Красная метка

Глава 1. Обстоятельства рождения госпожи Манаи

Читая книгу, не ищи в ней скрытого смысла. Когда читаешь, стань подобен сухой травинке, которую влечет за собой ручей, и не ряби воду суетным вопрошанием. Отдайся потокуипричудливые изгибы ручья сами станут тебе путём.

«Собрание изречений Удзи, записанное благодарными учениками»

Проклятие водяного. Костяной храм. Маска тенгуя

О временах императора Шио сейчас всякий пишет, как того пожелает. Династия его угасла, потому некому больше унять злые языки. Как учил величайший из мудрецов Удзи, распущенность слов и ума говорит о плохом устройстве общества. Нет великой империи, что построил Шио, она распалась на удельные царства. И неправедные варварские правители всячески очерняют память величайшего из Небесных наместников, распуская грязные слухи о нем или его благодетельной супруге, госпоже Манаи, Хранительнице Юга, Управляющей Красным Дворцом, матери трех императоров. Слава Шио сияет как солнце, его добродетельная и мудрая жизнь не нуждается в моей жалкой защите. Но я осмелюсь в меру своих посредственных способностей написать труд, который бы проливал свет истины на жизнь госпожи Манаи. Слишком много клеветы было пролито на её могилу. Слишком много недостойных слухов и сплетен превратили её жизнеописание в череду фарса и грязных историй. Пришло время смыть мутный ил свежей струей подлинного знания. Я расскажу её историю без искажений и глупых домыслов. В труде своем я опираюсь на слова достопочтенного Удзи, которому посчастливилось жить в те великие времена, а также благородного мужа Инцая, что жил во времена Смуты, однако сохранил чистоту, за что и погиб страшной смертью от рук неправедного правителя.

Начну я с обстоятельств рождения госпожи Манаи. Какие только глупости и досужие домыслы не распространяют сейчас о появлении на свет величайшей из женщин. Больше только о её смерти. Но я расскажу вам эту историю так, как она изложена в трактате «Белоснежный лотос», ныне к сожалению, утраченном. Я был одним из последних, кто был допущен к нему в библиотеке правителя Юй, прежде чем она сгорела в великом пожаре. На этот трактат часто ссылается благородный муж Инцай, называя его чистейшим среди источников.

Матерью будущей императрицы была простая женщина по имени Ёси. Она родилась в небольшом городке Мо, что сейчас находится на границе между Северным Рю и лесным царством Ген. В те времена эти земли входили в провинцию Рюккай. Отцом Ёси был чиновник, что собирал пошлину с торговцев у северных ворот. Дело это в те времена приносило неплохой доход, можно было набивать карманы, даже не обманывая при том государственную казну. К тому же через троюродную сестру он был в родстве с домом Киёмори, которому тогда очень благоволил отец Шио, великий император Акина. Но однажды отец Ёси возвращался пьяным из кабака и упал с моста через реку, которая отделяла северную часть города от южной. Мать же девочки была очень горда, и не стала обращаться за помощью к могущественным родичам. Оставшись почти без средств к существованию, две женщины, одна совсем юная, вторая в годах, стали жить с продажи печенья с предсказаниями. Пока мать раскатывала тесто, Ёси очень красивым каллиграфическим почерком наносила тушью на полоски бумаги предсказания, потом осторожно скручивала полоски в трубочки. Текст предсказаний она брала наугад из книги «10000 золотых песчинок», составленной великим мудрецом Хоем. Книга эта очень древняя, написана не на бумаге, а вырезана на больших деревянных пластинах. Ёси сняла с неё переплет и тасовала деревянные страницы, словно гадальные карты. Делала она это с закрытыми глазами, к тому же в голове загадывала число. Когда она открывала глаза, то переписывала ту строку, номер которой загадала. И вот однажды она перемешала как обычно страницы и загадала число 42. Открыв глаза, она увидела такое предсказание: «Если зовут в лес, не иди, пожалеешь. Но не пойдя, будешь жалеть ещё больше». Ей ни разу не попадалось подобное предсказание, и это несмотря на то, что она занималась этим почти год. Потому оно запало ей в душу, не давало покоя.

Тем временем испеклись печенья и мать с дочерью положили их в лотки и пошли торговать к воротам. Мать к северным, а Ёси к южным. Торговля у Ёси в тот день шла удивительно хорошо, не успело солнце ещё дойти до зенита, а у девушки уже был пустой лоток и тяжелая связка монет. На рыночной площади у ворот она встретила нескольких своих подруг. Они собирались пойти в лес, чтобы охладиться в лесном озере. Конечно, они и Ёси позвали с собой. Та, услышав это, похолодела, вспомнив утреннее предсказание. «Не иди, пожалеешь». Эти слова крутились в её голове. Но когда она уже хотела отказаться, то вспомнилась вторая часть «Но не пойдя, будешь жалеть ещё больше». Потому она отнесла лоток и монеты домой, надежно их спрятала под половицей, переоделась и пошла с подругами в лес, снедаемая страхом и любопытством.

Но когда они пришли к озеру, их встретила стража. Оказывается, в озере решила искупаться госпожа Кисано, дочь наместника. И потому стража никого не подпускала к берегу, пока госпожа в воде. Подруги расстроились, но одна предложила пойти на другое озеро, что было к югу, в самой чаще леса. Девушки заспорили, но та, что предложила, дочь торговца обувью Ай, сказала, что пойдет туда сама. Ёси после некоторых колебаний присоединилась к Ай. Остальные девушки, ругаясь, пошли обратно в город. Ёси до того никогда не бывала столь далеко от дома. Дорога к второму озеру была совсем узкой, а то и заросшей колючим кустарником. Деревья тут были такие высокие, что закрывали кронами небо, потому здесь даже днем царил полумрак. По пути им попадались старые скрюченные деревья, ни дать, ни взять йомы или тэнгуи. Но Ай шла уверенно. Она смеялась над своими трусливыми подругами и хвасталась Ёси, что часто купается в этом озере. Там намного чище, чем в ближнем. К тому же нет этих противных мальчишек, что глазеют в кустах, наяривая свои стручки. Ёси была очень скромной и благовоспитанной девушкой, потому от этих слов покраснела

Второе озеро и правда было чудесным. Вода была прохладна и прозрачна, словно горный хрусталь. Здесь было удивительно тихо. Даже птицы не нарушали тишины. Девушки сбросили с себя одежду и с наслаждением окунулись в воду. Ай беззаботно ныряла, кричала от радости, брызгалась. На душе Ёси было неспокойно. Что-то было не так. Что-то мешало ей полностью отдаться этим играм. Они вышли на берег немного обсохнуть. С их юных тел стекала вода, в те времена девушки из простых семей купались полностью голыми. Ай бесстыдно рассматривала тело подруги, словно видя его впервые. А у Ёси было на что посмотреть: она уже вошла в тот возраст, когда девушек начинают сватать. Тело её приятной формы, грудь была маленькая, ровно такая, что помещается в мужскую ладонь, соски, словно две розовые жемчужины. Ай тоже была красива: она была наполовину северянкой, потому имела мощные бедра, округлые ягодицы, волосы цвета осенней травы. Когда они легли на берегу, Ай, жуя травинку, приподнялась на локте и спросила, был ли у Ёси уже кто-нибудь. Та покраснела. Ёси родители воспитывали в очень строгих устоях, по книге «Правила Красного Дома», которой следовали все благородные люди в империи. Ай же, как всякая простолюдинка, рано созрела и давно уже позволяла срывать плоды со своей едва выросшей сливы. Ай узнав о том, что Ёси даже не обменивалась стихами ни с одним мальчиком, засмеялась. Она сказала Ёси, что та очень многое теряет, живя в такой строгости. Ладно, благородные господа готовят своих дочерей для выгодных браков. А простолюдинам это к чему? Или она надеется выйти замуж за господина судью или самого наместника? Жизнь простого человека слишком коротка и незначительна, нужно получать от неё как можно больше радости здесь и сейчас. Слова эти взволновали Ёси. Ей конечно тоже нравились мужчины. Были среди её покупателей очень интересные молодые люди, особенно среди тех, что учились на писарей и чиновников в школе возле реки. Но воспитание не позволяло ей даже улыбнуться в ответ никому из них. А меж тем иногда ей снились странные сны, в которых она позволяла им всякие вольности. Эти мысли распалили Ёси. Она покраснела, соски-жемчужинки налились силой, она часто задышала. Ай улыбнулась, видя это. И сказала Ёси, что в благородных домах бывают гаремы. И гаремы эти господин посещает не так уж часто, потому девушкам приходится развлекаться самим, в ожидании внимания от почтенного мужа.

Ёси, чувствуя, как жар разливается в её груди, спросила, как же развлекаются девушки в гареме. Ай ответила, что может ей показать. Она стала щекотать соски Ёси травинкой, которую держала во рту. Это было щекотно, но в тоже время приятно. Руками Ай гладила живот и бёдра Ёси. Касания эти были тоже легкими, невесомыми. Ёси это очень нравилось. Она расслабилась, закрыла глаза, прислушиваясь к этим новым ощущениям, стараясь получить от происходящего как можно больше удовольствия. Ай продолжала щекотать её травинкой и руками. От этой щекотки у Ёси сладко тянуло там, между ног, в её сокровенной пещерке, которая была все ещё закрыта пологом. Тем временем Ай склонилась к ней, и стала щекотать травинкой прямо там, по пухлым губкам, что не были сомкнуты в девственном молчании. Ёси вся выгнулась, засмеялась. Но смех её был с хрипотцой. Похоть примешивалась к радости подобно хмелю в молодом вине. Ай сказала, что любит пробовать своих подруг на вкус. И ей всегда было любопытно, какая на вкус Ёси. Та не успела смутиться в ответ на эту непристойность, как Ай впилась поцелуем в её пещерку. Она целовалась с ней, словно проститутка, что целуется в губы с подвыпившим стражником. Ёси вскрикнула от необычного ощущения и обхватила голову Ай ногами, вдавливая её в себя. Та засмеялась, говоря, что так её и удушить можно. Она нежно развела ноги Ёси и продолжила. Её губы и язык порхали по нижним губам девственной подруги. Она чуть раздвинула пальцами пещерку и проникла языком в сокровенную глубину.

Ёси снова вскрикнула, дернула ногами и открыла глаза. «Пожалеешь… пожалеешь…» - сказал кто-то у неё в голове. Ай продолжала делать ей языком и пальцами очень приятно, но что-то мешало Ёси получать от этого удовольствие. Вода в озере словно потемнела и пошла бурой пеной. А потом она увидела, как из воды бесшумно поднимается нечто, похожее на комок водорослей. Ёси закричала, оттолкнула в страхе Ай. Та сначала не поняла, удивленно посмотрела на подругу, которая только что вся дрожала от наслаждения. Потом обернулась. Девушки одновременно увидели страшную уродливую голову, что показалась из воды. По виду это был старик, только с зеленовато-серой кожей и обезьяньими чертами лица. У него были мокрые длинные волосы, страшные огромные глаза, приплюснутый нос с огромными ноздрями. На самой макушке волос не было, словно они были выстрижены. Чудовище вдохнуло воздух своими страшными ноздрями и выпрыгнуло из воды, вмиг оказавшись рядом с девушками. Ай закричала ещё сильнее, и как есть голая побежала прочь, в самую чащу леса. Ёси не могла пошевелиться от ужаса. Она лежала, глядя как существо приблизилось к ней. Чудовище было голым, если не считать за одежду прилипшие к его телу водоросли. И самое страшное, у него был мужской корень, большой и вошедший в силу. Ёси лишь однажды видела такой вживую, когда случайно вошла в спальню в неурочный час. Отец таким же большим и напряженным жезлом проникал в мать, которая стояла на коленях, и похотливо стонала, закатив глаза и высунув кончик языка.

Чудище тоже высунуло язык. Он был длинный и отвратительный, словно огромный серый червь. С него противно капала густая слюна. От чудовища шел мерзкий запах тухлой рыбы. Он шарил жабьими глазами по прекрасному обнаженному телу, и Ёси с ужасом видела, как его жезл становится все больше и больше. Чудовище облизнулось и заговорило отвратительным квакающим голосом. Он сказал, что не дозволяет никому купаться в озере. Всякого он утаскивает на дно и там пожирает. От этих слов Ёси задрожала, в ужасе закрыла лицо руками. И почувствовала, как у неё между ног трется что-то упругое и твердое. Чудовище сказало, что очень изголодалось по женщинам. Последний раз сюда женщины приходили несколько лет назад, он поймал одну и тешился весь день и всю ночь, пока она почему-то не умерла. С тех пор сюда приходили только мужчины, а с ними не так интересно. Хотя один молодой был совсем как женщина, жаль только у него после первого раза пошла кровь из

Ёси долго плутала в поисках тропинки, что привела её к этому злосчастному озеру. Домой она вернулась только вечером, вся в царапинах, синяках, с разбитым носом и изорванной одежде. Мать, что уже подняла весь район на поиски, накинулась на неё со слезами и руганью. Но у Ёси уже не осталось сил даже извиняться или оправдываться. Она просто дошла до циновки и рухнула без сил, погрузившись в глубокий сон без сновидений. Что касается второй девушки, Ай, её так и не нашли. Хотя, согласно записям города Мо, которые я изучал, прежде чем написать эту книгу, некоторые охотники видели в лесу странного духа, который выглядел как прекрасная молодая девушка, совершенно нагая. Она подходила к людям, говоря, что заблудилась, но стоило кому-то подойти поближе, набрасывалась и тут же пожирала несчастного. Не берусь утверждать, была ли это в самом деле Ай, или какой-то другой неупокоенный дух, но похоже, что эта глупая и вероломная женщина получила по заслугам.

Наутро Ёси почувствовала себя плохо. У неё началась горячка. Она металась на циновке и выкрикивала не своим, страшным голосом ругань и проклятия. Испуганная мать позвала монаха, который слыл в округе заклинателем злых духов. Монах зажег треножник, принес жертвы домашним божкам и богам-покровителям города. Он наполнил комнату, где лежала Ёси, дымом благовоний и звуком особой колотушки, которая пугает духов, заставляет их метаться от ужаса. Но ответом монаху был только издевательский смех. Голос сказал ему, что жалкому смертному не победить её. Голос этот был низкий и грубый, совсем не такой, каким обладала маленькая изящная Ёси. Монах заметил, что лежащая девушка не открывала при этом рта. Значит, злой дух прятался не в груди и не во рту несчастной. Монах подкрался, резко сдернул покрывало с Ёси. Но голос замолк. Монах окликнул демона, и тот снова рассмеялся. Звук шел из живота девушки. Монах осторожно задрал халат Ёси и побледнел. Звук шел из заветной пещеры. При том нижние губы шевелились, словно рот, произносящий слова. Монаху ни разу не приходилось сталкиваться ни с чем подобным. Он наклонился, чтобы рассмотреть поближе говорящие врата любви. Они улыбнулись ему, если подобное можно применить к нижним губам. Иди ко мне, позвали губы, отведай такое наслаждение, какое не испытывал ни один смертный. Монах притворно согласился. Но прежде обмотал вокруг своего кожаного копья шелковую полоску ткани, на которой было выведено одно из самых могущественных заклинаний изгнания демонов. После он возлег рядом с Ёси. Ноги девушки раскрылись, губы растянулись, приглашая в сокровенную глубину. Монах даже на мгновение забыл, что перед ним демон, так прекрасно было открывшееся ему зрелище. Тем более, с тех пор как он стал монахом, он практиковал только игру на флейте с другими братьями в монастыре, да иногда приходилось расплачиваться за ночлег с вдовами. Такой юной и прекрасной девушки у него не было никогда в жизни. Глаза её были закрыты, но ресницы слегка шевелились, словно Ёси спала и видела сны, прекрасная грудь вздымалась, в розовой манящей раковинке выступили капельки. Её ничуть не портили многочисленные царапины и синяки на теле. Даже наоборот, порождали желание прижать этот драгоценный сосуд к себе, залечить эти раны жаркими поцелуями. Охваченный страстью и похотью монах склонился к ней, и поцеловал заветный бугорок. И тут же закричал от страшной боли, пещерка Ёси раскрылась, словно ненасытная пасть, схватила его за голову. Монах задергался, заскреб ногтями по полу. Когда в комнату вбежала испуганная мать девушки, она увидела лишь как мелькнули ноги монаха, которые втянула в себя страшная пасть между ног. Потом она довольно рыгнула и выплюнула назад череп и кости.

После пасть сказала матери, которая стояла ни жива, ни мертва, что было очень вкусно. Отныне она должна приводить ей по мужчине в день. Иначе она разверзнется и выпустит на город болезни и проклятия. Мать в ужасе побежала к наместнику, упала в ноги, рассказав все без утайки. Наместник в Рюккай был благородный муж, ценитель древних книг и чужой мудрости. Услышав удивительную историю, он задумчиво взялся за бородку и спросил советников, что они думают об этом. Советниками у наместника были ученые мужи, которых звали Сон и Сэй. Сон сказал, что нужно послать в Обитель Благоухающего Аромата, что находится в горах Курарин. Живущие в этой обители послушники и послушницы славились по всему миру, как искусные заклинатели и алхимики. На это Сэй возразил, что путь до монастыря займет не одну луну. Нужно, чтобы господин наместник явился к демону лично. Ведь, как говорят старинные книги, наместник любой провинции, ставленный

Наместник велел найти ему простолюдина. Стражники привели мелкого воришку Иму. Тот упал в ноги, думая, что господин наместник велит ему отрубить руки или содрать кожу живьем. Но наместник велел ему раздеться и разделся сам. Прежде монахи нанесли на тело наместника защитные знаки. На правую ладонь было нанесено изгоняющее заклинание, на левую указ о том, что злой дух волей наместника должен покинуть провинцию. Затем он облачился в рваные тряпки, что служили воришке одеждой, Иму же дали платье наместника и велели всячески прислуживать воришке, исполнять все приказы, кроме тех, из-за которых Иму мог покинуть дворец или как-то повлиять на ситуацию в провинции. Наместник же, одетый в нищенские лохмотья, пешком отправился в квартал, где жила Ёси с матерью. Впрочем поодаль за ним следовал советник Сэй, военачальник, судья и отряд стражи.

Наместник вошел в комнату, где лежала Ёси, и замер. Он был не только почитателем книжной мудрости, но и поклонником женской прелести. Наложниц в его дворце было ровно на одну меньше, чем у императора Акины. Некоторые глупые клеветники в наше время утверждают, что именно из-за этого он впал в немилость при дворе. Но это ложь, причина в иных обстоятельствах, для нашей истории не интересных.

Наместник при виде прекрасной девушки воспылал страстью, его нефритовый жезл напрягся в грязных штанах воришки. Он решил, что после изгнания демона выгонит одну из наложниц и возьмет вместо неё лежащую перед ним Ёси. Дрожащий от похоти он склонился перед её прекрасным лицом, напоминающим полную луну, и благоговейно поцеловал в щеку. Ёси нежно вздохнула, но не проснулась. Наместник запустил руку в разрез её халата, нащупал грудь, такую нежную и идеально помещающуюся в ладонь. Ёси часто задышала, с её губ сорвался тихий стон. Наместник уже и забыл, зачем он здесь. Распаленный страстью, он поднял халат Ёси и увидел её заветную пещерку. Та открылась и сказала, что наконец-то пришел настоящий мужчина, достойный её. Что она подарит ему величайшее наслаждение, которое не знал ни один смертный. Наместник, который обычно любил долгие прелюдии, в этот раз был нетерпелив, подобно юнцу. Он проник своим копьем в распахнутое перед ним лоно. Оно обхватило его, он закричал от наслаждения, но крик этот перешел в крик боли. Раздался хлюпающий звук и наместник исчез в чудовищной пасти. Она рыгнула и выплюнула обратно кости.

За дверью за этим с ужасом наблюдали советник Сэй, военачальник и судья. С криками они выбежали из дома на улицу, где их встретили ничего не понимающие стражники. Сэй, когда советовал наместнику лично разобраться с демоном, в самом деле давно задумал недоброе. Ему не нравился своенравный наместник, он хотел сам управлять делами провинции. Потому он нарочно дал плохой совет, чтобы погубить его. Теперь же он собрал всех, кто был свидетелем переодевания наместника в Иму, и повел такую речь. Он сказал, что теперь им всем не поздоровится. Ведь, если из столицы пришлют нового наместника, то не быть ему советником, не командовать нынешнему военачальнику войском, не разбирать дел нынешнему судье. Новая метла метет по-новому, так говорят люди. К тому же, чтобы показать рвение и понравиться императору, новый человек наверняка кого-нибудь из них казнит. Ведь вину при желании можно найти у каждого. Испуганные такими речами, все стали спрашивать Сэя, что же теперь делать. Один лишь Сон угрюмо молчал. Довольный Сэй ответил, что формально наместник дворца не покидал и не погибал. Тот демон сожрал никому не нужного воришку Иму. А господин наместник вот он, сидит пирует, развлекается с наложницами. На это ему возразили, что нельзя воришку выдать за наместника. Они совсем не похожи, ни ростом, ни лицом, ни особыми приметными знаками. Но Сэй сказал, что простолюдины обычно падают перед ним ниц, потому в лицо его толком не знают. А столица, где его знали, очень далеко. Если пришлют ревизора, то с ним уж мы как-нибудь договоримся. Но как быть с его женами и дочерью Кисано? На то Сэй ответил, что их можно просто запереть во дворце и не давать воды и еды. А после написать в докладе, что они умерли вследствие чрезмерного истощения сил. На том и порешили. Заодно полководец срубил голову советнику Сону. Тот, хоть и молчал, но осторожность никогда в таких делах не помешает.

Что касается демона, то Сэй решил, что мужчина в день не так уж обременительно для провинции, от лап диких зверей и болезней погибает гораздо больше. К тому же таким образом он надеялся избавляться от неугодных ему людей. Потому он велел каждый день присылать демону по мужчине. Первыми в расход пошли заключенные в тюрьме города Мо, потом обедневшие крестьяне. Но демон, что поселился между ног Ёси, оказался поистине ненасытен. Вскоре он стал требовать по два мужчины в день, потом три. Стража не успевала убирать горы костей, что образовывались в комнате. Когда кончились преступники и неугодные, Сэй через наместника велел бросать жребий и отправлять тех, кому он выпал. Но демону и этого было мало. Народ начал роптать, в северных лесах разбойники сбивались в большие отряды, многие женщины стали укрывать своих мужей и сыновей. На полях исчезли работники, в городе некому стало заниматься ремеслами. Даже воины

Военачальник, видя все это, решил уничтожить Сэя. Он ворвался во дворец, чтобы схватить и арестовать советника, но сам попал в засаду амазонок и был отдан демону. Судья, видя все это вовсе сбежал со всей своей семьей прочь. Сэй стал единоличным правителем провинции. Он даже думал отложиться от империи, провозгласить себя удельным ваном. Но его амазонки никого не слушали, кроме своей дикой предводительницы. И она сказала им, что этот демон инкарнация их древнего божества, которому они приносили в жертву мужчин с незапамятных времен, когда на небе ещё не было звезд. Она сказала, что негоже им слушаться какого-то самца. Они схватили Сэя и под всеобщее ликование отдали Лону. Но лучше после этого не стало. Мужчины в городе практически исчезли. Провинция погрузилась в хаос. По улицам города Мо среди бела дня ходили дикие звери, люди в страхе прятались по домам. Всякий пойманный мужчина отправлялся в тот дом, который назывался тогда Дом Поглощения или Костяной Храм.

Так продолжалось почти 10 лун. В одну безлунную ночь патруль амазонок поймал в лесу недалеко от южных ворот красивого монаха. При допросе он сообщил, что зовут его Кицуй, и он монах из нищенствующего ордена. Амазонки отвели монаха в Дом Поглощения и втолкнули в ту самую комнату, где лежала Ёси. Кицую открылось ужасное зрелище: вся комната была усеяна костями. Из них амазонки соорудили нечто вроде кровати, на которой и лежала спящая девушка. Все стены комнаты были украшены костями, а также там висели разные устрашающие маски, которые изображали йомов, тенгуев и даже водяных. Как известно, амазонки, когда приносят жертвы своей богине, всегда это делают обнаженными и с разными жуткими масками на лицах.

Чудом было то, что за время сна Ёси никак не изменилась. Волосы её не отросли ни на мизинец, лицо было расслаблено и спокойно. Лишь царапины и синяки, что она получила тогда в лесу давным-давно зажили. Ёси была обнажена. Для удобства демона амазонки сняли с неё одежду. Выглядела она так, будто служители какого-то тёмного культа положили её на жуткий алтарь, чтобы принести в жертву своим гнусным божествам. Почувствовав присутствие Кицуя, Лоно заговорило своим жутким голосом. Оно как обычно стало звать к себе мужчину, обещая ему такое удовольствие, какое он никогда в жизни не испытывал. Кицуй задрожал от страха. Но Лоно продолжало его настойчиво звать к себе, то ласковыми словами, то угрожая и проклиная. Монах осмотрел ещё раз комнату и взгляд его упал на маску тенгуя, страшного краснолицего демона с длинным носом. И он сразу понял, что нужно делать. Он, неслышно ступая босыми ногами, подошел к стене и снял маску. Затем скинул с себя одежду. Тело Кицуя было под стать его красивому лицу. Не было на нем волос и каких-либо изъянов. Оно было очень округлое. И это неудивительно, ведь у Кицуя было женское тело. Он на самом деле был не монахом, а переодетой монахиней по имени Футсу. Она сняла жуткую маску тенгуя, и повязала её себе на бедра, таким образом, что его длинный нос заменил ей мужской корень. Затем достала ароматного масла и с тихой молитвой смазала нос красного демона. Лоно снова её позвало. Оно пригрозило ей, что если Кицуй сейчас же не соединится с ним, оно позовет своих служительниц и они силой заставят сделать это. Футсу сказала, что готова. Она уже не так боялась, убедившись, что у демона между ног Ёси нет глаз, и он не видит, кто перед ним стоит. Но все же ей было очень страшно.

Футсу взобралась на костяной алтарь, стала на колени перед спящей Ёси. Лоно нетерпеливо хлюпнуло, Футсу движением бёдер проникла в неё. Лоно сдавленно замычало, словно человек, которому заткнули в рот кляп. Футсу улыбнулась и начала двигаться, легко скользя внутри. Лоно сдавленно ругалось, угрожало, но это только распаляло монахиню. Она, как и Ёси, никогда не знала мужчин, вся её жизнь прошла в монастыре, где она практиковалась в разного рода формах любви с другими послушницами. Потому юное и свежее тело Ёси было ей приятно, при каждом движении она чувствовала приятное возбуждение в своей пещерке, которая исходила благодатным нектаром любви. К тому же по мере движения красного носа в Лоне, Ёси начала подавать признаки жизни. Не открывая глаз, она нежно постанывала в такт движениям Футсу. А Лоно от угроз перешло к жалобам. Оно умоляло Футсу прекратить. Но монахиня неутомимо продолжала. Она с улыбкой сказала Лону, что демона можно изгнать только с помощью другого демона. Только здесь, в костяной комнате она поняла истинный смысл этих слов. Все стало на свои места. Ведь водяные принадлежат стихии воды, в то время как тенгуи порождены огнем. Потому эти существа враждуют между собой. И как ещё снять проклятие водяного, как не с помощью маски его заклятого врага. Так исполнилось пророчество из книги «10000 золотых песчинок» мудреца Хоя. Ведь Футсу скрыла свою истинную женскую сущность, и воспользовалась для победы над демоном сущностью его врага — демона тенгуя.

Лоно издало звук, словно тонущий в озере человек, и его нечестивый рот замолк навсегда. Но Футсу не могла остановиться, она охваченная страстью, продолжала двигаться, видя, как бурно отвечает на эти движения Ёси, как она сжимает ногами её бедра, направляя длинный нос маски к сокровенной точке, трение о которую приводит к небесному наслаждению. Ёси уже не стонала, она кричала, прижав к себе Футсу. В момент, когда на неё пролилась первая в её жизни благодать, Ёси открыла глаза. И заглянув в эти прекрасные глаза чайного цвета, вознеслась к небесным чертогам и Футсу, да так, что раковинка её пролилась благодатным дождем. В момент их общего блаженства Футсу прошептала Ёси, что только чистая вода порождает чистое пламя. Потом Футсу помогла Ёси встать и они вышли из этой жуткой комнаты. Амазонок нигде не было, но на улице слышались звуки сражения.

Дверь неожиданно треснула, вылетела и девушки увидели перед собой воина, с лицом подобным тигру. Он был одет в прекрасный золотой доспех. Фазаньи перья на его шлеме переливались всеми цветами радуги. Это был Шио, тогда ещё не император, но наследник трона, полководец Западной армии. Как оказалось, до столицы давно доходили слухи,

Первой свой рассказ начала Ёси. Но мы его пропустим, поскольку он уже известен. Второй рассказчицей была Футсу. Она рассказала, что сколько себя помнит, живет в Обители Благоухающего Аромата, практикует разные заклятья, как для лечения болезней, так и для борьбы со злыми духами. Однажды к ним прибыл гонец с далекого севера и рассказал жуткую историю о демоне, что поселился между ног у девушки. Подробности гонцу не были известны. Все выдающиеся заклинатели и алхимики Обители собрались в общем зале на совет. Один из мудрецов сказал, что подобное проклятие способен наслать только водяной, остальные демоны не столь сильны в этом виде магии. Ведь как известно женское лоно, и вода по сути одна стихия. Значит, нужно победить его с помощью огня. Но дальше мнения разошлись, каждый предлагал свой метод, чтобы снять проклятие. Футсу как одна из младших послушниц сохраняла почтительное молчание. В конце концов, все решили спросить у гадательного колодца, как поступить. Этот колодец до сих пор можно найти в руинах Обители. В него нужно выкрикнуть вопрос и слушать, что тебе скажет эхо. Потому его ещё называют Оракулом Отраженного Голоса. И колодец ответил, что демона можно изгнать с помощью другого демона. И добавил, что только чистая вода породит чистое пламя.

Но это не внесло ясности, все начали снова спорить о том, как истолковать эти слова. Так продолжалось, пока Футсу, сильно уставшая за день, не уснула прямо на собрании, которое длилось весь вечер и всю ночь. Во сне она увидела, как какой-то человек, одетый как ван или придворный, гадает на страницах старой деревянной книги. И та выдала ему предсказание «Успеха добьется лишь тот, кто скроет свою истинную суть. И в помощь ему суть чужая». Футсу тут же проснулась и набралась смелости, чтобы сообщить об этом совету. Те, соединив оба предсказания, решили отправить в Рюккай Футсу, однако, чтобы скрыть суть, переодеть её мужчиной. Но правда, они никак не могли определиться, каким способом девушка должна снять проклятие. Но Футсу, окрыленная тем, что небеса выбрали её для столь ответственной миссии, следующей ночью просто сбежала из Обители, не дожидаясь, пока все придут к общему решению. Она надеялась, что судьба на месте даст ей подсказку, так и оказалось.

Шио был совершенно поражен этой историей. Он велел наградить Футсу и сделать богатое пожертвование её обители. Но совершенно не знал, что делать с Ёси. Уцелевшие жители города Мо, по большей части женщины, требовали её крови. Но Шио, будучи совсем юношей, в те времена у него только-только отросли усы, уже был мудрым и справедливым человеком. Потому он под охраной вывел Ёси из жуткого костяного храма, в который превратился её дом, дал серебра, несколько связок монет и велел ехать на юг, подальше от Рюккая и этого проклятого места. В качестве охраны он отправил с ней нескольких воинов. Мелкого воришку Иму, который почти год выдавал себя за наместника, Шио велел прибить к городским воротам ещё живым. Несколько дней этот недостойный муж кричал и умирал в мучениях. Храм Шио велел разрушить, кости захоронить на поле перед западными воротами. С тех пор это место так и называют Костяное поле. Правда, некоторые глупцы утверждают, что там похоронены вовсе не жертвы Всепоглощающего Лона, а умершие от морового поветрия. Но мы-то с вами знаем правду. Доказательством этого так же являются свидетельства очевидцев, с которыми я имел беседу, когда бывал в городе Мо. Они говорят, что во всякую лунную ночь по полю ходят призраки мужчин, которые кричат, что умерли не зря, получив величайшее в мире наслаждение. И что после такого жить уже не имело смысла. И лишь один призрак, по виду монах, горько плачет и корит себя за то, что сунулся туда головой.

Что касается Ёси, то она переехала в город Якши, что на берегу моря. Там неожиданно выяснилось, что она носит в себе ребенка, при том, что единственной её любовницей за все это время была Футсу, там на алтаре. Все, кто проникали в неё, в момент одержимости имели дело с Лоном, а оно не было частью Ёси. К тому же нигде не упоминается, что мужчины при этом изливали в неё свой благодатный дождь. Достопочтенный Удзи встречался однажды с Футсу, которая была уже глубокой старухой, и та утверждала, что Ёси была девственна, пока она не проникла в неё длинным красным носом тенгуя. Эти слова как нож, режущий грязные языки, утверждающие, что мать госпожи Манаи в самом деле зарабатывала своим телом в Мо, и меньше чем за год познала сотни мужчин, и кто на самом деле отец императрицы неизвестно. Мы с вами знаем, что госпожа Манаи родилась от другой женщины и маски тенгуя. Это неопровержимый факт.

Новорожденную Ёси назвала Ни Тенгуй, что значит «Рожденная от тенгуева носа», но все её называли просто Ни. На вид это была обычная девочка, но на щеке у неё была родинка красного цвета, размером как раз с кончик носа тенгуя. Это ли не доказательство правдивости моей истории? В ночь, когда родилась Ни, на небе появилась хвостатая звезда, в южных провинциях люди слышали пение феникса, а в столице, в своем дворце, поперхнувшись косточкой персика, умер великий император Акина.

Что происходило с Ёси в городе Якши? Почему Ни пришлось покинуть этот город и бежать? Об этом я расскажу в следующей главе.

Глава 2. Взросление госпожи Манаи

Подушка для госпожи. Хитроумный план Гоку. Молчаливый призрак. Праздник цветения. Гнев тенгуя

В прошлой главе была рассказаны истинные обстоятельства рождения госпожи Манаи. Теперь пришло время поведать о её детстве, юности и тех несчастьях, испытаниях, что выпали этой удивительной женщине на пути к её предназначению – слиться с великим Шио, подобно тому, как небо сливается с землей через живительный дождь.

Недостойный Мудзин, автор пасквиля «Гибель династии Тай», утверждает, что госпожа Манаи юность свою провела в Цветочном квартале города Якши, известном заведении «Пурпурная обитель», где она зарабатывала своей молодостью и красотой. Мне больно повторять вслед за ним эту ложь, рука моя дрожит от гнева, выводя эти строки тушью по бумаге. Но ниже я намерен опровергнуть это утверждение, таким образом очистив доброе имя величайшей из императриц.

Как уже известно, мать госпожи Манаи, Ёси была избавлена от проклятия, которое на нее наслал дух озера. После она переехала с севера, в город Якши. Сейчас это гнусное пристанище пиратов и торговцев запретной пряностью. Во времена императора Шио это был большой процветающий город, что жил торговлей с островами Лу, ныне ушедшими на морское дно. Там Ёси и родила девочку, которую назвала Ни Тенгуй, или просто Ни. В память об удивительных обстоятельствах её рождения, на щеке Ни была родинка красного цвета, как раз размером с кончик носа тенгуя. Но это совсем не портило удивительной красоты будущей госпожи Манаи. Глаза цвета молочного чая она унаследовала от матери, Ёси. Брови, подобные ивовым листочкам, и удивительно свежее лицо, подобное цветущей орхидее, Ни получила от своей второй матери, монахини Футсу. Я бывал в городе Инара, что сейчас находится рядом с руинами Обители. И там, в доме господина Йона, видел единственный сохранившийся портрет Футсу, которая впоследствии достигла просветления и стала святой. Там она запечатлена пожилой женщиной, однако и тогда Футсу отличалось редкой красотой, и удивительнейшим сходством с госпожой Манаи, особенно парадным портретом времен Регентства. Что касается Ёси, её портретов не сохранилось, и я могу лишь опираться на описания. От матери Ни наследовала также изящество и складность фигуры, небольшую грудь, ровно такую, что помещается в мужскую ладонь, аккуратные маленькие стопы.

Жили мать и дочь в бедном квартале, который назывался Рыбным и находился рядом с портом. Ёси сначала попробовала жить чисткой рыбы, но вскоре её заметила жена морского торговца Эмуя и взяла себе прислугой. Серебро, которое подарил Ёси сам Шио, она обернула тряпицей и спрятала, чтобы в будущем обеспечить дочь приданным. Госпожа Эмуй была доброй и справедливой хозяйкой. Молодая, сметливая и усердная в труде Ёси пришлась ей по душе и она приблизила её к себе, сделав прислужницей в личных покоях. Госпожа Эмуй и сама была молода, она была старше Ёси всего лишь на 7 лет. В таком возрасте женщина ищет наслаждения в любви, её заветная пещера требует заботы и регулярного посещения. А её муж, будучи часто по торговым делам за морем, не мог столь часто заботиться о ней. Его драгоценный дождь проливался на её пашню столь редко, что она стала засыхать и зарастать сорняком. Потому госпожа Эмуй сошлась с юным повесой и игроком в кости по имени Гоку. Чтобы все оставалось в тайне от соседей и прислуги, Гоку посещал покои госпожи Эмуй под покровом темноты. И Ёси, поскольку лишь ей госпожа Эмуй могла доверять, была его проводником. Она шла перед ним, освещая путь фонарем, провожала через заднюю дверь до самой спальни госпожи. В случае, если их кто-то застанет вместе, Ёси должна была говорить, что она ведет Гоку к себе. Сама Ёси хранила воздержание, хотя среди слуг было немало желающих вкусить её плод. Но её девственность в свое время забрала монахиня Футсу, потому Ёси чувствовала приятное волнение лишь при виде женщины. Вид мужчины, особенно его вздыбленного корня, заставляли её нутро сокращаться так, словно оно желало извергнуть назад съеденную пищу. Но ей приходилось не только провожать Гоку в покои госпожи. Она прислуживала им, пока любовники пили подогретое в чайнике вино, ели фрукты с рук друг друга и говорили на сокровенные темы. А когда они решали наконец слиться на ложе, Ёси садилась так, чтобы госпожа могла лечь головой между её ног. Делалось это потому, что в госпожа Эмуй была весьма чувствительна и обладала огненным темпераментом. Она в момент, когда сплетала с Гоку ноги, не могла себя сдерживать, извивалась и громко стонала. Потому Ёси должна была осторожно прикрывать рот госпожи маленькой подушечкой, в ином случае любовники бы перебудили весь дом. После утех Ёси должна была приводить госпожу в порядок, смывая пролившийся жемчужный нектар Гоку с помощью мягкой губки и теплой воды. Это госпоже нравилось не меньше, чем страстное слияние с любовником. Она смеялась и гладила Ёси босой ногой по лицу. От этого Ёси, которой очень нравилась госпожа Эмуй, изливалась благодатным дождем. И тут же краснела от стыда, потому как между ног на её халате появлялось мокрое пятно, словно она не сдержала свои золотые воды. Иногда это происходило в тот момент, когда она держала голову госпожи, представляя себя на месте Гоку. Но к счастью, госпожа Эмуй слишком поглощенная страстью, не замечала этого.

Любовники столь переплелись своим душами, что места себе не находили, пока были вынуждены оставаться в разлуке. Когда господин Эмуй из-за сезона штормов две луны оставался дома, это казалось им целой вечностью. Госпожа ходила бледная, словно привидение, часто тайком плакала и даже поднимала руку на Ёси. В конце концов она вовсе слегла с болезнью. Она металась по кровати в горячечном бреду и все время повторяла имя Гоку. К счастью Ёси в этот момент прикрывала ей рот подушечкой, чтобы этого не слышал её муж. Нужно было что-то делать, иначе правда об их связи раскрылась, причем по вине самой госпожи.

Однажды, когда Ёси шла по поручению госпожи на рынок, кто-то схватил её за локоть. Обернувшись, она увидела Гоку. Взгляд его горел, словно у больного лихорадкой, лицо подобно бледной убывающей луне, под глазами темные круги. Он был болен той же болезнью, что и госпожа Эмуй. Он попросил Ёси пойти к нему. Дома Гоку поведал о плане, который он задумал, чтобы избавить себя и госпожу от страданий. Но ему была нужна помощь Ёси. Ей план не очень понравился, но видя страдания Гоку, и жалея госпожу, она предложила выбрать счастливый день для осуществления задуманного. Гоку бросил кости, но одна из костей закатилась под кровать, вторая выпала знаком «Белый мотылек».

Придя в дом Эмуев, она все без утайки рассказала госпоже, надеясь, что та придет в ужас от безрассудства Гоку и найдет способ отменить его план. Но вместо этого щеки госпожи порозовели, глаза заблестели, её болезнь рассеялась, как утренний туман под лучами солнца. Но по плану, придуманному Гоку, ей и дальше нужно было притворяться больной. Потому, откинувшись на кровать, она стала метаться и стонать ещё больше. Когда в покои вошел напуганный господин Эмуй, госпожа сказала, что ей был сон, в котором она видела, как засохла слива в их саду, опала листва, скрючились ветви, почернел ствол. Госпожа заплакала в великой печали, но тут услышала чей-то голос. Подняв голову в удивлении, она увидела сороку. Она сказала ей, что сливу можно спасти, но способен на это лишь великий алхимик по имени Нара. Господин Эмуй, как и планировал Гоку, дал толкование сну. Он сказал, что засохшая слива и есть госпожа Эмуй, заболевшая таинственной болезнью. Сорока — посланница бога-покровителя торговли, который решил помочь, потому что Эмуи всегда относились к нему хорошо, принося щедрые дары. Но, господин Эмуй заметил при этом, что ничего не слышал о алхимике по имени Нара. На что госпожа ответила, что муж её слишком долго пребывал в варварских землях и уже скоро не будет знать, как зовут императора, не то что знать о Наре, известнейшем докторе и мастере алхимии. Который по счастливому совпадению, не так давно поселился в Якши. Господин Эмуй на это удивленно цокнул языком и велел немедленно позвать Нару.

Вскоре в дом Эмуев явился почтенный старец, в халате, подпоясанном белым шнуром. Так в те времена было предписано одеваться целителям, которые прошли экзамен и получили особую имперскую грамоту с разрешением на лечение людей. Но, как вы уже поняли, это был Гоку, который приклеил себе на лицо фальшивую бороду и густые брови. У Ёси при виде него дыхание перехватило от страха, она боялась, что господин Эмуй сразу же обо всем догадается. Но тот вежливо поклонился Гоку и пригласил разделить с ним трапезу. Гоку, проходя мимо Ёси сунул тайком ей в руку пилюлю. По его плану, Ёси должна была её растолочь и тайно подмешать в питье, которая она подаст господину Эмую.

Меж тем, мужчины уселись, как подобает в подобных случаях за маленьким столиком, и угощаясь закусками, потягивая вино, предались неспешной вежливой беседе. Конечно, Гоку весь горел, жаждал побыстрее попасть в покои госпожи, но это бы могло его выдать. Госпожа же заранее сделала распоряжение прислуге, чтобы хозяина с гостем обслуживала именно Ёси. Она дважды роняла злосчастную пилюлю, прежде чем её удалось наконец растолочь и размешать в новом кувшине вина, который она собралась подать господину. А Гоку тем временем вошел в раж, рассказывая хозяину дома невероятные небылицы, и всячески превознося свой дар целителя. Ёси принесла новый кувшин. Это было заморское вино, сделанное не из сорго, а кислых ягод, что растут в Стране Кучерявых Людей. Оно было красного цвета и обладало удивительной мягкостью и странным вкусом. Его было принято подавать холодным. Потому господин ничего не почувствовал, когда отпил из чаши, приняв привкус пилюли за особый винный букет. Гоку же только сделал вид, что пригубил, и вознес хвалу чудесному вину и хозяину дома. Потом стал рассказывать о том, что бывал на островах Бессмертных и там ему доводилось пить похожее вино, только пурпурного цвета и пахнущее фиалкой. Всякий выпивший хотя бы глоточек этого напитка, жил на 100 лет дольше, а осушивший чашу до дна, сразу же возносился в Дворец Небесного Императора. Хозяин, взгляд которого начал мутнеть, спросил, почему же тогда господин Нара здесь, на земле, а не в Небесных Чертогах. Гоку не растерялся и ответил, что попробовал лишь глоток, потому что видит цель своей жизни в нахождении эликсира, который бы лечил людей от всех болезней. И лишь после этого он согласен вознестись на Небо. Господин Эмуй ответил, что это весьма достойно и похвально, и поднял ещё один тост за своего удивительного гостя. Гоку тоже резко поднял кубок, и господин Эмуй с удивлением увидел, как у почтенного старца Нары отклеилась бровь и упала блюдо с жаренными гусеницами. Купец спросил, что это значит. Гоку растерянно посмотрел на бровь, и хотел было уже вскочить, чтобы сбежать. Но господин Эмуй неожиданно икнул и опустился лицом в морские деликатесы. Гоку осторожно потрогал его за плечо. Господин Эмуй спал крепким сном. Ведь Ёси подмешала в вино сонную пилюлю, которую Гоку купил у одной торговки разными снадобьями и приворотными зельями. Путь в покои госпожи был свободен, действие пилюли обычно продолжалось до утра.

На крик сбежалась прислуга, кто-то позвал стражу. Бедную Ёси заковали в колодки и отправили в яму. На следующий день её привели к господину судье. Тот, конечно, видел, что в разбираемом деле очень много непонятного. Но накануне он провел славный вечер за игрой в кости в игорном доме Цветочного квартала. Его давний знакомый Гоку постоянно ошибался, кости ему выпадали самые ужасные. Давно судья не был в таком выигрыше. А ещё Гоку угостил его славным вином с островов Лу и подарил золотой слиток, говоря, что давно мечтал стать с ним побратимом, ведь у них похожие фамилии. А все, кто имеет одну фамилию, как известно, происходят от одного предка. Они разошлись по домам только к четвертой страже, весьма довольные друг другом и поцеловавшись на прощание, как это принято между братьями. Так что на утро, судья не стал обращать внимание на то, что Гоку вообще делал столь поздно в доме Эмуев и почему он был при том одет, как целитель, не имея грамоты. Ёси он приговорил к ста ударам палкой, и высылке на 10 лет в пограничную крепость. И конечно, ей на щеку должны были нанести клеймо, на котором написано «Отравительница». Как видите, в те времена законы были гораздо справедливее и гуманнее, чем сейчас. В наше время принято казнить всех без разбора или применять изощренные пытки. При императоре Шио все было иначе, даже если судья действовал не по кодексу, а руководствуясь корыстью.

Клеймо Ёси должна была получить перед отбытием в крепость, а палки уже по прибытию на место. Её снова вытащили из ямы, и чиновник по имени Тоба прежде чем исполнить приговор, велел отвести преступницу к нему. Убедившись, что они остались наедине, Тоба сказал, что он отвечает за исполнение наказания. В его власти выбор крепости, где Ёси будет отбывать положенный ей срок. Он может отправить её в Ури, где люди гниют заживо от болотных испарений, или Тогу, которая почти круглый год держит оборону от свирепых степных людоедов. Но если Ёси будет послушной и сговорчивой, Тоба отправит её в крепость И. Там зимы не столь суровы, а местные варвары пристрастились к питию вина, и утратили воинственность. И самое главное, там есть возможность жить с дочерью, не опасаясь за её жизнь или невинность. К тому же комендант И, побратим Тобы. Если он отправит ему весточку, тот смягчит ей наказание палками. У местных палачей есть палки настоящие, а есть полые внутри, от которых остаются лишь синяки. И все это Ёси получит, если будет добра к Тобе, доставит ему удовольствие, хотя бы верхними губами. Ёси была противно прикасаться к мужчине, но она подумала о дочери, о том, как она будет расти без неё. Да и сама мысль о разлуке с ней приводила Ёси в ужас. Потому она молча кивнула в знак согласия, хотя её внутренности едва не подняли восстание против хозяйки. Тоба, дрожа от похоти, велел стать Ёси на колени перед ним, сам же достал из-под одежды то, отвратительное, что я не решусь назвать мужским корнем, кожаным копьем или нефритовым жезлом. Это больше напоминало среднего размера батат, к тому же от него шел такой запах, как от дохлой крысы. Ёси от этого всего не сдержалась, и стоило Тобе коснуться её лица кончиком этого отвратительного отростка, как её желудок не вынес, извергнув наружу тюремную кашу из проса. Кормили заключенных во времена Шио обильно, потому она забрызгала Тобу с ног до головы. Тот, дрожа от гнева, схватил палку и стал нещадно бить несчастную Ёси. Недостойный чиновник вошел в такой раж, что остановился лишь, когда лежащая перед ним девушка перестала стонать и шевелиться. Так погибла Ёси, мать госпожи Манаи. Судьба её была несчастлива, но такова зачастую судьба родителей многих великих детей. Боги, отбирая счастье у родителей, щедро одаривают подобного ребенка своей благодатью. Но сама Ёси, которая не раз являлась дочери в виде призрака и во сне, никогда не жалела о своей несчастной жизни. В этом и заключается истинная сила духа, часто недоступная даже достойнейшим из мужей.

Тоба же, придя в себя и увидя, что

А Гоку с госпожой Эмуй были счастливы, ничто больше не мешало им видеться каждый день. Гоку столь осмелел, что являлся к вдове среди бела дня и распоряжался в её доме, словно хозяин. Но так было до дня, когда недостойный Тоба убил Ёси. Закат в тот вечер был похож на пролитую кровь, потому в храмах города Якши были проведены особые обряды, чтобы отогнать нечисть. Ни в ту ночь не спалось, по её щекам катились слёзы, а красная родинка горела огнем, словно ожог. Когда слеза касалась родинки, то с шипением превращалась в пар. Гоку с госпожой Эмуй в тот вечер не покидали её покоев, предаваясь беседе и распитию вина. Правда, пили они только местное. Красное вино из кислых ягод у этих двоих вызывало воспоминания о господине Эмуе, лежащем на кровати с выпученными в агонии глазами. Потом, как обычно, они решили соединиться на ложе, и это несмотря на то, что госпожа Эмуи носила белую траурную одежду. Некому больше держать подушечку у её рта, но это было и не нужно. Все в доме, да и всем квартале уже знали о её связи с Гоку. Но стоило напряженной стреле поразить розовую мишень, а госпоже Эмуй вскрикнуть от наслаждения, как вдова почувствовала что-то холодное на лице. Гоку поднял глаза и застыл от ужаса. В голове госпожи Эмуй сидела девушка, в изодранной одежде, покрытая синяками и кровоточащими ранами, со спутанными волосами, что закрывали лицо. Она сидела и держала на лице вдовы круглый плоский камень, из которых обычно составляют небольшие пирамиды на общих могилах. Гоку и госпожа Эмуй вскочили, страшно крича. Но когда на их крик сбежались слуги, таинственной девушки уже не было. Впрочем, для Гоку с вдовой Эмуй не было тайны, кто это был, в изуродованной девушке легко угадывались черты Ёси. С тех пор паре убийц не было покоя. Стоило им попробовать слиться, как подле госпожи появлялась бывшая служанка, которая закрывала ей рот могильным камнем, при этом ничего не говоря, и исчезая, когда любовники кричали от страха. Они пробовали покинуть Якши, но даже на скалистом острове Онги, в одинокой хижине, им являлась страшная Ёси. Вдова приглашала в дом разных заклинателей духов, те проводили разные обряды, но все было тщетно, Ёси неумолимо преследовала нечестивую пару.

Вдова Эмуй стала позволять себе лишнего в выпивке, её удивительная красота начала сходить, подобно патине на старой бронзовой монете. Гоку же, распоряжаясь её деньгами и имуществом, вскоре промотал почти всё, что неустанно копил господин Эмуй. Гоку вновь видели в Цветочном квартале, в обществе певичек и актрис. Однажды он привел в дом весьма сомнительного человека, который промышлял контрабандой, а также любил играть в кости не меньше Гоку. Госпожа Эмуй сидела с ними, пытаясь поддержать вежливую беседу, но язык её заплетался, потому что она непрестанно пила вино с момента, когда первый луч солнца коснулся её лица. Гоку с гостем на это лишь смеялись, позволяя себе оскорбительные замечания. Но вдова была в том состоянии, когда голова завернута в зимнее одеяло, набитое ватой, потому мало что понимала. Подняв ещё одну чашу за гостя, она закрыла глаза и откинулась назад, упав на спину вместе со стулом. Гоку с гостем вскочили, но вдова спала беспробудным сном, лежа на полу. Гость вместо того чтобы устыдиться и закрыть себе лицо, наоборот с жадным интересом рассматривал спящую женщину. Её большая грудь выпала в прорезь халата, пышные голые ноги раскрылись в самой низменной позе. Гоку, видя это, улыбнулся и сказал гостю, что, если тот простит ему долг, они смогут договориться. Контрабандист оскалился и ответил, что пьяная вдова не стоит и связки монет. Они заспорили, и в итоге сошлись на половине серебряного слитка. Гоку поднял и положил госпожу Эмуй на стол, чтобы гостю было удобней. Тот достал свой стержень, который уже налился силой и был похож на булаву гарнизонного офицера. Гоку заботливо раздвинул своей любовнице ноги, смазал её лоно маслом и контрабандист, крепко зажмурившись от удовольствия, стал заколачивать свою булаву в самую глубину. Вдова при этом спала столь крепко, что не издавала никаких звуков, и лишь когда гость начал брызгать горячим густым молоком улыбнулась и тихо произнесла имя Гоку. Призрака Ёси при этом не появилось. Гоку был весьма доволен, как легко оказалось избежать проклятия призрака. Так с тех пор и пошло, Гоку стал продавать вдову всем своим знакомым. Сам же всегда был рядом при каждом слиянии, помогая этим недостойным овладеть бесчувственной женщиной. Он получал большое удовольствие, наблюдая за происходящим. Иногда, если гость был не против, Гоку в момент соития с госпожой Эмуй, одновременно овладевал им сзади. Особенно ему нравилось, когда она в этот момент произносила его имя или наутро обнимала его и говорила, что очень любит его за то, что он каждый раз такой разнообразный, будто владеет искусством тысячи превращений.

Тем временем Ни росла и расцветала. Вдова Каи когда-то была замужем за рыбаком. Она была совсем молода, когда он не вернулся назад, из моря. Ни тела, ни обломков лодки так и не нашли. Потому, вдова все ждала своего мужа, не позволяя никому её утешить или вновь взять замуж. Так продолжалось, пока она не стала одинокой и бездетной старухой. Жила она, сдавая угол в своем доме, чистя и потроша рыбу, по праздникам продавая моллюсков с отмели. Ёси, когда поселилась у неё, поначалу помогала ей с чисткой рыбы. Старуха до того сдавала комнату разным мужчинам, обычно путникам или обедневшим рыбакам. Ёси была первой девушкой, которая поселилась у неё. Старуха так искренне привязалась к ней и её дочери, что через несколько лун отменила плату за комнату. Они стали жить, как одна семья. Когда Ёси не вернулась из дома Эмуев, вдова отказывалась верить, что её арестовали, а потом в то, что она умерла. Ёси похоронили в общей могиле, потому вдова Каи

На юге до сих принято после сезона штормов устраивать пышное торжество, которое называется Праздник Цветения. Не был исключением и город Якши, который в те времена был настоящей драгоценностью в россыпи южных городов империи. В этот день, как и сейчас, самым важным и красивым зрелищем было шествие местных девушек, которые только вступили в возраст цветения. Они, одетые в самые красивые одежды, что могли себе позволить, шли по улицам к храму богини Туимы, а жители, что стояли по обочинам, осыпали их лепестками цветов и горстями сухого риса. Ещё в этот день девушки впервые в жизни делали себе прическу и закалывали её шпильками, что говорило о том, что они уже расцвели, созрели и готовы плодоносить. У бедной Ни, которая как раз вошла в возраст для праздника, не было денег, чтобы купить красивое платье, нечего было говорить и о шпильках. Но тут она вспомнила о серебре под половицей. По совету матери, она никому не говорила о нем, даже вдове Каи. Но её одолевали сомнения, правильно ли она поступает, может стоит приберечь скромное богатство для чего-то иного? Ни даже пошла к предсказателю, который умел гадать по черепашьему панцирю. Ответом ей была фраза: «Великая кровь завершит один путь и начнет новый». Ни провела много бессонных ночей, терзаясь, что значит эта фраза. И это благоприятное предсказание или нет. Но как известно, дважды гадать, значит навлекать на себя гнев духов. Ни постоянно разрывалась между страхом и желанием хоть раз в жизни побыть не замарашкой, от которой пахнет рыбой, а красивой девушкой, чье появление вызывает всеобщее восхищение. Надо сказать, что тогда из-за её бедной одежды, вечно неухоженного тела, рыбного запаха, и большой красной родинки, она не имела успеха даже у мальчишек в Рыбном квартале. Один только выживший из ума старик Ошо постоянно приходил к вдове Каи, предлагая выдать Ни за него замуж, чтобы она заботилась о нём в его немощи, но вдова каждый раз гнала этого жениха с порога грязной тряпкой. Мне самому удивительно писать подобные слова о красивейшей женщине всех времен, но в то время это было чистой правдой. Потому теперь понятно, насколько сильно она желала попасть на этот праздник. Потому, когда до праздника оставалось менее недели, Ни решилась, достала серебро, завернутое в ветхую тряпицу, и отправилась к торговцу одеждой. Тот сначала велел слуге выгнать оборванку, что осмелилась переступить порог его лавки, но холодный блеск слитка из чистейшего серебра, да ещё с императорским оттиском, заставил его переменить решение. Ни остановилась на чудесном платье цвета сливы, белых тончайших носках, высоких сандалиях из орехового дерева, веере, сделанном в виде павлиньего хвоста. Ещё она впервые в жизни купила себе белоснежную, пахнущую весенними цветами пудру и ярко-красную, одного цвета с её родинкой, помаду. Последние полтора слитка ушли на шпильки. Половиной Ни заплатила за работу, а целый слиток ушел в переплавку, чтобы изготовить острые массивные шпильки, больше напоминающие небольшие кинжальчики или мечи, в память о победе императора над неисчислимыми ордами Амаи-хана, злейшего из варваров. Такова была мода в те времена при дворе Шио, ей следовали модницы и красавицы по всей его необъятной империи.

