в себе. Пусть говорят, о чём посчитают нужным. Я не выйду за муж за человека, который воспользовавшись отчаянием своей невестки, склонил её к близости.

«— … подонок, бедный мой двойник — юная леди Майерс, можно было бы ей передать весточку».

В этой жизни мы все делаем свой выбор, а затем живём с ним, понимая, что порой сделать выбор совсем несложно. А вот нести всю жизнь груз последствий…

— Лорд Элдони, это невозможно. Леди больше не допустит мезальянса в брачных отношениях с мужчинами.

— Что? Вы считаете нашу семью недостаточно родовитой?

— Так прописано в завещании, леди Ольга приняла титул маркизы ди Роджадео, брак с мужчиной ниже графского титула для неё невозможен. Бароны — всего на всего просто землевладельцы и этим всё сказано.

И вновь тишина за каменной стеной. Мои взмокшие пальцы сжимают маленькую ладошку дочери.

Хлопнувшее в гневе дубовое и резное, потемневшее от времени полотно дверей кабинета на первом этаже замка.

Тихий вздох виконта. Вот это слышимость.

Его шаги в направлении выхода из кабинета.

«— … хорошо, что лорд Элдони не рассказал виконту о том, что я позволила ему находиться в покоях дочери, взял всю ответственность на себя, хотя что бы это изменило»?

— Мамочка, пошли в твою спальню.

Шёпот дочери в темноте лабиринта и её уверенные шаги в обратном направлении.

— Ты ведь уже не боишься?

— С тобой нет.

Итак, я разведена.

Старший брат моего

Принимая его игру в благородство, взгляды и попытки сопровождать меня повсюду, не верила ни одному его слову и предложению.

Скромно опуская глаза, краснея и смущаясь, просто ждала, когда он наконец-то уедет. Ждали все: испанцы были повсюду. Они вдруг получили доступ в основное здание. Бесшумные и молчаливые, охраной дежурили на подступах к внутренним покоям.

На моём столе остался большой заклеенный конверт от гостившего у нас лорда. Я не спешила его вскрывать. Многие знания обратной силы не имеют. Всё позже.

Тот вечер в игровой Аннушки, он не прошёл для нас без последствий. Маленьким ключиком для замочка в крепостной стене, которую воздвигнул вокруг себя этот ребёнок, послужило то, что я, не таясь от неё, перед тем как мы встретили лорда Элдони в коридоре, вытащила документы из тайника.

Как я уже говорила, плотину сорвало.

На следующее утро, после ночных раздумий, разговоров с Дашей и, конечно же, слёз и воспоминаний, проснувшись, я увидела на своей кровати дочку. Она спокойно что-то рисовала в раскрасках, полог практически скрывал нас от всего мира.

Одетая и прибранная девочка была всё же моей малюткой несмотря ни на что.

— Привет. Ты как проникла в спальню?

Она молча смотрела.

Не было настороженности и отторжения.

Просто изучала.

— Тебя Жданка привела? Ведь повсюду охрана.

— Доброе утро, мамочка. Я сама пришла.

Она вновь склонила голову к изображению. Не было хаоса в движениях двухлетнего ребёнка, штриховка ложилась ровно. Моя мама когда-то называла этот период в развитии будущего взрослого человека периодом маленьких обезьянок. Он напрочь отсутствовал у моей дочери. Она перестала шифроваться и вела себя как ребёнок примерно одиннадцати лет.

— У меня к вам масса вопросов, леди Анна — Мария.

— Задавайте матушка, только тогда и я могу спросить у вас обо всём. Хорошо?

— Здесь?

— Нет. Лучше в гардеробной.

Я была в шоке, когда, вынырнув из-под одеяла, накинув тёплую шаль на плечи и просунув ступни в домашние туфельки, проскользнула за дочерью в хранилище для вещей и нарядов.

Её объятия и тёплое дыхание вроде как остудили те порывы в сознании от которых не было покоя.

— Мамочка ты только не бойся, ты верь мне, хорошо?

— Девочка моя, да что же это.

Я сжимала её всё сильнее, покрывая поцелуями родное личико.

— Я просто помню… как жила в прошлый раз.

Она отстранилась, как всегда. Будто я уже выполнила норму, прописанную где-то. Норму ласк и поцелуев.

— Что?

Это, наверное, прозвучало очень резко. Я отстранила её и впилась взором в её глазёнки. А она их и не отводила. Смотрела и ждала.

— Помнишь? Это как? Прямо всё?

— Нет. Обрывками. Большими.

Волной, словно накатывающей со звуками прибоя, чувства захлестнули меня с такой силой, что я, едва удержавшись на сундуке, прижалась спиной в дверце ближайшего комода. Всё внимание было приковано к единственному вопросу, который не давал мне покоя: могла ли я когда-либо надеяться на то, что моя дочь будет просто обычным ребёнком?

Но я об этом не думала до сегодняшнего утра! Конечно, она была во мне в момент…

Факт перехода в другое время, он затёрся для меня окончательно, канул в прошлое, после продолжительной работы в госпитале в месяцы войны и отъезда из России.

Дети — это загадочные существа, живущие в своём собственном мире, наполненном сказочными героями, волшебством и беззаботностью. Но что делать, когда твоему ребёнку уготована судьба, отличная от остальных? Когда ты видишь, как твой ангелок — он особенный, будто потерявшийся в неведомом. Стирается ли до конца память прошлой жизни в страннице душе у каждого новорождённого? Или это происходит постепенно, толчками. Как происходило моё осознание себя самой в этом мире.

— Как это понимать?

— Но ты ведь тоже помнишь другое?

— Нет. Приходят только сны. И то как бы один и тот же. И голос в голове стал звучать, здесь в замке.

Я старалась объяснить.

Она прищурилась, а затем её губки прошептали:

— Я жила здесь.

Было видно, что девочка старается подбирать слова. Она взвешивает всё.

— В замке?

— Да. Очень давно.

— Ты помнишь своё имя? Кем ты была?

— Нет. Это неважно, это больно, но я помню многое другое.

— Например?

— Одевайся, я покажу.

Она наблюдала за моей суетой.

— Одень те лосины, что одевала под килт для езды верхом и тунику. А ещё удобную обувь.

А спустя ещё несколько минут мы стояли возле большого камина, который никогда не использовался по назначению в маленьком кабинете. Я и заходила-то в него очень редко. Находясь в своеобразном эркере, он был тёмным и неуютным. Толстое мутное стекло на окнах было всё, будто прошито металлом прутьев, создающих определённую решётку. Громоздкий стол из тёмного дерева и жёсткое кресло к нему из той же породы дерева, большая картина на стене.

«— … средневековье какое-то».

Я в отупении смотрела, как тихо сдвинулась кладка за высокой колонной и на нас пахнуло на удивление не затхлым, а даже можно сказать свежим, но влажным воздухом.

— Пошли.

Я отрицательно махнула головой.

— Для нас лабиринт безопасен. Пошли.

— А крысы?

— Что? Крысы, это те, кто сейчас разместился в гостевых покоях. Их нужно бояться. А зверушки если и есть в лабиринте, то поверь, как только они услышат нас, то сразу разбегутся.

«— … она удивительна, никто не должен знать, что она другая. Слава всевышнему, что я не родила её в двадцать первом веке, её разобрали бы на винтики».

Эта мысль не давала мне покоя.

— Аннушка, подожди.

— Хорошо. Я иду с тобой.

— Мама. Смотри, это важно. Как только ты заходишь в лабиринт, ставишь на место примерно такую же выступающую конструкцию как в этом месте. Всё это должно за тобой закрыться. Никто не должен знать, что в замке существует другое жизненное пространство.

— И Даша?

— Никто. У Дарьи Алексеевны есть возлюбленный. Правило номер один нельзя никому доверять.

— Чьё правило.

— Не помню чьё, просто правило.

Через некоторое время мы оказались в маленькой гардеробной в её покоях. Затем переход снова в моём кабинете. Хан, всё понимая, сторожил спальню дочери. Меня просто оторопь брала от происходящего.

— Это всё? Ты помнишь только это?

—

Как вы понимаете пришла моя очередь быть откровенной с дочерью. В свои практически двадцать шесть лет я не знала, с чего начать:

— Твой отец. Я вынуждена была оставить его… В двадцать первом веке.

Мы снова были в моей гардеробной, и я шёпотом рассказывала ей свою историю. Её глаза таинственно сверкали в темноте закрытого помещения, словно две звезды, они будили во мне давно забытые эмоции и воспоминания. Мне вновь виделся электропоезд и скорость машин по автостраде, музыка ночного города на берегу океана.

И тогда я начинала шептать будто скорее и увереннее, словно боясь нарушить этот магический момент. Шёпот мой, я надеялась, он проникал глубоко в её душу. Расскажи я такое двоюродному братцу Сашеньке, что остался в мраморном доме возле трёх озёр, я уверена, он бы совсем не понял меня. Вернее, понял бы, но всё согласно своего возраста. Анна же сидела на сундуке рядом застыв, будто её тело забыло, как двигаться. Мыслительный процесс в её голове был удивителен.

— Ты управляешь этим? Скольжением? Отчего мне кажется, что ты можешь исчезнуть? Отчего вокруг тебя воздух порой будто колышется?

— Не совсем. Не управляю. Просто иногда хочется всё бросить и убежать от отчаяния. Эти мужчины, они так похожи на твоего отца.

— Куда бежать?

— Всё равно. Уйти от проблем, знаешь такое чувство?

— Но ты можешь оказаться… да хоть где. Где тебе будет казаться на тот момент, что ты в безопасности. На что ты собираешься жить в новом мире? На тебе практически нет украшений.

— Их у меня действительно нет. Не до украшений было всё это время.

— А то ожерелье, что якобы украли в Санкт-Петербурге?

— Так, я его и в руках не держала, только видела на портрете, свадебном. Всё это было для отвода глаз. Блеф.

— Блеф — это хорошо, но нам нужен план.

— Что? Анна, какой план?

— Мамочка, зови меня, как прежде, Аннушка. Для остальных мы останемся прежними. Как только виконт уедет с семьёй и сестрицей мадам Жаннин-Эффи в Испанию, ты все дела в имении возьмёшь в свои руки. Твой дядя Николай с семьёй должен остаться на вилле в долине Трёх озёр. Княжич Саша Соколинский уж больно пронырливый и он однозначно заметит изменения в нас и разведает про лабиринт. Дарья Алексеевна, как я заметила без ума от первого помощника капитана судна, сэра Энтони Гранта. Но ведь и он скоро покинет нас, уйдя в море.

Направь все её помыслы вновь в Женеву, скажи, что деньги на переезд и её жизнь там есть. И если она хочет и дальше развиваться как продвинутый для этого времени врач, то мы купим для неё там недвижимость и нужное для практики оборудование.

— Аннушка, но денег как раз и нет. Финансы вложены в бочки с шотландским виски и жемчуг. Виски поедет скоро в Россию, а жемчуг ждёт своего часа. Не собирать же мне с семейств, что проживают в посёлке оброк. Они и так пашут за двоих в полях с овощами, убирая урожай, обеспечивая пропитанием и себя и нас. Рыбаки смотри вон пополняют ледник, зима не за горами. Хозяйство работает, как часовой механизм, но я не знаю, с какой стороны к нему подступиться. Свободных денег нет. Это в России все аристократы летом живут в деревне, а в зиму, обобрав до ниточки крестьян, едут в столицы прожигать на балах и собраниях заработанное за год.

— Матушка.

— Радость моя.

— Деньги есть, мы наследницы огромного состояния. Только мы с тобой, но тратить их мы можем только на дело.

Я ошарашенно смотрела ей в глаза.

— Ведь если княжна Дарья Алексеевна будет ожидать, сидя в имении своего суженного это, будет нехорошо. Пусть он её поищет после приезда. Больше ценить будет. Не бесприданницу чай в жёны возьмёт.

— Заодно чувства свои проверят.

— Няню мне нужно испанку. Она должна говорить со мной только на своём языке. Планов много, всё нужно записать. Иногда, знаешь, детство берёт своё и хочется побегать да полазать. На пони взобраться, к примеру.

— У меня голова кругом. Ты такая…

— Пойдём полежим вместе, ты всем скажешь, что сама забрала меня из детской. Мы, кстати, должны проживать всегда рядом, переехать тебе нужно в пустующие комнаты, что недалеко от моих. Так меньше подозрений будет. Что там написано в тех листах из потаённого места? Что это за язык?

Мы узнавали друг друга по-новому, раскрываясь и открывая свои самые глубокие помыслы. Вместе мы строили планы, которые в первую очередь направлялись на обеспечение нашей абсолютной защищённости в этом мире. Нашей и, разумеется, всей родни.

Как я поняла, все дамы на портретах в галерее были не так просты, как казалось изначально. Людей же пугает то, что отличается от них самих. Поэтому благородным леди приходилось менять обстановку, угрозу для всей семьи мог нести самый доверенный человек.

* * *

В письме он выражался витиевато, желая всё же получить ответ на свой вопрос об отцовстве. Его слова можно было понять только посвящённому в произошедшее человеку. И тем не менее он просил меня привезти нашу маленькую леди в Лондон на её трёхлетие.

Выражая надежду на моё понимание. Он просил даму в моём лице простить Его.

— Ни слова о чувствах, зачем мы ему? Разве так просят о прощении? Он вовсе не раскаивается. Трёхлетие. Он хочет знать точную дату твоего рождения, Аннушка.

— Да. Она подходит под версию, что он мой отец. Не разубеждай его в этом.

— А как же мой бывший супруг — лорд Майер?

— И его. Не разубеждай… Но он и не настаивает на встрече, как я посмотрю.

* * *

'… Лорд Элдони ваша просьба привезти княжну Полячек Анну — Марию в Лондон на её трёхлетие вызывает во мне смешанные чувства. Я, конечно, понимаю ваше стремление провести этот особый день вместе с ней, ребёнок должен знать свою семью в полной мере.

Незабываемые воспоминания для всех нас о ней — это самое ценное, что может быть в жизни.

Однако в настоящее время возникли ряд обстоятельств, которые мешают мне сделать это возможным. Прошу вас понять и принять моё решение. Несмотря на то что я не смогу доставить дочь в

Надеюсь, что объяснение моей ситуации поможет вам понять моё решение.

Леди Анна — Мария очень важна для всех нас, и я уверена, что в дальнейшем мы найдём возможность познакомить её с роднёй, проживающей в Лондоне.

С наилучшими пожеланиями,

маркиза ди Роджадео'.

Завязалась переписка, нечастая, в которой я не видела смысла. Письма от старшего брата моего бывшего супруга приходили примерно раз в несколько месяцев. Я подозревала их писал Его секретарь. Чаще корреспонденция доставлялась из Женевы от княжны Дарьи Алексеевны. Намного чаще.

— К чему всё это Аннушка? Письма. Я не знаю, что писать для него.

— Наступит момент, когда он не ответит. Забудет и это будет повод. Пишите маркиза. Пишите ни о чём. О моих успехах в испанском языке и верховой езде. Да о чём угодно. Шлите ему мои рисунки и корявые записи, неважно отец он мне или дядя. Ведь только нечто запретное человеку очень хочется сделать своим, уверяю, это охладит его пыл.

Глава 5

Она сидела за столом, мысленно полностью погрузившись в свой удивительный мир. Жемчужины. Её чуткие пальчики ловко перебирали шарики перламутра самых разных оттенков. Они лунными отблесками играли в свете дня и были частью её самой.

Моя Аннушка — она была будто законченным моим произведением искусства, созданной нежными красками и умелыми руками судьбы, которая сплела её жизнь для меня одной.

«— … доченька, только моя».

Её портрет, один из многих, что я писала, висел в моей спальне.

Огромное окно с резными рамами готики было освобождено от тяжёлых портьер только в этой потаённой комнате, на самом верху одной из башен. Так, мы приглашали в комнаты ласковое солнечное свечение. Дождевые осенние тучи уносили летнее очарование этого места в Шотландии прочь за горы.

Всё вновь готовилось к зиме.

Тем ярче оголялась яркая индивидуальность хрупкой девочки, сидящей за столом уже несколько часов. За её удивительно выверенными движениями скрывались будто целые жизни, полные загадок и тайн. За их грацией было наслаждение следить.

Думаю, она осознавала волшебство своих рук, которые позволяли ей создавать нечто уникальное, знала свою возможность увидеть красоту вещей, которую многие привыкли пропускать мимо глаз. Мне кажется, она была гением, каждая мать считает своё дитя гением.

Не спорю. Я была в этом не уникальна.

Но минералы, созданные живыми организмами, что существовали в холодных реках России, оживали в её руках, превращаясь в нежные вибрации воздуха вокруг. Я ощущала это тёплом, что разливалось по позвоночнику. Не просверлённые ещё бусины ложились в выверенные ряды будущих ожерелий.

Отдалённым эхом прошлое всё тише и тише звучало для меня. Порой оно вовсе молчало.

Я наслаждалась каждым днём, проведённым с дочерью.

— Матушка.

Подняв взор от ещё одной находки в нашей огромной библиотеке, я встретилась с её взглядом.

— Что вы читаете?

— Аннушка. В нашем книжном фонде оказывается есть записи путешественников, что смогли побывать там, где не ступала до сих пор нога человека. Мне не совсем даётся рукописный английский язык, но как я понимаю, они путешествовали по Амазонке, осматривая руины древних городов, стоящих в джунглях неисследованного ещё до конца материка, срисовывали надписи на древних языках со стен развалин и вступали в контакт с местными жителями. Я покажу тебе после.

Есть зарисовки карт местности, по которым им удалось плыть по реке; команда путешественников исследовала в том числе регион вблизи реки Верде, которая пересекает и Бразилию, и Боливию. Экспедиция отправилась под конец сезона засух, поэтому лодки оказались бесполезны, и путешественникам пришлось продвигаться вглубь джунглей пешком. Господи, я не могу оторваться. Книгу необходимо передать князю Николаю Соколинскому это как раз то, что ему нужно для работы.

— Угу.

Девочка вновь была увлечена. В её пальчиках замерла удивительная грушевидная жемчужина с золотистыми переливами. Глазёнки восторженно замерли на ней, ни одна ресничка не дрогнула. Я будто не слышала её дыхания.

— Так, пусть прабабушка Алекс и отвезёт. Она давно не была в долине Трёх озёр.

Девочка отмерла, заботливо заворачивая находку в мягкий четырёхугольник ткани.

Напольные башни часов, играющие неудержимыми потоками времени, будто забывали отмереть боем ещё один миг нашей жизни. Они точно не хотели нарушить очарование уединения матери и дочери.

— Так, мы тогда вовсе останемся одни в замке, если бабушка покинет нас. Дарья Алексеевна и полгода не прошло, как переехала с адвокатами из Шотландии. Надеюсь, они с умом потратили британские фунты стерлингов и приобрели достойную недвижимость в Женеве. Мне долго её пришлось убеждать, доказывая, что я вовсе не все свои доходы сняла со счёта в Лондонском банке.

— Так и хорошо, что останемся.

Девочка опять что-то задумчиво крутила в руках.

— Испанцев много в имении, на них можно положиться, и Владимир Афанасьевич скоро из России приедет за очередной партией виски. А нам много работы предстоит.

— Работы?

— Я после расскажу, — она уже вскарабкалась на старинный диванчик, оббитый жаккардовым тиснением в серо-синих тонах, что, прекрасно выдерживал мой вес и платье красивыми складками разложенное по полукругу. Твердоватый, старинный, но очень надёжный — таков был мой вердикт. Как ни пыталась я удобно подложить подушечки под спину…

— Мамочка, ты такая красивая.

Я уже изучила её характер. Ласки маленького лисёнка… Они были предвестником просьб и желаний. На удивление разумных скажу я вам. Но уж очень неожиданных. Очень.

— Лапушка моя. Ты лучше сразу говори, чего желаешь, не держи в напряжении.

Улыбка. За которую я готова была для неё достать звёзды с небес.

— Ты только подумай и не отрицай сразу. Хорошо? Давай готовить для нас путешествие.

У меня похолодело всё внутри.

— Путешествие? Куда же мы поедем одни в чужом мире? Ты замечала, что здесь луна в полнолуние другая?

— Другая, да. И не одни вовсе. Сеньор Бернандо Роблес подберёт людей и охрану. Каравелла у нас есть, до Глазго доберёмся спокойно.

— Нянюшка Луиса поедет с нами.

Я задумчиво смотрела на виднеющееся небо в окне. Высокий проём готики отчего-то казался мне очень к месту, расположенным таким удивительным образом в этой комнате. Взявшись за подлокотник и поднявшись с не совсем уже твёрдого диванчика, подошла к окну и глянула за высокую крепостную стену.

Бескрайнее, голубое море, простирающееся до самого горизонта — прекрасный вид аккуратного судна на рейде. Волны накатывались на каменистый берег, создавая красивую и ритмичную музыкальную симфонию, которую сопровождали крики и зов чаек, парящих в воздухе. Я точно слышала всё это; гармония природы волновала мою душу, затягивала своей силой.

Ностальгия накрыла меня волной, заливая сознание силой воспоминаний и тоски. Я отчётливо видела своё детство и игры на берегу.

Другом.

Когда-то я влюблённой девчонкой бегала вдоль волны, пытаясь уйти от её касания, и радовалась за каждый прожитый день. Чувства заполнили мою душу, но вместе с тем и пробудили новые эмоции.

— А куда бы ты хотела отправиться, душа моя?

Девочка будто встрепенулась нежным мотыльком; хлопнув ладошкой от радости по диванчику.

— В Париж. Но это после, Европа в войне сейчас.

Вздрогнув от её очень уверенного ответа, замерла. Осознание и предчувствие чего-то очень чудесного внезапно овладело мною. Поняла, что мы действительно не совсем правильно поступаем, уже столько времени прячась за высокими и толстыми стенами имения. Время протекало однообразно, дни сменяли друг друга бесконечной монотонностью, одна тысяча восемьсот четырнадцатый год подходил к концу.

Правда, я ещё совсем недавно полагала, что существует только один путь к счастью — спрятаться от опасностей этого мира, закрывшись в крепости. Будто бы все проблемы решатся сами собой, когда ты находишься за защитными барьерами.

Однако с каждым днём становилось всё труднее подавлять голос внутри себя, который шептал о том, что жизнь слишком коротка и непредсказуема, чтобы просто сидеть в закрытом пространстве, ожидая очередное письмо из Лондона.

К чему скрывать.

Ведь так оно и было. Лорд «бывший родственник» писал редко.

Мы все неосознанно ожидали его послания. Это начиналось с того момента, как я отправляла своё с ответом. Приходило ощущение, что нас приручали краткостью и холодностью, а то вдруг повышенным интересом и любезностью.

Нет. Я, конечно, сама себя уговаривала, что напрасно накручиваю то, чего на самом деле вовсе нет.

Но… ведь оно было. Ожидание.

А после желания. Написать так, чтобы не повадно, чтобы доказать.

Негатив вспыхивал маленьким пороховым бочонком. Его с трудом удавалось погасить. До нового письма.

— Мамочка, напишите кучу писем, и Жданка будет отсылать их, подбирая подходящие по смыслу. Никто в Лондоне и знать не будет, что нас нет в имении. А мы отправимся в Эдинбург, я слышала, там готовят к открытию новую картинную галерею.

«— … подумайте только, она слышала».

И всё же, малышка будто читала мои мысли.

А я замерла вдруг, восхищаясь этой идеей. Что-то сдвинулось с места. Мир, в лице этой малютки, кажется, намекал на путь, который раньше даже в голову не приходил.

«— … прокатиться по волнам жизни, а не просто наблюдать их из окон своего убежища, почему бы и нет».

Жизнь за стенами замка, в пределах имения была плавной рекой без всяких приключений, но за пределами открывался огромный океан возможностей.

«— … почему бы и нет».

Вторила сама себе напевая.

— А мы это можем себе позволить? Наши финансы…?

— Вот заодно и проверим, попроси вдовствующую княгиню Соколинскую отвезти ценные рукописи сыну. Я видела в библиотеке ещё нечто подобное тому, что ты держишь в руках. Уверена: она непременно задержится в долине Трёх озёр, так как просто боготворит Сашеньку Соколинского. Нам нужно проникнуть в хранилище. Оно находится глубоко в подвалах, и это путешествие займёт полдня. Прабабушка уж больно пристально последнее время разглядывает меня. Она выпестовала уж слишком много наследников своей славной фамилии и понимает, что я не совсем правильно веду себя для своего возраста.

— Княгиня готова закрыть на многое свои глаза. Поверь, бабушка всему для себя находит объяснения, её любовь очень уникальная и избирательная. Но вот твоя новая няня — католичка и к тому же ещё испанка… была шоком для всех.

— Княгиня уже задавала вопросы?

— Да уж. Задавала…

— И?

— Если есть возможность общаться с носителями иностранного языка, почему бы и нет? Ведь бабушка сама прекрасно говорит на французском. В конце концов, она поняла мою идею.

— Я хочу брать у неё уроки. Вернее, брать будешь ты, а я буду рядом рисовать и играть. Хорошо? Дождёмся её приезда. А сейчас у нас совсем мало времени для приготовлений.

— Сколько?

— Думаю, Новый год мы встретим в столице Шотландии.

— А твоё трёхлетие?

— Возможно, и его. Это будет наш себе подарок. В апреле все наши приедут к нам в гости. Мы не будем ожидать от кого-то сюрпризов. Мы сами себе сюрприз, не так ли?

Как я понимала её. На людях маленькая русская княжна Анна-Мария Полячек предпочитала молчать. Она тихонько каталась на пони в седле восседая на женский манер или играла с Ханом на улице под присмотром нянек. Псы не подпускали к девочке чужих.

Разнообразия в жизни хотелось очень, политика сдерживания внутренних страстей в один из моментов могла дать большую трещину. Хотелось общества и шума небольшого города.

Изначально это было нашей с дочерью маленькой тайной. А затем о ней стал знать наш начальник охраны, сеньор Бернандо Роблес, который послал нужных людей в столицу.

Цель поездки — узнать историю небольшого строения, принадлежащего когда-то нашей семье практически в центре Эдинбурга.

А позже известие о том, что дом продан одним из наших предков не был уж прям такой неожиданностью для Аннушки.

— Мы купим себе новый. Только свой.

Шептала она мне перед сном. И мы смиренно ждали отъезда бабули, с тем чтобы спуститься всё же в подвалы замка. От мысли об этом путешествии у меня захватывало дух.

— Аннушка, ты действительно помнишь, как туда идти? Вдруг обвал или ещё что-то?

— Матушка, если бы что-то случилось с замком за прошедшие века, источник бы стал другим. Повысилась бы температура, или вовсе бы он исчез. Верь мне.

* * *

В то утро мы вышли к завтраку очень рано. Сеньора Катрин Пломмия накрыла для

Буквально всё в имении изменилось; из господ в нём проживали только мы с дочерью. А ещё самые доверенные лица. Письма от виконтов — близнецов приходили всё реже и реже. Военные действия во Франции коснулись её юга, что граничил горами с Испанией. Наполеон не готов был сдавать свои позиции. Тулуза была в осаде, в Париже стояли русские войска.

— Сеньора Пломмия составьте нам компанию. Бекон сегодня удивительной прожарки и яйцо сварено, как я люблю. Убедитесь сами.

Женщина, улыбнувшись, не отказываясь, присела с нами за стол. Лёгкая беседа не о чём на испанском языке. Меня поправляли очень корректно.

В какой-то момент смуглая натруженная рука женщины коснулась моей ладони. Наши взгляды встретились. Я ощутила тепло доверия и любви.

— Спасибо вам сеньора.

Её бровь взметнулась, а глаза увлажнились.

— За заботу.

— Наши семьи жили веками вместе. Мы ждали вашего приезда с дочерью госпожа маркиза. Ведь недаром местная знахарка рассказывала нам о рождении новой звезды.

Я облокотилась на спинку удобного стула, кофе был изумительным, его аромат и голос сеньоры убаюкивал:

— … при этом древний первородный показал своё истинное лицо: склера глаз стала кроваво-красной, появились тёмные вены, кожа пошла трещинами, и клыки, с них капал яд, от которого плавился каменный пол замка.

Все они слышали эту легенду и считали её всего лишь, чьим-то вымыслом, или просто красивой сказкой. И только первородные знали: при встрече с единственной, предназначенной тебе Вселенной сердце начинает биться только для неё.

Женщины всего мира были с ними несовместимы, они не могли зачать дитя, не могли согреть остывающее сердце. Скользящие же рождались. Нечасто, но тем не менее. Каждая рождённая загоралась маленькой звёздочкой на небосклоне. И у всех первородных появлялась надежда, конечно, никто из них в этом никогда не сознается.

Но надежда была: а вдруг это для него загорелось маленькое чудо…

— Это легенда? В Шотландии много таковых.

Я была напряжена. Что за речи? Почему именно сегодня? Улыбка коснулась говорящих уст сеньоры.

Но глаза смотрели уж больно внимательно.

— Конечно, легенда, наша Донна. Всего лишь красивая легенда. Ведь нужно же как-то объяснить рождение новой звезды на бархате ночного неба.

* * *

Каменные стены лабиринта, и тишина ада, маня в глубины неизведанного следила в безмолвии за нашими шагами. Я слышала её присутствие. Мрачные ступени, затянутые пеленой тьмы. В тишине лишь слабый огонь свечи пытался пробудить у меня ощущение безопасности.

— Здесь неопасно матушка, держите свечу лучше.

Мы лишь вдвоём с дочерью, её спокойное дыхание было для меня путеводной нитью. Только оно.

— Аннушка, давай вернёмся. Что здесь было раньше?

— Захоронения, возможно, викингов или древних из легенд. Хотя говорят, они были бессмертны, значит, их никто не мог бы похоронить. Логично.

Она хихикнула. Пламя дрогнуло испуганными тенями на стенах.

Мне хотелось всё бросить и убежать. Но как?

Я не оставлю здесь в темноте своё дитя. Хотя в этой ситуации я сама себя ощущала ребёнком.

Над нами возвышалась огромная махина замка, как будто его душа звала нас в пропасть, куда вели узкие ступени, звала и тут же удивляла нас своей холодной тишиной. Каждый шаг, каждый вздох, были затеряны в бесконечности этого места, словно замкнутые в его тёмной пасти.

— Не нужно говорить про легенды. Не буди их.

— Осталось немножко.

— Кто все эти сеньоры в имении? Почему ты им так доверяешь?

— Это пришло с памятью о прошлом, им действительно можно верить.

— Узкий колодец, он однозначно находится ниже уровня моря.

— Так и есть.

Мы стояли на самом его дне.

Аннушка что-то считала, беззвучно шевеля губами. При каждом их движении у меня бежали мурашки по спине, охватывая тело волной тревоги.

Представьте себе, маленькая девочка, ещё совсем нежная и только начинающая свой жизненный путь, но уже способная читать и разгадывать древние заклинания, которые покоились где-то в уголках её сознания.

— Матушка я просто считаю камни, это не то, о чём вы думаете. Вот этот, сдвиньте его вглубь. Он просто обязан утонуть глубже в кладку.

— Господи. Все эти легенды нагнали столько страха.

Мой голос дрогнул. Я передала лампадку дочери. А спустя некоторое время действительно утопила двумя руками камень глубже в кладку. Что-то гулко зазвучало будто за стеной.

— По сценарию самых интересных фильмов Голливуда сейчас обязательно должны посыпаться на нас змеи и скорпионы и политься фонтаны воды.

— У нас интересней.

Аннушка подняла свечу и показала мне сдвинутые камни. В отверстие могла проскользнуть худенькая гибкая фигурка взрослого невысокого человека. А ведь если про этот тайник не знаешь, то и не найдёшь никогда. По ногам скользнуло что-то, я замерла. Ещё один всплеск ледяного страха готов был задушить когтистой лапой на корню остатки былой решимости. Огромная крыса… точно!

— Шеба, я тебя услышала, ты опять плохо пряталась.

Голос дочери был спокоен.

Хан остался сторожить вход в подземелье наверху.

Мы протиснулись в помещение посередине которого стоял каменный валун правильной формы. Чёрный, словно жертвенный камень.

— Аннушка, не подходи к нему, умоляю.

— Что с тобой?

— Это.

Мой палец указывал на жуткое изваяние.

— Он всегда здесь был.

— Уходим!

— Нет! Мы не закончили ещё.

Она подошла к полкам, скрытым во мраке.

— Мне не достать, помоги. Ящики, которые я тебе буду показывать, их нужно поставить на эту чёрную каменную черепаху. Свеча догорает, второй хватит ненадолго, нам нужно спешить.

Глава 6

С прибытием судна из Питера, а Владимир Афанасьевич нанял пожилого капитана из Норвегии и арендовал у него старинный галеон для своих коммерческих проектов, всё самым непостижимым образом стало меняться вокруг.

Прибывшие из России переселенцы, которых мы не видели несколько лет, привезли с собой не только эмоции и рассказы о пережитом, но и что-то настолько важное, что вызывало изумление и ностальгию о былом. Родные поля и просторы, весь русский уклад оставили свой отпечаток буквально на всём. Оно приехало к нам: улыбки и русская речь были повсюду, одежды и обычаи.

Как, оказывается, нам этого не хватало.

Кузнец Всеслав с изумлением рассматривал юную мисс Джейн, затянутую в

Ну это я перегнула, конечно, говоря о спокойствии. Его то как раз и не было. Совсем уже девушка, Жданка бросилась в объятия матушки и отца. Старший брат Пётр не отводил взора от грациозной девушки с причёской настоящей барышни.

Приказчик Сергей Фомич посматривал хитро, не торопясь проводить окончательный расчёт и отчёт перед госпожой своей княгиней Соколинской. Ведь недвижимость после пожара в Москве вздорожала и цену за каменный двухэтажный дом с ремонтом и септиком в Муроме взяли уж очень хорошую. Серебром, не ассигнациями.

Но все чего-то ожидали, посматривая на хозяйку огромного замка.

Будто должна я была выйти с караваем по русскому обычаю встречать гостей. Но каравая не было, зато был вкусный борщ, который мы всё утро готовили вместе с испанкой сеньорой и запечённая ночного улова рыбка с отменным соусом и много ещё чего к закуске.

— Пожалуйте в гостиную, заждались мы вас. Скоро будет обед и, конечно же, расселение.

Я говорила тихо, но вдруг ощутила, что меня слышат все. Люди, неуверенно ожидающие именно этих моих слов, вздохнули с облегчением.

Разгрузка ящиков и багажа: отчего же так всего много? Я вдруг осознала, что приехали мои пейзажи в красивых рамах и зарисовки. Всё, что было в Муромском имении, всё было аккуратно уложено, упаковано в ящики и привезено в Шотландию. Бельё и текстиль, портьеры и вазы, мраморный мальчик и даже кое-какая мебель, люстры и та самая каминная решётка.

Мы вдруг переглянулись в волнении с дочерью. Аннушка, улыбнувшись, наверное, подумала о том же.

'— … если мы это всё сейчас начнём разбирать и размещать в пустующих комнатах замка, мы никогда не покинем его. А ведь к нашему отъезду в Эдинбург уже всё практически готово.

«— … только картины в галерее встанут под моим руководством и подарю ту, что так нравилась Владимиру Афанасьевичу для его кабинета, всё остальное пусть сами организуют для себя».

Тёмную тоненькую фигурку православной монахини я приметила не сразу, она стояла в стороне от всех. Тревога в её взгляде приоткрывала завесу спокойствия и смиренности на лице. Запахи ладана и свежевыпеченного хлеба проникли вдруг в сознание, наполняя его чем-то совсем позабытым.

Как выяснилось, матушка Антония была уполномочена игуменьей того самого монастыря, в часовне которого так часто мы с бабушкой приклоняли свои колени, вести службы для православных в Шотландии.

Муром давал о себе знать такими вот весточками. Женщина примерно сорока лет искала что-то глазами, рассматривая ящики и дорожные сундуки.

— Матушка, благословите.

Я склонилась в поклоне. Получив в ответ смиренный взгляд и крестное знамение в благословение, пообещала, что ничего не пропадёт, что судно разгрузят полностью и сейчас в холле замка она видит только часть прибывшего с ними имущества.

— Икона чудотворная, что спасла наш монастырь от пожара, который учинили пленные французы. Я не вижу ящика с ней.

— Я отдам распоряжение и её сразу установят в часовне, нет оснований для тревоги.

— Матушка Степанида во время ночной молитвы увидела отражении пламени в глазах Божьей Матери на Владимирской иконе. Никогда такого не было в сумраке кельи. Поняв, что не к добру это, она выбежала во двор. Пленные. Мы их раненными выхаживали, а они подожгли надворные постройки монастырские и совершили побег. Хорошо прихожане, услышав звон колоколов, помогли и успели вовремя затушить. Полыхал бы вновь Муром. Все в здравии, никто не пострадал, хвала Господу нашему. В дар она вам отправлена, в часовню вашу. Воистину чудотворная. Поддержка православным будет в чужом краю. Принесёте Богородице душу на покаяние, ведь никакие более слова не могут дать покой, только искренняя смиренная молитва. В ней таится истинная вера в то, что Господь услышит просьбы и чаяния наши…

Предчувствие тронуло нечто в разуме.

Икона.

Но громкий голос приехавшей от сына бабушки Алекс, её распоряжения, поддерживающий взгляды сеньор Пломмии и Тересы, всё как-то смешалось. Мы с дочерью, привыкшие к тишине и одиночеству оказались будто в эпицентре торнадо.

* * *

— Судно, готовое к отплытию, на рейде в заливе стоит. Это сразу бросилось в глаза, ваша светлость не время сейчас для путешествия в Россию.

Чистой воды дознание: Владимир Афанасьевич энергично прохаживался по комнате. По всему было видно — неохотно он сдерживал свои порывы, привыкнув к жизни мореплавателя. Тяжко ему было за толстыми каменными стенами. Чашечка с ароматным напитком в моих руках встала обратно в блюдце на чайном столике. Я приготовилась отстаивать свои права.

— Мы с Аннушкой решили развеяться, вот утихнет всё в имении, и мы отправимся в Эдинбург. Если честно, то совсем уже собрались. Поскольку климат Шотландии влажный и на удивление демократичный в это время года; местные зимы намного мягче, чем в расположенных на той же широте регионах России или Норвегии, мы проложили маршрут по морю до Глазго. В порту проведём несколько дней, а после в приличном дормезе доберёмся до столицы.

Тишина.

Грозно сведённые брови у переносицы. Я знала этот взгляд, этот ледяной холод в васильковых глазах. Хорошо, что Настенька далеко с супругом, а точнее в долине Трёх озёр. Ожидают появления на свет ещё одного наследника. Она бы трепетала это точно.

— Ольга Андреевна, кто вас будет сопровождать?

Рык голодного льва.

А ведь раньше ворковал ласково «голубушка», интересно, что будет тогда бабушка говорить?

— Сопровождение? Оно весьма многочисленно. Нянюшка Луиса Мора, конечно же. Жданка останется в имении в качестве переводчика. Уж коль приехала матушка Жданки — Лукерья, то ей придётся занять место на кухне в наше отсутствие, сеньора Катрин Пломмия с супругом поедут с нами, мне нужен будет свой повар. Сеньор Бернандо Роблес — начальник охраны подобрал самых проверенных своих гвардейцев. Хочу обратить ваше внимание, в Шотландии сейчас нет военных действий. Всё самое страшное происходит в Европе. Что может случиться с благородной дамой моего статуса в городе, где открываются картинные галереи и печатаются удивительные исторические романы Вальтера Скотта?

— На правах вашего родственника я еду с вами. Что может случиться с одинокой дамой, с маленьким ребёнком в чужой стране? Я не буду вам это объяснять ваша светлость. Одно скажу: мы не можем в такой степени рисковать вами. Но и взаперти вам не усидеть более. Решено.

Довольный принятым решением он ни минуты не сомневался в его правильности. Присев в кресло напротив, с ожиданием глянул на пузатый, ещё горячий чайник. Горничная склонившись моментально наполнила кружечку только недавно заваренным индийским чаем,

А после я ощущала изучающий взгляд на себе этой молоденькой испанки и, конечно же, купца Владимира Афанасьевича. Молчала, задумчиво прокручивая в голове наши с дочерью планы. Этот импозантный и совершенно не пожилой ещё мужчина прекрасно в них вписывался. В таком случае мне нужна будет компаньонка. Сеньора Тереса отлично подойдёт на эту роль.

— Брат Жданки — Пётр чем занимается? Ремесло отца перенял или в полях работал?

— По мелочи в кузне; изящество его привлекает. Непрактично всё это. К чему нам не до-кузнец? Кузня есть вон в имении, пустует. Кузнеца привёз, а дельного помощника у него и нет вовсе.

Ещё один маленький, фаршированный гусиной печенью с зеленью блинчик исчез с тарелочки.

— Художественной ковкой занялся Пётр?

— Можно и, так сказать. Металл, похожий на серебро, научился получать из разных сплавов и ваять из них на продажу посуду чеканную и приборы из вилок и ножей.

— Вот значит, как?

— Когда отъезд запланировали, голубушка Ольга Андреевна.

«— … о, уже голубушка».

В ход пошло сладкое. Как мало мужчине нужно. Накормить и главное не перечить.

— Новый год собирались встречать уже в столице. Но волнения не отпускали, вы задержались, а после шторма накрыли заливы. Отъезд всё откладывался и откладывался. Что скажете Владимир Афанасьевич о следующей неделе?

Его крупные пальцы сжали белоснежный лён салфетки.

Мозг мужчины взвешивал все «за» и «против». По моим ощущениям он, наверное, мог бы сорваться с этой грешной земли хоть сегодня. Главное было — ступить на палубу судна, а после изучив определённые рынки в чужом городе, приспособить эти знания для себя.

— А что с домом в столице? Он готов к вашему приезду, отчего все зовут вас Донна?

Мужчина явно расслабился.

— Аннушка как подросла. Просто маленькая леди, не налюбуюсь на неё.

— Дома в Эдинбурге нет, он продан давно уже. Хотя в документах по наследству я видела упоминания о нём. Мы планировали присмотреть недвижимость для семьи уже на месте. А Донна — я потому как испанцы вокруг. Мы с дочерью занялись изучением нового языка и культуры. Это очень уважительное обращение к благородной даме в чём-то схожее с леди в Великобритании. Мне нравится.

Сытый лев — это в разы более общительный и настроенный на мирный разговор субъект, скажу я вам. Всё остальное время я посвящала мужчину в свои планы. Не все, конечно, но описанные кратко, они его весьма устраивали. И он совсем уже готов был распрощаться с арендованным галеоном. Новые горизонты бередили его сознание, а последняя выручка из России за большую партию виски грела сердце.

* * *

Тот день, его время до обеденное, суета и разговоры на кухне, он не остался в памяти. Просто один из многих. Приехавшим для заселения, было выделено отдельное крыло пристройки к основному зданию.

Матушка Антония сама определилась с покоями. Отчего-то Аннушка нахмурилась от такого выбора, но промолчала. Она не любила эти комнаты, стараясь вовсе не приходить в гости в православной монахине, хотя та настаивала на обучении девочки слову Божьему.

Мне доложили о приезде в соседнее имение наследника баронов Мак-Грегоров. Мужчина приехал из Соединённых Штатов в сопровождении своего старшего сына и собирался нанести нам визит в самое ближайшее время.

Его предложение было необычным, а в принципе весьма оправданным, наверное. Я не хотела о том думать, собираясь мысленно в путь.

Он собирался продавать имение и баронство, и сделал предложение, конечно же, первым нам, своим соседям. Но после, в замешательстве умолкнув, узнав мой титул, склонился в поклоне. Его сын глаз не сводил с миловидной мисс Джейн, что замерла в роли камеристки и переводчика у меня за спиной. Мне ничего не оставалось, как пригласить гостей к обеду, понимая, что не нужны нам соседские земли и титул к ним, но приятный в общении мистер Мак-Грегор делился новостями и впечатлениями о путешествии и обед прошёл в весьма лёгкой обстановке.

Однако эта ситуация весьма заинтересовала отца Настеньки, и он просил дословного перевода от Жданки и вновь хмурил брови. Договариваясь с гостями о встречах на следующее утро, он ещё ничего толком не решил для себя, но стать титулованным землевладельцем в Шотландии было для него очень привлекательной идеей.

Феодальное право было ещё не отменено. Титулы они, действительно, уступались и продавались вместе с наделом баронского хозяйства. Всё решали деньги и желания того или иного герцога или графа. Ведь слишком многие бароны сейчас были в затруднительном положении, за ними значилась задолженность по ежегодным платежам в казну. Подати также никто не отменял.

Итак, всё это отвлекло от нашей поездки Владимира Афанасьевича, он вместе со своими людьми посетил имение соседа. И не один раз, скажу я вам. Наша мисс Джейн не отходила ни на шаг от купца, который именовал себя для шотландцев не иначе как боярин Александров. Он встречался с арендаторами этих земель. По такому серьёзному делу приехал князь Николай, оставив Настеньку на попечение прислуги и сына; и также углубился в изучение данного вопроса уже с юридической точки зрения.

Их поездка в Лондон состоялась по окончании следующей недели. Предстояла встреча с графом Кадоганом, вопросы задолженности и передачи титула и земли должны были решаться и регистрироваться в его личном присутствии.

В ожидании я ловила взгляды дочери и испанцев.

Последним испытанием для меня, наверное, стала воскресная служба в часовне и очередное послание лорда Эдуарда Элдони из Лондона. Холодное и равнодушное, намекающее на наши отношения в прошлом.

Войдя в часовню в полном несогласии со своей жизнью, я замерла. Совершенно забыла о том, что Владимирская икона божьей матери с младенцем на руках, конечно же, нашлась на судне и была установлена, как и полагается в нашей православной часовне, что высилась на холме возле старинного кладбища.

Итак, на меня смотрел лик, который я сама когда-то реставрировала. Богатое украшение оклада не потускнело, холодный пот струйкой скатился по позвоночнику. Захолодело до самых костей, словно омывая их непрошеным ужасом. Я на мгновение замерла, словно прикованная железными цепями к каменным плитам пола.

«— … хоть на время, мне просто необходимо сменить обстановку. Князь Николай с семьёй три осенних месяца провели в Лондоне, в моём загородном имении, и сейчас вновь отправился решать дела тестя, я не готова опять возложить на себя эту ответственность, эта тайна пусть пока остаётся тайной для всех и для меня в том числе. Это просто замкнутый круг какой-то!».

Зажигая свечу и устанавливая

«— … её не вскрывали, всё это было сделано моими руками, документы там, внутри».

Облегчение.

Я молилась, задавая только один вопрос Всевышнему:

«— … почему я выбрана тобой для такой тяжёлой ноши»?

Ответа, конечно же, не было. Возможно, я услышу его, но позже.

А сейчас, мне нужно; просто необходимо общение с другими людьми. Я не могу видеть этот лик, не могу вспоминать пережитое в России, не могу встречаться с испытующим взором матушки Антонии, что приехала к нам на службу.

* * *

— Бабушка, Вы несомненно справитесь без меня в имении, от вашего хозяйского взора ничто не укроется. Мы запланировали это путешествие. Сеньора Пломмия глаз с нас не спустит, обещаю. А уж нянюшке Луисе вы, конечно же, можете нас доверить. Владимир Афанасьевич приедет позже. Уверяю вас, всё будет хорошо. Я сама из Лондона добралась до Подмосковья перед войной. В положении. А тут такой штат в сопровождении. К апрелю ждём вас в гости. Сын кузнеца Пётр едет с нами, возможно, обучение пройдёт у нужных мастеров.

Она всё, конечно, понимала. Я оставляла ей набор писем, составленных собственноручно, для отправки в Лондон. Холодных и заинтересованных, безразличных и очень кратких. Я читала её эмоции о скандально разведённой внучке, воспитывающей самостоятельно дочь, о её неустроенной личной жизни. Я слышала, как болело её сердце об этом. Но не могла изменить ситуацию. Ведь только выйдя официально замуж за титулованного и состоятельно лорда, я могла повлиять на мнение света. Но это отнюдь не входило в мои планы.

Итак, мы все взошли на палубу так долго ожидающего нас судна. Январь был на исходе. Хан не отходил от Аннушки. Наши каюты были заставлены дорожными сундуками с нарядами и вещами ребёнка. Я ещё раз внимательно всё перепроверила.

Только мы с дочерью знали об истинной цели нашего путешествия и о том, что хранится вшитое в складки вышедших из моды тёплых юбок и плащей.

Глава 7

Итак, главная улица Эдинбурга — Королевская Миля.

По сути, это сразу четыре улицы, а то и больше, которые тянутся плотно стоящими к другу каменными строениями с остроконечными крышами, примерно на одну шотландскую милю. Не зря же её так назвали. Начинается она у Эдинбургского замка и ведёт к Холирудскому дворцу.

Также к миле относятся и небольшие улицы, и тупиковые проулки, которые расходятся от главной в разные стороны.

Королевская Миля стала появляться в двенадцатом веке, она стара как этот город. Однажды у подножия королевского замка обозначился открытый рынок. Ведь это удобно было для всех. Так, в то время зарождались торгово-маркетинговые отношения и логистика.

Затем стали возводиться деревянные дома, отапливаемые углём и дворики для разведения скота. Через четыре века пожар снёс всё это с лица земли, и жители построили новые дома из камня. История развития человечества, она не уникальна и очень бессердечна. Но страдая и теряя, общество получает новый толчок к развитию и постижению нового.

И если быть кратким, то оно становится с каждым веком другим.

* * *

Последние события месячной давности были источником всеобщего интереса добрых соседей одного из респектабельных проулков Королевской Мили.

Особенно после того, как в мрачном особняке, неизвестно откуда появилась, по многим признакам благородная, очень молодая дама с ребёнком. По всей видимости, она приобрела в собственность или сняла в аренду эту древность с небольшим крыльцом и разросшимися кустарниками сирени рядом на полукруглых клумбах.

Здание, стоящее немного в глубине улицы по сравнению с остальными, давно уже в тёмное время суток смотрело на всех безжизненными окнами, навевая желания рассказать какую-нибудь особую историю про него.

«a house with chimeras»*

Так, его звали все, полагая, что химеры возникли в их городе из-за герцога — француза, сбежавшего из Парижа от расправы революционеров — республиканцев. Так, он выразил свою тоску по родине и по тому времени, когда Версаль был центром Вселенной.

Хотя существовала другая легенда: всякий раз, когда кто-нибудь грешит, на крыше его строения появляется гаргулья или химера. Химера умеет искусно занимать место каменной фигуры, теряясь среди фигур и впрямь каменных.

Шли также разговоры о масонах, которые широко использовали химер ещё и как символ пустоты, мистификации, знак того, что истинное знание и истинное значение братства вольных каменщиков ускользает от непосвящённых.

А, впрочем, об этом уже давно не говорили.

А вот присутствие незнакомки в округе вызывало немало домыслов. Каждый жаждал получить хоть какую-то информацию о загадочной новой соседке, гуляющей с дочерью, огромным псом и, конечно же, охраной и дуэньей в одно и то же полуденное время.

Была ли она красива?

По мнению всего мужского общества — «несомненно». Ведь немногословная загадка и тайна всегда прекрасны. Местные дамы же не готовы были дать так быстро ответ, полагая, что истинная красота — это всё же духовная составляющая настоящей леди, но хотели подражать благородной сеньоре.

Породы особо крупных собак рассматривались к покупке уже не одним семейством.

Обывателей интересовало всё. Для их полноценной жизни так не хватало новостей. Хотя они полагали, что это вовсе не порок; они весьма сдержаны и вовсе не любопытны, но всё же… Кто она? Сколько она выложила за это таинственное строение?

Учитывая, что главным достоинством этого особняка с удивительной историей, по мнению обывателей, были великолепные окна на третьем этаже с выходом на оборудованную для этого крышу. Которые распахивались в летнее время года и открывали восхитительный вид на залив, жители изначально спорили о стоимости недвижимости, что возвышалась здесь ещё с семнадцатого века. Воображаемая цена неуклонно росла и поэтому статус незнакомки становился всё выше и выше.

— Его достроили и изменили фасад. Верхние этажи смотрятся совершенно в другом стиле, но уверяю вас джентльмены, в семнадцатом веке особняк был посольством Испании.

Пожилой мужчина, говоривший это гордо носил звание, которое именовалось новым словечком «джентльмен». С белыми бакенбардами, совершенно седыми волосами в строгой причёске, он пытливо смотрел на отмытые чужие окна с портьерами, что располагались в старинном строении напротив. Оно стояло как раз в очень удобном месте, через самую широкую часть улицы.

Истинный шотландец, он недолюбливал приезжих, однако, был доволен собой, живущим на доход от своей собственности, а будучи обеспеченным, не имел необходимости в другом заработке.

«… — бегут из Европы, их благородства, бегут. Всё началось

Однако ему почему-то нравилась изящная как статуэтка испанская донна, неспешно идущая по обочине к парку Холирудского дворца. Её пёс был обучен командам, маленькая сеньорита уверенно вела его на специальном ремне.

Им с умилением смотрели вслед.

В это время года в парке, конечно, нечего было делать. Погода стояла тоскливая, но это не пугало приезжих. По ним с дочерью можно было сверять часы.

Он мечтал о такой постоялице для себя: штат слуг, охрана, повар, няни для дочери и дуэнья. Да если их всех расселить… мм. Мозг привычно подсчитывал чистую прибыль.

Джентльмен потирал руки в надежде размышляя: «несомненно, за ней пожалует вся её родня, Наполеон завоюет скоро Мадрид».

* * *

Их взгляды впивались нам в спину. На окнах шевелились портьеры, и наша осанка становилась просто несгибаемым воплощением аристократизма.

Я не прекращала наслаждаться новой жизнью и впечатлениями от многолюдного города. Новизна ощущений и осознания чужой эпохи. Полное погружение в неё.

Меня захватила эта жизнь и прежде всего её самостоятельность.

Выложенная камнями улица, испещрена искусно сплетёнными узорами, и доходит до нашего небольшого серого гранита крыльца и высокой, широкой двери под высоким выступом кладки. Старинной работы деревянные дверные полотна, утопающие в сложных архитектурно выложенных складках каменных стен, именно так я и представляла наш с дочерью дом.

Каменная кладка кажется единым, песчаного цвета, монолитом. Неоготика — особенность средневековой готики, но с иным содержанием в более плавных завершённых линиях. Я любила этот стиль.

Улица блестела от влажности и утреннего выноса мороси с моря. Это напоминало мне тот, другой город, из двадцать первого века также расположившийся на берегу океана.

* * *

— Он.

Я никогда не забуду уверенный шёпот дочери и её пальчики крепко сжатые в моей ладони; внимательный взор девочки, остановившийся на очередном строении, которое нам предлагали к покупке. Мы рассматривали его из окон тёплого и уютного экипажа. Выходить на улицу совершенно не хотелось.

Пожилая вдова какого-то разорившегося аристократа продавала его уже несколько месяцев. С мебелью и книжными собраниями в наглухо закрытых сервантах высотой до самого потолка, кухонной утварью и турецкими коврами на полах второго этажа. С засохшей пальмой в несуразном горшке в большом фойе на первом этаже и пыльными портьерами болотного цвета. С химерами на крыше, сторожившими ажурные корытца сливов для талой воды и дождей.

— Он слишком велик, княжна. И эти красные вытертые ковры в библиотеке, отсыревшие и затхлые — дом давно не протапливали. Его вообще возможно протопить полностью?

— Матушка, пожалуйста.

Она гипнотизировала меня чёрным омутом глаз, желая только это строение.

Агент, работающий с недвижимостью, был также настойчив. Но в отношении другого дома, окна которого выходили на величественный скальный холм с дворцом-крепостью королей Шотландии.

И я отчего-то доверилась своей девочки.

Местоположение было очень удачным. Окна на первом этаже, что величественные витрины дорого салона — бутика. И закатное солнце уж больно красиво освещает залив Фёрт-оф-Форт, всё это мне напоминало, как я уже говорила другой город.

Владивосток.

Мой личный наркотик в воспоминаниях, который меня преследовал особым ароматом и шумом волн. Я могла часами водить грифелем по листу чистого картона, мысленно уходя в другое время. А затем смотреть на свои рисунки с усилием сглатывая комок горечи, что подкатывал к горлу.

«— … только этот вид купил меня с потрохами. Не хочется смотреть из своих окон на скальную породу наверху которой жили когда-то несовершенные люди, такие же, как и мы, возомнившие себя богами. На это совершенно нет желания, уж лучше этот живописный залив».

Осознавая, что выбор всё же делать нужно, что действительность она именно такова, произнесла заветное слово:

— Дорого.

И начался торг, который длился несколько часов.

Хан с умным видом, мечтая о горячей мясной похлёбке с разваренным овсом, лежал на ковре в багровых тонах. Аннушка что-то рисовала за чужим рабочим столом красного дерева, сеньора Тереса, внимательно слушая английскую речь, писала в блокноте нужные ей заметки. Сеньорита Пилар — молоденькая горничная, проведя пальчиком по мебели с изумлением, рассматривала толстый слой пыли. А я вновь и вновь указывала мужчине на недостатки, которые необходимо ремонтировать, вкладывая опять-таки финансы, которых и так якобы не хватало. Ситуация заходила в тупик.

— Матушка, как красиво, полюбуйтесь.

Её испанский язык был словно родным для ребёнка. Поражённая я внимательно глянула ей в глаза. Передо мной стояла совсем ещё малышка, но какая! Чтобы сгладить для непосвящённых это впечатление тихонько спросила:

— Милая моя, ты устала?

Она застенчиво кивнула, спрятав взгляд. В моих руках оказался листик с большим детским рисунком и маленькими цифрами сбоку, это была окончательная сумма, на которой мы сошлись с продавцами. Довольны были все, особенно один из секретарей градоначальника, что вписывал моё имя и титул в документы на собственность.

— Маркиза… Миледи, Ваша светлость…

Повторял он с придыханием и чуть ли не реверансами.

— Какая честь…

А после мы заселялись и делали всё под себя в этом доме.

Дыхание веков окутывало каждый уголок, каждую скрытую деталь этого места. А ещё огромные слои пыли и скопища ненужных вещей, которые Аннушка пока просила не выбрасывать. Мы закрывали их в хранилище, аккуратно складывая на вычищенные полки.

Красота истории пронизывала воздух, словно нить, которая связывала кого-то из нас с прошлым. Я вновь ощутила эту связь своей дочери. Девочка помнила этот дом.

На второй день пребывания в нём она вдруг напряжённо сидела в старом кресле с прямой спиной. Первый этаж, огромная комната для гостей, догорающие угли в камине и взгляд только в одном направлении. В ту сторону коридора, которая вела к узкой красного дерева лестнице на второй этаж.

Мне казалось она ждала. Ждала шагов.

В этот момент она жила другим временем.

— Он не придёт.

Это вылетало наугад, нечаянно и я сразу же пожалела о сказанном. Дрогнувшей ладошкой закрыла свой рот потому как её глаза медленно наполнялись слезами:

— Не придёт, и тому я вина. Его сожгут на кресте… фанатики.

Голосок дрожал, она не справлялась с нахлынувшим на неё.

— Доченька, прости!

Я бросилась в её направлении и, упав на колени возле кресла, прижала к себе это дорогое для меня существо; поцелуями осушала слёзы.

— Ну зачем, зачем мы его купили, зачем я так сказала. Как же тебе тяжело. Прости меня, прошу.

Она горько плакала, обнимая меня за шею. Крепко. Очень. Девочка была вся пронизана болью, звон которой

В темноте мы говорили о том, что не решались друг другу рассказать при свете дня. Воспоминания для неё всплывали будто всполохами в сознании. И такое чувство, что они были совсем не одного человека.

— Любовь моя, мы вместе навсегда. Я не дам тебя в обиду никому, рассказывай мне всё. Хорошо? Не о такой жизни я для нас мечтала. Меня вполне бы устроила усадьба бабушки Алекс в Подмосковье. И ты бы никогда не столкнулась с этими местами, и твоя память дремала бы, наверное, а после и вовсе подстроилась под новые события твоей жизни. Но все эти документы, что приехали за нами вслед из России в Шотландию — чужие грехи и тайны. Они опасны. Мы финансово обеспечены — это важно. Давай попробуем не мечтать о многом, твои воспоминания использовать только нам на благо, давай попробуем просто жить.

— Давай.

Её тёплое дыхание совсем рядом и кудрявая головка у меня на плече.

— Матушка, тебе замуж надо. Балом до сих правят мужчины.

— Нет, дорогая. Миром правят деньги, а их мы собрались ещё немного заработать, ведь испанское золото шестнадцатого века привлечёт слишком много внимания к нам. Давай не будем нарушать наши планы.

Я тихо пела ей колыбельную из передачи для малышей двадцать первого века.

И всё же мечтала…

О спокойной жизни для нас с дочерью.

* * *

Не буду вас утомлять рассказами о генеральной уборке жилых комнат в доме, которые мы выделили для собственных нужд и старых турецких коврах, которые мужчины сушили и выколачивали от пыли и вековой грязи на улице. А после сворачивали и относили на хранение. В цокольном этаже, сухих полуподвальных помещений дома были кладовые и удобные хранилища, оборудована прачечная и большая сауна, отдельно господская и для служащих.

Организованы стоки воды с отходами. Чистая вода же поступала в дом из колодца, который находился во внутреннем дворике.

Я видела в Глазго, что открылись общественные бани, расположившиеся в отдельном здании красного кирпича на Колдер-стрит. Горячие ванны на верхнем этаже и три плавательных бассейна на первом — впечатляли если честно. Отдельный вход для дам, которые могли проводить в своё удовольствие в этом заведении весь день, показывали уровень развития общества в Великобритании, а ещё их культурная революция и мануфактуры, в то время, когда Европа воевала…

Что же вернёмся всё же к нашему приобретению.

Первый этаж — это прежде всего парадная с белыми белёными стенами и высокими потолками; арками готических неглубоких ниш в стенах и старинными вазами на подставках в них, кухней вдали в тупике длинного коридора, большой туалетной комнатой для гостей и приёмным залом. Покои для служащих располагались на левой половине второго этажа и имели отдельный выход во внутренний двор.

Двор. А попросту дворик, он был в ширину около пяти метров, длинной же в буквальном смысле на всё наше здание; скрытый от посторонних глаз, неуютный и неухоженный.

Просто узкая полоса земли, огороженная хозяйственными постройками для хранения запасов угля и всего прочего. Он был вечно в тени главного строения, сомневаюсь, что можно было что-то вырастить на маленьких грядках, расположившихся в дальнем его углу, зато можно было спокойно сушить бельё в ясную ветреную погоду. Нужно только установить стойки и натянуть верёвки.

Общество, окружающее нас, по моим наблюдениям носило определённый статус «профессионального и коммерческого класса». Юристы, врачи, чиновники этого времени они жили весьма неплохо, и я собиралась затеряться среди них, совершенно не выпячиваясь своим благородным происхождением.

Кабинет — библиотека, это уютное помещение на втором этаже совмещало все эти назначения и без ковров удивительным образом преобразилось несмотря на потёртый и расшатавшийся местами паркет.

Я не назову его любимым, но из него можно было попасть в действительно кабинет, небольшой, настраивающий на рабочий лад. Большое окно давало днём много света, рабочий стол с тумбами по бокам и множеством пустых отсеков для хранения всего ценного закрывался на ключи.

Пустые полки возле стен просили заставить их, приходило понимание, что все документы бывшие хозяева дома вывезли. Это место было действительно рабочим кабинетом. И мы с дочерью взяли это на заметку.

Я не спешила.

Хотелось правильных решений, которые мы обговаривали с девочкой.

Все приехавшие с нами были заняты по хозяйству. Донна Пломмия с супругом обосновались на кухне. Охранники были универсальны, починки и мужского вмешательства требовало слишком многое.

Сеньоры дамы занимались уборкой помещений. Мы наняли приходящих прачек. Собственные покои изначально я убрала самостоятельно, чем вызвала немалое удивление сеньоры Тересы, но… многие уже привыкли к моим чудачествам.

В гардеробную же и вовсе никого не допускала.

* * *

Наш разговор с Петром, сыном кузнеца из Мурома проходил в том самом кабинете с большим окном.

Но прежде были наблюдения. Ему было лет около девятнадцати, а, возможно, и чуть больше. Его шокировала метаморфоза, произошедшая с младшей сестрой. Бывший крепостной из России, успевший с детства осознать своё незавидное положение, полученное по праву рождения, он, конечно же, хотел другую жизнь для себя. Хотел знаний как у сестры и положения. Парень брался за любую работу в доме, слушая испанскую и английскую речь посматривал в сторону гвардейцев.

— Пётр, мне нужны твои умения.

Я держала паузу, всматриваясь во взволнованное лицо юноши.

Смущение, надежда… Что-то необъяснимое; его заметили.

— Миледи, вы повлияли на решение княгини Соколинской, она дала вольные всем своим крепостным. Нам не верили в Муроме, это невероятно. Вы забрали нас с собой из-под Москвы, тем самым спасая наши жизни. От имения ничего не осталось. Только угли, отступая, французы жгли всё. Я готов работать, готов учиться.

— Мне нужно, чтобы ты стал моим доверенным человеком. Никто не должен знать, что происходит в этом помещении. Я вижу, как ты смотришь на сеньориту Пилар. Повторяю — никто. От этого зависит вся твоя дальнейшая жизнь. Или ты займёшь достойное место в обществе неважно, какой страны, или Владимир Афанасьевич по моей просьбе отвезёт тебя обратно в Россию. Без средств к существованию ты очень быстро вновь станешь крепостным.

Он пока не понимал, о чём я говорю, вероятно придавая определённый смысл моим

— Итак, мы с тобой закупим инструменты и оборудование для ювелирного дела. Вместо этого камина встанет небольшая плавильная печь.

— Нет.

Я хмуро смотрела ему в глаза.

— Почему нет?

— Это помещение не подходит, пол паркет и жилые комнаты наверху.

