Император Пограничья 31

Глава 1

Император Пограничья 31

Спорить Варлам начал почти сразу, когда до него дошёл смысл сказанного.

— Прохор Игнатьевич, я обязан сказать это вслух.

Княжич хмуро окинул взглядами поле боя.

— У меня нет армии. У меня есть то, что от неё осталось.

— Продолжайте.

— Артиллерии нет вовсе. Пулемётов уцелело меньше половины, и ещё надо проверить, сколько осталось для них расчётов. Люди выдохлись и будут не способны на марш по крайней мере до завтрашнего утра. Защитные чары у Царицына ничуть не уступают нашим. Неделя беспрерывного обстрела из миномётов, и то без гарантии. Орудия более крупного калибра справятся надёжнее. Такими силами города не берут. Такими силами их даже не осаждают…

Возражение его было верным по сути, но ошибочным в выводах. Просто молодому наследнику не хватало информации.

— И ещё одно, — добавил он ровным голосом. — Похода на Царицын отец не одобрял. Он просил у вас помощи в обороне, а это другое.

— Другое, — согласился я. — Отвечаю по порядку. Стены беру на себя. Городскую защиту вскрою я, как и ворота. Далее ваши займут город и обеспечат там порядок. Ни один ваш человек под пули и магию не полезет.

Варлам молчал, неверяще глядя на меня.

— Теперь почему сейчас, — продолжил я. — Их армия в настоящий момент бежит врассыпную, и остановить её некому. Через неделю она перестанет бежать и начнёт собираться, стекаясь к городу, а там к тому времени найдётся, кому привести её в чувство. Вы можете взять Царицын послезавтра тем, что у вас осталось, или через месяц не возьмёте его вовсе.

— А отец?

— Вашего батюшку поставим в известность, когда будет о чём оповещать.

Здесь он должен был упереться. Я предлагал ему пойти против отца, и более веского повода отказаться ему уже не требовалось.

— Я слышал, что вы взломали защиту Мурома… — задумчиво протянул собеседник вместо этого.

— Здесь будет проще, — спокойно отозвался я.

— Почему?

— Потому что они тоже слышали про Муром. Так и работает репутация.

Княжич кивнул сам себе. Он ещё хотел что-то возразить, я это видел по глазам, однако промолчал и выпрямился.

— Выступаем на рассвете, — распорядился наследник Саратова. — Аргамакову я скажу сам.

Дорога на Царицын уходила прямо на юг, и колонна растянулась по ней километров на шесть.

Раненых и убитых отправили в Саратов ночью, с охраной. На юг вышло то, что осталось от армии Гагарина после позавчерашнего боя. Люди шагали медленно, а белые повязки попадались чаще камуфляжа: кто держался на ногах, тот шёл с колонной. Варлам Александрович ехал в её голове, держась в седле прямо и оберегая перевязанный бок. Я со своими прикрывал колонну позади последней роты и вперёд не совался.

Так мы условились заранее: Саратов воюет, Угрюм обеспечивает ему поддержку.

Объяснять это никому в колонне не требовалось. Понимая, кто именно откроет ворота, все до единого, включая княжича, продолжали делать вид, что город идёт брать Саратов. Приличия занимали меня в последнюю очередь. Важно, чтобы именно так это прошло потом по бумагам.

Балыклейская станица встретила нас тишиной и запертыми дверями. Жители приграничных поселений быстро усваивали простое правило: если новости приходили раньше чужого войска, можно было заколотить ставни; если позже, ставни уже ничего не решали.

Скальд перехватил нас километрах в десяти от города и сел на луку седла, повернувшись ко мне сначала одним глазом, потом другим.

«Я, между прочим, отсидел своё на чужих карнизах, — сообщил он с чувством. —Дождь шёл всё время. Был бит и поруган».

Всеотец, дай мне сил! Ты ври, да не завирайся. Кто тебя побьёт⁈ Ты же полквартала разнесёшь одним заклинанием!

«Ну может и не били! Зато мне пришлось питаться с помойки за рыбным рядом! Голова, хвост и чешуя, хозяин. Фамильяр Великого князя роется в отбросах, пока тот ест горячее. Это унижение, вот что это такое!»

Так, хватит! Что в городе?

«Тихо, — Скальд прекратил паясничать. —О смерти князя узнали вчера к ночи от беглых офицеров. Соли и муки в лавках со вчерашнего дня нет, на пристани стоят три баржи, и никто не выходит их разгружать. Никто никуда не бежал, хозяин. Это точно».

До города оставалось два километра, когда Аргамаков подъехал с правого края дороги. Под левым глазом у генерала темнела ссадина, на рукаве засохла чужая кровь, но держался он в седле уверенно, излучая спокойствие, что так важно для боевого духа бойцов.

— Разведка видит вооружённых людей на стенах, Ваше Высочество. Ворота закрыты.

— Значит, подъедем и дадим себя рассмотреть. Вы со мной, Варлам Александрович?

Княжич перевёл взгляд на угловые башни. Пулемёты там стояли открыто, и с восьмисот метров они достали бы нас обоих.

Ответил он не сразу.

— Стрелять начнут, — скептически заметил он.

— Начнут, — безмятежно отозвался я. — Не переживайте. Армия пускай следует за нами в сотне шагов, и до самой стены не останавливается.

Он тронул коня. Впереди пошли трое: Гагарин-младший, я и знаменосец с саратовским знаменем. За нами, не отставая и не нагоняя, двинулось войско.

— На башнях перестали ходить, — Варлам не отрывал глаз от башен.

— Вижу.

— Тогда что будем дела…

До стены оставалось метров восемьсот, когда, как и предсказывал наследник, с неё ударили, перебив княжича. Огонь открыли сразу полдюжины пулемётов через амбразуры, следом ударили укрытые за зубцами орудия.

Любопытно, кто мог отдать приказа открыть огонь? Князь остался в поле, как и генерал, чьё тело нашли неподалёку от его государя. На стенах каждый офицер отвечал за свой участок, но никто не отвечал за всё. Решение скорее всего принял человек, разглядевший в бинокль саратовское знамя, испугавшийся и вспомнивший положение устава, которое предписывало в таком случае открывать огонь по неприятелю. Устав охотно заменял начальника до той минуты, когда отвечать за исполнение требовалось лично.

Свинец и сталь я повёл вниз. Пули ушли в землю метрах в сорока перед нами, снаряды легли и разорвались там же, подняв поперёк дороги полосу пыли.

Голову в сторону стены я поворачивать не стал, продолжая смотреть на Варлама.

— Что вы говорили?

— Уже ничего…

— Тогда у меня встречный вопрос. Кого поставите на воротах, когда войдём?

Варлам ответил

— Вторую роту. У неё наименьшие потери.

В этот момент с надвратной башни ударили маги. Их было четверо, и целили они не по нам, а по колонне: широким огнём поперёк дороги и тремя каменными кольями по головной роте. Мимолётное усилие, и перед саратовским войском в воздухе возникли каменные щиты в полтора человеческих роста. Колья вошли в камень и застряли, огонь с шипением растёкся по щиту. Формировал я их по одному, каждый там, куда шёл удар, и ни один не держал дольше, чем требовалось.

Второй залп снарядов я снова отвёл в сторону, третий, вернул отправителю, заставив на долю секунды задрожать барьер вокруг городских стен. Защитники, кажется, поняли намёк.

— Не забудьте организовать патрули по городу, Варлам Александрович, — спокойно заметил я. — Особенно в районе рынков и коммерческого квартала. Иначе к ночи их начнут громить.

— Буду держать в уме, — отозвался Гагарин севшим голосом; смотрел он не на меня, а на стену.

Тяжёлой эта работа по защите войска не была и требовала не больше внимания, чем дверь, которую придерживают локтем. Пулемёты замолчали сами. Патроны у защитников не кончились, и маги не выдохлись: люди просто увидели бесперспективность своих усилий. Наверняка начали догадываться, с кем они имеют дело.

Армия подошла и встала под стеной, в двух сотнях шагов от ворот. Останавливать её больше никто не пробовал.

На стену над воротами вышли трое. Всех их я знал по именам заранее.

Посередине стояла княгиня Богдана Хованская. Невысокая, сухая, в чёрном без единого украшения, с серым от бессонницы лицом. Из троих она одна высоко держала голову.

Справа от матери замерла старшая дочь, Ангелина, двадцати пяти лет. В ней ясно читалась отцовская порода: крупная, широкая в кости, с тяжёлым подбородком. Смотрела она вниз, на нас, и глаз не отводила.

Слева стояла Вероника, девятнадцати лет, изящная, как фарфоровая кукла, и пошедшая в мать. Она вцепилась в парапет обеими руками и испуганно смотрела не на нас, а на мать.

Сыновей Демьян Саввич не оставил. Наследницами Царицына были эти две. барышни

Я усилил голос магией, чтобы его услышал весь город.

— Царицын! — начал я. — Моё имя Прохор Платонов, Великий князь Угрюмский. Я приехал сюда не как завоеватель. Мой добрый друг князь Александр Поликарпович Гагарин просил меня выступить посредником при сдаче города, чтобы обойтись без лишних жертв. Княгиня Хованская, дальше решать вам.

— Посредником… — повторила княгиня, усмехнувшись одними губами.

Её было слышно так же хорошо: простейшие чары были ей по плечу.

— С чего бы нам сдавать город, Ваше Высочество? — мой титул она выговорила с усилием. — Объясните мне это, будьте любезны. Мужа моего убили позавчера. Убил его сын вашего доброго друга. Город наш стоит, стены его крепки, гарнизон на месте. Назовите мне хоть одну причину.

Варлам выехал на полкорпуса вперёд.

— Вашего мужа убил я, княгиня, — головы он не опустил и глаз не отвёл. — Это был честный поединок: только его магия и моя собственная. Он привёл войско на саратовскую землю, и я его остановил. Прощения за это просить у вас не стану, и всё же мне жаль, что наши города не смогли остаться добрыми соседями.

Лицо княгини окаменело, она ничего не ответила. Ангелина шагнула к матери, и та остановила её, не оборачиваясь.

Просила княгиня одну причину. Я ответил подробно и говорил не для трёх женщин на стене.

— Извольте. Между Угрюмом и Саратовом заключён оборонительный союз. По этому договору я обязан обеспечить Его Светлости князю Гагарину всестороннюю поддержку в защите его земель. Второго августа Царицын перешёл саратовскую границу без объявления войны и двинулся на Жирновское месторождение. Безопасность Саратова этим была поставлена под угрозу. Пока в Царицыне сидит род, начавший эту войну, угроза остаётся, и договор велит мне её устранить. Способ выбираю я на своё усмотрение. Тот способ, которым я пользовался в Муроме, Ярославле и Костроме, мне кажется подходящим, и работает он безотказно. Впрочем, я предпочёл бы обойтись без него, потому что личной вражды к вам не питаю.

Наверху молчали.

— Взамен я обещаю вам три вещи при свидетелях, — продолжил я. — Вся семья покойного князя Хованского будет в безопасности, и отвечаю за это лично я. Ваш город не пострадает: не будет ни грабежей, ни попыток расплаты. Никого из горожан не убьют.

— То же самое гарантирую и я, — сказал Варлам. — Вашей семьи не коснётся ни один мой человек. Даю слово.

— Он даёт слово… А кому я должна отдать город? — в голосе у неё проступила усталость, которую она не успела убрать. — Вам? Саратову? Я хочу сперва увидеть человека, который его займёт.

— Меня зовут Варлам Гагарин, — сказал он, не дожидаясь просьбы. — Город приму я, и отвечать за него буду я.

— Нет, — отрезала княгиня.

Отказ был предсказуем. За два дня у неё забрали мужа, сегодня забирали город, и это «нет» осталось единственным, что она ещё могла сделать сама. Ей было страшно за дочерей, а мне её было жаль, и обе эти вещи ничего не меняли.

Я вздохнул и слез с коня.

Городская защита открылась внутреннему зрению не сразу. Древние чары лежали в камне ярусами, уходили под башни, смыкались под створками и стягивали всю западную стену в одно плетение. Ставили его мастера, знавшие своё дело: узлы умели отдавать нагрузку соседям, и удар в одну точку только разбудил бы остальные. Работа состояла в том, чтобы находить швы и разом подавать в них больше энергии, чем могло выдержать плетение. Архимагистру требовалось меньше часа, чтобы вскрыть защиту целого города.

Под Казанью на один воротный узел ушло полторы минуты, и делали ту работу двадцать человек с «Тараном». Разница между тем штурмом и этим была не в силе, а в том, должны ли люди знать, чьих это рук дело. Под Казанью меня не должно было быть вовсе: иллюзии Аронова скрывали, чьи люди стояли под стенами. Здесь всем следовало увидеть, что защиту вскрыл я, поэтому и работал я на виду.

Со стены ударили снова, и на этот раз били всем, что у них имелось. Это не имело значения. Пули и снаряды уходили в стороны, не долетая, магия разбивалась о щиты, которые я поднимал ей навстречу. Отбивать удары и разбирать плетение

Я взялся за край внешнего яруса и потянул.

Купол проступил в воздухе целиком, словно изморозью на стекле. Пошёл низкий гул, едва различимый слухом, и от него заныли зубы. Первый слой лопнул у южной башни, напряжение потекло в соседние узлы, и я дал ему собраться, прежде чем рвать вторую связь. Спешить было незачем: плетение собирали столетиями, времени у меня было с запасом, а на стене должны были осознать, что барьер меня не остановит.

Пальцы у меня нагрелись. В груди поднималось знакомое удовольствие от хорошо проделанной чужой работы. Ломать грубую вещь было скучно, а здесь каждый узел пытался подхватить соседа, менял рисунок и заставлял искать следующий шов.

— Согласны! — заполошно закричала Ангелина. — Мама, скажи ему, что мы согласны!

Вероника завизжала следом, и в её крике слов уже не было. Я успел разобрать примерно пятую часть плетения. Офицер на башне что-то орал вниз, во двор.

Белое полотнище подняли над угловой башней, с которой первой открыли огонь. Расчёт того пулемёта оказался единственным, не нуждавшимся в пристрелке. Подходящее полковое знамя находилось не в каждом гарнизоне, зато ткань для капитуляции почему-то имелась всегда.

Отпуская плетение, я вернул уцелевшие связи в равновесие. Городские маги снимут защиту сами обычным порядком, а ломать то, что ещё послужит городу, было незачем.

Уступали они по факту не разбитой стене, ведь разбить я ничего не успел. Уступали они самой неизбежности.

— Барьер снять, — тусклым голосом приказала княгиня, не поворачивая головы. — Ворота открыть.

В город первой вошла армия Варлама. Города сдаются по-разному, а выглядят при этом одинаково: те же заколоченные ставни, пустая мостовая и одна забытая посреди улицы собака, единственная в городе не понимающая, что происходит, и потому держащаяся достойнее всех. Если хозяин её так и не найдётся, надо будет забрать её для Синеуса. Брат точно порадуется.

Я въехал следом, подчёркнуто вторым, по той же причине, по которой шёл позади колонны на марше.

Грабежа толком не случилось. Гагарин-младший отдал приказ сам, не дожидаясь моего напоминания.

Один случай я всё-таки застал. На первой торговой улице саратовский солдат отстал от строя, сунул руку в разбитую витрину серебряной лавки и вытащил какой-то кубок. Варлам увидел движение с другого конца улицы, развернул коня и, рявкнув на солдата, забрал серебро и передал его прибежавшему хозяину.

Хозяин прижал кубок к груди, попытался поклониться Варламу и выронил имущество. Солдат машинально поймал серебро, встретился с княжичем глазами и поспешно вернул владельцу во второй раз.

— Имя и рота, — произнёс княжич.

Солдат побледнел и ответил. Дежурный офицер увёл его до того, как колонна успела остановиться.

Александру Поликарповичу я позвонил в четвёртом часу пополудни. О бое под Жирновским в Саратове знали с той же ночи: доклад ушёл вместе с обозом раненых. Дальше Гагарин двое суток вызывал сына по магофону. Варлам ответил ему один раз, на марше, и сказал, что противник разбит и что войско идёт за ним следом. Так, по крайней мере, он рассказал мне.

— Царицын взят. Капитуляцию Хованских приняли час назад. Новых потерь среди вашей армии нет, город цел, гарнизон разоружён и распущен по домам. Семью покойного князя я беру под свою защиту.

Александр Поликарпович ответил не сразу.

— Вы… истолковали мою просьбу весьма широко, — досада в его голосе мешалась с тревогой.

— Ваш юрист не указал пределы, — усмехнулся я…

— Теперь укажет, — отрезал он.

— Теперь поздно.

— Я не в восторге от всего, что вы там учинили, Прохор Игнатьевич, — начал Гагарин. — Скажу прямо, чтобы между нами не осталось недомолвок. Мне придётся объяснять произошедшее соседям и собственным боярам, и я бы предпочёл не имей подобной нужды.

— Заодно объясните им и остальное, — парировал я, не позволяя ему навязать мне чувство вины. — У Хованского было вдвое больше людей, орудий и магов. Вашу армию он положил бы в поле целиком ещё позавчера, а Жирновский промысел забрал бы к вечеру. Не забрал, только потому что пришёл я. Теперь он мёртв, его княжество перешло вашему роду, а Саратов прирос крупным городом с ещё одним месторождением. Сами вы этого не получили бы никогда.

Александр Поликарпович помолчал.

— Всё сказанное верно, — ответил он наконец. — За четыре дня вы закрыли то, чего я не закрыл за семь лет. Делать вид, будто это не так, я не стану.

Всё-таки не идиот.

— Тогда о деле. Арчединское месторождение делим пополам.

— Быстро вы двигаетесь, Прохор Игнатьевич, — заметил Гагарин.

— Иначе не умею. Пополам.

Спорить он не стал, понимая, что без меня даже этой половины не получил бы.

— Помнится, вы что-то упоминали про буровые установки, лежащие без дела?

— Верно. Как закончим с Котово, решим как их распределить.

— Принято.

Толковый человек: работать с ним было легко, договариваться трудно.

Мы обсудили дальнейшие шаги, и попрощались.

Богдану Хованскую с дочерьми я отправил в Угрюм тем же вечером, вызвав вертолёт. Предлагал я это искренне: у меня им было безопаснее, чем в любом другом месте Содружества. Имелась, конечно, и более рациональная причина. Пока дочери покойного князя были живы и находились под моей защитой, всякий, кто будет править в этом городе, будет сидеть на шатающемся троне. Подобная перестраховка уже сыграла с Мамлеевыми, и здесь ход был ничуть не хуже.

Позже мы говорили с Варламом наедине в кабинете покойного князя. Отделанный мрамором с большим вкусом и малым чувством меры, кабинет не соблазнил наследника Саратова: занимать место за чужим столом он не стал и выбрал кресло у окна.

Начал я с дела.

— Судьбу Арчединского месторождения, Варлам Александрович, я уже обсудил с вашим отцом по магофону, а вот подпись под договором мне бы хотелось увидетьвашу.

Он вскинул голову. До него дошло быстро.

— Отец об этом знает? — выговорил Варлам наконец.

— Я предпочёл сначала договориться с вами.

Он несколько секунд смотрел на меня, ожидая продолжения. Не дождавшись, отвёл глаза к окну.

— Ему это не понравится.

— Разговор с Александром Поликарповичем я беру на себя.

Я покрутил в руках магофон и задумчиво протянул:

— К слову, возвращаться домой вам сразу незачем. Царицын — это отличная возможность для того, чтобы набраться настоящего опыта управления княжеством. Такие вещи в двадцать восемь лет

— Вот только права у меня на это нет, — возразил княжич.

— Есть, конечно. Во-первых, Царицын формально останется в подчинении вашего батюшки, само собой. Во-вторых, вы уже заняли этот город по праву завоевателя, и ничьего разрешения вам не требуется: Переславская Палата военными делами не занимается и жалобы на вас не примет.

— Я взял его для отца, — поспешно уточнил Гагарин-младший.

— Я не предлагаю вам менять эту версию.

— Это не версия.

— Тем лучше. Прослужит дольше.

Он кивнул, не соглашаясь, а принимая к сведению.

— Вы говорите это так, словно предлагаете временную меру.

— Я ничего не сказал о сроке, — возразил я

— Зато дважды уточнили, что речь идёт только о получении опыта и подчинении отцу.

— Оба уточнения совершенно верны.

— Отец всё равно услышит в сказанном больше.

— Разумеется.

На лице Варлама появилось выражение, которого я прежде у него не видел. В нём смешались настороженность и желание дослушать, хотя первое он показывал охотнее.

— Совет у меня один. Заручитесь поддержкой здешней Боярской думы. Так надёжнее, и через год никто не вспомнит, как вы сюда сели. Будьте уверены, многие из местных аристократов будут готовы публично оказать вам содействие в обмен на различные преференции. Главное не обещать им слишком много и слишком поспешно.

Третью идею я выложил тем же ровным голосом и так же между делом.

— Ваш отец выторговал хороший союзный договор, весьма хороший. Критиковать его я не стану.

— Тогда к чему вы ведёте?

— У этого договора есть два важных условия, и оба появились по настоянию Александра Поликарповича, потому что человек он опытный. Первое условие — пять лет. Однако всякий срок кончается, и в последний год каждая сторона пересматривает расчёты. Второе условие — взаимный союз. Каждый защищает другого, и держался ваш отец именно за это равенство: оно означает, что защищать тебя будут настолько, насколько ты способен ответить тем же.

Варлам смотрел на меня внимательно и молчал, не понимая, к чему я веду.

— У Угрюма есть и другой порядок. Своих вассалов мы защищаем всегда, не спрашивая, чем они способны ответить, и не глядя, насколько силён тот, кто на них вышел.

Оставив княжича обдумывать сказанное, я направился на улицу, чтобы проверить голову и созвониться с Ярославой.

Тарас Свияжин нашёл меня уже ночью, на крепостной стене, куда я вышел посмотреть на реку.

— Позвольте вопрос, Ваше Высочество.

— Слушаю.

— Зачем отдавать город Гагариным? — он спрашивал прямо, без долгих подходов, и это мне в нём нравилось. — Взяли его вы. Защиту вскрывали вы. Вы могли посадить здесь своего человека сегодня же, и никто в Содружестве не сказал бы ни слова.

— Вот поэтому вы и не усидели на престоле Казани, Тарас, — усмехнулся я. — Дальновидности не хватило.

Желваки заиграли на его лице, но он промолчал, сохранив достоинство.

— И всё же?..

— Лучше вы ответьте мне. Как я стал Великим князем?

— Это все знают, — пожал плечами собеседник. Несколько князей подчинились вам и возложили на вас корону Великого князя.

— Верно. А теперь скажите мне вот что. Кем станет человек, которому подчинятся несколько Великих князей?

Свияжин молчал долго, глядя мимо меня на чёрную воду. Потом, увидев загоревшиеся у него глаза, я понял, что объяснять больше ничего не придётся.

Глава 2

Через два дня мы сидели в Котове, в доме воеводы, и из окна был виден весь пылающий промысел.

Восемнадцатая скважина горела десятый месяц. Огонь стоял над ней ровным столбом метров в сорок, не колеблясь даже на ветру, а над столбом висел чёрный хвост, уходивший на юго-восток до самого горизонта. Факел было слышно и здесь, за два километра: он не грохотал и не трещал, а ровно гудел на одной низкой ноте, от которой дребезжало стекло в раме. Жители давно к нему привыкли. Мы с Гагариным-старшим поглядывали в окно всё время, пока говорили.

Воевода Ртищев сидел напротив нас в добротном пиджаке, знавшем лучшие времена, сутулясь и по-школьному держа руки на столе перед собой. Шнурок с городской печатью уходил у него под ворот рубахи, превращая делового человека в какого-то паломника с ладанкой. За семь лет ему не доводилось сидеть за одним столом ни с одним из князей, кто безуспешно судился за его промысел, а сегодня он оказался сразу перед двумя князьями, решавшими судьбу слободы.

Условия мы ставили вдвоём. Первым заговорил Александр Поликарпович, сухо и по пунктам.

— Слобода Котово входит в состав Саратовского княжества, Тихон Кузьмич. Воеводой в ней остаётесь вы.

— Коробковское месторождение делится пополам между Саратовом и Угрюмом, — продолжил я. — Добычу возобновляем совместно. Тушение пожара и восстановление скважин я беру на себя.

Воевода торговался неумело и упорно: просил сохранения выборного схода, доли слободы в добыче, письменных гарантий жителям и должности для сына. Каждый раз, выдвигая очередное условие, он смотрел то на одного из нас, то на другого, проверяя, не сказал ли лишнего. Ртищев торопился, словно боялся, что нас отвлекут и разговор закончится.

Кое в чём мы уступили сразу, потому что это ничего нам не стоило. Когда он заговорил о сходе, я его остановил.

— Сход обсудим отдельно, Тихон Кузьмич. Сначала закончим с остальным.

Тогда Александр Поликарпович выложил на стол выписку.

— Прежде чем мы пойдём дальше, я хочу, чтобы вы оба выслушали одну вещь, — предупредил он. — Второй день мои чиновники разбирают царицынскую бухгалтерию. Вот выписка за сентябрь прошлого года: статья «работы на промысле», восемнадцать тысяч рублей задатка некоему подрядчику Кулешову. Подрядчика Кулешова не существует. Его нет ни в книгах Царицына, ни в податных росписях, ни в одном подряде за десять лет.

— Такая строка найдётся в бухгалтерии любого княжества, — со смешком заметил я.

Несуществующие люди проявляли в казённых книгах удивительную деловую активность: вовремя получали деньги и никогда не приходили жаловаться на плохо составленную смету или просрочку в оплате.

— Найдётся, — согласился он спокойно. — Я и не утверждаю, что она что-нибудь доказывает сама по себе, но посудите сами. Есть и вторая запись. Тому же Кулешову заплатили ещё раз, в октябре, когда промысел уже горел и никаких работ на нём не

Ртищев поверил. Его рот перекосило от осознания, что во всех бедах его слободы виноват покойный князь Хованский.

Положив ладони на стол, он некоторое время смотрел в стену.

— У меня есть один человек…

Заговорил он торопливо, боясь передумать.

— Его зовут Ефим Дроздов. Он буровик. Одиннадцать лет отработал здесь, на этом самом промысле, и знает его досконально. Три года назад мастер уволил его по ложному обвинению и выдал волчий билет. Некая пришлая ватага наёмников взяла его проводником: он показывал им промысел и получил за это свою долю. Ефим уцелел той ночью и через несколько дней сам вернулся ко мне с ожогами, потому что идти ему было некуда. Десятый месяц он живёт у меня в комнатушке и не выходит на улицу.

— Почему вы его прячете? — спросил Гагарин.

— Я понял за один вечер три вещи, Ваша Светлость: такие заказы отдаёт не приказчик, а князь; другого доказательства этому нет и не будет; если в слободе узнают, кто он, его разорвут в тот же час, и вместе с ним пропадёт всё остальное. Две цели у меня были: сохранить и улику, и живого человека. Его признание я планировал использовать, только не придумал как и не знал против кого.

Буровика привели в комнату. Это был мужик лет сорока пяти, широкий в плечах и наполовину лысый: волосы у него сгорели и отросли пятнами. Правую сторону лица стянул розовый рубец, а ухо обгорело до хряща. Стоял он у двери и садиться отказался.

— Приказал мне это Кирьян, их старшой, — глухо признался Ефим. — Сказал надо покорёжить фонтанную арматуру, остановить добычу на пару месяцев. Кто ему платил, я не видел: деньги брал он, а свою долю я получил из его рук. Имени нанимателя он не называл, а такого человека лишний раз не расспрашивают, коли жизнь дорога.

— Расскажи про ту ночь, — попросил я.

— Со мной был Гриша. Ему было лет двадцать, он был старшим сыном моего товарища, погибшего здесь четыре года назад. Он у матери единственный кормилец, а кроме него у неё ещё четверо детей. Я взял его, чтобы семья получила деньги, и запретил ему трогать что бы то ни было руками.

Дроздов помолчал.

— Мы должны были сорвать резьбу и деформировать посадочное место, сделать всё тихо. Он поторопился и ударил кувалдой, где не надо. Пластовое давление вырвало из задвижки шпиндель, и наружу пошёл фонтан. Гришка погиб сразу. Я понял, что низину заливает тяжёлым газом, и побежал вверх по склону. Рвануло, когда я был уже на середине. Меня бросило на камни выше по гряде и вышибло дух. На гребне меня нашёл сам Кирьян. Он сам обгорел и потерял двоих, но посмотрел на меня и отпустил. Сам не знаю почему…

В комнате стало тихо. Гагарин глядел на свою выписку, медленно проворачивая на пальце серебряное кольцо.

Показания проводника без осмотра задвижки стоили недорого: озлобленный человек с волчьим билетом мог наговорить что угодно. Разбитая задвижка без показаний тоже ничего не доказывала: аварии на промыслах случались. Пока у меня были только слова Дроздова, а сама задвижка оставалась под факелом. Я собирался сегодня же осмотреть её лично.

— Почему вы молчали всё это время, Тихон Кузьмич?

— Мне некому было его предъявить, Ваше Высочество.

Ртищев поднял голову, и впервые за весь разговор голос у него не дрогнул.

— Имени заказчика я до сегодняшнего дня не знал и узнать не мог. Знал одно: за такую работу платят вовсе не купцы. Отдать бумагу в Царицын или в Саратов значило отдать её одному из двух участников спора, а который из них платил за эту диверсию, оставалось только гадать. Обращений от невладетельного воеводы Палата не принимает: слобода в этом деле даже не сторона.

Он придвинул к нам стопку исписанных листов, лежавшую у него под рукой с начала разговора. Люди особенно верили в правильно составленную бумагу, когда все остальные средства уже закончились. Обычно именно тогда от неё было меньше всего пользы.

— Здесь всё то же самое, только на бумаге. Прошу вас об одном, Ваше Высочество. Оставьте слободе выборный сход.

Ради этого Ртищев всё и выложил, а теперь понял, что просчитался.

— Тихон Кузьмич, — я отодвинул его листы, — вы принесли мне лучший довод против своей просьбы и сделали это сами. Давайте разберём его вместе.

С хмурой миной на лице он ждал продолжения.

— У Котова нет государя. Значит, вашего свидетеля некому было отдать: одному нельзя, второму нельзя, а Палата вас не слушает, потому что вы не князь. Значит, он так и просидел у вас в комнатушке. Значит, дело не сдвинулось ни на шаг. Значит, скважина горит до сих пор и из-за этого пожара страдает всё Содружество. Значит, три семьи, у которых промысел забрал кормильцев, не получили ни рубля, потому что назначить им выплаты тоже не из чего. Всё это устроил не один Хованский. Половину работы сделала ваша самостоятельность: у слободы, которая никому не принадлежит, нет никого, кто за неё вступится. Вы могли ей управлять пока дела шли мирно, но грянул кризис, и вы оказались неспособны с ним справиться.

Ртищеву было нечем возразить, и он не пытался. За десять минут до этого он сам вслух назвал цену своей вольницы, и понял, что если будет перечить, то в следующий раз торговаться будут уже не с ним, а в слободе появится новый воевода.

— Выборного схода не будет. Теперь о том, что слобода получает взамен. Жителям дадим письменные гарантии за подписями меня и Александнра Поликарповича. Семьям погибших назначим пожизненные пенсии. Ваш сын начнёт писарем в котовской канцелярии, а дальше будет смотреть начальство. Наследственной должности не будет ни у него, ни у кого другого.

Ртищев кивнул, не собираясь спорить. Руки у него дрожали.

— Ещё одно, — воевода выпрямился на стуле. — Речь об Ефиме. Прошу за него, Ваше Высочество. Долю он взял небольшую, смерти никому не желал и делал всё, чтобы его не случилось. Он уже сполна заплатил за свою ошибку.

Дроздов у двери оторвал взгляд от пола.

— На дело Гришу взял я, мне и отвечать. Если вы уже

Тянуть с решением не следовало. Гагарин кивнул мне, уступая право судить.

Правило у меня было одно. Признавший вину и раскаявшийся, чьи умения ещё могут принести пользу всем, расплачивается работой; тот, кто не умеет ничего, идёт на каторгу и не стоит разговора.

Я повернулся к Дроздову.

— Вы отработали на этом промысле одиннадцать лет. Значит, вы и будете поднимать ту самую скважину, пока промысел не выйдет на прежний уровень добычи. Из вашего жалованья вычтут дополнительную компенсацию для семей погибших людей. Мать Гриши будет одной из них. Уйти вы не сможете, а вздумаете сбежать, пока не расплатитесь, отправитесь на каторгу. Вам всё ясно?

Ефим открыл рот и закрыл. Колени у него подогнулись, и он ухватился за спинку стула, на который недавно отказался сесть. Пальцы стиснули перекладину, на уцелевшей щеке выступила испарина. Облегчения на лице читалось невооружённым взглядом.

Ртищев увёл его. Мы с Александром Поликарповичем остались вдвоём.

— И всё-таки я не просил этого города, Прохор Игнатьевич, — с ноткой досады протянул он.

— Отдать Царицын обратно?

— Не передёргивайте.

— Значит, оставляем, — хмыкнул я.

Гагарин снял пенсне.

— Вот именно поэтому с вами так трудно разговаривать.

— Давайте лучше посчитаем вместе, — предложил я. — В Царицыне нет князя. Нормального войска в городе тоже нет: то, что уцелело под Саратовом, разошлось по домам. Такой город не простоит пустым и месяца. Первым туда сел бы кто-нибудь из родни Хованского, желающий рассчитаться с вашим сыном. Если не он, город достанется ставленнику Одоевской, которая полтора года ищет, где закрепиться, и до сих пор не нашла. Если не она, придёт человек от Вадбольского: Астрахань знает этот город лучше, чем вы. Любой из них окажется во главе княжества в одном дне пути от Саратова. Взять город самим оказалось самым лучшим из плохих вариантов.

Он выслушал молча.

— Было решение чище, — возразил он. — Царицын возвращается дочерям Хованского. Саратов как соседнее княжество устанавливает протекторат над ними при вашем поручительстве. Завоеванием это не назвали бы. В Переславле вопросов не возникло бы. Род сохраняет свой город, а нам остаются доли в нефтедобыче по отдельному договору в качестве компенсации.

На стройное юридическое обоснование у него ушло три минуты. Я его не перебивал.

Он остановился сам.

— Старшей двадцать пять, — выговорил он медленно. — Её отца убил мой сын. Как только она сядет на престол, рядом с ней к тому времени окажется Одоевская и даст деньги на попытку вернуть город. И всё начнётся сначала, только уже с законным поводом. Нет, не годится…

Мне не пришлось ничего опровергать.

— И обе дочери останутся у вас, — добавил он, помолчав.

— Останутся.

К этому мы больше не возвращались. Считал он не хуже меня и понимал, что означают три женщины рода Хованских под моей рукой.

— Вы поспешили, — упрекнул он. — Вы всегда спешите. Решительности в вас больше, чем позволяют обстоятельства.

— Иногда надо опередить противника и не оставить ему места для манёвра. С тем армейским резервом вышло именно так, Александр Поликарпович.

Отвечать он не стал, и возвращаться к этому я больше не собирался.

— Чем я буду удерживать Царицын? — спросил князь, и вот это занимало его по-настоящему. — Понадобятся гарнизоны и люди для управления, а все местные бояре до единого желают нам зла. Их казна после войны не шибко-то полна, а до нового года ещё четыре месяца.

— Арчединским месторождением и будете. Город кормит себя сам, в этом весь его смысл, и потому вы получаете не новую статью расходов, а готовое хозяйство. Половина, которую беру я, да, но это не оброк, а доля партнёра, и условия этого партнёрства мы с вами уже согласовали. Договор я, к слову, подпишу с Варламом Александровичем.

От последней фразы он навострил уши, пытаясь понять, какую игру я затеял.

Возразить Гагарин мог одним-единственным способом: объявить, что Царицыну не следует оставаться во власти его сына и тем ещё сильнее подорвать их отношения. Оснований для такого заявления у него не нашлось, и он промолчал.

Князь встал, подошёл к висевшей на стене карте и повёл пальцем сверху вниз. Местная карта, обрезанная по Камышину и по Ахтубе, верхнего течения Волги не показывала, и первую половину пути палец прошёл по голой стене выше рамы.

— Самара под вашим ландграфом. Казань под Киндяковым, а он ваш союзник. Нижний и Чебоксары уже пропускают ваши суда, и бумаги на проход у вас наверняка выправлены загодя. Саратов связан договором. Царицын под моим сыном.

Перечисляя, он не повышал голоса и не менялся в лице. Только на последнем пункте он сделал паузу.

— От Угрюма до дельты весь путь по воде идёт по своим или союзным землям, — подытожил князь. — Всё это строилось не ради Котова, Ваше Высочество.

— Не ради Котова, — равнодушно подтвердил я.

— Стало быть я воюю с Астраханью?.. — он спросил ровным тоном, но бросил на меня пытливый взгляд.

— Нет. Хоть союз у нас и оборонительный, я не обяжу Саратов ни вступать в войну на моей стороне, ни выставлять войска. Мой конфликт с Астраханью к вам никакого отношения не имеет.

Дожать его в эту минуту было проще всего, но я этим не воспользовался. Александр Поликарпович считал не хуже меня и понял мой выбор раньше, чем я договорил.

О сыне он заговорил уже стоя, у самой двери.

— Когда мне ждать Варлама домой?

— Дел там хватит на год-полтора. Быстрее он не управится, — рассеянно отозвался я.

После ответа мы оба замолчали. Гагарин несомненно понял, что заняв трон, сын с ним уже не расстанется, если только его не сковырнут местные дворяне.

— Ещё один вопрос, — он взялся за ручку двери и не повернул её. — Двадцать четвёртого июля вы говорили в зале Боярской думы журналистам про Котово и про мой интерес к промыслу. Вы тогда уже знали, кто стоит за диверсией?

— Нет.

Способа проверить мои слова у него не было.

— Вам выгоднее было сказать «знал», — заметил князь. — Тогда та ваша выходка задним числом превратилась бы в предупреждение, и вышло бы, что вы меня предупредили, но я не прислушался.

— Выгоднее. И всё же я не знал.

— С вами тяжело, — Александр Поликарпович открыл дверь. — Работать при этом можно.

Дверь за ним закрылась. Я допил остывший чай, напоследок поглядел в окно на неподвижный столб огня и пошёл к промыслу.

Дорогу эту мы прошли пешком.

Она поднималась на гряду, и с гребня открывалась вся низина разом. Ближе к устью трава пропала, а земля спеклась в корку, которая проламывалась под сапогом с сухим щелчком. Жар я почувствовал раньше, чем разглядел саму скважину. На двухстах шагах он, перестав быть простым теплом, сделался мощным давлением: скулы стянуло, губы высохли, и оставаться лицом к огню дольше нескольких секунд не получалось. Гул тоже перестал быть просто звуком: дрожь шла через подошвы и отдавалась в груди чужим сердцебиением. Говорить здесь приходилось в полный голос, иначе слов было не разобрать.

Сажа лежала на всём. Она покрывала камни, спёкшуюся землю и рукав моей камуфляжной куртки, и стоило провести по нему пальцем, как под чёрным проступало серое.

Александр Поликарпович вышел из дома раньше меня и дожидался на дороге, а дальше шёл справа, придерживая старомодную шляпу. Ртищев держался слева и всю дорогу оглядывался на слободу, проверяя, на месте ли она ещё. Позади, шагах в тридцати, плёлся Ефим Дроздов. Ещё дальше, на самом гребне, стояли жители: их сюда никто не звал и никто не гнал, но те сами проведали о визите высоких гостей.

До сегодняшнего дня мне здесь делать было нечего, и объяснялось это просто. Слобода стояла на спорной земле, у которой не имелось государя, а значит, звать меня было некому: оба враждующих князя скорее дали бы промыслу выгореть дотла, чем позвали чужого туда, где делили между собой каждую пядь. Сам Ртищев за это время не собрал ни людей, ни денег, да и взять их ему было негде. Скважина от этого гореть не перестала и жгла ценный ресурс всего Содружества. Хозяева у земли появились сегодня утром, а я получил право сюда прийти.

Готовился я к этому не первый день. Двое бакинских промысловиков объясняли мне в Угрюме, чем и в каком порядке глушат горящие фонтаны. За две недели я понял, что половину такой работы делала не техника, а точный расчёт.

— Воду подвезут к вечеру, Ваше Высочество, — сказал Ртищев, догоняя меня. — Бочек наберём, сколько сможем, и людей соберём, сколько найдётся. Мужики пойдут, если сказать им, что промысел наконец потушат.

— Мужиков разверните обратно, Тихон Кузьмич. Вода тоже не понадобится.

Ртищев остановился и уставился на меня с откровенным недоумением.

— Но как же…

— Прохор Игнатьевич, не понимаю, как вы тогда планируете действовать при такой горелке? — с интересом уточнил Гагарин.

— Огонь мы гасить будем последним, — пояснил я. — Пламя сбивают за минуту, а нефть из ствола от этого лезть не перестанет: её гонит наверх пластовое давление, и остановить поток можно только в самой скважине. Пока она открыта, огонь работает на нас: всё, что выходит, сгорает вместе с газом ещё в воздухе, и низина остаётся сухой. Если собьём пламя сейчас, нефть польётся фонтаном и растечётся до самой слободы, а газ соберётся в низине и ляжет по земле, потому что он тяжелее воздуха. Железо вокруг устья калёное. Дальше вы можете догадаться сами.

Ртищев одобрительно кивнул. Столько лет управлять слободой с примыкающим промыслом и не разобраться в работе было бы невозможно.

Дроздов у меня за спиной кашлянул.

— Объясни Его Светлости, Ефим, — сказал я.

— Газ рванёт, — выговорил тот, не поднимая головы. — Всю низину накроет разом, до самого гребня. Будет как тогда, только теперь тут люди стоят.

Гагарин замолчал и больше вопросов не задавал.

Землю я взял с гребня, не сходя с места. Вал поднялся по краю низины и замкнулся кольцом ниже устья. Внутри кольца собралось бы всё, чему случилось бы вытечь. Земля выходила из склона медленно, плотной массой, поднималась в человеческий рост и ложилась слой за слоем, уплотняясь под собственным весом. Второй гребень встал поперёк склона и поднялся в полтора человеческих роста, отсекая от низины и дорогу, и людей на ней. Как говорили бакинские мастера, к тушению горящего фонтана обычно готовятся иначе: копают пруды-накопители, тянут водоводы за десятки километров, ставят лафетные стволы[1] и держат их сменами круглые сутки. Ни водоводов, ни стволов у слободы не было, и быстро достать их было негде.

— Уходите за гребень, — сказал я. — Это касается всех.

Люди отступили, с интересом оглядываясь на меня.

Дальше я ступал один, и последние двести шагов дались бы обычному человеку тяжело.Живую бронюя поднял на середине спуска: кожу на лице и руках прохватило холодом, и она обратилась в тонкий сплав, которому жар безразличен.

Вблизи факел перестал быть столбом и сделался стеной. Свет шёл ровный, без мигания, и в нём не было теней: всё вокруг устья лежало плоским, как на пересвеченной фотографии. Воздух над низиной дрожал и гнул очертания дальней гряды. Гул здесь уже не доносился со стороны: он рождался вокруг и был таким плотным, что собственных шагов я не слышал.

Само устье лежало в кольце того, что осталось от промысла. Обгоревшая вышка, сложившись внутрь, накрыла своим железом площадку, поверх легли трубы и гнутые балки, а всё вместе спеклось в бесформенный ком с торчащими наружу концами арматуры. Обычно такой завал разбирают неделями: тянут железо длинными крюками с бульдозеров, работают под щитами, снимают по куску за подход и меняют людей каждые несколько минут, потому что дольше человек рядом не живёт. Это если не привлекать магов, конечно. Ничего похожего у Ртищева не имелось.

Подойдя к завалу вплотную, я взял его весь разом.

Металл отозвался сразу всей массой и стал понятен мне до последней балки: где он потерял прочность от жара, где ещё держался на честном слове, где под коркой окалины остался живой прокат. Дальше следовало приподнять и отвести. Железо шло вверх ровно, без рывка и без визга, и ложилось на землю в полусотне шагов от устья слой за слоем, в подобие поленницы. То, что спеклось в единый ком, я перенёс целиком и разнял уже там, на земле.

За последний месяц я отвык от такой работы. Всё, к чему я прикладывал руки с начала лета, полагалось либо сломать, либо сокрушить, а тут под ладонями лежало хозяйство, которому предстояло служить дальше. Настроение у меня от этого

На гребне что-то кричали, и слов до меня не доходило.

Среди груды металла я нашёл то, ради чего вообще разбирал завал сам. Маховик коренной задвижки лёг мне в ладонь, и читать его долго не пришлось. С одной стороны обод был смят внутрь одним тяжёлым ударом, а огонь такого следа не оставляет: он коробит металл целиком, а не бьёт в одну точку. Шпиндель выбило из гнезда наружу, и края посадки развернуло лепестками. Так разорвать металл могло только давление из ствола.

Маховик я отложил в сторону, чтобы позже вынести наверх.

Из устья под факелом вертикально вверх хлестала струя, и у самой земли оставался просвет в полметра, где нефть ещё не горела. Резать разбитое устье и наваривать новое здесь нельзя: искра и открытое пламя у самой струи только разнесут пожар дальше. Надвинуть готовую арматуру краном тоже не выйдет, потому что кран сюда никто не привёз, а ставить его посреди горящей низины охотников не найдётся.

Оставалось третье: собрать устье заново прямо вокруг струи.

Железо поднималось вокруг живой струи кольцом, смыкаясь понемногу: сначала внизу, где колпак можно было опереть на землю, потом выше. Шва не оставалось вовсе, под моей рукой фрагменты просто смыкались в единое целое. Колпак рос из него, как горшок из глины. Клин задвижки я вывел внутрь поперёк потока и сделал его толще, чем требовалось по расчёту: скупиться на металл при таком давлении было бы глупостью.

Через металл я чувствовал струю целиком: она шла плотным жгутом и била в колпак изнутри с силой, от которой разошлись бы стенки из железа послабее. Клин пошёл вниз тяжело, миллиметр за миллиметром, и последний отрезок я вёл его дольше, чем первые три: чем уже становится щель, тем сильнее поток давит на клин, и на последних миллиметрах клин принимает на себя давление всего пласта.

Наконец я закрыл задвижку.

Горящий столб оторвало от земли. Он ушёл вверх, вытянулся, потерял основание и погас в воздухе ворохом искрящихся капель. Внизу гореть стало нечему.

Пожар не потушили, его будто выключили.

Темнота упала сразу, и глаза к ней оказались не готовы. Промысел успел отвыкнуть от ночи. Я дождался, пока вернётся зрение, и первым делом разглядел над низиной звёзды. Рядом со мной стоял чёрный колпак, и от него шло ровное тепло остывающего металла. Стало слышно ветер, а с далёкого гребня донёсся чей-то одинокий восторженный голос.

Уходить было рано. Запертая скважина спокойной не бывает: пласт продолжал давить снизу с прежней силой, а поток, упёршийся в закрытую задвижку, начинал искать обход. Вариант у него был один: вверх по затрубью, вдоль ствола, между трубой и породой. Через сутки или через неделю он вышел бы наружу в двух шагах от колпака, и вся сегодняшняя работа оказалась бы насмарку. Запирать следовало и саму породу.

Вниз я направил только свой восприятие, а сам я при этом не сдвинулся с места. На глубине камень шёл слоями, и ствол пробивал их насквозь, обсаженный трубой и обмазанный старым цементом, потрескавшимся ещё при бурении. Глубже начиналась глина, за ней плотный песчаник, а ниже, там, откуда всё и лезло, порода становилась пористой и живой, как губка. В двух местах я сжал породу вокруг ствола на всю толщину слоя и держал, пока она не уплотнилась, закрыв трещины и намертво обжав старый цемент. Промысловики добиваются того же иначе: закачивают в скважину тяжёлый раствор, ставят сверху цементный мост и ждут несколько суток, пока он схватится.

Хорошо быть геомантом…

Вот теперь скважина была надёжно заглушена.

Заняло это без малого полтора часа. Утомляет в таком деле не само кропотливое усилие, а концентрация, которую приходится поддерживать. Бригаде с техникой и водой на одну такую скважину нужна неделя, и шесть дней из семи у неё уходят на подвоз, на растаскивание железа и на то, чтобы подобраться к устью на расстояние вытянутой руки.

Наверх я поднимался в темноте, по остывающей корке, и броню рассеял только у экрана.

За гребнем меня ждали все. Ртищев стоял с шапкой в руках, не заметив, когда её снял. Жители стояли там же, где я их оставил, и ближе подходить не пробовали. Дроздов смотрел мимо меня, вниз, туда, где меньше часа назад стоял огонь.

— Я площадку с той ночи не видел… — выдавил он глухо.

Маховик я вынул из-за пояса и положил на землю перед Александром Поликарповичем. Тот присел, повернул железо к свету фонаря и долго держал его в руках, а потом посмотрел не на обод и не на вырванный шпиндель, а на меня. Вслух я не сказал ничего, и он не спросил. Всё это мы уже слышали за столом, а теперь оно подтвердилось деталью.

— Тихон Кузьмич, — окликнул я воеводу, — начинайте восстанавливать добычу.

Ртищев оглянулся на дорогу, по которой Дроздов уже уходил к слободе, и кивнул.

Александр Поликарпович поднялся и отряхнул колени. Пенсне он зажал в кулаке, и в темноте лицо у него казалось моложе, чем за столом.

— Я думал, будет страшнее, — сказал он.

— Оно и было страшнее, — ответил я, подавив улыбку. — Просто вы стояли за гребнем.

Он помолчал, глядя на низину, и заговорил тем же тоном, которым за столом читал свою выписку.

— Промысел теперь стоит втрое против утреннего, и подняли его вы один. Половина при этом моя.

— Половина ваша.

— Другой на вашем месте пересчитал бы доли сегодня же.

— Пересчитал бы, — согласился я. — Доли остаются равными, Александр Поликарпович. Союз держится ровно тем, что в нём нельзя переписать условия после каждой оказанной услуги.

Жители по-прежнему стояли за гребнем и смотрели туда, где прежде полыхал огонь; уходить никто не собирался.

Гагарин надел пенсне.

— Что теперь?

— Теперь бакинские бригады займутся ещё одним месторождением, — сказал я и пошёл к лошадям.

[1] Лафетные стволы — мощное пожарное устройство для подачи сплошной или распыленной струи воды либо пены под большим давлением в очаг возгорания.

Глава 3

В Самару я заехал на день, пока полки на судах шли вниз по реке и обходились без меня.

Причина была простая. Это княжество досталось мне последним и с тех пор существовало для меня только в докладах, а по ним не понять, как здесь идут дела. К тому же ландграф управлял Самарой всего месяц, и проверить его работу следовало до

Дворец в верхнем городе остался за Аничковым, и князь с семьёй жил в нём по-прежнему. Савельеву отвели восточное крыло, и он занял его целиком, не претендуя ни на парадные залы, ни на выезд. Расчёта в этом было больше, чем скромности: под одной крышей с хозяином легче следить за его делами, а из окон второго этажа видны причалы, элеватор и половина реки.

Докладывал ландграф стоя, хотя я дважды предлагал ему сесть. Щуплый, с внимательными глазами, в приличном и безупречно вычищенном костюме, он держал в руке узкую тетрадь и лишь изредка в неё заглядывал.

— Порт разгружает шестые сутки подряд, Ваше Высочество. Нижнюю пристань закончим к началу сентября, крыши складов под элеватором уже перекрыты. Биржа откроется, как только вернутся страховщики, а те придут не раньше, чем город проживёт два месяца без пожаров и набегов.

— Люди?

— Четыреста двенадцать человек наняты на восстановление порта и получили задаток в размере недельного жалованья. Без него они ушли бы работать на баржи или уехали в Сызрань.

Поначалу было иначе. Вместе с городом мне достались сожжённый порт, закрытая биржа и полторы тысячи солдат, которым Аничков перестал платить ещё в мае, и ни одна из этих бед не решалась указом. Теперь работы по каждой были расписаны по неделям, а денег на них отведено ровно столько, сколько требовалось. О других делах ландграф доложил так же коротко, с числами и без единого прилагательного. Он не пожаловался ни разу.

— И последнее, — ландграф закрыл тетрадь. — Ко мне четвёртый день ходит человек. Хочет попасть на приём не по торговому делу, а по земельному, и непременно к вам. Я его проверил.

— Каким образом?

— Навёл справки. Некто Грабовский, служит управляющим при местном боярине двенадцатый год. Хозяин у него настоящий, имение тоже, и в залоге оно не состоит, так что дела идут неплохо.

Я велел звать. Три года назад Савельев был разорившимся торговцем, которого я поставил заведовать представительством в Сергиевом Посаде, а с тех пор он открыл ещё десяток контор от Нижнего до Тулы. Проверка просителя была делом неочевидным, но Савельев провёл её, не спрашивая разрешения. Титул ландграфа я подписал в июле, а правильность этого выбора подтвердилась вот здесь, между докладом о сваях и страховщиках.

Посетителю было слегка за сорок. Плотный, коротко стриженный, он был одет в тёмный костюм без единой дорожной пылинки. Лицо у него было загорелое и усталое, как у человека, который много бывает на воздухе и мало спит. Поклонился он глубоко, и остановился там, где положено, не пытаясь ни приблизиться, ни спрятаться у двери.

— Грабовский Осип Ефремович, Ваше Высочество. Управляющий имением боярина Никанора Ильича Слепцова. Благодарю, что нашли для меня минутку.

— Внимательно слушаю вас и давайте без прелюдий.

— Безусловно, Ваше Высочество. В имении, которым я управляю, есть земля, которая не родит уже при третьем поколении хозяев, — начал управляющий. — Это неудобье[1] у деревни Чубовка, километрах в сорока к северо-востоку отсюда. Семьдесят гектаров, и пахать там нельзя. Трава идёт пятнами, скот туда не гоняют, а из-под откоса круглый год сочится густая чёрная смола.

— Что с ней делают? — начиная понимать суть визита, спросил я.

— Мажут оси, кроют крыши, лечат скотину от чесотки, — Грабовский чуть повёл плечом. — Так живут сто лет. Мужики считают, что земля испорчена, и для них это чистая правда: с той излучины они не берут ни зёрнышка.

Докладывал управляющий ровно, ничего мне не навязывая, и потому его словам верилось больше, чем словам говорливого продавца. Цену создаёт не сама вещь, а знание, что с ней делать, и в Чубовке его неоткуда было взять. Всё это время смолу использовали, как умели.

— Вы сообщали об этом князю Аничкову?

— Да, Ваше Высочество. Два года назад, от имени хозяина, как и положено.

— И он, стало быть отказал?

— Отказал.

Управляющий помолчал.

— Я тогда обиделся, а после посчитал и осознал ситуацию. Бурить надо на свои средства, а свободных денег у князя не было — княжество наше никогда не являлось таким уж богатым. Вторая причина тоже очевидна. Ему пришлось бы поверить в дело, которым здесь ещё никто не занимался, а затем убедить в этом бояр или купцов, чтобы получить ссуду, а это тоже непросто. А ещё Его Светлость… — Грабовский оборвал себя, не закончив мысль.

Мне показалось, что он собирался сказать, дескать, Аничков — человек чересчур осторожный и даже местами мнительный.

— Почему вы пришли сейчас?

— Из-за вашей встречи с журналистами, Ваше Высочество. В конце июля мне довелось увидеть запись. Вы говорили, что занимаетесь разведкой месторождений на своих землях, и прибавили: если кто знает, где чёрное золото бьёт из земли особенно густо, пусть даст знать, и, разумеется, за вознаграждение.

Логично. Значит, не зря тогда вбросил эту идею в умы слушателей.

— Раз человек ищет нефть у себя, он купит её и у соседа, — закончил Грабовский. — Дальше мне только оставалось действовать.

— Хозяин ваш знает, что вы здесь?

— Нет.

Грабовский ответил сразу, не отводя глаз, и теперь расклад стал виден целиком. Управляющий был служащим, а не поверенным: распоряжаться землёй и недрами он не имел никакого права и, значит, продать мне ничего не мог. Он и пришёл не продавать землю, а лишь информацию о ней. Когда рассказ такого рода дойдёт до хозяина, отвечать за самовольство придётся одному управляющему, потому что с Великим князем тайных дел через голову боярина вести не следует. Он это знал и всё-таки приехал.

Пользоваться его уязвимостью я не собирался. Человек, добровольно передавший сведения, стоит дороже человека, которого вынудили заговорить, и разница между ними обнаружится, когда мне принесут следующую новость, а не сейчас.

— Чего вы хотите, Осип Ефремович?

Он ждал этого вопроса, но всё-таки помедлил, словно проверяя себя в последний раз.

— Не денег для хозяина, их он проест и не заметит. И не денежной суммы прямо сейчас. Я бы хотел… долю в деле и место в нём. Долю малую, — поспешил он уточнить. — Совсем небольшую, Ваше Высочество. Я понимаю свою ситуацию, но также знаю цену тому, что принёс.

— Если месторождение окажется пригодным для разработки, получите три процента и место в управлении. Начнёте с административной работы, а дальше посмотрим: если хорошо себя покажете, кто

Мельчить я не стал, и двигала мной в первую очередь не человеколюбие. Слух о подобном разговоре расходится быстрее любого указа, и следующий человек с такой новостью должен приехать ко мне, а не унести её на сторону. Три процента стоят дешевле, чем потерянное месторождение.

— С боярином Слепцовым будем говорить мы, — добавил я. — Без вас. Вашего имени там не прозвучит, не волнуйтесь.

Грабовский поклонился ещё глубже и вышел.

Поисковую партию предстояло собрать здесь же, но свободного геоманта-нефтяника для неё не было. Таких специалистов у меня было мало, и все они работали в чужих княжествах на участках, разведка которых началась ещё зимой. Снимать оттуда одного из них ради непроверенной излучины я не стал, поэтому сначала Чубовку предстояло обследовать обычными способами: заложить шурфы, взять пробы и провести замеры. Такая работа занимает недели, и торопить её бессмысленно. Придётся привлечь обычного геоманта и я даже знаю кого. Он даст хотя бы базовое заключение, если даже до глубины не достанет…

Оставшись с Савельевым, я подошёл к его окну. Шедшие вниз баржи были наполовину пусты: топливо в этом году шло вверх по реке. Зачем Великому князю сырая нефть посреди Волги, если перерабатывать её негде, а единственный путь к покупателю проходит через астраханский порт?

Ответ был двуедин.

