Хозяйка Красного кладбища

Пролог

Хозяйка Красного кладбища

…Он спал уже не один десяток лет. Засыпал на отходном земляном столе, просыпался от толчков силы, видел сияющие алым – по-прежнему, как в самом начале ритуала, знаки, – снова засыпал, снова просыпался. Снова, снова, снова… Цеплялся за осколки памяти – имя, лица родных, работа, сила – и вспоминал себя. Удерживался от падения в бездну. Уговаривал себя потерпеть ещё чуть-чуть – вот завтра, вот послезавтра, он наверняка умрёт. Отчалит в долгожданное Небытие.

Верить – удивительным образом получалось. Умереть – тоже удивительным образом пока нет. Когда же сила-то в нём наконец кончится?.. Он же нарочно последние лет двадцать жил на материке, подальше от питающих силой островов, и очень – очень! – много работал…

Когда из-за резкой вспышки силы, случившейся сотни лет назад, Северный материк раскололся на четыре крупных части, вокруг них возникло то, что после люди назвали Чудесными островами. Вокруг каждой новой земли – несколько цепочек островов, полных силы. Мощной. Чудесной. На материках люди остались без неё – почти, а вот на островах купались в силе. Пили её, как воду. И пропитывались так, что после смерти не могли умереть. Сила не отпускала. Привязывала душу к мёртвому телу. Держала. Мучила.

Умирать тем, кто много работал с силой, получалось лишь на Сонных островах – и то не сразу. Десятки – или уже сотни? – лет прошли, а знаки всё вытягивали из него остаточную силу, вытягивали, вытягивали… И по-прежнему были яркими, тёплыми. Как всегда, когда усердно работали. Как всегда, когда им предстояло выпить очень много силы.

Он сел и огляделся. Тёмный склеп, мерцающий красными знаками круглый отходной стол, багряные факелы и нити корней на стенах. А его зовут… А как его зовут? Это обязательно надо вспомнить. Нельзя забывать. Нельзя превращаться в безумное чудовище без памяти. Нельзя…

Вещен.

Да, так он звался живым. В деда пошёл – как в деда и назвали: Вещен Сух. И всю жизнь он прожил и проработал на Ремесленных островах – в единственном месте, где создавали амулеты, которые работали на материках. Все чудеса островов принадлежали лишь им – увези на материк живую книгу с Грифельных островов или убивающую землю с Сонных, или камни силы с Горных, и на материке обнаружишь, что привёз просто книгу. Просто землю. Или просто камень. Без чудес. А они, ремесленники, научились вшивать в амулеты капли силы. И люди, их принявшие, становились чудесниками. Которые творили чудеса небольшие, зато везде. Да, островные были сильнее, но могли творить лишь у себя дома, лишь питаясь от родной земли.

Нельзя это забывать, строго напомнил он себе, укладываясь на отходной стол. Историю. Себя. Родных – дедов, родителей, жену, дочь. И если ему опять не повезёт, то он, Вещен, хотя бы не проснётся чудовищем.

Хотя бы.

Глава 1

Тиха кладбищенская ночь, но посох может пригодиться…

Я набросила на плечи длинную тёмную куртку, собрала волосы в куцый хвостик и взялась за родовой посох – древний-древний, созданный из праха предков-смотрителей и ужасающе уродливый: длинный, толстый, красно-серый, пористый, напоминающий свечной огарок. И столь же, правда, ужасающе сильный. Я до сих пор изучала все скрытые в нём чудеса и очень надеялась, что мне они не пригодятся. И вообще обо всех я никогда не узнаю.

На крыльце я нарочно громко и предупреждающе хлопнула дверью – и сразу же услышала ответные суматошные хлопки. Конечно, как же с соседями по склепам языки-то не почесать на сон грядущий… Плохо им, моим отходящим подопечным, при мне спится. Дед-то посильнее был – на годы даже самых беспокойных и шебутных укладывал. Мне пока ни опыта не достаёт, ни силы: в лучшем случае на месяц спокойные засыпают. А беспокойных нет-нет да приходится посохом гонять. Дед, отходя в Небытие, наказал держать всех в кулаке – даже тех, кто в три-четыре раза меня старше. Ибо.

Старший смотритель на кладбище может быть только один. И он по должности старше всех, даже если ему, то есть ей (мне), слегка за тридцать.

На дереве вопросительно засвиристел Алояр, или, как мы его называли, Ярь – мой неизменный помощник, мелкая красно-рыжая птичка со смешным хохолком и хвостом из длинных вьющихся перьев.

– Давай, разгоняй последних, – кивнула я, закидывая на плечо посох. И с иронией добавила: – Не то, скажи, я приду.

Ярь предсказуемо захихикал. Я – не дед, меня здесь не боялись. Но, хвала праху, делали вид, что уважали – должность. А может, всё-таки и меня немного.

Птица вспорхнула с ветки, засияла и увеличилась до размеров крупного хищника. Хлопнула мощными крыльями, предупредительно свистнула и рванула на облёт. А вот Яря и уважали, и побаивались. Дед говорил, это осколки душ наших предков – первых смотрителей – остались в столь безобидном обличье. Помогать да приглядывать.

Я украдкой подтянула штаны, поправила тяжёлый посох и зорко осмотрела свои владения. От крыльца убегала старая каменная тропа, вдоль которой шумели на солёном морском ветру неряшливые багряные кусты. Шагов через двадцать тропа разветвлялась и ныряла под сень старых деревьев – к многочисленным склепам, похожим на половинки ракушек-жемчужниц. Видимая часть склепа – увитый плющом навес со скамейкой и дверью. Невидимая – подземные комнатки с отходными столами, связанные сетью древних коридоров.

– Что там, Ярь? – негромко спросила я, услышав далёкий свист помощника. – Все на месте? А наши беспокойники? Тоже? Все трое? Тогда иду обновлять сонные знаки. А ты покружи вдоль границ. Сам знаешь, ближе к ночи к нам любят сползаться беспризорные покойники.

Ярь пронзительно свистнул. Я спустилась по ступенькам и неспешно побрела к святилищу Небытия.

Пятое кладбище, иначе называемое Красным, зрелой осенью и на закате выглядело совсем уж неприлично красным. К красновато-серой земле и пористым багровым камням, которыми мостили тропы, добавлялись багряно-красно-рыже-жёлтые осенние листья, поздние пунцовые и тёмно-рыжие цветы, поблёкшая коричневая трава и вездесущий издевательски красный плющ. Вечером это великолепие дополняли низкое небо в багрово-рыжих облаках (или, как сейчас, полосах), красноватая туманная дымка и пятна закатного солнца.

Словно в крови всё, думалось мне порой. Хотя со времён Разлома, в котором винили людскую жадность и желание забрать из земли побольше силы, крови на этом кладбище не было уже лет пятнадцать. То есть с тех пор, как я выросла и перестала по нему носиться, разбивая нос о склепы

Мы, кстати, потомственные смотрители, тоже вписывались в обстановку родного острова: исстари, из поколения в поколение, дети в моей семье рождались с красными волосами – от багряного до тёмно-рыжего. Я пошла в прабабку – красно-рыжая, с красными искрами в ореховых глазах и веснушчатая.

А прабабка доросла силой не только до смотрителя – до целой хозяйки кладбища. Как объяснял дед, сначала ты младший – и едва поднимаешь родовой посох, потом средний – и уже можешь его с полдня потаскать, потом старший – и посох становится почти лёгким. А хозяин его веса вообще не ощущает. Я успела дорасти до среднего и получить соответствующий силе посох, когда дед внезапно решил отчалить в Небытие, передав мне как единственной наследнице родовой.

Врал дед про полдня. Нагло. Меня едва хватало на пару часов непрерывной работы. А к вечеру посох, эта жуткая тварь, после простейшей уборки становился совершенно неподъёмным. К сожалению. Осенью дел через край. А старым я пользоваться уже не могла – к смотрителю можно привязать лишь один посох. И родовой без присмотра и подпитки оставлять нельзя. Но ему моей силы не хватало, и когда она кончалась, мы с посохом «расходились» отдыхать друг от друга: он – в угол коридора, я – работать с землёй, чтобы снова наполниться.

Хорошо, до святилища рукой подать – смотрители всегда жили в центре острова и кладбища.

Под ногами шуршали палые листья. Тропа виляла вдоль деревьев – у покрытых багровым мхом корней уже заклубилась вечерняя дымка. Вдали журчали фонтаны и глухо шелестело море. В ветвях шебуршали, попискивая, мелкие пичуги. Между деревьями мелькали ракушки-склепы, и сразу над двумя я заметила искристый дымок. Отошли в Небытие подопечные. Надобно прах собрать, склепы почистить и опустить на глубину, дела закрыть, в Управу и родным написать…

Завтра. Сегодня – сонные знаки. Больно много дверей нынче хлопало.

Святилище – круглая, как отходной стол, поляна, испещрённая десятками знаков, и почти все сияли ярко, ало, свежо. И все искрили, направляя сонную силу земли в занятые склепы. А посреди поляны возвышался опутанный плющом огрызок древней стены – прах знает чего. Даже дед не понял. Остаток доразломной постройки, именуемый «гнездом», поднимался выше кладбищенской стены, и с него весь остров виден как на ладони. Поэтому его и сохранили.

Первым делом я забралась в «гнездо». Прочертила на земле длинную широкую полосу, шепча наговор «моста», и когда из полосы забил красный свет, шагнула в него, чтобы выйти уже наверху – на широком, бугристом и поросшем травой каменном карнизе. И, присев, придирчиво изучить знаки.

Ничего не понимаю…

– Ярь, ты скольких по склепам разогнал? – спросила я у посоха.

Далёкий свист сообщил: «Пятнадцать. И ещё с десяток тихих упокойных точно не спит, но по своей привычке не высовывается».

– А знаки полны силы, – я нахмурилась. – Всего пять нужно пополнить, и то лишь на треть. Я как услышала, сколько народу разбегается, подумала, знаков десять точно погасло. А они все рабочие. И тот месяц, на который меня обычно хватает, ещё не кончился. Прошли седмицы две.

«Многовато неспящих, – согласился Ярь, и в закатном небе над тёмным морем мелькнула алая вспышка. – Но так бывает, когда несколько беспокойников не могут уснуть, а надо. В них слишком много силы, слишком много сопротивления смерти и сну. И на упокой одного, сама знаешь, силы уходит больше, чем на десяток обычных покойников. Если они очень хотят уснуть, то вбирают сонной силы больше нужного, отнимая её у других. И лишая их сна».

– Но тогда и знаки должны пустеть, – заметила я и выпрямилась.

«Должны», – признал Ярь.

– А вспышек силы на днях не случалось? – я задумчиво оперлась о посох.

Острова ею полнились. Сила могла в любой момент забить из-под земли фонтаном, застывая мелкими полезными огоньками, впитываясь в растения или предметы. И заодно уничтожая наши защитные и сонные наговоры.

«Я не почувствовал, – отозвался помощник. – Но проверю».

Я прежним путём спустилась вниз и попросила:

– А перечисли-ка мне неспящих. Загляну завтра в их склепы – может, были мелкие вспышки, без выброса на поверхность, и знаки на отходных столах стёрлись. Покойники-то на них жаловаться не будут – им в радость погулять и поболтать.

Ярь быстро перечислил и улыбчиво добавил:

«Со знаками быстрее кончай. Тут тебя дело ждёт».

– Какое? – насторожилась я. – А ну-ка покажи.

На навершии посоха засиял алый шар. Мигнул, стал прозрачным – и показал. На одном из мелких островков между моим Пятым и Шестым (Чёрным) кладбищем, на узкой и пологой его маковке, прыгал лохматый темноволосый парень и во всю глотку орал:

– Рдяна! Рдянка! Я здесь! Забери меня отсюда! Рдянка!

«Почитай, с полчаса верещит, – весело свистнул Ярь. – Спасём?»

– Рдянка! – надрывался парень.

Печально знакомый. За два с лишним года я сняла это стихийное бедствие, именуемое Саженом, со всех окрестных развален, деревьев и островков. Почти со всех. Их же тут, вокруг Западных островов, сотни. Одному определённому ищейцу есть где разгуляться.

Как ищеец Сажен мог, взяв след, пролезть куда угодно, даже в тайник смотрителей Чёрного кладбища однажды просочился. А мы с Мстишкой, дочерью тамошнего старшего смотрителя силда Дивнара, едва подоспели на помощь и спасли Сажена от очень страшной смерти. Силд Дивнар имел полное право прикончить нарушителя на месте, и Мстишке даже пришлось врать, что они с ищейцем встречаются, и это ради неё он пролез в дом, да ошибся дверью. За что Сажен потом отдельно получил – по наглой морде своим букетом и посохом младшего смотрителя по хребту. Хотя нет, от посоха он увернулся, зараза.

– Конечно, – я снова вспорола посохом землю. – Не то докричится до того, что силд Дивнар его всё-таки покалечит. Прикончить ищейца на задании вроде бы нельзя, но вот покалечить… Или сам допрыгается. Знаки отменяются. Я быстро. Ты пока присмотри за ним.

И место-то какое выбрал – скала десять на десять шагов плюс древнее дерево… А дальше – короткое, но незабываемое падение со скалы. Прямо на Клыки. И вот после этого он уже сам ко мне приползёт – и точно беспокойником будет, с его-то непоседливой натурой и развитой ищейской силой. Нет, не надо мне такого счастья.

«Смотрю», – сообщил Ярь.

Так, я наверняка докричусь до Сажена с южной стены кладбища – там и метка моя есть… Пока вне кладбища я умела протягивать «мосты» с места на место лишь так – по своим меткам. Но я расту и учусь. И научусь. И когда-нибудь

На кладбищенской стене, высокой и широкой, я первым делом застегнулась и накинула на голову капюшон – здесь солёный осенний ветер пробирал до костей. Но, к счастью, дул в нужном направлении. До Сажена – триста шагов. Тех самых, с Клыками – узкими острыми скалами, о которые зло бились, вскипая грязной пеной, тёмные волны.

– Саж! – рявкнула я.

Он обернулся и засиял неуместной улыбкой, замахал руками. Ярь мелькнул в небе короткой вспышкой и завис над Клыками – на всякий случай. Вдруг не справлюсь.

– Метку лови! – крикнула я. – И меня потом! Убьюсь о дерево или в море соскользну – прикопаю, понял?!

Сажен покладисто закивал. Естественно, быть прикопанным он не боялся, а вот застрять на скале, да ещё и без куртки, в одних штанах и рубахе, – наверняка. У ищейцев есть какой-то «возвратный путь», но не у всех на него хватало сил. А если и хватало, то только на него, а после их ожидало несколько скучнейших дней в лекарской.

Я пошевелила пальцами, вытягивая из трещин крупицы земли. Слепила из них ком, прошептала наговор «из ладони в ладонь» и метнула к острову. Ярь проводил метку прищуренным взглядом и одобрительно свистнул, а Сажен подпрыгнул и ловко поймал ком. Огляделся и размазал метку по дереву.

– Готово!

Ну, с прахом…

Я провела потяжелевшим посохом по стене, шагнула на «мост» и спустя миг едва не встретилась с деревом. Крепкая рука вовремя ухватила меня за шиворот, удерживая от неприятного «знакомства». Ярь снова засвистел и, развернувшись, полетел на следующий круг. А я дёрнула плечом, сбрасывая руку Сажена, и проворчала:

– Клянусь, в следующий раз я сделаю вид, что тебя нет. И помогать тебе не надо.

– Не сделаешь, – весело отозвался Сажен. – Тебя потом совесть с потрохами сожрёт.

– А может, не меня, а саму себя? – с надеждой предположила я.

– Рискнёшь проверить? – ухмыльнулся он.

– Да ну тебя… – я отвернулась.

Вот бы посохом засранца приложить по-дедовски – до него не дойдёт, так я душу отведу… Да Саж, хоть и высокий и крупный (как и все урождённые материковые ребята), быстрый и ловкий – увернётся. И посох дико потяжелел – пора закругляться.

– Рдянка, я же всё отработаю, – задушевно пообещал Сажен. – Как обычно. Ну, не злись.

– У меня к вечеру двое прахом пошли, – я с трудом прочертила на земле линию. – И что-то со знаками святилища непонятное, и целых двадцать пять – представляешь? – внезапно пробудившихся. А я уже ничего не смогу сегодня сделать – ни знаки обновить, ни праховых собрать. Повезёт, если хватит сил дотащить посох до дома. А ещё ночь впереди. Так что нет, я не злюсь. Просто занудствую, как обычно.

– Рдян, ну извини, – попросил он. – Ну получилось… так.

Синие глаза – виноватые-виноватые, как и вся его загорелая остроносая физиономия. Наверное, даже прощу. Если ночь пройдёт тихо.

– Хорошо хоть, не обещаешь, что больше не будешь, – заметила я устало. – За меня держись. Не на кладбище же – раскидать может.

– Я вообще никогда не даю напрасных обещаний, – Сажен снова взял меня за шиворот. – А то же выполнять придётся, а оно мне надо?

Мы вынырнули у северных ворот кладбища – кованых, мощных, массивных и давно закрытых. Я указала на увитую плющом калитку слева:

– Всё, Саж, дальше сам. Лесом до Злого моста – и прямиком на Старый остров и в Нижгород. Или тебе не в Управу надо?

– В Управу, – кивнул он. – Дело сдавать и отчёт писать. Я же по работе, а не просто тебя позлить. Рдян, ну извини!

– Завтра расскажешь, – хмуро ответила я. – На отработке. Не замёрзнешь?

– Кстати, да, – Сажен зашарил по многочисленным накладным карманам, нашитым и на рубахе, и на широких штанах. – Спасибо, что напомнила, – на мосту же ветра… И за помощь спасибо, – добавил снова виновато.

– Перебор, – я поморщилась. – Одевайся и уматывай.

Он вытянул из кармана что-то похожее на носовой платок, потряс, пошептал, ругнулся, сердито тряхнул – и в его руках повис тёмно-серый ищейский плащ с высоким воротником, капюшоном и чёрными символьными нашивками.

– Завтра с утра я на защите своего подопечного, – предупредил Сажен, – который ещё час назад был обвиняемым, но теперь я его отмажу как невиновного. Как закончу – так и приду. Что с собой взять?

– Острое желание вымести всё кладбище – от тропинок и фонтанов до старых могил, – я, поднатужившись, забросила на плечо тяжеленный посох. – На совесть. Поздновато она у тебя просыпается, но лучше же поздно. И морковных пирогов.

И что такого он нашёл на этом островке, что аж от тюрьмы бедолагу спас?.. Нет там ничего особенного!

– Понял, – Сажен влез в рукава плаща, – до завтра, – и размытая серая тень туманом ускользнула с кладбища, даже калитка, открываясь-закрываясь, не скрипнула, даже листик плюща не шелохнулся.

Я удобнее перехватила посох и поплелась домой – час пыхтения, всего-то. Бывало и хуже. Однажды мои силы кончились сразу после первого «моста» на необитаемый островок. Ночью. Тогда от жестокой расправы Сажена спасли Ярь, лето и десятки интереснейших историй из ищейской жизни, которыми меня задабривали, пока помощник не привёл подмогу с соседнего Чёрного кладбища. Мстишка мне потом долго этот случай поминала – и назидательно, и насмешливо.

Да, в крайнем случае соседи, и с Четвёртого (Жёлтого) кладбища, и с Шестого, – мои дальние родичи и большие друзья. Выручат.

Пока я шла (ползла то есть) домой, стемнело, и кладбище зажгло свои чудесные красные огни. Засветился вездесущий плющ. Замерцала поднявшаяся до колен дымка. Загорелись факелы на склепах и скамейках вдоль широких главных троп. Замелькали подвижные огоньки силы в переплетении ветвей. Засиял закатным солнышком Ярь. И сразу изменился запах – уже не солёная горечь осени, а свежая сырость летнего леса.

– Порядок? – я подняла голову.

Помощник довольно свистнул.

– Может, и обойдётся… – я снова выдохнула. Посох норовил уронить меня на тропу и придавить мешком картошки.

Ярь сочувственно засвиристел. Помощник владел бездной наговоров, но почти все они касались родовой силы смотрителя и работали через посох, утяжеляя его ещё больше. В общем-то, как и мои наговоры. Без посоха я умела унизительно мало, а без родной островной земли – вообще почти ничего. Вдали от кладбищ – меньше, на кладбищах – больше, а дома – всё. Пока посох не взбрыкивал, чуя не того смотрителя. Что меня совершенно не устраивало.

Как и большинство смотрителей, дед и сам

А родители от посоха дружно отказались. Они оба (причём мама с детства) терпеть не могли Красное и смотрительскую работу, даже жили в Нижгороде. В отличие от меня. С семи лет я всё чаще ночевала у деда, пока не перебралась на кладбище навсегда. А родители, в один ужасный момент окончательно рассорившись с дедом, сдали посохи и спрятались от него в городе. Куда я часто наведывалась, пока дед не ушёл. Мне стало вообще не до гостей, а родителям – не до меня, двое других детей подрастали.

Хотя совсем семья меня не бросала, нет. На кладбище они не появлялись, но часто писали, присылали одежду, обувь и прочие подарки. Откупались, в общем. Извинялись. Пять лет родителей не видела… и даже не знаю, хочу ли увидеть. Одно дело, когда дед был жив – они ругались с ним каждую минуту, он обоих строил и душил обязанностями, и их побег объясним. А теперь-то, когда его давным-давно нет, что мешает заглянуть в гости? Ко мне?

Ладно, и так вечер не шибко весёлый.

Ярь нежно засвиристел и невесомо опустился на моё свободное плечо. И сразу стало легче – и даже посох словно бы полегчал.

– Ничего, – я улыбнулась. – Зато у нас прорыв – даже беспокойники спят месяц. Уже не надо за каждым бегать и каждого отдельно спать укладывать. И справочников по чудотворчеству – три комнаты плюс старая библиотека, и дневников предков – сорок шкафов и пятьдесят сундуков. А метки получаются всё лучше и ложатся всё точнее. С остальным тоже справимся.

Ярь одобрительно присвистнул и осторожно клюнул меня в щёку.

Впереди показался дом – громоздкое трёхэтажное строение с остроконечной крышей, от крыльца до вертуна оплетённое плющом и сияющее огромным светляком. Семьи смотрителей всегда были большими, и дома строились соответствующие. Но в нашей семье что-то прошло не так, и я обитала в этой громадине одна. И очень дом не любила. Древний, сырой… пустой. Я старалась поддерживать в нём порядок, но чаще всего не успевала.

Ладно, чаще всего я это не любила. Хозяйка из меня… так себе. Что для дома, что для кладбища, что для собственной жизни.

Ярь недовольно свистнул.

– Это просто осень, друг, – я наконец-то добралась до крыльца и с трудом поднялась по ступенькам. – Она на всех людей так странно влияет. Ты вроде бы летишь, но сейчас кажется, что ввысь поднимаешься, а через минуту – что в пропасть камнем падаешь. И настроение поэтому тоже то ввысь, то в пропасть… Но мы с тобой всё-таки летим, и это главное. На остальное не обращай внимания.

Ярь сорвался с моего плеча, махнул крыльями, сверкнул, и тяжёлая дверь скрипуче распахнулась. Я перевалилась через порог и с удовольствием скинула посох в привычный угол. Выпрямилась, потёрла поясницу и выдохнула, ощущая, как от лёгкости за спиной трепещут невидимые крылья.

Ходики в прихожей заискрили красным и пробили девять вечера.

– Поднимай защиту и закрывай кладбище, – я передёрнула плечами и сняла куртку. – Всё на сегодня. Заварю чай, поработаем часик с землёй, да спать. С утра гора работы. К пробудившимся тоже загляни. Завтра надо с ними поговорить, но вдруг за ночь кто-нибудь успеет уснуть. Чудеса у нас случаются. Как бы не разбудить.

Ярь согласно свистнул и выпорхнул в мерцающую осеннюю предночь. Я убрала куртку в шкаф, разулась, влезла в тапки и отправилась по длинному коридору на кухню, оставив входную дверь приоткрытой. Некому в дом вламываться – чужакам сюда хода нет, старая семейная защита. Кому разрешу – тот войдёт, а разрешено только Ярю и друзьям-соседям. Остальные, если нужда в смотрителе настигнет, обычно орут или у ворот, или под окнами. Хотя для них повсюду разбросаны громкозвучные колокольчики – всё равно орут.

Под потолком сновали десятки мелких огоньков силы. В стенах коридора темнели высокие арочные проёмы – четыре штуки: кухня, столовая (раньше; теперь – кладовая), гостиная (раньше; теперь – библиотека и мой кабинет) и снова библиотека. И пятый проём напротив входной двери – ведущий в поперечный коридор с ещё десятью дверьми: слева и справа они закрывали лестницы в подвал и на второй этаж, а остальное – пять маленьких спален, кладовки и ванная. Я пользовалась лишь парой спален, ванной и изредка кладовками, а остальное было давно и наглухо закрыто.

И сурово пропылилось – по дверям видно. Убраться бы – весь первый этаж вычистить хотя бы… Уж паутину, грязь и пыль собрать, умея работать с землёй, много ума не надо. Только силы – главным образом силы воли. Которой у меня в избытке, когда надо посреди ночи соскочить с постели и отловить шумных беспокойников, но почему-то всегда не хватает на уборку.

Стыдно… но ладно. Гостей не вожу, а Мстишка привыкла.

На огромной кухне – все комнаты дома неприлично большие, с высокими потолками, – в двух угловых очагах, между шкафами и столами, шуршало красное чудотворное пламя. Ещё в двух углах, между подвесными шкафами, сундуками и бочками, шелестели фонтанчики с высокими чашами. Я подошла к ближнему, с тёплой водой, глянула на груду немытой посуды и сполоснула руки. Снова посмотрела на посуду, взяла пробку и заткнула отверстие в чаше.

Хватит откладывать. Да, не позанимаюсь. Но завтра свободного времени может не быть вообще.

Когда Ярь вернулся с облёта, я уже перемыла всю посуду, переоделась в домашнее платье, в одном очаге варила мясо для супа, а во втором – кашу на утро. И убиралась на кухне – опершись на метлу, шептала наговор «земля к земле», и пыль с землёй выкатывались из-под шкафов снежком, сползали с потолка, стен, сундуков и даже с ножек столов, собирая попутную паутину, мелкую, мерцающую пунцовым плесень и не успевших удрать букашек. Мне оставалось лишь смести крупные комки в совок.

«Мы всё-таки кого-то ждём?» – весело свистнул Ярь.

– Нет, у нас сегодня практика, – мрачно ответила я, опорожняя совок в мусорную бочку. – Повторение и закрепление пройденного.

Ярь издал свистящий смешок и вылетел в коридор. Убираться. Без меня он или не мог, или тоже не хотел возиться с хозяйством. И пока я проверяла готовность мяса и снимала с огня кашу, он успел вычистить коридор, прихожую и

– С бумагами осторожнее! – крикнула я, доставая из сундука картошку. – Ничего не перемешай, там же дедовы дневники!

…которые он из-за вечной нехватки времени вёл как попало. Делал записи на обычных листах и складывал стопками в сундуки, не датируя и не нумеруя. Один шаловливый сквозняк – и полдня лишней работы по восстановлению порядка обеспечено.

Ярь так разошёлся, что даже ванную от пунцовой плесени вычистил (конечно, через пару дней она опять выползет и расплодится, но всё равно приятно). И приволок на кухню ведро, швабру и пару тряпок – убирать, дескать, так убирать. Я ссыпала нарезанные овощи в суп, подвесила над огнём чайник, налила в ведро воду и хмуро взялась за швабру.

Нет, мы никого не ждём.

Слышишь, Красное? Никого!

Да, кладбище живое. В нём обитала душа – то ли сама по себе зародившаяся, то ли из душ прежних смотрителей свитая. Ярь – точно свитый из осколков душ, как и посох из праха. А вот что такое душа Красного, даже дед не знал. И в хрониках наших предков тоже об этом не говорилось. Ни слова. Оно просто было живым. Так просто – и так сложно.

Закончив с готовкой и мытьём полов первого этажа, я сходила в ванную, натаскала воды из тёплого фонтанчика и заодно (да, убирать – так убирать) перестирала с заклятьями и наговорами всё накопившееся добро. Помылась, переоделась, развесила постиранное в гостевой спальне, куда Ярь нагнал с улицы тёплых огоньков. И уже за полночь вышла с чашкой чая на крыльцо.

Случайные слова помощника не отпускали. «Мы – всё-таки – кого-то ждём?» – это же подсказка. Поставив чашку на нижнюю ступеньку, я села на колени, прижала ладони к земле и прислушалась. И услышала – тихий, беспокойный гул. Почувствовала легчайшую дрожь земли. И слабое шевеление. Земля рябила как море – от порывов ветра или движения лодки.

Красное волновалось. Оно так же дрожало, когда уехали, сдав посохи, родители и ушёл дед – печалясь, прощаясь. И так же дрожало, когда я взяла в руки свой первый посох – поздравляя меня с посвящением, знакомясь со мной заново как с будущим смотрителем.

Кладбище кого-то ждало. Предчувствовало. Или призывало.

Я села на ступеньку и медленно выпила чай, прислушиваясь к сонной тишине. Смотрителем или помощником мог стать любой, лишь бы Красное его приняло. Лишь бы с добрыми намерениями существо пришло, лишь бы действительно хотело работать – на кладбище. И именно на этом кладбище. И если я права… Вот бы понять, в ком Красное так нуждается…

А главное – зачем. Пять лет ему вполне хватало нас с Ярем. И не это ли ожидание пробудило от спячки сразу двадцать пять человек? Ладно, минус троица беспокойников – двадцать два. Из которых десять – это упокойники, которых крайне сложно разбудить.

Так зачем?

И что всё-таки разбудило моих подопечных – зов? Или нечто иное?

Глава 2

Привычку просыпаться с рассветом дед воспитывал во мне с пелёнок и, несмотря на мою любовь к прогулкам по ночному кладбищу, таки воспитал. Я проснулась в семь утра, сразу же скатилась с постели и побрела в ванную просыпаться дальше. Ибо поговорить с пробудившимися надо. И даже вчера надо было, но внезапно случился Сажен.

Ищейцу повезло, что ночь прошла спокойно, и ещё больше повезёт, если мои подопечные не уснут крепко на необновлённых знаках. Потому что без силы посоха (или кровного родственника покойника) в склепы не войти, и я бы после возвращения с островка не вошла.

Всё, решено. Пусть подыхает на своих островах или в лекарской после «возвратного пути». Пальцем не шевельну, пока свои дела не переделаю. Хотя мне важно иметь связи с ищейцами, этот определённый ищеец уже слегка напрягает. Да, сначала – кладбище, потом – проблемы Сажена.

Который раз за два года я себе это говорю? Не знаю. Но всё равно скажу. Вдруг в следующий раз поможет. У нас же на островах чудо на чуде сидит и чудотворчеством погоняет. Я просто обязана верить в чудеса.

Ярь давно расшевелил в очагах первого этажа огоньки силы, и в обычно сырой и ледяной ванной было не так противно. Я умылась, вернулась в спальню, переоделась и поползла на кухню, выстраивая план на день. Обновить знаки в святилище – на всякий случай. Поговорить с проснувшимися. Собрать праховых и проверить, нет ли новых. Собрать, если есть. Написать родственникам и доложить в островную Управу – скончались совершенно, мир их праху и да примет их Небытие. Ну а потом – уборка кладбища. Без Сажена для начала и с ним до вечера.

И рискни опоздать, зараза… Всё равно загружу работой. У меня под надзором огромный остров, шесть больших участков-обителей со склепами и собственно склепы и обычные могилы – больше пяти тысяч первых (только с ракушкой, видимых) и несколько сотен вторых. Обычных мертвецов – материковых людей, без силы – на островные скалы тоже порой выносит, и Красное их тут же помечает. А мы после хороним обычным образом – иногда бесхозными (и безымянными, если далеко в Небытие ушли и не откликаются), иногда по крови родственники отыскиваются.

Кстати, в обители мёртвых уже давно никто не прибирался. А я совсем-совсем мёртвых боюсь, особенно обезображенных временем или природой. Особенно старых утопленников. Такая вот злая шутка природы.

Я подогрела и без аппетита съела кашу, выпила чай и посмотрела на ходики. Пяти-шести часов нам с посохом обычно хватало, чтобы отдохнуть друг от друга, то есть пора за работу. Ярь принёс забытую вчера в коридоре фляжку на длинном ремешке – дескать, перекус с чаем возьми, опять же весь день провозишься! Я пошарила по шкафам и нашла мешочки с сушёными морскими гадами. Соседи с Чёрного кладбища всей семьёй обожали морскую охоту, и Мстишка таскала мне этих гадов – от сушёных и порезанных соломкой до живых и занимающих полкухни – в несметном количестве.

Да, надо Мстишке написать, пусть ещё тащит. Запасы кончаются. Вообще всего. А силд Дивнар, с тех пор как дед ушёл, взял меня под крыло второй дочерью и снабжал всем необходимым. Смотрителям полагалось продуктовое довольствие, но его же нужно забирать с городских складов. Если идти пешком, это полдня туда, полдня обратно. На кого оставлять кладбище? А силы на столь длинные «мосты» мне никогда не хватало. Поэтому соседи вместе со своим довольствием забирали и моё. Ну и гадов попутно

На кухонных подоконниках среди куч справочников – от готовки (почти не используемых) до наговоров для земли (зачитанных до дыр) – нашлись листы для заметок и грифель. Я быстро настрочила короткую записку и отправила Мстишке наговором «из ладони в ладонь». Хотя подруга, конечно, ещё спит. Семья силда Дивнара большая, и у каждого своё расписание дежурств. Мстишка всегда работала ночью и просыпалась лишь после полудня.

Ничего, найдёт записку. Как обычно.

Я распихала по карманам куртки мешочки с сушёными гадами, обулась, оделась, перекинула через плечо флягу и взялась за посох. Порядок. Работаем.

– Ярь, проверь, кто из вчерашних точно не спит или чутко дремлет, – попросила я, выходя на крыльцо. – Беспокойников не трогай – этим вечно неймётся. С упокойников начни. Я всё-таки для начала обновлю знаки в святилище. Пока силы много.

Помощник согласно свистнул и исчез в яркой вспышке.

Я потуже затянула пояс куртки и накинула на голову капюшон. Утро оказалось на редкость паршивым – с низкими тучами, ледяной моросью и густым туманом всех оттенков красного: от багрового у земли до грязно-серого, сливающегося с небом, у макушек деревьев. «Мостом» бы пойти… и когда-нибудь я пойду. И не пожалею силы на такую мелочь.

Это я тоже обещала себе изо дня в день. Надо же верить во что-то хорошее. Оно иногда случается – чуть реже, чем наши чудеса, но всё же.

Ноги, исходившие Красное вдоль и поперёк, помнили все тропы и дорожки, от главных до тайных. И до любого уголка кладбища я могла дойти самой короткой тропой и с закрытыми глазами, и в туман, и в шторм. И до святилища в тумане добралась быстро и без хлопот.

Чтобы увидеть поразительное – знаки за ночь опустели на целую четверть. Это кто же у меня до сна такой «голодный»? Мои беспокойники не могли за одну ночь столько выпить! Их всего трое!

Или всё-таки могли – предчувствуя скучный сезон зимних штормов, когда лишний раз из склепа носа не высунуть?

Или проснулся кто-то из тех, кого ещё дед молодым хоронил? Я нашла в его бумагах данные об опасных старых спящих – имя-прозвище, номер склепа, дата упокоения, должность и прочее. И не только дедовские – все мои предки составляли отдельные списки тех, кто чрезмерно перебрал силы и мог спать десятилетиями. Веками. И либо умереть в любой момент, либо пробудиться. И либо с памятью пробудиться – человеком, либо без памяти – чудовищем. Как (не) повезёт. Всем нам.

Одно хорошо – это не беспокойник. Беспокойники не могут так крепко спать – чтобы на века. Дед отдельно об этом предупреждал – если знаки внезапно опустели, то, скорее всего, проснулся «старичок». А им – к какой бы группе покойников они ни относились, – чтобы снова уснуть, одномоментно нужно много сонной силы. Очень много.

– Ярь, кажется, у нас старый пробудившийся, – тихо сообщила я. – В лучшем случае один. Возможно, среди упокойников. Проверь, раз ты там. И я скоро подойду.

Помощник серьёзно свистнул: принято.

Я обновила знаки и помчалась домой – за списками. Прошлой зимой, в сезон штормов – безумное время для обычных людей и самое спокойное, долгожданное для смотрителей, – я переписала всех «старичков» в отдельный справочник, и он должен быть… на кухне. Скорее всего. Или в ящике стола в кабинете. Или в книжном шкафу в библиотеке. Или…

Нет, однажды я всё-таки приучу себя к порядку. Надо с Сажена пример брать: обещала – выполняй. Не зря же ищеец мне два года глаза мозолит – должен же от него быть хоть какой-то прок, кроме сомнительной уборки отдалённого уголка кладбища и морковных пирогов.

К счастью, справочник нашёлся на кухонном подоконнике. Заодно я прихватила и чистый справочник, и несколько грифелей. И, кажется, окончательно проснулась. И до обители упокойников – самого дальнего участка кладбища, – дабы не терять время, отправилась «мостом».

«Здесь проснувшихся «старичков» нет, – свистнул Ярь, когда я выбралась из «моста» среди раскидистых деревьев и склепов-ракушек. – Все проснувшиеся вчера – твои захороненные, и пяти лет не спят. Сейчас дремлют, но чутко. Кто-то наверняка согласится поговорить».

– Кто же тогда силу жрёт? – я натянула капюшон на глаза. – Четверть изо всех знаков выпил! За ночь!

«Ты же знаешь, что на острове лежат не все, – Ярь приземлился на бортик старого фонтана. – Самых опасных хоронили чуть дальше».

…на мелких островках вроде тех, с которого я вчера забрала Сажена. Во избежание. И многие такие островки давным-давно поглотило море. Никаким «мостом» туда не добраться.

«Я проверю тех, чьи склепы на поверхности, – просвистел помощник. – Но те, что под водой, мне недоступны. В крайнем случае есть древние ходы под землёй – во все склепы, даже в самые старые и глубокие. На любой затопленный островок можно попасть – первые смотрители умели обращаться с землёй. Всюду земляные коридоры сквозь море проложили, и они до сих пор целые. Следить за ними – моя обязанность. Но, Рдянк, я боюсь туда лезть. Даже я. Нахожу двери, заглядываю в коридоры, проверяю сон – и всё на том. Жутко там. Да, даже мне».

– Проверь тогда неспокойников и беспокойников, – попросила я. – На всякий случай.

«В коридоры тоже загляну, – пообещал Ярь. – Послушаю. Проснувшихся слышно издали. Вечером?»

– Да, давай перед сном знаки снова проверим, – согласилась я. – И с нашими беспокойниками пообщаемся. Вдруг они.

«Нет, не они, – веско возразил помощник и сердито встряхнулся. – Я знаю, сколько силы они поглощают даже перед зимой. Слишком много выпито. Пообщаться – да, но это не они. Что-то иное. Кто-то другой. Но иногда староспящему довольно пары-тройки глотков. Наш последний «старик» просыпался лет двадцать назад. Не помнишь?»

Я с сожалением качнула головой. Тогда дед считал меня слишком маленькой для смотрительских дел. Зря.

«Как проснулся, так и уснул, – пояснил Ярь. – За одну ночь вытягивал из святилища треть силы, если не больше, и дня четыре ворочался. А потом уснул и с концами. На третьем подземном кольце захоронен, среди упокойников. Твой дед лично его склеп опустил на глубину, когда близкие перестали приходить. Бодран его звали».

Я спряталась от дождя под ближайшей ракушкой, прислонила посох к стене и достала справочник. Так, Бодран-Бодран… А что мне, собственно, даст имя этого «старичка»? Ничего. В подземных склепах, конечно, жутковато, но я их никогда не боялась – спущусь, проверю, что уж. Вход в островное подземелье – из подвала моего дома, карты есть, и я в них понимаю.

«А стоит ли? – заметил Ярь, угнездившись на моём плече. – Не тревожить

Я пролистала списки – длинные, больше пятидесяти человек опасных «старичков» закреплено за Красным кладбищем, – и неохотно согласилась:

– Не стоит, конечно. Будем наблюдать обстановку. Варианта два – или сам уснёт, или наверх полезет. Или нормальным вылезет, или дурным. И в первом, и во втором случае упокоить его лучше наверху, создав новый, более мощный склеп. Не то волны силы остальных спящих растревожат, и тогда нам совсем хана. Мало нас слишком.

И не этого ли боится Красное? Что вылезет опасное, а мы вдвоём не справимся? Не поэтому ли оно кого-то… зовёт?

«Мне тоже кажется, что зовёт, – кивнул помощник. – Я уже третью ночь землю слушаю – точно зовёт. Ну и… думал, ты заметила».

– Ярь, ты опять? – укорила я. – Предупреждай о таком, ладно? У меня нет времени замечатьвсё. Я физически не могу везде успеть.

«Понимаю. Но ты должна научиться работать без меня, – серьёзно посмотрел Ярь. – Конечно, я всегда буду рядом. Подскажу, посоветую, поддержу. Но ты – старший смотритель, не я. Тебе принимать решения. И они должны исходить из твоих, а не из моих, наблюдений, замечаний и выводов. Путь лишь тогда твой, когда ты всё видишь и решаешь, а не кто-то рядом. Да, в большой опасности для тебя или Красного я ждать не буду – вмешаюсь. Но пока её нет – сама, Рдяна. Даже если тяжело. Ты всё знаешь и умеешь, осталось привыкнуть. И ты привыкнешь – как уже почти привыкла к посоху, хотя он тебе совсем не по «размеру».

– Ладно, замяли, – я поморщилась и сменила тему: – Всех «старичков» вспомнил?

«Нет, конечно, – помощник взъерошился. – Как ни странно, память сущности небезразмерна. Но список запомнил. Выясню, сколько опасных «стариков» захоронено на нашем острове, а сколько разбросано по мелким островкам. А склепы остальных можно найти в архивных картах. Помнишь Бодрана? Понаблюдаем с седмицу. Не уснёт – начнём волноваться».

– Как и Красное, да? – я убрала справочник в карман, вернувшись к насущному. – Кого оно зовёт?

«Пока не понимаю, – Ярь склонил голову набок. – Оно одинаково рябит ко всему – и к смерти старого смотрителя, и к рождению нового, и подзывая упрямого покойника, и окликая нового помощника. Мы не угадаем, из-за чего Красное тревожится, пока оно, то самое тревожное, не случится. Мы лишь узнаем, что оно случилось, когда земля уймётся».

– И снова наблюдаем то есть. Для начала надо понять, «старичок» или нет, – подытожила я. – Давай на облёт. Заодно посмотри, нет ли новых праховых. А потом слушай колокольчики. Сажен же должен прийти – наверное, после обеда. Встретишь?

Ярь снова кивнул и исчез в короткой алой вспышке.

Я пополнила мысленный список дел постоянным наблюдением за знаками святилища – да, два раза в сутки, – и вероятным шуршанием в архиве. Если это наш «старичок» и если он полезет наверх, надобно знать, кем он был при жизни и на что способен. Сила Сонных островов – не только в спячках покойников. Люди использовали её кто во что горазд, на ходу изобретая новые наговоры для чего угодно.

К счастью для нас всех, наговоры были по большей части бытовыми. Вывести водяную жилу наружу для очередного домашнего фонтана в ванной. Удобрить огород. Отправить посылку любого размера и веса. Убрать мусор. Уменьшить на время переноски большие предметы или облегчить тяжёлые. Основная сила островной земли – всё-таки притяжение и поглощение. Чего угодно. И именно те, кто умел с этим работать, считались опасными даже после смерти. Даже после десятилетий сна. Тем более после десятилетий сна. Воспоминания знаки тоже постепенно вытягивали вместе с излишками силы. А безумец всегда опасен – что живой, что мёртвый.

Я оглянулась на дверь склепа, прочитала имя упокоенного, порыскала по карманам и вытащила сложенную карту.

Так, пора за дело: поговорить с упокойниками и проверить склепы. Что-то всё-таки разбудило их – самых беспроблемных и спокойных моих подопечных. И не просто разбудило, а заставило покинуть склеп. Упокойники, даже большие любители пообщаться, выходят из склепов крайне редко. Вот неспокойники и беспокойники – те да, а упокойники – нет. И если бы сила в знаках кончилась, то проснулись бы все, как уже не раз случалось за эти пять лет. А они проснулись выборочно. Что тоже странно.

Из перечисленных Ярем ближайшая упокоенная – почтенная силда Душана. Надеюсь, она не против пообщаться. Вероятно, эти события как-то связаны – и больше двадцати одновременно разбуженных покойников, и опустошённые знаки, и тревога Красного. А если нет и во всём виноваты очаговые вспышки силы, я только за. Листву-то убирать не успеваю, куда мне ещё за проснувшимися «стариками» охотиться…

«Святилище от вспышек защищено», – вредно напомнил Ярь.

Ну да. Вспышки знаки поверить никак не могли.

Я отметила на карте склепы с пробудившимися и вспомнила – всех. Точно, все мои – всех я упокоила. Всем до пяти лет. И все беспроблемные (кроме трёх приснопамятных беспокойников, но и те не уходят далеко от своих склепов). И, само собой, все рядом. Выбор места, как на обычных людских кладбищах, здесь невозможен. Где смотритель положил – там и спи. Позже, когда прахом пойдёшь, лежи где хочешь или где родственники захотят похоронить. А у нас свой порядок: все свежие покойники должны находиться рядом. Так их проверять удобнее.

«Пробудившихся «старичков» не слышу. Если кто-то и проснулся, то лежит очень глубоко. Но есть ещё трое праховых среди неспокойников», – свистнул Ярь.

Ясно. Ускоряюсь.

Я свернула карту, натянула на глаза капюшон, прихватила посох и окунулась в ледяную морось. До склепа силды – пять минут бегом.

Бегом!

Красный туман путался в ногах, скрывая тропы. С мокрых ветвей противно капало. Я в считанные минуты продрогла и пропиталась запахом прелой листвы, поэтому к склепу примчалась быстрее обычного. Нырнула под ракушечный навес, провела навершием посоха по двери и, едва та распахнулась, шмыгнула в сухое тепло склепа. Сбежала по ступенькам вниз, в красноватый сумрак, и выдохнула.

Силда Душана не спала – маленькая, сухонькая, седенькая, одетая в серебристое платье с чёрной шнуровкой на вороте и рукавах, она лежала на отходном столе и что-то тихо напевала. И при виде меня бодро села.

– Деточка! – силда чуть не прослезилась. – Девочка моя! Ты уж извини за беспокойство, я стараюсь, но не спится!

– Доброе утро, – я откинула с головы капюшон и быстро подсушилась наговором «капля к капле», после сбросив водяной ком в фонтанчик у стола. – Сейчас разберёмся.

Покойникам не нужно ни есть, ни пить – шум воды их

– Знаки в моём склепе целы и полны силы, – доложила силда Душана.

– Но что-то вас разбудило, – заметила я, внимательно изучая стол. – Наружу выходили?

– Да, – она покраснела. – Виновата, деточка. Вынесло.

– Вынесло? – задумчиво повторила я. – Объясните? Да вы ложитесь. Успокойтесь.

Силда Душана улеглась, закрыла глаза, подумала и тихо сказала:

– Знаешь, был у меня один случай при жизни… Пожар в доме. Ночью, когда все спали. Клянусь, деточка, я не помню ни криков, ни запахов дыма – но очнулась я тогда уже на улице. Вынесло меня. Вот как есть вынесло сонную от беды подальше. Соседи говорили, кричали под окнами – а лето, окна открыты, они громко кричали. Видать, во сне услышала, поняла, да не запомнила.

– То есть что-то вчера вас тоже напугало, – я хмуро кивнула. – Или звуки, или вспышки силы, или ещё что-то. А сейчас?

И верно: знаки в порядке. Стол в порядке. Всё в порядке – в видимом. И никаких последствий вспышек силы.

«Да, никаких, – подтвердил Ярь. – Глубинных – тоже. В этом смысле земля спокойна».

– И сейчас не спится, – просто ответила силда.

– Тревожно? – уточнила я. – Постарайтесь объяснить. Что это – последствия вчерашнего испуга, и вы до сих пор растревожены? Или же что-то не так здесь – в склепе? Не торопитесь. Прислушайтесь к себе. Послушайте себя. В вас это беспокойное – или вовне?

Силда Душана с минуту лежала молча, а потом прошептала:

– Знаешь, как жужжит что-то. Будто бы комар зудит – тихо-тихо, но так противно… В склепе это. Да. В склепе.

У покойников притупляются все органы чувств: со временем они перестают видеть краски; хуже слышат, не различают мужской и женский голоса, теряют смысловую связь со звуками; не обоняют и не осязают. Но кое-что остаётся с ними надолго, иногда даже до прахового состояния – то, чем они занимались всю жизнь и что подпитывается силой. Художник может совсем потерять слух, но и через десять лет спячки в сумраке различит цвета. А певцы и музыканты…

– Вы, кажется, играли на сцене?

– О да, – силда Душана мечтательно улыбнулась. – И певицей, и актрисой я была посредственной, но в музыкальных постановках с пением и игрой я блистала. И музыку к пьесам писала сама. Всю жизнь у меня с музыкой такая любовь....

Что здесь издаёт тревожные звуки? Стол, фонтан и земля. Если силда слышит кладбище – если земля рябит и гудит, – то я ничем не помогу. Добавлю, конечно, силы знакам, но беспокойство не уйдёт, и в любой момент силду Душану может снова вынести из склепа. А если всё-таки нет…

Проверим простейшее.

Я села на пол, прижала ладонь к земле и зашептала наговор, отводя водяную жилу. Фонтанчик замолчал. И я так остро ощутила тишину – глубокую, звенящую, плотную… Спокойную. Успокаивающую.

– Ох-х-х, хорошо-то как… – прошептала силда Душана и зевнула. И снова зевнула. И уснула.

Вода, значит, – звуки воды… На всякий случай я отвела водяную жилу подальше, заодно осушив фонтаны в нескольких ближайших склепах. Встала и снова развернула карту. Так, кого ещё могла побеспокоить вода? Я посмотрела на отмеченные склепы. Ну вот. Все проснувшиеся покойники – все двадцать пять – имели либо развитый слух, либо развитое обоняние. И могли забеспокоиться от странных звуков или запахов.

Я снова села на пол, нащупала отведённую водяную жилу, проследила её направление и почти не удивилась, обнаружив, что она брала своё начало из крупной глубинной жилы, которую использовали и для фонтанов остальных проснувшихся. А ещё она же питает мой дом и часть древних подземных склепов – тех самых, в которые даже Ярь боялся заглядывать.

– Ты понял, да? – тихо спросила я. – Что-то растревожило подземные воды. Или кто-то.

«Ничего подобного не припомню. Посмотрим вечером архивы, – коротко свистнул Ярь. И после паузы заметил: – Или поговори с силдом Дивнаром».

– Это быстрее, – со вздохом согласилась я.

Силда Душана крепко спала и во сне улыбалась, как ребёнок. Сны им всё-таки снились – воспоминания о прожитой жизни. И силда явно видела во сне что-то крайне приятное. Хвала праху. Загляну в остальные склепы – для подтверждения догадки, а дальше – по обстоятельствам.

Я встала, убрала в карман карту, проверила отходной стол, закинула на плечо посох и для начала отправилась в те склепы разбуженных, откуда вода уже ушла. Перебегая под дождём от первого склепа ко второму и дальше, я везде обнаружила одно и то же – фонтаны молчали, а покойники крепко спали.

В отличие от тех, в чьих склепах по-прежнему шелестела ниточно-тонкая струйка фонтанной воды – беспричинно тревожа и прогоняя сон.

Выйдя из последнего склепа разбуженного упокойника, я позвала помощника:

– Ярь! Нет смысла метаться по кладбищу. Я отсюда перекрою воду в остальных склепах. Следи за неспокойниками. Если сразу уснут, дай знать. А к беспокойникам загляну, они всё равно рядом с моими первыми праховыми.

Беспокойники мало спят, и в них сохранилось больше чувств. Больше памяти чувств. Может, получится дополнить картину новыми деталями.

Помощник понятливо свистнул.

Туман почти разошёлся, и дождь почти закончился, в сером воздухе дрожала лишь привычная липкая морось. Я села на колени, отложила посох и занялась жилой – отводя даже те её отростки, которые шли к дому. Новые позже подведу – дело-то на две минуты. И, главное, оно не требует работы с посохом. То есть я быстро управлюсь с праховыми, и мы с посохом до вечера успеем друг от друга отдохнуть. И Сажен на сей раз мои планы не скомкает. Не должен.

На Красном творится что-то непонятное. Нельзя оставаться без поддержки посоха, пока я не пойму, что именно.

Закончив с жилами, я подняла посох, встала и немедля занялась следующим делом.

Обитель беспокойников находилась рядом со святилищем и домом смотрителей. Больно уж эти ребята тревожные и резвые на побег. С неспокойниками тоже возни много, но они хотя бы не уходят далеко от родного склепа. В отличие от беспокойников. Только отвернись, а они уже гуляют и всегда норовят забраться подальше – к упокойникам, в обитель перебравших силы животных, к мертвецам. И силы в них много, и прыти – они даже «мосты» открывать умели. Поди, угонись за

К счастью, сейчас троица моих подопечных собралась в крохотной беседке у центрального фонтана и о чём-то взволнованно перешёптывалась. При виде меня они дружно замолчали. Колоритная из них получилась компания. Первый, Видан, – очень высокий и худой, седой; второй, Ровнар, – среднего роста, мускулистый, плотный, чернявый; третий, Зордан, – низенький, пухленький и кучеряво-рыжий. И все – бывшие служащие островной Управы. Правда, про Зордана говорили, что он долго подворовывал, а после поимки подался в ищейцы, кем и кончил – судя по многочисленным нашивкам на плаще, славно.

Нет, не надо мне такого второго…

Я поднялась по ступенькам, раздвинула «шторы» плюща и бодро поинтересовалась:

– Ну, почтенные силды, чем порадуете?

– Вода воняет, – сразу же ответил Зордан. – Испортилась. Что родное моё тухлое болото на Топких северных островах стала. Во всей нашей обители.

А не рано ли я неспокойников-то уложила? Надо бы…

– У неспокойных она была горячая, – Зордан словно мои мысли прочитал. – Раскалённая. Они все проснулись от жары. А по упокойникам сама поняла, да? Я всё вызнал, Рдянка, не зря же ищеец. Мы бывшими не бываем.

– Питающая жила у нас одна, – я прислонила посох к столу и села на земляную скамью рядом с Виданом. – В моём доме – никаких странностей.

А вот не занялась бы я вчера уборкой – не заметила бы сейчас. Моего дома испорченная вода не коснулась.

– Мы тут прошлись по трём обителям, – Зордан переглянулся с Виданом, то ли разрешения испрашивая, то ли поддержки. – Общие верхние фонтаны проверили – у нас, упокойных и неспокойных. Чистейшая вода везде, – и прямо спросил: – Нам спать или бдеть?

Сила из троицы била тем же горячим фонтаном. И так же беспокоила, и так же будила внезапно, а после не давала спать, требовала движения, толкала на подвиги. И за те годы, что беспокойники провели в относительной спячке, силы почти не убавилось. Знаки вытягивали её по жалкой капле в месяц.

Ладно, нет смысла скрывать очевидное.

– Что-то происходит, – признала я мрачно. – Если бы вода испортилась одинаково – протухла или нагрелась, – то, да, это природа. Мелкие очаговые вспышки силы, которая не прорвалась наружу. Прочие чудеса островов. Но разное воздействие воды из одной и той же жилы на вас плюс нормальная вода у меня – это даже не чудеса. Это нечто иное.

– Внешнее влияние, точно, – Зордан кивнул. – Кто-то тебе подлянку подкидывает, Рдянка. Кому хвост прижала? Ну?

– Или испытание, – солидно вставил Видан. – Дед твой любил такие, помнишь? Западню тебе обустроить, чтоб проверить, мог же?

Силд Видан – мой самый первый покойник, принятый на опеку без деда. И он успел пообщаться с парой старых беспокойников, которые, на моё счастье, отчалили в Небытие вслед за дедом.

– Или «старичок», – подал голос Ровнар. – «Старики» много чего портят по дороге, пока выход из подземий ищут.

– Красное рябит, – я топнула ногой. – Земля странно волнуется. А в святилище вы, конечно, утром заглядывали и тоже всё заметили. Знаки за ночь сильно опустели.

– Это не мы! – в один голос заявила троица беспокойников.

– Что-то происходит, – повторила я. И решилась: – Ладно, бдите. Всё равно же не уймётесь. Но давайте так: один спит – двое дежурят. Спать – честно спать, уважаемые силды! – хотя бы тридцать часов в седмицу. Это самый малый обязательный порог для вас, иначе больно будет. Очень. Помните? Мне за вами следить некогда. Через седмицу проверю. Не убудет силы – запру, уж извините, в склепе к праху.

– Будем спать. Я расписание составлю и прослежу, – пообещал Зордан.

А Ровнар щербато улыбнулся:

– Мы же не враги себе, Рдянка. И тебе. Ну уж коль неймётся – ну дай полезными побудем.

Я кивнула и посмотрела на Зордана:

– Вы же заметили, да? Что вода испортилась только в моих склепах и у моих покойников?

– Потому и говорю, что подлянка, – он тряхнул рыжими кудрями. – Тебе.

– Да никому я ничего плохого не сделала, пока смотритель, – я поморщилась. – И сама по себе тоже. А вот дед успел. В упокоении многим отказывал. На язык острым был. Подопечных безжалостно гонял. После его ухода на деда сразу несколько покойников своим родичам пожаловались. Ко мне аж из Управы разбираться приходили. Хорошо, силд Дивнар тогда за мной присматривал и вмешался. Из-за деда разве что мстят, если иначе не получилось.

– Пять лет прошло, – напомнил Ровнар. – Не поздновато ли спохватились?

– Я тебя умоляю, Ров! – фыркнул Зордан. – Есть такие злопамятные твари, что и через десять лет мстить будут, и через двадцать, и даже внукам, и даже уже мёртвым. Лишь бы душу свою поганую потешить. Знаешь, сколько я таких паскуд переловил?

– А скольким по молодости помог? – ухмыльнулся Ровнар.

Зордан набычился.

– Молчать, – веско произнёс Видан. – Потом скандалить будете. Рдяна – это не мы, бездельники. Некогда ей вас разнимать. Рдян, у нас пока всё.

Я спохватилась. Да, ещё же праховые.

– Дежурьте. И чуть что – или ко мне, или к Ярю. С любыми мелочами. Спасибо, силды.

Подопечные дружно попрощались, но, уходя из беседки, я заметила, что глянул Зордан на Ровнара отнюдь не дружелюбно. Ладно. Они же мёртвые. Если подерутся, то лишь похоронную одежду попортят да местность. Которую потом сами же и восстановят.

А у меня – праховые.

Я так торопилась, что на ступеньках едва не споткнулась о крупную чёрную кошку. Та ловко увернулась, сверкнула тёмными глазами и томным голосом Мстишки поинтересовалась:

– Ну что, подруга, в гости ждёшь?

Глава 3

– Погоди, Мстишь, подальше отойду, – прошептала я. – Тут много беспокойных ушей.

Кошка Чернояра – помощница соседей, вроде моего Яря. С тем лишь отличием (кроме облика), что она смело ходила по другим островам. А Ярь боялся – одну меня оставлять, без присмотра. Даже на час.

«Неправда!» – возмущённо засвистел Ярь.

– Правда, – усмехнулась я, быстро направляясь к дому.

Помощник засвиристел-засопел и добавил:

«Неспокойники спят. «Старичков» пока нигде не наблюдаю».

– Спасибо, друг.

Кошка бесшумно следовала за мной. Мы вышли на широкую главную тропу, и Черна запрыгнула на ближайшую скамейку под раскидистым деревом. Я села рядом, открыла флягу и улыбнулась:

– Мстишь, я тебе всегда рада и всегда жду, ты же знаешь. Даже если без предупреждения появляешься. Всё равно я всегда здесь.

– Но? – многозначительно продолжила подруга.

– Дел – завались, – честно сказала я. – Осень же, прах её, сыпучая. И Сажен сегодня на отработку прийти должен.

– Опять сняла его с очередного дерева? – Мстишка рассмеялась. – Не надоело?

– Надоело, – я достала мешочек с сушёными гадами. – Но знакомый ищеец нужен. К нам же и убитые

Кошка посмотрела на меня с задумчивым прищуром. Да, на Сажена у Мстишки был зуб. Особенно потому, что он так и не признался, зачем полез в смотрительский тайник.

– Ладно, втроём быстрее справимся, – наконец согласилась она. – И даже не подерёмся. Я умею быть доброй, Саж умеет быть милым, а ты умеешь очень по-дедовски грозить посохом. Заодно и накормлю. Обоих. Ты же опять одной «сушёнкой» питаешься?

– Я вчера суп сварила! – возмутилась я.

– Ну да, ну да, – фыркнула Мстишка. – Знаю я твою стряпню. Прожевать иногда можно, но выглядит так мерзко, что всякий аппетит теряешь. Продукты заодно принесу – папа вчера в город сходил и всё для нас взял. Что у тебя сейчас на очереди?

– Праховые, – уныло перечислила я. – Документы. Уборка. И прочие проверки знаков.

– Выхожу, – решила Мстишка. – С обедом. Сначала поешь, а потом пойдёшь по своим праховым. Мне что поручишь?

Я стеснялась нагружать подругу своей работой, но лишь до тех пор, пока однажды, пользуясь моим отсутствием, она не нашла работу сама – и не взялась отмывать и отчищать от пунцовой плесени второй этаж, перепутав дедовы записи. Нет уж, есть дела поважнее.

– Сажена я отправлю к мертвецам, – я глотнула чаю. – Вам же проще подальше друг от друга? На тебе тогда обитель неспокойников и листва.

– Надеюсь, это недоразумение однажды по-настоящему тебе пригодится, – кошка спрыгнула со скамейки. – Хоть раз. Кстати, ему же можно твой суп скормить. Жди. И не перебивай аппетит.

Черна исчезла в кустах.

Я допила чай, взяла посох, встала и послушно побрела к дому.

Мстишка с раннего детства строила всех подряд. И трое её старших братьев, и даже иногда родители, и тем более я – все ходили по струнке. И все мы её обожали – за командирским нравом скрывалась добрая, искренняя и любящая душа. Которая всегда скажет правду и поддержит в сложное время. Примчится на помощь, даже если накануне с ней разругались вдрызг. За своего порвёт любого. И после ночи дежурства, поспав в лучшем случае часов пять, схватит посох и прибежит на чужое кладбище убирать листву.

Накануне дедова ухода мы с Мстишкой ужасно поругались – она опять пыталась мною командовать, я привычно сопротивлялась, слово за слово… Но когда дед ушёл, она первой узнала об этом от Яря, собрала вещи, заявила отцу, что уходит жить на Красное, и перебралась ко мне на две седмицы. С тех пор я перестала сопротивляться. Она такая – и всё на том. Важно другое – что она никогда не бросит меня в беде (и не только).

Дома я поставила посох в угол, разулась, разделась и поспешила на кухню – подвести водяную жилу к фонтанам, расшевелить огоньки силы, согреть отсыревший дом и вскипятить чай. Конечно, подруга слегка не вовремя – я собиралась обедать, закончив с праховыми…

Хлопнула входная дверь – знакомо и по-командирски. По-хозяйски. Огоньки, предчувствуя Мстишку, сами завозились, разгоняя по кухне тепло, а по очагу – жар. Чайник тут же взволнованно забурлил. Я сняла его с крючка, поставила на стол и полезла в подвесной шкаф за посудой. Заметила во втором очаге забытый котелок с супом и поспешно сунула его в «холодный» сундук.

Мстишка появилась на кухне и по-хозяйски огляделась. На полголовы выше меня, смуглая, с чёрными глазами, вздёрнутым носом, косой чёлкой и двумя тёмными толстыми косами до попы, в длинном тёмно-красном платье с высоким воротом и чёрной шнуровкой. Половина свободного мужского населения Нижгорода ходила в Мстишкиных поклонниках, а вторая половина втайне об этом мечтала и ждала своей очереди. А подруга выбирала – медленно и тщательно. Но пока безрезультатно.

– По-моему, – Мстишка поставила сумку на стул и внимательно изучила потолок, – это твоя самая успешная практика работы с землёй, наговорами и половой тряпкой. Кого ждёшь?

– Понятия не имею, – я достала из шкафчика чашки. – Это Красное кого-то ждёт. Ну и я на всякий случай.