И вот стих морской ветер, прекратились проливные дожди, пышная природа Юга расцвела во всей своей красе и свежести. Пришло время праздника. Вдова Каи плакала от радости, когда помогала Ни одеться в платье и сделать красивую прическу. Старуха была уверена, что Ёси устроилась работать в ещё более богатый дом, может к самому господину Мори, который ведал в городе налогами и торговыми делами. И что, именно благодаря заработку Ёси, её дочь теперь одета столь красиво и богато, будто она наложница наместника, а то и самого императора. Ничего, говорила старуха, Ёси ещё прибудет сюда в паланкине, переселит нас с тобой в самый центр Якши, и есть мы будем с золотых блюд. А потом вернется её муж, они отправятся с ним в море, как в прежние времена. Ни слушала её с тяжелым сердцем, все чаще бабушка Каи заговаривалась и несла околесицу. Но и это не могло испортить её чистой радости перед будущим праздником. Хотя к этому примешивался сладковатый привкус страха, особенно когда она вспоминала предсказание, которое так и не смогла истолковать.

И вот послышалось четыре удара в гонг, служители храма Туимы оповестили горожан, что все четыре двери открыты. Послышались звуки барабанов и иных музыкальных инструментов, это люди, выйдя на улицы, начали веселье. Ни была столь бедна, что у неё не было зеркала. Потому осмотрев себя в отражении в луже, она нашла себя весьма красивой. Это было чистой правдой — платье цвета сливы, веер, новые сандалии из ореха, прическа, заколотая серебряными шпильками — все было прекрасно, все подчеркивало её цветение. Единственное, что ей не понравилось, это то, что ей не удалось до конца скрыть свою красную родинку, несмотря на толстый слой пудры, она все равно проступала на щеке. Но это совсем её не портило, потому она с легким сердцем и веселым настроением вышла на улицу, готовая принимать чужое восхищение и зависть.

Но не успела она пройти и нескольких шагов, как услышала издевательский и непристойный свист. Потом ещё и ещё. Женщины при виде неё отворачивались и плевали через плечо. Мужчины скалились и свистели. Прочие девушки, что вышли на улицы, сторонились, словно она была поражена проказой. Ни совсем растерялась и не могла понять в чем дело. Она не

Под свист и улюлюканье будущая госпожа Манаи дошла до храма. Там внутри, девочки приносили в жертву Туиме букеты цветов, а некоторые сжигали в курильнице свои локоны. Жрицы, что ходили меж ними, окуривали девушек ароматным дымом и благословляли на плодородие. Когда жрица подошла к Ни, то замерла от удивления, девушки из Цветочного квартала поклонялись другой богине, Тетушке Ёми. Ни поклонилась, надеясь получить благословение, но жрица отвернулась и пошла к другой девушке. Так поступали и другие жрицы. Ни совсем расстроилась, и готова была заплакать. Но она росла среди мальчишек, и потому считала, что проливать слезы при таком стечении народа, неприлично. К тому же, слезы испортили бы столь тщательно нанесенный макияж. Потому развернувшись, она пошла прочь, обуреваемая печалью и гневом. Бедная Ни полагала, что все дело в запахе рыбы, что идет от неё несмотря на то, что тело её было чистым, а на лице и шее пудра, пахнущая весенними цветами. А родинка на её щеке была уже не красной, ярко-пунцовой.

Когда она шла домой, то старалась выбирать не центральные улицы, а более узкие и кривые, ведь там было меньше людей. А следовательно меньше свиста и издевательских выкриков. На одной из таких кривых и узких улочек она услышала, что её зовут. Пьяный мужчина, который только справил нужду на стену одного из домов, звал её составить ему компанию. Был он ещё молод, но при том пьян и неряшливо одет. На лице его была всклокоченная борода, глаза лихорадочно блестели, словно у безумца или того, кто потребляет запретную пряность. Это был никто иной, как Гоку. Однако Ни ничего не знала о нем, и уж тем более никогда не видела в лицо. Девушка даже не обернулась на выкрик, однако прибавила шагу. Но Гоку побежал за ней, обещая, что заплатит прямо сейчас. У него есть деньги, и серебро, он много выиграл накануне. Родинка на щеке Ни покраснела ещё сильнее и стала жечь, как тогда в день смерти матери. Гоку тем временем, подбежал и схватил её за развевающийся пояс. Он знал прием, которому его научил один из его гнусных дружков: если определенным образом дернуть за пояс, то девушка закрутится и попадет ему в объятья обнаженной, платье её развернется словно обертка вокруг пилюли. Но он оказался слишком пьян, от его рывка Ни лишь упала на колени. Гоку подскочил, развернул её лицом к себе, жадно впился в губы, зашарил своим мерзким языком у неё во рту. Неожиданно он замер, увидя знакомые глаза, такие же как у Ёси, а потом родинку, которая светилась красным пламенем. Он коснулся её щекой и закричал от боли, словно ему в лицо бросили уголь из камина. Ни же вся дрожа от гнева, не сознавая, что делает, вытащила одну из шпилек и с размаху вонзила её в шею Гоку. Она попала ему в то место, где кровь течет могучей полноводной рекой, подобно благодатной Уйми. Из шеи Гоку брызнула красная струя, забрызгав щеку Ни. Он упал, забился у её ног в агонии. Последнее, что он увидел, прежде чем отправиться к Девяти источникам, была страшная изуродованная девушка с темными волосами, которые закрывали её лицо. Она улыбалась.

Ни побежала прочь, кто-то закричал вслед: «Убийца! Убийца!». Только в отличие от Ёси, Ни не собиралась сдаваться. Когда ей наперерез выскочил кто-то из горожан, Ни оставаясь во власти огненного гнева, ударила его шпилькой в живот и побежала дальше. Многие глупцы, особенно недостойный Мудзин смеют подвергать эти события сомнениям. Как хрупкая молодая девушка оказалась способна на такое, говорят они. Но не забывайте, что та родинка на щеке Ни была в память о демоне тенгуе. К тому же, её полное имя было Ни Тенгуй. Сила и энергия огненного демона таким образом была в теле госпожи Манаи, помогая ей, придавая ей сил. Но платой за это был страшный гнев, когда императрица не могла себя контролировать, и совершала немало страшных вещей. Но как видите, даже так, она становилась орудием Неба, которое все видит и рано или поздно карает тех, кто преступил его законы.

Ни покинула город через пролом в восточной стене. Как раз в тот сезон штормов, часть стены не выдержала и обвалилась. Её планировали починить как раз после праздника, а пока выставили нескольких стражников. Но они в честь праздника в тот день были в кабаке, потому никто не остановил Ни. Она покинула город Якши, но вслед за ней уже отправилась погоня. Целый отряд из конных ополченцев и псарей.

Госпожа Манаи лишь однажды посетила Якши после того бегства. Произошло это много лет спустя. Она тогда уже знала из записей все подробности дела Ёси. Она велела найти всех родственников и потомков чиновника Тобы и затем палачи казнили их всех на глазах госпожи. Также она велела раскопать общую могилу, достать оттуда все кости. Мать в тот день последний раз явилась в виде призрака. Молчаливая и страшная Ёси молча указала на череп и осколки костей, что принадлежали некогда ей. Госпожа Манаи захоронила их в семейном мавзолее, принеся все необходимые жертвы. В том мавзолее, рядом с матерью, позднее похоронили и её саму. Что касается госпожи Эмуй, то о ней мало что известно. Говорят, что она потеряла дом, стала ублажать матросов в порту, позднее, когда она утратила привлекательность даже для них, стала нищенкой. На 23-й год царствования Шио, когда на Юг неожиданно пришла суровая и снежная зима, она замерзла насмерть, как и многие бродяги в Якши.

Про вдову

Что произошло с госпожой Манаи дальше, как ей удалось уйти от погони, и какую цену пришлось за это заплатить, будет рассказано в следующей главе.

Глава 3. Бегство госпожи Манаи

Лес Оемон. Ползучий Охотник. Удивительный монастырь. Кровавый пир. Госпожа Мягкие Лапки

В прошлой главе я рассказал о том, как госпожа Манаи провела свое детство, расцвела и какие обстоятельства заставили покинуть её город Якши, в котором она родилась. Теперь я расскажу, что произошло с Ни, когда она покинула город через пролом в стене и оказалась в густом лесу Оемон, что до сих пор растет в окрестностях Якши, хоть и значительно поредел под напором лесорубов. В те времена он занимал огромную площадь от Устричного Берега до самой дельты великой Уйми. Этот лес был хорош, чтобы скрыться от любой погони. Но только если ты матерый разбойник или опытный охотник. У юной Ни, которая за всю жизнь ни разу не бывала дальше рыбацкого поселка Сибу к югу от Якши, это место было наполнено тысячью бед. К тому же по её следу шли ополченцы, псари и злые псы породы асай, которыми всегда славился Юг. Во главе отряда был судья Гоккей, тот самый что был побратимом недостойного Гоку, и вынес неправедный приговор матери Ни, несчастной Ёси. Весь отряд ополчения состоял из его слуг и дворни. В те времена Совет Великих Семей, что по сути управлял городом, решил сократить стражу, после знаменитого Портового бунта. Тогда стражники массово переходили на сторону бунтовщиков, поскольку сами были такими же нищими, выходцами из бедных районов города. И бунт удалось подавить до подхода имперской армии силами подобных ополчений. Тогда Совет и решил и в дальнейшем использовать эти силы для поддержания порядка в городе. Но привело это к тому, что у каждого богатого или уважаемого человека в городе появилось по личному отряду, который он зачастую использовал по своему усмотрению. Вот и судья Гоккей, едва узнав о смерти своего побратима, с которым он буквально накануне весело проводил время в Цветочном квартале, собрал своих людей и выступил в погоню.

Бедная Ни выбрала этот путь не разумом, когда она бежала через пролом в стене, а затем по дороге, ведущей к лесу, она была ещё во власти огненного гнева тенгуя. Когда её родинка перестала гореть, словно пламя, Ни была на тропинке, среди огромных деревьев, заросших толстыми лианами. Девушка хромала, одна потеряла одну из сандалий, её прекрасное платье сливового цвета истрепалось о колючие заросли и ветви. Но плакать она не собиралась, поскольку росла вместе с мальчишками Рыбного квартала. Она только сейчас поняла, что не знает куда дальше идти и что делать дальше. Гнев тенгуя выгорел подобно огню, и в душе Ни остался лишь серый пепел. Она поняла, что устала и заблудилась. Ни хотела опереться спиной о ствол огромного дерева и уснуть. Но вдалеке уже слышался лай асаев и топот копыт. Погоня приближалась. Ни хотела побежать дальше, когда почувствовала, что её ноги не могут двигаться. И дело было не в усталости, что-то держало её за щиколотки, не давая ногам свободы. Ни нагнулась и увидела, что ноги её обвили лианы, и они тянутся всё выше и выше, стараясь захватить её полностью. Подобное растение часто можно встретить в Оемоне, его называют Ползучий Охотник. Своими гибкими лианами это растение захватывает жертву, а потом тянет к большому красному цветку, внутренности которого утыканы шипами, что напоминают острые зубы. Несчастный, попавший в лоно подобного цветка умирает долго и мучительно от боли и яда. Для вооруженного взрослого человека опасности от этого цветка почти что нет, а вот молодой безоружной девушке грозила неминуемая гибель. Ни доводилось слышать о подобном чудовище, но она столкнулась с ним впервые. Однако, она не растерялась. Вытащив шпильку, она вонзила её в мясистые стебли, что не давали ей сбежать. Брызнула прозрачная липкая жидкость, мерзкий растительный сок. Но стебли даже не шелохнулись, даже наоборот сжали свою жертву ещё сильнее. Ни не сдавалась, продолжая яростно сражаться с зеленым противником. Шум погони приближался. Ни вложила в это сражение всю свою силу. Один из стеблей, измочаленный и изорванный острой шпилькой, отвалился, второй неохотно отпустил ногу, унеся в жертву зубастому цветку вторую сандалию из орехового дерева. На щиколотках бедной Ни остались кровавые следы, словно их терли грубой веревкой. Ни уже хотела побежать дальше в лес, когда услышала жалобное поскуливание. Пойдя на звук, она увидела рыжую лисицу, что в погоне за тупайей тоже угодила в расставленные Ползучим Охотником силки. У Ни не было времени, чтобы помочь, отряд идущий по её следу совсем рядом. Но глядя в желтые лисьи глаза, полные страха и отчаянья, Ни не могла пройти мимо. Таков был её характер, она бы себя никогда не простила, если бы оставила лису мучительно умирать. Потому она с криком, словно атакующий конный латник, бросилась на мерзкое растение, вооруженная лишь погнутой серебряной шпилькой. Но в этот раз оказалось проще, жгутики не успели оплестись вокруг лисы столь сильно, как вокруг неё. Несколько ударов и пушистый рыжий зверь уже побежал прочь. На мгновение лиса остановилась, обернулась, и как показалось Ни, кивнула ей в знак благодарности. А тем временем на поляне уже показались первые псы из отряда Гоккея. Радостно лая, эти огромные звери бросились к девушке, но тут же заскулили от боли, лапы их угодили в силки, расставленные повсюду Ползучим Охотником.

Ни не стала дожидаться, пока покажутся остальные преследователи, и побежала прочь, в самую глубь леса. Гоккей, увидев, что несколько его псов и один из слуг попали в ловушку, не стал с ними возиться, велев попавшемуся слуге, когда тот освободится, возвращаться с собаками в город. Судья, сгорая от гнева, отправился дальше по

Ни не знала о кровожадных планах судьи, она просто бежала, потому что хорошо знала на примере матери, что попадаться не стоит. Конечно, во времена Шио было немало и справедливых судей, но так уж сложилось, что с ними госпожа Манаи свела знакомство гораздо позднее. Сейчас она бежала, не разбирая дороги, не зная куда. Но сами знаете, от асаев так просто не уйти. Эти псы, помесь собаки и одержимого демонами шакала, способны неустанно преследовать жертву несколько дней подряд по едва различимому запаху и это в южных лесах, наполненных тысячью запахов и звуков. Когда начало смеркаться, Ни поняла, что если сделает ещё хоть один шаг, она упадет замертво. Люди Гоккея тоже устали, и уже говорили господину, что хорошо бы вернуться в город, иначе им придется иметь дело с ночными хищниками и злыми духами. Но судья оставался непреклонен, поймать Ни для него стало делом чести.

Ни уже не бежала, даже не шла, скорее шаталась, словно опьяненный вином Гоку, когда вышла к подножию холма. На его вершине стоял монастырь. Ни удивилась. Она знала только Обитель Спящих Старцев, что была в западных горах, про монастырь в лесу Оемон ей ни разу не доводилось слышать. Но иного выхода у Ни не было. Она направилась к его воротам и трижды ударила в гонг. Как назывался монастырь, она не могла прочесть, поскольку никто не учил её грамоте. На звуки ей навстречу вышла молодая монашка в оранжевой накидке с белой бахромой. Улыбнувшись гостье, она пригласила её в обитель. Было время вечерней трапезы. Внутри сидели монашки в большом зале за общим длинным столом и ели. Все были красивы, словно небожительницы со священных портретов. Все были по виду не старше Ни. Во главе стола, на высоком стуле, подобно хозяину дома сидела женщина возрастом чуть старше её матери, доживи она до нынешних дней. Женщина отличалась необыкновенной красотой, которая даже превосходила всех прочих девушек. Её лицо подобное луне словно светилось серебристым светом, большие глаза цвета красного чая сияли двумя звездами, смех звенел, отражаясь от стен залы тысячью хрустальных колокольчиков, мелкие зубки были подобны бисеру. Ни никогда не встречала столь красивых женщин, даже в тот злосчастный день, на Празднике Цветения.

Удивительной была и сама трапеза. На столе стояли блюда из мяса, сами монахини ели фрукты и пили подогретое вино. Когда Ни бывала в Обители Спящих Старцев, они ели одну ботву, сдобренную дорожной пылью, и запивали это дождевой водой. И те монахи с монахинями, что встречались ей в Якши, какому бы богу ни служили, всегда отказывались от мяса и алкоголя в пользу растительного сыра и чая. Женщина во главе стола, которая была настоятельницей чудесного монастыря, приветливо улыбнулась Ни и пригласила присесть за стол подле неё, как подобает почетному гостю. Будущая госпожа Манаи смутилась, ведь после бегства в лесу, она выглядела ужасно: спутанные волосы, изорванное платье, множество кровоподтеков и порезов от острых веток, раны, что нанес ей Ползучий Охотник. К тому же её родинка вновь стала гореть огнем, словно чувствуя опасность. Но настоятельница словно прочла её мысли, засмеялась и сказала, чтобы Ни посмотрела на себя. Послушавшись, Ни посмотрела и вскрикнула от удивления: её платье вновь было целым и так же переливалось разными цветами, словно утром. Ни посмотрела на свои руки, и те тоже были вновь целы и невредимы, грязь под ногтями тщательно вычищена. Ни уже не зная чему удивляться, присела возле настоятельницы и спросила какому божеству поклоняются в монастыре. На что настоятельница ответила, что здесь служат Тетушке Ёми, покровительнице девушек легкого поведения, неверных жен, игроков в кости и воров. Ни смутилась, мальчишки Рыбного квартала всегда говорили про эту богиню одни лишь гадости и разного рода похабные истории. Но так вышло, что лишь это божество оказалось благосклонным к несчастной девушке, ставшей жертвой глупых обстоятельств.

Не успела Ни коснуться губами предложенной ей чаши, как кто-то трижды ударил в гонг. Настоятельница велела одной из монахинь выйти навстречу гостям, пригласить их к столу, а у Ни вновь сжалось сердце, ведь кто ещё мог прийти сюда вслед за ней, если не те, кто гнал её через весь лес, словно лису. И она не ошибалась, действительно к монастырю подошел утомленный погоней отряд судьи Гоккея. При виде монастыря посреди леса, они удивились не меньше Ни. Гоккей спешился и подошел к воротам, на которых была надпись: «Обитель Пушистого Блаженства». Он спросил своих людей, слышал ли кто-нибудь про подобное, но никто не мог дать ему ответа. А псы между тем словно впали в красное безумие, они яростно лаяли, рычали, стремились вырваться из рук псарей. Но Гоккей велел псарям с собаками отойти в лес и стать там лагерем. Сам же трижды ударил в гонг, снедаемый жгучим любопытством, что же за удивительный монастырь он встретил по пути. Навстречу ему вышла молодая монашка необыкновенной красоты в оранжевой накидке с белой бахромой. С приветливой улыбкой она пригласила Гоккея и его людей внутрь. Войдя в залу для трапезы, Гоккей вскрикнул, увидев подле настоятельницы ту самую девушку-убийцу, ради которой он и проделал столь долгий путь. Он выхватил меч, чтобы зарубить её на месте, но настоятельница поднялась и мягко сказала, что в их обители не подобает размахивать оружием. На это Гоккей ответил, что пришел сюда, чтобы арестовать Ни согласно законам империи. Настоятельница рассмеялась так чарующе, что у Гоккея стало жарко в груди. Она сказала судье и его людям, что преступница никуда не денется, они смогут забрать её с собой, когда покинут обитель. Ни услышав это, вся похолодела. Она не ожидала подобного предательства, хотя чего ещё ждать от тех, кто поклоняется богине-обманщице. Однако сидящая рядом с ней девушка с желтыми глазами улыбнулась Ни и тихонько под столом сжала её руку, словно ободряя, призывая не бояться. И было в её взгляде столько уверенности, что Ни успокоилась и пригубила немного горячего вина.

Гоккей, пораженный красотой монахинь, кивнул и спрятал меч в ножны. Настоятельница же пригласила занять его второе

Вскоре вся зала наполнилась стонами и вздохами наслаждения, похотливым смехом и тяжелым дыханием. Гоккей и его люди, распаленные, с огромными, налившимися невероятной силой жезлами, брали монашек во всех возможных позах, что описаны трактатом «Искусство сплетения ног», который создан наложницей императора Икайры, госпожой Сиогун. Настоятельница уселась Гоккею на колени, откинулась назад, упираясь спиной в стол, задрала ноги таким образом, что они легли ему на плечи, двигала своим пышным задом, скользя по набухшему стеблю. Гоккей весь покрылся потом, никогда он не испытывал такого блаженства от скольжения в бархатной пещере, а он за свою жизнь успел вкусить немало удовольствий. Когда настоятельница насаживалась на всю длину его орудия, она сжимала ногами шею судьи, что придавало соитию особо яркие и острые ноты, подобно огненной приправе с острова Кенда. Другая монашка, что лежала на столе, который ходил ходуном под мощным напором ополченцев, вытащила кинжал и в момент, когда воин проникал в неё, слегка прижимала острие к кадыку любовника. Те монашки, которым не достался мужчина, помогали своим подругам, лаская сзади языком нефритовые шарики или задние отверстия, помогали рукой жезлу найти нужную дорогу, садились на лицо мужчинам или просто трогали свои пещерки, чем ещё сильнее распаляли участников. Ни сидела завороженная зрелищем, она была девственна, и никогда не видела совокупления между людьми, только между животными. Она даже чувствовала жар между ног, когда видела весь этот клубок страсти, в котором слились почти все, кто был в зале. Монашка, сидящая рядом, видя это, скользнула рукой под платье девушки, и одним пальчиком стала играть с её заветным бугорком. От этого Ни вся изгибалась, чувствуя как удовольствие разливается по всему её телу от кончиков её маленьких пальчиков до самого сердца. Тем временем Гоккей был уже близок к благодатному дождю. Глаза его закрылись, лицо сделалось подобно гипсовой маске, он страстно сжимал настоятельницу в объятиях и что-то неразборчиво шептал. Настоятельница же наоборот открыла глаза и к удивлению Ни они были холодны и спокойны, словно у охотника. Когда Гоккей со стоном стал орошать горячим нектаром сокровенную глубину, настоятельница с силой сдавила ему шею ногами. Судья выпучил глаза, захрипел, но продолжал изливаться. В этот момент, глядя, как сидящий под ней человек испытывает блаженство и при том уже на пути к Девяти Источникам, зашлась в удовольствии и настоятельница. Другие монашки делали тоже самое: стоило кому-то из мужчин начать проливаться, как они лишали их жизни, удушая, пронзая кинжалами, сворачивая шеи. Одному из воинов с размаху отсекли голову его же мечом, и он изливался одновременно, как из своего жезла, так и фонтаном крови из обрубка шеи, его отрубленная голова смотрела на происходящее в крайнем смятении. Ни в этот момент тоже пролилась первым в своей жизни чистым дождем, когда пальчик монашки скользнул в её намокшую щель.

Едва мужчины замерли, как монашки обнажили острые зубы и в мгновение ока, на глазах пораженной Ни обглодали их до самых костей, жадно слизали всю жидкость, что осталась от мужчин. В зале вновь было чисто, довольные монашки утирали рты, облизывались и смеялись. Настоятельница повернулась к Ни и ласково потрепала её по щеке. Она сказала, что ей нечего бояться, они не причинят ей вреда. Тем более, что она спасла от смерти её дочь. Ни весьма удивилась, она не могла припомнить ничего подобного. Но монашка, что доставила ей удовольствие, улыбнулась и неожиданно превратилась в лису. Ту самую лису, что спасла Ни от Ползучего Охотника. И остальные монашки тоже. У всех были чудесные пушистые хвосты, у некоторых по два, у настоятельницы целых три. Они рассказали Ни, что это место что-то вроде школы, только для лис, а настоятельница является уважаемой среди лис госпожой Мягкие Лапки. Она учит их всем искусствам, которыми овладела сама за свою долгую жизнь. Дочь госпожи звали Фыркающей Насмешницей, и она была наполовину человеком. Госпожа Мягкие Лапки спросила Ни, что та собирается делать дальше. Ни ответила, что точно не знает. Возвращаться в Якши опасно, но мать перед смертью поведала ей, что она находится в очень дальнем родстве с семьей Манаи, что живет в столице, недалеко от императорского дворца. Госпожа ответила на это, что торопиться Ни некуда, тем более, что после убийства в городе и исчезновения отряда ополчения, её объявят в розыск по всей империи, объявив награду в 200-300 связок монет. И Ни хорошо бы скрыться от людей хотя бы на несколько лет. Ни согласилась с этими доводами и спросила, где бы госпожа посоветовала ей укрыться. На что госпожа улыбнулась и ответила, что их школа и есть лучшее из укрытий. Если Ни того желает, она может остаться и учиться наравне с остальными ученицами. И ей даже не придется вносить плату. Госпожа Мягкие Лапки обещала научить её всем искусствам, которым владеет всякая уважающая себя лиса, кроме одного: превращения в лису. Ни усомнилась, способен ли человек владеть лисьим волшебством. Но госпожа ответила, что Ни судя по всему человек необычный, метка на её щеке указывает что в её рождении как-то поучаствовали духи или даже божества. Ни согласилась, рассказав лисам удивительную историю её рождения, которую ей некогда открыла мать. Госпожа обрадовалась ещё больше, говоря, что Ни сослужит ей и всем прочим лисам великую службу в будущем.

Так началось обучение Ни в лисьей

О том, как проходило её обучение я расскажу вам в следующей главе.

Глава 4. Обучение госпожи Манаи и предыстория великого Шио

Запретная комната. Таинственный незнакомец. Госпожа Пушистый Хвост. Монах Асога. Золотая лягушка. Предательство

В прошлой главе я рассказал, как госпоже Манаи удалось спастись от погони, которая отправилась вслед за ней из города Якши. Псари, которые участвовали в погоне, но выжили, поскольку Гоккей не позволил им войти в тот монастырь, распустили о Ни слухи один нелепее другого. Согласно одному, она сошлась с бандой Трех Топоров, что промышляла в те времена в Оемоне, и заманила несчастного Гоккея в засаду. Согласно другим, у неё в День Цветения вернулось проклятие её матери Ёси, и Ни своим лоном пожрала ополченцев. Но мы с вами знаем, что Ни спасла лису по имени Фыркающая Насмешница, и в награду за это её мать, Госпожа Мягкие Лапки приняла в свою школу.

Там она обучалась разным искусствам: умению играть на сансине, сидя верхом на мужчине, стихосложению в момент, когда во рту нефритовый стержень, чтению трудов великих алхимиков и мудрецов в момент, когда тебя берут сзади, игре в го на раздевание, сложению и вычитанию бусинок на нити, которой проникают в задний проход, искусству перевоплощения и обольщения, умению соединяться с мужчинами, оставаясь девственной и многим другим удивительным вещам. Для практики лисы заманивали в свою школу охотников или заблудившихся путников. Поиграв, они почти всегда их пожирали, впрочем, если пленник чем-то понравился кому-либо из учениц, его наоборот одаривали и отпускали. Ни всегда было отвратительно зрелище поедания людей, потому в эти моменты она старалась отвернуться или уйти из комнаты, где это происходило. Позднее, уже будучи императрицей, она велела найти останки всех несчастных и достойно похоронить в общем мавзолее. Его до сих пор можно найти на окраинах города Ситай, который был в те времена столицей империи. Люди так и называют его «Лисий мавзолей». Говорят, раз в год, ночью возле него можно увидеть процессию, состоящую из лис, идущих на задних лапах и несущих фонарики.

Лисы, даже самые древние и искусные в перевоплощениях, все равно не могут быть постоянно в человеческом облике. Более того, Госпожа Мягкие Лапки учила, что, если слишком долго оставаться человеком, можно потерять свою суть, лишиться магической силы. Потому она время от времени отпускала своих учениц на охоту в лес, а раз в луну они отправлялись туда все вместе, оставляя школу под надзором Ни. Каждый раз уходя на общую охоту, Госпожа Мягкие Лапки говорила Ни, что та может ходить по школе где угодно, даже заходить в её спальню. Но она ни в коем случае не должна пытаться попасть в небольшую запертую комнату, прямо за её будуаром. Если она ослушается, быть большой беде. И Ни всегда строго следовала этому правилу. Она была очень благодарна лисам и госпоже за то, что они спасли её, потому старалась всячески им угодить. Часто, когда лисы уходили на охоту, она прибиралась, потому как чистота была приятна всем, при том что лисы не очень любили уборку. Потому это взяла на себя Ни. И вот однажды она вошла в спальню Госпожи Мягкие Лапки, чтобы привести в порядок её постель, смахнуть пыль, вытереть пол влажной тряпкой. Она встряхнула простыни, и в этот момент с них что-то упало и покатилось по полу. Это были любимые шарики госпожи, которыми она любила играть сама с собой, засунув их в свою бархатную пещеру. Ни сама любила играть такими, хотя отдавала предпочтение играм с Фыркающей Насмешницей или Хитрыми Глазками. Ни бросилась за шариками, и один удалось подобрать в самом углу, а вот второй укатился под ту самую запертую дверь. Ни чуть не заплакала, ведь госпожа очень расстроится, если не найдет второй. Она встала на колени перед той самой дверью. На вид она была самой обычной дверью, запертой на тяжелый засов. Ни просунула туда руку, охваченная страхом и каким-то странным тянущим чувством. Но почувствовала на той стороне только многолетнюю пыль. Вот где не помешала бы уборка, подумалось Ни. Однако злосчастный шарик укатился слишком далеко, пальцами под дверью его было не достать. Ни не хотела расстраивать госпожу, и нарушать запрет. Но она решила для себя так: она лишь на мгновение попадет туда, лишь затем, чтобы забрать шарик. Однако засов на двери был слишком тяжел для хрупкой девушки. Но это не было препятствием для Ни, одной из самых способных учениц в лисьей школе. Она обернулась маленькой ядовитой змейкой и проползла в щель под дверью, весьма довольная собой. По ту сторону двери она снова приняла человеческий облик и осмотрелась. Тут было темно и неприятно пахло затхлостью. Комната была пуста, только у дальней стены стояло нечто накрытое темной тяжелой тканью, похожей на погребальный саван. Шарик докатился до самого края комнаты и остановился у того, что было скрыто. Ни поднялась в воздух, чтобы не касаться ногами пыльного пола и не оставить следов, подлетела к шарику, осторожно взяла его. Но даже легкого движения оказалось достаточно, чтобы задеть ткань, и та упала с противным шуршанием на пол. Ни замерла от страха, продолжая парить в воздухе. Перед ней было огромное бронзовое зеркало. На неё оттуда смотрело её испуганное отражение. Ни перевела дух, и стоило ли госпоже столь беспокоиться из-за какого-то старого зеркала. Она наклонилась, чтобы подобрать ткань, когда краем глаза почувствовала в зеркале какое-то движение. Испуганная Ни увидела, как поверхность зеркала подернулась рябью. По

Остаток того дня Ни провела лежа в горячке. Она видела перед собой того рыжеволосого незнакомца, словно наяву и цветок её расцветал и исходил живительным соком. Она ласкала себя пальчиками, чтобы унять этот жар, проливалась соком, сладко крича и загребая ногами простыни. И ничего не могла с собой поделать, все её помыслы крутились вокруг него, она жаждала попасть в ту комнату снова, чтобы увидеть его хотя бы мельком, хотя бы на мгновение. Тем временем вернулись сытые довольные лисы. Госпожа Мягкие Лапки вызвала Ни к себе и строго спросила, заходила ли девушка в ту самую комнату. Ни почувствовав, как горит огнем её родинка на щеке, отвечала, что нет, не поднимала засова. Госпожа заглянула Ни прямо в глаза, но там блеснул тенгуев огонь, который не дал прочесть её самые сокровенные мысли. Госпожа Мягкие Лапки сказала, что верит ученице. И добавила, что скоро ей предстоит великое испытание, которым она сослужит большую службу всем лисам.

Ни после этого потеряла покой и сон. Она даже больше не играла с Фыркающей Насмешницей, все её мысли были далеко, в той купальне. Но близилось время испытаний, потому и прочие ученицы не замечали этого, списывая на волнение перед лицом неизвестности. И вот однажды Госпожа Мягкие Лапки собрала всех учениц в трапезной зале и устроила им такой пир, какого они, искушенные в лучших яствах и напитках, никогда не видели. Даже Ни в тот день немного забылась, поглощая необычно вкусные пельмени из тончайшего рисового теста, начинкой которым служил острый сыр и зайчатина. Госпожа подняла кубок и сказала, что пришло время, которого так долго ждала она и все собравшиеся за этим столом. Наконец-то будет отомщена её сестра, госпожа Пушистый Хвост. Ни выразила вежливое удивление, она в отличие от лис никогда не слышала этой истории. На что Госпожа Мягкие Лапки ответила, что нарочно велела ученицам не посвящать Ни раньше времени. Ведь именно ей предстоит поставить в ней знак завершения, что ставят в конце любой книги.

Вот что сообщила в тот день Госпожа Мягкие Лапки. Некогда у неё была сестра, что превосходила её как в красоте, так и владении лисьим искусством. Звали её Госпожа Пушистый Хвост. Она очень любила гулять вдоль берега великой Уйми, приняв человеческий облик, мелко семеня и прикрываясь зонтиком. Часто за ней увязывались мужчины, и она смеясь предлагала им присесть и выпить на берегу в тени раскидистой ивы. В разговоре, что завязывался между ними, Пушистый Хвост всегда узнавала в чем силен её собеседник и предлагала соревнование. И она всегда одерживала верх, в чем бы ни был силен мужчина: и в стихосложении, и в знании обрядов, и в игре на бамбуковой флейте, и даже в кулачных единоборствах. После Госпожа Пушистый Хвост всячески развлекалась со своим спутником и съедала его, как это принято у лис. И вот однажды она дремала в тени ивы, сытая и довольная. Ведь она только что сожрала великого воина, легендарного мастера кулачного боя Таро. Он говорил ей, что в кулачном бою его превосходит учитель, мастер Ивацу. А вот Таро нет равных в поедании жареных гусениц на скорость. Тут он победит любого человека на всех пяти континентах. Госпожа Пушистый Хвост, услышав это рассмеялась, хлопнула в ладони и на расстеленной скатерти появилось два огромных блюда с отборными жирными гусеницами, что собирают только в Великом Шелковом Лесу. Конечно, она победила. Пока Таро еле доедал вторую порцию, лиса уже вылизывала третью тарелку. Она даже не стала с ним сплетать ноги, такой он был аппетитный и с большим животом, как такого не съесть, словно большой рюккайский пирог с говядиной. И вот после столь приятного и сытного обеда, Госпожу Пушистый Хвост разморило, она заснула под деревом и приснился ей странный сон. На иве, под которой она спала, созрел чудесный плод, похожий на блестящий золотой шар. Лиса попробовала его достать, но он висел слишком высоко. Она стала трясти дерево, но он удержался на ветке. Тогда она взобралась по стволу, ударила по нему своим хвостом, плод закачался и упал, однако в падении увлек за собой и госпожу. Они упали вместе на землю, шар рассыпался на тысячи золотых осколков, а из него выскочила собака и схватила лису за шиворот.

Тут Госпожа Пушистый Хвост проснулась вся в холодном поту. Прямо к ней с того берега реки плыла лодка, а правил ей молодой человек в красивой одежде, судя по виду студент, что отправился в столицу сдавать экзамен на должность чиновника. Он сошел на берег и между ними завязалась привычная беседа. Чтобы как-то разогнать страх, который нагнал на неё странный сон под деревом, Госпожа Пушистый Хвост придала своему голосу веселости, и стала узнавать в чем же силен её собеседник. Тот ответил, что нет в мире мужчины сильнее его в искусстве любви. Госпожа фыркнула в нос, уж в этом искусстве любая, даже самая слабая лиса превзойдет человека. Впрочем, она пренебрегла постельными упражнениями с Таро, теперь готова была восполнить этот недостаток с юным студентом. И они перешли к соревнованию, в котором причудливо сливаются тела, даря друг другу удовольствие. Но студент весьма удивил Госпожу Пушистый Хвост. Он знал все премудрости науки любви, а в знании

Вскоре они соединились перед лицом богини Туимы, чем вызвали недовольство родственников с обеих сторон. Лисы были недовольны тем, что одна из величайших волшебниц их племени сошлась с человеком, люди были недовольны тем, что принц, третий по старшинству после наследника престола, сошелся с простолюдинкой. Но дела Акины после свадьбы пошли в гору. Неожиданно скончался его старший брат – наследник престола, затем попал в опалу следующий по старшинству сын Икайры. Акина и его молодая прекрасная жена снискали всеобщую любовь своей мудростью, добротой и скромностью. Вскоре престарелый император объявил его своим наследником, и через несколько дней отправился к Девяти Источникам. Молодой император с императрицей светились, словно солнце и луна стоило им только взглянуть друг на друга. Они не расставались ни на мгновение, даже в военные походы императрица ходила вместе с мужем. Как говорил мудрец Осия, если правитель счастлив, то счастливо и его государство. Так и было тогда в империи молодого Акины, она процветала, варвары обходили стороной её границы, хранилища полнились зерном, а казна золотыми слитками. Вскоре у них родился первенец, которого назвали Шио. Он унаследовал великий ум отца, а от матери получил красоту, способности к магии и волосы одного цвета с её рыжим пушистым хвостом.

Но у императора и его супруги нашлись завистники и тайные враги. Именно они подослали в столицу знаменитого монаха Асогу, который славился тем, что победил 300 разных оборотней, которые принимали самые изощренные обличья. И Асога лишь однажды побывав при дворе, сразу понял в чем дело. Когда император подошел к нему, чтобы услышать из первых уст те удивительные истории побед над оборотнями, Асога спросил, почему стража на входе не позволила пройти во дворец его псу. Дело в том, что Асога был слеп с самого детства, и потому никогда не расставался с собакой-поводырем. На это император ответил, что таково желание императрицы. Она не переносила ни вида, ни запаха собак, потому попросила мужа о том, чтобы ни одна собачья лапа не переступала порога дворца. Если это создает неудобства мудрому Асоге, то он, сам император Акина готов быть поводырем монаха. Монах взял за руку молодого правителя и сказал, что чувствует болезненную дрожь. Наверняка император бледен и имеет нездоровый вид. Как вы знаете, те люди, что соединяются с лисами теряют свою жизненную силу, словно им делают ежедневное кровопускание. Об этом писал ещё алхимик Некомон в труде «Лисы и их колдовские свойства». За Акину ответила Госпожа Пушистый Хвост. Она сказала монаху, что император последнее время мало спит, из-за того, что постоянно беспокоится о стране и народе. Власть над Срединной Империей это самое тяжелое бремя, что может выпасть смертному. Так говорила лиса, лицемерно вздыхая. На что Асога припомнил древнюю мудрость, гласящую, что сильный правитель силен во всем. Госпожа Пушистый Хвост парировала это изречением Осии о том, что всегда приходится жертвовать чем-то в имя всеобщего блага. Монах хитро улыбнулся и кивнул в знак согласия. Они ещё поговорили о мало значимых вещах и на том расстались. Но перед уходом Асога попросил у императора разрешения посетить дворец на следующий день и представить ему своего любимого ученика, который продолжит его дело после смерти оборотнеборца. Император милостиво согласился, а Госпожа Пушистый Хвост почуяла что-то неладное. Оставшись наедине с Акиной лиса заплакала и попросила отменить завтрашнюю аудиенцию монахам. Но, как говорил Осия, император всегда должен держать свое слово, иначе рухнет Небесный Порядок. Акина, хоть всем сердцем любил свою жену, тут проявил твердость достойную истинного Наместника Небес. Впервые с времени их знакомства между супругами произошла размолвка.

На следующий день император явился в зал для приемов один, что сразу вызвало массу пересудов и догадок среди придворных. В назначенный час явился Асога в сопровождении ученика, который по виду был ненамного его младше. Оба монаха склонились в традиционном приветствии. Акина спросил, как зовут ученика Асоги. Ученик промолчал, за него ответил учитель, что его ученик хранит многие годы обет молчания, а зовут его Блохастый Брат, потому что вторым его обетом был отказ от мытья тела и смены одежды. Монах и правда выглядел весьма неряшливо, волосы его были грязными и спутанными в комок, от одежды на несколько ли разило гадким запахом. Император поинтересовался, какую же награду надеется получить Блохастый Брат от Неба, приняв такую строгую аскезу. Асога отвечал, что взамен Небеса дали его ученику острый нюх, с помощью которого он безошибочно распознает зло, обман и козни нечистой силы. Акина ответил на это, что рад, что у почтенного Асоги будет теперь достойный преемник. Асога же спросил, как поживает императрица. Акина опечалившись, сказал, что его супруге с

Лисы же говорили, что так Госпоже Пушистый Хвост и надо, зачем было спутываться с человеком, от них одни беды. И лишь её младшая сестра, Госпожа Мягкие Лапки так горько плакала, что едва не ослепла от слез, что постоянно лились из глаз. Их было столько, что ими наполнилось небольшое озеро к северу от леса Оемон. Люди его так и называют «Озеро лисьих слёз». И когда слезы кончились, Госпожа Мягкие Лапки поклялась жестоко отомстить виновникам гибели её сестры. Она отправилась в логово её соседа по лесу, Господина Черные Ноги, древнего оборотня-барсука. Черные Ноги был очень стар и всем пресыщен. Он познал в этой жизни все что может познать смертное существо, а на Небо путь ему был закрыт из-за того, что он некогда сожрал самого Эри, любимого сына бога Тецуя. Потому он просто перелистывал страницы своей жизни, не имея к ней никакого интереса. Единственное, что его хоть как-то могло расшевелить, это особая игра, в которую с ним играла Госпожа Мягкие Лапки. Она превращалась в муху и залетала Господину Черные Ноги в левую ноздрю и вылетала через правую. Барсук при этом с силой чихал так, что бедная муха вылетала прочь и ударялась о стену. На глазах Господина Черные Ноги выступали слезы, он смеялся и чувствовал себя счастливым и даже немного живым. После они сидели за столом, словно давние любовники, угощались вином, рецепт которого дал людям сам бог земледелия Юйшин. Говорили, что у Господина Черные Ноги даже не было родителей-барсуков, потому что он был одним из первых животных, что слепили боги, когда населяли этот мир. Барсук обычно сетовал, что давно хочет умереть, но хотел бы, чтобы смерть его произошла от достойного противника. Госпожа Мягкие Лапки весьма удивилась, неужели величайший из оборотней никогда не слышал о монахе Асоге, который победил 301 оборотня, в том числе нескольких учеников Господина Черные Ноги? Старый барсук ответил на это, что последние 500 лет мало интересуется тем, что происходит за пределами леса Оемон. И потом, разве какой-то монах противник ему, кто победил полубога Эри, двенадцать братьев-небожителей, великую паучиху, что жила в горах Курарин? На это Госпожа Мягкие Лапки ответила, что Асога хоть и молод по их меркам, но если убьет ещё 199 оборотней, вознесется живым в Небесные Чертоги, станет небожителем, и если придется ко двору Императора, то и богом. Он победил даже сильнейшую из оборотней, тигрицу по имени Госпожа Желтые Клыки. Барсук вздрогнул, ведь Госпожа Желтые Клыки была единственным в мире существом, которого он опасался и почитал сильнее себя. Черные Ноги задумчиво почесал седую бороду, в человеческом обличье он выглядел как 200-летний старец, заросший и покрытый пятнами. И сказал, что такого противника будет непросто победить. Но если все получится, он убьет двух мышей сразу – и победит этого выскочку, и сам достойно погибнет. На том он попрощался с Госпожой Мягкие Лапки и велел всем грызунам, что служили ему как богу, собрать для него грибы, ягоды, травы, насекомых, из которых он стал варить особое зелье, рецепт которого он узнал ещё от низвергнутого богами демона-змея Ше.

Выпив его, Черные Ноги весь скрючился, стал коричневым, будто засохший плод. Глаза его покраснели, изо рта потекла слюна. Из последних сил он обратился в дрозда, старого и больного, и полетел в окрестности города Хофу, где в тот момент находился слепой Асога со своим верным псом-поводырем по имени Блохастый Брат. На дороге, по которой не торопясь шел Асога, дрозд ударился о землю и вновь обратился в умирающего старика. Блохастый Брат сразу почуял оборотня и бросился на него с лаем и рычанием. Асога крикнул вслед, чтобы остановить пса, слишком это было похоже на ловушку. Но Брат, ослепленный яростью, в которую он впадал, чуя запах нечисти, не услышал хозяина. В мгновение он разорвал старого барсука. После, довольный, виляя кудлатым хвостом вернулся к Асоге. Тот потрепал пса по лохматой голове, а потом наотмашь ударил палкой. И сказал, что если тот ещё раз его ослушается, то Асога снимет с него шкуру и отдаст женщинам, чтобы они связали из неё теплые носки. Блохастый Брат же почувствовал в желудке брожение, словно он наелся гнилых плодов. Все дело в том, что зелье позволяло Господину Черные Ноги оставаться живым, даже если от него останется хоть маленький незначительный клочок. И сейчас те его части, что были проглочены псом, прорастали в его теле, захватывая в нем власть. Асога меж тем захотел пить, он присел на камень, что стоял на перекрестке и велел Блохастому Брату принести ему воды, а лучше молока. Пес взял в зубы тыкву-горлянку на перевязи и ушел. Вскоре вернулся, весьма довольный собой, тыква была полна жидкостью. Асога отхлебнул глоток и закашлялся. В тыкве была не вода, и не молоко, а собачья моча. Монах выругался, схватил палку, но тут Блохастый Брат бросился на него и перегрыз горло. Так погиб монах Асога. Что касается Блохастого Брата, то он так и бродит по дорогам, нападая на путников и пожирая их. Желание Господина Черные Ноги так и не исполнилось, он не умер, а продолжает жить, снедаемый голодом и злостью. Иногда по ночам в окрестностях города Хофу можно услышать тоскливый собачий вой, это Господин Черные Ноги плачет и

Но жажда мести Госпожи Мягкие Лапки не была удовлетворена. Вторым должен был стать император Акина, который сбил её сестру с истинного пути и потом не помешал Асоге совершить гнусное злодеяние. Но Асога, когда ещё был при дворе императора, позаботился о том, чтобы оборотни и злые духи больше не могли переступить порог дворца. Все стены он исписал защитными заклятиями, все двери обвешал магическими амулетами. Но Госпожа Мягкие Лапки и тут нашла выход, она однажды явилась сыну императора, принцу Шио. Он тогда был ещё ребенком, но благодаря тому, что он был сыном императора и лисы, то рос и развивался он намного быстрее иных детей. К 7 годам он уже по силе рук и разумности превосходил иного подростка. Но дети в этом возрасте традиционно живут с женщинами, в Красном Дворце, покидая его лишь в сопровождении отца. Потому Госпожа Мягкие Лапки проникла в сон юного Шио. Ему приснилось, как он играет в лесу, что находился к северу от Ситая, на прекрасной, залитой солнцем поляне. Шио погнался за прекрасной бабочкой, когда услышал зовущий его женский голос. Раскопай меня, освободи, умолял он. Спаси меня, и я буду верно тебе служить. Так ему говорил таинственный голос. Шио проснулся и разбудил своего слугу-евнуха по имени Рю. Он рассказал ему о сне, и спросил, как его можно истолковать. Рю был старше Шио всего на несколько лет, он был личным слугой принца, а также, самым близким ему человеком после смерти матери. Он сказал, что могут быть происки злых духов. А может какая-то неупокоенная душа просить её достойно похоронить. Глаза Шио загорелись, ему пришла в голову мысль, что это его умершая мать. Ведь после её смерти не нашлось и кусочка, который можно было бы похоронить. Потому место, отведенное ей в семейном мавзолее, было пустым. Рю отговаривал его как мог, но, если Шио что-то задумал, его уже нельзя было остановить. Он хотел немедленно покинуть Красный Дворец и отправиться в лес, в то место, что видел во сне. Но дворец хорошо охранялся, как стражей, так и слугами, которые докладывали обо всем евнуху-распорядителю. Рю сумел уговорить Шио, что сам попробует покинуть дворец, тем более идущий по какому-то делу евнух, не вызовет такого подозрения, как принц. Шио описал в подробностях поляну, которую он видел во сне, и Рю, которому доводилось покидать дворец и раньше, прекрасно знал это место. Накинув на себя неприметную одежду, Рю выскользнул из дворца, и отправился в лес. Была ночь, но поляна оказалась ярко освещена луной. Рю выкопал в указанном во сне месте небольшой мешочек, заглянув туда он увидел, как что-то блеснуло при лунном свете. Это была искусно сделанная фигурка лягушки из чистого золота. Вместо глаз у неё были вставлены сапфиры. Рю обрадовался: в детстве в его доме была точно такая же, только из бронзы. Она была идолом духа-покровителя их дома. Он принес находку Шио, рассказал о том, что это и научил приносить ей жертвы в небольшой курильнице. Мальчику очень понравилась эта игра, ведь у него, в отличие от простых людей, никогда не было домашнего духа-покровителя, покровителем императора считается его Небесный Отец, правитель, что сидит в Небесном Дворце.

Каждый вечер Шио старательно приносил жертву и потом ласковыми словами обращался к фигурке. Он разговаривал с ней, будто живым человеком. И она стала ему отвечать. Когда Шио засыпал, она тихо пела ему песни, рассказывала сказки и легенды. Бывало, лягушка говорила и о его матери, Госпоже Пушистый Хвост. После страшной кончины супруги император Акина едва не умер от горя, его смогла вернуть к жизни только попытка переворота со стороны его двоюродного дяди, который был в те времена Полководцем Западной Армии. Лично отрубив голову мятежнику, Акина вновь взял власть в руки, но никогда уже не был прежним, мягкосердечным и добрым человеком. Что касается Госпожи Пушистый Хвост, Акина строго запретил хоть как-то упоминать её, как в молитвах и документах, так и в обычных разговорах. Одной особенно болтливой служанке за это прижгли язык каленым железом. Потому Шио знал о матери лишь обрывки слухов, и то произнесенные испуганным шепотом. От этой диковинной золотой лягушки Шио впервые услышал историю знакомства Акины с лисой, обстоятельства её страшной смерти. Но как вы уже поняли, через фигурку с Шио общалась его коварная тетушка – Госпожа Мягкие Лапки. Она преподносила историю так, что императрица была жертвой коварного соблазнителя, Акины. Неустанно она настраивала мальчика против отца, использовала каждую мелочь, чтобы ещё больше возбудить в нем ненависть. Особенно это ей удавалось, когда в Красном Дворце появлялась новая наложница. Вот, говорила тогда лягушка, он старается сделать ещё одного сына, поставить его наследником, а тебя, принца Шио на веки вечные заточить в крепости Тога. Но справедливости ради отмечу, что Акина в те годы и вправду сильно охладел к сыну, старался видеть его как можно реже. Что касается иных детей, то как известно из труда Некомона «Лисы и их колдовские свойства», всякий мужчина, что вступил в длительную связь с лисой, никогда не сможет иметь детей от иных женщин. Так произошло и с Акиной, после его долгой связи с Госпожой Пушистый Хвост, его дождь больше не приносил урожая, Шио так и оставался его единственным ребенком. Но этот труд довольно редкий, я сам удостоился чести всего лишь услышать его пересказ от мудреца Вайти, который цитировал пересказ этой книги, услышанный им от Инцая. Потому, император не мог об этом знать, все время собирал лучших мудрецов и алхимиков, чтобы они восстановили его плодородие. И конечно, он каждый раз надеялся на лучшее, когда в Красный Дворец прибывала очередная девушка.

И вот в дворец прибыла Госпожа Анки, из древнего восточного рода, прекрасная и юная, только вступившая в пору цветения. Согласно заведенному с древних времен порядку, евнух-астролог записал дату её рождения, соотнес с датой рождения Акины и вычислил

Конечно, он не посвящал в свои планы Рю, его слуга даже не знал, что принц общается с выкопанным им идолом. Стремление попасть в покои наложницы в момент, когда там будет император, Рю объяснял детским любопытством и данью одному из главных развлечений в Красном Дворце. А именно подсматриванию. Многие евнухи и служанки развлекали себя подобным образом, подсматривая за утехами императора. Это осуждалось, но в то же время и не считалось великим грехом. Потому Рю с большой охотой взялся помогать господину в этом деле. В день, когда в покои госпожи Анки должен был явиться император, Рю пришел к её служанкам с чайником вина и засахаренными фруктами. Он сказал, что сегодня у него большая радость, принц Шио обещал сделать его смотрителем Красного Дворца, когда станет императором. Но ему не с кем разделить эту радость и отпраздновать, с родственниками он давно потерял всякую связь. Служанки подняли Рю на смех, говоря, что принцу Шио недолго ходить в наследниках. Когда Рю при этих словах притворно расстроился и даже пустил слезу, девушки сжалились над бедным евнухом, принялись его утешать и согласились разделить с ним вино и фрукты. В вино Рю подмешал сонную пилюлю, потому после чарки, несколько раз пущенной по кругу, девушки одна за другой стали клевать носом и вскоре заснули, уронив головы на грудь. Рю тогда тихонько выглянул в коридор и дал знак, ожидающему его Шио. Тот засеменил мелкими шагами в покои госпожи Анки. Впрочем, никто бы в этот момент не признал в нем принца. Шио был напудрен, переодет в женское платье и искусно уложенный парик, заколотый яшмовыми шпильками. Шио в те времена отличался необычайной красотой, потому легко сошел за девушку. Новая служанка проникла в покои госпожи и немного дрожащим от волнения голосом сообщила, что сегодня она назначена прислуживать императору и наложнице. Госпожа Анки, которая прибыла совсем недавно и ещё не знала всех служанок в лицо, кивнула и велела помочь ей переодеться. Она нисколько не стесняясь скинула с себя халат, и Шио весь затрепетал. Конечно, живя в Красном Дворце ему доводилось видеть женщин без одежды, но вот так близко ни разу. К тому же госпожа Анки была прекрасна, тело её белое, гладкое, округлое, без единой волосинки. Оно словно светилось в полутьме будуара серебристым светом. Но госпожа Анки приняла восхищение Шио за нерасторопность и прикрикнула на служанку. Шио очнулся от наваждения, бросился помогать наложнице переодеться в легкий шелковый халат на голое тело, сам испытывая неведомое доселе волнение. Это так захватило его, что он почти забыл зачем явился в её покои. Он жадно смотрел на её пышную грудь, округлые бедра, аккуратные пальчики на босых ногах, прекраснейшее в мире лицо и чувствовал жар. Тем временем послушался звон бронзовых колокольчиков, возвещающий, что император в Красном Дворце. Госпожа Анки отослала служанку в комнату для прислуги. Прочие девушки, усыпленные Рю, спали, похрапывая. Шио брызнул себе в лицо холодной водой из умывальной чаши, чтобы прийти в себя и нащупал за пазухой отравленный нож.