Первая половина касалась дороги. Астрахань перестанет быть чужим вентилем в этом же году: к войне готовится не один Вадбольский, а повод идти на него у меня уже есть. Кроме того, в Котове и Царицыне уже есть промыслы, которые начнут давать нефть раньше, чем на самарском неудобье возьмут первую пробу. Между сегодняшним разговором и первой цистерной с чубовской нефтью лежит год или даже два. К тому сроку дорога станет своей от начала до конца, и, вкладываясь сегодня, я не ставлю новый промысел в зависимость от чужого порта, а заранее готовлю его к работе. Сажаю дерево, чтобы через двадцать лет его плоды собирали мои дети…

Вторая половина ответа оставалась неудобной: перерабатывать нефть мне было негде. Заводов в Содружестве пара: в Перми и Новой Письмянке. Оба оснащены оборудованием, купленным в Баку с такой переплатой, размер которой владельцы до сих пор предпочитают не называть. Буровые установки Джеванширов продал мне охотно и почти без торга, а на просьбу продать перегонные установки ответил вежливым отказом, и это хотя бы было честнее всякого лживого объяснения. Новое месторождение хану выгодно: чем больше сырья идёт с севера, тем плотнее загружены его заводы и тем дешевле ему обходится перегонка каждой бочки. Новый конкурент хану совсем невыгоден, потому что такой сосед перестанет возить сырьё в Баку и платить за его обработку. Продавать соседу оборудование, которое лишит тебя заработка, не станет ни один торговец. Хан действовал разумно.

Выходило, что, находя нефть, я исправно делал то, чего от меня и ждали, а роль мне отвели одну: поставлять сырьё.

— Ваше Высочество?.. — окликнул меня Савельев.

— Экспедицию отправите на этой же неделе. Проследите, чтобы Грабовский не болтал языком с посторонними.

Нефть я найду, потому что я умею её искать, а людей на это хватит. Завод мне не продадут никогда, поэтому его придётся создать с нуля…

* * *

Голову он нашёл на своей подушке в двадцатых числах июня, и с того утра князь Аксентий Евдокимович Вадбольский не останавливался ни на день.

Спал он теперь при свете и никогда не ночевал дважды в одной спальне. Состав дворцовых караулов трижды меняли, каждый раз набирая проверенных и связанных клятвой людей, чьи семьи жили в городе и были на виду; гвардию усилили вдвое; каспийский флот перевели на военное довольствие, хотя воевать там было не с кем. Всё это стоило денег, а требовалось несравнимо больше, потому что Платонов подбирался к нему и времени оставалось мало. Каким путём, астраханский князь не понимал вовсе. Самара, тихо ушедшая под чужую руку, и Казань, где власть взял свой же генерал, лежали за сотни километров одна от другой, а события в них представлялись ему двумя чужими военными конфликтами, каких на Волге случается по три за год.

Волосы он по-прежнему укладывал каждое утро, а борода была подстрижена неровно, потому что камердинера, брившего его одиннадцать лет, уволили вместе со всей старой прислугой. Очень уж перепугался князь одним утром, увидев рядом с горлом опасную бритву.

Следующие три недели он собирал неоплаченные долги.

Десятилетиями князь Астрахани держался на том, что был нужен всем. Через его порт уходила вниз, в Баку, вся нефть, которую качали на севере и в окрестных землях, а навстречу ей поднималось готовое топливо, без которого в Содружестве не ходили ни суда, ни машины. Одолжений он за эти годы сделал столько, что счёт им вёл уже не он, а казначей: разрешение здесь, закрытые глаза там, не внесённый в ведомость караван, тихая услуга чужому наследнику. Теперь он объезжал должников поодиночке и говорил с ними о возврате долга.

Отвечали ему по-разному, и в этом была отдельная пытка.

Пензенский князь выложил вдвое больше ожидаемого, сразу и не торгуясь, и по тому, как легко он расстался с деньгами, стало ясно, что от Вадбольского откупаются. Боярин Хрущов, которому девять лет назад провели через астраханский порт четыре каравана с запрещённым грузом из Восточного каганата, отсчитал сумму, которой хватило бы на месячное содержание одного полка, и долго объяснял, почему не сможет дать больше. Двое тамбовских землевладельцев мялись неделю, кормили обедами, обещали подумать до осени и в конце концов прислали письма с извинениями. Рязанский купеческий дом отказал коротко и прямо, сославшись на то, что война Астрахани с кем бы то ни было их не касается. В Москве Вадбольского продержали в приёмной сорок минут, чего не случалось лет пятнадцать, а после, извиняясь за занятость хозяина, проводили до самой машины, так и не пустив на порог к Голицыну.

Денег в итоге набралось много. Людей не предложил никто, и просить их у должников было бессмысленно: у одних собственных отрядов не было вовсе, у других все они стояли по заставам и стерегли собственные ворота.

На совет коалиции княгини Одоевской он собрался, уже понимая, чем всё кончится, и всё-таки поехал.

Там дали щедро и без промедления. Капитолина Григорьевна вела счёт трезво: будущая война на юге обещала оттянуть Платонова от её собственных дел, а платить за чужую всегда дешевле,

Выслушав это спокойно, Вадбольский сделал один ясный вывод. Союзников у него нет. У него есть деньги, на которые придётся нанимать чужих солдат, а чем наёмник отличается от союзника, ему предстояло узнать на собственной шкуре.

Значит, требовался тот, кто способен быстро выставить настоящее войско.

Поблизости в Содружестве нашлась только одна такая сила. Кубанский казачий Кош мог за неделю поднять тысячи конных, а подчинялся не князьям, а своему кругу вместе с избранным атаманом. Свою независимость казаки давно превратили в источник дохода и нанимались к любому, кто платил, не считая нужным ни объясняться, ни стесняться. Была и вторая причина ехать именно туда, и князь считал её главной: нефть с Анастасиевско-Троицкого промысла Кош отправлял в Баку тем же путём, что и остальные добытчики, то есть через астраханский порт, а этот путь держал Вадбольский.

Новая Сечь стояла на низком правом берегу Кубани и была не столько городом, сколько крепостью с посадом при ней.

Снаружи её окружал земляной вал с двойным частоколом выше человеческого роста, а перед ним тянулся сухой ров. По углам возвышались крепкие дощатые вышки. Улиц внутри не было вовсе. Курени́[2] стояли гнёздами: по два-три десятка длинных приземистых домов вокруг общего двора, и в каждом таком гнезде было своё хозяйство: свой колодец, свои коновязи, свой навес под сёдла и упряжь. В центре находилась вытоптанная до глины площадь с помостом для выступлений на кругу. За ней стояли белёная церковь с медным куполом и двухэтажное здание правления.

Снаружи вала лежало всё, чем Кош кормился. К реке тянулись склады, канатные сараи, кузни и коптильни, у пристани стояли под разгрузкой три баржи, а дальше, вдоль воды до самого поворота, лежало выгонное поле, вытоптанное копытами до голой земли. Коней там было столько, что князь бросил считать на второй сотне и понял, что приехал по адресу.

Встретили его у ворот человек тридцать из войсковой верхушки: полковники и есаулы, все в чистой одежде и при оружии. Гостя они разглядывали без стеснения, будто привезённый на торг товар.

Сперва устроили торжественный обед на полсотни персон: подавали осетра, баранину и дыни; потом были здравицы, потом песни. Кошевой атаман Кондрат Лукьянович Чепига, пивший наравне с молодыми, на пятой чарке был так же трезв, как на первой. Рослый, грузный, под шестьдесят, с бритой головой и длинным седеющим чубом, он сидел, развалившись на лавке во главе стола. Обветренное лицо пересекали старые шрамы; самый глубокий проходил под левым глазом. На дорогого гостя атаман смотрел с простодушным удовольствием. Тяжёлая золотая серьга покачивалась в ухе, когда он смеялся, а смеялся атаман часто и громко, блестя таким же золотым зубом.

Первое впечатление рисовало образ крайне недалёкого человека, но на деле всё обстояло совсем не так. Чепига обладал буквально звериной хитростью и проницательностью, в чём Аксентий Евдокимович уже не раз убеждался.

Вадбольский не пил вовсе и считал часы.

К делу он перешёл, едва позволили приличия.

— Скажу коротко, Кондрат Лукьянович. Князь Платонов идёт на меня. Астрахань готов заплатить, чтобы Кош выставил конницу. Сколько это стоит, назовите сами, торговаться не стану.

Собеседник промолчал, потирая подбородок, и тогда Вадбольский сам сделал предложение. Сумму он назвал, не мелочась, потому что после такой ставки торговаться считал ниже своего достоинства.

Чепига не отказал, но и не подтвердил.

— Дело справедливое, князь, тут и спорить не о чем, — он огладил вислые усы. — Государя Угрюмского у нас не жалуют, потому что на Кубани вообще ценят тех, кто к нам не лезет. Сколько тебе сабель надо?

Вадбольский назвал число, задумавшись, не попросить ли вдвое больше.

Атаман помолчал, глядя в чарку.

— Столько собрать можно. Только вот какая беда, — прибавил атаман. — Как я тебе три тысячи конных со степи сниму, у меня низовой рубеж голый останется. А там нынче третий месяц шалят. Пока мои казаки в твоей дельте стоять будут, у меня паланки палить начнут.

— Осенью с Кавказа не ударят, и это я говорю не для красного словца. Две общины там с весны враждуют между собой за перевалы, и до чужих рубежей им дела нет. Третья кормится с того, что ведёт со мной дела, как и вы, и рубить сук под собой не станет.

Говорил он уверенно, потому что о делах на том берегу ему докладывали подробнее, чем атаману.

— Вон оно что, — Чепига покивал с наигранным уважением. — Ты, князь, за нас лучше нашего всё знаешь. Оно и понятно, дело твоё такое.

Он потянулся налить себе и гостю, и нетронутую первую чарку князя тут же заменили полной. Следом возник вопрос о конях.

— Лето сухое было, князь. Овёс у нас нынче не уродился, а некормленого коня за шестьсот километров гнать — коня губить, ты сам конник, ты понимаешь.

Атаман без запинки назвал, где есть овёс и почём его отдают, и стало ясно, что к разговору он готовился.

— Овёс беру на себя, — ответил князь. — Поставщики известны, деньги уйдут вперёд.

Потом обнаружилось, что казацкий круг может не понять, зачем лихим казакам идти воевать за чужие промыслы. Чтобы он согласился, предстояло заранее склонить на свою сторону сотников, а делали это здесь монетой: каждому отдельно и авансом.

— Сотникам заплачу, — скрипнув зубами, сказал князь и услышал в собственном голосе торопливость. — Деньги получат вперёд, до круга, чтобы накладок не возникло.

К этому времени князь насчитал в уме сумму, вдвое превышавшую первую, и терпение у него подходило к концу.

— Тогда посчитаем и мы, — он подался вперёд. — Кубанская нефть уходит в Баку через мой порт. Добрососедство — вещь обоюдная, и мне бы не хотелось, чтобы его испортили мелкие разногласия.

Чепига вовсе не услышал угрозы. Или только сделал вид.

— О! — обрадовался атаман и хлопнул широкой ладонью по столу так, что подскочили чарки. — Вот про порт ты хорошо вспомнил, князь, я сам к этому вёл да всё не решался. Пошлину-то нам седьмой год не пересматривали. Сидим, платим, а по какой такой справедливости, никто уже и не помнит. Ты в

И пошлина, которой князь только что хотел пригрозить, стала четвёртым условием.

Взятые по отдельности, все затруднения выглядели разумно, и Вадбольский не мог счесть их надуманными: Чепига говорил правду. Вместе они продолжали поднимать цену его участия. Спорить мешало ещё и то, что возражать приходилось человеку, который со всем соглашался.

Князь собрался и потребовал определённости.

— Довольно. Мне нужны сегодня три вещи: сколько свободных сабель, к какому дню соберётесь и когда выступите.

— Так я ж человек маленький, — развёл руками Чепига, и чарка в широкой ладони утонула целиком. — У нас круг решает. Соберу круг, доложу всё как есть, слово за тебя скажу крепкое. А как они решат, так и будет. Я им не указ, — простодушно завершил собеседник.

За вечер Чепига повторил эти слова трижды, и всякий раз они означали одно и то же. Атаман выражал интерес, хвалил замысел и соглашался, что деньги хорошие. За всё время он не дал ни одного обещания, на которое можно было бы сослаться завтра, даже вскользь. Круг понадобился ему только для того, чтобы не принимать решения, не прекращать переговоры и ничем себя не связывать.

Половину его игры князь понимал.

Он также понимал, что торг идёт не о цене и что Чепига ловко уклоняется от прямого отказа, но всё-таки продолжал сидеть за столом, потому что заменить казаков было некем. Оттого Аксентий Евдокимович давил, потом объяснял, потом уговаривал, а к третьему часу, сбившись окончательно, поймал себя на том, что говорит тоном просителя, хотя ехал требовать, кинув на стол тяжёлую мошну. Воротник рубашки сделался тесен, при том что за минувший месяц князь сильно похудел, и он расстегнул верхнюю пуговицу, чего никогда не делал при чужих.

— Я же не милостыню у тебя прошу, — вырвалось у него. — За эту работу я даю больше, чем она стоит.

Тогда он пустил в ход последний довод.

— Пойми одну вещь, Кондрат Лукьянович. Платонов на мне не остановится. За полгода он съел или подчинил половину Волги, и ни один из захватов не назвал завоеванием. Если раздавит Астрахань, станет твоим соседом, и говорить он с тобой будет иначе, чем я. Помогать надо сегодня, потому что завтра помогать будет некому.

— Твоя правда, — согласился атаман и покрутил ус. — Тем более круг собирать надо.

Ещё через четверть часа Чепига, размякший и добрый, спросил будто между делом, есть ли у великого князя Угрюмского какая-нибудь причина идти на Кубань. Вадбольский ответил, что пока такой причины нет, но найдётся непременно. Атаман заметил, что это и к лучшему, потому что Угрюм далеко, а на Кубани своих забот хватает. Князь принял этот вопрос за подступ к новой надбавке.

Ночевать его уложили в лучшем доме на перинах. Над ним висели образа и турецкий ковёр с дырой в углу, явно снятый не с прилавка. Заснуть он не смог. За стеной до рассвета пели, слаженно и безо всякого пьяного крика; в песне речь шла про поход и про то, что домой вернутся не все.

Уехал он утром, не получив ни отказа, ни согласия.

В дороге, глядя на плоскую выгоревшую степь, астраханский князь подводил итог. Денег у него теперь было больше, чем когда-либо прежде, а войска он так и не собрал. Никто в Содружестве не выступит на его стороне за деньги, и, стало быть, людей придётся искать за пределами Содружества.

О находке на подушке он не заикнулся ни разу за всю поездку. Заявить о ней вслух означало объяснить, за что великий князь Угрюмский велел отрубить голову суверенному казанскому государю, а доказательств у него не было никаких: свидетелей не осталось, бумаг не составлялось. Коалиции он рассказал об этом сразу, в ту же неделю, и теперь десяток человек знал наверняка, что Платонов казнил Мамлеева. Знание это было им бесполезно, потому что слово напуганного астраханского князя против слова Великого князя не весит ровным счётом ничего.

* * *

Из Самары я улетел вертолётом и к вечеру присоединился к своим под Царицыном, а наутро полки снялись и пошли вниз.

Река к концу лета обмелела, и караван тянулся медленно, держась фарватера. Торопить его смысла не было: до дельты оставалось не так уж далеко, и раньше срока нас там всё равно не ждали. Я уже второй день смотрел с палубы на берега и не мог отделаться от простой мысли. Весной едва ли не за каждым мысом на этой реке начиналась чужая земля.

Теперь чужой воды между Угрюмом и астраханской границей не осталось.

Понять это лучше всего можно было по мелочам. Караван шёл без досмотров. Ни на одной пристани у нас не спросили бумаг, ни разу не пришлось объясняться с чужим постом, ни один приказчик не поднялся на борт считать бочки. Год назад такая дорога обошлась бы в два месяца переписки и бесконечные пошлины, если не открытые военные конфликты. Никому не нужны головорезы у своей границы. Сегодня она стоила лишь топлива и времени.

Расходы я подсчитывал там же, разложив бумаги на снарядном ящике и придавив их биноклем, чтобы ветер не разметал листы.

Кампания обошлась казне в четыре с половиной месячных сбора, и большая часть ушла не на порох. Керосин для перелётов, наём судов в Ярославле и Костроме, содержание полков в чужих водах, задатки самарским рабочим, пенсии семьям погибших в Котове. При этом она вышла дешевле любой северной ровно потому, что войной не была: за всё лето я дал одно сражение, и то не своё.

Осталось два слабых звена.

В союзе Киндякова удерживает только ошейник. Он получил Казань моими руками и увидел под её стенами, чего стоит со мной спорить, но остался тем же человеком, который берёт чужое всякий раз, когда знает, что ему за это ничего не будет. Верен он ровно настолько, насколько ему выгодно или насколько он боится, и обе стороны понимают это трезво.

Гагарин хуже, потому что честнее. В союз он вошёл не по любви, а потому, что выбора ему не оставили, и сам это прекрасно понимает. За четыре дня он получил город, два месторождения и конец семилетней тяжбы, а свободой манёвра расплатился за них неделей раньше. Он меня уважает и не любит. Пока счёт у него сходится в мою пользу, он будет стоять рядом; если пересчитает иначе, отойдёт,

На леер сел Скальд, мокрый по грудь и от этого злой.

«Ну и что мы разглядываем?— сварливо осведомился ворон, встряхиваясь и обдавая меня брызгами. —Второй день на воду смотришь. Она не изменится, я проверял».

Она уже изменилась.

«Ах, извини, не заметил. Я был занят. Пока некоторые тут любуются пейзажем, я мотаюсь от головы этого вашего каравана до хвоста и обратно, а это совсем не прогулка над клумбой с фиалками».

Ворон переступил по лееру боком, подбираясь ближе.

«И что теперь?»

Теперь ты получишь орешки.

Скальд удовлетворённо каркнул и всё-таки не удержался.

«А потом?»

Впереди река уходила на юг, и её берега постепенно сливались с низкой выжженной степью.

А потом мы возьмём Астрахань. Дорога открыта.

[1] Неудобье — непригодная для посевов, лугов земля.

[2] Курень — (казачье) жилище, дом.

Глава 4

Экспедиция, возглавляемая Вельским, пришла под Чубовку искать нефть на земле, которую здесь сто лет считали испорченной.

Валентин был геомантом в четвёртом поколении и всю жизнь искал минералы. Отец его искал руду, и дед, и прадед тоже, и все они искали его для рода Яковлевых. Кончилось это скверно: за найденную богатую жилу Сумеречной стали Вельский попросил положенную ему долю, а получил обвинение в воровстве, побои и увольнение без рекомендаций. С волчьим билетом его после этого никуда не брали, пока дорога не свела его с Прохором. Дальше пошло иначе. Сначала зарекомендовал себе в шахте Сумеречной стали возле Угрюма, затем ему досталась должность начальника каменоломни, которую он потом передал собственному заместителю.

С зимы Вельский руководил всеми экспедициями, искавшими нефть на землях Великого князя, а ранг Магистра первой ступени обретённый за прошедшие 2 года на новой службе служил отличным напоминанием, что старание и упорство всегда приносят результат. Прохор однажды сказал ему прямо и без экивоков, что рассматривает его на должность будущего главы отрасли всей нефтедобыча княжества. Конечно, когда она появится, и Валентин ждал этого момента, затаив дыхание.

Сюда его послал лично Великий князь.

Впрочем, назначением Вельский был обязан не своим заслугам. Настоящих геомантов-нефтяников во всём Содружестве считаные десятки, и каждый из них, нанятый государем, с зимы исследовал свой участок земель в поисках залежей нефти. Снимать их ради самарской затеи с другого участка Великий князь не захотел. Свободен оказался один Вельский, и свободен он был именно потому, что нефтяником не являлся.

К обрыву по краю излучины он пошёл в первый же день, не дожидаясь, пока разобьют лагерь. Именно здесь по словам управляющего видели смолу.

Она действительно выступала из глинистого среза ленивыми чёрными нитями и стекала в бочку, подставленную мужиками ещё в прошлом веке. Вельский обошёл весь откос, потрогал спёкшуюся корку, посидел на корточках и хмуро процедил Мартыну, участнику партии, то, ради чего сюда, по-хорошему, и стоило приехать:

— Под нами пусто.

Собеседник поглядел на бочку, потом на геоманта и брови его взлетели к кромке волоса.

— Постойте, но как же… А это тогда что⁈ — он даже замахал руками, словно Валентин мог не увидеть густую тёмную жижу.

Вельский объяснил.

Смола могла выйти на поверхность только через трещину в плотном слое камня, который запирал нефть под землёй. Трещина появилась давно, и всё это время нефть понемногу уходила через неё. Поэтому искать залежь прямо под выходом бессмысленно: там остались только следы. Но раз смола продолжает сочиться, где-то должен быть её источник. Значит, основная залежь сохранилась, просто лежит глубже и в стороне, а нефть добирается до поверхности по трещине. Лужа на полу не всегда оказывается прямо под тем местом, где протекает труба.

— Выходит, мы не то ищем, — отозвался Мартын, почёсывая в затылке.

— Выходит, мы не там стоим, — припечатал Валентин.

Задача изменилась прямо там, у откоса. Партия пришла подтверждать находку, а теперь ей предстояла работа вдесятеро тяжелее: расходиться от деревни кругами, двигаться от выхода против течения и постепенно заглублять луч.

Оставалась одна серьёзная проблема: Вельский не умел того, что от него теперь требовалось.

Рудознатец работал полем, раскидывая восприятие сферой, чтобы чувствовать сквозь толщу камня сразу всё, что лежит под ногами. Так находят жилу, выход породы, старую выработку. Нефть иное дело. Она требует обратного: то же самое чутьё надо собрать в узкий луч и направить его вниз на километр, а то и три, сквозь все преграды. Всю зиму он проработал с переманенными нефтяниками бок о бок, перенимая их приёмы, добивался объяснений, тренировал дар до головной боли, но на настоящей разведке по-прежнему работал по-старому: подходящей задачи для нового навыка не находилось.

Такая задача выпала ему теперь, и первые два дня вышли позорными.

Луч расплывался на первых же трёхстах метрах и уходил в привычное широкое поле. Взяв точку, Вельский стоял над ней, считал, продавливал и на четырёхстах метрах терял всё разом, а отдача била в затылок так, что темнело в глазах. За первый день он проверил девять точек и ни на одной не дошёл до нужной глубины. На второй день, остановившись после шестой точки, он сел на землю и просидел час, пока Мартын молча совал ему флягу.

Получилось на третий день к вечеру.

Собрав чутьё в одну точку, геомант уже на первой сотне метров понял, что на этот раз оно держится. Луч пошёл вниз, не расплываясь, миновал восемьсот метров, тысячу, полторы, и перед Вельским открылось то, чего в его жизни ещё не было. Ниже всякого камня, который он когда-либо трогал, лежали три новых слоя: плотный, за ним пористый, затем насыщенный водой. Потомственный рудознатец, искавший камень с шестнадцати лет, стоял посреди выгоревшей степи, читал землю на глубине двух километров у себя под сапогами, и его трясло от восторга, как мальчишку.

Дальше потянулись тяжёлые будни.

Партия расходилась от Чубовки кругами, брала по восемь-десять точек в день, и Вельский стоял над каждой. Три направления оказались пустыми: под ними лежала вода, и ничего, кроме неё. К западу отыскалось единственное за всю неделю, что стоило внимания: на двухстах метрах, в гипсовой толще, сидело богатое гнездо самородной серы. Вельский отметил точку на карте и постоял над ней дольше, чем следовало. Из такого камня выходят и порох, и кислота, в Содружестве он ценится, только искали здесь не его.

Бездушные попались за эти дни дважды: сперва пара

Спали участники экспедиции по пять часов, ели у костра стоя, и к концу второго дня поисков вокруг деревни Мартын перестал спрашивать, докладывать ли в город, потому что докладывать было нечего.

Легче становился только сам луч.

С каждым утром Вельский собирал его всё быстрее и продавливал всё глубже. Отдача уже не била тупо в затылок, а ложилась тяжестью, с которой можно жить. К шестому дню он доставал до глубины в две с половиной тысячи метров и удерживал луч столько, сколько нужно, а на седьмой заметил за собой перемену: работал он уже не как рудознатец, приспособивший старый навык, а как нефтяник, для которого новый способ стал привычным.

Пласт нашли на восьмой день, в одиннадцати километрах к юго-востоку от деревни.

Нефть лежала и в девонских, и в каменноугольных горизонтах, именно там, где ей и полагалось быть. Само месторождение было настолько обширным, что охватить его целиком оказалось невозможно, и Валентин взялся за карту: в голове границы уже не держались. Над залежами тянулась невозделанная степь с ковылём, полынью и солончаками, без пашни и выпаса. Главным было другое: земля принадлежала самарскому княжеству, а не имению боярина Слепцова.

Месторождение было решено назвать по двум ближайшим деревням: Белозерско-Чубовское.

Обе деревни находились на одинаковом расстоянии от залежи и теперь навсегда попали в бумаги, которых ни один их житель не прочтёт, но всё же сможет гордиться. Наверное.

Мартын усмехнулся первым.

— А управляющему-то, выходит, шиш с маслом.

Формально он был прав. Управляющий привёл их к откосу, оказавшемуся пустышкой, а нефть отыскалась под чужой землёй, и по всем правилам неудачнику теперь не причиталось ни копейки.

Про договорённость Вельскому рассказали ещё перед отъездом, иначе он бы и не подумал считать чужое. Зная государя, он не сомневался, что свои три процента управляющий получит полностью, ведь без него эту нефть могли и не найти. Уговор есть уговор… Вельскому в своё время достался хозяин, который стал бы менять договор задним числом, и разницу он выучил на всю жизнь.

— Вот и посмотрим, — Вельский потянулся за картой. — Записывай точки, Мартын. Не зевай.

Докладывал он через магофон, но без торжества в голосе, как о чём-то само собой разумеющемся.

Месторождение есть, оно большое, границы обойдены, места для первых скважин намечены. Однако само месторождение было лишь половиной дела: вокруг него ещё предстояло построить целый промысел, причём на пустом месте. Понадобятся дорога, жилой посёлок на полтысячи человек, вода, склады, ёмкости под сырую нефть, охрана от Бздыхов, кузня и лазарет.

Считал он всё это уже не как разведчик, сдающий находку и уходящий на новый участок, а как будущий хозяин, которому здесь и строить, и потом за всё отвечать.

Буровые установки тронутся не раньше, чем на месте подготовят площадки и наладят снабжение бригад, так что первой нефти следовало ждать не этой осенью и вероятно не этой зимой.

Главного это, впрочем, не отменяло. С этого дня у Угрюма была полностью своя нефть на Волге, не купленная, не выторгованная у соседа и не поделённая пополам с союзником.

Оставалось последнее, и Вельский доложил и об этом, потому что умалчивать о неудобном не привык. До Волги отсюда чуть больше тридцати километров, вывезти нефть к реке труда не составит, но самый выгодный путь оттуда ведёт вниз по течению, к астраханскому порту и бакинским заводам. Поэтому вся нефть нового промысла попадёт в тот же торговый поток, что и остальное сырьё Содружества.

В магофоне помолчали.

— Картографируй тщательно, — спокойно ответил Прохор. — Куда девать нефть, я решу сам.

* * *

Караван встал у портовой станицы на левом берегу семнадцатого августа, и на дощатом причале меня уже ждали. Хвалынск, Вольск, Камышин и Ахтубинск мы прошли без единой бумаги и без единого разговора, потому что хоть соглашений с этими княжествами у меня и не имелось, они и не требовались. Помешать мне они не смогли бы при всём желании, в отличие от Саратова с Царицыном.

Человек стоял в стороне от местных работяг, под навесом для мешков, и грузчики обходили его по дуге.

— Гармаш Никандр Антипович, войсковой писарь Кубанского Коша, — представился он и снял кубанку[1], не отводя при этом взгляда. — Прошу простить, что отнимаю у вас время, Ваше Высочество.

Это был худой, жилистый человек лет пятидесяти, в тёмном чекмене[2] без единого украшения. На нём не было ни серьги, ни браслетов, ни оружия напоказ. Лишних слов он тоже на ветер не бросал.

Должность звучала скромно, и обмануться ею мог только человек, никогда не имевший дела с казаками. Войсковой писарь ведал канцелярией Коша, хранил войсковую печать и архивы, вёл все дипломатические отношения с чужими, имея право говорить за атамана. В европейском княжестве такого человека называли бы канцлером и сажали по правую руку от правителя.

— Слушаю вас.

— Кондрат Лукьянович, кошевой атаман, приглашает Великого князя к нам в гости.

— По какому делу?

— О деле атаман скажет сам, — ответил он без тени смущения, — но ради простой любезности войскового писаря не посылают. Мне лишь велено передать, что разговор важен и касается вас обоих.

Я смотрел на реку за его плечом и размышлял.

Кубанский Кош на юге не был ватагой оборванцев, промышляющей дубиной и топором на чужих дорогах. У казаков было своё тренированное войско, свои нефтяные промыслы и полная независимость от чьей бы то ни было власти. Такой сосед на пороге чужой войны может сыграть важную роль. Значит, звали меня не из любезности, а чтобы что-то предложить или наоборот попросить об услуге. Выходило, что ехать надо, и удержать меня могла только спесь. Великому князю не пристало срываться по зову казачьего атамана, вот этой невместностью Чепига и рисковал, но рисковал он с расчётом: откажись я, и отказ сошёл бы за ответ.

— Долго вы меня здесь караулили?

— Четвёртый день.

Вот это было интереснее самого приглашения. Мои суда прошли границу Царицын несколько дней назад, а до Кубани отсюда далеко, и весть по обычным каналам не могла обогнать караван. Однако смогла.

Взлетели с палубы, и через полтора часа под нами была Кубань

Вертолёт я вёз с собой на отдельной барже вместе с запасом топлива и двумя механиками

Гармаша я взял с собой, и всю дорогу он просидел, выпрямившись, глядя перед собой и не задав ни одного вопроса. Заняв место у круглого окна, которое пилот по какой-то причине звал блистером, я думал о своём. Скальд тоже молчал, что для него было неслыханным делом. Впрочем чудо это не продлилось долго.

«Трясёт», — наконец сообщил он.

Тебя никто не звал.

«А меня звать не надо».

Как налоговую и чуму…

Следующие несколько километров ворон молчал.

«А там кормят?»

Там казаки.

«Значит, кормят», — с удовлетворением отозвался он.

За полчаса до посадки степь сменилась зеленью, потом под крылом легла вода, и Новая Сечь открылась вся сразу, от вала до пристаней.

Чепига встретил меня у ворот и сперва о деле не сказал ни слова.

Взяв меня под локоть, он повёл показывать хозяйство, и часа полтора я слушал человека, умеющего говорить долго и не сказать при этом ничего конкретного. Мне показали войсковой арсенал, где вдоль стен стояли промасленные карабины, а в углу под рогожей лежали пулемёты, то есть то, чего в казачьем арсенале иметься не должно было. Показали мастерские и трактир. Показали затон, где на воде покачивались лодки с задранными носами, и бондарню, в которой сколачивали бочки не под рыбу, а под нефть. У бондарни атаман задержался дольше всего.

— И много у вас нефти?

— А ты покупаешь или пошлину считать будешь?

— Пока спрашиваю.

— Тогда пока мало, — Чепига забрал ус в кулак.

От ответа он ушёл вполне открыто. Я не стал настаивать. Бондарню он показал не случайно, но к делу намеревался перейти на своих условиях.

С обхода мы вышли к площади, где рубились молодые казаки.

Дрались они всерьёз. Шашки были боевые, не затупленные, как в армейской фехтовальной традиции, и не деревянные, и оба бойца уже успели задеть друг друга: у одного темнела рубаха под мышкой, у второго кровь шла от брови по скуле и капала на воротник. Никто их не разнимал. Плотно сомкнувшийся круг свистел и подсказывал, и по этим выкрикам было слышно, что смотрят здесь не на раны, а на технику.

— Хорошо рубятся хлопцы, — Чепига следил за кругом с явным удовольствием. — А ты сам-то, князь, фехтуешь?

— Доводилось брать меч в руки, — отозвался я ровным тоном.

— Рукоятью к себе, надеюсь?

Он посмотрел на меня искоса, и взгляд этот к добродушной болтовне во время обхода отношения не имел.

— Так, может, выйдешь? Молодёжь поучим, как правильно рубиться. А то они у меня шашками машут, как дровосеки.

Круг замолчал раньше, чем я успел ответить.

— Выйду.

Я протянул руку, собрал сталь из чистой энергии, из самой идеи металла, своим Талантом и тут же дал ей форму: клинок длиной в семьдесят пять сантиметров, слабый изгиб, простой эфес без гарды, вес по руке. На солнце он блеснул, как всякая другая шашка, и охнули казаки именно поэтому. Светящийся морок заклинаний здесь видели, и не раз. Настоящую сталь из пустого воздуха — нет.

Двое в задних рядах немедленно заспорили, можно ли такую шашку унести с собой, если хозяин её обронит.

Чепига обошёл меня и кивнул на пояс, где висел Фимбулвинтер.

— А чего не им?

— Тогда боя не получится, Кондрат Лукьянович. Ты потеряешь хорошую шашку.

Я выдержал паузу ровно такой длины, какая требовалась.

— И жизнь.

— Вот за это городских и люблю, — сказал Чепига. — Вежливые.

Он оскалился, блеснув золотым зубом, и на том мы разошлись по краям круга.

Первых трёх обменов хватило, чтобы понять, с кем я имею дело.

Атаман был стар и грузен, и на этом его недостатки исчерпывались. Под слоем жира были мышцы, а в руке до сих пор хватало силы, чтобы разрубить человека одним ударом. Многолетний опыт, глазомер и отточенная техника компенсировали то, что отнял возраст. Не гоняясь за мной по кругу и не тратя сил, он стоял, разворачивался на пятке и встречал меня там, где я собирался оказаться, а не там, где находился.

Дрались мы всерьёз, но убить друг друга не стремились. Договариваться об этом не пришлось: человек, нуждающийся в объяснении таких вещей словами, до седых усов не доживает.

В самом бою магии я не применял вовсе, если не считать созданного клинка.

И вот что я мог сказать об этом бое честно, без скидок. Я был моложе его на три десятка лет, быстрее, выносливее, и в резерве у меня было столько силы, что хватило бы рубиться ещё четверть часа. Однако не будь у меня за плечами боевого опыта двух жизней, этот бой я мог бы и проиграть, причём не отделавшись досадным порезом. Фехтовал старый атаман на голову выше Ярославы и всех, кто мне встречался за последние года.

Кончилось всё на шестой минуте.

Он уже трижды ловил меня в один и тот же момент. После косого удара я возвращал клинок к плечу, и на короткий миг бок оставался открыт. Чепига использовал это окно раньше, чем я успевал закрыться, оставляя мелкие порезы. В четвёртый раз я начал то же движение, но оборвал возврат на четверть раньше. Чепига увидел знакомый просвет и шагнул следом, вложив в удар вес всего тела. Принимать его шашку на клинок я не стал: сошёл с линии и повернул корпус, пропуская удар мимо себя. Чепига вытянулся за клинком и открыл шею. Моя шашка прошла вдоль его руки и остановилась над ключицей раньше, чем он успел вернуть свою. Силой я его не одолел, а просто расставил ловушку и позволил ему попасться.

Круг взорвался.

— Ах ты ж холера! — заревел атаман, отшвырнул шашку в песок и захохотал во всю глотку, спугнув голубей с ближней крыши. — Видали? Видали, что он сотворил, орлы? А князь-то рубака знатный, не просто бумагомарака! Мне бы пару сотен таких, я бы нам Стамбул взял!

Бастион Стамбул, надо полагать, и не подозревал, что для его захвата кошевому атаману Чепиге не хватало всего пары сотен отменных рубак.

Ревели вместе с ним и казаки. Этой похвалой Чепига сделал за меня половину работы: при всех и во весь голос он дал людям понять,

Пересказ пошёл гулять по куреням немедленно, и в нём я стал вдвое выше, а число обменов сократилось до трёх. Ещё через день я буду драться с ним голыми руками, и найдутся свидетели.

К его дому мы шли неспешно, и только тогда я вернулся мыслями к увиденному.

Схватку он подстроил, разумеется. Готовить её начал не позднее чем у арсенала, а возможно, ещё раньше. Сработало всё безукоризненно: молодые рубились на площади ровно в тот час, когда мы туда пришли. Догадался я ещё в кругу, после первого его вопроса, но восстановить весь замысел смог только сейчас.

Обиды не было. Проверка была толковая, и лучшей никто не придумал: на дистанции клинка сразу понимаешь, как человек дерётся и врёт ли он о себе.

В курене нас ждал стол, заставленный деревянными плошками с салом, квашеной капустой, солёными груздями и домашними сосисками, рядом лежали ржаной хлеб и пучки зелёного лука. Приборов не подали вовсе, даже ложки, чтобы накладывать капусту.

Ощущая, как на меня искоса выжидающе поглядывает атаман, я закатал рукава, отломил хлеба и стал есть, между делом расспрашивая его про коней на выгоне и про виды на осеннюю воду.

Вторую проверку я разгадал так же быстро, как первую, и не счёл нужным подавать вида. Вопрос был прост: не слишком ли горд Великий князь, Архимагистр, глава Бастиона, победитель Абсолюта и прочая, и прочая, чтобы рвать хлеб руками за одним столом с атаманом. Отвечать на это словами было бы глупо, а объяснять, что я ел из общего котла тогда, когда предков Чепиги ещё не называли казаками, глупо вдвойне.

Сало, к слову, оказалось отменным. Нужно будет попросить в дорогу.

— Ну, — атаман дождался, пока я потянусь за третьим куском, — теперь и о деле можно.

За столом он разом отбросил все экивоки и заговорил начистоту.

— Был у меня некоторое время назад астраханский князёк. Звал казаков на войну против тебя, Прохор Игнатьевич. Денег обещал много, и даже не думал торговаться.

— И что ты ответил?

— Ничего я ему не ответил. Ни да, ни нет.

Чепига потянулся, взял луковицу и разломил её пальцами, закинув половинку в рот. Под сочный хруст он продолжил:

— Кош на эту войну идти не хочет. Кош готов посидеть дома. Вот я и хочу понять, Великий князь, насколько это для тебя важно. Насколько ты будешьблагодарен…

До этой минуты я не знал, ради чего меня звали. Догадки у меня имелись, и первая из них оказалась верной, только проверить её было нечем.

— Называй.

— Первое. Пошлина на нашу нефть в астраханском порту. Её который год не пересматривали, а мы платим и молчим. Я и астраханскому государю про то же говорил, ты не думай, что я тебе одному пою.

— Второе?

— Сумеречная сталь. Не задаром прошу, за деньги, лишь бы шла. У нас на рубежах твари всегда шалят, а обычное железо их берёт плохо.

Он помолчал, наматывая ус на палец. К третьему пункту перешёл не сразу, и одна эта пауза показала, что первые два были лишь разминкой.

— Третья просьба у меня про людей. Помоги мне поднять Анастасиевско-Троицкий не деньгами и не техникой: выучи наших нефтяников. Бери казачьих хлопцев в свою школу и дай мне через пять лет своих буровых мастеров, своих промысловых инженеров и своего геолога, чтобы я не кланялся чужакам из-за каждой скважины.

— А сегодня ты их где берёшь?

— Нигде я их не беру, нанимаю, — буркнул он.

— Промысел у меня свой, с железом хлопцы работают с малолетства, руки у них на месте. Только пласт руками не прочтёшь и скважину на глазок не заложишь, этому учат за партой всего в двух местах, в Баку и в Перми. И там и там дерут так, что дешевле нанять готового, чем выучить своего. Готовые к нам тоже не все едут, а если едут, то такие, каких у себя держать не стали. То пьют, то руки распускают, один вообще в женскую баню полез… Пришлось повесить, — с сожалением закончил он.

Я поставил плошку и посмотрел на него по-новому.

Прославленной инженерской школы у меня не было вовсе. Промысловое техническое училище, открытое в декабре в Угрюме для подготовки буровых мастеров, замерщиков и горных инженеров, до сих пор оставалась одной статьёй расходов: деньги уже уходили на здания и оклады выписанных из-за границы преподавателей, но она ещё не выпустила ни одного специалиста. Знать об этом со стороны можно было только одним способом: давно и внимательно следить за Угрюмом. Чепига следил и теперь делал ставку на моё начинание, а не на две уже работающие школы.

За пределы добычи он при этом не заглядывал. Заводы стоят в Баку, чужих на них не пускают, и соваться туда атаман, видимо, считал заведомо бессмысленным, а потому о перегонке не сказал ни слова. Разубеждать его я не стал.

Иными словами Кондрат Лукьянович платил за место в школе, которой ещё не существовало. Делал он это сознательно, потому что позже такое место будет стоить дороже, а может, и не достанется вовсе.

Внешне Чепига не изменился, но простака я в нём больше не видел. За прибаутками и показной простотой всё это время скрывался точный расчёт.

Передо мной сидел правитель, просчитавший будущее своей земли на два поколения вперёд. Нефть у Коша своя, а всё вокруг неё чужое: чужой человек указывает, где бурить, чужой мастер ведёт скважину, за науку платят чужим, и вывоз идёт через чужой порт. Каждое из этих звеньев берёт свою долю, и, пока их не заменишь своими людьми, земля так и останется сырьевым придатком чужой промышленности. Ту же механику мне полгода назад излагал Джеванширов, только сверху вниз и с отеческой улыбкой хозяина, которому чужая зависимость выгодна. Атаман дошёл до неё сам, снизу, и пытался вылезти из ямы, вместо того чтобы обжиться в ней, покрасив стены.

— По второму и третьему согласен, — сказал я. — Сталь пойдёт по той же цене, по какой её получают мои вассалы. Места в школе будут, и твоих я возьму в первый же набор по честной цене. По первому пункту согласен с одной оговоркой и скажу её прямо, чтобы ты потом не считал себя обманутым. Астраханскими пошлинами я смогу распоряжаться тогда, когда Астрахань будет моей, и ни днём раньше.

— Вот это по-честному, — одобрил Чепига.

Теперь оставалось понять, что для меня выгоднее: уступить Чепиге или получить Кош на стороне Вадбольского.

Даже если бы Кубань выставила против меня всё, что у неё есть, я бы справился. Но война заняла бы чуть больше времени и обошлась мне дороже, чем если бы я уступил Чепиге. Местную нефть возят в Баку через астраханский порт, который я намерен отобрать у Вадбольского. Уничтожив Кош, я сам лишу свой будущий порт кубанской нефти и уменьшу его оборот.

Резня вольных казаков дала бы моим противникам в Брянске и дальше на западе именно новый повод нарисовать из меня демона. После Юсупова меня и без того считают человеком, который убивает всякого, с кем не смог договориться, а новая расправа дала бы им ещё один довод. Важнее было другое: репутация человека, с которым можно договориться, стоила дороже любой уступки. Если хоть раз ответить войной тому, кто приехал с предложением, следующий повезёт своё предложение моим врагам. Уступка Кошу была платой за то, чтобы ко мне продолжали ездить потенциальные союзники и нейтралы.

Далее, низовой рубеж Кош обороняет своими людьми и за свой счёт. Если их не станет, мне придётся закрывать этот рубеж своими полками, которых и без того не хватает на всё. Была ещё одна потеря, которую за этим столом учитывал только я. Бездушных на свете меньше не становится, а людей, способных встать против них с оружием, всегда будет меньше, чем нужно. Каждый казак, которого я положу в степи ради собственного удобства, не встанет на стену, когда придёт время встретиться с Тем-кто-за-Гранью. Эту арифметику я понимал твёрдо.

Вот и выходило, что я мог перемолоть Кош, а потому мог позволить себе договориться.

Он налил себе, выпил и поставил чарку донцем вверх.

— А теперь слушай, князь, чего я тебе ещё скажу. Могу ведь не только дома сидеть. Могу вывести под твою руку три тысячи казаков, и не какой-нибудь сброд, а таких бойцов, каких ты сегодня на площади видел.

— Ты вроде говорил, что Кош на эту войну идти не хочет? — я вопросительно вскинул бровь.

— А я его настойчиво попрошу, — ничуть не растерялся собеседник.

— И что же Кош хочет за такое содействие?

— Долю, — сказал он это буднично, тем же голосом, каким торговался бы за тару. — Навечно закрепи за нами часть портовых доходов в Астрахани и отдай землю в дельте.

Просьба была потрясающе наглой и хорошо просчитанной.

— Благодарю, Кондрат Лукьянович. Не нужно.

— Мало ли, — начал он. — Сабель у астраханского князя тоже будет немало, он же не просто так повсюду ездит…

— Угрюм справится своими силами.

Голос у меня не изменился, потому что любой нажим здесь только испортил бы дело.

— Мне неважно, сколько у противника сабель. Просто придётся выкопать больше могил.

В курене стало тихо.

Формально это был вежливый отказ, а подтекст мы прочли одинаково. Если Кош примет мои условия, а потом всё же встанет за Вадбольского, то его не спасут никакие сабли. Пояснять это было незачем, и паузы хватило с избытком.

Чепига крякнул, поскрёб бритую голову и засмеялся. В этом смехе впервые за вечер не было ни капли игры.

— Ну не хочешь и не хочешь, — сказал он, отсмеявшись. — Мне же дешевле. На одном овсе для этакой оравы разориться можно.

Писарь возник в дверях сразу; судя по всему, с самого начала разговора он ждал за дверью.

Он положил на стол лист, на котором ровным мелким почерком уже были выписаны три пункта, а оговорка про Астрахань повторяла мои слова дословно. Я расписался. Гармаш достал войсковую печать, посмотрел на атамана, дождался кивка и приложил её сам.

Круг, без которого атаман будто бы не мог ничего решить, созвать забыли.

Улетал я в тот же вечер, потому что ночевать в Сечи мне было некогда. Провожали шумно, с песней и пальбой в небо, и Чепига на прощание сгрёб меня в объятия, способные переломать рёбра человеку послабее.

Итог я подвёл уже в воздухе, над погасшей степью.

Заплатил я за всё это ноль.

Снижение пошлины обойдётся мне потерей дохода только после победы; без Астрахани распоряжаться ею я всё равно не смогу. Сталь пойдёт за деньги. Расходы на школу уже заложены в бюджет будущего года независимо от казаков. Сегодня я не расстался ни с рублём, ни с одним человеком.

Взамен моя победа стала выгодна самому Кошу. Проиграю я, и казаки не получат ни пересмотренной пошлины, ни поставок, ни мест в школе, а хлопцы, которых атаман уже видел будущими буровыми мастерами, останутся неумахами. Я не купил обещание нейтралитета, а связал все будущие выгоды Коша со своей победой.

Войну с Астраханью я ещё не начинал, а Вадбольский уже не получит три тысячи конных бойцов.

Душа радуется, когда врагу плохо…

[1] Кубанка — низкая, укороченная папаха цилиндрической формы.

[2] Чекмень — верхняя мужская одежда в переходной форме между халатом и кафтаном.

Глава 5

Дождь над Версалем шёл третий день, и парк под окнами кабинета почернел от воды.

Герцог Хильдеберт VIII Меровинг ждал соединения, стоя у окна. В голове его крутились две даты, и обе означали поражение: дважды главы Бастионов сходились, чтобы поднять Арбитров против великого князя Угрюмского, и дважды он выходил сухим из воды.

Законный ход был испробован и оба раза кончился ничем, поэтому настало время пойти иным путём.

Куда хуже было другое, хотя герцог признавался в этом лишь самому себе: он не знал, чего стоит Платонов. Последний раз Угрюм сходился с равным себе в войне против Ярославля и Костромы, а всё случившееся позднее в Париже считали усобицами, в которых против великого князя не выходил никто крупнее мелкого воронежского князька с дружиной. Ни одна армия не заставила его выложить на стол всё, что у него есть. Был, конечно, Абсолют, но глупо равнять Бездушного с человеком. Значит, настоящей мерки не существовало, а идти против человека с неизвестными возможностями Хильдеберт считал занятием для безрассудных игроков, к которым он себя не причислял.

У ювелиров на такой случай есть простое правило: прежде чем пускать металл в работу, с него снимают пробу. Пробу следовало снять и здесь, причём чужими руками, потому что за открытое вмешательство

Подходящий человек объявился сам и на редкость вовремя.

Услышав от секретаря, что Берлин на линии, Меровинг вернулся к столу. Магофон зашуршал.

— Я вас слышу, — отозвался Альбрехт тяжёлым голосом.

Справа щёлкнула вторая линия.

— Астрахань, Ваша Светлость, — доложил секретарь и вышел.

— Ваши Светлости, добрый вечер. С вами говорит князь Аксентий Вадбольский. Благодарю, что согласились меня выслушать. Ваше внимание делает мне честь.

— Добрый вечер, князь, — сухо ответил Меровинг.

Вадбольский оставил Габсбургу время для ответной любезности, но Альбрехт промолчал, и князь так же учтиво перешёл к делу.

— Княгиня Одоевская дала мне понять, что крах Платонова, нашего общего врага, вам обоим не безразличен, — начал он. — Иначе я не стал бы отнимать у вас время.

Дальше он изложил своё положение коротко и по-деловому, будто читал сводку. Денег он собрал больше, чем рассчитывал, и соберёт ещё. Хорошего боеспособного войска, способного дать отпор наглому мальчишке, у него нет. Единственное войско, которое можно серьёзно усилить его за деньги, стояло на Кубани: вольные казаки, никому не подданные и никому не обязанные. Однако с поездки он вернулся и без отказа, и без согласия. Зная кошевого атамана, тот протянет с ответом до последнего, потому что промедление ему выгодно — оно позволит задрать цену его бойцов ещё сильнее.

Хильдеберт отмечал про себя, что слово «казаки» астраханец растолковал отдельно, словно боялся, что слушатели его не поймут. Француз был уверен, что Альбрехт сейчас внутренне скрипел зубами. Ненужных пояснений тот не любил, усматривая в них недооценку собственного интеллекта.

— Значит, наш общий друг ищет войско, а не безопасную гавань, — произнёс Габсбург, обращаясь не к астраханцу, а к Меровингу. — Тот, кто ищет войско, уже решил драться. Это хорошо.

— Решить и выдержать — разные вещи, Альбрехт. Меня больше занимает, хватит ли уважаемому князю решимости дойти до конца.

— Спросим?

— Зачем? Он ответит «да». В его положении иначе не отвечают.

Магофон донёс медленный вдох Вадбольского. Хильдеберт не сомневался, что князю неприятно слушать, как его обсуждают в третьем лице, будто его нет на линии. Однако астраханец не вмешался: суетливый начал бы перебивать, обиженный отключился бы, а этот сидел за три тысячи километров и терпеливо ждал, чем кончится обсуждение его самого. Ни одного оскорбления при этом не прозвучало. С ним и не думали обходиться грубо, его просто оценивали вслух, как вещь перед покупкой.

— И ещё одно: не бросит ли он всё на полпути, — голоса Габсбург не понижал. — Робкие духом иногда садятся на теплоход и просыпаются в Персии.

— Уходят те, кому есть куда уйти. У князя Вадбольского в дельте лежит всё, что составляет ценность: порт, промысел, дом, дети. Отдельно от Астрахани он не князь, а пожилой господин с чемоданом.

— Тогда он будет драться, — согласился берлинец.

— Слабый князь в Астрахани долго не продержался бы. Уважаемый князь до сих пор на месте, и этого мне достаточно, — Меровинг наконец отвернулся от окна. — Степная орда, Восточный каганат и собственные купцы испытывают его на прочность не первый год. Я склонен считать, что решимости хватит.

— Хорошо, — Габсбург сдался быстрее обычного. — Князь Вадбольский, мы дадим вам денег.

Названная Хильдебертом сумма вдвое превышала всё, что Аксентий Евдокимович вытряс из должников за три недели разъездов.

На линии стало тихо.

— Что вы хотите взамен? — астраханец выговорил это медленно.

— Войну.

— И?

— И ничего больше, — Меровинг поднял бокал с водой и посмотрел сквозь него на свет. — Ни доли в порту, ни вашей земли, ни торжественных клятв, ни компенсации после победы. Воюйте на здоровье.

Собеседник ответил не сразу, и осторожность Вадбольского понравилась Меровингу: князь понимал, что деньги без условий предлагают неспроста.

Причина была проста, но вслух её называть не следовало. Условия ставят тому, кто, по расчёту, доживёт до их исполнения. Во всех исходах, которые просчитал Хильдеберт, Вадбольский погибал раньше, чем наступало время выполнять условия, поэтому ставить их не имело смысла. В этом состояла вся щедрость Парижа и Берлина.

— Тогда я скажу, как намерен ими распорядиться, — голос в магофоне окреп. — Дельта устроена так, что большие суда могут войти в неё лишь по нескольким рукавам. Я запру эти рукава, поставлю там флот, укреплю город и буду ждать. Осада ему обойдётся дороже, чем мне оборона.

— Вы собираетесь обороняться, — Габсбург выговорил это с интонацией врача, называющего диагноз. — Против него оборона не помогает.

— Объясните.

Объяснил Меровинг, потому что берлинец никогда не растолковывал подобных вещей.

Людей у Платонова больше, денег больше, а время работает на него, и он умеет использовать это преимущество. Всякий, кто запирается за стенами, отдаёт противнику инициативу: осаждающий сам выбирает участок для удара, время штурма и продолжительность блокады. Платонов умеет пользоваться такой свободой как никто другой. Посмотрите хотя бы на Муром, Минск или Казань. Вот и выходит, что сидящий в осаде проигрывает не в день штурма, он проигрывает в тот день, когда сел. Значит, бить нужно самому, и бить первым, а для этого нужновтроебольше людей, чем есть у Астрахани.

Хильдеберт не имел прямых доказательств, что именно Платонов ответственен за захват Казани, но чутьё подсказывало, что не просто так угрюмский правитель появился там в момент присяги дворян новому князю.

— Втрое, — мрачно повторил Вадбольский. — Где я возьму втрое?

— У тех, чьи войска уже собраны и простаивают без дела, — Хильдеберт постучал ногтем по краю магофона. — У жузов Казахской Степной Орды, у янычарских кошей в бейликах, у ватаг помельче, которых на юге кормится десяток.

— Степь?

Переспросил Аксентий Евдокимович с интонацией человека, впервые задумавшегося о такой возможности. Совет был полезным, но одновременно направлял Астрахань по нужному герцогам пути. Князь услышал заботу о союзнике и не заметил скрытого расчёта.

Меровинг откинулся в кресле, довольный собой. Ход выходил вдвойне удачным. В одном англичане всегда были правы: лучше всего воевать так, чтобы самому платить золотом, а остальных заставлять платить кровью. Степь даст Вадбольскому войско, а Платонову придётся расходовать людей и магов, чтобы это войско разбить.

Сейчас Орда напрямую Парижу не угрожала. От Франции её отделяла половина континента, а три жуза тратили силы на распри между собой, поэтому расстояние служило надёжной защитой. Однако если в степях появится

Такие правители, способные собрать степь в один кулак, рождаются редко, и о последнем из них Европа узнала, когда его конница в 1227 уже стояла на Висле. Спас её тогда мор, выкосивший ханский лагерь, и полагаться на вторую такую удачу Хильдеберт не собирался. Пусть лучше жузы растратят силы на Волге, чем найдут себе нового «владыку Вселенной».

Из Астрахани Орда вернётся уже другой. Часть родов ляжет на чужой земле, остальные перессорятся из-за раздела добычи, а хан, который сегодня держит Младший жуз твёрдой рукой, окажется в долгу перед главами родов, потому что они заплатят своими людьми за его поход. После этого собрать Орду под одной властью станет куда труднее.

Одним ходом Меровинг истощал и Платонова, и Степь. Идеально.

— И людей мы вам дадим, — прибавил французский герцог буднично, будто речь шла об отправке бумаг. — Берлин выставит Железных псов, верно Альбрехт? Париж тоже оплатит несколько наёмных компаний помельче и приставит к ним своих людей.

Габсбург отозвался нечленораздельным возгласом, который можно было принять и за ворчание, и за недовольное согласие. Посылать в бой своих сильнейших наёмников правитель Берлина явно не горел желанием.

Железные псы который год исполняли контракты в Африканских пустошах. Они занимали рудники и держали их, зачищали территории и выселяли общины, оказавшиеся не ко двору новым владельцам концессий, а всякая попытка их остановить кончалась одинаково и быстро. Компания располагала собственной тяжёлой техникой, первоклассными боевыми магами, врачами и целителями. Она не проиграла ни одной кампании, и в немецких гостиных её упоминали так же буднично, как погоду и биржевые новости.

— Я не рассчитывал на такое, — и в голосе астраханца впервые за разговор послышалась ошеломлённая благодарность.

Он и не мог ожидать такой помощи, потому что не понимал её истинной цели. Никакие концессии Парижу и Берлину не требовались. Герцоги платили наёмникам, чтобы столкнуть их с Платоновым и вынудить того показать свои истинные силы и возможности, а приставленные к войскам наблюдатели должны были всё задокументировать и доложить.

Разговор заканчивали обсуждением подробностей: через какие банки пойдут деньги, кто и с кем встретится в Астрахани, каким числом и каким путём прибудут первые отряды.

Ни один из герцогов не назвал срока своей поддержки. Ни один не пообещал прийти на помощь, если у астраханского князя дела пойдут совсем плохо. Слово «проба» не прозвучало вовсе.

Ни одного из этих умалчиваний Вадбольский не заметил: он получил всё, ради чего звонил, и потому не задавал вопросов.

Астраханская линия щёлкнула и погасла, оставив в магофоне один берлинский голос.

— Он справится? — спросил Габсбург.

— Разумеется, нет.

— Тогда молитесь, чтобы ваша проба того стоила.

— Она стоит того при любом исходе, — Хильдеберт отставил бокал. — Выстоит — значит, мы имеем дело с проблемой, которую нельзя решить голосованием, и тогда нам с вами придётся браться всерьёз, без остальных Бастионов и без Арбитров. Погибнет, и вопрос закрыт, причём дёшево и чужой кровью.

В магофоне помолчали.

— В нашем доме помнят, что кастильского инфанта тоже сначала измеряли, — проговорил Альбрехт. — Домерились до того, что коалиции пришлось сносить его стройку полноценной военной операцией.

— Об инфанте к тому дню знали всё: сколько у него людей, сколько денег и чего он стоит сам. О Платонове я знаю, что он спас Детройт и убил Абсолюта, и знание это ничего мне не даёт. Тварь и армия — разные противники.

— Молитесь, Хильдеберт, чтобы ваша проба не обошлась нам настоящей войной.

— Я оставляю молитвы тем, кто полагается на чудо.

Соединение прервалось. Дождь за окном пошёл гуще. Вызвав секретаря, герцог велел приготовить первый перевод к утру.

* * *

Годами князь Аксентий Евдокимович Вадбольский жил со Степью в равновесии, и держалось оно на одном: роды Младшего жуза не должны были сговориться между собой.

Он следил за этим внимательнее, чем за собственной любовницей. Ссоры из-за пастбищ и колодцев поддерживал деньгами и слухами, обиженных выслушивал и продавал оружие, обидчиков подначивал, а всякого, кто пробовал говорить от имени всего жуза, находил способ хоть немного уронить в глазах соседей, чтобы тот не имел полной поддержки сородичей. На саму Орду он не влиял и влиять не пытался: против трёх жузов, сошедшихся вместе, не устоял бы никто на Волге, и такую беду в Астрахани можно было только пережидать. Младший жуз лежал у князя под боком, и вот на него денег у Астрахани как раз хватало.

Границу степняки переходили постоянно, жгли приграничные посёлки, угоняли скот и людей, и это в счёт не шло. Такие дела улаживались переговорами и выкупом и были частью привычного порядка вещей.