Он думал:

— За кухней есть комната. Её занимал истопник когда-то, она большая с каменным полом. Там печь нужного размера, которая должна отапливать примыкающие к воздушным путям в стенах комнаты всех этажей, есть высокое окно с мелкой кованной решёткой, отдельный спуск в цокольный этаж.

Последующий осмотр действительно дал многообещающие результаты. Помещение истопника было обособленным, изначально жильцы дома боялись возгорания и решив, что металлическая дверь спасёт их, установили её с внушительным засовом. Лестница в подвал и в нём также отсутствие сообщения с другими помещениями. К последующим действиям подключились сеньоры Роблес и Пломмия. Они с Петром исследовали местные рынки.

Закупалось оборудование постепенно, мы старались не бросаться в глаза. Что-то заказывали изготовить в соответствии со списком, который я составила под руководством Аннушки. Его усовершенствовал Пётр.

Для всех была рабочая версия происходящего: я хотела сделать православную икону для домашней часовни, которую начала писать по памяти о той, которую мы оставили в имении. Нужен был чеканный оклад и дорогая рама, именно это я и поручила якобы воспроизвести человеку, который знал сей предмет не понаслышке.

Глава 8

Чертежи и эскизы ювелирных украшений были всюду, творчество не отпускало, рождая новые идеи. Дни уходили в поисках истины и элегантности. Улыбка дочери и её заинтересованные взгляды были музой для меня.

В свободное время я их подшивала, не взгляды, конечно, листы с набросками. Отдельные папки, подписывала и укладывала под пресс. Но в основном листы плотной бумаги, свёрнутые лежали на полках.

Большая библиотека с непонятно для каких целей представительным столом посередине, она превратилась в студию.

Пустые узкие ящики стола… они так и оставались пустыми, туго выдвигаясь раздражали этим. Я вовсе хотела сдвинуть эту махину к окну, или разобрать. Но. Вскоре приспособила это чудовище под собственные нужды.

— Часть интерьера, большой дубовой, под красным лаком, в комнате в которой я старательно пишу лик маленького Христа с его матушкой, для отвода глаз, конечно.

Напевая эту несуразицу, сидела прямо на столешнице этого самого стола, совершенно непохожая на ту донну, что, не спеша, гуляла по парку возле дворца наместника Его Величества. Пододвинув ближе мольберт, была счастлива, наверное, этот процесс затягивал, и ему я также отдавалась, в полную силу.

И всё же смежная комната занимала все мои мысли. Ведь в первоочередном порядке нужно было отреставрировать многие старинные ювелирные изделия из хранилища замка. Не все, конечно, а те в которых умерли жемчужины. Я видела расстроенное личико своей девочки в тот день.

— Не сохранились, — шептали её губки.

Дрожащие пальчики трогали минералы, которые могли даже рассыпаться у нас на глазах в пыль, напоминающую простой мел.

— Просчиталась.

Мы перебрали в своё время их все. Тогда я была просто в нокауте. Увидев содержимое ящиков в самой низкой части лабиринта, я забыла о своих страхах, потому как глаз не могла отвести от некоторых изделий, которые были просто произведением искусства.

— Мамочка, возьми себе, что понравилось. У тебя всегда должны быть надеты украшения. Это для безопасности. Ведь если, нас перенесёт куда-нибудь, нам даже хлеба купить будет не на что.

Гарнитур с рубинами и бриллиантами лёг мне в ладонь. Аккуратный браслет, серьги капли и перстень — Аннушка сама решила всё для меня. Она отбирала многое, складывая в холщовую сумку в том числе и золотые слитки.

Выйдя пошатываясь из подземелья совершенно по-другому смотрела на лица тех, кто взирал на нас с портретов в галерее. Это же какой труд. А риск? А чувства? Вся жизнь как на острие ножа.

Коллекцию украшений для продажи в Лондоне мы сформировали так, чтобы она состояла полностью из жемчужной истории, хранить этот минерал долгое время в неподобающих условиях было невозможно. И сейчас мы скрупулёзно отбирали жемчуг, привезённый мною из России.

Я уже не думала о бриллиантах и сапфирах в украшениях, о сверкающих индийских рубинах и килограммах золота, как о том, что можно одеть на себя. Нужно было многое привести в порядок, продать на аукционах и обеспечить себе безбедное существование на многие десятилетия вперёд.

А эскизы новых украшений рождались просто сами. Но под них нужны были минералы и отлаженная работа мастерской, которая пока только справлялась с закрепкой каменьев в уже готовых изделиях и изготовлением очень красивых, тонкой филигранной работы золотых застёжек для ожерелий опять-таки из жемчуга.

Я старательно пыталась соблюдать порядок, особенно вечерами. Раскладывая всё по местам, спешила в уют кухни на первом этаже. Это было особенное место, где меня ждали тёплые улыбки и ароматы домашней еды.

Каждый вечер после долгого дня, я могла расслабиться, окунувшись в этот уголок комфорта. Кухня была сердцем нашего дома, местом, где мы собирались все за большим прямоугольным столом, чтобы, поделившись новостями, беседовать и наслаждаться вкусом приготовленных сеньорой Пломмией блюд.

В этот вечер закрыв на ключ своё основное рабочее место, я затем долго смотрела в глаза Божьей Матери, пока ещё только в лёгких карандашных набросках, подтверждённых неуверенными мазками масла. Аннушка давно уже покинула меня, кухню она любила. Очень. Тёплое молоко с чудесной выпечкой на полдник её покорили, и она не пропускала это время дня. Никогда.

А после засиживаясь с сеньорой Пломмией просто болтала… совершенствуя свой испанский язык.

Мой палец скользнул по древесине с ликом. Она была словно тёплой. При выборе основы для будущей иконы учитывала основной принцип — «вечность». То есть порода дерева для заготовки должна быть предельно долговечной. Самыми ценными и подходящими для иконописи являются доски из не смолистой древесины липы. Поиски заняли время. Заготовок было всего две. Хотелось сделать в дальнейшем подарок и для католиков, что проживали в нашем доме.

Подправляя что-то, каждый день осмысливала происходящее. Середина апреля уже, скоро день рождения моей девочки. Но покидать это укромное место в тихом районе Эдинбурга в мои планы не входило.

Письма от бабушки и Настеньки получала часто. Намного реже от Дарьи Алексеевны. У неё опять на руках была масса раненных. Наполеон сбежав с острова Эльба из заключения, собрав единомышленников вёл кровопролитные бои.

К слову сказать, народился ещё один княжич Соколинский — Алексей Николаевич, и, конечно же, это послужило причиной

Все сейчас находятся в долине Трёх озёр. Бабушка писала, что приезжал посыльный от лорда Элдони, но у них не было возможности принять его, Настенька рожала тяжело и было не до гостей.

А купец Александров, приняв вдруг титул баронов клана Мак-Грегор, ждал второго внука, наверное, ещё сильнее нежели первого. Провозгласив маленького, только что рождённого Алексея Николаевича баронетом и единственным наследником шотландского клана, Владимир Афанасьевич только тогда, наверное, заметил наше с Аннушкой отсутствие.

Но впрочем, сразу же, глянув на дочь, заявил, что бог любит Троицу и третий внук его, конечно же, очень бы устроил. А пока лекарка — повитуха рекомендовала, что через месяц княгине Анастасии Владимировне нужно пожаловать на источник в замок Золотой долины. Тем более, и окрестить баронета нужно, только вот в какой конфессии?

«— … о-о-о-о, начинается: сейчас не поеду в Лондон, не хочу пока и в Золотую долину, нам с дочерью и здесь неплохо, я представляю, что там твориться, бедная Настёна. Выбор конфессии — дело серьёзное».

Я представила упрямо сжатые губы вдовствующей княгини Александры Васильевны и хмурые брови над ледяным взором теперь уже барона Владимира Афанасьевича. Неужто он принял протестантство? А матушка Антония, что приехала из Мурома? Что она скажет?

Ой не хочу об этом думать! Но думать продолжала…

— Сегодня просто нет месяца миледи. На улице темень стоит, звёзды сияют ярко и незнакомо, но уж как-то очень высоко. Мы и во внутренний двор боимся выйти, все двери заперли, густой туман с залива говорят движется в нашу сторону, как такое возможно? Говорят, в одном шагу от себя ничего не видно. Хан беспокойно себя ведёт и не отходит от княжны. Ведь ещё недавно было полнолуние и вот… вторая ночь такая. Будто закатился молодой месяц куда-то и вернуться не может.

Перекрестившись сеньора Тереса, пришла напомнить мне про ужин.

Укладывая грифель аккуратно на стол, очищая кисть и замачивая её, затем присев в кресло, откинулась устало на высокую жёсткую спинку.

«— что за мебель была раньше, что стол несуразный, что это кресло… как попой не крути, жёстко и всё тут, вот почему столь пышны были юбки в средневековье».

Неосознанно взявшись руками за выдвижной узкий ящик под самой столешницей, выдвинула его на удивление очень легко. Отточены карандаши не моей рукой и грифели, разложенные по порядку акварели.

Чьё это? Я не храню это вот так… это не моё.

Я не успела ещё всё это закупить…

Но ведь утром стол был пуст!

Просунула руку дальше…

Тетрадь!

Нет, нет, нет…

Утром стол был пуст!

Где я?

Мадонна, матерь Божья!

Только не это!

Бежала в столовую, ударив больно ногу о выступающий угол всё того же стола, а затем смотрела в глаза дочери остановившимся взором, а после Хану и Петру.

Ела, не чувствуя вкуса…

Руки дрожали.

Тишина давила. Люди смотрели на меня, сидящую во главе стола. А я не могла справиться с волнением.

Аннушка, поняв что-то изменившись в лице, потянула ко мне ручонки.

— Мамочка. Мне страшно.

Обвив меня руками и ногами в удобных штанишках, она взволнованно дышала мне в шею. Прижимала её крепче, на глазах у всех.

— Спой мне ту мелодию… «спят усталые игрушки»…

Шептала на русском языке.

— Книжки спят…

Я словно во сне благодарила сеньору Пломмию за вкусный ужин, а затем не спуская дочь с рук, обещая дрогнувшим голосом ей почитать что-то очень интересное перед сном шла вновь в библиотеку.

И в моих руках была тетрадь, заполненная рукописными строчками:

«Дневник леди Майерс».

'… не суди меня строго, мой читатель, даже если это буду только Я сама.

Обещаю быть сильной, идти к своим целям и не боятся высказывать своё мнение. Также обещаю писать тебе каждый день, чтобы запечатлеть все свои мысли и эмоции.

Я буду к тебе обращаться, Незнакомка.

Ты будто часть меня, затерянная где-то во времени, а, возможно, я назову тебя Странница…

Оказывается, жизнь может держать в себе и счастье, и боль… боли бывает очень много, а ещё страдания…'.

— Аннушка, но утром, стол был пуст. Я рассматривала возможность сложить здесь акварели и масла, но я ещё не успела всё это закупить, и дерево напиталось влагой, шкафчики плохо открываются. Я не писала дневник. Набирая всю свою осознанную жизнь тексты на компьютере у меня и мысли не было заниматься столь удивительно бесперспективным делом.

— Мамочка, тихо, время. Читай дневник. Боюсь, что всё это может исчезнуть. Туман, он близок.

— При чём здесь туман?

А далее мы читали, опять этот старо — русский сленг! И если пересказать коротко содержание дневника, то — лорд Майерс-подонок.

Его старший брат, та ещё сволочь. Бедные девочки, одинокие и никому не нужные — молоденькая леди с маленькой дочкой на руках.

Это мой вывод!

В данный момент практически без средств для безбедного существования. Одна с ребёнком, не желающая возвращаться в Лондон леди арендовала для себя комнаты в столице Шотландии и писала пейзажи на продажу. Я думаю, они жили, в этом же доме, но только в другой параллели. У меня дрожали руки, а я всё листала и листала страницы.

И снова возвращалась к той ночи, когда, по описанию рыдающая девушка, выпив воду в стакане в кабинете старшего брата своего супруга, она потеряла над собой контроль.

— Подонок. Ольга боится обращаться в банк. Не знаю, погиб ли её супруг в той параллели, не знаю. Но лорд Элдони, он очень опасен.

— Она имеет право на другой титул и наследство маркизов ди Роджадео. Пиши!

— Что Аннушка! Писать?

— Всё! На английском языке. Объясни ей! Торопись.

Это был ад! Мозг плавился.

Я безумно боялась, что не успею, что опоздаю. Опоздаю, и что? Что произойдёт? Каждое слово, каждое предложение казалось бесконечными испытаниями. Перо в моей руке делало кляксы на странице, отражая мою всепоглощающую нервозность; я не могла остановиться.

Дочь, встав на стул, пододвинутый к окну, смотрела в окно, она была уверена, как только туман полностью покроет столицу Шотландии, наши миры разойдутся.

— Мамочка, торопись!

Она соскочила со стула и закрыла двери библиотеки на засов.

— Параллельные миры соприкасаются между собой, и между ними происходит обмен информацией. В результате происходит изменение как прошлого, так и будущего.

Откуда я это знаю?

— Мамочка!

'Леди Майерс… Оля! Прочти и поверь мне!

Я — это Ты, но в другом измерении.

Странница.

Наши миры, соприкоснувшись, заплывают туманом забвения и я, прочитала твой дневник. Верь каждому моему слову. Проживая в доме с химерами на крыше, а ещё про него говорят, что он бывшее посольство Испании в Эдинбурге, хочу сказать, что также воспитываю одна дочь.

Лорд Элдони, действительно подонок, подсыпавший в тот вечер в воду опиат! Но меня нашли родственники нашего отца — первого мужа матушки Варвары, виконты д' Блекур брат и сестра, они близнецы. Проживают на берегу залива, что находится напротив Порт-Глазго, я приложу тебе карту, медальон по которому тебя несомненно узнают и деньги на расходы. В Глазго есть пожилой испанец, дон Сантьяго, он держит стекольное производство, найди его. Он поможет проехать в Золотую долину.

Девочка моя, Я — это Ты, не сдавайся, прошу! Прими обязательно титул маркизы ди Роджадео. Я очень хочу обратной связи с тобой, если получится, ответь и вложи письмо в верхнее отделение этого стола'.

Я снимала с груди медальон, кольцо с рубинами и бриллиантами с безымянного пальца, жалости не было. Всё складывала в ящик стола. Открыв малый кабинет, достала из тайника английские фунты и кошель с моими инициалами.

Снова в стол.

— Мама, туман, он уже на дороге! Мама!

Сколько тревоги в этом голосе.

— Он клубится и очень странный, будто ищет кого-то.

— Карта!

Я чертила всё схематически, направляя стрелками дорогу девушки к замку. А после — сам замок!

«запомни, ты дочь виконта Андре Раймонда д’Блекур, важнее этого ничего нет»!

И снова открыв ящик, я вложила в него карту.

Раздался вой голодных портовых псов и Аннушка в дикой панике, соскочив со стула, подлетев ко мне клещом, впилась в мои ноги, обхватив юбку ручонками. Подняв дочь на руки, отодвинув засов, я бежала из этой комнаты со старинными книгами. Бежала на кухню по узкой лестнице, проклиная длинные юбки и корсеты.

— Миледи, что случилось?

— Сеньора Пломмия там псы воют, туман будто живое существо, пожирающее всё вокруг. Нам с дочерью не по себе. И Хан куда-то запропастился. Позовите охрану, я хочу всех видеть, закройте окна и задвиньте портьеры. Мне нужна молитва, дайте мне вашу руку.

— Католическая молитва миледи?

— Бог — един. Мне нужны слова успокоения. Прошу вас!

Её губы шептали:

«Близок Господь ко всем призывающим Его, ко всем призывающим Его в истине…», — она не сводила взора с нас, с дочерью.

А затем её голос стал громче, на этот звук стали собираться люди, живущие с нами в Эдинбурге.

Пётр молился, читая про себя православные слова, я вторила всем, наверное. Энергетика! Что-то неуловимое витало в воздухе!

Мы разошлись часа через два.

— На небе ярко сияет молодой месяц!

Радость в голосе сеньориты Пилар была звонкая и очень чистая. Я помню свои шаги на самый верхний этаж, помню дыхание ребёнка на моих руках.

— Я не переживу ещё одну такую ночь, Аннушка.

Раздевала дочь, вновь мы спали вместе, боясь разлучиться даже на мгновение.

— Что это было, родная?

— Затмение, матушка. Дай бог, чтобы леди Майерс всё получила, для неё в этом сейчас спасение.

Глава 9

Когда я приоткрыла глаза утром, первое, что увидела, был взгляд дочери, сидящей тихонечко совсем рядом. Закутавшись в тёплый клетчатый плед, она, внимательно, слегка наклонившись ближе, изучала меня. Её глаза были полны любви, а ещё множества вопросов и желания меня разбудить. Аннушка замерла на месте, готовая мне что-то сказать. Я улыбнулась, наблюдая из-под прикрытых век за ней.

— Привет, моё сокровище.

Шептали мои потрескавшиеся губы.

Удивительный момент пробуждения, когда ты осознаёшь, что твоя жизнь в этот момент обретает цель и полна желаний. А ещё сомнений и трудностей, и девочка, сидящая рядом, слышит твои мысли и чувства, и, кажется читает меня как открытую книгу.

Возможно, моя любовь и забота оказывают несравнимое воздействие на её собственное развитие, именно это называется взаимностью? Наверное, в этот момент я была по-настоящему счастлива.

— Мамочка, пойдём в библиотеку.

Эти слова меня резко окунули в реальность. Вот чего ждёт это юное создание.

Воспоминания о вчерашнем вечере окунули меня в ледяной душ, резко выудив из дрёмы, неги и мечтаний. Поверхность этих воспоминаний была покрыта осколками переживаний и душевных метаний, забытых во сне.

«… — бросив мужа в двадцать первом веке, на что я обрекла свою дочь, на жизнь в вакууме полную опасностей»?

— Не думай о плохом, вчерашнего вечера уже и так хватило, просто пошли и посмотрим.

Она трогательно одевала тёплую кофточку на ночную сорочку из тонкого вышитого льна и разговаривала со мной как взрослая. Подвязывала чулочки и шнуровала домашние туфельки.

— После умоемся, хорошо? Я уже готова.

Мне ничего не оставалось, как последовать её примеру. Прибирая волосы, заплетая их вокруг головы, рассматривала себя в зеркало. Именно такой я в своё время представляла Наташу Ростову. Ни юной нет, а уже взрослой, той, что после смерти Андрея Болконского в 1812 году стала предметом восхищения многих:

'…бледное, тонкое, с чёрными глазами и странным ртом…

Что‑то родное, давно забытое и больше чем милое смотрело на него из этих внимательных глаз…'.

Толстой считал свою героиню необыкновенной, Пьер Безухов — сокровищем, а Анатоль Курагин был готов, использовав её чувства — просто погубить, сделав своей любовницей — вот вам и благородный век.

«… — должны ли мы жить в этом времени с Аннушкой, сможем ли отстоять свои интересы»?

Я была под впечатлением от прочитанного мною дневника леди Майерс из другой параллели.

Домашнее тёплое платье, синее расшитое по подолу удивительными светлыми узорами, на застёжке спереди и лёгкие балетки на узкую голую ступню.

Сойдёт.

Ополоснула всё же лицо для свежести, в отдельной комнате, из рукомойника.

Поправила на каминной доске портретик дочери.

Обернулась.

— Мне кажется, ещё все спят.

— И Хан? Не заболел ли он?

Девочка зашла за угол огромной кровати с пологом, в нишу, где обычно проводил свои ночи наш сторож, если же, конечно, Аннушка ночевала в моих покоях.

— Его нет здесь.

Тишина в комнате и наше, созревшее одновременно решение: нужно всё разведать.

Мы бесшумно сбежали на второй этаж.

Открывая тяжёлую дверь библиотеки, старались делать это бесшумно. Кажется, в доме действительно никого не было.

Первое что бросилось в глаза это мольберт с готовым этюдом.

Этюд!

Не православная икона!

Парк Холируду — настоящий пример шотландского пейзажа в летнее время

Но мы этого ещё не видели, на дворе апрель.

В центре парка расположился дворцовый комплекс Холирудхаус. Он удался леди Майерс. Несомненно, я была уверена в этом. Не могла глаз оторвать от этюда.

Девушка, моя копия, там в другом мире, но она в разы превосходила меня в мастерстве и была весьма талантливым художником. Это был просто шедевр.

— Матушка. Стол пуст. Всё, что мы вложили в него вчера, исчезло.

— А дом? Мы в нём одни?

Боясь, что нас перенесло в параллель, я переместилась к малому кабинету, открывала замок трясущимися руками. Мгновение, что отворялась потемневшая от времени дверь, мне показалось вечностью. Чертежи на месте, тайник с финансовыми запасами не опустел. А после я слышала шаги дочери по лестнице, они спешили на первый этаж:

— Сеньора Пломмия! Нянюшка Луиса! Сеньора Тереса… Кто-нибудь!

Хлопали двери, и я явственно слышала встревоженные голоса.

И вновь её скорые шаги, но уже вверх по лестнице:

— Все на улице, ночью был сильный ветер, сломало крышу в постройке для угля. Хана нигде нет, на кухню пришёл чужой кот. Рыжий.

— Рыжий?

— Да. А это кто нарисовал?

Теперь и Аннушка заметила этюд.

Чужой.

— Не я.

— Она?

Шёпот дочери словно ветерок пронёсся по комнате, заставляя мурашки, рассыпаться по моей спине, сбежавшие затем по кончикам пальцев они исчезли, так же как и мои наброски святого лика с заготовкой из нестареющего дерева липы.

* * *

Весьма влиятельная на всеобщее мнение жителей их респектабельного района в самом центре столицы Шотландии, миссис Фиби Бэнкс, была глубоко встревожена поведением своей соседки — испанской Донны, проживающей в потрясающем особняке, напротив.

С течением времени, её отношение к происходящему стало всё более напряжённым, вызывая у дамы неприятное чувство дискомфорта.

Она уже просто не могла молчать; это мешало ей жить. Все эти противоречивые чувства умело поддерживал супруг миссис Бэнкс, по всем понятиям не менее влиятельный джентльмен, которому также была небезразлична эта ситуация. Ожидая приезда родственников благородной Донны, он разумеется, не отходил от окна, ожидая хотя бы её появления на прогулке с дочерью. Но который день его ожидания были напрасны.

Вернее, если быть более точным на исходе был четвёртый день. Они в тишине бросали с супругой на друг друга таинственные взгляды.

И вот решившись однажды нанести визит как раз в самое удобное время для чаепития, миссис Бэнкс обратилась к своей пожилой соседке, чтобы поделиться своими беспокойствами.

Миссис Шеннон Макдауэлл — шотландка во многих поколениях своих благородных предков. Несомненно, умная и находчивая женщина, в её роду были даже бароны, как она утверждала.

Миссис Бэнкс нашла её, сидящей в своей уютной гостиной, аккуратно сложившей ухоженные ручки на складках нового платья из тафты. Оставив чашечку с золотистым напитком на удивительные красоты вышитой салфеточки на чайном столике, леди застыла в вопросительном ожидании.

Их взгляды встретились, и Фиби обратилась к благородной леди гордо восседающей в кресле стариной работы:

— Очень рада видеть вас, миссис Макдауэлл, — начала дама. Она даже забыла посмотреть многозначительно на чашечку из королевского фарфора. Ведь, если честно, Фиби вовсе не отказалась бы выпить немного чая. Но волнение её не покидало.

— Я чувствую, что должна поделиться с вами своими многочисленными волнениями. Меня очень беспокоит наша испанская соседка, небезызвестная вам Донна, которая проживает в доме с химерами.

Леди Шеннон внимательно прислушивалась к словам Фиби, невероятного зелёного цвета глаза, полные мудрости и опыта, устремились пристально на миссис, ожидая продолжения рассказа. Начало было весьма интересным и обещало, конечно же, освободить даму от её ежедневной скуки.

— … они уже несколько дней не выходят на свою обычную прогулку, вероятно что-то случилось, уж не заболел ли ребёнок, а, возможно, и сама благородная Донна. А вдруг…

Продолжила соседка, постепенно погружаясь в свои, домысли, которые делали всю эту историю совсем уж тревожной.

— Странно, не правда ли? Ведь раньше они всегда по полудням отправлялись на свои прогулки по маршруту королей. Но что-то изменилось, и я всё больше тревожусь за их благополучие.

Когда же миссис завершила свой рассказ, с тревогой ожидая реакции пожилой леди, то по мнению всех присутствующих в старинной гостиной ситуация была действительно весьма страной.

Впервые они так близко обсуждали соседские дела, и Фиби очень надеялась на поддержку шотландской леди Макдауэлл, на её мудрость в этом непростом вопросе.

— Ваша тревога понятна и оправдана. Мы не можем оставаться бездействующими, когда дело касается благополучия наших соседей. Донна очень молода, но весьма уважаема, и если что-то происходит в данный момент с ней, мы должны предоставить помощь и поддержку.

Таким образом, обсудив все аспекты этого непростого дела, дамы решили отложить свои личные планы на время, и приступили к исследованию их собственных подозрений, готовые пролить свет на тайну, скрывающуюся за закрытыми дверьми особняка, напротив.

Даже не представляя, что мы предмет столь пристального внимания местной высокопоставленной леди, и всего общества в целом, погрузившись прежде всего в работу, выходя на прогулки во внутренний дворик, мы ожидали всё же, что Хан самым волшебным образом найдётся и всё будет как прежде.

Но рыжее упитанное создание решив всё же пожить в нашем доме всё чаще попадалось на глаза. Я не очень любила котов, особенно таких… наглых я бы сказала и очень самоуверенных. Принеся как-то утром на всеобщее обозрение крысу из подвала, он завоевал всеобщее уважение и почёт.

— Мамочка они подружатся с Ханом? Как мы назовём Пушиста?

— Ты его уже назвала, дорогая.

— Хорошо. Но что скажет Хан?

Я молчала.

— Мама, а вдруг он сейчас…

— Ш-ш милая, значит там он нужнее.

Мы каждое утро и вечер проверяли стол в библиотеке. Пусто.

Спустя несколько дней, понимая, что бабушка Алекс очень даже прекрасно осознаёт причину нашего уединения и ни в коем случае не хочет нарушить тайну нашего отсутствия в имении Золотой долины; никого, не ожидая на третий день рождения княжны Анны-Марии Полячек, готовя рецепт праздничного торта и наряжая приёмный зал на первом этаже, мы неожиданно получили письменное обращение леди, живущей от нас неподалёку.

В нём она с глубокими извинениями выражала свою тревогу и озабоченность по поводу нашего уединения. Как вы понимаете, было бы очень бестактно не ответить ей.

Хотя, наверное, её письмо было ещё большей бестактностью. Мы были не представлены друг другу. Но она была обеспокоена

Завязалась переписка, ещё одна. На удивление деликатная и познавательная. Например, я узнала, что ежедневно с дочерью мы совершали маршрут королей. Не весь, конечно, но тем не менее… Мы не были ещё на кратере, вулкана, который местные именуют «Трон Артура», но именно с него начинается та Королевская Миля, по которой правители Англии и Шотландии (начиная с XIV века) любили совершать свои неспешные прогулки.

Стоит ли дальше толковать о причине нашего знакомства вживую? Не вижу смысла отвлекать вас от главного дорогой мой читатель. Но в одно прекрасное утро я вдруг решилась пригласить леди Шеннон Макдауэлл в гости, допустим на после обеденный чай.

— Мамочка, ты уверена?

— Мы не можем жить в вакууме, дорогая. Эти знакомства могут нам сыграть хорошую службу. Нам всё равно через несколько месяцев придётся выехать либо в Лондон, либо в Золотую долину. Княжна Дарья Алексеевна должна привезти из госпиталя тяжело раненного первого помощника капитана корабля, на котором мы добирались из Санкт-Петербурга. Сэр Энтони Грант нуждается в долгом уходе и, возможно, сложной операции, как я поняла виконт д' Блекур ввязался в вооружённое столкновение с военным вражеским судном и были многочисленные жертвы, раненных много, все они держат путь в Шотландию.

Нам необходим присмотр за домом, и нужны добрые отношения с соседями. Ты согласна со мной?

— Согласна. Пусть приходят на мой день рождения. Я хочу красивое платье, тоненький браслетик на запястье и украшение в причёску.

— Украшение?

— Как положено княжне. Золотой обруч с жемчугом и бриллиантинами, что у тебя есть.

Я в удивлении смотрела на малышку. Однако.

— Хорошо. Давай устроим маленький бал. Я посоветуюсь с леди Макдауэлл, кого можно пригласить из деток на сладкий торт, у тебя обязательно будет кавалер. И музыканты. Вы будете как взрослые, баловаться нельзя.

Пленительные ямочки обозначились на щёчках девочки. Она умела ими пользоваться и становилась просто прелестью.

— И платье пышное. Да мама?

— Немодно это сейчас, платья Жозефины в стиле ампир тебе не нравятся?

— Нет. Хочу пышное как у принцессы. Жозефина-де Богарне вовсе не принцесса.

— А ты?

Я смеялась, прижимая и целуя девочку.

— А я, конечно же, принцесса. Твоя, мамочка.

Глава 10

— Приглашать гостей на такой праздник принято заблаговременно — примерно за два месяца. Леди, если гость получит приглашение позже, то он имеет право отказаться от присутствия на празднике, отдав предпочтение ранее запланированным на этот день делам. До праздника осталась всего неделя и я вовсе не гарантирую…

Леди Макдауэлл смотрела на меня расстроено и весьма озабочено.

Оказывается, все её иллюзии о моей благородной испанской аристократической природе исчезли в одно мгновение. В то самое утро, как только мы с ней встретились лично в гостиной моего особняка. Я также не был вдовой доблестного английского барона, как она предполагала. В какой-то момент встречи с леди Макдауэлл стали для меня настоящим испытанием. Наш скромный образ жизни скрывал истину о нашем с дочерью происхождении. И разведённая, леди, лишившаяся титула, приехавшая из разорённой России — это было весьма печально. Не знаю, что её держало в нашем доме. Наверное, хорошее воспитание и порядочность. А, возможно, большой жизненный опыт, который ощущал некую таинственность в нашем поведении.

Если честно, я проверяла её, наблюдая за происходящим, рассчитывая на холодность и отстранённость в самом ближайшем будущем; но, верно прожив долгую жизнь леди, Макдауэлл ценила нечто большее, чем условности, созданные обществом.

Она приходила с визитами в любое удобное для нас время. Была ненавязчива, рассматривая мои картины и слушая рассказы о сражениях России с французами. Мы не касались опасных тем, она не задавала вопросов, просто «впитывала» то, что было доступно для её внимания. Всё время, не сводя взора с нитки жемчуга на моей груди цвета благородного кофе с перламутровыми отливами таинственного зелёного и синего цвета.

Она мысленно примеряла его на себя.

А ещё, как я понимаю, она всё же умела делать выводы.

Я же по понятным причинам, не рассчитывая слишком на большое торжество для дочери, готовилась принять от силы около шести детишек и, разумеется, их нянь или сопровождающих родителей.

— Но два месяца назад я не имела возможности узнать вас миссис Шеннон, посмотрите, я приготовила пригласительные, осталось вписать имена приглашённых.

У неё в руках оказались очень милые карточки дорогого лощёного картона с позолоченными буквами, отпечатанные в самой лучшей типографии Эдинбурга.

— Маркиза ди Роджадео?

— Этой мой официальный титул леди Макдауэлл. Я не рассказывала вам, но вся моя родня изначально была против брака с бароном Майерсом. Мезальянс — этот приговор, который вынесла моя семья, особенно после проступка лорда Майерса с венчанием на католичке при живой супруге. Бабушка — княгиня Соколинская, это она настояла на немедленном разводе. Вы просто не знаете мою бабушку. Мне пришлось подчиниться и принять маркизет, как единственной наследнице, имеющей на это право.

— А мисс Анна?

Голос женщины, к которому я уже привыкла, ведь за последние недели она прочно обосновалась в нашем мире, был напряжён. Вот она тайна, которую она ощущала всеми фибрами своей души всё это время. Именно от неё общество всколыхнётся, и её неинтересные и скучные будни будут погребены в гробницах Египта. Почему Египта? Но ведь это так романтично.

— Мисс Анна-Мария — урождённая леди Майерс, при крещении унаследовала титул русских князей Полячек. Ещё Иван Грозный его учредил. И она до сих пор ничего не знает. Мы ждём её отца с мест сражений как без вести пропавшего.

Я перевела свой взгляд на брачный портрет, стоящий за стеклом серванта стариной работы.

— Миледи, но это в корне меняет всё!

— Отчего же? Вы думаете, что, узнав про титул, родители приглашённых нами детей отменят все свои планы и привезут своих чад на маленький бал с чаепитием и просмотром представления кукольного театра, если получат эти пригласительные?

— Кукольного театра?

Разум пожилой леди был в полном нокауте. Думаю, самую первую кого она впишет, так это свою особу.

— Королевский лицейский театр Эдинбурга с удовольствием ответил на мой запрос, и они готовы показать для детей сцены из жизни Венеции во время новогоднего карнавала. За определённую плату, конечно же. Нашу приёмную залу мастера готовят для этого действия.

— О! Госпожа маркиза.

— Оставьте это — просто миледи. И

— Так они все с туманами, госпожа маркиза. Время года такое.

Как ей нравилось это произносить, а ещё осознавать, что не прогадала…

* * *

Праздник удался!

Так случилось, что Аннушку получилось уговорить отшить наряд в стиле русского сарафана, дорого расшитого вышивкой и приталенного. Мы обратили внимание на каждую мелочь — от выбора ткани до рисунка вышивки. Я хотела, чтобы этот наряд был именно таким, каким мы его задумали, и чтобы он, выгодно подчёркивая её детскую фигурку, не доставая до пола, показывал маленькие сафьяновые сапожки на каблучках и кружевную нижнюю юбку. Приложила все усилия, чтобы каждая строчка и каждая деталь вышивки были сделаны аккуратно и красиво. Мы с сеньорой Тересой старались день и ночь. Чудесное ожерелье из жемчуга было в дополнение.

Всё остальное как она хотела — обруч и тонкая вуаль на голове. Получилась княжна — настоящая, красивая, милая и очень необычная для общества, которое всё прибывало и прибывало.

Мне кажется, пригласительных было меньше.

— Граф Эдвард Рассель с дочерью Луизой.

Зал затих…

Моя дочь, совершенно не смущаясь всеобщего внимания с искренней радостью, побежала встречать новых гостей. Каблучки стучали по мрамору пола. Хрусталики люстры отражали происходящее. Тонкая вуаль развивалась, сияла капелька бриллианта на обруче с маленькой княжеской диадемой, таинственно мерцал жемчуг.

— Я с тобой, — младший внук барона Макдауэлла схватил за руку мою бегущую принцессу.

Он был старше, сильнее и по всему видать очень избалованный и упрямый.

Тишина. Взрослые напряглись.

— Конечно, пойдёмте вместе барон.

Аннушка включила милые ямочки на щёчках, её глаза очень доброжелательно остановились будто что-то, приказывая, на взоре маленького забияки и он послушно последовал с ней навстречу маленькой светловолосой графини.

А после эта тройка не расставалась весь вечер.

Спектакль, который искусно демонстрировали перед приглашённой аудиторией актёры театра, оставил неизгладимое впечатление на всех зрителей. Удивительные куклы, облачённые в яркие маски, способны были захватить воображение и увести каждого в свой уникальный мир.

Зрители, окунувшиеся в атмосферу феерического венецианского карнавала, не могли не восхищаться красотой и таинством, окутывающие шествие.

Особым обаянием исполнения данного спектакля был специальный бал, на котором собрались все персонажи, представленные куклами. Изящные движения, манящие и завораживающие жесты невероятных созданий притягивали взгляды всех присутствующих.

Прекрасное искажение реальности — звуки нежных скрипок, которые сопровождали каждый эпизод спектакля. Благодаря удивительному исполнению музыкантов, аккорды словно проникали в самые глубины чувств и эмоций зрителей, создавая особую атмосферу и перенося каждого из них в мир сновидений и фантазий.

Выйдя из-за кулис вместе с венецианскими куклами, актёры подключились к играм с детьми. Были убраны кресла для зрителей и заиграла лёгкая музыка.

— Матушка, подержите, будет ручеёк! Мы будем играть, я объясню правила!

Дочь сняла убор с головы и передала мне его, она очень быстро, возбуждённо переходила с испанского на английский язык. Рядом стоящий незнакомый мужчина не отводил серьёзного взгляда от девочки.

— Княжна, мы же говорим сегодня на английском языке, помните?

— Да ваша светлость.

Она непринуждённо присела в реверансе, а через секунду я, слышала голос дочери и её счастливый смех уже в середине зала. Как же она быстро сходится с незнакомыми людьми.

— Ваша светлость, в столь неформальной обстановке, как сегодня, разрешите, я сам себя представлю.

— Не разрешаю лорд Рассель. Не разрешаю.

— Но ваши приглашения…

— Их составляла леди Макдауэлл, и я очень рада, что вы нашли время лично привезти дочь к нам в гости. Мы недавно проживаем в Эдинбурге, и я хотела бы соблюсти все приличия.

Мужчина с прищуренными глазами, он внимательно слушал меня. Невысокого роста и коренастый, внушал впечатление неловкости, но в то же время не требовал ничего дополнительного. Его величавая осанка и спокойное поведение указывали на то, что он привык к почитанию и вниманию к своей особе. И в то же время как человек, обладающий богатым опытом, он принимал любую информацию с уважением и интересом. Оставив дочь на гувернантку и няню вскоре отбыл по делам. Мне он запомнился, пожалуй, именно этим прищуром своих глаз: казалось, за густыми тёмными ресницами незнакомец прячет целый мир, который не каждому хочет показать.

А бал, на удивление разом захватил всех присутствующих. И вот я уже танцую польку с маленьким бароном, сейчас и не вспомню имени его рода. И он таинственно пытается узнать у меня секрет про главную тему торжества.

— Торт?

Шепчу я ему в ответ.

— Конечно, будет, я сейчас всё разузнаю и расскажу вам самому первому.

Он счастливо хлопал глазами и говорил, что у него есть пони и он хочет пригласить в гости княжну Анну-Марию.

— Мне кажется, я влюблён, — шептал рослый мальчик примерно лет шести.

— Только госпожа маркиза, вы никому не говорите…

— Нет, конечно, как можно…

А дальше отворились две половинки огромной двери и всех торжественно позвали в уютную гостиную. Для детей был сладкий стол, а для взрослых фуршет и совсем немного шампанского.

Фуршет — ещё одна революция, что произошла во Франции, но только в отношении сервировки стола. При которой люди не только пробуют на вкус различные угощения, но и не забывают поддерживать оживлённую светскую беседу друг с другом. Этому способствует, как минимум два обстоятельства: порции в фуршетном меню традиционно небольшие, на один укус; гости едят стоя и могут свободно передвигаться по залу с бокалом доброго вина.

В Шотландии это было на удивление изысканной новинкой. Но дамы справились…

Разъезжались все довольные под вечер. И только Аннушка с маленькой графиней Луизой Рассель о чём-то шептались, сидя в одном кресле. Белокурые кудри нашей гостьи смешались с причёской цвета горького шоколада моей дочери. Девочки просто нашли друг друга и, склонив к друг другу головки о чём-то, шептались.

— Леди Анна-Мария, я сожалею, но праздник закончился и леди Луизу ожидает няня и экипаж, всем пора домой.

— Ваша светлость, матушка, мы вам скажем одну тайну. Только никому, никому. Хорошо?

На это заявление все оставшиеся гости тут же развернулись.

«— тайну, ещё одну»?

Именно этот вопрос выражали их лица.

На что рассчитывала моя дочь? Ведь её слова слышали все.

— Сама скажешь?

Аннушка повернулась к подруге.

— Ты говори.

— Хорошо.

Девочка вздохнула и набралась смелости, хотя она ей вовсе была не

— Его светлость граф, батюшка Луизы во время охоты нашёл в парке, а он как лес знаешь?

Я утвердительно кивнула и услышала тяжёлое дыхание леди Шеннон Макдауэлл у себя за спиной.

— Кого нашёл Аннушка?

Девочка вздёрнула подбородок, и кудряшки рассыпались спиральками. Ей нравилась эта интрига. Глаза стали ещё больше.

— Нашёл нашего Хана! Израненного и погрызенного страшными лесными хищниками, он сейчас живёт у графа на конюшне и его лечит специальный лекарь.

Я растерянно оглянулась.

— Да как же это так?

Сеньора Тереса помогла дойти до кресла. Мне вдруг стало очень жарко. В голове помутнело.

— Он же в доме был. Как он смог оказаться в лесу.

Весьма кстати оказался бокал холодной воды.

— А я не захотела знакомства с графом. Как же всё исправить, мне просто необходимо нанести ему визит и забрать нашего Хана домой.

— Миледи, вам не стоит беспокоиться, я всё улажу. Да вот хотя бы барон Генри Берн-Калландер, сосед лорда Расселя представит вам его на прогулке и тогда уж точно в моём сопровождении и сопровождении сеньоры Тересы вы сможете нанести визит графу и забрать своего пса домой.

Леди Шеннон Макдауэлл участливо смотрела мне в глаза.

А мир сильнее вращался передо мной по спирали.

— Барон Генри Берн-Калландер?

— Он утверждает, что знаком с вами. В России ваша семья спасла его от смерти и оказала все возможные усилия для его возвращения на родину.

— Это так леди, хотя, можно сказать, и не совсем так. Усилия все возможные…

Губы шептали, а мысли пустились наперегонки взвешивать риски и угрозы. От имени произнесённого пожилой леди у меня свело скулы, будто я съела половину неспелого лимона. Пожалуй, одна-единственная мысль в это мгновение обогнала все остальные:

«— итак, барон в Шотландии, необходимо справиться с этим, вернуть себе контроль, иначе я стану жертвой сценария, который я не смогу контролировать».

Глава 11

Раздумья теперь стали верными спутниками моей жизни. От старого куста сирени, не желающего расцветать во дворе, до залитого солнцем залива за окнами спальни — всё это казалось исключительно преломлением через призму воспоминаний.

Барон Генри Берн-Калландер. Высокий мужчина, лицо которого отличалось не столько утончённостью, сколь деланным равнодушием. Со светло-русой волной уложенных волос в офицерской, российской шинели — сюртуке, следующий за мной повсюду. Его слегка прихрамывающая походка и серые внимательные глаза. Он был моей молчаливой тенью в Муроме.

А вот перед сознанием другой этюд в кофейных тонах личного кабинета купца Александрова и вкрадчивый голос посла:

'— Баронесса, вы не имеете права покидать Россию, вы обязаны появляться в свете; Лондон готов оплачивать все ваши расходы.

— Оплачивать моё появление в свете?'

Мне казалось тогда я была в дурном сне, голос неосознанно дрожал, и пальчики вцепились в шёлк платья. Это только внутренне я считала, что выстояла, но на самом деле выглядела, вероятно, жалкой.

«— В сопровождении, разумеется, барона Берн-Калландера, он не знает русского языка и люди, не стесняясь, будут говорить обо всём происходящем в его присутствии, вы же понимаете меня?»

Понимала ли я тогда всю серьёзность ситуации? Осознание пришло позже: его поездки во главе медицинского обоза, что отправлялся каждые две недели практически на линию фронта, как удобно было посылать донесения, видя всё собственными глазами, слушая разговоры раненных в том числе и офицеров.

Готова ли я сейчас к продолжению этой истории?

Я будто не своим голосом говорила с сеньорой Тересой о необходимости на время прекратить все визиты к нам каких-либо особ.

— Это касается и леди Макдауэлл?

— Безусловно, сеньора. Я не могу сказать плохое про леди столь преклонного возраста, но по своей наивности она может совершить непоправимое. У нас говорят: «простота, она хуже воровства». Необходимо придумать причину моего затворничества.

— А как же леди, ваша поездка в имение, что принадлежит графу Эдварду Расселю?

— Она не состоится сеньора. Начальник нашей охраны сеньор Бернандо с доверенным человеком сам съездит и осмотрит пса, которого нашли в лесопарковой зоне близ имения его светлости графа. Если это Хан, мы однозначно заберём его домой.

Я была буквально в миллиметре от отчаяния. Мне не хотелось возвращаться в крепость Золотой долины, так как вполне устраивала самостоятельная жизнь. Мастерская работала в полную силу, Пётр постепенно становился ювелирных дел мастером. Мы долго с Аннушкой составляли план его работ, которые однозначно развивали юношу. Нам необходимо было общение с внешним миром. Я только Дарье могла довериться в полную силу, но она выхаживала после тяжёлого ранения теперь уже своего жениха — сэра Энтони Гранта, стоило ли её срывать из-за мнимых опасностей?

Сеньор Бернандо подключился к нашему разговору практически сразу. Он по первому зову оказался в кабинете на втором этаже. Я не хотела им говорить о том, что маленькая сеньорита Анна-Мария, находится в соседней комнате и прекрасно всё слышит, но была предельно откровенна с этими людьми.

Рассказала ситуацию с участием барона Берн-Калландера в России. О том, как нам, после его выдворения из дома купца, женщиной, состоящей с ним в связи, были подброшены поддельные ассигнации. Просила сделать наше жилище неприступным. Также говорила о том, что необходимо обыскать все комнаты, в которых находились гости на празднике.

— Ведь на втором этаже не было никого, я надеюсь на это.

— Ваша светлость, охрана была повсюду, если кто из приглашённых вдруг заблудившись, пытался подняться на второй этаж, мы останавливали их и корректно показывали, где находятся комнаты для личных надобностей. Гостевые туалетные комнаты все осмотрены и убраны сразу после отъезда гостей.

Испанец был предельно собран, а ещё мне казалось, что гнев переполняет его сознание. Отчего-то пальцы на его руках были сжаты в кулаки, сдерживаясь, он обещал усилить контроль над происходящим в доме.

— Мастера собирали сцену и закрытый подиум для театра, гости переходили из залы в зал. Актёры, я не помню момент, когда они исчезли.

— Я лично проводил их в экипаж, они уложили свои дорожные сундуки и сразу забрали весь реквизит.

Я была беспомощна перед внимательными глазами людей, сидящих, напротив. Отдаваясь веселью накануне не следила за происходящим. Пока не прозвучало имя барона, казалось, счастье переполняло меня. Мысленно винила самовлюблённую красотку маркизу за безалаберность и желание всем нравиться.

— Нужно вернуть всё в первоначальный вид, разобрать сцену, снимая обивку ничего не упустить

Пальцы непроизвольно сжали виски.

— Ваша светлость, вам необходимо успокоиться. За несколько дней мы всё устроим. После исчезновения Хана закончены восстановительные работы и каменный забор вокруг всей земли и построек принадлежащим основному зданию, он стал ещё выше. Поверху натянута проволока с поперечными шипастыми накрутками. Изначально мы думали, что ежели пёс найдётся, то больше он уже не переберётся через такое ограждение. Весна. У сучек начался брачный период, своры собак бегают по городу, вот наш охранник и не удержался. С кем не бывает…

Я слышала голос сеньора Роблеса словно через туман. Мне действительно необходимо успокоиться. Почему-то мысленно вернулась к ситуации с теми вещами, что мы с дочерью положили в стол.

А вдруг их просто похитили. Но кто мог проникнуть в дом? А если кто-то из своих?

«— Нет, нет. Я же самолично читала дневник леди Майерс, а её кисти и краски… Никто не знает о параллели. Туман. Ведь был же туман. Или это всё кто-то подложил, а затем тихо изъял из стола. Кто-то планомерно сводит меня с ума».

С усталым и отрешённым взглядом я осталась одна в кабинете. Сумрак, он был повсюду. А ещё отчаяние. Время казалось остановившимся, словно я была выброшена вне его обычного хода.

Мысли кружились в голове, вызывая тихую панику. Всё вокруг меня казалось нереальным, размытым, словно я находилась в другом измерении. Прошлое, настоящее и будущее покрылись пеленой загадок и тайн, кто со мной делает это? Или я сама не готова к самостоятельности?

Я оставила замок и крепостную стену возле него, чтобы не помнить это, я хочу жить как обычный человек! Как не сойти с ума от этой ужасной неопределённости, ощущения нарастающей потери и отчаяния, которые все больше набирали обороты? Как собрать рассыпавшиеся части — пазлы своей судьбы воедино, чтобы найти хоть какой-то ответ?

— Матушка! Услышьте меня. Пожалуйста, пройдёмте в малый кабинет. Прошу.

В этом голосе стояли слёзы. Невозможно было оставаться в скорлупе отупения и дальше.

— Вы так сидите уже несколько часов.

Я ощутила её на своих коленях. Прижавшееся к моей груди маленькое существо.

— Аннушка, душа моя.

Она вздрогнула от этих слов. Поймала мой взгляд.

— Мне нужно вам сказать что-то матушка. Это важно.

Оказавшись в нашей рабочей комнате, я смотрела, как девочка аккуратно разглаживает бархатную ткань на столе. Её изящные пальцы плавно скользили по поверхности, словно танцующие бабочки на цветочной поляне. Она будто решалась на что-то, но что могло заставить её быть столь напряжённой? Что за тайна скрывалась за её глазами, наполненными волнением? Хотя о чём это я? Причина, она лежит на поверхности, девочка всё слышала в соседней комнате. А разум у неё однозначно взрослого человека. Она отлично понимает, что мы застряли в лабиринте без начала и конца.

— Мы не совсем беззащитны, матушка.

— О чём ты дорогая, мы действительно беззащитны перед всем этим чуждым миром. Я ничему уже не верю, сама в себе сомневаюсь.

Спустившись со стула, она ходила по комнате. Видно, что размышляла о том, как сказать мне своё видение проблемы.

— Дневники. Вы их не дочитали до конца, там в имении.

— Нет, дорогая. Повествование в них словно вымысел для меня. Роман. Средневековый. Сейчас всё по-другому.

— Век другой, а люди всё те же. Многие из них готовы на подлость за деньги и положение в обществе. А ещё за тайны, которые они видят в нас. А если вдуматься, есть основные правила выживания.

Стоя возле окна и вполоборота рассматривая металлическую решётку на нём от неожиданности, я повернулась в сторону дочери.

— Правила?

— Да.

Она подошла и привстав на цыпочки тихо произнесла:

— Глаза, они не лгут, но это не значит, что если ты видишь нечто, то этому необходимо верить. Нужно быть готовой ко всему. Присядьте матушка.

Через какое-то мгновение на бархате специальной подложки для ювелирных украшений лежал перстень. Аннушка достала его из карманчика красивого фартучка с крылышками на плечах, одетого поверх бархатного платьица. Я заметила, что девочка стала следить за своим внешним видом. Лёгкий аромат парфюма шлейфом скользил за ней всегда.

— Примерьте матушка.

— Впору. Какой удивительный васильковый с тёмно-синими переливами сапфир.

— Или танзанит.

— Откуда? Ведь их ещё не нашли в это время.

— Что значит время? Ведь для Вселенной, для него нет отчёта. Оно есть только для нас. Это условность, которую придумали люди. Он тебе нравится?

— Камень, привлекающий внимание. Удивительный. Но к чему, мы не об этом сейчас. Достаточно и рубинов, что ты мне подарила.

— Вы их не носите практически. А ведь я просила. Посмотрите…

Девочка сняла с моего пальца украшение и поднесла его ближе:

— Видите?

— Что?

— Если вы не видите, это не значит, что она не существует.

Перевернув кольцо камнем вниз, она провела поверхностью самоцвета по бархату. Остался след как от тонкой, буквально в микрон, иглы.

— Объясни.

— Под самоцветом резервуар для яда. Игла, её не видно практически, но человеку может показаться, лишь только показаться, что ты его задела гранью сапфира. Назовём его так. Иглу можно спрятать, и тогда она полностью окунётся в капсулу.

Передо мною стоял ребёнок. Её нежные губки шептали невозможное, а глаза были совсем серьёзные. Где та княжна, что, блистая украшениями, встречала гостей в зале на первом этаже? Мне было не по себе.

— Нужно рассчитать всех приходящих горничных и прачек, нам более не нужны их услуги. Внимательно проследить за Петром, он что-то зачастил на рынок. Попросить из имения нашей долины ещё людей, местных брать на службу не желательно. Пусть приедет Жданка. После того как я тебя обучу пользоваться перстнем, напитать резервуар под камнем.

— Но где мы возьмём яд?

— Я привезла немного, в тайнике был. Этого хватит.

— Тебе приходилось… Им. Пользоваться? Когда-то?

— Да.

Она об этом совершенно не боялась говорить.

— Ни один отравитель в истории великих отравлений не делал этого из-за того, что ему нравилось использовать яд просто так. Значит, враг так его припёр к стене, что… Это просто ответная реакция на действия других людей. Поверь, иначе мы бы все не дожили до преклонных лет. Все. Кого ты видела

— Я не смогу.

В кабинете было очень тихо.

— Я тоже так думала в своё время, делая эти капсулы для себя. Не хотелось гнить заживо в замурованной кельи монастыря. Принять яд — это было так просто.

С содроганием смотрела на девочку, носившую в памяти отголоски прошлой жизни.

Все последующие дни я училась… Приходилось по утрам долго заниматься гимнастикой и изучать основы метания острого клинка. Сейчас таковым нам служил нож для затачивания грифеля.

И мы действительно рассчитали приходящий персонал. Пётр стал ходить на рынки к ювелирным делам мастерам только в сопровождении охраны. На первом этаже начался ремонт. Появилось больше забот по дому, но мы однозначно сплотились — испанский язык стал основным в общении.

К нашему трёхэтажному узкому строению торцевой толстой стеной примыкал другой дом. Такой же каменный, в два этажа с высокими потолками. Я не знала его хозяев, но мы проверили все свои торцевые стены на предмет скрытых дверей. Их не было.

А вот с крыши соседнего дома можно было проникнуть по лестнице, которой пользовался мастер по прочистке дымовых каналов, к нам на крышу, а, соответственно, значит, и в спальни. Стоило только открыть окно и решётку на нём.

— Если можно выйти, то значит можно и войти, — шептала дочь.

— Хотя не всегда…

Она что-то задумчиво вспоминала…

— Не помню, почему не всегда? Ладно, неважно…

Ночью наши мастера бесшумно демонтировали лестницу, скользя тенями по чужой крыше. На решётчатых и ажурных ставнях наших окон висели новые замки. Спальни стали действительно непреступными. Снаружи этого было не видно, но в доме шли бесконечные работы. Каждая деталь, каждый элемент были продуманы до мельчайших деталей. Мы делали всё возможное для нашей безопасности и комфорта.

Две недели.

Нам для этого понадобилась чуть больше двух недель. Дом превращался в укреплённый объект частной собственности, которая практически находилась в центре крупного города.

А спустя несколько дней чужое украшение было найдено в складках объёмного кресла, на котором сидели до самой последней минуты перед расставанием маленькая графиня Луиза и Аннушка. Тонкой работы жёсткий браслет. Заметная вещица. Я была безмерно удивлена.

Цель?

Она была мне непонятна. После мы обследовали всю мебель, укрытую чехлами на время ремонта.

Тщетно.

— Его подбросили или нечаянно не заметили пропажи?

— Оставили его преднамеренно. Это золото хорошей пробы, в дизайне немного чернения эмалью. Замок тугой и нужно быть в бессознательном состоянии, чтобы не заметить, как украшение соскользнёт у хозяйки с руки. Два неполных ряда хорошего качества сапфиров и бриллиантов, работа старинная и значится у кого-то в списках семейных украшений. Думаю, сыграл роль менталитет этого времени и тот факт, что вы матушка практически всегда ходите без украшений, забывая даже надеть серёжки. Расчёт прост: вы не устоите перед возможностью взять это себе и скроете чью-то пропажу. А затем, возможно, примерите это на себя при выходе в свет. Необходимо вызвать представителя столичной полиции. Это нужно сделать как можно быстрее.

* * *

И вновь казённые шинели в нашем доме. Я была преисполнена негодования, обвиняя весь свет в желании скомпрометировать нашу семью.

Надев достойный перстень и серёжки, которые, конечно же, подобрала Аннушка и очень строгий наряд к ним, просила должностное лицо разобрать в происшествии. Записав все наши показания, обследовав помещение гостиной, видя мебель, покрытую чехлами и остатки ремонтных работ, офицер полиции долго смотрел на найденное украшение.

— Миледи, почему ремонт состоялся сразу после празднования дня рождения вашей дочери?

— Я повторяю: была демонтирована театральная сцена, помещение потеряло прежний лоск. Следы огромных гвоздей, они были повсюду, стены и полы были испорчены. К нам должны приехать родственники, в том числе княгиня Соколинская — моя бабушка. Ремонт начался буквально на следующий день после ухода гостей, таковы были планы. Мебель сразу же составили в самый дальний угол и покрыли чехлами. Впрочем, это и сейчас заметно. В мои планы входит дальнейшая замена портьер и обивки. Я могу задать вам встречный вопрос?

Мужчина, хмуря брови, вслушивался в мою речь. Вероятно, произношение у стоящей перед ним леди было не самое лучшее.

— О пропаже такой дорогой вещи заявлено?

— Нет, ваша светлость. Никак нет.

— Но почему? Пропади мои сапфиры или рубины, я бы незамедлительно вызвала полицию. Могу ли я вам сдать на хранение это украшение? По акту передачи, разумеется. Обратите внимание на замочек, он достаточно жёсткий, украшение не могло соскользнуть с руки дамы. Нам явно его подбросили. Мы ожидаем прихода ювелиров и юриста, что живёт неподалёку.

— Вы желаете огласки дела?

— Безусловно, мне нечего скрывать. У меня достаточно дорогих вещей и мне не нужно чужое. Объясните, почему я должна умолчать о случившемся?

Мужчина стоял передо мной, его лицо отражало борьбу, невозможная для разрешения проблема сковала мышцы его лица. Узкие губы на полном лице медленно приобретали бледно-синюшный оттенок. Он издавал затяжные вздохи, словно хотел сказать мне что-то, но не находил слов. Тишина витала вокруг нас, как плотная, тягучая субстанция. У него не было ответа на мой вопрос. Понимала — эта история может перевернуть всю его жизнь, разломить то, что казалось столь цельным и неприступным.

Эти наблюдения нарушили уверенные шаги по коридору и голос до глубины души потрясший меня. Мужчина, вошедший в кабинет-библиотеку, был тем, кого мы не взяли с собой по ряду причин в Эдинбург. Мужчина, который увлёкся вдруг изменением своего социального статуса.

Владимир Афанасьевич!

Он замер на секунду и одним грозным взглядом, обозрев ситуацию, разразился вдруг громким басом.

— Ваша светлость, что здесь происходит? Отчего дом полон полиции! О каком украшении идёт вдруг речь?

— Господин барон…

Я не знала, с чего начать.

— Граф Вилмер Лесли, ваша светлость, вы многое пропустили за эти месяцы, занимаясь исключительно воспитанием дочери. Я прошу незамедлительно ввести меня в курс происходящего и предоставить полномочии вести это семейное дело.

Заметила виновато опущенную голову сеньора Бернандо — это он вызвал батюшку Анастасии Владимировны. Господи, как же вовремя он приехал. Мне казалось, что представителя столичной полиции Эдинбурга сейчас хватит удар. Новоявленный граф разговаривал с жутким акцентом, при нём всегда находилась мисс Джейн. Жданка стала другой, собранной и без эмоциональной леди, сосредоточенной только на переводе звучащей повсюду речи. Но как изменился стоящий передо мною бывший купец!

Кругом шла голова.

Глава 12

— Ольга Андреевна, — русская речь звучала музыкой для слуха, — голубушка, а я

Эти душевные слова прозвучали уже после того, как уехали представители власти со злополучным браслетом, забрав с собой также известного в городе ювелира и двух местных юристов.

* * *

Англичане и шотландцы в один голос твердили, что нам ни к чему огласка и нужно проявить сдержанность. Напоминали о корректности и необходимости все вопросы решать в скрытом порядке между двумя семьями. Не совсем понимая о чём речь я в изумлении слушала версию о том, что маленькая Луиза, дочь лорда Расселя, вероятно, взяв с собой в гости украшение своей покойной матушки, позабыла его в складках удобного чужого кресла.

— Я не могу строить таковых предположений, я не знаю семью лорда. Скажу большее: приглашения рассылала леди Макдауэлл, я понадеялась на неё в этом деликатном вопросе, она взялась быть моим секретарём. Она говорила, что ей это вовсе не в обузу. И это вероятно она пригласила маленькую леди Луизу на праздник моей дочери. Именно поэтому я прошу расследовать официально столь сложное дело. Пусть следствие носит закрытый характер, но оно должно быть. Ведь мы можем возвести напраслину на ни в чём не виноватого ребёнка. Зачем ей нужно было брать украшение матери? Она дитя. А вот кто-то однозначно решил прикрыться маленькой девочкой и подбросил дорогую вещь в место, в котором ребёнок больше всего находился во время праздника. Я ничего не заметила в руках у девочки во время первой встречи. Возможно это сделала её гувернантка. Однозначно нужно уточнить, кого действительно официально пригласила пожилая леди, а кто приехал, используя слухи, которые вызвали интерес у всех в округе.

«— сдаётся мне, что это почерк барона, нужно проверять гувернантку юной леди».

Я подготовила с сеньором Алькарас прошение на имя главы полиции, детально описав всю ситуацию. Будучи адвокатом, он приехал одновременно с юристом шотландцем и взялся представлять интересы моей семьи. Конечно же, его вызвал мой управляющий. Я чувствовала поддержку во всех дельных замечаниях этого пожилого мужчины.

И всё же радовал тот факт, что украшение признали, оно несомненно принадлежало графине Рассель, а большего я и знать на тот момент не желала.

Представительный ювелир — англичанин, глаз не отводил от перстня на моей руке и подвесных частей великолепных серёг. Сапфиры в обрамлении бриллиантов были примечательными, таинственными и великолепными. В гарнитуре они играли соло.

Меня смущал тот факт, что по моим предпочтениям это было украшение не на каждый день. Но минимализма двадцать первого века я не встречала в своей коллекции, что досталась мне так сказать, по наследству от маркизы ди Роджадео. По сравнению с изделиями, которые были на мне, найденный браслет действительно казался не таким уж дорогим.

Аннушка всё правильно рассчитала: имея такое великолепие, в котором я сегодня блистала, ни одна уважающая себя леди не опустится до утаивания такой вот безделицы.

* * *

Итак, вернёмся к словам Владимира Афанасьевича, они прозвучали заключительным аккордом во всей этой катавасии звуков, вздохов, намёков, шагов, шуршании одежды и бумаг, слов и недомолвок.

Прозвучали они вдруг в тишине, потому что как я говорила: все уже покинули библиотеку.

Услышав новость о нашем скором отъезде я непроизвольно, сделала шаг назад. Обратно в долину не хотелось. Позже. Возможно, ближе к зиме.

Куда подевался полноватый, высокий с широкими плечами русский купец, которого я знавала в прекрасном городе Муроме? Передо мной стоял подтянутый лорд сорока с небольшим лет. Холодный взгляд, всё такая же высокая фигура и весьма надменное поведение.

И только глаза…

Эта энергия… Между нами происходило что-то. Мне стало сложно осознавать действительность, казалось, взгляд васильковых глаз со льдинками, папеньки княгини Анастасии, меня лишает воли.

Ещё шаг назад, я упёрлась руками о стол. Сделала глоток воды.

Мысль, что это отец Настеньки, вернула меня на землю обетованную. Пальцы непроизвольно сжали опять столешницу. Я выровняла дыхание.

— Владимир Афанасьевич, не совсем поняла ваши слова, с утра во рту росинки маковой не было, пройдёмте в столовую, я, как хозяйка этого дома накормлю вас вкусным обедом с дороги. По русскому обычаю, так сказать. А потом поговорим о деле.

Жданка быстро перевала русскую речь для невозмутимой сеньоры Тересы. Её испанский был вполне приемлем.

Прищурившись Владимир Афанасьевич сделал шаг в мою сторону.

Отступать было некуда.

Сеньора Тереса, покинув нас, пошла отдавать распоряжения на кухне. Жданка, ощущая всеми фибрами своей юной души накал страстей в помещении, готова была выскочить из библиотеки вслед за уходящей сеньорой.

Мысль, что я останусь с ним наедине, взволновала меня, а затем прошлась холодком и мурашками по спине. Ноги словно ослабли. Что происходит? Что ещё сказать этому мужчине? Отчего он стал вдруг столь титулованным и смотрит так пристально?

Ведь прошло всего каких-то три месяца.

Так не бывает.

— Крёстный! Папенька!

Вопль Аннушки и вихрь, что она подняла своим далеко не аристократичным поведением, ворвался в пространство между нами. Восхищённая улыбка скользнула по губам мужчины:

— Моя маленькая леди, а крёстный привёз вам гостинец.

— И маменьке?

На мгновение, всего лишь на мгновение, наши глаза опять встретились.

Разряд!

Мне еле хватило воздуха.

— И маменьке, конечно же.

Для меня, раньше, его голос звучал совсем по-другому. Или, мне кажется?

— Я привёз вам гостинцы из долины Трёх озёр и, конечно же, очень интересную историю, как я стал графом.

Ещё мгновение и Аннушка уже восседает на руках у Владимира Афанасьевича, и довольная обнимает его за шею, а после шепчет секрет о том, как прошло её день рождения. И тихо повторяет на ухо:

— Никому, никому. Хорошо?

Ей улыбается Жданка, хотя нет, уже мисс Джейн.

Как по английскому вдруг меняются все имена вокруг. Вот и купец Александров вдруг стал носить титул лорда Лесли, а имя Владимир сменил на удивительное Вилмер. Мы, словно примерили новые маски и почувствовав единение с ними, стремимся превратиться в уважаемых англичан.

Отчего же так хочется домой? В Россию.

Я вдруг почувствовала себя потерянной.

А где он, мой дом?

Перед глазами стоял такой понятный и родной город на берегу океана в двадцать первом веке…

* * *

Их голоса, встревоженные, прозвучавшие совсем рядом, вернули меня обратно.

— Леди, как вы себя чувствуете?

Мисс Джейн, поддерживая, была готова проводить меня к креслу.