Вскоре через комнату прислуги быстрым шагом прошла высокая фигура, похожая на призрак. Это был его отец, великий Акина. Шио хотел вкочить, чтобы нанести удар, но император прошел слишком быстро, мальчик не успел. Госпожа Анки встретила Акину со всеми положенными церемониями. Император видел свою новую наложницу второй раз в жизни, и тоже весь дрожал от волнения и страсти, она была и вправду прекраснейшей девушкой во всей империи. После церемоний император, немного торопливо дернул за пояс её халата, обнажая тело, стал покрывать её от шеи и груди до самых стоп тысячью маленьких поцелуев. Шио неотрывно следил за этим через щель, чувствуя, как горят его уши. Он уже успел изучить трактат своей бабки, госпожи Сиогун, где старательно отражены как все виды соития, так и предшествующие ему игры. К тому же, как вы все знаете, этот трактат снабжен подробными и красочными картинками. Я и сам каждый раз его читая, не могу сдержать волнения и приходится помогать себе руками, если в этот момент нет поблизости служанки. Но разве может это сравниться с зрелищем, когда наслаждению предаются два живых человека? Тем более, как я уже говорил, великий Акина не имел равных в искусстве любви ещё до знакомства с матерью Шио, а уж после, не будь он императором, он бы точно стал известнейшим наставником в этой науке. Он то нежно проводил пальцами по спине девушки, то целовал известную точку, чуть выше ягодиц, что называют «Невидимый лисий хвост». То прокладывал языком дорожки по её телу от груди до заросшей волосами раковинки, то целовал каждый пальчик на её ногах. Госпожа Анки вся дрожала, чувствуя тепло и как увлажняется её пещерка живительным соком. Она вздыхала так нежно от каждой ласки, что у наблюдавшего за этим Шио темнело в глазах. Он вновь забыл зачем он в покоях наложницы. Когда

После они сидели и угощались закусками, Шио прислуживал им под видом служанки. Грим его был столь хорош, что его в нем не узнал даже родной отец. Мальчик уже пришел в себя после увиденного и вновь искал случая, чтобы нанести удар отцу, хоть и ловил себя на том, что скучал по нему и не так уж сильно желает ему смерти. Меж тем император пил вино и рассказывал госпоже Анки, что у него на сердце. Обычно молчаливый и сдержанный после слияния, он почувствовал желание облегчить и то, что камнем лежало на его сердце. Он поведал ей историю своего знакомства с Госпожой Пушистый Хвост, без утайки рассказал и о её страшной смерти. Он говорил, что сын это все что ему осталось от любви всей его жизни, но он очень боится, что и Шио однажды обернется лисой или ещё каким-то зверем и сбежит в лес. Акина устал, он не знает кому верить, и что делать дальше. Без своей супруги он не имеет желания жить дальше, если бы не бремя управления империей, он бы давно наложил на себя руки. Госпожа Анки ласково успокаивала императора, говорила, что ему нужно больше уделить времени наследнику, он точно не станет злым духом или оборотнем. Более того, люди подобные ему, рожденные при чудесных обстоятельствах, всегда проявляли себя гораздо сильнее всех прочих. Шио будет великим императором, и Акина должен ему помочь в этом.

Услышав эти речи, Шио едва не заплакал. Он не ожидал, что отцу столь тяжело. Когда император покинул дворец, Шио переоделся в саду и до самого рассвета сидел в Павильоне Лунной Феи в печальных раздумьях. Там его утром и нашел Рю. Шио при виде слуги дал волю слезам и рассказал ему все, что происходило с ним без утайки. Он просил совета у евнуха, что ему делать дальше, как поступить. И зачем той золотой лягушке желать зла императору? Рю крепко призадумался. Он, конечно был родом из простой семьи, в момент, когда попал в Красный Дворец, даже толком не знал грамоты, но ум его всегда был светел. Он сказал, что наверняка через идола с Шио говорит некий враг и недоброжелатель. И скорее всего владеющий волшебной силой или сам злой дух. Можно позвать ученого мужа или монаха Асогу, но это может спугнуть врага Акины, он затаится, и они точно не узнают, откуда будет нанесет новый удар. Потому, они попробуют перехитрить его сами. Рю поведал свой нехитрый и простой план, и Шио его одобрил.

После мальчик вернулся в свои покои, принес жертву в курильнице и всхлипывая стал жаловаться лягушке, что ему не хватило духа сегодня нанести смертельный удар. К тому же, добавил он, Шио боится за себя. Его поймают и будут пытать, этого он не вынесет. Госпожа Мягкие Лапки была весьма раздосадована таким поворотом дела, она была уверена, что этой ночью мальчик прикончил Акину. Но она стала успокаивать Шио ласковыми словами, говоря, что в следующий раз нужно просто подсыпать яд в его питье или закуску. Но Шио говорил, что после этой ночи ему не хватит духа, если бы чудесная лягушка помогла ему, сделала все как надо за него. Госпожа Мягкие Лапки иногда подумывала об этом, ведь через лягушку она имела возможность проникнуть во дворец, минуя защитные барьеры. Но ей очень нравилась мысль, что будет весьма красиво, что Асога погиб от своего верного пса, так и Акина должен погибнуть от рук сына. Но видя нерешительность мальчика, она отбросила осторожность. Шио сообщил ей, что следующий визит императора должен состояться через несколько дней к темнокожей наложнице из варварской страны по имени Зери. Госпожа Мягкие Лапки обрадовалась и рассказала, что Шио должен сделать, чтобы призвать её в нужный час.

В условленный день Шио и Рю положили лягушку в центр комнаты, разложили перед ней большой лист бумаги, нарисовали на нем тушью колдовской круг с магическими знаками, точно, как научила принца лиса. После Рю затаился в углу комнаты, Шио произнес слова заклинания и хлопнул в ладоши. В тот же миг вспыхнули глаза-сапфиры золотой лягушки, в комнате запахло едким драконьим пламенем и в клубах дыма в центре круга явилась фигура. Шио задрожал от испуга, но Рю мгновенно вскочил и набросил на фигуру ткань. А это была не просто ткань, а накидка самого Эри, который прежде чем погибнуть в борьбе с барсуком-оборотнем, сам победил немало всякой нечисти. Накидка его хранилась в храме при Белом Дворце, Рю стоило больших трудов проникнуть туда и незаметно её вынести под покровом темноты. Сам Эри, желая поймать оборотня или духа живым, набрасывал на него свою накидку, и та удерживала любую злую сущность. Так произошло и в этот раз. Госпожа Мягкие Лапки забилась как рыба, попавшая в сеть, но даже её волшебства не хватало, чтобы преодолеть силу легендарной накидки. Шио и Рю вытащили палки и стали бить лису, требуя, чтобы злой дух назвал себя. Госпожа Мягкие Лапки, плача от боли и унижения, назвала свое имя и сказала Шио, что она несчастная тетя принца, и желает ему лишь добра. Однако Шио больше не поверил лисьему коварству. На шум к Шио сбежался весь Красный Дворец. Явился и сам Акина, который в тот день действительно посещал темнокожую Зери. Шио показал пленную лису и рассказал все обстоятельства произошедшего. Акина попросил оставить его наедине с пленницей. Акина конечно сначала хотел немедленно казнить лису, но вспомнив ту ужасную участь, какая постигла любовь всей его жизни, он решил быть мягче. Император сказал, что в гибели Госпожи Пушистый Хвост нет его вины, открой она ему истинную сущность, он бы любил её не меньше. Акина потребовал от Госпожи Мягкие Лапки поклясться самым дорогим, что у неё есть, что она

Но она не успокоилась. Вернувшись домой, она собрала всех своих детей и прикончила их. А потом отрубила свой чудесный хвост. Так она пожертвовала самым дорогим, но избавилась от власти данной клятвы. Много лет прошло, прежде чем она отрастила новый хвост, и не один. И прежде, чем родилась её новая и пока что единственная дочь Фыркающая Насмешница. Что касается Акины и Шио, их отношения после этого случая значительно улучшились. Император переселил мальчика в свои покои и стал учить всему, что знал сам, чтобы в нужный час передать трон и тяжкое бремя заботы о величайшей из империй. А та самая золотая лягушка в суматохе исчезла. Шио полагал, что её украл кто-то из слуг, но это было не так. Лягушка неустанно следовала за ним, куда бы Шио ни направился и её сапфировые глаза передавали все что видят на волшебное зеркало, что стояло в покоях Госпожи Мягкие Лапки. Она же, глядя, как отрастает новый хвост, ждала часа, когда она сможет наконец-то отомстить.

Сначала ей удалось убить Акину, подбросив ему на стол Проклятый Персик, косточкой которого он поперхнулся. Но до Шио было добраться гораздо сложнее, он был весьма осторожен, к тому же он научился безошибочно распознавать злых духов и оборотней. Вот затем и понадобилась Госпоже Мягкие Лапки ученица, подобная Ни.

Конечно, всю эту историю лиса рассказывала госпоже Манаи иначе, нежели рассказал вам я. Но как вы знаете, Ни уже видела Шио глазами той золотой лягушки, и столь велика была сила её любви, что она даже явилась императору воочию. И едва догадавшись, что тот рыжеволосый незнакомец, император Шио, Ни всем сердцем возненавидела Госпожу Мягкие Лапки. Ведь она собралась причинить вред её любимому. Но девушка не подала виду, хотя это ей стоило огромных усилий. Лишь родинка на её щеке могла выдать её истинные чувства.

Меж тем Госпожа Мягкие Лапки зажгла огонь в треножнике и велела Ни подойти. Она сказала, что госпожа Манаи должна коснуться ладонью огня и поклясться, что убьет Шио, чтобы это ей ни стоило. Такой клятвы Ни не могла произнести даже мысленно, столь сильно она полюбила императора. Потому, она резко толкнула треножник на Госпожу Мягкие Лапки. Та закричала, огонь опалил кончик одного из её хвостов, прочие лисы бросились на госпожу Манаи. Но она в мгновение ока обратилась в собаку и громко залаляла. От этого громогласного лая, задрожали и зашатались стены школы Госпожи Мягкие Лапки. Лисы в ужасе метнулись кто куда, Ни не теряя времени превратилась в лесную пташку и вылетела прочь.

Госпожа Мягкие Лапки в гневе крушила и ломала все, что видела. Она не была в таком бешенстве с той поры, как попалась в ловушку Шио и его слуги. Но что толку от злости, надо было действовать как можно быстрее. Стоя посреди разгромленной трапезной Госпожа Мягкие Лапки своим привычным голосом спросила учениц, кто из них вызовется догнать и остановить предательницу. Первой вышла Хитрые Глазки, второй Проворная Охотница, третьей Пушистая Прелесть. Четвертой вызвалась дочь Госпожи Мягкие Лапки, Фыркающая Насмешница. Она сказала, что они были с Ни больше чем подругами, и её предательство уязвляет её в самое сердце. Потому поймать и содрать с неё кожу, для Насмешницы теперь дело чести. Госпожа Мягкие Лапки растрогалась от этой речи, что ей пришлось утирать слезы платочком. Она благословила своих учениц и сказала, что ждет их с победой. Они поклонились учительнице, обратились в коршунов и вылетели вслед за летящей прочь Ни.

Как госпоже Манаи удалось уйти от этой погони? Куда она направилась и что её ожидало дальше? Об этом я расскажу в следующей главе.

Глава 5. Испытание госпожи Манаи

Матушка Уйми. Подводный дворец. История Сейры. Непростой выбор. Господин Бездонная Глотка. Заслуженное прощение.

В прошлой главе я рассказал, как госпожа Манаи попала в школу для лис Госпожи Мягкие Лапки. Там она многому научилась, однако платой за это должна было стать помощь в убийстве императора Шио. Ни, которая влюбилась в Шио, увидев его в волшебном зеркале, на это пойти не могла. Она сбежала из школы, превратившись в маленькую птичку. А Госпожа Мягкие Лапки отправила в погоню своих лучших учениц.

Ни летела над лесом Оемон почти весь день, пока не выбилась из сил. Увидев перед собой широкую реку, она решила немного отдохнуть. Ни спустилась на берег, приняла человеческий облик, попила немного воды. Мимо плыла лодка, которой правил старик-торговец в широкой шляпе. Ни окликнула его и спросила, что это за река. Старик рассмеялся невежеству девушки и сказал, что перед ней сама Мать Уйми, величайшая из рек Срединной Империи. А потом спросил, куда направляется столь юная девушка, да ещё и одна. Ни ответила, что ей нужно в императорский дворец. Старик рассмеялся ещё больше, и сказал, что он как раз плывет в столицу, город Ситай, и, если Ни желает, он может её подвезти. Ни благодарно кивнула и взошла на борт лодки.

Великая империя, что выстроила династия Тай, как известно, занимала центр мира, самые его благословенные и плодородные земли. Во времена Шио, после побед над Амаи-ханом и Хон-Гуном, а также великого похода в джунгли, государство на карте приняло форму почти идеального круга. Река Уйми делила его пополам, была границей между Севером и Югом. И в самом центре империи, на обоих берегах Уйми и большом речном острове, находилась столица, город Ситай. Таким образом, столица Срединной империи занимала место в самом центре мира, оттого тогда на всей земле царили гармония и процветание. В наши времена от Ситая осталась только северная часть. Южная, где находился в том числе и знаменитый Красный Дворец, ныне лежит в руинах после великого наводнения. Остров, где были Золотой, Белый и Лазурный дворцы, храмы всем богам, которым поклонялись в империи, сейчас на дне реки. Говорят, дракон Рюдзи избрал утонувший Золотой дворец своей резиденцией.

Ни вышла к реке у самого

Меж тем госпожа Манаи подкралась к лисе и схватила её за хвост. Хитрые Глазки забилась в страхе, стала умолять Ни, чтобы та её отпустила. Но девушка была неумолима. Она стала спрашивать Хитрые Глазки, сколько ещё лис отправилось в погоню и где они. Глазки ответила, что она единственная вызвалась её преследовать, прочие побоялись. В глазах Ни вспыхнул огонь тенгуя и она страшным голосом сказала, что сейчас оторвет лисий хвост. Глазки задрожала всем телом и поведала Ни о том, что они преследовали её почти весь день, но потеряли след. Тогда Фыркающая Насмешница предложила разделиться и подстеречь Ни на пути в столицу. А путь отсюда только один – вдоль реки Уйми. Поскольку каждая лиса хотела, чтобы поимка Ни была её заслугой, все охотно согласились. Глазки приняла вид торговца, что задумали остальные ей неизвестно. Единственное, о чем они сговорились, это о том, что если кто-то из их поймает беглянку, то даст остальным знак. Говоря это, Глазки потеряла концентрацию и её колдовство сошло на нет. Она сама приняла вид лисы, а её лодка оказалась старым бревном. Ни, которая не ожидала резкого превращения, поскользнулась и упала в воду, увлекая за собой воющую от страха лису.

Ни хотела принять вид рыбы, но она потратила слишком много сил накануне, к тому же вода, как известно, плохо влияет на лисью магию. Особенно если это не просто река, а великая Уйми. Девушки погрузились на самое дно, в глазах их потемнело.

Придя в себя, они с удивлением обнаружили, что лежат в одной, богато убранной кровати, в спальне, украшенной так, словно это было жилище вана. При этом они оставались под водой, она заполняла всю комнату, по комнате порхала стая маленьких разноцветных рыбок. В удивлении Ни и лиса встали. Хитрые Глазки при том была в своем обычном женском облике, видимо, перед тем как сознание её помутилось, она успела принять этот вид. Не успели девушки встать, как в комнату вплыли множество рыб, креветок, водяных змей. Они поклонились Ни и Глазкам, словно слуги, и расступились пропуская в покои красиво одетую женщину с удивительными сине-зелеными волосами и глазами, что сияли двумя драгоценными камнями. У Ни захватило дух, даже Госпожа Мягкие Лапки не могла соревноваться с этой женщиной в красоте и свете, исходящем от лица. Это была сама матушка Уйми, богиня великой реки. Поклонившись девушкам, словно почетным гостьям, госпожа радостно воздела руки и сообщила, что давно не встречала столь добрых и благочестивых людей. Матушка Уйми стала сетовать, что люди совсем забыли о ней и её сыне, речном драконе Рюдзи. Потому, те скромные жертвы, которые принесли девушки сегодня, очень порадовали матушку Уйми. Хитрые Глазки удивилась, но не подала виду. Ни сразу поняла, что речь шла о той еде и выпивке, что она тайком от лисы бросала и выливала в реку. Снедь, в отличие от лодки и всего прочего, иллюзией не была, Хитрые Глазки украла корзину у заснувшего на берегу путника. Меж тем, матушка Уйми сказала, что обычно она не возвращает утопленников к жизни, но раз девушки так порадовали её, то она им окажет большую честь и отдаст в жены своему сыну, речному дракону Рюдзи. Но сказав это, матушка опечалилась. Она вспомнила, что по древнему закону, что установил ещё Дракон Востока, у Рюдзи может быть лишь одна жена. Потому ему придется выбирать между девушками, а выбор предстоит непростой, обе необыкновенно хороши. Вторую девушку, к сожалению, придется отдать в страну Девяти источников, так уж заведено. Иначе все утопленники проживали бы на дне рек, что способствовало избытку подданных у водяных государей. А как писал Осия, избыток подданных порой хуже их недостатка, в этом случае государство теряет управление и тонет в хаосе междоусобиц и восстаний.

Обе девушки, не сговариваясь, упали в ноги матушке Уйми, сказав, что это слишком большая честь для них, ничтожных. Но богиня подняла их, успокоила ласковыми словами и велела готовиться к приходу её сына. Девушкам отвели личные покои, каждой свои, и приставили к ним слуг. Хитрые Глазки сразу завалилась на мягкие перины и стала довольно тереться обнаженной кожей о прохладный шелк. Она очень любила роскошь и удобство, потому была в полном восторге от подводного дворца. Куда до него Лисьей Школе! Что касается поимки Ни, то лиса понимала, что беглянка никуда не денется отсюда, так что можно позволить себе немного расслабиться и отдохнуть. А потом с новыми силами придумать, как перехитрить матушку Уйми с сыном, и бежать, захватив с собой пленницу. Но она проголодалась, ведь пока они плыли по реке, лиса больше пила, нежели ела. А рисовая брага, как вы знаете, способствует хорошему аппетиту. Потому знаменитый аскет Зу учил, что брагу нельзя пить перед едой, тогда съешь вдвое больше положенного. Мне стыдно признаться, но молодости, благодаря этой хитрости, я выиграл

Меж тем лиса хлопнула в ладоши и велела возникшему перед ней слуге-карасю подать обед. Тот поклонился и вскоре в комнату вплыла большая жирная рыба, которую северяне называют Полной Луной, а южане Бесконечной рыбой. Особенность этой рыбы была в том, что от неё живой можно откусывать, сколько тебе нужно. И она через какое-то время снова обрастет мясом и жиром. Однажды от матушки сбежал речной рак по имени Зеленый Ползун. На берегу Уйми он принял вид странствующего мудреца и с помощью этой рыбы являл крестьянам чудеса, накормив ей одной несметное количество народа. Но матушка прознала об этом, так разгневалась, что устроила великое наводнение, затопив всю центральную долину. Ползун же за свое своеволие был проклят и обречен вечно влачить существование на дне, в грязном иле, и питаться одной лишь падалью. Но несколько Бесконечных рыб матушка все же выпустила в свободное плавание, потому рыбаки имеют возможность их поймать, но происходит подобное очень редко, несмотря на разного рода глупые домыслы и рыбацкие байки. Могу сказать точно, что одна такая рыба принадлежит семье Тобуро, но подробнее об этом напишу ниже.

Хитрые Глазки была наслышана об этой чудесной рыбе, потому с удовольствием вонзила в неё острые зубки. Рыба заплакала, заголосила и стала просить пощады. Лиса, не переставая жевать, заметила, что глупой рыбе не грозит смерть, уж она-то сама должна это знать. На что рыба отвечала, что лучше смерть, чем постоянные муки от боли. На это Хитрые Глазки отметила, что каждому Небесами назначена своя участь и нужно принимать её с достоинством. Рыба причитала, что изначально она родилась человеком, но была таким образом наказана. Лиса, которая несмотря на дискуссию со своим обедом, успела съесть почти половину несчастной рыбы, сказала, что всё имеет свою цену. Если рыба хочет прекратить свои муки, что она готова дать взамен, кроме нежнейшего мяса? Рыба ответила, что знает способ, как победить Ни в соревновании за право выйти замуж за Рюдзи. В планы лисы, конечно, замужество не входило. Но зная о том, что проигравшая умрет, она подумала, что ровно этого и желает Госпожа Мягкие Лапки, смерти предательницы. Конечно, Госпожа хотела бы насладиться лично пытками и сдиранием шкуры живьём с Ни. Но в нынешних обстоятельствах простая смерть под водой тоже неплохое решение. Если следовать изначальному плану, слишком много риска, что хитрая Ни найдет способ снова сбежать. Потому Лиса согласилась на предложение полусъеденной рыбы. И та нашептала ей секрет, как привлечь внимание молодого дракона к себе. Довольная лиса отпустила рыбу, но та попросила девушку об одной услуге. Рыба попросила обглодать её до самых костей, чтобы умереть и больше не прирастать мясом. Хитрые Глазки уже насытилась и выведала все, что ей нужно, потому засмеялась и выбросила рыбу из окна.

Ни, в отличие от Хитрых Глазок, не находила себе места, ходя из угла в угол. Она лихорадочно составляла один за другим планы побега отсюда. Но все они терпели крах в её голове, к тому же она сильно устала и проголодалась. В отличие от лисы, она всю свою снедь пожертвовала реке. И тут в её комнату влетела та самая полусъеденная лисой рыба. Со слезами на глазах, она спросила, не желает ли госпожа ей отобедать. Ни терпеть не могла рыбу, хотя это был её основной рацион, пока она жила в Рыбном квартале. К счастью, за годы обучения в Лисьей Школе, она уже отвыкла от неё, предпочитая зайчатину или мясо тупайи в остром маринаде. Потому она вежливо поблагодарила рыбу и сказала, что сыта. К тому же, она видела слезы на глазах несчастной, потому осведомилась, почему рыба плачет. Ни в свое время перечистила столько рыбы, что из неё можно сложить гору выше великой горы Нийпо, на которой ночует Солнце. И ни разу девушка не видела, чтобы рыбы плакали. На это рыба отвечала, что история её очень долгая и печальная. Ни отвечала, что готова послушать. И рыба начала свой печальный рассказ, который начался много лет назад, на берегу великой Уйми.

Дракон Рюдзи, сын матушки Уйми, очень любил женщин. Часто он плавал у самой поверхности реки, переворачивал лодки, если в них были девушки, подсматривал за купальщицами, или брызгал водой на женщин, что стирают белье. Однажды на берегу реки заснула одна молодая женщина по имени Сейра. Ей приснился чудесный сон. Из реки вышел молодой красивый мужчина с сине-зелеными волосами и длинными тонкими усами, будто у сома. Он протянул ей блюдо с жаренной рыбой и сказал, что если она съест её всю без остатка, то у неё родится сын, который прославится как в мире людей, так и мире духов. Не будет ему равных во всем свете, превыше его будет только император. Сейра обрадовалась и съела предложенное кушанье, не оставив даже косточек. Тем более мясо было белым, жирным и необыкновенно вкусным. Но мужчина, прежде чем уйти, добавил, что заберет ребенка себе, когда мужской корень ребенка станет размером с локоть. Сейра рассмеялась, таких огромных жезлов у мужчин не бывает, и тут сон развеялся.

Проснувшись, она почувствовала, что носит в себе плод. Конечно, это были проделки дракона Рюдзи. Но Сейра не так давно вышла замуж за углежога Басу. Потому сомнений в отцовстве ребенка ни у кого не возникло, а Сейра никогда не была болтливой женщиной. Когда у неё родился сын, она назвала его Рю в память о чудесном сне, и речном драконе. Как вы поняли, это был тот самый Рю, который позднее стал слугой великого Шио.

Как же Рю, сын углежога, оказался в Красном дворце? Все дело в его мужском орудии. Оно у него росло не дням, а по часам. И когда Рю был ещё совсем мал, орудие его имело невероятные размеры и напоминало колотушку сторожа. Это весьма смущало его отца и печалило мать. Однажды Сейра позвала к себе лекаря по имени Кендо, хорошо угостила и спросила, есть ли способ как-то уменьшить мужской жезл. Кендо весьма удивился, обычно к нему обращались, чтобы, наоборот, увеличить корень. Но ответить прямо, что он не знает, Кендо не мог, чтобы не уронить авторитет. Он вызвался осмотреть мальчика. Когда Рю распустил халат, Кендо от удивления едва не откусил себе язык. Такого великана он не видел никогда в жизни, а видел Кендо их немало всех форм и видов. Иногда ему даже снилось, что он заблудился

Несмотря на этот недостаток, Кендо стал лекарем, удачно женился, позже взял вдобавок несколько наложниц. Но всякий раз при виде его стручка они так смеялись, что зачать наследника не выходило. Каждый раз у Кендо рождались девочки. Это ещё усугублялось тем, что он был лекарем, которому дозволено иметь белый шнур. И то, что он не мог помочь сам себе в подобной беде, вызывало слухи, кривотолки и открытые насмешки во всех окрестных деревнях. И при виде огромного жезла Рю Кендо потерял покой и сон. Он засел за книги, пытаясь понять, откуда у мальчика столь выдающееся достоинство, замешана ли в том магия, и, если замешана, как ему это повторить. Но у Кендо была очень скудная библиотека, в ней не было даже книги «Пять стихий в человеческом теле». А если лекарь не знаком с подобной книгой, то он отличается величайшим невежеством. Странно, что вообще человек, подобный Кендо, смог сдать экзамен, видно не обошлось тут без взятки. Зато у него была нечестивая книга «Ядовитые зубы змея Ше», которую до сих пор почитают колдуны и чернокнижники всех мастей. Он её купил накануне у бродячего торговца. В ней он не нашел ответа, откуда у мальчика столь великое копьё, зато узнал способ как увеличить свой наконечник.

Наутро он явился в дом Сейры с огромным ножом и чашей, в которой был жертвенный пепел. Он велел испуганной женщине привести её сына и напоить его молоком с маковым отваром. Сейра все исполнила в точности, несмотря на испуг. Она напоила Рю питьем, от которого у него отяжелели веки и вскоре он заснул. Его, спящего, Сейра с Кендо занесли в дом, разложили на столе. Лекарь обнажил мальчика, весь дрожа при виде его достоинства, которое даже в спокойном виде имело весьма угрожающий вид. Он отсёк острым ножом половину, но едва брызнула кровь, как он бросил жертвенный пепел и произнёс заклятие из нечестивой книги. В мгновение жезл Рю зажил и принял прежний вид, только гораздо меньший. Сейра при виде этого заплакала от радости, не зная, как и благодарить лекаря. Но тот скромно отказался от даров, попросив лишь забрать себе отсеченный конец мальчика. Сейра, конечно же, согласилась, не уставая рассыпать похвалы удивительному искусству Кендо. Тот едва смог покинуть не в меру гостеприимный дом, с нетерпением торопясь домой. Там он выгнал слуг с кухни, строго-настрого запретив туда заходить, принялся сам готовить себе особый ужин, используя вместо приправ заклятия из книги. Вскоре, он приготовил отсеченный фаллос и с большим аппетитом съел, причмокивая от удовольствия, облизывая жирные пальцы. Затем он лег спать.

Наутро Кендо, не совершив должных обрядов и процедур, первым делом бросился к себе кабинет, и обнажил свой корень. Но каково было его разочарование. Да, жезл невежи стал больше, но ровно на длину ногтя детского мизинца. Не успел Кендо даже разгневаться, как в кабинет ворвался испуганный слуга, а вместе с ним Сейра, которая пребывала в великом возбуждении. Она сообщила Кендо, что наутро жезл Рю стал вдвое больше, чем был. Кендо вновь схватил нож и чашу, побежал вслед за женщиной, не успев даже облачиться в должную одежду, так и оставаясь в домашнем халате. В этот раз Рю лежал в кровати, ещё не проснувшись. Мать вчера перестаралась с маковым молоком, и он до сих пор оставался во власти сна. Перед Кендо теперь лежала такая дубина, какой не было у диких лесных людей, что жили в северных лесах. Конечно, размером он был ещё не с локоть, но до него не хватало буквально половины кулака. Кендо затрепетал, внутренне весьма обрадовавшись этому обстоятельству. Ведь, если у чудесного мальчика корень к утру будет каждый раз отрастать, то у ему каждый вечер обеспечен волшебный ужин. И пусть его собственное копье будет расти от этого не столь быстро, как он рассчитывал, но как говорят в пословице «Урожай рождается с малого зернышка». Потому Кендо сказал Сейре, что одного сеанса недостаточно, он будет каждое утро повторять процедуру. На том они и порешили. Каждое утро приходил лекарь в дом, отрубал половину жезла и шел домой. Притом, он, потеряв всякий стыд, не дожидался ужина, а пожирал отсеченную часть, как есть, сырой. Но наутро обнаруживал, что сам вырос весьма незначительно. Его глодало нетерпение, он каждый раз спрашивал свою младшую наложницу, теперь ей смешно или нет. Но она продолжала смеяться, что выводило его из себя. Тем более, что все домашние и слуги называли его спальню, не иначе, как Комната Чистосердечного Смеха.

Однажды, придя к Сейре, весьма раздосадованный слишком медленным ростом, он рубанул гораздо выше, чем делал обычно. К его ногам упал громадный жезл мальчика целиком. Столь огромный, что ему не хватало до локтя буквально несколько волосков. Кендо бросил пепел, произнеся заклинание, и застыл от ужаса. На том месте, где должен был быть корень, больше ничего не было. Между ног Рю было пусто и гладко, будто он не живой человек, а глиняная статуя. В страхе лекарь приложил отрубленный жезл обратно, вновь произнес заклинание, но ничего не произошло, он отказывался прирастать обратно. Сейра закричала в ужасе, и тут в дверь дома послышались тяжелые удары. Да такие сильные, что с потолка посыпалась побелка. Лекарь и женщина задрожали от страха, когда дверь вылетела и в комнату ворвался незнакомец с сине-зелеными волосами и длинными тонкими усами, которые топорщились от гнева в разные стороны. При виде отсеченного жезла и мальчика, который проснулся и в страхе взирал на странного человека, Рюдзи заплакал, затопотал ногами, стал рвать на себе волосы. Он сказал, что теперь его сын никогда не станет речным драконом, быть ему человеком. Конечно, он проживёт жизнь вполне счастливую для простого смертного, но никогда ему не вкусить радостей, доступных небожителям. И все по вине глупой женщины и невежественного лекаря.

Сейра и Кендо упали в страхе на колени перед драконом, стали просить прощения. На что Рюдзи ответил, что они будут наказаны соразмерно их преступлению. После он дернул свой левый

А мы же вернемся в подводный дворец, где госпожа Манаи со слезами на глазах, слушала эту историю. Как вы уже догадались, несчастной рыбой была мать Рю, Сейра. Что касается Кендо, то у меня есть свидетельство, что он был выловлен рыбаками в 3-й год Регенства Госпожи Манаи, и до наших времен живёт в пруду у семьи Тобуро, что славится на всю центральную долину своими пирогами с рыбной начинкой. Так что Кендо, претерпевая муки и проклиная судьбу, до сих пор кормит своим телом немалое количество голодающих. Но зато уж точно теперь над ним никто не смеется, разве что от радости вкушения пищи.

Сейра, все ещё плача и причитая, рассказала госпоже Манаи, что лиса хитростью выведала секрет победы. Однако Ни успокоила Сейру, сказав, что её интересует в большей степени побег отсюда. Но это было практически невозможно.

Во-первых, потому, что у матушки Уйми были их Жемчужины Жизни. В наше время многие глупцы смеются над теорией мудрейшего Удзи, а многие и вовсе так закоснели в невежестве, что забыли это истинное учение. Среди тех, кто прочтет эту книгу, наверняка будет много молодых людей, которые по вине своих родителей не озарены светом истины. Потому, считаю своим долгом упомянуть, что согласно учению Удзи, жизнь человека заключена в особой жемчужине, которая находится в заднем проходе. Когда человек умирает, жемчужина выпадает оттуда и тут же исчезает. Многие хитрые демоны, вроде йомов, часто стараются украсть эти жемчужины, в этом случае человек остается жив, но становится одержимым или безразличным ко всему. Именно потому я всегда был категорически против всяких игр с этим отверстием. Ведь всегда есть риск повредить заветную жемчужину. Все мужчины и женщины, практикующие подобное, живут гораздо меньше. Это неоспоримый факт!

Что касается жемчужин госпожи Манаи и Хитрых Глазок, они сейчас были на сохранении у матушки Уйми. После того, как её сын выберет себе невесту, матушка планировала вернуть жемчужину победительнице, а вторую выбросить в колодец, что ведет в страну Девяти Источников.

Во-вторых, даже с заветной жемчужиной, госпожа Манаи не имела возможности покинуть дворец, потому, что только в нём действовало заклятие богини реки, позволяя телам девушек дышать под водой, как на суше. Стоило беглянкам покинуть дворец, как они тут же лишились бы своих жемчужин, захлебнувшись.

Но получив столь ценную союзницу, знающую дворец, как пять своих плавников, госпожа Манаи не сдавалась, выведывая все подряд: сколько слуг, в какое время подают обед, кто охраняет ворота и все в таком духе. И в конце концов у неё созрел отчаянный и рискованный план.

Ударил гонг, возвещающий о том, что дракон Рюдзи прибыл во дворец. Слуги вывели девушек в большую залу, где проводились обряды и церемонии. Госпожа Манаи стала по правую руку от матушки Уйми, Хитрые Глазки по левую. Речная богиня держала в руке весы, на чашах которых лежали Жемчужины Жизни. Чаши слегка колебались, но ни одна из жемчужин пока не имела решающего перевеса. Рюдзи, приняв свой истинный драконий облик, кружил вокруг девушек. От его взгляда не могло укрыться ничего, он словно видел их тела сквозь одежду. К счастью для обеих утопленниц, дракон не мог прочесть мысли и их истинные намерения, иначе бы испытание закончилось, не начавшись. Сначала Рюдзи остановился возле госпожи Манаи. Она уже несколько лет, как вступила в пору цветения, и была прекрасна, совмещая в себе красоту обеих своих матерей и огненный нрав тенгуя. Дракон стоял, глядя на неё, не в силах оторвать глаз, словно от прекрасной нефритовой статуэтки. Весы в руках матушки Уйми закачались, жемчужина Ни стала явно легче. Ведь, согласно правилам испытания, более тяжелая жемчужина должна будет сорваться вниз и сгинуть в бездне. Дракон желал остановиться на госпоже Манаи, но справедливости ради решил посмотреть и вторую девушку.

Лиса в человеческом облике не была столь красива и утонченна, как Ни. Это может звучать странно, для непосвященного, ведь, как известно, лисы весьма искусны при создании человеческого облика. Но Некомон, чей труд я уже здесь не раз упоминал, утверждает, что умение создавать чужой облик сродни написанию картины или вырезанию фигурки. Чем тоньше чувство прекрасного у мастера, тем прекраснее и утонченнее будет его работа. Так же и с лисьей магией, Хитрые Глазки была слишком ленива и глуха к истинной красоте. Потому она принимала облик молодой, приятной на вид деревенской простушки. Более тонкого облика она была не в состоянии создать, в силу указанных мной обстоятельств. В сравнении с госпожой Манаи, у лисы не было ни единого шанса. Но, как вы уже знаете, Хитрые Глазки сумела выведать у Сейры секрет, как привлечь к себе дракона. Она намазала тело особым составом из смеси водорослей, чернил осьминога и полупереваренной рыбьей плоти, которую она отрыгнула назад. Нам, людям, запах это показался бы ужасным. Даже мне, хоть я и люблю вино из гаоры, известное своим запахом, валящим непривычного человека с ног.

Но для дракона этот резкий запах подобен сильнейшему афродизиаку. Рюдзи широко раздул ноздри, словно пытаясь затянуть лису

Однако госпожа Манаи не испугалась, а наоборот стала настаивать на том, чтобы Сейра вела их именно туда. И бедная женщина, превращенная в рыбу, подчинилась воле волшебницы. Тем более, что самым заветным желанием Сейры, было обрести вечный покой. Рассудив своими рыбьими мозгами, что юная девушка зачем-то желает того же, Бесконечная рыба помогла ей добраться до Западных ворот.

Сом, вооруженный могучей алебардой-гуандой, заслышав шум во дворце, давно был готов сорваться со своего поста. Но его удерживал страх нарушить приказ речного дракона, единственного существа в мире, которого он боялся и уважал. Потому он стоял на посту, искренне надеясь, что беглецы попробуют сбежать именно через его ворота. Прочие ворота охраняли щука, окунь и свинорылая черепаха. Господин Бездонная Глотка очень переживал, что все заслуги по поимке достанутся им.

И какова его радость, когда он увидел перед собой юную беглянку. Такую маленькую и аппетитную. Ни не успела ничего сделать, как сом открыл свою жуткую пасть и в мгновение проглотил госпожу Манаи. Когда к воротам выбежала встревоженная матушка Уйми, он доложил, что беглянка поймана, довольно похлопав себя по животу. Матушка опечалилась, не такой страшной участи, она желала юной девушке, что так ей приглянулась. Но Ни Тенгуй сама выбрала свою судьбу. Дай она упасть жемчужине, смерть её была бы легкой и безболезненной. Впрочем, на что она могла рассчитывать, даже если бы ей удалось обмануть стража, она бы неизбежно захлебнулась бы под водой. Повздыхав и пустив слезу, матушка вернулась во дворец, где радостный Рюдзи уже готовился к свадьбе с юной невестой.

Господин Бездонная Глотка, отсалютовав вслед речной богине, неожиданно почувствовал резкую боль и жжение у себя в животе. Все дело в том, что Ни попав в живот огромного сома, избавилась от ограничений, которые на неё налагала речная вода. Теперь, надеюсь, вам стала понятна её задумка. Вызнав у Сейры о том, кто будет охранять ворота, госпожа Манаи выбрала именно сома, который глотает добычу, не пережевывая. Тут она без проблем приняла вид морского ежа и стала нещадно колоть чудовище изнутри. Сом взвыл от дикой боли, бросил гуанду, попробовал вызвать у себя рвоту. Но госпожа Манаи крепко уперлась иглами в стенки его брюха, и не дала себя извергнуть. Господин Бездонная Глотка, не соображая, что он делает, в ужасе метался по реке, пока не приблизился к поверхности воды. Ни, почувствовав свежий воздух совсем рядом, убрала иглы, и позволила сому очистить содержимое желудка. Госпожа Манаи и Сейра оказались на мелководье, и вскоре выплыли к южному берегу. Ни, несмотря на то, что потеряла немало сил, превратила рыбу обратно в человека. Естественно, её заклятие не могло тягаться с заклятием речного дракона, потому у Сейры было в запасе всего несколько дней прежде, чем она снова примет вид рыбы. Как вы помните, Сейра мечтала избавиться от вечной муки, боли, которую она испытывала, когда её поедали. Но, в самом деле, у неё было ещё одно, более заветное желание. Но она боялась даже думать о нём, храня в самой глубине своего сердца. Она мечтала, прежде чем умереть, ещё раз повидать своего сына Рю. И теперь, благодаря волшебству госпожи Манаи, у неё появилась подобная возможность. Они шли вместе вдоль берега, когда увидели огромный лагерь, над которым развевалась сотня вымпелов и флагов. Госпожа Манаи осведомилась у двух крестьян, что происходит. Те поведали, что здесь стал лагерем сам император Шио, который собирает большое войско для похода на юго-восток. Сердце Ни радостно забилась, она не ожидала, что встретит своего любимого раньше, чем рассчитывала. Она горячо поблагодарила Сейру за помощь, их пути разошлись. Госпожа Манаи направилась в лагерь императора, Сейра продолжила свой путь в Ситай.

Рю в те времена был уже распорядителем в Красном Дворце, а это в эпоху Тай было равнозначно должности министра или советника. Потому и звали его уже не Рю, а господин Урангон. И однажды, двигаясь по важным делам в роскошном паланкине, он услышал крики. Женщина кричала, называя его прежним именем. Господин Урангон велел слугам остановиться и слегка приоткрыл тяжелый полог. Перед ним стояла нищая старуха, которая плакала. Он велел ей подойти, и с большим трудом, но узнал свою мать, Сейру. Она, не переставая плакать и причитать, просила у него прощения. Но Рю в самом деле никогда и не держал на неё зла. Попав в Красный Дворец, он первое время скучал по семье и матери, но вскоре дружба с Шио, смогла исцелить эти раны. Сейчас, достигнув такой высоты, какой не мог достигнуть ни один евнух, Рю уж точно не мог держать обиды на мать. Он обнял её, прижал к себе, заплакал вместе с ней, и тут она к его ужасу неожиданно приняла вид рыбы, забилась в агонии и умерла. Рю провел пышные похороны, совершил все обряды, несмотря на то, что многие перешептывались и смеялись, глядя на рыбьи кости. Если зайдете в семейный склеп господина Урангона, то увидите надгробие в виде лежащего на спине человека, а у него на груди небольшой сундучок. Именно там лежат

Что касается Господина Бездонной Глотки, после случая с госпожой Манаи, он был разжалован Рюдзи. Ведь он покинул свой пост, а такого дракон простить не мог. С тех пор сом прожил ещё долго, потихоньку спиваясь в омуте, но достоверных свидетельств о том, что он причинял зло рыбакам, лично я больше не встречал. Одни говорят, что стоило ему теперь попытаться проглотить кого-нибудь, как его желудок начинал извергаться. Другие, что небольшая часть огненной сущности госпожи Манаи так и осталась внутри него, выжигая внутренности.

Конечно, стоит упомянуть и Хитрые Глазки, которая приняла имя Госпожа Жемчужина. Она первое время не оставляла надежды сбежать от Рюдзи, но её весьма устрашила участь Ни. К тому же, она жила во дворце, не зная ни в чем отказа. Да и соитие с драконом приносило ей немалую радость, дракон обладал огромной силой, и мог сплетать чресла с супругой неделями подряд. Ни одна женщина такого бы не выдержала. Но лисы, как известно, тоже весьма выносливы, особенно в вопросах любви. Потому они до сих пор живут душа в душу. Люди говорят, что когда дракон соединяется с Госпожой Жемчужиной, начинается сезон дождей, река становится мутной и набухает. И когда, наконец, после долгой постельной битвы, Рюдзи изливается благодатным нектаром, Уйми разливается, принося на пашни жирный ил. У них много детей, они совмещают в себе могущество дракона и хитрый лисий характер. Но о них вы можете подробнее узнать в трактате «Драгоценные жемчужинки великой Уйми».

Такова эта история, ну а о том, что произошло с госпожой Манаи в лагере Шио, я расскажу в следующей главе.

Глава 6. Ловушка для госпожи Манаи

Военный лагерь. Три стрелы. Ужасная ошибка. Поцелуй забвения.

В прошлой главе я рассказал о том, как госпоже Манаи удалось перехитрить лису по имени Хитрые Глазки и сбежать из подводного дворца богини Матушки Уйми. Выйдя на берег, Ни увидела военный лагерь, где располагался император Шио. Конечно, она сразу же отправилась туда, чтобы предупредить императора о коварных планах своей бывшей учительницы, лисы по имени Госпожа Мягкие Лапки, которая приходилась великому Шио тётей.

Конечно, и в те благословенные времена простолюдину не так просто было попасть на прием к императору. И дело тут не в заносчивости Шио, а в том, что он, избранный самим Небом, был настолько занят государственными делами, что просто не имел возможности успевать всё и сразу. Тем более, что как писал Осия, стоит правильно построить стены, и тогда они будут исправно держать крышу. Так и в случае Шио, который столь совершенно организовал своё государство, что простым людям зачастую не было нужды обращаться лично к нему, чтобы решить свои маленькие проблемы. Но в случае госпожи Манаи, как нам с вами известно, речь шла о деле государственной важности. Конечно, юная Ни не думала о чем-то подобном, искренне полагая, что стоит ей только сообщить первому попавшемуся стражу, как её тут же отведут к императору. Но стоило ей заговорить с важным господином в красиво расшитом халате, как к ней подскочили его слуги с бамбуковыми палками и закричали, мол, как смеет она, простолюдинка, обращаться с речью к самому господину Имао, что имеет великую честь надевать на императора правую туфлю. Госпожа Манаи отвечала им вежливо, пытаясь вкратце обрисовать суть дела. Но слуги, глядя на своего господина, что надменно улыбался, закричали, перебивая девушку, замахнулись на неё палками. Такого обращения Ни стерпеть не могла. Её родинка на щеке вспыхнула пунцовым светом, в прекрасных глазах загорелось пламя тенгуя. Она вынула из волос серебряную шпильку, дунула на неё, и шпилька превратилась в превосходный меч. Госпожа Манаи, конечно не владела оружием, как опытный воин, но, чтобы проучить пару невеж с палками, навыков, что давали в Лисьей Школе, было более, чем достаточно. Госпожа Мягкие Лапки всегда говорила, что нельзя полагаться на одно только колдовство и хитрость, всегда нужно уметь давать отпор и более традиционными способами. И бедные её ученицы днями, бывало, отрабатывали приемы с оружием, словно боевые монахи из обители Сокрушающего Кулака. Тут никто не мог похвастаться хорошими результатами, кроме лисы по имени Проворная Охотница. Она достигла такого совершенства, что госпожа Мягкие Лапки велела ей на время покинуть школу, чтобы ученица могла совершенствовать свои навыки у более сильного учителя. Им стал кабан по имени господин Сломанный Клык. Он в свое время удостоился служить начальником стражи в самом Небесном Дворце, но был изгнан за свой неуживчивый нрав и свинскую натуру. От него Охотница научилась владеть в совершенстве всеми видами оружия, превосходя в этом любого человеческого воина. Потому, когда госпожа Манаи предала лис, Проворная Охотница тоже вызвалась участвовать в погоне, надеясь тут применить свои навыки, чтобы получить заслугу в поимке беглянки. Но сейчас её здесь не было, и у двух олухов с палками не было шансов против госпожи Манаи, которая к тому же была объята гневом тенгуя. Удары её меча разили подобно молнии. Слуги господина Имао не успели ничего понять, как их палки были порублены на куски, словно блюдо из сырой рыбы, сухих водорослей и риса, что так любят восточные дикари.

Но вернемся к госпоже Манаи. Её блестящая победа над двумя слугами господина Имао вызвало большой переполох в лагере. Сам Имао позорно бежал прочь, причитая, словно старуха. Но на бегу он столкнулся с сотником по имени Даори. Тот поинтересовался, что происходит. И господин Имао, забыв свою надменность, дрожащими губами рассказал сотнику, что на лагерь императора напал злой оборотень. Даори поспешил на место сражения и видя двух слуг, что в ужасе пятились от Ни, что продолжала размахивать мечом, надменно улыбнулся точь-в-точь, как совсем недавно господин Имао. И это ваш оборотень, сказал он. Ни, видя нового противника, оставила в покое слуг Имао и вновь встала в боевую стойку. Даори вытащил из ножен свой меч и Ни вновь вступила в бой, в этот раз с более серьезным противником. Сотник владел мечом прекрасно, к тому же знал разного рода хитрости и умел не только наносить удары, но и прыгать и даже немного взлетать в воздух. Их бой, напоминающий завораживающий танец, что так любят жители западных

Пройдя стражей с гуандами, что надменно улыбались, Шио и Ни впервые оказались наедине. Он вежливо предложил девушке присесть и выпить с ним вина. Госпожа Манаи, совершенно смущенная, не посмела отказаться, тем более, что родинка на её щеке продолжала полыхать, надо было отойти от боя и успокоиться. Она отхлебнула немного горячего вина, такого ароматного, какого в жизни ей не доводилось пробовать, и начала рассказывать императору о грозящей ему опасности. Шио сидел рядом и надменно улыбался, слушая. Когда Ни закончила, он поблагодарил девушку и сказал, что подозревал что-то подобное, потому всегда начеку, его шатер надежно защищен магическими оберегами и злыми псами. Но он оценил по достоинству самоотверженность госпожи Манаи, и готов её вознаградить, чем только она ни пожелает. Ни, смутившись ещё больше, отвечала, что ей не нужно никакой награды. На что Шио снисходительно улыбнулся, подошел к девушке и убрал выбившийся локон с её высокого лба. Он сказал, что видел её тоже, когда она смотрела сквозь волшебное зеркало. И влюбился с первого взгляда. После того, как он увидел таинственную незнакомку в своей спальне, он уже много дней не находит себе покоя, постоянно думает о ней. Когда рука императора скользнула по щеке, родинка госпожи Манаи вспыхнула ещё сильнее, полыхнула огнём. Шио зашипел, отдернув руку. А Ни сразу все поняла. Как вы помните, она видела Шио одного в купальне. Но об этом никто не мог знать, кроме неё и императора. Ошибка же, допущенная сейчас императором, говорила о том, что перед ней не настоящий Шио. Конечно, точно она могла убедиться, лишь взглянув на его обнаженный торс, госпожа Манаи, хоть и видела императора всего несколько мгновений, но запомнила на всю жизнь всего родинки и шрамы на теле. Ни резко вскочила и распахнула халат Шио. Тот, похотливо рассмеялся, но как вы уже знаете, госпожу Манаи интересовал совсем другой вопрос. И действительно, она увидела идеально красивое тело, гладкую кожу без единой родинки и шрама. Сомнений не было, перед ней был самозванец или оборотень.

Госпожа Манаи немедля вытащила из волос шпильку, но оборотень, а точнее лиса Пушистая Прелесть, оказалась немного проворнее. Она схватила запястья Ни, произнесла заклинание, и в мгновение руки госпожи Манаи оказались оплетены прочной веревкой. Пушистая Прелесть надменно улыбнулась и Ни сразу поняла, чьё лицо напоминали ей лица всех, кого она встретила в лагере. Да, многие глупцы в наше время считают эту историю выдумкой, говоря, что оборотень способен придать иллюзию лишь своему телу, но ничему больше. Но не стоит забывать, что речь о весьма выдающейся лисе. Пушистая Прелесть с самого рождения была склонна к выдумке и сочинительству. Будучи совсем маленьким лисенком, она дабы избежать наказания после шалости, начинала сочинять такие небылицы, что даже госпожа Мягкие Лапки так увлекалась историей, что забывала о том, что лгунью надобно как следует проучить. С взрослением эти качества лишь усиливались, Пушистая Прелесть всегда чувствовала тягу к изящному слову, сочинению историй. Как вы знаете, у знаменитого романа «Похождения блудницы из Хофу» есть продолжение, автор которого неизвестен. Так вот, автором того продолжения, который все любители изящного полагают не только не уступающим оригиналу, но его превосходящим, была лиса Пушистая Прелесть. Написано оно как раз в те годы, когда она обучалась в Лисьей Школе вместе с будущей госпожой Манаи. Ещё её кисти принадлежит несколько менее известных в наши дни книг. Потому, немудрено, что столь одаренная в литературном плане лиса, смогла создать иллюзию целого военного лагеря, правдоподобно прописав в нём каждого воина, слугу или чиновника. Хотя, конечно, всё равно они несли в себе некий авторский отпечаток. Но в том беда всех оборотней, как бы ни были они искусны, а все равно в любой иллюзии угадывается их истинная суть.

Ни в гневе пыталась освободиться, но слишком искусно были сплетены волшебные веревки. Пушистая Прелесть, по-прежнему оставаясь в образе Шио, снисходительно смеялась. Она уже готова была убить госпожу Манаи, но желала, чтобы смерть её была как можно красивее. Потому сейчас в голове лиса перебирала, какой способ убийства наиболее изящно впишется в окончание её истории. Пока она колебалась между бокалом вина с алмазной пылью и самоудущающей веревкой, Пушистая Прелесть вспомнила, что Ни не лиса, она просто человек, пусть и содержащий в себе силу тенгуя. А значит, её можно съесть, тем самым поглотив её силы и способности. Тем более, предательница так страстно желала воссоединиться с Шио, так пусть же воссоединится с ним навсегда, переварившись в его животе. Плотоядно улыбнувшись, лиса склонилась над госпожой Манаи, чтобы впиться в её лицо острыми

Место на берегу, где погибла Пушистая Прелесть, долгое время считалось особым. Многие студенты, поэты и философы приходили, садились на большой камень и ждали вдохновения. Важно было найти тот самый камень, на котором лежала мертвая лиса. А это было непростым делом, камней там было много. Но стоило его найти, как человек ощущал небывалый прилив воображения. Именно тут была написана знаменитая поэма «Розовый лепесток на холодном ветру». Но это имело и свою плату. Человек, который получил подобное откровение, долго не жил, или же признание и слава приходили к нему уже в глубокой старости или вовсе после смерти. Как вы знаете, это весьма справедливо для благородного мужа Инцая, автора «Розового лепестка». Я сам подтвердить правдивость этих слов не могу, поскольку уже лет пятьдесят, как Уйми изменила свое русло и затопила эти места.

Но вернемся к нашему повествованию. Проворная Охотница долго рыскала вдоль реки, надеясь встретить беглянку, но тут её внимание привлек военный лагерь. Незаметно пробравшись внутрь, Охотница подумала, что Небо одарило её гораздо более щедрой наградой, чем она ожидала. Ведь главный смысл этой погони не дать Ни предупредить Шио о грозящей ему опасности. Но зачем ловить предательницу, если можно взять и убить самого императора, в этом смысл происходящего. Потому, довольно зажмурившись, представив себе, какую великую заслугу она получит, Проворная Охотница, прячась в тенях, отправилась к шатру императора и оказалась там как раз в тот момент, когда Пушистая Прелесть в образе Шио пыталась съесть госпожу Манаи. Какова же была растерянность Охотницы, когда убитый ей император обратился в мертвую лису, а все вокруг, шатер и даже полный людьми военный лагерь исчез в мгновение ока. Она стояла на берегу реки, усеянном камнями. И все что не было тут иллюзией, это мертвое тело Пушистой Прелести и госпожа Манаи, которая тоже ещё не поняла, что произошло и в растерянности смотрела по сторонам. Охотница тем временем вновь вынула духовую трубку, с помощью которой она выстрелила ядовитым дротиком и направила её на девушку. Госпожа Манаи, руки которой вновь были свободны, начала медленно отступать назад. Она уже поняла, что имеет дело с Проворной Охотницей, несмотря на то, что лиса приняла облик маленького смуглого дикаря. Ни хотела вынуть шпильку, но опасалась, что лиса окажется проворнее. Не зря же её звали Проворной Охотницей. Но в отличие от Хитрых Глазок и Пушистой Прелести, Охотница всегда отличалась большей прямолинейностью и некоторой простотой. Потому госпожа Манаи, чтобы потянуть время, заговорила с ней. Она высоко отметила её воинские качества, сказав, что для неё было бы честью погибнуть от её руки. Лиса не шелохнулась, по-прежнему целясь трубкой в грудь Ни. Девушка продолжила, говоря, что всегда восхищалась боевым мастерством Охотницы, и хотела бы умереть в честном поединке один-на-один, а не от выстрела ядовитого дротика. Глаза Охотницы заблестели, она сама весьма любила поединки, и не могла отказаться от такого предложения. Ответом госпоже Манаи было превращение маленького дикаря в усатого военачальника в сияющих латах и с огромной гуандой. Он отсалютовал Ни и принял боевую стойку. Госпожа Манаи тоже вынула из волос шпильку и превратила её в меч. Охотница, издав боевой клич, бросилась на госпожу Манаи, надеясь убить её одним единственным ударом «Бросок тигра». Но девушка подпрыгнула высоко в воздух и обратилась в маленькую птичку, что понеслась прочь. Конечно, госпожа Манаи трезво оценивала свои шансы на победу против столь опытной воительницы, и они были ничтожны. Потому, она вызвала лису на поединок, с одной лишь целью: улучить момент и сбежать.

Охотница не растерялась, она тут же вновь обратилась в коршуна и бросилась следом. Они летели над рекой, коршун почти настигал несчастную пташку, но та в последний момент вырывалась вперед, чудом избегая его кривых когтей. Охотница преследовала госпожу Манаи весь день и всю ночь. Несчастная пташка уже выбилась из сил, а коршун всё не отставал. Госпожа Манаи уже стала думать, что лучше бы действительно дала себя убить в том поединке, так тяжело было её бегство. Не в силах больше махать маленькими крылышками, Ни стала снижаться к берегу, заросшему тростником. Коршун, предвкушая, как вонзит свои когти в трепыхающуюся добычу, как разорвет клювом бьющуюся плоть, радостно заклекотал. Он уже отвел назад крылья и выставил вперед лапы с когтями, собираясь схватить птичку. Ни вся сжалась от ужаса, но тут неожиданно победный клекот перешел в бульканье. Птичка Ни сделала разворот в воздухе и увидела, как коршун падает вниз, пронзенный насквозь стрелой, а вслед за ним кружатся в волшебном танце его перья.

