Хранитель Замка

Глава 1

Хранитель Замка

В свидетельстве о моей смерти всё указано верно, кроме одного: я её пережил.

За десять минут до судьбоносного момента я стоял на настиле лесов под сводом храма в Гвардейске и водил фонарём по опорному узлу центральной балки.

Экспертное заключение обещало этой конструкции ещё много долгих и счастливых лет. Я же в свои пятьдесят научился читать такие заключения по диагонали и верить только собственным глазам.

А они видели свежую трещину поперёк опорной пяты. Тонкую такую, сантиметра на четыре.

Снизу, со второго яруса, доносился голос Пашки. Стажёр наш рассказывал бригаде, как в универе им показывали лазерное сканирование и что скоро вся дефектоскопия будет делаться дроном за час.

За дронами будущее, спорить глупо. Правда, дрон пока не научился слышать.

А я услышал. Сухой щелчок прошёл под сводом, короткий, как сломанная спичка. Обычный человек списал бы его на скрип лесов, но за тридцать лет в реставрации я выучил, как звучит умирающее дерево.

Трещина на пяте дрогнула и поползла.

— Все с перекрытия! — заорал я. — Вниз, бегом!

Бригада посыпалась с ярусов без единого вопроса. Эту привычку я вбивал в людей годами: сначала выполняешь, потом уточняешь.

Успели все, кроме Пашки. Стажёр застыл на настиле прямо под балкой и смотрел вверх, на источник звука, с чистым исследовательским интересом. В двадцать два года всем кажется, что смерть работает по записи и на тебя у неё талона нет.

— Пашка! Вниз! — рявкнул я ещё раз.

Стажёр даже не вздрогнул. Такой ступор я видел в жизни всего пару раз, когда тело деревенеет, уши выключаются, и достучаться до человека в этом состоянии можно только руками.

Вот и полез к нему. Правое колено отозвалось на третьей перекладине знакомой болью, и я привычно её проигнорировал.

Наверху я сгрёб Пашку за капюшон и швырнул к лестнице. Парень весил под восемьдесят, но улетел как пустой мешок и загрохотал вниз по перекладинам.

Балка тем временем закончила считать мои секунды.

Пятивековая сосна лопнула по трещине с грохотом артиллерийского выстрела. Свод просел, посыпалась черепица, и вся мокрая масса кровли пошла вниз, на настил, на котором стоял я.

Последняя мысль вышла профессиональной, что заключение по этому объекту явно подписывал идиот.

* * *

Боль ударила изнутри, разом по всем костям, будто через мой скелет пропустили ток.

Я выгнулся и открыл рот, но воздух не шёл ни внутрь, ни наружу. Прошло три секунды, потом четыре, и лёгкие наконец сорвались с места. Первый вдох получился рваным, со свистом, второй пошёл легче, третий почти нормально.

Перед глазами горели жёлтые буквы. Я моргнул. А они оставались в центре зрения, куда бы я ни посмотрел.

ЭКСТРЕННАЯ ПЕРЕИНИЦИАЛИЗАЦИЯ.

СИСТЕМА «ХРАНИТЕЛЬ-3».

ЗАПУСК ЗАВЕРШЁН.

Носитель опознан: Вернер Виктор Александрович.

Кровь рода: подтверждено.

Витальные функции носителя: восстановлены.

Сканирование объекта: запущено.

Вернер Виктор Александрович. Имя моё, пятьдесят лет на него отзываюсь. Слово «восстановлены» применительно к моим витальным функциям нравилось мне куда меньше.

Я лежал на спине, на каменном полу. Высоко надо мной уходил в полумрак нервюрный свод, выщербленный по рёбрам, а слева поднималась каменная лестница со ступенями, стёртыми посередине до ложбин.

Мозг сработал раньше, чем я успел его одёрнуть: кладка тевтонская, тринадцатый век, свод в критическом состоянии, две нервюры надломлены.

Реанимация выглядит иначе. Про морг уточнять не хотелось.

Я повернул голову. По полу вокруг меня шла линия, выведенная мелом по камню, широкая дуга с угловатыми знаками через равные промежутки. Я лежал ровно в центре этого круга, а по его периметру стояли свечные огарки, штук двенадцать, оплывшие до самого камня. Воск был ещё тёплый.

За тридцать лет я повидал на объектах всякое, от скелета в замурованной нише до клада в дымоходе. В нарисованный мелом круг меня укладывали впервые.

Я упёрся ладонями в пол, чтобы сесть, и остановился на половине движения.

Руки были молодые.

Форму ногтей я узнал сразу, наша, Вернеровская, с широким основанием, у отца была такая же. А вот шрама от болгарки на левом запястье, моей памяти о девяносто восьмом годе, на этой коже не нашлось. Мизинец на правой руке стоял ровно, хотя свой я сломал на объекте в тридцать три, и сросся он криво, почти четверть века цеплялся за перчатки.

Этот был прямой, как у пианиста. Руки были мои по породе и чужие по биографии.

Я сел одним движением, без опоры. Спина промолчала, правое колено, мой персональный барометр, тоже. Под пальцами на виске нашлась сухая корка, и я потёр её: кровь, засохшая. Раны под ней не было, кожа шла ровно и гладко.

Кровь без раны, круг без объяснений, чужие руки родной породы. Так, эта дефектная ведомость росла быстрее, чем я успевал её вести.

— Получилось… — выдохнул женский голос над моей головой. — Генрих! Генрих, получилось! Он дышит!

Я поднял глаза.

В двух метрах от меня, чуть выше пола, висела женщина. Сквозь её длинное платье с высоким воротником просвечивала лестница, причём вместе с трещиной в кладке, которую жёлтым подсвечивали всё те же строчки перед глазами. В руке женщина держала фарфоровую чашку на блюдце, пустую и такую же прозрачную, как она сама.

За пятьдесят лет я ни разу не поверил ни в призраков, ни в барабашек, ни в заряженную воду.

Правда, за последние десять минут моя картина мира пережила больше правок, чем за предыдущие полвека, так что привидение вставало в очередь моих проблем далеко не первым.

Обнаружена привязанная сущность.

Класс: обитатель.

Особенность: эмпатическое считывание (поверхностные мысли в радиусе 5 м).

Сквозь стену рядом с лестницей вышел второй силуэт, плотный мужчина в двубортном мундире середины девятнадцатого века, со стоячим воротником и густыми бакенбардами, почти как у Пушкина. Он оглядел меня с головы до ног и поджал губы.

— Попрошу зафиксировать, — произнёс он голосом, гудящим, как медная труба. — Я с самого начала был против этой авантюры.

— Зафиксировали, Генрих, зафиксировали, — отмахнулась женщина. — Уже сто сорок раз.

Она спустилась ниже, к самому полу, и уставилась на меня с таким выражением, с каким приёмная комиссия смотрит на сданный объект.

— Вы меня слышите? — спросила она медленно и громко, как говорят с иностранцами. — Понимаете?

—

Голос тоже оказался моим, только звонче, без хрипотцы, которую я лет пятнадцать считал своей.

— Он говорит! — женщина всплеснула руками. Чашка выскользнула из её пальцев, провалилась сквозь каменный пол и через секунду снова появилась в руке, будто никуда и не падала. — Генрих, он связно говорит! Прошлые попытки даже мычать не могли!

Про прошлые попытки я решил уточнить позже. Список вопросов у меня и так рос лавинообразно, и я расставлял их по приоритету.

— Вы находитесь в замке Хорбрунг, — женщина выпрямилась и задрала подбородок. — Я графиня Эльза фон Хорбрунг. Это Генрих Карлович. При жизни полицмейстер, ныне — наш библиотекарь и по совместительству зануда. А вы…

Она наклонила голову и посмотрела на меня внимательно, как смотрят сквозь стекло.

— Строитель, — проговорила она с расстановкой. — Реставратор. Тридцать лет по чужим развалинам… Кирхи, усадьбы, форты… Ох, какая прелесть, вы даже сметы сами считаете!

Я молчал и следил за её лицом. Ничего из этого вслух не произносил.

— Особенность: эмпатическое считывание, — процитировал я строчку, которая висела перед глазами. — Поверхностные мысли в радиусе пяти метров.

Настала очередь графини замолчать. Чашка снова выскользнула, прошла сквозь пол и вернулась.

— Он видит паспорта сущностей, — тихо сказала она Генриху Карловичу. — Как и прежний хранитель.

— Вижу, что вы читаете мои мысли, — сказал я. — На будущее: без спроса этого делать не стоит. А теперь по порядку. Совсем недавно я, похоже, погиб от треснувшей балки. Сейчас же сижу в теле лет на двадцать пять моложе собственного, в меловом круге, среди свечных огарков, и разговариваю с двумя привидениями. Жду вводных.

Призраки переглянулись.

— Я же говорила, что мастера надо брать в возрасте, — заметила Эльза. — Молодые бы уже визжали.

— Вводные, — напомнил я.

Генрих Карлович расправил мундир привычным движением и заговорил тоном человека, зачитывающего протокол.

— Этот замок построен в тринадцатом веке и находится в аварийном состоянии. В нём проживает много привязанных сущностей, включая присутствующих. Если замок обрушится или будет снесён, все мы прекратим существование. Полностью и окончательно.

— Поэтому мы вас позвали! — вмешалась Эльза. — Ритуал призыва мастера в кровь рода. Очень старый, очень сложный, между прочим. Он ищет по всем… — она пошевелила пальцами, подбирая слово, — по всем слоям мира того, кто разделяет кровь Вернеров и способен спасти замок. Искал он месяц. А сегодня утром нашёл вас!

Сегодня утром я стоял под лопнувшей балкой. Совпадение мне не понравилось, и Эльза, судя по тому, как она спрятала взгляд в чашку, мысль эту прочитала.

— Мы не имеем отношения к вашей гибели, — отчеканил Генрих Карлович. — Ритуал не убивает. Он подбирает того, кто уже уходит, и предлагает его душе новое вместилище. Ваше согласие, к слову, было получено.

— Не помню, чтобы меня спрашивали.

— Спрашивали в момент перехода. Вы ответили, цитирую: «Работать так работать». Душа мастера, что с неё взять.

На это возразить было нечего. С меня действительно сталось бы…

И тут до меня дошло по-настоящему, что никакая это не галлюцинация.

Утром я умер. Бригада сейчас разбирает завал и ищет под черепицей то, что от меня осталось, кирха стоит недоделанная, а хоронить меня, если разобраться, кроме бригады и некому.

Пальцы на правой руке мелко задрожали. Я сжал их в кулак и дал себе десять секунд, чтобы пережить это.

На одиннадцатой разжал ладонь. Дрожь ушла. Ритуал, выходит, не соврал насчёт согласия: я и умирая думал о работе. Мёртвый или живой, а объект передо мной стоял аварийный, и заниматься им, кроме меня, было тоже некому.

Я поднялся на ноги. Тело слушалось до неприличия хорошо: лёгкое, быстрое, чужое в своей исправности. Отряхнул с брюк меловую пыль и задал вопрос, который висел в моей ведомости первым номером, в графе «несущие».

— Чьё это тело?

Стало тихо. Эльза изобразила глубокий вдох, хотя лёгких у неё не имелось, и посмотрела на Генриха Карловича. Который принялся разглядывать нервюру под потолком с интересом, которого она явно не заслуживала.

— Виктора Александровича Вернера, — ответила наконец Эльза. — Двадцать пять лет, архитектор-реставратор из Калининграда. Последний из рода. Здесь, по крайней мере.

Полный тёзка, вплоть до отчества. Похоже, у рода Вернеров с фантазией на имена было туго во всех слоях мира сразу.

— И где он сам?

— Он упал с этой лестницы вчера вечером, — Эльза указала на ступени за своей спиной. — Ужасная трагедия.

— Упал, — повторил я.

— Оступился, — уточнил Генрих Карлович, тщательно выговаривая каждый слог. — Ступени стёрты, освещение скверное. Мы неоднократно предупреждали его об осторожности.

Я посмотрел на лестницу. Ступени были стёрты, тут он не соврал, и Система подсвечивала жёлтым каждую третью. Потом перевёл взгляд на призраков и произнёс ровно, как на планёрке:

— Молодой здоровый мужчина падает с лестницы насмерть. Наутро в его теле, в меловом круге, просыпаюсь я. То есть мастер, которого вы месяц искали ритуалом. Складно у вас тут оступаются.

— На что вы намекаете? — бакенбарды Генриха Карловича встопорщились.

— Пока ни на что.

Эльза подплыла ближе, и от неё потянуло холодом, как от открытого морозильника.

— Виктор, — она впервые назвала меня по имени, и вышло это у неё удивительно буднично. — Прежний хозяин не любил замок. Он приезжал сюда всего пару раз, обошёл два этажа, назвал всё это «неликвидом» и начал звонить в Министерство. Есть такая программа, добровольная передача магических объектов государству. Компенсация, освобождение от обязательств, подпись — и через неделю про замок можно забыть.

— А что государство? — спросил я.

— А государство нас снесёт, — просто ответила она. — Вместе со всеми, кто в этих стенах. Для них мы обременение на балансе, как говорили их представители во время визитов сюда.

Она держала чашку обеими руками и смотрела на меня снизу вверх.

В кармане пиджака вдруг завибрировал телефон. Пиджак, к слову, сидел на мне как влитой, хотя видел я его первый раз в жизни.

На экране горело: «Альбина», выше висели три пропущенных от неё же, а заряд держался на последнем делении. Ниже — непрочитанное сообщение с казённого номера, и его я успел выхватить глазами целиком:

«Напоминаем: подписание документов по программе добровольной передачи объекта „Замок Хорбрунг“ состоится

Завтра в десять. Прежний хозяин успел не только позвонить.

Я принял вызов от Альбины, потому что человек, которому не отвечают трижды, в четвёртый раз приезжает лично.

— Виктор Александрович! — голос влетел в ухо на скорости, с какой говорят люди, не тратящие время на вдохи. — Ну наконец-то! Вы со вчерашнего дня недоступны, я уже в полицию звонить собиралась! Вы в замке застряли, да? Я документы подготовила, компенсацию пересчитала. Восемь миллионов — это, конечно, грабёж за такой объект, но вы же сами сказали, что избавляемся…

Она говорила, а я смотрел на Эльзу. Графиня слышала каждое слово, и чашка в её руках стояла неподвижно, впервые за всё время.

— Планы поменялись, — сказал я в трубку. — Замок не отдаём.

На том конце что-то грохнуло. Судя по звуку, стул.

— То есть как не отдаём? — переспросила Альбина шёпотом. — Виктор Александрович, вы неделю называли его чемоданом без ручки. Вы туда и ехать не хотели. Что случилось?

Случилось то, что чемодан без ручки сменил владельца, о чём владелец пока не собирался докладывать даже самому себе вслух.

— Осмотрел объект внимательнее, — ответил я. — Здесь тевтонская кладка тринадцатого века и сохранность, которой нет ни у одного замка в области. Такое не сдают за восемь миллионов. Завтра в десять поеду отказываться. Подробности потом, здесь связь пропадает.

Я положил трубку раньше, чем она набрала воздуха для следующей очереди вопросов.

Эльза смотрела на меня во все глаза. Генрих Карлович перестал изучать нервюру.

— Вы отказываетесь от передачи, — осторожно проговорил он, словно не мог поверить.

— Я реставратор, — ответил я. — Сносить умеют и без меня.

Строчки перед глазами сменились, будто Система только этого и ждала.

Сканирование объекта… выполнено.

Состояние: аварийное.

Уровень: первый.

Северная стена, деформация 38%. Прогноз обрушения: 8–14 месяцев.

Главный зал, центральная балка. Прогноз: 3–5 месяцев.

Восточная башня, аварийное состояние. Прогноз частичного обрушения: 4–7 месяцев.

Без вмешательства: полная утрата объекта в течение 12 месяцев.

Двенадцать месяцев на всё про всё, ноль информации о бюджете и завтра в десять разговор с государством, которое уже посчитало этот замок своим. Я прикинул фронт работ и поймал себя на том, что улыбаюсь. Первый раз за оба сегодняшних утра.

— Кажется, мы призвали сумасшедшего, вон как улыбается, — сообщила Эльза Генриху Карловичу трагическим шёпотом.

— Вы призвали профессионала, — поправил я. — Это похоже, но дороже.

Эльза просияла и пригубила из пустой чашки. Потом лицо её сделалось задумчивым, и она спросила, понизив голос:

— Виктор. Раз уж вы теперь хранитель… Вы ведь не повторите его ошибку?

Чашка уже который раз выскользнула из её пальцев и ушла сквозь пол. Вернулась в руки графини через мгновение, а женщина того и не заметила.

Ответить я не успел. Наверху лестницы, там, где ступени уходили в темноту, проступил силуэт. Полупрозрачный парень в костюме стоял на верхней площадке и смотрел на меня сверху вниз без всякой приязни.

— Эльза, — позвал я, не сводя с него глаз. — А это кто?

Графиня обернулась. И впервые за утро мне показалось, что привидение способно побледнеть.

Парень наверху усмехнулся и произнёс негромко, но каждое слово долетело до пола:

— Удобно устроился в моём теле, мастер?

Глава 2

Парень проплыл две ступени вниз и остановился. Теперь я разглядел его как следует: лет двадцать пять, худой. Одет он был в костюм, и через секунду я сообразил, в какой именно. В тот самый, что сейчас сидел на мне. Смотреть на собственный пиджак, надетый на привидение, оказалось занятием на любителя.

Края его силуэта плыли. Он был прозрачнее Эльзы и Генриха, по контуру шла рябь, как по изображению со сбитой антенной, и держался парень с видимым усилием, будто стоял на сильном ветру.

Обнаружена непривязанная сущность.

Класс: не определён.

Статус: нестабильный.

— Этого не может быть… — прошептала Эльза. Она прижала чашку к груди. — Мальчик, мы же… Мы думали, ты ушёл. Тебя не было ни ночью, ни утром.

— Разочарую, — парень обвёл взглядом холл, круг на полу, огарки, меня. — Знаете, я ведь при жизни никого из вас не видел. Приезжал сюда пару раз, ходил по этим коридорам и думал, что тут просто сквозняки. А сегодня открываю глаза, и такая картина: свечи, круг мелом, привидения в ассортименте, и моё собственное тело ходит по холлу и разговаривает. Мне продолжать складывать, или сами признаетесь?

— Мы не имеем отношения к вашему падению, — отчеканил Генрих Карлович и сделался плотнее.

— Ну конечно, — парень коротко рассмеялся, и смех у него вышел злой. — Лестница сама. Я по ней два раза в жизни прошёл, а на третий она решила меня убить. Зато к утру у вас уже и круг готов, и свечи, и жилец на замену. Быстро работаете для непричастных.

— Ритуал искал замену месяц, — сказал Генрих Карлович. — С того дня, как стало известно, что объект передают государству. Смерти вашей он не требовал и не предполагал. Изначально у нас были другие планы на носителя.

— Замену, — призрак повторил это слово медленно, пробуя на вкус. — То есть вы месяц искали, кем меня заменить, пока я жил и ни о чём не догадывался. Спасибо, полегчало.

— Не вас! — отчеканил полицмейстер. — Нам лишь нужен был мастер с душой, которую примет замок. А тел в этом доме немало, хоть вы их и не видите.

Эльза подплыла ближе к лестнице и заговорила тихо, без единой театральной ноты.

— Мы не убивали тебя, мальчик. Клянусь этим домом, никто из нас не тронул ни лестницу, ни тебя. Мы… — она запнулась, и чашка дрогнула на блюдце. — Мы воспользовались тем, что случилось. Это правда, которая достаточно скверная сама по себе, чтобы ещё и врать.

— Воспользовались, — он усмехнулся. — Да мне плевать, чем вы там пользовались. Сарай ваш мне и живому был не нужен, а мёртвому тем более. Мне нужно тело. Моё тело. Остальное здесь может гореть вместе с вами.

Потом он перевёл взгляд на меня.

— А ты, значит, мастер, — слово он выделил так, будто взял его двумя

Оправдываться было нечем и незачем. Да и в моём положении это выглядело бы хуже молчания.

— Стоя в нём удобнее, чем лёжа. Пока это всё, что удалось узнать, — отозвался я. — Ты по делу или поругаться?

— По делу. У меня их два, — он поднял палец, который уже расплывался, истончался. — Первое: я верну своё тело. Не знаю как, но верну, можешь начинать привыкать к этой мысли. Второе… — он посмотрел на призраков, — касается тех, кто устроил мне лестницу. Я узнаю, кто это был, и раз убить дважды нельзя, то лишу всякого посмертия.

— По первому пункту помочь не могу, — ответил я ровно, хотя. — Откатывать это я не умею, и они, подозреваю, тоже. По второму помогу. Как ты упал, я выясню.

— Благодетель! — процедил он, и в одном слове яда было больше, чем во всей его речи до того.

— Попробуйте по той штуке в голове, она здесь всё видит! — посоветовал Генрих Карлович. Что, впрочем, было логично.

И я подошёл к лестнице, присел у третьей ступени сверху и приложил ладонь к камню. Запрос сформулировал так, как пишут в актах: причина разрушения, внешние воздействия, следы.

Анализ участка: лестница холла.

Износ ступеней: критический.

Зафиксировано падение носителя: менее 48 часов назад.

Следы стороннего магического воздействия: не обнаружены.

Следы физического контакта с третьими лицами: не обнаружены.

Вероятная причина: утрата равновесия на изношенной поверхности.

Пальцы я разжал не сразу. Система не умела ни жалеть, ни выгораживать: парень просто шёл по убитой лестнице в темноте, и лестница дождалась.

Рябь по контуру парня пошла крупнее. Он глянул на свои руки, которые расползались по краям, как мокрая бумага, и стиснул зубы.

— Я вернусь, — успел сказать он. — Это моё. Всё здесь моё…

И растворился без вспышки и звука, просто перестал быть, как выключенная лампа. Жаль, что я не успел сказать ему о своих выводах.

Я разжал кулак, который сжал, оказывается, ещё на его первой фразе. Парню было двадцать пять, он глупо умер и нашёл в собственном теле чужого. Оправдываться перед ним я не имел права, зато десять секунд по счёту ему полагались, и я отдал их молча, из своих.

Затем выждал пять секунд и повернулся к призракам. Оба смотрели на верхнюю площадку, и по их лицам читалось, что увиденное для них такая же новость, как для меня.

— Вводные, — сказал я. — Вы двое привязаны к замку. Он нет. Почему?

— Привязка возникает не у каждого и не сразу, — ответил Генрих Карлович. — Это зависит от различных обстоятельств.

— Каких конкретно?

Полицмейстер поправил на мундире несуществующую складку. Пауза вышла куда длиннее, чем требовал вопрос.

— От многих, — произнёс он наконец. — Тема обширная, и сейчас, полагаю, не время для лекций. У вас, если не ошибаюсь, завтра назначено в Министерстве.

Ответом это не было даже близко. Я отметил про себя, что наш библиотекарь уходит от вопросов уже второй раз за утро, и первый раз тоже касался лестницы.

— Хорошо, зайдём с другой стороны, — я показал на пол. Мне тоже было важно узнать правду. — Круг выведен мелом, знаки аккуратные. Свечи расставлены по периметру и зажжены. Тело, надо полагать, кто-то переместил в центр. Вы двое сквозь предметы проходите. Кто здесь орудовал мелом?

Стало тихо. Эльза поднесла чашку к губам и пригубила из пустоты так старательно, будто там было что допивать.

— Ритуал требует определённых приготовлений, — сообщил Генрих Карлович. — Смею заверить, все они были выполнены надлежащим образом и в срок.

— Это ответ на вопрос «как». Я спрашивал «кто».

— Виктор, вам сейчас лучше думать о завтрашнем дне, — быстро сказала Эльза. — Министерство, подписи, этот ваш инспектор… А хозяйственные подробности мы обсудим позже, когда вы освоитесь.

Полицмейстер сделался прозрачнее, и эту перемену я уже начинал читать как колебание.

Настаивать я не стал: когда собеседники уходят от ответа так дружно, полезнее запомнить сам факт. В замке имелись руки, способные держать мел и таскать тело, и знакомить меня с ними никто не торопился.

— Ладно, — сказал я. — Тогда вопрос попроще. Недавно вы обмолвились, что прошлые попытки даже мычать не могли. Что за попытки?

— Ах, это! — Эльза оживилась с облегчением человека, который сменил тему. — Ритуал искал вас месяц, но само завершение, призыв души в тело, мы проводили этой ночью. С первого раза не получилось. Со второго тоже. Всего пробовали раз десять, до самого рассвета.

— И?

— Ну, чаще всего просто ничего. Тело вдыхало, мычало и затихало. А на четвёртой попытке… — она покосилась на Генриха Карловича и спрятала улыбку за пальцами. — На четвёртой пришла кошка.

— Кошка? — вскинул я брови.

— Чья-то кошачья душа, да. Час тут просидела. Тело ползало по холлу на четвереньках, мяукало и точило когти о ковёр. Генрих пытался объяснить ему правила поведения в приличном доме.

Бакенбарды полицмейстера встали дыбом.

— Это было крайне непедагогичное существо, — сообщил он с достоинством.

— Снимаю вопрос, — сказал я и мысленно перенёс кошку в самый конец ведомости.

Договорить нам не дали. Сверху ударила музыка.

Басы прошли по стенам так, что с нервюр посыпалась пыль, а по лестнице скатился камешек размером с грецкий орех. Композицию я узнал со второго такта: Рамштайн, «Sonne», на громкости, за которую в прошлой жизни я вызвал бы к соседям наряд.

— Ну вот, — Эльза закатила глаза. — Узнал.

— Кто узнал и что?

— Конрад. Наш страж. Он всю ночь стерёг круг, под утро ушёл к себе, а теперь, судя по репертуару, до него дошло, что ритуал удался. Это он так празднует. Идёмте, Виктор, знакомиться всё равно придётся, и лучше по своей воле, чем когда он сам за вами явится.

Лестница вывела на второй этаж, в коридор с просевшими половицами, и я по привычке пошёл вдоль стены, где доски держатся на балках. Ладонь вела по кладке, Система подсвечивала дефекты, я считал на ходу: одиннадцать жёлтых, два красных, влага в швах по всему северному участку. Коридор просил ремонта настойчиво.

Музыка гремела из комнаты в конце. Внутри не оказалось ничего, кроме лампового проигрывателя на полу.

Посреди комнаты, спиной

Я машинально принял его как и любой объект на своей работе: кираса тевтонская, век тринадцатый, а наплечники — поздняя готика, лет на двести моложе. Комплект собирали с миру по нитке, и при жизни этот воин, похоже, брал что дают и не жаловался.

— Долго же ты шёл, мастер, — сказал он, не оборачиваясь. Голос у него был низкий, с раскатом, и музыку он перекрывал без усилия.

— Пробки, — ответил я.

Рыцарь обернулся и достал из ножен меч. Клинок был такой же полупрозрачный, как хозяин, и остриё легло мне на уровень груди.

— Я семь веков стерегу эти стены, — сообщил он. — Теперь хочу знать, кого именно притащили, потому что графиня выбирала по принципу «лишь бы умел считать». Отвечай, как спасти этот замок?

— Под балку в главном зале в первую же неделю надо временные опоры, на три точки, и разгрузить перекрытие сверху.

Рыцарь хмыкнул, а я продолжил:

— Дальше смотрим по факту, когда раскроем балку: либо усиливаем повреждённый участок накладками, либо меняем целиком. Северную стену стягивать поясами и заполнять швы раствором, с тяжёлой техникой к ней не подходить. Кровлю латать до осенних дождей, проводку вообще менять целиком. И это я только успел очнуться, подняться по лестнице и дойти до тебя. По деньгам пока промолчу, чтобы никого в этом доме не расстраивать. У мёртвых, подозреваю, с наличностью не лучше, чем у меня.

Рыцарь слушал, и остриё опускалось с каждым моим пунктом. К концу списка клинок смотрел в пол.

— Сюда приходили разные живые, — сказал он и убрал меч в ножны. — Одни хотели этот дом продать. Другие поделить. Третьи боялись до дрожи в коленях. Ты первый, кто с порога начал его чинить. Ладно, мастер. Пойдём, покажу хозяйство.

Обход занял два часа, и всё это время за нашими спинами грохотали Рамштайн. Проигрыватель играл сам, без хозяина, пластинка шла по кругу, и к концу первого часа я знал альбом наизусть, включая места, где игла подпрыгивала на царапине.

Делегация шла в боевом порядке: впереди Конрад, скользивший над половицами, не касаясь их, за ним я, следом Эльза с комментариями и Генрих Карлович с правилами.

Первый и второй этажи оказались жилыми, насколько это слово применимо к замку, который непонятно когда ремонтировали.

В жилом крыле нашлись спальни, большие, с высокими потолками, и при каждой своя душевая: трубы ржавые, напор слабый, вода ледяная, из скважины. Для объекта тринадцатого века это была роскошь на грани фантастики.

— Здесь можно жить, — подытожил я в третьей по счёту спальне. — Кровать, тумба, окно даже целое. Беру эту.

— Прекрасный выбор! — Эльза просияла, перекрикивая очередной припев. — Тут чудесный вид на… — она выглянула в окно и осеклась, — на двор. Просто на двор. Холод тронул комнату раньше, чем я успел спросить про двор. У дальней стены проступила знакомая рябь, а сквозь неё — парень в костюме. Держался он теперь хуже утреннего, контур расползался на глазах.

— Эту комнату я бы тоже себе выбрал, — сказал он. — Единственная, где кровать не сгнила. Обживайся, мастер, чего уж. Только не привыкай.

Огрызнуться в ответ было бы проще всего. Вместо этого я сел на край кровати, чтобы не стоять над ним, и заговорил ровно, как говорю с людьми после аварии на объекте.

— Послушай. Я сегодня проверил лестницу. Прибор у меня в голове, тот самый, что паспорта призраков читает, я запросил у него причину. Он врать не умеет, ему без разницы, кого выгораживать. Так вот: третья ступень сверху, износ критический, освещения никакого. Ты спускался в темноте, нога ушла по стёртому камню, и рядом не было никого. Никто тебя не убивал.

Секунды три он смотрел на меня молча. А потом рассмеялся. Легко, с удовольствием, как смеются над удачной шуткой.

— Ты серьёзно сейчас? Сидит в моём теле, моими лёгкими дышит и рассказывает мне о моей же смерти. Мастер, ты либо дурак, либо артист. Мне плевать, что там насчитал артефакт. Ступенька, магия, воля небес, да хоть метеорит. Разница была бы, если бы нашёлся виноватый: с этого можно спросить. А раз виноватого нет, спрошу с тех, кто есть. С мертвецов, и с тебя, квартирант.

— Я хочу предложить помощь.

— Помощь, — он попробовал слово на вкус и скривился. — Ты уже помог, дальше некуда: занял жильё раньше, чем тело остыть успело. Знаешь, что я понял за эти сутки, мастер? Мёртвым быть удобно. Не надо никого жалеть. Не надо никому быть должным. Можно просто брать своё.

Он посмотрел на свои руки, расползавшиеся по краям, как мокрая бумага, и улыбка его стала шире.

Его не стало раньше, чем я успел ответить. Что ж, услышал он меня или нет, а факты я ему сдал, как сдают акт заказчику: подписывать не обязательно, документ от этого не исчезнет.

Эльза прижала чашку к груди, Конрад положил ладонь на рукоять и медленно убрал.

— Он нас слышит, — сказал я. — И ходит, где хочет. Нестабильная сущность без привязки, со свободным перемещением по объекту и доступом к любому разговору. Кто-нибудь скажет, на что он способен ещё?

— Никто, — честно ответила Эльза. — Такого у нас не было ни разу.

В ведомость лёг ещё один красный пункт. Прежний хозяин из угрозы завтрашней превращался в угрозу постоянную: каждый мой разговор в этих стенах шёл при свидетеле, у которого на меня имелись планы.

Я вернулся к окну и посмотрел туда, где Эльза не договорила. Из окна был виден угол двора и две башни, одна из них — с проваленной кровлей. Но меня больше целая интересовала — даже отсюда было заметно, что птицы её облетают.

— А там что? — прямо спросил я, указывая на ту, что пониже.

Стало тихо, насколько бывает тихо под Рамштайн. Конрад перестал скользить и опустился на пол, чего за весь обход не делал ни разу. Эльза сделалась заметно прозрачнее. Генрих Карлович потянулся поправить мундир и на середине жеста передумал.

— Западная башня, — сказал Конрад. — Туда не ходи.

— Почему это?

— Лучше вам не знать, — очень ровно произнёс Генрих Карлович. — Поверьте отставному полицмейстеру: бывают сведения, от которых лучше держаться подальше.

Я снова повернулся к окну и попробовал

Сканирование объекта: западная башня…

Ошибка.

Причина: не установлена.

За целый день Система споткнулась впервые. Стены с полувековой гнилью она разбирала по слоям, а тут выдала три строчки и замолчала.

Дальше мне показали третий и четвёртый этажи главного корпуса: окна забиты фанерой, штукатурка сходит пластами, в одном месте трещина от пола до потолка шириной в палец. Чердак Конрад охарактеризовал коротко: «Не ходи и туда, провалишься», и по скрипу лестницы я был склонен ему верить. Подвал встретил запахом сырости и видом затопления.

Кухня на первом этаже единственная во всём доме выглядела так, будто ею пользовались в этом столетии: длинный стол, полки, каменная мойка, кран с той же ледяной водой. Прибрать, вытравить мышей, и жить можно.

Обход основного корпуса закончился, а музыка нет. Пластинка пошла на очередной круг, и где-то на восьмом припеве за этот день я понял, что вопрос придётся решать сейчас, пока у меня не выработался нервный тик.

— Конрад, — сказал я. — Давай поговорим о музыке.

— А что о ней говорить? — рыцарь пожал плечами, и наплечники разных эпох двинулись вразнобой. — Музыка как музыка. Лучшее, что живые придумали за последние лет пятьсот.

— Согласен. Поэтому предлагаю режим: две песни в день.

— Что⁈ — клинок вылетел из ножен наполовину. — Да я семь веков в этих стенах! Аппарат стоит в моей комнате! Прежние хозяева не смели…

— Прежние хозяева не собирались запускать сюда бригаду, — я дождался, пока он дослушает. — Скоро тут будет стройка. Рабочие, которые услышат концерт из пустой комнаты, разбегутся в первый же день.

— И пусть бегут, — Конрад вложил клинок обратно, и силуэт его потемнел. — Чужие в моих стенах мне без надобности. Хочешь, я их сам выпровожу? Постою за спиной у одного, подышу в затылок другому. Через неделю здесь будет тихо и без твоего режима.

— Через неделю здесь будет тихо, через год пыльно, а через два вы все узнаете, что бывает с привязанными сущностями, когда объект складывается, — я кивнул на стену, подозревая, что не просто так меня призвали — это была отчаянная мера. — Без бригады северная стена очень скоро ляжет. Дальше всё пойдёт по цепочке: перекрытия, свод, твоя комната вместе с аппаратом. Будешь стоять рядом и смотреть, как его давит кровлей.

Силуэт рыцаря налился темнотой почти до непрозрачности. Секунд пять я готовился к продолжению разговора остриём, и по спине шёл честный холод: призрачный меч в моих журналах по технике безопасности не значился.

— А ты жёсткий, мастер, — проговорил Конрад наконец.

— Я говорю со стражем с семью веками стажа. Врать тебе про сроки было бы неуважением. И вторая вводная: аппарат твой питается от жилы общей сети, а сеть с сегодняшнего утра числится за владельцем.

— Отключай, если хочешь, — рыцарь сказал это спокойно, и спокойствие его было хуже крика. — Я семь веков без музыки обходился, обойдусь и теперь. А вот ты без стража в этих стенах не проживёшь и месяца. Здесь по ночам бывает такое, о чём графиня тебе рассказывать постеснялась. Хочешь встретить это в одиночку?

Мы стояли друг напротив друга, оба блефовали и оба это понимали. Отключать сеть, в которой пока не разобрался, я бы не рискнул. Он свои семь веков тишины как-то пережил, но по сегодняшнему концерту было видно, что возвращаться к ней страж не готов. Торг есть торг: побеждает тот, у кого нервы крепче.

— Компромисс, — сказал я. — Две песни в день, громкость вполовину, при посторонних тишина. Взамен: твоя комната в проект не входит. Бригаде туда хода нет, аппарат никто не тронет, отвечаю лично. И раз в неделю, вечером, когда объект пустой, гоняешь весь альбом целиком.

— Обе стороны?

— Да, обе стороны. Я даже послушаю с тобой, если к тому времени не оглохну.

Конрад смерил меня долгим взглядом и издал звук, средний между рычанием и смехом. Пластинка остановилась сама, на полуслове.

— По рукам, мастер. Две песни и альбом по пятницам. Но одно запомни: я согласился ради стен. Тебя я пока только осматриваю.

— Взаимно. И меч на объекте держи в ножнах: холодное оружие на площадке только после инструктажа по технике безопасности, под роспись в журнале.

— Где ты видел, чтобы призрак расписывался в журнале?

— Нигде. Ты будешь первым, войдёшь в историю.

— С тобой не заскучаешь. Журнал свой покажи Генриху, он такое любит.

— Разумеется, люблю, — с достоинством отозвался полицмейстер. — Порядок начинается с документации. К слову, Виктор Александрович: в библиотеку на третьем этаже прошу без меня не входить. Сначала ознакомитесь с правилами пользования, тоже под роспись.

Эти двое спелись бы в любой конторе. А ниже, отдельной строкой, лёг итог торга: комната Конрада выпала из проекта целиком, и что-то мне подсказывало, что столбец «помещения, куда бригаде хода нет» ещё будет расти.

К этому времени день перевалил за половину, и тело напомнило о себе самым прозаичным образом. В кладовой за кухней, на полках среди банок и мешков, нашлись дедовы запасы: тушёнка с честным сроком до следующего года, крупа, соль.

Дед прошлого носителя закупался основательно, с расчётом на жизнь в часе от ближайшего магазина. Я поел за длинным столом, запил ледяной водой из-под крана.

Потом, во время обхода остальных владений я задержался у высокого зеркала в потемневшей раме. Когда призраки ушли далеко вперед и ненадолго оставили меня одного.

Амальгама по краям облезла рыжими пятнами, стекло держалось в раме на честном слове, и я протянул руку проверить крепление. Человек в стекле сделал то же самое.

И я замер.

На меня смотрел парень лет двадцати пяти, темноволосый, широкий в плечах. Лицо было незнакомое, зато выражение на нём стояло моё: тот же прищур, с которым я всю жизнь встречал несходящиеся цифры, та же складка между бровей.

Я медленно провёл ладонью по щеке. Отражение повторило жест с точностью хорошего нивелира.

Дальше я осмотрел его так, как принимают объект после чужого подрядчика. Кожа гладкая, без седины и морщин. Шрама у подбородка нет. Нос целый, без горбинки посередине, а свой я ломал дважды, и оба раза он срастался криво. Дефектов не обнаружено, и именно это было главным дефектом.

Пальцы сами сжались в кулак. Я отсчитал десять секунд и разжал их. Отражение послушно сделало то

— Значит, вот ты какой, — сказал я парню в стекле.

Отражение шевельнуло губами вместе со мной. Голос, впрочем, тоже был его.

* * *

Вечер начался с подвала. За третьей дверью от лестницы нашёлся электрощиток, прикрученный к стене ржавыми болтами, с проводкой, которую монтировали, судя по изоляции, очень давно.

Главный рубильник поддался со скрипом, и на первых двух этажах зажглись редкие лампочки, жёлтые и тусклые. Замок был электрифицирован, просто последний хозяин сюда не доходил.

На комнату Конрада рубильник, как я и подозревал, не влиял: аппарат сидел на золотистой жиле и в моих проводах не нуждался. Выходит, днём я торговался тем, чего у меня не было. Нормальная практика: половина моих переговоров с подрядчиками стояла на том же фундаменте.

Телефон после утреннего разговора с Альбиной я держал выключенным, экономя последнее деление. Зарядка нашлась в портфеле, который так и стоял у стены холла.

Я сел с ним на кухне под лампочкой, воткнул зарядку в розетку, которая, к моему удивлению, работала, и включил телефон. Тот ожил и выдал очередь сообщений, все от Альбины.

«Виктор Александрович, я заказала выписку по объекту, завтра возьму с собой!»

«Виктор Александрович, я тут подумала, что поеду с вами в Магбез. Мало ли что».

«Вы же понимаете, что аванс придётся возвращать? Триста тысяч плюс неустойка! Я посчитала: всего триста тридцать. Скажите, что вы их не трогали!!!»

«Вы опять недоступны. Всё, я выезжаю утром, в восемь буду у замка».

Я потёр переносицу и набрал ответ: «Не приезжай. В Магбез иду один».

Ответ прилетел через одиннадцать секунд:

«Вы — это точно вы?»

Вот и первая трещина.

В мысленную ведомость лёг пункт «изучить переписку прежнего», а в телефон ушло: «Причины объясню завтра».

Судя по молчанию в ответ, на первый раз сошло.

Дальше разобрал портфель. Паспорт я уже видел, под ним лежала папка с наследственными документами, а под ней — конверт с логотипом Магбеза. Внутри конверта нашлось то, из-за чего я отставил кружку и перечитал текст трижды.

Предварительное соглашение о добровольной передаче объекта, уже подписанное.

«В счёт компенсации Стороне передающей перечисляется аванс в размере 300 000 (трёхсот тысяч) рублей. В случае отказа Стороны передающей от заключения основного договора аванс подлежит возврату в десятидневный срок с момента отказа, с неустойкой в размере десяти процентов».

Триста тридцать тысяч. Альбина посчитала верно, у неё это выходило быстрее калькулятора. Оставался вопрос, целы ли сами триста.

Банковское приложение нашлось быстро, но оказалось под паролем. Год рождения тела не подошёл, дата из паспорта тоже, и на третьей попытке я остановился, пока приложение не заблокировалось насовсем вместе с деньгами, которых ещё даже не видел.

Выручили эсэмэски от банка, лежавшие в сообщениях открыто. Поступление трёхсот тысяч висело там недельной давностью, а под ним шли списания, короткие и бодрые, как пулемётная очередь: кредит, ещё кредит, микрозайм, перевод какому-то Денису. Последняя эсэмэска подводила итог: остаток четыре тысячи сто двенадцать рублей.

Парень получил аванс и закрыл долги. Стало понятно, почему он торопился избавиться от замка: его топило, и он выплывал с помощью того, что подвернулось под руку. Вопрос Альбины получил ответ, только отправлять его я ей не стал.

Легче от этого понимания не стало и мне. Я разложил расклад по столбцам, как раскладываю любую смету.

Завтра в десять иду в Магбез отказываться от сделки. Потому что иначе не могу: я реставратор, и мне в руки попал замок, о каком тридцать лет читал в чужих монографиях.

И вообще, меня призвали для того, чтобы его починить. Казалось бы, идеальная сделка со смертью, если бы не одно но.

С момента отказа у меня будет десять дней, чтобы вернуть триста тысяч плюс тридцать неустойки. На счету четыре сто двенадцать, в активе аварийный объект, чужой паспорт и бригада, оставшаяся в другом слое мира.

Как это сделать? Над бумагами я просидел до темноты и к ночи имел три варианта, один другого хуже. И четвёртый, который требовал наглости вместо денег. Наглость обходилась дешевле всего, с неё и решил начинать.

Потом ещё крутил план в голове, когда прибирал комнату. В шкафах, по счастью, нашлось чистое постельное бельё. Повесил костюм на стул, лёг и сразу вырубился.

Проснулся я среди ночи, и разбудила меня собственная рука.

Правая ладонь сжималась и разжималась сама, без команды. Я лежал и чувствовал, как пальцы тянет чужое усилие, будто кто-то с той стороны кожи примерял перчатку на размер.

Зафиксирована попытка перехвата контроля над носителем.

Источник: непривязанная сущность.

Попытка заблокирована.

Рука замерла и снова стала моей. Я сел на кровати, растёр ладонь и дочитал то, что Система вывела следом.

Справка: стабильность привязки носителя пропорциональна целостности объекта.

Текущая целостность магического объекта: 41%.

Восстановление объекта укрепляет привязку носителя.

При критическом снижении целостности объекта удержание носителя не гарантируется.

Глава 3

Разбудили меня Рамштайн…

Первая из двух дневных песен пронеслась по замку в семь утра, и я, лёжа в холодной спальне под чужим одеялом, отметил, что будильник в этом доме, похоже, прилагался к сделке бесплатным бонусом. Ночь после попытки перехвата прошла так себе: я то проваливался в сон, то просыпался и проверял, моя ли ещё правая ладонь. Рука была моей все разы, но выспаться это не помогло.

Умылся я ледяной водой и к восьми вышел во двор. Который встретил меня запахом талой земли и птичьим гвалтом: в моём мире вторую неделю шёл октябрь, а здесь стояла весна.

Машина прежнего меня стояла за воротами, у края грунтовки: серый кроссовер, салон пах кофе и освежителем. Парень жил в долгах, но ездил прилично. Ключи нашлись во внутреннем кармане пиджака ещё вчера.

До города было около часа, и это время я потратил на сверку миров. Благо после выхода за территорию Система перестала подсвечивать всё, что надо починить. Иначе я бы точно свихнулся в большом городе.

А вводную мне выдали ещё вчера, на обходе: пока Конрад вёл меня по этажам, Эльза под нескончаемый Рамштайн читала лекцию об устройстве здешней жизни, а Генрих Карлович поправлял её в датах и формулировках.

Из их пересказа выходило, что мир этот от моего отличается одной строкой в конституции: магия существует официально, признана, посчитана и обложена регламентами. Дар передаётся по крови, реестр даров ведёт Магбез, объекты вроде замка стоят на

Дорога подтверждала лекцию виньетками. Трасса как трасса, заправка как заправка, но на аптеке под зелёным крестом висела строка «зельевой отдел», а по радио двое спорили о квотах на фамильяров для частных лиц. Я слушал их вполуха и думал, что правила торга в таком мире те же, что и в моём: читай мелкий шрифт и приходи подготовленным.

Таковым я и приехал, ну почти. Насколько это возможно для человека, который живёт в чужом теле вторые сутки.

Управление Магбеза занимало серое здание в центре Калининграда, с колоннами и вывеской, где серебряная эмблема повторяла ту, что вчера видел на бланке. Я был записан, пропуск выдали по паспорту, и без четверти десять уже сидел в коридоре напротив двери с табличкой «214».

Ровно в десять дверь открылась.

— Вернер Виктор Александрович? Проходите.

Инспектор Дрозд оказался мужчиной лет сорока, в тёмном костюме, с той же эмблемой на лацкане. Лицо у него было из тех, по которым не читается ничего, кроме стажа. Он указал на стул, сел напротив и положил перед собой тонкую папку — мою, судя по надписи на корешке.

— Итак, — сказал он спокойным голосом. — Вчера вы уведомили секретариат, что отказываетесь от передачи объекта. Я вас слушаю.

— Уточню формулировку, — я сел прямо, как на защите диплома. — Я отзываю согласие на передачу и заявляю объект на программу частной реставрации памятника. Основания: я единственный наследник, по образованию архитектор-реставратор, объект профильный.

— Читал ваше дело, — Дрозд раскрыл папку, не глядя в неё. — Виктор Александрович, давайте я сэкономлю нам обоим время и перечислю факты. Реставраторов в Калининграде достаточно. Есть опытнее вас, есть с профильным даром, что для магического объекта существенно. У вас дара нет: вы проверялись трижды: в семь, в четырнадцать и при получении диплома. Результат отрицательный во всех трёх протоколах. Опыта работы с магической инфраструктурой у вас нет, это видно по декларациям.

Он перечислял без нажима, и от этой ровности пункты весили вдвое.

— Дальше, — продолжил он. — Неделю назад вы подписали предварительное соглашение и приняли аванс. Триста тысяч. Согласие на передачу, выраженное действием, если говорить языком регламента. Я не спрашиваю, куда делись деньги, это не моё дело, а обозначаю позицию: у министерства есть все основания считать сделку состоявшейся.

— А у меня есть право отзыва до подписания основного договора. Оно прописано в вашем же соглашении, пункт шесть.

— Прописано, — кивнул Дрозд, и мне показалось, что где-то на дне его глаз мелькнул интерес. — Неделю назад вы этот пункт не читали. Хорошо. Право отзыва у вас есть, тогда порядок такой: отзыв согласия по объекту высшей категории оформляется только после выездной проверки. Комиссия выезжает на объект, сверяет состояние и магический фон с данными учёта. Если расхождений нет, вы подписываете отзыв прямо там, на месте, и с этого момента у вас десять дней на возврат аванса с неустойкой.

— Когда проверка? — спросил я, а сам отметил про «высшую категорию».

Мне-то Система про первый уровень замка говорила. А это одно и то же или разные вещи — я понятия не имел. Но спрашивать об этом явно не к месту.

— На днях. Уведомление придёт за сутки, — он закрыл папку. — И, Виктор Александрович, поясню про фон, чтобы для вас это не стало сюрпризом. Замер магического фона входит в протокол обязательно. Если фон изменился относительно учётных значений, отзыв не оформляется до выяснения причин, а объектом занимается уже другой отдел.

Я кивнул с лицом человека, которому нечего скрывать. Получалось у меня, надеюсь, лучше, чем у Генриха Карловича.

— Вопросов не имею. Жду комиссию.

— Не сомневаюсь. — Дрозд поднялся, давая понять, что приём окончен, и уже у двери добавил, без улыбки: — Восемьдесят процентов наследников сдают такие объекты в первый месяц. И я не понимаю, почему вы отказались, предложение хорошее. Удачи. С вашим объектом она понадобится.

На лестнице управления я разложил разговор по полочкам и нашёл в нём мину, которую Дрозд, сам того не зная, вложил мне в карман.

Магический фон сверят с учётными значениями. А этой ночью в замке много раз подряд запускали ритуал призыва души, старый и сложный, по словам Эльзы. Я понятия не имел, оставляет ли такое следы. Но это узнаю уже в замке.

А сейчас у крыльца управления меня ждали.

Девушка лет двадцати трёх стояла у самых ступеней, с папкой под мышкой и блокнотом в руке. Светло-русые волосы выбивались из причёски.

— Виктор Александрович! — она шагнула навстречу. — Я знаю, вы сказали не приезжать. Но приехала ведь не в замок, а сюда, это же другое! Ну что там? Что Дрозд?

— Нас отправили на проверку. Приедет комиссия, замерит фон, после этого подпишу отзыв. Доброе утро, Альбина.

— Ой. Доброе утро, — она смутилась на полсекунды и тут же набрала прежнюю скорость. — Проверка это же хорошо? Или плохо? Я всю ночь считала, Виктор Александрович, и у меня не сходится ничего. Смотрите: на реставрацию такого объекта нужны десятки миллионов, у фирмы таких оборотов нет, кредит нам не дадут, спонсоров на замок с вашей репутацией тоже не найти… — она загибала пальцы, и к концу списка они закончились. — Я неделю у вас работаю, понимаю, что лезу поперёк, но я же должна была посчитать!

Неделю. Я мысленно подчеркнул это слово жирным.

Она работала у прежнего меня всего ничего. Всё её знание о шефе умещалось в семь дней и переписку, которую я изучил вчера вечером по пункту из ведомости: прежний я отвечал ей исключительно рожицами. На отчёт присылал поднятый вверх палец, на смету — рожицу с улыбкой, на вопрос о сроках — смайлик в тёмных очках. Теперь понятно, чему она так изумилась, получив от «шефа» три связных предложения подряд.

Минное поле, по которому я шёл со вчерашнего звонка, разом сжалось до размеров клумбы.

— Считала правильно, — сказал я. — Денег нет. Поэтому начинаем с важного, по порядку: сначала несущие, потом отделка. Частями деньги искать проще. Первым делом временные опоры под балку главного зала и…

— Подождите! — Альбина вскинула ладонь, потом сама испугалась жеста. — Простите. Но начать мы обязаны

Она раскрыла папку и протянула мне лист. Копия завещания, заверенная, с угловым штампом магической нотариальной конторы. Я пробежал текст по диагонали, зацепился за нужный абзац и перечитал его дважды.

«…реставрационные работы надлежит начать с западной башни. При невыполнении данного условия объект подлежит передаче в собственность государства».

— Дед ваш так распорядился, — сказала Альбина, заглядывая мне через локоть. — Нотариус отдельно подчеркнул: условие жёсткое, при нарушении наследство оспаривается автоматически. Я почему и напоминаю: раз мы теперь реставрируем, надо же по завещанию, иначе замок всё равно уйдёт государству, только уже без компенсации!

Я смотрел на строчку и прикидывал её на вчерашний обход.

— Странное распоряжение, — сказал я вслух ровно столько, сколько мог себе позволить. — Западная башня по состоянию не критична, это даже на глаз видно. Начинать с неё с точки зрения реставрации бессмысленно.

— Я тоже не поняла! — с готовностью подхватила Альбина. — Но воля есть воля. Может, дед ваш просто любил эту башню?

Может. А может, кто-то очень хотел, чтобы наследник первым делом открыл именно ту дверь, от которой бледнеют привидения и слепнет Система. Совпадения выстраивались в очередь, которая мне нравилась всё меньше и меньше.

— Разберёмся, — сказал я. — Мне нужно в замок.

— Нужно! Только сначала на Тельмана, — Альбина уже листала блокнот.

— Зачем? — вскинул я бровь.

— Ну как же? У нас всего два объекта, вы на обоих обещали быть ещё на той неделе. Вон сегодня бригадир с Тельмана звонил уже дважды. Виктор Александрович, туда правда надо, это же живые деньги!

Живые деньги в моём положении были аргументом исчерпывающим. Я открыл машину и кивнул на пассажирскую дверь.

Первые минут десять Альбина молчала, что само по себе тянуло на происшествие. Она листала блокнот, не читая, потом закрыла его и спросила, глядя строго перед собой:

— Виктор Александрович… А вы передумали? Насчёт моего увольнения?

Я удержал руль ровно. Об увольнении я слышал впервые, и переспросить, о чём речь, означало провалить легенду на ровном месте.

— С чего такой вопрос?

— Ну вы же сами в пятницу сказали, что после сделки по замку помощница вам будет не по карману, — она старательно смотрела в лобовое стекло. — Я всё понимаю, меня и брали-то под оформление документов. Просто если увольняете, скажите заранее, у меня жильё съёмное…

Вот, значит, как. Прежний нанял её под сделку и собирался рассчитать, как только замок уйдёт государству.

— Сделка отменилась, — сказал я. — Работы теперь на год вперёд. Трудись, дальше по результатам.

— Правда⁈ — она развернулась ко мне вместе с ремнём безопасности. — Виктор Александрович, я вас не подведу, вот увидите, я…

— Верю. Так что введи меня в курс по объекту на Тельмана: что за объект, на чём встали, чем недоволен заказчик.

Я понимал, что это очень опрометчивое обещание. Но без Альбины в этой строительной фирме точно не разберусь.

До самого места она докладывала, и в ушах у меня уже звенело…

Объект на Тельмана оказался двухэтажным особняком конца девятнадцатого века: кирпич, эркеры, лепнина, которую кто-то в советские годы закрасил в шесть слоёв. Леса стояли по фасаду, во дворе месили раствор, и по тому, как при моём появлении разогнулись спины, я понял, что шефа тут ждали с особым настроением.