— Благодарю, всё хорошо. Я не помню, когда ела в последний раз. События последних дней, могу признаться, были изматывающие.

Владимир Афанасьевич, поставив Аннушку на пол осторожно взяв меня за руку; в тишине положил

Он больше не смотрел.

Так, будто завоевать моё сердце было его единственной целью.

Сейчас он делал это мягко и осторожно.

— Я провожу вас Ольга Андреевна в столовую. Аннушка сейчас нам всё покажет. Вы бледны и тёмные круги залегли под глазами, и мы обязательно постараемся это исправить: поедем сегодня в парк на прогулку. Я знаю историю о пропаже Хана, вы весьма благоразумно поступали, что на улице бывали, только выходя во внутренний двор. Но затворничеству пришёл конец, и я буду сопровождать вас с дочерью, мы перед отъездом посетим все необходимые места.

— Перед отъездом?

— Голубушка я всё вам расскажу. Сразу после обеда.

От его заботы в голосе стало легче.

— Как хорошо, что вы приехали, граф. Расскажите обязательно нам все новости, ничего не пропустите. Занимайте главные хозяйские покои на втором этаже, мы с Аннушкой облюбовали для себя третий — «девичий терем» — так мы его зовём. Дом большой, везде порядок — мы ждали на день рождения дочери приезда всей семьи.

* * *

Чинный обед в полной тишине и неторопливые взгляды. Я потихоньку отходила от осознания того, что произошло со мной в библиотеке.

«— всё это гормоны шалят, а ещё неожиданный приезд Муромского купца. Только мысленно готовила себя называть его бароном и вот уже нужно переучиваться на графа».

А далее быстрые сборы на прогулку. Мы действительно засиделись дома.

Мне понравился новый экипаж его светлости, он ожидал нас на улице. Хотелось сразу попасть в парк, погода на удивление стояла ясная. Весна неспешно и ненавязчиво окончательно вступала в свои права, словно изначально она не хотела прерывать вялотекущие будни зимы, но вот, наконец, наступал май.

Благословенный май, когда природа просыпается от долгого сна и забвения, чтобы радостно встретить пробуждающиеся лучи солнца. Всё вокруг готовилось к этому тёплому месяцу, словно заранее знало, что приходит время обновления и перемен.

Тихий ветерок перешёптывался с ветками деревьев, создавая гармонию первобытных звуков, независимых от суеты и шума большого города. Парки и скверы превращались в настоящие ковры из зелени, подстриженные природой с большой любовью.

Места отдыха и прогулок наполнялись криками счастливых и играющих детей, которые устремлялись на улицу после долгого зимнего заключения.

Неугомонные птицы, возвратившиеся из тёплых краёв, заводили свой радостные трели над крышами домов. И вот уже в прекрасном настроении с леди Анной посередине, в сопровождении няни, переводчицы, компаньонки и охраны мы чинно прогуливаемся по большому парку Холирудского дворца.

И я вижу восторженные взгляды идущих мимо чужих дам. Они готовы проглотить ими статного мужчину, что, идя рядом, неторопливо нам с дочерью рассказывает о том, как услышал в Питере разговор двух клерков о новопреставленном графе Димитрии Антоновиче Лесли, не оставившем после себя наследников в России.

А ведь род этот брал свои истоки от шотландских баронов Мак-Грегоров, да затем верой и правдой служил ещё царю-батюшке Петру I и дочери его Елизавете.

Наследство. Так, его совсем немного: крепостных в деревеньках наберётся душ семьдесят, да дом небольшой, с окнами на Неву, документы, печати. Титул… и указ к нему, что непременно барону всё передать в Шотландию. А где же его искать?

— Вы верно уже догадались, отчего спешил я стать тем самым бароном. Затем поездка в Питер и помощь во всём мисс Джейн, какое значимое образование она получила возле вас миледи. Оформление всех документов было долгим, вначале Лондон затем Россия. Мои волнения были о вас Ольга Андреевна. Одна с дочерью в чужом городе, я боялся опоздать.

И вновь он смотрел на меня не таясь. Голос мужчины звучал взволнованно и глухо.

Смущение опалило щёки.

— Я пойду смотреть пони, кто со мной?

Аннушка, не замечая всей неоднозначности ситуации, побежала по аллее. Она говорила как-то, что память памятью, но детство порой накатами берёт своё и хочется дикой резвости, и неугомонности.

— Так бывает иногда. Порой душа жаждет чего-то, как в те дни, когда… Не помню. В общем… Такое ощущение, будто внутри просыпается маленький ребёнок, уснувший на время, а сейчас стремящийся испытать все радости жизни. Ты меня понимаешь? Мамочка?

— Конечно, душа моя. Понимаю.

И вот они с мисс Джейн уже стремительно спешат по аллее, а за ними охрана и нянюшка Луиса. Мой взгляд следит за фигуркой дочери.

— Как непривычно без Хана. Непривычно и очень тревожно.

— Я отправил людей, думаю, лорд Рассель разрешит осмотреть пса, что в их имении имеет возможность получать лекарскую помощь. Странно это. Не волнуйтесь госпожа маркиза, когда я рядом, с вами ничего не случится.

— Я признательна вам за это Владимир Афанасьевич.

И вновь я чувствую румянец и смущение от его взгляда. Но ведь так не должно быть! Я же ему в дочери гожусь!

— Вы говорили про отъезд. Склонив голову в новой шляпке, я отчего-то шепчу это.

— Он состоится. Я привёз письма от княжны Дарьи Алексеевны и вдовствующей княгини Соколинской. Венчание назначено на начало августа, у нас есть время и всё же… Сезоны в Лондоне — время, когда наша семья должна быть в центре внимания. Не вздрагивайте от страха, в этот раз всё будет иначе. Вашего взгляда будут искать, и хотеть провести время в вашем присутствии. Вы не будете одиноки, я всегда буду рядом.

— Владимир Афанасьевич, я, конечно же, помогу вам заручиться знакомствами в Лондоне. Но только…

Его глаза улыбались. Рука же нашла мою ладонь.

— Только?

— Вы поможете мне инкогнито открыть ювелирный салон в самом лучшем торговом месте этого города. Только тогда я буду точно знать, что отомщена.

— Можно я скреплю наш договор поцелуем?

Я замерла. А он медленно склонялся, смотря мне в глаза. В его взгляде была вся его страсть и желание, я уже вовсе не сомневалась в этом. Словно время остановилось. Дыхание участилось, сердце бешено колотилось в груди, казалось, что весь воздух вокруг нас находится в состоянии неподвижности.

— Миледи?

Сглотнув пересохшим горлом я осторожно, в согласии качнула головой.

Его прикосновения, несмотря на тонкую кожаную перчатку… Я не могла удержаться от мысли, что его губы сейчас прикоснуться к запястью.

Я ждала этого, наблюдая, как он осторожно сдвинул пальцем край перчатки. Он нарушал все возможные правила. Этого не должно случиться!

Господи, пусть это произойдёт. Порой, ожидание — страшная мука. Он был так близко, что я могла почувствовать его дыхание.

* * *

Всё закончилось весьма

Потому как поцелуй был очень невинный, не нарушающий этикета. А вот его пальцы, тронувшие кожу запястья, они… были обещающе нежны.

Но я была уверена, никто ничего не заметил, и буквально через мгновение мы продолжали как ни в чём не бывало идти по аллее. Граф мне рассказывал новости из Санкт-Петербурга и Великого Новгорода. Он уверял меня, что госпиталь стал в разы больше и нас с княжной Соколинской вспоминают все самыми добрыми словами. Я слушала только тембр его голоса, не совсем запоминая смысл. Шла, опираясь на его согнутую в локте руку с пониманием, что в моей жизни что-то происходит. Совсем незаметное для других, но очень значимое для меня.

Глава 13

Нашего пса, в имении, которым владел граф Эдвард Рассель, не было и в помине. Как я поняла из рассказа сеньора, что ездил с посланием от Владимира Афанасьевича, охотничий пёс самого графа повредил сустав на ноге во время охоты и его действительно лечил на конюшне конюх.

Вот и всё.

Кому-то нужно было, чтобы я сгоряча, на эмоциях, нанесла визит этому мужчине. И этот кто-то использовал для этого любовь маленькой девочки, в данном случае моей дочери, к своему сторожевому псу. Этот кто-то знал, что Аннушка боготворит Хана.

Но зачем?

Это как-то связано с браслетом, что нашли у нас после представления?

Я откинула голову на твёрдую выгнутую спинку рабочего кресла. Тёмная каретная стяжка и шляпки гвоздей цвета тёмной меди. Почему всегда так твёрдо? Что там внутри? Конский волос?

В странном состоянии сидела в своём кабинете после очередной бессонной ночи. Думы не давали покоя. А после, дрёма окутала меня полуденной дымкой, словно завесой из мягкого солнечного тумана. Я медленно подняла руку и поморщилась от ощущения покалывания в пальцах. Они на фоне окна казались худенькими, ногти коротко острижены и обработаны пилочкой.

Как будто бы я присутствовала, но одновременно и отсутствовала в этом мире, вроде тень, но в теле. Находилась в том промежуточном состоянии между сном и явью, где реальность сливалась с фантазиями, а время расплылось в особо неразличимые мгновения.

Истома разливалась по органам, кровь приливала к груди, очень чувствительной в последнее время. Хотелось потянуться, выгнуться и…

Мне показалось, что стукнула дверь экипажа.

Совсем рядом.

Вздрогнула.

Не замечала ранее, что через толстые стены дома слышны звуки с улицы. Подошла, пошатываясь осторожно к окну. Стараясь не шевелить портьерами, глянула во двор. Никого.

И вновь.

Я помню этот звук, давно его не было. Замерла.

Как же я испорчена подозрениями; двадцать первым веком, и своим мужем, ведь где-то в глубине души я не могла его забыть и считала себя ещё замужем. В памяти вдруг возникли отголоски наших страстных ночей. Низ живота пульсировал.

Стоп! Хватит. Я выпила немного воды, в последнее время жажда сводила с ума.

Заключённый в один прекрасный момент под стражу, проходивший по делу свидетелем, сейчас он отбывал тюремный срок, там в далёком будущем. А возможно, уже и не отбывал. За что? Я так и не поняла.

Это сейчас неважно.

Выйдя из маленького кабинета, кружила по библиотеке, стараясь бесшумно, отчего-то вдруг закрыть внутренний замок на двери. Я не хотела, чтобы меня видела такой.

Другой.

Я не была той наивной молодой женщиной, воспитанной в традициях высоко светской Англии, какой видел меня Муромский купец.

Он ныне граф.

Как значимо это для него.

Если быть предельно честной с самой собой, я вполне отдавала отчёт в том, что происходит. Дитя двадцать первого века, в программе образования которой были очень значимые романы про войну и мир и про обманутых влюблённых девиц, а ещё фильмы по произведениям великих классиков — я анализировала и могла предвидеть, чем закончится эта ситуация… в которую меня планомерно затягивали.

После той прогулки в парке прошла неделя, натиск усилился.

Как же много всего накопилось, впору мне вести уже свой дневник, записывая все нюансы того, что я чувствую.

Его взгляды и улыбка. Осторожные, нечаянные прикосновения. Он видел, как они действуют на меня. Он внимательно всегда смотрел на дверь в гостиной, ожидая, когда я войду, уже точно отличая мои шаги от других. Его лицо менялось, он вставал и склонял голову в приветствии, вовсе не отводя взгляда от моих глаз. Как он был дерзок, как много он обещал.

Взгляд.

Порой я мечтала оказаться в его объятиях. Это было просто безумием!

Взрослый мужчина, опытный и решивший для себя всё, он действовал безошибочно. Я плавилась от его бархата в голосе, и лёгкого аромата дорогих сигар, он… будто загонял меня в чувственный омут. Старалась не оставаться с ним наедине, понимая, что это становится неприличным.

Порой рассудок холодной волной остужал мою горячую голову. Я будто выныривала и дышала отрезвляющей холодной мглой с тем, чтобы затем вновь увязнуть в желаниях чувственности.

Вы удивитесь, если я скажу, что черпала силы, чтобы устоять из всё понимающих глаз сеньора Роблеса.

Испанец.

Глава охраны, основное лицо и управляющий всего, что было в этом доме. У нас с ним был молчаливый договор, я просила взором этой поддержки. Я верила, что он не отступит и в момент моей слабости встанет у меня на пути.

Я готова закрыть глаза от стыда, что произношу это, мой читатель: на пути в спальню Владимира Афанасьевича.

Безумное моё сознание, опалённое новым чувством, оно подсказывало мне картинки нашей близости в тёмной комнате с атласом простыней на кровати, в которой главным был этот мужчина.

Я была готова на всё.

И, наверное, по его расчёту должна была въехать в Лондон безумно влюблённой в него. Я не сомневалась, он не играл. Он хотел во мне неопытную и юную женщину, такими победами мужчины гордятся. Богатая и очень родовитая маркиза. Вслед за мной тянулся шлейф славы из-за деятельности в госпитале. Неискушённая и неопытная. Желанная. Я была его талисман, его билет в высшее общество Лондона.

Как же будет после больно от сознания, что уступила. Поддалась чувствам и осталась с растоптанной душой в дрожащих руках. А, возможно, и с ещё одним ребёнком. Внебрачным. Захочется всё бросить и умчатся на задворки вселенной собирать себя по кусочкам.

А ещё отчим.

Но не мой.

Лорд Стефан Сегрейф он жаждал встречи, мне передали его письма. Я же боялась этой встречи как огня. Ведь мужчина, воспитавший настоящую леди Ольгу сразу догадается о подмене.

Но главное…

Во всём этом было главное словосочетание «по его расчёту», именно по расчёту

Или я ошибалась?

Заметьте, о предложении руки и сердца не было и слова.

Позволил ли бы он так поступать со своей дочерью? Как выйти из ситуации, не нанося урон семье?

* * *

«— вы в опасности донна».

Маленькая записка на испанском языке.

Краткая, но какая весомая.

Очень осторожно её передала мне сеньора Тереса. Выразительно смотря на меня, словно мать на дитя, она ждала ответа. Я думала, взвешивая все за и против. Возможно, получив урок когда-то в своей жизни, я сейчас была не права. Но уважаемый Владимир Афанасьевич, вы сделали свой ход.

Я оценила его.

Могу признаться, что безумно люблю вас. Но позвольте и мне… не стать пешкой в ваших играх. Писем в стиле Татьяны Лариной не будет.

«— Эффи д» Блекур'.

Всего два слова, сеньор, управляющий всё, поймёт. Тонкий и крохотный листок бумаги с двумя словами, сложенный в маленький квадратик. Моя ускользающая надежда; она должна привести меня в чувства.

Я не совсем любила виконтессу, но женщина должна приехать из долины Трёх озёр, хватит спасать раненных. Она должна стать моей компаньонкой в Лондоне. Мне нужна её помощь. Потому что я боюсь не устоять. Я боюсь с любимым мужчиной оставаться наедине. Боюсь нашего путешествия в уютном экипаже, практически через всю Англию.

* * *

— Он погубит меня, — шептали пересохшие губы, а сознание представляло его нежные и опытные руки на моём теле. Оно соскучилось по любви.

— Господи, помоги.

Дрожащая рука, держащая расчёску, скользила по волосам тёмной копной переброшенной через плечо.

Уже поздний вечер.

Лёгкая сорочка прикасалась к разгорячённому телу.

С некоторого времени я закрывала свои покои на засов. Обстановка в доме была накалена до предела. Аннушка всё чаще в недоумении смотрела в сторону своего крёстного отца и капризничая по вечерам, жалуясь на свои страхи, оставалась ночевать в моей постели.

С моего молчаливого согласия ей никто не перечил, казалось, это был маленький заговор всех, кто жил с нами, с самого начала в этом доме. Если честно мне уже было вовсе не до работы, возможно, ювелирный салон в Лондоне так и останется мечтой. Это не та цена, которую я готова заплатить за своё душевное спокойствие.

И вновь глухой звук.

Будто экипаж, подъехавший совсем близко к дому, высадив своих пассажиров, которые громко закрыли двери, готов отправиться в дальнейшее путешествие.

Кот, спящий в ногах у дочери, поднял голову, он не сводил глаз с входной двери. Что-то было не так. Я чувствовала это. Мне показалось, что дверь слегка поддалась, её пробовали открыть. Пламя свечи дрогнуло.

— Оленька…

Шёпот. Это в сознании? Или в этой действительности?

Повисла напряжённая тишина, пронзительный свет свечи бросал длинные тени по стене, изображая вытянутые контуры окружающих меня предметов. Сердце билось; призрачное прикосновение — холодное дуновение краем прозрачного шлейфа прошлось по моей шее, заставляя кожу покрыться мурашками. Я обернулась и увидела лишь молчащую пустоту. Но ощущение, что за мной наблюдают, витало в воздухе, словно призраки нежелательных взглядов.

Глаза вновь остановились на отражении настольного зеркала, которое я привезла из замка. Какое невероятное произведение старины! Каждая деталь этого изделия свидетельствовала о многих часах труда, вложенных в его создание.

Изначально меня привлекло великолепное исполнение обрамления. Оно было сделано из драгоценного дерева, которое уже само по себе было настоящим чудом. Золотой поталью искусно нанесены удивительные прожилки, будто природного происхождения, создавалось впечатление, что золото само просачивалось наружу. Это подчёркивало дороговизну рамы. Отражение же, оно не просто передавало мою фигуру и образ, но и добавляло в них некую ноту загадочности.

И вновь движение на кровати — выгнувшись, кот шипел на закрытую дверь. Я будто в невесомости подняла руку и взяла стакан с чистой водой. Горло было, что наждачная бумага. Желая сделать глоток, как мне казалось совершенно легко и по-особенному изящно вздохнула, и ощутила аромат…

Что здесь?

Неуловимый, лёгкий.

В воде что-то было. Ваниль, шафран?

Стакан встал на место, а широко раскрытые глаза не отпускали, ту, что отражалась в зеркале.

Она смотрела так же…

Но. Это была не я.

Та, другая была немного иначе скроена: округлое лицо и в две косы заплетены чуть более светлые волосы; в скромном домашнем платье ещё, девушка только собирается готовиться ко сну, уложив дочь спать. Мы не сводили глаз с друг друга. За её спиной я видела одну из комнат покоев в замке. Она подняла медальон на цепи, показывая его мне, а затем приложив к груди ладонь, молча в благодарность склонила голову.

Из моих глаз скатилась слеза.

Она развернула зеркало, и я увидела большую кровать, спящую на ней девочку и сидящего у дверей Хана. Он всматривался в отражение, наши глаза встретились, пёс осторожно вильнул хвостом. А потом тихо завыл.

Грудь сдавило тисками боли, словно гигантский кулак нажимал на грудную клетку. Леди заняла положенное ей место; я выполнила предначертанное, передала медальон.

Горько плакала всхлипывая. Безысходность навалилась, желая утопить навсегда в этом чувстве. Как могли предать самые близкие?

Девушка повела пальцем в сторону стакана, а затем отрицательно замахала головой. Пить нельзя.

— О л е н ь к а…

Тихий шёпот, уверенный, что говорившему обязательно откроют засов.

Я встрепенулась, а затем увидела в отражении себя.

Двойная дверь, высокая из тёмного дерева, вновь слегка качнулась. Чем меня опаивали все эти дни? Откуда возникла эта внезапная страсть к взрослому мужчине, отцу не подруги, нет. Настенька мне тётушкой будет. Сердце стучало оглушительно в висках.

Главное кто это делает?

А если бы воду выпил ребёнок?

«— господа, вы что не в себе»?

Приоткрыв аккуратно среднюю раму окна в пол, вылила содержимое стакана на улицу. Мозг работал как часовой механизм бомбы замедленного действия.

Кто?

Это началось с его приезда. В библиотеке мы встретились тогда глазами. После отъезда визитёров я также сделала глоток воды, мне было нехорошо, Жданка придержала меня; моя рука легла на его согнутый локоть. Владимир Афанасьевич очень предупредителен и галантен. Всегда пытается дотронуться, невзначай. Вежливый, любезный. Но не он же приносит мне воду в стакане каждый день. Голова шла кругом.

В собственном доме опаивают чем-то возбуждающим.

Зачем?

Смотрела на спящую

Сон сморил меня под утро и, отключившись прямо в кресле, я совершенно не слышала, как Аннушка плотнее задёрнула портьеры. А перед этим, открыв окно, вылила на улицу кувшин воды, что стоял возле большого белого тазика в туалетной комнате.

Оравшие в исступлении местные коты бросились наутёк в разные стороны. Но их предсвадебные крики ещё долго разносились по всей округе.

И только когда девочка кому-то ответила, что мы не спустимся к завтраку, потому что, готовясь к отъезду, мы весьма долго не могли уснуть накануне и сейчас просим нас не беспокоить. Только тогда я навела осознанный фокус своего взгляда на сидевшую на кровати дочь.

— Который час?

— Через час будет полдень, матушка. Что случилось?

Склонила голову, пальцами, сдавив виски, замерла.

— Я не знаю, как сказать.

— Вы выглядите ужасно, под глазами чернота. Лицо серое. Говорите, как есть.

Откинулась на спинку кресла. Вздох. Тяжкий.

— Наверное, мне легче будет говорить с тобой в гардеробной. Без свечи. На испанском. Я не хочу, чтобы нас слышали.

Девочка напряглась. А затем как-то очень не торопясь, по-особенному отодвинув беспечное детство и став совсем другой, с прямой спиной, соскользнув с кровати, направилась к комнате, где были сложены в дорожные сундуки наши с ней наряды. Обернувшись, она поймала мой взгляд, а затем просто вела меня за собой.

Как мне ей признаться, что я стала просто возбуждённой похотливой дворовой кошкой? Она ведь дитя. Заметила, что руки дрожат мелко и неконтролируемо.

— Просто говорите, не молчите. Иначе нам не выжить. Матушка!

После её слов, сказанных очень уверенно, я уже не могла молчать. Это был поток информации и слёз.

— Аннушка. Господи. За что?

Глава 14

Она держала в руках хрустальный стакан, который ещё вчера был наполнен тем, что должно было меня окончательно выбить из колеи. Её детские пальчики не полностью обхватили его изящный изгиб. Девочка посмотрела вовнутрь, а потом прошептала:

— Я обратила внимание на оставшуюся на дне стакана жидкость. Она стекла со стенок стакана.

Аннушка подошла ко мне, а затем присела рядом. Из её уст так и не последовало объяснения, происходящего с нами. В гардеробной она просто молча слушала, её шёпот, после того как мы вышли из тёмного хранилища — он казался мне единственно правильным звуком во всей этой ситуации:

— Как мне кажется, я, до сих пор ощущаю его тончайший аромат. Да, это тот самый запах, что так насторожил меня.

— Матушка, вы действительно ощущаете нечто, что кажется вам похожим на аромат ванили?

— Возможно, не ванили. Нечто тягучее и необъяснимое. Возможно это остаток того аромата, что был вчера, но он явно есть и похож… думаю, так мог бы пахнуть миндаль, если его обжарить с карамелью и добавить микрон корня пиона.

Аннушка расширила глаза.

— Даже так?

Рыжий кот, ставший вдруг с недавних времён жителем моих покоев боком, коснулся моей ноги. Прошёлся по ней вскользь, махнул изворотливо хвостом, подняв голову, он явно облизывался, поглядывая на стакан.

Повернув голову, я вгляделась в глаза дочери.

— Но я ничего не ощущаю, — девочка вновь попыталась понять, чем пахнут остатки снадобья.

Наш шёпот придавал всей ситуации какой-то жуткий драматизм. Мне казалось, что даже камни в стенах, став вдруг живыми сущностями, стараются подслушать наш разговор.

— Ты мне не веришь?

— Верю. Однозначно. Посмотри на Пушиста.

Мы наблюдали за животным, который в какой-то момент насторожено, повернув голову в сторону двери, стал всматриваться будто за неё.

Молчание.

Напряжённое и долгое.

За дверью однозначно кто-то был.

Ситуацию в целом я могла бы считать бредом моего воспалённого разума, который под воздействием яда видел и потустороннее отражение в старинном зеркале и, разумеется, слышал шёпот за дверью в ночи.

А ещё, мой разум был безумно влюблённым уже вторую неделю — в родственника.

Слава Создателю именно сейчас, в это самое утро, я вроде как не так остро ощущаю влечение к Владимиру Афанасьевичу.

Про яды же я только знала, то, что в малых дозах они, наверное, могут стать лекарством. Значит, конечная цель человека, который мне подмешивал это в питьё, была излечить меня от неведомого заболевания?

Честно?

Ничего глупее я не слышала в своей жизни.

— Аннушка, я хотела бы спуститься по внутренней лестнице из будуара на первый этаж и принять ванну.

Её серьёзный, совершенно не по-детски сканирующий взгляд остановился на моей персоне. Желание смыть тёплой водой все ночные переживания возникло неосознанно и в один момент заняло всё моё существо.

— Нам нужен план матушка нашего дальнейшего поведения. Я вижу определённый смысл в том, что вы продолжаете вести себя, как прежде: ведь вам будет несложно смущаться и лепетать что-то влюблённо в присутствии крёстного, а я в это время постараюсь вычислить, кто подливает вам в питьё яд. Но боюсь, что, не зная плана злоумышленника, мы можем чего-то не учесть. А если он не один? В такой ситуации фальшь в поведении очень опасна, вы можете не справиться с ролью влюблённой глупышки. Ведь вы не любите его ныне, как я поняла.

Я почувствовала, как к лицу прилила кровь.

— Не знаю. Возможно, когда его взгляд и голос, почему-то именно голос…

Но меня перебили:

— Времени у нас немного, ведь приезд виконтессы может их спровоцировать на очень решительные действия. Вам нужно оставаться в постели. Сошлёмся на плохое самочувствие, бессонную ночь, больное горло и жар. В сиделках у вас будет сеньора Тереса. А Жданка почитает что-то из нового. Слышала разговоры, что Вальтер Скотт опубликовал поэму «Владыка островов». Однако ожидаемого успеха она не имела, так как взошла звезда английского поэта-лорда Байрона, мы обязательно что-нибудь из этих произведений найдём для вас в книжных лавках. Вас увлекает мысль, что вы будете держать в руках первое печатное издание этих великих людей?

Я задумчиво слушала этот всплеск восторга.

Понимала, что не задумывалась на эту тему, погрязнув в собственных проблемах.

«… — откуда знать этой малышки про первые издания, не думаю, что это важно для меня сейчас».

Итак, умывшись в своих покоях; влажными полотенцами освежив тело; исключив какие-либо ароматные масла и парфюмы; одев свежую сорочку, я среди белого дня залегла-таки в постель. Задёрнутые портьеры были весьма кстати.

— Наденьте чепец,

А затем обмакнув пальчик в натёртый грифель, хорошо растерев его на бумаге, дочка втирала мне остатки черноты со своего пальчика в ногти на руках и ногах.

— Что ты творишь?

— Ш-ш, главное — не переусердствовать. Во-от. Красота. Спи!

— Я пить хочу, в кувшине есть немного воды для умывания.

— Хорошо. Матушка, положите голову на подушку, как вы любите и глаза прикройте. Вы же ночь не спали, я полежу рядом, колыбельную спою, или посчитаю.

— Посчитаешь?

— Мне всегда больше нравится засыпать под счёт.

— И кто тебе считает?

— Сама.

— На какой цифре ты засыпаешь?

— Сорок три, ваша светлость.

Она улыбалась.

— Закрывай глаза. А после я сеньору Тересу позову или Жданку.

Она ловко взобралась на кровать и стоя потянула оливкового цвета бархатную ткань балдахина. Вначале с одной стороны, а затем с другой. Полумрак окутал нас, и я вдруг почувствовала, как уставшие глаза, словно засыпанные песком, сами закрываются; а тихий голосок моей девочки что-то напевая на испанском языке про свечи уносит меня в глубокий сон.

«— … переволновалась, всего пол часика вздремну».

* * *

— Жданка…

Голос сеньоры Тересы, осторожно, шёпотом выводил тяжёлое для её произношения русское имя юной особы, которая также находилась в покоях. Он собирался шёпотом продолжить говорить начатое:

— Мисс Джейн, сеньора… Я мисс Джейн, а Жданка осталась в России.

Раздалось холодное, громкое, вроде как даже надменное, и именно от этого оно резануло отчего-то по ушам. А ещё этот каламбур, явно непонятный для восприятия испанки — «Жданка осталась в России». Затаившись и стараясь дышать, как в глубоком сне ожидала продолжения.

Тишина. Я не думала, что та милая девочка, а сейчас почти девушка, которая ластилась ко мне в имении под Москвой, может говорить таким тоном.

«— сеньора ей в матушки годится, могла бы быть корректней».

— Мисс Джейн, мне нужно отлучиться. Побудьте с донной, я ненадолго. Заодно распоряжусь о горячей воде для её светлости; маркизу необходимо будет освежиться после сна. Жар совсем измучил бедную, она вся в поту.

Это звучало, подчёркнуто спокойно, будто Тересу не задели слова, сказанные прежде.

— Вы просите невозможное сеньора, я как раз хотела сказать, что мы буквально через четверть часа уезжаем с графом Лесли по вопросам его обязательств. Сегодня ему необходимы услуги переводчицы. Мне же нужно успеть поправить наряд и причёску, не представляю себя в качестве сиделки, если честно. Леди Ольга больна очень серьёзно, ей необходим лекарь и сестра милосердия. Мы не нанимались в эту семью простыми служанками. Обещаю, что ещё раз заручимся приездом лекаря, управляющий барона давал ему очень хорошие рекомендации.

У меня всё заледенело внутри, маятник в моей душе качнулся. Раз другой. Он вдруг начал свой, особенный отчёт происходящего.

— Как вам будет угодно мисс Джейн.

Голос испанской сеньоры будто отторгал саму мысль, что ей нужно сказать нечто большее. Жданка, не замечая этого, как я поняла по удаляющимся шагам, направилась в сторону выхода из покоев.

«— ей идёт вроде бы пятнадцатый год, она однозначно уже не дитя, так же, как и её брат».

В душе началось безумное отторжение всего, что происходило за время, прожитое в России начала девятнадцатого века. Хотелось вернуть неблагодарную девчонку в деревню, а ещё возможно продать её как простую крепостную. Сбыть с глаз долой из сердца вон. Мысли были тяжелы и подчас вовсе не выносимые. Я услышала будто рядом чей-то стон.

— Ваша светлость, проснитесь. Примите лекарство.

Сеньора осторожно отодвинув полог, по-матерински заботливо склонилась надомной.

— Лекарство? Откуда оно? Горло сушит и болит. Голова тяжёлая, мне воздуха не хватает. Откройте окно. Положив ладонь на грудь, я пыталась вздохнуть глубже.

Тереса с ужасом в глазах смотрела на внешнюю сторону моей ладони.

— Так вы уже второй день в забытьи, донна. Лекарь приезжал.

— Кто пригласил лекаря? Что он сказал?

— Граф Владимир ездил к барону — шотландцу, имени они не называли его, но вроде он знает вас, госпожа. Его светлость были встревожены; метались в гостиной, настаивали на необходимости вас увидеть, он пытался зайти на этаж. Охрана не пустила. А затем он уехал, вернулся с местным эскулапом. Пожилой лекарь только взял вас за руку, послушать пульс, затем осмотрел ногти на ступнях; он не подходил близко, я открыла одеяло по его просьбе, а после он сразу же вышел из покоев.

— Что он сказал?

— Не решаюсь повторить, донна.

— Не решаетесь? Отлично. Где моя дочь?

Откинув одеяло, я попыталась сесть, а затем встать.

И это мне прекрасно удалось, я вроде как полностью отдохнула. Глянув же на свои ногти, ужаснулась:

«— Аннушка, художница моя, в таком макияже я точно, как bella donna. А вот, возможно, я и произнесла главное — название яда».

Взгляд метался в поисках чистой воды. Неимоверно хотелось пить.

Зеркало. Подойдя ближе, я поняла, что пальчик моей девочки с растёртым грифелем побывал у спящей мамочки не только на ногтях, но и под глазами.

— Где моя дочь?

— В последний раз я её видела в гостиной донна. Её крёстный отец сказал, что ребёнку не место пока в доме и приказал сеньоре Луисе собрать девочку в дорогу.

Я услышала, как на улице от нашего дома отъехал экипаж. Но перед этим хлопнула его дверца.

Громко!

Схватив домашнее платье на застёжке спереди, накинув его на плечи, босиком ринулась на выход. Сердце, которое билось в груди, совершенно по сумасшедшему вырывалось на свободу, его дикий стук был слышен даже в висках.

— Аннушка!

— Пресвятая дева Мария, — неслось вслед.

Лестница красного дерева, в старом английском стиле, с витиеватыми поручнями, с ковровым покрытием, закреплённым на ступенях штырями, мне показалась просто орудием пыток. Цвет покрытия менялся от пышного красного до выцветшего коричневого утопающего в зелени лиан, я будто только сейчас это видела отчётливо. Голые ступни ощущали жёсткую основу всего этого изобретения.

Я не боялась зацепить длинные юбки, просто мне казалось, что, оттолкнувшись, лечу с пролёта на пролёт.

Сеньор Роблес встретившийся на пути замер изумлённо.

— Где моя дочь?

Я вперила в него безумный взгляд.

— Донна! Вы же при смерти.

— Я спрашиваю — где моя дочь! Разве так сложно ответить на этот вопрос?

— Я не могу

— Закрыть все двери в доме. Лично отвечаете за порядок. Пётр где?

— В мастерской. Он сторонился сестры всё время; она же настаивала на возможности рассмотреть поближе его работы, ювелир закрылся в помещении и не выходит уже несколько дней. Сказал, что ожидает вашего приказа.

— Как может в доме, в котором полно взрослых людей пропасть маленькая девочка? Где её няня?

— Её тоже нет, ваша светлость.

Присев на ступеньку, я схватилась за голову, всё это происходило как в страшном сне. Пропажа дочери и предательство близких людей пронзали разум жутким отчаянием. Глаза наполнились слезами, поток боли и неразрывной тоски скрутил физическую оболочку.

— Вначале меня травят в собственном доме, люди, которые в принципе живут за мой счёт. А после, дочь, не желая исполнять чьи-то приказы, находит для себя единственный выход… Когда прибудет виконтесса?

— Мы ожидаем её со дня на день.

— Мне нужен час, чтобы привести себя в порядок, в дом никого не впускать. Аннушка где-то прячется, я чувствую это.

— И господина графа не впускать?

— А его особенно. Что было у него в руках, когда он сегодня покидал дом?

— Ничего особенного. Трость. Мисс Джейн несла дамскую сумочку. Они беседовали. Мирно.

— Его багаж?

— Он в покоях на втором этаже.

— Через час я хочу обыскать все комнаты в покоях графа и его служанки.

— Донна, вы не будите одна находится в комнатах мужчины.

— Хорошо. А сейчас плотно задвиньте все портьеры, на первом этаже закройте внутренние ставни на окнах. Необходимо погасить печи и камины, закрыть главную входную дверь на наружный и внутренний замок. Дом должен выглядеть полностью нежилым и неприступным. Даже с внутреннего двора.

Глава 15

Я подозревала, что в моих действиях было некое желание причинить кому-то боль, особенно в эти мгновения, когда сама испытывала глубокое разочарование в окружающей меня действительности. Я искала оправдание для своего странного и непредсказуемого поведения последних недель. Не верила, что могла быть в такой степени распущенной. В голове была одна только мысль — найти что-то, что могло бы объяснить и оправдать мои поступки. Мне необходимо было вернуть себе внутренний покой.

«Что именно ты ищешь?» — задавала себе я вопрос снова и снова.

Если честно, то ответа не было. Я не могла внятно сформулировать, чего же именно ищу. Такое чувство, что сам процесс поиска был важнее конечной цели. Я перебирала руками предметы, попадающиеся на глаза. Мне просто нужно было найти что-то, что спасёт меня от собственной безумной мысли, которая лишала меня возможности спокойно жить.

«— мне нужно, то, что возможно погубит этого человека навсегда, я не желаю нести на себе тяжёлым грузом произошедшее».

Отмыв макияж, который сотворила со мной дочь, надев одежду, не мешающую мне в моих действиях, наспех пообедав, я осторожно побывала во всех местах, в его покоях, которые, как мне казалось, могли служить тайным хранилищем.

За моей спиной осторожно скрипнула входная дверь.

— Аннушка, ну наконец-то.

— Они уехали?

— Да, милая. Где вы прятались с няней?

— У Петра в мастерской. Как ты думаешь, они вернутся?

— Не знаю. Сеньора Тереса сказала, что мисс Джейн торопясь проговорилась об их совместной поездке в пригород Эдинбурга. Знаешь, впервые за всё время я не чувствую себя хозяйкой в собственном доме и меня радует, что граф Владимир пожелал присмотреть себе недвижимость в Шотландии.

— Он так богат?

— Возможно, но не могу сказать, насколько. Если только продаст имение в Питере и часть крестьян в Муромской губернии. Не знаю на сегодняшний день курса Российского серебра. Ничего. Мы ничего не нашли, но это невозможно.

В растерянности ещё раз оглядывая покои, интерьер которых был выполнен явно в мужском стиле, я уже была готова отправиться в личную комнату мисс, которая когда-то была крепостной девчушкой в бабушкином имении.

— В кабинете, в его личном я видела однажды особое место, когда прибегала за подарками.

Аннушка, вприпрыжку миновав спальню своего крёстного, остановилась возле двери в маленьком общем для всех комнат коридорчике.

После того, как управляющий открыл замок на двери ловкой отмычкой, нашему взору предстало помещение, угловое и очень тёмное. Окошко длинное, узкое, не видела смысла в нём, если честно.

Выпирающая часть здания, в котором находилась спальня, эркером закрывала весь божий свет, который, наверное, никогда и не заглядывал в полной мере в эти окна. На стене, отделанной деревом, висит портрет вице-адмирала Нельсона. Реалистичная работа мужчины в орденах — национального героя Великобритании.

Так, друг Георга — предприниматель средней руки любил лицезреть в кабинете своей строительной компании портрет Петра Первого. Лицезреть и с довольной улыбкой открывать мини бар в форме глобуса, стоящий возле стола на удивительно стильной подставке.

— За портретом сейф — я видела.

Любопытная девочка показывала пальчиком на деталь интерьера, а сеньор Роблес, сопровождающий нас с самого начала, уже спешил сдвинуть тяжёлую раму портрета.

«— … как банально, но что-то незримо ускользает и юлит ужом».

Подобрав комбинацию цифр из даты дня рождения старшего внука купца Александрова, мы столкнулись со сложенными в порядке документами, закладными и книгами по учёту. Стопками лежали отпечатанные географические карты и, конечно же, банкноты Его Величества Георга IV. А ещё было письмо на русском языке, оно завладело всем вниманием Аннушки.

— Интересно, а есть ещё подобное?

— От кого письмо?

— Матушка Антония, приехавшая недавно из Мурома, православие нести в наши души, подробно докладывает обо всех делах в имении. Кстати, виконтесса д’Блекур не приедет. Она уехала ко двору короля Франции. Монархия восстановлена, Бурбоны опять у власти.

— Ненадолго… у власти. А крёстный твой действительно богат. Откуда у него столько валюты?

Обратив внимание на полку — бюро с плотно сложёнными книгами и старыми газетами в самом дальнем углу, с тревогой осознавала вдруг, что помощи ждать неоткуда.

«— … не приедет виконтесса, решение придётся принимать самой».

Безостановочно нарезала круги по периметру тёмной комнатушки.

«— взгляд с портрета преследует меня, книги, везде пыль,

Удивляясь и стараясь отогнать тревогу, смотрела на горы макулатуры из старых газет.

«— кто додумался в такую темноту и пыль составить старинные, возможно, ценные произведения?»

Задержала вдруг внимание на издании Вальтера Скотта.

«— … что там Аннушка мне рассказывала о новинках. Не помню названия пьесы, конечно. Но если в доме давно никто не жил до нас, то откуда на полке книги недавно вошедшего в моду писателя — шотландца, изменившего общественное мнение в пользу этой бедной, но гордой страны?»

До лорда Байрона, леди всей Европы зачитывались историческими романами Вальтера Скотта.

Конечно, разгребая залежи, я добилась того, что том в толстом кожаном переплёте оказался у меня в руках. Ничего не предвещало того, что я обнаружу, потому как первая часть книги — это было действительно прекрасное издание, отпечатанное в типографиях Эдинбурга. Но рука и взгляд просились к середине, будто по привычке ища там драгоценные изображения. Они же обязательно должны быть в любом издании.

Дыхание остановилось.

Какой смысл во всём этом?

Что ищут люди, стремящиеся к призрачным целям и фальшивому счастью? Всё прекрасное и хрупкое всегда исчезает, оставляя только холод и пустоту, когда видишь такое.

Я шла к столу как в бреду, казалось, что адмирал Нельсон с портрета теперь уже смотрит на меня с огромным сочувствием.

Осторожно разложила на столе открытую книгу, этим привлекла внимание дочери и сеньора Роблеса. В маленьком тайнике, который образовался оттого, что страницы внутри книги были вырезаны определённым образом и склеены, лежал браслет с сапфирами, подброшенный нам на день рождения дочери.

А ещё была плотно вставлена миниатюрная старинная серебренная винегретка с рисунком ландыша из эмали на очень красивой крышечке, выполненной в технике филигрань. Осторожно приоткрыв её, я увидела, что она полна: кристаллы, бело-прозрачные, их аромат мне был знаком.

— Вот оно. Господи. Что же нам делать?

Боялась сделать вдох, а затем выдох.

— Действительно волшебный аромат, какой тонкий помол.

Аннушка склонила ниже голову.

Загнутые вовнутрь края маленькой шкатулочки могли не удержать кристаллы.

— Прикрой крышечку, разлетятся по столу, не соберём, доченька не дыши этим.

* * *

Как писатель, я понимаю, что данный виток событий в жизни нашей героини — Ольги требует дополнительных комментариев. Поэтому я с уверенностью могу сказать, что в данный момент вижу перед собой человека в экипаже, покинувшего дом на центральной улице столицы Шотландии, с глубоким чувством вины.

Какое-то время он старался не обращать внимания на это чувство, но оно всё чаще и чаще преследует его в переживаниях. Образ Ольги встаёт перед глазами даже во сне, и спустя некоторое время, понимая, что любит её, той зрелой любовью на которую способен только мужчина его лет, он всё же начинает с содроганием вовлекаться в это чувство, но только ради того, чтобы избавиться от него.

«— её уже не спасти».

Шепчет его разум. Этот шёпот сводил его с ума. Виновен! Он старался не смотреть в глаза своей юной спутницы. Уверенной и целеустремлённой, желающей от жизни слишком многого.

Рождённая крепостной в России мисс Джейн в пылу откровенности вдруг сказала как-то, что не помнит, когда княжна Соколинская привезла свою кузину из столицы.

— Она возникла, будто из ниоткуда. Все были в полях, но я не отлучалась из дома. В те дни Соколинские не ездили в Первопрестольную.

Не желая слышать домыслы чернавки, он будто уже осознавал цену содеянного, но также и видел бессилие, своё, перед всей ситуацией в целом.

Детали и причины они останутся вечной тайной: очевидность же была таковой, что все эти годы он совершал нечто, что вело к страданиям и в конечном счёте гибели милой и ни в чём не повинной молодой женщины. Но ведь от великих преступлений страдают всегда самые доверчивые и слабые.

Однако ощущение боли раскаяния может быть мучительным. Эта боль сопровождала его и затягивала в омут с осени одна тысяча двенадцатого года, с того самого дня, когда был обобран первый раненный французский офицер — особенности человеческой натуры во время кровопролитных военных кампаний непредсказуемы.

Нет, он не оправдывает себя, но не было возможности остановиться. Будто в бреду разум диктовал простейшую аксиому: «-не ты, так кто-то другой». Ведь он спас множество жизней, скольких они доставили в госпитали. Не пересчитать.

Где та тонкая грань, за которой лежит стремление блюсти мотивы чести и достоинства. Он, видно, переступил её.

А после, уже совсем не было различия свой или чужой; умирающий граф Лесли с документами в руках для барона из Шотландии или замёрзший в пургу очередной наёмник Бонапарта. На поле боя после кровопролитной битвы они все одинаковые, с оторванными конечностями, с ранами, холодные и бездыханные.

Ценности, добытые жутки путём.

После пришло понимание, что подчас именные они передавались из рода в род и могли быть проданы только за границей. Как вовремя случился их отъезд в Великобританию. Тогда, казалось, он смог избежать многих неприятностей.

И вдруг всё понимающий взгляд барона Генри Берн-Калландера в Лондоне настиг его.

Условия… им не было предела.

Взамен на молчание.

А иначе как он взглянет дочери в глаза, а внуку Сашеньке?

Голова откинулась на удобную спинку сидения.

К их возвращению, верно, всё должно быть кончено. Её мучения, будут последней каплей. Он остановит это безумие.

Мужчина уже понял, какой должна быть доза, чтобы безболезненно уйти в тот мир, где его возлюбленная окажется по его вине.

* * *

Находясь в комнате мисс Джейн, я искала нечто подобное: а именно книгу с закладкой. Уже не сомневалась, кто подсыпал дозу в чистую питьевую воду, кто был исполнителем всех приказов.

А найдя покалеченное издание Байрона, задумавшись, сидела на одиноком стуле в спаленке девушки. Мысленно старалась её оправдать, искала причину, по которой она могла оступиться, но не находила. А ещё с удивлением держала на ладони изящную золотую брошь с морской жемчужиной в сапфирах и перстень. Вещи были неновые, Господи. Откуда у горничной такие дорогие украшения?

Чего же я хотела? Мысль была одна — девушка должна занять то место в этой жизни, из которого я её изъяла. Не было злости на неё и обиды, одна только решимость и убеждённость, что поторопилась в своё время.

— Сеньора Тереса, мне срочно нужно знать есть ли в порту суда из России. Вечереет. Граф Владимир с мисс Джейн скоро должны приехать, если они только не заночуют в пригороде. Мы примем их. Всё будет как обычно.

Именно после такого потрясения строгий лик женщины с младенцем на руках выходил на удивление прекрасным. В её глазах читалась горькая история, за которой скрывалась повесть о спасении человечества. Весь вид её говорил о прошедших испытаниях и великом опыте.

Шаги на лестнице.

Моя мягкая, открытая улыбка для тех, кто сейчас откроет двери.

Его замерший взгляд. И танец невидимых пылинок в лучах уже практически ушедшего за горизонт солнца. Между нами целый мир. Мы вдруг стали полюсами его. Нам не суждено вновь обрести доверие друг друга.

Её же тихо окликнули и увели под благовидным предлогом, для того чтобы девушка уже никогда не смогла войти в эти двери. Судно из России стояло в порту, но оно собиралось идти в эскадре английского флота на очередные военные действия со Штатами.

А вот испанские мореплаватели, забрав странствующих сестёр — католичек, везли их со святых мест в бенедиктинский монастырь близ Валенсии.

Моя беседа с матушкой — монахиней не состоялась бы, от волнения и ответственности я теряла дар речи. Аннушка же, рассказав кратко о нашем положении и подозрениях в отношении мисс Джейн, заручилась поддержкой пожилой женщины. Мы вручили ей крупную сумму на пожертвования и найденные мной украшения в комнате мисс Джейн. Как имеющая определённую власть и права на девушку, я дала своё официальное согласие на её вывоз в Испанию и на смену ею конфессии.

Именно в данный момент, проголодавшаяся мисс должна приступить к ужину. Всего два кристаллика и чистая вода перед принятием пищи; она проснётся уже на судне, в окружении монахинь католичек и их молитв. А далее… бог ей судья. Меня заверили, что у новой послушницы не будет возможности для побега.

Мисс Джейн станет сестрой Джанет.

Она была права: милая и бесхитростная Жданка осталась в России.

* * *

Пусто в душе, наверное, меня осудят потомки. Сдерживаю горечь, что желчью оседает словно пепел в душе.

Тот счастливый миг в Муромской церкви, он затёрся горькой обидой и недоверием, а после растворился под воздействием яда, который я принимала по его приказу.

— Добрый вечер, Владимир Афанасьевич, как ваш день сегодня?

Он изменился вдруг в одно мгновение, закаменели мышцы лица, а, затем впиваясь взглядом в мой образ, мужчина произнёс с поклоном:

— Ваша светлость.

— Крёстный!

Аннушка, отложив свои рисунки, бросилась к мужчине, который не сводил с меня взора.

— Как ваше здоровье? Княгиня, Ольга Андреевна, голубушка я места себе не находил.

— Вы всё попутали господин граф, в княгинях ваша дочь ходит, но правда: всё хорошо, однако работа по ночам, творчество, оно знаете, даром не проходит. Масла, растворители, краски. Самочувствие было на грани. А сейчас я взялась за ум и решила заканчивать святой лик днём. Посмотрите, какой образ, одухотворённый получается, не правда ли? Матушка Антония осветит икону, и мы разместим сие в родовой часовне. Но работы ещё много, Пётр — вот оклад заканчивает.

Моя размеренная речь, как музыка завораживала мужчину, я же мысленно отодвигала его тревоги и домыслы. Несла свою истину, отторгая то, о чём думал он сейчас. Его пронизывающий взгляд искал признаки смерти на теле говорившей, о которых ему докладывала мисс гувернантка. Его мучения и отчаяние выстраивали новые грани возможного. Он богат безумно, а добившись взаимности от увлечённой Ольги и тайно увезя её с дочерью в Америку, он тогда, возможно, решит все свои проблемы.

— Аннушка хотела с вами посекретничать, вы верно устали с дороги, присядьте. Да вот хотя бы на тахту. У неё столько вопросов для вас. А после. К ужину спустимся в гостиную, знаете, мы пригласили миссис Шеннон Макдауэлл в гости. Она также была обеспокоена моим самочувствием. Гостиная в доме прекрасна после ремонтных работ, мы заменили люстру, Пётр постарался.

Глава 16

Секунды, покачиваясь волной, уходили, они были всего-навсего приливами, а после тихими оттоками в неизведанное, в океане времени. Мозг моего растерянного разума отмечал каждую из них, точно и безупречно, отожествляя с особенно памятными кадрами на бескрайнем временном отрезке.

Сюжеты жизни переплелись в узоры, подобные мозаике, и каждая чёрточка передавала свою историю.

Кисть в руке жила своей жизнью, старательно избегая неправильности в полутонах. Всё внимание слуха было сосредоточенно на смысле сказанного мужчиной и маленькой девочкой. Они продолжали сидеть на уютной кушетке в большом помещении библиотеки второго этажа здания, которое в это время привлекало внимание слишком многих.

Соседи решившие, что дом закрывает свои окна и внутренние ставни в связи с отъездом тяжело заболевшей госпожи маркизы, с удивлением замечали, как вдруг вспыхнувшие огни свеч освещали изнутри окна особняка, и подъехавший щегольской экипаж оставил своих пассажиров у самой входной двери. Мысленно желая раздвинуть плотные портьеры и хоть краем глаза увидеть подробности чужой жизни, эти люди что-то шептали своим домочадцам об оставшейся маркизе и её дочери.

Наша жизнь была загадкой для всех в этом тихом спальном районе столицы. Как только они приняли в своё сознание слух о том, что недавно поселившаяся аристократка собирается уехать в своё западное имение в горах, все они, не скрывая любопытства, подались к окнам своих жилищ.

Огни и тени прислуги были единственными признаками жизни в этом особняке, все знали, что молодая женщина владеет ещё и участком земли в центре города, что прилегал к строению высоко огороженным внутренним двором.

Их взглядам было не пробиться за изгородь, и воображение соседей начинало работать на полную мощность.

Мистер Бэнкс, живущий через дорогу, зачарованно наблюдал за происходящим: ему едва — едва слышались звуки музыки, доносящимися издали. Он представлял себе, как леди Ольга с бокалом доброго вина располагается перед камином, обрамленным тёплым сиянием изнутри; сидя в кресле из мягкой кожи, она также вслушивается в мелодии и отрывки песен далёкой Испании, которые, несомненно, исполнялись по её приказу.

Миссис Камиль Вио, проживающая по соседству, пристально смотрела на закрытые окна, за которыми, возможно, происходили самые потрясающие события. Родившаяся во Франции, она проникалась вдруг подозрениями, а их нужно было обязательно поведать: неизведанные секреты, которыми благородная маркиза обязательно должна была владеть, заставляли спешить женщину.

Миссис Вио безумно завидовала этой гордячке Шеннон Макдауэлл, которая, вспоминая каких-то очень давних друзей своей двоюродной тётушки с гордостью, именовала себя леди.

В её очаровательной ещё совершенно не лишённой былой удали головке зрел план. Свести знакомство с маркизой она попытается в ближайшее время. И новость

Причина же навязать своё знакомство, она сразу вспоминалась и полностью сформировалась в голове: троюродная кузина из России, что писала в молодости письма её супругу, вызывая ревность и гнев. Как знать, как знать, может и знакомы они по столичной жизни с маркизой, замужем, за дворянином та, а значит, бывала иногда в Москве.

* * *

В веке, куда нас с дочерью занесло временными потоками, общество ценило спокойствие и душевное равновесие. Вечером семьи собирались в своих уютных гнёздах, чтобы провести время вместе и насладиться теплом гостиной обстановки.

Я сменила наряд, сеньора Тереса уложила мне волосы в удивительно ловкой причёске. Мне казалось, глядя в отражение, что шейка не выдержит нести столь тяжкий груз. Элегантный узел волос и выпущенный локон, жемчужное ожерелье, копия того самого, что дарил мне купец Александров на рождение дочери.

В груди кольнула горечь.

Тщательно накрытый стол, украшенный льняным столовым текстилем и тонкий фарфор столовых приборов. Каждая малейшая деталь вносила свою лепту в общую картину, создавая атмосферу уютного и гармоничного пространства. Разнообразные блюда, приготовленные с заботой и любовью, приподняли градус настроения всем.

Хмурый взгляд, обращённый на меня, разгладился. Он ласкал ожерелье и скромное декольте. Мужчина однозначно был полон идей на наше совместное будущее с ним. Но почему-то упускал из внимания главное. Упускал тот факт, что отдавал приказы травить меня в моём собственном доме. Его память услужливо выбросила этот момент.

По моему приказу хрустальный кувшин, просто произведение искусства с чистейшей водой из глубокой скважины, что питала водой весь особняк, стоял возле меня.

Когда все уже находились за столом, начался настоящий ритуал галантного общения. Неторопливая беседа о прошедшем дне, переживаниях и планах наполняли воздух позитивными эмоциями.

Радостью и несомненно гордостью наливался голос миссис Шеннон Макдауэлл, её туго завитые кудряшки медных волос в модной причёске, немного сотрясались на лбу. Она уверенно отвечала на вопросы графа Владимира о строительстве монумента Нельсона в честь известного мореплавателя адмирала, одержавшего несколько громких побед над флотами Испании и Франции.

Тема была немного щекотливая, в доме, кроме эмигрантов из России жили и работали в основном люди, у которых было слишком много испанской родни. Но адмирал был очень уважаемым человеком, а высота монумента составляла около тридцати метров. Сооружение использовали в качестве маяка, подающего кораблям в море световые сигналы.

Это был поистине прорыв в градостроительстве.

Мой аппетит сегодня решил довольствоваться только поздним обедом, который закончился много часов назад. Стейк лосося на тарелочке и восхитительный салат из зелени, оставался только слегка тронутым. Ради протокола, так сказать. Особую семейственность подчёркивало то, что леди Анна-Мария ужинала за общим взрослым столом. И её манеры были выше всяких похвал.

Миссис Макдауэлл замирала, не отводя взора от аккуратно порхающей закусочной вилочки и ножа в руках маленькой девочки. Ни миллиметра в сторону и только беззвучно и под правильным углом на фоне белого фарфора сервиза.

Владимир Афанасьевич изначально встревоженно взглядом искал мисс Джейн, но с её функциями прекрасно справлялась его крестница. Мне казалось, что я просто наблюдатель, слушающий треск свечи в новой люстре и наслаждающийся картиной домашнего уюта.

Ужин подходил к концу.

Knickerbocker glory — десерт мороженое в высоком стакане было любимым у дочери. Красные и белые полоски от ванильного пломбира и малинового соуса, приготовленного особым способом, вызвали её восторг. Графу подали glencairn*(тюльпановидная форма и небольшой объём стакана) с шотландским виски. Это были минуты наслаждения для всех сидящих за столом.

Мне примерно в такой же стакан как у Владимира Афанасьевича, позже всех, налили чистой воды.

Я не спешила брать хрусталь в руку. Смотрела, как купец Александров без всякого опасения смакует национальный напиток страны, в которой мы были в данный момент гостями.

Аннушка, что-то очень доверительно рассказывала пожилой леди, акцентируя всё её внимание на себя.

Мужчина, напряжённо слушающий английскую речь, наконец взглянул мне в глаза.

Он будто всё вспомнил и решился вскрыть свою душу этим взглядом. Это словно встреча с давно потерянным другом, который ушёл из твоей жизни вместе с последним закатом солнца.

И нет нужды говорить много слов при этой встречи. Достаточно только сделать немногое: хрустальный тюльпан, он в моей руке.

А затем не отводя взор, смотря в упор ему в глаза, я демонстративно долго нюхаю чистейшую воду и ставлю хрусталь обратно на стол.

Просто жду.

Безупречная симфония человеческих чувств.

Его глаза темнеют, а чистая кожа лица наливается румянцем, дрогнули пальцы крепче, сжимая свой бокал. И он всё осознаёт…

И нет более надежд на завтрашний день.

Молчание.

Но его глаза, они в панике вдруг закричали, ревнуя тишину за столом к тому, что было; к тому, как мы доверяли друг другу когда-то, к тем событиям в Муромской часовне. Раскаиваясь, они просили, всё вернуть обратно.

Через некоторое время он вежливо и очень достойно откланялся и неприятно удивился, когда, выйдя из гостиной, ощутил за своей спиной присутствие вооружённых людей, проводивших его в покои на втором этаже.

Не смог попасть в свой кабинет, отчего-то ключ не подходил к замку. Хотел вызвать мисс Джейн прямо в спальню, но его уведомили о том, что сеньорита сможет приступить к своим обязанностям только завтра утром, так как с дальней дороги отдыхает в своей комнате.

Граф был обезоружен таким ответом и неподчинением и отчего-то не решился потребовать немедленной явки перед своими гневными очами секретарши. Он вдруг оцепенел, вспоминая Ольгу Андреевну со стаканом воды в руках, и поник, от стыда желая только одного… Того, что было заперто в соседнем кабинете и хранилось в тайнике книги.

А здание окутывало жуткое, густое молчание. Мы очень достойно проводили леди Шеннон, угостив её навынос прекрасным испанским пирогом с фруктами. Сеньора Пломмия обещала поделиться своим фирменным рецептом, который передавался с её слов из поколения в поколение аж с шестнадцатого века. Мы даже поднимались в библиотеку с тем, чтобы познакомить пожилую леди с моим творчеством. Она с восторгом осматривала дом и галерею из портретов наших с дочерью предков.

И всё же атмосфера стояла тяжёлой и непроницаемой — словно каждый звук как извне, так и внутри подавлялся невидимой силой.

Все ждали моего решения.

Осуждённый, он тоже ждал. В своих покоях. С ним не шли на контакт, но и не выпускали

Ждал экипаж со стороны внутреннего дворика, который только, что отвёз спящую мисс Джейн в порт.

Ожидал своей участи, нанятый Владимиром Афанасьевичем кучер, сидя в тёмном подвале, ведь он знал слишком много. Мы заменили его, вызвав к ужину с улицы.

В моей руке лежал сапфир, отчего дочь так любит эти творения природы? Она может часами не выпускать то или иное ювелирное изделие из рук, говоря, что каменья самая древняя форма жизни на планете.

Итак, сапфир, а вернее, перстень, но мой взгляд ловил только туманный и таинственный взгляд драгоценного камня в нём, найденного в далёкой Африке.

Когда-то он лежал веками на безумной глубине в земле и был найден вручную, люди рыли подземные шахты с угрозой для своих жизней, и, возможно, этот поиск действительно стоил кому-то этой самой жизни. Может пора прекратить приносить жертвы в угоду этой таинственности?

— Ваша светлость.

Я вздрогнула.

К вам посетитель.

— Посетитель? Как не вовремя, мне нужно побыть одной.

Сеньора Тереса подошла ближе и, вдруг взяв меня за руку, подняла из кресла. Я оторопело смотрела на женщину, которая обняла за плечи и крепко прижала к себе.

— Простите мне эту вольность, госпожа маркиза. Я не англичанка, и именно сейчас не могу иначе выразить свои чувства, я готова поддерживать вас. Мы все, сделаем всё, что вы прикажете. Если нужно — граф не выйдет из своих покоев живым никогда. Эти объятия, они от всех нас. Посетительница — женщина, соседка и сдаётся мне, что это важно, примите её. Ею движет зависть к той леди, что час назад покинула ваш дом. Возможно она что-то знает.

Вдруг.

В этот самый момент я осознала, что грани социальной принадлежности между нами стёрты и я не хочу покидать объятия женщины, которая ухаживала за мною практически сутки как мать родная. Я была ей признательна за каждую секунду, в которую она, склоняясь, наблюдала меня, подозревая отравление и дальнейшую мою смерть. Признательна за тепло и заботу, а ещё за возможность довериться.

— Я буду сильной, спасибо.

Голова прижалась к её груди, а мои руки вдруг тоже обняли сеньору. Захотелось вдруг уронить слезу, вызывая жалость, и рассказать всё, но быстро справившись с чувствами только прошептала:

— Держитесь на отдалении, чтобы посетившая нас особа могла быть откровенной со мной, но не покидайте нас вовсе, пусть накроют в гостиной чайный столик и подадут пирог с десертом.

* * *

— Причина?

Он даже не готовился ко сну. Просто ждал моего прихода, а когда раздались шаги за дверью, которые он так изучил, мужчина устало поднялся навстречу ночной гостье в приветствии и склонил виновато голову. Не было уже того обещающего взгляда и игры в любовь, не было ничего. Я не была уже предметом обожания. И личина графа, не прижившись, она была снята.

— Ваша светлость, вам нужна моя исповедь?

— Я не священник и грехи вам не зачту за усердие в молитве. Сейчас много зависит от ваших ответов Владимир Афанасьевич. Оставьте мнение света и всё условное, как будто вы и Создатель наедине друг с другом, будто ему отвечаете: итак, повторюсь — какова причина содеянного вами.

— Вся причина — банальный шантаж барона Генри Берн-Калландера.

— Почему я?

— Это мне не известно. За молчание он требовал и требовал, услуга за услугой. А изначально деньги. Много.

Молчание. Моё.

— Что он про вас знает такого, что это могло стоить моей жизни и жизни вашей крёстной. Вы убийца и насильник?

Огонь отрицания в глазах, напротив.

— Вы представляете, если бы Аннушка выпила хоть раз содержимое стакана.

— За этим строго следила мисс Джейн. Этого не должно было произойти. Он просил вывезти ребёнка и отдать девочку ему. Яд предназначался только вам.

Холод сказанных слов. А ещё, правда. Вот она. Ведь я хотела её слышать.

Я была в пучине отчаяния. Отдать ему ребёнка мог просить только один человек. Вот откуда всё идёт.

Не могла сама этого сделать с Владимиром Афанасьевичем, и не решалась отдать приказ о его наказании. Не видела в этом смысла. В России, в той, где я получила воспитание смертная казнь устранена на законном уровне. У меня просто по-другому устроен мозг.

— Вы разве не понимаете, что как только первый раз вы отдали ему требуемую сумму, вы стали его вечным рабом. Человек — слабое создание, стоит только один раз оступиться и такие, как барон, они рядом.

— Я грешен, я расскажу. Я готов выпить то же, что подмешивали для вас, в любой дозе. Только не говорите дочери и внукам.

— Вы казнили свою дочь долгое время. Там в Муроме. Презрением и холодностью. Почему вы разрушаете столь многое? Чего вам не хватало в жизни? Не мне нужно каяться! Я не хочу нести на своих плечах ещё и знания о ваших проступках. Зачем вы пытаетесь переложить ответственность за них на других? Кайтесь в молитве, искренне не лукавя, без злобы и уезжайте!

— Уезжайте?

Он не верил мне. Не верил, что так легко может уехать, оставляя за спиной содеянное. Будто перелистнув страницу книги и закрыв непонравившуюся главу навсегда.

— На русском судне, что отправляется через несколько часов в составе армады Его Величества короля Георга.

— Но это верная гибель.

— Нет. Я отдаю вас в руки Всевышнего. Начните всё заново без крепостных и лихого золота. Сами.

— Ольга Андреевна, вы не слышите себя!

— Я предлагаю вам жизнь, а это самая большая ценность, и даю пятнадцать минут на раздумья и сборы. Не надейтесь сбежать с судна, первые два дня вы проведёте в карцере. Как только «Дмитрий Донской» будет в открытом море, вы приступите к своим обязанностям. Контракт подписан, вы значитесь на судне старшим матросом — заведующим санитарной частью, по найму. Уезжайте! Я собрала вам хирургические инструменты, бинты и лекарства, свои записи. Вы видели многое, что мы делали с Дарьей Алексеевной в госпитале, вы спасли стольких людей, делая им перевязки и в походных условиях оказывая первую помощь. У вас будет время, пересекая океан изучите все книги, что будут с вами.

Я смогла в своё время — сможете и вы. Будьте наконец-то мужчиной.

Он стоял изваянием, окаменев и вовсе не дыша.

Покачнулся. А затем я услышала твёрдое:

— Оставьте меня, ваша светлость. Через пятнадцать минут я буду готов.

Глава 17

Тихая майская ночь

Именно в такие мгновения бессонницы, когда всё наконец-то замерло в доме, ощущаешь своё одиночество. Сегодня всё как всегда, но и иначе: тишина, которая становится громче и с каждой секундой заполняет сознание мыслями, а ещё безудержными воспоминаниями, которые помогают осознать — дом опустел:

«— что знает барон такого, что Владимир Афанасьевич угрюмо и молча, более, не говоря ни слова, решился отплыть на войну со сформировавшимися уже Штатами»?