Госпожа Манаи, все ещё не веря своим глазам, снизилась и приняла свой истинный вид. К ней подбежал взволнованный и растерянный юноша с луком. Ни поблагодарила своего спасителя и между ними завязался разговор. Юношу звали Юэй, и он был птицеловом из деревни на берегу Уйми. Был он весьма беден. В той деревне, где он жил, Юэй был самым бедным из жителей. Даже пьяница и попрошайка Тода был богаче несчастного сироты. Потому, когда Юэй пытался посвататься к красавице Саи, это вызывало как смех самой девушки, так и её родни. Но Юэй был настойчив, каждый раз проходя мимо дома своей избранницы, он выпускал стрелу в сторону её окна. К стреле была прикреплена записка с очередным признанием в любви, стихотворением или просто пожеланием доброго утра. Однажды стрела едва не угодила в одну из служанок девушки. Дальше этого терпеть было нельзя. Когда Юэй вернулся после охоты на птиц в свою полуразвалившуюся хибару, то нашел на пороге свою

Воодушевленный юноша в ту же ночь отправился к реке. Голубую цаплю возможно выследить и поймать только ранним утром, когда небо меняет цвет с угольно-черного на дымчато-серый. Терпеливо сидел охотник в холодной воде среди зарослей тростника и слушая рёв лягушек-быков. Когда на небе стали исчезать звезды и оно начало светлеть, Юэй увидел на небе точку. Юноша присмотрелся и сердце его радостно заколотилось, перед ним и вправду была голубая цапля. Он ожидал, что ему придется караулить появление птицы не одну ночь, а она появилась в первую же. Это ли не проявление того, что Небо к нему благосклонно? Немедля Юэй натянул тетиву и выстрелил. Но стрела прошла мимо, буквально на перышко от редкой птицы. Цапля протяжно закричала и улетела. Но Юэй помнил предсказание и не отчаивался. Он вновь спрятался в зарослях, ожидая второго шанса. Когда небо стало на тон светлее, юноша вновь увидел в небе две точки. Он всмотрелся и с удивлением увидел маленькую, ранее невиданную им птичку, за которой с клекотом гнался коршун. Юэй не хотел тратить вторую стрелу, но так жаль ему стало пташку, что он не выдержал и выстрелил. И в этот раз стрела поразила цель. И какого же было его удивление, когда птичка обратилась в красивую девушку в платье сливового цвета. Юэй думал, что перед ним Лесная Фея или одна из волшебных служанок Матушки Уйми. Ни, узнав его историю от начала до конца, улыбнулась и сказала, что знает, как его отблагодарить.

Она попросила дать ей третью стрелу. Когда Юэй протянул её, госпожа Манаи покрутила стрелу в ладонях, подула, плюнула на наконечник и сделала заговоры на силу полета и удачу. После вернула стрелу юноше и велела выстрелить ей наугад, а затем следовать в то место, куда она упадет. Именно там Юэй, по словам Ни, должен будет обрести то, что искал. Юноша поднял лук и выстрелил. К его удивлению стрела взмыла высоко в небо и понеслась прочь, на юг. Он растерянно посмотрел на госпожу Манаи, но та велела ему идти в сторону, куда улетела стрела. Сердечно попрощавшись, они пошли каждый своим путём.

Юэй долго шел через заросли тростника, заливные поля, небольшой лес, пока к вечеру не подошел к большой богатой усадьбе. Он никогда здесь не бывал, но знал, что тут живёт господин Шимура, крупный землевладелец, которому принадлежали все поля в округе. Ворота усадьбы были открыты, и были слышны удары бронзового колокола. По частоте ударов Юэй понял, что в доме кто-то умер и теперь жрецы таким образом отгоняют злых духов от мертвого тела. Войдя во двор, Юэй увидел множество плачущих слуг и домашних, что собрались вокруг мертвеца. Пробравшись через них, юноша увидел лежащего на спине господина в богатых одеждах. И к его ужасу из глазницы мертвеца торчала его стрела! Он вскрикнул от удивления, чем привлек внимание всех собравшихся. Кто-то закричал, что у него лук. Юэя схватили. Было несложно установить, что стрелу выпустил именно он, при нем были наконечники и перья, точно такие же, что и на стреле, что поразила жертву. А жертвой был сам господин Шимура, что утром имел обыкновение любоваться видом из окна и сочинять небольшие короткие афоризмы, который записывал за ним слуга. В то утро, глядя на восходящее солнце, капельки росы на листьях, нежно шелестящие листья вишни от легкого ветерка, господин сказал слуге, что если бы он и хотел умереть, то подобным прекрасным утром, любуясь всей этой нежностью. Слуга обмакнул кисточку в тушь, торопясь записать сказанное, и тут на бумагу брызнула струйка крови. Это внезапно прилетевшая стрела пробила насквозь череп господина.

Несчастного Юэя начали бить, и убили бы, не вмешайся вдова господина Шимуры. Она быстро навела порядок, велела заковать убийцу в колодки и послать за господином судьей. Юэя посадили в яму, которую использовали для содержания провинившихся слуг. Там он провел всю ночь проклиная свою судьбу и укоряя себя самого, что доверился злой волшебнице, которая наверняка сама злой дух или оборотень. Но ничего не поделаешь. Наутро прибыл господин судья. Впрочем, он прежде отправился принести соболезнования вдове. Она долго его угощала всякими яствами и поила лучшим вином, прежде, чем он, ближе к полудню, начал рассматривать дело. Когда перед ним вывели юношу, он велел рассказывать все, без утайки. Юэй бесхитростно поведал всю историю от начала и до конца. Во время рассказа его часто прерывали выкриками или насмешками. Но юноша продолжал свою удивительную историю, а судья внимательно слушал. Закончив, Юэй опустил голову, ожидая самого сурового из приговоров. Но судья, подобревший от еды и выпивки, сказал, что не видит вины юноши. Юэй глупо доверился злому духу, но враждебного умысла не имел. Истинными преступниками являются волшебница и лук, который поразил господина Шимуру. Волшебницу-оборотня следует объявить в розыск, а лук немедленно предать казни. На глазах пораженного Юэя его лук был сломан, тетива разорвана, а затем все, что от него осталось брошено в костер. С юноши, который до конца не мог поверить в происходящее, сняли колодки и отпустили на все четыре стороны. Хотя, он теперь и не знал, на какие деньги купить себе новый лук, и чем теперь ему промышлять, но зато он остался жить, и это было настоящее чудо.

Он шел прочь от усадьбы, не зная смеяться ему или плакать, когда его догнала запыхавшаяся служанка. Она сообщила, что госпожа Шимура имеет к нему некое дело. Конечно, Юэю не очень хотелось возвращаться в то место, где его едва не убили. Но помня о тех чудесных обстоятельствах, что привели его сюда, Юэй все же согласился. Госпожа, хоть и носила белое траурное платье, была очень приветлива и

Вскоре юноша женился на госпоже Шимуре. Он оказался рачительным хозяином, который сильно преумножил богатства, что ему достались. Но он так бы и остался просто богатым землевладельцем, не будь он знаком с госпожой Манаи. Когда она уже стала женой великого Шио, то весьма возвысила Юэя. Как вы уже поняли, речь идёт о том самом Юэй-гуне, победителе Уру-хана, Хранителе Белого Дворца. Впрочем, он и сам проявил недюжинные таланты на военном поприще. Потому те, кто говорят, что Юэй-гун, величайший из полководцев Срединной империи после Шио, выдвинулся только благодаря этому, пусть прикусят свои грязные языки. Его славные победы в эпоху Регентства говорят сами за себя. И пусть он в дальнейшем поддался злу и погубил себя, это не умаляет его великих талантов и достоинств.

Что касается госпожи Манаи, она продолжила свой путь, памятуя о том, что лис, отправленных в погоню, было четверо. И четвертую лису, Фыркающую Насмешницу, она опасалась больше всего. До Ситая оставалось совсем немного, но девушка решила сделать крюк через северный лес, чтобы избежать встречи с последней лисой. Выйдя на поляну, ту самую, где Рю некогда выкопал чудесную лягушку, Ни решила переодеться. Она хорошо помнила тот свист и улюлюканье, которого удостоилась в городе Якши, когда решила пройтись по улицам города в подобном одеянии. Она сняла с себя серебряные шпильки, кроме одной, сложила сливовое платье, завязала все это в ткань и закопала в неприметном месте. Сама же оделась в бедную одежду. Теперь она выглядела точь-в-точь, как девушка-крестьянка, что отправилась в большой город, надеясь попасть в услужение в богатый дом. Солнце уже отправилось спать на вершину горы Нийпо, ворота крупных городов на ночь в те времена закрывались. Потому Ни стала искать ночлег в лесу, наутро рассчитывая попасть в столицу. Она уже собралась заночевать прямо на дереве, когда увидела в зарослях огонек. Подойдя поближе, девушка увидела одинокую хижину, стоящую среди леса. Это вызвало её подозрения, она до сих пор была под впечатлением от иллюзии военного лагеря, порожденной Пушистой Прелестью. Но обойдя хижину вокруг, Ни не обнаружила ничего странного и вызывающего опасения. Погоня и долгий путь сильно утомили госпожу Манаи, и она решилась постучать.

Ей открыл глубокий старик-отшельник, он пригласил Ни в дом. Он спросил, куда держит путь девушка. Ни, которая после всех свои злоключений уже никому не доверяла, решила не раскрывать своих планов относительно императора. Вспомнив слова матери о том, что она состоит в дальнем родстве с домом Киёмори, девушка сказала, что хочет попробовать устроиться к господину Киёмори прислугой. Старик погладил длинную бороду и одобрительно кивнул. Он сообщил, что хорошо знает, где находится особняк Киёмори, если его гостья желает, он нарисует на бумаге, как попасть туда, не заблудившись по пути в огромном городе. Ни с благодарностью кивнула, старик нарисовал подробную схему и сделал подписи красивым каллиграфическим почерком. Госпожа Манаи выразила своё восхищение его искусством, на что старик ответил, что некогда он служил писарем при самом господине Юнаги, советнике Акины, а затем Шио. Но потом произошло несчастье, умерла его любимая и единственная дочь. И тогда всё бросив, он ушел в лес жить в уединении. Угостив девушку нехитрым ужином, состоящим из горьких корней и улиток, старик постелил в углу циновку, предлагая отдохнуть. Ни, которая не доверяла услышанному, решила быть начеку. Она легла на спину, сложила руки на груди, незаметно зажав в них единственную шпильку. И не ошиблась, стоило ей слегка забыться сном, как она почувствовала на лице горячее дыхание. Слегка приоткрыв один глаз, Ни увидела нависающую над ней фигуру, что тянет к ней скрюченные руки. Госпожа Манаи не стала раздумывать, одни точным ударом она вонзила шпильку в шею врагу. Фигура захрипела и рухнула на пол. Девушка вскочила, охваченная гневом и увидела, как у её ног умирает старик-отшельник. Он дернулся несколько раз в конвульсиях и замер. Но к ужасу госпожи Манаи, он не обрел своего истинного вида, так и оставшись мертвым стариком.

Да, Ни в ту ночь допустила ужасную ошибку. Тот старик, которого звали Бон, действительно почти всю жизнь служил писцом при господине Юнаги, и действительно Небо забрало его любимую дочь, которая была внешне весьма похожа на госпожу Манаи. Потому, когда Ни легла спать он долго сидел, глядя на неё, любуясь чертами лица и пытаясь угадать, что ей снится. Но тут он увидел, как в волосах девушки запуталась букашка. Он склонился над ней, чтобы убрать её, и тут Ни нанесла свой роковой удар. Многие годы спустя она сожалела о содеянном. Она даже велела слугами разыскать в лесу ту хижину, чтобы устроить останкам Бона достойные похороны. Но им так и не удалось её найти, лес без остатка поглотил жилище старого отшельника.

Пока госпожа Манаи горько плакала над телом несчастного Бона, та самая букашка выбралась из её волос и превратилась в Фыркающую Насмешницу. Она презрительно засмеялась при виде девушки. Ни бросилась, чтобы схватить шпильку, что все ещё торчала из шеи старика, но лиса наступила ей на руку. Насмешница сказала, что Ни разочаровала её. Лиса всегда считала девушку своей лучшей подругой, даже больше. На это госпожа Манаи ответила, что ничего не изменилось, она хоть и полюбила Шио, никогда бы не причинила вреда никому из подруг. Просто

Она прошла через северные врата и без труда нашла указанный дом. О том, что произошло с госпожой Манаи дальше, я расскажу в следующей главе.

Глава 7. Служение госпожи Манаи

Два страшилища. Три испытания. Платье из Якши. Белые скалы. Обнаженная богиня.

В прошлой главе я рассказал о том, как госпоже Манаи удалось убежать от лис, которые её преследовали. Но последняя лиса по имени Фыркающая Насмешница оказалась хитрее своих сестер. Она настигла Ни и одарила её поцелуем забвения, из-за чего госпожа Манаи забыла всю свою жизнь с самого рождения, кроме нескольких смутных воспоминаний. У неё была лишь записка, написанная мудрецом по имени Бон, где была подробная схема, изображающая путь к дому Киёмори. К тому же у Ни остались обрывки воспоминаний о том, как она рассказывала старику о своем желании устроиться в Ситае прислугой. Полагая, что после на дом отшельника напали разбойники, которые убили хозяина дома, а её оглушили палкой, госпожа Манаи вознесла благодарность Небу, которое спасло её от горькой участи.

Едва рассвело, после трех ударов в гонг открылись северные врата столицы. Ни впервые в жизни вступила в столь многолюдный и большой город. Впрочем, поскольку её воспоминания о жизни в городе Якши стерлись, ей было не с чем сравнить. От себя скажу, что Ситай в то время был величайшим городом во всем мире. Всякий путник, желающий пройти от северных врат до южных, вступил бы в первые рано утром, и вышел бы из вторых глубокой ночью. Так велика была столица.

А что уж говорить о красоте Ситая. Нынешний город бледная тень от прежнего великолепия. Огромные многолюдные рынки, кварталы ремесленников, величественные храмы, пять императорских дворцов, каких только чудес не было в этом городе. Одним из таких архитектурных чудес был особняк Киёмори. Дом этот занимал целый квартал в центре города на берегу Уйми, прямо напротив Императорского острова, где находились Золотой, Белый и Лазурный дворцы. Такой чести мог удостоиться только лучший из советников Акины. Это был человек, которому благословенный отец Шио всецело доверял. И наградой за это было великое богатство и право жить рядом с Императорским островом. Конечно, в момент когда будущая госпожа Манаи подошла к воротам особняка, господин Киёмори был в весьма преклонном возрасте, и доживал остаток отмеренных ему дней, пользуясь заслуженным уважением Шио, однако уже не служа ему советником. Ведь, как известно, разум подобен игле. И острие его находится в середине жизненного пути.

Великолепный дом Киёмори служил образцом для подражания. Многие другие чиновники, полководцы, советники строили свои дома по подобие этому особняку. Но куда им было до его совершенства. Дом этот был строго ориентирован по частям света. Четыре высокие глухие стены отделяли его от остального города. Вдоль каждой из стен находилось по зданию, которые выходили окнами в огромный внутренний двор. В нём рос прекраснейший сад, а в самом центре находился круглый искусственный пруд с островом, посреди которого стояла крытая беседка.

Вход в дом Киёмори находился на берегу Уйми. Всякому гостю надлежало пройти через внешние ворота и оказаться в небольшом дворе, который был отделен еще одними воротами и стеной от большого внутреннего сада. Но в тот день это было весьма сложно сделать. Ведь вдоль всей набережной к дому выстроилась огромная очередь из девушек. Ни подошла к последней в очереди и спросила, что тут происходит. Её собеседница рассмеялась, сказав, что накануне глашатаи всех районов города объявили о том, что господам требуется новая служанка. Конечно, с утра набежало большое количество желающих попасть в услужение таким богатым и могущественным господам. Ни удивилась, неужели дому Киёмори требуется так много служанок. Девушка в ответ рассмеялась еще больше, подивившись наивности своей новой знакомой. Она объяснила, что господам нужна всего одна служанка, и все пришедшие сейчас будут показываться самой госпоже Киёмори, и она должна будет выбрать одну девушку из всех желающих занять это место. Узнав это, Ни решила тоже попытать счастья, хотя она представляла, что это будет гораздо проще.

Меж тем вторая девушка по имени Сайин по достоинству оценила красоту и грацию её новой знакомой. В той огромной очереди желающих, Ни сильно выделялась. И своей гордой статью, и прекрасным свежим личиком. Сайин быстро сообразила, что если Ни предстанет перед господами, ни у кого в этой очереди не будет ни единого шанса. И это совсем ей не нравилось.

Сайин родилась в бедной деревушке недалеко от юго-западной границы империи. С детства она любила сказки своей слепой бабки, которая часто любила выпить рисовой браги и потом рассказывать истории о том, как простая девочка попадала в гарем к богачу, полководцу или даже самому императору. Девочка, лежа на грязной циновке и давя на себе вшей, уносилась мыслями прочь, воображая себе, что лежит на шелковых простынях, и служанки умащивают её тело ароматным маслом и поят розовой водой. Потому, едва достигнув десяти лет, Сайин сбежала из своей деревни, долго скиталась, питаясь корой с деревьев, личинками жуков или объедками.

Но

Однако, не успела она обрадоваться, как появилась Ни. И Сайин была очень обескуражена появлением незнакомки. Но решение быстро пришло ей в голову. Набережную улицу пересекали канавки канализации. По ним нечистоты и дождевая вода сливались в великую Уйми. Сайин, продолжая болтать с Ни, неожиданно умолкла, уставившись в канаву. Ни удивилась, спросив, что произошло. Сайин шепотом ответила, что видит, что там что-то блестит. Может, потерянный кем-то перстень. Ни наклонилась, пытаясь разглядеть, что там увидела ее новая знакомая. И Сайин со злорадным смехом толкнула несчастную прямо в канаву. Ни упала в зловонную жижу, а девушки в очереди, забыв, зачем они здесь, обступили канаву и начали смеяться. Одна из девушек и вовсе бросила в Ни недоеденную спелую хурму. Многие из них, как и Сайин, были весьма рады, что одна из претенденток выбыла из соревнования.

Ни хотела расплакаться от бессилия и унижения. Но на её щеке начала пылать огнем красная метка. Огненный гнев тенгуя наполнил её изнутри. Выскочив из канавы, грязная, растрепанная, Ни с яростным криком бросилась на обидчицу, вцепилась ей в волосы. Сайин из-за хронического недоедания в их роду была гораздо меньше и субтильней Ни. Она упала под гневным напором Ни, но сумела увлечь свою противницу следом. Девушки вдвоем упали в канаву, под хохот множества зрительниц. Но недолго им было радоваться столь потешному зрелищу. На шум прибежали стражники. А вслед в окружении слуг-телохранителей вышла сама старая госпожа Киёмори, которая выбирала новую служанку, однако вместо этого услышала странные звуки за стеной особняка. К моменту, когда слуги госпожи растолкали всех зевак, драка между Ни и Сайин уже закончилась. Перед супругой господина Манаи предстали две девушки, всклоченные, измазанные грязью, в порванных платьях. Но это зрелище неожиданно развеселило и обрадовало госпожу.

А дело вот в чем. Господин Киёмори был весьма падок на юных женщин, у него было немалое количество наложниц. Госпожа Киёмори всегда печалилась из-за этого, и всячески интриговала против женщин, которые становились фаворитками его мужа. Некоторых, самых по её мнению опасных, она даже отравила. И собственно, искать новую служанку ей пришлось ровно по этой же причине: господин Киёмори слишком увлекся юной красивой служанкой. И вскоре госпожа Манаи обвинила ее в краже. Несчастную едва не забили палками на глазах несчастного старика. Он, конечно, отменил жуткую казнь, отправив девушку работать в загородные владения дома Киёмори. Для служанки и это было жутким наказанием. После работы в столичном особняке отправиться ухаживать за свиньями было настоящим ударом. Но это лучше, чем быть казненной по приказу разъяренной госпожи или отданной имперскому суду.

Потому, подыскивая новую служанку, госпожа решила, что выберет на эту роль самую некрасивую из девушек. И сделает это лично. Обычно этим занималась распорядительница делами дома, старшая над служанками. К моменту, когда старая госпожа вышла посмотреть, что происходит, она уже успела осмотреть с десяток претенденток. И к её печали, все были хороши, как на подбор. Это и неудивительно, девушки не знали про обстоятельства поиска новой служанки, и старались выглядеть как можно лучше, чтобы соответствовать высокой чести служения знатнейшему дому империи.

И вот, старая госпожа, уже отчаявшись найти некрасивую служанку, увидела двух страшилищ, настоящих лесных демониц. И это ее весьма обрадовало. Но, правда, теперь у хозяйки был сложный выбор: обе девушки были жуткого вида, ей сложно было сказать, какая из них страшнее. Впрочем, на радостях, госпожа Киёмори приняла решение взять обеих. На глазах остолбеневших от изумления претенденток хозяйка объявила свое решение. Ни и Сайин тоже удивленно переглянулись, но молча поклонились в знак благодарности и пошли вслед за свитой госпожи.

Старая госпожа Киёмори удалилась в свои покои, новые служанки же были отданы под начало распорядительницы, пожилой женщины по имени Нинго. Она тоже не была посвящена в тайные мысли госпожи, потому сразу же распорядилась организовать для новых прислужниц баню и выдать им одежду, достойную прислуги дома Киёмори. Сама же долго ругалась и причитала про себя, не понимая выбора госпожи. Это же надо было выбрать таких грязнуль и страшилищ. Впрочем, стоило девушкам помыться, расчесаться, надеть платья служанок, Нинго смягчилась. Перед ней стояли две достойные девушки. Одна – Сайин, миловидная и свежая, вторая – Ни, красивая, подобная весеннему цветку. Довольная Нинго взялась за обучение новых девушек.

Старая госпожа меж тем после обеда решила еще раз полюбоваться на новых служанок и даже ненароком показать их своему мужу, дабы увидеть его реакцию. Это, конечно, поведение, недостойное супруги, особенно такой высокопоставленной. Но старая госпожа была из императорского рода, побочной линии, не имеющей прав на трон. И потому ее брак с советником императора казался ей мезальянсом, хотя очевидно, что для принцессы, подобной ей, это лучшая участь, чем стать женой какого-нибудь степного варвара. Однако, благодаря воспитанию, она всю свою жизнь не могла превозмочь своей болезненной гордости и ощущения собственной божественности. Отсюда истекала и её болезненная ревность к другим женщинам. Старая госпожа искренне не понимала, как этот простолюдин смеет предпочитать ей кого-то ещё. Но тут стоит упрекнуть и господина Киёмори. Он, поднявшись на самые вершины власти благодаря мудрым советам императору Акине, проявил недостаточную мудрость, чтобы не пренебрегать женой из столь высокого рода. Но как говорится в пословице, «Тот,

И вот гордая и довольная собой Нинго привела пред очи госпожи двух новых служанок. Старая госпожа так и застыла на месте. Сначала она начала бранить Нинго за то, что та привела не тех служанок. Но управляющая, кланяясь и извиняясь, твердила, что это ровно те девушки, которых велела нанять госпожа Киёмори. Когда старая госпожа поняла свою ошибку, её взяли досада и злость. Огонь их был так силен, что старая госпожа почувствовала жжение в груди. Она отослала Нинго и девушек и велела своей личной служанке бежать за доктором. Старой госпоже стало так плохо, что потемнело в глазах. Когда императорские лекари оказались в ее комнате, госпожа уже не дышала. Так огонь зависти и злости сжег изнутри эту достойную женщину. К сожалению, даже самые совершенные из нас подвержены недостаткам, которые могут привести к преждевременной гибели.

Так Ни и Сайин оказались в услужении в доме Киёмори. Нинго, подозревая про себя, что смерть госпожи как-то связана с двумя новенькими, не доверила им прислуживание господам, отправив выполнять обязанности уборщиц и посудомоек. Что касается господина Киёмори, он был искренне потрясен смертью супруги. Бывший советник облачился в белые траурные одежды, напудрил лицо пеплом, лично руководил всеми церемониями. Не найдя счастья и понимания в браке, старая госпожа получила вдвойне заботы, будучи в гробу. Господин Киёмори не был образцовым супругом, однако стал таковым на время похорон. Потому он не обращал внимания ни на своих прежних пассий, не замечал двух симпатичных новеньких служанок. Старой госпоже удалось добиться своего, пусть и на некоторое время, пока длились траурные церемонии.

Поскольку госпожа Киёмори приходилась троюродной теткой самому императору, то в разгар церемоний в дом прибыл посланник от самого Шио. Имперский чиновник в шелковом халате торжественно вручил господину Киёмори извещение о том, что император желает посетить дом и выразить глубокие соболезнования. Это была величайшая честь для старика. Он так растрогался, что плакал почти всю ночь, перечитывая каллиграфический текст с печатью правителя.

Шио должен был прибыть через неделю. В доме Киёмори все пришло в движение и суету, больше похожую на предпраздничную. Однако у управляющей Нинго возникла проблема. Дело в том, что согласно ритуалу, императора, при его выходе из паланкина, должны были встречать две служанки. Одна должна была подать золотую чашу с водой для омовения лица, вторая тончайшее атласное полотенце. И все это сделать настолько изящно, будто их нет. Словно эти вещи возникли сами собой из воздуха. Затем эти двое должны неподвижно стоять во время священных ритуалов, которые проводит император, готовые в любой момент помочь какому-то из сопровождающих его жрецов и чиновников.

Произойди подобный визит раньше на несколько месяцев, Нинго несомненно бы поставила в качестве этих избранных двух самых лучших служанок – Тэру и собственную дочь по имени Юки. Однако Тэра была той самой любовницей господина Киёмори, и ныне оказалась сосланной в загородные владения. Для Юки нужна была достойная напарница, и Нинго с горечью поняла, что не может выбрать ни одну кандидатку. Все ей чем-то не нравились. И тогда Юки предложила Нинго устроить соревование среди прислуги. Пусть они пройдут испытания, и мы сразу увидим, какая достойна быть мне парой, говорила она. Нинго сначала покачала головой, отвечая, что сейчас у всех и так полно забот. Но крепко подумав, решила, что это единственный выход в ее ситуации. Даже если какая-то из служанок не подходила изначально, посредством соревнования, она могла стать лучше.

На следующее утро после получения императорского свитка Нинго собрала всех без исключения служанок во внутреннем дворе. Она объявила, что им выпала неслыханная честь: одна из них будет избрана, чтобы встретить самого Сына Неба. Управляющая говорила, что такое событие для простой служанки подобно великой аскезе, какую проходят лишь мудрецы и святые, и потому она ожидает от всех полного усердия и стремления превзойти самих себя.

Сайин, услышав эти слова, едва не лишилась чувств от волнения. Она сразу поняла, что перед ней открывается великий шанс возвыситься. Даже если сам император не обратит на неё внимания, то кто-нибудь из его свиты наверняка заметит, а победа в состязании резко поднимет её положение в доме.

Ни же при упоминании имени Шио внезапно почувствовала, как в груди вспыхнул жар. Перед её внутренним взором на краткий миг возник образ обнажённого мужчины с волосами цвета закатного солнца. Морок, насланный Фыркающей Насмешницей, на мгновение дал трещину. Она не вспомнила всего, но острое, почти болезненное желание оказаться рядом с этим человеком пронзило её насквозь. И Ни тоже всем сердцем возжелала победить в этом состязании.

Испытания же назначили на самый счастливый день недели, когда, по словам гадателей, Небо особенно благоволит земным делам. В первом испытании участвовали все пожелавшие этого служанки. В последующих - лишь те, кто сумел устоять в предыдущих.

Первое испытание Нинго нарекла «Живые изваяния». Суть его состояла в том, чтобы от первого луча солнца, коснувшегося земли, и до самого полудня стоять совершенно неподвижно, не шелохнувшись ни единым членом тела, подобно каменным стражам у входа в древний храм.

Нинго и дочь её Юки сами ходили меж застывших девушек, выступая судьями и искусительницами. Они нарочно старались нарушить покой испытуемых: то внезапно окликали кого-нибудь громким голосом, то роняли рядом медный сосуд, то проводили павлиньим пером перед лицом, то начинали громко рассказывать смешные истории. Многие служанки не выдерживали. Одни начинали моргать или переступать с ноги на ногу, другие вздрагивали от неожиданного шума, а одна совсем юная девушка, не стерпев долгого стояния под палящим солнцем, внезапно побледнела и упала без чувств на каменные плиты двора.

Сайин, хоть и страдала от жары и ломоты в ногах, сумела прибегнуть к хитрости. Заранее намазав ступни особым составом из смолы и трав, она научилась незаметно переносить тяжесть тела с одной ноги на другую, почти не нарушая видимой неподвижности. Кроме того, она слегка прикусила кончик языка, дабы боль помогала ей не терять сознания в самые тяжкие мгновения. Таким образом ей удалось обмануть бдительность судей.

Ни же стояла недвижимо, словно истинное изваяние. Хотя память её и была затуманена поцелуем забвения, тело сохранило навыки, полученные некогда в Лисьей Школе. Госпожа Мягкие Лапки приучала учениц к долгому неподвижному стоянию и выдержке. Потому нынешнее испытание, сколь трудным оно ни казалось остальным, для неё было не более чем лёгким ветерком. Она стояла ровно,

Нинго и Юки не раз подходили к ней особенно близко, пытаясь всяческими способами вывести её из равновесия, однако девушка даже не шелохнулась. Это вызвало у обеих немалое удивление. Когда солнце достигло зенита и прозвучал удар гонга, возвестивший об окончании первого испытания, из всех служанок лишь немногие остались стоять до конца. Среди них были Сайин и Ни.

Второе испытание Нинго нарекла «Шествие безмолвной воды». Каждой из оставшихся служанок на голову водружали глиняный кувшин, наполненный до краёв холодной водой. Надлежало пройти расстояние в двадцать шагов, от входа в большую залу до возвышения, где сидели Нинго и Юки, не пролив ни единой капли. Пол залы был густо усыпан сухими листьями и тонкими хрупкими палочками, дабы любой неосторожный шаг выдавал себя шорохом. При этом при каждом шаге девушки Нинго и Юки громко смеялись над ними, всячески ругали и поносили, говоря, что в жизни не видели более неуклюжей коровы.

Многие служанки не выдержали. Одни проливали воду уже на первых шагах от волнения, другие, стараясь ступать тише, слишком сильно напрягались и дрожали, от чего вода плескалась через край. Третьи наступали на сухие веточки, производя предательский хруст, и тут же слышали строгий выговор. К концу испытания двор наполнился пристыженными и расстроенными девушками.

Сайин же вновь сумела обмануть судей. Перед самым испытанием она незаметно подлила в свой кувшин немного масла, которое украла на кухне. Масло поднялось тонким слоем сверху и значительно уменьшило плеск воды. Кроме того, она шла очень медленно и размеренно, делая каждый шаг в одном ритме с собственным дыханием, чему научилась ещё в детстве, подражая странствующим монахиням. Благодаря этой уловке вода в её кувшине почти не двигалась, и она сумела дойти до возвышения, почти не пролив ни капли.

Ни вновь показала превосходство. Хотя память её была затуманена, тело прекрасно помнило уроки Лисьей Школы. Она ступала плавно и легко, словно тень, не издавая ни единого звука, не шелохнув ни одного листочка. Кувшин на её голове оставался недвижим, будто прирос к ней.

Когда испытание завершилось, из всех служанок лишь семеро сумели пройти его достойно. Среди них были Ни, Сайин и ещё пять девушек. Остальных отослали обратно к их обычным обязанностям.

Третье испытание Нинго назвала «Испытанием сокровенного знания». Управляющая задавала служанкам каверзные вопросы о тонкостях придворного ритуала встречи Сына Неба. Например, можно ли служанке поднимать глаза на императора? Одни девушки отвечали «нельзя», другие мялись и молчали. Ни же спокойно отвечала, что служанка не смеет поднимать взор выше груди правителя. Глаза должны быть опущены, а голова слегка склонена, дабы не оскорбить Небесного Сына даже своим взглядом. Но у Нинго уже был следующий вопрос, суть его в том, а что делать, если край одежды императора случайно коснётся руки служанки? Но и тут Ни нашлась, что такого не должно произойти. А если вдруг по несчастью случится, служанка обязана немедленно отступить на три шага, опуститься на колени и просить прощения, не поднимая глаз и не прикасаясь более к одежде Сына Неба.

Ни отвечала уверенно, подробно и точно, словно всю жизнь только тем и занималась, что изучала дворцовые правила. При этом она сама не понимала, откуда у нее все эти знания. Нинго и Юки переглядывались с нарастающим удивлением, потому что даже среди лучших служанок дома редко кто мог ответить столь правильно и без запинки. Это немудрено, ведь перед тем как посвятить Ни в свои планы, Госпожа Мягкие Лапки заставила ее выучить наизусть книгу «Правила служения в пяти дворцах».

Сайин же, не зная точных ответов, вновь полагалась на свою хитрость. Она внимательно следила за выражением лица Нинго и Юки, улавливая, какой ответ им больше нравится, и говорила именно то, что, как ей казалось, хотели услышать судьи. Иногда это помогало, но в сложных вопросах она всё же ошибалась.

Когда испытание подошло к концу, стало ясно, что из семерых оставшихся девушек лишь четверо показали достойные знания. Но Ни вновь превзошла всех. Её ответы были самыми точными, полными и соответствующими древним правилам.

Нинго и дочь её Юки, отпустив четырёх победительниц отдыхать, весь вечер неустанно совещались между собой, пытаясь выбрать из них самую достойную. Нинго всё больше склонялась к Ни, видя в ней безупречное сочетание красоты, грации и глубокого знания ритуала. Юки же, напротив, чувствовала в ней опасную соперницу. Завистливое сердце подсказывало ей, что эта девушка с красной родинкой на щеке способна затмить всех остальных, и потому она настойчиво расхваливала Сайин и двух других служанок, находя в них всё новые достоинства.

Спор наутро разрешился самым неожиданным образом. Сам господин Киёмори, выйдя после утренней трапезы, поинтересовался причиной вчерашнего оживления во дворе. Нинго почтительно рассказала ему о состязании, устроенном среди служанок в преддверии визита императора.

Старый советник выслушал её с лёгкой улыбкой, мягко укорил распорядительницу за то, что она не позвала его полюбоваться столь любопытным зрелищем. Нинго начала кланяться и просить прощения, на это господин рассмеялся и сказал, что раз осталось выбрать из четырех девушек, он проведет лично последнее испытание.

Нинго собрала девушек во внутреннем дворе и объявила волю господина. Всем им надлежало облачиться в свои лучшие платья, тщательно накраситься и пройтись перед очами хозяина дома. Та, которую господин Киёмори сочтёт наиболее приятной взору, и будет объявлена победительницей.

Как нетрудно догадаться, старый вельможа, едва оправившись от траура по супруге, немедленно вернулся к своим давним привычкам. Жена его уже была в пути к Девяти Источникам и более не могла сдерживать его слабость к юным и красивым лицам. Эта новость сильно обескуражила Ни и Сайин. Обе девушки поступили в дом совсем недавно и не успели скопить достаточно серебра, чтобы позволить себе приличную одежду. Их собственные платья были больше похожи на лохмотья нищенок. Конечно, прислуживая в доме, они носили одежду, выданную Нинго, но господин Киёмори ясно повелел, чтобы девушки предстали перед ним в своих лучших нарядах. Не сговариваясь, обе соперницы горько вздохнули. Надежда на победу в состязании почти угасла.

Всю ночь обе девушки не могли сомкнуть глаз. Перед взором Ни вновь и вновь возникал образ Шио с волосами цвета закатного солнца. От мысли, что она не сможет приблизиться к нему, тяжёлая тоска каменной плитой ложилась на грудь. Измучившись такими думами, Ни наконец незаметно для

И во сне она увидела себя посреди леса с высокими деревьями. Того самого леса, через который она когда-то шла в Ситай. На небольшой поляне она увидела, как сама же закапывает в землю чудесное платье сливового цвета. Ни вскрикнула от радости и тут же проснулась.

Она по-прежнему лежала на своей циновке в общей комнате для мелкой прислуги. Но теперь она точно знала, что ей делать. Тихонько поднявшись, девушка вышла из дома.

Тихо, словно тень, Ни вышла за ворота дома и направилась к тому месту в лесу, которое увидела во сне. Найдя нужную поляну, она вскоре заметила неподалёку небольшое лесное озерцо, в котором ярко отражалась полная луна. Сердце её билось сильно, но она уверенно подошла к тому месту, где, по её ощущениям, было зарыто сокровище.

Раскопав землю, Ни с трепетом вытащила свёрток. Перед ней лежало то самое чудесное платье цвета спелой сливы, а отдельно, завёрнутые в плотную ткань серебряные шпильки.

Не в силах дождаться возвращения, Ни прямо здесь, у лесного озерца, сбросила с себя грубую одежду и облачилась в платье. Лунный свет, отражаясь в спокойной воде, освещал её фигуру. Девушка подошла к самому краю озерца и замерла, глядя на своё отражение. Платье сидело на ней безупречно, переливаясь в серебристом свете луны. На мгновение ей показалось, что напротив нее не простая служанка, а благородная госпожа, достойная стоять рядом с самим императором.

Сайин, которая тайком следовала за ней и пряталась среди деревьев, смотрела на это зрелище, и чёрная зависть жгла её сердце. Красота Ни в лунном свете нестерпимо жгла ей глаза, заставляя их слезиться. Налюбовавшись собой, Ни осторожно сняла платье, тщательно завернула его и спрятала уже в доме Киёмори. Однако Сайин не дремала. Пока Ни возвращалась в спальню, она отыскала тайник с платьем и бесшумно забрала его.

Наутро Ни, едва проснувшись, бросилась к своему тайнику. Платья там не было. Она перерыла всё вокруг, но так и не нашла его. Тоска вновь сдавила грудь. Ни подумала, что все произошедшее ночью тоже было еще одним сном. Однако, когда она уже совсем отчаялась, рука её наткнулась на небольшой узелок в щели стены. В нём лежали все серебряные шпильки. Ни поняла, что платье украли, но шпильки, спрятанные отдельно, остались при ней. Злость и досада охватили девушку. Однако времени на поиски и разбирательства уже не оставалось, господин Киёмори ждал четырёх девушек к завтрашнему утру. К счастью, всем участницам состязания Нинго сегодня дала выходной, чтобы они успели подготовиться.

Ни решила, что продаст одну из шпилек торговцу и купит себе другое платье. Пусть оно будет не таким прекрасным, как то, сливового цвета, но всё же лучше, чем нищенские лохмотья. В конце концов, как напишет почти столетие спустя благородный Инцай в «Розовом лепестке»: «Юность красит сильнее, чем шелк».

А Сайин была счастлива, как никогда в жизни. Она была уверена, что теперь несомненно победит. Но больше ее радовало чудесное платье. Все дело в том, что в те времена город Якши славился на всю империю искусством пошива изысканных одежд. До сих пор в некоторых царствах так и говорят «Платье из Якши», если желают похвалить чью-либо одежду, подчеркнуть ее красоту. А все потому, что там жила семья портных, которая вела свой род от самой богини-паучихи Цумуги, что в свое время научила людей искусству пошива одежды. Именно в их лавку в свое время обратилась Ни. Потому ее платье в Якши казалось самым обычным. Но в столичном Ситае поражало воображение, особенно простолюдинов.

Потому Сайин не могла сдержаться. Когда она после обеда отправилась купить себе на последние деньги пудру и помаду, она надела на себя чудесное платье. Конечно, оно не сидело на ней столь же идеально, как на истинной хозяйке. Но одним из свойств платьев из Якши являлось их умение подстраиваться насколько возможно под тело хозяина. Потому, несмотря на разницу в фигурах, сливовое платье и на Сайин смотрелось вполне достойно. Она шла, мелко семеня, подражая знатным дамам, и с радостью видела, что все встречные не могли отвести от нее глаз. Мужчины смотрели с восхищением, женщины с завистью. Сайин шла, купаясь в этих взглядах, будто лучах весеннего солнца. И тут на нее обратил внимание офицер стражи. Он стоял, задумчиво подкручивая тонкий ус, и его прищуренный взгляд не сулил ничего хорошего.

Если помните, по пути в Ситай, Ни помогла птицелову Юэю, заколдовав его стрелу на удачу. Тогда судья обвинил в преступлении лук и волшебницу, которая направила стрелу в господина Шимуру. А главной приметой волшебницы было чудесное платье сливового цвета. И сейчас оно было на Сайин. Девушка почти дошла до лавки с пудрой, когда ее окружили стражи и монах с колотушкой. Сайин искренне не понимала, что происходит. В мгновение ока набросили на девушку верёвку. Монах же, приблизившись, принялся бить колотушкой по воздуху вокруг Сайин, выкрикивая заклинания, изгоняющие бесов, на всякий случай, чтобы колдовские чары не помешали правосудию. Сайин кричала, что она служанка господина Киёмори, но стражи были неумолимы. Несчастную потащили в тюрьму.

В доме господина Киёмори, среди всеобщей суеты появился младший писарь из городской управы. Он вручил Нинго запечатанный свиток, в котором учтивейшим языком, не терпящим, однако, возражений, содержалась просьба подтвердить статус служанки по имени Сайин, замеченной в краденом платье, которое, по странному совпадению, подходило под описание улик по делу о колдовстве.

У Нинго похолодело внутри, отрицать было бессмысленно, бумага с печатью требовала ответа. И старая распорядительница велела передать ответ, что девушка действительно была служанкой в доме, но проявила крайнее нерадение и была уволена неделю назад.

На тонкую шею Сайин надели тяжелую кангу, на руки и ноги небольшие колодки, которые причиняли боль при каждом движении. Она оказалась в темнице, где не было даже циновки, чтобы прилечь. Только грязная солома на полу и множество покрытых язвами узников. Не о таком мечтала Сайин. Она горько плакала, а прочие преступники сторонились ее, делая защитные знаки. Ведь даже до них дошел слух, что она опасная ведьма, они боялись заговаривать с ней.

Сайин потащили на допрос. Им занимался известный судья Курода. Ему помогали два молодых писца. Во времена Шио не применяли пытки без причины, в подобных случаях судья прежде всего использовал метод «Пяти способов слушанья». Он задавал вопросы и наблюдал за речью, цветом лица, глазами, голосом и внимательностью обвиняемого. Сайин, конечно,

В этом был уверен и один из писцов, по имени Гэнта. Он слышал эту историю еще до ареста Сайин. История с господином Шимурой пересказывалась в округе из уст в уста, обрастая все новыми подробностями. И у Гэнты она не шла из головы. Он раз за разом представлял, как бы поступил, встреть он ту чудесную фею. Что сказал бы ей. Ему даже снился чудесный сон, как он спас девушку от коршуна, и потом она волшебством возвела большой дом, где они вместе жили в окружении своих многочисленных потомков. Потому, когда он видел перед собой Сайин, то полагал, что она пытается ввести в заблуждение господина судью. Но от этого Гэнта еще сильней мечтал снова ее спасти.

Меж тем господин Курода приговорил Сайин к жестокой смерти. Поскольку она была признана ведьмой, то и казнь была предусмотрена особая. Ведьма после смерти может стать злым духом, который будет наводить ужас на округу. Потому в Ситае в те времена практиковали такую казнь: обвиняемую в колдовстве вели к Белым скалам. Там была монашеская обитель «Белоснежной чистоты». Она отличалась тем, что монахи жили прямо в многочисленных пещерах, которые пронизывали скалы. Одна из пещер почиталась особо, поскольку там обитали священные животные, летучие мыши. Часто туда приходили больные или жертвы колдовства. Мыши забирали дурную кровь, принося исцеление и очищение. Если требовалось казнить ведьму, то ее приковывали в этой пещере, и она оставалась там до полного очищения, пока мыши не выпьют всю её нечестивую кровь, оставив бледное бездыханное тело. Этот способ является самым лучшим для казни ведьм. К сожалению, его больше не практикуют, потому в нынешнем мире так много зла и беспорядка.

Сайин, услышав приговор, лишилась чувств. Когда же пришла в себя, то поняла, что её мечта о красивой жизни и восхищённых взглядах закончится в сырой пещере, полной голодных летучих мышей. Её повели под конвоем стражников и монахов к Белым скалам. Что касается чудесного платья, судья постановил его сжечь. Однако, как ни старались служки, платье отказывалось гореть. Извели целый воз дров, а на нем не появилось и черного пятнышка. Это немудрено, ведь платье получило часть сущности Ни, а она была зачата с помощью духа огня, тенгуя. В итоге, слухи о волшебнице и чудесном платье дошли до Шио. Он приказал тщательно изучить эту одежду. Для этого платье было передано в Черный дворец. Там оно и оставалось, пока госпожа Манаи не стала императрицей и не вернула эту вещь себе. Но это произошло несколько позже.

Меж тем Гэнта потерял покой. Он постоянно корил себя, что ему не хватило смелости спасти чудесную девушку. Он вспоминал ее заплаканное лицо, и оно все больше казалось ему самым прекрасным, что он видел в жизни. Но Юэю было намного проще, он убил стаю коршунов и стревятников, что преследовали маленькую птичку. А Гэнта не мог же наброситься на господина Куроду. Он часто плакал, представляя, как Сайин умирает в пещере. И яркая вспышка озарила его душу. Он все еще может ее спасти, главное поторопиться! Не медля, Гэнта вскочил верхом на ослика и отправился к Белым скалам. Юноша прибыл туда вечером. Сайин уже второй день находилась внутри.

По пути Гэнта раздобыл грубую одежду и высокую плетёную корзину, какие носили монахи Нищенствующего Ордена Сокрытой Тени. Эти подвижники странствовали по дорогам империи, закрывая лицо корзиной, дабы скрыть себя от мира, при этом не уходя из него. Переодевшись таким образом, Гэнта пришёл к обители у Белых Скал и попросил приютить его на ночь как странствующего собрата. Монахи, не заподозрив ничего, дали ему немного риса с кореньями и позволили остаться в одной из дальних пещер.

Когда в обители закончилась вечерняя медитация, всё стихло и монахи погрузились в сон, Гэнта тихо поднялся и прокрался к той пещере, где была прикована Сайин. У входа стояли на страже два монаха. Однако вместо бдительной службы они предались плотским утехам: один стоял на коленях перед другим и усердно ублажал его верхними губами. Многие полагают, что подобная практика изобретена лисами, но я точно знаю из надежных источников, что эти ласки придумали монахи еще при династии Ику. В те далекие времена они называли это «Добыванием сокровенного нектара». Это имело и практический смысл, поскольку их пища была весьма скудна. Как вы знаете, многие монахи до сих практикуют подобное, особенно когда им скучно. Более того, знаменитый подвижник Токудзи в своей аскезе достиг небывалой гибкости, чтобы делать это самому себе в полном одиночестве. А в наше время есть орден, члены которого так расплачиваются за ночлег с хозяевами, что их приютили.

Но в случае этих двоих, они дважды нарушили устав своего ордена. Во-первых, потому, что им было приказано охранять это место от посторонних. А во-вторых, потому, что любая игра с чреслами недопустима и кощунственна возле столь священной пещеры. Гэнта, спрятавшись в кустах неподалёку, изменил голос и страшным, загробным тоном прогремел из темноты, грозя карами небесными за осквернение священного места. Оба монаха в ужасе завопили и бросились бежать прочь, спотыкаясь и путаясь в одеждах.

Гэнта быстро вошёл в пещеру. Ярким фонарём он начал размахивать во все стороны, разгоняя тучу летучих мышей, которые уже густо облепили тело Сайин. В этот момент он представлял себя воином, что сражается с ордой врагов огненным мечом подобно герою Кэнсину. Свет и жар пугали мышей, они срывались с мест, кружили по пещере, но вскоре, ослеплённые ярким пламенем, стали вылетать в отверстие вверху, ведущее на волю. Через некоторое время пещера опустела, лишь редкие звери висели под самым потолком, но и те забились в глубокие расщелины.

Освободив девушку от цепей, он вытащил её на свежий воздух. Сайин лежала без движения, бледная и холодная, не подавая никаких признаков жизни. Гэнта в отчаянии заплакал. Он тряс её, звал

Этим Гэнта и занялся. Он смазал свои пальцы слюной и осторожно проник ими в сокровенную пещерку Сайин. Когда Гэнта оказался внутри, ему показалось, что веки девушки едва заметно дрогнули. Ободренный этим, Гэнта начал уверенно двигать кистью, осторожно растягивая бархатные стенки. Сайин едва слышно застонала, на её бледных щеках проступил румянец. Гэнта ускорился. Он так усердно трудился, вкладывая в движения всю нежность и желание спасти девушку. Он вспомнил, что Удзи учил о том, что при подобном способе надо уделять внимание так же заветному бугорку. Когда Гэнта второй рукой осторожно его сжал, Сайин выгнулась, закричала и забилась в удовольствии. Она до того не знала мужчин, и никогда не ласкала себя. Потому, когда пришла в себя, то решила, что ее спас небожитель. Она припала к его груди и плакала от счастья и пережитого ужаса.

Потом они поняли, что ошиблись. Гэнта осознал, что Сайин не фея, а Сайин, что Гэнта лишь глупый писец. Но они так полюбились друг другу, что это уже мало их волновало. Они не знали, куда податься после нарушения закона. Оставался один выход, вернуться в родную деревню Сайин. Она была жутко бедной, зато там их точно никто бы не стал искать. Так они и поступили. Родня девушки приняла Гэнту враждебно, слишком он был не похож на местных мужчин, к тому же ничего не умел делать руками, кроме манипуляций с сокровенной пещерой и письма. Но вскоре поняли, какое сокровище им досталось. Дело в том, что Гэнта был единственным, кто умел читать и писать во всей округе. Вскоре к нему выстроилась целая очередь просителей, которым нужна была помощь в составлении документов и просьб. Гэнта не остановился на этом. Он открыл школу, где учил детей грамоте и даже помог нескольким сотням местных жителей сдать экзамены на должность чиновника. Благодаря Гэнте в эти темные земли пришел свет разума. Потому, местные жители до сих пор ему поклоняются. В царстве Тхунг, что возникло в этих землях после смуты, Гэнте возводят храмы и приносят в качестве даров разноцветные полоски бумаги.

Что касается Сайин, она не обрела того богатства, о котором мечтала. Однако стала самой богатой и уважаемой женщиной в округе. У нее со временем появился большой дом и прислуга. Когда до Сайин дошли новости, что Ни стала императрицей, в ее сердце больше не было зависти. Она искренне порадовалась за свою знакомую. А все потому, что летучие мыши успели выпить из нее всю скверну. После спасения из пещеры Сайин будто бы подменили. Она никогда в жизни больше не злословила, не проявляла коварства и двоедушия, была образцом добродетели. Сайин всю оставшуюся жизнь гордилась тем, что была знакома с самой госпожой Манаи. Мы знаем столь подробно историю того, что происходило в доме Киёмори, именно с ее слов. Одним из внуков Сайин был тот самый благородный муж Инцай. Он взялся писать жизнеописание госпожи Манаи, вдохновившись рассказами своей бабки.

Но вернемся в дом Киёмори. Пока несчастная Сайин томилась в темнице, ожидая своей страшной участи, Нинго, узнав об аресте, пришла в великое смятение. Господин Киёмори ждал четырёх девушек для последнего испытания, а одна из них исчезла. Поразмыслив, старая распорядительница решила не поднимать шума. Она велела разнести по дому слух, будто Сайин, оказавшись нечестной особой, стащила несколько серебрянных слитков и сбежала под покровом ночи. А на место беглянки Нинго тотчас назначила другую служанку по имени Мидзуэ. Она успешно прошла первые два этапа состязания, а в третьем лишь немного уступила Сайин в правильности ответов.

Что касается Ни, она, узнав о исчезновении Сайин поняла, что именно ее соперница украла платье. Она не была склонна к сплетням и слухам, потому новости о схваченной ведьме прошли мимо нее. Всю полноту произошедшего она восстановила для себя позже. А пока она тщательно напудрилась, сделала красивую прическу и посмотрела на себя в зеркало. Сквозь пудру проступала красная родинка, и она на мгновение вспомнила, как, будучи младше, досадовала на то, что не может скрыть эту злосчастную метку. И знак тенгуя на мгновение вспыхнул, как всегда происходило в важные моменты ее жизни.

И вот наутро, в день, назначенный господином Киёмори для последнего испытания, четыре девушки предстали пред очами старого советника. То были Ни, Мидзуэ и еще две девушки. Они по очереди шли к господину в том же зале, где проходило второе испытание. Только он в этот раз был чисто подметен и нарядно убран. Господин Киёмори с улыбкой смотрел на красоту и грацию служанок. Насколько мне известно, чрезмерная тяга старого вельможи к юным женщинам связана с одной историей, которая произошла с ним в детстве. В те времена он был третьим сыном в большой семье торговцев. С ранних лет помогал отцу, впрягаясь в двухколесную повозку с товарами. И в один такой день, идя по дороге в Хофу, мальчик встретил прекраснейшую женщину в черном шелковом платье. То была сама богиня Сукэмо, покровительница знаний и учености. Она приветливо подозвала мальчика и поцеловала его в лоб. С тех пор будущий господин Киёмори преисполнился великой мудрости, благодаря чему достиг вершин власти, став главным советником Акины. Но обратной стороной дара Сукэмо было то, что господин Киёмори всю жизнь искал женщину, чья красота хоть на волосок приближалась к увиденной им богине. Он был подобен пьянице, что не мог напиться и огромной глиняной бочкой вина.

Вот и сейчас его взгляд жадно ловил в лицах девушек хотя бы отблеск божественного совершенства, в их движениях хотя бы отдаленную грацию. Все три девушки были красивы, но слишком обычны. Но тут вышла последняя претендентка, Ни. Она даже в скромном одеянии сияла подобно полной луне среди россыпи тусклых звёзд. Её лицо было свежо, как утренний

Старый господин не мог отвести взгляда. Он велел девушке приблизиться, и когда Ни подошла, опустив глаза долу, он взял её за подбородок и приподнял её лицо. Глаза их встретились. И в тот миг господин Киёмори почувствовал, как в груди его вспыхнуло давно забытое пламя. Конечно, Ни тоже была далека от совершенства богини. Но она была самой совершенной из девушек, что господин Киёмори видел в свой долгой жизни. Старик встал и торжественно объявил победительницу, чувствуя, как ему тяжело дышать, и как горят огнем его чресла, будто у юнца.

Нинго обрадовалась, ее дочь наоборот, так сжала кулаки, что поранила ладони ногтями. Готовиться к приёму императора принялись с удвоенным рвением. Ни и Юки должны были встретить Шио у ворот. Нинго обучала их последним тонкостям церемониала. Юки была холодна и надменна, но Ни схватывала всё на лету.

Но за день до назначенного срока в доме Киёмори появился посланник императора. Он вручил господину Киёмори свиток с печатью. В нем сообщалось, что Шио вынужден отложить визит соболезнования по причине внезапного вторжения диких горцев с западных хребтов. Племя, которое называло себя «Сыны Лазурных Вершин», вторглось в долину. Жили они высоко в горах, куда не ступала нога имперского чиновника, и промышляли набегами на пограничные земли. Обычаи их были жестоки, а воины, как говорили, покрывали тела синей краской и пили кровь врагов из черепов. Ныне же, собрав многотысячное войско, они прорвали пограничные заставы и угрожали богатой провинции Тайфу. Император Шио, как доблестный полководец, лично выступил навстречу неприятелю, о чём и извещал бывшего советника.

Господин Киёмори весьма расстроился. Но мысли о новой служанке подсластили эту горькую пилюлю. Через несколько дней после отмены визита господин Киёмори позвал Нинго и велел назначить Ни прислуживать в его спальню. Нинго побледнела, но возразить не посмела. Она хорошо знала нрав господина и догадывалась, к чему приведёт это назначение.

Так Ни стала личной прислужницей старого вельможи. Она убирала его спальню, подавала утренний чай, поправляла подушки, зажигала светильники к ночи. Господин Киёмори наблюдал за ней исподлобья, и с каждым днём желание его разгоралось. Сначала он довольствовался тем, что смотрел, как она ходит, как склоняется над столиком, как сквозь платье угадываются черты ее тела. Потом он начал задерживать её дольше положенного, заговаривая о пустяках, расспрашивая о её жизни, о родителях. Ни отвечала учтиво, но коротко, ибо сама помнила о себе немного.

И вот однажды вечером, когда Ни поправляла постель, господин Киёмори приблизился к ней сзади и положил руки на талию. Девушка замерла, но не отпрянула. Она с ужасом почувствовала, как в нее упирается горячий мужской корень. На мгновение она вспомнила город Якши, пьяного Гоку, и рука сама потянулась к серебрянной шпильке в волосах. Она едва сдержала себя в этом порыве. Родинка на щеке пылала пламенем. Меж тем старый господин лихорадочно шептал ей похвалы, говорил, что удостоит ее великой чести разделить с ним ложе. Ни мягко, но твёрдо высвободилась из его объятий. Она опустилась на колени и, не поднимая глаз, произнесла тихим, но ясным голосом, что она всего лишь служанка, а он господин, и подобное недостойно его седин и положения. Если он желает утех, пусть прикажет распорядительнице выбрать ему наложницу.