Прах, утреннюю посуду помыть не успела…

– А я-то думаю, отчего Красное такое нервное, – подруга нахмурилась. – Сколько дней?

– Четвёртый. По тому, как Ярь заметил. Я заметила только вчера вечером, – я бочком придвинулась к фонтанчику и заткнула чашу пробкой.

– Может, пусть папа послушает? – Мстишка зашуршала сумкой и загремела посудой. Обалденно запахло мясом с грибами. – Он всегда интересовался зовами и прощаниями, наловчился отличать одно от другого.

– Напишу, – я взяла тряпку, зелье и заскребла котелок из-под каши. – Или ты передай. Мне не только по поводу зова совет нужен.

– Что случилось? – встревожилась подруга.

Я коротко пересказала, заодно вымыв посуду.

– У нас тоже такое было, – удивила Мстишка. – Года два назад, ближе к осени. Точно так же испортилась вода, так же пробудилось около тридцати покойников в разных обителях. Мы всё Чёрное перерыли – ничего не нашли. Ты обитель животных не проверяла? Загляни после обеда или Яря отправь. У нас тогда испортилась вода в верхних фонтанах.

А до животных мои бравые беспокойники-то не дошли…

«Уже лечу», – свистнул Ярь.

– И ничего? – я расставила посуду на подвесной сушилке и повернулась, вытирая руки полотенцем.

– Ничего, – Мстишка покачала головой. – Ничего не нашли – ни на кладбище, ни в архивах, ни в памяти Черны. Проблемы с водой случились всего один раз – на одну ночь – и больше не повторялись. И за ними ничего другого не последовало. Так что, Рдянка, если это и подлость, то не только для тебя. Ну или, возможно, объявилась наша древняя неспокойница и головная боль – Гулёна. Сама знаешь, она то воду испортит, то плесень притащит, то защиту продырявит, когда с кладбища на кладбище прыгает… Есть садись.

Гулёна – да, вариант. Но если не только она…

– А чьи именно покойники просыпались? – меня тревожило, что проснулись только мои.

– Общие, Рдян. У нас нет деления на то, чьи. Они все наши. Но проснулись только свежие. Кто года три-четыре как спал.

«В верхних фонтанах обители животных вода грязная, – сообщил Ярь. – И с каким-то осадком. Ухожу на облёт остального».

Я села за стол и повторила вслух.

– Всё как у нас, – озабоченно подтвердила подруга, раскладывая вилки. – Папа сейчас отсыпается после города. Вечером передам. Два случая – уже точно не просто так. Кому-то мы, смотрители, оттоптали кое-что важное и нежное.

Мясо с грибами и овощами в горшочках пахло изумительно и таяло во рту. Я расправилась со своим обедом моментально. Мстишка глянула на меня и покачала головой:

– Приходи-ка ты к нам

– Зимой – да, – пообещала я, разливая чай. – Наверное.

– Всё стесняешься, – неодобрительно заметила подруга, выискивая в тушёных овощах грибы. – Не хочешь быть нам обузой. А мы же вообще-то ещё и родственники. Зовут – значит, приходи. Мама обижается, если ты вроде как «не можешь». Ну и что, что она с твоей матерью не ладила? Тебя она любит и всегда ждёт. Сколько раз это повторять?

– Не знаю, – я придвинула к ней чашку. – Сколько хочешь. Я себе некоторые вещи уже двадцать лет говорю – бесполезно. Не судьба.

– Вернее, вредность. И повышенная упёртость, – Мстишка отложила вилку, понюхала чай и одобрительно улыбнулась: – Вот что ты умеешь – то умеешь. Никто лучше тебя чаи не делает. Ягодно-травяной? Свежий сбор?

– А то, – я встала, убрала со стола грязную посуду и зашарила по шкафчикам. – Лето было спокойным, и мы с Ярем пропололи все окрестные острова. В синем сундуке готовые сборы и полный чердак неразобранной травы, ягоды и грибов. Готовое забирай, к зиме ещё вам сборы сделаю. Грибы, если что, в зелёном сундуке.

– Чаями нас снабжать ты не стесняешься, а…

– Мстиша! – я грохнула о стол корзинку с ореховым печеньем. – Ну хватит!

– Нет, не хватит, – подруга снова занялась своим обедом. – Я буду тебя донимать, пока жива. Смирись.

– Мечтай-мечтай, – хмыкнула я и глянула на ходики.

Проглотила чай, прихватила пару круглых печенюх и подскочила:

– Всё, я ушла.

– На ужин что приготовить? – Мстишка отодвинула горшочек и с подозрением изучила печенье. Поняла, что не я стряпала, и расслабилась.

– Да всё равно. Всё съем.

– Скучная ты, – подруга взяла чашку с чаем.

– Удивила, да, – я улыбнулась. – Спасибо, что пришла. До вечера!

– Угу.

Обуться, одеться – и к праховым. И все пятеро – в обители неспокойников. А потом – вода. Потом, я сказала! И хорошо бы Мстишка приготовила ужин сейчас. Если мы с ней пересечёмся за уборкой, то болтать будем больше, чем работать. Душевно поболтать – оно, конечно, полезно, хоть не одичаешь (совсем), но дела сами себя не сделают (к сожалению).

До ближайшего прахового я добралась за десять минут – мимо святилища, по шуршащим от листвы старым тропам, петляющим среди древних деревьев.

– Ярь, новых праховых нет? – негромко спросила я.

«Нет. И на кладбище всё спокойно», – доложил помощник.

Я выбралась из-под сплетения низких ветвей к ракушке, над которой поднимался искристый красный дымок.

– Давай ко мне, – я подошла к двери, прочитала на табличке имя и провела навершием посоха по двери. – Быстрее справимся.

Ярь тут же вынырнул из алой вспышки. А дымок, вьющийся над ракушкой, исчез, едва я открыла дверь. И повалил из дверного проёма, облаком скапливаясь под навесом. Резко запахло старым склепом. Я вытянула свободную руку и пошевелила пальцами, собирая землю. Наговором свивая её в кувшинчик.

– Мир твоему праху,Умнар Вых, – проговорила я тихо.

Облако скрылось в кувшине, он полыхнул красным, и на земляном боку появилось мерцающее имя.

– Относи, – я протянула кувшин Ярю. – В беседку к северным воротам.

Ярь исчез вместе с кувшином, а я достала справочник с грифелем и записала – имя, прозвище, даты захоронения и праха. Позже оповещу родственников, и пусть решают, что делать с прахом – или здесь хоронить, или домой забирать. Под «здесь» всё давно готово – и лопаты в сарайке при обители мёртвых, и расчищенные места там же. Мне от них нужно лишь уведомление – прах забрали и (или) прикопали там-то.

Спрятав справочник и грифель в карман куртки, я дважды обошла ракушку – сначала сметая в сторону листву, а потом тщательно прорисовывая заострённой пяткой посоха знаки. Когда круг из них замкнулся, я прошептала прощальный наговор и с силой вонзила посох в последний символ. Земля дрогнула. Ракушка осыпалась прахом. Плющ с обиженным писком змеёй метнулся в сторону деревьев. А подземный склеп с погасшим отходным столом и тайниками опустился на второе подземное кольцо – смещая собой те, что были под ним, ещё ниже.

Всё. Площадка для следующего неспокойника готова, номер для нового склепа свободен. А тайники… Покойники редко берут с собой завещанное родным. Только личное. И порой опасное – для мира, для людей, для наших чудес. Такое навсегда остаётся сокрытым в землях Красного – становится его имуществом. Но, случается, кладбище решает вернуть вещи в мир – и возвращает. Или даёт знать – приходи подземельями и забирай, – или просто подбрасывает к дому. И что мы только с дедом ни находили на крыльце в своё время… От любимых домашних тапочек до мешочков с золотом.

– Ярь, пометь потом на всех картах новые смещения склепов, пустые площадки и свободные номера, – напомнила я.

«Сделаю», – свистнул он.

Это его личное чудо – править и оттиски со старых карт, и нашу постоянную карту так, что не видно ни одной правки.

Плющ распищался, явно предупреждая своих друзей: давайте, мол, бегом с навесов, пока не поздно! Ярь вернулся и завис в воздухе. Я закинула на плечо потяжелевший посох, нашла взглядом следующий дымок и поспешила к очередному праховому. Всего четверо осталось, и все рядом – мне вообще-то везёт. Хотя лучше бы одно большое дело делать, чем десяток мелких. Мозг за ними не успевает.

Ладно, потом ныть буду. Если соберусь. Может, даже Мстишке пожалуюсь за чашкой чая. Она отчего-то любит чужие «сопли» и обожает утешать.

Дело делалось быстро и привычно – ещё с двумя праховыми я закончила за полчаса. А перед четвёртым замедлилась – заслушалась. Мстишка убирала листву на главной тропе и пела. Я сразу узнала старинную балладу о юной деве, которая после Разлома оказалась одна на крохотном островке. Высокий грудной голос Мстишки поднимался к серому небу, сливался с шелестящей листвой и ветром разносился по обители. Я оперлась о посох и слушала, слушала, слушала… Сотни раз слышала, как подруга поёт, но каждый раз всё во мне замирало, зачарованное, и почему-то пощипывало глаза.

«Хороша!» – пронзительнее обычного свистнул Ярь, часто-часто моргая. Он тоже застыл в воздухе, распахнув крылья и впитывая песню.

– Не то слово! – я отмерла и решительно взялась за посох. – И оттого пока лишь младший смотритель – никак не может выбрать между кладбищем и сценой.

«Черна сказала, Мстинара тебя бросать не хочет. Что тебе без неё трудно», – заметил помощник.

– Ну да, – неохотно признала я, расчищая листву вокруг ракушки. – Но о некоторых вещах и мне бесполезно говорить, и ей. Пока здесь не будет толпы помощников, Мстишка нас не бросит. А ещё она боится новых дел и перемен.

…но и в нас тоже. Никто на Красном работать не хочет. Сначала его избегали из-за лютого нрава деда, а потом… Не знаю. Наверное, из-за слухов. Или ещё чего-нибудь. Но, может, сейчас кладбище наконец-то нашло в городах Сонных островов помощников и зовёт? И хоть бы дозвалось…

Мстишка снова запела, и почти сразу же по кладбищу разнёсся нежный колокольный звон. Я дорисовала последний знак и достала из нагрудного кармана куртки маленький колокольчик. Перевернула и посмотрела, на какой знак на ободе указывает язычок-стрелка.

– Северные ворота, – определила бегло. – Сажен, поди, нарисовался. Ярь, встреть и проводи его к мертвецам – на западный участок обители. И записку передай, – я убрала колокольчик и снова зашарила по карманам куртки. – Сейчас напишу.

«Сажен же знает наше кладбище. Зачем его провожать?» – удивился Ярь.

– Потому что я знаю Сажена. Он сразу начнёт совать свой любопытный нос во все сарайки, склепы и могилы. Проводи и присмотри, чтобы никуда не лез.

Грифель, бумага, справочник подставкой… Ярь улетел с запиской, а я вернулась к прерванному делу и с сожалением прислушалась к удаляющейся песне Мстишки. Ладно, зима начнётся – наслушаюсь. Зимой – лютые шторма, народ сидит по норкам, а на кладбище появляется только по случаю покойников, и то не всегда – чаще всего появляются одни покойники. А родственники подтягиваются попрощаться лишь весной. Чисти изредка тропы, пополняй раз в месяц знаки в святилище да поглядывай, нет ли праховых. Благодать.

Закончив с четвёртым праховым, я сунула кувшин в карман куртки и поспешила к последнему.

– Ярь, больше праховых нет?

«Нет, – свистнул он. – Свободна».

– Издеваешься?

Ярь просвиристел что-то невнятное и извиняющееся. Дескать, он не нарочно и вообще не это имел в виду.

Я очень быстро и сердито упокоила последнего прахового, сунула кувшин под мышку, закинула на плечо изрядно потяжелевший посох и заторопилась домой – заполнять отчётные бумаги.

– Ярь, освободишься – кувшины на крыльце.

«Принял», – коротко ответил помощник.

Посох, на удивление, оказался не таким тяжёлым, как я ожидала. Значит, и трёх-четырёх часов отдыха хватит.

Дома я разулась-разделась, заскочила на кухню за чашкой чая и помчалась в кабинет. Достала справочники, нашла имена родственников и первым делом написала записки им, отправив наговором «из ладони в ладонь» (и мне всё равно, чем они сейчас заняты и где находятся; когда есть время, тогда и пишу). А после выкопала из стопок бумаг черновик подтверждения смерти, нашла в ящике стола бумаги с печатями и взялась за документы для Управы. Медленно, печально и очень внимательно. Одно слово пропустишь или не то напишешь – заново писать заставят, заразы дотошные.

Ярь знал, чем я занимаюсь, и мудро помалкивал. Но как только я расписалась на последнем документе, помощник встревоженно засвистел, докладывая:

«В обители мертвецов верхние фонтаны переполнены – вода бьёт через край».

– Почему-то не удивил, – проворчала я и достала из ящика стола почтовую управскую тубу из старой тёмной кожи.

«Сажен не отлынивает. Уже почти закончил с западным участком», – добавил Ярь.

– Ленится, как обычно. И, конечно, не сам метёт, а наговорами, – я аккуратно свернула первую бумагу и сунула её в пустую тубу. – Дальше пусть берёт южный участок.

«Направлю», – свистнул помощник.

Обители расходились вокруг святилища кольцами. Первое кольцо, разделённое пополам, – беспокойники и неспокойники. Их всегда было меньше других, а внимания они требовали больше. Второе кольцо, шире первого, – обители упокойников и животных. Третье, разделённое на четыре участка, – сплошные мертвецы: ближе к северным воротам – наши праховые, а остальные – и случайные, и опознанные, и безымянные. А последнее кольцо перед стеной – древний островной лес.

По-хорошему, у мёртвых тоже надо прибраться – опустить вниз невостребованные кости и освободить место, – но у меня никогда не хватало на это сил. Даже зимой. Но с каждым годом нам с посохом становится всё легче работать, так что дойдут руки. Обязательно.

Бумаги одна за другой исчезли в управской тубе. Я навела на столе порядок и позволила себе пять минут просто попить чаю. День пролетел незаметно – сумерки на пороге, – но до ужина я ещё успею разобраться с водяными жилами и фонтанами.

– Ярь, где сейчас Мстишка? – я встала и потянулась.

«Недалеко от дома. Услышишь», – сообщил помощник.

Оставлю посох дома и попрошу Мстишку открыть мне «мост» в обитель животных. Первый год, когда нам с посохом было совсем сложно, подруга разметила всё Красное и без проблем отправляла меня на любой край кладбища.

Искать Мстишку не пришлось: едва я вышла из дома, как сразу её увидела – довольную, растрёпанную, с тонким чёрным посохом под мышкой.

– О, ты тоже здесь, – она удобнее перехватила посох. – Я закончила. Сейчас быстро ужин соображу…

– …поедим – по домам, – строго сказала я, спускаясь с крыльца. – Даже не целься на обитель беспокойников. Тебе ещё ночью у себя дежурить. И не спорь, Мстиш. Вот выберешь смотрительскую работу – переходи ко мне, бери звание среднего и работай хоть до беспамятства. По старой дружбе я тебе так упахиваться не позволю.

– Ладно-ладно, – проворчала подруга. – «Мост» нужен?

– Да, на границу между обителями животных и мёртвых, – и добавила: – восточная граница, напротив восточных ворот.

– Да помню я, – фыркнула Мстишка и небрежно чиркнула посохом по каменной тропе. Узкая угольная полоса вмиг вспухла и зачадила чёрным. – Я же в детстве больше здесь обитала, чем дома. Каждый угол знаю. Иди. Обратно как?

– Пешком, – я пожала плечами и с иронией добавила: – Прогуляюсь и разомнусь. Дай знать через Яря или запиской, когда всё приготовишь. И сразу же после ужина…

– Зануда, – припечатала подруга и гордо удалилась в дом.

Я нырнула в чёрный туман «моста» и через мгновение вышла посреди утопающей в красно-рыжей листве каменной тропы. И, куда ни глянь, шелестели подвижные горы листвы, уже начинающей подгнивать. А древние деревья, словно издеваясь, неспешно роняли лист за листом, но не облетели даже на треть. И ведь всего-то четыре дня назад здесь убиралась! И вот опять.

Совесть моя всё-таки не выдержала. Я опустилась на колени, прижала ладони к тропе и зашептала наговор. Земля лениво всколыхнулась и затянула в свою утробу все лиственные кучи в двадцати шагах от меня. И всё – пока всё. Я решительно заткнула совесть и поспешила к фонтанам. В обители животных обычно тихо – в отличие от людей, звери быстро отдают силу и быстро уходят, не доставляя нам, смотрителям, проблем.

Пропетляв тенистыми тропками, я вышла к очередному ракушечному островку – к фонтану с квадратной чашей в окружении увитых плющом склепов.

Кто бы ни был этот шутник или мститель, какие бы причины ни толкнули его на это… Поймаю и надеру задницу. Да, по-дедовски и посохом. Если бы не вода, я бы уже одну обитель от листьев вычистить успела.

Всего в обители соорудили пять больших фонтанов и с десяток мелких – чтобы умыться жарким летом и воды глотнуть, да и деревьям влажность полезна. Нижних здесь не было – зверьё и так отлично спит. Хвала праху. Отвести воду, почистить от гнилостной грязи чаши – дело получаса. Новую жилу я подвела буквально минут на десять, чтобы смыть остатки вонючей грязи, и сразу же убрала воду под землю. Во избежание. Да и без надобности она пока. И склепы бы проверить…

«Всё в порядке, – свистнул Ярь. – Здесь никто не пробудился и не сбежал».

И снова хвала праху…

Сумрак сгустился, и по кладбищу побежали цепочки огоньков. Сначала зажглись факелы на склепах и чаше фонтана, потом – плющ и мох, а следом и в ветвях закрутились алые огоньки. И привычно поползла из-под древних корней красноватая дымка – пока светлая, полупрозрачная, невесомая. А мимо меня пролетела стайка мерцающих красных мотыльков.

Пора заканчивать. Нет, Мстишка не будет ждать, когда я приползу на ужин. Она придёт за мной «мостом» и утащит в дом.

Я развернулась и поспешила к обители мёртвых. Самое то время для боязливой меня – когда высокие могильные холмики окутаны туманом, повсюду зловеще горят красные огни, а тьма с усталостью прижимают к земле. И посох дома. Ладно, Ярь, материковые мертвецы – это совершеннейшие мертвецы, так же? Мне бы своих «старичков»-безумцев бояться, а не этих, которые уже вообще и совсем-совсем…

«Я тут», – помощник вспыхнул алой звездой.

Я улыбнулась и посмотрела на него с благодарностью. И до кольца леса, который отделял одну обитель от другой, добралась очень быстро. Вышла вьющимися тропками к обители мёртвых и сразу же, едва вынырнула из-под низких ветвей, услышала знакомый низкий голос.

Сажен тоже что-то напевал за работой – не слишком музыкально, но довольно приятно. А с листвой творилось что-то непонятное – она взмывала в воздух и исчезала. Целиком. Шорох метлы – облако листьев в небе – и пустота.

– Ярь, а куда они деваются? – прошептала я, провожая взглядом очередное исчезающее облако.

Окружённые деревьями ряды безымянных холмов сразу стали выше, а на земляных маковках отдельных могилок показались старые медные таблички. На этом участке покоились в основном неизвестные, вынесенные на остров морем.

– А у меня почему не спросишь? – весело поинтересовался Сажен, выглядывая из-за дерева. – Привет, Рдянка. Выходи уже, нестрашно здесь.

– Кому как, – от ищейца ничего не скроешь. – Привет, Саж. Не устал?

– Да ну, – он снова махнул метлой, очищая от палой листвы очередной ряд холмов. – Лёгкая прогулка перед сном. С полезной практикой. Новые наговоры отрабатываю.

– А какие? – я посмотрела на него с любопытством: без плаща, рубаха навыпуск, рукава закатаны – а не мёрзнет ни разу. Тоже какой-то наговор?

Сажен снова взмахнул метлой и с картинной важностью пояснил:

– Притяжения. Всего лишь притяжения.

«И перемещения», – свистнул Ярь.

Я проследила за направлением метлы и поняла:

– То есть мою листву на соседское кладбище перебрасываешь? А ты в курсе, что там – за тем лесом?

– Конечно, – Сажен поёжился. – Чёрное кладбище. Поэтому – нет, Рдяна. Не угадала. Не на соседское. Но – да, перебрасываю. И пусть делают с этим богатством что хотят.

Я закатила глаза:

– Саж, тут есть редкие породы деревьев! Которые растут только на Красном! Меня же соседи со свету сживут! Честно говори, на кладбища листву перегоняешь или нет?

– Нет, на «пустышки», – успокоил он насмешливо. – На необитаемую островную мелочь. Выдыхай.

Я и правда выдохнула. На мгновение.

– А ты в курсе, что твоих мертвецов вот-вот затопит? – Сажен опёрся на метлу и посмотрел на меня серьёзно. Даже слишком.

– Конечно, – собралась я. И с духом, и вообще.

Обитель была устроена просто: три длинных ряда холмов – узкая полоса деревьев, снова ряды холмов – снова полоса деревьев. А среди деревьев – беспорядочно разбросанные чаши небольших фонтанов. Лето у нас недолгое, но всегда очень жаркое и душное.

– Пойдём, покажу, – Сажен развернулся и скрылся за деревом.

Ярь выразительно свистнул.

Ну да, как будто я не знаю тут каждый камень… Я пересекла ряды могил и почти догнала ищейца, который уже целенаправленно петлял среди деревьев, со всех сторон красиво подсвеченный красным. Так, идти нам минут пять…

– То есть на «мосты» для листьев у тебя силы есть, а для себя – нет? – поинтересовалась я.

– Себя перетаскивать тяжелее, – справедливо заметил Сажен. – Сильно тяжелее, чем горку листвы. А спустя десять дней непрерывных прыжков по островам бывает и невозможно.

– Десять дней? – удивилась я.

Ищеец остановился, поджидая меня, и пояснил:

– Этот срок отводится на дополнительную проверку, если что-то не нравится. Если что-то кажется неправильным. Если какие-то доказательства сомнительны или не подходят вообще. Парень, которого мне выдали, якобы ограбил художественную лавку – все его видели и все указывали на него. А сам он утверждал, что в это время рыбачил где-то на мелких безымянных островках. Где – не запомнил, их же здесь сотни, и все похожи. Только направление указал. Да, Рдян, десять дней. И остров с самым чётким и свежим следом я нашёл в последний момент – парень не дурак порыбачить, он за лето на десятках островов наследил. На возврат сил уже не было, да и время поджимало – срок истекал. Хватило лишь на прыжок до твоего острова – с надеждой на известное чудо. И мы с тем парнем очень благодарны тебе за помощь, хотя он о ней, извини, не знает.

– А кто всё-таки ограбил? – с любопытством спросила я.

– Простое дело, – Сажен закинул метлу на плечо. – Громче всех кричит «держи вора!» сам вор.

– Те самые свидетели? – удивилась я.

– Все пятеро. Одним ударом двух мух прихлопнуть хотели. Они все в той же лавке работали, и парень что-то пронюхал. Заподозрил. Но доложить куда надо не успел. И его сбросить хотели, и сбежать потом с островов с деньгами. Лавка-то богатая. До материка – рукой подать. А искать их там никто бы не взялся, – ответил он. – У нас тут своих дел полно, а у материковых ищейцев их ещё больше.

– Засранцы, – подумав, высказалась я, прислушиваясь к плеску воды. Очень сильному плеску –

Он улыбнулся:

– Да не особые. Могли же и убить. Несчастный случай на рыбалке, просто и обыденно. Сбросили труп в море – и жди три года, когда его на чьё-нибудь кладбище вынесет. Может быть. Парень-то материковый, недавно прибывший, без амулета – силой не пропитался. А так его всего лишь криво подставили, и все живы. Но они хорошо скрыли наговорами свои намерения и запутали следы. Долго готовились и нашу работу неплохо знали.

Фонтан зазвучал громче. Я ускорилась, а Ярь уже парил над фонтаном. Оный, круглая чаша на высокой резной ножке, прятался под низкими плакучими ветвями и неизменным плющом. Сажен остановился и отвёл ветви в сторону, пропуская меня.

– Осторожнее, там уже болото, – предупредил он. – Листву я убрал, а жилу не отвёл, чтобы тебе показать. И он не один такой – я ещё пять переполненных по пути насчитал.

Да, вокруг фонтана образовалось то самое болото. Почва была влажной – накануне несколько дней шли дожди, – и вода, льющаяся из переполненной чаши, расползалась грязными ручьями.

«Вода чистая», – отметил Ярь, покружив над чашей.

– И кое-что в них нашёл, – добавил ищеец.

– Что? – я настороженно подняла на него взгляд.

В пальцах Сажена появилась дырявая медно-рыжая монетка.

– За два года я ни разу не видел здесь ничего странного, – за первой монеткой появилась вторая, точно такая же. – Лишь лёгкий и объяснимый беспорядок. Твой помощник очень старался и водил меня кругами, но я всё равно заметил, как шумно у неспокойников и как воняет болотом в обители животных. Внезапный беспорядок с водой – это всегда подозрительно. Это почти всегда чьи-то гадости. Следы которых, особенно свежие, найти довольно просто.

Ярь виновато засвиристел: да, мол, недосмотрел. И найденные монеты не заметил. Ловко ищеец работает.

Я молча протянула руку и забрала монетки – крупные и холодные, точно из «ледяного» сундука. То есть это не Гулёна. Это кто-то другой.

– Неуместный и непроходящий холод – первый признак пакостного чудотворчества, – в ладони Сажена появилось ещё пять точно таких же монет. – Три – отсюда, ещё две – из обители животных. В сливах застряли. Почему-то в ваших фонтанах они очень узкие. Расскажешь, в чём дело? Где ещё вода повела себя странно? И когда всё началось?

Глава 4

Перекладывать свои проблемы на чужие плечи я не любила и попыталась увильнуть:

– А что по монетам?

– Мой мастер-чудесник скажет больше, – Сажен подбросил и поймал монетки. – Завтра. Схожу к нему с утра и озадачу. Так в чём дело?

Ну, попытаться стоило…

Я отвела жилу и коротко поведала известное: со вчерашнего дня разная и тревожная вода в нижних или в верхних фонтанах во всех обителях, кроме моего дома, такой же случай на Чёрном кладбище два года назад…

– Я бы у вас покопался, если вы не против, – заметил Сажен. – И у тебя, и на Чёрном.

Фонтаны замолчали во всей обители, а лишняя вода ушла в землю.

– Если есть время и желание, – я пожала плечами. – Но пока это похоже на дурацкую шутку и вроде безвредно.

– Именно что пока, – возразил ищеец. – А знаешь, почему на Чёрном всё ограничилось странной водой и одним днём? И на что это похоже ещё?

Ярь сел на чашу фонтана:

«На что?»

– Почему? – спросили мы одновременно, но услышал Сажен, конечно, только меня.

– Потому что на Чёрном толпа смотрителей и есть опытный, сильный старший, – прямо сказал он. – Потому что силд Дивнар не будет разбираться, шутка или нет, прикопает – и дело с концом. А здесь вас двое. Всего лишь. Простор. Например, для опытов. Над мертвецами их ставили во все времена. Не удивлюсь, если силд Дивнар на самом деле что-то нашёл или понял, но своим не сказал. Потому-то всё и ограничилось одним днём и одной пакостью. А здесь…

– Повторять необязательно, – я поморщилась. – Напишу силду Дивнару про тебя. Не побоишься? Встретиться?

– Мужик он, конечно, жуткий, но ради тебя – нет, – ослепительно улыбнулся Сажен. – Не побоюсь.

«А зря», – весело свистнул Ярь.

Посмотрим.

– А у меня, сам знаешь, копайся где хочешь, кроме склепов и тайников дома. Только уборку закончи, – предупредила я, роясь свободной рукой в кармане куртки. Где-то там точно есть носовой платок… – Ужинать будешь?

– Ещё не заслужил, – ищеец, спохватившись, удобнее перехватил метлу. – Вот уберу обитель… – и после паузы: – А ты проводишь Мстинару… – и честно закончил: – Нет у меня сегодня настроения быть милым и покладистым.

Он что, мои мысли читает? Но вроде никто не умеет – кроме Яря.

– А как ты узнал, что Мстишка здесь? – удивилась я.

– Пение, – пояснил Сажен. – И ветер. Слух у меня всё-таки ищейский. Кстати, твоя подруга уже здесь, слышу её шаги вдоль могил.

«Точно», – подтвердил Ярь.

– Монеты! – требовательно напомнила я, показывая свои. – Что по ним? Не верю, что ты совсем ничего не знаешь.

– Доразломные, – коротко ответил ищеец. – Материковые. Впитавшие огромное количество силы Разлома. И точно из одних рук – и испортил, и сбросил их в воду один и тот же человек. Остальное – завтра. Я плохо снимаю остаточные наговоры с предметов. Пока отдай мне обе – покажу всё найденное мастеру. Завтра верну – может, и вы что-то вспомните.

«Ну, я – вряд ли, я послеразломный, – досадливо сообщил Ярь. – Архивы?»

Я кивнула. Интересно, кто-то из моих предков сталкивался с подобным? Недовольных и пакостных личностей всегда в избытке.

– Всё, я ушёл, – Сажен спрятал монеты в карман рубахи. – Мстише – привет и наилучшие. Передай, не хочу в такое время дома сидеть. Обожаю твоё кладбище ночью.

Вроде и не меня похвалил, но мне стало так приятно, будто меня.

Он успел удрать очень вовремя. Когда я отошла от фонтана, а Мстишка появилась на тропе, ищейца уже и след простыл. Как и Яря – помощник на сей раз решил присмотреть за Саженом на совесть.

– Сбежал? – насмешливо хмыкнула Мстишка.

– Зато что нашёл!..

– Погоди, домой вернёмся, – перебила подруга, открывая «мост».

За ужином, уплетая густой пряный суп из морских гадов, я рассказала Мстишке о находках в фонтанах. И заодно о желании Сажена покопаться на Чёрном кладбище.

– Ты так ему веришь? Почему? – с подозрением уточнила Мстишка. – А вдруг он сам всё это провернул? И монеты притащил, и остальное? Чтобы потом ещё больше помощи с тебя стребовать?

«Он же ищеец», – строго напомнил Ярь.

– Он же ищеец, Мстиш, – повторила я. – Дед рассказывал, у них какие-то жуткие клятвы перед законами. Ни воровать, ни убивать,

Мстишка презрительно фыркнула и так ожесточённо заработала ложкой, доедая суп, что я поняла: угадала. Она любила повторять, что мужчины лишними не бывают и в хозяйстве все сгодятся. Сейчас и я признавала, что да. Годятся. И не только для уборки кладбища.

Я неторопливо доела свой ужин и мрачно решила:

– Если Саж найдёт этого… шутника, я с него до конца года ни одной отработки не потребую. Даже если его каждый день с островов и деревьев последним «мостом» снимать придётся. Лишь бы нашёл. Успеешь с отцом поговорить? Или лучше его письмом предупредить?

– Напиши, – подруга отодвинула тарелку. – Он сейчас, поди, уже на обходе, а я вернусь домой и посплю перед ночью. Мне сегодня до семи утра бдеть – мы с папой, скорее всего, разминёмся. Черна передаст письмо, когда он освободится.

Я встала, разлила чай, взяла с подоконника писчие принадлежности и написала силду Дивнару короткое письмо. А Мстишка убрала посуду и достала из шкафчика большое блюдо с пирогами. Я принюхалась и улыбнулась. С морковными. Сажен их всё-таки притащил. А Ярь передал и поэтому упустил тот момент, когда ищеец взялся за поиски подозрительного.

«Но пироги же того стоят, – оправдался Ярь. – И глаз с него больше не спущу».

Ладно, друг. Оно и к лучшему. Может, это чья-то злая и глупая шутка, а может, нечто большее и не столь безобидное.

– «Ледяные» и «холодные» сундуки я тебе едой забила, шкафы тоже, – Мстишка поставила на стол блюдо, проглотила чай и взяла письмо. – Ягодные чаи забрала. Эту морковную гадость сама ешь – не понимаю и никогда не пойму, что ты в ней находишь. Я побежала. А когда мама пригласит тебя на ужин, будь добра прийти. На полчаса-час кладбищеможнооставить на Яря. Можно, Рдяна.

– Уговор, – я улыбнулась. – Спасибо, Мстиш.

– Не за что, – отмахнулась она и перекинула через плечо сумку. – Сиди, сама дверь найду. Загляну к тебе через пару дней на чай вечерком. У меня выходной будет, высплюсь, и потрещим. Готовься.

Подруга ушла, а я взялась за пирожки – очень маленькие, с тонким тестом и маринованной в пряностях морковкой. Обожаю. Бесконечно бы их ела. И бесконечно бы чаи гоняла. Но. Я ещё успею почистить от листвы хотя бы обитель беспокойников и святилище. А если в следующие два дня ничего не случится, то дочищу всё кладбище, и у меня будет три-четыре дня на работу с землёй и поболтать. Если, да.

Допиваю чай – и в поля.

Прощально хлопнула входная дверь, и дом сразу опустел. Мстишка ухитрялась так прогревать и заполнять собой пространство, что после неё дом всегда казался холодным и ужасающе пустым. Неуютным. И словно сам гнал прочь. Мерцающее каждым кустом и камнем кладбище даже в осеннюю сырость, даже в дождь казалось приятнее.

Я замочила в чаше посуду, пообещала себе перед сном обязательно её помыть, накрыла салфеткой пироги и сбежала на улицу, прихватив посох. Так, сначала – обитель беспокойников, потом – святилище, «гнездо» и проверка знаков. То есть вероятный «старичок».

Проснулся или не проснулся, полезет или не полезет, безумным или не очень – это более важный вопрос. Его-то ни на чьи плечи не переложишь.

Убиралась я без посоха – обычными наговорами, приберегая силу, как обычно, на всякий случай. К счастью, и дождя не было, и лишней тревоги у беспокойников. Оные в кои-то веки вообще спали – двое. Лишь Зордан бдел, и, заслышав меня, прибежал пообщаться. Узнал об ищейце и монетках, возбудился и умчался прочь. Наверняка обсудить проблему со своими. Опыта, как и славных чёрных нашивок на плаще, у Зордана больше, чем у Сажена, – глядишь, и подсобит.

Закончив с обителью беспокойников, я перебралась в святилище и первым делом залезла в «гнездо». Хвала праху, знаки яркие, свежие – никто за день лишнего не выпил. Но расслабляться, конечно, рано. Седмицу наблюдаем, сказал Ярь. Вот через седмицу, если всё будет как сейчас, и расслаблюсь.

Святилище я чистила почти каждый день – листья ни в коем случае не должны гнить в кругу знаков, это портило силу и нагоняло дурные сны. Защита против посторонних (и людей, и листьев), конечно, на кругу стояла сильная, но ветра нет-нет да затягивали ненужное. То есть работы здесь немного. Ещё полчаса… и, пожалуй, спать.

«Рдян, тебя ищеец требует», – неожиданно подал голос Ярь.

– Ажно требует? – хмыкнула я, оценивая окружавшую святилище листву. – Как срочно?

«Полчаса подождёт, пока заканчивает уборку в обители мёртвых, – отозвался помощник. – А потом, говорит, если ты не придёшь, он без разрешения в склеп полезет. Чем-то его склеп какого-то упокойника тревожит. Сильно».

– Он уже там? – поразилась я. – Всю обитель мёртвых убрал?!

«Шустрый парень, да? – весело свистнул Ярь. – А ты давно на ходики не смотрела. Вообще-то время к полуночи».

– Но задержалась я удачно, – я открыла «мост». – Ждите. Уберусь у святилища – и к вам. Чей именно склеп его тревожит? «Мостом» идти или пешком?

«Он точно не знает. Просто чует, что недалеко, в соседней обители. Давай тогда к нам «мостом», чтобы быстрее».

– Пойду к тебе как к метке, – предупредила я. – Встретимся на границе обителей. Выведи Сажа к упокойникам, но к склепам без меня не пускай.

«Хорошо», – коротко свистнул Ярь.

Я спустилась в святилище и взвесила на руке посох. Удивительно нетяжёлый, хотя не так давно я вскрывала склепы и упокаивала праховых. Вечерний отдых друг от друга пошёл на пользу нам обоим. Но листву лучше собрать наговорами – благо её немного. Итого неприбранными остаются лишь две обители – упокойников и животных. Ну и кольцевой лес вдоль стены бы почистить, чтобы оттуда ветром не наметало.

Живём.

Интересно, что Саж учуял? Неужели взял след тех рук, которые испортили и использовали монеты?

Через полчаса мы встретились у тонкой полосы деревьев, разделявших обители мёртвых и упокойников. Сажен явно нервничал – ходил взад-вперёд по тропе, беспокойно поглядывал на близкие огни склепов и безжалостно истреблял одно лиственное облако за другим. Ярь приглядывал за ищейцем. А полоса леса и видимые окрестности были чистейшими.

– Рдян,

Я тоже закинула посох на плечо:

– Ярь, давай на ночной облёт. Идём, Саж. Какие у тебя новости?

Помощник исчез в алой вспышке, а ищеец резво рванул по тропе к склепам – я как сразу отстала шагов на пять, так и не догнала. И на ходу громко объяснял:

– Я весь вечер пытался вспомнить, что ещё знаю о монетах, но, чтоб меня, ничего толком не вспомнил. Кроме того, что они доразломные, то есть очень редкие и дорогие. Семь штук, Рдян, это целое состояние. На них можно отличный участок земли в Нижгороде купить и ещё на дом немного останется.

Я чуть не споткнулась. Ого!

– И я чую здесь, на кладбище, ещё несколько таких же. Позже достану, пока не это важно. Важно другое. Кто, по-твоему, будет разбрасываться такими дорогими вещами и использовать их для мелких пакостей?

Я быстро сложила одно к одному – древние вещи и наше направление – и снова чуть не споткнулась:

– Покойники?..

– Именно, – Сажен целеустремлённо запетлял между склепами-ракушками. – Деньги им ни к чему, сокровища, в общем-то, тоже. Для чего им тайники и спрятанные там ценности?

– Когда как, – я с трудом поспевала за ищейцем и уже слегка запыхалась. Посох всё-таки потяжелел, зараза. – Некоторым – чтобы просто спрятать, но вообще всем – чтобы вспоминать. Знаки с отходных столов вытягивают не только силу, но и память. Вот покойники и берут с собой самое ценное. Чтобы не потеряться в беспамятстве после пробуждения и вспомнить хотя бы себя – имя, возраст, ремесло. Жизнь и смерть.

– Значит, для покойников одинаково ценны и золотая шкатулка, и любимый старый халат, верно? – он замедлился и обернулся.

– Ну да.

– На этой мысли меня сразу прихватило следом. Как всегда, когда чую верный путь. Всё. Пришли, – Сажен остановился у очередной ракушки. – Знаю-знаю, я чужак, и мне туда нельзя. Поэтому, Рдян, осмотри всё внимательно. И вот ещё… – после короткого наговора-шепотка над его широкой ладонью затрепетал чёрный знак, похожий на ветвистую молнию, – с собой возьми. Не бойся, он безвреден. Но если куда-то ударит – в пол, стену или потолок, – перерой всё. Там разгадка. Или новый след.

Я заметила, как нервно подёргивается его щека, взяла знак – невесомый и щекочущий, как пёрышко, – и осторожно уточнила:

– А тебя отпустит, если я что-то найду? Лично рыться необязательно?

– Нет, необязательно, – ищеец качнул взъерошенной головой. – Важно просто найти.

Я нырнула под навес и прочитала на двери имя – Жалёна Рыд, захоронена двадцать лет назад, причём мамой. Мне тогда исполнилось десять лет, ночевала я уже у деда, но днём хвостом ходила за родителями. И помню, как мама создавала эту ракушку, и даже Жалёну немного помню – плаксивую дородную старую силду.

Бесшумно распахнулась дверь, и я спустилась в склеп – впервые за долгое время медленно, настороженно и тоже слегка нервно. Хотя всё, казалось, в порядке – факелы на стенах, тишина, слабое мерцание сонных знаков в подземной комнатке. Однако на нижней ступеньке я в очередной раз едва не споткнулась.

Упокойница исчезла. Отходной стол – был. Знаки на нём – свежие и яркие – были. Даже замолчавший фонтан был. А вот силды Жалёны не было. Нигде.

– Ярь, у нас тут… странности, – хрипло сообщила я и села на ступеньку.

Посох вдруг показался таким тяжёлым, что я и сидя едва его удерживала.

Помощник появился сразу в склепе, вынырнув из алой вспышки. При виде пустого отходного стола он изумлённо распахнул багряные глаза, и, клянусь, левый у него слегка задёргался.

– Варианта два, – я стряхнула ищейский знак на ступеньку и обняла посох. – Первый: силду Жалёну навестила родня, причём кто-то из её семьи умело работает с землёй. Силда внезапно пошла прахом, а родня быстро собрала его в кувшин и забрала с собой для захоронения. Знаковый дым над склепом не искрил, поэтому мы ни о чём не узнали. Дед говорил, такое случалось. И то, что родня забывала известить об этом смотрителя, тоже. У них же горе – родственник наконец-то по-настоящему умер. Да и не все знают, что нам надо убирать склеп, чистить площадку и сообщать о смерти покойника в Управу. Дед говорил, родня сама туда сообщала, а ему потом прилетало за недосмотр.

«Помню-помню», – мрачно кивнул Ярь, изучая отходной стол.

– Вариант второй: подземелье. Да, у склепов первого кольца основной вход сверху. Но запасная дверь в подземный коридор и собственно кольцевой коридор, сам знаешь, предусмотрены – на случай тех же штормов, когда по земле до склепа не добраться, а надо. И этот ход – в одном из тайников. Брось стол, Ярь. Проверь тайники силды.

Ищейский знак, словно получив приказ, ожил и заметался по склепу.

«Стол мне тоже не нравится, – хмуро просвистел Ярь. – Силы в знаках слишком много. Их словно вообще не касались».

А это означает лишь одно…

Я встала, подтащила к столу посох и на всякий случай, для проверки, выдохнула короткий восполняющий наговор. Знаки не изменились, а должны бы – подмигнуть, вбирая силу, замерцать ярче. Но нет, они остались прежними. Да, это означает лишь одно.

– Силда Жалёна в какой-то момент проснулась и на отходной стол больше не ложилась, – я признала очевидное.

Так свежо выглядит только новое и нетронутое. Моих знаков, даже с регулярным пополнением, хватало примерно на месяц. И каждый месяц я рисовала их заново. Я обновляла знаки две с лишним седмицы назад, и в то время силда уже бодрствовала вне отходного стола. Что-то её разбудило, да так, что она отказалась засыпать. Или кто-то.

Надо посмотреть гостевые книги. Каждый посетитель кладбища – даже Сажен, даже Мстишка – отмечался в древней книге. Оная, созданная первым смотрителем, сама появлялась рядом с посетителем и не выпускала его с кладбища без подписи. Причём без честной подписи.

Прах, как-то много скапливается всякого странного «надо»…

За моей спиной что-то возбуждённо затрещало.

«Рдян, смотри!» – свистнул Ярь.

Знак-молния паутиной оплёл часть стены напротив отходного стола и исступлённо искрил, бил крохотными молниями. Я провела посохом по дверной щели, шепча наговор, и та осыпалась сухой землёй. Знак метнулся в глубокую нишу, заполненную мешками и мешочками, и вцепился в свою добычу – небольшой позвякивающий

– Ярь, лети наверх и подержи дверь открытой, – попросила я. – Пусть Саж сам заберёт этого своего… помощника. А я ещё немного осмотрюсь.

«Одну минуту, – Ярь тоже исчез в нише. – Попробую дозваться. Если Жалёна в подземельях, я её услышу. Вообще услышу всякого, кто сейчас не спит, – на двух подземных кольцах точно».

Пока помощник высвистывал неспящих покойников, я прислонила посох к стене и ещё раз внимательно обшарила склеп – отходной стол, пол, стены, потолок, чашу фонтана, тайники и сокровища силды (с каким-то платяным старьём). Каждый угол осмотрела. Понятия не имея, что хочу найти, и жалея, что нельзя впустить в склеп ищейца. Вернее, впустить-то можно, но если он не знаком близко с покойницей, то не продержится здесь и минуты. Хватит ли ему этого времени?

Сажену, впрочем, спускаться было необязательно. Когда я осматривала факелы, в фонтане что-то тихо и знакомо звякнуло. А потом выскочило из чаши, опутанное очередной ветвистой молнией, метнулось вверх и исчезло.

Вероятно, на этом всё.

Свист в нише затих. Ярь выпорхнул оттуда и сообщил:

«Только спящие. Даже двое беспокойников».

– Уходим, – я подхватила тяжёлый посох.

Ярь присмотрелся к мешочку и нежно, точно подзывая, засвиристел. Молния дёрнулась, взлетела вместе со своей добычей и исчезла в алой вспышке. Я закрыла нишу, с трудом закинула на плечо потяжелевший посох и побрела к выходу. Склеп пока убирать не буду. Неизвестно, где силда Жалёна. И неизвестно, всё ли я нашла. Надо осмотреть склеп повторно и свежим взглядом.

А наверху Сажен с Ярем уже распотрошили мешочек, и я не удивилась, обнаружив в нём всё те же дырявые медно-рыжие монеты. Подозревала это с самого начала – когда ищеец помчался по следу в склеп силды. И ещё одна монетка лежала на скамейке, по-прежнему оплетённая чёрной молнией.

– Ну что? – устало спросила я, поправляя посох.

– Плохо, – Сажен выглядел мрачным и сердитым. – Эти монеты тоже порченые, той же рукой и тем же наговором. И всё, больше никаких следов. Получается, Жалёна пакостила – и наговор её, и монеты, и она же бросила их в воду. Что у тебя?

– Силда не спала на отходном столе две седмицы точно, – хмуро сообщила я. – Или больше. Разбудить её могло что угодно. А мы бы этого не заметили, если она не покидала свой склеп. И силда Жалёна могла испортить воду, используя свой фонтан.

– А знаки в святилище? Их она тоже могла испортить?

«Да», – свистнул Ярь.

– Могла, – кивнула я. – Это же по сути большой отходной стол. Защита не пропускает туда живых, кроме смотрителей, зато мёртвые пробираются запросто. А иногда мы их сами туда приводим – когда в покойнике силы через край. Святилище быстрее отходного стола забирает излишки силы и отдаёт больше своей. Силда могла пробраться туда ночью. Но здесь одно «но», Саж, – она там бы и осталась. Уснула бы.

– А если её кто-то туда привёл, а потом забрал – прахом? – предположил Сажен, рассматривая монеты.

– На ночь кладбище закрывается, – возразила я. – И ворота, и калитки. И поднимается дополнительная защита. Ни живой не проскочит, ни мёртвый.

«И вообще-то сначала у нас с водой проблемы случились, а потом знаки опустели. Вечером – вода, сегодня утром – знаки, – напомнил со спинки скамейки Ярь. – Теперь мы знаем, отчего проснулись покойники, так что вчерашние странности со знаками отменяются».

Ну да. Я-то забеспокоилась, решив, что сила в знаках святилища иссякла, поэтому столько народу разом проснулось. А оказалось, нет: со знаками всё в порядке, и дело в испорченной воде. Которая, кстати говоря, могла и «старичка» в тот же вечер растревожить – в глубинных склепах тоже есть крохотные фонтаны (сейчас, естественно, уже все замолчавшие). Вот «старичок» и глотнул ночью силы, чтобы снова уснуть.

Да, похоже на правду.

Я объяснила это Сажену, но по недовольному лицу ищейца поняла: его что-то не устраивает. Он что-то ещё чует, но что именно, пока не понимает.

– Ладно, – Сажен ссыпал монеты в мешочек. – Остальное завтра. Пришли мне адрес родственников силды, поговорю с ними утром. На кладбище же её, как я понимаю, нет.

– Нет, – я досадливо поморщилась и глянула на ищейца искоса: – Только ты… как-нибудь осторожнее поговори. Иначе мне от Управы достанется за недосмотр. Сбежавший покойник – это серьёзное нарушение. Хотя все знают, что с кладбища они сбежать не могут – защита не выпустит, – но за недосмотр всё равно наорут. И проверку какую-нибудь устроят. А мне и так некогда.

– А сместить могут? – он нахмурился.

– Потомственных – нет, – я качнула головой и снова поправила на плече посох. – На нашу кровь тут много чего завязано – и защита кладбища, и постройка склепов, и работа святилища. Смотрители, конечно, все немного друг другу родственники, но разбавленная кровь – это не родная. Пока есть хоть один, кто продолжает род первого – в моём случае красного – смотрителя, его не сместят. Но жизнь испортить могут. И обеспечение урезать.

– И всё же кто-то зачем-то здесь пакостит, – задумчиво заметил Сажен. – Если бы кто-то хотел получить твоё место, пакости были бы объяснимы. Да, испортить тебе жизнь, нажаловаться в Управу – и перехватить должность. Но раз нельзя…

– Нельзя, – твёрдо сказала я. – Меня отсюда не выпустят, даже если сама захочу уйти. Даже если совсем работу заброшу. И никому не позволят передать посох. Разве что мужу, но и тот должен стать для Красного своим. Работать здесь смотрителем может любой, кому Красное по душе, но взять родовой посох – только родной кладбищу чудесник. Или кровью родной, или духом. А без посоха сила старшего не раскроется, и управлять кладбищем будет трудно.

Не говоря уж о том, что посох надо приручать. Он тоже кому попало в руки не дастся. Толькосвоему.

– Подумаем, – подытожил ищеец. – Понаблюдаем. Совершенных преступлений без следов и проколов не бывает. Все оступаются. Все следят. Найдём, – и ободряюще улыбнулся.

– Надеюсь, – тихо отозвалась я. – Поужинаешь?

Хотя больше всего мне не гостеприимную хозяйку изображать хотелось, а упасть и уснуть. Даже прямо здесь, на лавке у склепа.

– Нет, побегу в город, – обрадовал Сажен. – У тебя и без меня развлечений хватает. Но спасибо. Адрес не забудь.

– Силд Дивнар предупреждён, – вспомнила я.

– День обещает быть нескучным, – ищеец отчего-то повеселел. Достал плащ, распихал по карманам находки и попрощался: – Тихой ночи, Рдянка.

Вот да. Сейчас меня хватит в лучшем случае на пару «мостов».

– Доброй, Саж. Спасибо за уборку. Я думала, ты пару участков выметешь, а ты всю обитель…

– Это ерунда, – перебил он, одеваясь. – Ты на

– Ждёшь? – посох внезапно полегчал. Даже иначе его перехватить захотелось. – В смысле?!

– Не в том, – заверил Сажен, застёгивая плащ. – Я не нарочно. Нарочно я тебя никогда не дёргаю, только в крайних случаях. Честно, Рдянка. Силой клянусь.

Посох снова потяжелел.

– Если тебе опять понадобятся зацепки, просто приди и скажи: дай участок и метлу, надо подумать, – хмуро сказала я. – Ярь, проводи. И потом закрой кладбище.

Сажен снова торопливо попрощался и туманным призраком утёк в багряную ночь. Ярь метнулся следом. А я закрыла склеп и побрела домой. Пешком. Ибо.

Небытие, а давай мы всё-таки сегодня снова поспим, а? Ну пожалуйста! Пошуршим за чаем в адресных справочниках – и до утра…

Давай?

Иногда Небытие нас слышит – через тех, кого мы успешно проводили в покой. И если нынче ночью никого из умерших не пометит Красным кладбищем и не отправит сюда, значит, мне несказанно повезло быть услышанной и понятой.

Так, адрес семьи Жалёны, чай, постель…

Куда же она запропаститься-то могла? Не может покойник сбежать с кладбища. Не может!

Или всё-таки может? И есть что-то, о чём мы не знаем – потому как прежде ничего подобного не случалось? Дед любил напоминать, что кладбища живые, и, как и всякая жизнь, они растут и развиваются. И удивляют – новыми явлениями.

Оно ли это – новое? Хоть бы оно, а не чьи-то пакости…

Глава 5

Утром я первым делом навестила святилище и расслабилась – знаки изменились, но незначительно. Никто лишнюю силу из них не вытянул, что радует. «Старичок» в нынешнем беспорядке мне точно не нужен.

Ярь облетал кладбище, и пока он не озадачил меня очередными (в лучшем случае) праховыми, я решительно занялась уборкой двух последних обителей. Заодно окончательно проснусь и обдумаю вчерашнее. И хоть одно «надо» со своих плеч сброшу – на три-четыре дня, но и то хлеб.

Сегодня в кои-то веки распогодилось – ни дождя с утра, ни мороси, ни густого тумана, ни даже туч. Солнечные лучи путались в густых ветвях и вызолачивали сухую листву, прогоняли туман и теневыми узорами расписывали тропы. И так почти по-летнему припекали, что уже через час уборки я сняла куртку, оставшись в рубахе и длинной, до середины бедра, багряной жилетке.

Я переходила с участка на участок, вычищая обитель животных, убирая листву, а думы думались, выстраивая в ряд события. Исчезнувшая с месяц назад упокойница. Встревоженное Красное. Порченая вода. Проснувшиеся. Опустевшие за ночь знаки. Доразломные монетки в сливах фонтанов. И снова – исчезнувшая упокойница.

Жаль, мой мозг, перегруженный бытовыми «надо» и вечно невыспавшийся, не сразу вспомнил, что фонтаны есть во всех склепах, на всех подземных кольцах… И не сообразил, что вода может потревожить вообще всех спящих, включая самых старых. Да, вчера я осушила все фонтаны на острове. Но поздно. И что делать со склепами на мелких островках?.. Или хватит того, что Сажен своими поисковыми наговорами отовсюду вытянет монетки с порчей?

Хоть бы хватило – и хоть бы вытянул…

И как защититься от них потом? Любая же обиженная сволочь может бросить монетку или иной предмет с порчей в слив своего домашнего фонтана, придать ей нужное направление наговором… И всё. Вода доставит порчу на место.

Или – не всё? Многие ли владеют столь сложными наговорами? Это же не «из ладони в ладонь». Мы, потомственные чудесники, тот же «из ладони в ладонь» не один год учим и практикуем, чтобы записка прилетала точно по назначению. А вот такое – по длинным и разветвлённым водяным жилам из фонтана в фонтан? И в какой фонтан – в подземный. В склепе.

Многие ли знают, что в склепах есть фонтаны? Да, мы, смотрители, знаем. Покойники знают. И очень немногие простые люди. По правилу «Не тревожить спящее почём зря» мы гостей в склепы не пускаем. Если покойник не спит и готов пообщаться (и в очередной раз попрощаться), он поднимается наверх. А если нет – то нет, гости уходят без общения. Знали лишь те, кто спускался в склеп на опознание, прощание (если покойник буйствовал при захоронении) или за завещанными (изредка) сокровищами.

То есть силда Жалёна. Всё-таки это она портила воду. И нужный фонтан под рукой, и силы в ней хватало: двадцать лет спячки – это признак очень сильного при жизни чудесника.

«Я вчера прочитал её дело – ремесленница наша силда. Творила амулеты, в том числе и для ищейцев», – просвистел Ярь.

Он закончил облёт и теперь шуршал по соседству, теми же простыми наговорами сгоняя листву в большие кучи. Которые я потом разом уберу под землю. А более сложные наговоры, да, требовали силы посоха.

– То есть силы в ней море, – мрачно кивнула я, утапливая в подвижной земле очередную гору листвы.

«Если не океан, – подхватил Ярь. – Значит, мы о побеге узнали бы быстро. Без сброса силы покойники сходят с ума, и чем больше в них силы – тем быстрее захватывает безумие. Нет, Рдяна, если она и ушла, то либо прахом, либо в подземелья. Но я вчера просвистел несколько подземных колец – нет там неспящих. Скорее всего, прахом».

– И как ремесленница она могла создать амулеты с порчей из своих монет, – я встала и пошла на следующий участок. – И монеты есть, и силы завались. Зачем только?.. И она же упокойница, а они тихие. Спят да спят.

«И не привлекают внимания, – досадливо свистнул Ярь. – А тихая заводь – раздолье для гнуси».

– Значит, силда Жалёна, – повторила я, снова опускаясь на землю.

«Вероятно, не только. Не забывай – на Чёрном кладбище тоже были проблемы с водой, – напомнил помощник. – Силда Жалёна сделала – да. Но не она наш шутник. Если Сажен найдёт монеты у соседей, то силда – всего лишь орудие в чьих-то руках. Очень удобное орудие – следы мёртвых остывают и стираются быстро. Повезло, что Саж так вовремя заглянул на отработку и не постеснялся покопаться в наших странностях».

Прах, вот же голова моя дырявая… И у нас, и на Чёрном кладбище были не просто проблемы с водой – они одинаковые до мелочей.

– А ты знаешь, как можно использовать покойника? – мой голос предательски дрогнул. – И кто может его использовать – кроме нас? Они же под клятвой послушания смотрителю и кладбищу – все до единого. Как

«В безумии могут, – тихо и почему-то виновато ответил помощник. – Безумие или рвёт, или сильно ослабляет любые путы. Любые клятвы. Случалось, безумцы почти сбегали с кладбища».

– Почти? – очередная часть листвы ушла под землю, и я встала. – И что с ними случалось? Дед вроде что-то про это говорил…

«Защита стирала в прах, – пояснил Ярь, с шуршанием поднимая новое облако листвы. – Многовековым опытом твоих предков подтверждено: ни с одного кладбища ни одному покойнику сбежать невозможно. Подземелья – замкнутые кольца, и выход из них всего один – подвал дома. Каждый участок стены, пола и потолка в защите. Попробуют взломать – защита сотрёт в прах. Ни в одном покойнике никогда не будет столько мощи, как в потомственном хозяине кладбища. Защиту твои предки ставили на совесть. А в прямом столкновении даже ты будешь сильнее любого «старичка». Даже сейчас. За счёт их клятвы послушания и силы родной земли».

Я кивнула. Знаю. Боюсь, потому что опыта нет, но справлюсь. Выбора-то не будет.

«Но напакостить могут, да, – со свистящим вздохом признал помощник. – Сама же видела: беспокойники дерутся – и кусты ломают, и скамейки. Значит, воду портили слабыми наговорами, если кладбище их не заметило. По силе они вроде тех же сломанных скамеек. А на такое и разумные покойники способны. Тот же Зордан, вспомни, половину обители покрушил, пока смирился со своей смертью».

– Зордан – да, – я невольно усмехнулась. – Злобный и буйный был…

– …в прошлом, – раздалось из-за моей спины весёлое. – Но я хорошо поработал над собой и продолжаю работать каждый день. Моё почтение, силды смотрители. Радует погодка, а?

Рыжий беспокойник подкрался тихо и для меня незаметно. И я едва не упустила мысль. Кивнула Зордану и обеспокоенно подумала: «Ярь, то есть прах силды где-то на Красном? Если её спалило защитой?»

«Должен быть, но его нет, – уверенно просвистел помощник. – Я первым делом об этом вчера подумал и всё проверил – до восьмого подземного кольца. Нет нашей Жалёны на Красном – ни телом, ни прахом».

Час от часу не легче…

Я потёрла поясницу, повернулась к Зордану и намекнула:

– Силд, а не далеко ли вы забрались?

– Брось, Рдянка, мы давно гуляем где хотим, – осклабился он. – И ты прекрасно об этом знаешь. Но я не подразнить тебя пришёл, нет. Я, понимаешь ли, вчера перед сном случайно кое-что подслушал…

– …случайно же прогуливаясь по обители упокойников… – я выразительно подняла брови.

– Ей-ей, не нарочно, – закивал Зордан слишком уж усердно. – Но по кругу ходить не будем, да? Жалёна испарилась?

– Лучше и не скажешь, – проворчала я.

Оперлась на посох и огляделась. Меж деревьев краснели (плющом) очередные ракушки – но уже более крупные. Склепы для зверей, как и навесы, были меньше человеческих, а значит, я успешно убрала треть обители (в длину). Впереди – обитель упокойников, но туда идти пока рано.

«Я закончил», – доложил Ярь.

Слева – ракушки в тени деревьев и чистая земля в проплешинах сухой травы, а справа – покуда хватало взгляда огромные, но аккуратные горы листвы. А за ними – снова небольшие ракушки в окружении красно-рыжих деревьев и сеть мелких тропок.

– А давай помогу, – предложил Зордан, потирая руки.

– По закону вас и ваш труд использовать нельзя, – я перехватила посох и отправилась вперёд, на последний участок первой трети обители.

– Вот и зря, – осудил беспокойник, следуя за мной. – Мы бы силу на полезное дело тратили, а у вас было бы больше времени на другие дела.

– А вы и так её на полезное дело тратите, – возразила я. – Ваша сила питает и Красное, и защиту, и нас.

– Ты же понимаешь, о чём я, – Зордан не отставал – во всех смыслах этого слова. – Ну? Давай помогу. Никто не узнает. Мы никому не скажем, а Ярь вообще говорить не может.

«Смешно, – сухо свистнул помощник. – Если что, Рдян, покойников рядом нет. Живых – тоже».

– Ладно, – сдалась я. Очень уж хотелось закончить с уборкой этой обители до обеда. – Делайте что хотите.

– Так Жалёна испарилась? – вернулся к прежней теме Зордан и зашептал наговоры.

И так же, одна за другой, начала испаряться наметённая Ярем листва, – земля, подрагивая и тихо урча, с шелестом втягивала в свою утробу горку за горкой. М-да… Ничего-ничего, когда-нибудь я тоже всё это освою – и с посохом, и без.

– Жалёна не только испарилась, – я вернулась к своему участку. – Именно в её тайнике хранилось то, что испортило вашу воду.

– Доразломные монеты, – блеснул осведомлённостью бывший ищеец. – А они есть в описи Жалёниных вещей? Или нет? Или монеты ей кто-то принёс – тот, кто не оставил своих следов?

Ярь? Я вчера упустила этот момент.

«Нет, монеты Жалёне принесли», – уверенно свистнул Ярь.

Мы подобрались к самому интересному.

– Вы, покойники, оставляете следы? – прямо спросила я. – Те, которые нужны ищейцам? Что это вообще за следы, силд?

– Душа следит, Рдяна, – серьёзно ответил Зордан. – Душа следит не хуже тела. Намерения – вот что чует ищеец. Желания, нужда, потребности, намерения – всё это оставляет следы, как ступни на песке, как ладони на дверной ручке. Вот пришёл, допустим, человек в лавку одежды, захотел дорогой плащ, задумал его стащить – и уже этим наследил. И в лавке, и на плаще останутся следы его намерений. Ищеец их почует как запах, увидит как отпечатки. И быстро дойдёт по этому следу от лавки до плаща.

Я закончила с последним участком, закинула на плечо посох, и мы с Зорданом перебрались на следующий, к центральной тропе, справа от которой, в зарослях, уже вовсю шебуршал Ярь.

– Но это простой случай, – беспокойник снова занялся наметёнными кучами листвы. – Есть и сложные. Но любой можно распутать, любого преступника можно найти, если понять его намерения. Как только ищеец чует верное направление чужих желаний и мыслей, он тут же видит следы – и следы потянут его за собой. Даже силком. Даже посреди ночи и в одном исподнем. Даже на необитаемые острова. Даже на ближайший материк. Даже в защищённый тайник.

…силда Дивнара, послышалось в недоговоренном. Ну точно, не бывают они бывшими, пронюхал как-то про эту историю. И про исподнее – снимала я как-то Сажена с очередного «дерева» в одних подштанниках.

Я невольно усмехнулась, а Зордан подмигнул и предложил:

– Что касается нас… – беспокойник насупился. – Душа-то с намерениями у нас остаётся – значит, следим. Но намерения уже не те – слабые. Вот если бы кто-то ожить возжелал – вот это был бы мощный след. А

Я слушала и убирала листву с одной стороны тропы, вычищая землю у ракушек, деревьев и скамеек, а Зордан исправно «испарял» очередные горки, наметённые Ярем, со второй стороны. Говорить вслух одно и повторять мысленно наговоры – это жутко сложно. Но я тоже это обязательно освою. Ибо полезно.

– Вот ещё примеры, Рдянка. Допустим, за седмицу мы находим на одной улице трёх девиц, которых снасильничали и задушили. И, допустим, за седмицу в одной хлебной лавке пропадают ватрушка, медовая слоёнка и бублик. Какое дело сложнее распутать? – светлые глаза бывшего ищейца хитро сверкнули.

Я подумала, вспомнила о намерениях и поняла:

– Сдобу.

