Как сделать бандита честным человеком

Пролог. Слава

Как сделать бандита честным человеком

— Отдай мне свою секретаршу на пару ночей.

— Какую из них? — я лениво крутил в пальцах стакан с виски, чувствуя, как алкоголь разливается тёплой волной по венам. — Если они не против, то кто я такой, чтобы препятствовать чистой и светлой любви на пару ночей?

Резкий гул музыки и приглушённый смех наполняли VIP-зону на втором этаже клуба. Тяжёлый запах дорогого алкоголя, сигар и мужского парфюма висел в воздухе, смешиваясь с холодным сквозняком от приоткрытой двери на балкон.

Мясницкий развалился в кожаном кресле напротив, его золотая цепь поблёскивала в свете приглушённых ламп, а на лице играла привычная наглая ухмылка.

— Я про Емельянову.

Резко поворачиваю голову. Вся алкогольная расслабленность мгновенно растворяется в острой вспышке раздражения, будто кто-то плеснул ледяной водой в лицо. Потому что должность Веры никогда не звучала так оскорбительно пошло.

— Она не секретарша, — напоминаю, уже не впервый раз и не первому человеку. — Она коммерческий директор.

— Ну пусть так, — усмехается Мясницкий, откидываясь глубже в кресло. — Так отдашь? Сам не пользуешься, чего добру пропадать.

— Она слишком ценный кадр, чтобы терять её из-за банальной похоти, — я ставлю стакан на стол с глухим стуком. Внутри поднимается глухое, тёмное раздражение, смешанное с чем-то более острым, почти болезненным. — Да и не из тех она, кто на одну ночь ляжет. Такие девушки ищут любовь на всю жизнь. Да и ты видел её? Чопорная, всегда в сером, хрен дотронешься. Наверняка в постели — бревно. Найдёшь себе получше.

— Ну не знаю, — Мясницкий проводит языком по губам, глаза его блестят. — Она вон на танцполе так зажигает, что у меня в штанах тоже начался свой собственный танцпол.

— На каком танцполе? — я хмурюсь, не веря. — Она же не танцует. Сколько раз звал её на разных мероприятиях — всегда отказывалась.

— Ну вон на том, который на первом этаже.

Недоверчиво хмурясь, я резко поднимаюсь с дивана. Пацаны вокруг напрягаются, но я машу рукой — спокойно, отдыхайте. Подхожу к перилам, облокотившись на холодный металл, и смотрю вниз. Море дергающихся тел под ритм группы «Краски», которая надрывно поёт про любовь к бандиту. И почти сразу выхватываю взглядом тёмный шёлк волос, который двигается так страстно, так свободно, что слова «чопорная» и «бревно» кажутся теперь нелепой шуткой.

Вера почти в самом центре зала, в компании какого-то хлыща в полосатой рубашке. Её тело изгибается в такт музыке, бёдра плавно покачиваются, волосы разлетаются по плечам. Чёрная юбка, которую я никогда раньше на ней не видел, едва прикрывает бёдра, а красная помада на губах горит ярким пятном в полумраке. Она улыбается — искренне, широко, с искрами в глазах. Улыбается не мне.

Я не знаю, сколько стою так, сжимая поручень до побелевших костяшек. В груди жжёт. Она может улыбаться вот так. Умеет. Но мне всегда доставалось только холодное «Не выражайтесь, Вячеслав Борисович». А теперь позволяет какому-то придурку лапать себя за талию, прижиматься ближе. Позволяет. Её тело, которое я видел всего однажды — случайно, в приоткрытую дверь примерочной — теперь почти открыто для чужих рук.

Возвращаюсь за стол. Если сидеть дольше, можно натворить глупостей. Например, спуститься и совершить убийство на глазах всего зала. Или потерять самого ценного сотрудника, ценнее которого у меня только собственные руки.

— Ну как она? Горячая? — Мясницкий ухмыляется ещё шире.

— Нормально, — почти выплевываю я.

— Ну так что? Можно мне её на разок? — он сушит дёсны, показывая новый золотой зуб, и мне дико хочется выбить его прямо сейчас.

Я залпом выпиваю стопку водки, с грохотом ставлю её на стол. Забавно, но на эту встречу меня отправила именно она. Вера. Верка…

— Только после меня, — я встаю, хватаю пиджак и, не оглядываясь, спускаюсь вниз по лестнице.

Останавливаюсь чуть выше уровня танцпола, снова выхватывая в толпе её блестящие волнистые локоны. Вот она. Расстаралась, тварь. Губы алые, ресницы густо завитые, юбка обтягивает бёдра так, что видны коленки. Ноги — длинные, стройные, в чёрных колготках — кажутся бесконечными.

Спрыгиваю с последней ступеньки и буквально ввинчиваюсь в толпу. Подхожу сзади, когда слышу:

— Тут так шумно… Может, у меня продолжим?

— Давай, — соглашается она легко, и я сжимаю кулаки до хруста.

Сколько было лекций про секс на одну ночь. Сколько наставлений, что мне нужно остепениться. А сама…

Лицемерная сука.

Они уже уходят. Я догоняю их на улице. Морозный воздух обжигает лицо, снег тихо сыплется на асфальт. Хлыщ галантно помогает ей надеть ту самую шубку — норковую, которую я три дня уговаривал её взять в Греции. Ни разу не надела. А сегодня — пожалуйста.

Когда он открывает дверь своей убитой девятки, я просто беру его за пальцы и сжимаю со всей силы. Он орёт.

- Ян! - Вера резко оборачивается, глаза её расширяются от испуга.

— Вячеслав Борисович, вы… — испуг быстро тает, и вот передо мной снова хладнокровный специалист. — Вы нарушаете закон прямо на глазах у людей. У кого-то может быть фотоаппарат. Мы же говорили про подобное. Да отпустите же его!

Она влезает своим хрупким телом между нами, пытается оттолкнуть, но парень уже на коленях, воет.

— Как меня зовут.

— Что? Вы сколько выпили?

— Как меня зовут! — рычу я. — Попроси нормально, без твоей занудной херни.

— Вы опять ругаетесь…

Один палец хрустит в моей ладони. Она топает ножкой в лаковых ботильонах.

— Слава! Отпусти его немедленно! И иди проспись.

Отпускаю. Парень смотрит на свою руку и почти хнычет.

— Давайте довезём до травмпункта, — тихо говорит Вера ему вслед.

— Сам доедет, — я запихиваю его в машину, бросаю водителю пачку денег. — Довези и проследи, чтобы перебинтовали всё.

— Только обязательно проверьте, — кричит она ему вслед, а я уже дёргаю её к себе за шубу.

— Отпустите. Вы пьяны. Вы потом пожалеете обо всём.

— В мою машину садись.

— Ну уж нет! У меня сегодня не было в планах смерти.

— Только секс, да? Одноразовый секс, которым ты вечно меня пугаешь.

— Мы встречаемся с ним уже три месяца!

—

Долго стою на морозе, курю, глубоко затягиваясь. Холодный воздух обжигает лёгкие. Если сяду сейчас — просто возьму то, что давно уже принадлежит мне. А не какому-то придурку в полосатой рубашке.

Она стучит в окно, лицо серьёзное, напряжённое. Наконец сажусь внутрь. Тепло салона обволакивает, запах её духов — лёгкий, вишнёвый — ударяет в голову.

— Как вы тут оказались? Я же вам сауну заказала, девочек…

— Мясницкий сделал какую-то прививку, ему нельзя временно водные процедуры, — говорю почти спокойно, а потом поворачиваю голову и медленно осматриваю её с ног до головы. Лаковые ботильоны, чёрные колготки, юбка, которая едва прикрывает бёдра, шубка, которая сидит на ней так чертовски сексуально.

— Я тебя хочу.

— Ну я уже поняла, — она отводит взгляд, но щёки розовеют.

— Нельзя быть такой умной.

— Вячеслав…

— Ещё раз…

— Слава, послушайте… — делает вид, что не боится. — Вы пьяны, а я выгляжу не так привычно. У вас взыграла ревность, потому что вы каждого сотрудника считаете своей собственностью. Взбудоражила похоть, потому что впервые увидели мои коленки, распущенные волосы и эти красные губы. Но завтра вы поймёте, как глупо себя вели. Давайте просто успокоимся и подумаем, как прошла встреча с Мясницким. Он подпишет документы завтра? Мне прислать юристов?

Я смотрю на её губы. Они слегка приоткрыты, дыхание учащённое.

— Ты знала, что у меня на твою умную болтовню с первого дня встаёт член? — говорю ниже, почти хрипло. — Я и половины не понимаю, а он как каменный. Потрогай.

Хватаю её тонкую руку и тяну к себе. Она пытается вырваться, качает головой, но я не отпускаю.

— Вы правда готовы потерять меня как специалиста ради одного не слишком удачного секса? — она упирается, пытается отвернуться, но я чувствую, как бьётся её сердце, как вздымается грудь под тонкой блузкой.

Вдыхаю её аромат, веду носом по шее. Кожа горячая, нежная. Она пытается оттолкнуть, но движения становятся слабее.

— Слава… — почти плачет она. — Пожалуйста, не надо всё портить.

— Мы ничего не испортим, Верка, — шепчу я, одной рукой скидывая с неё шубу. Другой рукой перехватываю затылок, сжимая в кулаке тяжёлый шёлк волос. — Мы только сделаем наши рабочие отношения… ярче.

— Мы же договорились, в тот первый день, договорись!

Медленно, почти мучительно медленно притягиваю её ближе. Губы наши встречаются. Сначала осторожно, потом яростно. Она издаёт рыдающий стон и отвечает — сама, жадно, языком лаская мой. На вкус — как спелая вишня, как чёртов рай. Время замедляется. Я чувствую каждый её вздох, каждое дрожание ресниц, каждое движение её тела, прижимающегося ко мне в тесном салоне машины. И понимаю: назад дороги уже нет.

Глава 1. Вера

— Вы нам не подходите, девочка. Приходите, когда наберетесь опыта.

Девятый отказ за две недели. Девятый…

Диплом с отличием, английский, который я зубрила ночами, две стажировки… А для них я всё равно «девочка».

Если срочно что - то не сделать, то наша семья останется без квартиры.

Осталась последняя попытка на этой неделе, иначе придется... Даже думать не хочу, что тогда придется. Думать не хочу и иду в компанию "БурКапитал", занимающую два этажа пятиэтажного здания в центре города.

За массивным столом, покрытым потёртым зелёным сукном, развалился Буркин огромный, потный дядька лет пятидесяти. Рубашка на животе разъехалась, пуговицы держались из последних сил.

Капли пота блестели у него на лбу и стекали по вискам на воротник. Он то и дело косился на свою секретаршу-блондинку: ярко-алые губы, короткая кожаная юбка, блузка с таким вырезом, что при каждом наклоне всё едва не вываливалось наружу. Когда она наклонялась, наливая ему кофе, Буркин облизывал губы, как голодный пёс у миски.

Я села ровно, спина прямая, папка крепко прижата к коленям. Сердце стучало, но я уже привыкла к этому стуку перед каждым собеседованием.

Дыши. Ты знаешь, что говоришь. Просто говори.

Я глубоко вдохнула этот тяжёлый воздух и начала.

— Господин Буркин, — поправилась я быстро, глядя ему прямо в глаза, — я внимательно изучила вашу компанию. «БурКапитал» сейчас контролирует несколько крупных железнодорожных тупиков и грузовых терминалов при станциях, а также имеет свой парк вагонов. Это золотая жила. Но сейчас грузы идут медленно, ваши вагоны простаивают на путях общего пользования по трое суток, а ремонт на ваших подъездных путях делается кое-как...Я вижу, как можно это изменить. Во-первых, привлечь иностранных партнёров — например, из Германии или Польши, где уже используют современные логистические схемы. Во-вторых, оптимизировать маршруты: сократить простои, ввести хотя бы бумажный электронный учёт вагонов, наладить график ремонта. В-третьих, создать свою небольшую экспедиторскую службу, чтобы не отдавать прибыль всяким посредникам. За год можно увеличить грузооборот на тридцать-сорок процентов, а прибыль — минимум в два раза. Я готова сразу взяться за анализ ваших текущих контрактов и…

Буркин слушал первые секунды, потом его толстое, потное лицо скривилось.

Он тяжело крякнул, упёрся ладонями в стол и медленно поднялся. Кресло под ним жалобно заскрипело. Не говоря ни слова, он обошёл стол, тяжёлые шаги гулко отдавались по старому паркету. Остановился прямо рядом со мной. Нагнулся. Очень близко.

От него резко пахнуло кислым мужским потом, вчерашним перегаром и дешёвым одеколоном «Тройной».

Запах ударил в нос так сильно, что у меня невольно скрутило желудок. Я инстинктивно вжалась в спинку стула, но бежать было некуда.

— Не женское это дело — бизнесом заниматься, — проговорил он низко, почти в самое ухо, и горячее, влажное дыхание обожгло мне щёку. — Хочешь работу — иди в отдел кадров. Там как раз старый секретарь на декрет ушла. Тебе дадут место. Но прежде тебе надо подкраситься, девочка. Волосы распустить, губки накрасить… юбочку покороче надеть. Чтобы мне понравилось…

Его толстая, потная ладонь потянулась к моей ноге, пальцы уже почти коснулись колена сквозь тонкую ткань колготок.

Всё внутри меня взорвалось от отвращения. Я резко вскочила. Тяжёлый деревянный стул с грохотом опрокинулся назад, ударившись об пол.

— Извините, — выдохнула я, голос дрожал, но я старалась держать его ровным, — мне такое не подходит.

Буркин выпрямился, лицо его налилось багровой злостью. Глаза

— Ну и вали тогда, страхолюдина! — рявкнул он так, что брызги слюны полетели мне в лицо. — Таких, как ты, здесь не нужно!

Щёки горели, будто их обдали кипятком. Я схватила папку, развернулась и быстро вышла из кабинета, чувствуя, как ноги предательски подкашиваются.

В приёмной секретарша ехидно улыбнулась, поправляя грудь в вырезе, и окинула меня презрительным взглядом сверху вниз.

И в этот момент дверь с оглушительным грохотом сорвалась с петель.

Ворвались люди в чёрных масках, с автоматами Калашникова наперевес. Громкие маты, лязг металла, крики.

Секретарша завизжала так, что у меня заложило уши, и рухнула на грязный линолеум. Я инстинктивно прижалась спиной к холодной стене, чувствуя, как шершавая краска царапает лопатки даже через пиджак.

Сильно зажмурилась.

Вот и всё. Я читала про такое в новостях. Видела в сериалах. Но никогда не думала, что это случится со мной.

Сердце колотилось так яростно, будто хотело вырваться из груди. Ноги стали ватными, страх разлился по венам ледяной волной.

Кто-то сбоку рыкнул грубым голосом:

— Кофе и коньяк в кабинет. Быстро, суки!

Я резко распахнула глаза. Кажется, я всё ещё жива. И даже не истекаю кровью. И, похоже, никого не собираются убивать прямо сейчас. Просто отжимают компанию. А значит, скоро в кресло директора может сесть кто-то другой. Возможно, более разумный и не такой похотливый.

Блондинка только хныкала, вжавшись в пол, даже не пытаясь подняться.

Это может быть мой единственный шанс остаться здесь не с кофе и улыбками, а по-настоящему.

Я глубоко вдохнула, чувствуя, как дрожат колени, и заставила себя сделать первый шаг. В крошечной кухоньке руки почти не слушались: старенькая кофе-машина гудела и плевалась, бутылка дешёвого коньяка звякнула о поднос. Поднос дрожал в моих руках, пока я несла его обратно. Каждый шаг отдавался в ушах гулким эхом.

Буркин сидел мокрый как мышь, подписывал бумаги дрожащей рукой под дулом автомата.

Но всё моё внимание приковал мужчина, который сидел на краю стола. Я на секунду даже перестала дышать.

Высокий, широкоплечий, в ярко-малиновом пиджаке — таком вызывающем, какие носили только «новые русские». Чёрная рубашка расстёгнута на две пуговицы, толстая золотая цепь тяжело блестела на широкой мускулистой груди.

Спокойно, Вера. Это просто бандит. Бандит, который вместо того чтобы зарабатывать, отбирает. И нечего на него пялиться.

Но я всё равно пялилась, пока несла этот чёртов поднос.

Коротко стриженные тёмные волосы, жёсткий подбородок, опасный прищур тёмных глаз. От него веяло такой спокойной, животной силой.

Его взгляд медленно, нагло скользнул по мне. Прошёлся снизу вверх — от простых чёрных туфель до строгой юбки и пиджака, до аккуратного пучка на затылке. Я гордилась тем, как выгляжу: стильно, закрыто, профессионально. Но сейчас было ощущение, будто с меня сняли всю одежду, оставив только кожу. Горящую, как под южным солнцем.

— Скромно одета твоя секретарша, Буркин, — протянул он лениво, с хищной усмешкой. — Неужели не пялишь её?

— Это не моя секретарша, — Буркин вытер лоб рукавом. — На работу пришла устраиваться. Коммерческим директором. Дура.

— Сам такой, — буркнула я себе под нос, и мужчины в масках насмешливо засвистели.

Я поставила поднос. Сердце колотилось где-то в горле, но я быстро пробежала глазами документы, которые он только что подписал. Всё стало ясно за пару секунд.

— Через год-два, после выборов, когда суды начнут работать по-новому, он сможет оспорить этот документ в Верховном суде, — сказала я неожиданно твёрдо. — Найдёт свидетелей, что подписывал под давлением. И все ваши старания окажутся зря.

В кабинете повисла тяжёлая тишина. Все уставились на меня.

— Заткнись! — заорал Буркин.

Один из масок грубо пихнул его обратно в кресло.

Малиновый пиджак медленно слез со стола и подошёл ко мне вплотную. От него пахло хорошим табаком, дорогим одеколоном и чем-то мужским, опасным. Он сел на край стола прямо передо мной, тёмные глаза смотрели пристально, почти прожигая насквозь.

— С чего это ты взяла?

— Слав, да чего ты ее слушаешь, у нас все четко будет.

— Заткнись. Говори давай.

— Потому что это типичная ошибка, — ответила я чуть тише, но всё так же твёрдо. — Документ составлен наспех, без нотариуса, без свидетелей. В любой нормальной инстанции его разорвут. А Буркин не дурак. Он потом просто заявит, что его заставили. И найдёт тех, кто это подтвердит. У нас сейчас так все рейдерские захваты и отбивают.

— Понял, — коротко бросил он и достал пистолет.

Я сглотнула. Но он оттолкнул меня в сторону и направил ствол на Буркина. Тот закрылся руками и замотал головой.

Если он его убьёт прямо здесь, я стану свидетелем. И тоже умру. Рано или поздно.

Я резко шагнула вперёд, встав между ними.

— Тоже умереть решила? — тихо спросил Малиновый пиджак.

— Это… можно решить иначе.

— Ты вот слушай её, она умная, — хмыкнул он, глядя на Буркина.

— Да уж поумнее тебя. Как иначе? Ты чего мне мозг паришь? Отойди.

— Нужен свидетель из компании, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Он подтвердит всё, и Буркин никогда не вернёт свою компанию законным путём.

Он медленно провёл холодным стволом по моей шее. Металл обжёг кожу. Зацепил воротник блузки, пытаясь заглянуть внутрь. Но всё было застёгнуто наглухо. Кожа горела, по телу пробежали мурашки — смесь страха и странного, неприличного тепла.

— Ты прям синий чулок, — усмехнулся он низко, хрипловато. — Ладно. Приведите главного бухгалтера. Можешь идти. Проследите, чтобы девчонку выпустили.

Стоп. Как? И всё?

— Мне нужна работа.

— Найдёшь ещё. Иди, сказал.

— Я бы хотела обсудить вознаграждение за свою помощь.

В кабинете стало очень тихо. Даже послышался стук секундной стрелки на старых часах.

Вся весёлость Малинового пиджака куда-то исчезла. Он резко схватил меня за лацканы пиджака и рывком притянул к себе. Горячее дыхание обожгло щёку, глаза оказались совсем близко — тёмные, опасные, с искрой интереса и чего-то ещё, от чего у меня пересохло во рту.

— Я сохранил тебе жизнь. Разве жизнь — не самое ценное вознаграждение?

Оттолкнул. Я едва удержалась на ногах, сердце колотилось где-то в горле, щёки пылали.

— Пошла вон отсюда.

Я вышла, чувствуя, как дрожат колени и горит кожа в том месте, где прошёлся ствол.

Глава 2.

Сентябрьский ветер швырял в лицо пригоршни ледяной крошки. Я шла к

Дома меня ждали.

Едва я переступила порог нашей тесной, пропахшей лекарствами прихожей, из кухни показалась мама, вытирая руки о фартук. Из комнаты медленно, тяжело опираясь на трость, вышел отец. В их глазах застыла одна и та же немая надежда.

Я просто покачала heads, опуская взгляд. Десятый отказ.

Отец тяжело вздохнул, и этот звук показался мне физическим ударом. Сзади подошёл Кирилл. Брат крепко обнял меня за плечи, прижимая к себе, и тихо шепнул на ухо: — Всё будет хорошо, Верка. Прорвёмся.

— Ничего не будет хорошо, — глухо произнёс отец, поворачивая обратно в комнату. Трость тоскливо стучала по старым половицам. — Хватит себя обманывать. Надо возвращаться в Якутск.

— Пап, ну куда возвращаться? — я пошла за ним, на ходу скидывая пальто. — Где жить? Нашей квартиры там больше нет. А эту, если в ближайшее время не внести платёж, банк заберёт за долги. Нас просто вышвырнут на улицу.

— Поживём у родственников первое время, — упрямо бросил отец, садясь в кресло. — Я вернусь на карьер. Руки-то помнят.

— Ты еле ходишь! — в один голос воскликнули мы с мамой. Я опустилась на корзину для белья прямо перед ним. — Папа, если сейчас прервать терапию, ты вообще встать не сможешь. Профессор сказал, что нужен регулярный курс.

— Зато там ты точно найдёшь работу по специальности, — не сдавался он, хотя в глазах читалась горькая безысходность.

— Там моя специальность стоит копейки, пап! Вся страна выживает, а в Якутске на приисках сейчас вообще разруха. Здесь, совсем другой мир, другие деньги. Мне просто нужно ещё немного времени.

Отец резко поднял на меня сухой, воспалённый взгляд:

— Время? Сначала: «Дай мне время, я отучусь». Потом: «Дай мне время, я найду работу». Дай время, дай время… Тебе двадцать два года, Вера! Ты всю свою молодость положила на нас с матерью. Ни друзей, ни жизни, только учеба и работа. На моё лечение, на долги. Когда ты жить-то для себя начнёшь?

— Я и живу для себя, — тихо, но твёрдо ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Просто сейчас «я» — это моя семья. Нельзя сдаваться, слышишь? У меня есть ещё несколько вариантов. Вернуться в Якутск мы всегда успеем. Да и чтобы туда добраться, как минимум бензин нужен, а это тоже деньги.

— После продажи квартиры как раз останется на билеты… — проворчал он, отворачиваясь к окну.

— Пап… — выдохнула я, чувствуя, как подступают слёзы.

Из кухни робко заглянула мама, пытаясь разрядить обстановку:

— Верочка, ты голодная? Я голубцов наделала. Горяченькие.

— Отлично, мам. Очень голодная, — я заставила себя улыбнуться.

Отец молча придвинул к себе журнальный столик, на котором стояла старая деревянная шахматная доска. Мы играли в эту партию уже недели две, делая по одному-два хода в день. Он долго думал, хмуря густые брови, а затем размашисто вывел коня вперёд. Я села напротив, передвинула пешку и, стараясь говорить как можно спокойнее, произнесла:

— Сегодня был налёт на компанию, в которой у меня проходило собеседование.

Отец резко вскинул голову. Шахматная фигура замерла в его руке. — Что? Ты… они тебя тронули? С тобой всё в порядке?

— Нет, меня не тронули. Всё нормально. Просто… «БурКапитал» теперь отжали. Полностью.

Отец пренебрежительно фыркнул, возвращаясь к доске: — Да вернут они его обратно через суд. Наверняка эти отморозки всё грубо сделали, средь бела дня.

— Не вернут, — тихо сказала я. — Я им помогла.

— В смысле? — отец замер, его лицо начало стремительно багроветь. — Кому помогла? Бандитам?!

— Пап, послушай меня, — я подалась вперёд. — Я подумала: если меня не берут в приличные, чистые конторы из-за возраста и отсутствия блата, то почему бы не пойти в неприличную? Им плевать на трудовую книжку и стаж. Им нужна эффективность. Результат здесь и сейчас.

— Ты с ума сошла! — прохрипел отец, бахнув кулаком по столу, отчего шахматы жалобно звякнули. — Ты хоть понимаешь, чем это грозит? Это криминал, Вера! Тюрьма или пуля в живот!

— Сейчас такое время, что опасность может караулить за любым углом, — упрямо качнула я головой. — Но среди них, если закрепиться и стать незаменимой, можно оказаться в гораздо большей безопасности, чем обычный инженер или честный бухгалтер. Зато тогда нам не придётся уезжать. Тогда ты закончишь лечение и окончательно встанешь на ноги.

— Я не могу это одобрить, Вера. Это глупость и чистой воды самоубийство.

— Глупо — даже не попробовать, когда на кону наша жизнь. Я уже показала им, на что способна. Они оценили.

Отец тяжело дышал, разглядывая меня так, словно видел впервые. — С кем именно ты общалась? Имя?

— Какой-то Слава.

Хотела сказать, красивый как сам грех, но прикусила язык.

— А фамилия?

— Не знаю. Его все зовут просто Слава. Он… ну, типичный «новый русский». У его парней все машины — одинаковые чёрные «Волги».

— «Волги», говоришь… — отец прищурился, в его глазах мелькнула какая-то догадка. Он резко поднялся, опираясь на трость. — Я сейчас позвоню кое-кому из наших, якутских, кто в Питере поднялся. Узнаю, что это за деятель.

Пока отец ушёл в коридор к дисковому телефону, я перебралась на кухню. Мама молча положила мне в тарелку два голубца, Кирилл сел рядом, хмуро ковыряя вилкой в столешнице.

— Владимир! Кому ты там названиваешь?! — тревожно крикнула мама в коридор.

— Сейчас, Зина, подожди! — рявкнул в ответ отец и плотно прикрыл за собой дверь прихожей.

Мама поджала губы, её плечи поникли. Она села напротив меня, внимательно разглядывая мой строгий серый пиджак и гладко зачёсанные в пучок волосы. — Верочка… а ты не думала, что, может, стоит одеться как-то… иначе? Поярче? Ну, как сейчас молодые девушки ходят?

— Мам, если я оденусь как они, меня и оценивать будут по внешности. А у меня цель совершенно другая, — отрезала я, принимаясь за еду.

— Ну ладно, ладно… Ешь давай, похудела-то как, одни глаза остались. — Мама вздохнула и подперла щеку рукой. — Мне

Я невесело усмехнулась: — Рада за неё. Но ты правда думаешь, мам, что для меня лучший выход — выскочить замуж за первого встречного палаточника?

— Да нет, что ты, я просто так… к слову, — смутилась мама.

Дверь коридора хлопнула, и на кухню вошёл отец. Лицо его было серым. Не садясь, он подошёл к серванту, достал бутылку водки, плеснул себе полрюмки и залпом выпил, даже не поморщившись.

— Тупой этот твой Слава, — тяжело произнёс отец, садясь за стол. — Гребёт под себя много, но и теряет столько же. Агрессии через край, ума бог не дал. Все бабки спускает на покупку ночных клубов и свою бабу — певичку какую-то местную.

— Так это же идеально, пап! — у меня даже глаза загорелись. — Значит, ему позарез нужна верная, умная правая рука. Тот, кто умеет считать деньги и направит его дикую энергию в правильное, законное русло.

— Владимир, да о чём вы вообще говорите?! — всплеснула руками мама, переводя испуганный взгляд с отца на меня.

— Погоди, Зина, — отец выставил ладонь, призывая её к тишине. — Вера, это закончится плохо. Тебя в асфальт закатают вместе с этим твоим Славой при первой же разборке.

— Папа, у нас со дня на день отберут жильё. Мы вернёмся в Якутск, где нас уже никто не ждёт и воспринимают как чужаков. Ты останешься инвалидом. Что может быть хуже этого?

Отец резко подался вперёд, его голос сорвался на глухой, яростный крик: — Да хотя бы тот факт, что тебя эти бандиты прямо в кабинете изнасилуют!

На кухне повисла звенящая тишина. Мама ахнула, закрыв рот ладонью. Кирилл сжал кулаки.

— Ну… по крайней мере, не убьют, — попыталась я пошутить, хотя внутри всё сжалось от ужаса.

— Не смешно, Вера! — гаркнул отец.

— Пап, думаешь, у таких, как он, дефицит женщин? Да у него этих певичек и секретарш вагон. К тому же у них там тоже свой кодекс есть. Деловых людей, которые приносят прибыль, они не трогают.

Отец долго молчал, тяжело раздувая ноздри. Потом решительно хлопнул ладонью по столу: — Я с тобой пойду. Буду ждать в машине. И даже не вздумай спорить.

Я удивлённо моргнула, но спорить действительно не стала. С отцом мне будет намного спокойнее. — Ладно. Так даже лучше. Тогда поехали.

— Сейчас?! — вытаращила глаза мама.

— Да, чего тянуть? Пап, ты знаешь, в каком клубе поёт эта его певичка? Твой знакомый сказал?

— Знаю, — отец тяжело поднялся, опираясь на трость. — Клуб «Белые розы». На лиговском где-то. Поехали.

Я так разволновалась, что не смогла больше прикоснуться к голубцам. Внутри всё дрожало от безумного, дикого коктейля из страха и азарта.

— Вера, Владимир, стойте! Господи, куда вы?! — причитала мама, выбегая за нами в прихожую. Кирилл злился, дёргал отца за рукав, требуя, чтобы его взяли с собой, но отец только прикрикнул на него: «Сиди дома с матерью! Если что — мы позвоним».

Через десять минут мы уже спускались к нашей старенькой, побитой «шестёрке». Мотор чихнул, завыл и, неохотно прогревшись, повёз нас сквозь тёмные, ощетинившиеся неоновыми вывесками Питера — прямиком к «Белым розам». К человеку, который должен был либо спасти мою семью, либо окончательно погубить меня.

Глава 3.

Старенькая «шестёрка» отца, кашляя выхлопными газами, приткнулась во дворе-колодце неподалёку от Лиговского.

— Я жду здесь, Вера. Час. Если не выйдешь — я иду внутрь, и плевать мне на мою ногу, — отец поправил трость и тяжело посмотрел на меня.

— Всё будет хорошо, пап. Главное — не глуши мотор, чтобы не заглохла.

Я вышла из машины. Поправила старое серое пальто, глубоко вдохнула сырой питерский воздух.

Неоновая вывеска «Белые розы» пульсировала ядовито-розовым светом, отражаясь в лужах и свежей ледяной крошке.

Я уверенно зашагала к чёрному ходу клуба. К главному входу в таком виде меня бы даже не подпустили.

У железной двери курили двое крепких парней в кожаных куртках.

— Эй, малая, тебе куда? Здесь служебный вход, — лениво прикрикнул один.

— Я новенькая уборщица, — я сделала самое простое и испуганное лицо, на которое только была способна.

— Администратор сказал подойти к десяти, показать, где инвентарь. Парни окинули взглядом мой тугой пучок на затылке, отсутствие макияжа и глухо застёгнутый воротник.

— Ладно, шуруй. Там внутри по коридору и направо. Тоже мне, нашли время для стажировки...

Дверь захлопнулась за моей спиной. Изнутри клуб оглушал: басы пробивали стены, пахло табачным дымом, дешёвыми духами и алкоголем.

Я аккуратно шла по коридорам, минуя суетящихся официанток и пьяных гостей, пока не оказалась у двери в подсобку. Там я нашла форму уборщицы и крепко затянула на талии. Взяла инвернтарь и опустив глаза начала искать Вячеслава Вольского. Мне прошлось обойти весь клуб, заглянутьв приват зоны и ужаснуться, прежде чем я нашла VIP-зону, где обитал малиновый пиджак.

Я поднялась и замерла в тени колонны, стараясь не привлекать внимания. Долго смотрела на то, что происходило на центральном диване ложи.

Там, развалившись, сидел он. Слава. Всё в том же вызывающем малиновом пиджаке, только на этот раз на нём не было чёрной рубашки — лишь мощный, мускулистый торс, украшенный россыпью татуировок и тяжёлой золотой цепью.

— Позёр, — пробурчала я, крепко удерживая швабру и пытаясь унять предательскую дрожь в пальцах.

На бёдрах бандита, бесстыдно изгибаясь, устроилась девица в ультракоротком леопардовом платье. Она активно двигалась, лаская его шею, то и дело впиваясь в его губы жадными поцелуями. Слава лениво ухмылялся, принимая это как должное, а затем с оттяжкой шлёпнул её по заду, задрав платье так, что стало видно её блестящие ниточки, которые совершенно ничего не скрывали.

Но на этом девица не остановилась. На глазах у всей ложи она лениво сползла с его бёдер, опускаясь прямо перед ним на колени. Её тонкие пальцы с ярким маникюром уверенно легли на пряжку его ремня. Раздался негромкий, но отчётливый в моей голове звук расстёгивающейся ширинки. Слава откинул голову на спинку дивана, запуская пальцы в её волосы, пока она бесстыдно и умело освобождала его внушительное, уже напряжённое мужское достоинство.

В VIP-зоне начиналась откровенная, пошлая грязь. Мне нужно было немедленно отвернуться. Уйти. Сбежать. Но

Внутри меня, глубоко внизу живота, вдруг искрами отозвалось странное, пугающее тепло. Оно медленной, густой волной разлилось между ног, заставляя дыхание перехватить. По коже, несмотря на душный воздух клуба, побежали колючие, горячие мурашки. Я никогда в жизни не видела ничего подобного так близко. Эта первобытная, дикая похоть, исходившая от Славы, пугала, но одновременно привязывала к месту, заставляя сердце стучать где-то в горле. Взгляд помимо воли фиксировал каждое движение девицы, тяжёлое дыхание мужчины и то, как перекатывались мышцы на его обнажённой груди.

Я настолько потеряла связь с реальностью, что даже не услышала тяжёлых шагов сзади.

— Эй! Ты чё тут застыла, овца? — грубый окрик разрушил морок.

Сильный толчок в спину заставил меня споткнуться. Швабра с грохотом полетела на пол. Чья-то огромная ладонь мёртвой хваткой вцепилась в моё плечо и буквально швырнула меня вперёд, прямо на свет, в самый центр VIP-ложи.

— Слав, глянь, тут уборщица новая подглядывала! Нашла себе VIP-зону, где малиновый пиджак обитает, и зенки вылупила! — хохотнул один из амбалов, перекрывая музыку.

Девица у ног Славы испуганно отпрянула, прикрывая лицо локонами, а сам Слава медленно открыл глаза. Его взгляд, ещё затуманенный недавним удовольствием, сфокусировался на мне.

И в этот момент через весь зал наши глаза встретились.

— А это не уборщица, верно, как там тебя.

— Меня Вера Владимировна зовут, — поднимаюсь, но меня толкают обратно.

— Вставать не разрешали.

Спокойно, спокгойно, этого стоило ожидать.

— Шпионишь, Владимировна?

Его потемневший, тяжёлый взгляд, ещё затуманенный недавним удовольствием, сфокусировался на мне. И в этот момент через весь зал наши глаза встретились.

— Я не подглядывала, — выдохнула я, силясь скрыть дрожь в голосе и упрямо вскидывая подбородок. — Нет. Я пришла устраиваться на работу. Искала вас.

— Брехня, шеф, — пробасил амбал, удерживающий меня. — Отдайте её нам, мы быстро выбьем из неё правду.

В затылок мгновенно упёрлось что-то круглое, холодное и тяжёлое. Ствол пистолета. Сердце испуганной птицей забилось в рёбра, во рту моментально пересохло. Я сглотнула вязкую слюну, но заставила себя не отводить взгляда от Славы.

Он медленно поднялся с дивана, неторопливо застегнул ширинку и стал двигаться в мою сторону. Без рубашки, в одном малиновом пиджаке на голое тело, он казался огромным, первобытным хищником. Рисунки татуировок на его мускулистой груди зловеще перекатывались при каждом движении, а золотая цепь тускло поблёскивала. И чем ближе он подходил, тем сильнее меня охватывал парализующий, липкий страх.

Там, в кабинете «БурКапитала», он выглядел куда более цивилизованным. Сейчас же передо мной стоял вожак стаи, во воле которого ломались чужие жизни. Казалось, ему ничего не стоит раздавить меня этими огромными ручищами.

— Убери пистолет, Груз, — лениво бросил Слава, не сводя с меня глаз. — Мы же цивилизованные люди.

Вокруг на диванах сидели люди, бесконечно далёкие от цивилизации. Они были уже пьяны, их глаза блестели сытым, сальным блеском. Они жаждали зрелища, дешёвого и жестокого шоу со случайно попавшей сюда девчонкой. То есть со мной.

В этот момент я с ужасающей отчётливостью поняла: отец был абсолютно прав. Я совершила самую большую, непоправимую ошибку в своей жизни, когда добровольно пришла в это логово.

— Девушка пришла искать работу... — Слава остановился в шаге от меня. От него пахло алкоголем, горячей кожей и опасностью. — Смотри, сколько тут мужиков. Работы у тебя здесь на всю ночь хватит, заучка.

Он резко, без предупреждения, намотал мой тугой пучок на свой огромный кулак и рванул вверх, заставляя запрокинуть голову. Корни волос обожгло дикой болью. Животный страх мгновенно заполнил лёгкие, не давая вздохнуть, из глаз едва не брызнули слёзы. Но внутри меня, вопреки ужасу, проснулась бешеная, отчаянная гордость якутских предков.

Я посмотрела в его безжалостное лицо и, преодолевая боль, заговорила — громко, чётко, чтобы слышала вся ложа:

— Послушайте, потрахаться вы можете с кем угодно. Уверена, найдётся множество девиц, которые примут за счастье сделать минет всем вашим знакомым. Но тогда вы потеряете меня как специалиста, как верного союзника, и найдёте в моём лице смертельного врага.

По VIP-зоне пронёсся удивлённый гул. Слава на секунду замер, его ноздри хищно раздулись.

— Охренеть... Ты угрожаешь мне? — его голос упал до опасного шёпота.

— Попробуйте принудить меня, — хрипела я, цепляясь пальцами за его запястье, чтобы хоть немного ослабить натяжение волос. — И я найду вашего самого худшего, самого опасного врага. Я стану его правой рукой, отдам ему все свои мозги и найду способ вас уничтожить. Потому что ничего не стоит уничтожить человека, который неспособен мыслить головой, а мыслит только своим членом!

На секунду в ложе воцарилась гробовая тишина. Парни за столом даже дышать перестали.

Взгляд Славы стал абсолютно чёрным, бешеным. Челюсть свело судорогой, губы сжались в тонкую линию. Он не произнёс ни слова. Вместо этого он крепче перехватил мои волосы и просто поволок меня за собой по полу через весь зал.

Я закричала от резкой, разрывающей боли в голове. Казалось, ещё мгновение, и он просто снимет с меня скальп. Руками я пыталась удержать его кулак, ноги беспомощно волочились по ковролину. Тонкие капроновые колготки с треском лопнули на коленях, жёсткий ворс безжалостно сдирал кожу в кровь.

Слава пинком распахнул дверь какого-то кабинета, швырнул меня на ковёр и с грохотом запер замок.

Я не успела даже подняться на локтях. Секунда — и прямо перед моим лицом оказался тяжёлый, воронёный ствол пистолета. Слава присел передо мной на корточки, грубо уперев холодный металл мне в щёку.

— У тебя пять минут, — процедил он, тяжело дыша, и в его глазах плясали черти. — Пять минут, чтобы убедить меня, что ты достойна не просто работать на меня, а жить.

Такого собеседования у меня ещё не было. Я до боли сжала кулаки, заставляя себя не плакать от унижения, страха и жжения в разодранных коленях. Нельзя показывать слабость. Я сама сюда пришла. Сама знала, с какими зверями связываюсь.

Я заставила себя выровнять дыхание и заговорила тихо, размеренно — так говорят с бешеным животным, которое готово в любой момент прыгнуть и перегрызть горло:

— Мир меняется, Вячеслав. Девяностые заканчиваются, и рано или поздно этому беспределу придёт конец. Те, кто задумаются об этом сейчас, останутся наверху. А те, кто продолжит беспределить дальше — сгниют в тюрьме. И тут вопрос к вам. Кем

Я сделала короткий вдох, чувствуя, как ствол пистолета слегка вдавливается в мою кожу.

— Я помогу вам обрести настоящую, неприкосновенную власть. Деньги для вас будут лишь приятным бонусом. Задумайтесь: любой мужик рядом с вами рано или поздно захочет занять ваше место и заберёт вашу власть. Мне ваша власть не нужна. Я буду хотеть только стабильной зарплаты и личной безопасности.

Я высказала всё на одном дыхании и замерла, глядя прямо в чёрные колодцы его глаз, ожидая окончательного вердикта.

Глава 4.

Вячеслав долго молчал, не убирая воронёного ствола от моей щеки. В тишине кабинета было слышно только его тяжёлое, прерывистое дыхание и глухие удары басов, пробивающиеся сквозь толстые стены из зала клуба. Чёрные колодцы его глаз, казалось, заглядывали в самую душу, взвешивая каждое моё слово.

Наконец, он медленно опустил пистолет. Но легче не стало. Бандит лениво поднялся, подошёл к бару, звеня хрусталём, налил себе виски и залпом выпил. Прикурил сигарету, глубоко затянулся и только после этого снова повернулся ко мне, выпуская едкий дым сквозь зубы.

— А ты настырная, Владимировна, — процедил он, цинично осматривая меня сверху вниз.

— Мне нужна работа.

— Я вообще не люблю работать с женщинами, — лениво протянул он, стряхивая пепел прямо на дорогой ковёр. — От вас вечно одни проблемы. Возникают какие-то чувства, инстинкты лишние... Мозги только парите.

— У вас же есть девушка, — я выразительно кивнула в сторону запертой двери, намекая на леопардовую девицу, которая ещё десять минут назад ласкала его на глазах у всей VIP-ложи.

— Сегодня есть, завтра нет, — равнодушно отмахнулся бандит, даже не поведя бровью. — А плотная работа требует постоянного личного контакта. Кстати... — на его губах заиграла грязная, провокационная ухмылка, — мы можем перевести наше собеседование в более плоскую поверхность. Что скажешь?

Он откровенно проверял меня на прочность, ожидая, что я либо расплачусь от унижения, либо сбегу. Но я лишь упрямо вскинула подбородок.

— Ну хорошо, давайте раскинем мозгами. Даже если возникнет влечение. Ну, мы с вами переспим. Возможно, нам это даже понравится. Но что дальше?

Я сделала короткую паузу, удерживая его потемневший взгляд.

— Дальше вы просто потеряете очередную девушку, когда она вам наскучит. А я потеряю перспективного клиента. Клиента, который поможет мне когда-нибудь стать специалистом по связям с общественностью при президенте Российской Федерации.

Вячеслав застыл с сигаретой у губ. В его глазах промелькнуло искреннее удивление, которое тут же сменилось хриплым, раскатистым хохотом.

— Охренеть... Я смотрю, у тебя большая амбиция, заучка.

— Это есть, — жёстко подтвердила я. — На отсутствие амбиций не жалуюсь.

Он резко оборвал смех, затушил окурок в хрустальной пепельнице и угрожающе подался вперёд, нависая надо мной:

— Хорошо. Допустим, я тебя взял. И что мы будем делать?

— Мы не будем трахаться, Вячеслав, несмотря на то, что там сейчас активно крутится в вашей голове, — отрезала я, чеканя каждое слово. — Мы будем работать. А именно — легализовать весь ваш незаконный бизнес. Мы поднимем документы и найдём абсолютно все компании, которые вы когда-то отжали... Создадим вам новый образ. Не бандита, а авторитетного бизнесмена.

— Смотрю, ты не любишь выбирать слова, Владимировна, — перебил он, и в его голосе опасно звякнула сталь.

— С вами проще говорить на вашем языке, — я даже не дрогнула. — И я надеюсь этот ваш язык изменить в будущем. Если вы, конечно, хотите, чтобы у вас ничего не отобрали уже законные власти. А это случится, поверьте мне. Рано или поздно беспределу придёт конец.

Я глубоко вдохнула, чувствуя, как внутри закипает бешеная, отчаянная гордость моих якутских предков.