Прислушиваясь к лёгкому дыханию дочери, вспоминала упрямо и сурово сжатые скулы, и губы мужчины, кулаки его крупных рук. В ту четверть часа, в одиночестве своих комнат он всё решил для себя, взвесил возможности и решил. Значит, не было для него этих возможностей.

«— его не удержали английские фунты в сейфе и имение, что он купил в пригороде».

«— увяз основательно».

«— а мы остались… ожидать неминуемого, не стало поддержки, которой я заручилась когда-то в Муроме».

Он уходил достойно, даже взгляда не бросил в мою сторону. Но разве же это достойно? Давать надежду женщине, ласкать её взглядом, не сводить взора с её губ, а после не объяснившись…

Душу не отпускали воспоминания о его нежном:

«Ольга Андреевна, голубушка».

И в то же время вспоминался запах яда в стакане.

Хотела прочесть прощальное его письмо к дочери Анастасии и внукам, но не посмела.

Не спалось. Было неуютно и немного прохладно, хотя тепла от специальной грелки для постели обычно хватало надолго, и угли в камине до конца не успели затухнуть. От окна холодило. До последнего не верилось, что в доме стало безопасно.

Не поняла, в какой момент ноги уже стояли на прохладном паркете. Шаль легла на плечи. Та, в которую куталась Жданка, покидая имение купца Александрова в Санкт-Петербурге. Не зажигая лампадки, спустилась внутренней лестницей на второй этаж, время скользило мимо незаметно, словно песок в часах.

Осиротевшие комнаты мисс Джейн; пустая неубранная постель; открытая шкатулка на столике с зеркалом. Шаль, лёгкая и нежная, дарит ощущение тепла на моих плечах и только ноги стынут от прохладного пола. Выдвинутое верхнее отделение туалетного столика. Его видно только лишь потому, что странно и неправильно лежащим смотрится шёлк вышитой гладью скатерти, ниспадающий аккуратными фалдами по радиусу округлой столешницы он собранным лежал, обозначая открытой выдвижную полку.

«— очень дорогая и неброская вещь, таких много в комнате, Жданка умела их видеть и любила себя окружать таковыми».

Совершенно неожиданно я завладеваю вдруг перепиской. Чужой. Всего несколько писем… что тайно хранились в тонкой выдвижной полочке под зеркалом. Кто осудит меня за то, что я принялась их читать?

Всё вокруг внезапно обернулось ареной, где разыгрывался непрерывный бой — горячие эмоции противостояли рациональному мышлению.

Автор писем — в основном лорд Эдуард Элдони — старший брат бывшего супруга леди Майерс. Как «приятно» его бесконечное участие в моей личной жизни. И как смешны и глупы усилия с теми письмами, что я оставила бабушке для их отсылки. Когда только он успел подыскать ключик к мисс Джейн, ведь гостил-то всего ничего в имении, с замком в Золотой долине.

Последнее письмо от него недавно передал как раз барон Берн-Калландер.

Из содержания посланий становилось понятно, что и в Лондоне Жданка получала подробные инструкции в отношении меня и маленькой леди, которую она держала на руках с самого её рождения.

Девушка всё успевала, надеясь основательно закрепиться в чужой стране. Это подтверждали и её новые документы. Леди Джейн Вилмер Лесли, узаконенная внебрачная дочь графа Вилмера Лесли…

Я в шоке разглядывала выписку из приходской книги Киркстольского аббатства в Лидсе, Уэст-Йоркшир.

Мне срочно нужен свежий воздух. Как же далеко всё зашло, если удалось справить «такие» документы о происхождении бывшей крепостной из России. Неужели Жданка думала, что действительно у неё получиться стать хотя бы баронессой в чужом государстве. Но она и так уже в статусе леди. Титул учтивости от батюшки, который сам совершенно недавно стал графом — это просто космос по сравнению с тем, кем была девушка ещё буквально четыре года назад. Рука неосознанно потянулась к пряди волос, которую я, нервно наматывая на палец, если можно было бы, то выдернула, наверное, с корнем.

«— господи, что происходит»?

Отравив меня, похитив леди Анну-Марию и передав девочку её предполагаемому отцу, она однозначно подписывала бы этим себе смертный приговор. Себе и Владимиру Афанасьевичу — такие исполнители чужой воли долго не живут.

Холод, он сковал всё внутри.

Хотелось выйти на улицу, покинуть каменные оковы здания. Пройти вдоль берега по набережной, состыковывая пазлы чужого хитроумного заговора.

Совершенно неосознанно подошла к окну.

Тёмное помещение наполнялось едва заметным светом от горящей свечи, которая стояла на отдалённой прикроватной тумбочке. Стремительные, лёгкие тени играли на стенах в свои игры, создавая таинственную атмосферу. Нежные, будто тканые обои придавали атмосфере лёгкий налёт Прованса и ещё большего тепла и уюта.

Уверена: мой силуэт выделен был светом свечи на фоне шторы, потому что человек, стоящий на улице и смотрящий именно на эти окна вдруг осторожно отделился от соседской изгороди и слегка прихрамывая, старясь не покидать особенно тёмные участки улицы, стал переходить проезжую часть в направлении ограды нашего внутреннего двора. Он действовал так, как будто получил условный знак. Выплывая из полупрозрачного тумана он, вновь погружался в него, избегая светлых участков дороги.

Сдерживая эмоции и плавно задув свечу, во тьме бросилась в свои покои.

«— Владимир Афанасьевич, но что же вы так: ушёл молча, не предупредив о главном, неужели всё должно было свершиться именно сегодня ночью»?

— Сеньора Тереса в доме сейчас будет чужой, скажите об этом сеньору Роблесу. Не спугните его! Он нужен живым.

Это было мгновение: и вот в коридоре на первом этаже в креслах бесшумно и очень достоверно застыла спящая охрана. Недопитый стакан с водой валялся на полу. А в замочной скважине двери для выхода во внутренний двор слышно было, как поворачивается ключ.

«— как же не вовремя покинул нас Хан, разве же такое было бы возможно с его присутствием в доме, как барон прошёл через изгородь»?

У него не было возможности подняться по лестнице далее на второй этаж. За спиной мужчины скользила тень — неслышная и неуловимая. Как только он зашёл в коридор

Она могла быть похожа на его собственную тень. Но весь парадокс заключался в том, что не было зажжённой свечи, источник света отсутствовал, а тень скользила и скользила. На отдалении. И сложно уже было осознать кто в этой ситуации настоящая жертва.

Удостоверившись, что охрана в бессознательном состоянии, полагая таким образом, что жители всего дома получили свою дозу снотворного он на удивление быстро для своей когда-то раненной ноги, спешил к возможности попасть в детскую.

Заслонённые сумраком веки, за ними притаился приговор в глазах непрошенного гостя.

Мы, обнявшись, замерли с дочерью среди вороха висевших нарядов в гардеробной. Нас своей спиной закрывала сеньора Тереса. Я с ужасом смотрела на стилет в её руках.

В тишине он стоял, словно привидение, молча осматривая действительность. Наверное, ожидая помощи в передвижении по дому от мисс Джейн.

Идеальное воплощение продуманного во всех мелочах плана и неожиданности.

— Маленькая дрянь. Хи-и-трая, правильно делаешь, что боишься. Ведь ты сама мне покажешь кабинет с сейфом и детскую. Жданка-а…

Он звал её тихим шёпотом на русском языке, с гадкой усмешкой, и скользящие шаги хорошо подготовленного воина, пережившего плен и скитания в горах Кавказа направились в точно заданном направлении.

Идеальный убийца, который уже вовсе не хромал и, по всей видимости, отлично знал, что и где находится в доме.

Удавка гибкой змеёй, вдруг как лассо взметнулась, и с тихим свистом, рассекая воздух, аккуратно скользя в темноте, оказалась на шее нежданного гостя.

Сомневаюсь, что он осознал произошедшее. Это происходит точно не с ним. В холоде тёмной комнаты всё стало ненастоящим.

Неразборчивые звуки, нехватка воздуха и склонённые колени на холодном камне пола, шорох тихих шагов, мощные пальцы начали сжиматься вокруг его шеи. Он пытался их разомкнуть. Задыхался и хрипел. Жизнь разбилась острыми осколками зеркала на «до и после». Секунды стали годами, мгновения — вечностью, а смерть склонилась над ним в самой жуткой своей личине. Чёрная венецианская маска со страшным оскалом смотрела на него пустыми глазницами.

Зрелище было прекрасно-торжественным, словно этот мир всецело подчинялся правилам, которые теперь зависели от тонкого кожаного шнура, что плотно обвился вокруг его шеи и чужой воли. Рот беззвучно раскрылся в предсмертном вздохе, и в него полились капли жидкости, чьё-то колено с силой упёрлось в грудину.

* * *

— Ваша светлость, на вас лица нет, нужно обязательно попытаться уснуть. Незнакомец упокоился, его разместили в помещении для охлаждения продуктов в цокольном этаже здания.

— Упокоился? Совсем? Сеньора Тереса…

От ужаса я не могла себе представить, что делать дальше и куда девать труп. Никогда раньше не сталкивалась с такой жуткой ситуацией. Аннушка не сводила с меня взора, она будто не понимала моего нежелания и отвращения перед необходимостью лишить врага жизни.

— Он принял снотворное, что мы нашли у мисс Джейн в комнате. Возможно, слегка перебрал с дозой. Дом полностью под охраной, очень надёжно закрыт внутренний двор. Через несколько часов начнётся весьма тяжёлый день для всех нас. Ваша светлость, вы просто обязаны заняться собственным отдыхом, вздремните хотя бы часик.

Откинувшись на подушки, я как в тумане слышала голос сеньоры Тересы.

— Вам нужно будет принять решение, что делать с человеком, который проник под покровом ночи в наш дом. У него в руках были ключи. Кто-то изготовил их по образу и подобию уже существующих.

От этих слов, ставших будто последней каплей в испытаниях последних дней мои пальцы с усилием сжимают виски, качнулись стены и потолок сдавил всё вокруг.

Истинное положение дел — оно как бездонная пропасть в горах. О

Огоньки от свеч — всё множились и множились, очень жарко стало в области груди; от напряжения я стараюсь не думать, не обращать внимания… Уставшее сознание подёрнулось дремотой. Всё после, но звуки и проблемы реальной жизни, они не переставали существовать. Однако усталость и бессонная ночь брали своё.

— Сон — это спасительное нечто, смогу немного забыться, отодвинув суету и проблемы. Я действительно посплю немного. Разбудите меня, как только окончательно взойдёт солнце.

Слышу, как сеньора Тереса задёргивает полог. Исчезают те огоньки, что, мерцая, пытались забраться под опущенные веки. И не слышу уже, как Аннушка расспрашивает сеньору о тех судах, что находятся в порту. Ведь сеньор управляющий справлялся о многих.

А спустя несколько часов после полудня следующих суток, проснувшись и приняв действительность уже совершенно другой, понимая, что в ночи всё кажется чересчур трагичным, накинув шаль и осторожно прикоснувшись губами к чашечке чая, я слушала рассказ дочери о судне, что отправилось около часа назад в долгий путь. Австралия — колония и пока ещё совершенно необжитая.

— Матушка, Англия, очень своеобразная страна, преступникам не место возле добропорядочных подданных Его Величества, осуждённых отправляют в тюрьмы на острова. Представляете, в порту была облава, каторжники осуществили побег, убита охрана. Это просто немыслимое злодеяние.

Мне показалось, что кто-то взялся за дверную ручку в коридоре, но, услышав наши голоса с дочерью, не решился прервать разговор.

— Какое это отношение имеет к нам, душа моя?

— Барон Генри Берн-Калландер, он пришёл в себя и был возмутительно неправ, высокомерием, словно щитом он прикрывал свой несдержанный гнев и бранные слова. Обещая для нас кары небесные, он требовал освобождения, утверждая, что мы ничего не докажем; а ещё требовал разговора с вами наедине, утверждая, что вам матушка, есть чего бояться, и вы просто обязаны пойти на уступки.

— Чего же мне опасаться? Только его самого, но это уже в прошлом. Для меня неважно, что он барон. Разве моего слова будет недостаточно? Мы однозначно вызовем полицию. У меня накопилось много вопросов к ним. В том числе и в отношении браслета, который мы нашли в тайнике твоего крёстного. Он был сдан по описи, и все документы находятся у меня на руках. Нужно вызвать того адвоката.

— Матушка, как же мы всё докажем? Ведь все наши свидетели заинтересованные лица: они живут с нами в доме и состоят у тебя на службе. А граф Лесли отправился воевать, его слова, конечно же, могли сыграть свою роль, ведь он герой в глазах общества. Так он уже более трёх суток в пути. Да и барона, если честно уже нет в доме. Он на судне, о котором я тебе говорила.

— Что?

Привстав, отставив кружку не, смотря на все усилия, я с трудом подбирала слова.

— Сеньор Роблес, он был в порту и разговаривал с капитаном этого судна, история и впрямь непредсказуема: беглых разыскивали, веришь, каторжники могут быть непредсказуемыми, готовыми на всё ради свободы. И сеньор сказал капитану, что в заброшенной рыбацкой хибаре, как раз на пути в порт он видел одного… мы как раз этой ночью отвезли туда нашего гостя. Охрана порта тщательно расставляла везде засады: вооружённые гвардейцы, готовые к горячей потасовке, как на хищников, охотились на этих безумцев.

— Господи, да барон, он же вовсе не похож на такового человека.

— Это несложно было устроить. Он совершил погром в помещении, отказывался от еды, его удерживало несколько человек, пришлось вновь «предложить» ему снотворное, а затем уже переодетого и остриженного… После схватки с нашей охраной и после доброй дозы виски его действительно признали, те, кто за ним приехал. Признали каторжником.

— Зачем же вы решили за меня всё? Жуткая участь, обратного пути для него не будет.

— Но ведь он сам пришёл к нам, ведь мы его ночью в гости не звали. Он не заблудился, понимаешь, осознанно шёл на верхние этажи, вот и кинжал у него нашли. Сказали, что именно таковым убит кто-то из охраны на судне.

Глава 18

Июнь подкрался тихими шагами прохожих, уютными солнечными деньками, бескрайним синим небом и лёгким бризом со стороны океана. Отгремели майские грозы — страсти, которые налетели морскими штормами в середине прошлого месяца, оставили за собой лишь шлейф рассеянных воспоминаний, а ещё налёт грусти.

Судьбы людей, от которых мы поспешили избавиться, ситуациями, что наспех подвернулись под руку, тревожили мой ум. Особенно по вечерам.

Отчего-то я была спокойна за Жданку, считая, что в монастыре она отсидится. Одумается. И минует худшее в судьбе молодой девушки, что могло ожидать её из-за такой бурной преступной деятельности. А вот барон и бывший Муромский купец, попали, как говорится в самую мясорубку.

Изначально их жизненные пути начали слагаться по-разному, но судьба, будто играя свела эти две незаурядные личности в России, дав им всего только один шанс на сотрудничество. А после сделала не просто врагами, между ними образовалась пропасть, в основе которой лежал шантаж и грязные махинации.

Кто-то из них мечтал о высоком графском титуле для себя и внуков, финансовой независимости, возможно карьере при дворе любого короля, страстно веря в госпожу удачу. А кто-то просто использовал людей из самого близкого окружения, решив всего на один только миг, что он умнее всех остальных.

Я отключалась от этих размышлений в столовой на людях, а после и за работой. Мы все будто договорились не вспоминать…; однако поднимаясь по широкой прямой лестнице с деревянными перилами вновь и вновь окуналась в события той ночи, которая постепенно становилась для нас с дочерью прошлым.

* * *

Усилив и заменив все замки на дверях и внутренних ставнях в доме, мы с большей уверенностью проводили свободное время в гостиной на первом этаже.

Изменения в распорядке наших с дочерью будней — словно свежий ветер в жизни особняка из серого камня на тихой улочке Эдинбурга. Вместо того чтобы проводить дни в закрытом помещении, мы всё же решили исследовать город и вначале отправиться в парк. И не просто в какой-то — мы выбрали сады Принцесс-Стрит.

Чудесные — разбитые с особой тщательностью, они были идеальным местом для полного отключения от негативных мыслей и наслаждения природой. Прогуливаясь по красивым парковым аллеям, чувствуя, как мысли уносятся за бескрайнюю небесную синь мы просто заново начинали жить.

В эти солнечные дни сады превращались в место встреч влюблённых пар. Они назначали свидания, а после прогуливались рука об руку, улыбаясь друг другу, наслаждаясь прекрасной атмосферой и цветением нарциссов. Счастливые лица, лёгкий шёпот и флирт, дети в сопровождении взрослых, солидные пары, беседки и нежная зелень газонов — создавали атмосферу, похожую на музыку. Отчего-то в этом году поздно цвели кустарники, похожие на багульник; пахло липой.

Ни к чему не обязывающие минутные знакомства, только потому, что дети решили поиграть вместе под облаком белых и фиолетово — розовых лепестков и обратная дорога в уютном экипаже Владимира Афанасьевича, практически через весь город. Эпизоды из чужих жизней в окне, медленно проплывающие под цокот копыт наших прекрасных вороных. Они неспешно рысили по широкой улице, выложенной вековыми булыжниками, будто красуясь, поддавшись всеобщему настроению.

А после уют дома, который мы уже успели полюбить и неспешные разговоры.

Я гнала от себя мысли о возможной угрозе, о том, что бывший родственник может вновь повторить попытку… Считала, что он использовал все возможные ресурсы и рычаги давления, которые у него были. Просто хотелось жизни, которой живут все обычные люди. Мне всё больше нравилась столица Шотландии и наши тихие завтраки с Аннушкой, прогулки и занятость в малом кабинете, вечера за томиком только что изданного романа.

А после тихие обсуждения, прочитанного с сеньорой Тересой.

— Когда я прижимал тебя к груди своей, Любви и счастья полн и примирён с судьбою, Я думал: только смерть нас разлучит с тобою; Но вот разлучены мы завистью людей!*

— Как романтично, люблю поэзию, она нежнее и намного величественнее прозы. А ещё будто музыкальное произведение слушаешь, некоторые слова хочется положить на прекрасную музыку, которую никто ещё никогда не слышал.

Тереса делилась своими ощущениями, опустив вышивку на колени, она была очень прогрессивна в своей откровенности. Карие глаза, в обрамлении густых ресниц, ещё мгновение назад участливо внимали тому, что я читала, и вот они горят огнём вдохновения.

— Байрон, он просто гений. Я с вами полностью согласна сеньора, ведь если произведение не вызывает волнения в душе, то значит оно вовсе зря написано и не является искусством. Но как быть в том случае, когда оно трогает других, но не вас? Ведь вкусы у всех разные. Может ли один человек, быть критиком и утверждать, что это не искусство?

— Ну как же не искусство, разве вас Донна не трогают эти слова?

Мы могли так рассуждать часами, неосознанно переходя на испанский язык.

— Ваша светлость.

Сеньор Роблес, зайдя в гостиную, прервал наше знакомство с творчеством известного лорда, он завершил нашу дискуссию на самом интересном месте. Недавно купленное издание, задержавшись на мгновение в руке, легло на столик открытым разворотом вниз.

— Я слушаю вас, сеньор.

— Миледи, к вам с визитом лорд.

Аннушка подняла голову от стола, за которым,

— Лорд?

— Граф Эдвард Рассель с дочерью, ваша светлость.

— Вот как? Не вижу причины для отказа. Сеньора Тереса не оставляйте нас наедине, пусть девочками займётся нянюшка Луиса и предложит им настольную игру, что мы нарисовали несколько дней назад. Чай нужно будет подать в обеденный зал для гостей.

* * *

«— … как они непохожи друг на друга».

Это первое, что бросалось в глаза, когда гости, не торопясь входили в уют нашей гостиной.

«— … возможно, если бы я больше общалась с местными кумушками, то, наверное, знала бы этому причину, но, впрочем, лучше не знать, такие вещи отравляют разум, а после фальши в поведении, они чувствуется сразу».

— Что может быть лучше — нового издания модного поэта? Горят свечи, а в окно скоро застучит первый летний дождь. Леди ди Роджадео мы приветствуем вас с дочерью. Я видел вчера вас в парке, а сегодня леди Луиза так хотела этой встречи, что мы обошли все аллеи…

— И вы не нашли нас.

Я с мягкой улыбкой продолжила фразу и поднялась с дивана; сделала несколько шагов навстречу.

— Граф, вы застали нас врасплох, совершенно по-домашнему одетыми, но зато путешествующих по страницам нового романа лорда Байрона. Так приятно ни о чём не думая, подогревать мысли воображением и читать, примеряя на себя новые образы.

— Нас так и не представили, миледи.

И вновь его глаза за тенью ресниц, будто они скрывают нечто таинственное, а именно мысли, мужчины, что стоит, напротив.

— Так, пусть это сделает ваша дочь. Я хорошо знаю эту юную леди. Думаю, она не слукавит и не приведёт в наш дом недостойного человека.

Девочка словно готовилась к этому всю свою жизнь. Она была примерно на год старше Аннушки, но возникало ощущение, будто только что приехала с пансиона, в котором её обучали всему, вплоть до того, как по-светски правильно входить в карету. Маленькая Луиза представила отца — графа Эдварда Расселя и всего на миг отточено присела в неглубоком реверансе.

«— утончённая, элегантная, тихая, спокойная леди, знающая себе цену».

И вдруг я поняла, что именно это меня в ней, и настораживает.

«— но ведь она ещё ребёнок».

— Леди, я хотел бы переговорить с вами лично.

Стройная, невысокая фигура, благородная осанка, в его голосе слышались нотки бархата, которые манили и пленяли наверно многих дам высшего общества Эдинбурга.

Свободный мужчина, он был способен растопить даже самое ледяное сердце с помощью одного только взгляда и улыбки чётко выделенных губ на слегка смуглом лице. Теперь я это осознавала. Он смотрел уже без своего коронного прищура — серые, тёмные, завораживающие.

«— он будто и не отец ей вовсе».

Моё сердце не дрогнуло, свежи ещё в памяти были другие глаза и страстный голос.

А вот сознание отмечало несоответствия. И это только на начальном уровне, что же будет потом, к вечеру, когда я начну с педантичностью компьютера анализировать все фразы нашего гостя. Затылок стало покалывать. Возникло чёткое ощущение, что кто-то желает проникнуть в мои мысли.

С усилием откинула предположение о возможной кибератаке моего внутреннего процессора и стало легче, а граф вновь прикрыл глаза.

— Это невозможно сэр Эдвард, любой наш разговор может состояться лишь в присутствии дуэньи.

— Компаньонка вам совершенно ни к чему в этом вопросе леди, ведь речь идёт о той находке, которую вы передали инспектору полиции. Я боюсь, быть похожим на несдержанного обывателя, но собираюсь наедине с вами решить слишком многие вопросы, сложив их все на одну полку. Не вижу, если честно другого выхода.

— Нет. Если вас не устраивает присутствие сеньоры Тересы, то, возможно, нам нужно будет дождаться приезда виконтессы Эффи д' Блекур, моей дальней родственницы, я ожидаю её визита со дня на день. Также ситуацию может спасти семейный адвокат, он присутствовал на дознании в отношении находки в нашей гостиной.

Я была невозмутима и непреклонна. Даже в тот момент, когда граф попытался надавить:

— Поймите, из-за вашей несговорчивости в историю посвящены слишком многие, мне пришлось рассчитать гувернантку и учителей леди Луизы. Мы рассматриваем возможность поселить её в пансионате для девочек — дочерей высокопоставленных особ в Лондоне. Но Луиза не совсем готова к новому обществу, она холодна к чужим и старается избегать какого-либо общения, с людьми, которые ей не нравятся. Со стороны это кажется странным; о девочке пойдут ненужные слухи.

Пауза. Я ждала и уже вовсе не притворялась нежной и покорной леди, готовой признать правоту стоящего напротив мужчины.

— Ваша дочь. Несмотря на её происхождение. В итоге она всё равно будет принята в общество — это привилегия, которой её не могут лишить. Возможно, она станет неплохой подругой для леди Рассель в пансионе. Я готов оплатить все расходы.

— Связанные с чем?

— С пребыванием юной баронессы Майерс в пансионе.

— В этом нет необходимости, моя дочь — княжна, рождённая в России. В Испании она носила бы титул инфанты, в Британии — герцогини. Капля крови её отца, я думаю, совсем уже растворилась и не сыграла особой роли, в роду, который учредил ещё Иван Грозный. Она приняла Святое Писание в православии. Девочка достаточно образована для своего возраста, она практически в совершенстве владеет тремя языками, хорошо знает счёт, географию, историю, письменность и этикет.

Мужчина — удивлённый замер.

— Кто занимается с княжной? Я слышал о бывшей крепостной из России.

— У дочери домашняя форма образования, её ведёт вдовствующая княгиня Соколинская. Мы не планируем для девочки пансионат, тем более в стране, исповедующей протестантство.

Слова мои, сказанные чуть более эмоционально, нежели всё остальное, витали в воздухе, замерзая мелкими льдинками. Я считала, что разговор окончен; и лорд Рассель обязан, как очень воспитанный мужчина найти предлог для того, чтобы покинуть нас.

Недосказанность — её принято было считать духовной составляющей: она так привлекательна, что стала общепринятым фактором в высшем обществе Великобритании. В данном же случае она прикрывала тот факт, что нам пытаются навязать чью-то игру.

Это ситуация меня не устраивала.

Мужчина будто по-другому, оценивающе, взглянул, задержав взгляд на единственном украшении на мне, которое в разы было дороже того, что мы нашли в мягких подушках французского кресла.

— Это не танзанит уверяла меня Аннушка, и не сапфир, наверное, кордиерит, но из Танзании, уж больно сочные переливы.

— Фиалковые и мрачно серые на фоне безумной синевы. Они

— Вам не глянулись рубины и сапфиры, матушка… Я не решалась заговорить об изумрудах.

И в итоге через несколько недель у меня появилось новое украшение в золоте очень высокой пробы — совместный проект Аннушки и Петра. Крупная подвеска с гербом ди Роджадео. В пасти дракона застыл самоцвет, который я всё равно считала в душе танзанитом. Кулон был усеян бриллиантами, скрещённые рапиры состарены чернением, корона маркизы над головой дракона была инкрустирована крупными алмазами, всё это выглядело вековой семейной реликвией, которая даже в серебре была бы бесценной.

— Не снимать.

Это был приказ.

— Вы даже не можете предсказать тот момент, когда это изделие «выстрелит», матушка. И, возможно, избавит вас от многих неприятностей.

И вероятно этот момент настал.

Граф был задумчив, когда они с дочерью оставляли наш дом. Мне казалось, что в его голове зарождался план. Взгляд мужчины был отрешённым, я бы сказала — проникновенным и загадочным; не могла разгадать его мысли. Мы явно нарушили его планы и уже не было таинственного прищура и игры в недостижимого лорда для бывшей баронессы. Он оценивал ситуацию в целом в другом ключе. После их отбытия в воздухе витал аромат, он пытался мне что-то напомнить, но тщетно.

— Запах. Вы ощущаете его?

Сеньора Тереса встревоженно попыталась осознать, чувствует она или нет хоть что-то.

— Нет, ваша светлость. Всё как обычно.

— Да. Как обычно и всё же. Аннушка!

— Я не ощущаю так запахи, как вы матушка.

— О чём вы беседовали с леди Луизой?

— Ни о чём, она только делала вид, что ей интересны правила игры. А сама прислушивалась к вашему разговору с графом. И ещё неосознанно крепко сжимала мою руку. Я не поеду с ней в пансионат, не желаю быть её подружкой. Я живая, а не бессловесная кукла для графской дочери. Если уж на, то пошло, это она должна состоять при мне в подругах, мой титул выше, и наш род действительно более знатный со стороны русской и испанской родни.

Мне казалось, что на улице разразилась гроза, передо мной действительно стояла маленькая инфанта. Мысль о том, что нужно пересмотреть свои манеры и быть ещё более осмотрительной и высокомерной в выборе знакомых, пронзила и ещё долго не отпускала сознание.

По утрам я ввела в рацион не только гимнастику но и «манерность»: я ходила как бабушка Алекс Соколинская, говорила и смотрела.

Позже эти занятия мы стали называть «манёвренность». И их пришлось выполнять даже нянюшке Луисе.

* * *

Следующая наша встреча с графом произошла в садах. Он настойчиво прорывался через охрану и мне совсем не осталось возможности сделать вид, что я его не замечаю.

— Вы неприступны как Тауэр или Букингемский дворец. Добрый день, леди.

— Добрый, граф.

— Я могу сопроводить вас на promenade?

— Мы уже гуляем ваша светлость, и я не вижу основания запретить вам идти рядом по аллее общественного парка. Ведь это всего вторая наша встреча с того момента, как вас представила для моего внимания леди Луиза.

Он прекрасно понимал о чём я.

И нам действительно смотрели вслед, графа слишком хорошо знали в городе, а неизвестная молодая леди с ним, разумеется, вызывала слишком большой интерес.

Стоило прогуляться на людях в третий раз, а после не получить официального предложения об ухаживаниях, и я скомпрометирована в глазах всего высшего общества Шотландии.

Я не пыталась шутить о том, что один из самых известных холостяков Великобритании удостоил своим вниманием даму, состоящую в официальном разводе. Я просто шла, представляя себе, что являюсь, к примеру, бабушкой Алекс.

Вскоре к нам присоединилась леди Анна-Мария. После должного приветствия она холодно спросила мужчину о причине отсутствия дочери графа, а затем и вовсе заинтересовавшись странным кустом с жёлтыми цветами отошла от нас вглубь аллеи, забрав с собой нянюшку и двух гвардейцев.

— Смею вас заверить госпожа маркиза, в парке безопасно.

— Я не считаю так, лорд Эдвард, порой небезопасно даже в собственном доме.

Мужчина вновь молча шёл, будто выполняя поставленную перед собой задачу.

Тем для разговора словно вовсе и не было. Мой модный капор на голове с широкими полями, привезённый модисткой аж из самого Парижа, не скрывал происходящее на улице и, разглядывая воюющих за хлебный кусочек голубей, я думала о том, что если сейчас их спугнуть, то они стайкой взовьются в небо, подняв крылом облако пыли; и перед ними как на ладони будет весь Эдинбург.

«— какого это видеть его с высоты птичьего полёта»?

Забыв обо всём на свете, вздрогнула от голоса, который прозвучал совсем рядом.

— Лорд Майерс, он принудил вас к браку? Ведь учитывая ваше происхождение, этот самый важный поступок в жизни любой леди был для вас мезальянсом.

Вопрос был бестактным. Именно в это мгновение наши глаза с графом встретились. Мне не пришлось поднимать сильно голову, как я уже говорила, он был невысок. Но его энергия разила наповал.

Широкоплечая фигура и какая-то необъяснимая внутренняя сила; казалось, что он не выходил из спортивного зала и полдня занимался на тренажёрах.

«— но это невозможно в этом веке».

— Почему?

Его бровь выгнулась в недоумении, взгляд продолжал оставаться серьёзным. Скажу, что только одно сравнение было в моей голове.

«— он словно стрелок, и прекрасно знает силу этого выстрела, а, возможно, и тренирует эту силу без устали наедине с собой, перед зеркалом».

— Почему вы задаёте мне столь неприличный вопрос всего на всего при второй встрече? Зачем вы позволяете это себе?

— Потому что я боюсь, что третьей встречи не будет, ваша светлость. Вы холодны, и ваши глаза лишились той теплоты, о которой я мечтал все эти недели с момента нашего самого первого свидания на празднике вашей дочери.

— Не было никого свидания, граф.

— Но ведь вы сами подписали пригласительный.

— Как и многие другие. Хочу заметить, что мы решительным образом нашли неправильную тему для разговора, мы вынуждены отклонятся с дочерью. Экипаж ожидает нас.

Он склонился к моей руке.

Как в замедленной съёмке.

Прикосновение тёплых пальцев, крупная мужская рука.

— Как вам будет угодно, госпожа маркиза.

Дрожь.

Я вдруг подумала о другом прикосновении. Я тогда желала его, в другом парке. Моё запястье горело.

А мужчина, стоящий напротив, приняв моё волнение на свой счёт, заворожённо не сводил взора с лица, стоящей напротив него молодой женщины.

Глава 19

От досады, понимая, что дочь в полной мере права в выводах, сжала пальцы. Кулачком опираясь, сдвинулась ещё глубже на удобном сиденье в экипаже. Досада обожгла и разлилась внутренней неудовлетворённостью; произошедшее вконец испортило настроение.

Отчего-то сегодня не хотелось уже смотреть на эпизоды чужой жизни за окном. Совсем близко от гвардейцев нашей охраны прошёл мужчина, задевая носком начищенных сапог мелкие камешки на тротуаре. Он показался мне казённым служащим: в сером сюртуке, который несуразно болтался на его худой, высокой и костистой фигуре. Странно одетая фуражка вовсе не скрывала залысин в рыжей длиной шевелюре с тонкими и редкими волосами.

Крупные и тёмные веснушки на пожилом лице раздражали. Почему-то я враз решила, что и на руках у него такие же; раздались звуки церковных колоколов, захотелось домой.

«— молитвенные пристанища протестантов выглядят весьма просто, в них нет статуй, образов и прочего пышного убранства, принятого в православных церквях, убраны алтари и сняты колокола ещё в средневековье…».

Однако я ясно слышала звук церковных колоколов.

Поправляя шляпку на своей голове, неожиданно ощутила таинственный аромат. Завораживающий запах чужого парфюма заставил меня замереть на мгновение; тонкая ткань перчатки впитала его в себя, давая возможность воображению и неуловимому сочетанию аромата и материи создавать образ…

И я неосознанно вновь глянула в окно.

Задумчиво.

Потому как вспомнила: тягучий, восточный-просто рекордсмен в плане звучания, его мускусная чувственность заполняла для меня всё пространство.

«— как у Ларки, явно женский парфюм, кто графа наградил этой какофонией страсти, кого он держал в своих объятиях совершенно недавно»?

* * *

— Матушка, я хочу вас видеть в другом наряде.

Мы проезжали мимо древнего строения, двухэтажного: призраки истории витали вокруг его стен и окон, которые первым этажом, будто вросли в булыжники мостовой. Оно затесалось своей невзрачностью, не этажностью и средневековым исполнением, между других высотных строений, но Аннушка внимательно и очень сосредоточенно его изучала.

А затем, вдруг повернувшись ко мне, произнесла задумчиво:

— Поедемте к модистке, к той… О ней рассказывала миссис Шеннон Макдауэлл.

— Это старинное здание навеяло на вас, моя дорогая, желание потратиться?

— Я вдруг ощутила себя такой же древней. И ещё раз поняла, что внешний вид имеет значение. Давайте заедем в салон к мадам… не вспомню сейчас.

— Салон мадам Анаис д' Сен-Луи, что на Принсис-стрит, пожилая леди столько раз повторяла это словосочетания, мне казалось, я выучу их как таблицу умножения. Дама явно мечтает, о возможности оказаться в самом центре высшей моды Эдинбурга.

— Именно. Посмотрим ткани, возьмём с собой некоторые образцы, а дома я покажу, как хочу видеть нас. Тем более что это вовсе не далеко от того места, где мы сейчас находимся. Как бы это сказать — с другой стороны улицы. Там должно быть много жилых домов.

И вновь девочка обратила свой взор на сюжеты чужой жизни. Мне казалось, что она ищет что-то.

Но вскоре все эти размышления я оставила, потому как вид многоэтажного модного салона готовых нарядов потряс меня. Нам предстояло оценить творения талантливой модистки, и вероятно не одной, о которых слишком многие говорили в светских кругах. Несколько богатых экипажей застыло возле его входа, и я вдруг растерялась:

— Может быть, в следующий раз? Мы не планировали этого сегодня и внешне не готовы…

Но было уже поздно. Дверца нашего экипажа открылась и мужчина, служащий салона, склонившись, произнёс:

— Ваша светлость, граф Вилмер, мы рады вновь видеть вас.

А после его растерянный взгляд остановился на мне, и слова застряли будто комком. Большой нос лакея заострился, а глаза скосились, осматривая экипаж, длинная прямая чёлка тёмных волос упала, освободившись из захвата головного убора.

Он не решался обратиться, ища взором Владимира Афанасьевича. Я молчала, не ожидая столь интересного казуса — а именно события, произошедшего явно не по моей воли.

Вся эта ситуация разрешилась, в тот момент, когда сеньора Тереса передала в руки лакея мою визитку:

— Её светлость, леди ди Роджадео хотела бы ознакомиться с ассортиментом салона.

Голос Тересы и её лёгкий испанский акцент привносили во всё это некую таинственность.

— Госпожа маркиза, это честь для нас. Я поставлю в известность хозяйку…

И дверь экипажа с почтением и изысканностью встала на своё место.

— Дочь моя, вы затеяли опасное дело.

— Наслаждайтесь матушка, вы же не хотели ехать в оперу давеча, говорили, что надеть нечего. Давали, кстати, Венецианские Карнавалы. А сейчас относитесь к происходящему как к м… м: просто как к интересному мгновению в вашей жизни. Неповторимому, который пролетит и не заметите.

— Это называется — фрагмент ещё незаконченной истории, Аннушка.

* * *

Нас провели в отдельную залу. Внутреннее убранство салона оказалось даже прекраснее, чем я могла себе представить. Дорогие ткани, золотые вышивки, ленты и кружево создавали атмосферу роскоши и великолепия, которые заполняли каждый уголок помещения.

Вдоль стен располагались деревянные стойки с образцами нарядов, каждый из которых казался произведением искусства. Я просто не могла насытить свой взор этой красотой, впрочем, внутренне относясь ко всему, как к реквизиту очень дорого костюмированного фильма, а, возможно, даже и музея.

Мне казалось, что за нами наблюдают из незримого оконца и повинуясь своим ощущениям, расстегнув несколько пуговок верхнего более плотного платья с высоким воротником, присев в удобное кресло я замерла, решив дать хозяйке заведения пять минут «театральных».

В моде, к моему удовольствию, были естественные очертания фигуры и простота форм, стройное тело с плавными линиями, как подобие античной статуи. Балом правил ампир: в этот период не поощрялись телесные излишества. Лицо должно быть правильное: с симметричными пропорциями, ровным носом не худое и неполное. Ну и наконец-то, к власти над мужчинами пришли брюнетки; мне так казалось во всяком случае.

В отличие от меня Аннушке по статусу её детского возраста дозволено было ходить, и всё рассматривая восхищаться. Что она и делала со свойственной ей грациозностью. Я благодарила настойчивость дочери, вспоминая, что ювелирный гардероб на мне сегодня весьма впечатляющий.

Итак, милая девушка, вышколенная и в униформе, предложила нам чай, отличный кофе или фужер охлаждённого вина из Франции. А ещё на низкий столик, который она подкатила, весьма близко к моим коленям, лёг каталог с образцами тканей.

Аннушка сразу завладела этой драгоценностью.

В

Прекрасный отдых мы себе устроили только благодаря титулу и желанию хозяев получить платёжеспособных клиентов: сеньора Тереса с леди Анной — Марией, листая страницу за страницей, не сводили взора с натянутых на тонкие рамки лоскутков тканей. Откинувшись на подушечку, я сделала невесомый глоток французской розы.

Слышала, как отворяется дверь, где-то то в пространстве, за рулонами шёлка и тафты звучат приглушённые женские голоса, они служат фоном для обращения дочери к горничной. Девочка просила выделить ей листки бумаги для закладок.

И только облако знакомого парфюма вывело меня из состояния блаженства. Не рассматривая в упор, я заметила женщину, что уверенно шла к выходу. Яркая импозантная, её каблучки уверенно вторили своей хозяйке, а то и просто задавали тон всему поведению. Безусловно, она являлась брюнеткой, и эта чернота волос создавала притягательный контраст с её благородной осанкой. Каждое движение, каждый взгляд пронизывал окружающих своей неподражаемой грацией и шармом.

В манерах дамы не было ничего случайного или произвольного. Каждый жест, каждая улыбка, каждое слово были продуманы и выверены до мельчайших деталей.

«— ах, она необыкновенна, вернее будет сказать они очень красивая пара с лордом Эдвардом».

То, что это именно её парфюм я не сомневалась.

Аннушка поморщилась и… чихнула.

Я вопросительно глянула на её платочек в руках. Девочка же попросила горничную открыть окно.

— Невозможно резкий парфюм, вульгарно, очень, — прозвучало на испанском языке. Дочка вновь чихнула.

— Вы сами привели меня сюда, княжна. Терпите.

— В следующий раз нам необходима будет запись на индивидуальный приём.

Девочка смотрела на молодую женщину в сером, очень ладно скроенном платье, вероятно, хозяйку салона. Она была чуть старше меня, шла за обладательницей яркого шлейфа ароматов и вдруг встала как вкопанная, вперив взгляд в никуда.

«— мадам понимает испанский язык»?

Её реакция была удивительной. Женщину будто переключили и вдруг исчезло в ней желание быть полезной для клиентки, она скинула с лица приклеенную улыбку.

— Баронесса, мы были рады вашему визиту.

Прозвучало с достоинством.

— Счёт отошлите его светлости.

Прозвучало небрежное от гордой титулованной содержанки — она была неподражаема.

Не уловила вовсе ничего, влюблённая только в себя не видела, как горничная хмурясь аккуратно открывает фрамугу окна с тем, чтобы запустить глоток свежего воздуха в салон.

— Миледи.

Мадам — хозяйка салона присела в реверансе.

Она больше не смотрела вслед уходящей женщине, все её помыслы были сосредоточены на маленькой девочке, что перелистнула очередную страницу.

Они заговорили на испанском языке. Темой диалога служила возможность получить особенное, личное обслуживание в этом самом салоне.

Уходящая леди услышав испанскую речь и не слыша за собой провожающих шагов, наконец-то заинтересовалась ещё хоть кем-то кроме себя самой. Обернувшись, она с удивлением взирала на нас, силясь понять, о чём идёт речь.

— Госпожа маркиза.

Горничная приняла у меня недопитый бокал вина. С облаком парфюма напиток потерялся и не приносил уже того удовольствия. Нетронутый дорогой десерт, впитавший в себя аромат Востока был несъедобен.

Наши взгляды встретились с баронессой, и я вдруг поняла, что она знает кто я. Что-то мелькнуло в этом взгляде: хищное, собственническое, недовольное и смешанное с завистью — это было мгновение, и оно пропало.

За дамой закрылась дверь, а нас пригласили во внутренние апартаменты.

Последующий отрезок времени, по всему пути нашего следования, я точно могла сказать, где побывала леди, которая столь влюблённо относилась к своей особе.

Парфюмом пропахло всё.

И вот наконец-то мы избавились от этого безумства.

— Мы перестроили тот дом, о котором вы говорите, княжна. Купили. Не чудом, нет. Это не случайность — так должно было быть. Я многого не знаю, но у матушки были чёткие указания по этому поводу. Мы уехали из Франции, затем из Флоренции, закрыли салоны, во всех странах. Изменили в доме многое, но что-то оставили нетронутым. Я думала это легенда: отведу вас к ней, она совсем нездоровой кажется, боюсь, что дни её сочтены. Да, когда начались незначительные волнения во Франции, матушка Жаклин покинула родину своих предков. Постоянно переезжая, словно путая преследователей, скрывая титул, она обосновалась в Шотландии. Говорила, что у неё есть завещание, в котором чётко прописано, что делать на этот случай. Но я его никогда не видела. На момент переезда я была младенцем, её супруг, мой отец до последнего не верил в революцию, в семье произошёл раскол. После его обезглавили на Гревской площади в Париже.

Минуя длинный коридор и широкую лестницу ещё на один этаж, в конце концов, мы оказались перед белой дверью с позолотой.

Дыхание перехватило.

Пришло понимание, что там, внизу это всё прикрытие для другой жизни.

— Леди Анна-Мария, вы произнесёте это сами?

— Да.

Дочь выпрямила спину, она вмиг стала взрослее и будто выше.

Первое, что бросилось в глаза больших светлых апартаментах — портреты. А затем королевских размеров кровать.

Дамы из галереи, что обосновались хозяйками в замке Золотой долины, они смотрели на меня и сейчас глазами, полными жизни. И не только они. Несколько мужчин, молодых и не очень, в образе средневековых галантных кавалеров следили за мной, не спуская глаз.

Комната была большой, обставленной в стиле, наверное, последней королевы Франции. Изящество граничило поистине с небывалой роскошью. Хрупкая женщина возлежала в подушках на тахте. Глаза её были прикрыты, еле слышное дыхание слетало с бледных губ.

Я не понимала причины отчего она в таком состоянии. На вид ей было чуть более сорока лет. Присмотревшись, можно было увидеть тонкие вены под кожей в декольте. Кисть руки напоминала детскую ручку.

— Ваша светлость, леди Жаклин д' Аулестия, вы обязательно должны записать меня на личное обслуживание, я и дня не проживу без ваших нарядов. Моя драгоценная герцогиня, посмотрите же на меня. Пожалуйста. Розы не цветут более в садах Лувра, но это не причина… уверяю вас!

Голосок сорвался на рыдания.

Это звучало… господи, как же это было странно и больно! Я была словно в дурном сне, имя которому — мой личный кошмар. Доченька стояла возле измождённой седой леди и просила её не понять о чём.

Её голосок дрожал, я никогда не видела свою девочку такой.

Чужим было всё: страна, дом, люди вокруг.

Ситуация в целом просто вопила о том, что мы присутствуем при невозможном.

Глянув в отражение огромного зеркала, я увидела

Невозможную!

В этой действительности!

Лицо дамы словно дрогнуло. По щеке скатилась слеза.

Её шёпот был страшным. Признания походили на мысли дамы, выжившей из ума:

— Она стала приходить ко мне во сне. Моя королева, Мария-Антуанетта. Я оставила её в самые страшные мгновения жизни. Каталина, у меня просто нет сил жить дальше.

— Я не Каталина, моё имя Анна-Мария, но я помню… я должна была это сделать. Ты звала меня! Перестань быть слабой, вставай, мне нужно многое рассказать, ещё большее я хочу узнать от тебя. Без этих знаний мы с матушкой можем попасть в беду. Каждый наш день как на острие ножа. Анна, посмотри на меня!

Женщина вздрогнула и попыталась сесть, её дочь помогла и, аккуратно подложив очередную атласную подушечку под худенькую спинку в корсете больной леди, замерла рядом.

Аннушка встала так, чтобы её было полностью видно. Они смотрели друг на друга. Это была беседа без слов. Долгая. Мне предложили присесть, подали стакан воды.

— Я дождалась тебя, Душа моя.

Почему мне кажется, что в эти слова вкладывается немного иной смысл?

— Мы спешили, как могли мадам. Позвольте познакомить вас с моей матушкой. Леди Ольга — маркиза ди Роджадео, история долгая и мы её вам обязательно расскажем.

— Я никуда не тороплюсь.

Этот голос привык повелевать. Дама наконец-то встала на ноги, опираясь на руку дочери. Она была слишком миниатюрна. Нездоровая бледность и худоба. Было такое чувство, что женщина много месяцев болела и при этом ничего не ела.

— Мы сегодня ещё не обедали, вы не накормите нас мадам герцогиня?

В ответ на эту реплику Аннушки был очень недовольный взгляд этой самой герцогини, но моя дочь даже бровью не повела.

— Вы и так слишком уж шумно вторглись в моё уединение княгиня. Анаис — доченька, действительно, а что у нас сегодня на обед? Я что ни будь бы съела, «violettes de Touluse» (фиалки в глазури из Тулузы), они закончились.

Глава 20

Мне казалось у неё были свои мотивы. Все эти две недели она вдохновлялась той энергией, которую сама создавала вокруг себя.

Одно было очевидно — когда-то она не просто жила — она сияла. Леди Жаклин, стала для меня источником со свежей родниковой водой, я вдруг чётко ощутила его силу. Женщина ассоциировалась, для моего сознания, со мной самой: на чужбине с маленьким ребёнком на руках, гонимая всеми ветрами. Назло всему миру и беспощадным врагам она выстояла. Потеряв при этом любимого супруга и близкую подругу.

Страстное отвращение и испытываемая ею горечь к последствиям переворота, конца прошлого века во Франции, леди Жаклин не могла побороть в себе до самой последней минуты.

Думаю, именно в те жуткие дни, и она ушла из жизни; склонила голову перед палачом на гильотине вместе с любимым. И только маленькая дочь все эти годы своим присутствием выдёргивала её из пучины отчаяния.

Как говорится: «с любимыми не расставайтесь». Даже на миг.

И чем взрослее и краше становилась леди Анаис, тем более увядала её матушка. Как нежный цветок фиалки она иногда склоняла голову и просто растворялась в воспоминаниях.

Она ловила взглядом, рассеивающийся свет из окна, от которого удивительным образом расцветали королевские лилии на шёлке обоев и портьер, а мебель становилась будто основательней и тяжелее. Настенные часы убаюкивали своим ходом, догорал огонь в камине. Увядающая леди погружалась в грёзы и представляла себе, что не было всех этих лет, прожитых на чужбине; что сейчас она услышит до боли знакомые шаги на лестнице и откроется створка двери…

Как странно было наблюдать неподвижность всего, что окружало эту мечущуюся душу. Её грёзы, они были ощутимы:

'Нежная дева хотя бы на время танца застынет в объятиях высокого и властного — единственного на все времена.

Забыв обо всём, он склонит свою голову, намереваясь поцеловать девушку. Она почувствует его дыхание на своих губах и отдаст ему своё сердце.

Им суждено было быть вместе! Навсегда.

Их души, наконец, то нашли друг друга в океане миров и продолжительно долго тянущихся веков. Вселенная допустила эту встречу вновь.

И вдруг вместо сильных объятий вязкий холодный туман. И крик любимого, теряющего её навсегда:

— Единственная моя!

Задыхаясь, она закричит.

И сиделка, не отходящая от леди, предпримет всё, чтобы облегчить страдания той.

Но тяжёлым грузом туман ляжет на грудь, сковывая движения обречённой; забирая желание жить. Холодный, вязкий.

Ледяной!

И только голос иногда звучащий вдалеке напоминал о чём-то грустном.

Он не давал ей окончательно замёрзнуть, он звал, обещая ещё немного подождать'.

Она уходила.

Горькие рыдания сотрясали плечики Аннушки и леди Анаис.

Попав однажды в этот дом, мы не покидали его все последние две недели. Увы. Фрагмент обернулся самой трагичной историей в совсем нерадостных буднях нашей жизни в Эдинбурге.

«— Княгиня — Душа моя, я всё вам рассказала. Помните о главном: уезжайте в замок, а после затеряйтесь в Европе, моя дочь, береги её».

А утром её не стало, она просто не проснулась.

Передав дочь в надёжные руки, благородная леди ушла к тому, кто ждал её все эти десятилетия.

— Герцогиня, что же вы наделали, — шептали губы Аннушки и я вдруг ощутила слёзы на своём лице, что текли не преставая. В душе застряла огромная пустота, а сердце просто болело, не желая бороться с чувством утраты.

Она так быстро стала частью нашей жизни, и вдруг переместилась лишь в воспоминания.

Все две недели я скоро записывала откровения этой мужественной женщины:

«— сколько сил было положено, но нам не удалось их спасти. Её Величество с детьми и мой супруг — я жила надеждой на это чудо… Была подкуплена стража, помощник палача; гильотину должны были вывести из строя, судно ждало их в Гавре, Всевышний за что? Судьи, они добились своего».

А далее шли разговоры об Ордене, который опутал все страны Европы своими щупальцами словно спрут.

«— не доверяйте никому…».

Это была мантра, которую нужна было повторять без устали. Именно эти звуки должны были оказывать на нас должное психологическое воздействие.

Наше судно, что застыло на рейде в порту Эдинбурга, оно было весьма кстати. Как не хотелось мне покидать насыщенную жизнь полюбившегося города, однако — герцогиня отправлялась в своё последнее путешествие. Таково было желание моей дочери. Я не уточняла, отчего дочь называет именно этим титулом матушку леди Анаис. Возможно, боялась услышать ответ. Хотя, конечно, догадывалась, что её связывает

— Семейный склеп д’Фуркево примет её. Герцогиня не останется в этом городе, ставшем ей местом заключения на долгие десятилетия. И я теперь действительно буду скорбеть возле родового склепа, и статуя мадонны уронит свою слезу в память о той, кто мне никогда не был безразличен.

* * *

Мы старались действовать инкогнито: под покровом ночи и сумерек. Сборы были быстрыми.

Дом на главной улице столицы, который служил нам уютным приютом, опустел в течение одной ночи. Никто ничего и не понял. Просто на следующее утро не вышел в положенное время сеньор управляющий, не открылись внутренние ставни на окнах особняка. Никто ничего не слышал, соседи замерли возле своих окон, ожидая новостей.

Тишина.

Но ведь это тоже новость, которую можно, бесконечно долго дополнять домыслами.

А правда, на то она и правда, чтобы всплыть неожиданно для всех.

Я везла в отдельном сундуке, золото и документы Владимира Афанасьевича, всё это я выбрала из его сейфа и тайников. Купчая на усадьбу под Эдинбургом, была составлена и заверена местной администрацией на имя графа Вилмера Лесли.

«— он приезжал в салон, часто. Это можно увидеть по регистрации в книге особо крупных покупок. Его всегда сопровождала юная мисс, но не только она…».

Напряжение, с которым я слушала леди Анаис можно было увидеть невооружённым взглядом. Затаив дыхание не ощущала более своего тела, осознавала в которой раз как дорог мне этот мужчина, как болит за него сердце:

«— дама в деликатном положении, всё было для неё. Не леди, нет. Но тем не менее она была не просто содержанкой, она была дорога ему».

Наверное, в тот самый момент, если бы я вела дневник, то его украсила бы фраза о том, что моё сердце было разбито навеки. Как не банально это звучит, но мужчины не перестают меня удивлять.

— Кобель, — тихо произнесла дочь на чисто русском наречии.

— Леди Анна — Мария, — укор в моих словах был чисто условным.

— Всё хорошо, матушка. Перестаньте только за него бить поклоны перед иконой. И засуньте чувство вины в карман старого платья. Не стоит он ваших слёз.

* * *

Ранним утром, когда первые лучи солнца, только начали пробиваться сквозь пелену тумана, мы вскользь смогли разглядеть на горизонте внушительную фигуру замка. Его серый силуэт графическим изображением словно замер на морской глади залива.

Все на борту пребывали в молчании, глаза, наполненные тревогой и скорбью с ожиданием, наблюдали за происходящим. Словно невидимая нить, соединяла нас с этим местом. В который раз замок с чувством небывалого долга разделил с нами тяжесть ноши, что возложила на наши хрупкие плечи судьба. А ещё он скорбел… Тихо скользили слёзы по стёклам окон и редкие капли, они срывались с туч, которые закрыли собой восход солнца.

На кладбище, что расположилось в укромном месте долины — застывшее среди могучих деревьев, особое строение, с которым были связаны местные легенды, выделялось своей гранитной монументальностью.

На первый взгляд, это было просто место погребения, но каждый, кто когда-либо ступал на территорию, близкую к склепу, ощущал особую энергетику, дрожащую дымкой в воздухе и взаправду оживающую сумрачными вечерами. Атмосферу скрытых историй, шепчущих нам о былых временах, поддерживала склонившая в скорби голову статуя Мадонны.

Именно здесь её светлость нашла своё упокоение.

При нас, под звон колоколов и молебна, склеп вскрыли и на один из пустующих постаментов установили каменный саркофаг. Ровно на пятый день после смерти, наконец, тело усопшей нашло свой финальный приют в объятиях мрачно-красивого каменного гроба. Холодный серый мрамор, оберегал вечный покой, той, которая так и не склонила головы, и был символом окончания ещё одного жизненного пути.

Приглушённый свет проникал через мрачные стёкла узких окон, абстрактные рисунки, украшающие помещение, добавляли загадочности и таинственности. Свечи в канделябрах давали мигающее пламя.

Завершая ритуал, служители кладбища покрыли гроб надгробием из массивного мрамора. На чисто обработанной поверхности высветилось имя усопшей, оно оставляло свой след в истории ещё одной совсем нерадостной жизни, которая беззаботно сияла всеми гранями бриллианта по молодости, а затем долгие годы будто рассчитывалась за это горестями и страданиями.

— Она таки всё же пронесла свой крест одиночества и утрат, как ни меняй её, от судьбы не уйдёшь.

Мне это послышалось? Или слова прозвучали в сознании?

Неприступный замок погрузился в траур.

Как и стоило догадаться, всё семейство Соколинских пребывало в долине Трёх озёр.

Нас ожидал пустующий замок. Матушка Жданки тщетно искала взглядом свою непутёвую дочь, и я, не решаясь ей рассказать правду, доверила это сделать их старшему сыну Петру и сеньору Роблес.

На очередное письмо лорда Элдони, одиноко лежащее на столе у меня в кабинете, не посчитала нужным отвечать. Приказала более не пускать в акваторию наших водных территорий чужие судна, в том числе те, что занимались доставкой почты.

Из Эдинбурга мы все вернулись совершенно другими. Суровыми, уставшими и в тёмных одеждах.

С удивлением слушала рассказ леди Анаис о том, что она забрала причитающуюся ей огромную сумму из банка за продажу модного салона в Эдинбурге с собой.

— Матушка всё предусмотрела. Вы должны знать, я не бесприданница, и я не буду вам в обузу.

Слова, прозвучавшие, были пронизаны нежностью и одновременно величайшей деликатностью. Мы сдружились с ней, и я не представляла, о чём она говорит. Хотелось прижать к себе девушку и успокаивая сказать, что за этими стенами мы действительно в относительной безопасности. Но вот на сколько хватит терпения жить так вдали от всего света. В этом весь вопрос.

— Леди нам предстоит многое решить, но никогда мне больше не говорите таких слов. Мы не чужие друг другу, поверьте. Мы останемся за этими стенами столько, сколько нужно будет. Хоть до конца жизни.

Оказывается, банк Его Величества взял на себя обязательства посредника и открыл своеобразный эскроу-счёт, на который очень состоятельный покупатель ещё год назад положил оговорённую раннее сумму.

— В какой валюте сумма?

— Золотые соверены, ваша светлость.

— Покои, вы займёте пустующие, те, что рядом с моими. В них есть несколько тайников. У вас будет возможность всё спрятать. Это крыло всегда под охраной. Шебу вы сами видели: словно призрак она появляется из неоткуда, в основном из-за портьер, и из-за мебели, она терпеть не может мужчин, особенно чужих и с запахом алкоголя.

Думаю, что на воскресную службу приедет княгиня Соколинская и матушка Антония, православную часовню они будут посещать нечасто. Вам не стоит переживать

— Я не могу исчезнуть, я осталась в Эдинбурге. Так должны думать все. Никто толком не знает в лицо настоящую хозяйку салона. Мы все были в серых платьях с невыразительной похожей друг на друга внешностью. Таков уговор и с покупателем — торговое название остаётся у него в собственности.

— Ах, да внешний вид, в самые короткие сроки это нужно всё изменить.

— Матушка всё предусмотрела.

— Каким образом?

— При крещении во Флоренции я получила имя Рене Анна-Филиппа, отец носил герцогский титул Оверни. У меня есть документы о моём титуле учтивости.

— И вы?

— Виконтесса Рене д' Оверни. С внешностью готова, конечно, поработать, но только не представляю, как.

Она в ожидании смотрела на нас.

В этот самый момент мы с дочерью переглянулись.

Итак, в моде были брюнетки всех мастей и оттенков, и мы решили особо не выделяться. Не представляя какого эффекта добьёмся, работая с нашей гостьей, раздобыв у сеньоры Веера, матушки нашей Тересы порошок акации Катеху из Индии и, конечно же, хну, которыми она закрашивала седину, мы в полной мере ощутили себя стилистами.

Прежде всего подравняли густую шевелюру шелковистых, но совсем не понятных по цвету волос девушки. Таких принято называть — шатенки. А затем, глядя в испуганные, с зеленоватым оттенком глаза Анаис — Рене, уединившись в хаммаме, хотя с таким же успехом мы могли сказать, что уединились на втором или третьем этаже пустующего замка. Мы приступили. Получив точные инструкции, как заваривать порошок, оберегая руки и жертвуя своими любимыми фоновыми кистями, мы с дочерью занялись окрашиванием — в том числе и совсем невыразительных бровок девушки; а ещё специальной хной, прекрасных по форме губ.

Весьма осторожно, слегка, только чтобы не навредить, дабы подчеркнуть природные данные.

Смывали краску, сушили волосы и вновь наносили, добиваясь благородного шоколадного, с едва уловимой рыжиной оттенка; тем временем решили немного отбелить лицо; а после нанести увлажняющую маску по всей длине волос.

И ещё много, много чего. В парной стоял будоражащий сознание аромат и Аннушка заставляла нас нырять в источник с плавающими в нём лепестками, а затем принимать чай с травами.

Удивительный эффект!

Мне кажется, глаза Анаис — Рене стали просто бирюзовой тайной; и мы были с ней словно дальние родственницы — кузины. Будто вместе приехали из России, ведь после революции во Франции многие аристократы смогли получить политическое убежище в нашей стране.

Глава 21

Сегодня мы расположились в более светлой гостиной моих покоев. Общество виконтессы Рене д' Оверни было мне весьма приятно, мы старательно привыкали Анаис называть именно так, подчас делая замечания, что девушка не откликается сразу на своё истинное имя.

Она мило смущалась, а затем вновь склоняла голову к шляпке. Её привычные ручки ловко управлялись с ножницами и иголками.

Задачи стояли преогромные — нужно было, не повредив модные головные уборы из Франции, снять с них все лишние цветы и другие излишества в виде широких цветных лент и вуалей.

То же самое нужно было сделать с множеством новых нарядов, которые девушка привезла из салона. Мы готовили себе гардероб; и всё это действие напоминало наше творчество в Подмосковье. Хотя, конечно, что скрывать, новые ткани и красивые платья сдержанных тонов приносили большую радость, нежели возможности из старья перешить для себя более ли менее пригодную вещь.

Мне не хватало городских звуков, хотелось услышать торговца, который, утром надрывая глотку, ходил по нашему району, расхваливая выпечку миссис Хоукинс, не хватало шума от проезжающих экипажей и даже, возможно, взглядов соседей из-за толстых портьер. Лежащая на полу Шеба, которая с уверенностью сильнейшего пса в округе, решила больше нас никуда не отпускать, даже мухе не давала спокойно пролететь мимо, не говоря о том, чтобы на прогулках подпускать кого-либо к нам из местных жителей.

Как я понимала кузину Дарью, которая буквально перед нашим приездом отправилась вновь в Женеву, в сопровождении, конечно, совсем уже оправившегося от ранений сера Энтони Гранта и верной Василины.

Мысли, как непрошеные гости, имеют свойство внезапно появляться в нашем разуме, словно закономерное явление. Особенно если руки в это время заняты работой.

Не спрашивают они разрешения, не стучатся в дверь — просто приходят, навязчиво устраиваясь в уголках наших умов. Иногда эти создания являются источником вдохновения. Идеи, которые вдруг вспыхивают, освещая тёмные уголки нашего сознания им, благодарны. Другие разы они беспокоят нас своей назойливостью, витая вокруг наших голов, словно беспокойные мотыльки, не дающие покоя.

Перед глазами вновь мелькнуло недовольное лицо Лукерьи, которая, сегодня утром задержав завтрак, что-то недовольно бурчала, на замечания в ответ, сеньору управляющему.

«— Господи, как они понимают другу друга»?

Ситуация постепенно накалялась, и я не имела представления, как её разрешить. Видела огромное волнение Петра, который не пряча глаз, следил за любым выражением моего лица. Он боялся, что я отошлю его в Россию. Не хотел парень оставаться без работы, которая ему очень нравилась, не хотел лишаться будущего из-за проделок сестры. А сейчас, конечно же, и неправильного поведения матери.

Вздохнув, подняла голову и отложила ещё одну розу из ткани на столик для рукоделия. Пропитанные горячим желатином, лепестки прекрасно держали форму и, казалось, будто цветок только что срезали с куста.

«— а ещё предстоит объяснение с Анастасией Владимировной, неужели пословица про добро и зло имеет под собой веское основание? Действительно, не делай добра…».

Взгляд неосознанно остановился на мадемуазель Рене.

«— стоп, так и до абсурда можно додуматься, будем решать проблемы по мере их поступления».

С сожалением отметила, что спускаться в столовую к обеду сегодня не хочется.

Отложив изделие французских мастериц и собрав аккуратно обрезки нитей с колен, поднявшись, подошла к окну. Задержавшись ненадолго, прикоснувшись пальцами к прозрачной занавеске медленно направилась к входной двери. Шеба отслеживала каждый мой шаг.

И снова к окну…

— Матушка.

Аннушка, положив очередную деталь огромного конструктора, перенесённого из её класса, на нужное место, попросила помочь с расселением жителей в новом доме.

Виконтесса наблюдала за нами, почувствовав некоторое напряжение в моём поведении. Тишину в комнате нарушила отворяемая дверь и тихий голос сеньоры Тересы:

— Ваша светлость, сеньора повар из России, она просит рассчитать

Мы встретились глазами с дочерью.

Конфликт, наверное, разразится сегодня, и я не уверена, что могу предугадать, чем всё это закончится.

— Я буду ожидать её в своём кабинете. Сеньора Тереса, прошу вас присутствовать при нашем разговоре с Лукерьей, также пригласите ко мне начальника охраны.

* * *

Интересы матушки Жданки представлял Сергей Фомич, он срочно приехал из долины Трёх озёр, чувствовался отрицательный настрой мужчины и явно промытые кем-то мозги. Женщина же была на взводе, с её губ уже готовы были сорваться слова, которые после невозможно было бы вернуть обратно.

Я молчала… понимала её как мать — она потеряла дочь и слова всё равно будут сказаны. И всё же была неприятно удивлена тем, что по слухам я поддерживала связь с иноверцами и отдала «бедную девочку католикам на истязание».