Однако Младшему жузу Астрахань платила всерьёз.

Посольство приезжало каждую весну, и князь принимал его сам. Подавали ковры и соль, серебряную и золотую посуду, отрезы шёлка, дорогое оружие в наборных ножнах, слитки Холодного железа и корзины с Чернотравами; в ответ хан присылал коней, коней отличных, выносливых, но цена которых составляла четверть стоимости даров. В грамотах это именовалось знаком уважения и почёта между добрыми соседями, в астраханских книгах проходило по статье посольских даров, и обе стороны знали, что перед ними настоящая дань. Обе делали вид, что так и положено, потому что для Астрахани это выходило дешевле войны.

Сегодня платить пришлось иначе.

Земли Младшего жуза начинались сразу за северо-восточной границей княжества, и от крайнего астраханского поста до ханской ставки машины шли по степи меньше суток. Стояла она на пологом увале, посреди выгоревшей до цвета старой соломы равнины, а последние километры князь ехал верхом, потому что к ханской юрте на машине не подъезжают. Степняки бы не поняли, ведь в седле не ездит только старик или больной, а настоящий правитель должен быть отменным всадником. Юрт вокруг стояло больше сотни, между ними бродили табуны, и от этого движения степь казалась живой до самого горизонта.

Созыв обошёлся дорого. Хан не собирает племенные союзы по чужой просьбе, и за то, чтобы трое приехали и выслушали князя, Вадбольский заплатил авансом, ещё не сказав ни слова о деле. Цену эту в шатре больше не помянули ни разу: о взятой плате степняки не напоминают, считая её чем-то само собой разумеющимся.

Князь прибыл точно в назначенный день. Хан и трое приглашённых уже ждали его.

Устройство Орды для Вадбольского не являлось загадкой. Старший, Средний

В шатре сидели трое, по одному от каждого, и были они не послами, а самыми прославленными вождями своих родов, имевшими право говорить за всё родоплеменное объединение и вести его ополчение.

Адиль, рубасы рода Кердери, говорил за Жетыров. Самый молодой из троих, он возглавил род после отца и каждый сезон заново доказывал право на это место. Его люди отправлялись в набеги чаще остальных и возвращались с самой богатой добычей, а сам он разглядывал астраханского гостя с откровенным интересом хозяина, прикидывающего цену чужого каравана с жидкой охраной.

Тогум, рубасы рода Адай, говорил за Байулов. Грузный, тяжёлый в кости, с обветренным до красноты лицом и белым следом старого ожога вдоль скулы, он сидел, широко расставив ноги, и держал на колене камчу, короткую степную плеть, не выпуская её ни на минуту. Адаи кочуют там, где вода горька, а трава жёстка, и в Степи их держат за самых неуступчивых. Свой род Тогум водил в набеги дольше, чем Адиль прожил на свете, а с ханом вёл себя как равный, потому что в поле он сам себе хан.

Исфандеяр, рубасы рода Шекты, говорил за Алимулов. Сухой, лет сорока, с прямой спиной и неторопливым взглядом, он единственный из троих подолгу бывал в Содружестве и понимал, чем княжество отличается от Бастиона. Слушал он поэтому внимательнее прочих, а уважения в его голосе было меньше всего: чужие города-княжества Исфандеяр видел вблизи, и они его не впечатлили.

Абулхаир-хан сидел выше всех, на кошме, застеленной старым ковром, и на вид был самым бедным человеком в шатре. На халате не было шитья, сам хан не носил ни камней, ни золота, а сапоги покрывала степная пыль. Так подумал бы только глупец. Никаких дорогих вещей хан не держал, поскольку богатство предпочитал видеть построенным по сотням, а не расставленным по шатру: всё полученное он тратил на коней, оружие, снаряжение и жалованье бойцам.

Опустившись на подушки, Вадбольский назвал вещи своими именами, потому что обманывать себя перед торгом означало проиграть его заранее. Годами он не давал родам Младшего жуза сойтись. Сегодня он собственными руками усадил их в один шатёр, заплатил за это вперёд и сам открыл рот первым. Платонов доберётся до него прежде, чем княжество успеет собрать силы. Войско, как и говорили герцоги, быстро купить он сможет только здесь. Что станет со Степью после войны, князь отложил на потом, как последние полтора месяца откладывал всё, что не касалось ближайших недель.

Смотрели на него без всякого почтения.

Он читал это в глазах Тогума совершенно ясно: перед ними сидел слизняк, князь, не сумевший удержать своё и приехавший в степь покупать чужие сабли. Полезный слизняк, набитый золотом и отпирающий дверь туда, куда до сих пор ходили только набегами.

— Сколько ты просишь воинов? — Тогум небрежно качнул плёткой.

— По меньшей мере десять тысяч. Лучше пятнадцать.

— И на сколько месяцев?

— До конца дела.

— Дорого выйдет, — Тогум назвал цену, и она оказалась вдвое выше той, на которую князь рассчитывал, когда ехал сюда.

Торговались долго и упорно. Вадбольский сбил треть, напирая на то, что кормить войско в дельте будет он. Тогум вернул себе половину уступленного, напомнив, что жуз приведёт своих людей на собственных конях, а погибших будет хоронить за свой счёт. Сошлись на золоте и соли, а сверх того степняки затребовали топливо, вооружение и боеприпасы своих калибров.

Торг на этом кончился, и начались требования.

Первым заговорил Тогум: взятое делится по старому обычаю, а обычай он назовёт, когда придёт время делить. Адиль объявил, что выпасы и колодцы в низовьях он проверит своими глазами и объедет их верхом прежде, чем поведёт туда людей. Исфандеяр спросил, сколько в городе астраханских войск, выслушал про гвардию и заметил, что для его тысяч места в городе тоже хватит.

Каждое требование по отдельности было законным, и на каждое князь ответил бы не задумываясь. Все вместе они складывались в картину переселения.

Понял он это только в конце и почувствовал холод под ложечкой. Землю, на которую приходят на месяц, не объезжают верхом заранее, и казарм в чужом городе для себя не присматривают. Помочь в войне они действительно могли и хотели, а уходить из астраханских земель после неё не думал никто из троих. Вслух этого никто не говорил: пока сделка не заключена, подобные намерения не раскрывают.

Возразить Вадбольскому было нечем. Он мог напомнить лишь, что нанимает их он, но в этом шатре такой довод стоил недорого.

— Сабли — половина дела, — вмешался вдруг Исфандеяр, и разговор свернул туда, куда князь вёл его сам. — Скажи мне другое. Кто выйдет против него?

— Мои маги. Ваши. И те, кого найму сверх.

— Твои маги, — Исфандеяр произнёс это без насмешки, ровно, и оттого князю стало неприятно. — Сколько бы всадников мы ни вывели в поле, если Платонова некому сразить, сражение проиграно до начала. Он один пройдёт сквозь ополчение и остановится там, где захочет. Всё прочее — пыль.

Спорить с этим князь не стал, потому что степняк, увы, говорил правду.

Сами вожди обладали немалой силой. Исфандеяр и Адиль были Мастерами третьей ступени, Тогум — Магистром второй ступени, и каждый из них был по-своему опасен. Однако считать по головам не имело смысла: Младший жуз мог выставить многие десятки магов, но против Великого князя Угрюмского и этого было недостаточно. Степняки знали это лучше нанимателя.

Абулхаир-хан за всё это время не вмешался ни разу. Он сидел, чуть склонив голову, и перебирал костяные чётки.

— Против него выйду я, — правитель Младшего жуза припечатал слова щелчком падающей бусины.

В шатре стало очень тихо. Тогум медленно опустил камчу на кошму.

Хан был единственным Архимагистром Младшего жуза, и до этой минуты никто, включая его собственных вождей, не знал, пойдёт ли он в поход сам или пошлёт только ополчение. Вадбольский услышал, как переменился весь разговор. До слов хана торговались о цене.

Заметно это стало и по остальным. Адиль подался вперёд и впервые за вечер посмотрел прямо на хана, Исфандеяр качнул головой, будто подтверждая давно принятое решение, а Тогум потребовал кумыса и объявил, что теперь разговор пошёл мужской. Глядя на них, Вадбольский понимал, что трое рубасы всё это время смотрели не на него, а на собственного хана. Если хан пойдёт сам, овчинка стоит выделки и роды не останутся без его защиты.

— Тебе всё равно мало магов, — хан не дал паузе затянуться. — Возьми тех, кто уже с ним дрался.

О возможности нанять османские братства князю между делом рассказали ещё герцоги, но там указали лишь направление, а здесь назвали имена.

— Янычары сходились с ним однажды и полегли, — начал Тогум. — Дели он там же разгромил. Как и Хавасов — артиллерией.

— Они пойдут, — Адиль усмехнулся краем рта. — И пойдут дёшево. Они не только людей потеряли, но и опозорились, а такой позор смывают только в бою с тем, кто его нанёс. Платить будешь не за умение, а за злость.

— Все три братства проиграли одному и тому же человеку, — уточнил Тогум и коротко усмехнулся. — Держи их врозь. Янычары дели презирают, хавасы тоже, у муромского князя все три братства стояли в разных лагерях, иначе резали бы друг друга по ночам.

Вадбольский отмахнулся. Выбирать было не из чего, а держать наёмников порознь он умел не хуже покойного Терехова.

Речь зашла о дорогах, и Тогум упомянул между делом промыслы Ромашкинского месторождения возле Альметьевска, куда его сотни ходят который год, обходя стороной крупные узлы вроде Саратова и Оренбурга. Маркграф Урусов из Бугульмы из-за этих гостей держит гарнизоны сорока застав в усиленном составе и хоронит своих десятками; говорил о нём Тогум без злости, скорее с уважением к достойному противнику.

Оставалось выяснить главное, и князь спросил прямо: можно ли рассчитывать на Средний жуз, если война затянется.

Исфандеяр ответил не сразу.

— Средний жуз стоит лицом к Сибири. Там Дондуков…

При упоминании этого имени астраханский князь сразу подобрался. Иона Авдеевич Дондуков был патриархом омского княжеского рода, Грандмагистром и затворником. Он столько лет не показывался в свете, что в столицах о нём говорили как о покойнике, а ещё поговаривали, будто тело его держится на артефактах. Даже если слухи были правдой, одного имени Дондукова хватало, чтобы остановить Степь у края русских земель. Счёты у Орды со стариком были давние и кровные: вожди говорили о нём вполголоса и без подробностей, а по их тону было ясно, что эту обиду здесь помнит каждый.

— Пока мои сотни стоят в твоей дельте, север у нас голый, — подвёл черту хан. — Поэтому войну с Платоновым надо кончать быстро. На долгую войну не рассчитывай.

Сказано это было спокойно, деловым голосом торговца скотом.

— И позовём Восточный каганат, — вставил Тогум. — Они согласятся сразу.

Князь охотно кивнул. У них к великому князю Угрюмскому имелась своя обида, при том личная: Хасан Юсуфов по прозвищу Волкодав погиб от рук наглого мальчишки в собственном форте, а саму Алтынкалу разнесли до основания, и бумаги, которыми покойный держал на крючке половину тамошней верхушки, ушли вместе с победителем. Уговаривать их не потребовалось бы вовсе. Такие союзники не разбегаются, когда кончаются деньги, потому что пришли не за ними.

— А если быстро не выйдет? — осторожно спросил Вадбольский. Вопрос выдавал его шаткое положение, и князь задал его всё равно.

Абулхаир-хан посмотрел сначала на своих вождей и только потом на гостя.

— Один раз, давным-давно, степь уже ходила на закат, вся, какая была. Ушли в затишье: Волну жалмауызов, что вы зовёте Гоном, выбили, дороги стояли пустые, и великий Чингисхан повёл нас туда, где начинаются богатые каменные города. Мы дошли. Сражения не было: князья ещё собирали полки, когда лагерь начал умирать. Коней в таком войске поят из того, что течёт рядом, а текло у нас из болот, и в болотах сидел хозяин жалмауызов. Вы их зовёте Кощеями. Воду он нам и испортил. Мёртвые не оставались мёртвыми, и жечь их не успевали.

Хан замолчал, и тишину никто не заполнил. Тогум отставил чашу с кумысом. По лицам рубасы Вадбольский понял, что чужим этого здесь обычно не рассказывают.

— Его личная охрана слегла первой, — продолжил хан. — Мёртвых нукеров положили вечером в один ряд, чтобы сжечь с рассветом, а поднялись они раньше огня, слишком рано… и вошли к нему в шатёр. Великого хана выпили собственные люди. Жечь пришлось и его, как чумного, потому что иначе он встал бы следом, и могилы у него в степи нет. Из десяти, кто уходил, домой пришёл один, а стояло войско на одном месте меньше месяца. Мои тысячи столько стоять не будут.

Долгой войны князю не продали бы ни за какие деньги. Если Платонов не ляжет быстро, войска уйдут в степь, а война останется Астрахани. Хан фактически назвал не условие, которое сбивают повышением цены, а причину, по которой цена ничего не решает.

Утешения Вадбольский в этом также не нашёл. Во-первых, хан говорил о земле, до которой идут месяцами, а его Астрахань лежала у степи под боком. Во-вторых, рассказ был про войско, стоящее лагерем, а трое рубасы явно собирались не стоять, а переселяться.

Договорились к вечеру.

Ополчение Младшего жуза выступало в кратчайшие сроки, тремя потоками, каждый со своим вождём. Хан шёл сам во главе. Половину золота отдавали немедленно, вторую — в день, когда сотни встанут в дельте. Условия записали на двух языках, и Вадбольский поставил подпись первым.

Он получил войско, какого никогда не собрал бы своими силами, и Архимагистра, готового выйти против Платонова. Он потерял при этом всё остальное и понял это не потом, а в ту же минуту, пока чернила ещё сохли. Кто бы ни выиграл эту войну, Астрахань уже не будет прежней. Степь придёт в дельту и в дельте останется, а разница между исходами сводится к тому, будет ли к тому времени в Астрахани живой князь.

Что ж, в конце концов, новым хозяевам всё равно пригодится опытный управленец, знающий все реалии местной жизни. Степняки с готовностью повесят на него скучные обязанности, оставив себе возможность наслаждаться властью и подношениями.

Отказаться он всё же

На прощание ему поднесли белого коня и халат с золотым шитьём.

Приняв дар, он поблагодарил хозяев пространно и церемонно. Знак почёта в этом году обошёлся Астрахани дороже обычного.

Глава 6

В Шарлоттенбург Клару фон Герсдорф вызвали под вечер запиской, без объяснения повода.

В приёмной дворца её продержали недолго, четверть часа, и всю четверть часа баронесса простояла у окна. Время ожидания во дворцах измеряет не занятость хозяина, а вес гостя, и шкалу эту Клара знала наизусть: четверть часа означает «важно, но не настолько, чтобы бросать дела», полчаса — «мы хотим, чтобы вы немного подумали о своём положении», а сразу принимают только тех, кого боятся. Меру она сочла честной и спорить с ней не собиралась. Окно выходило на внутренний двор, и тот тянулся до Большой оранжереи, и по давней привычке Клара разбирала посадки по видам: лаванда узколистная, за ней шалфей, дальше самшитовый бордюр[1], подстриженный неровно с южного края. Ботаника оставалась единственным её увлечением, не связанным со службой, и садовника, отвечавшего за этот бордюр, ей хотелось найти и хорошенько встряхнуть.

Герцог Альбрехт VII Габсбург принял её в малом кабинете и, отпустив секретаря, заговорил прежде, чем она успела сесть.

— Я позвал вас по крайне деликатной причине баронесса фон Герсдорф, — сказал он. — Я бы хотел, чтобы вы выполнили мою просьбу.

Клара опустилась в кресло напротив и сложила руки на коленях. Левая легла поверх правой, и в свете низкого солнца стало видно, что кисть у неё неживая: реликтовые шарниры с рунной набивкой, работа Сан-Франциско, лучшая из существующих для протезов, и всё-таки не настоящая рука.

Двусмысленность в словах собеседника она отметила сразу. Во дворец подданных вызывают в приказном порядке, а просят в других местах, не имеющих отношения к правителю целого Бастиона; она была его подданной, он её сувереном, и всё вокруг говорило об этом громче любой фразы.

На своём веку баронесса усвоила и другое: «я вас прошу» в устах человека, имеющего право приказать, означает поручение, от которого нельзя отказаться и за которое никто не отвечает. Формула эта удобна настолько, что странно, отчего её ещё не чеканят на монетах.

— У государства есть заботы, которых нельзя решать открыто, баронесса, — продолжил герцог. — Не оттого, что они бесчестны, а потому, что решать их открыто нельзя без лишних жертв, причём среди тех, кто ни в чём не виноват. Бывают и угрозы, под которые не предусмотрены ни статьи законов, ни процедуры; Совет Бастионов их не видит вовсе в силу своей близорукости.

Клара ждала, чем это кончится.

— У Арбитра бывает отпуск, баронесса, — утвердительно добавил он.

— Бывает, — осторожно отозвалась фон Герсдорф, не совсем понимая, к чему он ведёт диалог.

— В отпуске человек волен ехать куда пожелает и заниматься чем пожелает. Совет к этому касательства не имеет, и для такой поездки не нужно ни бумаг, ни приказов…

Здесь Клара начала догадываться, что просьба будет не из серии «скажите честно, что вы думаете о работе моего садовника», и промолчала. Герцог подождал вопроса. Не дождался.

О Казани он заговорил осторожно. Город взял некий симбирский князь, захватил чисто и с наскоку, а великий князь Угрюмский в те дни по всем бумагам сидел у себя дома, решая государственные задачи. Появился только на следующий день, чтобы принять участие в церемонии принесения присяги местных дворян новому государю. Подозревать тут его вмешательство можно сколько угодно, предъявить нечего, и всякий, кто попробует, останется в дураках.

О Саратове и Царицыне он говорил уже иначе, и Клара услышала в его голосе то, чего от берлинского герцога не ждала: нечто похожее на уважение. Платонова позвал союзник, атакованный первым на собственной земле. Великий князь пришёл, разбил напавшего в поле и через день взял его столицу. Придраться нельзя ни к одной строчке.

— Человек, умеющий организовать подобное, опасен именно этим, — заключил герцог. — Не силой — умом.

Вопрос она задала вежливо, но прямо, устав от недомолвок и намёков.

— Почему, Ваша Светлость, Платонов должен умереть?

Слово Габсбург принял без поправки. Он не сказал ни «остановить», ни «поставить на место», не оговорил в принципе никакой просьбы, и Клара отметила это прежде всего прочего.

— Потому что его не должно было быть вовсе, — ответил герцог.

Дальше он вещал долго.

Начал берлинский правитель с Бастиона в Гавриловом Посаде, поставленного на земле, где Бастионов не ставят, и при том без единого разрешения. Его получил лишь задним числом. Разбирал он это обстоятельно: чьё согласие требовалось, кто и когда должен был его испросить, какие статьи и процедуры были нарушены. Последствия он расписал не менее подробно. Порядок, простоявший веками, держится на том, что Бастионов ровно столько, сколько признано сообща; если простить одному, то через поколение их станет столько, сколько найдётся людей с деньгами и дерзостью, и ни один не будет считаться с остальными.

Оттуда герцог свернул к Детройту. Всем миром пытались низвести Абсолюта, а в итоге это сделал Платонов, и видели это все, кто там присутствовал. До той осады угрюмский князь оставался провинциальным владетелем с непомерными амбициями, после неё стал величиной слишком значительной, с которой все остальные вынуждены считаться. Официально нового положения за ним никто не признавал: оно сложилось само, за одну кампанию, и отменить его теперь было нельзя.

Третьим, тем же ровным голосом и в тех же выражениях, он назвал убийство барона Отто фон Липпе-Детмольда.

— Моего вассала зарезали в его собственной спальне, — сказал Габсбург. — Барона подло убили в его собственном поместье несмотря на всю охрану, и, что хуже, сделали это намоейземле. Убийцы его и по сей день безнаказанно ходят по свету. Доказать, что это дело рук Платонова, я не берусь, но знаю это в глубине души, как и вы тоже.

После барона он зачем-то вернулся к Гаврилову Посаду снова и повторил сказанное о порядке

Клара слушала и считала.

Доводов у собеседника набралось довольно, и каждый по отдельности стоял крепко. Беда была в том, как он их складывал: столько раз возвращаться к одному и тому же начинает не тот, кто убеждает собеседника, а тот, кто убеждает себя. На нарушение порядка так не злятся, порядок нарушают каждый год, и герцог всякий раз обходится циркуляром. Барон Отто в этот ряд не помещался тем более: смерть доверенного человека называют иначе и не ставят третьим пунктом после нарушений общеизвестных правил и чужих успехов.

Настоящую причину баронесса поняла не из слов, и потребовалась ей на это одна секунда.

Повторяя про Гаврилов Посад, Габсбург поднял руку и тронул верхнюю пуговицу мундира, не поправляя её, а словно проверяя, на месте ли она, и тут же руку отдёрнул.

Про случившееся в Великом Новгороде Клара знала от многих людей, рассказывавших об этом охотно и подробно. Ещё бы такой позор… Посреди заседания, куда приехал сам герцог, воздух в зале сгустился, подсвечники поехали к середине стола, а ручки потянулись из пальцев тех, кто вёл записи. Берлинский правитель, притянутый к земле собственными пуговицами, поклонился Платонову на глазах у всех глав Бастионов и ничего не мог с этим сделать.

Понимали это все, кто сидел тогда в зале, одинаково. Платонов показал, что железо на человеке слушается его, а не хозяина, и выбрал для этого герцога Берлинского с его мундиром, устроив всё на глазах у полного собрания глав Бастионов. Прямая угроза, вот что это было, и прочитали её все одинаково.

Вот это и являлось причиной для странной фиксации Альбрехта на далёком русском князе, и вслух её не назвал бы никто и никогда.

Уточняющих вопросов после герцогского ответа баронесса не задала ни одного: ни сколько ей предлагают, ни сколько времени займёт дело, ни кто ещё едет. Торговаться она не собиралась, а всё нужное ей уже прозвучало.

Про Платонова она думала последовательно, но вслух не сказала ни слова.

Под Детройтом они стояли плечом к плечу против Абсолюта. Там она и лишилась левой руки: задетая вскользь ледяным лучом Хлада, кисть промёрзла до кости и осыпалась крошкой прямо на снег, чего Клара первые полминуты даже не заметила. Медаль Двух Огней им обоим также вручали в один день, по итогам одной кампании и из одних рук.

Благодарности она к нему не испытывала и не считала это недостатком. Оценивала она его по работе, без поправок на прошлое и без скидок на пролитую вместе кровь. Он держал строй, когда строй держать было незачем и проще было отойти. Он вёл в бой чужих людей, не своих, и берёг их лучше многих командиров, отвечающих за собственных бойцов. Ради чего именно все рискуют собственными жизнями, он говорил вслух до боя, а не после отделывался банальными пошлостями. Прочие генералы узнают цифру убитых из сводки потерь и тогда же придумывают ей оправдание. За двадцать пять лет службы баронесса видела в поле почти всех, кого стоило видеть, и похожих на Платонова набралось меньше полудюжины.

Про себя баронесса произнесла определение простое и служебное: боевой товарищ. Друзей у неё не было вовсе, союзы заключают государства, а коллегами она презрительно звала тех, с кем не стояла под огнём. Никому не говоря об этом, Платонова она считаласвоим.

Перед ответом Габсбургу стоило всё взвесить, и баронесса так и сделала, ведь к таким просьбам нельзя относиться легкомысленно, не просчитав последствия наперёд.

Просил не посторонний, а тот, кому она присягала и в чьих землях стоял её дом. Жалованье и отряд Арбитров от герцогской подписи не зависели вовсе: тех содержат все Бастионы сообща и управляют ими тоже сообща, и служба эта тем и хороша. Зависело другое, и значило оно даже больше. Место фон Герсдорфов в берлинском высшем свете зависело во многом от герцогской милости, а после смерти старшего брата она осталась старшей в роду, и отвечать за их род было теперь некому кроме неё.

Согласие стоило бы ей немногого, а принесло бы изрядно. Габсбург услуг не забывал и расплачивался за них щедро, причём всем сразу: властью, богатством, положением в свете. Ничего этого он вслух не назвал, и надобности не возникло: цену такой работы оба знали и без всякого прейскуранта.

За отказ пришлось бы платить иначе, и вся неприятность заключалась в том, что цену его нельзя было назвать заранее. Опалы не последовало бы, места в отряде герцог её лишить не властен, а началось бы мелкое и неоспоримое вредительство: бумаги, ходящие месяцами вместо недель, ходатайства с ответом много позже срока, приглашения на балы и званые ужины, однажды переставшие приходить. Легло бы это не на неё одну, а на весь род, и предъявить по такому счёту было бы нечего и некому, потому что делал бы это не герцог, а начальники отделов, безо всякого распоряжения, по одному чутью на перемену ветра.

Против прямой выгоды у неё нашлись два довода. Ступенью Платонов превосходил её, а в бою между магами даже одна ступень значит немало; сверх того он делал в бою вещи, которых она прежде не видела никогда. Даже покойный Велеславский, чертовски опытный металломант, не удивлял её так сильно. Себя баронесса оценивала так же трезво, как чужих, и в этом раскладе выходила неудобная правда: сойдись они всерьёз, исхода она предсказать не бралась. Соглашаться на дело, в котором не можешь поручиться за собственную победу, разумно лишь тогда, когда деваться некуда, а в угол её пока что не зажали.

Второй довод весил даже больше первого. Платонов не сделал ей ничего плохого: дороги не переходил, людей её не трогал и ни её саму, ни Берлин не оскорбил настолько, чтобы за это стоило убивать. Вражда была не её, и делать её своей за расположение сюзерена баронесса не стремилась.

Оставалось приложить оба довода к тому мерилу, которым Клара пользовалась, когда иной расчёт не давал ясного ответа. Честь была для неё не убеждением и не украшением, а обязательством, которое человек берёт на себя сам и с себя же за него спрашивает; этому её учили с детства, и за сорок с лишним лет она не нашла правила лучше. Согласиться означало выступить против него ради неочевидной выгоды и оправдываться потом трезвым расчётом. Отказать означало заплатить самой, положением и годами тихого неудобства, и без стыда смотреть себе в глаза в отражении.

Отказ был

Отказывая своему правителю, следовало обойтись без дерзости и без бунта, а для этого требовалось сперва выяснить, оставил ли герцог ей право отказывать вообще.

Второй свой вопрос за вечер баронесса задала так же ровно, как первый.

— Это приказ, Ваша Светлость?

Габсбург помедлил с ответом. Скулы у него отвердели, и зубы скрипнули.

— Просьба, — сказал герцог.

Надавить он мог одним-единственным способом, и она заранее знала, чего это ему будет стоить. Архимагистров в Берлине трое. Второй всю жизнь просидел над артефакторикой и в поле не годился вовсе. Третий герцогу не подчинён и присяги ему не давал: у него своё дело и своя цена, его можно нанять, но нельзя ему приказать. Из троих в распоряжении Габсбурга состояла она одна, и знали это оба. Пойди герцог на принцип и обрати просьбу в распоряжение, она в тот же месяц ушла бы под руку Гамбурга, Франкфурта или мюнхенской герцогини, и ушла молча, потому что предупреждать дважды не в её привычках. Берлинский Архимагистр во главе отряда Арбитров — одна из тех немногих вещей, которые дают Прусской Конфедерации вес на любом серьёзном мероприятии. Потеря такой фигуры ударит не по армии, армия останется, а по имени, причём на годы вперёд.

Всё это герцог несомненно сосчитал сам и получил тот же итог.

Так или иначе, слово было сказано, и Клара им воспользовалась.

— Мне жаль, Ваша Светлость. Этой просьбы я исполнить не смогу, потому что этого не позволит моя честь.

Форма вышла безупречно почтительной, но по существу отказ не допускал возражений.

Лицо у герцога не изменилось, изменился взгляд, и Клара увидела в нём не гнев, а обещание запомнить её решение надолго.

Ответ на это у неё нашёлся прямо в моменте.

— «Честь не выбирают, когда она удобна; её берегут, когда она мешает», — произнесла баронесса, склонив голову. — Это сказал ваш прадед, Ваша Светлость. Я ношу эти великие слова в сердце с юности.

Слова действовали сразу с двух сторон. Отвергнуть их значило отречься от собственного предка вслух, а Габсбурги от своих не отрекаются даже наедине. Потребовать же от неё поступиться честью означало заставить нарушить то, что в этом самом доме объявлено правилом, и никакая герцогская власть не давала права на такое требование. Отказ её тем самым переставал быть упрямством подданной и делался послушанием тому дому, которому она присягала.

Ни одного из своих настоящих доводов баронесса герцогу так и не открыла. Разговор после этого продолжался ещё минуты три, из вежливости, и её отпустили.

Вернувшись домой, Клара взялась за магофон.

Обзванивала она своих Арбитров, одного за другим, и говорила коротко, по-деловому: приходил ли кто-нибудь на этой неделе, не предлагали ли частной поездки, не спрашивали ли про отпуск. Зачем ей это, баронесса не объясняла никому, и никто не спросил.

Токугава ответила, что нет, и, не переводя дыхания, перешла к делу, которое считала куда более важным.

— Клара-сан, я нашла бумагу, которая не мнётся!

— Поздравляю.

— Я вам привезу целую пачку!

— Не надо! — с толикой страха отозвалась немка, привыкшая, что от племянницы сёгуна можно ждать чего угодно.

Бхатт коротко подтвердил, что к нему не обращались. Аль-Хаттаб сказал «нет», помолчал и спросил, следует ли ему чего-нибудь ждать; ему было сказано, что нет. Висконти отпирался с профессиональной обидой в голосе: маркиз считал себя лучшим кандидатом на любое грязное дело и оскорблялся не тем, что дело грязное, а лишь тем, что его не позвали.

— Вещи собирать? — спросил Хауглунд, дослушав вопрос до конца.

— Нет.

— Уже собрал, — зачем-то ответил исландец.

Уртадо и Диалло и вовсе не поняли сути вопроса.

Последним она набрала Париж.

* * *

Увидев на экране, кто вызывает, Реми де Монтескьё понял, о чём пойдёт разговор, ещё до того, как принял вызов.

Барон третий час сидел над остывшим ужином, так и не притронувшись к тушёной оленине, и собранный слугами саквояж давно стоял в прихожей.

— Приходили, — сказал он вместо приветствия. — Да. Я еду.

Врать ей он не стал, да и не сумел бы: Клара фон Герсдорф командовала им далеко не первый год и фальшь слышала по длине паузы, а не по словам. Честному человеку в его положении оставалось лишь сознаться сразу и не позориться.

По своему обыкновению, спрашивала она прямо и задала три вопроса: кто приходил, что обещали, чем взяли.

Она имела полное право спрашивать: они служили в одном отряде, ходили в одни и те же места и прикрывали друг другу спину, и такие вопросы товарищи задают не стесняясь.

Барон не отшутился, не соврал и не увёл разговор в сторону, а просто не ответил, и пауза вышла долгой и тяжёлой. Человека, всегда трепавшего языком по поводу и без повода, эта тишина выдавала полнее любого признания, и Монтескьё знал, что командир поймёт её правильно.

Поймали его на крючок дважды, и первый раз это случилось десять лет назад.

Тогда на дуэли дрался его близкий друг, которому выпала дуэль с наследником из рода де Ришелье, а этот род в Париже поминают вполголоса, потому что даже у стен есть уши, а этой семейки весьма длинные руки. Проигрывал друг с первой минуты, хотя бился отважно. Реми стоял в двадцати шагах среди прочих зрителей и видел всё с самого начала.

Защитный барьер противника он погасил, не думая, за половину удара сердца. Наследник оказался уязвим, поймал ледяное копьё грудью и умер прямо на песке, не успев понять, что же произошло.

Скрыть случившееся было невозможно, и барон понимал это уже тогда, когда подавлял чужую магию. Эфиромантию не спрятать: щит, сжигаемый диковинным бледно-голубым пламенем, виден каждому, кто умеет смотреть, а наблюдать за дуэлью пришло полторы сотни человек, и добрая треть зрителей была магами. Через час в городе знали и что случилось, и чьих это рук дело.

Род погибшего собирался убить Реми и убил бы непременно, потому что за такое вырезают целые рода и никаких других решений не рассматривают.

Спас его герцог Хильдеберт. Дело он замял, а к родне убитого съездил сам и о чём-то с нею договорился; о чём именно, барон так и не узнал. Знал он только результат: род отступился, дело закрылось, а сам Реми через полгода получил назначение в Арбитры, с которого началась его карьера.

Всё, что было в его жизни после того вечера, стояло

Второй рычаг был свежим, и от мысли о нём Монтескьё корёжило.

Младшего брата в прошлом году втянули в заговор против Меровинга. Заговор раскрыли осенью, доказательства собрали за зиму, и лежат они теперь в герцогской канцелярии, аккуратно подшитые. Прочих заговорщиков осудили ещё весной: одних отправили на плаху, других в вечную ссылку. Делу против брата ход не дали…

Самое скверное барон понимал сам и без подсказок. Мальчишку подставили слишком вовремя, чтобы это оказалось случайностью: ровно тогда, когда в Париже принялись считать, чего стоит великий князь Угрюмский. Доказать он не мог и этого.

Отговорить его командир попыталась одной фразой, потому что больше одной на такие дела не тратила.

Он хорошо её понял и был согласен с ней целиком, от первого слова до последнего. Ответить ему было нечего.

Слушая её, он понял то, чего Клара из Берлина видеть не могла. Внутри отряда слово баронессы было законом, и никто, включая Совет, этого закона ни разу не оспорил. Однако сейчас Монтескьё действовал не как её подчинённый: в отпуск он ехал по частному делу, поэтому запретить поездку она не могла. Барону хватило воображения представить, каково ей сейчас, и от этого стало совсем скверно.

Разговор кончился ничем, и оба это понимали, когда обрывали связь.

Собираясь, Монтескьё решил для себя, как будет воевать: решение далось легко.

Сражаться изо всех сил он не станет, и славы искать тем более: слава в этом деле пахнет так, что после неё не отмоешься. Он сделает ровно то, что ему поручат, потому что обязан, и постарается не сделать ничего сверх необходимого и не убить ни одного лишнего человека.

О Платонове барон думал без ненависти и без азарта. Однажды они стояли на одном поле боя, и он помнил, как тот работал. Человек был хороший, насколько это слово вообще применимо к людям в их ремесле, и убивать его Реми совершенно не хотел. Заглушить — дело другое. Гасить чужую магию он умел лучше всех, кого знал по обе стороны океана, и именно этого от него и потребуют.

Последняя мысль была короткой: сегодня пришла пора снова платить по старому долгу, что никогда не будет погашен…

* * *

Третью попытку остановить меня законным путём Меровинг и Габсбург сделали в последнюю неделю августа, и на сей раз повод у них был, казалось бы, беспроигрышный.

Бастиону запрещено начинать войну против княжества. Армия Угрюма подошла по Волге к самой границе Астрахани, подошла открыто, и это видел всякий, у кого имелись глаза и карта. Требование прозвучало прежнее: признать нарушение и санкционировать применение Арбитров.

Спорить я не стал и оправдываться тоже. Согласился, что иду на Астрахань с армией и что останавливаться не намерен, а затем поставил вопрос иначе. Речь шла не о том, нападаю ли я, а о том, когда эта война началась и кто её начал.

Заготовку я держал с весны и выложил в два приёма.

Сначала я предъявил пленных, взятых с оружием на моих судах и возле них, среди которых оказался астраханский капитан береговой стражи Звягин. Весной они жгли наливные баржи с моим грузом, топили буксиры и убивали людей на реке. Приказ свой они получали не от князя, а от генерала, и в этом была слабость их, как доказательства, но…

Затем я предъявил бояр Тарбеева, Бекетова и Жильцова, взятых живыми при нападении на конвой, вёзший тех самых арестантов. Они были дворянами и магами, а не какими-то там ватажниками; маг ранга Магистра в разбой не ходит и на дело отправляется только по слову своего государя, и это понимает всякий, кто когда-либо командовал Боярским ополчением. Под клятвой все трое показали одно и то же: князь Вадбольский направил их лично и приказал напасть на суда Платонова, не оставив в живых никого, включая пленных астраханцев.

Дальше обвинение перевернулось само, без моей помощи.

Войну начала Астрахань, не объявив о ней, и вела её чужими руками, нападая на торговые суда. А князь, приказавший перебить собственных подданных, чтобы те навсегда замолчали, потерял в тот день последних, кто мог бы в за него заступиться.

Совет глав Бастионов герцогам отказал. Постановление о начале волжского конфликта записали коротко и без изящества: военные действия на Волге считать начатыми Астраханью, действия Угрюма признать продолжением обороны, в применении Арбитров отказать. Формулировку я велел перепечатать через газеты Суворина для самых одарённых.

Любопытно, что заседание шло вяло. Меровинг говорил коротко и сухо, Габсбург почти не говорил вовсе, и в обоих не было того упрямого огня, с каким человек отстаивает дело, в которое верит.

Люди, дважды проигравшие одно и то же голосование, в третий раз выступают либо со свежим козырем, либо вовсе не затевают нового спора. У этих не было ни козыря, ни желания его искать, и всё их поведение говорило об одном: выиграть им было не нужно, нужно было занять меня на неделю, то есть заставить вызвать юристов, поднять бумаги, свезти в Новгород пленных, выступить самому и потратить на всё это то самое время, которого перед войной не хватает всегда.

Законный путь для них закрылся публично, на глазах у всего Совета. Зачем им понадобилась эта неделя, я пока не знал, а ответ, похоже, ждал меня в дельте Волги.

* * *

Коршунов позвонил в девятом часу вечера, и я расстелил карту на всю столешницу в своей каюте прежде, чем он начал говорить. Углы я придавил чем попало: кинжалом, чернильницей и двумя книгами, а магофон положил сверху, на самую дельту.

— Начну с юга, Ваше Высочество, — сказал он. — Оттуда веселее.

Веселья я на карте что-то не увидел.

К астраханской дельте со всех сторон сходились войска, и Родион перечислял их по порядку, а я вёл карандаш по карте следом за ним. Ополчение Младшего жуза Казахской Степной Орды шло тремя потоками во главе с самим Абулхаир-ханом. Из бейликов двигались четыре янычарских коша. Следом шли дели, которых начальник разведки назвал буйными бандитами и был в этом совершенно прав, отдельно нанятые хавасы и мелкие вольные отряды, которых на юге всегда в избытке и которые идут за деньгами куда угодно. Завершали список ратные компании двух герцогов. За всем

— Вот и весь список, — закончил Коршунов. — Вороньё слетелось со всей округи, а вот пировать ему не придётся, верно я говорю?..

— Ага, подавятся нами, Родион. Никого не забыл?

— Бессмертных, Ваше Высочество. Впрочем, они, говорят, ещё торгуются, так что могут успеть только к шапочному разбору.

Бессмертными называли остатки персидской гвардии после того, как Персия раскололась на отдельные сатрапии. Подразделение сохранило имя, выучку и цену, а нанимателя с тех пор меняет каждый сезон.

Даже если добавить персов, картина складывалась ясной, и меня это, как ни странно, успокоило. Когда знаешь всё, что идёт на тебя, остаётся только планировать контрмеры; хуже, когда в углу карты остаётся пустое место.

Слушая его, я припомнил разговор двухдневной давности, показавшийся мне тогда странным.

Звонил хан Джеванширов лично и без предупреждения, чего за всё время наших дел не случалось ни разу. Речь его уложилась в полторы минуты и не содержала ни одного лишнего слова: через бакинский портал в последние дни прошли несколько крупных групп хорошо вооружённых людей, все с грузом и с тяжёлым снаряжением, и все до единого сели на суда до Астрахани.

Кто это был, хан не назвал.

Дружеского в этом звонке не было ничего, и обманываться я не стал. Хан рассудил просто, и я разгадал ход его мысли в первые минуты. Люди прошли через его ворота несколькими днями раньше, а позвонил он только теперь, когда моя собственная разведка или уже получила доклад о случившемся, или вот-вот получила бы. Выходило, что сообщил он мне то, что я и без него узнал бы со дня на день, и услуга эта не стоила ему ровно ничего. Зато в моих глазах Ибрагим Фаридович числился теперь тем, кто предупредил, и если однажды придётся отвечать за чужие полки, прошедшие его порталом, оправдаться ему будет много легче. Расчёт был торговый, а не союзнический, и от торговца я такое принимал без удивления.

Рапорты Тайного приказа точь-в-точь совпали со сказанным ханом и добавили то, чего Джеванширов не называл. Обе ратные компании были отозваны с Африки и переброшены порталом, потому что своим ходом они шли бы до Каспия два месяца.

Это целиком меняло картину. До сих пор участие герцогов измерялось слухами и тайным финансированием моих врагов, то есть не измерялось никак. Теперь оно измерялось числом людей, сошедших на астраханский причал.

— Про Железных псов у меня есть отдельная папка и потолще, — предупредил Коршунов. — И сразу оговорюсь, откуда сведения, чтобы вы меня после не спрашивали.

Добывать их, по его словам, почти не пришлось. Компания живёт заказами, заказчику нужна витрина, и потому материалы о своих победах она публикует в Эфирнете сама: годовые отчёты, снимки, названия взятых объектов, имена довольных заказчиков-концессионеров. Разведке остаётся сверить хвастовство с фактами. Факты хвастовство подтвердили.

— Не армия, — сказал начальник разведки. — Предприятие. И устроено как батальон.

Всего тысяча двести человек: семь рот по полтораста бойцов и полтораста человек обслуги, включая медиков, инженеров, транспортников, ремонтников и снабженцев. Роты умеют работать порознь и подолгу обходятся без связи с начальством, зато без собственного снабжения компания не воюет никогда и ни при каких обстоятельствах.

— Теперь маги, и тут стоит обратить внимание.

Магический корпус насчитывал около сорока человек. Основу его составляли Мастера, кроме них служили двенадцать Магистров, а во главе стоял Архимагистр.

Для сравнения у князя Хованского на пять тысяч солдат приходилось одиннадцать магов, из них трое Магистров, и войско это в Содружестве считалось серьёзным. У Железных псов одних Магистров больше, чем у покойного царицынского князя было магов вообще.

Специализации при этом оказались прикладными, а не дуэльными: пироманты работают по площадям, геоманты кладут дороги, ставят укрепления, аэроманты осуществляют разведку и атакуют с недосягаемой высоты, целители сидят в каждой роте, а артефакторы работают с экипировкой и снаряжением. Ратная компания заточена не под полномасштабные сражения стенка на стенку, а под то, чтобы захватить землю и на ней закрепиться.

— И про Африку, Ваше Высочество. Отмахнуться от неё соблазн большой, а отмахиваться нельзя.

Рассказ про африканские пустоши занял у него минут десять, и слушать это на ночь глядя детям бы не стоило.

На всём континенте лишь несколько городов способны переждать Гон за стеной и под куполом, а Бастион и вовсе один: Александрия. Прочие встречают волну с тем, что нашлось под рукой, и потому смертность зашкаливает. Край, устроенный так, куёт людей себе под стать: мягкие не доживают до второго Гона. Остаются лишь те, кто считает любую жизнь расходным материалом, в том числе собственную.

Я знал, о чём речь. Тысячу лет назад ровно так жили на моей родине в лесах, которые теперь зовутся Шведским Лесным Доменом, и мою семью когда-то выковал такой же край.

Отсюда следовало и всё остальное в докладе. Часть тамошних общин пошла кланяться Бездушным, как кланялись им в древности и у нас, до Бастионов и до всякого порядка, и это поклонение принесло с собой людоедство и прочую мерзость. Часть взялась за магию, которую в Содружестве держат под запретом: кровавые обряды, вытягивание души из живого пленника ради силы заклинания. Твари и растения, убивающие человека за сутки от одного прикосновения, — тоже влияние Бездушных, только проявленное там иначе, чем у нас.

Наёмники гибнут в этих местах десятками за один штурм, и это считается нормальной ценой. Оттуда возвращаются другими людьми, и в Содружестве это знают отлично: через такое прошли Велеславский и Крамской. Последнего я убил сам и до сих пор помню, чего мне это стоило.

Всё это важно было знать потому, что объясняло, кто именно пришёл за нашими головами. Перед Угрюмом вскоре встанут люди, для которых такая война была делом всей жизни, а не редким выходом из гарнизона. Коршунов не стал смягчать это в докладе ни на слово и правильно сделал.

Персоналий он назвал три.

Первым значился владелец и глава компании, барон Освальд фон Редерн, гидромант ранга Архимагистра. В Астрахань он отправлялся лично.

Вместе с Абулхаир-ханом Архимагистров против меня в этой войне набиралось двое. Во всех прежних войнах против меня выходил лишь один Архимагистр: Гранд-Командор Конрад фон Штауфен, которого я убил своими руками.

Происхождение начальник разведки выделил особо, и я понял почему. Фон Редерны — древний род, чьё дворянство прослеживается с четырнадцатого века, а старший брат Освальда, Эренрайх фон Редерн, маркграф Бранденбургский, что даёт братьям

Гидромантия объясняла и африканский успех, и цену услуг компании. В сухих землях вода дороже золота, и человек, распоряжающийся ею на десятки километров вокруг, решает исход кампании до первого выстрела.

Я прекрасно представлял себе возможности такого противника. В ранге Архимагистра барон меняет свойства всей воды в округе разом, и держится это часами. Вода под его властью встаёт твёрдой, как камень, густеет до смолы или перестаёт держать суда, и тогда они проваливаются, словно в пустоту: его лодкам дорога есть везде, чужим нигде. Воду он творит из ничего и разом на несколько квадратных километров обрушивает её иглами под давлением, пробивающими доспех. Поперёк русла он ставит воронку, глотающую суда целиком. Сводит парные валы с силой пресса и одновременно создаёт сотни таких тисков, а для пехоты среди проток и камышей хуже этого нет ничего.

Африканские успехи Освальда бумаги Родиона описывали глуше. Дважды он брал осаждённую территорию, не подходя к её стенам: уводил подземные воды вглубь, и колодцы на сорок километров пересыхали за неделю. Ещё трижды дрался в поле всерьёз, и все три раза противник переставал существовать как войско в тот же день.

Отдельно Коршунов отметил, что герцог не может приказывать фон Редерну. Компания не входит в берлинскую армию, а барон не принадлежит к числу подданных, обязанных служить; он брат маркграфа и хозяин собственного дела. Значит, его купили…

Вторым шёл полевой командир, оберст Бертольд Кирхнер. Ему за пятьдесят, прежде он служил в армии и не выказывает ни тени фанатизма. Считает потери, сроки и деньги, попусту не геройствует и на убой бойцов почём зря не ведёт.

— Управленец, стало быть, — сказал я.

— Хуже, Ваше Высочество. Хороший управленец.

С фанатиком было бы проще.

Третьим значился квартирмейстер Йозеф Кемпф, начальник снабжения, фигура неприметная и самая важная. Вся кампания держалась на устроенном им подвозе ресурсов.

— А теперь слабости, — сказал Родион Трофимович, и в магофоне зашелестела перевёрнутая страница. — Ради этого я вас и мучил.

Их он назвал шесть, одну за другой, и ни одна не сводилась к тому, что противник плох.

Род войны у них другой. Они мастера жестокой малой войны и удержания захваченного, и в этом им нет равных. Генерального сражения против регулярной армии, с тяжёлой артиллерией, единым командованием и массой магов, работающих по общему плану, у них не было ни разу. Умение есть, опыта нет.

Драться без перевеса они отвыкли. Африка растит людей жёстких и выносливых, а вот тяжёлую технику там взять негде: нищему краю её не на что купить и не из чего сделать. Против них выставляли только массу людей, готовых умирать, и год за годом компания оказывалась сильнейшей стороной уже благодаря одному вооружению. Привычка эта въелась глубже любой выучки, а под Астраханью перевеса у них не будет впервые за всё время.

Снабжение у них завязано на чужой портал и чужие суда, то есть на Баку и на Волгу. Своего в этой цепи у них нет ничего.

Они наёмники, а не кадровые военные. Пытаться перекупить их бессмысленно: профессионалы дорожат репутацией, и тот, кто однажды продался, больше нигде не получит контракта. Ломать их надо последствиями: у всякого контракта есть порог допустимых потерь, есть ограниченный срок и есть оговорка о том, что происходит при неплатеже со стороны нанимателя.

Более того, каждый убитый Магистр для них потеря невосполнимая. Армия может лечь наполовину и остаться армией, потому что за князем стоят земля и дворянство, и он наберёт новых людей. Компания устроена иначе: она существует ровно до тех пор, пока способна взять заказ, а заказы ей дают под её боеспособных Магистров, составляющих главную силу. Потеряв треть магического корпуса, Псы не просто лишатся части силы, а перестанут быть компанией того уровня, за который им платят. Фон Редерн дорожит своими людьми, и Африка научила его не только драться, но и вовремя отступать.

Оставались соседи. Степняков и наёмный сброд Железные псы терпеть не будут, а воевать им придётся рядом, что скажется на слаженности действий. Возникнет та же беда, что у янычар с дели.

Я отступил на шаг и хмыкнул.

— Родион, понимаешь, что здесь собралось?

— Понимаю, Ваше Высочество, — осторожно ответил он, явно не понимая.

— Против Мурома, Ярославля, Костромы и того же Царицына нам пришлось биться с княжескими армиями, большими и скверно управляемыми, но управляемыми: приказ в ней отдавал один человек. И про них мы знали всё ещё за неделю до боя, — я провёл ладонью над дельтой. — Здесь одного княжества нет вовсе. Здесь половина юга и половина степи, сведённые в одно место на чужие деньги, и командовать ими будут пять разных человек, ни один из которых не подчинён другому. Этим нужно воспользоваться.

— Так точно, — отозвался Коршунов и замолчал, оставив последнее слово мне.

Я долго не отвечал.

За каждой войной, которую я вёл прежде, стоял тот, кто её начал, и цель у него была понятна: земля, месторождение Сумеречной стали, дорога, обида. Здесь финансировали двое, которым не нужно ничего из перечисленного. Астрахань им даром не сдалась: до неё полконтинента чужой земли, и удержать дельту они не сумели бы, даже если бы взяли её завтра.

Значит, деньги платили не за Астрахань, а за нечто иное. Например… за то, что покажет война: сколько солдат способен выставить Угрюм в поле и за сколько дней, чем накормит и вооружит эту армию, как именно будет сражаться и какие покажет тактические решения, как поведёт себя княжество, когда воевать придётся не одну неделю и не в одном месте. Такие вещи хотят разузнать не из пустого любопытства, а чтобы прикинуть, хватит ли собственных сил.

— Они готовятся, Родион, — сказал я наконец. — И Астрахань — это лишь предлог, она им нужна как полигон. На нём они проверяют Угрюм на прочность перед собственным походом.

Начальник разведки возражать не стал.

Я вернулся к карте. Выходило, что рассчитывать теперь надо не на одну войну, а на две, и вторая обещала быть гораздо крупнее первой.

Для второй пока не хватало данных, зато первая лежала передо мной на столе, разложенная и посчитанная до последнего коша.

— Итак, Родион, — проговорил я. — Вот как мы будем воевать…

[1] Самшитовый бордюр —

Глава 7

С высокого правого берега хорошо просматривалась река, и барон Освальд фон Редерн вёл бинокль вдоль фарватера медленно, задерживая его на каждом судне.

Стеснённый узким руслом, караван растянулся почти на семь километров и шёл в две нитки. Головные суда сидели глубоко, вода стояла у них почти вровень с грузовой чертой. Следом тянулись баржи с техникой, и брезент лежал на грузе плотно, обрисовывая острые углы и скаты.

Барон насчитал шестьдесят три вымпела и сверил число судов с утренним рапортом: разведка герцогов сообщала о шестидесяти с небольшим судах и примерно восьми тысячах человек с техникой и грузами снабжения. Самому оценивать численность войска по судам ему не требовалось, потому что за него это сделали чужие агенты на пристанях выше по течению.

Место высадки назначил не Платонов, а сама река. На сорок километров вверх и вниз по течению не было другого участка без плавней, где глубина у берега позволяла бы подвести суда бортом и выгрузить тяжёлую технику без недельного строительства причалов. Поэтому Платонову предстояло высадить армию именно здесь. Место легко предугадывалось, но вины князя в этом не было: река просто не оставляла ему выбора.

— Роты заняли позиции на скате, — оберст Бертольд Кирхнер бинокля от глаз не отнял.

Полевой командир батальона стоял слева, широко расставив ноги на осыпающейся глине, и в голосе его не было ни удовлетворения, ни азарта. Азарт давно остался в прошлом, где ему и место.

Жара держалась с рассвета, камыш у кромки воды не шевелился, и тёплая мутная вода лежала всюду, куда доставал взгляд. Освальда фон Редерна это устраивало полностью.

— Полчаса, — барон опустил бинокль и вытер ладонь о полу камуфляжной куртки. — Раньше не начнём.

В ожидании барон молча проверял свой план от начала до конца, как всегда перед боем.

Первый удар он нанесёт по судам, когда караван приблизится. Топить всю армию незачем: человек, которого вышибло с палубы, лезет на берег, а не обратно на судно. Уцелевшие попытаются вскарабкаться на берег под огнём Железных псов, поставленных выше. На узкой полосе между водой и первым подъёмом соберётся масса людей, выбравшихся с судов вразнобой и потерявших связь со своими командирами. Чтобы собрать их и восстановить строй, понадобится минут двадцать, но столько времени у них не будет: едва они окажутся на берегу, во фланг ударят подоспевшие степняки. Под огнём с двух сторон люди не построятся вовсе. Затем резерв вступит в бой и загонит уцелевших с полосы высадки обратно в воду, где их и расстреляют.

В двадцати шагах позади, у самого края обрыва, стоял человек в штатском и высоких сапогах, без единого знака различия. Он не подходил к барону с утра, ни о чём не спрашивал и ни разу не поднял бинокля.

Лично Редерн знаком с ним не был, зато слышал достаточно. Барон Реми де Монтескьё, эфиромант из отряда Арбитров, гасил чужую магию лучше всех, кого можно было нанять по эту сторону океана. Появление такого человека на позиции Псов означало, что наниматели потратили на предстоящий бой больше, чем сообщили даже своему ставленнику в Астрахани.

Задача француза укладывалась в одну строку: погасить магию Платонова в решающую минуту и лишить князя силы, а армию его защиты. В докладе, уходящем в Берлин и Париж, имени этого человека не будет, и Редерн понимал это отчётливо. Зато его собственное имя будет стоять там на каждой странице.

Он обернулся к степной кромке, хотя смотреть там пока было не на что.

За обратным скатом в балке ждал команды резерв. Ближайшим отрядам до места высадки было пять минут хода, дальним пятнадцать. Янычар было четыре коша, около полутора тысяч человек в общей сложности. Два коша из четырёх, «Кровавый Полумесяц» и «Длань Султана», однажды уже сходились с Платоновым и легли там на позициях почти целиком. Ни места, ни года барон не помнил, но знал, зачем они здесь: платить по старому счёту и возвращать себе имя. «Белые Колпаки» из Эдирне являлись старейшим кошем и самым дорогим. Платили им, по существу, за это самое имя. «Верные Львы Пророка» умели оборонять крепости и наняты были для защиты Астрахани, а здесь оказались потому, что уже поступили в распоряжение нанимателей. Рядом с янычарами стояли лагерем дели, хавасы и вольные ватаги помельче, набранные с миру по нитке. Персидские Бессмертные подошли третьего дня и в первый же вечер вусмерть поругались с дели из-за колодца, что вылилось в двух убитых и трёх раненых, причём всех со стороны дели. «Безумцы войны» отлично умели резать мирное население и запугивать иррегулярные части, но против действительно тренированных отрядов мало что могли противопоставить, несмотря на весь свой впечатляющий внешний вид. Бессмертных не напугали ни накидки из шкур хищников, ни шлемы из черепов, украшенные перьями, ни дикие вопли.

Так что теперь оба отряда стояли по разные стороны балки и друг друга терпеть не могли. Лошадей у резерва не было, а пехоту дальше держать не имело смысла: пешком она пришла бы к шапочному разбору.

Поставил их туда он сам, убедив с огромным трудом — проблема отсутствия центрального командования, и он же лучше всех знал, чем это плохо.

Эти отряды были наняты по десятку разных договоров. Одними только янычарами командовали четыре аги, каждый со своим контрактом, и ни один ага не был обязан слушать другого. Дели заключали договоры с людьми Вадбольского, хавасы с людьми герцогов, вольные отряды с какими-то посредниками. Общего командира у них не было вовсе. Наниматели сидели в Астрахани и на поле боя не приехали. Барон командовал своим батальоном и никем больше. Никто не мог заставить весь резерв выступить по одному приказу. Отряды вступят в бой лишь после согласия их командиров, на получение которого уйдёт от четверти часа до часа. Так воевать невозможно, но выбора не оставалось.

Хуже всего дела обстояли со «Стрижами». Французская компания наёмников, надёргавшая бойцов со всего света, действовала по собственному договору где-то в окрестностях Астрахани. Барон не знал, где именно, и это его раздражало безмерно.

Он снова поднял бинокль и осмотрел караван, проверяя, не изменилось ли что-нибудь за три дня наблюдений.

Защитный контур над судами виднелся единый. Он накрывал оба ряда судов целиком, и держал его человек, стоявший на баке головного буксира.

Так поступают, когда полностью уверены в собственных силах. Говорили, что Платонов не проигрывал

Полчаса истекли. Караван почти поравнялся с позицией барона.

— Работаем! — приказал Освальд фон Редерн.

Позы он при этом не переменил. Ни жеста, ни слова, ни секунды сосредоточения последовавшее от него не потребовало.

Река остановилась.

Течения не стало вовсе. Вода замерла на девятикилометровом участке от верхнего переката до первой протоки ниже по течению, по всей километровой ширине и от поверхности до дна. Рябь пропала с поверхности, будто её стёрли ладонью. Щепа, камыш и прочий сор, которые Волга щедро несла вниз с самого утра, замерли на месте и остались лежать на воде ровными полосами, повторяющими рисунок прежнего течения. Тёплый верхний слой и холодный придонный, до этой секунды шедшие с разной скоростью, остановились одновременно.

Волна, катившаяся к правому берегу, застыла в полутора метрах от него неестественной наклонной стенкой высотой в полметра.

Из боковой протоки вода шла по-прежнему и упёрлась в неподвижную массу, будто обоз в запертые ворота. В устье на глазах поднялся водяной горб и застыл, достигнув человеческого роста.

Верхний перекат тоже ничего не знал о случившемся. Он продолжал гнать сюда свои сотни тонн в минуту. Вода скапливалась перед неподвижным участком, и напор с каждой секундой рос.

Потом пропал звук.

К постоянному шуму реки на берегу привыкаешь и перестаёшь его замечать, но, когда он исчез, от внезапной тишины закладывает уши. Вместо воды загудела земля: гул доносился снизу, из береговой толщи, ровный и очень низкий, и не было в нём ничего от плеска, прибоя или дождя. Так гудит плотина в высокую воду, когда напор превышает тот, на который она рассчитана.

Затем реальность исказилась ещё сильнее.