План работ висел в бытовке. Я прочитал его за пять минут и на шестой нашёл то, из-за чего бригадир, крепкий седоусый мужик, смотрел на меня волком: отделочные этапы стояли в графике раньше устранения протечки по северному скату. По такому плану свежую штукатурку залило бы первым же дождём, и переделывать пришлось бы за счёт фирмы.

— Так, — сказал я. — График меняем. Сначала кровля по северному скату, полная переборка узла ендовы, потом неделя на просушку, штукатурка второго этажа после. Внутренние работы не останавливаем, перебрасываем людей на первый этаж, там фронт есть. Вопросы?

Бригадир пожевал ус.

— Вопросов нет. Теперь по уму, — он покосился на Альбину и понизил голос до того уровня, который слышен всем: — А неделю назад я вам то же самое говорил, и вы меня слушать не стали. Я уж заказчику жаловаться собирался, честное слово. Что поменялось-то?

— Приоритеты, — ответил я. — Жалобу отставить, ендову начинайте сегодня.

— Есть начинать сегодня, — в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на уважение, и разошлись мы почти союзниками.

Цена вопроса выяснилась тут же, в бытовке, при пересчёте графика. Под отделку уже были наняты двое штукатуров, и до просушки ската им светил оплачиваемый простой.

Чтобы этого избежать по максимуму, я составил им график в тех местах, где протечка не доставала. Так удалось сократить время простоя в три раза.

А кровельщиков на ендову пришлось вызывать срочно. Дыра выходила тысяч в пятьдесят, и закрывать её предстояло фирме. Я подписал перенос, не торгуясь. Платить за ошибки меня прежнего, судя по всему, входило в комплект к его телу.

К машине Альбина шла, глядя на меня так, будто у неё на глазах фокусник достал из шляпы работающий башенный кран.

— Виктор Александрович, это было… Бригадир же вас неделю назад чуть не послал, я сама слышала! А сегодня он вам чай предлагал! Слушайте, а давайте я смету по замку возьму на себя? Ну хотя бы черновую, по укрупнённым расценкам! Я быстро считаю, я по Тельмана всю смету сама собирала, вы только исходники дайте, обмеры, дефектовку, я за три дня…

Она тараторила всю дорогу до поворота на грунтовку, и к концу пути у меня гудело в ушах, как после смены у перфоратора. Прикинул: сам я буду собирать смету по замку неделю. Поэтому отказываться от таких рук было бы непрофессионально, а гул в ушах уж как-нибудь переживу.

— Берёшь смету, — кивнул я. — Сегодня сделаем обмеры и дефектовку первого этажа. А ещё план замка в завещании был, он нам знатно жизнь должен упростить.

Альбина просияла и, кажется, две минуты ехала молча.

Замок встретил нас образцовой тишиной: Конрад держал слово.

Держал он его, впрочем, по-своему. Стоило нам войти в холл, как у лестницы соткался рыцарь при полном параде, следом сквозь стену вышел Генрих Карлович, а сверху спланировала Эльза с чашкой наперевес. Вся троица выстроилась безмолвным конвоем и дальше сопровождала нас по пятам, разглядывая гостью.

Альбина конвоя не видела и не слышала. Она

— Какая старательная девушка, — сообщила графиня. — Пишет с наклоном влево. В моё время за такой почерк оставляли без сладкого.

— Помещение двадцать на десять… Балка это ужас какой-то, Виктор Александрович, она же вся чёрная! Записываю: зал, аварийно… — Альбина водила рулеткой, ничего не подозревая, и от этой сцены у меня начинал дёргаться глаз: я единственный в комнате видел обе её половины.

Конрад проинспектировал гостью с ног до головы и вынес вердикт:

— Громкая дама. Но мерит честно, без обмана. Пусть ходит. Но только в мою комнату не заходит!

Работали мы часа два. Альбина обмеряла, я диктовал дефекты, Система подсвечивала, и черновая дефектовка первого этажа росла на глазах. Ближе к четырём решили сделать перерыв и вышли во двор.

Я приложил ладонь к кладке и сформулировал запрос. Хотя не шибко надеялся, что получится. Подробной инструкции к этой штуковине не прилагалось.

Замер магического фона объекта…

Текущий фон: 38 единиц.

Учётное значение для объекта: 24 единицы.

Допустимое отклонение от учётного значения: ± 4 единицы

Перечитал строчки, и в затылке у меня похолодело. Фон был завышен относительно учётного в полтора раза, и я мог назвать десять причин этому росту, произошедших за последнее время, по одной на каждую попытку ритуала. Комиссия с приборами увидит эти цифры сразу. Дальше будет по регламенту: отзыв не оформляется, объектом занимается «другой отдел», и что этот отдел найдёт в замке, полном незарегистрированных жильцов, думать не хотелось.

На осмысление я потратил секунд тридцать. Как выяснилось, это было на тридцать секунд больше, чем я мог себе позволить.

— Виктор Александрович! — донеслось со двора, звонко и деловито. — Раз по завещанию начинаем с западной башни, я пока её обмерю снаружи и дверь гляну, ладно? Она не заперта!

Я обернулся. Через распахнутые ворота двора было видно, как Альбина, с рулеткой в руке, уже стоит у приземистой башни и тянет на себя тяжёлую чёрную дверь.

— НЕТ!!! — грянуло за моей спиной в три голоса разом, слитно, как один вопль: бас Конрада, звонкий голос Эльзы и крик Генриха Карловича.

Глава 4

Бежать я начал раньше, чем стихли голоса. Полсотни метров до башни моё новое тело преодолело секунд за семь, и где-то на середине дистанции я успел отметить, что призовое место на первенстве области мне обеспечено.

Альбина стояла у самой башни и обеими руками тянула на себя тяжёлую чёрную дверь. Створка шла туго, со скрежетом ржавых петель, и уже дошла до половины.

— Отойди от двери! — крикнул я на бегу.

Альбина резко повернула голову на крик. То, что открывалось за её спиной, она уже не видела.

Зато видел я.

В темноте за порогом, на высоте человеческого роста, открылись два глаза. Огромные, размером с чайные блюдца, они светились тускло-жёлтым, и зрачков в них не было. Глаза смотрели на Альбину.

Сердце пропустило удар и сорвалось в галоп.

Но тут дверь захлопнулась сама. С грохотом, от которого дрогнула кладка и с притолоки посыпалась пыль веков. Альбина вздрогнула всем телом и отскочила от проёма.

— Что это было⁈ — рулетку она прижала к груди, как щит.

Я добежал, встал между ней и дверью. Опасность миновала.

Попутно я отметил, что одышки нет. Полсотни метров спринтом по камням, и дыхание ровное, хоть смету диктуй.

— Замок магический, — начал я, подбирая слова попроще. — Фон высокий, здесь всякое случается. Двери, звуки, сквозняки. Привыкнешь, главное держаться подальше от…

Договорить не вышло. Альбина смотрела мимо меня, за моё плечо, и глаза у неё расширялись медленно, как трещина под нагрузкой.

— П-призраки, — выдохнула она и подняла руку с зажатой в пальцах рулеткой. — Виктор Александрович. Вы… вы их видите?

За моей спиной, я знал это и без оборота, стояли трое.

— Вижу, — сказал я.

— Я читала, как призраки притворяются добрыми, — отчётливо и ровно сообщила Альбина.

И упала в обморок.

Поймать я её успел. Подхватил под руки раньше, чем затылок коснулся плит, и удержал вместе с блокнотом. Килограммов пятьдесят с небольшим, прикинул я машинально, тело даже не заметило нагрузки.

— Какая впечатлительная, — Эльза пригубила из пустой чашки. — В моё время девушки падали изящнее. И на подставленные руки кавалера.

— Она и упала на подставленные, — буркнул я. — Расступитесь.

Понёс её в свою комнату, единственную в замке с нормальной мебелью. Уложил на кровать поверх покрывала, подушку подложил под голову, приоткрыл окно.

Пульс посчитал на всякий случай: ровный. Обычный обморок, опасаться нечего.

— Значит, замок сам захотел, чтобы она нас увидела, — размышлял Конрад у двери.

— Разберёмся, — ответил я. — Побудьте с ней. Я за водой и аптечкой к машине.

— Я вас провожу, молодой человек, — Генрих Карлович расправил на мундире несуществующую складку. — Нам стоит переговорить.

Мы спускались по стёртой лестнице холла, и полицмейстер плыл рядом, не касаясь ступеней. Начал он ещё на площадке, официальным тоном, каким докладывают о происшествии вышестоящему лицу.

— Хочу заверить вас, что мы здесь ни при чём. Показываться вашей помощнице никто из нас не собирался. Более того, никто из нас и не смог бы этого сделать при всём желании. После того ритуала у нас у всех ещё несколько месяцев не хватит энергии, чтобы явить себя постороннему живому по своей воле.

Я сбился с шага на полступени.

Затем дал себе три секунды, выдохнул и пошёл дальше.

— Про ритуал при ней ни звука, — сказал я. — Ни при ком из живых. Это понятно?

— Помилуйте, за кого вы меня принимаете! — бакенбарды дрогнули от возмущения. — За моими плечами тридцать три года службы, если быть точным. Я умею хранить тайны.

— Вы умеете хранить их так, что половина выясняется по дороге.

Генрих Карлович хмыкнул в нос коротким гуденьем и спорить не стал. Мы пересекли холл, я толкнул входную дверь, и двор встретил нас предвечерним светом.

Тени от стен уже дотянулись до колодца.

— Тогда следующий вопрос, — сказал я, шагая к воротам. — Глаза за дверью башни. Тоже не ваши проделки?

Полицмейстер задержался с ответом. Видимо, формулировку подбирал — я уже понял, что он

— Никто из привязанных к замку призраков вашу помощницу не пугал, — отчеканил он.

Я остановился посреди двора и посмотрел на него. Формулировка была протокольная, гладкая, но дырявая. Генрих Карлович выдержал мой взгляд с достоинством и с лёгким, тщательно скрываемым азартом.

— А кроме призраков, другие сущности здесь есть? — спросил я.

— Учёт других не входил в мои обязанности ни при жизни, ни после, — ответил он с видимым удовольствием.

Я хмыкнул и пошёл к машине. Давить на него было всё равно что заполнять трещину без раствора: усилий много, эффекта ноль.

Из машины я забрал аптечку, бутылку воды и на обратном пути прикинул расклад. Помощница увидела призраков, уволить её из-за этого знания уже нельзя.

Значит, оставалось одно: легализовать. Хуже всего в нештатной ситуации полумеры.

Да и вообще я пока понятия не имел, как в этом мире относятся к призракам. Мог судить только по её обмороку!

Когда я вернулся, картина в комнате была удивительная.

Альбина сидела на кровати, обложенная подушками, и слушала, приоткрыв рот. Эльза стояла посреди комнаты в позе трагической актрисы на выходе к публике, и чашка описывала круги вместе с её жестами. Конрад облокотился к стене у окна и мрачно следил за представлением.

— … и этот ребёнок, представьте себе, целую неделю разговаривал с портретом! — Эльза прижала свободную ладонь к груди. — Приходил по утрам, желал доброго утра, докладывал портрету о своих чертежах. Совета спрашивал! А наш Генрих шесть дней держался. На седьмой не выдержал и ответил.

— На четвёртый, — поправил Конрад.

— На седьмой звучит лучше.

— И что ответил? — Альбина подалась вперёд.

— «Уберите локти со стола, юноша», — Эльза выдержала паузу, достойную большой сцены. — Мальчик потом весь сезон сидел за столом, как в кадетском корпусе. И рассказывал всему лагерю, что в библиотеке живёт самый строгий портрет на свете.

Впервые в жизни я слушал историческую сводку в исполнении призрака, поэтому перебивать не стал. Генрих Карлович рядом со мной прогудел в нос, однако опровержений по существу не выдвинул.

— Ты в порядке? — спросил я, когда Эльза закончила и Альбина наконец заметила меня.

— Да-да, Виктор Александрович! Простите, — она взяла бутылку, выпила воду залпом и вернула пустую тару. А затем широко улыбнулась.

Я ожидал чего угодно. Слёз, заявления об увольнении, требования немедленно отвезти её в город и никогда больше не произносить слово «замок». Хотя бы дежурной паузы я ждал.

— Это же так здорово! — выдала она и обвела комнату сияющим взглядом. — Они настоящие! Я в студенчестве практику проходила в древних усадьбах, и хоть бы раз встретились! Говорят, их так мало осталось, что многие уже сомневаются, существуют ли они вообще. А тут сразу трое!

— Женщина в своём уме падает в обморок один раз, — заметил Конрад. — Дальше она либо бежит, либо привыкает.

— Я привыкаю! — с готовностью подтвердила Альбина. — А вас можно потрогать? То есть нельзя, да? А как это выглядит?

Она с любопытством потянулась к руке рыцаря. Ладонь прошла сквозь наруч насквозь, вынырнула с другой стороны, и Альбина восторженно пискнула.

Конрад окаменел, и силуэт его мигнул, как лампа при просадке напряжения.

— Холодненький! Как из погреба!

— Женщина, — процедил страж и отступил на полшага в стену.

— Она тобой восхищается, солдафон, — Эльза наслаждалась каждой секундой. — Потерпи. Тебя последний раз трогали лет двести назад.

Система дождалась паузы в этом балагане и развернула окно поверх комнаты.

Зафиксировано присутствие лица без крови рода.

Доступно назначение: помощник хранителя.

Права: наблюдение привязанных сущностей объекта.

Требуется согласие владельца и назначаемого лица.

Подтвердить?

Я перечитал текст дважды. Формулировки были казённые, но суть я узнал с первого взгляда: допуск на объект. Оформление подрядчика, только вместо техники безопасности здесь выдавали зрение.

— Альбина, — сказал я. — Вопрос. Замок может закрепить за тобой право видеть обитателей постоянно. Официально, как допуск. Без этого сегодняшнее может оказаться разовым сеансом.

Она уставилась на меня так, будто я предложил ей личный ключ от Янтарной комнаты.

— Конечно! Конечно, да! Я буду очень рада видеть здесь всех!

Ответ прозвучал с таким напором, что где-то в отчётности замка наверняка появилась пометка «согласие получено, энтузиазм избыточен».

Я задержал взгляд на строке подтверждения.

Допуск выдаёт тот, кто отвечает за объект. Я привязывал её к замку, к призракам и к каждому слову, которое сказал ей за эти дни, а правды среди этих слов набиралось меньше половины. Но рассказать про другой мир я не мог.

Пальцы сами собой сжались в кулак. Я отсчитал десять секунд, разжал их и подтвердил.

Назначение выполнено.

Статус: помощник хранителя.

Права наблюдения активны.

— Ой! — Альбина заморгала. — Вы стали чётче! Все трое! У вас пуговицы видно! — она ткнула пальцем в сторону мундира Генриха. — Мелкие такие, в два ряда!

— Мундир образца тысяча восемьсот пятидесятых годов, — с достоинством подтвердил Генрих Карлович.

Пока она пересчитывала пуговицы и требовала у Эльзы показать чашку поближе, я мысленно потянулся к Системе. Раз уж пошла раздача прав, стоило выяснить границы возможностей.

Что ещё ты умеешь?

Загрузка…

Я подождал. Окно висело. Ни процентов, ни строки состояния, ни расчётного времени.

Ладно. Я тридцать лет в строительстве, умею ждать поставку.

Альбина тем временем открыла чистую страницу блокнота и вывела сверху крупно: «ОБИТАТЕЛИ. ОПИСЬ». Эльза заглянула через её плечо и осталась довольна почерком. Конрад заглянул следом, прочитал слово «опись» и помрачнел.

— Я тебе не этажерка, женщина, чтобы меня описывать.

— Это для порядка! — Альбина уже строчила. — Имя, эпоха, комната, особые пожелания. Вот у вас какие особые пожелания?

Рыцарь посмотрел на меня с немым требованием вмешаться. Я пожал плечами. Порядок в документации я одобрял при жизни и менять привычку после переезда не собирался.

— Две песни в день, — сдался Конрад. — Минимум.

Свои две песни он отправился требовать немедленно. Через пару минут сверху, сквозь перекрытие, ударил Рамштайн: приглушённый двумя стенами, но узнаваемый с первого такта.

Альбина вскинула голову к потолку.

— Это у нас…

— Проигрыватель, — сказал я. — Ламповый, семьдесят второго года. Долгая история, вечером расскажу.

Вернулся Конрад заметно подобревшим. Постоял, послушал, как Альбина зачитывает Эльзе графы описи, и вдруг выдал:

— Спасибо! — просияла Альбина, не отрываясь от блокнота. — Я ещё сводные таблицы умею.

— И стан у тебя крепкий, — продолжил рыцарь, воодушевляясь. — Как у доброй боевой лошади.

— Это от рюкзака с образцами, — совершенно серьёзно объяснила она. — Спина сама качается.

Я закатил глаза и вернулся к висящему окну Системы. Семь веков посмертия этого человека ничему не научили в тактике осады.

Загрузка продолжается…

* * *

К вечеру мы перебрались на кухню.

Из всех помещений первого этажа она была самой пригодной для жизни. Альбина ещё днём выставила на стол термос и пачку печенья, и с этого момента кухня начала неумолимо превращаться из памятника архитектуры в обжитое место.

За окном темнело, лампочка под потолком горела вполнакала: старой проводке я пока не доверял ничего мощнее.

Конрад пришёл следом за нами и занял пост у стены, сложив руки на груди. Эльза с Генрихом остались наверху, откуда время от времени доносился приглушённый спор о правилах.

Альбина развернула ко мне ноутбук.

— Вот, смотрите, всё упирается в западную башню, — сказала она. — А я даже обмеров сделать не могу, потому что…

— Потому что туда нельзя, — закончил я.

— В западную не суйся, — подтвердил Конрад из угла. — Если ног лишиться не хочешь.

— Я помню, — Альбина поёжилась. — У меня до сих пор ощущение, что та дверь на меня посмотрела. Но без башни первый этап не закрывается. Смета без неё превращается в гадание на кофейной гуще.

Я потёр переносицу. Условие завещания само по себе выглядело странно: я уже видел эту башню с холма, и по внешним признакам она не выглядела самой аварийной частью замка.

Кто-то очень хотел, чтобы новый владелец полез именно туда. Вопрос отправился в раздел скрытых работ, к остальным.

— Значит, нужен специалист, — сказала Альбина и уже листала что-то в интернете. — По аномалиям. Их в области немного, но они есть, я список уже составила. Обзвоним? Время детское, конторы такого профиля до ночи работают.

— Звони, — сказал я. — Громкую включи.

Я пока с магами дел не имел и следовало послушать «как надо». Однако сидел я с таким видом, будто знаю всё лучше прочих.

Первый абонент снял трубку на третьем гудке. Альбина успела произнести «замок Хорбрунг», и соединение оборвалось.

Она посмотрела на экран, на меня, набрала повторно. Абонент оказался вне зоны действия сети и, судя по всему, планировал там поселиться.

Второй выслушал до конца. Потом долго дышал в трубку.

— До октября расписан, — сообщил он наконец. — И после октября тоже.

— Мы же дату не называли, — заметила Альбина.

— И не надо, — сказал абонент и отключился.

Третий оказался честнее всех.

— Хорбрунг? — переспросил он. — Нет, девушка. Туда нет. И вам не советую. Продайте вы его государству, целее будете.

Четвёртый выслушал Альбину молча, до конца, не перебивая. Пауза после этого висела так долго, что она успела покоситься на экран, проверяя соединение.

— Лев Аркадьевич умер, значит, — сказал он наконец. Голос был немолодой и усталый. — Сочувствую.

И положил трубку.

Я записал этот номер отдельно, в правый верхний угол листа. Он знал деда. И знал про замок что-то, чего пока не знал я, а этот человек оказался первым, кто отозвался горечью вместо страха.

Я слушал весь обзвон и делал пометки. У объекта была репутация, а такие вещи зарабатываются: сами по себе они не возникают. Кто-то отсюда уже уходил, и уходил так, что счёл нужным предупредить остальных.

Пятый номер ответил бодро и сразу.

— «МагДиагностика плюс», Кретов Геннадий Борисович! — голос был сочный, уверенный, поставленный на клиентах. — Слушаю вас, барышня.

Альбина изложила: замок, башня, предполагаемая аномалия, нужна диагностика. На слове «Хорбрунг» Кретов даже не запнулся.

— Знаю объект. Шестьдесят километров до города, на холме, тевтонка. Занятно, занятно, — в трубке щёлкнуло, вроде колпачка дорогой ручки. — Записывайте, барышня. У меня двенадцать лет практики, выполнимость сто процентов. Завтра к девяти буду у вас: осмотр, заключение, смета. Аванса не беру, работаю по результату, потому что результат бывает всегда.

— А что вам нужно для… — начала Альбина.

— До завтра, барышня, — сказал Кретов и отключился первым.

Альбина положила телефон на стол и посмотрела на него с сомнением.

— Он даже не спросил, что за аномалия, — перевела она взгляд на меня.

— Он работает на результат, — сказал я. — Завтра посмотрим, что этот человек считает результатом.

Она кивнула, сделала пометку и перелистнула блокнот на заложенную страницу. Набрала воздуха, как перед прыжком с вышки.

— Теперь про деньги. Я не буду грузить вам выкладками, там сорок листов сегодня исписано, покажу потом. Скажу итог. Программа-минимум: противоаварийные работы, консервация, жилые этажи. От семидесяти двух миллионов.

Она подняла на меня глаза и замерла, готовая ловить второй обморок за день, теперь уже мой.

— А целиком? — спросил я.

— Целиком, со стенами, рвом и всеми башнями, думаю, реально уложиться в триста. Если по уму, без золотых унитазов.

— Сколько?

— Триста миллионов. И это пока грубая прикидка по площади, аналогам и плану из завещания. Без полного обследования башен погрешность может быть процентов тридцать.

Я откинулся на табурете.

Цифры расходились с реальностью, которую я знал наизусть из своей прошлой жизни. А насколько мне было известно, курс рубля здесь особо не отличался.

Замок Лабиау оценивали в миллиард с лишним, и желающих купить за эти деньги так и не нашлось. Башня Врангеля обошлась казне в полторы сотни миллионов, притом одна, городская, с асфальтовым подъездом и краном под боком.

У меня шесть башен, около трёхсот метров стен по периметру, холм, лес и грунтовка, по которой миксер доедет только по большой дружбе.

Нойхаузену, как помню, на один только старт работ требовалось двести миллионов, а там объём вдвое меньше моего и подъезд с трассы.

По всем моим прикидкам выходило, что Альбина потеряла ещё семьсот миллионов.

— Я думал, будет миллиард, — сказал я честно.

— Так то если обычным подрядом! — она замахала руками. — Если нанимать простую строительную фирму, тогда конечно. И миллиарда не хватит.

— У нас же есть простая строительная фирма,

Альбина посмотрела на меня непонимающе. Моргнула. Потом до неё дошло, что я всерьёз, и лицо у неё сделалось осторожным, как у человека, который объясняет начальнику, какой сейчас год.

— Виктор Александрович… Такие объекты ремонтируют маги. Строительные маги, бригады с допуском по фону. Обычные люди здесь лет десять провозятся. Техника сбоит, растворы схватываются как попало, народ видит всякое, чудит, иногда болеет и по разным причинам разбегается после первой вахты.

— Ну да, причины всем известны, — я оглядел призраков.

Они же сделали вид, что тут совсем ни при чем и вообще они самые святые.

— Да и страховка объекта с фоном выше сорока единиц стоит как крыло самолёта. Любой сметчик вам это первой строкой напишет, — закончила Альбина.

Я молчал и слушал.

Тридцать лет стажа лежали у меня в активе, и все они относились к обычной стройке. Кирпич, раствор, геодезия, живые прорабы с перегаром и золотыми руками.

Магическая стройка была отдельным ремеслом, со своими допусками, расценками и секретами, и в этом ремесле мастер с моим стажем шёл по разряду стажёра.

Я прикинул это молча, как плохую геологию: неприятно, но работать можно. Физику никто не отменял, кирпич везде кирпич, а технологию я выучу.

Хуже обстояло с другим вопросом: семьдесят два миллиона следовало найти хотя бы постепенно, а я до сих пор толком не знал, чем располагаю.

Наличных в куртке лежало восемь с половиной тысяч (их я нашёл ранее в машине). Счёт фирмы я представлял приблизительно, со слов Альбины. Всё остальное пряталось за паролями прежнего: банковское приложение требовало пятизначный код, госуслуги хотели пароль, восстановление доступа означало МФЦ, паспорт, очередь и вопросы.

Каждый поход по учреждениям с чужой биографией был минным полем, и я откладывал его, как визит к стоматологу. Выходило, что деньги придётся искать снаружи. Развивать фирму, брать подряды. Или искать инвестора, хотя Альбина тоже говорила, что с этим будут сложности.

— Но у всей этой истории есть один плюс! Что маги-строители на такие объекты в очередь встают, — Альбина загнула палец. — Им фон только в радость. Они же от объекта подпитываются, понимаете? Многие даже часть расчёта деньгами не берут, договариваются на доступ к фону. А уж после реставрации хотя бы одной башни…

Договорить она не успела.

За моей спиной сухо треснуло.

Звук был из тех, что я знаю телом, позвоночником, тремя десятилетиями приёмок. Дерево трещит под нагрузкой именно так. Я развернулся раньше, чем додумал мысль.

Над дверным проёмом кухни лопнула штукатурка. Трещина пробежала косой молнией, из-под неё вырвалась пыль, и два кирпича вывалились из кладки над перемычкой, грохнувшись об пол один за другим.

Альбина вскрикнула и вскочила. Конрад у стены положил ладонь на ножны.

— Прочь от проёма! — я поднял руку. — Всем. Двери не касаться.

Минуту назад Альбина проходила под этим проёмом с термосом.

Я взял фонарь, подошёл к стене сбоку и посветил в открывшуюся дыру в кладке. Дубовая перемычка, брус двадцать на двадцать, шесть веков державший над дверью полтора метра стены.

Утром я осматривал этот проём при обходе: простукивал, смотрел торцы, ковырнул ногтем для порядка. Дерево звенело. Сухое, здоровое, я поставил бы его в отчёт эталоном сохранности.

Сейчас брус был трухой.

Я тронул её пальцем, и палец ушёл внутрь по фалангу. Труха оказалась холодной и сухой. Запаха гнили я не уловил, грибницы и мокрых потёков тоже.

Так дерево выглядит после двух веков в сырости, только ей здесь взяться было неоткуда. Полоса поражения шла вертикально, узким столбом, будто сквозь стену провели сверху вниз гигантской кистью. Выше по кладке след уходил в перекрытие, ниже обрывался у самого пола.

Я отогнал всех подальше от проёма и осмотрел кладку сбоку, не заходя под перемычку. Два выпавших кирпича были только началом: раствор по швам осыпался, а над проёмом уже наметилась тонкая дуга просадки.

Одной стойкой здесь было не обойтись. В кладовой нашлись два крепких бруса и обрезок толстой доски.

Доску я уложил поперёк проёма, чтобы распределить нагрузку, под оба края поставил стойки и осторожно поджал их клиньями. Не домкратил, поскольку старая кладка резких движений не любит, а только выбрал свободный ход, пока дерево не приняло вес.

После этого трещина перестала раскрываться. Мера временная, но до нормального противоаварийного крепления перемычка теперь должна была дожить.

Система дождалась, пока я закончу, и развернула окно.

Перемычка дверного проёма, кухня.

Биологическое разложение древесины. Расчётный возраст поражения: 200+ лет.

Фактическое время поражения: менее 24 часов.

Причина: не установлена.

Система подумала ещё секунду и развернула второе окно, ниже первого.

Выполнен пересчёт прогнозов по несущим конструкциям.

До вероятного обрушения главного зала: 82 дня.

Примечание: при повторении зафиксированного воздействия на элементы каркаса прогноз не гарантируется.

В груди похолодело. Строка примечания перечёркивала весь мой мысленный график одним абзацем: то, что за сутки съело шестивековой дуб, съест мою балку за ночь, и тогда весь корпус может рухнуть…

— Виктор Александрович? — тихо позвала Альбина.

— Всё в порядке, — сказал я. — Проём разгружен, до утра простоит. Завтра переберу по-человечески.

Я поднял взгляд от подпёртой перемычки к коридору за проёмом.

В дальнем его конце, на самой границе света от кухонной лампы, почти незаметный, стоял парень в костюме. Он поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза. Выдержал так секунды три, а потом усмехнулся углом рта, без веселья.

— Нравится почерк, мастер? — сказал тихо он от дальней стены. — Привыкай. Это моя часть реставрации.

После этого он отвернулся и ушёл в стену.

Альбина за столом уже рассказывала Конраду про свою практику в храме тевтонского ордена и в сторону коридора не взглянула ни разу. Права помощника, вспомнил я формулировку Системы, дают наблюдение привязанных сущностей.

Тот, кто стоял в коридоре, к привязанным не относился. И кроме меня, почему-то его никто из призраков не увидел.

Текущая целостность магического объекта: 40%.

Глава 5

Ночь после произошедшего прошла тихо. Я дважды вставал проверять подпёртую перемычку, клинья держали, даже труха не расползалась, и парень в коридоре больше не показывался.

Утром я перебрал проём начерно, поставил временный брус.

После чего призраков я собрал в главном зале. Помимо Альбины — она ещё не успела приехать, и это разговор не для её ушей.

Выходила планёрка, на которой все, кроме меня, просвечивали насквозь.

— Вводные такие,

Дал им секунду на осознание и перегляды. Продолжил:

— Вчера он стоял у проёма после случившегося. Я тщательно всё осмотрел.

Вот я и столкнулся с магией этого мира… Ну, если не считать своего перемещения.

Эльза ахнула и обеими руками схватилась за грудь. Чашка с блюдцем выпали и провалились сквозь пол. Вернулись они уже на середине следующего вздоха.

— Мальчик! — выдохнула она. — Нет. Я отказываюсь верить, слышите?

— Тогда по фактам. Перемычка над кухонной дверью: утром дуб звенел, я его сам простукивал, к вечеру там была труха. Система в моей голове, о которой вы все прекрасно знаете, насчитала двести лет гниения за неполные сутки, причину не установила. Дуб так себя не ведёт ни при какой сырости, это чья-то работа.

Конрад достал меч. Лезвие прошло сквозь спинку старого кресла, стоявшего здесь.

— Верь во что хочешь, — сказал он. — Я обыщу замок от подвала до чердака. Найду и поговорю по-своему!

Генрих Карлович выпрямился так, что мундир натянулся на груди.

— Отставить. Никакого самосуда в этих стенах. Будет дознание по всей форме: показания, улики, слушание. Я всю службу стоял на законе и самоуправства здесь не допущу! — заявил он.

— Генрих, очнись, — Эльза пригубила из пустой чашки. — Каким законом ты собрался судить неприкаянного? Прусским? Российским? Он умер, и уложения твои вместе с ним.

— Порядок переживает государства, сударыня, — Генрих Карлович хмыкнул.

— Пока ты ведёшь своё дознание, он сделает ещё какую-нибудь пакость, — сказал Конрад.

— А ты помашешь мечом по всем этажам и загонишь его туда, где мы его вовсе не сыщем.

Я жестом оборвал спор.

— Мне без разницы, как вы это назовёте. Дознание, облава, что угодно. Вопрос один: как от него избавиться? Сила у него такая, что рвёт кладку изнутри. Замок он доломает быстрее, чем я его починю, если продолжит в том же духе.

Эльза поднесла чашку к губам и не пригубила. Конрад разглядывал лезвие, будто ответ был выцарапан на нём. Генрих Карлович разгладил на мундире складку, которой там не было.

— Мы не знаем, — сказал он наконец. Впервые на моей памяти он ответил коротко. — Подобных случаев наш реестр не описывает, — он помолчал. — Но есть у кого спросить.

— Да! — Эльза «ожила» разом. — Мы поспрашиваем. Есть другие. Они старше нас и помнят больше.

— Кто это, другие? — насторожился я.

Чашка снова ушла сквозь пол. На этот раз, показалось мне, по собственной воле хозяйки.

— Вам эта информация сейчас пользы не принесёт, — сказал Генрих Карлович.

— Не твоего ума, мастер, — буркнул Конрад и убрал меч. — Они всё равно пока показываться не желают.

Я обвёл их взглядом и спорить не стал. Мёртвые стояли на своём, а упрямый подрядчик выдаёт информацию только по собственному расписанию.

— Хорошо. Спрашивайте у своих других. Срок вам три дня.

Они дружно кивнули и растворились в пространстве. И я вмиг остался один в главном зале. Пошёл забирать Альбину у остановки, которая тут неподалёку, у трассы.

* * *

А к девяти утра, как и обещал, особый специалист уже был на месте.

У обочины, где грунтовка расширялась перед тропой, что вела к воротам, стоял серебристый «Мерседес». Новый, вымытый, блестящий настолько, что рядом с мокрым лесом он смотрелся как космический корабль, севший на деревенский выгон.

— Приехал даже раньше времени, — заметила Альбина, разглядывая машину. — А по телефону казался человеком, у которого каждая минута на счету.

— Он мне уже не нравится, — хмыкнул я.

Выбирать, впрочем, не приходилось. Вчерашний обзвон дал ровно одного согласного на Хорбрунг.

Кретов оказался невысоким, плотным, лет шестидесяти. Чёрная куртка с меховым воротником, кожаные перчатки, кепка, на ногах резиновые сапоги. Сапоги и «Мерседес» за шесть миллионов составляли пару, которая рассказывала о владельце больше любой визитки: человек любит роскошь, но грязи не боится.

— Кретов, — представился он, подавая руку. — Геннадий Борисович. Вы Вернер?

— Виктор Александрович. А это моя помощница Альбина.

Кретов скользнул по ней коротким взглядом и повернулся обратно ко мне.

— Ведите, показывайте объект. Работаю на результат, как договаривались. А результат у меня бывает всегда, — заявил он.

Мы пошли по тропе. Кретов шагал впереди, уверенно, как по собственному участку.

— Между прочим, — заговорил он, не сбавляя хода, — в прошлом году я закрывал Инстербург. До меня туда трёх специалистов вызывали, все отказались, у одного, говорят, волосы за ночь поседели. А я зашёл, составил карту аномалий, снял две ловушки и нашёл в стене тайник с артефактами пятнадцатого века. За три часа. Хозяева благодарственное письмо в управу писали.

Рассказывал он тоном, каким хирурги описывают операции: буднично, с подтекстом «попробуйте повторить». Я слушал и прикидывал, что человек, который хвалится на подходе к объекту, готовит почву под большой счёт.

— А в прошлом месяце была усадьба под Светлогорском, — продолжил Кретов, перешагивая поваленную ветку. — Полтергейст третьей степени, мебель летала, хозяйку чуть каминной решёткой не прибило. Я источник нашёл за сорок минут. Привязанная сущность, оказалось, что бывший садовник обиделся на новых владельцев. Провёл переговоры, садовник ушёл добровольно.

— Переговоры с призраком? — с удивлением уточнила Альбина.

— С призраком, с полтергейстом, с магическим остатком, называйте как угодно, девушка. Главное результат. Стопроцентная выполняемость, ни одного отказа за двенадцать лет!

За поворотом Хорбрунг открылся на холме. Кретов остановился, осмотрел стены, башни, провалы кровли. Лицо его не изменилось.

— Серьёзный объект, — сказал он. — Фон чувствую уже отсюда.

Через ворота мы вошли во двор. Кретов двигался медленно, водил рукой перед собой, будто ощупывал невидимую стену, и через каждые несколько шагов доставал из кармана прибор, похожий на толстую авторучку с экраном на торце.

— Тридцать шесть, — бормотал он. — Тридцать девять. Сорок четыре. Нарастает к западу.

— Нам как раз туда, — сказал я и повёл его через двор, к башне.

Чёрная дубовая дверь ждала нас на своём месте. Кретов осмотрел её, хмыкнул и поднёс прибор к створке.

— Пятьдесят два у порога, — сообщил он. В голосе впервые за утро мелькнуло что-то похожее на сомнение, но быстро утонуло в профессиональной самоуверенности. — Занятно. Дальше я пойду один, для вас

Он потянул створку на себя. Петли заскрежетали, из проёма повеяло холодом и старой медью. За порогом начиналась узкая винтовая лестница, каменные ступени уходили в темноту.

Кретов шагнул внутрь и закрыл за собой дверь.

Мы остались ждать посреди двора. Я по привычке начал считать секунды: на приёмке всегда полезно знать, сколько длится процесс, даже если не знаешь, какой именно.

На десятой секунде Альбина обхватила себя за плечи.

— Холодно тут, — шепнула она. — От самой двери прямо тянет.

На двадцатой из башни донёсся звук. Короткий, глухой, то ли шаг, то ли что-то мягко спрыгнуло со ступени на ступень. Альбина посмотрела на меня. Я поднял ладонь: ждём.

На тридцать пятой стало совсем тихо. Тишина эта мне не понравилась больше звука.

На сорок пятой дверь распахнулась.

Кретов стоял в проёме, держась за косяк. Лицо у него было белым, как свежая штукатурка, губы двигались раньше голоса.

Кепка исчезла. Перчатки тоже. Прибор валялся за его спиной на нижней ступени, и экран на торце мигал красным, часто, как аварийная сигнализация.

— Денег не надо, — выдавил он хрипло. — Я туда больше не пойду. Разбирайтесь сами со своей… Сами разбирайтесь!

И побежал. Через двор, в ворота, тяжело, но быстро, как бегают люди, у которых сапоги дороже гордости.

— Геннадий Борисович! — Альбина сорвалась следом. — Подождите, вам же плохо, надо…

Я поймал её за локоть на втором шаге.

— Стой. Это бесполезное занятие.

— Но он же… Его же надо догнать! Расспросить! Он единственный, кто видел…

— Посмотри, как он бежит, — я кивнул вслед. — Ровно, по прямой, ни разу не обернулся. Человек, за которым гонятся, обычно оглядывается. Этот убегает от того, что уже увидел. И оно осталось там, за дверью, а его самого догонять незачем.

Альбина смотрела то на меня, то на удаляющуюся спину.

— Но расспросить…

— Сейчас из него протокола не выжать. Он на все вопросы ответит «я туда больше не пойду», сядет в машину и уедет, только злее будет, — я отпустил её локоть. — Всё, что этот специалист мог нам сказать, уже сказал.

За стенами быстро взревел двигатель. «Мерседес» развернулся, судя по звуку, в два приёма, и пыль от грунтовки поднялась выше кустов. «Стопроцентная выполняемость» уезжала в сторону города со скоростью, которую эта дорога вряд ли прощала подвеске.

Мы повернулись к башне.

Дверь стояла распахнутой. Из темноты тянуло холодом, прибор на нижней ступени продолжал мигать красным, словно брошенное на поле боя знамя. У самого порога, снаружи, лежала кепка: докатилась и замерла.

Я поднял её, отряхнул и повесил на скобу двери. Вернётся за ней хозяин вряд ли, но порядок на объекте начинается с мелочей.

Дверь качнулась. Медленно, без скрипа, створка закрылась. Аккуратно, почти беззвучно, как закрывают дверь за неудобным гостем.

Прибор остался мигать внутри.

Сорок пять секунд. Ровно столько продержалась стопроцентная выполняемость за двенадцать лет против моей башни. Список специалистов на этом кончился, и во всей области оставался один человек, которому предстояло войти в эту дверь.

Теперь очередь была за мной.

— А прибор? — Альбина всё смотрела на створку. — Он же дорогой, наверное. Может, приоткрыть и достать? Он прямо на нижней ступеньке лежит.

— Нет. За эту дверь пока соваться не стоит, — я отвёл её от башни на середину двора. — Прибор считай платой за осмотр.

Альбина сглотнула и кивнула. Посмотрела по сторонам, и страх на её лице начал испаряться.

После ухода эксперта замок отозвался сразу. Эльза проявилась из воздуха, Генрих Карлович вышел из стены корпуса, на ходу оправляя мундир. Конрад появился последним и первым делом посмотрел на дверь башни.

— Живой ушёл, — отметил он. — Быстрее прочих, кстати. Прошлый специалист, при Льве ещё, до ворот полз.

— Что он там увидел? — спросил я.

Призраки переглянулись. Пауза вышла длиннее приличной.

— Этого никто из нас вам не скажет, — произнёс наконец Генрих Карлович, — по той причине, что никто из нас лично его не видел. Мы чувствуем присутствие. Поверьте, этого достаточно, чтобы держаться подальше.

Я потёр переносицу. Альбину отправил к машине за ноутбуком и планшетом, а сам поднялся с призраками в главный зал: разговор предстоял не для её ушей.

— В любом случае начинать реставрацию нужно с западной башни, — сказал я. — Условие завещания никуда не делось. И там ясно прописано, что начинать работы надо в течение двух месяцев со времени вступления в наследство. Уже половина срока прошла.

— Это же почти нереально, — губы у Эльзы дрогнули, и чашка звякнула о блюдце. — Оно никого не пропустит!

— А у нас нет выбора. Так что советую вам всем призрачным составом хорошенько подумать, чем вы можете мне помочь. Если, конечно, хотите остаться здесь, а не отправиться на тот свет вместе с развалившимися стенами.

Они дружно переглянулись.

— Догадался, значит, — хмыкнул Конрад.

— Это было несложно, — ответил я. — Иначе вы бы не шли на такой риск и меня не призывали.

Эльза задумалась. Чашка в её руке качнулась, поехала с блюдца, провалилась сквозь пол и вернулась на место, и графиня, по обыкновению, этого не заметила. Зато в лице её что-то перестроилось: страх ушёл с него и осталась решимость.

— Кажется, я знаю, кто может нам помочь, — сказала она. — Правда, он совсем не будет рад тебе.

— Мне сегодня никто не рад. Пойдём уже.

— Я серьёзно, Виктор, — Эльза поднялась из кресла, и театральности в ней не осталось ни капли. — Он единственный из нас, кто подходил к этой башне ближе, чем на двадцать шагов. Если вам кто-то и расскажет, как туда ходят живыми, то только он. Постарайтесь его не злить.

— Ты его к Мартину ведёшь? — Конрад оторвался от дверного косяка. Голос у него сел на полтона. — Без меня не суйтесь. Он гостей не жалует.

— Сад в мою юрисдикцию не входит, — сообщил Генрих Карлович с заметным облегчением и сделался плотнее. — Я останусь при библиотеке.

Мы спустились вниз. Альбина ждала у входа, прислонившись к дверному косяку, с ноутбуком под мышкой и планшетом в руке.

— Куда теперь? — спросила она деловито.

— В гости, — сказал я. — Во дворе живёт ещё один обитатель.

Мы подошли к хозяйственной постройке: низкая дверь, провисшая притолока, крыша

Эльза довела нас до порога и остановилась, как перед лужей.

— Дальше сами. Мы с хозяином этого заведения расходимся во взглядах на букеты.

— Она его розы на веники пускала ещё при жизни, — пояснил Конрад с удовольствием. — Он ей до сих пор припоминает.

— Это были композиции! — Эльза вскинула подбородок и удалилась в сторону замка, унося достоинство и чашку.

Конрад прошёл сквозь дверь первым. Изнутри донеслось его гулкое: «Мартин! Принимай гостей, дело есть». Потом пауза, затем что-то тяжело завозилось. Я толкнул дверь и пригнулся под притолокой.

Внутри сарай кончался и начиналось хозяйство.

Вдоль стен тянулись верстак и полки, на полках рядами стояли ящики с землёй, и из земли зелёными рядами лезла рассада. В банках с водой темнели черенки.

Хозяин поднялся из-за дальних ящиков, и в постройке стало тесно.

Ростом он был под потолок, в плечах едва проходил между полками. Кожаный фартук до колен, руки как ковши экскаватора, тяжёлое лицо с рассечённой бровью и перебитым носом. Полупрозрачный, как все они, но от этого не менее внушительный. Причём в одной из рук он держал внушительный топор.

— Ты, — сказал он уже с предъявой. — Новый. Тот, что замок государству сдаёт.

— Сдавал, — ответил я. — Заявку отозвал. Замок остаётся, и я вместе с ним.

— Всего лишь слова, — он повесил топор на пояс, сложил руки на груди.

— Он в ремонте соображает, — вставил Конрад. — А это вчера пришлось уже проверять.

Мартин перевёл взгляд с меня на рыцаря и обратно. Взгляд был медленный, оценивающий, так прораб смотрит на новый инструмент: сломается или послужит.

И тут Альбина, разглядывавшая рассаду, шагнула вдоль полок.

— СТОЙ!

Глава 6

Рявкнул Мартин так, что с притолоки посыпалась труха. Призрак качнулся вперёд, тень его накрыла половину постройки, и Альбина замерла на одной ноге, как цапля.

Я успел прикинуть расстояние до неё и понять, что не успеваю. Дальше считать стало нечего: между палачом и моей помощницей уже стоял Конрад.

Он вдвинулся плотно, развернув плечи, и ладонь его легла на пустые ножны.

— Тихо, Мартин. Она не разглядела. Она со мной пришла, — спокойно сказал рыцарь.

Я опустил взгляд. Под занесённой подошвой Альбины, на утоптанном земляном полу, сидел паук. Обыкновенный, серый.

Альбина, балансируя на одной ноге, очень медленно достала из кармана визитку, присела и подставила картон пауку под лапы. Паук подумал и заполз.

— Извини, малыш, — серьёзно сказала она пауку. — Я не заметила. У нас в офисе я вас всегда на улицу выношу.

— На улицу нельзя, — пробасил Мартин уже другим тоном. — Утренники ещё. Вон туда его, к петрушке, он там зимовал.

Альбина отнесла визитку к ящику и стряхнула пассажира в зелень. Мартин проследил за операцией от начала до конца, потом наклонился над ящиком сам.

— Ну что, мелкий, напугался крику, — прогудел он куда-то в петрушку. Бас его на этих словах сделался на удивление мягким. — Всё, всё. Сиди.

Я стоял и смотрел, как двухметровый палач с топором успокаивает паука. Внешность у него была под стать бывшему ремеслу, характер под стать нынешнему, и стыковались они между собой примерно как готика с сайдингом.

Система выбрала этот момент, чтобы развернуть окно.

Обнаружена привязанная сущность.

Класс: хранитель.

Зона ответственности: двор, сад, хозяйственная постройка.

Статус: лояльный.

Сущность признана авторизованной.

Вопросов стало больше: почему сущность авторизовалась только сейчас, если она обитает тут не первый век?

Система мой вопрос уловила, и вчерашняя «Загрузка» снова началась и пропала, оставив меня без ответов.

Понятного — ноль. Интересного — много.

— Ты чего раньше не показывался? — спросил я. — Я тут не первый день хожу, двор насквозь.

— А зачем? — Мартин пожал плечами, и полки за его спиной снова пропали из виду. — Кто хранителю представился, тот у него в списке. А кто там, тому хранитель приказать может. Мне такое без надобности, у меня рассада.

— А сейчас, выходит, представился.

— Сейчас дело того стоит, если Конраду верить. — Он покосился на меня из-под рассечённой брови. — И вот что: тут ещё такие есть. Осторожные. Сам их не ищи, целее будешь.

Я кивнул и уточнять не стал. Однако уточнение про приказы мне понравилось — в этом надо будет разобраться в ближайшее время.

— Мартин, — представился хозяин, будто только сейчас счёл нужным. — Палач я. Кройцбургский.

— Альбина! — Она уже открыла блокнот на странице описи. — А эпоха? А комната у вас эта? А особые пожелания есть?

— Пиши: сарай. — Он подумал. — И грядку у южной стены. Век четырнадцатый, помер на сто лет позже вон того. — Кивок на Конрада. — Пожелание одно: под ноги смотреть.

Альбина строчила. Я видел, как её ручка вывела «садовник», запнулась, и она подняла глаза.

— А можно я запишу «палач-садовник»? Для точности!

— Пиши, — разрешил Мартин. — Точность люблю.

Он вернулся к ящикам, огладил ладонью рассаду, и зелень качнулась под призрачными пальцами, как от сквозняка.

Здесь, в постройке, руки его работали: он умер на этом самом месте, объяснил потом Конрад, тихо, во сне, на лавке у верстака, и лучшей смерти для человека его ремесла не придумать.

— Лев мне семена возил, — сказал Мартин, не оборачиваясь. — Каждую весну. Сядет вон там на чурбак, каталог разложит и советуется, что сажать. Шестьдесят вёсен подряд. — Ладонь его замерла над ящиком. — А грядку у стены теперь поливать некому. Я за порогом только смотреть могу.

— А дети его боялись, — сообщил Конрад со злорадством старого товарища. — Из лагеря которые, Лев тут в своё время устраивал. Сарай стороной обходили, страшилки друг другу рассказывали: живёт, мол, там великан с топором. Но показался Мартин только двум или трём, чтоб не совались.

— И правильно рассказывали, — невозмутимо отозвался Мартин. — По грядкам потом меньше топтались.

— А клубника у бочки по утрам сама заводилась, — продолжил рыцарь. — Каждое утро, аккурат к подъёму. Дети думали, замок их угощает.

— Осыпалась она. — Мартин отвернулся к рассаде, и силуэт его стал плотнее, будто здоровяк смутился. — Сорт такой. Осыпучий.

Я промолчал. Спорить с сортом, который осыпался точно

— Грядку полью, — сказал я. — Скажешь, сколько лить.

— Утром и вечером, пока не взойдёт. — Он повернулся. Смотрел долго, тяжело, и что-то в его лице сдвинулось, как грунт после оттепели. — Ладно. Может, и не врёшь про замок.

Конрад у двери хмыкнул с видом человека, чья рекомендация подтвердилась. Альбина дописала в опись: «особые пожелания: полив, под ноги смотреть» и поставила восклицательный знак.

— Спасибо, что подстраховали меня с пауком! — повернулась она к рыцарю. — Вы очень внимательный к технике безопасности.

Конрад вместо ответа уставился в окошко. Я мысленно поставил ему галочку за выдержку: техника безопасности, надо же.

Теперь можно было переходить к делу.

— Мартин. Мне нужно в западную башню, — заявил я.

Возня у ящиков прекратилась. Мартин выпрямился, и в постройке снова стало тесно.

— Зачем? — прямо спросил бывший палач.

— Завещание. Реставрация начинается с башни. Специалиста, который полез туда сегодня утром, ты, полагаю, слышал.

— Слышал, недалеко же. — Он вытер ладони о фартук, хотя пачкаться на них было нечему. Жест остался от жизни, как чашка у Эльзы.

— Он, к слову, хвастался по дороге, что под Светлогорском уговорил призрака уйти добровольно, — сказал я. — Тоже садовника, между прочим.

— Врёт. — Мартин даже не задумался. — Привязанный с места добровольно не уходит. Либо садовника там отродясь не было, либо он до сих пор сидит в своей усадьбе и над твоим специалистом посмеивается.

— Скажи ему, — подал голос Конрад от двери. — Хозяин теперь он. Ему идти.

Мартин молчал долго. Смотрел на меня, на топор, снова на меня.

— И вот ещё, — сказал я, пока он взвешивал. — Сад войдёт в проект реставрации отдельной строкой. Теплица у южной стены, полив, дренаж грядок. При двух свидетелях сказано, из сметы не вычеркну.

Конрад у двери аж выпрямился. Альбина, не поднимая головы, уже быстро писала в блокноте, и я не сомневался, что строка «теплица» появилась в смете раньше, чем я договорил.

Мартин разглядывал меня ещё секунд пять. Потом сел на чурбак у стены, и чурбак его, разумеется, не почувствовал.

— Лев туда ходил, — сказал он наконец, медленно, взвешивая слова. — Пару раз было нужно. И я с ним ходил, до третьего витка лестницы. Дальше он один, я на подстраховке.

— Ты единственный, кто с ним ходил?

— Единственный, кто соглашался. — Мартин повёл тяжёлым подбородком в сторону Конрада. — Этот храбрый до второй ступеньки.

— Я страж корпуса, — с достоинством отозвался рыцарь. — Башня в мой устав не входит.

Этому он явно у Генриха Карловича научился.

— Перед каждым походом Лев делал одно и то же, — продолжил Мартин, глядя мимо меня, в окошко. — Садился в кресло у себя в кабинете и полчаса читал книгу. Я спросил его как-то зачем.

Он выдержал паузу.

— Он сказал, что если не вернусь, пусть последняя страница в моей жизни будет хорошая, — закончил Мартин.

Я сжал пальцы, отсчитал десять секунд и разжал. Столько лет человек ходил в собственную башню, каждый раз прощаясь с домом по одному и тому же регламенту, и никому из живых об этом регламенте не рассказал.

— И как он туда ходил? — спросил я ровно. — Просто поднимался?

— Не просто. — Мартин упёрся ладонями в колени. — Он эту тварь подкармливал.

Я посмотрел на него внимательно. Лицо палача оставалось совершенно серьёзным, и Конрад у двери не усмехался, что говорило больше любых заверений.

— Подкармливал, — повторил я. — Чем?

— Запасы у него остались. В кладовой за кухней стоят: я видел, как он мешок через двор носил, туда и обратно, перед каждым походом. — Мартин поднялся. — Идём, покажу. Через порог я перейду, руками там только не помощник.

И мы отправились всей процессией.

А по дороге через двор я задал вопрос, который висел у меня с самого утра.

— У этой твари имя есть? Лев шестьдесят лет её кормил, должен же он был её как-то называть.

— Нет у неё имени. — Мартин пригнулся под аркой входа. — И не давай. Зло там сидит. Самое настоящее, имя такому не надобно.

Однако со злом, которое берёт плату кормом и возвращает кредитора живым, я готов был работать. У настоящего зла расценки другие.

— А видом она какая? Ты же смотрел с третьего витка.

— Тень видел. Большую. — Мартин помолчал. — Лев говорил, видом она разная: какой захочет, такой и покажется. И этого мне хватило, я тебе честно скажу.

Смета на существо, которое само выбирает габариты и которое нельзя называть, не составлялась в принципе. Альбина на ходу записывала в блокнот, и я догадывался, что в описи появилась графа с прочерком вместо имени и тремя вопросительными знаками.

Проходя мимо башни, я по привычке скользнул взглядом по чёрной двери и сбился с шага.

Скоба была пустой. Кепку Кретова, которую я утром повесил на неё своими руками, никто из нас не трогал, и ветра, способного снять её и унести без следа, во дворе не случалось с утра.

Я осмотрел землю у порога. Чисто. Говорить я ничего не стал, только отметил про себя: оно не просто сидит за дверью. Оно слушает, выходит и берёт, что понравится.

У кухни к нам присоединился Генрих Карлович. К Мартину он идти отказался, но тут, по его словам, речь шла об имуществе покойного, а имущественные вопросы входили в его юрисдикцию напрямую.

Кладовая пряталась за кухней, метра три на четыре, каменные стены, земляной пол. Света здесь не водилось отродясь, и луч фонаря выхватывал полки вдоль стен, забитые банками, коробками и мешками.

Система добавила своё: подсветила жёлтым просевшую кладку и влагу в швах, а тремя красными точками отметила места, где кирпич раскрошился до состояния щебня. Я машинально внёс кладовую в список на перекладку и вернулся к делу.

— Вон он, — Мартин кивнул в дальний угол. — Этим и кормил.

У дальней стены, прислонённый к полке, стоял большой мешок. Целый, не порванный, плотно завязанный сверху бечёвкой. На фоне высохших банок и трухлявых коробок он выглядел неприлично свежим.

Альбина подошла первой, наклонилась, развязала бечёвку и заглянула внутрь. Потом медленно подняла на меня лицо, и на лице этом было написано такое

Внутри лежали коричневые гранулы. Круглые, одинаковые, с характерным запахом, который я узнал бы из тысячи: у половины прорабов моей прошлой жизни по бытовкам жили коты.