— Если я тебя найму, ты станешь частью моей банды, — Вячеслав резко поднялся со стола, подошёл вплотную и мёртвой хваткой вцепился в лацканы моего платья уборщицы, вынуждая подняться. — Пусть даже легализованной банды. А это значит... Посмотри на меня! Смотри в глаза, кому сказал!

Его горячее дыхание, пахнущее алкоголем и дорогим табаком, обожгло мне кожу.

— Если ты однажды меня предашь, сдашь, уйдёшь к другому легализовать его бизнес без моего ведома, поставишь прослушку или крикнешь, когда я скажу «молчать»... То ты потеряешься, Вера. По-настоящему потеряешься. Поняла меня?

Сердце испуганной птицей забилось в рёбра, но я переборола липкий страх. Заставила свои губы разомкнуться:

— Хорошо. Я поняла. Но в таком случае я могу сразу вносить некоторые рекомендации по поводу более жёстких методов управления вашей бандой?

Вячеслав удивлённо приподнял густые брови, но пальцы на моём пальто слегка разжал.

— И какие же? Ты, конечно, сейчас скажешь, что людей больше лучше не убивать?

— Наверное, в какой-то период времени, пока мы легализуемся, насилие применять всё же придётся, — тихо, но твёрдо ответила я, глядя прямо в его чёрные, бешеные глаза. — Я не дура и понимаю, где нахожусь. Но надо это насилие минимизировать. А самое главное — чтобы вы сами, Вячеслав, к нему больше не имели никакого личного отношения. С этого дня ваши руки должны быть чистыми.

Вячеслав медленно отпустил мою одежду. На его жёстком лице впервые за весь вечер появилась не наглая ухмылка, а глубокое, озадаченное выражение. Он словно заново переоценивал стоящую перед ним девчонку в порванных колготках.

В этот самый момент тяжелая дубовая дверь кабинета с грохотом распахнулась. На пороге выросли двое взмыленных охранников, на ходу вытягивая оружие.

— Слава, там… — запыхавшись, начал было Груз.

— Вон отсюда! — рявкнул Вячеслав так, что зазвенели бокалы на баре. Его лицо мгновенно исказилось от ярости. — Я кого-то звал?! Я сказал, не мешать мне, блядь!

— Шеф, там псих на улице! — перебил второй охранник, вытирая пот со лба. — Припёрся со двора, с ружьем наперевес! Требует какую-то дочь, орет, что разнесет тут всё к чертям, если мы её не выпустим!

Глава 5.

Меня сковал ледяной, парализующий ужас.Отец . Прошел ровно час. Он не выдержал. Он пришел за мной, хромой, с тростью… и со своим старым охотничьим ружьем.

Слава медленно перевел взгляд с застывших охранников на меня.

Бешеная злость в его глазах вдруг сменилась опасной, понимающей усмешкой. Он чуть наклонил голову набок, разглядывая

— Ты привела отца, Владимировна? — тихо, с издевкой спросил он.

— Он… он просто подвез меня, — выдохнула я, силясь удержать остатки самообладания, хотя зубы уже готовы были застучать от страха за папу. — Если мы с вами закончили, я пойду.

— Пойдем, — коротко бросил Слава и резко развернулся к двери.

— Куда?! — я отшатнулась, но он уже шел к выходу, а меня толкнули в спину.

— Как куда? С папой знакомиться, — ухмыльнулся бандит, на ходу набрасывая малиновый пиджак прямо на голое, татуированное тело. — Нет лучшей рекомендации для сотрудника, чем отцовские наставления. Мой, например, меня еще в утробе задушить хотел. А твой?

— Мой не хотел… — пробормотала я, но договорить мне не дали.

Груз бесцеремонно толкнул меня в спину, заставляя перебирать ранеными ногами.

Мы быстрым шагом пошли по темному коридору, мимо служебных помещений, прямо к железной двери черного хода. Твердая рука Вячеслава толкнула створку, и на нас пахнуло сырым, ледяным питерским воздухом.

В тусклом свете уличного фонаря, посреди грязного двора-колодца, стоял отец. Старая «шестёрка» позади него продолжала тяжело дышать выхлопными газами. Папа опирался одной рукой на костыль, а во второй — старой, натруженной и дрожащей от напряжения — намертво сжимал обрез двустволки, направляя его прямо на нас.

Его лицо было бледным, суровым и решительным. Он был готов умереть здесь, но не оставить меня этим волкам.

— Вера! — выкрикнул отец, как только увидел меня, и его глаза лихорадочно блеснули. — Ты как?! Живая?!

— Я в порядке, пап! — крикнула я в ответ, пытаясь загородить его собой от стоящих сзади амбалов Вячеслава. — Всё хорошо, мы можем ехать!

— Ты что с ней сделал, ирод?! — Голос отца сорвался на сиплый, отчаянный крик. Ствол обреза в его руке качнулся, целясь прямо в грудь Славе. Папа лихорадочно осматривал мой убогий вид: растрепанные волосы, порванное пальто и содранные в кровь колени, которые предательски дрожали на ледяном ветру.

— Взял на работу, — равнодушно отозвался бандит, даже не посмотрев на направленное на него оружие. Он заложил руки в карманы брюк, и его мощный торс под распахнутым малиновым пиджаком пренебрежительно двинулся навстречу ледяной крошке. — Что с ногой?

— Папа, он меня не тронул! — торопливо вмешалась я, пытаясь разрядить эту пороховую бочку. — Всё нормально, честно! Они просто думали, что я шпионка...

— Я спросил, что с ногой, старик? — перебил меня Вольский, жестко чеканя слова и глядя прямо на костыль отца.

Папа тяжело задышал, не опуская ружья, но ответил сквозь зубы:

— Авария на рудниках. В Якутске.

Вольский медленно перевел свой тяжелый взгляд на меня, скользнул по моим чертам лица и цинично усмехнулся:

— На якутянку ты не особо похожа, Владимировна.

Он лениво махнул рукой Грузу и остальным амбалам, давая знак, чтобы меня, наконец, оставили в покое. Хватка сзади исчезла.

— Я просыпаюсь в шесть, — бросил Вольский, разворачиваясь к теплу коридора. — Жду тебя к девяти тут.

— Тут? — не удержалась я от глупого вопроса, оглядывая темный, пропахший криминалом и дешевым шиком двор «Белых роз». — В клубе?

Вольский резко остановился, оборачиваясь. Его глаза опасно сузились:

— Тебя что-то не устраивает, заучка?

— Нет, нет, всё в порядке. Просто спросила, — быстро заговорила я, пятясь назад. — Тогда... до завтра?

Я сделала осторожный шаг к отцовской «шестёрке», чувствуя, как свобода и легальное спасение для моей семьи уже совсем близко. Но не успела я пройти и метра, как Слава в один бесшумный прыжок оказался рядом.

Его огромная, горячая ладонь намертво перехватила мое запястье и с силой притянула меня обратно, прямо к его обнаженной горячей груди.

— Вера! — взревел отец и тут же дернулся вперед, вскидывая обрез.

Реакция бандитов была секундной — три автомата Калашникова с сухим, металлическим щелчком мгновенно уставились папе прямо в лицо.

— Не стреляйте! — закричала я, пытаясь вырваться из стальных тисков Вольского, но он держал меня железной хваткой, заставляя чувствовать свое горячее, ровное дыхание.

Мой новый босс или мой палач — в этот момент грань между ними окончательно стерлась.

Слава наклонился к самому моему уху, так что золотая цепь на его шее мазнула по моему плечу. Его голос упал до леденящего кровь шёпота:

— Если ты реально так хороша в том, о чём сейчас трепалась в кабинете, — я тебя озолочу, а твоего отца вылечу. Но если ты меня предашь, Владимировна... я уничтожу всю твою семью. По одному. А тебя заставлю сидеть и смотреть на это. Усекла?

Сердце сделало сумасшедший кульбит и застряло где-то в горле. Морозный воздух обжигал легкие, но я нашла в себе силы поднять на него абсолютно спокойный, прямой взгляд. Внутри меня снова заговорила бешеная гордость.

— Да, — выдохнула я прямо ему в губы. — Вам абсолютно нет равных в ведении деловых переговоров, Вячеслав Борисович.

Глаза Вольского на секунду полыхнули бешеным огнем от моей дерзости. Он сильнее сжал мое запястье, почти выворачивая сустав:

— И придержи свой острый язык, заучка. Иначе я найду ему совсем другое применение.

Он резко оттолкнул меня от себя — так сильно, что я чуть не полетела кубарем в грязную ледяную крошку, едва удержавшись на ногах.

Не оглядываясь, на ватных, совершенно не гнущихся ногах я доковыляла до пассажирской двери «шестёрки». Отец, тяжело дыша и не сводя обреза с замерших на крыльце бандитов, медленно попятился следом за мной. Он закинул оружие на заднее сиденье, тяжело ввалился за руль и с силой рванул рычаг коробки передач. Старая машина взвыла, с пробуксовкой вылетая из мрачного двора-колодца на заснеженные улицы Питера. Назад дороги действительно больше не было.

- Я так и знал, что это было ошибкой.

- А ты ждал, что они расстелят передо мной красный ковер… Нет, он такой, каким я его и представляла. Агрессивный, наглый, но не тупой. Точно не тупой.

Глава 6. Слава

Слышу какой-то назойливый, сухой треск, а потом глаза слепит так, словно кто-то бесцеремонно направил мне в лицо стоваттную лампу.

Изнутри черепа сразу бьёт тупая, тяжёлая волна алкогольного похмелья. Этот урод, кто бы он ни был, очень сильно поплатится, когда я окончательно проснусь и соображу, чей ствол нужно засунуть ему в глотку.

Резко открываю глаза. Картинка фокусируется туго.

Сначала

Солнечный луч из незашторенного окна бьёт наотмашь, подсвечивая пылинки. А она стоит прямо у кровати. На часах — начало восьмого.

— Владимировна, ты крышей потекла? — хриплю я, с трудом разлепляя пересохшие губы.

— Слава, что за шум?.. — раздаётся рядом капризный, сонный писк.

Простыни колышутся, и я понимаю, что весь этот цирк разбудил Стеллу. Она вообще раньше полудня из-под одеяла не вылезает, если ей не пообещать шоппинг в «Большом Гостином». Стелла недовольно щурится, подтягивая шёлковое покрывало к голой груди, косится на незваную гостью и брезгливо кривит накрашенные с вечера губы:

— А это ещё кто? Убери это чучело отсюда.

Вера на её слова даже не реагирует. Стоит ровно, как на параде. Папка с какими-то бумагами прижата к груди, взгляд холодный, деловой и абсолютно пустой, словно перед ней не криминальный авторитет в постели с голой девкой, а пустой стул. На ней этот её строгий костюм заучки — серая юбка до колен, глухая блузка. Ни единого намека на флирт, ни одной лишней расстёгнутой пуговицы. Синий чулок как он есть.

— У нас, конечно, старый дом, но крыша в полном порядке, — спокойно, без тени смущения отвечает Владимировна.

Я раздражённо закатываю глаза и одним движением откидываю тяжёлое одеяло, поднимаясь с кровати в полный рост. Абсолютно голый. Пускай смотрит, раз припёрлась.

— Вчера ты на улице кричала, что между нами ничего не будет, — ухмыляюсь я, делая шаг к ней и демонстрируя всё, чем меня природа не обделила. — А сегодня сама прёшься ко мне в спальню с утра пораньше. Если ты хотела оценить мои возможности, Владимировна, то зашла как раз вовремя. Могу даже продемонстрировать прямо сейчас.

На её бледных щеках на долю секунды вспыхивает пунцовый румянец.

Она успевает отвернуться с чисто девичьей стремительностью, но самообладания не теряет.

Чётким, размеренным шагом Вера подходит к креслу в углу, где валялись мои шмотки, берёт оттуда чистое махровое полотенце и резким, выверенным движением бросает его точно в мой пах. Даже больно. На лету ловлю, цинично хмыкая.

— Вы сказали, что просыпаетесь в шесть, — чеканит она, глядя куда-то в район лепнины на потолке. — Похоже, это не ежедневный ваш ритуал, Вячеслав Борисович.

— Ну, допустим, не всегда в шесть, — я лениво завязываю полотенце на бёдрах, скрывая хозяйство. — Но это, блядь, не объясняет, что ты тут делаешь?

— Вы забыли, что вчера взяли меня на работу? Я пришла её выполнять. И решила начать с вашего гардероба.

Она без спроса подходит к массивному дубовому шкафу и уверенно распахивает тяжёлые створки. Лазит там своими тонкими пальцами, шуршит вешалками.

— А ещё я бы хотела обсудить место, в которое вы сможете приглашать приличных гостей, — добавляет она, выуживая один за другим мои шмотки.

— А чем тебя клуб мой не устраивает?

Я подхожу к ней со спины, почти вплотную. Нависаю всей массой, упираясь рукой в створку шкафа над её головой.

И тут меня накрывает. Из детства запах. Бомбический. Не духи эти дешёвые или приторные, как у Стелки, а малина со сгущёнкой. Натуральный такой, тёплый запах, аж в груди что-то ворочается.

Вера даже не вздрагивает от моей близости, только плечом слегка ведёт, отодвигаясь на сантиметр.

— Клуб «Белые розы» — это для неформальных встреч с вашими братками или теми, кто намертво связан с криминалом, — выдаёт она свой занудный вердикт, поворачивая ко мне голову. — А нам нужно солидное место, где вы сможете на высшем уровне принять высокопоставленного чиновника из Смольного или налоговой. А ещё мне нужна вся ваша документация. Вообще вся, которая у вас только есть.

— Слав! Она такая раздражающая и громкая, выгони её на хрен! — снова подаёт голос с кровати Стелла, кутаясь в шёлк.

Я медленно поворачиваю голову и бросаю на неё один-единственный взгляд.

Стелла этот взгляд знает — в нём зашит чёткий приказ завалить хлебало и не вякать, пока разрешают дышать.

Она тут же поджимает губы, демонстративно вскакивает с постели, сверкая голой задницей, и обиженно топает в ванную, со стуком захлопнув за собой дверь.

Тем временем Вера, вообще не обратив внимания на чужие голые телеса, уже сгребла в охапку мои парадные малиновые пиджаки — штук пять, из самого дорогого сукна, шитые на заказ — и бесцеремонно скинула их прямо на кровать, как кучу старого тряпья.

— Вер, слышь, — я перехватываю её за локоть, и в моём голосе опасно звякает сталь. — Я, конечно, взял тебя на работу. Но ты не зарывайся. Пальцы мне тут веером не крути.

— Малиновый пиджак — это показатель абсолютной безвкусицы и вашего местечкового статуса криминального авторитета, — выдаёт эта пипетка, глядя мне прямо в глаза. — Как только вы в таком виде входите в помещение, Вячеслав Борисович, вы вызываете у серьёзных людей только ухмылку. Все они ждут, когда вы проколитесь и сядете.

— Ну так думают про любого, кто может урвать свой кусок, — отрезаю я, продолжая удерживать ее тонкую руку. Мог бы отпустить, но разве я могу отказать себе в удовольствии потрогать заучку.

— Это не так, — качает она головой, и в её глазах я вижу эту дебильную, непрошибаемую уверенность отличницы. — Вам нужно обновить гардероб, и как можно скорее. И рубашки тоже. Чёрные — это неплохо, но только на вечер. День — это время для светлой одежды. Голубые, розовые, можно с мелким сдержанным рисунком...

— Голубые? Розовые?! — Я аж челюсть роняю, отпуская её руку. — Ты меня за кого принимаешь, Владимировна? Меня пацаны на стрелке в розовом увидят — они же решат, что у шефа крыша поехала на почве баб.

— За человека, способного слушать и оценивать ценность экспертных советов, — спокойно поправляет она лацкан своего убогого серого жакета. — Поверьте, мы подберём такие оттенки, которые ни в коем разе не отменят вашей мужественности. Скорее, подчеркнут её статусность.

— Надеюсь, блядь, — бурчу я, косясь на гору пиджаков. — А что насчёт твоего гардероба?

Вера на миг хмурится. Опускает взгляд на свою блеклую юбку до колена и старые

— Как только вы выплатите мне первую зарплату, я обновлю гардероб, — сухо произносит она. — Но уверяю вас, он будет столь же сдержанным и закрытым.

— Неужели тебе самой не хочется надеть что-то более привлекательное? — Я обхожу её кругом, цинично оглядывая фигуру. Ноги-то у неё длинные, да и талия дай боже, если это серое недоразумение снять. — Разве ты не станешь лицом моей компании?

— Нет, — отрезает Вера, и её подбородок упрямо вскидывается. — Я стану вашей тенью, которую никто не должен замечать. Чтобы ни у кого из ваших партнёров даже мысли не возникло, что за вас решает женщина. Наш мир слишком далёк от того, чтобы принимать это как данность. Но однажды... однажды всё может измениться.

Я внимательно смотрю на её поджатые губы. Умная, сука. Всё просчитывает.

— Ладно. Хотя мне всё равно не нравится вот это всё. Слишком закрыто, смотреть не на что.

— Зато не отвлекает от дела, — парирует она и вытаскивает из глубины шкафа единственный приличный серый костюм-тройку и чистую чёрную рубашку. Протягивает их мне. — Пока вы надеваете вот это, я посмотрю объявления в газетах по сдаче офисных этажей или отдельно стоящих зданий.

— В сдаче? — Я перехватываю вешалку. — На хрен мне аренда? Мы вполне можем что-то купить. Бабки есть.

— Я пока не знаю ваших реальных финансовых возможностей, — занудничает Владимировна. — Посмотрю тогда и продажу. И документация, Вячеслав. Жду.

— Да, да, сейчас оденусь и провожу тебя. Я держу ключ от этой комнаты только у себя.

— Тогда жду в коридоре, — она разворачивается, собираясь выйти, а я приоткрываю дверь, выглядываю наружу и зову сонного Пашку, который дежурит у дверей спальни.

— Паш, плесни там чаю, разбуди Арика на кухне, пусть Веру накормит нормально.

— Хорошо, шеф, сейчас всё сделаем, — кивает Пашка, косясь на заучку.

— Я не голодная, — тут же вставляет свои пять копеек Владимировна. — У нас работы много.

— Работа работой, а режим питания нарушать нельзя, — я цинично осматриваю её тощую фигуру. — Ты слишком худая, Владимировна. Одни кости да пучок на затылке.

Вера останавливается в дверях, медленно поворачивается, и на её губах появляется едва заметная, ехидная ухмылочка:

— Сколько бы я ни ела, Вячеслав Борисович, таких выдающихся форм, как у вашей Стеллы, мне все равно не приобрести. Так что можете даже не стараться.

Я на секунду зависаю, а потом ладно так, в голос затыкаю ржач и с силой захлопываю дверь прямо перед её носом. Вот же язва.

Поворачиваюсь и иду в душ. Стелла там уже вытирается большим махровым полотенцем, надув свои пухлые, накачанные губы. По привычке хочу подойти к ней, прижать сзади, как делаю каждое утро, но взгляд натыкается на её грудь. Большая, сочная, очень аппетитная грудь… но сейчас она мне кажется какой-то… потерявшей товарный вид, что ли. Смотрю на эти розовые соски и ловлю себя на мысли: сколько раз на эту грудь чужие мужики в клубе пялились? Сколько раз её руками трогали до меня?

А вот грудь этой Верки… Закрытая на все пуговицы, спрятанная под убогим серым сукном. Она ведь наверняка эксклюзивная. Только для одного-единственного. Для самого-самого, кто удостоится чести этот пучок дурацкий распустить.

— Она мне не нравится, Слав, — резко бросает Стелла, заметив мой остановившийся взгляд. — Выгони её. От неё неприятности будут.

Её капризный, писклявый голос окончательно сбивает весь настрой. Напрочь. Я прохожу мимо неё, даже не прикоснувшись. Сразу шагаю в душевую кабину.

— Постарайся смириться, милая, — бросаю я через плечо, включая воду. — Мне очень не хочется делать между вами выбор. Ведь далеко не факт, Стеллочка, что я выберу тебя.

Она возмущённо распахивает свои пухлые губы, но я уже закрываю стеклянную дверцу и врубаю ледяной душ на полную мощность. Вода обрушивается на голову, я матерюсь от непередаваемых ощущений, смывая остатки вчерашнего вискаря. А в голове почему-то сплошным кадром стоит этот строгий, недоступный образ Веры в сером пальто. И, сука, отвлекает. Отвлекает просто тем, что даёт такой мощный, такой простор для моей грязной фантазии.

Глава 7. Вера

Клуб казался настоящим лабиринтом, пока Паша вел меня на кухню. После душного, прокуренного зала служебные коридоры «Белых роз» выглядели бесконечными и запутанными. Я едва сдерживала раздражение от расслабленности Славы, да и его персонала в целом. Полное отсутствие дисциплины. Можно было только догадываться, какой кавардак сейчас царит в его документации и сколько мне ещё предстоит перелопатить, чтобы приступить к главному — к реабилитации его репутации и выводу активов из тени.

Меня приводят на кухню, где велят ждать. Паша коротко бросает: «Сиди тут, сейчас всё будет», — и исчезает за дверью.

Кухня мне нравится. На удивление, посреди всего этого блуда, пошлости и хаоса, которые творились в VIP-зоне и на этажах, это место кажется настоящим островком чистоты и порядка. На нержавеющей стали огромных разделочных столов — ни пятнышка, медные сотейники ровными рядами висят на стенах, в воздухе приятно пахнет свежезаваренным кофе и поджаренным хлебом, а не дешёвым алкоголем и табачным перегаром.

Я прохаживаюсь между столами, заглядывая по углам. От вечного стресса и утренней стычки в спальне Вольского желудок сводит голодной судорогой. Наконец, не выдержав, я шагаю к огромному двухстворчатому холодильнику и открываю его, чтобы засунуть свой нос и посмотреть, чем тут вообще кормят.

И тут за спиной раздаётся резкий, злой окрик:

— Закрой мой холодильник, женщина, кто бы ты ни была!

Я испуганно ойкаю и с глухим стуком закрываю тяжёлую дверцу, быстро поворачиваясь на каблуках.

Предо мной стоит худой, но злой парень неславянской внешности. Волосы растрёпаны, фартук завязан наспех — он явно не привык вставать так рано и сейчас буквально источал флюиды раздражения. Тёмные узкие глаза буравят меня с явным недовольством.

— Так это тебе, цаце, нужно приготовить завтрак? — Он кривит губы в циничной усмешке, упирая руки в бока. — Кто ты вообще такая? Новая соска босса?

Из-за его спины как раз выходит Паша, держа в руках блокнот.

— Арик, ты поаккуратнее, — лениво осаживает его охранник, даже не поднимая глаз от записей. — Это новая помощница шефа.

— Помощница, проститутка... — Арик пренебрежительно фыркает, разворачиваясь к

Внутри меня мгновенно закипает якутская гордость. Я складываю руки на груди, меряю повара ледяным взглядом и спокойно, отчётливо произношу:

— А по мне, что якут, что кореец — всё одно. Или ты таджик?

Парень буквально надувается от возмущения. Шагает обратно ко мне, лицо его стремительно краснеет, становясь похожим на спелый помидор.

— Да как ты можешь сравнивать?! — почти кричит он, активно жестикулируя лопаткой для жарки. — Это стереотип, что все азиаты похожи! У нас абсолютно разная культура, разный разрез глаз, разная история!

— И я это прекрасно понимаю, — ледяным тоном перебиваю я его, не двигаясь с места. — Потому что ты точно якут. Но тогда ответь мне: почему ты позволяешь себе столь пренебрежительное отношение к женщинам? Помощница, проститутка, повар... Какая разница? Это просто работа, за которую нам всем здесь платят деньги. И ты выполняешь свою, а я — свою.

Арик замирает. Несколько секунд он лихорадочно хватает ртом воздух, разглядывая мою строгую серую юбку, застёгнутую на все пуговицы блузку и абсолютное, непрошибаемое спокойствие на лице. Наконец, его плечи опускаются, а злость сменяется неохотным уважением.

— Да уж... — бурчит он, пряча лопатку за спину. — Ты точно не соска. Садись давай и ничего больше не трогай. Так и быть, накормлю тебя завтраком.

Я коротко переглядываюсь с Пашей. Тот прячет усмешку в кулак, поднимает вверх оба больших пальца, беззвучно показывая мне «класс», и уходит из кухни делать свои дела.

Я сажусь на высокий барный стул у раздаточного стола. Ждать приходится недолго. Я молча и с некоторым завораживающим интересом наблюдаю, как Арик буквально творит чудеса с яйцами и сковородкой. Его движения становятся быстрыми, точными, почти артистичными. Очевидно, готовить он действительно умел и любил.

— Ты не якутянка, — вдруг негромко говорит он, разбивая очередное яйцо о край миски. На этот раз в его голосе нет прежней агрессии — только любопытство.

— Нет, — соглашаюсь я, подпирая подбородок ладонью. — Но долго там жила.

— В Лене плавала? — Арик быстро орудует венчиком.

— Даже рыбачить ходила. И чай местный собирала.

Он бросает на меня быстрый взгляд через плечо, на его губах мелькает тень улыбки:

— Но оленей, небось, не пасла?

— Не пришлось, да, — усмехаюсь я, чувствуя, как атмосфера на кухне окончательно разряжается.

— Когда уехали?

— Пять лет назад. Отцу нужно было срочное лечение, и нас отправили от компании в Питер. — Я внимательно смотрю на его профиль. — А как твоё полное имя?

— Ты не выговоришь, — отмахивается он, выливая воздушную яичную массу на раскалённое масло. Сковорода аппетитно шипит.

— А ты попробуй.

Парень вздыхает, перекладывает полотенце через плечо и поворачивается ко мне:

— Арылхан.

— Арылхан, — без запинки, с правильным гортанным акцентом повторяю я. — Что тут сложного?

Онемев на секунду, он удивлённо качает головой:

— Ну... спроси у тех местных придурков, которые стали звать меня Ариком. Им язык ломать лень.

— Почему ты спишь тут, в клубе? — спрашиваю я, замечая в углу за ширмой сложенную раскладушку и аккуратную стопку личных вещей.

— Снимать хату в Питере сейчас дико дорого, — хмурится Арылхан, ловко подбрасывая омлет на сковороде. — А я деньги коплю. Хочу квартиру свою купить, нормальную, чтобы ни от кого не зависеть.

И вот он поворачивается, делает красивый жест рукой и ставит передо мной белоснежную тарелку с пышным, золотистым омлетом. Такой идеальной формы я, наверное, не видела со времён детского садика. Стоит мне слегка толкнуть тарелку вилкой, как омлет начинает подрагивать, словно нежное желе. Рядом опускается чашка с умопомрачительно пахнущим свежим кофе.

— Колдун, — искренне усмехаюсь я, вдыхая аромат. — У моей мамы такой никогда не получался, вечно оседает.

— Пробуй давай, помощница, — Арылхан садится напротив меня, подперев голову руками, и с гордостью наблюдает за моей реакцией. — Хочу в этом году съездить домой, в Якутию. Мама всё зовёт, скучает. Я уже который год Новый год не дома праздную, всё в этом Питере...

Я отрезаю кусочек — он буквально тает во рту. Запиваю глотком крепкого, горького кофе.

— Давно ты работаешь на Вольского? — спрашиваю между делом.

— Года три точно, — Арылхан тупится в столешницу, и его лицо становится серьёзным. — Он, кстати, из такого дерьма меня в своё время вытащил... Бабки задолжал я не тем людям, думал, закопают где-нибудь под Выборгом. Слава вопросы порешал, а потом ещё и курсы поваров мне дорогие оплатил.

— Ну, он сделал это не потому, что он такой добрый, — спокойно замечаю я, делая очередной глоток. — А потому, что теперь ты ему по гроб жизни обязан, и он будет этим пользоваться. Нет лучшего вложения для таких людей, чем вложения в тех, кто на них работает. Это называется лояльностью.

Арылхан прищуривается, внимательно разглядывая меня:

— Так, напомни... а что ты сама забыла рядом с криминальным авторитетом? Такую умняшку, с руками и ногами, должны были в любой нормальной, чистой фирме с руками оторвать.

— Ага, — я невесело усмехаюсь, вспоминая потного Буркина и его сальные лапы. — А потом эту честную фирму отжал бы точно такой же Вольский. Я просто решила сменить подход к карьере.

— Не можешь победить — возглавь? — понимающе ухмыляется повар.

— Что-то типа того... Боже, Арылхан, это действительно очень вкусно, а кофе просто божественный.

— Ну, раз божественный, то сделай и мне, Арылхан. Тебя реально так зовут?

От этого резкого, хриплого голоса у меня по спине мгновенно проносится табун колючих мурашек. В дверях кухни, заполняя собой весь проём, стоит Вольский. На нём уже надет тот самый серый костюм-тройка и чёрная рубашка, которые я ему выдала. Надо признать, выглядел он в них чертовски хорошо — широкие плечи, мощная фигура, жёсткий подбородок. Больше никакого кричащего криминального шика, теперь перед нами стоял солидный, опасный мужчина высокого статуса.

Слава уверенно проходит вглубь кухни и садится на соседний стул прямо рядом со мной. И это при том, что места за длинным раздаточным столом было ещё полно. Более того, он с намеренным, глухим стуком пододвигает свой стул так близко, что наши бёдра плотно соприкасаются сквозь ткань одежды.

Внутри всё сжимается от

Сейчас он хотя бы полностью одет и больше не выглядит как оживший древнегреческий бог в залах Эрмитажа. Мне больше не нужно судорожно контролировать свой взгляд, который в спальне то и дело стремился посмотреть туда, куда не следовало, проверяя, так ли он хорош телом, как я запомнила во время налёта.

— Так и зовут, шеф, — Арылхан мгновенно подтягивается, растеряв всю свою недавнюю расслабленность. — Черный кофе, как обычно?

— Да, — бросает Слава, не сводя с меня пристального, затуманенного взгляда. — А что ты тут ела, Владимировна?

— Омлет, — тихо отвечаю я, стараясь игнорировать жар, исходящий от его бедра. — Как в садике.

— Я не ходил в садик, — Слава цинично хмыкает, забирая у Арылхана чашку кофе.

— А в школу? — не удерживаюсь я от шпильки.

— Там бывал иногда, — ухмыляется он, обнажая ровные зубы. — Чисто отметиться.

«То-то и заметно, что иногда», — мысленно ворчу я, отодвигая свой стул на пару сантиметров в сторону, чтобы прекратить этот двусмысленный контакт.

Но Вольский замечает это мимолётное движение. Его брови опасно взлетают вверх, а в тёмных глазах вспыхивает насмешливый вызов.

— А чё ты отсаживаешься-то от меня, заучка? Я душ принял, зубы почистил, не воняю.

В этот момент Арылхан молча ставит прямо перед ним точно такую же тарелку с пышным омлетом. Слава тут же придвигает её к себе и начинает есть — быстро, размашисто, так, словно только что приехал с голодного края.

— Я очень рада, Вячеслав Борисович, что вы знакомы с элементарными правилами гигиены, — ровно, включая свой самый профессиональный тон, произношу я. — Но я считаю, что сидеть или находиться настолько близко ко мне — неприемлемо.

— Это ещё для кого? — чавкая, спрашивает он и косится на меня.

— Для будущего вашего имиджа. Вам нужно учиться соблюдать личное пространство тех людей, с которыми вы ведёте дела вне плоскости вашей постели. Да даже с вашей девушкой на людях стоит иметь некие границы, чтобы строго соблюдать правила приличия. Это основа делового этикета.

Слава замирает с вилкой в руке. Несколько секунд он переваривает мою нотацию, а затем хрипло, раскатисто хохочет на всю кухню, оборачиваясь к повару:

— Слышал, Арылхан, какая приличная и правильная помощница мне досталась? Чисто профессор в юбке!

Арылхан, не прерывая работы, тихо отзывается:

— Вам очень повезло, Вячеслав Борисович. Думаю, будет глупо потерять её как специалиста. Потому что как девушка она вряд ли что-то сможет вам предложить.

— В смысле?! — хором выдаём мы со Славой. Я аж кофе поперхнулась, а Вольский резко опустил вилку на тарелку.

Повар спокойно вытирает руки полотенцем и выдаёт с абсолютно невозмутимым видом:

— Ну... с вашим послужным списком, шеф, и вашей бурной фантазией... такая правильная, чопорная и приличная особа будет в постели как обычное бревно. Никакого огонька.

На кухне повисает секундная тишина. Я чувствую, как мои щёки моментально заливает густой, пунцовый румянец от этой пошлой темы.

Слава медленно поворачивается ко мне, на его губах играет грязная, азартная ухмылка. Он откидывается на спинку стула, откровенно наслаждаясь моим замешательством:

— Ого... Ну что, Вера Владимировна? Парируй. Докажи парню, что он не прав.

Я глубоко вздыхаю, заставляя себя успокоить бешено заколотившееся сердце, и возвращаю на лицо маску абсолютного холода:

— Зачем? Он абсолютно прав.

Слава даже приоткрывает рот от удивления, не ожидав такой капитуляции. А я спокойно допиваю кофе, аккуратно промокаю губы салфеткой и поднимаюсь со своего места.

— Вы поели, Вячеслав Борисович? Я бы хотела всё же приступить к работе, ради которой я здесь нахожусь.

— Скучная вы женщина, Вера Владимировна, — ворчит Вольский, поднимаясь вслед за мной. Он недовольно кривит губы, но взгляд его тёмных глаз по-прежнему жадно сканирует мою фигуру.

— Зато результативная, — отрезаю я, поправляя папку под мышкой. — И чем быстрее я приступлю к работе, тем быстрее вы перестанете воспринимать меня как очередной объект желаний. Потому что у таких людей, как вы, над любой похотью всегда преобладает сильное желание наживы. А я принесу вам очень много денег. Чистых денег.

Слава делает шаг ко мне, наклоняясь так близко, что я снова чувствую его горячее дыхание. На его лице играет опасная, двусмысленная улыбка.

— А скажи ещё раз это слово... «похоть». Только медленно.

Внутри меня всё вспыхивает от пугающего, жаркого раздражения.

— Да пойдёмте уже! — в сердцах восклицаю я и с силой толкаю его ладонью в жёсткое плечо.

Вольский со смехом уворачивается и широким шагом выходит из кухни, довольный тем, что всё-таки сумел вывести меня из равновесия. Я на секунду задерживаюсь, оборачиваюсь и машу рукой Арылхану. Повар понимающе подмигивает мне в ответ, мол, держись, помощница. Нам обоим предстоит весёлый день.

Глава 8. Вера

Новые и новые коридоры, по которым вёл меня Вячеслав, начали утомлять. После душной кухонной перепалки и плотного завтрака, который Арылхан приготовил с таким мастерством, ноги в туфлях-лодочках отзывались тупой болью. Колени под капроном жгло — напоминание о вчерашнем экстремальном «собеседовании» на полу ложи. Здание клуба действительно напоминало лабиринт с бесконечными переходами и глухими стенами.

Но вот наконец и нужная дверь, железная даже. Она выделялась на фоне остального интерьера своей массивностью и грубой, монументальной надёжностью.

— Вы её из тюрьмы украли? — не удержалась я от шпильки, покосившись на толстый металл.

— Раньше тут был отдел милиции, к слову, — усмехается он, звеня тяжёлой связкой ключей в руке, — а в подвале есть даже камеры для особо взыскательных клиентов.

Я остановилась, внимательно вглядываясь в его жёсткий профиль.

— Это шутка?

— Про тюрьму или то, что фантазии некоторых людей могут заставить твою жопку сжаться? — Вольский обернулся ко мне, и в его тёмных глазах снова заплясали те самые черти из VIP-ложи.

— Даже знать не хочу, — фыркаю в ответ, демонстративно расправляя плечи.

Вячеслав провернул длинный ключ в замке три раза, створка со слабым щелчком поддалась, и я наконец зашла в открытую боссом дверь.

Собственно, дальше порога идти особо некуда.

Небольшая комната без окон, освещённая лишь мощной лампой под потолком, была буквально погребена под

Кабинет полностью завален коробками, из которых торчали документы, просто целые стопки папок, тетрадей в клеточку, каких-то наспех перевязанных бечёвкой свертков, а ещё деньги. Господи, сколько тут было денег. Они лежали пачками прямо в коробках из-под обуви, тускло поблёскивая в жёстком электрическом свете.

Я замерла, чувствуя, как внутри всё сжимается от профессионального ужаса перед этим бухгалтерским кладбищем.

— Я так понимаю, это всё тут лежит, чтобы вы в дни особой хандры плавали тут, как Скрудж Макдак?

Вячеслав на секунду завис, переваривая сравнение, а потом смеётся в голос — хрипло, раскатисто, откинув голову назад.

— Никогда не понимал, как он не умирает, ныряя в монеты.

— Давайте проверим. Переведём все ваши деньги в монеты и устроим следственный эксперимент.

— Вот всегда знал, что синие чулки — самые жестокие, — Слава опёрся плечом о дверной косяк и цинично оглядел меня сверху вниз. — Не зря говорят про тихое омут. И что ты собираешься со всем этим делать, Владимировна?

— Умереть от количества пыли, полагаю, — я осторожно перешагнула через одну из коробок. — А если серьёзно, то вообще нужно немедленно отделить документы от денег. Сами хотите этим заняться?

— Ну вот ещё. Для чего я тебя нанимал?

— Я сама нанялась, Вячеслав Борисович, — поправила я его, не оборачиваясь. — Тогда план такой: нам срочно нужно снять или купить нормальный, цивилизованный офис, в который часть этих документов перекочует. Но самое главное — мне прямо сегодня нужен компьютер и хороший сканер, чтобы всё это оцифровать, а наличные деньги — положить в банк под нормальный процент.

При слове «банк» Вольский мгновенно посерьёзнел, и на его лице снова проступила маска опасного криминального лидера.

— Я не доверяю банкам. Сегодня они есть, завтра их лицензии лишили, или менты счета арестовали.

— Тогда мы откроем свой.

Слава даже бровь приподнял от такой наглости. Его мощная фигура в новом сером костюме на секунду застыла.

— Свой банк?

— Конечно. Законный способ крутить большие объёмы. У вас ведь есть должники, из которых вы сейчас силой выбиваете деньги?

— Ну, конкретно выбиванием занимаюсь не я, для этого у меня Груз есть, — Слава хищно ухмыльнулся, — но да, полно. Я вообще люблю занимать. А потом смотреть, как у людей руки трясутся, когда они меня видят.

— Да вы садист, батюшка, — я покачала головой. — Но думаю, будет даже лучше и для вас, и для дела, если на их долг будут капать официальные проценты.

— Так они и так капают, Владимировна. Месяц не платишь — лишаешься пальца. Куда уж нагляднее?

— Законные проценты, Вячеслав Борисович. Те, которые можно отсудить, а не те, за которые можно сесть.

— А давай просто Слава, — он вдруг сделал шаг вперёд, мгновенно сокращая расстояние между нами. — Тебе даже можно называть меня Славик. Только тебе…

Он оказался как-то слишком близко. В тесном, замкнутом пространстве архива бежать было совершенно некуда. Впереди — горы золотой макулатуры, а сзади — его широкая, тяжёлая грудь, от которой по-прежнему исходил ощутимый жар и тонкий запах дорогого парфюма.

— Если вы не прекратите проверять мою выдержку, то я буду вас называть «Товарищ Вольский», — сказала я как можно строже, удерживая его пристальный, потемневший взгляд.

Он тут же выпрямляется, как пионер на линейке, картинно вытянув руки по швам.

— Такого я не переживу. Пусть уж лучше будет Вячеслав Борисович. Хотя я бы всё-таки предпочёл «господин».

— Господин рапортует о том, чтобы сюда принесли всё необходимое для работы? — я выразительно указала на запыленный угол.

— Нет, — Слава вальяжно заложил руки в карманы брюк. — Ты сделаешь это сама. А я просто постою у тебя за спиной, чтобы ни одна сука не смела тебе отказать сегодня или впредь.

Я оценила этот жест. В его мире это было высшим проявлением покровительства — делегирование личного авторитета.

— Ну что ж, это даже лучше. И кого из ваших людей можно гонять?

— Да кого хочешь. У меня там, на первом этаже, целая банда сидит без дела и ждёт приказаний.

— Как Урии в «Приключениях Электроника»?

— Да, — усмехается он, явно довольный сравнением. — Целая стая готовых на всё Уриев. Только свистни.

— Обязанных вам так же сильно, как Арылхан?

Вольский мгновенно прищурился, и его благодушный настрой как ветром сдуло. Взгляд стал цепким как будто.

— Совершенно верно. Я понял... он твой земляк, поэтому вы там на кухне так мило ворковали?

— Не все милые беседы между мужчиной и женщиной являются флиртом, Вячеслав Борисович, и далеко не каждый флирт может называться милым, — я выразительно на него посмотрела и первой вышла за дверь в коридор, подальше от замкнутого пространства.

Слава широким шагом двинулся следом, заперев железную дверь.

— Это ты сейчас намекнула, что я плохо флиртую?

— Ну, я бы сказала — грязновато. Такое может легко пройти с какой-нибудь закомплексованной, травмированной танцовщицей из вашего зала, но, например, с дочерью дипломата — вряд ли.

Вольский на секунду замолчал.

— Дочь дипломата так же травмирована, как и танцовщица, Владимировна, — негромко, но поразительно точно обронил он. — Просто по-разному. У одной карманы пустые, у другой — душа.

Хотела бы я сказать, что не согласна с этим бандитским психоанализом, но тут мне крыть было нечем. Его звериное чутьё на людей работало безупречно.

— В жизни каждого человека есть свои травмы, тут вы правы, — тихо отозвалась я. — А какая у вас?

Слава хрипло хохотнул, оценив мою дерзость.

— Какая ты шустрая. Ещё даже до постели не дошли, а ты уже моими травмами интересуешься. Хотя... помню одну. Одна заносчивая заучка в школе назвала меня тупым бараном, который точно не окончит школу. И это при всём классе.

— Она жива? — я невольно испугалась за девчонку, которая просто защищалась.

— Разумеется. Тогда меня это сильно задело, аж зубы сводило. В итоге я собрался и смог закончить школу вообще без троек. Гордился собой адски, думал, приду и аттестат ей в рожу ткну.

— Но ей вы мстить не стали?

— Ещё как стал, — на его губах появилась жёсткая, мальчишеская ухмылка. — Я пробрался в учительскую и подменил её итоговую контрольную по математике. В итоге она получила за неё три. Рассказать, как она рыдала? Из туалета три

— Не получилось? — внутри меня всё похолодело от этой истории.

— Я её сам с крыши снял, совесть заела в последний момент. И кто из нас был тогда тупым. Из-за школы с собой кончать.

Я грустно вздохнула, поправляя папку под мышкой.

— У всех разное понимание трагедии в жизни, Вячеслав Борисович. Для девочки, которая, возможно, гордилась только своими успехами в школе и не видела другого пути, это вполне нормально — переживать так глубоко. Для неё это был крах всего мира.

— Настолько? — он искренне удивился, вглядываясь в моё лицо.

— Да. Вы знаете, что с ней потом случилось? Она переросла это?

— Наверное, — неопределённо буркнул Вячеслав Борисович, явно не любящий долгие сентиментальные разговоры. Он резко дёрнул мою ладонь, перевернул её и всучил мне тяжёлый ключ от архива.— Пошли давай, будешь строить моих Уриев. Надо, кстати, «Электроника» пересмотреть. Классный фильмец. Хочешь со мной?

Я зажала прохладный металл в пальцах и посмотрела на него снизу вверх, возвращая своему лицу привычную маску ледяной деловитости.

— Да. Если только это будет не наедине, а ваши руки будут связаны.

— Знала бы ты Вера, что я могу делать без рук.

Глава 9.

За тяжелой дверью, к которой меня привел Вячеслав, царил совершенно другой мир. Стоило переступить порог, как в нос ударил густой, удушливый запах мужского пота, смешанный с едким амбре резины и старого железа.

Это была не просто комната отдыха для его цепных псов.

Это был полноценный, суровый тренажерный зал. Вокруг стоял непрерывный, оглушающий лязг бьющегося металла — штанги, блины, скрипучие тренажеры. На настоящем боксерском ринге в центре зала двое крепких парней, тяжело дыша, яростно спарринговали, отрабатывая жесткие удары. Мужчины самых разных форм и габаритов качались, переговаривались матом и тягали железо.

Но стоило нам с Вячеславом войти, как всё движение в зале мгновенно замерло.

Звон металла стих. Десятки тяжелых, недобрых и оценивающих взглядов скрестились на мне. Они смотрели так, словно впервые в жизни увидели женщину.

«Одетую прилично, в кои-то веки»

Я не могла ступить и шагу. Чувствовала, как от стыда и такого откровенного, сального внимания кровь мгновенно приливает к щекам, заставляя их гореть.