– Почему? – заинтересовался Зордан. Искренне – словно проверял, гожусь ли я для ищейской работы.

– Это же не еда, а лакомство, и стоит полмедяка. Можно себе позволить, если только не запрещать из-за, например, лишнего веса, – предположила я. – Нет намерения ни купить, ни украсть. Просто рука взяла и стащила любимое, пока голова запрещала. А раз нет намерения или оно слабое, то и следов нет или они слабые.

– И так же сложно распутывать случайные убийства, – беспокойник одобрительно улыбнулся. – Когда человек защищался – с намерением выжить и сбежать, а не убивать. Когда он отвернулся, а его пёс сорвался с поводка и загрыз прохожего. И тому подобные случаи. Они следов души не оставляют – иногда вообще. Тут нам в помощь только собственная голова, внимательность и следы тела. Все преступления покойников – примерно такие, Рдянка. Намерений или нет, или они слабые. Следов тоже или нет, или они слабые. Но бывает – изредка, если как в последний раз, – и сильные, и долговечные. Интересно, как Жалёнка наследила.

– Не знаю. Вы же лучше во всех этих намерениях разбираетесь. Вот и разбирайтесь… – и я запнулась, понимая кое-что ещё. Встала, опёрлась о посох и прищурилась: – К чему всё это, силд? Зачем вы пришли сюда на самом деле?

– Покажи мне склеп Жалёны, – прямо сказал Зордан. – Живого ты туда не проведёшь, если не родственник или не близкий друг, а мёртвый за тобой пройдёт. И у меня даже будет несколько минут для работы. То, чего не нашла ты, найду я. Покажи, – в светлых глазах загорелся огонь.

Очень нехороший огонь – лихорадочный. Зловещий признак.

– Нет, – я качнула головой. – Мне нужна ваша помощь, да, силд, но – нет. Знаю, вы считаете меня недостойной должности – и возрастом мала, и силой, – но не забывайте, что я здесь выросла. Я наблюдала за покойниками с пелёнок и хорошо вас изучила. Если сейчас я пущу вас в склеп, знаете, что будет потом? Знаете, но рвётесь. Это сильнее вас – жажда дела. Оттого вы, чрезмерно деятельные, и становитесь беспокойниками. Неспокойники не могут не думать, их мучают бесконечные вопросы и тревожные мысли, а вы не можете не делать – даже после смерти.

Зордан явственно скрипнул зубами.

– Сейчас, – продолжала я спокойно, – я пущу вас в склеп. И независимо от итога – учуете или нет, найдёте или нет, – вы начнёте искать. Растревожите по привычке ищейскую силу. Да выхода ей без амулета нет. И она сведёт вас с ума. Нет, силд. Если хотите помочь – бдите. Гуляйте. Замечайте. Вспоминайте. Объясняйте. Делитесь опытом. К большему я вас не пущу. Я и так рискую, позволяя вам наблюдение.

– Хочешь помочь – не мешай? – криво усмехнулся Зордан, и от очередного его злого наговора дрогнула земля.

– Я очень хорошо вас понимаю, силд, – я подхватила посох и отправилась на следующий участок. – Вы прикованы к смерти, а я прикована к кладбищу. А может, я другим хочу заниматься. Может, я с землёй хочу научиться работать, в Нижгород хоть иногда выбираться, хорошего парня встретить и семью создать, а не за вами по всему кладбищу бегать. Но я делаю то, что должно по судьбе. И вам следует делать то, что должно.

Зордан разом сдулся и тихо повинился:

– Извини, Рдянка. Ну… не подумал.

– А вот подумайте, – сухо посоветовала я. – Это неспокойникам думать опасно. А вам очень даже нужно. О судьбе. О смерти. И о важности послеобеденного сна.

Насмешка судьбы: одни и рады бы не спать сутками и браться за любое дело, но нельзя; а другим позволить бы себе пару дней просто почитать или выспаться, а нельзя. То ли издевается судьба, то ли всё-таки поучает…

– Намёк ясен, – хмыкнул беспокойник. – Но коль начал и до обеда далеко, помогу. Это же тоже сброс силы.

Дальше мы убирались в молчании. Я обдумывала узнанное, а Зордан просто наслаждался делом. Так мы быстро вычистили от листвы вторую треть, снова добравшись – уже с противоположной стороны – до обители упокойников.

Бывший ищеец тоскливо посмотрел на ракушки, вздохнул и пробормотал:

– Грядёт что-то, Рдянка, чуйкой клянусь… Чует она – до сих пор.

– А что именно чует, не подсказывает? – уточнила я.

– А пёс её знает, – Зордан пожал плечами. – Мёртвым я не могу взять след, увы мне. Ты права. Без амулета ищейца… не моё это дело. Но Красное никак не уймётся и очень уж тревожное. Даже больше, чем пару дней назад.

И я это ощущала – чем больше прикасалась к земле, убирая листву, тем сильнее ощущала беспокойство (или всё-таки зов?) кладбища.

– Ну и ещё я чую «мост», – беспокойник по-собачьи повёл носом. – И силда Дивнара. Поэтому извини, Рдянка, но дальше сама. Кстати, мы тут посовещались с ребятами и решили, что никого подозрительного на кладбище не видели. Одни и те же каждый раз ходят вот уж лет пять как. Но мёртвого, скажем, мелкого пса мы могли и не заметить. А кладбище же для всех открыто, когда оно открыто. Одинаково. И для всех ли звонят наши колокольчики? Нет. Они лишь для гостей. Так-то. Бывай.

И он с шуршанием скрылся в кустах. Земля смачно поглотила очередную гору листвы. Я посмотрела на солнце и поняла, что не успеваю до обеда убрать обитель: да, сначала кажется, дел немного, а как закопаешься – так на пару дней. Я торопливо нырнула под низкие ветки деревьев, перешла на следующий участок и едва успела убрать и свою листву, и наметённую Ярем. В

Силд Дивнар, и верно, выглядел пугающе. Высоченный – мы с Мстишкой едва допрыгивали до его плеча, – и огромный, как медведь. И столь же косматый – густая грива чёрных с проседью волос ниже плеч, усы и аккуратная борода. Довершали образ крупный крючковатый нос, раскосые тёмные глаза, смуглая кожа и традиционно чёрная одежда – штаны, распахнутая в вороте рубаха, расстёгнутый плащ до колен. И столь же безобразный, как и у меня, чёрный посох. Который, впрочем, соотносился с размерами силда и в его крупных руках не казался ни тяжёлым, ни огромным, ни (почему-то) несуразным.

Старший смотритель Чёрного кладбища не был ни потомственным, ни кровнородственным смотрительским семьям, ни даже островным. Урождённый материковый, он полжизни проходил по морям торговцем, а потом заглянул на кладбище проведать умершего друга – и остался навсегда. Силда Смоляна шутила, что вышла за него из-за чёрной-чёрной, под стать родному кладбищу, внешности. Что, конечно, неправда. За жутковатой личиной скрывался добрый, отзывчивый и терпеливый человек. Крайне терпеливый – но из тех, которые сначала терпят, а потом молча убивают. Мы, я и его дети, выжили лишь потому, что нас силд Дивнар очень любил.

– Ну что, Рдянка? – он улыбнулся. – Перерыв? Иди обниму.

Я, малодушно уронив посох, со всех ног ринулась обниматься. Уткнулась лбом в широченную грудь, нырнула руками под плащ. И, как в детстве, окунулась в удивительное тепло и чувство безопасности.

– Устала? – мягко спросил силд, наклонился и поцеловал меня в макушку. – Может, тогда и ну её, эту твою гордость, а? Рдянка? Давай я тебе Черема в помощь выдам. Мстишу не дам, больше болтать и чаи гонять будете, чем работать, а Черем всегда готов. Бери.

Черем – самый младший и самый шебутной из его сыновей. Единственный (из них же) бессемейный («…ибо балбес», – порой вздыхал отец) и очень деятельный парень. Всего на год старше меня и на два с половиной года старше Мстишки, он вырос вместе с нами и потому…

– Тоже больше болтать будем, – фыркнула я весело. – Черем пока все новости и сплетни Нижгорода и Сонных островов не перескажет, не успокоится, вы же знаете.

– Ибо балбес, – привычно проворчал силд Дивнар. – А у тебя одни и те же отговорки. Вся в деда. Чем и гордишься, знаю-знаю. Ну, давай тогда кое-что обговорим, да за работу.

Мы сели на бортик фонтана, и первым делом силд, вскинув свой посох, притянул оброненный мой. Я, покраснев, перехватила его, пристроила у бортика и пробормотала:

– Спасибо…

– Мы тоже по тебе скучаем, – силд Дивнар обнял меня за плечи. – Соберись уже к нам на ужин. В любой момент. Живём в паре часов ходьбы друг от друга, а видимся раз в сезон – ну не стыдно ли? Нас к себе ты не зовёшь – некогда и совестно, что угостить нечем, да и готовить на такую ораву некогда. К нам редко ходишь, потому как в делах по уши. Но ты же так совсем одичаешь, Рдянка.

Говорить в лоб правду, даже неприятную, у Мстишки от отца. Как и единственное среди его детей «нечёрное» имя. Дочка – любимица. Ну и я заодно. Могу позволить себе возмутиться.

– Дядя Див, не давите на больное! – я взъерошилась. – Лучше толпу помощников нагоните – не из ваших. Почему-то на Красном никто не хочет работать. Или всё-таки у меня.

– Нет, именно на Красном, – он покачал головой. – Дед твой своим крутым нравом давно распугал всех желающих. Тебя в том же подозревают, вот и не идут. Я своим каждый сезон предлагаю перейти к тебе, но сразу в ответ слышу: нет, они или на Чёрном, или завязывают с кладбищенской работой. Не обессудь, Рдянка. Рад бы помочь…

– Да ладно, – я прижалась к его боку. – И на том спасибо. Мы с Ярем уже привыкли. Помогаем друг другу – на том и стоим.

Ярь появился в воздухе и приветливо засвиристел.

– А Красное помогает вам, – силд Дивнар улыбнулся Ярю и притопнул ногой. – Оно зовёт, Рдянка. Созывает помощников. Это хорошая новость. А плохая – ему страшно, и на подмогу оно зовёт от страха. Чёрное так же боялось, когда наш дед уходил, – что достойного не найдётся. Привыкло к сильному чудеснику. Мы-то, молодёжь, ему слабыми казались. Чёрное тогда столько помощников нагнало – еле-еле на обучение время нашли. Но когда Смоля передала посох мне, кладбище успокоилось. Почувствовало и признало во мне необходимую силу.

– Грядёт что-то, – повторила я за Зорданом. – Нехорошее.

Силд Дивнар задумчиво кивнул:

– Согласен. И это не пробудившийся «старичок», Рдяна, нет. Зачем кладбищу «старика» бояться, которого ты двумя-тремя наговорами упокоишь? Любой «старик», даже древний и безумный, связан клятвами послушания. Он не сможет ни сбежать, ни навредить смотрителю. Сильно – не сможет. Измотает. Покрушит кладбище. И всё на том. Да, безумие ослабляет клятвы, но лишь ослабляет. Рвёт напрочь – крайне редко. Вот если пробуждение случится днём, если на кладбище будут посетители – это опасно. Даже сильных чудесников безумец убьёт без труда. В остальном мы с ним справимся быстро и без больших проблем. И ты на своей земле сильнее любого безумца, и я всегда помогу. Нет, это не «старичок». Это нечто иное. И весьма неприятное, если после ухода твоего деда Красное чувствовало себя защищённым и не тревожилось.

«Мы справимся» согрело душу, а «весьма неприятное» насторожило.

– Вот да, дядь, – согласилась я. – Пять лет Красное не переживало, что за ним присматриваем всего-то мы с Ярем – дух и смотритель, которому ещё далеко до звания старшего. Мне, честно говоря, не по себе.

– Разберёмся, – пообещал силд. – Теперь к монетам и покойникам. Ищеец твой утром покопался на нашем кладбище и обнаружил то же, что и у тебя. Две чёрные доразломные монеты. И пропавшего покойника, – он досадливо фыркнул и буркнул: – Найду я когда-нибудь время и придумаю оповещалки вроде колокольчиков – для праховых. Чтобы мы сразу слышали, что кто-то прахом пошёл. Чтобы никого тайком из склепа не вынесли.

– Давно пропал? – я подняла на него глаза. – Кто?

– Тоже женщина и упокойница, – мрачно ответил силд Дивнар. – Её тайники пусты, но Сажен по двум монетам пришёл строго к склепу пропавшей и заявил, что они оттуда. Годный парень, – добавил вдруг одобрительно. – Дело знает. Следы покойника стёрлись, но остались следы порчи и вложенной в неё силы, а это долговременный след. Сильнее намерений. И монеты ищеец сразу обнаружил, хотя мы давно их в землю втоптали. К счастью. Остальные, портившие воду,

– Я свою гостевую книгу ещё не смотрела, но доберусь, – я убрала за уши пряди растрёпанных волос. – В склепе пропавшей ничего подозрительного не было?

– Это то, зачем я ещё пришёл, – силд Дивнар встал. – Пойдём-ка, склеп покажешь. У нас-то всё – поздно, а у тебя ещё можно что-нибудь найти. Не успели следы затереть. Не должны.

– Вообще-то с утра кладбище открыто… – я запнулась.

«А я слежу, – серьёзно свистнул Ярь. – Сегодня у нас посетителей точно не было, и за склепом Жалёны я присматриваю отдельно».

– Молодец, – я улыбнулась и встала с бортика.

Силд Дивнар огляделся, вонзил в землю посох, и от него поползли ручьи чёрного тумана.

– Начинай возмущаться и кричать, что ты сама, – ухмыльнулся он.

Ручьи разбежались по обители, и из глубины леса послышался громкий жадный хруст – туман набрасывался на опавшие листья, стирая их в прах.

– Не буду, – я беспомощно улыбнулась. – Спасибо вам, дядь Див.

– Удивила! – силд Дивнар рассмеялся. – Растёшь! Номер склепа какой?

– Четыре тысячи пятый, – я закинула посох на плечо.

– Та-а-ак, – он легко выдернул свой посох из земли, и туман вмиг рассеялся. – Поверишь ли, наша пропажа из четыре тысячи шестого. Твоя лет двадцать назад захороненная?

– Да, ещё мамой, – кивнула я, ощущая, как внутри всё тревожно сжимается.

Шестое кладбище – четыре тысячи шестой склеп, Пятое кладбище – четыре тысячи пятый склеп… Нет, это не совпадение. Это пометки, но явно не для нас. Для себя – чтобы не запутаться в этих тысячах?..

– Вперёд, – силд открыл «мост».

Ярь, доселе молча крутившийся поблизости, исчез в алой вспышке, а я – в дымке «моста». И, честно говоря, подозревала всякое – что склеп испарится вслед за упокойницей, что его разрушат, что каких-нибудь зловредных ловушек наставят… Но – нет. Ракушка-навес стояла на месте нетронутая, и в склеп мы спустились без проблем. Ярь уже порхал под потолком, озаряя сумрачную комнатку.

Силд Дивнар по-хозяйски осмотрелся, скомандовал стоять смирно, и снова от его посоха поползли ручьи чёрного тумана. Я, затаив дыхание, ждала чуда – но снова нет.

– Ничего, – раздосадованно буркнул силд, и туман рассеялся. – Ты, конечно, по гостевым книгам-то посмотри, но вряд ли к ней кто-то приходил. Одинокая?

– Да, – подтвердила я. – Я вчера для Сажена искала адрес семьи Жалёны, но нашла лишь имена и адреса пары её подруг.

– Поняла, да? – он внимательно посмотрел на меня. – Это подклады. Что-то они – или упокойники, или тот, кто нам их подложил, – сделали на кладбищах, а мы просмотрели. Что-то мы, Рдянка, упустили. Проверьвсё. И гляди в оба. А я сегодня же соберу сход старших смотрителей. Я не я буду, если то же самое не случилось несколько лет назад на других кладбищах, особенно на Восьмом и Седьмом. И наверняка приготовлено на остальных. Сажена я, извини, на время у тебя заберу. Проверим наличие тех же монет на других кладбищах. Не найдём – изучим склепы с нужными номерами и всех одиноких упокойников, захороненных в наш период. Мои уже таких проверяют – все ли на месте. И заодно убирают в глубокие подземелья склепы с невостребованными.

«И нам так надо сделать», – свистнул Ярь.

И давно, если честно. Очень давно.

– Можно я не пойду? – тут же попросилась я. – На сход? Дядь Див, у меня ещё и гостевые книги, и…

– …ты терпеть не можешь наше стариковское брюзжание, – усмехнулся он. – Можно. Расскажу потом новости или с ищейцем передам. Пойдём.

Наверху силд Дивнар снова вонзил посох в землю и за пять минут уничтожил всё, что я убирала бы ползком ещё полдня. Я даже не сразу поверила, что свободна – от уборки я свободна на несколько дней! Сразу стало так легко, что голова заработала.

– Заодно с пробудившимися и испорченной водой у меня ещё кое-что случилось, – вспомнила я. – Знаки в святилище за ночь опустели на четверть. Я вот думаю, не могла ли та же вода потревожить «старичка»…

– …и ты на всякий случай осушила все фонтаны? Правильно, – одобрил силд Дивнар. – Нет, у нас опустевшие знаки не припомню. Но с твоим предположением согласен. В момент порчи кто-то оказался на пороге пробуждения и проснулся. Не смог сразу крепко уснуть и потянул из знаков силу. Ярь что сказал?

– Восемь подземных колец просвистел – там все спят.

– Острова, – силд глянул вдаль – туда, где за стеной находились мелкие островки и отдалённые древние склепы. – Мы с Черной проверим и свои, и ваши. Не лезь туда без большой нужды, договорились? Тем более не лезь одна. Заподозришь неладное – дай знать.

Я кивнула.

А силд Дивнар глянул на меня сверху вниз и улыбнулся:

– Больше поучать не буду. Дед всё необходимое тебе передал, иначе бы не ушёл, – он наклонился и снова поцеловал меня в макушку. – Гляди в оба, моя девочка. Ты права, что-то грядёт. Будь внимательна и зови нас. В любой час. Мы рядом. Кладбища у нас разные, да, но мы не просто соседи. Мы – семья. Не позволяй своей гордости затмить разум.

Я обняла его и тихо озвучила свои главные опасения:

– Не позволю. Дядь Див… Сажен предположил, что меня всё это может коснуться больше других. Вас, смотрителей и помощников, на других кладбищах много, а на Красном – я да Ярь. Что поэтому у вас дальше порчи воды не пошло, а у меня…

– Ещё ничего не понятно. И ещё ничего не случилось, – строго напомнил силд Дивнар. – Соображает твой ищеец хорошо, но давай сначала поговорим со старшими смотрителями, соберём сведения и понаблюдаем обстановку. Уговор?

Я снова кивнула и неохотно отстранилась.

Силд открыл «мост» и внезапно ругнулся:

– Рёдна, мать твоя, уж прости за прямоту, засранка распоследняя. Бросила тебя, знает, что бросила, знает, что её отец ушёл – наверняка знает! – а возвращаться не спешит. Взвалила на тебя кладбище – и делает вид, что так и надо. Что у неё дети и что-нибудь ещё. Вернётся – всё ей выскажу, даже если разругаемся навек.

Я насторожилась:

– Вернётся? Думаете?

– До своих кладбище докричится всегда, – силд Дивнар перехватил посох. – И ни расстояния, ни страхи,

И, попрощавшись, он ушёл, оставив меня в смятении.

А если мама и правда вернётся?.. Не просто в гости заглянет, нет. Дядя Див сказал: «Вернётся». А у меня дома свинарник. И вообще…

Глава 6

После обеда я первым делом заглянула во все сундуки и шкафы. Походная сумка Мстишки временно уменьшала любые предметы до размера песчинки и вмещала полдома и пару мешков сушёных морских гадов. И «холодные», и «ледяные» сундуки, которые я творила каждую зиму, притягивая и закрепляя снег со льдом, и шкафы ломились от еды.

В общем, да, на случай гостей всего навалом.

Я убрала посуду, постучала посохом по столу и наговором вызвала гостевую книгу. Оная, огромная, древняя и пыльная, сразу же плюхнулась на крышку стола, полностью заняв его собой, и услужливо открылась на последней странице. Я чихнула и быстро почистила её наговором.

Не так важно сейчас найти гостей силды Жалёны или подозрительных посетителей, как занять себя – и свою голову. Успокоиться. И, да, вообще.

Дядя Див, вот зачем вы это сказали?.. Ну приехала бы мама – я бы удивилась. А теперь думай, как её встречать и как с ней себя вести. Я всегда чувствовала, как она держит меня на расстоянии. Или она меня родила, чтобы родить очередного смотрителя, а сама в детях в то время не нуждалась. Или просто я – такая, дедова и кладбищенская, – не была нужна. Или была, но она отчего-то боялась это показать.

Хотя – почему «отчего-то». Боялась, поди, застрять на ненавистном кладбище на всю жизнь. И в этом я её понимала. Даже к любимому месту быть прикованной тяжело, а уж к нелюбимому да с такими отношениями с отцом…

Вот зачем, дядь Див?..

«Рдяна! – строго свистнул Ярь. – Успокойся и займись делом!»

Нет, не так. Займись делом и успокойся – дела меня всегда успокаивали. Привычная работа возвращала в привычное же русло жизни и унимала любые посторонние тревоги.

Ну приедет и приедет. Вот когда приедет – тогда и подумаем, как быть.

«Вот именно», – Ярь сел на гостевую книгу.

Я нашла на подоконнике нужные справочники.

Да, дело даже не в подозрительных гостях. Дело – в невостребованных покойниках. Если лет десять покойником никто не интересуется – не навещает, не пишет нам, – его склеп опускается кольцом ниже, ибо кладбище небезразмерное. Но мы учётом невостребованных занимались редко – дед так всех распугал, что лежать на Красном никто не хотел. У нас оставались или те, кого Красное само притянуло, или те, кому больше нигде не нашлось места. А раз свободного места много, зачем тратить время на невостребованных? Пусть спят где положили. Так рассуждал дед, которому, конечно, тоже вечно не хватало на всё времени и сил.

А если бы силду Жалёну давно опустили вниз, смогла бы она получить от неизвестного шутника монеты и испортить воду? То-то же. На второе подземное кольцо и ниже родичам покойника спускаться запрещено. И, да, двадцать лет – это тот срок, когда пора убирать невостребованное вниз. Заодно можно составить список одиночек и потом опустить всех подозрительных под землю. И спится им там крепче, и мне будет спокойнее. Пойдут прахом – и через толщу земли вытяну нужное, не впервой.

Я освободила место на подоконнике и открыла два справочника: один – с перечнем покойников верхнего кольца, второй – чистый. Чистый перевернула и разделила широкий лист на три колонки – одинокие, невостребованные, и те и другие.

– С конца, Ярь. За последние пять лет. Животных тоже учитываем. И обычных мертвецов. Понемногу начнём уборку везде.

Конечно, хотелось сделать всё сразу. Подобно силду Дивнару вогнать посох в землю и за пять минут убрать обитель. Но меня хватает едва ли на пять склепов в сутки, поэтому я всё откладывала, откладывала… Пора делать по чуть-чуть. Да, по пять в сутки. Зато к зиме я разгребу хоть часть накопленного. А если повезёт и зимой земля не промёрзнет, то ещё уберу часть.

Не то однажды проснусь, раздавленная накопленными делами, и вообще ничего не смогу сделать. Что со мной уже случалось в первый год одинокого смотрительства, и больше это переживать не хочется.

Ярь зачитывал номера склепов, а я отмечала в перечне востребованных. Память у помощника была лучше моей, поэтому он иногда молча перелистывал по три-четыре страницы подряд, если подписи гостей повторялись. И таким образом к ужину у меня образовался список из полутора тысяч склепов и могил, которые можно опускать под землю хоть сейчас, и ещё чуть больше тысячи – на карандаше. То бишь относительно свежие склепы одиночек и тех, кем интересовались, но почтой – письма с вежливым «Не пошёл ли прахом?» тоже хранились в гостевой книге и приравнивались к отсутствию интереса.

Силду Жалёну никто никогда не навещал. Однако она ухитрилась заиметь монеты для порчи, а потом исчезнуть. Конечно, всегда есть вариант дальнего кровного родственника – узнал в Управе или у подруг, где склеп, принёс подарок, а после забрал прах (внезапно). Да только я в такие внезапности не верила.

Я почти физически ощутила, как глыба дел попыталась на меня рухнуть, и с трудом увернулась. Убрала гостевую книгу, вытерла стол, села пить чай и попутно снова пролистала новый справочник. И простейший план выстроился сам собой.

Дядя Див, спасибо за мысль…

– Ярь, а если мы расставим на дверях склепов и тайников метки? – спросила я, посмотрев на помощника.

Он сидел на спинке стула и выглядел очень взъерошенным и отчего-то виноватым. Словно он больше должен делать, чем делает сейчас.

«Какие?» – Ярь склонил голову набок.

– Не знаю, – я пожала плечами. – А вот ты должен знать. Хватит прикидываться птицей. Ты – древнейшее существо. Ты знаешь и умеешь больше, чем я по справочникам за всю жизнь научусь. Вспоминай. Наверняка оно есть – что-то вроде колокольчиков. Или есть, или можно создать, – я подумала и напомнила: – Есть же у нас метки с наговорами для помощников и посетителей кладбища. Чтобы не воровали, не разоряли склепы и прочее. Всякий, кто проходит через ворота или калитку,ужеполучает метку – от Красного, – что за ним присматривают и гадости делать не позволят. Большие – точно. Можно ли так же защитить склепы? Чтобы с гадостью туда

Ярь посмотрел на меня сочувственно:

«Можно-то можно, но, Рдян, ты представляешь, сколько это работы?»

– Наплевать, – решительно сказала я. – Хоть год будем возиться, хоть два, хоть десять. Зато больше ни одна скотина не испортит мне воду или что-нибудь ещё. Представляешь, друг, если бы порченая вода растревожила с десяток «старичков» – одновременно? А нас двое. И посох меня не слушается. Мы тот же год будем Красное в порядок приводить. А если «старики» в безумии на покойников набросятся? Такого беспорядка нам не простят. Управа спит и видит, как бы кладбища к рукам прибрать – и сокровища из тайников прикарманить, и удобными местами начать торговать. Да мы не позволяем устанавливать здесь новые порядки. Пока. А если Управа получит доказательства того, что мы не справляемся… Нам позволят здесь жить и работать, но управлять и распоряжаться имуществом кладбищ будут другие люди. И кладбищам придётся с этим смириться.

Ярь недовольно и свистяще засопел.

– Придётся, – повторила я тихо. – Им нужны сильные чудесники. И в конце концов они примут любого. И дядя Див тому примером. Он отлично управляется с посохом, в котором нет ни крупинки праха его предков, ни капли его крови. Если кладбищам не оставят выбора… Понимаешь?

И я могу сколько угодно убеждать Сажена, что не в Управе дело. Дед утверждал, что Управа никогда не рискнёт пойти против нас. А я, пообщавшись с управскими, поняла: пойти – нет, не пойдут, но вот подкопы рыть будут. Всегда. Почему иначе на Красном все отказываются работать?

Ярь взъерошился и глянул остро:

«Думаешь, правы наши ищейцы? Под тебя копают? Потому что Красное с нами – слабое место в цепочке из восьми кладбищ? Начнут с нас, отработают схему…»

– Понятия не имею, – я передёрнула плечами. – Возможно. Или нет – или это самый простой вывод. Не об этом думай. Наговоры. Защитные наговоры с метками на зло – для кладбища, для покойника, для нас. На любое зло, на любое дурное… хотя бы намерение. Хотя бы. Внезапные порывы тоже бывают опасными, но, думается, не настолько, как спланированное зло. А монеты с порчей и пропавшая упокойница – это именно спланированное зло. Думай. Вспоминай.

«Поужинай пока», – коротко велел Ярь и исчез в алой вспышке.

Есть не хотелось, но если помощник вернётся с полезным наговором, то я наверняка останусь без ужина. Просто-напросто про него забуду.

Дневная защита Красного кладбища, мягко говоря, так себе. Вот ночная – да: ни комар не пролетит, ни мышь не проскочит. Даже не всякий сосед-смотритель прорвётся. У склепов – неплохая: чужак не войдёт, даже родная жена к мужу может спуститься лишь в нашем обществе и ненадолго. А дневная… Лишь бы ушлый племянник тётку-покойницу не обнёс, пока она спит, лишь бы всякий смертоносный наговор растерял силу. И лишь бы святилище спрятать от посетителей за туманами и перепутанными тропами.

В те времена, видимо, и зло было крайне простым и прямым в намерениях – убить и (или) украсть. Но с годами оно усовершенствовалось и стало изощрённым – сломать скамейку или испортить воду, залить скользким зельем тропы или разбросать дохлых крыс… Смотрители никогда с этим не боролись, и зря – ой, зря.

Мелкое зло – оно как пунцовая плесень в моей ванной. Если не чистить каждые два-три дня, не накладывать дополнительные наговоры и не опрыскивать стены зельями, расползается от потолка до пола, заполняет собой каждую щель – и подтачивает защиту изнутри. И защита всё чаще пропускает внутрь тех, кто приходит на кладбище с очевидным намерением нагадить, а потом открыто гадит в священном месте. Или же – позволяет человеку вынести то, что ему не принадлежит. Как Сажен недавно преспокойно вынес доразломные монеты.

«Делу препятствовать нельзя. Ищеец и в склеп при нужде пролезет, и без твоего ведома тайники обчистит, если надо, и с кладбища найденное вынесет, – возразил Ярь, зависнув над столом. – А скамейки и крысы… Несерьёзно же».

– Было, – я положила ложку и протянула руку, ловя свёрнутый трубкой лист. – Пока предположительно вода не разбудила «старичка». Что это?

«Тебе по силам», – помощник привычно угнездился на спинке стула.

Я развернула лист и быстро прочитала текст.

– Ярь, это всё та же защита дома! – возмутилась я. – Я рехнусь такую на каждый склеп ставить!

«А ты чего хотела? – помощник насмешливо прищурился. – Шепнула два слова, размазала по двери комок земли – и готово? Нет таких. И не будет. Начало начал, Рдяна, вспоминай: чем больше слов и сложнее их вязь, тем сильнее защита. И это не та, что на нашем доме стоит. Это посильнее. Если бы мы такое на дом поставили, а ты малая в нём спряталась, то дед, имея намерение отшлёпать тебя за проказы, даже на порог бы ступить не смог. А ты, имея намерение коварно пересолить деду суп, не смогла бы выйти из своей комнаты».

Я весело фыркнула, свернула лист, доела суп и предложила:

– А если его на участок наложить? Связать ближайшие склепы метками, протянуть между ними меточные стены – и на них наложить наговор?

«Хорошо, – одобрил Ярь. – Но, как ты помнишь, чем больше места – тем тоньше защита. Наговор рассчитан на наш дом. Значит, участки нарезаем такие же».

Я прикинула размеры предполагаемых участков. Получалось, можно объединить три-четыре склепа под одной «крышей». А главное, не нужна сила посоха. Наговор – это разговор с землёй, просьба откликнуться и защитить. Хоть круглосуточно работай, пока не охрипнешь и не свалишься.

– За дело, – я встала, пересилила себя и сразу же вымыла посуду.

А вдруг мама. Или ещё кто-нибудь. Ну и суп остался. Да, мой, но он вполне съедобный, особенно если гость голодный. Очень голодный.

Одевшись и вооружившись посохом, я вышла из дома и отправилась в обитель неспокойников. Конечно, по-хорошему начинать надо не с них, но к упокойникам идти поздно – Красное уже закуталось в багряную туманную дымку от корней деревьев до скамеек. Вот-вот стемнеет. И уж лучше я сейчас потрачу силу на ещё одно погружение склепа, чем на «мост».

Два погружения утром – два вечером, и как раз останется немного силы на всякий случай, будь то беспризорный покойник или Сажен со своим очередным «деревом».

Когда он уже с новостями придёт? Хоть бы записку написал! Ну жуть же как интересно, раскопал ли ищеец что-нибудь… Да хоть что-нибудь!

«Сосредоточься, – Ярь невесомо опустился на моё плечо. – Позже в облаках витать будешь».

– Да улетишь от вас… – уныло отозвалась я,

Ярь насмешливо свистнул:

«Вы, люди, вечно всем недовольные. Работы много – помечтать некогда. Нет работы зимой – хоть замечтайся, а ты на стенку от безделья лезешь. Дело не во времени или его отсутствии, а в натуре твоей беспокойной. И в голове дурной».

– Грешна, – я выразительно шмыгнула носом и добавила: – Сам такой.

Помощник засвиристел-засмеялся:

«Да, порода. Кровь. Дух. Все такие».

Выбравшись к первым ракушкам, расположенным вокруг фонтана, я проверила номера склепов, достала новый справочник и пробежалась по спискам. Так, здесь погружать нечего, то есть только защита.

– Ярь, а тебе не пора ли на облёт?

Темнело стремительно и неумолимо. Осень.

«Нет, – свистнул Ярь. – Сначала за тобой понаблюдаю. Ты такую защиту никогда не ставила. И даже не пробовала».

– Пробовала, – возразила я, устроив посох и справочник на широком бортике фонтана, и притянула первую щепотку земли для метки. – Когда мне лет десять было. Когда я длинные наговоры отрабатывала.

«И?» – заинтересовался помощник.

– Сундук, на котором я тренировалась, дед смог взломать только через седмицу, – я улыбнулась. – Жутко ругался – оказывается, там хранились важные документы. Запретил мне после этого в кабинет заходить. А я же не знала, что там, в этом сундуке. Мне велели – я и отрабатывала.

«Если тогда твоих сил хватило на седмицу, то сейчас должно хватить на год точно, – довольно свистнул Ярь. – И если мелкой смогла, сейчас и подавно сможешь. Но я с твоего позволения посмотрю».

– Разметь тогда нужный участок, – я хмуро глянула на склепы, озарённые красным огнём факелов и плюща. – Темновато.

Да и глазомер у меня так себе.

«А ты говоришь, на облёт давай», – усмехнулся помощник и вспорхнул с моего плеча.

Пока я творила метки, Ярь замелькал красным всполохом между склепами, расчерчивая тьму искристыми полосами. И разметил он не один участок, а сразу два – по одну сторону от фонтана и по другую, в каждом – по четыре склепа.

«Понятно?» – свистнул помощник.

Я кивнула и наговором раскидала метки по «углам» воображаемого дома и вдоль стен. Потом создала ещё одну, побольше, размазала её по бортику фонтана и скороговоркой выдохнула наговор. Вокруг склепов взметнулись высокие пыльные стены, зависли на мгновение и мягко осели на землю. И воздух внутри защиты слабо зарябил.

«Молодец! – похвалил Ярь. – С первого раза смогла!»

– Со второго, – поправила я, начиная делать метки для следующего участка. – Сундук тоже в зачёт, это даже дед признал. Разметь, будь другом, остальное. Хотя бы участков пять. Чтобы всё сделать наверняка. Ярь, и давай заодно проверим каждый склеп. Чтобы все покойники были на месте.

«Здесь все наши ребята на своих местах, – уверенно сообщил помощник. – Дальше – да, обязательно просвищу каждый. Сам об этом думаю со вчерашнего вечера».

И он скрылся за деревьями. Где снова зашелестели, опадая, листья. Замелькали, разгораясь, огоньки силы. Заколыхался, поднимаясь и расползаясь, туман. А с низкого грязно-серого неба мелко закапало. Что меня, конечно же, не остановило.

Как и огромный объём задуманной работы.

Я накинула на голову капюшон куртки, засучила рукава и продолжила творить. Метки. Наговоры. Заодно убрать новую листву. Следующий участок. Метки. Наговоры. Глотнуть горячего чаю. Метки. Наговоры. Листва. Чай. Метки. Наговоры. Листва. Попутный склеп – под землю. Метки. Наговоры. Листва.

«Рдяна, скоро полночь, – напомнил Ярь. – В постель!»

Я очнулась от работы, нашла взглядом фонтан и удовлетворённо улыбнулась. Почти половину обители заговорить успела – она меньше, чем у упокойников или животных. Три попутных невостребованных склепа из списка рискнула убрать под землю. И всё-таки – всё-таки! – надо рисковать и каждый раз делать чуть больше прежнего. Иначе к посоху, этой твари чудотворной, не привыкнуть.

– Пойду проверю святилище – и спать, – согласилась я устало, закидывая на плечо посох. – Беспризорных нет?

«Нет, – свистнул Ярь. – Закрываемся?»

– Закрывайся.

– Погоди! – прозвучало из-за деревьев весёлое.

– Саж! – я чуть не споткнулась от неожиданности. – Откуда ты тут?!

– Силд Дивнар любезно отправил «мостом» прямиком к тебе, – Сажен вынырнул из-под низких ветвей и прямо спросил: – Рдян, есть пожрать? У меня то свежие следы, то поиски, то сходы, и хоть бы одна сволочь чаю предложила. Просто чаю.

Я поболтала флягу – тёплая, наполовину полная, – и протянула её ищейцу:

– Держи для начала.

Сажен приник к фляге и моментально выдул весь чай.

– Спасибо… – выдохнул он.

– Пошли, накормлю, – я первой устремилась к дому.

И язык чесался расспросить о поисках и сходе, но ищеец выглядел очень уставшим – и очень голодным. Даже на Яря с нездоровым интересом посмотрел, хотя прекрасно знал, что птица (и дичь) из моего помощника примерно такая же, как из меня – старший смотритель. Я похлопала по карманам куртки, нашла мешочек с сушёными гадами, повернулась и отдала его Сажену. Тот немедленно смолотил «сушёнку» и слегка взбодрился.

«Домой зовём?» – свистнул Ярь.

Вопрос вопросов… Я ещё ни разу не приглашала Сажена в дом. Ищеец же. А вдруг очередной его след на наши тайники укажет? С запретом он застрянет в той комнате, в которую проник, и дальше не пройдёт. Даже от того сундука (или шкафа), ради которого вломился в дом, отойти не сможет (проверено Чёрным кладбищем). А без запрета… Дом открыт – броди, изучай…

А вот и он, кстати, – сияет красной, обвитой плющом звездой.

– Рдян, не парься насчёт меня, – Сажен словно мои мысли читал. – Не пригласишь – не обижусь. Мне силд Дивнар в прошлый раз очень доходчиво всё объяснил. Просто дай пожрать, хоть на крыльце, я не гордый.

– Вот как ты это делаешь? – я повернулась к ищейцу. – Как понимаешь, о чём я думаю?

– Это несложно, – он поравнялся со мной и улыбнулся. – Во-первых, ты очень открытый человек, у тебя всё на лице написано. А во-вторых, намерения. Без следов и поисков они тоже считываются довольно просто. Хотя если бы не тайники Чёрного кладбища, сути я бы не понял. Подумал бы, что ты чего-нибудь стесняешься.

А я убралась накануне. Даже Мстишка оценила. Стесняться нечего.

– Слева за домом есть летняя беседка, – указала я. – Подожди там. Дождь же. Ярь, прогрей беседку. Саж, иди за ним.

Помощник медленно, чтобы ищеец успевал, полетел к деревьям, среди которых и пряталась очередная ракушка – глубокая и полая, со столом, лавками и очагом. И конечно, с плющом занавесью. А я забежала домой и, чтобы долго не возиться, сунула в уменьшательную сумку котелок с супом, чайник, ложки, чашки, хлеб, печенье и на всякий случай «сушёнку». Потом вспомнила голодный ищейский вид и накидала

Так, надо не забыть знаки в святилище проверить… Сажену придётся открывать «мост» до северных ворот – и тогда обратно «мостом» сразу в «гнездо». Сил должно хватить – я весь день посохом не пользовалась, только вечером немного.

Беседку к моему приходу привели в порядок всю – ни пылинки, ни соринки, ни листочка. Сухо, тепло и светло – в очаге плясали стайки огоньков, а под потолком парил сияющий Ярь. По крыше мягко стучал дождь, и Сажен, убаюкиваемый, откровенно зевал в кулак – вот-вот уронит взъерошенную голову на стол и заснёт.

Я отодвинула плющевый занавес и начала выгружать на стол еду, попутно прогревая её наговорами. Ищеец учуял ужин и моментально проснулся. Вооружился ложкой, взял котелок и безо всяких тарелок и приличий выхлебал суп в считанные минуты. Даже по дну опустевшего котелка поскрёб.

Говорю же, очень голодный всё съест.

Ярь весело засвиристел и отправился на облёт, а я разлила по чашкам чай, пододвинула к себе мешочек с «сушёнкой» и села напротив ищейца, который никак не мог наесться.

– Откуда ты такой? – спросила я сочувственно.

– Мы же не от земли питаемся, как вы, местные, – пояснил Сажен. – Ищейские чудеса – это сила амулета плюс сила человека. Когда вы ходите «мостами», то ничего не тратите – ни силы, ни времени, а мы тратим силу. Так, как если бы на своих двоих бегали. И срезанным путём мы ходим так же. Времени тратим меньше, а сил – столько же. Поэтому тебе и приходится иногда откуда-нибудь меня забирать. Даже на почту сил не хватает. И когда работы много, мы зверски голодные. Спасибо.

– Ещё? – я посмотрела на стремительно исчезающее печенье. – Дома ещё есть.

Ищеец стянул из корзинки кручёную соломинку и смутился:

– Да нет, Рдян, хватит. Это я так… по привычке, – он встряхнулся и посмотрел на меня серьёзно: – О смерти Жалёны никто не знает. Её родни на Сонных островах нет. Когда я читал следы, кровных почти не ощущал. Если где-то кто-то есть, то очень дальний – и далеко от нас. Здесь только друзья и их дети-внуки. Ещё есть вариант близнеца, воспитанного в храме Небытия, но этих ребят не отследить. Они с изменённой кровью, со всех сторон защищённые и неприкасаемые. Перед смертью Жалёна со всеми разругалась, а своё имущество завещала Нижгороду. Та самая дочь подруги считала себя обязанной забрать прах, но не сильно-то этого хотела. Обиделась люто. Я осторожно узнавал, не переживай. В Управу не доложат.

Сажен вытянул из кармана расстёгнутого плаща кривой кувшинчик:

– Это её прах, и кувшин она тоже сделала сама. Нашёл на южном побережье, за Нижгородом. В море. С утяжеляющим наговором. Через седмицу бы уже не достали – прах ушёл бы слишком глубоко в землю. Повезло. И это точно она, хочешь – верь, хочешь – нет. Но на всякий случай, Рдян, не сообщай пока в Управу. Шорох поднимется – у Жалёны пара хороших домов, пара мастерских и лавок. Найдут завещание, начнётся опись, и это вспугнёт нашего шутника.

Я кивнула, остро ощущая своё – от кувшина тянуло свежим тленом Красного кладбища. Она или не она, но прах точно отсюда. Покойник пошёл прахом на Красном кладбище. Я взяла кувшин, перевернула и убедилась: да, метка кладбища на месте, на донышке – тонкая красная полоса, видимая лишь нам.

– В таком виде, уже прахом, Жалёну отсюда и унесли, – я поставила кувшин на стол. – Праху месяца два-три, край – полгода. Здесь она пошла прахом и упокоилась в собственноручно сделанном кувшине, который кто-то унёс с кладбища и бросил в море. Заметая следы? Чтобы никто не понял, что порчу использовала не силда Жалёна, а некто, вхожий в её склеп?

– И хорошо следы замёл, сволочь, – Сажен помрачнел. – Покойника использовал. Покойник пришёл, забрал и бросил в море. Это единственное объяснение тому, почему мы не чуем следы чужих рук. Вообще. Кто может использовать покойника, Рдян?

– Никто, – я нахмурилась. – Человека – никто. Покойника сразу помечает и притягивает кладбище – либо то, которое он выбрал загодя, либо произвольное. А вот звери… – я вспомнила недавний разговор с Зорданом. – Звери-помощники – другое дело. Если зверь при человеке долго, если набрался от него дополнительных сил, то и мёртвым он останется при хозяине. Верность и хозяйская сила будут сильнее зова кладбища. Такого зверя даже пометить невозможно – ни заранее, ни вообще. Полагаю, что и через защиту кладбища зверь проскочит, особенно через простую дневную. Людей же здесь держат метки. И следов мёртвые звери не оставляют. И ты как опытный ищеец об этом знаешь.

– Знаю, – безрадостно отозвался Сажен. – Но вдруг ты знаешь больше… А зверь может открыть склеп?

Я покачала головой:

– Нет. Склеп может открыть либо покойник – и только свой, либо кровный родственник, либо смотритель. Но я, как ты понимаешь, склеп силды Жалёны не открывала. Какие ещё новости?

– Вероятно, порча – всё-таки дело рук Жалёны, – ищеец взял из корзинки последнее печенье. – И монеты принадлежали ей – она брала их в руки много раз, и при жизни тоже. На них много следов, и все оставил один и тот же человек. И почерк наговоров на монетах – как у Жалёны, мы сравнили с её старыми работами. Практически один в один.

Я догрызла «сушёнку» и озвучила очевидное:

– Шутник очень хорошо знает ищейство, Саж. Со всех сторон прикрыл себя покойниками. Это давний план – очень давний и продуманный. И с Жалёной шутник уговорился ещё при её жизни, да? Что на остальных кладбищах?

– С Первого по Четвёртое всё тихо, подозрительные склепы сейчас под надзором, но в их тайниках ничего с порчей нет. И на Восьмом, и на Седьмом порчи с водой были, но монет уже не найти, – ищеец глотнул чаю. – Промежуток между порчами один и тот же – около двух лет. Склепы с известными тебе номерами подчищены по всем правилам – одинокие упокойники сами пошли прахом, их захоронили, а склепы с тайниками скрыли. Теперь до них не добраться, пока земля сама не отдаст своё. И только на Шестом кладбище и у тебя что-то не сложилось – упокойники не пошли прахом, и их пришлось изымать тайком. Почему, кстати?

– Силы много было, – пояснила я. – Очень много. Покойники же идут прахом, когда сила вытянута до капли. На Седьмом и Восьмом они всё отдали, у нас – нет. И, чтобы не разболтали, от них избавились иным путём – через свежий или неупокоенный прах

– И кто-то об этом знает, – подытожил Сажен. – Так же, как об ищейской работе. И кто-то имеет доступ в склепы.

– Помощников через кладбища проходит много, – я поджала губы. – Видел, сколько их на том же Чёрном – просто помощников, непосвящённых? Под пятьдесят. Листву со снегом убирать, в обителях дежурить на случай родственников днём и беспризорных покойников ночью. И не всякий помощник дорастает хотя бы до младшего смотрителя. Некоторые покрутятся год-другой и увольняются. Но за это время они многое успевают узнать. Всех не проверишь.

– У помощников есть рабочие посохи из кладбищенской земли, но нет права открывать склепы, так? – уточнил ищеец.

– Да. Только посвящённый хотя бы в младшие смотрители человек получает право работать со склепами, – кивнула я. – И сами склепы открывать, и проходы-тайники, ведущие на подземные кольца и в соседние склепы. Младшие смотрители тоже порой увольняются, как и средние, но не все сдают посохи. Если смотритель уходит без скандалов и с хорошим послужным списком, запрет на создание посоха не накладывается. А посох – ключ ко всему. Без него бывший смотритель и через ночную защиту кладбища не пройдёт, и не сможет открыть склеп. Всех, Саж, не проверишь. Но могу посмотреть списки наших бывших работников.

– Посмотри, – Сажен втянул носом воздух, шумно выдохнул и встряхнулся, как большой лохматый пёс. – Здесь где-то следы, Рдян, – очень старые, но ощутимые. Среди тех, кто когда-то работал на одном из кладбищ. А можно в вашей гостевой книге покопаться? Сама не смотрела?

– Смотрели, но подозрительных не нашли, – ответила я. – Одни и те же порядочные люди на протяжении двадцати лет – все нижгородские или из окрестных деревень, всех я давно знаю. Из-за вредного дедова нрава и неопытной меня у нас мало кто хотел лежать. На Красном больше одиночек или неопознанных, и гостей запомнить легко. Но хочешь – сам проверь.

Ищеец допил чай и неохотно встал:

– Завтра покажу монеты другому мастеру – может, ещё что найдётся. С одним понятно – и это наговор перемещения, а вот с порчей пока неясно. Она или очень древняя, или, наоборот, недавняя и неизвестная. Поищем. Если и там след оборвётся… Паскудно будет, – заключил он хмуро. – Мёртвого зверя шиш отловишь – они лет десять точно не воняют и неотличимы от живых, особенно если хозяин силён.

– А у нас тут все сильны, – я тоже встала и начала собирать посуду в сумку. – И каждый третий – с любимым питомцем. Круг замкнулся? Тупик, Саж? Скажи честно.

– Понаблюдаем, – он снова встряхнулся. – Один раз шутник уже попался, и точно попадётся снова. И неслучайно попался – потому что я вовремя пришёл на отработку и заметил неладное. Мы, Рдян, в случайности не верим. Случайности – это цепочка событий, в которых мы пока не рассмотрели взаимосвязей. Ищеец – это не только тот, кто идёт по следу из чужих намерений. Это тот, кто чует место, отмеченное злонамеренным существом. Бывает, ищеец находит место, выбранное для преступления, и успевает или предотвратить его, или поймать преступника по свежим следам. Все мои дела не просто так упирались в Красное кладбище. Но я не чуял дурного, пока оно не выползло из старого склепа и не нагадило. Проводишь?

Я вытерла полотенцем стол, перекинула через плечо сумку и полюбопытствовала:

– А почему другие ищейцы не ничего не почуяли?

– Сложно сказать, – Сажен придержал плющ, пропуская меня. – Могли не заметить из-за занятости. Или не придать значения, потому что, грубо говоря, никого не убили и ничего опасного не стащили. Я бы, наверное, тоже ничего не заметил, если бы пришёл на отработку парой дней позже. Не знаю. Но разбираться буду. Осквернение праха покойника – это преступление. Шутки с водой – тоже. Это, кстати, мысль – поговорить со смотрительскими приятелями-ищейцами… Сравним ощущения. Ты ещё с кем-нибудь из наших общаешься?

Я вышла из беседки и весело хмыкнула:

– Да мне тебя – за глаза. Но дед дружил с Рушеном. Очень старый ищеец. Он ушёл на покой, но мне писал, что всегда готов помочь.

– Знаю его, – Сажен кивнул. С удовольствием оглядел красное-красное мерцающее кладбище и решил: – Ладно, до северных ворот я сам. Не трать на меня «мост». Просто попроси Яря проводить на всякий случай.

– В следующий раз предупреждай о себе заранее, а не за пять минут, – я первой направилась по тропе к дому, привычно закинув на плечо посох.

Ярь появился из короткой алой вспышки:

«Я готов».

– Ну извини, – ухмыльнулся ищеец. – Постараюсь. Ночи, Рдянка.

– Доброй, – попрощалась я, отступая с тропы. – Спасибо, Саж.

– Да ну, за что? – легкомысленно отмахнулся он. Накинул на голову капюшон и утёк вслед за Ярем шустрой туманной дымкой.

Я тоже набросила на голову капюшон, хотя дождь прекратился – лишь противная морось привычно висела в дымчато-багровом воздухе. Проверить святилище – и спать.

Завтра полно работы.

Глава 7

Следующая седмица прошла удивительно спокойно и насыщенно – без тревожных событий, явлений и вестей, зато с бесконечной чередой гостей, нежданных помощников и просто любопытных.

Для начала к обеду (и заодно с обедом) прибежала Мстишка. Строго спросила, чем я защищаю склепы, сообщила, что папа за ночь придумал то, на что раньше не хватало времени (нужда – она такая), и теперь они всей семьёй творят и развешивают по Чёрному защитные амулеты с оповещением. Убедилась, что у меня с защитой всё в порядке, убрала под землю с десяток попутных склепов и улетела работать на своё кладбище. Помощников на Чёрном, конечно, больше – но и покойников в разы больше, чем у меня. Каждые руки на счету.

К ужину (и, как ни удивительно, с ужином – с рыбными пирогами) пришёл старший смотритель соседнего Жёлтого кладбища силд Златен. Обнял меня по-родственному, осмотрел защиту моих склепов и радостно сказал, что они делают то же самое, но не с участком, а с отдельным склепом. Ну, могут себе позволить – больше двадцати человек взрослых только в семье. Мы прогулялись по обителям, и я подробно объяснила,

Так за седмицу меня навестила (и вкусно накормила) вся дальняя родня, с Первого по Восьмое кладбище. С кем-то я дружила с детства, с кем-то просто общалась, а кого-то уже несколько лет не видела. Дед и тут насолил – с одними старшими смотрителями вдрызг разругался, других просто тихо (а при встрече громко) недолюбливал. Но вражда с дедом на мне никак не отразилась, и в сложное время все заглянули проведать и понемногу помочь. Заодно значительно сократив список невостребованных покойников и поделившись полезными наговорами, амулетами и советами. И ужином.

Конечно же, это заговор – и я даже знаю, кто его творец. К зиме я обязательно сделаю ему запас самых вкусных и полезных сборов.

Ярь тоже без дела не сидел. Он несколько раз спускался в подземелье и каждый раз сообщал, что там все спят. Правда, железной уверенности в его голосе я не слышала, но знаки в святилище больше не пустели. И я позволила себе выдохнуть. Но карту, где Ярь отметил опасных «стариков», в том числе и спящих на мелких островах, всё равно держала под рукой. С надеждой, что она мне вообще никогда не пригодится, – но под рукой.

Сажен забегал трижды и целыми днями просиживал в беседке над гостевой книгой. Оную я выдала ему вместе со списком помощников и смотрителей за последние двести (на всякий случай) лет. Каждый вечер ищеец уходил недовольным и задумчивым, поэтому я ни о чём не спрашивала. Отсутствие следов меня и успокаивало, как в случае со святилищем (может, и обойдётся), и напрягало – пепел Жалёны же с Красного кто-то унёс. Кто-то же её использовал. У меня странности затихнут – на Четвёртом Жёлтом кладбище повторятся. А моё вообще-то рядом – буквально через мост.

Нет, расслабляться никак нельзя. Или Сажен прав – и шутник прицепился ко мне, или нет – и он прицепился просто к смотрителям. Просто к кладбищам. В обоих случаях по мне ударит.

Наверное.

А пока ничего не било, я, пользуясь затишьем, закончила защиту всех обителей, кроме мёртвых (кости никому не подвластны – факт, доказанный столетиями запрещённых опытов над останками). Обновила знаки в святилище – полностью. Убедилась с помощью Яря, что все мои подопечные на месте (спящие верхнего кольца точно). Навела порядок в бумагах и ещё раз дома. И даже разобрала часть ягодно-травяных запасов и приготовила сборы – терпкие, сладкие, пряные, с кислинкой или горчинкой; восстанавливающие, целебные, успокоительные для души. На любой вкус и повод. И теперь с пустыми руками гости от меня не уходили.

Поработав в спокойной обстановке, собрав сведения и снова обдумав случившееся, я обнаружила две неприятные вещи.

Во-первых, ни одно кладбище не волновалось так, как моё. Все вели себя тихо и обыденно, и лишь Красное, кажется, с каждым днём тревожилось всё больше. Даже Сажен ощущал дрожь земли, и мне кое-как удалось убедить его, что это не землетрясение.

Во-вторых, кувшин с прахом силды Жалёны, который ищеец пока придержал как вещдок, был слишком уж кривым. Неказистым. Словно ребёнок делал свой первый земляной предмет. А ведь силда – опытная ремесленница. Почему же кувшин такой странный? Силы почти не осталось? Или же по иной причине?

Знать бы, что за наговоры-порчи использовала силда Жалёна… Когда к нам поступает новый покойник, мы измеряем уровень его силы, рассчитываем приблизительное время сна и вероятное время праха. Это и нам необходимо, и родственникам – пока покойник не пошёл прахом, они наследуют лишь половину имущества, а остальное – да, после окончательной смерти. Конечно, им важно знать – когда тело пойдёт прахом, хоть примерно.

Да, если бы знать, что за наговоры… Сейчас я могу рассчитать примерный уровень силды Жалёны до того, как она пошла прахом, взяв за основу и точку «полгода назад», и «месяц назад». Но и без расчётов понимала: в ней оставалась минимум треть от изначального, и это много. Это ещё лет десять сна. И я не знала ни одной порчи, которая потребовала бы столько сил.

Может, посоветоваться со знающими? У меня среди неспокойников есть человек десять старых ремесленников. Из которых двое – большие знатоки древних, редких и случайных наговоров. Посовещаться при случае – если проснутся? Или кого-нибудь живого спросить? Почему-то это казалось важным, и кривая-косая форма кувшинчика для праха беспокоила.

Как и очень тревожное Красное кладбище.

Утром восьмого дня я проснулась со странным ощущением пустоты. Поворочалась с боку на бок и поняла, что мне нечего делать. Да, когда каждый день наполнен одними и теми же делами, их отсутствие делает жизнь пустой. Временно, но всё же.

Ярь прилетел к завтраку и привычно обосновался на высокой спинке стула.

– Затишье? – я размешала кашу.

«Подозрительное, – помощник нахохлился. – Не могу, Рдянка, такое оно паскудное… Как туча, которая висит над головой, но никак не прольётся дождём».

– Хорошее сравнение, – я кивнула и мрачно взялась за завтрак.

«Не хочу нагонять жути, но Красное – как река, которая вот-вот выйдет из берегов, – предупредил Ярь. – Как бы оно от страха всех покойников не перебудило. Они же ощущают дрожь земли. Может, пора?..»

– Нельзя, – возразила я. – Оно не только боится, но и зовёт. Если усыпим – как Красное докричится до нужных людей? Если не идут – значит, сопротивляются, иначе бы оно передало «письмо» и успокоилось. Нужные, сильные, вредные… – я вздохнула, вспоминая маму. – Нет, Ярь. Красное – древнее и умнее нас. Ему виднее. И если оно решилось рискнуть… нам тоже придётся. Мы – смотрители, а не хозяева. Мы не дослужились до приказов. Наблюдаем и ждём. Не паникуй.

Ярь недовольно взъерошился:

«Уверена?»

– Я слушаю его и утром, и вечером, – напомнила я. – А вчера силд Дивнар, как ты помнишь, заходил за чаями и тоже на всякий случай послушал кладбище. Признаков безумия и переполненности силой нет. Ни одного. Красное понимает, что делает, – и делает. Будет хоть один признак – да, усыпим. Но пока – повторяю, не паникуй, друг. Следим и не мешаем.

Помощник перебрал коготками по спинке стула и осведомился:

«На сегодня у нас что запланировано?»

– Ничего особенного, – я выскребла ложкой остатки каши. – Почистим святилище, уберём пару невостребованных под землю, погоняем листву – обитель мёртвых опять заметает больше других… а там видно будет.

Но в

«Покойник у северных ворот, – Ярь сорвался со стула. – Встречу. Поторопись».

Я моментально собралась, схватила рабочую сумку и уже через пять минут вышла из «моста» у северных ворот. Где застала шумную и безобразную (но, в общем-то, привычную) сцену.

– Да не умер я, не умер! – вопил низкий полноватый старичок с пышными седыми усами и замахивался тростью на каждого (в количестве семи разновозрастных человек), кто решался открыть рот. – Вот погодите, придёт смотритель… Всех наследства лишу! Счас же завещание перепишу! Убить меня надумали! Заживо похоронить!.. Нелюди! А ещё родня называется! Самые близкие люди – тоже мне!

Да, это сложно – понять, что ты мёртв, когда можешь двигаться, говорить и вообще вести себя как обычно. Бывает, до покойников это лишь через несколько лет доходит. А до некоторых не доходит никогда.

Я открыла калитку и поздоровалась.

– Рдянушка… – статная пожилая женщина, силда Лунара, разрыдалась в кружевной носовой платок.

А покойник – её муж, лучший в Нижгороде портной силд Славнар. И главный же городской скандалист – лютого нрава мужик. Но руки золотые и силы через край. Неспокойником, скорее всего, будет. И хоть бы, прах, хоть бы… От ещё одного беспокойника – да столь буйного – я взвою.

– Силд Славнар, утра вам… – осторожно начала я.

Силд обернулся: побагровевшее лицо в цвет помятой, с оторванными верхними пуговицами (сыновья тащили на кладбище силой, явно) рубахи, а на лице – красные, в цвет моего кладбища, метки.

– Утра?.. – придушенно прошипел он и как заорёт: – Издеваешься, девка?! – и замахнулся на меня тростью. – Я те покажу «утра»!.. А ну пшла отсюда! Живой я! Пшла, говорю!.. Мертвяков своих гоняй, а я живой! Живой! А ну сказала всем, что живой!.. Быстро! Ну!

Я отбила его трость посохом и шепнула наговор. Силд Славнар задёргался, зарычал – и рухнул на землю. И я наконец-то прочитала все знаки: естественная смерть – остановка сердца. И да, наш путь – в обитель неспокойников.

– Заносите, – скомандовала я, забрасывая посох на плечо.

Взрослые – косая сажень в плечах – дети и внуки силда испуганно поёжились. Кто-то попятился.

– Заносите, – повторила я и придержала калитку, на которой сидел неуместно весёлый Ярь. – Он спит. И ничего вам не сделает. А рискнёт – снова скручу. Силд мечен Красным кладбищем, он – мой подопечный, и мне перечить не сможет.

– А т-точно вс-сё? – чуть заикаясь, спросил самый младший, светловолосый паренёк лет двадцати.

– Точно, – подтвердила я. – Выдыхайте.

Семья как выдохнула… Старшие дети сурово переглянулись, младшие робко заулыбались, а силда Лунара снова разрыдалась – и не поймёшь, то ли от облегчения, то ли всё же от горя. То ли от всего вместе. Один из младших подхватил её под локоток, а остальные подняли своего покойника за руки и за ноги и занесли на кладбище.

И сразу же случилось чудо.

Лицо силда посветлело и разгладилось, стало умиротворённым и почти счастливым, а тело обмякло. Теперь он дома.

Я вытащила из сумки длинное красное полотно, расстелила его на земле и указала:

– Кладите. А потом берите за края – и за мной.

«Мост» использовать не буду – парни здоровые, а идти всего-то с полчаса короткими тропами. Постройка склепа отнимает много сил, которые мне могут понадобиться в ближайшее время.

– Ярь, пометь пустую площадку, – прошептала я. – Ближайшую к нам. Помнишь, ту, где три склепа? Там есть одно свободное место.

И защиту на склеп ставить не придётся – добавлю новую метку и перезамкну старую.

«Понял», – Ярь исчез в алой вспышке.

Младший по-прежнему поддерживал под руку (наверное) бабушку, а старшие переложили силда Славнара на полотно, подхватили и понесли. Впереди шла, оглядываясь на рыдающую силду Лунару, я, в хвосте – дети.

Как бы силде плохо не стало – выглядит она так себе: дрожит, еле идёт, плачет безостановочно и всё больше истерично… Я порылась в сумке и достала успокоительные капли.

– Выпейте, – я обернулась и отдала силде капли. – Прямо сейчас.

Короткая остановка, и мы отправились дальше – уже быстрее и бодрее. Силде Лунаре полегчало, и у обители неспокойников она прекратила бурно рыдать, выпрямилась и взяла себя в руки.

Первым делом я сотворила из земли две длинные скамейки со спинками и столик, достала из сумки горячий чайник и большие жестяные кружки. Последних на всех не хватило, но никто не жаловался – пили, передавая друг другу, согревались, успокаивались. С погодой относительно повезло – ни дождя, ни мороси, но солнце пряталось за низкими облаками, а с моря тянуло промозглой солёной сыростью. Чай (с успокоительными каплями, само собой) очень даже кстати.

Пока семейство грелось и успокаивалось, я удобнее перехватила посох и обошла покойника по кругу, рисуя знаки и шепча наговор. Провожающие наблюдали за мной в полнейшем молчании – слышно было, как шуршит перебираемая ветром листва, а где-то в глубине кладбища глухо верещат пичуги. Я дорисовала знаковый круг, выдохнула наговор и вонзила посох в последний знак. Вспыхнул круг, взметнулась земля, расползлось полотно – и под покойником вырос отходной стол. Знаки замерцали ярче, и над столом появилась красная сонная дымка.

Силда Лунара коротко всхлипнула, парни тихо загалдели. Так, надо занять их делом – важным и нужным… Я достала из сумки бумаги с печатями и грифель, разложила их на столе перед силдой Лунарой и велела заполнять. Даты рождения и смерти покойника, причина смерти (заключение лекаря плюс его имя-прозвище), адрес последнего проживания, род деятельности, сколько работал с силой (хотя бы примерно), когда перестал работать (если перестал), дата, подписи семьи.