Я перевёл луч на этикетку, и Генрих Карлович склонился над мешком с видом эксперта на описи имущества.

— «Вискас. Для взрослых кошек. Курица», — зачитал он протокольным тоном.

— Виктор Александрович. — Альбина выпрямилась, и голос у неё зазвенел. — Это же кошачий корм! Обычный из супермаркета! Он что, издевается⁈

— Не издевается, — невозмутимо ответил Мартин. — Чем видел, тем и говорю.

— Подтверждаю, — Генрих Карлович выпрямился, и бакенбарды его встопорщились. — И попрошу без обвинений, барышня. Я чту правила этого замка и слежу, чтобы их чтили другие. Я никогда не врал. Ни при жизни, ни после неё.

Насчёт «не врал» у меня накопились примечания, но озвучивать их над мешком корма я не стал.

— Хорошо. — Я потёр переносицу. — Допустим, это действительно корм и никто не шутит.

— Причём срок годности: до ноября. — С явным сожалением отметила Альбина: — Прошлого года, Виктор Александрович.

— Отлично, значит, мы ещё не знаем наверняка: сработает ли эта затея.

Глава 7

— Сработает, Лев эти мешки покупал штук по десять и хранил годами. Как закончатся, новые покупал, — ответил Мартин.

Это радует, значит, в магазин ехать не придётся.

— Что конкретно дед с ним делал? Инструкция есть? — спросил я.

— Есть. Я и есть инструкция. — Мартин присел на корточки у мешка, и кладовая сразу стала вдвое меньше. — Лев брал полный мешок. Заходил, сыпал за собой по чуть-чуть, прямо на ступени. Так и поднимался, дорожкой. Горсть, три ступени, горсть.

— Зачем?

— Я спрашивал. Он сказал: чтобы оно занялось делом, пока он занимается своим. — Мартин повёл плечом. — Задабривал, отвлекал, называй как хочешь. Работало, вот что важно.

— Слухи в этом доме ходят быстрее живых, — раздалось от двери, и в кладовую вплыла Эльза. — Мне сообщили, что хозяин собрался в башню. Я пришла отговаривать.

— Опоздала, — сообщил Конрад. — Он уже мешок примеряется брать.

— Кто-нибудь ещё заходил в башню, кроме деда? Случаи были? — вернулся я к теме разговора.

— Были, — кивнул Генрих Карлович. — Что живые, что мёртвые, все выбегали оттуда в диком ужасе. Специалиста сегодняшнего вы наблюдали лично.

— Лев выходил белый, — добавил Мартин. — Но на своих ногах и с пустым мешком. Разница, я считаю, существенная.

— Значит, оно пугает. Убитых за ним не числится. — Я подошёл к мешку и поднял его. Килограмма четыре, достаточно, чтобы засыпать лестницу от первой ступени до верхней площадки. — Можно пробовать.

Статистика была на моей стороне — тварь никого не убивала, и портил её единственный факт, что раньше туда заходили только маги.

— Виктор Александрович, вы правда серьёзно? — Альбина посмотрела мне в глаза. Переживала она по-настоящему.

— Серьёзно. Специалист не смог, значит, работаем по дедовскому методу: идти и смотреть.

Альбина на мгновение задумалась. Без договора с этой сущностью ремонт не начать.

Да, денег пока нет, но рано или поздно придётся это сделать. И раз способ известен, то почему бы не сейчас?

Она молча кивнула. Жест вышел красноречивее любых слов.

— Так это правда серьёзно, — Эльза рассмеялась в голос, прикрыв рот рукой с чашкой. — С этим существом невозможно договориться! Оно здесь, сколько я себя помню, и не получалось ни у кого!

— Не суйтесь вы в эту башню! — Генрих Карлович повысил голос, и банки на ближней полке тонко задребезжали. — Найдите другого специалиста! Поумнее и получше!

— Пробовали. — Я перехватил мешок за горловину. — Никто не хочет иметь дело с этим замком.

Полицмейстер открыл рот, закрыл его и оправил мундир. Возразить по существу ему было нечем.

— А у нас нет выбора, — подытожил я.

— Ну-у… раз нет выбора, — рыцарь преградил мне проход. Но я легко прошёл сквозь него с мешком наперевес. — Про башню, к слову, легенда ходит. Вот и разведай, правдивая или нет.

А вот это интересно.

— Какая? — спросил я.

— Будто в ней клад спрятан. Золото ордена, что комтур не сдал при секуляризации. Я её от людей слышал, давно уже.

— Клад? — Альбина оторвалась от ноутбука, и в глазах у неё зажёгся огонь. — Настоящий? Орденский?

— Легенда, — повторил Конрад с достоинством. — За что купил.

Легенду я взвесил и отложил, не списывая со счетов. Клад, которого, скорее всего, нет, стоил ровно ноль, но при моей смете даже ноль с легендой весил больше простого нуля. Графу «проверить при случае» он себе заработал.

Потому что все мои усилия с кормом могут оказаться бесполезными, если государство не получит обратно триста тысяч рублей. А я только недавно в этом мире и понятия не имею, где их взять.

Пока начну с малого.

Процессия потянулась из кладовой следом за мной: Альбина, Эльза, Генрих Карлович, Конрад, Мартин, чья макушка проходила под притолоками. На полупрозрачных лицах читалось одно и то же выражение: так провожают дурака, который лезет в пасть к тигру, вооружившись пакетом «Вискаса».

Поднялись на первый этаж, и тут зазвонил телефон. Мой, точнее он стал моим пару дней назад.

На экране висело «Тётя Валя (кв. 9)». Кто такая тётя Валя из девятой квартиры, я представлял смутно: контакты в этом телефоне подписывал не я. Судя по подписи, соседка.

Каждый такой звонок был минным полем, и сапёрное правило я усвоил с первого дня: говорить мало, слушать много. Я ответил.

— Витенька? — Голос был пожилой, встревоженный. — Ты дома сейчас?

— Нет. Я за городом, по работе.

— Вот! Я так и знала, что тебя нет! — В трубке зашуршало, голос понизился до заговорщицкого. — А у тебя в квартире шумит. Вторую ночь уже. Стуки такие, и скрежет, будто мебель двигают. Вчера в стенку постучала, притихло. А сегодня опять, в третьем часу. Я уж думала, ты вернулся и ремонт затеял, а Клава с пятого говорит: да нет его, машины во дворе не стоит.

Я слушал и параллельно считал. Ключи лежали у меня в кармане. Это всё, что я знал об этой квартире.

— Тёть

— Может, милицию вызвать? То есть полицию, всё путаю.

— Не надо. Скорее всего, что-то бытовое. Посмотрю сам и вам расскажу.

— Ну смотри. — Она помолчала, и в паузе я услышал, как она собирается сказать то, ради чего звонила на самом деле. — Ты вообще как, Витенька? А то после смерти мамы ты совсем пропал, ни на лестнице, ни во дворе не видно. Я уж Клаве говорю: хоть бы зашёл когда, я же тебя совсем таким помню.

Минное поле дало о себе знать. Каким именно «таким» она меня помнила, в каком году и с какими подробностями, я не знал и узнавать по телефону не собирался.

— Работы много, тёть Валь, — сказал я. — Большой объект за городом. Как разгребусь, зайду.

— Зайди, зайди. Пирог поставлю.

— Обязательно зайду, — пообещал я.

— Голос у тебя какой-то не такой, Витенька. Устал?

— Устал, — согласился я, потому что это была чистая правда и потому что любой другой ответ вёл в разговор, которого я не знал.

Мы попрощались. Я убрал телефон и пару секунд смотрел на тёмный экран.

— Что-то дома случилось? — спросила Альбина.

— Соседка. Говорит, в квартире шумит по ночам. — Я поднял мешок. — Потом съезжу, разберусь.

— А там есть кому шуметь?

— В том и вопрос, что некому, — ответил я, хотя не мог знать наверняка.

Сначала башня. Стройка приучает решать проблемы в порядке обрушения, а не в порядке поступления.

Во дворе было ветрено. Чёрная дверь ждала на своём месте, скоба пустовала: кепку так никто и не вернул. Я оглядел процессию, притихшую шагах в десяти от башни.

— До третьего витка могу пойти, — сказал Мартин. — Как со Львом ходил. Подстрахую.

Я прикинул и покачал головой.

— Со Львом оно тебя терпело при Льве. Я для него новый, и как оно поймёт пару из нового хозяина и чужого призрака, никто не скажет. Чем меньше переменных, тем чище эксперимент. Один пойду.

Мартин посмотрел на меня долгим взглядом и спорить не стал. Кажется, ответ ему понравился.

— Тогда одно скажу. — Он поднял тяжёлый палец. — Не беги. Лев никогда не бегал. Идёшь, сыплешь, делаешь своё дело. Побежишь, станешь добычей, это любому зверю понятно, хоть живому, хоть какому.

— Учту.

— Виктор Александрович, — Альбина уже открывала ноутбук прямо на бочке посреди двора. — Я пока вас жду, начну считать башню за минимальный бюджет. Вернётесь, сверим с тем, что увидите внутри.

Я кивнул. Даже сейчас, в средневековом дворе, в десяти шагах от двери, за которой сидело нечто, она переключалась в рабочий режим за секунду. За это я её и ценил.

Эльза подплыла ближе.

— Если станет совсем плохо, бросай корм и беги вниз. Оно обычно не преследует дальше третьего витка.

— Обычно? — хмыкнул я.

— Лев всегда возвращался. Но он был маг с боевым опытом. А ты реставратор с мешком кошачьего корма.

— Спасибо за поддержку.

— Пожалуйста. — Она отвела взгляд, и чашка выскользнула из её пальцев, провалилась сквозь плиты двора и вернулась на место. Графиня, по обыкновению, этого не заметила.

— Ну, пожелайте мне удачи.

— Удачи, — произнесли одновременно Альбина, Эльза, Генрих Карлович и Мартин, и от этого хора, в котором один голос был живым, а три шли будто из-под воды, мне стало смешно и жутко разом.

Я потянул скобу. Дверь пошла со скрипом, из проёма дохнуло холодом и старой медью.

За порогом начиналась узкая винтовая лестница. На нижней ступени, там, где утром мигал красным брошенный прибор, было пусто. Прибор исчез, как и кепка.

Я отметил это, развязал мешок и зачерпнул горсть гранул.

Бросил за собой, на первые ступени. Коричневые шарики раскатились по камню с сухим стуком, неприлично громким в этой тишине.

Шагнул вперёд. Ещё горсть.

Три ступени. Ещё горсть.

Расход я прикинул на автомате: горсть выходила граммов тридцать, на виток ложилось четыре горсти. При четырёх килограммах мешка запаса хватало витков на тридцать, а башня, по наружным обмерам, тянула от силы на пятнадцать. Двойной резерв по корму.

Температура падала с каждым витком, дыхание начало оставлять лёгкий пар.

Лестница закручивалась по часовой стрелке, как положено в оборонительной башне: правша, поднимающийся с мечом, упирается в собственную стену, а обороняющийся сверху рубит свободно. Я отметил это машинально. Мозг цеплялся за знакомое, чтобы не заниматься незнакомым.

Система подсвечивала стены. Жёлтый, жёлтый, красный. Трещина вдоль шва, длинная, метра полтора. Выкрошенный кирпич на повороте. Влажное пятно, за которым угадывалась течь с верхнего яруса.

Дефектов набиралось много, но ничего критичного: башня простояла бы свои двадцать лет без единого гвоздя. Завещание требовало начинать именно отсюда, и с каждой ступенькой это требование нравилось мне всё меньше. Кто-то хотел, чтобы наследник поднялся по этой лестнице.

Я бросил горсть и поднялся ещё на три ступени. Внизу, за спиной, стояла мёртвая тишина.

Помощи ждать было неоткуда, и в этом имелась своя ясность. На объекте, где рассчитывать не на кого, перестаёшь оглядываться и начинаешь работать.

На пятом витке Система развернула окно.

Магический фон: 58 единиц.

Идёт активное нарастание.

Рекомендация: соблюдать осторожность.

Фон я чувствовал и без рекомендаций: покалывание в кончиках пальцев, лёгкое давление в висках, как при наборе высоты в самолёте.

На стене справа появились следы когтей. Длинные, глубокие, по четыре в ряд, царапины шли параллельно, от уровня моей груди до пола, и камень в них был содран до белого основания. Система их не подсвечивала: на несущую способность они не влияли. Мне хватало того, что я видел их глазами.

Я примерился ладонью. Расстояние между крайними бороздами выходило сантиметров двенадцать. Медведь отпадал: у медведя пять когтей, здесь четыре. Крупная кошка, тигр или барс, в тевтонской башне под Калининградом, отпадала по географии. Оставалась графа «прочее», и заполнять её не хотелось.

На секунду я остановился. Рука с горстью корма повисла в воздухе, тело голосовало за разворот и спуск, вниз, к свету и людям. Все разумные аргументы стояли на стороне тела.

Я бросил корм на следующую ступень и пошёл вверх.

Следы когтей повторялись через каждые несколько витков. Одни старые, потемневшие. Другие свежие, с острыми краями, и свежих к верху становилось больше.

Где-то на середине подъёма я услышал шорох.

Я замер, не опуская

Шорох повторился, и за ним пошли шаги. Мягкие, лёгкие, с едва слышным цоканьем когтей по камню. Кто-то поднимался по лестнице снизу, оттуда, откуда пришёл я.

Обнаружена неклассифицированная сущность.

Уровень угрозы: неопределён.

Недостаточно данных для анализа.

Замечательно. Даже Система не знала, что это.

Потом снизу донёсся новый звук.

Хрррум. Хрум-хрум.

Чавканье. Кто-то ел корм, рассыпанный по ступеням. Деловито, спокойно, без спешки, как домашний зверь, нашедший миску и уверенный, что миску никто не отнимет.

Хрум-хрум. Хрум.

Звук приближался. Существо шло за мной по дорожке, подбирая каждую гранулу, и когти его пощёлкивали по камню между остановками. По ритму я прикидывал расстояние. Два витка. Полтора. Один.

План на такой случай у меня был, и весь он состоял из советов покойников. Не бежать. Бросить корм и уходить вниз, если станет совсем плохо, но вниз дороги уже не было: там теперь что-то хрумкало. Оставался вариант Льва: стоять, сыпать и делать своё дело.

Магический фон: 72 единицы.

Покалывание в пальцах усилилось, и под ладонями, где-то в самих костях, отозвалось что-то глухое, совершенно непонятное.

Я сглотнул. Медленно повернулся, держа в вытянутой руке горсть «Вискаса». Пальцы вспотели, и часть гранул прилипла к ладони.

На ступенях, двумя витками ниже, в полумраке лестницы, на меня смотрели два больших жёлтых глаза. Они светились ярко.

— Так вот ты какой, — прошептал я. — Гроза этого замка.

Глава 8

Жёлтые глаза мигнули, и из темноты раздался хриплый, скрипучий голос, с раскатистым «р», которое перекатывалось по каменным стенам гулким эхом.

— А ты кого ожидал увидеть, Верррнер?

— Кого-то побольше, — честно ответил я.

Перевёл взгляд на руку с гранулами и высыпал их все на ступень. Мешок поставил рядом с собой: надобности таскать его дальше я уже не видел.

Из полумрака, переступая когтистыми лапами по камню, вышел ворон. Чёрный, с переливчатым синеватым отблеском на перьях, размером не больше моей головы, с крепким загнутым клювом.

А вот тень тянулась за вороном, превышая хозяина раза в четыре, и складывалась в контуры, которые я разглядывать не стал.

Я смотрел на птицу и не понимал, как такое мелкое существо держало в страхе весь замок, живых и мёртвых без разбора.

Система понимала лучше меня. Магический фон вокруг ворона шёл на семьдесят восемь единиц, и это в двух метрах. Контур вокруг тела подсвечивался оранжевым, и подсветка пульсировала: внутри маленькой тушки помещалось столько энергии, что хватило бы на десять таких замков.

Внешность оказалась обманчива, как у большинства людей. Только с людьми я за тридцать лет научился прикидывать, во что это выльется, а здесь пасовал и я, и Система: она честно дополняла зрение и цифры, а прогнозов не предлагала.

— Как некульттурррно, — проскрипел ворон, покосившись на рассыпанные гранулы. — Опять из мешка? Хотя бы в миску мог насыпать!

Он подошёл к мешку, сунул голову внутрь и заработал клювом.

Хрррум-хрум-хрум.

— Ох, вкуснотища, — приговаривал он, не вынимая головы. — Ты это, почаще пррриноси. Я тебя тррогать не буду.

Хррум-хрум-хррум.

— Ты ворон, — начал я, рассчитывая вытянуть побольше сведений. — Кого ты вообще способен тронуть?

Голова вылетела из мешка. Клюв щёлкнул, глаза полыхнули таким ярким жёлтым, что я едва не отшатнулся. По стенам башни пробежала тень, непозволительно большая для птицы, и крылья у этой тени были не птичьи.

— Ворррон? — прошипел он, и в голосе прорезался бас, от которого дрогнула ступень у меня под ногами. — Ворррон⁈

Перья на загривке вздыбились, и на секунду показалось, что существо стало больше. Именно стало, без роста: реальность вокруг будто прогнулась, уступая место тому, что в тело ворона не помещалось.

Система высветила: восемьдесят четыре единицы. Покалывание в пальцах перешло в жжение. Почему — я не понимал.

Потом ворон тряхнул перьями, и всё осело. Глаза потускнели до обычного жёлтого, тень сжалась до птичьей, бас ушёл.

— Ладно, — проскрипел он и снова зарылся внутрь. — Хррум-хррум. Погорррячился.

Я медленно выдохнул. Судя по скорости отходчивости, «Вискас» действовал на него как сильное успокоительное.

— Объясни мне, кто ты такой. — Я присел на корточки, чтобы оказаться ближе. Не вровень, он всё-таки сидел ниже, но уже на дистанции разговора.

Ворон вытащил голову из мешка. На клюве повисла гранула, и он прожевал её с видом гурмана, оценивающего канапе на фуршете.

— Меня зовут Морррфеус. И нет, я не демон, как ты мог подумать. — Он задрал клюв, и гордости в этом жесте хватило бы на трёх Генрихов Карловичей. — Я куда старрше и куда важнее любого демона в этом захолустье.

Хрум-хрум-хрум.

Отвлекать его от мешка я не стал: манию узнал с одного взгляда. В детстве, ещё в той жизни, врач заподозрил у меня аллергию на сладкое, и мать на год убрала конфеты. Потом я дорвался до коробки «Коркунова», и эффект был ровно такой: жадность существа, которое слишком долго обходилось без любимого.

— Эй, ты чего лыбишься? — ворон поднял голову.

— О своём задумался. — Я вернул лицу серьёзность, и далось это с трудом.

Потому что страх, который рос с каждым витком, от следов когтей, от шороха за спиной, от глаз в темноте, рассыпался весь и разом. Я поднимался к чудовищу, а нашёл ворона, который любит «Вискас» и картинно обижается на слово «птица».

— Это ты оставил следы на стенах? — кивнул я на отметины.

Морфеус повернул голову и оглядел царапины с выражением художника, которого попросили оценить собственную работу.

— Ну да. Кррасиво, пррравда? Большинство, кто их видит, срразу дальше не идёт. — Он приосанился. — Эффективно.

— И всех, кто заходит, ты пугаешь?

— Крроме тех, кто пррриносит вкусняшки. — Кивок на мешок. — Считаю неспрраведливым пугать тех, кто пррриносит пользу. Иначе же они не верррнутся.

— Логично. Значит, Лев только притворялся испуганным, когда выходил отсюда?

— Ага, у нас была договорррённость. И ты, когда выйдешь, тоже сделай вид, что испугался. У меня, знаешь ли, ррррепутация! А то начнут в мой дом соваться все подряд, а я этого ой как не люблю.

И он снова погрузился в корм. Я мысленно отметил ещё один штрих к портрету деда: человек шестьдесят лет играл страх на выходе из собственной башни, чтобы не портить репутацию ворону. С каждым днём Лев Аркадьевич нравился

— Тут такое дело, Морфеус. Я новый хозяин этого замка.

— Ага, хррранитель, значит. — Ворон перестал жевать, гранула повисла на кончике клюва. Он её проглотил. — Ну а мне-то что? Ты сюда не суйся, и я тебя не трону. Я из башни ррредко вылезаю, а если вылезаю, никого не тррогаю. Мне главное, чтоб сюда никто не лез.

— С этим будут проблемы, — честно сказал я.

Перья встопорщились. Глаза полыхнули, тень на стене снова перегнала тело, и под рёбрами у меня дёрнулось что-то, чему я пока не знал названия. Система мигнула предупреждением о скачке фона.

— Ты неверрно понял, хррранитель. — Голос опустился до баса, и вибрация прошла через подошвы. — Это я здесь устанавливаю пррравила. В мою башню никто заходить не будет.

Хрррум. Хрум-хрум.

Перья улеглись, будто ничего и не было. Переключение из режима «древнее нечто» в режим «ворон жуёт корм» происходило у него мгновенно и без видимых усилий.

— В таком случае замок просто заберут и снесут, — сказал я. — И времени на споры у нас почти нет: работы я обязан начать в ближайшие недели, а половина срока уже сгорела.

Несколько гранул выпало у ворона из клюва.

— Как снесут? — Впервые за разговор голос его прозвучал без надменности и без баса. Растерянно. Перья, только что топорщившиеся боевым воротником, обвисли, и тень за спиной ворона съёжилась, став меньше самой птицы. — Это невозможно. Замок стоит с тринадцатого века. Он пережил трри войны, две эпидемии и одного идиота-аррхитектора, который пристроил барочную галерею к готической стене. И ты говоришь, снесут⁈

— Всё так. Замок мне достался с условием: реставрация начинается с этой башни. Не начну в срок, наследство оспорят, объект заберут.

Красок я, конечно, нагнал. До сноса на деле было далеко: сначала разбирательство с завещанием, потом суд, потом апелляция, и обрушение случилось бы раньше вердикта. Но ворону нужна была простая картинка. Снесут. Точка. Переговоры с подрядчиком не место для юридических нюансов.

К тому же он ещё не в курсе, что я не вернул государству залог, и есть другие нюансы.

Морфеус оставил мешок и заходил по ступеням. Туда-сюда, туда-сюда, когти цокали по камню, как каблуки по плитке.

— Нет, этот ррасклад мне соверршенно не нрравится, — бормотал он. — Сотни лет никто сюда не совался. Я жил себе спокойно. Нет, нет, нет…

— Давай подумаем. На время ремонта ты можешь переехать в другую башню.

— Нет! — гаркнул ворон, и эхо загремело по лестнице. — Я здесь столетиями всё напитывал своей энеррргией! Отметины крррасивые оставлял! Обжился!

— Ты хотя бы понимаешь, как это звучит? Древнее магическое существо боится переезда, потому что «обжилось» и «отметины красивые».

Морфеус резко остановился. Я ждал вспышки, раздутых перьев, полыхнувших глаз. Он посмотрел на меня и ответил коротко:

— Понимаю.

И снова зацокал по камню.

— Если мы не договоримся, — сказал я, — я лишусь всего. И ты лишишься всего.

Ворон остановился. Склонил голову набок, и глаза его потускнели до тёмно-жёлтого, а в глубине их проступило что-то, сильно похожее на расчёт.

— В прринципе, — начал он медленно, — я могу сидеть прямо здесь и контрролирровать твоих ррабочих. В боевой форрме. Я их настрою на такой лад, что они тебе за неделю всё починят.

— Нет. Рабочих пугать не надо, мне нужно, чтобы они работали, а не умирали здесь через одного от приступа страха. В общем, нужно, чтобы на время ремонта тебя здесь не было.

— Не могу я покинуть это место! — Морфеус расправил крылья и хлопнул ими по камню. — Не могу, понимаешь? Здесь мой дом!

— Не понимаю. Ты привязан к замку, целиком, а не к одной башне.

— Да у нас тут каждая комната ррасписана! — каркнул он. — А я не хочу с крррысами в южной башне жить! А все остальные ещё хуже, их я даже не рррасматриваю!

Он нахохлился, сунул голову под крыло и замолчал. Я ждал. Секунд через пять из-под крыла донеслось приглушённое:

— Хотя… может, их сожррать можно?..

Голова вынырнула, и в глазах горел азарт.

— Они же призрачные? — уточнил я, пока не понимая, где здесь подвох.

— Призрачные, — кивнул ворон. — И обычные тоже есть. Гррызут всё подряд.

Про крыс я знал и без него: ещё на первом обходе Система помечала их ходы жёлтым, а перегрызенную проводку в подвале красным. Живые точили кладку, изоляцию и балки, призрачные грызли в помещениях с высоким фоном и любили показываться людям, а таких помещений в замке хватало. Проблема висела на горизонте, руки до неё дошли бы через полгода, и вот существо из башни предлагало решить её само. Бесплатно.

Подарок судьбы, если у подарка нет двойного дна. После знакомств этой недели в отсутствие двойного дна я уже не верил, но и отказываться от дармовой дератизации было бы непрофессионально.

— Можно? — Глаза Морфеуса расширились, и охотничий огонь в них полыхнул так, что мне на секунду стало жаль крыс. Потом я вспомнил кабель в подвале, из-за которого щиток работал через раз, и свет периодически мигал во всем замке, и жалость испарилась.

— Можно. Все твои, хоть живые, хоть призрачные. Считай это частью договора.

— Тогда мы договорррились! — Ворон расправил перья и приосанился. — Но с гаррантией. Как закончишь ррработы, я возвращаюсь сюда. В свою башню, к своим отметинам. И чтоб отметины твои ррработники не трогали!

— Отметины сохраню. — Я прикинул формулировку для проектной документации: «следы когтей, четыре в ряд, историческая ценность, реставрации не подлежат». Экспертиза такой пункт съела бы вместе с моей лицензией, но экспертизу я в эту башню звать и не собирался. — Вернёшься, как только приму работы. Слово хозяина.

— Слово хррранителя, — поправил Морфеус с удовольствием, будто продегустировал слово на вкус. — Это, чтоб ты знал, весит больше.

Что именно оно весит и на каких весах, я спрашивать не стал, но пометку сделал. За неделю я уже дважды слышал про особые свойства хранительского статуса: Мартин говорил про приказы, теперь ворон про вес слова. Инструкция к должности явно существовала, и выдавать её мне никто не торопился.

— И последнее условие. В следующий рраз корм с говядиной пррриноси. Куррица мне надоела.

— Принято.

За тридцать лет практики это была самая странная позиция в

— И я могу прринять там боевую форрму? — деловито уточнил Морфеус.

— А как она выглядит?

— У меня их несколько. Давай начну с любимой!

Он соскочил со ступени на площадку. Расправил крылья. Закрыл глаза.

И стал расти. Быстро. Перья почернели, уплотнились, слились в шерсть. Крылья втянулись в тело, из боков выдвинулись лапы, мощные, с подушечками размером с мою ладонь. Клюв разошёлся, обнажив два ряда зубов, белых, длинных, изогнутых. Хвост вытянулся и хлестнул по стене, сбив пласт штукатурки.

Передо мной стоял громадный чёрный тигр, едва помещавшийся на площадке. Глаза остались жёлтыми, только выросли, и зрачки в них вытянулись в вертикальные щели. Из приоткрытой пасти виднелись клыки длиной с мой указательный палец.

Я стоял в полуметре от морды и смотрел в глаза, которые оказались вровень с моими. Пахло от него тёплым мускусом.

Внутри всё забурлило. Инстинкты, которые вырабатывались сотни тысяч лет, хором требовали одного: бежать вниз, со всех ног, немедленно. Я стоял и повторял про себя: это всего лишь ворона. Это всего лишь ворона, которая любит «Вискас».

Помогало средне. Сердце колотилось в ушах, ноги налились ватой, и удерживал меня на месте, честно говоря, только совет Мартина: не беги, побежишь, станешь добычей.

Зато сошлась вся арифметика. Четыре когтя в ряду, двенадцать сантиметров между крайними. Кретов, вылетевший за сорок пять секунд. Призраки, триста лет обходящие башню стороной. Одно дело ворон с дурным характером. Другое дело тигр, которому хватит одного движения лапы, чтобы тебя прикончить.

— Р-раз уж я в фоорме, — промурлыкал тигр, и от мурчания завибрировали стены, — обсудим детали. Крррыс я гоняю по всему замку, если совсем распоясаются. Где побегут, там и ловлю.

Вот и двойное дно подарка. В боевой форме, ночью, по жилым этажам, мимо спящих рабочих. Одна такая встреча, и нет у меня бригады.

— Нет. — Голос я постарался удержать ровным. Получилось так себе. — Гоняешь где хочешь, но людям не показываешься. Ни в каком виде. Увидят тебя хоть раз, работы встанут, и договор наш сгорит вместе с башней.

Тигр наклонил морду ближе. Тёплое дыхание шевельнуло мне волосы, мускусом запахло гуще.

— А если крррыса побежит прррямо у них под ногами?

— Значит, эта крыса твоя завтра. Ночью этажи пустые, гоняй сколько влезет.

Он смотрел на меня секунды три. Зрачки-щели сузились, потом расширились, и в жёлтых глазах проступил уже знакомый расчёт.

— Люди мне не нужны, они не вкусные, — согласился тигр. — Мне нужны крррысы.

Он отряхнулся, и через секунду на площадке снова сидел ворон. Маленький, чёрный, нахохленный, будто ничего и не происходило.

Снова вернулся к еде.

Хррум-хррум.

— Так когда начнутся твои ррработы?

— Когда найду деньги. Надеюсь, в ближайшие дни или недели. Мне, кстати, говорили, что в этой башне спрятан клад.

— Тебя надули. Эту легенду придумал один идиот, чтобы люди ходили сюда наррушать мой покой, — пробурчал Морфеус, не прекращая жевать. И добавил, уже в мешок, так буднично, что я едва не пропустил: — Всё ценное в этом замке лежит глубже, чем вы ррроете.

— В смысле?

— В прррямом, — сказал ворон и захрустел дальше.

Уточнять ворон отказался, а потому я начал спускаться. Вслед неслось мерное «хрум-хрум-хрум»: расставаться с мешком Морфеус тоже не собирался.

Изображать испуг на выходе, как просил ворон, не потребовалось. После тигра в полуметре от лица руки тряслись сами, пот на висках высыхать не спешил, и репутацию Морфеуса я поддержал бесплатно и по-честному. Договор начинал исполняться с первой секунды.

Дверь я прикрыл за собой.

Альбина подалась вперёд первой, осмотрела меня с ног до головы, убедилась, что я цел и в комплекте, и только тогда выдохнула:

— Виктор Александрович! Что там⁈

Сдавать Морфеуса я не собирался. Как минимум потому, что договорённость держалась на его репутации, которая сформировалась на тайне, и рушить конструкцию из двух опор в первый же час было бы дурной работой.

— Там сидит самое настоящее древнее зло, — ответил я ровно. — Соваться туда никому не советую. Но мы договорились: на время ремонта оно переедет в южную башню.

— Я же говорил, — Мартин удовлетворённо кивнул, и в кивке этом было достоинство эксперта, чей прогноз подтвердился. — Зло. Самое настоящее.

Я его поправлять не стал. Пусть каждый останется при своей картине мира. Тем более, Морфеус и правда крайне странное и непредсказуемое существо, и без Вискаса я к нему точно не сунусь.

— Ну раз всё решено, то я удаляюсь, — его силуэт растворился в воздухе.

— А в опись его как вносить? — Альбина уже держала блокнот наготове. — Имя, класс, особые пожелания?

— Никак. — Я покачал головой. — Эта графа закрыта. Прочерк, гриф «не соваться», и на этом всё.

Альбина посмотрела на меня, на дверь башни, снова на меня, и что-то в моём лице убедило её не спорить. Она вывела в блокноте прочерк и обвела его рамкой, как обводят в смете статью, по которой вопросы задавать бесполезно.

— Что⁈ — Генрих Карлович встопорщил бакенбарды почти вертикально. — В южную? Но там же Крыс!

— Мыши и крысы вредят замку. Все останутся в плюсе, — отмахнулся я.

— Нет, вы не поняли, — Эльза покачала головой и указала на плиты двора.

По камню пробежал маленький сгусток полупрозрачной энергии, юркий, с длинным хвостом. Призрачная крыса нырнула в щель между плитами и пропала.

— Крыс — это не мелкая призрачная крыса, — продолжила графиня. — Крыс был боевым фамильяром. Он погиб, его воскресил некромант Вольских, и с тех пор он живёт в южной башне.

— Боевым фамильяром. — Я начал догадываться, в чём подвох. И Морфеус наверняка об этом знал. — И после смерти он в силе?

— В полной. Размером он примерно… — Эльза развела ладони на ширину крупной собаки. — И очень, очень злой. Конрад с ним сталкивался. Говорит, это единственное существо в замке, которое его по-настоящему пугает после этой твари из западной башни.

— Прекрасно, — вздохнул я.

— Ничего прекрасного, — отрезал Генрих Карлович. — Крыс контролирует южную башню и прилегающие подвалы. Если оно из западной туда переедет, начнётся территориальная война. А войны магических существ, молодой человек, это выбросы энергии, разрушения и трещины в несущих конструкциях.

Я прикинул расклад. Оставить Морфеуса в западной

Выбор между «точно всё» и «возможно часть» в строительстве делается одинаково всегда. Я внёс в дефектную ведомость новую строку: «война башен, срок начала неизвестен, зона поражения южная башня и подвалы» и повесил на неё мысленный красный флажок.

— Виктор Александрович, как вы спокойно это воспринимаете, — пробормотала Альбина.

Сверху заиграла песня: по замку раскатились новые аккорды Рамштайна, добавляя ситуации законченности. Магический замок тринадцатого века, призраки во дворе, ворон-оборотень в западной башне, воскрешённый некромантом фамильяр в южной, и немецкий индастриал в качестве саундтрека.

И ещё у меня возникли сомнения насчёт подлинности завещания. Я пока точно не знаю законов этого мира, но понимаю, что дед своего внука к такому чудовищу бы не отправил. И маловероятно, что он хотел избавиться от своего наследника.

Вся эта история с «начать с западной башни» выглядит мутно. И при возможности, я с ней разберусь.

Хах, если бы кто-то описал мне это месяц назад, на лесах в Гвардейске, я посоветовал бы ему затянуть каску потуже.

— А куда деваться, — пожал я плечами. — Что там насчиталось по башне?

— Ой, сейчас! — Альбина развернула ноутбук на бочке. — По наружным обмерам: подпорки и временные конструкции от четырёхсот тысяч, если делать своими силами. Полная реставрация — от трёх миллионов. Точнее станет ясно, как посмотрите яруса…

— Эту часть сметы я составлю сам, позже. — Я кивнул на ворота. — Собирайся, едем в город.

— Куда? — Она распахнула глаза.

— Деньги искать. Ремонт надо было начинать ещё вчера, как помнишь.

На самом деле были у меня другие планы, но о них сказать Альбине я не мог.

Мы двинулись через двор. Я шёл быстро, не оглядываясь, и на повороте к воротам прошёл насквозь через Генриха Карловича, который не успел отплыть с дороги. Ощущение было, будто шагнул в холодильник и тут же вышел.

— Это было очень неприятно, молодой человек, — вздрогнул полицмейстер. — Больше так не делайте!

— Учту, — сухо ответил я.

Эмоций на вежливость не осталось: весь запас я израсходовал на лестнице, когда чёрный тигр мурчал в полуметре от моего лица.

— Виктор! Стой! — позади раздался голос Мартина.

— Мартин, не сейчас. Ты вообще уже к себе ушёл.

— Дело срочное! Только живой сможет помочь!

Я остановился. За сегодняшний день слово «срочно» ещё ни разу не означало ничего хорошего.

— Какое? — вздохнул я.

— Тут гусеница умирает…

У меня дёрнулся глаз.

— Погодите, Виктор Александрович! — Альбина сразу поняла, что я хочу отказаться. И обратилась прямо к Мартину. — Она же магическая, да?

Мартин молчал. И это мне не понравилось больше, чем всё, что я услышал за день.

Глава 9

— Сейчас эта гусеница самая простая. — Мартин покосился на Альбину, в глазах которой уже отразилось разочарование, и спешно продолжил. — Но она может стать магической. Если ей поможет кто-то из живых. Такое редко случается, чтоб совпало: и место, и время, и живой рядом. Сейчас совпало!

Альбина ахнула и вцепилась мне в рукав.

— Магической! Виктор Александрович, ну пожалуйста, давайте задержимся! Это же уникальный случай! Я про такое даже в учебниках не читала!

Я посмотрел на неё. Глаза у неё были как у щенка перед закрытой дверью, и весь мой прорабский опыт подсказывал, что дверь проще открыть, чем выдержать этот взгляд.

Выбора, по сути, не оставалось.

— Веди к гусенице, — кивнул я палачу.

— Ну уж нет, — Конрад издал звук, средний между рычанием и стоном. — Опять трава, жуки, грядки. Возитесь сами, я лучше пойду патрулировать периметр.

Он развернулся и поплыл над плитами в сторону ворот, и наплечники разных эпох двигались на нём вразнобой, как всегда при резких жестах.

Эльза хмыкнула. Прозвучало это аристократично, но смысл читался тот же, что у Конрада, и графиня уплыла к главному корпусу.

С нами остался один Генрих Карлович. Он оправил мундир и сообщил тоном, каким объявляют регламент заседания:

— Я иду исключительно как свидетель. Порядок требует, чтобы происходящее было зафиксировано хотя бы в чьей-то памяти. Моя, смею заметить, надёжнее любого протокола.

— Не сомневаюсь, — сказал я, и мы двинулись за Мартином через двор.

Насекомое нашлось у тропки к саду, на краю каменной плиты. Толстая, зелёная, с рыжими пятнышками по бокам, размером с мой палец. Один бок у неё был помят, и ползла она по кругу, слабо, как заводная игрушка на последних оборотах пружины.

— Птица приложила, — пояснил Мартин, нависая над ней. — Ещё утром. Я отогнал криком — животные некоторые слышать или видеть нас могут, но не все. А поднять не могу: руки мои только в сарае руки. Тут я так, наблюдатель.

Вот и разгадка формулы «только живой сможет помочь». За порогом постройки хранитель двора мог сколько угодно стоять над умирающей гусеницей и басом отгонять птиц. Взять её в ладонь он был не в состоянии, и, судя по тому, как он топтался рядом, это его грызло с самого утра.

Я присел и подставил ладонь ребром к плите. Будущая бабочка ткнулась в кожу, подумала и переползла. Весила она граммы, а ощущалась почему-то тяжелее: живое всегда весит больше собственной массы, когда лежит у тебя в руке и зависит от тебя целиком.

Система на неё не отреагировала никак. Ни паспорта, ни подсветки: живая, обычная, магии ноль. Весь её потенциал существовал пока только со слов палача.

— Куда её? — спросил я.

— В куст. — Мартин показал на заросли у стены пристройки, между сараем и грядками. — Вон тот, с красными ветками. Клади на нижний лист, у развилки. Там ей расти.

Куст выглядел самым обыкновенным: голые красноватые прутья, первая мелкая листва, прошлогодняя трава у корней. Я донёс гусеницу, уложил на указанный лист, и она обвисла на нём, как мокрая верёвка. Лист даже не качнулся.

— Дальше что будет? — Альбина уже кружила вокруг куста.

— Дальше я сам. — Мартин встал напротив куста, расправил плечи и ещё раз вытер ладони о фартук. Жест

— А что вы будете… — начала Альбина.

— Тихо. Смотрите.

Мартин замолчал и уставился на куст. Просто стоял и смотрел, тяжело, сосредоточенно, как я смотрю на трещину, решая, дошла она до несущего слоя или гуляет по штукатурке.

Минуту ничего не происходило. Слышно было, как где-то за стеной перекликаются птицы и как Альбина старается не дышать.

Потом два листа на нижней ветке засветились. Слабо, зеленовато, будто внутри каждого зажгли по светлячку. Свет шёл из прожилок и растекался к краям, и на границе света листва казалась вырезанной из бутылочного стекла.

Альбина застыла с открытым ртом.

Гусеница зашевелилась. Доползла до ближнего светящегося листа и принялась есть. Челюсти заработали по кромке, и с каждым откушенным кусочком зелёное свечение перетекало в неё саму: сначала засветились рыжие пятнышки, потом помятый бок, потом вся она начала мерцать изнутри, ровно, как крошечный ночник.

— Ест, — с глубоким удовлетворением пробасил Мартин. — Значит, будет жить.

Я взглянул на него и отметил перемену. Силуэт палача стал заметно прозрачнее: сквозь плечи уже читалась стена сарая, чего полчаса назад точно не было.

— У каждого призрака есть своя магия, — сказал он, поймав мой взгляд. — Дар, по-вашему. У кого-то полезная. У кого-то совсем бесполезная. Например, включать проигрыватель из любой точки замка. — Он усмехнулся, и рассечённая бровь поехала вверх. — Семь веков в стенах, и всё умение на одну пластинку с Рамштайн.

Так вот почему пластинка тогда остановилась сама, на полуслове, в самый удобный для торга момент.

Я мысленно дописал Конраду строку про дистанционное управление и решил при случае выяснить, на каком расстоянии оно работает. Знать пределы чужого инструмента полезно, даже если он играет Рамштайн.

— А я могу наделять растения кое-какими свойствами, — продолжил Мартин. — Те, что сам ращу. Сил на это надо много. Сейчас вот на пару листьев хватило: они светят магией, насекомое их ест и восстанавливается.

У Альбины глаза стали по пять рублей.

— То есть клубника… — прошептала она. — Та самая, у бочки, которая осыпалась к подъёму детей…

— Сорт такой, — отрезал Мартин, не желая объяснять. — Осыпучий.

Я же прикинул другое. Если палач способен выращивать магические растения, то в смете замка появлялась строка, о которой я пока помалкивал: свой огород такого профиля мог стоить дороже всей клубники Калининграда. Вопрос упирался в его силы, а их, судя по прозрачности, было в обрез.

Генрих Карлович хмыкнул в нос. Гуденье вышло на редкость ехидным, и бакенбарды дрогнули, как усы у моржа, учуявшего рыбу.

— Зафиксировано, — сказал он.

— А у вас какой дар? — Альбина развернулась к полицмейстеру всем корпусом, и ручка её нацелилась в опись. — Ну, раз у каждого!

— Служба приучила меня всё помнить, — ответил Генрих Карлович с достоинством. — Всё и дословно. Считайте это профессиональной деформацией.

Формулировка была гладкая, как обычно.

— И что с ней потом будет? — спросил я, кивая на гусеницу, которая доедала первый лист и светилась уже вся. — Магический кокон? Бабочка? Что-то третье?

Мартин поднял ручищу и почесал затылок. Жест был настолько человеческий и настолько мимо его габаритов, что на секунду за палачом проступил деревенский мужик, которого спросили, когда пойдут грибы.

— Это всегда сюрприз, — сознался он. — Каждый раз по-разному выходит. Одно скажу точно: она теперь привяжется к замку. Как мы.

— Замечательно, — сказал я. — В хозяйстве прибыло: магический объект высшей категории, шесть башен, неизвестное число призраков и гусеница с пропиской.

— Правда⁈ — Альбина уже листала блокнот к странице описи. — А в какую графу её? Она же пока не призрак и не сущность… Заведу раздел «прочие»! Ой, а имя дадим?

— Не дадим, — ответил я.

— Дадим! — одновременно со мной ответил Мартин.

Я осёкся. Палач тоже. Взгляды наши встретились, и он прищурился, не желая уступать.

Я же только пожал плечами. Всё-таки имя для гусеницы — не тот момент, ради которого стоит портить отношения с обитателями замка.

Мартин даже слегка улыбнулся, принимая свою «победу».

Дальше мы работали молча. Мартин зажигал листья по одному, с перерывами, и после каждого делался прозрачнее. Будущая бабочка ела, толстела на глазах и светилась всё ровнее. К четвёртому листу сквозь палача читалась уже вся стена сарая вместе с трещиной, которую Система вела жёлтым.

— Может, хватит на сегодня? — предложил я. — Долг ты ей отдал с процентами.

— Начал — доделаю, — пробасил Мартин, не отрываясь от куста.

Знакомая школа — я сам такой же. Поэтому спорить не стал: людей этой породы не переубедить, что живых, что мёртвых.

На гусеницу ушло около получаса. Когда она наконец свернулась на развилке светящимся кольцом и замерла, Мартин опустил плечи.

— Всё. Дальше сама. — Он поглядел на неё. — Недели через две видно будет, что вышло.

— Тебе восстанавливаться сколько? — спросил я.

— Дня три. Может, четыре. — Он повёл прозрачным плечом. — Рассада подождёт. А ты грядки полить не забудь, уговор есть уговор. Утром и вечером, если дождя не будет. Вон там они, — указал он.

— Утром полью.

Когда мы освободились, солнце уже садилось за западной башней, и та стояла чёрным зубцом на рыжем небе, а соседняя северо-западная перерастала её на добрую треть, как старшая сестра. Тени от стен дотянулись через весь двор и влезли на кладку напротив.

— Ой. — Альбина посмотрела на небо, потом на часы в телефоне. — Поздно уже деньги искать, Виктор Александрович. Банки закрыты, а инвесторы по ночам только в кино водятся. Хотя их и днём не проще найти…

— Согласен. Переносим на завтра.

День и без того получился длинным. И мы хотя бы разобрались с западной башней.

— Идём, — сказал я. — Провожу до остановки.

За воротами тропа нырнула в лес, и Альбина по ней почти летела.

— Нет, вы понимаете, что сегодня было? — Она загибала пальцы на ходу. — Настоящая будущая магическая гусеница! У меня однокурсницы практику в архивах проходили, пыль нюхали. А я мало того, что нормальную работу нашла, так ещё сегодня палачу четырнадцатого века паука с пола спасала!

Я слушал и прикидывал, где именно мой расчёт дал сбой. По всем вводным после обморока, захлопнувшейся

— Я бы здесь жить хотела, — выдала она мечтательно. — Прямо в замке. Вот честно, завидую вам, Виктор Александрович. Вы же сказали, что уже переезжаете. Просыпаешься, а за окном башня. По коридору Эльза плывёт. Внизу Мартин рассаду гладит.

— Сейчас там жить опасно. — Я сказал это ровнее, чем думал. — Половина корпуса аварийная. И мы до сих пор не знаем, какие ещё сущности прячутся в замке.

— Понимаю, — вздохнула Альбина, а энтузиазма в голосе не убавилось. — Понимаю. Просто… — Она махнула рукой и не договорила.

Дальше мы шли молча. Под ногами пружинила слежавшаяся листва, из леса тянуло мокрой корой, и где-то слева, в стороне трассы, гудел одинокий грузовик.

— А на второй объект когда поедем? — спохватилась Альбина. — Вы же там тоже обещали быть.

— Разберусь с графиком, съездим.

Про второй объект я знал ровно то, что он существует. Ещё одно белое пятно чужой биографии, и лезть в него следовало подготовленным. Завтрашний день обещал уйти на такие пятна целиком.

— Ой, — Альбина остановилась. — А туман и должен так искриться?

Я проследил за её взглядом.

Над прошлогодней травой, в ложбине справа от тропы, стелилась белёсая полоса. В ней, как в потревоженной воде, вспыхивали и гасли мелкие искры, голубоватые, с булавочную головку. За прошлую жизнь я повидал туманов достаточно и точно знал: искриться они не должны.

Полоса была плотная. И она двигалась. Ветра не было, трава стояла неподвижно, а туман полз. Медленно, ровно, в одну сторону, как будто знал дорогу.

— Нам бы бежать, — сказал я. — Почему мы стоим?

— Из любопытства, — честно ответила Альбина.

Довод был сомнительный, зато исчерпывающий. Я прикинул вводные: движется от нас, к замку, скорость пешеходная, агрессии ноль, Система молчит. На объекте такое проходило бы по графе «наблюдение без вмешательства».

— Проследим, — решил я. — На дистанции. Ближе десяти шагов не подходить.

Мы пошли параллельно полосе, по тропе. Туман обогнул кусты, стёк с пригорка и ушёл вниз, в ров. В пересохший, заросший ольхой ров, кольцом окружавший замок.

Там он и остался: заклубился между стенками, стал наматываться медленными кольцами, и искры в нём зачастили.

Мы подошли к перекрытию. Родной мост через ров рухнул, судя по остаткам опор, лет сто назад, и дед на его месте настелил своё: толстые доски по двутавровым балкам, перила из бруса, всё с запасом, как для себя. Я мимоходом оценил узлы опирания и мысленно пожал деду руку. Без этого настила к воротам пришлось бы прыгать через ольху.

Мы встали на перекрытии, над самой гущей. Туман заполнял ров от стенки до стенки и клубился метрах в трёх под нами, и искры внутри складывались в медленные спирали.

— Наверное, это должно быть жутковато, — светским тоном сообщила Альбина, перегибаясь через перила. — Стоим в сумерках на мосту средневекового замка, под нами клубится неопознанный туман. По всем законам жанра сейчас должна высунуться рука.

— Не накаркай.

Система наконец соизволила отозваться:

Обнаружено скопление неклассифицированных сущностей.

Уровень угрозы: неопределён.

Недостаточно данных для анализа.

Формулировку я узнал: слово в слово этими же строчками она представляла мне жильца западной башни. Так себе подсказка.

И тут туман выдохнул.

Из белёсой гущи вверх поднялись бабочки. Десятка два, если не больше, полупрозрачные, и крылья их светились тем же голубоватым светом, что искры. Они прошли сквозь перила, сквозь нас, поднялись выше стен и рассыпались вдоль рва в обе стороны, как угли от костра на ветру.

Альбина улыбалась во весь рот и вертела головой, пытаясь удержать в поле зрения всех сразу.

— Какие они!.. Виктор Александрович, вы это видите? Скажите, что видите!

— Вижу. — Я проводил взглядом последнюю, севшую на гребень стены крошечным огоньком. — Понимать бы ещё, что именно.

— Невероятно красивые…

Туман во рву редел на глазах. Искры гасли одна за другой, кольца расползались, и через минуту под нами осталась обычная тёмная канава с ольхой. Огонёк на гребне стены мигнул и погас тоже.

Красиво было, спорить не буду. Только я смотрел на всё это и считал другое: комиссия приедет с приборами, и им плевать на бабочек. Если каждая такая гостья добавляет к фону хоть единицу, то это мне сулит немалых проблем на проверке. Конечно, если этот туман появится в нужный момент.

Мы сошли с перекрытия и двинулись к трассе.

— Вместилище душ, — рассуждал я на ходу. — Или что-то в этом роде. Замок притягивает сущностей, ров их накапливает, как отстойник. Что-то же должно объяснять, почему их тут столько на один гектар.

— Не сходится, — Альбина помотала головой. — Если бы это было связано со смертью, оттуда веяло бы холодом. А там ничего такого. Я специально руку вытягивала.

— Ты вытягивала руку над неопознанным туманом?

— Ну а как ещё проверить? — Она пожала плечами с чистой совестью исследователя.

Я прикинул её довод. От Эльзы при первом знакомстве тянуло холодом морозильника. Сквозь Генриха Карловича я сегодня прошёл как через морозильную камеру. Смерть в этом мире стабильно шла в комплекте с холодом, а ото рва не тянуло ничем, кроме прелой листвы.

— Принято, — сказал я. — Версию со смертью откладываем. Остаётся версия «непонятно что». У нас таких уже папка, заведём и этой номер.

Услышав эту формулировку, Альбина усмехнулась.

— Раньше вы не разговаривали строительными формулировками. Это вас замок заразил?

— Да, — не стал я отрицать. — И скажу тебе честно, выглядит он как дело всей жизни.

Альбина улыбнулась, словно полностью это разделяла.

У остановки на трассе фонарь горел через раз, зато автобус показался почти сразу: два огня вынырнули из-за поворота и поплыли к нам, покачиваясь на колдобинах.

— Завтра с утра у меня дела в городе. Я позвоню, как освобожусь, раньше не приезжай, — предупредил я.

— Тогда я фирмой займусь! — Она обернулась уже из салона. — Тельмана проверю, счета сведу, поставщикам напомню… Ой, и ещё по второму объекту у нас же…

Двери сошлись и отрезали список на середине. Автобус фыркнул, качнулся и потащил огни в сторону города.

Я постоял, пока они не растворились за поворотом, и пошёл

В холле меня ждал Генрих Карлович.

Он висел у лестницы, сложив руки за спиной, и при моём появлении изобразил зевок. Вышло старательно и неубедительно: за эти дни я успел заметить, что призраки не спят, не дышат и уж точно не зевают. Полицмейстер, судя по всему, просто ценил жанр светской беседы и разогревался перед ней.

— Долгие проводы, — заметил он.

— Туман во рву когда-нибудь видели? С искрами и бабочками.

— Видел. — Он даже не переспросил. — Красивое явление. Безвредное, насколько мне известно. — Пауза у него вышла со значением. — Хотя при Льве туман приходил реже. Раз в год, может, два. Этой весной я наблюдаю его четвёртый раз. Хотя мои знания об этом рве, признаться, скромнее, чем хотелось бы.

Полицмейстер снова знал больше, чем говорил, и снова ни словом не соврал. Разбираться со рвом сегодня сил уже не было.

Я поставил ногу на первую ступень и собрался подниматься в спальню.

— Виктор Александрович, — Генрих Карлович дождался именно этого момента. — Один вопрос. Когда вы ей скажете?

Я остановился. Переспрашивать, о чём он, смысла не было: тон у полицмейстера был тот самый, протокольный, который он приберегал для главного.

— Никогда.

— Понимаю. А если прошлый хозяин привяжется к замку? Непривязанная сущность нестабильна, вы видели сами. Стабильность приходит с привязкой, таковы правила этих стен. И в тот день ваша помощница его увидит. Молодого человека с лицом, которое она знает. Что вы скажете ей тогда?

Пальцы сами сжались в кулаки. Я разжал их без счёта: на счёт не было времени, полицмейстер ждал, и ответ у меня имелся всего один.

— Значит, мы должны сделать всё возможное, чтобы этого не случилось.

— Быстро работаете, — раздалось сверху. — Я ещё привязаться не успел, а вы уже решаете, как от меня избавиться.

Холод прошёл по холлу раньше голоса. На верхней площадке лестницы, там же, где в первое утро, стоял прошлый. Контур его рябил сильнее прежнего, сквозь плечо просвечивала трещина в кладке, но держался он прямо, и руки в карманах не расползались.

— Подслушивать некрасиво, — сказал я.

— В моём доме нет слова «подслушивать». — Он спустился на две ступени. — Есть слово «слышать». Я всё слышу, мастер. Всё и всех, в любом углу. И знаешь, что я тебе скажу. Я ведь честно надеялся договориться по-хорошему.

— По-хорошему это как?

Наверняка ведь блефует.

— А вот так. — Он остановился посередине лестницы, на границе света от единственной лампочки. — Раз уж призракам этот замок так принципиален, я бы его правда восстановил. Сам, в своём теле. Деньги бы на ремонт нашёл через знакомых. Взамен на возвращение тела. Честная сделка, мастер: тебе даже умирать бы не пришлось. Тебя бы просто попросили на выход. Ты же уже умирал, тебе не привыкать.

Генрих Карлович сделался плотнее и открыл рот для отповеди. Я поднял ладонь, и полицмейстер сдержался.