Не стала ожидать проклятий в свой адрес, понимая, что, выгнав эту семью из имения, наживу ещё большее количество врагов. Все они слишком многое знали про нас.

— Это вещи вашей дочери, посмотрите внимательно?

На столе лежало то, что мы нашли в комнате Жданки, в том числе и маленькая коробочка из бересты. Лукерья остановившимся взглядом смотрела на мой стол, а потом стала тихо подвывать. Тянула на одной ноте смотря на стол, будто видела умершую дочь.

Сергей Фомич пытался её успокоить, но тщетно.

— Если вы сейчас не успокоитесь, то я попрошу вашу семью покинуть имение в течение суток.

— Я хочу вернуться домой в Россию! Вы обязаны нас туда отправить.

— Возвращайтесь, я не звала вас сюда, вы сами приехали.

Мой голос был спокоен.

— Но Александра Васильевна продала дом в Муроме!

— Продала, потому что это был её дом. Почему вы не купили себе жильё, получая жалованье, скопив серебро, вы могли это себе позволить.

И в кабинете вновь воцарилась тишина. Женщина вдруг осознала, что ехать ей некуда, и в России её никто не ждёт, и вряд ли её семья последует за ней. Потому как супруг не зашёл в кабинет вместе с ней; в мучительном ожидании он остался в кузне вместе с сыном.

— Итак, я повторяю свой вопрос, это вещи Жданки?

Женщина прежде всего схватила коробочку, которую сама выбирала для дочери перед отъездом из Мурома. Она неловко, будто приседая, двигалась по кабинету. Была диким зверьком, загнанным в капкан, злым и опасным. Я не узнавала в ней ту Лукерью, которую встретила когда-то в Подмосковье. Волосы были убраны чёрным платком, который покрывал даже лоб, чёрное бесформенное платье скрывало исхудавшую фигуру.

На груди болтался на шнуре православный крест. Вытянувшееся лицо выражало не грусть, нет. Неприкрытая злоба в глазах оттолкнула, наверное, от неё даже родню.

«матушка Антония, исправно несёт службу», — мелькнула вдруг мысль. Вот откуда ветер дует.

— На память о моей доченьки… заберу. Не отдам, сама покупала.

Ни слезинки, просто шипение какое-то изо рта с узкими губами.

— Это вы ей передали перед отъездом?

Она не считала нужным отвечать на мои вопросы, просто кивнула, зло сверкнув чернотой глаз.

— И то, что внутри, тоже принадлежит вам, Лукерья?

На ладони женщины рассыпался порошок, и по комнате поплыл аромат. Очень сложный по своему составу. Сеньора Тереса сразу же закрыла лицо платком. Я сделала то же самое. Сергей Фомич, ещё ничего не поняв, но всё же, действуя на опережение, повторил за нами все наши действия.

— Что это? Я видела, что она ссыпала туда нюхательные соли, для леди. Так, она сказала. Ведь она и сама уже была как леди, моя девочка… а сейчас в монастыре у нехристей…

— Если вы сейчас вытрете слёзы рукой, испачканной этими «солями для леди», то вас уже будет не спасти. Вы умрёте в мучениях, так как должна была умирать я. Ваша дочь травила меня медленно, но верно. У вас на руках яд.

— Её заставили!

— Кто? Вы знаете, этих людей?

Женщина молчала. Она вдруг занемогла. Резко, громко вздохнув — отодвинула от себя подальше руки. Её лицо пошло красными пятнами.

— Вместо того чтобы сдать вашу дочь полиции, и сослать её на каторжные работы в Австралию, я спасла ей жизнь и отправила первым попавшимся судном подальше из Эдинбурга. Оплатила её дорогу и содержание на многие годы в монастыре. Монахини-католички не сделают ей ничего плохого, даст бог — свидитесь. Не разбирала веры, когда принимала решение, были бы османы в порту, уехала бы к туркам, русские — попала бы в Россию, но тоже в монастырь. Тот, кто замыслил недоброе её руками, всё равно бы рассчитался с вашей дочерью. И сейчас вы бы уже носили настоящий траур по ней. Она хотела стать леди, заплатив за это преступлением. И её никто бы не помиловал. Молитесь Господу, чтобы Жданка в образе монахини стала на путь истинный. А сейчас срочно мыться, пока ещё не поздно!

Далее выйдя из кабинета и пройдя уже в пустую личную гостиную металлическим голосом, отдала распоряжения:

— Рассчитать сеньору. Сегодня же выселить из основного здания. На общих основаниях сдать в аренду всей семье на окраине посёлка небольшой коттедж с огородом. Глаз не спускать с них!

«— чего же мне ожидать тогда от Анастасии Владимировны, если бывшие крепостные так бунтуют»?

А на прогулке с Аннушкой не видела уже горы вдали, величественные и могучие, словно окутанные вуалью из лёгкого тумана, который тянется понизу их склонов, словно призрачное покрывало.

Видала кузнеца, смиренно держащего шапку в руках и в поклоне ожидающего того момента, когда я соизволю обратить на него внимание. Нас разделял внутренний двор и небольшие хозяйские постройки. А ещё пропасть, которая называлась социальной несправедливостью. Её преодоление требует не только изменений в системе, но и изменений в мышлении и поведении каждого человека.

Взрослый, работящий мужчина, которому я в дочери годилась, униженно собирался просить меня о милости. В глубине души я безмерно уважала его труд и всё же… Господи, ну за что мне всё это! В своё время он был рождён крепостным и это отложилось в нём буквально навсегда.

— Ваша светлость, Ольга Андреевна, за сына прошу. Неродной он Лукерье, с младенчества растила мальчонку, она совсем голову потеряла из-за дочери и не думает о будущем Петра. Оставьте при себе его, умоляю.

— Лукерья видела порошок у Жданки до её отъезда в Эдинбург, откуда он у неё? Как часто матушка Антония бывает в

Вопросы задавались и хлестали мужчину будто наотмашь. В этот момент не был он мне чужим или ненавистным. Несла ответственность я за всю их семью, жившую вместе со мной в чужой стране.

— Про порошок не знаю, клянусь, ваша светлость. А матушка Антония приезжает каждую неделю, службу несёт, сама каяться в грехах и нас заставляет. Властная женщина. Проповеди у неё строгие, как что не так налагать епитимью взялась. Лукерья слушает её во всём, и с католиками перестала общаться. Поклоны бьёт прямо на кухне в замке; в последнее время дворецкий недоволен ею.

— А княгиня Александра Васильевна?

— Так как внучок народился, она всё с ним. Няньками, да кормилицей правит, а сюда и не приезжала давно. Монахиня власть в свои руки взяла, испанцы ропщут, все вашего приезда ожидали.

— Этот день и последующую ночь сын — Пётр пусть поможет вам с переездом, завтра жду его в мастерской. Лукерья на огороде начать работу должна и дом в порядке содержать, не хочу её видеть пока, не выпускайте жену за ограду. Под арестом она, домашним. Вы Всеслав Лукич остаётесь в имении кузнецом, но предупреждаю: держите жену в строгости, иначе вышлю всю семью из Шотландии в Россию. И вольные не отдам. Без документов беглыми будете. Это моё последнее слово.

* * *

Мне казался этот день бесконечным, наблюдая за собой будто со стороны, торопила его логическое завершение. В моменты, когда тяжесть была особенно ощутима, внезапно возникло желание увидеть Дашу. Быть может, мне нужно было переложить на неё часть возникших проблем. Она способна разгрузить, поддержать и просто быть рядом в трудную минуту. Я бы даже сказала, что её присутствие заставило бы этот серый безрадостный день преобразиться и стать более приятным. В сознании застыли ласковые глаза, хотелось их видеть рядом с собой, чтобы забыть о накопившихся проблемах. Хотелось стереть из памяти злое лицо Лукерьи и исходивший настрой неприятия происходящего от Сергея Фомича.

«— отчего её портрета нет в галерее, сейчас бы я просто поговорила с её образом, и, возможно, стало бы в разы легче».

Ноги сами несли в ту часть замка. Все эти леди и сеньоры, что жили в этом имении несколько веков назад, наверное, они были более уверенными и знали, что их ждёт завтра, в отличие от меня. Казалось, что потеряла по дороге жизни, где-то в тумане и не могу найти важную для меня пропажу.

Это как игра в шахматы — кто-то нападает, а кто-то, постоянно держа оборону, пытается увернуться от удара. Почему не хочется быть в роли изворачивающегося?

Видела по дороге молчаливую горничную-испанку, пытавшуюся открыть двери очередных покоев для уборки, кивком ответила на её реверанс.

А в галерее замерла, потому как изначально увидела её — Москва до того пока Наполеон со своим войском наёмников не осквернили её своим нашествием.

Я помню, как отдавала распоряжение разместить свои работы с церквями Мурома и парусниками на этом этаже, а после мы уехали с Аннушкой в Эдинбург, и остальной багаж из России размещали уже без меня. Картина приехала из Подмосковья в Муром в крытой телеге, хранилась где-то в кладовых и вот…

Дыхание просто остановилось.

Я чётко понимала, что не оставлю людей в этом времени, жизнь, которых зависит от моего присутствия возле них, и всё же хотелось, хоть одним глазком заглянуть туда. В будущее. Не было уже чувства полёта и лёгкости, казалось, я всеми фибрами души вросла в эти серые камни, холодное море за крепостной стеной и старинный склеп на кладбище, но сознание улавливало звуки и голоса, будто закрой я глаза, увижу нашу квартиру с Георгом. На самом последнем этаже высотки; где шум города превращается в слитные звуки, которые исчезают где-то в бесконечном небе, оставляя лишь тишину и спокойствие.

Я даже не поняла, как оказалась сидящей на полу в маленьком эркере, в стене огромного помещения с готическими окнами практически до самого пола. Я сидела и смотрела бессмысленным взором на изображение Москвы, но «видела иное».

Звуки накрыли, и я уже не понимала, где нахожусь в данный момент. То ли они приходили из внешнего мира, то ли возникали в моём собственном воображении, заполняя моё подсознание. Это была такая безумная смесь, которую я никогда раньше не слышала. Все они слились вместе, будто на большой скорости образуя одну громкую, беспорядочную звуковую массу, которая заполнила каждую минутку тишины в моей голове. Я пыталась собраться с мыслями, но всё это было бесполезно.

* * *

«— портрет мне нравился больше, на какой распродаже ты нашёл этот хлам?»

Голос сводной сестры Георга резанул, будто она стояла совсем рядом.

«— иногда мне кажется, что из окон домов старой Москвы за мной наблюдает неведомая душа, возможно, она принадлежит самому художнику, умершему ещё в девятнадцатом веке. А иногда я слышу детский смех и топот маленьких ботиков. Не люблю находиться один в зале, особенно когда в квартире никого больше нет».

«— так верни тот портрет на место, хлам продай, закоси его под старину, прикупи что-нибудь весёленькое».

Я видела Ларку сидящую на диване, её длинные ноги в свободных клёш брюках идеального кроя, смотрящую будто мне в глаза. Она стала совсем как с обложки дорого журнала. Почему Георг не замечает, что все метаморфозы, происходящие с этой далеко уже не юной женщиной, они ради него. Я действительно всё происходящее видела окнами домов из той самой картины, что висела теперь вместо нашего свадебного портрета.

«— портрет за шкафом стоит пылиться, Ольга, она будто выгорает на нём, или, мне кажется».

«— этого просто не может быть, это ты другой сейчас и видишь всё по-другому, что её поиски»?

«— безуспешны, она просто исчезла, она и ребёнок, и только бабка из той деревушки возле рыбацкого посёлка, ну ты помнишь, говорит, что они живы, но…очень далеки от меня, как же она выразилась?.. Не помню. Говорю с тобой и будто Ольга где-то рядом, не думал, что так всё будет».

«— прежний ты мне нравился больше, я скучаю за тем Георгом, который не пялился на окна чужих домов на холстах старых изображений».

Женщина встала и потянулась. Мягкие складки брюк обрисовали идеальную фигурку, грудь очень красивой формы в дорогой водолазке. Она вышла ненадолго из комнаты, и мой взгляд нашёл мужчину. Он стал другим. Не жалким, как представлялось, как хотелось бы. Нет. Наоборот. Жёсткий взгляд и раздавшаяся фигура.

А после Ларка пыхтя занесла наше свадебное изображение и поставила на диван. Сняла тёмную ткань, что покрывала её любимый портрет и замерла перед ним. Замерла и я в своих фантазиях. Или это вовсе не фантазии?

«— я скучаю вот за этим Георгом».

Её голос звучал призывно.

«— кто бы мог подумать, что эта девочка нас всех так кинет».

А после, её голос зазвучал глуше.

«— она действительно другая, будто резкость пропала и платье не её, откуда у неё этот кулон старинный, ведь был просто жемчуг, и образ будто выгорает, через несколько месяцев ты один будешь на портрете».

Как же мне захотелось подойти ближе и всё рассмотреть. Ларка не отходила от изображения, всё загораживая спиной. Это была словно ловушка.

«— хочешь быть на её месте, Лара, иди сюда».

Голос звучал волнительно глухо.

Женщина поймала его взгляд и, слегка выгнувшись кошечкой, скользнула в объятия мужчины, что сидел возле барной стойки. Я замерла; боролась с собой не желая смотреть и всё же смотрела, не отводя взор.

Он по-хозяйски притянул её к себе, коленом раздвигая ноги, насаживая худенькую Лару себе на бедро. Руки нырнули под одежду. Лаская сводную сестру, прижимая к себе и освобождая от ненужных уже вещей, он не сводил упрямого взгляда с окон домов на картине, будто зная, что я вижу всё.

«— малыш, расслабься».

Это длилось и длилось. Вот его руки ласкают оголённую грудь, Лара же, повиснув на нём совсем уже не владеет собой, а он всё смотрит, будто желая добиться от меня проявления в той, другой, действительности.

Его губы шепчут моё имя.

Твёрдый взгляд… зовёт без устали.

* * *

— Мамочка!

В этот самый момент ощутила чьи-то крепко сжатые пальцы на своём плече. Выплывала будто из тумана, сознание маленькими щупальцами тянулось обратно.

Хотелось утонуть в его звериных глазах:

— Мамочка!..

Глава 22

Последнее, что я увидела — его дикие, в гневе, расширившиеся глаза.

Он явственно слышал голос Аннушки, который проник в самое его существо. Лицо сжалось, челюсть затвердела, выделившиеся желваки делали лицо некрасивым, он давил в себе гнев и закипающую злобу. Выражение лица говорило о слепой ярости, которая накопилась и готова взорваться в любой момент.

Воздух насыщался жуткой энергией.

«— я не сошёл с ума, я слышал голос ребёнка — своего ребёнка. Этого не может быть».

Шептал он себе в сознании, желая успокоить проснувшийся вулкан страстей.

«— где они, возможно, их удерживают насильно».

И уже не вызывало желания податливое женское тело у него на руках, нежное и волнительное. Только его. Лара не позволяла себе шалостей, храня верность практически с четырнадцати своих лет только ему. С тех самых пор, когда его уже не молодой отец сошёлся в гражданском браке с её матерью.

В голове была только одна мысль:

«— как можно быстрее нужно оказаться в той деревушке, и не отпускать старую ведьму, обещая сжечь халупу, пока она не расскажет ему всё».

А я же, в это время встав на ноги и, облокотившись о серую стену, просила создателя вернуть меня обратно в это время.

— Матушка, вы сознание потеряли в галерее. Это всё порошок. Лукерье тоже плохо, говорят при смерти она. Ожог гортани получила и рук, еле дышит. Я приказала воды ей больше давать маленькими глоточками с мёдом, глюкоза нейтрализует мышьяк. Да яйцами сырыми, взбитыми кормить, к утру если не помрёт, то оправиться. Руки обработали маслом оливы. Судно парусное встало на рейд — «Канопус», не доходя до наших вод. Чужое. По виду линейное, что может переходить на механику, восемьдесят четыре пушки на борту.

— Да что же это за день такой. Картину, на которой Московия до пожара нужно отправить на верхний этаж в хранилище, люди на ней изображены, что возможно в пожаре погибли, не к добру это. Обязательно накажи об этом сеньору управляющему, покройте её плотной тканью и закройте в отдельной комнате без окон. Действительно, дурно мне, звон стоит в ушах, будто сознание сейчас потеряю.

Слышала многочисленные скорые шаги, которые совершенно не приглушал каменный пол в коридорах, спешащие к нам с дочерью. Через короткое время они все были рядом: горничные и охранники, управляющий с супругой, мадемуазель Рене и, конечно же, Тереса.

Разгоняя буквально всех любопытных по своим местам сеньор Бернандо Роблес, подхватив меня на руки и тем самым, вызвав вдруг жуткий приступ тошноты быстрым шагом, понёс в мои покои. Он не слышал мои слабые протесты, был зол, что-то шептал словно отец родной. Головой я ощущала железные мышцы его плеча. Рядом рыча бежала добермана… Всё смешалось: Ларкина грудь и надёжные руки практически чужого человека, запах табака и кожи, и мелькающий серый интерьер этого крыла в замке.

А дальше я пила сладкую воду, взбитые яйца, просила никого пока не принимать в замке, в том числе и матушку Антонию. Указывала хриплым голосом, что возле православной церквушки есть каменное строение, простенькое, но очень добротное с высоким цоколем и наружной большой печью, что служила боковой стеной зданию и именно там находится место, где должна жить строгая монахиня.

— Нужно выделить ей плодородный земельный надел, пусть огородом занимается, как многие женщины в монастырях в России, да богу служит, ни к чему смуту сеять среди жителей посёлка. И за церквушкой следит, колокольный звон только по воскресным дням раздаётся?

— Икону она православную, что из Мурома прибыла вместе с ней, вывезти хотела в южное имение, после службы в это воскресенье, говорила, что больше надобности в ней именно там.

— Нет. В имение Трёх озёр поедет икона, что мы с Петром создали в Эдинбурге, это приказ.

Лежала в подушках и вновь ощущала слабость и скользкий, вонючий пот.

«— неужели морок то был, потому как яд вдохнула, или врача-психиатра мне личного нужно, Господи огороди».

— Матушка, как же вы неаккуратны, зачем позволили Лукерье прикоснуться к порошку.

Шептала Аннушка и встревоженная мадемуазель Рене не отходила от нас. Они будто ждали, когда все разойдутся, собираясь ночевать в моих комнатах.

— Доченька, ситуация та: не было веры только словам, не должна я чужую вину на себе нести, пусть люди видят, что яд действительно был. Комнаты монахини, почему закрыты на ключ и не только, словно изнутри на засове они. Их

Нужно было видеть, как напряглась дочь. Как глаза её напомнили мне те, что сегодня в двадцать первом веке смотрели на картину с изображением Москвы. На её ручке мелькнул браслетик из практически чёрного барочного жемчуга, так… детская забава, безделица, вот только подвеска у него была приметная, в серебряных крапанах застыла бирюза словно глаз Фатимы. Не сомневалась я в том, что сегодня под покровом ночи наведается девочка в те покои.

— Не ходи без меня Аннушка.

Шептала засыпая.

— Времени нет совсем Душа моя, так надо. Ты спи, не привыкла я отсиживаться.

Девочка ластилась, стараясь согреть своим теплом.

Смотрела в глаза.

— Как же ты похожа на своего отца любовь моя, свиделись мы с ним сегодня в видении.

— Спите матушка, спите.

Её взгляд ласкал, обещая вечную поддержку и понимание.

И я уносилась прочь, осознавая, что рано ещё и солнце не зашло совсем. И что-то там про судно мне говорили, чужое. Но так хотелось отдыха после сегодняшних потрясений, вот уже неделя на исходе, как мы приехали из столицы Шотландии. Кажется, что вечность прошла.

Где-то в другой параллели сейчас также готовилась ко сну настоящая леди Майерс, как у неё складываются дни, чем занимается девушка, решившая уединится для воспитания дочери в своём замке.

Казалось, он стоял на краю земли.

Но у холодного космического объекта не было того самого края.

Земля круглая… Она вращалась в моём сознании, унося в глубины крепкого сна, словно заклинательница, одаривая миром грёз и фантазий. Каждый виток рождал новые волнения и мысли, воспоминания и ощущения. Мы пронизаны земной энергией, которая всегда нас окружает и, наверное, поддерживает в самые сложные ситуации.

Чтобы удержаться на мраморной лестнице и остановить головокружение, в платье из прозрачного газа с длинным шлейфом, в стиле ампир, моя рука в узкой длинной перчатке ложиться на перила.

Я стою на самом её верху, а внизу столько людей! Они смотрят, их взгляды прожигают.

Бал!

Закрытие Лондонских сезонов, моё волнение безгранично, именно сегодня должны объявить о помолвке княжны из России с лордом Майерс.

Ровная спина и невесомый поворот головы, отчаяние в душе; невозмутимое лицо для публики:

— Лорд Сегрейф, умоляю, пока ещё не поздно, не принимайте этого решения, вызовите бабушку — княгиню Соколинскую из Санкт-Петербурга.

Я не вижу отклика в его серых глазах.

Лицо это мне незнакомо, я его никогда раньше не видела. Или видела?

Нет. Но имя… Черты лица его строги и суровы, в то же время не лишены привлекательности. Аристократически высокие скулы и вытянутый подбородок; неуловимая изящность во всём. Знатность происхождения и уверенность в манерах, благородная седина на висках. Однако, лицо мужчины, несмотря на все его внешние достоинства, сохраняет определённую меланхолию и даже, можно сказать, желание освободится от тягот происходящего. Оно отражает годы жизни, прожитые в роскоши и одиночестве; неизбежное затворничество и жизнь за пределами светской суеты, которое ожидало его далеко за пределами границ этих зал, обещало наконец-то успокоение. В его чертах была обозначена тоска по былым временам, подавленные мечты и воспоминания. Именно этим он отгородился от меня, молча предложив для опоры свой локоть.

Спуск. Ничего не значащая улыбка.

Отточенные движения, кружащиеся пары под звуки музыки. Музыкальными нотками воздух наполнялся уже на входе, заставляя сердца гостей, биться сильнее, они создавали особую атмосферу и предвещали незабываемый вечер. Золотые кристаллики люстры; искусно оформленные залы уносили гостей в мир изящества и роскоши. Паркет был идеально вычищен и насыщен танцующими. В ожидание новых впечатлений гости будут прогуливаться, знакомиться и обсуждать актуальные новости и слухи. У каждого есть возможность почувствовать себя в центре внимания, расширить свой круг общения и укрепить связи среди элиты общества. А ещё выгодно пристроить в браке дочерей и воспитанниц. Они кружились опять в вихре, как разноцветные лепестки, и мы не успевали спуститься, чтобы сказать о главном. Так и стояли на лестнице вдвоём.

Ища поддержки взглядами друг у друга.

* * *

Княжна Полячек Анна — Мария, Шотландия.

Состояние, которое овладело ею, нельзя было назвать гневом. Нет, не было просто потребности в удовлетворении страстного желания получить новую забаву…

И всё же, как сказать матушке о желании получить взрослую смирную, полноценную кобылку или жеребца себе под седло? Как надоела вечно жующая, безразличная ко всему, пони. Белла: низкорослая и совсем неуклюжая, кто дал ей такую кличку, что нашли в ней прекрасного, чего не видит она?

Усилием воли, в который раз погасила эту детскую непоследовательность в своих мыслях.

Внутри нарастало цунами уверенности, которое захлёстывало все мысли и чувства. Она чётко всегда знала, что это строение было безопасно для её семьи. Уверенность возникала из ниоткуда, всплывала обрывками воспоминаний. Она не хотела знать иного.

Это напоминало ей процесс влажной уборки, когда молоденькая сеньора, улыбаясь и играя самой большой ценностью в её комнатах — большим конструктором, который еженедельно пополняется новыми деталями, вдруг оставляла сухими те или иные места на каменном полу. Стараясь, как лучше вычистить предмет её восхищения — вытертый от времени, и оттого ещё более дорогой: персидский ковёр.

Девушка мало уделяла внимания этим сухим полосам.

Они были, будто в сознании теми отрывками нестёртой памяти, которые, наверное, могли бы полностью исчезнуть в другой реальности и времени. Эти островки были большими и полностью ещё неизученными, они своевременно открывались ей, как подсказки. Аннушка научилась с этим жить, привыкала к новому имени, с интересом изучая удивительные персонажи в своей новой реальности. Иногда боясь заходить в галерею рода и смотреть в лица тех, кого уже не было рядом, страшилась, быть может, узнать, в конце концов, себя и вспомнить прошлую жизнь полностью.

Боялась той боли и толики сумасшествия, которые последует за этим.

Матушка ей казалась взрослым ребёнком; бесконечно нежно любящим её существом, которая была готова закрыть своим телом дочь, на костёр взойти, если понадобиться. Раньше не было такого — Вселенная подарила ей настоящую материнскую любовь. Самое чистое, самоотверженное и глубокое чувство, которое способна испытать женщина. Оно не имеет границ и не знает препятствий, оно столь сильно, что способно сделать невозможное возможным.

Как, например, изменить время вокруг себя, оберегая от смерти маленькую искру жизни в своём теле.

Основная же задача на сегодня — защитить эту светлую и творческую душу…

От всех.

Интуиция подсказывала, что семья находится внутри опасного круга низменных интересов и желаний слишком многих. Этот круг стягивался вокруг нас всё

В такой ситуации мы можем оказаться перед сложной, навязанной нам задачей, а именно: быть вынужденными сделать выбор из самых негативных и мучительных для нас вариантов.

Перед глазами стоял облик хрупкой герцогини Жаклин, что покоилась сейчас в склепе. Одна во всём мире с памятью о прошлом. Как же тяжело ей было выживать с маленькой дочуркой на руках в чужой стране. Рука сжимала в кармане накрахмаленного фартучка детскую забаву, которую сделал для неё на всё готовый Пётр.

Её эксперименты всё больше увлекали мастера, и тот безотказно следовал в работе за мыслью той, которая дарила ему своё безусловное протеже. Это был устный договор. Который негласно был подписан ими ещё в Эдинбурге, когда девочка с нянюшкой пряталась в ювелирной мастерской от Владимира Афанасьевича и Жданки.

Все эти лица вставали в сознании — трое из врагов, хочется верить, на продолжительное время отосланы в нокаут. Лучше бы и она сама не сработала. Матушке — респект, без трупов, пыли и грязи.

В голове был составлен целый список; он формировался по мере удалённости той или иной личности от них с матушкой именно в этот отрезок их жизни.

Итак, монахиня — приехала из Мурома. На словах многое было сказано, но, как ни странно, письменного подтверждения этим словам женщина не имела. Привезла икону с тайником, матушка, когда рассказывала об этом тёте Даше не думала таиться от своего дитя в люльке. Аннушка знала и догадывалась о многом. А ещё в пользу монахини работал авторитет Муромского купца, который и привёз её с собой.

От авторитета сейчас остались только воспоминания, а двери комнат, надо сказать которых в своё время была достойна очень благородная сеньора из Испании… что-то кольнуло опять в сознании неприятное и мрачное.

Так вот двери комнат почему-то закрыты изнутри. Хотя это только предположение: возможно, замок сломался. Возможно. Здание замка огромно, сколько таких вот покоев — стоят запертыми на долгое время.

Но и монахини, по своему приезду живут не во всех… Логическое заключение о том, что кто-то пользуется лабиринтом было неприятно. Не было в имении больше кандидатур на такие вот знания.

Только она сама.

Но ведь если вошёл и закрылся изнутри, то выйти ты уже не сможешь… а вернее, сможешь, но только дверь уже изнутри будет не закрыта. Или для выхода нужно будет использовать другую возможность.

«— если можно выйти, значит, для кого-то это возможность и зайти».

Это чьё-то гениальное высказывание чётко сидело в голове.

И снова пальчики сжали жёсткое оперение из тонкой стали удивительно послушных в её ручках дротиков. Мишень была установлена в игровой комнате на самом видном месте, но все считали, что это мимолётное увлечение маленькой наследницы всего княжества было лишь только увлечением. И только Шеба с удовольствием наблюдала по вечерам за полётом жужжащих острых как игла миниатюрных стрел. Она всё реже приносила их, поднимая с пола. Маленькая хозяйка была на удивление меткой.

Ей не нужна была свеча, или ещё какой-то дополнительный источник света, не нужна была карта переходов в лабиринте:

«— мы были с Анжелик в лабиринте, она ничего не боится и видит, как кошка в темноте».

«— Анжелик…хм… в темноте».

Возможно это про неё говорил когда-то… Не помню кто.

Рука плавно поднялась, усилия маленького тельца четырёх летнего ребёнка. Бесшумное движение, если не знать точно, то никогда почувствуешь того, что в стене образовалось тонкое отверстие за боковой колонной большого камина. Будто специально сделанное для неё. Просто тонкий запах ладана потянулся в ноздри и чей-то шёпот на языке, немного подзабытом сознанием, коснулся слуха.

Пальчики неосознанно сняли тонкий чехол-резервуар с одного из дротиков.

Этих комнат не коснулись ремонты, что в своё время пронеслись волнами перестроек по всему замку. Стены напоминали дорогую слоновую кость с позолотой и трещинами от вековых изменений. Работа старинных мастеров была необыкновенна: вогнутые панели возле алькова и маленькие ангелы поддерживающие складки дорого бархатного балдахина.

«— однако матушка скромнее устроена в своих покоях».

Спрятавшись за плотные портьеры, разглядывала женщину средних лет в красивом домашнем платье. Она шла в сторону кровати, шёлковые туфельки не скрывали тонкие щиколотки аккуратных ножек. Странно, у матушки такие же были, туфельки, но она их по рассеянности найти не могла по приезде из Эдинбурга. От православной монашки Антонии оставалось узнаваемым только лицо.

«— разве же не было у неё пострига»?

Красивые, ухоженные тёмные волосы волной лежали практически до пояса. Не было залысин по бокам от выстриженного когда-то уверенной рукой креста на голове. Оставив рукопись на столике возле кровати, она отчего-то лёгким шагом вышла из комнаты, тихие шаги удалялись и вот их уже неслышно, как я поняла, женщина решила ещё раз проверить входную дверь, которая действительно была заперта изнутри на крепкий засов.

Взглянув внимательней на рукопись, закаменела…

Дневники, которые матушка не удосужилась дочитать до конца.

Я помню их. Помню содержание:

«— кто она, почему знает о тайне лабиринта, что слышала из наших разговоров, как понимает то, что читает на языке будущего»?

Глава 23

Не стала ожидать, когда она вернётся обратно в спальню, тенью, бесшумно выскользнув из-за портьеры.

Свою цель видела перед глазами, нужно было только дотянуться. Столик: идеальное место для встреч и общения. Но не в нашем случае. Мебель в покоях была изготовлена из дорогих пород дерева, и окрашена в приглушённые тона. Взобравшись на кресло и закрыв дневник, понимала, что женщина не успела многое узнать, все же смысл написанного ей давался очень тяжело. Это было слышно по тому, как она бессмысленно читала некоторые слова. И всё же…

Вспомнились её донесения купцу Александрову.

Взяв в руки рукопись, спустившись на пол, побежала к выходу. Наконец-то комната для молитв: лик Христа и зажжённые свечи. Лампадка.

Закрывая за собой потаённых ход, не старалась делать это бесшумно. Пробежав немного в лабиринте и спрятав бесценное свидетельство жизни, описанное пером, в тёмной нише с полками внутри, о которой никто более не знал, я бесшумными, крадущимися шагами возвращалась.

Рукой вела по каменной стене. Напитывалась уверенностью, в голове наметился план. Она вышла. Слышны были шаги. Двигалась неуверенно, возможно, держа в руках маленькую лампадку или свечу.

Я затаила дыхание… а затем громко шаркнув ногами, пройдя специально делая как можно больше шума — затихла.

Охота началась!

Она явно повернула в мою сторону, мне кажется, это уже было когда-то. Или нет?

Удивлённо расширила глаза. Стилет? Это идея! Дротики показались детской забавой.

Вперёд! Шумно.

Она ускорилась. Не пытаясь скрыть погоню, чувствовалось, что врага накрывает бешенство. Осознала, что женщина бежит во всю силу. Её бормотание наводило страх. Нырнула в тёмную нишу, уводя преследовавшую маленького ребёнка фурию только мне известными ходами к намеченной цели.

И так много раз… Бег. Уже не ясно кто из нас жертва.

Скорость!

Азарт!

Прячусь и вновь появляюсь, но уже в другой стороне.

— Я зде-е-есь!

Кричу голосом вымышленного приведения и вновь бегу.

Бегу задыхаясь, потому что преследователь в ярости.

* * *

Автомобиль и трасса — словно два живых организма, они слушаются его тихого шёпота и мчатся вперёд, рассекая воздушные потоки с неистовой яростью. Руки мужчины сливаются с рулём, словно два неразделимых существа, симбиоз которых позволяет создать идеальное единство между человеком и машиной.

Скорость!

Азарт!

Мелькающие вокруг пейзажи сливаются в россыпь цветов и образов, становясь лишь размытой картиной реальности. Время замедляется и ускоряется одновременно, создавая сюрреалистический портрет безграничности. Но ни один миг не потерян, ни одна возможность.

Его виски будто до сих пор сжаты дряблыми, но такими цепкими пальцами; взгляд направлен в лабиринт из зеркал. Одна горящая свеча и тихий шёпот выживший из ума старухи, он был загадочным и пронзительным, словно ветер, проникающий сквозь тёмные и неизведанные уголки мира.

— Да ты ведьма!

Её смех был будто наградой. Потому что до этого она просто смотрела молча и шла на него, пока не заставила сесть и оглянуться. Жуткий смысл слов, ощущение, будто время останавливается. Её голос был словно ключ, открывающий двери в непознанное:

— Не более чем твоя жена. Не более чем её сестра.

Он терял связь с реальностью.

А затем опять шёпот, но только на непонятном языке. Дьявола звала старуха у него за спиной, сжимая костяшками пальцев виски. И он вдруг обернулся, сбросил оковы, побелел и в крике зашёлся оттого, что была сейчас ведьма молодой, другой: так похожей на кузину жены Ольги.

— Дарья?

— Ш-ш-ш. Ты видишь только то, что сознание может подсказать; от безысходности, ты слеп, я же помогу тебе узреть. Понять! С такими знаниями долго не живут. Ты обречён, не нужно было приезжать. Нас ждёт потеря…

И снова жуткий смех.

— Но всё в твоих руках. Как ничтожно мало значение слов. Узри же! Я помогу обрести тебе наконец-то её…

И вновь она была старухой, шепчущей о том, что не может умереть, что устала жить в этом дряхлом теле многое количество веков.

— Ты сжечь меня хотел, так сделай, это… Сделай!!! Будет твоя расплата…

— Нет!

— Тебе не привыкать, твоя душа и так… утонула в крови и смертях таких вот невинных… Я так долго ждала тебя. Ничтожный.

В лабиринте из зеркал замаячил бегущий силуэт маленькой девочки. И всё перестало существовать для него. Девочка будто бы в отчаянии прижималась к стене, прислушивалась, а потом вновь бежала что есть силы. Одна. В темноте.

— Твоя дочь. Всего лишь дочь… ещё одна, ненужная. Есть ли для вас хоть что-то святое в жизни? Ты потерял уже одну…

Старуха завыла.

За девочкой же неслась будто сама смерть — женщина с кинжалом в руке. Длинные волосы и дикие от злости глаза, в которых будто кровь застыла навеки. Она была безумна. Испуганное личико малышки и глаза, которые он каждое утро видит в зеркале, роднее никого не было на всём белом свете.

— На что обрёк дитя своё. Выживет ли она в этой схватке?

— Где мать её?

Голову сжимал стальной обруч, и словно пазлы складывались в единую, такую горькую повесть, потому как на огромной кровати застыла исхудавшая фигурка Оленьки, сиделка стирала пот с её лица, трепетали свечи, скрывая комнату во мраке. Женщины в старинных одеяниях вокруг заболевшей жены хлопотали, а она металась будто в бреду.

Он бежал к машине словно в сумасшествии повторяя:

— Верни их мне! Господи! Верни.

А в спину слышал громкий хохот выжившей из ума старухи.

И мир становится не чем иным, как линиями дорог, мерцанием огней и дыханием дьявольской скорости. Воздух заряжен, каждый его вздох пронизан памятью об увиденном. Реальность превращается в шквал событий, вслед за которыми идут тысячи вопросов, не получающих ответа.

Автострада в серпантине дорог по склонам гор и сопок перестаёт быть сосредоточием всего его внимания. Сознание мечется от увиденного, страдает от осознания, потерянного навсегда счастья. То свидание в камере, Оленька уставшая и забытая всеми, будто на грани. И уже не видно нового крутого поворота и… нет иного желания, как заслонить грудью ту, что бежит сейчас в темноте, по каменному лабиринту.

Одна!

Твёрдые, несгибаемые объятия горькой страсти, обвивающие его плечи. Шёпот горных ветров, нарастающий гул — подарив немного уверенности, возможно покоя в такие безвременные секунды. Оборвался!

Вздох!

В его глазах застыл призрак уродливого старца, что склонился над бездыханным телом избранной-юной и прекрасной как сама жизнь. Сердце билось резкими толчками, дрожащим ритмом разочарований.

Горечь слияния сломленных надежд. Память, она так безжалостна:

«— Ты проклят будешь на века… страдая, не обретёшь покой. Моя душа навеки будет не твоя, ни в этом мире, ни в другом».

Выдох!

Жажда: в данном случае скорости потонула в омуте нелепости событий.

И только машины, водители которых были случайными свидетелями, как сошёл с трассы внедорожник, застыли силуэтами граффити на асфальте высокогорного переезда.

* * *

Слышала её дыхание совсем рядом.

Не было сомнений.

— Сестра Антония, — шептала, смеялась и бесшумно убегала в новый коридор.

Эхом звучал мой смех, он даже у меня вызывал страх и мурашки по коже.

Не сомневалась, всё у нас получится.

С матушкой.

И снова шаги. И цель уже близка.

Спряталась в каменной нише, не дышу. Тишина. Её шаги. Она будто что-то, заподозрив, обернулась. Прислушивается. Приходит узнавание не внешности. Нет. Того безумия, что исходит от женщины.

Оно, что заразно? Она явно не в себе: шепчет что-то про озеро и птицу.

«— д» Фуркево, они прокляты'…

«— опасна»!

Это приговор.

Она вдруг хватается за шею и остановившимися глазами смотрит в ту сторону, откуда прилетел дротик. Не пытается его выдернуть, боль словно отрезвляет. Лампадка затухает на каменном полу, чувствуется запах прогоревшего масла и ещё чего-то. Возможно, так пахнет, сгоревшая вековая пыль.

У меня совсем мало

«— полное подчинение»!

Схватив её за руку веду на выход из лабиринта, осталось совсем немного. Лабиринт становится уже и ниже. Женщина же движется словно во сне с силой, сжимая кинжал. Пытается в последнем усилии своего безумства сильнее сжать мои пальцы, а возможно и раздавить — плавиться, сопротивляясь сознанием в моём мысленном приказе.

— Зачем вам это сестра Антония, зачем вы взяли его с собой? Почему бежали за мной по незнакомому лабиринту?

— Таким же убили моего мужа, на озере. Я ищу, хочу знать, кто это сделал, Ворон должен найти своего убийцу.

Её губы шептали безвольно. А глаза сгорали от ненависти.

И вот мы уже крадёмся внутри неказистого домика с фигурой огромного петуха на крыши. В нём никто не живёт. Нет огородика при строении, печь требует ремонта и забор совсем обвалился.

Женщина устало и очень послушно садится возле мутного от грязи окна на широкую лавку, кладёт руки на грязный стол. Долго смотрит на них, а после обводит взглядом нищенскую обстановку.

— Моя келья, холодно, — шепчут её губы.

А затем и вовсе ложиться устало на голую лавку, поджимая ножки в матушкиных домашних туфельках.

Я вынимаю из её рук дротик, никто не заметит этот укол на шее.

«— и всё же они в разы лучше, чем стилет, всего на всего укол, матушка не любит трупы».

Глаза лжемонахини, широко открыты — зрачок мечется в испуге, ей видятся её личные кошмары. Тело будто каменеет, губы не в силах произносить стоны.

Через час дыхание остановится, оно будет практически незаметным. Если не повторить дозу, то через сутки сестра Антония придёт в себя и забудет всё, что с ней было в последние месяцы. Мне нужно почитать записи того алхимика, как только на костре его не сожгли в своё время? И возможно, сделать ещё одну «прививку» этой особе от «особого бешенства», а после поселить её в тот дом, что выбрала для неё матушка.

Или оставить в этом.

Разберёмся.

Ещё несколько раз за ночь силуэт маленькой девочки, если присмотреться очень внимательно, мелькал в тёмных окнах нежилого дома за высоким забором. Он завалился, но совсем немного — со стороны соседей. Камни беспорядочно были разбросаны по двору.

На удивление всем на следующее утро, дом окажется всё же обжитым православной служительницей господу нашему. Потому как поутру люди увидят лёгкий дымок из обломанной трубы, летом — то ни к чему так топить.

Сеньора Клаудия вдруг скажет, что вчера видела православную монахиню, гуляющую неподалёку. Встревоженные они с супругом зайдут посмотреть и застанут женщину в горячке. Будет она метаться в бреду и говорить, говорить: да кто же поймёт эту тарабарщину.

Вещи повсюду разбросаны, всё требует ухода. Ряса на грязном полу и посуда не убрана.

Как она жила одна всё это время? Мученица. Возьмут над ней опеку местные хозяюшки и выходят через месяц. Переселят кое-как крепнущую монашку ближе к часовенке, домик ей выделит госпожа маркиза.

Накажет заботиться об одинокой женщине, постаревшей в одночасье и говорившей без устали молитвы на латыни.

А в воскресенье нагрянет семейство Соколинских и не будет времени у обывателей провести странные параллели этих случившихся болезней. Ведь все живы, в конце концов, и здоровы.

Вот и сеньор Бернандо Роблес ведёт под уздцы удивительного жеребёнка, обещался, говорит юной княжне. Да вот госпожа маркиза ещё не знает о том, что её дочь решила сменить лошадь. Громко сказано, конечно, разве же Белла — лошадь, кто только не седлал её в детстве.

И всё же семья собиралась в Лондон, особенно после того, как получила письмо от княжны Соколинской из Женевы.

Судно же, что стало на рейд в наших водах, запросив возможности пополнить запасы пресной воды, и подлечить раненных, после вновь собирается отправиться в открытое море.

Тяжело ранен коммодор — командующий соединением кораблей Синей Эскадры Его Величества, сэр Чарльз Лейден Бредфорд.

Госпожа маркиза без устали, сама, только оправившись от болезни под запись, консультирует молодого военного лекаря и его помощников, рассказывая им всё, что знает о ранениях.

А впоследствии сама едет на судно и практически в полевых условиях проводит операции, одну за другой. Она везла с собой настойки, микстуры и лекарства, фунты перевязочного материала и корпии.

Всё в дар. Изготовленные новыми кузнецами по её чертежам, хирургические инструменты были применены сразу же, в присутствии новых ассистентов.

* * *

Спустя неделю.

— Ваша светлость, — донна Пломмия ястребом смотрела на мой недоеденный тост, одиноко лежащий на тарелочке.

— Оставьте это донна, пожалуйста, я же всю овсянку съела. И вот… кофе.

«— она будто калории считает, что за строгости заведены нынче в замке, зачем столько масла на хлебе»?

— О чём речь?

Бабушка Алекс неспешной походкой спустилась к утренней трапезе и с королевской осанкой взошла в малую гостиную.

— Вы Ольга Андреевна вовсе не бережёте себя, без моего присмотра имение пришло в упадок. Чистый лазарет: Лукерья слегла, сестра Антония… угораздило же её отселиться в тот продуваемый всеми ветрами дом. Воспаление лёгких это вам не насморк подхватить. Куда подевалась Жданка?

— Доброе утро, бабушка.

Детский голосок заставил нас быть осторожнее в высказываниях.

— Вы уже позавтракали, княжна?

Аннушка, сделав реверанс что-то пробормотала на французском языке. Нежно и ласково: вот знает, чем бабулю привести в самое благостное настроение.

— Mon ange où allez-vous?*

Услышав о ранней прогулке своей правнучки и том, что после этого у девочки занятия по музыке с Анастасией Владимировной и всё это, конечно, было сказано на французском языке; а ещё танцы и занятия по устройству мира с Сашенькой Соколинским — княгиня Александра Васильевна победоносно посмотрела мне в глаза.

— Возрождается славный княжеский род Полячек-Соколинских. Только бы сын народился у правнучки, перейдёт ему титул, что даровал нашим предкам, за заслуги перед отечеством, ещё Иван Грозный.

«— начинается».

Смотря на поджатые гордо губы пожилой женщины и её откинутую голову, наслаждаясь только что сваренным кофе я и не заметила, как в гостиной не стало леди Анны — Марии.

«— как-то странно начинается утро сегодня, вот и князь Николай запропастился куда-то, не преследует меня его хмурый взгляд».

— Вы видели нового жеребца леди Анны?

Стоило только вспомнить про дядюшку, и вот он со старшим сыном тут как тут.

«— нового жеребца? Святые угодники…»!

— Да, конечно.

«— я ей устрою, вот сегодня точно»!

Однако голос мой спокоен.

— Да там весь посёлок собрался, детвора глаз не сводит с наездницы. Весьма уверенно леди держится в седле. Скажу я вам. В мужском. Для своего возраста… уверено, говорю…

Его взгляд пронизывает стрелами.

Держу лицо.

— Я в её возрасте уже дворней командовала и верхом с батюшкой по полям разъезжала. В прабабку пошла Аннушка, — вдовствующая княгиня была непоколебима в своей правоте.

«— им и без меня есть о чём поговорить, бабушкина любовь всех неприятелей разгонит».

Тепло улыбнулась братцу Сашеньки.

— Княжич, а как ваше утро?

— Миледи, всё сложилось самым лучшим образом, только вот Аннушка, она не предупредила…

— О чём?

— Жеребчик.

Мальчик был обескуражен и явно огорчён ситуацией. Его голосок дрожал от расстройства.

— Позвольте вмешаться сеньоры, — голос начальницы всего застолья заставил всех выпрямить спину и зачерпнуть ложкой вязкой каши с маслом.

— Донна Пломмия?

В моём голосе звучало неподдельное уважение.

— Я слышала — жеребчиков народилось двое в одночасье. И сейчас их объезжают для их светлостей, вот только сеньорита Анна-Мари, показала мне донышко на своей тарелочке, и тост изволила принять в полной мере.

Тишина….

Сашенька ускорился, его глаза сияли. Бабушка не сводила с мальчика любящего взгляда.

— Госпожа маркиза, вы говорили, что как лорд Бредфорд придёт в себя, доложить вам об этом в любое время суток.

Сеньора Тереса в почтении склонила голову.

— Я вынуждена откланяться, извините.

Вышла из-за стола и присела в реверансе:

— Княгиня.

— Ступай Оленька, ступай.

— Благословите.

Признавалась взглядом и улыбкой ей в любви.

— Ангел мой.

Её рука, перекрестив меня, утёрла слезу. Как же ей хотелось быть строгой, но всё же очень любящей. Хотелось? Нет. Она и была таковой. Семейный уют является неотъемлемой частью жизни этой пожилой леди. Именно в участии и любви близких она нашла утешение, поддержку, радость и силу для продолжения жизненного пути после всех трагедий, что были у неё в жизни.

Мои же мысли уже были на борту чужого судна.

Глава 24

Из окна покоев, в которых с большим удовольствием поселилась мадемуазель Рене, наблюдала за тренировкой своей маленькой леди.

«— … интересно, что скажет дочь в своё оправдание»?

Девочка будто почувствовала мой взгляд; она, счастливо улыбаясь, помахала ручкой в маленькой перчатке. Проехала, красуясь самостоятельно; в унисон её желаниям, жеребец перешёл на быстрый аллюр. С ровно остриженной гривой и маленькой наездницей на спине — чёрный словно уголёк он был грациозен и напоминал дорогую статуэтку.

«— … ничего не скажет — всё, что могла, уже показала».

К ним уже присоединился Сашенька Соколинский. Сеньор Роблес действительно контролировал весь процесс. Княжич очень уверенно держится в седле, показывая прекрасные навыки: но леди Анна-Мария будто рождена вместе с этим жеребёнком, мне кажется, они слились воедино. Гордость за детей полыхнула в материнском сердце:

— Мадемуазель Рене, мне просто необходимы уроки верховой езды. Я скоро намного отстану в этом умении от своей дочери.

— Леди Ольга, я помогу вам. Сегодня Алёшенька что-то неспокойно ночь спал. Анастасия Владимировна совсем из сил выбилась. Не стоит им ехать в Лондон, сезон в разгаре, в городе суета, торговля; балы, огни, прогулки, скачки.

— Придётся нам вместе выдержать оборону, виконтесса, пока Дарья Алексеевна не приедет из Женевы. Мы остановимся в городском доме, который мне перешёл в управление вместе с титулом ди Роджадео. Алёша, он уже заснул?

— Только на руках, как только я его передам нянюшке, или оставлю в люльке, крику будет до самого верхнего этажа замка. Пусть леди Анастасия спокойно позавтракает.

Девушка, облокотившись спиной на мягкую подушечку удобного кресла, держала спящего малыша на руках.

— Что ваши раненные, леди Ольга?

— Сэр Бредфорд, он пришёл в себя. Адъютант его превосходительства доложил сегодня. Судно собирается вновь на военную операцию с Соединёнными Штатами, и я категорически против, чтобы раненые проделывали с ними этот путь.

— Решение примет капитан?

— Не сомневаюсь, что примет. Ему хоть сегодня желается поднять якоря. Всех раненных, матросы аккуратно, по трапу перенесут на наше судно. Мой помощник Пётр, ещё по госпиталю в России, занялся этим вопросом. Он продолжит досматривать уход за раненными, особенно за коммодором. Как будем готовы мы, так сразу и отправимся в Лондон. Вас что-то беспокоит виконтесса?

Девушка была скромна, очень. Она перебросилась несколькими фразами на французском языке при знакомстве с бабушкой Алекс и старалась особо не покидать своих покоев.

— Леди Анастасия, обмолвилась, что им необходимо с супругом пожить какое-то время в Эдинбурге, она волнуется, как младший из сыновей перенесёт дорогу. Они, думаю, собираются просить вас о милости заселиться в ваш особняк.

«— да что же всем спокойно-то не сидится на своих местах»?

— А причина переезда?

— Географическое общество при дворе Его Величества готово напечатать издания и карты изыскания князя Николая большим тиражом. Всё это будет происходить именно в Эдинбурге.

— Спасибо виконтесса, со мной по этому поводу ещё никто не говорил.

Опять смотрела на дочь, посылая мысленно фразу, что именно сейчас она ой как мне нужна именно в доме.

* * *

Потихоньку, словно из глубокого сна…

В голове ещё плыли неясные образы, и серость комнаты, предположительно, медицинского центра, оседала в сознании, которое всё чаще фиксировало тупые всплески боли. Непривычные звуки, запахи и ощущения окружали, создавая лёгкую путаницу в мыслях.

Сердце билось с усилием, будто пытаясь выбраться из забытого ощущения, что ты в тюрьме. Нарушенный ритм пульса в ушах. Мучительная боль, которая с неимоверной силой накрывала его ранее, теперь ослабла, но всё ещё существовала в форме тупого пульсирующего дискомфорта.

А ещё он слышал непривычные или все же знакомые звуки: именно так скрипят мачты и кричат чайки на море, спорят матросы и отдаёт команды капитан корабля. В воображении он видел величественные паруса, поднимающиеся на фоне голубого неба, покоряющие волны и ведущие корабль к новым землям.

Звуки мачт, скрипящих под напором ветра, в воспоминаниях они напоминали о том, что корабль живёт собственной жизнью, дышит и стонет под влиянием природных сил. Чайки, требовательно крича, дополняли атмосферу жизни. Но настоящей симфонией были смешанные голоса матросов, спорящих и смеющихся. Их разговоры были полны житейских мудростей и морских легенд, передающихся из поколения в поколение.

Он мог говорить об этом вечность.

Бывший заключённый, у которого без вести пропала беременная жена, а бывшая, оставив всё

Болело всё: грудь, плечо, спина… ноги.

Всё! Жгло огнём изнутри.

А ещё жажда пылала в гортани выжженной пустыней:

— Воды.

Шептали его сухие губы.

Английские слова, раздавшиеся в тяжёлом эфире, потрясли не менее того, факта, что над ним склонил голову мужчина в военной одежде моряка эпохи… неважно какой.

— Что происходит?

— Сэр. Миледи пока запретила давать много воды. По капле считая ровно десять. Это приказ. Она извлекла из вас около одиннадцати осколков. Вам прописан покой. Как вы себя чувствуете?

— Воды.

В тот момент, когда его губы наконец-то смочили скудные, капли, которых насчитали ровно десять, он с ужасом понял, что его сознание вело все эти переговоры именно на чисто английском языке. А далее боль накрыла всё тело и матерился он и стонал, уже используя родной… хотя х… его знает какой язык у него сейчас родной.

Мучения закончились в тот самый момент, когда уже совершенно другой человек, он уже не разбирал их на внешний вид. Ему было совершено по барабану кто… Этот человек практически накрыл его лицо влажной марлей. Хватило всего одного только вздоха…

Скользнула злая мысль о допотопности медицинского обслуживания, что он будет жаловаться на это сельпо, а после… с трудом восстановив в памяти своё имя, он летел в пропасть на своём новом «хорьке», и вспоминая всех святых… нёсся по граням небытия: проносились кадры — источники жуткой тревоги; болезненная ноша развитых будто не по его воле событий…

* * *

Он смотрел мне в глаза: в его взоре застыло ожидание…

— Я совершенно не против того, чтобы вы, дядя использовали для своих нужд дом, который мы с Аннушкой приобрели по случаю в Эдинбурге, он удобен, находится в центре города. Почему бы и нет? Но вам нужен будет надёжный штат, а мои люди едут меня сопровождать в Лондон.

— Мы оплатим наше проживание, леди ди Роджадео.

Напыщенные слова человека, который просто не знает жизни, они били наотмашь своей глупостью.

— Как вы себе это представляете? Мне не нужна от вас арендная плата! Вы начинаете возмущать меня всё более и более!

— Ольга Андреевна, нам, возможно, придётся прожить в нём целый год. Мне необходим этот год для продолжения моих научных работ. Это становится уже совсем несносной привычкой! Я сам могу позаботиться о своей семье! Дом в Муроме продан, мы обменяли очень выгодно серебро России в лондонском банке. Тесть помог мне в этом непростом деле. Как только издание выйдет в мир, я получу приличный гонорар.

— Но жизнь в городе вздорожала, ваш договор с географическим обществом ещё не подписан, возможно, этих денег вам будет недостаточно. Вы же понимаете, что общество также рассчитывает на определённый процент вознаграждения. И я ещё раз повторяю, вам нужен штат! Лукерья и её семья не поедет в Эдинбург, я составила список невыездных людей из нашего имения в горах.

Он оторопело слушал, отслеживая мои передвижения.

Я же в еле сдерживаемом раздражении ходила из угла в угол своего кабинета.

— Все, кто приехал в последний раз с купцом Александровым из России невыездные из Золотой долины. Это мой приказ. Только я решаю этот вопрос в отношении каждого жителя отдельно.

— Ольга Андреевна, вы не слышите себя! Ваше положение ударило вам в голову, это не ваши бывшие крепостные. На данный момент они вольные и могут поступать, как им заблагорассудится.

Мне в какой-то момент будто перекрыло воздух. Потемнело в глазах. Я забыла, что в лабиринте нас слушает моя дочь. Стакан с водой, стоящий на столе врезался со всей силы в каминную доску.

— Послушайте, — подскочив к мужчине, теперь уже я сверлила его взором, а далее просто шипела разъярённой кошкой.

— В Эдинбурге меня пытались отравить. Не знаете почему? Откуда тянется этот шлейф? Сеньора Тереса подтвердит мои слова: я чуть дочь сиротой не оставила. Что скажете?

Николай побледнел и будто через силу присел на первое, что попалось. Стул качнулся под ним, покалеченная в горах нога еле согнулась.

— Кто?

— Не догадались? Кто сейчас отсутствует в имении? Вам понравилась красивая легенда о том, что моя личная горничная, увлечённая натура, решила с новой верой удалиться в католический монастырь? В Эдинбурге в дом ночью проник барон Берн-Калландер, он звал Жданку, просил показать мою с дочерью спальню. Но мы отправили уже девушку в Испанию на первом попавшемся судне, затем охрана обезвредила человека, которого в России мы с Дашей спасли от участи безногого калеки. У него были ключи от дома. Вы готовы в этот дом привезти своих детей?

— Где сейчас барон?

Голос дяди был без жизни.

Абсолютно.

Рушились все его надежды.

— В колониях Великобритании, на островах. Каторжные работы ему помогут прийти в себя. А сейчас я прошу вас Николай Григорьевич, придите в себя и вы, пожалуйста. Мне нужна ваша супруга на долгое время, я хочу по описи передать ей всё, что перед отъездом оставил в своих покоях её отец. Зовите его как угодно, граф, барон…

— Он ведь тоже уехал?

Мужчина, наконец, стал соображать, сопоставляя факты.

— Почему?

— Это был его выбор… не могу сказать более. В пригороде Эдинбурга накануне отъезда он купил себе графское имение, я привезла документы на право владения им, но не советую там показываться с леди Анастасией, по моим данным, у Владимира Афанасьевича в имении проживала его дама сердца на содержании. На момент его отъезда она была в положении.

— Вот почему вы вернулись в долину такой… Он узаконил будущего наследника?

— Именно вернулась, я будто потеряла веру во всех. Совсем неожиданно у меня получались навязанные мне знакомства. Я не хотела их, и в то же время не могла оказаться для всего света неучтивой. Улыбалась, тем, кому вовсе не хотелось улыбаться. Дядя Николай — вы достаточно состоятельны со своей супругой. Очень. Примите все ценности по описи, схороните их в своём основном доме и поезжайте с нами в Лондон. Живите отдельно в пригороде. Это имение вы уже знаете. Продумайте досконально все вопросы в отношении охраны. Не заводите опасные и ненужные связи. Перестаньте витать в облаках. Издайте своё творчество, но только на личные средства, давайте я вступлю в долю, этого я надеюсь очень выгодного мероприятия. Но не рискуйте детьми и супругой. Умоляю.

Разговор был долгим, он стал словно мостом, что наконец-то перекинулся между нами:

Через два дня я действительно передала всё содержимое сейфа купца Александрова по описи его дочери и поражённые на данный момент своей состоятельностью они уехали в долину Трёх озёр, собираясь вернуться к воскресенью. Сборы обещали быть недолгими. В пути по морю мы при хорошей погоде должны были находиться около трёх дней. Хотелось уже наконец-то выполнить взятые на себя родственные обязательства и к началу сентября вернуться в замок.

— Мамочка, мы на Рождество будем здесь, хорошо? И ёлку нарядим? И подарки своими руками…

— Хорошо Аннушка.

— Уголёк, он знаешь, будет очень скучать.

— Душа моя, мы обязательно бы его взяли с собой, но у нас полно раненных на судне. Сам сэр коммодор, говорят совершенно несдержанно, вспоминает всех, кого можно… что уж про других говорить.

— Да?

Аннушка, расширив глаза, слушала то, о чём мне рассказывали адъютанты его превосходительства.

— А ты покажешь ему осколки?

— Конечно. Пусть только он оправится окончательно, а то, говорят, выражается самое доверенное лицо Его Величества уж больно неподобающе. Дамам нельзя такое слушать.

Глава 25

Князь Николай взялся сопровождать нас с дочерью и мадемуазель Рене в Лондон. Мы с ним несколько вечеров обсуждали дела давно минувших дней и решив действовать с большой осторожностью, сошлись в согласии именно на этом плане. Мужчина без устали верхом курсировал из замка, в долину Трёх озёр улаживая перед отъездом все дела.

Анастасия с детьми, по уговору, на всё время нашего отсутствия, должна была оставаться в долине за ущельем. Также к ним перебралась бабушка Алекс. Я видела по хмурому виду дяди, что, именно так спрятав всех своих близких ему, становилось намного спокойнее. Он окружил наше дальнее имение, что расположилось среди сопок и гор Шотландии доверенными людьми из России, а также теми, кто жил в той местности с испокон веков. Через ущелье никто не мог появиться незамеченным. Оно всегда было под охраной.

Анастасия Владимировна уже полностью оправилась от последней тяжёлой беременности. Мы много времени с мадемуазель Рене и княгиней проводили на источнике. Аннушка нам что-то говорила о целебных растениях, которые нужно собирать в определённое время. Аромат лепестков, высохших и неказистых на первый взгляд был упоителен. Вдохновлённая её рассказами я действительно добавляла настои в ванны с минеральной тёплой водой. После принятия которых казалось, что одним мизинцем смогу пододвинуть горы, виднеющиеся вдали из окна. Девочка просилась съездить в одну ей известную долину. От её рассказов мне становилось просто дурно, везде казались озёра и реки, готовые затопить всё в округе, камнепады, оползни и ядовитые змеи.

— Матушка, верхом мы обернёмся за один день. Честно. Возьмём с собой сеньору Тересу и начальника нашей охраны. Сейчас самое время, мне просто необходимы листья с этого кустарника. А если удастся найти лечебный мёд, то в маленьких дозах он и твоим раненным поможет.

Про раненных Пётр Иванович Дунаев мне доклады слал ежедневно. После оперативного вмешательства они начали проходить через кризисное состояние, и это длилось несколько дней, а после, хотя процесс восстановления и был трудным, имея сильные и закалённые тела и дух, вояки однозначно шли на поправку.

Коммодор Бредфорд же был слаб, порой мне казалось, что мы потеряем его. Он метался в горячке, непонятный окружающим бред срывался с губ, что потрескались от высокой температуры. Нужных видов грибов, а попросту плесени не было в наличии, а найденная нами в подвалах некоторых жилых домов попросту не «работала». Это был не пенициллин. Мои запасы ещё из России все закончились, я не выбирала среди чинов, лечение назначалось всем одинаковое.

В итоге в ход шли совсем допотопные средства, и остатки трав, позаимствованные у местной лекарки, они также подходили к концу. Я надеялась, что именно в Лондоне мне на помощь подоспеет Дарья Алексеевна, но до столицы мужчину ещё нужно было довести. Перед глазами стояло его осунувшееся небритое лицо с чернотой под глазами.

Адъютант его превосходительства несколько раз обронил фразу, что, если случится худшее леди Бредфорд будет безутешна.

Металась встревоженной птицей, уставшей от бессилия между замком и нашим судном, стоящим на рейде в акватории. Раны на теле мужчины имели совершенно стабильный послеоперационный вид, но внутри шёл совершенно непонятный мне процесс. Я уже ни в чём была не уверена, подозревая о внутреннем кровоизлиянии одного из жизненно важных органов.

В конце концов, поддавшись на уговоры дочери одним прекрасным очень ранним утром, мы отправились-таки в горы. Лошади уверенно ступали по каменистой почве. Сдержанность и суровость этих мест просто не описать словами, они делают природу вокруг особой и неповторимой; поражало многообразие оттенков зелени, казалось, будто каждый листок и цветок стараются одеться в самый свежий и сочный цвет. И это только утром. Что же тогда происходит днём в этих местах? Постепенно тропа становилась узкой. Вокруг лежали большие серые каменные валуны. Казалось, их просто когда-то кидали с неба, засыпая ими всё вокруг. Они торчали из земли самыми острыми своими частями и порой доходили до уровня головы лошади.

Аннушка точно знала в каком направлении нам необходимо держать путь. Прислушиваясь к её описаниям, понял это и сеньор Роблес.

— Небольшое озеро или ручей? Оно всегда здесь было, мы никак не называем его. Хотя прадеды ещё рассказывали, что на этом месте раньше была долина. Похожее на подкову оно хранит многие тайны. Поговаривали, что пески внутри самой подковы зыбучие, что нет там дна. Под собственным весом можно уйти на самое дно океана.

— Почему океана? Море ведь далеко отсюда.

— Это так, донна. Но вода в озере местами солёная, откуда-то же она поступает.

Сеньор Роблес негромко рассказывал нам о том месте в которое так стремилась попасть моя дочь. Он не задавал лишних вопросов, это мне больше всего нравилось в этом человеке. Аннушка ехала, как совсем ещё неопытный наездник со мной в одном седле. Учитывая, что моего опыта было ещё меньше, испанец старался контролировать каждый шаг нашей спокойной кобылки. Сеньора Тереса замыкала шествие.

— Озеро будто берёт своё начало из отвесных скал, на них и растёт тот кустарник, о котором идёт речь. Там есть узкая тропа. Местные не любят эти места. Запретные поговаривают. А с чем запрет связан непонятно.

Озеро было действительно

Вода в нём, словно кристальное зеркало, отражала небо и облака, создавая впечатление утренней нереальности. Зелёная растительность, покрывавшая берега озера, распространяла вокруг него чудную атмосферу; по всем признакам оно таилось от посторонних глаз. И лишь на заднем плане возвышалась высокая гора, покрытая мягким и плотным туманом. Белоснежная вершина, которой теряясь в дымке тумана, становилась своеобразным логическим завершением в окружении бесконечной зелени.

Мы застыли на мгновение, любуясь этим совершенством.

Ветерок коснулся невесомо волос.

— Туман, он сейчас начнёт спускаться, и на определённое время видимость будет очень плохая. В этих местах жил когда-то отшельник.

Я почувствовала, как тельце дочери напряглось, её ручка сжала складки моей верхней юбки, на колене.

— От него осталась хижина небольшая, давайте поспешим. Переждём в ней туман.

По тропе, не спешившись с лошадей, мы последовали вслед за нашим провожатым. Приметно было, что всё же отряд движется к тем самым скалам, что нависли над водой.