– Нужны две одинаковые бумаги, – добавила я. – Одна для вас, а вторую я в Управу отошлю. Да, период работы с силой указать обязательно, чтобы я могла рассчитать примерное время до праха.

– А навскидку? – робко и сипло поинтересовалась силда.

– Лет пятнадцать сна, – честно ответила я. – Но если он до последнего работал, то больше. Вечером точнее скажу. Письмом, конечно. Вам здесь весь день находиться необязательно. Бумаги заполните, попрощаетесь… и всё на том.

Слово «свободны» я проглотила в последний момент. Очень уж оно скользкое. С одной стороны – горе, а с другой – больно буйным и неприятным человеком был силд Славнар при жизни. Парни взрослые – двое явно старше меня, – а запуганы и всё к матери (бабке) жмутся.

Семейство погрузилось в бумаги, а я вернулась к покойнику. Перехватила потяжелевший посох и отправилась на второй – больший – круг знаков. Чертя их медленнее, внимательнее, закрывшись ото всех –

Закончив последний знак, я воткнула в него посох и зашептала наговор. Снова взметнулась земля, выстраиваясь навесом-ракушкой, а отходной стол с покойником провалился в готовый склеп. Послышался тоненький полувскрик-полувсхлип, тревожно загалдело и зашуршало, но мне отвлекаться было нельзя. Ещё один наговор – и знаки тоже ушли под землю. Ещё один – появились имя-прозвище и номер на двери. И последний – закрепляющий, закрывающий склеп от чужаков. И лишь когда на ракушку, обвивая её, сбросился с дерева вездесущий плющ, я обернулась.

Силда Лунара, бледнее простыни, лежала на земле и медленно, с присвистом, дышала, а вокруг неё суетились дети. Да, часто именно этот момент, когда тело уходит под землю, становится поворотным – человек наверняка понимает, что всё.

Всё.

– В сторону! – я подхватила тяжёлый посох и бросилась к силде.

На моём кладбище ещё никто не умирал – и никто никогда не умрёт!

Я быстро обошла силду Лунару по кругу, шепча наговор – «сила к силе», «жизнь к жизни». Кладбище – это не только про смерть, это ещё и про жизнь. Про новую жизнь. Или про продолжение старой, если до Небытия ещё далеко. Силде Лунаре – далеко, меток нет. Спасу. И когда круг замкнулся, силду окутало лечебное багряное свечение. Она резко выдохнула – и задышала ровно, спокойно. А на лицо вернулись краски.

– Ж-жива?.. – с запинкой, испуганно спросил младший.

– Да, – я с трудом удерживала в руках отчаянно тяжёлый посох. – Поднимайте. Далеко ей до смерти – долгую жизнь проживёт. Но уходить отсюда будет, – я заметила на левом запястье силды красную полосу браслетом – похоронную метку. – Другое кладбище её не примет.

Я передвинула лавки и стол под навес, и туда же дети перенесли силду Лунару. Которая быстро пришла в себя – едва я разлила по чашкам остатки чая и над столом поплыл сладковатый дымок.

– Месяц, а лучше два, никаких чудес и наговоров, – строго сказала я силде, сгребая со стола бумаги. – Красное поделилось с вами своей силой, и её надо усвоить. Жить будете долго, но нервы всё же подлечите.

– Спасибо, душенька, – пролепетала она и улыбнулась. – Ты уж извини… Возраст… Да и любила я его. Лютый иногда был… но хороший. Всё в дом, всё для семьи… – она вздохнула, отёрла лицо платком, но, хвала праху, снова рыдать не начала.

Я проверила бумаги и убрала их в сумку. Оглядела семейство и тихо спросила:

– Вниз прощаться пойдёте?

Старшие решились, а младший остался с силдой Лунарой. Я показала им, как открывать склеп, проводила и вернулась к столу.

– И последнее, – мягко сказала я. – Нужны вещи. Если у силда были проблемы со здоровьем, значит, он хотя бы начал собирать свой «похоронный» сундук. Вы легко его найдёте – на сундуке появится печать Красного кладбища. Если нет, то вещи собирать вам. Во-первых, понадобится любимая одежда. Во-вторых, любимые предметы – то, чем он пользовался чаще всего, то, что хранил в своих тайниках. В-третьих, нужно то, что он не успел закончить и что закончил совсем недавно. Схемы, записи, дневники и справочники, если есть. Знаки высасывают не только силу, но и память. Вещи нужны, чтобы после пробуждения вспомнить себя. А дневники и наработки – чтобы ум не тревожился. Силд – неспокойник, а это тот, кто много думает. Прочитав дневники, он поймёт, что всё сделал, и снова уснёт. Вещи пришлите почтой.

– Соберём, – силда Лунара кивнула. – Пришлём. Когда понадобятся?

– В течение месяца со дня смерти, – ответила я, посмотрела на неё сочувственно и напомнила: – Склеп пропускает только кровных. Некровных близких – только со смотрителем. Захотите повидаться и проститься – напишите мне, встречу и проведу вниз. Остальные – без меня, пока кладбище открыто – с восьми утра до восьми вечера.

Силда встала, опираясь на руку младшего, и деловито уточнила:

– Оплата – в Управу?

– Да, когда они получат от меня бумагу с подтверждением смерти и захоронения, вам вышлют счёт, – подтвердила я.

– А тебе, Рдяна? – прямо спросила она.

Мне всегда было неловко это говорить, но Управа постоянно норовила урезать моё содержание – одна же работаю, да и покойников (по сравнению с другими кладбищами) немного, – но я всё-таки сказала:

– Пожертвования на нужды кладбища можно или почтой вместе с вещами прислать, или оставить в большом красном сундуке у северных ворот. Он так и подписан – «Пожертвования».

– Дай я тебя обниму, – силда Лунара выбралась из-за стола. – Муж тебя обидел – накричал, напал, – а ты же такая хорошая… Как сдержалась, как нас в шею не выгнала за непочтительность…

– Ну, с покойниками непросто, – я улыбнулась. – Всякое бывает, мы привыкли.

Через полчаса, проводив всё семейство и поручив Ярю довести их до ворот, я спустилась в склеп, проверила, всё ли в порядке (озлобленные родственники – они такие, мстительные), нормально ли спит покойник. Нормально. Стол работает, и ничего не испорчено.

«Нам срочно нужен помощник для родственников, – сердито свистнул Ярь. – Хватил бы силду удар – ты бы ничего не смогла сделать. Просто бы не успела».

– Ничего, – тяжело признала я, поднимаясь по ступенькам. – Но где же его взять, этого помощника? Сколько с Управы требуем, сколько сами ищем… Даже доплачивать готовы из того, что кладбище подбрасывает, – бесполезно. Проще снова на свои деньги постоянного лекаря нанять – на такие вот срочные случаи.

«Они от нас сбегают через месяц, – тоскливо напомнил Ярь. – Скучно, работы мало».

– Ну хоть на месяц, – проворчала я.

Убрать площадку от налетевших листьев, поставить защиту – и домой, посох в угол и допивать чай. И надеяться, что до вечера ничего не случится и помощь посоха не понадобится.

Дома я снова засела за документы – отослала в Управу справку об упокоении силда Славнара, изучила новую карту, с которой Ярь убрал погружённые под землю склепы, составила новый, изрядно укороченный список невостребованных. И, к счастью для меня, до вечера прахом никто не пошёл, и новых покойников не случилось.

После ужина я, как обычно, сходила проверить святилище и послушать Красное. И долго сидела на земле, прижав к ней ладонь, и повторяла то же, что сказала утром Ярю. Что кладбище знает, что делает. И нам – всем, кто ему доверился, кто ему служит, – оно вреда не причинит. А мы – да,

В общем, да: пока покойники спят, мешать не буду. Но если Красное потревожит наших общих подопечных чрезмерно, то усыплю. Все нужные наговоры я знаю. И обучена так, что даже новое и сложное у меня получается с первого раза. Всегда.

Успокоившись, я скомандовала Ярю закрывать кладбище и вернулась домой. Привычно (уже почти) перемыла посуду, разобрала очередную недавнюю стирку, почистила полы. И, пока варились каша и суп, позанималась со сложными земляными метками – пора бы уже освоить наконец цепочечный «мост», чтобы можно было ходить не только из точки в точку, но и останавливаться и выходить на минуту-другую в разных местах.

Это очень полезное чудо – для дежурства. Разметил территорию кладбища, сделал один «мост» – и пробежался быстро или по нужной обители, или по всему Красному, сходя с «моста» в отмеченных точках. В свете недавних событий – архиважное умение. Которое я не освоила по известной поганой причине – не было у меня лишней капли силы на опыты.

Поэтому – никаких опытов. Просто сразу делать. Выстроить по карте путь – и сразу делать. На «мост» по обители с пятью-шестью метками сил точно хватит – он один стоит примерно трёх простых. Простым «мостом» дома, конечно, я без меток хожу, но вот для цепочечного они необходимы. И фонтаны как носители меток подойдут прекрасно.

Вскоре после девяти, когда я вовсю размечала для «моста» карту, прилетели три объёмные посылки от силды Лунары. Молодцы, деятельные люди – предпочитают не тонуть в горе, а одолевать его с помощью полезных дел, отметила я и с сожалением отложила карту. Утром мы с посохом потрудились так, что даже после ужина я не решилась им пользоваться и за день не убрала под землю ни одного невостребованного. Но раз прислали личные вещи – то надо. Лучше всё сделать сейчас – и переодеть покойника, и тайники наполнить.

Закончить – и забыть. Крохотный камешек может так утяжелить и расшатать ту самую глыбу дел…

Я отнесла свёртки в гостиную и распаковала. Составила подробную опись предметов, пометила каждый знаком Красного кладбища и убрала вещи силда в рабочую сумку. А в последнем свёртке, подписанном «Пожертвование кладбищу», оказались тяжёлый кошель и прекрасный плащ – чуть ниже колена, с объёмным капюшоном и удобными карманами, тёмно-красный, с кожаными вставками. И точно мне по размеру.

И точно я бы себе такой никогда не купила. Такой – только на свидание с парнем в город, а мне же некогда. И, несмотря на постоянные Мстишкины поучения («Смотритель – лицо кладбища! Ты обязана выглядеть прилично!»), я одевалась просто – штаны, рубаха, жилетка, ботинки или сапоги, куртка. Лишь бы тепло, удобно и не жалко, если испорчу.

Может, и это пора менять?

Я с сожалением оставила плащ на диване – его ещё заговорить надо на непромокаемость, чистоту, крепость ткани и уменьшающие карманы, – и оделась, обулась и убежала в склеп. Самое моё нелюбимое – омыть покойника (этого – точно надо, неготовый же совсем был), переодеть-переобуть, заполнить тайники. И наговором измерить уровень силы.

Ну да, лет пятнадцать сна – в лучшем случае… Я хмуро изучила поднявшееся над силдом Славнаром облако силы и посчитала мерцающие крупицы – сила имеет свойство кристаллизоваться и оседать в теле («Как лишний вес откладывается, если ешь больше нужного», – просто объяснял дед). И эти-то кристаллики и требовалось вывести, они-то и приковывали душу к мёртвому телу.

В моём новом подопечном их тридцать две штуки. В год уходит два-три кристалла. Верим в лучшее. Что он будет сладко спать, а кристаллы разойдутся по три в год. С неспокойниками всё же не так сложно, как с беспокойниками.

Закончив с тайниками, я вернулась наверх и, устроившись за столиком, написала подробную записку силде Лунаре. Подтвердила срок сна, поблагодарила за «пожертвование» и пожелала здоровья. Отправила письмо и посидела с минуту, подышала свежей, терпкой и сырой осенью.

Возиться с погружением невостребованных или ладно, завтра? И на пару склепов сила есть, и на последующие непредвиденности останется.

«Иди спать, непоседа», – свистнул Ярь.

Я встала, закинула на плечо посох и припомнила карту. Тут неподалёку – полчаса ходьбы, – пять невостребованных упокойников. Уберу, пока рядом.

– Всё равно же не лягу, – я обогнула фонтан и направилась к увитым плющом деревьям. – Или с метками провожусь до полуночи, или с плащом.

«Опять не выспишься», – Ярь приземлился на моё плечо.

– А зима нам на что? – привычно отшутилась я.

«Получились сложные метки?» – поинтересовался он.

– Не поймёшь, пока не проверишь, – с сожалением отозвалась я. – По-настоящему не проверишь – с «мостом». Мало фонтаны или склепы разметить, сам понимаешь. Надо сделать.

За обсуждением мы дошли до обители упокойников, но убрать под землю я успела лишь один склеп. Тревожа ночную тишину, громко и гулко, на всё кладбище, зазвенел колокольчик.

«Гость у северных ворот», – Ярь сорвался с моего плеча.

Я быстро перезамкнула защиту и открыла «мост», а помощник вдруг разверещался – зачастил так, что ни слова не разобрать. А так он верещал в двух случаях – если встревожен или напуган. Очень напуган.

И, выскочив из «моста», я поняла, чем.

На лавке у ворот – на территории кладбища – сидел смутно знакомый невысокий старик. На территории! На!

– Как вы сюда попали? – вырвалось у меня изумлённое.

– Через калитку, – старик встал и улыбнулся в густые белые усы. – Доброй ночи, Рдяна. Ты, меня, конечно, не помнишь…

Ярь снова заверещал, а я невежливо перебила ночного гостя:

– Но ведь кладбище закрыто!Закрыто!

– О… Я не знал, – только и сказал старик и смутился.

А сквозь ночную защиту может пройти лишь один человек – старший смотритель кладбища!Своегокладбища! И больше никто!

Глава 8

Помощник продолжал взволнованно свиристеть. Я повернулась к нему и тихо велела:

– Успокойся, Ярь. Замолчи. Никто не виноват. Что-то случилось, и мы с этим разберёмся. Давай на облёт. И успокоишься, и проверишь защиту, и посмотришь, не пробрался ли кто-нибудь тайком. Вперёд.

Ярь исчез, а я снова посмотрела на старика. У него была очень знакомая – и очень характерная внешность: белая-белая кожа, белые-белые, забранные в длинный высокий хвост густые волосы, светлые, почти белые глаза, невысокий рост – на полголовы выше меня. И снежно-белый бы, а не коричневый ему плащ…

– Вы из семьи смотрителей? – издалека начала я. – Белое кладбище?

Приглядишься – и кажется, не старый он совсем, кожа молодая, осанка статная. Но мне почему-то казалось, что ему под сотню лет, не меньше.

И я вспомнила:

– Силд Блёднар? Изгнанный?

– Конечно, твой дед о нас рассказывал, – усмехнулся он, зябко кутаясь в широкий плащ. – Он самый, Рдяна. Поругавшийся с отцом из-за посоха. Поспоривший с братом из-за должности старшего – до изгнания. Да. Это я. Рождённый старшим, оставшийся по велению отца без посоха и обозлённый. Когда-то. Ныне я смотритель храма Бытия – вот уже пятьдесят лет как. Я смирил гордыню, понял и принял простую вещь: что важна не должность, а польза, которую ты приносишь людям, миру, Бытию. Но поладить с семьёй и извиниться перед родным кладбищем я так и не решился. Поэтому я здесь.

Силд Блёднар склонил голову, и вдоль его узкого лица скользнула длинная тонкая прядь – багряная, точно в крови выпачканная. Или не словно.

Я нервно сглотнула и попросила:

– Силд, а… покажите руки.

Он аккуратно закатал рукава плаща, обнажая сильные белые запястья в красных метках браслетами – на правой руке. Убитый. Почти.

– Да, Рдяна, ты всё поняла правильно, – силд заметил мой испуганный взгляд. – Меня почти убили. Почти. И если бы не мой пёс, – кивок на скамейку, где рядом с сумкой лежал пушистый тёмный клубок, – и Красное кладбище, быть бы мне уже за порогом Небытия. Но Красное меня ждало, – он вздохнул. – Седмицы две снилось и звало, Рдяна. Предупреждало. А я не послушал. Сопротивлялся. Белое кладбище и простило – и не простило. И позаботилось – и к себе не забрало. Направило туда, где я нужен. Теперь у меня договор с Красным. Пока я служу ему, я живу. Примешь?

– А у меня есть выбор? – хмуро поинтересовалась я, сжимая посох. – Я должна сообщить о вас, силд. Ищейцам, – и не удержалась: – Кто это сделал?

– Трущобное ворьё Нижгорода, – он неуместно улыбнулся. – Я в ночь прибыл туда дитё у роженицы принять и поименовать, а роды трудные оказались, еле-еле с лекарем спасли мать. Сил на «мост» до храма не осталось, рискнуть решил – на смотрителя же, поди, не покусятся. А молодёжь-то у нас вон какая. Неучтивая к старости и званиям. Благо толком ударить не успели, неумехи, – Красное кладбище «мост» открыло, спасая. Или смерть, или служение. И мне захотелось пожить ещё. Так примешь?

– Ну конечно, – устало согласилась я. – Седмицы две, значит?..

– Может, и больше, не помню, когда в первый раз зов услышал, – признал силд Блёднар и склонил голову набок: – И оно до сих пор зовёт. Сильно зовёт. Что случилось?

– Потом, силд, дома, – конечно, я расскажу: как смотритель он обязан знать всё. – Только сначала…

– Позволь мне, – мягко перебил он.

Силд Блёднар вытянул правую руку, шевельнул пальцами, шепнул наговор – и земля взметнулась, закрутилась, создавая посох. Багряный, высокий и толстый (среднее смотрительство, точно), но аккуратный. Он перехватил посох и улыбнулся – как старому другу, по которому очень соскучился.

– Защита? – силд повернулся к северным воротам. – Давай поставлю простую штормовую – распадётся к восьми часам утра сама.

Я кивнула. Да, штормовая подойдёт – мы такую тоже ставили в бури, чтобы кладбище не затапливало. И снова тихий наговор – и снова земля взметнулась, на сей раз выстраиваясь стеной.

«Чужаков нет, – доложил Ярь. – Защита на месте. Рдяна, я не понимаю… Может, всё-таки Гулёнины проделки? Или Красное так ждало Блёднара, что само его пропустило?»

– Для Гулёны рано – она всегда появляется строго перед штормами, – хмуро напомнила я, впервые ощущая себя неуютно на родном кладбище. – И всегда оставляет прорехи в западной и восточной стенах – когда с кладбища на кладбище перескакивает. Всегда. Нет, это точно не она. А остальное… проверим. Утром защиту не снимай. Я напишу Сажену – с покушением нужно разобраться. Как Саж придёт, так и проверим – на нём. Пройдёт или нет. Или на тех, кто появится до него.

Силд Блёднар закончил с защитой, повернулся, открыл «мост» и просто предложил:

– Давай на ты. Подумаешь, возрасты… Мы делаем одно дело, ты надо мной старшая… Обойдёмся хотя бы без силдов. Давай?

– Постараюсь привыкнуть, – неуверенно пообещала я.

Очередное наказание ему, что ли: там не захотел подчиняться младшему брату, а тут придётся подчиняться девчонке?

– Может, и наказание, – Блёднар снова неуместно улыбнулся. – Да только я, Рдянка, очень ему рад. Давно мечтал вернуться домой.

Я покраснела: и на лице у меня, как Сажен заметил, всё написано, и смотрители одного кладбища могут читать и слышать друг друга на расстоянии. Кстати, о расстояниях…

– Если вам что-то нужно в Нижгороде из вещей, могу сходить и забрать. Это же тот договор, по которому вам нельзя покидать кладбище, так?

– Так, – Блёднар вернулся к лавке, перекинул через плечо сумку и бережно поднял спящего пса. – Если уйду без важной причины и разрешения Красного, умру любой смертью в ближайшие же часы. Я сам напишу в свой храм, Рдяна, не беспокойся. Самое необходимое у меня всегда с собой, а остальное мне пришлют.

Я закинула на плечо посох и шагнула на «мост».

Надо чистить второй этаж. На первом, конечно, комнат хватает, но зачем там толкаться, когда ещё два этажа пустуют? А главное, теперь у меня есть время на уборку. На своём кладбище да с подходящим посохом смотритель всегда полон сил – черпает из земли больше, чем отдаёт.

Красное, чтобы ты ни задумало, Блёднар появился вовремя. Спасибо.

Я вышла возле дома, поднялась по ступенькам, взялась за дверную ручку и прошептала приглашающий наговор. Сомнений в новом смотрителе у меня было – ни единого. И дед рассказывал о таких договорах, и я читала, да и примеры видела – на Чёрном трое спасённых ребят верой и правдой служили кладбищу. У такого договора варианта два: или ты честно служишь, или ты мёртв.

Блёднар выбрался из «моста» следом за мной и при виде дома, кажется, едва не прослезился.

– Хорошо я знал твоего деда, много раз у него гостил, – тихо произнёс он. – Мир его праху. Сам решил?..

– Сам, – я придержала дверь. – На ночь ушёл сбрасывать лишнюю силу на свой отходной стол, а утром я нашла там горсть праха и записку, что он устал, а душа износилась. Говорят, после ста пятидесяти лет жизни такое часто случается.

Из короткой вспышки появился встрёпанный Ярь.

«Очень тебе рад, Блёднар, – коротко свистнул он. – Прости за панику и недостаточное почтение».

Помощник немного успокоился и говорил внятно, но выглядел

– Ерунда, Ярь, – Блёднар поднялся по ступенькам крыльца, в одной руке держа пса, в другой посох. – Я теперь тоже волнуюсь вместе с вами. Смотрители, конечно, встают очень рано, но я надеюсь, у нас есть хоть полчаса, чтобы поговорить.

Стрелки ходиков едва перебрались за полночь. Но когда мы ложились рано? Да никогда. Опять же, Блёднар – потомственный и опытный смотритель, он и знает больше меня, и умеет. А ещё он смотритель храма Бытия, то есть должен отлично разбираться в бытовых наговорах и порчах.

Я выделила ему единственную спальню, где постоянно убиралась (потому что там сушилось бельё и иногда ночевала Мстишка), а сама ушла на кухню. Согрела суп и вскипятила чай, наскоро нарезала сыр и хлеб, снова посмотрела на ходики и села писать письмо Сажену.

Ложатся ли ищейцы спать рано? Очень в этом сомневаюсь. Отпишусь сейчас, а Саж сам решит, когда беседовать с пострадавшим и ловить ворьё – прямо сейчас, завтра или через седмицу.

– А есть ненужная посуда? – смущённо спросил Блёднар, заглянув на кухню. – Псу воды и перекус оставить. Он потратил много сил, пару дней будет много спать…

– Берите любую, – я указала на большой шкаф у очага. – И вообще будьте как дома. Смотрите, ешьте, используйте. Не стесняйтесь.

Блёднар поблагодарил и загремел посудой. Я глянула на него искоса – шустрый, юркий, подвижный. Как дед. Наверное, поэтому я ощущаю, что… свыкаюсь. Уже. И дед ушёл не так давно, и я благодаря соседям не больно-то одичала.

Прилетело письмо от Сажена – выскользнуло из воздуха, как паутиной опутанное чёрными молниями. Сейчас он занят, но утром будет – до обеда точно. Я бросила письмо в очаг, выдохнула и расслабилась. Да, сейчас я тоже занята. Надо накормить нового смотрителя, ввести его в курс дела и хоть немного поспать.

Как же чудесно это звучит: новый смотритель! Прах, у меня наконец-то появился помощник! Спасибо, Красное!

За поздним ужином я рассказала Блёднару о шутнике, порченой воде и пропавших упокойниках. Он молча выслушал, быстро съел суп, закусил хлебом с маслом, глотнул чаю и задумчиво сказал:

– Кажется, мне знакома эта порча, Рдяна. И нет, это не чьи-то шутки. И вряд ли месть. Это, если хочешь, подкоп. Кому-то что-то очень нужно – вероятно, на любом из кладбищ. Но не сомневаюсь, что дальше будут рыть под тебя – да, ибо нас мало. Было мало, – Блёднар зловеще улыбнулся, разом превратившись из добродушного старика в хитрого, умного чудесника. – Или этот ваш шутник не знает, что кладбища живые и умеют защитить себя, или не придаёт этому значения. Или нас ни во что не ставит.

Ярь, сидящий на спинке стула, одобрительно свистнул.

Блёднар посмотрел с прищуром и напомнил:

– Вас всегда было больше чем двое, Рдяна. И сейчас нас больше чем трое. Не забывай. Кладбище – это не то, что нужно защищать. Кладбище – это то, за чем нужно присматривать. А защита и присмотр – это разные вещи. В сложное время кладбище способно защитить и себя, и своих смотрителей. Но мы давно не сталкивались с нападениями и забыли, что такое кладбище. И что такое его душа и жизнь. Мы хороним покойников и наблюдаем за их сном, чистим тропы и следим за святилищем, собираем прах и пишем бесконечные бумаги для Управы. Но это отнюдь не всё, на что мы способны. И зачем мы здесь нужны.

– Управа… – спохватилась я. – Мне же и туда надо о вас написать, утвердить как смотрителя. И надо, чтобы в вашем храме утвердили ваш перевод сюда… – и смутилась под весёлыми взглядами.

Ярь засвиристел-засмеялся.

– О чём ни скажи, а каждый услышит то, что для него важно именно сейчас, – улыбнулся Блёднар. – Но это тоже важно, конечно, ты права. Без бумажек – никак и никуда. Но остальное ты услышала и в нужный момент вспомнишь. И заодно вспомнишь, что знаешь об этом больше – по сказкам деда и не только.

– Подкоп, – повторила я, сжимая чашку. – Какой именно, силд? – и снова смутилась.

Я привыкну. Привыкну!

– Завтра, – Блёднар посерьёзнел и качнул головой. – Мне надо подумать, проверить и снова подумать. Завтра я пройдусь по кладбищу и основательно осмотрюсь. А после всё объясню. Давай убедимся, работает ли защита. Меня ли одного она пропустила – раз Красное призвало, – или же нет.

Так. Кажется, я что-то припоминаю…

– Завтра придёт ищеец, и проверим, – я встала и собрала посуду. – Кстати, он в курсе всего.

– Сажен, – кивнул Блёднар, вспоминая наш с Ярем разговор у ворот. – Сонные острова тесны, а Нижгород ещё теснее. Мы знакомы. Тебе помочь?

– Нет, спасибо, – я сложила посуду в мойку.

– Моя работа на завтра? – он украдкой стряхнул со стола крошки и прозорливо уточнил: – Убрать невостребованных?

Ярь подхватился и исчез, чтобы вернуться со справочником и картой.

– Да, – я ощутила небывалое облегчение. – Если нетрудно.

– Не по плечу тебе посох, – Блёднар коротко глянул на карту. – Рано твой дед ушёл, слишком рано… Нет, мне нетрудно. С утра же и займусь.

И меня накрыло второй волной облегчения. Блёднар, пожелав доброй ночи, скрылся в своей спальне, а я быстро помыла посуду, с восторгом повторяя одно и то же: у меня есть помощник! С посохом по «размеру»! С неограниченной силой! Которого к тому же не надо обучать! У меня есть помощник!..

Мой маленький и скучный мир, в котором были то дед да Ярь, то только Ярь, и в который изредка вламывался лишь Сажен со своим извечным «деревом» или врывалась Мстишка с ужином и сплетнями, шёл трещинами и дрожал, грозя рассыпаться. Но меня это радовало. Пусть сыплется. Соберу из осколков новый – и лучше прежнего. В котором у меня будет помощник. Помощник! И сразу средний смотритель! И, кстати, собака. И уже не такой пустой дом.

В который, может быть, даже вернётся мама. Красное-то не утихает.

С этими мыслями я уснула. И с этими же проснулась – как обычно, спозаранку. Проспав в лучшем случае часов шесть, но ощущая себя очень бодрой и отдохнувшей. Ибо.

Вкусно позавтракав жареными морскими гадами (к стоящей на столе сковородке прилагалась жизнеутверждающая записка «Старики спят мало. Доброго утра, Рдянка»), я написала в Управу о новом смотрителе и в нижгородский храм Бытия о нём же. И в восемь утра вышла из дома. Для начала – привычно проверить святилище. А после – на стену. Именно в неё вшита защита. Ярь проверяет одно, а я могу проверить другое.

– Как наш новый друг? – поинтересовалась

«Вкалывает как сам не свой, – довольно сообщил Ярь. – Уже с десяток невостребованных упокойников под землю убрал и листву заодно. Счастливый, ты бы видела!»

– Верю, – я улыбнулась.

«А ночь прошла спокойно», – добавил он.

Надеюсь, это действительно так.

– Это не в твой огород камень, Ярь, – я подошла к «гнезду». – Но согласись, происходит что-то, чего мы не понимаем. Что мы упускаем.

«Да», – хмуро свистнул помощник.

Знаки святилища не беспокоили, и я прямо из «гнезда» открыла «мост» к северным вратам – сразу на стену. И Сажена не пропущу, и, да, проверю защиту.

Ярь уже парил над стеной – в самом её начале, как раз над встроенной в древний камень калиткой. А под моими ногами стелились красно-рыжие листья и змеились трещинами знаки – многие поколения моих предков наговорами вкладывали в них силу, поставив крепкую защиту. И можно ли её сломать или подточить?

«Я всю ночь проверял, Рдян, – хмуро сообщил Ярь, сев на низкую перегородку. – Защита есть. Она снимается и поднимается. И она по-прежнему сильна».

Я наговором сдула со стены листву, пристроила посох у перегородки, опустилась на колени, коснулась первого знака, шепнула наговор «сила к силе» и подняла руку. От знака за моей ладонью потянулись толстые красные нити силы.

– Такие и должны быть, – я шевельнула пальцами, сбрасывая нити, и дотронулась до второго знака.

Их на стене сотни, если не тысячи. Всё разом не проверишь. Но пока у меня есть время, проверю что смогу.

Второй знак – порядок. И третий. И десятый. Сила поднималась из них по первому зову – яркая, мощная. От неё ломило пальцы и немела рука по локоть – как и должно быть. Но меня это почему-то не успокаивало, а тревожило – и всё больше после каждой проверки.

– Рдянка! – раздалось снизу. – А что ты там делаешь?

И стена высокая, и пышными древесными макушками я со всех сторон закрыта – как Сажен меня рассмотрел-то? Учуял по-ищейски?

– Защита стоит? – спросила я тихо.

«Да», – кивнул Ярь.

– Саж, входи! – крикнула я и торопливо призвала силу из очередного знака.

И Сажен вошёл. Просто открыл калитку и вошёл на кладбище как обычно. Точно не было никакой защиты. И мерцающие нити силы при этом не изменились. И приветственные колокольчики смолчали.

Ярь неприлично выругался и метнулся вдоль стены, а я стряхнула с руки нити силы, открыла «мост» и спустилась к калитке. И, видимо, у меня былотакоевыражение лица…

– Что случилось? – взгляд Сажена стал и подозрительным, и виноватым. – Я опять что-то не то сделал?

– У нас задница, Саж, – мрачно ответила я. – Большая и пока необъяснимая. Ярь, где Блёднар? Скажи, пусть к нам идёт.

Громко зазвенели колокольчики, оповещая о госте. Ну хоть это сохранилось – спустя минут пять, с опозданием, но тем не менее. И почти сразу же из «моста» вынырнул Блёднар. Поздоровался и обеспокоенно посмотрел на меня.

– Защита пропускает всех, – хмуро пояснила я. – Но при этом она на месте и полна силы. Или в ней появились щели, или они появляются в тот момент, когда кому-то нужно пройти, а потом затягиваются, создавая видимость целостности.

На лицах Блёднара и Сажена появилось одинаковое выражение понимания. Ну, хорошо хоть у кого-то озарения… Потому что я ни праха не понимаю.

– Подкоп, – выразительно напомнил новый смотритель.

– Мне надо кое-что проверить, – ищеец потёр руки. – Рдян, давай через час-полтора в беседке. Всё объясню.

Блёднар поднял посох:

– Тебя проводить? Быстрее будет.

– О, спасибо, Блёд, – смуглое лицо Сажена нервно задёргалось, словно он уже взял след. – К западным вратам надо.

Я посмотрела на тающий «мост» и открыла свой, снова взобравшись на стену. Нет, мне ничуть не обидно, что меня собой не взяли и даже из вежливости не пригласили. Запутаюсь ещё больше и нагорожу лишних домыслов. Лучше потрачу это время ещё на пару полезных проверок.

– Ярь, будь другом, принеси из библиотеки справочник по строению стен – помнишь, тот, под чёрной обложкой. Третья часть нужна, кажется.

В детстве и юности я прочитала бешеное количество справочников и книг по кладбищам – едва ли не все в доме. Но поскольку память человеческая весьма ограничена, то помнила я далеко не всё. А строение стен и защиты вообще изучала лет в пятнадцать.

«Помнишь, как дед говорил: главное – не заучить, главное – знать, где прочитать», – Ярь сбросил в мои руки толстый потрёпанный справочник.

Я села на перегородку, почистила книгу от пыли и открыла оглавление. Так, проверка защиты – глава пятая… Я быстро пролистала главу, освежила в памяти знания и выбрала способ проверки.

Сцепления знаков и переплетение силы – вот где могут возникать те самые щели. Как в каменной кладке. Стена держится, видимость защиты есть, а в щели, прежде закрытые песчаным раствором, проникает мелкая гнусь. Сначала – мелкая, а после и у человека получится пробить необходимое отверстие.

Мы же не знаем, когда кладбище лишилось защиты. Может быть, именно тогда оно и запросило помощи извне. То есть, вероятно, уже две седмицы некто расшатывает камни в нашей кладке и дырявит защиту.

Надо дом проверить, да. И для этого Сажен тоже сгодится. И точно за «использование» не обидится.

Я отложила справочник, вернулась к первому знаку и начала проверять сцепки. Наговорами потянула силу из двух знаков, отметила соединение – между полосами силы протянулись поперечные, тонкие и сияющие, – встряхнула руки, вытянула силу из второго и третьего знака. Потом из третьего и четвёртого, потом из четырёх сразу.

Проверка оказалась долгой и нудной, но я ощущала верный путь – не то собственным смотрительским чутьём, не то Красное подсказывало. И между одиннадцатым и двенадцатым знаком нашла в защите прореху – поперечные нити, погаснув, висели ошмётками.

«Ну Небытие же мое…» – ругнулся Ярь любимым дедовым.

– Видел такое? – я мрачно посмотрела на помощника.

Он покачал хохлатой головой, а левый его глаз снова задёргался, как у живого.

Я достала из кармана куртки свободный справочник и грифель, села на перегородку и зарисовала цепочку знаков, обведя два последних кружком. Отложила справочник и снова взялась за дело.

Час пролетел быстро. Я нашла ещё три прорехи, и между всеми были разные промежутки из знаков. То пять, то три, то сразу двадцать один. Никакой последовательности.

«Наши освободились, – свистнул Ярь. – А мы?»

– Как говорил дед, до десятой закономерности не расслабляться, – я отложила справочник с очередными пометками и потёрла руки. – Дай знать, что я задержусь. Пусть пока

«Первым делом, – кивнул он. – Всем помощникам. И на всех кладбищах начались проверки».

– Вот заняться нам больше нечем… – проворчала я, ёжась. – Так у смотрителей дел мало…

С двух сторон стену окружало море шуршащей красно-рыжей листвы, а где-то за ней шумело настоящее море – глухо, недовольно, раскатисто, – и оттуда тянуло солёным холодком. Я туже перетянула пояс куртки, накинула на голову капюшон и с новым упорством взялась за дело. Добралась до пятнадцатой прорехи, поставила метку и с сожалением сдалась.

Закономерностей не нашлось. Ни одной. Прорехи зияли в произвольных местах и всегда через разные промежутки.

«Или там, где под землёй тянутся водяные жилы?» – свистнул Ярь.

Я вздрогнула: ну точно…

– Или, – я сунула под мышку справочник и пошла к началу стены. – А теперь вопрос вопросов, Ярь. Защита пропускает живых. А не начнёт ли она внезапно выпускать с кладбища мёртвых?

«Не должна, – уверенно ответил помощник. – Их здесь держит не защита, а Красное. Само кладбище – сама земля. Покойники принадлежат ей. Они связаны с землёй Красного, а не с чудотворными знаками смотрителей. Дополнительная защита стен, склепов и подземелий – на всякий случай. Главным образом на случай безумия, которое ослабляет клятвы послушания и связи с землёй. Но я найду способ проверить и это. Раз порча так нас задела… Проверю».

– Как? – я взяла посох. – На безымянных или невостребованных покойниках? Сотрёт их защита в прах или нет? Но это неправильно. Небытие нам такого не простит. Это… почти убийство. Нити, связывающие тело и душу, должны порваться сами.

«Найду, – сухо повторил Ярь. – Это важно. У нас здесь хватает сильных староспящих, и каждый из них, пока не пошёл прахом, угроза для живых».

– Ну, тогда идём совещаться, – я неловко сменила тему.

Помощник кивнул и исчез в алой вспышке. Я открыла «мост» и выбралась у ракушки-беседки. В которой, судя по спокойному журчанию низких голосов, уже велись задушевные разговоры. В общем-то, объяснимые, если вспомнить, как Сажен обратился к Блёднару – по-свойски, «Блёд». Точно между ними не было огромной разницы в возрасте – лет эдак в шестьдесят-семьдесят. Хотя, возможно, ищеец просто хорошо сохранился. Я вообще-то мало о нём знаю.

– Извиняюсь, – я отвела в сторону «шторку» плюща, – что прерываю. И за опоздание тоже.

В беседке пахло свежим чаем и горячими морковными пирожками. Блёднар и Сажен сидели за накрытым столом друг напротив друга, между тарелками с пирогами и чайником, грели ладони о чашки, а выражение лиц имели такое, словно только что молодость вспоминали. Весьма приятную и бурную.

Я прислонила посох к столу и положила перед Блёднаром справочник:

– Если это важно, то я нашла несколько прорех. Пока успела обследовать четверть северной стены, и там прорех много. До остальных не добралась и не знаю, надо ли.

Сажен тут же резво перебрался на лавку к Блёднару, а я вытерла руки влажным полотенцем и села на его место, налила в свободную чашку чай и придвинула к себе тарелку со сдобой. Полную, с горкой.

Я съела два пирожка и с чувством сказала:

– Саж, я тебя обожаю.

Особенно когда тебя не надо снимать с одиноких островков последним «мостом».

– На здоровье, Рдянка, – мимолётно улыбнулся он, не отрываясь от справочника.

А Блёднар достал из кармана плаща (вчера ещё коричневого, а сегодня уже тёмно-красного) карту кладбища и расстелил на столе. Минутное шушуканье – и на их лицах снова появилось одинаково понимающее выражение. Но я с вопросами не полезла – я ела. Сами расскажут.

«Наверное», – вставил Ярь, тихо появившись на лавке рядом.

А мне домыслы не очень-то нужны. Я начинаю бояться и закапываюсь в книги в поисках ответов. Сейчас же, вероятно, полезнее наблюдение и обследование подозрительных мест.

– Помнишь, Рдян, что стало основой всех кладбищ? – Сажен оторвался от карты и внимательно посмотрел на меня. – Стен, домов, склепов?

Я запила пирог чаем и пожала плечами:

– Что-то читала в детстве, но мелочи уже не помню.

Ищеец достал из кармана рубахи тонкий чёрный грифель, начеркал что-то в справочнике и придвинул его ко мне. Я взяла следующий пирожок и посмотрела на схему – стена с воротами, полоса земли, а под ней кружок монетки. И вспомнила. Дед так давно об этом рассказывал… Кажется, в прошлой жизни, в которой я была легкомысленным подростком и не придавала значения многому из того, что слышала. И очень зря.

– Прах предков, – я с сожалением положила на тарелку пирожок и взяла полотенце. – Все главные постройки – стена, дом, святилище – стоят на прахе первых смотрителей. Именно он питает силой защитные знаки. Порча была направлена на прах? Вода в фонтанах и потревоженные покойники – побочное действие? Что это за наговор?

– Очень древний, – тихо ответил Блёднар. – И достать его можно лишь в тайниках храмов Небытия. Он расшатывает основы существования чего-либо, разрушает связи между вещами. Поглощает защитную силу – в нашем случае. И побочное действие – большая редкость. Оно возникает, если человек торопится или если ему не хватает сил. В этом смысле нам повезло.

Я откинулась на спинку лавки, понимая ещё кое-что.

– Мы всесильны и бессмертны на своей земле, но лишь до тех пор, пока она полна силы, – мне стало зябко. И страшно. – И не просто силы – не той, которая в ней зарождается, вспыхивает и выплёскивается. Она сырая, как та же вода – из которой ещё нужно приготовить суп или чай, добавив необходимое. Мы, смотрители, добавляли это в землю веками – прахом, наговорами, знаками. Это основа существования кладбищ и основа силы нашей земли. И если её расшатать – хотя бы… – я запнулась и поёжилась.

Сажен посмотрел на меня сочувственно:

– Рдянка, не паникуй.

– Это мои слова, – проворчала я. – И я обычно говорю их Ярю.

Который сейчас сидел на лавке, нахохлившись, и о чём-то напряжённо думал, глядя в одну точку перед собой.

– Защиту восстановить нетрудно, – заметил Блёднар. – И недолго.

– Да только надо ли? – угадала я. – Предлагаете оставить всё как есть? И посмотреть, что будет дальше?

– Я бы так и сделал, – спокойно ответил Сажен. – В отличие от остальных кладбищ, здесь мы всё заметили вовремя. И я по-прежнему уверен, что именно Красным займутся в первую очередь. Да, потому что вас мало. Сколько бы помощников ещё ни притянуло Красное, вас всё равно будет мало. И вы нескоро станете одной командой, потому что не знаете друг друга, не знаете, кто на что способен.

– Согласен, – нахмурился Блёднар.

– Ты же понял, что

– Да, – кивнул он. – Но ты на последствия не жаловалась, и я начал подозревать или свои плохие знания, или твою скрытность. И гордость. Но был уверен, что рано или поздно всплывёт нечто подобное. У меня есть и другие предположения, но о них потом, Рдянка. Извини. Ясности мало. Пока. Восстановишь защиту или рискнёшь?

– Сажен, кладбищу без потомственного смотрителя нельзя, – медленно проговорил Блёднар, тоже что-то обдумывая. –Нельзя. На их кровь здесь слишком много всего завязано. А Рдяна одна. Ею рисковать нельзя. Надо восстанавливаться.

Я посмотрела на Яря, встретила его твёрдый взгляд, уловила мысль и немного расслабилась:

– Вообще-то есть ещё один путь.

– Колодцы, конечно, – Блёднар покусал ус. – Можно вызвать вспышку силы и создать колодцы, которые будут питать землю нужной нам силой. А сдюжишь?

– Это не сложнее, чем сотворить склеп, – я припомнила ритуал. – Меня точно хватает на три-четыре склепа в сутки. Значит, и на пару колодцев хватит. А их много не надо – штук пять в одной обители. Быстро сделаем, и на осень нам их хватит. Но к зиме, Саж, нам надо восстановить защиту стен. В неё вшито противоштормовое, без защиты нас затопит и снесёт.

– Возьму на себя остальные обязанности, – Блёднар свернул карту. – Это твоё последнее слово?

Сажен подмигнул – дескать, давай, Рдянка, не трусь! – и просто, без самоуверенности, сказал:

– Я его поймаю. Его, её, их – неважно. Знать ищейское дело и быть ищейцем – это две разные вещи. Шутник наше дело знает, но ищейцем он никогда не был. Он уже заметно наследил и наверняка наследит ещё. А я его поймаю. До штормов срок? Хорошо. Управимся.

– А я присмотрю, – раздалось снаружи, и, раздвинув плющ, в беседку заглянул силд Дивнар. И хмуро сообщил: – Наша защита тоже приказала долго жить. И на Восьмом кладбище. И на Седьмом. Она в таких прорехах, что через неё легко проберётся обычный человек. Поразительно, что за эти два года нас не смыло. И к нам никто не решился пробраться тайком.

Я повеселела:

– Правда, дядя Див? Вас это удивляет?

Хотела бы я посмотреть на того, кто рискнёт сунуться на Чёрное кладбище без спроса!

Сажен вдруг смутился и отвёл глаза.

– Представь себе, Рдянка, удивляет, – осклабился силд Дивнар. – Поражает до глубины души. Измельчало нынче ворьё.

Блёднар усмехнулся в густые усы.

Ярь вспорхнул со скамейки, освобождая место, и дядя Див сел рядом со мной. И строго, как на нашкодившего ребёнка, посмотрел на Блёднара. Тот ответил спокойным взглядом.

– Блёд, сейчас я пришёл к тебе, – сказал силд Дивнар ровно. – Познакомиться заново и навести мосты. Твоя семья в курсе и ждёт тебя в гости. Белое кладбище, говорят, сияет от счастья. Заблудшее дитя домой вернулось. Это во-первых.

Я уловила намёк, встала, сунула под мышку книги и прихватила посох:

– Саж, идём. Использую тебя ещё для одной проверки, если ты не против. Дядя Див, что у вас с защитой дома?

– Пока не на ком проверить, – силд Дивнар смерил ищейца заинтересованным взглядом.

– Понял. Зайду, – легко согласился Сажен, вставая.

Ярь первым выпорхнул из беседки и отправился на облёт. Следом вышла я, за мной – ищеец. И сразу поинтересовался:

– Защита дома тоже построена на прахе предков?

– Их две, – отозвалась я и первой отправилась по тропе к дому. – Одна – древняя, от праха, а вторую мы вручную ставим. Одна – для подвала, вторая – от незваных гостей.

– А что в подвале? – Сажен поравнялся со мной.

– Вход в подземные склепы – единственный на кладбище. Ну и, соответственно, выход оттуда.

– Не страшно? – он посмотрел на меня с любопытством.

– Уже не знаю, – я зябко повела плечами. – Как защитить кладбище, понятно. А как подвал, что всё-таки разъела порча… Не знаю.

– Блёд сказал, положение праха и его насыщенность силой несложно проверить, – Сажен сунул руки в карманы расстёгнутого плаща. – Проверь и подправь, если нужно. Рдян, порча основ – сложная, многослойная и «медленная». Её используют, чтобы разрушать незаметно, а незаметность требует времени. Хотя бы месяца. А главное, она неуправляемая. Брось её на груду камней – никогда не угадаешь, какой именно камень она испортит первым: верхний, средний или нижний. Если шутник не следит за кладбищем, то седмицы через две-три попытается вернуть порченое и не сможет. И всё поймёт. Но обо всех разрушениях узнает лишь после личной проверки. Восстановите сейчас самое необходимое, а остальное сохраните в порченом виде. Уверен, шутник рискнёт разрушить уцелевшее или доломать пострадавшее, а мы будем настороже. Да и вы тоже. Он же, как с Жалёной, наверняка снова использует покойника.

– Монеты в жилы возвращать бессмысленно? – я понимала, почему, но всё же спросила. Он же всяко знает больше.

– Да. Со следами порчи, даже слабыми, опасно, а без них – бессмысленно, – согласился ищеец.

Ну, пора проверить главное…

Я остановилась в шаге от крыльца и, избегая приглашательных указаний, пояснила:

– Если защита есть, то ты упрёшься в стену – или на крыльце, или у двери. Ну а если нет…

Сажен легко взбежал на крыльцо, но прямо перед дверью упёрся во что-то. Выразительно ощупал воздух и обернулся:

– Всё на месте.

Я опустила посох и выдохнула. Да, дома-то порченой воды не было. Досюда порча или не добралась. Или защита не поддалась.

– Есть смысл в том, чтобы не приглашать нас в дом – ещё один, – заметил ищеец, спускаясь с крыльца. – Пойду проверять остальных, разносить по кладбищам свежие сплетни и ловить ворьё. А ты, – он снова посмотрел сочувственно, – держись, Рдянка. Если решишь восстановить защиту, я пойму и поищу другие пути. Только предупреди.

– Пока попробуем колодцы, – упрямо сказала я. – Не поймаем – так и будем жить с оглядкой, вспоминать, бояться и тратить время на бесконечную защиту. Не хочу. И без того дел по горло. «Мост» открыть?

– На Чёрное кладбище, – Сажен кивнул. – До встречи, Рдян. Что-то ещё случится – дай знать сразу.

– Конечно. Пока, Саж, – попрощалась я.

Ищеец исчез в красной дымке, а на моё плечо сел Ярь:

«Колодцы?»

– Прахов шутник не даёт нам скучать, – мрачно отозвалась я, направляясь в дом.

Надо вернуть на место один справочник и найти другой – и освежить знания.

Глава 9

Расстелив на кухонном столе карту кладбища, я отмечала места недавних вспышек силы, когда входная дверь тихо открылась, впуская нового смотрителя.

– Мы закончили, – Блёднар, без плаща, в столь же неуловимо красных штанах и рубахе, зашёл на кухню. – Я проверил защиту

При дневном свете багряные пряди, выбившиеся из хвоста, уже не казались окровавленными, и их явно стало больше. А светлые глаза потемнели до янтарной рыжины. Красное кладбище прибирало к рукам нового помощника с каждым часом всё заметней.

– Спасибо, – я вернулась к карте. – Вот те места, где проще и быстрее сотворить колодцы – где в этом году отмечались вспышки силы.

Блёднар посмотрел на карту, отступил и посмотрел ещё раз. Рыжий взгляд скользнул по точкам, словно фигуры вычерчивая. Я молча подняла со стола открытый справочник и показала – да, фигуры. Вернее, знаки. Те самые, которые мы используем и в святилище, и на отходном столе, чтобы насыщать сонной силой покойников. Их же можно использовать и для того, чтобы насытить дополнительной силой землю.

– Извини, Рдяна, – Блёднар беспомощно улыбнулся. – Я постоянно напоминаю себе, что учить тебя не надо, что ты сама всё знаешь…

– Надо, – я отложила справочник. – Потому что всё знать невозможно. Саж, зараза, прав. Нам надо как-то притереться друг к другу, чтобы выяснить, кто что знает и умеет, чему помочь научиться, о чём нужно рассказать или напомнить. И притереться быстро. И без обид – моих, что поучаете, и ваших, что я не слушаюсь, а вам приходится подчиняться тому, кто раза в три вас младше.

Сказала – и выдохнула. Такие вещи необходимо выяснять на берегу.

– Главное свойство, с которым человек приходит служить в храм, – это смирение, – мягко напомнил Блёднар. – Перед бурями жизни. Перед неизбежностью смерти. И перед непредсказуемой человеческой душой. Я прослужил смотрителем пятьдесят лет, Рдяна. Мне неважно, кто надо мной начальник, я готов работать с любым, – но, не буду лгать, мне важно, чтобы он был человеком разумным и способным к договору, тогда работа полезна для всех. Я вижу тебя именно такой. Всё остальное – пыль и прах. И если ты не будешь обижаться на мои напоминания и поучения, то всё между нами наладится скоро и просто. Мне важно понять, что ты знаешь и умеешь, и пока напоминания за обсуждением видятся мне единственной возможностью узнать всё довольно быстро.

– Ну, – я указала на справочник, – ещё загляните в нашу библиотеку. Всё, что там есть, я либо помню, либо знаю, где найти и прочитать. А что до опыта, то я успела взять звание среднего смотрителя – и почти сразу получила посох старшего. И уже пять лет пытаюсь и среднего развивать, и старшего, как получается. Беспорядочно, поверхностно и по надобности – что Красному необходимо, то и осваиваю.

– Мы договоримся, – Блёднар снова улыбнулся в усы и уточнил: – А какими ты видишь своих помощников?

– Чтобы они просто делали, – честно ответила я. – Не теребили меня лишними вопросами, не спрашивали разрешения по любому поводу, а просто делали. А мелочи можно обсудить за ужином. Так мы работали с дедом. Мне так удобно. Я редко перед ним отчитывалась и спрашивала разрешения. Если не было прямых указаний, я просто брала посох и шла делать. Убирать кладбище, хоронить, следить за здоровьем гостей, снова убирать, проверять святилище, учить новые знаки, опять убирать – делала всё необходимое. А потом за ужином докладывала. Если дед интересовался.

– Да, договоримся, – вновь повторил Блёднар. – Мы работали точно так же. Есть твоё, есть общее. Общее обсуждается и распределяется между дежурными, а своё ты делаешь сам в любое время. Ночные дежурства установим?

– Пока в них нужды нет, – я качнула головой. – Ночью дежурит Ярь. Можно установить вечерние. Сегодня один раньше встаёт и раньше освобождается, а второй дежурит до полуночи, потом наоборот. Отдыхать-то иногда надо. Внезапных ночных покойников на Красном очень мало – за пять лет всего человек десять-двенадцать было. Даже с нашей защитой… Думаю, в дежурствах нужды нет. Колокольчики работают, а от Яря никто не ускользнёт. Но это на ваше усмотрение. Хотите – дежурьте.

– Хочу, – кивнул Блёднар. – У меня старческая бессонница, я остаюсь после закрытия, а ты после ужина свободна, если нет иных обстоятельств. И, как я понимаю, на мне – основная работа с посохом. Убирать невостребованных, хоронить, собирать праховых и прочее. Сколько в тебе силы для работы с посохом?

– Пять-шесть простых «мостов», столько же – при уборке праховых, три-четыре новых склепа и похорон, три-четыре уборки невостребованных, – тоскливо призналась я. – И всё это надо разнести по времени, чтобы мы с посохом отдохнули друг от друга часов шесть. А если обновлять знаки в святилище, то я выпадаю на весь день. Спят мои всего месяц. Убираюсь я без посоха, наговорами. Защиту ставлю тоже.

– Неплохо для среднего смотрителя, который к тому же не успел толком развиться, – одобрил Блёднар. – Правда, Рдяна, неплохо. Некоторые средние посох старшего даже поднять не могут.

Из вспышки появился Ярь и нетерпеливо свистнул.

– У них просто нужды в нём нет, – фыркнула я и взяла грифель. – Человек на всё способен, если ему не оставить выбора. Мне дед не оставил, и я смогла взять посох и начать работу. И никаких чудес.

«Нашлись места, где сила пыталась прорваться наружу, но не смогла, – засвистел Ярь. – Самое то для колодцев – сила до сих пор бродит под землёй и ищет выход. Небольшая, но нам много и не надо. Отмечай».

Я склонилась над картой, а Ярь дунул, выпустив стайку красных огоньков. Оные рассыпались по карте, и я зачеркала, отмечая нужные места. Довольно много – двадцать одно место. И все в разных местах кладбища. Всё для нас.

– Можно? – Блёднар взял грифель.

– Да, – я выпрямилась.

Он прищурился на карту и в два счёта нарисовал по точкам нужные знаки – один общий для обители, по два-три мелких внутри них, но так, чтобы они соприкасались с общим. И отдельные знаки он прочертил вдоль стены, вокруг дома и святилища.

– Нужно творить сложные колодцы с призывом силы здесь, здесь и здесь, – Блёднар отметил на линиях нужные точки. – Остальные – простые. Сложные я сделаю.

– Мне надо сделать простой, чтобы понять, насколько меня хватит, – я изучила карту. – Я ни разу не делала колодцы, только читала и наблюдала за дедом. Но работы много, я в деле. Дом, святилище, обитель беспокойников и неспокойников пока на мне, остальное ваше. Закончите – обговорим остальное.

Лес у стены, обитель мёртвых и обитель упокойников – огромные территории, где требуются «мосты», да и колодцев нужно больше.

– Связывать колодцы в помогающий знак тоже не пробовала? – Блёднар вырвал из ближайшего свободного справочника чистый лист. – Сейчас напишу наговор, он проще

Я подождала, пока он запишет наговор, и тихо спросила:

– Как думаете, что происходит? Вроде как никто ничего не знает и не понимает, но мне почему-то кажется, что нет. Что есть варианты, но их или боятся озвучивать, или не хотят.

Блёднар повертел в пальцах грифель:

– Дивнар крайне скрытен и неохотно делится предположениями, но он всегда такой был. Говорит, только если уверен, а если нет – молчит до последнего. С другими старшими я ещё не общался, и если исходить лишь из того, что мне известно от вас с Саженом… Лично мне, Рдяна, это очень напоминает то, что случилось пятьдесят лет назад на Белом кладбище. Когда один знакомый тебе старший смотритель не пожелал до конца дней служить средним и под началом младшего брата. К счастью, ему хватило и ума – смирить гордыню, и мудрости – принять свой путь. А кому-то может не хватить. Зато самоуверенности, гордости и обиды будет через край.

– И тогда он решит захватить кладбище и посох? – не поверила я. –Захватить?Это невозможно! Посох нельзя взять силой! Он даётся лишь с согласия кладбища! И вон вообще-то… в некотором смысле разумен и с душой. Сам выбирает смотрителя

– А если ни один смотритель с бедой не справляется, а опасность сильна? – прищурился Блёднар. – Кладбище может пойти на сделку, чтобы и себя спасти, и своего потомственного смотрителя. Особенно – чтобы спасти смотрителя. И я уверен, Рдяна, что Красное отдаст посох кому угодно, даже нашему шутнику, даже любому пришлому злодею, лишь бы спасти род красных смотрителей. Даже если они здесь навсегда останутся обычными помощниками. И посох подчинится.

Ярь возмущённо засвиристел: мол, ты чего так плохо думаешь?

– Почему плохо? – удивился Блёднар. – Наоборот, хорошо. Жертвенность – это сокровище человеческой души. И души кладбища тоже.

Ярь замолчал и потупился.

– Это первый вариант. Потому, думается, все молчат – боятся, что из их семьи отступник. Сами потихоньку ищут. А второй вариант – тайники. Какие ценности скрываются в кладбищенских тайниках и склепах, ты знаешь. Несметные богатства – деньги, знания, бесценные амулеты, древние мощные артефакты… Ради них стоит потрудиться. Нас отвлекают, чтобы добраться до необходимого. И это тоже может делать кто-то из нас – на любое кладбище проникнуть, куда получится, лишь бы проникнуть. А после – ограбить и на материк. И жить припеваючи. Но, думается мне, Рдяна, есть и третье. И четвёртое. Мало пока исходных, чтобы понять намерения неизвестного.

– Наблюдаем, – подытожила я и уставилась на карту, запоминая нужные участки.

Недавняя злая шутка обретала пугающие очертания. И колодцы от неё не защитят, нет. И прорехи не залатают, и прежнюю защиту не восстановят. Но они насытят землю необходимой силой и будут питать её столько, сколько потребуется – нам, чтобы защитить и кладбище, и себя.

– Давай вместе первый колодец сделаем? – мягко предложил Блёднар.

Я кивнула, прихватила фляжку с чаем и отправилась в коридор – обуться, одеться…

«Рдян, если ты вечером не будешь работать и возьмёшь посох только завтра, я смогу поставить на границах защиту, – Ярь вспорхнул на моё плечо. – Незримую, неощутимую и очень неприятную. Праховую».

– Праховую? – оживился Блёднар. – Нам она не по зубам, даже не всякому хозяину кладбища хватит на неё сил… и терпения. Больно много мелких знаков в вязи. Можно посмотреть?

«Можно даже помочь, – свистнул Ярь. – Тогда к утру управлюсь».

Праховая – это выход… Во-первых, она защищала от мёртвых безумцев – да, стирала их в прах. Во-вторых, отпугивала вменяемых покойников так, что они на десять шагов к ней приблизиться не могли. Даже верные звери. А в-третьих, она привязывалась к колокольчику: дотронешься – пройдёшь и попадёшься Ярю, не дотронешься – обзаведёшься несмываемым праховым следом и попадёшься ищейцу.

«Вплету её и в дневную, и в ночную, – добавил Ярь. – А ты доработай-ка главный колокольчик».

Точно. Дед когда-то снял с него наговор «звон к звону», чтобы он не звонил самостоятельно на всех подряд – на звук любых шагов, раздающихся от калиток, ворот или «мостов». Его раздражало, когда колокольчик звонил на приход того же силда Дивнара или Мстишки, которая бегала ко мне в гости каждый день. И Яря тоже отвлекало от работы.

Пора это исправить – нужный наговор очень простой. И колокольчики не будут звонить лишь на своих – на меченых любым кладбищем. Так мы обезопасим себя хотя бы от тех, кто любит заходить без приглашения и исчезать незаметно.

– Спасибо, что напомнил. Доработаю. Ставь праховую, – согласилась я, спускаясь с крыльца. – Посох твой.

А я тогда домом займусь. Хотела же второй этаж убрать и открыть его для гостей? Бойтесь своих желаний. Кстати, я бы и сама наверх переехала вместе с книгами предков – старая библиотека больше и удобнее.

Решено. Перееду, стряхну пыль с книг и дневников, наведу в них порядок и заодно вспомню прочитанное. Сейчас все знания нелишние.

На улице Ярь вспорхнул с моего плеча и закружил рядом с ближайшей лавкой – именно там весной случился прорыв силы, да такой, что мы до сих пор используем порождённые им огоньки.

– Думаешь, мы не справимся? – я оперлась о посох и улыбнулась.

«Думаю, я успокоюсь, если ты всё сделаешь безошибочно, – примиряюще просвиристел Ярь. – Колодец – вообще-то ритуал, близкий к старшему смотрительству. Я всегда буду следить за твоими первыми ритуалами и наговорами».

– Да понятно, – хмыкнула я, поглядывая в ожидании Блёднара по сторонам.

По небу ползли тяжёлые многослойные облака, и в их просветах то и дело мелькало солнце. У земли ветра не было, но тяжёлые макушки деревьев шумели и волновались, роняя бесконечную листву. А новый смотритель завис у неопрятных кустов, росших вдоль тропы.

– Надобно подстричь, – озабоченно заметил он. – Ты же не против? Спасибо. Всегда любил возиться с растениями. Леса ещё прочешу – посмотрю, что подлечить, что подстричь, где мёртвые ветви или деревья убрать… А своих навещу – попрошу у сестры семена и саженцы. Весной цветов и новых кустов насадим, красоту наведём… – Блёднар подмигнул.

– Я только за, – заверила сразу.

Красотой на Красном только мама занималась. Цветы-многолетки, которые каждую весну расцветали в клумбах, – её рук дело. Я за цветами следила – поливала и вредителей наговорами гоняла, – но между делом.

– Ну, начали? – Блёднар подошёл, черкнул посохом по земле и шепнул наговор.

Земля рядом

Закатные лучи расплылись по земле дымкой, и из неё медленно и величаво поднялся крупный цветок – шипастый багровый стебель, три венчика, круглые пунцовые лепестки в три плотных ряда, длинные рыжие тычинки. Он в два счёта дорос до нас с Блёднаром и закачался, выпуская в небо стайки алых огоньков. А под землей зазмеились, расползаясь в разные стороны, сияющие корни.

– Вы лишь по нужде колодцы делали? – негромко спросил Блёднар и дотронулся до венчика. Цветок окутало облако мерцающей пыльцы. – Чтобы подземная сила не била по склепам и не будила покойников? А мы и для красоты их творили. Едва Беляра, снежнокрылая наша бабочка-помощница, учует скорую вспышку, даже мелкую, мы тут же колодец делаем. И всё наше кладбище в сверкающую белую пыльцу куталось. Ночью выйдешь дежурить – даже промозглой осенью светло как днём. Видела?

– Давно когда-то, – я улыбнулась. – Дед брал с собой несколько раз. Я с детьми Белого возрастом не так совпадала, как с детьми Чёрного, мы не дружили. Но да, видела. Всегда хотела, чтобы у нас так же было.

– Будет, – Блёднар улыбнулся в усы. – Дай срок, Рдяна, и порядок наведём, и красоту. Обязательно.

Тут мне уже в голос захотелось крикнуть то, чем я со вчерашнего вечера восторгалась про себя: у меня есть помощник! Но отточенная за годы работы сдержанность (из-за покойников и их родни, конечно, ведь смотритель всегда должен быть спокоен, внимателен и вежлив) заткнула внутренний голос, и я произнесла лишь одно:

– Спасибо!

– Да полно, – хмыкнул он добродушно. – Моё возвращение на пользу нам обоим, и мне даже больше, чем тебе. Сколько Красное отмерит мне жизни – не знаю, но точно хочу за это время сделать как можно больше полезного и красивого. Так что, Рдяна, я – работать.

Блёднар провёл посохом по земле, открывая «мост», но перед уходом предупредил:

– Ты не против, если я схожу в гости к семье? Я перечитал договор – на другие кладбища и прилегающие к ним острова мне ходить можно. И даже помогать там можно. А вот за пределы кладбищ – ни ногой. Не против?

Я кивнула.

– До вечера, – и он исчез в дымке «моста».

А я перехватила посох, дотронулась до цветка и про себя попросила Красное, чтобы оно не отнимало у меня помощника так же быстро и внезапно, как привело.

– Пусть он проживёт здесь подольше, ладно?.. Пусть уйдёт как дед – когда сам решит, что пора, хорошо?..