— Но теперь нет. — Лицо прошлого изменилось. Углы рта поползли вверх и в стороны, и назвать это улыбкой не поворачивался язык: так скалятся. — Теперь я услышал достаточно. «Сделать всё возможное, чтобы этого не случилось». Спасибо за честность, мастер. Отвечу тем же.

Он наклонился вперёд, и контур его на секунду перестал рябить: выровнялся, налился чёткостью, как наведённый на резкость.

— Теперь я разрушу этот замок, и уничтожу всех вас. И не смотри на меня так, — он злобно усмехнулся, посмотрев мне в глаза, — я уже знаю, что ты связан с замком так же, как и они. Ах, да, у меня есть для вас ещё одна замечательная новость! Как оказалось, в этом замке можно найти много союзников. Вполне себе материальных.

Глава 10

Адрес прошлого я нашёл по прописке в паспорте. Задача на день была простая: превратить квартиру прошлого в деньги, потому что государству я был должен триста тысяч.

А потому с самого утра я сел в серый кроссовер и поехал, пока город толком не проснулся.

Пару раз по дороге всё ловил себя на мысли, будто еду по родному Калининграду. Улицы во многих местах совпадали: та же архитектура, те же немецкие черепичные крыши вперемешку с панельками, тот же простор у реки. Даже ямы на перекрёстках располагались знакомо.

Мысль развеял гипермаркет, выросший прямо у меня на пути. Вывеска во весь фасад обещала фамильяров на любой вкус, рассрочку и ветеринарное сопровождение. Из стеклянных дверей женщина в плаще вынесла летающего рыжего кота.

Я даже глаза протёр. Картинка осталась прежней: кот висел в метре над асфальтом, лениво перебирал лапами воздух и держался на поводке, как воздушный шар с ушами. Женщина дошла до парковки, кот доплыл следом, и они вместе уехали.

Мне уже сигналили вслед, это я слишком долго стоял на зелёном и разглядывал чужого кота. Поднял ладонь в зеркало, извинился и тронулся.

Включил радио, чтобы отвлечься. Там спорили о квотах на фамильяров для частных лиц. Слушатель в эфире кричал, что двух хватит любому нормальному человеку, эксперт устало возражал про племенные линии и права заводчиков. Я слушал вполуха, пока кроме ворона-перевёртыша вообще ничего похожего на фамильяров не видел.

Хотя если Морфеус проходил по этой категории, то квота в две штуки на руки казалась мне запредельно щедрой. Одного такого хватило бы на область!

Прежний хозяин жил в самом центре, в старом доме с толстыми стенами. Лестница старая, ступени стёрты посередине до блеска. Я машинально отметил износ и осадил себя, потому что этот объект чинить меня никто не нанимал.

Квартира располагалась на третьем этаже. Ключ провернулся легко, а вот я замер на пороге с одной мыслью: лишь бы предшественник никого сюда не поселил. Друга, приятеля или, ещё хуже, девушку. Объясняться со всеми ними пришлось бы мне, и вот к такому разговору сапёрное правило меня не готовило.

Обошлось. За дверью стояла тишина, пахло пылью. Обычная старая квартира, давно просившая ремонта, такую обычно зовут бабушкиной или советской.

После замка она смотрелась почти прилично. Стены вертикальные, перекрытия на месте, потолок никого убивать не собирался. По моим нынешним меркам почти санаторий.

Квартира оказалась двухкомнатной. В первой явно жил прошлый: диван со свернутым одеялом, стол с ноутбуком, три кружки с засохшими кофейными кольцами, одежда

Вторая комната принадлежала его матери, это читалось с порога. Кровать заправлена, занавески отглажены, на комоде рамка с фотографией, рядом собранный из картона домик. И пыли не было.

В остальной квартире пыль лежала слоем, а здесь её вытирали. Значит, прошлый сюда заходил. Приходил, проводил тряпкой по комоду и возвращался в свой бардак. Я постоял в дверях и трогать пока ничего не стал.

С фотографии смотрела женщина лет сорока пяти, рядом пацан лет десяти, темноволосый, с упрямым подбородком. Отца в кадре не было, и по квартире он тоже не прослеживался: ни вещей, ни единого снимка. Вывод простой: жили эти двое вместе.

Документы нашлись в серванте, в жестяной коробке из-под печенья. Свидетельство о смерти лежало сверху, я сверил дату: год назад. Закрыл коробку и дал себе десять секунд по счёту, хотя горе было чужое. Оно тоже заслуживало десяти секунд.

Дальше я прикинул по ведомости. В замке у меня ни денег, ни одежды. Значит, собираем отсюда.

В шкафу прошлого висело немного. Джинсы, свитера, куртка потеплее, ботинки, новая бритва, зарядки. Я складывал вещи в сумки, и в кармане зимней куртки пальцы нащупали свёрток.

Заначка. Тридцать тысяч наличными, перетянутые аптечной резинкой. Я пересчитал дважды, убрал во внутренний карман и впервые молча поблагодарил прошлого: судя по банковским смс с напоминаниями о платежах, прятал он эти деньги в первую очередь от себя самого.

Хотелось бы, конечно, купить всё новое, своё. Но при моих финансах донашивать чужое называлось стратегией.

Итого на руках тридцать восемь пятьсот и четыре тысячи сто двенадцать на банковском счёте, богатство.

Сумки отнёс в машину за две ходки. Вернулся, собрал на кухне коробку посуды: сковородку, пару тарелок, столовые приборы, чайник. Условный набор на четверых, в шкафах утвари оставалось ещё полно, хватит и жильцам.

Слово «жильцы» появилось в голове само, и я его одобрил. Двушка в центре Калининграда сдаётся всегда, пусть и с бабушкиным ремонтом. Деньги там небольшие, зато ежемесячные.

Я сел за стол перед документами на квартиру, открыл в телефоне браузер и нашёл клининг. Генеральная уборка перед сдачей шла как стандартная услуга, приезд хоть завтра. Набрал номер.

— Добрый день. Нужна генеральная уборка, двухкомнатная, центр города, желательно на этой неде…

Позади внезапно грохнула кастрюля.

— Я перезвоню, — резко сказал я и положил трубку.

Обернулся. Кастрюля лежала посреди кухни, метрах в двух от плиты. С сушилки она долететь сюда не могла ни при каком сквозняке, да и сквозняков в закрытой квартире не водилось.

Я по привычке подождал жёлтых строк. Зрение осталось чистым. Система вне замка молчала.

Поднял кастрюлю. Ручка обожгла холодом, словно её час продержали в морозилке.

Понятно. Значит, и здесь кто-то бродит. Выходит, тётя Валя со своими стуками в третьем часу ничего не выдумывала: вторую ночь в пустой квартире двигают мебель, а на стук в стену затихают.

Проблема получила номер в ведомости и красный цвет. Квартиру с активным призраком не сдашь: жильцы съедут через неделю и разнесут историю по всему городу. А деньги нужны позарез.

Я поставил кастрюлю на плиту, потом донёс коробку до машины и открыл в телефоне карту. Раз в этом мире продают летающих котов, значит, должны быть и средства от беспокойных мертвецов.

Надо поискать. Благо, интернет здесь такой же, как в моём прошлом мире.

* * *

Ближайший магазин артефактов нашёлся через два квартала, куда я дошёл пешком, разглядывая по дороге витрины чужого мира.

Магазин впечатлял уже с улицы. В витрине медленно вращался глобус без единой подставки, рядом стояли коробки с бытовыми артефактами: чайник-самогрей, «замок дверной, с характером», свечи вечного горения. Ценники висели в воздухе и поворачивались к прохожим удобной стороной.

Внутри пахло воском и старым деревом. Полки поднимались до потолка, стремянка ездила вдоль них сама, без человека, поскрипывая для солидности. На нижних ярусах теснились клетки для фамильяров и банки с землёй, помеченные от руки «заряженная, апрель», выше начиналось что-то посерьёзнее, за стеклом и с бирками.

За прилавком стоял сухонький старичок в вязаном жилете, дружелюбный до кончиков ушей.

— Чем могу помочь, молодой человек? — спросил он, подмигнув мне.

— Мне нужно защитить квартиру от призраков.

Старичок оглядел меня поверх очков, сверху вниз и обратно. Подмигнул мне ещё раз. Или это у него нервный тик такой?

— От призраков, — повторил он со скепсисом, будто я попросил средство от драконов в ванной. — А вы, простите, верите в их существование?

— Не верю. Знаю. У меня, между прочим, целый замок с призраками. А теперь ещё один в квартире поселился.

— А-а, — понимающе протянул старичок и покивал с тем особым выражением, с каким кивают буйным, чтобы не волновались. — Замок. Конечно. Вы знаете, молодой человек, я шестьдесят лет живу и ни разу призрака не видел. Ни на кладбище, ни в старых домах, нигде-с.

— И не увидите без специальных условий, это даже я знаю. Давайте уже не будем размусоливать: мне квартиру сдавать надо, а там явно кто-то бродит. Дадите какой-нибудь отпугиватель?

— Бродит, — повторил старичок и поправил очки. — Молодой человек, ко мне за шестьдесят лет с чем только не приходили. И с призраками приходили, как же без них, раз в год стабильно. Только всякий раз призрак оказывался то сквозняком, то соседом с перфоратором, а однажды голубями в вентиляции. Настоящего не случилось ни разу.

— Поздравляю, я открываю сезон.

Он вздохнул, нырнул под прилавок и выложил три коробки, от скромной картонной до солидной, с латунными уголками.

— Раз уж вы настаиваете. Бытовой охранный контур, модель «Тихий дом», — он постучал пальцем по средней коробке. — Держит периметр до восьмидесяти квадратов. Мелкую сущность выдавливает напрочь за неделю, среднюю удерживает за границей контура. Сертификат прилагается. Восемь четыреста.

Периметр он мерил квадратами, но поправлять продавца было себе дороже.

— А слой пыли идёт в подарок? — я провёл пальцем по крышке и предъявил ему серую подушечку. — Коробка у вас стоит с прошлой весны, ценник выгорел. Пять пятьсот.

— Молодой человек! Это профессиональное оборудование!

— Профессиональное оборудование не залёживается. Шесть, наличными, сейчас.

— Шесть, — старичок прижал коробку к груди, как раненого товарища. — Себе в убыток. Исключительно из уважения к вашему замку.

Я отсчитал купюры. Упаковывая покупку, он сунул в пакет что-то мелкое, вроде плетёного узелка с травой.

— Учту, — сказал я.

— И вот что ещё, — старичок побарабанил пальцами по прилавку, и скепсиса в голосе заметно поубавилось. — Замок ваш. Если там действительно неспокойно, я могу обезопасить и его. Выборочно, по помещениям. Работа выездная, дороже, зато результат другого класса.

Между строк читалось легко: дед хотел своими глазами проверить, водятся ли в моём замке призраки, или я всё же клиент из буйных. Он мог поверить, что там что-то магическое и другого рода.

Я прикинул со своей стороны. Контур, который держит сущность за границей, в спальне мне бы пригодился: ночные гости у меня уже случались, и повторения я не хотел.

Риск в сделке тоже имелся: посторонний со своими приборами на объекте, где фон в полтора раза выше учётного. Может и передать, куда не надо.

С другой стороны, лучше заранее узнать, что там разглядит частник, чем ждать этого открытия от комиссии Магбеза.

— По помещениям подойдёт, — сказал я. — Спальни в первую очередь. Когда сможете посмотреть объект?

— Да хоть завтра, с утра и подъеду, — легко согласился старичок. Глаз дёрнулся, на этот раз с энтузиазмом. — Оставьте адрес.

Я объяснил, как доехать, и забрал пакет.

* * *

Отпугиватель я настроил по инструкции и поставил ближе к геометрическому центру квартиры. Коробочка мигнула зелёным огоньком и загудела на грани слышимости, как трансформаторная будка через дорогу. Узелок с травой я на всякий случай повесил на гвоздик у двери: кашу маслом не испортишь.

Потом вышел из квартиры, но сразу на лестничной площадке меня и поймали.

— Витенька!

Из девятой квартиры выплыла тётя Валя с полотенцем через плечо и тарелкой в руках. На тарелке под вторым полотенцем прятался пирог и пах яблоками на весь этаж.

— А я слышу, ходит кто-то у тебя, думаю, неужели сам! — она сунула мне тарелку, освободила руки и тут же всплеснула ими. — Похудел-то! Клава с пятого уверяла, что видела тебя сегодня, а я не поверила. Ты где пропадаешь?

— Дела, тётя Валя. Наследство вот оформляю.

— Замок этот, что ли? Клава говорила — я отмахнулась, думала, брешет. Правда, что ли, замок?

— Правда. Проблемы с ним, вот и приходится мотаться — решать.

Она осеклась и посмотрела на меня внимательно, склонив голову набок.

— Раньше из тебя слова клещами тянуть приходилось. Угу да ага, весь разговор. А теперь отвечаешь прямо, по-взрослому, глаза не прячешь.

Минное поле напомнило о себе. Я пожал плечами:

— Выспался просто.

— Выспался он, — покивала она, но настороженность из взгляда не убрала, сложила её куда-то себе на заметку. — А в квартире чего затеял? Я слышала, двигал что-то, таскал.

— Прибираюсь. Хочу клининг вызвать, пусть вымоют как следует. Сам в замок переезжаю, а квартиру сдам.

Вот тут её и накрыло. Тётя Валя охнула, схватилась за сердце и привалилась плечом к косяку, полотенце сползло на пол.

— Сдашь? — переспросила она шёпотом. — Витенька. Ты же говорил, что квартиру Танину никогда сдавать не будешь. Вот тут стоял, на этом самом месте, после похорон, и говорил.

Шаг влево, мина. Я выдержал паузу ровно такой длины, чтобы она сошла за тяжело давшееся решение, и ответил коротко:

— Времена меняются.

Она смотрела на меня долго, поверх пирога, и что-то в её лице оседало, как пена в стакане. Потом подняла полотенце, вытерла о него чистые руки и кивнула сама себе.

— Меняются, — согласилась она. — Ладно. Только слушай сюда: никакого клининга. Придут чужие девки с химией, Танины вещи в мешки покидают, я такое у Клавы видала, когда она после свёкра разбиралась. Давай вместе приберём. Аккуратно, по-людски. Танино сложим, упакуем, целее будет.

Я прикинул. По деньгам выходило ноль против неизвестно скольки тысяч (а точно рассчитать я не успел), по времени столько же, по рискам даже лучше: тётя Валя знала и квартиру, и прошлого, а час совместной уборки давал больше вводных, чем неделя раскопок в ящиках.

— Договорились, — сказал я. — Пирог только занесу, чтоб не мешался.

— Кушай, кушай! Я ещё принесу.

Убирались мы до середины дня. Тётя Валя работала как заведённая: гоняла меня за водой, распределяла тряпки по назначению, командовала, куда двигать сервант, и говорила без остановки. Я слушал по сапёрному правилу: отвечал мало, запоминал много.

Узнал я порядочно. Что после похорон Витенька замкнулся в себе: она ему суп носила, а он через дверь спасибо говорил и пустую тарелку потом выставлял на коврик. Что работу он за год менял дважды, потом уже свою фирму создал, хотя говорят, что и там долгов выше крыши. Что машину купил внезапно, серую, красивую, и на какие деньги, весь подъезд гадает до сих пор.

Про ночные стуки она тоже рассказала подробнее, понизив голос до заговорщицкого. Вторая ночь подряд, в третьем часу, стуки и скрежет, будто мебель двигают. Постучишь в стену, затихает.

— Может, трубы? — предложил я версию для протокола.

— Трубы у нас с той стороны стояка, — отрезала тётя Валя. — Я в этом доме сорок лет живу, я его звуки различаю, как своих внуков по топоту. Мебель это. Двигают.

Спорить я не стал. Ей знать про холодную кастрюлю было незачем, а мне лишний свидетель по этой строке ведомости не требовался.

— Ты бы ночь тут перекантовался да послушал, — предложила она, выжимая тряпку. — Или боишься?

— Некогда, тётя Валя. У меня стройка там намечена.

— Стройка у него, — проворчала она в сторону серванта, но по тону читалось уважение: слово «стройка» в её системе координат весило больше любых замков.

В комнату матери прошлого мы вошли в последнюю очередь. Тётя Валя притихла, и работали мы там молча: снимали одежду с плечиков, складывали в коробки. Она подписывала коробки карандашом, крупно, как для слепых.

Рамку с фотографией и картонный домик я снял с комода последними. Домик был склеен на совесть: швы ровные, окна прорезаны по линейке, крыша с правильным свесом и даже с трубой. Пацан лет десяти строил его явно не один вечер, и по аккуратности читалось, что строил в подарок.

Я завернул его в два слоя бумаги

К четырём часам квартира стояла чистая. Тётя Валя ушла к себе, пообещав вторую порцию пирога на дорогу, а я прошёлся по комнатам с телефоном: свет из окон шёл как раз правильный для фотографий.

Объявление я написал по науке, как дефектную ведомость наоборот. Метраж, этаж, состояние честно указал, зато была фраза «тихие соседи» и цена на пятьсот рублей ниже средней по району. Перечитал, убрал лишнее прилагательное и опубликовал.

Телефон завибрировал через четыре минуты. Первый желающий интересовался, можно ли заехать с тремя собаками, вторая предлагала цену на треть ниже и называла меня «братик». Третьим позвонил парень, по голосу лет двадцати пяти, вежливый: они с девушкой снимали неподалёку, дом знали, и мы договорились на показ в семь вечера.

Оставалось ещё время, и на него у меня было запланировано дело поважнее. Триста тридцать тысяч возврата государству сами себя не находили, и один законный способ их найти я ещё не пробовал.

* * *

Отделение банка встретило меня очередью из трёх человек и запахом кофе из автомата. В приложение прошлого я так и не попал, две попытки пароля сжёг ещё в замке, поэтому пришёл ногами, с паспортом, по старинке.

Менеджер, парень заметно младше моего тела, завёл заявку бодро, со скоростью хорошего штукатура. Потребительский кредит, триста пятьдесят тысяч, на три года, ставка стандартная. Потом экран показал ему что-то, и бодрость кончилась, как вода в кране.

— К сожалению, по вашей заявке отказ, — сказал он, глядя в точку между мной и монитором.

— Причина?

— Банк не разглашает такие сведения. По совокупности факторов.

Совокупность факторов отражалась в его очках красными строчками. Я поблагодарил и вышел. Спорить здесь это занятие того же сорта, что уговаривать бетон схватываться быстрее.

Микрозаймовая контора нашлась через дорогу, ядовито-зелёная вывеска обещала деньги за пятнадцать минут всем и каждому. Внутри девушка за стойкой прогнала паспорт через планшет за две минуты и развела руками.

— У вас действующий займ с просрочкой сорок дней. Пока не закроете, новый не оформим, у нас с этим строго.

— Сколько надо закрыть? — я понадеялся, что там немного, и что заначки прошлого хватит.

Девушка постучала по планшету.

— Пятьдесят тысяч основного долга, с процентами и пенями восемьдесят семь четыреста на сегодня. Завтра будет больше.

Я прикинул: долг подрастал на четыреста рублей в сутки, как счётчик такси. В кармане у меня лежало тридцать две с половиной, и класть их в эту топку было бессмысленно даже частями.

— Строго у вас, — повторил я. — Понял. Спасибо.

Смешно выходило: долги достались мне вместе с телом, полным комплектом, и проценты по ним капали уже на меня. Я дал этой мысли три секунды вместо десяти, сел за руль и завёл двигатель.

* * *

К дому я подъехал без десяти семь. Поднялся на третий этаж, отпер дверь: замок провернулся штатно, оба оборота, ни царапины на планке, ни следов на косяке.

Однако за дверью квартиру было не узнать…

Ящики серванта торчали выдвинутые до упора. Стулья лежали на боку, все четыре. Посуда из кухонных шкафов стояла на полу, расставленная ровными рядами, стаканы выстроились от большого к малому, как на смотре.

Дверь в комнату матери прошлого была распахнута настежь, хотя закрывал я её сам, на защёлку. Коробки с антресоли кто-то стащил вниз и вскрыл, упаковочная бумага валялась по всей комнате, одежда лежала грудами. Здесь что-то искали, и перетряхивали методично, вещь за вещью, коробку за коробкой.

Отпугиватель я нашёл в коридоре на полу. Зелёный огонёк не горел, корпус холодил ладонь, как та кастрюля.

Рамка с фотографией стояла на комоде, на прежнем месте, ровно по центру. Картонный домик лежал рядом, развёрнутый из бумаги, целый, ни вмятины. Всё остальное перевернули вверх дном, а эти две вещи достали из коробки и вернули на комод аккуратно.

Тётя Валя за стеной шума не уловила, это было ясно: иначе уже стояла бы тут с полотенцем наперевес. Выходит, стулья, посуду и коробки здесь переставляли без единого звука, и эта подробность нравилась мне меньше всего остального разгрома.

По всему выходило, что старичок из магазина оказался прав раньше, чем я рассчитывал. Но если это не призрак, то кто?

Только я об этом подумал, как в дверь позвонили.

Глава 11

Звонок повторился, настойчивее первого. А я стоял посреди разгромленной прихожей и считал варианты с той скоростью, с какой их считают при обрыве троса, когда уже летишь вниз.

Договорённость была на семь. Ровно в семь здесь оказались и я, и те, кто пришёл смотреть квартиру. Показывать жильё в таком виде нельзя: люди развернутся с порога и будут правы.

Оставался перенос. Сказать, что случилась беда: кран сорвало, трубу прорвало — да неважно, и договориться на другой день.

Хотя врать про трубу не хотелось: такое враньё проверяется одним взглядом в ванную. А банальное «свет вырубило» от просмотра может не спасти — вдруг там слишком лояльные ребята.

— Иду, иду! — крикнул я, перешагнул опрокинутый стул и вышел на лестничную площадку, притворив за собой дверь.

За ней стояла молодая пара. Девушка широко улыбалась. Парень смотрел серьёзно, и лицо у него было уставшее, я такие лица каждый вечер видел на своих объектах: человек после смены, терпения на донышке.

— Здравствуйте! А мы уж подумали, вы опаздываете, — девушка показала телефон. — Звонить собирались. Я Настя, а это Кирилл.

— Виктор. Не опоздал, я тут с шести. Случилось кое-что.

Я вздохнул, театрально, прямо как это делала Эльза. Судя по лицам, получилось убедительно.

— Вы не переживайте. До завтра устраню неполадки и покажу квартиру в другое время, — продолжил я играть свою роль.

— Какие неполадки? — прищурился Кирилл.

В его взгляде я прочитал многое. Как минимум то, что про трубу лучше даже не начинать: этот поймёт сразу, увидит, что кран не меняли, и разговор кончится вместе с доверием.

— Пока меня не было, кто-то проник в квартиру и устроил беспорядок. Что это было, честно говорю, не знаю. Замки поменяю за свой счёт, но сегодня совесть не позволит вас туда заселять и показывать в таком бардаке. Думаю, вы понимаете.

Пара переглянулась. Переглядывались они, как давно женатые, одним движением бровей.

— Замки я и сам поменять могу, — сказал Кирилл. — Тут такое дело. Через два дня у нас аренда кончается, хозяйка нашу квартиру продаёт, покупателей уже нашла, сама в Испанию уезжает. Нам переехать надо как можно скорее, мы за этим и торопились. Давайте посмотрим сейчас, если вы не против. Беспорядком нас не напугать.

— Совсем не напугать! — подтвердила Настя с энтузиазмом человека, которого в жизни ещё ничем толком не пугали. — Мы за месяц одиннадцать квартир посмотрели. В одной хозяйка сдавала комнату вместе с бабушкой, представляете? Бабушка оставалась жить за шкафом.

— За ширмой, — поправил Кирилл.

— За шкафом, Кирюш. Ширма была в другой, где кухней после восьми пользоваться запрещали.

Я слушал и прикидывал. Сроки у них горят, рынок их уже потрепал, а съёмщики с горящими сроками сговорчивее прочих. Да и, пожалуй, оно к лучшему: мало ли какие ещё сюрпризы приготовила эта квартира, пусть смотрят как есть. Откажутся, будут другие отклики, объявление провисело всего два часа.

— Тогда заходите, — я открыл дверь. — Только под ноги смотрите. И сразу скажу: бабушек, жильцов за шкафом и ограничений по кухне нет.

— Уже лучше всех одиннадцати, — отозвалась Настя.

Первыми в глаза бросались стаканы. Они стояли на полу кухни ровной шеренгой, от большого к малому, и в вечернем свете смотрелись как экспонаты на выставке.

— Ой, — Настя присела рядом на корточки. — А это даже красиво. Это вор так сделал?

— Странный вор, — Кирилл обошёл шеренгу по дуге, оценил выдвинутые ящики серванта и поднятый мною стул. — Обычно ищут деньги и золото, а тут посуду по росту построили. Вы знаете, что здесь искали?

Я пожал плечами:

— Ценного нет. Всё, что было, я вывез. Разве что шторы.

— Ну нет, точно не шторы, — серьёзно ответила Настя, разглядывая стаканы. — Шторы вон, висят.

Говорила она так, словно уже хотела эти шторы выбросить. Впрочем, я был такого же мнения.

Кирилл пошёл по комнатам, я двинулся следом. Он простукивал костяшкой стены, заглянул за сервант, присел у плинтуса и провёл пальцем по стыку.

— Дом добротный, — признал он со знанием дела. — Стены толстые, перекрытия живые. Сейчас так не кладут.

— Этот дом ещё сто лет простоит, если крышу вовремя латать, — подтвердил я.

В комнате матери прошлого Кирилл задержался: одежда из вскрытых коробок лежала грудами, упаковочная бумага устилала пол.

— Тут тоже он похозяйничал? — Кирилл поднял с пола свитер, аккуратно положил на кровать. — Странный всё-таки вор. В целом неплохо, кстати. Метраж честный, окна на две стороны, солнце с утра. Ремонт бы только обновить, обои устали. Может, в счёт аренды? Мы бы сами сделали, я умею.

Деньги мне были нужны срочно. Тридцать тысяч в месяц со съёма давали фундамент, и размывать его ремонтом я не собирался.

— Сейчас нет. Своими силами, пожалуйста: краску, обои согласуем, мешать не буду. Через пару месяцев вернёмся к разговору.

Кирилл хмыкнул. Хмыканье я перевёл без словаря: попробовать стоило.

— Заметьте, квартира в центре, — добавил я. — Другие такие стоят дороже, я цену и так опустил ниже рынка.

— Видел объявления, — согласился он. — Потому и приехали через сорок минут после публикации.

— А соседи как? — спросила Настя из кухни.

— За стеной тётя Валя. Печёт пироги и слышит всё, что громче шёпота. Для тихих жильцов это плюс.

— Мы тихие, — сказал Кирилл. — Нам после работы отдыхать, да сериалы смотреть. Ну, не считая ремонта. Она не будет против?

— Возможно, она ещё и поучаствует, — улыбнулся я.

Кирилл выглянул в коридор, и я за ним. Мы увидели странное.

Настя тем временем так и сидела над стаканами. Она наклоняла голову то вправо, то влево, потом осторожно провела ладонью над шеренгой, сантиметрах в пяти, как над плитой, когда проверяют, горячая ли.

— Насть, — окликнул Кирилл. — Ты чего застряла? Комнаты посмотри, я один хожу.

— Сейчас, — отозвалась она, не двигаясь. — Тут интересно.

— Она всегда так, — пояснил мне Кирилл вполголоса. — В прошлой квартире полчаса розетку слушала. Сказала, что там кто-то жил. В розетке.

— И что оказалось?

— Оса там была… Дохлая. Но фонила по словам Насти, — он развёл руками. — Я после этого спорить перестал.

— Что-то видите? — уточнил я у Насти, подойдя к девушке.

— Не совсем понимаю, — она поднялась, отряхнула колени. — Я в колледже учусь, на специалиста по магическим аномалиям. Третий курс.

Я едва сдержал усмешку. С одним специалистом по аномалиям мне уже довелось поработать: тот брал за выезд как за крыло самолёта и продержался на объекте сорок пять секунд. Насте я об этом, конечно, говорить не стал.

— И что говорит третий курс? — поинтересовался я.

— Здесь остаточный фон. Очень слабый, на грани чувствительности. Я бы даже сказала, аккуратный, — она сама удивилась подобранному слову.

— Фон, — повторил я, силясь не выдавать удивления. — И чей?

— Вот этого я не скажу, — призналась она с явной печалью. — Будь я посильнее, уже определила бы по почерку и пошла бы работать в военную структуру. Ну или в большую компанию, куда все сильные маги идут. А слабым остаётся что попроще: колледж, бытовые аномалии, диагностика утечек.

— Это всё в любом случае лучше стройки, — донёсся голос Кирилла из коридора.

Рефлекс сработал раньше, чем я успел его придержать:

— А что вы имеете против стройки?

— Я прораб, — Кирилл появился в дверях кухни и посмотрел на меня с усталым недоумением. — Шестой год. Пыль, грязь, подрядчики врут, заказчик торопит, рабочих по утрам собираю по одному. Сегодня двенадцать часов на объекте отстоял, бетон принимали. Что тут любить?

— Марка какая?

— Триста. А вам зачем?

— Интересуюсь. Миксеров сколько пришло?

— Четыре. Пятый застрял где-то, до сих пор едет, — Кирилл прищурился. — А вы что, из наших?

— Из смежных. Приёмку затянули?

— На два часа. Лаборантка паспорта качества час искала, потом насос забился, — он махнул рукой, и в этом жесте уместился

— Работа пыльная, спорить не буду, — сказал я. — И насос будет забиваться, и лаборантка будет искать бумаги, это не лечится. Зато потом стоишь перед готовым зданием и понимаешь: ты его из ничего поднял. Из котлована, из грязи, из вранья подрядчиков. По сути, ты создатель, а это редкая должность. Мало кому выдают.

Кирилл молчал, но смотрел уже по-другому, без недоумения.

— Я вот реставратор, — продолжил я. — Тоже строитель, только восстанавливаю то, что разрушили. Видите руины за городом, бурьян по пояс, стены крошатся. А через полгода едете мимо, там замок стоит. Работа таких, как я. Разве не впечатляет?

— Впечатляет, — призналась Настя.

Кирилл улыбнулся, впервые за вечер, и улыбка сняла с его лица лет пять усталости.

— Красиво излагаете. У нас на планёрках так не говорят.

— На планёрках и не надо. На планёрках надо про сроки, — ответил я.

Кирилл усмехнулся, и тут в глубине квартиры хлопнула дверь. Та самая, в комнату матери прошлого, которую Кирилл оставлял распахнутой.

— Вот оно! — Настя сорвалась с места первой.

Мы с Кириллом двинулись следом. В комнате никого не оказалось: окно закрыто, груды одежды на прежних местах, сквозняку взяться неоткуда. Настя стояла посреди комнаты и водила ладонью по воздуху.

— Здесь фон гуще, — сообщила она шёпотом. — Свеженький!

— Может, знаете, как это выгнать? — спросил я.

— Сперва надо понять, кто это. По классификатору только бытовых аномалий четыре сотни видов, а есть ещё неклассифицированные.

— Точно не призрак, — я сходил в коридор и принёс коробку из-под контура. — Отпугиватель ставил, сертифицированный. Результата ноль.

Настя повертела коробку, глянула на маркировку со знанием дела.

— Контур рабочий, модель нормальная, у нас такой в лаборатории стоит. Да, призраков вычёркиваем. Остаётся ещё миллион вариантов.

— И вас этот миллион не смущает? — спросил я. — Заезжать собираетесь через два дня?

— Фон слабый и аккуратный, — она пожала плечами. — Такие аномалии людей не трогают, у них другие интересы. Нам на первой же лекции сказали: бойтесь размазанного фона, а собранный уважайте. Тот, кто здесь живёт, скорее сосед, чем угроза.

Формулировка мне понравилась. Сосед у меня уже был, целый замок соседей, одним больше, одним меньше.

Я принялся собирать вещи обратно в коробку. Настя же вернулась на кухню к своим стаканам, Кирилл ушёл в ванную, и оттуда донеслось хозяйское:

— Кран подтекает. Прокладка умерла ещё при прошлом жильце. Надо бы починить.

Я прикинул. Жильцы найдены, договор почти в кармане, и возвращаться сюда с разводным ключом мне не хотелось совершенно.

— Кран можно в счёт аренды, — отозвался я. — Но только кран.

— Годится, — отозвался Кирилл без паузы, и по скорости ответа я понял, что прокладку он поменял бы и бесплатно, из одного уважения к сантехнике.

Одну коробку я поднял на антресоль, стаканы с пола убрал в шкаф, пока шёл осмотр. Вторая коробка, лёгкая, с рамкой, картонным домиком и мелочами с комода, осталась стоять у двери: её я решил забрать с собой, по пути ещё доскладываю, что найду разбросанное.

Договор оставалось распечатать. Ноутбук и принтер прошлого стояли в его комнате, я пошёл туда, прихватив коробку, ткнул кнопку, дождался, пока техника заурчит, и повернулся к дивану.

На диване была вмятина. Я оценил её, как оцениваю прогиб балки: нагрузка присутствовала, килограммов шесть или семь, и распределялась она по дивану прямо сейчас, живым весом.

Я сделал вид, что ничего не заметил. Прошёл мимо к столу, поправил бумагу в лотке, взвесил коробку в руках: лёгкая, с широким днищем, для моей задачи подходила идеально. Потом развернулся и одним движением опустил её прямо на вмятину, налегая сверху обеими руками.

— Мя-а-ау! — раздалось из-под коробки, протяжно и возмущённо.

А потом в голове раздалось, чужим скрипучим голосом:

«Ты не Виктор».

— Допустим, — сказал я вслух, не ослабляя нажима. — И что?

«Виктор не стал бы сдавать квартиру своей матери. Никогда. Лучше скажи, кто ты такой. Быстро».

— Вопросы здесь задаю я. Квартира будет сдана в любом случае, нравится тебе это или нет. А вот что делать с тобой, зависит от твоего ответа.

Под коробкой завозились. Диван качнуло, я перенёс вес и прижал плотнее, невидимое тело под днищем оказалось увесистым, с хорошего кота-переростка.

Голос в голове сменил тон с требовательного на деловой:

«Сними коробку. Я фамильяр. Не убегу».

— Не верю. Опять спрячешься и будешь чинить жильцам неудобства. Мне оно зачем?

Пауза вышла длинной. Когда голос вернулся, требовательности в нём уже не осталось.

«Я испугался, понял? Хозяин ушёл и вернулся чужим. Пахнет так же, ходит так же, а внутри чужой. Я думал, его подменили. Принюхивался, прислушивался, кастрюлю вон уронил, проверял реакцию. Настоящий Виктор от кастрюли подпрыгивал. Ты даже не вздрогнул, только считать что-то начал».

— И какой вывод?

«Такой, что подменили по-настоящему. Душа не та. Я это чувствую, я фамильяр, нас не обманешь. Мы к душе принюхиваемся раньше, чем к рукам».

— Дальше.

«А дальше всё просто. Привязка осталась. Она к телу идёт, не к душе, так уж нас делают. Деться мне некуда: кто в теле, тот и хозяин, того и команды выполняю. А не подчиниться не могу. Хоть ты трижды чужой».

— А по ночам ты чем занимался? Соседка вторую ночь не спит.

В голосе прорезалась обида:

«Прибирался! Он последний год даже носки с пола не поднимал. Я двигал, что мог, расставлял, как положено. А эта, за стеной, чуть что, сразу стучать. Приходилось замирать. Попробуй наведи порядок, когда замираешь каждые пять минут».

Я прикинул риски. Существо могло врать, и проверить его слова мне было нечем: Система молчала, паспорта сущностей выдавались только в замке. С другой стороны, было интересно, а любопытство у меня всегда шло отдельной строкой сметы.

Проверить можно было и без Системы, дедовским способом.

— Назови свою самую страшную тайну.

Молчание под коробкой стало страдальческим. Я физически чувствовал, как там борются гордость с арифметикой.

Голос в голове упал до шёпота: «…прошлым летом… там была соседская кошка… и она до сих пор меня ищет. Всё! Дальше не скажу! Так нельзя, между прочим. Это личное!»

Выглядело искренне. Врун на его месте сочинил бы что-нибудь героическое, про спасение хозяйки или битву с крысами. Позориться про

Я снял коробку и отставил её на стол.

— Покажись.

Воздух над диваном сгустился, и на покрывале проявился кот. Чёрный, крупный, с потёртым кожаным ошейником. Кот сидел неподвижно и смотрел на меня гневно, всем корпусом, как умеют только коты и налоговые инспекторы.

— Теперь невидимым, — велел я, проверяя.

Кот истаял. Вмятина на покрывале осталась.

— Снова видимым.

Кот проявился обратно, и гнева во взгляде прибавилось.

«Я тебе что, выключатель?»

— Проверка оборудования. Работает.

Кот прижал уши:

«Оборудование. Восемь лет верной службы, и вот благодарность. Между прочим, я мог сидеть тихо до самого их заезда. А потом ронять им ложки и путать носки. Ты бы залог возвращал».

— Мог. Но выдал себя кастрюлей ещё днём. Дисциплина хромает.

«Дисциплина у меня строевая, — оскорбился кот. — Это была разведка боем».

— Разведка боем против клининга. Понял. Или ты всё-таки искусный лжец, это мы ещё выясним. Сиди здесь.

Кот дёрнул ухом в сторону двери:

«И убери свою гуделку из коридора. Я её из розетки вытащил, а ты опять воткнёшь. У меня от неё шерсть дыбом и в ушах зудит. Между прочим, она от призраков, а я живее тебя».

Пазл сходился на глазах. Стуки по ночам и тишина в ответ на стук тёти Вали. Холодная ручка кастрюли. Вынутый из розетки контур. Перетряхнутые коробки: он доставал обратно мамины вещи, которые мы упаковали, и рамку с домиком вернул на комод, ровно по центру, как они стояли всегда.

Вопрос про непривязанного и его прогулки за пределы замка вернулся в резерв ведомости. Мой квартирный жилец сидел на диване, был чёрным, пушистым и обиженным на всё живое.

Принтер выплюнул договор, два экземпляра. Я взял кота на руки, и первое, что отметили ладони, была температура: шерсть отдавала прохладой, как с мороза, хотя в квартире стояло тепло. Кот дёрнулся, но вырываться не стал, только проворчал в голове что-то про личное пространство.

На кухне Настя всплеснула руками раньше, чем я успел открыть рот.

— Это же прусский теневой⁈

— Он самый, — кивнул я и мысленно поблагодарил колледж: объяснять породу мне теперь не требовалось.

— Нам их только на видео показывали! Их же почти не осталось! — она подошла вплотную, но трогать не спешила, руки держала за спиной, как в музее. — Уходят в невидимость целиком, вместе с ошейником. Преподаватель говорил, до войны их в Пруссии при каждой аптеке держали, они утечки зелий чуяли. А потом порода почти пропала. Ой, а можно?

— Гладить с разрешения хозяина, — сказал я. — А я разрешаю.

— А он у нас появляться не будет? — уточнил Кирилл без враждебности, чисто технически. — Ничего против котов не имею, но хотелось бы понимать, кто в квартире прописан.

— Не будет. Забираю с концами, у него теперь другой объект. Больше вас тут никто не побеспокоит.

— Жаль даже, — Настя почесала кота за ухом. — Он бы нам стаканы расставлял.

— Значит, это он тут всё устроил? — Кирилл смотрел на кота с уважением ревизора, нашедшего недостачу. — И стаканы?

— Нашёл виновника проблем, — подтвердил я. — Мамин кот. Думали, потерялся ещё несколько месяцев назад, а он, выходит, своевольничать решил. Жил тут всё это время тихой жизнью. Теперь моим стал, забираю в замок.

Настя осторожно провела ладонью по чёрной спине и замерла.

— Энергия от него точно такая же, как от стаканов. Один почерк, — она посмотрела на кота с внезапной нежностью. — Видимо, хотел разложить всё правильно. Успел только на кухне.

Кот молчал вслух, поскольку фамильяров слышат только хозяева. Зато в моей голове раздалось ворчливое:

«Ну да, я люблю порядок. Вон в её комнате я прибирался всегда, он туда и не заходил даже после её смерти. А когда с тобой живёт такая свинья, как…» Он мысленно прокашлялся. «…то соблюдать порядок крайне сложно. Особенно если у тебя лапки».

— А зовут его как? — спросила Настя.

Я повернул латунный жетон на ошейнике. Гравировка стёрлась по краям, но читалась:

«Тихон».

— Тихон.

— Подходит, — фыркнул Кирилл. — Тише жильца мы за весь вечер не видели.

В моей голове прокомментировали:

«Хотя бы имя не переврал».

Дальше пошла бумажная часть. Кирилл прочитал договор дважды, по-настоящему прочитал, водя пальцем по строкам.

— Коммуналка сверху или включена?

— Сверху, по счётчикам. Интернет проведён, переоформите на себя, — отвечал я про всё, что успел выяснить.

— Оплата до какого числа?

— До пятого. Задержка на пару дней не трагедия, но предупреждайте.

— Мы не задерживаем, — сказал Кирилл таким тоном, что я поверил сразу и до конца договора.

Потом он ещё раз обошёл квартиру: окна, вентили, щиток, показания счётчиков сфотографировал на телефон, кран в ванной пощупал ещё раз, уже как свой. Я смотрел на это с удовольствием: с такими жильцами квартира была надёжнее, чем с охранным контуром.

Настя тем временем сидела на корточках перед Тихоном и рассказывала ему, где у них будет стоять его миска, если он надумает приходить в гости. Кот слушал с каменным выражением, но уши держал в её сторону.

— Первый месяц и залог, — сказал я, когда подписи высохли. — Шестьдесят. Если можно, наличными: счёт меняю, старый закрываю.

— Мы готовились, — Кирилл достал конверт и отсчитал купюры на стол, ровно, по-бухгалтерски.

Я пересчитал следом, не стесняясь: деньги любят счёт, а уважение к деньгам у прораба с прорабом взаимное. Шестьдесят ровно.

— Ключи ваши. Замок поменяете, цилиндр за мой счёт, чек сохраните. Кран в счёт аренды, но только кран. Заезжайте, когда вам удобно.

— Договорились, — Кирилл пожал руку крепко, по-рабочему. — И спасибо за квартиру. Мы уже почти отчаялись.

На площадке скрипнула дверь девятой квартиры. Тётя Валя возникла в проёме, оглядела нас пару поверх очков, задержалась взглядом на Кирилле и вынесла вердикт одним кивком.

— Жильцы? Серьёзные вроде. Ты, девонька, если что, стучи, я тут рядом, — и тут же заметила кота у меня на руках. — Ох ты ж! Это же Тишка! Живой! А мы его всем подъездом искали, объявления клеили!

— Нашёлся, — сказал я. — Всё это время в квартире прятался. Он у нас мастер прятаться.

— Ох и порода, — тётя Валя покачала головой с уважением. — Таня его из рук не выпускала. Ты уж

В моей голове оскорблённо раздалось:

«Я не рыбный! Я разносторонний».

Кота я усадил на пассажирское сиденье, коробку с рамкой и домиком поставил назад, туда же убрал ноутбук прошлого. Тихон покосился на неё, обнюхал воздух, потом молча улёгся и перестал ворчать на все те вещи, что я вынес из квартиры, а их было немало. Я отметил это и комментировать не стал.

Вечерело. Город зажигал окна, я вырулил со двора и взял курс на замок, прокручивая в голове итоги дня.

В кармане лежало девяносто две с половиной тысячи. Дыра в триста тысяч не исчезла, зато квартира перестала висеть на мне мёртвым грузом и начала работать. Плюс загадка беспокойного жильца закрылась за один вечер и бесплатно, если не считать шести тысяч за контур, который отныне годился разве что пугать ос в розетках.

В графу приобретений я вписал и самого жильца. Фамильяр, слышащий душу насквозь, был активом с двойным дном: он знал мою главную тайну и был единственным, кому эту тайну можно было не объяснять. Пожалуй, впервые в этом мире я мог говорить без сапёрного правила.

По меркам сегодняшнего утра это был прогресс.

Тихон подал голос, когда дома за окном сменились лесом:

«Куда мы едем?»

— В замок.

«В какой ещё замок⁈»

— В мой. Там призраки, а один из них палач. Так что веди себя прилично.

Кот подскочил на сиденье: «Призраки⁈ Останови машину. Я передумал. Верни меня к стаканам».

— Привязка, — напомнил я. — К телу, не к душе. Сам говорил.

Тихон сообщил потолку машины:

«Ненавижу свою породу».

И после паузы:

«Палач. Ты сказал, палач?»

— Сказал. Не переживай, он очень любит животных.

Кот замолчал и молчал целый километр. Я успел решить, что тема закрыта.

Наконец в голове повторили:

«Любит животных. Палач. Любит животных. В каком смысле любит? Уточни, это важно!»

— В хорошем. Сад у него, рассада, гусениц опекает. Тебя, если поладите, может, к грядкам допустит.

Тихон приободрился:

«К грядкам. Ну, хоть что-то. В грядках, между прочим, порядок нужен».

Про ворона я умолчал сознательно: пугать кота раньше времени было незачем. Мысленно я открыл ведомость и дописал строку: кот в замке, совместимость с местными обитателями неизвестна, проверка опытным путём. Флажок пока жёлтый. До первой встречи.

Тихон издал звук, который у людей называется тяжёлым вздохом, и демонстративно уставился в окно.

Через километр он добавил:

«И вот ещё что. Раз уж я теперь твой, у меня условия. Миска отдельная, спальное место без сквозняка и никакой гуделки в радиусе этажа».

— Принято, но с оговоркой. Спальных мест без сквозняка в замке пока два, и одно из них моё.

Кот легко согласился:

«Начнём с твоего. Там и проверим, какой из тебя хозяин».

Телефон мигнул сообщением, когда лес расступился перед грунтовкой. Я глянул на экран: отправитель значился как «Магбез, территориальное управление».

'Виктор Александрович, уведомляем: выездная проверка замка Хорбрунг назначена на послезавтра, на 11:00. Будет замечательно, если в этот же день мы подпишем все документы и вы вернёте аванс: сократите и себе, и нам много нервов за бумажной работой.

Дрозд И. В.'

Глава 12

До замка мы доехали в сумерках. Я взял кота на руки, подхватил коробку с рамкой и домиком и толкнул плечом входную дверь.

Холл встретил нас тишиной. Непривычной, неправильной тишиной: ни Рамштайна сверху, ни звяканья чашки, ни гуденья Генриха. А я уже успел выучить звуковой фон этого дома наизусть, и сейчас он отсутствовал напрочь. На объекте такая тишина означает одно из двух: либо все ушли на обед, либо случилось что-то, о чём мне ещё не доложили.

Тихон на руках прижал уши и молчал. Впервые за всю дорогу: до этого он комментировал каждый поворот, качество грунтовки и мою манеру вождения. Теперь кот втягивал воздух короткими порциями и явно раскладывал по полочкам то, что учуял.

«Здесь пахнет старым, — сообщил он наконец в моей голове, шёпотом, хотя слышал его один я. — Очень старым. И много кем сразу».

— Привыкай. Здесь много кто живёт.

Я прошёл на кухню, поставил коробку на лавку у стены, кота на длинный стол. Тихон немедленно обошёл столешницу по периметру, обнюхал углы и уселся в центре с видом председателя комиссии, прибывшей с внеплановой проверкой.

Система дождалась, пока я включу свет, и развернула окно.

Обнаружено новое существо в границах объекта.

Доступен общий вызов авторизованных сущностей.

Выполнить?

Я перечитал вторую строку дважды. Общий вызов. За три дня Система ни словом не обмолвилась, что хранитель может созывать свой список, как прораб созывает планёрку. Мартин говорил про приказы, Морфеус про вес слова, теперь вот вызов: инструкция к должности продолжала выдаваться по листочку, и порядок выдачи определял кто угодно, кроме меня.

Функцию я внёс в ведомость и подтвердил. Планёрка так планёрка.

Первой прибыла Эльза. Она прошла сквозь стену со стороны главного зала, и по лицу её было видно, что графиню оторвали на середине чего-то возвышенного.

— Виктор! Между прочим, я была в самой середине очень важного размышления. Такие мысли приходят раз в десятилетие, а вы их… — она осеклась, разглядев стол. — Ой. А это кто?

Следом из стены со стороны коридора выплыл Генрих Карлович. Мундир сидел на нём безупречно, а вот бакенбарды стояли дыбом, как у человека, которого выдернули из-за рабочего стола за шиворот.

— Молодой человек, я сверял каталог третьего шкафа. Вы сбили мне нумерацию на сто сорок седьмой позиции, и теперь придётся начинать заново. Надеюсь, повод того стоит.

Конрад соткался прямо посреди кухни, при полном параде, ладонь на ножнах.

— Я патрулировал периметр, — сообщил он тоном, каким докладывают о выполнении боевой задачи. У него единственного это действительно звучало как служба.

Последним пришёл Мартин. Он не соткался и не выплыл: он вдвинулся в дверной проём, пригнувшись под притолокой, и по тому, как медленно он выпрямлялся, читалось, что из сарая его выдернуло силой, посреди рассады, и что этим он недоволен больше всех, просто говорить об этом не считает нужным.

Я оглядел личный состав. Четыре призрака, у каждого нашлось дело, от которого его оторвали. Хотя казалось бы, какие дела могут быть у мертвецов в девять вечера.

— Знакомьтесь, — я показал на стол. — Это Тихон. Фамильяр. Достался мне от прежней жизни этого тела, привязан, деться ему некуда. Так что теперь будет

Стало тихо. Все четверо посмотрели на кота.

Кот посмотрел сквозь всех четверых.

«С кем ты разговариваешь? — осторожно спросил Тихон, оглядывая пустую, по его мнению, кухню. — Тут никого нет. Я бы учуял».

— Здесь четыре призрака, — сказал я вслух и показал по очереди: — Графиня, полицмейстер, рыцарь, у двери палач. Стоят вокруг тебя и разглядывают.

«Ага, — вежливо согласился Тихон, явно не веря мне не на грош. — Конечно, стоят».

— Он нас не видит, — констатировал Генрих Карлович.

— Совсем не видит! — Эльза уже подплыла к столу вплотную. — Какой хорошенький! Чёрный, глазищи какие! В моё время фамильяр был у каждой приличной дамы, у маменьки жила горностаиха… Можно я его поглажу?

Спросила она, надо отдать должное, по всей форме, у хозяина. Разрешить я не успел: рука графини уже прошла кота насквозь, от загривка до хвоста. Тихон в этот момент повернулся и принялся вылизывать бок.

Я смотрел на это и чувствовал, как у меня начинает дёргаться глаз. Второй раз за неделю я был единственным в комнате, кто видел обе половины происходящего.

— Пустой зверь какой-то, — Конрад подошёл с другой стороны и для проверки провёл наручем сквозь кошачью голову. Тихон чихнул и продолжил умываться. — Обычно хотя бы холод чувствуют. А этот даже ухом не ведёт.

— Существо нас не наблюдает, — подытожил Генрих Карлович и заложил руки за спину. — Что, замечу, ставит под вопрос целесообразность его пребывания на объекте с нашей плотностью населения.

— Целесообразность утвердил я, вопрос закрыт, — ответил я Генриху.

«Так, — Тихон прекратил умываться и уставился на меня в упор. — Ты стоишь посреди пустой кухни и разговариваешь с воздухом. Слушай, если ты сумасшедший, ты просто скажи. Я привыкну. У меня хозяйка с фикусом разговаривала, и ничего, жили».

Пора было это прекращать. Я мысленно сформулировал запрос: фамильяр не видит сущностей, как исправить. Система отозвалась без задержки, будто ждала.

Обнаружен фамильяр носителя.

Доступно предоставление прав наблюдения привязанных сущностей.

Требуется согласие владельца.

Подтвердить?

Форму я узнал: слово в слово та же, что при допуске Альбины. С одной разницей, и это я отметил отдельно: у Альбины Система запрашивала согласие обеих сторон, у кота спрашивали только меня. Фамильяр шёл по документам как имущество при носителе, вроде прицепа к машине: права выдаются владельцу, мнение прицепа в бланке не предусмотрено. Замок работал как нормальный режимный объект, стандартные формы, допуски, только вместо пропуска здесь выдавали зрение.

Я подтвердил.

Секунду ничего не происходило.

Потом Тихон увидел.

Увидел он всех разом и всех вплотную: графиню, локоть которой всё ещё находился в его боку, рыцаря в полуметре от морды и наруч, торчащий из собственного затылка, полицмейстера, нависшего сверху, и двухметрового палача с топором в дверях.

Кот взял с места вертикально. Прыжок вышел сантиметров на семьдесят, без разбега, с разворотом в воздухе, и приземлился Тихон уже под столом, распушённый до размеров небольшой собаки, с хвостом-ершом.

«ВЫ ВСЁ ЭТО ВРЕМЯ ТУТ СТОЯЛИ⁈ — грянуло у меня в голове так, что я поморщился. — У МЕНЯ ВНУТРИ БЫЛИ ЧЬИ-ТО ПАЛЬЦЫ! Я ИХ ВЫЛИЗЫВАЛ!»

— Какой выразительный! — восхитилась Эльза, наклоняясь и заглядывая под стол. — Смотрите, как распушился! Это он от радости?

«Скажи ей, что нет!»

— Он говорит, что нет, — перевёл я.

Четыре призрачных лица повернулись ко мне.

— Вы его слышите? — уточнил Генрих Карлович.

— Слышу. В голове. Фамильяров слышат только хозяева, как понимаю. Так что привыкайте: он говорит, я перевожу.

— Удобно, — оценил Конрад. — Зверь, который жалуется только одному человеку. Мне бы в гарнизон таких солдат.

Из-под стола Тихон следил за разговором, поворачивая голову от одного к другому, и шерсть на нём оседала медленно, волнами. Отреагировал он, надо признать, по-боевому: без паники, с манёвром и занятием укрытия. Конрад, судя по одобрительному хмыканью, оценил то же самое.

Наконец кот выбрался наружу. Вышел он из-под стола не спеша, с достоинством, отряхнулся, сел и обвёл кухню взглядом существа, которое никогда, ни при каких обстоятельствах не прыгало только что до потолка.

«Значит, так, — объявил он, и я транслировал призракам с небольшим отставанием, как переводчик на переговорах. — Раз уж мы теперь соседи, у меня есть правила. Первое: мою миску не трогать. Никому. Никогда. Второе: сквозь меня не ходить, руки внутрь не совать, я вам не проходной двор. Я всё вылизывал, между прочим, и это теперь со мной навсегда. Третье: если я в невидимости, значит, я занят, и беспокоить меня нельзя».

— У него миски ещё нет, а правила про неё уже есть, — заметил с одобрением полицмейстер.

«Миска будет. Правила лучше заводить до имущества, а не после. Спроси любого юриста».

— Требую внести существо в реестр обитателей, — Генрих Карлович расправил мундир. — По всей форме: имя, статус, особые отметки. Под роспись владельца.

— Опись у Альбины, — сказал я. — Завтра внесёт. Она вас всех уже переписала, переживёт и кота.

— А спать он где будет? — Эльза оглядела кухню хозяйским взглядом. — Ему нужно приёмное место. Корзина, подушка, что-нибудь достойное. В голубой комнате на втором этаже стояло чудесное кресло, если его почистить…

Пока графиня прикидывала интерьер, Тихон закончил осмотр личного состава. Взгляд его прошёл по Эльзе, задержался на Конраде, оценил Генриха и упёрся в дверной проём, который целиком занимал Мартин. Палач за всё это время не произнёс ни слова: стоял, сложив руки на груди, и наблюдал.