Из головы не выходило обострённое и очень болезненное состояние коммодора. Все последние дни он был в бессознательном состоянии. Температура уже высоко не поднималась, на высокий же лоб мужчины часто ложились морщины, будто видел он что-то в своём сознании жуткое. Завидев крупные листы подорожника, жёлтый цвет подмаренника, а ещё люцерну, поняла, что оказались мы в очень нужном месте.

«— это — уже результат…», — данные травы я хорошо знала.

— Матушка, пройдём в хижину, в туман сборы делать не будем, вымокнут пледы и юбки. Мы сами потом заболеем.

Девочка, бесстрашно оказавшись на руках испанца, а затем на земле направилась в сторону хижины. Раздвигала руками высокую траву, словно хотела первой оказать в этом странном месте.

Мне помогли спешиться.

* * *

Хижина отшельника оказалась именно такой, как я её представляла — тёмной, поросшей мхом и очень загадочной. Внешне она была незаметной, скрытой среди зелени высоких кустов подножья горы. Почему-то мне подумалось, что на еле обозначенном втором этаже этого строения возможно находятся останки жившего здесь когда-то человека. Я что-то читала о таком жутком обычае.

Хижина напоминала просто высокий каменный завал. Однако при ближайшем рассмотрении, стало очевидно, что это не просто случайное скопление камней, а замысел умелого строителя.

Почти идеально сложенные один на другой камни поражали своей правильной формой. Более того, они держались друг за друга без видимой помощи цемента или других связующих материалов. Возможно, для соединения использовалась глина, не оставившая на стенах даже слабые следы своего существования. А возможно всё скрыли заросли мха.

Непритязательное на первый взгляд строение вмещало в себя всё необходимое для уединения и простоты жизни.

Глядя на эту хижину, рождались вопросы: кто же построил такой странный и удивительный дом? Каким образом у него получилось создать такое скрытное сооружение без видимых следов инструментов и помощи нормальных строительных материалов? Что привело этого отшельника в уединённую лесную глушь? Ответов на эти вопросы не было. Помещение внутри было поделено на две части, и ещё верхнюю, её создали по типу чердака. Лезть туда откровенно не хотелось, да и лестницы не было, зато виден был хорошо лаз над головой. Тёмный и пугающий. Посередине же первого этажа была выложена печь. Она отапливала обе комнаты.

И сеньор Роблес решив затопить это древнее отопительное нечто, оставил нас с дочерью наедине. Он просто корректно покинул тёмное помещение, возможно подозревая, что дамам нужно что-то поправить в одеждах после переезда. Мужчина шептал что-то о том, что как раз туман скроет от ненужных глаз одинокий дымок, который появится над озером из трубы над крышей.

Сеньора Тереса, решив организовать лёгкий перекус, доставала нехитрую снедь, что собрала нам с собой донна Пломмия. Я же, почувствовав за спиной движение обернувшись, заметила, как дочь в темноте скользнула к дальнему углу комнатушки. Присев, она молча явно что-то искала там.

— Матушка, помогите.

Закрыв плотно дверь в помещение, напоминающее маленькую коробочку, слыша, что за стеной в печь укладывают сухие дрова и тихо переговариваются испанцы, подойдя ближе увидела, как, подцепив ручкой плоский камень в полу, Аннушка пытается приподнять его. Помогая дочери, смотрела как после, наклонившись, она руками шарит в глубокой норе, что вела в подпол. Девочка тянула тканный и просмолённый чем-то мешок. Мне с трудом верилось, что я вижу практически непромокаемую вещь, не знаю с чем внутри, конечно, но это была именно она. Мешок, напоминающий примерно в два раза увеличенный чехол от профессионального фотообъектива сразу перекочевал в мой рюкзак.

Водрузив всё обратно на место и присев на лавку безмолвно облокотились друг на друга. Темнота вокруг — она порой уютнее всякого яркого свечения, особенно когда рядом такой вот маленький человечек сидит. Я будто не дышала, а затем спросила еле слышно:

— Что в нём?

Дочь пожала плечами.

— Не знаю, дома посмотрим.

— А откуда знаешь про тайник?

— Знавала я когда-то подобную избушку в горах. О таком потаённом месте всего три человека имели сведения, один из них — я. А двое других не могли попусту так всё организовать. Значит, предвидели что-то и схоронили для нас важное.

А затем пришло ощущение зимней прохлады, будто снега, что были на верхушке той горы стали вдруг очень близки. Холодная свежесть подкрадывалась с пола. А ещё ощутимо увеличилась влажность в воздухе, она шла от внешней каменной стены.

— Холодно? Прижмись ко мне дорогая. Дом вовсе не пригоден для проживания. В таком невозможно находиться, можно лёгкие застудить.

— Да?

И снова пристальный взгляд Аннушки в темноте.

— А если жить больше негде? Если кругом враги? Это всего на всего туман, днём камни прогреются, и всё же пойдёмте в ту комнату. Мы замёрзнем здесь. В горах так всегда.

Девочка легко соскользнула на пол и побежала на выход. Ещё раз внимательно глянув на лежащий рюкзак.

— Мы его потом заберём, нужно ещё собрать растения.

Почему мне в этот момент показалось, что растения были неосновной причиной, по которой мы приехали в эту глухомань?

* * *

Мы прождали в натопленной комнате примерно часа два, практически уже засыпая, кутаясь в тёплый плед, сидя на старом топчане. После же, выйдя из каменного строения, увидели яркое солнце, что пронизывало лучами серые облака, желая дотянуться до земли. А ещё удивительной красоты озеро.

В какой-то момент стоило только углубиться в зелень, что росла повсюду, руки сами потянулись к нужным растениям. Сеньора Тереса не отходила ни

Совсем близко возле воды набили один из мешков прибрежным тростником, считается, что растение оказывает отличное антисептическое, противовоспалительное и заживляющее действие. Собирая на мелководье ряску болотную, я потеряла счёт времени. Просила сеньору Тересу не ходить за мной в воду. У меня была с собой взятая про запас обувь. И я действительно чувствовала, как песчаное дно проваливается под ногами, приходилось прыгать с камня на камень.

— Матушка, нам пора.

— Сейчас дорогая. Просто необходимо довезти в целости её до дома. Только я не представляю, как. Это кладезь витаминов, антимутагенное свойство растения использовали даже при изготовлении лекарства от КОВИДА.

— Отчего?

Дочка оказалась рядом.

— Этот камень он будто глубже ушёл под воду под твоим дополнительным весом, переместись на другой, что рядом.

Я же давно уже замочив ноги, вновь наклонилась за тем, что заприметила совершенно недавно. Достав со дна мелководья небольшой, рыхлый включениями камень, напоминающий гематит, оторопело смотрела на него, а затем на дочь. Её личико было совсем рядом. Мы не отводили глаз от друг друга. Пальцы непроизвольно сжали находку в кулак и положили в карман фартука.

В голове не вмещалось осознание того, «что» я только что положила в карман, если, конечно, мои предположения верны. А ещё приходило понимание, что об этом точно знает моя девочка. «Его» видно-то было только из-за того, что я практически сняла всю колонию ряски с поверхности водного пространства. Дальше дотянуться моя длинная палка уже не могла, но и нормальный человек не пошёл бы в ту сторону по воде, песчаное дно, становилось всё глубже, оно вызывало реальное опасение. Увидев ещё нечто похожее, я подчистила видимое пространство мелководья, пододвигая увиденное мною палкой ровно до того места, на котором моя рука смогла дотянуться под водой до находки. Карманы одежды были полны. А после мы молча пробирались через высокий тростник, Тереса ждала на берегу.

Я сурово молчала, в темноте, укладывая находки, собираясь в обратный путь.

— Аннушка, ты нашла, то что искала?

В этих словах был определённый подтекст, который заставил девочку внимательнее ко мне присмотреться.

— Только листья, матушка. И немного засохшего мёда в дупле поваленного дерева, а ещё семью погибших пчёл. Я была осторожна, когда укладывала всё в ёмкости для перевозки, не волнуйтесь.

— Мы поговорим об этом дома.

— Хорошо матушка.

— Ряску нужно перевезти в воде, она не должна пострадать. Её будем вводить в питание больного каждый день, увеличивая постепенно дозу, а ещё постараемся это сделать внутримышечно.

Аннушка что-то хотела спросить, но не рискнула, мой голос был строг.

* * *

Обратный путь был напряжённым. Мы поместили ряску в подобие керамического горшка, заполнив его дно водой из озера. Верх закрыли плотно свёрнутой вкруг осокой. Распредели ношу. Заплечную сумку я молча, не передовая никому её в руки повесила себе за спину. На первый взгляд тяжёлый вид клади оправдывался моими влажными ботинками в ней. Дочь не смотрела мне в глаза.

Солнце пригревало, мы торопились. Умирающий мужчина на судне тревожил меня всё больше и больше. Думала о его маленьком сынишке, который вот так вдруг осиротеет в одно мгновение. Все эти сведения я почерпнула из рассказов его помощника и не хотела быть на месте его супруги.

А после переключилась мыслями на найденное нами как в самом озере, так и в хижине на его берегу. Я, конечно, читала Джека Лондона и много слышала про золотую лихорадку на Аляске, в Шотландии и в Австралии, но, чтобы вот на виду у всех… Там его, вероятно, много, но идти за ним на глубину опасно, действительно можно сгинуть навеки.

Возмущена была молчанием дочери. Хотя ночью, слыша её оправдания наверно была согласна с ними.

«— ну что я должна была сказать вам, матушка! Поедемте золото искать»!

Но это будет ночью.

Извинившись сто раз, она заснёт в моих объятиях.

Сейчас же я будто не принадлежала себе; не хотела проигрывать. Операция была проведена правильно, и по приезде я сразу занялась сборами.

Прежде всего приведя свой внешний вид в идеальное состояние, отмывшись от дальней дороги, переодевшись и спрятав все волосы, заручилась помощью донны Пломмии и мадемуазель Рене. Перемыла всё найденное нами и разложила на чистые ткани для сушки.

Перебравшись в отдельную чистую комнату с хорошим освещением, занялась приготовлением отжима из прекрасно перенёсшей путешествие ряски. Высушив и мелко измельчив её, через стерильную марлю пыталась добыть как можно больше живительного сока. Следящая за моими действиями сеньора Пломмия, несколько раз напоминающая, что все платья для Лондона на мне болтаются как на вешалке, наконец-то всё взяла в свои сильные руки.

В итоге пароварка уже стоящая на печи стала пополняться множеством подписанных флаконов. Стерилизация так нужных нам вытяжек из различных растений была пятикратной, температуру пара мы доводили до шестидесяти пяти градусов, боясь убить всё самое нужное для больного в них. Сеньор Роблес помогал извлекать из пароварки тяжёлую решётку с флаконами. Всё остужалось, а затем начиналось вновь. Главное требование к этим лекарственным формам — полное уничтожение ненужных микроорганизмов было достигнуто уже к позднему вечеру.

Я не успевала поговорить с дочерью.

Она пряталась где-то от моего сурового взгляда. А после, уже ближе к ночи, не найдя меня в своей комнате тенью, появилась в лаборатории. Не сводя с меня виноватого взгляда, сказала тихо:

— Ты поедешь к нему сейчас?

— Да милая.

— Я с тобой.

— Хорошо. Мне нужно рассчитать, насколько необходимо развести полученное лекарство раствором дистиллированной воды и ввести его внутримышечно.

— У тебя есть шприц?

Девочка была удивлена.

— Пётр сделал по моим чертежам из серебра давно уже, пробовала его на себе. Я его простерилизовала, иглы тоже. Всё уложено по разным сумкам.

— Но леди не должна видеть его превосходительство без одежды. Мамочка как же твоя репутация?

— У него сын такой же, как ты и супруга любящая, он умрёт и оставит свою семью на веки вечные одних в этом мире. Я многих видела в России без одежды и с моей репутацией ничего не случилось.

— Но это Великобритания.

— Неважно. Выезжаем. С нами будет сеньора Тереса и ещё куча людей. Я объясню, как подготовить больного к этой неприятной процедуре.

И всё же наше путешествие в Лондон должно было состояться в самых лучших на то традициях. Не буду утомлять читателя подробностями о медицинских процедурах и восстановительном лечении сэра Бредфорда. Сложно сказать, что помогло на самом деле: инъекции, отвары, бульоны сеньоры Пломмии, которые мы вливали в его бессознательное тело по капле или то эфирное масло, которое в самый последний момент перед нашим отъездом мне отдала Аннушка, с наказом пользовать его в микродозах, внося в организм больного иглами в определённые точки на манер восточной медицины.

Однако же перед тем как судно вышло из вод, принадлежащих нашему княжеству, мужчина начал расхаживаться.

Он стоял на палубе судна, поддерживаемый своим адъютантом, закутанный в шотландский плед и всем ветрам назло с интересом наблюдал за погрузкой наших с дочерью вещей.

Мы встретились с ним взглядом в тот момент, когда в одно из своих дежурств возле бессознательного пациента я поняла, что он пришёл в себя и наблюдает за ситуацией в каюте из-под приспущенных век.

— Сэр вам лучше? Вы слышите меня?

Кивок. Утвердительный.

— Это к лучшему. В Лондоне вами займутся лучшие врачеватели Его Величества. Нам пора в дорогу.

Его молчание никого не удивляло, возможно, он всегда был немногословен, ещё до ранения. После такого состояния это было весьма оправданно. Достаточно было того, что коммодор всё понимал, шёл на поправку и что-то медленно шептал своему адъютанту хриплым голосом.

Офицер же приставленный по долгу службы к его превосходительству, был из старинной аристократической английской семьи, носил титул виконта и по моим предположениям, в Лондон возвращался с большим нежеланием. Брачная ловля под названием «сезоны» была в самом разгаре.

С виконтом, который поведал мне о частичной потере памяти своего начальника, накануне нашего отбытия состоялся не очень приятный разговор, который я отложила в сознании на дальнюю полку, не желая думать об этом хоть какое-то своё настоящее время.

— Его превосходительству сейчас очень важен покой, хороший уход, питание и свежий воздух. Потеря памяти — возможно, нежелательные последствия наркоза, возможно длительного пребывания в холодной воде Атлантики. Всё постепенно восстановится, уверяю вас.

— Миледи я вынужден буду доложить руководству…

— О чём виконт?

— О тех процедурах, благодаря которым милорд Бредфорд пришёл в себя. И о раненых которых вы оперировали.

— И?

— Они все мужчины, ваша светлость.

— Я не делала ничего такого, за что мне было бы стыдно. Со мною всегда была моя дуэнья и охрана, они могут это подтвердить. В России во время военных действий мы с кузиной открыли целый госпиталь для таких вот раненных. И они все были мужчинами — единственное о чём прошу вас, рассказывайте только факты без домыслов и эмоций, не забывайте — все эти люди обязаны мне и моей команде жизнями.

Не осознавала в тот момент, что разговор мог слышать мужчина, который ещё несколько дней назад лежал без сознания в самой лучшей каюте нашего судна.

Если честно, то мы спешили и было не до сантиментов: князь Николай, полностью управившись с делами дал наконец команду к самым настоящим сборам, и всё как-то сложилось очень быстро. Может быть, потому, что мы практически уже были готовы к этому.

Я полностью уверена за свой гардероб, этот вопрос контролировала мадемуазель Рене. Погрузка дорожных сундуков и прощальный обед; сборы сеньоры Пломмии с супругом, взволнованное личико виконтессы Рене д' Оверни, которая очень смущалась суровых взглядов адъютанта и офицеров команды. Охрана, мой личный ювелир, сеньора Тереса с племянницей, нянюшка, дядя Николай: все были готовы.

Итак, последняя ночь в замке и, конечно же, разговоры с дочерью, которая с самым невозмутимым видом дала мне понять, что всё найденное золото в озере, присвоено нами незаконно. Как, оказывается, всё это принадлежало Его Величеству.

— Не переживайте матушка, оно уже переплавлено в слитки, на них стоит ваш герб. Теперь оно ваше.

У меня в сознании возникла ловкая схема как не наше, стало вдруг нашим. Сглотнула слюну, застывшую в гортани.

— Что было в мешке, который мы нашли в тайнике?

Вновь шептались с Аннушкой в гардеробной как заправские шпионы.

— Немного золота в таком виде, как нашли вы его в озере, а ещё документы: когда-то так уже было.

— Документы?

— Да. Просто запасной вариант, матушка, на всякий случай. Я думаю, мы должны после Лондона вновь осесть на непродолжительное время, как получиться, в замке. А затем для всех просто исчезнуть, захватив с собой всё самое необходимое, в том числе и доверенных людей.

— Ты почему-то говоришь загадками, дорогая. Куда исчезнуть?

— Понимаешь, мне кажется… Возможно, только, кажется, но всё складывается будто не в нашу пользу. Круг сужается: вновь пришло письмо от старшего брата твоего бывшего мужа.

— Я их не читаю уже вовсе. Думаю, в Лондоне госпоже маркизе и её дочери не может что-то угрожать.

— И всё же нам советуют затеряться в большом городе, это будет правильно. В котором нас никто не знает.

— Эдинбург? Нам советуют? Кто?

— Нет. Мы покинем Великобританию. Отвезём твоих раненных в столицу, благословим на счастливую семейную жизнь Дарью Алексеевну и для всех отправимся на уединение в своё имение в горах. Интуиция меня ещё никогда не подводила.

— Меня беспокоит важный вопрос: дом в Лондоне, как его найти?

— Я знаю где он.

Аннушка была невозмутима, хотя…

— А вот ваш отчим, матушка, который, конечно же, пожалует с визитом…

Откинув голову на поредевшее количество моих вещей, висевшее на плечиках в гардеробной я задумчиво смотрела в темноту. Отчим у меня, конечно, теоретически был. Но практически я видела его только предположительно во сне…

* * *

Не дождавшись восхода яркого солнца, рассматривая затянутое тучами небо, утром следующего дня в сопровождении охраны, верхом мы направились за ворота нашей крепостной стены.

Нас ждали шлюпки и двухдневный путь по морю на линейном судне, хорошо вооружённом, которое в непогоду переходило на моторное управление. На нём, как только мы с дочерью и мадемуазель Рене, оказались на палубе, я встретилась с кратким приветствием и мрачным взглядом лорда Бредфорда.

Князь Николай, не видя в том ничего удивительного, совершенно справедливо предполагая, что у благородного вояки в чуть ли не генеральских погонах, волею судьбы оказавшегося на нашем судне, на погоду болят места ранений и всё, что может болеть в принципе, молча сопроводил дам в предполагаемые для них каюты.

Но казалось, недовольный взгляд мужчины преследовал меня и

— Матушка, господин генерал злится на тебя?

— Он коммодор, Аннушка, ну что ты, отчего ему злиться-то? Не я же его ранила, не я затопила его флагманское судно. Мы просто спасли многих людей, что смогли выплыть из этой заварушки. Вспомни дядюшку Николая, он тоже был вечно всем недоволен после болезни. Скоро лорд Бредфорд окажется в заботливых объятиях своей супруги, встретит любимого сына, и морщины на его лбу расправятся. Нам всего лишь предстоит одни совместный обед в кают-компании — вкусный, тобою любимый ирландский и такой деревенский Irish stew (томлённые вместе крупные кусочки баранины, лука и картошки), а ещё, возможно, five o’clock tea. Сеньора Пломмия уже составила меню на всё время нашего путешествия. Не переживай, всё будет хорошо.

— Его взгляд пронзил меня как острая рапира!

Отдёрнув полог, девочка вскочила на полку, которая должна заменить нам кровать в путешествии, к ней присоединила Шеба.

— Защищайтесь, сеньора!

Она нападала на добермана.

В руках у дочери оказалась любимая палка собаки для дальнего броска. Завязалась потасовка. Шеба была в восторге, она пыталась облизать довольное личико Аннушки.

— Вы что творите? Леди Анна-Мария! Оставьте немедленно в покое мебель каюты.

— С этого момента я пират матушка! Сдавайтесь!

К нам вбежала мадемуазель Рене.

— Мы явно уже не стоим на месте, леди Ольга судно выходит из бухты, в иллюминатор я видела проплывающие мимо верхушки башен нашего замка!

Аннушка бросилась на выход, верная и целеустремлённая добермана за ней. Через некоторое время голосок девочки звучал на палубе.

— Поднять паруса!

— Отдохните ваша светлость, нянюшка присмотрит за девочкой. Она на судне очень уверенно себя чувствует.

— Она везде уверенно себя чувствует и верховодит Сашенькой Соколинским, жаль князь, его оставил в имении. Её манеры оставляют желать лучшего. Что скажет общество в Лондоне?

— У юной леди прекрасные манеры, когда она их хочет показать. А в остальном это просто ребёнок, который не растёт в вечном страхе за свою маменьку и будущее.

— Рене!

Слова молодой девушки резанули по самому сердцу. Я бросилась к ней с объятиями.

— Вам ничего не грозит с нами. Ваша внешность совершенно неузнаваема. Времена диктатуры во Франции закончились.

— Вы не поверите, Ольга Андреевна, в нашем доме матушка всегда держала для меня «подружек», очень похожих на дочь своей благодетельницы. Она одевала нас примерно одинаково, воспитывала, требовала для них догляд от гувернанток.

Сейчас все эти девушки остались работать в салоне в Эдинбурге. Они красивы, с манерами настоящих леди, так похожи на меня в чём-то. Взятые из бедных, голодающих семей из милости, девушки благодарны судьбе, совершенно не догадываясь о том, что в любой момент в случае опасности должны были заменить настоящую дочь герцога д' Оверни, который в своё время участвовал в заговоре против республиканцев в Париже.

— Почему герцогиня не спряталась в нашем имении в Шотландии? Она ведь знала о нём?

— Это было нашим запасным вариантом, матушка до последнего верила, что отцу удалось спастись. И только в бреду, уже сильно измотав себя нервами и ожиданиями, потеряв веру, она несколько раз говорила, что в тот день обезглавили не только королей из рода Бурбонов… Что Валуа, стремясь спасти такую ненавистную им ветвь престолонаследников, также невинно сложили головы на гильотине.

У меня по спине пробежал табун мурашек. Я плохо знала историю Средневековья, но что-то зловещее прозвучало в этих словах.

Будто существовал какой-то злой рок над нашими семьями.

Монархию во Франции восстановили, но это вовсе не надолго, и я не помнила, чем закончиться новая революция в одна тысяча восемьсот тридцатом году. Что ожидает нового потомка Бурбонов через четырнадцать лет? Отречение от престола и…?

— Вы смогли бы вернуться в Париж? Рената?

Так, я звала её только наедине, в порыве откровенностей. Немного на латинско-православный манер, утверждая, что смысл этого имени — «возрождённая», и оно не зря нам дано свыше.

— Нет, ваша светлость. Мой страх перед этой страной не имеет обратной силы. Но и в Лондоне нам не стоит задерживаться.

— Почему?

Девушка молчала.

— Рената.

Я оторвала её от размышлений.

— Матушка не любила этот город, постоянно вспоминая Орден. Не могу дать полного объяснения этому сообществу людей, герцогиня считала, что со времён ещё Елизаветы Тюдор, в этой стране, и тем более в её столице слишком развита шпионская сеть. Она утверждала, что охота на наши семьи началась ещё в средневековье и есть тайна, которую члены Ордена могут сразу различить в тех или иных представителях наших семей. Между нами говоря, я опасаюсь за вас, мадам и за леди Анну-Марию, вы незримо отличаетесь от дам, которых я привыкла видеть в салоне.

— Мне буквально хочется сказать вам, душа моя, что мы не сойдём на берег этого города. Что сопроводив лорда Бредфорда и его команду до места назначения, мы обязательно вернёмся за надёжные замковые стены. Но давайте не будем преждевременно сгущать краски. В любой момент мы сможем уехать никого, не уведомив об этом.

Именно на этой успокоительной ноте, не сговариваясь, веря в самое лучшее, попытались закончить разговор. Ведомые, самой судьбой и обязательствами по отношению к другим людям, мы ничего уже верно не решали сами. Игры богов — древние греки считали, что их невозможно изменить…

* * *

Взяв на вооружение слова Ренаты, надев новый наряд к обеду, старалась вести себя как подобает леди, получившей воспитание в высшем обществе Лондона.

Аннушка, наигравшись на палубе, а, затем самостоятельно посетив владения сеньоры Пломмии, принимала в данный момент дневной сон. Я знала это её настроение — она для себя решила не усложнять жизнь излишними эмоциями и знакомствами. Аннушка умела избегать этого, пользуясь тем, что является маленькой девочкой. Нежеланные люди для неё не существовали.

— Я не оставлю эти комнаты без надзора, матушка, позовите нянюшку Луису, пусть расскажет мне легенду о той птице и посидит со мной, пока я буду спать. И сеньориту Пилар, она смешно делает театр из платочков. Этот господин: «главный» — как его там, глаз с меня не сводит, — бурчала девочка, вытирая мокрое личико, после водных процедур перед сном.

— Шеба, ко мне.

В итоге прикрывая двери наших комнат на судне, я оставляла дочь под такой охраной, которую, наверное, не устанавливали и для королевских наследников.

* * *

— Ваша светлость.

Сам находясь

Нас ожидал обед в самых лучших традициях английского высоко светского застолья.

В каюте компании, отделанной натуральным деревом и бархатом, горели свечи в канделябрах. Их тёплый свет отражался в глазах невозмутимого мужчины, который чинно восседал, напротив. Практически во главе стола. Он был одет по форме и, несмотря на свои ранения, выглядел весьма неплохо. Полумрак каюты создавал атмосферу загадочности и таинственности, словно притягивая внимание к происходящему за столом.

Всё в этой каюте, а, можно сказать, и зале, воссоздавало атмосферу времён прошлого — мебель красного дерева, картины старых судов и карты морей. Я позволила себе как-то обновить здесь галерею, и мои парусники гордо взбирались на морские кручи.

Мужчина — лорд, ожидавший очередную смену блюда, принимавший пищу весьма элегантно, но с видимыми усилиями из-за ранений, он был коммодором в полном смысле этого слова — воинственным и благородным.

Однако.

Его молчаливое присутствие давило.

Казалось, мрачный взгляд, замерев на мне, сканирующий через весь длинный стол каждое моё движение не отпускал. Мадемуазель Рене была напряжена до придела, ела как птичка, а по сути, просто отбывала своё присутствие в этом обществе.

Князь Николай, не любивший баранину, установивший в своём доме моду на борщи, щи и каши с наваристой подливой, я думаю, также мечтал сбежать к своим картам и книгам. Мой же корсет — бюстье был так утянут преданной камеристкой, что я дышала делая это через раз, зато грудь в аккурат легла как надо в платье «Жозефины» — как я его называла. Оно было весьма скромным по общепринятым стандартам, учитывая нашу скорбь по герцогине, декольте я прикрыла кружевной тонкой косынкой.

Мне кажется, взгляд мужчины застыл на моём кулоне с мордой дракона в стиле ди Роджадео. Он свисал по средневековым традициям ниже груди и был особо закреплён на лифе. Алмазы на короне маркизы сияли в свете свеч, я подозревала об этом, кулон привлекал внимание.

Редко расставалась с украшением, по приказу дочери, одевая в тон те или иные серьги. Но на руках в данный момент были только тонкие перчатки в тон основному платью и цепочка браслета. Я избегала ношение перстней и колец, дабы не акцентировать внимание на своём разводе.

— Леди ди Роджадео, ваша дочь?

Я не поняла вопроса, если честно и чувствовала, что мужчина подбирает слова, так, если бы он не совсем уверенно владел английским языком.

Списав всё на возможную контузию, решив этот момент дописать в его медицинскую карту, которую я хотела после передать следующему лечащему врачу, тихо ответила, что девочка, согласно установленному правилу, сейчас принимает дневной сон.

— Милорд впечатлён навыками вашей дочери вести ближний бой. Девочка занимается с наставником на рапирах?

Адъютант его превосходительства был весьма любезен. Виконт производил хорошее впечатление в принципе. Мне нравился такой тип мужчин. Лёгких в общении. С ним нужно было чётко установить грань. И в принципе он был безопасен.

Главной его задачей в жизни было по возможности вовсе не жениться, но дамское общество он любил. Хотя бы за возможность определённого флирта. Ни к чему не обязывающего, конечно. Для него это была игра, сродни играм богов в греческой мифологии. Холодность же от леди, любой, он воспринимал как вызов.

В данный момент таким именно вызовом была мадемуазель сидящая напротив него. Благородная, юная виконтесса из Франции, весьма состоятельная о чём свидетельствовало тонкое бриллиантовое ожерелье под прикрытием газовой косынки — фишю в области декольте. Девушка была просто манекеном, который не обращал внимания на его лёгкие знаки внимания.

«— Хм… бриллианты днём», — вы скажите.

«— Возможно это признак отсутствия вкуса у юной леди».

Но на девушке больше не было украшений.

Только тонкая нить, подобранных и огранённых лучшими мастерами, идеальных бриллиантов. В дополнение обстановка в каютах — компании весьма напоминала вечернюю. Она была полна гармонии с обликом виконтессы, что на удивление с удовольствием вступила в беседу на чистейшем языке своей родины с боцманом милорда Бредфорда — бароном Кристофом Дюфур, который вдруг обронил фразу, что помнит герцога д' Оверни, что батюшка много лет назад возил его когда-то в детстве в Версаль, в надежде представить ко двору.

— Это был ваш отец, миледи?

Лёгкий румянец лёг на немного смуглую кожу девушки, она стала похожа на бархатный лепесток дорогого экзотического цветка, который он видел когда-то в оранжереях королевского дворца. Девушка же в ответ на этот не очень корректный вопрос, заданный с чисто французской горячностью, только в согласии прикрыла глаза.

И это было выше его сил!

Он даже не понял, в какой момент для его сознания началась охота. Но она явно уже длилась две четверти часа, возможно, и больше.

Тонкий флёр тайны, казалось, окутывал леди, к нему хотелось прикоснуться, поймать… не отпуская.

— Мне кажется, я наблюдал за сражением и игрой собственного ребёнка. Мысленно я был на стороне леди Анны — Марии, скажу честно — я проникся. У девочки прекрасное воспитание, она сражалась с юнгой и при этом что-то говорила ему на испанском языке.

Эта фраза раздалась с другого конца стола как гром среди ясного неба. В голове пульсировало словосочетание о собственном ребёнке.

— Благодарю вас, лорд Бредфорд. Я передам княжне ваше мнение.

Интонацией и всем своим поведением я хотела дать понять, что не готова дальше поддерживать разговор о своей дочери. Его же лицо закаменело, когда он услышал титул Аннушки. Глянув в глаза сеньоре Тересы, стоявшей практически за спиной сидящей за столом Ренаты, я подала знак к ещё одной перемене блюд.

Николай, вздохнув с облегчением и понимая напряжённость ситуации, через некоторое время предложил мужчинам уединиться в кабинете капитана. Предлог — он весьма был благороден: шотландский виски. И тут удивившись я услышала фразу коммодора о возможностях в его положении принимать алкоголь. Он вновь обращался ко мне, несмотря на то, что ему было, однозначно больно говорить.

— Я не рекомендую вам этого делать, ваше превосходительство.

— Леди, я могу вас для прогулки пригласить на палубу судна? Нас обязательно позовут на десерт. Я бы с удовольствием принял свежезаваренный кофе. Госпожа маркиза?

У меня не было возможности отказать в этом невинном мероприятии человеку, который был старше меня лет на десять, имел супругу и сына и возвращался с военных действий в их нежные объятия. Он с усилием и трудом подбирал слова, желая возможно

Почему мне казался внутри этого достойного человека живший по своим правилам опасный хищник? Не знаю. С того самого момента, когда он, прикрыв веки, наблюдал за моими действиями, думая, что я считаю его спящим, я не верила ему. Привыкнув доверять своим инстинктам; или это всё ещё последствие нашего разговора с Ренатой? Открыто, впитывая визави всем своим существом, взглянула через всю длину стола.

В голове раздался шорох шин.

Они ехали…

По мокрому после дождя… асфальту!

Машины, этот звук приближался.

Мой взгляд перешёл на аккуратное платье из шёлка цвета тёмного шоколада. Тереса. На её незамысловатый фартучек на тон светлее.

Мир качнулся вокруг.

Мой голос, возможно, изменился. Рука потянулась к виску, а после повисла в воздухе и опустилась обратно на стол.

— Вынуждена отказаться сэр, я не очень хорошо переношу путешествия по воде.

Сеньора Тереса с удивлением подняла бровь.

— Сожалею, что не смогу составить компанию вашему превосходительству, однако вам же однозначно прописываю воздушные и солнечные ванны. Я вынуждена откланяться, господа. Леди д' Оверни, сопроводите меня в каюту.

Буквально через несколько минут, справившись с небольшой качкой, понимая, что у меня действительно разболелась голова, встретив встревоженный взгляд дядюшки, расправив аккуратный шлейф наряда, я спокойно покинула столь изысканное общество. Прекрасно понимала, что нашла весьма объективную причину пропустить пятичасовое чаепитие в кают-компании. И на удивление была этому весьма рада.

«— непростой человек, но будь он прост, то, вероятно, не стал бы коммодором целой эскадры Его Величества, но пусть этим занимается его супруга, я же свой долг гостеприимной хозяйки исполнила».

— Сеньора Тереса мне не здоровиться. Возможно, корсет мы немного перетянули, и сказывается нехватка воздуха.

Шептала женщине по дороге.

— Мадемуазель Рене, прошу вас не выходить без моего сопровождения на палубу.

— Слушаюсь ваша светлость.

Девушка слегка присела. Мы перебросились с ней всё понимающими взглядами.

Следуя же далее по коридору в сторону комнат, в которых нас расселили, просила сеньору Тересу направить ко мне в кабинет начальника охраны.

Глава 27

Она вышла, оставив после необъяснимый аромат тихой роскоши. Во всяком случае, ему так показалось.

Не тот удушливый парфюм, которым Лара заливалась, и от него не было спасения даже в лифте собственного дома, у леди ди Роджадео он был неподвластен времени, сдержан, такие ароматы не предназначены для привлечения внимания, напротив — они излучают уверенность и изысканность.

Дорогой и элегантный, «простая утончённость, женщина высшего качества» — ненавязчиво всплывало в сознании.

А после…

«— она в своём праве»…

Вправе вот так встать и под самым благовидным предлогом покинуть застолье, которое вроде только началось. Побледнела, сказалась нездоровой, и всё…

Просто леди, хозяйка положения и всего вокруг…

Раздражение, выпестованное и взращённое собственными мыслями, росло с необратимой силой. Хотелось виски и того состояния, когда можно сказать всё, что думаешь в этой ситуации. Потребовалось мысленно сжать кулак, да так, чтобы раздавить хрусталь с чистой водой на миллиарды осколков. Он взглянул на мужчин, сидящих за столом, их лица застыли масками.

Не хотелось признаваться самому себе, но он уважал многих из них. Нюхали порох — наслышан: воевали с турками и шведами, со Штатами и Наполеоном, были в плену и рвались домой через горы Кавказа, тонули в океане — сдыхали и возрождались вновь, как птица Феникс — мать её.

Он не воспринял её отказ от прогулки с обидой, нет: она явно что-то почувствовала. Хотя он не давал повода.

Однако она настороже. Он знал свою Олю.

Она ощущала угрозу. От него?

Нет. Неясно пока.

Опустив взгляд, пытался разобраться в себе:

«— п*…ц, как они оказались в такой вот ситуации? Почему его собственная жена и ребёнок воспринимают его как совершенно чужого человека, что за игры… богов, б*….»?

Его не оставляли воспоминания о двадцать первом веке. Лучше бы их не было! Он очнулся в бреду, весь зашитый, с обезображенным телом, с чужим именем, в плену чужих людей, нравов, порядков и предполагаемой семьи.

Леди ди Роджадео, проводя над ним опыты с новым лекарством, утверждала, что он обязательно поправиться.

«— … идиотка: от такого удара судьбы ему уже точно не оправиться, он сдох, разбился в горах, не справился с управлением, лишился всего, вылетев с серпантина дороги в ущелье, там в двадцать первом веке, чтобы контуженым уродом возродиться в каком-то грёбаном средневековье. Судьбе угодно забавляться: ведь первый, о ком он услышал, это о пропавшей собственной супруге — богатой дуре, которая живёт по правилам, установленным ею самой. Чего ей не хватало в прошлой жизни? А вообще, она ли это»?

Он приходил в себя и наблюдал, слушал байки служивых о героической леди, которая в России открыла госпиталь для тех, кто воевал с французами, а, затем, разведясь с каким-то там лордом, приняла богатейший титул в родственниках, у которого когда-то были короли Испании. Когда она успела выйти замуж за другого? А затем развестись?

Но ведь он тоже женат на другой!

Крыша ехала и не собиралась вставать обратно!

Спасительное бессознательное состояние-где оно?

В каждый приход в себя молча понимал смысл окружающего через раз. Мысленно проговаривал английские слова, знакомые с института. Благодарил старую шизу — англичанку, что муштровала их день и ночь, устраивая бесконечные зачёты.

Вот он кому был действительно благодарен.

Откинул голову, прикрыв глаза. Как изменить себя и стать лордом, мать его?

— Милорд.

Адъютант помог встать.

— Господа, я оставлю вас.

Хриплый, контуженый голос.

Они медленно шли по коридору к его каюте, в глазах отчётливо — бесформенными бликами мелькали тёмные пятна. Облокотившись плечом, а затем спиной на стену, лорд Бредфорд замер.

— Милорд, возьмите себя в руки, нам просто необходимо дойти до каюты. Иначе поднимется паника, леди сведёт брови… и начнутся опять… инъекции.

Его сопровождающий явно боялся того, что делали с ним по приказу её светлости. Инъекции. Вставленные глубоко иглы в определённые точки тела — это норма в его прошлой жизни. Дикость же в этой.

— Я справлюсь, виконт. Мне нужно время.

Ему помогли раздеться и разместиться в уютном кресле.

Открыли окно.

Не иллюминатор, а именно небольшое оконце. Свежий воздух хлынул в комнату — нет больше запаха плавленого воска. Всё стало ярче, свежее и полное надежды на лучшее. В который раз он убедился, что ему предоставили самое комфортное место для проживания на судне: с полноценной кроватью, санузлом и маленьким закутком для приготовления пищи.

«— нельзя её видеть, это просто противопоказанное для него мероприятие. Её и дочь. Иначе он, как Отелло, придушит эту женщину собственными руками. У них и без него однозначно, всё хорошо, он не смог бы дать девочке такое будущее. Главное — отладить сейчас своё — личное».

Глаза закрывались сами, и вот уже во сне или всё же наяву он видел дом, там в будущем. Квартиру в высотке с современным ремонтом. И девушку, которую он просто из интереса и похоти в её четырнадцать лет сделал своей женщиной.

Она склонилась над кроватью, держа в руках пиалу для кормления младенцев.

Мужчина.

Недвижимый. Только глаза жили на его измученном лице.

«— Святые угодники! Ларочка».

Он бился в сознании, истерика накрывала…

Как же нелепо прошла вся жизнь!

Преданная и такая любящая, она ухаживает за ним, парализованным, а он ничем не может помочь. Ничем! Похудевшая и уже совершенно без того самого лоска. Кое-как причёсанная и в стареньком домашнем костюме.

Бросились в глаза изломанные ногти на худеньких пальчиках. Шепчет ему что-то о чудесном лекарстве, которое обязательно доставят завтра из Японии, и об операции в Корее. А мужчина, лежащий недвижимо на его кровати, как-то странно смотря вбок и будто вдаль, видя что-то неподвластное для других, не сводит с него взгляда.

Он видит!

Смотрит в самую душу. Он вложил в этот взгляд все силы, упрямой и такой привыкшей к повиновениям «своей души».

Георга тянуло к этому телу, он упирался. Цеплялся за образ дочери, воинственно махающей рапирой на палубе, цеплялся, как за якорь, за образ Ольги. А взгляд лежащего преследовал, словно понимал, что им нужно поменяться обратно:

«— Я просто обязан вернуться, уступи»!

«— Нет»!

«— Понимаю, что поступаю подло»!

«— Но, нет! Я научусь быть другим».

«— Позабочусь о новой семье, о сыне, и никогда более не пошлю людей на верную смерть. Нет»!

«— Клянусь».

И всё же его затягивало, хотелось ощутить тёплые руки этой девушки на своём теле и попасть под воздействие нежного лучистого облака, которое исходило от Лары, оценить то, что не ценил раньше. И только недвижимое, страшное в своей немочи, тело удерживало от последнего шага.

Это было когда-то его тело!

Оно с ног будто покрывалось тёмной дымкой забвения. Никогда! Эти ноги никогда уже не встанут на землю, ведь было понятно, что мужчина уже не станет прежним. Никогда! Он представлял, как его буквально по частям вытаскивали из разбитой машины.

«— Нет»!

Он не вернётся. Эта борьба, она могла бы продолжаться вечно, но «тело» потеряв последние силы в этом противостоянии, закрыло глаза. От него отделилось что-то. Не дымка, не образ.

Он не видел что. Он чувствовал.

Энергия, которая имела дар всё видеть.

На момент стало невыносимо горько и пусто.

«— Ты обещал, мой сын, он остаётся с тобой».

Это прозвучало в сознании.

А затем пустота…

И громкий крик раненой навылет души, которую он оставлял в двадцать первом веке навсегда: он раздался, убивая всё, что было ещё не убито в нём.

«— Ларочка, девочка моя».

«— Прости».

Горькие слёзы прощания — их было не остановить.

Оказывается, душа может не только видеть, она может раскаиваться, и даже горько рыдать.

* * *

Высокие аккорды в повествовании как же тяжело после них автору говорить о простом и житейском… Он, словно потерялся в лабиринте восхитительных звуков, остаётся безмолвным, ошеломлённым и немного потерянным. Как измерить эти непостижимые переживания, свести их в слова, когда все его мысли витают ещё в том магическом пространстве, созданном последним сюжетом?

Житейское, простое и обыденное, словно теряет свою силу и красоту рядом с этими высокими аккордами, которые так потрясли его мысли и вдохновили душу.

И всё же…

Склонив голову над столом маленького кабинета, который затерялся в конце длинного коридора огромного судна, леди Ольга без устали, практически всю ночь будет заполнять выписки из историй болезни каждого, кого она лечила и выхаживала.

На следующее утро, немного отдохнув, она начнёт приём больных, с тем чтобы к трём часам дня неспешно сойти на землю самого дорогого и охраняемого причала в Лондоне. Не попрощавшись, просто по английскому отстранённо, она спустится по трапу. Так, будто рождённая и выращенная в России княжна, она с детства понимала, что вокруг таких, как она, должна вращаться вселенная.

Её сопровождал личный штат охраны и служащих на неё людей — горничные и нянюшки, дочери, верный пёс. В порту ожидало несколько экипажей.

Всё.

А к чему долго раскланиваться, если каждый, кто был удостоен её вниманием, хоть однажды, пожелал ей сегодня доброго утра, сказал вежливое «миледи» и, благодаря от всего сердца за возможность жить и вернуться к семье, поставил свою подпись в истории болезни о том, что всем доволен и не имеет никаких претензий к благородной леди.

Он смотрел ей вслед, на столе в уютной каюте, которую страшно было покидать, лежала рукопись, сшитая и пронумерованная — его история болезни и осколки, изъятые из тела во время операций.

Поражала выдержка и несломленная воля этой прекрасной женщины.

Не хотелось уже знать, как они здесь оказались. Он не мог того осознать полностью. Последнее видение что-то изменило в нём навечно. Ему виделись в сумерках изношенные, грязные солдатские сапоги, которые всю эту ночь вытаптывали у него в сознании всё сорное и отвратное.

Перед тем как с прямой спиной, грациозно нагнув голову, взойти в экипаж при помощи грума, она ещё раз обернулась в сторону судна.

Шляпка — капор с широкими полями скрыла выражение лица. Многие на судне сняли головные уборы и склонили головы. Просто из уважения.

Он слышал, он явственно слышал, как она прошептала:

— Прощайте господа, даст бог — свидимся, а нет… так тому и быть.

* * *

Многолюдье улиц, вереницы экипажей уже не волновали более. Высокие каменные дома, выстроенные практически в едином стиле, чужие жизни вокруг и уверенный взгляд дочери, которая ещё на судне объяснила сеньоре Тересе, куда нам нужно будет ехать.

И вот за последним экипажем закрылись крепкие металлические ворота имения. Здание стояло обособленно. На его крыльце замерло несколько людей.

Ещё вчера я уведомила сеньора Роблеса, что находящиеся при исполнении своих обязанностей люди в этом доме должны быть рассчитаны, а проще говоря, отосланы в отпуска на всё время

Я в данный момент была безумно утомлена практически бессонной ночью и с полным безразличием смотрела на чужую экономку и пожилого дворецкого, почтительно замерших в холле. Как я поняла, всех этих людей нанимало агентство. Ничего, месяц посидят дома, аккуратно тратя отпускные. Сейчас же охрана глаз с них не спустит. Хотелось приклонить голову на мягкую подушку и забыть взгляд из-под густых бровей только одного человека.

— Матушка, вы бледны.

— Спать, Аннушка. Дико болит голова, этот капор сдавил мне виски, я вполне готова надевать и чепчик на улицу, отчего француженки так мучают себя? Где здесь спальни? Выдели мне самую уютную и бесшумную. Проследи за документами и особым багажом.

Девочка раскачивалась с пяточки на носочки и, довольно хмуря бровки, с удовольствием кивала утвердительно.

— Заручись поддержкой мадемуазель Рене. Дорогая, всё на ваше усмотрение. Дом полностью поступает в управление вашей милости, дайте мне сутки на восстановление. Пожалуйста. Лорд коммодор своим присутствием выкачал из меня всю энергию. Господи, как такое может быть?

В итоге мы поднялись по широкой деревянной лестнице на второй этаж. Три молоденьких горничных стайкой испуганных птичек собрались возле апартаментов хозяйки дома. Они присели в глубоком реверансе, и я заметила, как у одной из них дрогнули от напряжения руки. Она глаза на меня не решалась поднять.

— Леди Анна-Мария, в отношении горничных не принимайте решений без меня. Люди не должны оказаться выброшенными на улицу. Но и на период нашего проживания в столице, они не имеют права выходить за периметр ограды и общаться с кем бы то ни было.

Это были, наверное, мои последние слова на сегодня.

Я просто прошла в небольшую уютную гостиную и закрыла за собой высокую, светлую дверь. Мне помогли раздеться и искупаться. Перед глазами стоял только один человек — коммодор. Его волевой подбородок и руки, сжимающие бокал. Глаза непонятного цвета и поток энергии из них. Безумный, он мог меня задушить этим.

Я боялась тех мыслей, что без устали трепали мой мозг. Они сравнивали его отчего-то с тем человеком, который остался в далёком будущем. Но это просто не могло быть правдой. Мне нужно однозначно выспаться, затем дать знать княжне Дарье Алексеевне, что мы наконец-то в доме на этой самой улице, название которой так ловко выговаривает дочь.

Выстроенный в стиле Тюдоров, каменный особняк — он мне сразу понравился. Без вычурных колонн, со своей прекрасной, совсем маленькой парковой зоной, стрижеными кустиками и зелёными газончиками. Огороженный по периметру металлической изгородью и постаментами, с вазами, её скрепляющими, всё в этой недвижимости дышало спокойствием и достоинством.

Вспомнила ещё раз горничную, что бросилась мне в глаза, она разительно отличалась от других девушек. Побоялась взять в руки стакан с водой, что стоял на прикроватной тумбочке. С подозрением взглянула на шикарную, только что заправленную чистым бельём кровать.

Господи.

Но разве можно так жить? В вечном страхе, нужно просто принять решение.

Накинула домашнее платье и осторожно выглянула на площадку перед апартаментами. Неслышно выскользнула из своих комнат и на цыпочках прошла по коридору. Открыла следующие двери: небольшая комната, узкая кровать. Лепнина повсюду — и нежный голубоватый шёлк. Чья это комната? Бельё не застелено, но есть покрывало. Везде чистота. За мной пробралась Шеба. Она явно была неспокойна в чужой обстановке.

— Девочка моя, я посплю здесь, хорошо? А ты охраняй, лежать рядом. Как же закрывается эта дверь?

Мне не снились сны, я просто на просто исчезла из реальности, понимая, что пришло время принимать серьёзные решения. Но это уже точно после полноценного отдыха, когда в доме не останется чужих. А то, что их не останется, я была уверена.

Глава 28

Открыв глаза, я увидела дочь, сидящую напротив в кресле. У её ног расположилась Шеба — мадемуазель Рене застыла изваянием с книгой в уютной глубокой тахте возле окна. Она укрылась пледом и была весьма счастлива спокойным семейным уютом.

— Почему вы решили уснуть в этой комнате, мамочка?

В ответ, подложив руку под голову, я удобнее разместилась на спине. Мне нравилась эта комната с высокими потолками. В принципе, они были везде высокими, потолки, разумеется. Нравилась особенно кровать: совсем не широкая, не напоминающая мне каждое утро о моём одиночестве. Примерно, скажем так скромно двуспальная по меркам далёкого будущего. Её изголовье в форме ракушки уютно было драпировано красивым пологом, который держала наверху, под самым потолком, изящная корона. Каретная стяжка изголовья и тумбочка с красивой отделкой; пастушка из бронзы, держащая в ручках очень грациозно подставочку для свечи, она стояла в окружении овечек на тумбочке. Именно статуэтка отчего-то поднимала градус настроения, смотря, улыбаясь, прямо на меня.

— Почему в этой комнате? Наверное, в моём ответе, дорогая, вся наша жизнь. Возможно, я обрекла себя и тебя в том числе, на вечные переезды и скитания. Эту комнату никто не готовил специально для прибытия госпожи маркизы. Я не верю чужим.

— В этом нет ничего дурного. Это не скитания, назовём их путешествиями. Не попробуешь — не узнаешь, не узнаешь, значит, и не увидишь.

— Так не может дальше продолжаться. Я не верю, мне кажется, в этой жизни никому.

Дочь сканировала меня взглядом, а затем тихо ответила:

— Зря. На данный момент в доме чужих нет, служанка, что так смутила тебя, разбила что-то накануне нашего приезда в гостиной и просто очень боялась ответственности и твоего гнева. Вода в стакане была чиста, как слеза — Шеба подтвердила. Все люди, работающие в доме, дорожат своей работой и очень бояться полиции и судов. Ворота закрыты, стража на месте. Нас стерегут как…

— Хорошо. Спасибо.

Усевшись в позу лотоса, я принялась разгребать волосы. Хотелось попасть к хорошему парикмахеру: допустим, в двадцать первый век. Кончики волос стали ломкими, необходима была грамотная стрижка и лечение. Голос дочери вернул в реальность.

— До венчания всего ничего: просто две недели. Дарья Алексеевна завтра будет в гостях с визитом. Они приедут по раздельности с женихом, в пять часов дня, у нас в доме состоится их первое свидание в Лондоне. Тётя Даша остановилась в гостинице, принадлежащей также когда-то нашей семье, но согласна переехать в этот дом. Она стала очень независимой, элегантной

Девочка, ожидавшая любой реакции с моей стороны, напряжённой маской на лице, осмотрела моё расслабленное тело, а затем продолжила:

— Примерно через два дня после посещения оперы, нам представят матушку и сестёр сэра Энтони Гранта. Мы должны все вместе появиться в очередной воскресный день в садах Гайд-парка. Затем состоится оглашение венчания. И наконец, главное событие — венчание, торжество в кругу самых близких, учитывая нашу скорбь о герцогине Жаклин, и мы отправимся обратно в имение в горах.

Подложив несколько подушек, подуставшую спину, расположившись в изголовье кровати, я слушала план развлекательных мероприятий на ближайшее будущее. В принципе, меня всё устраивало. Визит матушки и сестёр сера Энтони я рассматривала как наказание, но без этого никуда. Даша, конечно же, просто обязана переехать к нам и жить со своей любимой кузиной до самого венчания.

— Почему принято считать, что женщина счастлива тогда, когда она непременно находится замужем?

— Я не знаю на этот вопрос ответа, матушка.

Мадемуазель Рене подняла голову от романа, прислушиваясь к нашему разговору.

— Если ты не знаешь его, моя дорогая, то, наверное, не знает никто.

— Возможно, леди Ада Бредфорд ответит вам что-то более интересное: она невероятно счастлива в браке, коммодор, он такой надёжный на первый взгляд мужчина.

— Я не собираюсь ей задавать такие вопросы, а тем более встречаться с кем бы то ни было из их семейства. Мы минимизируем этот момент в нашей жизни.

— Матушка, семья коммодора, наши соседи, и я уже познакомилась с его сыном, мне понравился Алан Бредфорд, у них есть своя конюшня в пригороде, и мы с ним поедем на прогулку верхом в парк.

«И всё же мне непременно нужно попасть к стилисту»!

«Иначе как по-другому можно развеяться и снять стресс? Или как раз для этого существует у кого-то супруг, который, подбросив массу дополнительных дел по дому и заморочив голову разными проблемами, не оставит время ни на что другое?»

* * *

Итак — это утро, я его, несомненно ожидала, и всё же по-своему боялась.

Утро в новом городе.

Новость о соседстве с семьёй лорда Бредфорд меня не порадовала, но и не огорчила. Я понимала, что Аннушка припасла её напоследок. Она стала вишенкой на торте в перечне всех новостей.

Прежде всего я хотела изучить дом, позавтракать, а после ознакомиться с новостями из Лондонской газеты. Занимательное издание, скажу я вам.

— Сын лорда — соседа, Алан… Сколько ему лет?

— Он старше меня, матушка, лет на семь, но он не считает маленькую соседскую леди-малявкой и говорит, что, возможно, у него скоро родится сестра или маленький братик.

Моя рука замерла на петельке, в которую я протянула очередную пуговку домашнего платья. В зеркале на меня глянуло отражение растрёпанной и всем недовольной «Наташи Ростовой».

— Итак, завтрак, а затем прогулка в экипаже по городу. Что вы там леди Анна-Мария, говорили про парк? Он открыт только по воскресеньям?

— Для конных прогулок, ваша светлость, только по воскресеньям. Впрочем, это можно как раз узнать из газеты. Я слышала, что пешие прогулки позволительны королевой в любые дни.

Мадемуазель Рене, задержав взгляд на моём внешнем виде, собралась сопровождать нас к завтраку.

— Матушка, думаю, князь Николай собрался в географическое общество к полудню, и мы можем совместить эти два мероприятия. Он заведёт нас в Hyde park, разумеется, а сам отправиться по своим делам. А после отправит экипаж за нами.

— Экипаж будет наёмный?

Звоночки тревоги забились колоколами в сознании. — А как же наш экипаж из Эдинбурга?

— Но разгрузка судна ещё не произошла полностью, матушка.

— В таком случае мы дождёмся её окончания. Сегодня прогуляемся в нашем личном парке возле дома. Девочки нахмурились, но не протестовали.

* * *

Все последующие дни мы обживались. Встреча с Дарьей Алексеевной за чайной церемонией прошла на удивление легко. Рената как-то очень быстро нашла с ней общий язык. Княжне нравился наш дом, небольшой сад вокруг него, и она на праве невесты заняла те покои, которые мне приготовили изначально. Сэр Энтони ничего не имел против этого, и будто не было тяжёлого года испытаний для него, он также восторженно смотрел на Дашеньку, поддерживая разговоры с дядюшкой Николаем. Его высокая фигура и громкий голос, привыкший отдавать команды всем ветрам назло на судне, заполнял пространство на пустующих этажах.

Для удобства мужчины были выделены гостевые покои на первом этаже с отдельным входом в торец двора, этим мы вовсе не нарушали этикет. Тратиться на гостиницу было неразумно, если, честно — цены в Лондоне на порядок возвышались над теми, к которым мы привыкли в Шотландии. Дом был большой, и отдельная его часть как раз была в самый раз пока ещё неженатому мужчине.

«— будто испытывала их судьба на крепость отношений, может, и к лучшему это, хотя главное испытание ещё впереди».

Я же обещалась кузине всё рассказать о своей врачебной практики с военными моряками и их начальником. И нам дневного времени, казалось, было мало. Я видела в её глазах немой вопрос, не один, а множество.

А после наедине… в спальне, при закрытых дверях меня будто прорвало. Я говорила и говорила под её грустное молчание. Вспоминала Владимира Афанасьевича и Жданку, барона, будь он трижды неладен. Плакала, утирала слёзы и вновь говорила о своих чувствах и разочарованиях в людях.

— Титулы, Даша, они не дают стопроцентной гарантии на безопасность. Люди врут, смотрят в глаза и врут, не помня доброго отношения к ним. Ты не представляешь, как это было в столице Шотландии, будто что-то утекало сквозь пальцы, я теряла контроль над ситуацией.

— Оленька, я боюсь вас с Аннушкой оставлять в Лондоне одних. Поедемте в Женеву. Мне кажется, это один из самых безопасных городов в Европе.

— С нами Рената и масса людей, проверенных временем. Лошади, экипаж, судно! Господи! Я не оставлю их, Даша, я обязана им жизнью. И в то же время я не могу вас с будущим супругом втягивать в эту историю. Мы покинем Англию, и дочь предлагает мне другой путь — запасной, как она говорит. Мы исчезнем на время для всех.

— Другой?

— Это

— Хорошо, душа моя.

— Что ваши наряды, княжна? Достаточно ли их? Украшения?

Даша изумлённо слушала мои речи.

— Ты стала непоследовательна, все маркизы таким образом успокаиваются себя? Отвечу: мы не столь богаты, Оля. Всё в пределах разумного.

— Безусловно… и всё же, позволь нам с дочерью и виконтессой Рене внести некоторые коррективы в ваше такое «разумное состояние» — в пределах нормы, конечно. Я не могу тебе всего рассказать, но уверяю, всё в рамках закона. И тут я слегка запнулась, вспомнив про самородки из озера, надеюсь, Даша этого не заметила.

— Ты размножила те бриллианты и жемчуга из России? Но мне и дома достаточно в Женеве от вас, маркиза. Адвокаты, поехавшие со мной, предложили мне год назад один из лучших вариантов. Не такой, как этот, разумеется, твой, просто дышит историей, не вычурный, но сразу ясно, сколько здесь, что стоит. Мне кажется, мой подсвечник на тумбе возле кровати держал в руках сам Генрих VIII. Мой дом проще, но оттого не менее любимый. Я преподаю, практикую медицину, и мне хватает на жизнь.

— Размножила, можно и так сказать. Поверь, мы работали с дочерью и бывшим крепостным Петром, очень много.

— Я обратила внимание на твой кулон, дорогая. Он изменился, или это просто другой.

— Другой, Аннушка не разрешает мне его снимать. Я рассказала ей нечто про нас, и она считает, что на всякий случай на нас должны быть вещи, которые, возможно, прокормят нас в случае чего.

— Какое разумное дитя. Необычное я заметила, наша порода.

— Даша, примерь это.

В будуаре на её туалетный столик легла коробка из бархата. Я вытащила её из своего сейфа в кабинете этих покоев.

— Святые угодники! Я не приму это. Что скажет Энтони!

— Ему не нужно знать, что это подарок. Не нужно, что-то говорить. Это твоё наследие князей Соколинских, это защита от врагов, которые не дремлют. А ещё, Дашенька, прими во владение свой счёт в Лондонском банке, он имеет филиал и в Женеве. Тебе не нужно больше считать копейки от одной заработной платы до следующей выплаты.

Женщина, прижав к груди чековую книжку, которую я ей передала, боясь, ознакомится с суммами в ней, будто совсем не дышала. Она смотрела на гарнитур из изумрудов и бриллиантов и от тихого восторга не смела прикоснуться к нему.

— Тебе приходится работать, не спорь, я узнавала, твоему будущему супругу тоже. В этом нет ничего зазорного: ты несёшь знания в этот мир и бесценный опыт, и всё же представители научной и творческой интеллигенции, отличающиеся в Англии практичностью и деловой сметкой, редко кто может заработать в год свыше ста фунтов стерлингов. Получается, в Женеве ты зарабатываешь и того меньше. В данный момент, Даша, ты являешься одной из наследниц богатого состояния, назначение которого заботится о таких людях, как ты. Нужна была своему жениху в бедности, пусть он тебя полюбит и состоятельной дамой. Не афишируй этого сильно, будь скрытной, распорядись с умом этим, но и перестань уже быть бедным лекарем.

* * *

Едва я заняла место в опере, как увидела пару дюжин, направленных на меня стёкол моноклей. Мы бывали в свете крайне редко, и кое-где придворные пользовались лорнетами, но здесь было просто какое-то бесстыдство.

Но вскоре, придя в себя, я не переставала восторгаться Венской оперной труппе под патронатом короля Георга II прибывшей в Лондон. Чистые голоса певцов уносили меня будто в далёкое прошлое.

Нет.

Будущее.

Мне не хватало этого. Вот бывает так. Живёшь, живёшь и вдруг понимаешь. Мне действительно хотелось услышать нечто грандиозное.

Рок!

«— боги, включите хотя бы Queen, уж коль я в Лондоне»!

Отклонившись, ничего не замечая вокруг, я плыла на звуках воспоминаний.

Такая малость, как «bohemian rhapsody», заезженная и будто бы совсем устаревшая в далёком двадцать первом.

«— дайте мне её»!

Этот гениальный взрыв нот, музыкальных инструментов и голос певца, которому за его талант можно было простить многое. Господи, ведь я прошу так мало; а ещё скорости автомобиля и хороших дорог.

Сознание уплывало в прошлое. Дашенька, что было сил сжала мои пальцы.

— Держитесь, маркиза.

— Я хочу домой, дорогая. Мы явно загостились в Лондоне. Всего слишком, я не люблю этого.

— Матушка сэра Энтони Гранта сегодня прибыла из Норвегии. Его сёстры нам завтра будут представлены. Осталось совсем немного.

— Даша, ты счастлива, скажи? Одно твоё слово для меня значит больше, чем весь этот мир.

— Счастлива. Очень.

— Это главное. Мы с Аннушкой любим тебя безмерно и вытерпим всё. Однако: венчание — и домой. Хорошо?

* * *

— Я сказала: вытерпим всё! Но не это! Кто эта дама, что так бесцеремонно напрашивается в гости? Господи, какое безумное утро. Лондон сошёл с ума? Откуда эти подарки?

— Миледи.

Дворецкий, вызванный нами из отпуска, не привыкший к моим всплескам эмоций, застыл, склонившись изумлённо, а затем всё же произнёс.

— Послание передал посыльный леди Стефани Майерс.

— Я не желаю знакомиться с мыслями этой дамы, нужно отослать всё обратно.

— А цветы от кого?

— От её супруга, миледи.

— И цветы, незамедлительно. Всё обратно. Я не хочу этого видеть.

Взгляд застыл на алых розах от бывшего супруга леди Майерс.

Вспомнились отчего-то другие: белые, благородные, удивительные посреди заснеженного Санкт-Петербурга.

Воспоминания, как же их было много.

«— Господи, сколько пережито всего».

Голова собиралась с грустью склониться на грудь.

«— я просто вынуждена доживать свою жизнь в этом мире, обратно возврата нет».

— Матушка, а завтра мы наконец-то поедем на прогулку в королевский парк? Сэр Бредфорд совсем уже оправился от ранений и операций, он с супругой будет сопровождать сына.

Девочка была возбуждена постановкой в опере, она будто вальсировала по гостиной. Её глазки сияли от восторга, а ножки, одетые в атласные балетки под укороченным платьицем, ступали на удивление ровно в такт той музыке, которую она напевала.

«— сколько в ней жизни, она будто сгусток нерастраченной энергии».

— Конечно, поедем, дорогая. Я вовсе не забыла, поверь. Мне также хочется взглянуть на королевские розы.

Свечи в люстре давали удивительно уютное освещение.

Мадемуазель Рене присела за фортепьяно.

— У нас будет свой бал!

Аннушка взвизгнула от восторга, а, после, подбежав к князю Николаю реверансом, пригласила его на танец.

— Вольта!

Аннушка хлопнула в ладоши, и мы изумлённо расступились. Всё замерло вокруг.

Её пальчики коснулись губок и раскрылись, слегка — будто в воздушном поцелуе. Раздались первые аккорды. Так вот чем они бесконечно занимаются с француженкой, виконтессой! Дяди ничего не нужно было делать, он следил с восторгом за внучатой племянницей и только осторожно подхватывал девочку, которая грациозно танцевала, поводя плечиками в образовавшемся кругу. Под удивительную музыку он кружил её практически на вытянутых руках в высоте и вновь ставил на пол.

Зрителей было предостаточно: донна Пломмия с супругом, прислуга и все обитатели дома, мы будто сами танцевали вместе с этой парой. Почему же будто: жених — Энтони, поняв наконец-то несложный рисунок танца, который зарождался когда-то, ещё в шестнадцатом веке, пригласил на него Дашеньку.

Я хлопнула от восторга в ладоши.

И вот в моём направлении протянута рука дяди, а дочь ангажировала для танца начальника нашей охраны.

Ох, нам бы платья пышные, как у королевы Елизаветы. Сеньора Тереса кружилась вокруг улыбающегося дворецкого.

Как же это здорово.

Будто что-то раскололось внутри на маленькие осколки. Льдины. Айсберг, что сковал вокруг себя всё, что было у меня в сознании, тонул в глубинах океана: стало легче дышать, и улыбка дворецкого мне сегодня кажется совсем другой. И всё же я заметила: алых роз не стало в гостиной.

* * *

А утром следующего дня… На то оно и утро, что бы улыбнувшись друг другу в память о вчерашнем семейном бале и вечернем чаепитии, мы всё же решились на променад. Он состоялся после завтрака, к одиннадцати часам дня. Нас сопровождали князь Николай, который всё более сожалел о том, что княгиня с детьми осталась в горах, сэр Энтони Грант и, разумеется, охрана.

— На нас не наводят более лорнеты, мы ныне не персоны для повышенного внимания. Как всё изменилось за ночь.

Я улыбалась Дашеньки и мадемуазель Рене.

— Я слышала, что у всех на устах ныне милорд Байрон и его брак с одной из богатейших наследниц Англии.

— Вот как. Мы живём в одном городе с такими знаменитыми людьми, дышим с ними одним воздухом. Их имена войдут в историческое наследие.