Господин Киёмори не рассердился. Напротив, отказ лишь распалил его. Он много лет не встречал женщины, которая сказала бы ему «нет». Все наложницы и служанки сами бросались ему в обьятия. А эта девушка с красной родинкой на щеке устояла. И старый вельможа понял, что не желает ни наложницы, ни мимолётной утехи. Он желает обладать ею по праву и навсегда.

Спустя неделю Нинго вызвала Ни к себе. В комнате распорядительницы, помимо самой Нинго, сидела её дочь Юки, чьё лицо было бледно от едва сдерживаемой злобы. Нинго, тщательно подбирая слова, объявила Ни, что господин Киёмори, тронутый её усердием, скромностью и красотой, вознамерился взять её в жёны. Это было неслыханное возвышение для простой служанки, почти небывалое. Ни онемела от такого известия. Она вспомнила холодные руки старика на своей талии, его горячее дыхание, его настойчивость. Сердце её сжалось от отвращения и страха. Но тут, как это часто бывало в минуты сомнения, красная родинка на её щеке вспыхнула жаром. И вместе с этим жаром пришло ясное, неоспоримое чувство: она должна согласиться. Она низко поклонилась Нинго и тихо произнесла, что принимает честь с благодарностью.

В доме Киёмори начались приготовления к свадьбе. Господин велел не мешкать и назначить церемонию на ближайший счастливый день. Жрец храма Небесного Порядка, щедро одарённый серебром, объявил, что такой день наступит уже через три луны. Но старый вельможа не желал ждать и трёх дней. Он пригрозил жрецу, и тот, побледнев, быстро пересчитал фазы луны и расположение звёзд, после чего объявил, что ошибся в подсчётах, и самый благоприятный день — завтрашний.

Свадьбу сыграли скромно, но с соблюдением всех обрядов. Господин Киёмори облачился в парадный халат с золотым шитьём, Ни надела красное с золотом свадебное платье, какое подобало невесте из знатного рода. Голову её украсил тяжёлый убор из чёрного лака с золотыми цаплями, какие носили жёны советников. Лицо её было густо напудрено, брови выщипаны и нарисованы заново высокими полумесяцами, а губы накрашены ярко-красной помадой.

Церемония прошла в главной зале дома, где некогда госпожа Киёмори принимала гостей. Вместо покойной супруги у алтаря сидела Нинго, исполняя роль посажёной матери. Юки прислуживала с застывшим, будто вырезанным из дерева, лицом. Жрица зажгла благовония и прочитала молитвы, соединяющие двух людей перед ликом богини Туимы.

После всех церемоний и пира супругов сопроводили в опочивальню. Служанки застелили ложе алыми простынями, зажгли ароматные светильники. Господин Киёмори, предвкушая ночь любви, приказал подать вина и закусок. Он пил много, больше обычного, и громко смеялся, рассказывая о своей молодости, о встречах с императорами, о битвах и заговорах. Ни сидела рядом, поджав колени, и молча слушала, изредка подливая ему вина. Наконец, муж велел ей раздеться. Ни с замирающим сердцем стала избавляться от платья. Она предстала перед стариком полностью обнаженная.

Луна, пробиваясь сквозь окна, серебрила её тело, и казалось, что сама богиня луны сошла на землю, чтобы явить смертным образец небесного совершенства. Груди Ни были подобны двум молодым персикам, только начавшим наливаться соком. Талия её была тонка, словно стебель бамбука,

Господин Киёмори смотрел, не в силах вымолвить ни слова. Его старческие глаза, видевшие на своём веку множество женщин, сейчас были широко раскрыты, будто он узрел чудо. Чаша с горячим вином выпала из его ослабевшей руки, опрокинувшись на алые простыни, но он не замечал этого. В ушах его зашумело, в груди заколотилось сердце. Перед ним стояла уже сама богиня Сукэмо. Всё та же благородная осанка, те же лучистые очи, тот же неземной свет, исходивший от её тела. Только теперь она была не в чёрном шёлковом платье, а обнажённая, как сама истина, и прекрасная, как утренняя заря над горой Нийпо.

Господин Киёмори хотел протянуть руку, чтобы коснуться богини, но не смог. Хотел произнести слова любви и благодарности, но язык его онемел. Сердце его, переполненное восторгом, страстью и давлением долгих лет, в которых он искал и не находил, наконец не выдержало. Оно дрогнуло, словно лист на ветру, и остановилось.

Старый вельможа издал тихий вздох, похожий на тот, что издаёт ребёнок в колыбели, когда видит сладкий сон, и замер. Он так и не коснулся своей юной жены, не совершил супружеского долга, не осквернил её своим дряхлым телом. Глаза его остались открытыми, и в них, даже после того, как жизнь угасла, застыло выражение блаженного изумления.

Ни, не сразу поняв, что произошло, подошла ближе и коснулась его плеча. Тело старика было ещё тёплым, но дыхания не было. Она приложила ухо к его груди, сердце не билось. Тогда она поняла, что стала вдовой, даже не успев стать женой.

И тут, глядя на бездыханное тело старого господина, на его открытые глаза, застывшие в вечном изумлении, она вдруг вспомнила. Лес, хижину, старика отшельника по имени Бон, который приютил её на ночь. И свой удар, роковой удар шпилькой, когда она, приняв его за врага, вонзила серебро в его шею. И Ни, забывшая тогда всё от поцелуя лисы, сейчас, спустя столько дней и событий, вспомнила.

Вспомнила она и Лисью Школу, и Госпожу Мягкие Лапки, и подруг — Хитрые Глазки, Пушистую Прелесть, Проворную Охотницу, Фыркающую Насмешницу. Вспомнила, как смотрела сквозь волшебное зеркало на обнажённого императора с волосами цвета закатного солнца. Вспомнила своё имя и всю прочую жизнь. Заклятие Фыркающей Насмешницы, что до того шло трещинами, окончательно рухнуло, освобождая поток памяти.

Ни зарыдала. Не только над старым Киёмори, который умер от избытка чувств, так и не коснувшись её, но и своей прошлой жизнью, стёртой, но теперь возвращённой. Она вытерла слёзы, оделась и вышла из опочивальни с видом скорбящей вдовы.

В доме началась суета. Старший сын господина Киёмори, мужчина средних лет, суровый и деловитый, прибыл на следующее утро. Он не выказал ни печали, ни злости, лишь холодно осведомился у Нинго о причинах смерти отца. Узнав, что старый вельможа скончался во время первой брачной ночи, не прикоснувшись к молодой жене, новый господин лишь пожал плечами. Он объявил, что не намерен оспаривать завещание, но и оставлять Ни наследницей всего состояния не будет. Он позволил Ни оставаться в доме в качестве вдовы, ей выделили небольшие покои в северном крыле, скромное содержание и одну служанку. Ни благодарно поклонилась, ибо не желала ничего, кроме покоя и времени, чтобы обдумать, как теперь исполнить своё предназначение.

Не прошло и нескольких дней после похорон господина Киёмори, как в ворота дома постучал гонец. Он принёс радостную весть: император Шио разбил полчища «Сынов Лазурных Вершин» в трёх сражениях, обратил их в бегство и возвращался в столицу с победой. Он весьма опечалился, узнав, что вслед за госпожой Киёмори, ушел и ее муж. Император изъявил желание лично посетить дом и выразить соболезнования вдове.

Ни готовилась к этой встрече с трепетом, какого не испытывала никогда в жизни. Она надела скромное траурное платье, заколола волосы серебряными шпильками и сидела в отведённых ей покоях, не в силах найти себе места. И вот, когда ударил гонг, возвещающий о прибытии императора, Ни почувствовала, как сердце её остановилось, а потом забилось с такой силой, что, казалось, грудь разорвётся. Её провели в залу для приёмов, где уже собрались домочадцы. Она опустилась на колени в стороне, как подобает вдове, и подняла глаза.

В зал вошел высокий статный мужчина в золотом халате, с лицом, подобным тигриному. Он был именно таким, как в том видении сквозь волшебное зеркало. У Ни перехватило дыхание. Она чувствовала, как её тело наполняется жаром, как немеют колени, как слёзы сами собой выступают на глазах. Это был не страх и не почтительность перед величием. Это была любовь с первого взгляда, та самая, о которой слагают стихи и песни, которую воспевают мудрецы и отрицают недостойные мужи, вроде Мудзина. Ни поняла, что ни один мужчина на свете не будет ей дороже этого.

Шио, произнеся положенные слова соболезнования новому господину Киёмори и прочим домочадцам, осведомился о вдове своего бывшего наставника. Ему указали на Ни. Император подошёл, и когда их глаза встретились, на его лице отразилось удивление, он узнал её. Ту самую таинственную девушку, что подглядывала за ним в зеркале, будучи в покоях лисы. Ту, чей образ не давал ему покоя многие ночи.

Он велел всем покинуть залу, желая говорить с вдовой наедине. Когда они остались одни, Ни, собрав всё своё мужество, рассказала ему всё без утайки. О проклятии матери, о своём рождении от носа тенгуя, о Лисьей Школе, о Госпоже Мягкие Лапки, о заговоре с целью убить императора, о своей любви, увиденной в зеркале, о побеге, о поцелуе забвения, о доме Киёмори, о смерти старого господина и, наконец, о возвращении памяти у его бездыханного тела. Она говорила тихо, но твёрдо, и слёзы текли по её щекам, но голос не дрожал.

Шио слушал, не перебивая. Лицо его было сурово, но в глазах горел огонь. Когда Ни замолчала, он долго сидел, погружённый в раздумья, а потом велел позвать начальника своей охраны и нескольких монахов-заклинателей, коим доверял безгранично. Той же ночью отряд всадников и монахов отправился в лес Оемон, к тому месту, где, по словам Ни, находилась Лисья Школа. Искали они три дня и три

Шио, получив этот доклад, не удивился. Лисы были хитры и осторожны. Но он велел продолжить расследование: расспросить жителей окрестных деревень, не видели ли они странных женщин с хвостами, не пропадали ли мужчины в тех местах. Все эти свидетельства складывались в одну картину, и Шио, который не верил в случайности, понял, что Ни говорила правду. Император был поражён, не столько коварством своей тётушки, лисы Госпожи Мягкие Лапки, сколько тем, что эта юная девушка, рискуя жизнью, преодолев столько препятствий, забыв всё и вновь обретя память, сумела донести до него весть об опасности.

Вскоре Ни пришло новое послание от императора. Он объявил, что как только закончится траур по господину Киёмори, ей надлежит явиться в Красный дворец, чтобы стать его наложницей. Ни опустила голову, пряча улыбку. Сердце её пело, хотя внешне она сохраняла скромность и смирение, как и подобало вдове, не прошедшей и месяца после смерти мужа.

Так госпожа Манаи, пройдя сквозь проклятия, сражения, обманы, потери и обретения, наконец вступила на путь, который привёл её в Красный Дворец. Туда, где ей суждено было стать величайшей из императриц, матерью трёх императоров и Хранительницей Юга. Но об этом, а также о том, как отнеслись к новой наложнице прочие обитательницы гарема и какие испытания ожидали её в стенах императорского дворца, я расскажу в следующей главе.

Глава 8. Схождение госпожи Манаи

Имянаречение. Великая дрожь истинной любви. Нечестивый обряд. Господин Нефритовый Панцирь. Нелепый слух.

В прошлой главе я поведал о том, как госпожа Манаи, тогда ещё носившая имя Ни, стала женой старого советника Киёмори, но так и не вкусила супружеского ложа, ибо почтенный старец скончался от избытка чувств при виде её наготы. Овдовев, она привлекла внимание самого императора Шио, который, выслушав её исповедь о кознях лисы Госпожи Мягкие Лапки, пригласил её в Красный дворец в качестве наложницы. Ныне же я расскажу, как Ни ступила на священную землю императорского дворца, и какие чудеса и ужасы её там ожидали.

В назначенный день, когда траур по господину Киёмори подошёл к концу, за Ни прислали закрытый паланкин с гербом в виде красного феникса. Двое дюжих носильщиков бесшумно пронесли её по мосту через Уйми. Красный дворец, как и положено, был на ее южном берегу. Ни вышла из паланкина, и сердце её забилось чаще. Её встретил привратник-евнух с гладко выбритым лицом, одетый в парчовую безрукавку. Он провёл её через трое ворот, каждые из которых охраняли воины с гуандами, и наконец ввёл в просторный внутренний двор, где росли карликовые сосны и журчал ручей, пущенный по особым желобам. На каменных ступенях главного здания стоял молодой человек удивительной красоты. На вид ему нельзя было дать более двадцати лет, хотя в глазах его читалась глубокая, не по годам мудрая печаль. Одет он был в халат с вышитыми золотыми облаками, на поясе висела нефритовая подвеска в виде рыбы. Это и был главный распорядитель Красного дворца, господин Урангон, который некогда был личным слугой Шио по имени Рю.

Ни опустила глаза долу, но краем взора успела разглядеть его тонкие черты, бледную, почти прозрачную кожу и губы, изогнутые в вежливой, но отстранённой улыбке. Урангон приветствовал Ни от лица всего Красного дворца и назвал себя, пояснив, что отныне он будет её наставником и распорядителем на всё время, что она проведёт в этих стенах. С этими словами он повернулся и пошёл вперёд лёгкой, почти летящей походкой, а Ни двинулась следом, стараясь не отставать.

Коридоры дворца были отделаны красным лаком, на стенах висели свитки с изображениями райских птиц и цветущих деревьев. Из-за ширм доносился приглушённый смех, стук игральных костей. Пока они шли, господин Урангон, не оборачиваясь, рассказывал об устройстве гарема. Он пояснил, что здесь двадцать четыре покоя, в каждом из которых живёт одна из наложниц императора, а её покой будет двадцать пятым, приготовленным особо по распоряжению самого Шио. Ни удивилась, полагая, что новую наложницу поселят в самом дальнем углу, но господин Урангон привёл её к небольшому отдельно стоящему павильону, соединённому с основным зданием крытой галереей. Там Ни и предстояло жить. Служанок обещали приставить завтра, а на сегодня велели отдыхать.

Вот так совершенно была устроена жизнь в Красном дворце во времена Шио. Правил было немного, но они были строги. Первое: ни одна наложница не смеет покидать Красный дворец без личного разрешения императора. Второе: все наложницы равны перед законом гарема, независимо от их происхождения. Третье: ссоры, склоки, порча имущества и отравление соперниц караются изгнанием в монастырь или, в особо тяжких случаях, передачей в руки имперского судьи. Четвёртое: визиты императора планируются астрологами и главным евнухом, а о назначенном дне наложницу извещают загодя, и в этот день её омывают, надушивают, одевают и приводят в порядок согласно древним ритуалам.

Пятое, самое удивительное для нынешних времен: если император не посещал наложницу более трёх лун, она имела право подать прошение о переводе в другую часть дворца или об увольнении со службы с выплатой годового содержания. В наше время неправедные правители смотрят на наложниц, как на красивые игрушки, но в самом деле, эти достойные женщины находятся на важнейшей из служб. Они должны приносить императору наследников. Или же просто его радовать, облегчая тяжелейшую ношу на плечах Небесного наместника. И это служение не стоит преуменьшать и тем более кощунственно над ним насмехаться. Как говорил великий Акина, благословенный отец Шио: «Радость и наслаждение — два столпа процветания государства».

На следующее утро Ни привели в Зал Яшмовой Радости — специальное помещение, где проходили торжественные церемонии. Посреди залы стоял жертвенник с курильницей, из которой вился ароматный дым. Вокруг на циновках сидели главные советники императора, верховный жрец храма Небесного Порядка, прочие наложницы, а также сам император, восседавший на небольшом возвышении, покрытом тигровой шкурой. Рядом с ним восседала его жена-императрица, госпожа

Шио встал, подошёл к Ни, взял её за подбородок, поднимая лицо. Их глаза встретились, и снова Ни почувствовала, как в груди разгорается жар. Император громко произнёс, так чтобы слышали все, что отныне она будет зваться Манаи, что означает «Рассеивающая тьму». Ибо она, подобно утренней заре, что гонит прочь ночные страхи, явилась издалека, развеяла козни злых духов и коснулась его сердца, обещая свет там, где прежде была лишь тьма.

Ни, вернее, теперь Манаи, поклонилась до земли. В зале зашептались: имя было необычным, слишком сильным и воинственным для наложницы. Обычно им давали имена вроде «Нежная Весна» или «Ароматная Слива». Но Шио был твёрд в своём решении. Немудрено, это имя пришло ему во сне накануне. В этом видении император узрел, как облака на небе поменяли форму и приняли вид иероглифов, что составили новое имя его наложницы. Жрец записал его в золотую книгу, окропил Манаи священной росой, что источают золотые цикады, и объявил церемонию завершённой.

Астрологи, получив богатые дары, вычислили ближайший благоприятный день для соития императора с новой наложницей. Им оказался день Белого Тигра, через две луны после церемонии имянаречения. Госпожа Манаи считала каждый час, дрожа от нетерпения. Ей проводили уроки этикета, игры на музыкальных инструментах, но в этом не было нужды, она прекрасно знала все, что нужно, после Лисьей школы.

Наконец, назначенный день настал. Утром Манаи разбудили затемно. Служанки отвели её в особую баню, называемую «Источником Благодатного Дождя». Там её мыли не один и не два, а целых три раза. Сначала тёплой водой с солью, чтобы очистить кожу. Затем горячей водой с лепестками хризантемы, чтобы открыть поры. Затем холодной водой с мятой, чтобы закрыть их и придать коже упругость.

После бани Манаи умастили тело ароматным маслом из цветов апельсина, смешанным с каплей мускуса, это надежнейший способ разжечь желание даже у старика. Волосы её расчесали до блеска и заплели в три косы, которые уложили вокруг головы, наподобие короны. Губы накрасили соком ягод годзи, а на щёки нанесли румяна.

Шио ждал Манаи, сидя на краю ложа. Волосы его, цвета закатного солнца, были распущены и падали на плечи. При виде вошедшей Манаи он поднялся, подошёл к ней и собственноручно снял с неё накидку из перьев голубой цапли. Манаи стояла перед ним обнажённая, в одной лишь вуали из прозрачной ткани, которая, впрочем, скрывала не больше, чем утренний туман скрывает горы. Император сказал, что она прекрасна, а Манаи ответила, что он её господин и её сердце, опуская глаза, хотя красная родинка на её щеке уже начинала пульсировать жаром.

Император подхватил её на руки бережно, словно сосуд с драгоценной жидкостью, и опустил на ложе. Затем он опустил занавеси, и свечи в комнате, подхваченные сквозняком, затрепетали. Что происходило за занавесями, я не буду описывать подробно, ибо, как говорил чистый Инцай, «Истинное слияние сердец не терпит глаз посторонних». Скажу лишь, что Шио почти не уступал отцу в искусстве любви. Он был нежен и настойчив, словно весенний ручей, пробивающий себе путь сквозь камни. Его жезл был одновременно тверд и мягок на ощупь, как бархат. Манаи, хоть и была девственна, не почувствовала даже легкой боли, когда благословенный стебель Шио раскрыл створки ее раковины.

Как только их тела соединились, Манаи почувствовала, что красная родинка на её щеке стала горячей, а после и вовсе начала светиться. Сначала тускло-красным, потом ярко-пунцовым, а потом ослепительно-белым, словно кусок угля в кузнечном горне. Этот свет проник в её жилы, разлился по всему телу и хлынул из её лона прямо в императора.

И тут раздался лёгкий толчок, прошедший по полу покоев. Манаи, поглощённая происходящим, не заметила его, но Шио на мгновение замер. Затем толчок повторился с большей силой. Свечи на стенах заколебались, одна из них упала, но, к счастью, угодила в медную чашу с водой. В это время в соседней комнате евнухи, которые дежурили возле покоев императора, недоумённо переглядывались. Младший, по имени Нан, спросил старшего, не землетрясение ли это. Старший, хотя голос его дрожал, ответил, что в Ситае никогда не бывает землетрясений.

Третий толчок был таким сильным, что с потолка посыпалась побелка, а одна из балок жалобно скрипнула. В этот самый момент Манаи, чьё тело уже пылало огнём, достигла пика наслаждения. И вместе с её криком, который, как потом шептались слуги, был похож на рёв тигра, перемешанный с треском горящего леса, по дворцу прошла такая дрожь, что со стен попадали живописные свитки, бронзовые курильницы опрокинулись, рассыпая по полу горячий пепел, а в соседних покоях наложницы вскочили с постелей с воплями, что наступил конец света, или что лисы прорвали защиту.

В тот же миг погасли все светильники. Не только в покоях императора, но во всём Красном дворце, во всём Ситае. Никто не мог понять, почему. Масло в лампадах было свежим, фитили ровно подстрижены, а ветра не было. Словно кто-то невидимой гигантской рукой задул всё сразу. Главный евнух Урангон, который по долгу службы находился неподалёку, услышав грохот и крики, бросился к императорским покоям. Но дверь была заперта изнутри, а за ней раздавались такие звуки, что даже видавший виды распорядитель замер в смущении.

Меж тем дрожь не утихала. В подземных кладовых дворца затряслись глиняные кувшины с вином, несколько из них упали и разбились, и драгоценное выдержанное вино, которое хранили ещё со времён императора Икайры, растеклось по полу. Подвалы наполнились пьяным хмельным духом, от которого у крыс, обитавших там, начались видения, и они принялись плясать на задних лапах, изображая придворных танцовщиц.

На кухне Красного дворца повара, готовившие ужин к возвращению императора, в панике попадали с табуретов. Один из них, старый мастер Хо, уронил огромный котёл с супом из рыбьих плавников, который варился три дня. В конюшнях императорские кони заржали и начали бить копытами. Более того, даже в дальних провинциях в тот день наблюдали удивительные вещи. Например, в Рюккае на небе сражались два дракона, это сопровождалось ярким пятицветным сиянием. Близ города Якши море разволновалось и выбросило на берег удивительную рыбу с человеческим лицом.

Господин Урангон, наконец, осмелился постучать в дверь. Шио

О событиях той ночи в Красном Дворце до сих пор ходит множество противоречивых толкований. Благочестивые мужи, опираясь на записи придворных астрологов, именуют произошедшее «Великой Дрожью Истинной Любви». Некоторые недостойные языки, впрочем, смеют говорить, что это было не что иное, как проявление древнего проклятия, наложенного на род Шио его собственной тёткой, лисой-оборотнем по прозванию Госпожа Мягкие Лапки. Но я, следуя заветам достопочтенного Удзи, отвергаю пустые домыслы и опираюсь лишь на свидетельства тех, кто сохранил чистоту сердца.

Однако не все обитательницы Красного Дворца встретили это событие с подобающим смирением. Более всех была разгневана госпожа Анки, официальная супруга императора, носительница титула Небесной Вдовы и Хранительницы Внутреннего Порядка. Гнев её был столь велик, что даже воздух в её покоях, как рассказывали служанки, сделался тяжёлым и горьким, словно настой из полыни и желчи. Особенно ее злило название события, и ее можно было понять.

Здесь уместно сделать небольшое отступление, дабы прояснить положение госпожи Анки во время описываемых событий. Она прибыла в Красный дворец в качестве самой юной наложницы великого императора Акины. Она была старше Шио всего на три года. После безвременной кончины Акины, вызванной, как известно, персиковой косточкой в ночь рождения будущей госпожи Манаи, Анки осталась жить в своих покоях во дворце в качестве вдовы и названной матери юного Шио. Так продолжалось несколько лет. Шио часто навещал её под предлогом сыновнего почтения: советовался о делах, жаловался на козни вельмож, пил с ней чай и обсуждал стихи. Однако, как писал Инцай, «огонь, прикрытый золой, ждёт лишь дуновения ветра». В одну из ночей, когда во дворце случился великий переполох из-за того, что одна из наложниц обнаружила крысу в покоях, и вся стража и прислуга бегали, будто при пожаре, Шио и Анки остались в её покоях совершенно одни. Свечи дрожали, благовония источали аромат, способный разжечь даже каменные чресла. Они долго смотрели друг на друга, ибо слова были излишни. И тогда, повинуясь зову крови и сердца, они предались любви.

Наутро Шио, не побоявшись ответственности, открыто признал её своей наложницей, хотя это и нарушало древние правила. Позднее, поскольку Анки проявила себя мудрой советчицей и верным другом, император возвысил её, взяв в законные жёны. Сие решение вызвало большое недовольство при дворе, однако никто не посмел перечить воле Сына Неба. Злые языки, которые давно пора прижечь каленым железом, утверждают, что Шио таким образом оперся на древний род, из которого происходила Анки. Действительно, после этого он отправил господина Киёмиори в почетную отставку, возвысив дядю Анки, господина Канэсаки. Но, как вы сами знаете, последний действительно был мудр, и его советы способствовали великому процветанию государства.

Тем не менее брак этот не принёс Шио наследника. Впрочем, и все прочие наложницы до сих пор оставались бесплодны. И здесь вновь следует вспомнить о проклятии бесплодия, наложенном на род Шио его теткой, лисой Госпожой Мягкие Лапки. Но именно эти обстоятельства заставили госпожу Анки бояться за свое положение и столь сильно ревновать к новой наложнице. Госпожа Анки, узнав о ночном сотрясении и о том, как новая наложница Манаи заставила содрогнуться сам дворец, пришла в ярость, сравнимую лишь с гневом раненой тигрицы. Она видела в Манаи не просто соперницу, но угрозу своему положению, ибо красота и сила новой обитательницы Красного Дворца затмевали всех прочих, подобно тому, как полная луна затмевает бледные звёзды. Анки призвала к себе евнухов и распорядительниц. Она повелела усилить надзор за покоями Манаи, опасаясь, что та, обладая тайной силой, сумеет окончательно пленить сердце императора и оттеснить её саму на второй план.

Однако, как учил достопочтенный Удзи, «Бессильный гнев — удел глупцов, мудрый же ищет пути там, где другие видят лишь стены». И госпожа Анки, несмотря на всю свою ярость, была женщиной умной. Она понимала, что открыто выступить против той, кто заставил содрогнуться императорское ложе, значило бы навлечь на себя гнев Шио. Потому она начала плести тонкую паутину интриг, подобно паучихе, что терпеливо ждёт в центре своей сети. Сначала были мелкие уколы: якобы случайно пролитое вино на платье Манаи, исчезнувшая шпилька для волос, нерасторопная прислуга, что приносила остывший чай. Но всё это разбивалось о спокойствие новой наложницы, которая либо не замечала оскорблений, либо отвечала на них с такой кротостью и достоинством, что хула обращалась в похвалу. Прочие наложницы, поначалу невзлюбившие новенькую, постепенно проникались к ней уважением, ибо она никого не обходила ласковым словом и никогда не возвышала голос.

Но чем больше стараний прилагала Анки, тем сильнее Шио привязывался к Манаи. Он стал проводить с ней ночи, когда по расписанию астрологов должен был посещать других. Он дарил ей редкие подарки и постоянно искал её общества, забывая о прочих обитательницах гарема. И вот, когда Шио снова оказал великую честь Манаи, посетив ее ночью, Анки сидела в своих покоях в полном отчаянии. И тут в дальнем углу, где обычно стоял треножник для благовоний, она заметила странное золотистое мерцание. Приблизившись, госпожа увидела небольшую золотую лягушку, сидевшую на каменном полу и смотревшую на неё блестящими глазами. Анки, поражённая таким знамением, уже хотела позвать служанок и стражу, дабы изгнать ее. В Красном дворце до сих пор ходили легенды о покушении Шио на своего благословенного отца и о том, как он искупил вину, поймав свою злокозненную тетку. Внутри дворца до сих пор действовал циркуляр, гласивший: «Всякий увидевший золотую лягушку должен немедля сообщить об этом господину Урангону».

Но лягушка внезапно заговорила мягким и вкрадчивым голосом. Лягушка убедила Анки выслушать её, сказав, что явилась не с враждебными намерениями, а с предложением помощи. Новая наложница Манаи, утверждала она, является её личным заклятым врагом. Госпожа Мягкие Лапки желала лишь одного: устранить эту угрозу,

Лягушка поведала о древнем обряде, известном ещё во времена, когда на небе не было звезд и описанном в нечестивом трактате «Ядовитые зубы змея Ше». Надлежит взять волос из покоев соперницы, желательно тот, что остался после недавнего посещения императора. Волос этот следует в полночь обернуть в шёлк, смоченный кровью слепой курицы, зашить в мешочек из кожи змеи, а затем семь раз обнести вокруг курильницы, в которой горят благовония и сушёные языки ящериц, произнося при этом тайные слова призывания духов нижнего мира. После этого мешочек надо бросить в огонь, смешанный с солью и пеплом от сожжённого траурного одеяния, и ждать, пока пламя не поглотит его полностью. Тогда сила проклятия обрушится на того, чья сущность ближе всего связана с волосом, и соперница будет повержена. Как вы понимаете, я не в полной мере привожу, а кое-где искажаю описание нечестивого обряда, поскольку не желаю его распространять среди тех недостойных, что ищут в книгах рецепты для осуществления темных замыслов. Однажды мне попался отрывок из этого трактата, и я использовал его вместо палочки для подтирания, а затем сжег. Всем, кому попадется «Ядовитые зубы змея Ше», советую поступать так же!

На следующее утро после очередного ночного посещения императора Шио покоев Манаи Анки тайно послала верную служанку в те самые покои. Служанка вернулась с несколькими волосами: среди них были длинные чёрные и блестящие, принадлежащие Манаи, и рыжие, цвета закатного солнца, явно оставленные императором. Анки, дрожа от нетерпения, выбрала черный и кудрявый волос, сочтя его наиболее подходящим для обряда.

В ту же полночь, заперев двери и отослав всех служанок, Анки совершила ритуал в точности, как было указано. Воздух в покоях сделался тяжёлым, пламя в курильнице приобрело зловещий зеленоватый оттенок. Когда мешочек с волосом попал в огонь, раздался тихий треск, и по комнате пронёсся холодный ветер, хотя окна были плотно закрыты.

Госпожа Анки, обуреваемая смесью страха и злорадного торжества, впилась взглядом в пляшущее пламя, ожидая, что вот-вот её соперница рухнет замертво где-то в своих покоях.

Однако в эту самую минуту в противоположном крыле Красного дворца, в личных покоях императора, случилось нечто ужасное. Когда Анки завершила свой нечестивый обряд, Шио внезапно открыл глаза. Его пронзила острая невыносимая боль в нижней части живота, там, где сокрыт источник мужской силы. Тело свела страшная судорога, словно невидимая рука сжала его внутренности в кулак. Он упал с ложа, опрокинув бронзовый светильник, и забился в конвульсиях на холодном каменном полу, царапая ногтями плиты.

Почему же так произошло? Разгадка весьма проста: волос, что использовала злокозненная императрица, на самом деле принадлежал Шио. На голове императора волосы были рыжими, но в нижней части тела, где находился благословенный мужской корень, черными. Госпожа Анки была слишком невнимательна, никогда не обращала на это внимания, и теперь расплачивалась вдвойне, как за свое коварство, так и за глупость.

Пока Урангон, подхватив полы халата, бежал по красным лакированным коридорам, Шио отошел к Девяти источникам. Он умер в одиночестве на руках у перепуганного начальника стражи, который не знал, что делать, и как спасти повелителя. Урангон, ворвавшись в покои, застал уже бездыханное тело. Великий император, надежда и опора Срединной империи, лежал ничком на полу, а вокруг расползалась лужица чёрной жидкости, источавшей отвратительный запах.

В это же время в покоях Манаи, находившихся неподалёку, раздался тревожный крик. Госпожа Манаи, чья красная родинка внезапно вспыхнула жгучей болью, вскочила с постели, накинула халат и, не обращая внимания на переполошившихся служанок, бросилась туда, откуда слышались голоса. Она бежала босиком по холодному полу, и её длинные чёрные волосы развевались за спиной, подобно знамени.

Она вбежала в императорские покои одновременно с тем, как Урангон, опустившись на колени, пытался приложить ухо к груди Шио. Увидев безжизненное тело, Манаи издала душераздирающий вопль, упала на колени рядом с императором и прижала его голову к своей груди. Слёзы градом катились по её щекам, смешиваясь с кровью, что выступила из разодранных в отчаянии губ.

Урангон, сохраняя внешнее спокойствие, но с побелевшим лицом, обратился к начальнику стражи с вопросом, не видел ли тот посторонних или не слышал ли чего подозрительного. Тот, трясясь от страха, ответил, что никого не было, император вошёл в покои один, а спустя некоторое время раздался крик. Тогда Урангон приказал немедленно запечатать все входы и выходы из Красного дворца, никого не выпускать и никого не впускать, а также послать гонцов за главным лекарем и верховным жрецом. Но в глубине души он уже понимал: здесь не обошлось без колдовства.

Госпожа Манаи, вглядываясь в мертвенно-бледное лицо возлюбленного, чувствовала, как рассудок её застилает красная пелена. Отчаяние сменялось гневом, гнев — решимостью. Она вспомнила уроки Госпожи Мягкие Лапки, те, что были предназначены для самых способных учениц и не значились в общих свитках. Ей было известно, что смертный, чья воля крепка, как горный хрусталь, а любовь чиста, как родник, способен пройти по тропе, ведущей к Девяти источникам, и вернуть угасшую душу. Это называлось «Путь сквозь девять преград», древнее искусство, оставленное людям ещё до того, как первый император установил небесный порядок.

Она тихонько отозвала Урангона в сторону и голосом, не терпящим возражений, изложила свой замысел. Главный евнух, знавший о сверхъестественных способностях Манаи, лишь побледнел и, не задавая лишних вопросов, согласился помочь. Он понимал, что иного пути нет, а если госпожа в своём решении тверда, то ни боги, ни демоны её не остановят.

Вскоре евнухи принесли все необходимое, в числе прочего большое бронзовое зеркало. Госпожа Манаи велела положить его на пол изголовьем к северу, а тело императора — к югу, так, чтобы лунный свет, пробивающийся сквозь окно, падал на полированную бронзу. Затем она попросила Урангона зажечь семь светильников, расставленных по кругу, и наполнить их маслом, смешанным с высушенной травой бэйду, дабы её сон был глубок и непроницаем для посторонних духов. Сама же, облачившись в белое платье, какое носят усопшие, легла на циновку прямо перед зеркалом, опустив голову на его холодную поверхность.

Тотчас полированная бронза подёрнулась рябью, словно вода в пруду, и госпожа Манаи почувствовала, как веки её тяжелеют. Красная родинка на её щеке вновь вспыхнула, но теперь её свет был не багрово-красным, а тусклым, похожим на пламя погребального факела.

Она очнулась стоящей на ногах, хотя мгновение назад лежала. Вокруг царил полумрак, похожий на тот, что бывает в пещерах глубоко под землёй, куда солнце никогда не заглядывает. Своды были каменными, с них свисали окаменевшие зубы дракона. Пол устилал мелкий песок, перемешанный с золой.

В центре пещеры били из-под земли девять источников. Вода в них была не прозрачной, а молочно-белой, и каждый источник бурлил по-своему: один тихо и ровно, другой — с грохотом, третий — с шипением, четвёртый издавал звуки, похожие на женский плач, пятый — на старческий кашель. Некоторые источники дымились, другие, напротив, источали холод, от которого у госпожи Манаи побежали мурашки по коже.

Вокруг источников, на почтительном расстоянии, на задних лапах важно расхаживали огромные черепахи. Каждая была ростом с человека, а то и выше. Панцири их были покрыты письменами, которые светились тусклым зелёным светом. Черепахи не обращали внимания на пришелицу, занятые своим делом: они то и дело опускали головы в источники и выуживали оттуда маленькие жемчужины, которые складывали в большие глиняные кувшины, стоявшие вдоль стен. Некоторые черепахи, те, что были поменьше, толкали перед собой тележки, наполненные жемчугом, и куда-то их увозили в глубь пещеры.

Как вы знаете, на дне каждого источника лежат те самые жемчужины жизни, о которых учил достопочтенный Удзи. Здесь, в подземном царстве, они очищаются от грехов и пороков, постепенно набирая прозрачность. Этот процесс мог длиться тысячи лет, и лишь когда жемчужина становилась совершенно чистой, душа возвращалась в мир живых, вселяясь в новое тело.

Госпожа Манаи, пройдя вдоль одного из тёмных коридоров, расширяющихся в сторону основного зала, увидела эту очередь. Она тянулась насколько хватало глаз, уходя во тьму. В ней стояли люди, похожие на тени. Они не разговаривали, не переглядывались, не толкались. Единственное, что их, казалось, волновало, это небольшие жемчужины, которые каждый из них сжимал в руке. Некоторые бережно прижимали их к груди, другие нервно перекатывали между пальцами, третьи смотрели на них с такой тоской, что даже у бесстрашной героини сжималось сердце.

Идя вдоль очереди, госпожа Манаи увидела старого господина Киёмори, а чуть дальше и его жену. Она окликнула их, но те даже не посмотрели в ее сторону. Их темные призрачные лица были обращены к их собственным жемчужинам. Это неудивительно, в царстве Девяти источников души лишены памяти о земной жизни, поглощённые лишь одним — ожиданием очищения.

Госпожа Манаи пробежала вдоль всей очереди, с ужасом увидев, что в самом её конце люди одеты в невероятно древние и непривычные одежды. Это говорило о том, что стоять в ней предстояло не одно столетие. Целью всех ожидающих был огромный стол, за которым возвышалась черепаха с весами. Каждый умерший протягивал ей жемчужину, она ее тщательно взвешивала, что-то записывала в книге и наконец отправляла жемчужину в один из источников, а душа, что ее принесла, растворялась в окружающей тьме.

Конечно, Шио не было в очереди, и не могло быть. Он был благословенным Небесным наместником, к тому же праведником. Его жемчужина сразу отправилась в Девятый источник. Согласно «Сокровенному зерцалу Девяти Врат», в этот источник попадают души, погибшие от убийства, злого навета и колдовства. Но дойти туда не удавалось. Госпожа Манаи, даже с помощью колдовства, не могла попасть к нужному источнику. Стоило ей пойти в его сторону, как она снова оказывалась в начале сумрачной пещеры, в том самом месте, где появилась впервые.

Она уже начала отчаиваться, как вдруг кто-то окликнул её по имени. Голос был тихим и слабым, но до боли знакомым. Обернувшись, Манаи увидела лису, стоящую на задних лапах. Это была Фыркающая Насмешница, дочь Госпожи Мягкие Лапки, та самая, что поцеловала Манаи поцелуем забвения. Мех её был тусклым, почти серым, глаза потухшими, а хвост безжизненно волочился по песку.

Лиса рассказала, что её мать, Госпожа Мягкие Лапки, увидев через золотую лягушку, что Ни не только жива, но и стала любимой наложницей императора, пришла в неописуемую ярость. И в этой ярости она, недолго думая, убила собственную дочь. Так она оказалась здесь, в царстве Девяти источников. Но, в отличие от прочих умерших, лиса сохранила память и способность говорить. Это было обусловлено ее лисьей природой. И еще одним важным обстоятельством. Насмешница искренне любила госпожу Манаи. И даже умирая от рук матери, она сжимала в руках предмет, который некогда их связывал. А именно нефритовые четки. Часто, предаваясь утехам, девушки использовали их. Бывало так, что они одновременно находились как внутри госпожи Манаи, так и Насмешницы, таким образом связывая их. И лиса протянула те самые бусы нашей героине. Она просила всегда помнить о ней и сказала, что четки помогут ей дойти до источника.

Я пересказываю этот фрагмент ровно так, как он описан в «Белоснежном лотосе». Многие недостойные часто подвергают его критике и осмеянию. Они смеют утверждать, что это искажает суть трактата «Сокровенное зерцало Девяти Врат». Но нет никакого искажения. Владыка Девяти Источников Хуаньинь дозволяет приближаться к источникам только своим слугам-черепахам. Но он делает это не напрямую. Он просто наделил своих слуг более сильной волей по сравнению с душами или злокозненными духами. Воля госпожи Манаи вследствие ритуала тоже была ослаблена. Но когда она получила предмет, который был напитан истинной любовью, это усилило ее. Госпожа Манаи, сжимая в руке четки, почувствовала, как по щеке её скатилась одинокая слеза. Но времени на скорбь не было. Она направилась к Девятом источнику.

С каждым шагом песок под ногами становился горячее, а воздух тяжелее. Черепахи, встречавшиеся на пути, замедляли свой ход и поворачивали к ней головы, но не преграждали дороги. У самого края Девятого источника, где вода бурлила особенно яростно, издавая звуки, похожие на предсмертные стоны и скрежет ломающихся костей, возвышалась громадная черепаха, превосходившая размерами всех прочих. Панцирь, покрытый письменами, сиял зеленоватым нефритовым светом. Это был господин Нефритовый Панцирь, главный хранитель Девятого источника, один из самых доверенных слуг Владыки Хуаньиня.

Как известно из «Сокровенного зерцала Девяти Врат», все черепахи, несущие службу в этом царстве, некогда были смертными, удостоенными чести служить Владыке. Господин Нефритовый Панцирь при жизни был чиновником-ревизором, строжайшим из всех, кого знала Срединная империя. В далёкие времена в провинции Кадзура жил чиновник Киётака, известный среди народа и коллег как Неподкупный Киётака. Он дослужился до должности главного ревизора

Говорят, что однажды, проверяя отчёты собственного ведомства, он обнаружил крохотную, почти незаметную погрешность. В одной из расходных книг недоставало записи о двух связках монет, которые он сам когда-то выделил на покупку новой кисти для своего писаря. Сумма была ничтожной, никто бы никогда не заметил. Но только не Киётака.

Три дня и три ночи он не ел и не пил, сидя в своём кабинете при свете одинокой лампады. Он взвешивал свою душу на внутренних весах. На четвёртый день он вызвал к себе двух младших чиновников, вручил им собственноручно написанный приговор и приказал исполнить его без промедления. В приговоре значилось: «За нарушение порядка ведения отчётности, за проявление слабости и потакание себе Киётака приговаривается к смертной казни через удавление шнуром». Чиновники пали ниц и рыдали, умоляя отменить приговор, но Киётака был непреклонен. Он сам встал на колени посреди зала, сложил руки за спиной и велел затянуть шнур. Последними его словами были: «Пусть Небо видит, я не сделал исключения даже для себя».

Когда весть о его смерти дошла до столицы, сам император был потрясен, а потом сказал, что такого чиновника не было и не будет. И велел возвести в его память храм. После смерти душа Киётаки предстала перед самим Владыкой Девяти Источников Хуаньинем. И тот даровал ему новое тело. С тех пор Киётака стал господином Нефритовым Панцирем, хранителем Девятого источника. На его панцире записаны имена и сроки жизни всех смертных.

Госпожа Манаи, приблизившись, почтительно склонилась, однако не знала, какая именно жемчужина принадлежит императору Шио. Сведения об этом были высечены на одной из пластинок Нефритового Панциря. Она попыталась обмануть стража, заявив, что явилась по прямому поручению самого Владыки Девяти Источников и требует немедленных сведений о жемчужине императора.

Господин Нефритовый Панцирь медленно повернул голову, посмотрел на неё тяжёлым пронизывающим взглядом и не поддался на уловку. Он ответил, что Шио было отмерено ровно тридцать пять лет земной жизни, и он прожил их все до конца, не утаив и не прибавив ни единого мгновения. Ни одна душа не может изменить предначертанного, даже если он император. Жемчужина Шио уже начала свой путь очищения в глубинах Девятого источника, и никто, даже хранитель, не вправе извлечь её прежде срока.

Госпожа Манаи почувствовала, как холод подземного царства проникает в самое сердце. Однако, когда она уже готова была пасть духом, взгляд её упал на небольшой столик возле огромной черепахи, где лежали старинные игральные кости, выточенные ещё в незапамятные времена. Господин Нефритовый Панцирь, заметив её интерес, слегка повернулся, и госпожа Манаи уловила в его взгляде мужское томление.

Как известно, Киётака при жизни был человеком чрезвычайно строгим и дотошным, отчего так и не познал женской ласки. Ни одна девушка не соглашалась выйти за него замуж, а родители невест в ужасе закрывали перед ним ворота, едва завидев его суровое лицо. Так он и умер в сорок лет, не познав сокровенного лона. Даже став господином Нефритовым Панцирем, он не видел здесь ничего, кроме бесплотных теней и жемчужин.

Госпожа Манаи, ощутив на себе этот странный взгляд, вдруг поняла, что перед ней существо, которое когда-то было человеком, со всеми его слабостями и тайными желаниями. И тогда в её голове созрел дерзкий план, достойный скорее весёлых кварталов Якши, чем мрачных чертогов владыки Хуаньиня. Она опустилась на колени перед огромным столом, за которым восседал Господин Нефритовый Панцирь, и заговорила тихим, вкрадчивым голосом, каким лисьи ученицы заманивают путников в свои обители. Она сказала, что видит перед собой мудрейшего из мужей, чья справедливость стала легендой. И что ей, простой смертной, не тягаться с ним в знании законов. Но, быть может, он, великий игрок и знаток всех правил, почтит ее честью и сыграть с ней в «Пять стихий»?

Господин Нефритовый Панцирь медленно кивнул. Но он заметил, что, согласно своду правил, требуется какая-либо ставка. Все эти столетия он играл сам с собой, в этом случае ставка не нужна. Но хранитель не мог понять, что могло бы ей послужить. Здесь не имели значения ни деньги, ни драгоценности. Госпожа Манаи, снова поклонившись, сказала, что в городе Якши есть обычай играть на элементы одежды. Глаза огромной черепахи загорелись огнем похоти, но тут же потухли. Он сообщил, что ставка должна быть равноценной, а у него нет какой-либо одежды. Госпожа Манаи возразила, что одеждой загробного чиновника является его панцирь. В случае проигрыша черепаха может снять одну пластинку на выбор девушки. Господин Нефритовый Панцирь долго колебался, боясь нарушить устав служения владыке Хуаньиню. А госпожа Манаи будто невзначай принимала различные позы, которые вызывали жар в груди старой черепахи. Но не в чреслах, они для слуг владыки Девяти источников не были предусмотрены.

В конце концов господин Нефритовый Панцирь не выдержал и согласился. Игра, в которую они вступили, называлась «Пять Стихий». Она и ныне популярна в северных царствах, а в южных почти забыта, уступив другим играм. Потому кратко опишу правила, поскольку эту книгу могут читать не только северяне. Суть ее состоит в броске пяти шестигранных костей. На каждую грань нанесена одна из пяти стихий: Огонь, Вода, Дерево, Металл и Земля. Шестая грань остается пустой, что символизирует Небо. Комбинаций существует великое множество, и каждая может толковаться по-разному в зависимости от расположения, порядка выпадения и даже времени суток. В этой игре часто преуспевают не только везучие, но и те, кто умеет безошибочно толковать правила. Я, к слову, часто выступал судьей, поскольку знаю их так, будто сам их написал.

В первой схватке Манаи бросила кости. Выпали три Огня и два Металла. Господин Нефритовый Панцирь, в свою очередь, выбросил четыре Земли и одну Воду. Манаи уже видела в этом свою победу, ибо Огонь явно должен был плавить Металл, таким образом выковав меч или плуг. А это в любом случае побеждает влажную землю. Однако хранитель медленно покачал головой. Он начал обстоятельно разъяснять, что, согласно тридцать седьмой главе свода правил, в Девятом источнике Огонь

Во второй схватке Манаи выпали Вода, Дерево и Земля. Черепаха же ответила сильной комбинацией — три Металла и два Огня. Манаи улыбнулась, ибо Вода питает Дерево, а Дерево прорастает сквозь Землю. Однако господин Нефритовый Панцирь вновь пустился в долгие рассуждения. Он заявил, что по правилам, если Вода выпадает рядом с Землёй, она превращается в грязь, а Металл, брошенный им, разрушает Дерево прежде, чем оно успевает вырасти. Таким образом, преимущество вновь осталось за хранителем. Манаи сняла нижнее платье, обнажив плечи и небольшую идеальной формы грудь.

В третьей схватке Манаи выпали Огонь, Металл и два Неба. Господин Нефритовый Панцирь бросил пять Земель подряд. Манаи попыталась истолковать два Неба как высшую силу, усиливающую Огонь. Хранитель же возразил, что в подземном царстве Небо означает лишь Пустоту и Забвение, а пять Земель, выпавших у него, полностью гасят любой огонь и ржавят металл. Он говорил так долго и с такими ссылками на древние свитки, что Манаи пришлось снять широкие шёлковые штаны, оставшись лишь в узкой нижней повязке.

В четвёртой схватке Манаи выпали три Воды и два Дерева. Черепаха ответила ещё более тяжёлой комбинацией — четыре Земли и два Металла. Хранитель объявил, что Земля полностью подавляет и гасит всё живое, а Металл, выпавший у него, лишь укрепляет её власть. Это толкование, по его словам, не подлежало обсуждению, ибо «Земля — основа Девятого источника». Манаи молча сняла последнюю повязку и предстала перед ним совершенно обнажённой. Её тело, освещённое тусклым зелёным светом панциря, казалось выточенным из тёплого нефрита. Красная родинка на щеке пульсировала, а длинные чёрные волосы спадали на грудь и бёдра.

Господин Нефритовый Панцирь, тяжело дыша, объявил, что у Манаи больше нет одежды для ставок, а значит, она проиграла и обречена остаться здесь навсегда. Таковы правила путешествий в Девять источников, на живом должен оставаться хоть один элемент одежды, иначе он не сможет вернуться.

Однако госпожа Манаи, не теряя присутствия духа, медленно провела рукой между бёдер и извлекла те самые нефритовые четки которые некогда связывали её с Фыркающей Насмешницей. Она заявила, что эти бусы, находившиеся внутри её тела, являются неотъемлемой частью её одеяния в час наивысшей близости и потому должны быть приняты как законная ставка.

Господин Нефритовый Панцирь сглотнул, но не стал возражать. В пятой, решающей, схватке Манаи бросила кости. Выпала редчайшая комбинация: четыре Неба и одна Земля. Черепаха в ответ выбросил три Металла и два Дерева и уже приготовился объявить свою победу. Но госпожа Манаи, памятуя о всех правилах, которые страж сам же ей разъяснил, указала на одно из них: четыре Пустоты превращают любую сопутствующую стихию в её противоположность. Земля, оказавшись среди четырёх Небес, сама становится Небом. Таким образом, у неё выпало пять Небес, а пять Небес в подземном царстве — это сам Владыка Хуаньинь. Никакие Металл и Дерево не могут победить Владыку.

Господин Нефритовый Панцирь, застигнутый врасплох, не нашёл, что возразить. Чиновник тяжело вздохнул, повернулся боком и одним точным движением когтя отделил от своего нефритового панциря ту самую пластинку, на которой золотыми знаками было высечено имя и судьба императора Шио. Госпожа Манаи взяла ее дрожащими руками. На пластинке было указано точное местоположение жемчужины императора. Она уже готова была побежать за ней, когда ее остановил голос господина Нефритового Панциря. Он сообщил, что разгадал ее замысел, но он не имеет шанса на успех. Госпожа Манаи вежливо осведомилась, почему он так думает. Чиновник сообщил, что если рука смертного коснется чужой жемчужины, она расколется. Душа погибнет раз и навсегда. И потом, даже если госпожа Манаи найдет способ ее взять, стражи-быки растопчут любого нарушителя.

Родинка госпожи Манаи вспыхнула от гнева. Оказалось, что все ее усилия были напрасными. Она готова была броситься на противную черепаху, сразиться с самим владыкой Ханьинем, лишь бы только вернуть назад своего возлюбленного. Но в ее голове промелькнула одна идея. Госпожа Манаи взяла себя в руки, вежливо поблагодарила господина Нефритовый Панцирь за интересную игру и его безграничную мудрость. Затем вернула назад заветную пластинку, попросив дозволения снова одеться. Чиновник важно кивнул, разрешая это сделать, хотя в его взгляде, прикованном к обнаженному телу девушки, мелькнула тень сожаления.

Господин Нефритовый Панцирь поставил пластинку на место. И тут же его глаза выпучились от ужаса. Все дело в том, что прежде чем вернуть кусочек панциря, госпожа Манаи успела незаметно чиркнуть по нему огненным ногтем. И иероглиф «35» с дополнительной черточкой превратился в «45».

Господин Нефритовый Панцирь издал звук, похожий на треск раскалывающегося камня. Его голова, доселе гордо поднятая, упала на грудь. Он вспомнил тот день, когда сам себя казнил за ошибку в отчётах, и теперь понял, что ошибка закралась снова. Но на сей раз он ошибся не в ничтожных двух связках монет, а в судьбе великого императора, в десяти годах его жизни. Он протянул когтистую лапу к собственному горлу, намереваясь разорвать его и тем самым исполнить древний закон, по которому чиновник, допустивший оплошность в ведении реестра душ, обязан предать себя смерти.

Госпожа Манаи, однако, сказала, что самоубийство не исправит ошибки, а лишь добавит ещё одну душу к списку тех, кто страдает понапрасну. Вместо того, чтобы умирать, пусть он лучше исправит то, что можно исправить. Она напомнила ему, что он сам учил: закон не терпит исключений, но он же допускает внесение поправок, если ошибка обнаружена до того, как душа переродилась. Шио ещё не начал новый круг, его жемчужина всё ещё в Девятом источнике. Значит, еще не поздно все исправить.

Господин Нефритовый Панцирь долго колебался, терзаемый долгом и стыдом. Но слова госпожи Манаи убедили его. Он кивнул, тяжело вздохнул и, достав из-под стола небольшую высушенную тыкву-горлянку, покрытую заклинательными письменами, опустил её в воды Девятого источника. Тыква сама собой наполнилась тёмной водой, а на дне её, словно маленькое солнце, засветилась золотистая жемчужина — душа императора Шио. Черепаха закупорил горлышко пробкой, обвязал красным шнуром и протянул госпоже Манаи.

Девушка схватила тыкву, прижала к груди и, вознеся тысячи благодарностей, бросилась прочь из царства Девяти источников. Она бежала, спотыкаясь о камни, перепрыгивая через струи источников, расталкивая тени умерших, которые не могли ей помешать. За ней слышались крики Господина Нефритового Панциря,

Госпожа Манаи открыла глаза и вновь оказалась в покоях Шио. Жрецы, которые уже начали проводить погребальные церемонии, в ужасе закричали и побежали прочь. Оказалось, что госпожа Манаи пребывала в Девяти источниках более трех дней. Господин Урангон, как мог, сдерживал натиск придворных, желающих встретиться с императором. Каждый день он отсылал жрецов под предлогом того, что император впал в глубокую медитацию, из которой его нельзя выводить. Он разгонял слухи, подкупал евнухов, даже запер двери опочивальни на тяжёлый засов. Но на третьи сутки господин Урангон понял, что ждать больше нельзя.

Со слезами на глазах он допустил во дворец главного жреца храма Небесного Порядка и в узком кругу верховных советников объявил, что император Шио, благословенный Сын Неба, отошёл к Девяти источникам. Присутствующие пали ниц, подняли вой и причитания, раздирая на себе одежды. Жрецы уже разложили на алтаре погребальные благовония, готовясь окурить тело и прочесть молитвы о скорейшем перерождении души. И в тот самый миг, когда верховный жрец занёс колотушку, чтобы ударить в погребальный гонг, тело императора на ложе вздрогнуло. Шио открыл глаза, сел и, откашлявшись, выплюнул на шёлк чёрный сгусток засохшей крови. Все замерли. Гонг выпал из рук жреца и с гулким звоном покатился по каменному полу.

Шио подозвал Урангона и спросил хриплым голосом, что происходит. Распорядитель, пав на колени и обливаясь слезами, поведал о путешествии Манаи в царство мёртвых. Император, пораженный этой историей, забыв приличия, поднял госпожу Манаи и крепко прижал к себе и сказал, что не зря нарек ее «Рассеивающей тьму». Она тоже прижалась к любимому, с удивлением чувствуя, что нефритовые четки все еще остались внутри нее.

Урангон распорядился немедленно разослать гонцов с радостной вестью: император Шио восстал из мёртвых, и чуду этому нет равных в истории Срединного государства. Жрецы, опомнившись, тотчас сменили погребальные песнопения на благодарственные молитвы, а советники, толкаясь и споря о старшинстве, кинулись поздравлять повелителя.

Когда император Шио, восставший из мёртвых, обрёл наконец силы сидеть на ложе и говорить внятно, первым делом он призвал господина Урангона и повелел расследовать обстоятельства покушения. Главный евнух тотчас отправил верных людей в покои всех наложниц и даже самой императрицы. Обыск был проведён тайно, дабы не разжигать лишних слухов. И скоро слуги Урангона обнаружили то, что искали, в покоях госпожи Анки.