«Так, — сказал кот. — А кто из вас палач?»

Я перевёл. Мартин молча поднял ладонь размером с совковую лопату.

Тихон осмотрел его снизу вверх: сапоги, фартук до колен, топор на поясе, рассечённую бровь под потолком. Осмотр занял времени больше, чем весь предыдущий, вместе взятый.

«Тебя это особенно касается, — сообщил кот. — Все три пункта. Особенно про миску».

Я перевёл и это. Мартин выслушал, помолчал и задал встречный вопрос, глядя на кота сверху вниз:

— Мышей давишь?

Тихон оскорбился всем корпусом: спина выпрямилась, хвост обвил лапы, уши встали строго вертикально.

«Давлю⁈ Я их СОРТИРУЮ. Полёвки отдельно, домовые отдельно. Давить любой дурак может, а у меня система».

— Он их сортирует, — перевёл я. — Полёвки отдельно, домовые отдельно.

Мартин обдумал услышанное. Кивнул.

Кот и палач смотрели друг на друга ещё пару секунд, и между ними происходило что-то,

— Вижу, вы точно подружитесь, — подытожил я и пошёл к двери. — Знакомьтесь дальше без меня.

«Стоп! — Тихон развернулся всем корпусом. — Ты куда это⁈»

— Спать. День был длинный, а завтра с утра ещё артефактор приедет.

Я успел сделать ровно один шаг за порог, как меня остановило сразу четыре голоса:

— КАКОЙ АРТЕФАКТОР⁈

Планёрка, судя по всему, только начиналась.

* * *

Утро началось с того, что я обнаружил кота у себя в ногах. Тихон спал поверх одеяла, заняв ровно половину кровати по диагонали, и на мой взгляд ответил взглядом существа, которое здесь лежало всегда. Спор о спальных местах он, выходит, выиграл ещё ночью, без единого слова.

Вчерашняя планёрка после моего «артефактор приедет» затянулась за полночь и закончилась регламентом: при госте вести себя тихо. Понятие «тихо» каждый, как выяснилось позже, понял по-своему.

Викентий приехал к девяти, минута в минуту. Старенькая «Нива» цвета мокрого асфальта остановилась у грунтовки, и из неё дед выгрузил два чемодана: больших, кожаных, с латунными уголками, как та коробка в его магазине. Один чемодан тянул килограммов на пятнадцать, и я забрал оба раньше, чем дед успел возразить.

— Благодарствую, — он не стал изображать протест и пошёл рядом налегке, вертя головой. — Ого. Ого-го. Тевтонская кладка, тринадцатый век, перевязка цепная… А башен-то, башен. Молодой человек, вы вчера сказали «замок», а я, грешным делом, подумал, домик с башенкой, знаете, из этих, новорусских. Беру свои мысли обратно.

— Принято. Осторожнее на тропе, тут корни.

Во дворе он остановился, поставил бы чемоданы, если бы они не были у меня, и просто развёл руками.

— Ну-с, — сказал он, подмигнув. — С чего начнём?

— Со спальни. Её нужно обезопасить по максимуму.

— По максимуму, — повторил Викентий с удовольствием. — Люблю, когда клиент говорит «по максимуму». Ведите.

В спальне я поставил чемоданы у стены. Дед открыл первый, и внутри обнаружилось хозяйство, разложенное с аптечной аккуратностью: приборы в гнёздах, мотки шнура, банки с чем-то сыпучим, футляры. Он достал агрегат размером с обувную коробку, с тремя шкалами и рожками антенн, водрузил на тумбу и щёлкнул тумблером.

Стрелки качнулись. Викентий посмотрел на них, поправил очки и посмотрел ещё раз. Брови его поползли вверх, медленно и основательно, как шлагбаум.

— Так-так, — сказал он уже другим голосом, без магазинной сладости. — Молодой человек, беру обратно и вторые свои мысли. Обезопасить тут точно есть от чего. Фон в жилой комнате такой, что у меня в лаборатории за такой фон доплачивают за вредность. Вопрос остаётся один: призраки ли это. Фонить может много чего: жила под фундаментом, старый ритуальный контур, накопитель в кладке…

Договорить ему не дали.

Сверху ударил Рамштайн. На полную, со всей дури, так, что в окне отозвалось стекло, а с потолка спланировала чешуйка побелки. Первый же рифф я узнал и мысленно поставил Конраду жирный минус: пункт «при посторонних тишина» был согласован при свидетелях.

Из стены выплыла Эльза. Возмущённая до кончиков причёски, с чашкой, ходившей на блюдце ходуном.

— Виктор, это невозможно! — заявила она с порога, то есть прямо из стены. — Он не соблюдает режим! Мы вчера полночи составляли регламент, я лично продиктовала Генриху три пункта, и что? Гость в доме, а этот солдафон устраивает концерт! Сделайте с ним что-нибудь, вы хранитель или кто?

Викентий графиню не видел и не слышал. Зато его приборы видели её прекрасно: стрелки на всех трёх шкалах дружно поехали вправо, а сам дед поёжился и потёр ладони.

— Бррр. Чувствуете? Холодом потянуло, — он покосился на окно, окно было закрыто. Его глаз снова дернулся. — И фон скачет. Прямо сейчас, прямо здесь. Пятнадцать единиц за три секунды, так не бывает даже на жиле…

Он поднял глаза от шкал и заметил, что я смотрю мимо него. В точку в двух метрах левее, где стояла Эльза и требовательно ждала административных мер.

— Молодой человек, — осторожно спросил Викентий. — Вы сейчас… видите что-то?

— Да, — сказал я. — И мне уже кажется, что в эту комнату нужен отпугиватель помощнее.

Дед перевёл взгляд на приборы, потом на пустоту, потом снова на приборы. Профессиональная картина мира боролась в нём со скепсисом.

— Судя по фону, — проговорил он медленно, — раз в десять мощнее прошлого. Но опять же, молодой человек, если это призраки. Наука требует…

— Сомнений нет, — сказал я. — Считайте, что заключение эксперта у вас есть. Эксперт стоит рядом с вами и подтверждает.

— Кто стоит⁈ — Викентий дёрнулся и посмотрел себе за плечо. Ровно в другую сторону от Эльзы.

Графиня, до этого следившая за разговором с нарастающим недоумением, сообразила наконец, в каком качестве участвует в переговорах, и выпрямилась во весь рост.

— Виктор Александрович. — На «Александровиче» она перешла впервые, и прозвучало это как пощёчина перчаткой. — Вы сейчас используете даму как измерительный прибор. Как грузик на верёвочке! Я к вам с жалобой пришла, между прочим!

— Жалобу принял, с Конрадом разберусь, — сказал я. — Спасибо за демонстрацию.

— За де-мон-стра-цию! — Эльза задохнулась, гордо развернулась и ушла в стену, унося чашку, как знамя. Стрелки на приборах проводили её дружным движением влево, и Викентий проводил стрелки взглядом заворожённого человека.

Рамштайн наверху оборвался на полутакте, не знаю почему. Может Эльза пошла лично Конраду о госте напоминать. Но тишина упала такая, что стало слышно, как тикает что-то в дедовом чемодане.

— М-да, — произнёс Викентий после паузы и снял очки. Протёр их платком, надел обратно. Глаз его дёрнулся дважды подряд. — Шестьдесят лет я продавал отпугиватели от призраков и рассказывал каждому покупателю, что призраков не существует. Хорошая была жизнь. Простая.

— Соболезную. Что по цене? — спросил я о главном.

— По цене… — дед вернулся в деловой режим с похвальной скоростью. — Вам сюда нужен не бытовой контур, а профессиональный, серия «Бастион», со стационарной установкой: шнур по периметру, четыре якоря в углы, блок питания с резервом. Держит сущность любой средней силы, хоть привязанную, хоть нет. Покупка плюс установка, под ключ: пятьдесят тысяч.

Я прикинул кассу. Девяносто две с половиной минус то, что уже расписано, и отдавать полтинник одним куском означало остаться без манёвра перед

— Пятьдесят разом не дам. Может у вас есть рассрочка?

— Молодой человек! — Викентий прижал ладонь к жилету. — Я вам не банк. У меня закупка, у меня склад, у меня, в конце концов, «Нива» бензин кушает…

— У вас объект, каких вы за шестьдесят лет не видели, — сказал я. — И приборы ваши только что писали такое, что хоть статью публикуй. Двадцать пять сейчас, наличными, двадцать пять через месяц. По рукам?

Дед посопел, глядя в шкалы. Торговался он для порядка и сдался, по моим меркам, подозрительно быстро: настоящий торг за полтинник занимает минут десять, этот уложился в два хода. Вывод я записал в графу скрытых работ: объект интересен деду сам по себе, и рассрочка для него не уступка, а входной билет.

— По рукам, — вздохнул Викентий. — Двадцать пять сейчас, двадцать пять через месяц, и имейте в виду: мне нужна расписка. Доверие доверием, а бумага бумагой.

— Поддерживаю, — я огляделся, на чём писать. Дед оказался готов: из чемодана явился планшет с зажимом и бланк, заполненный наполовину типографским способом. Судя по бланку, рассрочку он давал не первый раз в жизни, а торговался против неё исключительно для порядка. Я вписал сумму, срок и подписал не глядя на фамилию: подпись прошлого я успел отработать ещё по документам из портфеля.

Викентий убрал расписку в чемодан, к приборам, аккуратно, как ещё один измеренный результат.

— Второй вопрос: общий замер фона по замку сделаете? Мне нужна карта, где и сколько.

— Замер… — дед оживился. И его глаз снова дернулся. — Замер сделаем. Две тысячи сверху, пойдёт в тот же счёт. Расчехляйте второй чемодан, молодой человек, раз уж вы у нас грузчик, хе-хе.

Следующий час мы ходили по замку. Викентий нёс перед собой прибор на ремне, как лоточник папиросы, останавливался в узлах, записывал цифры в блокнотик огрызком карандаша и бормотал. Я шёл рядом и вёл свою запись, сверяя его цифры с теми, что давала Система.

Сходилось почти всё. Двор, холл, главный зал: его прибор и мои жёлтые строки расходились на единицу, максимум на две. Прибор у деда был честный, и вывод из этого следовал неприятный: комиссия завтра намеряет ровно то же самое.

За нами, шагах в трёх, шла процессия. Эльза, сменившая гнев на любопытство, Генрих Карлович с видом надзирающего за поверкой средств измерения, Конрад, державшийся позади с подчёркнутой невиновностью, и Тихон, которого приборы интересовали больше всех: кот шёл след в след за дедом и тянул шею к шкалам.

В главном зале Викентий остановился, посмотрел в блокнот, потом в прибор и почесал карандашом за ухом.

— На десять выше нормы, если от верхней границы допуска считать, — сообщил он. — Стабильно, по всему объекту, без провалов. Интересно, почему… Обычно фон пятнами лежит, а у вас как краской залито, ровненько…

Говорил он это, склонившись над шкалами. А над ними, с четырёх сторон, нависали четыре призрака и один кот. Генрих Карлович изучал стрелки с видом эксперта, Эльза заглядывала через плечо деда, почти касаясь его причёской, Конрад смотрел из-за спины, и даже Тихон поставил передние лапы на чемодан. Фон, старательно измеряемый прибором, в этот момент стоял вокруг прибора кольцом и дышал ему в затылок.

Я смотрел на эту картину и чувствовал, как уже у меня дёргается глаз. По всем законам жанра следовало бы вмешаться, но это означало объяснять, а объяснять означало врать, поэтому я ограничился тем, что кашлянул. Процессия нехотя раздалась на полшага.

«Скажи ему, пусть даст стрелку потрогать, — попросил Тихон. — Одним глазком. То есть одной лапкой».

— Нет.

— Что «нет»? — не понял Викентий.

— Ничего. Мысли вслух. Что ещё скажете по замеру?

— Скажу, что жить тут можно, работать тоже, особенно если за охранными контурами. А вот сдавать эти цифры в официальные органы я бы поостерёгся, — дед глянул на меня поверх очков, и глаз его дёрнулся со значением. — Но это, молодой человек, уже не моя епархия.

Формулировку я оценил: он обозначил, что понимает мою ситуацию, не спросив о ней ни слова. Шестьдесят лет за прилавком учат разговаривать именно так.

Дальше я повёл его по хозяйству уже с прицелом на будущее. В деле Викентий оказался полезнее целого каталога: на каждый мой вопрос у него находился ответ, цена и байка в комплекте.

— Обереги на инструмент есть? — спросил я в коридоре второго этажа. — Мне тут скоро бригаду запускать, а на объектах с фоном, говорят, техника чудит.

Это я вычитал в интернете, и хотелось проверить правда или нет.

— Не чудит, а помирает, — поправил дед. — Перфоратор на высоком фоне живёт месяца три, потом обмотка в труху. Есть накладки на электроинструмент, ставится на корпус, служит год. Триста рублей штука, при опте за двести отдам. Бригадиры их берут ящиками, кто понимает. А кто не понимает, тот потом мне же и жалуется, что дрель искрит, а я ему говорю: милый человек, я тебе ещё в марте…

— Понял, ящик забронируйте. Гасители фона бывают?

Дед притормозил. Посмотрел на меня внимательно, и взгляд у него сделался прицельный, аптекарский.

— Бывают, — сказал он ровно. — Локальные, на комнату. Штука недешёвая и капризная. А вам, молодой человек, на комнату или, — пауза у него вышла со значением, — пошире?

— Пока спрашиваю по ассортименту.

— По ассортименту, значит, по ассортименту, — покивал он и не стал дожимать, за что я накинул ему ещё балл. — Есть гасители, есть накопители, есть стабилизаторы для проводки, чтоб лампочки не мигали. Проводку вашу я видел, ей, кстати, никакой стабилизатор не поможет, её менять надо. Есть краска с добавкой, для помещений, где фон надо притушить косметически…

Во дворе, по дороге к воротам, он ещё раз оглядел стены и башни, уже не как зевака, а как поставщик, прикидывающий объём поставок на годы вперёд. Взгляд его прошёл по стене и упёрся в западную башню. На ней он задержался.

Секунд пять дед смотрел на чёрную дубовую дверь молча. Потом поправил очки и сказал не поворачиваясь ко мне:

— А вот сюда я вам, молодой человек, продавать ничего не буду.

— Почему это? — я аж опешил.

— Потому что много лет в профессии, — ответил он и пошёл к воротам, ускорив шаг. Глаз его, когда он проходил мимо меня, дёрнулся

Вопрос я отложил в ведомость, к остальным строкам про эту башню. Строк там скопилось уже на отдельный лист. И я ещё не решил, стоит ли расспрашивать Морфеуса при встрече.

У машины мы рассчитались. Я отсчитал двадцать пять и две сверху, дед пересчитал следом, не стесняясь, и мы обменялись понимающими взглядами людей, которые оба знают, что деньги любят счёт.

— «Бастион» под ваш фон надо со склада везти, он у меня в области лежит, — сказал Викентий, убирая купюры во внутренний карман. — Завтра к вечеру привезу и поставлю. Раньше никак, не просите.

Завтра к вечеру. А комиссия будет в одиннадцать утра. Я прикинул расписание и кивнул: к вечеру так к вечеру, а до вечера мне предстояло пережить утро.

— Договорились. Дорогу обратно найдёте?

— Молодой человек, я в этой области каждую грунтовку знаю, — дед уселся за руль, захлопнул дверцу и опустил стекло. — И вот ещё что. Вы мне вчера в магазине понравились: не юлили, торговались честно. Поэтому скажу бесплатно, чего я никогда не делаю. — Он посмотрел на меня снизу вверх, уже без подмигивания. — Объект у вас особенный. Такие объекты любят хозяев и не любят чужих. Учитывайте, когда будете гостей водить.

Он поднял стекло. «Нива» развернулась в два приёма, фыркнула и покатила по грунтовке, увозя шестьдесят лет скепсиса, за одно утро потерпевших крушение.

Я постоял у ворот, разложил услышанное по полкам и двинулся обратно через двор. Кассы в кармане осталось шестьдесят пять с половиной тысяч. Дыра за утро выросла на двадцать семь тысяч, зато в активе прибавился поставщик, который знает больше, чем говорит.

На середине двора я привычно скользнул взглядом по хозяйству: колодец, бочка, сарай Мартина, дальше глухой участок стены, где под слоем поздней кладки угадывался заложенный проход. Я отметил его ещё на первом обходе и отложил на потом: такие проёмы на старых объектах вскрывают в последнюю очередь, когда несущие уже не сыплются.

Из заложенной кладки раздался смех. Лёгкий, короткий, на два колена, так смеются над хорошей шуткой в соседней комнате.

Я остановился и посмотрел на кладку. За ней, по всем строительным законам, полагалось быть забутовке или пустоте.

— А это ещё что такое? — спросил я вслух.

Глава 13

До кладки я дойти не успел. Телефон завибрировал на середине двора, и на экране горело «Альбина». Я взял трубку.

— Виктор Александрович! — голос влетел в ухо на крейсерской скорости. — Дело срочное, вы только не молчите в трубку, я от этого нервничаю! У нас отказ по второму объекту! Официальный, письмом, сегодня утром пришло! Расторжение договора в одностороннем порядке, представляете⁈

— Так. Давай с самого начала и помедленнее.

— С начала! — она набрала воздуха. — Заказчик со второго объекта расторгает договор. Причина в письме указана как неудовлетворённость ходом работ. Но я вам точно говорю, это не про работы! Это Федотовы! Сто процентов Федотовы, они так уже двоих у нас увели! У вас же с ними давний конфликт.

Про конфликт с Федотовыми я слышал впервые в жизни. Сапёрное правило сработало раньше, чем я успел его вспомнить.

— Напомни хронологию. Хочу понять, куда они бьют.

— Ну как же! — Альбина обрадовалась вопросу, как экзаменатор любимому билету. — Сначала они у вас сманили сметчицу, ещё до меня. Потом перебили тендер по школе, демпингом, все говорили, что в минус себе. Потом вы на выставке что-то такое сказали про их фасады, я не знаю что, но Федотов-старший, говорят, неделю зубами скрипел. А теперь вот объект. Это война, Виктор Александрович, я вам говорю!

Война так война. У меня их набиралось уже три: с прошлым, с Магбезом и теперь с какими-то Федотовыми, которых я не видел ни разу. Я мысленно завёл им папку и вернулся к деньгам.

— Что по неустойке? Односторонний отказ заказчика в договоре прописан?

— Прописан! Я договор ещё в первый день читала, у меня всё выписано! — зашуршали страницы. — Вот: при расторжении по инициативе заказчика без вины подрядчика выплачивается неустойка. Триста тысяч рублей!

Я хмыкнул. Этот мир определённо любил зеркальные суммы: государству я был должен триста тридцать, и вселенная тут же выставляла кому-то счёт на триста в мою пользу. Бухгалтерия судьбы сходилась почти в ноль.

— Хоть одна хорошая новость за день.

— Не спешите радоваться! — Альбина перебила так быстро, будто ждала этой фразы. — Во-первых, они могут выплачивать её месяцами. В договоре срок до полугода, я проверила. Во-вторых, раз их переманили, значит, был уговор, что неустойку кроют Федотовы. Так это делается: конкурент обещает заказчику, мол, вы только расторгните, издержки мы берём на себя. А потом обе стороны тянут до последнего.

— Тогда возвращаем объект. Съезжу, поговорю с заказчиком лично…

— Бесполезно! — отрезала она, и по решительности тона я понял, что вопрос она уже обдумала. — Заказчик ещё на прошлой неделе прямо говорил, что недоволен. Мне в лицо говорил, когда я документы возила. Там уже всё решено, Виктор Александрович. Вы, конечно, можете в суд подать, только это невыгодно ни им, ни нам: пока идёт разбирательство, работы на объекте продолжаться не смогут. Ничьи.

Последнюю фразу я запомнил. В переводе на язык переговоров это означало, что у меня есть чем давить.

Тем более что законы в обоих мирах отличались. И здесь вполне могли быть и такие правила.

— Понял. Скинь номер заказчика.

— Сейчас! Только вы там аккуратнее, он дядька непростой… Отправила! И перезвоните потом, расскажите, я же изведусь!

Я убрал телефон и дошёл наконец до заложенной кладки. Там было пусто и тихо. Никакого смеха, никакого движения, обычный глухой участок стены под слоем позднего раствора.

Я простучал кладку костяшками по периметру. Звук шёл глухой, плотный, без пустот у поверхности: если за стеной что-то и было, то глубже, чем достаёт простукивание. Раствор крошился под ногтем, замес был грубее оригинального, клали наспех и давно.

Запрос Системе я сформулировал коротко: заложенный проход, что за ним.

Загрузка…

Окно повисло без прогресса. Третья повисшая загрузка за неделю. Система охотно рассказывала мне про трещины и деформации, а на вопросы посложнее уходила в себя, как подрядчик при слове «гарантия».

— Кого-то ищешь? — раздалось за спиной.

Конрад стоял в трёх шагах, сложив руки на груди, и наблюдал за моими

— Здесь кто-то смеялся. Час назад, из этой стены. Весело смеялся, что для замурованной кладки нетипично.

— Ага, — рыцарь кивнул без малейшего удивления. — Странностей здесь будет много, хранитель. И не всегда это призраки, вот что тебе надо запомнить. Привыкай.

Он помолчал и добавил с претензией:

— Хотя мог бы для приличия и испугаться. Стоит, стену выстукивает. Из стены смеются, а он выстукивает. Никакого уважения к неведомому.

— Неведомое в моей ведомости идёт после несущих конструкций. Что за этой стеной, Конрад?

Я спросил в лоб и стал смотреть. Обычно страж на прямые вопросы отвечал прямо или посылал прямо. Сейчас случилось третье: Конрад отвёл взгляд. Не так, как Генрих, со вкусом и азартом, а неловко, как человек, которому неудобно в собственном молчании.

— Не моя стена, — сказал он наконец. — Корпус мой. А это… не моя.

— Башни в устав не входят, стена в устав не входит. Устав у тебя короткий.

— Какой выдали, — отрезал рыцарь, и по тону стало ясно, что продолжения не будет.

Я кивнул и не стал дожимать. Запрет на разговор читался в нём яснее слов.

— Раз уж ты здесь, — сменил я тему. — Утренний концерт при госте. Пункт «при посторонних тишина» согласовывали при свидетелях.

— Согласовывали, — Конрад не дрогнул. — А я проверял твоего деда на прочность. Мало ли кого ты в дом водишь. Дед прочный: стрелочки свои держал крепко, не выронил. Одобряю деда.

— Проверка без согласования называется самоуправством. За такое положено наказание: минус одна сторона альбома в эту пятницу.

— Что⁈ — ладонь легла на рукоять. — Да я семь веков…

— Семь веков, стены, устав, помню, — я поднял руку. — Ладно. На первый раз предупреждение. На второй минус весь альбом.

— Предупреждение принимаю, — быстро согласился Конрад, пока я не передумал, и для сохранения лица добавил: — Но деда я всё равно проверил правильно.

Спорить я не стал. У каждого в этом доме была своя система координат, и в системе Конрада проверка на прочность шла первой строкой гостеприимства.

Заказчику я позвонил от машины, чтобы разговор шёл без призрачных ушей за плечом.

Трубку взяли после третьего гудка. Голос оказался немолодой, ровный.

— Слушаю.

— Вернер, подрядчик. По расторжению договора звоню.

— А, Виктор Александрович, — в голосе прибавилось прохлады. — Ждал звонка. Скажу сразу, чтобы сэкономить время: решение принято, письмо у вас, обсуждать нам с вами нечего.

— Обсуждать есть что. Причину вы указали «неудовлетворённость ходом работ». По качеству претензии направляли?

— Направляли. Дважды, ещё месяц назад. Сроки плыли, ваш прораб на объекте не появлялся неделями. Мне жаль, Виктор Александрович, но терпение не бесконечное.

Защищать работу прошлого я не собирался: судя по всему, там действительно было за что расторгать. Поэтому бить я стал в другой пункт.

— Понял вас, спорить о прошлом не буду. Теперь по договору. Расторжение по инициативе заказчика: неустойка триста тысяч. Материалы под ваш объект закуплены, люди сняты с других площадок. Когда ждать выплату?

На том конце помолчали. Потом голос стал сочувственным, и сочувствие это было казённого образца, как открытка из налоговой.

— Неустойку выплатим, здесь без вопросов, мы люди порядочные. В договоре срок: до шести месяцев. Вот в течение полугода и рассчитаемся, частями. Поймите и вы меня, свободных денег сейчас нет, всё в стройке.

Всё сходилось со словами Альбины до запятой. Тянуть будут до последнего дня, а за полгода мои десять дней на возврат аванса истекут восемнадцать раз. Пора было доставать отложенный патрон.

— Тогда предлагаю встретиться в суде, — сказал я ровно. — Взыскание неустойки, обеспечительные меры. И пока идёт разбирательство, работы на объекте не продолжит никто: ни мы, ни те, кто вам пообещал доделать. Разбирательство по таким делам идёт месяцев восемь, у меня юрист неторопливый. Посчитайте, во что вам обойдётся год простоя под открытым небом, и сравните с одной неустойкой.

Пауза вышла длинной. В трубке скрипнуло, судя по звуку, кресло.

— Вы раньше по-другому разговаривали, — заметил заказчик.

— Я раньше по-другому работал. Времена меняются.

— Заметно… — он вздохнул, и вздох означал пересчёт. — Хорошо. Мне эти игры тоже не нужны, у меня сезон уходит. Неустойку переведём на следующей неделе, полностью. Устроит?

— Устроит. Жду платёж до пятницы, после пятницы подаю иск. Всего доброго.

Я положил трубку и оценил результат честно. Победа была маленькая и держалась на слове человека, которому я не верил: до денег на счету такое обещание не стоило бумаги, на которой не написано. Но обещание с датой весило больше, чем без даты, а угроза с расчётом — больше угрозы с эмоцией.

И ещё я отметил на будущее: Федотовы, кем бы они ни были, теперь узнают, что новый Вернер кусается. Ответный ход прилетит, вопрос только в сроках и направлении.

В главный зал я зашёл уже с другой головой. Звонки звонками, а завтра в одиннадцать по этому залу пройдёт комиссия с приборами, и пройдёт она под центральной балкой, у которой прогноз восемьдесят два дня и примечание мелким шрифтом: при повторении воздействия не гарантируется.

Воздействие ходило по замку свободно, слушало все разговоры и позавчера пообещало разрушить здесь всё. Балка висела мишенью номер один, и оставлять её на ночь перед проверкой голой я не имел права.

Решение созрело за минуту: временные опоры. Три точки, как я и говорил Конраду в первый день. Капитальное усиление могло подождать. Временное противоаварийное крепление — нет.

Ревизия ресурсов заняла полчаса. В кладовой за кухней нашлись брус и доски, оставшиеся от деда, в подвале, за щитовой, обнаружилась дедова мастерская: верстак, полки, и на полках инструмент. Хороший, ухоженный: пилы в масле, топоры под чехлами, клинья дубовые, набором.

У стены нашлись две инвентарные телескопические стойки с винтовыми муфтами. Дед явно держал их именно для аварийных работ с перекрытиями.

Дед жил в часе от магазина и готовился к этой жизни всерьёз. Я взял что нужно и потащил первую партию наверх.

Маршрут через двор проходил мимо сарая. Мартин возник на пороге раньше, чем я поравнялся: стоял, сложив руки, и смотрел на брус у меня на плече.

— Этот не бери, — сказал он вместо приветствия. — Свилеватый. Под клином лопнет.

Я остановился, повернул брус к свету и присмотрелся. Волокно шло винтом, косослой, под

— Принято, — кивнул я. — Который брать?

— Третий снизу в штабеле. И четвёртый. Лев их для опор и держал, — Мартин помолчал и добавил: — Инструмент Льва взял? Топор малый не трожь. Он мой. Лев мне его точил.

— Топор твой, — согласился я.

Спорить с призраком, у которого на поясе висит собственный топор, о принадлежности второго было бы слишком.

Остальные брусья оказались ровными, как по заказу: прямослойная сосна, сухая. Я перетаскал их в зал за три ходки, и тело справлялось с этим так, что я в очередной раз глянул на него с недоверием. В прошлой жизни такой брус я носил вдвоём с Пашкой, и спина потом высказывалась до утра. Это тело таскало в одиночку и высказываться не собиралось.

Дальше началась работа, и вместе с ней в зал подтянулись все.

Первым явился Конрад. Он послушал, как я размечаю точки опор, поднялся к потолоку и заскользил вдоль балки, разглядывая её вплотную, сантиметр за сантиметром.

— Пробоина по левому борту, — доложил он сверху. — Два пальца, дышит. Ещё одна ближе к середине, эта спит. И труха сыплется у третьей потолочины, где я стою.

— Дышит это как?

— Края ходят. Медленно, а я за семь веков насмотрелся, как дерево дышит перед тем, как крикнуть.

Я поднялся на стремянку, просветил древесину фонарём и проверил повреждение. Страж был прав: центр ещё держался, а левая треть просила помощи громче.

— Сдвигаю стойку к твоей трещине, — сказал я. — Прогон распределит нагрузку. Хороший доклад.

— Семь веков смотрю на эту балку, — Конрад постарался произнести это буднично, но наплечники приосанились вместе с хозяином.

Тихон пришёл на звук стремянки, выслушал вводные и вызвался в слухачи сам. Кот растворился в воздухе, и через секунду с балки, из пустоты, донеслось деловитое сопение.

«Так. Докладываю. Тут внутри шуршит».

— Где и что?

«Левее твоей руки на два хвоста. Шуршит мелко, много. Судя по наглости… жучок. Семья. Человек сорок».

— Жучка в протокол, — сказал я. — После комиссии протравим.

«И ещё тут пустота под лапой. Вот тут, слышишь?» — из пустоты донеслось три чётких удара подушечкой, глухих, картонных. Я отметил место мелом: простукивание показывало то же самое, но кошачья лапа доставала туда, куда я со стремянки тянулся с риском.

Эльза появилась, когда я готовил первую стойку, и с ходу взяла шефство над эстетикой.

— Виктор, только умоляю, не посередине зала! Может быть, их можно как-то задрапировать? Тканью, гирляндой, в моё время колонны украшали…

— Это опоры, не колонны. Их задача держать, а не нравиться.

— Одно другому не мешает! — графиня оскорбилась за прекрасное, проплыла вдоль стены и вдруг остановилась. — Хотя постойте. Виктор, а почему вы ставите её здесь? Опоры всегда стояли вон там. И вторая ближе к окну.

Я обернулся.

— Какие опоры?

— Деревянные, — Эльза повела рукой, вспоминая. — При мне зал перекрывали заново, я тогда была молода и всем мешала. Мастера ставили подпоры вот сюда и сюда, у них там были такие гнёзда в полу, специальные. Потом опоры убрали, а гнёзда, наверное, спрятали.

Я взял молоток и простучал плиты там, куда она показывала. Под второй плитой отозвалось иначе: глуше, с зазором. Поддел, поднял — и под плитой открылось гнездо: тёсаный камень с посадочным местом под стойку, чистое, будто вчера вырезали.

Во время ремонта этого зала при Эльзе уже использовали эти места для временных подпорок.

Я перенёс разметку в гнёзда, и уже под них начал выставлять три стойки.

Ставить опору прямо под трещину было нельзя: сосредоточенная нагрузка могла окончательно расколоть ослабленную древесину. Поэтому среднюю стойку следовало сдвинуть на полметра ближе к повреждённому участку, а поверх всех трёх предусмотреть общий распределительный прогон. Эта ещё одна балка должна принять нагрузку от основной балки и разнести её по опорам, не давя непосредственно на трещину.

— Эльза. Это лучший вклад в смету за сегодня.

— Я знаю, — графиня пригубила из пустой чашки и просияла так, что стала на четверть плотнее. — В этом доме недооценивают пользу светской памяти.

Я проверил гнёзда и спустился в подвал. Под каждым действительно стоял каменный простенок, уходивший до основания. Нагрузка приходилась не на плиты пола, а на кладку под ними.

Гнезд, кстати, было больше, чем мне нужно. Но я выбрал три подходящих.

В одиночку такую конструкцию голыми руками не собирают. Я выставил две телескопические стойки по краям будущего крепления, надёжно оперев их на каменные простенки.

Затем поднял распределительный прогон: сначала уложил один конец в головку первой стойки и зафиксировал струбциной, потом поднял второй и завёл в головку второй. Новое тело позволяло работать с брусом так, как раньше я работал только с напарником.

Винтовыми муфтами я поочерёдно поднял прогон до плотного соприкосновения с балкой, не пытаясь выправить или приподнять само перекрытие. Пока стальные стойки держали его на месте, начал выставлять деревянные: поставил первую, выбрал зазор встречными клиньями и сразу закрепил временным раскосом. Затем так же вторую и третью.

Только когда все три стойки были выставлены, связаны досками и раскреплены, я равномерно подтянул клинья и понемногу ослабил винтовые муфты. Нагрузка перешла со стальных стоек на деревянную раму.

Генрих Карлович прибыл последним и без приглашения принял на себя обязанности, которых никто не раздавал: хронометраж, протокол и надзор за безопасностью. Так что я даже пожалел, что в главном зале вообще есть часы.

— Семнадцать сорок две, установлена вторая опора, — гудел он от стены. — Виктор Александрович, извольте не стоять под грузом. Виктор Александрович, стремянка выставлена на неровное. Фиксирую: замечание проигнорировано.

Раздражал он ровно до сумерек. Там, когда я с третьей стойкой на плече шёл через холл, из темноты донеслось его казённое:

— Осторожно. Доска у прохода снята, вы сами её сняли в шестнадцать десять. Шаг правее.

Я сделал шаг правее, и нога прошла мимо открытого проёма в полу, куда без подсказки ушла бы по колено вместе со стойкой. Протокол, выходит, тоже был инструментом, если его вёл человек с феноменальной памятью.

— Зафиксируйте благодарность, — сказал я в темноту.

— Зафиксировано, — с достоинством отозвался Генрих Карлович, и даже по голосу было слышно, что бакенбарды у него встопорщились от удовольствия.

Между делом я сходил в холл с ведром и скребком. Меловой

Скоблился мел тяжело, камень был шершавый, и знаки уходили из него неохотно, по одному. Призраки подтянулись к холлу без зова и стояли молча: Эльза у лестницы, Генрих у стены, Конрад в дверях. Никто не комментировал, и тишина эта была другого сорта, чем рабочая.

Эльза отвернулась первой. Чашка выскользнула, ушла сквозь пол и вернулась, а графиня так и стояла лицом к окну, пока я не домыл последний знак.

Затем вернулся к основной работе и связал все три стойки досками и поставил диагональные раскосы. Сверху нагрузку принимал общий прогон, снизу широкие подкладки лежали на проверенных каменных опорах.

Я провёл ладонью по дереву — по привычке, которой заканчивал каждую смену тридцать лет. Дерево было тёплое от работы, моей и своей.

Система дождалась жеста и развернула окно.

Выполнено противоаварийное усиление: главный зал, центральная балка.

Пересчёт прогноза: 82 дня → 147 дней.

Целостность магического объекта: 40% → 41%.

Я перечитал последнюю строку дважды. Один процент за три стойки и день работы. Смешная цифра для любого заказчика и очень серьёзная для меня: стабильность привязки шла пропорционально целостности, и сегодня я ставил опоры не только под балку. Под себя я их тоже ставил, по проценту за смену.

Усталость пришла под вечер. Тело гудело в тех местах, где положено гудеть после смены, и даже это гуденье было моложе и добрее моего прежнего.

Я собрал инструмент, сложил у стены и оглядел зал. Потом мысленно потянулся к Системе: общий вызов.

Призраки и Тихон собрались за минуту.

— Короткая планёрка, — сказал я и обвёл всех взглядом. — Сначала по сегодняшнему. Мартин: брус твой стоит в опорах, свилеватый забракован верно. Конрад: средняя стойка стоит под твоей пробоиной, расчёт ты поправил правильно. Эльза: гнёзда твои приняли нагрузку, как родные, строителям твоей молодости моё уважение. Генрих: протокол и доска. Тихон: жучок и пустота. Балка получила два месяца жизни сверху, замок — процент целостности. Работали вы сегодня как настоящая бригада. Спасибо.

Стало тихо. Благодарностей от меня этот дом ещё не слышал, и теперь личный состав переваривал новинку: Эльза расцвела и приготовилась что-то говорить, Конрад сделал вид, что ему всё равно, и потемнел от удовольствия, Мартин кивнул один раз, Тихон умылся с показным равнодушием. Генрих Карлович откашлялся в бакенбарды:

— Зафиксировано, — сказал он, и прозвучало это торжественнее любого тоста.

— Теперь главное, — я дождался общего внимания. — Завтра в одиннадцать сюда приедет комиссия Магбеза. Замерят фон, сверят с учётным и решат, оставаться этому замку с нами или уходить государству. Фон у нас выше учётного в полтора раза, и об этом они узнают через десять минут после приезда.

Личный состав переглянулся. Чашка Эльзы застыла на блюдце.

— Так вот, — сказал я. — Слушайте, как мы пройдём эту проверку.

Глава 14

Полшестого утра я стоял в саду с лейкой и поливал грядки Мартина.

Уговор есть уговор, к тому же заключён он был при двух свидетелях, один из них был даже живым.

Всходов пока не было. Земля лежала ровная, тёмная, чуть присыпанная песком по краям борозд, но было видно, что дед прошлого за ними ухаживал.

До приезда комиссии оставалось пять с половиной часов.

Я вылил вторую лейку, отнёс её к сараю и поставил на место, где она стояла всегда. Затем отправился проверять — всё ли готово к проверке.

Тихон нашёл меня на лестнице второго этажа. Кот шёл по перилам, и в моей голове раздался деловитый доклад.

«Обход закончил. Первый этаж чистый, второй чистый, на третьем в библиотеке пахнет старостью, это поди твой призрак с бакенбардами. Не нравится он мне».

— Что по этажам выше?

«На четвёртом фанера отошла от окна, дует. И вот что тебе не понравится».

— Говори.

«Ночью кто-то из мёртвых стоял у двери главного зала. Долго стоял, я мимо два раза прошёл. Но я его не видел, только ощущал присутствие. Пахло гнилью — вот всё, что знаю».

Я остановился на ступеньке и записал это в ведомость отдельной строкой. Выходит, прежний нацелился на главный зал. А там, если повалится эта балка, то за ней пойдут и другие конструкции. Много чего рухнет, почти как карточный домик.

— Понял. Будь сегодня в невидимости и пока здесь будут ходить люди, держись от них как можно дальше.

«Я и не собирался к вам подходить. У меня есть свои планы за сараем».

Что за планы я решил не уточнять для сохранности своей же психики.

А в семь собрал в главном зале весь личный состав.

Эльза прибыла первой, в парадном виде, с чашкой на блюдце. Генрих Карлович вышел из стены следом и встал у окна, заложив руки за спину. Конрад появился последним, прошёл сквозь стойку и остановился, изучая её с видом человека, который лично отвечает за оборону этого зала семь веков.

Мартина не было.

— Он пока не может проявиться, ему нужно время, — сказала Эльза раньше моего вопроса. — Он после гусеницы совсем пустой, Виктор. Сегодня ночью отдал ей остатки своей энергии, чтобы бедняжка выжила. Сказал, что случилось что-то непредвиденное, и он не может иначе.

— Пусть восстанавливается. Он сегодня в наряд не входит.

Я обвёл взглядом остальных.

— Порядок такой. В одиннадцать приедут двое из Магбеза с приборами. Прибор ловит вас напрямую, я это видел лично: когда Эльза вошла в спальню к Викентию, стрелки прыгнули на пятнадцать единиц за три секунды.

— Это была демонстрация, — уточнила Эльза с достоинством. — И вы её у меня не оплатили. У меня, к слову, в гостиной уже лет как сто не прибрано…

— Демонстрация была бесплатной и очень полезной. Из неё следует правило на сегодня: пока комиссия в замке, вас в замке нет. Расходитесь по стенам и сидите там, как сидите обычно.

— В стенах мы силы бережём, — согласился Генрих Карлович и погудел в нос. — Позвольте вопрос по существу. Как долго?

— От одиннадцати до тех пор, пока я не позову. Часа полтора, если пойдёт по плану.

Конрад скрестил руки на груди, и наплечники поздней готики поднялись вместе с ними.

— А если они полезут ко мне в комнату? Там же фон будет выше, чем во всех остальных

— Не полезут. Комната идёт по документам как аварийная. Если полезут, я разверну их у двери сам.

Эльза подплыла ближе и понизила голос до того уровня, на котором в её исполнении говорят важное.

— Виктор, я спрошу прямо. Что будет с нами, если у них сойдётся не то, что нужно вам?

— Объектом займётся другой отдел. Что делает другой отдел, мне не сообщили, и узнавать я не планирую.

Чашка выскользнула из её пальцев, ушла сквозь плиты пола и вернулась на блюдце. Графиня этого не заметила.

— Я поняла. Мы будем тише камня.

— Ещё один вопрос, — сказал я. — Откуда вы вообще берёте силы на существование?

В зале стало тихо. Генрих Карлович нашёл себе занятие у окна, Конрад изучал раскос под стойкой, и на меня резко перестали обращать внимание.

— Из замка, — ответила наконец Эльза.

— А замок откуда?

— Этот дом хранит много секретов, Виктор. — Она улыбнулась и пригубила из пустой чашки. — Некоторые из них старше меня, а я, между нами, не первой молодости.

Я отметил ещё один секрет и продолжил обход.

Альбина приехала в десять, на автобусе и пешком через лес, с папкой под мышкой.

— Виктор Александрович! Я всё привезла: копию завещания, опись работ, смету по западной башне, и ещё я распечатала выписку по объекту, вдруг спросят!

— Спросят. Держи всё при себе и открывай только по моей просьбе.

— А мне что делать?

— Ходить рядом, записывать и молчать. Пока я не скажу иначе.

— Молчать, — она кивнула, и ручка её замерла над блокнотом. — Виктор Александрович, а вы уверены, что призраки смогут держать «режим тишины»?

— Не уверен. Но выбора у нас нет, придётся им довериться.

Замок к одиннадцати стоял в полной тишине, и тишина эта была неправильная. За неделю я выучил звуковой фон этого дома наизусть, а теперь из него убрали всё: Рамштайн, чашку, гуденье в нос, шаги над головой.

В главном зале стало слышно, как в углу капает вода.

Тёмная машина остановилась у грунтовки в одиннадцать ноль-ноль.

Дрозд вышел первым, в том же костюме с серебряной эмблемой на лацкане. Следом выбрался молодой парень с планшетом на ремне и с чемоданчиком в руке.

— Карпов, Дмитрий Александрович, — представился он планшету и добавил уже мне, не поднимая головы: — Доброе утро.

— Виктор Александрович, — Дрозд оглядел двор ровно тем взглядом, каким смотрят на объект, где всё уже решено. — У меня сегодня ещё три адреса. Давайте закончим быстро. Ведите по старому маршруту.

Под ногами у меня открылась пустота глубиной в неделю.

О прошлом маршруте я знал ровно столько же, сколько о конфликте с Федотовыми и втором объекте на Тельмана.

— Запамятовал, — сказал я. — Неделя вышла насыщенная.

Дрозд посмотрел на меня и нахмурился.

Я повернулся к парню с планшетом и спросил:

— Дмитрий Александрович, у вас точки прошлого замера в протоколе есть?

— Есть, — он мазнул пальцем по экрану. — Восемь точек.

— Тогда зачитывайте по одной, по порядку, я буду вести. Так мы ничего не пропустим.

Карпов зачитал первую точку прежде, чем его начальник успел вмешаться. Комиссия отдала мне мой маршрут сама, за девять секунд.

— Двор, центр, у колодца, — прочитал Карпов и щёлкнул замками чемоданчика.

Прибор у него оказался посерьёзнее дедовского: короб размером с обувную коробку, две шкалы и цифровое окошко на торце. Он поставил его на плиты, присел рядом и уставился в окошко.

Я стоял в трёх шагах и смотрел мимо, на кладку северной стены. Свою цифру Система уже развернула передо мной.

Замер магического фона: 25 единиц.

— Двадцать пять, — сказал Карпов и вбил показание в планшет.

Дрозд нахмурился.

— Пойдём в главный зал, — сказал он.

Первое, что они увидели в зале, были мои стойки.

Три опоры стояли под центральной балкой веером, с общим прогоном сверху и раскосами по диагонали, а под ними лежали широкие подкладки на каменных гнёздах.

Карпов поднял глаза от планшета впервые за всё утро.

— Это противоаварийное усиление, — сказал он.

— Оно самое.

— Кто выполнял?

— Я.

— Когда?

— Вчера самолично ставил.

Он подошёл к средней стойке, обошёл её кругом и присел на корточки у подкладки. Потрогал клин, посмотрел вверх на прогон, потом снова в планшет.

Дрозд тоже обошёл конструкцию по кругу. Остановился, посмотрел на клинья, вернулся хмурый и ничего не сказал.

Я знал, что происходит у него в голове, потому что то же самое происходит в голове у заказчика, который приехал закрывать объект и увидел на объекте работу. Восемьдесят процентов наследников сдают такие замки в первый месяц, и в его картине мира я входил в это число ровно до сегодняшнего утра.

А следом прибор встал на плиты в двух шагах от круга, который я вчера отмывал щёткой.

Замер магического фона: 27 единиц.

— Двадцать семь, — сказал Карпов.

Из стены за моей спиной раздался шёпот, ровный и казённый.

— Одиннадцать двенадцать. Замер в главном зале произведён. Личный состав в стенах, нарушений не зафиксировано.

Я кашлянул.

— Простыли? — спросил Карпов, не отрываясь от экрана.

— Да, здесь сквозняки.

Карпов возил датчиком вдоль стены, и из этой самой стены, в полуметре от датчика, доносилось недовольное гуденье:

— Молодой человек держит прибор под углом. Поверка средств измерения предполагает вертикаль. В моё время за такую небрежность…

Фона Генрих из кладки не давал ни единицы, толстая стена глушила его лучше любого контура, зато слышимость для меня оставалась превосходной. Замерщики отошли к окну, и я произнёс одними губами, в сторону кладки:

— Помолчите.

— Я лишь фиксирую, — оскорблённо прогудела стена и затихла.

Дрозд тем временем стоял с открытой папкой.

— По прошлому протоколу здесь было тридцать, — сказал он. — Во дворе двадцать восемь. Сегодня у вас двадцать пять и двадцать семь.

— Значит, стало лучше.

— Значит, стало иначе. — Он перелистнул страницу.

— Замок магический, объект высшей категории. Он имеет право быть непредсказуемым даже для самых опытных прогнозистов.

— Иметь-то имеет, — Дрозд закрыл папку и посмотрел на меня. — Только если фон сильно скачет, значит, объект может представлять опасность. Вы же не думаете, что мы тут проверки из вредности устраиваем.

— Я думаю, что у

Он прошёл вдоль стены к окну и заговорил совершенно спокойно:

— Ровный фон означает спящий объект. Он может стоять с высокими цифрами сто лет, и его никто не тронет, потому что ему нечем питаться и незачем меняться. Скачки означают обмен. Где-то что-то берёт, где-то что-то отдаёт. Самые опасные сущности из нашего классификатора живут именно в перепаде: перепад для них корм. Стабильный высокий фон — это болото, а скачущий — это река, и в реке водится рыба.

— И как вы отличаете одно от другого?

— Приборами и временем. Мы ставим объект на наблюдение, приезжаем по графику, смотрим динамику. — Он повернулся от окна. — Ваш замок последние сорок лет стоял в графе «стабильно высокий». Сегодня утром он из этой графы вышел.

Альбина за моей спиной перестала писать.

— А что делают с такими объектами? — спросила она.

Дрозд посмотрел на неё так, как смотрят на помощниц, которые задают вопросы не по своей части.

— Уничтожают, — сказал он.

И вернулся к папке.

Альбина сглотнула. Ручка её остановилась на середине слова, взгляд ушёл в окно, в сторону двора, к чёрной двери приземистой башни, и вернулся обратно в блокнот.

Я в этот момент переписал себе задачу на весь оставшийся год.

До этой минуты я решал вопрос на триста тридцать тысяч и десять дней. Теперь выяснилось, что честные цифры по этому замку нельзя отдавать государству: ни сегодня, ни через год, ни через десять лет.

В западной башне сидело существо с фоном семьдесят восемь единиц, в южной жил воскрешённый боевой фамильяр, а в графе классификатора для таких жильцов стояло одно слово, и я его только что услышал.

— Следующая точка, — сказал Карпов. — Второй этаж, коридор.

Дальше пошла работа.

Второй этаж дал двадцать шесть, коридор у библиотеки двадцать семь, лестничная площадка третьего снова двадцать пять. Фон гулял на две единицы в обе стороны и держался в допуске.

Наверху щёлкнуло.

Я узнал этот щелчок с первой десятой доли секунды: так у Конрада встаёт мембрана на пластинку, и следом всегда идёт первый рифф. Я успел прикинуть, чем именно буду объяснять немецкий индастриал в аварийном корпусе, и не успел придумать ничего.

Щелчок повторился, и наверху стало тихо.

— Электрика? — спросил Карпов.

— Проводка тридцатых годов. Буду менять в первую очередь, там половина изоляции в труху.

— Запишу как отягчающий фактор по пожарной части.

— Записывайте. Смету на замену я вам покажу, она в папке.

Дверь библиотеки на третьем этаже открылась перед нами сама, на полшага, и остановилась.

Генрих Карлович соблюдал правило о входе даже перед комиссией. Правило в его исполнении гласило, что в библиотеку входят по разрешению хранителя и под роспись, и разрешение он мне сейчас выдал единственным доступным способом.

— Петли, — сказал я и толкнул створку до конца.

Книг Карпов не заметил вовсе. Он поставил прибор на пол, снял показание, вбил в планшет и пошёл дальше.

Дрозд посмотрел на часы.

— Последняя точка? — спросил он.

— Четвёртый этаж главного корпуса, — прочитал Карпов. — Коридор, у трещины в стене.

Наверх мы поднялись по лестнице. Альбина шла последней и держалась за перила обеими руками.

Прибор запел на середине марша.

Пения у него не было, конечно, только цифры в окошке, но менялись они так, что Карпов начал читать их подряд, не дожидаясь точки замера.

— Тридцать, — сказал он. — Тридцать четыре. Тридцать восемь.

Система развернула передо мной окно.

Замер магического фона: 38 единиц.

Идёт активное нарастание…

Холод я почувствовал в тот же момент. Он шёл от стены с трещиной, тот самый холод, от которого у меня немели пальцы в западной башне, и дыхание Карпова начало оставлять в воздухе тонкий пар.

— Сорок четыре, — сказал парень с планшетом.

У окна, там, где фанера отошла от рамы, воздух пошёл рябью.

Прежний хозяин проявился в полный рост, в костюме, с руками в карманах. Контур держался лучше, чем в прошлые разы: сегодня он тратился всерьёз.

— Доброе утро, мастер, — сказал он.

Ни Карпов, ни Дрозд, ни Альбина не повернули головы.

— Я всё слышал, — продолжил прежний. — Планёрку твою в семь утра, инструктаж. Я стоял у двери и слушал от начала до конца. Ты собрал в этом доме бригаду из моих призраков и решаешь моим замком свои вопросы, и получается у тебя, надо признать, ловко.

Я держал лицо и молчал. За моей спиной стоял инспектор Магбеза, и любой мой ответ на пустой коридор становился протоколом.

— Сорок семь, — сказал Карпов. — Виктор Александрович, у вас здесь что-то есть.

— Трещина от пола до потолка, — ответил я. — Сквозная. И фанера отошла.

Прежний рассмеялся и шагнул к окну.

— Смотри, чему я научился, пока ты полы отмывал.

Он положил ладонь на подоконник.

Дерево пошло серым от места, где лежала его рука. Краска вспучилась и осыпалась мелкой чешуёй, волокно раскрылось, потемнело, и через три секунды подоконник осел сам в себя рыхлой сухой трухой. По коридору потянуло запахом погреба и старой мешковины.

Карпов уставился на подоконник поверх прибора.

— Это… — он потыкал в планшет. — Виктор Александрович, у меня прибор фиксирует органическое разложение. Активное. Прямо сейчас.

— Гниль, — сказал я. — Дом сырой, четвёртый этаж без кровли двадцать лет.

— За четыре секунды?

— Дерево иногда доходит именно так. Стоит и держится, пока его не тронешь.

Карпов даже не пытался сделать вид, что поверил. А другого объяснения у меня не было.

Прежний посмотрел на Карпова.

— Способность у меня, оказывается, простая, — сказал он мне. — Гниение. Дерево пробовал, штукатурку пробовал, железо идёт медленно, но идёт. А вот на человеке я ещё не пробовал ни разу.

Он двинулся к парню с планшетом.

— Давай проверим? Что будет, если я пройду сквозь него насквозь? Он молодой, здоровый. Идеальный образец для контрольного замера.

Карпов стоял к нему спиной и читал шкалу.

Я успел сделать один вздох, и в этот вздох поместилось всё, что мне требовалось.

Мысленно я потянулся к Системе и дал адресный вызов на двоих.

Прибор в руках Карпова ответил немедленно.

— Пятьдесят один! — Голос у парня сорвался. — Игорь Викторович, тут пятьдесят один!

Из-за стены показалось два привидения. И надо отдать моей помощнице должное, она

— Игорь Викторович! — Альбина шагнула вперёд, распахнула папку и развернулась к Дрозду всем корпусом. — Пока вы здесь, я обязана уточнить для составления сметы! Программа-минимум по объекту семьдесят два миллиона, полное восстановление около трёхсот, и мне нужно понимать, влияет ли как-то магический фон на ремонтные работы! Вот смотрите: первое, противоаварийные работы, второе, западная башня по завещанию, третье, кровля, четвёртое…

Она загибала пальцы и говорила без продыху, даже не давая Дрозду ответить.

Я сделал полшага в сторону и произнёс негромко, в пустой коридор, тем голосом, каким на площадке отдают команду через шум:

— Посторонних с этажа убрать.

Конрад вышел из стены. Меч уже был в руке, и лезвие светилось холодным, синеватым по кромке, и от этого света на стене за его спиной легла тень, которой у призраков не бывает.

Мартин поднялся из пола с правой стороны, от лестницы. Он просвечивал насквозь, фартук на нём выглядел размытым по краям, а топор в его руках держался плотнее, чем сам палач. Было видно, что ещё восстанавливается.

Прежний хозяин увидел их обоих и остановился в полушаге от Карпова.

— Как ты их позвал? — удивлённо спросил он.

Конрад пошёл вперёд, скользя над половицами.

Прежний ушёл в стену на середине его шага. Рыцарь и палач вошли в кладку следом, и коридор опустел.

— Сорок, — сказал Карпов. — Тридцать четыре. Двадцать девять.

Он опустил прибор и посмотрел на пустой коридор, на осыпавшийся подоконник, потом снова в окошко на торце.

— Двадцать девять, — повторил он. — Игорь Викторович, это крайне странно.

— Согласен, — ответил Дрозд.

Он был там же, где стоял всё это время, и хмурился. Альбина наконец прекратила задавать вопросы, хотя он ответил только на десятую часть из них.

Альбина закрыла папку. Она смотрела на то место у лестницы.

— Идёмте вниз, — сказал я. — Точки закончились.

Дальше нас ожидал контрольный замер на выходе. И Карпов поставил прибор на плиты двора в трёх шагах от колодца.