— Это так.

Дашенька безмятежно улыбалась, она для невесты выглядела безупречно. Кудряшки по моде выбивались из-под шляпки с красивыми лентами, грудь идеально лежала в декольте, прикрытом кружевом косынки. Перчатки, сумочка, палантин. Мадемуазель Рене, наверное, соединяла все аксессуары к нашим нарядам очень запросто и быстро у себя в голове, она просто руководила утром сеньорой Тересой, и вуаля, мы были готовы. А о причёсках мы заботились с вечера.

Ничто уже не напоминало в образе этой молодой женщины, ту, какой она была в двадцать первом веке или в подмосковном имении Соколинских. Помолодевшая, стройная и очень элегантная моя Даша, как к лицу дамам время, когда они ходят в невестах.

Аннушка же взором искала, как я понимаю, наших соседей. Полностью окунувшись в семейный быт, я и быть забыла про лорда коммодора и про его взгляд, выворачивающий всё наизнанку.

При выходе из парка нас ожидал экипаж, на котором мы приехали; дочь же сказала, что Алан Бредфорд вместе с грумом и лошадьми будет нас ожидать в той части парка, где разрешены прогулки верхом. Девочка от нетерпения пыталась привставать на цыпочки, тихо жалуясь на маленький рост.

Они появились с супругой из-за поворота. Другая аллея; невысокие стриженые кусты изначально скрывали их присутствие; женщина с одухотворённым лицом, что опиралась на локоть супруга, действительно была в положении. Платье цвета нежной молодой листвы складками подчёркивало изящную грудь и животик примерно месяцев семи беременности. Она была необыкновенна. Он изменился, растворился в синеве её глаз, стал мягче и будто не такой суровый уже взгляд, однако недовольно застывший на личике княжны Соколинской. Он отвёл его сразу, но я заметила. Недовольство. Почему?

Князь Николай представил нашу родню, что приехала из Женевы. Сэр Бредфорд, в свою очередь, дрогнувшим голосом проговорил имя супруги и сына. Видно было, что он переживает, что существо, стоящее рядом, очень дорого ему.

«— Господи, зачем нужно было отправляться на войну и оставлять супругу в одиночестве? Она однозначно достойна самой лучшей заботы и любви».

А после закрутилось всё разговоры и изумлённый взгляд леди Ады Бредфорд — она смотрела на количество нашей охраны и говорила, что в парке Его Величества безопасно. Я же, стараясь не говорить на эту тему вовсе, уклончиво улыбнувшись, встала как раз возле стоящего рядом сеньора Роблеса. Мне не нужны были слова об этом и замечания: мы наконец-то действительно вышли к лошадям, которые ожидали нас с удивительно симпатичным подростком и слугой, под раскидистой ивой на самом берегу обширного водоёма.

Я боялась, что дочь сейчас, забыв про все свои манеры броситься к молодому жеребцу пепельного цвета и самым невероятным образом взлетит к нему на спину. Но нет. Она обернулась, и сеньор Роблес, сказав мне очень тихо по-испански, что всё, несомненно, будет под его контролем, помог девочке, которая была в удивительной юбке, оказаться в седле. Наряд Аннушки раздвинулся на бёдрах, как веер, под ним она была в лосинах и сапожках для верховой езды. Вот когда только успела.

А дальше, чувство гордости вновь заполонило меня, потому как дочь статуэткой замерла верхом, будто изучая животное под собой. Изящно повернувшись ко мне, она пообещала, что всё будет хорошо, и что виконтесса надёжно закрепила шляпку ей, а затем, послав жеребца с ходу в лёгкий, сдержанный аллюр, не отъезжая далеко, девочка отправилась на конную прогулку. Мы будто присутствовали на цирковом представлении. Сеньору Роблесу и двум его гвардейцам подвели также скакунов. Я не отводила взгляда от этой картины.

— Испанец. Он будто ваша тень, госпожа маркиза. Ваша и, разумеется, маленькой княжны.

Мне неприятен был этот намёк, хотя говоривший не хотел его таким сделать, я надеюсь.

— Да, лорд Бредфорд, после всех покушений на нашу семью, это весьма оправдано. Этот человек, он член нашей семьи. Он и его супруга, разумеется.

И вновь я ощутила рядом дикое животное, жаждущее крови, его фигура была напряжена. Желваки выступили на лице. Он был таким, каким я его знала на судне все дни нашего путешествия. Супруга лорда в это время общалась с Дарьей Алексеевной, я была уверена, у них были общие темы для разговора. Мадемуазель Рене под присмотром сеньоры Тересы шла в

— Почему вы допустили, ваша светлость, такую ситуацию? Леди Анна-Мария совсем ещё дитя, она бесценна.

— Почему вы разговариваете с леди в таком тоне? Почему я допустила эту ситуацию? А для чего скажите, люди хотят чьей-либо гибели? Вы, отправляя суда в сражения, думали об этом когда-либо? Думали о тех матросах, которые не вернуться к своим семьям? Я не могу вам рассказать всего, коммодор, и жалею даже о той откровенности, что прозвучала сейчас. Вы будто настроены изначально против меня были. А ведь вытаскивая вас с того света, я не желала вам зла.

И вновь тишина. Он опустил голову. Оставляя мужчину наедине с его размышлениями, я направилась к розам, цветущим, будто дикими кустами повсюду, приняла от Ренаты срезанный для неё белый с удивительным зеленоватым оттенком большой бутон на длинном стебле.

— Он совершенен, спасибо.

— Ваша светлость, это передал тот господин. Гвардейцы не подпустили его ближе.

Я обернулась.

Глава 29

Вы спросите меня, о чём я думала, когда разрешала охране пропустить сэра Эдуарда Элдони в общество, которое две семьи образовали в этом уединённом местечке королевского парка?

Закрывшись в сознании от любознательного, чуждого для моего внутреннего мира человека, ответила бы, возможно, что «ни о чём».

Этой отговоркой обычно пользуются люди, не желая говорить о личном. И они правы в этом своём желании, оберегая свой внутренний мир от вторжения. Но, ведя сегодня своё повествование, желая по возможности объяснить происходящее, хочу сказать, что на этот момент меня беспокоила определённая недосказанность в нашей беседе с лордом Чарльзом Бредфорд.

Для меня был ясен тот момент, что наедине он разговаривал со мной, он в принципе и вёл себя так, будто знал, что я «иная», чем те дамы, которые вели неспешные беседы в нашей компании, ожидая возвращения детей с конной прогулки.

Я ощущала это всеми фибрами своей души, и мысль, что он также думает о моей дочери, она не давала мне покоя. В чём я подозревала неосознанно этого человека? Не могу сказать точно. Ведь бывает так, что, ожидая чего-то из ряда вон выходящего, ваш мозг работает, будто отделившись от… сознания или души-ему виднее. Он просчитывает, сканирует, делает выводы и принимает решения. За видимым спокойствием снаружи, внутри, совершенно без паники, я проделывала огромную работу.

Отметила с каким изумлением рассматривает коммодор старшего брата бывшего мужа леди Майерс. Не придала этому значения.

Взгляд выхватил парочку, что двигалась неспешной рысью, верхом, по аллее в окружении охраны. Буквально через четверть часа дети должны были объехать ещё один большой круг в черте лесопарковой зоны и подъехать к нашему обществу.

Взглянула на срезанную кем-то розу в моей руке.

«— … она действительно совершенна».

Отметила про себя, что не заметила этот сорт в саду, он, скорее всего, из частной оранжереи. Хотя вон их, сколько цветёт, роз этих, возможно, я ошибаюсь. Бутон был закрыт и очень свеж, будто напитан влагой изнутри, или даже я бы сказала воском. Изящное и нежное чудо природы. Его лепестки плотно прилегали друг к другу, образуя красивую, идеально закруглённую форму. Они были чуток махровыми, и это придавало им лёгкую простоту; и именно в белом цвете цветок розы мне отчего-то всегда казался символом совершенства.

Поразительное достижение садоводов.

Попыталась ещё раз заглянуть вовнутрь бутона, желая познать некую тайну. Каждый художник хочет уловить это нечто в, казалось бы, таких привычных вещах. Заметив на боковом лепестке с его внутренней стороны маленькую капельку влаги, тронула её кончиком платочка и сразу пожалела.

«— нарушила такую красоту, росинка, как она туда попала? Аромат бутона проявится только дома, в парке, где произрастает множество цветов, он затеряется, я однозначно подружусь с ним у себя в спальне. Едва уловимый, но очаровательный, он наполнит пространство изысканной нежностью».

Представляя себе, как буду утром просыпаться и смотреть на эту блондинистую красавицу в вазе у себя на столике, с удивлением заметила, как кончик батиста на платочке окрасился в желтоватый цвет.

«— будто реактив капнула, что разводила в юности для фотопечати, готовя свои снимки для конкурсов. Отчего капля была такой тягучей»?

А далее, что-то поняв для себя, я больше ни на кого не смотрела. Минуту, другую.

Вложила розу в чашу на постаменте, сделанную из того же материала, что и многочисленные статуи в парке. Она была полна дождевой воды. Теперь я знаю, для чего они установлены повсюду. Хозяйка позаботилась о своей подопечной — ей не грозит уронить свои лепестки прохожим под ноги, влаги достаточно.

Обернулась на звук лёгкого шороха рядом. Встретилась взглядом с мужчиной, который застыл, слегка склонив голову.

Печаль сдавила сердце. Надеюсь, — грациозно протянула ему ручку для приветствия, в лучах яркого полуденного солнца блеснуло дорогое украшение.

Сапфир.

В его глазах прочла превосходство. Днём госпожа маркиза соизволила побаловать себя удивительным перстнем для вечерних приёмов. Ведь вкус у настоящей леди, он у неё с самого рождения.

И только у настоящей.

Леди.

Я говорила Аннушке: для средневековья это, возможно, была и норма, таких размеров — драгоценные каменья. Нужно будет сделать специально дневную версию столь нужной вещицы.

Прикоснувшись губами к ручке, затянутой в перчатку, он ничего не понял. Не поняла, если честно, и я. Но перед тем как сделать это, отточенное на тренировках движение, поправляя аккуратно перчатку, я нажала нужную деталь украшения.

Потому как решила всё для себя в один момент.

Нет у меня выбора.

Как там говорила дочь? Про великих отравителей мира сего, которые не брезговали ядом для достижения своих целей?

«— подпёрли враги, и это просто моя реакция на их противоправные действия, — Аннушка уверяла, что трупов не будет».

Всё, как в самом дурном кошмаре, кто из них, более опасный — не разобрать: собрались в одно место, готовы здесь же распять на жертвенном камне. Не хищники, нет.

Падальщики.

Пока не поздно: поднявший меч от него же и сгинуть должен. Так говорили у нас на Руси когда-то. А как иначе?

Сэр Элдони, ненавязчивым движением отчего-то потёр подбородок и с опасением глянул на цветок, что преподнёс мне. Никто ничего не приметил. Он быстро отвёл руки от своего лица. В перчатке, разумеется. Вежливо справился о моём здравии и попросил разрешения повидаться с племянницей. Какой удобный предлог.

— Я совершенно не против этого, ваш

В голове же у меня звучали слова дочери, о том, что яд начнёт действовать в лучшем случае через две четверти часа. Это произойдёт в том случае, если мужчина, испытывая жажду, не сделает хотя бы один глоток воды, что ускорит весь этот процесс непредсказуемо. Я с опаской смотрела на фонтан, надеясь, что он не решится зачерпнуть в пригоршню этой живительной влаги.

Нужно было найти причину, и покинуть парк, желательно как можно быстрее.

Поражалась своему холодному мышлению в данной ситуации. У меня не тряслись руки, и голос вовсе не дрожал, слёзы не срывались с глаз. Их не было вовсе. Я верила, и в то же время нет. В содеянное. А, вообще-то, просто тихо отвечала на вопросы барона, стараясь понять, зачем он это делает. Что знала настоящая леди Майерс, почему от неё вдруг захотели вот так избавиться?

Старательно избегала внимательного взгляда господина коммодора. Он будто чувствовал абсурд происходящего. Нам просто необходимо свести на нет все знакомства с этой семьёй. Он непрост…! Сознание будто кричало в испуге. Не хотела привлекать к себе внимания и задумчиво разглядывала ирисы, растущие скромно небольшой кучкой, а после, подозвав мадемуазель Рене, спросила у неё про самочувствие.

— Всё хорошо, ваша светлость. Но только леди Бредфорд я вижу, что она устала. В её положении столько пройти и выстоять — это просто подвиг.

— Возможно, нам будет лучше уединиться в беседке напротив фонтана. Там тень и от воды прохладой веет. Предложите это госпоже очень корректно, думаю, она будет только благодарна вам.

Через совершенно непродолжительное время, прихватив подаренную мне розу, я отправилась вслед за дамами в беседку, меня сопровождала сеньора Тереса, которой на тихом испанском языке моя светлость шептала о том, что всему семейству необходимо как можно быстрее оказаться в экипаже. Молодая женщина слушала меня, а затем, вскинув руку и поднеся её к глазам, глянула куда-то против солнца, вероятно, ища супруга или обернувшись на шум крыла, от взлёта большой птицы с озера, она застыла. А разглядев что-то вдали, неуклюже как-то споткнулась и вдруг, ахнув, покачнулась.

— Нога, ваша светлость. Простите меня.

— Что случилось?

— Мне нехорошо. Как больно!

Её глаза наполнялись слезами, а зубки, прикусив от боли губу с внутренней стороны рта, могли, наверное, делать это до самого появление крови. Она больно сжала мою руку. Охрана тут же приблизилась к нам, и я услышала тихие приказы одного из гвардейцев. А после навстречу скорыми шагами спешила к нам Дарья Алексеевна. Что-то поняв для себя, она просила охрану незамедлительно отправить нас всех домой. Я не представляла себе, как можно это сделать в сложившейся ситуации. Разволновалась сама, подмечая, как бледнеет мужчина, который, ещё недавно, улыбаясь, справлялся о моём здоровье. Вскоре сэр Элдони откланялся, ссылаясь на сильное для него солнце, от которого нестерпимо болит голова даже в тени деревьев. Он заметил, что от этого пострадала и сеньора Тереса. Я видела, как он спешил к главной аллее, что вела на выход из сада. Беспомощно смотрела на дядюшку Николая, который заверял меня, что всё будет хорошо.

А далее мы попросили проезжающего мимо верхом джентльмена нагнать гуляющих детей под охраной и вернуть их обратно.

* * *

Синьора Тереса же, превозмогая боль, облокотившись на сэра Энтони Гранта, решившись дойти до ближайшей скамьи, разрешила Даше туго перетянуть себе ножку в районе лодыжки, смоченным в прохладном водоёме шейным платком одного из гвардейцев.

В принципе, после этого градус тревоги немного понизился.

Вот только гвардеец, который предложил сеньоре свой платок, испуганно смотрел в сторону предполагаемого места подъезда на лошади его непосредственного начальника.

А когда подъехали дети, мы попросили сеньора Роблеса помочь моей дуэньи добраться до экипажа. Я понимала, что, возможно, между супругами был определённый сговор на случай такой вот паники, но как же ловко он её подхватил и посадил перед собой в седло, можно было только позавидовать этому.

Как глянул он на того гвардейца!

Платок!

Разве же не он был причиной содеянного мавром Отелло в отношении своей супруги; бедняжки — венецианской дамы, Дездемоны, или Шекспир, как всегда, сгущал краски?

«— Мадонна!», — так, по-моему, выражается Аннушка при таких моментах.

Мы все поспешили на выход из парка. Как, кстати, отдохнула перед этим леди Ада — супруга коммодора.

Джентльмен, который помог развернуть наших гуляющих верхом детей, представился французским графом из когда-то, ещё до революции, славного рода д' Ла Марш, он не скрывал своего интереса к нашему обществу.

У французов, вероятно, это в крови: дамы, для них предмет безудержного обожания. А нежные леди из Великобритании — тем более. Мужчина спешился, отдав поводья лошади своему груму. Эмигрант, оказавшийся проездом в Лондоне, он жаждал общения с прекрасными дамами; при этом совершенно искренне он веселил Аннушку, специально путая её титул, называя княжну вдруг дамой своего сердца и, несомненно: герцогиней.

Анна — Мария, смеясь, отвечала ему на французском языке, втянув в разговор мадемуазель Рене и князя Николая. Жених Дашеньки, отслеживая разговор, переводил его для нас, при этом искренне радуясь, старался делать это, подражая говорившим.

Я продолжала делать вид, что нет причин для беспокойства: ловя внимательные взоры француза и господина коммодора, понимая, что спасением мне будут однозначно только стены собственного дома.

И вот, наконец-то, взойдя в экипаж, дав своё согласие на пятичасовой визит господина графа, но уже, конечно, завтра; облокотившись на удобную спинку сиденья, я высунула руку с розой из окна. Крепко держала её, сжав пальцы в перчатке; обернула цветок платком. Боясь ненужных испарений в тесном помещении экипажа, сделала это преднамеренно. Не желая быть понятой неправильно французом, который поймал взглядом этот мой жест, попрощалась с ним достаточно холодно.

Мне уже не нужно было знать, как доберётся до дома коммодор с беременной супругой и сыном, однозначно у них всё будет хорошо. Смотрела на перстень на пальце и цветок, а затем в глаза дочери, которая наконец-то стала понимать, что произошло нечто из ряда вон выходящее.

* * *

Итак, стеклянная бутылка — предмет гордости сеньоры Пломмии. Редкость по нынешним временам. С широким горлышком она стояла на полке и была украшением кухни. Что в ней хранили? Сложно сказать. Просто

Аннушка разместила в ней розу, отрезав нужной длины черешок и сложив две его части вместе с бутоном в этот контейнер для вещественных доказательств. Крепко закупорив пробкой, она поставила бутылку на окно, под лучи яркого солнца.

— Испарения должны появиться в течение нескольких часов. Не нужно забывать, что полиция в Лондоне весьма неглупа.

Итак, предполагаемый папаша решил свести в могилу женщину, которая невольно родила ему дочь. Она живой свидетель и, возможно, дав показания кому-либо, выведет на чистую воду маньяка, который так использовал уже не одну леди. Неизвестно, что он с ними ещё делал, ведь, как я понимаю, девушка должна была находиться в беспамятстве. Это только мои предположения…

Мы находились в кабинете, который примыкал к моей спальне. Дочка аккуратно сняла перчатки, а затем маску с лица, всё свернула, собираясь залить водой в тазу. Она прошла в ванную комнату.

— Барон держал эту розу в руке и был при этом в перчатках, держала её и мадемуазель Рене, совершенно непродолжительное время. Нужно предупредить её, изъять, перчатки виконтессы, выстирать после долгого замачивания. Возьмите вот этот перстень. Это копия того, что был на вас, матушка. Я заберу тот, что так не нравится вам, и на время спрячу его. Ваши же перчатки, жаль, конечно, но придётся сжечь. Я подкину их в огонь на кухне.

— Куда ты спрячешь перстень? Его капсула наверное ещё полна.

— В тайник, разумеется. В доме их полно. Это меры, так, на всякий случай. Если сообщники барона что-то заподозрят. В том случае, если они есть, конечно. В данный же момент, предположительно, сказавшись больным, он должен заснуть у себя в имении. Если успел доехать. Допустим, что успел. Дыхание будет отслеживаться, очень поверхностное, тело будет словно парализованным, зрачки мужчины под закрытыми веками будут метаться в панике, его сознание, борясь с кошмарами, уничтожит за этот период само себя. Кошмары продлятся до следующего утра, возможно, и нет. Родственничек проснётся, наверное, раньше: он ведёт здоровый образ жизни, и организм мужчины силён. Что будет дальше, как среагирует на отравление в целом? Сложно сказать. Но к пятичасовому чаю нам необходимо приготовиться и, разумеется, ожидать гостей. Если кто и пожалует, то это будет очень значимо. Непростой человечек даст о себе знать.

— Я думаю, с ним будет не так всё просто, Аннушка.

— Почему?

— Барон однозначно что-то примет: противоядие, например. Потому как заподозрит, что отравился тем раствором, которым напитана роза.

— В добрый час я, несомненно, только порадуюсь этому. Потому как не могу найти противоядия для выделений этого растения. Его не существует в природе. Хотя, по моим предположениям, оно должно обязательно быть.

Глава 30

День выдался непростым, дочь не отходила от меня, отслеживая настроение; она словно стала тенью её светлости госпожи маркизы. Мы все ожидали время чая в английском стиле, что назначили лорду Элдони для встречи в нашем доме.

Сеньора Тереса отлёживалась в своих покоях, её щиколотка имела отёк, и я совершенно точно полагала, что это было растяжение. Нужно ли говорить о том, что мы с дочерью не могли никому открыться. Не могли сказать, что первый, кто сегодня придёт в наш дом, в районе семнадцати часов дня, будет враг, которого и в двери то пускать нельзя, не то, что в комнаты, но придётся… исключительно для того, чтобы снять с себя любые подозрения.

* * *

Итак, большие напольные часы пробили условное время, я лелеяла надежду, что никто не постучится в двери нашего дома. Но дворецкий доложил о приезде проповедника Аллена Хенсли.

Его одна из первых в Лондоне двуколок, запряжённая холеным и очень спокойным на первый взгляд першероном*, застыла возле наших ворот.

«— какой он мобильный для этого века, и, наверное, очень состоятельный».

И на момент, всего лишь на момент, я растерялась.

Дело принимало неожиданный оборот. И… и пока его шаги были слышны в нашем направлении по каменному полу коридора, я словно готовилась к решающему бою.

Гость вошёл в холл.

Мысленно в волнении поправила волосы, отбросила назад растрепавшуюся прядь, поправила кружево косынки на плечах. Но только мысленно. Не предоставлю такого удовольствия врагу. Не дрогну.

Это был нечастый случай, такого гостя мы давно не принимали.

— Я без приглашения, госпожа маркиза.

Он слегка склонил голову.

Его голос вызвал волну головокружительного раздражения. Манера говорить, стоять и высокомерно поглядывать: — буквально всё в нём бесило. Мужчина прекрасно знал и понимал свои возможности. Прежде всего, он был проповедником, я надеюсь, уважаемым человеком, который начал свою деятельность в колониях на островах близ Австралии. Зачем прикидываться ангелом, которым вовсе не являешься?

Прикрывшись один раз верой, он был неискренен, я ощущала фальшь, исходившую от него. Он знал, что ему не посмеют отказать в гостеприимстве, но всё же изображал нерешительность.

— Разумеется, проходите, преподобный брат Хенсли, я могу вас называть в таком ключе? Как иностранке, исповедующей православие, некие ошибки, я надеюсь будут простительны. Итак, что привело вас в наши скромные пенаты?

Ответила, не дала опомниться, следом задала вопрос, и тонкий белый фарфор с чаем встал в аккурат бесшумно, в выемку блюдца.

Ему не совсем был понятен мой речевой оборот. На то и было рассчитано. Не старалась сбить его с толку, понимала, что это только вызовет дополнительную агрессию. Уж коль героем сегодняшнего дня, действительно, стал на вид добрый и абсолютно безобидный проповедник, попробуем выслушать его и сделать соответствующие выводы.

Перед мужчиной очень корректно поставили чайный прибор, мы приглашали его к тому, чтобы он провёл с нами это время.

— Миледи ди Роджадео, мне нужно говорить с вами в приватной обстановке.

— Сегодня это невозможно, я ожидаю приезда гостя. Сэр Эдуард Элдони — старший брат моего неверного, бывшего супруга, единственный член этой семьи, который помнит о том, что у него есть племянница: — он должен прибыть с минуту на минуту с визитом. Мы все ожидаем его. В том числе и юная княжна, вы же понимаете, она должна общаться со всеми своими родственниками.

Однако мне очень интересно, что привело вас к нам, преподобный брат Хенсли? Располагайтесь, молочник сегодня привёз удивительные сливки и масло к чаю. Вы не пробовали мёд, его добывают в горах Шотландии? Угощайтесь испанской выпечкой и оставьте все дела на потом. Мы обязательно обговорим с вами все вопросы, которые так волнуют, но, наверное, уже

Моей нервозности и след простыл. Нервничал как раз проповедник, это ввело в изумление всех, кто в данный момент находился в гостиной за столом. По визиту этого мужчины в наш замок в горах Шотландии, мы знали его другим. Его взгляд застыл на старинной вазе, в которой красовались недавно срезанные садовником белые розы.

— Сэр Эдуард Элдони, он не приедет. У него случился удар. Этот диагноз поставил семейный доктор. Яркие лучи солнца нанесли непоправимый вред милорду.

— Это невозможно, мы недавно вернулись с прогулки, и барон Элдони сопровождал меня на ней, мы долго беседовали, этому есть свидетели.

Вздохнув, глянула в сторону идеальных созданий природы, что стояли отдельно на тумбе, и будто выделила взглядом одну из них, такую схожею с той, что являлась в настоящее время объектом наблюдений моей дочери. Не сводила с неё нежного взгляда, будто придавая особое значение именно ей.

— Беседовали? О чём?

Расширив глаза и изумлённо подняв брови, повернув голову, всматривалась в столь дерзко говорящего мужчину.

Не отвечала, не считала нужным.

— Простите миледи, лорд сейчас у себя в имении в бессознательном состоянии, и я беспокоюсь за него. Я сказал лишнее.

Я осенила себя крёстным знамением.

— Мне жаль, поверьте, искренне. Завтра утром мы отправимся на службу и исповедь в православный храм на окраине города, я закажу молебен ему во здравие. Всё в руках господа нашего.

Склонила голову.

Мужчина встал из-за стола, он как заведённый шёл в сторону столь гармонично оформленной композиции из роз. Он будто не заметил моих последних слов. Мне пришлось обратить его внимание на себя; в этот момент я прекрасно осознавала, что он знает о том, что цветок, подаренный мне сегодня, был как говорится, с «начинкой», что мужчина пожаловал к нам в гости с попыткой замести следы.

«— … он знает всё, и сам принимал в этом участие, как он собирается это сделать? Что он предпримет в ту четверть часа, когда мы останемся с ним наедине»?

— Вы уже решили покинуть нас, мистер Хенсли? Сеньор Роблес, пожалуйста, сопроводите его преподобие, — задала вопрос, и в то же время сразу обозначила тот момент, что мужчина однозначно покинет наш дом в сопровождении начальника охраны.

К проповеднику, к тому же спешил шустрый господин дворецкий. Всё говорило о том, что этот визит закончился. Однако гость решил настоять на своём:

— Признаться, я не хочу уезжать вот так, не поговорив с вами, миледи. Но я не вижу для себя возможности остаться, коль вы не посвятите мне своего времени, я прошу всего лишь о четверти часа.

Он остановился возле цветов и действительно попытался дотронуться до одного из них.

— Они прекрасны, особенно вот эта.

Он со значением глянул на меня.

«— поганец, это попытка шантажа, он намекает на нашу связь с бароном, возможно, решившись поведать о том, что пережила настоящая леди Майерс в своё время и от кого зачала дитя, он знает так много, что мне вовсе не жаль его, что же с ним делать»?

В гостиной стояла тишина, как хозяйка дома, я должна была прилагать усилия, сгладить неловкость, завязать новую беседу, определившись с темой. Но я не считала нужным это делать, размышляя о том, что, переступив однажды черту дозволенного, готова сделать это ещё один раз.

«— но, конечно, не в этом доме».

Поднесла в очередной раз чашечку с чаем к губам. Тем самым давала возможность гостю определиться, чего же он хочет на самом деле.

— Дядя не приедет в гости?

Вот кто действительно был ангелом. И это небесное создание явно что-то задумало.

— Нет моя радость, не приедет, но он обязательно оправиться от болезни, и вы с ним, конечно же, встретитесь. Мы завтра все будем молиться за его здоровье.

Она хмурила бровки, понимая, будто, что подарков сегодня не будет, улыбнулась, показав милые ямочки:

— Матушка, с вашего позволения.

Девочка присела в реверансе, платьице разложилось вокруг фигурки красивым, кружевным облаком цвета нежной зелени. Нянюшка Луиса Мора сразу подключилась и увела Аннушку во внутренние комнаты.

— Вы прекрасно воспитываете свою дочь, миледи, но все эти старания не заменит ей отца. Я имею в виду…

Моё молчание было невежливым, как и то, что я сейчас слышала, но этот момент я игнорировала, раздумывая о том, что всё же, наверное, стоит озадачить гостя и направить его мысли в нужное русло.

И я его перебила:

— Все эти розы срезаны в нашем саду, преподобный Хенсли. У нас прекрасный садовник.

Он дёрнулся, как от удара.

— Все?

— Как есть все.

Невинно улыбалась, заметив, как нахмурился князь Николай. Он начал что-то понимать. Дарья Алексеевна, окончив лёгкую беседу с женихом, пыталась вникнуть в происходящее. И только мадемуазель Рене была натянута как струна. Она вдруг всё осознала.

Дядюшка, же настроенный весьма консервативно, мне кажется, был не сдержан:

— Мне кажется, мистер Хенсли, не может принять правильного решения, он был не готов к вашему отказу, миледи. Возможно, мы должны отпустить его преподобие и более не злоупотреблять его вниманием.

Мы говорили о находящемся в гостиной человеке в третьем лице.

Неслыханное оскорбление.

— Я не неволю его, князь Соколинский, но и наедине с чужим мужчиной никогда не останусь, даже с проповедником.

— Вам хватило прошлого опыта, миледи?

Каков наглец! Мне кажется вся кровь прилила к моему лицу. Проповедник, я вдруг поняла: он в ярости, он не контролирует себя и, конечно же, того, что говорит. Уверенна, уходя, он выдернет из вазы тот цветок, в котором, по его мнению, находится яд; и унесёт его с собой. Потому и перчаток не снимает, не желая садиться за стол.

— Вы заблуждаетесь! И я ещё раз хочу вам напомнить, что все эти розы срезаны в нашем саду. До единой. Тому много свидетелей. И только единственная пока… находится, скажем… в другом месте. И этому тоже много свидетелей, услышьте меня, преподобный. Разве мне нужно говорить о том, что я буквально завтра отвезу её…

— Нет!

— Вот мы и договорились. Славно.

Откинулась на спинку удобного стула с подлокотниками. Моё лицо было не читаемым.

«— … ни одним движением тела, ни одним взглядом, я не могу выдать ту или иную тайну своей семьи, выдать себя, убирайтесь»!

— Я вынужден откланяться, ваша светлость.

— Даже чая не попьёте? Сожалею.

А через несколько минут,

Как позже мне доложил дворецкий:

— Сквозняки, ваша светлость. Я говорил вам, что нужен ремонт. Преподобный был зол: двери из холла, их вырвало из его рук, кто-то на кухне открыл окно и служебный узкий вход.

— Вот как, а двери, что ведут на кухню? Разве их не надлежит плотно закрывать?

— В том то и дело — они неплотно прилегают.

— Так разберитесь с этим непременно завтра, где все работники? Почему я должна это выслушивать?

— Все в отпусках!

Мужчина измученно развёл руками.

— Почему в отпусках? Давно ли? Не отвечайте! Не хочу слушать, отозвать всех! Порядка в доме нет!

— Неловкость-то какая у господина Хенсли шею повело, он сказал, что всё нервы. Но он явно в темноте оступился и задел что-то.

— Нервы лечить нужно, он специально так хлопнул дверью, он был в не себе из-за моего отказа. Я в том неспециалист, в нервах! Почему накануне приезда важных гостей всё из рук валится, и подсвечники падают? Предоставите мне список всех служащих в доме, я решу, кого отозвать с отпуска. Нам только помолвку княжны не хватало ещё испортить. Не понимаю, почему бабушка решила не ехать в Лондон, почему она посчитала, что младенец важнее. Неужели я должна всё решать!

Дворецкий ушёл, что-то бормоча под нос. Он явно вспоминал дела давно минувших дней, когда молодые леди были воспитаны, не то что нынешние, они помнили все свои приказы, и в доме был порядок.

«— одно слово из России — маркиза, горяча и своенравна, но о том никто не должен знать, сирота, к тому же воспитанная бабушкой».

Мрачно оглядев пустой кабинет, хотела прикоснуться головой к холодному окну. На улице собирался дождь, небо темнело.

Не замечая пустоты в душе, в голове снова замелькали мысли, которыми я так отчаянно пыталась занять своё сознание.

«— что за климат, то туманы и дожди, то яркое солнце: — что же мне с ним делать? Шея у него разболелась, подумайте только».

Собиралась покинуть кабинет на первом этаже, желая видеть Аннушку; в нетерпении взялась за ручку двери.

«— действительно, будто сквозняк гуляет, не могу открыть или там кто-то есть»?

Так и есть, вошедший князь Николай, тянул в это время на себя дверь. Не дав мне исчезнуть, взяв осторожно за руку, привлёк к своей груди.

— Оленька, о чём он говорил? О каком опыте? Он обидел вас, скверну навёл. Как вы выстояли этот разговор, он вёл себя возмутительно. Вы выросли у меня на руках, и я не позволю…

— Речь шла, вероятно, о том опыте, из-за которого мне пришлось выйти замуж за барона Майерса.

— Я вызову его на дуэль, он оскорбил всю нашу семью, этому происшествию, масса свидетелей. Сейчас все стреляются. Я был лучшим в своём полку.

— Он пастор, дядя — этого нельзя делать. А вы подданный чужого государства, в котором значитесь погибшем офицером. Будьте осторожны, умоляю, всё скоро закончится, после венчания мы уедем в имение в горах. Не вздумайте стреляться в королевском парке, нас арестуют всей семьёй.

— Но парк славится дуэлями. К слову сказать, не успеваю согласовать весь свой проект с географическим обществом Великобритании, нам нужно будет отстрочить свой отъезд из Лондона.

Эти слова дяди произвели на меня впечатление разорвавшейся атомной бомбы: я уже не понимала, что, в конце концов, происходит в этом доме, и не только в нём: скажем так в целом в городе, скажите мне, что делается в этом мире?

Мои ледяные пальцы коснулись виска:

— Князь, вы сейчас скажите, что мне титул ударил в голову. Я же вам отвечу, что на кону стоят наши жизни. Издадите свои труды в другой стране. Мы уедем из Лондона сразу после венчания Дарьи Алексеевны.

— Оленька, что происходит? В какой стране?

— Я не могу вам всего рассказать. Издаваться будете там, где мы очутимся с вами через несколько месяцев. Не покидайте больше этот дом без сопровождения, иначе вы, возможно, никогда уже не увидите своих детей. Оставьте пока все дела, нам главное — продержаться. Просто наберитесь терпения. Услышьте меня: не стреляться, не выезжать!

— Я не привык прятаться за спины дам.

Он был мрачен и, конечно же, прав. Как, всегда… Только потому, что он мужчина. Твердолобый — мать его. Господи прости!

Я сняла кружево перчатки и протянула ему руку.

— Следуйте за мной. Только тихо.

Ощутила его ладонь. Тепло, руки без преград.

«— … нужно ему довериться, я не могу всё сложить на наши с Аннушкой плечи».

Мы оказались в моих покоях, в доме было тихо.

— Только ничему громко вслух не удивляетесь. Тихо.

— Я ждала вас.

Аннушка вышла из комнаты, в которой мы оставили закупоренную бутылку с розой. Она говорила шёпотом.

— За домом следят.

— Что происходит?

Голос дяди Николая резанул по оголённым нервам.

— Почему ты решила, что за домом следят, Аннушка?

— Пройдёмте в ваш личный кабинет, матушка.

Итак, на столе стояла бутылка, темноватые капли испарений осели на её внутренних стенках.

— Розу пропитали, предположительно мышьяком. Она — это вещественные доказательства вины барона, а, возможно, и самого преподобного. Вот перчатки, мадемуазель Рене, платочек и, конечно же, ваши перчатки, матушка на них больше всего яда. Они будут охотиться за цветком, потому и следят за домом, ждут. Наверное, думают, что мы её однозначно попытаемся вывезти, а, возможно, сами хотят проникнуть в дом, когда все уснут.

— Это точно, что следят?

Девочка подвела нас к зашторенным портьерам окнам. А затем вынесла из-за стола подзорную трубу.

— Сеньор Роблес сегодня с судна привёз и занёс со служебного входа. Такая же и у него есть. Он отслеживает ситуацию с чердака. Несколько гвардейцев залегли там с оружием.

— Вы хотите сказать, что посередине Лондона дом высокородной аристократки находится в осадном положении?

Дядя был сражён.

— Князь, ваша задача — следить за Дашей, её женихом и мадемуазель Рене. Они не должны догадаться, что происходит, не должны пострадать. Хотя мне кажется, что Рената уже сейчас перепугана до смерти.

Я, аккуратно просунув между портьерой и простенком главную линзу трубы, пыталась навести фокус и просмотреть хорошо всю улицу. Аннушка отлично выбрала окно для наблюдательного пункта, оно было глубоко посажено и особо неприметно.

Результат осмотра поразил даже меня: я помню этого

Крупные и тёмные веснушки на пожилом лице раздражали. Почему-то я враз решила, что и на руках у него такие же.

Это он!

— Следил за нами в столице Шотландии, его нужно убрать.

— Как убрать? Оленька, почему дитя всё это знает?

Николай был в шоке.

— Так же, как и всех остальных, отловить и отправить на каторгу. А кому мне ещё можно довериться? Сами говорили, что девочка умна не по годам. Пусть учится выживать.

— Подождём завтрашнего утра, отправимся на службу в церковь и устроим в доме ловушку. Матушка, сейчас вы должны в окне своей спальни поставить вазу с одиноким цветком.

— А если они ночью проберутся в дом?

— Это к лучшему, всё под контролем. Мы с вами заночуем в другой комнате.

* * *

Выполнив всё, как задумано, мы уединились, как ни странно, в спальне Ренаты. Она приоткрыла дверь в неё и поманила нас пальчиком в тот самый момент, когда мы тёмным коридором пробирались в его конец.

— Я всё поняла, вы спите сегодня здесь. Началось. Всё так как рассказывала матушка, нам нужно немедленно покинуть Лондон.

Глава 31

И с этим замечанием я была полностью согласна.

— Утром, мадемуазелью Рене, которое — я не сомневаюсь, что обязательно для нас наступит: — вы начнёте с леди Анной тихонько собираться в дорогу. Этого никто не должен понять. Устроив шум и скандал, я на самом деле не собираюсь возвращать персонал горничных в дом. Собирайтесь смело, чужих в доме не будет. Думаю, что следующей ночью мы попробуем покинуть город. Хотя почему попробуем? Кто посмеет нас остановить, я в своей власти. Видела на столе корреспонденцию, её очень аккуратно возложил туда господин дворецкий. Верхнее письмо было от Лондонского королевского общества, которое курирует в стране медицину, а ещё я заметила несколько посланий, их отправил барон Майерс. Бывший супруг, я думаю, надеется на встречу. Все эти господа могут задержать наше отбытие, такое чувство, что они действуют очень слаженно, затягивая иностранку в моём лице в трясину светской жизни и условностей Великобритании.

Подозреваю, в конце концов, появиться отчим, лорд Стефан Сегрейф, его лицо будет потрясающе элегантно и без эмоционально — ни тени сомнений в моём долге. Быть ему обязанной станет почти с моей стороны актом милосердия. Я хочу избежать всего этого.

— Мамочка, это я открыла окно на кухне.

— Вот как? Зачем, Аннушка? Проповедник мог пострадать в нашем доме, запнуться, не дай бог, потянуть себе допустим ногу, это очень плохо. Мы должны быть безукоризненные перед обществом.

— С ним более ничего не случится в стенах нашего дома, только наверное, по дороге обратно, или в его собственном доме, или… не знаю где. Она сладко зевала, а я пыталась понять, что имеет в виду моя засыпающая рядом дочь. Но мысли о визите, после нашего посещения православной церкви матушки сэра Энтони Гранта с дочерями погодками оттеснили все переживания напрочь.

Новые люди — это всегда испытание.

Предстояло сделать многое, а главное — утрясти все вопросы, связанные с переездом. Сеньор Роблес будет сражён этой новостью. Нам придётся оставить в Лондоне экипаж с лошадьми, а по возможности быстро продать и то и другое, и выдвигаться налегке. Так как и в голову не взбредёт здравомыслящему человеку.

Засыпая, я мысленно видела одинокую розу, застывшую в чудесной вазе на окне, и Шебу, которая тенью скользила в кустах за ещё одной неясной тенью в темноте ночи, уже человеческой.

* * *

Утро ничем не отличалось от других. Только хмурая госпожа ди Роджадео, опять не в ладах со своими желаниями, попросила господина дворецкого посетить их загородное имение.

Её тоненькие пальчики неуверенно перебирали корреспонденцию на столе в кабинете первого этажа. Она не решалась вскрывать конверты. Глаза пробегали по начертанным именам на них, бровки хмурились, а губки шептали что-то о возможности выпить кофе во внутреннем дворе дома, и пока стоит хорошая погода, насладиться ароматом цветов в саду.

В нанятом экипаже изумлённый почтенный мужчина ехал на ревизию в огромное имение, и он был горд тем. Так как получил приказ не отпускать от себя возничего и вернуться с ним под вечер домой или в крайности, на следующее утро. Через несколько дней миледи хотела посетить свою недвижимость и возможно, заселиться в неё, так как ожидала прибытие гостей. Должно всё быть готово к приезду её светлости. Он вспоминал странную её фразу о том, что любая большая работа требует… мм, как же это звучит совершенно по-русски?

Сама миледи отправилась вначале на службу в церковь, а затем в главное отделение банка, проверить свои вложения и бриллианты, которые были сданы ею на хранение много лет назад. Как она с ним откровенна, такое доверие столь благородной особы дорогого стоит.

Также господину дворецкому необходимо было заехать в редакцию Лондонской газеты: объявление о предстоящем бракосочетании княжны Соколинской из России и сэра Энтони Гранта, что родом из Ирландии, должно было выйти завтра. Они долго не могли определиться с церковью, и вновь не обошлось без его умного совета.

От всех этих событий мужчина уже чувствовал себя не иначе как личным секретарём госпожи маркизы. Он ждал повышения по службе и, разумеется, другого жалованья и совсем новых обязанностей.

Желал в мечтах на занимаемое им место дворецкого привлечь шурина, то есть брата жены, конечно, если всё сложиться очень удачно для него самого.

* * *

— Он в подвале, миледи.

— Жив?

Сеньор Роблес сделал неопределённое движение рукой. Его смуглая ладонь с удлинёнными пальцами сделала полукруг в одну сторону, а затем в другую. Мелькнула строгая белая манжета в рукаве камзола и фамильный перстень с испанским гербом. Брови сошлись на переносице. Мужчина пытался более тактично и основательно обрисовать мне ситуацию.

— Глупец. Думал, что в дом проникнуть очень просто. Для Шебы это было удовольствие, наконец-то настоящее преследование, а затем задержание. Этот праздник души пришлось прервать: — девочка немного не рассчитала, у преступника повреждено горло, она запрыгнула ему на спину, задела сонную артерию, а

Я ждала. Про пионы и бекон, это он решил увести моё внимание в сторону. Я уже изучила этого мужчину.

— А что же наш гость? Мне кажется или вы забыли про него?

— Гость, м-м. Представился под утро. При обыске я нашёл в кармане его сюртука хороший набор отмычек. Нам пытался навязать своё присутствие профессионал из лондонского преступного мира. Он что-то шептал про Маршалси и каторгу. В бреду.

— Маршалси?

— Тюрьма на южном берегу реки Темзы в Саутверке. Заведение жуткое, скажу я вам, новичков там не держат.

— Вот как, а мне он казался в Эдинбурге простым чиновником. Представился, вы сказали? Необходимо избавиться от тела, думаю, что старые ковры, которые мы сложили в хранилище, могут пригодиться в этом вопросе. А что Шеба?

Мужчина вздохнул с видимым облегчением. И вновь движение рукой, которое я назвала про себя: «ни то, ни сё».

— Нужно ходить с ней на охоту, уверен, она будет в восторге.

— Кто же нанял его? Но это, наверно, уже не важно.

Ощущала всеми фибрами его внимание, понимала, что мы достойны друг друга… Вот только про бекон, у него ловко получилось. Мне же придётся огорошить его новостью, будто нокаутом.

— Сегодня ночью мы должны покинуть Лондон, сеньор Роблес. А через несколько дней — и Англию. Мы доставим вас с супругой в Шотландию, в наше имение, спасибо вам за всё. Предлагаю занять любые покои в замке и ожидать нашего возвращения лет через пять.

— Вы никуда не поедите одни, ваша светлость.

Это было сказано, как бы между прочим, а с другой стороны, звучало просто как давно обдуманное решение.

— Что?

Моё лицо дрогнуло, наши взгляды столкнулись в поединке. Это было неконтролируемо, но губы… и буквально все мышцы лица сдерживали то состояние, когда слёзы могли пролиться грозовым дождём. В какой-то момент я поняла, что устала быть сильной.

Пауза затянулась: это мгновение позволило мне собраться с мыслями. Каждому из нас знакомо чувство, когда эмоции захлёстывают нас, будто бушующий океан, и кажется, что мы теряем контроль над своим сознанием. Он давал мне возможность совладать с собой.

«— Доверьтесь мне. Я знаю, что делаю».

Будто шептали его мысли.

«Не понимаю, о чём вы, и всё же…».

— Мы с женой будем сопровождать вашу семью в любом случае.

— Вы уверены, сеньор?

— Однозначно, донна. Это даже не обсуждается.

— Мне нужно подготовить Дарью Алексеевну и её жениха, венчание состоится в открытом море на судне, их обручит капитан. Оно будет одно и на всю жизнь, независимо от вероисповедания семей новобрачных. Князь Николай, он, верно будет сражаться со мной до последнего, узнав наш конечный путь назначения. А после я услышу русскую, очень колоритную речь своей бабушки.

Мм, не будем загадывать.

Не представляю, что делать с экипажем.

— Мне кажется, у нас гости, миледи.

Мы подошли к окну.

Из нанятого простенького экипажа, который остановился возле наших ворот, выходила почтенная дама среднего возраста. Её сопровождали две юные леди. Вздох вырвался из моих лёгких. Было заметно, что в приданном у двух рыженьких особ, которые, вероятно, и были сёстрами сэра Гранта, было только их доброе имя. На эту поездку в Лондон семья наверняка потратила все свои сбережения, они точно мечтали принять участие в ярмарке невест одна тысяча восемьсот шестнадцатого года.

На кону для них стояло слишком многое. Конечно, все герцоги и виконты, бароны и «графья», а ещё, несомненно, миллиардеры, сейчас соберутся и встанут в очередь.

— Хочу заметить, что милорд — наш сосед, он, наверное, не отошёл ещё от службы на флагманском судне. Возможно, контузия до сих пор сказывается на его здоровье.

— Отчего вы так решили сеньор Роблес? Я совершенно забыла про коммодора. Как только отдала все записи Дарье Алексеевне, сделанные мною в отношении его операции и последующего лечения, так и забыла. Будто переложила всё на её плечи.

— Он наблюдает за улицей через подзорную трубу, уже весьма продолжительное время. Практически не скрывая этого. Он следит за нашим домом даже ночью из окон своего кабинета.

И снова мы сканируем взглядами друг друга, а ещё, будто мысленно ведём переговоры. Нам не нужны слова.

— Главное — сегодня ночью оказаться на судне и покинуть столицу, так чтобы этого никто не видел, и, разумеется, избавиться от присутствия гостя в подвале.

Мужчина стоял рядом и улыбался:

— Также мне сказала ваша дочь, миледи.

* * *

Леди Кори Вуд — Грант мне нравилась всё больше и больше. Она не бросилась, как я ожидала, фальшиво в объятия к своей будущей невестке — богатой княжне из России. Не задирала нос, вспоминая, что их род когда-то служил при дворе Его Величества короля Артура. Женщина без грамма фальши была достойна, буквальна во всём. И она действительно не скрывала, что готова заняться вопросами устройства семейной жизни будущего своих дочерей. Что это её цель.

Они присматривались друг к другу с Дарьей Алексеевной.

— Мужское общество в Лондоне избаловано сезонами. Скажу больше: на мужчин ведётся охота. Ваши девочки готовы к этому? К охоте?

— Мы живём практически в рыбацком посёлке. Дублин далеко, и в нём в поисках достойной партии такая же ситуация, как и в Лондоне. Мы рассматривали кандидатуры нескольких мореплавателей, но их семьи пьют виски безбожно. Не такой жизни я хотела для своих дочерей.

Мы наблюдали из окна, как леди Анна-Мария, молниеносно подружившись с юными леди Одри и леди Шерон, весьма подвижно играла с ними в саду: — за детьми бегала Шеба, девчонки прятались от неё в кустах, всё это походило на игру в прятки. Вот только создавалось впечатление, что добермана знала все их мысли наперёд. Визгу было на весь двор. Затем к ним присоединился сын лорда Бредфорд. Приехавшим девчушкам было лет по пятнадцать.

— Не рановато для брака? Им ещё учиться нужно, разобраться с приоритетами в жизни. Добиться чего-нибудь, повстречать настоящую любовь. Что их ждёт в браке в Лондоне? Полная зависимость от мужа и свекровь, которая будет до конца своей жизни пилить девочку, внушая ей мысль, что она недостойна её красавца сына.

— Я слышала

Женщина тут же присела в реверансе, испугавшись своей смелости.

— Оставьте это, вы мне в матери годитесь, не нужно реверансов. Давайте начистоту, леди Грант. Вы ехали в Лондон с расчётом, и вы оказались правы в этом. Я дам за девочками приданное. Не потому, что сразу полюбила их и горю желанием облагодетельствовать новую родню своей кузины. Нет. Просто я глянула на ваши руки.

Женщина сразу же спрятала их в складках платья.

— Это не руки леди. Такие же у ваших дочерей. Вы живёте без прислуги в рыбацком посёлке и вот сейчас, на минуточку, оставьте свои эмоции и все условности этой страны. Вы должны выбрать вам всего несколько часов на раздумье: вы с дочерями остаётесь жить в этом доме, и у вас будет скромное, но весьма достойное содержание, и я скажу, какой штат прислуги. Небольшой, и не думайте, что вас сразу примет общество Лондона, но, возможно, в следующий сезон среди бриллиантов и других драгоценностей какой-нибудь ловелас приметит, допустим леди Шерон и захочет её сделать своей, а, возможно, он просто узнает, что за скромной девочкой из Ирландии стоят небольшие, но надёжные деньги. Я этот путь прошла в своё время… а дальше вы и сами знаете, что будет. Он разорит вас, потому как из приданого супруги он оплатит свои карточные долги. А ещё, возможно, это будут долги, на которые он имел содержанок. Вы обратитесь ко мне за помощью, но нашей семьи уже не будет в Лондоне, не будет её и в Шотландии. Я больше не помогу вам, потому как даю только один шанс, я не фея и не волшебница. А мужчины в Лондоне, они тоже в состоянии охоты, но только за богатыми и очень родовитыми дебютантками, коими вы не являетесь.

Женщина напряжённо слушала меня.

— Шерон, она увлечена музыкой, ей четырнадцать, она не захочет замуж, дочь действительно желает образования. Какой второй вариант, миледи?

Женщина густо покраснела. Её ранили мои слова про родовитость и моральный облик лондонских женихов.

— Уехать этой ночью с нами, судно большое — места всем хватит.

— Куда уехать? А венчание?

— Венчание состоится на судне, на рассвете следующего дня. Капитан уполномочен.

— Я знаю этот обычай, но мне сын ничего не говорил об этом.

— А он ещё об этом ничего и не знает.

Женщина наконец-то поняла, о какой свободе в моём поведении ей рассказывал, наверное, сын или сплетницы, на родине. Её рыжие ресницы трепетали над синевой глаз. Она сканировала меня ими, впитывая всю мою фигуру и то, что только услышала.

— Куда вы собрались, миледи? Европа только отошла от наполеоновских войн, столь крупных сражений она давно не видела, рассказывают страшное, везде разруха.

— В Бостон, леди Грант.

Она вздохнула с облегчением.

— Вы не покинете добрую старую Англию?

Я подала ей руку. Она застыла в изумлении: и всё же протянула мне свою в ответ, и она действительно была натружена. Мы подошли к карте, к самой любимой у Аннушки. На каждом материке ею были нарисованы животные, которых она изучала.

— В этот Бостон.

Я поднесла пальчик к материку Северной Америки.

— Мы пересечём Атлантику?

— Капитаном в этом путешествии будет ваш сын, миледи, я ему доверяю. Вы станете моей бессменной компаньонкой. Дуэньей. Вам положено будет жалованье. Образованием ваших девочек на период путешествия займётся сеньора Тереса и виконтесса Рене д' Оверни. Вы правильно заметили: мы отправляемся в Новую Англию, и я уверена, что ваши девочки будут самыми достойными невестами в этом месте.

— В голове не укладывается, сколько перемен. Я, разумеется, поеду вместе с семьёй, я верю в своего сына.

Она вдруг отошла от меня и, подойдя к столу, присела в уютное кресло.

— Мне нужно прийти в себя, леди Ольга.

— Хорошо, но делайте это быстрее, так как к своим обязанностям вы приступите уже сегодня. Все незамужние юные леди на вашей ответственности. Глаз с них не спускайте, за малейший проступок ваших подопечных будете отвечать только вы. Сегодня у нас с визитом французский граф из рода д' Ла Марш. Это просто визит вежливости. Девочки и я сама должны быть под вашим надзором. Не верьте ни одному его слову. Он не должен знать о нашем отъезде. Через две четверти часа вам необходимо будет съездить в район крытой торговой улицы с сеньорой Тересой и одним гвардейцем в охране; подберёте одежды на сегодняшний вечер, к венчанию на судне для себя и для дочерей. Эти расходы лягут в счёт вашего будущего жалованья. Наш разговор должен остаться втайне. Вашему сыну и будущей невестке я всё расскажу сама.

* * *

Мы были полностью готовы, дорожные сундуки можно было отправлять с экипажем хоть сейчас. Зайдя в свои покои, я увидела, что их и след простыл.

— Аннушка, мой багаж! Он где?

— Матушка, вы же не думаете, что мы будем уезжать из этого дома на виду у всех соседей. Господин коммодор приклеился к окну, а Алан, его сын решился прийти к нам в гости и ещё раз поговорить на французском языке с носителем этого достойного наречия — месье графом. Не понимаю, куда смотрит госпожа Ада Бредфорд, если её мужчины обратили на нас всё своё внимание, то его однозначно недостаточно для неё.

— Её супруг такой тяжёлый человек, что, наверное, она только рада этому. Он просто невыносим, но оставим соседей в покое. Как вы планируете, леди Анна-Мария, покинуть это достойное имение?

— На кухне есть спуск в подвал, в нём ещё первой владелицей этого дома, а она была просто зациклена на том, чтобы вода, унося с собой все нечистоты, вытекала сама из дома… Так вот, в нём проложены трубы со стоками, однозначно они проходят по подземному колодцу.

— Куда они ведут?

— К Темзе, разумеется, к бедным кварталам. Мы проберёмся этим подземельем, я прохожу в нём не пригибаясь, ещё и место остаётся.

— Вы были в нём леди?

Мой голос стал строгим. Глазки дочери расширились, а ручки сами прижались к груди.

— Вы же обещали, всё вместе! Чего я ещё не знаю о вас, дочь?

Она замерла, как птичка. Перед тем как взметнуться в небо.

— Была… совсем недолго, честно. С сеньором Роблес, он ковры с гвардейцами, свёрнутые вынес, сказал, что старые, а сейчас они сносят багаж

Я схватилась за голову.

«— Господи, моя дочь в пять лет помогает охране избавляться от трупа злоумышленника, который ночью хотел пробраться в наш дом, нужно уезжать, и как можно скорее».

* * *

Княжна Дарья Алексеевна с будущим супругом, вначале застыв изваянием от моих слов, затем отчего-то огорчились, оттого что эта идея им самим в головы не пришла.

— Как романтично, Оленька.

Её глаза сияли от счастья, она щебетала на русском языке.

— Венчание на рассвете… в море. Я так тяготилась всей этой светской мишурой.

А затем я услышала горестное:

— Не получится!

— Почему?

— Маменька моего Энтони, они только приехали с девочками в столицу. Леди Кори Вуд-Грант, она не поймёт нас. У неё такие надежды на возможности в Лондоне…

— Она знает обо всём и едет вместе с нами. Я имею в виду новый Бостон. Сейчас леди с девочками подбирает гардероб на сегодняшний вечер и в дорогу, а также они делают закупки согласно того списка, что ей вручила сегодня. С сегодняшнего вечера она в должности моей официальной леди-компаньонки. Сеньора Тереса будет заниматься испанским языком со своими новыми подопечными и станет мои личным секретарём.

— Но… как? Боже-этот титул и состояние испортили вас, Ольга Андреевна.

— Я это уже слышала. Но я не могу управляться со всем сама.

— А моя практика в Женеве?

— Она состоится в другом месте, поверь, твоя профессия нужна всюду.

— А дядя?

— Князь Николай уже пакует вещи, у него грандиозные новые планы.

— А что скажет бабушка Алекс?

— Что-нибудь да скажет. Посмотрим. Как говорит моя дочь:

«не попробуем, не узнаем». Мне нужно обстоятельно поговорить с твоим будущим супругом, Дашенька. Он уже ходил морем в Соединённые Штаты, я хочу знать, готово ли наше судно к тому, чтобы пересечь Атлантику. Я так понимаю, что мы примерно должны уложиться в шестьдесят дней. Всё зависит от возможностей нашего судна. Меня беспокоят военные действия Штатов и Великобритании, многие бои ведутся на воде. Хотелось бы через Атлантический океан отправиться из Ирландии, но под флагом Испании.

* * *

Итак, ровно сутки прошли с того времени, как проповедник Хенсли нанёс нам вчера визит. Кажется, полжизни прошло. Высокий мужчина с глубоко посаженными глазами, которые казалось, что видят сквозь душу. Если бы он начал говорить о вере, о любви и о том, как важно заботиться о ближних; если бы его слова звучали искренне и проникновенно, словно каждое из них было пропитано верой. То всё сложилось бы иначе в тот вечер.

Сегодня же гостиная в нашем доме была сравнима разве только что с оазисом. Красивые юные леди, достойные и элегантно одетые, готовились к первому в своей жизни приёму. Пусть домашнему и ни к чему не обязывающему, но… атмосфера изысканности и изящества, которая была характерна, для приёмов начала девятнадцатого века в Англии, она однозначно поселилась в этих стенах.

Беглый граф из Франции, он вовсе не предполагал, что на нём сейчас будет произведена тренировка. Мы слышали его шаги в коридоре и ожидали, когда же его сиятельство, наконец, сделает первый шаг в гостиную.

Он был неподражаем, его высокий статус и благородное происхождение делали его неотразимым для окружающих. И он как-то весьма изящно преподнёс к чаю бельгийский шоколад и воздушные эклеры. Девочки из Ирландии не решались даже прикоснуться к такому королевскому угощению. Но главный презент лежал в корзинке, покрытой мягким, словно пуховым платом. Корзинку он вручил леди Анне-Марии.

Девочка замерла в одну минуту, улыбка сошла с её губ. Они застыли с мужчиной посреди гостиной, не сводя друг с друга глаз. Он склонился и прикоснулся губами к её крохотной ручке. А затем он обратился ко мне. Начались представления. Однако мне было очень даже понятно, что в гостях он у нас оттого, что ему важна моя маленькая дочь.

Аннушка же, поставив корзинку на диванчик, аккуратно подняла покрытие и замерла, восторженно смотря вовнутрь. Рядом материализовалась из-под кресла Шеба, она тихонько заскулила и, сунув нос под платок, облизала кого-то. А затем, взяв это существо в зубы, отнесла на своё место и легла, скомпоновавшись вокруг него, как смогла, всем своим видом показывая, что она наконец-то стала мамой. Маленький щенок, очень породистый, из семейства бишонов. Мальтазе. Господи, сколько же он стоит? Он обрёл свою новую маму.

Мужчина был совсем другим, нежели в парке, он сбросил будто свою шутливую маску и очень серьёзно рассказывал нам о кризисе королевской власти в Европе, о республиканцах и франкоговорящих католиках, которые отправились недавно в Штаты. Он будто лил животворящую воду на семена надежды, который уже давали всходы в наших душах.

— Девять французских графов, один барон из Бельгии и его брат, а также трое очень состоятельных людей, они уехали, стремясь перенести из Старого Света социально-экономические и культурные традиции французского дворянства. Уверен, их семьи оставят неизгладимый след в обществе и в развитии нового графства Сент-Хьюберт в Штатах.

Мне нечего было сказать на его слова, он словно испытывали моё терпение. Но я не могла ему довериться. Я не верила никому. Князю Николаю это, наверно, казалось слишком необычным, он попытался что-то спросить, получил, конечно же, ответ, а после был прерван осторожно сеньором Роблес. Они уединились, как я понимаю, решались вопросы нашего ночного отбытия.

«— Ты была бледна и очень напряжена».

Скажет впоследствии Дашенька. Возможно, я выдала себе чем-то, надеюсь, что нет. Но мужчина, с мужественным лицом и пронзительным взглядом синих глаз, которые я уверена погубили немало женщин, в какой-то момент, будто решив, что он сказал мне и так слишком много, тактично обратил всё своё внимание на нашего маленького соседа Алана Бредфорд, у них завязалась беседа.

А после, мы отдали должное великолепному шоколаду и индийскому чаю, и вся молодёжь осторожно направила свои тихие шаги в сторону доберманы: девочкам хотелось потискать малышку болонку, но из-за угла раздалось тихое, но весьма угрожающее рычание.

— Леди Анна-Мария, как вы назовёте свою бишон?

Его голос вновь перекрыл весь эфир вокруг.

Дочь вышла из-за колонны.

— Жужжу, ваша светлость.

Она присела в реверансе, склонила голову, а затем, медленно подняв её, не сводила взора с гостя.

Глава 32

Я верила, что когда-нибудь это утро наступит!

Посреди океана, на старинном судне. В тот

Именно ради этого момента стоило рискнуть и оказаться в безумии начала девятнадцатого века.

* * *

Взошло долгожданное солнце. Ветер игриво пытался выдернуть прядь волос из-под маленькой диадемы, что украшала причёску невесты. В руке у капитана Энтони Гранта блестело обручальное кольцо, символ вечной любви. Море шумело вокруг, будто одобряя этот момент.

Улыбка Дашеньки была ярче солнца, отражая её счастье и волнение. Она верила в этот день, ведь все страхи остались позади, а будущее для неё мерцало яркими красками. Капитан Грант, с улыбкой на лице нежно надевал кольцо на палец возлюбленной, обещая быть рядом в бурю и штиль.

Его матушка…

Казалось, именно в данный момент она поверила, что для её семьи наконец-то настало то самое утро. Обещающее самые лучшие перспективы.

Море вдруг стало на момент более спокойным, словно сама природа замерла, чтобы присутствовать на этом важном событии. Мы все подняли бокал за молодую пару, слушая обет вечной верности и преданности.

На фоне восходящего солнца, любовь таких разных по своей сути существ из разных временных отрезков нашей планеты, показалась такой же вечной и неуязвимой, как океан, который простирается перед ними во всей своей бескрайности.

Не хотелось вспоминать события последних дней: наш ночной переход по канализационным шахтам в самом чреве Лондона. Ароматы канализационных стоков в самых бедных кварталах столицы Великобритании. Отливы Темзы оставляли на побережье мелководья кучи непотребностей, которые, отравляя воздух, несли за собой болезни и эпидемии.

В моём сознании всё тогда смешалось.

Я обещала себе, что буду стойкой, что выдержу все испытания. Смотрела на сестёр сэра Гранта и держалась. А девчушки, они вовсе ничему не удивлялись. И на миг я вдруг подумала, что сёстры-погодки, наверное, видели и худшее.

Аннушка несла свою бишон Жужжу за пазухой, а рядом от неё не отставала обеспокоенная ситуацией новоявленная мать семейства Шеба.

Виконтесса д' Оверни — расширив глаза, в свою очередь, шла за мной след в след. Я оборачивалась, держа в руках лампадку, подбадривая, смотрела ей в глаза. Думаю, мы с ней боялись только одного — крыс.

Их появления не выдержала бы даже я.

Стараясь не думать о том, что моей ноги сейчас, возможно, коснётся чей-то толстый и чешуйчатый хвост, я заставляла себя думать только о том, правильные ли я распоряжения оставила дворецкому. Мужчина задержался в загородном имении на ночь, но у него был ключ от городского дома.

Расписав ему в подробностях необходимость нашего отъезда в Женеву, оставила чек на ремонтные работы в городской усадьбе.

Затем в тесном для стольких дам экипаже с охраной, которая верхом сопровождала нас, мы выдвинулись по ночному городу в ту сторону, где, застыв на рейде, стояло наше судно.

Тихо шептались о визите французского графа, вспоминая бесподобный бельгийский шоколад.

* * *

А после, уже на корабле, мы старались смыть с себя все запахи, несколько раз, переспрашивая капитана перед тем, как принять ванну, откуда пресная вода в запасниках.

Темза нам казалась самым зловонным местом в мире.

Мы покидали Лондон.

Все наши люди участвовали в погрузке. Они надёжно закрепили экипаж и завели лошадей на судно, это были временные мероприятия, конечно. Всё лишнее мы должны были оставить в надёжном имении среди гор в Шотландии. На корме нас ждали уютные каюты. Мы с дочерью разместились в той, где так недолго командовал коммодор. Надеюсь, он утром сам поймёт, что объект его наблюдения опустел на очень продолжительное время.

Несмотря на то что ночь уже готова была передать свои права утру, мы старательно выбирались в пролив Па-де-Кале. Погода была спокойной, установка паруса была бессмысленной, пришлось гребцам вытягивать судно, осторожно лавируя между таких же соседских. Безумно торопились, потому как последние новости, которые мне рассказывал сеньор Роблес, они меня тревожили всё больше и больше.

После визита в наш дом проповедник Аллен Хенсли разболелся не на шутку. Правда, в его планы входило посещение ещё нескольких семейств в Лондоне, но к вечеру у него поднялась высокая температура.