Барон разом изменил свойства воды на всём захваченном участке, по-разному в каждом месте. У правого берега, там, где вскоре пойдут его роты, вода отвердела настолько, что по ней можно было катить орудие. Под днищами каравана она, наоборот, разредилась и держать вес отказалась. В двух нижних протоках, куда уходить было бы разумнее всего, она стала настолько вязкой, что весло входило в неё, будто в тесто, и обратно не выходило.

Чары должны были действовать часами, не требуя от него дальнейшего вмешательства.

Кирхнер отступил от края обрыва на шаг. За восемь лет службы при бароне оберст ни разу не отшатнулся от его магии и сам не понял, почему отступил сейчас.

Освальд фон Редерн смотрел на караван сверху вниз, будто на расставленную по столу посуду.

Настало время трапезы.

* * *

Головное судно шло малым ходом, и на палубе работали молча.

Гвардейский лейтенант Дементий стоял на баке, держась за леер левой рукой, и в третий раз за четверть часа промерял глазами промежутки между корпусами. Строй держался. Двое речников работали в рулевой рубке, третий следил за фарватером с носа, и все трое обходились без подсказок.

Из прежнего гвардейского десятка с ним были двое товарищей, остальные солдаты на головном судне служили в обычной армии и трансформацию не прошли.

Гидроманты Аким Шадрин и Тихон Плахов сидели на кормовом настиле, привалившись к ящикам, и берегли резерв. Артефактную защиту каравана проверяли на рассвете; держалась она на контурах, зашитых в корпуса, частично оберегая суда.

Впереди Дементия, на самом носу, стоял государь.

Стоял он свободно, положив ладонь на планширь, в чёрной полевой куртке без знаков различия, и по его плечам ходил тот отблеск, который на воде виден за километр. Он в одиночку удерживал общий щит над караваном с рассвета.

— Хорошо идём, — задумчиво сказал Шадрин с кормы.

Больше на судне ничего не произнесли.

Внезапно вся река остановилась.

Дементий понял это не глазами, а ногами. Пропал бурун из-под кормы, а вместе с ним пропало то мелкое живое дрожание корпуса, которое матрос перестаёт замечать на второй день и без которого сразу делается жутко. Машина работала, но даже вращение винта не могло сдвинуть замершую воду.

— Твою мать… — глубокомысленно выдал речник на носу, и прозвучал он очень тихо.

Потом вода поднялась.

Она поднялась по всей длине каравана разом, без волны, без бурления и без единого звука, какой полагается нормальной воде. Между судами и под ними река выгнулась горбом в три человеческих роста, подержала на нём весь караван и уронила целиком.

Палуба ушла из-под ног всей длиной сразу. Лейтенанта сорвало с леера, бросило через палубу и ударило плечом о комингс. Другому человеку это раздробило бы весь сустав, гвардеец отделался ушибом. Позади с треском разошлась обшивка. Он поднялся и увидел небо не там, где ему полагалось быть, а потом судно вернулось на ровный киль, зачерпнув воды через оба борта.

Второй удар прошёл вдоль строя.

Вдоль каравана от головных судов к замыкающим прокатился вал, возвышавшийся над палубами. Он двигался со скоростью бегущей рысью лошади, сдавливая корпуса, словно жестяные банки. Четвёртое судно ударилось о шестое, и оба разошлись с треском, слышным за километр. Где-то в середине нитки закричали, и крик оборвался.

Тогда Дементий напрягся по-настоящему.

Смерть грозила ему и раньше, к опасности лейтенант привык. Теперь пугал размах чужой силы. Человек, которого лейтенант в глаза не видел и никогда не увидит, взял реку целиком, будто кружку со стола, и делал теперь с целым отрезком Волги всё, что считал нужным, и без особого усилия. Почти три года Дементий ходил при государе, видел его работу вблизи и такого не видел ни разу. На сорокаградусной жаре ему сделалось холодно.

Караван ответил тем, что у него было.

Контуры, зашитые в корпуса, взяли на себя всё, что доставало до бортов. Общий щит загудел ниже и сел плотнее, обжав каждое судно по обводу, и под настилом заныло железо: контур головного работал на пределе и грелся. Вода у борта отступила на полтора метра и встала там стенкой.

Государь быстрым шагом прошёл по кренящейся палубе до середины, ни разу не оступившись, и поднял обе руки.

— Держаться! — голос его перекрыл треск и разнёсся над водой на всю длину каравана. — За борт не прыгать! Пойдёте на дно в снаряжении!

Дементий видел, чего это стоит. Шестьдесят три судна, растянувшиеся по реке, каждое под отдельным щитом,

Шадрин и Плахов встали разом, не сговариваясь и не дожидаясь приказа, и взяли на себя головное. Им предстояло удерживать воду за бортами, не давая ей захлестнуть палубу. Шадрин работал по правому борту, Плахов по левому, и защита одного судна, с которой князь справлялся наряду с остальными шестьюдесятью двумя, требовала от них обоих предельного напряжения.

— Всем от бортов, к середине! — крикнул Дементий. — Ремни расстегнуть, подсумки и скатки долой! Кого унесёт в снаряжении, того уже не достанут!

Люди пошли по палубе на четвереньках, потому что иначе по ней было не пройти.

Голубое пламя пришло с правого берега.

Оно пронеслось низко над водой, бледное и почти прозрачное на дневном свету, так что Дементий едва успел проследить его глазами от берега до борта. Оно не ударило и не взорвалось. Оно дошло до государя, обняло его целиком, от сапог до непокрытой головы, и горело на нём полторы секунды.

Потом на баке не осталось ничего.

Щит над караваном погас весь и сразу, на всех шестидесяти трёх корпусах одновременно. Гудение оборвалось, воздух сделался пустым, и Волга, которую полминуты назад держали в узде, снова оказалась во власти врагов.

Дементий на мгновение замер, глядя на место, где только что стоял Великий князь.

— Шадрин, корма! — сказал он. — Плахов, не отпускай левый! Взводным считать своих!

Дальше караван перестал существовать.

Вода взяла его снизу и понесла к правому берегу всей массой. Берег стремительно приближался. Головное вынесло на отмель, развернуло кормой и положило на борт. Дементия сбило с ног и протащило по настилу до комингса, в который он и врезался. Он услышал, как под ним ломается днище: длинно, с оттяжкой, с тем особенным звуком, с каким трескается дерево, не выдержав изгиба.

Второе судно вынесло следом и поставило поперёк первого. Третье разломило пополам ещё на воде.

Из разлома в корпусе третьего хлынул песок. Он сыпался широкой струёй, серый и мокрый, образуя на отмели пологую насыпь. Следом сползли брёвна, до крушения тщательно уложенные и закреплённые, как дорогой груз.

Дементий на это и не глянул.

— Всех наверх! — орал он, поднимаясь на четвереньки. — С судов долой! На берег, бегом, влево от воды!

Люди карабкались с матами через борта. Кто-то прыгал сам, кого-то Шадрин снимал водой и ставил на песок, двое перекроенных таскали из-под опрокинутых корпусов тех, кто не поднялся. Плахов держал над отмелью полог, и полог этот был последним, что оставалось у отряда от какой бы то ни было защиты.

С берега ударили.

Пули застрекотали по мокрому песку, по бортам, по воде между судами, и слышался частый ровный стук, словно по жести сыпали горох. Роты на скате били с двухсот метров, не спеша простреливали всю полосу, на которую выбирались люди. Кого-то развернуло и уронило в трёх шагах от лейтенанта. Плахов поймал пулю плечом, его крутануло вокруг своей оси, а полог над отмелью пошёл рябью и опал.

Дементий ухватил мага за воротник, оттащил в укрытие за кормой опрокинутого судна и там оставил.

Он поднял голову только раз, чтобы определить, где кончается склон холма и куда уводить людей.

Со степной кромки, слева, доносился частый нарастающий стук копыт.

Где-то вдалеке, но приближаясь с каждой секундой, шла конница, и остановить её было нечем.

* * *

Абулхаир-хан ехал в середине среднего потока. Вокруг него на два километра во все стороны растянулось войско.

Духи поднимались у стремян. Всадник подавал вперёд ладонь, и рядом с конём вставало из ничего тело, слепленное магом его сотни: каменные бежали тяжело и низко, вминая солончак, огненные держались выше и оставляли за собой полосы жжёной травы, пыльные не оставляли следа вовсе и различались только по ряби над землёй. Ни один не был похож на зверя целиком. Магу удавалось придать духу лишь часть облика предка: хребет, череп или переднюю половину тела, но и этого хватало, чтобы сражаться.

Позади них скакали люди.

Эта магия была проста, и хан не видел в ней ничего диковинного или жестокого. У каждого мага есть своя стихия, но напрямую против врага он её почти не обращает. Вместо этого он призывает аруаха, духа предка, и создаёт ему оболочку из этой стихии. Дальше дух идёт своими ногами и делает то, что умеет его тело, а маг остаётся в седле и держит привязь. Оболочка стоит магу сил, и в этом весь расход. Разрушение оболочки не убивает духа и не отсылает его обратно: он остаётся без тела, а маг теряет лишь вложенные силы.

Удары принимают на себя духи, отвлекая внимание врага, раздёргивая и сковывая его ближним боем. Степняки почти не несут потерь.

Магии учат в Орде каждого, у кого есть дар, причём учат до уровня Подмастерья; дальнейшее обучение для самых талантливых и умелых оплачивают рода, которым это по средствам. Поэтому в Орде нет магов ниже Подмастерья, но подняться выше этого ранга удаётся немногим. Хан вёл сегодня двенадцать тысяч человек, четверть из них составляли одарённые: большинство Подмастерья, несколько сотен Мастеров, десятки Магистров. Подмастерье держит двух-трёх мелких духов, Мастер до десятка, Магистр до полусотни. Остальные девять тысяч ехали с разнообразным вооружением от винтовки до автомата, готовясь стрелять из-за спин своих духов.

Тех в теснине к этому часу набиралось тысяч восемнадцать, и точнее этого не сказал бы никто.

Доклады с берега шли третью минуту и звучали однообразно.

Караван разбит. Суда вынесло на отмель и на берег, часть переломило. Князь сожжён, защиту над судами сняли. Люди с разбитых судов с трудом выбираются на берег и собираются там в толпу без всякого порядка, а роты с укреплённых позиций бьют по этой толпе.

Оставалось лишь подъехать и добить.

Исфандеяр, шедший в полусотне шагов слева, обернулся и что-то прокричал своим, и в голосе у него слышалось хвастливое нетерпение, которого хан не выносил в молодых. Тогум из правого потока прислал сказать, что его сотни возьмут левее и отрежут противнику путь к воде. Оба торопились добить врага, и хан понимал их нетерпение.

Абулхаиру хотелось иного.

Он вёл сюда двенадцать тысяч не за тем, чтобы стрелять по мокрым безоружным людям на песке. Он шёл помериться силами с человеком, о котором третий год говорит весь свет, и узнать, способен

Союзники, однако, уже разбили врага и оставили ему работу мясника. Как полководец он был доволен: добыча обещала быть богатой, а потери малыми; к тому же степь могла позволить себе лишь короткую войну. Только самому хану такая победа радости не приносила: добивая беспомощных, своей реальной мощи не проверишь и сильнее не станешь.

Абулхаир-хан отогнал досаду, как отгонял мысли о еде на переходе, и поднял руку, собираясь подать знак прибавить ходу.

Опустить её он не успел.

Магофон на его поясе ожил. Барон говорил коротко, поскольку сам ещё не знал подробностей.

— Суда пустые. Горстка людей, армии нет. Это ловушка.

Хан не переспросил.

Он резко дёрнул на себя поводья, заставив коня забить в воздухе копытами, и всадники стали объезжать его с двух сторон. Потоки шли по теснине между водой и грядой, повёрнутые левым боком и к ней, и к тому, что за ней стояло. Места для быстрого разворота армии здесь не имелось.

Он только успел начать отдавать приказ.

— Что это⁈ — заорал кто-то из нукеров за спиной. — Там!

Смотреть туда было нельзя, потому что солнце било прямо в глаза, но не смотреть было уже невозможно. В слепящем белом свете стремительно увеличивалось тёмное пятно, и разобрать в нём хоть что-нибудь с этой стороны не мог никто.

Со стороны солнца приближалась… гора.

Глава 8

Армия высадилась выше по течению ещё прошлой ночью. Просчитать место, где враг нанесёт удар оказалось не сложно. Я сам выбрал бы ровно это же место, ведь лучше его не найти. Вся сложность заключалась в том, чтобы незаметно переправить на берег людей и технику.

Участка, пригодного для выгрузки, там не имелось, и на этом строился расчёт: раз причалить негде, там особо и не сторожат, поэтому площадку для высадки я просто сделал сам. Поднял из-под воды каменный причал с опорами и вывел с него пологий спуск на илистый берег. За пять часов по ней вывели людей и технику, перевезли орудия.

Отдельно пришлось позаботиться о танках. Машину баржа выдержит и без всякой магии: её грузоподъёмность составляет сотни тонн, и тридцать из них ей не в тягость. Мешало другое. Гружёная под завязку баржа садится глубоко, а к дельте фарватер мельчает, и на двух перекатах выше по течению она села бы днищем на мель со всем грузом. Главная трудность заключалась в том, что технике предстояло пройти по илу, в котором тридцатитонный танк имел все шансы увязнуть.

Поэтому машины я облегчил с помощьюЖелезной воли мира, меняющей свойства металла в округе. Её действие сохраняется часами: броня осталась бронёй и толщины не потеряла, а весил танк при выгрузке не больше гружёной телеги. Так же я облегчил орудия и снаряды в ящиках. Баржи поднялись почти на полметра и прошли перекаты, не задев дна, а по гряде техника сошла своим ходом. По илистому берегу облегчённые танки тоже прошли без проблем.

Когда вся колонна добралась до твёрдого грунта, я отменил облегчение и убрал причал. К рассвету у берега снова плескалась вода, а за осокой лежал прежний слой вонючего ила толщиной в полтора метра.

Прикрывали работу пятеро фантазмантов: Магистр Аронов и четверо учеников Академии старших курсов, которых он натаскивал последний год. Начали они только после того, как Скальд доложил, что в небе нет ни одного вражеского наблюдателя. Закончив, все пятеро сошли на берег вместе с армией, оставив на судах заякоренные иллюзии с вмонтированными в палубу артефактами на основе Эссенции работы Сазанова, которые будут поддерживать защитный барьер вокруг судов. Смотреться со стороны будет так, словно этим занимаюсь я.

У фантазма есть ограничение: он воспроизводит заданный сценарий и не реагирует на происходящее вокруг. Поэтому мы заранее прописали все его задачи во время налёта: где фигура стоит, когда поднимает руку, что говорит, куда идёт и в какую минуту сходит с бака. Изменить в сценарии по ходу дела нельзя ни строчки. Фантазманты для поддержания этих иллюзий не требовались, а на марше без их прикрытия мы не обошлись бы, поэтому я и забрал их всех. На судах каравана осталось девяносто человек: команды я держал только на буксирах, а баржи шли в связках пустыми с точки зрения экипажа, но полными с точки зрения балласта для симуляции наличия тяжёлой техники.

Ночная выгрузка осталась позади. Теперь далеко под нами лежала долина, по которой к реке шла Орда. Скальд сидел у меня на плече, нахохлившись, и мысленно ворчал уже второй час.

«Я тебе не почтовый голубь, — сообщил он, когда я в очередной раз попросил уточнить дистанцию. —Я высокоинтеллектуальный магический фамильяр с тонкой душевной организацией. И у меня, между прочим, крылья отваливаются. Ты знаешь, сколько я сегодня налетал?»

Узнал против своей воли, — в тон ему ответил я.

«Идут они, идут, — ворон переступил на плече и снова поднялся в воздух. —Втягиваются в твою кишку, как миленькие».

Слава Всеотцу, что не в мою…

Дефиле между берегом и степью тянулось километра на два с половиной и ворон не преувеличил. Слева стояла вода, справа поднималась ломаная гряда с осыпями, отвернуть в сторону из середины было некуда, а разворачивать всю Орду на месте быстро не получилось бы.

Ждать оказалось тяжелее всего. Враги скакали к точке высадки, торопясь застать на урезе воды толпу, которой там не оказалось. Им требовалось втянуться в теснину целиком и развернуться в боевой порядок для удара по берегу. Развернувшись к воде, Орда становилась ко мне левым боком, а подставленный бок простреливается насквозь по всей длине.

Думал я в эти минуты об одном человеке.

Дар у Абулхаир-хана ровно тот же, что у Сигурда Эрикссона. Эйдоломант впускает духа предка в себя и сам пользуется его силой, а не призывает его сражаться рядом. Для связи с духом нужно кровное родство, поэтому обратиться можно только к предкам собственного рода. До сих пор исключений из этого правила я не встречал.

Про хана Коршунов однако докладывал другое. Хану отвечают предки всех родов Младшего жуза без разбора, и на этом стоит вся его власть: человеку, которому кланяются чужие предки, степь и отдаёт весь Жуз целиком, а не один род. Потому-то в любом шатре последнее слово оставалось за ним.

Значит, его способности выходили за известные мне пределы школы. Объяснений напрашивалось два: либо такая возможность

С его людьми ясности было больше. Большинство степных магов обладало обычными стихийными дарами, такими же, как у наших. Разница заключалась в обучении. Пиромант Содружества сам создаёт пламя и направляет его в противника. Степного пироманта учили призывать духа, за счёт собственного резерва создавать ему огненное тело и посылать в бой. Перенимать качества предка, как это делал хан, такой маг не мог. Зато мог управлять духом, пока тот сражался в полученной оболочке. Это не какой-то уникальный дар, а просто принципиально иной вид применения собственного стихийного дара.

В этом степняки напоминали шаманов Детройта, которые тоже колдовали через посредников. Там шаман передавал духу просьбу, и тот выполнял её из-за грани: цель вспыхивала, хотя никакого огня от самого шамана к ней не летело. Здесь же призванному существу предстояло добраться до противника по полю боя. Его можно было заметить, перехватить и разбить созданное для него тело.

Так я и вступил в бой, не зная, чего ждать от главного противника.

Скальд следил за ордой с воздуха и докладывал через каждые три минуты: головные миновали гряду, за ними подтянулась середина, следом втянулся в теснину хвост. Потом передние линии начали разворот к воде, набирая разгон.

— Пора, — я махнул рукой.

Генерал Афанасий Петрович Буйносов-Ростовский передал приказ командирам частей и с этой секунды принял руководство сражением. Батареями под его началом распоряжался полковник Грановский.

Полководцем я в этот день не выступал, всего лишь — оружием. Управление войсками оставалось за генералом, а меня следовало применить там, где нужна моя сила, и больше от меня ничего не требовалось.

Солнце стояло за нашей спиной и слепило всадников, мешая им засечь нас раньше времени.

Земля под ногами тяжело двинулась, иГорный тронпошёл вперёд.

Прежний я уронил на Хлада под Детройтом и не жалел о нём ни минуты. Этот я поднял прошлой ночью, готовясь к битве, и он получился больше. Гора из камня и металла с врезанными в неё защитными контурами летела довольно шустро, разворачиваясь над степью боком: рассмотреть саму гору против солнца не удавалось, зато её тень отчётливо ложилась поперёк дефиле. По краю верхней площадки стояли реактивные системы залпового огня, поднятые вместе с летающей громадой и наведённые заранее. У пьедесталаЖивой картографиистоял генерал, и трёхмерная модель дельты под его ладонями обновлялась на глазах, показывая всё: движение отрядов орды, гряду, воду, наши батареи и осыпи на склонах.

Цели мы распределили заранее: батареям и половине реактивных установок назначили накатывающую Орду, остальным установкам поручили обстрел позиций Железных псов на правом берегу. Их командиру придётся защищать своих людей от обстрела. Если бы второй Архимагистр мог действовать свободно, через минуту он оказался бы у меня за спиной, поэтому требовалось навязать ему защиту, купив мне время для боя с правителем степняков.

Грановский доложил, что всё готово, и я сказал ему то единственное, ради чего мы стояли здесь с рассвета.

— Огонь!!

* * *

Развернуть войско Абулхаир-хан не успел, и первый залп лёг по всей длине растянувшегося войска разом.

Стреляли не пушки. С горы, показавшейся на фоне солнца, сорвались дымные нити, и было их столько, что небо над грядой на секунду стало полосатым. Курящиеся пряди разошлись веером и с нарастающим свистом устремились вниз. Хан успел подумать, что так не летит ничто из известного ему, а потом по рядам орды прокатились масштабные взрывы.

Снаряды были рунные, их он почувствовал по остаточному всплеску магической энергии. Обычный снаряд оставляет воронку в шесть-семь метров поперечником, а эти вырывали ямы диаметром в пятнадцать метров, выбрасывая вверх столбы земли вместе со всем, что оказалось в месте взрыва. Оболочки духов лопались от одного сотрясения, без прямого попадания, а тех, кто полегче, сносило ударной волной вместе с комьями почвы.

Неизвестные установки выпускали снаряды одну серию за другой. Второй залп накрыл теснину через двадцать секунд, за ним с тем же промежутком последовали новые.

Хан гнал охваченного страхом коня между воронками и считал, во что ему обходится каждый залп.

Его маги заново формировали для духов оболочки, но те держались меньше минуты, лишь до следующего накрытия. При обычном артиллерийском обстреле маги успевали восстановить защиту между залпами. Теперь оболочки лопались быстрее, чем их восстанавливали, и стена духов начала редеть не где-то с краёв, а сразу везде.

Из-за холмов по правую руку с рёвом вниз пошли странные машины.

До этого они, похоже, стояли под сетями и слоем нарезанного дёрна, и с воздуха их не замечали. Теперь они спускались по осыпи широким фронтом, и за каждой бежала пехота, укрываясь корпусом. Хан насчитал два десятка на своём участке и бросил это занятие.

Перед ближайшим каменным духом головная машина не остановилась и сворачивать не стала. Она наехала на него и проломила оболочку цепью из движущихся железных пластин, что заменил ей колёса. Дух лишился тела у машины под днищем, нисколько её не задержав. Во второго духа машина выстрелила в упор. Взрыв разнёс его оболочку и вырвал под ним кусок земли.

Дальше бой превратился в избиение.

Машины шли ровной линией, не разрывая строя и не прибавляя хода, и каждая обстреливала свою полосу. Огненные духи вспыхивали на броне и гасли, не оставляя следов. Пыльные рассыпались при столкновении с машинами, и их останки разносило по солончаку. Каменных безжалостно давили. Пулемёты в башнях короткими очередями били по всадникам за духами, переводя огонь справа налево и обратно. Людей выкашивало рядами, потому что скакали они плотно и укрыться на солончаке было не за чем. Кони валились раньше людей, и над каждым упавшим поднималось и не расходилось облако белой пыли.

Между машинами бежали не только люди. Вплотную к броне топали стальные твари в рост человека и рвали духов там, куда не доставали гусеницы, а по осыпи на правом краю работали существа, слепленные из земли и рудной пыли. Живого в них не было ничего. Хан пригляделся и увидел главное: каждого из них держал поводок, уходивший вверх, к хозяину.

Всадники ударили из проверенных временем винтовок, и хан услышал, как пули бьют по броне. Удары сливались в частую ровную

Одна такая всё-таки встала: у неё порвалась широкая железная лента с левого борта, и соседние обошли её стороной, не задержавшись ни на секунду. Пострадавшая впрочем продолжила отстреливаться. Больше Орда не остановила ни одной машины.

Хан попробовал ударить по летающей горе, представлявшей главную опасность.

Духов в птичьем облике он поднял разом сотни две, одел их сам, потому что его магам такое было не под силу, и пустил вверх: бить следовало по тому месту, откуда падали взрывающиеся снаряды. Духи преодолели лишь половину расстояния до горы. С площадки и с уступов по стае одновременно открыли огонь из нескольких сотен стволов, и она осыпалась искрами и клочьями, не достав до камня. Повторять он не стал: вторая стая погибла бы там же, и он лишь зря потратил бы силу.

Бежать из теснины было некуда, и строй держался только поэтому. Кони рвались, хрипя и кося бешеным глазом, всадники дрались с ними, а ближние нукеры кричали хану одно и то же: «чем брать такую броню⁈».

Хан не ответил никому, потому что смотрел в это время на пространство вокруг и видел его целиком: зажатые между водой и грядой отряды стояли боком к чужим орудиям, погибая на глазах.

Пока за каждый залп маги платили резервами, восстанавливая разбитые оболочки. При таком обстреле вскоре запас Эссенции иссякнет, а войска Платонова всё ещё будут стрелять. Восстанавливать защиту станет нечем, и дальше платить придётся людьми.

Людьми Абулхаир-хан платить не станет.

Для всадников оставался только один способ одолеть машины: атаковать их в попытке добраться до экипажей, надеясь, что те быстро израсходуют боекомплекты. На это ушла бы половина приведённого войска. Такую цену хан ещё мог бы заплатить за город, нужный Младшему жузу, но Астрахань он оборонял ради князя, а потому этот город не стоит подобной жертвы.

Орда сильна на просторе, в набеге, в коротком ударе по колонне снабжения или лагерю, не готовому к нападению. Заставлять её стоять в теснине под огнём означало лишить её всех преимуществ.

Абулхаир-хан развернул коня и начал отдавать распоряжения.

Отряды развернулись к горловине, ведущей из дефиле на простор, чтобы уже за ней разойтись по степи. До задних рядов приказ, однако, ещё не дошёл, и они продолжали двигаться к воде, навстречу тем, кто повернул назад. В первые минуты в этой давке сошлись тысячи человек. Встречные ряды перекрывали друг другу путь, движение останавливалось, а промедление под таким огнём могло стоить хану половины войска.

Выход из этой проклятой ловушки закрылся раньше, чем к нему подошли головные отряды.

Земля на северном конце теснины поднялась стеной в три человеческих роста и встала поперёк всей ширины, от воды до осыпи. Поднял её за несколько секунд тот, кто спланировал с летающей крепости и встал на солончаке один.

Степные Магистры разобрали стену быстрее, чем хан успел к ней подъехать. В войске их было достаточно, и по камню они ударили стихиями напрямую, хотя в обычной ситуации они так почти никогда не действовали. Стена выдерживала удары с полминуты, затем осыпалась в двух местах, открыв два прохода, каждый шириной в десяток всадников. Тысячи всадников устремились на свободу, но быстро через эти проходы они не уйдут. За каждую минуту задержки под обстрелом придётся расплачиваться людьми.

Пока Магистры работали по камню, Великий князь взялся за передние ряды.

Карабины вырвались из сотен рук, сабли вылетели из ножен, следом вверх рванулись стремена и прочие железные детали снаряжения. Всё это собралось над строем в одну кучу и отлетело в сторону.

Хан мог купить им время, только выйдя против князя сам.

Он спрыгнул с коня, отдавая его одному из нукеров и уже в падении впустил в себя духов предков. Мастер берёт одного, хан взял нескольких сразу. Каркасы легли поверх его тела слоями, один в другом, и каждый нёс своё: вес и удар, скорость, точность руки, упрямую стойкость, которая держит человека на ногах даже после самых тяжёлых ударов.

Тело осталось человеческим, и оружие он держал сам. В правой руке сжимал степной боевой топор с лезвием в форме полумесяца на короткой рукояти, называемый айбалта. Вокруг левой руки каркас принял форму звериной лапы с когтями длиной в ладонь. Лапа двигалась вместе с кистью, и рука с ней стала втрое тяжелее.

Топор он обернул тем же каркасом и сделал это не для вида. Выходить со сталью в руке против металломанта означало принести противнику оружие в подарок, потому что тот мог вырвать чужой металл одной волей. Каркас из чистой энергии изолировал сталь от его воздействия.

Затем он подчинил себе духов на поле боя. Тот самый Талант, что сделал его ханом всего жуза, работал и здесь: чужие духи неслись к нему, подчиняясь как хозяину. Абулхаир-хан протянул руку, и каждый дух в этом предками проклятом месте перестал слушать того, кто его поднял, и вся эта масса повернулась в одну сторону.

Последствия он понимал и шёл на них сознательно: пока все духи подчинены хану, остальные маги лишены связи с ними и не могут восстановить разбитые оболочки. Пополнять защитные ряды под обстрелом больше некому.

От гряды навстречу ему скользил по земле, почти не касаясь её, человек. Возможно самый опасный из тех, с кем вождю Младшего жуза когда-либо приходилось сходиться.

Хан ударил первым, выбрав неожиданную цель.

Порванный поводлёг на всю ближнюю округу разом. Это заклинание обрывало связь призванных существ с их создателями, не различая союзников и врагов. В полосу удара духи хана не попали, зато созданий Великого князя там хватало. Все они разом лишились связи со своим создателем.

Обычный маг на этом бы и остановился. Хан подчинил освободившихся созданий своей воле. Двадцать восемь стальных тварей и все земляные существа осыпи развернулись и бросились на пехоту, прикрытую чадящими машинами.

Такого князь не ждал, и хан понял это по тому, как тот дёрнулся.

Дальше однако вышло не так, как хан рассчитывал.

Возвращать себе контроль над тварями русский князь не стал. Он принялся уничтожать их: стальные тела разом разорвало изнутри, земляные осели бесформенными кучами. На всё ушло три вдоха. Двоих он всё-таки упустил, и эти двое добрались до вражеской пехоты и успели там поработать, потому что были к ней ближе прочих, прежде чем их уничтожили пушки громыхающих машин.

Хан отметил, как быстро князь расправился с тварями и как близко им всё-таки удалось подойти. Бросаться на него без прикрытия он не спешил,

Те рванули на одного человека со всех сторон разом. Фланги и спину князю не прикрывал никто: он вышел в поле один, и духи сомкнули вокруг него сплошное кольцо. Чтобы разом уничтожить столько целей, нужно заклинание, действующее по площади. Его подготовка требует больше времени и внимания, чем точечный удар. Пока князь готовил такое заклинание, хан под прикрытием духов сокращал расстояние между ними, и следить ещё и за ним противнику было некогда.

Первой дрогнула земля. Вокруг князя поднялись каменные челюсти и сомкнулись, раздавив сотню оболочек духов за раз. Натиск на этом не ослаб: на место выбывших вставали новые и новые духи, и хан гнал их вперёд, не считая.

Следом между водой и осыпью натянулась сетка из металлических нитей, почти неразличимых в дневном свете. Она перекрывала всю полосу подхода и рассекла каждого, кого встретила на своём пути. За полминуты полоса перед князем очистилась.

Выскочившие на своём пути каменные челюсти хан разбил плечом, не сбавляя хода, и потерял на этом внешний слой каркаса, потому что плод чужого заклинания оказался поразительно крепким. Прорыв сквозь сетку стоил ему второго слоя: нити рассекли энергетическую оболочку, но самого духа не задели, потому что ничто материальное ему не вредит. Хан прошёл дальше, осыпаясь искрами.

Последние шаги хан сделал уже без прикрытия роящихся духов.

Первый удар князь принял на каменный щит. Айбалта вошла в камень и расколола его, а человека отбросило шага на три. Благодаря усиливающей его стать магии, бил хан с силой дюжины человек. Ту же прибавку каркасы давали и в скорости: на князе стояло какое-то своё ускорение, но хан всё равно успевал первым, значительно опережая врага в скорости реакции.

Князь тут же попробовал вырвать у него топор, но сталь под каркасом не сдвинулась ни на волос. Второй раз он такой ошибки не допустил.

Вторым ударом хан попал князю лапой в плечо, прежде чем тот успел поднять следующий щит. Противника развернуло на месте и едва не сбило с ног, но и только: броня уплотнилась под когтями и дальше их не пустила. Хан отметил, что уплотняется она сама.

Третий удар нанести ему не дали.

Всё брошенное железо в полусотне метров вокруг поднялось в воздух, собралось в один рой и обрушилось на хана сверху. Удар согнул его на замахе. Третий слой каркаса сорвало, обнажив последний.

Он ударил в четвёртый раз и попал по-настоящему.

Лапа распорола князю левый бок. На этот раз Абулхаир не просто рассёк, а вцепился когтями и рванул, выворачивая мясо вместе с бронёй. Та уплотнилась под каждым остриём, но металл между ними не выдержал натяжения и разошёлся. Хан почувствовал, как под ладонью ломаются три или четыре ребра, а когти рвут куртку вместе с кожей и мышцами.

Топором он ударил следом, сверху вниз. Броню топор не прорубил, зато крючковатый конец лезвия зацепил князя за правое плечо. Хан рванул на себя, выкручивая ему руку, и услышал хруст в суставе.

Оба удара достигли цели, и хан это видел.

Однако желанной победы это ему не принесло.

Князь не упал и даже не отступил. Воспользовавшись сближением и секундной заминкой, он перехватил не самого хана, а лапу, которой тот его только что порвал. Земля вздыбилась и сомкнулась на ней. Каркас лопнул с сухим треском, и хан впервые за этот бой закричал: под звериной оболочкой крошилась его собственная кисть.

А через миг, и земля пошла трещиной прямо под ханом. Хан с линии разлома отпрыгнул молниеносно, раздирая конечность о каменные челюсти, скорость спасла и здесь. Духи же стояли плотно и уйти не успели: в трещину обрушился пласт солончака вместе с половиной оставшихся.

Разлом развёл противников шагов на двадцать. Между ними снова лежало открытое место, рассечённое громадной трещиной.

Хан пересчитал уцелевших духов. Их оставалось достаточно, чтобы прикрыть отход армии, но слишком мало, чтобы попробовать одолеть Великого князя. Придётся использовать их иначе…

Аркан предковсковал князя. Духи навалились разом, повисли на руках, на ногах, на спине, и каждый висел, пока его не срывали. Убить этим было нельзя, и хан не пытался: он выигрывал время для отхода, а в бою двух Архимагистров исход решают секунды.

Кивнув противнику, Абулхаир понёсся прочь огромными скачками, вдвое обгоняя любого самого быстрого скакуна, баюкая покалеченную руку, на которой не хватало пальцев.

Выигранных секунд хватило, чтобы оторваться от князя. Предводитель Младшего жуза отступил к выходу из теснины, в последнем каркасе, догоняя центральные отряды. Стена так и стояла, и хан держался у проходов, пока последние всадники не выбрались в степь. Чего стоили ему эти минуты, своим нукерам он не сказал.

* * *

Правое плечо вышло из сустава, и вправлять его было некому. Левый бок разошёлся от подмышки до пояса, кровь шла, но не толчками.Железная кровьуже стягивала края раны металлическими швами. Рёбра сломаны, три или четыре, и дышать полной грудью я в этот день уже не мог.

Преследовать хана я не стал. Гнаться за конной ордой по её собственной степи пехота не могла: конных она всё равно не догнала бы, зато растянулась бы на десять километров и потеряла бы там больше людей, чем стоила вся ловушка. Ради ещё нескольких сотен убитых врагов рисковать своими я не собирался, тем более что главная угроза оставалась у воды.

«Водяной хмырь серьёзно разозлился, — доложил Скальд сверху, и в мысленном голосе не было ни одной жалобы, что само по себе означало серьёзность положения. —Отмель запирает: водоворот крутит поперёк рукава, а по протокам его водяные псины сидят. И рвань лагерная разбегается».

Резерв османов действительно отходил без нашего нажима. Балка лежала за обратным скатом и с гряды не просматривалась, зато над ней кружил Скальд, а на живой карте генерала отход наёмников читался целиком.

Те уже знали, что случилось в теснине благодаря грохоту взрывов и самой громадеГорного трона, и сделали единственный разумный вывод: плата за этот берег не стоила риска погибнуть всем отрядом. Расходились они по частям, потому что общего хозяина у них не имелось. Первыми снялись дели и мелкие вольные отряды. Уходили они беспорядочно, растеряв по балке половину своего добра. Хавасы ушли следом, молча и ровным строем. Стрижей никто не засёк, и стояли ли они там вообще, я не знал до сих пор.

Янычары держались дольше всех и ушли последними, вынеся раненых и

Отмель с гряды просматривалась хорошо, и всё на ней выглядело именно так, как описал ворон.

Ниже разбитого каравана водоворот занимал всю ширину судоходного рукава. Вода проваливалась сама в себя и уходила вниз широким гладким горлом, в котором без труда поместился бы трёхэтажный дом. Вода вращалась без рёва и пены. Водоворот этот фон Редерн создавал долго и время потратил не зря: при нём ни одна лодка не подошла бы к отмели снизу и никто не ушёл бы по воде.

Протоки между отмелью и скатом держала его свора. Существа из воды стояли в устьях и не пускали никого ни туда, ни обратно.

По отмели с нижнего конца шли две роты Железных псов.

Барон, впрочем, занимался не отмелью.

Река напротив гряды вздулась и выбросила вверх столб воды толщиной с башню. Плотный и ровный, без единой капли по сторонам, он ударил вГорный тронснизу и пробил его насквозь.

Глава 9

Воздух над верхней площадкойГорного тронастоял сухой и колючий. Тарас Свияжин знал, отчего это: рядом с тремя десятками магов, поочерёдно бьющих с начала боя, воздух всегда становился таким.

Ранг Магистра он получил в августе, в срок, назначенный Прохором Платоновым во время того разговора, когда Великий князь разобрал все его ошибки. Господин сдержал слово, а такого Тарас за всю службу не мог сказать ни об одном начальнике.

Рангом он гордился, как новым мундиром, но ещё не привык к нему. Резерв перестал кончаться на середине дела. Плетение, на которое год назад требовалось три движения, он теперь собирал одним. Молния сходила с ладони не струёй, а сплошным белым брусом, и камень под ней не оплавлялся, а буквально вскипал.

Служилыми дворянами на площадке распоряжалась княжна Голицына.

— Бахтин, Сумароков, отставить! — княжна не повернула головы. — По пехоте бьют установки, они это делают лучше вас. Ваша цель — маги.

Стоя рядом с генералом у пьедестала живой карты, она выбирала цели и назначала их парам магов. Работали по счёту: одна била, вторая стояла наготове, третья восстанавливала резерв. Одного из дворян, стоявшего у самого края и едва не лишившегося головы, она отодвинула в глубь площадки: снизу били в ответ, и высовываться было незачем — безопаснее было атаковать по навесной траектории. Другому приказала прервать заклинание, увидев, что цель уже ликвидирована. За всё это время княжна не сказала ни одного лишнего слова. Дворяне, поступившие на службу после реформы, стояли под магическим обстрелом впервые, но строя не нарушил никто. Их пришлось изрядно погонять, чтобы вбить в них хотя бы базовую выучку и способность выполнять команды.

Тарас двадцать два года провёл в гарнизоне и умел отличать человека, который командует, от человека, который просто громко говорит. Княжна была вдвое моложе, но командовала она так, словно занималась этим добрую дюжину лет.

Тарас понимал, почему им велели бить по магам. Сорок Мастеров и Магистров были у Железных псов главной ценностью: компанию нанимали ради её магического корпуса, а рядовых бойцов после потерь можно было набрать заново. Гибель мага обходилась барону дороже потери полусотни солдат, и потому прежде всего ему приходилось прикрывать магов.

Свою работу Тарас начал с того, что освоил последним.

Грозовой спиралиПрохор научил его после прорыва, подробно разобрав устройство плетения: как разряду придают форму, что удерживает его скрученным и почему он не уходит в землю при первом касании. Прежде Тарас этого заклинания не знал, ведь освоить его можно было лишь на ранге Магистра. Непонятным осталось другое. Электромантия — его собственная стихия, ничем другим он не занимался с момента инициации, и таких чар не встречал ни в Эфирнете, ни у казанских магов, ни у тех двоих, помогавших ему при прорыве. А у Прохора Платонова стихия не та. Чужое так не объясняют: назвать можно, описать словами можно, можно достать книгу и отдать ученику, но разобрать во всех подробностях, как своё, нельзя. Тарас спросил, откуда князь знает это заклинание, но ответа не получил и списал это на очередную странность, окружавшую государя, как мошкара.

Всякий раз, когда он применялГрозовую спираль, вопрос возникал снова: как Прохор мог узнать это настолько глубоко, не владея электромантией? Объяснения у Тараса не было, и он поймал себя на том, что искать его не хочет и даже боится. Служить он от этого стал не хуже: за таким человеком идти было легче, потому что Тарас не мог даже представить, на что ещё способен Великий князь.

Спиральдействовала иначе, чем обычная молния: та била один раз и уходила в землю, а эта ввинчивалась в цель. Тарас выбрал двух противников у каменного отвала. Пробив наплечник одного из них, разряд запульсировал внутри доспеха, десятки раз подряд вспыхивая и угасая. Человека выгнуло и отбросило, и умер он ещё до падения на землю. Затем разряд вырвался из тела. Он разошёлся ветвящейся сетью по всему, что рядом проводило ток: по ружейным стволам, по нагрудникам, по мокрому песку между камнями. Семеро погибли. Двое, которых задел ослабевший разряд, корчились в судорогах. Двоих из семи Тарас опознал как магов: над отвалом исчез защитный барьер, который они поддерживали.

Тарас стоял и смотрел на них, и руки у него дрожали не от отдачи. За годы службы он не убивал столько за целый бой, сколько положил сейчас одним движением ладони. Грудь распирала радость от собственной силы, такая острая, что хотелось бить ещё и ещё. Он дождался своей очереди и направил магию по следующей паре магов.

Тем временем Сигурд Эрикссон подошёл к краю площадки.

Часть магов Железных псов держалась у самой воды, под прикрытием ската. Он заслонял их от прямых ударов с горы, а заклинания, пущенные в обход, гасили барьеры. Пройти к ним по берегу тоже было нельзя: полтора километра по открытому пространству на глазах Архимагистра не прошёл бы никто. Оставалось попасть туда сверху.

Сигурд позвал духа. Поверх его тела встал призрачный каркас, и Тарас впервые увидел северную магию вблизи. За плечами у шведа развернулись крылья размахом метров в шесть, серые и насквозь просвечивающие, без единого пера. Махать ими Сигурд не стал. Он шагнул с камня и рухнул вниз.

На огромной скорости он планировал

Удали Тарас в этом не увидел: Сигурд воспользовался единственным оставшимся способом добраться до противника, а когда закончил, пошёл на соединение с ближайшим танковым взводом.

Реактивные установки на площадке всё это время били через равные промежутки, выполняя основную работу. Артиллерийские орудия Псов на скате накрыло вторым залпом, и больше оттуда не выстрелили ни разу. Тыловые роты залегли и подняться уже не могли. Между залпами дворяне продолжали прессовать вражеских магов, хотя тех умело защищал Архимагистр.

Тарас всё чаще оглядывался на расчёты и на Голицыну.

В его прежнем гарнизоне было четыре тысячи человек, но даже простое распоряжение там выполняли с задержкой: командир орал с вала, посыльный нёс приказ на дальнюю башню четверть часа, а пушки весь день били в ту сторону, куда их навели утром. Такой порядок Тарас считал привычным и до этого дня был уверен, что знает войну.

Здесь бой вели иначе, и оторваться он не мог. На площадке никто не кричал и никто не бежал. Всё сходилось одно к одному, без лишнего движения и без единой заминки, и от этого в груди поднималось горячее чувство, к бою никакого отношения не имеющее. Ему хотелось смеяться. Тарас обнаружил, что стоит и улыбается посреди магического обстрела, и сдержать улыбку не сумел.

До этого дня он и не представлял, что можно воеватьтак. Стыда он почти не чувствовал: его самого позвали сюда и доверили место в строю, не сомневаясь, что он справится. Он стоял на летающей горе рядом с генералом и княжной, делал свою часть общей работы, и лучше этого с ним не случалось никогда.

Если бы он рассказал такое своему покойному отцу, тот не поверил бы ни слову.

Всю прежнюю службу Тарас и не подозревал, насколько далеко ему до высшей лиги. Только теперь Тарас понял, что прежде знал войну провинциальную. Здесь воевали державы, и его самого сочли достойным стоять в этом строю.

Водяные завесы над залёгшими ротами поднимались там, куда ложились снаряды. Барон прикрывал своих людей, и непрерывный обстрел вынуждал его тратить силы на защиту, не давая ударить по князю.

Удерживать лидера наёмников в обороне долго не вышло.

Сначала уровень воды напротив гряды резко упал. Вода отступила от берега метров на десять, обнажив чёрное дно с удивлённо трепыхающейся рыбой и кривыми корягами, и хлынула обратно, прежде чем на площадке успели понять, что происходит.

Водяной столб врезался в основание горы, и первым пришёл не удар, а звук: низкий, короткий и такой, что его почувствовали грудью раньше, чем услышали. Площадку подбросило. Тарас упал на колено, клацнув зубами.

В нескольких метрах от него площадку разорвало изнутри. Сжатая в сотни раз вода прошила гору насквозь и вышибла в небо глыбы величиной с повозку. Они кувыркнулись в потоке и рассыпались, перемолотые в серую пыль. Из пролома с рёвом бил сплошной водяной столб, по краям которого камень исчезал целыми пластами. Дыра расширялась на глазах, а струя всё била вверх, унося обломки так высоко, что Тарасу пришлось запрокинуть голову.

Станину реактивной установки повело сразу. Опора с левой стороны сползла к пробоине и встала на самом краю. Установка накренилась и поехала. Двое из расчёта навалились на приподнятый край станины, но удержать не смогли и та с грохотом улетела в дыру, едва не утянув их за собой.

Гору трясло целиком, от верхней площадки до нижних уступов, и у Тараса стучали зубы. ПотомГорный тронмедленно накренился, как судно, и выровнялся не сразу.

На площадке в эти секунды не говорил никто. Кто-то из молодых дворян осел прямо на камни, крестясь.

Тарас поднялся с колена и посмотрел на пролом. До этой минуты ему казалось, что он много прибавил в мощи. Все маги и расчёты на площадке вместе не смогли подавить барона. Он поднял воду из русла и пробурил ею гору насквозь. Теперь Тарас понимал,насколькоАрхимагистр превосходит его в силе. Однако вместо страха в его груди расцвёл азарт. Он мечтал всем сердцем добраться до подобного уровня могущества.

* * *

Горный трон удержался в воздухе. Масса горы и защитные контуры позволили ему выдержать прямое попадание. Однако поодаль из реки уже поднимался второй такой столб.

До этой минуты обстрел правого берега давал нужный результат: барон прикрывал своих, а на меня у него не хватало сил. Теперь он всё же отвлёкся от защиты батальона и ударил по главному источнику угрозы.

Обстреливать отмель из установок мы не могли. Снаряды одного залпа ложатся полосой в несколько сотен метров, а две вражеские роты уже подошли слишком близко к экипажам выброшенных на берег судов. Вместе с противником мы накрыли бы и своих. Под огонь попали бы наши люди и при ударе по барону: он стоял у воды возле отмели.

Провести пехоту к воде было тоже нельзя: протоки он перекрыл. Оставалось атаковать немца самому, потому что никто другой не выдержал бы боя с ним.

Каменный гребень между ротами и экипажами я поднял прямо с гряды, не сбавляя шага. Встал он поперёк отмели во всю её ширину, и роты остановились. Простоял он недолго: барон насытил водой песок под основанием, и гребень погрузился в разжиженный грунт сначала наполовину, а потом целиком. Потратив на это не больше пары секунд, он снова занялся прикрытием своих. Поднимать новый гребень без укрепления основания не имело смысла, а времени на это уже не оставалось.

Полтора километра до воды я пронёссяКаменной поступьюв толще берега, двигаясь с предельной для этого заклинания скоростью: на отмели счёт шёл уже не на минуты. Вышел на урезе, стряхивая с плеч сухую крошку. Со сломанными рёбрами я бы столько не пробежал, а при движении сквозь камень боль почти не мешала.

Барон Освальд фон Редерн к этому времени понял всё.

После разгрома орды и бегства резерва его батальон остался один на правом берегу против развёрнутой армии с техникой и против Великого князя, которого барон поначалу считал сгоревшим на баке головного судна.

Уйти немедленно он всё равно не мог: оставшийся без его

Этого сделать я ему позволить не могу, и потому наши пути пересеклись, как рельсы на стрелке.

Река ответила гидроманту, как только я рванул ему навстречу.

Передо мной поднялся сплошной водяной вал высотой в шесть метров и устремился на меня с силой, способной снести кирпичный дом.Гранитный щитя сомкнул вокруг себя, развернув острыми гранями наружу. Основание вогнал глубоко в берег, ботинки утопил в камне. Вал с грохотом ударил, грозя расколоть основание, но разбился об эти грани, разошёлся на две стороны и сошёл по скату, не сдвинув ни барьер, ни меня.

Выступившая из-под земли вода превратила участок берега на тридцать метров вокруг в жидкую грязь. Щит лишился опоры и осел в размокший грунт, погрузив меня в грязь по грудь.

Хуже за весь день мне не было. Великий князь на несколько секунд оказался в жиже, как утопающая корова. Злость поднялась такая, что сломанные рёбра я перестал чувствовать вовсе. Собрав под ногами брошенное железо, выбралсяМагнитной бурейи встал на металл, как на ступени.

Пока я вылезал, барон успел ударить по танкам.

Под двенадцатью машинами, спускавшимися к воде по правому скату ниже отмели после бегства Орды, он разом поднял грунтовые воды. Потерявшая опору головная машина за несколько секунд погрузилась в размокшую землю по надгусеничные полки. Я тут же приподнял и уплотнил песок под машинами, выдавливая из него воду. Скат затвердел, головной танк вышел на поверхность. Барон опять размыл грунт. Я вновь его укрепил.

Какое-то время ни один из нас не мог взять верх, перетягивая этот канат. Барон напитывал грунт водой, я уплотнял его, а склон с двенадцатью машинами между нами то расползался, то твердел. Допустить потерю танков я не мог, потому что без техники берег было не удержать, и он понимал это не хуже меня.

Фон Редерн первым прекратил бессмысленную борьбу, заметив более важную цель.

Пока он работал по машинам, слева от меня две мои роты расчистили путь через протоку, уничтожив преграждавших его водяных тварей и открыли огонь по гидроманту. Храбро, но чертовски глупо. Они двинулись перебежками к отмели, и барон заметил их раньше меня. На километровом участке протоки поднялись водяные валы. Они непрерывно сходились и расходились, перемалывая между собой ил, брёвна и всё, что там оставалось. Бойцов успели отвести, но не без потерь, и я видел тела, которые затянула в себя водяная воронка. Дальше к отмели не пошёл никто.

Бил противник быстро и точно. Он заставлял меня обороняться, не оставляя времени на ответный удар, но всё же выбрав момент, я ответил контратакой.

Стоя в двадцати шагах от барона, я вздыбил у него под ногами каменный клин в человеческий рост. Клин пронзил барона от паха до макушки, не встретив сопротивления, потому что его тело в эту секунду обратилось водой. Та расплескалась по камню, и через несколько секунд собралась в стороне, а барон вновь принял человеческий облик, целый и даже сухой.

Следом я ударилМеталлическим вихрем, но результат оказался прежним: рой прошёл сквозь его водяное тело, не причинив вреда.

Третьим ударом я разорвал землю под ним. Провалившись вместе с куском берега, он на лету обратился в воду и просочился сквозь грунт. В двадцати шагах правее Освальд вновь принял человеческий облик, и на нём не было ни царапины.

Трижды я ударил в живого человека с двадцати шагов, и трижды он остался цел.

Под Детройтом я убил чёртова Абсолюта. Здесь я не мог даже ранить лидера наёмников и стоял, слушая, как у меня в ушах стучит собственная кровь. С того дня, как я взял ранг, такого со мной не случалось ни разу. Ярость поднялась ровная и холодная, без крика, и деться ей было некуда: бить дальше значило впустую расходовать энергию.

Сквозь неё пробилась и трезвая мысль. Гидромант такого ранга может оставаться водой сколько нужно, и силу я трачу зря. Зато превратить в воду весь батальон он не мог, и я переключился на его людей. А ещё нужно сократить дистанцию и попытаться навязать ему ближний бой, потому что Фимбулвинтер имеет собственное мнение по поводу всей этой воды, которой он оперирует…

Я накрылМагнитной бурейближние роты Псов, используя металл их доспехов и оружия, но закончить заклинание и превратить их в кровавый кисель барон не позволил. Водяные удары шли с трёх сторон без передышки. Следующие полминуты я занимался только собой. Так он и защищал своих: заставлял меня закрываться, не давая ударить по солдатам.

Разница между нами при этом заключалась не в ранге.

За моей спиной с гряды спускалась пехота, а над всем этим висел Трон, с которого работали батареи Грановского. Долго сдерживать равного противника, за которым стоят восемь тысяч человек и тяжёлая техника, он не смог бы, и барон был слишком хорошим полководцем, чтобы этого не понимать.

Дождавшись, когда враг на миг ослабит натиск, я ударилОбсидиановым дождёмпо нижнему концу отмели, где обе вражеские роты уже бежали назад по открытому песку. На них посыпались осколки вулканического стекла. Головное подразделение разом потеряло половину людей; поле острых обломков теперь преграждало путь к экипажам. До следующего дня проход через него оставался закрыт.

Ответный удар барона я запомнил надолго.

Небо над дельтой оставалось безоблачным. На высоте нескольких сотен метров разом развернулась водяная пелена и ударила вниз тысячами тонких струй, накрыв несколько квадратных километров поймы. Они пробивали шлемы и наплечники, прошивали людей насквозь и взрывали землю у них под ногами. Камыш срезало до корней. Солдаты бросались ничком, но вода доставала их и на земле, дырявя спины доспехов. Над берегом поднялось сплошное облако выбитого грунта.

Среди этого месива двигались сухие просветы. Фон Редерн вёл их над своими отходящими группами с такой точностью, что в шаге от наёмников землю вспарывало струями, а на их плечи не падало ни капли.

Я успел поднять над передовой ротой каменный навес. Первые удары выбили из него фонтаны крошки, следующие уже сверлили плиту вглубь. Я заращивал пробоины быстрее, чем вода успевала пройти насквозь, и все тридцать секунд чувствовал, как убывает камень над головами моих людей. Под навесом солдаты теснились плечом к плечу. В нескольких шагах от края упал человек, ползший к нам на локтях, и остался лежать с протянутой рукой. Дотянуться

Затем ливень прекратился, и барон отступил.

Причину его решения я понимал. Достать меня он не мог, как и я его, зато прикрывать свой батальон от всей нашей армии Освальд уже не был способен. После ещё одного часа боя у компании осталось бы слишком мало бойцов для новых контрактов, а плата за нынешний этих потерь не возместила бы.

Поддерживать водоворот он перестал, и к отмели наконец пошли лодки.

Отпускать его я не собирался.

Дальше я гнался за ним по пойме сквозь камень, пока он уходил сквозь воду. В этой гонке он был у себя дома, а я в гостях.

Фон Редерн отступал расчётливо, обходясь без ответных ударов. Дойдя до места, где земля вставала перед ним стеной, он попросту переставал быть человеком, распадался и просачивался сквозь насыщенный водой грунт, а по ту сторону преграды снова становился собой и продолжал бег. Я входил в породу следом, поднимал перед ним гряды, разрывал берег на три метра в глубину там, где он должен был выйти, и пытался навязать дуэль всю дорогу.

Достать его не вышло ни разу: протоки и пропитанный водой грунт давали ему путь почти в любом направлении, а двигался он быстрее меня. За то время, пока я проходил сквозь берег двадцать шагов, он успевал преодолеть в воде полсотни. Этим преимуществом он пользовался вовсю.

Так продолжалось до самых проток, и там я его потерял.

Я стоял в камне по плечи и всё ещё пытался нащупать его в воде, хотя понимал, что он давно ушёл.

Батальон его к этой минуте уже скрылся, и начал он это не тогда, когда оторвался от меня, а гораздо раньше.

Наёмники снимались под ту самую водяную пелену: она прошила на несколько километров всё живое и обошла их по линии, проведённой заранее. Пока я держал каменный навес над своими, наёмники уже двигались к назначенным рубежам, прикрывая друг друга. Раненых вынесли всех до единого. Уцелевшие орудия сняли с позиций и утащили тягачами. Маги перекрывали за уходящими каждую протоку барьерами, чтобы моя пехота теряла время на переправах. Две роты и вовсе перешли на левый берег прямо через фарватер, ступая по воде как по твёрдой земле: барон поддерживал утреннее заклинание, пока последний солдат не добрался до берега.

Отход он организовал чертовски грамотно, и признавать это было тошно.

Пехота приблизилась к астраханским предместьям, начинавшимся сразу за протокой. Каменные стены и барьер защищали только сам город. Между мазанками тянулись улицы к лодочным сараям и рыбным рядам. Местные жители к войне князя Вадбольского отношения не имели, а я, продолжив преследование, перенёс бы бой прямо к их домам.

Я остановил преследование за четыреста метров до первых крыш и приказал закрепляться на этом рубеже.

Город мне был нужен целым и невредимым. Мне ещё через него нефть гнать…

К закату плацдарм был наш. Армия стояла развёрнутой на правом берегу, технику вывели из дефиле всю, включая танк с разошедшейся гусеницей, а батареи перебрасывались на новые позиции.

Доклад о потерях я получил к десяти вечера. Слушал я сидя: к тому часу каждый вдох отдавался болью в прежде сломанных, но уже исцелённых рёбрах, и предпочитал сидеть.

Своих мы потеряли чуть больше двух сотен убитыми. Раненых было втрое больше, но почти всех целители вернут в строй за неделю. Двенадцать человек с судов-приманок, чьи имена записал Дементий, я приказал включить в общие ведомости боевых потерь: они тоже погибли на службе и в бою. Весь список я прочёл вслух сам, чтобы в докладе прозвучало каждое имя, а не только общее число убитых. Всех уцелевших с разбитых судов сняли. Выжить на воде и на песке им позволила только защита магов, которых я и поставил для той цели. Выступая в роли наживки, они должны были иметь хоть какие-то шансы на спасение, и маги эти шансы им обеспечили. Шадрин довёл дело до конца и после этого сутки не мог держать ложку. Плахова вынесли с пулей в плече, и к утру целители обещали поставить его на ноги. Ремонт уцелевших судов должен был занять не одну неделю, а половина каравана восстановлению не подлежала. Да и чёрт с ними.

Чужие потери мне назвали приблизительно. По живой карте и по докладам с батарей вышло так: у орды около двух с половиной тысяч, у Железных псов около полутора сотен и какое-то копьё у резерва янычаров, которым прилетело несколько снарядов и ракет. Числа эти я считал заниженными, потому что в такой счёт попадает только то, что видно, а видно далеко не всё.

Уточнение потерь уже не изменило бы исхода боя. Орда отступила в степь, батальон на левый берег, наёмный резерв разошёлся сам, а мы готовились осаждать Астрахань. Победа была полная, и на одну секунду меня захлестнуло злое торжество. Дороги к городу нам больше никто не закрывал. Осада начиналась завтра.

Однако танк с повреждённой гусеницей не шёл у меня из головы.