Но тут меня бесцеремонно толкает в спину Вячеслав. Его горячее дыхание обжигает ухо, а грубый, насмешливый шепот заставляет вздрогнуть:

— Ну что ты, Владимировна, молчишь? У тебя вроде всегда есть что сказать.

Я резко оборачиваюсь и бросаю на него полный глухого раздражения взгляд. Внутри закипает ярость, и я клянусь себе, что однажды обязательно поставлю его в столь же неловкую, унизительную ситуацию.

Но сейчас нужно было взять себя в руки и заняться делом. В конце концов, я сама нанялась на эту работу и сама согласилась строить его ручных «Уриев».

Я откашливаюсь. Выпрямляю спину, гордо вздергивая подбородок. В руках до побелевших костяшек крепче зажимаю папку с планами, словно это спасательный круг, за который нужно держаться во время девятибалльного шторма.

Я умом прекрасно понимаю, что каждый из этих амбалов в зале уже мысленно со мной переспал. А если не переспал, то точно положил под босса, который сейчас огромной скалой стоит у меня за спиной в своем солидном сером костюме и наверняка откровенно наслаждается моим замешательством.

Но так будет всегда в этом бизнесе. И это первое, грязное впечатление мне просто необходимо было испортить прямо сейчас. Выжечь каленым железом.

— Добрый день, господа.

По рядам качков прокатываются смешки. Кто-то откровенно переглядывается, кто-то сально ухмыляется, вытирая пот грязным полотенцем.

Для них я сейчас просто клоун в строгой юбке.

— Меня зовут Вера Владимировна, — чеканю я каждое слово, обводя их немигающим взглядом. — С этого момента я — коммерческий директор компании Вячеслава Борисовича. Не подстилка, не соска, не любовница. А коммерческий директор. В мою задачу входит полная легализация всех бизнес-процессов, которые ваш босс вел, ведет или будет вести в будущем. И вы мне в этом поможете.

В зале повисает абсолютно гробовая тишина. Улыбки медленно сползают с потных лиц. Никто больше не смеется.

— Уверена, вы все — очень способные молодые люди, которым мы рано или поздно позволим встать у руля одной из ниш данного легального бизнеса.

— Кхм-кхм, — громко и многозначительно кашляет огромной скалой за моей спиной Вячеслав.

Он явно не ожидал, что я с ходу, без спроса, начну раздавать его цепным псам руководящие должности и перспективы. Но я даже не думаю оборачиваться или тушеваться. Уверенно продолжаю:

— Ведь только вам можно доверять на все сто процентов. Вы — костяк этой организации. И если вы готовы сотрудничать, то мы сработаемся. А пока начнем с малого...

Я обвожу притихший тренажерный зал цепким взглядом и тыкаю пальцем в двух парней, которые, к моему облегчению, были хотя бы полностью одеты в спортивные костюмы, а не сверкали голыми потными торсами.

— Я попрошу вас двоих подойти.

Амбалы неуверенно переглядываются, но, поймав тяжелый взгляд босса у меня из-за плеча, послушно делают шаг вперед.

— Анатолий, — басит один, здоровый детина с короткой стрижкой. — Сергей, — глухо отзывается второй, хмуро разглядывая мои туфли.

— Отлично, Анатолий и Сергей, — киваю я, принимая максимально деловой вид. — Ваша задача найти для меня хороший рабочий компьютер, принтер, сканер и как минимум две сотни папок для документов. Канцелярия, бумага, степлеры — всё это тоже на вас. Других дел на сегодня у вас нет.

Парни на секунду зависают, их суровые лица вытягиваются. Таких приказов они тут явно еще не получали.

— Найти? — недоверчиво переспрашивает Анатолий, почесывая мощный затылок. — В смысле... купить в магазине, что ли?

— Купить, привезти со склада — мне совершенно неважно, как именно вы это сделаете, — отрезаю я, поправляя свою папку. — Важен результат. У вас есть деньги, машина и два часа времени. Чтобы к обеду мой кабинет был похож на рабочее место коммерческого директора, а не на заброшенный склад макулатуры. Вопросы есть?

Вопросов нет, так что я наконец выхожу в коридор.

Я резко выдыхаю, тут же оказываюсь грубо прижата к прохладной стене коридора.

Могучая фигура Вольского нависает надо мной грозовой тучей, наглухо перекрывая пути к отступлению. Он двигался так бесшумно и стремительно, что я даже не успела пикнуть.

— Что? — выдыхаю я, стараясь, чтобы голос

— Нельзя обещать то, чего ты не сможешь дать, Владимировна, — цедит Слава, опираясь рукой о стену прямо над моим плечом. Его темные глаза мерцают опасным, недобрым блеском.

— Но почему не смогу? — я упрямо вскидываю подбородок, отказываясь тушеваться перед его габаритами. — Разве не проще и безопаснее поставить руководителями легальных точек тех, кто вам уже обязан по гроб жизни, а не людей, которые пришли со стороны? Свои будут тщательно следить, чтобы правила не нарушались, и никогда не посмеют украсть у вас хоть рубль.

— Посмеют, — жестко, со знанием дела усмехается Вольский. — Человеческая жадность границ не имеет.

— Кто-то, возможно, и рискнет, — парирую я, не отводя взгляда. — Но тогда вам придется с ним жестоко расправиться.

— Закопать? — он иронично выгибает бровь.

— Продемонстрировать остальным, как легко и абсолютно законно он может в одну секунду лишиться всего: должности, денег, статуса. И еще кое-что, Вячеслав Борисович...

— Что? — Слава вдруг делает неуловимое движение вперед.

Он ведет носом буквально в сантиметре от моей шеи, шумно, по-звериному втягивая воздух. Меня обдает жаром его тела, запахом дорогого парфюма и табака. Сердце срывается в бешеный галоп, а мне с огромным трудом удается держать глаза строго на уровне его воротника, чтобы не выдать своей паники.

— Для решения конфликтных и рабочих вопросов совершенно не обязательно стоять так близко, — чеканю я, вжимаясь лопатками в штукатурку.

— А мне нравится близко, — его голос падает до хриплого шепота, пробирающего до самых костей.

— А мне не нравится, что при таком сокращении дистанции ваши люди будут воспринимать меня как вашу очередную, простите, девушку на пару ночей, — я намеренно делаю голос максимально холодным и деловым. — Чем дальше вы будете от меня держаться на людях, тем серьезнее меня будут воспринимать как руководителя. Поймите это уже, если хотите результата.

Вольский замирает. Долго прожигает меня взглядом, словно я должна взять свои слова обратно.

Он раздраженно, с глухим рыком бьет широкой ладонью по стене прямо над моей головой — так, что с потолка сыплется мелкая побелка.

Резко разворачивается и тяжелым шагом уходит по коридору, даже не оглянувшись.

Я шумно выдыхаю с невероятным облегчением, чувствуя, как дрожат колени. Но расслабляться было рано: позади меня щелкает замок, и из зала выходят те самые «Урии», которых я только что запрягла в работу. Анатолий и Сергей. Оба переодетые в чистые, но застиранные спортивные костюмы "Адидас", с барсетками под мышками. Типичная пехота.

Я мгновенно собираюсь, возвращая на лицо маску строгого коммерческого директора.

— Пойдемте, — командую я, разворачиваясь к ним. — Покажу, куда все нужно принести, и выдам наличку на расходы. Ах да... И купите себе нормальные костюмы.

— Спортивные? — басит Толик, непонимающе хлопая глазами. — Так мы новые возьмем, на рынке, фирменные!

— Нет, Анатолий. Хорошие, деловые костюмы. Пиджак, брюки, рубашка, галстук, — терпеливо перечисляю я, словно неразумным детям.

— Мы что, клоуны, в пиджаках расхаживать? — мрачно возмущается Сергей, почесывая бритый затылок. — Нас пацаны засмеют.

— Клоуны выступают в цирке, Сергей, — отрезаю я, скрестив руки на груди. — А вы с сегодняшнего дня — официальные сотрудники легальной компании Вячеслава Вольского. Я напишу вам адрес, там работает моя хорошая подруга. Скажете, что от Веры. Она поможет вам выбрать костюмы по размеру и не выглядеть так, будто вы их с кого-то сняли.

Глава 10.

Я сажусь на заднее сиденье черной, отполированной до блеска «Волги». Здесь так широко и мягко, пахнет дорогой кожей и хорошим табаком, что я, несмотря на пережитый в коридоре стресс, даже немного расслабляюсь.

Вытягиваю гудящие ноги. Анатолий садится за руль, Сергей устраивается рядом на пассажирском, и мы плавно трогаемся.

Мы приезжаем по адресу, который я назвала. Это крупный, стильный магазин мужской одежды в самом центре города, которым заведует моя хорошая подруга и бывшая однокурсница Надежда Самохина.

Мы с ней учились в одном вузе. Она специально зубрила менеджмент ночами, чтобы успешно управлять этим бизнесом, доставшимся ей после гибели родителей. И пока ей чудом удается держать магазин на плаву, но без крупных вливаний в рекламу и крыши он вряд ли сможет долго просуществовать.

Анатолий плавно паркует «Волгу» у тротуара. Едва заглушив мотор, парни привычным, отработанным до автоматизма движением тянутся за пазуху и к своим барсеткам. Я слышу характерный, тяжелый металлический лязг — Сережа проверяет обойму своего пистолета.

— Отставить, — резко командую я, оборачиваясь к ним. — Оружие оставьте здесь.

— В смысле? — Толя удивленно замирает с тяжелым черным «ТТ» в руке. — Положено с собой брать, Владимировна. Береженого бог бережет.

— Мы идем в приличный бутик выбирать вам классические костюмы, а не на бандитскую стрелку. Оставьте стволы в бардачке. Там совершенно не с кем воевать, кроме манекенов. Если вы завалитесь туда вооруженные до зубов, то просто до смерти перепугаете персонал.

Амбалы недовольно и хмуро переглядываются, но спорить с коммерческим директором босса не решаются. С тяжелыми, обреченными вздохами они прячут пистолеты в бардачок машины и захлопывают его, оставаясь абсолютно безоружными. Мы выходим на улицу.

Колокольчик над дверью мелодично звенит. Мы заходим в просторный зал, залитый мягким светом, где пахнет дорогим парфюмом и новой тканью.

Надя, стоявшая у кассы с какими-то накладными, поднимает голову. Она удивленно смотрит на меня, затем переводит взгляд на двух огромных, хмурых братков в спортивных костюмах, замерших у меня за спиной. На ее миловидном лице мгновенно проступает неподдельный страх.

— Вера? Что случилось?.. — она нервно сглатывает. — А это... кто?

— Выдыхай, Надюш, всё в порядке, — я ободряюще улыбаюсь. — Это мои новые коллеги, Анатолий и Сергей. И они хотят наконец-то карьерно вырасти и сменить свои спортивные костюмы на что-то более солидное и подходящее для легального бизнеса.

Надя вряд ли до конца понимает, что именно происходит, но профессионализм берет свое. Она с опаской, но цепко осматривает габариты парней, прикидывая размеры. Быстро собирает с вешалок несколько классических рубашек, брюк и дорогих пиджаков, затем зовет своих молоденьких продавщиц. Сгружает всю эту гору одежды им на вытянутые руки.

Девушки, смущенно перешептываясь и стреляя глазками, уводят наших угрюмых гладиаторов в примерочные.

Наконец, первый шок проходит. Мы с Надей крепко обнимаемся, и она утягивает меня в небольшую уютную подсобку, где тут же включает чайник.

—

— Какой кошмар... — я хмурюсь, принимая горячую чашку. — Угрожали?

— Со дня на день начнут применять силу, я чувствую. Я не слишком была с ними вежлива на прошлой неделе. Нахамила их главарю, который вроде как сделал мне «очень выгодное предложение».

— Насколько выгодное? — спрашиваю я, а у самой ледяной ужас ползет по венам от мысли, что этим самым главарем, подминающим под себя бизнес моей подруги, может оказаться Слава.

— Готов оставить меня здесь управляющей за смешную зарплату, но взамен я должна стать одной из его... телочек. — Надя брезгливо передергивает плечами. — Он так и сказал, Вер. «Телочек»! Что вообще случилось с русскими мужчинами? Куда пропали те, кто умеет читать книги, а не только травить анекдоты про новых русских?

— Они просто пытаются выжить, — тихо отвечаю я. — Просто некоторые оказываются жаднее, чем другие. Или тупее.

— И? Что ты-то делаешь с бандитами?

— Я на них работаю.

— В смысле? — Надя чуть не роняет чашку. — Ты с ума сошла?!

— Папа примерно так и сказал, — я грустно усмехаюсь. — Но меня не берут ни в одну приличную компанию, там своих по блату хватает, а у меня реального опыта нет.

— Я же звала тебя к себе в магазин!

— Я не готова пожертвовать нашей дружбой, Надюш. А она неизбежно окажется под угрозой, если мы начнем работать вместе и я стану тобой командовать. Или ты мной.

— Нельзя быть такой умной, Вера.

— Да, мне уже говорили, — я вспоминаю тяжелый взгляд Вольского в коридоре. — А говорил это Вячеслав Борисович Вольский.

— Вольский? Ты на него работаешь?!

— Да. Это не он к тебе с предложением приходил?

* * *

Хочу пригласить вас прочитать мою книгу о гордой девочке "Балерина для бандита"

Завтра роман будет опубликован целиком и один день будет бесплатным. Спешите прочитать)

Глава 11.

— Ой, нет, ему бы я, наверное, даже не отказала, — нервно смеется Надя, но тут же осекается, видя мое вытянувшееся лицо. — Шучу, конечно! Просто он выглядит хотя бы прилично и статусно. А этот Золотарев — словно вышедший из пещеры неандерталец: огромный, лысый, кулаки как кувалды. Боюсь, стоит мне один раз согласиться на его «крышу», как я потом из-под него уже не вылезу живой.

Мы смеемся в голос, снимая напряжение, но почти сразу становимся серьезными.

— Надеюсь, Вольский ведет дела с этим Золоторевым, — задумчиво тяну я. — Тогда, может быть, я смогу тебе помочь и решить этот вопрос мирно.

— Не стоит рисковать, Вера...

— Я ничего не обещаю, но и не попытаться не могу. Твой магазин для тебя — всё, особенно когда родителей не стало.

— Спасибо, Вер, — она с благодарностью сжимает мою руку.

В этот момент дверь подсобки приоткрывается и одна из продавщиц приглашает нас на просмотрв.

Мы выходим в торговый зал, садимся на кушетки, когда выходят наши приодетые «Урии».

Я даже рот приоткрываю от удивления. Красавцы неписаные! Темно-синие и графитовые костюмы сели на их мощные фигуры просто идеально. Девчонки-продавщицы чуть ли не слюнями обливаются, пока суетятся вокруг, поправляя им воротники и смущенно хихикая.

Они стоят так близко-близко к суровым бандитам, и сами парни, кажется, совершенно не против такого женского внимания.

Они расправили плечи и смотрят в зеркала с явным удовольствием.

— Так, отставить! Галстуки убрать! — тут же по-хозяйски командует Надя, оценивая работу. — И верхние пуговицы на рубашках расстегнуть. Ребята выглядят слишком солидно, а нам же нужно сохранить угрожающий образ для их сферы деятельности.

Девушки-продавщицы тут же порхают вокруг них, делая как велено. Расстегивают ворот, обнажая мощную шею, то и дело касаясь голых участкой.

Вот как понять этих девчонок. По мужчинам видно, что они явно не в офисе каждый день сидят, но их все равно тянет к неизведанному. Вот наверное поэтому и меня тянет к Славе. Одно вот это слово «нельзя» включает магию притяжения почти к любому объекту. Уверена это скоро пройдет и я смогу смотреть на Вячеслава без тени мысли о том, что он делает со мной в его развратных фантазиях.

— Ну как вам ребят?

— Ваще неплохо даже.

— Ваще, - закатывает глаза Надя.

— И на клоунов вы точно не похожи, — усмехаюсь я. – А спортивные костюмы с собой заверните. Надь, сколько мы тебе должны?

В этот самый момент с улицы раздается странный, резкий звон.

Огромная стеклянная витрина бутика вдруг покрывается густой паутиной трещин, а потом разлетается вдребезги, осыпаясь на пол, как в замедленной съемке. Прямо на глянцевую плитку магазина с грохотом падает тяжелый кирпич, обмотанный какой-то тряпкой.

Девочки истошно кричат, закрывая головы руками. Анатолий и Сергей рефлекторно дергаются за пазуху, чтобы достать пистолеты, но их руки хватают пустоту.

Оружие я приказала им оставить в бардачке машины. И, кажется, это была моя самая фатальная ошибка.

Парни мгновенно группируются и перекрывают нас своими широкими спинами, когда в разбитую витрину вваливаются трое крепких, вооруженных обрезами и арматурой отморозков.

— Кажется, мое время вышло... — сдавленно хрипит побелевшая как мел Надя.

Но я не даю ей впасть в ступор и буквально уволакиваю ее за собой обратно в подсобку. — Сережа, Толя, живо идите сюда! — кричу я.

— Мы знаем этих ушлепков золоторевских, Владимировна! Попробуем договориться! — кричит в ответ Сергей, поднимая руки и делая шаг вперед.

Но первый же оглушительный выстрел из обреза перечеркивает все планы. Картечь разносит манекен в щепки, и я вижу, как Толя с глухим рыком хватается за окровавленное плечо. Мужчины не настроены на мирные переговоры.

И тут с улицы сквозь звон осыпающегося стекла раздается грубый бас:

— Идиоты, мать вашу! Надьку мне не заденьте, головой ответите!

Глава 12.

Толя, истекая кровью, в один прыжок оказывается рядом. Он грубо заталкивает меня и визжащую Надю в тесную подсобку, захлопывает дверь и сует мне в дрожащие руки свой массивный мобильный телефон.

— Звоните шефу, мы пока прикроем. Три семерки, четыре девятки, — говорит он и выходит за дверь.

Тяжелая, черная трубка

Щелчок. На том конце провода раздался спокойный, чуть ленивый голос Вольского, сопровождаемый фоновым шумом автомобильного мотора:

— Что, Толь, замучила тебя Верка моя?

«Верка моя»...

Эта мимолетная, собственническая фраза на долю секунды резанула слух, заставив сердце споткнуться, но тут же без остатка растворилась в липком, парализующем ужасе.

— Вячеслав Борисович... Слава... — испуганно, срывающимся шепотом выдохнула я прямо в трубку. — Это Вера.

В этот самый момент снаружи, в торговом зале, раздался новый оглушительный грохот выстрела, сопровождаемый звоном осыпающегося витринного стекла и диким матом.

Рядом со мной Надя и ее молоденькие продавщицы вжались в стеллажи с коробками. Они намертво зажали себе рты ладонями, давясь беззвучными рыданиями, чтобы не выдать нас.

На том конце повисла секундная, мертвая пауза. Ленивая вальяжность из голоса Вольского испарилась мгновенно, сменившись лязгом холодного металла:

— Адрес.

Всего одно короткое слово. Никаких вопросов.

Я на судорожном выдохе продиктовала улицу и номер дома, ожидая услышать в ответ хоть что-то. Да хотя бы банальную, киношную фразу вроде «Держись, я еду» или «Все будет хорошо». Но в трубке раздались лишь короткие, безжалостные гудки. Он просто отключился.

Я тупо уставилась на погасший экран телефона. Надежда на чудесное спасение как-то сразу померкла. А когда за тонкой дверью подсобки внезапно наступила звенящая, тяжелая тишина, я и вовсе перестала верить в хороший исход.

В этой душной темноте, пропахшей страхом, дорогой тканью и солоноватым запахом Толиной крови, мы остались на долгие минуты. А может, и часы — время потеряло всякий смысл.

Я несколько раз порывалась снова набрать номер Вольского, но страх сковывал движения: а вдруг звонок выдаст нас?

Вдруг они еще там, бродят по залу?

Еще вчера я была такой смелой, бросая вызов авторитету в его собственном кабинете.

Сегодня утром я была еще смелее, строя его братков в тренажерном зале. Но сейчас казалось, что вся моя короткая жизнь несется перед глазами. Потому что Вячеслав Вольский, при всей своей опасности, был бизнесменом.

Когда он отжимал компании или решал вопросы, он делал это холодно, расчетливо и, как правило, без единого выстрела.

А этот Золотарев, чьи отморозки разнесли витрину, был просто безумен. Такие, лишенные тормозов и мозгов, — самые страшные.

Но сидеть здесь бесконечно и сходить с ума от неизвестности я больше не могла.

Я осторожно потянулась к ручке двери.

— Вера, не смей! — Надя вцепилась в мой рукав мертвой хваткой, ее глаза расширились от ужаса.

— Я только выгляну. Чуть-чуть. Может, ушли уже все давно, — зашептала я, мягко, но настойчиво отцепляя ее дрожащие пальцы. — Ты сиди тут, ладно?

Я погладила подругу по голове, как маленькую девочку, и, задержав дыхание, приоткрыла дверь.

Торговый зал выглядел как после бомбежки. Распоротые дробью дорогие пиджаки валялись на полу, манекены были разбиты, а весь сверкающий кафель был усыпан толстым слоем стеклянного крошева. Кое-где виднелись темные капли Толиной крови.

Стараясь не наступить на стекло, чтобы не издать ни звука, я на цыпочках пробралась к зияющей дыре, которая еще недавно была окном бутика, и осторожно выглянула наружу.

И замерла.

На улице, прямо у разбитого входа, стоял Вячеслав Борисович. Но он не бежал меня спасать. Он не размахивал автоматом и не клал никого лицом в асфальт. Он стоял, небрежно засунув руки в карманы брюк, и совершенно спокойно общался с каким-то грузным, абсолютно лысым мужчиной. Судя по карикатурному малиновому пиджаку, натянутому на необъятные плечи, и толщине золотой цепи на бычьей шее, это был не кто иной, как сам Золотарев.

Острое, почти детское разочарование осело горьким осадком на дне моей души. Наверное, я подсознательно ждала, что сейчас Слава ворвется сюда как истинный герой боевика, раскидает врагов и вынесет меня на руках из этого кошмара.

А он просто стоял и вел светскую беседу с тем, кто только что раскурочил магазин.

Но эмоции схлынули так же быстро, как и появились.

А чего я хотела?

Будь я на его месте, я поступила бы точно так же. Я бы провела переговоры с врагом, чтобы избежать полномасштабной войны на улицах. В этом и была сила Вольского, которую я так хотела легализовать.

Вдруг, словно физически ощутив, что я подглядываю из темноты разрушенного магазина, босс медленно повернул голову. Его тяжелый, темный взгляд безошибочно нашел меня сквозь разбитое окно.

Он не дрогнул в лице. Протянул руку Золотареву, дождался, пока тот пожмет ее своими сардельками, развернется и тяжело усядется в припаркованный джип.

Только когда машины конкурентов сорвались с места, Вольский направился к дверям бутика.

Он вошел внутрь.

Дорогие туфли зловеще хрустели по битому стеклу.

Слава подошел ко мне вплотную, возвышаясь темной, подавляющей скалой. От него пахло дорогим парфюмом, табаком и какой-то жуткой, сдерживаемой яростью, хотя лицо оставалось бесстрастным.

— Смотрю, без приключений ты не можешь, Владимировна, — спокойно сказал он.

Его ладонь потянулась к моему лицу, а пальцы жестко схватили за подбородок. Он бесцеремонно повернул мое лицо сначала в одну сторону, затем в другую, внимательно осматривая каждую царапину.

— Крови нет.

— Нет, — сухо ответила я и, собрав остатки гордости, решительно отпихнула его руку от своего лица. Не хватало еще, чтобы он решил, будто я нуждаюсь в его жалости.

За моей спиной скрипнула дверь подсобки. Я тут же рванула туда. Помогла девчонкам выйти. Надя в немном шоке смотрела на бардак, потом на Вячеслава и тут же откашлялась и приказала.

— Надо вызвать ремонтников, заменить стекло.

— Этот магазин присмотрел себе Золотарев, — хмуро бросил Вольский. — А еще эту… Надежду.

Надя услышала и замерла с трубкой в руках.

Я похолодела. Внутри поднялась горячая, защитная волна гнева за подругу.

— Она не хочет, — Слава цинично ухмыльнулся, доставая из пачки сигарету.

— А я вот не пойму, почему не хочет? Ее магазин все равно загибается, долги растут. Золотарев нормально ее приоденет, квартиру в центре даст, машину. Может, даже ребенка ей сделает, обеспечит до конца дней. Чего ломаться-то?

— Этот магазин — все, что у нее осталось от родителей! — сдерживая дрожь в голосе, отрезала я. — Он кормил их семью еще с советских времен. Она пять лет в вузе отпахала, ночами зубрила менеджмент, чтобы им управлять! Да, сейчас

— Мы? — Вячеслав прикурил, выпустив плотную струю сизого дыма прямо мне в лицо, и насмешливо прищурился. — Владимировна, ты ничего не перепутала? С каких пор моя контора превратилась в благотворительный фонд для непутевых коммерсанток?

Пришлось переступить через свою гордость и немного поиграть по его правилам.

Я сделала шаг вперед, сокращая дистанцию до того самого «комсомольского» минимума, от которого у меня самой перехватывало дыхание.

Подняла руку и мягко, но уверенно положила ладонь на его мощную, обтянутую серым дорогим сукном грудь. Под пальцами отчетливо ощущалось ровное, сильное биение его сердца.

— Да, мы, Вячеслав Борисович, — тихо, но твердо произнесла я, глядя ему прямо в глаза. — Мы же теперь команда. И подшефный магазин классной мужской одежды нам очень даже пригодится. Посмотрите на Толю и Сережу, — я кивнула на парней, которые топтались у машины. — Посмотрите, какие они шикарные в этих костюмах.

Ну и что, что раны? Они нас защищали, собой закрывали.

— Выглядят как клоуны, — буркнул Слава, однако взгляд его на секунду потеплел, задерживаясь на моей ладони.

Толя и Сережа, услышав слова босса, понуро переглянулись — мол, мы же говорили, Владимировна, что пацаны засмеют.

Я сделала шаг в сторону, буквально закрывая их своей спиной от тяжелого взгляда Вольского, и упрямо посмотрела на своего работодателя:

— Однажды вы сочтете это нормой их внешнего вида, Вячеслав. Потому что теперь они — ваше лицо. Их никогда не воспримут всерьез приличные люди в пиджаках, если они будут разгуливать по городу как шелупонь из спортивной школы-интерната.

Вольский долго молчал, разглядывая меня с какой-то новой, опасной смесью раздражения и глубокого мужского интереса. Наконец он тяжело вздохнул и отмахнулся:

— Ладно, ладно… Хрен с тобой, Владимировна. Оставим магазин в покое, подтянем под себя. Но учти: если Золотарев продолжит свои настойчивые ухаживания, я один ничего сделать не смогу. Война из-за магазина мне не нужна.

— Я не понимаю, с каких пор откровенное насилие и угрозы стали называться ухаживаниями, — процедила я, кривя губы.

— Примерно с каменного века, — Слава вдруг сделал быстрое движение, накрывая своей огромной, горячей ладонью мою руку, которую я, как оказалось, так и продолжала держать на его твердой, очень мускулистой груди. — Когда хватали бабу за волосы — и в пещеру. Я бы, кстати, с удовольствием утащил тебя в свою пещеру…

Глава 13.

Только сейчас до меня дошло, как двусмысленно выглядел мой жест. Вспыхнув до корней волос, я резко одернула руку, пряча ее в карман пальто.

— Думаю, надо просто по-умному поговорить с этим Золотаревым, — поспешно перевела я тему, стараясь вернуть лицу строгое рабочее выражение. — У Нади есть отличный план по развитию и расширению магазина. Но нужны легальные вливания. Вполне вероятно, что Золотарев тоже захочет иметь чистый, легальный бизнес, приносящий стабильный доход без криминального шлейфа.

— Ну, не все вокруг такие продвинутые, как я, Владимировна, — самодовольно хмыкнул Вольский, но сигарету потушил. — Хотя ладно, я поговорю с ним на днях. Он мужик простой — любит хорошую водочку и рыжих девочек.

Он снова смотрит на Надю, которая торопливо собирает рыжие волосы в хвост.

— Отлично. Я найду надежное агентство с рыжими девочками, которые вполне вероятно заменят Надю на время переговоров и обеспечат нужный антураж.

— Тебе очень повезло, девочка, — громко крикнул Слава через мое плечо стоявшей на пороге Наде. Подруга испуганно кивнула, округлив глаза.

Вольский снова перевел взгляд на меня. Наклонился чуть ближе, словно улавливая мой запах.

— Испугалась? — вдруг негромко спросил он.

Я гордо качнула головой выпрямляя спину:

— Нет. Я знала, что вы не оставите в беде свое самое ценное приобретение.

Слава замер. В его темных глазах промелькнуло что-то похожее на искреннее изумление.

— Как ты это делаешь, а? — глухо спросил он.

— Что именно?

— Ничего. Поехали, — он резко сменил тон на привычно-приказной. — Тебе явно тоже нужно переодеться.

— Тебе явно тоже нужно переодеться, — он окинул меня оценивающим взглядом, задерживаясь на порванной ткани. — Помнится, Владимировна, ты обещала сменить свой унылый гардероб на нормальные деловые костюмы. А раз ты умудрилась порвать эти вещи в процессе защиты чужой собственности, то план меняется. Поехали, куплю тебе новые.

Он по-хозяйски потянул меня за локоть в сторону открытой дверцы машины, но я упрямо вбила тяжелые каблуки туфель в растрескавшийся кафель пола.

— Ну точно не сейчас ходить по магазинам, Вячеслав Борисович, когда меня полчаса назад чуть не убили, — фыркнула я, высвобождая руку. — Физический и эмоциональный шок не располагают к примеркам. Мне на сегодня тоже нужен выходной. И горячий суп.

Вольский замер, изогнув бровь. На его лице отразилось такое искреннее недоумение, будто я заговорила на древнекитайском.

— Мне приготовить тебе суп? — в его голосе проскользнули опасные, бархатистые нотки.

— С ума сошли? — я даже отступила на шаг, представив сурового авторитета Вольского у плиты с половником. — Мама мне приготовит. Она шикарно делает финскую уху.

— Никогда не пробовал финскую уху, — признался Слава, и в его глазах вдруг мелькнул чисто мальчишеский интерес. Похоже, кулинарные изыски питерских ресторанов и стряпня Арылхана не включали в себя такие домашние изыски. — Это вкусно?

— Очень, — не удержалась я от слабой улыбки, вспоминая мамин фирменный рецепт. — Сливки, свежая форель, картофель... И всё это под толстым слоем расплавленного сливочного сыра, с укропом. Это как раз то, что мне сейчас нужно, чтобы прийти в себя.

— Понял тебя, поехали, — Слава не стал спорить, что меня даже удивило.

Он по-джентльменски придержал дверцу, усаживая меня в салон «Волги», а затем легко запрыгнул следом. На заднем сиденье сразу стало тесно от его массивной фигуры и густого запаха дорогого табака и парфюма. Его верный водитель Павел, без лишних слов поймав взгляд шефа в зеркале заднего вида, плавно тронул машину с места и повез нас по нужной дороге в сторону моей квартиры.

Я удивленно покосилась на Вольского.

— Я так понимаю, мой адрес вы уже знаете?

— Я даже группу крови твою знаю, Владимировна, — самодовольно хмыкнул он, лениво откинувшись на кожаную спинку сиденья. — На всякий случай. Мало ли, куда ты еще вляпаешься со своим неуемным чувством справедливости. Хотя вот с размером груди

Я вспыхнула и сильнее запахнула полы пиджака, прячась от его жадного, сканирующего взгляда.

— У вас что, других дел нет, кроме как меня сопровождать? Вы же занятой человек, криминальный лидер, — я постаралась вложить в слово «лидер» побольше иронии.

— Ну так я сегодня, можно сказать, бесплатно целый магазин получил, — Слава довольно растянул губы в улыбке. — Считай, программа-минимум на сегодня выполнена, можно и расслабиться.

— Боже... — я устало прижала ладонь ко лбу, чувствуя, как начинает гудеть голова после пережитого стресса.

— Можно просто Слава, — тихо, но весомо уронил он, и от этой внезапной простоты у меня по спине пробежал странный холодок.

Машина мягко затормозила у старой пятиэтажки.

— Вот этот подъезд, Паш. Спасибо, — быстро проговорила я, уже открывая дверцу и надеясь наконец оказаться в безопасности дома.

Но стоило мне ступить на асфальт, как с другой стороны хлопнула тяжелая дверь. Вячеслав Борисович уверенно вышел вслед за мной, поправляя полы своего серого пальто.

— Я дойду сама, Вячеслав Борисович, — строго повернулась я к нему, преграждая путь к облупленной двери подъезда. — Спасибо, что довезли. На этом ваша спасательная миссия окончена.

— Ты, кстати, знаешь, что моего коммерческого директора сегодня чуть не убили? — Слава сделал шаг вперед, бесцеремонно нарушая мою дистанцию.

— Я в полном расстройстве от этой новости. Стресс у меня. И мне срочно нужен горячий суп для восстановления душевного равновесия. Думаешь, у твоей матери хватит супа и на меня?

Я опешила от такой наглости.

— Это не смешно. Моя мама — пожилой человек, интеллигентная женщина. Она не привыкла к визитам... таких мужчин.

— Да кто смеется? Я абсолютно серьезно, — Вольский подтолкнул меня ладонью в спину, заставляя открыть дверь подъезда.

— Давай, давай, заходи. А то вон уже соседи из окон выглядывают. Наверное, думают, за какие такие заслуги этой заучке в очках такой красавец достался?

Я тут же резко обернулась, всматриваясь в темные стекла окон первого и второго этажей, но не увидела никого из соседей. Да и кто будет выглядывать в обед? Все нормальные люди сейчас на работе.

Заметив мою реакцию, Слава оглушительно, раскатисто расхохотался, отчего в тесном пространстве подъезда пошло эхо.

— Повелась! Ты слишком доверчивая, Владимировна. Пропадешь без меня в этом суровом мире. Пошли уже, как раз время обеда, а у меня от твоих рассказов про форель в сливках уже в животе урчит.

****

Не забывайте комментировать и ставить лайки, если книга вам нравится))

Глава 14. Слава

Мы вошли в подъезд, поднялись на её этаж. Стоило двери квартиры открыться, как мы буквально ввалились внутрь. Коридорчик оказался настолько крошечным, маленьким, что я со своими габаритами сразу занял всё пространство. Вера начала шептаться, злиться, толкать меня локтями обратно к порогу, пытаясь выставить за дверь.

— Вячеслав Борисович, уходите! — шипела она, упираясь ладошками в мою грудь.

Куда там. Я только шире улыбнулся, глядя поверх её тугого пучка волос на показавшуюся из кухни женщину в фартуке.

— Здравствуй, мама, — громко и отчетливо выдал я.

Владимировна аж замерла, обмякнув под моими руками.

Её мать, Зинаида Петровна, застыла у кухонной двери не жива не мертва, судорожно сжимая в руках полотенце. Зато из комнаты послышался отчетливый стук трости.

На шум по-хозяйски прихромал её отец. Старый шахтер окинул меня коротким, тяжелым взглядом, оценил вид, мои плечи, испуг жены и вдруг негромко усмехнулся.

— Зин, ты что, не видишь? Шутит он, — спокойно пробасил батя.

Он переложил трость в левую руку и уверенно шагнул ко мне, протягивая широкую, мозолистую ладонь.

— Добрый день.

— Добрый, как вы после вчерашнего? — я шагнул навстречу и крепко пожал его руку.

— Мне главное, чтобы дочь в порядке была.

— За это я головой отвечаю.

Хватка у старика оказалась на удивление жесткой, рабочей — сразу видно, всю жизнь в шахтах уголек рубил, а не бумажки в кабинетах перебирал.

— Ясно, смешно, — наконец выдохнула мать, отмирая после нашей немой пантомимы, но тут же её взгляд переметнулся на дочь. — Вера, ты почему в таком виде? Что произошло?

— Я тут ни при чем, — я сразу выставил руки ладонями вперед, делая самое честное лицо. — Она просто неправильный магазин одежды выбрала.

— Я была у Нади, когда на её магазин наехали, — хмуро буркнула Вера, оправдываясь перед родителями.

— Боже, что в мире творится. И когда это только кончится... — покачала говорой Зинаида Петровна.

— Так я Веру и нанял для этого, — я вальяжно прислонился плечом к косяку. — Судя по её настрою, она планирует вообще всю страну перекроить, навести порядок.

— Это не смешно, — Владимировна зыркнула на меня так, будто хотела укусить.

— Да кто смеется, я даже готов помочь, — я хитро прищурился, напоминая ей утренний разговор. — Ты вроде говорила, что хочешь стать пресс-атташе президента. А я сгожусь на такую роль? Потяну?

Вера не выдержала, на её губах промелькнула язвительная усмешка. — Пресс-атташе?

— Президента.

— Ну может, лет через двадцать, при кропотливой и очень честной работе.

— Ну вот, мама, время у нас есть, — я подмигнул тёще. — А уха-то будет?

Мать Веры окончательно растерялась, переводя взгляд с меня на дочь.

— Уха? Откуда вы знаете про уху?

— Так дочка ваша так её разрекламировала, что я теперь как голодный кот — иду чисто на запах рыбы.

Пожилой шахтер снова хмыкнул, явно одобряя мою наглость, а мать вздохнула, сдаваясь:

— Ну что ж... проходите за стол, только руки помойте. Вера, а ты марш к себе в комнату, переоденься немедленно!

— Мам, я... — Владимировна попыталась было вставить слово, густо залившись краской и еще сильнее запахивая полы моего пиджака, но Зинаида Петровна строго пригрозила ей половником.

— Никаких «мам»! Живо переодеваться. А вы, Вячеслав... Борисович, кажется? Проходите, ванная прямо по коридору и направо. Вера полотенце чистое вынесет.

— Конечно, спасибо, — я уважительно кивнул хозяйке дома, внутренне забавляясь тому, как лихо эта хрупкая женщина строит моего грозного коммерческого директора.

Я прошел в указанном направлении и толкнул дверь.

Ванная комната оказалась узкой, темной, со старым кафелем и крошечным зеркалом

Я снял пиджак, аккуратно повесил его на крючок за дверью, закатал рукава рубашки и открыл кран, раздумывая о том, в какую забавную глушь меня занесло.

Дверь за спиной тихо скрипнула. Я обернулся.

В ванную скользнула Вера.

Она уже успела скинуть разорванные шмотки и наспех переоделась в простую домашнюю трикотажную кофту и юбку до колена. Все это надо признать, облегало ее аккуратную фигуру ничуть не хуже строгой офисной одежды. В руках она держала пушистое махровое полотенце.

Стоило ей закрыть за собой дверь, отрезая нас от родителей, как вся ее покорность мгновенно испарилась. Владимировна резко развернулась и сердито пихнула меня кулаком в бок.

— Что вы устроили?! — яростно, но приглушенно зашептала она, наступая на меня. — Хотите, чтобы у мамы инфаркт случился?!

Я перехватил её запястье, плавно прижимая девчонку животом к раковине.

В этой тесноте я слишком остро чувствовал её близость, тепло её тела и этот чертов запах малины.

Наклонился к самому её уху, обжигая дыханием.

— Инфаркт у неё случится, если ты будешь так меня пихать, Владимировна. Потому что я мужчина горячий, могу ведь не сдержаться и пихнуть кое-что тебе в ответ.

Она вспыхнула так, что, по-моему, покраснели даже уши.

— Фу, Вячеслав! Какая пошлость! Отпустите…

— Да я про язык в рот, заучка. А ты о чём подумала? — я сыто, довольно оскалился, глядя на её пухлые, поджатые губы.

— Тоже не лучший вариант, — отрезала она, пытаясь смотреть строго, но дыхание у неё уже сбилось. — Зачем вообще целоваться с языком? Это негигиенично и глупо.

Я даже застыл на миг.

Серьезно?

Я уставился на её отражение в крошечном, запотевшем зеркале над раковиной. Она это сейчас серьезно сморозила или цену себе набивает?

В её глазах не было кокетства — только чистая, упрямая уверенность девчонки, которая, кажись, книг прочитала больше, чем я целовался в этой жизни.

— Дай мне только шанс тебе показать... — тихо, на самой грани слышимости протянул я, глядя в её отражение, — насколько это может быть приятно.

— Я пас. Полотенце сбоку, — Вера резко вырвала руку, крутанулась на каблуках и убралась из ванной, громко хлопнув дверью.

Я остался один в этой крошечной комнатушке. Стоял, тупо уставившись на закрытую дверь, а внутри всё просто полыхало. Мать твою... До меня только сейчас дошло.

Наша строгая Владимировна, коммерческий директор, которая строит моих амбалов и заставляет меня менять малиновые пиджаки на серую классику — она ведь реально еще не целованная как следует. Чистая девка.

От одной этой мысли дурная кровь так мощно прилила к паху, что джинсы мгновенно стали тесны.

Я чертыхнулся, закрыл глаза и крутанул кран, подставляя руки под ледяную воду. Пришлось постоять так пару минут, тупо дыша в потолок и сжимая кулаки — пугать её родителей раньше времени и выходить к столу с явным стояком точно не входило в мои планы.

Придется терпеть.

Но, блядь, как же сильно мне захотелось её переупрямить.

Кое-как утихомирив пах ледяной водой, я вытер руки, накинул пиджак на плечо и вышел из ванной. Из кухни уже тянуло чертовски аппетитным запахом горячей рыбы и укропа, но вместо того, чтобы послушно топать на зов желудка, я повернул в противоположную сторону по коридору.

Любопытство пересилило.

Я толкнул незапертую дверь и попал, судя по всему, в комнату Веры.

Крошечная, как и всё в этой квартире, буквально до потолка забитая книгами, какими-то заумными учебниками и кучей газетных вырезок на стенах — то ли логистика, то ли политика.

На узкой односпальной кровати валялся ворох порванных в бутике вещей, которые она только что с себя скинула. А на полу... На полу в спешке было брошено ее нижнее белье.

Простые такие, хлопковые белые трусики в горошек. Я воровато оглянулся на пустой коридор, наклонился и сцапал их.

Скомкал в широкий кулак. Как пацан малолетний, ей-богу, аж самому смешно стало.

Но внутренний собственник довольно зарычал, когда я хладнокровно сунул этот мягкий трофей поглубже в карман брюк.

— Вячеслав, вы тут? — в комнату испуганной птицей влетела Вера.

Заметив меня посреди своего девичьего царства, она резко остановилась, переводя взгляд с меня на пустую кровать. На ней уже была эта ее домашняя кофта, а волосы она растрепала еще сильнее.

— Я не разрешала вам сюда заходить! Это моя личная комната. Всё-таки интимное место!

— Тебе напомнить, Владимировна, как ты сегодня утром ворвалась в моё интимное место? — я нагло усмехнулся, шагнув к окну и лениво тронув пальцем висящую на полке гирлянду ручной работы из каких-то бумажных фонариков.

И именно в этот момент дверь за ее спиной открылась шире. На пороге выросла Зинаида Петровна. Судя по тому, как мгновенно побелело лицо женщины, мою последнюю фразу про «интимное место» она услышала четко, во всех красках и подробностях.

Вера тоже это поняла.

Обернувшись к матери, она затараторила на одной ноте, отчаянно пытаясь оправдаться:

— Мам! Чтобы разбудить этого соню на работу, мне просто пришлось ворваться в его спальню! К нему... где он спал со своей девушкой! Стеллой!

Получилось, честно говоря, еще хуже. Зинаида Петровна только тяжелее вздохнула, явно дорисовывая в голове шведскую семью с криминальным уклоном.

— Пойдемте обедать, я уже накрыла, — сухо выговорила теща и, резко повернувшись, ушла в сторону кухни.

Вера медленно повернула ко мне голову.

Глаза за стеклами очков округлились, полыхнув такой яростью, будто она прямо сейчас собиралась зарезать меня этой кухонной тростью отца. Ну смешно, ей-богу.

Святая невинность.

Когда она, шумно дыша от злости, развернулась и гордо двинулась впереди меня по узкому коридору, я не удержался.

Шагнул следом и коротко, веско щипнул ее за обтянутый трикотажем, мягкий попец.

Владимировна аж подпрыгнула. Развернулась на месте и с размаху шлепнула меня по руке:

— Вольский! — бешено прошипела она одними губами.

Я только подмигнул ей, и через секунду мы один за другим чинно зашли на кухню, мгновенно нацепив маски совершенно взрослых, приличных коллег, обсуждающих исключительно квартальные отчеты.