— Ваша светлость, люди поговаривают о холере.

— Немудрено, с такой питьевой водой-то. И всё же нам ни к чему лишние визиты и вопросы кого бы то ни было. Решение было принято правильное.

Я отчего то боялась, что проповедника отравили подельники, ведь цветок он не принёс обратно, и госпожа маркиза, вопреки всему, находится в полном здравии.

* * *

Через сутки мы уже грузились в нашем имении.

Сборы!

Сборы!

Планы.

И, конечно, ожидание ответа от бабушки Алекс и княгини Анастасии.

Но вот наконец-то эти достойные женщины выходят из экипажа на замковой территории.

— Мой Ангел, отчего тебе Лондон не лёг на душу?

Господи, сколько иронии в любимых, ещё столь молодых глазах.

— Бабушка — княгиня, возможно, Бостон в Новой Англии, будет пригоден для проживания всей нашей семьи. Какой будет ваш положительный ответ?

Она смеялась, покачивая головой.

А затем в уютной гостиной моих покоев, рассматривая горы текстиля на кровати: шторы, скатерти, покрывала и постельное бельё, а ещё наряды, наши с Аннушкой, женщина осторожно, тихим голосом задала вопрос:

— От кого бежим, Оленька? Что ждёт нас на чужбине?

— От кого бежим? Да всё тоже на горизонте, бабушка. Тянутся хвосты из России, да и в Лондоне лорды решили помянуть причины, по которым состоялся мой брак. Это тогда я была сирота, а ныне богата и родовита, желающих урвать такой куш хоть отбавляй. А что нас ожидает? По документам, которые я унаследовала: дом каменный, в два этажа на незатопляемой территории города. Возможно, тесноватый для всех нас. Но это мы уже на месте определимся. Море будет рядом. А ещё нас ждёт долгий, очень долгий путь по Атлантическому океану. Наши капитаны продолжают работать над маршрутом, доделываются ремонтные работы. Через два дня выступаем.

— Святые угодники. Ангел мой, увижу ли я матушку Россию перед смертью?

— Отчего же ты умирать собралась, бабуля? Ведь жизнь только налаживаться стала. Дашенька вон в невестах ходит. Внукам образование давать нужно. Оставьте уныние, госпожа княгиня. Мы обязательно навестим нашу родину, но при более лучших обстоятельствах. Не бедствуем, есть куда вернуться, ежели чего. Поедемте, мир посмотрим.

— Ники, Настасья и княжич уже собрались им не в терпёж, засиделись в горах. А я подумала…

— И?

— Съезжу, посмотрю их Штаты… когда ещё вот так соберусь?

Бабушка подошла и разложила на кровати, так чтобы хорошо было видно одно из

— Оленька, а ты разве не хочешь мужниной женой быть?

Я замерла.

— А нужно?

Она пожала худенькими плечами.

Глянула в огромное окно. Что-то разглядывала в глубинах мрачного неба Шотландии.

— Впервые в жизни не знаю, что тебе сказать. Уже как-то привыкли мы всё; живём без всяких нервов, оно лучше так. Твой титул, он сделал из тебя весьма уверенную в себе особу.

— Как бог даст, так и будет. Полюблю, вон, как, Дарья Алексеевна: — пойду под венец.

— Олюшка, а что же с иконами?

— Останутся бабушка здесь, в имении. В Бостоне, надеюсь, есть православные храмы. Мы непременно создадим всё вновь. Будет чем заняться. Я забираю многие картины из галереи, а ещё старинные настольные зеркала шестнадцатого века, им цены нет. И наброски старой Москвы, мраморного мальчика твоего, уже погрузили вчера, ведь я не сомневалась в твоём решении. Ты не будешь себя чувствовать совсем чужестранкой на другом континенте, мы все будем рядом.

* * *

И вот спустя примерно неделю, после того как беглый граф из Франции рассказывал нам о благородных католиках — эмигрантах и о том, что королевская власть в Европе изживает себя…

Как раз в аккурат к тому времени, когда весь Лондон, решив, что «пора» склоняется над чашечкой чая в семнадцать часов дня, наше судно, полностью отгруженное и заселённое, выходя из вод княжества, могло быть замечено в подзорную трубу какого-нибудь отважного мореплавателя, проживающего в Порт-Глазго и стоящего в этот момент на палубе своего судна.

Мы покидали Шотландию.

К нам, с Аннушкой, в каюту заселились мадемуазель Рене и молоденькая испанка горничная — сеньорита Пилар. Мы не ожидали, что нас поддержат столь многие. Но…

Каюты были заняты под завязку.

Нужно ли говорить, что всё самое ценное было спрятано так в подземелье, что и говорить не хочется. Ювелир Пётр ехал с нами, оставив своих родителей в Шотландии.

В одну из последних ночей в замке, после долгой молитвы в православной часовне, разглядывая совсем постаревшую и очень странную матушку Антонию, я вдруг решила для себя, что, переворачивая эту страницу своей жизни, должна оставить чистым то место, которое приютило нас.

«— возможно, я ещё вернусь сюда, и мне не нужны следы чьих-то преступлений именно в этом месте».

После я провела весь день на покаянии в этой святой обители при закрытых дверях. Мне нужно было извлечь нечто из иконы, которая хранила чужую тайну многие годы.

Князь Николай даже не догадывался, зачем я его зову на палубу в столь позднее время. Он вопросительно смотрел и мысленно будто спрашивал, отчего я не на посиделках с той, которая завтра станет леди Грант. Ведь девичник в самом разгаре. Я собиралась с мыслью, давно уже решившись на этот шаг.

— Дядя, эти документы, они когда-то стали причиной несчастья всей нашей семьи.

— Оленька… Ваша светлость!

Он протянул руки к ним.

— Вы же утверждали, что они в России!

— Дядя, они как грязь, которая прилипла к нам, не давая жить дальше. Мы не должны их везти с собой в новую жизнь. Не должны оставлять в том месте, в котором нашли приют от преследований и невзгод.

— Не смейте, госпожа маркиза!

— Поздно князь!

Я что есть силы размахнулась.

Пакет, обёрнутый многими слоями бумаги и перевязанный бечёвкой, с грузом, для которого я приспособила округлые камни из имения в горах, летел в пучину волн.

— Никто больше не пострадает оттого, что в них написано. Вы не знаете, что ждёт Россию. Какие ещё волнения и несчастья будут в царской семье. Под один замес пойдут ваши дети, и вы с ними вместе. Оставьте это навсегда историкам, они разберутся.

Мужчина, глубокопогружённый в себя, застыл, глядя в океан. Он шептал, будто одурманенный безумством:

— Я узнавал, супруга цесаревича Константина Павловича, она не может получить развод, живёт отдельно от него в Европе, очень часто приезжает в Женеву, я мечтал о справедливости, желая передать ей эти документы. Она несчастна!

— Не делайте так, дядя, чтобы я вас ненавидела в этот момент. Она несчастна? А я? А Даша, которая бесприданницей маялась по монастырям, а ваша матушка, похоронившая вас в пустой могиле в Питере? А супруга, рожавшая Сашеньку, в нищете? Я могу вас сейчас ударить, лучше молчите!

— Ударьте, Ольга! Ударьте! Где же ваше благородство, кто вы на самом деле?

Он схватил вдруг меня за руку и развернул к себе лицом.

Я увидела, как безумием сверкнули его глаза.

— Вы не понимаете, она персона, которую никогда, понимаете! Никогда не заставят пройти через то, через что пришлось пройти нам.

Вы любили её, верно, в своё время, там во дворцах! Обрекая свою семью на нищету! Так забудьте это увлечение. Кем вы решили стать для принцессы Юлианы, а ныне великой княгини Анны Фёдоровны? Освободителем? Вновь рискуя всем? Зачем вы в Лондоне выспрашивали всё о ней? Нас в это время вновь хотели убить с дочерью. Мы выбирались канализациями! Как вы могли?

Я делала ему больно словами, он же всё сильнее сжимал свои пальцы, со злостью, смотря на меня. Мужчина, погрязший в мечтах. Никчёмный и непонятный.

За его спиной появилась тень, а затем ещё одна.

Я узнала их.

— Ваша светлость?

Голос сеньора Роблеса был как ушат холодной колодезной воды для князя Николая. Он ошарашенно смотрел на свои пальцы, которые готовы были в одночасье, наверное, сломать мне запястье.

— Простите меня, Ольга Андреевна. Я не ведал, что говорю вам я словно и не я вовсе был.

— Я надеюсь, князь, услышьте меня! Я надеюсь, это был последний нарыв на теле вашей неугомонной души, который мы вскрыли сейчас вместе с вами. Доброй вам ночи.

Весь путь до жилой части кормы я молчала, а затем попросила сеньора Роблес следить за дядей всю нашу долгую дорогу в Соединённые Штаты, решив, что на новом месте мы будем жить с его семьёй, как и раньше отдельно.

Глава 33

— Туман должен развеяться, ваша светлость.

Капитан Грант сдержано улыбался, а я не могла побороть в себе чувство бесконечного и очень затянувшегося ожидания, которое всё более укоренялось в сознании с того самого дня, когда я начала вести записи, доверяя бумаге всё пережитое нашей семьёй.

Что я ожидала от судьбы? Сложно сказать, наверное, заслуженного счастья и спокойной возможности

Больше месяца мы были в пути, задержавшись в Ирландии, укрываясь в никому не известной бухте, пополняли запасы питьевой воды и продолжали обживаться в каютах нашего ковчега, как все мы его называли.

А затем, пересекая Атлантику, оставив все условности, работали как одна большая команда на судне, у которого по окончании первой недели перехода буря разорвала пополам один из парусов. Мы все искали в запасниках трюма, такой же, но старый и совсем выгоревший, а после наблюдали как моряки, которые, дождавшись наконец-то яркого солнца на небе, устанавливают его на нужное место. Не оставляя идею ещё иметь одни про запас, сшивали, изодранный. Работа двигалась медленно, мы делали это поочерёдно, мужчины же помогали нам шилом, прокалывая многочисленные отверстия для стежков в плотной ткани — потрёпанной ветрами парусины.

Я наблюдала за своими близкими людьми, определённо улавливая их настрой в тот или иной день, в зависимости от ситуации.

Нам пришлось преодолевать волны размером, я думаю, с трёхэтажные дома, стоически относиться к любопытным акулам и дельфинам, а ещё к палящему солнцу и неистовому ветру, однообразной диете и экономии пресной воды.

Меня, безусловно, удивила бабушка Алекс. Её фигурку, замершую на палубе, можно было увидеть в дневное время практически в любую погоду.

— Оленька.

Шептала бабуля.

— Как же велик мир, как он это всё создал?

— Кто, бабуля?

— Господь наш, конечно же. Что значит человек против всего этого, с его мелочностью, интригами и склоками.

— Ты довольна, не жалеешь, что отправилась в путешествие?

— Нет душа моя. Конечно же, нет, мой жизненный путь скоро закончится, я должна была это увидеть. Меня удивляет Аннушка: она весьма хорошо себя ощущает и не выходит из капитанской рубки. Мальчишкой ей нужно было родиться. Она за собой юных леди Грант тянет и княжича Сашеньку.

— Аннушка, мне кажется, в любой ситуации хорошо себя чувствует. Ей лишь бы на одном месте не сидеть. Но я тебя уверяю, следующий переезд случится лет через десять. Нам бы только сейчас достигнуть своей цели и заселиться в дом, который нам оставил кто-то из моих предков. Каким бы он ни был, лишь бы не плыл по воде, нужно будет — отремонтируем и обживём, тесно станет — прикупим соседский. А про окончание жизненного пути: — не торопись, бабуля, об этом говорить, всему своё время. И главное верь, что это ещё не конец, что когда закрывается одна дверь, то обязательно открывается другая и она запустит тебя в нечто другое.

Женщина внимательно слушала, то что я ей говорила.

— Ты будто ангел, душа моя. С твоим появлением в нашей жизни всё изменилось.

— Я просто люблю вас, очень княгиня. Верьте мне, и будет всё хорошо.

За высоким бортом фрегата плескалась волна, скрипели снасти, вдали серело небо. Где-то возле горизонта повисла мутная завеса дождя. Она приближалась к нам. Однако я поторопилась с выводом: это мы старательно двигались в её направлении; опять в сторону нового штормового препятствия для нашего видавшего и нечто похуже судна. Ветер спешил, рябил воду, а то и вовсе закручивал её в пока ещё невысокие барханы.

— Укроемся в каютах, княгиня, да накинем те ремни безопасности, которые не дают нам оказаться в болтанку на полу. К дождю, я думаю, небо опять потемнело — быть высокой волне.

И бабушка осторожно ступала за мной, придерживая полы длинного плаща, она думала о чём-то, о своём, очень важном.

* * *

— Госпожа маркиза, я уверяю вас, туман рассеется, и мы точно увидим Бостон.

— Вы уверены, лорд Энтони, что это опять не Лондон? Мне кажется, мы побывали в кругосветном путешествии и вновь вернулись в исходную точку. Боюсь, туман разгонит ветер, и я увижу лондонский Тауэр.

Я слышала его громкий смех, пытаясь хоть что-то разглядеть вдали. Полный штиль и тишина… нет, чайки, они везде одинаковые; голодные и нетерпеливые. Только их и слышно.

— Я покажу вам поздним вечером звёзды, миледи, и вы поймёте, что мы находимся в другом полушарии.

К нам подошла в этот момент Дарья Алексеевна, услышав последние слова супруга, она с очевидной грустью взглянула на меня.

«— … звёзды, я на них вовсе смотреть не хочу, они другие, мне кажется, этому нет объяснения. Мир такой же, а звёзды чужие, они выше и холоднее в разы».

— Мы встали на рейд?

— Дальше судну идти небезопасно дорогая, видимость практически нулевая; дно каменистое, якоря прочно зацепились за подводные рифы, я уверен: нас не отнесёт течением. Всё сложилось достаточно удачно.

Капитан ощутимо для всех окружающих, не сводил влюблённого взора с Дашеньки. Это чувствовалось во всём, а особенно в голосе, в бархатистых его нотках, будто эти двое знали только им одним известную тайну и разговаривали о ней на известном им языке.

А ещё их взгляды друг на друга…

Раздался очередной бой рынды, не совсем мелодичный, конечно, но предупреждающий всех в округе, что где-то в тумане замер, по сути, огромный живой организм, на котором люди больше месяца не видели суши, и вот они, уже готовые сойти на землю обетованную, вновь столкнулись с препятствием. Что же чувствовал в своё время Колумб?

Мы практически все замерли на палубе: бабушка в окружении детей, внуков и правнуков. Семьи испанских сеньор, что отправилась с нами на чужой континент, сдержано ожидали хоть каких-то действий с нашей стороны. Леди Рената стала просто моей тенью, она, широко раскрыв глазки, смотрела в неизвестность.

Но с погодой не поспоришь.

Это мне напомнило другой город.

Там в будущем. На берегу океана.

Полюбоваться заливом мы смогли только после полудня. Солнце, которое наконец-то пробилось через мутную занавесь тумана, задержавшись на какое-то время, вдруг решило, что — «однозначно пора» и стало медленно склоняться над крышами зданий из крупного необработанного камня.

Дома были высокими, в три и даже, наверное, пять этажей; неспешно их крыши от заходящего светила вбирали в себя золотистые и красноватые блики; очень живописным и загадочным казался нам в эти мгновения город на берегу Атлантического океана. Так бывает для нас загадочным всё неизвестное и непривычное. Мы были словно детьми.

— Это действительно не Лондон, какой свежий воздух дует с океана.

— Матушка, мы сегодня сойдём с судна?

— Я не знаю, дорогая.

Моя растерянность передалась буквально всем. Вот он, берег! Но совершенно чужой страны!

— Сегодня, матушка, непременно сегодня! А вдруг завтра опять туман?

Аннушка была неумолима: ей натерпелось оказать

Однако вопреки всем нашим разговорам, сомнениям и неуверенностям, судно неумолимо двигалось к прямому причалу, сделанному из камней всё из той же скальной породы. Капитан Грант, он был в этой атмосфере как рыба в воде. Сеньор Роблес, поймав мой испуганный взор, также многое взял под свой контроль.

Оказывается, он совершенно спокойно рассуждал прежде с леди Анной-Марией о Чарльз — стрит, на которой стояла наша недвижимость. И о том, что сразу поедет разыскивать дом из природного камня в два этажа, с выбеленными эркерами и большими окнами в стиле неоготики и парком, напротив. А затем вернётся за нами.

Девяносто четвёртый номер нам не о чём не говорил, а вот небольшая фигура льва на крыльце, державшего лапу на фигуре, которая символизировала земной шар, — это была отличительная черта этого здания. А ещё надпись на французском языке «Dé Rogadeo» на постаменте — была значима.

Я встретила отчего-то мрачный взор князя Николая, он, наверное, черпал энергию и силы в настрое своей супруги, которая с изумлением взирала на всё новое. Она будто в каком-то небывалом порыве взяла на руки младшего сына Алёшеньку и стала показать ему мир, в котором титулы уже вовсе ничего не означали. А через примерно лет шестьдесят, что по меркам миро создания — это совсем капля, и это будет мир, в котором зародится движение феминисток — женщин состоявшихся, умеющих делать деньги и не желающих своё наследство или чётко работающий бизнес отдавать в браке на волю супруга.

Мы холодно общались всё это время с дядей. То, что произошло в тот вечер на палубе, будто перечеркнуло все наши родственные связи навсегда.

Итак, не спеша, наша семья ехала по улочкам городка практически утопающего в лучах заходящего солнца. Открытые экипажи давали возможность всё рассмотреть сразу, так хотелось затем вечером за чашечкой чая обсудить увиденное. Мы старались вести себя сдержанно, с удивлением отмечая, что рассматривать успевали как раз в основном только нас. Для скучающих, гуляющих с джентльменами дам мы были словно картинками с обложек журнала: местное население смотрело нам вслед.

Наверное, мы привезли в это место новую моду из Европы. Шляпки с фигурными полями и плотные платья, которые были словно для непогоды пальто поверх тонкого, из дорогого муслина. Эта часть гардероба была очень красивой, с высоким воротником и воздушными складками под грудью. Палантины из натурального необработанного шёлка и на удивление красивые перчатки. А ещё ароматы и сумочки. Аннушка была в этом деле мастер, сегодня же она держала на руках свою собачонку, сделав ей причёску в виде нескольких хвостиков, и была особым объектом для восторга прохожих. Шеба, примостившись рядом на полу экипажа, очень озабоченная происходящим, не сводила взора со своего питомца.

И всё же Бостон всегда славился и звался городом высокой культуры. Это было видно по тому району, в котором мы так долго продвигались, к намеченной цели: прежде всего чистому и, однако, очень похожему архитектурой, на богатые кварталы в старой доброй Англии.

Лев действительно стоял на крыльце этого особняка, который только этим и отличался от других. Обычный Питерский лев, если честно, но размером в разы меньше. Бабуля в удивлении приподняла бровь: эй это точно напомнило символы могущества царской власти и доблести города на Неве. Но только львы на Дворцовой пристани у Адмиралтейства отлиты из меди и играют с мячами. А наш из гранита охранял надпись, а вернее, наименование моего титула.

Уверена, возле окон застыли соседи. Я чувствовала эти взгляды, как когда-то в Эдинбурге.

Интересно, как состоится первый визит кого-либо из них?

Какая будет на то причина? Я пока была не готова к мирным переговорам с местными обывателями.

Подняв голову, увидела высокие окна и третий этаж нашего дома, как бы чердачный. Надстройка из дерева, огороженная перилами, так, будто из её окон был специальный выход на крышу. Химер только не хватало.

Двери распахнулись, на крыльце замер незнакомый пожилой мужчина. Князь Николай галантно подал мне руку, я сошла на выложенный камнями аккуратный тротуар, мне казалось, что он был просто продолжением самого дома.

Мы с дочерью первые поднялись по ухоженным лестницам. Отчего-то мне запомнились перила будто из мрамора. Я обернулась и, конечно же, позвала всех следом. Дождалась, когда поднимется первая бабушка.

— Ваша светлость, княгиня Соколинская, для нас с дочерью будет огромная честь, если вы первая ступите под крышу этого дома и выберите для себя покои.

Это было очень кстати. Женщина стала будто на полголовы выше. Сколько энергии было в её взоре. Она решительно прошла вовнутрь.

Мы последовали все за ней, будто придворные при королевской особе.

Культура, как я уже говорила, она присутствовала здесь, несомненно; самым удивительным образом просматривалась в изысканных столиках и диванчиках, а ещё в удобных креслах с высокими спинками. В книгах, стоящих на удобной полке светлого дерева от пола до потолка. Я заметила даже издания на немецком языке известных философов. Удивляли мастерски оформленные акварели, похожие на фотографии, которых ещё и в помине не должно быть, развешанные на стенах, занавески, сложенные в одинаково выверенные фалды.

Мне понравился гобелен, натянутый необычно на подставку, что заняла место возле каминной решётки.

Поражал вид из окна.

Залив просматривался через высокие деревья парка, который пролегал через широкую проезжую часть и тротуары за изгородью, как раз напротив нашего дома.

Он золотился, будто купался в лучах заходящего солнца.

Морская вода казалась притягательным изумрудом с отблесками золота: поздно вечером, наверно, вдали можно будет увидеть светящиеся огни кораблей, стоящих на рейде.

«— … я смогу его любить, как тот, другой».

Слёзы застили глаза.

По-моему, я сказала это вслух. Понял ли кто-то смысл этих слов? Но сеньора Тереса сразу же подвела меня к креслу. Мне было сложно идти по поверхности, которая не подвергалась бесконечной качке.

Господи, как же хорошо дома! Я присела.

И осознала, что наконец-то сняла с себя огромный груз ответственности. За то, что сдёрнула стольких людей с насиженных мест.

Я не помню дальнейшей суеты. Аннушка уложила мне в руки свою бишон и сказала не спускать её на пол, рядом улеглась Шеба. Сидя в кресле, не сводила глаз с того пейзажа, что был за окном. Удивлялась человеку из прошлого. Кем он был? Как он выстроил этот дом для своих потомков? Он или она, будто знали, что мы вот так приедем, большим калганом. Наверное, так и было.

Ох.

Голова уже отказывалась что-либо понимать.

Я только слышала, как Аннушка отдаёт распоряжения,

Князь Николай с удовольствием выбрал для себя те, что имели с внутреннего дворика отдельный вход. Они были вместительные и комфортные и позволяли самостоятельно вести хозяйство.

В какой-то момент я остановила пробегающую мимо дочь и спросила, видно ли из наших окон залив.

А после мы прошли с ней на второй этаж.

Я с удивлением отметила, что изнутри строение достаточно вместительное. Наша с дочерью отдельная квартирка была удобна и достаточна уютна. Мне нравилось всё.

Даже старенькие и выцветшие обои из шёлка, они когда-то, наверное, стоили целое состояние.

— Матушка, мы сделаем ремонт.

— Нет. Не стоит. В этом есть нечто от романтизма восемнадцатого века. Аннушка, знаешь, я вдруг подумала, что кто-то из тех, кто строил это здание, знал о предстоящей революции и гонениях во Франции, и этот дом, он получился таким вот не просто так, он будто отражение целой эпохи. Его воздвигли как укромное место для таких, как мы — эмигрантов. Виконтесса д' Оверни, она как?

— Разместилась по соседству матушка, у неё три очень удобные комнаты, также с видом на залив. Она примерно в таком же состоянии, как и ты. И про ремонт тоже не хочет слушать. Бабушка Алекс просит меня всё показать ей и рассказать. Для испанцев мы выделили левый отдельный выход с внутреннего двора и всё то крыло. Мне помогает сеньор Роблес с супругой. Отдохни, всё это, нервы. Тётушка Дарья Алексеевна освоилась с супругом на третьем этаже, они тоже хотят выход на крышу, её свекровь с дочерями совсем растерялись. Они не могут взять в толк, что покои с лестницей внутри — это очень удобно и безопасно, спустился в купальню так, чтобы никто особо не видел, зашёл обратно — закрылся.

— Хорошо. Я завтра ознакомлюсь со всеми делами. Всем всё объясню. Те зеркала настольные, шестнадцатого века, что я везла с собой, их нужно найти и занести в наши покои. Важно узнать о платежах у городских властей, думаю, что налог за это имущество не оплачивался долгими десятилетиями. А также необходимо наведаться в филиал Лондонского банка и обменять английское золото на местную валюту, а ещё распределить все обязанности между нашими служащими. Господи, я запишу всё и буду решать это постепенно. Переезд — это всё равно, что родиться заново, я не представляю, за что приняться в первую очередь.

Нашла глазами в будуаре особые сумки, которые нужно было обязательно спрятать, и закрыла эту комнату на ключ.

* * *

Весь последующий месяц жизнь в незнакомом для нас городе постепенно налаживалась.

Капитан Грант и князь Николай, который, что-то решив для себя во время нашего путешествия, закупив и загрузив на фрегат огромное количество хлопка и сахарного тростника, а ещё старого доброго виски, отправились в Лиссабон. Им предстояло вновь пересечь океан.

Кузина Дарья Алексеевна искала помещение для медицинской клиники.

Княгиня Анастасия с детьми проводила уроки, сопровождала их с нянями и молодыми, леди Грант в парк, помогала мне с составлением списков по закупкам продуктов. Она заручилась во всех своих начинаниях поддержкой виконтессы д' Оверни.

Донна Пломмия изучила вдоль и поперёк все цены на местном рынке, в том числе и на продукцию сельского хозяйства, нашла их более приемлемыми, чем в Лондоне и Эдинбурге; это, несомненно обрадовало и её, и всех нас.

Дом постепенно вымывался и вычищался, а местами и ремонтировался, а ещё благодаря усилиям наших сеньор становился неприступной крепостью с решётками на окнах и укреплённым ограждением вокруг внутреннего дворика.

Я же действительно в сопровождении сеньора Роблес наведалось в управу. Мы с дочерью вскрыли сейф в кабинете наших покоев и нашли все недостающие документы на недвижимость, а также расчёты по налогам, которые были уплачены на много лет вперёд и платились ежегодно филиалом Лондонского банка в Бостоне по поручению адвокатов из Лондона.

Дом строил внук какой-то герцогини Дениз, по её на то приказу, и, казалось, он предусмотреть хотел очень многое. Я уже не пыталась отслеживать своих далёких предков, ушедших за грань на перерождение. Понимала, что всё не так просто. А на самом деле благодарила их в душе за заботу и обещала мысленно оставить после себя послание потомкам… и, конечно, возможность жить в более безопасном месте на планете, даже если это будет континент Австралии или Новой Зеландии.

* * *

На прогулке бабушка Алекс совершено нечаянно свела знакомство с миссис Оливией Ченселлор, которая сразу же доверительно сообщила ей, что целую неделю как-то провела с покойным супругом в Европе и, конечно же, упразднила бы её в одно мгновение. Особенно она была недовольна Францией, где в работу парламента опять вмешивается восстановленный в своих правах представитель правящей королевской семьи Валуа.

— Вы были в Европе? Разве во Франции парламент? Валуа?

Бровь бабушки скользнула наверх, как она могла это делать, но затем осторожно вернулась. Дабы исключить возможность насмешливого взгляда.

— Разве вы об этом не знали? Простите, мы соседи, но нас не представили друг другу. Я, наверное, единственная в нашей округе, столь долго прожившая за морем… мой покойный супруг, не раз бывал там по делам своего торгового представительства.

Пожилая дама была обескуражена и расстроена, узнав, что вновь прибывшая соседка ничего про неё не успела ещё узнать, и её известность имеет свои пределы.

Бабушка Алекс сдержано отрицательно кивнула в ответ, предполагая про себя, что будет забавно узнать местный светский бомонд. И было непонятно: приехавшая иностранка с забавным акцентом отрицает, и она действительно не знала про Европу или то, что их не представили, и она подтверждала и считала это неправильным.

В высоких ветках тополя закричала свившая гнездо сорока. Это мешало их общению, и дамы спешили, стараясь уйти подальше в сторону, но спешно подошедшая гувернантка-испанка сообщила новой соседке, что миледи Энастейша прошла с детьми к воде, что в парке есть небольшой водоём с утками.

Она обращалась к шедшей рядом даме: ваша светлость, госпожа княгиня, и это было настолько естественно, что миссис Ченселлор, приумолкнув, еле разобрала спокойное и вежливое от её светлости вдовствующей княгини Соколинской:

— Я вынуждена откланяться. Моё почтение.

Дама с прислугой прошла дальше по аллее, даже не подозревая, что об этом через несколько часов уже говорили слишком многие в округе.

Не буду описывать,

Нас рассматривали практически из всех соседских окон.

— Матушка, но что вы, право, обращаете на это внимание.

Аннушка откинулась на спинку сиденья.

— Нам ни к чему такая известность.

Всё точно так же начиналось в Шотландии.

— Рано или поздно они успокоятся. Давайте поговорим об открытии ювелирного салона. Вы же понимаете, что конюшни — это только предлог. Поедемте, прогуляемся по городу.

Мы говорили на языке горцев Шотландии.

И, не сговариваясь, вдруг окунулись в составление своего бизнес-проекта.

А затем мы увидели тот самый магазин, который так напоминал нам первый этаж дома в Эдинбурге. Это помещение совершенно не подходило для продажи табака и виски, торговля которыми осуществлялась в настоящий момент. Запоминая адрес и номер дома, мы думали прислать туда сеньора Роблес. Он должен был всё разузнать.

А ещё через месяц вернулись из Португалии князь Николай и супруг Дарьи Алексеевны. Закупив в Лиссабоне элитные сорта чая и пряности, а ещё в Бордо — прекрасные французские вина, шелка и лён, они неплохо распродали всё это в Бостоне. Мы сами у них скупили партию текстиля и шёлка. Леди Кори Вуд — Грант занялась воспитанием дочерей и ввела дополнительно уроки кройки и шитья. Леди виконтесса д' Оверни помогала им с расчётами и объясняла основы моделирования. В итоге в определённый момент мы получили первый очень красивый наряд. Поставив же на ремонт судно, мужчины решили пробыть некоторое время на суше.

Князь Николай настойчиво приступил к поискам, а далее и покупке своего жилья. Ему нравилось в Бостоне буквально всё. Я надеюсь, он перестал думать о той, что забыла о нём в тот самый момент, когда он, покинув Питер, отправился по приказу царя на Кавказ.

Глава 34

Чужая душа, она та непознаваемая глубина, в которой скрываются тайны и загадки.

Как говорится в известной пословице: — навсегда останется потёмками для нас. Мы, как сторонние наблюдатели, лишь можем гадать и размышлять о причинах и мотивах чужих поступков, но дело это очень непростое. Ведь то, что кажется нам справедливым и верным, может оказаться совершенно неприемлемым и непонятным для других людей.

Как часто мы искренне убеждены в правильности своего выбора, в своих намерениях и поступках. Однако эти убеждения далеко не всегда совпадают с чужими мнениями и жизненными принципами. Возникают конфликты и недопонимание, потому что наша истина не может влиять на все остальные и быть абсолютной для всех.

В конечном счёте мы никогда полностью не сможем понять и проникнуть в чужую душу. Мы можем лишь сделать предположения, основанные на своём опыте и знаниях, но всегда будет оставаться место для сомнений и непонимания.

Все мы уникальны и неповторимы, и это является одной из главных причин наших разногласий и конфликтов.

Поэтому не надо судить слишком строго и категорично. Это, конечно, в идеале, если вы полностью познали лабиринты своего понимания этой жизни.

К чему такое долгое вступление, скажете вы?

Ну что же, если вспомнить весь прошедший год, что мы прожили в Бостоне, то невозможно отметить что-нибудь из ряда вон выходящее. Мы всё больше обживались в доме на удивительной Чарльз — стрит. Нам нравилась размеренность и отсутствие рисков, тихий уют и неспешные прогулки по набережной. Уважение соседей и провожающие взгляды джентльменов.

То место в доме, в которое изначально заселился князь Николай с супругой и детьми, оно через несколько месяцев освободилось, и Даша со своим мужем решились переехать в апартаменты с отдельным входом, у них был совершенно другой ритм жизни. Отличный от нашего. Мне кажется, что у Дарьи Алексеевны, у самой первой на нашей улице появилась своя личная двуколка.

Мы с дочерью открыли небольшой салон, в котором выставлялись предметы ювелирного искусства из Европы. Именно так мы позиционировали свои работы. Это было дорого, и постепенно элита общества стала посещать столь необычное заведение, которое каждый раз, вопреки всему ожиданию, закрывалось на индивидуальное обслуживание клиентов. Очередь была расписана на многие недели вперёд. Приезжали семьи как с Юга, так и с Севера страны.

Как мне удалось узнать: — первые жители Бостона были глубоко религиозными людьми, и среди прочего они считали очень важным для общества иметь достойное образование, естественно в первую очередь изучали богословие. Неудивительно, что уже через несколько лет после основания города в нём было открыто первое учебное заведение — Бостонская латинская школа. А ещё через год, в 1636 году, в пригороде Бостона — Кембридже был основан Гарвардский университет. Княжич Александр готовился к поступлению в школу. Княжна Анна-Мария тихо вздыхала, но часами не поднимала головы от книг. Сестры Грант, затаив дыхание ожидали результатов экзаменов.

Выгодное географическое положение и удобная гавань Бостона были гарантом быстрого роста и развития этого удивительного города. И несмотря на то что во время различных войн и восстаний за независимость, численность население города резко уменьшилось, что привело его к упадку, но уже к началу девятнадцатого века это удивительное место стало одним из крупнейших экономических центров штата.

Хочется отметить, что всё это мы узнавали постепенно, благодаря, конечно же, нашим соседям, которые, завязав знакомство с вдовствующей княгиней Соколинской, постепенно изливали этому новому, много пережившему, степенному человеку свою душу. Так уж получилось, что к концу года пожилая женщина вдруг стала законодательницей всего самого лучшего в обществе нашей одной из самых больших улиц города.

После сезонного ремонта фрегат «Лансдоу» отправлялся несколько раз в коммерческий вояж в Лиссабон, мы торговали с Португалией, как всегда, всем подряд: хлопком и сахаром, виски и табаком.

Не ожидая подвоха от родни, я занималась только своей мастерской и образованием детей, в том и числе и для юных леди Грант. Наш внутренний мир в доме, работал как одна отработанная система, не было оснований для беспокойства.

Тем сильнее был удар по всей моей нервной системе и пониманию этого мира, когда мрачная Дашенька сообщила мне эту новость.

Та, что в своей клинике организовала один день в месяц, свободного посещения; она была, как врач, открыта для всех, а именно принимала бесплатно женщин по вопросам гинекологии любой социальной ступени, разве же могла моя кузина даже помыслить о том,

Итак, я всё же узнала, что в последнюю свою поездку в Лиссабон, князь провёз обратным рейсом на нашем фрегате большое количество рабов из Африки. Капитан Грант был обескуражен: он не знал, что делать с таким рейсом, и отказывался далее работать с нашим дядей. Переполненные трюмы живым товаром, болеющим и плохо переносящим дорогу, были верхом безумства и бесчеловечности.

Торговля рабами в это время процветала, но я предположить даже не могла, что Николай решится на такой отчаянный поступок и, конечно, внутри была категорически против таких вещей.

Следующим его шагом было то, что он собирался покупать плантации хлопка в штате Джорджия, с прилегающей к ним усадьбой и рабами; а значит в начале следующего года планировал перебираться туда с семьёй. Нормы на юге определялись прежде всего честью мировоззрения и во многом напоминали средневековое рыцарство. Но только не в отношении чернокожего населения. Это место как никогда подходило князю Николаю. И как вы уже поняли, человек, который привык, что у него во владении всегда были крепостные крестьяне, вдруг весьма спокойно ввязался в трансатлантическую торговлю рабами, которая вела свои истоки ещё с середины шестнадцатого века. Именно с этого времени процесс ввоза чернокожих рабов для труда на плантациях был очень прибыльным делом.

А вообще, князь Николай торговал всем подряд, я уже говорила об этом. И как-то само оно получилось, что не побрезговал устроить торговлю людьми.

Учитывался его опыт, наверное, владения крепостными.

После открытия Америки — невольнические корабли стали регулярно перемещаться между Португалией и Америкой. Именно африканцы — своим трудом создали европейские колонии Вест-Индии, им обязаны процветанием рудники и плантации Бразилии, Кубы и Гаити, а также американская империя королей хлопка.

Дяде даже как-то удалось договориться с вождём одного из племени, охотники которого регулярно захватывали для него других африканцев на продажу. За двадцать рабов мужчина просил всего лишь бочонок бренди в триста литров, пять отрезов хлопковой цветной ткани, или двадцать пять фунтов пороха.

В ход шли и другие вещи: — металлы, копья, дешёвые украшения, табак и позолоченные безделушки. Но главное, что интересовало вождей, это алкоголь и оружие. Именно за эти товары они нередко продавали в рабство, даже в своих подданных. В общем: — на побережье, в Старом Свете, живой товар стоил совсем недорого. А в Джорджии в разы дороже, по триста или пятьсот долларов за человека.

Я ловила взгляды бабушки Алекс и понимала: — она знает. Осуждала ли мать, привыкшая к крепостному праву своего сына? Рождённая с титулом, ещё в прошлом веке, бабушка всегда умела держать лицо. Держалась она и в эти дни. Я только одно знала: — она не собиралась съезжать из нашего дома.

Именно в эти дни я вдруг заметила, как Анастасия Владимировна, приезжающая к нам в гости на пятичасовой чай, стала меняться: мне даже показалось, что цвет глаз её становится темнее как будто был он свидетелем какой-то сложной и страшной внутренней борьбы; бури, а, возможно, и разрушающего шторма, появившегося на небосклоне голубом и безветренном. Не зря я вдруг вспомнила в прошлой главе о феминизме. Им будто было пропитано всё вокруг. После России и Лондона независимость всех леди из Бостона бросалась в глаза.

Именно в те дни мы услышали в адрес её супруга первое категоричное и спокойное: «нет».

Леди Анастейша, как её звали служанки, решила остаться в Бостоне. Она просто не поехала на плантации в новую усадьбу.

Все недомолвки и расхождение в идеалах между этими двумя людьми впоследствии выльются в громкий и тяжёлый развод. Княгиня Анастасия Владимировна Соколинская решится оставить своего супруга. Она хотела приобрести независимость.

Она, спокойно, смотря ему в глаза, потребовала в обратное владение всё своё имущество, которое ей осталось от отца. Всё, что я передала тогда ей по описи, она поместила в акции Лондонской железной дороги, а после проживала в отдельном доме, что стоял недалеко от нас, и воспитывала детей, используя всё-таки по большей мере наёмный труд своих служащих.

Несколько раз княгиня ездила в имение своего отца под Эдинбургом, где нашла радушный приём от своей мачехи. Купец Александров, а ныне титулованный граф с орденами, обласканный королевским вниманием, вернувшись из морских баталий с одной рукой, раненый и измождённый, всю свою последующую жизнь, обожал душевную, улыбчивую, пухленькую женщину — графиню Софи и их совместную дочь.

Наши жизненные пути с ним более не пересекались, в свои поездки в столицу Шотландии я старательно избегала прежних знакомств.

* * *

Итак, как вы уже поняли, мои уважаемые читатели, прошло уже практически больше года после того, как мы на своём судне приехали в Бостон. Сейчас же мы ожидали новое Рождество, прогуливаясь с дочерью в парке напротив нашего дома. Тепло одетые, разглядывали залив, задумываясь о том, покроется ли льдинами в этом году всё его водное пространство. Мы уже и быть забыли те жуткие моменты, которые с нами происходили в Лондоне и в Эдинбурге.

С горчинкой в душе понимали, что семья в данный момент переживает свой раскол. Мы не могли запретить князю Николаю жить так, как ему хотелось. Но и Анастасия Владимировна, она воспротивилась вдруг в первый раз, за всю свою короткую жизнь в браке, тому, как муж в очередной раз решил распорядиться её судьбой, включив в свои новые проекты ещё и детей.

Я с ужасом вспоминала, в каком году должна начаться Гражданская война в Америке, в основе которой лежала борьба двух социальных систем, и могла только предположить, что если Анастасия всё же решиться на поездку вслед за супругом, то Сашенька к тому времени как раз и окажется в центре всех этих военных действий.

* * *

Опавшая листва шуршала под ногами, собачонка, поскуливая и неизбежно пачкая лапы, бежала рядом, я из принципа не брала её на руки. За любленная она и шагу не могла ступить без нашей помощи. Шеба в определённый момент, решившая, что она уже должна жить своей личной жизнью, опять пряталась за толстым стволом высокого тополя и лавочкой, что стояла рядом.

Аннушка улыбалась, ожидала её появления, она готовилась сказать тоном своей гувернантки, что добермане обязательно нужно сменить тактику, и, конечно же, меньше кушать, потому как пятую точку становилось прятать всё сложнее.

— Солнце вовсе не греет. Скоро Рождество.

— Матушка…

— Княжна, мы уже говорили с вами на эту тему: — в зиму мы не решимся пересекать океан, дождёмся лета. Венеция подождёт.

— Вы что, мысли мои

Мой строгий взгляд всё сказал ей без слов.

— Вы не измените историю этой страны никогда. Но съездить куда-нибудь-то хочется. Ваша картина со старой Москвой, её нужно убрать из коридора второго этажа, бабушка очень часто разглядывает полотно с тоской в глазах. Кто это направился в нашу сторону? Хм. Незнакомец. А к бабушке вчера нанёс визит очень достойный джентльмен.

Мысленно не успевала за потоком этой информации. Всё чаще я понимала, что моя дочь всё же дитя двадцать первого века, она была в разы, во всём быстрее своих сверстников в этом мире.

«— незнакомец»?

Вовсе нет.

И вот уже через какое-то время я слышала его шаги и учтивое:

«— Госпожа маркиза».

Продолжением звучало:

— Моё почтение, ваша светлость. Да что же она так рычит на меня? Эта собачонка.

— Граф?

Моему удивлению не была предела.

— Так, вы же сами её нам подарили практически год назад. Она вздорная и отказывается спать в положенном месте.

— Вот я и нашёл вас, дамы.

Мы с Аннушкой замерли, а высокий, гибкий мужчина, молниеносно нагнувшись и взяв на руки болонку, тоном, которому мы не могли противоречить, попросил пригласить его в наш дом. Это был истинный француз. Столько шарма и напора было в нём…

— Зачем?

Вопрос задала моя маленькая леди.

Я же, подняв бровь, ждала ответа от мужчины, который, скользнув эпизодом в последний вечер нашего пребывания в Лондоне, я думала: так и станется им. Сколько их — эпизодов, было за последние шесть лет пребывания в этом мире. Его синие глаза были обращены к девочке. Ветер с моря тронул густые тёмные волосы. Поймала себя на мысли, что он единственный из прежних знакомых, возможно имел бы шанс понравиться мне.

Я вдруг ощутила их великое противостояние.

Словно предвестник чего-то необычного, в душе возник звук, похожий на перезвон колоколов.

Граф из славного когда-то рода д' Ла Марш, не, отводя взора, смотря на мою дочь, тихо произнёс:

— Почему-то мне вдруг всего на миг — тогда, в вашей гостиной Лондонского особняка, показалось, что маленькая леди любит танцевать вольту.

Аннушка смотрела ему в глаза, не мигая, она напоминала мне маленького котёнка, у которого были очень острые коготки на лапках.

— И вы станцуете её со мной, граф, не снимая перчаток?

Он, заворожённый её взглядом, кивнул в согласии.

— А если уроните? Дамские наряды из шёлка… они очень скользкие.

— Как можно, ваша светлость? Как такое возможно.

— Как звучит ваше полное имя, граф? Я не припомню, чтобы вы мне его называли.

— Не называл, ваша светлость. Не называл.

Он будто забавлялся всем этим разговором. Было видно, что всё это приносит мужчине небывалое наслаждение.

— Так назовите.

Аннушка сложила ручки на груди.

— Граф Вейлр Франсуа-Ксавье д' Ла Марш к вашим услугам, княжна.

— Месье Вейлр, я приглашаю вас к нам с визитом, как насчёт какао…

— И круассана на уютной кухне сеньоры Пломмии.

Я вздрогнула, рассматривая этот дуэт. Не верила услышанному.

А затем эти двое повернулись в мою сторону, и я вдруг поняла, что у них просто огромные планы на меня, надеюсь, только сегодня.

Тревога сжала тисками сердце. Скажу честно, я устала от переездов.

— Граф, отчего вы сами напросились к нам с визитом? И искали нас? Приехали из-за океана, оставили двор восстановленного в правах короля Людовика? Давайте начистоту: какие новости вы привезли из Лондона?

— Об этом я хотел бы поговорить с вами, леди Ольга, наедине, в отдельном кабинете. Но прежде с вашей бабушкой, леди Соколинской.

— С бабушкой? Да о чём же? Она дама в возрасте и лишние волнения…

— Приятные волнения, ваша светлость. Я хотел бы с ней говорить о нас с вами. Буквально через месяц я хочу взять ответственность за вас, миледи и вашу дочь, на любых ваших условиях. А другими словами ровно через месяц вы станете моей супругой. Я подпишу любой брачный договор и отказную от всех ваших титулов. Ровно через месяц — это не обсуждается.

Что-то оборвалось внутри и зашумело в сознании. Мне кажется, я вдруг услышала звон колоколов на Муромских церквях.

А он просто шёл рядом, предложив мне опереться на его локоть. Аннушка, сияя от непонятной и совсем неподдельной радости, встала с другой стороны и взяла этого непонятного для меня мужчину за руку. Я видела, как она просунула свои пальчики ему в ладонь. Мне кажется, весь наш квартал направил на нас свои лорнеты. Они скрывались за прозрачными вуалями и толстыми портьерами. Эти люди. Соседи — назовём их так.

От всего произошедшего у меня замирало сердце.

— Что подумают соседи?

— Это всё неважно, миледи. Главное, я вас нашёл с княжной.

А после он вновь бесшумно расхаживал по нашей совсем обыкновенно обставленной гостиной. Ожидая появления княгини Соколинской, он задержался возле каминной доски и долго смотрел на наш портрет с дочерью. А после не сводил взора с полотен с судами, особое внимание уделил Первопрестольной. А затем православной иконе в правильном углу с лампадкой.

С каждым шагом его взгляд становился всё более пристальным, и вот он уже держит в своих руках мою самую драгоценную вещь в этом мире — зеркало, свидетельствующее о величии и искусстве старинных мастеров.

В свете свечей отражалась его взволнованная фигура, в которой просматривалось мужество и изысканность. Как будто он воплощал какую-то тайну и не хотел об этом рассказывать никому. Зеркало, созданное несколько веков назад, было истинным шедевром этого ремесла. В нём просматривались все следы времени, что придавало ему уникальный характер. Граф будто с волнительным трепетом изучал позолоченную раму и оттиск клише самого мастера, создавшего это чудо.

— Осторожно, граф, прошу, оно мне очень дорого. Лучше поставьте на комод и смотрите издалека. Это работа шестнадцатого века. Мне порой кажется, что мастер в древности делал его специально для меня.

Его взгляд сразу же окутал меня, в тот миг мне показалось, что он готов забрать навсегда, завладеть душой и остаться в ней навечно. Я никогда не испытывала на себе такой повелительной силы чьего-либо взгляда. Не хотелось думать о прошлом. Страх и предвосхищение переплелись внутри, создавая непередаваемое ощущение тревоги.

— А если бы оно так и было? Вы смогли бы подарить своё сердце этому мастеру?

Глава 35

Повторюсь: не хочу быть банальной, и всё же — этот месяц перед венчанием, он нёсся семимильными шагами в только ему известном направлении. И, конечно же, только вперёд.

Как вы понимаете, вопрос был решённым. А как я могла ответить иначе, смотря в счастливые глаза своего ребёнка, которая будто встретила друга, которого ждала, наверное, лет триста?

А может, так оно и было?

Ведь я только и слышала: «месье Вейлр-то, месье Вейлр — это».

Вот по этой самой причине прозвучало моё не совсем решительное:

— «Да».

Собираясь выйти замуж, осознавала, что до этого вовсе не ожидала никаких перемен в своей жизни. Вопрос о том, видела ли себя в браке, заставлял задумываться вечерами, что наступали очень быстро каждый прошедший день.

И честный ответ был всегда:

— «Нет».

Я была не одинока в том. За год все мы показали, что скрывается за оболочкой красивых, иногда на вид беспомощных и грациозных леди: возможно, рыженьких, в веснушках, как юные погодки леди Грант со своей матушкой, или утончённых и изысканных как виконтесса Рене д' Оверни.

Все мы проживали в одном доме на прекрасной Чарльз — стрит и были увлечены только одной идеей — самореализация, которая, несомненно, поможет стать каждой из нас финансово независимой.

В самом значимом смысле этого слова.

Это было на удивление полное погружение в музыку и точные науки в университете и желание получить возможность переписываться с леди Байрон. Она была примером — реформатором образования, основавшим первую промышленную школу в Англии. Оставив в разводе своего супруга, которого она подозревала в связи с родной сестрой, эта дама обеспечила опекой свою дочь, несмотря на законы этого времени, предоставляющим отцам единоличную власть над детьми.

А также было открытие модельного салона высокой моды с нотами изысканного Парижа. Рената не видела свою жизнь по-другому. Она позабыла о своём титуле и была просто мисс Рената д' Оверни, которая дружила с мисс Эстеллой Гарднер.

Та, в свою очередь, была владелицей нескольких домов, которые достались ей от матушки в наследство. Она в открытую надсмехалась над джентльменом — дальним родственником, приехавшим с юга, прибрать всё имущество состоятельной одинокой дамы тридцати восьми лет в свои загребущие ручонки.

Каким образом, спросите вы?

О, конечно, его поразили стрелы амура… Как только он узнал количество активов этой дамы, он безусловно стал ухаживать, с самыми серьёзными намерениями. А как же иначе? Ведь на сельском хозяйстве и плантациях с хлопком и рабами он весьма жалко прогорел.

Удивительная она женщина: мисс Эстелла умудрилась сдать в аренду своему родственнику — несостоявшемуся жениху, самые неказистые длинные комнаты в какой-то пристройке к основному зданию в её собственности; а после делать вид, что не понимает его намерений, и притом при каждой встрече с ним восторгаться своим маленьким, но очень уютным рабочим кабинетом с окнами, смотрящими на залив.

Стоит ли занимать ваше внимание тем, что дама вела все свои бухгалтерские дела и счета сама. Жила за счёт ренты и была очень довольна своей свободой.

Ах, наша милая Рене. Она не хотела и слышать о жестокой Франции и Европе в целом. Они её устраивали только как поставщики шёлка, кружев и ещё там чего-то. Её маленькая фабрика отшивала просто брендовые вещички, за которыми дамы становились в очередь. Вечерами мы с ней делились секретами, но главной темой, конечно, была Эстелла Гарднер и её ухажёр.

Я даже подумывала создать из всей этой истории комиксы для дам, изменив, разумеется, узнаваемые имена в них.

* * *

Ах да!

Венчание. Конечно же, на судне, на рассвете. Я без иронии, честно. Но…

Бабушка, приподняв свою изогнутую бровь, как это умела делать только она, напоминала мне героиню одного бесподобного сериала. Настрадавшись и на боявшись в жизни, всего на свете, она завела себе друга, состоятельного, но прежде всего интересного джентльмена — вдовца.

Они встречались с ним исключительно по четвергам и воскресным дням, бывали в опере и на прогулке, зачитывались Вольтером, Монтескье и Жан-Жаком Руссо. Читая издания столь просвещённых мужей вслух на французском, бабуля была весьма довольна жизнью, рассуждая о её смысле с мистером Барригтоном.

В вопросе моего венчания эта женщина заняла позицию вселенского наблюдателя.

— Я думаю, ты знаешь, что делаешь, душа моя.

Знала ли я?

«— Нет!!»

А граф Вейлр?

О, он двигался вперёд с такой уверенностью, словно действительно знал, куда направляется. Они были неразлучны с леди Анной- Марией и напоминали мне давно сплочённую команду.

А я всё чаще ощущала одиночество.

Мне хотелось прошлого.

А ещё понимания происходящего.

Хотела увидеть себя там, в будущем.

Возможно, сама себя, своими мыслями загоняя в тупик.

Ведь вы скажете: «вот оно, счастье, лови, какой он всё же, мечта а не мужчина»…

А ещё можно услышать в этом случае: «дождалась, выстрадала».

Но ведь ощущение одиночества может быть сложным и родиться просто на пустом месте. Иногда нам достаточно услышать просто отрывок фразы, брошенной кем-то из родных, осознать себя совсем не понятой, и вот…

Мы все стремимся к гармонии и поддержке, важно только найти баланс между самостоятельностью и общением. Возможно, порой мы сами создаём ощущение изоляции своими мыслями и переживаниями.

Не знаю.

Не знаю.

В тот день я наблюдала за прогулкой своей дочери в парке из окна. Она, как всегда, что-то рассказывала графу. По-детски эмоционально взмахнула рукой, Шеба подумав, что была брошена любовь всей её жизни, кинулась за этой погрызенной дубинкой, которая осталась дома.

Она уморительно долго искала её, а затем, что примечательно, обернувшись, встревоженно смотрела на окна нашего дома.

Долго. Вот она вильнула хвостом подбадривая. Будто читая мои мысли.

И мне казалось, в тот момент, что только она понимает моё одиночество.

На улице царил морозный воздух, но это не помешало двум душам, что нашли друг друга в хаосе времён, наслаждаться каждым моментом, в предвкушении Рождества. Их лица отражали тепло и свет, словно создавая праздничное настроение уже сейчас. Взгляды переплетались, искрясь своей внутренней энергией.

Эта волна наполняла воздух вокруг них праздничным волнением и радостью. Я видела, как их смех растворяется в хрустальном воздухе, наполняя его чистотой и светом.

«— как им хорошо без меня, когда мы все вместе, они не такие».

Эта мысль, она была началом аккорда.

Не такого, как всегда, но имеющего своё

Как Одиллия — персонаж балета «Лебединое озеро», ведь без неё не было бы этой истории вовсе, правда? Она ведь тоже была по-своему прекрасна? Хоть и носила исключительно чёрные тона.

Засев в голове, сомнения не хотели покидать её вовсе. Мне не хватало чего-то.

Воздуха?

Нет!

Я была предана!

Обманута в желаниях. У вас так бывает?

Проснувшись, ощутила холод в душе и та мысль: она свербела сознание, обретая чёткие контуры. В который раз опустошая мне разум и будто вновь отнимая надежду на новую жизнь.

Так, уже было когда-то.

Хотелось!

В одиночестве смотреть на улицы ночного города, где свет от рекламных огней будет смешиваться с тёмной стороной проулков, будто отвоёвывая в борьбе у темноты свои права.

Чувствовать, что сердцебиение, ускоряясь, старается заполнить память новыми звуками.

Хотелось отвлечься и слышать приглушённую музыку; улицы удивительно, но будут полны жизни. Субботняя атмосфера летней ночи, большого города на самом берегу океана, как передать её особый, пленительный и неповторимый уклад?

Он был живописным, светящимся в разных цветах от ламп и огней, а ещё от стремящихся вдаль по автостраде машин, что создавало потрясающую, особую атмосферу.

Всё это было когда-то на самом деле, как каждый новый день как новый мир.

Вечерние же часы были особенно мною любимы, светило заходило за горизонт, и небо окрашивалось в различные оттенки оранжевого и красного. Морская вода казалась притягательным изумрудом с отблесками золота: вдали можно было увидеть светящиеся огни кораблей, стоящих на рейде.

Высотки!

Всё было по-другому, нежели сейчас!

Мучительно осознавала, что ничего уже не удержит от полёта. Хотелось в ту квартиру.

В каком-то хаосе надевала последнюю модель, разработанную Ренатой: платьице в стиле супруги месье Бонапарта, которое смогла сама застегнуть поверх очень удобного бюстье.

Прогрессивно, нечего сказать!

Балетки, они скользнули на узкую ступню.

Глянула на себя в то самое зеркало. Задержалась. Оно будто пыталось меня остановить. За вырез волнующего декольте поглубже засунула медальон. Не решилась снять его.

Не хочу… думать иначе. Боялась тумана, который распространялся откуда-то изнутри, вытесняя память о годах, прожитых в этом столетии.

Вспомнился отец Настеньки и мои чувства к нему.

«— Ведь сейчас всё не так! Месье Вейлр, я не люблю его»!

Это открытие потрясло меня.

Оказывается, всё так просто, нужно только ему сказать об этом.

Весь дом спал.

Мне нужно иное!

Душа, она словно хотела отделиться от тела. Она ставила мне ультиматум: или с ней, или… нам не по пути.

Всё смешалось в сознании. Призрак звёздной спирали, он был рядом, дотронься только рукой. Я создавала его сама, мне хотелось выплеснуть всё накопившееся, он ускорился, послушно, как будто был существом мыслящим. Спеша по коридору к той картине, наблюдала как он, вращаясь в одном ему понятном направлении, затягивая и в то же время давая возможность выбора, искрился.

Мой медленный уход не нарушал баланса, я словно плела за собой сознанием след, по которому должна была вернуться.

«Я обязательно вернусь», — кричало всё во мне.

Исчезли запахи большого старинного дома, лёгкие насыщались озоном. Рука скользнула по шерсти огромной собаки.

Вдох!

Он обязательно закончится новым желанием дышать.

Уход, он всегда прекрасен. Будто скольжение миллиарда твоих частиц.

Оно нахлынуло! Так уже было не раз!

— Мамочка!!!

Я уже не слышала этого, не слышала шума от бежавших маленьких ножек по коридору и громкий плач.

Жажда полёта! И волны времени подхватили, словно нежданный порыв ветра качнул лодку на воде, перенося её сквозь границы существующего и открывая двери в такое далёкое…

Отголоски млечного пути растаяли, чтобы явиться вновь.

Выдох! И ветер, переменчивый и такой неуправляемый, на мгновение затерявшийся где-то, перенёс-таки. Хотелось выгнуться, закинув руки за голову и…

Вдох…

Это был слишком высокий аккорд.

А затем тишина.

* * *

Устояла. Открыла глаза.

Она не изменилась.

И всё же…

Движение вокруг замедлилось, а затем и вовсе остановилось.

Какое удивительное утро.

Полное отсутствие тумана за окном. Рассвет над заливом окутывал всё вокруг тёплым светом, создавая волшебную картину. Высотки, их стало больше. Утро было по-настоящему волшебным: без единой тучи на небе, только проснувшееся солнце, отражалось, как в зеркало, в водные просторы залива.

«— Как в зеркало»…

Сердце полоснуло — резкая боль потери. Вот она, можно дотронуться рукой.

Перед глазами стояла синь глаз мужчины, который обещал взять за нас с дочерью ответственность. Взять все заботы на себя.

А поверхность залива сверкала, будто в противовес, лаская берег своим мягким прикосновением. Приглашая присоединиться. Город просыпался, как огромный снежный барс, лежащий на сопках вблизи Тихого океана.

Из ванной комнаты вышла фигурка в ветхом халатике. После ярких солнечных бликов было тяжело распознать и рассмотреть это существо.

Лара.

Она остолбенела, не находя слов, сделала ещё несколько шагов. Поджала пальчики на ступнях. Её взгляд скользнул мне за спину.

— Убери пса. Как ты умудрилась открыть квартиру? Ведь я сменила замки.

Голос прозвучал сипло, будто спросонья. Но ведь это так и было. Ведь сейчас раннее утро. Но девушка, стоящая передо мной, была в жутком состоянии. Она медленными, усталыми движениями вытирала мокрую голову полотенцем и была, на мой взгляд не совсем в себе. В её взгляде сквозила пустота. Она на момент удивилась моему присутствию, а после будто и забыла о факте его необычайности.

Проследив за её взглядом, с удивлением отметила, что Шеба стоит рядом со мной.

— Где ты была все эти годы? Где ребёнок? Ты избавилась от него и потому скрывалась?

— Подожди, а Георг? Он?

— Он умер! Погиб там, в ущелье, а затем, обездвиженный, лежал вот на этом диване, что только я не делала! Но это уже был не он. Он бредил тобой! Искал. Почему всё так? Как ты могла его оставить?

Она плакала. И что-то было потеряно. Её слёзы оголяли истину.

«— Навсегда потеряно».

Я боролась с этим чувством.

И не находила того, что ещё пару мгновений влекло меня к себе. Перед глазами стояла пелена.

Чужое. Всё вокруг.

— Сейчас ты здесь живёшь? Лара?

— Как только он попал на зону, так сразу всё переписал на меня, оформил дарственную через адвоката. Доверял, но не любил.

— Вот как?

* * *

Синь глаз мужчины из другого времени не отпускала его порывистые движения и забота. Внимательный взгляд, а ещё отсутствие каких-либо претензий на имущество и титул. Было чувство, что нужно спешить. Рвалась та скрутка, ниточка за ниточкой. Тот след.

Мой след. В прошлое. Он истончался, вместе

В себе.

«— что я наделала»!

— И как тебе понравилось быть хозяйкой в этой квартире?

Она, вдруг усевшись прямо на пол, горько заплакала. Обнимала худые коленки, прижималась спиной к комоду и рыдала, свесив мокрые волосы набок.

— Нет. Ты останешься со мной? Оля, не бросай меня, пожалуйста. Я медленно схожу с ума. Он снится мне, у него семья и дети. Сын. О котором он мечтал. А я?

— Лара. Почему ты в таком виде?

— Жить не хочу. Каждый день засыпаю и мечтаю не проснуться.

Я ещё раз обернулась, Шеба вдруг заскулила. Её желание покинуть это место было весьма оправдано.

— Твоя псина, прогуляй её. Одежда на тебе странная, но для утра сойдёт, накинь мою дублёнку. Уходи.

— Хорошо. Я уйду. Лара, а это что?

На барной стойке замер стакан с чистой водой и такой же полный таблеток.

— Не знаю. Снотворное, врач выписал, вчера…

— А зачем в стакан сложила.

— Уходи! Не помню…

Голос девушки дрожал.

Нить истончалась.

Пришло понимание, что там, в прошлом, всё изменится без меня.

Аннушка! Что с ней будет?

Выбор? Его вовсе не было.

Шеба стала подвывать, эти звуки, они будто хоронили кого-то.

— Ты что надумала? Сдурела, что ли? Ты хотела выпить это всё?

— Они приходят, требуют его документы на прииски. Говорят, что-то про Сибирь. Не знаю, где искать эти бумаги, не знаю, во что он ввязался. Я сменила замки, не выхожу на улицу, а по ночам тихо схожу с ума. Картина: из неё доносятся звуки, она смотрит на меня этими окнами.

— Пошли со мной. Мне пора.

Она скоро, будто только этого ожидая, встала с пола и взяла меня за руку, как маленький ребёнок. — Ты не оставишь меня?

Шеба почему-то очень близко подошла к Ларке, так близко, что, казалось, она просит её быть на одном уровне с ней.

— Пошли, присядем на диван. Посмотри на окна домов, там на картине со старой Москвой. Сейчас солнце из наших балконных витражей коснётся их своими лучами. Ничего не бойся, не задавай вопросов. Доверься мне. Прошу.

Во входную дверь раздался громкий стук. А ещё было слышно, как из лифта вышли люди. Давно забытые звуки открывающегося механизма звучали угрожающе. Мне показалось, что в замок пытаются вставить отмычку.

Ларка испуганно прижалась ко мне.

— Это они. Я не успела.

— Доверься, мы уйдём, они не смогут так быстро взломать дверь. Ты всегда любила только Георга. Поверь, что бывает и по-другому. Ты готова?

Она кивнула в согласии и заглянула мне в глаза.

Её губы шептали, что она верит мне, просили простить. А я, пытаясь разглядеть ту нить, что оставила, жуткими усилиями воли звала дочь. Мне просто выкручивало все жилы, я тянула их из своего нутра. Искала её на самом дальнем краю Вселенной. Просила всех своих заступников вернуть меня обратно.

«— как легко потерять самое дорогое»!

— Аннушка!

— Мамочка!

Слышала плач, а после зов её истерзанной души.

— Вернись!

Заметив готовое уже закрыться и навеки исчезнуть сияние в пространстве, следя за тонким серебром следа… Набрав через очередной вздох, будто черпала из колодца — безумного желания полёта! Рассматривая в глазах Ларки очередные всполохи перехода, я желала очутиться возле неё, своей дочери, будто тянула в себя всю энергию восходящего солнца над бухтой «Золотой Рог».

Мне показалось, что небо потемнело, будто перед дождём. Но так бывает…

А после выплеснула всё это, только для того, чтобы как можно быстрее пройти самое тяжёлое и быть в том самом коридоре единственного во всех мирах дома. В котором меня ждала настоящая любовь.

Перед лицом вдруг закрутились окна домов Первопрестольной: торнадо из осколков миро воздаяния не желал останавливаться, он шептал о том, что каждая душа, на каком бы уровне своего совершенствования, в каком бы мире она ни жила, она обязана знать и понимать все его законы.

«— не пытайся вновь повторить это, дитя»…

Но я чувствовала его восхищение, его восторг.

«— скользящая, сильная и необыкновенная»!

Звон и искристый детский смех были рядом, стирая все мои тревоги.

Я была не одна. Аромат родного дома, многочисленные шаги на лестницах и коридорах.

Ларкины пальчики, вцепившись, не отпускали, дыхание Шебы, прерывистое и очень горячее, будто она бежала множество километров…

А после прижавшись к чьей-то груди, я уплывала, будто покачивалась на волнах бытия. Сильные мужские руки прижимали к себе. Его голос шептал, что он никому не отдаст своих девочек.

— Мамочка, — вторила ему Аннушка. — Где же ты была? Кто эта леди, что совсем без сознания? Где её юбочка. Почему она с тобой?

Подняв лицо, видела многодневную щетину и затуманенный слезой взгляд.

— Месье Вейлр, вы только каждое утро говорите мне о том, что любите меня. Хорошо?

Тот его поцелуй, я помнила о нём до самой своей…

Которая, я уверена, для моей Души не наступит никогда.