Машин детройтской постройки было восемь. Остальные я сделал свои Талантом. Полный производственный цикл в Бастионе так и не наладили. Для этого нужны литейные дворы, гравировальный цех, оборудование для изготовления деталей с заданными допусками и люди, умеющие всё это делать. Для такого производства нужен опыт, который накапливают поколениями. Всей этой производственной базы у Арсеньева пока нет, поэтому серийный выпуск ещё не налажен. Точно воспроизвести в металле можно лишь то, в чём разобрался до конца, а устройство «Каркажу» я ещё не изучил полностью: в нём тысячи деталей, включая узлы гидравлики и двигателя, и разбираться с ними приходилось в перерывах между другими делами. Мои машины получились грубее оригиналов и ломаются чаще. Гусеница разошлась именно поэтому: трак я воспроизвёл так, как понял его устройство, и до детройтского качества ему далеко. На полигоне поломок было больше, чем сегодня. То, что за весь бой сломался только один, я считал удачей и чудом, а не нормой.

Показывать эти машины чужим я изначально не собирался вовсе. Технику держали в своих арсеналах, о производстве не говорили ни слова, и смысл такого режима был один: чтобы Габсбург узнал о моих танках как можно позже. Отказаться от секретности я решил, когда мне положили на стол донесение о силах, которые собирают против меня. Остановить такое войско я мог бы и пехотой с артиллерией, только заплатил бы за это тысячами жизней. Поэтому решил задействовать танки. Платить я хотел железом, а не людьми. Цену

Вскоре о наличии у меня диковинной техники будут знать в Берлине и в Париже, а оттуда это дойдёт до Детройта. Копии я делал без разрешения Мари-Луиз. Одному Детройту не вооружить девять земель, сколько бы техники он ни поставлял по контракту, а большая война с Бездушными придёт вне зависимости от того, договорились мы с ним или нет. Своих людей я вооружу тем, чем смогу, и чужого согласия на это просить не стану. За самовольное копирование с меня ещё спросят, и я отвечу, когда придёт время.

Тревожило в этот вечер другое.

Иллюзия Аронова погасла не сама. Заклинание Магистра не рассеется от ветра и выдержит обычное попадание. Дементий сказал, что с берега, мол, прилетело пламя и за две секунды уничтожило её вместе со щитом. Похоже на работу сильного эфироманта: погасить заклинание Магистра на таком расстоянии умеет далеко не каждый из них. Кто это был, я не знал. Специализация это редкая, но не уникальная; даже так в мире наберётся больше сотни магов с подобным даром. Сегодня он убрал нашу приманку, а завтра мог бы лишить защиты меня. Аркалий гасит не хуже, только его надо донести до цели, а фантазма рассеяли с солидного расстояния.

Коршунову я позвонил в половине одиннадцатого и задание сформулировал коротко.

— В наших сведениях таких людей там нет, Родион. Значит, сведения неполные. Мне нужно знать, кто это. Задействуй всех, кто остался в Астрахани и не говорит, что таких нет.

— Выходит, дырка у меня, — удовольствия в его голосе не было никакого. — Чую запах подгоревшей каши, Ваше Высочество. Будем разбираться.

Тёплый приём нам в Астрахани обеспечили, но и мы не оплошали. Оставалось нанести хозяевам ответный визит…

Глава 10

К вечеру в тронный зал астраханского дворца созвали всех, кого Вадбольский ещё мог созвать. Сам он мёрз, чувствуя бездонную ледяную яму в желудке, но вовсе не от погоды.

Страх держал князя уже не первую неделю, и он перестал его прятать. Ночами правитель не спал, к еде не притрагивался, срывался на слуг без всякой нужды, а на докладах перебивал людей на середине фразы, потому что дослушать не мог. Ему казалось, что время буквально утекает сквозь пальцы. Он терял над собой контроль даже в беседе с теми, в чьей помощи нуждался. В этот вечер он уже и не пытался держать себя в руках.

Во дворец командиры добирались по-разному. Батальон Редерна сразу после боя, преследуемый частями Платонова втянулся в Астрахань и встал по улицам у стены, а хан прибыл по воде: Орда после боя ушла в степь, полки Платонова заняли берег в четырёхстах метрах от предместий и перекрыли сухопутные подходы к городу. Вадбольский послал за ханом свои лодки с гребцами. На них же Абулхаиру предстояло возвращаться в степь.

Хан стоял в десяти шагах от трона. Левую руку он прижимал к груди, а потемневшую повязку на кисти не меняли с полудня. Трёх пальцев на этой руке не хватало, и в зале все знали, что эту рану нанёс ему сам Платонов. За ханом стояли Адиль и Исфандеяр, главы двух племенных объединений. Четыре янычарских аги разошлись по залу, каждый со своими чаушами. Нариман Афшар, лидер персидских Бессмертных, смуглокожий мужчина лет сорока с чёрной как смоль бородой, держался поодаль, при своём отряде. Его отряд менял нанимателя каждый сезон и не связывал своего будущего с Астраханью. Барон фон Редерн стоял у левой колонны, Мартель держался шагах в десяти от него. Они не выносили друг друга и при встречах старались не сближаться. Командира Стрижей, поднявшегося из рядовых, здесь знали только как Мартеля, причём никто не сказал бы с уверенностью, имя это или фамилия. Договор у его ратной компании был заключён с герцогом Меровингом. Предводителя Стрижей позвали как самостоятельного командира, без согласия которого его бойцов нельзя было включать в планы на завтра. У стены, в стороне от всех, сидел на стуле человек в штатском, которого князь никому не представил.

— Двенадцать тысяч, — начал Вадбольский и на этих словах подскочил с трона, как ужаленный. — Двенадцать тысяч сабель, и вы даже не дошли до берега. Не взяли, не удержали, не попробовали даже — не дошли! Где хвалёная мощь Степной Орды, от которой мелкие города сами раскрывают врата⁈

Хан скрипнул зубами.

— Условие в договоре было простое, — голос у князя сорвался и снова пошёл вверх. — Половина вперёд, вторая в тот день, когда сотни встанут в дельте. Так вот, второй половины не будет. Ни монеты, пока Орда не начнёт воевать как положено!

Сотни пришли в дельту уже давно, но второй половины платы так и не получили. Золото в подвале оставалось последним средством давления на хана, и Вадбольский пытался им воспользоваться, оттягивая выплату второй части. Он прекрасно понимал, что как только расстанется с деньгами, степняки потеряют всякий стимул класть за него свои жизни.

Абулхаир слушал молча. Из двенадцати тысяч он вывел из теснины больше девяти. Оболочки духов выбило залпами до последней, маги его сотен к вечеру не могли призвать даже мелкого аруаха. В дельту с ним пришли трое рубасы, а рядом стояли только двое: Тогум из рода Адай остался в теснине, и вынести его не вышло. Теперь хану объясняли, что его сородичи схалтурили.

В правой руке хан держал чётки и перебирал их, пока князь говорил. Ярость поднималась в нём с той минуты, как он вошёл в зал, но, пока речь шла о деньгах, он сдерживался: о плате ещё можно было договориться.

Вадбольский этого не заметил. К этой минуте он уже не помнил, с кем говорит.

— И не вздумай предъявлять мне своих мёртвых! — он поднял голос ещё, хотя выше было некуда. — Мне нужна была голова Платонова! Вы бросили поле боя и теперь хотите, чтобы я заплатил вам за трусость!

Слово это услышали все.

После такого оскорбления хан больше не мог сдерживаться. Во рту у него пересохло, пальцы правой руки свело, и чётки замерли в сжатом кулаке. Он смотрел на того, за чей город Тогум лёг в теснине. Человек этот кричал ему про малодушие, за весь день не выйдя даже во двор, не то

— Больше двух тысяч.

Голоса хан не поднял, и от этого стало хуже.

— Столько полегло в теснине. Семьсот из них я не смог вынести: их накрыло пластом солончака, задавило в проходах и подмяло гусеницами, и они останутся лежать в чужом краю. Из выведенных мною тысяча восемьсот ранены. Коней потеряно пять тысяч, потому что заводных выбило вместе с верховыми. Мастеров убито больше двух десятков. Магистров трое.

Шагнув вперёд, хан назвал погибшего рубасы.

— Одного из троих звали Тогум. Он возглавлял род Адай, когда ты ещё проводил дань моему Жузу по своим книгам как посольские дары. Лёг он в той теснине за твой дом.

Уже по голосу хана все в зале поняли, что он сейчас сделает. В ярости Архимагистр мог уничтожить весь город, и присутствующие это знали. Аги отступили к колоннам. Один из чаушей опустился на колено, сам не понимая зачем. Гвардейцы у трона схватились за автоматы, но так и не сняли их с плеч: остановить хана выстрелами было невозможно.

Барон фон Редерн остался у колонны. Он был единственным в зале, кому ранг позволял наблюдать за ханом без страха за собственную жизнь.

Хан скользнул по полу, в один миг преодолев разделявший их десяток метров, и оказался перед князем прежде, чем гвардейцы успели преградить ему дорогу. Правой рукой он стиснул Вадбольскому горло и приподнял его так, что носки сапог оторвались от помоста. Левой ладонью, замотанной в тряпьё, упёрся ему в грудь, оставляя кровавое пятно от раскрывшейся раны.

Ни Адиль, ни Исфандеяр не двинулись с места. Оба смотрели, как правитель Младшего Жуза душит нанимателя, и не пытались вмешаться.

— Ты нанял моих воинов, князь, — процедил хан. — С чего ты взял, что стал моим господином?.. Презренный шакал, ты так привык распоряжаться чужими жизнями, что забыл, кому обязан своей.

Вадбольский не издал ни звука, потому что не мог вдохнуть. Он видел напротив себя лицо хана, потом перестал видеть и его: серая пелена с краёв стягивалась к середине, заслоняя всё перед глазами.

Тогда заговорил Февзи-ага. К хану он не обращался и ни о чём не просил.

— Кош «Кровавый Полумесяц» стоял на правом берегу до последнего часа, — выговорил он в пустоту между троном и ханом, ровно и негромко, будничным докладом. — Снялся позже других, ушёл в порядке, раненых вынес всех. Потерял тридцать одного йолдаша и двоих чаушей. По договору за этот день кошу причитается полная плата, и я прошу сегодня выдать мне бумагу с подтверждением долга, потому что завтра настанет другой день.

Хан с отвращением слушал командира янычаров: тот требовал плату посреди расправы над трусливым мерзавцем, как торгаш, для которого важнее денег ничего нет. Однако смысл этих слов до него дошёл: мёртвый наниматель не подписывает бумаг и не платит по ним, а четырём кошам и трём родам взять плату будет уже не с кого.

Подержав князя ещё секунду, хан разжал руку, позволив Вадбольскому упасть обратно на трон. Первое время тот только дышал.

Услышал агу не только хан. Каждый из наёмных командиров в этом зале служил по договору и рассчитывал получить обещанную плату. Поэтому отказ платить Орде касался всех: если сегодня не заплатили тем, кто привёл двенадцать тысяч, то завтра не заплатят и тем, кто привёл тысячу. Командиры остальных янычарских кошей переглянулись. Мартель криво усмехнулся, глядя в сторону, и дёрнул щекой.

Хан вернулся на своё место и заговорил так, будто минуту назад ничего не случилось.

— Осад Орда не ведёт. Под стены я своих воинов не поставлю. Если будем сидеть в обороне, Платонов успеет закрепиться вокруг города. Его войску нужны припасы и отдых, и мы можем сорвать их подвоз. Будем каждую ночь посылать малые отряды ему в тыл, нападать на обозы, жечь склады и угонять лошадей. Бить будем в разных местах, чтобы он не знал, где ждать следующего налёта. Ни одной спокойной ночи у него больше не будет.

Он помолчал.

— Сколько мы будем воевать, я сказал, когда мы пожимали руки. Повторять не буду.

Мартель шагнул вперёд. Говорил он негромко и на трон не смотрел.

— Ночные налёты на обозы лучше оставить мне, хан. Срывать подвоз припасов мы умеем и без чужой помощи, за это нам и платят. Только предупредите своих счетоводов, князь, что прежняя цена меня больше не устраивает. Десять лет мы воевали там, где местные либо укрывали нас, либо боялись выдать. Здесь вдоль реки деревни под контролем Платонова. Любой, кто заметит нас днём, к вечеру укажет нашу стоянку. К тому времени, как мы выступим, нам уже приготовят засаду. Здесь я потеряю людей, которых в Африке сохранил бы, а значит, и заплатить за такую работу вам придётся больше.

На дело Стрижей подписали в Париже, а платили по нему из астраханской казны: герцог переводил деньги князю, князь рассчитывался с наёмниками.

Предводитель Бессмертных заговорил, не дожидаясь, пока к нему обратятся.

— Мои люди привыкли сражаться в строю. Мы можем сдержать конницу, остановить пехоту и отбиться от магов, если те не превосходят нас числом. Но к вечеру из теснины вышли уцелевшие и рассказали, как машины Платонова давили всадников вместе с лошадьми. Чтобы удержать позицию, мои бойцы должны стоять плечом к плечу. Перед этими машинами они так и погибнут, потому что уклониться от удара можно будет только разомкнув строй. Завтра мои люди займут места на стенах, но в поле я их не поведу ни за какие деньги.

Не ответив ни хану, ни этим двоим, князь повернулся к лидеру Железных псов.

— Батальон потерял двести четырнадцать бойцов убитыми и одиннадцать человек из обслуги, — барон не сошёл с места. — Раненых двести шестьдесят, вынесены все. Магов убито шесть, из них один Магистр. И я единственный в этой дельте, кто хотя бы попробовал сбить платоновскую летающую гору, поэтому даже не думайте высказывать мне какие бы то ни было претензии, — льдом в его голосе можно было охлаждать бурбон.

Вадбольскому было нечем возразить.

— Теперь о том, что я обязан доложить, — продолжал Освальд, — У Платонова на правом берегу работали больше двух десятков гусеничных машин с пушками и пулемётами. Броню их не берёт ни карабин, ни слабая магия. С летающей горы били установки, накрывающие снарядами большую площадь, и снаряды первого залпа ложились там, где нужно, без пробного выстрела. Ни того, ни другого в Содружестве нет

Он впервые за вечер посмотрел на князя прямо.

— Похоже это на детройтское вооружение. Только Детройт своих машин не показывал никому и не продавал ни одной. Значит, либо продал, либо у Платонова своё производство. Который из двух ответов хуже, я пока не решил.

Фон Редерн вновь задумался о том, что напишет герцогам.

Эту войну те начали, чтобы узнать, чего стоит Платонов, и заплатили именно за это. То, что он не слабее Архимагистра, в Берлине знали ещё до войны. Чтобы выяснить, на что он способен ещё, нужно было заставить его сражаться из последних сил. Однако хан и барон сочли дальнейшие потери неприемлемыми и отступили прежде, чем Платонову пришлось выложить на стол всё, что у него есть. Установить предел его личной силы они так и не смогли.

О самом бое барон думал больше всего. Он привык, что противник рано или поздно ошибается, и всегда этой ошибки дожидался. Платонов за весь день толком не ошибся.

Сильный маг, когда заклинание не проходит, бьёт тем же ещё и ещё, пока не выдохнется: остановиться для него значит признать, что он не справился. Платонов трижды атаковал, понял, что не достанет, и занялся батальоном. Барон неожиданно для себя проникся уважением к Платонову, хотя прежде за противниками никаких достоинств признавать не любил.

В Великом князе Освальда тревожил даже не маг, а полководец.

Пустой караван выставили затем, чтобы ударил по нему именно он. Барон всегда угадывал чужой замысел раньше других и на этот раз угадал ровно то, что ему показали. Такого с ним ещё не случалось.

Размышляя над потерями Железных псов, фон Редерн впервые подумал, что этот контракт может стоить ему компании.

Грызла его и куда большее неприятная мысль. Если в Шарлоттенбурге не знали, против кого посылают батальон, значит, Платонова там недооценивали. Если знали, то, нанимая барона, намеренно скрыли, какие потери ему грозят. В этот вечер Освальд всё больше подозревал, что его сознательно подставили. Вслух такого обвинения он бы не высказал.

Все командиры уже высказались. Возможности человека в штатском, сидевшего у стены, за этот день так и остались непроверенными.

Отойдя от колонны, барон направился именно к нему. Присутствующие проводили барона удивлёнными взглядами.

— Двенадцать минут, — он остановился в трёх шагах от стула, и ровный голос ему изменил впервые за день. — Двенадцать минут Платонов был занят мной одним. Я купил вам это время жизнями своих людей. Где вы, чёрт бы вас побрал, были⁈

* * *

Реми де Монтескьё давно сидел на неудобном стуле у стены.

Такие разбирательства он уже видел трижды, и каждый раз спорили на другом языке. Дело срывается, и дальше в комнате начинают искать козла отпущения; порядок всегда один, меняются только имена.

Когда хан двинулся к трону, Монтескьё вжался в спинку стула и встать не сумел. Ноги не слушались.

Барон не вмешивался, и Реми пришлось бы самому гасить магию хана. Всё зависело от того, успеет ли он это сделать. Атакуй хан в полную силу, опоздай Монтескьё на полсекунды, и дворец сложился бы, похоронив его вместе со всеми, кто стоял в зале. Поэтому он не отводил глаз от хана, оценивал расстояние до него и пытался угадать, каким будет первый удар.

К магии хан не прибёг. Он взял князя за горло, и гасить оказалось нечего. Монтескьё просидел всё это время с готовым заклинанием, которое не мог применить, и к концу у него подрагивали пальцы.

Оставался и другой страх, мучивший эфироманта с начала вечера: кто-нибудь из присутствующих мог опознать, зачем он приехал. Остальные командиры открыто служили по договорам, а его участие держали в тайне. Пока никто им не интересовался, он надеялся остаться неузнанным.

Когда ага заговорил про раненых и плату, Монтескьё понял, что ссора кончилась, и услышал собственный шумный выдох.

Однако теперь барон фон Редерн стоял перед ним и требовал ответа.

— В полосе, — Монтескьё встал со стула, потому что сидя на такое не отвечают. — В той самой, куда за эти минуты легли самые масштабные заклинания. Именно там я и был. Сначала я едва не погиб от магии Платонова, а потом от вашей собственной, барон. Так что оба раза я был достаточно близко.

— И гасили? — с вызовом уточнил Освальд.

— Гасил. То, что падало прямо на меня.

— Вам платят не за то, чтобы он оставался живым.

—Мне, — Монтескьё выдержал паузу, — платит не Астрахань и не Железные псы. Договор у меня заключён не с вами, и отвечать по нему я буду не здесь и не сегодня.

Оба удара он описал правдиво. Те, кто оказался рядом с ним на правом берегу, могли подтвердить, где он находился, а смертоносные струи обрушил сам барон.

Имени фон Редерн не назвал ни разу: он знал, кто перед ним, и не собирался называть его при посторонних. Однако у Монтескьё всё равно похолодели кисти. Теперь два десятка присутствующих знали, что он умеет гасить чужие заклинания и должен был помешать Платонову. К утру весть об этом разойдётся по кошам и родам вместе с описанием его лица.

О настоящей причине своего бездействия он умолчал. Он решил, что больше не выйдет против Платонова, ещё в тот вечер, когда слуги собрали ему саквояж, а он сидел над остывшей едой, понимая, чьи интересы ему придётся отстаивать. Он приехал создать видимость участия и своего добился.

Герцог держал его на двух крючках и пользовался ими без стеснения, но принуждать Монтескьё к службе можно было лишь до тех пор, пока тот жив: с мёртвого Арбитра пользы никакой. Погибать ради герцога он не обещал и потому предательством своё бездействие не считал.

Отпуск у него истекал в конце месяца, и все эти дни он проведёт здесь. Эфироманту при обороне каждый день найдётся работа сразу в десяти местах: гасить вражеские заклинания над стенами, проверять артефактные контуры, снимать чужие щиты. Он выберет работу, ради которой не придётся выходить из-за укреплений.

Держаться подальше от боя он умел даже лучше, чем гасить чужие заклинания.

* * *

К полуночи в лагере Младшего Жуза не осталось ни одного духа.

Абулхаир-хан шёл между костров и слышал, чего не хватает. Весь поход аруахи днём и ночью бежали у стремян, и без них степного стана не бывало. Маги исчерпали силы ещё засветло, и стало тихо. Эта тишина была хуже воя.

Раненые лежали по всему

Хана узнавали и вставали. Он велел сидеть, но садились не сразу. На верхушке ближней юрты примостился ворон и не улетел, когда хан прошёл мимо.

У четвёртого костра поднялся мальчишка лет семнадцати. Днём ему выбило обоих духов, и больше он не поднял ни одного.

— Не отсылай меня с ранеными, хан, — мальчишка держался уверенно. — Я готов драться.

Хан посмотрел на его правую руку, висевшую на перевязи, и промолчал.

Лекарь догнал его у следующего костра. Для отправки в тыл собирали раненых, но не набралось и сотни: люди прятали раны.

— Ищи.

— Ищу, — знахарь не стал оправдываться.

Раны скрывали, стараясь показать, что боль нипочём. Все знали, что без помощи можно умереть через неделю, но прослыть слабаком боялись больше.

Двадцать лет хан оплачивал победы павшими духами.

Так воевала степь, и в этом была вся её сила: аруах гибнет вместо человека, а разбитая оболочка стоит магу лишь вложенной в неё энергии, а не жизни. Сегодня это не сработало. Снарядов у Платонова оказалось больше, чем у Орды оболочек. Залпы разбивали оболочки духов быстрее, чем маги успевали создавать новые. Между казахом и бронёй не осталось ничего, и дальше вместо духов стали гибнуть всадники.

Людьми степь платит только в Гон.

Раз в двадцать лет из степи поднималась Волна жалмауызов. Спасаясь от неё, Жуз уходил в свою Твердыню. Родовые курганы Младшего Жуза находились в ущелье. За века его горловину обстроили: возвели валы, каменные стенки и ворота, провели водовод, устроили площадки для стрелков над проходом. Полноценным городом Твердыня не была: у неё не имелось ни щита, ни барьера, ни постоянного гарнизона. Стены давали не защиту, а время. За ними прятали детей, стариков, женщин, племенных кобыл и запасы. Воины бились снаружи и не давали Волне сомкнуть кольцо.

Если они не удерживали подступы и жалмауызы выходили к воротам, осаждённые платили за выживание сотнями жизней. Именно такие Гоны степь помнила по именам.

Для обороны требовались и послушные лошади, и раннее предупреждение об опасности. Конь по природе бежит от жалмауыза, а должен стоять, и потому в Гон дороже боевого мага ценился бестиамант, умевший успокоить животное и удержать сорвавшийся табун. Бестиамантов было мало, между Гонами они присматривали за табунами, и на передовую их не посылали. Скот чуял жалмауызов раньше человека, за десятки километров, и это чутьё заменяло степи всё, для чего оседлым требовались башни и магофоны.

У ханской юрты ждал Даулет, водивший днём людей за телами.

— Пусти ночью, хан, — начал он без приветствия. — Мы пойдём через протоки и к рассвету вернёмся.

— Сколько возьмёшь?

— Два десятка.

Хан покачал головой.

— Положишь двадцать и не принесёшь никого. Нет.

За телами пойдут, но не двумя десятками и не этой ночью. Мёртвых он оставит там, если за них придётся положить всех живых.

Нукер постоял ещё немного и пошёл к своим. Хан вошёл в юрту.

В Гон павших жгли. Тело, оставленное несожжённым, через пару часов вставало и шло на своих, а жечь в степи было нечем: леса нет, кизяка на тысячи не напасёшься. Поэтому в Гон ценнее всех оказывался пиромант, и сжигал он тех, кого знал ещё утром. Дух сожжённого не отзывался потомкам: призвать можно было лишь предка, погребённого в родной земле. Оттого каждый Гон отнимал у Жуза не только людей: род, понёсший большие потери в прошлый Гон, к следующему выставлял слабых магов, потому что поднимать ему было некого, и это видела вся степь.

Сегодня Гона не было, и оттого выходило даже хуже.

Тысячу шестьсот тел вынесли, и они лягут дома. Семьсот остались в теснине. Их аруахи не откликнутся потомкам, пока погибших не похоронят в родной земле. Поэтому хану придётся отбить берег и забрать своих мёртвых.

Среди этих семисот лежал и Тогум. Разом род Адай лишился и его самого, и его аруаха. Объясняться с Адаями предстояло хану: предки всех родов отвечали ему одному, и он один понимал, что именно осталось лежать на том берегу.

Хан с молодости знал, сколько магов необходимо для отражения Волны. Это число являлось чертой, ниже которой начиналась гибель всего Жуза, и сейчас он точно знал, насколько сегодняшние потери приблизили их к этому исходу.

Продолжать войну за этой чертой хан не мог, что бы ни ждало Астрахань. Иначе в следующий Гон погибнет весь Жуз.

Адиль и Исфандеяр вошли вместе и с первых слов разошлись во мнениях.

— Платы за день не дали, — Адиль говорил первым. — В лицо назвали трусами. Долгой войны Орда не выдержит. Уводи, пока есть кого уводить.

— Уйдём — семьсот останутся там навсегда, — Исфандеяр дождался, пока тот кончит. — И Тогум… Через двадцать лет Твердыню держать будет некому и незачем.

Оба были правы и неправы по-своему. Оба замолчали.

Хан не стал выбирать между ними.

За Вадбольского Орда больше не воевала: с той секунды, когда в тронном зале прозвучало слово «трусость», договор перестал быть причиной хоть чего-нибудь. Невыплаченная половина при этом не прощалась. Это были деньги для семей тех, кто оттуда не вернулся, и взыскать их хан собирался золотом или золотом и кровью. Срок он князю назначит и объявит публично, чтобы слышали все рода.

Хан померился с Платоновым силами и теперь знал, на что тот способен. Противника он по-прежнему уважал, но счёты с ним ещё не свёл.

Абулхаир велел готовиться к ночному налёту. Вражеская армия не станет ждать атаки так быстро. Приказ передали сотникам, и те начали ругаться ещё до того, как он вышел из юрты. Спорили не о том, идти ли, а о том, чья сотня пойдёт первой. Место в первом отряде делили всерьёз и мелочно, как добычу, и двое взялись за плети. Хан развёл их и очерёдность назначил сам.

Уйти в эту ночь мог кто угодно. Степь начиналась за последним костром, кони стояли осёдланные, людей не пересчитывали, и ушедшего до утра не хватились бы.

Не ушёл никто.

* * *

Оберст Бертольд Кирхнер обходил роты не потому, что этого требовал устав.

Батальон Железных псов стоял в городе и занимался делом. Чистили оружие, кормили людей, резали упряжь на носилки взамен изведённых за день. Порядок держался сам, без окриков. Кирхнер шёл вдоль палаток, ничего не проверяя. Азарт у него кончился на третьем году из восьми и остался в прошлом, где ему и место.

У

— Выдали, господин оберст.

Ответивший солдат больше ничего не добавил.

Днём, на отходе, две роты перешли фарватер пешком. Воду под ними удерживало утреннее заклинание, которое барон продолжал поддерживать, пока сам дрался в полукилометре ниже по течению с человеком, убивавшим в тот час всё, до чего дотягивался. Провалиться можно было на любом шаге, и в снаряжении со дна не встают.

— Вниз смотрели?

— Нет, конечно, — солдат пожал плечами.

Назад не повернул никто. К своим вышли обе роты.

Дальше начиналась орудийная позиция, и на ней уже ничего не было. Первый залп лёг за позицией, и всякий, кто стоял у орудий, понял, куда ляжет следующий. Второй лёг через полминуты. Кирхнер прошёл по разбитым площадкам, посмотрел на брошенные ящики с боеприпасами, для которых больше не осталось орудий, и пошёл дальше. Считать тут было нечего.

У кухни рассказывали про выходку хана.

Историю пересказывали с вечера, добавляя вымышленные подробности: к третьему пересказу князь Вадбольский висел под самым потолком, а степняк бил того головой о стену. Слушали хорошо. Кирхнер задержался в темноте и мешать не захотел. Вадбольского батальон не любил и вслух об этом не говорил, но этот рассказ выдавал отношение солдат к нанимателю.

Барон фон Редерн сидел у себя и писал.

Бертольд знал, что увидит, и всё равно остановился в дверях. Перед бароном лежала стопка чистых листов, и он писал семьям убитых сам, от руки, каждой отдельно. Так было заведено ещё при его отце и с тех пор не менялось: компания родовая и хоронит своих как положено. Деньги, которые отправят с этими письмами, выделяли из доли компании независимо от того, заплатит князь или нет.

Освальд дописал строку и головы не поднял.

— Я посчитал, — Кирхнер остался в дверях. — Осада обойдётся нам слишком дорого. Наниматель не в себе. Против того, что мы видели сегодня, у нас ответа нет. Уйти сейчас — единственное разумное решение.

— Да.

— И? — Кирхнер не двинулся.

Барон отложил перо.

— У нас нет ничего, кроме нашего слова, Бертольд. Разорвём договор один раз, и мы уже не компания, а банда с артиллерией, которую никто не наймёт.

Кирхнер хотел возразить, что у них и артиллерии не осталось, но не стал.

Фон Редерн подвинул к себе следующий лист.

— Если уйдём сейчас, все решат, что Платонов нас разгромил. Кто после этого захочет нас нанимать?..

Кирхнер кивнул. Ответ был ему известен ещё до вопроса; услышать его он хотел от владельца.

Бертольд вышел на улицу без всяких возвышенных мыслей. До рассвета оставалось часа три, и следовало проверить, выставлены ли посты на новых позициях.

Завтра батальон снова пойдёт в бой.

Глава 11

Лагерь разбили меньше суток назад и обжиться ещё не успели.

Спать Дементий в эту ночь не лёг. Днём он вёл караван-приманку, а вечером вспоминал тех, кого с разбитых судов не сняли; имён набралось двенадцать, и с большинством погибших он не был знаком лично, но заснуть после этого гвардеец не смог бы при всём желании. В первом часу лейтенант вышел из палатки посмотреть, как стоит охранение.

Начал он обход у реки и дальше шёл вдоль постов, забирая к скале.

Схему постов вечером изменили, и не из лишнего усердия: по лагерю прошёл приказ ждать ночью гостей из степи. Откуда это стало известно наверху, в приказе не объясняли, и Дементий не спрашивал: три года при государе отучили его удивляться таким вещам. Сказали ждать, значит будем ждать с «хлебом и солью».

Редкие костры горели низким пламенем. Секреты[1] выставили шагах в двухстах от костров, за пределами освещённого круга. Темнота скрывала наблюдателей, а оставшийся позади огонь не мешал их глазам привыкнуть к ней, поэтому они различали движение на подступах к лагерю. Да и человек, идущий в темноте к костру, смотрит на пламя и не различает тех, кто притаился в стороне, поэтому наблюдатели увидели бы противника первыми. У каждого секрета лежала сигнальная ракета, чтоб поднять по тревоге солдат на соответствующем участке.

Дозоры ходили парами, выбирая пути не по удобству. Их развели по балкам, по старому руслу и по кромке камыша, потому что только этими тремя путями к плацдарму можно было подойти пешком.

В приказе не говорилось лишь об одном: где именно пойдут степняки. Охранение растянулось на несколько километров, и посты усилили по всему периметру, но для плотного огня на участке прорыва требовалось перебросить туда резерв.

Над всем этим возвышалась скала.

Вблизи она переставала быть горой. Днём она висела над тесниной, и под ней просвечивало небо, а на равнину приземлиться она не могла вовсе: книзу камень сходился острыми гранями, как у перевёрнутой пирамиды. Поэтому государь вырыл под неё котлован по форме основания, и скала вошла в него так же точно, как ключ в замок. Породы из такой ямы вышло бы на гряду холмов, но наружу её почти не выносили: большую часть государь спрессовал в стенки котлована и уплотнил до твёрдости камня. Остаток уложили вокруг сплошным валом и врезали в него площадки для пулемётов и ступени для стрелков. Проходя мимо, лейтенант каждый раз задерживал на валу взгляд, поражаясь масштабам изменений рельефа. То, на что людям потребовались бы недели работы, один человек сделал за полчаса.

Над степью скала теперь поднималась метров на пять, вровень со вторым этажом. Наверх вели две каменные лестницы с пандусами, выведенные из тела самой горы той же рукой, и держали их три поста: вставшего на первую ступень видели с каждого, а подступы к лестницам простреливались с трёх сторон. Наверху разместились штаб, живая карта и шатёр государя, а рядом с ними, укрытая брезентом, ночевала тяжёлая техника. Загоняли её туда не для удобства: другого такого охраняемого места во всей армии не имелось.

Лейтенант поднял глаза к верхней кромке и продолжил обход.

Ракета ушла в небо со стороны камыша.

В её поднимающемся свете Дементий увидел то, чего в спящей степи быть не могло. По низине стелились фигуры в рост человека и ниже, крались ровно, не сбиваясь и не оглядываясь, и ни одна не несла огня. Камень их оболочек отсвечивал тускло, как мокрая галька. Позади духов держались всадники.

Бойцы, засевшие на скрытом посту, не стали медлить или окликать замеченную группу: людей туда и посадили ждать именно этого. Огонь

Тихо проскочить им не дали, и к обозу пришлось прорываться под огнём, стягивающихся со всех сторон подкреплений.

Резерв вышел навстречу степнякам, пока те ещё прорывались через первую линию обороны. Когда Дементий добежал до обоза, там уже горели штабеля ящиков и керосин в двух бочках, а дальше по ряду тлел брезент. Пироманты призвали огненных духов только здесь: на подходе их пламя выдало бы налётчиков. До этого отряд прикрывали каменные создания геомантов. Теперь между штабелями двигались пылающие фигуры, поджигая всё на своём пути. Одного из пиромантов осветило пламя призванного им духа, и стрелки на брустверах заметили и застрелили его. Двое обугленных солдат остались лежать у обгоревших ящиков.

Отход тоже стоил налётчикам потерь: на перестрелку времени они не тратили и поджечь всё намеченное не пытались, а разом развернулись и скрылись в темноте. Верхом за ними никто не пошёл: ночная степь была их домом.

Только теперь лейтенант сложил всё вместе. Сквозь линию эти люди прорывались, а не дрались за неё, а до ящиков добрались лишь затем, чтобы поджечь и уйти. Так действуют, пытаясь ослабить противника и лишить его припасов, а не для того, чтобы отомстить сгоряча.

Пленных этой ночью не взяли.

Огонь сбили минут за десять. Стоя у выгоревшего штабеля и считая людей по головам, лейтенант думал, что для первой ночи обошлись малой кровью. Потеряли лишь малую часть обоза, своих убитых оказалось всего несколько человек, а степняков полегло гораздо больше: их ждали и встретили сосредоточенным огнём с двух линий разом.

К обозу и к периметру стягивались все, кто в этот час не спал, и выглядело это единственно правильным.

О том, что тревога уводит людей от остальных постов, Дементий не подумал.

* * *

Непонятная суматоха в лагере оказалась на руку Шакиру Бабаджанову по прозвищу Пасечник. К поджогу обоза в дальнем конце лагеря он отношения не имел, и кто его устроил, ему было безразлично. Важным оказалось то, что внимание значительной части людей, прежде крутившихся возле скалы, на которой устроился штаб, переключилось именно туда. Проводив взглядом последних, Пасечник тронул за плечо Нурлана.

За каменными стенами Астрахани лежали предместья, и жили в них люди, у которых война отняла работу в первый же день. Подход армии они увидели с крыш, а к полудню потянулись к лагерю наниматься. Брали в тот день кого попало, потому что рук не хватало ни обозу, ни маркитантам, и четверо чужих вошли внутрь вместе с этой толпой. Двоих записали возчиками, одного водовозом, а четвёртый, пристав к маркитантам, с полудня таскал ящики. За полдня они изучили чужой распорядок, а их лица среди сотен новых работников ещё никому не примелькались. Пасечник успел узнать, когда меняют караулы, куда носят воду и в какой час у котлов толкотня.

Магии никто из четверых не применял. Ни один не имел дара и ни разу об этом не пожалел: они пользовались лишь алхимией, которую маги не чувствовали. В лагере высматривали чужаков, но легче всего было обнаружить мага: его выдавал собственный дар. Дара за этими четверыми не числилось, и потому магические заслоны их пропустили в запретную часть лагеря.

Пришли эти четверо не за деньги астраханского князя и говорить с ним не собирались вовсе. Хасана Юсуфова, прозванного в Восточном каганате Волкодавом, убили в его собственном форте, Алтынкалу разнесли до основания, а бумаги его ушли вместе с победителем. Верхушка Каганата такого вмешательства в собственные дела не забыли и не простила, и отправила своих людей отомстить.

С вечера каждый принял двойную дозу Чёрной зыби, как перед всяким делом. Та действовала не сразу, зато долго. Она снимала сначала боль, а следом усталость и давала ощущение ровного лёгкого азарта, ради которого её и покупали в Содружестве за дурные деньги. Ночь под ней растягивалась вчетверо: с момента пуска ракеты прошло минут пять, и Пасечник знал, что прожил их как двадцать. Тело просило работы, руки не дрожали.

А вот того, что вместе с болью притупилась осторожность, он не замечал. Мимо кухонных навесов он прошёл открыто, не пригибаясь, и то, что его могли увидеть, не показалось ему важным.

Скала стояла в полутора сотнях шагов.

Днём, издали, он принял её за гору и ошибся. Поставлена она была остриём вниз и сидела в яме, вырытой точно по ней, а наверх с земли уходили лестницы, которых на голом камне быть не могло. Как такое сделано, Пасечник не знал и знать не хотел. Всю жизнь он имел дело с порошками, с посредниками и с людьми, которых можно купить, а магию встречал лишь тогда, когда она ломала чужие расчёты, и близко к ней не подходил ни разу.

— Того, кто такое сделал, не возьмёт никакой яд, — мрачно выговорил Нурлан, не отрывая глаз от кромки.

— Яд берёт всех, — отрезал Пасечник.

Дальше они разошлись парами. Сам он с Нурланом пошёл к скале, а вторая пара свернула к лазарету, чтобы заняться целителями. Сделать это следовало раньше, чем начнётся нападение наверху, чтобы отравленного Великого князя некому было спасать.

Подниматься по лестницам Пасечник не собирался: охранение там оставалось в полном составе, и стрельба в другой части лагеря не заставила ни одного бойца покинуть свой пост. Поэтому ещё днём он присмотрел боковую грань скалы.

Над ними на пять метров уходила вверх не просто отвесная, а нависающая каменная стена. На таком склоне почти невозможно было удерживать ноги на опоре, и весь вес приходился на руки. Выступов, за которые можно было ухватиться, оказалось крайне мало. Половина крошилась под пальцами, а острые края остальных резали ладони.

Альпинистского снаряжения у них не нашлось, поскольку никто не предполагал подобное препятствие, да и если бы они даже захватили скальные крючья и шлямбуры, использовать их всё равно не получилось бы. Звон привлёк бы часовых на ближайших постах. Пасечник дал Нурлану встать себе на плечо и приподнял его, помогая дотянуться до ближайшего выступа, затем полез следом. Оба молча подтягивались и осторожно переставляли ноги, нащупывая подошвами рассыпающуюся опору.

Трезвый одолел бы эти пять метров медленно и с шумом. Пасечник прошёл их без единой остановки,

Через край они перебрались на том участке между двумя постами, куда не смотрел ни один часовой. Участок этот высмотрели ещё засветло, считая, в какую сторону и как часто оборачиваются караульные.

Снизу ударили выстрелы.

Палили у лазарета, и долго, а этого в их расчёте не было. Что там пошло не так, Пасечник со скалы разглядеть не мог и вмешаться уже не успевал.

Стрельба внизу оборвалась так же резко, как началась. По лагерю разнеслись крики, побежали люди с фонарями. Пасечник понял, что времени у него больше нет.

* * *

Четверо охраняли шатёр Великого князя снаружи, как и всякую ночь: Гаврила с подветренной стороны, Евсей у полога, Михаил и Ярослав по дальним углам.

Внутрь не заходил никто. После суток боя и дуэли с Архимагистрами государь лёг во втором часу. Вечерний доклад он принимал не поднимаясь с табурета, целителя пустил к себе только под конец. Теперь он спал, тяжело похрапывая.

Сквозь шум ветра и крики в лагере Гаврила уловил сухой шелест разрезаемой парусины. Он замер, прислушиваясь к тому, что происходило у задней стенки шатра. Там скрипнула по камню подошва, послышалось сдерживаемое дыхание. После улучшений Зарецкого он различал даже короткие вдохи. Потянуло чем-то сладковатым, и гвардеец втянул воздух носом, пытаясь распознать незнакомый запах. В шатёр пробирались чужие.

Через полог он влетел, когда один из них ещё протискивался в прореху.

Всё решилось в трёх шагах от постели, где спал государь. Разбудил его шум, а не чужая рука, и это Гаврила запомнил особенно ясно.

Тому, кто оказался ближе, гвардеец сломал руку в локте, не услышав от него ни звука. Второй уже наклонялся к постели, и Гаврила видел, как Великий князь формирует на кончике ладони стальной шип, но Михаил успел свалить нападающего, с шумом перебросив того через плечо.

Краем глаза Гаврила увидел, как Михаил наклонился, вдавив колено в грудь противника, а тот словно бы что-то сдул с ладони в его сторону.

Михаил хватки не ослабил, вбив лоб в чужую переносицу. Сломанный к чертям нос должен был успокоить убийцу, но на боль нападавшие не реагировали вовсе, поэтому Евсей с Ярославом навалились на него с двух сторон, выкручивая руки, пока тот не перестал дёргаться.

Михаил доложил Великому князю, что «взял паскуду живым, только поглядите какой живчик», и только после этого сел на землю. На вопрос, цел ли сам, он ответил, что цел.

Государь вышел наружу в незашнурованной рубахе и с непокрытой головой.

Обоих пленных выволокли на свет следом. Присев над старшим, Великий князь отвернул ему рукав, посмотрел на кисть и на кожу под глазами, потом сказал:

— Почерк узнаю. С таким я столкнулся однажды в Москве, и так работают лишь в одном месте на свете.

Не поднимаясь, он назвал ещё одну улику.

— И Чёрная зыбь при них. Это тоже их отрава.

Договорил он уже стоя, негромко, себе под нос.

— Значит, не Вадбольский и не герцоги. Третья сторона со счётом за Алтынкалу.

— Вы уверены, Прохор Игнатьевич? — аккуратно поинтересовался Гаврила.

— Сто процентов. Сражений с такими мерзавцами не бывает: в поле они не выйдут ни завтра, ни через месяц. Но давай убедимся…

Князь спросил, кто именно их послал, и от его голоса Гаврила невольно выпрямил спину. Он знал эти интонации: стоило их услышать, и хотелось вытянуться в струнку, немедленно исполнив всё, что велят. Пленные тоже расправили плечи, глядя на государя снизу вверх. Отвечали они торопливо, перебивая друг друга, пока он не приказал говорить по очереди. Нескольких вопросов хватило, чтобы оба назвали имена заказчиков.

Коршунова государь поднял с постели звонком по магофону прямо при гвардейцах и поставил ему новую задачу.

— Эх, не всех их тогда передавали, — буркнул Михаил.

Голос у него был обычный, и Гаврила наконец позволил себе выдохнуть. Только теперь он почувствовал, как сильно колотится сердце.

Михаил хотел отступить, но вдруг покачнулся и ухватился за его плечо. Гаврила обнял товарища поперёк спины.

— Ты чего, Миш?

Тот посмотрел на него с недоумением и сглотнул. Пальцы на плече сжались так, что стало больно.

— Сейчас пройдёт.

Последнее слово он выговорил с трудом. Попытался вдохнуть, задрав подбородок, и колени у него подогнулись. Гаврила едва успел опуститься вместе с ним.

Государь оказался рядом, увидел лицо Михаила и повернулся к пологу.

— Целителя! Живо, мать вашу!!

Вдалеке затопали сапоги. Государь стащил с постели подушку и подсунул Михаилу под голову. Тот следил за ним глазами и всё пытался что-то сказать.

— Лежи, — сказал государь. — Помощь уже идёт.

Евсей с Ярославом опустились с другой стороны. Гаврила расстегнул товарищу ворот. Михаил судорожно втягивал воздух, и с каждым вдохом пальцы на руке Гаврилы сжимались крепче.

— Что тебе твоя красотка ответила на последнее сообщение? — неестественно бодро выдал Гаврила, старательно растягивая улыбку на лице. — Миш, дуболомы-то в Африке нужны или своих хватает?

Товарищ ответил ему слабой улыбкой.

Здоровенный гвардеец вдохнул глубже, прикрыл глаза.

— Вот так, — сипло произнёс государь. — Дыши. Давай-давай.

Через несколько мгновений хрип стих.

Гаврила наклонился к нему, стараясь поймать взгляд.

Вбежавший целитель упал перед ним на колени. Гавриле пришлось подвинуться, чтобы дать ему место, но руку товарища он удержал. Целитель прижал ладони к груди Михаила и попытался лечить.

Гаврила ждал следующего вдоха, глядя на расстёгнутый ворот. Уже сам набрал воздуха, когда заметил, что грудь товарища остаётся неподвижной.

— Не дышит, — зачем-то констатировал очевидное молодой гвардеец, словно остальные этого не видели, чувствуя холод в груди.

Целитель молча продолжал работать. Государь стоял над телохранителем на коленях и смотрел ему в лицо. Гаврила чувствовал, как в его ладони разжимаются чужие пальцы.

Когда целитель наконец отнял руки, государь рявкнул:

— Приказа останавливаться не было!

Ответ прозвучал тихо, но Гаврила расслышал каждое слово.

— Он умер, государь. Простите, я не успел…

Михаил лежал у него на коленях, ещё тёплый. Гаврила осторожно поправил ему голову, чтобы шея не была вывернута, и только после этого понял, что делает. Он согнулся над товарищем, крепко зажмурившись.

Гаврила вспомнил про ладонь. Вспомнил выдох того убийцы. Отрава их действовала так, что её воздействие замечали слишком поздно.

Евсей продолжал поддерживать Михаила за плечо. Ярослав у полога часто заморгал и стиснул зубы; по щеке у него скатилась слеза, которую он даже не попытался стереть.

Государь положил ладонь Михаилу

Потом он поднялся одним плавным движением.

В его руке начала формироваться длинная рукоять, над которой разросся тяжёлый боёк двуручного молота. Князь обхватил рукоять второй ладонью. Обе руки подрагивали. Смотрел он на двух связанных людей у полога шатра.

Гаврила понимал, что ему хочется сделать. Самому хотелось схватить этот молот и бить, пока хватит сил. Он смотрел на убийц поверх тела Михаила и ждал первого удара.

Князь шагнул к ним, но остановился. На скулах выступили желваки, пальцы до белизны стиснули рукоять. Несколько долгих секунд он стоял неподвижно, затем закрыл глаза и с трудом, прерывисто выдохнул. Когда он снова посмотрел на пленных, молот в его руках начал менять форму. Массивный боёк сузился и вытянулся в клинок, рукоять укоротилась.

Ярослав отступил. Князь сделал два быстрых укола, по одному в голову каждому, и оба убийцы уставились на звёздное небо остекленевшим взглядом.

Гаврила посмотрел на меч, потом на лицо государя. Только теперь он понял, какого усилия стоила тому эта быстрая смерть. Милости они получили больше, чем заслуживали.

Видя своего господина вблизи в худшую его ночь, молодой гвардеец не нашёл в нём ни растерянности, ни ярости. Тот смотрел, слушал, прикасался то к одной вещи, то к другой, и от такого спокойствия гвардейцу стало страшнее, чем от любого крика.

Хоронить Михаила в этом краю государь запретил. Криоманты в лагере имелись, и тело унесли на ледник дожидаться отправки домой. Имя гвардейца должны были высечь на стеле в Угрюме, рядом с именами всех, кто погиб с той поры, как Угрюмиха была маленькой деревней.

К леднику государь пришёл сам, ещё затемно.

Над Михаилом он простоял долго и молча, а Гаврила ждал позади и смотрел. Лицо у князя не дрогнуло ни разу. Он снял перчатку, положил ладонь мёртвому на лоб и всё не убирал её. Пол под сапогами князя покрылся мелкой сеткой трещин, которая протянулась до самых стен. Руку князь убрал, выпрямился и вышел, не взглянув ни на кого.

Гаврила остался стоять на треснувшем полу и понял, что за эту ночь с кого-то спросят. Тот, кто сейчас ждал отчёта на другом краю Каспийского моря горько пожалеет о содеянном.

Вещи Михаила Гаврила собирал сам, и вещей тех вышло на один мешок. Рубахи ему шили отдельно, в строю он стоял головой выше всех, а унести всё, что от него осталось, мог и подросток. Кроме бритвы, ложки и трёх писем из Анфимовки в мешке лежала сложенная вчетверо бумажка с номером магофона, записанным чужим изящным почерком.

Номер принадлежал так поразившей его в Детройте Амаре Диалло. Из-за неё Михаила подначивали всей гвардией с прошлого лета. Он регулярно переписывался с поразившей его африканкой и говорил, что у них будут самые сильные дети на свете. Гаврила обычно советовал сначала добиться, чтобы она согласилась хотя бы на одно свидание. Они смеялись, но он давно уже представлял, как Михаил привезёт знакомиться жену, как будет совать каждому в руки своего первенца и требовать, чтобы держали осторожнее. Теперь он сидел над мешком его вещей и никак не мог сложить маленькую бумажку по старым сгибам. Пришлось отложить её и закрыть лицо руками.

На плацдарме о покушении на государя к рассвету знали два десятка человек.

В Астрахани не знал никто.

* * *

Утро я встретил наверху, у постамента, созданногоЖивой картографией, и первым делом посмотрел не на город, а на свои линии.

Армия окапывалась со вчерашнего дня, а батареи Грановского откатывались назад, за каменную гряду: оттуда они доставали город, а естественное препятствие укрывало их от прямого обстрела. Остановив накануне преследование, я держал тот же рубеж и стрелять по городу по-прежнему запрещал. Мне нужна была Астрахань с целым портом и живыми жителями, а не груда щебня.

Доклад о ночных делах принесли к рассвету. Он уместился на одном листе. Одну из десяти строк занимало знакомое мне имя.

Тех двоих, что крались к лазарету, остановил не маг и не оцепление. У входа стоял часовой из тех, кого провели через алхимию Зарецкого, и обоняние ему досталось тоньше собачьего. Тревогу он поднял, почуяв запах: от подходивших несло чёрной зыбью. Снадобье, придавшее им сил для нападения, их же и выдало. Отравители успели убить двоих обычных солдат у дверей, но до палаток с ранеными и целителями не добрались, потому что тот самый гвардеец прикончил обоих чужаков.

Ярость поднялась сразу, захотелось немедленно ударить в ответ. Я решил выждать, но прощать ничего не собирался. Добраться до заказчиков сейчас я не мог. Обоз ночью жгли одни, в шатёр лезли другие, и валить их в общую кучу не следовало.

Однако один приказ я всё же отдал, велев выгнать за пределы лагеря всех маркитантов и прочих посторонних, кроме тех, кто прибыл вместе с армией изначально, а также провести перекличку, арестовав чужаков. Каждого выдворяемого поручил предупредить, что отныне приближаться к лагерю запрещено. Охранение получило приказ открывать огонь по любому, кто нарушит запрет.

Родион вышел на связь из Угрюма сам и докладывал по двум делам сразу.

— По вашему эфироманту пусто, Ваше Высочество, — начал он с худшего. — Ни в списках нанятых, ни в портовых бумагах такого человека нет. Возможно, его наняли в обход обычного порядка, а это уже кое-что.

— По ночным гостям есть что?

— Начал. Дело это не быстрое, но будьте уверены, всё-всё раскопаю по их хозяевам, тогда с ними и поговорим.

— Хорошо. Не медли.

Где-то в городе сидел человек, способный сбить чужую магию с километра, а второго своего выстрела он ещё не сделал. В лагерь проникли люди другого противника, которому для убийства совершенно не требовались полки. Уже одна такая угроза требовала осторожности, а две заставляли менять привычки, поэтому весь лагерь был в состоянии повышенной боевой готовности.

Осаду мы с Афанасием Петровичем свели к задаче снабжения, а не к задаче штурма. Генерал внимательно слушал мои соображения, периодически делясь собственными.

Запертый в городе батальон фон Редерна целиком зависел от поставок из Берлина. Патроны, снаряды, консервы и лекарства доставляли порталом в Баку, затем везли судами через Каспий и вверх по Волге. Река со вчерашнего дня была нашей от Астрахани до самой дельты. Ни один ящик в город больше не поступал. Запасы за стенами с этого утра только убывали, и считать барон умел не хуже нас.

— Времени у него меньше, чем у астраханского князя, — Буйносов-Ростовский провёл ногтем по

— Дома у князя запасы тоже не бесконечны, — я повёл пальцем по кольцу предместий. — Город кормится с реки, а теперь это делать гораздо труднее, если не сказать невозможно.

Кольцо замыкалось от протоки до протоки, батареи вставали на выбранных с утра местах, и каждый новый день осады обходился противнику дороже, чем мне.

Оставалось выяснить, что у них сломается первым.

К одиннадцати часам утра из степи вернулся злой Скальд.

Опустился он не на плечо, а на край каменного постамента, отряхнулся, зацепив крылом чей-то планшет, и высыпал на меня все обиды, накопленные за ночь.

«Ты хоть представляешь себе, что такое ночь в степи?— голос в голове звучал так, будто птицу продержали на цепи в погребе. —Ветер с четырёх сторон, роса, и ни одного дерева на сорок километров. Я просидел всю ночь на войлочном куполе, поджав лапы, и слушал, как подо мной храпят люди, которые больше всего на свете мечтают тебя прикончить. А потом рассвело, и обратная дорога через полстепи — это тебе не перелёт с крыши на крышу».

Не драматизируй. Их армия стоит не так уж далеко. И орешки ты свои получишь.

«Крупные?»

Крупные, солёные, полный мешок. Забирай весь.

Ворон замолчал.

Торговаться он собирался всю дорогу, а я лишил его такого удовольствия одной фразой. Скальд переступил по камню, покосился на меня одним глазом и выпрашивать больше не стал: день был не тот, и птица это чувствовала.

«Сидел я не у костров, — уточнил Скальд, и в голосе прибавилось важности. —У костров чужие слова пересказывают, а я слушал того, кто отдаёт приказы. Хана, то бишь».

Про сам ночной выход я знал ещё до темноты, и для этого понимать казахскую речь не понадобилось: сотни седлали коней и собирали с собой магов на глазах у Скальда, а одной этой картинки хватило, чтобы я заранее предупредил охранение о налёте. Со словами вышло иначе.

Говорил хан со своими, а казахского я не знаю ни слова. Скальд запомнил сказанное и повторил мне слово в слово, чужими звуками, сам не понимая в них ничего. На русский нам это переводил уже артефакт из тех, что мы использовали в Детройте. Задержки артефакт не давал и смысла не менял, так что ни одного искажения перевод в услышанное не внёс.

Сказано было коротко: дальше либо астраханский князь платит, либо хан возьмёт своё сам.

Степной правитель объявил решение, но не назвал ни суммы долга, ни срока платежа и не объяснил, что сделает, если денег не получит. Без этих подробностей спланировать операцию было нельзя.

Ворон слышал только один разговор, а подробности могли обсуждать в тот вечер и в других местах. Поэтому общей картины у меня по-прежнему не имелось.

Зато слабое место в союзе моих противников я увидел сразу.

Регулярную армию приходится разбивать в поле, потому что держится она не на жалованье, а на присяге. Наёмная коалиция устроена наоборот. Эти люди служат, пока им платят, и, чтобы их войско начало расходиться, довольно одного невыплаченного жалованья. До этого Вадбольский однажды уже довёл дело сам, иначе хану не о чем было бы говорить со своими сотниками.

Коршунова я вновь вызвал по магофону и задачу дал сразу. Тот, пожалуй, уже вздрагивает от моих звонков.

— Третья задача за неполные сутки, Родион, и самая большая. Мне нужно знать о денежных делах всех, кто сейчас воюет за Астрахань. Кому заплачено и кому нет, сколько обещано и на какой день, кто чем недоволен, кто с кем уже успел поссориться.

— С какого конца тянуть?

— Начни с янычарских кошей. Их четыре, и наёмники наверняка интересуются, сколько получают соседи. Если одним платят исправно, а другим задерживают, обделённые найдут что сказать о нанимателе.

— А прежние две?

— Обе остаются за тобой. Эфиромант и каспийский след никуда не делись.

— Многовато на одну контору, Ваше Высочество, — в голосе не было ни капли жалобы. — Ну да порт в осаждённом городе — самое болтливое место на свете, а свои люди там у меня есть.

В том же разговоре со своими нуками хан сказал ещё кое-что, и это было важнее всего остального.

Штабных я собрал у карты в первом часу пополудни. Дождавшись Грановского, показал на теснину.

— Прошлой ночью Абулхаир объявил сотникам, что теперь они воюют за право похоронить своих. По их вере павший должен вернуться домой, чтобы стать духом-защитником своего рода. Пока тела у нас, хан может требовать продолжения войны даже от тех, кому давно надоело служить Вадбольскому без денег.

Грановский посмотрел на карту и азартно воскликнул:

— Поэтому им придётся сюда лезть. Там-то мы их и накроем!

— Придётся, и люди у него найдутся, но поступим мы иначе. Завтра отдадим их хану.

Полковник удивлённо поднял на меня глаза.

— В обмен на прекращение налётов?

— Без условий.

Если для возвращения убитых нужно ещё раз пойти под наши орудия, роды всё равно дадут ему воинов. Я хочу убрать эту причину. Пусть заберут павших и решают, стоит ли терять следующих ради князя, который им задолжал.

— Не факт, что они одумаются, Ваше Высочество, — осторожно заметил Буйносов-Ростовский.

— Чем меньше собственных причин воевать останется у союзников Вадбольского, тем больше будет зависеть от денег, которых он им не даёт.

Генерал помолчал.

— Тогда почему не потребовать хотя бы оставить обозы в покое? За эти тела хан заплатит приличную цену.

— Заплатит и будет считать, что мы рассчитались. Я хочу, чтобы он получил их по моей воле и ничего за это не отдал. Для семисот семей это возможность похоронить своих и сохранить будущих защитников. Хану придётся объяснить им, почему после этого следует снова идти убивать моих людей.

— Скажет, что вы испугались новых налётов.

— После вчерашнего разгрома ему будет трудно в этом убедить даже собственных сотников. Берег наш, вытеснить нас он уже попробовал. Люди увидят, что мы сами вернули то, чего они не смогли забрать силой.

Я убрал руку с карты.

— Ухода хана завтра я вам не обещаю, но сейчас его удерживают здесь и долг перед родами, и деньги нанимателя. Первое я ему помогу исполнить. За вторым пусть обращается в Астрахань. Если из-за этого ему станет труднее собирать людей для войны с нами, решение уже оправдается.

Грановский

— Где передаём?

Я указал место перед нашими позициями, у выхода из теснины.

— Здесь. Двух геомантов отправим сегодня, пусть снимут почву и помогут извлечь тела. К завтрашнему полудню перенесём их сюда. Людей хана встречать перед охранением, проверять и пропускать без оружия только к месту передачи. Дать забрать павших и уйти. На этом участке огня не открывать, пока соблюдают порядок. Остальные посты и резервы несут службу как обычно.

— Хана предупредите о границах?

— О месте, времени и порядке. Всё остальное он поймёт сам.

Я обвёл взглядом собравшихся.