Глава 15. Вера

За столом, рассчитанным максимум на троих, нам пришлось буквально втискиваться. Отец сел у окна, Слава вальяжно развалился на табурете посредине, заняв добрую половину пространства своими широченными плечами.

В этот момент входная дверь в квартиру снова хлопнула, и в коридоре послышалась какая-то возня.

—

В проёме кухни появился Антон — мой младший брат. Ему уже стукнуло двадцать, но в голове по-прежнему гулял ветер. Обычно этот вечно весёлый оболтус не затыкался ни на минуту, обожая подкалывать меня по любому поводу, но сейчас он замер на пороге как вкопанный. Его взгляд наткнулся на Вольского. На секунду Антоха побледнел, глаза закруглились, а губы беззвучно шевельнулись. Он явно узнал лицо, которое в Питере знали многие, кто хоть раз сталкивался с ночной жизнью или «крышами» на Лиговском.

Слава медленно перевёл на него взгляд своих тёмных, опасных глаз. Ни один мускул не дрогнул на лице моего босса, словно он его и не знает. Словно или не знает?

Брат сглотнул. Куда только делась его привычная прыть — Антошка молча, боком прошёл к единственному свободному углу у раковины, уставившись в свою тарелку и не поднимая глаз.

Я внимательно следила за этой немой сценой.

Внутри зашевелилось нехорощее предчувствие.

— Антон, познакомься, это мой начальник, Вячеслав Борисович. Это мой брат, Антон.

— Очень рад встрече.

Мама тем временем решительно опустила половник в кастрюлю, вытерла руки о фартук и, сев напротив Славы, посмотрела на него в упор. Прямо, по-матерински, без тени страха.

— Значит, вы бандит, Вячеслав? — выдала она без обиняков, заставив Антона в углу вздрогнуть.

Слава даже не поморщился. Наоборот, на его губах заиграла привычная, чуть циничная ухмылка. Он поудобнее перехватил ложку.

— Кто-то должен нести эту нелёгкую ношу в наше время, Зинаида Петровна. Время такое. Суровое.

Мама нахмурилась, поджимая губы:

— А разве не лучше тогда нести ношу милицейского? Защищать закон, порядок?

— Так они все куплены, — хладнокровно, будто говорил о погоде, отрезал Вольский. — Я лучше буду сам покупать, чем продаваться. Кстати... — он зачерпнул ложкой уху, отправил её в рот и блаженно зажмурился. — Суп просто божественный! Рецептик не дадите? Я обязательно дам его своему повару. Вера, кстати, с ним сегодня познакомилась. Он у меня из Якутска.

Я мысленно всплеснула руками.«Как ловко! Как чертовски профессионально он съехал со скользкой темы криминала на кулинарию!»

— Правда? — искренне удивился отец, отвлекаясь от тяжёлых дум. — А откуда именно из Якутска?

— Ну, судя по горделивому отпечатку на лице, он пас оленей где-то в ауле, — со смешком фыркнула я, — а потом приехал в Москву, где Вячеслав чисто случайно спас ему жизнь.

— Да какую жизнь? - усмехается босс. - Его просто лишили бы пары пальцев за долги.

Мама охнула, выронив салфетку.

— Господи... А вы, Слава, часто лишаете людей пальцев?

— Ну что за варварство. Нет, конечно, — Слава изобразил на лице крайнюю степень оскорблённого благородства. — Я гораздо более милосерден.

— И каким же образом? — подозрительно прищурился папа.

— Я отправляю людей на рудники. Отрабатывать их долг.

Я чуть ухой не поперхнулась. Посмотрела на него, округлив глаза:

— Вы шутите?!

— А лучше, если бы я их в лесу закапывал? — Вольский выдал это с такой обезоруживающей ухмылкой, что у Антона в углу окончательно перехватило дыхание.

— Нет, но это же рабство! Самое настоящее средневековое рабство! — зашипела я, подавшись вперёд.

— Это отработка, Владимировна. Причём проезд за мой счёт, — парировал этот невыносимый человек, абсолютно довольный произведённым эффектом. — А потом они свободны, да ещё и с новым полезным навыком. Скажи, я гений? Владимир, как считаете?

Папа, у которого в тарелке как раз исчезал третий кусок рыбы, внезапно замер. Он тяжело сглотнул, перевёл взгляд со своего грозного шефа на мою маму и басом выдал:

— Ну... всё лучше, чем смерть. На рудниках хоть кормят.

— Боже мой, давайте закроем эту ужасную тему! — взмолилась мама, хватаясь за сердце, а потом с надеждой посмотрела на меня. — Вера, дочка, как ты вообще собираешься сделать из него человека?

— А сейчас я кто? — Слава мгновенно насупился, его тёмные глаза нехорошо блеснули от уязвлённого эго.

Чувствуя, что обстановка накаляется, я со всей силы вытянула ногу под столом и веско, ощутимо пнула его пальцами ног по голени. Слава аж поперхнулся, бросив на меня свирепый взгляд, но промолчал.

— Не буду вдаваться в подробности, но планы Наполеоновские.

Мама печально покачала головой:

— Не знаю, Верочка... Мне кажется, задача невыполнима. Костюм, даже самый дорогой, овечий, никогда не скроет волка.

— А этого и не нужно, мам, — твёрдо ответила я, глядя на Вольского. — Его должны уважать в бизнесе, а в нашей стране сейчас без страха это невозможно.

Слава, услышав это, вдруг довольно хмыкнул. Он подался вперёд, бесцеремонно пихнул меня локтем в бок и громко, на всю кухню сдал меня с потрохами:

— Ага! А мне наедине другое говорила! Про честный бизнес, про законность... А сама, глядите, базу выдаёт!

Мне оставалось только мученически закатить глаза к потолку, молясь, чтобы этот обед поскорее закончился.

— Кстати, — Слава вдруг резко посерьёзнел, и его голос прибрёл те самые властные, хозяйские нотки. Он повернулся к отцу. — Я сегодня переговорил с одним человеком. Главврач областной центральной больницы Анисимов. Лучший специалист по суставам в регионе. Он готов завтра принять вас лично, Владимир Николаевич. С утра.

На кухне повисла звенящая тишина. Отец замер, так и не донеся последнюю ложку с ухой до рта. Он медленно опустил её в тарелку и потрясённо посмотрел на меня. Я сама сидела с открытым ртом — Вольский мне об этом не сказал ни единого слова! Сам всё устроил, за моей спиной, пока я переодевалась в комнате и злилась.

— Я готов, — коротко, по-мужски ответил отец, и в его старых глазах впервые за долгое время промелькнула слабая надежда.

— Отлично, — Слава бодро поднялся из-за стола, мгновенно заполнив собой всю нашу крошечную кухню. — Тогда мои ребята завтра вас ровно в девять ноль-ноль заберут прямо от подъезда, чтобы вы больше не портили своё здоровье за вашей колымагой.

— Слава, мне очень интересно, а ваши родители в курсе, чем вы занимаетесь?

— Мама думаю давно забыла о моем существовании, ну а папа рад получать приличный откат, сидя в своем Улан – Удэ, - ясно, что тема родителей его не слишком радует, иначе чего он так быстро засобирался. - Отличный был ужин, Зинаида

Я раздражённо отодвинула стул. Этот его командный, не терпящий возражений тон просто безумно раздражал! Но спорить при родителях я не стала.

Я пошла вслед по коридору, краем глаза снова заметив, как буквально скукожился и вжался в стену Антошка, провожая Вольского испуганным взглядом.

Мы вышли на лестничную площадку. Сумрак старого подъезда встретил нас прохладой. Слава остановился у перил, накинул пиджак на плечи и обернулся ко мне. Его взгляд снова стал тягучим, внимательным, сканирующим меня сверху вниз. Карман его брюк подозрительно топорщился, но я тогда и представить не могла, какой позорный девичий «трофей» прямо сейчас лежит в его кулаке.

— Ну что, Владимировна, можно сказать уже породнились.

Глава 16. Вера

Когда за Вольским наконец закрылась входная дверь, в квартире повисла такая оглушительная тишина, что было слышно, как на кухне тикают старые настенные часы.

Напряжение, которое этот человек принес с собой, никуда не исчезло — оно просто осело на стенах, смешавшись с запахом его дорогого парфюма и табачного дыма, который Вячеслав умудрился оставить после себя.

Я вернулась на кухню.

Мама уже стояла у раковины, по локти в мыльной пене, ожесточенно терла тарелку, словно пыталась смыть сам факт присутствия криминального авторитета в нашем доме.

— Давай помогу, мам, — тихо сказала я, взяв кухонное полотенце.

Мама молча протянула мне вымытую тарелку. Её губы были плотно сжаты, а на лбу прорезалась глубокая складка. Несколько минут мы работали в полном молчании, только вода шумела из крана. Наконец, она выключила воду, вытерла руки о фартук и повернулась ко мне. Её взгляд был полон неприкрытой тревоги и тяжелой, материнской тоски.

— Вера, тебе нужно уволиться. Немедленно, — твердо, но тихо, чтобы не услышал отец в соседней комнате, произнесла она. — Ты должна уйти от него, пока не поздно.

Я замерла с полотенцем в руках.

— Мам, ну что началось... Мы же только что всё обсудили за столом. Я легализую его бизнес, он не будет больше бандитом.

— Он не перестанет быть бандитом только потому что получит официальный статус бизнесмена! — в её голосе прорезались панические нотки. — Вера, я же не слепая. Я женщина, я твоя мать. Я вижу, как он на тебя смотрит. Это не просто интерес начальника к толковому работнику. Это нездоровый интерес, страшный! Такой мужчина, как этот Вольский, привык брать всё, что хочет. И это твое «перевоспитание»... Господи, да он сожрет тебя и не поморщится! Ничего хорошего этот его интерес тебе не принесет, помяни мое слово. Ты для него просто... игрушка. Экзотика.

— Мам, ты слышала его? — я попыталась вернуть голосу железную уверенность, хотя внутри от её слов неприятно екнуло. — Он поможет папе. Он уже договорился с Анисимовым! Ты же знаешь, к этому профессору очереди на три года вперед, а папа едва ходит. Слава сделает так, что отца прооперируют.

— Это того не стоит, — отрезала мама, качая головой, и в её глазах блеснули слезы. — Жизнь и здоровье отца не стоят твоей поломанной судьбы. Если этот бандит потребует плату... какую плату он с тебя возьмет, Вера?!

— Зина, хватит, — в дверях кухни появился отец. Он опирался на свою трость, но выглядел непривычно собранным и строгим.

Мама всплеснула руками, оборачиваясь к нему:

— А что «хватит», Володя?! Что «хватит»?! Ты же сам всё видел! Видел, какими глазами он на неё зыркает? Как он ухмыляется? Он же хозяин жизни, у него на лбу написано: «всё куплено».

— Не важно, чего хочет он, — веско перебил её отец, пристукнув тростью по линолеуму. Маркёр шахтерского характера — когда папа говорил таким тоном, спорить с ним бывало бесполезно. — Важно, чтобы Вера сама всё понимала. Чтобы держала ухо востро и работала, а не стала его очередной победой. Доверяй нашей дочери. Она у нас умная, дурой никогда не была. Институт с красным дипломом окончила не для того, чтобы под бандитов ложиться.

Мама еще раз посмотрела на меня — долго, всматриваясь в самое лицо, будто искала признаки того, что я уже изменилась. Потом тяжело вздохнула и обреченно покачала головой.

— Он погубит тебя, Вера. Помяни мое слово.

— Я даже отвечать на это не буду, — глухо бросила я. Внутри всё закипало от смеси обиды, раздражения и глухого страха, который я так старательно гнала от себя.

Бросив мокрое полотенце на стол, я круто развернулась и быстрыми шагами пошла по коридору в нашу с Антоном комнату.

Мне нужно было перевести дух, но стоило мне переступить порог, как весь мой праведный гнев перенаправился на другую цель.

Антон обнаружился на своей кровати.

Мой двадцатилетний братец, который обычно вел себя как хозяин района, сейчас буквально забился под одеяло с головой, симулируя глубокий сон.

Злая и взвинченная после тяжелого разговора с матерью, я подошла к кровати и одним резким движением сдернула с него одеяло.

— А ну подъём! — рявкнула я.

Антон зажмурился, скорчил недовольную мину и попытался отнять одеяло:

— Вера, отвали, а? Я сплю. Устал я.

— Не заговаривай мне зубы! — я нависла над ним, уперев руки в бока. — Откуда ты знаешь Вячеслава?

Брат приоткрыл один глаз, состроив максимально тупое выражение лица:

— Какого Вячеслава? Я вообще первый раз его вижу. Начальник твой... суровый дядька.

— Антон! — я прикрикнула так, что он невольно втянул голову в плечи. — Хватит из меня дуру делать! Ты на кухне побледнел так, будто перед тобой сам дьявол сел. У тебя поджимки тряслись! Говори быстро: у тебя проблемы? Ты ему денег должен?!

— Ничего я ему не должен! Что ты пристала?! — взорвался Антон, резко садясь на кровати и взъерошивая свои и без того растрепанные волосы.

— Тогда откуда ты его знаешь?! Отвечай!

Антон зыркнул в сторону закрытой двери, прислушался, не идет ли мама, а потом шумно, со свистом выдохнул. Весь его напускной бравурный вид моментально испарился.

— Его лично я не знаю, — нехотя, едва слышно буркнул брат, уставившись в пол. — Но я на него работаю.

У меня внутри всё просто оборвалось. Земля поплыла под ногами.

— В смысле... работаешь? — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Что ты делаешь, Антон? Что-то запрещенное? Тебя

— Да сигаретами я торгую! — в сердцах крикнул он, но тут же испуганно зажал себе рот ладонью и зашептал: — Палеными сигаретами у метро. Нам товар со складов Лиговского привозят. А склады под Вольским стоят, понимаешь?

— И всё? — я прищурилась, внимательно вглядываясь в его лицо, выискивая признаки лжи. — Врешь мне? Наркотики? Оружие?

— Да не вру я, Верка! Вот тебе крест, только сигареты и шмотки американские иногда! Просто... я никогда в жизни даже близко не разговаривал с ним. Ну где я — шестерка на точке, а где Вольский? А тут я прихожу домой — и этот самый Вольский сидит за моим столом, в нашей обшарпанной квартире, жрет мамину уху! Вот я и офигел. У меня чуть сердце через задницу не выскочило. Он ведь даже не знает меня. Для него я просто пустое место.

Я перевела дыхание.

Сигареты — это, конечно, тоже незаконно и плохо, но хотя бы не мокрое дело и не наркота. Чуть отпустило. Но тут же в моей голове включился режим старшей сестры.

— Погоди... А время? Ты когда этой своей торговлей занимаешься? Ты что, техникум пропускаешь?

Антон замялся, отводя взгляд в угол комнаты:

— Ну... иногда. Пару раз в неделю всего. Зато бабки платят нормальные, Вер, ну чего ты?

Я в ярости замахнулась на него, но в последний момент остановилась, просто показав ему увесистый, плотно сжатый кулак перед самым его носом.

— Значит так, торговец лиговский, — процедила я сквозь зубы. — Работай, но только во внеучебное время. Понял меня? Если я узнаю, что ты из-за своих сигарет завалишь сессию или пропустишь хоть одну важную пару — я лично сделаю один звонок. И тебя уволят. Без выходного пособия.

Антон скептически хмыкнул, попытавшись вернуть прежнюю наглость:

— Ой, испугал меня коммерческий директор... Ты не сделаешь этого.

Я наклонилась к нему почти вплотную, заставив его вжаться спиной в стену, и посмотрела на него самым своим жестким, ледяным взглядом, который отрепетировала перед зеркалом для работы с бандитами.

— Сделаю, Антоша. Сделаю, даже не сомневайся. Слава меня слушает.

— Уже Слава? Влюбилась в него?

— Глупости не говори. Я никогда не свяжу свою жизнь с бандитом.

— Так ты же хочешь его честным сделать, нет?

— Все, иди уроки делай, болтаешь много.

Он только усмехнулся, но все же сел за учебники, а я пошла в ванную, где еще недавно ко мне так близко стоял Вячеслав.

— Я не влюбилась. Не влюбилась…. – шепчу своему покрасневшему отражению. А если даже влюблюсь, то справлюсь с этим, потому что я выше чувств и эмоций, потому что ничего серьезнее пары ночей меня с ним не ждет.

* * *

Глава 17.

Неделя пролетела как один бесконечный, выматывающий день. Всё это время я буквально жила в полумраке старой кладовой, заваленной пыльными папками, старыми гроссбухами и хаотичными записями прежних бухгалтеров. На коленях уже синяки проступили — большую часть времени мне приходилось проводить на корточках, перебирая, сортируя и раскладывая документы по нескольким плотным картонным коробкам.

Я как раз заклеивала скотчем очередную коробку, когда тяжелая дверь кладовой со скрипом приоткрылась. В проеме показался Вольский.

Без пиджака, в белоснежной рубашке с небрежно закатанными рукавами, он выглядел непривычно по-домашнему, если, конечно, такое слово вообще применимо к человеку его калибра.

Он обвел взглядом опустевшие стеллажи и удивленно вскинул брови:

— Ого. Куда всё делось?

Я устало поднялась, вытирая тыльной стороной ладони лоб, и едва сдержала стон — спина затекла немилосердно.

— Всё уже в офисе, который мы купили, — ответила я, кивая на оставшиеся три коробки у моих ног. — Тут недалеко, пара кварталов. Там сейчас как раз заканчивают расстановку мебели, так что скоро сможете приехать, обустроиться. Думаю, вам понравится.

Слава хмыкнул, шагнул внутрь и, оперевшись плечом о косяк, внимательно посмотрел на меня.

— Понятно. Ладно, Владимировна, хорош тут пыль глотать. Пошли обедать, я голодный как волк.

При упоминании еды мой собственный желудок отозвался противным, болезненным спазмом.

От постоянного стресса и сухомятки он за эту неделю иссохся и теперь глухо ныл. Но мысль о том, чтобы прерваться сейчас, когда остался последний рывок, казалась кощунственной.

— Спасибо, Вячеслав, но я откажусь, — я качнула головой, подхватывая одну из коробок. — Нужно закончить.

В коридоре послышались тяжелые шаги, и мимо двери как раз проходил Толя — один из верных громил Славы.

Я окликнула его:

— Толя! Возьми, пожалуйста, эту коробку. Это мы тоже несем в новый офис.

Анатолий молча, без лишних вопросов забрал у меня груз и двинулся к выходу. Я повернулась к Вольскому, решив, что раз уж он здесь, нужно сразу ковать железо, пока горячо.

— Вячеслав, нам сегодня нужно вместе обсудить работу ваших ребят, — серьезно начала я, глядя ему прямо в глаза. — Я изучила отчеты. Мне кажется, каждый месяц собирать дань с коммерсантов в мешках и конвертах — это, мягко говоря, не очень профессионально. И крайне рискованно. Нужно постепенно переходить на официальные договора и проценты от прибыли за консультационные или охранные услуги. В связи с этим у меня вопрос: у вас есть юрист?

Слава опешил на секунду, а потом на его губах заиграла привычная циничная ухмылка.

— А ты кто?

— Я — коммерческий директор, — с расстановкой произнесла я, не поддаваясь на его подначку. — Моя задача — выстраивать стратегию и считать деньги. А нам нужен профессиональный юрист. Человек, который грамотно составит и заверит все бумаги, а потом, если потребуется, пойдет с нами в суд защищать наши интересы.

Вольский нахмурился, обдумывая мои слова.

— Адвокат есть. Сойдет?

— Который с вами тогда был? В машине? — уточнила я, вспомнив холеного мужчину в дорогом пальто.

— Ну да. Матвеич. Своих из любых передряг вытаскивает.

— Нет, не сойдет, — отрезала я, качая головой. — Мне кажется, нам надо найти еще кого-то. Кого-то со стороны. Того, кто не будет воспринимать вас как криминального авторитета и заглядывать в рот, а станет работать строго по букве закона.

Слава недовольно прищурился, в его темных глазах полыхнуло опасное раздражение: — Ну и нахрена мне такой нужен в конторе? Который меня не уважает?

— Я это к тому, — терпеливо, как ребенку, принялась объяснять я, — что нам нужны кристально чистые

— Вот, у меня здесь список ведущих контор Питера. Проверьте, пожалуйста. Может, с кем-то вы уже имели дела, или какая-то из них является липой.

Слава нехотя взял листок, пробежал глазами по строчкам и спрятал его в карман брюк.

— Ладно, я понял. Посмотрю. Но это потом. Сегодня вечером мы идем к Золотареву в его ресторан.

Я невольно напряглась:

— Уже?

Глава 18.

— Неделя прошла, Вера, — Слава резко посерьезнел, его голос приобрел те самые жесткие, хозяйские нотки. — У него тоже есть лимит терпения. Деньги любят тишину и скорость, а твоя Надя на контакт вообще не идет. Динамо крутит.

— Он ей просто не нравится, — тихо вздохнула я, чувствуя вину перед подругой, которую фактически втянула в эту авантюру.

— Так она еще не пробовала, — вдруг глухо произнес Вольский. Он сделал стремительный, бесшумный шаг ко мне, мгновенно сокращая расстояние между нами до непозволительного минимума. Я оказалась прижата спиной к стеллажу. — Ты, кстати, тоже...

От него повело жаром, тонким ароматом дорогого парфюма и чистой, первобытной угрозой.

Он смотрел на меня сверху вниз своим тягучим, сканирующим взглядом, от которого по коже побежали мурашки.

— Почти всю неделю тебя не видел, — негромко, чуть хрипло продолжил он, наклоняясь к моему лицу. — Зарылась там в своих бумажках, носа не кажешь. Я даже соскучился, Владимировна.

Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле. Внутри испуганной птицей забилась мысль: «Мама была права. Этот его нездоровый интерес... он не отступится». Но показывать ему свой страх было нельзя.

Если я сейчас дам слабину, Слава сожрет меня, как и говорила мать. Станет хозяином не только бизнеса, но и меня самой.

Я заставила себя расправить плечи и посмотрела ему прямо в глаза — холодно, отстраненно, включив «режим директора» на полную мощность.

— Думаю, Стелле будет очень неприятно слышать, что вы соскучились по ком-то еще, кроме нее, — ровным, ледяным тоном произнесла я.

Слава поморщился, будто у него внезапно заныл зуб, и слегка отстранился: — Да причем тут вообще Стелла?

— При том, Вячеслав, — я сделала шаг в сторону, выскальзывая из-за его широких плеч, и повернулась к нему спиной, делая вид, что поправляю оставшиеся папки. — Ваши намеки очень навредят нашей совместной работе. Вы же не хотите, чтобы вместо того, чтобы думать, как защитить и приумножить ваш капитал, я ломала голову над тем, какое платье мне надеть, чтобы понравиться своему боссу?

Я замерла, ожидая вспышки гнева. Бандиты не любят, когда им указывают на место. Но за спиной воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Вольский молчал. Я украдкой обернулась и увидела, что он реально задумался. На его лице отражалась тяжелая, непривычная умственная работа — он взвешивал мои слова на своих внутренних, бандитских весах.

— Ну и задачку ты мне задала, Владимировна... — наконец протянул он, потирая подбородок.

— Капитал, Вячеслав, — твердо повторила я, заглядывая ему в глаза. — Чистый, легальный, огромный капитал. Это гораздо важнее мимолетных увлечений.

— Точно? — в его глазах блеснула лукавая, опасная искра.

— Уверена.

В этот момент в дверях снова показался Толя. Я мысленно выдохнула, благословляя его появление.

— Анатолий, вот еще коробка, эта последняя, — я указала на картонный ящик.

Толя подхватил его и вышел. Я шагнула следом за ним, аккуратно закрывая тяжелую дверь кладовой. За моей спиной, в глубине этого полутемного помещения, осталось еще с десяток коробок. Но в них были вовсе не документы. Там ровными, плотными пачками лежали наличные доллары и рубли — те самые «черные» деньги, которые нам еще только предстояло отмыть.

Конечно, часть из них, благодаря моим усилиям, уже вполне официально лежала на открытых банковских счетах, кое-что я заперла в сейфе своего нового кабинета. Но впереди была колоссальная работа. И если с Золотаревым и легализацией доходов я еще понимала, что делать, то как удержать на дистанции самого Вольского — оставалось для меня самой большой и опасной загадкой.

Я шла по длинному коридору, на ходу просматривая бумаги в папке, когда мой путь пролег мимо большого зала. Двери были распахнуты настежь, оттуда доносились громкие голоса парней Славы и грохот сдвигаемой мебели.

Я уже почти миновала проем, как вдруг прямо из ниоткуда передо мной выросла Стелла.

Она была при полном параде и ослепляла обилием красного шелка. Стелла разоделась так, словно собиралась не на деловой ужин с высокопоставленным чиновником, а на ковровую дорожку в Каннах. Впрочем, весь шик рушился при ближайшем рассмотрении. Запах лака для волос от её монументальной начесанной укладки стоял такой плотный, что я невольно зажмурилась и громко чихнула. А её макияж… Голубые, густо нанесенные тени как-то совершенно неаккуратно и дико выделяли её карие, сейчас яростно блестевшие глаза. Это выглядело вульгарно и даже немного пугающе.

— Добрый день, Стелла, — вежливо сказала я, постаравшись, чтобы мой голос прозвучал как можно более нейтрально.

Я сделала шаг в сторону, намереваясь обойти это красное препятствие и пойти дальше по своим делам. Но Стелла тут же качнулась в ту же сторону, преграждая мне дорогу. Я нахмурилась и шагнула в другую — она снова резко выставила ногу, намертво перекрывая мне путь. Из зала на нас уже начали оборачиваться несколько ребят Вольского.

— Добрый день, может, и у тебя, — процедила она сквозь зубы, сузив свои подведенные голубым глаза. Голос её дрожал от едва сдерживаемой истерики. — А у меня всё хреново. А хреново будет и у тебя, если ты не отстанешь от Славочки.

Я глубоко вздохнула, закрыла папку с документами и прижала её к груди как щит. Устраивать бабские разборки посреди коридора на глазах у подчиненных Вольского — это последнее, чем мне хотелось заниматься.

— Отстанешь в каком плане, Стелла? — спокойно, даже немного устало спросила я, глядя на неё сверху вниз. — Если ты не заметила, у нас здесь вообще-то работа. Бизнес.

— Он мой, поняла?!

Глава 19. Слава

Я стоял в центре тренажерки. Надо было обсудить с парнями

— Короче, пацаны, расклад такой, — я обвел их тяжелым взглядом. — Времена меняются. Малиновые пиджаки и беспредел из девяностых — это всё, отбегалось. Вера Владимировна выведет нас в новый век. Век стабильности, больших, чистых денег и законности. Будем легализовываться. Каждый из вас станет не просто братком с окраины, а солидным человеком. В скором времени каждому будет дан шанс занять свою нишу в бизнесе, кто не справится, останется в охране.

Я сделал паузу, тяжело вздохнул, вспоминая, сколько бумажной волокиты нас ждет, но потом жестко усмехнулся:

— Но! Если вы на улице или на стрелке чувствуете, что кто-то берегов не видит... То можно дать в морду, чтобы не зарывался. По старинке. Коротко и веско. Авторитет терять нельзя. Вопросы есть?

Пацаны согласно загудели, но договорить мы не успели.

Дверь качалки с грохотом распахнулась, и внутрь буквально влетел Паша. Глаза у него были круглые, испуганные, дышал он так, словно за ним черти гнались.

— Шеф!.. Там это… — выдохнул он, таращась на меня.

— Что? — я мгновенно подобрался, рука сама дернулась к карману. — Золотарев? Нагрянул?

— Нет… Там это…

— Тарасов со своей братвой? — нахмурился Володя, делая шаг вперед.

— Да нет же! Там это…

— Менты накрыли?! — рявкнул Серега, хватаясь за барсетку.

— Да нет, блин! — Паша наконец сглотнул слюну и заорал на весь зал: — Там Вера Владимировна со Стеллой дерутся! Натурально, в коридоре!

В качалке воцарилась гробовая тишина, а в следующую секунду пацаны, как по команде, разом подорвались со своих мест. Все мужики любят посмотреть на хорошую драку. Это у них в крови. Но женскую драку — да еще и между строгой коммерческой директоршей и пассией босса — они считали себя просто обязанными посмотреть. Это же шоу века!

— Сидеть! — рявкнул я так, что у Володи гантель из рук чуть не выпала. — Никому не дергаться. Я сам разберусь.

Выхожу из кабинета я внешне довольно спокойно, вальяжно даже, чтобы пацаны лишнего не думали. Но стоило двери за мной захлопнуться, как я просто сорвался со всех ног по коридору. Внутри всё кипело. Стелла совсем страх потеряла?

К моему глубокому сожалению, когда я прибежал, драка уже была закончена. Вокруг стояли притихшие охранники, не знавшие, куда девать глаза.

Я замер, тяжело дыша, и хрен знает почему, но внутри шевельнулось какое-то дикое, извращенное удовольствие. Я был вполне доволен картиной. Вера Владимировна стояла, тяжело дыша, её строгая серая юбка была безжалостно порвана по шву практически до самого бедра, обнажая белую, гладкую кожу ног. Волосы, которые она всегда так тщательно затягивала в свой тугой, неприступный пучок, теперь растрепались, дикими волнами падая на плечи. На щеке горела царапина, но взгляд... Господи, этот взгляд за стеклами очков по-прежнему был ледяным и гордым.

А вот Стелле повезло гораздо меньше. Она сидела на полу, её яркое шелковое платье было испачкано, а из носа густо шла кровь, заливая подбородок и декольте. Рядом на полу валялись разбросанные листы из вериной папки.

— Славочка! — взвыла Стелла, завидев меня, и разрыдалась, размазывая тушь вместе с кровью по лицу. — Она мне нос разбила! Специально! Набросилась как бешеная! Я просто мимо шла, Слава-а-а!

Вера Владимировна на это нытье даже бровью не повела. Она вообще ничего не ответила. Спокойно, с абсолютно непроницаемым лицом, она наклонилась и начала собирать с пола разбросанные бумаги. Паша, который крутился рядом, подскочил и торопливо подал ей последний, улетевший под стену листок.

— Спасибо, Паша, — тихо, но отчетливо произнесла Вера.

Затем она выпрямилась, аккуратно выровняла стопку документов в руках и, наконец, перевела свой уничтожающий взгляд на меня.

— Займитесь своей девушкой сексом, Вячеслав, — ледяным, деловым тоном отрезала она. — Ей явно недостает вашего внимания, раз она бросается на сотрудников.

Она развернулась и пошла прочь по коридору — придерживая порванную юбку, но с такой прямой спиной, словно она уходила не после банальной женской мясорубки, а с дипломатического приема.

А я остался стоять, чувствуя, как внутри закипает долбанное, пугающее раздражение. И злился я не на Стеллу. На неё. На эту её вечную, сука, холодность! На эту отстраненность, на то, что она со всеми моими амбалами — с Анатолием, с Пашей — общается проще и человечнее, чем со мной. На то, что она делает обо мне выводы, пусть и абсолютно правильные. Тормозит меня, держит дистанцию, заставляя чувствовать себя пацаном.

— Паша, — глухо позвал я, не сводя взгляда с удаляющейся фигуры Веры.

— Да, шеф?

— Отвези Стеллу к врачу. Пусть нос ей посмотрят. В офис я сам съезжу с Верой Владимировной.

— Ты теперь бросишь меня, да?! — завыла с пола Стелла, преданно заглядывая мне в глаза. И надо признать, она была чертовски близка к правде. — Бросишь, потому что у тебя теперь есть она?! Эта заучка?!

Я наклонился к ней, и мой голос стал тихим, как шелест ножа:

— Знай свое место, Стелла. И твое место — ждать меня в постели, а не устраивать разборки в моем клубе и бросаться на моих людей. Ты всё поняла?

— Но ты не ночуешь в этой постели! — сквозь слезы выкрикнула она. — Значит, ты с ней?!

— Могла просто спросить, а не кулаками махать, — отрезал я, поднимаясь во весь рост. Посмотрел на Пашу: — Паш, забирай её.

— Я отвезу, шеф, всё сделаю, — кивнул Пашка и аккуратно помог плачущей Стелле подняться на ноги.

Я же развернулся и тяжелым шагом пошел следом за Верой. Далеко она уйти не могла в таком виде. Наверняка спряталась в женском туалете в конце коридора, чтобы привести себя в порядок. По пути я заглянул в гардеробную клуба, где девчонки-танцовщицы хранили свои шмотки, покопался там и выудил чью-то длинную, шелковую черную юбку. На вид — приличная, и размер вроде подходящий.

Подойдя к двери туалета, я не стал стучать. Просто дернул ручку, сорвав хлипкий замок с петель, и шагнул внутрь.

Вера вскрикнула от неожиданности, тут же испуганно прижимаясь спиной к холодному кафелю у раковины.

В горле мгновенно пересохло. Серую юбку она уже полностью сняла — та валялась на краю раковины, а Владимировна стояла передо мной прямо в простых белых трусах и тонких капроновых колготках. В одной ее руке была зажата иголка, в другой — нитка.

Между нами воцарилась звенящая, удушливая пауза. Вера испуганно таращилась на меня, застыв на месте и, кажется, даже боясь дышать.

А я изо всех сил пытался справиться с бушевавшими внутри эмоциями.

В моей голове в этот момент крутился совсем другой, дикий сценарий.

Разум заволокло густым туманом, и в своих мыслях я уже делал этот стремительный шаг вперед, хватался за тонкий капрон на её бедрах и с треском рвал его вместе с трусами.

Представлял, как жестко нагибаю Веру над раковиной, фиксируя её тонкие запястья одной рукой, и хрипло шепчу ей прямо в нежную шею:«Секс нашей работе вообще не помеха, Владимировна... Тебе даже понравится расслабляться со мной между сменами. Голову разгружает получше твоих годовых отчетов» .

Картинка была настолько живой и горячей, что кровь тяжелыми толчками бросилась в пах, а кулаки сжались сами собой.

Голос Веры буквально вырвал меня из эротического тумана.

— Вячеслав Борисович, выйдите, пожалуйста... Мне нужно зашить юбку, — выдавила она, отчаянно пытаясь сохранить остатки своего директорского достоинства, хотя щеки её полыхали пунцовым цветом.

Я тяжело выдохнул через нос, возвращая контроль над собой, и швырнул принесенную вещь прямо ей в руки.

— Давно пора было выкинуть это дерьмо, — буркнул я— Вот, держи. Врое твой размер.

Вера перехватила черную шелковую ткань, брезгливо оглядела её и насупилась, прикрывая свои ноги:

— Я такое не ношу. Она слишком легкомысленная.

— А ты попробуй, вдруг понравится, — усмехнулся я, стараясь скрыть, как сильно меня до сих пор трясет от секундного наваждения.

— Зато вы слишком расслаблены, а у нас много работы. Вы поговорили со своими парнями?

— Да

Перед тем как уйти, я не удержался и бросил последний, долгий взгляд на её открытые ноги, белую, нежную кожу и простое, строгое нижнее белье, лишенное всяких кружев, но от этого волнующее еще сильнее.

Я резко шагнул обратно в коридор и закрыл за собой изувеченную дверь.

Нужно было срочно перекурить. Пора заканчивать с этим цирком, иначе так действительно свихнуться можно — постоянно думая о женщине, к которой сам же поклялся не прикасаться ради бизнеса.

Деньги деньгами, а внутри у меня горел самый настоящий, первобытный пожар, и тушить его ледяным тоном Владимировны становилось всё труднее.

Глава 20. Вера

Не знаю уже что делать с юбкой, которую принес Вячеслав. Как ее надеть? Я со вздохом рассматривала разошедшийся прямо по шву подол серой шерстяной ткани — последствия моей недавней и абсолютно дикой стычки со Стеллой. Колени под тонкими капроновыми колготками до сих пор неприятно жгло.

В этот момент дверь туалета скрипнула, и вошла Люба, одна из клубных танцовщиц.

Из всех местных девочек она, пожалуй, единственная вызывала у меня каплю симпатии. И дело было даже не в том, что Люба не прыгала в постель ко всем подряд ради легких денег. Просто в ней чувствовалась какая-то редкая, жесткая внутренняя сила. Хотя здесь, в «Белых розах», она старательно прятала её за маской беззаботной, вечно смеющейся пустышки.

А может, всё гораздо проще — сейчас на её лице не было той тонны вызывающего макияжа, который намертво въелся в кожу остальных девиц.

— Привет. Что ты её гипнотизируешь? — Люба остановилась посреди комнаты, с интересом разглядывая меня и растерзанную вещь в моих руках.

— Моя юбка порвана, не могу зашить, — я раздраженно дернула пальцами застрявшую нитку. — А ту, что Вячеслав Борисович принес... Черную, шелковую. Её с этой строгой блузкой надевать просто нельзя. Буду выглядеть как посмешище.

— Ну, согласна, будет странно смотреться, — понимающе хмыкнула Люба. Она окинула меня беглым взглядом и направилась к одной из кабинок. — Это ты в драке потеряла юбку?

— Уже слышала? — я устало потерла переносицу. Похоже, слухи в этом вертепе разносились быстрее, чем выветривался запах дешевого табака.

— Ну а кто не слышал, как Стелла пытается отвоевать свое место под солнцем, — из-за перегородки послышался шорох одежды. — Весь клуб только это и обсуждает.

— Я на её место не претендую, — твердо отрезала я, расправляя плечи. Мне этот бандитский гарем и даром не сдался, у меня были исключительно деловые, шкурные интересы — спасти семью и вытащить отца.

— Чем активнее ты отстаиваешь свою позицию, тем меньше тебе веры. Вера, — Люба сделала ударение на моем имени и с легким смешком вышла из кабинки.

Она подошла к раковине, открыла кран и принялась неторопливо мыть руки. А потом вдруг, без малейшего стеснения, потянулась к пуговицам на своей просторной юбке с вырезом и начала раздеваться прямо при мне.

Я опешила, уставившись на неё.

— Ты что делаешь?

— Померь эту, — Люба стянула с себя юбку протянула её мне. Заметив мою минутную заминку, она недовольно закатила глаза: — Да не смотри ты так, она чистая, не воняет.

— Да я не про то, — я густо покраснела, переведя взгляд на её стройные ноги. — Просто... а ты как пойдешь?

Люба посмотрела на меня как на умалишенную, и на её губах появилась горькая, циничная ухмылка:

— Ты точно хорошо помнишь суть моей работы, Владимировна? Я могу здесь и голой по коридорам пройтись, никто даже не удивится.

Спорить с ней не хотелось, да и времени не было.

— Ладно, — выдохнула я, забирая вещь.

Переодевшись, я подошла к зеркалу. Люба оказалась права: с моей глухой закрытой блузкой эта юбка и правда смотрелась куда приличнее и строже, чем шелковое недоразумение от Вольского. Я повернулась к танцовщице, чувствуя внезапный укол признательности.

— Люб...

— А? — она повернула ко мне свой красивый, точеный греческий профиль, затягивая волосы в небрежный хвост.

— Я могла бы помочь тебе сменить работу. Поговорить со Вячеславом, найти что-то другое... Помочь получить нормальное образование, если хочешь.

Люба на секунду замерла, её взгляд стал холодным и колючим, словно я наступила на больную мозоль. Но уже через мгновение она снова нацепила свою привычную легкомысленную маску.

— Ой, не надо. Лечи душу Славика, а остальных оставь в покое.

— Я не пытаюсь вылечить его душу, — упрямо буркнула я, поправляя очки на переносице. — Я коммерческий директор, а не психотерапевт.

— Пытаешься, — безжалостно припечатала Люба, подходя к двери. — Без этого ты в постель к нему лечь не сможешь. Будешь

Она скользнула за дверь, оставив меня в звенящей тишине.

Я возмущенно фыркнула, мысленно приказав себе не забивать голову её «психологическими штучками».

Я и сама при желании могла разложить любого человека по полочкам, высшее образование обязывало. Но сейчас я точно не хотела анализировать себя, свои мотивы и уж тем более свое странное, пугающее отношение к Славе. В эти дебри вообще лучше не лезть — целее буду.

Забрав документы, я быстро вышла на задний двор клуба. Однако у машины меня ждал сюрприз. Вместо Паши на водительском сиденье новенького автомобиля вальяжно расположился сам Вольский.

Я остановилась как вкопанная, не решаясь подойти ближе. Но, судя по громоздким коробкам с архивами и наличностью, которые уже заняли всё заднее сиденье, именно на этой машине мне предстояло ехать в новый офис. Делать нечего. Тяжело вздохнув, я подошла, дернула ручку и села на пассажирское кресло — единственное свободное место в салоне.

Слава молча завел мощный мотор, который отозвался глухим, хищным урчанием, и коротко кивнул на лобовое стекло:

— Показывай, куда ехать.

Я удивленно повернулась к нему:

— Я же сегодня утром давала вам подписывать документы по аренде. Вы что, забыли адрес?

— Я не вникал, — равнодушно бросил Вольский, выруливая со двора-колодца на оживленную улицу.

— Нельзя так слепо доверять людям, Вячеслав Борисович, — наставительно произнесла я, открывая папку. — Вдруг я вас предам? Увезу все ваши деньги и архивы?

Слава на секунду оторвал взгляд от дороги. Его темные глаза опасно блеснули, а на губах заиграла та самая двусмысленная, хищная улыбка, от которой у меня внутри всё сжималось.

— Тогда я наконец тебя трахну и задушу. Так что давай, Владимировна, доставь мне радость — предай меня.

Глава 21.

На это заявление мне даже сказать было нечего. Поразительный человек. Сплошные первобытные инстинкты и угрозы.

Промолчав, я демонстративно отвернулась к боковому окну, глухо назвав улицу и номер дома. Слава богу, ехать было недалеко — офис, который я выкупила для нашей будущей легальной компании, находился всего в нескольких перекрестках от клуба.

Через пятнадцать минут напряженного, давящего молчания машина плавно затормозила на парковке у строгого серого здания. Здесь нас уже поджидали несколько рослых, крепких парней из свиты Славы. Они тут же принялись споро таскать коробки наверх.

Весь остаток дня я принципиально не обращала внимания на Вольского.

Я полностью ушла в работу, стараясь игнорировать его тяжелые, изучающие взгляды и всеми силами пытаясь выкинуть из головы его утренние слова. Главное — не представлять то, что он наговорил.

— Это мой офис, значится? — раздался за спиной его хриплый голос.

— Он самый.

Слава вальяжным, хозяйским шагом прошелся вдоль огромного панорамного окна, из которого открывался великолепный, захватывающий вид на набережную канала. Затем он бесцеремонно усадился в глубокое кресло за большим рабочим столом. Погладил ладонью полированное дерево, зачем-то с силой пошатал столешницу, проверяя на прочность.

Я решила воспользоваться его благодушным настроем:

— Кстати, завтра я приглашу в офис несколько секретарей на выбор. Нужно будет провести собеседование.

Слава нахмурился, прекратив мучить стол:

— Зачем еще?

— Ну, кто-то должен принимать звонки, разбирать почту и заниматься рутинной бумажной работой, — терпеливо, как ребенку, принялась объяснять я. — Плюс, думаю, парочка из них вполне сойдет для... других обязанностей.

Вольский прищурился, в его голосе прорезались опасные нотки:

— Подкладываешь под меня телку, Владимировна?

Я даже ухом не повела, продолжая говорить ровным тоном:

— Ну, Стелла вам явно наскучила, раз она устраивает истерики в коридорах. А наше с вами деловое сотрудничество сильно осложнится, если вы будете думать не о работе, а о том, как меня... задушить.

Отвернувшись к шкафу, я принялась усердно раскладывать по полкам остатки папок.

Будет лучше, если самые важные документы будут храниться прямо в его кабинете, под замком — так надежнее.

— И еще, — добавила я, не поворачивая головы. — Завтра я хочу лично побеседовать с каждым из ваших ребят. Нам нужно четко определить поле деятельности для каждого, понять, где он будет лучше всего себя чувствовать и приносить пользу.

— Смотрю, ты очень печешься о чувствах других, — раздался тихий, вкрадчивый голос совсем рядом.

Я вздрогнула. Вольский подошел бесшумно, как огромный хищник семейства кошачих, и теперь оказался непозволительно, пугающе близко. Опасное тепло его тела обжигало спину.

— А как насчет твоих чувств? — прошептал он мне прямо в макушку. — Как же красиво ты сейчас выглядишь. И как вкусно ты пахнешь, Вер...

Он резко схватил меня за плечи, разворачивая к себе и пытаясь прижать к полкам. Но я среагировала мгновенно: резко присела, выскользнув из его рук, и сделала шаг в сторону, избегая прикосновения.