— Тридцать семь, — сказал Карпов.

Я стоял ровно и ждал формулировки. Альбина подошла ближе и остановилась у моего плеча. Она смотрела то на прибор, то на меня, и молчала, за что я мысленно выписал ей премию.

Карпов третий раз переставил короб на плиты и снял третье показание.

— Тридцать семь, — сказал он растерянно. — Игорь Викторович, а во дворе полтора часа назад было двадцать пять. Тот же прибор, та же точка — я по метке ставил.

Дрозд посмотрел на колодец.

Он взглянул в нутро колодца, задержал взгляд на две секунды дольше, чем требуется.

— Карпов, — выпрямился он. — Иди в машину. Бланк отзыва в синей папке, во втором отделении. Заполни титульную часть и жди меня.

— Игорь Викторович, показания…

— Показания я видел. Иди.

Альбина вопросительно посмотрела на меня, и я кивнул. Сразу поняла, что лучше оставить нас с инспектором для разговора. И ушла в главный корпус, думаю, будет ждать на кухне.

А парень с планшетом ушёл через двор к воротам, на ходу листая экран.

Дрозд подождал, пока стихнут шаги на тропе.

— Виктор Александрович, — сказал он. — Протокол я оформлю как надо. Фон в допуске, динамика в норме, объект стабилен. Отзыв согласия подписываем сегодня, здесь, на этом самом дворе. У вас десять дней на возврат аванса с неустойкой, как я вам и говорил в кабинете.

Я дал себе три счёта, прежде чем ответить.

— Что вы хотите взамен?

— Доступ на объект в любое время. Мы оба с вами знаем, чем именно ценны такие замки, когда их приводят в порядок. И еще мне нужно объяснение.

— Какое объяснение?

— Каким образом магический объект работает у наследника без дара, — сказал Дрозд.

Я посмотрел на него.

— Работает?

Дрозд кивнул в сторону колодца. Я посмотрел вниз, и оттуда на меня смотрели два больших жёлтых глаза.

— Вы тоже их видите, — сказал я.

— Я видел всё. — Дрозд достал из папки ручку и снял с неё колпачок. — Дар у меня такой, Виктор Александрович. Видел, как ваш полицмейстер открыл нам дверь библиотеки и как ваш рыцарь дважды не тронул проигрыватель. На четвёртом этаже я видел рыцаря с мечом и палача с топором и то, как они появились у вас за спиной через полторы секунды после того, как вы не произнесли ни слова.

Он говорил это спокойно, и от этого становилось не по себе.

— Дара у вас нет, — сказал он. — А сущности этого замка выполняют ваши приказы молча и мгновенно. За двенадцать лет службы я такого не встречал ни разу, и ни в одном классификаторе такого нет. Вот это вы мне и объясните.

— Объяснение будет стоить дороже одного протокола.

— Я знаю, — Дрозд протянул мне бланк и ручку. — Поэтому и начинаю с протокола.

Протокол сегодня решал вопрос с отменой передачи замка государству. Доступ в любое время означал, что этот человек станет ходить по моему замку, когда захочет, и однажды его прибор встанет у западной башни. Сделка выходила плохая, и лучшей на этом дворе не продавали.

Карпов принёс нужные листы.

Я взял ручку и поставил подпись прежнего хозяина в двух местах, где стояли галочки. Подпись эту я успел отработать по документам из портфеля, и вышла она чище, чем у самого владельца.

Дрозд убрал бланк в папку, застегнул её и посмотрел на четвёртый этаж главного корпуса, на окно с отошедшей фанерой.

— И ещё одно, — сказал он. — Тот, за которым погнались ваши двое. У него ваше лицо, Виктор Александрович.

Он застегнул пиджак на одну пуговицу и пошёл через двор к воротам.

— Вот с него мы и начнём.

Глава 15

— Игорь Викторович, — позвал я.

Дрозд остановился на середине двора и обернулся. Папка висела у него под локтем, пиджак был застёгнут на одну пуговицу, и весь его вид сообщал, что рабочая часть визита закончена.

Я подошёл ближе и заговорил спокойно:

— Объект высшей категории. Странного здесь будет много, я к этому готовился с первого дня. Но вы человек с даром и с двенадцатью годами практики. Мне важно ваше мнение. Как по-вашему, что это было? Там, на четвёртом.

Пауза вышла длинной. По лицу Дрозда было видно, что вопрос

— Хороший вопрос, — сказал наконец Дрозд. — Давайте разбираться.

Он вернулся на два шага, встал напротив.

— Замок вроде вашего вполне мог снять слепок, — продолжил он. — Объект простоял пустым долгое время, потом в него вошёл наследник и начал обживаться. Для магического объекта это встряска. Он мог отпечатать нового хозяина в первую же ночь. Слепок ходит, копит силу, пробует способности. Ваше лицо у него из-за привязки.

Инспектор выдержал паузу, а потом спросил:

— Похоже на правду?

Вот и вся развилка. Он собрал версию сам из своего дара и своего опыта, а от меня требовалось одно слово.

Правда стоила дороже. Ночами на этой неделе я читал всё, что интернет знал про сущностей, и отдельно про тех, кого форумы называли переселенцами из других миров. Про то, как с ними обходятся, было написано везде плюс-минус одинаково, и ответ мне не понравился ни в одной редакции.

Я был мастером, которого призвали чинить замок. А меня могли забрать на эксперименты как какого-нибудь мага из другого мира. Хотя такие появлялись здесь разве что по слухам.

Но я не сомневался, что в случае вскрытия правды государству будет крайне интересно, что за мир, из которого я пришел, и что там происходит. А на эти вопросы отвечать я не хочу.

— Похоже, — сказал я, будто признавая что-то неприятное. — Очень похоже. Он появился после моей первой ночи здесь.

— Ну вот и сошлось, — кивнул Дрозд, всё ещё хмурый, и не было понятно, доволен он тем, что докопался до «истины», или нет.

Ложь я записал себе в пассив, с процентами. Такие кредиты всегда предъявляют к оплате в худший день.

Наверху, в окне четвёртого этажа, за отошедшей фанерой, качнулась тень и ушла вглубь коридора. Слушатель у нашей версии был, и рассказ ему не понравился.

Конрад и Мартин вышли из стены главного корпуса через пару секунд, и по одному их виду читался результат.

Рыцарь двигался рывками, меч он так и держал в руке, и синеватый свет по кромке ещё не погас. Мартин шёл следом, плотный по контуру, заметно меньше обычного, и топор нёс на плече.

— Догнали, — доложил Конрад, останавливаясь передо мной. — Дважды. Зажали в углу, у старой кладовой. Хранитель, меч проходит насквозь. Это оскорбительно.

— Топор его тоже не берёт, — сказал Мартин. — Плохой признак.

Он помолчал и добавил ровно:

— Лев в таких случаях говорил: не берёт лезвие, точи вопрос.

Я повернулся к инспектору. Раз уж личный состав вышел из стен при постороннем, прятать его обратно было поздно, и я разыграл единственную оставшуюся карту: официальную.

— Знакомьтесь, Игорь Викторович. Конрад, страж главного корпуса, семь веков непрерывной службы. Мартин, мастер при замке, на нём сад и хозяйственная часть. Личный состав объекта, — выложил я.

И действие вышло сильнее любых слов. Призраки сразу поняли, что их видят, и игра закончена.

Конрад развернул плечи, и наплечники поздней готики поднялись на высоту, которую я бы назвал парадной. Мартин выпрямился, взял топор к ноге и сделался плотнее на глазах.

Их представили живому чиновнику по всей форме, как людей при должности. Судя по реакции, последний раз такое случалось с ними при жизни.

— Господа, — Дрозд наклонил голову, и вышло это у него без тени насмешки.

— Свободны, — сказал я обоим. — Восстанавливайтесь по комнатам. Сегодня оба ещё понадобитесь.

Они ушли в стену вместе, плечом к плечу, и получилось это у них строевым порядком.

— А вот теперь самое интересное, — сказал Дрозд, проводив их взглядом. — Сущности семи веков выдержки выполняют ваши команды. Молча, мгновенно и, судя по всему, охотно. Меня, Виктор Александрович, интересует именно это.

Скрывать сам факт было бессмысленно: он видел вызов на четвёртом этаже своими глазами и засёк его по секундам.

— Система «Хранитель». Артефактная штуковина у меня в голове. Досталась вместе с наследством. Показывает состояние конструкций, прогнозы, ведёт учёт. Через неё же идёт связь с призраками. Инструкции к ней не прилагалось, так что подробностей у меня меньше, чем вопросов.

Дрозд слушал, и по мере моих слов лицо его менялось. Хмурость немного уходила.

— Очки, — сказал он. — Ну конечно. У вашего деда на первом осмотре были очки, я ещё тогда отметил фон на оправе и списал на возраст объекта. Вот, значит, где она жила.

— Она?

— Наследная система-хранитель, — Дрозд произнёс это как название из реестра. — Виктор Александрович, таких на всю страну единицы. Артефакт привязывается к объекту и к роду. Передаётся со смертью носителя следующему в линии, активируется по крови.

По крови… Кровь у этого тела была правильная, и от этой мысли легче не становилось.

— И работает она интересно: функции открываются по мере восстановления объекта. Чем больше вы починили, тем больше она умеет. Замок в руинах даёт огрызок возможностей. Замок в порядке даёт всё, — продолжил инспектор.

Я сверил услышанное со своей неделей, и всё легло по местам. Процент целостности за смену. Подсказки, которых не было в первый день. Зависшие загрузки на сложных вопросах: система тянулась к функциям, до которых объект ещё не дорос.

— Есть только одна деталь, — добавил Дрозд. — Для активации наследной системы нужен дар. Небольшой, хоть искра. Без дара она лежит мёртвым грузом, у половины наследников так и лежит.

Из стены главного корпуса, на уровне второго этажа, показались двое.

Эльза выплыла по пояс, с чашкой на блюдце, и посмотрела вниз на нас с выражением хозяйки, у которой гости засиделись в прихожей. Генрих Карлович вышел рядом по плечи и заложил руки за спину прямо внутри кладки.

— Виктор, я лишь уточнить, — начала графиня светским тоном. — Посторонний, как я понимаю, уже почти свой. Можно ли выходить? У меня, между прочим, гостиная сто лет не…

— Присоединяюсь к запросу, — прогудел Генрих Карлович.

— Назад. Обоим.

Они подчинились. Подчинение это выглядело так: оба начали уходить в стену со скоростью оседающего тумана, по сантиметру, с достоинством, не отрывая от нас глаз. Любопытство боролось в них с дисциплиной, и она побеждала со счётом, от которого ей было явно стыдно.

Генрих у самой кладки успел гуднуть напоследок:

— Фиксирую: беседа продолжается сверх регламента.

Дрозд проводил обоих взглядом, каким смотрят на витрину коллекции, и ничего не

— Вернёмся к дару, — сказал он, когда стена опустела. — Система у вас работает. Значит, искра должна была быть. Неужели совсем никогда и ничего? Вспоминайте, Виктор Александрович. Детство. Совпадения, которых не должно было случиться. Сны, которые сбывались. Техника, которая при вас ведёт себя иначе.

— Лампочки при мне перегорают как у всех, — первое, о чем вспомнил я.

— Животные? Обычно они тянутся к людям с даром.

— Кошки соседские меня терпели. Без восторга.

— А при деде? Лев привозил вас сюда в детстве?

— Не помню такого.

Хотя знать я и не мог: тело досталось мне без анкеты. В сети писали, что дар живёт в теле и после смерти хозяина. Выходит, спрашивать надо было у тела, и оно пока отмалчивалось.

Отвечал я скупо, и с каждым ответом Дрозд кивал так, будто вычёркивал строку из заранее составленного списка.

— Даже в том особенном месте?

— В каком месте? — уточнил я.

Инспектор посмотрел на меня внимательно, двумя секундами дольше положенного.

— Ваш дед писал о нём. В той копии завещания, которую велел сжечь после прочтения. Вы это сожжение и произвели, Виктор Александрович. При мне, в кабинете нотариуса. Собственной рукой, в пепельнице, до последнего листа.

Под ногами у меня открылась вторая за день пустота, и глубина этой была серьёзнее утренней.

Про маршрут я сумел отговориться забывчивостью, и монета «запамятовал» была истрачена там же, при свидетелях. Второй раз её к оплате не примут. Человек, сжёгший документ в пепельнице нотариуса, обязан помнить, что именно он сжигал.

Расклад на дворе стоял простой. Что было в той копии, на этом дворе знал один человек, и человеком этим был не я.

Пауза тянулась и уже начинала весить.

— Особенное место, — раздалось из стены голосом Эльзы, задумчивым и без всякой конспирации. — Боже мой. А ведь туда лет сто уже никто не поднимался.

Правило тишины было нарушено в третий раз за день, и впервые за день я был этому рад.

Я обернулся к стене и сделал единственный ход, который из моей позиции вёл вперёд.

— Сходим. Прямо сейчас, — я перевёл взгляд на Дрозда. — И призраки составят нам компанию, раз уж им в стенах не сидится.

Эльза вышла из кладки уже целиком, в парадном виде, с чашкой, и по тому, как она подхватила роль, стало ясно: поняла она всё и прикрывает меня в четыре руки.

— Разумеется, я провожу, — сказала она тоном хозяйки, объявляющей экскурсию по дому. — Господин инспектор, вам понравится. Гости от северной башни всегда были в восторге, во всяком случае те, кого туда пускали.

Эльзе за эту минуту причиталось. Уборку в её гостиной, о которой она напоминала сто лет, я внёс в смету без торга.

За ней молчаливо выплыл Генрих Карлович, который тоже не собирался скучать в стенах.

— Одну минуту, — сказал я, прежде чем двинуться к башне. — Договоримся на берегу, Игорь Викторович. Всё, что вы увидите наверху, пойдёт в протокол или мимо него?

Дрозд оценил вопрос и убрал папку под локоть.

— Мимо, — сказал он. — При одном условии, и вы его слышали утром. Доступ на объект. В любое время, без бланков и без Карпова.

— Доступ ради чего?

Он помолчал, и я впервые за день увидел, как этот человек подбирает слова для себя, не для протокола.

— Двенадцать лет я езжу по адресам с прибором. Меряю фон, ставлю галочки, отправляю объекты по графам. Живого магического объекта в порядке я не видел ни разу. Мне они достаются в двух вариантах: руины и графа «уничтожен». Ваш может стать третьим, и я хочу на это смотреть. Вот и вся корысть.

Он даже улыбнулся одним уголком рта. И я понял, что точно недоговаривает.

— При первом вашем приезде вы на Хорбрунг глядели иначе, — я немного блефовал, потому что помнил его в прошлую встречу.

— В первый мой приезд, — Дрозд выдержал паузу, — наследник спрашивал, кому можно сбагрить объект побыстрее. А сегодня утром я увидел стойки, и как будто бы совершенно другого человека.

— Наследство, видимо, меняет людей. Принято. Доступ против молчания. Границы доступа обговорим отдельно, списком.

— Списком даже лучше, — согласился Дрозд. — Люблю документы.

Дрозд посмотрел на часы, убрал их и застегнул папку.

— Ведите.

У входа в северную галерею по моему затылку прошёл холодок, знакомый по западной башне, короткий, оборвавшийся на втором шаге. Прежний проводил нас до порога и внутрь не пошёл. Не пошёл или не смог, выяснять я не стал, а вот запомнил накрепко.

Эльза вела нас переходом, который я ещё не обследовал: галерея вдоль северной стены, потом винтовая лестница в толще кладки.

— Вы должны понимать главное, — рассказывала графиня на ходу. — Хорбрунг строился иначе, чем обычные замки. Оборонные сооружения его времени ставили от войны. Этот ставили с магическим потенциалом, изначально, от первого камня. Потому и вид у него другой, вы наверняка заметили. Окна вместо бойниц. Башни стоят по линиям, которых нет ни в одном фортификационном учебнике.

— Заметил в первый приезд, — отозвался Дрозд. — В отчёте писал, что планировка нетиповая.

— Нетиповая, — Эльза улыбнулась этому слову, как милой наивности. — Северная башня, к вашему сведению, ставилась первой. Всё остальное строили уже вокруг неё.

Я слушал и вёл свой учёт. Кладка перехода шла ровнее, чем на нижних этажах, шов к шву, без позднейших заплат. Ступени винтовой лестницы были целыми, без выработки посередине, и это говорило громче любых дат: по этой лестнице веками почти не ходили.

На четвёртом витке из ниши в стене, из пустоты, донёсся шёпот Тихона.

«Наверх идёте? Правильно идёте. Только знай, начальник: гнилью там не пахнет. Там вообще ничем не пахнет. Я проверял в первую ночь и больше ходить туда не хочется. Отпугивает это место».

Место, где нет даже запаха времени. Я отметил это в ведомость и продолжил подъём.

Сектор: северная башня.

Данные: Загрузка…

Очередную зависшую загрузку за неделю я принял почти с уважением. Место, о котором молчали призраки, документы и дед, оказалось не по зубам даже артефакту у меня в голове.

Чем выше мы поднимались, тем тише делалась Эльза. А Генрих Карлович вовсе молчал, что тоже меня настораживало. Дрозд перестал водить ручкой по бумагам ещё раньше.

След я тоже забрал в ведомость и промолчал. Спутникам моим на этой лестнице хватало собственных наблюдений.

Лестница кончилась на шестом этаже, дверью без замка и без ручки, с одной кованой петлёй-скобой. Выше, судя по свету из проёма, оставалась только смотровая площадка.

Я потянул скобу, и дверь пошла тяжело, сдвигая по полу вековой валик пыли.

Помещение открылось во всю ширину башни, круглое, с высоким сводом. Свет падал из четырёх узких окон, и в этих четырёх столбах света колыхалась пыль, очень густая. На полу пыль лежала сплошным серым сукном, и ни единого следа на этом сукне не было. Эльза не преувеличила ни на год.

А в центре пола, под пылью, угадывался круг.

Я прошёл вдоль стены, присел и провёл ладонью по плитам. Под серым слоем открылся камень другой породы, темнее и плотнее окружающего, уложенный кольцом во всю середину зала. По кольцу шли знаки, выбитые глубоко, с чистыми гранями, и резчик своё дело знал: за века ни одна грань не оплыла.

— Разрешите войти? — спросил Дрозд от порога.

Я обернулся. Инспектор государственной службы стоял на пороге и спрашивал разрешения. За всё утро он не спросил его ни разу, и перемена эта сообщала о помещении больше, чем любой прибор.

— Входите.

Он вошёл на два шага и остановился. Эльза осталась у двери. Генрих Карлович тоже.

— Мы сюда не заходим, Виктор, — сказала она тихо, и светский тон с неё сошёл весь. — Никогда не заходили. Это место не для нас.

Я поднялся и посмотрел на круг целиком, взглядом мастера, каким изучаю любой незнакомый механизм. Кольцо, знаки по кольцу, и геометрический центр, выложенный отдельной плитой, чуть приподнятой над остальными.

У всякого механизма есть рабочая точка. У этого она была размечена честно, как посадочное место под стойку в гнёздах главного зала.

Я прошёл по серому сукну, оставляя первые за сто лет следы, и встал на центральную плиту.

Сначала ничего.

Три секунды стояла тишина, та самая, о которой говорил Тихон: могильная.

Потом под моими подошвами плита толкнулась теплом.

Первый знак на кольце засветился ровным глубоким светом. За ним прогрелся второй. Третий и четвёртый зажглись уже вместе, и дальше свет пошёл по кругу с нарастающим темпом, знак за знаком.

Гул поднялся снизу, из тела башни. Ровный, рабочий, без единой дурной ноты.

Свет ушёл вниз. В четырёх окнах стало видно, как он проходит по этажам башни, этаж за этажом, и как во дворе внизу отзываются окна корпусов, одно за другим, коротким тёплым отблеском.

Пыль поднялась со всего пола разом и повисла в воздухе недвижно, как взвесь в воде. Я едва не закашлялся.

Эльза у двери сделалась плотной. По-настоящему плотной, до цвета на щеках и до тени на полу, и чашка в её руке впервые на моей памяти звякнула о блюдце настоящим фарфоровым звуком.

Дрозд стоял в двух шагах от кольца, белый, и по его лицу было видно, что двенадцать лет практики перелистывают классификатор и не находят нужной страницы.

А передо мной, поверх висящей пыли, Система разворачивала окна. Впервые за неделю она выдавала их каскадом, одно за другим.

Условие выполнено.

Магический объект «Хорбрунг» активирован.

Целостность объекта: 41% → пересчёт…

Класс дара носителя:

Загрузка…

Глава 16

Загрузка завершена.

Дар носителя: Укрепление.

Уровень: 1.

Для повышения уровня: почините сердце замка.

Прочитать я успел дважды. Спросить, что такое сердце замка, не успел.

Пол ударил в подошвы, снизу вверх, как бьёт плита при падении груза, и следом весь замок затрясся. С нервюр посыпалась пыль, где-то наверху звонко лопнуло стекло, гул пошёл по кладке от фундамента к своду, и в этом гуле было столько тонн, что мысли в голове сократились до счётных: башня рухнет, перекрытие пойдёт следом, я снова умру, второй раз за месяц, и это уже будет перебор даже для моей биографии.

Поверх страха, как всегда, сработал рефлекс. Я смотрел на несущие: балка стояла, стойки держали, трещины не росли. Амплитуда падала с каждой секундой. Это было что угодно, только не обрушение: конструкции не рушились, они гудели, словно трансформатор под нагрузкой.

А потом башня вспыхнула.

Свет пошёл из стен, из швов кладки, из пола и свода, отовсюду разом, тёплый, золотистый, без источника и теней. Пыль, поднятая тряской, засветилась вся, столбами, и на секунду ярус башни превратился в собор с включённым солнцем.

Вспышка опала. Гул стих до вибрации, вибрация до тишины. Взвесь медленно оседала, я прокашлялся, и в оседающей пыли проступили силуэты.

Эльза проступила у лестницы, Генрих Карлович у стены. Даже чашка в руках графини обрела фарфоровую белизну, какой я за ней не помнил.

И смотрел на них не только я.

Дрозд стоял в трёх шагах, и его лицо, за два визита не выдавшее ничего, кроме стажа, сейчас говорило о многом. Хмурость с его лица не сошла, но глаза расширились в удивлении.

— Ах! — Эльза оглядела себя, поднесла к глазам собственную руку и просияла. — Виктор, я себя давно так хорошо не чувствовала! Лет сто, пожалуй!

— Подтверждаю прилив сил, — Генрих Карлович расправил мундир с несвойственной чёткостью. — Полагаю, в данный момент я мог бы явить себя минимум трём посторонним одновременно.

— Нет, — сказал я быстро. — Не надо.

— Как скажете, — полицмейстер поклонился с лёгким сожалением артиста, у которого отменили выход.

— Что это было? — спросил Дрозд. Голос он держал ровно, но между словами прошла пауза, которой раньше за ним не водилось.

— Замок проснулся, — Эльза повернулась к нему и улыбнулась как хозяйка дома, принимающая гостей. — У последних пяти владельцев не хватало сил это сделать. Мы уже, признаться, отчаялись. Их сил хватало разве что проводку протянуть, вроде так это называется. Но теперь всё будет иначе.

— И заметьте, — добавил Генрих Карлович со значением. — Сил нам прибавил сам замок. Сами мы, смею заверить, на такое расточительство не способны.

— Возможно, поэтому объект и был в упадке, — проговорил Дрозд, глядя на графиню. — Столетие без пробуждения…

— Не возможно, а

— Теперь хранитель сможет управлять фоном, — сказала Эльза мне, будто продолжая давний разговор. — Со временем, конечно. Этому учатся.

Управлять фоном. Я мысленно потянулся к Системе за подробностями. Но она молчала: умение, судя по всему, существовало, а доступ к нему выдавался по тому же графику, что и всё остальное в этом доме, то есть неизвестно когда.

Я сделал шаг от центра площадки.

Свечение стало гаснуть. Постепенно, от свода вниз, и вместе с ним таяли силуэты: Эльза махнула мне рукой на прощание, Генрих исчез в поклоне. Когда я встал у стены, ярус снова стал обычным, и только светящаяся взвесь в луче из бойницы напоминала, что здесь вообще что-то происходило.

Дрозд смотрел на то место, где стояла Эльза, ещё секунд пять. Потом достал платок, протёр лицо от пыли и повернулся ко мне.

— Они вернутся, — ответил я на его немой вопрос. — Система говорит, что всем обитателям замка понадобится время, чтобы перестроиться.

Инспектор кивнул.

— Виктор Александрович, — сказал он негромко. — В древних летописях, которые в моём ведомстве называют сказками, писали, что подобные объекты давали владельцам неоспоримое преимущество. Формулировка дословная, не смотрите на меня так, я проверял.

— Преимущество, — повторил я.

— Дар. Подпитанный фоном объекта, — он убрал платок. — Сейчас вы смогли почувствовать его?

— Смог, — не стал я отрицать.

— Летописи, значит, не врут и в остальном. Долгое нахождение здесь может усилить любой дар. А ходят легенды, что и пробудить. Даже не знаю, что из этого сработало у вас. Кстати, а какой дар?

Скрывать мне не имело смысла: пробуждение он видел глазами, врать про его содержание означало подарить ему уличённую ложь. А правда про дар, засвидетельствованная инспектором, задним числом закрывала самую опасную дыру в моей легенде: человек без дара по трём протоколам получал дар официально, при Магбезе, из стен самого замка.

— Укрепление, — ответил я.

Дрозд что-то прикинул, и по лицу его прошла тень усмешки.

— Профильный дар у профильного специалиста.

— Поэтому вы и хотите доступ в этот замок, — догадался я.

Усмешка стала на миллиметр шире.

— Вы проницательны, Виктор Александрович. А теперь, если вы закончили, давайте спускаться. Неохотно признаваться, но мне в этом месте не по себе.

Я кивнул, хотя сам ничего такого не чувствовал.

Во дворе нас догнал Карпов. Планшет он нёс перед собой, и на лице у него впервые за два визита читалось что-то, кроме служебной аккуратности.

— Игорь Викторович, я сделал повторный замер, — он развернул планшет. — Фон по объекту подрос до пятидесяти. Это плюс двенадцать единиц за двадцать минут, я обязан внести…

— Я об этом не просил, — ответил Дрозд, не глядя на экран.

— Но регламент предписывает фиксировать…

— Карпов. — Голос не повысился ни на полтона и стал вдвое тяжелее. — Эта цифра не для протокола. Возвращайтесь в машину.

Карпов посмотрел на начальника, на меня, снова на начальника. Закрыл планшет и пошёл к воротам, и по спине его было видно, как регламент борется в нём с субординацией и проигрывает со счётом, который он запомнит.

Я дождался, пока младший инспектор выйдет за ворота.

— Точно не доложит?

— Нет. В этом можете не сомневаться, — Дрозд сказал это спокойно, как о погоде, а потому это стоило дороже любых заверений.

Я прикинул расклад, который мне не понравился ровно настолько, насколько был выгоден. Инспектор Магбеза только что похоронил в протоколе скачок фона, который отправил бы мой замок «другому отделу». Люди его профессии не делают подарков: они делают вложения. Дрозд вкладывался в объект, который хотел получить для себя или государства живым и работающим, и на руках у него теперь лежали три моих карты: башня, пробуждение, дар. Козыри копились у него, долг благодарности у меня, и оба мы это понимали.

У ворот он открыл папку в последний раз.

— Расхождения фона объяснены, состояние объекта соответствует. Подписывайте полный отзыв, Виктор Александрович. Здесь и здесь.

Я прочитал лист целиком, до последней строки, и подписал отработанной подписью. Дрозд забрал свой экземпляр, и десять дней пошли, за которые мне нужно вернуть триста тысяч.

— По программам поддержки реконструкции, — снова поднял тему я. — Государственным. Может, всё-таки есть что-нибудь для частных владельцев?

— Нет, — ответил он без паузы. — С этим не помогу, деньги будете искать самостоятельно. Вам, при всём уважении, никто такую программу не одобрит. — Он закрыл папку и, помолчав, добавил уже другим тоном, суше справки: — Поначалу будет тяжело. А восстановите одну башню, сможете зарабатывать: маги поедут к вам подзаряжаться от фона. За доступ к таким объектам платят хорошо.

— Спасибо за идею, — ответил я искренне.

— Это не идея, скорее статистика, — Дрозд шагнул за ворота и обернулся.

— Восемьдесят процентов наследников сдают такие объекты в первый месяц, как я уже не раз говорил. Вы, похоже, из оставшихся двадцати.

— Приятно слышать.

— И ещё, — продолжил он, не оборачиваясь. — Фон пятьдесят, через неделю будет шестьдесят. Ворота на ночь запирайте, за ров после темноты не ходите. На такой фон можете себе беду накликать.

— Какую именно?

— А вот здесь я вам не подскажу. Всего доброго, Виктор Александрович.

Машина комиссии развернулась и ушла по грунтовке. А я направился обратно к главному корпусу, как…

Альбина выбежала во двор.

— Виктор Александрович! Что случилось⁈ — она затормозила передо мной. — Стены начали дрожать, я так испугалась! Конрад говорил, что это наоборот хорошо, только поэтому я сразу к вам не прибежала. Но… Атмосфера поменялась! Я же чувствую, у меня мурашки, и воздух другой, плотный какой-то, и неспокойно так! Комиссия что-то сделала⁈ Они забирают замок, да⁈

— Комиссия уехала, отзыв подписан, замок остаётся нам. — Я дал ей секунду выдохнуть. — А атмосфера поменялась, потому что замок проснулся. И у меня появился дар.

Альбина замерла с открытым ртом.

— ДАР⁈ Настоящий⁈ Какой⁈ Виктор Александрович, ну не молчите же!

— Укрепление. Первый уровень, если верить Системе.

— Укрепление! — она произнесла это с таким благоговением, будто пробовала слово на прочность. — Строительный дар! Профильный! Виктор Александрович, вы понимаете, что это… Так, стоп. А вы его уже пробовали? Надо же опробовать!

— Не пробовал. И не умею. Учителя бы найти, только

— Зачем учителя⁈ — Альбина всплеснула руками. — У вас же Система в голове! Пусть она и учит, она же для этого! Вот! — палец её уткнулся в стену корпуса, где вдоль шва шла трещина в палец толщиной, старая, знакомая мне по первому обходу. — Вот на ней и попробуйте!

Довод был ненаучный, зато исчерпывающий. Я подошёл к стене и положил ладонь на трещину, заранее уверенный, что не произойдёт ничего.

Система решила иначе.

В кончиках пальцев закололо. Знакомо: точно так же, как на лестнице западной башни, когда фон рос с каждым витком. Тогда я списывал это на давление среды. Теперь связка сложилась сама: спящий дар во мне тянулся к фону.

Покалывание стекло в ладонь. Ладонь потеплела, камень под ней тоже, и трещина пошла закрываться. Не мгновенно, не киношно: края её сближались, крошка втягивалась обратно, раствор в шве темнел, набирая плотность. Секунд за десять от трещины остался тонкий след, как от зажившей царапины.

Я стоял и смотрел на собственную руку. Тридцать лет стажа в реставрации, я заделал в жизни километры трещин и знал про них всё. Про эту я не знал ничего: она закрылась изнутри, сама, под моей ладонью, и по всем законам моего прежнего мира этого не могло быть, а по законам нового было в порядке вещей.

За спиной кашлянули. Обернувшись, я обнаружил зрительный зал: Эльза, Генрих, Мартин и Конрад висели полукругом в пяти шагах и наблюдали за пробой с видом приёмной комиссии.

— Работает, — оценил Конрад. — Медленно. Лев такие трещины даже не замечал, у него от шага швы сами…

— Конрад! — Эльза цыкнула так, что рыцарь осёкся. — Первый день! Первый день дара, имейте совесть сравнивать!

— А я что. Я говорю, работает, — пробурчал страж и сделал вид, что изучает кладку.

— Да. Мы же рассказываем, почему этот замок вообще не рухнул. Благодаря дару Вернеров, — добавил Мартин. Он тоже стал плотнее, и последствий от лечения гусениц больше не наблюдалось.

— Получилось! — Альбина захлопала в ладоши и запрыгала на месте. — Виктор Александрович, получилось! Вы видели, как она!.. А я видела! Так, стоп, я считаю! — она уже достала блокнот. — Если вы сможете так по всем стенам, это же… инъектирование не нужно, вычёркиваем, перекладка швов минус, это же смету можно сокращать на несколько миллионов! Миллионов, Виктор Александрович!

Я её слышал через слово. Голова кружилась, мягко, но настойчиво, как после третьего пролёта с мешком цемента, и в ушах стоял лёгкий звон. Я опёрся на стену, ту самую, только что починенную, и переждал.

— Виктор Александрович? Вам плохо⁈

— Нормально. Побочный эффект, — выдавил я легкую улыбку.

Для проверки я приложил ладонь ко второй трещине, соседней, потоньше. Покалывание в пальцах отозвалось вяло, на четверть силы, потеплело и погасло. Трещина осталась трещиной. Бак был выбран: одна заплатка, и до дна.

Пожалуй, после такого насыщенного утра, можно и отдохнуть.

* * *

Викентий приехал к шести, как обещал, и до сумерек мы ставили контуры: «Бастион» в мою спальню, второй, попроще, в соседнюю. Артефактор разматывал шнур по периметру, вбивал в углы латунные якоря и параллельно знакомился с Альбиной со скоростью двух встречных поездов.

— … и тогда я ему говорю: милый человек, у тебя не полтергейст, у тебя проводка алюминиевая!

— Ой, а у нас на Тельмана то же самое было! Заказчик говорил, дом проклят, а там ноль на корпусе! — спешно отвечала она.

— Вот! Девушка понимает! Молодой человек, держитесь за неё, понимающие на дороге не валяются.

Я держал стремянку и помалкивал. Эти двое нашли друг друга: одна тараторила очередями, другой байками, и частоты у них совпали с первой минуты.

Призраки установку восприняли без энтузиазма. Эльза явилась в спальню ровно в тот момент, когда Викентий щёлкнул тумблером и контур загудел на грани слышимости, попробовала пройти через стену и остановилась у невидимой границы, как у стекла.

— Виктор! — она отступила и оскорблённо выпрямилась. — Это неслыханно! Вы отгораживаетесь от собственных привидений! В случае чего мы вас даже предупредить не сможем! Где это видано, чтобы хозяин спал за забором от своего дома⁈

— Случится что, попросите Конрада включить Рамштайн, — ответил я. — На полную. Весь замок проснётся, а я первый.

Эльза открыла рот, закрыла, хмыкнула. Возразить было нечего: аргумент она оценила, и не понравился он ей именно этим. Дело было, конечно, не в предупреждениях: призраки не любили, когда в их доме появлялись места, куда им хода нет. Я их понимал и контур не выключил.

Викентия проводили к «Ниве» уже в темноте. Дед пожал мне руку, Альбине сказал «приезжайте за накладками, тетрадочку заведу» и укатил, увозя вторые двадцать пять тысяч в счёт расписки.

— Виктор Александрович, — Альбина смотрела на светящееся окно моей спальни. — А почему вы поставили на несколько комнат? Вам же одной хватило бы.

— Возможно, будут гости, — ответил я. — Не хотелось бы, чтобы вредные привидения им докучали.

Ответил я так, а подумал про другое. Готовил я вторую комнату под оборону: если контур держит сущность любой средней силы, хоть привязанную, хоть нет, то у меня в замке появились две комнаты, куда прошлый не войдёт. Для войны этого было мало, для её начала хватало.

Позже я проводил Альбину до остановки, дождался автобуса и вернулся в замок. На кухне налил воды, сел за длинный стол и потянулся к Системе: общий вызов.

Личный состав собрался за минуту. Эльза с чашкой, Генрих Карлович при параде, Конрад из стены, Мартин в дверном проёме, голова была на половину в притолоке. Тихон вспрыгнул на стол с разбега и уселся напротив меня, обернув лапы хвостом: его вызов тоже касался, кот шёл по списку авторизованных.

Морфеус не пришёл. Я выждал минуту и отметил, что на ворона общий вызов не действует. Он в этом доме числился не личным составом, а стороной договора, и разница эта дорогого стоила.

— Планёрка, — начал я и поднялся, потому что такие вещи говорят на ногах. — Тема одна: деньги. Расклад следующий. На восстановление замка нужны десятки, если не сотни миллионов. Программа-минимум семьдесят два. У меня их нет. Займов мне не дадут: кредитную историю этого тела предшественник выжег до фундамента, я проверял лично, в двух учреждениях. Государство не поможет, я спрашивал сегодня.

Я обвёл взглядом стол. Личный состав переглянулся, и первым, разумеется, высказался Конрад.

— Можно украсть, — предложил он деловито. — Или поход. Собираешься, идёшь к соседям, берёшь. Мы в моё время так и решали вопросы бюджета, и ничего, замок стоял.

— Поход — дело верное, — солидно поддержал Мартин из дверей. — Добыча, опять же. Инструмент.

— Не для современного мира, — ответил я. — За поход к соседям теперь дают лет восемь. Дальше.

— Удачный брак! — Эльза оживилась и даже приподнялась над полом. — Со знатной женщиной, с приданым! В моё время это называлось «поправить дела», и, заметьте, никто не умер. Виктор, вы теперь молоды, хороши собой, у вас замок…

— Аварийный замок с долгами… Завидный жених, м-да. Дальше.

Эльза фыркнула, но настаивать не стала. Я повернулся к Генриху Карловичу, который всю планёрку простоял у стены с видом человека, пересчитывающего что-то неприятное.

— А вы чего молчите?

— Мой вариант вам точно не понравится, — ответил полицмейстер.

— Озвучьте. Не понравится, вычеркну.

— В моё время, — Генрих Карлович откашлялся в бакенбарды, — существовала практика продажи себя в магическую аренду. Человек с даром или просто с крепким телом заключал контракт, из него выкачивали энергию, за это платили. Расценки, помнится, были недурные. Для человека с пробуждённым даром и доступом к такому фону, полагаю, весьма недурные.

— Не подходит, — сразу ответил я.

— Я предупреждал, — с достоинством отозвался он.

Варианты кончились. Я прошёлся вдоль стола, от окна до двери и обратно, и задал вопрос, ради которого, если честно, и собирал планёрку.

— Тогда зайдём с другого конца. В этом замке есть что-то ценное? Клады, тайники, реликвии, что угодно, что можно обратить в деньги. Вы здесь живёте веками. Вы знаете этот дом лучше любого плана.

И впервые за вечер мне ответила тишина. Стояла она полная и дружная.

Эльза поднесла чашку к губам и не пригубила. Генрих Карлович принялся разглядывать потолочную балку с интересом, которого она не заслуживала. Конрад скрестил руки. Мартин смотрел в пол. Никто ничего не сказал, и это было громче любого «нет».

Такую тишину я уже слышал в этом доме дважды. Первый раз, когда спросил, кто орудовал мелом и переносил тело. Второй, когда спросил про западную башню. Обе тишины со временем обросли хвостами, и оба до сих пор висели в моей ведомости красным. Третья тишина, судя по дружности, обещала хвост длиннее первых двух вместе взятых.

Я обвёл их взглядом ещё раз, медленно, от Эльзы до Мартина.

— Вы же понимаете, — сказал я ровно. — Без денег восстановления не будет. Никакого. Ни стен, ни башен, ни вашего посмертия. Северная стена ляжет через год, дальше по цепочке, я вам это уже рисовал. Я не спрашиваю из любопытства. Я спрашиваю как хранитель, которого вы сами призвали, чтобы восстановить этот замок.

Тишина стала плотнее…

«Хозяин, — сказал кот негромко. — Мне кажется, я знаю, о чём они молчат».

Я посмотрел на него. Потом на призраков.

— Кот говорит, что всё знает, — перевёл я.

Чашка выскользнула из пальцев Эльзы, ударилась о блюдце и ушла сквозь пол. Впервые обратно она не вернулась.

Глава 17

Тишину сломал Конрад.

— Так я вроде говорил, что по слухам здесь клад есть, — рыцарь оживился и потянулся почесать затылок. Латная призрачная перчатка проскребла по шлему, железо взвизгнуло о железо, и звук этот его нисколько не смутил. — Уже искал, когда скучно было. Всё облазил. Но ничего.

— Клада в Западной башне нет, — ответил я. — Ходил уже проверять.

Морфеус выразился про ту легенду коротко: придумал один идиот, чтобы люди ходили нарушать его покой. Зато следом ворон обронил в мешок с кормом, что всё ценное в этом замке лежит глубже, чем мы роем. Отсылка к какому-то месту у него получилась, а вот понять из неё хоть что-то пока не выходило.

— Кроме слухов, в этом замке нет ничего ценного, — сказала Эльза. Голос у неё звучал слишком ровно для женщины, у которой минуту назад чашка ушла сквозь пол. — Всё, что могли, уже растаскали за годы. А некоторые до сих пор приходят и пытаются что-то найти, — она хмыкнула.

Чашка до сих пор так и лежала где-то под полом. Я за этим следил.

— У меня из ценностей только растения, — отозвался Мартин из дверного проёма. Подумал и добавил: — И паучки.

— Генрих Карлович? — продолжил я.

Полицмейстер расправил мундир и откашлялся в бакенбарды.

— Видите ли, хранитель. Понятие ценности юридически размыто. Опись имущества последний раз составлялась при прежнем владельце, в неё я допущен не был, а свидетельствовать о том, чего не видел лично, мне не позволяет протокол. Достоверно установленных ценностей, таким образом, за мной не числится.

Формулировку он выстроил безупречно: ни да, ни нет, и ни слова лжи. Однако бакенбарды при этом дрогнули.

— То есть про тайники вы не знаете, — сделал вывод я.

— Этого я не говорил, хранитель. Я сказал, что не могу свидетельствовать. Разница, согласитесь, существенная.

— Соглашусь. Тогда спрошу иначе: вы слышали о хоть чём-то ценном в этих стенах?

— Слухи не входят в число доказательств, — Генрих Карлович заложил руки за спину, и в глазах его зажёгся огонёк, который я уже научился узнавать. — А пересказ слухов роняет достоинство мундира. Вы ведь не хотите, чтобы я ронял достоинство мундира?

Допрашивать полицмейстера было всё равно что играть в шахматы с их же учебником. Удовольствие от процесса получала ровно одна сторона.

«Хозяин, я уже всё про них понял, — Тихон сидел на столе, обернув лапы хвостом, и смотрел на Генриха в упор. — Усатый увиливает. Дама врёт. Садовник сказал правду, только она у него мелкая, про паучков».

Кот перевёл взгляд с полицмейстера на графиню. Призраки его, разумеется, не слышали и продолжали держать лица.

Переводить я не стал. Расклад и так читался ясно: есть в этом доме что-то, что отдавать они не хотят.

— Ладно, — сказал я и поднялся. — Поговорим иначе. Если мы не найдём финансирование, замок уйдёт государству и под снос. Вы исчезнете. Все. Так что, хотите вы того или нет,

— Мы спросим у остальных, — сказала Эльза.

— Вы уже уходили спрашивать, — ответил я. — И что они вам рассказали по прошлому вопросу?

Она отвела взгляд и сложила руки за спину. Конрад изучал столешницу с вниманием, которого та не заслуживала за все свои века.

Ответил Мартин.

— Любой сущности нужно время, чтобы привязаться к замку, — сказал он медленно, взвешивая каждое слово. — Душа должна понять, хочет она остаться здесь, в посмертии, или уйти на тот свет. Пока нет точного ответа, так и будет ходить непривязанной. Такова воля бытия.

— Долго прошлый так может ходить?

— Долго. Смотря что его держит. Магии здесь хватает для любого исхода, не то что в других местах. Хоть вечность может определяться.

— И что держит прошлого? — спросил я, хотя это и было очевидно.

— Месть, — Мартин посмотрел мне в глаза. — За то, что его телом воспользовались после смерти.

— А так бы оно просто сгнило, — Эльза достала руки из-за спины, и на ладони у неё стояло блюдце с чашкой. Появлению этого сервиза она даже не удивилась. — Мы хотя бы нашли ему применение.

Она пригубила из пустой чашки, и жест вышел таким привычным, что на секунду я поверил в чай.

Вывод я записал себе без бумаги. Прошлого держит месть, значит, уйти он сможет двумя путями: отомстить или смириться. При условии если не захочет остаться здесь вместе с остальными.

— Допустим, что-то знают ваши другие, — сказал я. — В таком случае даю вам новый срок. Три дня. Нам нужно собрать деньги на ремонт как минимум Западной башни. Все сроки прописаны в завещании, закончить работы надо в течение года. По моей смете это от двух миллионов, самый минимум. Замок древний, антиквариата, в том числе магического, здесь может быть полным-полно. Задача вполне реальная.

— Три дня, — повторил Конрад и опустил ладонь на рукоять. — А если остальные молчать будут? Могу поговорить по-своему. С Крысом, к примеру, у меня давний разговор не закончен.

— Отставить, — сказали мы с Генрихом Карловичем одновременно, и полицмейстер посмотрел на меня с внезапным уважением.

Всё-таки войны среди сущностей мне здесь не нужны.

Графиня фыркнула.

— Эльза, — обратился я к ней. — Ты сказала, что некоторые до сих пор пытаются здесь что-то найти.

— Да, ходят, — она наконец подняла на меня взгляд, и в голосе прорезалась театральная злоба, отрепетированная явно не за один век. — Терроризируют наш замок. Лев с ними сладить так и не смог. Сколько ни гонял. Может, у вас получится.

— Может, и получится. Сколько их?

— По-разному. Приходят они не каждую ночь. Но всегда после полуночи и всегда к одному месту.

— К какому?

Эльза посмотрела на меня поверх чашки, и театральность из взгляда ушла.

Дальше она рассказывала, я спрашивал. И к концу разговора у нас был план.

— Все свободны, — огласил я. — Три дня на поиски у вас есть. Отсчёт пошёл.

Личный состав растворился по стенам. Эльза уходила последней, и чашку она держала обеими руками.

«Зачем ты их отпустил? — Тихон проводил графиню взглядом и повернулся ко мне. — Они же врали. Они точно знают про все ценности. Сколько они здесь живут, хозяин, посчитай».

— Силками из мёртвых ничего не вытащишь, — ответил я. — Занятие по умолчанию бесполезное. Живого можно прижать сроками или деньгами, а этим торопиться некуда. Лучше скажи, что сам вынюхал. Может, нашёл что ценное?

«Разговоры я в стенах слышал, — кот принялся вылизывать лапу с достоинством существа, сдающего отчёт по собственному графику. — Эльзы с этим усатым».

— Генрих Карлович.

«Вот, да. Обсуждали, продашь ли ты. А вот что именно продашь ли, не сказали».

Кусок мозаики лёг рядом с остальными. Картинка пока не складывалась, зато рамка у неё уже была: в замке лежит нечто, продажи чего призраки боятся.

Перед сном я потянулся к Системе и сформулировал запрос коротко: сердце замка.

Запрос принят.

Загрузка…

Строчка повисла перед глазами и застыла. Я подождал минуту. Загрузка не двигалась. Подождал ещё три, лёжа уже в кровати, и выругался про себя: за неделю Система спотыкалась в который раз на самом интересном.

Одеяло я натянул повыше. Весна весной, а ночами в замке стояла холодрыга: отопление сюда в своё время провели, трубы шли по стенам честно, но грели они еле-еле, на четверть от положенного.

Контур у двери гудел на грани слышимости. Под этот гул я и уснул, впервые в новом мире зная точно, что этой ночью в меня никто не попытается вселиться.

Спал как убитый, в хорошем смысле слова.

* * *

В семь утра сквозь перекрытия ударил Рамштайн. Первая из двух дневных песен, по ней в этом доме можно было проверять часы, и будильник на телефоне я вчера даже не заводил.

Душ обжёг холодом: вода в замке шла только из скважины, ледяная в любое время года. В пятьдесят я бы после такого душа полдня слушал собственную поясницу. Тело двадцати пяти лет отфыркалось, растёрлось полотенцем до красноты и потребовало завтрак, и к этой его особенности я до сих пор относился с недоверием, как к смете, где всё сошлось с первого раза.

Оделся я в вещи прошлого, привезённые из квартиры: джинсы, свитер, ботинки. Разложить всё это по местам я успел ещё третьего дня, а добрую половину коробок пристроил на кухню.

У выхода из спальни я остановился.

Обнаружил, что дверная ручка сгнила.

Точёное дерево рассыпалось трухой прямо на стальном стержне. Знакомый почерк, второй экземпляр в коллекции после кухонной притолоки.

Ночью он пытался пробраться внутрь. Контур не пустил, и злость ушла в ручку.

Я вот даже не знал, радоваться этому или нет. С одной стороны, «Бастион» отработал свои пятьдесят тысяч честно. С другой, враг ходил поблизости, каждую ночь и без выходных.

Отложив эту мысль, я позвонил Альбине. Она взяла на втором гудке, и по звуку на том конце шуршали бумаги.

— Виктор Александрович, доброе утро! Я уже в фирме, я всё помню: сегодня еду на объект, у меня список, я его вчера ещё составила!

— На объекте с земли и со второго яруса проверь крепление лесов к стене, диагональные связи и опорные пятки. Особенно внимательно — третий ярус, всё с фотофиксацией. До моего приезда на

— Записала! Крепление, фото, настил! — на том конце явно загибались пальцы, я это слышал по паузам. — А ещё?

— Ещё жду документы по второму объекту. Заказчик обещал неустойку до пятницы, полностью. Мне нужно, чтобы обещание стало бумагой: гарантийное письмо с датой и суммой, счёт на триста тысяч, отказ от договора, оформленный официально. Отправь сегодня, вежливо и с уведомлением.

— Сделаю! Виктор Александрович, а если они начнут тянуть?

— Тогда в понедельник у них будет иск. Но об этом им пока знать не обязательно.

— Поняла, молчу как рыба! Ой, Виктор Александрович, а как там наши? Ну, жильцы. Эльза, Конрад, все остальные?

— Работают над собой.

— Передавайте привет! То есть нет, стойте, Конраду не передавайте, он в прошлый раз сказал, что приветы без строевого смотра не принимает…

— Альбина. Объект. Список.

— Уже еду! Хочу всё сделать сегодня, чтобы завтра помогать вам в замке!

Она отключилась, а я остался с арифметикой. Государству я должен триста тридцать, из десяти дней прошёл один. Неустойка закрывает триста, аренда квартиры и касса фирмы добирают остаток с небольшим запасом. Схема держалась на слове человека, которому я не верил, и на скорости банковских проводок, но других схем у меня не было.

Без этого забот тоже хватало. Начать я решил с той, что торчала из двери.

И сперва отправился в кладовку за стройматериалами. Ручки нашлись в жестяной коробке из-под леденцов, четыре штуки, все разные.

Пластиковую я отложил сразу: ставить такое на дубовую дверь позапрошлого века означало расписаться в собственной профнепригодности. Ещё две отпали по размеру гнезда. Осталась латунная, точёная, с гранёной шейкой, ровесница двери или около того. Родная вещь для родного места, за такие совпадения на объектах я обычно доплачивал антикварам, а тут она лежала в коробке из-под леденцов и ждала.

К ней я прихватил стамеску, отвёртку, масло в маслёнке с длинным носиком и ветошь.

Наверху работа пошла по накатанной, руки такие вещи помнят без головы.

Труху я счистил ветошью, остатки ручки снял, а квадратный стержень вынул из замка и осмотрел. Сталь цела, грани не слизаны, гниль по металлу не ходит. Хуже могло быть с замочным брусом дверного полотна: уйди поражение глубже в дуб, пришлось бы выбирать повреждённую древесину и ставить протез из старого дуба.

Я снял стамеской тонкий слой вокруг отверстия. Под серой поверхностью открылось здоровое дерево, плотное, с медовым отливом. Поражение взяло миллиметра два, дальше дуб не пустил. Почти два века выдержки в магическом замке что-то да значат.

Стержень я вернул на место, ручку плотно посадил на квадрат и затянул стопорный винт.

Маслёнка с длинным носиком дотянулась до каждого шарнира. Три капли сверху, три в зазор, дверь туда-сюда десяток раз, и скрип растворился. Дверное полотно пошло мягко, с той сытой плавностью, за которую я всегда прощал старым дверям их вес.

— Неплохое начало ремонта, — сказала Эльза из коридора. Она висела в паре метров от двери, ближе не подходила: граница контура читалась по её позе лучше всякой разметки.

— С чего-то надо начинать.

«Скрип, между прочим, был полезный, — заметил Тихон с подоконника в коридоре. — По нему я всегда знал, что ты выходишь. Теперь придётся полагаться на слух».

— У тебя же кошачий слух.

«Вот именно. Придётся полагаться. Работать придётся, хозяин».

Я убрал маслёнку и прикинул фронт на день. Ночной холод из головы не шёл: батареи еле тёплые, значит, каждую калорию тепла надо беречь, а окно в спальне сифонило по всему периметру, я чувствовал это вчера даже сквозь одеяло.

До котельной без денег и бригады руки пока дотянуться не могли. Окно было мне по силам уже сегодня.

Диагностика заняла десять минут и свечу из кухонного запаса.

Пламя я провёл вдоль рамы по всему периметру. У левого притвора огонёк лёг горизонтально, у стыка коробки с кладкой заплясал, над подоконником вытянулся и задрожал.

Система дублировала картину по-своему: щели подсветились жёлтым пунктиром, а поперёк каменной плиты легла красная нитка трещины, сквозной, через всю ширину.

Древесина рассохлась, замазка растрескалась и осыпалась кусками, штапики держались на честном слове и двух гвоздях. Обычное состояние окна, которое лет тридцать не видело ни маляра, ни стекольщика.

Я сходил в кладовую возле кухни. Брус и доски там лежали ещё с прошлой ревизии, а на стеллаже у стены нашлось то, на что я тогда не обратил внимания: запасные оконные створки, четыре штуки, под холстиной, и ящик с инструментом попроще подвального. Пакля висела мотками на гвозде. Хозяйство у деда прошлого было собрано с запасом на любую поломку, и этот запас теперь работал на меня.

Наверх я поднял паклю, конопатку, молоток, гвозди и банку с замазкой, задубевшей, но живой, если размять с маслом.

За окном меня уже ждали.

Эльза висела ровно напротив, на уровне третьего этажа, сложив руки на груди. Рядом парил Конрад, чуть выше и с видом коменданта на инспекции. Генрих Карлович держался поодаль и делал вид, что его здесь нет, получалось у него хуже всех.

Я открыл створку, и голоса ворвались в комнату все разом.

— Виктор! Это неслыханно! — Эльза начала, судя по разгону, давно. — Хозяин замка забаррикадировался от собственных привидений! Мы вынуждены висеть на улице, как какие-то горгульи!

— Горгульи служат водосливами, — заметил я. — Могу выдать желоб.

— Вы неисправимы! Между прочим, в этой комнате я двести лет любовалась закатами! У этого окна лучший вид на западную башню во всём замке, и теперь он достаётся человеку, который смотрит только на щели!

— Щели, Эльза, портят вид сильнее меня.

— Окно у тебя слабое, — Конрад проигнорировал нас обоих и постучал латным пальцем по воздуху перед стеклом. — Бойница должна быть. Узкая, со скосом внутрь. А это стеклишко любой арбалетчик возьмёт с двухсот шагов.

— Учту при штурме.

— При штурме, — рыцарь оживился и подплыл ближе, — первым делом жгут пристройки. Так что сарай садовника я бы на твоём месте…

— Конрад! — Эльза развернулась к нему всем корпусом. — Мартин вас, к счастью, отсюда не слышит!