— И ещё прошу вас запомнить: мы враги, а не монстры. Пока они воюют с нами, мы будем их убивать. Но отказывать семьям в погребении убитых только потому, что можем, я не позволю.

Вместо парламентёра под белым флагом в степь я послал одного из молодых степняков, взятых живым во время высадки. Целители подлатали пленного, после чего мы вернули ему коня и отпустили в степь без оружия, без выкупа и без провожатых. Послание хану я заставил его повторить трижды. Пленный, вернувшийся домой целым и накормленным, скажет о том, кто его отпустил, больше любого посланца с бумагой.

Смотрел я ему вслед, пока он не пропал в мареве.

Хан высказал свои требования прошлой ночью. В астраханском дворце о них ещё не знали, а я уже действовал.

В эту ночь вылазки не случилось. Похоже, послание заставило хана задуматься.

Небо загорелось после полуночи.

Разбудило меня не оно, а земля. Снизу пришла долгая мелкая дрожь, какую вызывает проезжающий обоз. Геомант слышит в ней другое. Камень подГорным трономдрогнул весь разом, от берега до гряды. По глубинным пластам до нас докатился отголосок далёкого сотрясения, и я чувствовал, сколько породы пришло в движение далеко за пределами моего дара.

Дельта отозвалась раньше людей. По протокам прошла рябь поперёк течения, и камыш качнулся сплошной полосой до самого горизонта. Лошади на коновязях подняли головы разом, все до одной.

Наружу я вышел уже зная, что увижу нечто необычное.

Небо на северо-востоке сияло красным.

Так не светили ни пламя за горизонтом, ни сухая гроза. Сама верхняя половина неба светилась ровно и без мерцания, густым багрянцем раскалённого железа, только что вынутого из горна. Свет растянулся широкой полосой над горизонтом, и сквозь него не было видно ни одной звезды.

Темнота отступила. Лагерь стал виден без единой лампы: брустверы, штабеля, танковые башни, лица часовых на постах. По земле легли длинные тени от зарева, направленные иначе, чем лунные. Всё вокруг окрасилось в багровый цвет, вплоть до моих собственных рук.

Звука при этом не было никакого. Молчала вся степь до горизонта, и тишина эта пугала сильнее света.

Зарево держалось четверть часа. Я успел одеться, дойти до края скалы и постоять там, глядя на северо-восток, но в Астрахани точно так же бойцы на стенах потрясённо взирали наверх, задрав головы.

Лагерь проснулся не весь. Пехота на брустверах приняла зарево за грозу и вернулась к работе, а вот маги вышли все до единого и стояли молча, наблюдая за чудным зрелищем, потому что почувствовали то же, что и я, только слабее.

Генерал спросил, что это. Ответить мне было нечем. Направление я снял — северо-восток, и с изрядной точностью, потому что дрожь пришла по камню, а камень не врёт. Вес прикинул тоже, и от этого счёта мне стало нехорошо: так дёргают землю не на километр и не на сотню, а на две тысячи. Дальше начиналась степь, за ней Сибирь.

Кто это сделал, зачем и по кому, я не знал.

Прежде меня не раз ставили в тупик, и всякий раз я мог хотя бы назвать, что именно вижу. В эту ночь мне не давалось и это.

Свет погас разом. Небо снова потемнело, проступили звёзды, и в вышине не осталось даже дыма.

[1] Секрет (воен.) — скрытый наблюдательный пост, сторожевой патруль.

Глава 12

Раненых проносили мимо окон с рассвета, и к полудню Вадбольский перестал выглядывать наружу.

За два дня гарнизон испробовал все способы прорвать осаду. Из первой вылазки накануне утром не вернулись полторы сотни человек. Следующей ночью ударили с другой стороны, но и там осаждающие ждали нападения, так что потери оказались вдвое больше. Городские батареи били по укреплённым позициям Платонова почти сутки и не положили в цель ни одного снаряда. Их разворачивало в воздухе и бросало обратно на собственный защитный купол города, просаживая его всё заметнее. Никакого чуда тут не скрывалось: снаряды контролировал человек, и фамилию его в Астрахани знали даже водовозы. Замолчала сначала одна башня, а за ней вторая. Все эти попытки лишь увеличивали число убитых.

Доклады делались всё короче. Начальник гарнизона, уложившись утром в четыре фразы, не сказал ничего, кроме чисел убитых и раненых. Предлагать новые решения командиры перестали ещё раньше, и князь это тоже отметил.

Князя тревожило и другое, но об этом он никому не говорил.

Барьер над Астраханью держался, и пределы этого купола Аксентий Евдокимович, плативший за него из собственной казны с первого года правления, знал лучше всех в городе. Барьер выдерживал попадания снарядов и удары Магистров, сохраняя запас прочности. Архимагистр той армии, что окопалась недалеко от предместий, сломал бы его за четверть часа, ведь такое он уже проворачивал. Последующий штурм стоил бы обеим сторонам большой крови, но город всё равно пал бы. Платонов купола не крушил и собственной силы на это не тратил вовсе: работу за него делала астраханская артиллерия. Вторые сутки подряд его армия рыла землю, отвечая на выстрелы и никуда не торопясь.

Раз мальчишка не штурмовал город, значит, рассчитывал взять его иначе. Как именно, князь не мог понять, сколько ни перебирал возможные ходы противника. При штурме он понимал бы, что происходит, даже если бы не сумел спастись. От этой же неизвестности у него всё сжималось под рёбрами, и ощущение не отпускало ни на минуту.

К вечеру он всё же вышел из дворца и проехал до Кутума, левого рукава Волги, и обратно. Вместо машины намеренно приказал подать карету, чтобы не выделяться на улицах рычащим и громыхающим автомобилем.

Патрулей на улицах стало вдвое больше, чем до осады, и втрое больше, чем нужно, чтобы всякий понял: дела идут крайне скверно. Батальон Редерна стоял по кварталам внутри города, а стены и надвратные башни держали янычарские сотни и персы

На перекрёстках к патрульным жались бабы с корзинами, согнанные с рыбных рядов и торговавшие теперь с рук. Рыба поднялась в цене втрое, хлеб вдвое, а соль подорожать не успела и просто исчезла. Горожане смотрели на своих защитников с каждым днём всё неприязненнее, и князь, проезжая мимо пустых рядов, впервые за всё правление поймал себя на желании опустить занавеску.

Посланец хана явился на закате. Добирался он водой, потому что посуху к городу было уже не пройти.

Князь принял его в зале при свидетелях, потому что, отослав их, выдал бы свой страх перед разговором. Представителем Младшего жуза оказался знакомый Вадбольскому Исфандеяр, сухой мужчина лет сорока, говоривший за племенное объединение Алимулов. Прибыл он с тремя сопровождающими, оружие которых осталось у дверей. Поклон его вышел символическим настолько, что походил на грубость, а по-русски он заговорил чисто.

— Абулхаир-хан велел передать князю Вадбольскому следующее, — начал он. — Вторую половину оговорённой платы Младший жуз ждёт завтра пополудни в полном объёме. Хан велел прибавить, что не хочет утруждать князя счётом. Поэтому, если князь не успеет приготовить деньги, после полудня Абулхаир-хан пришлёт своих нукеров, и они избавят князя от хлопот — сосчитают причитающееся Орде сами, — угроза в словах Исфандеяра читалась прямо несмотря на весь мёд, маскирующий отраву.

В зале никто не пошевелился. Февзи-ага стоял у левой колонны с лицом человека, которого чужая тяжба не касается. Мартель смотрел не на посланца, а на князя.

— Город в осаде, — Вадбольский оторвал ладонь от подлокотника. — Сейчас не время для ультиматумов.

— Хан считает иначе. Наши люди воюют за вас, князь, и вправе ждать, что вы тоже выполните договор. Хан уже объявил родам, когда они получат плату. Просить их повременить, пока они продолжают рисковать жизнью, он не намерен.

Голоса посланец не повысил ни на одном слове и от себя ничего не добавил. Прислали его известить, а не договариваться, и торговаться он не собирался. По тому, как ровно он держался, выходило, что решение принято давно, не здесь и обсуждению не подлежит. Через минуту Исфандеяр поклонился ещё раз, так же коротко, и вышел.

Дверь за ним затворили, и стало слышно, как на площади меняется караул.

Сроки в этом зале всегда назначал Вадбольский. Должники приходили, объясняли причины задержки и, попросив неделю, получали три дня; как выглядит человек, с которого завтра начнут взыскивать долг силой, он знал наизусть. Теперь такой срок назвали ему самому.

Деньги у него были, и завтра он их отдаст. Другого выхода не осталось, а следом за казахами придут за своим и прочие наёмники. Впереди оставалась ночь, и только ею князь в этой войне ещё распоряжался сам.

* * *

Сведения о положении дел в осаждённом городе Коршунов передал мне в восьмом часу вечера, и главным в этом докладе оказался срок.

— Порт своё отработал, Ваше Высочество, и быстрее, чем я обещал, — говорил Родион по магофону, и слышно его было так, будто он стоял у меня за плечом. — Расклад такой. Жузу заплатили половину ещё до войны, до всякой высадки, а остальное обещали в день, когда отряды встанут в дельте. Войска прибыли, но второй половины обещанного они не увидели.

— Это я знаю.

— Верно, но слушайте дальше. Сегодня на закате ханский посланец назвал Вадбольскому крайний срок. Завтра до полудня. Свидетелей там было столько, что молва уже ходит по городу.

Я посмотрел на живую карту, на кольцо своих позиций, на четыре янычарских значка по стенам и на степной значок в паре часов от дельты. Двое суток я искал, что у противника подломится первым, и всё это время смотрел не туда: оценивал запасы и снабжение, считал людей. Слабое место коалиции оказалось не в обозах, а в деньгах. Досады я не испытал. Пришло короткое и очень чистое облегчение, какое бывает, когда в тёмной комнате наконец нащупываешь дверь.

Собрать у карты генерала Буйносов-Ростовского, Лихачёву с Крестовским и Хоакина Велу я велел немедленно, а Коршунову приказал оставаться на связи. Я выдернул психометриста от Стрельцов заранее. До этого вечера его помощь ограничивалась чтением вещей пленных степняков.

Подошли они за десять минут. Афанасий Петрович встал напротив меня, Раиса с мужем у края постамента, Хоакин чуть позади них, разглядывая пьедесталЖивой картографиис откровенным интересом человека, впервые допущенного к столь дорогому артефакту.

— У Вадбольского горят сроки, — начал я. — Завтра к полудню он должен заплатить Орде. Если платит, коалиция держится, и нам придётся решать вопрос со штурмом иным образом. Если не платит, его армия начинает разваливаться сама, и помогать ей в этом нам не придётся. Значит, работа на эту ночь у нас одна: сделать так, чтобы платить ему было нечем.

— Золото у него в городе, — генерал не отвёл глаз от карты, — а город под барьером.

— Родион, объясни ему про деньги.

— Слушаюсь. Тут, Афанасий Петрович, вот какая арифметика. Столько золота разом ни в одном княжеском подвале не лежит, и у Вадбольского тоже, а даже если бы лежало, через наши окопы, ядрёна-матрёна, его к хану не довезёшь. Казна Астрахани — это счёт в банке. Платить князь будет переводом.

— Степняки берут переводом?.. — удивлённый Буйносов-Ростовский наконец оторвался от карты.

— Степняки, Афанасий Петрович, во всём прочем живут дедовским обычаем, а деньги держат в Бухаре и Самарканде, причём давно. Всю казну за собой по степи возить хлопотно, вот и пользуются банками. В Бухаре считают лучше всех к востоку от Каспия, в Самарканде не замораживают вклады из-за чужих войн, а каганатским соседям хан не доверил бы и хромого коня.

Генерал посмотрел на меня, будто проверяя, не смеются ли над ним. Я не улыбнулся.

— Завтра до полудня князь должен отправить перевод, — закончил Коршунов, — но даже ему банк не позволит перевести больше, чем есть на счету. Если денег там не окажется, хан ничего не получит, и осада тут ни при чём.

— Дальше про доступ, — сказал я.

— Распорядиться счётом можно только со скрижали, а скрижаль у князя своя, — продолжил Коршунов. — Кодов он, по всему, не доверяет ни управляющему, ни родне, ни бумаге, а держит их в памяти. Лежит скрижаль в плоском чемоданчике, чемоданчик он от себя не отпускает ни днём, ни ночью, и другого пути к его деньгам во всей Астрахани нет.

— Верно, — подытожил я. — Поэтому партию придётся разыграть в три хода. Чемоданчик забирают, добывают доступ и опустошают счёт, а до рассвета возвращают вещь на место.

На Раису с мужем я при этом посмотрел мельком, потому что объяснять им такую работу было незачем. Весной тем же макаром они вынули живого князя Мамлеева из охраняемого дворца и ушли, никого в доме не разбудив.

Вела поднял голову.

— Ваше Высочество, позвольте сразу, чтобы потом не вышло недоразумения, — сказал он, и вся куртуазность из его голоса ушла. О работе ибериец говорил сухо и коротко. — Кодов я не прочитаю. Чисел вещи не хранят. Я читаю не числа, а эмоции и движения. Ваш князь набирает свой код каждый раз одинаково, причём нервничая, потому что боится ошибиться, и вещь это движение помнит. Я его увижу и опишу вслух. В цифры его переведёт тот, кто будет сидеть рядом и записывать.

— Записывать буду я, — Раиса даже не повернула головы.

— Тогда мне понадобится свет, стол и час без чужих разговоров.

— Ночь у вас целиком, — ответил я. — Ни минутой больше: в начале шестого от ворот уходят лодки.

Возражать он не стал.

— Теперь о возврате, и это важнее самой кражи. Пустую казну князь должен обнаружить завтра перед самым расчётом, при кредиторах. Узнает раньше, и до полудня успеет поднять шум: свалит пропажу на банк, потребует розыска и выпросит у хана отсрочку. Отсрочка нам не нужна. Значит, до полудня его не должно насторожить ничто, и к утру чемоданчик должен стоять на своём месте, в том же положении, в каком его брали.

— А проводки? — спросил Буйносов-Ростовский. — Он же увидит, куда ушло.

— Он увидит один перевод, Афанасий Петрович, — отозвался Коршунов. — Со счёта князя всё уходит одной суммой в Восточный каганат, на имя человека, которого не существует. Дальше распоряжается уже мой человек: он следит за тем счётом и ждёт поступления, а как деньги придут, разведёт их по восемнадцати счетам, и ни один из них никуда не ведёт. Лихачёвой про них знать незачем, да и доступа к ним у неё всё равно не будет.

— В Каганат… — генерал поморщился.

— Там многие прячут, Афанасий Петрович. В Актау деньги приходят со всего региона, и приход туда не говорит ни о ком конкретном. Если князь назовёт Каганат, он назовёт воров вообще, а с воров вообще ни хан, ни аги ничего не возьмут.

Подумав, генерал задал второй вопрос, которого я от него и ждал.

— Не оставить ли там чужое имя? Пусть думает на Меровинга или на Хорезмийский султана.

— Нет. И это важнее всего прочего, поэтому объясню. Ложный след даст ему виноватого. С этим именем он выйдет завтра к хану и к агам и попросит отсрочки. В том зале заговорят уже не о неуплате, а о чужом вмешательстве в их войну. Обокраденный должник и разорившийся должник — не одно и то же: у первого деньги были и ещё могут найтись, у второго их нет и не предвидится. Первому дадут неделю на поиски, а второго бросят. Эта отсрочка лишит смысла всё, что мы сделаем этой ночью. Пусть ему будет не на кого сослаться. Тогда ему придётся убеждать кредиторов в своей честности, а верить ему они перестали в тот вечер, когда он назвал их трусами и отказался платить.

Хоакин коротко и недобро усмехнулся.

— В Бильбао я видел человека, которому нечем было подтвердить правду, Ваше Высочество. Его вдёрнули при мне. Ногами он дрыгал смешно, да не очень долго…

— Условия такие, — сказал я, и это было последнее, что им следовало услышать. — Ни князя, ни его охраны мы не трогаем и пальцем, и по городу не бьём вовсе. Аккуратно забираем деньги и уходим. Всё остальное с Вадбольским сделают те, кого он нанял.

Раиса шагнула вперёд и посмотрела на карту города.

— Как мы войдём? Барьер мне не пройти. Вы его взломаете, Ваше Высочество?

— Не потребуется. Войдёте воротами.

Я тронул пальцем место, где Кутум уходил под городскую стену.

— Две ночи подряд Астрахань выпускала оттуда лодки. Четыре, по шесть гребцов, без огней. Ходят смотреть, что мы делаем на воде, потому что со стен нашего берега им не видно. Мои наблюдатели считали их обе ночи: уходят перед полуночью, возвращаются под утро. И туда, и обратно для них поднимают решётку, а купол над воротами на это время разводят.

— Значит, обе дороги против них, — Раиса свела брови. — Внутрь, пока они выходят, наружу, пока возвращаются. Ни там, ни там за лодку не зацепишься.

— Верно, пойдёте сами. Другого пути ни внутрь, ни наружу у вас не будет.

Матвей за её плечом шевельнулся, и я понял, что он собирается сказать, раньше, чем он открыл рот.

— С нами пойдёт человек, который не умеет плавать, — выговорил метаморф. — Вела на мне.

Ибериец попытался возразить, что плавает он отменно, но его не слушали.

— На тебе, — согласился я.

Больше вопросов ко мне не возникло.

* * *

Вода в протоке была тёплой сверху и ледяной уже на глубине локтя, и за два часа ожидания Раиса перестала чувствовать пальцы.

Ворота открылись за час до полуночи. Решётку подняли не сразу, купол над ней развели полосой шириной метра в четыре, и лодки пошли наружу гуськом, четыре штуки, без огней и почти без плеска. Гребли в них хорошо и молчали, а на корме передней сидел человек, всю дорогу смотревший назад, на воду.

Правую руку Раиса держала над головой и вела тень по воде над собой. На воде удерживать тень труднее всего: течение постоянно меняло её очертания, и восстанавливать их приходилось каждую секунду. Матвей держался рядом, и обе руки у него занимал Вела. Плечи у метаморфа под мокрой рубахой набухли, между пальцами натянулась перепонка, а открывшиеся под челюстью жаберные щели позволяли ему дышать под водой столько, сколько понадобится. Испанца он нёс лицом вверх, ладонью зажимая ему рот, и над водой у того оставались только нос и глаза.

С башни на верёвке спустили фонарь и повели его вдоль бортов, разглядывая воду под каждой выходящей лодкой. В осаждённом городе смотрят и за тем, кто

Пропустив последнюю лодку, трое двинулись навстречу и вошли в ворота прежде, чем опустили решётку.

Вылезли они в дальнем углу порта, у старых соляных мостков, к которым с началом войны перестали причаливать суда. Откашлявшись у края мостков, Хоакин ровным голосом сообщил, что в Памплоне его возили на смертную казнь и то бережнее.

— Там хотя бы дорога была ровная, — добавил он. — И конвой разговаривал.

Матвей убрал жабры, вернул плечам прежние очертания и ничего не ответил, с лёгким раздражением покосившись на говорливого иностранца.

На мостках все трое переоделись в сухое, которое Крестовский протащил через протоку в промасленном свёртке на поясе. Одежду для города выбрали добротную, но неприметную, потому что в осаждённой Астрахани оборванец на улице привлекает больше внимания, чем господин.

До предрассветных лодок оставалось около шести часов.

Дворец, стоявший в верхней части города за собственной стеной, охраняли ровно так, как предупреждал Коршунов. Поднявшись в половине первого на крышу купеческого лабаза напротив, Раиса легла у самого гребня.

Искать князя по комнатам было бессмысленно. Вадбольский давно уже не ночевал дважды подряд в одной спальне, и какую он выберет сегодня, не знали с вечера ни слуги, ни, судя по всему, он сам. Ориентироваться следовало по расстановке охраны.

С крыши просматривались три крыльца и два ряда окон восточного крыла. Раиса отмечала, где внизу стоят парные посты, а где не стоит никого, где за шторами проносят фонарь и в каком окне свет не гасят вовсе. К часу ночи картина сошлась. Наверху горело одно окно, второе от угла, и под ним держали пост двое, а на всю западную половину дворца приходился один заспанный человек у крыльца.

Астраханский князь спал при свете, и Раиса знала об этой привычке. Пост под единственным освещённым окном подтверждал, что спальню она определила верно.

Окно спальни отпадало из-за тех двоих внизу. Внутрь они попали с крыши западной пристройки, через слуховое окно[1]; Хоакина Матвей поднял туда на плече. Вниз, на второй этаж, вела чёрная лестница, которой ночью не пользовался никто. Матвея Раиса оставила в коридоре, откуда просматривалась нужная дверь. К этой двери караульный наведывался вдвое чаще, чем к любой другой, и в промежутки между его обходами укладывалось всё, что Раиса могла успеть. Хоакина устроила этажом ниже, за столом в пустой буфетной, и оставила ему свечу.

Княжеская спальня встретила её светом. Под потолком горела лампа, вторая стояла на комоде, третья на полу у самой кровати.

Тень Раиса могла поднять из собственного резерва и положить куда угодно. Толку от этого здесь не было никакого. Чёрное пятно посреди освещённой комнаты заметнее живого человека: и проснувшийся князь, и заглянувший в дверь караульный увидели бы его первым. Приходилось собирать тени у плинтуса и за дверным косяком. Их едва хватало, чтобы скрыть её на восемь секунд, и любое резкое движение их рассыпало.

Человек, который боится темноты, обыкновенно от неё и мучается. Астраханский князь устроился так, что мучиться от его паранойи пришлось тенебромантке.

Чемоданчик стоял на низком столике в трёх метрах от двери, между кроватью и окном.

Эти три метра она прошла в два приёма, с остановкой у комода, и второй длился дольше первого. На полпути Вадбольский повернулся на бок и пошкрябал себе щеку, сонно чмокнув губами. Спал он тревожно и даже во сне держал вещь при себе.

Подняв чемоданчик обеими руками и не наклоняя его, Раиса запомнила то, что осталось под ним: матовый прямоугольный след на лаке, а у правого переднего угла засохший потёк воска. Обратно она шла в такт дыханию спящего: делала шаг, пока он выдыхал, и замирала на вдохе.

В буфетной Лихачёва вынула из чемоданчика скрижаль, и Хоакин, сняв перчатки, накрыл её ладонями.

— Тише, — попросил он через минуту. — Пожалуйста, тише. Их тут сотни.

Князь часто менял код, и скрижаль хранила следы множества разных движений. Отпечатки лежали слоями, как страницы в книге, и узнать среди них последний можно было только по свежести. Хоакин перебирал их вслепую, отбрасывая один за другим. Через двадцать минут у него пошла кровь из носа; вытерев её тыльной стороной ладони, он так и не открыл глаз.

— Первый… нет, старый. Табаком пахнет, а он бросил… Дальше. Большой палец сверху, три пальца снизу, крышку держит левой… Нажим короткий, короткий, длинный… пауза… она на него сердится, он оборачивается, это неделю назад…

— Хоакин. Мне нужен только последний.

— Ищу.

Нужный отпечаток Хоакин нашёл через сорок минут. Всё это время Раиса могла лишь ждать и записывать за ним. Она сидела напротив при свече, заносила на листки всё подряд, а потом вычёркивала половину. Цифры определялись не сразу. Хоакин называл, куда ложились пальцы и сколько длилась пауза, Раиса сверяла названное место с раскладкой знаков на скрижали и выписывала знак за знаком, а по паузам разделяла нажатия, иначе два одинаковых подряд слились бы в одно.

— Двенадцать знаков, — сказала она. — Три сомнительных.

— Значит, я хорош на три четверти, — отозвался Хоакин, не поднимая головы от стола. — В моём ремесле это зовётся безупречной репутацией.

Со второй попытки скрижаль открылась.

Кристаллический экран тускло засветился, на нём появились ровные строки мелких букв. Раиса редко пользовалась Эфирнетом и всегда прибегала к чужой помощи, поэтому нужный раздел нашла не сразу. Счетов у Вадбольского оказалось одиннадцать, два из них пустые. Объединив средства с девяти счетов в один перевод, она отправила всё разом в Актау, на номер, который дали ей с вечера. Дальнейшие переводы ложились на человека Коршунова.

В ожидании подтверждения она девять минут просидела неподвижно, глядя, как в углу экрана поворачивается и поворачивается тонкий синий кружок.

В четвёртом часу утра остаток на последнем счёте сменился нулём.

Хоакин оторвал голову от стола и посмотрел на экран.

— Никогда прежде не разорял княжество до завтрака, — сказал он. — Всю жизнь полагал, что для этого надо родиться князем.

После этого он уронил голову обратно на стол и больше не шевелился. Раиса уложила скрижаль в чемоданчик и пошла наверх, где Матвей продолжал следить за коридором.

В спальне всё оставалось по-прежнему. Князь спал, лампы горели.

Караул во дворце сменили в четыре, и новый часовой ходил по коридору чаще прежнего. Дважды они с Матвеем пережидали его в непроницаемом мраке стенной ниши, теряя драгоценные минуты.

За Хоакином они спустились в начале пятого и едва не попались.

Дверь буфетной стояла открытой, внутри горел чужой свет. За углями истопник ходил сюда каждое утро и никого застать не рассчитывал. Теперь он стоял посреди комнаты с лампой и пустым ведром и смотрел на незнакомца, сидевшего за столом над исписанными листками. Хоакин был бледен, под носом у него засохла кровь, а на рукаве виднелись бурые пятна.

Раиса с Матвеем остановились в темноте под лестницей, в двух шагах от двери.

Матвей перенёс вес на левую ногу.

Раиса взяла мужа за локоть. Она знала это движение и то, чем оно кончается: шею Матвей ломал тихо, и без её вмешательства истопнику оставалось жить полторы секунды. На миг Лихачёва и сама захотела того же, и знакомое облегчение поднялось у неё в груди тёплой волной.

Тело нашли бы ещё до рассвета, и во дворце начался бы обыск. Узнав, что в дом проник убийца, мнительный князь проверил бы свои ценности, а заодно и банковские счета. Он обнаружил бы пропажу за несколько часов до расчёта с кредиторами и успел бы попросить отсрочку, сославшись на ночное нападение. Тогда вся их работа рассыпалась бы как карточный домик. Убить старика было самым простым из всего, что они делали этой ночью, и единственным, чего они не могли себе позволить.

Локтя она не отпустила.

Хоакин к этой минуте уже говорил.

— Ради всего святого, любезнейший, не кричите, — произнёс он голосом человека, которому решительно нечего скрывать. — И лампу в лицо не суйте. У меня и без того в глазах двоится.

— Вы кто таков? — истопник ведра не опустил.

— Офицер, — Хоакин тронул собственный рукав, показывая добротную тёмную ткань. — Ратная компания «Железные псы». Роту вам знать незачем, — высокомерно добавил он. — Diablos, ну что за ночь!..

— Немец, стало быть.

— Немец, — с достоинством подтвердил Хоакин. — Qué desgracia. Вы бы видели, что делалось в соседнем коридоре полчаса назад.

— А чего делалось? — не сдержал любопытства слуга.

Дальше всё пошло само.

По словам Хоакина выходило, что в одном из коридоров высокопоставленный янычар из тех, что стоят на башне, прижал к стене девушку из прислуги и слова «нет» слышать не желал.

— Это к Машке, что ли полез? — истопник наконец поставил ведро. — Она вертихвостка, вечно задом вертит перед господами. Я ей сколько раз говорил вести себя скромнее.

— До неё самой, — обрадовался Хоакин. — Мария, да. Хотя, признаться, мне в ту минуту было не до имён.

Он сообщил, что вступился за красавицу и что янычар получил трёпку, которую будет вспоминать до конца службы.

Подняв лампу повыше, истопник молча оглядел его сверху донизу. Ростом ибериец был средний, телом жилистый, а о недавней драке говорила только засохшая под носом кровь.

— Вы, сударь, его⁈

— Я.

— Янычара?

— Янычара.

— Хм.

— Любезнейший, — Хоакин вздохнул и поднял правую руку ладонью кверху. — Ростом я и вправду не вышел. В остальном же…

Сведя пальцы и поведя ими в воздухе, он выговорил что-то длинное, гортанное и совершенно бессмысленное, глядя при этом в потолок с видом человека, который сейчас, к глубокому своему сожалению, что-нибудь подожжёт.

Истопник отступил на шаг и замахал свободной рукой.

— Не надо! Не надо, сударь, верю я, верю!

— Как вам будет угодно, — Хоакин опустил ладонь с явным сожалением.

В темноте под лестницей Матвей снова перенёс вес на правую ногу.

Разговор пошёл легче. Хоакин объяснил, что зашёл сюда перевести дух, потому что после драки его мутит, а ему ещё нужно доложить обо всём самому барону фон Редерну. Слова «el barón» он произнёс трижды и один раз добавил «madre de Dios». Ни одно из этих слов немецким не было. Истопник иностранных языков не знал и на слух их не различал, поэтому испанская божба сошла за немецкую без единой заминки.

— Вы посидите, сударь, — сказал он наконец. — Я вам водички принесу. Ишь как вам досталось. А Машке я завтра ещё раз всё выскажу.

— Скажите непременно, — согласился Хоакин.

Старик поднял ведро и пошёл за водой, а путь его лежал мимо лестницы. Раиса укрылась в тени под лестницей, а Матвей в мгновение ока обернулся тёмным котом. Истопник, проходя, покосился на него, шикнул и шага не сбавил.

Вернувшись, он поставил кружку на край стола, набрал углей и вышел, притворив за собой дверь бережно, чтобы не потревожить раненого героя.

Караулы во дворце удвоили и набрали в них людей, чьи семьи в городе на виду. Всех троих чуть не обнаружил старик с ведром, который никого не искал и ничего не охранял.

Хоакин отпил полкружки воды и приоткрыл дверь. Только теперь он почувствовал, как его трясёт.

— К тому, что меня убьют, я был готов с вечера, — сказал он в темноту под лестницей. — К тому, что мне принесут попить, готов не был.

Раиса собрала листки, а Матвей вернул себе человеческий облик. Через то же слуховое окно они выбрались на крышу пристройки. Вниз испанца он снёс сам, и всю дорогу до мостков тот не сказал ни слова, что было хуже любой его болтовни.

Лодки подошли к воротам в начале шестого. Раиса вывела тень на воду и держала её всё время, пока трое уходили наружу мимо входящих. Фонаря с башни на этот раз не опускали: над дельтой светало, и воду у ворот было видно без него, поэтому Лихачёвой пришлось особенно постараться, чтобы их не заметили.

В шестом часу утра трое поднялись на свой берег, в камышах, в двух километрах ниже плацдарма.

Астраханский князь в это время спал и видел сон, в котором огромный дракон заглядывал в окно его тронного зала. Правитель уже был готов вскочить, чтобы поразить его смертоносной магией, но обнаружил, что на троне он сидит в одном исподнем, а собравшиеся дворяне хохочут и тыкают в него пальцем.

Дворяне во сне смеялись преждевременно: до полудня оставалось ещё шесть часов.

[1] Слуховое окно — окно в кровле здания, предназначенное для естественного проветривания, освещения чердачных помещений, иногда — для выхода на крышу.

Глава 13

Абулхаир-хан выехал до жары.

По суше к Астрахани вела одна дорога под контролем сил Платонов. Вчера по ней прошли его нукеры, и их было ровно столько, сколько разрешили русские. Степняки явились в назначенный час, не взяли с собой ни одного ствола и не задержались на чужой земле ни на минуту дольше положенного. Уговор соблюли все до единого. Значит, пропустят и сегодня.

Орда осталась в степи. Хана сопровождали полторы сотни соратников, и для боя с войском Платонова этого бы не хватило, а потому никто не принял бы их за угрозу.

Первый русский пост миновали на рассвете. Пехотинцы у обочины опустили стволы к земле и проводили конных внимательными взглядами. Через полкилометра дорогу охранял второй пост, за поворотом стоял третий. Остановиться никто не потребовал: бойцы Платонова пропускали их намеренно.

Началось всё позавчера, с пленного.

Молодого казаха с перебитой ключицей русские подлечили и отпустили в степь на его же коне. Вернули его фактически даром. Он привёз приглашение: приезжайте и забирайте своих павших. Ни цены, ни встречного требования при этом не назвали.

Первым делом хан стал искать подвох.

Степняки за своих мёртвых платят охотнее, чем за живых. Пленный ещё может сбежать, а о его обмене можно договориться позже. Погибшего нужно похоронить на родной земле, иначе весь род ослабнет, когда придёт Волна. Тот, кто приехал за телами, не может вернуться с пустыми руками и вынужден принять любую цену. Значит, русские назовут её уже на месте, когда отказаться будет невозможно.

Выслушать требование должен он сам: посланцу в такую минуту пришлось бы либо пообещать от имени хана всё, что потребуют, либо вернуться без тел и навлечь на себя позор. Абулхаир отправил человека уточнить условия, но ответ остался прежним, слово в слово.

В ночь после боя нукер по имени Даулет просил у хана два десятка человек, чтобы прорваться за протоки и забрать тела, и получил отказ. В лагере ждали, что хан поручит это дело именно ему.

Однако вчера за погибшими отправился сам хан и оружия с собой не взял: так он выражал русским уважение и демонстрировал мирные намерения. Даулет ехал рядом.

Теперь, у второго поста, молодой нукер из приближённых хана, поравнявшись с русскими, плюнул в их сторону.

Хан молча хлестнул его плетью по спине на глазах у всех.

— Думаешь, ты унизил их? Ты лишь показал, какого человека я держу возле себя, — сказал он, когда отъехали. — Твой позор теперь делить всему роду.

О плевке на постах непременно расскажут, и по выходке одного нукера будут судить обо всей степи. Потому хан и обязан был отреагировать.

Вчерашний день Абулхаир помнил по часам.

Пласт солончака снимали двое, и к полудню, когда он подъехал, работа шла к концу. Даулет потратил бы на разбор завала всю ночь под пулями и лишился бы своих двадцати человек, а геоманты Платонова играючи справились магией.

Силу Платонова хан уже испытал на себе в теснине, поэтому за работой почти не следил. Смотрел он на то, как обошлись с погибшими.

Тела подняли на поверхность и уложили рядами, головами в одну сторону. Магов, которых отличил бы всякий, оставили среди прочих, ничем не выделяя: делить чужих мёртвых по тому, за кого можно больше получить, русские не стали. Никого из павших не обобрали в поисках трофеев. Ничего не потребовали и здесь, на месте, где хан и ждал, что назовут истинную цену.

Погибших, как могли опознавали, по экипировке, поясам и ножнам: двое суток под солончаком и в заваленных проходах обезобразили их лица. Хан вслух называл имена тех, кого помнил живыми, чтобы ближники их записали.

Тогума хан отправил домой первым. До заката его увезли вместе с сотней сородичей. Обряда над ним не совершали и речей не произносили: время на это найдётся на земле его рода, а не на чужом берегу.

О людях Абулхаир судил по тому, как они обходятся с мёртвыми, и делал это не по мягкости сердца: положение обязывало. Перед предками всех родов Жуза отвечал он, поэтому участь каждого, кто остался лежать в чужой земле, касалась его лично.

Союзники объяснялись с ним через наёмного барона, платить обещали чужими деньгами, а астраханский князь кричал про трусов. За четыре дня один лишь Платонов повёл себя с ним как истинный правитель и благородный человек, и с ним же хан вёл войну. Судьба жестока… О силе противника он знал и раньше. Теперь хан увидел, как Платонов обходится с побеждёнными, когда никто не может заставить его считаться с ними. Великий князь не считал, что победителю всё дозволено. В этом человеке хан признавал себе равного.

Тёплого чувства благодарности хан не испытывал, поскольку за всякое добро он считал себя обязанным отплатить, а цену определял по степному обычаю: за кровь платят кровью, за невесту дают калым, за нанесённую обиду полагается кун — то, что славяне называют вирой, и её размер знает каждый мальчишка. Отданное рано или поздно возвращают сторицей.

Впрочем чем отплатить за такую услугу, хан не знал. Отказаться он не мог: мёртвых уже увезли на родные земли. Сделать вид, что ничего не случилось, тоже нельзя: его люди всё видели. Значит, он оставался должен, и должен человеку, против которого сегодня же продолжит сражаться.

Слово Орда дала до войны и половину денег взяла тогда же. После разговора в тронном зале хан больше не верил нанимателю, но от своего слова не отказывался: если вторую половину выплатят, Младший жуз доведёт войну до конца. Получив деньги, степь условий не меняет.

Вадбольский задолжал Орде золото, и этот долг можно было погасить деньгами. Хан остался должен Платонову, и монеты, которой можно отплатить за такое, в степи не чеканят. Одно другому не мешало, и смешивать эти обязательства не следовало. О своём долге хан не сказал ни Даулету, ни Адилю, ни Исфандеяру и не собирался. Пока Абулхаир молчал, он сам решал, чем и когда отплатить Платонову, без советчиков и свидетелей.

Посты остались позади. Из марева поднялись городские стены.

* * *

Степных всадников барон фон Редерн увидел с надвратной башни раньше, чем о них доложили.

К городу они ехали шагом со стороны русских позиций, растянувшись по сухой дороге в два ряда. Заводных коней они не

Все сухопутные подступы к городу Платонов держал с первого дня осады. Полторы сотни конных миновали его позиции и вышли к воротам, не потеряв ни одного человека и не сделав ни одного выстрела. Само собой так не выходит: их пропустили, и приказать это мог только Платонов.

Открыть ворота велел сам Вадбольский.

Князь знал, что ультиматум истекает сегодня, ждал этого дня и, судя по всему, собирался рассчитаться.

Миновав ворота, нукеры направились по улицам к резиденции. Вторая рота Псов расположилась на перекрёстке у соляных складов, и Освальд, спустившись с башни, прошёл между солдатами. Бойцы сидели на ящиках и на каменных ступенях, держа оружие между колен, и смотрели, как мимо проезжают верхом чужие всадники. Дальше, у поворота на площадь, стояли янычары. Один из чаушей отвёл своих на два шага к стене, освобождая дорогу. У самой резиденции сидели человек восемь из отряда Мартеля; при появлении барона не поднялся ни один.

Приказа фон Редерн не отдал никакого. Если бы он велел ротным «не вмешиваться», в батальоне поняли бы, что вмешаться они вообще могли. Молчание оставляло всё на своих местах.

Договор Псы подписывали с Шарлоттенбургом, а не с Астраханью, и хотя деньги по нему шли через астраханскую казну, нанимали батальон для ведения войны, а не в качестве телохранителей, и защищать князя Псов не обязывала ни одна строка. Условия договора фон Редерн трактовал буквально, потому что под ними стояло его родовое имя.

Была у него и вторая причина, и о ней он не сказал бы вслух даже Кирхнеру.

Герцоги затеяли эту войну, чтобы выяснить, чего стоит Платонов, и платили барону за такую возможность. Первый день ответа не дал. Оставалось сражаться и дальше.

В тронный зал Освальд вошёл вместе с остальными.

Вадбольский вышел к ним сам. Держался он спокойно, потому что для себя всё уже решил. Он велел подать бумаги и позвать секретаря, спросил, готовы ли расписки для кошей, и, пожаловавшись на духоту, приказал открыть остальные окна. Февзи-ага прошёл к правой колонне, не выпуская из руки бумагу, выбитую им в тот самый вечер, когда своим своевременным вмешательством публично спас князю жизнь. Мартель, командир Стрижей, остался у дверей и за весь разговор не сдвинулся с места. Нариман Афшар, лидер Бессмертных, привёл своих людей и поставил их поодаль от помоста: он обещал защищать стены, а не воевать в поле, но первым делом стоило убедиться в платёжеспособности клиента. Арбитр де Монтескьё занял свой прежний стул у стены, с которого в прошлый раз не поднялся ни разу.

Оставив нукеров во дворе, хан встал перед помостом на том же месте, что и в прошлый раз.

— Срок вышел, князь, — хан не сделал больше ни шага. — Настала пора платить.

Вадбольский кивнул и велел подать чемоданчик.

Барон следил не за скрижалью, а за руками. Князь уверенно положил правую ладонь на кристалл, затем коротко коснулся его пальцем. Он повторил это движение ещё дважды, всё торопливее, а спина его застыла в напряжении. После пятого касания он поднёс скрижаль ближе к лицу и склонился над ней, открыв всему залу седину на темени. Глаз он не поднимал долго, и в зале за это время не кашлянул никто.

— Деньги были… — растерянно выговорил он наконец. — Вчера были. Их украли! — голос его подскочил, дав петуха.

Хан на это не сказал ничего. Лишь складка возле его губ стала глубже.

Князь заговорил быстро и складно. Он предлагал в качестве компенсации порт целиком, с причалами и складами, землю за Кутумом, доли в каспийских мануфактурах и таможенных пошлинах на десять лет вперёд, обещая сегодня же подписать все необходимые бумаги. О краже он возможно даже не лгал, но его слова звучали хуже любой лжи.

Почему так выходит, барон понял сразу.

Имени вора князь назвать не сумел и доказательств кражи у него не нашлось. Оставалось лишь просить поверить на слово, но доверия он лишился в тот вечер, когда при этих же людях впервые отказался платить Орде. Тогда деньги лежали у него в казне. Теперь он говорил, что заплатил бы, да нечем, но после прежнего отказа это походило на новую отговорку. Разбираться, действительно ли его обокрали или он снова проявляет алчность, никто не стал. Вадбольскому просто перестали верить.

Хан качнулся вперёд, занося ногу, и воздух над его правым плечом дрогнул и загустел. Вокруг его руки от плеча к пальцам проявилась призрачная оболочка: сперва проступил контур, затем непомерно крупный сустав, следом кисть с нечеловеческими когтистыми очертаниями. Света каркас не давал и тени не бросал, и сквозь него барон видел стены. При этом в руке явно ощущалась необузданная мощь: инстинкты Освальда вздыбили волосы на его загривке.

До помоста оставалось десять шагов; хан преодолел их одним рывком. Янычары у колонн повернули головы туда, где он только что стоял, и опоздали: там уже никого не было. Секретарь моргнул и потерял хана из виду. Только барон во всём зале сумел уследить за его движением, да и то едва-едва.

Вадбольский успел отступить лишь на полшага.

Абулхаир оказался в мгновение ока перед князем и рубанул того ребром ладони сбоку в шею. Замаха он не сделал, и самого удара присутствующие почти не услышали. Ладонь рассекла шею насквозь, и на стену за троном брызнула кровь косой струёй. Голова сорвалась с плеч, стукнула о край помоста и покатилась по ступеням вниз, к ногам стоявших охранников. Тело ещё мгновение оставалось стоять со скрижалью в поднятой руке, затем опрокинулось на трон, сползая на пол.

Аруахов хан поднял, не сходя со ступеней.

Встали духи разом и по всему залу: между колонн, за спинами у янычар, у самых дверей. Воздух задрожал, как над раскалённой степью, и барон не смог разобрать, сколько существ двигалось в этом мареве. В зале запахло выжженной до хруста землёй.

К трону они ринулись все вместе. То, что осталось от Вадбольского, духи растерзали за несколько секунд. Барон видел лишь, как вокруг тела сомкнулся клубок, а когда тот распался, трон, ступени и ближние плиты были залиты кровью и требухой. Помощник князя выронил бумаги, пятясь назад. Один из Бессмертных невольно коснулся амулета на шее. Мартель у дверей закрыл глаза и открыл их не сразу.

Февзи-ага у колонны промолчал. Долговая бумага осталась у него в руках, но взыскивать по ней было уже не с кого. Теперь она стоила

Ярости в содеянном главой Младшего жуза Освальд не почувствовал. Хану надлежало лично и при свидетелях покарать князя за нанесённое оскорбление, именно поэтому он действовал сам, а не поручил расправу своим людям.

Духи растаяли в один миг. В тишине стало слышно, как кровь капает с помоста.

— Ну что, господа, наш наниматель ушёл в отставку, — сказал Монтескьё, не поднимаясь со стула. — Барон, у вас в контракте есть строка на такой случай? У меня лично нет.

Фон Редерн не ответил и отвернулся к окну, стискивая челюсти.

Правителя осаждённого города не стало, а Платонов всё это время оставался снаружи. По Астрахани он не выстрелил ни разу, стен не тронул, а самого князя не коснулся и пальцем. На приступ не ходил, голодом не морил, убийц не подсылал. Теперь барон не сомневался: Платонов оставил противника без денег и отошёл в сторону, а всё остальное сделали нанятые князем для собственной защиты люди.

Сегодня же барону предстояло изложить всё это в донесении в Шарлоттенбург, и реакцию нанимателя он мог представить в красках.

Вмешавшись и попытавшись защитить Вадбольского, он уже не смог бы увидеть, чем закончится замысел Платонова. Барон не отходил в сторону и не отсиживался: он стоял там, где ему и положено было стоять, и делал то, за что ему платили.

Астрахань неожиданно осталась без своего правителя.

* * *

Ворота за спиной закрывать не стали.

Нукеры вышли из города тем же порядком, каким входили. По ним не стреляли, поскольку весть ещё не успела разлететься по улицам. Орудия на гряде стояли развёрнутыми и молчали, пехота смотрела из-за брустверов, и на всей дороге ни один ствол не повернулся им вслед.

Платонов ждал степняков впереди, у самой кромки городских предместий, за которую его войско так и не шагнуло.

Прибыл он пешком с шестью спутниками, и оружия хан не заметил ни у одного из русских. По напряжённым лицам сопровождавших Платонова людей Абулхаир догадался, что они отговаривали своего командира от этой встречи. Смысл его поступка хан понял сразу: вчера он сам приехал к русским безоружным, и теперь Платонов отвечал ему той же монетой.

Остановив коня, правитель Младшего жуза спешился. Дождавшись, пока он подойдёт, Платонов заговорил первым.

— У меня нет причин враждовать с Ордой, — сказал он. —Этоне ваша война. Возвращайтесь домой, мои люди вас пропустят. Хватит умирать за чужие интересы.

Больше он не прибавил ничего.

Денег у Вадбольского не оказалось именно в день расчёта, хотя накануне они ещё были, иначе он не позвал бы степняков к себе. О назначенном сроке слышал весь город. В армии Платонова об этом тоже не могли не узнать. Случайностей в таком деле не бывает. Казну опустошил тот, кто стоял сейчас перед ним и говорил, что между ними нет вражды.

— Князя обокрали этой ночью, — хан не повысил голоса. — Деньги исчезли как раз к моему приезду. Поразительное совпадение.

Выслушав, Великий князь не согласился и не возразил. Лицо у него при этом не сделалось ни каменным, ни насмешливым, и глаз он не отвёл.

Подтвердить значило сказать хану в лицо, что деньги, предназначенные семьям погибших воинов, забрал Платонов, а отвечают на такое в степи кровью. Отрицать значило соврать человеку, который всё уже понял, и это оскорбление тяжелее кражи. Хану нарочно оставили выход: пока Платонов не признал кражу вслух, можно было не требовать возмездия.

Ловить в дельте стало нечего. С нанимателем он покончил сам меньше часа назад, казна стояла пустая, и взять вторую половину платы больше не с кого.

Уйти он всё-таки не мог, и дело было не в деньгах.

Память о главе Жуза в степи умещается в одну строку, но слова для неё выбирает не он. За него это сделают те, чьи сыновья и отцы не вернулись из теснины. Они припомнят ему всех погибших и невыплаченную половину жалованья, а о семистах возвращённых телах скажут, что хан унижением выпросил их у врага. Уйти сегодня значило на грядущие века остаться в памяти потомков ханом, который повёл роды на чужую войну, обещая сородичам богатства и славу, а вернулся побеждёнными.

Этого он боялся сильнее любого боя и вслух не сказал бы никогда.

Победить в этой войне степь не могла, и хан довёл эту мысль до конца, не смягчая её. За четыре дня он убедился, что войско Платонова устроено иначе, чем армии, с которыми Орда сражалась прежде. Залпы по площади уничтожали духов быстрее, чем маги успевали облечь новых в телесные оболочки. Ночной налёт обошёлся ему множеством убитых и частью обоза, а русских не удалось оттеснить ни на шаг. Одного мага степняки одолевать умеют: его обходят, наваливаются числом и атакуют поочерёдно, не давая восстановить силы. Против такого войска ни один из этих приёмов не годился.

Ещё об одном хан не сказал бы никому. В теснине духи кончились, и дальше воевать пришлось бы людьми, а гибли бы среди них первыми те, кто этих духов и поднимал. Жертвовать людьми степь соглашалась только в Гон, а он наступит в свой срок, и отложить его нельзя ни на год. Значит, каждый лишний день этой войны отнимал у Жуза тех, кому через восемнадцать лет предстояло защищать Твердыню. Сколько ещё магов можно потерять, не поставив её оборону под угрозу, знал только хан.

Оставалось последнее соображение, и для хана оно было важнее всех прочих.

Он задолжал человеку, стоявшему перед ним. Наниматель был мёртв, и оправдать войну прежним обязательством хан уже не мог. Продолжить войну хан мог лишь ценой собственной чести. В степи знали, как назвать человека, ответившего ударом на добро. Уйти значило оставить павших соратников без возмездия. В обоих случаях перед ним лежал тупик.

Абулхаир молчал, не видя достойного выхода.

— Что скажете, хан? — спросил Платонов.

Тот не ответил.

Великий князь вопроса не повторил и торопить не стал. Оба стояли на пыльной дороге между городом и русскими позициями, и молчание это тянулось дольше, чем весь разговор до него.

Головы первыми вскинули в окопах.

С северо-востока на дельту шла птица. Размах её крыльев достигал ста метров, и от горизонта до осадных линий она не махнула ими ни разу: шла ровно и тяжело, как идёт по большой воде гружёная баржа. Никакого звука она не издавала. Лучи низкого солнца падали на неё сбоку и проходили насквозь, отчего в небе она

С кромки крыла срывались редкие капли и до земли не долетали: рассыпались в воздухе тёплой розовой пылью, которая оседала на плечах и лицах людей под пролетающим существом. Ближний нукер вытер щёку и растерянно посмотрел на ладонь. Птица над ними вся состояла из крови, и кровь та ещё не остыла.

Тень её накрыла разом и русские окопы, и степняков на дороге, и на этой полосе земли померк солнечный свет. Что делать с такой громадиной, никто не знал, и люди медлили: артиллеристы на гряде не трогали орудий, нукеры не тянулись к карабинам. Астрахань затаила дыхание и смотрела вверх.

Давление нарастало, и первыми ему поддались слабые. Пехотинцы в ближних окопах садились на дно, кто-то осел лицом в землю, у многих сразу пошла носом кровь. Хан смотрел на одного из них и не поверил глазам: сорвавшаяся с губы капля полетела вверх. Нукеры за его спиной удержались в сёдлах, хотя кони под ними приседали и мотали головами. Сам он судорожно сглотнул, прежде чем успел это осознать.

Плечи у Платонова не опустились.

Птица пошла на снижение, не сбавляя скорости. Крылья она сложила уже над самой землёй, беззвучно, и легла между окопами и ханским отрядом, накрыв дорогу от обочины до обочины. Пыль из-под неё не поднялась, земля под копытами не дрогнула. Кони пошли боком от навалившегося давления.

С невиданного существа сошёл человек.

Вокруг двигались все: нукеры разворачивали коней, солдаты Платонова в окопах приподнимались и снова оседали, кто-то уже опустился на четвереньки. Старик стоял неподвижно и смотрел на них с лёгкой досадой оторванного от дела человека, вышедшего поглядеть, что за шум. Он явно не считал собравшихся угрозой, и это пугало хана сильнее самой громадной птицы.

У старика было длинное узкое лицо. Щёки запали, и крупный костистый нос резко выдавался вперёд. Глубокие складки спускались от его крыльев к подбородку. Белые брови разрослись и торчали козырьком над глубоко посаженными тёмными глазами, что на таком бледном лице казались почти чёрными. Взгляд его подолгу задерживался на чём-нибудь одном и не метался по сторонам. Тонкие губы были спокойно сомкнуты. Выбрит он был так гладко, словно совсем недавно отложил бритву.

К хану он пошёл неторопливо, ступая на всю стопу и совсем не глядя под ноги, хотя старики обычно следят за каждым шагом. Жестов не делал, правая рука висела свободно, а левой он прижимал к боку холщовый свёрток. Ростом он оказался выше хана на полголовы, и Абулхаир это отметил, потому что людей выше себя встречал редко.

Возраст свой старик не прятал. Он сохранил крепкое сложение, хотя все, кого хан видел в степи, к этим летам ссыхались. Держался прямо, лишь слегка наклоняя голову вперёд. Кожа была вся в складках, а на виске истончилась настолько, что сквозь неё просвечивала жила; на кистях выступали сухожилия. Коротко стриженные белые волосы поредели равномерно, без проплешин.

И всё же старость обошлась с ним странно, нарушив собственные правила.

Кожа не приобрела обычного для глубокой дряхлости серо-жёлтого оттенка. Белки выглядывали чистые, без желтизны. Не нашлось ни пятен на руках, ни лопнувших жилок на щеках и на носу. Губы, ногти и кончики пальцев были такими же бледными, как лицо. Абулхаир привык следить за чужими руками и дольше всего смотрел на пальцы старика: они не дрожали. Глаза его не слезились, хотя после полёта на ветру хан ожидал увидеть покрасневшие веки.

На ладонях не было мозолей от поводьев и рукояти жезла, на кистях не осталось ни рубца, ни следа от сбитых костяшек. Предводитель Младшего жуза посмотрел на отменные сапоги для верховой езды и на кобуру у бедра, за годы обмявшуюся под магический жезл. Снаряжение явно служило давно, а руки выглядели так, будто старик лет сорок ничего в них не держал.

На старике был тёмный сюртук из тяжёлого сукна, наглухо застёгнутый под горло, с золотым шитьём по обшлагам. Такие не носили уже два поколения. Сюртук был рассчитан на иной климат, но в астраханской духоте старик не потел. Ни колец, ни драгоценных камней на нём не оказалось: ничего из того, что носят люди высокого положения.

Дорога не оставила на нём никаких следов. Пыль на сукне не осела, на коленях не легло ни одного залома, воротник оставался свежим, лицо не обветрилось, губы не высохли. Хан жил среди людей, от которых пахло их работой: конём, дымом, овчиной и оружейным маслом. От этого человека не пахло ничем.

Смолоду Абулхаир имел дело с лошадьми и знал, как выглядит старая кобыла, которой помогают сохранять силы: она крепче, чем положено в её возрасте, и без чужой помощи так бы не сохранилась. Старика тоже что-то поддерживало.

На птицу чужак не оглянулся ни разу. За его спиной она оседала и впитывалась в дорожную пыль: крылья теряли очертания и растекались, а земля под ними темнела, как под зарезанной скотиной.

Не произнёс он ни единого слова.

И всё же кто перед ним, хан понял сразу.

Платонов посмотрел на старика, потом на северо-восток, откуда тот прилетел, и взгляда не отвёл. Русский узнал его тоже.

Старик вынул свёрток из-под локтя, распустил узел и небрежно бросил вперёд то, что лежало внутри.

К сапогам Абулхаира подкатилась и замерла в пыли голова хана Среднего жуза.

Глава 14

Иртышскую переправу Грандмагистр Дондуков нашёл по огням, едва повернул вдоль русла.

Здесь река делала широкую петлю и мелела на перекате. По обе стороны от брода степь была вытоптана до бурой земли. Лагерь восемнадцатитысячного конного войска стоял на левом берегу: брод прошли накануне к вечеру и встали на ночь, чтобы утром идти дальше. Оборону развернули на север, дозоры выставили на гребнях, коновязи разместили в тылу, у воды. К нападению с земли войско было готово.

До рассвета оставалось ещё часа три, и лагерь спал. Костры прогорели до углей и подсвечивали снизу редкий дым, стлавшийся над самой землёй. У коновязей похрапывали лошади, между рядами прохаживались караульные, от остывших котлов у крайних юрт ещё тянуло варевом. У самого брода двое, которым выпало ночное дежурство, разложили на кошме разобранный пулемёт и вполголоса спорили о пружине. Большое войско спало спокойно, уверенное в себе и никуда не спешащее.

Омский князь появился с севера.

Птица

Первым понял, в чём дело, один из тех двоих у брода. Вытерев верхнюю губу тыльной стороной ладони, он поднёс её к углям, уловил металлический запах и, разглядев капли, запрокинул голову. Половина звёзд над головой исчезла. Он сразу закричал, коротко и внятно предупреждая об опасности, и голос его не подвёл. У ближних костров люди повскакивали на его крик, так и не разглядев ничего сами.

Сверху за этим наблюдал Иона Авдеевич, и удовольствия он не испытывал.

Две недели назад он впервые за долгое время не сумел отвернуться от того, что делалось на юго-востоке. Восемнадцать тысяч человек разом снялись с места, и по движению их крови он почувствовал, как войско двинулось через степь. Куда оно идёт и зачем, кровь ему не сказала: желания и умыслы через неё не читаются. Замысел похода объяснили донесения разведки, пришедшие в Омск двумя днями позже.

Средний жуз поднялся весь и шёл на запад, к кочевьям Младшего, где боеспособных мужчин не осталось вовсе, потому что все они стояли лагерем возле Астрахани. Брать Барак-хан собирался не только землю и нажитое за долгие годы добро. Уводя родню Младшего жуза в полон, он получал в руки поводья: воины, застрявшие под Астраханью, сделали бы что угодно ради спасения своих жён и детей. Два жуза под одной рукой давали Среднему силу, которой Старший не противопоставил бы ничего, и у границы Дондукова вместо трёх грызущихся между собой соседей встала бы единая Орда. Сорок лет он в одиночку удерживал степь от нападения одним своим именем; теперь этого было бы мало, и пришлось бы воевать.

Оттого он и поднялся первым, не дожидаясь, пока к нему полезут.

На его земли Средний жуз не шёл и не собирался. Поднялся Барак-хан по другой причине: Дондуков столько лет не показывался в свете, что по степи пошёл слух о его смерти, а мёртвый сосед никого не удерживает от поспешных решений. Слух в Орде приняли за правду и с тем двинулись на запад.

Иртышский брод лежал у них на пути, и в этом старик усмотрел усмешку, которую, кроме него, оценить было некому. Сорок три года назад войско Среднего жуза стояло у того же брода, только шло оно тогда на Омск, и о том, чем тот поход кончился, в степи рассказывали уже третьему поколению. До этой ночи рассказ работал.

Восемнадцать тысяч человек, поднявшихся в поход под слух о его смерти, получили ответ, так и не увидев, от кого он пришёл. По всему лагерю уже бешено колотились сердца, а люди всё ещё шарили глазами по чёрному небу и не находили там ничего.

Сотники разошлись вдоль коновязей и погнали людей в сёдла, и первые полминуты их слушались. Затем строй начал рассыпаться, хотя Грандмагистр ещё не нанёс удара.

Обезумевшие кони сбивались в кучу и теснили соседние сотни, задние ряды разворачивались, и вскоре по всему берегу всадники метались, не разбирая дороги. Молодой нукер у самой воды рвал повод обеими руками и не мог поднять кобылу, у которой подломились передние ноги. Другой, седой и грузный, выпустил в небо весь магазин карабина и продолжал жать на спуск. Третий сидел неподвижно, уронив саблю на луку седла, и смотрел вверх, приоткрыв рот, а рядом с ним кто-то звал мать. Старики падали с сёдел лицом в землю и молились своим богам, проклиная Дондукова, потому что для степи он давно перестал быть человеком и сделался тем, чем у костров пугают детей.