— Забавно, что сказали про одежду и запах, Вячеслав Борисович, — холодно заметила я, выпрямляясь на безопасном расстоянии. — Ведь вещи на мне сейчас — с чужого плеча.

Слава раздраженно выдохнул, его кулаки сжались:

— Да причем тут, блять, это?!

— Попрошу избегать в своем лексиконе подобных слов, мы в приличном офисе, — строго одернула я его и тут же потянулась к столу. — Я, кстати, тут принесла вам почитать. Чтобы время зря не теряли. Рассширяли свой словарный запас.

Я решительно всучила ему в руки увесистый том Достоевского и быстро покинула кабинет, почти выбежав в коридор. Из-за закрывающейся двери до меня донесся его искренне возмущенный рык:

— «Идиот»?! Серьезно, Вер?! Это такой тонкий намек, я не понял?!

— Это художественная классическая литература! — крикнула я в ответ и уже гораздо тише, под нос, прошептала: — Придурок...

Оставшись наконец одна в своем новом кабинете, я бессильно опустилась на стул. Сердце колотилось как сумасшедшее. Чтобы отвлечься, я потянулась к телефонной трубке и набрала номер Нади. Подруга ответила почти сразу, её голос звучал натянуто и устало:

— Магазин одежды «Джентльмен», я вас слушаю.

— Надюш, привет, это Вера.

— А, привет... — Надя выдохнула, и по её тону было понятно, что она совсем не рада моему звонку. — Сегодня, да? Переговоры с этим... Золотаревым?

— Надь, я смогу с ним договориться, у меня есть четкий экономический план, — попыталась приободрить её я. — Но тебе нужно прийти. Это всё-таки твой магазин, твоя собственность.

— Знаешь, Вера... я, может, даже готова просто отдать ему этот

— Ну? Что?

— Он руку сломал моему однокласснику! Косте! Мы просто случайно встретились на улице, поздоровались... А этот чертов неандерталец выскочил из машины и... Вера, это кошмар! Даже если бы я на мгновение — слышишь, на одно только вспыхнувшее мгновение! — могла представить, что такой мужчина может мне понравиться... Нет! Не пройдет и месяца, как он сломает мне шею, заподозрив черт знает в чем!

Я задумчиво побарабанила пальцами по столу, в голове мгновенно начали складываться кусочки мозаики.

— Мда... Месяц, говоришь... Надя, у меня появилась идея.

— Ой, не нравится мне твоя идея. Уже заранее, — тут же запричитала подруга. — Я твой этот тон знаю. Помнишь, как ты в институте решила свести профессора Ефима Николаевича и Марью Степановну из деканата? Ты же им тогда написала любовные записки друг от друга!

— Ну и что? Сработало же! — возмутилась я. — Они после этого перестали огрызаться на каждой лекции, и мы спокойно сдали сложнейшие экзамены.

— Сработало?! Да их через неделю уволили за разврат на рабочем месте, когда ректор застал их в подсобке!

— Ну, я не виновата, что они повели себя как животные, — буркнула я, чувствуя, как горят уши. — Я искренне хотела им счастья.

— Иногда лучше не лезть в план мироздания, Верка. А ты вечно пытаешься строить из себя бога и всех переделать под свои стандарты, — вздохнула Надя.

— Я сейчас обижусь.

— Вряд ли. Ты не из таких, тебя танком не переедешь. Ладно, во сколько и где нужно быть?

— Из магазина никуда не уходи, оставайся там. Мы скоро за тобой заедем.

— Уже «мы»? — Надя уловила множественное число.

— Вот теперь точно обижусь, — я с улыбкой опустила трубку на рычаг.

Поднявшись с места, я направилась к выходу из своего кабинета. Нужно было забрать Вольского. Я тихонько приоткрыла дверь в его кабинет и замерла от удивления: Слава читал. Реально сидел, насупившись, и читал Достоевского. Картина была бы идеальной для советской библиотеки, если бы не одно «но» — страницы романа он лениво перелистывал тяжелым дулом своего пистолета «ТТ».

Словно почувствовав мой взгляд, Вольский медленно поднял голову.

— Интересно? — спросила я, кивнув на книгу.

— Думаю, раздеть тебя было бы куда интереснее, чем читать эту нудятину, — Слава легко поднялся, ловким, привычным движением пряча оружие под мышку. — Надо ехать. Золотарев уже звонил.

— Ну поехали. Надя готова, — отрапортовала я, поправляя папку под мышкой.

Слава остановился, недоверчиво изогнув бровь:

— Прям готова?

— К цивилизованному, деловому разговору, — уточнила я.

Вольский тяжело вздохнул, качая головой, и замер прямо в дверном проеме, полностью перекрывая мне выход:

— Ну вот что вы за женщины такие... Одни сплошные разговоры, базары, обсуждения. А действия-то когда будут?

Он не двигался, буравя меня своим тяжелым взглядом. Поняв, что по-хорошему он не отойдет, я шагнула вперед и буквально толкнула его ладонями в широкую, жесткую спину, заставляя начать движение.

— Детский сад, господи... — пробормотала я.

Слава пошел вперед по коридору, но продолжал сыпать своими бандитскими подколками:

— Представляешь, Владимировна, на что мне приходится идти, чтобы ты сама захотела до меня дотронуться? Ну вот давай, серьезно, без твоих этих заумных терминов: что мне нужно сделать, чтобы ты добровольно под меня легла?

Я шла следом, сохраняя абсолютное, ледяное спокойствие:

— Раздать все ваши грязные деньги бедным, закрыть клуб и пойти учиться на повара.

Вольский даже притормозил от удивления, оглянувшись через плечо:

— Почему именно повара-то?

— Я люблю вкусно поесть, — просто пожала я плечами.

Слава на секунду завис, а затем громко, искренне усмехнулся.

Глава 22.

Мы заехали за Надей к её магазину. Когда подруга вышла к машине и дёрнула дверцу, я даже удивлённо приподняла брови, разглядывая её внешний вид. Обычно Надюша не стеснялась носить смелые, экстремально короткие юбки, да и аккуратным, дразнящим декольте порой любила побаловаться. В институте она всегда считалась одной из самых ярких и притягательных красоток, за которой парни ходили толпами. Впрочем, ничего удивительного — когда у твоих родителей собственный дефицитный магазин одежды, глупо выглядеть серой мышью.

А теперь… Теперь, стоя передо мной, она до боли напоминала меня саму. Надя облачилась в максимально глухой, строгий наряд, застёгнутый буквально на все пуговицы до самого подбородка.

— Сколько пуговиц на этой юбке? — тихо спросила я, изо всех сил пряча понимающую улыбку.

— А ты знаешь, как крепко они пришиты? Намертво. Фиг порвёшь, — пробурчала Надя, нервно поправляя плотную ткань.

— Были попытки?

— Были, да, — мрачно отозвалась она и начала пробираться в салон.

Учитывая, насколько узким и сковывающим движения оказался её оборонительный наряд, села в машину она на удивление изящно. Слава, вальяжно устроившийся на переднем пассажирском сиденье, медленно обернулся к нам. Паша в это время уже плавно выжимал газ, выруливая с парковки на оживлённую питерскую улицу.

Вольский смерил нас обеих своим тяжёлым, насмешливым взглядом, задержавшись на Надиной глухой стойке воротника.

— Это вас в институте так учили одеваться? — хмыкнул он, пустив смешок сквозь зубы.

— В женском монастыре, — огрызнулась я, недовольно поправляя очки на переносице. — Если мы начнём одеваться как певички из твоего бара, Золотарёв быстрее отстанет?

— Раньше, возможно, и отстал бы. Теперь вряд ли, — Слава цинично усмехнулся, глядя на мгновенно вспыхнувшую, густо покрасневшую Надю, и скучающе отвернулся обратно к лобовому стеклу.

Вскоре мы приехали к месту встречи. Это был по-настоящему красивый, роскошный ресторан, монументальное здание которого в прошлые годы явно служило каким-то музеем или театром. Высокие лепные потолки, остатки былого величия… Только теперь внутри этой некогда культурной колыбели питались отнюдь не высоким искусством, а дорогой выпивкой и чужой кровью.

Нас молча и предупредительно проводили вглубь заведения, подальше от основных столиков и случайных глаз, в отдельный VIP-зал. Владимир Золотарёв уже ждал там. Он представлял собой именно тот каноничный, карикатурный вид криминального авторитета, от которого я так отчаянно пыталась отучить Славу. И дело было даже не в его крупной, угрожающей фигуре. Пожив в Якутске, я твёрдо усвоила, что внешность бывает обманчива. Здесь суть крылась в деталях: этот ужасный, безвкусный малиновый пиджак

— О, Надюшка, пришла всё-таки! Садись давай, — Золотарёв по-хозяйски обвёл рукой стол, даже не приподнявшись с кресла. — Чего тебе налить? Водочки или вина? Тебе сегодня явно предстоит выпить, чтобы расслабиться.

— Я не пью, — Надя натянула на себя маску ледяного безразличия, хотя я видела, как дрожали её пальцы.

— А я говорю — выпей, — развалившись, процедил Владимир, и в его глазах блеснула сальная, грязная ухмылка. — Я бревна трахать не люблю.

— Тогда не ходите в лес! — вдруг резко рявкнула Надя в ответ.

Я удивлённо замерла, едва сдержав вздох. Надя вообще никогда в жизни не повышала голос на людей. Всегда яркая, весёлая, но удивительно мягкая, бесконфликтная девочка. Золотарёву, судя по всему, тоже было крайне непривычно такое обращение. Его лицо мгновенно потемнело, он шумно поднялся и сделал угрожающий шаг к Наде, но Слава мгновенно двинулся наперерез, буквально вырастая между ними и перекрывая дорогу.

— Вов, мы поговорить пришли, — ровно, с опасным спокойствием осадил его Вольский. — Продемонстрировать свой авторитет ты можешь на ринге. А здесь поубавь обороты.

— Говорил же тебе, Слава, не ори на меня при других, — огрызнулся Золотарёв, сузив глаза.

— Тогда нам проще вообще не разговаривать, — холодно бросила Надя из-за спины Вольского.

— Так можно сразу в кровать, делов-то, — Владимир снова переключился на неё, мерзко хмыкнув. — Это ты тут ерепенишься на пустом месте.

— Я не хочу здесь оставаться, — Надя повернулась ко мне, её глаза блестели от подступающих слёз. — Вера, этот… этот мужчина абсолютно неуправляем.

— Да я как котёнок, Надь, — примирительно, но с явной издевкой протянул Золотарёв, облизывая губы. — Ты только дай полизать твою сметану.

— Вера! — Надя в ужасе всплеснула руками и резко развернулась, намереваясь броситься к выходу.

Однако стоило ей сделать шаг, как на её пути бесшумно вырастили двое рослых охранников Золотарёва, перекрывая дверной проём широкими спинами.

— Мы собрались поговорить, — Слава спокойно отодвинул стул, краем глаза наблюдая за обстановкой, — а на столе всё ещё нет водочки. Нарушаешь гостеприимство, Вова.

— Ну вот, это нормальный, базар, — Золотарёв довольно оскалился и коротко кивнул побелевшему от страха официанту, застывшему у стены. — Организуй быстро.

Мы наконец сели за низкий круглый стол. Надя, брезгливо сжав губы, упорно смотрела куда-то в сторону, разглядывая хрустальную лампу. Золотарёв, не отрываясь, плотоядно сверлил Надю взглядом. Мы со Славой сидели на одном диванчике — пожалуй, непозволительно, пугающе близко друг к другу. Я чувствовала плечом плотное тепло его пиджака.

— А мы не можем просто посадить Золотарёва? — максимально тихо, едва шевеля губами, шепнула я Славе на ухо, надеясь на свои юридические рычаги.

Вольский медленно повернул голову и посмотрел на меня так, словно я уже горела на адском костре его личного гнева за свою наивность.

— Я просто спросила… — буркнула я и поспешно отвернулась.

— Я что, мало предложил?! — раздражённо прикрикнул Золотарёв, стукнув ладонью по столу, прерывая наше шушуканье.

— Можно я вставлю слово? — я взяла инициативу в свои руки, открывая деловую папку с бумагами. — Владимир, мне кажется, вы слишком наседаете и действуете нерационально. Наш экономический компромисс таков: магазин мы разделим на три равные доли. Если вас это устроит, у Нади останется её законная часть бизнеса и свобода слова, но при этом основная финансовая нагрузка и риски спадут, что позволит предприятию развиваться дальше.

— Это если она ерепениться не будет, — Золотарёв зло сплюнул. — Если продолжит так же морду ворочать и характер показывать, я всё заберу. Вообще всё. А её саму поставлю на рынок, блять, тухлой рыбой торговать.

— Я не буду с ним спать, я уже сказала! — Надя вскочила, её всю трясло от негодования. — Да лучше на рынке стоять, чем с вами!

— Чего тебе не так-то, дура?! — Владимир тоже подался вперёд, теряя остатки терпения. — Объясни, как надо! Или у тебя язык только для того, чтобы шипеть на меня как змея?

— Вот кстати, у меня есть идея, — громко и чётко произнесла я, перебивая назревающий скандал.

— Ну? Какая ещё идея? — Золотарёв нахмурился.

— Какая?.. — испуганно пискнула Надя.

И в этот самый момент я похолодела. Рука Славы, до этого мирно покоившаяся на спинке дивана рядом с моим плечом, начала своё медленное, наглое и совершенно непозволительное путешествие. Его горячие пальцы скользнули вверх и коснулись моей открытой шеи. Очень, конечно, вовремя. Внутри всё сжалось от табуна вспыхнувших мурашек, но мне пришлось держать лицо перед чужим авторитетом.

— Месяц, — твёрдо сказала я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул от этих обжигающих прикосновений. — Семь свиданий. Надя сама выбирает формат, время и место, где будут проходить четыре из них. И она же выбирает, что должен надеть Владимир.

— Что за бред… — вылупился Золотарёв.

— Зато у вас будет реальный шанс, что в конце этого месяца она добровольно согласится на отношения с вами, — методично продолжала я, пока пальцы Славы медленно поглаживали мою кожу за ухом. — Если за это время Надя так и не скажет «да», вы полностью выходите из дела и отдаёте ей свою часть магазина. Без претензий.

— Типа на спор, что ли? — Владимир недоверчиво прищурился, в его бандитском мозгу зашевелился азарт.

— Да. Своеобразный контракт. Она обязуется не убегать и ходить на встречи, а вы — не ломать руки её знакомым и не устраивать погромы.

— Хм. Ты-то, Слава, в любом случае в выигрыше остаёшься, — хмыкнул Владимир, переводя взгляд на Вольского.

Слава лишь лениво пожал широкими плечами, продолжая гипнотизировать меня своими поглаживаниями. И ведь не устроишь сейчас истерику, не скинешь его руку — скандалов на сегодня и так хватило с избытком, нельзя демонстрировать слабость перед врагом.

— Надежде в любом случае нужна будет надёжная крыша и официальные вливания в её бизнес, — подал голос Слава, его хриплый баритон вибрировал прямо у моего уха. — Если ты, Вова, не справишься и облажаешься как мужик — эту роль возьму на себя я.

Золотарёв тяжело дышал, обдумывая предложение. Затем он схватил стопку, бахнул залпом водку и снова уставился на Надю, шумно выдохнув:

—

— Ладно, — тихо выдохнула Надя, понимая, что это её единственный шанс получить передышку. — Хотя это ничего не изменит.

— Это освободит тебя от дальнейших поползновений, — резюмировала я, аккуратно закрывая папку. — Думаю, Владимир не привык нарушать своё слово.

— Не привык, — буркнул тот, утирая рот ладонью.

— Если это всё, то я, пожалуй, пойду, — Надя поспешно поднялась с диванчика.

— Тебя отвезут, — отрезал Золотарёв.

— Я на автобусе доеду.

— Тебя отвезут, я сказал! — рявкнул Владимир, резко вставая и буквально нависая над хрупкой Надей всей своей массой. — Ну чё расселась, решила на ночь остаться? Тогда тебе нужен совсем другой наряд, полегче.

Надя бросила на меня отчаянный, говорящий взгляд, в котором чётко читалось: «Господи, Вера, на что ты меня только что подписала?!»

Она быстро развернулась и пошла к выходу. Золотарёв, довольно ухмыляясь, двинулся следом за ней.

Следом потянулись его многочисленные охранники, зашуршали официанты, и как-то незаметно, буквально в течение полуминуты, мы со Славой остались в просторном зале абсолютно наедине.

И это пугало до безумия. Это было именно то, чего я хотела избежать больше всего на свете. Но эти его продолжающиеся, неторопливые касания шеи… они словно гипнотизировали меня, лишая воли. Это было крайне, смертельно опасно. Поняв, что медлить нельзя, я резко, рывком попыталась встать с дивана.

Но Слава среагировал мгновенно. Он жёстко перехватил меня за волосы у самого затылка и с силой потянул обратно, вжимая в мягкие подушки дивана.

Я испуганно вскрикнула от неожиданной вспышки боли.

— Вячеслав Борисович! — крикнула я, пытаясь вырваться.

Но он уже навалился сверху, грубо обхватил меня пальцами за подбородок и насильно приблизил своё лицо.

— Не надо… пусти! — выдохнула я, упираясь ладонями в его грудь.

— Ты же сама этого хочешь, Владимировна, — прохрипел он, обжигая меня дыханием.

Его губы находились в каких-то несчастных нескольких миллиметрах от моих. И я прямо кожей чувствовала: стоит ему сейчас коснуться меня, стоит поддаться — и всё. Обратного пути уже не будет.

Всё, к чему я шла, вся моя напускная строгость, вся эта выстроенная за неделю защита потеряет смысл, полетит к чертям в омут слепой страсти и блуда.

Страх и злость придали сил.

Моя рука резко взметнулась вверх, и я со всей дури, наотмашь, залепила ему звонкую, хлесткую пощечину.

Звук удара эхом разнёсся по комнате.

И именно в этот кошмарный момент дверь распахнулась, и в комнату вернулся Золотарёв.

Он застыл на пороге.

Он видел всё — и мою поднятую руку, и багровеющий след на щеке Вольского. Я похолодела, сердце рухнуло куда-то в пятки. Таким людям, как Слава, нельзя перечить. Тем более — бить, и уж тем более — при свидетелях, при других авторитетах. Это страшное оскорбление.

Я зажмурилась, со страхом ожидая, что сейчас последует жестокий ответный удар. По всем диким законам этого бандитского мира он должен был оставаться точно таким же агрессивным, безумным неадекватом, каким был ещё неделю назад.

Но вместо физической расправы Слава лишь страшно, побелевшими губами процедил сквозь плотно сжатые зубы:

— Пошла вон. И жди меня в машине.

— Вячеслав… но мы ведь ещё не подписали договоры по долям… — заикнулась я, пытаясь вернуть остатки профессионализма.

— Пошла вон отсюда! — оглушительно рявкнул он, так что зазвенели бокалы на столе.

Я подорвалась с дивана как ошпаренная и, едва разбирая дорогу от катящихся слёз и адреналина, бросилась вон из зала. Уже выбегая в коридор, я услышала за спиной громкий, издевательский хохот Золотарёва:

— Что, Слав, совсем ручного из тебя Вера твоя сделала? Бабе себя бить позволяешь? Чудны дела твои, Господи…

Глава 23.

Холодный питерский воздух с силой ударил в лицо, едва я вылетела из стеклянных дверей ресторана. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание перехватывало, а перед глазами всё плыло от подступающих слёз и бешеного, обжигающего прилива адреналина.

Пальцы правой руки до сих пор горели и немели, словно я только что вживую прикоснулась к оголённому проводу под напряжением.

Я ударила его. Господи, я действительно залепила ему пощёчину... При Золотарёве. Перед чужим, опасным криминальным авторитетом.

Спотыкаясь на невысоких каблуках, я добежала до припаркованной у бордюра «Волги» и рывком, до металлического скрежета дёрнула заднюю дверцу, практически падая на прохладное кожаное сиденье. Паша, вальяжно полулежавший на водительском месте и крутивший в руках незажжённую сигарету, мгновенно подобрался. Его плечи напряглись. Он бросил на меня быстрый, острый и оценивающий взгляд через зеркало заднего вида.

— Владимировна? Как дела?

— Плохо, Паша. Просто... заведи машину, — выдохнула я, судорожно утыкаясь лицом в холодные ладони. Голос дрожал так сильно, что скрывать эту беспомощность было бесполезно.

Прошло не больше десяти минут, которые в этой удушливой полутьме салона показались мне бесконечной, мучительной вечностью, прежде чем тяжёлая дубовая дверь ресторана снова отворилась.

Вышел Слава. Он шёл своей обычной, обманчиво ленивой, покачивающейся походкой, но во всей его монументальной фигуре сквозило такое дикое, звериное напряжение, что редкие вечерние прохожие инстинктивно шарахались в сторону и уступали ему дорогу. На ходу он нервно затянулся сигаретой. За мгновение до того, как подойти к машине, Слава зло швырнул окурок прямо под колёса и резко, с мясом рванул переднюю пассажирскую дверь.

Салон ощутимо качнулся под его весом. Слава захлопнул дверцу с таким оглушительным, яростным треском, что я невольно вздрогнула и сжалась в угол дивана.

— Чё встал, погнали, — ледяным, хриплым и каким-то мёртвым тоном приказал он.

Паша не дурак — лишних вопросов задавать не стал, лишь коротко сглотнул. «Волга» с пробуксовкой плавно сорвалась с места, быстро выруливая в серый вечерний поток питерских машин.

Всю дорогу до самого Васильевского острова мы ехали в абсолютном, звенящем и давящем молчании. Слава ни разу не обернулся ко мне. Он сидел неподвижно, уставившись мертвой хваткой в лобовое стекло, а его широкие плечи под серым заграничным пиджаком казались высеченными из тёмного гранита.

Я с трудом сжала пальцами края своей деловой папки, пытаясь вернуть хотя бы остатки профессионализма и прервать этот удушающий вакуум:

— Вячеслав Борисович... Договоры по долям магазина Нади... Мы ведь не закончили...

— Паша, прибавь газу, и музыку погромче сделай, — грубо перебил меня Слава, даже не повернув головы.

Он общался исключительно с водителем, сквозь зубы отрывисто отдавая ему короткие распоряжения по вечерним проверкам точек и сбору кассы.

Меня для

И это тотальное, ледяное игнорирование пугало меня куда сильнее его привычного, бурного бандитского рыка.

Но хуже всего было то, что в тусклом свете встречных фонарей я отчётливо видела в отражении зеркала его правый профиль.

На бледной, гладко выбритой щеке Вольского явственно наливалось багровое, горящее пятно от моих пальцев.

Внутри всё сжималось в тугой узел от чёткого, леденящего понимания: я совершила непоправимое. Нарушила самое главное, неписаное правило выживания в его мире — опустила и опозорила авторитета перед его злейшим врагом.

Когда машина с визгом тормозов затормозила у тёмной арки моего дома,

Слава наконец зашевелился. Он неторопливо вышел из салона, обошёл машину и рывком открыл мою дверь. Я вышла из машины.

Даже не глядя мне в глаза, он сухо, как отрубил, бросил:

— Завтра у тебя выходной.

— Какой выходной, работы столько… — возмутилась я, пытаясь удержать ускользающий контроль над делами.

— Ты оглохла?! — Слава резко наклонился к салону, и его тёмные глаза полыхнули такой яростью.— Я нахрен не твой мальчик на побегушках! Я твой босс, твой хозяин, и, если я сказал выходной — Значит, ты на глаза мне не попадаешься. Поняла меня?

— Да, — тихо выдохнула я.

Он коротко кивнул, бросив на меня последний, тяжёлый взгляд, резко захлопнул дверцу и ушёл, мгновенно скрывшись в салоне рванувшей с места «Волги».

Глава 24.

Стоило закрыть за собой входную дверь, как в нос сразу ударил знакомый, въевшийся в стены запах старых обоев и лекарств. Дома всё было по-прежнему. Родители сидели за столом, и отец, тяжело опираясь обеими руками на свою старую шахтёрскую трость, сразу поднял на меня усталые, полные надежды глаза:

— Верочка, ну как? Договорились с Золотарёвым? Всё в порядке?

Мама обеспокоенно заглядывала мне в лицо.

— Всё хорошо, пап... — глухо соврала я, чувствуя, как лицо и шея горят от невыносимого стыда.

Я подошла и бережно обняла отца за худые, сутулые плечи, а сама в этот момент думала лишь об одном: если Слава из-за моей пощёчины отменит уговор с московским профессором и оставит папу без лечения, я себе этого до конца жизни не прощу.

Ночь превратилась в сплошной, липкий кошмар.

Я металась по узкой кровати до самого рассвета, слушая заунывное завывание ветра за окном и дребезжание оконных стёкол. Стоило мне на секунду закрыть глаза, как я снова и снова слишком отчётливо чувствовала его горячие, наглые пальцы на своей шее и слышала мерзкий, издевательский хохот Золотарёва:

«Что, Слав, совсем ручного из тебя Вера твоя сделала? Бабе себя бить позволяешь?»

А на утро я сидела на кухне, лениво мешая ложкой остывающую овсяную кашу, которую сварила мама.

В этот момент в кухонный проём буквально ворвался запыхавшийся Антон. На его бледном лице читался неподдельный страх. Он резко дёрнул головой, безмолвно призывая меня выйти.

Я отложила ложку и вышла в коридор, прикрыв за собой дверь.

— Ты не знаешь, что происходит? — шёпотом, срываясь на сип, спросил брат.

— Ты о чём вообще?

— Да у нас на Лиговке ночью все ларьки подчистую побили! Витрины разнесли, товар выгребли... А ларьки-то Вольского!

Внутри меня всё мгновенно обледенело. Кошмар начался.

— Побили?.. — переспросила я, хватаясь за косяк.

— А милиция?

— Да не смеши ты меня, какая милиция! — Антон махнул рукой, его всего потряхивало. — Там сейчас чужие быки стоят, в открытую, с автоматами. Наших пацанов-продавцов посшибали. Я просто боюсь даже на работу сегодня идти, Вер.

— Вот и правильно. Иди лучше на учёбу, в институт. Ни шагу на Лиговский, понял?

— Ну ты... узнаешь, чего там? — брат заглянул мне в глаза.

— Узнаю, — выдохнула я. — Еще бы знать, как...

Бросившись в свою комнату, я схватила телефон. Позвонила в клуб.

На шестом гудке трубку наконец сняли. Раздался голос Ани — одной из танцовщиц Славы. Она обожала репетировать на сцене днём, когда в клубе никого не было.

— Алло? Привет, Ань. Не знаешь... босс на месте? Мне срочно нужно.

— Вера? — Аня удивлённо хмыкнула в трубку. — Нет его. Они минут сорок назад все уехали на общий сбор на базу, в промзону. Там такой кипиш, Владимировна... Всех подчистую вооружают. Даже парней из дневной охраны клуба с точек сняли, стволы из сейфов выгребли.

Боже... Они затевают настоящую, кровавую бойню.

— Аня, Ты не знаешь, куда именно? На какой склад? С кем они?

— Ой, и почему это я, простая девочка, знаю больше тебя, целого коммерческого директора? — протянула Аня с явной издевкой.

— Кстати, твоя вчерашняя глухая юбка была очень хороша.

— Я на лесть не ведусь.

— Аня, ради бога! Это вопрос жизни и смерти! — закричала я в трубку, перебивая её. Закричала так, что вошла мама.

— Ладно, не ори. Короче, судя по всему, Золотарь конкретно наехал. Повалил ларьки, разграбил несколько ваших магазинов. По всему району слух пустили, что Вольский типа авторитет потерял, утёрся после вчерашнего, вот и решил под этот шумок у него всё забрать. А собираются наши на старых складах на промзоне, за Обводным каналом. Я точного адреса не знаю, там какие-то ангары...

— Зато я знаю, где это! Спасибо, Ань! — я бросила трубку на рычаг, даже не дослушав.

— Дочь, что происходит?

— Ничего мам, просто рабочие вопросы.

— А кричать зачем?

— Очень важные вопросы. Не переживай, — говорю я и тут же переодеваюсь.

Вытащила из шкафа самые неприметные, тёмные джинсы, натянула старый огромный свитер, а у брата без спроса перехватила плотную чёрную кофту с глубоким капюшоном.

До промзоны у Обводного я добиралась на попутках, судорожно вжимаясь в сиденье старого «Жигуленка» и молясь только об одном: успеть. Успеть до того, как Паша выжмет газ их «девяток» и они уедут убивать.

Промзона чернела мёртвыми серыми коробками цехов и глухими заборами с колючей проволокой. Кое-как я пробралась внутрь через давно выломанные дыры в бетонных воротах, сильно утопая ногами в раскисшей глине и мазуте. Стоило мне завернуть за угол полуразрушенного депо, как сердце окончательно ушло в пятки.

Посреди двора стоял целый ряд черных «девяток» и тонированных «Волг» с заведёнными, глухо урчащими моторами. Вокруг них толпились пацаны Вольского — человек тридцать, не меньше. Все в одинаковых кожаных куртках, хмурые, сосредоточенные. Анатолий и Серёга прямо на капоте одной

Господи, они действительно затевают настоящую, маленькую войну...

Стараясь не привлекать внимания и натянув капюшон пониже на самые глаза, я быстрыми шагами пробиралась сквозь эту вооружённую, гудящую толпу бандитов. Парни удивленно оборачивались на меня не видя лица, но я упрямо шла вперёд, высматривая фигуру Славы. Его во дворе не лелеяло.

Наконец у самого края большого металлического ангара я увидела приоткрытую железную дверь одного из старых промышленных помещений, откуда доносился мерный, вибрирующий скрежет шлифовального круга и сыпались яркие искры.

Я скользнула внутрь ангара.

Там пахло гарью, машинным маслом и калёным железом. Слава стоял спиной ко мне у огромного заточного аппарата.

Серый заграничный пиджак был небрежно брошен на деревянный ящик, чёрная рубашка расстегнута на груди, а широкие рукава закатаны по локоть. Его мощные кулаки были наспех обмотаны бинтами. Он сосредоточенно, с каменным выражением лица выравнивал на станке лезвие тяжелого кованого ножа.

Я заставила себя сделать глубокий вдох, сняла капюшон и подошла ближе:

— Вячеслав…Слава.

Скрежет станка мгновенно прекратился.

Вольский замер, а затем медленно, всем корпусом повернулся ко мне. Под его тёмными глазами залегли глубокие тени, а багровый след от моей вчерашней пощёчины на правой щеке казался воспалённым.

— Ну блять, — хрипло, с глухим раздражением выдохнул он, глуша аппарат. — Как ты вообще сюда попала? Я же тебе ясно, по-русски сказал, чтобы ты сегодня даже не появлялась, иначе я за себя не отвечаю!

Глава 25.

— Ты знал про налёт? Про разгром ларьков? — я сделала ещё шаг, заглядывая в его напряженное лицо.

— Предполагал, — равнодушно буркнул он, вытирая лезвие ножа куском ветоши. — Не первый день в этом бизнесе, Владимировна. А теперь свали отсюда нахер. Живо. Пацаны уже по машинам садятся.

— Подожди! — я отчаянно ухватилась пальцами за рукав его чёрной рубашки. — Нельзя так, Слава! Нельзя просто ехать и стрелять! Нужно договариваться. Мы же вместе идем к легальности, к нормальному, цивилизованному бизнесу! Ты сам вчера согласился на контракт, на долевое участие... Если вы сейчас устроите эту бойню на Лиговке, вас всех пересажают! Подумай о последствиях...

Слава не дал мне договорить. Он сделал один стремительный, короткий шаг вперёд, нависая надо мной всей своей колоссальной массой.

А потом вдруг с силой, до тупой боли упёр остриё кованого ножа прямо мне в грудь, в самый центр, где бешено колотилось сердце.

Я мгновенно замерла, опустив взгляд на холодный, безжалостный блеск лезвия, прижатый к моему свитеру.

— Посмотри на меня! — прорычал он сквозь плотно сжатые зубы, и след от моих пальцев на его лице налился пунцовой кровью. — Из-за твоей легальности и твоих заумных, институтских бредней Золотарь вчера решил, что я стал ручным! Что об меня можно вытирать ноги и ржать перед братвой! В этом городе уважают только один закон — закон силы, Вера! Если я сейчас не поеду и не пущу кровь его пацанам, завтра у меня отберут этот ангар, послезавтра пристрелят Толю с Серёгой прямо у входа в клуб, а ещё через день — придут к твоей мамочке и твоему хромому бате! И с тобой тогда уже вообще никто церемониться не будет! Понимаешь ты это или нет?!

— Я не хочу, чтобы из-за меня кто-то умирал... — прошептала я, чувствуя, как из-за стёкол очков всё-таки покатились горячие слёзы. — Я не этого хотела, Слава. Честное слово, не этого...

Вольский несколько секунд пристально вглядывался в моё лицо, тяжело и шумно дыша через нос. Затем его взгляд немного смягчился.

Он медленно опустил нож и ловким, отработанным до автоматизма движением убрал его в кожаный чехол на поясе.

— Знаю, — тише отозвался он, поворачиваясь к станку. — Но пока твоя законность в этой стране начнёт работать, Владимировна, нас тут всех поубивают и закопают. В твоем мире, может, и можно решить все вопросы на бумаге с синей печатью. А в моём — всё до сих пор решается только силой.

— А если убьют тебя? — я сделала шаг вплотную к нему, наплевав на всю свою строгость. Голос сорвался на отчаянный крик. — Что будет, если на этой Лиговке не ты пустишь кровь, а тебе её пустят?! Что тогда?!

Слава лениво повернул голову, равнодушно пожав широкими плечами:

— Тогда ты найдёшь себе ещё одного дурачка, легального, со значком, которым сможешь крутить как хочешь... Вали домой, Вера. Я позвоню... если выживу.

— Нет! — этот его скучающий, обречённый тон заставил меня окончательно потерять разум.

Я буквально полетела к нему, с силой обхватывая его голову руками, зарываясь пальцами в его жёсткие волосы, чувствуя, как панический, животный страх за него топит меня в глубоком омуте, из которого уже никогда не выбраться.

— Не ходи туда... Слышишь? Не ходи! Я больше не хочу никаких других дурачков... Только тебя. Слышишь? Только тебя! Я виновата... Я сама вчера применила силу в ресторане, дура, а могла ведь нормально договориться с тобой...

Слава на секунду опешил от моей вспышки, а затем резко, с глухим, утробным рыком вжал меня в своё тело.

Его мощные руки обхватили мою талию, буквально расплющивая мою хрупкую фигуру о свою каменную грудь.

— Чушь, — хрипло, горячо усмехнулся он мне прямо в губы, и его глаза бешено потемнели. — Если бы ты меня вчера в том зале не ударила, Владимировна... я бы тебя прямо там, на диване завалил, плевать на Золотаря и его шестёрок.

И он впился в мои губы.

Это был сумасшедший, жадный, напористый поцелуй. Он пах металлом, горьким табаком и виски.

Слава жестко врывался языком в мой рот, полностью стирая все мои выстроенные за неделю границы, комсомольские принципы и дурацкую напускную строгость.

И я не отталкивала его.

Я исступлённо отвечала ему, намертво вцепившись пальцами в воротник его чёрной рубашки, чувствуя, как земля уходит из-под ног, и желая лишь одного — продлить этот безумный, спасительный момент как можно дольше.

Глава 26.

Когда Слава наконец с неохотой отстранился, его дыхание было рваным, а на губах играла та самая знакомая, наглая ухмылка. Он бережно поправил съехавшие очки на моей переносице и сказал:

— Возвращайся домой, Вер, я заеду попозже, если жив останусь.

Машины одна за другой с рёвом срывались с места, поднимая

Я поняла, если у кого-то из бандитов Золотарёва сдадут нервы — начнётся бойня.

Вместо того чтобы послушно идти к остановке, я, повинуясь безумному импульсу, метнулась за угол ангара

. Последняя в колонне чёрная «девятка» уже завелась, я точно помню, что Толя никогда не закрывает багажник на ключ, чтобы в случае чего взяться а оружие.

Почти на ходу я рванула крышку вверх, буквально ввалилась внутрь на запасное колесо и пропахшие бензином тряпки, и с силой притянула дверцу за внутреннюю ручку.

Машину резко подбросило на ухабе, я больно ударилась плечом о домкрат.

В кромешной темноте багажника, подпрыгивая на каждой кочке, я судорожно сжимала в руках свою сумку.

Именно здесь, под глухой стук колёс, мне в голову пришла абсолютно дикая, безумная мысль. Идея могла не сработать.

Поездка показалась мне вечностью. Наконец «девятка» затормозила, мотор заглох. Снаружи послышался тяжёлый стук закрывающихся дверей и шаги десятков ног. Я подождала полминуты, затаив дыхание, а затем аккуратно отжала защёлку и вылезла наружу.

Мы приехали на заброшенный пустырь за Лиговским проспектом, окружённый недостроенными бетонными корпусами, вдоль которых тянулась железная дорога.

Серый питерский день угасал. Метрах в пятидесяти от машин, прямо посреди пустыря, уже выстроились две ровные, хмурые группы мужчин.

С одной стороны — Слава в своей расстёгнутой чёрной рубашке, окружённый Толей, Пашей и парнями. С другой — силы Золотарёва. У Вовы за спиной люди в открытую держали наперевес укороченные автоматы. Атмосфера была накалена до предела, мужчины стояли друг против друга, разделенные лишь парой десятков метров.

Пригибаясь и прячась за капотами, я бросилась к переднему сидению. Мне повезло! На передней панели, поблёскивая антенной, лежал массивный радиотелефон. Толя с ним не расстается.

Я воровато открыла дверцу, нырнула на переднее сиденье и практически легла на пассажирское кресло, чтобы меня не заметили через стёкла. Схватив тяжёлую трубку, я трясущимися пальцами набрала городской номер Надиного магазина. Нажимая кнопки, я без остановки молилась всем богам, чтобы подруга была ещё там.

В трубке защелкало, пошли длинные, удушающие гудки. Один, второй, третий...

— Да! — раздался на том конце заплаканный, испуганный голос Нади. Она ответила!

— У тебя есть личный номер Золотарёва?! — без предисловий, переходя на свистящий шёпот, выдохнула я в трубку.

— Что?.. Вер, ты?!

— Есть или нет?! Быстро! — я почти кричала, косясь в боковое стекло. Там, на пустыре, Золотарёв уже сделал шаг вперёд, что-то злобно крича Славе прямо в лицо.

— Есть... Ну и что? — растерянно пролепетала подруга.

— Позвони ему прямо сейчас! Вот в эту самую секунду! Позвони и позови его на свидание!

— Ты с ума сошла?! Вера, я не готова так сразу. Да и куда?

— Если ты этого не сделаешь прямо сейчас, они положат друг друга! — перебила я её, чувствуя, как по спине течёт холодный пот.

— Прямо передо мной стоят две банды со стволами. Если начнётся стрельба, умрёт человек двадцать, не меньше! И Слава умрёт, понимаешь ты?!

— Вер... я тебя не понимаю... Какое свидание? — Надя в трубке всхлипнула.

— Позвони и позови на свидание! Какое угодно, Надь! Придумай на ходу! Хоть на катере по Неве покататься, хоть в ресторан, плевать! Главное — позови его прямо сейчас и скажи, чтобы ехал один! Пожалуйста! Это единственный шанс!

— Ладно! — рявкнула в отчаянии Надя и отключилась. В трубке раздались короткие гудки.

Я медленно опустила радиотелефон на сиденье, чувствуя, как сердце колотится в груди, словно сумасшедшее. Осторожно, едва приподнимая голову над приборной панелью, я уставилась в лобовое стекло, сжав кулаки и умоляя небо, чтобы Надя успела набрать его номер до того, как кто-то сорвётся.

Глава 27. Вера

Я затаила дыхание, не сводя глаз с пустыря. Секунды тянулись как резиновые.

И вдруг в кармане малинового пиджака Золотарёва глухо затрещал огромный, неуклюжий мобильник. Вова осёкся на полуслове, недовольно свёл густые брови к переносице и, бросив на Славу злой взгляд, вытащил трубку.

— Да! Кому там жить надоело?! — рявкнул он в динамик.

Но уже через мгновение его лицо изменилось. Карикатурная бандитская спесь сошла, сменившись глуповатой, масляной ухмылкой. Он скосил глаза на своих парней, прикрыл трубку ладонью и заговорил непривычно тихо, слащаво:

— Надюшка?.. Ты? На катере, говоришь?.. Да хоть прямо сейчас, козочка моя. Всё ради тебя. Уже лечу.

Я с невыносимым облегчением смотрела сквозь стекло машины, как мужики после короткого, недоумённого замешательства жмут друг другу руки, и обе банды начинают расходиться по машинам. План сработал. Надя смогла.

Понимая, что времени у меня в обрез, я тихо выскользнула из чужого салона и, пригибаясь, бросилась обратно к своей «девятке». Кое-как запрыгнула в душный, пахнущий бензином багажник и с трудом притянула крышку изнутри за секунду до того, как пацаны Вольского запрыгнули в салон.

Потом была долгая, вытрясающая душу дорога обратно в город. Машину швыряло на питерских колдобинах, а я сидела в темноте, обняв колени, и улыбалась от подступающей глупой эйфории. Наконец колёса зашуршали по ровному асфальту, автомобиль остановился, и мотор затих.

Крышка багажника с резким щелчком распахнулась. На меня хлынул яркий свет уличного фонаря, а над бортиком выросло огромное, совершенно обалдевшее лицо Толика. Он замер с монтировкой в руке, уставившись на меня так, словно увидел привидение.

— Владимировна?! А вы... вы тут как?!

— Всегда мечтала проехаться в багажнике, — искренне рассмеялась я, щурясь от света и пытаясь разогнуть затекшие ноги.

Толик протянул мне свою огромную, мозолистую ладонь и аккуратно, как хрустальную вазу, вытянул наружу. Я огляделась по сторонам, отряхивая джинсы от пыли.

— А мы где?

— У меня в районе, — Толик почесал затылок, кивая на знакомые очертания пятиэтажек. — Нашу «девятку» сюда отправили, переждать. Хотите в гости? Квартира, правда, холостяцкая...

— Нет, Толь, спасибо. Я лучше домой пойду.

— Так я вас отвезу! Тут три улицы всего.

— Да не переживай ты так, — я мягко улыбнулась ему, чувствуя невероятную лёгкость. — Я доберусь на такси. А тебе отдохнуть надо. Жаркий сегодня был денёчек.

— И не говорите, Владимировна, — Толик тяжело вздохнул, утирая пот со лба. — Повезло, что Золотарёву эта его баба звякнула. Он прямо там, на пустыре, по рации своим приказал: «Сдайте назад». Нам

Внутри меня разлилось удивительное, щемящее тепло. Сердце пропустило удар.

— Так и сказал?.. Что я бы не одобрила?

— Ну да, — кивнул Толик. — Он к вашему мнению теперь, походу, серьёзно прислушивается.

Я закусила губу, чувствуя, как глупая, счастливая надежда затапливает грудь после вчерашнего кошмара.

— Знаешь, Толь... А отвези меня в клуб. Он же там сейчас?

— Там, конечно. Напивается от счастья, — хохотнул Толик, пряча монтировку. — Прыгайте на переднее, Владимировна, с ветерком домчу.

Пока машина неслась по ночным набережным, я смотрела на огни города и не понимала, что я делаю. Зачем еду туда? Ведь он ясно сказал — выходной. Но внутри всё горело. Я так сильно волновалась за него сегодня... И этот его утренний, сумасшедший поцелуй на промзоне, от которого до сих пор кружилась голова.

Вдруг я для него действительно что-то значу? Раз он ценит моё мнение, раз остановил бойню. Может, у нас правда может что-то получиться? Я твёрдо решила: больше никогда не буду позорить его при чужих. Буду помогать, буду во всём поддерживать, стану его надёжным тылом.

В «Белые розы» я зашла с чёрного входа. Клуб был переполнен, сегодня в залах стоял настоящий аншлаг. Из динамиков гремела модная импортная музыка, пахло дорогим парфюмом, сигаретным дымом и алкоголем. Проходя мимо танцпола, я перехватила взгляд Аньки — она ярко улыбнулась мне и весело помахала рукой из темноты. Я улыбнулась ей в ответ, чувствуя себя частью этого странного, но теперь уже почти родного мира.

Я уверенно пошла прямо в VIP-зону, к кабинету Славы. Была уверена, что он сидит там со своими главными парнями, курит дорогие сигары и глушит десятилетний коньяк, празднуя бескровную победу над Золотарёвым.

Массивная дверь кабинета была слегка приоткрыта — из щели падал узкий луч тёплого света. Охраны на дверях почему-то не было.