Урангон, не медля ни мгновения, доложил императору. Шио, чьё лицо ещё хранило бледность только что пережитой смерти, выслушал доклад с каменным спокойствием, но жилы на его шее вздулись, а кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. Он велел привести госпожу Анки. Императрица, войдя в покои и увидев живого мужа, которого сама же и сгубила, рухнула на колени и не смогла произнести ни слова. Все улики были неопровержимы.

Однако Шио, вспомнив годы их близости, её мудрые советы и те ночи, когда они делили ложе, не смог поднять руку на ту, что некогда была ему дороже всех. К тому же она искренне раскаивалась в своем недостойном поступке. Шио не стал казнить Анки и даже не стал клеймить её как ведьму, что по законам империи полагалось за колдовство. Вместо этого он приговорил её к пожизненному заключению в самом дальнем павильоне Красного дворца — «Обители Закатного Вздоха», что стояла на отшибе, у северной стены, где даже птицы не вили гнёзд. Статус императрицы за ней сохранялся, но отныне она не смела покидать пределы этого унылого строения, и её лишили почти всех слуг.

Но Небо не терпит полумер. Весть об опале Анки достигла ушей её отца, главы древнего рода Канэсаки. Этот род вёл свою историю от удельных царей, правивших восточными землями ещё до того, как первый император династии Тай объединил Срединные земли. Некогда предки Канэсаки присягнули основателю династии, сохранив за собой обширные владения в восточной провинции Цуруми, и с тех пор считались вторыми после императора по знатности и богатству. В жилах их текла кровь древних правителей, и они никогда не забывали об этом.

Старый господин Канэсаки, отец Анки, человек суровый и гордый, узнав, что его дочь заточена в дальнем павильоне, пришёл в неописуемую ярость. Он собрал совет старейшин своего рода и объявил, что Шио оскорбил честь дома Канэсаки, унизив ту, кого сам же возвёл на престол. Он потребовал, чтобы император публично покаялся и восстановил доброе имя Анки, иначе род Канэсаки вынужден будет вспомнить о своём древнем праве на независимость.

Шио, получив это требование, ответил отказом. Тогда старый Канэсаки поднял мятеж. Войско его, правда, было невелико: верные вассалы и личная дружина рода насчитывала не более трёх тысяч всадников. Этого было недостаточно, чтобы тягаться с имперской армией. Потому господин Канэсаки отправил гонцов на восточные острова, к пиратам, что промышляли грабежами в восточных морях. Эти пираты славились жестокостью и искусством боя двумя мечами сразу. За золото и серебро эти гнусные головорезы готовы были сражаться на любой стороне.

Старый Канэсаки посулил им треть казны провинции Цуруми и право грабить пять городов после победы. Пираты, обрадованные лёгкой добычей, снарядили сотню быстроходных кораблей и высадились в устье великой Уйми. Две армии встретились в долине Трёх рек. Имперское войско под командованием самого Шио насчитывало двадцать тысяч закалённых в битвах воинов, в то время как у мятежников было не более пяти тысяч, половину из которых составляли дикие островитяне, не знавшие ни строя, ни дисциплины. Казалось, исход сражения предрешён.

Шио, памятуя, что старый Канэсаки — отец его жены, а значит, второй отец ему самому, не желал крови. Он выехал перед строем на золотой колеснице, запряжённой двумя белыми конями, и возвысил голос так, что его слышали все от первых рядов до последних обозов. Он не стал угрожать и не обещал наград. Он говорил о Небесном порядке, о том, что мятеж против законного императора есть грех, который не смыть даже кровью. Он напомнил, что род Канэсаки клялся в верности династии Тай, и что клятва эта скреплена жертвоприношениями предкам. Он сказал, что каждый, кто сложит оружие в этот миг, будет прощён, ибо милосердие — высшая добродетель правителя.

Голос Шио разносился над долиной, и случилось чудо: мятежники, вдохновлённые речью повелителя, опустили оружие. Первыми побросали оружие вассалы дома Канэсаки. За ними последовали младшие сыновья клана, не желавшие умирать за амбиции старого господина. Одни лишь островитяне не вняли

Шио, как и обещал, не казнил мятежника. Он долго смотрел на седого воина, чья гордость стоила жизни сотням людей, и сказал, что оставляет ему жизнь из уважения к древности рода. Но отныне господин Канэсаки отправляется в ссылку в провинцию Рюккай. Имущество рода Канэсаки было конфисковано в казну, а сама Цуруми перешла под прямое управление имперского наместника.

Тем временем во дворец дошли вести о мятеже, но в искажённом и нелепом виде. У госпожи Анки оставалась всего одна служанка, та самая, что некогда приносила ей волосы из покоев Манаи. Девушка эта, не обученная различать правду и ложь, отправилась в город за травами для успокоения госпожи и там, в толпе у ворот, наслушалась разноголосых сплетен. Одни кричали, что род Канэсаки истреблён под корень, другие — что старого господина четвертовали на площади, третьи — что император велел отрубить головы всем мужчинам этого рода. Служанка, не имея ни ума, чтобы отсеять зёрна от плевел, ни смелости переспросить у более сведущих людей, в страхе побежала обратно во дворец и выложила госпоже всё, что слышала, присовокупив к тому множество собственных домыслов.

Анки, услышав, что отец её казнён, а род Канэсаки перестал существовать, поседела от горя. Наутро служанка, войдя в покои, обнаружила императрицу висящей на шёлковом шнуре, привязанном к балке потолка. Лицо её было спокойно, словно во сне, а на столике лежала предсмертная записка, в которой она просила прощения у Шио и у всех богов, но более всего у своего отца, которого она невольно ввергла в пучину мятежа. Ибо, как писал Осия: «Гордость толкает на преступления, а любовь часто становится её невольной сообщницей».

Шио, узнав о смерти Анки, приказал похоронить её в семейном мавзолее. Он не отказал ей в посмертных почестях, ибо она была его женой и носила титул императрицы. Тело Анки облачили в белые одежды и под звуки погребальных флейт отнесли к месту вечного упокоения. Многие плакали, а более всех Шио и госпожа Манаи.

Такова история госпожи Анки, что, начавшись с любви, продолжилась предательством, а закончилась нелепой смертью. А император Шио, оставшись с госпожой Манаи, которая всё ещё не пришла в полную силу после своего путешествия в Девять источников, начал готовиться к новой свадьбе. О событиях, ей предшествующих, о самой свадьбе и о детях Шио я расскажу в следующей главе.

Глава 9. Свадьба госпожи Манаи

Лисий заговор. Летающая голова. Единственно верное решение. Храм предков. Три наследника.

В прошлой главе я поведал о том, как госпожа Манаи получила свое имя и оправдала его, вернув великого Шио из страны Девяти источников. Правда, ей удалось продлить срок его жизни всего лишь на десять лет. Но, как писал великий поэт Ранкэй, каждая капля в часах любви стоит тысячелетий одиночества. И госпожа Манаи не желала терять ни одной отмеренной им капельки.

Меж тем близилась свадьба. Хлопоты в Красном дворце, должно быть, утомили бы и бессмертного небожителя, а что уж говорить о смертной женщине, едва оправившейся после странствия по Девяти источникам. Госпожа Манаи, которую отныне все величали будущей императрицей, с утра до ночи принимала портних, ювелиров, распорядительниц и бесчисленных служанок. Ей предстояло облачиться в двенадцать слоёв свадебного одеяния. Каждый цвет и узор имели особое значение, восходящее к временам бога-дровосека Окику, что первым справил свадьбу на земле. Ей предстояло выбрать украшения из трёхсот шкатулок, присланных в дар от удельных правителей. Ей предстояло заучить порядок церемонии, в которой было более семидесяти коленопреклонений и возлияний. И ко всему этому добавлялись бесконечные совещания с господином Урангоном о том, кого из гостей посадить на какое место, дабы ничья гордость не была уязвлена, но и никакой выскочка не возомнил о себе сверх меры.

На исходе третьего дня таких трудов госпожа Манаи, присев на край ложа в своих покоях, почувствовала, как веки её тяжелеют, словно на них положили по тяжелой канге. Служанки, видя это, бесшумно удалились, притворив за собой резную дверь из сандалового дерева. И госпожа Манаи, не раздеваясь, опустилась на шёлковые подушки и мгновенно провалилась в сон, глубокий, как воды Уйми в половодье, но тревожный, как духота перед грозой.

И ей приснилось, что стоит она посреди огромного зала, какого не видывали ни в Красном дворце, ни даже в Небесных чертогах. Пол был выложен зеркальными плитами, в которых отражались тысячи светильников. Потолок терялся в вышине, и там, вместо облаков плыли золотые рыбы с человеческими лицами. Гости в роскошных одеждах расступились, образуя живой коридор, и в конце этого коридора на возвышении стоял благословенный Шио. Император стоял к ней спиной перед курильницей, проводя обряд.

Госпожа Манаи пошла к нему. Когда до Шио оставалось не более пяти шагов, император медленно повернулся к ней. И госпожа Манаи с ужасом увидела, что у императора вместо лица голова золотой лягушки с сапфировыми глазами. Лягушка издала ужасающее кваканье — и госпожа Манаи проснулась со страшным криком. Сбежавшиеся на крик служанки с ужасом видели, как родинка на ее щеке светится подобно угольку в жаровне.

Госпожа Манаи поняла, что Госпожа Мягкие Лапки не оставила своих замыслов. Лиса ждала, копила злобу, и теперь, когда Шио и Манаи собрались соединиться перед лицом богов и людей, удар должен был последовать неминуемо. Но откуда? Как? Через кого? Этого госпожа Манаи не знала.

Она снова отослала служанок и поняла, что кроме усталости и страха, ее одолевало еще одно чувство. Сила тенгуя, дарованная ей при рождении, теперь, после того как она познала мужчину, обратилась в неутолимую жажду. Как учит книга «Пять стихий в человеческом теле», огонь, поселившийся в женщине, до тех пор пребывает в покое, пока сокровенная пещера её сомкнута и не ведает мужского вторжения. Но стоит вратам открыться, и огненная сущность пробуждается, требуя всё новой

Шио, однако, поглощённый делами государства, не мог уделять своей наречённой столько времени, сколько требовалось для утоления её огненной натуры. Он приходил к ней раз в три-четыре дня, и этого едва хватало, чтобы сбить жар, но не погасить его. И тут её рука нащупала под подушкой нефритовые чётки. Как вы помните, госпожа Манаи принесла их из страны Девяти источников. Девушка не расставалась с ними с того самого момента, храня как память о лисе, что дважды спасла ее.

Госпожа Манаи, охваченная воспоминаниями и желанием, начала помещать бусины в свою раковинку, которую требовалось сейчас заполнить. Чётки вошли легко, словно были смазаны маслом. И в тот же миг она почувствовала необыкновенное тепло, разлившееся от низа живота по всему телу. И совершенно неожиданно госпожа Манаи услышала голос. Он шёл откуда-то изнутри, из самой глубины её существа. Будущая императрица сразу его узнала, он принадлежал Фыркающей Насмешнице.

В произошедшем не было ничего удивительного. Как явствует из трактата «Сокровенное зерцало ста чудесных вещей», предметы долгое время используемые людьми, напитываются его жизненной силой и сохраняют часть его души. Особенно если эти предметы были рядом в момент сильного волнения или получения смертельной раны. Нефритовые чётки, которые Ни и Насмешница некогда использовали в своих играх, пропитались сущностью обеих настолько глубоко, что даже смерть не смогла разорвать эту связь. Потому, когда госпожа Манаи ввела чётки в себя, она открыла путь к душе погибшей лисы, всё ещё ожидающей очищения в одном из Девяти источников.

Вот, что поведала в тот день госпоже Манаи Насмешница. После того, как Ни предала лис и сбежала из школы, Госпожа Мягкие Лапки, как уже говорилось, пришла в неописуемую ярость. Но ярость её не угасла со временем, как это бывает у разумных существ, а напротив, разгоралась всё сильнее, подобно пожару, в который подбрасывают хворост. И первой жертвой этого пламени стала сама школа. Госпожа Мягкие Лапки велела заколотить все окна и двери тяжёлыми досками, чтобы никто не мог ни войти, ни выйти.

После госпожа искусно разожгла среди учениц семя взаимного недоверия. Каждой девушке было внушено, что искреннее раскаяние и верность будут вознаграждены хотя бы крохами прежней жизни, в то время как молчание или укрывательство чужих прегрешений карается вдвойне. Доносы поощрялись щедро: донёсшая получала лишнюю миску похлёбки, право спать на чуть более мягкой циновке или даже краткую милость госпожи. Вскоре школа наполнилась подозрительными взглядами. Подруги, некогда делившие ложе и тайны, теперь следили друг за другом с болезненной бдительностью.

Вершиной этой системы стали публичные исповеди. Раз в три дня, в главном зале при свете тусклых масляных ламп всех учениц собирали в круг. Каждая по очереди должна была выйти на середину и, стоя на коленях перед госпожой Мягкие Лапки, громко и подробно исповедаться в своих мыслях. Госпожа слушала молча, но с таким тяжелым взглядом, что по телу той или иной бедняжки разливался жгучий стыд. Многие лисы-ученицы в этот момент и правда чувствовали себя виновными во всех возможных грехах.

Тех, чьё раскаяние казалось недостаточно искренним, лиса подвергала изощрённому унижению: их заставляли повторять исповедь снова и снова, пока голос не срывался, а щёки не заливались краской позора. Иногда госпожа приказывала остальным ученицам осуждать и поносить исповедующуюся, превращая подруг в орудие коллективного порицания. После таких собраний девушки возвращались в свои покои сломленными, с пустыми глазами и тяжёлым сердцем, зная, что завтра любой неосторожный взгляд или вздох может стать предметом нового доноса. Особенно в этом преуспела лиса Тонкий Нюх. Она сдала госпоже Мягкие Лапки нескольких подруг, таким образом возвысившись, став главной советницей старой лисы. Школа, некогда наполненная смехом, шёпотом соблазнительных тайн и сладостными стонами, теперь погрузилась в гнетущую тишину, прерываемую лишь всхлипами во время исповедей и шелестом трёх хвостов госпожи, скользящих во мраке.

Однако, Госпожа Мягкие Лапки, в своём ослеплении яростью не заметила, как в самых тёмных углах заточённой школы начало зреть семя сопротивления. Фыркающая Насмешница не смирилась с участью быть без вины заключенной. В тайные часы, когда госпожа уходила спать, она сумела найти союзниц среди наиболее отчаянных и преданных учениц. Первой к ней примкнула лиса по имени Порванное Ухо. Вторая носила имя Короткий Хвост, третью звали Янтарный Мех.

Вчетвером они начали плести заговор. Конечно, любому образованному человеку очевидно, что бороться со столь могучей волшебницей являлось делом абсолютно безрассудным. Но не стоит забывать, что Фыркающая Насмешница была дочерью госпожи Мягкие Лапки. И она знала все ее трюки и слабости. И потому сделала ставку на то, чтобы лишить ее силы. А для того нужно было отрубить все три ее хвоста.

Постепенно заговор созрел. Они уже назначили ночь восстания: когда луна скроется за тучами, Фыркающая Насмешница должна была первой отвлечь госпожу, а остальные — одновременно нанести удар. Каждой из лис предстояло отрубить по одному хвосту.

Однако Небо распорядилось иначе. В ту самую ночь, когда заговорщицы уже сжимали в ладонях подготовленное оружие, госпожа Мягкие Лапки, томимая беспокойством, обратилась к своему волшебному зеркалу. Поверхность его дрогнула, и в его глубине явилась картина: Ни, теперь уже именуемая Манаи, стояла в покоях Красного дворца рядом с самим Шио, озарённая светом его благосклонности. Её красная родинка сияла, а взгляд был полон тихого торжества.

Ярость госпожи Мягкие Лапки вспыхнула с такой силой, что три хвоста её взвились, словно три огненные плети. Не медля ни мгновения, она обернулась к Фыркающей Насмешнице, которая как раз входила в главный зал под предлогом очередной исповеди. Госпожа схватила свою дочь за горло. Три хвоста обвились вокруг тела девушки, сдавливая её с нечеловеческой силой. Раздался хруст, и безжизненное тело лисы бессильно обмякло. Госпожа Мягкие Лапки швырнула тело дочери к ногам остальных учениц и холодно произнесла, что предательство всегда заканчивается одинаково. Что происходило с лисами дальше, Фыркающая Насмешница не знала, поскольку отправилась к Девяти источникам. Но тут было важно то, что прочие заговорщицы были еще живы. Это подтверждалось тем, что Насмешница не видела их в загробном мире.

Но как с ними связаться? После того как госпожа Манаи раскрыла планы лисы-волшебницы, Шио отправил верных людей

На следующий день будущая императрица тайно покинула Красный дворец, уведомив Урангона и оставив вместо себя переодетую служанку, которая делала вид, что госпожа уставшая от хлопот, погружена в глубокий сон. Госпожа Манаи направилась к заброшенной древней пагоде, стоявшей на окраине священной рощи за рекой Уйми. Пагода эта, посвящённая богам забытых времён, давно уже поросла мхом и лианами, а её крыша зияла дырами, сквозь которые виднелось небо.

Госпожа Манаи зажгла треножник с благовониями и положила на алтарь золотые слитки и свои лучшие украшения. Она стала произносить древнюю молитву, призывающую богиню Касаги. Сейчас об этой богине помнят только книжники, поскольку она часто упоминается в древних текстах. Но уже во времена Шио Касаги была почти что предана забвению. А зря, ибо это древнейшая из богинь. И к тому же весьма полезная тем, кто умеет правильно пользоваться ее услугами.

Но пока что вернемся в пагоду. Сначала было тихо, даже ветер не смел шелестеть листьями. Вдруг сквозь дыру в крыше слетела обыкновенная сорока. Она села на край алтаря, склонив голову набок, и в следующее мгновение её перья вспыхнули серебристым светом. Перед госпожой Манаи предстала маленькая женщина в чёрно-белом платье, расшитом тысячами крохотных блестящих бусин и перьев. Её волосы были убраны в высокую причёску, усыпанную жемчужными шпильками, а глаза блестели острым, всё замечающим умом. Это и была древняя богиня Касаги. Она знала всех живущих под небесами. Ей служили бесчисленные сороки, сойки, галки и вороны. Ни одна тайна, ни одна измена, ни одно тайное убежище не могли укрыться от её взгляда. Однако тем, кто обращается к ней, никогда не стоит забывать, что богиня никому не служит, даже Небесному императору. И если сегодня она поможет тебе, то, возможно, завтра точно так же поможет и твоему недругу.

Богиня выслушала просьбу Манаи, которая состояла в том, чтобы разыскать лис, чьи имена были названы. Касаги улыбнулась тонкими губами и ответила, что такая помощь возможна, но требует достойной платы. Манаи сняла с себя оставшиеся драгоценности и положила их к ногам богини. Однако Касаги лишь покачала головой. Она попросила самое дорогое украшение, что было у госпожи Манаи. Девушка сразу поняла, что речь о нефритовых четках. На это она пойти не могла. Почтительно склонившись перед богиней, она обещала отдать что угодно, кроме этих четок. Но Касаги была неумолима.

Госпожа Манаи невольно стиснула чётки под платьем. Они источали живое тепло, словно Насмешница в этот миг ободряюще сжимала её пальцы. Мгновение колебания было мучительным. Отдать их значило навсегда потерять последнюю связь с подругой. Но желание спасти Шио, уберечь его от мести Мягких Лапок, пересилило. С тяжёлым сердцем Манаи вынула чётки и положила их на алтарь.

Касаги приняла дар с довольным кивком. Чётки исчезли в её ладонях, и она попросила назвать место, где она желает встретиться с искомыми лисами. И, конечно, время. Госпожа Манаи назвала знакомую ей опушку в лесу близ Ситая, а временем назначила полночь последнего дня недели. Касаги засмеялась, взмахнула рукавами и разлетелась в стороны множеством мелких птиц. На том месте, где она стояла, осталось лишь несколько перьев. В ту же ночь она явилась во снах лисам — Порванному Уху, Короткому Хвосту и Янтарному Меху. Богиня передала им слова госпожи Манаи: та звала их на встречу, обещая защиту и возможность отомстить той, что погубила их подругу и превратила лисью школу в казарму или тюрьму.

Меж тем госпожа Манаи едва вернувшись, призвала к себе господина Урангона. Главный евнух явился без промедления, склонившись в глубоком поклоне. Не произнося лишних слов, будущая императрица вынула из волос одну из своих серебряных шпилек и вложила её в ладонь верного слуги. Взгляд её был красноречивее всяких приказов: эта вещь должна была стать орудием судьбы.

Урангон, понимая всю важность поручения, не стал медлить. Он направился в три храма. В первом храме, посвящённом полубогу Эри, жрецы наложили на шпильку заклятие против оборотней. Они окурили её ладаном из драконьего дерева, прочли древние мантры, от которых серебро на мгновение покрылось инеем. Во втором храме богини Сюмиёси шпильку освятили в чаше с водой из священного источника. Жрецы наложили на неё защиту от всякого зла и тёмного колдовства. В третьем храме, где поклонялись шлемоблещущему Тэцую, шпильке даровали несомненную удачу в решающем ударе. Жрецы ударили в боевой гонг, окропили металл жертвенной кровью белого петуха и произнесли клятву, от которой воздух в храме наполнился запахом грозы. Отныне оружие это, направленное рукой праведного гнева, не могло промахнуться.

Когда Урангон вернулся и почтительно вручил шпильку госпоже Манаи, та добавила четвертое заклятие. Красная родинка на щеке вспыхнула яростным светом. Она прошептала над шпилькой слова, полные жгучей ярости к врагам и любви к Шио. Серебро на мгновение раскалилось добела, а затем остыло, покрытое едва заметным алым узором, похожим на тонкие языки пламени. Теперь оружие было готово.

Через две ночи, когда луна скрылась за тяжёлыми тучами, госпожа Манаи тайно встретилась с лисами-заговорщицами на указанной опушке леса Оемон. Точнее, из тьмы вышла одна Янтарный Мех. Лисы, тайно обсудив между собой вещий сон, решили отправить на переговоры одну из них. Отсутствие ночью одной лисы еще можно было скрыть от сумасшедшей старой наставницы. Янтарный Мех вышла из тьмы в своем истинном обличье, жутко исхудавшая и со свалянной шерстью. Госпожа Манаи попросила провести ее в новую школу. Оказалось, что после того, как лисы оставили старое убежище в Оемоне, они переместились поближе к столице. Новая школа располагалась в дне пути от Ситая. Но лиса ответила, что госпожа Мягкие Лапки наложила особую защиту, не дающую никому проникнуть внутрь, кроме учениц. Госпожа Манаи с сожалением покачала головой, она надеялась лично отомстить старой лисе. Но тут ничего не поделать, магию могущественной волшебницы нельзя было преодолеть даже дочери

Но когда лисы пошли на очередную исповедь, три хвоста Госпожи Мягкие Лапки взвились подобно молниям. Каждый хвост обвился вокруг шеи одной из заговорщиц, сдавливая горло с ужасающей силой. Воздух наполнился хрипом и отчаянным скрежетом когтей по полу. Как же она все узнала? А все дело в том, что никогда нельзя доверять богине Касаги. Она может помочь, но действовать всегда надо быстро. А то она не удержится и все разболтает тому, против кого только что помогла. Так произошло и в этот раз.

Янтарный Мех, собрав последние силы, прохрипела заклинание. Серебряная шпилька в её руке вспыхнула и превратилась в сверкающую гуанду. Но хвост уже душил её, не давая дышать. Пальцы разжались, и тяжёлое оружие со звоном упало на каменный пол. Ещё немного, и Жемчужины Жизни уже готовы были покинуть их тела. Но тут из тени выступила Тонкий Нюх — та самая главная доносчица, которую все считали самой верной служанкой Госпожи Мягкие Лапки. Её глаза, всегда полные подобострастного блеска, теперь горели холодным, давно зревшим гневом. Она молниеносно подхватила упавшую гуанду, развернулась и с яростным криком обрушила оружие на свою повелительницу.

В этом нет ничего удивительного. Лисы никогда не терпят тирании над собой. В горных царствах есть поговорка: «Даже Небесный император не может заставить ходить лис строем». И это было справедливо для всех учениц лисьей школы. Они все сбились в группки и плели свои собственные заговоры. Тонкий Нюх сблизилась с Госпожой Мягкие Лапки с одной лишь целью — в нужный момент свергнуть ее.

Лиса взмахнула гуандой. Но откуда ей было знать о наставлениях госпожи Манаи? Потому лезвие серебряного оружия срубило голову госпожи Мягкие Лапки. Но это ее не убило. Голова старой лисы взмыла к потолку. Она полетела прочь, осыпая восставших учениц самыми страшными проклятьями. В тот же миг Порванное Ухо, Короткий Хвост и Янтарный Мех, освободившись от ослабевших хвостов, обратились в чёрных воронов и бросились в погоню за улетающей волшебницей. Голова летела на север с неимоверной скоростью, лисы не отставали. Но госпожа Мягкие Лапки знала, куда бежать, она направлялась в дикие степи на границе империи. Как следует из труда Некомона, магия лис действует только в срединных землях. На краях же земного квадрата их сила значительно слабеет. Особенно это справедливо для северных степей, где правят волки. Потому заговорщицам пришлось повернуть назад, заслышав протяжный вой. Госпожа Мягкие Лапки, точнее, ее отрубленная голова, тоже ослабела и упала в высокую траву. О ее дальнейшей судьбе я поведаю в следующей главе.

Что касается лис, они разрубили тело старой наставницы на множество кусочков и предали их огню. Лисью школу возглавила Янтарный Мех. Она снова встретилась с госпожой Манаи, поведала о победе над старой лисой и заверила, что лисы больше не будут враждовать с императором и его семьей. Однако она умолчала о произошедшем конфузе. В ее оправдание скажу, что она и сама была уверена, в том, что Мягкие Лапки погибла в негостеприимной северной стране. Волшебная гуанда, с помощью которой победили сумасшедшую лису, осталась у госпожи Янтарный Мех. Эта реликвия передавалась из поколения в поколение. Более того, когда полвека назад разразилась великая война между лисами и барсуками, гуанда Четырех заклятий помогла первым одержать решающую победу.

Если говорить о Касаги, Небесная справедливость существует и для богов. После того, как она выдала планы заговорщиц, богиня-сорока, весьма довольная собой, летела над лесом, сжимая в лапах свою награду — нефритовые четки. Однако нитка порвалась, бусы разлетелись по всему миру. Их можно найти и сейчас. Если бусину находит женщина, она становится неотразимой подобно лисе, все начинают жаждать и мечтать о ней, даже если нашедшая одноглазая старуха. А если бусину находит мужчина, то его мужская сила никогда не покидает его, даже в глубочайшей старости. Так, например, произошло с моим достопочтенным отцом: он зачал меня будучи в возрасте ста лет и скончался от радости, увидев мое лицо, едва я покинул утробу матери.

Меж тем госпожа Манаи, поверив словам Янтарного Меха, с лёгким сердцем отдалась приготовлениям к великой свадьбе. Дни и ночи в Красном дворце превратились в непрерывный вихрь шелков, золота и благовоний. Портнихи шили двенадцать слоёв свадебного одеяния, от нижнего, алого, как утренняя заря, до верхнего, расшитого золотыми фениксами и драконами, сплетающимися в вечном союзе. Астрологи выбрали самый благоприятный день, когда созвездие Тигра встречается с созвездием Феникса.

И вот день настал. Церемония проходила в главном зале Небесной Гармонии, где под высоким потолком парили тысячи бумажных фонарей, а пол был устлан красными коврами. Шио восседал на троне в золотом драконьем халате, с короной, увенчанной двенадцатью нефритовыми пластинами. Рядом с ним, в ослепительном наряде, стояла госпожа Манаи, подобная самой богине Туиме, сошедшей на землю. Её лицо было покрыто тончайшей пудрой, губы алели, словно спелые ягоды, а красная родинка на щеке сияла, точно рубин в короне Небесного Императора.

Они совершили три поклона Небу, Земле и Предкам. Затем поклоны друг другу. Жрецы читали древние свитки, связывая их судьбы красными шёлковыми нитями. Но вот настал самый священный момент церемонии — ритуал Единой Чаши. В огромную золотую чашу, украшенную девятью драконами, налили священное вино, что делали из золотого сорго. По обычаю, первым должен был отпить император, тем самым благословляя союз. Однако Шио с нежной улыбкой уступил эту честь своей новой супруге.

Госпожа Манаи приняла чашу обеими руками. Едва поднеся её к губам, она уловила едва заметный гнилостный оттенок. Мы с вами совсем забыли о золотой лягушке. А у нее была строжайшая инструкция от госпожи Мягкие Лапки. В случае, если она не выходит на связь со своей помощницей долгое время, она должна была попытаться отравить, кого сможет, в Красном дворце. И благодаря свадьбе лягушке выпали удачные кости, она получила возможность разом отправить к Девяти источникам императора, его супругу, высшую аристократию и лучших советников и полководцев. Она проникла в золотую чашу и растворилась в ней, отравив священный напиток своей

Времени на размышления оставались мгновения. Нарушить древний обряд означало разорвать небесную гармонию, навлечь беду на весь союз и империю. Выпить же означало умереть на глазах у всех, обрекая Шио на вечное одиночество. Красная родинка на её щеке вспыхнула яростным огнём. Госпожа Манаи закрыла глаза и прошептала древнее заклинание. Ей не удалось нейтрализовать яд, он был слишком силен, этой лягушке была не одна тысяча лет, и она успела накопить в себе немало отравы. Но императрице удалось преобразовать ее в иную субстанцию.

Она сделала первый глоток. По телу разлилось приятное тепло. Затем чаша пошла по кругу. Все присутствующие: сановники, наложницы, военачальники, знатные гости, - отпили из одной чаши. И в тот же миг огонь страсти охватил зал. Глаза мужчин потемнели от похоти, щёки женщин запылали. Все дело в том, что госпоже Манаи удалось сделать яд сильнейшим афродизиаком. Ведь, как известно, любовь и смерть являются двумя сторонами гадательной монеты. Потому для госпожи Манаи это был единственный способ быстро спасти положение.

Шио почувствовал невероятно сильное желание. Благословив всех, он увлек госпожу Манаи в покои. Там, в полумраке, освещённом лишь красными фонарями, они предались любви с такой страстью, словно хотели слиться воедино не только телами, но и душами. Шио входил в неё глубоко и мощно, а Манаи, охваченная огнём превращённого яда, отвечала ему с неистовой нежностью, обвивая ногами его бёдра и шепча его имя, словно молитву.

А прочие гости, которых жег изнутри огонь похоти, предались любви прямо в зале. Благородные сановники, забыв о приличиях, срывали с себя парадные халаты. Прекрасные наложницы, ещё мгновение назад скромно опускавшие взор, теперь сами тянулись к ближайшим телам. Весь огромный зал Небесной Гармонии превратился в бурлящее море плоти. Молодые служанки и вельможи сплелись в клубки прямо на красных коврах. Старые генералы, чьи бороды были белы, как снег, с неожиданной силой прижимали к себе юных девушек. Евнухи отдавались в задний проход стражам, юные аристократки открывали красный занавес простолюдинам. Группы по трое, по пятеро, по десять человек сливались в едином ритме. Стоны и крики наслаждения заполнили пространство, где только что звучали молитвы. Повсюду мелькали обнажённые тела: кто-то брал женщину на столе для подношений, кто-то стоял на коленях, ублажая сразу двоих, а в центре зала образовался огромный извивающийся круг из переплетённых конечностей. Запах пота, благовоний и страсти стоял густым туманом. Одна пожилая аристократка, госпожа Умэко, была окружена сразу двадцатью мужчинами. Они изливались на её лицо один за другим, а она жадно глотала их семя, как божественный нектар.

Так завершился величайшая из свадеб. В этот день никто не был отравлен, правда, без смертей не обошлось. Несчастная госпожа Умэко захлебнулась потоками благословенного нектара. Её лицо, залитое им, было похоже на маску. Однако у этой маски навеки застыла счастливая улыбка. На следующий день благословенный Шио издал указ считать день свадьбы с Манаи памятной датой, праздновать ее каждый год. В этот день было предписано не работать, а неистово предаваться всем видам любви, но в рамках приличий. Этот праздник стал весьма любим народом, его до сих соблюдают в царстве Кюсин.

Меж тем дни после свадьбы текли в золотом сиянии, но в сердце госпожи Манаи постепенно поселилась тревога. Месяцы проходили, а её чрево оставалось пустым. Ни одна луна не принесла благословенной вести. Великий Шио, чья мужская сила была поистине неисчерпаема в ложе, не мог дать наследника.

Госпожа Манаи испробовала все известные пути обойти проклятие. Она почти год пребывала в паломничествах. В сопровождении скромной свиты она посетила храм Богини-Праматери Тамаё на горе Минакаму, где трижды омылась в ледяных священных источниках и провела семь ночей в молитвах, лежа на каменном полу. Затем обитель Белого Лотоса, где монахини-целительницы поили её отварами из корня женьшеня, рога единорога и слюны небесных драконов. Она носила на теле амулеты из красного нефрита и даже согласилась на обряд «Призывания Небесного Семени», когда жрецы девять ночей подряд окуривали её покои дымом особых трав, пока она лежала обнажённой на алтаре. Но ничего не помогало.

Тогда госпожа Манаи обратилась к тайным искусствам. Она призывала алхимиков, которые варили для неё эликсиры, заставляли принимать ванны с измельчёнными рогами чёрного оленя и порошком из костей тигра. По ночам, в назначенные астрологом дни, она сама ласкала супруга так искусно и неистово, что даже камни, казалось, могли бы дать потомство. Но чрево её оставалось бесплодным.

Наконец, отчаявшись, она отправилась в горы Курарин, в Обитель Благоухающего Аромата. Как вы помните, настоятельницей этого монастыря была Футсу, вторая мать госпожи Манаи. Они встретились впервые в жизни, и Футсу, к тому времени просветленная, сразу поняла, кто перед ней стоит. Обе женщины заплакали от радости и обнялись. После они уединились в покоях Футсу, угощаясь чаем и сушеными фруктами. Там госпожа Манаи и поведала матери о постигшей ее беде. Футсу ласково улыбнулась, коснулась ее щеки и сказала, что древняя народная мудрость гласит: если мужчина не может исполнит долга, на помощь должна прийти семья.

Меж тем слова Футсу, словно семя, брошенное в плодородную почву, проросли в душе госпожи Манаи. Она поняла их истинный смысл и, вернувшись в Ситай, направилась в Храм Предков — величественное святилище, где в торжественном полумраке стояли каменные изваяния всех пятнадцати императоров династии Тай. Она пришла туда глубокой ночью, когда полная луна заливала храм серебристым светом сквозь высокие окна. В воздухе витал аромат древних благовоний и пыли веков. Госпожа Манаи, облачённая лишь в тонкое полупрозрачное одеяние, опустилась на колени перед алтарём. Её голос, тихий и дрожащий от благоговения, произнёс древнюю молитву, в которой она молила предков не дать прерваться славной династии.

Воздух в храме сгустился, послышался скрежет, будто у камня, готового расколоться. Первым ожил основатель династии, могучий Торао. Он с хрустом размял могучую шею. Вторым ожил его дальний потомок, седьмой император, мудрейший Сатору, великий законодатель, автор «Скрижалей мудрости». Третьим Икайра, дед великого Шио. За ним начали пробуждаться и остальные. Один за другим все пятнадцать императоров сошли со своих постаментов, их тела, прежде холодные и неподвижные, обрели тёплую пульсирующую плоть. Они окружили госпожу Манаи кольцом древней неукротимой силы.

Торао, нахмурив свои брови-молнии, сказал, что они могут исполнить ее просьбу. Но у всякого желания есть своя цена. Госпожа Манаи, смиренно стоя на коленях, спросила, какова цена

Дальше началось священное таинство. Основатель династии, могучий Торао, первым поднял её на руки и вошёл в неё мощно и глубоко, словно вонзая победоносное копьё в землю завоёванного царства. Его движения были тяжёлыми, как поступь завоевателя. За ним последовали остальные. Один император ласкал её грудь, вбирая в рот розовые жемчужины сосков, другой целовал шею, оставляя следы древней страсти. Третий вошёл в её сокровенную пещерку вслед за основателем, растягивая нежные стенки до предела. Четвёртый и пятый заняли её уста и задний проход, заполняя Манаи со всех сторон.

Она стонала, выгибаясь в их руках, как священный лук под пальцами божественного стрелка. Её тело принимало их всех. Пятнадцать императоров любили её с яростью воинов и нежностью супругов. Их нефритовые жезлы, твёрдые, как камень, из которого они были изваяны, проникали в самые глубины её естества, изливая в неё древнее, густое семя, насыщенное силой целой династии. Манаи кричала от переполнявшего её блаженства, когда волны наслаждения накатывали одна за другой. Её сокровенная раковинка сжималась вокруг них, жадно впитывая каждую каплю драгоценного нектара. Пот, слёзы и соки любви покрывали её тело блестящей пеленой, пока она переходила из объятий одного предка в объятия другого, пока все пятнадцать не отметили её своим семенем.

Когда последний из императоров излился в неё, Манаи, обессиленная, но сияющая, рухнула на холодный пол храма. Она очнулась с первыми лучами солнца. Тело её ныло сладкой, тяжёлой истомой, а в глубине чрева уже теплилась новая, могучая жизнь. Манаи подняла взгляд и увидела, что статуи вновь стоят на своих местах. Но теперь их лица изменились. Суровые черты разгладились, а на каменных губах застыла довольная, почти лукавая улыбка. Каждый из пятнадцати императоров смотрел на неё с тихим, глубоким удовлетворением.

Госпожа Манаи коснулась своего живота и улыбнулась в ответ.Вскоре она понесла и спустя назначенный богами срок родила трех мальчиков-близнецов. Поскольку они родились одновременно, их старшинство определялось очередью выхода из лона матери.

Первым, раздвинув врата жизни с криком, подобным боевому кличу, явился на свет сын от самого основателя династии, могучего Торао, чей меч некогда прорубил дорогу к трону. Его нарекли Кэнсин, в честь великого героя, сокрушившего самого змея Ше. Вторым вышел сын от мудрейшего Сатору, чьи законы скрепляли империю прочнее горных цепей. Ему дали имя Эйсаку, что означало «Вечный Замысел», ибо уже в его бездонных глазах, уставившихся в потолок родового покоя, читалась способность постигать корень всех вещей и выстраивать порядок на тысячу лет вперёд. Третьим, последним, но оттого не менее желанным, появился сын от Икайры, самого плодовитого из императоров, чьё семя некогда оросило полдюжины наложниц и дало жизнь трём ветвям рода. Его назвали Кадзу, что значило «Множество», ибо, едва коснувшись груди матери, он улыбнулся, словно уже вкушал изобилие мира и обещал умножить семя династии до скончания времён. И так уж вышло, Кадзу приходился дядей великому Шио. Император был рад и горд своей новой женой. Ему самому и в голову не пришла бы подобная светлая мысль. В честь рождения наследников он торжественно даровал госпоже Манаи титул Хранительницы Юга.

После рождения наследников империя Шио расцвела подобно саду, даже сорная трава приносила сладкие плоды. Как говорил Осия, «когда правитель исполнен радости, и народ не знает печали». Дожди выпадали ровно в те сроки, что предписывали астрономические таблицы, и ни на день раньше или позже. Житницы ломились от проса и риса — столько, что мыши, объевшись, падали замертво с балок. Пираты восточных морей сами присылали дань черепаховым панцирем и жемчугом, а разбойники в горах Курарин побросали топоры и взялись за мотыги. За девять лет не случилось ни одной моровой язвы, люди доживали до векового юбилея.

Но близился срок, что выиграла госпожа Манаи у господина Нефритового Панциря. Возраст великого Шио неумолимо приближался к сорока пяти годам. Он не знал подробностей путешествия госпожи Манаи и наслаждался жизнью. А вот императрица бывала печальна, не в силах во второй раз победить неумолимый рок. Но о том, что произошло девять лет спустя после рождения наследников, я поведаю в следующей главе.

Глава 10. Гнев госпожи Манаи и гибель великого Шио

Лунный Охотник. Великие аскезы. Ярость Вепря. Битва у вулкана. Огненный гнев.

В прошлой главе я рассказал о женитьбе великого Шио на госпоже Манаи и чудесном рождении трех близнецов, будущих императоров Кэнсина, Эйсаку и Кадзу.

Также я поведал о том, как госпожа Мягкие Лапки была свергнута в результате заговора учениц. Но не все прошло как было задумано: лиса Тонкий Нюх вместо того, чтобы разрубить старую наставницу вдоль, отсекла ей голову. И голова сумела улететь в северные степи. И, как я уже упоминал, в местах, подобных этому, магия лис ослабевает. Так произошло и госпожой Мягкие Лапки. Она с трудом благодаря своему могуществу оторвалась от погони учениц, но и сама ослабела и упала в высокую траву. Она катилась по степи подобно пустой тыкве-горлянке, что сорвалась с повозки торговца. И неожиданно наткнулась на препятствие. И это был вовсе не камень или колючий куст. Голова старой лисы уперлась в серую лапу, что принадлежала огромной старой волчице. Мягкие Лапки была наслышана о ней: перед ней предстала сама госпожа Острые Зубы, древнейшая из волчиц, от которой происходили все двенадцать родов кочевых варваров. Волчицы не обладали такой же великой колдовской мощью, свойственной зверям из Срединной империи. Но их сила и свирепость с давних времен наводят на всех ужас. А проклятые кочевники, чьи вожди являются их потомками, до сих пор — худшее бедствие для наших земель, гораздо хуже мора, гнева матушки Уйми или саранчи.

Госпожа Острые Зубы была не одна. С ней были и ее дочери — Унылый Вой, Серая Ярость и Кривой Коготь. Они окружили голову

Меж тем волчицы уже раскрыли пасти, чтобы обглодать лисью голову, но госпожа Мягкие Лапки сообщила им, что прокляла сама себя, и это проклятие перейдет ко всякому, кто ее поглотит. Волчицы весьма удивились, госпожа Острые Зубы учтиво поинтересовалась, зачем это делать. На что госпожа Мягкие Лапки ответила, что это произошло, потому что она убила всех своих дочерей. И таким образом покарала себя за это. Потому она и лишилась своего тела, сработало проклятье. Дочери госпожи Острые Зубы завыли в гневе от подобных слов. Но мать угомонила их жестом и велела лисьей голове объясниться. Госпожа Мягкие Лапки вкратце рассказала им об истории своей мести. Старая волчица уважительно кивнула: хоть степные варвары и лишены благосклонности Неба, но им весьма близки понятия о кровной мести. Госпожа Острые Зубы сообщила, что все равно намерена съесть лисью голову, поскольку могущество величайшей из лис уравновешивается проклятьем. Госпожа Мягкие Лапки, понимая, что ей не спастись, отвечала, что готова снять с себя проклятье, но при одном условии. На вопрос волчицы о том, что ей нужно, лиса отвечала, что она это сделает, если волчицы поклянутся продолжить ее дело, отомстить за нее Шио и госпоже Манаи.

Госпожа Острые Зубы искренне ненавидела Небесного Наместника, ведь он и его предки убили немало ее потомков-кочевников. Но ей не очень хотелось воевать с ним, однако возможность получить столь великую силу прельстила ее. И волчицы принесли торжественную клятву. Они сделали надрезы на ладонях, смешали кровь с пеплом, повернулись к северу, где находилась гора Караджин, место заточения их предка, господина Лунного Охотника. И перед его ликом они произнесли клятву, подставив окровавленные ладони ветру. Голова госпожи Мягкие Лапки приняла человеческий вид и велела остричь ее волосы. Когда младшие волчицы сделали это, она сказала бросить их в огонь и затем произнесла слова прощения самой себя. Конечно, как вы уже догадались, это было уловкой старой лисы, ей бы и в голову не пришло себя проклясть. Но ей надо было как-то заставить недалеких дикарок дать клятву мести, и эта последняя хитрость удалась. Волчицы, начинив ее мужским семенем и обмазав глиной, испекли в костре и вместе разделили трапезу. Так умерла величайшая лиса-волшебница, которой нет равных до наших дней. Ее сила напитала четырех волчиц, однако госпоже Острые Зубы как старшей досталась только половина ее силы, а вторая половина, досталась трем ее дочерям. От старой лисы остался один череп. Он достался хану, который был потомком Кривого Когтя. Благодаря ему этот род возвысился над прочими в степи, и в наши дни им даже удалось захватить северное царство Кан. Правитель этого царства носит на голове шапку, украшенную лисьим черепом. Теперь вы знаете, кому он принадлежал.

Собравшись у костра, волчицы стали держать совет, как им одолеть Шио. Они, как все варвары, были бесхитростны и далеки от плетения интриг. Но при том достаточно разумны, понимая, что даже с силой госпожи Мягкие Лапки им никогда не одолеть самого Небесного Наместника. Все двенадцать родов кочевников, собранные в единый кулак, разбились бы о стены Срединной империи, как волны о прибрежный утёс. И тогда самой разумной из дочерей, Унылому Вою, пришла в голову мысль о том, что нужно освободить их прародителя, который томился на дне потухшего вулкана Караджин.

Думаю, тут следует рассказать подробней об истории господина Лунного Охотника. Это предание известно на севере, особенно в царстве Кан, оскверненном властью северных варваров. Но на другом берегу Уйми о нем ничего не знают. Потому, я полагаю, необходимо его поведать, чтобы было понятней, что произошло дальше.

В давние времена, когда люди не знали одежды и законов, в северной степи жил искуснейший из охотников. Он не имел имени, ибо в те времена имена давали лишь тем, кто стоял выше зверей, а он был настоящим зверем на двух ногах. Потому все называли его просто Охотником. Не было равных ему в выслеживании дичи и в меткости лука. Весь его дом был увешан снятыми шкурами. И однажды, принимая в гостях своего друга, степного кота, он похвалялся перед ним своим мастерством. Он показывал на стены, украшенные шкурами, и говорил, что его искусство так велико, что он изловил и освежевал все виды животных, что существуют под небом. На то хитрый зверь усмехнулся в усы и ответил, попивая кислое кобылье молоко, что он не видит на стене шкуру серебристого ночного зайца. Охотник вскочил, обвиняя кота в том, что тот пытается его обмануть. Он много лет охотится и никогда не видел подобного зверя. Но кот отвечал, что заяц тот весьма пуглив и появляется изредка в самый темный час ночи. Он и сам его видел всего однажды, когда охотился ночью на пищух.

Охотник с тех пор потерял покой и сон. Он решил во что бы то ни стало выследить этого зайца. Ночи напролет он сидел в засаде в том месте, что указал ему степной кот. И однажды и вправду увидел во мраке ночи серебристое пятнышко. Охотник вскинул лук, радуясь тому, что благодаря свечению в темноте заяц представляет собой прекрасную мишень. Но невольно залюбовался необычайной красотой, и стрела ушла на волосок мимо заячьей головы. Зверь тут же бросился бежать, Охотник не отставал. Они побежали к отвесным скалам на берегу реки, там Охотнику удалось загнать зайца в расселину. Однако, второй раз натянув тетиву, он вдруг увидел в глазах зайца такую тоску и слёзы, что стрела выпала из его рук. Он не стал убивать, а бережно взял зверя с собой и посадил в клетку.

Наутро в клетке вместо зайца сидела девушка необычайной красоты, с длинными серебряными волосами и заячьими ушами, торчащими из прядей. Охотник влюбился в неё с первого взгляда и предложил ей стать его женой. Девушка согласилась, но поставила условие: ночью она будет обращаться в зайца и уходить, а наутро возвращаться, и он никогда не должен ходить за ней. Охотник поклялся всеми духами степи, что не нарушит этого слова.

Они жили душа в душу, и она родила ему много детей. Но тайна не давала охотнику покоя, глупая ревность терзала его душу. Он часто придирчиво осматривал своих детей, пытаясь

Но все же в нем было мало разума, потому ревность, подобно огню в очаге, тлела, сжигая его изнутри. И однажды он не выдержал. Как только сгустились сумерки, и его жена обратилась в прекрасного серебристого зайца, он тайно последовал за ней. Серебристая зайчиха добралась до вершины скалы недалеко от того места, где Охотник некогда ее поймал. На небе сияла полная луна, столб ее света ниспадал вниз, будто лестница. И Охотник с удивлением увидел, как его жена медленно возносится в этом столбе прямо на луну. Так он понял, что его жена — сама богиня луны Сэцуна. С неба послышался женский плач, и Охотник услышал горькие упреки своей жены. Она сказала, что больше они не увидятся, ибо таковы законы Неба. Охотник долго плакал, но потом горе сменилось яростью на установленные Небом правила. И в ночь полнолуния злоба его была столь велика, что он покрылся шерстью и сам обратился в дикого зверя: в огромного волка, первого на земле. И дети его последовали за ним, и от них пошли по всему миру эти серые хищники. Именно потому, когда они видят луну, сразу вспоминают свою праматерь и начинают выть в тоске.

Самого Охотника с тех пор стали звать господин Лунный Охотник. И он отказывался смириться с участью, что ему назначило Небо. Он начал расти соразмерно своей ярости. В конце концов он стал выше самой высокой горы. Стал таким гигантом, что его можно было увидеть даже на противоположном конце земли. В ярости он прыгнул на небо и проглотил луну целиком. Боги в гневе бросились на него, но он пожрал их одного за другим. Сначала он сожрал Камбая, стража восточных ворот, вместе с его копьём из утренней зари. Затем настала очередь Рюдзина, дракона дождя. Затем поймал в пасть бога молний Тэнсё, только из зада волка пошли яркие вспышки.

И не осталось бы ни одного бога, если бы против него не вышел шлемоблещущий Тэцуй с клинком, выкованным из самой ткани мироздания. Тот клинок не резал плоть, он рассекал саму суть. Тэцуй увёртывался от клыков и когтей и наконец одним точным ударом вспорол волку брюхо от груди до хвоста. Из распоротого чрева хлынули проглоченные боги, целые и невредимые, и величаво выплыла луна.

Но волк не умер, ибо, познав Сэцуну, он познал и бессмертие. Ведь, как вы все знаете, именно эта богиня первой открыла эликсир бессмертия, дала вкусить его богам, позволив им жить вечно. Многие ошибочно полагают, что единственным ингредиентом благословенного нектара является лунная корица. На самом деле, там великое множество составляющих, в том числе некоторые травы, что растут только на земле. Именно поэтому Сэцуна время от времени обращается в зайца и спускается в наш мир, чтобы их собрать. Сама же богиня напитана лунным отваром, он составляет ее суть. И поскольку Лунный Охотник много лет проникал в ее сокровенную глубину, он тоже напитался бессмертием.

С распоротым брюхом, истекая кровью, он лежал, но сердце его билось, а глаза горели ненавистью. Тогда боги сковали его цепями из небесного железа и слёз погасших звёзд. А потом низвергли на дно потухшего вулкана Караджин, что на языке северных варваров означает «Черная тюрьма». Там он и пребывал вплоть до момента, когда волчице по имени Унылый Вой пришла в голову крамольнейшая мысль освободить его.

Но даже глупые волчицы понимали, что при атаке в лоб ничего не выйдет. И у них родился простой замысел. Они решили воспользоваться древним небесным законом: если живое существо примет на себя аскезу, то Небо воздаст ему равною милостью. И волчицы приняли каждая по одной.

Госпожа Острые Зубы дала обет, что отныне и вовеки она не прикоснётся к мясу убитой дичи и не обагрит пасти кровью живого. Единственной пищей её станет мужское семя, что она будет добывать хитростью и лаской, но никогда — силой. Ради этого она вырвала все свои острые зубы, дабы случайно не навредить мужчинам, от которых должна питаться.

И три года она блуждала среди людей, принимая облик то молодой вдовы, то странствующей монахини, и высасывала из мужчин их благословенный нектар. Кочевники сложили о таинственной незнакомке легенды, что до сих пор можно услышать в степи у костра. Они говорили, что после встречи с ней они забывали о своих женах и наложницах и жаждали лишь одного — чтобы шелковые губы снова коснулись их напряженного жезла.

Небо, видя её старания, даровало ей милость: к ней спустился посланец от Небесного императора. После того, как волчица и ему доставила наслаждение, он спросил, чего она желает за свою великую аскезу. И та, скромно потупив глаза, отвечала, что ее цель лишь в том, чтобы позаботиться о своем великом предке, господине Лунном Охотнике. Тысячи лет он мучится от страшной боли, его брюхо так и оставалось рассеченным и не срасталось. Госпожа Острые Зубы, точнее, теперь ее звали Шелковые Уста, просила Небо исцелить эту страшную рану, чтобы страдания предка всех волков стали чуть меньше. Посланец одобрительно кивнул, ведь забота о предках есть важнейший закон Неба. И в этот же миг рассеченная плоть на теле Лунного Охотника вновь соединилась, да так, что на том месте не осталось даже шрама. Огромный волк впервые за тысячелетия не чувствовал боли и холода ледяного ветра, пронизывающего его внутренности.

Унылый Вой, старшая дочь, приняла обет молчания. Она поклялась, что ни звук, ни вздох, ни даже рык не сорвётся с её уст до тех пор, пока не пройдет пять лет. Самое большое затруднение здесь вызывало то, что она более не могла перечить своему человеку-мужу. Как вы знаете, у северных варваров принят возмутительный обычай: старшая жена смеет прилюдно кричать на своего супруга, указывать ему, что делать. И это никак не порицается, поскольку она управляет его повозкой и имеет право носить лук. И вот Унылый Вой отныне не могла и слова сказать, даже когда ее кочевник упивался хмельным молоком или не привозил ей и дочерям из грабительского похода достаточно шелка.

Серая Ярость, известная своей неистовой гордостью, сделала нечто, что для любого зверя было бы хуже смерти. Она вырыла яму на вершине холма, поблизости от вулкана, и зарылась в неё головой вниз, оставив снаружи лишь задние лапы и хвост, которые беспомощно болтались на ветру. Так она провела много лет, не видя света, не чувствуя ветра, вдыхая лишь сырой запах земли и корней. Иногда ее торчащим задом пользовались проходящие мимо путники, но она терпела это унижение во имя принятой аскезы. Даже когда черви прогрызли ей веки, она не издала ни стона. Изумленное Небо даровало ей награду: в потолке вулканической пещеры, где томился Лунный Охотник, открылось небольшое отверстие, сквозь которое стал проникать дневной свет, а в ясные ночи — и лунный. И волк, веками лежащий во мраке, впервые увидел небо, и сердце его преисполнилось гордости за своих дочерей.

И наконец, Кривой Коготь поклялась, что не прикоснётся к воде до тех пор, пока не истечёт срок в десять лет. Она отправилась в пустыню, что лежит к западу от страны кочевников. И там питалась одними скорпионами, а их кровь и яд являлись единственной жидкостью, которую ей дозволялось пить. И когда срок аскезы подошёл к концу, Небо исполнило ее желание. А оно состояло в том, чтобы над Караджином прошел дождь. Пещера, где был заключен волк, наполнилась водой. Лунный Охотник, который все это время страдал от страшной жажды, припал к ней иссохшими губами и пил, пока живот его не налился силой, подобно реке в половодье.

Напившись и исцелившись, Лунный Охотник воспрянул. Он вспомнил, кто он есть: первый волк, пожиратель богов, муж богини луны. Ярость его проснулась, подобно огню в недрах старой горы. Он натянул цепи и с рыком, от которого содрогнулись горы, разорвал их, словно тонкие нити. Земля вокруг вулкана пошла трещинами, и чёрный дым повалил из жерла. А затем он вышел наружу, от его поступи задрожала земля. И снова проглотил луну.

Это не осталось незамеченным. В Небесном Дворце быстро поняли свою ошибку. Но с тех пор прошло много тысяч лет, среди богов появился Небесный император, он поставил на земле своего наместника. И теперь именно император несет ответ за то, что происходит на земле. Потому все Небо обратило свои взоры на Ситай, где пребывал великий Шио.

Меж тем по всей земле происходило невиданное: луна вдруг погасла, словно кто-то задул небесный светильник. Сначала люди подумали, что наступил конец света, о котором предупреждали древние свитки. Женщины падали на колени и бились головами о камни, мужчины хватались за оружие, не зная, против кого его направить. Жрецы в храмах жгли благовония и читали молитвы громче обычного, но боги молчали.

Вскоре с севера пришёл горячий ветер, пахнущий серой. Небо, лишённое луны, затянуло черными облаками. И с них начал падать серый едкий пепел. Он покрывал улицы, крыши, лица людей. Дышать стало тяжело, и многие заболели, кашляя чёрной мокротой. Благословенная Уйми потемнела и покрылась маслянистой плёнкой, рыба всплыла кверху брюхом, и рыбаки плакали над пустыми сетями.