«Хорошо, – внезапно свистнул Ярь. – Так и будет, Рдяна. Красное согласно. Таков уговор».

И на душе снова стало легче – ещё больше, чем прежде. И показалось, что во мне что-то сухо, надрывно треснуло, и из меня, как недавно из земли, забили солнечные лучи. Осталось… придать им форму. Вернее, позволить им принять свою форму.

Потому что колодцы – это не всегда цветы.

Потому что заставишь природную силу принять чуждую ей форму – и она растеряет всю свою искренность, полезность и красоту. С человеческой душой происходит то же самое.

Я до сих пор не знала, что из меня получится, если я не буду смотрителем – потому что я всегда была только смотрителем: вежливым, сдержанным, обходительным и занудно-спокойно-скучным. Даже с семьёй. Даже с друзьями. В глубине души я с юности понимала, что однажды останусь одна – единственным смотрителем. Которому крайне важно быть в первую очередь смотрителем. Но мне хотелось верить, что под ним, как под коркой кладбищенской земли, есть и другая форма меня. Любая – просто другая. Не связанная с потребностями Красного и работой. Настоящая.

И, кажется, она и правда есть.

Наблюдаем – и за этим тоже.

Творить колодцы оказалось легче, чем склепы – я сделала пять штук (два дерева, один цветок, один куст и ещё нечто странное, похожее на пучок травы-переростка), а после смогла дотащить до дома изрядно потяжелевший посох. Пять с половиной штук! Это или прорыв, или колодцы просто легче.

«Или ты со вчерашнего утра не делала ничего сложнее «моста» и хорошо отдохнула», – заметил Ярь.

– Ну, или это, – признала я и поставила посох в угол. – Он твой. И святилище вечером тоже вы проверяете.

«Колодцы знаком объединила?» – строго напомнил помощник.

– Нет ещё, – я нашла в кармане листок с наговором. – Сейчас сделаю. Заодно листву уберу.

«Я помогу с домом, – пообещал Ярь. – Праховая защита любит темноту. Давай до сумерек уберёмся».

– Сначала я ужин сварю, – ни к котелкам, ни на второй этаж идти жутко не хотелось, но… – А мне потом эту защиту покажешь?

«Завтра на дом вместе ставить будем, – обнадёживающе свистнул он. – Здесь её нужно меньше – и быстрее справимся, и тебе для работы с посохом время останется».

Ярь тоже не был старшим смотрителем, и посох его слушался примерно как меня. И после работы помощника я едва поднимала посох, как после своей. То есть если он будет работать всю ночь, то завтра я вообще не у дел. До позднего вечера.

«Зато с праховой защитой», – виновато заметил он.

Это да.

Я в хорошем настроении закончила работу с колодцами, замкнув знак, и убрала листву. Вернула главному колокольчику, который всегда носила с собой, нужный наговор. А после окопалась на кухне, за готовкой супа собираясь на уборку. Ибо. На втором этаже не только большая библиотека, там две ванные комнаты, а не одна, как внизу. Итого – три. При втором обитателе-мужчине это важно. При жизни деда мы обитали на втором этаже, а после его ухода я сразу переехала вниз. По той простой причине, что убирать один этаж проще и быстрее, чем два.

Пора возвращаться. Наверху ещё и спальни просторнее.

Суп по бабушкиному рецепту – с морскими гадами, сыром и пряностями – получился густоватым, но съедобным. А рыба с овощами на решётке – ещё и приличной на вид. Судя по содержимому «ледяных» и «холодных» сундуков, есть нам этих гадов с рыбой до середины зимы точно.

Блёднар к ужину не успел, зато Управа постаралась отделаться от нас побыстрее – выслала документы для работы нового смотрителя и его месячное содержание. Я погремела мешочком и сердито цокнула языком. Дождутся, нажалуюсь на них силду Дивнару… Сразу вспомнят, как важны смотрители, как много они работают

Жадные заразы. Вот соберусь и нажалуюсь. Пока меня останавливала неизбежная месть Управы – придут же с проверкой, работать нормально не дадут, прицепятся к бумагам… И, конечно, в Управе отлично знают, что я не решусь с ними связываться, и вовсю этим пользуются.

Но я решусь. Из принципа. Мне только нужно привести в порядок и кладбище, и бумаги, и дела, и немного себя. И от шутника избавиться.

После ужина, оставив бумаги и содержание Блёднара на кухонном столе, я переоделась в старые штаны и рубаху, обула уличные ботинки, нырнула в кладовку и выкопала из дедова хлама (выброшу, клянусь прахом, разберу и выброшу ненужное!) несколько старых уменьшательных сумок. В одну скинула тазы, старые тряпки, метлу, швабры и всё те же сумки, вторую зажала под мышкой.

Собралась с духом и на всякий случай спросила:

– Ярь, что на кладбище?

«И не надейся», – улыбчиво свистнул помощник.

– Ну и ладно… – буркнула я.

Мужественно открыла дверь наверх, выставила перед собой сумку и шепнула наговор. С лестницы пахнуло затхлостью и пряностью расплодившейся пунцовой плесени, а из сумрака вынырнул пушистый ком паутины и исчез в сумке. Новый наговор – второй пыльный ком. Третий. Четвёртый. Пятый.

Всё закрыто – и дверьми, и шторами, и наговорами! Откуда эта пыль, скотина такая, берётся?..

Когда комки уменьшились раза в три и стали реже, я оставила полную пыли сумку внизу, достала метлу и с наговорами отправилась наверх – по широким старым ступеням, в глухом сумраке. Дошла до узкой площадки и осторожно отдёрнула штору – на древние камни упал тусклый рыжеватый свет. Я открыла окно, достала швабру, тряпку и зелье – убирать так убирать, – и основательно промыла стекло. Окно высокое, узкое – три минуты и готово.

Отмывалось бы остальное так же быстро и просто…

«Мечтательница», – весело просвистел Ярь.

– Говори как есть – лентяйка, – мрачно отозвалась я и тряпкой с наговором собрала уцелевшую грязь с площадки и ступеней. – И засранка.

«Нет, ты просто очень занятой человек на ответственной должности при нехватке помощников», – полушутя-полусерьёзно заметил Ярь.

– Вот как это вежливо называется, – я усмехнулась, убрала всё в сумку и выглянула в окно.

Прогнала наговором плющ, освобождая от его плетей оконный проём и добавляя света, прищурилась и заметила в низких ветвях деревьев стайки огоньков. Заманить их – дело одного наговора, собрать из подвижного вороха несколько факелов для стен лестничного коридора – второго. По древним камням расплылось сухое красноватое тепло.

– Ярь, как освободишься, прогревай второй этаж, – я достала очередную сумку для пыли. – Притащи с собой побольше огоньков. Здесь жутко сыро и холодно.

И, поди, плесень везде. И лишь в одной комнате тепло – в библиотеке, куда мы с Ярем иногда заглядывали и куда нагоняли огней (они имели свойство прогорать и гаснуть), чтобы книги в сырости не испортились. И чтобы их не сожрала вездесущая плесень. Которая, конечно же, давно расползлась по всему второму этажу.

Последний раз мы здесь были весной – проверяли, как перезимовали книги, и заполняли библиотеку огнями.

Я поднялась на второй этаж и открыла дверь. Здесь коридор находился над спальнями. Три двери – вниз, на третий этаж и на большой балкон, и высокий арочный проём, ведущий во второй, более широкий коридор. Шесть больших спален – по три на одной стороне, две ванные комнаты – одна в начале коридора слева, вторая в конце справа. И в конце второй арочный проём – вход в библиотеку. Обычно открытый, сейчас проём занавешивали многослойные шторы с наговорами.

А потолок, стены коридора и двери пунцовели и пульсировали от толстого слоя плесени. Я воинственно подняла и раскрыла сумку. Ничего, недолго тебе, зараза, осталось…

– Ярь, я тут точно потеряюсь во времени. И ходики плесенью заросли. В одиннадцать гони меня спать.

«Ты бы ещё угонялась, – свистнул помощник. – Но я попробую».

– Уборка меня утомляет, угонюсь, – пообещала я.

Разноцветная (у нас, соответственно, пунцовая) плесень и плющ считались исконными обитателями Сонных островов, поэтому их ничто не брало – ни наговоры, ни ритуалы, ни знаки, ни яды, ни обычный огонь. Как ни вычищай щели, или корешок, или семечко, или спора останутся. Выждут время, прорастут и моментально заполнят собой всё доступное пространство. Ко всему прочему они знатно переели силы – и двигались, и пищали как живые. И иногда мне казалось, что они дажедумали. Что-топонимали. Или ощущали своим растительным чутьём опасность.

Едва я открыла рот для наговора, как плесень затрепетала, запищала сотней комаров: моё, мол, место! А вот посмотрим! Твоя – в лучшем случае – щель в каменной кладке стены в ванной! Или сама там скройся, или я загоню!

Разумеется, плесень не вняла и начала злобно плеваться жгучими облаками багровой пыльцы. Я закрыла лицо сумкой и быстро-быстро забормотала наговоры. Облака одно за другим втягивались в сумку, пока плесень не иссякла. Я потёрла обожжённое запястье, пообещала себе в ближайшее же время вычистить эту гнусь и на третьем этаже тоже – и не позволять больше ей так плодиться в моём доме, – и шепнула лечебный наговор.

«Я здесь, – Ярь появился, оценил размах драки и свистнул: – Лови!»

Он замахал крыльями, и в потоках ветра появились искристые ленты. Я ловила их одну за другой и свивала в клубок, пока в моих ладонях не набух огненный комок. Плесень, предчувствуя опасность, жалобно заныла.

– Скройся, – предупредила я.

Плесень снова не вняла и попыталась плюнуть в меня остатками пыльцы. Я увернулась, усилила пламя наговором и швырнула его в потолок. Плесень коротко взвыла и осыпалась прахом – я едва успела вскинуть сумку и выдохнуть очередной наговор.

«А теперь давай сама, – Ярь весело прищурился. – Ты можешь создавать праховое пламя сама. И посох тебе для этого не нужен».

– Да, нужно просто много силы, – фыркнула я. – Которой у меня не так уж много. В отличие от тебя.

«Оно получалось у тебя раньше – и получится сейчас, – помощник мягко опустился на моё плечо. – В тебе достаточно силы. Не бойся. Ничего опасного я бы тебе не разрешил».

Да, тренироваться надо. Развиваться как чудеснице надо. И прорывы мне нужны особенно, а то уже стыдно даже перед собой – топчусь на месте лет пять. Как дед ушёл – так и топчусь. Всё некогда да некогда. А откуда же

Плесень чуть-чуть сдала позиции – её остатки сползли с потолка на стены, слились с уцелевшим пунцовым ковром и зло запульсировали, готовые к обороне. И вроде бы не то время – сейчас всё хотелось сделать быстро, – но когда оно будет, это «то» время? В моём случае, наверное, никогда. Последние лет пять оно почти всегда «сейчас».

Я сосредоточилась, потёрла руки, повторяя наговор, и между моими ладонями появились сначала крупинки красно-серого праха, потом нити, потом ленты… На то, что Ярь делал за мгновения, у меня ушла почти минута, зато итог порадовал – из лент свился такой же крупный клубок. И, усиленный наговором, он уничтожил столько же плесени.

И сил почти не забрал. Наоборот, их явственно прибавилось.

«Потому что ты много чего накопила и утрамбовала, чтобы не беспокоило, – пояснил Ярь. – Сейчас ты открыла дверь в свою тайную кладовую, и сила выходит из неё, заполняя тебя. А теперь быстрее, Рдяна. Опасность ждать не будет. Представь, что плесень вот-вот плюнет в тебя пыльцой».

Представлять не пришлось – плесень, чуя очередную взбучку, собралась и с писком вспучилась. И следующее праховое пламя получилось куда быстрее – и на удивление больше. Мощнее.

Я вдохновенно потёрла руки.

Ну держись, гадость!

Глава 10

Следующие три дня я с утра до ночи чистила, мыла, убирала, переносила свои вещи, снова чистила… Разобрала все кладовки, безжалостно уничтожив дедов хлам и заодно отточив праховое пламя. Переехала в свою старую спальню на втором этаже, попутно избавившись от кучи собственного хлама. Перевезла одну библиотеку наверх, оставив внизу, во второй библиотеке, самые необходимые справочники и вернув гостиной прежний вид.

Долго думала над кабинетом, а потом плюнула на всё и оставила его внизу. Никаких тайных бумаг там нет, управские могу подписывать только я как посвящённый старший смотритель (другой просто не увидит печати и не сможет воспользоваться почтовой тубой, ибо), да и чужаки здесь не ходят. И не будут ходить. А нам некогда бегать наверх за теми же планами кладбищ или архивом спящих покойников.

Всё, что касается кладбища и подопечных – внизу, а остальное – наверх. Предварительно прочистив все книги, справочники, дневники и бесконечные дедовы бумаги от пыли. И борьба с пылью отняла у меня больше времени и сил, чем война с плесенью.

Вот как у мамы противопыльные наговоры так получились, что всё выглаженное ею постельное бельё лежит в шкафах гостевых спален – и хоть бы пылинка прицепилась? Даже запах до сих пор свежий-свежий. Полотенца, халаты, домашние и ночные рубахи, постельное, одеяла – всё, что мама успела привести в порядок перед разрывом с дедом, было точно вчера выстиранное и выглаженное. Жаль, её руки не дошли до полов и стен – только до шкафов и их содержимого…

«Потому что она – хозяйка, – вставил Ярь. – Она любила домашнее хозяйство и в каждый наговор для дома душу вкладывала. А ты – нет. Поэтому её наговоры годами держатся, а твои через месяц распадаются».

– Намекаешь на то, что мои подопечные спят всего месяц, потому что и тут я не хозяйка? – мрачно спросила я, поднимаясь по лестнице с очередной охапкой дедовых дневников. – Ну так я знаю. Не доросла ещё.

«Неправда, – возразил помощник. – В работу на кладбище ты вкладываешь душу, поэтому твои покойники и спят целый месяц. Поэтому и посох тебе дался. Прав Блёднар, не каждому среднему смотрителю родовой посох позволяет себя поднять и сотворить хотя бы «мост». Как смотритель – да, не доросла до посоха старшего. Но в смотрительской работе ты хозяйка. Не кисни. Ты почти закончила».

Да, дома я кисла. И это «почти» меня жутко угнетало, потому как упрямо не желало кончаться. Но останавливаться в конце пути – не вариант. Я себя знаю – я на продолжение вообще не соберусь. Никогда. Заброшу и сделаю вид, что так всё и должно быть. А нельзя. Дом надо подготовить для помощников. Особенно – библиотеку.

А ещё попутно можно проверить одну неожиданную и интересную мысль, которая не давала мне покоя уже несколько дней.

Последнее «почти» – это разобрать и перетащить наверх все архивы. Вечером мне очень помогал Блёднар – открывал «мост» между этажами и отправлял наверх сундуки с книгами. А я потом чистила их от пыли и расставляла в старом, ещё до меня заведённом порядке, снабжая каждую полку и книгу нужными наговорами. Но ещё же были бесконечные кипы бумаг, где папки с делами покойников и старые карты подвальных колец смешивались с дедовыми заметками и бабушкиными рецептами супов. Это приходилось рассортировывать вручную.

Зато я сотворила три справочника бабушкиных рецептов. Пять справочников семейных наговоров. Ещё три справочника прабабушкиных отваров, сборов и полезных зелий из трав. А из кладовочного хлама набралось два сундучка полезных амулетов, с которыми даже дед давно простился – не чаял найти. И там же я нашла запасные колокольчики, сделав для Блёднара второй главный. И между делом собрала ему рабочую сумку – с зельями для гостей, полотнами и прочим.

Нет худа без добра.

Блёднар скромно попросился остаться внизу – дескать, старые кости, колени и прочее (ну-ну…).

– Мне бы тут где-нибудь кабинет сделать, – добавил он смущённо. – Я хочу забрать из дома кое-какой личный архив…

– Все комнаты в нашем доме сквозные, – сообщила я. – Просто отодвиньте платяные шкафы и занимайте соседнюю комнату. А лишняя мебель – на третьем этаже. Всякая разная, дед сюда в уменьшательных сумках чего только ни натаскал. Сумки, кстати, в кладовке – штук десять, пользуйтесь. Запасные фляги – там же.

Воды-то в фонтанах теперь нет. Всё надо носить с собой.

И третий этаж я тоже почистила от плесени – в назидание ей, да, чтобы не смела так отчаянно плодиться в моём доме. А то совсем обнаглела. Осталось плющ прижать, чтобы окна не закрывал, но этим я займусь ближе к зиме – перед спячкой он вялый, пугливый и послушный.

Само собой, Блёднар обустроился гораздо быстрее меня.

К обеду (и с обедом) четвёртого дня заглянула Мстишка.

– Ты тут, говорят, в пыли погрязла, – заметила она, одобрительно оглядывая библиотеку. – И тебя срочно надо выгулять.

– Кто говорит? – я упрямо раскладывала по стопкам дедовы заметки, наговоры, старые дела покойников и вездесуще рецепты. – Опять Ярь меня сдаёт?

– А кто же ещё? – подруга, подобрав подол чёрного платья, села на ковёр рядом со мной. – Пошли накормлю. И выгуляю. Куда ты так торопишься?

– Закончить, – очередной заляпанный красным лист отправился в

– Обед, Рдяна, – напомнила Мстишка. – Убежит. Вместе со мной. А у тебя на кухне что?

– Забыла, – я поморщилась. – Заработалась. Погоди, закончу…

– Это бабушкино? – она с интересом перебрала рецепты. – Я возьму?

– На подоконнике пустые справочники. Перенеси рецепты туда, – попросила я. – В любой. И подпиши его. А потом хоть учитайся. Готовыми – тоже. А черновики могу насовсем отдать.

Мстишка сгребла горку листов и устроилась у подоконника. И следующие несколько минут тишину библиотеки нарушали лишь шелест страниц и шёпот наговоров, которыми подруга переносила слова с черновика на пустой лист справочника. «Бумага к бумаге – с бумаги на бумагу» – и в справочнике появлялся чёткий чёрный оттиск. А черновики Мстишка тут же прятала в широких карманах платья. Удивительное дело: она не особо любила готовить, но если встречала интересное блюдо, из кухни её было не выгнать. А у бабушки, мир её праху, всё интересное.

– Мстиш, а кинь в меня двумя справочниками, – я отодвинула в сторону архивные папки и старые справки по покойникам.

– Только одним, – она весело качнула головой. – Второй я сделаю. Если там нет семейных тайн.

– Увы нам, – я поморщилась. – Очень бы, знаешь, хотелось бы найти старую тайну – и, может, она бы объяснила всю эту ерунду с порчами, пропавшими защитами и испуганным кладбищем. Но пока нет. Ничего тайного и интересного.

– А-а-а, так ты поэтому занялась уборкой? – заинтересовалась Мстишка.

– Нет, это меня уже потом посетило, за работой, – призналась я, меняя положение затёкших ног. – В смысле, за уборкой. Сама видишь, как мои предки вели дела – причём все. Бабушка и мама иногда занимались оттисками – собирали всё в справочники, – но и своих черновиков оставили немало. Сажен недавно попросил список всех работников кладбища – так я их полночи в этом, – я указала на стопки листов, – ужасе искала. И вроде всех нашла… А если не всех? Если кого-то забыли внести, если данные о ком-то потерялись?

Мстишка, прихватив с подоконника пару справочников, села рядом, с отвращением (к бумажной работе) посмотрела на черновики и понимающе кивнула.

– О прахе под стеной и домом простые помощники не знают, так? – продолжала я. – Это нам, детям, рассказывают. Потомственным. Нам же всё о своём кладбище знать надо. И то – как рассказывают? Сказками на ночь. Легендами между обучением. Я бы о них не вспомнила, если бы не Блёднар. А остальные попросту не знают. Чтобы знать, надо здесь вырасти – рядом с нами, чтобы слышать наши сказки. И этот шутник – он вообще может быть из детей. Из детей помощников или смотрителей, кто сам ни тем, ни другим потом не стал. Не захотел. Вырос и ушёл. И ни в списках его нет… Нигде. Но чем-то мы его обидели. Или что-то наше ему приглянулось, если он вернулся… разрушать. Вот я и убираюсь, Мстиш, и ищу. Но пока глухо.

– Полезное с полезным, – подруга кивнула. – Ты отлично поработала над домом, Рдян. Зайти приятно. Уютнее стало и теплее. Я помогу – я сегодня свободна. Но после обеда, – добавила строго. – И прогулки.

– Гулять – вечером, – упрямо возразила я. – После ужина. Когда посох можно будет взять. Я заодно колодцы в обители неспокойников доделаю.

Мстишка выразительно подняла брови, и я ещё упрямей добавила:

– Сама знаешь, у нас то седмицу тихо, то косяк покойников в один вечер. Пока есть время, я хочу закончить. Вот с этим, – и хлопнула по стопке дедовых наговоров. – Там немного осталось.

– То есть ты одна за три дня сделала то, что твоя семья не могла сделать десятилетиями? – хмыкнула она.

– Ну, я не одна – то Ярь помогал, то Блёднар, – я пожала плечами. – И оказалось, работы не так много. Толькоказалось, что её много.

«А не всегда один большой камень поднять легче, чем десять мелких, – свистнул Ярь. – Десять кажутся тяжелее, потому что их много, а весу в них может быть меньше, чем в одном большом».

– Ну-ну… – с сомнением протянула Мстишка.

– Мы доделаем, – заверила я. – Хочешь поспорить? И удивиться?

– Кто предупреждён – тот не удивлён, – улыбнулась подруга. – А в споре с тебя брать нечего. Поспорила бы на прогулку в Нижгороде или на море, но ты же своё кладбище ни на кого не оставишь даже на пару часов. Да и сдохнешь ты скорее, чем проиграешь. Упёртая. Не, Рдянка, в эти игры я с тобой давно не играю. Поверю на слово. Работаем?

Я кивнула.

В Нижгород хотелось до смерти – погулять по старинным змеистым улочкам, поесть морковные пирожки в любимой старой чайной, поглазеть на людей, выбраться в театр… И на море хотелось – забраться на нос лодки, раскинуть руки и раствориться в солёном ветре. Но – пока никак. Пока я – даже на Блёднара и даже на пару часов – не рискну оставить Красное.

Вопреки утверждению силда Дивнара, что болтаем мы больше, чем работаем, мы умели и работать больше, чем болтать. Иногда, конечно, отвлекались, но быстро закрывали темы и снова погружались в работу. И да, к ужину (правда, очень позднему) мы закончили с бумажным наследием моих предков. Оное выстроилось в библиотечных шкафах вычищенными книгами и справочниками, легло в подписанные сундуки архивными папками и спряталось в подписанных ящиках комодов картами.

Остались лишь мои бумаги – на подоконниках, на рабочем столе и в его ящиках. И завтра (а может, сегодня вечером) я покончу и с ними.

После ужина я прихватила посох, и мы пошли гулять в обитель неспокойников. Я заодно делала колодцы, Мстишка убирала попутную листву, и между чудотворческими наговорами мы говорили обо всём на свете. Я иногда этому удивлялась: кажется, знаешь человека всю жизнь, живёшь с ним бок о бок, видишься часто, давно в курсе всего – что обсуждать? А мы скакали с темы на тему, как огненные белки, и не успевали до расставания толком обговорить всё начатое. Пока по верхушкам пробежишься, уже и ночь подкрадётся – и пора расходиться.

Давно стемнело. Кладбище зажгло свои красные огни и затянуло тропы багряной дымкой, а вот небо прояснилось – ветер растащил облака и теперь шелестел в призрачных макушках деревьев, роняя сухие листья. Над нашими головами плавал сырный огрызок порыжевшей к осени луны и сияли крупные, как осколки искристого стекла, голубоватые звёзды. И так было тихо и тепло, так спокойно…

Пока в багряной тьме не мелькнула между деревьями высокая светлая фигура.

Мы сразу замолчали, замерли.

– У тебя что, ищеец на кладбище? – прошептала Мстишка,

– Да нет, – тоже шёпотом ответила я, сразу прикидывая рабочую тяжесть своего. – Нет тут никого.

А Блёднар невысокий, как и все мы, островные. А фигура померещилась высокой, крупной – да, как Сажен, как силд Дивнар. Как и все урождённые материковые.

– Ярь! – окликнула я помощника. – Ты кого-то пропустил?

«Нет», – он появился из алой вспышки – взъерошенный, сияющий больше прежнего.

– А спят все? – я щурилась на полосу деревьев, ища глазами фигуру.

«Все, кроме Зордана, – доложил Ярь. – Но его я совсем недавно видел у северных ворот. И Блёднар там же, неподалёку, – заканчивает с колодцами в обители мёртвых и убирает на глубину невостребованные кости».

После сотворения колодцев посох потяжелел прилично, но работать можно.

– Давай-ка туда, – показала я. – Там кто-то есть – вон за теми деревьями.

Ярь кивнул и исчез. С минуту ничего не происходило, лишь кружили мотыльками падающие листья да далеко за стеной недовольно гудело море. А мы с Мстишкой не сводили настороженных глаз с деревьев и, зуб даю, думали об одном и том же: почему смолчал колокольчик? Почему он не предупредил о чужаке? Неужели новая гадость от шутника? И, в конце концов, живой чужак или мёртвый, опасный или нет – бить или не бить?

А оказалось, не он, а она – женщина.

В лесу полыхнуло алым, и почти сразу же на тропе показалась та самая фигура – высокая, но худая, босая и простоволосая, одетая в длинную белую ночную рубаху. Она шла к нам неуверенно и пошатываясь, а мерцающие алым глаза смотрели в пустоту.

«Мёртвая, – свистнул Ярь. – Неспокойница. Свежая – часа четыре как умерла. Убитая».

Этого ещё не хватало…

– Веди её к склепам, – я осторожно попятилась.

– Рдян, видишь?.. – потрясённо прошептала Мстишка. – Она же вся в метках Красного! Как смотритель меченая!

Да, вот и ответ, почему колокольчик смолчал. Женщина здесь своя.

Подруга, привыкшая к вечной черноте своего кладбища, разглядела в темноте то, что я увидела позже, когда мы выбрались к ближайшим склепам, – частые красные пряди в длинных седых волосах, россыпь красно-рыжих веснушек на морщинистой белой коже лица и рук. Но меня тревожило другое – пустые, совершенно мёртвые глаза.

– Кто вы? – мягко спросила я. – Как вас зовут? Как вы сюда попали?

– Не помню… – голос тихий, сиплый, точно сорванный. – Не знаю…

Я провела ладонью по навершию посоха, наговором собирая щепотку праха, и бросила его в лицо старухе. Алые крупинки осели на коже новыми веснушками, и я повторила:

– Кто вы?

– Не знаю… – она дёрнулась. – Не помню…

– Закатайте рукава, – велела я, нервно сжимая посох.

Покойники не теряют память! Покойники всё помнят! Кроме памяти тела, есть и память души. Ударь человека по голове – последние дни жизни он проведёт в беспамятстве и забудет, что с ним случилось, но как только умрёт, сразу всё вспомнит. И сообщит. Душа ничего не забывает.

Если только покойник… не из спячки.

Прах, она что, сбежала с отходного стола? Где из неё выкачали и силу, и память? Но тогда она была бы безумной, буйной. А она спокойна и послушна – стоит на месте и медленно, деревянными пальцами закатывает длинные рукава.

– Трупное окоченение, – шепнула Мстишка. – Рдян, оттиск лица делать? Она в любой момент может пойти прахом.

– И Сажену сразу напиши, пусть летит сюда, – напряжённо ответила я, изучая худые запястья старухи, испещрённые мерцающими знаками. – В лучшем случае у него времени – часов до пяти-шести утра. Пусть поторопится, если ему нужны свежие следы. В худшем ему достанется только твой оттиск и кувшинчик с прахом. И допросить её мы не сможем – смотрители кладбищ уходят в Небытие мгновенно.

Подруга вынула из внутреннего кармана плаща рабочий справочник и открыла его на чистой странице. Шевельнула пальцами, собирая щепоть земли, бросила его с наговором в безучастное лицо силды, вернула обратно и размазала по листу, творя чёткий чёрный портрет. А после быстро-быстро застрочила на следующем листе, составляя короткое описание.

А я тем временем тоже быстро-быстро творила отходной стол. Успеть бы уложить… Отходной стол покажет, сколько в покойнице силы. И либо подтвердит потерю памяти вместе с силой, либо поставит перед нами очередной сложный вопрос.

Ярь не отвлекал. Он парил над нами, увеличившись втрое и распахнув крылья, – сиял ярче прежнего, озаряя землю. Мстишка отправила письмо и молча наблюдала, с прежней настороженностью сжимая посох. А за её спиной, на краю леса, затаился силд Зордан – явно что-то узнавший, но тоже ожидающий окончания ритуала.

Когда старуха упокоилась на отходном столе, все разом приблизились и заговорили.

– Почему она мечена средним смотрителем? – уточнила Мстишка, щурясь. – Ты её знаешь?

«У нас покойница не служила, но точно служила на кладбище и прошла посвящение в смотрители, – просвистел Ярь. – Я передал своим – пусть вспоминают, чья она».

– Рдян, я тут кое-что заметил…

– Нет, у нас она не служила, – ответила я Мстишке. – Спасибо, Ярь, дай знать, если её вспомнят. Что, силд Зордан?

– Моё почтение, – он скромно поздоровался и торопливо заговорил: – Она не «мостом» пришла – не «мостом» Красного, который он для всех своих покойников открывает. Она пришла туманным следом – ищейская бабка, вот как есть ищейская. И посильнее меня – я за ней угнаться не смог. Правда, я её не помню – видать, на разных островах работали и не встречались. Но зуб даю – ищейская.

– Вы могли бы просто кликнуть Яря, – сурово посмотрела я. – Он бы проследил за ней и позвал меня.

– Виноват, – опустил глаза беспокойник. – Ищеец взыграл. Но я сплю! Силой клянусь, Рдяна, сплю как положено. Как и обещал.

Я оперлась о потяжелевший посох. Час от часу не легче… Убитая ищейка – вот чего мне для полноты ощущений не хватало… Да ещё и…

– С отходного стола, что ли, сбежала? – Мстишка изучала едва-едва мерцающие знаки на столе. – В ней почти нет силы, Рдян.

– Вижу, – мрачно кивнула я. – Я так и подумала, когда она заладила «не помню» – что уже пустая покойница. Память тоже забрали. Ярь, где Блёднар? Передай, ему повезло.

– Думаешь? – Мстишка повернулась ко мне. – Думаешь, её убили… чтобы она не успела прийти сюда? Живой? Чтобы лишить тебя сильного помощника?

– Блёднар сказал, что долго сопротивлялся зову кладбища, и пришёл сюда уже меченый Красным, – я хмуро смотрела на знаки отходного стола. – Меньше, чем она, но заметно меченый. И его пытались убить. Может, я притягиваю за уши… А может, нет.

– Но смысл в этом есть, – тихо отметил

– Нет! – резковато перебила я. – Силд Зордан, у нас с вами уговор какой? Вы не спите и не вмешиваетесь, а я…

– Помню, всё помню! – поспешно заверил беспокойник. – Я больше не буду. Только бдю, так сказать. Извини, Рдянка. Ночи.

– Доброй, – попрощалась я. – Спасибо, что заметили.

Зордан попятился и был таков, а я снова по-рабочему взялась за посох.

– Давай я склеп сделаю, – предложила Мстишка. – Ты это чудовище еле держишь.

– Или я, – из красной дымки буквально выпрыгнул Блёднар. – Здравия, Мстинара. Отцу наилучшие. Я посмотрю?

Подруга осторожно поздоровалась и глянула на моего нового помощника исподлобья и изучающе. А я снова оперлась о посох:

– Конечно, смотрите.

Блёднар мягко, крадучись, обошёл вокруг старой силды, что-то шепча, и его слова складывались не в наши скороговорки, а в песню. Мстишка тихо и одобрительно цокнула языком – она мечтала научиться песенным наговорам, но ими владели лишь смотрители Бытия. А покойница уже расслабилась. Скрюченные пальцы разжались, морщинистое лицо разгладилось, бледные губы улыбнулись.

Напевая, мой помощник с каждым кругом приближался к столу, а когда оказался рядом, сделал неуловимо быстрый жест посохом. Покойница дёрнулась, но сразу же затихла. И снова, обволакивая и нас с Мстишкой, зазвучала песня. Старуха явственно зевнула – и заснула.

– Кровь плохая, – Блёднар остановился и прищурился на навершие своего посоха, где сияла крохотная алая капля. – Сложная смесь. Отрава, сонное зелье и что-то ещё. Завтра точнее скажу, поработать надобно. Ждём ищейца или ставить склеп?

«Конечно, склеп», – свистнул Ярь.

– Я бы поставила, – я тоже украдкой зевнула в кулак. – Сажен может и через час прийти, и вообще к утру. Со склепом надёжней.

– Тогда тебе придётся его ждать, – озабоченно заметил Блёднар. – Сажен точно захочет снять с покойницы последние следы, а без старшего смотрителя надолго в склеп не попасть.

– Ну и подожду, – я пожала плечами. – У меня ещё не все бумаги разобраны.

И не всё обдумано, понято и принято.

– Значит, ставлю, – Блёднар перехватил посох и неутомимо взялся за знаки.

Мы с Мстишкой одновременно попятились, и подруга прошептала:

– Мне остаться?

– Нет, Мстиш, иди, – тихо ответила я. – Ты и так сегодня очень мне помогла. Спасибо, дальше мы сами. Второй оттиск лица сделала? Покажи его дяде Диву. Вспоминать – так всем. Ярь прав, кто попало средним смотрителем не станет – только уже посвящённый хотя бы в младшие. Может, она и ищейская, но прежде была смотрительской. Не кровная нам – слишком высокая, материковая женщина, – но точно смотрительская.

– Не унывай, подруга, – Мстишка обняла меня. – До встречи. Пока, Ярь. До свидания, Блёднар. Если что узнаю, напишу.

Я обняла её в ответ, улыбнулась, и Мстишка отступила и исчезла в чёрной дымке «моста». Я снова зевнула и прикинула, сколько Сажен будет до нас добираться. По-моему, он говорил, что от его дома до северных ворот – примерно час ищейским следом. То есть может нагрянуть уже через полчаса – если он дома и если не устал.

– Ярь, будь другом, принеси «сушёнку» и чай, – попросила я. – И чего-нибудь почитать. Здесь подожду. «Сушёнки» побольше бери. Чая тоже.

Помощник тихо свистнул и исчез. А Блёднар закончил – отходной стол с покойницей ушёл под землю, а на его месте выросли ракушка, стол и лавка со спинкой. И, что характерно, плющ на ракушку набрасываться не спешил – шелестел на древесном стволе, недовольно мерцал и попискивал, но место обитания не менял. Значит, недолго силде спать осталось – к утру точно пойдёт прахом.

Саж, давай шустрее. Мы следы снимать не умеем, и Зордана ради них я тревожить не буду. Да и не сможет он, поди, – без амулета же.

– Здесь останешься? – бесшумно подошёл Блёднар.

Вернулся Ярь, и на земляной столик опустились фляги, мешочки с вялеными морскими гадами, кружки, толстый справочник с наговорами. И помощник снова отправился на ночной облёт.

– Нет смысла бегать туда-сюда, – я села за стол и налила в чашку чай – крепкий, горячий. И вроде тепло, но мне отчего-то зябко.

– Что здесь случилось? – Блёднар достал из сумки свою флягу. – Ярь щебетал про «повезло»… И, в общем-то, Рдяна, я согласен. Мне повезло. Ибо ворьё на смотрителей храмов не нападает. Всем же известно: того нечестивца, который подымет руку или повысит голос на служителя храма, ждёт пожизненное проклятие – Бытия и несчастий, Небытия и скорой жуткой смерти, – и смущённо добавил: – Кроме, наверное, тебя. Извини, что провёл. Не хотел, чтобы ты и этим мучилась. Это ищейское дело, не твоё.

Я хмыкнула, глотнула чаю и коротко рассказала. И о том, как сюда добралась силда – туманным следом, – тоже.

– Во мне до сих пор много храмовой силы Бытия, – Блёднар задумчиво опёрся о посох. – И сила Красного вытеснит её нескоро. Кладбище во мне всегда будет сильнее, но кое-какие бытийные наговоры я использовать смогу. Ищейство тоже выветривается не сразу. Человек пропитывается силой так, что и без амулета способен на простейшее, а «мосты» и следы считаются простейшим. Наша силда амулет сдала, но от дел отошла недавно. И сюда добралась на последних каплях силы. Сажен скажет, конечно, больше.

– Если скажет, – фыркнула я. – Ищейцы, как говорил дед, скрытные, коварные и молчат до последнего. И потом, беспокойниками, тоже.

Блёднар улыбнулся в усы:

– В беспокойниках твой дед особенно хорошо понимал. В ищейцах – тоже, – он посмотрел на каплю крови силды и посерьёзнел: – Я тебе ещё нужен?

– Завтра, – я обняла ладонями чашку. – Завтра утром кому-то надо быть очень бодрым и готовым ко всему. И не только Ярю.

– Намёк ясен, – он кивнул. – Работа с кровью много времени не займёт, а Сажену я после об итогах напишу. Не волнуйся, утро на мне. Завтра расскажешь, что посчитаешь нужным.

Он ушёл, а я приникла к чашке и дала волю сомнениям, страхам, нервной дрожи и прочим неприятным чувствам и ощущениям. Потому что мама. Потому что Красное может притянуть и её. И если я права....

Блёднару действительно повезло – даже с нашей потрескавшейся защитой он, как посвящённый, на своей земле даст отпор любому и выживет. А тем, кто за границами Красного – ладно, за границами любого кладбища… Те, похоже, в очень большой опасности.

Красное, может, хватит? Хватит подставлять людей? Давай мы как-нибудь справимся сами, а?

За стеной сердито гудело море. Вокруг шуршали опадающие листья. Я сидела за столом у склепа, ждала ищейца, ёжилась, мелкими глотками пила чай и судорожно перебирала свои знания.

Что ещё сделать, чтобы защитить своё кладбище и вверенных мне людей?

Склепы дополнительной защитой закрыты. Стена – тоже, и

Что я могу сделать ещё – особенно для тех, кого Красное отчаянно зовёт на помощь и тянет сюда?

Что?

Глава 11

Сажен появился, когда я в мучительной борьбе одолела и переварила свои страхи и сомнения, успокоилась и нашла единственный вариант помощи всем нам – для которого, к сожалению, мне тоже нужен был ищеец. Я бродила вокруг ракушки и выстраивала разговор, подбирала нужные слова, когда вдали прозвенел колокольчик, а потом из-за деревьев показалась размытая серая тень.

– Извини, дела, – коротко бросил Сажен, расстёгивая плащ и быстро подходя к склепу. – Привет. Мне нужно вниз. Сколько времени у чужака?

– Минут десять-пятнадцать, если ты её знал, – я тряхнула головой, выныривая из своих мыслей. – Привет. Совсем незнакомца склеп впустит всего на минуту-другую. И я буду рядом. Иначе склеп вышвырнет тебя сразу же. Если времени не хватит, через час спустимся ещё раз.

– Хватит, – он остановился у двери.

Лицо снова подёргивается, а глаза тёмные и пустые. Как недавно у покойницы. И отражают, как зеркала, того, кто в них смотрит, а не то, что внутри.

Я открыла дверь в склеп и прямо сказала:

– Будешь снимать следы или прощаться – руками не трогай. Говорить – можно. Наговоры, несильные, – можно. Трогать нельзя. На покойнице будут следы – мои, Мстишки и Блёднара. Я её допрашивала как подопечную, Мстишка делала для тебя оттиск, а Блёднар взял кровь. Заметил, что она отравлена. Как её имя и прозвище? Хорошо её знал?

В тёмно-синих глазах что-то дрогнуло, и зеркала треснули, ожили, заблестели болезненно.

– Добряна Рух, – угрюмо сообщил он. – Моя наставница.

Я кивнула и отвернулась, шепнула наговор, создавая на двери табличку с именем. Сочувствовать и выражать соболезнования я разучилась уже лет в двадцать – когда работа связана с каждодневной чужой смертью, к ней привыкаешь… чрезмерно. Так, что я даже по деду не особо горевала. Всегда знала, что он уйдёт, и когда ушёл, просто стало пусто. И страшно одной. Ненадолго. Но ищейцу отчего-то захотелось посочувствовать… как-нибудь. Что хорошо. Дед бы сказал, не отмерла душа, не устала.

– Идём, – я первой шагнула на лестницу. – И делай всё быстро, Саж. Ты всё-таки не кровный родственник. Склепы чужаков не любят.

Он молча сбежал за мной по ступенькам и действительно сделал всё очень быстро и правильно – не касаясь покойницы и не впадая в горестные переживания, слабыми, но чёткими наговорами. Крохотные молнии чёрными паучками разбежались по телу силды – вернулись обратно, оставив в ладонях ищейца что-то туманное, – снова разбежались – снова вернулись.

Я всё это время стояла у лестницы в ожидании момента прощания, и когда Сажен сунул руки в карманы плаща, предложила:

– Могу подождать наверху, у двери. Если будешь прощаться.

Многие не любят, когда за ними наблюдают посторонние. Или просто нетерпеливо топчутся рядом. Работа горю не пара.

Ищеец пожал плечами – мол, как хочешь, – и что-то достал из кармана плаща, положил на край отходного стола.

– Амулет Добряны, – пояснил сухо. – Она сдала его в отдел год назад, когда уволилась. Наши попросили передать. Надо как-то надеть.

Я приблизилась, с неуместным любопытством глянув на амулет ищейцев. Зордан говорил, они у всех разные – у кого-то подвеска, у кого-то кольцо, у кого-то серьга. И все их прятали… до последнего. Сажен принёс браслет – широкий, серебристо-чёрный, искристый, ажурный. А одежду, видимо, найти не успели.

Блёднар сделал склеп – и только. Я наговором подвела к фонтану водяную жилу, омыла покойницу, высушила её рубаху и волосы, заплела косы, надела на правую руку браслет. Сажен увидел красные браслеты меток убийства, хотел ругнуться, но вовремя прикусил язык и шумно выдохнул.

– Сколько? – спросил он сосредоточенно. – Сколько ей осталось?

– К рассвету уйдёт, – я указала на знаки отходного стола – они едва тлели, как затухающие угли. – Саж, в ней почти не было силы. Она умерла часов пять назад, но силы в ней… три капли. Чем её больше, тем ярче знаки на столе. А эти вот-вот погаснут, вытянув последнее.

– Оно же объяснимо? – ищеец снова спрятал руки в карманах.

– Да, но потом. Время, – напомнила я. – Прощайся, и пойдём наверх.

– Я понятия не имею, как это у вас делается, – проворчал он. – У нас совсем иначе хоронят. На материках. Вырос-то я там, а тут работаю.

Счастливый человек – ещё никого не терял. Прежде.

Я перекрыла водяную жилу, подошла и, помедлив, взяла его под руку, сжала локоть. Сажен посмотрел на меня с изумлением – явно чего угодно ожидал, даже что посохом невзначай приложу, – но не такого. Не сочувствия и простейшей дружеской поддержки.

– Между душами образуется много связей, – объяснила я. – Блёднар как смотритель храма Бытия об этом знает больше, расспроси, если интересны подробности. А мы связи видим так, – я протянула руку, шепнула наговор, и между ищейцем и покойницей протянулись искристо-чёрные нити.

Толстые, крепкие – до последнего общались. Не просто наставница – близкий человек. Почти родной.

– Сейчас она тебя слышит, даже если молчишь, – добавила я. – На пороге Небытия человек не своим телом чужое тело ощущает и слышит, а душой душу. Просто думай. Просто расскажи что-нибудь. Просто попрощайся. Минута-другая у тебя есть.

Сажен быстро понял суть – по нитям к покойнице побежали торопливые чёрные молнии-мысли, и силда Добряна улыбнулась, вздохнула как живая, расслабилась больше прежнего. И, да, для прощания осталась какая-то минута, а после стены склепа недовольно задрожали.

– Наверх, – я отступила и перехватила посох. – Бегом.

Сажен бросил на наставницу последний взгляд, взлетел по лестнице и выскочил из склепа. А я ещё раз всё проверила – перекрыта ли водяная жила, крепок ли сон, – и тоже быстро простилась. Как со смотрителем Красного кладбища. И в дополнение к браслету в руке силды появился тонкий багряный посох.

Жаль, что не сложилось… Спите спокойно.

Когда я поднималась наверх, на меня снова едва не набросились прежние страхи. Какой бы чёрствой я самой себе ни казалась… маму я вот так же встретить не хотела. Пусть живёт – да, без меня, да, отдавая всю свою любовь другим детям… но пусть живёт. Это главное.

Сажен уже сидел за столом, смотрел в одну точку перед собой и вид имел свирепый. И я

При моём появлении ищеец вынырнул из очевидных планов мести и спокойно произнёс:

– Ничего нового, Рдянка. Чужих следов нет – только ваши. Отрава и сонное зелье – да. Отсутствие памяти – тоже да. Добряна меня едва вспомнила – только меня, только имя, и всё. Время смерти точное. И, как я понимаю, метки Красного кладбища – метки смотрителя? – он вопросительно приподнял брови.

– Среднего, – я пристроила посох у стола и налила себе чай. – Силда ещё и наша, смотрительская. Посвящённая. До младшего дослужилась точно.

– Синее кладбище, – Сажен подвинулся, освобождая край лавки. – Добряна – приёмная дочь старшего смотрителя Синего кладбищаИссена. Во время переезда на Сонные острова её семья погибла, и Иссен вырастил Добряну как родную. Про это все знали. Про смотрительское звание – нет. Ищейка из Добряны получилась слабая, а вот наставница – сильная. Очень сильная.

«Иссен, точно! – очнулся Ярь и виновато добавил: – Я её совсем девчонкой помню, она ушла в ищейки лет в семнадцать».

Ну да, сложно узнать юную девушку в немолодой столетней женщине.

– Как из неё забрали силу, Рдян? – цепко посмотрел ищеец. – Как отняли память?

Я села на лавку, устало вытянула ноги и начала издалека:

– Отходной стол, Саж, изначально так называли не потому, что с него душа отходит в Небытие. Он отходной, потому что от человека отходит лишняя сила. Стол создали для живых людей. И каждый чудесник после пятидесяти лет был обязан спать на отходном столе две-три ночи в месяц, а после ста лет – засыпать на месяц каждые полгода. Чтобы сбрасывать излишки силы и нормально умирать. И здесь, – я притопнула ногой, – изначально не кладбище было. Сюда приходили спать те, кому не спалось дома. Кому силы воли недоставало, чтобы бросить дела и избавиться от излишков.

– И почему живые от этого отказались? – с интересом спросил Сажен.

– Жадность, – я поморщилась. – До нас добрались материковые, люди научились зарабатывать на чудесах большие деньги… А второй момент – память. Память, как говорил мой дед, – это тоже сила, это знания о чудесах. Вбирая излишки силы чудотворчества, знаки высасывали и память. Не так, как у покойников, – живые восстанавливали потерянное довольно быстро. Но, опять же, чудесники теряли время – и деньги. Поэтому, когда начались неизбежные проблемы с покойниками, было решено основать кладбища и приспособить отходные столы для мёртвых.

– Но их по-прежнему можно использовать для живых?

– Мы используем, – просто ответила я. – Нам на кладбищах застревать нельзя. Пока старший смотритель не уйдёт, посох другому человеку не подчинится. У нас в подвале есть свой семейный склеп с отходным столом, но мы на нём спим живыми – по очереди. Как положено, после пятидесяти лет и до ухода. Поэтому мы уходим быстро – почти сразу прахом.

Я глотнула чаю, посмотрела на ищейца и напомнила:

– Силда Добряна из смотрительской семьи. Она точно знала о важности сна – силду Иссену же под двести, он обязан постоянно сбрасывать силу. Не удивлюсь, если и она сбрасывала – в течение всей своей жизни. И в её доме есть отходной стол. Если вы его найдёте, то всё понятно.

– И если не найдём, тоже, – помрачнел Сажен.

– Да, сонное зелье, отрава… – я поставила чашку на стол. – Её держали на отходном столе, чтобы выкачать лишнюю силу – и чтобы она наверняка умерла там, где спала. Чтобы сразу пошла прахом… или хотя бы ничего не помнила. Похоронная метка кладбища у силды тоже была, а метка – это дополнительный отходной стол. Если она постоянно пользовалась своим столом при жизни, то ночи хватит, чтобы знаки забрали последние излишки. И это точно сделал кто-то из смотрителей – кладбищ или храмов. Простые люди давно забыли, что отходной стол в первую очередь нужен живым. И смотрители храмов об этом мало рассказывают.

Ищеец молча кивнул.

– За сном необходимо следить, – добавила я. – Сонные знаки нужно насыщать силой или обновлять. Иначе они погаснут, перестанут питать сном, и покойник, то есть спящий, проснётся. И сбежит. Что, видимо, и случилось. У нас отходные столы питаются от святилища, поэтому сон долгий. А если стол домашний, то силы в знаках хватит часов на пять-шесть – и это если смотритель опытный.

Да, как многое прояснило лишь одно – принадлежность силды к семье смотрителей…

Ищеец притянул к себе флягу, поболтал и разлил остатки чая, добавив своих молний-паучков. Оные пробежались по краям чашек, и над чаем взвился ароматный дымок. Я склонилась над чашкой и обняла её бока ладонями, согреваясь. И собираясь.

Надо попросить. Надо. Жизнь превыше всего.

Сажен допил чай и вдруг подбодрил:

– Давай, Рдянка. Говори.

Я вздрогнула:

– О чём?

– Мне тоже интересно об этом узнать, – он улыбнулся.

Я не успела собраться с духом и попыталась сменить тему:

– А ты не хочешь узнать, как мы нашли силду Добряну?

– Нет, – Сажен качнул головой. – Мстиша вкратце написала. А я сюда шёл следом Добряны и всё видел её глазами. Она пришла из Нижгорода туманным следом. А из своего дома или нет, проверю позже. Говори. Ты о чём-то хочешь или спросить, или попросить, но почему-то стесняешься. Мне, может, тоже неудобно каждый раз просить тебя забрать меня с острова, но если припечёт, то снова попрошу. И час прыгать и орать буду, и два, и в подштанниках, и даже без, – синие глаза смешливо прищурились. – Ну?

Я едва не уплыла мыслями в ту тему, которая «без подштанников», лишь бы удрать от неудобной. Хотя она… не лучше. Об этой стороне простой человеческой жизни последние пять лет мне даже помечтать некогда. И сейчас не то время и место, напомнила я себе строго. Собралась, уставилась в чашку и снова начала издалека:

– Саж, ты знаешь, что такое кладбище? Настоящее кладбище? Что у него есть душа?

– Да, – удивил он. – Мы все практиковались на Синем кладбище, и Иссен нам многое рассказывал – то, что обычным людям не доверяют. Кладбище – живое существо. И Красное – живое существо. И его дрожь – конечно, никакое не землетрясение. Это зов. Или страх. Или что-то подобное. И я в это верю. Мне продолжать?

Основа – вера. Большего и не надо.

– Несколько седмиц назад, за два-три дня до порченой воды, Красное почуяло беду и позвало на помощь, – продолжила я, упорно глядя в чашку. – И своих будущих помощников оно начало метить

– Дальше? – Сажен опёрся локтями о стол и посмотрел на меня. – Ты подозреваешь, что помощников Красного убивают, потому что они – помощники Красного? Потому что кое-кому они здесь очень не нужны?

– Есть такая мысль, – кивнула я. – И, Саж, Красное не унимается. Оно зовёт. По-прежнему. То есть… Они не последние. Наверное.

Ищеец неопределённо хмыкнул, допил чай и ровно сказал:

– Нашли мы это ворьё, Рдянка. Вернее, то, что от него осталось. Прах в сточных канавах Нижгородских трущоб. А Бытие же не убивает – оно проклинает несчастьями: болезнями, неудачами. Но никак не моментальной смертью. Личности мы выяснили, сейчас работаем со связями – кому служили, с кем встречались. Слабые следы, но других пока нет. Дальше?

– Ты не мог бы поработать с Красным как ищеец? – да, звучит глупо, но раз он верит… – Послушать его намерения? Надо узнать, кого ещё оно зовёт. Конечно, их прямо сейчас можно начать искать по меткам – как у силды Добряны, как у Блёднара: волосы, глаза, знаки на руках… И по спискам Управы или нашим как прежних смотрителей. Но Сонные острова не такие уж маленькие. Быстрее, если… – я запнулась.

– Здесь? – Сажен отодвинул пустую чашку. – Давай попробуем.

– Нет, не здесь, – я ощутила огромное облегчение. – В святилище. Вообще чужакам туда нельзя, но я проведу. Это сердце Красного. Думаю, там… лучше всё получится, чем на обычной земле.

– Пошли, – ищеец встал. – Оно же недалеко?

– Минут пятнадцать, – я тоже встала, быстро сгребла в сумку фляги, чашки и «сушёнку» и привычно закинула на плечо тяжёлый посох.

– Интересный будет опыт, – заметил Сажен.

Уходя, ищеец оглянулся на склеп старой наставницы, но прежней болезненности в его глазах уже не было – он ожил, повеселел. И предвкушал – до него никто в священные места не проникал и намерения у кладбищ не выяснял. И даже не пытался. И даже не знал, что это возможно.

Я, в общем-то, тоже не знала. И до сих пор не знаю, получится ли.

Надеюсь, я не зря так Сажену доверяю, и боком мне этот опыт не выйдет. Но других вариантов спасти маму (и не только) нет.

«Если их нужно спасать», – свист Яря полнился сомнениями и порицанием. Ему не нравилось, что я веду в святилище чужака.

– Ну давай подождём, Ярь, – резко сказала я, быстро шагая по тропе меж деревьями. – После которого убитого помощника ты признаешь, что я не ошиблась? После третьего? Или после мамы?

«Рдян, не нагнетай», – укорил Ярь.

– А я и нагнетаю, – я взъерошилась.

– Мама? – заинтересованно переспросил Сажен, отстающий от меня на пару шагов.

– Да, представь себе, она у меня есть, – я старалась говорить спокойно, но получалось по-прежнему резко. – Как и отец.

Которого Красное тоже могло пометить как бывшего, но почему-то за маму я боялась больше.

– Знаю, – ищеец не обиделся. – Все возможные сведения про тебя и твою семью я собрал давным-давно. Надо же знать, с кем общаешься и кому можешь пригодиться. Рёдна, средний смотритель. Ненавидела кладбище, постоянно ссорилась со своим отцом, твоим дедом, и сбежала с Красного, когда тебе стукнуло лет пятнадцать. Посохи смотрителей твои родители, как я понимаю, сдали навсегда. Живут в Нижгороде, ремесленничают и воспитывают двоих детей. На дороге к кладбищам их не видели уже лет десять, со смотрителями они не общаются, с тобой, видимо, тоже. Разве что почтой.

Я глубоко вдохнула, выдохнула и попросила:

– Давай закроем тему. И помолчим.

– Ладно, – легко согласился он.

И так ты, зараза, уже немало про нас разнюхал. Хотя дедов противный нрав и его отношения с дочерью большой тайной не были – они и при гостях могли поссориться так, что только шерсть с перьями в разные стороны летели. Весь Нижгород спорил, останется мама или сбежит и когда именно её терпение лопнет. Лопнуло, когда она поняла, что ждёт Багрянку. Не хотела воспитывать второго ребёнка в вечных ссорах с отцом… и на ненавистном кладбище.

Хотя это не оправдывает… Нет, хватит об этом. Что есть – то есть.

В древесных просветах мелькнуло горящее красным пятно – опутанное плющом «гнездо», – и мы вышли к святилищу. Сажен здесь оказался в первый раз и, судя по взгляду, в увиденном разочаровался – святилище явно представлялось ему чем-то более внушительным. А на границе, отделяющей святилище от обители неспокойников, парил Ярь – по-прежнему недовольный, но с любопытством в глазах.

Интересно, что из нашей затеи выйдет, да?

«Да», – признал Яр.

– Следи за границей. Я оставлю её приоткрытой, чтобы Сажа не выбросило, – попросила я.

Ярь кивнул.

Я провела ладонью по воздуху, шепча наговор, и граница зарябила, разошлась ветхой тканью. Я повернулась к Сажену и ухватила его за рукав плаща:

– Идём. Проведу. У тебя будет минут десять-пятнадцать, как в склепе.

– Это те знаки, которые покойников сонной силой питают? – оживлённо спросил он, следуя за мной, и спохватился: – Мне лучше не знать?

– Да, без лишних вопросов, – я снова шагала первой. – Знаки не трогай. Есть свободный участок земли у «гнезда» – у куска стены, – с ним и работай. Остальное просто… не замечай.

– Понял, – посерьёзнел ищеец.

Святилище маленькое – уже через пару минут Сажен вручил мне свой плащ, закатал рукава рубахи и уточнил:

– Какие намерения смотрим? Кого зовёт? Зачем? Что его тревожит?

– И что-нибудь ещё, – добавила я, – по теме. Ты же ищеец, тебе виднее, о чём спрашивать. Но хорошо бы оно дало понять, кого зовёт – каких именно людей.

– Рдян, отойди, а то задену, – предупредил он. – Подальше.

Я осторожно, оглядываясь на знаки, отступила в сторону.

Сажен опустился на корточки, потёр руки, что-то прошептал и прижал ладони к земле. По ней пробежали чёрные ветвистые молнии, а после случилось несколько примечательных событий.

Жутко похолодало – как зимой, только что снег не пошёл.

Красная дымка, обычно обтекающая святилище по границе, резко поднялась стеной, и в ней замелькали неясные фигуры.

Во мне зазвучал незнакомый голос – так, как со мной обычно говорил Ярь, но сейчас это был не он. Точно не он. Я не поняла ни слова, лишь услышала тихий шуршаще-свистящий голосок, похожий на детский.

Одна из фигур шагнула ко мне – лицо размыто,

Плющ заверещал и нырнул в трещины скалы – скрылся весь, до последнего листочка. Резко потемнело, лишь знаки по-прежнему полыхали жгуче-алым. И Ярь неожиданно сильно, на всё кладбище, рявкнул: «Хватит!»

Сажен тряхнул взъерошенной головой, встал и пошатнулся. Отёр вспотевшее посеревшее лицо, заметил кровь на пальцах и запрокинул голову, зажимая нос.

«Уходите!» – хлопнул крыльями Ярь.

Я торопливо подскочила к ищейцу и обхватила его, поддерживая:

– Пошли, Саж! Быстрее! На меня обопрись!

Он глянул на меня сверху вниз, но опёрся о моё плечо и снова зажал кровоточащий нос. И я кое-как вытянула шатающегося ищейца за границу. Ярь закрыл защиту и полетел вдоль святилища, нежно засвиристел, успокаивая растревоженную силу. А мы с Саженом дружно плюхнулись на землю, утонув в тумане.

– Ничего себе тут мощь!.. – прохрипел он.

Я нашла в сумке носовые платки, смочила их зельем и протянула ищейцу:

– Держи. Кровь останавливает. Сейчас восполнительное зелье найду.

– Не, успокоительное давай, – его слегка потряхивало. – Оно не забирает. Оно… переполняет. Я чуть не лопнул, сколько оно в меня влило.

Очень хотелось узнать, сообщило ли Красное что-нибудь полезное, но я молча делала необходимое – согрела чай, добавила во флягу успокоительное, отдала её ищейцу. И, подумав, вторую склянку с успокоительным выпила сама. Меня тоже почему-то трясло, хотя я просто наблюдала.

Сажен остановил кровотечение и вытер платками лицо, парой глотков опустошил флягу и встряхнулся, закрыл глаза и задышал, замедляя вдохи-выдохи, успокаиваясь. А я скатала его плащ и положила рядом, убрала флягу в сумку, перехватила посох и прошептала согревающий наговор. Сидеть на сырой земле по пояс в тумане – приятного мало.

«Порядок, – довольно свистнул Ярь. – Знаки не повреждены, сила успокоилась, Красное – тоже. Ухожу на дежурство».

– Спасибо, Ярь, – устало поблагодарила я. Понимая, что ещё немного – и усну прямо здесь.

Ищеец встрепенулся, снова растёр руки до молний, поднял их над туманом и что-то зашептал. Молнии свились в клубок, и я увидела, как из ладони Сажена выскользнуло что-то дымчато-серое и исчезло. Потом появилось второе. И третье. Всего я насчитала семь лоскутков дымки, и это, кажется…

– Помощники? – осторожно спросила я. – Наши меченые?

– Да, – Сажен встряхнул руки. – Семеро – Красное показало очень чёткие образы. Я отправил их своим ребятам с замечаниями. Сегодня же ночью всех найдут. Тех, кто здесь, защитят, кто вне островов – предупредят. Твою маму тоже. Не переживай.

– Не могу, – я отвела глаза. – Ей обязательно надо передать, чтобы ни ногой сюда и вообще чтобы дома сидела и никого к себе не подпускала… Или «мостом» – и сразу на кладбище. И никак иначе.

– Позже я всем напишу и всё объясню, – пообещал ищеец и завозился, расправляя плащ. – Для начала их важно отыскать и защитить. А после… О, Рдян, а что это?

На смуглом левом запястье красовался браслет из знаков. Ну…

– Это… благодарность, – уклонилась я. – Красное… будет радо… предложить тебе работу. Потом. Когда захочешь.

– И всё? – весело спросил Сажен.

По глазам же вижу, сам знает. Догадывается точно.

– Саж, обычные люди, особенно молодые, очень чувствительны к вопросам смерти и похорон, – проворчала я. – Если ты не такой, то да – это похоронная метка. И спать ты будешь здесь, и прах твой упокоится тоже здесь. Плюс это благодарность. Цени. Такую метку надо заслужить. Кладбище дарит её только своим. Она вытянет из тебя излишки силы, как отходной стол, и спасёт от переработки. От чрезмерной, когда штормит и сила не слушается наговоров, точно. И прахом ты тоже пойдёшь по-смотрительски быстро, – я опомнилась и спокойнее добавила: – В своё время, конечно.

– Чему ты не рада, – смешливо заметил он. – Неприятный я сосед, да?

Прозвучало многозначительно, словно и жизни касалось тоже. Но я привыкла отвечать за смерть.

– Я надеялась сдать тебя силду Дивнару, – призналась мрачно. – Подговорить его, чтобы тебя Чёрное пометило. Ты же беспокойником будешь, я же с тобой рехнусь. Я не умею строить вас как надо. А с дядей Дивом не забалуешь.

– Ну уж нет, – ищеец ухмыльнулся. – Я теперь ни в чьи руки не отдамся, только в твои. А раз и Красное за…

Я страдальчески закатила глаза, а Сажен засмеялся. Обнял меня за плечи и тихо сказал:

– Ладно, Рдянка. Не дуйся. Спасибо, что помогла с наставницей попрощаться. Дай знать, когда она пойдёт прахом. Мы заберём его и отдадим семье. И расходимся, да? Больше никаких дел?

– Да прахом всё… – я протёрла глаза. – Завтра не встану.

Он отпустил меня, поднялся и протянул руку:

– Не раскисай. Разберёмся.

Я ухватилась за его запястье, оперлась о посох и встала. И посмотрела тревожно:

– Это всё один человек творит, как думаешь?..

– Думы к делу не пришьёшь, – Сажен недовольно поморщился. – Чутьё тоже, даже ищейское. Доказательств нет, следы обрываются в пустоте. Но думаю – да. И чутьё со мной согласно. Кому-то что-то нужно на твоём кладбище. А вот лишние помощники Красного шутнику не нужны.

– А другие кладбища? – меня очень беспокоил этот вопрос. – Почему и там проблемы с защитой? Опыт? Если получится там, то получится и здесь? Тренировка – заметят или нет? Или там тоже что-то нужно, но помощников слишком много?

…или преграда – не количество помощников, а качество? Ведь Блёднар по уровню силы старший смотритель, как и силда Добряна. Как и, скорее всего, мама. На кладбищах таких немного. Шутник не хочет, чтобы на Красном появились смотрители сильные, опытные и знающие?

– Сложно сказать, Рдян, – Сажен застегнул плащ. – Всё может быть – всё, что ты перечислила. И вместе, и по отдельности, и плюс что-нибудь ещё. Пока лишь одно хорошо – по-ищейски, естественно, – что шутник не унимается. Не залегает после каждого шага на дно на несколько лет, не тянет со следующим действием. И нас проблемой не считает, – он неприятно улыбнулся. – Зря.

– Опять наблюдать? – я зябко повела плечами.