Знамя уронили, но тут же подхватили. Кто-то из молодых успел выстроить свой десяток для стрельбы по птице и держал строй до конца, не зная, возьмут ли её пули. Двое тянули за повод упавшую кобылу, пытаясь поднять её на ноги и ещё не поняв, что она мертва.

Хан выкрикивал приказы, но войско его уже не слышало.

Старик не стал спускаться. Птица зависла над серединой войска, распростёрла крылья и распалась. Сверху хлынул тёплый красный дождь и накрыл весь лагерь.

Дальше он перестал различать, где кровь своя, а где чужая.

У всех людей и лошадей в лагере багряные потоки разом хлынули наружу: из ноздрей, глаз и ушей, а у людей ещё и из-под ногтей. Вниз не упало ни капли. Над полем встали миллионы тонких нитей, нити срослись в жгуты, жгуты собрались в потоки, потоки сошлись в реку, и река пошла вверх.

Всё это происходило почти беззвучно. Над берегом стоял ровный шелест, какой бывает от мелкого дождя по камышу, и сквозь него слышались глухие удары: люди валились с сёдел, лошади рушились на землю. Прогоревшие костры светили снизу, и поднимающееся над ними было темнее самой ночи. Свод сомкнулся над полем чёрной толщей, и за ним пропали и звёзды, и огни на том берегу.

Маги в орде были, и защиту выставили все до единого. Ядро каждого формировало вокруг тела ауру, воля держала второй рубеж, тот самый, которым живая плоть отвечает на чужое вмешательство. Против пришедшего сверху обе преграды стоили ровно столько, сколько стоит парусина против цунами.

Сломать подобные естественные барьеры было сложно, а для многих магов и вовсе невозможно. Одарённого защищает само ядро, простого человека — один лишь инстинкт, но и этот инстинкт продавить труднее, чем кажется, а тысячу таких инстинктов не продавит никто: на каждого уйдёт больше сил, чем на одно масштабное заклинание, накрывающее всю тысячу разом. Оттого маги и бьют по площади, не пытаясь сформировать своё заклинание или дар внутри человека.

Над стариком подобные ограничения были невластны. Он вошёл в каждое тело сразу, и оба рубежа разошлись у него под руками, как мокрая бумага. Двое или трое магов успели начать колдовать. Оболочку призванному аруаху дают воля и энергия, а вот удержать концентрацию, пока из тебя уходит собственная кровь, не сумел никто: начатое рассыпалось на середине.

Ближе всех к нему оказался безусый парень на пегой кобыле, и старик задержал на нём взгляд, наблюдая, как тот умирает: потеряв

Тела были не единственным, что он держал. Кровь давно свелась для него к железу и воде, а они лежали в том числе и под ногами у войска. Разницы между тем и другим он не делал, и грунт отдал своё так же, как отдали тела.

Покрывшись белой пеной, солончак вскипел и осел. Из земли потянулась вверх железная пыль. Вода из стариц за перекатом взметнулась столбами вместе со всем, что в ней было, а следом поднялись ручьи из низин. Обезвоженная земля начала рваться: трещины разбегались от поля на десятки километров, оседали увалы, вздыбливались пласты грунта, проваливалось дно балок вместе с теми, кто успел в них укрыться.

Сам Иртыш на перекате пересох. Вода поднялась из русла вместе со взмученным песком, обнажив ребристое ложе и засевшую в нём ещё с половодья корягу, и по обсыхающему дну заметалась рыба. На верхнем краю трёхкилометрового разрыва старик удерживал отвесную стену воды, а с нижнего края остатки потока ушли вниз по течению.

Поднятая масса собралась в один столб и ушла за облака, разогнав их ровным кольцом на полгоризонта. Наверху железо отделилось от воды. Волна выброса прошла через верхние слои неба, и само оно засветилось ровно и без мерцания, густым багрянцем раскалённого железа. Ночи над степью не стало: свет лёг широкой полосой над горизонтом, и ни одной звезды сквозь него видно не было. Гром пришёл без грозы и прокатился по степи один раз.

Такой выброс нельзя было скрыть, и старик знал это лучше всех живущих. Зарево должны были увидеть и за две тысячи километров, где ни о каком Иртыше не слыхали. Отдача уходила в глубокие пласты и расходилась по ним далеко за пределы поля, так что в астраханской дельте её должен был почувствовать любой геомант.

Ни клинка, ни боевых чар из поднятого он делать не стал, и оружие ему не понадобилось вовсе. Он просто не вернул взятую кровь.

У переправы стояло восемнадцать тысяч воинов с сорока тысячами лошадей. Теперь вытоптанную землю покрывали тела людей и коней, не тронутые оружием, а над ними всё ещё висела их кровь.

Один человек внизу ещё стоял на ногах.

На кургане, где с вечера разбили ставку, стоял Барак-хан, предводитель Среднего жуза, и никого живого рядом с ним уже не осталось: приближённые лежали по склону. Невысокий, с искривлёнными от долгих лет в седле ногами, хан был стар, но силён. Крови он не потерял ни капли. Его ядро оказалось единственным во всём войске, чья аура выдержала и не пустила чужую волю внутрь, и держалась она ровно столько, сколько в хане сохранялась жизнь.

Архимагистр-электромант, Барак поднял то, чем прежде побеждал врагов. Гроза сошлась над курганом в считаные секунды, и из неё вышла свора духов, слепленных из разрядов; они взвились вверх сплошной стаей, и воздух над степью затрещал так, что у наблюдателя заложило бы уши.

Уклоняться старик не стал и щита не поставил. Впервые за эту ночь ему понадобилось оружие.

Нижний край свода вскипел и свернулся в иглы, тысячи гранёных штырей в локоть длиной, цвета багрянца переходящего на конце в черноту, и залп ударил вниз сплошной стеной.

Стаю он прошил насквозь. Оболочки лопались десятками, разряды вырывались из прорех и гасли на лету, и до земли иглы дошли, потеряв едва треть. Курган они превратили в решето, сравняв его с землёй. Барака пробило в шести местах разом, отбросило на спину и пригвоздило к вывернутому из почвы валуну.

С последним ударом ханского сердца ядро погасло, и то, что до сих пор не пускало старика внутрь, перестало существовать. Иона Авдеевич коснулся чужой крови без всякого сопротивления. Она вышла из шеи ровным кольцом, разошлась по кругу и отделила голову от тела, а потом потянула за собой её вверх и положила её старику в ладонь.

К этому времени на берегу стало тихо. Свод редел и уходил вверх, и сквозь него понемногу возвращались звёзды. Под ними лежала растрескавшаяся земля, усеянная телами людей и лошадей, и в неверном свете догорающих углей не шевелилось на ней ничего. Вода с верхнего края разрыва хлынула вниз по сухому руслу.

В прошлый раз он положил здесь четыре тысячи и потратил на это целый день, а был тогда всего лишь Архимагистром. Сегодня ему хватило четверти часа.

Две сотни всадников из задних рядов успели выйти из зоны действия дара. Они повернули раньше прочих и с гребня увидели гибель войска. Перевалив на другую сторону, они погнали коней дальше, уже не оглядываясь.

Старик сознательно дал им уйти.

Чтобы степь снова боялась его имени, нужны были живые свидетели. Мёртвые молчат, а эти расскажут своим то, что видели. Через две недели весть дойдёт до последнего кочевья, и к Омску снова не посмеют идти.

Зона действия его дара простиралась на семь километров, потому что большего сегодня не понадобилось. Захотел бы, распространил бы власть на сотню километров, на тысячу, на всю степь до Балхаша. Предела у этой власти не было.

Грандмагистр представляет опасность не для соседнего княжества, а для целого континента, и на свете таких считаные единицы. Тихон Зыков сидит затворником на Сахалине и к людям не выходит вовсе; о третьем, европейском, говорят вполголоса и сходятся на том, что он безумен. Ничуть не лучше и Элайджа Генри Хэммонд из Северной Америки. В Совете Бастионов это понимают лучше, чем где бы то ни было, оттого Грандмагистров и не судят, в военные расчёты не ставят и не трогают вовсе: их обходят стороной, как спящий вулкан.

Сделанное не стоило ему никаких усилий. Он не чувствовал ни боли, ни усталости, потому что обращаться со своей стихией было для него так же естественно, как для прочих дышать. Из степи он ушёл ровно таким, каким в неё пришёл.

Расплачиваться приходилось за саму возможность владеть такой силой.

* * *

Сутки с половиной спустя под ним лежала астраханская дельта.

С высоты были видны позиции обеих армий. Осадные линии шли двумя дугами от реки к реке, за грядой стояли развёрнутые батареи, окопы тянулись вдоль сухой дороги, город был укрыт барьером, у причалов держали пар два буксира.

Разрушить Астрахань он мог, не поднимая руки и не снижаясь, и это было бы проще, чем уничтожить войско у переправы. В этом он не видел никакой нужды, а его заботила граница Содружества со Степью.

Летел он сюда ради разговора с ханом, и никакая другая надобность двухсот километров крюка не оправдала бы. Попутно решался и второй вопрос, поменьше. Людей, убивших Абсолюта, за всю писаную историю набирались единицы, и все эти имена Дондуков знал; случайно, оказавшись в нужное время в нужном месте, в их число не попадал никто. Раз уж оба нужных человека собрались в одном месте, стоило заодно посмотреть, не завёлся ли первый такой.

Хана и русского князя он заметил сразу. Оба отошли от своих и стояли лицом друг к другу на пустой полосе земли между войсками. Они молчали, не отводя глаз друг от друга, пока тень птицы не легла на дорогу. Оба подняли головы, и разговор оборвался.

Птица опустилась поперёк дороги и заняла её целиком.

Абулхаир с первого мгновения понял, что перед ним не человеческая сила, и ощутил это не разумом. Кости под кожей у него отозвались тем же тянущим холодом, каким тянет над свежей могилой, а звенящая пустота в ушах стояла с той секунды, как тень накрыла дорогу.

Старик сошёл вниз, развязал холщовый свёрток и бросил голову хану под ноги, а смотрел при этом не на неё, а на руки предводителя Младшего жуза.

Руки хана остались на поясе, и правое плечо не подалось вперёд. Сердце при этом колотилось с перебоями, и старик слышал его так же ясно, как своё. Солгать тому, кто повелевает кровью, невозможно, и скрыть от него страх также невозможно.

— Жарко у вас, — сказал Иона Авдеевич, не обернувшись ни к воротам, ни к окопам.

Он помолчал, будто и правда ждал ответа про погоду.

— Ну, к делу. Ты чуть не лишился своих кочевий, хан, хан. Пока ты воюешь здесь за деньги и чужие интересы, Барак поднял весь свой Средний жуз и направился на запад. Застал его я у Иртышской переправы, а оттуда до твоих стойбищ несколько дней хода. Остановить его никто бы не смог: бойцы твои стоят у тебя за спиной.

Абулхаир не ответил. Сердце у него сбилось с ритма и пошло вразнос.

— Шёл он не за скотом, — продолжал старик. — Он намеревался забрать твою землю, твоё добро и твою родню. Держа в руках твоих женщин и детей, он вертел бы тобой и твоими воинами как хотел, а после вашими же руками разобрался бы со Старшим жузом. Я нашёл его первым. Старики твои уцелели, и благодарить меня не надо. Теперь на тебе долг крови.

Вначале хан не поверил. Пульс у него не дрогнул вовсе, а так держатся люди, которые ждут подвоха и не намерены это показывать.

Потом Абулхаир посчитал, и долго это не заняло: восемнадцать тысяч сабель против стойбищ, в которых остались одни женщины со стариками и малыми детьми. Поняв, чего избежал, держаться дальше хан не сумел. Дыхание сбилось, и он сглотнул раньше, чем успел это заметить. Смотрел Абулхаир при этом мимо старика и мимо головы, на пустую дорогу, и чьи лица он там видел, Дондукову объяснять не требовалось.

Следом поднялась ярость, и кровь бросилась хану в лицо. Пальцы на поясе, где висел топор, сжались, а деваться этому жару было некуда: тот, кто вёл жуз на его стойбища, лежал сейчас у ханских сапог, и достать его Абулхаир не мог уже ничем.

Опав, ярость оставила после себя то, чего хан не хотел вовсе. Он был благодарен, причём тому, кто приходился ему врагом.

Дальше стало ещё гаже. Старик, которому он был благодарен, вырезал не чужаков, а степняков, и в каждом из них текла та же кровь, что в людях Абулхаира. Жизни женщин и стариков Младшего жуза оказались куплены этими мёртвыми, и радоваться такому размену хан права не имел. Он всё равно радовался, и вот этого простить себе не мог.

Мелочью к этому шло ещё одно осознание: мужчин из стойбищ увёл не Барак, а сам Абулхаир, и увёл действительно ради чужих интересов.

Уложилось всё меньше чем в минуту, и наружу не вышло ничего, кроме одного глотка. Старик отметил это с одобрением.

Он подождал, пока сказанное уляжется.

— Платить будешь рассказом. Пусть в степи узнают всё по порядку и пусть передают дальше: покуда я жив, Орде единой не бывать. Дороги в Содружество для степи тоже нет. Скажешь так, и страх удержит вас лет на пятьдесят, а не скажешь, так через год всё повторится, и тогда в ваших степях не останется живых. Вообще.

Абулхаир не ответил и на эту угрозу.

— Спрашивать, почему говорю я это тебе, не трудись, — сказал старик. — Всякий степной маг поднимает предков своего рода и до чужих не дозовётся. Тебе одному отвечают предки чужих родов. В степи это значит ровно одно: именно ты однажды соберёшь Орду под свою руку, и разговариваю я сейчас с будущим ханом всей Орды, а не с главой одного жуза.

Ударило это по хану сильнее, чем голова под ногами. Сердце у Абулхаира сорвалось и пошло частой мелкой дробью, а лицо при этом не изменилось ничем. Думать об этом хан думал, вслух не говорил никогда и от чужого человека услышал впервые, а слова Грандмагистра догадками не бывают, и потому прозвучало это решённым делом.

Ответа на следующий свой вопрос он не ждал и потому спросил молча, одними глазами: зачем тогда старику оставлять его в живых.

— Я мог бы тебя убить, — просто сказал Дондуков, услышав вопрос раньше, чем тот прозвучал, — но мёртвый ничего не расскажет, а на твоё место сядет другой, и этого разговора у меня с ним не выйдет, потому что на нём не будет долга крови. К тому же собирать Орду ты будешь долго, а я столько не проживу. Пусть потомки разбираются с этой бедой.

Про себя старик добавил то, чего говорить не стал. Человеку, которому отвечают предки всех родов, придётся однажды отвечать и за все роды, а такой ноши не выбирают.

Кровные счёты с Дондуковым были у Среднего жуза, а не у Младшего, и мстить за Барака Абулхаир был не

Иона Авдеевич повернулся к Платонову.

— Степь едва не собралась в кулак,Великийкнязь, — в голосе его прозвучала насмешка. — Разбираться с ней пришлось мне.

— Верно, — сухо отозвался Платонов.

— Звал её не ты, и платил за их клинки тоже не ты. И всё же за последствия своего похода ты отвечаешь сам.

— Больше некому, — ответил Великий князь и с места не сдвинулся. — Значит, и за всё, к чему она привела, отвечать мне. Я это принимаю, и оправдываться не стану.

Старик вслушивался в его сердцебиение.

Всю жизнь он разговаривал с людьми, чьи сердца при его появлении начинали бешено колотиться. Этот частый сбивчивый стук мешал ему говорить с ними на равных: слушая такое сердце, поневоле смотришь на человека сверху вниз. Сердце Платонова билось ровно с той самой минуты, как птица опустилась поперёк дороги. Впервые за долгое время Дондуков встретил человека, который его не боялся.

— У тебя сердце не частит, — уронил он. — Давно я такого не слышал.

Платонов промолчал.

— Кто будет управлять Астраханью? — спросил старик.

— Я.

— А после твоей смерти?

— Мой сын.

Иона Авдеевич промолчал и отвернулся к пустой дороге. С первого вопроса он проверял князя, не объясняя ему цели разговора. Старик искал, кому поручить защиту границы, и на родню в Омске не рассчитывал: внуки получат всё готовым и степь не удержат ни именем, ни силой. Подойти мог тот, кто сейчас закреплялся на Каспии и уходить оттуда не думал.

Платонов перехватил инициативу.

— Раз уж вы проделали такой путь ради этой беседы, я задам вопрос, который иначе задать будет некому. Наши земли не граничат.Пока что, — подоплёка в словах мальчишки звучала ясно, и Дондуков усмехнулся. — Как выглядит испытание на ранг Грандмагистра?

Абулхаир повернул голову. До сих пор он стоял неподвижно, а на этом вопросе ожил.

— Вспомни свои прежние испытания, князь, — ответил Дондуков. — Каждое стирает одну границу, и восстановить её уже нельзя. Мастер убирает границу между собой и стихией, для чего погружается в неё. Магистр убирает её между тем, что о себе знает, и тем, чего не знает. Архимагистр распространяет себя за пределы тела и подчиняет землю вокруг своим доменом. Подумай, какая остаётся.

Он внимательно глянул на Платонова своими тёмными, как ночь, глазами.

— Что там у тебя, князь?.. А, камень и металл. Ты уже лежал в яме, мальчик, и сумел из неё вылезти. Разница только в размере ямы. Больше о том спрашивать меня не трудись: путь к своему испытанию и своей силе каждый находит сам.

Старику понравилось и то, чего князь не сделал раньше: не попятился, когда птица легла поперёк дороги, и не стал перекладывать вину на Вадбольского, когда счёт предъявили ему. Победу Платонова над Абсолютом Дондуков со случайной удачей больше не связывал.

— Дожить до такого разговора мне помогло не то, что обо мне говорят, — сказал Грандмагистр внезапно. — Судачат, будто я держусь только на артефактах. Пусть брешут, разубеждать я никого не стану. Жизнь мне продлевает гемомантия: вот уже сорок лет я очищаю кровь от того, что старое тело больше не способно вывести само, и не могу прерваться ни на сутки. К силе это отношения не имеет вовсе, это плата за лишние годы, и берёт её с меня мой дар, а не ранг.

Он помолчал.

— Ранг берёт иную плату, и вот об этом тебе стоит знать. Я чувствую каждую смерть на границе и каждые роды в деревне за триста километров, и наяву это не прекращается ни на час. Спячкой в высшем свете называют оцепенение, в которое я сам себя погружаю, чтобы хоть на время перестать всё это слышать. Подумай, нужна ли тебе такая ноша.

Платонов не ответил, и сердце у него в первый раз за разговор забилось неровно.

Старик услышал перемену в пульсе и понял, что предупреждение подействовало.

— Вот об этом и покумекай, — ворчливо закончил Дондуков. — Важно не то, что сможешь. Важно то, кем после этого станешь.

Он взглянул на голову у ног хана, затем на город и счёл своё дело законченным.

Через минуту Грандмагистр собрал из крови новую птицу, поднялся ей на спину и взлетел.

После второго разгрома страх перед ним должен был удерживать степь дольше, чем после первого. Теперь об этом расскажут и беглецы с Иртыша, и люди Абулхаира. Сам Дондуков до следующего похода Орды уже не доживёт, а значит, границе понадобится другой защитник.

Ради этого сюда и стоило прилетать.

Глава 15

Абулхаир-хан сидел у костра один и размышлял.

Убитых — тысячи, и тела сотен из них пришлось выпрашивать и вывозить с чужого берега, а договариваться об их возвращении он ходил к тому, с кем пришёл воевать. Раненых ещё больше, и многие из них уже не встанут. Потеряны кони, потерян Тогум, глава рода Адай, и ещё двое Магистров. А вторая половина платы так и не получена.

С самого начала хан считал убитых, а не дни. Он знал, сколько магов может потерять, чтобы оставшихся хватило жузу для отражения следующей Волны, и не имел права перейти эту черту, что бы ни ждало Астрахань. Потому и задумал малую войну с ночными налётами на обозы и пути подвоза: такие удары можно было наносить небольшими силами и с малыми потерями.

Вчера появился и срок, которого хан себе не назначал. Пока он воевал в дельте, Средний жуз едва не вырезал семьи его людей и его собственную. Дондуков остановил нападение, но близкие по-прежнему оставались без защиты. За их спасение Абулхаир оказался у старика в кровном долгу и теперь обязан был вернуться, чтобы защищать их самому. Каждый лишний день в дельте ему потом поставят в вину. Просить отсрочки было уже не у кого…

Эти требования противоречили друг другу: чтобы сберечь магов, хан собирался изматывать противника постепенно, а долг крови требовал закончить войну как можно скорее. Малая война отнимала слишком много времени, и от собственного плана приходилось отказываться.

Да что там говорить, после смерти Вадбольского продолжать войну стало в принципе невозможно. Астраханские части больше не выступят против

Хан первым понял, что в оба ограничения и сложившуюся тактическую обстановку укладывается только поединок. Он выйдет в круг сам, его маги останутся в стороне, а война закончится за один день. Так или иначе.

Объяснять свою спешку хан не собирался: узнав об опасности для семей жуза, противник поймёт, на какие уступки Абулхаир готов пойти ради скорого возвращения.

И домой он вернуться не мог. Вторая половина платы по контракту была нужна в том числе для вдов и детей погибших воинов, чьи тела предстояло везти через степь. Нанимателя он убил своей рукой, казна пуста, и взять плату не с кого. Вернуться без денег значило признать перед этими семьями, что их мужья и отцы погибли за опрометчивое обещание, которое никто не выполнит. В степи такого хана слушать перестанут и снова доверить ему своих сыновей уже не решатся. Добиться платы нужно было до возвращения домой.

Имелась и менее рациональная причина. За каждого погибшего с него спросят родичи. Для главы жуза месть была обязанностью перед ними, независимо от его собственных чувств.

Злости при этом он в себе не находил. Человек, положивший на переправе людей жуза, вернул ему мёртвых, ничего взамен не попросил и вышел к нему безоружным, когда мог не выходить вовсе. Хан видел людей, которые убивают тысячами и спят спокойно, и видел тех, кто отнимает одну жизнь и потом не спит годами. Этот был из других: в бою он исполнил свой долг, а после помог врагу, которому ничем не был обязан. Ненавидеть такого человека у хана не получалось.

От этого делалось только хуже. Без ненависти месть превращалась в расправу ради соблюдения обычая. Хан обязан был отомстить за своих людей, но виновным перед собой Платонова не считал. Добиваться его смерти лишь затем, чтобы родичам погибших нечего было сказать, казалось постыдным.

Поединок был другим делом. Исполнить этот долг он смог бы в честном бою, где сам рисковал тем же, чего требовал от противника. Это берегло честь, а не пятнало её: один на один, и кто устоит — тот и прав. Так долг закрывался и от него не требовалось притворяться. Только поединок отвечал обоим условиям, разрешая это противоречие: не забирал у жуза ни одного мага и кончался за день.

Было и то, чего хан не произнесёт ни в вызове, ни после, потому что вызов, в котором слышна нужда, а не долг, не стоит ничего. Пока обе армии стояли посреди чужой дельты, война могла вспыхнуть снова. У людей, потерявших родичей, оставалась причина стрелять, даже если у их хана больше не было причин продолжать поход. Достаточно одной стычки, чтобы началось новое безнадёжное сражение, которое его жуз непременно проиграет — в этом он не сомневался. Признанный обеими сторонами исход церемониального поединка давал возможность развести войска до того, как это случится.

Абулхаир уже знал, какую песню сложат о нём за людей, погубленных ради чужого золота. А про хана, который вышел биться сам вместо того, чтобы послать своих на смерть, сложат другую, даже если он сложит в том бою свою голову. В степи человека помнят одной строкой, и сочиняет её не он, а те, чьи близкие не вернулись. Вторая песня была ему нужнее любой победы.

Текст вызова хан продиктовал посланцу при своих людях, чтобы ответ Платонова прозвучал при всех: «Между ханом Младшего жуза и великим князем Платоновым лежит долг, который золотом не закрыть, и хан вызывает его на бой — один на один, при обеих армиях».

* * *

Третий день Редерн не мог составить донесение в Шарлоттенбург. Каждый вечер, когда штаб затихал, он садился за стол, писал первую строку, перечитывал и зачёркивал. Написать «возможности не изучены» означало признать, что все усилия батальона были напрасны. Ценой неудачи стали шестеро убитых Магистров, разбитая в первый день артиллерия и четверть корпуса, оставшаяся в этой дельте навсегда. Именно это прочтут в Берлине раньше всего остального. Там не спросят, насколько доблестно воевали; спросят, чего достигли.

Он знал достаточно, чтобы составить донесение, и недостаточно, чтобы его закончить. Платонов погубил астраханского князя, не входя в город, чем показал хитрый ум, которого от него Освальд не ожидал. Всё это барон оценил, но главного, ради чего его послали, так и не выяснил: на что Платонов способен при полном напряжении сил. Именно это требовалось герцогам для оценки противника.

Продолжать проверку прежним способом было слишком дорого. Батальон не мог одолеть целую армию, а гибель Магистров грозила компании не только военным поражением, но и разорением: заказчики требовали участия конкретных магов и вписывали их имена в контракты, потому что платили за их способности, а не за знамя компании. Заказы, которые рассчитывали получить в следующем году благодаря этим магам, теперь достанутся конкурентам. Посылая в бой очередного мага, барон рисковал делом, которое создавали три поколения Редернов.

Уйти тоже не выходило. На совете в присутствии Мартеля и янычар барон сам сказал: «Ратная компания, разорвавшая договор, перестаёт быть компанией». Он говорил это в лицо людям, тоже связанным договорами, и те запомнили его слова. Слово было дано герцогу, с ним же был заключён договор, поэтому смерть астраханского князя ничего не отменяла: Псов наняли оценить противника в ходе войны, и война не кончилась.

Оставалось самому заставить Платонова сражаться в полную силу. В первом сражении Платонов показал ровно столько, сколько требовалось, чтобы произвести высадку армии, а на поединке придётся выложиться по полной. Если Редерн не будет щадить противника, тому придётся использовать все свои возможности. Стоило ударить вполсилы, и результат ничего бы не дал Шарлоттенбургу: герцоги снова не узнали бы, чего ждать от Платонова в настоящем бою, и не смогли бы подготовиться к войне с ним.

О том, как тяжело далось ему это решение, барон никому не говорил. Испытывать на прочность предстояло человека, который сам не давал ему повода для вражды: Платонов воевал с покойным Вадбольским, а Псы встали между ними, потому что их наняли. Удар, необходимый для такой проверки, мог оказаться смертельным, и Редерн это знал. Он решился на него не из злобы: договор он заключил сам и за последствия отвечал лично.

Вызов ушёл в ту же ночь, за печатью и по форме, как положено между командирами. О ханском вызове Редерн не знал: войско жуза стояло за городом, Псы сидели

* * *

Два вызова лежали на столе. Ханский принёс утром посланец и, прежде чем вручить, огласил его при свидетелях: стоя, коротко, один раз. Немецкий доставили ещё ночью, за печатью, на листе с гербом ратной компании. Между ними прошло всего несколько часов.

— Великому князю незачем выходить в круг, — сказал Буйносов-Ростовский. — Войска хватает с избытком. И Орду, и Псов раздавим числом и умением. Уйдёт на это неделя, не больше. Они знают, что не могут нас победить в прямом сражении, вот и пошли на уловки. Рисковать собой при таком раскладе — не мужество, а безрассудная удаль. Прошу простить мою прямоту, Ваше Высочество, — генерал пригладил бородку. — Предлагаю ответить отказом обоим.

Коршунов, говоривший с нами по магофону из Угрюма, был против по другой причине.

— Чешу репу и так и этак, — сказал он, — а выходит одно: уговорились вражины. Степь с немцами за всю войну словом не перекинулись, а тут в один день, один за другим. Один вызывает, второй страхует, и если первый не потянет, второй добьёт. Подстава это, Прохор Игнатич, как есть подстава.

Я выслушал обоих и спорить не стал. Каждый оценивал положение со своей стороны, и оба делали свою работу как надо. У меня складывался другой расчёт.

— Вызовы я приму, — сказал я.

Афанасий Петрович помолчал, затем хмуро кивнул.

— Тогда второй бой можно назначать только после вашего полного восстановления.

— Я буду драться с обоими сразу.

Генерал уставился на меня. Коршунов выругался в магофон.

— Прохор Игнатич, я вас о сговоре предупреждаю, а вы сами предлагаете им объединиться! Да что ж такое, ядрёна-матрёна, сами в петлю лезете!

— Две отдельные победы не дадут нужного эффекта, — сказал я. — Первый, кто проиграет, скажет: он убил Абсолюта, на наш бой вышел свежим, как ещё могло кончиться?.. И ему поверят, потому что исход сочтут предрешённым: против убийцы Абсолюта у него будто бы не было шансов. Моя победа обесценится. Со вторым ещё хуже: при любом исходе станут обсуждать мою усталость. Проиграет — не сумел одолеть противника, который только что дрался; выиграет — одолел уставшего, а свежего попробуй побей. Спорить потом можно будет сколько угодно. Вместе — другое дело: один бой, при свидетелях, и ни у кого отговорок не останется. А победа над двумя Архимагистрами на глазах у обеих армий — это слава, которая пойдёт впереди моего войска. Последние костяшки упадут сами: каждое княжество, которое сейчас выбирает между войной и подчинением, заново оценит свои шансы, и когда я в следующий раз встану перед закрытыми воротами, одной репутации хватит, чтобы их отпереть. Не придётся ни воевать, ни интриговать, ни смотреть, как напрасно гибнут солдаты.

Штабу этого было достаточно. Остальное я оставил при себе.

Убивать их было нельзя. Под Детройтом Абсолюта клали связками из самых убийственных заклинаний, и каждый Архимагистр был там на счету. Магов такого калибра не делают на заказ: за каждым стоят талант и годы работы, и быстро найти ему замену невозможно. Убив этих двоих в борьбе за астраханский порт, я ослаблю оборону всего мира перед последней битвой. Я обещал, что приду за Тем-кто-за-Гранью, и для этого мне нужна армия, которую не остановит ни один, ни два Абсолюта. А если мыслить менее амбициозно, тот же Гон не спрашивает, кто с кем воевал: он приходит, и те, кто стоит на линии, встречают его тем, что осталось. Губить их только ради собственной победы я не хотел.

Мне нужны были не мертвецы, а должники. С убитого врага не спросишь, а побеждённый и пощажённый будет обязан мне жизнью. От этого долга он не сможет отмахнуться перед собственными людьми, которые станут свидетелями поединка.

Союзником такой человек завтра не станет: вчерашняя пролитая кровь к союзам не располагает, и предлагать дружбу тому, чьих людей ты положил, — значит оскорблять и его, и их память. Возобновлять войну он тоже не поспешит: после такого поражения цена новой попытки будет ему понятна.

Когда придёт настоящая война, я смогу позвать его на помощь, и у него будет причина откликнуться, даже если благодарности ко мне он не испытает.

После победы над двумя Архимагистрами мою пощаду не примут за попытку договориться с равными. Обе армии увидят, что я мог убить их обоих, но сохранил им жизнь по своей воле.

Коршунову я уже говорил, что Астрахань герцогам нужна как полигон и что рассчитывать надо на две войны, из которых вторая крупнее. Сейчас они проверяли мои возможности, используя астраханского князя, степняков и наёмников. Результат этой проверки определит, с чем придут те, кто её устроил. Солдат и магов, погибших в дельте, мне будет не хватать в следующей войне. Каждый лишний день боёв отнимал время, которое я мог потратить на подготовку к ней. Ставки там будут выше: решится судьба всей моей идеи по объединению Содружества в единое государство.

Коршунов остался при своём. Я слышал это по голосу: решению он подчинился, доводы — не принял, и спорить посчитал лишним. Он полагал, что я недооцениваю риск сговора, и это было разумно: разведка обязана исходить из худшего варианта, пока его нельзя исключить. Доказательств у меня не было, только уверенность, что оба пришли к одному решению независимо друг от друга. Переубеждать его я не стал. Мне нужен был начальник разведки, который готовится к худшему, а не тот, кто со всем автоматически соглашается.

* * *

В ту ночь я сидел не со штабом. Костёр горел у подножия лестницы, под стеной котлована, защищавшей нас от ветра с реки. Рядом сидели гвардейцы: Гаврила, Евсей и Ярослав. Скальд нахохлился на цинке с патронами. Евсей помешивал в котелке кашу, и она у него, как всегда, подгорала. Четвёртого гвардейца с нами не было. Тело Михаила лежало в леднике в ста шагах от нас и ждало отправки домой.

Евсей снял котелок с огня и разложил нам кашу. По привычке наполнил ещё одну миску и только тогда остановился. Посмотрел на лишнюю порцию, вывалил её обратно в котелок и отставил пустую миску в сторону. Никто ему ничего не сказал.

Про Михаила говорили как о живом: вышел ненадолго и сейчас вернётся.

— В Вологде, помнишь, — сказал Евсей. — Лоток с детской

— А пятерых детей помнишь? — сказал Ярослав.

— Сам высчитал, — хмыкнул Евсей. — Нечётное число, говорит, крепче: при голосовании в семейных спорах ничья исключена.

— Я его спросил тогда, собирается ли он решать домашние дела голосованием, — с улыбкой качнул головой Ярослав. — Ответил: с пятерыми иначе не выжить.

— А я ему говорил: ты сначала одного свидания добейся, — сказал Гаврила, и это была первая его фраза за вечер. — А он: «Свидание — это лишнее. Мы сразу к делу».

Смеялись все, Гаврила тоже, только коротко.

Я слушал и видел Михаила перед собой. Под Владимиром он вытаскивал раненых из-под огня, одного за другим, и всю дорогу ругал их за то, что тяжёлые. Агент кукловода с кошачьими зрачками сломал ему нос, и с тех пор Михаил утверждал, что кривой нос ему идёт — придаёт колоритности. Представить его неподвижным у меня не получалось.

— А план дома, — сказал Евсей. — Нарисовал на обороте рапорта, с расчётами, с подписанными комнатами, и погреб на чертеже занимал больше места, чем спальня. Мы ему на это указали, а он посмотрел на нас так, словно мы сообщили ему, что вода мокрая, и ответил голосом, каким обычно докладывал обстановку: «Спальня — это на пять минут. А погреб — на всю зиму! То-то же!».

Тут уже хохотали все, и Гаврила вместе со всеми.

— Я Мишку потом каждую неделю спрашивал: «Обновил план?» — сказал Ярослав. — Каждый раз показывал. Погреб подрастал ещё на полметра. Видно, чтоб медведя засаливать.

— А имена, — подхватил Евсей. — Я предлагал ему варианты, один другого нелепее. Он со всем соглашался с таким видом, будто вопрос давно решён и речь только о сроках.

— Про смоленских девушек он тоже с таким серьёзным видом говорил, — сказал Ярослав. — Всю ночь на посту их расхваливал, и чем ближе к утру, тем красивее они у него выходили.

— Он ведь ни одной из них не видел, — заметил Евсей.

— Вот и я ему говорю. А он: «Так это ж не мешает».

— А спал он как, — вспомнил Евсей. — Под Владимиром всю ночь рядом миномёт бил, он проспал. Утром встаёт злой: комар, говорит, всю ночь спать не давал, паскуда.

Ярослав уже держался за бок.

— А про Африку, — выговорил он сквозь смех. — Ему говорят: там же жара, ты там сваришься. А он: «А я в погребе схоронюсь».

Смеялись до слёз. Потом Ярослав, ещё не отдышавшись, начал:

— А нужны ли в Африке дуболомы…

Он осёкся.

Это был вопрос Гаврилы. Он задал его в ту ночь, пытаясь улыбнуться, стоя на коленях рядом с умирающим, и это было последнее, что Михаил услышал. Ярослав вспомнил об этом на слове «дуболомы», а до нас дошло чуть позже. С полминуты у костра было слышно только, как трещат сучья.

— Ешьте, — сказал Евсей. — Остынет.

Мы принялись за кашу. Гаврила и прежде смеялся на полвдоха позже остальных, а после слов Ярослава совсем умолк: сидел, ковырял угли палкой и смотрел в них. Я наблюдал за ним и думал, что из троих ему сейчас тяжелее всех.

Утешать его я не стал. Эта работа для Анфисы. Скажешь человеку «ты не виноват», и он услышит, что его могли счесть виноватым. Я не хотел заставлять его обсуждать то, что он ещё не прожил.

— Номер там, — сказал Гаврила, не поднимая глаз. — Среди вещей.

Кому принадлежит номер, объяснять было не нужно: из-за неё Михаила подначивали всей гвардией с прошлого лета, и писал он ей исправно. Что она ответила на последнее сообщение, не знал никто, и спрашивать было не у кого.

Я помнил Детройт. Михаил, который брал людей голыми руками и ломал их пополам, смотрел на Амару Диалло с лицом приговорённого и молчал. Потом набрал в грудь воздуха и пошёл к ней, не сворачивая, как на пулемёт. Вернулся с бумажкой и с тем же лицом, и на вопрос, что с ним, ответил, что у них будут самые сильные и лопоухие дети на свете. Михаил тогда смеялся вместе с нами.

— Надо бы ей сказать, — хмуро протянул Гаврила.

— А то ей не плевать будет! — зло рявкнул Евсей, но я понимал, что злится он вовсе не на девушку.

Амара дала номер Михаилу и чужому голосу из другого конца света могла просто не поверить. Моё имя было ей знакомо, и в Детройте она сражалась вместе со мной против Абсолюта. Значит, ответственность ложилась на меня.

— Я скажу.

Ярослав посмотрел на меня. Евсей кивнул. Гаврила не поднял глаз от углей.

Как я скажу ей об этом, я ещё не представлял. Михаил погиб у моего шатра, за меня, и её это не утешит. Дом с погребом останется на обороте рапорта, и пятеро неродившихся детей вместе с ним. С этим я и позвоню, когда всё кончится.

Про завтрашний день никто из нас не сказал ни слова. Если я погибну на поединке, в тот день ей уже никто не позвонит: тем, кто сидел у этого костра, будет не до этого, а другие о номере и не знают.

Пятая миска так и стояла у котелка, пустая.

«Три ореха за дежурство, — раздался в голове скрипучий голос Скальда, как всегда, когда ему казалось, что его заслуги недостаточно оценены. —Два за холод. Один за моральный ущерб. Итого шесть, и это я ещё округляю в твою пользу, Великий князь», — последняя реплика звучала с фирменным сарказмом ворона.

Я не торговался. Обычно я сбивал ему цену из принципа, а он набивал её для удовольствия, и так у нас шло с первого дня.

Шесть, так шесть, — ответил я беззвучно.

Скальд помолчал.

«Давай такой уговор, — сказал он наконец. —Если победишь завтра, я у тебя месяц орешки просить не буду».

Пауза.

«Нет, месяц — это многовато. Две недели».

Ещё пауза.

«Ладно, неделю. Неделю точно не буду. Вот те крест!»

Голос стал тише.

«Ты только возвращайся живым, Прохор».

Прежде я никогда не

«Я старый ворон, Прохор. Я много кого пережил и привык быть один. Тебя не хочу…»

Слово «терять» он не произнёс, но я всё понял по голосу.

Скальд повернул голову и посмотрел на меня одним глазом. Потом убрал клюв под крыло и промолчал.

Я поднялся и пошёл спать. Завтра меня ждала работа.

Глава 16

Солончак между лагерями лежал ровной белой плитой. Спёкшаяся за лето соляная корка проламывалась под сапогами, и за каждым из нас тянулась цепочка тёмных следов. Место выбрали, обмениваясь предложениями через посыльных: хан отказался от дельты, немцу не подошла степь. Мне было всё равно, где биться, но вслух я этого не сказал.

Съехались к восьми утра. Железные псы пришли строем и встали слева ровным полукругом, ханские нукеры спешились у самой кромки солончака, мой штаб расположился справа. От степняков до моих было шагов двадцать, и за всё утро ни те, ни другие не сделали ни шага навстречу: поговорить им было решительно не о чем.

Определить старшинство между нами троими было невозможно: Великого князя, хана Младшего жуза и барона, состоящего в родне с маркграфом, по чину не выстроил бы ни один герольд. Встречу созвал я, значит, мне и говорить первым.

Выйдя на середину, я встал так, чтобы оба видели меня и друг друга.

Хан приближался слева. На месте трёх пальцев на левой кисти блестела молодая кожа, светлее остальной руки. Пальцы оторвал я, и противник руку не прятал.

Немца он увидел на четвёртом шаге. Не сбивая шага, Абулхаир медленно повернул голову и окинул барона удивлённым взглядом. Барон в полевом мундире без орденов стоял, сложив руки за спиной, и спокойно выдерживал его взгляд.

Дойдя до середины, хан остановился.

Уйти он ещё мог, но только сейчас. Вызов бросил Абулхаир, об участии немца его не предупредили, и, повернув обратно, он не нарушил бы ни одного степного обычая. И всё же сотня свидетелей разнесла бы по бескрайним просторам весть о том, что хан отказался от боя, а с течением времени детали бы стёрлись, осталась только общая канва.

— Я пришёл биться с тобой один, князь, — хан говорил это не столько мне, сколько туда, где стояли его нукеры. — О наёмнике меня не предупредили. Сговора между нами не было.

Он мог этого и не говорить, но победу над одним противником двоим пришлось бы тогда делить. Не говоря уж о том, что позвать врага на поединок, заранее сговорившись ударить вдвоём, было бы бесчестьем. Хан обращался к тем, кто увезёт в степь рассказ об этом бое. Им следовало запомнить, что сам он помощи против меня не искал.

— Так или иначе, чужая помощь мне не нужна, — Абулхаир качнул искалеченной кистью. — Сегодня сразись с ним. Если одолеешь, у тебя будут сутки на отдых и уже тогда я выйду против тебя. Я также готов драться сейчас, если глава наёмников уступит мне такую возможность, — он бросил на Освальда многозначительный взгляд.

Тот ничего не ответил, лишь жестом изобразил, мол, выбирайте Великий князь, с кем хотите схлестнуться сперва.

За спиной у меня кто-то шумно втянул носом воздух.

«Если одолеешь» Абулхаир произнёс без нажима, и насмешки в этом не было ни капли. Говоря о нашем поединке, он допускал, что я могу проиграть Освальду и до второго боя дело не дойдёт.

Чего ему стоил бы лишний день, я знал. После вестей от Дондукова хану нужно было спешить домой, и такие долги отсрочек не терпят.

Возможность драться со мной вдвоём была единственным преимуществом, доставшимся предводителю Младшего жуза безо всяких усилий. Отказываясь от него, он соглашался потерять ещё сутки, хотя задерживаться здесь не мог.

Тогда я и почувствовал уважение к Абулхаиру, хотя ни восхищения, ни приязни он у меня не вызывал. За четверть часа он сам дважды отказался от собственной выгоды, ничего не потребовав взамен.

— Нет, — сказал я. — Благодарю, хан. Я отказываюсь.

Абулхаир не переспросил. Он молча ждал объяснения.

— Два дня — это ещё одна ночь, — я посмотрел на запад, где стоял их лагерь. — Две армии стоят в часе друг от друга, в каждой солдаты потеряли товарищей, и от мести их удерживает только надежда, что сегодня всё кончится. Довольно одной перестрелки у водопоя, и война вспыхнет заново, а тогда наш с вами поединок окажется напрасным. Да и позвал я вас вместе не по недосмотру: только вдвоём у вас есть шанс меня одолеть.

Среди наёмников присвистнули. Освальд вскинул бровь и смолчал.

Я сказал это лишь после объяснения, и в том вся разница: начни я с этого, вышла бы похвальба, и обоим осталось бы только обидеться. Даже так, реакция не заставила себя долго ждать.

— Я предложил тебе биться один на один, князь, — хмуро отозвался Абулхаир. — Уговаривать тебя я не стану.

— Умеете вы ободрить противника, Ваше Высочество, — с иронией в голосе произнёс фон Редерн. — Благодарю за щедрость, Ваше Высочество. Постараюсь ею воспользоваться.

Когда мы шагали сюда, Буйносов-Ростовский пробурчал, что двое против одного — это не поединок, а казнь, и неизвестно ещё чья.

Тогда я ответил ему, что такая дуэль — это последний способ закончить войну, не платя за неё солдатскими жизнями.

Имелась и иная причина.

— Двое против одного, — заметил кто-то из степняков по-русски и с сильным выговором, — а храбрится почему-то не тот, — и качнул головой в сторону Освальда.

Тот сделал вид, что не услышал. Засмеялись с обеих сторон, и даже мои немного расслабились.

— Условия, — я поднял руку, обрывая смех. — Бой идёт до смерти или до тех пор, пока один из нас не признает поражения. Кто признал, того не добивают.

— Согласен, — тут же отозвался барон. — Я собираюсь победить, Ваше Высочество. Если не сумею, у меня хватит здравого смысла признать это вовремя. Я предпочёл бы избавить своих офицеров от необходимости выбирать нового лидера.

Сказано это было с усмешкой и без тени смущения, и никто из его соратников не поморщился.

Степняк дождался, пока барон договорит.

— Поражения я не признаю ни при каком исходе, — сказал он. — Лучше умру.

Ни пафоса, ни вызова в голосе не было: обычное уведомление, вроде замечания о завтрашней погоде.

Вот тут и стало видно то, чего я не мог проверить до

— Докуда площадка? — спросил оберст Кирхнер, полевой командир Псов. — И что считается выходом за неё?

— Границ нет, — ответил я. — Размеченное поле под нами троими продержится минуту.

— Минуту? — переспросили из немецкого строя. — Ставлю на сорок секунд.

Другие наёмники здесь не присутствовали: янычарские коши, дели и вольные отряды ушли на Баку в день смерти Вадбольского, оставшись без нанимателя.

— За своих людей отвечает каждая сторона сама, — объявил я. — Отойдут, лягут, разбегутся — ваше дело. Прикрывать я никого не обязан и не буду.

Возражений не последовало.

— Ставки, — хотел зафиксировать нашу предварительную договорённость на глазах собравшихся, чтобы никто из них не мог отказаться от своих слов, не уронив чести.

Представитель Орды начал первым.

— Мне нужна невыплаченная половина жалованья, — Абулхаир перебрал чётки здоровой рукой. — Деньги эти не уйдут в мои сундуки. Из них заплатят вдовам и детям тех, кто погиб под моим началом. Выиграю, платишь ты, — учитывая, что он догадывался, куда испарилась казна Астрахани, обращение было обоснованным. — Проиграю, Орда уходит домой, претензий к Угрюму не имеет и в этой войне больше не участвует.

— В какой срок снимаетесь?

— Завтра же. Раньше не выйдет, раненых нужно подготовить к дороге.

— А «не участвует» — это на какой срок?

— Пока я жив.

Никто не засмеялся.

— Денег мне не нужно, — барон качнул головой. — Я прошу одного: не деритесь вполсилы, Ваше Высочество. Ни со мной, ни с ханом. Узнаю, что меня щадили, сочту бой несостоявшимся.

— Условие странное, — подоплёку такого желания я мог легко угадать.

— Считайте это моей причудой, — он чуть развёл руками, словно извиняясь. — Проиграю, и Железные псы уходят из Астрахани без боя, в тот же день. Это я вправе обещать. И ещё просьба: нас не преследовать.

— Не будем.

Своё условие я изложил короче, чем оба противника.

— Выиграю я — обе стороны уходят из дельты, и война кончается сегодня.

Абулхаир спросил в лоб:

— А если ты умрёшь, князь? С кого нам брать обещанную плату?

Вопроса этого я ждал.

— Афанасий Петрович. Распоряжение при вас?

— При мне.

— Прочтите вслух.

Развернув лист, Буйносов-Ростовский прочёл его ровным голосом, как на построении. Подписанное третьего дня распоряжение обязывало в случае моей гибели выплатить согласованную сумму из угрюмской казны в тот же срок, что и при моей жизни, а исполнение возлагало на командующего армией.

Собравшиеся притихли.

До этой минуты о смерти здесь говорили легко, будто речь шла о бытовых неудобствах вроде прохудившейся обуви или текущего крана. Теперь же все услышали, что я заранее распорядился на случай собственной гибели.

Мёртвый по долгам не платит. Обещание выплатить деньги после моей смерти ничего не стоило без имени исполнителя, и потому я его назвал.

Тишина держалась недолго: молчание нарушил лидер Железных псов, которого такие темы не смущали.

— Завидую, — хмыкнул он. — У меня душеприказчик — родной брат. Он бы с вас ещё и проценты стребовал за свои услуги.

Пока нукеры спорили с моими о том, кто победит, фон Редерн подошёл ближе. Воевали мы до этого момента честно, и зла я на него не держал, а в нём не замечал неприязни. В этом и была неловкость: через несколько минут нам предстояло убивать друг друга. Общая тема нашлась одна.

— Один вопрос, Ваше Высочество, — начал он. Утолите моё любопытство. Война вами уже выиграна: город без князя, коалиция рассыпалась, армия ваша стоит и ничего не теряет. Зачем вам этот бой?

— Чтобы он был последним, — сказал я и помолчал. — Говорят, в старину король, отсидевшийся за щитами дружины в сражении, до второй весны не доживал. За тысячу лет это поправили: приказ отдаёт старик, а умирают по нему юнцы, и порядок этот никого уже не смущает. Оттого сотня человек и сошлась сюда поглядеть, как правитель вышел в круг сам. Зрелище это редкое, тем оно и позорно.

Я посмотрел в степь и невесело усмехнулся.

— Вы только представьте себе мир, где все правители сами идут в бой. Хотел бы я на это посмотреть…

Освальд несколько секунд внимательно глядел мне в лицо. Затем выпрямился и коротко склонил голову.

— Вот как… — сказал он наконец. К моему ответу это уже не относилось.

Через миг собеседник кивнул, не дождавшись дальнейших объяснений.

— Расходимся, — закончил я. — Начинаем по моему знаку.

Я сам отсчитал полсотни шагов по солончаку.

Зрители отошли заметно дальше, чем условились. Мой штаб расположился у низкого вала, оставшегося от старой промоины. Разомкнув строй, Псы встали ещё дальше. Нукеры сели на коней.

Тишина вокруг стояла такая, что я услышал, как за спиной у кого-то скрипнула портупея.

Я поднял меч и опустил его.

Абулхаир кинулся первым.

До этой минуты передо мной стоял обычный человек: сухой, невысокий, в ламеллярном доспехе поверх плотного халата без шитья, с топором на поясе. На третьем шаге вокруг его тела проступил первый каркас, на пятом появился второй, и дальше я считать перестал. На шкуру это не походило, и на зверя тоже. Вокруг хана, не касаясь его, висели наложенные друг на друга полупрозрачные тела: я различал плечевой пояс, длинную кость предплечья, изгиб шеи и ещё какие-то неясные очертания. Его тело следовало за движениями каркасов, едва заметно запаздывая. В теснине к концу нашего боя на нём остался только один такой каркас. Сейчас их было четыре или пять, и передо мной стоял уже не тот человек. До предела ему было далеко. Духов он надевал по одному, приберегая остальные на потом.

Первый удар он нанёс с восьми метров, но этой дистанции как не бывало.

Скорость его я знал заранее, а потому загодя активировалВоздушный шаг. Он выдержал мой темп, не тратя на это ни капли силы: духи предков разгоняли его тело. Ещё опаснее была его реакция. Он отвечал на мои движения прежде, чем я успевал их закончить, и не поддавался на финты, распознавая их с самого начала.

Правой рукой степняк

Я почти не двигался.

Бегать от того, кто быстрее, смысла нет никакого. Вместо этого я заранее смещался так, чтобы встретить его удар. Атаман Чепига недели полторы назад брал тем же самым: он за весь наш бой сошёл с места раза три, зато всякий раз успевал перекрыть путь моему клинку. Я делал то же и делал лучше, определяя направление удара по опорной ноге хана и глазам.

Фон Редерн присоединился на второй секунде.

Открытой воды на солончаке не было, и для каждого удара гидромант создавал её из чистой энергии. Работал он в двух режимах сразу. Он бил короткими струями под давлением, толщиной в руку, выбирая мгновения, когда между мной и ханом возникал просвет, а стоило хану отойти на шаг, как на меня катился прилив или смыкались водяные тиски. За первые полминуты я понял, что наугад он не атакует, целясь туда, куда я шагну, правильно приняв удар топора.

Каждую вторую струю я встречал мечом.

Коснувшись Фимбулвинтера, струя, летевшая мне в бок, превращалась в матовую ледяную корягу и осыпалась обломками на соль. Моего резерва на это не уходило: замораживал воду сам артефактный клинок.

Широкие потоки я даже не пытался остановить. Стену против воды геомант поставить может, только держать её дороже, чем увести поток мимо себя. Подняв из-под ног короткую гряду или узкий жёлоб, я уводил воду в сторону и оставался на месте. В первые минуты не стоило мне это почти ничего.

Окаменевший драконбыл бы здесь очевидным ходом: бросить окаменевшую тушу с небес на хана, заставить его сцепиться с конструктом и спокойно разобраться с немцем. Эту мысль я сразу отбросил. Эйдоломант умел перехватывать управление призванными существами, живущими только благодаря моей магии, и уже проделывал это в теснине.

Так прошли первые минуты, и ни один из них за это время не сделал ничего, чего я бы не ждал.

Размен, на котором стоял весь мой расчёт, был прост и повторился за бой десятки раз. Замораживая воду, я вынуждал Освальда либо тратить силу, чтобы снова превратить лёд в воду, либо бросать начатое и готовить новую атаку. Оба подхода стоили ему энергии из резерва. Я же обходился почти без затрат.

И гидромант, и криомант могут замораживать воду и растапливать лёд. Ограничение не в запрете самой возможности, а в цене: превращения, к которым у мага меньше склонности, требуют больше силы и хуже удаются. Лёд у гидроманта окажется более слабым и хрупким, чем у криоманта, а гейзер гидроманта на голову превзойдёт струю криоманта.

К четвёртой минуте фон Редерн отказался от всего, что я успевал либо увести жёлобом, либо тронуть мечом. Остались короткие быстрые струи, собираемые на лету: дотянуться до такой клинком я не успевал, и замерзать ей было некогда. Обходился этот выход дорого: толку от короткой струи почти не было, а энергии десяток таких съедал больше, чем один широкий поток. Он понимал это не хуже меня, однако продолжал расходовать резерв, пока не находя другого способа меня достать.

За то же время я сбил с Абулхаира два защитных слоя, едва не потеряв головы на плечах.

Чтобы снять такую «шкуру», требовалось полноценное попадание. Чем был нанесён удар, значения не имело. Первый слой я сбил каменным столбом толщиной в бедро, подняв его из-под соляной корки прямо под степняком, переносившим вес на переднюю ногу. Второй рассёк клинком, пропустив ответный удар в предплечье. В клинче меч работал и сам по себе: от лезвия исходил холод, и подходить вплотную безнаказанно было нельзя даже хану под защитой каркасов.

Потом я вышел из ближнего боя.

ПослеМолниевого скачкая оказался сбоку от фон Редерна, в двенадцати шагах от него, с той стороны, откуда я за весь бой ещё не атаковал. Достал я его всерьёз. Каменное копьё ударило снизу, но барон успел закрыться барьером и, лишившись опоры, рухнул боком на солончак.

Заплатил я за это немедленно.

Абулхаир сократил расстояние раньше, чем я успел твёрдо встать на ноги. Ударивший сверху в левое плечо топор рассёкЖивую броню: металл разошёлся, как ткань. Следом ударила левая рука хана. Когти впились в рану и рванули вниз, выдирая плоть.

Дальше я дрался с разорванным плечом, и рука ещё двигалась, но слушалась хуже.

Тактику я продумал ещё в шатре, до рассвета. Пока хан стоит ко мне вплотную, барон не может применить масштабное заклинание, бьющее по площади.

Своего союзника он не тронет.

Поэтому я нарочно держусь рядом со степняком. Чтобы атаковать немца, мне приходится отрываться от хана. Он успевает сблизиться, пока я ещё не готов защищаться. Каждая атака по гидроманту оборачивается для меня пропущенным ударом. Эту цену я заранее учёл.

Дважды за эти минуты Абулхаир оказывался на линии огня, и дважды Освальд обрывал начатое заклинание. Сила, уже вложенная в них, пропадала. Каждый из нас пока что сдерживался, не демонстрируя даже близко весь свой убийственный арсенал.

Один раз противники помешали друг другу всерьёз. Гидромант залил водой соль у меня под ногами, чтобы я поскользнулся. Я устоял, зато у степняка, шедшего в ту секунду на сближение, уехала вперёд опорная нога. Восстанавливая равновесие, он потерял долю секунды, и мне этого хватило, чтобы уйти из-под топора и едва не проткнуть его живот. Извернулся Абулхаир совершенно противоестественным образом.

На пятой минуте фон Редерн перестал атаковать.

Опустив руки, он замер и начал плести новое заклинание, не отвлекаясь больше ни на что.

Заметил я это сразу, но не понял, что он задумал. Все заклинания, применённые наёмником за время войны, я разобрал и для каждого приготовил ответ: как блокировать удар, отразить заклинание или пробить защиту. Этого хода я пока не идентифицировал, и готового ответа у меня не нашлось.

Разобрался я позже, чем следовало.

Я выдерживал его атаки, потому что успевал занять нужное положение. Для этого требовался твёрдый грунт под ногами. Если отнять опору, я уже не смогу так же встречать удары. Здесь вода под солончаком залегала глубоко, и ему пришлось хорошенько зарыться в почву. Немец собирал воду под нами и поднимал к поверхности.

На такое заклинание требовалось время.

Занятый подготовкой, гидромант меня не атаковал, и это была единственная минута за весь

Хан давил за двоих.

Что там делает Освальд, он не спросил и головы в ту сторону не повернул ни разу. Он просто прибавил темп, и следующие полминуты я не бил вовсе, а только принимал и отводил удары, ожидая, что враг выдохнется.

— Где твои духи, хан? — коротко спросил я в клинче на выдохе, потому что другого случая не предвиделось.

В теснине он водил их сотнями, и с первой секунды я ждал, что на меня бросится табун или полетят арканы. Ничего подобного пока не произошло.

Спрашивать было некогда, а гадать посреди боя я не стал. Вопрос я отложил, и тревога осталась при мне: духи его были целы все до одного, и показаться они могли в любую секунду.

Соляная корка под левой подошвой осела и потемнела. Едва я переступил, то же случилось под правой ногой, а ещё через мгновение размок весь пятачок. Соль на глазах превращалась в кашу, и нога уходила в неё по щиколотку.

Для геоманта это не приговор. Вода в грунте мешает, но не лишает меня силы: землю можно уплотнить, выдавив влагу вниз, и за секунду вернуть себе твёрдую опору. Успею ли я это сделать, зависит от того, кто стоит напротив.

Стянув грунт под собой в плиту, я почувствовал под ногами твёрдую опору.

Хан уже бил в эту секунду.

Он видел то же, что и я: как меня повело и как на мгновение моё внимание переключилось с него на то, что подо мной. Ни финтить, ни примеряться он не стал. Сблизившись вплотную, туда, где топором не размахнуться, но можно бить левой рукой, он ударил снизу вверх со всей силой призванных предков.