Ученые мужи, что умели читать древние знамения, говорили, что на севере пробудился вулкан Караджин, который спал тысячи лет. Но Шио, великий знаток древних легенд, сразу понял, в чем дело. Однако госпожу Манаи напугало совсем другое. Дело в том, что луна пропала ровно в тот день, когда истек десятилетний срок, отмеренный Шио. Она понимала всю важность происходящего, но настолько любила императора, что приложила все усилия, чтобы не дать ему отправиться к месту своей гибели. Пока император собирал войско, она прибегла к хитрости, притворившись тяжело больной. В тот же вечер она легла в опочивальню, отказалась от пищи и питья, а лицо её искусно натерли бледными притираниями, отчего щёки и губы стали цвета старой бумаги. Даже дыхание она сделала слабым и прерывистым.

Когда великий Шио, встревоженный вестями, вошёл в покои, она лежала на ложе, словно уже наполовину принадлежала Девяти источникам. Волосы её были разметаны, глаза полузакрыты, а голос едва слышался. Она тихо просила Шио остаться. Говорила, что он нужнее здесь, в столице. А для победы над чудовищем нужно найти великого героя, их немало в Срединной империи.

Горькие слёзы катились по её щекам. Она сжимала его ладонь так слабо, словно силы вот-вот оставят её. Три лекаря, заранее предупреждённые, качали головами и говорили, что болезнь весьма опасна и скорее всего приведет императрицу к Девяти источникам. Даже сыновья были приведены к ложу матери и плакали, глядя на неё.

Шио долго сидел у её изголовья, держа её руку в своих. Он внимательно осмотрел свою любимую и его взгляд задержался на ее родинке. Он видел госпожу Манаи за эти десять лет и грустной, и веселой, и здоровой, и больной. И знал, что в случае болезни ее родинка тихо пульсирует, напоминая тлеющий уголек. Но сейчас ничего подобного не происходило, она имела свой обычный вид. И Шио, сам будучи сыном лисы и зная толк в хитрости и обмане, все понял. Он нежно взял императрицу за руки и сказал, что вернуть луну на небо — его прямой долг. И если он от него уклонится, небо упадет на землю, законы будут попраны, все устои рухнут, мир погрузится во тьму и хаос. Тогда госпожа Манаи скрепя сердце поведала ему то, что скрывала десять лет. Она плакала и просила прощения, что сумела выиграть для Шио совсем немного. На это император отвечал, что он готов положить свою жизнь во имя победы. После ее истории он понял, что это его судьба. Шио велел всем покинуть покои и соединился с госпожой Манаи, даже не раздевшись. А после сказал, что не потерпит больше возражений, ему пора идти. И госпожа Манаи, хоть и не хотела его отпускать, почтительно склонилась перед его волей.

Император собрал небольшой отряд из самых надежных и лучших воинов. Шио долго не мог определиться, какое оружие ему выбрать для грядущей битвы. В его распоряжении

Шио улыбнулся, узнав это оружие. Ибо это было то самое копьё, которое некогда объединило всю Срединную империю. В давние времена, после падения династии Ику, когда земли погрузились в хаос, а полководцы вели бесконечные войны, в деревне у подножия священной горы Нийпо жил сын мельника по имени Химу.

С самого рождения он был наделён нечеловеческой силой. Говорили, что ещё юношей он один поднимал мельничные жернова, которые обычно ворочали четверо взрослых мужчин. Жил он скромно, помогал отцу и не искал славы. Однажды на поля деревни начал нападать чудовищный чёрный вепрь. Он был огромен, словно молодой буйвол, с клыками длиной в руку, а шкура его была твёрдой, как стальная броня. Он топтал посевы, убивал скот и даже проткнул клыками нескольких смельчаков, что пытались ему помешать.

Химу решил, что если не он, кто еще способен остановить эту тварь? Он взял крепкую дубину, нож и ушёл в лес. Три дня и три ночи длилась охота. На четвёртый день на лесной прогалине он наконец встретил вепря. Битва была страшной. Кабан ломал деревья, словно тростник, а его клыки оставляли глубокие рвы в земле. Химу бил его дубиной, но оружие отскакивало от шкуры. Сам же он получил множество тяжёлых ран, кровь заливала глаза.

Уже почти обессилев, юноша заметил, что в левом боку вепря глубоко застряло старое копьё. Оно вошло туда много лет назад, древко было сломано, но наконечник остался внутри, причиняя зверю постоянную боль и делая его ещё свирепее. Собрав последние силы, Химу бросился вперёд, ухватился за обломок древка и с яростным криком вырвал копьё из тела чудовища. В тот же миг вепрь пронзительно завизжал, чёрная кровь хлынула потоком, и он рухнул замертво.

С того дня это копьё стало оружием Химу. Он починил древко, обмотал его прочной кожей и назвал его Ярость Вепря. Меж тем слава о сыне мельника пошла по всей округе. Крестьяне стекались к нему с просьбами о защите от разбойников и диких зверей. И добросердечный Химу не мог никому отказать. Вскоре у него появился отряд из таких же отчаянных смельчаков, как и он сам. Слава о нём росла быстро. Говорили: где появляется мельник с копьём, там враги обращаются в бегство.

Позже один из сильнейших полководцев тех времён, князь Тацуми, призвал его под свои знамёна. Под командованием князя Химу совершил множество великих подвигов: разбил втрое превосходящее войско у Тигриного озера, в одиночку захватил вражеский лагерь за рекой Уйми и в битве при Лазурной Долине удерживал переправу, пока не подошли основные силы.

Когда князь Тацуми пал в бою, Химу принял командование его армией. Он не искал власти, а лишь хотел прекратить бесконечные войны и дать людям возможность спокойно жить. Один за другим он побеждал остальных князей. В решающей битве на равнине Айши он лично убил последнего соперника, пронзив его тем самым копьём.

Так Химу объединил срединные земли и стал первым императором новой династии Тай, приняв имя Торао. А старое охотничье копьё, некогда застрявшее в боку демонического вепря, стало одним из главных символов его правления. С ним он выиграл более сорока крупных сражений и ни разу не был побеждён.

И вот теперь Шио выбрал Ярость Вепря для сражения с Лунным Охотником.

Не медля, он выдвинулся на север. Пепел падал с неба, и кони храпели, вдыхая горький воздух, но никто не роптал, ибо знали, что идут на битву, от которой зависит судьба как земли, так и самого Неба.

Когда они достигли подножия Караджина, их взорам предстало страшное зрелище. Вулкан извергал дым и огонь, а у его подножия на чёрной выжженной земле стоял огромный волк. Ростом он был с гору, его свалявшаяся шерсть была покрыта запёкшейся кровью и пеплом. Глаза его горели жёлтым огнём, а из пасти, когда он дышал, вырывались клубы пара.

Шио поднял Ярость Вепря над головой, и воины его с криком бросились вперёд. Битва была жестокой. Волк давил, рвал клыками и проглатывал лучших воинов империи, будто они были маленькими букашками. Вскоре на поле боя остались только Лунный Охотник и благословенный император. Шио бросился на чудовище. Он вонзил копьё в лапу волка, но наконечник лишь скользнул по шерсти, не оставив даже царапины. Тогда Шио ударил в бок, в то место, где у людей находится сердце, но копьё отскочило, словно от каменной стены. Волк даже не вздрогнул. Он наклонил огромную голову, посмотрел на императора жёлтыми глазами и одним ударом лапы отбросил его в сторону. Шио пролетел несколько десятков шагов и рухнул на землю и выронил копьё. Он лежал, пытаясь подняться, но тело не слушалось.

Волк, решив, что враг мёртв, отвернулся и двинулся на юг. Каждый его шаг сотрясал землю, а из пасти вырывалось пламя, сжигая всё на своём пути. Он пошёл, пожирая сёла и города, не разбирая дороги, ибо голод его был бесконечен. И тогда Шио, собрав последние силы, опираясь на копье, поднялся на ноги. Он понял, что биться с волком снаружи бесполезно: его шкура крепче брони, и даже Ярость Вепря не может пробить её. Но он вспомнил легенду о том, как Лунный Охотник проглотил богов, и как те вышли из его чрева целыми и невредимыми. И тогда император понял, что нужно сделать.

Он побежал вслед за волком. Догнал его, вскочил на хвост, поднялся по спине, и когда волк разинул пасть, чтобы сожрать целую деревню, Шио прыгнул внутрь. Он оказался в огромном животе, больше похожем на грот. Стенки желудка сжимались, перемалывая остатки проглоченного, и Шио несколько раз чуть не был раздавлен, но он держался за древко копья, вонзённого в плоть. Он пробирался вперёд, натыкаясь на кости, обломки телег, камни. Он тыкал копьём в стены, но они лишь сжимались сильнее, и волк иногда вздрагивал от боли, но не останавливался.

И тут Шио увидел серебристый свет, пробивающийся сквозь

Увидев Шио, она удивилась, ибо не ждала живого человека в этом чреве. Она узнала копьё, что он держал в руках, оно некогда принадлежало её мужу, когда он ещё был человеком. Это он вонзил его в бок чёрному вепрю, но зверь сбежал, унося копьё в своей плоти. Охотник тогда горевал по своему любимому оружию, Сэцуна же радовалась, поскольку незадолго до того видела сон, в котором это копье принесло смерть ей и мужу.

Только теперь богиня поняла смысл увиденного. Она сказала Шио, что единственный способ убить Лунного Охотника — пронзить его сердце, прямо сквозь неё. Ибо она, богиня луны, стала частью его плоти, и когда он проглотил её, они срослись воедино. И поскольку копье напитано тысячелетней болью и ненавистью демонического кабана, то его удар способен преодолеть заклятие бессмертия.

Шио колебался. Он не смел поднять оружия даже на обычную женщину, а уж тем более на богиню. Но Сэцуна настаивала, и голос её был твёрд. Она сказала, что его императорский долг — спасти мир, и что она, богиня, не имеет права просить о пощаде. Тогда Шио поднял Ярость Вепря и вонзил его в сердце волка, проткнув насквозь тело богини.

Волк взвыл, и вой этот разнёсся по всей земле. Он рухнул на колени, и из его пасти вырвался чёрный дым. Сердце его остановилось, и Сэцуна, пронзённая копьём, обмякла. Шио горько заплакал, он освободил серебристое невесомое тело, подхватил ее и копьем изнутри распорол брюхо огромного зверя. Оттуда снова выплыла луна, только она была забрызгана кровью и приобрела страшный красный цвет. Шио стоял на теле волка, будто на вершине горы. Он начал читать погребальную молитву над телом Сэцуны. И тут неожиданно заметил, что живот богини надулся, будто она была на сносях, и внутри что-то шевелится. Шио, не медля, с помощью кинжала вскрыл живот богини, и оттуда выскочил маленький серебристый зайчонок. Он устремился по лунной дорожке на небо, и луна тут же приобрела свой обычный цвет. Так родилась дочь Сэцуны, тоже носящая имя Сэцуна. Но не стоит их путать, это разные богини, хоть и связанные кровным родством. В память о битве Шио с Лунным Охотником новая Сэцуна время от времени окрашивает луну в цвет крови. В такие ночи волки и злые духи обретают особую силу, почти равную богам. Потому в ночь Кровавой Луны следует оставаться дома и наложить на окна и двери защитные заклятия.

Как только Шио закончил обряд, тело богини рассыпалось серебристой пылью, ветер подхватил ее и разнес по степи. С тех пор там растет особая шелковистая трава с серебристыми прядями. Глаза всякого наблюдающего, как ветер ее колышет, тут же наполняются слезами, а сердце печалью. Этой траве Инцай посвятил свои бессмертные строки: «Степь поседела подобно вдове, в память богини напудрилась пеплом».

Шио спустился с огромной туши и оказался окружен вероломными кочевниками. Они обрушили на него дождь из стрел. Император был измотан сражением и ранен. Потому многие из них достигли цели. Собрав последние силы, Шио бросился в атаку. Ярость Вепря, будто молния, разила врага одного за другим. Когда погибла почти половина напавших воинов, эти трусы обратились в бегство.

И когда Шио опустился на землю, утомлённый битвой и истекающий кровью, из дыма выступили четыре тени. Это были волчицы — Шелковые Уста, Унылый Вой, Серая Ярость и Кривой Коготь. Они шли медленно, и глаза их горели жёлтым огнём, ибо они видели, что их великий предок пал, и ярость их была безмерна. Они окружили императора плотным кольцом, и каждая из них была готова вонзить зубы и когти в его плоть.

Шио поднял копьё, но не для удара. Он был воспитан в правилах Красного Дома, где сказано, что мужчина никогда не поднимает оружия на женщину, даже если она враг. И потому он лишь выставил древко вперёд, защищаясь, но не нападая. Волчицы набросились на него. Старшая, Шелковые Уста, отвлекала императора соблазнительным танцем, который она выучила во время аскезы. Унылый Вой пыталась сбить его с ног силой крика, Серая Ярость и Кривой Коготь бросались, пытаясь перегрызть ему горло. Их когти царапали воздух, их зубы щёлкали у самого лица, но Шио был слишком искусен, чтобы позволить им коснуться себя. Так продолжалось долго, ибо ярость волчиц была велика, но император не уступал.

И в этот самый час, в Красном дворце, госпожа Манаи металась на ложе без сна. Ее мучило страшное беспокойство за супруга. Она понимала, что его срок истек, но не желала с этим мириться. В конце концов, когда ее родинка вспыхнула обжигающим пламенем, она не выдержала. Императрица вскочила, выбежала на балкон, обратилась в малую лесную пташку и понеслась быстрее ветра на север.

Когда она достигла Караджина, её взору предстало страшное зрелище. Шио, истекающий кровью, едва держался на ногах, отбиваясь от волчиц. И в тот миг, когда Кривой Коготь, самая младшая и самая отчаянная, бросилась на него, Шио не успел уклониться. Её коготь скользнул по его руке, оставляя тонкую, едва заметную царапину. Но коготь этот был пропитан ядом скорпионов, которым она питалась в пустыне долгие годы аскезы, и яд был столь силён, что даже малая царапина стала смертельной. Шио пошатнулся, и копьё выпало из его ослабевшей руки. Волчицы дружно завыли, празднуя величайшую победу. Но в тот же миг из поднебесья, подобно падающей звезде, низверглась пташка, которая на лету обратилась в госпожу Манаи. Она была страшна в своём гневе. Её родинка горела ярче огня, и из глаз её вырывался слепящий свет, как у бога грома.

Госпожа Манаи опустилась на землю, волчицы бросились на нее. Но она закричала так, что земля задрожала, в горах начали сходить лавины, реки и озера вскипели, сварив заживо рыбу. Госпожа Манаи на мгновение превратилась в огромный столп пламени, чья вершина достигла самых верхних небес, напугав небожителей. Огненная ярость выжгла все

Но когда гнев прошёл, Манаи рухнула на колени. Она подползла к Шио, от которого остались обугленные кости. Она долго плакала над ними, орошая сгоревшую землю. А ее красная родинка потускнела и приобрела розовый цвет. Все дело в том, что в ту роковую ночь госпожа Манаи растратила в гневе свои силы, потеряла огненную суть тенгуя. Вырвавшись в великом пламени, дух покинул ее тело. В ту же ночь в своей келье, во сне, ушла к Девяти Источникам просветленная Футсу.

Императрица встала и пошла пешком на юг, к Срединной империи, неся в руках останки своего возлюбленного. Всякий, кто видел её на пути, принимал её за злого духа, ибо вид её был страшен: одежда сгорела, волосы обуглились, а лицо почернело от копоти. Она не произносила ни слова, лишь шла, не останавливаясь, и люди в ужасе разбегались, заслоняя лица руками.

Когда госпожа Манаи, неся в руках обугленные кости великого Шио, вступила в ворота Ситая, город замер в скорбном молчании. Весть о гибели императора разнеслась быстрее ветра, и люди, не сговариваясь, вышли на улицы, облачившись в белые траурные одежды. Жрецы зажгли погребальные благовония в храмах, и дым их смешивался с пеплом, что всё ещё падал с неба. Останки Шио поместили в золотой ларец, украшенный изображениями феникса и дракона, и поставили его в Зале Великой Скорби, где в течение семи дней и семи ночей жрецы читали молитвы. Самые верные из его сподвижников остригли волосы, а три сына Манаи, ещё малые дети, облачённые в белое, сидели у ларца и смотрели на него, не понимая, что отец их ушёл навсегда. Когда настал день погребения, процессия, растянувшаяся на много ри, двинулась к усыпальнице династии Тай, где уже покоились предки Шио. Манаи шла впереди всех, и лицо её было неподвижно, как каменная маска, в черных волосах появились седые нити. Золотой ларец опустили в каменный склеп, запечатали тяжёлой плитой, и жрецы произнесли последние слова.

Так наш мир покинул величайший из императоров. Не верьте измышлениям Мудзина, который утверждает, что Шио умер, раненный стрелой кочевника в бою. Это наглая ложь, люди подобные императору никогда не умирают столь низменно, это удел лжецов и глупцов, вроде автора «Падения династии Тай». Очень надеюсь, что Мудзин умрет от того, что огненный муравей укусит его за мужской мешочек с семенем.

Траур в империи длился целую луну: никто не смел смеяться или играть музыку, а по всей стране зажигали поминальные светильники, и их огни, отражаясь в почерневшей от пепла Уйми, казались звёздами, упавшими на землю. И когда луна, бывшая свидетельницей его гибели, вновь стала полной, Манаи, стоя у мавзолея, дала клятву править от имени своих сыновей до тех пор, пока они не вырастут и не смогут сами взять на себя бремя власти. Ибо такова была воля Неба, и такова была её собственная судьба.

Началась эпоха регентства госпожи Манаи, о ней я расскажу в следующей главе.

Глава 11. Регентство госпожи Манаи

Новая армия. Пепельная равнина. Проклятие Морито. Битва Горящих Свиней. Верная стрела. Гнев матушки Уйми. Падение Юэя.

В прошлой главе я поведал о гибели великого Шио в битве с Лунным Охотником и о том, как госпожа Манаи растратила огненную суть тенгуя и принесла в Ситай обугленные останки своего возлюбленного. Ныне же я расскажу о годах регентства, когда императрица, облачившись в траур, правила империей от имени своих сыновей. Ибо, как учил Осия, «Когда уходит великий правитель, наступает время великих испытаний, и лишь истинная мудрость способна удержать небо от падения».

Меж тем не все приняли власть императрицы. Недостойный полководец по имени Гэнба решил, поскольку он являлся дальним родственником Шио, что достоин быть регентом гораздо больше, чем бывшая наложница сомнительного происхождения. Из ссылки в Рюккае сбежал сын господина Канэсаки, сверг наместника в Цуруми и поднял новое восстание. Но самое страшное произошло в северных степях. Кочевники весьма пострадали от пожара, устроенного госпожой Манаи. К тому же для них было величайшим оскорблением поражение их великого предка и праматерей. Потомок Серой Ярости, молодой Уру-хан, собрал большой совет всех двенадцати родов, что кочевали от великого моря до подножия священных гор. Три дня и три ночи горели сигнальные костры, разнося призыв по бескрайней степи. Три дня и три ночи скакали гонцы, пока все вожди не собрались в Чёрном Шатре. Именно там Уру-хан призвал забыть распри, объединиться для того, чтобы не просто совершить набег, а раз и навсегда покончить со Срединной империей. Он поклялся именем предков, что пойдет на Ситай и не оставит от него камня на камне. Все поля в империи он грозился сжечь, крестьян убить и продать в рабство. А на месте полей завести пастбища для коней и баранов. Все зло оттого, что люди ранят землю плугами и мотыгами. Я превращу весь мир в свободную и великую степь, говорил молодой вождь и старейшины других родов одобрительно кивали. Уру-хан преломил священную стрелу и объявил перед окаменевшей тушей Лунного Охотника, ставшего горой, что отомстит за него и его дочерей и внучек. А особенно — за праматерь Шелковые Уста, которую он очень любил и даже посвятил ей памятный камень в степи.

Кочевники собрали небывалую армию. Но приняли решение выдвигаться против империи осенью, когда спадет жара, кони будут в полной силе, а житницы Срединного государства будут ломиться от зерна. Конечно, еще со времен первых императоров при каждом хане было немало соглядатаев и шпионов империи. Потому госпожа Манаи узнала о предстоящем нашествии пару недель спустя из срочной депеши. Стояла середина лета, у императрицы было не так много времени, чтобы достойно подготовиться к этому.

Но во всем дворе она могла доверять лишь Урангону, с которым они сблизились, как лучшие друзья. Однако евнух, весьма сведущий во многих государственных делах, в вопросе войны был беспомощен. Как говорится, воевать способен лишь тот, кого есть копье. А его копье, к сожалению, было утрачено. Тогда госпожа Манаи взяла подготовку в свои руки. Прежде всего она отослала из столицы неверного

После госпожа Манаи призвала в Ситай старого полководца, господина Морито. Этот человек был стар и сед, но верность его династии Тай была столь же непоколебима, как священная гора Нийпо. Он учился военному делу ещё при императоре Акине, помнил времена расцвета империи и питал глубочайшее отвращение к интригам и предательству. Едва получив письмо от императрицы, он привёл к Ситаю свою личную дружину, состоявшую из трёх тысяч преданных воинов — ветеранов, прошедших с ним не один десяток сражений.

Но этого было очень мало против многотысячной орды, собранной Уру-ханом. И тогда госпожа Манаи вышла на площадь Небесного Гласа. Именно там чиновники зачитывали императорские указы и проводили большие праздники. Императрица совершила неслыханную вещь — она лично вышла к народу. Перед огромной толпой госпожа Манаи поведала о страшной угрозе с севера. Она сказала, что всего лишь слабая женщина, которой далеко до блеска могущества ее великого супруга. Потому ей нужна помощь. Всякий мужчина, взявший в руки оружие, должен был защитить не ее лично, а свою деревню, свой род и семью от безжалостного истребления. Она во всех красках поведала о том, что хочет сделать Уру-хан в случае победы. И площадь закричала в один голос слова поддержки и восславила императрицу.

Вскоре в войско господина Морито устремился огромный поток добровольцев. Конечно, большинство были крестьянами, торговцами и ремесленниками. Но, как учил величайший знаток военного дела, князь Тацуми: «Войско есть тело. Ветераны — его кости, на которых держится всё. Новобранцы — плоть, что покрывает кости. Без костей плоть расползается бесформенной массой. Без плоти кости лишь хрупкий скелет, который сломает любой удар». Потому ветераны начали своим примером обучать новобранцев, и к осени госпожа Манаи уже располагала большой и неплохо подготовленной армией, хоть и уступающей вдвое в численности кочевникам.

Войска встретились на Пепельной равнине, к югу от места, где погиб великий Шио. Эта равнина и стала пепельной именно из-за последующего гнева госпожи Манаи. Перед началом битвы Уру-хан, желая продемонстрировать своё превосходство и унизить противника, выехал вперёд и громко предложил поединок. Согласно древнему обычаю степняков, если один из вождей вызовет на бой лучшего воина врага, и тот примет вызов, битва может решиться в честном единоборстве. Уру-хан был уверен, что никто из ополченцев или даже ветеранов не сравнится с его лучшим стрелком — могучим воином по имени Мэрген. Он был настолько силен, что его лук был выкован из железа, а вместо тетивы была натянутая стальная струна. На Мэргене не было доспехов, ибо он не нуждался в них. Кожа его отливала цветом закатного солнца, ибо в младенчестве мать окунула его в молоко священной кобылы, что паслась у подножия Караджина. И с той поры плоть его стала подобна броне, и ни одна стрела не могла пробить её, ни один меч не мог рассечь. Но когда мать купала его в молоке, ветер принёс листик с далёкого дерева, и листик тот прилип к его щеке, и когда мать сняла его, на том месте осталось бледное пятно в форме листа, и это было единственное уязвимое место на всём его теле, о котором знали лишь он сам да его мать, давно ушедшая к Девяти источникам.

Мэрген натянул эту тетиву, страшный вой стрелы пронёсся над Пепельной равниной, и в рядах имперского войска многие побледнели, ибо знали, что стрела, выпущенная из такого лука, не знает промаха. Но она вонзилась в землю прямо перед шатром генерала Морито, тем самым вызывая его на поединок.

В рядах имперского войска воцарилось смятение. Полководцы переглядывались, воины опускали глаза, ибо среди них не было конного лучника, способного противостоять степному стрелку. Это немудрено, конными лучниками в армии империи всегда были союзные кочевники. Но сейчас все двенадцать родов были под волчьими знаменами.

Тогда старый Морито приказал выкатить из обоза боевую колесницу, а потом спросил, кто вызовется быть возницей, а кто стрелком. Управлять лошадями вызвался Такэру, сын господина Морито. Отец побледнел, его сын был совсем молод, он родился, когда старый генерал был уже на склоне лет. Но Морито не произнёс ни слова, ибо в войске не место слезам, и только его рука, сжавшая поводья, на мгновение дрогнула. Такэру, не оборачиваясь, вскочил на колесницу, взял вожжи, и кони, запряжённые в неё, почувствовав твёрдую руку, насторожили уши. Такэру закричал, что готов везти в бой только самого смелого и достойного воина. И тогда из рядов пеших лучников вышел десятник Юэй.

Как вы помните, он был бедным птицеловом, что спас госпожу Манаи, когда она убегала от Проворной Охотницы. И в награду она помогла обрести ему счастье. Он женился на вдове Шимуре, став богатым землевладельцем. Но к тому времени его жена заболела и отошла к Девяти Источникам. Сам Юэй больше не брал новой жены или наложницы, поскольку госпожи Шимура и Манаи были для него идеальными образцами красоты. В день, когда императрица обратилась к народу на площади Небесного Гласа, Юэй приехал в столицу по делам. И с трепетом увидел ту фею, с которой некогда встретился. Только теперь она была старше, но это отнюдь не портило ее красоты и свежести. Юэй жадно ловил каждое слово. А когда госпожа Манаи закончила, он поехал домой, там собрал самых сильных крестьян. И после вместе с этим отрядом записался в армию генерала Морито. И вот сейчас он вызвался на бой, поскольку еще на тренировках показал себя лучшим лучником во всем войске. Они обменялись с Такэру взглядами, и сын генерала одобрительно кивнул.

Мэрген, увидев колесницу, расхохотался, и смех его был подобен скрежету камней, ибо он видел перед собой неповоротливую мишень, которую легко поразить с первого раза. Выстрел Мэргена был подобен молнии. Стрела вонзилась в деревянный борт колесницы, пробив его насквозь, и прошла так близко от плеча Юэя, что тот почувствовал холод металла на своей коже. Но Юэй не дрогнул, ибо знал, что страх — плохой советчик в бою. Он наложил стрелу на тетиву и выстрелил, но она ушла чуть выше головы Мэргена, и кочевник вновь рассмеялся, решив, что противник промахнулся от страха. Однако Юэй лишь пристреливался, ибо ветер на равнине был непостоянен, и ещё он разглядывал своего противника, пытаясь понять, где скрывается его слабость.

Второй выстрел Мэргена был направлен в возницу.

Войско Мориты закричало в отчаянии, кочевники, наоборот, — с торжеством. Однако Мэрген неожиданно пошатнулся в седле. И потом с грохотом рухнул на землю. Из его щеки торчала стрела Юэя, которую тот успел выпустить, прежде чем упал с колесницы. И она угодила точно в едва заметное пятнышко, пробив щеку воина. Юэй с трудом поднялся, он повредил ногу при падении, был весь в крови, но жив. А лучший воин Уру-хана неподвижно лежал на земле с торчащей из щеки стрелой. Войско Срединной империи воспряло и бросилось на кочевников. Те, подавленные гибелью своего легендарного героя, не выдержали натиска и побежали. Уру-хан только выругался, стегнул коня и умчался прочь. Победа осталась за войском генерала Морито.

Что касается Мэргена, его огромный курган до сих пор можно найти в степи. Возле него проходят соревнования в стрельбе, или же кочевники разделяются на две команды и гоняют по полю отрубленную голову козла. Зачем они занимаются последним, я не знаю, но они весьма почитают этот странный обычай. Уру-хан велел перед похоронами содрать кожу с погибшего лучника, из нее он изготовил себе доспех, который назывался Панцирь Мэргена. Многие ошибочно полагали, что он изготовлен из крепкой бронзы, но, как я вам уже рассказал, таково было свойство кожи Мэргена. Позже панцирь оказался среди трофеев в Белом дворце, и во время великого разграбления Ситая в разгар Смуты бесследно исчез. Знаменитый железный лук остался у потомков Уру-хана. Однако больше нет в мире смертного, способного его натянуть. Варвары верят, что однажды среди них родится герой, способный воспользоваться этим луком. И он станет великим правителем, который объединит под своей властью весь мир. Сами понимаете, что этого никогда не случится.

Сына генерала Морито решили предать огню, как было принято на их родине, на границе с Западными горами. И когда тело Такэру, обмытое и облачённое в белые одежды, возложили на погребальный костёр, старый Морито стоял у изголовья и не мог вымолвить ни слова. Он проклинал себя за то, что не сберёг сына, проклинал Небо, что даровало ему наследника лишь на склоне лет, чтобы отнять его в самый неподходящий час. Проклинал Мэргена, чья стрела оборвала жизнь Такэру, проклинал Уру-хана и всех кочевников, что пришли на его землю, проклинал даже богов, равнодушно взиравших на эту бойню. И когда он в последнем вздохе проклял весь мир, из уст его вырвалась чёрная сила, что коснулась каждого, кто был рядом, в том числе и Юэя, стоявшего в отдалении с перевязанной ногой. В тот же миг сердце старого полководца остановилось, и он рухнул на колени, упав лицом в прах, где лежало тело его сына. Так умер генерал Морито, и проклятие, рождённое отчаянием, словно тень, легло на душу Юэя.

Войско вернулось в Ситай с победой, но при этом обезглавленное. Госпожа Манаи лично приняла Юэя в Золотом дворце. Когда он вошёл, хромая и опираясь на посох, она долго всматривалась в его лицо, и в глазах её мелькнуло узнавание. Она вспомнила того юного птицелова, что спас её от коршуна. Теперь он был не юноша, а мужчина в самом расцвете сил, могучий, подобно тигру. Она расспрашивала его о жизни после их встречи, и когда он поведал о смерти госпожи Шимуры, слеза скатилась по её щеке. Но более всего поразило её то, как переменился его ум. Юэй, выросший в бедности и не знавший грамоты, за годы, проведённые в поместье, наверстал упущенное. Он прочёл немало книг, но более всего полюбил военные трактаты. «Записки князя Тацуми» и «Четыре победоносные стрелы» он мог цитировать наизусть, словно эти строки были высечены в его сердце. И госпожа Манаи поняла, что Небо не случайно привело его в войско. Она даровала Юэю титул гуна и назначила командующим армией.

Юэй-гун упал на колени перед императрицей, говоря, что он не достоин подобной чести. Но госпожа Манаи ласково отвечала, что ему нет равных во всей Срединной империи, и ее выбор не обсуждается. И в тот миг, когда он склонял голову, ему показалось, что кто-то шепчет ему на ухо, что он достоин большего.

Меж тем Уру-хан не отступил от своих планов. Его войско, несмотря на поражение, понесло небольшие потери. В бегстве кочевники потеряли лишь самых слабых, а ядро армии осталось нетронутым. Обычно бывает наоборот, но генерал Морито не стал преследовать бегущих, ибо, пораженный горем, он оплакивал сына. Хан вновь собрал воинов под волчьи знамена и сказал, что в этот раз они ударят кулаком по пустому.

Он двинул своё войско вдоль границы империи и вышел к восточному побережью. Там, на прибрежных скалах, стояли крепости, построенные ещё во времена Икайры, — суровые каменные твердыни, призванные защищать восточные земли от пиратов и морских разбойников. Но после гибели Шио гарнизоны этих крепостей, состоявшие из разжалованных военных и каторжников, попросту разбежались. К тому же эти земли были отделены от центральных мятежной Цуруми, которая готова была вновь стать удельным царством.

Охранять пограничные крепости было некому. И потому кочевники вступили в плодородную долину, не истратив ни одной стрелы, ибо ворота стояли распахнутыми. Весть о вторжении достигла Ситая через несколько дней, и госпожа Манаи, выслушав донесение, немедля послала гонца к Юэю, который тогда находился в северных землях, собирая новые силы. Юэй, получив приказ, сразу выступил, ведя за собой войско из ветеранов Морито, добровольцев и нескольких отрядов конницы, что удалось собрать в северных провинциях.

Путь его лежал через Цуруми, где всё ещё находился Гэнба, пытавшийся сговориться с родом Канэсаки. Те были согласны

Но их планы пошли прахом, потому что Юэй-гун не остановился в Цуруми. Он провёл войско мимо, на восток, и за два дня его армия преодолела путь, на который обычно уходило не менее пяти. Они встали лагерем на холме в дне пути от кочевников, на той стороне широкой реки, что отделяла долину от побережья. Лагерь был разбит наспех, но укреплён так, как только могли позволить обстоятельства: рвы, частоколы, сторожевые башни. Но Уру-хан, узнав о приближении врага от своих разведчиков, не стал ждать утра, а решил ударить ночью, когда имперское войско погрузится в сон.

В полночь, когда луна скрылась за тучами, а ветер, обычно дующий с моря, стих, кочевники бесшумно переправились через реку. Они не жгли факелов, не били в барабаны, шли в полной тишине, и лишь звон сбруи да лёгкий стук копыт выдавали их приближение. Часовые на сторожевых башнях заметили движение, когда варвары были уже в ста шагах от лагеря. Они ударили в колотушки, зажгли сигнальные огни, но было слишком поздно. Орда Уру-хана ворвалась в лагерь, как чёрный поток, и паника мгновенно охватила спящее войско. Воины выскакивали из шатров, хватая оружие, но не видели врага в кромешной тьме. Крики смешались с ржанием коней, и кровь воинов текла рекой.

Юэй, услышав шум, вскочил с походной циновки и в мгновение оценил обстановку. Он понял, что в темноте и панике его войско обречено, если не предпринять что-то отчаянное. И тогда он отдал приказ, от которого даже его ближайшие командиры пришли в замешательство. Он велел открыть загоны, где содержались свиньи, взятые в поход для пропитания. Пока воины исполняли приказ, Юэй приказал облить их маслом и поджечь. Обезумевшие от боли свиньи с диким визгом, который заглушал звуки битвы, ринулись прямо на кочевников. Их горящие тела осветили лагерь неровным пляшущим светом. И это позволило увидеть врага. Кроме того, горящие свиньи в панике сшибали коней, вносили сумятицу в ряды кочевников. Кони шарахались от огня, и ряды захватчиков смешались.

И тогда Юэй, собрав вокруг себя отряд из самых верных и отчаянных воинов, ринулся в самую гущу сражения, туда, где развевалось и выло на ветру волчье знамя Уру-хана. Он пробивался сквозь ряды врагов, его стрелы находили цели в темноте, ибо он был лучшим лучником во всей армии. Уру-хан развернулся и бросился бежать. Но его настигла стрела Юэя. Она вонзилась Уру-хану в зад, пробила его насквозь, вышла из мужского корня, пришпилив хана к собственному коню, словно свинину из Хофу, что нанизывают на острую палочку. Как видите, Панцирь Мэргена не помог недостойному правителю, ибо главная броня это расположение Неба. Конь Уру-хана сумел пробежать еще несколько ри, неся на себе мертвого седока, а потом они вместе рухнули наземь.

Войско империи праздновало победу, и все славили Юэя, который спас их от неминуемой гибели. Но когда утреннее солнце осветило поле битвы, Юэй стоял над телом поверженного хана и не чувствовал радости. Ему казалось, что кто-то стоит за его спиной и тихо смеётся. Это был голос проклятия, которое росло в его душе, словно чёрное дерево, пускающее корни в самое сердце. Юэй отогнал наваждение и приказал отрубить голову Уру-хана и отправить её в Ситай как доказательство победы. Но тень, поселившаяся в нём, не ушла, она затаилась, ожидая своего часа.

Эта битва позже была названа Битвой Горящих Свиней и считается одной из самых выдающихся побед Юэй-гуна. После его израненное войско возвращалось в Ситай через земли Цуруми. Кони едва переставляли ноги, воины спали в сёдлах, а обоз растянулся на много ри, поскольку повозки с ранеными двигались слишком медленно. И когда они вступили в узкую долину, где дорога сжималась меж двух холмов, их встретили ряды воинов Гэнбы. Все как на подбор свежие, сытые, с начищенными доспехами. Это была западня, и Юэй, осмотревшись, понял, что его войско не выдержит нового сражения. Он отдал приказ остановиться, и Гэнба, выехавший на белом коне, с лёгкой усмешкой предложил отдых и пищу для уставших путников. Юэй-гун, сжав кулаки так, что побелели костяшки пальцев, медленно кивнул.

На пиру, устроенном Гэнбой в его походном шатре, мятежный полководец говорил долго и сладко. Он расписывал величие своей грядущей власти, обещал Юэю земли и титулы, и наконец предложил пойти объединённой армией на Ситай, дабы отстранить госпожу Манаи и взять регентство в свои руки. Юэй слушал, и в душе его кипела ярость, рождённая не столько предательством Гэнбы, сколько бессилием. Он хотел вскочить, обнажить меч и срубить голову мерзавцу, но вспоминал строки из военных трактатов и понимал, что в таком уязвимом положении ему не выиграть этой битвы. И тогда он улыбнулся Гэнбе и сказал, что принимает его предложение, хотя в улыбке его было столько холода, что даже старые воины, сидевшие рядом, почувствовали озноб. Но Гэнба, ослеплённый тщеславием, не заметил этого.

Однако Юэй не сдался. Каждую ночь, когда лагерь Гэнбы затихал, он пытался отправить гонца в Ситай, но все его попытки пресекались: Гэнба поставил стражу вокруг шатра Юэя. И тот понял, что находится в положении почётного пленника. Тогда он решил прибегнуть к хитрости, достойной древних стратегов. На привале, когда армия уже была в дне пути от Ситая, Юэй предложил соревнование в стрельбе: кто выпустит стрелу дальше, тот и победитель. Гэнба, любивший похвастаться своим искусством, с радостью согласился. Один за другим воины натягивали луки, стрелы уходили вдаль, и Гэнба, чья стрела пролетела дальше всех, торжествовал. Тогда настала очередь Юэя. Он долго возился с тетивой, словно проверяя её натяжение, и никто не заметил, как он привязал к древку стрелы тонкую шёлковую ленту, на которой были нацарапаны иероглифы. Он

Меж тем стрела Юэя, описав высокую дугу, долетела до Красного дворца и вонзилась в деревянную балку окна Урангона. Евнух, услышав странный стук, вышел на балкон и увидел стрелу, к которой была привязана лента с письмом. Он прочитал его, побледнел и немедленно явился к госпоже Манаи. Императрица долго сидела неподвижно, глядя в одну точку, затем медленно поднялась и сказала, что Гэнба должен быть наказан так, чтобы все её враги, как тайные, так и явные, запомнили этот урок навсегда. Она велела Урангону подготовить приём в Золотом дворце, и когда Гэнба с армией подошёл к воротам Ситая, встретила его как победителя. Все улицы были усыпаны цветами, люди кричали славу мятежному полководцу, а госпожа Манаи, облачённая в золотые одежды, стояла на ступенях дворца, и на лице ее была улыбка, которую в Красном дворце называли «улыбкой тигрицы».

Гэнбу провели в Золотой дворец, где был накрыт пир. Юэя же немного придержал за локоть Урангон. Он тихонько нашептал ему план действий. Госпожа Манаи, будто служанка, лично поднесла Гэнбе блюдо с дымящимся нежнейшим мясом. Гэнба, сияя от гордости, откусил большой кусок и принялся хвалить поваров, говоря, что никогда не пробовал столь нежного деликатеса. Мятежник всегда гордился своим изысканным вкусом и хвастался, что успел отведать мясо почти любого живого существа. И он мог опознать его, несмотря на самый искусный соус и острые приправы. Но в этом случае он не мог понять, чье мясо вкушает. Он поинтересовался у императрицы, говоря, что отныне будет питаться только эти мясом, презрев все остальные.

Госпожа Манаи, улыбнувшись той же улыбкой, тихо ответила, что это мясо его собственного сына, которого она велела зарезать сегодня утром, когда армия Гэнбы подошла к воротам. Гэнба замер, лицо его исказилось, и он попытался извергнуть съеденное, но в тот же миг стражи, стоявшие у него за спиной, обнажили мечи и срубили ему голову. Голова покатилась по мраморному полу, и даже отрубленная, она всё ещё хранила выражение ужаса. Госпожа Манаи медленно обошла тело и, подняв голову за волосы, повернулась к застывшим приближённым Гэнбы. Никто не произнёс ни слова, ибо каждый знал, что теперь её власть неоспорима.

Юэй, услышав три удара в гонг, вскочил из-за стола со своими верными воинами. Пока стражи Манаи казнили личную гвардию Гэнбы, Юэй ворвался в шатры, где расположилась армия мятежников. Он вышел перед ними, подняв меч, и сказал, что Гэнба мёртв, и что он, Юэй-гун, командующий армией императрицы, предлагает им выбор: сложить оружие и вернуться на службу империи или умереть вместе со своим господином. И они, увидев голову Гэнбы, которую принесли на блюде, побросали оружие и пали на колени. Так Юэй присоединил к своей армии войско мятежников, а госпожа Манаи так устрашила врагов, что больше никто не смел даже поднимать на нее глаза.

Однако госпожа Манаи все же проявила излишнюю мягкость. Нужно было предать казни весь род Гэнбы, а она ограничилась только им самим и его первенцем. И это не прошло без последствий. На берег великой Уйми в траурных одеждах вышла вдова недостойного Гэнбы. Она, как и господин Урангон, была дочерью дракона Рюдзи и смертной женщины. И она в своем горе обратилась к своей божественной бабке. Женщина опустилась на колени у самой воды, распустила волосы и начала плакать, и слёзы её падали в реку, смешиваясь с водой. Она рассказывала Уйми о том, как жестока императрица, как она заставила Гэнбу съесть собственного сына, а потом отрубила ему голову на пиру. Она говорила, что госпожа Манаи демон, принявший облик женщины, и что её правление принесёт только беды и гибель. И Уйми слушала её, и сердце богини, и без того полное гнева на людей, наполнилось состраданием к плачущей женщине.

И когда наступила весна, Уйми разлилась так, как не разливалась со времён гнева матушки на речного рака Зелёного Ползуна. Воды её поднялись выше самых высоких дамб, затопив поля и селения вдоль всего течения. Деревни исчезали под водой, как камни, брошенные в омут, люди спасались на крышах и деревьях, но многие не успели, их унесло бурным течением. И раздутые и бледные тела, плавали среди обломков домов и утопленного скота. Скот, который крестьяне берегли всю зиму, пошёл ко дну, и поля, которые должны были дать урожай, превратились в грязные болота. Начался голод, а вслед за голодом пришёл мор, ибо вода, отступив, оставила после себя стоячие лужи, в которых плодились болезни. Люди умирали целыми семьями, и некому было хоронить их, поскольку те, кто остался жив, слишком ослабли, чтобы копать могилы.

И тогда среди крестьян, доведённых до отчаяния, начали распространяться слухи, что всё это наказание Неба за неправедность императрицы. Говорили, что госпожа Манаи погубила великого Шио своими колдовскими чарами, что она продала душу злым духам ради власти, и что теперь боги отвернулись от Срединной империи. Слухи эти множились, как сорная трава, и чем отчаяннее становились люди, тем охотнее они верили в них. И в этом нет ничего удивительного, до сих пор грязные уста продолжают повторять эти мерзости.

А потом появился человек по имени Нагата. Он был сыном бедного писаря и с детства мечтал о карьере, но ему не хватало ни усердия, ни способностей. Несколько раз он пытался сдать экзамен на должность чиновника, но каждый раз терпел неудачу. Зато он обладал даром красноречия, который не мог найти применения в императорской канцелярии. И теперь, когда империя стонала от голода и мора, Нагата нашёл свою стезю. Он ходил по деревням и говорил людям, что конец света близок. Он утверждал, что Небо скоро поменяется местами с землёй, что солнце погаснет, а луна упадёт на землю, раздавив всех нечестивцев. Он говорил, что только те, кто отрекутся от императрицы и вернутся к изначальной чистоте, смогут спастись. И люди слушали его с замиранием сердца, ибо его слова были подобны огню, греющему озябшие руки.

К Нагате стали присоединяться недовольные крестьяне, потерявшие свои дома и семьи. Они называли его пророком, а себя его воинством. Они шли за ним, и

И вот уже огромная крестьянская армия, вооружённая косами, цепами и ржавыми мечами, полученными от Канэсаки, двинулась на Ситай. Они шли нестройными толпами, но их было так много, что пыль от их ног застилала небо. Они жгли усадьбы богатых землевладельцев, грабили города, которые не могли оказать сопротивления, и освобождали крестьян из долгового рабства, пополняя свои ряды. Имя Нагаты, пророка конца света, гремело по всей стране, и даже те, кто ещё недавно смеялся над его пророчествами, теперь смотрели на него с трепетом.

И госпожа Манаи, сидя в Золотом дворце, смотрела на карту империи, где на месте полей и городов теперь были лишь чёрные пятна: выжженные земли, затопленные деревни, голодные города. Она призвала двух самых верных ей людей: Юэй-гуна и господина Урангона. Они втроем держали совет, что делать дальше. Урангон пообещал попробовать успокоить матушку Уйми. Юэй же взял на себя подавление восстания. Однако он сказал, что война с крестьянами может быть бесконечной: стоит разбить одну армию, как в другом месте появится другая. Нужно было ударить не по вражескому войску, а самой сути, вызывающей бунт.

Госпожа Манаи согласилась с его разумными доводами. Вместе они придумали план, как подавить восстание Нагаты, не проливая слишком много крови. Урангон отправился к берегу великой Уйми. Он сбросил с себя одежды и вошёл в воду. Там он опустился на колени и воззвал к своему отцу, речному дракону Рюдзи. Он долго стоял в холодной воде, вознося молитвы и славословия своему божественному родителю. И вдруг вода вокруг него начала бурлить, и из глубины поднялся речной дракон, чьи длинные усы топорщились от гнева.

Он обвинил Урангона в том, что тот служит неправедной правительнице. Но Урангон смиренно отвечал, что матушку Уйми обманули: его сводная сестра солгала ей, представив себя невинной жертвой. Он говорил о том, что Гэнба был предателем, что он хотел свергнуть императрицу и убить её сыновей, и что казнь его была справедливой. Он говорил долго и убедительно, и Рюдзи, выслушав его, смягчился. Он кивнул и сказал, что попробует успокоить богиню реки, но что для этого нужна богатая жертва, ибо матушка Уйми сильно разгневалась.

На следующий день на берегу Уйми был устроен великий обряд. Госпожа Манаи лично принесла богатые дары: сто быков с позолоченными рогами, пятьсот овец с шерстью, подобной облакам, и множество иных животных, которых с трудом удалось собрать в голодное время. Жрецы зажгли благовония, ударили в гонги и прочитали древние молитвы, призывая матушку Уйми смягчить свой гнев. И когда последнее животное было принесено в жертву, и кровь его смешалась с водой, река начала успокаиваться. Вода стала прозрачнее, течение замедлилось, и на поверхности выступила радужная плёнка — знак того, что богиня приняла жертву. И хотя поля уже были затоплены, и урожай погиб, новых бедствий удалось избежать. Вода постепенно ушла, оставив после себя лишь грязь и разрушения, но не унося с собой больше жизней. Госпожа Манаи же велела открыть государственные склады, раздав зерно голодающим. Помимо этого она расправилась с женой Гэнбы: ее обвинили в колдовстве и казнили в Белых скалах.

Юэй-гун тем временем выступил со своим войском навстречу армии Нагаты. Он не спешил вступать в бой, ибо знал, что крестьянское войско, движимое отчаянием и верой, будет сражаться до последнего, и что победа над ними будет хуже поражения. Вместо этого он остановился в дне пути от лагеря Нагаты и отправил вперёд нескольких своих воинов, которые некогда были крестьянами в его поместье. Они надели простую одежду и не имели при себе оружия, дабы не вызывать подозрений.

Воины проникли в лагерь Нагаты под видом добровольцев. И когда он призвал всех на свою очередную проповедь, они начали спорить с ним, опровергая его идеи и доводы. Они говорили, что Небо не карает людей за грехи правителей, что бедствия — это лишь испытание, посланное для того, чтобы люди стали сильнее, и что предсказания Нагаты — не более чем пустые слова. Нагата, который всегда любил спорить и получал удовольствие от победы в дебатах, с радостью вступил в дискуссию. Он не казнил дерзких спорщиков, поскольку его гордость требовала доказать свою правоту перед всеми. Собрались толпы крестьян, слушали, как их пророк сокрушает аргументы противников, ибо он был красноречив, и даже ложь в его устах звучала, как истина.

В разгар спора один из воинов Юэя громко сказал, что если Нагата лжет, то Небо покарает его прямо сейчас, на этом самом месте. Нагата в ответ на это рассмеялся, говоря, что он еще жив, что доказывает его правоту. И в этот миг послышался пронзительный свист. Нагата запрокинул голову, в удивлении разинув рот. И тут ему в горло прилетела стрела. Она пробила внутренности, вышла из живота и глубоко ушла в землю. Нагата рухнул на колени, а затем завалился набок, и кровь его смешалась с пылью.

Крестьяне, видевшие это, закричали в ужасе. Им показалось, что пророка поразила молния с ясного неба, поскольку они не видели стрелы, которая прилетела с холма, где стоял Юэй. Толпа вскрикнула, и крик этот перерос в панику. Люди бросились бежать, они были уверены, что Небеса покарали лжеца. Мятежники разбегались во все стороны, оставляя лагерь, бросая оружие и припасы. Армия Нагаты, ещё мгновение назад готовая идти на Ситай, развалилась в одночасье, поскольку одним выстрелом Юэй-гун разрушил саму суть этого войска.

Когда Юэй-гун вернулся в Ситай с головой Нагаты на копье, весь город встречал его как спасителя. Госпожа Манаи стояла на ступенях Золотого дворца в алом с золотом одеянии, любуясь красотой и статью своего полководца. Более года её лоно не знало мужского прикосновения. Она смотрела на могучего воина, покрытого дорожной пылью, и чувствовала, как внизу живота разливается жар.

В ту же ночь, когда луна поднялась высоко, она призвала его через верных служанок в свои покои. Юэй вошёл, и слова были не нужны.

Конечно, раньше я говорил, что игры с задним проходом не ведут ни к чему хорошему. Но лучше так, чем нарушить обещание, данное великим предкам. Так они стали тайными любовниками. Юэй-гун понял, что всегда любил только ее, чудесную фею, что встретилась ему некогда на берегу Уйми. А госпожа Манаи, хоть и чувствовала некоторый стыд перед умершим супругом, не могла остановиться, слишком было ей хорошо в его могучих объятиях. Конечно, ему было далеко до Шио, но она снова чувствовала себя желанной и наполненной. Юэй, бывало, так наполнял ее, что потом требовалась помощь служанок. Они поднимали императрицу над золотым тазиком, давили на живот, и из заднего прохода выливалось столько семени, что оно едва не выплескивалось из подставленной посуды. Позже служанки использовали этот нектар, чтобы натирать свою кожу, отчего она блестела серебристым лунным светом.

А вот проклятие Юэя ширилось и росло. Каждый раз, когда он соединялся с императрицей, получал от нее подарок или титул, в нем росло чувство, что ему этого недостаточно. Он достоин гораздо большего. Он постоянно слышал голос в голове. Он шептал Юэю, что он тот, кто разбил кочевников, кто уничтожил лжепророка, кто привёл к покорности мятежные роды. Без него Манаи была бы низложена, а империя рассыпалась бы на осколки. И разве справедливо, что он, истинный спаситель, должен стоять на коленях перед женщиной? И разве справедливо, что трон, который он удержал, принадлежит не ему?

Юэй смотрел на себя в полированную бронзу и не узнавал того, кто глядел на него оттуда. Он видел не птицелова, а императора в золотом халате с драконом на груди. Если Химу был сыном мельника, то почему бы основателю новой династии не быть бывшим птицеловом?

Он стал требовать большего. Он требовал, чтобы его имя упоминалось в указах рядом с именем императрицы. Он требовал, чтобы советники кланялись ему ниже, чем ей. Он требовал, чтобы его портреты висели в Золотом дворце. Манаи, сначала удивлённая, затем встревоженная, пыталась мягко осадить его, но он не слушал. Она дарила ему земли, титулы, золото, но он не насыщался. Каждый новый дар лишь разжигал в нём чувство, что он заслуживает большего. И однажды ночью, в её покоях, когда их тела ещё хранили жар недавней близости, он сказал ей то, что давно зрело в его душе.

Он сказал, что хочет стать императором. Что она должна объявить его своим мужем, возложить на его голову корону и отречься от власти в его пользу. И госпожа Манаи впервые в жизни рассмеялась ему в лицо. Она сказала, что он безумен, что он забыл, кто он и откуда пришёл, что его гордыня ослепила его, что он смешон в своих притязаниях, как ребёнок, требующий луну с неба. И смех её был подобен осколкам разбитого стекла, вонзающимся в его сердце.

В тот миг что-то оборвалось в душе Юэя. И он занёс руку и ударил императрицу по лицу. Голова Манаи мотнулась в сторону, и из разбитой губы потекла кровь. В тот же миг вбежали слуги, услышавшие шум. Они замерли на пороге, увидев императрицу с окровавленным лицом и стоящего над ней разъярённого полководца. Но госпожа Манаи, поднимаясь с колен, отерла кровь тыльной стороной ладони и сказала, что это была случайность, что она поскользнулась и ударилась о резной подлокотник. Слуги не поверили, но никто не посмел возразить. Все знали, что Юэй-гун — спаситель империи, что за ним стоит армия, что никто не сможет защитить их от его гнева. И они молча покинули покои, оставив её наедине с тем, кто только что поднял на неё руку.

Когда дверь закрылась, Юэй сказал, что они должны пожениться. Что он желает стать её мужем и императором. Что он даст ей новых детей. И когда он произнёс эти слова, Манаи впервые за долгое время почувствовала, как в груди её вспыхивают всполохи прежнего огня. Она выпрямилась и сказала, чтобы он не смел трогать её детей. И голос её был твёрже стали. Но Юэй только усмехнулся и ответил, что если она не выйдет за него, он убьёт их всех. И вышел, дав срок в месяц, чтобы подготовиться к церемонии.

И когда за Юэем закрылась дверь, госпожа Манаи долго стояла неподвижно, прижав ладонь к разбитой губе, и смотрела на пустой проём, где только что стоял тот, кого она сама возвысила. Кровь, смешанная со слезами, стекала по её пальцам, но она не чувствовала боли — лишь холодную, ледяную пустоту в груди, где ещё недавно теплилась надежда. Она знала, что время уходит, что у неё есть лишь месяц, чтобы спасти себя и своих детей. И она призвала Урангона.

Евнух явился в покои императрицы и при виде её окровавленного лица задрожал от гнева. Госпожа Манаи рассказала ему всё: о том, как Юэй ударил её, о его требованиях, об угрозах её детям. И Урангон ответил, что есть только один способ спасти империю и династию: уничтожить Юэя и его личную гвардию. Он говорил, что нужно избавиться от тех, кто слепо предан полководцу, а потом захватить власть над армией.

На следующий день госпожа Манаи объявила Юэю, что согласна выйти за него замуж. Она сказала, что осознала свою ошибку, поняла его величие, что он достоин трона. И в честь этого события она пожелала устроить большой пир для него и воинов. Чтобы все увидели, как императрица чтит своего будущего супруга. Юэй посмотрел на неё с подозрением, хорошо понимая, что женщина, которую он ударил, не могла так легко сдаться. Но когда

Пир был устроен в большом зале Белого дворца, и столы ломились от яств, и вино лилось рекой. Юэй, войдя в зал, с подозрением осмотрел все вокруг. Он проверил вино серебряным наконечником стрелы: яда не было. Он велел слугам попробовать каждое блюдо перед ним, и с ними ничего не случилось. Тогда он позволил себе расслабиться и начал пить, ибо был уверен, что обошёл все ловушки.

Девушки, обслуживавшие пир, отличались необычайной красото: их лица были подобны цветам, движения плавны и изящны. Воины Юэя, опьяневшие от вина и вида этих прелестниц, начали приставать к ним, хватая за руки, шепча на уши непристойности. И служанки не сопротивлялись. Они позволяли увести себя в тёмные углы или пустые комнаты. Там они изощренно ласкали воинов, но при том не снимали одежды и отдавались исключительно в задний проход. Но воины не были против, как гласит древняя солдатская мудрость: «Чем уже русло, тем сильнее поток».

Когда воины расслаблено затихали, руки девушек, такие нежные и мягкие, вдруг становились стальными. Они обвивали шеи солдат тонкими шёлковыми шнурами и душили их, пока те не переставали дышать. Эти прекрасные служанки были переодетыми евнухами, искусными убийцами, обученными не хуже дворцовой стражи.