– Придумаешь что-нибудь поинтереснее – дай знать, – ищеец подмигнул. – Выслушаю и, скорее всего, поддержу. Мысль со святилищем и намерениями Красного оказалась полезной, то есть ты идёшь в верном направлении. В этом смысле я с тобой. Даже если затея покажется глупой или странной – говори. Проверим. А пока… да. Остаётся только наблюдать, отмечать, что шутник знает и умеет ещё, и ждать его ошибки. Неизбежной, Рдяна, – добавил жёстко. – Все люди ошибаются, и он тоже ошибётся.

– Больше Красное ни о чём не сообщило? Только показало образы меченых помощников?

Сажен с сожалением передёрнул плечами, и я посмотрела на него с беспокойством: серо-зелёный после общения с кладбищем,

– Пошли. Провожу до ворот, – я открыла «мост». – Ты как себя чувствуешь? До дома доберёшься?

– Нормально, – заверил он. – Доберусь. Спасибо. А ты? На второй «мост» силы хватит? Точно?

Я снова взвесила посох и кивнула. Да, под кустом теперь спать опасно, и вовсе не из-за осенних холодов. А спать хочется так, что… Нет, сначала надо Блёднару записку оставить – о силде Добряне. И Мстишке написать. И…

«Вообще-то у тебя есть я», – насмешливо напомнил Ярь.

Точно. Извини, друг. Тогда я – всё. До обеда хотя бы.

Ой, нет, не всё…

Проводив Сажена, я вернулась «мостом» к святилищу, дошла до «гнезда» и села на землю там же, где работал ищеец. И тихо попросила Красное никого больше не метить и не звать. Не подставлять людей.

– Понимаешь, – говорила я, – они в опасности. Это ещё неточно, это надо проверить… но если я права? Не зови больше никого. Не помечай. Потом, когда мы со всем разберёмся, притягивай их сколько хочешь. Потом они нам помогут – да, с другими делами, не с этим, – но помогут. А если их убьют, то мы лишимся хороших помощников навсегда. Понимаешь?

И Красное услышало. Поняло. И тревожная дрожь земли унялась. Кладбище затихло. Но прежде мне показалось, что я снова услышала тот невнятный, похожий на детский, шуршащий голосок.

Глава 12

Сажен молчал три дня, даже на письмо о случившемся прахе силды Добряны никак не ответил. А я, да, волновалась. Вообще-то. Как они там, наши меченые, – живы ли, здоровы ли. Нападали ли на них, как на Блёднара, или опасность мне просто померещилась. Несколько раз в день, особенно разбирая свои бумаги, я бралась за грифель и собиралась написать ищейцу, но после мучительных минутных размышлений отказывалась.

Раз молчит, то либо ему некогда, либо нечего сообщать.

Ну и прах с этим. Занимаюсь своими делами и ни о чём (и ни о ком) не волнуюсь. Всё возможное я сделала, а до невозможного пока не доросла. Или ситуация не дозрела. Поэтому я закончила уборку дома вообще (и в чистоте – удивительное дело! – даже мои противопыльные наговоры стали держаться дольше) и кабинета в частности, обустроила спальни, в очередной раз прочистила скрытые в стенах трубы, подвела водяные жилы в фонтаны второго этажа (не без опасений, но что поделать).

И, наконец-то отловив Блёднара за послеполуночным ужином, основательно обсудила с ним порчу. Почему-то мне казалось, что не всё порченое мы нашли – что разрушений больше. И он, помявшись, признал: да, больше. Должно быть. И они явно всплывут. Такой наговор забирает из чудесника все силы, и сколько забрал – столько и потратит на разрушение. Кривой кувшинчик теперь худо-бедно объяснился. Несвоевременный прах силды Жалёны – тоже. И размер её примерной остаточной силы я подсчитала и сглотнула.

Да, всплывут. Но, видимо, нам снова нужен указующий случай.

Который не заставил себя ждать – долго.

Проверив святилище, проводив двух праховых упокойников и убрав попутную листву, я пешком возвращалась домой, чтобы устроить посох в углу и для начала пообедать, а после засесть за бумаги для Управы. Но даже до обители неспокойников добраться не успела.

Тропа в десяти шагах от меня вспыхнула красным, и я остановилась. Из «моста» вынырнул встревоженный Блёднар и сразу огорошил:

– Рдян, у нас очередная напасть. Идём, покажу.

Я поправила на плече посох и поспешила к открытому «мосту». И всего-то три дня прошло после появления силды Добряны, а… То есть почти три с половиной, но всё одно. Едва выдохнуть успели.

«Мост» привёл туда, куда я давно хотела забраться с очередной чисткой, но не успевала – в широкую полосу леса между стеной и обителью мёртвых. Именно отсюда наметало больше всего листвы – и именно здесь от наговоров толку мало, надо работать посохом. А Блёднар как раз хотел заняться растениями…

– Я между делом заглянул – оценить размеры работы, – подтвердил он. – И сразу мне здесь многое не понравилось. Заметишь?

Проверяет. Ну и пусть. Самой интересно.

Я оперлась о посох и огляделась, принюхалась, прислушалась. Древние тёмно-багряные деревья тянулись к сумрачному небу, и их макушки терялись в низких облаках. Мощные мшистые корни скрывались под ковром из опавшей листвы. Плющ воинственно шелестел на толстых стволах и свисал с веток… но не всех деревьев. И ещё чем-то пахнет… знакомым. Остро-пряным.

Прах!

Я приблизилась к первому же дереву без плюща, подняла голову и снова выругалась. На месте плюща серела пульсирующая, уже готовая плюнуть пыльцой плесень. Серая! Чужеродная! А на дереве почти не осталось листьев, кора почернела и пошла глубокими трещинами.

Она же весь мой лес сожрёт, тварь!

Плюнуть плесень не успела – я моментально разожгла праховое пламя, добавила путеводный наговор и пустила огонь по стволу. К небу побежала искристая дорожка, и плесень осыпалась прахом.

– Сколько? – я обернулась к Блёднару.

– Седмица работы, не меньше, – просто ответил он. – Но только здесь. На леса других обителей плесень пока не перекинулась.

Я опустила посох, наговором расчистила листву и обошла вокруг дерева, вычерчивая знаки и шепча лечебный наговор. «Сила к силе» – и из безобразных трещин на стволе забили алые лучи. Дерево окуталось дымкой, задрожало – и, показалось, тихо вздохнуло. Кора окрасилась багрянцем, заискрила, и сразу же над моей головой зашуршала листва – плющ змеёй переполз с веток здорового дерева на покалеченное, обвился вокруг ствола и тихо-тихо заурчал-заворковал, точно успокаивая.

– Спалить мало, нужна обработка на будущее, – мрачно признала я. – Нашу плесень мы годами отучали жрать деревья – обрабатывали леса красным корнем. Если она здесь где-то и выжила, то в щелях стены. Как и на других кладбищах – все с ней боролись, и всем помогло одно и то же средство. Да так, что мы давно перестали высаживать корни в лесах. Как думаете, против этой корень поможет? Что это вообще за дрянь? Серая?

– Возможно, перерождённая порчей пунцовая, – Блёднар перехватил посох и повернулся к следующему больному дереву. – Или всё же пришелица – обитательница окрестных островов. Наверняка сказать сложно. А поможет ли красный корень… Проверим.

Он достал из сумки чистую склянку, посмотрел на плесень и шепнул короткий наговор. От плесени оторвался изрядный кусок и юркнул в склянку. Блёднар запечатал её коротким наговором и отдал мне, а остальную плесень сжёг праховым огнём.

– Я не знаю, есть ли у вас запасы корня и где они, –

– На чердаке, – я сунула склянку в карман куртки. – Всё, что касается трав и семян, – на чердаке. Я проверю. И, думаю, надо начать с обработки лесов ближайших обителей, чтобы плесень не успела перекинуться на них. Если корень поможет.

– Есть и другие средства, – успокоил Блёднар. – Корень – здесь красный, а на Белом кладбище белый – это самое простое. И быстро вызревает, и холодов не боится, и с другими растениями в ладу, и нужно его немного – с десяток кустов на одну обитель. Но есть и другие полезные травы и наговоры. Справимся.

– За седмицу, – повторила я. – И это без обработки лесов, правильно? Седмица – это только плесень выводить и деревья лечить. От чего нас отвлекают? Чего мы не должны заметить?

– Глядим в оба, – тихо ответил он. – Как проверишь, убьёт ли корень серую плесень, дай знать. Я с удовольствием поработаю с корнем и защитой обителей, если ты не против. И заодно присмотрю за покойниками. Ты же поняла, Рдяна. Не зря плесень появилась здесь – так далеко от обителей.

– Не зря, – я качнула головой. – Да, договорились. У меня так себе всё растёт, я лучше пожгу. Откроете мне «мост» до дома?

Ярь, а ты где? Ты тут вперёд меня должен был оказаться!

Между деревьями мелькнула алая вспышка.

«А я уже жгу», – виновато просвистел он.

Слишком виновато.

– Ярь, что ещё случилось? – с подозрением спросила я.

«Ничего!» – быстро заверил Ярь.

Слишком быстро.

– Точно?

В ответ раздалось что-то невнятно-взволнованное, и сумрачный лес осветили мощные вспышки прахового огня. Отчаянно зашуршала листва, остро завоняло защитной пыльцой, а в небо поднялись гомонящие стайки испуганных птиц. Блёднар открыл «мост» и вопросительно поднял покрасневшую бровь.

Ладно, прах с тобой. Жги.

– Спасибо, – я шагнула на «мост». – Через Яря расскажу, что получилось. Или нет.

– Получится, – Блёднар улыбнулся в усы. – Только не торопись. Плесени не так уж много, деревья живы, и время у нас есть.

Надеюсь…

Я вышла из «моста» возле дома и сразу с обратной его стороны, где по стене змеилась, сейчас скрытая плющом, лестница на чердак. И мысленно повторила наговор, и плющ уже почуял неладное, недовольно задрожав, – и вспомнила. У меня двое праховых в сумке. Мне же, чтоб их, бумаги надо сначала в Управу сдать.

Ладно, это полчаса работы…

Развернувшись, я поспешила по тропе вдоль дома. А Яря отвлекать не буду. Только проверю, помогает ли корень, стащу все его запасы вниз, если да, и попрошу Блёднара перебросить меня к северным вратам. И прах там оставлю, и до леса рукой подать. Но как же это противно – просить кого-то сотворить самый обычный «мо…

Я выскочила из-за угла – и, споткнувшись, чуть не выронила посох. На крыльце, вертя в рукахсвойбагряный посох и сияя красно-рыжей гривой густых волос, сидела мама. Она по десять раз на дню переплетала косу, пытаясь добиться строгой гладкости, и всё зря – часть волос сразу же выбивалась из причёски и обволакивала её пушистым облаком от макушки до середины спины.

Наверное, надо было поздороваться. Улыбнуться. Обрадоваться в конце концов. Или ещё что-нибудь приличное изобразить и (или) сделать. А я брякнула:

– Мам, а ты что здесь делаешь?!

С посохом к тому же! Посох меня поразил даже больше маминого (в общем-то, ожидаемого и предсказанного) появления.

Мама подняла голову и спокойно ответила:

– Во-первых, Рдянка, с Красным беда, и тебе нужна помощь. Во-вторых, мы решили, что здесь, на своей земле, я в большей безопасности, чем дома. А в-третьих… здравствуй.

А глаза – как у Сажена недавно: тёмные и непроницаемые. Отражающие, скрывающие.

Я приблизилась и опустила посох, не зная, что сказать. Что сделать. И почему-то даже… что почувствовать. Ведь нужно же. А меня пустотой накрыло. Опустошённостью. И глаза, наверное, тоже стали такими же – зеркальными, скрывающими.

Мама зачем-то натянула узкие рукава светлого плаща почти до пальцев и с прежним спокойствием заговорила:

– Красное снится мне уже почти месяц – тянется, зовёт… И всё это время, Рдяна, я ждала, что напишешь. Расскажешь. Забыла, какая ты гордая. А четвёртого дня оно внезапно замолчало, и, знаешь, это напугало меня больше зова. Мне показалось, что-то случилось – что-то совсем нехорошее. Из соседей я сохранила добрые отношения только со Златеном, и он честно всё рассказал – что знал. А потом и твой ищеец появился и многое разъяснил. Ты знаешь, что двоих из семи не спасли?

Я вздрогнула и качнула головой, а внутри всё сжалось от колкой боли. Не успели… Теперь понятно, почему Сажен молчит. Не хочет расстраивать и знает, что мама лично вести передаст. Наверняка знает. Зараза. Мог бы предупредить.

– Мы решили, что мне лучше вернуться на Красное, – продолжала мама, снова натягивая рукава плаща до кончиков пальцев. – А детей – на всякий случай к дедам в Любгород, подальше отсюда, и глаз с них не спускать. Я тебя давно не видела, дети с отцом у дедов давно не были, да и защита своей земли лучше, чем любая ищейская…

Она ещё что-то говорила – тихо, размеренно, избегая моего взгляда, а я больше за её руками следила, чем слушала. Мама никогда не любила рукава, даже зимой носила короткий рукав и длинные перчатки. Она никогда так не нервничала, чтобы что-то теребить, разве что косу иногда – когда её повышенная пушистость раздражала. А сейчас перчаток нет, потому что посох ткань не любит. И их отсутствие нервирует… и присутствие? Чего?

Так, что у нас на руках? Метки. Смотрительские. И не только. Какие метки хочешь спрятать? Я знаю лишь одну такую… неприличную.

– Мам, покажи руки, – не выдержала я.

Она замолчала, посмотрела на меня настороженно. И, клянусь, испуганно:

– Зачем?..

– Покажи, – настойчиво повторила я.

Вздох – и непроницаемые зеркала треснули.

– Ты же всё поняла, – мама прислонила посох к перилам, расстегнула плащ и сбросила его на крыльцо.

– Между догадкой и доказательством бездна разницы, – заметила я напряжённо.

Да, и под плащом – светлое платье с коротким рукавом. А на запястьях – злые багровые браслеты ожогами, поверх которых, пересекая и разрывая, тянулись обычные знаки Красного. Изгнание. Полное. Со всех кладбищ. И в жизни, и после смерти. Но если в жизни место найти можно, то после… Неприкаянные, ненужные кладбищам покойники сразу отправлялись в праховый круг храма Небытия, что не шло на пользу отходящей душе.

Моё сердце учащённо забилось. Вот и ответ. А я-то думала…

– А я думала, что ты просто Красное ненавидишь, –

Мама завернулась в и снова взяла посох. Тем же жестом, что и Блёднар, – соскучившимся.

– За то, что я тут хозяйка, – сказала она просто. – А ему здесь хозяином не быть никогда. Вспоминай сказки, Рдяна. Ты слышала их от бабушки. Она многое успела тебе рассказать – пока её не забрало море.

…или всё-таки Гулёна. Но это совсем другая жуткая сказка, о которой я сейчас думать не хочу.

– Исстари, – мама рассеянно провела пальцами по посоху, – хозяевами становились лишь те, кто подобен первому смотрителю. Основателю кладбища. Наша основательница и прародительница – Багнара. Женщина. Поэтому на Красном никто из мужчин, сколько бы лет он ни прожил, до уровня хозяина не добирался. Красное любит женскую руку, и в хозяйки выбирает только женщин. Последней была, как ты знаешь, моя бабушка, но она очень быстро ушла, буквально через два года. А вот отец захватил посох надолго. Я часто думала о том, почему это случилось, Рдяна, и мне кажется, Красное… соскучилось. По хозяйке. Оно ждало её слишком долго – до бабушки пять поколений мужчин Красным командовало. В общем… Тебе едва исполнилось семь, когда посох перестал подчиняться отцу. И потянулся ко мне. Хотя я была всего лишь младшим смотрителем.

– И ты уехала в Нижгород, – я кивнула, понимая.

– Да, тогда это показалось единственным выходом, – мама поджала губы. – От посоха держаться подальше, на кладбище появляться пореже… И это помогло, но не до конца. Отец не смог полностью подчинить посох. Он чуял меня и ждал. В дни моей работы посох отца не слушался совсем.

– И тогда дед начал тебя ломать. Чтобы ты стала нужным и удобным ему смотрителем, – меня снова кольнуло болью. – Послушным помощником, а не соперником. Чтобы ты или отказалась от хозяйской силы, или забила её в себя поглубже и не выпускала раньше времени.

А я-то носилась по кладбищу, счастливая, и знать ничего не знала, и видеть ничего не видела… Ну поругались – ну так все же ругаются. У нас и работа нервная, и от усталости иногда хочется зарычать на весь мир…

– Опустим подробности, – мама отвернулась. – Отец не хотел расставаться с властью и подчиняться дочери, которая к тому же даже до звания среднего не доросла, – известная, в общем-то, в смотрительских семьях история. Не мы первые, Рдянка. И, в конце концов, ушла я сама, а изгнание получила вдогонку. Отец приходил после смерти, перед Небытием, просил прощения – мол, испугался, что я с бунтом вернусь, отниму, отомщу, изгоню, а он только и умеет, что быть старшим смотрителем. Жалел, что не успел снять изгнание. А толку-то…

– А во мне дед что, не видел… – я запнулась. – Ту же хозяйку?

– Конечно, видел, – она впервые улыбнулась. – И он очень тебя любил. Мы с отцом очень разные, а вот ты – его внучка. Его радость. Ты всегда больше его была, чем наша. Всё он видел – и ваше глубинное родство тоже. С ним – и с Красным. Ради него отец и смирил гордыню. Поэтому, Рдяна, я ничего не рассказала. Тебе предстояло здесь жить, учиться, работать… Обиды, неприятие или, не приведи прах, ненависть испортили бы всё. Я не жалею, что скрыла. Жалею лишь, что сейчас, в сложное время, говорить приходится.

Да, вспомнила я. Плесень. Бумаги для Управы.

И вообще.

Прахом всё.

Я повернулась и молча уткнулась лбом в её шею, ощущая, как знакомо щекочут лицо непослушные волосы и пахнет чем-то неуловимо осенним и родным. Мама обняла меня, поцеловала в макушку и пообещала:

– Нагоню я тебе помощников, Рдянка, вот увидишь. Понимаешь, почему вы с дедом вдвоём остались? Ребята пронюхали про изгнание и сбежали. Я с некоторыми общаюсь и точно знаю пятерых, кто скучает по Красному и рад бы вернуться, но боязно. Они вернутся, слухи пойдут хорошие – и ещё люди подтянутся. А я… – она вздохнула и честно сказала: – Я не вернусь. Не хочу. Переболела – и перегорела. Не моё это место, и дом не мой. Уже – нет. Сейчас помогу, пока ищейцы ловят этого вашего… шутника, да? А потом нагоню тебе помощников – и домой. Но теперь я всегда могу прийти в гости. «Мостом». Когда нужно… и просто так. Красное отменило отцовское изгнание. Заберу в Нижгород землю с кладбища – и посох всегда будет при мне, и «мосты» сюда. В любое время.

Я повернула голову, искоса глянула на ожоги изгнания, порванные метками Красного кладбища, и душу затопило тепло.

– Скажи уже что-нибудь, – шепнула мама. Напряжённо.

– Делай что хочешь, мам, – я кашлянула, осознала грубоватость ответа и неловко добавила: – В смысле, это же твоя жизнь. Не буду я тебя заставлять здесь работать или привязывать к Красному. И посох… – я сжала его. – А если он опять к тебе запросится? Придётся же взять. А я с тобой за него воевать не хочу. И не буду.

– Не запросится, – она улыбнулась. – Уже бы запросился, если бы. Нет, у него есть хозяйка. Я ему не нужна. Как и Красному. Оно почуяло опасность, захотело меня спасти – и спасло. И тебя вернуло. Большего мне не надо.

– А детям? – осторожно спросила я. – Багрянка и Раден вообще-то… смотрительские. Ты не подумай, я и их заставлять не буду… И папу… тоже…

– …но здесь наша земля и наше родовое гнездо, – мама снова взъерошила поцелуем мои волосы. – Ты же знаешь, дети воспитаны смотрителями. Оба. Они всё знают, что в их возрасте знали мы, и даже кое-что умеют. Делать с первого раза – точно. Пять лет мы обещаем, что ты вот-вот найдёшь на них время. Хватит. Я не против. Находи. Приглашай. Показывай. Захотят остаться учиться и работать – я не против. Они оба очень по тебе соскучились. Ну а с папой… – она тихо хмыкнула. – С папой твоим всё сложно. Его Красное не пометило и назад, как меня, не позвало. Не то чтобы он обиделся… Но сюда его точно не тянет. Но, Рдян, это не значит, что ты ему не нужна. Нужна. Всем нам.

Я попыталась напомнить себе о плесени и управских бумагах, но получилось не очень. А маму прорвало после стольких лет молчания, и она всё говорила-говорила… Я очнулась только от очередного вопроса о бедах кладбища и шутнике.

– Мам, а дед изгнал ещё кого-нибудь? – я неохотно выпрямилась. – Может, нам кто-то из изгнанных мстит?

– Твой ищеец тоже об этом спрашивал, – она кивнула. – Мы рассказали всё, что знали. Мог. И, скорее всего, изгнал. Но уже после нашего ухода. И ребят с непростым нравом, которые считали Красное своим домом, здесь хватало. Может, и месть, Рдяна. Но не деду. Силду Жалёну, если помнишь, хоронила я, а у отца тогда характер ещё не испортился… так, чтобы изгонять. Это он потом лютовать начал – от злости на себя. Нет, если кто-то и мстит нам, то по иной причине.

Я поморщилась. Уже который раз слышу это «твой ищеец»…

– Мам, Сажен – не мой ищеец, он здесь работает. Мы с ним работаем, – сообщила на всякий случай и во избежание добавила: – И всё.

– Понятно, – губы мамы задрожали в скрытой улыбке. – Просто работает. И всё. Никаких вопросов, Рдянка. Но «твой» – это не в том смысле. Мы своих ищейцев – тех, кто нам помогает с убитыми и неопознанными, – всегда так называли.

– Рушена никто дедовым или нашим не называл, – упрямо возразила я.

– Рушен нашим и не был, – заметила мама. – Он отцу по дружбе помогал и метки Красного не имел. А вот если ищеец только здесь работает, если смотритель признаёт его своим помощником, то он наш. Ты Сажена пока не признала и метку не дала? Ладно, извини, это тоже твоё дело.

Да, как и плесень. Серая. Для начала.

Я вынула из кармана склянку и коротко поведала о сложных наших временах. Очень коротко – дела сами себя не сделают. Мама взяла склянку, щёлкнула по ней пальцем и шепнула наговор. Плесень тут же съёжилась. И от второго наговора. А от света прахового огня попыталась проломиться сквозь стенку, но бессильно стекла по ней, морально уничтоженная.

– Подействует корень, – мама взялась за посох. – Это всё та же наша родная плесень, только сменившая цвет и отчего-то обнаглевшая. Где запасы? На третьем этаже?

– На чердаке, – я отвела глаза, – Мне было лень бесконечно чистить плесень, и я всё перетащила на чердак. Там нет плюща и много света от окон, а плесень света боится. Ну и сундуки с красным корнем. Один на всякий случай приоткрытый. Обратно вернуть запасы не успела.

– Та-а-ак… – мама встала и весело оглянулась на дом. – А почему же сейчас дома чисто? Я заглянула. И оценила. Ты даже бумаги в порядок привела. Библиотеку полностью собрала. Я своим глазам не поверила!

– Кладбище гнало помощников, и все кругом говорили, что ты вернёшься, – я тоже встала и пожала плечами. – Я и приготовилась.

– Рдянка! – мама засмеялась. – Ты же ненавидишь уборку! Оставила бы мне!

– Ну нет, – я качнула головой. – Мам, твой посох мне сейчас нужнее, чем пироги и противопыльные наговоры. Я же не старший смотритель, мне не хватает сил на полноценную работу. А её сейчас много.

– Будет, – пообещала она и открыла дверь. – И посох, и пироги. И много. Совсем ничего не ест ребёнок, кожа да кости…

– Меня Мстишка часто кормит, – возразила я. – Просто работы много.

На мамино лицо набежала тень. Она вздохнула и сипло сказала:

– Когда-нибудь, когда я буду уверена, что Див со Смолей не убьют меня из-за тебя… и потому что я тебя бросила… Я с удовольствием приглашу наших чёрных родичей на ужин – или сюда, или в Нижгород, как захочешь. Но пока, пожалуйста, ни слова об изгнании. Пожалуйста, Рдяна. Я не хочу снова переживать эту жуткую историю. Не хочу вопросов и сочувственных взглядов. Я узнала вести от Златена, вернулась и помогаю в сложное время, хорошо? Я сама им как-нибудь всё расскажу.

– Ладно, мам.

Из дома тоже можно попасть на чердак. А ещё там кабинет. Бумаги. Управа. Работать.

Хотя больше всего мне хотелось снова, как в детстве, ходить за ней хвостом – лишь бы рядом побыть. Ещё немного.

Мама вошла в дом первой, оставила посох в углу и мягко спросила:

– Я займу свою старую спальню?

– Мам!.. – возмутилась я.

– Спасибо, – она разулась, сняла плащ, заглянула на кухню и вернулась оттуда с небольшой сумкой. – У тебя какие дела?

– Управа, – я помрачнела. – Но на полчаса, не больше.

– Я переоденусь и начну разбирать сундуки с корнем, а ты подходи – или на чердак, или уже на кухню, – мама снова посмотрела на склянку с плесенью. – Мне бы с Блёднаром пообщаться… Твой… извини, Сажен сказал, что Блёд сейчас здесь. Он сильно занят?

«Сжигает плесень, – раздался виноватый свист Яря. Которого, конечно, мама заставила молчать о своём приходе. – По краю леса и границе обители мёртвых. Чтобы не перескочила в обитель».

– Передай ему, Ярь, что пора обедать, – я тоже разулась, сняла куртку и оставила посох в углу. – И собраться всей командой. За полчаса плесень никуда не перепрыгнет – сейчас для неё слишком светло.

«Да, – согласно свистнул Ярь. – Праховых забрать?»

– На крыльце оставлю, – я полезла в сумку за кувшинами.

Но прежде…

Прежде чем мама успела сбежать наверх, я снова взяла посох и прямо сказала:

– Мам, дотронься.

С мамы разом слетела вся уверенность.

– Зачем? – она испуганно посмотрела на посох.

– Мне важно знать, что он не сменил хозяйку и в решающий момент меня не подведёт, – объяснила я напряжённо. – Пожалуйста. Дотронься, – и повторила: – Я за него воевать не буду. Мне бы, знаешь, свой, средний. Этот меня ограничивает в работе. Но уж если он… то я должна быть в нём уверена.

Мама медленно приблизилась и ещё медленнее протянула дрожащую руку. Посох моментально нагрелся и окутался злыми искрами: не тронь, мол. И мы одновременно и одинаково выдохнули. Мне не хотелось никаких войн, а ей…

– Хвала праху… – мама с облегчением улыбнулась. – В склепе я видела это старшее смотрительство – на отходном столе и с погасшими знаками… В гости – и хватит. Я люблю город и свою работу. А ты любишь мои морковные пироги.

– Очень, – я тоже улыбнулась и вернула посох в угол. – Всю жизнь и на всю жизнь.

– На кухонном столе! – крикнула она уже из поперечного коридора. – Две тарелки пирогов – и все твои!

И работа с управскими документами сразу показалась чем-то несерьёзным, не стоящим переживаний и плохого настроения. Я поставила кувшины с прахом на крыльцо, вернулась в дом, помыла на кухне руки и унесла одну тарелку с пирожками в кабинет.

Как любил говорить

Дед, дед…

Это мне тоже надо будет обдумать и переварить в тишине – что же ты наделал… А главное, почему даже перед отходным столом не признался, даже отчаливая в Небытие… Хоть бы записку оставил…

«Потому что тебе требовалась прочная связь с посохом, – осторожно просвистел Ярь. – Если бы… Он выбрал бы Рёдну как старшую. А ей это уже не нужно. Все бы мучились. И да, я знал, Рдяна. Можно сердиться. Я пойму».

– Да ну вас… – я взяла с тарелки пирожок. – Скажи честно: сколько бы ещё скрывал? Всегда?

«Нет, – Ярь появился из вспышки и сел на стол, посмотрел серьёзно. – Уже готовился говорить. Слова искал. Повод. Посох точно твой. Можно было всё рассказать. Но видишь, что приключилось…»

Я прожевала пирожок, взяла второй и проворчала:

– Добрая я слишком. А вы все этим пользуетесь – ты, дед, Мстишка, Сажен… И с благими намерениями, само собой. Меня хоть кто-нибудь за это любит? Ладно, Мстишка хотя бы кормит и на кладбище помогает.

Ярь сразу нахохлился и засвистел-засвиристел виновато.

А снизу раздалось тихое:

– Уф?

Я опустила глаза. У стула сидел мелкий кудрявый тёмно-коричневый комок – Дарик, пёс Блёднара. Он наконец-то восстановился и начал выбираться из комнаты – дом посмотреть и себя показать. И сейчас явно хотел пирожок.

Тихо хлопнула входная дверь.

– Тебе нельзя, – строго сказала я. – Они острые.

– Уф! – уши подняты, голова набок, тёмные глаза смотрят умильно-умильно. А в коричневых завитках явственно краснеют метки.

Наш зверь. Помощником будет.

– Рдяна, не верь этой наглой морде, – раздалось из коридора весёлое. – Он сытый. Дар, гулять!

– Уф-ф-ф… – обиженно вздохнул пёсик и потрусил на зов хозяина.

Я сгрызла пирожок и строго посмотрела уже на Яря:

– Давай позже поговорим. Когда я пойду жечь плесень.

Кстати, о плесени. Сажен же требовал обо всём ему сообщать. Ну вот. У нас обнаглевшая и почему-то серая плесень. Не понимаю, чем ему это поможет, но пусть знает. Сразу после управских бумаг и напишу.

Я сунула в рот очередной пирожок, тщательно вытерла полотенцем руки и достала из ящика стола бумаги с печатями.

– Ярь, проверь лес за стеной. Хватит на меня несчастными глазами смотреть. Займись делом. И за стеной тоже надо будет обработку провести и корень высадить – вплоть до Злого моста. У соседей такой напасти нет?

«Нет, Рдян».

Похоже, Сажен прав, зараза. За Красное кладбище взялись. Проверяют. Отвлекают. Что у нас ещё есть? Сплетни, подставы, подклады…

«Управские бумаги, Рдяна!»

Вот бы куда плесень подсадить – так это в Управу с их бесконечными бумажками…

Глава 13

Плесень затягивала. От неё невозможно было оторваться. Я пропустила ужин, у меня кончились и вода, и «сушёнка», а я всё сжигала и сжигала гнусь, одну за другой, и никак не могла остановиться. Ярь уже час приседал мне на уши и пронзительно, на одной ноте, свистел о том, что «Ну хватит, ты завтра не встанешь!», дома ждала мама, а я всё сжигала и сжигала.

Серую плесень. Старые страхи. Новые обиды. И прочие недоразумения. В огне брода нет. Оттуда ничему не выбраться, особенно если огонь с путеводным наговором и целенаправленно сжигает только очень (не)нужное.

И я сжигала. Не нужны мне все эти обиды и недоумения – ни на кого, ни за какие поступки. Ни сейчас, в сложное время, ни вообще. У смотрителей в принципе нет простых времён, всегда трудно. В обычное время много работы, в сезон штормов много учёбы. Не хочу, чтобы мою голову занимали все эти «зачем», «почему» и «за что», на которые уже некому ответить.

Так случилось. В огонь на отходной стол – и пошло оно всё прахом. Сбросило силу – и в Небытие прямой и короткой дорогой.

– Рдян, минутка не найдётся? – раздалось из-за соседнего ствола.

Я посмотрела в серьёзные и снова виноватые глаза Сажена и поняла, что он всё, зараза, знал. Про изгнание – и не только. И, поди, ещё два года назад всё узнал, когда сведения о моей семье собирал. Мама же сказала, что ребята с кладбища пронюхали и разбежались. И ищеец, само собой, пронюхал. Все всё знали. И лишь мне… надо было приручать посох.

– Смотря для чего, – я подбросила на ладони праховое пламя и великодушно разрешила: – Кайся, нечестивец. Какие клятвы Бытию ты презрел?

Это Блёднар своему псу выговаривал, когда Дарик с точно таким же виноватым видом прятался под кухонным столом. Красиво звучало.

– Увы, вечная матерь, – в тон мне ответил Сажен, не спеша покидать своё укрытие, – скрытен я чрезмерно с ближними своими, ибо клятвами рабочими связан. О неразглашении. Коли опасности для жизни нет, коли дело не завершено, коли не заказ и запрос это, в документах оговорённый и в Управе оплаченный, – нет у меня права вещать о найденном. И узнанном. Работа, короче, такая поганая, Рдянка.

– О, то есть достаточно заплатить Управе, и ты сразу вывернешь все карманы? – заинтересовалась я и метнула пламя в очередную плесень. – Сколько?

На голову Сажена посыпался прах, но взъерошенных волос не коснулся – ищеец накинул капюшон и утёк за дерево туманной дымкой.

– Боюсь, не всё так просто, – он выглянул из-за соседнего, на всякий случай здорового дерева. – Сначала тебе надо составить запрос в Управу – чёткий и расписанный до мелочей, а не просто «Расскажите мне про маму и деда». Потом мы расследуем. А потом расскажем, но не всё, что узнали, а только то, о чём ты спрашивала. Остальное мы не имеем права разглашать вообще. Да и не сможем ни произнести, ни написать. Пока эти сведения не понадобятся для другого дела точно. Клятвы ибо. Но и там…

– …всё сложно? – я разочарованно отвернулась, шепнула над пламенем наговор и быстро сожгла следующую плесень.

Лечить деревья сил уже не осталось, я даже посох домой отнесла, чтобы не мешал. Завтра утром или Блёднар, или мама, сейчас занятые обработками обителей, пройдут по моим следам и вылечат. Главное – вычистить побыстрее, чтобы не плодилась. И основательно запугать – плесень жепонимает.

– Увы нам, – Сажен появился из туманной дымки рядом. – Говорю же, поганая работа. Так у тебя есть минутка?

– Смотря для чего, – повторила я, зорко осматривая лес.

Давно стемнело, но в красном сумраке кладбища

– Зря ты тут одна и без посоха, – серьёзно сказал ищеец.

Поблизости обиженно полыхнуло алым.

– Так я и не одна, здесь Ярь, – пояснила я, разжигая новое праховое пламя. – Давай уже, спрашивай. А то сейчас устану и домой сбегу.

– А по-моему, тебя до утра отсюда не выгнать, – усмехнулся он. – И то не изгонишься, а под кустом упадёшь без сил.

Я спалила очередную плесень и фыркнула:

– Саж, к делу. Себя я и без тебя неплохо знаю. Больше двадцати, как-никак, сознательных лет рядом с собой живу.

– Напомнить нелишне, – заметил ищеец, сунув руки в карманы плаща. – Переработка тебе вряд ли сейчас нужна. Пока признаков нет, но и признаки тебе не нужны.

– И это меня занудой называют, – я хмыкнула, но следующее пламя разожгла поменьше. В большом и мощном нужды нет.

Сажен примирительно улыбнулся:

– В следующий раз зови меня. Покажу, что такое настоящая ищейская зануда.

– И Мстишке? – я ухмыльнулась.

Он выразительно закатил глаза:

– Мстиша всем прекрасна, особенно своей тактичностью и прозорливостью. Удивительная девушка, от которой хочется держаться ещё дальше, чем от её отца. Будущий беспокойник во мне её не выносит и местами боится. Очень уж ловко на Чёрном кладбище отлавливают и воспитывают беспокойников, ищейцев и прочих ночных гулён.

Я чуть не споткнулась. «Гулён» прозвучало с большой буквы. Как имя. Как прозвище. Я не сразу ответила – сначала сотворила пламя, шепнула наговор и спалила плесень, – и лишь потом посмотрела на ищейца:

– Зачем тебе Гулёна?

– Она же тоже пакостит, – Сажен склонил голову набок. – И тоже, кстати, плесенью и разрушенной защитой. Оставляет прорехи в главной защите и взламывает чужие склепы, как я слышал. Хочу отделить наше от чужого и нарочное от случайного. И можно вон ту большую плесень не в огонь, а в мою почту?

– На ней могут быть следы порчи? – вспомнила я.

Интересно, а Блёднар догадался проверить, с порчей плесень или нет? Наверняка. Его же ничей внезапный приезд с мысли не сбил.

– На здоровье, Саж.

Я подобрала нужный наговор, и три изрядных куска испуганно пищащей и пульсирующей плесени исчезли в клубке из чёрных молний. После я подчистила дерево от остатков гнуси, встряхнула пустую флягу и попросила:

– Ярь, ну хоть воды принеси! – а лучше чая и поесть. – Ничего со мной за минуту не случится!

– Я присмотрю, – добавил ищеец.

Ярь покладисто свистнул, и через минуту в наши руки упали полные фляги чая и неизменные мешочки с «сушёнкой». А пироги мы с Блёднаром потихоньку приговорили днём, когда готовили для высадки семена красного корня и собственно сам корень для обработки лесов.

– Пойдём, Саж, перекусим.

Я чистила деревья на границе обители мёртвых, а здесь на каждом шагу были скамейки. Ужинать на ночь глядя в обществе могильных холмов и старых костей да с моей-то боязливостью, – так себе вариант, но в лесу меня по-прежнему слишком манила плесень. И наговоры за рассказами особо не пошепчешь – это умение мне пока давалось плохо.

Холмы зябко кутались в мерцающую багровую дымку, и когда налетал ветер, казалось, что под туманом кто-то беспокойно ворочается. Деревья тянули к обители узловатые костлявые ветви, роняя на могилы последние сухие листья. В тонких облаках купался, то пропадая, то выныривая, огрызок луны. И из-под каждого куста тянуло терпкой, горькой прелостью осени.

Усевшись на скамейку и вытянув гудящие ноги, я напилась чаю и закусила гадами. И лишь потом спросила:

– Откуда ты знаешь про Гулёну?

– Иссен первым делом о ней вспомнил, когда обнаружил прорехи в главной защите, – Сажен распотрошил свой мешок с гадами. – И, кстати, Блёд. А вот ты почему-то нет.

Я прожевала очередного гада и заметила:

– И Мстишка вспомнила. А у меня сразу же нашлись порченые монеты. Если бы не они, я бы тоже задумалась, не Гулёна ли. Это во-первых. А во-вторых, о Гулёне лучше не вспоминать. Есть у нас такая закономерность – силд Иссен наверняка о ней сказал. Помяни Гулёну – она тут же явится. Чем чаще о ней думаешь, чем чаще обсуждаешь, тем скорее эта неспокойная тварь посетит именно твоё кладбище. После исчезновения бабушки мы постарались о Гулёне забыть.

– Если страшно – не говори, – ищеец посмотрел на меня сочувственно.

– Но тебе же нужны все мнения, так? – я вытянула из мешочка очередную сушёную соломинку. – Мы все видим её по-разному, и гадит она на всех кладбищах по-разному. Тебе важно узнать, как она гадила у нас прежде?

– Важно, Рдяна, – серьёзно ответил он. – У Иссена Гулёна ломала и защиту склепов, и главную защиту Синего кладбища почти той же порчей, которая продырявила защиту всех кладбищ сейчас, только без монет. Что вы знаете об этой покойнице? И как исчезла твоя бабушка, силда Доляна?

Всё-то ты знаешь… Но да ладно.

– Гулёна – это прозвище. Что это за тварь и как её звали при жизни, никто не знает, – начала я. – Её видят здесь минимум лет пятьсот, и своё прозвище она получила за то, что гуляет где хочет – по любому кладбищу. Если она и привязана к определённому кладбищу, то ей на привязи наплевать. Дальше кладбищ она не уходит – это точно, и она мёртвая – это тоже точно. Но нам она неподвластна, и клятвы послушания на неё не действуют, если они вообще есть.

Сажен внимательно слушал и столь же сосредоточенно истреблял морских гадов.

– И ещё один момент – почему мы все видим её по-разному. Гулёна вбирает в себя силу того кладбища, по которому гуляет. Бабушка видела её за день до своего исчезновения – красной-красной. Почти по-смотрительски. Как если бы она была смотрительской крови. Длинные красные волосы, красные веснушки по всему телу, каре-красные глаза, красное полотно длинным плащом. А на Чёрном кладбище её видели тёмно-смуглой, черноволосой и черноглазой, на Жёлтом – золотисто-загорелой, золотоволосой и желтоглазой, на Белом – беловолосой, светлоглазой, светлокожей и закутанной в белое полотно.

– Это объяснимо? – с интересом спросил ищеец.

– Самое распространённое мнение – она из смотрителей, поэтому старается выглядеть как мы, – я пожала плечами. – Правда, никто как свою её не опознает – лицо-то мы видим одинаковое. Ни в чьих архивах его не найти. Или соседи просто боятся признаваться в промашке. Вероятно, она пренебрегала сбросом силы, утаивала это, а когда поняла, что Небытие близко, спряталась. Сонные острова стоят на затопленных городах, здесь до праха много подземных пещер, коридоров, ходов и выходов. Наши склепы

– Пятьсот лет? – повторил Сажен.

– Примерно. Может, и раньше видели. Но в смотрительских архивах первое упоминание о Гулёне встречается именно тогда. Тогда же она и прозвище получила, которым мы до сих пор её называем.

– Не такая уж она и древняя, – заметил он. – Иссену вот двести скоро.

– И много ли чудесников живёт так долго? – уточнила я. – Ты – ищеец, ты же, поди, знаком с половиной Сонных островов. Скажи: много?

– Нет, – признал Сажен. – Мало. Как говорит Иссен, чтобы так долго жить, надо носить в себе очень много любви – ко всем и ко всему. Сила Чудесных островов готова дарить здоровье и продлевать жизнь едва ли не до бесконечности, но если душа изнашивается и не хочет жить – не любит жизнь, – то её быстро прибирает к рукам Небытие. Да, даже двухсотлетних мало. А тех, кто живёт дольше Иссена, по пальцам одной руки пересчитать можно. На всех Сонных островах, во всяком случае.

– Есть в этом ещё один важный момент, – я повертела в пальцах сухую соломинку. – Мы покойников нутром чуем. Поставь перед нами двух близнецов – одного живого, второго мёртвого, – и скрой метки кладбища или завяжи нам глаза, мы сразу выберем мёртвого. Гулёна – покойница, это чуяли все смотрители. Неспокойница, потому что появляется нечасто – раз в двадцать-тридцать лет. Промежутки всегда разные, и закономерности в них нет. И ней бездна силы. Или смотрительской, и поэтому она гуляет где хочет. Или она совсем-совсем древняя и умерла до появления кладбищ и нашей силы в этой земле, потому мы ей не указ.

– Могло ли Красное испугаться именно Гулёны? – ищеец внимательно смотрел на меня. – Могла ли она схорониться именно в ваших склепах, а Красное, зная об этом и предчувствуя опасность для тебя, забило тревогу и потянуло помощников?

Я вздохнула и тихо ответила:

– Не знаю. Перед прошлым появлением Гулёны Красное не тревожилось. И она никогда не появляется в одном и том же месте дважды. В смысле, подряд. Всегда выбирает разные места для прогулок и часто подальше от предыдущего места появления. Если её видели на Первом, значит, в следующий раз заметят на Седьмом, если она объявилась на Шестом, то потом всплывёт на Втором или на Первом. В последний раз она приходила на Пятое кладбище – значит, теперь выползет на Втором или на Восьмом. Но никак не у нас – снова. Это тоже закономерность.

– И есть ещё одна, да? – добавил Сажен. – Шторм.

– Верно. Гулёна всегда возникает перед сильным штормом – или предзимним, или первым весенним. Но осенью её видят чаще. Наши старшие предполагают, что её будит гул стихии, и она покидает склеп… чтобы вспомнить – себя. Кладбища – это её тайники, её любимые вещи, которые ей необходимо потрогать, чтобы вспомнить себя и прогнать безумие.

– Все, кто её видел, пропадают? – ищеец поёрзал, вытягивая ноги.

– Нет, – я качнула головой. – В дома она попасть не может… или не хочет. Всегда бродит по обителям и чаще всего именно по обители неспокойников, вблизи святилища. Смотрительские дома рядом со святилищем и обителью, поэтому многие видели Гулёну в окно или с балкона и остались живы. Пропали те, кто оказался на улице. Но это, Саж, догадка. Никто не видел, чтобы она нападала, даже наши духи-помощники. Смотритель проверял перед штормом крепость наговоров – нас же иногда затапливает в сильные шторма, волны переливаются через стены, – и исчез.

– И это может быть просто ветер, да? – он задумчиво кивнул. – Просто волны? Просто внезапный шквал сметает человека и ломает его о ту же стену, и он почти сразу идёт прахом, который до крупицы уносит в море.

– Да. Бабушка исчезла так же. Мне лет пять тогда было. Они с дедом увидели, как на святилище рухнуло дерево, и побежали его убирать. Обратно спустя два часа вернулся только дед – уверенный, что бабушка уже дома. В десяти шагах от крыльца он отправил её домой… и всё. И Небытие нас затягивает быстро. Если загодя с ним договориться, можно отсрочить уход души и проститься со своими через сны, а если нет… то нет, – я тихо вздохнула и продолжила: – В шторм к нам мало кто рискнул бы прийти, но Рушен, помню, примчался моментально и не один, а с двумя или тремя ищейцами. Они всё кладбище перерыли – ни следа. За стеной – тоже. Я подробностей не знаю, а ты, конечно, читал все отчёты.

– Читал, – после паузы и как-то неловко ответил Сажен и глянул на меня знакомо-виновато. Мол, и рад бы рассказать больше, но нельзя.

Ну нельзя так нельзя. Что я, не понимаю? Мне тоже много о чём говорить нельзя. Кроме как об известном – в узких кругах, но в ищейских точно.

– В Небытие мы уходим быстро, – повторила я и подытожила: – Поэтому Гулёна забирает смотрителей или нет – неизвестно. Она есть. Она часто гуляет по кладбищам перед штормами. В ней бездна силы. И мы на всякий случай её боимся.

– Закономерности в том, мужчин больше пропадает или женщин, нет?

Я отрицательно качнула головой и, пока Сажен обдумывал услышанное, занялась недоеденными гадами и чаем. И, спасибо ему большое, ищеец не приставал с вопросами, пока я не доела.

– А теперь, Рдян, последнее – гадости Гулёны, – он повернулся, сел ко мне вполоборота и начал загибать пальцы: – Что у тебя случилось за этот почти месяц? Порченая вода. Опустевшие знаки в святилище – на четверть за ночь, да? Исчезнувшая упокойница. Прорехи в главной защите. Двое меченых смотрителей – одна убита, второй чудом избежал гибели. И, наконец, серая плесень у главной стены. Опустим то, что мы знаем о городских меченых, монетах и кувшине с прахом силды Жалёны на морском дне. Что из этого похоже на пакости Гулёны? Что она делала на Красном?

Я вспомнила, обдумала, примерила…

– Мама бы тебе об этом рассказала больше, я-то мелкая совсем была, – я поёжилась. – Из того, что мне удалось подслушать и позже прочитать в дневниках деда… Гулёна дырявила защиту восточной и западной стен – будто переходила с кладбища на кладбище. А на Красном… словно что-то искала. Она сломала защиту склепов вплоть до третьего подземного кольца. Перерыла каждый склеп, залезла во все тайники.

– Святилище? – и, показалось, его лицо начало подёргиваться – будто он взял какой-то след. Внезапно.

– Не пострадало, – я нахмурилась. – Но знаки… вроде да. Опустели, но не помню, сильно ли. Дед связал это с растревоженными неспокойниками. Гулёна же всех перебудила. Они и глотнули на нервах больше положенного, чтобы снова уснуть. Это нормально.

– Из покойников кто-нибудь пропал? Пострадал?

– Вроде нет. Испугались только. Мама тебе точнее скажет, они с отцом разгребали последствия.

– А может, что-то появилось? – голос Сажена стал вкрадчивым.

– Плесень, да, – подтвердила я нервно. – Во всех склепах. Не серая… но и не наша. Не местная. Какая-то… бесцветная. Не белая и не серая. Что-то похожее, но не то, – я оглянулась на лес, сравнила – и поняла: – Она не светилась. Сейчас серая плесень в темноте светится. А та, от Гулёны, не светилась. Как комок пыли. В склепах её было много, наверху – меньше, но на дорожках и лавках встречалась. Возможно… – я запнулась. – Это та же серая плесень, только… мёртвая. Или… порченая.

– Дальше? – ищеец приподнял брови.

– Ещё нашлись… трупы летучих мышей. Дед писал, штуки три вроде из склепов вытащил. Знаешь, тех… очень больших мышей. Глубинных. Мы ещё поэтому думаем, что Гулёна спит в древних подземельях – глубже наших склепов. Не видел? Ну, мы, в общем-то, тоже только дохлыми мышей видели – дед говорил, им даже наша ночь слишком светлая… Эти мыши размерами с Яря, когда он на облёте. Ярь, покажи!

Помощник, доселе тихо истреблявший плесень, выпорхнул из леса и неуловимо быстро увеличился, став ростом мне по плечи. Махнул внушительными крыльями, снова уменьшился и скрылся в лесу.

– Вода… возможно, – добавила я нехотя. – Но, Саж, после штормов она всегда плохая. Дня за два-три портится, и это знак нам, что надо срочно проверять защиту.

– И мёртвые, они же пропавшие, смотрители тоже есть, – закончил Сажен. – Ну, Рдянка?

– Но сейчас же это не Гулёна! – почему-то возмутилась я.

– Конечно, нет, – кивнул Сажен. – Это кто-то, кто давно о ней знает. И либо он повторяет за Гулёной, чтобы вы думали на неё, либо изначально то, что вы считали пакостями Гулёны, было делом рук шутника. Напоминаю: порчи, ломавшие защиты кладбищ и складов – и раньше, и сейчас, – очень похожи. Если бы Красное не вмешалось, притягивая смотрителей, если бы не монеты, кого бы вы заподозрили?

– Только с порченой водой, как у нас и на Чёрном… Подумали бы всё на того же недовольного чем-то шутника, – задумчиво отозвалась я. – А с прорехами в защите и с плесенью… Вспомнили бы про Гулёну точно. Не обвинили… но вспомнили бы.

– Проверим ещё один момент этой истории? – ищеец встал.

– Хочешь спуститься в склепы? – я нахмурилась. – И обследовать все – с первого по третье кольцо?

– Не проводишь – сам проберусь, – предупредил он. – А тебе потом искать меня и вытаскивать. Убить ищейца на задании невозможно, да и вне его проблемно. Но Иссен предупреждал, что в таком случае склепы просто не выпустят. И сдохнешь ты там медленно и мучительно – от голода, жажды и нехватки воздуха.

– Саж, ты хоть представляешь – хоть немного! – какие они огромные? – мрачно спросила я. – Тебе либо надо знать точный склеп, либо…

– Либо ты сделаешь мне временную метку помощника, – Сажен подтянул рукав плаща и сверкнул похоронной меткой. – Поверх этого. Тогда у меня будет больше десяти-пятнадцати минут. А если ты дашь мне карты колец, я, возможно, определю точное место. Или сам, или с тобой. Выбирай.

Во мне вскипело раздражение:

– А если там ничего нет?

– Есть, – смуглое лицо слегка задёргалось. – Силой клянусь, есть. И нас туда ведёт даже не один след. Там сходится несколько нитей. Вы защиту нижних колец проверяли? Общую? – и хмыкнул: – Хотя какой смысл её проверять-то… Вероятно, она такая же, как на стене: и вроде бы есть, и пропускает всех подряд.

Раз он так дёргается… Точно почуял что-то важное и нужное. Не из любопытства же лезет. А по моему делу – вообще-то.

Я убрала фляги в сумку и неохотно встала:

– Ярь, дай знать кому-нибудь, что меня надо забрать. Отсюда.

Помощник тихо свистнул, и в лесу полыхнуло алым.

– Саж, давай завтра с утра, – решила я. – На втором-третьем кольце спят сильные покойники. Растревожим – понадобится много силы на упокоение, а я не так давно работала с посохом. Да ещё и метку делать. Или совсем тяжко?

– Вообще-то… хреново мне, – признался Сажен. – Не уверен, что продержусь в этом состоянии до утра. Могу в любой момент очнуться в склепе. След сильный, такому сложно сопротивляться.

Я снова посмотрела на его похоронную метку и предложила:

– На отходной стол на ночь ляжешь? Знаки вытянут излишки – ты всяко в последние дни много работал, – и спать будешь как младенец. Рушен, помнится, иногда прибегал к деду и просился на отходной стол. Помогало. Стол на шесть часов я тебе сделаю без проблем. Потом или Блёднар обновит часа на два-три, или пойдём в склепы.

– Попробуем, – неохотно кивнул он и улыбнулся: – То есть домой пустишь?

Я глянула исподлобья:

– Будешь зарываться – в беседке мёрзни.

– Напугала… – Сажен фыркнул. – Не знаешь ты ищейской жизни, Рдянка.

– А ты – моей, – буркнула я.

Настроение упало ниже последнего подвального кольца. Я отвернулась, про себя ругая и ищейца, и задерживающихся помощников.

Мне страшно. Я боюсь… что он прав. И мы в склепах кое-что найдём. Это же будет означать только одно.

– Рдян, это подготовка, – Сажен подошёл неуловимо тихо и близко, слишком близко. – Пока это подготовка. Знаешь, кто такая Гулёна? Я почти уверен, что она ищейка. Вероятно, в прошлом смотритель кладбищ, но последние годы её жизни – это ищейство. Посмотри на Зордана. Дай ему волю, и он все подземные кольца перероет, во все тайники залезет – просто чтобы утолить ищейскую жажду поиска. Просто чтобы вспомнить себя. И Гулёна тоже ищет себя. Почему в определённой обители? Неспокойники, как объяснял Иссен, – это чаще всего ремесленники. А ремесленники что делают? Наши амулеты. Как вариант.

Ну да, согласилась я. Чаще всего… да.

– Шутник – другое дело, – продолжал ищеец. – Ему нужно что-то, что он не может или найти, или забрать. Он тянет время. Отвлекает вас. И нуждается в подходящей ширме. Гулёна – мёртвая.

Я нервно потёрла плечи.

– Что это всё-таки… моё кладбище, – ответила хрипло. – Что ему что-то нужно от именно нас. Да, ты с самого начала предупреждал… Но я надеялась, что нас этот шторм обойдёт стороной. Как обошёл предыдущие кладбища.

– А ты в этом уверена?

Вопрос вопросов, прах его…

– Никто не знает всех тайн кладбищ, Рдянка. Даже Иссен честно это признал, а уж кому как не ему, почти двухсотлетнему опытному смотрителю, всё знать, да? Но даже он не знает, – тихо сказал Сажен. – И твой дед не знал. Соберись.

Я постаралась. Отогнала страхи, обдумала услышанное…

– Я недавно разбирала старые карты Красного и подземелий… – я запнулась. – В общем, мы же сдвигаем старые склепы вниз, знаешь? Когда покойник идёт прахом или когда он не востребован, мы убираем его склеп на кольцо ниже и освобождаем площадку для нового. А потом и новичок уходит кольцом ниже, сдвигая своим склепом те, что под ним, ещё ниже. И ещё. Гулёна взламывала верхний склеп, а потом что-то искала на трёх кольцах. Почему только на трёх? Или дальше ей почему-то нет хода, или она помнит, что искать надо не ниже третьего кольца. То есть там, где давно ничего нет.

– Предлагаешь посмотреть, чьи склепы находились наверху, на первых трёх кольцах, изначально? – заинтересовался Сажен. – Или те самые пятьсот лет назад, когда, по вашим заметкам, появилась Гулёна?

Я пожала плечами и неуверенно повторила:

– Но ищет же она что-то именно у неспокойников – и на других кладбищах тоже. Я про это в заметках деда читала. А насчёт трёх подземных колец не знаю… кроме как у нас.

В лесу снова замелькали вспышки Яря. То есть скоро «мост». Чем мои так, спрашивается, заняты?

– И я пока не знаю. Другие смотрители не были столь откровенны в деталях. Копать тут ещё и копать… – Сажен отступил в сторону и сменил тему: – Насколько Рушену хватало сна на отходном столе?

– На полдня спокойной работы точно, – припомнила я. – А то и на день. Вообще не дёргало.

– Утром готовимся, днём собираемся, вечером идём, – распланировал завтрашний день ищеец. – С метками не спешим, сначала проверим на мне защиту подвала. С утра. Есть – делаешь метку помощника. А если нет… То я весь в клятвах. Никому ничего не скажу, – и он улыбнулся, подмигнул.

Расслабься, ну!

Да прах. Не могу!

В туманной дымке проступила широкая красная полоса, и оттуда вынырнула мама – в совершенно непотребном виде. В домашнем халате поверх ночной рубашки и босиком, а волосы дыбом, посох сжат по-боевому, взгляд свирепый. Правда, при виде Сажена мама просияла.

– Саж! Бегом за нами. Ты мне нужен как ищеец. Срочно. Я уже собиралась тебе писать, да Ярь сказал, что ты здесь.

– Мам!..

– Потом, – отмахнулась она. – Ладно, если коротко: у нас дома воняет чужой хозяйкой. Очень сильной чудесницей не нашей крови. За мной оба!

Мы с Саженом изумлённо переглянулись и нырнули на «мост».

Хозяйка. Не нашей крови.

«Ну Небытие ж мое…» – нервно подытожил Ярь и взорвался алой звездой, уничтожая окрестную плесень.

Глава 14

– Конечно, это не вонь в смысле именно запаха, – говорила мама, торопливо шагая по дорожке к дому. Полы халата трепетали за её спиной алыми крыльями. – Это всё то же наше нутро. Которым мы чуем покойника. Которым определяем, к какому типу покойников относится живой человек. Которым ощущаем смертельно опасное чудотворчество и то, чьих оно рук.

– А почему я ничего не чувствую? – я нахмурилась, с трудом поспевая за мамой.

Мама резко остановилась у крыльца, повернулась и прямо сказала:

– Потому что ты не мать. И потому что ты – мой ребёнок. А мать всегда почует, что ребёнку грозит опасность. В этом доме есть что-то от чужой и сильной женщины, опасное для тебя. Но я это найти не могу. Дома слишком много всего… нашего. И это неизвестное отменно за ним прячется. Я всё время сбиваюсь. Ты же никого домой не пускаешь?

– Нет, конечно. С тех пор как дед ушёл, ко мне только Мстишка и заглядывает, – я нахмурилась. – Ну и Блёднар сейчас.

– Мстиша – добрая душа и верный друг, – мама поджала губы. – Ей немного не хватает… душевной гибкости, но за своих она костьми ляжет. Дед кого-то водил?

Сажен в допросе не участвовал – он снова стоял за моей спиной, слушал и выжидал.

– Мам, а ты не хочешь обуться? – вообще-то холодно. – Или давай уже дома поговорим.

– Что? – мама посмотрела на свои ноги и резко запахнула халат, словно только сейчас заметив, в каком виде она выскочила на улицу. – Нет, я бы тут немного… – и её вдруг перекосило. – Не могу пока туда, мне там плохо… Я тут немного передохну. Подышу.

– Сейчас всё принесу, – я кивнула и поспешила в дом.

А в прихожей, снимая с вешалки плащ, на всякий случай принюхалась – ну а вдруг почую? Но нет, сладковато пахло тёртым красным корнем – и всё.

Когда я вышла на улицу, мама уже сидела на скамейке, подобрав под себя ноги, и снова быстро-быстро говорила:

– …сразу что-то не то почувствовала. Сразу, едва зашла, – она повернулась ко мне и добавила: – Я поэтому тебя на крыльце ждала – ещё и поэтому. Чтобы из кухни на тебя внезапно не выпрыгивать и чтобы не ощущать…это. Противное, – мама поморщилась. – Но значения не придала.

– Почему? – Сажен сидел рядом и хмурился.

– Запахи, – пояснила мама. – Мы постоянно обрабатывали красным корнем стены дома, чтобы плесень не плодилась, а Рдяна этого не делала. Опять же, уборка. Чистота. Другие запахи. А я к ним чувствительна. Подумала, меня это отталкивает – что дома не так пахнет, как я привыкла, мебель не на тех местах, вещи стоят иначе. Когда двадцать лет живёшь в одной и той же обстановке, в окружении одних и тех же запахов, перемены… царапают. Я почти так же себя ощущала первое время, когда мы переехали с Красного в Нижгород. Всё в новом доме было не то, не так и царапало непривычностью. Я полгода привыкала. И привыкла, лишь когда подобрала мебель нужных цветов и красный корень на подоконнике вырастила.

И я поняла.

– А потом мы за полдня натёрли столько красного

– Даже хуже стало, – мама сунула ноги в сапоги и закуталась в плащ. – Особенно когда я на второй этаж поднялась ко сну готовиться. Блёд, конечно, просил его не отвлекать – по-моему, он всю ночь корень сажать собирается… Ну да для «моста» обуться и плащ накинуть недолго… – она смешливо хмыкнула. – А я не успела. Закопалась в поиски.

Ищеец внимательно изучил дом:

– А что на третьем этаже и чердаке, Рёд? Там тебя тоже царапало?

Я глянула на него искоса: он что, на ты со всем миром, и возраст вообще не указ? Хотя – он же два года таскал мне мамины морковные пирожки. Всё знал про мою семью. И действительно умеет быть милым и дружить с кем нужно.

– Да, но не так, – сразу ответила мама. – Там – как на первом этаже. Это единственное, что я поняла, Саж. Гадость – на втором этаже. Внутри дома, не снаружи. Снаружи, даже на крыльце, меня сразу отпускает.

– Покажи, – Сажен опустился перед мамой на колени.

С минуту они просто смотрели друг на друга, а потом ищеец растёр в ладони что-то серое, встал и бодро спросил:

– Впустите всё-таки или вламываться?

– Заходи, работай, – я тоже встала и, вспомнив про обещанный отходной стол, добавила: – Гости.

Сажен тут же, не дожидаясь нас, устремился в дом и исчез за приоткрытой дверью. Мама поёжилась и неохотно встала:

– Ну, и мы пошли, что ли…

Мама пересилила себя и даже первой поднялась по ступенькам. Нервно оглянулась на меня и мужественно переступила через порог. Я последовала за ней, молча взяла посох и, не разуваясь, поспешила к лестнице. Когда я поднялась на второй этаж, ищеец уже вовсю шуршал в нужном месте – в моей спальне. Дверь нараспашку, скрипы ящиков…

Я заглянула в спальню и смутилась.

Постель не заправлена. Подоконник завален справочниками, травами и мешками с «сушёнкой». На одном кресле комком покрывало и недавняя стирка – штаны, рубахи, платья для дома, на втором кресле – вперемешку халат, ночная рубашка, полотенца и домашнее платье. Один тапок – у двери, второй – точно где-то под кроватью. На угловой вешалке – ещё пара полотенец, сменных рубах и штанов. На ковре у очага – справочники и забытая грязная чашка.

Но кто же знал, что тут обыск будет… Хоть исподнее… в ящике комода.

Сажен тем временем открыл дверцу длинного платяного шкафа, растёр между пальцами серое облачко, принюхался, открыл вторую створку, третью… И, подцепив чёрным своим паучком, как крючком, вытянул из шкафа новый плащ, подаренный силдой Лунарой. Снова растёр облачко, снова принюхался и поморщился, словно плащ чем-то вонял.

– Рдянка! – ахнула подоспевшая мама. – Это у тебя откуда?!

Я оглянулась, увидела зло вспыхнувший алым мамин взор – и поняла. Поняла, почему плащ так мне понравился – до того, что мне его сразу захотелось носить. Моих цветов, моего размера – как для меня сшитый, удивлялась я. И зря – плащ действительно сшит для меня. Вот только подарить его мне должны были другие люди.

– Дальше, Рёдна? – ищеец выразительно приподнял брови.

Она с усилием взяла себя в руки, посмотрела на меня и почти спокойно сказала:

– У тебя же день рождения скоро. Мы с отцом заказали тебе этот плащ у Славнара – в подарок. Заранее, чтобы подготовить – тебе же некогда возиться с добавочными наговорами. За день до своей смерти Славнар прислал нам записку – готово, приходите, забирайте. Но мы не успели, а потом и Славнар внезапно умер. На следующий день после его смерти отец пошёл в лавку, но там ему сказали, что Славнар плащ кому-то продал, а кому – непонятно. Дескать, плащ висел на витрине – Славнар всегда выставлял готовую красивую одежду, привлекая новых покупателей. И в тот вечер, когда его удар хватил… Он всех разогнал и в одиночестве готовился к закрытию. Но дети слышали, что перед этим в лавку кто-то зашёл. И плащ исчез. Мы рассердились, конечно, но спросить-то не с кого.