Я с улыбкой заглянула внутрь. Мужиков в комнате не оказалось. Слава сидел в своём огромном кожаном кресле, глубоко откинув голову назад и прикрыв глаза. Верхние пуговицы его чёрной рубашки были расстегнуты, лицо казалось расслабленным, словно он тихо спал под негромкий гул музыки, доносившийся из зала.

Я уже сделала шаг, собираясь войти и тихо окликнуть его.

-- Слав... - начала я, но вдруг мой взгляд упал вниз, и я замерла на пороге, словно поражённая громом.

Я заметила, где находятся его руки. Большие, сильные ладони Славы с белеющими бинтами жёстко, по-хозяйски держали за затылок блондинистую голову Стеллы. Сама Стелла стояла перед креслом на коленях и усердно, ритмично работала лицом прямо между его раздвинутых ног.

Мир вокруг меня с оглушительным треском разлетелся на тысячи мелких, грязных осколков. Каша в тарелке, мамины лекарства, разбитые ларьки, глупый поцелуй в ангаре и мои дурацкие, наивные мысли о «надёжном тыле» — всё это в одно мгновение превратилось в дешёвый, позорный фарс.

Я стояла в тёмном коридоре, глядя на эту сцену сквозь стёкла своих очков, и отчётливо понимала: легальный бизнес в этой стране построить, может, и можно. А вот приручить дикого зверя — никогда.

Глава 28. Слава

Я открыл глаза и пару секунд просто таращился в беленый потолок спальни, справляясь с глухим, тяжелым гулом в голове. Во рту пересохло, а затылок будто налили свинцом.

Вчерашний день пронёсся перед глазами мутной, динамичной, кадром за кадром киноплёнкой. Разборка, стрелка на пустыре... Удивительно, но вся эта бандитская канитель, которая вчера могла закончиться кровавой бойней, сейчас вообще не вызывала эмоций. Стрелка закончилась глупо, бескровно и без единой потери.

Но думал я вовсе не про Золотаря и его пацанов.

В голове неотступно крутился совсем другой момент — сладкие, влажные, чуть дрожащие губы Веры, вкус которых я ощутил на промзоне. Это утреннее наваждение прошибало сильнее любого самого жесткого и разнузданного секса.

Я до сих пор чувствовал на своих губах этот малиновый аромат ее гигиенической помады и чистую, дикую эйфорию. Всё, чего я теперь хотел до скрежета в зубах, — это продолжить то, что мы начали на заброшенном заводе.

Дожать эту строптивую заучку, сорвать её глухие пуговицы на строгой блузке и забрать своё.

С этой мыслью я решительно откинул тяжёлое одеяло и уже собирался подняться, как вдруг боковым зрением уловил движение на соседней половине кровати и резко дёрнулся.

Чёрт. В постели я был не один.

На секунду в голове мелькнула совершенно дурацкая, безумная надежда — а вдруг Вера?.. Но нет, глупости. На соседней подушке разметалась копна пережжённых белых волос, а из-под сбившейся простыни выставлялось бронзовое от солярия, абсолютно голое тело. Стелла.

В памяти начал всплывать вчерашний вечер в клубе после победы. Помню, как она плакалась в вип-комнате, умоляла дать шанс, размазывая тушь по щекам, твердила, как любит, и просила хотя бы про оральный прощальный подарок.

Этот момент я хорошо вспомнил: отказывать я не стал, мы всё-таки несколько лет проболтались вместе, да и расслабиться после нервной стрелки не мешало. Но вот как, блядь, она после этого оказалась со мной в одной кровати — я вообще не помнил. Память отрезало алкоголем за победу, когда мы с пацанами глушили коньяк прямо из бутылок.

— Привет, Слав... — сладко потянулась Стелла, открывая густо накрашенные, слипшиеся за ночь глазки и масляно улыбаясь. — Как спалось?

— Хуёво, — отрезал я, садясь на край кровати, упираясь голыми пятками в прохладный паркет и скрипя зубами от навалившейся злости. — Какая-то крыса забралась под одеяло.

— Крыса?! — взвизгнула она на высокой ноте и в ужасе вскочила прямо на матрасе, даже не подумав прикрыться.

Дубовая дверь спальни моментально слетела с петель, с грохотом ударившись о косяк, и на пороге вырос Паша с автоматом наперевес, дикими, налитыми кровью глазами сканируя комнату. Увидев обнажённую Стеллу, истерично прыгающую на кровати, Пашка густо покраснел до самых ушей, споткнулся взглядом об её подтянутый живот и тут же с оглушительным треском захлопнул дверь обратно в коридор.

— А... так ты про меня говорил?! — до Стеллы наконец дошёл смысл моих слов.

— Ты удивительно догадлива, — хмыкнул я, даже не поворачивая к ней головы и натягивая на ноги брюки. — Свали из моей постели, из моего клуба, а лучше вообще из города.

— Но мы вчера так славно покуралесили! — надула она силиконовые губы, попытавшись протянуть ко мне длинные ногти со свежим маникюром и встать на колени на замятом матрасе.

— Ты про тот прощальный отсос? Да, помню. Но мы с тобой точно не трахались, — я развернулся и смерил её тяжелым, ледяным взглядом, от которого у большинства сразу пропадет охота спорить. — Так что если соберешься повесить на меня чужого ребёнка — сразу нахер пошлю, даже слушать не стану.

— Это всё из-за этой воблы?! — завопила Стелла, срываясь на визг и заходясь в настоящей истерике. Она сжала кулаки, тяжело дыша. — Да чем эта заучка в очках лучше меня?! Что она тебе дать может, Слав?!

— Я думал, ты более понятливая, — качнул я головой, поморщившись от ее крика, отдававшим болью в висках, и зычно рявкнул на весь этаж: — Паш!

— Слава, что ты делаешь?! — перепугалась она, резко сбавив тон и попятившись к изголовью.

Дверь снова осторожно приоткрылась, и Пашка аккуратно заглянул внутрь, стараясь смотреть исключительно вверх, на потолочный лепной карниз.

— Паш, выкинь её прямо так. Она, похоже, русских слов вообще не понимает.

— Прямо... так? — одновременно удивились и застывший в дверях Паша, и сама Стелла.

Она тут же спохватилась, хлопая глазами, и судорожно попыталась завернуться в простыню, натягивая ее на грудь. Но я шагнул к кровати и жестко рванул ткань на себя, мгновенно лишая её последнего прикрытия.

— Вчера у неё была возможность выйти отсюда человеком. Сегодня она выйдет шлюхой. Ты плохо слышал приказ?

Паша виновато крякнул, закинул ремень автомата за спину, шагнул к кровати, сгреб орущую, брыкающуюся и царапающуюся Стеллу в охапку, как охапку сена, и буквально уволок её из комнаты.

В коридоре ещё долго эхом отдавались её визги, ругань и хлопья шлепков босых ног по паркету, пока тяжелая дверь на этаж наконец не закрылась.

Я наконец остался один. Почесал затылок, соображая. Странно, конечно, как она вообще оказалась в моей спальне и почему Пашка её пропустил. Я ведь четко помнил, что попрощался с ней ещё там, в вип-зоне, а потом ушёл в общий зал бухать с мужиками за победу.

Сладко потянувшись до хруста в суставах и сбросив с себя остатки тяжелого сна, я поднялся, подошел к столику, взял с тумбочки тяжелую трубку дискового телефона и набрал номер офиса.

Моя пчёлка наверняка уже там: сидит за своим аккуратным столом, перебирает свои бумажки, поправляет очки на носу и ждёт, когда я вернусь, чтобы услышать, что я жив, что Золотарёв больше нас не тронет, а главное — про то, как мне снились её губы.

Длинный гудок в трубке щелкнул, и на той стороне раздался незнакомый, звонкий, подчёркнуто вежливый женский голос:

— Офис Вольского, слушаю вас.

«Офис Вольского». А как звучит-то. Вера всё-таки молодец.

— Привет, цыпа. Прыгай выше крыши, звонит Вольский.

— Ой... Вячеслав Борисович! — в трубке моментально защебетали, раздался легкий смешок. — Я Яна, новая секретарша, очень приятно!

— Думаю, вживую будет ещё приятнее, — усмехнулся я, перекладывая трубку к другому уху. — Где Вера?

— Вера Владимировна в своём кабинете, ей сейчас настраивают компьютер.

— Отлично. Скоро буду.

— Ей что-нибудь передать?

— Нет. Но она должна оставаться в офисе до моего возвращения. Поняла?

— Как скажете, Вячеслав Борисович! — исполнительно выпалила Яна.

— «Как скажете», — хмыкнул я про себя с удовольствием, когда положил трубку.

Вот бы и Вера была такой — готовой всегда послушно услужить и подчиниться. Тогда бы мне вообще никаких других баб больше в этой жизни не надо было.

Сегодня я одевался строго «по её рецепту». Никаких малиновых пиджаков, растянутых курток и голдовых цепей на шее. Тёмный костюм-тройка, идеально отглаженная белоснежная рубашка со стоячим воротничком, чистые до зеркального блеска чёрные ботинки. Зеркало в прихожей выдавало солидного, серьезного бизнесмена.

Через двадцать минут я уже спускался по лестнице к черной «Волге», у которой меня ждал хмурый Пашка, протиравший тряпкой боковое стекло.

— Выкинул суку? — спросил я, открывая дверцу и садясь на заднее сиденье.

— Как вы и приказали, шеф, — вздохнул Паша, убирая тряпку, садясь за руль и заводя мотор. Автомобиль мягко тронулся с места.

— Жестокий ты человек, Пашка.

— Но вы же сами... — опешил Паша, глядя на меня через зеркало заднего вида.

— Да ясно, ясно, не кипишуй, — махнул я рукой, поправляя манжеты рубашки. — Помоги ей с деньгами. Дай из кассы, пусть переберётся в другой город и устроится там в нормальный клуб. Съезди с ней лично, чтобы всё проконтролировать и убедиться, что она отсюда свалила.

— А кто вас возить будет? — удивился Пашка, перестраиваясь в поток машин.

— Толик пока повозит, не парься. А теперь скажи мне лучше: как Стелла вообще оказалась в моей спальне?

Паша тяжело вздохнул, на секунду отпустил руль и виновато почесал затылок:

— Честно... не знаю, шеф. Я вчера после праздника даванул диван в холле, признаюсь. Устал как собака.

— Ну ясно, — фыркнул я, с легким презрением откидываясь на спинку кожаного сиденья и глядя на проплывающие за окном улицы. — Спишь, значит, на посту…Едем в офис. Владимировне, наверное, не терпится узнать, чем закончилась вчерашняя стрелка.

Глава 29. Слава

Я заходил в наш новый офис с четким, почти идеальным сценарием в голове. Была железобетонная уверенность: стоит мне переступить порог, как Владимировна — вся такая вчерашняя, напуганная, липнущая ко мне — чуть ли не на шею мне бросится от счастья, что шеф изволил явиться.

В конце концов, я её спаситель, её крыша и её единственный шанс выплыть в этом жестком мире.

Первой в светлом холле меня встретила Яна — секретарша, которую Вера где-то откопала для работы на ресепшн. Вырядилась — мое почтение: черная юбка в облипку, обтягивающая крутые бедра, белая блузка с рюшами на груди, из глубокого декольте которой вываливается очень даже приличный, спелый бюст.

— Доброе утро, Вячеслав Борисович, — мурлыкнула она, смерив меня кошачьим взглядом.

Она крутанула бедрами, провожая меня по коридору,

Но сейчас мне нужна была не она.

Мне нужна была Вера.

Я шагнул к отдельному кабинету с пластиковыми дверями и прямо через тонкую перегородку слышал ее смех. Приятный, мягкий, заливистый, какого я от нее вообще никогда не слышал… Смех моментально оборвался, стоило только Вере повернуть голову в мою сторону и встретиться со мной взглядом.

Ее раскрасневшиеся, живые щеки мгновенно побледнели. Она резко выпрямилась, хотя только что едва ли не со стола свешивалась, нависая над раскрытым системным блоком.

— Вячеслав Борисович, не ждала вас так рано… — сухо произнесла она, застегивая пуговицу на манжете.

— Все, Вер, готово, можно пользоваться, — из-под стола вылез щуплый светловолосый пацан в полосатой рубашке, вытирая испачканные в мазуте или пыли пальцы.

Он сначала весело и нагловато улыбнулся Вере, но, повернувшись и наткнувшись на мой тяжелый взгляд, тут же вытянулся в струнку, едва не уронив отвертку.

— О, Вячеслав Борисович! Наслышан о вас…

— Надеюсь, — бросил я так, что у меня самого внутри все разом обвалилось.

Настроение грохнулось до нуля, как стрелка на термометре в минус тридцать. В кабинете сразу стало так тихо, тесно и морозно, что у присутствующих, кажется, пар изо рта пошел.

— Все сделал? — процедил я, закладывая руки в карманы брюк и шагая вглубь комнаты.

— Да, теперь все компьютеры подключены к одной сети, — затараторил парень, стремительно бледнея на глазах. — Вера очень хорошо ставит задачу…

— Для тебя — Вера Владимировна, — выцедил я сквозь зубы, чеканя каждое слово.

— Понял! — парнишка резко стал будто еще ниже ростом, сжимаясь под моим напором.

А Вера, блядь, даже не моргнув и не изменившись в лице, спокойненько повернулась к нему:

— Ну пойдем, Коль, нужно еще принтер в соседнем отделе подключить.

— Пусть Яна ему покажет, куда и что нужно вставить, — отрезал я, намертво фиксируя на ней тяжелый, наливающийся свинцом взгляд. — А нам нужно переговорить. Наедине.

— Хорошо, Коль, я скоро подойду, — кивнула она пацану, даже не глядя на меня.

Яна с Колей ретировались из кабинета как-то слишком быстро, чуть ли не наперегонки, словно кожей почувствовали надвигающуюся смертельную грозу. Едва пластиковая дверь за щелкнувшим замком затихла, я сделал широкий шаг прямо на Веру, заставляя ее попятиться и наткнуться поясницей на край массивного стола.

— Скоро? — переспросил я, нависая над ней всей своей массой. — Я не планировал отпускать тебя скоро, Владимировна.

— Но у нас сегодня нет важных вопросов для разговора, — отозвалась она ровным, ледяным, абсолютно бездушным тоном, уставившись куда-то в район моего галстука. Вообще, сука, в глаза не смотрит! — Пока мы ждем договора от юридической фирмы, отдел кадров официально оформляет ваших ребят. Скоро вам принесут документы на подпись. Часть денег мы вложили в ценные бумаги, а другую закрли в сейфе нашего офиса. А встреча с Мясницким только через месяц, так что пока нет смысла это обсуждать.

— Что за пургу ты мне тут гонишь?! — рявкнул я, сделав еще шаг вплотную, так что носки моих туфель уперлись в ее лодочки. — Ты вчера буквально вешалась на меня, умоляя выжить, цеплялась за меня, а сегодня флиртуешь с каким-то хмырем прыщавым?! Не хочешь это, как ты говоришь, обсудить?

— Я не флиртую, я работаю, — спокойно парировала она, наконец поднырнув взглядом под мои сдвинутые брови. — Ради вашего в том числе будущего. А вчерашние события были лишь последствиями долгой работы и страха за жизнь близкого человека. Я бы точно так же говорила с любым из ваших парней, если бы они что-то могли решить.

— Что ты, блять, несешь?! С любым?! — вены на висках запульсировали от закипающей ярости, а воздух в кабинете сгустился до предела. — Ты поцеловала меня!

— Я надеялась это решить проблему, хотела вас отвлечь, — сухим, деловым языком вывалила она мне прямо в лицо.

Я замер.

Первые секунды в голове просто не укладывалось. Я стоял вплотную, нависая над ней всей своей массой, и жадно всматривался в её лицо, пытаясь найти хоть какую-то зацепку. Хоть малейшую трещинку. Дрожание ресниц, нервное сглатывание, вздрагивание губ, вспышку страха или хотя бы прячущуюся за стеклами очков обиду… Да черт возьми, хотя бы фальшь! Позерство!

Но на её лице не было ни грамма эмоций.

Абсолютный, идеальный, стерильный ноль.

Она смотрела на меня с такой невозмутимой, ледяной выдержкой, словно мы обсуждали не вчерашний поцелуй у «Белых роз», когда она дрожала в моих руках и впивалась в меня губами, а закупку канцелярских скрепок или отчёт по налогам.

Я вглядывался в её ровный, гладкий лоб, в спокойный, зафиксированный взгляд и вдруг понял с какой-то дикой, ошеломляющей чёткостью: она не просто так мне это говорит. Эта сука всю ночь просидела перед зеркалом. Всю ночь тренировала этот ледяной тон, эту осанку, этот хладнокровный расчёт, чтобы утром выдать мне идеальную, непробиваемую стену. Каждое слово, каждая интонация были выверены и отрепетированы до автоматизма.

В любой другой ситуации на её месте могла бы быть обида. Обычная бабская обида, капризы, попытка набить себе цену или показать характер… Но нет. Передо мной стояла не обиженная баба. Передо мной стояла именно Вера Владимировна. Идеальный, хладнокровный коммерческий директор. Вся такая правильная, собраная, вышколенная — именно такая, какая нужна была для дела, для легализации, для загребания миллионных чистых бабок.

И от этого осознания меня прожгло насквозь. Дошло до самой последней клетки. Вчера она просто разыграла карту. Спасала свою шкуру, спасала папашу, дергала за нужные ниточки. А едва опасность миновала — надела привычный бронежилет из ледяного профессионализма.

Внутри всё закипело и одновременно выморозилось до костей. Захотелось сорвать с неё эту маску, заставить её снова дышать часто, заставить потерять контроль.

— Тогда странно, что все закончилось поцелуем, — оскалился я, цинично и грязно смерив её закрытую блузку взглядом, пытаясь пробить её хоть на какую-то реакцию. — Тебе надо было мне отсосать, может быть, я бы лучше тебя услышал.

— Для этих целей я наняла Яну, — Вера даже бровью не повела на мою низость, не изменила ни единой интонации. — Она уже влюблена в вас и готова, как вы выражаетесь, сосать в любую секунду.

— Да? Ну и отлично, — добела сжав челюсти,

Я резко развернулся и выскочил из кабинета, с такой силой хлопнув дверью, что пластиковая перегородка жалобно зазвенела. В холле сразу наткнулся на Яну — она сидела за рабочим столом, закинув ногу на ногу, и задорно раскладывала пасьянс на мониторе.

— Ко мне в кабинет. Быстро.

Она подхватилась мгновенно, подтянув юбку. Спустя пару секунд мы уже были за закрытыми дверями моего личного кабинета. Я встал у окна, тяжело дыша и сжимая кулаки.

— Ты знаешь, зачем тебя наняли? — не поворачиваясь, спросил я.

— Конечно, — Яна мурлыкнула, подошла сзади, пахнув приторными дешёвыми духами.

Она обошла меня и плавно опустилась передо мной на колени прямо на ковёр, пытливо и без стыда заглядывая мне в глаза. Грациозным движением убрала густые волосы на одно плечо.

— Выполнять любые желания босса… Вам хочется побыстрее или подольше?

— В каком притоне она тебя нашла? — вырвалось у меня с глухим, жгучим раздражением.

В голове всё ещё стоял запакованный в глухую блузку образ Веры и её малиновый запах.

Яна на секунду надула ярко накрашенные губки, оскорбившись, но тут же снова обольстительно улыбнулась, положив ладони мне на бёдра:

— Главное, Вячеслав Борисович, что теперь я здесь…

Яна ловко расстёгивала ширинку на моих брюках. Действовала привычно, сноровисто, с той профессиональной готовностью угодить, к которой я привык у баб вроде Стеллы. Но в этот самый момент меня вдруг прожгло такое дикое, тошнотворное отвращение, что адовым пламенем обдало изнутри.

Я застыл, глядя сверху вниз на её аккуратную причёску и отставленную в сторону блузку с рюшами.

Какого хера?

С каких это пор какая-то Вера Емельянова — заучка в очках, дочка шахтёра-инвалида — решает за меня? Решает, когда мне потрахаться, а когда разозлиться? Указала мне на Яну, а я, как послушный бычок на веревочке, побежал проверять её «вышколенный персонал»?!

Я — Слава Вольский. Я хозяин своей жизни. Я держу в кулаке половину этого сранного города, меня боятся взрослые мужики с автоматами, а я сейчас стою в собственном кабинете и пытаюсь доказать что-то бабе, которая просто работает на меня за зарплату!

Да она обычная подчинённая. Очередная юридическая ковырялка с университетским дипломом. Вся моя дикая, безумная страсть к ней — вредная херня, которая очень скоро сдохнет, стоит мне только переболеть этим наваждением.

И сейчас мне нужен был не этот дешёвый, навязанный мне секс. И не эта Яна, пахнущая приторной дешёвкой.

Мне нужна была драка.

Настоящая, жесткая, суровая бойня. Чтобы кулаки — в кровь. Чтобы хрустели чужие ребра и трещали челюсти. Чтобы до кровавого пота, до хрипа, не на жизнь, а на смерть — так, чтобы вышибить из башки весь этот закрученный малинный запах Владимировной, её спокойный ледяной взгляд и выверенные, сука, репетированные перед зеркалом фразы.

Во всем Питере было только одно место, где мужику вроде меня можно было сбросить этот ядовитый пар без лишних свидетелей и ментовских соплей. Подпольный бойцовский клуб Тагира Асхадова.

— Пошла вон, — громыхающим, глухим голосом произнёс я.

Яна замерла, так и не успев спустить с меня змейку. Она непонимающе хлопала накрашенными ресницами, снизу вверх уставившись на меня.

— Вячеслав Борисович?.. Я что-то не так делаю?

Я резко, без церемоний хватал её за плечо, сдергивая с колен, и настойчиво толкнул в сторону выхода.

— Приведи в порядок свою одежду. Больше никаких сисек на выкате, ты не в притоне. — отрезал я, застёгивая ремень.

Яна обиженно прикусила губу, быстро поправила юбку и, ретируясь, испуганно юркнула за дверь.

Я подошёл к столу, цапнул ключи от машины и тяжёлый, привычный «ТТ». Засунул ствол за пояс, даже не взглянув в сторону кабинета с пластиковыми дверями, где сидела Владимировна. Хватит. Насмотрелся.

Выскочив во двор, я запрыгнул в «Волгу», оставляя удивленного Толика курить в крыльца и дальше. Крутанул ключ зажигания так, что мотор взревел как раненый зверь, и с пробуксовкой вылетел со двора.

Глава 30. Вера

Едва дверь грохнула, сотрясая перегородки, и затихли стремительные, яростные шаги Вольского, из меня будто выдернули стержень.

Вся выдержка, вся идеальная, стерильная осанка и отрепетированное перед зеркалом хладнокровие осыпались в одну секунду. Ноги мгновенно стали ватными, а воздух в кабинете показался настолько тяжелым и отравленным его дикой, закипающей яростью, что легкие просто отказались расширяться.

Я больно ударилась поясницей о край массивного стола, не удержалась и буквально сползла, стекая на холодный, еще пахнущий свежим лаком линолеум.

— Господи… — выдохнула я, судорожно обнимая себя за плечи.

Меня колотило. Мелкой, крупной, неуправляемой дрожью, от которой зубы выбивали дробь. Каких же адских, нечеловеческих сил мне стоило удерживать это ровное лицо! Не моргнуть, не отвести взгляд, не выдать того, как у меня внутри всё умирало от страха и противной, жгучей обиды, когда он выплескивал на меня эту грязь.

«Тебе надо было мне отсосать…»

Слова Вольского до сих пор звенели в ушах, словно пощечина. Обычный бандит. Похотливый, циничный, привыкший, что всё в этом мире покупается и продается — будь то человеческая жизнь, верность или женское тело.

С чего я вообще решила, что в нем есть хоть капля человечности? Из-за того, что он помог моему отцу? Из-за его улыбок? Или из-за того поцелуя, где я искренне цеплялась за него, думая, что нашла защиту?

Дурная. Какая же я дура.

Я уткнулась лбом в согнутые колени и заставила себя дышать глубоко. Медленно. Вдох — выдох. Слава Вольский не изменится. Никакие серые костюмы, дорогие туфли и светлые офисы не выбьют из него нутро уличного хищника.

И единственное, что я могу сделать, чтобы выжить и не сойти с ума, — это держать максимальную дистанцию. Никаких личных разговоров. Никаких эмоций. Никаких полувзглядов. Только сухие цифры, договоры, отчеты и безналичные расчеты.

Спустя полчаса я кое-как заставила себя подняться. Сняла очки, вытерла холодные капли пота со лба, поправила блузку и села за стол.

Работа стала моим спасением. Я зарылась в документы, перепроверяя каждую букву в проектах договоров с юридической фирмой, сводила кассу, расписывала график платежей для отдела кадров.

Я работала отчаянно, без перерыва, заставляя мозг забиваться параграфами и статьями, чтобы не оставлять места для мыслей о Вольском и о том, что он сейчас делает за закрытыми дверями своего кабинета с Яной.

Время тянулось невыносимо долго. За окном быстро сгустились сумерки, зажглись редкие тусклые

Лишь в девятом часу вечера я наконец закрыла последнюю папку, выключила настольную лампу и встала. Спина затекла, а в глазах пекло от напряжения.

Когда я вышла в светлый холл, надеясь просто молча уйти домой, на ресепшн всё еще сидела Яна. Она крутила на пальце прядь волос, сияя как новенький полтинник, и подправляла помаду перед маленьким зеркальцем.

Внутри что-то больно, тоскливо сжалось. Есть ли хоть один шанс, что Вольский не воспользовался её щедрым предложением?

Есть ли хоть один шанс, что такой человек сможет стать нормальным?

Ответ напрашивался сам собой. Нет. Конечно же нет.

Я остановилась у стойки, собирая всю свою волю, чтобы голос звучал ровно и отстраненно.

— Хорошего вечера, Яна, — тихо произнесла я, закидывая удочку. Я просто хотела знать. Точно знать, чтобы окончательно похоронить любые иллюзии. Но не спрашивать же прямо. — Как вам Вячеслав Борисович?

Яна мгновенно отвлеклась от зеркальца, дёрнула плечиком и расплылась в довольной, хвастливой ухмылке:

— Ой, он просто великолепный! Вы были правы, Вера Владимировна, он сразу попросил меня о дополнительной услуге.

Воздух снова выбило из легких, но я удержала лицо. Маска встала как влитая.

— Ты справилась? — едва сдерживая дрожь в губах, спросила я.

— Конечно! — Яна победоносно задрала подбородок и кокетливо поправила блузку с рюшами. — Сделала всё так, как ему нравится. Он остался очень доволен. Может быть, он даже женится на мне? Как думаете?

Я посмотрела на неё — на эту глупую, наивную девчонку, которая искренне верила, что постель с бандитом открывает ей дверь в красивую жизнь. В груди подкатила тошнотворная, ядовитая горечь.

— Только если я ему посоветую, — насилу улыбнулась я, чувствуя, как одеревенели щеки.

Яна весело, звонко расхохоталась, абсолютно не замечая моей фальши:

— Ну точно! Вы же его правая рука! Еще раз спасибо за такой шанс, Вера Владимировна.

— Да подавись... — проговорила я совсем тихо, себе под нос, выходя к тяжелой входной двери.

Яна на секунду осеклась, нахмурившись:

— Что?

Я уже взялась за дверную ручку и, не оборачиваясь, сухо бросила:

— Не подведи, говорю.

— А-а! Спасибо, Вера Владимировна! Не подведу!

Осенний мелкий дождь мгновенно осел на щеках, накрывая приятной прохладой полыхающее лицо. Я сделала глубокий, судорожный вдох, с жадностью заглатывая эту свежесть, словно только что вырвалась из духоты запертой камеры. В голове все еще гулом отзывались хамские, циничные фразы Вольского и победоносный, хвастливый смех Яны.

— Вера?

Я от неожиданности вздрогнула и прижала папку с бумагами к груди. На крыльце, спрятавшись под бетонным навесом, стоял Коля. Он кутался в забавный полосатый шарф, а в руках перебирал связку ключей.

— Привет, не ушел еще? — удивляюсь я, пытаясь на ходу смахнуть с лица остатки той жгучей горечи, что накрыла меня в холле.

— Нет. Тебя ждал.

— Зачем? — искренне не понимаю я, заглядывая в его светлые глаза. — Холодно же.

— Ну так понятно зачем. Проводить. Замуж позвать. Ну или пока просто проводить.

Я невольно улыбаюсь. И снова с ним. Коля — он другой. Простой, открытый, понятный. Он отличается от Вольского, как теплое лето от вымораживающей до костей зимы. Рядом с ним не нужно носить тяжелый бронежилет из хладнокровия и ждать подвоха или ядовитой вспышки гнева.

— Пешком пойдем?

— Ну, всегда могу подвезти тебя на метро.

— И дверь придержишь, чтобы не убила, — вспомнила я с улыбкой тяжелые деревянные двери на станциях, которые вечно норовили сбить с ног зазевавшихся пассажиров.

— Если что, первый голову засуну, — хохотнул парень, подставляя мне свой локоть.

* * *

Если история вам нравится, обязательно ставьте лайк)

Глава 31.Вера

Я не видела Славу несколько дней.

Бумаги исправно подписывались его резким, размашистым росчерком, деньги бесперебойно зачислялись на счета, но самого Вольского в офисе словно никогда и не существовало. И, казалось бы, меня всё должно было устраивать. Тишина в коридорах, отсутствие висящего в воздухе тяжелого, давящего напряжения и никаких попыток прижать меня к стене в узком проходе.

Вот только я слишком хорошо знала, где именно он проводит каждый свой вечер. И главное — как.

Охрана и водители в курилкам и на парковке с какими-то дикими, садистскими подробностями расписывали каждый его выезд. Толя с Серёгой буквально взахлеб пересказывали, кого их босс нокаутировал вчера и с кем планирует насмерть сцепиться сегодня.

Слушая их, я ловила себя на странном, почти пугающем чувстве: я не просто понимала, что им движет, — меня и саму изнутри буквально разрывало тем же темным, глухим желанием с кем-нибудь подраться.

Яна, например, подошла бы идеально. Каждое утро она с масляной ухмылкой расписывала мне своё «счастливое будущее» в обнимку с Вольским. Я бы с искренним наслаждением выбила её белоснежные, идеальные зубы и выдрала блеклые пережженные волосы. Но вместо этого приходилось сжимать зубы, держать лицо и до одури исполнять свою работу. Ведь я дала себе слово привести бизнес Вольского к успеху, легальности и полной законности.

Правда, с каждым днем я всё меньше понимала, как делать из бандита солидного предпринимателя, если он с упорством маньяка превращает собственное лицо в кровавое месиво каждый божий вечер.

— Вер, ты идешь? Сколько можно сидеть над этими отчетами, уже семь вечера, — Коля осторожно постучал по косяку и заглянул в кабинет.

Уже какой день подряд он упорно вызвался провожать меня до дома. И уже какой раз, прощаясь у подъезда, настойчиво пытался поцеловать. Но внутри до сих пор свежо и отчетливо жило воспоминание о совсем других губах — жестких, горячих, от которых перехватывало дыхание. Перебивать этот фантомный вкус кем-то другим, даже таким правильным и хорошим, как Коля, не хотелось категорически.

— Да, почти собралась, — я кивнула, натягивая привычную маску вежливости, и щелкнула тумблером питания на системном блоке.

Компьютер тихо загудел, отключаясь, но в ту же секунду на столе оглушительно зазвонил рабочий телефон.

Кто бы это мог быть в такое время? Я сняла трубку.

— Алло?

— Вер, это Надя, — выдохнула подруга, явно чем – то взволнованная.

— Привет. Как ты? Ты в последнее время вообще трубку не берешь.

— Знаю, извини... Я в принципе ни с кем сейчас разговаривать не могу, долгая история. Но мне правда очень

— Что случилось?

— Помнишь мою мелкую?

— Настю? Ну конечно. Что с ней?

— Она сегодня с подружкой удрала на какие-то подпольные бои. Мне, естественно, ничего не сказала.

Я только сейчас нашла записку. И просто с ума схожу. Вдруг с ней там что-нибудь случится?

— Постой, какие бои? Надя, ей же...

— Восемнадцать ей! — перебила подруга с горьким отчаянием. — И полная голова дури! Орет: «Я взрослая, сама решаю!». Словно вообще не соображает, в каком мире мы живем и какие упыри там собираются!

— Так, тише. Я не совсем понимаю, что требуется от меня?

— Нам надо срочно выяснить, куда они ушли. Где сегодня эти бои проводятся? Говорят, там намечается какая-то крупная разборка на ринге, куча народу..

. — А Золотарёв твой что? Не может тебя просветить?

— Не берет трубку, — глухо отозвалась Надя.

— Совсем.

— Ладно, жди. Я сейчас попробую что-нибудь узнать и сразу наберу.

Я положила трубку и торопливо подхватила папку с сумочкой. Коля всё еще стоял в дверях, ожидающе глядя на меня.

— Извини, у меня срочные дела появились, — пробормотала я, выскальзывая мимо него в коридор. — Сегодня я сама доберусь, Коль. Спасибо тебе!

Не дав ему времени спохватиться, я практически побежала к лестнице. На первом этаже, у служебного входа, в дневную смену всегда дежурил Михалыч — пожилой охранник и по совместительству главный сплетник всего нашего здания.

— О, Вера Владимировна! — заулыбался он, отрываясь от кроссворда. — Что-то вы какая-то перевозбужденная. Пешком с верхнего этажа сбежали, что ли?

— Всё время про лифт забываю, — отмахнулась я, пере переводя дыхание. — Михалыч, вы не знаете, где у нас в городе сегодня подпольные бои проводят?

Старик хитро ухмыльнулся, почесав подбородок:

— Ого! Решили на ночь глядя развлечься, посмотреть, как мужики друг другу морды бьют? — Типа того. Знаете конкретное место?

— Ну так их много по Питеру. На востоке парочка точек, на западе...

— Мне нужно знать, где прямо сейчас идет главный бой!

— Так это вам у Вячеслава Борисовича надо было спросить! — охотно выдал Михалыч. — Он там уже целую неделю из ринга не вылезает. Как будто черти в мужика вселились, ей-богу.

— Черти, значит... — я сжала кулаки. — То есть он там? Вы уверены? Михалыч философски вздохнул:

— В наше время, Вера Владимировна, можно быть уверенным только в одном: на нашу пенсию хрен выживешь. А босс точно у Асхадова.

На ходу попрощавшись, я бросилась обратно в офис за вещами.

Выскочив на улицу, перехватила Толика, назвала адрес и приказала быстро гнать к магазину Нади. Подруга ждала на тротуаре — едва машина затормозила, она торопливо запрыгнула ко мне на заднее сиденье.

— Выяснила? — выдохнула она, всматриваясь в мое лицо.

— Да. Говорят, сегодня всё движение сосредоточено в одном клубе. Там какой-то серьезный матч.

— Ну еще бы, — мрачно хмыкнул Толя впереди, — Сам Вольский сегодня бьется против Тагира Асхадова.

Я повернулась к ней, не скрывая изумления:

— Зачем?!

— Как зачем? Мужики... Выясняют, у кого яйца круче.

Я лишь закатила глаза и отвернулась к окну, промолчав всю дорогу. Смотреть на то, как Слава калечит себя на глазах у толпы, мне совсем не улыбалось.

Единственная цель — быстро вытащить Настю из этого гадюшника и немедленно уехать.

Однако внутри подпольного клуба Асхадова всё оказалось куда хуже, чем я представляла. Зал тонул в тяжелом полумраке, густом сигаретном дыму, запахе пота и дешевого пойла. Единственным ярко освещенным пятном оставался ринг в центре, вокруг которого ревела беснующаяся толпа.

— Круто... — завороженно выдохнул Толик, идущий чуть позади нас.

А я просто не могла оторвать взгляда от двух мужчин на ринге, тяжело и жестоко нападавших друг на друга, словно разъяренные быки.

Слава выглядел страшно.

Вся его привычная наглая бравада слетела — он тяжело дышал, двигался медленнее обычного и явно находился на грани полного истощения. На моих глазах он пропустил тяжелый, оглушительный боковой удар в челюсть и тяжелым кулем рухнул на настил.

Толпа взревела.

— Нужно остановить бой! Он же его сейчас убьет! — крикнула я, порываясь вперед. — Нельзя, Владимировна, нельзя! — стоявший неподалеку Толя тут же попытался сгрести меня в охапку за плечи. — На таких боях рефери сам знает, когда сушить!

Я со всей дури рванула руку, выкручиваясь из его хватки, и бросилась прямо к канатам.

Слава просто лежал на животе, подставив окровавленное лицо под пыльный свет ламп, словно действительно решил прямо здесь немного отдохнуть.

— Слава! — отчаянно закричала я, вцепившись в скользкие канаты. — Слава! Закончи этот бой! Тебе нельзя проигрывать, слышишь?! Нельзя!

Слава слегка приоткрыл еще не полностью заплывший глаз, уставившись на меня сквозь кровавую пелену. И в этот же момент с противоположной стороны ринга я заметила знакомый силуэт: испуганная Настя стояла в толпе, а подружка изо всех сил трясла её за руку.

Я резко обернулась к Наде и махнула рукой:

— Она там! Посмотри!

Судья уже выкрикивал «пять!», когда Вольский, сжав зубы, заставил себя подняться.

Он посмотрел на меня с такой дикой, тяжелой злостью, будто это я лично дубасила его всю последнюю неделю.

Бой возобновился с новой силой. Надя, заметив мелкую, бросилась через толпу вслед за Настей, которая тут же дала деру от старшей сестры.

Я вздрогнула, когда прямо перед моими ногами на настил за пределами ринга с оглушительным ругательством вывалился второй боец — мужчина восточной внешности. Похоже, сам Тагир Асхадов тоже решил прилечь передохнуть после очередного клинча.

Они выдержали еще несколько изнурительных раундов. В конце концов рефери поднял руки обоих, объявляя ничью. Дружескую, но от этого не менее кровавую.

В этот момент ко мне снова подбежала запыхавшаяся Надя — без сестры.

— Потеряла! — в отчаянии выкрикнула она.

— Зато ты теперь точно знаешь, что она где-то здесь, — попыталась успокоить её я.

— Да от этого не легче! А если её прямо сейчас где-нибудь в подсобке зажали?!

— Надя, ну не звери же они тут все...

— Да ну? — подруга обвела диким взглядом пьяную, орущую толпу.

— А мне кажется — самые настоящие звери! — Настя не глупая, она понимает, что делает.

— О! Это же её подруга! Пойду вытрясу из нее все кишки! — крикнула Надя и снова с концами унеслась

Я вздохнула, подняла с пола нераспечатанную бутылку воды и шагнула ближе к рингу. Слава тяжело тяжело перевалился через канаты и замер, опираясь на них мокрым от пота и крови торсом.

Я протянула ему пластик, изо всех сил стараясь держать взгляд ровно на его лице и не опускать глаза ниже — туда, где на рассеченной груди блестела испарина.

Вольский медленно сглотнул, взял бутылку и, едва шевеля разбитыми губами, прохрипел:

— Ты что здесь забыла? Явно же не ради меня приперлась.

— У вас зашкаливает количество поклонниц, Вячеслав Борисович, — отрезала я с ледяным спокойствием. — Я просто помогаю Наде. Ее сестра пробралась сюда.

Слава сделал жадный глоток воды, не сводя с меня темного, мутного взгляда:

— А Золотарёву она че не позвонила?

— Он трубку не берет.

— Трахается поди где-нибудь, — равнодушно хмыкнул он.

Я поджала губы, пытаясь загнать подальше навязчивую, ядовитую мысль: какими бы одержимыми и страстными эти мужчины ни казались, верность предметам своего вожделения им явно незнакома. Мы на секунду встретились взглядами. Не знаю, о чем думал он, тратя свое здоровье и силы на этих диких рингах, но в моей голове отчетливо всплыли его собственные слова о том, как он планировал «развеяться» с Яной.

— Давно тебя не видел, — тихо проговорил Слава, утирая кровь с подбородка тыльной стороной ладони.

— Вы были слишком заняты.

— Ну... Сегодня я совершенно свободен, — на его разбитых губах мелькнула знакомая, опасная ухмылка. — И готов полностью отдаться в твои лечащие руки.

— Я не врач, Вячеслав Борисович.

— Думаешь, меня обычно врачи осматривают? — Вольский легко перемахнул через канат и ступил на пол рядом со мной, обдав жгучим жаром и запахом пота. — Пошли. Я знаю, где тут аптечка.

Глава 32. Вера

Мы зашли в тускло освещенную подсобку бойцовского клуба.

Слава тяжело опустился на деревянную скамью у стены. Он откинул голову назад, прижавшись затылком к облупившейся краске, и закрыл глаза. Его грудная клетка ходила ходуном, а капли пота смешивались с подсохшей кровью на широких плечах и торсе.

Я быстро нашла на полке металлический сундучок с красным крестом, достала вату, перекись водорода, бинты и мазь.

— Снимите боксерские бинты с рук, Вячеслав Борисович.

Вольский нехотя открыл глаза. Его темный, тяжелый взгляд скользнул по моему лицу, зацепился…

Он молча, зубами дёрнул завязку и сдёрнул пропитанные потом тряпки с разбитых костяшек.

Я наклонилась, чтобы обработать раны. Вблизи он казался еще более огромным и опасным. От его тела валил жар, который рождал его и во мне.

— Будет щипать, — предупредила я и приложила смоченный ватный диск к рассеченному подбородку.

Слава даже не вздрогнул.

Лишь желваки на его челюсти сжались сильнее, а взгляд стал ещё более пристальным, до смущения пристальным. Я чувствовала, как его горячее, рваное дыхание обжигает мою ключицу, пока я аккуратно обрабатывала раны на его лице.

— Зачем вы это делаете? — тихо, почти шепотом спросила я, обработав ссадину над бровью и переходя к его груди. Моя рука с ваткой осторожно скользнула по мускулистой коже, убирая подсохшую кровь. — Зачем вы гробите себя на этих рингах? Вы ведь бизнесмен, Вячеслав. У вас компания, люди, огромные деньги на кону. А вы рискуете всем ради чего?

Слава перехватил мою запястье. Не больно, но намертво.

Его пальцы были горячими, как раскаленное железо. Я замерла, подняв на него глаза.

— А как мне по-другому пар вышибать, Владимировна? — прохрипел он, подаваясь чуть вперед, так что расстояние между нашими лицами сократилось до нескольких сантиметров. — Когда в башке одна ты. С твоими заумными речами, ледяным взглядом и этим чертовым малиновым запахом. Я в офис прихожу — там эта дура Яна хвостом крутит. А мне не Яна нужна. Мне ты нужна. И я от этого бешенства скоро стены ломать начну.

Мое сердце пропустило удар, а затем отчаянно заколотилось о ребра.

На секунду мне заховалось поддаться. Провести ладонью по его щеке, уткнуться носом в эту горячую шею...

— Яна не справляется?

— Я вообще не трахал Яну.

Но я изо всех сил сжала свободную руку в кулак, заставляя разум взять верх над вспыхнувшим безумием. Кто из них врет? Слава, который хочет наконец получить то, что ему недоступно или Яна, увидевшая во мне угрозу.

— Выпустите мою руку, Вячеслав Борисович, — твердо, не отводя взгляда, выговорила я.

Он помешкал пару секунд, вглядываясь в мои глаза, словно пытаясь найти там слабину, но затем медленно разжал пальцы. Я глубоко вдохнула, нанесла мазь на стерильный бинт и приложила к рассечению на его челюсти, закрепив пластырем.

— Нам нужно поговорить. Серьезно и раз и навсегда, — я поднялась на ноги, сделав шаг назад, чтобы восстановить дистанцию и вернуть себе контроль над ситуацией. — Все что вы ко мне чувствуете, просто желание получить то, что вам недоступно. Я прекрасно вас понимаю, но секс вы можете получить где угодно, а наш секс разочарует нас обоих.

— Ты этого не знаешь.

— Знаю, потому что ожидания вообще редко сбываются. Ну зачем вам сухая и неподвижная я, когда можно всегда иметь гибкую и способную Яну?

Слава хмуро вытер губу, смерив меня тяжелым взглядом:

— Ты опять свою пластинку заводишь?

— Да. Потому что это единственная пластинка, которая спасает ваш бизнес, — отрезала я, убирая лекарства обратно в аптечку. — Послушайте меня внимательно, Слава. Вы хотите легальную, мощную империю? Хотите, чтобы с вами считались не как с бандитом с Лиговки, а как с солидным предпринимателем, к которому уважительно обращаются на любых переговорах?

Вольский молчал, но его взгляд стал более собранным.