Я подставил под удар предплечье, прикрытое «Живой бронёй», но это не помогло.

Одним ударом меня отбросило на двадцать с лишним метров к краю площадки.

Небо с солью поменялись местами дважды. Ударившись спиной о соляную корку, я проехал по ней боком, вспарывая её, и встал на колено у самого края площадки. Во рту стояла горечь, левая рука не поднималась вовсе, в ушах держался ровный звон.

За краем виднелись люди. Я подумал об этом прежде, чем плечо отозвалось новой болью, и сразу прикинул: сколько до вала, сколько до ближайшего строя, кто из зрителей успеет лечь.

Поднимая воду, чтобы лишить меня опоры, фон Редерн не думал, что откроет хану дорогу для сближения. Абулхаир бил по открывшемуся противнику и не знал, что после удара сам окажется в стороне от линии огня барона.

Гидромант увидел открывшуюся цель раньше, чем я поднялся.

Вода, поднятая бароном из-под солончака, разом хлынула со всего поля в одну точку. Лужи опустели на глазах, по корке пронеслись широкие потоки, и в сорока метрах от меня с рёвом ударил в небо водяной столб толщиной с крепостную башню. Я едва успел вскинуть голову, а он уже вымахал намного выше любой крепостной башни. С вершины срывало пену, над площадкой летели тучи брызг. Вращалась вода так быстро, что тело столба казалось литым и стоящим на месте, а гудело оно на всю степь, и в гуле этом пропали и крики за моей спиной, и ржание лошадей ханских нукеров.

Целил Освальд в меня.

Я был уверен, что он никогда не станет намеренно бить по зрителям.

За моей спиной люди всех трёх сторон, стоявшие вперемешку, уже разбегались.

Сразу мне пришли в голову три решения, и все три оказались плохими.

Уйти с линии удара значило пропустить столб к людям за моей спиной; если с трёхсот метров такой удар пробил летающую гору, то с сорока он разнесёт там всё, не оставив живых.

Выдержать и отразить прямое попадание было бы слишком затратно по энергии.

Заморозить я не успевал, а если бы успел, ледяная глыба такой массы долетела бы и накрыла то же самое место.

Оставался четвёртый способ: отвести поток в сторону, как я делал весь бой.

За долю секунду я сформировал и поднял из-под ног каменный жёлоб.

Он пролёг наискось по трёхметровой каменной гряде и принял всю массу столба. Вода пошла по жёлобу, мимо меня, мимо людей за моей спиной, и ушла в пустую степь. Там она ударила в землю и разнесла солончак на полкилометра, выбрасывая комья почвы высоко вверх. Другого безопасного направления не было.

На этот раз вода не кончалась. Прежние потоки я отводил одним движением и мог сразу заняться противниками. Непрерывно подпитывая столб из-под земли, немец продолжал давить. Жёлоб выдерживал напор лишь до тех пор, пока я его держал, норовя треснуть под напором. Стоило мне сойти с места или ослабить заклинание, как жёлоб разрушился бы, а вода снова ударила бы прямо на зрителей.

Я встал намертво.

Жёлоб прикрывал и моих людей, и тех, за кого утром я отказался отвечать.

Абулхаир ринулся ко мне.

Я держал каменную структуру, барон непрерывно давил водой, а хан за мгновение оказался рядом, вскидывая топор в размашистом ударе наискось, что кончался у моей ключицы.

* * *

Барон Реми де Монтескьё стоял позади остальных зрителей и щурился: соль, отражавшая солнечный свет, резала глаза с первой минуты.

В боях он разбирался не хуже прочих. Один человек противостоял двоим и до сих пор не проиграл, хотя плечо у него было разорвано. Реми видел много боёв, но такого ещё не встречал. Хотя нет, Детройт побивал любые дуэли…

Он знал, чем обернётся неповиновение, и эта мысль мучила его с самого рассвета. Вспоминать подробности не требовалось: за десять лет он выучил их наизусть. Он стоял, ссутулившись под этой тяжестью.

Не ко времени вспомнился Детройт.

Там этот же человек спас город, казавшийся обречённым. Там же, встав рядом с Арбитрами, он помог добить Абсолюта, и Реми бился вместе с ним против общего врага. Скольких недосчитались бы без Платонова… В списке погибших стояло бы и его собственное имя.

Реми умел гасить чужую магию, и на этом поле боя больше никто не владел этим искусством. Одного движения хватило бы, чтобы развеять все заклинания русского князя.

Нетрудно было представить, что произойдёт следом. Топор хана летел к Платонову, собираясь отправить его за грань.

Монтескьё коротко мотнул головой и с проклятьем выпустил заклинание.

Глава 17

Заряд сошёл с пальцев, и в последнюю долю секунды Реми повёл кистью вверх.

Пройдя всего на ладонь выше головы русского князя, голубое пламя пошло дальше, и

Расчёт Монтескьё, произведённый задолго до этого утра, оказался трезвым и грязным.

Приказ звучал ясно: погасить магию Платонова. Увидев её перед собой, он поднял руку и выпустил заряд на глазах у сотни с лишним человек, стоявших с трёх сторон. В донесении каждое слово ляжет правдой: приказ исполнен, попытка сделана, нужного результата добиться не вышло. Перед герцогом он чист по закону, если не по совести, упрекнуть его не сумеет никто, а значит, дело против младшего брата, заведённое ещё весной, останется лежать в канцелярии.

Повязали его буквально через две секунды. Двое дюжих бойцов метнулись к нему с боков, а третий подсёк ноги, и барон упал лицом в соляную корку, не сделав ни одного движения, чтобы защититься. Забившаяся в рот соль резала щёку. Слушая, как над полем опять поднимается шум, он лежал и думал о жизни. Что с ним сделают русские, Монтескьё не загадывал: хуже того, что с ним сделали в Париже десять лет назад, придумать было трудно. Впервые за эти недели он лежал и никуда не спешил.

* * *

Топор шёл сверху наискось, и я начал смещаться раньше, чем Абулхаир завершил движение.

Ни на что, кроме этого удара, меня в ту секунду не хватало. Жёлоб тянул из меня свою долю силы, левая рука висела мёртвым грузом, и на разрыв дистанции времени не оставалось: меня хватило только на полшага в сторону и подставить камень под чужое лезвие. Тогда краем глаза я и поймал голубое свечение.

Оно взметнулось со стороны зрителей, и я не понимал ни что это, ни кто его выпустил. Уклоняться пришлось сразу от двух ударов: от топора, и от заклинания. Доведя манёвр до конца и скользнув под руку степняку, я выпрямился, отпрыгивая назад, и только тут сообразил, что вторую половину манёвра проделал впустую.

Аквамариновый огонь летел вовсе не в меня. Его траектория прошла выше, закончившись в водяном гейзере. Давление на камень пропало, и я отпустил жёлоб, впервые за эти минуты сняв с себя ментальную нагрузку.

Пламя я опознал сразу: эфиромантия.

Коршунов искал этого человека с того дня, как чужой маг погасил иллюзию Аронова при высадке армии, и, потратив на поиски немало времени, принёс искомое. Соглашаясь драться при свидетелях, я уже знал, кто стоит в задних рядах, и публичным поединком в том числе рассчитывал вынудить его вмешаться. Человек, которому платят за то, чтобы гасить чужую магию, не упустит случая сделать это в открытом поле, где другой Архимагистр завершит за него грязную работу. Приманка сработала, он не выдержал и вмешался.

Не предвидел я другого: погасил он не мою магию, а водяной столб гидроманта.

— Следующему, кто полезет в этот бой, — выругавшись на своём наречии, рявкнул хан так, что его услышали все, — я голыми руками оторву голову!

Топор он опустил, и бой встал на паузу.

— Твой человек, князь?

Вопрос законный. Погасили магию фон Редерна, а не мою, и со стороны вывод напрашивался один.

Я усмехнулся.

— Вообще-то из вашей команды, — и кивнул в сторону француза.

Его уже спеленали. Расставленные по краю площадки с самого утра, гвардейцы стояли там не для украшения: барона взяли быстро, без суеты и без единого удара, и никто из зрителей не сделал ни шагу ему на помощь. По рядам собравшихся пошёл гул, и разногласий в нём не слышалось. Вмешательства в чужой поединок здесь не одобрял никто, ни степь, ни Псы, ни мои бойцы.

— Продолжим, — крутанув клинком, бросил я и активировалКаменную поступь.

Утопив ступни в почве на пару сантиметров, я припустился прочь на большой скорости, и площадка осталась за спиной. Вывод напрашивался сам: из толпы в поединок вмешались один раз, значит, могут и второй. Значит, стоит сменить арену. Вместе с площадкой исчезало и то, что сдерживало меня всю первую половину: рядом больше не стояли люди, и, перестав считаться с ними, я мог наконец перестать сдерживаться.

Двое сорвались следом и с первых же шагов не дали мне оторваться. Отпустить меня означало проиграть, позволив мне подготовить для них какую-то ловушку. Другого пути к победе у них уже не осталось: только положить меня здесь.

Понимая, что с гидромантом проще биться вдали от воды, я пытался углубиться в степь, но противники отсекали мне эту возможность. Ускоренный духами Абулхаир поднимал за собой пыль сплошной полосой, постоянно атакуя меня и вынуждая отклоняться к реке. Скользящий на водяном диске Освальд действовал иначе. Всякий раз, как я забирал влево, в степь, соль под ногами темнела и расползалась: немец поднимал воду к поверхности, а геомант на размокшем грунте держится хуже, чем на сухом. Уплотнить его — секунда работы, и этой секунды мне не давали: хан висел на хвосте и бил без пауз. Сухая дорога оставалась одна, и вела она к реке.

К Волге мы вышли меньше чем за минуту, а дальше бой ускорился настолько, что отдельные движения глаз обычного человека уже не различал.

Первым не выдержал берег.

Горный гневзаставил землю выбросить целое поле каменных копий на три сотни шагов по всей длине отмели, вспоров дёрн и отбросив в воду верхний срез берега целиком. Фон Редерн пустил в дело то, что лежало рядом. Волга встала стеной во всю ширину берега, и страшил в ней уже не сам поток, а его вес. Я увёл эту массу грядой в форме жёлоба в сторону и вниз, в старицу[1], где удар разнёс дамбу, простоявшую сто лет.

Дальше прежний берег исчез. Волгу рвануло вбок, и ревущий поток принялся резать новое русло через пойму, заливая ивняк и выворачивая его с корнями. Я натравил на оппонентовЗемные пастисотнями, и там, где барон только что стоял, из стремительно размокающей почвы вырвались каменные челюсти; он ушёл с линии, а они сомкнулись впустую и остались торчать из грязи. Из воды в ответ ударили водяные валы, смыкающиеся с силой пресса, и возникло их разом столько же, сколько я создал челюстей.

Освальд переключился на реку, а меня оставил тварям, поднятым из воды. С полдюжины конструктов без глаз и без формы рванули за мной по берегу, пока он пытался удержать Волгу. Рубить их не

Эйдоломант обходился без слов и без внешних воплощений: единственным проявлением магии оставалось его собственное тело. По крайней мере, так было пока, сблизившись, он в какой-то момент не топнул.

Подошва его ещё не успела подняться, а земля ответила на сотни метров кругом. Перед ханом разом вздулся целый пласт степи и пошёл на меня сплошным валом, ломая собственную поверхность по мере движения. Я ударил навстречу разломом. Трещина распорола поле поперёк, грунт под передним краем волны провалился вниз, и идущую на меня массу разнесло надвое, будто удар раскололи прямо на ходу.

Мне всё равно досталось в полную силу. Немца, стоявшего на воде, не задело вовсе. Хан бил через землю и в ту секунду о союзнике просто не подумал. Заодно разлом забрал водяных тварей, преследовавших меня по берегу: они одна за другой сорвались с края, рухнули вниз и разлетелись о камень, расплескавшись по дну.

Пойдя на сближение после очередного размена, повелитель Младшего жуза поскользнулся. Под подошвой у него оказался битый камень и железо, которых минуту назад на этом месте не лежало. Он выровнялся, почти не потеряв темпа, и всё равно довёл удар. Ни он, ни я на это не отвлеклись.

Следом Абулхаир набрал воздуха в грудь. Звериные каркасы предков на нём одновременно раскрыли пасти, и лишь тогда я понял, что он готовит, на долю секунды позже, чем следовало.

Хан выдохнул.

Его голос подхватили все предки разом, и человеческий рёв умножился десятками звериных глоток.

Звук накрыл всё поле одновременно. Он оказался настолько силён, что перестал восприниматься как рёв и превратился в сплошное давление. Трава легла плашмя на сотню шагов кругом, воду вырвало из промоин мелкой взвесью, а поднятая мной минуту назад каменная гряда треснула от основания до вершины.

Воздух сдавил меня со всех сторон, а земля в тот же миг ударила снизу. Удар прошёл через ступни и колени, встряхнул всё тело и сорвалКаменную поступь. Ноги вырвало из грунта, меня качнуло вперёд, в глазах потемнело, и на несколько мгновений я потерял ориентацию. Показалось, что весь участок степи подо мной на миг превратился в один огромный барабан.

Рёв не стихал. Абулхаир стоял в самом его центре, а вместе с ним голосами зверей ревели поколения мёртвых, словно весь его род на один выдох заговорил через одного человека.

Ещё немного, и я отключился бы прямо здесь, посреди поля, с двумя Архимагистрами напротив и без единого шанса подняться.

Выручило меня то, чем я когда-то закрывался от Елецкого. Натянув свинцовый слой поверхЖивой брони, я ушёл под него целиком, от макушки до подошв, не оставив ни одной щели, включая глаза. Металл этот мягок и тяжёл, звук в нём вязнет и дальше не идёт, а любая прореха пускает давление внутрь, поэтому закрываться надо целиком или не закрываться вовсе.

Даже это простейшее ментальное усилие далось мне с трудом под звуковой атакой степняка.

Видеть я перестал, но не потерял на этом ничего. Упираясь ступнями в грунт, через него же я читал движения обоих: тяжёлый шаг степняка, рывком сокращающего дистанцию, и дрожь воды с той стороны, где стоял немец.

Дождавшись, пока давление ослабнет, я убрал свинец с лица.

Как оказалось, барону закрыться было нечем.

Державшийся на воде в полутораста метрах, он уже почти собрал перед собой заклинание. Шедшая к нему со всей излучины вода сворачивалась в тугой узел и темнела от плотности, и я видел, какое количество энергии он вливал в это колдовство. Рёв дошёл и туда.

Гладь под ним встала дыбом и перестала его держать. Узел распустился в воздухе, вода осыпалась вниз простым дождём, и всё, что он в неё вложил, ушло вместе с ней. Собранную массу потянуло к берегу, и барона она уволокла с собой, протащив по отмели до самого края поймы.

Поднимался он долго: сперва на одно колено, потом во весь рост, и тут его повело в сторону так, что пришлось выставить руку в жижу. Я разглядел всё: облепленные песком волосы, залитый глиной мундир и то, как он мотает головой, пытаясь вытряхнуть из неё звон. Вот поэтому плетение у него и рассыпалось. Человеку, которого одним ударом лишило и слуха, и равновесия, никакого заклинания до конца не довести.

— Хан! — отрывисто гаркнул фон Редерн, зажимая окровавленные уши. — Предупреждайте!

Тот пропустил это мимо ушей и извиняться не стал. Целил он не в наёмника.

Через три секунды немец вернул хану должок без единого слова. От очередного брошенного в меня заклинания земля перед Абулхаиром, как раз шедшим на сближение, мгновенно размокла; нога его провалилась в мокрую глину, и он потерял долю секунды.

Воспользоваться ею я не сумел, хотя уже замахивался мечом: в ту же долю мне прилетело со стороны реки.

К этому времени от прежнего берега не осталось ничего узнаваемого. Волга шла двумя руслами, старым и новым, и между ними лежала полоса рыжей взвеси шириной метров в пятьсот. Каменные копья торчали из неё косыми рядами, местами по грудь человеку, местами в три роста, и вода металась между ними, не находя выхода. Дальше к северу я успел обрушить в реку целый мыс, и обвалившийся берег перегородил протоку, отчего вода немедленно начала подниматься и пошла вспять. Ивняк, сотню лет стоявший на отмели, унесло вместе с державшей его землёй.

Освальд работал масштабнее. Вздымая реку стенами по двадцать метров, он вёл их навстречу друг другу и сталкивал, отчего между ними воздух выдавливало с хлопком, слышным за километр. Дважды я ставил между собой и этим прессом гряду, и дважды её складывало пополам, а камень крошило в песок. Там, где он промахивался, оставалась кипящая грязь глубиной в два человеческих роста.

Один раз гидромант пустил в ход приём, которым славился. Сперва он вывел воду на поле боя: поднял её из реки и разлил там, где мы дрались, потому что без воды под рукой ему тут делать было нечего. И только потом своей магией изменил свойства этой воды. Разлив перестал быть похож на воду. Потемневший и налившийся тяжестью, он сам двинулся ко мне.

Я рванул под ним землю трещинами на всю доступную глубину. Вода ушла в них вся, до последней ленты, оставив на выжженной глине чистое дно. Наложенная на воду магия никуда не делась: вместе с водой она ушла

Получив передышку, я начал уводить бой от реки в степь.

Расчёт был прост: воду он может создать, потратив резерв, а в сухой степи её взять будет неоткуда. Каждое следующее заклинание обойдётся ему всё дороже. Резерв у него таял с первой минуты, а в степи начнёт ещё быстрее. Оставшись без привычной ему водной глади под ногами, фон Редерн снова собрал под собой водяной диск и погнал диск в считаных сантиметрах над землёй.

Уклоняясь от очередного удара, я активировалОружейную трансмутацию.

Степняк нагнал меня почти сразу, и следующие полминуты мы рубились вплотную, а барон бил в каждый просвет. Он распорол мне левый бок, зато я вложил всё в один приём.Расплавленная пастьпробила канал до самой мантии, и посреди степи вспухло озеро лавы тридцати метров в поперечнике. Землю вокруг него просадило кольцом, трава вспыхнула на полкилометра, и горячий воздух ударил вверх с такой силой, что Абулхаира отбросило в сторону, сжигая один из духовных каркасов.

Освальд ответил единственным, что мог противопоставить лаве. Волна высотой в трёхэтажный дом накатила из-за спины и ушла мимо: я успел увести её краем подставленной каменной гряды. Примерно треть волны всё же дошла до лавы и взорвалась паром. Поднявшаяся на полсотни метров белая стена накрыла всё поле, и с минуту в этом пару ни я, ни они не видели ни зги. Из пара хан выскочил первым и ринулся на звук.

Дальше от прежнего рельефа не осталось почти ничего. Гидромант накрыл игольным ливнем несколько квадратных километров: разогнанная до скорости пули вода шла сверху сплошным полотном, и там, где проходил ливень, дёрн срезало до глины. Мне пришлось нырнуть под землю, чтобы избежать смерти.

В очередную массивную волну я выстрелилХрустальной паутиной, и то, что шло на меня в лоб, распалось бесформенной жидкостью. Потом я положилОбсидиановый дождьтак, чтобы и накрыть наёмника целиком, и постараться зацепить степняка. Небо над степью помутнело, облака свернулись в чёрное стекло, и оно рухнуло вниз тысячами раскалённых осколков.

Полоса за нами тянулась на километры, выжженная, перепаханная и залитая. Курганы, простоявшие тут по восемь веков, проваливались внутрь, обнажая каменную обкладку и почерневшие перекрытия. Над лавовым озером стоял пар. Его видели, наверное, из обоих лагерей. От этого места мы уходили всё дальше и за всё это время ни разу не остановились.

Ещё три минуты назад степь тут лежала ровной от края до края, теперь её изломало вдоль и поперёк.Тектонический разломя создавал дважды. Земля оба раза расходилась на сотню метров и забирала в себя всё, что стояло сверху. Падавшее сплошной полосой раскалённое стекло било по глине и гасло в ней с шипением, и от каждого осколка по земле расходился тёмный круг. Трава горела широким фронтом, и тянувшийся на юг дым не давал разглядеть ни реки за спиной, ни лагерей, ни того, что происходит в двадцати шагах.

Вода, которую гидромант тащил за собой от реки питающим его каналом, такой вариант удивил даже меня, шла по выжженной земле и волокла всё, что там лежало: обсидиан, битый камень, железо. Мутнея от этого и делаясь тяжелее, она ползла всё медленнее, и он подгонял её снова и снова.

С Абулхаира за это время сошло ещё два слоя. Первый слой снял обсидиан, а второй исчез, когда хан провалился в яму, раскрытуюЗемными пастями. Восстанавливая их тут же, он платил за каждый новый слой ровно столько же, сколько за предыдущий. Считать я не мог, зато видел: он делал это уже не сразу, а с задержкой.

Духи по-прежнему не появлялись.

Вопрос, оставшийся без ответа ещё на дуэльной площадке, за эти минуты никуда не делся: ни табуна ни единой призрачной твари эйдоломант так и не выпустил. Хан смолчал, и в очередном клинче я задал его снова.

— Так где твои духи, хан?

Отозвался он не сразу, а когда развёл наши руки.

— Своих мёртвых на чужую войну не зовут. Они уже отдали всё, что могли.

Он отбил мой клинок предплечьем и договорил уже в движении:

— Чужих поднимать против их же товарищей бесчестно. Такого не будет.

Больше мы к этому не возвращались.

Я понял разом всё: почему ни один дух так и не вышел и почему этот человек вообще стоял передо мной сам, вместо того чтобы поднять десятки тысяч и постараться взять меня числом. Одну уступку он сделал на глазах у всех. О второй до этой минуты не знал даже я: хан сознательно оставил своих духов в покое.

Фон Редерн между тем теснил меня обратно к реке.

Делал он это грубо и настойчиво: бил так, чтобы я смещался в нужную ему сторону, и уступал пространство везде, кроме западного направления. Причина лежала на поверхности. Другого выхода продолжать сражаться в текущих условиях он не видел.

Я поддался.

Оба оппонента истолковали это именно так, как я и рассчитывал: князь выдохся, князь пятится, князь отдаёт поле боя. Абулхаир прибавил напор, Освальд перестал беречь силу.

Дело было в другом, и скоро им предстояло это узнать.

По дороге я ставил кварцевые и гранитные стены. Заслоны по десять-двенадцать метров каждая росли из земли, вставая то за моей спиной, то сбоку, то поперёк пути. Приняв на себя очередной водяной таран, одна такая осыпалась щебнем. Вторая поднялась впустую и никого не остановила. Третью барон обошёл по дуге, потратив на это полторы секунды. Каждая по отдельности выглядела защитой или промахом, и ни один из двоих не придал им значения.

Дорога, по которой мы шли обратно, блестела металлом.

Она тянулась от солончака до выжженной полосы и дальше, до самого берега, а на солнце бросалась в глаза издалека.

К излучине мы вырвались втроём.

Лидер Железных псов там и остановился. Я понимал его не хуже, чем себя: войну резервов он проигрывал и знал об этом с самого начала — у меня в отличие от него материала под ногами хватит надолго, что позволяло медленнее расходовать резерв. Сил у противника оставалось на одну мощную атаку, на вторую он уже не рассчитывал, а перед ним стоял человек, который не двигался и выглядел выжатым досуха. Собрав остаток сил, Освальд вложил его в один удар.

Зато степняка моя видимая слабость его не соблазнила: матёрый боец слишком удачному моменту не доверяет и сначала его проверяет. Кинулся он ко мне по другой причине, крайне простой: справа стояла

Выбирать Абулхаир к этой минуте перестал. Ушедший глубоко в своих духов, он рвался ко мне на предельной скорости и на чистом инстинкте, и каждый потерянный слой загонял его всё глубже и глубже в звериное неистовство.

Оба довели свои удары до конца.

Я сошёл с их траекторииМолниевым скачком, и меня в той точке не стало. Удар барона пришёлся по лидеру Младшего жуза и снял с него последний полупрозрачный слой. Хан ударил топотом, и волна за мгновение достигла барона.

Губило их то же самое, что погубило всю вражескую коалицию в этой войне: отсутствие единого командования. Каждый дрался за себя, как умел, не имея совместных наработок и слаженности.

Оказавшись в новой точке, я вогнал Фимбулвинтер в грунт и выбросил энергию из резерва через меч, заставив клинок принять её разом и усилить воздействие.

Замёрзло всё сразу.

Остатки последней атаки немца схватило ещё в движении, а следом мороз одним рывком прошёл по мелководью излучины от берега до берега. Вода твердела быстрее, чем успевала осесть после удара, и через несколько мгновений там, где только что ходили волны, лежало сплошное ледяное поле.

Воды у Волги хватало с первой минуты боя, и заморозить её я мог когда угодно. Мне нужен был не источник, а момент, когда оба окажутся именно здесь, в конце проложенного мной коридора, и в нужный момент времени.

К этой секунде сошлись четыре условия, и ни одно из них не сложилось само. Обе цели стояли в воде и рядом друг с другом. После десятков разменов резерв гидроманта просел, поэтому лёд он трансформировал в воду уже через силу, и обходилось ему это дороже, чем обошлось бы криоманту. У степняка не осталось ни одного каркаса, последний слой с него снял союзник, и накинуть новый он не успевал. И я стоял в трёх шагах, с клинком в руке, направляя свою волю вовне к заготовкам.

Немца сковало целиком, вместе с диском под ногами. Абулхаира схватило в движении, и лёд сомкнулся вокруг него всей толщей.

Победой это не являлось. Немец умел размораживать лёд вокруг себя и принялся за дело немедленно. Заморозка ничего не решала, только покупала мне драгоценные секунды.

Их хватило.

Железная воля мираокутала металл в радиусе нескольких километров. Теперь он раскалялся, не терял формы и при столкновении становился твёрже материала, в который входил. Дальше я управлял металлом напрямую.

Железо поднялось всё разом. От солончака между лагерями до самой излучины ожила вся блестящая дорога, которую мы за этот бой протоптали туда и обратно. Клинки рвались из соли и глины, вылетали из-под обсидиановой крошки, поднимались со дна затопленных воронок и выныривали из воды, натасканной сюда немцем. Через несколько ударов сердца над степью висели уже тысячи.

Я стянул их к одной точке.

Раскалённый металл сорвался со всей полосы одновременно. Тысячи клинков понеслись над землёй так низко, что под ними разлеталась соль, а воздух над ними задрожал сплошной горячей рябью. Они шли с разных сторон и на разных высотах, сходясь к двум фигурам в центре ледяного поля, и через секунду различать отдельные лезвия стало невозможно: вокруг хана и немца сжимался целый поток красного железа.

Первые клинки ударили в лёд и прошили его насквозь. Следом пришли сотни других, ещё через мгновение счёт потерял всякий смысл. Лёд лопался сразу в десятках мест, трещины бежали навстречу друг другу, пересекались и дробили всю толщу на отдельные глыбы. Последняя цельная перемычка не выдержала, и ледяная масса вокруг обоих осела разом, рухнув крупными пластами обратно в воду.

Клинки замерли в миллиметре от кожи, и остывающий алый металл зашипел, касаясь мокрой ткани одежды.

Десять минут двое Архимагистров дрались посреди чужого арсенала. Ни один его не заметил, увлечённый боем.

Оружие, созданное моим Талантом, существует само по себе и больше не тянет из меня ни капли. Всё планомерно созданное за этот бой оружие никуда не делось: оно лежало там, куда упало, от площадки до реки. Они видели под ногами мусор, потому что смотрели на человека перед собой, а не на то, что уже отработало. Абулхаир поскользнулся на этом мусоре. Вода наёмника волокла железо дальше, поэтому вся дорога и блестела.

В первом нашем бою, когда я разорвал под ним землю, барон на лету обратился в воду и просочился сквозь грунт, не получив ни царапины. Сейчас он этого не успевал, и мы оба понимали почему: слишком быстро, слишком много и слишком близко. Раскалённое железо замерло вплотную к коже, не оставляя ему времени сменить состояние тела.

В ту секунду мне ничего не стоило убить обоих, но я остановил клинки.

Фон Редерн растопил остатки льда за считаные секунды, как и собирался, вода потекла ему под ноги, и он оказался в клетке из раскалённого железа. Своё положение он оценил трезво.

— Сдаюсь, Ваше Высочество, — сглотнув, произнёс он и не сделал при этом ни одного неосторожного движения.

Голос у него был ровный, без стыда и без надрыва. Утром при всех он обещал вовремя признать поражение; сейчас просто исполнял обещанное, а унижения для наёмника в этом нет никакого.

Оба поняли одно и то же: мой удар не пропал впустую, его просто не довели до конца.

Барону я ничего не задолжал, и отвечать ему было не за что: он воевал за деньги и проиграл по правилам, которые сам же и принял. Абулхаир своих мёртвых не поднял, хотя мог и хотя это дало бы ему настоящий шанс. Я отплатил ему тем же.

Оставался он один.

Клинки стояли вокруг него сплошной решёткой, оставляя между лезвиями ровно столько места, чтобы дышать. Топор он так и держал в правой руке. Утром предводитель Младшего жуза объявил, что пощады не попросит ни при каком исходе. Наёмник же своим выходом из боя решил вопрос за двоих. Теперь хан мог не признавать поражения сколько угодно, только исхода это уже не меняло.

Мешало Абулхаиру не упрямство, а то, как этот бой запомнят дома. Степняков я знал ещё по прошлой жизни и навоевался с ними достаточно: жизнью они рисковали легко, зато к тому, что останется от их имени после смерти, относились всерьёз. Хан мог погибнуть здесь и не дрогнуть, а вот вернуться правителем, который склонил голову при свидетелях, было для него

Я дал ему последний шанс, решив, что следующей поблажки не будет. Если противник не способен принять поражение и дарованное ему милосердие, он никогда не станет союзником, а потому оставлять в живых его опасно.

— Ты начал этот бой ради денег для вдов и сирот, хан. Мёртвым ты им не привезёшь ничего. Опустишь оружие, и я сделаю так, что через пять лет вся степь забудет про голод и перестанет терять тысячи жизней на каждой Волне.

Я намеренно назвал Гон именно так, демонстрируя, что знаю их культуру.

Он молчал.

Пауза затянулась. Абулхаир не подбирал слова. Он решал, с какой из двух потерь сможет смириться. Выбирать ему приходилось между двумя.

На одной чаше лежала смерть, которой он ничего не покупал. Его сородичи оставались без денег, жуз без хана, семья без отца, мужа и брата, а степная граница без единственного человека, способного встать костью в горле возле их Твердыни на пути Бездушных.

На другой лежало унижение: склонить голову перед тем, кто только что держал его жизнь в руке и выпустил, а потом годами слушать, что об этом говорят в каждом стойбище от Урала до Балхаша. Песни живут дольше правителей, и он это знал лучше меня.

Мой противник искал, на какой чаше лежит честь, и не находил её ни на одной.

Я видел, как под скулой у него дважды дёрнулась мышца. Остатки энергии покидали его отпущенные за ненадобностью, и с каждым мгновением он делался меньше и старше. Побелевшие на топорище пальцы разжались, потом сжались опять, и я успел подумать, что сейчас он рванёт железо на себя и выберет смерть, потому что умереть в бою ему проще, чем самому назвать себя побеждённым.

Абулхаир… разжал пальцы, и топор с треском упал на лёд.

[1] Старица — полностью или частично отделившийся от реки участок её прежнего русла, который со временем превратился в отдельный бессточный водоём.

Глава 18

Русский князь, следуя примеру хозяина шатра, ел руками.

Бешбармак принесли на широком гостевом блюде: тонко раскатанное тесто, сваренное в бульоне, поверх него ломти конины и кольца лука, размягчённые в жиру. Дым очага оставил на еде лёгкую горьковатую ноту, хорошо ложившуюся на жирное мясо. Название своё, «пять пальцев», бешбармак оправдывал: брали его руками, подхватывая тесто вместе с мясом, и Платонов не спрашивал, где ложка. Сорпу, поданную отдельно в пиале, он выпил прежде, чем взяться за мясо. Горячая еда согревала иначе, чем огонь, и после утра, едва не ставшего для него последним, Абулхаир это ценил особенно.

Ел гость правой рукой. Левая лежала у него на колене, и за всё время он ни разу не потянулся ею ни к блюду, ни к пиале. Левое плечо ему несколько часов назад разорвал сам повелитель Младшего жуза. Рука, подлеченная княжеским целителем, слушалась плохо, и каждое движение это выдавало: не в силах поднять её к блюду, князь наклонялся ниже, чем требовалось. Хан видел и молчал, гость не жаловался.

Разговора не начинал никто.

Абулхаир сидел напротив, на кошме[1], и поглядывал на человека, с которым утром бился насмерть. Своих нукеров он отослал ещё до того, как русский вошёл, и в шатре стояла тишина, в которой слышалось, как снаружи переступают кони. Шатёр, как и халат, выглядел просто: войлок, кошмы, очаг посередине, оружие на стене и ни одной вещи для красоты. Топор висел на своём месте, и предводитель Младшего жуза не обращал на него внимания. Сам он ел мало. После утреннего боя тело налилось тяжестью, напомнив Абулхаиру,скольколет он уже прожил.

До сегодняшнего утра он знал о человеке напротив то же, что и все: молод, силён, удачлив. Каждое из трёх слов стоило дорого, и ни одно не объясняло того, что эйдоломант видел утром. Мощь князя оказалась чудовищной, но это лишь полбеды: в теснине при высадке чужой армии Абулхаир уже почувствовал её на собственной шкуре. Хуже другое. Этот человек оказался хитёр на манер Алдар-Косе[2] из сказок, которые хану рассказывали в детстве у очага: там, где все видят драку, он думает на несколько ходов вперёд, как при игре в шатра́ндж[3], и выясняется это только после того, как всё кончилось. Теперь иначе вспоминался и эпизод у реки. То, что в бою выглядело удачей князя, оказалось частью замысла, заложенного ещё до первого удара. Такой вывод хану не нравился. С сильным противником хан знал, что делать. Стакимприходилось опасаться уже не удара, а следующего хода, чтобы незаметно для себя не стать фигурой в его партии.

Слуга внёс пиалы с чаем и горку баурсаков, обжаренных в жиру. Платонов принял пиалу. Поблагодарил он просто: всего два слова хозяину дома, без снисходительности победителя к проигравшему.

Отпив, гость посмотрел на хозяина поверх пиалы.

— Заставил ты меня попотеть, хан. Давно я так не выкладывался.

Абулхаир засмеялся и покачал головой. Смех быстро оборвался, и в груди от него отозвалась боль: рёбра помнили тяжесть чужих ударов.

— Утром ты хотел снять мне голову.

— А ты мне, — не остался в долгу собеседник.

— И вот сидим. Чай пьём…

— Командиры двух армий, — согласился князь. — Мы с рассвета друг друга убивали. Расскажи кому, не поверят.

— В степи поверят. У нас и не такое бывало.

Хозяин шатра отпил чаю. С этой минуты в разговоре не осталось победителя и проигравшего. Почувствовали это оба, и никто не сказал об этом вслух.

К делу князь перешёл после второго глотка и начал не с того, чего ожидал Абулхаир.

— Про пропавшую казну Вадбольского говорить не станем, — сказал Платонов. — Ты её не получишь, и оба мы знаем почему. Я предлагаю другое.

Он заговорил о Реликтах. Степь собирала их всегда: в курганах, на местах старых Волн, там, где легли твари и где земля после них рождает не сорную траву, а ценные ресурсы. Не имея ни заводов, ни мастеров для переработки, степь сбывала весь ярмарочный товар за треть стоимости перекупщикам, знавшим, что с ним делать. В Гавриловом Посаде, Владимире и Угрюме работали заводы и лаборатории, а покупателей на такой товар всегда хватало с избытком.

— Ваши Чернотравы у меня пойдут на лекарства и алхимические составы, — объяснял князь. — Ваши Пустодрева пойдут на дорогие артефакты, за которые в Содружестве и за его пределами платят

Хан слушал молча и считал.

После их уговора денег он не взял бы и так, и Великий князь наверняка понял это, ещё не зайдя в шатёр. Деньги побеждённому — подачка, а в степи одинаково помнят и подачку, и невыплату: и то, и то роняет честь воина. Значит, расчёт надо было вывести из отношений победителя и побеждённого и превратить в совместное дело. Доля идёт каждый год, и не напрямую в ханский карман, а в казну всего жуза, потому что Реликты собирают отдельные рода, а не хан. Значит, семьи погибших получат свою долю не единожды, а каждый год, пока будет идти торговля.

Остальное Абулхаир просчитал сам.

Про правителя, который повёл людей на чужую войну и вернулся ни с чем, поют одно. Про правителя, который сделал степь богаче, сложат совсем иную песню. Вслух он этого не сказал.

— С торговлей всё понятно. Это первое, что ты обещал утром. Теперь второе. Как ты намерен добиться, чтобы мои сородичи перестали умирать тысячами во время Волн?

Князь ответил без паузы.

— Всё просто. Ты станешь ханом трёх жузов.

Абулхаир удивлённо вскинул брови.

— Такого человека назвали бы аға хан, — поправил он собеседника тихо. — Старший хан. Давно у нас никого так не называли.

— Старший хан, — повторил Платонов, — собрав три жуза под одну руку, может сделать то, чего не может ни один хан отдельного жуза. Ты сможешь прекратить вражду между родами, из-за которой вы режете друг другу глотки вместо того, чтобы сообща держать рубеж против тварей. Соберёшь людей и все ресурсы степи в один кулак. Станешь строить крепости, а не отсиживаться в ущельях. Получишь возможность покупать современное оружие и артиллерию, потому что тварь, которую не берёт карабин, берёт рунный снаряд, и я это видел под Детройтом своими глазами.

Теперь степняк понял, зачем князь начал с торговли: на фоне главного она казалась мелочью, а мелочь хороша лишь для того, чтобы пробудить аппетит.

— И как ты собираешься это воплотить в жизнь?

— Начнём с того, что князь Дондуков прав. Хан, которому отвечают предки чужих родов, однажды соберёт все три жуза. Сабли тут ни при чём. В глазах степи такая власть почти священная, и держится она не на количестве сабель.

Абулхаир кивнул. С этим не поспорить.

— Теперь давай считать вместе. Средний жуз лишился большей части боеспособных мужчин и самого хана. Скорее всего, лишился и старшего сына: степные правители держат наследников при себе даже в походе, чтобы те учились командовать.

Великий князь многозначительно посмотрел на него.

— Твой сын ведь тоже в этой ставке?

Абулхаир задержал на нём взгляд, впервые за разговор заметно насторожившись. Двадцатипятилетний Айшуак стоял сейчас у коновязи в сотне шагов от шатра, отосланный отцом не подпускать людей к шатру. Откуда русский князь так хорошо разбирался во внутренних делах Орды и знал, что наследник хана находится в ставке, эйдоломант не понимал и спрашивать не стал.

Он кивнул ещё раз.

— Значит, хаос в Среднем жузе неизбежен, — закончил Платонов. — Рода передерутся за пустующий трон. И это позволит поглотить его почти без крови, если действовать быстро и найти верный подход.

— Джахангир-хан в стороне не останется, — возразил Абулхаир. — И не даст нам безнаказанно усилиться.

Джахангир правил Старшим жузом и носил титул султана. Он принадлежал к Джучидам, потомкам первенца Чингисхана. Султанами Джучиды становились по праву рождения, а ханская власть доставалась тому из них, кого избирали. Джахангир был родовит, законно избран ханом, а за спиной у него стоял самый сильный из трёх жузов.

— С помощью Угрюма Младший жуз разобьёт его в поле, — ответил князь, не меняя голоса. — И я приду сам, не для красоты, а чтобы твоих воинов легло меньше.

Такая щедрость предводителю Младшего жуза не понравилась.

— Зачем это тебе, русский князь? — спросил он прямо. — Старик, что разгромил моих врагов, сказал у ворот: покуда он жив, Орда единой не будет. Сказал он это не просто так. Единая Орда станет угрозой вашим землям, и он это знает лучше всех. А ты это будущее собираешься приближать.

— Дондуков при всей своей силе и прозорливости думает о безопасности своих земель, — Платонов не отвёл глаз. — А думать надо о внешнем враге.

Он поставил пиалу.

— Я хочу уничтожить Бездушных. Тысячу лет люди отбивали Волну за Волной. Довольно. Я хочу уйти в их мир и отрезать змее голову.

Хан не сразу понял, что услышал, а когда понял, слова князя понравились ему ещё меньше.

О том, что у Бездушных есть свой мир, он не знал. О том, что над ними кто-то стоит, не знал тем более: твари приходили из степи, как саранча, и никто не спрашивал, откуда она берётся. Князь заговорил о порталах, впускающих тварей в этот мир, и о том, кто стоит за ними, называя его Тем-кто-за-Гранью. Говорил он с уверенностью человека, видевшего всё своими глазами.

Верилось Абулхаиру с трудом. Он слушал, и слова эти не укладывались в его представление о мире, и он не мог сказать, где кончается правда и начинается вымысел. Внешне он оставался спокоен, зато руки подвели: он поймал себя на том, что перебирает пальцами чётки, которых на поясе не было.

Гость увидел это и зашёл с другой стороны.

— Скажи, хан. Ты замечал, что кто-то будто нарочно сталкивает брата с братом? Замечал, что народы живут в вечной сваре, и любая попытка объединиться кончается катастрофой, а те, кто её затевает, умирают раньше срока?

— Так везде.

— Везде. Вот об этом я и говорю. Рюрик собрал наши земли под одну руку. Зарезал его собственный брат, превращённый Тем-кто-за-Гранью в Химеру.

Имя Рюрика он произнёс по-учебному, ничем не выдав личного отношения к собственной истории.

— Иван Грозный удерживал Империю в одной руке. При сыне начался раскол, он вылился в Смуту, а та разнесла Империю на отдельные княжества, в которых мы все живём до сих пор. На ту же Смуту пришлось

Хан слушал, и два чужих примера складывались в один узор. Узнал он его раньше, чем Платонов договорил: третий пример он сам помнил из истории степи и рассказывал в этом же шатре Вадбольскому, когда тот ещё был жив.

— Великий хан.

Слова эти степняк произнёс медленно, и оба знали, о ком идёт речь.

Платонов ждал.

— Чингисхан собрал не большую часть степи, а всю, какая была. И после этого погиб в походе, но не от польских полков. Его выпили собственные нукеры, поднятые Кощеем. Домой пришёл один из десяти, могилы у него нет, и всё, что он собрал, рассыпалось за одно поколение.

Астраханскому князю он рассказывал эту историю, объясняя, почему его сотни не станут долго стоять лагерем на чужой земле. Сейчас человек напротив заставил его увидеть в той же истории совсем другой смысл.

— У нас так и есть, — согласился Абулхаир. — Хан, за которым всерьёз начинает идти степь, слишком часто гибнет от предательства. Над нами это висит, как рок.

Он помолчал.

— А если за всеми этими распадами стоит одна воля, следующим она ударит по тебе. Ты снова собираешь княжества воедино.

— Знаю.

Русский князь ответил коротко, и по одному этому ответу Абулхаир понял: победитель давно об этом знал и сам поставил себя в этот ряд.

— Того, кто не даёт людям объединиться, я считаю властелином Бездушных, — сказал князь. — Причина простая. Вместе люди становятся для него угрозой, порознь ему не страшны: раз в двадцать лет он их выкашивает, и этого ему хватает. Значит, разбить его можно только сообща.

Он подался вперёд.

— Я хочу, чтобы к тому дню рядом со мной стояли лучшие всадники Орды. Вот это, хан, будет битва, которую запомнят на века и о которой напишут песни. И петь их будут даже через тысячу лет.

Абулхаир умел сохранять бесстрастное выражение, голос тоже ничего не выдавал, а в груди под халатом вспыхнуло знакомое возбуждение перед большим делом, и он почувствовал, как жар пошёл по шее вверх и как пальцы правой руки сжались на пиале. Песни он помнил все, какие пели у очага в его детстве, и ни в одной из них не было битвы, о которой поют через тысячу лет.

Согласия он не дал: такие вещи за чаем не решают.

— Благодарю за откровенность, князь, — Абулхаир отставил пиалу. — Начнём с торговли. Насчёт Среднего жуза я подумаю.

— Подумай, — согласился Платонов. — Только не тяни. На войне, как и в мирной жизни, часто решает не сила, а момент. Чужим провалом пользуются, пока от него не оправились. Через полгода Средний жуз потери, конечно, не восполнит, а вот шататься перестанет, и подмять его станет куда труднее.

Детали торговли они согласовали тут же, за чаем: где принимать товар, кто его повезёт, с какого сезона начинать торговлю и какие рода собирают больше Реликтов, чем остальные.

О клятве и союзе не заговорил никто, и эйдоломант отметил, что гость не попросил ни того ни другого. Платил Абулхаир не обещанием, а собственной заинтересованностью: пока шла торговля, воевать с Угрюмом ему было невыгодно.

Вслух он сказал две вещи и больше к ним не возвращался.

— Жизнью я обязан тебе. И повода сводить счёты с Угрюмом у степи больше нет.

Он положил правую ладонь на сердце.

— Долг я верну. Слово хана.

Платонов кивнул, и оба поднялись.

* * *

Донесение барон фон Редерн писал в тот же вечер, уже на корабле, при лампе в отведённой ему каюте, и впервые за неделю он знал, что писать.

Целый флот арендованных кораблей вышел из дельты затемно и лёг курсом на Баку. Псы разместились по отведённым им помещениям; раненых устроили ближе к медикам, груз и снаряжение закрепили на случай качки. Всем этим занимался Кирхнер, и Освальд не вмешивался: оберст знал своё дело. Сам барон, сменив залитый грязью и кровью мундир на чистую одежду, сидел за узким столом над листом.

В ушах у него до сих пор стоял звон. Перепонки целитель компании залечил за четверть часа, но звон не исчез, и Освальд знал, что продержится до утра: так уже случалось в Африке после близкого взрыва, и тогда звон тоже прошёл только на другой день. Писать он не мешал. Мешала правая рука, и тут целитель помочь не мог: стоило вспомнить, как раскалённое железо прижали к руке через мокрое сукно, пальцы снова сводило.

Войдя без стука, Кирхнер доложил, что на борту порядок, раненые устроены, люди на местах. Барон кивнул, не поднимая головы. Оберст постоял, посмотрел на исписанный лист, ничего не спросил и вышел. За двадцать лет Бертольд ни разу не задал лишнего вопроса, и лидер Железных псов ценил эту привычку не меньше, чем его умение считать потери.

Замер удалось провести.

Первая страница вышла сухой, как и требовалось: ранг, резерв, школы, способы защиты, продолжительность боя и исход. Ранг: Архимагистр, третьей ступени. Резерв: к концу боя не исчерпан, и гидромант написал почему. Школы: геомантия и металломантия; заморозку даёт клинок, а не сам маг. Дальше по порядку шли использованные заклинания Платонова, и, перечисляя их, фон Редерн не пропустил ничего из того, что видел сам. Защита: щиты из различных типов металла и камня, уход под землю. Способ победы.

Перечитав страницу, немец убедился, что ни одного оценочного слова на ней нет.

Одну строку он оставил намеренно, и она ломала весь ровный тон. Противников Платонов не убил. Он заставил их признать поражение. Чтобы заставить двоих магов такого калибра сдаться, силы требуется больше, чем для убийства, и всякий, кто читает такие бумаги, понимает это сам. Барон комментировать не стал.

Следом он добавил вторую строку, тоже без оценки. Обоих победитель зачем-то пощадил. Значит, он достаточно расчётлив, чтобы и в большой войне продолжать вести свою игру.

На этом итог кампании подвёл тот, кого для этого и нанимали.

В какой-то момент Освальд отложил ручку. Факты он изложил; своё мнение о человеке напротив оставил при себе.

Русский князь поразил его трижды, и всякий раз иначе. Как правитель он развалил коалицию из пяти участников, не пойдя ни на один штурм. Как военачальник он сам привёл армию туда, где всё и решилось, и сделал это так, что наёмник, двадцать лет угадывавший чужие замыслы, не почувствовал никакого подвоха. А

Не бой, а одна фраза засела в памяти крепче всего. Князь бросил её вскользь ещё до боя, словно даже не обращаясь к барону: «Вы только представьте себе мир, где все правители сами идут в бой. Хотел бы я на это посмотреть…»

Барон мысленно увидел не мир, а одного человека.

Альбрехта Габсбурга прозвали Длинноруким за привычку лезть в чужие дела. Воевал он охотно, но всегда чужими руками: нанимал такие компании, как «Псы», посылал своих магов-дворян и оплачивал чужие войны из берлинской казны. Сам на поле он не бывал ни разу. Великим полководцем он себя всё равно мнил, и в Шарлоттенбурге ему не перечили. Представить, как герцог выходит один против Архимагистра ради того, чтобы сберечь солдат, фон Редерн не мог. Даже Альбрехта во главе собственного войска, по примеру Платонова, вообразить не получалось.

Ни на бумаге, ни вслух Освальд этого никогда не скажет.

Вывод он дописал последним, впервые за всю бумагу отступив от сухих фактов: написал уже не о силе, а о том, как герцоги привыкли воевать.

Саму коалицию Платонов не разбивал. Он лишил её денег, и наёмники, не служащие без платы, ушли сами. Он сделал так, что к концу войны степи стало выгодно иметь с ним дело: Кирхнер, сводя роты к пристани, видел князя, уезжавшего с малой охраной в сторону ханской ставки, а зачем туда ездят после такого утра, гидромант догадывался. Значит, всякий, кого нанимают против этого человека, рискует в итоге стать его же партнёром, если не союзником. Значит, чужими руками его не достать. Воевать же с ним придётся открыто, выводя в поле собственные войска, а в Берлине и Париже этого не делают и делать не любят.

Именно из-за этой строчки донесение в Шарлоттенбурге прочтут с неудовольствием. Барон её не смягчил.

Он подписал, запечатал и вышел из каюты.

Корабль жил своей ночной жизнью: у камбуза тянулась очередь, медики проверяли раненых, в кормовой части кто-то из последнего набора негромко пел не по-немецки. На фон Редерна оглядывались и отводили глаза. Проигравшего командира в компании не осуждали: за этот день в ротах не погиб ни один человек, а сдача оказалась лучшим из исходов, на которые Псы ещё два дня назад могли рассчитывать, и это понимали все, от Кирхнера до последнего рядового.

Железные Псы чётко исполнили договор: дрались до конца, не щадя себя, и ушли по слову, данному при свидетелях. Компания сохранила боеспособность и большую часть состава. Шестерых магов он оставил в этой земле, и за них ему предстояло отвечать перед семьями, а не перед герцогом. Из Баку Псы уйдут через портал, и через месяц возьмут следующий заказ, потому что заказчики платят за Магистров, а они у него остались.

Он вышел на кормовую палубу и постоял на ветру, глядя на север. Над дельтой ещё держалось зарево от горящей травы. Потом барон спустился в каюту и лёг спать.

* * *

Армия вошла в Астрахань днём, и встречи со мной с первого же часа добивалось семейство покойного Вадбольского. Вместо этого я решал массу накопившихся вопросов, а затем пошёл к пленному французу.

Дворецкого покойного князя, ждавшего меня на парадной лестнице с вежливой, но настойчивой просьбой княгини, я отправил передать, что приму её завтра. От лестницы я пошёл вниз, к персональной темнице покойного князя, и дворецкий смотрел мне вслед с лицом человека, который десятилетиями знал, кого в этом доме надобно принимать первым, и теперь не понимал ничего.

Француза, скованного аркалиевыми наручниками, держали в комнате без окон, под охраной двух гвардейцев. Старший из охранников доложил, что пленный с момента ареста не попросил ничего кроме воды, от еды отказался и с тех пор молчит. Барон Реми де Монтескьё сидел на лавке, сгорбившись, и щурился на лампу, хотя света она давала мало. Соль с лица ему смыли, ссадину на щеке обработали. Штатский костюм, в котором он стоял утром среди зрителей, порвался на колене и до пояса пропитался грязью; мои сапоги покрывало то же месиво.

Что это не промах, я понял ещё на солончаке, а по дороге сюда додумал остальное. Магистр-Эфиромант такого уровня на такой дистанции не мажет. Заклинание он направил выше моей головы намеренно.

Я сел напротив, кивнув ему.

— Ваше Благородие.

— Ваше Высочество.

— Кто вас послал?

Смотрел он на мои руки, а не в лицо, и я понял, что разговаривать он не настроен. Назвать того, кто его послал, он не мог: имя застряло у него в горле, и он сглотнул.

Поэтому я назвал сам.

— Послать вас сюда мог только Меровинг. Больше некому. Арбитры подчиняются Совету, но Совет применение Арбитров не санкционировал. Значит, вы прибыли по воле государя, чьего приказа вы почему-то не можете ослушаться.

Реми поднял глаза. Плечи у него опустились, и это стало первым за весь разговор движением, которое он не контролировал. Он ничего не сказал, но ответ я уже получил.

— Дальше говорю я, а вы слушайте, — продолжил я. — Я видел вас в Детройте. Видел, как вы работали по Хладу до полного истощения, а после полезли вместе с нами добивать Хлада. Медаль Двух Огней вам дали не за красивые глаза. Поэтому сегодняшний вы с тем человеком у меня не сходится. Денег и титулов мало, чтобы дворянин, которого я видел в Детройте, начал стрелять исподтишка в бывшего соратника.

Он молчал.

— Значит, Меровинг чем-то вас держит. Клятва? Вас связали магией? Нет. Тогда что? Земли во Франции? Наследство? Долг? Право вернуться домой?

— Вы допрашиваете, князь, или исповедуете? — спросил он, и на секунду в голосе прорезался прежний сарказм. Потом он пропал.

— Ни то ни другое. Я рассуждаю вслух. Похоже, что-то такое есть, только этого мало: из-за подобного человек вашего ремесла просто уехал бы за океан и ничем не рисковал. Остаётся одно. Дело в близких.

По лицу я понял, что угадал. Он один раз кивнул через силу и отвернулся к стене.

— Кто?

— Брат, — выговорил он. — У меня младший брат. Его обвинили в заговоре, которого он не затевал, и готовое дело лежит в канцелярии у Хильдеберта. И да, был ещё старый долг…

— Я могу помочь. Я обращаюсь к вам не как князь к барону, а как товарищ к товарищу. Мы с вами сражались на одной стороне. Это

Реми покачал головой с такой тоской, что мне на секунду стало не по себе.

— Вы, князь, просто не понимаете, что за человек герцог Меровинг. Это дьявол во плоти.

— Объясните.

— Вашу силу я сегодня утром снова лицезрел своими глазами, — он говорил медленно, подбирая слова. — Меж тем год за годом я наблюдал, как Хильдеберт стравливал сильные рода, угрожавшие его влиянию, и те сами резали друг друга, а он потом мирил уцелевших. Он устранял людей так, что потом убедительно горевал на их похоронах, и никто не сумел бы сказать, что он лжёт. На самых принципиальных он находил компромат, и те шли к нему служить, потому что другого выхода у них не оставалось. Я это знаю, потому что сам стал одним из них.

Он поднял скованные руки и опустил их.

— Вы сильны, а против такой бесчеловечной хитрости одной силы мало.

Я оскалился.

— Вы так думаете только потому, что не слышали моего кредо.

Он не понял. Объяснять я не стал.

Вместо этого я наклонился, взялся за наручники и разомкнул их. Реми вздрогнул: магия вернулась разом.

— Вы свободны, барон.

— Как свободен⁈

Он смотрел на свои руки, потом на меня, и в глазах у него читалось только недоверие. Вслух я ничего объяснять не стал: решение уже принял.

Против этого человека уже работают два рычага воздействия. Третий ничего не изменит: давить на него сильнее уже некуда. При этом ещё никто не приходил к нему без просьбы. Значит, ничего не просить — единственный способ однажды что-то от него получить.

Он встал, всё ещё не веря, что его действительно отпускают, и пошёл к двери. Гвардейцы посмотрели на меня и расступились.

— Барон, — сказал я ему в спину. — Предложение остаётся в силе. В Угрюме вы и ваши близкие всегда найдёте себе дом.

Он не обернулся. Вышел, понурив голову, и шаги его затихли в коридоре.

* * *

Своих соратников я нашёл за ужином в одном из небольших залов дворца.

Комната была из тех, где покойный князь принимал важных гостей: лепнина, люстра на сотню свечей и относительно короткий стол, на одном конце которого собрались четверо: Василиса, Сигурд, Буйносов-Ростовский и Аронов. Ужин им собрали из княжеских кладовых, и, судя по роскошному ассортименту, кладовые явно не пустовали.

Афанасий Петрович рассказывал какую-то армейскую байку. Аронов тихо смеялся и подливал себе вина. Сигурд задумчиво вертел в пальцах столовый ножик. Василиса настаивала, что один против двоих уже нельзя называть поединком. Генерал отвечал, что раз третий участник сам не возражал, жаловаться на нарушение правил поздновато.

Я сел, и мне подвинули еду. Василиса тут же спросила, справлюсь ли я с вилкой левой рукой, и предложила резать мне мясо сама. Аронов поперхнулся, услышав её тон. Ответил я, что вилку возьму правой, а левой в ближайшую неделю буду держать разве что собственное достоинство. Голицына, вспыхнув, в сердцах бросила, что я ужасный солдафон.

После я рассказал про переговоры с ханом. Генерал спросил, чем кормят в его ставке, Аронова интересовало, чем там поят, и разговор пошёл дальше без торжественных речей и подведения итогов. Война кончилась, город взят, все за столом остались живы, и в первый спокойный вечер после долгого напряжения никому не хотелось говорить о серьёзном.

И тут у Сигурда зазвонил магофон.

Он глянул на экран, поднялся, отошёл к окну и ответил, а потом только слушал. Мы видели его спину, а когда он обернулся, лицо уже побелело.

— Да, отец. Понял. Да…

Больше мы не разобрали ни одного его слова. Он опустил трубку и постоял с ней в руке.

Василиса встала первой, подошла и тронула его за предплечье.

— Что случилось?

Сигурд ответил не сразу, и каждое слово давалось ему с трудом.

— Отец видел новости. Там сегодня показали в новостях, как его сын дрался с армией астраханского князя, точно заурядный наёмник, — северный акцент, который у него обычно почти не слышался, сейчас лез в каждое слово.

Мысленно я отметил, что дрался он не с княжеской армией, а с наёмниками. В новостях это подали иначе, и явно намеренно.

— Эрикссонов втянули в политический скандал, — продолжил Сигурд. — Выходит, что Шведский Лесной Домен помог тебе захватить чужое княжество и что мы выступили его союзниками в этой войне, — он посмотрел на меня. — Отец приказал возвращаться немедленно.

[1] Кошма́ — войлочный ковёр из овечьей или верблюжьей шерсти.

[2] Алдар-Косе — имя главного героя казахских народных сказок. Он представляет собой собирательный образ хитрого, но при этом очень доброго человека. В сказках он выступает плутом, который обманывает жадных богачей, злых ханов и помогает бедным и слабым людям.

[3] Шатра́ндж (перс.) — настольная логическая игра для двух игроков, непосредственный предшественник шахмат.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Император Пограничья 31