Сажен перевёл заинтересованный взгляд на меня.

– Силда Славнара пометило Красное кладбище, и дети с женой привели его сюда всей семьёй, – сипло начала я. – Без личных вещей, безо всего – силд сопротивлялся. Я предупредила, что нужны личные вещи, и вечером мне их прислали – вместе с этим плащом и деньгами. Дескать, в подарок и как пожертвование кладбищу. Силду Лунару тоже чуть удар не хватил после похорон, мы с Красным её спасли… – я запнулась.

Ищеец кивнул, оставил плащ висеть в воздухе и снова принюхался.

– Деньги где? – спросил строго. – От Лунары?

– Внизу, в кабинете, – ответила я. – Я их сразу забросила в сундучок с содержанием от Управы и забыла.

– А плащ? – синие глаза прищурились. – Носила? Хоть раз примеряла?

Мама тихо хмыкнула.

– Ни разу, – я качнула головой. – Доработать времени не было. Я распаковала посылку, прикинула, что на меня, и оставила на видном месте на диване, чтобы позже наложить нужные наговоры. И он так и пролежал в гостиной, пока я не собралась переезжать на второй этаж. Я закинула плащ в шкаф, перевезла наверх и забыла.

– Всё, что висит в шкафу, пахнет, как этот плащ, – Сажен поднял свою добычу повыше. – Всё заражённое одной и той же порчей. Что в этом шкафу хранится ещё?

Мама снова хмыкнула – на сей раз весело. Я слегка покраснела.

– Саж, Рдяне шкафы нужны для того, что она никогда не наденет, – выручила она меня. – Или наденет, но на праздник к родичам. Её повседневной одежды порча наверняка не коснулась. Всё, что она носит постоянно, – здесь, в комнате, на самом видном месте.

Ищеец снова обнюхал плащ, а потом подошёл, наклонился и без стеснения обнюхал меня.

– Повезло, – он выпрямился. – Не зацепила. Иногда наши вредные привычки не губят, а спасают. Но, Рёдна, – теперь Сажен быстро обнюхал маму, – порча на твоей крови. Возможно, и плащ готовился для тебя, и это отголосок нашего «дела меченых». Плащ минимум сутки провисел на витрине? Любой мог подойти, снять следы намерений, узнать, для кого он, и испортить. На тебя же не покушались, как на других меченых. Но с Лунарой и её семьёй мы, конечно, поговорим немедленно.

– Порча «спящая»? – мама с отвращением посмотрела на плащ. – Иначе бы Ярь её почуял, да и дом бы не пропустил.

– Да, должна была заработать после наговоров, – кивнул Сажен. – Поэтому обнаружить её крайне сложно.

– Уровень силы такой – выше старшего смотрителя, – пояснила мама. – А вот насчёт женщины я не уверена, раз это моя кровь. Могла обмануться – из-за себя. По нашим меркам я смотритель средней силы, а порчу точно делал тот, кто раза в два меня сильнее.

– Наши поймут, – ищеец вернулся к плащу. – Заберу всё – и плащ, и шкаф. Безопасное потом вернём.

Пока он творил почту, я повернулась к маме и прошептала:

– Откуда у тебя такие умения работать с кровью?

– Лечебница, – тихо отозвалась мама. – Я же всегда отвечала за живых гостей кладбища, поэтому в юности два года обучалась лекарскому делу. А после изгнания нам с отцом не до гордости было – куда брали, туда и шли. Я пять лет в лечебнице проработала и всякому там научилась – и лекарства на крови делать, и яды. И вот такие «спящие» порчи мы обязаны были находить моментально, за минуту не определишь – не спасёшь. Но, видишь, притупился навык после стольких лет на кухне, почуять смогла, а опознать и найти – уже нет… – и спохватилась: – Переоденусь-ка я на всякий случай.

Она исчезла в своей спальне, а я развернулась и поспешила вниз. Мешочек с деньгами, да. Довольствие хранилось в сундучке на подоконнике, и мешочек лежал сверху. Я оставила сундук открытым, плюхнулась в кресло и прислонилась лбом к посоху, переваривая случившееся. И быстро-быстро. Сажен же наверняка попросит о том, что по главному нашему смотрительскому завету мы делать не должны.

– Ярь, как дела? – спросила тихо, когда новая буря страхов улеглась (затаившись; точно затаившись).

«Жгу», – несчастно свистнул он.

– Я бы тоже пожгла, – я вздохнула. – Не вини себя. Ты дома-то почти не бываешь, всё время на облётах. А порча ещё и «спящая». Я вот тоже не поняла, хотя в руках держала. Мы не всесильны.

Ярь в ответ просвиристел что-то невнятное и ещё более несчастное.

Сажен бесшумной тенью возник на пороге и сразу же устремился к сундучку. Обнюхал его с пристрастием и уверенно сказал:

– Чисто. Но я бы проверил.

– Забирай, – устало кивнула я.

Прах, когда уже кончится этот жуткий день…

Замелькали чёрные молнии-паучки почты.

– Хочешь поговорить с силдом Славнаром? – я заставила себя встать.

– Ты сама заметила нестыковки, – Сажен встряхнул руки. – Зачем дарить тебе оплаченный твоими родителями плащ? Он бы и так в ближайшее же время оказался либо у Рёдны, либо у тебя. Какая к плащу прилагалась записка?

– Пожертвование кладбищу – и всё.

– Надо поговорить, Рдяна, – ищеец посмотрел на меня сочувственно. – Славнар, конечно, дурной, но при мне орать не посмеет. Нас он почему-то всегда боялся. А если у него были чёткие намерения, то и будить не придётся – сниму следы да обратно. И я его хорошо знал, времени в склепе хватить должно.

– Подвал, – я закинула посох на плечо. – Пока не забегались. Проверишь защиту? Или пройдёшь, или упрёшься в стену. Блёднар сказал, что прах на месте и насыщен как надо, да и порченая вода до дома не добралась… Но кто его знает.

Все смотрительские дома построены одинаково, и Сажен явно знал их устройство – вперёд меня дошёл до подвальной двери, и я заметила, как по ней пробежались его искристые паучки.

– Интересно… – пробормотал ищеец и толкнул подвальную дверь.

В коротком коридоре вспыхнули яркие алые факелы, озаряя древнюю кладку с зачатками плесени (завтра же обработаю всё корнем к праху!..) и лестницей вниз. Сажен осторожно шагнул в коридор. У меня замерло сердце. Хоть бы без неприятностей!.. За дверью рядом завозился и приветственно зауфал Дарик, но мне, конечно, было не до пса. Я напряжённо наблюдала за ищейцем, а он медленно, короткими шагами, ощупывая перед собой воздух, двигался к лестнице. И у самых ступенек замер. Снова ощупал воздух, повернулся, улыбнулся.

Я прижалась спиной к стене, чувствуя, как предательски задрожали колени. Защита на месте. Защита работает как надо. Обрадоваться бы. А меня при виде чужака – живого человека – в коридоре накрыло пониманием.

Если падёт и защита подвала, и защита подземных колец, то любая тварь может спуститься в склеп к своему родичу и через тайник попасть на первое подземное кольцо. А оттуда – прямиком в дом. Ну и…

– Мы с тобой подумали об одном и том же, да? – Сажен вернулся и закрыл дверь. – Рдяна, нравится тебе это или нет, за ты будешь или против, но я останусь здесь, пока не поймаю эту сволочь. Постоянно проверять защиту. Следить за кладбищем. И присматривать за вами. Я всё это заварил, уговорив тебя оставить прорехи в защите, мне за вас и отвечать. Возражения?

Я молча пожала плечами. На лестнице послышались торопливые мамины шаги. Я закинула на плечо посох. В другое время бы поспорила и ещё как возразила, но сейчас я слишком устала. Пусть живёт где хочет, спит где хочет (если он вообще спит) и делает что хочет. Лишь бы поймал. И побыстрее.

– Как я понимаю, вы к Славнару? – уточнила мама. – Я с вами. Лютый больно наш силд. Я всегда подозревала, что он именно к нам попадёт. На другие кладбища давно очередь, поэтому наше и гребёт всех подряд. На Красном-то вечный недобор покойников…

От переживаний мама всегда начинала много болтать, а сегодня день выдался переживательный… до чрезмерности. И всю короткую дорогу до склепа она трещала. Я молчала, снова и снова вспоминая сцену похорон силда и нутром ощущая очередную подставу. А Сажен искрил мыслями – и, клянусь, у нас они снова сходились.

Иных вариантов потому что не было.

Я подозревала самое плохое: либо снова пропавшего покойника, либо внезапную горстку бессловесного праха. Но случившееся переплюнуло все предыдущие подставы, даже прорехи в защите. В склепе силда Славнара ожил кошмар, с которым сталкивается каждый неопытный смотритель.

Сажен первым подошёл к отходному столу, и ему хватило одного взгляда на покойника, чтобы сообщить ужасное:

– Он жив.

Касательно силда, его семьи и поклонников его портновского чудотворчества это, конечно, весть замечательная. Но меня как кипятком ошпарило, попутно огрев тяжёлым по голове. Я ощупью нашла стену, осела на ступеньки и прислонилась лбом к посоху.

Всякое подозревала, нотакое…

– Не может быть! – возмутилась мама, и её шаги зазвучали у отходного стола. – Он переполнен силой Небытия! Он покойник! Да и метки Красного…

– Я тоже их должен видеть? – осведомился Сажен. – По-моему, нет. Ищейцы видят лишь метки убитых. Если человек умер своей смертью

– Есть заключение лекаря! – бурно возразила мама. – Оно всегда прилагается к покойнику, вписывается семьёй или смотрителем, если покойник пришёл один, в справку о смерти, и высылается в Управу! До захоронения! Лекарь утверждает смерть, не мы!

– Не кричи, Рёд, – спокойно попросил Сажен. – Ты же сама лекарь. Забудь про своё смотрительское нутро и проверь его как лекарь. Только руками не трогай и наговоры выбирай попроще. А лучше зелья используй. Здесь завелось слишком много порчи.

Ярь, и что нам теперь с этим делать?..

«Благодарить Бытие за то, что оно вовремя послало нам столь въедливого ищейца, – хмуро пошутил Ярь и ожесточённо добавил: – И жечь плесень. Её всё ещё навалом, Рдянка. Она ни праха не боится и расползается гнилым болотом».

Да, плесень. Я бы пожгла. С огромным удовольствием. До утра точно и ещё немного после.

– Блёднара позови, – попросила я. – Пусть к нам идёт. Он в порчах лучше нашего понимает.

«Ему осталось досадить два куста, чтобы закрыть обители упокойников и животных от плесени, – свистнул Ярь. – И он сразу бежит к вам».

– Спасибо, – я оперлась о посох и заставила себя встать.

И вспомнить.

Я – старший смотритель. От меня зависят все решения и действия помощников. Мне нельзя разваливаться на куски, даже если очень хочется. Неважно, чем, как и куда меня бьют. Нельзя. Минутная слабость – собраться – работать.

Так, какие у нас есть наговоры для сложных случаев?

И ещё, Ярь. Позови-ка силда Дивнара. И, пожалуй, силда Иссена. Проверять – так проверять. Передай, что это очень срочно. Вопрос жизни и смерти. И пусть сразу спускаются в склеп.

Когда я подошла к отходному столу, мама отвлеклась от проверок, выпрямилась и так на меня посмотрела, точно команды ждала – немедленно придушить и силда Славнара, и заодно ищейца, чтобы наверняка скрыть мою промашку. А несостоявшийся покойник, хоть и пролежал в склепе девять с лишним дней, выглядел весьма бодро. Слегка похудел и побледнел, но в остальном… На наше счастье, знаки для покойников и для живых одинаковые, только действуют они по-разному.

– Саж, когда семья притащила силда Славнара на кладбище, он орал, что живой и что его заживо похоронить хотят, – отстранённо сказала я, вбивая ещё один штырь в свои вероятные тюремные кандалы. Управа мне такого промаха не простит. – А заключение лекаря я не видела – уже очень давно их не смотрю, полагаясь на метки кладбища.

– Это каждый второй покойник орёт, – фыркнула мама зло. – И ещё десять лет орать будет, просыпаясь. Что мы, паскуды эдакие, его сгноить хотим. И его семья нам, конечно, за это приплатила.

– Однако, кроме пресловутого смотрительского нутра, у нас есть ещё несколько способов проверки, – невозмутимо продолжала я. – Главный из которых – склеп. Земля живого человека не примет. Склеп для живого человека не сотворится – и навес не поднимется, и отходной стол на глубину не уйдёт. Когда я хоронила силда, не было никаких признаков того, что он живой – от земли.

– Потому что он переполнен Небытием, – снова фыркнула мама. – И биение сердца не прощупывается, и дыхание не слышно. Но кровь бежит, – признала хмуро. – Очень слабо, но бежит. Как у стариков, которым вот-вот отходить. По-хорошему его нужно немедленно отправить в лечебницу.

– Знаки удержат, если его время ещё не пришло, – возразила я. – Дед зимой, когда начинались шторма, на месяц запирался в подвале без еды и воды и спал на отходном столе. Главное – много воздуха, а в склепах верхнего кольца его достаточно. Здесь силд в безопасности, – объяснила я ищейцу, заметив вопросительно приподнятые брови. – Тот, кто отправил его сюда умирать, видимо, не в курсе, что знаки едины и для живых, и для мёртвых. В живых они годами будут поддерживать жизнь даже без еды и воды, они напитают людей нужной силой – изначально же столы и знаки создавались именно для живых.

– А может, на то и расчёт? – мама нахмурилась. – Может, это очередной подклад? Чтобы в нужный момент Славнар проснулся и кое-что сделал? И память, Рдяна. Девять дней – это приличный срок для неподготовленного живого. Сейчас его будить бесполезно – он вряд ли вспомнит даже своё имя. Его могли отправить сюда, потому что он узнал кое-что ненужное.

– А может, и силда Жалёна… – я запнулась. – Была живой? И остальные покойники… на других кладбищах которые… подозрительные? Вода есть, незаметно выйти, сходить в город за запасом еды и вернуться всегда можно – кладбище их метило при похоронах как своих. Ну и стол…

Сажен всё это время молчал, только хмуро смотрел на силда Славнара.

– Рдянка, – он перевёл взгляд на меня и улыбнулся, – я бы тебя прямо сейчас в ищейцы забрал. Умница. Бросай свой посох, давай к нам.

Посох внезапно зло заискрил и чуть не плюнул в ищейца ворохом красных искр. Я успокоила его тихим наговором, а спросить о злободневном не успела. Потянуло ночной свежестью, и в склеп один за другим спустились Блёднар и силд Дивнар.

– В чём дело? – громыхнул дядя Див, искоса глянув на маму и коротко ей кивнув. – Очередной подозрительный покойник?

– Точно покойник? – повернулся Сажен.

– Да ещё на лестнице почуял, – снисходительно отозвался силд Дивнар. – Дней девять-десять как упокоился.

Ищеец отступил от стола, освобождая место, и веско припечатал:

– А он живой.

На вошедших эта весть произвела примерно такое же впечатление, как и на меня, – никогда не видела дядю Дива в таком шоке. Да и Блёднару отказала его обычная невозмутимость. Оба протиснулись к столу, внимательно изучили покойника, переглянулись. И силд Дивнар, протянув руку, сделал то, чего я побоялась – ну а вдруг убью.

Короткий наговор – и ничего, силд Славнар только слегка поморщился и дёрнул кадыком. А должно было взметнуться облако праха – как когда покойник собственно идёт прахом.

– Действительно живой! – изумлённо пробормотал силд Дивнар. – И до смерти ему ещё очень далеко, живой силы через край!

Блёднар хмуро посмотрел на покойника, коснулся посохом его ног, и сапоги портного рассыпались прахом. На крупных белых ступнях обнаружились мелкие, похожие на обычные родинки, точки. Наверное, знаки, – в красном сумраке склепа не разглядеть.

– Покров Небытия, – Блёднар опустил посох. – Древняя порча. Проявляется дней через пять после наложения. Не заразна, – добавил он, заметив мой испуганный взгляд.

– Рёдна, пойдём-ка выйдем, – хмуро произнёс силд Дивнар. – И ты, Блёд. Тебе с братом говорить – ничего ещё для нас не закончилось. Рёдна,

– Ещё силда Иссена, – ответила я.

– Правильно, – он улыбнулся. – Мы его встретим. И ничего не расскажем. Проверим и его чутьё, что уж.

Блёднар восстановил на ногах силда Славнара сапоги и первым поспешил на выход. За ним, бросив на меня обеспокоенный взгляд, мама. А силд Дивнар наклонился, поцеловал меня в макушку и шепнул:

– Не трясись. Разберёмся.

И только тогда-то я и заметила, что трясусь – вся, от нутра до кончиков пальцев.

– Сажен, скажи уже, что в тюрьму за такое не забирают. Пока девчонку удар от страха не хватил. Главное ты понял, а мелочи потом выяснишь, – велел он, развернулся и торопливо покинул склеп.

– П-правда не забирают?.. – с запинкой спросила я, упорно глядя на несостоявшегося покойника.

– За что? – поинтересовался ищеец. – За порчу, на которую у тебя не хватит ни сил, ни знаний? За то, что земля приняла покойника – сама? Или за то, что заключение лекаря не прочитала – которое вам не надо читать, вам меток кладбища достаточно? Или за то, что не имела намерений убивать – вообще-то? Кстати, я вот ещё что заметил. Обрати внимание. Поближе подойди. Наклонись.

Он повернул голову силда, и я не сразу поверила своим глазам. Знаки на лице… смазались. Чуть-чуть, по краям, едва заметно… но заметно.

– Это точно не чудотворчество кладбища, – Сажен провёл большим пальцем по знаку на лбу силда, размазав край. – Это человеческих чудес дело. И очень качественное. И я знаю умельца, который делает такую краску.

Силд Славнар недовольно всхрапнул. Ищеец отпустил его, выпрямился, повернулся и сгрёб меня в охапку, я даже дёрнуться не успела, хотя была готова драпануть.

– Успокойся, – он обнял меня крепче. – Никто тебя не посадит – ни за покушение на убийство, ни тем более за ошибку в опознании. И посох тоже не отнимут. И ни я, ни иной другой ищеец в тюрьму тебя не заберёт – даже для разбирательств. Мы всё заметили вовремя. И старших смотрителей в свидетели ты тоже позвала вовремя. Я сам думал им написать, но у вас связь лучше. Успокойся, Рдянка. Лучше подумай о полезном. Вспомни о тайниках Славнара – не заметила ли ты среди его вещей что-нибудь подозрительное. Как вела себя его семья, особенно жена. Любые мелочи важны.

Думать не хотелось. Я уткнулась лбом в его плечо и успокаивалась. Пока не почувствовала себя в безопасности. Рядом с ищейцем вообще – и рядом с Саженом в частности. Можно ему доверять. Можно.

И пока не поняла.

– Саж, а не пора ли склепу тебя выкинуть?

Мы же тут с полчаса находимся, если не больше!

– И ещё одно интересное наблюдение, – заметил он. – Пора. Но кто знает, как ведут себя склепы для живых?

– В архивах об этом что-то было, – вспомнила я, отстраняясь.

«Они не выбрасывают живых, – вставил Ярь и появился из алой вспышки. – Даже некровных. Наоборот. Потому что за живым спящим нужен присмотр, а кровный рядом есть не всегда. И единственные живые, которые спят долго, – это вы, потому что ваши отходные столы питаются от святилища. Остальные, сама знаешь, до восьми часов. То есть необходимо постоянное обновление знаков. От кого угодно».

– Совершенно верно, Ярь, – в склеп бесшумно спустился силд Иссен. – Ну, дети, в чём беда?

Невысокий, сухонький, морщинистый, но брови, длинные густые волосы и аккуратная бородка – насыщенного тёмно-синего цвета, а движения – лёгкие, быстрые.

– В особенном подопечном, – объяснила я – уже почти спокойно. По-настоящему, а не натужно. – Мы всё поняли, но хотим убедиться.

– Так почему я всё ещё здесь? – напомнил о себе Сажен.

Пока силд Иссен изучал несостоявшегося покойника, я шёпотом пересказала ищейцу особенности склепов для живых.

– Как интересно! – силд Иссен обернулся. – Живой! Но если бы ты не сказала, что он особенный, то я бы похоронил, – и силд посмотрел снизу вверх на Сажена и внушительно повторил: – Я бы его тоже похоронил. Без проверок. Сотворил бы склеп да запрятал под землю. Да забыл.

И я выдохнула. Это не моя ошибка. Это вообще не ошибка – это очень хитрая подстава.

– Но подпорченный, – силд Иссен качнул головой. – Изрядно подпорченный. Думаю, сожрала бы его порча Небытия, – и он указал посохом на восстановленные сапоги, – кабы не воля звериная к жизни. Жизни в нём и сейчас много. Ещё седмицу продержался бы точно. Изымать бедолагу отсюда надобно. Снять порчу, влить зелий и накормить – а остальное жизнь в нём сама сделает. Сажен, он ваш? Или я могу забрать?

– Забирайте и лечите, но тихо, – предупредил ищеец. – Чтобы никто не пронюхал. Рано ему восставать. По всем документам Славнар мёртв. Если бы не порча, я бы его здесь оставил, накрыл склеп ловушками и понаблюдал, но раз иначе он не выживет…

– Так мы возвернём, – силд Иссен погладил бородку. – Сутки точно надобны – снять порчу, понаблюдать, подкормить, зельями здоровья насытить… А опосля пущай на столе спит. Стол хороший, силы много – не помрёт. С месяц, говорю тебе, не помрёт. Сила стола – она и как вода, и как пища, плюс сон расслабляющий. И от святилища сила – слежки смотрителя не требует. Всхуднёт малость, но то и для здоровья полезно. А память мы подмогём наладить. А, Рдянушка? Отдашь? И назад с риском примешь?

Сажен посмотрел на меня: дескать, твой подопечный, твоё кладбище – и твоё слово. Но раз я в этом уже по уши… Поздно бояться.

– Да, – согласилась я.

– Уговор, – силд Иссен повернулся ко мне и подмигнул: – Ну что, Рдянка? Крылышки затрепетали?

– И ещё как, – с облегчением отозвалась я.

– Пойду-ка к нашим, – солидно сообщил он. – Послушаю, чего там Див удумал. Опосля заберу. Сажен, ко мне с утра забегай. Посовещаемся.

…допросим пострадавшего. Но мне об этом знать необязательно.

Силд Иссен ушёл, а я перехватила посох:

– Тайники проверишь? Вещи прислала силда Лунара, и мне они подозрительными не показались. Опись есть – сделаю оттиск, если нужно. Мы каждую мелочь в опись вносим – таков порядок. И да, Саж, тайники для родных закрыты. На то они и тайники. Открыт только склеп.

– Всё равно проверю.

Я провела навершием посоха по стене, открывая три ниши. Ищеец тут же нырнул в ближайшую. А на моё плечо невесомо опустился Ярь.

«Знаешь, что раньше находилось на месте обители

– Нет, а что? – насторожилась я.

«Прежде там находилось святилище. Раз в четыреста-пятьсот лет мы переносим его на новое место, иначе святилище… проваливается. Знаки для земли… «тяжёлые». Если не переносить, однажды оно полностью уходит под землю, ломая древние склепы. Под нынешним святилищем они, конечно, тоже есть. Раньше обитель неспокойников находилась именно там».

– И когда ты собирался об этом рассказать? – я нахмурилась.

«По надобности, – смутился он. – Святилище переносили триста с чем-то лет назад. Возможно, следующий перенос случится не в твою смену. А если в твою… по надобности бы рассказал».

– Может, Гулёне это и нужно – сонную силу, чтобы уснуть? – предположила я. – Получается, обитель неспокойников пропитана сонной силой лучше всех, и она ищет подходящий склеп? Выбрасывает чужие вещи, обживается, а потом понимает, что мало – всё равно для неё силы мало?

– Что я пропустил? – Сажен вылез из тайника.

Я коротко пересказала. И заметила, как в прищуренных синих глазах молнией промелькнуло понимание. Конечно, он же больше меня знает – и что-то понял. Что-то очень важное.

– Спасибо, – и он нырнул в следующий тайник.

«Рдян, обрати внимание!» – Ярь встряхнулся.

Я посмотрела на навершие посоха, где в прозрачном шаре появилась чёткая картинка: силд Иссен что-то быстро-быстро говорил Блёднару, а в паре шагов от них силд Дивнар, явно прощаясь, обнял маму – по-старому, по-соседски. Как меня – по-родственному. Точно между ними не было никаких недоразумений. Или они все стали неважными.

А они и стали неважными. По-настоящему важно лишь одно – поймать шутника и защитить кладбища. Особенно моё.

Я перевела взгляд на силда Славнара. Никто не знает, какими именно знаками кладбище помечает умершего – никто, кроме посвящённого смотрителя. И никто не подберёт цвет так, что опытный смотритель обманется, не заметив подставы, – кроме того, кто сам проработал смотрителем очень долго и на определённом кладбище.

Он отсюда, наш шутник. Он прошёл здесь посвящение в смотрители. И долго, очень долго служил. Вернее, шутница.

«Хозяйка», – уверенно заявила мама, подразумевая уровень силы неизвестной женщины.

А мне кажется, что нет. Что это отнюдь не случайные слова.

Она существует – хозяйка Красного кладбища. И это не я.

Кто бы это мог быть? А, Ярь?

Глава 15

«Летана, Гадана…» – в сотый раз бормотал Ярь.

А я жгла плесень – с раннего утра. Да, плесень – это тоже важно. Древесные корни притягивают водяные жилы и очищают воду, и вместе с лесом мы лишимся чистой воды. И мы с Ярем жгли. Блёднар шёл по нашим следам и лечил деревья. А мама обещала подойти после обеда, когда закончит высаживать красный корень – растение с крупными и мясистыми красными листьями – в последних двух неохваченных обителях: неспокойников и беспокойников.

«…Морнара, Цветнара…»

– Ярь! Ну хватит уже! Мы давно поняли, что это бесполезно!

Ибо за последние сто лет посвящение на Красном кладбище прошло более сотни женщин, и больше пятидесяти поработало вплоть до маминого изгнания. А во-вторых – хозяйка. Которая, как со стыдом признал Ярь, хозяйка не только над кладбищем, но и над сущностью-помощником. И если, добравшись уровнем до хозяйки, она велела помощнику этогоне замечатьи кое о чёмзабыть, то помощникне замечализабывал. И в памяти того же Яря предполагаемая хозяйка могла остаться просто средней смотрительницей, а то и вовсе, во избежание, младшей.

А их были сотни – только на Красном. На других кладбищах – ещё больше. А хозяйка – она везде хозяйка: на чужих кладбищах чуть меньше, на родном – совсем-совсем.

Мы говорили об этом всё утро, и я находила всё больше доказательств её существования.

Она могла заходить на кладбища как своя – не тревожа колокольчики и не привлекая внимание помощников – и так же незаметно уходить. Могла проникать в любые склепы без посоха – хозяйке он вообще без надобности, земля повинуется ей без родовой поддержки. Могла подчинить любого покойника, и не так, как мы, – усыпить и на отходной стол, – а заставить выполнить необходимое, сделать из него послушную куклу.

И, конечно, стереть в прах покойника ей тоже ничего не стоит. Мне – стоит, силду Дивнару – тоже: у нас клятвы, связанные с родовыми посохами. А у хозяйки же его нет. Зато у неё бездна силы, которой с лихвой хватит и на сложные древние порчи, и на убийства пары-тройки меченых. И ещё на плащ останется.

Мама за завтраком послушала меня немного, понаблюдала и указала на очевидное: старший смотритель во мне почуял соперника. То есть я, скорее всего, на верном пути. Да и я сама заметила изменения: вчера чуть не развалилась на куски от слов Сажена «Он живой» и страха перед тюрьмой, и сегодня мне бы собирать себя, успокаивать, жечь страхи и заделывать наговорами трещины, а я проснулась цельной. Собранной. Какой всегда просыпалась перед испытаниями на новое посвящение – доказывать знаниями и опытом, что я достойна большего.

Сегодня я проснулась такой же. Меня снова ждало испытание – на новое звание и на то, что я достойна большего. Да, не сейчас, но вообще – в будущем. И утром вместо пяти деревьев я исцелила десять. И смогла бы больше – посох потяжелел как после одного «моста», – но вспомнила про вероятный склеп и остановилась.

Правда, свои законные пять часов я проспала на отходном столе. Во избежание кошмаров и мутного поверхностного сна с вопросами без ответов. Время сейчас такое, что соображать надо хорошо – и даже лучше. А если месяц не высыпаешься, то соображаешь лишь в одном направлении, которое касается лишь тупого сжигания плесени.

Спалив очередную, я встряхнула руки, достала из сумки флягу с чаем и позвала:

– Ярь! Хватит переживать. Покажи, сколько нам ещё осталось.

Помощник вынырнул из сплетения ветвей и замахал крыльями. Лиственный ковёр всколыхнулся, закружился и поднялся, сплетаясь в кольцо крохотного леса – на четверть красно-рыжего, в остальном чёрного. Ну да, почти седмица, с досадой признала я. Даже вчетвером. Напилась чаю и отправилась дальше – шурша палой листвой, в которой я утопала по щиколотку. И старательно не обращала на неё внимания.

Блёднару достаточно вогнать в землю посох, шепнуть наговор – и листва на сто шагов впереди, сзади и по бокам обращалась в прах. Он её и убирал заодно с лечением. Но вообще-то листвы уже не так много осталось – больше чем наполовину деревья облетели. Ещё седмицы две – и всё. Начнутся шторма, сорвут остатки листвы. А там и

У Сажена осталось не так много времени, чтобы выполнить обещание. А раз он ими не разбрасывается… Вероятно, он уже нашёл эту самую хозяйку – может, даже до того, как пообещал её поймать. Проверил все связи силды Жалёны и остальных «подкладов» – и заподозрил определённую личность. Да либо доказательств не имел, либо она слишком ловко скрывается.

Как думаешь, Ярь?

«Думаю, пора вспомнить, о чём он говорил с утра», – заметил Ярь.

Да. С утра Сажен распотрошил мой кабинет, сунул нос во все ящики и шкафы, прихватил справку о смерти силда Славнара и оттиск с описи его вещей и был таков. Но перед уходом велел написать в Управу и узнать о погоде на ближайшие дни.

– Вас мало, а если внезапно шторма? – спросил он. – А вода осталась в доме, где вы только спите. Как без уличных фонтанов быстро понять, что и вода портится, и погода? Пиши в Управу, Рдянка, хватит нашим погодникам штаны протирать.

Я немедленно вспомнила о Гулёне – и тут же забила мысль о ней подальше и поглубже. Только Гулёны нам не хватает для полноты ощущений…

За деревьями мелькнул алый мамин плащ, и раздалось весёлое:

– Посохи убрать, руки помыть – и к столу!

Я сожгла две намеченные плесени и рванула обедать. Позади меня раздалось бодрое шуршание и хруст – Блёднар тоже проголодался.

А мама уже расчистила листву, создала земляной стол с лавками и выкладывала из сумки фляги с водой, полотенца, посуду.

– Руки! – напомнила она, выставляя на стол котелок с супом.

Я прислонила посох к столу, взяла флягу и отошла в сторону. Можно, конечно, подвести водяную жилу, но здесь, рядом с обителью мёртвых, вода, даже чищенная деревьями, так себе. Но я решила не ждать погодников и два-три раза в день выводить из земли жилы, проверять воду.

Весело зашебуршала листва, и из неё вынырнул Дарик. Подбежал к маме, зауфал и отчаянно завилял хвостом.

– А точно хозяин не покормил тебя по дороге? – мама уже разливала суп.

Пёс уфнул, озадаченно поскрёб задней лапой ухо и снова нырнул в листву. Покопался, пошебуршал, вернулся и, встав на задние лапки, положил на лавку очень красивый лист – на длинные стебли «лапки» нанизаны мелкие листочки, тёмно-красные снизу, постепенно светлеющие до рыжины кверху, с острыми зубчиками по краям. Редкое цветочное дерево, которых у нас растёт всего пять штук.

– Заслужил, – признала мама и достала из сумки жареного морского гада на вертеле – длинного тёмно-синего морского змея.

Дарик жадно схватил вертел и скрылся в листве. А мама поставила листочек в свободную кружку и выложила на большую тарелку ещё с десяток гадов на вертелах.

– Куда так много? – удивилась я, оглядев стол. – Мы кого-то ждём?

Два котелка с супом, хлеб с зеленью, два чайника, гады… И тарелок, ложек и чашек явно больше нужного. И, кстати, стол с лавками тоже довольно длинные.

– Всегда нужно быть готовым к гостям, – загадочно ответила мама, расставляя чашки.

Я с невольным подозрением оглядела лес: стены подпирающих низкое небо деревьев, багряная кора, шатёр из длинных переплетённых ветвей, извилистые и мшистые, сочащиеся дымкой корни, море шуршащей на ветру красно-рыжей листвы – над нами, под ногами… Повсюду. Ну и неугомонный плющ. И подходящий Блёднар – бодрый, румяный, с посохом на плече и разноцветным осенним букетом в руках.

– Мне показалось, или я видел праховый туман – вон там? – он показал букетом в сторону стены.

Где и лес был гуще, и серой плесени больше, чем на границе с обителью мёртвых, но мы пока чистили именно границу, хотя Блёднар успел рассадить красный корень повсюду.

– Мстишка! – тут же крикнула я. – Выходи! Обедать!

– А мне тоже можно? – из чёрного «моста» вынырнул Черем и жизнерадостно пояснил: – Отец отправил нас сюда с одним условием – чтобы языки в узел завязали и работали. А как, Рдянка? Я тебя с конца лета не видел!

Черем, как и Мстишка, пошёл в мать – по-островному невысокий, обманчиво тонкий, с изящными чертами лица и гривой чёрных кудрей.

– А меньше надо сплетни в Нижгороде собирать, – попеняла я и обняла его.

– Ты не представляешь, как много можно узнать о наших будущих подопечных, просто посидев в чайной, – ухмыльнулся он и крепко прижал меня к себе. – Я же не только для души, я же работаю! – и посмотрел со скрытой тревогой: – Ну ты как, сестра? Ничего пока?

– Все живы, – я улыбнулась. – А остальное – ерунда. Разгребём.

Мстишка вышла из «моста» в шаге от стола, шурша вторым осенним букетом, поздоровалась, принюхалась…

– Тёть Рёд, это же ваш сырный с помидорами?

– Да, – мама взяла черпак и завлекающе приподняла с дымящегося котелка крышку. – Посохи убрали, руки помыли – и к столу!

Посохи выстроились в ряд, букеты украсили стол, руки помылись – и голодные смотрители быстро расселись по лавкам. Бодро застучали ложки. Одуряюще запахло маминым пряным сырным супом – сильнее, чем осенним лесом. Но больше вкусного обеда и внезапной помощи радовало то, что маму приняли в нашу большую смотрительскую семью без лишних вопросов и косых взглядов: Мстишка села рядом с ней и первым делом мимолётно обняла, а Черем улыбался ей весь обед и осторожно расспрашивал, как муж, как дети, как чайная, надолго ли она к нам.

Черем вообще и мертвеца разговорит, и покойника до зевоты заболтает, и что угодно из кого угодно вытянет. За полчаса я узнала о своей семье больше, чем за эти дни. Под конец обеда я даже заподозрила Черема в работе – кажется, он прибыл сюда ещё и по заданию силды Смоляны и ненавязчиво вызнавал необходимое, чтобы после рассказать всё своим. Мама, по-моему, тоже об этом подумала и отвечала честно, развёрнуто и охотно, особенно о младших детях.

Багрянке и Радену тоже пора возвращаться в смотрительскую семью. Их здесь очень ждут и уже обожают.

И да, приятно было поговорить о чём-то, что не касается шутников, странных покойников, прорех в защите и плесени, то бишь наших нынешних проблем. И вспомнить, что нас, с Красным кладбищем, Блёднаром, мамой и Ярем, больше чем пятеро.

После обеда мы с Мстишкой убрали в сумку грязную посуду. Мама разлила чай. Черем достал из сумки корзинку, полную крупных и душистых чёрных ягод – с черночных кустов, последних плодов в этом году. Блёднар достал корзинку с алыми – я и забыла, забегавшись, что ряд красночей растёт у стены, и сейчас как раз время для сбора. Блёднар подмигнул и на пальцах

Даже если кажется, что жизнь от обилия проблем трещит по швам и в ней больше ничему нет места… то это только кажется. Есть. Всегда есть место для семьи и друзей. Добрых слов. Вкусного чая. Орехового печенья. Душистых медовых ягод. Осеннего леса. Букетов из красно-жёлтых листьев. И последних тёплых солнечных лучей.

Иногда и половины из этого хватает, чтобы вспомнить, что жизнь не соткана только из проблем. Вспомнить – и больше не забывать никогда. И не позволять проблемам становиться частью вас, прорастая в вашу жизнь и глубоко пуская корни. Как говорила бабушка, жизнь – что дом, и тебе выбирать, чем его заполнять, и чем полезнее заполнишь, тем меньше будет места для ненужного (и проблемного).

Конечно, там пытается плодиться неистребимая пунцовая плесень, затягивает окна плющ, а неизвестные хозяйки решают, что тебе здесь не место. Но пока ты помнишь – как хорошо без них и как с ними бороться, – то всегда отстоишь свой дом. Своё кладбище.

Свою жизнь.

За чаем Черем перешёл от расспросов к своим любимым сплетням и так и сыпал забавными историями об обитателях Нижгорода. А мы слушали, грызли печенье, удивлялись и много, очень много смеялись. И Дарик прибежал уже не за вкусняшкой, а за общением – забрался на лавку под хозяйский бок и радостно уфал, вторя нашему смеху. И даже солнце выбралось из облаков нас послушать и погреться у нашего стола, залив лес поздним осенним золотом.

И я решила, что соберусь. Да, терпеть не могу готовку и прочее хозяйство, но как только всё закончится, то соберусь и приглашу всех в гости – со всем сопутствующим. Прав силд Дивнар, неправильно это – что мы живём так близко, а видимся раз в месяц. Если мне страшно надолго оставлять кладбище, значит, надо приглашать к себе.

«Трое праховых, – сообщил Ярь, опустившись на моё плечо. – Один с утра, в упокойниках, ещё двое недавние, в обители животных. Сейчас пойдёшь?»

– Отсюда далеко? – я с сожалением допила чай и потянулась за посохом.

«Животные – рядом, – свистнул Ярь. – До упокойника – полчаса пешком. Потому утром и не сказал: тебе не нравится просить «мосты», а бегать туда-сюда – время».

Я прикинула, что, да, пока уберу склепы и туда-сюда сбегаю… у меня не останется силы на вероятный спуск в склепы, который пока подвис – из-за новых обстоятельств и беготни ищейца по другим делам.

– Давай я уберу, – предложила мама. – А бумаги вечером в Управу и хозяевам отправишь.

А мы вернулись к насущному – к плесени. И сообща жгли её до глубокой темноты с небольшим перерывом на ужин и чай. И жгли бы дальше, но незадолго до одиннадцати пришла мама и строго велела всем расходиться по постелям. Немедленно.

– Отличное место, чтобы наговоры отработать, – заявил Черем, открывая «мост». – Завтра опять приду. Может, даже с Мстишей. Как встану – так и к тебе.

Мстишка глянула на брата насмешливо:

– Как встанешь? К завтраку подниму, не переживай. И сразу же на работу выпну. Нам папа велел сидеть на Красном, пока мы всё не сожжём и не вылечим, – она обняла меня. – Но мы совсем уж надоедать не будем – ночевать к себе, а после завтрака обратно. Жди.

Черем страдальчески вздохнул, тоже обнял меня, попрощался с мамой и исчез в тумане «моста» вслед за сестрой.

– Спасибо! – только и успела крикнуть я.

– Домой, – строго напомнила мама.

– Бумаги и Управа, – покорно отозвалась я. – Помню.

Хотя плесень, конечно, уничтожить бы поскорее. Она не селится там, где растёт красный корень, но уж если поселилась и обнаглела, то будет поедать деревья до победного. К сожалению. И корень ей не указ – ни растущий, ни распылённый по лесу в сухом виде.

За эти полтора дня мы сообща вычистили почти половину леса. Всего лишь. Но, конечно, это уже не седмица работы, что радует.

«Деревья сильные, и ту же седмицу бы потерпели, – утешающе свистнул Ярь. – Не погибнут. Я – на облёт».

Ну а я – домой.

Я заканчивала с бумагами, когда хлопнула дверь и в коридоре зазвучал низкий голос Сажена. А через минуту ищеец заглянул ко мне – по-обычному взъерошенный и необычно злой. Явно что-то нехорошее случилось – Сажен и на меня рассерженным зверем глянул.

– Я-то в чём виновата? – поинтересовалась я, поднимая голову от справки. – Только рявкни – сразу вылетишь. От злой силы распирает – три-четыре раза вокруг дома обежал. Дед говорил, ему помогало. После пятого-шестого круга – точно.

Сажен сердито встряхнулся и почти спокойно попросился на отходной стол.

– Через полчаса, – я достала управскую тубу. – У меня Управа. Иди пока поешь. Или побегай. К полуночи освобожусь – положу.

Он сдержанно поблагодарил и исчез, но дверь в его комнату хлопнула зло. Тихо из вежливости, но зло. Я вздохнула. Надеюсь, похоронная метка сделает своё дело на совесть… или ищеец меня переживёт. Они все такие злые, когда им что-то нельзя или что-то не по их складывается… Силд Зордан год бушевал. И ещё год – тихо бушевал. И до сих пор не унялся.

Сохрани меня Небытие от ищейцев-беспокойников… Такие доброжелательные душки, когда работа ладится, и такие невыносимые засранцы, когда что-то идёт не так… Хотя я думала, что это только Рушен с Зорданом такие. А видимо, нет. Видимо, это ищейское.

Закончив с бумагами, я прихватила посох и пошла делать отходной стол. Вернее, восстанавливать вчерашний. Сажен поселился на первом этаже по соседству с Блёднаром – всё рядом. Сделаю – и тоже упаду. И сама, наверное, без стола сегодня обойдусь. В моём возрасте частые отходные столы – не надобность, а злоупотребление. А насчёт ищейца… Надо хоть его возраст узнать для приличия. Если ему меньше пятидесяти, то частые столы будут вредить.

– Заходи, – проворчал Сажен, когда я стукнула в дверь.

Поразительный порядок, надо же. Который портит лишь гора земли у окна – для отходного стола. И очень сердитый ищеец на подоконнике.

– Саж, тебе сколько лет? – я провела посохом по земле, разравнивая её. – Если далеко до пятидесяти – то сегодня, и всё. Следующий – в лучшем случае седмицы через две и по очень большой надобности.

– Далеко, – недовольно буркнул он. – Я на два года старше тебя.

– Ну извини тогда, – я начала чертить на земле знаки. – Потом справляйся сам.

Эта новость ещё больше

– Рубаху снимай.

– Зачем?

– Затем. Я же вчера всё объяснила. Ткань цепляет знаки – повредить можешь.

– И штаны?

– Да хоть голышом ложись. Повторяю: голым даже лучше – ничего не зацепишь.

– Он холодный!

– Через пять минут тебя это волновать уже не будет.

– И опять без подушки?

– И это тебя через пять минут волновать не будет.

Зашуршала, расстёгиваясь, рубаха.

– А почему тогда покойники одетыми спят?

– Потому что они покойники, Саж. Они мёртвые. У них ничего не чешется, не зудит, не затекает и не мёрзнет. Они лежат брёвнами – годами. А мы – живые. Дальше разницу объяснять? Снова?

– Штаны не сниму. Холодно!

Ну, стол и правда холодный. И вчера мы из-за штанов чуть не поругались – ищеец в них так вцепился, будто сроду перед женщиной не снимал. Сегодня мне продолжение не нужно.

– Это ты мне про холод говоришь – до зимы в одной рубахе бегаешь! И в подштанниках по снегу скачешь! Штанины тогда закатай!

– Меня работа греет! Я в неё душу вкладываю! А сейчас работы нет!

Я по-боевому перехватила посох:

– Саж, первый час ночи! Я устала и хочу спать! Закатывай штанины и ложись! Это что за детские капризы? Повыше! Выше колен!

– Рдянк, посохом не маши! Зашибёшь ещё! А мы вообще-то иногда уязвимые!

– Ложись уже! – зарычала я. – А то выгоню к праху!

– Или изгонишь? – Сажен наконец вытянулся на столе.

– И изгнать могу! – я начала быстро чертить по краю стола сонные знаки. – На седмицу, на месяц, на год, навсегда?

– Не, навсегда – это слишком страшно… – он поёжился. – Навсегда не надо. Давай не больше чем на год, если совсем достану, а? Ну на пять. Край – чтобы я через двадцать лет вернулся. Но не навсегда. Ну люблю я твоё кладбище. Как дома здесь.

Я не ответила – я сердито рисовала знаки по краю. А ищеец, наоборот, успокоился. Расслабился. Задышал ровно. Я быстро закончила работу, вонзила в последний знак посох и прошептала наговор. Знаки вспыхнули алым, и над столом повисла сонная дымка.

Сейчас тоже на стол лягу… Я могу долго терпеть и молчать, но если меня достанут – полночи злиться буду. А то и до утра проворочаюсь. А у меня же плесень. Помимо прочего.

С минуту я понаблюдала за знаками – нормально. Сажен совсем успокоился – даже посапывать начал. Пока я не отвернулась.

– Рдянк, погоди… – и он явственно зевнул.

– Саж, спи уже!

– Нет, стой! Ты это… извини. И подумай.

– Над твоим поведением? – едко отозвалась я, загоняя огоньки в шкаф.

Комната погрузилась в сумрак – лишь ярко горели знаки отходного стола да в очаге возилось несколько согревающих огоньков.

– Нет, – ищеец снова зевнул и пробормотал: – Над тем, что услышала. Я же старался… – и всё, уснул.

Старался он… Меня до рычания рассердить – это надо постараться, не спорю!

Я вышла из комнаты, закрыла дверь, вернула посох в угол прихожей и заглянула на кухню за чаем. Все спят – даже Блёднар с Дариком недавно вернулись, – и мне пора. Успокоюсь только – там, где меня всегда отпускает. На крыльце. С чашкой чая.

И там, остыв – во всех смыслах этого слова, ночи стали совсем холодными, – я мысленно вернулась к странной просьбе Сажена: «Подумай… над тем, что услышала». А что я, собственно, услышала? Опустив препирательства про подушку и штаны…

Не маши посохом, мы иногда уязвимые.

Изгоняй не больше чем на год… или на пять. Чтобы я через двадцать лет вернулся. Как дома здесь.

Я задумчиво приникла к кружке. Это походило… на подсказку. Прямо Сажен не скажет – ищейские клятвы не позволят, – а вот так… между делом? Вроде как ругаясь? Так, выходит, можно?

А почему обязательно надо поругаться?

«Безумие ослабляет клятвы», – свистнул Ярь, пролетая над домом и оставляя в небе мерцающий след.

Злость, значит, тоже. И сам на что-то рассердился, и меня достал – и где-то между его злостью и моей появилась…

«…прореха, – Ярь сел на перила крыльца. – И она пропустила немного сведений».

– Не маши посохом, – тихо повторила я. – Мы иногда уязвимы. Мой посох для ищейцев опасен – посох старшего смотрителя?

«Выходит, да», – помощник склонил хохлатую голову набок.

И выходит, так Сажен намекает, что ему понадобится помощь – не только моё кладбище как западня, но и моя помощь как старшего смотрителя. Для чего?

«Изгоняй не больше чем на пять лет, – Ярь встряхнулся. – Край – чтобы через двадцать лет вернулся. Потому что как дома здесь».

– Наша неведомая хозяйка? – предположила я. – Она возвращается спустя двадцать лет изгнания? Домой? Или всё-таки через пять?

«Или через год», – свистнул он.

– Важно, что она изгнанная, и относительно недавно, – я глотнула чаю. – А их вычёркивают из всех наших списков. Изгнанную бесполезно искать в списках помощников, зато её точно вспомнят – не так уж часто мы кого-то изгоняем. Похоже, он её нашёл, Ярь. Саж её вычислил.

А поймать сил не хватает? Не потому ли он такой злой на весь мир вернулся – попробовал, а не получилось?

«Не удивил, – насмешливо просвиристел Ярь. – Она – хозяйка, а парень – на два года тебя старше. Мальчишка».

– Дед говорил, у ищейцев нет возраста, – напомнила я. – Неважно, сколько им – двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят или сто. Они рано начинают и обучены ловить даже двухсотлетних. Рушен как-то хвастался, что в двадцать два года поймал своего первого столетнего нарушителя. Им главное – быстро вычислить, и неважно, сколько силы и опыта у преступника. Амулет выравнивает их силы. И даёт огромное преимущество, если преступник – это то самое задание. На котором ищейца нельзя убить.

«Или всё же можно», – Ярь нахохлился.

– Написать Рушену? – я допила чай. – Вдруг объяснит. Хоть как-нибудь. Хоть окольными путями. Мы с тобой очень мало знаем об ищейцах. И, кажется, о посохе старшего смотрителя.

«Никому из твоих предков ищейцев убивать не доводилось», – уязвленно свистнул помощник.

– Но ищейцы с этим сталкивались, раз Сажен знает, – я встала.

Если, конечно, это не обычные мои домыслы.

– Доброй ночи, Ярь, – попрощалась я.

«Спокойной, Рдяна».

А дом я закрыла. С некоторых пор мы решили запираться.

Я сполоснула на кухне кружку, поднялась на второй этаж, постояла в коридоре – и вместо спальни пошла в библиотеку. Нет, читать сейчас я ничего не буду – мне осталось поспать в лучшем случае часов шесть. Просто соберу необходимые книги в стопку. Что-то вспомню из дедовых объяснений, просто глянув на название. Что-то пролистаю между делом.

Не хочу Сажена терять. До скончания времён буду снимать его с «деревьев» последним «мостом», если нужно, лишь бы сберечь. Такими ищейцами не разбрасываются. Таких надо выручать, кормить и отходной стол им при надобности творить.

И вообще он, похоже, начал мне нравиться. Дело своё знает. От проблем не бежит. Без нужды никого не хватает. Скучать не даёт. Слушать и слышать умеет. Обнимать – тоже. И спящим без рубахи на отходном столе выглядит привлекательно.

Ну а бесконечные его «деревья»… Это такая мелочь по сравнению с древними порчами и плесенью во главе с вероятной хозяйкой…

Я сложила справочники на прикроватную тумбочку, закрыла окно, задёрнула шторы, переоделась, забралась под одеяло и моментально уснула без столов и наговоров. И всю ночь мне снилась неуловимая тень в алом, которая неприкаянно блуждала по кладбищу и что-то искала, искала, искала… А где-то вдали, за кладбищенской стеной, выл ветер и зло билась о скалы растревоженная стихия.

И кладбище снова дрожало. Как тогда, когда оно созывало помощников.

Как тогда, когда боялось.

Глава 16

Утром мы с Саженом столкнулись в поперечном коридоре – он, уже собранный, выходил из подвала, я, отчаянно пытаясь проснуться, сползала на первый этаж.

– Защита в порядке. Ну что? – вместо приветствия напряжённо спросил он.

– В смысле? – зевнула я.

Надо было всё-таки на отходной стол лечь, а то эта тень, подозрительно похожая на Гулёну…

– В прямом. Просыпайся!

– Завтракать! – позвала с кухни мама.

Я вдохнула запах блинов и тряхнула головой. И так еле встала, а меня ещё и думать сразу заставляют!

– Ну, я немного поняла про дом и двадцать лет, – я протёрла глаза. – Вернуться домой спустя двадцать лет изгнания. Не поняла, причём тут один год и пять лет… Но ещё поняла, что мой посох для ищейцев опасен. Мне его припрятать куда-то, что ли… – я снова неудержимо зевнула в кулак.

Ищеец в три шага оказался рядом, обхватил ладонью мой затылок. наклонился и поцеловал меня в макушку.

– Умница. Ты точно в одной из своих прошлых жизней была ищейкой. Думай дальше, Рдянка. Копай в этих направлениях, бери всё, до чего дотянешься. И поговори с Блёдом, он многое объяснит – из того, что вам не рассказывают… потому что. И для тебя это будет полезно… и вообще.

Я вяло трепыхнулась. Захотелось прижаться к нему, большому и тёплому, и снова уснуть на недобранные два-три часа. Зимой не встану…

– Куда копать? В моё прошложизненное ищейство тоже?

– Это всё связано, – пояснил Сажен. – Ты только спроси. Вопросы знаешь. А иначе до ответов доберёшься нескоро. Они есть, но в запечатанных сундуках твоего деда. Которые подписаны «Для старшего смотрителя». Тебе до них далеко.

Я едва не проснулась:

– Ты и туда залез?!

– Рад бы, – он отпустил меня и улыбнулся, – но туда – нет. Подходящего следа не нашлось. Но я подозреваю, что там спрятано и почему.

– Завтракать! – снова позвала мама – уже почти угрожающе.

– Всё, убежал, – Сажен вытянул из кармана штанов плащ. – Вечером, если не убьюсь, пойдём в подземелья. Может быть. Не жди меня – не береги силу. Отходной стол – вещь! Другими полезными следами пока займусь.

Я кивнула, ощущая, как во мне стремительно встряхивается и просыпается всё, что недавно отказывалось просто вставать. Пора работать.

– Рёдна, извини, без меня! – крикнул ищеец, пробегая мимо кухни.

– Я тебя вечером силком и с ложки накормлю, во сколько бы и в каком бы состоянии ты ни явился! – сурово пригрозила мама.

Входная дверь тихо хлопнула – показалось, весело.

Я хмыкнула: мама может. И опыта у неё навалом, и не только из-за вечно убегающей меня. Раден тоже такой же. Багрянка – мамина дочка, основательная, хозяйственная и спокойная, а наш младший брат – как я. Вечно лишь бы удрать и вечно где-то пропадает.

Соскучилась…

Блёднар появился на минуту позже меня – едва я села за стол и снова встряхнулась. Помощник устроился на соседнем стуле, пожелал всем доброго утра, вдохнул бодрящий запах чая.

– У меня к вам вопросы, – я решила не тянуть с делом.

Если Сажен так рискнул с подсказками… значит, конец близок. Значит, скоро что-то случится. И мне надо быть готовой. Ко всему.

– Завтрак! – отрезала мама, тоже садясь за стол. – Разговоры – потом.

А на столе уже ждали две тарелки блинчиков и сливочная подливка с пряностями и мелко-мелко порезанными морскими гадами.

– Мам, это важно, – я быстро наполнила свою тарелку блинами.

– Три минуты погоды не сделают, – возразила она, наполняя свою.

Я оглянулась на окно:

– Мстишка с Черемом в любой момент подойдут, а в лесу всё хорошо слышно. Нужно ли им об этом знать? Можно ли?

– Для начала есть наговоры тишины, – Блёднар макнул блин в подливку. – Довольно непростые для нас, но посильные для Яря. А ещё есть правда, которую признают почти все: ни Мстиша, ни Черем на Чёрном кладбище надолго не задержатся. Мстишу с каждым годом всё сильнее зовёт сцена, и она держится здесь лишь из-за долга дружбы. Но как только у нас будет довольно помощников, она сразу же улетит из гнезда. Вероятно, уже нынешней весной. А в Череме бдит явный ищеец, но хватка отца пока сильнее. Если парню не хватит воли, а Див не заметит очевидное, я всё-таки с ним поговорю. Черему скучно на кладбище, он чахнет и дуреет. Дай повод – сразу сбежит. Если они и узнают что-то о старшем смотрительстве, посохах и ищейцах, то оно им будет лишь на пользу.

Конечно, он всё слышал. Но и о хозяйствовании у меня тоже вопросы есть.

– И я хочу послушать, – мама внимательно посмотрела на Блёднара. – Мне, надеюсь, можно?

– Ты давно выбрала свой путь, Рёдна, – кивнул он. – И сворачивать с него не собираешься. Ярь передаст тебе мои слова. Или же мы отдельно вечером поговорим.

«Я против! – не слишком уверенно засвистел Ярь. – Завет старшего смотрителя – знания вместе с посохом! В смысле, по-настоящему с посохом – с достижением звания! Ну или за шаг до него. Но не раньше. Не настолько раньше, Блёд!»

– Ярь, то, что тебе запрещено, мне разрешено, – усмехнулся Блёднар и макнул в подливку очередной блин. – Я всего лишь средний смотритель

Ярь недовольно засвиристел-засопел, но возражений не нашёл.

Завтрак был очень вкусным и заслуживал большего почтения, а не стремительного поглощения, – но. Дела. И, едва Блёднар вытер усы и кликнул Дарика, на улице зазвучали голоса чёрных смотрителей.

– Беги, – мама собрала посуду. – Перекус я вам с Блёднаром в сумки положила, чай и воду во фляги налила. Обед принесу. Ты не против, если я… чем-нибудь своим займусь? Что мне ближе? Корень высажу там, где вы почистили и за стеной на всякий случай…

– Спасибо за завтрак, – я обняла её. – Делай что хочешь. Не хочешь с невостребованными возиться – не надо, сами потом уберём. Но за стену – только с Ярем. Про плащ помнишь? Только с Ярем. И проверь ещё святилище. А дальше – что хочешь. Если праховые будут – я сама провожу и уберу склепы.

– Или я, – мягко вставил Блёднар, скармливая сонному псу остатки вчерашних гадов.

Дарик по-прежнему много спал и восстанавливался – спасение хозяина ударило по нему сильнее, чем казалось. Пёс то часами носился по лесу, то весь день спал в корзинке у очага и утром просыпался позже нас. Убегался вчера…

– О, хорошо, – мама с облегчением улыбнулась. – За стеной лес пока чистый, потом корень высадим – вам Ярь нужнее. А я по вашим следам пойду. Подлечу покалеченное. Уберу мёртвое. И святилище сейчас проверю.

– Рдянка! – крикнул в окно Черем. – Выходи работать, соня!

– Иду, Чер!

Минуту – собраться, минуту – обняться. И за плесень.

– Начнём, пожалуй, – Блёднар бросил в ближайшую серую тварь светло-рыжее праховое пламя, – с посоха старшего смотрителя и амулета ищейца. По сути своей это вещи одного порядка. Близкородственные. Имеющие схожую природу. Вспомни, когда ты хоронила Зордана и Добряну, амулеты ищейцев были на них, так?

– Да, – кивнула я, уничтожая свою плесень. – И дед говорил, что ищейцев без амулетов хоронить нежелательно. Вот если в завещании покойника сказано, что без – тогда без, а если нет – то амулет обязателен.

– А почему? – встрял Черем.

Брат и сестра крутились поблизости и слушали с явным любопытством. Да, причин многих вещей мы не знаем, нам просто говорят, что так надо, а почему именно так – вопрос. Ответом на который мы редко интересуемся.

– Ищеец – это дух, это призвание, это определённый набор качеств, – объяснил Блёднар. – Без них амулет не заработает как надо или не заработает вообще. Амулет не создаёт ищейца. Он дополняет, усиливает его качества и защищает. Собственно, первые амулеты создали именно для защиты – чтобы жаждущие непотребных дел нечестивцы не вырезали под корень тех немногих, кто бросал им вызов. А после выяснилось удивительное: у амулета и его хозяина возникает очень мощная связь. Почти… духовная, насколько это понятие применимо к вещи. И когда ищеец умирает, амулет уходит в Небытие вместе с ним, как верный пёс. Не рассыпается прахом, как тело и одежда, а уходит. Вместе, повторюсь, с ним. Становится частью его души.

– А потом возвращается? – Мстишка явственно присвистнула и врезала праховым туманом по очередной серой плесени.

– Совершенно верно, – подтвердил Блёднар. – Амулет же становится частью души. Конечно, когда душа взрослеет вместе с новым телом и решает вернуться на прежний путь, ищеец получает новый материальный амулет. Но и старый остаётся при нём – навсегда. И это именно он даёт ищейцу столь мощную защиту от смерти. В духовном амулете остаются частички силы Небытия, и оно или поглощает, или отзеркаливает любую убийственную силу, направленную на его хозяина.

– А если ищеец идёт своим путём каждое своё перерождение? – у Черема горели глаза. – Каждый амулет уходит вместе с ним? И каждый делает его ещё сильнее?

– Да, – Блёднар направился к следующему поражённому гнусью дереву. – Но таких мало. Как бывший смотритель храма Бытия говорю: мало. Наш дух любит разнообразие. Даже десять жизней подряд в шкуре ищейца не указывает на то, что в одиннадцатой душа не захочет нового: ремесленничать, строить корабли, печь хлеб или же торговать на рынке рыбой. Душа по-прежнему будет сильна в схватке с Небытием, но до конца от неё тело не защитит. Наш известный портной силд Славнар явно имеет длинное ищейское прошлое, не то порча поглотила бы его в три дня. А он продержался девять дней и выжил. И выживет. Но если бы его нашли на седмицу позже… Не уверен, Рдяна, что спасли бы.

Я кивнула и посмотрела на свой посох, который для удобства несла под мышкой. Так себе удобство, конечно, плечо давно затекло, зато обе руки свободны.

– То есть, – медленно начала я, вспоминая, как делала посох силде Добряне: она умерла меченым смотрителем, и ей полагалось уходить с посохом, – мы тоже уносим посохи с собой? Они тоже становятся частью наших смотрительских душ?

– А не теряла ли ты родовой посох после ухода деда? – обернувшись ко мне, улыбнулся в усы Блёднар. – И не родился ли в ту ночь, когдаАлнар ушёл, в некой смотрительской семье будущий старший смотритель?

– Теряла! – вперёд меня возбуждённо заявила Мстишка. – Мы с Рдянкой его три дня искали! Весь дом перерыли – от чердака до подвала и первого подземного кольца! Не было посоха! Он сам на третий день внезапно обнаружился в том углу, где всегда при деде Але обитал! Сам! И родился! Чер, ну помнишь, когда дед Алнар умер, в ту же ночь у Ворнара первый сын родился! А Ворн наследует посох! Папа сразу нам сказал: даже не мечтайте, посох уходит к старшему сыну. Ну и к его первому сыну значит. То есть наш малой вернул Рдянке посох, который прихватил дед Алнар? Обалдеть…

Черем потрясённо ругнулся. Я тоже, но про себя.

Конечно, родовой посох невозможно забрать навсегда – он же свит из праха предков и принадлежит Красному. С собой мы забираем свои, обычные, – те, что создаём при посвящении. А родовой всегда должен находиться на кладбище – без него с Красным не управиться. Да, склеп сделаешь, но вот кладбище не уймёшь и не усыпишь. Но всё-таки родовой уходит в Небытие на время… проводить старшего смотрителя? Нет, скорее всего, не только. Но до этих знаний я однажды доберусь сама.

– Чёрному кладбищу нужна мужская рука, – Блёднар быстро спалил плесень. – Исстари хозяева там мужчины,

В голосе его при этом не было ни намёка на собственное прошлое – ни сожаления, ни грусти. Ничего. Он действительно всё понял, принял и отпустил ненужное. И я хочу. Меня вот до сих пор терзают неприятные мысли, и огонь не помогает справиться с ними так, как с плесенью.

– А теперь, дети, – наставительским тоном изрёк Блёднар, – вспомните-ка те простые вещи, на которые не принято обращать внимания. Например. Наговоры, даже сложные, которые получаются с первого раза. Ритуалы, даже сложные, в которых вы разбираетесь с первого раза. Знаки на покойниках, которые вы учитесь читать вперёд книг. Вспоминайте. Вы себя не осознаёте толком, а уже понимаете, что делать с покойником. А ваши первые слова – это всегда попытки призвать посох. И у большинства это получается уже лет в пять, да? – он подмигнул мне. – Душа ничего не забывает. Душа всё помнит. И любимых людей. И добрых друзей. И свою землю. И своё дело. Мы потомственные не только кровью, но и душой.

– Но почему, Блёд? – Черем так впечатлился, что даже про плесень забыл. Распустил вокруг себя плети тумана и замер. – Почему нам об этом не рассказывают?

– Потому что старший смотритель на кладбище должен быть один, – я сожгла следующую плесень. – И хозяин на кладбище должен быть один. Вы сказали «призвать посох»? Мы, потомственные, не создаём, а призываем – тот, что храним в душах и выносим из Небытия? А дед говорил, хозяину посох не нужен – у хозяина есть свой, внутренний. То есть земля для его создания не нужна. А так получается… мы все изначально хозяева. Мы все можем дорасти до этого уровня и посоха… однажды. В своё время, да?