— Так вот, — продолжила я. — Эта империя держится не на страхе, а на том насколько вы способны контролировать свои поступки, своих людей. Если они заметят в вас слабину, страсть, с которой вы не способны справиться, то разве смогут они за вами пойти и в огонь и в воду? Я могу уволиться хоть сейчас, вы закроете гештальт, а я пойду искать новую работу.

— Нихера. На тебе все держится.

— Не на мне, но я часть вашего будущего успеха. Если между нами начнется личная драма, если мы поддадимся этим... глупым порывам или начнем таить обиды и недомолвки, все рухнет. Ошибка в документах из-за эмоций, подставленный бизнес

Я подступила на шаг ближе, взглянув на него со всей строгостью, на которую была способна:

— Вы не можете позволить себе рисковать делом из-за желания переспать со мной. И я не могу позволить себе работать в условиях постоянного хаоса. Лучше уйти.

Слава долго смотрел на меня. В его темных глазах бушевала целая буря — смесь злости, упрямства, дикого мужского желания и... постепенного, неохотного уважения.

Он медленно поднялся со скамьи, расправив широкие плечи, и сделал шаг ко мне. На секунду я подумала, что он сейчас сорвется, но Вольский лишь остановился в сантиметре от меня, сверху вниз разглядывая мое лицо.

— Сухая ты, Владимировна... — тихо, с горькой усмешкой проговорил он. — Вся из правил, законов и параграфов. Но, сука, умная.

Он тяжело вздохнул, проведя ладонью по затылку, и кивнул:

— Ладно. Будем коллегами. Будем строить «чистую империю».

— Я в вас и не сомневалась, — уверенно и отстраненно ответила я, точным движением поправляя оправу очков, чтобы скрыть лёгкое дрожание пальцев. — А теперь надевайте рубашку, Вячеслав Борисович. Нам пора возвращаться в реальный мир, а вам — прекратить с таким упрямством калечить себя. У вас скоро важная встреча по будущему вступлению в Государственную думу, и вы должны выглядеть как солидный, уважаемый человек, а не как жертва уличной драки.

Глава 33.

Не знаю, какие именно из моих слов подействовали на него сильнее — то ли угроза сорвать политические перспективы, то ли мой ледяной, подчеркнуто профессиональный тон. Но Слава словно принял эти жестокие, сухие правила игры. Принял... и решил отыграться по-своему, самым жестким и демонстративным образом.

Он взял Яну.

Уже на следующий день в офисе Вольский воплотил в жизнь то, чем дразнил меня между строк. Он оттрахал её прямо в своем кабинете.

Громко, грязно, не скрываясь и абсолютно не заботясь о том, кто находится за тонкой перегородкой.

Пластиковая дверь с матовым стеклом не глушила почти ничего.

Сначала до меня донесся её торопливый, фальшиво-задыхающийся стон, сменившийся откровенным, бесстыдным визгом, когда Слава, судя по звуку, сгреб её и швырнул прямо на тяжелый полированный стол.

Затем начал ритмично, оглушительно скрипеть массивный массив дерева, в такт его жестким, сокрушительным толчкам.

Тяжелые, откровенные шлепки горячих тел эхом разносились по коридору.

Я как будто слышала каждое его хриплое, звериное рычание.

Яна заходилась в откровенном, вульгарном экстазе, выкрикивая его имя, а Слава брал её с той же дикой, необузданной яростью, с какой еще вчера бился на подпольном ринге.

Только теперь он выбивал весь свой ядовитый пар не в кулачном бою, а в ней.

Внутри меня всё скрутилось в жгучий, болезненный узел.

Кровь настойчиво стучала в висках, к горлу подступала тошнотворная горечь, а щеки полыхали пунцовым огнем от этой низменной, чужой откровенности.

Я отчаянно хотела встать, выбежать из кабинета, спуститься на улицу к Коле, выпить с ним горячего кофе и стереть из памяти этот кошмар... Но ноги не слушались.

Я сидела на своем стуле как приклеенная, замерев и боясь даже громко вздохнуть.

Руки дрожали так сильно, что я вцепилась в простой деревянный карандаш, сжимая его до побелевших костяшек. Зубы автоматически впились в мягкую древесину.

Я грызла его, пытаясь заглушить этот навязчивый, животный шум за стеной, пока грифель и дерево с сухим, жалобным треском не переломились пополам прямо у меня во рту.

Всё закончилось так же быстро, как и началось.

Глухой стук застегиваемого ремня, торопливый цокот Яниных каблуков по коридору, и, наконец, тяжелый, оглушительный хлопок двери его кабинета. В воздухе зависла звенящая, давящая тишина.

Я разжала пальцы.

Две половинки сломанного карандаша и высыпавшиеся на коленку деревянные крошки пали в пластиковую урну под столом.

Выдохнув сквозь сжатые зубы жгучий, застрявший в горле воздух, я насильно заставила себя вернуть взгляд к сухому тексту финансового отчета.

Кровь всё ещё отчаянно стучала в висках, но я привычно натянула маску ледяного профессионализма.

Работа. Только работа.

В этот момент дверь моего кабинета без стука открылась.

На пороге стоял Слава. Он выглядел абсолютно вальяжным, слегка расслабленным, с едва заметной поволокой в темных глазах. Не спеша шагнуть внутрь, Вольский отодвинул стул для посетителей и тяжело опустился на него, вытянув свои длинные, мускулистые ноги.

— Слушай, а я так и не понял, как ты вчера оказалась в том клубе, — заговорил он ровным, будничным тоном, словно только что не устраивал прямо за стенкой этот показной спектакль.

Но я не могла позволить себе дать слабину. Никаких эмоций. Ни единого жеста, который выдал бы, насколько глубоко меня задело его поведение.

— Надя искала свою сестру, — ответила я, даже не поднимая головы от отчета, тщательно выверяя каждое слово. — Настя узнала о вашем клубе, и ей стало интересно посмотреть на бои.

— И чем кончилось? Нашли девчонку?

— Ее чуть не изнасиловал какой-то мужчина в подсобке, — я наконец подняла на него холодный, спокойный взгляд за стеклами очков. — Золотарёв, кстати, очень вовремя вмешался. Правда, теперь у них с Асхадовым, кажется, намечается стрелка.

— Так это из-за надиной сестры? — Слава неожиданно тихо и искренне расхохотался, качая головой, будто в этой дикой истории было что-то невероятно веселое. — С утра мне пацаны шепнули, что Золотарь с Асхадовым стрелку забили. Я сначала и не понял почему — у них даже бизнес толком не пересекается. Ну, кстати... Может, снова спрячешься в багажнике и придумаешь, как и эту бойню остановить?

Глава 34.

В его голосе сквозила откровенная, дразнящая ирония, но я лишь слегка повела плечом:

— Придумаю... Вы уже в курсе?

— Да, парни поделились, — он подался чуть вперед, опершись локтями о колени и снизу вверх всматриваясь в мое лицо. — Ждешь «спасибо»?

— Повышения зарплаты будет вполне достаточно, Вячеслав Борисович, — отрезала я без тени улыбки.

— О как... — Вольский хмыкнул, и на его разбитых губах появилась знакомая, ядовитая ухмылка. — А я всегда думал, что шлюхи меркантильны. Но куда им до Емельяновой.

Каждое его слово било хлыстом, но я лишь крепче сжала шариковую ручку под столом, заставляя себя держать лицо бесстрастным

— Вы успели подписать документы, которые вам принесла Яна? Они нужны к десяти.

— Да, — Слава небрежно бросил на мой стол папку. — Я

— Потому что мы постоянно пользуемся сторонними компаниями перевозчиков, которые часто не выполняют своих обещаний, — терпеливо, словно неразумному ребенку, принялась объяснять я. — Разумеется, потом они получают по заслугам, но чаще всего — в вашей привычной, криминальной области. Легальный и успешный бизнес так не строится. Лучше всего будет совсем уйти от посредников: взять в аренду склад и принять на работу несколько десятков надежных водителей, которые полностью удовлетворят все наши потребности.

— А тачки? — нахмурился он.

— Я уже нашла несколько транспортных компаний, которые могут продать нам хороший автопарк по адекватной цене. Но будет лучше, если вы лично переговорите с директором одной из них.

— Когда?

— Я надеялась на сегодняшний вечер... Если, конечно, вы не заняты.

— Я слил масло, башка немного прочистилась, так что я вполне готов к работе, — выдал Вольский с двусмысленной, похабной ухмылкой. — Пользуй меня, как тебе хочется.

— Договорились, — сухо кивнула я, проигнорировав его сарказм. — И лучше всего будет позвать его в ваш ресторан при клубе.

— А чего там-то? — удивился он.

— А потому что он — якут. А у нас как раз там повар Арылхан сидит без дела и скучает по родной кухне. Еда расслабит его перед переговорами.

Слава пристально прищурился, и в его глазах мельком вспыхнуло искреннее восхищение:

— Ты ведь специально нашла якута?

— Ну... Скажем так, он просто стал абсолютным лидером в моем небольшом конкурсе таких компаний, — пожала я плечами. Вряд ли он меня похвалит, но идея и правда кажется очень хорошей.

— Продуманная какая... Во сколько явится?

— Я сообщу Яне, она вам передаст.

— Ладно, — Слава поднялся со стула, поправляя пиджак, и уже у самой двери бросил через плечо с показным удовлетворением: — Яна, кстати, ничего... Не ломается, как некоторые.

— Я бесконечно счастлива, что вы наконец удовлетворили свои потребности, Вячеслав Борисович, — без единой эмоции ответила я, глядя ему прямо в глаза.

Он простоял так ещё несколько секунд, впившись в меня тяжелым, испытывающим взглядом.

Слава выискивал хоть малейшую трещину на моем застывшем лице. Он наверняка очень хотел увидеть, как я выдам себя: свои скрытые эмоции, свою вспыхнувшую ревность, свою глубокую, темную ненависть к нему и к этой дешевке Яне. Это было совершенно нерационально — ведь я сама, своими руками, выстроила между нами эту глухую стену и фактически подтолкнула его в чужие объятия.

Но господи... почему же внутри всё горит так тошно и больно?

— А насчет стрелки подумай. Поубивают друг друга на ровном месте.

— Я не очень знаю этого Асхадова. Что он из себя представляет?

— Обыкновенный мусульманин со всеми их загонами. Он кстати вроде даже жениться собрался, странно, что он в эту девку так вцепился.

— Настя не девка.

— Ну он бы не полез на нее просто так. Спровоцировала. Сучка не захочет, кабель не вскочит.

— Совершено шовинистское утверждение. Короткая юбка и распущенные волосы не призыв к сексу.

— Да ага. А чего ты тогда так не одеваешься.

— Не хочу.

— Вот и не пизди.

— Слава, — зову его снова и он поворачивается. – Давайте съездим к этому Асхадову. У меня есть идея.

— Ну я даже не сомневался. После обеда поедем. Он как раз в это время просыпается.

Глава 35.

Я глубоко вздохнула, поправила строгий воротник блузки и притянула к себе блокнот. Тагир Асхадов. Фигура куда более сложная и опасная, чем Вова Золотарёв.

Если Золотарь был прямолинейным, жадным до денег и женщин увальнем, которого можно было обвести вокруг пальца одной эффектной рокировкой, то Асхадов — зверь совершенно другой породы. Чеченец старой закалки, контролирующий подпольный спорт, жесткий, злопамятный и помешанный на вопросах чести.

Если он сцепится со Славой на почве обиженной девчонки, Лиговка просто захлебнется в крови.

Значит, бить нужно в его уязвимое место. Семья, традиции и репутация. Если он собирается жениться, любая огласка его похождений с русской девчонкой на стороне перед уважаемыми старейшинами или семьей невесты — это удар под дых. Но угрожать в лоб нельзя: авторитеты такого калибра угроз не прощают, они сразу достают оружие. Нужен компромисс, упакованный в уважение.

Ровно в два часа дня за дверью послышались тяжелые шаги. Слава даже не постучал — просто распахнул дверь ногой, заставив пластиковую ручку жалобно скрипнуть.

Он успел переодеться. На смену помятому пиджаку пришла темно-серая кожаная куртка и глухой черный джемпер, делавший его плечи ещё шире, а фигуру — массивнее.

Разбитое лицо выглядело угрожающе: пластырь на брови, потемневший синяк на скуле и колючий, холодный взгляд. Никаких следов недавней ухмылки — на выезд шел настоящий Вольский, теневой хозяин Лиговки.

— Ну что, профессорша, — бросил он, лениво покручивая связку ключей на пальце. — Пальто надевай. «Волга» внизу. Посмотрим, как ты со своими институтами будешь горцев уму-разуму учить.

— Я учу не горцев, Вячеслав Борисович, — спокойно ответила я, вставая из-за стола и убирая документы в кожаную папку. — Я просто спасаю этот город от очередного бессмысленного кровопролития, которое сорвет нам покупку склада и автопарка. Убьют Золоторева, а нам партнера нового искать.

Слава прислонился плечом к косяку, смерив меня долгим, нечитаемым взглядом с головы до ног:

— Какая заботливая... Прям Жанна Драк,.

- Дарк.

- Дарк. Только без любви и за хорошую зарплату.

— Именно так. Ничего лишнего, только контракт, — ровно отозвалась я, проходя мимо него в коридор.

Когда наши плечи едва соприкоснулись в узком проходе, он не отстранился — наоборот, на долю секунды напрягся, заставив меня почувствовать исходящий от него тяжелый, опасный жар. Но я даже не моргнула.

В приёмной Яна сидела с видом королевы, аккуратно подпиливая ноготь.

При виде Вольского её губы расплылись в масляной, приторной улыбке: — Вячеслав Борисович, вам кофе на вечер заказать?

Слава даже не повернул головы в её сторону, прошагав к выходу:

— Не открывай рта, пока не спросят.

Я поймала растерянный, уязвленный взгляд секретарши. Мда... Слава Вольский мог спать с кем угодно, но в его волчьей стае женщины вроде Яны оставались лишь одноразовым развлечением.

Внизу у крыльца уже урчала черная «Волга». За рулем сидел Толик в строгом сером костюме, который сидел на нем на удивление ладно, а рядом на пассажирском —

— Стволы взяли? — коротко бросил Слава, открывая мне заднюю дверцу.

— Обижаешь, шеф. Под сиденьем два «ТТ» и укорот, — отозвался Паша

— Оружие не понадобится, — негромко, но твердо произнесла я, усаживаясь на кожаный диван и кладя папку на колени.

Слава сел рядом, захлопнул дверь так, что машина слегка качнулась, и усмехнулся мне прямо в ухо:

— Это ты сейчас Асхадову лично скажешь, Владимировна. Трогай, Толян. На Васильевский, в бойцовский клуб.

Бойцовский клуб Асхадова располагался на цокольном этаже старого спортивного комплекса на Васильевском. Внутри стоял густой, терпкий запах пота, разогревающих мазей, сырости и дорогого кальянного табака.

Здесь не было гламура, как в Славиных «Белых розах». Вдоль обшарпанных стен стояли тренажеры, а на центральном ковре двое крепких кавказских парней яростно отрабатывали броски в греко-римском стиле. При нашем появлении звуки ударов и глухое дыхание стихли. Десятки тяжелых, настороженных взглядов скрестились на Вольском, на его парнях и, главное, на мне.

Девушка в строгом костюме с кожаной папкой в руках смотрелась здесь чужеродно и вызывающе.

Слава шел впереди уверенно, по-хозяйски, слегка задев плечом стоявшего у прохода амбала.

В дальнем конце зала за низким чайным столиком, утопая в глубоком кожаном кресле, сидел сам Тагир Асхадов. Мужчина лет сорока, мускулистый, даже как будто приятный на вид, не смотря на кровоподтеки от драк. А главное цепкими, немигающими глазами хищника. На пальцах поблескивали тяжелые золотые перстни, а в руках он неторопливо перебирал четки из полированного оникса.

— Вячеслав, — негромко, с легким гортанным акцентом произнес Тагир, не поднимаясь, но жестом приглашая к столу. — Редко ты днем заглядываешь. Обычно по ночам кости моим бойцам ломаешь.

— По делу я, Тагир, — Слава опустился в кресло напротив, вальяжно закинув ногу на ногу. Толик и Серега остались стоять за спиной, напряженные, как натянутые струны.

Я села с краю, положила папку на колени, опустила руки и замерла, приняв абсолютно невозмутимый, нейтральный вид.

Асхадов медленно окинул взглядом Вольского, его разбитую бровь и синяк на скуле, а затем его темные, пронизывающие глаза уперлись в меня.

Он внимательно изучал мой закрытый воротник, гладкий строгий пучок, очки и холодное выражение лица.

Мужчины его круга не привыкли видеть женщин на серьезных разговорах, если только это не певички из кабака. Но я не отвела взгляда и не проронила ни звука, сохраняя идеальное молчание.

— Это что за чудо у тебя за спиной, Слава? — усмехнулся Тагир, откладывая четки и наливая в армуд темный чай. — Студентку на экскурсию привел? Или новая девочка?

Глава 36. Слава

— Это Вера Владимировна, мой коммерческий директор, — бросил я, небрежно кивнув на застывшую рядом заучку. — Она к тебе с предложением.

— Хм, интересно... Слушаю тебя.

Вера даже глазом не моргнула. Ни тени смущения перед десятком кавказских амбалов, которые сверлили её взглядами. Она выпрямила спину, раскрыла свою неизменную кожаную папку и заговорила тем самым спокойным, профессорским тоном, от которого у меня внутри всё натягивалось струной:

— Мы собираемся открывать свои собственные перевозки. Хотели вам предложить поучаствовать в довольно выгодном бизнесе. Если войти в эту нишу прямо сейчас, то в скором времени этот бойцовский клуб будет лишь малой долей ваших заработков.

Тагир удивленно вскинул густые брови. Перевел тяжелый, немигающий взгляд с Владимировны на меня, выискивая подвох, потом снова уставился на нее:

— Есть цифры? Или ты только на словах красиво поешь?

Вера молча протянула ему через стол аккуратно распечатанный отчет. Тагир взял листы, нахмурился и подозвал своего двоюродного брата Адама, стоявшего неподалеку в спортивном костюме. Несколько минут они вполголоса, переговариваясь на своем языке, изучали расчеты маржинальности и транспортных потоков, водя пальцами по графам. Адам выглядел всё более оживленным — бумаги явно зацепили его коммерческую жилку. В итоге Тагир окончательно сбагрил папку брату и снова поднял на меня глаза:

— Этот склад твой?

— Да. Он и еще три таких под моим контролем, — не без гордости ответил я.

— Ловко, — хмыкнул Тагир, а затем его лицо потемнело. Он откинулся на спинку кресла и в упор уставился на меня.

— Расскажешь, что вчера произошло? Говорят, ты с Золотарем сцепился.

— Да ко мне в подсобку девку привели, — сплюнул он. — Брат привел, я после боя был, хотел с ней... — я чисто машинально покосился на Веру и сдержанно закончил: — Пообжиматься. А потом врывается этот тупой Золотарь и орет, что она не проститутка. А я там был уже без штанов. Позорище среди своих. Нужно отомстить ему за такое.

Я заметил, как Адам, листая Верины бумаги, поджал губы и бросил на старшего брата выразительный, укоризненный взгляд.

— Тагир, это интересно, — нетерпеливо встрял Адам, тряхнув папкой. — И как раз моя тема! Тачек можно пригнать левых, под наши номера. Давно пора было их сбыть через нормальный транзит, а тут готовая логистика.

И тут в разговор снова вступила моя «тихоня».

Она сделала шаг вперед, невинно вздохнула и с сожалением развела руками:

— Только жаль, что я это предложение подготовила вчера... С нами уже работает Золотарев. Вам, наверное, будет неприятно?

Тагир аж в лице переменился — желваки заходили ходуном, а темные глаза налились бешенством:

— Еще бы! Я с этим шакалом за один стол не сяду! Забирай свои бумажки. Негоже женщине в мужские дела залезать!

У меня внутри всё вспыхнуло. Мое терпение лопнуло:

— Ты слова-то выбирай, Тагир, — глухо зарычал я, подаваясь вперед и уже готовый перевернуть этот чертов чайный столик.

Но Вера даже не дрогнула.

Она плавно перебила нас обоих, обращаясь прямо к разъяренному авторитету с самой сладкой, вежливой улыбкой:

— Тагир Ахметович, пока мы не ушли... Хотела поздравить вас с будущей свадьбой. Знаю, что у вас невеста из очень влиятельной и строгой семьи. Надеюсь, до нее еще не дошли слухи о намечающейся бойне? А главное — о причинах этого мероприятия.

— Мероприятия?.. — Тагир даже поперхнулся воздухом, словно впервые в жизни услышал такое интеллигентное слово в стенах своего подпольного бойцовского зала.

— Просто Настя никак не могла оказаться девочкой по вызову, — с убийственным хладнокровием продолжала вбивать гвозди Вера. — Она всего лишь пряталась от сестры в клубе и попала к вам случайно. Она еще девочка совсем, только школу закончила.

Тагир побагровел. Перспектива того,

— Слав, забери свою бабу! — рявкнул он, нервно дернув ворот рубашки. — Она какую-то дичь несет!

— Брат... — вдруг подал голос Адам, который так и не выпустил из рук копию договора и сейчас смотрел на старшего с неприкрытым ужасом. — Мне кажется, их просто перепутали. Та девчонка... ну, блондинка, которую тебе подарили пацаны, она просто не смогла прийти вовремя. А эта малолетка случайно под горячую руку попала.

Тагир медленно повернул голову к брату и посмотрел на него так, будто готов был придушить его прямо на месте за такую «медвежью услугу» при свидетелях. Раздутый авторитет и поводы для кровной мести таяли на глазах, превращаясь в позорный фарс.

— Была рада познакомиться, — победоносно, с легким издевательским поклоном бросила Верка, подливая чистого бензина в этот костер.

— Всё, уходим, — я перехватил ее за талию и буквально вытолкнул к выходу, перекрывая спиной назревающий взрыв. Пацаны на ковре испуганно замерли, а за нашей спиной Тагир уже на чистом чеченском орал на Адама так, что звенели стекла в перегородках.

Мы выскочили на улицу, где моросил серый питерский дождь.

Я затащил ее на заднее сиденье «Волги», захлопнул дверь и шумно выдохнул, уставившись на Владимировну.

Но блять...

Вера всё просчитала до миллиметра. Каждое слово, каждую деталь. Откуда-то нарыла информацию про эту чертову школьницу, про невесту Тагира, про левые тачки Адама — и преподнесла всё так виртуозно, что эти двое горячих горцев теперь сами отменят любую стрелку. Потому что старший до смерти боится сорвать выгодный брак, а младший вцепился зубами в предложенный бизнес и не даст брату всё разрушить.

Она остановила очередную войну на Лиговке за пять минут без единого выстрела. И я сидел рядом с ней, чувствуя, как внутри меня бешено смешиваются ярость от ее самоуправства и дикое, ослепляющее восхищение этой ненормальной женщиной.

И я реально начинаю верить, что кровавые девяностые позади.

Глава 37. Вера

Слава подвозил меня домой. По дороге мы перекинулись буквально парой дежурных фраз, но всё это время он почти не сводил с меня глаз. Смотрел тяжело, цепко, раздевающе, сильно смущая этим немым напором. А ведь вслух не скажешь ничего. Я упорно пялилась в боковое стекло на мелькающие питерские фонари: раз не смотрю в его сторону, значит, и замечать вроде как не должна. Но я чувствовала всё. Каждое движение его широких плеч на соседнем сиденье, густой запах табака с дорогим одеколоном, этот прожигающий взгляд — всё и даже больше.

— Не торопись, разговор есть, — глухо бросает Слава, как только тяжелая «Волга» мягко тормозит у моего подъезда. — Паш, иди покури.

Водитель молча кивает и выскальзывает на сырой воздух. В этот момент сзади на узкой дворовой дорожке кто-то нетерпеливо и оглушительно начинает гудеть в клаксон. Слава тут же с силой опускает стекло, высовывается в промозглую темноту и рявкает на весь двор:

— Объедь, пока я тебе эту дуделку в задницу не засунул!

Машина сзади испуганно затыкается и сдает назад. Мне остается только мученически закатить глаза к потолку салона. Так и представляю его на официальных дебатах или в министерских кабинетах с его бандитским сленгом. Может, ему учителя нанять, точно… Кажется, у меня даже есть один репетитор на примете, очень нуждающийся в деньгах — я сама.

Слава закрывает окно, поворачивается ко мне и спрашивает совершенно спокойно, будто и не орал секунду назад:

— Как твой отец?

— Ну… ему назначили терапию. Он, конечно, ворчит, что тяжело, но всё делает, не пропускает.

— Мужик.

Я берусь за ручку двери, хочу уже выйти, но всё-таки на секунду задерживаюсь и негромко добавляю:

— Спасибо.

— А за брата спасибо не хочешь сказать? — усмехается он.

Вздыхаю, поднимая взгляд на его упрямое, резкое лицо с самодовольной ухмылкой. Внутри моментально поднимается глухое раздражение.

— Не хочу. Мне вообще не нравится, что ты к работе привлекаешь детей.

— Ты думаешь, мало в городе ублюдков, готовых взять пацана на работу? — Слава слегка щурится, в его голосе проскальзывает жесткость. — Лучше было бы, если бы он наркоту толкал и загремел по малолетке? Или ты не в курсе, что такие мальчики всегда первыми идут под топор правосудия?

— Знаю, не маленькая.

— Ну вот и не волнуйся. Твой парень точно под моей защитой.

— Пока вам это выгодно.

Улыбка пропадает с его губ мгновенно. Лицо становится словно каменным, черты заостряются — кажется, брось в него кирпич, и тот расколется.

— Как и тебе, Владимировна. Твоя семья под защитой, твоя девственность под замком, гордость не задета. Другой начальник понаглее давно бы тебя выебал и успокоился, а я вот довольствуюсь распутной Яной.

— Несчастный… — цежу сквозь зубы.

— И знаешь что? Ты ведь бы никуда не делась. Осталась бы как миленькая и дальше работала, потому что лучше и выгоднее тебе работы в этом городе не найти, — он резко подается вперед, приближая свое лицо вплотную к моему. Еще немного — и кажется, от злости вцепится зубами.

Я бы сейчас могла гордо задрать подбородок и бросить ему в лицо правду о трех поступивших предложениях с тех самых мест, откуда меня раньше вышвырнули, и еще от двух крупных бизнесменов. Но холодный страх оказывается сильнее разума. Что-то внутри подсказывает: Слава добрый и щедрый ровно до того момента, пока не сочтет человека предателем. А потом просто отдает приказ копать яму в лесу. И вся его похоть или слабость ко мне тут ничем не поможет.

— Тогда почему вы этого еще не сделали? Что вас останавливает? — шепчу я, с ужасом понимая, какую провокационную чушь несу. Но адреналин уже застилает глаза: — Давайте! Прямо здесь, в машине, под окнами моих родителей! Покажите, какой вы крутой и жестокий! Докажите мне, что я просто телка, которая напрашивается на ваш толстый конец!

Это просто бравада, жест отчаяния. На самом деле я уверена, что он ничего не сделает. Не здесь, не в темном салоне у всех на виду, не так грубо. Он вообще меня пальцем не тронет, если я сама вконец не перейду черту. Если не сделаю чего-то такого, чего он по своим волчьим понятиям простить уже не

Слава тяжело дышит, буравя меня бешеным взглядом, но в этот момент в стекло со стороны тротуара раздается глухой, резкий стук.

Тук. Тук.

Это отец стучит своей деревянной палкой по стеклу и машет свободной рукой. Оцепенение спадает. Я судорожно толкаю дверь и выскальзываю на прохладный асфальт, жадно глотая сырой воздух.

— Привет, пап. Как нога?

— Болит адски, — кряхтит отец, опираясь на палку. — Врачи говорят, что это нормально, заживление вроде как идет. Ироды. Слава, добрый вечер.

Слава неторопливо опускает стекло до конца, опирается локтем на раму двери и натягивает дежурную ухмылку:

— И вам, Владимир Николаевич. Дочка у вас — клад. Очередную бандитскую сходку разрулила без единого выстрела.

— Это она может, — с гордостью отзывается отец, чуть прищурившись. — Знаешь, в детстве во дворе она могла любую драку остановить одним своим появлением. Ее даже самые отпетые хулиганы слушались. Один за ней всё бегал, помню. Она даже остаться с ним хотела...

— Пап, ну хорош, а, — вспыхиваю я, пряча замерзшие руки в карманы пальто.

— А что случилось-то с тем хулиганом, Вер? — с неприкрытым любопытством интересуется Слава, высунувшись из окна своей черной «Волги».

— Всё очень банально. От него залетела моя лучшая подруга.

— Какие мужики все гады, да, Верка? — хрипло усмехается Вольский, окидывая меня насмешливым взглядом. — Всем им, сволочам, только секс и нужен.

Он кричит Паше, который топчется с сигаретой у соседнего тополя:

— Паш, погнали домой! Хватит на сегодня приключений.

«Волга» с глухим рокотом мотора трогается с места и скрывается в темной арке двора. Мы с папой медленно идем к парадной под тусклым светом фонаря.

— Вер, — тихонько подает голос отец, тяжело переставляя трость. — Что-то не клеится у вас, да?

— Наоборот, всё отлично, — ровно отвечаю я, глядя под ноги. — Прекрасные рабочие отношения и ничего лишнего.

— Ну ему-то явно надо больше, — качает головой старик.

— Он прекрасно добирает это в другом месте. Пойдем, пап, в подъезд. Холодно на улице стоять.

Глава 38.

Ночью сон так и не идет. Я ворочаюсь на узкой тахте, сбивая простыню в тяжелые комья, а перед глазами жутко чётко всплывают насмешливые темные глаза Славы и его хриплый, наглый голос.

Каждое его слово звенит в ушах, словно он все еще стоит в полушаге от меня. Про то, что он мог бы со мной сделать прямо там, в темном салоне «Волги»... Про то, что я бы всё равно никуда не ушла после этого — осталась бы как миленькая, потому что идти мне некуда. И эта его циничная правда: каждому мужчине нужен только секс.

Руслану он тоже был нужен. Мой первый хулиган из юности, гроза школьного двора — тоже ходил за мной по пятам, красиво ухаживал, клялся, что с ума сходит от желания. Я почти поверила ему тогда. Настояла на своем: сначала свадьба, сначала честность. А в итоге на пороге возникла зареванная Светка — лучшая подруга — и вывалила мне всю правду. Не выдержал мой Руслан воздержания. Слишком долго я «ломалась».

Я тогда люто возненавидела и его, и Светку, и вообще весь мужской род. А теперь, ворочаясь в холодной постели, ловлю себя на мысли: а может, я сама была виновата? Может, не нужно было строить из себя неприступную крепость?

Тогда бы и Слава не таскал в свой кабинет эту Яну...

Тошнота подкатывает к горлу от этих мыслей. В соседней комнате глухо покашливает отец. За окном свистит промозглый питерский ветер, гоняя по двору мокрый мусор. Стрелки на настенных ходиках показывают третий час, а Антона до сих пор нет дома. Шляется где-то на Лиговке со своими пацанами, торгует левыми сигаретами под началом вольских шестерок... И от этого ожидания тревога сжимает грудь, не давая вдохнуть.

Резкий звонок телефона в прихожей взрывает ночную тишину.

Я вздрагиваю всем телом и тут же вскакиваю с кровати, боясь, что звонок разбудит родителей. Ступая босыми ногами по холодному линолеуму, я выбегаю в темный коридор и срываю трубку с рычага.

— Вер, — хрипло раздается в динамике.

Слава.

В груди мгновенно закипает глухая злость. Наверняка только что натрахался вдоволь со своей податливой Яной, а теперь, не остыв от чужого тела, решил позвонить мне. Рука сама тянется с силой швырнуть эту чертову трубку обратно на рычаг. Слишком свежа в памяти его насмешливая рожа в машине, слишком мерзко от собственных мыслей.

— Что? — выдавливаю как можно холоднее, изо всех сил удерживая голос от предательской дрожи.

— Я в машине на твой вопрос не ответил.

— На какой еще вопрос?

— Почему до сих пор не выебал тебя силой.

Слова бьют наотмашь, вышибая весь воздух из легких. Ноги разом становятся ватными. Я медленно стекаю спиной по холодной побелке стены, сползая на пол прихожей, и подтягиваю колени к самой груди, судорожно прикрывая их подолом длинной хлопковой сорочки.

В голове, помимо моей воли, вспыхивает вульгарная картинка. Темная комната, глухие шаги, грубые пальцы Вольского, с треском срывающие с меня ночнушку. Он нагибает меня силой, вжимает в матрас, наплевав на протесты. Мне становится страшно от того, как ясно я это вижу — и ещё страшнее от того, что где-то под этим страхом шевелится что-то другое, чему я не хочу давать названия.

А сейчас мне совсем не смешно. Горло сдавило спазмом, сердце колотится в самых ребрах, а в трубке висит хриплое дыхание.

— И почему же? — получается излишне хрипло, почти шепотом. Горло пересохло так, словно я бежала несколько километров по морозу.

В трубке повисает вязкая пауза. Слышно только, как Слава тяжело, шумно выдыхает сквозь зубы и с характерным металлическим щелчком захлопывает зажигалку.

— Я тебя слишком уважаю, — роняет он глухо. — Ни одну телку в своей жизни так не уважал. Вы же мясо. Ни на что, кроме коек и рождения детей, не способны.

Его циничные слова бьют по живому, и злость смывает ступор. Я крепче сжимаю пластик трубки.

— Слава, вы пьяны?

— Да заколебала ты выкать! — рявкает он в микрофон так, что мембрана звенит на всю прихожую. — Да, я нажрался. Нажрался как свинья. И что? Имею право.

Он замолкает на пару секунд, переводя

— Не разочаруй меня, Владимировна. Слышишь? Только попробуй.

— Я не могу этого обещать, — медленно отвечаю я, глядя в темноту коридора и чувствуя, как ледяной сквозняк тянет по босым ступням. — Я даже не знаю, чего конкретно вы… ты ждешь от меня.

— Чтобы ты не оказалась очередной лживой тварью.

Трубка коротко пикает и обрывается гудками. Я так и сижу на холодном полу, прижимая эту молчащую теперь трубку к уху, пока гудки не начинают резать слух, и только тогда заставляю себя подняться и повесить её на рычаг.

В комнате отец снова кашляет — глухо, протяжно — и на секунду я замираю у его двери, вслушиваясь, не проснулся ли. Тихо. Я на цыпочках возвращаюсь к себе, забираюсь под колючее суконное одеяло и лежу, уставившись в потолок, где лунный свет через щель занавески чертит косую полосу.

Лживая тварь.

Слово крутится в голове, царапает изнутри, не отпускает. И самое обидное — я ведь правда ни разу ему не соврала. Ни разу. На все его вопросы — в лоб, без экивоков — отвечала честно, как бы больно мне самой это ни было.

Но разве в этом дело?

Я лгу каждый раз, когда швыряю трубку в приступе притворного возмущения, а сама потом полночи не могу заснуть, прокручивая в голове каждое его слово. Лгу, когда при встрече отворачиваюсь, будто он мне противен, а сердце в этот момент колотится так, что кажется — вот-вот выскочит. Лгу самой себе, называя это ненавистью, хотя давно понимаю: то, что во мне сейчас происходит, никакой ненавистью не назовёшь.

Я хочу его.

Вот в чём вся мерзкая, стыдная правда, которую я не решаюсь произнести даже в мыслях, только сейчас, ночью, в темноте, когда никто не видит.

Хочу — и от этого противна сама себе едва ли не больше, чем от его слов про «выебал бы силой».

Может, Слава и прав. Может, я и есть самая лживая тварь на свете — потому что вру не словами. Я вру самой своей жизнью, которая упрямо тянется не туда, куда должна бы.

С этой мыслью, тяжёлой и горькой, я наконец проваливаюсь в зыбкий, тревожный сон.

Глава 39.

Просыпаюсь рывком, будто меня толкнули в плечо, хотя в квартире тихо — только отец сипло дышит через стену да капает вода из плохо закрученного крана на кухне. За окном ещё не рассвело толком, небо серое, тяжёлое, обычное питерское ноябрьское месиво.

Лежу с минуту, глядя в потолок, и странно — вся ночная муть, весь этот стыд из-за собственных мыслей о Славе вдруг куда-то оседает, как гуща на дне стакана.

Остаётся только одно, ясное и твёрдое: хватит.

Хватит вранья самой себе, хватит этой игры в ледяную королеву, хватит притворяться, что не чувствую того, что чувствую.

Он вчера орал в трубку про лживых тварей — да пожалуйста, Вячеслав Борисович.

Сегодня вы получите правду, целиком, без прикрас. Хуже, чем есть, уже не будет. Пусть сам потом думает, что с этим со всем делать. Может быть потом мне будет проще уйти от него, устроиться на приличную работу. Забыть его…

Он хочет правды? Он ее получит.

С этой мыслью встаю, одеваюсь — серый костюм, привычная броня, — и иду на кухню, где отец уже сидит с чаем, баюкая больную ногу под столом.

— Доброе, пап.

— Доброе, — он щурится на меня поверх кружки. — Ты выглядишь какой – то прям решительной.

— Обычная я, — говорю машинально, наливая себе чай.

К восьми выхожу во двор, зябко кутаясь в пальто. «Волги» нет. Обычное место у арки — пустое, только лужа подмерзает у бордюра. Жду пять минут, десять, притопывая от холода.

Звоню в клуб с телефона-автомата на углу — трубку долго не берут, потом какая-то заспанная девица мычит, что Паши не видела и вообще у неё смена только с обеда.

Пробую номер Толика — гудки в пустоту.

Внутри что-то неприятно екает.

За те месяцы, что я работаю такого не было ни разу.

Слава может быть каким угодно чудовищем, но в организационных вопросах — как часы. Если машины нет, значит, что-то не так.

Или — мелькает трезвая, злая мысль — он специально. Наказывает.

Опаздывать не хочу, поэтому, продрогнув окончательно, поднимаю руку на дороге. Через минуту тормозит потрёпанная «шестёрка», за рулём — мужчина лет сорока, в простой тёмной куртке, ничего примечательного, разве что слишком прямая спина для частника и слишком спокойные, ничего не выражающие глаза.

— Куда, красавица?

Называю адрес офиса.

Он кивает, трогается с места, и всю дорогу молчит — до того самого момента, когда я, разморённая теплом печки после уличного холода, роняю голову к стеклу и почти забываюсь.

— Не выспались? — голос ровный, без всякого таксистского панибратства. — Ночной звонок в третьем часу — не самый крепкий сон располагает.

Я вздрагиваю, выпрямляюсь.

— Что, простите?

— Простите, — легко соглашается он, не отрывая взгляда от дороги. — Профессиональная деформация. Много знаю о людях, которых вожу.

Рука сама тянется к ручке двери — глупый, детский жест, машина же едет, — но он, не оборачиваясь, роняет:

— Не советую. Мы на мосту, а плавать в такую погоду вредно для здоровья. Да и незачем. Я не причиню вам вреда, Вера Владимировна.

От того, как спокойно, без нажима звучит моё полное имя в устах чужого человека, по спине пробегает настоящий, ледяной холод — не тот, уличный.

— Кто вы? Что вам нужно? Вы знаете на кого я работаю?

Он на секунду отрывает одну руку от руля, достаёт из внутреннего кармана куртки красную книжицу и на мгновение раскрывает её так, чтобы я успела прочитать. Романов Игорь Сергеевич. Майор. Три буквы под фотографией, от которых у любого человека в этом городе холодеет в животе.

— Можно просто Романов, — говорит он, убирая удостоверение обратно, будто ничего не произошло. — И не надо так бледнеть. Я, собственно, за этим и подсел — поговорить по-человечески, без протоколов и повесток.

— О чём нам с вами говорить?

— О том, что вы, Вера Владимировна, отлично делаете свою работу, а еще умеете решать конфликты. Отличный талант. Очень нам полезный, — он усмехается уголком рта, и в этой усмешке нет ни капли той наглой,

— Если вы про меня всё знаете, то знаете и то, что я ничего противозаконного не делаю.

— Ну давайте подумаем вместе, — соглашается он легко. — Вы просто ведёте бухгалтерию и договоры бандитского сообщества, легализуете имущество, добытое силой и кровью, и сидите в кабинете человека, который лично отдавал приказы закапывать людей в лесу. С формальной точки зрения — соучастие. Пособничество. Отмывание. Хотите, перечислю статьи?

Молчу. В горле стало сухо,а пальцы онемели.

— Не хочу вас пугать, — продолжает он тем же ровным тоном, будто зачитывает сводку погоды. — Я вообще не за этим здесь. Мне не нужно, чтобы вы боялись. Мне нужно, чтобы вы понимали свою реальную ситуацию. Вы уже не сторонний наблюдатель, Вера Владимировна. Вы внутри. И выйти оттуда просто хлопнув дверью у вас уже не получится — слишком много подписей стоит рядом с вашей фамилией.

— И чего вы хотите? Чтобы я стучала на своего работодателя?

Он на очередном светофоре поворачивает голову — впервые за всю дорогу смотрит прямо на меня, и в этом взгляде нет ни угрозы, ни азарта охотника, только усталая, будничная прямота человека, который делает свою работу так же, как я делаю свою.

— Мне не нужен ещё один зэк, — произносит Романов. — Их у меня и так достаточно, поверьте. Посадить Вольского — минутное дело, было бы желание. Но толку с того? На его место придёт следующий, помоложе и погорячее, и всё начнётся заново, только с новой кровью на асфальте. А вот заметный, легальный, обласканный бизнесмен с именем, которому есть что терять и с кем можно разговаривать по-человечески — это работает на всех. И на город, и на вас, и, как ни странно, на него самого. Вы уже строите ему этот образ. Продолжайте. А мы будем помогать — там, где это необходимо. Ну а с вас — небольшие встречные шаги: работа именно с теми людьми, на которых мы укажем.

— А если я откажусь?

— Тогда мне придётся искать других, более сговорчивых граждан, — пожимает он плечами, не повышая голоса. — Ваш отец, кстати, хорошо держится после операции. Дай бог ему здоровья. Наверное, старик сильно сдаст, если увидит дочь и Вольского за решёткой. Переживёт ли?

«Шестёрка» плавно сворачивает на перекрёстке. Впереди, сквозь мокрое лобовое стекло, уже виднеется тусклая вывеска офисного здания. Романов сбавляет ход и мягко прижимается к обочине, не доезжая до крыльца добрую сотню метров.

— Подумайте, — говорит он напоследок и двумя пальцами протягивает мне картонный прямоугольник. Обычная потрепанная визитка частного извоза с телефонным номером. — Такси вам ещё понадобится, Вера Владимировна. Я буду поблизости. Скоро у вас намечается встреча с Мясницким. Её лучше всего устроить в бане на Советской.

— Вы установите там прослушку?

— Мы просто будем наблюдать, Вера.

Я выхожу на мокрый тротуар, захлопываю за собой дверцу, и серая машина без лишнего шума трогается с места, сливаясь с общим потоком на набережной.

Тяжёлая дверь офиса распахивается. В полумраке холла пахнет кофе и табаком. Слава стоит прямо возле стойки администратора — хмурый, невыспавшийся, в расстёгнутой рубашке, мятом пиджаке. Едва завидев меня, он вскидывает подбородок:

— Ты чего на такси? Паша где, я его урою к чертям...

— Не отвечает. Наверное, задержался где-то, — отзываюсь ровно и перехватываю тяжелую папку другой рукой.

— Поехали, найдём его, — Вольский делает шаг вперед, сокращая дистанцию. — И поговорим заодно.

— О чём?

— О нас, — он наклоняется чуть ниже, заглядывая мне прямо в лицо.

— Я уже говорила, Вячеслав Борисович: между нами только деловые отношения. Любые другие разговоры неуместны. Или вы перестали меня уважать?

Слава молчит несколько секунд, в упор изучая моё лицо, но натыкается лишь на глухую броню. Словно ждет, что я скажу насчет ночного разговора. Затем кривит губы в короткой усмешке:

— С Мясницким когда пересекаемся?

— На днях. Были в бане на Советской? Туда и стоит поехать для разговора.

— Хорошее место, — тянет он с наглой ленцой. — И шлюхи там активные.

— Закажу вам брюнетку.

— И чтобы в очках была, — добавляет он, прищурившись. — И в строгом сером костюме. Чтобы я порвал его к чёртовой матери.

— Распоряжусь, — киваю я без тени улыбки.

— Не сомневаюсь, — бросает он и с таким размахом хлопает дверью своего кабинета, что выходящая из приёмной Яна вздрагивает на месте.

Глава 40.