Юэй, однако, не поддался соблазну. Он сидел во главе стола, пил и смотрел, как его воины уходят один за другим со своими прекрасными спутницами. Он не знал, что они больше не вернутся, но чувствовал что-то неладное. Он потребовал, чтобы госпожа Манаи вышла к нему и сама обслужила его прямо за столом, как простая служанка. Он хотел унизить её перед всеми, показать, кто теперь истинный господин.

И тогда, с низким поклоном, вышел Урангон. Он сказал, что императрица не может выйти, она готовится к церемонии. Юэй, ослеплённый гневом, оттолкнул евнуха с такой силой, что тот отлетел к стене. Он закричал, что если она не выйдет, он сам вытащит её из покоев за волосы, и пусть все увидят, как императрица ползёт перед ним на коленях. И он двинулся к выходу из зала.

И когда Урангон, поднявшись с пола, выхватил из рукава кинжал и бросился на Юэя, из тёмных углов зала, словно тени, сотканные из мрака, выскользнули евнухи-убийцы. Но Юэй, даже пьяный, был воином, прошедшим десятки битв. Он услышал шорох их шагов, почувствовал движение воздуха за спиной и развернулся с быстротой, которую трудно было ожидать от человека его сложения. Первый евнух, подкравшийся сзади, попытался вонзить в него кинжал, но Юэй, не глядя, перехватил его руку, вывернул запястье, и кинжал со звоном упал на пол. Второй, атаковавший справа, получил удар локтем в висок, от которого его голова мотнулась, словно у тряпичной куклы, и он рухнул замертво. Третий и четвёртый одновременно атаковали, но Юэй схватил одного за горло и швырнул в другого с такой силой, что они оба отлетели к стене и сползли по ней, оставляя кровавые следы. Пятый замахнулся кинжалом, целясь в лицо, но Юэй ушёл в сторону, перехватил руку, развернул евнуха к себе и со страшной силой ударил головой в переносицу. Шестой, последний, попытался бежать, но Юэй догнал его в три шага, схватил за шиворот, поднял над головой, словно мешок с зерном, и с такой яростью швырнул об пол, что тело евнуха расплющилось, как перезрелый плод.

Юэй стоял посреди зала, тяжело дыша, и кровь капала с его кулаков, смешиваясь с кровью его врагов. Его глаза, налитые тьмой, искали новую цель. И он нашёл её: на него бежал Урангон с кинжалом. Юэй бросился на евнуха, как тигр на свою жертву. Урангон выставил кинжал вперёд и с криком ринулся навстречу полководцу. Кинжал скользнул по ребрам Юэя, не причинив серьёзного вреда, а пальцы полководца, словно стальные клещи, сжались на шее евнуха. Урангон захрипел, и в глазах его уже начала собираться тьма. Он уже почти попрощался с жизнью. Но тут в проёме дверей появилась госпожа Манаи.

Она была облачена в белое, как в день, когда шла к Девяти источникам, и лицо её было спокойно, как у статуи богини. Она стояла и смотрела на Юэя, и в глазах её была такая печаль, что она пронзила его сердце острее любого клинка. Юэй замер на мгновение, он вспомнил, как она красива. О том, сколько добра она ему сделала. О том, как беззаветно любит ее. Проклятие как будто на мгновение отпустило его. Но было поздно. Урангон, собрав последние силы, выхватил у себя из-за пояса второй кинжал и вонзил его в спину Юэя, прямо под левую лопатку, туда, где находится сердце. Юэй вздрогнул, его пальцы разжались, и он медленно развернулся к Манаи. Он хотел так много всего ей сказать, но из его горла хлынула кровь, и он упал на пол, и его тело забилось в последней агонии.

В ту же ночь все верные воины Юэя были перебиты в тёмных коридорах и комнатах, евнухи Урангона, оставшиеся в живых, довершили начатое. Тела их вынесли и сложили в общую могилу, поскольку не было времени на почести. А утром, когда солнце только начинало вставать над Ситаем, госпожа Манаи, Урангон и трое её сыновей вышли на площадь перед Белым дворцом, где уже собиралось войско. Солдаты, узнав о гибели Юэя, пришли в ярость. Они окружили императрицу, потрясая мечами и копьями, крича, что она убила их полководца, что она предала их, что она должна умереть.

Императрица и Урангон пытались их урезонить, но они не слушали. В госпожу Манаи даже кто-то посмел бросить камень. Но тогда вперёд вышел Кэнсин, которому было всего двенадцать лет от роду. Он был ещё мальчиком, но в нём чувствовалась стать, унаследованная отца, великого Торао. Он поднял руку, и толпа затихла. Он говорил недолго, но каждое его слово было подобно удару колотушки, от которого замирает всё вокруг. Он сказал, что его мать, госпожа Манаи, не убивала Юэя, она казнила предателя, который хотел свергнуть династию и убить его и его братьев. Он сказал, что тот, кто поднимет руку на императрицу, поднимет руку на самого императора. И он спросил, как они смеют угрожать его матери в его присутствии. Солдаты, смотревшие на

Госпожа Манаи оставалась регентом еще несколько лет, пока Кэнсин учился быть императором. И после с легким сердцем позволила ему править. В стране вновь воцарилось благоденствие, как во времена великого Шио. Однако императрица допустила роковую ошибку, что привело к новым испытаниям и смерти госпожи Манаи. Но как это произошло, я расскажу в заключительной главе этой книги.

Глава 12. Смерть госпожи Манаи

Шаловливый проказник. Проклятое дитя. Речное сражение. Праздник урожая. Похотливая казнь. Непрощенные. Конец истории.

В прошлой главе я поведал о том, как проходило регентство госпожи Манаи. С тяжелым сердцем и дрожью в руках перехожу к заключительной главе этой книги. В этот раз я поведаю о смерти императрицы. И я намерен сделать это правдиво и без прикрас и грязных домыслов, как это было в «Падении династии Тай» и прочих пасквилях, что своим существованием позорят само понятие «ученый муж». Итак, все началось еще в последние годы Регентства.

В это время империя наконец обрела долгожданный покой, госпожа Манаи и верный Урангон всё чаще находили утешение в обществе друг друга. Долгие вечера они проводили в уединённых покоях Красного дворца, где некогда великого Шио окружали наложницы, а теперь царила лишь тишина. Их сближение произошло постепенно, словно весенний лёд на реке Уйми, что тает под тёплыми лучами солнца. Оказалось, что взаимная привязанность, которую оба считали лишь преданной дружбой и долгом перед династией, давно переросла в глубокое чувство. Немудрено, господин Урангон, несмотря на возраст в полвека, выглядел безбородым юношей. Его зрелые лета могли выдать только глаза, исполненные мудрости и печали.

При том, он всю жизнь не имел отношений с кем-либо. Лишь однажды, накануне первого посещения Шио наложницы, они вдвоем перебрали с горячим вином. Юный принц под действием хмеля признался слуге, что боится показать себя не с лучшей стороны. Особенно на фоне своего благословенного отца, что слыл величайшим любовником. Урангон, точнее, в те времена еще Рю, рассмеялся и ответил, что само Небо делает своего наместника самым желанным из людей. Даже если Шио будет пьян и промажет своим мужским корнем, наложница будет в полном экстазе от самого факта, что она сейчас пребывает с самим наследником престола. Но Шио грустил, не принимая доводы евнуха. Тогда Рю сказал, что если принц так переживает, может воспользоваться им для тренировки. Шио удивленно посмотрел на друга, но, подумав, согласился. Они соединились, опрокинув стол с яствами. И Шио показал себя достойным любовником, о чем ему сообщил Рю к его немалой радости. Наутро они оба чувствовали себя скверно, поскольку накануне распили несколько чайников вина, и больше никогда в жизни не вспоминали этот случай. Все пошло своим чередом: Шио посещал наложниц, Рю служил ему.

Потому господин Урангон долгое время гнал от себя чувство, что возникло у него к императрице. К тому же он сознавал, что без мужского орудия в этом всем мало смысла. Но сейчас, когда забот стало меньше, они часто пребывали в компании друг друга, доверяя секреты и вспоминая их общие достижения и победы. И однажды, когда Урангон склонился к госпоже Манаи, чтобы осторожно снять перышко с ее волос, она впилась в его губы страстным поцелуем.

Они, дрожа от желания, предались всем видам близости, какие только доступны были евнуху. Урангон ласкал её тело искусными пальцами и языком, не раз доводил ее до излияния благодатного дождя. Императрица отвечала ему тем, что щекотала языком его заднее отверстие, доводя его этим до экстаза. Они сливались в объятиях, тёрлись телами, словно две змеи в брачном танце, и находили удовольствие в самых изощрённых ласках, не требующих нефритового жезла. Однако всякий раз, когда страсть достигала вершины, Урангон погружался в глубокую печаль. Он грустил о том, чего лишился по воле судьбы и своего происхождения, о невозможности полностью слиться с любимой женщиной, как некогда сливался с ней великий Шио или Юэй.

Однажды они даже позвали одного особо доверенного слугу. Урангон привязал веревкой свои бедра к бедрам слуги. Тот проник в задний проход императрицы, а евнух сзади двигал пахом, побуждая прислужника двигаться. Таким образом создавалось ощущение, будто бы Урангон сейчас проникает в госпожу. Эти игры приносили им немалое удовольствие, но все равно евнух чувствовал, что не способен быть мужчиной в полной мере.

Через неделю Урангону приснился странный сон. Он стоял на берегу великой Уйми, предаваясь созерцанию. И неожиданно услышал тихий шепот, что сливался с журчанием воды. Евнух наклонился и увидел в воде змею. Он отпрянул в испуге, но увидел, что перед ним не змея, а угорь с красной головой. Тот посмотрел на Урангона и тихо прошептал, что он должен его изловить и съесть. И тогда к нему вернется то, чего ему недостает.

Как вы помните, мужской корень Рю был превращен его божественным родителем в угря по имени Шаловливый Проказник. И он все это время плавал в великой Уйми, не в силах умереть, поскольку, даже разделенный со своим хозяином, он был с ним един в отмеренном сроке жизни. И почувствовав, что нужен Урангону, Проказник дал о себе знать. Евнух же не знал подробностей этой истории, потому этот сон привел его в крайнее смятение. Но тем не менее, памятуя о своем происхождении, он не стал отметать странный сон. Он призвал к себе рыбаков и объявил, что кто принесет ему угря с красной головой, получит пятьсот серебряных слитков. Рыбаки весьма удивились, они отродясь в жизни не видели угрей с красной головой. Однако молодой и бедный рыбак по имени Кэнта

Дзэндзо, сидя на причале и попивая рисовую брагу из тыквы-горлянки, выслушал рыбака, усмехнулся в жидкую бородёнку и поведал странную историю. Он сказал, что такой угорь действительно существует, и зовут его Шаловливый Проказник, но увидеть его можно лишь при одном условии: если в реке купается голая девушка. Угорь этот подплывает к купальщице, проскальзывает меж ног и пытается проникнуть в сокровенную пещеру, ибо в прошлой жизни был мужским корнем и помнит своё предназначение. Но если его схватить в тот самый миг, когда он устремится внутрь, он не сможет вырваться, ибо будет ослеплён страстью.

Кэнта пришёл в великое смятение. У него была младшая сестра по имени Юки, которая была вынуждена зарабатывать на жизнь в Цветочном квартале Ситая. Она была красива и знала толк в мужских утехах, но при этом сохранила доброе сердце. Кэнта, сгорая от стыда, всё же отправился к ней и поведал о своём сне, о награде и о том, что для поимки угря нужно обнажённое женское тело. Юки, выслушав брата, сначала рассмеялась, назвав его безумцем, но когда Кэнта рассказал, что это приказ самого господина Урангона, и что награда может избавить её от гнусного ремесла, она задумалась. Ведь ей уже двадцать три, а в Цветочном квартале молодость ценится выше красоты. Скоро её начнут брать за полцены, а там и вовсе выгонят на улицу. Потому она скрепя сердце согласилась.

На следующую ночь, когда полная луна взошла высоко и серебряной дорожкой легла на воды Уйми, Кэнта и Юки пришли на пустынный берег, где река делала плавный поворот. Здесь было тихо и безлюдно, лишь лягушки верещали в прибрежных тростниках. Юки разделась догола и с бьющимся сердцем вошла в реку. Она стояла по пояс, чувствуя, как холодная вода обжигает кожу, и, повинуясь уговорам брата, слегка раздвинула ноги, приоткрывая свою раковинку. Кэнта же затаился в зарослях с крепкой сетью в руках.

Прошло не более получаса, как Юки почувствовала прикосновение к своей ляжке — скользкое, холодное, но не противное. Она вздрогнула, но сдержала крик. Угорь с красной головой и длинным извивающимся телом подплыл к ней и стал кружить вокруг бёдер, словно принюхиваясь, а затем решительно устремился к заветным вратам. Юки выгнулась и закричала, чувствуя, как извивающееся тело оказалось в ее сокровенной пещере. Забыв о том, кто она и где находится, девушка прикрыв глаза, стала двигать тазом навстречу необычному удовольствию. Кэнта, не теряя времени, схватил угря за хвост и резко выдернул. Юки разочарованно закричала. Однако дело было сделано, волшебный угорь пойман. Брат и сестра обнялись, плача от радости. И Юки тихо попросила брата закончить то, что начал угорь, поскольку он вызвал в ее чреслах неимоверный жар. Кэнта сначала хотел дать ей пощечину за подобную непристойность, но глядя на нее, такую красивую в лунном свете, он не сдержался и овладел ей прямо на берегу реки. Они лежали обнявшись до утра и решили, что получив серебро, уедут из Ситая в место, где их никто не знает, и там будут всем говорить, что они муж и жена.

В тот же полдень Кэнта отнёс пойманную диковину в Красный дворец и предстал перед господином Урангоном. Тот расплатился с рыбаком, а потом велел немедленно приготовить пойманную рыбу. Когда блюдо было подано, Урангон съел его до последнего кусочка. В этот же миг к нему явился евнух, сообщив о визите госпожи Манаи. Она вошла в его покои, застав любимого в величайшем волнении. Она обеспокоенно поинтересовалась, что происходит. Урангон сбросил одежду, и императрице предстал такой мужской корень, какого не она видела ни разу в жизни. Даже у статуй благословенных императоров они были меньше. Перед госпожой Манаи раскачивался жезл, достойный величайшего из полководцев. Она едва не лишилась чувств от охватившего ее жара. Она встала перед ним на колени, будто бы преклоняясь перед алтарем предков. И ее язык заскользил вдоль могучего ствола, доставляя Урангону удовольствие, которое он не испытывал ни разу в жизни. Он излился так, что залил императрицу с головы до ног. Однако его жезл не смягчился, оставаясь таким же твёрдым и готовым к бою. Госпожа Манаи легла на спину, раздвинула руками ягодицы, чтобы отдаться любовнику в задний проход. Но жезл был столь велик, что не мог даже кончиком попасть внутрь. Они смазали его маслом, попробовали разработать заднее отверстие специальными приспособлениями, ничего не помогало.

И тогда, охваченные страстью, императрица и главный евнух совершили величайшую ошибку. Госпожа Манаи схватила огромный мужской корень и направила его в сокровенную пещерку. Он наполнил ее так, что она не могла дышать. Урангон же впервые за полувековую жизнь почувствовал, как его охватила бархатная горячая глубина. Он начал двигаться и снова излился могучим дождем, оросив лоно любимой. Госпожа Манаи тоже испытала величайшее удовольствие, впервые за много лет. Когда она пускала в свой задний проход Юэя или того слугу, это не могло сравниться с тем, когда пестик оказывается в предназначенной ему ступке. Но Урангон не мог успокоиться. Он пронзал её снова и снова, а она отдавалась ему, забыв обо всём на свете. И так продолжалось, пока госпожа не лишилась чувств от сладостной усталости.

Но, как вы помните, божественный родитель Урангона не случайно превратил его корень в угря. Ведь из-за темного колдовства в нем было заключено древнее зло. И теперь, воссоединившись с Урангоном, оно отравило и его, и госпожу Манаи. Наутро Урангон с ужасом обнаружил, что его корень остался в силе. Более того, его нефритовый жезл горел неугасимым огнём, требуя всё новой и новой пищи. Урангон призвал к себе евнуха, потом еще одного. Он изливался, получая великое наслаждение, но это лишь распаляло аппетит. Он поставил на колени всех служанок в Красном Дворце, овладевая всеми по очереди. Говорят, после подобного соития ноги девушек еще долго не могли сомкнуться, а если начинал дуть ветер, их лоно, ставшее подобным огромному гроту, начинало издавать жуткие звуки. Но главному евнуху все было мало. Урангон забросил все дела, занимаясь исключительно соитием со всеми, до кого мог дотянуться, как с

Госпожа Манаи пыталась его образумить, но он не слышал её, одержимый древней похотью. Так продолжалось несколько месяцев, пока однажды утром Урангон не рухнул замертво прямо в объятиях двух молодых евнухов, с которыми только что предавался разврату. Лекари, осмотрев тело, объявили, что он умер от истощения жизненных сил: его внутренности были выжжены дотла. Во время похорон Урангона пошел сильный дождь. И многие видели, как среди облаков летает речной дракон Рюдзи. И капли дождя появлялись вовсе не из тучи, а были его горькими слезами. Госпожа Манаи тоже оплакивала своего верного друга и возлюбленного. Она объявила по нему месячный траур, будто по императору. Это вызвало недовольство и непонимание, даже у будущего императора Кэнсина. Но, помня о заслугах евнуха, он смирился с этим решением.

Древнее зло не принесло счастья и Кэнте с Юки. Они поселились в богатом районе Хофу. Однако, не умея копить и сберегать, быстро промотали великое состояние. Не прошло и нескольких лет, как Юки пришлось вернуться к своему прежнему ремеслу. Кэнта начал посещать питейные заведения, самые гнуснейшие притоны на окраине, где умер в поножовщине. Юки же отошла к Девяти источникам несколько лет спустя от непристойной болезни, полученной от одного из клиентов. Как учил Удзи, мало удачи в обретении счастья, еще нужна воля его удержать.

Но самое страшное ждало госпожу Манаи. После окончания траура она заметила, что её живот округлился. Она носила под сердцем дитя Урангона. Императрица держала это в строжайшем секрете. На последних месяцах она вовсе удалилась из Ситая под видом паломничества в надежный монастырь, предназначенный для подобных дел. В эту обитель приходили знатные женщины и там втайне рожали. Монахини же, давшие обет вечного молчания, никому не выдавали их постыдных секретов. У императрицы родилась девочка с удивительными глазами. Один был лазурного цвета, как воды великой реки, второй — красным, как пламя Тэнгуя. Госпожа Манаи не знала, что с ней делать.

Едва оправившись от родов, она посетила Храм Небесного Порядка и совершила гадание по черепашьему панцирю, дабы узнать судьбу своей дочери. Панцирь треснул, и узор на нём сложился в знаки: «Она погубит ее и династию». Императрица стояла над колыбелью и смотрела на безмятежно спящую девочку. Она вынула из волос серебряную шпильку, занесла её над горлом младенца. Рука её дрожала, слёзы застилали глаза. Она не могла убить собственное дитя. Императрица убрала шпильку и велела принести большую выдолбленную тыкву. Уложив в неё младенца, она плотно запечатала горлышко и, выйдя к берегу Уйми, опустила тыкву на воду. Тыква поплыла по течению, и госпожа Манаи долго стояла на берегу, пока она не скрылась в вечернем тумане.

Меж тем Матушка Уйми, почувствовав в воде присутствие своей правнучки, направила тыкву к устью, а затем передала её своему старшему брату, морскому дракону Востока, что правил великим морем. Дракон донёс её до скалистого острова, где издавна жили пираты. Их вождем был однорукий Акаи. Он сожительствовал с морской ведьмой Мидзуки, но у них не могло быть детей, поскольку эти ведьмы могут иметь детей только от осьминогов. И потому обнаруженное пиратами дитя Акаи и Мидзуки восприняли, как божественное чудо. Они приняли девочку как свою дочь и назвали Нами.

Акаи обучил девочку владеть мечом и луком, а Мидзуки — темному колдовству. Нами росла не по дням, а по часам. К десяти годам она уже могла сражаться наравне со взрослыми пиратами, к двенадцати — победила самого Акаи в поединке. На один из праздников приемные родители сделали Нами подарок. Отец нанес ей на запястье изображение кинжала, а мать наложила на татуировку заклятие. Отныне Нами в любой момент могла призвать изображенный кинжал, он обретал форму и сам дожился ей в руку. А как только необходимость в нем пропадала, он вновь превращался в татуировку на руке. Таким образом Нами была всегда при оружии.

Но в её сердце жила неутолимая тоска, которую она не могла объяснить. А Мидзуки и Акаи старательно скрывали тайну ее появления на острове, поскольку морская ведьма чувствовала, что правда может принести великое зло. Нами, видя, что ее приемная мать не желает ничего рассказывать, пошла на хитрость. Она попросила Мидзуки погадать на будущего жениха. Дело в том, что гадание у морских ведьм проходит следующим образом: ведьма садится, опускает ноги в море или ванночку с морской водой. А затем впадает в особое состояние, когда в нее вселяется дух, который и отвечает на вопросы. Мидзуки, ничего не подозревая, согласилась. В полночь они пришли к берегу моря. Ведьма села на камень, опустив ноги в воду, воззвала к великому дракону Востока, и глаза ее закатились, тело изломалось. Она спросила страшным скрежещущим голосом, каков будет вопрос. И Нами, дрожа от страха и волнения, спросила вовсе не о женихе, а про то, какая судьба ей уготована Небом. И страшный голос ответил, что ее судьба — вернуться домой, на запад. И там отомстить той, кто бросила ее в море.

Нами стояла потрясенная, когда Мидзуки пришла в себя и спросила, каков был ответ на ее вопрос. Нами накинулась на нее с упреками и потребовала рассказать о том, как она родилась. Поняв, что дочь уже узнала часть правды, морская ведьма с тяжелым сердцем поведала ей о том, как они нашли на берегу тыкву с младенцем. Девушка, от природы вспыльчивая и мстительная, прониклась искренней ненавистью к Срединной империи и неизвестной ей убийце, что поместила ее в тыкву. Она рвалась отправиться к месту своего рождения, но Акаи с Мидзуки были против. Они не пускали ее, увещевая, что это не принесет ничего, кроме зла и смерти.

Нами, которая была наполнена ядом самого змея Ше, не отступалась. Поняв, что не сможет переубедить приемных родителей, она сговорилась с молодыми пиратами. Все молодые люди на том острове были в восторге от Нами: она была невероятно красива и при том увлекалась ровно тем же, что и они. То есть драками, игрой в кости и охотой на акул. Потому ей не составило труда набрать себе отряд из молодых и отчаянных головорезов. Они угнали несколько быстроходных кораблей и отправились по архипелагу. Там к Нами примыкали другие пираты с кораблями. Вскоре ей удалось собрать целый флот.

С ним она высадилась на восточном побережье. Первыми пали рыбацкие деревни. Пираты вырезали всех мужчин, способных держать оружие, женщин и детей угнали на корабли, а дома сожгли дотла. Дым от пожаров поднялся до самого

Новость о пиратском набеге достигла Ситая через несколько дней. Император Кэнсин собрал флот и выступил вниз по Уйми. Они встретились с пиратами в широком устье. Воды были спокойны, но тучи над ними наливались свинцом, предвещая бурю, словно само Небо готовилось стать свидетелем великой битвы.

Сражение было жестоким. Корабли сшибались бортами, воины рубились на палубах, река окрасилась в багровый цвет. Пираты, ведомые Нами, сражались отчаянно, ибо знали, что пощады не будет. Они стреляли в имперские корабли огненными стрелами, более того, они поджигали захваченные рыбацкие лодки и пускали их в сторону противника. Большие имперские корабли, столкнувшись с таким лодками, сами загорались, словно факелы. Воины в горящих доспехах бросались в воду, пытаясь спастись, но тяжесть брони утягивала их на дно. Крики умирающих смешивались с рёвом пламени и треском ломающихся мачт.

Кэнсин, стоя на носу флагманского корабля, смотрел на происходящее и понимал, что так битву не выиграть. Он велел лучшим гребцам направить корабль прямо на флагман пиратов — галеру с бирюзово-красными парусами. Когда корабли столкнулись, Кэнсин первым перепрыгнул на борт вражеского судна и с мечом в руке бросился в самую гущу схватки.

Нами встретила его на палубе. Она стояла среди дыма и огня, с двумя кинжалами в руках, и ее глаза блестели в отсветах пожара. Когда она увидела Кэнсина, её сердце на мгновение дрогнуло. Он был красив: высок, статен, с лицом, подобным тигриному, как у его отца. Но в его глазах не было жестокости, только решимость.

Их бой был подобен танцу. Клинки сверкали, искры разлетались в разные стороны при столкновении. Она уклонялась от его ударов с грацией морской волны, он парировал её выпады с силой горного тигра. Они кружили по палубе, не замечая ни горящих кораблей, ни криков умирающих. Кэнсин был поражён её мастерством: ни один воин не мог сравниться с ним в бою, а уж тем более женщина. Нами, в свою очередь, впервые встретила противника, который не уступал ей ни в чём. В какой-то миг Кэнсин оступился на мокрой от крови палубе и, потеряв равновесие, рухнул в воду. Тяжёлые доспехи потащили его на дно. Нами, не раздумывая, прыгнула за ним. Она подхватила его и вытащила на берег.

Кэнсин лежал на мокром песке, кашляя водой. Нами склонилась над ним, и их глаза встретились. В этот миг они забыли о битве, о врагах, о долге. Они не произнесли ни слова, но тела говорили за них. Кэнсин притянул её к себе и поцеловал, а она ответила, срывая с него мокрые доспехи. Они предались любви прямо на берегу Уйми, под заревом горящих кораблей. Когда они закончили, битва тоже стихла. Пираты, потеряв предводительницу, дрогнули и побежали. А растерянные воины и полководцы империи пытались найти Наместника Неба, потому не преследовали врага. Какова была всеобщая радость, когда они нашли его живым на берегу реки!

Когда всё кончилось, Кэнсин сказал, что она должна отправиться с ним в Ситай в качестве пленницы. Нами отвечала, что отныне он ее пленник. Кэнсин смерил ее взглядом и рассмеялся. Он согласился с этим доводом, говоря, что она пленила его сердце. В конце концов, он предложил ей стать его наложницей. Это было тоже противно своенравной и гордой дикарке. Однако, подумав, она согласилась. Ведь таким образом без боя она имела возможность проникнуть в самое сердце империи. И тогда уже найти и покарать ту, что бросила ее в воду. К тому же ей и правда нравился Кэнсин, ни один мужчина на островах не мог с ним сравниться. Потому именно ему она без раздумий подарила первый вход в свои заветные врата.

Имперский флот вновь настиг пиратов, и в этот раз жестоко покарал варваров. Нами смотрела на смерть своих бывших товарищей без сожаления. Они сослужили свою службу, и более ей были не нужны. Она уже устремляла взгляд на запад, где в дымке виднелись стены Ситая.

Император Кэнсин, сияя от гордости и любви, ввёз Нами в столицу на золотой колеснице, будто она победительница. Он поселил её в самых роскошных покоях Красного дворца и одарил неслыханными милостями. Наложницы, которые прежде грезили стать императрицей, теперь кусали губы от зависти, ибо Кэнсин не находил себе места без своей дикарки. Он проводил с ней каждую ночь, забывая о государственных делах, о советах, о мудрых наставлениях матери. Поговаривали, что вскоре он объявит Нами своей законной супругой, ибо ни одна женщина не пленяла его сердца столь сильно.

Госпожа Манаи тогда удалилась от двора. Она жила в Обители Благоухающего Аромата, в горах Курарин. Однако, соблюдая все монашеские правила, не принимала пострига, чтобы иметь возможность в случае чего вернуться в Красный дворец. Она днями и ночами истово совершала обряды и молилась, чтобы если не заслужить прощение Неба, то хотя бы вернуть часть утраченной гармонии. Потому до нее только доходили слухи о новой наложнице сына, но она не придавала им значения. Когда же она узнала, что сын намерен сделать дикарку императрицей, госпожа спешно вернулась в столицу. Кэнсин торжественно встречал мать. Взяв за руки, он повел ее вглубь Красного дворца. Там он представил ей Нами.

Их взгляды их встретились, и сердце императрицы остановилось. Лазурный глаз, словно воды Уйми, и красный, подобный пламени Тенгуя! Она помнила эти глаза, перед ее взором тут же встала картинка, как она заносит шпильку над младенцем. Госпожа Манаи пошатнулась, прижав руку к груди. Она узнала свою дочь. Нами, увидев мать Кэнсина, тоже почувствовала ненависть, не понимая, откуда она взялась.

Госпожа Манаи едва выдержала весь церемониал. А вечером призвала Кэнсина к себе. Когда он вошел, она велела запереть двери и поставить снаружи стража. Император весьма удивился этим предосторожностям. Госпожа Манаи, плача, царапая себе лицо, поведала ей историю рождения дочери. Кэнсин побледнел, как полотно. Он не мог поверить своим ушам. Гнев, смешанный с отвращением, вспыхнул в его груди. Он сжал кулаки и закричал на мать, обвиняя её в том, что она допустила это, что она скрыла правду, что она чуть не убила его сестру. Он едва сдержался, чтобы не поднять руку на ту, что его родила.

Они не знали, что несмотря на предосторожности, этот разговор услышала Нами. В свое время ведьма Мидзуки обучила ее искусству слышать через жидкость. Стоило ей поднести ухо, например, к чаше с водой,

Когда Кэнсин вышел, он нашёл Нами в её покоях и, стараясь говорить спокойно, но с трудом сдерживая содрогание, сообщил ей правду. Он сказал, что она — его сестра, и что Нами должна немедленно отправиться в отдалённый монастырь, дабы замолить грех невольного кровосмешения. Никто не должен узнать об этом, ибо позор падёт на всю династию.

Нами выслушала его с каменным лицом, а затем тихо предложила поступить наоборот: убить госпожу Манаи и жить дальше счастливо. Ведь некому будет выдать их тайну, если мать унесет ее к Девяти источникам.

Кэнсин, услышав это, отшатнулся. В его глазах вспыхнул гнев. Он закричал на наложницу, что она безумна, он никогда так не поступит. Он велел ей немедленно собираться в монастырь. В тот же миг в Нами словно проснулся сам змей Ше. Татуировка кинжала на ее руке загорелась огнем, стальное оружие само легло ей в ладонь. С криком она вонзила его в грудь Кэнсина. Император рухнул, не успев издать ни звука. Затем Нами, обезумев, бросилась по коридорам Красного дворца, убивая всех, кто попадался ей на пути: наложниц, служанок, стражников. Она искала госпожу Манаи, но императрица, предупреждённая криками, успела бежать и запереться в дальнем павильоне. Вскоре стража, подоспевшая на шум, окружила разъярённую пиратку.

Нами билась, как тигрица, но силы её иссякли, ибо даже дочь дракона и тенгуя не могла противостоять сотням вооружённых воинов. Её скрутили и заковали в тяжёлые колодки. Так она оказалась в темнице, глядя сквозь решётку на небо, где по-прежнему сияло солнце, но для неё оно уже никогда не взойдёт. Целыми днями она там бесслёзно плакала, проклиная госпожу Манаи. Ведь, по мнению Нами, именно мать была виновата в том, что она убила Кэнсина, которого искренне полюбила.

Тем временем императором стал второй сын госпожи Манаи, Эйсаку. Императрица требовала от сына немедленной казни Нами. Она была столь потрясена смертью Кэнсина, что все ее угрызения совести по отношению к дочери улетучились. Она горько корила себя, что тогда ей не хватило духу нанести удар серебряной шпилькой. Но Эйсаку проявил неожиданную твердость. Как вы помните, он родился от седьмого императора династии Тай, мудрейшего Сатору. И он унаследовал любовь отца к строжайшему следованию закону. И потому он велел посадить Нами в особо охраняемую тюрьму, что находилась под Белым дворцом, и провести тщательнейшее расследование, чтобы вынести приговор, полностью соразмерный ее вине. Как ни настаивала императрица, Эйсаку твердо стоял на своем. «Законы есть столпы, подпирающие небо», — цитировал он своего великого отца и отказывался выносить какое-либо решение до окончания расследования.

И тогда госпожа Манаи, чьё сердце разрывалось от горя и ярости, прибегла к хитрости. Она изучила древние свитки законов, составленные мудрейшим Сатору, и нашла в них лазейку. В одном из параграфов говорилось: «В случае особо тяжких преступлений, угрожающих самому основанию Небесного порядка, дозволяется применение пыток для извлечения истины, если суд признает, что без этого не обойтись». Манаи пришла к Эйсаку и сказала, что не просит казни до суда, но требует, чтобы Нами подвергли допросу с пристрастием, дабы она назвала всех своих сообщников на островах и в империи. Ибо, говорила она, такая опасная преступница не может скрывать свои тайны, а только пытка может сломить её волю.

Эйсаку, будучи человеком закона, не мог отказать в этом. На должность палача выбрали молодого дознавателя Хирото, чья жестокость и хладнокровие уже были известны в стенах Белого дворца. На следующий день Хирото спустился в подземелье под Белым дворцом. Он приказал писцам и стражникам ждать снаружи, сказав, что допрос будет долгим и жестоким, и негоже слабонервным смотреть на такое. Когда он вошёл в камеру, Нами висела на цепях, обнажённая, покрытая грязью и запёкшейся кровью, но два ее разноцветных глаза горели огнем ненависти.

Нами была закована в «пять цепей смерти». Это были тяжёлые оковы из чёрного железа, освящённого в храме Тэцуя. Как учит трактат «Великая война с духами и колдовством», подобные цепи лишают всякого его нечеловеческой силы. На ногах её были колодки, соединённые цепью длиной в полшага. На руках — браслеты с внутренними шипами, которые при любом резком движении впивались в запястья, не давая поднять руки выше пояса. На шее — железный обруч, прикованный к кольцу в стене, позволявший дотянуться лишь до середины камеры.

Стены камеры были испещрены защитными знаками, нанесёнными ещё при основании Белого дворца. Говорили, что эти знаки были начертаны самим основателем династии, императором Торао, когда он повелел построить крепость для усмирения мятежных духов. С тех пор ни один чародей или оборотень не мог колдовать в этих стенах. Нами чувствовала, как её сила, некогда бурлящая в жилах, теперь тлеет где-то глубоко внутри, подобно углям, присыпанным пеплом.

Хирото начал пытать её со всем усердием, на которое был способен. Он применял дыбу, калёное железо, воду, разрывающую лёгкие. Но Нами молчала. Она не издала ни стона, ни мольбы, лишь смотрела на него с ледяным спокойствием, и в этом спокойствии было больше ужаса, чем в криках. Хирото поймал себя на том, что любуется ее телом. Таким прекрасным даже в израненности, с кожей, на которой поблёскивали капли пота и крови. Он почувствовал, как в чреслах его вспыхнул жар. Хирото ушёл, не завершив дела, проклиная себя.

На второй день он вернулся злее и решительнее, словно желал наказать не только пленницу, но и собственную плоть. Пытки стали ещё изощрённее. Однако теперь Нами смотрела на него так, будто видела насквозь все его мелкие страхи, долги, унижения и тайную злобу на тех, кто стоял выше. В какой-то миг, когда боль достигла предела, она сама, насколько позволяли цепи, медленно раскрыла ноги, обнажая заветную пещеру. И сказала, что он еще не пытал ее там. Хирото не выдержал. Бросив пыточные инструменты, он набросился на неё, как изголодавшийся зверь, грубо вонзая свой напрягшийся корень в сокровенную глубину. Соитие было яростным, цепи звенели, кровь смешивалась с потом. Они лишь тяжело дышали, чтобы не привлечь подозрительными звуками стражей и писцов, что от скуки играли в «Пять стихий» за стеной. Когда всё кончилось, Хирото долго сидел на полу и

С каждым следующим спуском в подземелье связь между ними становилась всё глубже и опаснее. Нами позволяла ему брать себя снова и снова. Каждый раз, когда Хирото изливался в её лоно или в задний проход, он чувствовал, как в нём растёт нечто новое: не просто похоть, а амбиции и уверенность в собственной значимости. Девушка же, в свою очередь, постепенно начинала видеть в этом жестоком и слабом человеке инструмент мести. Она тихонько нашептывала ему, что все его беды оттого, что вместо императора в пяти дворцах всем заправляет старая императрица. И Хирото все больше соглашался с ней, хоть и боялся собственных мыслей.

Все дело в том, что его отец состоял в личной гвардии Юэй-гуна и был жестоко убит евнухами во время той кровавой ночи, когда Урангон уничтожил сторонников мятежного полководца. Семья лишилась единственного кормильца, а вместе с ним и всякого дохода. Мать Хирото, обессилевшая от горя, продала всё, что имела, чтобы похоронить мужа с достоинством, но и этих денег не хватило. Вскоре она заболела и умерла, оставив Хирото, которому тогда едва минуло тринадцать, одного в этом мире.

Юный Хирото, озлобленный и голодный, бродил по улицам Ситая, ночуя где придется и питаясь объедками. Он мог бы стать вором или попрошайкой, но в нём жила гордость отца, который никогда не склонял головы перед врагами. Он вспоминал, как отец учил его читать и писать, как тренировал владеть мечом и как наставлял быть стойким в любых испытаниях. И Хирото поклялся, что выживет и добьётся такого положения, чтобы никто больше не смел попирать его честь.

Судьба улыбнулась ему, когда он случайно встретил старого писаря, который некогда служил под началом его отца. Тот, узнав сына командира, сжалился над парнем и устроил его в тюремное управление Белого дворца. Сначала посыльным, потом стражником, а затем, заметив его умение читать и писать, — младшим писцом при дознавателях. Хирото оказался способным учеником. Он быстро перенял от старших коллег искусство допроса, научился распознавать ложь по глазам и дыханию, знал, где нажать и где ослабить нажим, чтобы сломать даже самую стойкую волю. Начальник тюрьмы ценил его усердие и хладнокровие, и вскоре Хирото стал дознавателем, одним из самых жестоких в Белом дворце.

Но никто не знал, что за этим хладнокровием скрывается пламя ненависти. Хирото не забыл, кто был виновен в гибели его отца. Он знал, что Юэй-гун пал от руки Урангона, но Урангон был лишь орудием. Истинной же виновницей была та, кто отдала приказ, — госпожа Манаи. Хирото не раз слышал, как старые воины шептались о той ночи, о том, как императрица предала своего верного полководца, обманула его и уничтожила. И в душе Хирото росла уверенность: госпожа Манаи — чудовище, которое разрушило его семью и продолжает разрушать империю.

Он тщательно скрывал свои мысли даже от себя самого, ибо знал, что в Белом дворце у госпожи Манаи было много глаз и ушей. Он притворялся верным слугой, жестоко пытал преступников, не щадя никого, и тем самым завоевал доверие начальства. Но теперь, под действием слов Нами, он все больше укреплялся в ненависти к императрице.

На седьмой день, после соития, Хирото сказал, что придумал, как убить госпожу Манаи. Нами ласково погладила ногой его пах и спросила, как именно он намерен это сделать. Тот отвечал, что когда скитался и нищенствовал на улицах Ситая, встретил одного старого безумца по имени Кадзуки. Тот жил в жалкой лачуге и постоянно занимался алхимией. Этот старик был весьма странным, но он позволял мальчику спать под его крышей и иногда даже делился с ним последним рисом. Когда Хирото немного возвысился, он стал помогать старику, принося ему еду, новую одежду, а иногда по его просьбе компоненты для его алхимических изысканий.

Как вы поняли, речь идет о том самом Кадзуки, что изобрел черный громовой порошок. Его история такова. Во времена отца великого Шио, благословенного Акины, в Черный дворец явился молодой алхимик. В те времена по распоряжению императора в этот дворец без препятствий пускали всякого, кто готов был предложить труд своего сочинения или какое-то изобретение. Кадзуки, размахивая руками, рассказал, что открыл порошок бессмертия. Достаточно просто добавить его в пищу, и после нескольких лет подобной диеты, любой человек становился бессмертным. Ученые мужи, служившие во дворце, не поверили словам странного незнакомца. Но все же взяли немного порошка ради его изучения. Но стоило одному из них добавить порошок в качестве специи в жареное на раскаленной сковороде мясо, как произошел взрыв. Мудрец спалил себе бороду и получил несколько ожогов на руках и щеке.

Кадзуки после такого хотели казнить, но тот долго и путанно объяснял, что это побочный эффект, не нужно было сыпать его чудо-специю в таком количестве. В конце концов, его признали безумцем и отпустили на все четыре стороны. Но он был лишен документов, позволяющих ему занимать какую-либо государственную или учительскую должность. Кадзуки лишился средств к существованию, но не прекратил своих изысканий. Вскоре он понял, что порошок действительно не приносит бессмертия, но зато прекрасно взрывается. Он соединил изначальный порошок с другими компонентами и получил черный громовой порошок. Остро пахнущий и весьма опасный, он воспламенялся всего от одной искорки. Но это изобретение было мало кому интересно, поскольку Кадзуки даже в трущобах имел репутацию выжившего из ума безумца, который едва не устроил пожар в нищем квартале.

Хирото относился к Кадзуки с теплотой, но его идеи считал блажью. Но он не раз видел, как старик устраивает взрывы, и ему пришла мысль: если такого порошка будет много, то человека, стоящего рядом, может просто разорвать на куски. После того, как они обо всем сговорились с Нами, Хирото пошел к Кадзуки и спросил, сколько тому нужно времени, чтобы наполнить громовым порошком большой кувшин. Старик весьма удивился, зачем ему столько, для красивого взрыва достаточно и щепотки. На это Хирото ответил, что ему выпала честь разговаривать с одним из советников мудрого Эйсаку, и он рассказал про замечательное изобретение Кадзуки.

Старый алхимик удивился, говоря, что страной правит Шио. Хирото пришлось немного отвлечься, чтобы пересказать сумасшедшему затворнику события последних тридцати лет. После он добавил, император Эйсаку весьма мудр и наверняка оценит по достоинству изыскания Кадзуки. Но нужно побольше порошка, чтобы император узрел изобретение во всей его разрушительной мощи. Старик радостно рассмеялся, будто ребенок, и попросил срок в неделю.

В тот день площадь была заполнена до отказа. Эйсаку восседал на высоком троне под золотым навесом, облачённый в парадные одежды цвета солнца. Рядом с ним сидела госпожа Манаи в траурно-белом с золотой каймой. Её лицо, всё ещё прекрасное, несмотря на годы, казалось высеченным из нефрита. В воздухе витал запах благовоний, свежих фруктов и ладана.

Хирото стоял среди слуг неподалёку от трона. Сердце его билось тяжело и часто. В руке он сжимал тонкую пропитанную маслом веревку. Из толпы вышел старательно переодетый в чистого крестьянина нищий. Это был старый знакомый Хирото по уличным временам. В руках он нёс большой глиняный кувшин, запечатанный тряпицей и верёвками. Ряженый крестьянин поставил кувшин и сказал, что он наполнен лучшим в империи конопляным маслом. Эйсаку милостиво кивнул и сделал знак приблизиться. Нищий, дрожа от благоговения, подполз ближе и с торжественным видом сорвал тряпицу с кувшина.

Внутри вместо золотистого масла был угольно-чёрный порошок, от которого шёл резкий неприятный запах серы и горелой земли. Император удивлённо приподнял бровь и спросил, что это такое. В тот же миг Хирото пожег фитиль. Страшный грохот разорвал праздничный воздух. Чёрный громовой порошок Кадзуки сработал с ужасающей силой. Огненный столб взметнулся вверх, разбрасывая во все стороны осколки глины, пламя и смерть. Крики ужаса смешались с рёвом пламени. Эйсаку, сидевший ближе всех, принял основной удар. Его тело буквально разорвало на части. Кровь и куски плоти разлетелись по помосту. Несколько ближайших сановников и стражников погибли мгновенно. Толпа на площади в панике бросилась бежать, давя друг друга.

Госпожа Манаи была отброшена силой удара назад. Острые осколки кувшина и горящий порошок изранили её лицо, руки и грудь. Белоснежные одежды мгновенно пропитались кровью. Она упала на помост, но осталась жива. Её глаза, полные боли и ярости, всё ещё смотрели в небо, где поднимался чёрный дым. Площадь Небесного Гласа, ещё минуту назад полная радости и благоговения, превратилась в место бойни. Стоны раненых, плач женщин, крики ужаса, всё это смешалось в страшный хор.

Хирото, оглушённый взрывом, но невредимый, стоял в стороне. Его тут же схватили, а потом он под пытками рассказал все, что знал, поскольку в империи было немало дознавателей, гораздо лучших, чем он сам. Старого Кадзуки тоже схватили, но тут не могли помочь и пытки, безумец постоянно повторял, что его изобретение однажды поможет выиграть войну против самого Неба. Старика и молодого дознавателя казнили вместе, их обмазали медом и отдали на съедение огненным муравьям. Вместе с Кадзуки погиб и секрет черного громового порошка. В наше время многие недостойные пытаются его воссоздать. И хвала Небу, что это проклятого зелья больше нет. Представляю, сколько бед оно могло принести миру.

Госпожа Манаи попыталась казнить и Нами, но новый император Кадзу сказал, что займется этим самолично. Он был третьим сыном госпожи Манаи, рождённым от Икайры, самого плодовитого из императоров. И он унаследовал от своего божественного предка отнюдь не мудрость и не воинскую доблесть, а неуёмную страсть к плотским утехам. Кадзу с юных лет не интересовался государственными делами, презирал военные походы и находил книги скучными до зевоты. Всё его время было посвящено пирам, музыке и женщинам. Он брал не только наложниц, но и служанок, придворных дам, жён сановников, а порой и просто красивых крестьянок, которых замечал во время прогулок. Говорили, что число его детей перевалило за сотню, и он сам не знал имён и лиц многих из них.

Когда Кадзу вник в дело Хирото, его внимание привлекли вовсе не заговоры и не политические интриги. Он с жадным любопытством изучал протоколы допросов, где палач описывал свои визиты похоти к пленнице, и чем дольше он читал, тем сильнее разгорался огонь в его чреслах. Ему казалось невероятно возбуждающей эта ситуация, когда гордая дикарка вынуждена отдаваться своему палачу. И в голове Кадзу родилась мысль, от которой он едва не излился нектаром. Он решил, что казнь Нами должна стать зрелищем, достойным его извращённого вкуса. Согласно его задумке, очередь из сотни мужчин должна была брать её один за другим, пока она не умрёт от внутренних разрывов или истощения. И он сам будет сидеть на троне и смотреть, наслаждаясь каждой подробностью.

Госпожа Манаи, услышав этот приказ, пришла в ужас. Она требовала немедленной и достойной казни. Но Кадзу лишь лениво улыбнулся и ответил, что теперь он император, и он сам решает, как наказывать преступников. Госпожа Манаи, обессиленная горем и гневом, заперлась в своих покоях и не выходила оттуда три дня. Она знала, что не сможет смотреть на то, что должно произойти.

Казнь назначили на рассвете, во внутреннем дворе Белого дворца, где некогда проводились военные учения, а теперь стоял помост, на котором приковали Нами цепями к железным кольцам. Она была обнажена, тело её всё ещё хранило следы пыток Хирото. Но даже в таком виде она была прекрасна, словно богиня, низвергнутая с небес. Кадзу восседал на троне под балдахином и смотрел на неё с нетерпением похотливого зверя. Он уже сунул руку в халат и держал в руке свой напрягшийся корень, готовый начать утеху, как только начнётся действо.

Первый мужчина подошёл к ней, дрожа от страха и возбуждения. Он взял её грубо, не глядя в глаза, и вонзился в неё с глухим стоном. Нами не сопротивлялась. Она лишь смотрела в небо, где тускло светило утреннее солнце. Мужчины сменяли друг друга. Двадцатый, двадцать первый, двадцать второй. Нами уже не могла стоять, её тело обмякло, и её удерживали только цепи. И тогда она повернула голову и увидела Кадзу. Император сидел на троне, сжимая свой корень, и лицо его было искажено блаженством. Он был так поглощён зрелищем, что не замечал ничего вокруг. И тогда Нами собрала последние силы, приподнялась на цепях и, глядя прямо в его глаза, прошептала проклятие, обещав, что третий сын госпожи Манаи умрет от своей неуемной и глупой похоти.

Когда тридцатый мужчина вошёл в неё, Нами закрыла глаза. Она почувствовала, как тело её наполняется тяжестью, как сердце замедляет бег, и она позволила себе упасть в ту тёмную, тёплую бездну, где

Кадзу, увидев это, встал с трона и, не стесняясь, приблизился к мёртвому телу. Он провёл рукой по её лицу, по её губам, по закрытым глазам, и почувствовал, как в нём закипает новое желание. Он хотел бы взять её и мёртвую, но стражники уже сняли цепи и унесли тело в подвал, где его должны были обмыть и одеть для погребения.

Госпожа Манаи, узнав о смерти дочери, не вышла из покоев. Она велела похоронить Нами без почестей, но в отдельном склепе, подальше от императорской усыпальницы. Госпожа не хотела, чтобы имя её дочери было записано в летописи, не хотела, чтобы кто-то знал, что она была дочерью императрицы. Служанка вошла в подвал, где на каменном столе лежала Нами. Она принесла кувшин с водой, чистую ткань и белое одеяние для погребения. Девушка начала осторожно обмывать тело, смывая грязь, засохшее семя и кровь. Когда она закончила, Нами неожиданно открыла глаза и резким движением свернула служанке шею.

Как оказалось, она владела древним искусством, известным на восточных островах. Это была способность останавливать дыхание и сердцебиение на день, впадая в состояние, подобное смерти. Она подумывала сделать это ещё в тюрьме, но к ней стал приходить Хирото, и она решила поступить иначе. Сейчас же это был единственный для нее выход.

Нами, не медля ни мгновения, сняла с мёртвой служанки одежду. Она переодела служанку в свой саван, положила её на стол и накрыла тканью, а сама, опустив голову, вышла из подвала, стараясь не привлекать внимания. Выход из подвала оказался свободным. Там не было почти никого, лишь двое стражников у ворот, но они смотрели в другую сторону. Нами скользнула мимо них, как тень, и направилась к Красному дворцу.

Она знала, где находятся покои госпожи Манаи, помня об этом с тех времен, когда была наложницей Кэнсина. Она шла по коридорам, и никто не останавливал её, ибо все принимали её за служанку, спешащую по делам. Она вошла в покои императрицы, и стража у дверей не стала ничего спрашивать.

Нами закрыла за собой дверь. Госпожа Манаи сидела у окна, глядя на закатное небо. Она слегка повернулась и увидела перед собой девушку с лазурным и красным глазами. И они оба горели ненавистью. Первой заговорила Нами. Голос её был тих, но в нём звенела сталь. Она сказала, что мать должна была убить её, когда она была младенцем. Или не убивать, а оставить при себе. Она сказала, что все её страдания — это вина той, кто бросил её в реку.

Госпожа Манаи слушала, и слёзы катились по её щекам. Она отвечала, что не могла убить дитя. Что она пыталась спасти её, отправив по воде, доверив судьбе. Она говорила, что любила её, даже когда боялась, даже когда знала о пророчестве. Она говорила, что каждый день, каждый час молилась о прощении. Они стояли друг напротив друга, и слова падали, как камни, разбивая стены, которые они строили годами. И в какой-то миг они поняли, что обе виноваты. Виновата мать, которая не смогла защитить дочь. Виновата дочь, которая принесла смерть братьям. Виновата судьба, которая связала их одной цепью. И они простили друг друга.

Они обнялись, и их слёзы смешались. Они стояли так долго, в объятиях, которых никогда не было, и в этом мгновении не было ни ненависти, ни страха, ни боли. Только тишина и покой. Но покой был ложным. В душе Нами всё ещё теплилась та искра безумия, которую зажёг змей Ше. Она не могла простить её по-настоящему. Не могла забыть месяцы в цепях, смерть Кэнсина, унижение на помосте. Она хотела, чтобы мать заплатила. То же самое чувствовала и госпожа Манаи.

Нами отстранилась, и в тот же миг татуировка на её запястье загорелась алым пламенем. Кинжал сам собой скользнул ей в ладонь. Она вонзила его под ребро госпоже Манаи. Старая императрица вздрогнула, и собрав последние силы, выдернула из волос серебряную шпильку. Она вонзила ее в шею Нами, прямо в то место, где кровь идет потоком, подобно великой Уйми. Они упали одновременно. Манаи рухнула на колени, прижимая руку к ране, из которой хлестала кровь. Нами пошатнулась, схватилась за стену, но шпилька уже пробила её плоть, и жизнь вытекала из неё, как вода из разбитого кувшина. Они смотрели друг на друга, и в их глазах была печаль, общая на двоих.

Вот так погибли госпожа Манаи и её проклятая дочь Нами. Госпожа Манаи была величайшей из императриц за всю историю династии. Ни одна из женщин не сделала столько, сколько она, для Срединной империи. И те глупцы, что смеют ее хулить и приписывать ей вину в гибели старой империи, пусть свиньи сожрут их лживые языки, а крокодилы откусят их руки. Да, она совершила роковую ошибку, но кто из нас не ошибается? На фоне ее свершений эта ошибка меркнет подобно тени от чахлой сосны в жаркий полдень.

Императрицу похоронили в семейном мавзолее возле матери. Рядом высился мавзолей великого Шио. Говорят, даже их жемчужины лежат на дне Девятого источника вместе, а может, даже в процессе очищения слились в одну единственную. Но я в это не верю. Но об этом расскажу немного позже. В ночь после похорон на небе снова видели хвостатую звезду, как в день ее рождения, а из леса вышла траурная процессия, состоящая из лис. Похороны госпожи Манаи были весьма пышными, все обряды были совершены в должном порядке. Однако на них не было ее сына, императора Кадзу, что вызвало немало пересудов.

А все дело в том, что проклятие Нами оказалось не пустыми словами. Император Кадзу, начав ублажать себя, не мог остановиться. Его рука, сжимающая корень, двигалась сама собой, даже когда он сидел на советах, даже когда принимал послов. Он не мог ни спать, ни есть, ни говорить о делах, только двигать шелковый плащ своего воина вверх-вниз. Он уже потерял возможность изливаться, его мешочек с семенем давно опустел. Но тем не менее он, будто пьяница, пытался выдавить из меха последнюю каплю вина. Он забросил все государственные дела, не появлялся на аудиенциях и праздниках.

В конце концов, это надоело его советникам. Дела империи шли из рук вон плохо, а без императора и вовсе пошли вразнос. Снова отпала Цуруми, в

Императором стал наследник Кадзу, однако, как я говорил, у последнего императора было великое множество детей. И все недовольные стали собирать свои армии, используя как знамя того или иного потомка Кадзу. Срединная империя погрузилась в хаос смуты и не смогла ее пережить, развалившись на удельные царства, что до сих пор грызутся между собой, как голодные псы за обглоданную кость.

Госпожи Манаи уже нет более трёхсот лет. А значит, что срок отмерянный праведнику для очищения жемчужины, вышел. Она уже не на дне источника, она вернулась в наш мир, воплотившись в другом теле. И я даже знаю, в чьем. Я и есть госпожа Манаи. Да, я мужчина, но, как учил Удзи: «Праведникам после Девяти источников уготована лучшая судьба». У меня тоже есть родинка. Правда, она карего цвета и находится не на щеке, а на ягодице. Однако вы же знаете, что мужчины есть перевернутые вверх ногами женщины. Так что закономерно, что при перерождении знаменитая родинка госпожи Манаи в новом теле обрела новое местоположение. Ещё, как я уже упоминал, я рожден престарелым отцом с помощью бусинки из нефритовых четок, что принадлежали императрице. Так что лично у меня нет никаких сомнений в написанном. Я — госпожа Манаи, потому всякая грязь в ее сторону является моим личным оскорблением.

Но, конечно, главная цель этого труда в том, чтобы найти моих друзей и любимых из прошлой жизни. Ведь где-то ходят по земле переродившийся Шио, Урангон, Юэй и прочие герои этой истории. И я надеюсь найти их всех, а потом мы вместе возродим великую империю, и над всей землей установится единый Небесный закон, как это было во времена Шио. Я в это верю, поскольку это неизбежно, подобно цветению деревьев весной и появлению плодов осенью.

Как писал Инцай: «В самый темный час ночи в саду уже слышно пенье утренних птиц». И все, кто прочел эту книгу, не теряйте надежды. Грядет великий рассвет, и вы еще увидите, как по небу проедет золотая колесница, в которой будет сидеть рыжеволосый император и его прекрасная супруга с красной родинкой на щеке.