— Потому и говорю сейчас.

— К слову о порядке, — Генрих Карлович подплыл ближе с видом инспектирующего лица. — За производством работ в моё время полагался надзор. Считайте, хранитель, что он у вас имеется. Бесплатно, добровольно и в

Три пары глаз за стеклом подтверждали: с надзором на этом объекте проблем не будет. С финансированием, рабочими руками и отоплением будут, а вот с надзором нет.

— В моё время, — подал голос Генрих Карлович, — замазку варили на олифе и толчёном меле, по уложению строительной управы. Рецептура, смею заметить, была недурная. Ваша банка, судя по запаху, моложе меня, и это её не красит.

Замазка из банки пахла ровно тем, чем положено: маслом и мелом. Спорить с феноменальной памятью я не стал: она у него всё равно длиннее моей.

Работа пошла своим ходом. Щель между коробкой и кладкой я расчистил и прошёл конопаткой. Пакля уходила в зазор туго, слой за слоем, и молоток подбивал её с глухим войлочным звуком. Слишком плотно я не забивал, чтобы не распереть старую коробку.

Комиссия за стеклом комментировала каждое движение.

— Левее берите, хранитель, там дует сильнее, я вижу по пыли.

— Паклю в моё время смолили. Против гнили.

— Против гнили у нас теперь отдельный специалист завёлся, — сказал я, и за окном стало тихо. Шутка вышла так себе, зато честная.

После патли следовало покрыть известняковым раствором, но это я сделаю попозже. По правилам для исторически зданий паклю открытой нельзя. Она не обеспечивает долговечной воздухо- и влагозащиты, может набирать влагу и со временем способствовать загниванию коробки.

Трещину в подоконнике я оставил на десерт, и подошёл к ней с отдельным интересом.

Плита каменная, известняк, разлом сквозной: замазкой такое лечится до первых морозов, жёстким цементом до вторых, после чего начнёт крошиться сам камень. По-хорошему сначала следовало проверить опирание плиты и понять, живая ли трещина. Стабильную можно было заполнить совместимым известковым составом, подвижную пришлось бы усиливать или менять плиту. Но у меня в активе со вчерашнего дня числился инструмент поинтереснее.

Я положил ладонь на камень, поверх трещины, и потянулся к ней тем же внутренним движением, каким тянулся к Системе. Сначала не происходило ничего. Потом под ладонью потеплело, тепло стянулось в линию, точно по разлому, и пошло вглубь, а вместе с ним из меня потянуло силы, ровно и сильно, как воду через хороший насос.

Камень под рукой шевельнулся. Звук был тихий, сухой, с таким шорохом смыкается прижатый шов.

Применение дара: Укрепление, уровень 1.

Объект: плита подоконника, известняк. Трещина сквозная.

Результат: целостность восстановлена.

Ресурс носителя: исчерпан.

Восстановление: 2 часа.

Красная нитка перед глазами погасла. Я провёл пальцем по камню: гладко, шва нет, будто плиту вчера положили.

А потом пол качнулся, и я сел на кровать, потому что ноги решили этот вопрос без меня.

Руки дрожали. В глазах плыло, по спине катился пот, сердце колотилось где-то в горле. Тело сообщало, что рабочая смена окончена, убедительно.

— Виктор! — Эльза прижалась к самому стеклу. — Что с вами? Вы побледнели! Вы слышите меня?

— Слышу, — я поднял ладонь. — Норма. Перекур.

Тихон возник в дверях раньше, чем я договорил. Вспрыгнул на кровать, прошёлся по одеялу, потоптался и улёгся мне на колени всем весом, тёплый и тяжёлый. На него система защиты комнаты не распространялась.

«Лежи, хозяин. Я послежу».

— Мне работать надо.

«Вот и работай. Лёжа. Ты теперь грелка, это тоже работа».

Минут через десять дрожь ушла, ещё через пять я смог встать, аккуратно переложив грелку на подушку. Расклад по дару сложился сам, и тянул он на отдельную строку крупным шрифтом. Одна трещина в одной плите стоит и моих собственных сил, и откат потом часа два. Про заливание стен магией можно забыть: дар у меня инструмент точечный, и совать его под каждую щель выйдет дороже щелей.

Встать я встал, но перед глазами всё ещё плыло, поэтому я выпил воды, поел и дождался окончания отката. К окну вернулся только через два часа, когда ноги снова перестали напоминать чужую собственность.

Теперь оставалась сама левая створка. Возиться со стеклом на весу я не собирался. Створка снялась с петель легко. Я уложил её на два табурета, осторожно вынул штапики и снял стекло. Оно легло на сложенное одеяло целым.

А стоило мне приподнять пустую створку, нижний угол гульнул, шиповое соединение разошлось, и обвязка сложилась ромбом прямо у меня в руках.

— Держи фланг! — рявкнул Конрад за окном.

Фланг я удержал, но створка отправилась в угол: клей в шипах умер от старости, перебирать её было дольше, чем заменить. Благо запасные лежали двумя этажами ниже, под холстиной.

Хотя в прошлой жизни я бы так делать не стал. Обычно в моей профессии оригинальные детали сохраняют, пока их ещё можно восстановить. Но здесь я буду не один день восстанавливать, лучше сразу заменю. А снятое уберу и займусь им позже.

В кладовой я стянул ткань со стеллажа и потянулся к верхней створке.

Рука остановилась на полдороге.

Ящик с инструментом стоял открытым, хотя закрывал я его сам. Черенок киянки рассыпался трухой, от рубанка осталась подошва с железкой в куче серой пыли, деревянная ручка ножовки стекла на дно ящика тем же прахом. Полоса поражения на каждом предмете шла вертикально, труха на ощупь была холодной и сухой.

Прошлый побывал и тут.

Я стоял над ящиком и считал ущерб. Киянка, рубанок, ножовка, два черенка про запас: по деньгам мелочь, по смыслу хуже. Он бил по инструменту второй раз подряд, методично, как бьют по складам снабжения. Дверные ручки, черенки, что дальше по списку, стремянки? Воевать он собирался долго и с пониманием, куда бить.

«Гнилью уже не пахнет, — Тихон появился на пороге кладовой и повёл носом, оценивая ящик издалека. — Совсем. Значит, был давно, часа два назад. Сейчас его поблизости нет, это я тебе говорю точно».

— Уже что-то.

«Хозяин, а можно мне дежурить у твоей двери? Снаружи. Я его чую раньше, чем он подходит, а орать я умею так, что твой контур покажется тебе колыбельной».

Я посмотрел на кота. Кот смотрел на меня со спокойной деловитостью существа, которое предлагает услугу по прейскуранту.

— Можно. Паёк удвою.

«Вот теперь разговор хозяина. Приступаю с полуночи».

За целым рубанком пришлось отдельно спуститься в подвал. Потом вернулся в кладовую у кухни.

Запасную створку я выбрал крепкую, с целыми шиповыми соединениями; по размеру подошла вторая сверху.

Наверху сначала примерил её в проёме, разметил положение петель и оконной завёртки, после чего снял рубанком пару миллиметров с притворной кромки. Перенёс со старой створки петли и запорный прибор,

Фальц я очистил от пыли и остатков старого состава, проолифил и дал дереву впитать масло. Края сохранённого стекла освободил от замазки, уложил стекло на тонкую постель из свежей и закрепил штапиками, посаженными на ту же замазку. Тонкие гвозди забивал параллельно стеклу, чтобы не расколоть его. Снаружи вытянул непрерывный скошенный шов замазки, закрывая стык стекла с деревом. Только после этого осторожно навесил створку и проверил ход.

Свеча прошла вдоль рамы второй раз. Пламя стояло ровно у притвора, ровно у стыков, ровно над свежей замазкой. У подоконника огонёк даже не вздрогнул.

Жёлтый пунктир перед глазами погас, и Система подвела итог отдельной строкой.

Помещение: спальня хранителя.

Ограждающие конструкции: удовлетворительно → хорошо.

Теплопотери: снижены.

Оценку «хорошо» этот дом получал от Системы при мне впервые. Начало было положено, пусть и размером в одно окно.

— Принимается, — объявил Конрад за стеклом. — Для небоевого сооружения сойдёт.

— Уютно, — согласилась Эльза, разглядывая окно с таким видом, будто лично руководила процессом. — Хоть и без гардин. Гардины, Виктор, я вам подберу, у меня безупречный вкус, все так говорили.

Говорили ей это лет двести назад, но спорить о занавесках с графиней я не стал бы и за деньги.

Вечер садился быстро, по-весеннему. Сквозь перекрытия прокатилась вторая дневная песня.

Я собрал самый необходимый инструмент и сложил его в спальне у стены, подальше от двери. Позвонила Альбина, отчиталась короткими очередями: крепление в норме, бригада на настил не лезла, письмо заказчику ушло с уведомлением, ответа пока нет. День закрывался с плюсом по всем пунктам, кроме одного.

Строчка «Загрузка…» так и висела у меня перед глазами с ночи, без движения. Я подёргал запрос ещё дважды. Система молчала.

Оставался источник понадёжнее.

— Эльза, — сказал я в сторону окна. — Вопрос. Что такое сердце замка?

Графиня опустила чашку.

— Идёмте, — сказала Эльза. — Я покажу. Хорошо, что вы спросили сейчас.

— Почему сейчас?

— Потому что без этого, — она уже плыла вдоль стены к лестнице, и голос её остывал с каждым словом, — рабочих сюда лучше не пускать.

Глава 18

Генрих Карлович догнал нас на лестнице. Плыл он следом медленно, и бакенбарды его подрагивали от возмущения на каждом метре пути.

— Эльза! — окликнул он графиню.

Она продолжала плыть по коридору, держа чашку на весу и глядя прямо перед собой. Весь её вид сообщал, что решение принято и обсуждению не подлежит.

— Эльза, ты снова нарушаешь правила! Это немыслимо! — голос полицмейстера загудел в каменных стенах, и с оконного карниза посыпалась мелкая пыль.

Графиня остановилась. Чашка выскользнула у неё из пальцев, ушла сквозь пол и тут же вернулась на ладонь. Эльза обернулась и ответила с терпением, отточенным явно на этом же собеседнике:

— Генрих, ты уже надоел со своими правилами. Лезешь с ними в каждую дырку и не можешь включить банальную логику.

Она повела рукой с чашкой в мою сторону.

— Виктор теперь хозяин замка. В ближайшие недели он привезёт сюда рабочих, чтобы этот замок сохранить. Ведь и ты, и я не хотим отправиться на тот свет.

— Скорее не можем, — мрачно хмыкнул Генрих Карлович.

— Это уже другой вопрос. Мы как минимум не знаем, что там. А здесь нам хорошо.

— Правильнее сказать, что нам тут привычно, — хмыкнул он второй раз.

— Так вот, — голос Эльзы стал жёстче. — Если рабочие начнут работы и столкнутся со всякого рода странностями, сюда больше не приедет ни одна бригада. Помнишь, такое уже бывало? В восемьдесят пятом. Когда Лев хотел починить северное крыло.

— Помню, — Генрих Карлович хмыкнул в третий раз.

Хмыкал он коротким гуденьем в нос, и бакенбарды при этом вздрагивали, как усы у моржа. Смеяться было неуместно, я и держался изо всех сил.

Попутно я отметил и другое. Графиня её века спорить с мужчиной так, в лоб, с «банальной логикой» наперевес, попросту не могла: этому не учили, за это наказывали. Либо посмертие сильно меняет людей, либо в Эльзе сидела ещё одна загадка, до которой у меня пока не доходили руки.

«Дама сейчас победит, — сообщил Тихон. Кот шёл рядом со мной, хвост трубой, и наблюдал за спором с трибуны знатока. — Усатый уже гудит вполсилы. Это у него отступление».

— Мы должны помогать хозяину, а не вставлять ему палки в колёса! — Эльза повысила голос.

— В этом замке всё ценное, а он только и ищет, что бы продать, — отчеканил Генрих Карлович. — Это наследие всех, кто жил здесь до вас.

— И сколько это наследие стоит? — спросил я. — В деньгах.

— Оно бесценно. Как минимум для всех обитателей замка.

Говорил он о чём угодно, кроме денег, это читалось по тону. Потом полицмейстер поднял взгляд на Эльзу, и фигура его качнулась, будто под ним дрогнула невидимая опора.

— У нас был уговор, — закончил он тихо.

— Уговор был со Львом, — ответила Эльза. — А Льва больше нет.

— Если ты сейчас покажешь его им, то будь уверена: завтра сюда привезут с десяток специалистов и заберут его из замка.

— Не заберут, — сказал я, и оба призрака повернулись ко мне. — Если вы сможете объяснить, почему этого делать не стоит. Генрих Карлович, вы переживаете за замок. Я тоже. У нас с вами одна цель.

Полицмейстер молчал. Фигура его истончалась на глазах, сквозь мундир проступила стена коридора и трещина на ней, подсвеченная Системой жёлтым. Он колебался между «остаться» и «раствориться» в самом прямом смысле, какой только возможен для призрака.

— Если его забрать, — выдавил он наконец, — то что реставрируй замок, что не реставрируй. Вопрос времени, когда он обрушится.

«О как, — Тихон сел и обернул лапы хвостом. — Начальник, я передумал. Дослушаем».

— Как я понял, мы идём к чему-то ценному, — сказал я ровно. — И от этого ценного зависит жизнь замка. Пока не понимаю, каким образом. Объясните на месте, и я даю слово: мы договоримся о том, чтобы это не продавать и не выносить за пределы замка. Вас это устроит?

Слово хранителя в этом доме весило больше любой подписи, я успел в

— Устроит, — кивнул он.

— Вот и отлично! — Эльза хлопнула в ладоши. Чашка ушла сквозь пол и вернулась раньше, чем стих хлопок. — Тогда за мной!

Она поплыла дальше, и мы двинулись следом.

По пути коридор прошёл под комнатой Конрада. Сверху сквозь перекрытие давило «Sonne», басы гуляли по кладке, и пыль на подоконниках вздрагивала в такт. Генрих Карлович проплыл этот участок с демонстративным ускорением. Эльза задержалась на секунду, подняла глаза к потолку, и по её лицу прошло выражение человека, который воевал с этим столетиями и однажды подписал капитуляцию.

Эльза привела нас в главный зал.

Тот самый, с центральной балкой. Три мои опоры стояли под ней, как я их и ставил, и Система держала над ними спокойную жёлтую строку с прогнозом в сто сорок семь дней. Свет из трёх узких окон на восточной стене падал косыми полосами, и в них медленно кружилась пыль.

«Чисто, — Тихон повёл носом, не дожидаясь вопроса. — Гнилью не пахнет с самого утра. Паёк, напоминаю, удвоенный».

— Помню я про паёк.

Зал тянулся метров на двадцать в длину и десять в ширину. Плиты пола местами потрескались, местами просели, у дальней стены темнел камин, огромный, с широкой полкой, на которую встали бы пятеро в ряд.

Эльза подплыла к стене справа от него и указала на участок кладки, ничем не выделявшийся среди соседних: серый камень, швы, зелёный мох в трещинах.

— Вот здесь. Сюда нужно нажать. Я не смогу этого сделать: в этом зале я не могу взаимодействовать с предметами.

Я подошёл к стене. Тихон обнюхал плиты у плинтуса, прошёлся вдоль кладки туда и обратно.

«Чисто, начальник. Работай».

Я положил ладонь на камень. На ощупь он был прохладный, обычный, но под пальцами, глубже холода, отозвалось знакомое тепло. Дар откликнулся сам, без запроса, и Система мигнула.

Обнаружено скрытое помещение.

Тип: хранилище Сердца замка.

Состояние: повреждено.

Уровень доступа: владелец. Подтверждён.

Я посмотрел на Эльзу. Она кивнула.

Камень поддался легко, утопился в стену на пару сантиметров, и в глубине кладки щёлкнул механизм, глухо и тяжело, как засов сейфа.

Секция стены справа от меня сдвинулась. Из растущей щели повалила пыль, густая, плотная, я прикрыл рот рукавом и переждал. Проём открылся в рост человека, и за ним стояла темнота, глухая, без единого отсвета.

Пока оседала пыль, я осмотрел торец сдвинувшейся секции, и руки у меня зачесались сами. Плита в полметра толщиной ходила на скрытом шарнире, снизу угадывался противовес, и весь узел, судя по лёгкости хода, работал без смазки и обслуживания дольше, чем существует моя профессия. Мастера, который это собрал, я бы взял в бригаду не глядя, на любых условиях.

— Туда, похоже, столетиями никто не ходил, — сказал я.

— Тридцать три года, если быть точным, — отчеканил Генрих Карлович.

Я включил фонарик. Луч рассёк темноту и упёрся в узкий коридор, уходящий в толщу стены. Камень там был другой: светлый, почти белый, и после серой тевтонской кладки это било по глазам сразу.

Воздух тоже был другой. Сухой, с лёгким минеральным привкусом, без вечной замковой сырости. И тёплый: градусов на пять выше, чем в зале, причём батарей здесь не водилось отродясь. Грели сами стены.

— Электричества здесь нет, как понимаю.

— Не проводили, — ответил Генрих Карлович. — Лев считал, что это место должно оставаться закрытым ото всех.

— Нам сюда, — Эльза скользнула в проём.

Призрачные фигуры в темноте светились слабо, голубовато, и толку от этого свечения было чуть. Фонарик работал лучше. С каждым шагом в луч попадали детали, которые не вязались с остальным замком: стены гладкие, отполированные, ни трещины, ни шва.

Система подсвечивала их зелёным. Этот цвет в её исполнении я видел впервые: до сих пор вся палитра начиналась с жёлтого и уходила в красное.

«Тут пахнет грозой, — Тихон шёл у моей ноги, и шерсть у него на загривке стояла дыбом. — Носом чую: место старше усатого. Держись ко мне поближе, начальник».

Коридор вывел нас в помещение, круглое, метров пять в диаметре, с купольным потолком. Тот же белый камень, колонны по периметру, гладкие, без капителей. Пол под слоем пыли держал мозаику: спирали и круги, геометрия, в глубине угадывались голубой и золото.

Тихон прошёлся по ней первым, оставляя цепочку следов в вековой пыли, и уселся ровно в центре ближайшего круга.

«Тёплый пол, — доложил он. — В остальном замке холодный, а тут тёплый. Начальник, я оцениваю это помещение выше всех остальных. Включая кухню».

Выше кухни у Тихона до сих пор не поднималось ничто в этом мире.

— Античная работа, — сказал я вслух, потому что молчать над таким не получалось. — К тевтонской готике тринадцатого века отношения не имеет. Замок построили поверх.

Так делали: крестоносцы ставили крепости на старых фундаментах, на римских виллах, на прусских городищах, камень экономил время и деньги во все века. Только здесь не было ни того, ни другого. За тридцать лет я вынимал из-под фундаментов битый кирпич, кости и одну монету шестнадцатого века, а мозаичный пол с золотой смальтой видел живьём впервые.

В голове щёлкнуло, и на место встала фраза, брошенная вороном в мешок с кормом. Всё ценное в этом замке лежит глубже, чем вы роете. Морфеус знал про это место. Откуда знал и что знает ещё, я собирался спросить при следующей доставке корма.

В центре помещения стоял постамент: белый камень, квадратное сечение, высотой мне по пояс. На нём лежала шкатулка из той же породы.

— Так. И что это такое?

— Открывайте, — улыбнулась Эльза.

— Нет. Сперва рассказывайте, что внутри, как договаривались. Я в этом замке уже ходил к одному существу с мешком кошачьего корма. Сюрпризов мне хватило.

Эльза переглянулась с Генрихом Карловичем. Полицмейстер стоял у колонны, и сквозь его фигуру просвечивала мозаика на дальней стене.

— Это родовой артефакт, — сказала графиня. — Он никогда не причинит вреда тому, в ком течёт кровь рода Вернер. Так что смелее.

Про то, в ком ещё течёт кровь рода, я вспомнил без подсказок. Мысль эту я убрал подальше, до спокойных времён, но убралась она неохотно.

— Тогда почему его должны бояться рабочие?

Эльза помолчала, и театральность сошла с её лица.

—

Я перевёл взгляд со шкатулки на полицмейстера. Генрих Карлович стоял так, как стоят возле гроба.

— Лев называл его Сердцем замка, — проговорил он тихо.

— Сердце замка, — повторил я и поднял крышку.

Она пошла легко, без скрипа. Внутри, на тёмно-синей бархатной подкладке, выцветшей по краям, лежало сердце. Каменное, размером с мой кулак, из того же белого камня, что и постамент. Поверхность его покрывали трещины, мелкие и крупные, и из них сочился тусклый голубоватый свет.

Свет мерно бился. Я смотрел на него секунды три, прежде чем понял, что ритм мне знаком: он совпадал с моим собственным пульсом.

Обнаружен родовой артефакт: Сердце замка Хорбрунг.

Состояние: критическое. Целостность: 14%.

Функция: поддержание магической инфраструктуры объекта.

Требуется починка.

Возможности дара «Укрепление»: достаточны для частичной починки.

Предупреждение: возможны побочные эффекты. На данном этапе предугадать их невозможно.

Без починки магическая составляющая объекта начнёт необратимо разрушаться через 58 дней.

Пятьдесят восемь дней на бумаге. В жизни меньше: ремонт западной башни заденет каналы в стенах задолго до этого срока, и первый же перфоратор устроит повторение восемьдесят пятого года. Бригаду я по завещанию обязан запустить в ближайшие недели, деньги на возврат аванса горят своим счётом, и оба таймера сходились в одну точку: чинить сердце надо раньше, чем в кладку полезет живой человек без крови рода.

— Лев его чинил? — спросил я.

— Дважды, — Генрих Карлович шагнул ближе к постаменту. — Оба раза терял сознание на несколько часов. Потом неделю не мог пользоваться даром. Зато после починки сердце работало стабильно, каналы в стенах никого не трогали даже при ремонте. Хватало на десятилетия.

— С каких процентов он поднимал?

— В первый раз, кажется, с двадцати. Во второй с десяти. Поднимал всегда до пятидесяти, так говорил он сам. А он сверялся с особым артефактом, который показывал ему состояние замка. У вас ведь он тоже есть.

— Система «Хранитель».

— Она самая, — полицмейстер качнул бакенбардами. — Она передаётся по наследству вместе с кровью, от хранителя к хранителю. И дар у Льва был ваш, то же самое Укрепление. Только замок при нём спал, фон его Лев брать не мог, тянул всё из себя. Вы в других условиях, Виктор Александрович. Пробуждённый замок делится силой с хранителем, и расти вы будете быстрее, чем рос он.

Я переваривал это молча. Та же Система, тот же дар, та же кровь. Разница между нами со Львом сводилась к одному слову.

— Почему замок пробудился только со мной? Лев прожил здесь шестьдесят лет.

Призраки переглянулись. Пауза вышла длинной, и заполнять её никто не спешил.

— Мы не знаем, — призналась наконец Эльза. — Может, копилась энергия, и её попросту не хватало. А может, сыграли роль намерения. Лев берёг замок. Вы пришли его отстроить. Для старых стен это разные вещи.

«А может, замок понял, кто тут всех кормит, — вставил Тихон из своего круга. — Я вот понял за один вечер».

Ответ был из тех, что порождают три новых вопроса, и все три я сложил в ведомость, к висящим хвостам.

Расклад на столе лежал простой: без починки нельзя запускать бригаду, без бригады завещание отберёт у меня замок. Про то, что случится с личным составом при сносе, мне уже рассказывали на планёрке, и повторения этой лекции не требовалось.

— Я могу починить его. Сейчас.

Слова легли в тишину, и тишина эта была плотнее той, что стояла на планёрке. За тридцать лет я подписывал акты на объекты, где ошибка стоила бы людям жизни, и рука не дрожала. Здесь акт подписывался на самого себя, и разница ощущалась, врать не буду.

— Виктор, может быть, не стоит торопиться? — Эльза подплыла и положила призрачную ладонь мне на локоть. Сквозь свитер прошёл лёгкий холодок. — Вы только стали хозяином. Мы можем найти специалиста, проконсультироваться…

— Специалист у нас уже был. Продержался на объекте сорок пять секунд, — напомнил я. — Очередь из желающих ехать в этот замок я пока не наблюдаю.

Генрих Карлович выпрямился, и на его лице что-то сдвинулось. Хмыканья не последовало, уклончивой формулировки тоже. Полицмейстер молча пересматривал какой-то свой протокол на мой счёт, это читалось по лицу.

— Есть ещё одно обстоятельство, — начал Генрих Карлович и замолчал. Пауза тянулась, бакенбарды шевельнулись, и формулировку он проглотил, впервые на моей памяти. — Впрочем, неважно. Лев перед починкой отсылал всех из хранилища. Позвольте совет из протокола: сделайте так же.

— Отойдите, — согласился я. — Все. И живые, и мёртвые.

Тихон отступил к колонне, недовольно дёрнув хвостом. Эльза отплыла следом. Генрих Карлович остался у постамента по стойке смирно.

— Так, Генрих Карлович. Отойдите.

— Я остаюсь. На случай, если что-то пойдёт не так. Я знаю этот артефакт лучше остальных. Для меня можно сделать исключение.

Спорить с мёртвым о технике безопасности было занятием странным: убить его повторно всё равно бы не вышло. Я кивнул и повернулся к шкатулке.

Правая ладонь легла на камень.

Сердце было тёплым. Трещины под пальцами ощущались так же, как я чувствовал их в стенах замка: каждая тянула, ныла и просилась закрыться, только здесь их были десятки разом, и хор этот гудел под кожей.

Я активировал дар.

Тепло хлынуло из ладони в камень. С подоконником днём это не имело ничего общего: там я отдавал силу сам, порциями, а здесь артефакт тянул её из меня потоком, ровным, мощным. Ладонь налилась светом, кожу жгло всё сильнее, и я сжал зубы, чтобы не отдёрнуть руку.

Система замигала, выбрасывая строки одну за другой.

Починка: 16%… 19%… 22%…

Расход энергии дара: высокий.

Состояние носителя: допустимое.

Двадцать пять. Двадцать восемь.

Трещины под пальцами смыкались одна за другой, и каждую я слышал кожей. Перед глазами поплыли пятна, колени задрожали, в висках застучало на два счёта быстрее сердца, моего собственного, живого.

Тело требовало убрать руку. Но

Починка: 30%… 32%…

Расход энергии дара: критический.

Ресурс носителя: на исходе.

Тридцать два. Тридцать три.

Голубой свет в трещинах разгорался. Ярче, ещё ярче, и на тридцати трёх он вспыхнул так, что я зажмурился, а сияние продавилось сквозь веки, белое, ровное, заполнившее хранилище целиком и стёршее все тени.

Руку дёрнуло назад, как от оголённого провода, и меня отнесло на шаг от постамента.

Где-то сбоку зло зашипел Тихон, впервые на моей памяти.

В ушах звенело. Глаза после вспышки болели, я прикрыл их ладонью, мокрой от пота, и второй рукой поймал край постамента, потому что ноги в этот момент решили, что смена окончена. Пальцы правой кисти онемели, и покалывание растеклось от кончиков до самого запястья.

Проморгался я на счёт десять.

Система молчала. Ни итога починки, ни ошибки, ни привычной строки состояния.

— Любопытно, — раздался рядом голос Генриха Карловича. Полицмейстер склонился над шкатулкой и разглядывал её с протокольной обстоятельностью. — Свечение отсутствует. А ещё вот эта деталь… исчезла. Это… неожиданно.

— Генрих! — голос Эльзы сорвался с театральных высот на простой крик. — Само сердце исчезло! О чём ты вообще говоришь⁈

Я убрал ладонь от глаз.

Шкатулка стояла на постаменте открытой. Тёмно-синий бархат, вмятина по форме камня, выцветшие края.

Сердца в ней не было.

Генрих Карлович медленно выпрямился, повернулся к графине, и протокольный тон впервые на моей памяти его подвёл:

— Вот зачем ты меня сдала… раньше времени!

Так. Вот теперь происходящее мне совершенно не нравилось.

Глава 19

— Я тебя сдала⁈ — голос графини зазвенел. — Я спасала замок, пока ты сидел на своей тайне, как на сундуке!

— Ты нарушила уговор. Второй раз за вечер, между прочим.

— Твой уговор чуть не похоронил нас всех вместе с этими стенами!

— Мой уговор много лет держал это место в безопасности!

— Твой уговор держал хозяина в неведении, это разные вещи!

Фонарик я выронил при вспышке. Он лежал на полу, и свет рассеивался по мозаике, выхватывая из темноты спирали и золотую смальту. Я подобрал его, навёл луч на постамент и заглянул в шкатулку ещё раз, уже с близкого расстояния.

Сердца внутри не было. Я провёл пальцем по бархату. Ни крошек, ни пыли, ни следа перемещения. Собственное сердце в груди отстучало паузу и пошло дальше.

— Стоп. Оба, — сказал я, и спор оборвался. — Ссориться будете после смены. Где оно?

Вопрос я адресовал Генриху Карловичу. Именно он стоял ближе всех к шкатулке при вспышке, и именно он настоял на том, чтобы остаться.

— Не имею ни малейшего понятия, — полицмейстер развёл руками, и ладони его прошли сквозь край постамента.

— Врёте, — отрезал я.

Его спектакли мне уже напрочь надоели.

— Не при жизни и не в посмертии, — отчеканил он, выпрямляясь.

— Он правда не врёт, — Эльза отплыла от колонны и заглянула в шкатулку через моё плечо. — Он специально подбирает формулировки так, чтобы формально это была не ложь. Есть у него такая особенность, — добавила она тоном, каким сдают сообщника.

— Эльза, ну зачем? — возмутился Генрих Карлович, и бакенбарды его встопорщились, будто наэлектризованные.

Я смотрел на обоих и считал. Ругань есть, а паники нет. Если бы главный артефакт замка погиб или ушёл к вору, эти двое подняли бы на уши весь личный состав, а он здесь, судя по оговоркам, куда больше четырёх призрачных единиц. Значит, катастрофы не случилось, это что-то штатное для них и новое для меня.

— Теперь про «раньше времени», — я перевёл луч на полицмейстера. — Что вы имели в виду?

Генрих Карлович посмотрел на Эльзу. Графиня демонстративно изучала купол.

— Я обещал Льву, — выдавил он, и каждое слово шло с сопротивлением, как гвоздь из морёного дуба, — что новый хранитель узнает о сердце, когда будет готов. Лев мерил готовность даром и терпением. Эльза решила иначе.

— Эльза решила, что через две недели здесь будут рабочие с громкими штуками, — парировала графиня, не отрываясь от купола. — И времени на ваши недельные ухаживания у замка нет.

Правы были оба, в этом и заключалась неприятность. Виноватых в комнате не нашлось, только сердце из шкатулки это не возвращало.

— Генрих Карлович, — я заговорил тем тоном, каким разбирал с подрядчиками лишние кубометры бетона в актах. — Если вы хотите, чтобы мы с вами нашли общий язык, впредь советую вашу особенность на мне не использовать. Недоговаривание, подбор формулировок, обходные манёвры я расцениваю как попытку ввести меня в заблуждение. А я в этом замке единственный, кто может его сохранить. Мы друг друга услышали?

— Услышали, — кивнул он, и бакенбарды слегка улеглись.

В глазах его при этом зажёгся знакомый огонёк. Игру он сдавать не собирался, просто переносил её на другое поле. Я взял это на карандаш: на каждое его «не имею понятия» проверять, что именно он имеет.

— Ну вот, — Генрих Карлович обернулся к Эльзе. — Я же говорил, что нельзя раскрываться живым. Он уже разговаривает со мной как со злоумышленником. Завтра вызовет специалиста, чтобы нас изгнать.

— Никого он не собирается вызывать. Он предупредил тебя, что не надо заниматься подобной фигнёй.

— Какие ужасные слова для графини, — полицмейстер прикрыл рот ладонью с видом оскорблённой эпохи.

— Откуда, кстати? — спросил я. Загадка Эльзы лежала у меня в хвостах со вчерашнего дня, и сейчас к ней прибавился вес. — Словарь у вас не восемнадцатого века.

— Лев организовывал здесь летний лагерь, — ответила графиня, и голос её потеплел на пару градусов. — Бесплатный, для детей, которые интересовались архитектурой. Каждое лето месяц здесь жили те, кто мечтал строить. Под присмотром преподавателей, разумеется. Дети очень мешали: шумели, носились по коридорам, один мальчишка забрался на южную башню и едва не свалился. Но в целом было весело. Лев говорил, что это его способ вернуть замку жизнь. Потом он заболел, и лавочку прикрыли.

Дед, который бесплатно селил в родовом замке чужих детей и неделями приручал каменное сердце. Знакомство у нас с ним не состоялось, и с каждым днём здесь я понимал масштаб этой недостачи всё точнее.

— Было бы весело, если

— И что вы?

— Ничего, — бакенбарды дрогнули. — Слушал. Не через портрет же отвечать, в самом деле, как некоторые, — он перевёл взгляд на Эльзу.

«Начальник, — Тихон возник у постамента. Шерсть на загривке у него уже улеглась, и на шкатулку он смотрел с исследовательским прищуром. — А этот булыжник живой? Я слышал, как он бился. Всю починку слушал, как второе сердце в комнате».

Вопрос был по существу, и я переадресовал его вслух:

— Оно живое?

— Не живое в привычном смысле, — Эльза наконец оставила купол в покое. — Но и не мёртвое. Оно чувствует. Реагирует. Прячется. Питает весь этот замок, и этот же замок ломает его. Лев говорил, что сердце ведёт себя как пугливый зверёк: подходишь медленно и спокойно, оно остаётся на месте. Резко, с большим выбросом, убегает.

— Меня оно испугалось.

Заодно я отметил, что сердце не может долго существовать без хранителя. А магический замок и его обитатели без сердца. Цепочка сходилась на мне, и ценность родового дара становилась понятна.

— Да. Оно испугалось и спряталось. Куда, не знает никто: оно перемещается в другую часть замка, всегда в разную. Закономерности мы не нашли за столетия, — ответила Эльза.

— Со Львом такое случалось?

— Насколько мне известно, нет. Но Лев и не чинил его с четырнадцати процентов за один вечер.

— Лев с ним разговаривал, — добавил Генрих Карлович. Прозвучало это неохотно, как выдача из личного дела. — Приходил, садился рядом и разговаривал. О чём, не докладывал.

«А прячется оно куда? — Тихон смотрел на стены с профессиональным интересом. — В камень уходит? Начальник, спроси. Если в камень, то нюхать бесполезно, я в стену носом не пролезу».

— Куда оно уходит? В сами стены?

— Не знаем, — Эльза качнула чашкой. — Прошлые хранители находили его в разных местах: в нишах, в подвалах, однажды в колодце. Всегда там, куда можно положить камень. Значит, сквозь стены оно не ходит, оно перемещается. Как — не спрашивайте.

Тихон обошёл постамент по кругу, ткнулся носом в основание и чихнул.

«Грозой пахнет всё, — доложил он с досадой. — Вся комната. После этой вспышки тут один сплошной запах, след в нём растворился, как молоко в молоке. Нюх, начальник, тоже имеет пределы».

Я кивнул коту и потянулся к Системе с прямым вопросом: где артефакт?

Ответ не пришёл. Секунда, пять, десять: строка запроса висела пустой, и я успел прикинуть, во что обойдётся замок с ослепшей Системой, когда перед глазами наконец развернулся блок.

Определение местоположения артефакта «Сердце замка» не входит в функционал Системы «Хранитель-3».

Зафиксировано: перед перемещением артефакт восстановлен до 34% целостности.

Статус: магическая инфраструктура объекта стабилизирована.

Прогноз: при 34% целостности каналы функционируют в безопасном режиме 12–18 месяцев.

Рекомендация: найти артефакт и провести повторную починку до целостности 70%+.

Уровень владения даром повышен до 2го.

Уровень магического объекта повышен до 2го.

Примечание: Уровень магического объекта всегда совпадает с уровнем дара его хранителя, пока тот жив. После смерти хранителя замок возвращается к 1му уровню. Оценка уровня магического объекта происходит, исходя из магического фона.

Проснулась. С опозданием, но цифры она принесла хорошие. Тридцать четыре процента вместо четырнадцати, каналы в безопасном режиме на год-полтора вместо пятидесяти восьми дней. Вмешательство сработало: стены больше не ударят чужого, и рабочих запускать можно.

Зато второй уровень означал простую вещь: дар стал сильнее. Та же трещина обойдётся мне дешевле, откат короче, и с каждым следующим уровнем эта арифметика будет работать на меня. Инструмент, который растёт от работы: на стройке я о таком мог только мечтать.

Правая ладонь сейчас ныла. Кожа на ней покраснела, будто я подержал руку над огнём, пальцы покалывало до запястья, и в предплечье сидела тупая боль. Система добавила к диагнозу строку.

Дар «Укрепление»: временно недоступен.

Восстановление: 72 часа.

Дед прошлого после своих починок терял дар на неделю, притом что поднимал целостность до пятидесяти. Либо расход энергии на больших процентах растёт нелинейно, либо я по неопытности половину сделал неправильно. Скорее всего, и то и другое: к Системе я пока притёрся не лучше, чем к новому телу.

Трое суток без дара я переживу. Проблема лежала в другом месте, и была она срочнее.

Сердце спряталось где-то в замке. Если рабочие наткнутся на него первыми, дальше два сценария: либо вынесут и продадут, потому что светящийся голубым камень на чёрном рынке артефактов стоит столько, что совесть берёт отгул, либо повредят по незнанию, и вся стабилизация закончится раньше срока.

— Сердце нужно найти до начала работ, — сказал я. — У вас есть идеи, как это сделать?

Эльза и Генрих Карлович переглянулись и помотали головами. Синхронно, с одинаковым выражением на полупрозрачных лицах.

Искать самому не вариант: замок я знал хуже всех присутствующих, а обойти его в одиночку по всем закуткам не хватит и недели. Зато передо мной висели два специалиста с уникальным допуском.

— Вы самые ленивые призраки на свете, — сообщил я им. — Вы проходите сквозь стены. Заглядываете в любое помещение, в любую щель, куда живой не пролезет. Соберите весь призрачный состав, с Конрадом и с теми, кого я ещё не видел, а я уверен, что вас тут не четверо, и прочешите замок сверху донизу.

— Не четверо, — подтвердила Эльза, и уточнять не стала.

«Подтверждаю, — Тихон повёл носом с видом эксперта, дающего заключение. — Я тут запахов посмертия насчитал больше, чем у меня усов. Дальше сбился, но работа велась».

— Зачем нам это делать? — Генрих Карлович демонстративно поправил мундир.

— Затем, что мотивация не изменилась с тех пор, как мы сюда шли. Найдут сердце рабочие, повредят, и замок рухнет. Вместе с вами.

Полицмейстер помолчал. Разгладил невидимую складку на кителе, выпрямился ещё прямее, хотя прямее уже было некуда.

— Ладно, — сказал он. — Думаю, я смогу договориться с остальными.

— Ты сможешь? — хмыкнула Эльза. Чашка ушла у неё из руки в пол и вернулась. — Пойдём вместе. Тебя одного даже слушать не станут.

— Вот это прозвучало обидно.

— Это прозвучало правдиво.

Они проплыли сквозь коридор и скрылись в темноте. Мы с Тихоном остались в тайной комнате, в свете фонарика, среди колонн, у которых не было никакого права находиться под тевтонским замком.

«Подведу итог дня, — кот зевнул во всю пасть. — Тайную комнату нашли. Булыжник упустили. Ужин задержан на два часа. День оцениваю как средний, начальник, и вытянуть его может только паёк».

— Удвоенный уже.

«Вот поэтому я с тобой и работаю».

Выходя, я закрыл тайник тем же порядком: ладонь на камень, щелчок механизма, секция стены встала на место без зазора. Система подтвердила отдельной строкой.

Хранилище Сердца замка: закрыто.

Доступ: только владелец.

Хотя бы сюда рабочие не попадут, даже если простучат всю стену. Без крови рода камень не сдвинется.

Одна проблема закрыта, десять открылись. Соотношение для реставрационного объекта стандартное, только обычно новые позиции в списке называются «плесень» и «грибок», а тут значилось «артефакт с элементами сознания, местонахождение неизвестно».

Наверху я умылся ледяной водой и сел на кровать. Правая рука ныла, как ноет спина после смены с бетоном, но с этой болью можно было договориться. С мыслями выходило хуже.

Где-то в этих стенах теперь пряталось сердце. Живое не в привычном смысле, и оно стало ещё одним жильцом замка, которого я не знал ни в лицо, ни по повадкам.

В коридоре, за дверью, зевнул Тихон. Слышно было отменно: новую ручку и смазанные петли звук обходил без препятствий.

«Полночь, начальник, — сообщил кот. — Заступаю. Спи, у меня всё по графику».

Под гул контура и мерное топтание за дверью я уснул быстрее, чем додумал список дел на завтра.

* * *

Рамштайн отработал побудку в семь ноль-ноль, и к третьему утру я ловил себя на том, что просыпаюсь за минуту до первого аккорда.

Тихон сдал смену с докладом: ночь чистая, гнилью не пахло, у двери никто не появлялся. Удвоенный паёк ушёл в него с достоинством, без остатка, и я отметил, что расходная часть на кота начинает догонять расходную часть на корм для ворона. Служба безопасности в этом замке питалась лучше руководства.

Альбина приехала в девять. Я услышал её ещё со двора: хлопнули ворота, простучали шаги по плитам, потом шаги замедлились, остановились и после паузы дошли до дверей уже другим темпом, задумчивым.

— Виктор Александрович, доброе утро! — она возникла на пороге кухни с папкой под мышкой и с вопросом, который явно созрел по дороге. — А кто у вас смеётся в заложенной кладке?

— Давай подробнее.

— Ну, я через двор шла, мимо той старой кладки, которая проход закрывает. А оттуда смех. Я сначала подумала, показалось, остановилась, послушала: нет, смеются. Весело так, знаете. Как будто кто-то шутку вспомнил и сам с собой хихикает.

— Голос один?

— Вроде один. Тихий, за камнем же. И знаете, что странно? Он не страшный совсем. Как в детстве, когда в прятки играют, и кто-то в шкафу сидит и хихикает, потому что его долго не находят.

— Мужской, женский?

— Не разобрала, — она виновато развела руками, папка качнулась под локтем. — Виктор Александрович, а это опасное существо?

— Не знаю, — ответил я честно.

Мы вышли на крыльцо. Двор лежал тихий, утренний: плиты в росе, сухой ров за воротами, и у дальней стены темнела та самая кладка, которой в проекте замка быть не полагалось. Камень в ней отличался от соседнего, свежее на пару веков, и клали его наспех, без любви, лишь бы закрыть.

Мы стояли и слушали минуты две. Двор отвечал воробьями и ветром, кладка молчала.

— Вот честное слово, смеялись, — Альбина насупилась. — Я не выдумываю.

— Верю. Я тоже слышал. Но кто мам так и не увидел. Ты лучше к кладке пока не подходи, — сказал я.

— Поняла, — Альбина кивнула с готовностью человека, которому запретили трогать оголённый провод. — А вы?

— А я разберусь. Позже и по порядку. Кстати, о порядке: план на сегодня…

Договорить мне не дали.

За стеной загрохотало. Голоса, два, на повышенных тонах, и один из них набирал высоту с профессиональной театральной постановкой. Через секунду сквозь стену вплыла Эльза, и чашка в её руке дрожала от негодования вместе с блюдцем.

— Виктор! Это переходит все границы!

— Доброе утро, Эльза.

— Оно было бы добрым, если бы не этот солдафон от литературы! — графиня описала чашкой дугу в сторону стены. — Он ограничил доступ в библиотеку! Всем! Заявил, что отныне посещение по согласованию с ним, и перестал переворачивать страницы! Вы понимаете, что это значит?

— Пока не очень, — честно ответил я.

— Это значит, что никто в замке не может читать! Страницы умеет листать только он! Мы веками читаем из-за его спины, это неудобно, это унизительно, но это хоть какое-то развлечение! А теперь он устроил забастовку!

— Переживёте. Что с поисками сердца?

— В том и дело! — чашка описала полный круг. — Поиски встали! Половина отказалась искать, пока библиотека закрыта! Виктор, за одну ночь этот человек парализовал весь замок!

Картина сложилась, и была она незаурядная: единственный сотрудник отдела перелистывания сложил полномочия, и культурная жизнь замка встала.

— А почему он…

— Потому что вредный! — отрезала Эльза раньше вопроса.

Альбина слушала весь этот доклад с открытым ртом, и где-то на середине рот начал подозрительно кривиться.

— Виктор Александрович, — вполголоса сказала она, — а давайте купим им телевизор?

— Телевизор? — Эльза развернулась к ней всем корпусом, и негодование на её лице уступило место живейшему интересу. — Дети из лагеря рассказывали. Это ящик, в котором показывают истории. Много историй. Каждый день разные.

— Ну… да, — Альбина моргнула. — В целом определение точное.

— И его можно смотреть без того, чтобы кто-то переворачивал страницы?

— Совсем без.

Графиня замолчала, и по лицу её прошла работа мысли такого масштаба, что чашка в руке застыла без движения.

Я обдумал предложение. Телевизор в тевтонском замке, для аудитории, средний возраст которой измерялся веками.

— Идея неплохая, — признал я. — Возможно, проблем от них станет меньше. Занеси в список, отдельной строкой, после стройматериалов. Думаю, им хватит старого и подержаного, лишь бы работал.

— Записала! — Альбина щёлкнула ручкой с энтузиазмом, которого хватило бы на два телевизора.

Эльза тем временем не уплывала. Она висела посреди кухни с

— Идёмте, — вздохнул я. — Посмотрим на забастовку.

Библиотека занимала угловую комнату на втором этаже, и внутри я оказался впервые. Стеллажи из тёмного дуба шли от пола до потолка по всем четырём стенам, к верхним полкам вела лестница на латунных полозьях, и корешки стояли плотно, сотнями, тиснёные, потёртые, разных веков.

У окна расположился стол с зелёным сукном, а над камином висел портрет: мундир, бакенбарды, знакомый взгляд поверх голов. Живопись была не льстивой, художник честно передал и стойку, и характер.

Профессиональная часть меня тем временем провела собственный осмотр, и результаты ей не понравились. Окно без ставней, солнце бьёт прямо на корешки восточного стеллажа, выцветание уже пошло. Сырость от наружной стены, перепады температур, ни о каком режиме хранения здесь не слышали века три. Ведомость пополнилась строкой «библиотека: шторы, увлажнение, перестановка», и строка эта встала в очередь без приоритета, зато с чистой совестью.

Сам оригинал стоял под собственным портретом, скрестив руки, и всем видом изображал крепость в осаде.

Альбина вошла и забыла, зачем пришла. Она двинулась вдоль стеллажей, наклоняя голову набок, к корешкам, и пальцы её шевелились над переплётами, не касаясь, как над клавиатурой.

— Виктор Александрович, — прошептала она. — Тут же… Вот это вот телячья кожа, восемнадцатый век самое позднее. А вон то вообще инкунабула, наверное, я такие только на фотографиях… Тут целое состояние стоит. На полках. Просто так.

Ряд корешков на средней полке я оценил и сам, по-своему: за иные из них аукционные дома дерутся годами, и один такой том закрывал бы мне вопрос с авансом целиком. Актив стоял на полках без охраны, без описи для страховой и без климат-контроля, и по всем трём пунктам у меня зачесались руки.

— Эти книги собирали шесть поколений! — Генрих Карлович отделился от камина, и голос его лязгнул, как затвор. — Каталог вёл лично я, сорок лет при жизни и двести после. И если кто-то полагает, что их можно снести на аукцион ради каких-то лесов и растворов…

— Никто ничего не сносит, — сказал я. — Книги я трогать не собираюсь.

Пока что.

Ряд на средней полке выглядел на очень серьёзные деньги, и вычёркивать целый актив из баланса навсегда не станет ни один нормальный управляющий. Генрих Карлович сощурился так, будто расслышал невысказанное.

— Тогда, — он перевёл дух, — прошу занести в протокол моё требование. Мне нужны условия для работы. Уединение. Я двести лет не имел возможности побыть в этой комнате один!

— Один? — Эльза всплеснула руками, чашка описала опасную дугу. — Да мы тебе не мешаем!

— Не мешаете⁈ — бакенбарды встопорщились до предела. — Вы стоите у меня за спиной! Все! Каждый вечер! Я открываю том, и через минуту за плечом собирается очередь! Одни дочитывают разворот первыми и требуют листать, другие не успели и требуют не листать, третьи громко не согласны с автором! Кто-то дышит мне в затылок, притом что дышать здесь не умеет никто! А репертуар⁈ Я двести лет хочу дочитать трактат о римском праве, и двести лет мне заказывают романы! С продолжением! Я не читатель в этом доме, я аппарат для перелистывания при общественной читальне!

Я слушал и вёл счёт. За спиной у него собиралась очередь, которая была заметно длиннее двух знакомых мне призраков. Мартин к пристройке привязан, Конрад с книгой у меня не вязался никак. Выходило, что читающего населения в замке хватало, и на глаза мне оно пока не показывалось.

— Понял вас, — сказал я. — Предлагаю режим. Ночь ваша: с полуночи до утра библиотека закрыта для всех, кроме вас. Вы же в темноте видите как днём?

— Разумеется, — с достоинством подтвердил полицмейстер.

— Вот и уединение. А днём библиотека общая, и страницы вы переворачиваете всем желающим.

— Позвольте! Это половинчатое решение! Днём здесь будет то же столпотворение, а я…

— А вы будете знать, что в полночь оно закончится. Согласитесь, это меняет отношение к столпотворению.

— Не соглашусь. Я требую как минимум два выходных дня в неделю, полностью свободных от посетителей, а также права отказывать в перелистывании литературы, которую я считаю…

— Генрих Карлович, — я выдержал паузу. — Вы видели мою спальню. Точнее, видели, что в неё теперь нельзя. Мне ничего не мешает обезопасить эту комнату тем же способом. Целиком.

Тишина встала такая, что стало слышно, как за окном возится в жёлобе птица. Полицмейстер смотрел на меня, и по лицу его проходили все стадии протокольной борьбы: возражение, поиск формулировки, оценка последствий. Остаться навсегда по ту сторону контура от собственных книг: такую цену за уединение не потянул бы и он.

— Ночь, — сказал он наконец, с достоинством капитулирующего гарнизона. — С полуночи до утра. И попрошу занести в протокол, что решение принято под давлением.

— Заносите. Печать поставим позже. И передайте бастующим: библиотека открыта, поиски возобновляются немедленно.

— К полудню весь состав будет в стенах, — пообещала Эльза с мстительной ноткой в сторону камина.

«Мудро, начальник, — Тихон сидел на пороге библиотеки и в саму комнату не заходил, храня нейтралитет. — Я в эту читальню не ходок, у меня ночами смены. Но скандалы отсюда слышно до кухни, а они мешают пищеварению».

— Ну вот и славно! — Эльза просияла и от избытка чувств чуть не выронила чашку в направлении инкунабул. — Виктор, вы прирождённый дипломат. Лев решал наши споры полвека, а вы укладываетесь до обеда.

— У Льва похоже не было моего опыта планёрок.

Мы спустились обратно на кухню. Альбина оглядывалась на дверь библиотеки до самой лестницы.

На кухне Тихон уже занял место на подоконнике, в солнечном пятне, и умывался с обстоятельностью существа, у которого до ночной смены целый свободный день. Я налил себе воды из привезенного из дома чайника и сел напротив Альбины.

— Так, — она решительно открыла блокнот и занесла ручку. — Виктор Александрович, мы остановились на планах. Вы хотели что-то сказать.

— Да, — сказал я. — Планы. Сегодня нам предстоят поиски клада.

Глава 20

Ступени уходили вниз крутым винтом, и фонарь выхватывал их по три за раз.

— Двадцать шесть, двадцать семь, — считала Альбина у

— Затем, что глубина заложения — это информация. Досчитаешь, умножим на высоту подступенка и будем знать, насколько мы ниже двора.

— Тогда двадцать восемь!

Сам вход мы вскрывали полчаса. Дверь в основании башни, с внешней стороны, сидела в камне заподлицо: дубовое полотно в железной оковке, петли утоплены, замок древний, коробчатый, ключа к нему не нашлось ни в связке прошлого, ни в дедовой мастерской. Механизм я разобрал прямо на пороге, отвёрткой и крючком из проволоки, под уважительное молчание живой и мертвой аудитории.

— Вы и вскрывать умеете? — не выдержала Альбина.

— Я умею обслуживать замки. Вскрытие — это то же обслуживание, проведённое с другой стороны.

За дверью и начался винт, и по самой двери я сделал первую пометку дня: её строили заподлицо, чтобы не бросалась в глаза. Вход, который прячут, ведёт к тому, что прячут.

Южную башню я выбрал расчётом. Поскольку это было второе место в замке, где имелся спуск в подземелье. Помимо того, что в главном корпусе, но там я уже всё исследовал.

Я стоял над эти проходом утром и не понимал, зачем он тевтонцам. Крепость строят как организм: один желудок, одно горло. А здесь кто-то прорезал второе, поперёк всей анатомии, и такие вещи не делают просто так. Причину я собирался найти внизу.

О Крысе я перед выходом собрал справку по всем доступным инстанциям. Боевой фамильяр некроманта Вольского, поднят после гибели, на людей не нападает, живых сторонится. Последний пункт мне подтвердили трижды. С этим допуском я и повёл группу вниз.

Группа, правда, подобралась своеобразная.

— Мелкие по щелям пойдут, — долетел сзади полушёпот Конрада. — Ты стой у развилки, я их на тебя гнать буду.

— Я в развилках не стою, я в земле стою, — так же вполголоса отвечал Мартин. — Но погонять можно. Как в пятнадцатом веке, помнишь, на гуляниях…

— Вот! Я и говорю!

Оба записались в экспедицию добровольно, сослались на долг перед хранителем, и оба, судя по шёпоту, шли не помогать.

Эти двое шли на охоту.

«Начальник, — Тихон спускался рядом со мной, перетекая со ступени на ступень, и глаза его в темноте горели двумя жёлтыми лампами. — Докладываю обстановку. Внизу крысы. Много. Пахнут странно, но крысы есть крысы».

— Ты тоже на охоту записался? — чуть усмехнулся я.

«Я? Я сопровождаю, — кот выдержал паузу ровно той длины, за которой прячут главное. — Ну и разомнусь, если служба позволит».

— Кошак в подземелье, — хмыкнул сверху Конрад. — В моё время в подвал первым спускали петуха. От нечисти.

«Начальник, переведи железному: петуха в этом доме держат перед ним. В зеркале».

— Не переведу.

«Цензура», — вздохнул Тихон и потёк дальше по ступеням.

Трое из пяти пришли развлекаться. Хорошая у меня экспедиция, профильная.

Лестница кончилась на сорок первой ступени. Внизу открылся коридор, сводчатый, шире, чем полагалось бы техническому ходу, и фонарь упёрся в темноту, которая не кончалась.

Холод здесь стоял ровный. Я повёл лучом по стенам: кладка сухая, швы живые, на полу вековая пыль без единого следа. С инженерной точки зрения подвал был здоровее половины замка, и это тоже записывалось в странности.

— Ой, — сказала Альбина.

По краю луча брызнуло. Серое, полупрозрачное, мелкое: крысы стекали из света в щели, беззвучно. Причем как живые, так и призрачные. Через секунду у плинтусов не было никого, только в темноте за границей луча стояло шевеление, плотное, во всю ширину коридора.