Кабинет давно опустел. За окном темнеет то самое небо, которое в этом городе никогда не бывает по-настоящему чёрным — только грязно-оранжевым от фонарей. Я всё ещё сижу за столом, обложенная папками, и в который раз перечитываю один и тот же абзац, не понимая ни слова. И это продолжается уже несколько дней.

Слава. Мысли о нем преследуют меня.

Слава как репутация, которую я строю ему кирпичик за кирпичиком, вычищая грязь из отчётов и превращая бандитские деньги в приличный бизнес. Слава как то, о чём говорил Романов в машине — заметный, легальный, обласканный бизнесмен, которому есть что терять. Слава, которая должна прикрыть нас всех, если верить майору с холодными глазами.

Голова гудит. Я тру виски и понимаю, что уже не различаю, где заканчивается работа и начинается что-то другое, чему я до сих пор не придумала названия.

В дверь стучат — коротко, по-свойски.

— Ты ещё здесь? — Коля просовывает голову внутрь.— Отбой, Вер. Десятый час.

— У меня отчёт.

— У тебя отчёт будет всегда. — Он прислоняется к косяку, скрещивает руки. — Пойдём выпьем. Есть место, недалеко, музыка нормальная, никто тебе в лицо не будет заглядывать и спрашивать про документы.

— Не сегодня, Коль. Правда.

Он пожимает плечами и уходит, не настаивая — это в нём я и ценю.

Минут пять сижу неподвижно, слушая, как в коридоре затихают его шаги. Потом смотрю на раскрытую папку, на строчки, которые снова не складываются в смысл, и вдруг с ужасающей ясностью понимаю: если я останусь здесь ещё на час, то просижу так всю ночь, перебирая в голове чужие тайны и свою собственную усталость, — и легче мне не станет.

Хватаю шубку.

Догоняю Колю уже у лифта.

— Передумала, — говорю, застёгивая на ходу пуговицы. — Только недолго.

— Конечно, —

Уже в такси, глядя на то, как проносятся мимо знакомые до тошноты кварталы — офис, банк, ресторан, где вечно ужинает Слава со своими, — я чувствую, как что-то в груди понемногу отпускает.

Мы едем не в ту сторону. Не к Советской, не к тем местам, где меня знают в лицо швейцары и охрана, где любой случайный взгляд долетит до Вольского быстрее, чем я успею снять одежду.

— Куда мы вообще? — спрашиваю.

— Клуб на окраине, — отвечает Коля. — Простой, шумный, без пафоса. Туда Слава твой ни ногой — не тот уровень.

Я невольно улыбаюсь — впервые за день. В этом обещании есть что-то освобождающее: город на сегодня перестаёт быть картой чужих интересов, где каждая улица помечена чьим-то именем.

— Хоть один вечер, — повторяю я скорее для себя, — без Славы.

Такси сворачивает в переулок, где музыка уже слышна сквозь закрытые окна — резкая, живая, ничем не похожая на выверенную тишину привычных мне заведений.

Внутри пахнет дымом, дешёвым парфюмом и разлитым пивом — совсем не тот букет, к которому я привыкла в местах, где ужинает Слава.

Гардеробщица без лишних вопросов забирает мою шубку, и я вдруг остаюсь в одной юбке с блузкой под этим грохочущим светом, чувствуя себя странно голой.

Здесь я не коммерческий директор. Здесь я вообще никто, и от этого почему-то хочется смеяться.

— Погоди, — Коля хватает меня за локоть, тащит к бару. — Сначала выпить, потом уже.

Первая стопка обжигает горло резче, чем я ожидала. Вторая идёт легче. К третьей музыка перестаёт быть просто шумом — она забирается под кожу, и я ловлю себя на том, что покачиваюсь в такт, ещё не решаясь выйти на танцпол.

— Ты сегодня другая, — Коля улыбается, кивает в сторону танцпола. Свою куртку он давно скинул в гардероб и остался в полосатой рубашке, которая на нём смотрится нелепо-праздничной, будто он специально готовился к этому вечеру. — Пойдём, хватит подпирать барную стойку.

— Я не танцую, Коль. Ты же знаешь.

— Знаю. Поэтому и зову — раз в жизни можно.

Я смотрю на его протянутую руку, смотрю на танцпол, где чужие тела двигаются свободно, без правил, без должностей и фамилий, и впервые за много месяцев позволяю себе просто согласиться, не взвешивая последствия.

— Ладно. Только один танец.

— Посмотрим, — усмехается он и тянет меня за собой в самую гущу зала, где группа «Краски» второй раз за вечер срывается на надрывный куплет про любовь к бандиту. Я смеюсь, запрокинув голову, кручусь под его рукой, и уже не дума.

Один танец превращается в три, потом я сбиваюсь со счёта. Уже не считаю танцы, уже не считаю стопки.

Впервые за долгие месяцы тело двигается не по расписанию, не по протоколу, а просто потому что хочет. Ботильоны давно натёрли пятки, но мне плевать. Волосы липнут к вискам, юбка задирается выше, чем прилично, и я впервые за долгое время не одёргиваю её.

— Тут так шумно, — кричит мне в ухо Коля, отдуваясь после особенно бешеного куска музыки. — Может, у меня продолжим? Пивка возьмём, фильм какой поставим — по-нормальному, без этого грохота.

— Давай, — соглашаюсь я легко, и на секунду мне даже смешно: как быстро молчаливая Вера Владимировна, зашитая в серые костюмы, превращается в девчонку, которая соглашается ехать с парнем, который уже несколько недель не может добиться даже поцелуя в щеку.

Никакой опасности в этом нет — Коля свой, простой, без подтекста. Просто хочется, чтобы вечер не заканчивался.

Мы уже пробираемся к выходу, когда воздух вокруг вдруг меняется.

Я не успеваю понять, что не так, как чья-то рука хватает Колю за запястье с такой силой, что тот вскрикивает.

— Слава?!

Он здесь. Пиджак нараспашку, галстук съехал набок, глаза — та особая чернота, которая появляется у него только на грани срыва. Я видела эту черноту всего пару раз — оба раза потом кто-то оказывался в больнице.

— Пусти его! — я вцепляюсь Славе в локоть, пытаюсь оттащить, но с тем же успехом можно сдвинуть бетонную стену. Коля падает на колено, воет — я слышу отвратительный хруст, и мне становится дурно.

— Как меня зовут, — цедит Слава, не глядя на меня, весь его взгляд прикован к Колиной руке в его кулаке.

— Что? Вы сколько выпили?

— Как меня зовут! — рычит он.

Я топаю ногой — глупый, детский жест, но других инструментов у меня против этой горы мышц и алкоголя сейчас нет.

— Слава! Тебя зовут придурок Слава!

Он разжимает пальцы будто нехотя, брезгливо, как выбрасывают использованную вещь.

Коля баюкает руку, смотрит на меня с чем-то средним между испугом и недоумением — он ведь даже не знает толком, что именно происходит и в чем он провинился перед боссом.

— Довезите его до травмпункта, — рявкает Слава подоспевшему Толику. Парень только глаза закатывает и бурчит «Рано или поздно».

— И проследите, чтобы всё перебинтовали как надо.

Договорить не успеваю — меня уже тащат за руку, прочь от толпы к его машине.

— Отпусти. Ты пьян. Ты потом пожалеешь обо всём.

— В машину. Живо.

Он толкает меня внутрь, захлопывает дверь, и я слышу тихий щелчок.

Сердце колотится где-то в горле.

Я стучу по стеклу, зову охрану, но он садится за руль сам, будто ничего не произошло, будто минуту назад не ломал человеку палец у меня на глазах.

— Как вы тут оказались? — спрашиваю, стараясь держать голос ровным. — Я же вам сауну заказала, девочек…

— Мясницкий сделал прививку, ему запрещены водные процедуры, — отвечает он почти спокойно, а потом медленно осматривает меня с ног до головы — так, что кожа под этим взглядом становится липкой, будто он уже раздел её и представил в такой позе, что стыдно даже думать.

— Я тебя хочу.

Слова падают в тишину салона тяжело, как камень в воду.

— Я догадалась, — говорю, отводя взгляд, чувствуя, как щёки предательски горят.

Он тянется ко мне, и всё, что я говорю дальше — про ревность, про то, что завтра он опомнится, про Мясницкого и документы — звучит как заклинание, которое я произношу скорее для себя, чем для него, пытаясь удержать хоть

— Ты знала, что у меня на твою умную болтовню с первого дня встаёт член? — шепчет он, притягивая мою руку к себе. Я вырываюсь, качаю головой, но пальцы уже не слушаются меня так, как должны бы.

— Слава… — почти плачу я. — Пожалуйста, не надо всё портить.

— Мы ничего не испортим, Верка, — его голос опускается ещё ниже, одна рука стягивает с меня шубу, вторая зарывается в волосы на затылке. — Мы только сделаем наши рабочие отношения… ярче.

Я хочу напомнить про уговор, про тот самый первый день, когда мы оба поклялись держать дистанцию, — но губы его уже накрывают мои, и все слова разом теряют смысл.

Сначала я сопротивляюсь по инерции, потом сдаюсь — постыдно, жадно, отвечая на поцелуй так, будто ждала этого дольше, чем готова была себе признаться.

Тесный салон машины пахнет его одеколоном, так сильно, что кружится голова. А может это его запах, запах его кожи, которая так близко сейчас.

Где-то на дне сознания ещё бьётся мысль — про Колю с перебинтованной рукой, про то, что завтра придётся объясняться, про всё, что я теряю прямо сейчас.

Но все равно позволяю себя поцеловать.

Поцелуй не остаётся поцелуем.

Он становится чем-то тяжёлым и жадным ещё до того, как я успеваю понять, что сдалась.

Губы Славы жёсткие, горячие, с привкусом коньяка и лимона.

Он целует не как человек, который просит. Целует как человек, который давно заявил свои права.

Мужская ладонь ложится мне на грудь поверх блузки. Пальцы сжимают, находят контур соска сквозь тонкую ткань, и я вздрагиваю так резко, что затылком стукаюсь о подголовник.

Вторая рука уже в волосах, тянет голову назад, открывая шею. Он отрывается от губ только затем, чтобы провести языком по линии челюсти, и шепчет прямо в кожу:

— Смотри на меня.

Я смотрю.

Глаза у него чёрные, пьяные и ясные одновременно. В них нет извинения за Колю. Нет сомнения. Есть только я — раскрасневшаяся, с растрёпанной причёской и с попытками прийти в себя.

Большой палец давит на нижнюю губу, заставляет открыть рот.

Он входит медленно, почти ласково.

Солёный вкус его кожи сводит с ума.

Я инстинктивно прикусываю — не сильно, но достаточно, чтобы он тихо выдохнул сквозь зубы и ещё сильнее сжал грудь.

— Вот так, Верка… — голос садится, становится хриплым. — Кусай. Потом разрешу конец мой так же прикусить.

Глава 41.

Его вторая рука скользит вниз по животу, собирает юбку в кулак, задирает её до бедра.

Слава гладит не между ног сразу, а сначала внутреннюю сторону бедра, медленно, будто даёт мне шанс оттолкнуть. Я не отталкиваю.

Пальцы находят кружевной край, затем саму ткань капрона. Он давит прямо туда, где уже мокро, и ведёт вверх-вниз коротким, точным движением, не отводя взгляда.

Смотрит, как у меня дрожат ресницы. Смотрит, как я забываю закрыть рот вокруг его пальца.

Мысль про Колю ещё где-то есть — тупая, далёкая, как чужой голос за стеной. Мысль про завтра, про отчёт, про уговор «не портить» — тоже. Но они тонут.

Я уже не соображаю, в какой машине сижу и почему не могу остановиться. Тело отвечает раньше головы: бёдра сами подаются навстречу ладони, зубы снова смыкаются на его пальце, тихий звук вырывается из горла само собой.

Слава наклоняется ближе, почти касается лбом моего лба. Дышит тяжело.

— Какая ты мокренькая, Верка… Хочу попробовать тебя на вкус…

Вторая рука не уходит с груди — мнёт, гладит, находит затвердевший сосок сквозь блузку и катает его между пальцами, пока нижняя ладонь всё увереннее трёт мокрый капрон.

Слава срывается без предупреждения.

Не нарастает красиво, не даёт мне времени собраться или отвернуться.

Просто в какой-то миг его большой палец проходит по бугорку чуть жёстче, чуть быстрее — и тело отвечает само, предательски, целиком. Волна бьёт снизу вверх так сильно, что я выгибаюсь на сиденье, вцепляюсь в его руку уже не чтобы остановить, а чтобы не утонуть.

Я кусаю собственную губу, стону в голос. Ноги трясутся. Капрон липнет к бедру.

Внутри всё пульсирует так жарко, что стыдно даже дышать.

Я прячу лицо у него в плече, в грубой ткани пиджака, в запахе одеколона и злости, и всё равно чувствую, как он смотрит сверху вниз — не отпускает взглядом даже сейчас, когда я мокрая, ласкаемая его пальцами, с юбкой у пояса и именем, которое больше не звучит как броня.

— Слава, боже… Как приятно…

— Вот так, — низко, почти спокойно. Только голос сел. — Покажи свой оргазм малышка.

Пальцы замедляются, но не убираются. Гладят уже мягче, собирая то, что осталось после срыва, будто проверяют: живая, его, не убежала.

Я качаю головой снова — уже слабо, без силы.

Слёзы жгут веки не от боли. От того, как легко всё это случилось. От того, что я кончила с ним.

Он не даёт тишине затянуться.

Пока я ещё дрожу, пока дыхание не выровнялось, Слава берёт мою руку — ту самую, которой я вцеплялась в его запястье, — и резко тянет вниз. Не спрашивает. Не предупреждает.

Просто направляет под пряжку, под ткань брюк.

Пальцы натыкаются на что-то горячее и крупное.

Живое. Твёрдое. Чужое до головокружения — и живое, пульсирующее под ладонью.

Это же… Бог мой!

Мир на секунду останавливается.

Это что сейчас было.

Его… половой орган. Не намёк. Не взгляд. Не пальцы между ног.

Вот это — настоящее, тяжёлое, пульсирующее под ладонью, и он хочет это засунуть в меня.

Я одергиваю ладонь так резко, что ногти царапают его запястье.

Вскрикиваю — коротко, испуганно, совсем не так, как стонала только что. Дверь поддаётся с первого удара. Холод улицы бьёт в лицо, в голые бёдра, в порванный капрон. Я буквально вываливаюсь на асфальт, хватаюсь за крыло машины, чтобы не упасть, и стою, согнувшись, будто меня ударили под дых.

— Верка, ты чего…

Голос сзади хриплый, раздражённый и ещё полный того же голода. Дверь со стороны водителя хлопает. Шаги. Он обходит капот.

— Ничего, — выдыхаю, не поднимая глаз. Ветер лезет под юбку, стыдно и холодно. — Просто отвези меня домой. Домой хочу.

— Вер, херню несёшь. — Слава останавливается в шаге. Пиджак нараспашку, галстук так и висит криво, глаза всё ещё чёрные. —

Я качаю головой. Волосы липнут к вискам. Внутри всё ещё пульсирует после срыва, и именно поэтому страшно: если сейчас сесть к нему домой, если снова окажусь в замкнутом пространстве, где его руки знают, куда жать, — я не выдержу. Упаду окончательно. И уже не встану той Верой, которой нужна дистанция.

— У меня месячные, — говорю быстро, почти сбивчиво. — И живот сильно болит в такие дни. Мы же можем чуть позже вернуться к этому разговору?

Пауза. Длинная. Он смотрит так, будто взвешивает каждую складку на моём лице.

— Вера…

— Я не вру! — срывается громче, отчаяннее, чем хотела. Соседи могли бы услышать, двор мог бы услышать — плевать. Главное — оттянуть падение хоть на одну ночь. — Не вру…

Челюсть у него снова каменеет. Взгляд скользит по моим ногам, по лохмотьям капрона, по тому, как я прижимаю сумку к животу, будто это щит. Потом он коротко выдыхает — зло, устало, с тем остатком самообладания, которого после клуба почти не осталось.

— Ясно. Ладно. Садись, а то простудишь дырку свою.

Слова грубые, но в них нет той чёрной ярости, что была с Колей. Есть раздражение и странная, опасная уступка. Я забираюсь обратно в салон на трясущихся ногах. Дверь захлопывается. Замок не щёлкает — он больше не запирает. Едем.

Я прижимаюсь к своей двери всем боком. Колени сведены. Руки на сумке. Каждый раз, когда его ладонь срывается с руля в мою сторону, я чуть заметно отодвигаюсь. Он это видит. Не комментирует. Только сжимает руль так, что костяшки белеют, и смотрит на дорогу, как на врага.

Город возвращается знакомыми кварталами. Фонари. Подъезд. Тот самый, где меня знают как тихую соседку в пальто, а не как женщину с мокрыми колготками и чужим запахом на коже.

Машина едва успевает остановиться.

Я вылетаю пулей. Даже «спасибо» не успевает сформироваться. Даже взгляда через плечо нет. Холод лестницы, запах сырого бетона, дрожащие пальцы на ключе. Дверь подъезда хлопает за спиной — и только тогда я прислоняюсь лбом к стене, зажмуриваюсь и долго, мелко дышу, слушая, как за стеклом ещё несколько секунд стоит его мотор, будто он ждёт, что я выйду обратно.

Не выхожу.

В квартире темно. Шубка падает в прихожей комом. Юбка, блузка, лохмотья капрона — всё это вдруг кажется чужой одеждой. В зеркале чужое лицо: рот припухший, глаза широкие, на шее след, который оставил не поцелуй, а метка.

Глава 42.

Стою в прихожей, обнимая себя руками, и понимаю: я была в шаге. В одном коротком, глупом шаге от того, чтобы утонуть в нём окончательно. Ещё пять минут в той машине — и я бы уже не сумела вынырнуть. Не хотела бы выныривать.

Руки трясутся — то ли от холода, который ещё не выветрился из тела, то ли от того, другого озноба, который начинается глубже кожи. Я смотрю на свои пальцы в темноте прихожей и не узнаю их — те самые пальцы, которые совсем недавно вцеплялись в его запястье, в его волосы, в его плечо.

Нам нельзя. Просто нельзя, и точка. Он мой начальник, а я — единственная, кто держит его бумаги в порядке и не даёт всей этой конструкции рассыпаться. Стоит нам скатиться в постель по-настоящему — и всё, что я строила, разлетится на осколки быстрее, чем я успею произнести его имя без дрожи.

Мысль о работе немного отрезвляет, возвращает воздуху привычную плотность. Я делаю глубокий вдох, будто ныряю, и наконец, нащупываю выключатель.

Из кухни выходит мама, - с чашкой чая в руках, — и сразу останавливается, увидев меня. Пар от чашки поднимается тонкой струйкой между нами, и она смотрит на меня, не мигая, изучая моё лицо, будто читает там что-то написанное чужим почерком.

— Вера? Что случилось?

Она спрашивает так же, как спрашивала в детстве, когда я приходила домой в слезах после очередной несправедливости во дворе. От этого спокойствия почему-то хочется разрыдаться ещё сильнее.

Я качаю головой и иду мимо неё к ванной комнате — не хочу ничего объяснять, не сегодня, — но мама успевает поймать меня за локоть.

— Стой. Я же тебе говорила. Такой, как твой Слава, не остановится сам. Будет наседать снова и снова, пока ты не сдашься.

Слова падают точно в цель, и я вздрагиваю — не потому что мама злится, а потому что она, как всегда, права раньше, чем я успеваю сама себе в этом признаться.

— А что мне делать? — вырываю руку, чувствуя, как к горлу подкатывает что-то горячее и злое. — Я не могу потерять эту работу. Только не сейчас, когда всё только-только начало складываться.

В горле стоит ком — от усталости, от злости на саму себя, от того, что даже сейчас, вырываясь, я всё ещё чувствую на губах вкус его поцелуя.

Мама молчит секунду, разглядывая меня так, будто видит насквозь — и мою растрёпанную причёску, и то, что происходило в машине, и то, что я сама себе боюсь признать. Она ставит чашку на тумбочку в прихожей — аккуратно, без стука, — и складывает руки на груди, как делает всегда, когда решение уже принято и осталось только его озвучить.

— Жени его.

— Что? Я не выйду за него замуж!

Я даже смеюсь — коротко, нервно, не веря, что расслышала правильно.

— Найди ему невесту, — говорит она, будто речь о списке покупок. — Не девку на одну ночь — а настоящий клад. Такую, которую он захочет себе. С отцом, у которого есть привилегии, за которыми Слава сам погонится. Такие, как он, никогда не променяют власть на любовь. Дай ему то, что важнее.

Пока она говорит, я стою неподвижно, и с каждым её словом внутри что-то распутывается — узел, который затягивался последние месяцы, вдруг начинает поддаваться.

Я смотрю на неё — и вдруг чувствую, как внутри что-то отпускает, будто кто-то наконец открыл окно в комнате, где давно нечем было дышать.

— Мам, это же гениально!

Она улыбается — устало, но с той хитрецой, которая всегда появляется у неё, когда она уверена в своей правоте, — целует меня в лоб и уходит к себе, оставляя пустую чашку на подоконнике. Слышу, как в её комнате щёлкает выключатель настольной лампы, потом тихо скрипит

Я закрываюсь в ванной, включаю воду погорячее, чем обычно, и стою под ней долго, пока пар не заполняет всё вокруг, оседая каплями на зеркале, на кафеле, на моей коже, будто пытаясь смыть не только чужой запах одеколона, но и сам сегодняшний вечер.

Завтра. Завтра я начну подбирать Славе невесту. Найду такую, в которую он даже сможет влюбиться — красивую, из правильной семьи, с именем, которое греет самолюбие не хуже денег. Пусть у него будет всё, что нужно такому, как он.

А я себе найду новую работу. Такую, за которую меня больше никто и никогда не сможет шантажировать.

Закрываю глаза под горячими струями и впервые за долгий вечер позволяю себе улыбнуться — не Славе, не Коле, не сегодняшнему безумию, а этому плану, простому и ясному, как выход из лабиринта, в котором я плутала слишком долго.

* * *

В офисе, на следующих день, я почти успеваю спрятаться за монитором, когда в дверь без стука заглядывает Коля. Рука у него забинтована, на лице — та особая мужская обида, которая хуже любого крика.

— Ну как жизнь молодая? — спрашивает он, прислоняясь к косяку здоровым плечом.

— Коль, я...

— Да ладно тебе, — перебивает он. — Могла бы просто сказать, что у тебя с боссом что-то есть. Я бы не полез. А так чувствую себя идиотом с переломанным пальцем.

Мне нечего ответить. Открываю рот, закрываю снова. Правда в том, что у меня самой нет ответа на вопрос, что там у меня со Славой — и от этого стыдно ещё больше, чем от его сломанного пальца.

— Прости, — только и получается выдавить.

Он кивает, будто этого достаточно, и уходит, осторожно придерживая руку. Я смотрю ему вслед и чувствую, как внутри что-то сжимается — не от чувства вины перед Колей даже, а от того, что вся эта история слишком быстро становится сложнее, чем один вечер в клубе.

Глава 43.

К обеду иду в переговорную с папкой отчётов и слышу голоса ещё через дверь — Слава, Паша, Толя. Разговор явно не для чужих ушей: обрывки фраз про землю, про завод, про сроки. Останавливаюсь у порога, но поздно — дверь уже открыта, и три пары глаз оборачиваются на меня.

— Вера Владимировна, — Толя первым вскакивает, как всегда чуть суетливо, — мы как раз закончили.

Паша молча кивает мне, застёгивает пиджак, и оба быстро исчезают за дверью, будто их сдуло сквозняком. Слава остаётся сидеть, откинувшись в кресле, разглядывая меня с тем прищуром, который у него появляется, когда он оценивает, сколько я успела услышать.

— Присаживайся, — говорит он, кивая на стул напротив. — Раз уж всё равно зашла.

Сажусь, кладу папку на стол, стараясь держаться так, будто вчерашнего вечера не было вовсе. Получается плохо — щёки предательски теплеют, стоит только встретиться с ним взглядом.

— Что за земля? — спрашиваю, потому что молчать сейчас страшнее, чем говорить о делах.

— Участок за старым заводом, — он разворачивает ко мне карту, на которой обведен участок. — Там сейчас цеха, но давно не работают — здание в аварийном состоянии. Хотим выкупить, снести, построить складской комплекс.

— А как же люди? — рядом с заводом всегда был жилой квартал — бараки ещё сталинской постройки, где до сих пор кто-то живёт, несмотря ни на что.

— Предложим им замену, — он пожимает плечами, будто речь о перестановке мебели. — Где-нибудь в области. Жильё новее, условия лучше.

— А если откажутся уезжать? Начнёте угрожать? Убивать?

— Мы вроде договорились, что ты не лезешь в дела, которые тебя не касаются.

— Но меня касается всё, что касается ваших дел, — я не отвожу взгляд, хотя внутри всё дрожит. — Если вас посадят, мне придётся сесть вместе с вами.

Он смотрит на меня секунду дольше, чем нужно, потом усмехается.

— Эту землю, кстати, мне предложил Мясницкий. С которым ты мне встречу устроила.

— То есть если нас посадят, я ещё и виновата буду? — Его точно надо женить.

— Нет. Хотя перспектива сесть с тобой в одну камеру на пару месяцев очень мне нравится.

— Знаете, что я подумала, — говорю, взвешивая каждое слово. — Вам нужна жена. Она сделает вас приличным человеком и откроет многие двери.

Слава откидывается в кресле, скрещивает руки на груди, и в глазах у него появляется что-то новое — не раздражение, а любопытство, смешанное с настороженностью.

— И у тебя, конечно, уже есть кандидатки на эту роль.

— Да. — Достаю из папки лист, который готовила все утро.— Вот тут список. Дочери дипломатов и политиков — одинокие, открытые к предложениям.

Он берёт лист, пробегает глазами по именам, по фотографиям, которые я подобрала заранее. Секунды тянутся мучительно долго, пока он не поднимает на меня взгляд.

— А как насчёт тебя?

Сердце пропускает удар.

— А что со мной?

— Себя ты не вписала в этот список.

— Не понимаю. Причём тут я.

Слава медленно кладёт лист на стол, наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени, и смотрит на меня так, что хочется отвести взгляд — и невозможно.

— Потому что если тебе так нужно сделать меня честным человеком, — говорит он тихо, почти мягко, а потом резко встает и оказывается непозволительно близко ко мне. — Тебе придётся сделать это самой. Ни на ком другом я не женюсь.

Слава так близко, что я вижу мелкую щетину на его подбородке, которую он не успел сбрить с утра.

— Слава, это же...

— Погоди, — обрывает он, и что-то в его лице меняется — привычная насмешка сходит, оставляя что-то более настоящее и оттого более пугающее. — Я не шучу сейчас. И не пьян, как вчера.

Он опирается ладонями о край стола по обе стороны от меня, будто отрезая пути к отступлению — но не касается, просто держит меня в этой рамке из собственных рук.

— Давай поженимся.

Три слова падают в тишину переговорной так буднично, будто он предлагает перенести встречу с Мясницким на другой день. Я жду, что сейчас он рассмеётся, скажет «шучу, конечно», разрушит это неловкое молчание привычной ухмылкой. Но он не смеётся.

— Ты не серьёзно, — говорю я, и это даже не вопрос, скорее попытка убедиться, что я правильно расслышала,

— Более чем.

— Слава, у нас деловые отношения. Были, — поправляюсь я тут же, чувствуя, как щёки предательски теплеют от воспоминания о вчерашней машине. — И вы... ты хочешь превратить это в фарс с загсом только потому, что я предложила тебе список невест?

— Я хочу превратить это в то, что мне подходит, — он чуть склоняет голову, разглядывая меня так внимательно, будто впервые видит. — Ты права насчёт жены. Мне нужен кто-то, кто знает все мои дела, не боится сказать мне, что я мудак, и при этом не сбежит на следующий день с перепуга. У меня уже есть такой человек. Зачем мне искать ещё кого-то из твоего списка, если решение сидит напротив меня и составляет для меня же справки о будущих невестах?

Я открываю рот, чтобы возразить, привести хотя бы один разумный аргумент из десятка, которые крутятся в голове, — про субординацию, про то, что брак по расчёту с боссом это безумие, про Колю, про саму себя, — но ни один не успевает сложиться в слова.

— Это не предложение руки и сердца, — добавляет он тише, будто прочитав мои мысли. — Это деловое предложение. Ты сама сказала: мне нужна жена, чтобы стать приличным человеком. Вот и будь ею. По контракту, если хочешь. С условиями, которые сама пропишешь.

Смотрю на его руки, всё ещё упирающиеся в стол по обе стороны от меня, на его лицо, слишком близкое и слишком серьёзное для человека, который сутки назад ломал пальцы парню в клубе, — и понимаю, что план, который казался мне вчера ночью таким изящным и безопасным, только что развернулся и укусил меня за собственный хвост.

* * *

Ну что, согласится?

Глава 44. Слава

Я прижимаю её к себе так, что папка выскальзывает из пальцев и глухо падает на ковёр. Под ладонью, сквозь тонкую ткань юбки, бьётся пульс — быстрый, предательский. Вся эта напускная холодность, весь ровный голос про сроки и Мясницкого вдруг ничего не стоят. Тело говорит правду. Оно всегда кричит для меня.

Вера вжимается поясницей в край стола. Каблуки чуть разъезжаются по паркету. Воротник застёгнут под самое горло, будто броня, но я знаю, как забраться под нее.

А ведь это отличная мысль.

Я уже всю голову сломал, как к ней под юбку залезть так, чтобы наутро она не выстроила из этого стену. А решение пришло само — простое и почти изящное, в её духе. Брак.

Она останется при делах. Никуда не денется. Будет рядом. Образ жизни почти не придётся менять: кабинет, партнёры, вечера. Разве что вычеркнуть из постели всяких Стелл и Ян — и то невелика потеря.

Ладонь скользит ниже по юбке, собирает ткань в складки, находит край.

Вера вздрагивает. Пальцы вцепляются мне в лацкан пиджака — не отталкивают по-настоящему, только держатся, будто боятся упасть. Я забираюсь под юбку медленно, нарочно медленно, давая понять, что отступать не намерен.

Кожа бедра тёплая. А между ног так горячо.

Глажу ладонью, веду пальцами вдоль линии, туда, где тело выдаёт её раньше любых слов. Бёдра дёргаются, она сама елозит, трется об мою руку, зараза такая.

Наклоняюсь так близко, что почти касаюсь ее губ.

Почти забираю тот поцелуй, который вчера сорвался в машине и с тех пор сидит под кожей.

Тяну ближе. Бедро к бедру. Ладонь под юбкой остаётся на месте. Большим пальцем медленно провожу по влажной ткани ещё раз.

Шепчу в губы, чтобы каждое слово дошло до нутра.

— Ну давай, Вер. Сама понимаешь: рано или поздно окажешься в моей постели. Уж лучше там оказаться женой, чем очередной соской. Как думаешь?

Секунда висит между нами. Её дрожь под пальцами. Мой рот — в миллиметре от её рта. Ответ, который она ещё не успела выдохнуть.

— Вячеслав Борисович…

Дверь открывается без стука. Блять!

Яна на пороге.

Вера резко меня отталкивает. Давит ладонью на грудь, сильно, почти зло. Вырывается из кольца рук - уже не смотрит ни на меня, ни на Яну. Проносится мимо вихрем.

— Сука! Тебя не учили стучать?! Вера!

Пусто. За поворотом только эхо. На её месте остаётся эта дура с виноватым лицом, застывшая на пороге, будто сама не знает, войти ей или бежать следом.

Яна мнётся, сглатывает, комкает пальцами край дешёвой блузки.

— Простите, что помешала, но я вчера случайно оказалась не в том месте и увидела…

Смотрит не в глаза — в сторону, на сбитый ворот моей рубашки, на край стола, куда только что была прижата другая женщина.

— Что ты увидела? Ян, свали, пока я тебя не уволил.

— Видела, как Вера общалась с офицером милиции, - выстреливает она так, словно давно репетировала.

Раздражение вспыхивает сразу.

— И что? Может, дорогу спросила. Ян, сейчас не до твоих фантазий.

— Вячеслав Борисович, это не просто милиционер. Это офицер ФСБ. И она села к нему в машину.

Я замолкаю на мгновение. Внимательно рассматриваю суку, которая наверняка понимает, что уже не получит мой член и теплое местечко. Зависть? Ненависть? Ревность. Уже плавали, знаем.

— Ян, хрень несёшь. Вера бы никогда меня не предала. Да и откуда тебе знать, что это офицер ФСБ?

Яна сглатывает снова. Пальцы белеют на ткани блузки.

— Он был одним из клиентов, и я его узнала.

Раздражение складывается в дикую ярость так быстро, что мысли не успевают за телом. Два шага — и я уже рядом. Вцепляюсь в волосы, наматываю на кулак. Она взвизгивает, хватается за запястье, туфли скользят по ковру, падает на колени.

— Ты понимаешь вообще, в чём её обвиняешь? Ты что, думаешь, если избавишься от нее, со мной останешься? Я тебя следом выкину.

— Понимаю, понимаю, конечно… — голос срывается. — Может, они случайно встретились, может, старые знакомые, просто я не могла промолчать, не могла…

Смотрю в её глаза в упор, чтобы дошло.

— Если ты соврала, сука, я тебя на куски порву. Отправлю в такой притон, где от твоей пизды живого куска не останется. Поняла?

— Поняла… Поняла…

Отпускаю так резко, что Яна едва не падает. Оседает у стены, размазывает тушь трясущимися пальцами. Мне плевать.

— Как зовут этого чекиста?

— Романов Игорь… Отчество не знаю.

Романов. Игорь Романов.

Стоя посреди кабинета, слышу только кровь в ушах.

Глава 45. Слава

Дверь за Яной закрывается тихо. Подозрительно тихо для женщины, которая обычно хлопает так, что у соседей с потолка люстры падают. Значит, обиделась по-настоящему. Ну и хрен с ней, если честно. У меня сейчас в башке нет места ни для её духов, ни для надутых губ, ни для претензий на то, чего между нами отродясь не было — разве что пара раз на диване, без всяких обязательств с моей стороны, о которых я, кстати, честно предупреждал.

Хожу по кабинету, как подсадной кабан перед случкой. Три шага туда, три обратно. Красное дерево, кожа, вид на набережную — всё как положено успешному, лощёному хмырю, каким я теперь официально считаюсь. Смешно, блин. Всю жизнь бегал от клеток — от нар, от общаги на восемь рыл с одним толчком, — и сам себя запер. Добровольно. В тот вечер, когда деваха в форме уборщицы приперлась в мой клуб устраиваться на работу.

Вера.

Останавливаюсь у окна, прижимаюсь лбом к стеклу — холодное, аж зубы сводит, но зато мозги немного на место встают. За окном — обычный питерский вечер, серость и морось, романтика, мать её. Какой-то лох внизу идёт с зонтом, хотя дождь ещё не начался. Завидую мужику. У него, наверное, из проблем — только этот дождь.

Вспоминаю тот вечер в «Белых розах». Как её выволокли за патлы прямо на свет, посреди ложи, — тощую пигалицу в форме уборщицы, с разодранными в кровь коленками и подбородком, задранным так, будто она мне тут корону сейчас вручать будет, а не в лужу собственной крови садиться. Я тогда ей ствол к щеке приставил. Она даже не заплакала, сука. Только дышала через раз и толкала речугу — про девяностые, которые заканчиваются, про то, каким мне авторитетом быть. Как будто от каждого слова жизнь зависела. Ну, собственно, так и было.

А что, если уже тогда — не отчаявшаяся школота из глубинки, а работа? Чистая, выученная назубок легенда?

Мысль мерзкая, ползёт по хребту, как холодный таракан, но я себя заставляю додумать до конца, не сваливать, как обычно сваливаю от всего, что не нравится. Пробраться в клуб уборщицей — раз. Наврать охране так, что даже мои орлы не почесались проверить — два. Дождаться момента, спалиться картинно, а когда тебе пушку к морде приставят — не разрюмиться, не запросить пощады, а толкнуть спич про светлое легальное будущее. С дулом у виска так не соображают. Так шпарят люди, которые заранее знают текст, потому что кто-то другой его для них написал и заставил выучить.

А потом, когда я ей предложил перевести собеседование на более горизонтальную поверхность, — отказала. Спокойно, разложила по полкам: переспим, тебе — эпизод, мне — потеря клиента. Обычная деваха, которой светит идти по морозу пешком без работы и денег, так не рассуждает. Так рассуждают те, кого натаскивали держать дистанцию с объектом разработки. Может, дело было вообще не в характере. Может, просто приказа не поступало — подпускать меня ближе положенного. Одно дело — влезть в доверие, разгрести бумаги, вызнать связи. Совсем другое — залезть в постель к объекту. За такое, поди, из органов с волчьим билетом гонят, и это ещё по-доброму.

Подсадная утка. Не сама придумала — сверху дали задание, снабдили легендой без единого прокола. Даже папашу вспоминаю — хромой дед с обрезом, нарисовался ровно через час, минута в минуту. Идеальная деталь для сценария: больной, преданный родитель, готовый сдохнуть за дочь на глазах у всей моей братвы. Кто заподозрит девчонку, за которой из мороза, хромая, тащится отец с ружьём?

Мозги, стать, умение держать морду кирпичом под дулом пистолета — всё уже при ней было, оставалось только фасад подобрать. Бухгалтер, легализация. Идеально, мать его. Ближе к моим бумагам никак не подкатишь, а бумаги — это я весь, с потрохами, разложенный по папкам.

Недоделанная Мата Хари, чтоб её.

Скалюсь своему отражению в тёмном стекле — небритый, с мешками под глазами, похож на человека, которого только что развели, как последнего лоха на рынке. Легче так думать. Легче считать её пешкой в чужой игре, чем признать, что тощая заучка в рваных колготках оказалась просто умнее меня. Сама, без всякого куратора за спиной. От второй мысли вообще подташнивает.

Сажусь за стол, давлю пальцами на виски — сильно, чуть до искр в глазах. Голова гудит, как трансформаторная будка. Снимаю трубку внутреннего телефона.

— Толик, зайди.

Приходит через минуту — рожа заспанная, хотя восемь вечера на дворе, у него вечно такое лицо, будто разбудили посреди похмельного сна.

— Слав?

Встаёт у порога, не садится без разрешения — привычка ещё с тех времён, когда я сам был такой же шестёркой, как он сейчас. Смотрю на него, и мелькает паскудная мыслишка: а вдруг и этот не просто так рядом трётся. Гоню сразу — эдак и до дурки недалеко, если каждого подозревать.

— Веру Владимировну — под колпак. Постоянно, — говорю ровно, будто про обычную сделку речь, а не про бабу, которую я минуту назад мысленно называл своей. — Звонки, встречи, куда ездит в свободное время. Тихо, чтобы ни одна псина не унюхала. И уж тем более она сама.

Толя хмурится, прикидывает в уме логистику. Вопросов не задаёт — за это и держу его столько лет.

— Сделаем, — кивает, поворачивается к двери.

— И ещё, — кидаю вслед, он замирает вполоборота. — Прошлое её раскопать. Якутск этот, отец, институт — всё, до последней запятой. Хочу знать про неё больше, чем она сама про себя знает.

— Понял.

Дверь закрывается — тихо, как перед этим за Яной, только тишина другая, деловая, а не обиженная. Остаюсь один, и, чёрт возьми, дышится легче — оттого что дело сдвинулось, а не просто варится в башке. Плевать, кто она. Главное — теперь узнаю.

Наливаю коньяк, врач бы не одобрил, но врача тут нет, а я тут хозяин. Стою у окна, кручу бокал, разглядываю своё отражение в стекле — потрёпанный мужик, которого только что, кажется, обыграли на его же поле. Если обыграли. Если вообще была игра, а не просто моя собственная кукуха after недели без нормального сна.

В дверь стучат — не как

— Заходи.

Вера. Тот же серый костюм, что и на работу каждый день напяливает, но в морде что-то новое — решимость, какой раньше не видел. Обычно держит лицо, как профессиональный шулер за столом — хрен считаешь. Такой же ровный взгляд у неё был тогда, под моим стволом. Только сейчас без грамма страха. Она на что-то решилась, и весь мой расчёт, всё хладнокровие, которое я себе только что натренировал, трещит по швам ещё до того, как она рот открыла.

— Слава, нам нужно кое-что обсудить.

Голос ровный, но я слышу — на донышке, в микроскопической запинке перед словом «обсудить», — что-то дрогнуло. Или мне уже мерещится. Я теперь и собственным ушам не верю, когда дело касается её.

Ставлю бокал на подоконник — глухой стук стекла о мрамор. Складываю руки на груди, прислоняюсь к раме — поза, которая должна орать «я спокоен», хотя внутри всё натянуто, как струна перед тем, как лопнуть и всех вокруг посечь. Пытаюсь читать её лицо, как читаю партнёров за столом переговоров, — и, сюрприз, не могу. Никогда не мог. Не смог и тогда, в кабинете «Белых роз», когда держал её за грудки формы уборщицы и ждал, что сломается. Не сломалась тогда — не сломается и сейчас.

— Слушаю.

Она делает шаг, потом ещё. Каблуки стучат по паркету, и с каждым шагом плечи у меня напрягаются сильнее — тело раньше башки просекает, что щас будет. Вместо того чтобы говорить, оказывается вплотную — так, что чувствую тепло через рубашку, — кладёт ладонь мне на грудь и целует. Коротко, сама, первая — то, чего от неё вообще никогда не бывало. Губы холодные с улицы, оттого поцелуй кажется настоящим до одури. Или это тоже расчёт, а я уже вообще ни хрена не отличаю одно от другого.

Отстраняется, смотрит снизу вверх, без единой капли робости.

— Я согласна.

Где-то внутри щёлкает: вот оно, поехали. Ну ладно. Играй. Посмотрим, кто кого сделает, Вера Владимировна.

— На что согласна? — спрашиваю ровно, ничем не выдавая, что внутри крутится карусель из слежки, подозрений и Толиной сонной рожи.

— Я согласна стать твоей женой, Слава.

Рука сама впивается ей в предплечье — резче, чем надо, пальцы сминают ткань и кожу под ней, будто тело хочет удержать её на месте, не дать сбежать, пока не передумала, пока не выяснилось, что это шутка или очередной ход в чьей-то игре. Она вздрагивает, шипит сквозь зубы, и я, опомнившись, разжимаю хватку, глажу то же место — уже мягко, чуть ли не виновато, хотя вины за собой особо не чувствую.

— Не думай, что это будет фиктивный брак, Вера, — говорю негромко, и для неё это звучит как обещание. Для себя знаю — это предупреждение. Всё будет по-настоящему, потому что я намерен докопаться до правды, какой бы она ни оказалась, а не изображать рогатого лоха в чьей-то постановке.

— Все будет по настоящему, — повторяю, вбивая гвоздь поглубже.

— Я и не думала… — шепчет она и морщится: — Ты делаешь мне больно.

Только тут доходит, что до сих пор сжимаю её руку так, что костяшки побелели. Отпускаю, гляжу на след — розовое пятно останется, — глажу большим пальцем, легко.

— Тогда надо пожениться как можно скорее, — говорю, разглядывая её лицо внимательнее, чем любого партнёра на переговорах, — чтобы не передумала.

Проверка. Начнёт юлить, тянуть время, ныть про платье и родителей — плюс камешек к моим подозрениям. Не начнёт — тоже ничего не докажет, но хоть будет за чем наблюдать дальше.

— Не передумаю, — отвечает без запинки, глядя прямо, и тише, почти шёпотом: — Мне кажется, у меня и выбора особо нет.

Вот это уже интересно. Слова цепляют, повисают между нами в воздухе. Что она имела в виду? Что деваться некуда, потому что втюрилась по уши? Или что кто-то другой её приложил к стенке и не оставил вариантов? Хочу спросить сразу, пока не остыло, но она уже обхватывает моё лицо ладонью и целует снова, медленно, без спешки, и вопрос застревает где-то в глотке.

Отвечаю на поцелуй — а куда деваться. Тело своё дело туго знает, ему плевать на слежку, на Толю, на завтрашнее досье, исписанное мелким почерком. Руки сами ложатся ей на талию, тянут ближе, и на секунду кабинет — стол, кресла, морось за окном — исчезает нахрен, остаётся только тепло чужого тела под ладонями и её дыхание у самых губ.

Башка — другое дело. Башка уже отсчитывает дни до свадьбы, спокойно, методично, как сроки по контракту. Женюсь. Буду рядом каждый божий день и каждую ночь — ближе, чем любой Толя со своей слежкой когда-нибудь подберётся. Ближе любого досье.

Посмотрим, Вера Владимировна, как далеко ты пойдешь. И, главное, куда именно вы меня за собой утащите.

Конец первой части