— Призрачные, — выдохнула Альбина. Страх в этом выдохе был, но восторга было больше, и блокнот появился в её руке раньше, чем я успел что-то сказать. — Крысы, призрачные, штук двадцать… нет, больше. Не кусаются?

Знак вопроса она произнесла голосом.

— Живых не трогают, — ответил Мартин.

— Записала! А зарисовать одну можно? Для отчёта. Ну, то есть, для меня.

— Рисуй, но ближе чем на полметра к ним не подходи, — ответил я.

— В мои века крысу зря не обижали, — заметил Мартин с непонятной интонацией. — Она первая знает, когда уходить из дома. Умная тварь, честная.

— Ты же их гонять собрался, — напомнил Конрад.

— Одно другому не мешает. Уважение и охота ходят парой, тебе ли не знать.

За спиной у меня качнулось железо, хотя живым оно и не было. Конрад снялся с места мягко, по-охотничьи, и Мартин уже стекал вдоль стены к ближней щели, и Тихон припал на передние лапы, готовый к броску.

— Отставить, — сказал я, не оборачиваясь. — Все трое.

«Начальник…»

— Это чужая территория, и у неё есть хозяин. Сначала разговор с ним. Потом ваши забавы, если хозяин разрешит.

Рыцарь издал звук глубокого латного разочарования, но встал в строй. Мартин вернулся от щели с видом призрака, которого оторвали от грядки. Тихон выпрямился и принялся умываться, изображая, что ни на кого не припадал.

Мы двинулись по коридору, и через десяток шагов я поймал закономерность.

Шевеление в темноте не приближалось и не окружало. Оно текло. Всегда от нас, ровно, без паники, серые тени снимались с мест до того, как их доставал луч, и уходили в одном направлении. Так не бегут врассыпную от страха, так отступают по команде.

— Они отходят организованно, — сказал я вслух. — Значит, есть кто-то, кто отдал команду.

— И он отводит своих от нас, — Мартин произнёс это медленно, со вкусом. — Занятно. От меня последний раз отступали лет шестьсот назад.

Луч упёрся в поворот, я довернул кисть, и свет выхватил его целиком.

Крыс стоял посреди прохода, причем на задних лапах. Полчеловека ростом, если мерить по мне. Серая шкура лежала на теле неровно, швами, крупными стежками старой работы, и под швами угадывалось, что этого зверя когда-то собирали заново, по частям. Глаза в свете фонаря отливали мутным стеклом.

Он сделал шаг назад, второй, не поворачиваясь к нам спиной, и мелкие тени утекали за него, под прикрытие.

— Он отступает, — прошептала Альбина.

— Он прикрывает отход, — поправил я.

И это была аномалия в полный рост. Боевая единица, способная разорвать любого из нас двоих, отходила от двух гражданских с фонариком и блокнотом.

Я пошёл следом, держа луч ниже его глаз.

— Виктор Александрович… — начала было Альбина.

— За мной иди, в шаге позади. Без команды ничего

— Поняла.

Крыс уходил, мы шли. Коридор вильнул, раздвоился, зверь свернул в левый рукав не глядя, и я понял: дом он знает на память. И вёл он нас не наугад: у отступления имелся готовый маршрут.

Подвал по дороге рассказывал о себе сам. В стенах через равные промежутки сидели кованые кольца, на высоте груди, тронутые ржавчиной только сверху. В нишах справа темнели остатки стеллажей, добротных, из бруса в ладонь толщиной, и полки на них прогибались когда-то под весом посерьёзнее книжного. Здесь что-то хранили. Много, а потом вывезли всё до последнего ящика, оставив голые кольца.

— Виктор Александрович, — шёпот Альбины догнал меня на повороте, — а для чего кольца?

— Крепёж. Груз прикрепляли, чтобы штабеля не поехали.

— Значит, тут был склад? А чего?

— Вот это второй вопрос дня.

Через два поворота маршрут кончился.

Тупиковый отсек, глухой мешок с низким сводом. Крыс дошёл до дальней стены, упёрся в неё и развернулся.

Полсекунды всё висело на волоске. Зверь стоял в полный рост, прижатый, с опущенной башкой, мутные глаза ловили свет, и вековые швы на груди ходили в такт дыханию, которого у него не могло быть.

За моей спиной Альбина замерла.

Потом перед глазами у меня развернулся блок.

Обнаружена неавторизованная сущность.

Класс: фамильяр.

Тип: боевой, поднятый.

Привязка к владельцу: утрачена.

Владелец: мертв.

Авторизация выполнена.

Строчки легли одна за другой, и последняя из них что-то изменила в самом воздухе отсека. Крыс поднял голову. Постоял. И сел, тяжело, по-стариковски, сложив передние лапы на брюхе.

— Хранитель, — проскрипел он.

Голос у него был как несмазанная лебёдка, и слово он выговорил целиком, старательно, как произносят чужое.

— Крыс, — ответил я. — Ты убегал от авторизации.

— Бегал, — согласился зверь. — Крыс не хотел. — Он поскрёб лапой шов на груди. — Теперь хранитель здесь. Бегать не от чего. Я остановился здесь.

Он мог бы спрятаться получше, подземелье позволяло. Но не стал. Понял, что рано или поздно я его достану. А потому мы и уперлись в тупик — он сам нас сюда привел для разговора.

— Зверь, — Конрад выдвинулся из-за моего плеча, и голос его лязгнул о низкий свод. — Наш с тобой разговор не закончен.

Крыс перевёл на рыцаря мутные стёкла глаз и разглядывал его секунды три.

— Крыс помнит, — проскрипел он. — Крыс никуда не спешит. Железный тоже.

— Это верно, — с неожиданным удовлетворением согласился Конрад и убрался обратно за плечо.

О чём у этих двоих разговор и с какого он века, я спрашивать не стал.

— Кошка, — проскрипел он. — Мелкая.

Что было дальше, перевести прилично я бы не взялся. Тихон выдал серию звуков, от которых у Альбины округлились глаза, а Мартин уважительно крякнул, не понимая ни слова, чисто по интонации. Крыс выслушал весь репертуар не шелохнувшись.

— Громкая, — добавил он.

«Начальник! Переведи ему! Дословно!»

— Не буду.

«Тогда я сам! Жестами!»

— Тихон. Территория общая, вы теперь коллеги. Оба на довольствии. Вопросы субординации решим наверху.

Кот сел, всем видом сообщая, что вопрос не закрыт, всего лишь отложен, и под проценты. Крыс уже потерял к нему интерес: мутные глаза вернулись ко мне, и в них стояло терпеливое ожидание.

Я присмотрелся к швам. Старая сборка расходилась: стежки на груди истёрлись до нитки, на левом плече шкура держалась внахлёст, без крепежа, и весь корпус при движении вело: сборка своё отслужила. Ресурс этого тела кончался, медленно.

— Держать периметр, — вдруг сказал Крыс. Совсем другим голосом: ниже, глуше, с чужой интонацией, въевшейся намертво. — Хороший мальчик. Вольский приказал ждать.

— Вольского больше нет, — сказал я.

— Крыс знает, — зверь качнул головой. — Вольский приказал ждать. Крыс ждёт. Приказ не отменён.

Альбина перестала записывать. Я слышал это по тишине за спиной: ручка остановилась где-то на середине строки и больше не двинулась.

— Приказ принят к сведению, — сказал я. — Отменять не буду. Периметр твой. Теперь вопросы. Отвечай, что знаешь.

— Крыс слушает.

— Мелкие крысы. Кто они?

— Мои, — зверь повёл лапой в темноту, где стояло, не приближаясь, серое шевеление. — Жили здесь. Умирали, оставались. Крыс собрал. Крыс держит.

Гарнизон из тех, кто жил в этих подвалах и не ушёл после смерти. Альбина за моей спиной тихо шмыгнула носом и сделала вид, что это от пыли.

— В замке спрятан камень. Белый, размером с кулак, светится голубым, тёплый. Видел? — спросил я главное.

— Нет, — скрип вышел коротким, без раздумий. — Белый камень не ходил здесь. Крыс бы знал. Крыс знает всё, что внизу.

— Тогда дальше. Внизу есть что-то ценное? Мне нужно найти то, что можно продать. Без этого замок не восстановить. А вместе с замком погибнете и вы.

Крыс молчал долго, секунд десять. Мутные глаза смотрели сквозь меня, и я уже решил, что вопрос ушёл в пустоту, когда зверь заскрипел снова.

— Жёлтый камень, — сказал он. — Горит изнутри, если посветить. Внизу его много. Жила.

— Янтарь, — выдохнула Альбина. — Виктор Александрович, он же про янтарь!

Я поднял ладонь, и она замолчала на полуслове. Внутри у меня уже работал арифмометр, и цифры он выдавал такие, что им требовалась проверка. Жила под замком. Земля здесь на янтаре испокон, всё побережье им живёт, и если под Хорбрунгом лежит нетронутый пласт, то смета западной башни закрывается с него одного, а дальше начинается разговор про семьдесят два миллиона.

Ворон знал, что говорил.

— Где? — спросил я.

— Под северной башней. Глубоко, — Крыс повёл лапой в темноту за спиной. — Отсюда ходы были. Теперь завалы. Не пройти.

— Завал можно разобрать. Это вопрос рук и времени.

— Крыс разбирал, — зверь качнул башкой. — Год копал. Камень растёт обратно. За ночь.

Я помолчал, переваривая. Завал, который восстанавливается быстрее, чем его разбирают, переставал быть таковым. Это уже стена, которая притворяется завалом.

— Под северной башней нет подвалов. Я видел планы.

— Планы людские, — проскрипел Крыс. — Подвалы не людские.

Отсек стал заметно тише. Мартин перестал шуршать у стены, Конрад перестал звенеть, и даже Тихон забыл про субординацию.

— Чьи? — спросил я.

— Старые, — зверь пожал плечами, и швы на груди натянулись. — До замка.

— Он не врёт, — негромко сказал Мартин. Голос садовника прозвучал из-за спин ровно и глухо, как из-под земли. — Я корни деревьев чувствую по всей территории. Под северной башней корни не идут. Обходят стороной, все, даже мёртвые. Я шестьсот лет думал, что там скала. Только скалу корни не обходят, скорее щупают.

Античный зал под главным корпусом встал у меня перед глазами: белый камень, мозаика, колонны без капителей. До замка. До всех. Картина расширялась вниз, и дна у неё пока не было.

— Как туда попасть?

— Ходы есть. Другие. Крыс покажет вход, — он качнул башкой и добавил без паузы, тем же скрипом: — Ходить не советует. Там страж.

— Какой страж? — чуть нахмурился я.

— Крыс не видел. Крыс слышал через завал. Ходит. Тяжело ходит. Камень по камню.

— Живой?

— Стражу не надо живой, — проскрипел зверь, и от этой формулировки у меня по спине прошёл холод, отдельный от подвального. — Страж стоит. Давно. Постороннего не пропустит.

Ручка Альбины возобновила работу, дрогнула на слове и остановилась снова. Записывать такое в блокнот с котятами на обложке рука поднималась плохо.

— Я не посторонний. Я хранитель, у меня кровь рода.

Крыс посмотрел на меня своими мутными стёклами, и в скрипе его впервые прорезалось что-то похожее на интонацию. На старую, усталую иронию, снятую, возможно, с покойного хозяина вместе с прочими фразами.

— Другие тоже так думали, — сказал он. — Подумай, хранитель. Жила лежит внизу веками. Жёлтый камень, много, дорого. Почему никто не забрал?

Я подумал. Ответ складывался сам, и он мне не нравился: потому что все, кто спускался за ним, обратно с ним не поднимались. Ценность, что веками лежит нетронутой, либо никому не известна, либо сторож у неё таков, что известность ей не вредит.

— Страж опасен, — добавил Крыс, снова без выражения. — Без боевого опыта вниз не ходить. Вольский ходил смотреть. Вольский вернулся и больше не ходил.

Некромант с боевым фамильяром сходил посмотреть один раз и зарёкся. Эта справка стоила всех остальных, вместе взятых.

Зверь был прав, и к походу следовало готовиться.

— Принято, — сказал я. — Вход покажешь позже, когда скажу. Вниз без моей команды никому. Вопросы?

— Нет вопросов. Хранитель сказал. Крыс держит периметр.

— И ещё. Эти трое, — я повёл лучом по своей охотничьей бригаде, — хотели погонять твоих мелких. Я ответил, что разрешение надо спрашивать у тебя.

Три возмущённых звука слились в один. Крыс обвёл бригаду мутным взглядом и, кажется, впервые за всю встречу оценил ситуацию с интересом.

— Пусть попробуют, — проскрипел он. — Мелкие быстрые.

— Это вызов? — оживился Конрад.

— Статистика, — ответил Крыс.

Обратно шли молча первые два пролёта. Потом Альбина не выдержала.

— Виктор Александрович, а давайте наймём боевого мага? Ну правда! Есть же специалисты. Он спустится со стражем разбираться, а мы следом, с описью!

— С описью, — повторил я.

— Ну а как? Жила — это же недра, там оформление, доли, налог… Ой, — она осеклась. — Об этом вы, наверное, сами подумали.

— Подумал. Мысль про мага правильная, оформление обсудим после того, как увидим жилу своими глазами. Наверху займись: узнай, кто в области работает по боевым контрактам, с лицензией и рекомендациями. Только аккуратно.

— Поняла! Аккуратно и в лучшем виде!

Альбина просияла так, что фонарик стал не нужен.

«Начальник, — Тихон поднимался впереди. — Пока вы делите жёлтые камни, зафиксирую протест. В моём договоре значились паёк, дежурство и уважение. Про крыс-коллег там не было ни слова».

— Внесём дополнительным соглашением.

«С надбавкой».

— За что?

«За моральный ущерб. Меня назвали мелкой. При свидетелях».

Счёт за спуск получался богатый. Плюсом: фамильяр авторизован, гарнизон подвалов на моей стороне, наводка на жилу, цена которой начиналась со сметы башни. Минусом: завалы, страж с непонятным допуском и список подготовки, который ещё предстояло составить.

Дневной свет ударил по глазам уже на выходе. Альбина вытащила телефон, ткнула в экран, начиная сразу искать боевого мага.

И тут сквозь стену башни выплыл Генрих Карлович. Мундир сидел на нём парадно, и весь его вид просился на плац под оркестр.

— Вот вы где! — провозгласил он так, будто нес депешу о победе. — А мы, между прочим, нашли сердце замка!

Глава 21

Слова Генриха Карловича насторожили меня куда сильнее, чем хотелось бы.

Сердце замка нашли. Звучало как хорошая новость. Если не знать того, кто эту новость принёс.

Полицмейстер смотрел в сторону, и бакенбарды у него подрагивали. Хорошая новость шла в комплекте с плохой, это хорошо читалось по мундиру.

— Сердце нашли, стало быть, дело сделано, — Конрад хлопнул Мартина по плечу, и латная перчатка прошла сквозь садовника без последствий. — А у нас разрешение хозяина башни. Пошли, пока мелкие не разбежались.

— Пошли, — согласился Мартин, и оба ушли в стену башни, вниз, откуда мы только что поднялись.

Сенсация века против охоты на крыс. Охота победила всухую.

«Начальник, — Тихон смотрел им вслед, и хвост его дёргался. — Лимит субординации исчерпан. Я догоню».

Кот стёк по ступеням в темноту раньше, чем я успел ответить.

— И где же оно? — спросил я у Генриха Карловича.

— Боюсь, мой ответ вам не очень понравится.

Чего и следовало ожидать. Снова за своё: подбирает формулировки вместо того, чтобы сказать прямо.

— Вы можете ответить прямо? — спросил я строже. — Или мне экзорциста вызывать?

Генрих Карлович молчал.

— Опять начинается, — Эльза выплыла из стены башни с чашкой наперевес, и по её тону было ясно: финал этого разговора она слышала изнутри. — Слова из него клещами надо тянуть.

— Тишина, графиня, — буркнул полицмейстер, не поворачиваясь. — Я обдумываю формулировку.

— Вот видите, — Эльза развела руками. — И так всегда.

— Оно замуровано где-то в стенах? — продолжал я. — В подвале, под грунтовой водой? На крыше, куда не добраться?

— Боюсь, всё ещё хуже, — Генрих Карлович помотал головой, и бакенбарды встопорщились окончательно.

Что может быть хуже воды и заложенной кладки?

А этот человек юлит и тянет, будто я ему экзамен сдаю.

Я выдохнул. Раздражение делу не поможет: Генриха нахрапом не возьмёшь, он только глубже зарывается в свои формулировки.

Оставалось одно. Я

— Что он имеет в виду? — спросил я.

Графиня вскинула брови и бросила на полицмейстера снисходительный взгляд.

— Это в самом деле проще показать, чем описать, — она пригубила из пустой чашки. — Я провожу.

— Графиня, это не ваша тайна, — попытался вставить Генрих Карлович.

— Зато мои нервы, пусть даже после смерти, — отрезала Эльза. — Идёмте.

Альбина так и стояла с телефоном в руке, с недобранной строкой поиска, и переводила взгляд с одного призрака на другого.

И в этот момент из стен главного корпуса, на полную громкость врубился Рамштайн.

Конрад начал охоту. С боевым саундтреком. Активировал свою способность включать проигрыватель из любого места в замке.

Я почти привык. Почти.

Мы поднялись в жилое крыло. Оно лежало с противоположной стороны от комнаты Конрада: с его стороны тянулись гостевые покои, давно пустые, а здесь дела обстояли получше, и я пользовался случаем, открывая двери одну за другой.

Благо, музыка уже закончилась.

Коридор тонул в полумраке. Узкие стрельчатые окна пропускали ровно столько света, чтобы различить осыпавшуюся побелку и прямоугольные следы на стенах там, где когда-то висели картины.

— Виктор Александрович, я по магам посмотрела, — Альбина на ходу листала телефон, и энтузиазма в её голосе поубавилось. — Тут всё грустно. Боевые контракты от трёхсот тысяч, и это нижняя граница, за выезд в аномальную зону накидывают сверху. У нас столько нет.

Столько у нас не было даже близко.

— Выставь объявление, — сказал я. — Пятьдесят тысяч, разовая работа, детали при встрече. Может, кто откликнется.

— За пятьдесят? — она посмотрела на меня с сомнением. — На боевой контракт?

— Начинающие есть в любой профессии. Кому-то нужны деньги, кому-то практика, кому-то строчка в резюме. Выставляй.

— Выставлю, — вздохнула она и застучала по экрану. — Но если придёт кто-то страшный, открывать будете вы.

Первая дверь в пустую комнату подалась со скрипом. За ней были голые стены, рассохшийся паркет ёлочкой. Вторая такая же, только с забытым в углу венским стулом. Все это было в том же коридоре, где находилась моя спальня, только чуть дальше.

Я готовился к плесени и провалившимся полам, привычной картине любого заброшенного объекта. Обошлось: штукатурка местами осыпалась, кое-где вздулись обои, но ни грибка, ни сырости.

Магический фон. Других объяснений у меня не нашлось.

— А здесь жил смотритель, — сказала Эльза, когда я взялся за следующую ручку.

Комната за дверью выбивалась из ряда. Узкая койка, заправленная по линейке, пустой стол, табурет, гвоздь для одежды. Ни картин, ни следов от них. Порядок в ней стоял не жилой, а казарменный, и стоял он, судя по пыли, не первый десяток лет.

— Смотритель? — переспросил я. — Это должность или прозвище?

— Должность, — Генрих Карлович произнёс это слово с непривычной аккуратностью. — Он служил при замке. Следил за порядком. В том числе за нашим.

— И где он теперь?

— Мы не знаем, — ответила Эльза, и чашка в её руке качнулась. — После смерти Льва он не возвращался. И знаете, Виктор, мы даже рады.

— Почему?

— Потому что без него стало спокойнее, — графиня подняла подбородок, но голосу это твёрдости не добавило. — Он был строг. С нами. Очень строг.

— Строг — это как?

— Он изгнал многих из нас, — сухо сказал Генрих Карлович. — Тех, кто, по его мнению, нарушал правила. Так не стало моего дальнего родственника — Карла.

Эльза вздрогнула: чашка звякнула о блюдце, и графиня прижала её второй рукой.

— И куда изгоняют призраков? — поинтересовался я.

— Куда… Этого вам никто из нас не скажет. Оттуда не пишут, — Генрих Карлович смотрел мимо меня, в пустую комнату.

Значит, в этом замке существовала процедура изгнания, ей владел человек в должности. Санкции для мёртвых, которых у меня ещё вчера не значилось, начинали прорисовываться.

— А в этой комнате жила бабушка прошлого хозяина, — Эльза кивнула на следующую дверь, которую уже тянула на себя Альбина.

Внутрь не заходили, похоже, целую вечность. Всё укрывала белая ткань: мебель пряталась под чехлами, и она уцелела. Я приподнял край. Под ним обнаружился резной комод, тёмное дерево, позеленевшие латунные ручки, добротная работа конца девятнадцатого века.

Под таким слоем чехлов мебель обычно дышит на ладан. Эта стояла целёхонькая, только лак потускнел.

Подумав, я сходил за коробкой с фотографией матери прошлого и картонным домиком. Снял чехол с тумбы и поставил на него. Оставил эту память здесь. Для него.

Пусть он был не самым хорошим и в жизни, и в посмертии, но это принадлежит ему.

— Нам сюда, — Эльза указала на третью дверь по коридору. — Только предупреждаю: она бывает очень навязчивой.

— Кто она? — спросила Альбина.

Эльза лишь махнула рукой. Чашка выскользнула из её пальцев, провалилась сквозь пол и тут же вернулась обратно.

Альбина толкнула дверь, и мы вошли в другую спальню.

Планировка тут была та же, что по всему крылу: большая кровать по центру, шкафы вдоль стен, вытертый ковёр скрадывал шаги. Только воздух стоял другой, тяжёлый, с приторной ноткой, будто кто-то давным-давно разлил духи и забыл проветрить.

Эльза проплыла внутрь, придерживая подол, и громко позвала:

— Клементина!

Прямо на кровати соткалась полупрозрачная фигура.

Красивая женщина в одной ночной сорочке. Благо в те времена их шили длинными, прикрывавшими почти всё. Кудрявые волосы, за ухом заложена роза.

Она улыбалась и смотрела на меня хищно. Красивая, спору нет. Из тех женщин, при виде которых мужчины забывают, зачем вообще пришли. Меня это сразу насторожило.

— Что ты так орёшь? Никакого покоя, даже в посмертии, — отозвалась Клементина медовым голоском.

Обитатель: Клементина.

Класс: обитатель.

Статус: авторизация выполнена.

Уровень угрозы для носителя: отсутствует.

Особая способность: очарование.

Я сглотнул.

Час от часу не легче. Флиртовать я не любитель, мне с живыми-то некогда, не то что с покойницами.

Зато на третьей строке окна взгляд мой задержался. Авторизация выполнена. Значит, больше эта призрачная дама прятаться от меня не сможет.

Я перевёл взгляд на трещину в потолке и решил пореже смотреть в её сторону.

— Эльза, можно тебя на минуточку, — подозвал я графиню.

— Да? — шёпотом отозвалась она.

— Как именно она очаровывает?

— Только мужчин, — ответила Эльза недостаточно тихо, так что Клементина наверняка всё расслышала. — Причём ей надо обязательно смотреть

Графиня улыбнулась, довольная произведённым впечатлением.

Значит, стоит ей мне понравиться, и я поплыл. Прекрасные новости. Я уставился на розу за её ухом. Лишь бы не в глаза.

— Да, мужчины нынче распутные, — Генрих Карлович стыдливо отвёл взгляд к окну. — Я и сам при жизни поддавался раз десять.

— Десять? — Эльза приподняла бровь. — Я следила и со счёта сбилась куда раньше.

Генрих не врал, а значит, и правда точного числа не помнил.

— Это к делу не относится, — полицмейстер кашлянул и расправил несуществующую складку на кителе.

Я едва сдержал усмешку. Весь его вид кричал о порядке и уставе, а на деле минимум десять капитуляций перед соблазнительницей.

— Так, а теперь объясните мне, при чём здесь Клементина и сердце замка, — потребовал я.

— Всё просто, — Генрих Карлович подплыл ближе. — Оно у неё.

— Так в чём проблема? — захлопала глазами Альбина.

— Так просто она его не отдаст, — ответил полицмейстер таким тоном, будто это очевидно любому.

Ну конечно. В этом замке ничего не даётся даром.

Я уже усвоил главное правило этого места: мёртвые пальцем не шевелят без выгоды, зато у каждого есть слабое место. У Конрада музыка, у Генриха служебный азарт. Чего хотела Клементина, я пока не знал, но собирался выяснить.

Альбина первой решила взять дело в свои руки. И правильно: она женщина, чары на неё не действуют, пусть пробует. К тому же со стороны было даже любопытно, что из этого выйдет.

Она подошла к кровати, села на край и заговорила с призраком запросто, без подступов.

— Клементина, давай для начала познакомимся. Меня зовут Альбина, я помощница нового хозяина замка. Его зовут Виктор Александрович. Он хочет сохранить это великое наследие. А чтобы вы все выжили, нам нужно сердце замка, которое находится у тебя.

Клементина тихо рассмеялась и подсела к Альбине поближе.

— Какая ты бойкая, — протянула куртизанка, разглядывая её. — И меня совсем не боишься. Давно мне не было так любопытно.

— А чего вас бояться, — Альбина пожала плечами. — Вы же вроде не кусаетесь.

— Это смотря кто просит, — Клементина улыбнулась шире. — Я работала куртизанкой. Умерла в девятнадцатом веке прямо в этой кровати.

— О-о! — Альбина вскочила с края кровати так, будто села на гвоздь.

Помощница у меня во многом бесстрашная, вон самих призраков не боялась, но всему есть предел. Делить простыни с покойной куртизанкой в её планы явно не входило.

Улыбка с лица Клементины сошла мгновенно.

— И жизнь научила меня одному. Если есть возможность получить выгоду, упускать её не стоит, — она помолчала, провела пальцем по складке простыни. — Так уж вышло, что в этот раз сердце замка выбрало мою комнату. Поэтому просто так я вам его не отдам.

Закончив, она снова натянула улыбку, скорее зловещую, чем приветливую.

Вот и торг.

Голос у неё был как тёплый мёд, а глаза холодные и цепкие. С такими нельзя давить в лоб и нельзя умолять: они чуют слабость за версту. Нужно показать, что козырь на самом деле у меня.

Вчера козыря не было. Из комнаты призрака не вынесешь, санкций для мёртвых у меня не значилось. Не значилось ровно до сегодняшней прогулки по этому коридору.

— Чего ты хочешь, Клементина? — я шагнул ближе, глядя на розу. — На тот свет?

Она вздрогнула. На тот свет в этом замке не торопился никто.

— Наоборот, — Клементина качнула головой. — Там я желаю оказаться меньше всего.

Меньше всего. Сказано с таким нажимом, что я невольно задумался, что же её там ждёт. Но это меня сейчас не касалось.

— Тогда слушай расклад. Без сердца я не могу пустить рабочих. Без рабочих замок уходит государству и под снос, счёт идёт на месяцы, и тогда на тот свет отправляются все, без торга и без очереди. Это первое.

— Замок перестанет быть магическим, — парировала она, и в медовом голосе прорезалась сталь. — Тебе это самому невыгодно, здесь вся выгода в фоне, который дают существа. Ты не станешь ждать сноса, ты найдёшь способ. Так что торг уместен.

Умна. Сразу нашла слабое место в лобовой угрозе: мне нужен живой, магический замок, а не рычаг из его гибели, и она это поняла.

Что ж, на одну хитрость всегда найдётся другая.

— Тогда принесу новое сердце, — ответил я невозмутимо. — И замок снова начнёт копить энергию. А если понадобится, убью тут десяток человек, и призраки заведутся заново. Тоже не проблема.

Генрих Карлович поморщился. Эльза вздрогнула.

— Виктор Александрович, помилуйте, — полицмейстер прижал ладонь к груди. — Это же чистое душегубство.

— Помолчите, Генрих, — шикнула на него Эльза. — Не видите, он торгуется.

Альбина прикрыла рот ладонью, чтобы не захихикать. Из всех присутствующих только она поняла, что я шучу.

Конечно, шучу. Резать людей ради призраков я не собирался, и нового сердца мне взять неоткуда. Блеф чистой воды. Но Клементина-то этого не знала. И не понимала.

Она моргнула и поджала губы. Угроза опустеть, сгинуть вместе с замком пугала её сильнее, чем она хотела показать.

— Ладно, — процедила она сквозь зубы.

Улыбка пропала окончательно. Клементина смотрела на меня так, будто я отнимал у неё последнее.

Она наклонилась к кровати и вытащила оттуда сердце. Поднимала с явным усилием, будто камень весил килограмм десять. Призрачные руки дрожали, голубой свет дробился в полупрозрачных пальцах.

Протянула она его мне молча. Я шагнул навстречу и забрал.

Тёплый артефакт лёг в ладонь живым весом. В прошлый раз свет рвался из трещин неровными толчками, сейчас бился спокойно, и самих трещин стало заметно меньше.

Система выдала отчёт.

Артефакт «Сердце замка»: целостность 35%.

Рекомендация: не подвергать артефакт магическому воздействию до полной стабилизации.

Оптимальное размещение: хранилище.

Доступ в хранилище для обитателей без санкции хранителя: закрыт.

Последняя строчка мне понравилась.

Я как раз вспомнил: в прошлый раз Эльза с Генрихом шли в хранилище вместе со мной по коридору, не просачиваясь сквозь стены по своему обыкновению. Тогда я не придал этому значения, а зря. Сквозь кладку замка они проходят свободно, я видел не раз, но белый камень не пустил даже мёртвых.

Значит, спрячу

— Спасибо, Клементина, — сказал я и направился к выходу.

— Подождите, — окликнула она.

Я остановился, не оборачиваясь. В глаза ей по-прежнему смотреть не хотелось.

— Что будет с замком? Вы правда его восстановите?

В голосе у неё не осталось ни мёда, ни хищности. Простой вопрос, какой задал бы любой жилец дома под снос.

— Я сделаю для этого всё возможное. Но пока мне не хватает средств, — я говорил, глядя на дверь. — Так что спрашиваю всех еще раз. Если кто-то знает в замке что-то ценное, что можно безболезненно продать, пусть лучше скажет сейчас.

Клементина не ответила. И я вышел.

В главный зал мы спустились вдвоём с Альбиной. Справа от камина я нащупал тот самый камень, неотличимый от прочей кладки, и приложил ладонь. Механизм щёлкнул, секция стены отползла в сторону.

Призраки с нами не пошли. Только Альбина светила телефоном, пока я нёс сердце по узкому коридору. Она не переставала удивляться секретам этого замка, и восторженные возгласы выдавала спустя каждый метр.

Белый камень стен отдавал теплом, в воздухе стоял сухой минеральный привкус, и Система привычно держала эти стены зелёным: единственное место во всём замке, где ничего не разрушалось.

— А там, дальше, что? — Альбина качнула лучом в сторону темноты, где начинался другой коридор.

Сеть потайных ходов, недоступных призракам, уходила вглубь, и конца ей луч не находил.

— Вот это выясним в другой раз, — ответил я. — Не сегодня.

В хранилище я уложил артефакт обратно в шкатулку, на тёмно-синюю бархатную подкладку. Голубой свет в трещинах пульсировал ровно, будто сердце выдохнуло, вернувшись домой.

Я закрыл крышку, и мы двинулись обратно. Секция стены встала на место за нашими спинами, ладонь подтвердила замок, Система отчиталась короткой строкой: хранилище закрыто.

В кармане у Альбины пиликнуло. Она глянула в экран на ходу, споткнулась на ровной плите и остановилась посреди зала.

— Виктор Александрович! — она развернулась ко мне, сияя. — У нас отклик! На объявление! Представляете⁈

— Уже?

— Уже. Один маг вызвался!

Объявление провисело меньше двух часов. Цена в нём стояла вшестеро ниже рынка, и любой специалист с лицензией листал такое не читая. На подобные предложения не откликаются ради денег. На них откликаются, когда нужно что-то другое.

— Читай, — сказал я.

Глава 22

— Ты уверена, что откликнулись всерьёз? — я прищурился. — Не случайно, не в шутку?

Слишком уж быстро пришёл ответ.

— Уверена, — Альбина уже листала переписку. — Мы уже списались! Я анкету посмотрела: Максим, выпускник Академии. Заканчивает в этом году, нужна практика, поэтому согласен работать на наших условиях. Готов приступить завтра.

— Хорошо. Главное, чтобы не вышло, как с прошлым специалистом, — вздохнул я, вспоминая как быстро убегал Кретов.

— Ну-у, — протянула Альбина, продолжая тыкать в телефон, — этого я гарантировать вам не могу. Всё, договорилась. Завтра в десять утра он будет здесь. И попытается победить этого вашего стража. Но гарантий он не даёт.

— Это понятно, — кивнул я. — Гарантию в таких делах даёт только идиот. Пойдём расчищать проход.

Ход в северную башню личный состав нашёл быстро. Призраки мотались сквозь стены туда и обратно, спорили, тыкали в кладку, и к сумеркам Генрих Карлович с видом следователя, закрывшего дело века, предъявил мне участок стены в основании башни. Скрытый механизм там был родным братом того, что в главном зале: камень, уходящий в кладку, только запущенный до состояния, когда родство приходится доказывать.

Теперь мы стояли перед ним вдвоём с Альбиной, и я выгребал из паза вековую крошку.

— Виктор Александрович, а почему его раньше никто не нашёл?

— Потому что искать умеют не глаза, а руки. Глазами этот шов не отличишь от соседних. Посвети ниже, — указал я.

Камень поддался с третьего нажатия, нехотя, со скрежетом застоявшегося металла где-то в глубине. Секция стены отошла на ладонь и встала: дальше её полагалось вести вручную. Я упёрся, повёл, и из щели дохнуло холодом, глубоким, погребным.

За секцией открылся ход вниз. Ступени тонули в темноте.

— Туда не одну сотню лет не ступала нога живого человека, — сказал я.

— Только мёртвого, — жизнерадостно поддакнула Альбина.

Я посмотрел на неё. Неделю назад эта девушка переспрашивала, можно ли потрогать призрака, а сейчас сама пыталась шутить на их счет.

— Виктор Александрович, а он оттуда не выйдет? — она кивнула на тёмный зев прохода, и жизнерадостности в голосе поубавилось. — Страж этот. Ночью, пока открыто.

— Крыс сказал, страж стоит внизу веками и наверх не поднимался ни разу. Сторожа не ходят за ворота, у них служба. Но проход на ночь закроем, бережёного и техника безопасности бережёт.

— Записала: закрываем.

— Виктор, — Генрих Карлович выступил из стены, а следом за ним и Эльза, — позвольте напутствие из протокола. При жизни я провожал людей на опасные задержания, и одно правило не подводило ни разу: живым домой возвращается тот, кто заранее решил, при каких обстоятельствах развернётся. Решите это сегодня, хранитель. До спуска, не во время.

Совет был профессиональный, и я принял его так же, без торга.

— Решу. Спасибо, Генрих Карлович.

— А я попрошу только одного, — Эльза пригубила из пустой чашки, и взгляд её поверх фарфора был серьёзнее тона. — Вернитесь все. В этом замке слишком давно не прибавлялось живых жильцов, и я не хочу, чтобы традиция прервалась на вас.

— Сделаем всё возможное. В конце концов, техника безопасности не просто так писана. Возможно, она нас и спасёт.

Секцию я задвинул обратно до щелчка. Ночь этому ходу предстояло простоять закрытым: подарков тем, кто ходит после полуночи, я делать не собирался.

* * *

В семь ноль-ноль замок промолчал.

Я лежал и слушал тишину, которой здесь не бывало ни одного утра. Рамштайн не ударил ни в семь, ни в пять минут восьмого, и это уже было странно. Разгадку я отложил: будильники будильниками, а к десяти ожидался специалист.

Максим приехал на автобусе.

Я увидел его от ворот: парень лет двадцати двух шёл от остановки пешком, с рюкзаком на одном плече и спортивной сумкой в руке. Худой, высокий, стрижка короткая, куртка старше её хозяина на вид.

—

— Максим? Я Альбина, это мы с вами переписывались! — помощница возникла рядом раньше, чем я договорил. — А вы правда на автобусе? Я читала, что боевые маги все на машинах, ну, с их-то расценками…

— Альбина, — осадил я девушку.

— Молчу!

— Экономлю, — ответил парень после паузы, и по этой реакции было ясно, что тема закрыта.

Я сложил два и два. Обстоятельства, в которых срочно нужны деньги, бывают разными, и все они делают человека сговорчивым на заказы за пятьдесят тысяч. Студент, лицензии нет, опыта кот наплакал. Учитывая обстоятельства, я был готов и на мага без лицензии.

Замок Максим разглядывал по дороге через двор молча, задирая голову на башни, и только у крыльца спросил:

— Вы здесь живёте?

— Работаю. Жить получается в перерывах.

— Фон у объекта серьёзный, — он сказал это без осуждения, тоном диагноста. — Я его ещё с остановки почувствовал. В анкете было написано «частная территория», а тут целая аномальная зона.

— Поэтому в объявлении и стояло «детали при встрече». Отказаться можете сейчас, до спуска, деньги за выезд компенсирую.

Максим посмотрел на башни ещё раз. Потом на меня.

— Я приехал работать.

Ответ мне понравился. На кухне я его сначала накормил: яичница, хлеб, чай, всё, чем богата холостяцкая часть замка. Парень поначалу отнекивался, потом ел так, что вопрос о его обстоятельствах закрылся сам. Голодного бойца на объект не выпускают, это правило старше меня.

Тем более что к делу он подошёл серьёзно. На столе, отодвинув тарелку, Максим разложил содержимое сумки: три плоских диска с рунной вязью, связку глиняных пластин, шнур с узлами.

— Щитовые артефакты, — пояснил он, перехватив мой взгляд. — Академические, списанные, но заряд держат. Если всё пойдёт не по плану, выставляем щиты и отходим под прикрытием. Стандартный протокол отступления.

Отход под щитами. Так в своё время сделал Вольский, если верить его фамильяру, и некромант после этого прожил ещё долгие годы. Протокол мне нравился.

— Тогда мой инструктаж, — сказал я. — Порядок движения: вы первым, я за вами в трёх шагах, Альбина замыкающей, у неё есть аптечка на всякий случай. Сигнал отхода — моё слово «наверх», уходим без обсуждений. Услышали — разворачиваемся. Вопросы?

Максим посмотрел на меня с интересом.

— Вы всем магам технику безопасности читаете? — усмехнулся он одним уголком рта.

— Всем. Покойников на моих объектах не было и не будет. Статистику портить не позволю.

Конечно, тех кто умер здесь до меня, я благоразумно не считал.

— Принято, — он стал забрасывать артефакты обратно в сумку.

Альбина за его спиной беззвучно показала мне большой палец.

Собирались по-взрослому. Фонари основные и запасные, моток верёвки, аптечка, вода, нож. Альбине я выдал каску, которую нашел в кладовке, себе взял вторую, и Максим, посмотрев на нас, молча принял третью. Боевой маг в строительной каске смотрелся забавно, но спорить с человеком, который читает лекции о статистике покойников, парень уже не пытался.

У северной башни нас уже ждали.

Эльза висела у самого прохода, а Генрих Карлович держался на полшага позади с видом принимающей комиссии. Максим прошёл мимо обоих, не повернув головы.

— Какой красивый мальчик, — оценила Эльза, разглядывая мага.

Альбина хихикнула. Максим оглянулся на неё, не понял и вернулся к сумке.

— Он уже не мальчик, — возразил Генрих Карлович. — Ему за двадцать. В моё время в его годы служили и командовали.

— Генрих, мне больше трёхсот лет, — Эльза повела чашкой. — Для меня большинство мужчин — мальчики. Включая присутствующих.

— Попрошу занести моё несогласие в протокол.

Тихон подошёл последним, сел у прохода и оглядел Максима с головы до ног с видом отдела кадров. Затем принялся деловито вылизывать лапу.

— Кот? — Максим посмотрел на него с сомнением. — В подземелье? Это что, ваш талисман?

— Сотрудник, — ответил я. — Служба безопасности.

«Скажи ему про надбавку, — потребовал Тихон. — Пусть знает, что здесь серьёзная организация».

Переводить я не стал, но Максим, к его чести, спорить не полез: кивнул коту вежливо, и Тихон после этого записал его в приемлемые. Я понял это по хвосту.

Я тем временем занимался механизмом. Камень ушёл в кладку, где-то в глубине отозвалось, но секция встала на первой же ладони: перекос, ночная сырость, старый металл. Вчера она шла легче.

Дар бы решил вопрос за секунду. Но он еще не восстановился после сердца замка, и вниз я сегодня шёл пустым, со стамеской вместо магии.

Я загнал в щель монтировку, повёл, и секция поехала.

— Помочь? — Максим шагнул ближе.

— Уже всё. Считайте это входным испытанием двери.

Из стены рядом с проходом выступил Конрад, в полном железе, с рукой на рукояти.

— Я с вами, — объявил он.

И в ту же секунду из недр главного корпуса ударил Рамштайн. Басы прокатились по двору, отразились от стен, и старая кладка отозвалась им честной вибрацией.

Максим вздрогнул и обернулся.

— Что это?

— Проигрыватель барахлит, — пожал я плечами. — Бывает, включается сам. Через одну песню выключится.

Я вопросительно посмотрел на Конрада.

— Одна, — рыцарь поднял латную ладонь. — Слово. Я, между прочим, ради этого утреннюю побудку пропустил. Чтоб поход у нас был с эпичным сопровождением, как положено. Попрошу оценить жертву.

Я одобрительно кивнул.

— Вот! — с гордостью подтвердил Конрад. — Это была военная хитрость.

Тишина в семь утра получила объяснение. Этот замок не умел молчать просто так, только с умыслом.

Альбина снова хихикнула. Максим покосился на неё настороженно и на всякий случай отступил на шаг. Она этого искренне не заметила.

Эльза с Генрихом остались наверху. Графиня объявила, что подземелья дурно влияют на цвет лица, и по тому, как дрогнула чашка, я понял: спускаться туда ей попросту страшно. Полицмейстер сформулировал иначе: кто-то должен встретить группу с докладом, и пост у входа он принимает на себя. Возражений не последовало.

— Идём, — сказал я. — Порядок помним.

Спуск встретил нас холодом.

Ступени уходили вниз ярусами: пролёт, площадка, поворот, снова пролёт. К концу первого яруса дыхание стало видимым. Своды опустились, на третьем ярусе Максиму приходилось пригибаться.

— Сто двенадцать, — сообщила Альбина сзади. — Ступеней. Я по привычке. Виктор Александрович, мы уже глубже, чем южные подвалы, я по числу вижу.

— Глубже, —

— Запомню.

Фонари выхватывали кладку, которая менялась. Наверху шёл знакомый тевтонский камень, серый, шовный. Ниже пошли блоки крупнее, притёртые насухо, без раствора, и стыки между ними я не находил даже пальцами.

На третьем ярусе я остановился у стены и посветил вдоль, по касательной. Так делают, когда хотят прочитать инструмент: скользящий свет поднимает каждый след обработки. Следов не было. Ни скарпели, ни тёски, ни шлифовки: поверхность выглядела не обработанной, а выращенной, единым куском, и к такому подобрать определения я не смог. Разве что это место строили маги.

— Осадные ходы режут уже, — Конрад плыл вдоль стены и оглядывал её с профессиональной ревностью. — И ниже. Чтоб один прошёл, и то боком. А тут хоть телегу гони. Это, хранитель, не для осады строено. Это для того, кто ходит крупным.

Наблюдение было в его духе: простое, военное.

«Начальник, — Тихон шёл в темноте впереди, и глаза его вспыхивали на поворотах. — Докладываю. Пахнет получше, чем у южных: гнили нет, крыс нет. Но тоже старостью. И зона больше. Сильно больше. Я её краем носа беру и края не чую».

Кота слышал только я, поэтому кивнул молча.

— Фон растёт, — сказал Максим. Он вёл ладонью вдоль стены, не касаясь. — Ровно растёт, с глубиной. Значит, идём к верной цели. — Он помолчал и спросил через плечо: — А что охраняет этот страж?

Я отметил про себя момент вопроса. О сути работы человек спросил на третьем ярусе спуска, а не на собеседовании. Либо наивность, либо деньги нужны настолько, что детали не имели значения. Оба варианта требовали присмотра.

— Не знаю, — ответил я. — Говорят, под замком спрятано что-то ценное. Вот и проверяем.

— Ценное, — повторил Максим, и в голосе у него зажёгся огонёк.

Огонёк мне не понравился. Словно он уже приметил себе премию.

С другой стороны, если внизу действительно лежит то, о чём скрипел фамильяр, поделиться будет не грех.

А может, Крыс с призраками всё перепутали, с них станется, и внизу нас ждёт пустой погреб с легендой. Я придавил ожидания до рабочего уровня и стал спускаться дальше.

Перед последним пролётом я привычно потянулся к Системе за сканом.

Территория: вне реестра объекта.

Данные недоступны.

Строка повисела и погасла. Система, которая размечала мне каждую трещину в замке, ниже этой отметки не работала: её юрисдикция кончалась вместе с людской кладкой. Интересный момент.

Вскоре лестница кончилась дверьми.

Две створки в высоту прохода, тёмный металл без ржавчины, по кромке вязь, от которой Максим присвистнул и полминуты водил над ней ладонью.

— Не наша школа, — сказал он наконец. — У нас вязь пишут линией, а эта растёт, как прожилки в листе. И фонит она не как защита. Как предупреждение.

— Сможешь открыть? — спросила Альбина вперед меня.

— Не заперто, — сказал он с удивлением. — Просто створки тяжёлые.

— Потому что замки в этом месте не спасут, — ответил я. — Открывайте и сразу щит ставьте.

Створки раскрылись с гулом, который укатился в темноту и там остался. За ними лежал зал: широкий, низкий, колонны в два обхвата держали свод, и дальнюю стену фонарь доставал еле-еле.

Посреди зала стоял страж.

Каменный голем. Три метра в высоту, тело собрано из блоков, притёртых друг к другу без раствора, руки до пола, вместо головы глыба с двумя углублениями. Массу я прикинул на автомате, по объёму и породе: тонн восемнадцать, минимум. Он не двигался, и пыль лежала на нём ровным вековым слоем.

Фактуру камня я узнал с порога. Тот самый, из завалов южной стороны. Их я тоже рассматривал, чтобы проверить слова Крыса. Камень, который растёт обратно за ночь, стоял передо мной в собранном виде, и у него были руки.

— Стойте здесь, — Максим сбросил сумку, и голос у него стал серьезнее. — За колонной. Что бы ни происходило, на линию между мной и ним не выходить.

Мы с Альбиной отошли за колонну у входа. Тихон устроился у моих ног, прижав уши.

Максим шагнул в зал.

Голем ожил сразу. Только что он был мебелью, и вот пыль ссыпалась с плеч серым водопадом, углубления в глыбе налились тусклым светом, и первый шаг стража ударил в пол так, что дрогнули подошвы у меня на ногах.

— Работаю! — крикнул Максим, и воздух в зале сорвался с места.

Первую минуту он не атаковал: кружил на дистанции, дёргал стража короткими порывами ветра то слева, то справа, проверял развороты. Разведка боем, грамотная.

«Ну и махина, — Тихон у моих ног прижал уши, и хвост его стоял прямо. — Начальник, фиксирую: про горы в моём договоре ничего не было».

Голем разворачивался всем корпусом, тяжело, и на развороте отставал на полшага.

— Медленный, — оценил Конрад из-за моего плеча. Рыцарь наблюдал за боем с трибуны знатока, сложив руки на груди. — Но гляди, хранитель, как площадку держит. К стене не идёт, углы не подставляет. Его учили.

Учили. Слово было точное: страж не бросался за магом, страж держал позицию между нами и дальней стеной, и каждый его манёвр возвращался к этой задаче.

Дар у парня был связан с воздухом, и распоряжался он им умно. Ветер преимущественно резал. Тонкие жгуты давления входили в стыки между блоками, рвали пыль из сочленений, выбивали крошку. Голем шёл сквозь это, как идут сквозь метель, медленно и не останавливаясь.

Один раз страж мага почти достал. Максим ушёл в слепую зону за правым плечом, и глыба без замаха, без подготовки выбросила руку назад: скорость, которой в этой туше не полагалось быть. Диск в руке мага вспыхнул, удар размазался по щиту, и Максима отнесло на три шага, он остался стоять на ногах, но с побелевшим лицом.

— А вот этому его тоже учили, — сообщил Конрад с удовольствием эксперта, чей прогноз сбывается. — Подпускает и бьёт. Скажи мальчишке, чтоб за спину ему не лез.

— За спину не лезь! — крикнул я. — Он назад бьёт без разворота!

— Уже понял! — отозвался Максим сквозь зубы.

Дальше он работал на дальней дуге. Уходил в сторону раньше замаха, воздухом смазывал себе рывки, бил в одни

А потом перестал двигаться.

Я смотрел из-за колонны, и глаза делали свою работу сами. Конструкцию я читал: нагрузки, узлы, распределение веса. И собрана она была грамотно. Блоки в теле лежали с перевязкой, по всем правилам старой кладки, удары размазывались по всей массе, и точки, которые бил Максим, держали, потому что их и строили для такой задачи.

Кроме одной.

Правая опорная. Не колено, выше: узел, где нога входила в корпус, и где перевязка ломалась, потому что блоку там приходилось работать на скручивание. На каждом шаге стык раскрывался на волос и закрывался. За века он не стал трещиной только потому, что никто не знал, куда смотреть.

— Максим! — крикнул я. — Правый тазовый узел! Где нога в корпус входит, сзади! Бей на его шаге, когда вес на правой!

Маг не стал переспрашивать, и это добавило ему цены. Два рывка, обход, и когда голем перенёс вес на правую, воздух ударил в узел сзади, весь, одним жгутом.

Камень крякнул.

Стык раскрылся уже не на волос, и следующий удар вошёл в раскрытое. Голем начал поворот, завершить его не успел: правая опора сложилась под собственным весом стража, и вся конструкция пошла вниз, по частям, с грохотом, который зал вернул нам трижды.

Пыль встала стеной. Из нее вылетел Максим, боком, неловко, зажимая левое предплечье, и щитовой диск в его руке горел, отрабатывая последний удар: голем падая достал.

Альбина была рядом с ним раньше меня, с аптечкой наперевес.

— Кость цела, — Максим сидел на полу и морщился, пока она резала рукав. — Вскользь прошло. Ерунда.

Ерундой это не было: предплечье наливалось синим на глазах, и Альбина уже прикладывала лёд. Но кость была цела, и парень был жив, и статистика моих объектов устояла.

— Откуда вы знали? — Максим смотрел на меня поверх бинта. — Про узел.

— Я по работе смотрю, как строят дома, — ответил я. — И как они падают. А голем тоже собран как здание.

«Начальник, — Тихон стоял у границы пыли, и шерсть его поднималась медленной волной от загривка к хвосту. — Смотри».

Я посмотрел. В сером облаке, там, где лёг голем, шевелилось.Крошка ползала. Мелкая тянулась к крупной, крупная подбиралась к блокам, и ближний блок, на моих глазах, качнулся и подвинулся к соседнему.

Страж собирался обратно.

— Скоро он восстановится. Можете рассчитать, сколько у нас времени? — спросил я у мага.

— Судя по скорости, — Максим поднялся, глядя на ползущий камень, и голос его подсел, — час. Может, меньше. Второй бой я сегодня не вывезу, честно скажу.

— Второго не будет. Ищем то, за чем пришли, и уходим. Альбина, время на телефоне засеки.

Дальняя стена нашлась за колоннами: глухая, из того же белого камня, что и хранилище сердца, гладкая до неестественности. Луч фонаря прошёл по ней слева направо и зацепился за единственную неровность.

Вырез. По форме ладони, на высоте груди, с желобком понизу. Камень вокруг выреза был темнее, и темнота эта копилась, судя по виду, не одно столетие.

— Кровь, — Максим уже стоял рядом и разглядывал желобок. — Классика доступа. Давайте я: у меня всё равно порезов хватает.

Он приложил к вырезу ладонь, с живой кровью по краю. Прижал. Подержал.

Стена не отозвалась.

— Странно, — он нахмурился. — Кровь есть, контакт есть…

— Дело не в самой крови, — сказал я. — Дело в том, чья она.

— Двадцать минут прошло, — доложила Альбина от колонны, не отрывая взгляда от ползущей крошки. — Он уже ногу собрал. То есть почти.

Нож у меня был с собой. Я резанул левую ладонь поперёк, неглубоко, приложил к вырезу и почувствовал, как желобок принимает тёплое.

Стена вздохнула.

Другого слова у меня не нашлось: по камню прошла волна, глухая, изнутри, вырез под ладонью потеплел, и в толще стены, одна за другой, начали отпираться тяжести. Слово «замки» сюда не годилось: звук стоял такой, с каким сдвигают с места что-то многотонное.

— Кровный допуск, — тихо сказал Максим за моей спиной. — Родовой. Я про такое только в учебниках читал, его лет двести как не ставят. Что это за замок у вас такой?

— Старый, — ответил я, не оборачиваясь. — Подробности не входят в контракт.

Вот и ответ Крыса, полученный практикой. Почему никто не забрал. Страж внизу бил всех живых без разбора, а дверь за стражем читала род. Две ступени защиты: одна против чужих без силы, вторая против чужих с силой. Чтобы пройти обе, требовалась кровь Вернеров в комплекте с боевым прикрытием, и за все прошедшие века этот комплект, судя по нетронутому желобку, не собрался ни разу.

— Тридцать одна минута, — сказала Альбина. — Он корпус начал.

Секция стены поехала в сторону, и из проёма пошёл свет.

Не отражённый от наших фонарей. Свой: тёплый, жёлтый, он лежал в глубине помещения за стеной и ждал нас там, сколько бы веков ни прошло.

Мы вошли в проём, и Альбина сказала «вау» шёпотом, на выдохе, без восклицательного знака, что случалось с ней впервые.

Склад. Своды ниже зала, ниши по стенам от пола до потолка, и в них, в каменных ларях, на полках, россыпью и кусками, лежал магический янтарь. Очень много.

Я повёл фонарём, и фонарь стал не нужен: камень ловил луч и передавал его дальше, из ниши в нишу, тёплой эстафетой, и весь склад занялся изнутри медовым светом.

«Лесом пахнет, — Тихон замер на пороге. — Старым лесом, смолой».

Глаза оценщика включились раньше, чем я им разрешил. Куски с кулак, чистые, без коры. Россыпь калиброванная, сортированная, по ларям. Отдельная ниша с глыбами, которые я побоялся оценивать навскидку, потому что таких не видел ни в одном музее. Здесь веками отбирали лучшее, со знанием дела.

И ещё одно я отметил, уже не оценщиком. Лари стояли полными, ровно, без прорех: отсюда не выносили. А в южных подвалах кольца в стенах держали пустоту, и склад там вымели до последнего ящика. Два хранилища одного дома, вычищенное и нетронутое, разделённые стеной, которая отрастает за ночь. Картина складывалась очень интересная…

— Заходите внутрь.

Голос Максима прозвучал сзади. И тон его мне совсем не понравился.

От автора:

Дорогие читатели! Первый том окончен.

Продолжение уже ждёт Вас по ссылке ниже:

#626789/6048189