– Грызня бы началась за главенство, понял? – шикнула на брата Мстишка. – И так едва ли не в каждой семье собачатся, кому быть старшим, и даже завещание предка иногда оспаривают… А знали бы – совсем бы перегрызлись. Всякий же хочет доказать, что он тут первее других, и даже выбор посоха ему не указ. Извини, Блёд.

Вот. Они оба могут почему-то. А я до сих пор от «силда» толком не избавилась. Но это же мелочь, да?

– Ничего, Мстиша. Это одна из причин, – согласился Блёднар. – Есть и другая. К осознанию своей силы прийти надо самому – постепенно, своим ходом и своим умом. Прыгнешь раньше времени выше головы – расшибёшься. Вот когда смотритель приходит к себе-старшему или себе-хозяину – тогда он, конечно, всё узнаёт. И, как правило, от самого себя – ибо, повторюсь, душа всё помнит.

– А почему ты нам заодно с Рдянкой это рассказываешь? – с любопытством спросил Черем. – Ей – понятно. У неё, кажется, время сейчас такое, что если не прыгнешь – родное кладбище не спасёшь. А мы?

– А с вами тоже всё давно понятно, – усмехнулся Блёднар. – Только с утра Рдяне об этом говорил. А ты под окном подслушивал. Меня не проведёшь. Знаешь, сколько я таких нечестивцев за уши переловил?

Черем в ответ ухмыльнулся и шепнул сестре:

– Увидишь, уйду. В склепе я видал это смотрительство и прочее хозяйство…

– Да и я, – тоже почему-то шёпотом ответила Мстишка и подмигнула мне. – Вон, глянь на Рдянку. Носится по своему кладбищу – то с посохом в зубах, то без. Ни пожрать, ни поспать. Ни парня найти. Я с тобой, Чер. А давай весной всё папе скажем и рванём в Нижгород? Ты – в ищейство, я на – сцену… Ну чего мы всё боимся, не убьёт же он нас…

Я украдкой и по-детски показала Мстишке язык. А я, может, нашла парня. Осталось разобраться с хозяйкой, а потом переждать шторма и зазимовать. Выспаться и подумать, тот ли это парень или я погорячилась, так сказать, на безрыбье и от избытка благодарности.

Ну и возвращаясь к парню – снова…

Мы остановились передохнуть и выпить чаю.

– Наши посохи для ищейцев опасны? – я опустила посох на землю и повела затёкшим плечом. – И призванные, и главный смотрительский?

– Призванные – не всегда, – посерьёзнел Блёднар. – Ибо, Рдяна, никто не скажет, сколько жизней ты прожила на земле смотрителей и из скольких посохов свит посох твоей души. Если из многих – то да, а если это вторая-третья твоя судьба – то нет. А вот родовой, – он указал на мой посох, – очень опасен. Он сотворён почти сразу после Разлома. Его десятки раз окунали в Небытие. Он способен пробить любую защиту и уничтожить амулет ищейца. И, соответственно, убить.

Брат с сестрой о чём-то быстро зашептались. А я хмуро посмотрела на посох и поняла намёк Сажена: хозяйка, даже изгнанная, будет сильнее меня, и в решающий момент посох может переметнуться в более подходящие руки. И тогда ищейцу – любому, даже тому самому, из первого поколения, – хозяйку не изловить и не скрутить.

– Как его скрыть? – спросила я прямо. – Дед творил для него сумку – терпеть не мог с собой таскать. Я тоже такую сделала и едва там посох не потеряла. Есть ли что-то ещё?

– Боюсь, что нет, Рдяна. На данный момент – нет, – качнул головой Блёднар и закрутил флягу. И подбодрил: – Но это же когда было? Пять лет назад? Четыре? С тех пор ты прошла долгий путь и многому научилась. И посох приручила – вон, от прежней хозяйки он нос воротит, а как к ней хотел! Попробуй. Рискни. Теперь – можно. Мы же здесь. Поможем с делами, если снова потеряешь. И советом.

– Да, – добавила Мстишка. – Если что, папа согласен, чтобы мы с тобой остались. Он уже и дежурства перекроил. Уйдём – не заметит, – и толкнула брата локтем: – Давай, Чер. Собираемся. В Нижгород. Потом.

– Ночевать на Красном – нет, – я покачала головой. – Ты же Сажена живьём сожрёшь. А он пока ничего не закончил и нужен мне живым.

А может, просто нужен. Но я пока к этому иду. Медленно, печально и вся в сомнениях.

– Он хоть что-нибудь раскопал? – скептично спросила Мстишка, убирая флягу с чаем в сумку.

– Ну… – я помедлила. – Сам-то сказать не может, у них там клятвы, как у нас… Но мне вчера показалось… что всё. Вообще всё, Мстиш.

– Если так, то я была неправа, – хладнокровно признала подруга. – Извинюсь, и наладим общение. Всё равно

Я метнула на неё предупреждающий взгляд: дескать, давай об этом не здесь и не сейчас. Вон, у Черема уже и глаза заинтересованно загорелись, и уши, как у охотничьего пса, поднялись. Только что стойку не делает на очередную сплетню.

Мстишка предупреждению вняла, повернулась к Блёднару и шустро сменила тему:

– Блёд, а хозяйствование и посохи – они только здесь сильны? Или, как у силда Славнара, могут проявиться вне прежнего пути?

Блёднара, хвала праху, сплетни не интересовали, и пока мы с Мстишкой обсуждали своё, девичье, он уже успел убрать листву, раскидать для мамы метки по вычищенным деревьям и ещё одно пролечить. Меня кольнула совесть. Вообще-то подземелья на сегодня вроде как отменяются, и я тоже полечить могу…

– Посох – нет, – Блёднар перебрался к следующему дереву и зачеркал по земле, рисуя лечебные знаки. – Посох, Мстиша, на сцене тебе пригодится только для образа. Вне земли смотрителей он тебя разве что от порчи прикроет, как ищейский амулет. Призывать его и напускать на нерадивых поклонников праховый туман уже не выйдет. А вот хозяйствование – да. Посмотри на Рёдну. У неё самая лучшая в Нижгороде чайная и самые вкусные на всех Сонных островах пироги. Потому что она любит своё дело и вкладывает в него душу. Это и есть хозяйствование – любить, держать в порядке и вкладывать душу. Как ты песни любишь и душу в них вкладываешь. И ни с возрастом, ни с уровнем силы это не связано. Это или есть в тебе, или нет. Но, конечно, хозяина надо найти в себе и ощутить, поверить в него, раскрыть и развить.

Он шепнул наговор, исцеляя дерево, и добродушно предложил:

– А не споёшь? А?

Мстишка спустила на плесень праховый туман и согласилась:

– Потом. За обедом немного. Ну или когда работы не будет. Мы ещё не умеем, как вы, два дела совмещать – петь одно и наговаривать второе.

Я тоже подлечила пару деревьев, задвинула совесть подальше, взяла посох под мышку и отправилась исступлённо жечь плесень.

Ибо. Совместимо ли хозяйствование с порчами? Можно ли одно место любить, а в другом гадить? Сдаётся, что нет. Хозяйка – она же везде хозяйка, значит, всякое кладбище должна прежде всего любить. И не вредить ему ни словом, ни делом.

А хозяйка ли эта самая хозяйка? Или нечто иное? Как думаешь, Ярь?

Тишина.

Друг, а ты чего такой молчаливый сегодня? И так далеко от нас работаешь? Тебе что-то будет – за то, что Блёднар рассказал?

Алые всполохи мелькали очень далеко – почти у самой стены.

«Да нет, не будет. Но и я вроде как виноват и завет предал, – несчастно просвистел Ярь. – Должен был уговорить его молчать… А я позволил…»

– Надеюсь, тебе просто стыдно? – встревожилась я.

«Это не «просто»! – возмутился Ярь. – Мне ОЧЕНЬ стыдно, Рдяна! И мне это надо как-то пережить!» – и гордо замолчал.

Но вспышки прахового огня замелькали ближе.

– Ты всегда можешь спуститься в наш семейный склеп и попросить у деда прощения, – напомнила я. – И сказать – и ему, и себе, – что ничего сделать не мог. Ты же не всесилен. Дед тебя услышит и наверняка поймёт. Он вообще-то сам в сложных случаях рассказывал о том, до чего я не доросла.

«Увы мне, вечная матерь», – мрачно и подражая Сажену просвистел Ярь, и вспышки стали ещё ближе.

Я улыбнулась, сжигая плесень:

– Ты справишься, друг. А если будет совсем тошно, то не молчи, я всегда тебя выслушаю. Хотя бы.

«Будто бы тебе своих проблем мало… – проворчал Ярь. – И своих, смотрительских, и наших».

– В том-то и дело, что они почти все наши, – я перебросила посох из руки в руку и снова сунула под мышку. – И нам надо бдеть, а не в переживаниях тонуть. Соберись.

Помощник просвиристел что-то невнятное, а потом, когда я отошла от своих спутников в поисках очередной плесени, появился из алой вспышки. Невесомо опустился на моё плечо и щекотно прильнул к шее. И я вспомнила, что в таких случаях говорил дед.

– Ярь, – сказала я мягко, – как старший смотритель я полностью одобряю твои действия. И дозволяю тебе и впредь нарушать некоторые заветы старших, когда речь идёт о жизни и смерти, о защите кладбища и нас, его смотрителей.Дозволяю.

Он понятливо свистнул, но остался в прежней позе.

– Утешайся, если помогает, – разрешила я и осторожно пересобрала растрепавшиеся волосы в короткий хвостик.

И дальше так и жгла плесень, пока мама не позвала нас обедать.

– Рдяна, хватит, – она озабоченно посмотрела на меня. – Ребята-то с посохами работают, а ты который день из себя черпаешь. Остановись. Ты слишком бледная и глаза потускнели. И у тебя трое праховых. Оставь плесень нам, хорошо? И сходи в святилище, восполнись. Иначе завтра ни искры не разожжёшь. А ты, Ярь, прекращай страдать и внимательно следи за своим смотрителем. И не только. Полезное дело – лучшее лекарство от хандры, помнишь?

Ярь вспорхнул с моего плеча, исчез в сплетении полуголых ветвей и молча, ожесточённо набросился на серого захватчика. Я сполоснула руки, села за стол и взяла ложку.

– Хорошо, мам.

Обед грозил стать мрачно-молчаливым (из-за меня), но Черем не был бы самим собой, если бы опять не взял общение в свои руки и не развёл всех на разговоры и смех. Даже меня.

В конце концов, у нас прахова хозяйка на пороге, а я ещё не прочитала об изгнаниях. У Блёднара спрашивать постеснялась – и ему эта тема вряд ли приятна, и маме, если благодаря Ярю она слышала об ищейцах, посохах и прочем. А у меня четыре справочника на тумбочке – изгнания краткосрочные, среднесрочные, долгосрочные и вечные.

Вот и займусь. Праховыми. Справками для Управы. И учёбой.

После обеда я забрала у мамы сумку с посудой и пообещала Блёднару покормить и выгулять Дарика. Но сначала – дело.

– Ярь, где праховые?

«Один упокойник, два неспокойника, – свистнул он. – Далеко отсюда. Иди «мостом» на меня».

Я на всякий случай попрощалась с Мстишкой и Черемом и ушла «мостом» сначала к упокойнику. Проводила, убрала склеп, записала в справочнике имя, удалила метку, перезамкнула защиту участка. Ощутила, что да, права мама, хватит из себя черпать, и снова открыла «мост» –

– Ярь, отметь, что у неспокойников надо убраться. Но Блёднара не загружай, ему тоже отдыхать надо. Может, я завтра с наговорами пройдусь – это не праховое пламя, много сил не забирает. Просто отметь.

«Хорошо», – отозвался он.

А я вернулась «мостом» домой и взвесила на руке немного потяжелевший посох. Совсем немного – после трёх-то праховых и трёх подряд «мостов». Совсем! А ещё месяц назад я бы с трудом затащила посох домой! Ярь, у нас прорыв!

«От страха, не иначе», – свистнул Ярь.

Я усмехнулась:

– Да хоть бы и так – главное, что есть, да?

«Поздравляю! – торжественно и искренне просвиристел помощник. – Я улетел к плесени».

Принято.

А я – к справкам.

Удивительно, как изменился дом, когда в нём появились люди… Ещё месяц назад я заставляла себя возвращаться домой, а сейчас… Я торопилась в кабинет, хотя меня ждали ненавистные управские документы. А ведь ничего особо не изменилось, если не считать осенних букетов на столах и корзинок с ягодами на подоконниках.

Просто появились люди.

Вот как теперь без них? Они же разъедутся…

«Молча. Примешь новых помощников, – свистнул Ярь. – Познакомишься и привыкнешь. И всего делов».

Да, мама обещала…

На крыльце я почистила одежду от сучков, паутины и праха, а обувь – от лесной грязи. Справки – это полчаса. Посуда – столько же. А дальше? Куда девать полдня – отдать учёбе? Или удивить всех и приготовить ужин? Нет, я удивлю всех, если ужин окажется приличным, а я в оном не уверена. Лучше просто посуду перемою, заварю восстановительный чай и подготовлю для мамы привычный набор из гадов, рыбы и овощей – почищу, порежу, замариную… А она пусть делает из этого своё, красивое и вкусное.

Решено.

Закончив со справками, запросом погодникам, Дариком и заготовками, я поднялась к себе, забрала книги и заглянула в библиотеку. Как же вовремя я навела порядок… Набрав дополнительных справочников о посохах, ищейцах и основании кладбищ, я спустилась на первый этаж и вытащила из кладовки старые одеяла. Восполняться – так восполняться. Сделаю стол на шесть часов, но без сна, и буду читать. А с голоду умереть или не дадут, или у меня всегда с собой «сушёнка».

В святилище стояла тишина, лишь за его границей шелестели на ветру, роняя предпоследние листья, деревья. И снова обошлось без дождя, и снова осеннее солнце отдавало земле своё последнее прощальное тепло. Я расстелила у «гнезда» одеяла, наложила на них наговоры тепла и прошлась по кругу, рисуя восполняющие знаки. А потом нырнула с книгами и чаем в красную дымку и взялась за чтение.

Сгустился сумрак. Прилетел Ярь – нагнал огоньков и принёс в сумке ужин. Не отрываясь от справочников, я проглотила запечённого с овощами гада и напилась чаю. И читала до позднего вечера и погасшего стола – благо меня не беспокоили. Все справочники были мною прочитаны давным-давно, в юности, поэтому вспоминала необходимое я быстро. А вместе с ним – и пояснения деда, и случайно обронённые им слова, и подслушанное.

А после я лежала на одеялах, закинув руки за голову, смотрела на колкое звёздное небо, вспоминала – и понимала.

«Меня работа греет! Я в неё душу вкладываю!» – защищался вчера Сажен, и это тоже подсказка, которую я не заметила.

«Амулет становится частью души», – пояснил Блёднар.

Вкладывай душу в своё дело – и то, что ты любишь и бережёшь, обзаведётся крохотной частичкой души. Сначала твоей. А после к ней добавится вторая и последующие, и неважно, с чем ты работаешь – с амулетом ищейца или с землёй. И так у вещи появится своя душа. Таинственная и непостижимая душа Красного – это частички наших смотрительских душ. Каждого, кто искренне любил эту землю.

– Да, Ярь? – тихо спросила я. – Это ты? Свитый из сотен смотрительских душ?

Ярь что-то тихо и нежно засвиристел.

Это и ты – тоже. Вас тут несколько, потому что мы разные. Кто-то любил землю и строил склепы – и вкладывал душу в землю. Кто-то заботился о порядке – и вкладывал душу в Яря. А кто-то создавал ритуалы и знаки – и они вложили душу в создание родового посоха. А ещё есть сонная сила – и святилище, и душа святилища, которую я слышала здесь дважды.

Что нужно на кладбищах изгнаннице? Вероятно, она всё-таки надеется стать хозяйкой. А что сказал Блёднар? «Посох, Мстиша, на сцене тебе пригодится только для образа». Изгнанной нечем управлять, не над чем хозяйствовать. А душу вкладывать и создавать своё она либо не хочет, либо не умеет, либо уже нечего вкладывать. Силы – как у хозяйки, а вот души… С душой явно проблемы.

– Ей нужен кто-то из вас, да? – я села. – Ей нет места ни на одном из восьми кладбищ, зато вокруг нас хватает островов с сонной силой. Бери, осваивай, создавай. Но без души в земле кладбище не оживёт по-настоящему. Оно будет просто островом, куском земли… а не другом – помощником и защитником. А раз свою душу не вложить… она пытается украсть то, что создано другими смотрителями?

Да кто она, прах её забери, такая? Откуда у неё власть над кладбищами?

Ярь тихо и свистяще выдохнул: показалось, с облегчением. Пусть с подсказками, но до всего я дошла сама. И ему не нужно нарушать заветы, объясняя запретное.

Я сложила в сумку книги, задержала в руках справочник по ищейству и снова вспомнила:

– И ещё Гулёна… Если она была ищейкой, может, ей всё-таки нужен амулет. Любой, даже чужой. Чтобы почуять его силу и вспомнить себя. Ищейцы же не всегда беспокойники.

– Или ей нужен тот, кто творит амулеты, – на границе святилища по щиколотку в алой дымке стоял Сажен. – Чтобы потребовать у ремесленника новый. И наконец-то обрести покой, и наконец-то уйти.

Глава 17

– И давно ты здесь стоишь? – возмутилась я, пряча книги в сумку.

– Достаточно, чтобы услышать много интересного, – ищеец пожал плечами и напомнил: – И никогда никому об этом не рассказать. Я хотел узнать, к чему ты придёшь.

– Мог бы просто спросить, – возразила я, поднимая одеяла и затирая подошвой сапога погасшие знаки.

– У нас – свои клятвы, у вас – свои, – справедливо заметил он. – О некоторых вещах и рад бы рассказать, а никак.

Я убрала в сумку одеяла и взяла посох:

– Не верю. Кажется, о кладбищах и посохах ты знаешь больше моего. Ты же

И да, рассказ о Добряне тоже был подсказкой. Но лишь сегодня утром я начала понимать, что вообще все его слова можно рассматривать как бесконечные подсказки… ко всему.

– Младший смотритель, – не стал скрывать Сажен. – И знаю я немногим больше твоего. У тебя – более широкие знания, потому что приходилось успевать всюду и быстро менять должности. У меня – узкие, но глубокие, потому что у Иссена другой подход к обучению.

– Об отходных столах ты знал, – проворчала я. – А я полночи распиналась… И не говори, что ты подсказывал!

– У всех разные подходы к обучению, Рдянка, – примирительно повторил он. – И, как ни удивительно, разные легенды и сказки. Считай, мы сверили ходики.

Я ничего не ответила – это тоже надо было переварить. Поэтому я забралась в «гнездо», посмотрела сверху на знаки – всё в порядке, – и спустилась обратно. Сажен по-прежнему ждал меня у святилища.

– Что ещё? – устало спросила я, выходя за границу.

– Мысль о своём кладбище и воровстве чужого очень интересная, – почему-то виновато заметил ищеец.

А так виновато он говорил, когда…

– Ты всё знаешь, – я перекинула через плечо сумку и направилась к дому. – Ты всё понял. Но почему-то пока не ловишь. Не можешь?

– Во-первых, не я, а мы, – поправил он, медленно шагая рядом. – Чудесников с такой силой ловим мы. Во избежание, Рдяна: когда ищеец на задании, колокольчик не звонит. Ты пока этого не заметила, и если увидишь ищейские плащи, сильно не волнуйся.

Я выдохнула, успокаивая раздражение:

– Спасибо, что сказал!

– А во-вторых, время неподходящее, – Сажен улыбнулся, и впервые я увидела в нём ту самую зубастую и хищную рыбу. – Погода не та. Не всё нужное принесли ветра. Ещё. Пока.

Я быстро сложила один плюс один: та погода – это, видимо, шторм, а шторм и приносящие ветра… это что, Гулёна?..

– Саж, ты в своём уме?! – рявкнула я. – Ты…

– Ш-ш-ш, – он прижал пальцы к моим губам. – Тише, здесь у каждого склепа есть уши. Ты тоже узнала и поняла. А теперь просто скажи: да или нет. Согласна или нет. Это твоё кладбище, ты – старший смотритель, и нам требуется твоё согласие. Без него здесь ничего не случится. Это обязательно, Рдяна. Да или нет.

Они как-то связаны – Гулёна и эта «хозяйка». Которую хотят ловить в моих водах. В моих! Может, заодно с Гулёной… и на Яря! Раз уж посох мне придётся скрыть… кому быть приманкой?

«Я согласен», – тихо свистнул Ярь.

Я отвернулась и, кипя, поспешила к дому. Ищеец не отставал – и во всех смыслах слова не собирался отставать.

– А если нет? – я быстро шагала по колено в дымке, и меня слегка потряхивало.

– То всё случится, только без нас, – озвучил очевидное Сажен. – Мы сюда никого не заманивали. Мы только заметили. И как оно случится без нас – положительно для вас или не очень, – предсказать сложно, но ты сама всё понимаешь. Вас мало. А после рыба уйдёт на глубину. А нам придётся ждать ещё несколько лет, пока она не всплывёт. И не факт, что снова не здесь. Помнишь, ты сказала, что не хочешь всю жизнь жить с оглядкой и тратить время на защиту?

Я поёжилась. Подумала. Немного успокоилась. Снова подумала. И честно сказала:

– Я боюсь.

– Я тоже, – тихо отозвался ищеец.

– А ты-то чего? – я даже остановилась. – Про уязвимость я поняла. Наговоры знаю. Если что… посох уберу.

И если ничего – тоже. Потому что по его снова виноватым глазам поняла: даже если я скажу «нет» этой сомнительной «морской охоте», они никуда не уйдут. И доведут дело до конца. Ибо задание.

– Я за вас с Красным боюсь, – просто ответил он. – Боюсь, что мы не всё узнали. Не всё поняли. Что-то упустили. И где-то не успеем. И вы пострадаете. Мы-то в тени, в тумане, а вы – на виду. Рдянк, ну давай по-хорошему. Вместе начали – вместе закончим.

– Ладно, – я отвернулась. – Делайте что хотите. Но если с Красным или с Ярем что-то случится…

– Ты нас прикопаешь, помню, – Сажен улыбнулся.

– Ну нет, я вас всех сдам дяде Диву, – мрачно поправила я. – Вот он-то вас с огромным удовольствием прикопает. И с огромным умением.

Ищеец тихо рассмеялся. Ну, хоть кого-то ситуация радует…

До дома мы дошли в молчании.

– Подземелья, как я понимаю, отменяются? – сухо спросила я, зайдя в прихожую и ставя посох в угол.

– У тебя не слишком здоровый вид, – Сажен снял плащ. – Но планы подземных колец посмотреть можно.

– Саж, про летучих мышей и прочие подкосы хозяйки под Гулёну не заливай только, – предупредила я, сбрасывая сапоги. – Ты знаешь, чей именно склеп ищет Гулёна?

– Предполагаю, – он тоже разулся.

Они, поди, даже её настоящее имя давно узнали. Смотритель и ищеец – конечно, довольно частое совмещение, но есть же внешнее описание Гулёны, её многие видели и даже близко. Плюс знаменитый ищейский след – и готово, найдено в архивах за пять минут.

Дом уже погрузился в сонную дремоту. Едва заметно мерцали огоньки в коридоре и на кухне, тихо беседовал с Дариком Блёднар, наверху поскрипывала мамина кровать. Ходики показывали почти десять – часик поработать можно.

– Только тихо, – шепнула я, сбрасывая куртку.

Сажен кивнул. Отходной стол подействовал на него благотворно – выспавшийся, спокойный, ничего не дёргается.

– Я быстро поем?

– Да. Что тебе ещё потребуется? – уточнила я. – Списки старых захороненных и их личные дела? Тогда в библиотеку поднимайся.

Хотя он, конечно, всё это знает. И наверняка знает, где лежит. И даже уже посмотрел, подумал и понял. Зачем ему тогда я? Как старший смотритель. Чтобы тоже знала. А вдруг придётся лезть в определённый склеп. Там без родового посоха не обойтись.

– Рдянка, ты сердишься, – заметил ищеец и оглянулся на полпути к кухне. – На меня?

Я помедлила. Так, чтобы лишние мысли не мешали работе…

– На всё, – проворчала я. – Не обращай внимания. Осень же. Иди ешь. Я хочу пораньше лечь спать.

И вообще, время нервное. Вот и настроение – туда-сюда, как маятник ходиков.

Сажен скрылся на кухне, а я свернула в кабинет и вытащила из ящика комода относительно свежие карты подземных колец. Положила на стопку справочник по опасным «старичкам» и отправилась наверх. Проходя мимо маминой спальни, прислушалась к её сонному дыханию и прокралась в библиотеку. Надеюсь, Саж знает что-нибудь для тишины. А пока он ест, я помоюсь и переоденусь. Не люблю дома в рабочем ходить.

В ванной я быстро согрела воду, ополоснулась, переоделась в домашние штаны и рубаху и изучила себя в зеркале. И неохотно признала: ну да, вид нездоровый, несмотря на шестичасовое восполнение. Перестаралась я с плесенью – сама сейчас такая же серая, как эта почти добитая поганка. Завтра – выходной.

– Ярь, что сейчас с лесом? – я развесила полотенца и вышла из ванной.

«Почти дочистили, – свистнул он. – Полдня работы. И ещё пара дней, чтобы вылечить деревья и высадить корень. Если с Чёрного помогут. Если нет – подольше».

Ну, корнем и я могу заняться…

«Займись собой! – сурово велел Ярь. – Тебе вообще завтра весь день надо в святилище провести».

Подумаю.

Показалось, внизу скрипнули дверные замки. Я зашла в библиотеку и выглянула из-за шторы в окно. У крыльца мелькали серые тени – пять штук. И, да, колокольчик на чужие шаги смолчал. Могла бы догадаться, что в одиночку такую «рыбу» потянуть сложно… А что они всё-таки делают? Нас хозяйка явно отвлекает – то странными покойниками, то плесенью. Чтобы под ногами не путались. Хотя могла бы давно перебить поодиночке… наверное. Значит, мы нужны – пока. А ищейцы, выходит, не дают ей то самое провернуть?

Прах их знает…

Я приоткрыла окно, прошептала наговор, призывая в библиотеку огоньки силы (и пытаясь краем уха подслушать), но с улицы летели только собственно огоньки. Ну и ладно. Я закрыла окно и вернулась к насущному. Старые карты – по стопкам: за сто лет, ещё за сто лет, ещё… Восемьсот с трёхлетним хвостиком – за такой срок карты сохранились. Хотя склепы явно старше. Но в то время, видимо, покойников было не так много и смотрители в картах не нуждались.

Сев между стопками карт на пол, я пролистала справочник по опасным «старикам». Если опереться на слова Сажена – о том, что Гулёна по некой странной причине ищет именно мёртвого ремесленника, – и время её первого появления… То у нас спят всего трое подходящих. Двое – на островках, двенадцатое кольцо. А вот третий – интересный. Вещен Сух, древний ремесленник, неспокойник. Был захоронен шестьсот лет назад, и если бы Гулёна начала свои поиски с Красного кладбища, она бы до него добралась. Но у нас она появилась на сто лет позже, когда Вещен уже «переехал» на пятое подземное кольцо. Сейчас он спит на четырнадцатом. И над его бывшей обителью раскинулось святилище.

Надеюсь, Сажен меня к Вещену не потащит. Надо – пусть сам идёт. Дам ему метку и заберу потом «мостом».

Но почему всё-таки только три подземных кольца? Почему она не спускается ниже? Там сильнее защита? Да нет, дед говорил, что она везде одинаковая. Я отложила справочник и достала из стопки карту склепов почти тридцатилетней давности – когда исчезла бабушка. Кто тогда спал на трёх подземных кольцах обители неспокойников?

Я уставилась на карту, пытаясь сосредоточиться на именах, но вместо этого снова увидела фигуру в алом, которая бесшумно скользила по кладбищу, то теряясь в тумане, то выныривая и озираясь в поисках… чего-то. Что это – уставший мозг и игра воображения или подсказка Красного? В том же сне оно и дрожало, и боялось…

Сейчас такое время, когда все, кто молчал, заговорили – и земля, и святилище, и даже ищеец, – потому что страшно. Всем страшно. Но, как говаривал дед, давай бояться вместе – вместе нестрашно. И вместе мы обязательно справимся. Да, Красное? Правда, я так и не поняла, что сказало святилище… И Ярь тоже не понял. Или понял, но промолчал.

«Неправда!» – свистнул Ярь.

Ну не знаю. Нет, друг, уж извини, тебе былой веры – и после изгнания мамы, и вообще. Не по твоей, конечно, вине. Со всех сторон тебя заветами и запретами обложили. Чрезмерно.

Всколыхнулась штора, пропуская ищейца. Он поправил её, что-то шепнул, в прямом смысле слова напуская туману, и пояснил:

– Для тишины. Рёдна спит. Извини, дела.

Я рассеянно кивнула и снова попыталась сосредоточиться на карте, а Сажен сел на ковёр напротив меня, посмотрел внимательно и заинтересовался:

– Это что, детское воспоминание? Покажешь?

Детское… Я видела Гулёну? Но я этого совсем не помню…

– Смотри.

Он протянул руку, сделал быстрое хватательное движение, и в его ладони появился клочок тумана – и сразу пропал, впитавшись в кожу. Синие глаза посерели, взгляд стал отсутствующим.

– Воспоминание, – Сажен нахмурился. – И напоминание. Зов Красного – это чужое вмешательство, это его напоминание. А вот Гулёну ты точно видела своими глазами. Совсем забыла, да?

– Мне было пять лет, – сухо напомнила я. – И я потеряла любимую бабушку.

– Извини, – привычно отозвался он. – Хочешь посмотреть целиком и в деталях? Пока я вижу обрывок. Тоже напоминание от Красного. Кажется, это важно.

– Хочу, – решилась я.

Не знаю, как ищеец это сделает… но хочу.

Сажен оглянулся на карты подземных колец, снова посмотрел на меня, и его левая щека едва заметно задёргалась.

– Воспоминание важнее, – определил он. – И ненадолго. То, что ты видела во сне, – это один и тот же повторяющий отрывок. Цельное воспоминание гораздо короче твоего сна. Смотрим?

Я молча кивнула.

– Тогда держи в голове этот обрывок, думай о том, что хочешь всё вспомнить, и смотри на меня, – из раскрытой ладони Сажена потёк туман.

Одновременно смотреть и на него, и на кусок воспоминания оказалось непросто, но в тот момент, когда у меня получилось наложить одно лицо на другое – красноглазое и бледное лицо тени на синеглазое и смуглое лицо ищейца, – случилось чудо.

Я словно сама стала этой тенью. Заскользила по кладбищу, закутанная в алое похоронное полотно, и поняла, что иной одежды на мне нет. А шею нестерпимо жжёт – и к ней хочется приложить лёд. Или надеть… что-то холодное. Металлическое. Очень нужное, но забытое.

Ветер рвёт полотно и распущенные волосы, по щекам стекают солёные брызги. Я постоянно тру шею и мечусь от ракушки к ракушке, втягиваю носом воздух. Откуда-то оттуда, из-под земли, тянет знакомым металлом – закалённым ремесленными руками. И руки пахнут так же.

Значит, надо найти руки.

Склепы не пускают. Я тычусь в двери как слепая – ощупываю, стучу, скребусь. Не попасть. Ветер ревёт безумным раненым зверем – и в моей душе что-то вторит ему, и столь же безумно. Двери, двери, двери… Их должно что-то открывать, но я забыла…

– Отопру, – произносит спокойный голос. – Любой склеп, но лишь по третье подземное кольцо включительно. На большее моих сил не хватит. А ты

Оборачиваюсь. Ветер треплет сизый плащ на невысокой худой фигуре. Лица не разглядеть, но запах…

– Ты и сделать можешь, – шепчу я. – Ты так же пахнешь.

– Уже нет, – в длинных старческих пальцах свивается золотой посох. – Принеси. Такой же. Из того дома. И склепы твои.

Дверь ракушки распахивается – и тут же захлопывается, не пуская. Я оскаливаюсь.

– Принеси, – повторяет женщина тихо, и что-то во мне рвётся выполнять… приказ. – А потом уходи старыми тропами мёртвых. Там ты найдёшь пристанище. Не справишься – я снова тебя найду. И снова. И не дам тебе покоя, пока…

Она поворачивается и что-то шепчет. Деревья трещат и стонут. Новый порыв ветра – и женщина исчезает. Рушатся мощные стволы. Вздрагивает земля. Кричит святилище – и снова я слышу в себе знакомый шелестящий шёпот.

И возвращаюсь.

– Саж, всё!..

Я не хочу видеть, как она убивает бабушку! И не хочу делать это сама…

И снова дом. Тишина. Лишь что-то шелестит… под головой. Под спиной – ковёр, под головой – видимо, стопки карт. А с меня стекает туман, который Сажен быстро-быстро наматывает на запястье. Это то, что я отказалась смотреть.

Я зажмурилась и протёрла лицо. Золотой посох. То-то Златен уверен, что его Жёлтое кладбище никто не тронет… Знал, сволочь. Приходил ко мне с пирогами, расспрашивал, обнимал по-родственному… а сам знал.

– Это… она всё-таки? – с запинкой спросила я и осторожно села.

– Помнишь ты или нет, – ищеец продолжал сматывать туман в клубок, – но старшим смотрителем была твоя бабушка, а не дед. Она не местной крови, но посох выбрал её. Твой дед перехватил посох после. Да, это Гулёна. Но за минуту до её появления твоя бабушка успела скрыть посох. Вы умеете так… читать покойников? – он посмотрел на меня с любопытством. – Как называется это… слияние? Иссен говорил, так могут лишь потомственные.

– Это не слияние, это всего лишь связи, и я тебе их показывала, – глаза неудержимо щипало, и я снова их протёрла. – Ты передавал свои воспоминания наставнице, а мы можем притянуть к себе воспоминания покойника. Но пользуемся этим редко – опасно. Если покойник безумен, он перехватит управление, затянет в себя – и всё. Но когда мы маленькие… На всём пытаешься тренироваться, – признала я. – Я увидела Гулёну, почуяла в ней покойницу и рискнула. Так-то за мной следили. Запрещали. А тут – шторм, все заняты…

– Ты увидела, испугалась – и забыла, – сочувственно кивнул Сажен. – Рёдна упоминала, что в тот шторм тебя долго не могли найти, а потом ты молчала несколько дней и боялась спать одна. Сама она Гулёну не видела, но про склепы рассказала то же, что и ты.

Кажется, я бы и сейчас несколько дней помолчала… хотя бы. Но время не то – не для молчания.

– Златен, – я поправила стопку карт. – Он в деле?

– Нет, но в курсе, – ищеец сунул туманный клубок в карман штанов и сел, скрестив ноги. – В связях с двумя некими женщинами – одной живой, второй мёртвой – не замечен, но слишком в себе уверен. Слишком спокоен. Мы его добьём – позже. Кстати, Рдян. Старые тропы мёртвых. Вспоминай.

Да уж как не вспомнить… В детстве я мечтала слазить в эти склепы, но меня не пускали. А потом и некогда стало, и забылось…

– Это древние склепы под северным участком обители мёртвых. Раньше – видимо, когда святилище находилось ближе к воротам, – там тоже хоронили покойников. А потом забросили – дед говорил, сонная сила святилища туда не дотягивается. Поэтому там обустроили обычное кладбище. Но склепы остались – те, что мы опускали под землю. Пять, кажется, подземных колец.

– И на них наверняка давно нет прежней защиты? – внимательно посмотрел Сажен. – Зачем она пустышкам. Зато есть вход в используемые подземные кольца, да?

– Я тебе больше скажу, – я тоже села удобнее. – У нас есть открытый вход сверху – для всех. Не знаю, как на других кладбищах, но у нас решили, чего добру пропадать. И часть первого кольца вообще без защиты – туда спускаются обычные люди и оставляют там прах предков. Переделали склепы для мёртвых под склеп для живых – и пожалуйста, пользуйтесь. Но входы к покойникам закрыли, это я точно помню. Заваливали, закрывали наговорами, ставили защиту… Из древних склепов никуда не попасть. Их штук двадцать на первом кольце, и половина открыта для людей. А ниже… – я наморщила лоб.

«Тридцать один, двадцать три, сорок два, пятьдесят восемь», – перечислил Ярь.

– Ниже – больше, – добавила я.

– И на старых картах этих склепов нет, – заметил Сажен, подтверждая мои подозрения. Да, весь этот разговор – только для меня. – Почему?

– Там быстро шли прахом, – я пожала плечами. – Очень быстро. Древние склепы, Саж. В те времена – времена первых покойников – часть людей пользовалась отходными столами при жизни. Покойников было мало, и тем требовалась седмица-другая, чтобы пойти прахом. Первые склепы на картах не отмечались вообще. Мы просто знаем, что они есть, они пусты – совсем, вплоть до тайников, – и лично у нас часть приспособлена под прахохранилище.

– А ещё мы знаем, что в любой защите несложно наделать прорех, – напомнил он. – Почему «тропа мёртвых»? Склепы сквозные? Все?

– Да. И в крайних есть лазы и лестницы для спуска на следующее кольцо, – кивнула я, чувствуя себя очень противно. – Гулёна где-то там?

– Вероятно, – ищеец расправил и положил передо мной карту. – А теперь главное, Рдяна. Чей склеп ищет Гулёна?

Я посмотрела на карту – самую последнюю, буквально вчера Ярем правленую, – и недоверчиво прищурилась на Сажена:

– Издеваешься?

Он качнул головой, улыбнулся и приподнял брови:

– Сейчас ты знаешь о ней больше, чем полчаса назад, разве нет?

Я уставилась на карту, но вместо неё снова увидела двери склепа и скребущие по нему белые руки со скрюченными пальцами. Вдохнула-выдохнула и повторила:

– Ты пахнешь так же… Эта, прах её забери, хозяйка… Она ходит по нашим склепам. Оставляет для Гулёны заманчивые вещи из своих старых работ… Там всё ею пропахло – для Гулёны, – и я вернулась мысленно к тому, что совсем недавно читала об изгнанных. – И там у хозяйки больше времени. Изгнанный не может находиться на кладбище долго, даже если он… уровня Блёднара. Но все наши защитные наговоры связаны со словами «на земле». А про «под землёй» никто не говорит. Под землёй у неё гораздо больше времени. Она вообще может сделать себе отходной стол по соседству с любым упокойником, затаиться на годы… А вам её там не достать?

– То есть нужно всего лишь найти Гулёну и разбудить, – я поёжилась. – И с этим точно справится силд Иссен. А вы… – я снова посмотрела на карту. – А тебе нужно спуститься в склепы всех трёх колец, чтобы оставить приманки? Или ниже, чтобы найти то, что использовала эта… хозяйка? На её старых приманках могут остаться полезные следы?

– Скажи-ка теперь, причём тут летучие мыши, – Сажен распахнул руки, – вот с такими крыльями.

А я только что внимательно пролистала три справочника об ищейцах. Очень полезных.

– Они обитают в тех шахтах, где добывается металл для ваших амулетов, – я не смутилась. – И мышей там тоже добывают – для работы. Чудесники их приручают, спускают в новые пещеры Горных островов и смотрят их глазами, ищут места, где нужная руда выходит на поверхность. А тех мышей, которые очень привыкают к человеку, продают питомцами. Очень дорого, но достать можно.

– Рдянка, – он улыбнулся, – бросай посох, пошли в ищейцы.

– Нет уж, – отказалась я. – Мне и здесь хорошо. А скоро ещё лучше будет, – и посмотрела вопросительно: будет же?..

– Гулёну точно выгоняет из склепов стихия, – он посерьёзнел. – Тебе погодники, конечно, ещё не ответили, но мы составили запрос ещё раньше, и с нашими они тянуть не смеют. У нас в лучшем случае дней десять.

– Завтра, – я начала складывать карты. – Давай после обеда. С утра я в святилище – шесть часов восполнительного круга. Потом – обед. Потом – пойдём. Сколько ты в ищейцах? Смотрительскую силу совсем растерял?

– Если бы совсем, твоё святилище меня бы не услышало, – Сажен почему-то увильнул от прямого ответа, но закатал рукава рубахи и вытянул руки. – Смотри.

Да, на смуглой коже синели разводами, похожими на мелкие синяки, смотрительские знаки.

– Лет пятнадцать без посоха, – я прищурилась. Он начинал смотрителем, однозначно. А потом, вероятно, появилась силда Добряна и переманила перспективного парня к себе. – Но восстановить можно. По старым следам метку временного помощника создать проще. И следы, Саж, у тебя такие, как будто ты уже пару раз её восстанавливал. Почему?

– Переработка, Рдянка, – пояснил ищеец. – Куда ещё деваться, когда на год-другой отлучают от работы? Только возвращаться к тому, что умеешь почти так же хорошо. Не смотрителем, да, а временным помощником, но и то хлеб. Иссен, спасибо ему большое, всегда шёл нам навстречу. Он сам бывший ищеец, кстати. В десять лет сбежал из дома и первым же попутным кораблём добрался до материка, а оттуда – на Серые острова. Прослужил ищейцем лет пятьдесят, пока Синее кладбище не позвало обратно. Причём у них это семейное – каждый второй парень в ищейцы сбегает.

Голос легкомысленный, точно о погоде на завтра говорит, а взгляд внимательный: слушай, Рдянка, но не то, что вовне, а то, что внутри. Что между строк. А между строк то, что всем командует силд Иссен. Наверняка. И западни творит, и за нами присматривает. И ему хватит опыта и знаний, чтобы поймать неуловимое. И прикончить, если уж на то пошло.

Мне стало так легко…

– И всем на пользу сбегают, – я тоже улыбнулась и вернулась к картам. – Спасибо, Саж.

– Да рано ещё, – он начал собирать остальные.

Пока мы наводили в библиотеке порядок, я вспоминала разговор, думала и собиралась с духом. А когда всё вернулось на свои места, с запинкой спросила:

– А как ты понял… что я видела Гулёну? И остальное? И когда бы… вытащил? Когда мама рассказала?..

– Нет, – Сажен открыл окно, выгоняя огоньки силы. – Мы тоже видим связи – между людьми: о вымышленном человеке говорит и думает другой или о настоящем, о знакомом или нет. Ты говорила о Гулёне как о настоящем и знакомом. Лицом к лицу не встречалась, но видела. Рёдна это лишь подтвердила. А когда… Ещё седмица у нас есть. Я ждал, когда ты начнёшь вспоминать. Силком вытаскивать нельзя. Иногда такие болезненные воспоминания не просто забываются – они стираются до малопонятных размытых оттисков. Заставишь восстанавливать – покалечишь человека. Но разговор, как ты понимаешь, я затеял не просто так.

– А вдруг я видела больше, чем вы предполагали? – я тоже подошла к окну. – А если нет, ты бы опять начал искать прорехи в клятвах, чтобы иначе объяснить необходимое? Она мне знакома, Саж. Хозяйка. Я где-то видела эту сволочь. Не помню, чтобы она здесь работала, и у Златена тоже не встречала… но видела.

В облачных просветах искрили звёзды. Дорожки и крыльцо утопали в густой дымке. Над кладбищем проносились, улетая на юг, стайки разноцветных сухих листьев. А прозрачный воздух дрожал и звенел от холода.

– Важно не то, кто она, – ищеец опёрся о подоконник. – Важно другое.

Да, чтобы встреча с хозяйкой и Гулёной не закончилась для меня как для бабушки.

– Я посмотрю, – я отвернулась. – Вспомню и досмотрю. Завтра. В святилище. У нас есть подходящие столы для таких случаев – чтобы сбросить дурное. Над остальным тоже подумаю и поработаю. На бабушку напали внезапно. А я буду готова. Не переживай. Не подведу.

– Вот за это я как раз не переживаю. Совсем, – он посмотрел на небо.

И больше не проронил ни слова. Потому что всё уже сказал – внизу, у святилища.

Ходики обещали вот-вот пробить полночь. Обсуждать больше было нечего, и я попрощалась и ушла к себе, а Сажен остался в библиотеке и снова чем-то зашуршал. Вот неуёмный… Мне, впрочем, тоже уняться не удалось. Упасть бы и уснуть, а я накинула на плечи покрывало, распахнула окно и задышала сырой осенней ночью.

Ибо.

Дед. Всю жизнь в тени женщин-хозяек: сначала мать, потом жена, а следом, едва он дорвался до посоха, дочь. Не сказать, что с этим знанием я простила деда совсем, но мне стал более понятен… нет, не поступок. Не изгнание. А просто его личность. Я по-прежнему чуть что поминала его как воспитателя, наставника, но простить за то, что он на пятнадцать лет – и особенно на последние пять – лишил меня родителей, сестры и брата, не выходило. Никак.

Мама. И это она носила в себе, боясь травмировать меня ещё больше. Я нутром чуяла: мама не просто поняла по

Силд Иссен. В своём покаянном слове Сажен прямым текстом сказал: пиши в Управу, Рдянка, немедленно, и будут тебе сведения. Да я не поняла. Я же не знала, как надо работать с ищейцами – какие у них клятвы и прочее. И Саж не сразу сообразил, что я не понимаю и никаких запросов писать не собираюсь. А вот силд Иссен подсуетился. Скорее всего, когда обнаружил нерабочую защиту. Поэтому он и в курсе, и в деле.

Надеюсь, позже он всё мне объяснит. И я до этого доживу.

Хозяйка. Кого-то ты мне, сволочь, напоминаешь… И Златен. Вот уж кто был нам по-настоящему родным. Дед с ним дружил всю жизнь, как и мама. А получается, смерть бабушки – и на его совести тоже. Надеюсь, ему всё вернётся. Если не от судьбы и ищейцев, то от нас, смотрителей. Не верю, что он не знал – или хотя бы не понял, когда начались поиски. Жёлтый посох – у Златена она служила последней. Значит, он изгнал. И ничего не сказал.

Или сказал? И все сведения ищейцев, включая Гулёну, – от него?

Так, всё, спать. Спать, спать, спать. Не то нагорожу домыслов, навешаю ярлыков – потом стыдно будет. Нет, ОЧЕНЬ стыдно. В этом мы с Ярем похожи.

Спать.

Но закрыть окно я не успела. Сначала всё-таки несколько минут просто дышала, отпуская ненужные мысли, а потом заметила в багряном тумане светлую фигурку – невысокую, хрупкую, сгорбленную. Она неприкаянно бродила вдоль моего дома, в тени деревьев, то появляясь, то исчезая. И смотрительское чутьё тут же сообщило: покойница. Причём моя покойница. Проснувшаяся.

– Ярь, кто у нас не спит? – я вернулась в комнату и переоделась, сменив домашние штаны на тёплые.

Помощник откликнулся не сразу. Я бегом спустилась на первый этаж, обулась, накинула куртку и схватила посох, когда Ярь наконец сообщил:

«Силда Моряна. Упокойница. Твоя, четыре года».

– Остальных проверь, – попросила я, открывая дверь.

Силда Моряна по-прежнему пряталась в тумане. Я быстро сбежала с крыльца, наговором разогнала туман и лишь тогда увидела свою подопечную – испуганную, съёжившуюся, замершую недалеко от крыльца.

– Что случилось? – спросила я мягко. – Почему вы здесь? Что вас разбудило?

Не приведи прах, очередная порча…

А оказалось, хуже.

– У м-меня п-покойник в склепе, – заикаясь, прошептала она. – К-который, знаешь, с-совсем м-мёртвый… К-который… совсем-совсем… м-мёртвый. И ч-чужой.

Глава 18

– Труп? – уточнил Сажен, выглядывая из окна библиотеки.

Я даже не удивилась. Устала удивляться. Восприняла как должное. Почти.

– Н-ну д-да, – силда Моряна сжалась. – Совсем м-мёртвый. Чужак. Н-не родной, – и с ужасом добавила: – В-воняет. Я п-потому и… п-проснулась. Я… я б-боюсь. Я их… б-боюсь. Н-не п-пойду…

Покойник боится мертвеца – это примерно то же самое, что и смотритель кладбища, который боится всё того же мертвеца, с досадой признала я. Забавная – для стороннего взгляда – ошибка природы, с которой ничего не поделать.

«Лечу, – свистнул Ярь. – Идите «мостом» на меня».

– Саж, разбуди по пути Блёднара, – я подняла голову. – Пусть с силдой побудет. Но не дома. Или в беседке, или здесь, на скамейке у крыльца. Потом сделаем новый склеп, раз так.

Ищеец кивнул и исчез. Окно закрылось.

– Да-да! – закивала силда Моряна нервно, и её заикание чудесным образом прошло. – Новый! Обязательно новый, Рдянушка! Я в старый теперь ни ногой, ни мыслью!..

Давненько у нас гадостей-то не случалось… Целых – сколько? – три дня?

– Ярь, дождись нас, а потом просвисти остальные склепы, ладно? – попросила я. – Где один разбуженный упокойник, там и несколько.

«Да», – согласился он.

Из дома друг за другом вышли Сажен и Блёднар. Я черкнула по земле посохом, открывая «мост». Ищеец поспешил ко мне, а Блёднар неуловимо быстро оказался рядом с силдой Моряной – подхватил её под локоток, заговорил ласково. Старушка тут же робко улыбнулась, распрямила сухонькие плечи, позволила усадить себя на скамейку. А мы с Саженом исчезли в сиянии «моста».

«Склеп цел, труп внутри, следов порчи нет, защита участка нетронута», – доложил Ярь, едва мы оказались в обители упокойников.

– Защита участка нетронута, – повторила я, шевельнув пальцами и касаясь метки.

Земляные стены, окружавшие участок из пяти склепов и фонтана, поднялись и зависли пыльными шторами. Я разогнала наговором туман, оглядела стены и признала: да, нетронута. Ни прорех, ни растяжек, ни оттисков, да и метки все на месте.

И сразу вспомнился недавний разговор – о защите, которая пока работает лишь на подвале, а в остальном создаёт видимость себя. И древней тропой мёртвых можно попасть в коридор верхнего кольца, а оттуда – в любой склеп. Как спущусь, проверю тайники силды. Первым делом.

– Задумка хорошая, – оценил защиту Сажен и с иронией добавил: – Но ты уже всё поняла, да?

– Я вообще в последние дни только и делаю, что бесконечно понимаю, – мрачно ответила я. – А если бы ты не нашёл способ объяснить мне простейшее, как бы я всё, так сказать, поняла?

Ищеец указал на парящего у двери склепа Яря:

– Помощник бы просветил. В отличие от тебя, он знает, что мы такое и как с нами работать. Он всё внимательно слушал, но, как я понимаю, молчал?

Я сняла метку со склепа, разрывая защиту, и выразительно посмотрела на Яря. Тот не смутился:

«Я собирал сведения в одну картину. Пока мазни на полотне больше, чем чётких фигур».

– Да ну? – фыркнула я. – И сейчас? Ярь, в чём дело? Опять заветы, запреты и прочая ерунда?

Сажен туманной тенью закрутился по участку, проверяя что-то своё, а я не сводила глаз с помощника.

«Можешь обижаться, Рдяна, – он не отвёл взгляда. – Можешь ругаться. Можешь усыпить меня и создать себе из праха предков другого помощника. Но ты у меня одна. Из Рёдны толковой смотрительницы уже не будет. Багряне едва исполнилось четырнадцать, Радену – десять. Ты у меня одна. Не будет тебя – с кем мне работать? Я хотел, чтобы ты держалась от этой истории подальше. Пусть ищейцы и думают, и ловят, и защищают, и, в конце концов, ищут – это их работа. Не твоя. И не наша. Наша – чтобы святилище наполнялось сонной силой, а покойники спали. В общих чертах. Кричи».

Но крика не было. У меня ни слова

«Я ещё вот что скажу, раз начал, – Ярь сердито увеличился в размерах. – Я слышал обрывки их разговоров. Они не уверены, что Гулёна проснётся и появится. Они не уверены, что хозяйка клюнет на Гулёну. Зато они уверены, что она придёт на Красное кладбище в ближайшее время. За чем-то – своим и очень важным. И это важное – что-то из нашего смотрительского наследия, а значит, она придёт и за тобой. Но тебе об этом никто не говорит. И не скажет. Потому что они в тебя не верят – в то, что не испугаешься, не восстановишь защиту и не пошлёшь их к праху в последний момент. Они ловят эту хозяйку, Рдяна, уже не один год, а то и не одно десятилетие. Почему я должен верить, что сейчас – на тебя, на моего кровного старшего смотрителя, – они её поймают?»

То есть не всё они знают, да?

«Конечно, нет, – встопорщился Ярь. – В лучшем случае они на середине пути. У них главного нет – доказательств причастности конкретной женщины к определённым делам. Ни одного. Она всюду замела свои следы мёртвыми питомцами, живыми помощниками или подкладными покойниками, как с порчей нашей защиты. Которую из храма Небытия могло стащить примерно столько же человек, сколько у нас было помощников за последние сто лет. Нити есть, кое-какие пересечения есть. А доказательств нет. Почему, думаешь, Сажен вдруг разоткровенничался? Ну?»

– Что же ты молчал?! – опешила я.

«Потому что ты бы бросилась эти доказательства добывать! – почти рявкнул Ярь. – Например, пытая святилище! И ещё как бы бросилась! Тебе же тут скучно, Рдяна! Скучно! Одна и та же скучная работа. Одни и те же бесконечные скучные покойники. Одна и та же скучная учёба. У тебя прорыв почему случился? Потому что ты разгорелась на новых делах, выпустила скрытую силу – как с праховым огнём. Пять лет назад едва искорку разжигала, а теперь? Поспать некогда, зато нескучно. Люди рядом появились. Жизнь понеслась новыми поворотами. Я не говорю, что это плохо, – я рад, что к нам пришёл Блёд и хоть на время вернулась Рёдна. Я рад, что у тебя прорыв. Но видеть тебя сыром в мышеловке – особенно мёртвым сыром – я не хочу!»

Я открыла рот, чтобы возразить, но Ярь зло выдохнул – почти праховым огнём:

«Ничего не хочу слышать, что беда бы и вернулась, и ударила. Если бы ты восстановила защиту, хозяйка бы смекнула, что ты в курсе, и тут ей ловить нечего. И вернулась бы на Чёрное кладбище. Или на Синее. Где есть не только большая опытная команда, но и обученные наследники. А если нет… Ты знаешь, как мы всегда поступаем в случае опасности».

Да, знаю. Созывается совет смотрителей. Озвучивается проблема. И смотрители собирают команду помощников на первое время. Человек тридцать нашлось бы без проблем – из тех же родственников. Но я опять решила, что справлюсь сама. Ошибся силд Дивнар, я так и не выросла…

«И если бы беда переметнулась на другое кладбище, – не унимался Ярь, – пускай. Главное – чтобы не у нас. Главное – чтобы тебя не касалась. Сберечь род красных смотрителей – один из моих заветов. Это то, ради чего меня создали. И я очень жалею, что мне не дали права слова, Рдяна, и право старшего. Я бы эту затею зарубил на корню. Раз ты влезла по уши – конечно, я буду рядом. И сыром тоже стану. Но не жди, что я это поддержу. Даже теперь».

Сажен закончил осмотр участка и появился из тумана рядом со мной. Посмотрел внимательно на меня и на Яря – и просто кивнул.

– У вас ничего нет, – сухо подытожила я. – Кроме меня, моего кладбища и моих помощников. И надежды на чудо.

Ищеец снова кивнул, а взгляд спокойный и, как ни странно, без привычной виноватости. Что есть, мол, то есть – и делай с этим что хочешь.

– Ярь, – я закинула на плечо посох и подошла к взъерошенному помощнику, – помнишь, мы с тобой чуть не поругались из-за Сажена в святилище? Кто оказался прав? Я. И мы спасли несколько жизней. Потому что иногда надо рискнуть, чтобы разорвать порочный круг. И я решила. Поздно пятиться и ругаться, друг. Мы встряли. Сначала я, а теперь и ты – раз уж ты со мной. Шторм неизбежен. У нас седмица – в лучшем случае. Не поддерживай, сопи, порицай, кричи. Но не утаивай то, что поможет. Нам. И мне, – и мягче добавила: – Пожалуйста.

Ярь зверем глянул на Сажена и проворчал:

«После поговорим. Вас труп ждёт».

Я тоже глянула на ищейца и примерно так же. Как я сразу не поняла?.. Со всеми картами на руках он бы не боялся. Почему до меня так поздно всё доходит? Неужели я так одичала со своими покойниками, что совсем забыла, как мыслят живые люди?

«Лучше поздно, чем никогда», – мирно просвиристел Ярь.

Ну, знаешь… Когда я верила, что у ищейцев всё схвачено, мне было спокойнее. И не говори, что надо меньше верить людям и в людей. Какая есть – другой… быть не хочу. Может, и зря. Жизнь покажет.

Я провела посохом по двери, открывая склеп, и сухо напомнила:

– Если ты не знал силду Моряну, то у тебя будет минуты две.

– Знал, – коротко ответил Сажен.

Я с трудом скрыла дрожь и первой спустилась по ступенькам, доставая из сумки шарф. Замотала на ходу лицо – и замерла посреди лестницы, зажмурилась. Попыталась пересилить себя – бесполезно.

Нет, боюсь… Прах, я их боюсь!

– Рдянка, – Сажен обошёл меня, – ты что, боишься? Серьёзно?

– Да, – нервно отрезала я. – И ты это давно понял. А будешь ржать и подкалывать – вылетишь с моего кладбища с пожизненным изгнанием прямо сейчас. Я достаточно подобрала и похоронила трупов материковых людей разной степени раздутости, поломанности и объеденности. Ничего приятного в них нет. И моя фантазия не обеднеет, если я откажусь смотреть на очередной труп. Вопросы?

Вопросов не было, подколов тоже. Ищеец молча протиснулся мимо меня и спустился в склеп, а я села на ступеньку и обняла посох. Что-то тихо затрещало. Зашуршало. Снова

– Ярь, что в тайниках?

«Книги, – свистнул он. – Силда взяла с собой только книги – в основном стихи и какие-то справочники о растениях. А, и семена».

Я насторожилась, вспоминая внезапную серую плесень. Которая так и переносится с места на место – с семенами и побегами.

«Загляну в её дело», – просвистел Ярь.

– Саж, что там? – сосредоточенно спросила я. – То есть кто?

– Тебе бы взглянуть, – отозвался он, и снова что-то сухо треснуло. – Ничего безобразного, никакого разложения. Умер часа три назад. Есть интересные детали. И не воняет.

Я неуверенно сдвинула шарф и принюхалась – да, мертвец не воняет. Но запах есть. Что-то незнакомо-пыльное.

– Сейчас, – я встала, открыла глаза и спустилась в склеп.

Труп лежал рядом с отходным столом – на втором столе, самом обычном. Касаясь рукой круга почти потухших сонных знаков. Очень знакомый старик – невысокий, но крупный, горбоносый, смуглый.

– Знаешь же его? – Сажен выпрямился. – Это Главнар, известный в Нижгороде лекарь.

– Подписавший заключение о смерти нашего портного, – я приблизилась. – И не только, да?

Ищеец кивнул и ладонями, обтянутыми туманной дымкой, повернул голову лекаря, убрал с его лица длинные пряди седых волос. На высоком белом лбу чернели точки – мелкие, как родинки. Сажен провёл указательным пальцем по точкам, вычерчивая явный знак.

– Подчинение, – пояснил он. – Порча, ломающая волю и перекраивающая сознание. Человек делает то, что ему велят, и при этом он уверен, что это его намерение. Его воля. Понимаешь? Даже покойниками не надо прикрываться. А точки через несколько дней исчезнут.

– А труп чужака в склепе могла спрятать только я, да? – помрачнела я. – Или кто-то из моих помощников, но по моему приказу.

– Очередной подклад, – Сажен спустил на труп туманную дымку. – И очередной подкоп. Потом, Рдян, достаточно будет десятка доносов, чтобы управские пришли с разбирательствами и заставили тебя вскрыть нужные склепы. А там – живые вместо мёртвых, убитые порчами и несколько трупов тех, кто числится пропавшими без вести, по соседству с покойниками. И шторм на носу. Дальше?

Я оперлась о посох, чувствуя, как накрывает усталостью:

– Дальше меня забирают для разбирательств в Управу – успевают до шторма. Несколько часов мне точно придётся там проторчать, а потом грянет буря. «Мосты» закроются. Я застряну в Управе на несколько дней. В лучшем случае. Кладбище свободно от старшего смотрителя – делай что хочешь. И посох мне придётся оставить здесь.

– У тебя есть выбор, – ищеец скатал дымку в клубок. – Не нужно быть смотрителем, чтобы понимать Яря. Мы тебя используем, ты у нас сыр в мышеловке и прочее. Ты можешь в любой момент выйти из игры и скрыться в Управе. Написать туда обо всём, что здесь происходит, – не в ищейский отдел, где всё давно знают, а напрямую главам. Забрать с собой посох – он сдаётся как оружие лишь перед тюрьмой. И оставить кладбище нам.

– Да ну? – я фыркнула. – Бросить своё кладбище? Где спит под пятьдесят древних «стариков»? Кто их упокоит, если что-то пойдёт не так? Вы, что ли? И соседи в шторм сюда не доберутся, и ни никто из старших своё кладбище ради моего не бросит. А покойникам буря не помеха, тем более древним. Моментально поднимут на уши всё кладбище – и вот этого мне точно не простят. Неважно, что меня сгребла Управа. Сама виновата, что так подставилась. Управа быстро найдёт способ прибрать Красное к рукам. А этого уже я себе не прощу.

Сажен кивнул и предложил:

– Осмотри. Мёртвый, а меток кладбища нет. Пустой – ни капли силы, а прахом не идёт.

– А ты всё-таки видишь метки? – я напряжённо присмотрелась к мертвецу. Что-то в нём мне не нравилось.

– Вижу, но плохо, обрывками. На этом, похоже, меток нет совсем. Боишься всё-таки? – он выжидательно прищурился.

– Нет, – я сжала посох. – Другое. Не пойму пока. Нет меток – это нормально. Иногда Небытие до суток подбирает покойнику подходящее кладбище, и всё это время он просто лежит обычным материковым трупом. Даже если совсем без сил. А что это за запах?

– Лекарства, – ищеец потёр руки, и они заискрили молниями-паучками. – Все лекари-покойники так пахнут – пыльная ветошь.

– А я должна его чувствовать? – я пыталась поймать внутреннее ощущение этого «другого». – Я и раньше хоронила лекарей. И не помню, чтобы они воняли. Как и другие покойники. Мне кажется, весь склеп им пропитался. Будто здесь устроили склад из древнего вонючего тряпья.

Ярь появился из алой вспышки прямо над покойником. И тот резко дёрнулся, распахнул сияющие глаза.

– Саж, в сторону! За меня и замри! – рявкнула я, перехватив посох. – Ни движения, ни звука! Это неприкаянный!

Вот почему он так остро воняет – собой, но чрезмерно… И вот почему на нём нет меток. Потому что ещё нет кладбища, на котором ему предстоит доспать и упокоиться. Готового – нет. А значит, он хуже беспокойника.

Глаза лекаря мерцали тусклым серым цветом, сочились грязной хмарью. А Серого кладбища-то нет. Пока – нет.

Сажен оказался рядом со мной моментально и чутко замер, готовый набросить на голову капюшон плаща и утечь туманом. Я тоже замерла. А Ярь, напротив, замахал крыльями, засиял ярче, привлекая к себе внимание. Неприкаянный недовольно заворчал, заёрзал.

«Рдяна, открывай «мост», как только я на него наброшусь. Знаешь, что делать?» – вопросительно свистнул Ярь.

Знаю. Колодец. Чтобы покойник пропитался силой Красного кладбища. Но я не успею. Неприкаянные – жадные до силы и очень быстрые. А колодец наполняется до пяти минут. У меня их не будет. Зови Блёднара, пусть творит западню у склепа – у самых дверей. В готовый колодец его заманить не получится. Мы подождём.

Я чуть повернула голову и одними губами прошептала:

– Стоим.

Ищеец опустил ресницы: понял. А Ярь потух и замер над покойником, готовый ко всему. Мучительно потянулись мгновения полной неподвижности. Покойник заворочался, задёргался, но его рука по-прежнему лежала на отходном столе между сонными знаками, и они не позволяли проснуться окончательно. Но лишь пока. Пока он не ощущает движения – человека и его силы.

Ищейская, получается, для него незаметна?

«Или он очень крепко спал, – просвистел Ярь. – Никогда не угадаешь, из-за чего неприкаянный пробудится. Чаще всего это просто движения. Рдяна, у него знаки на запястьях проявились – как старые серые шрамы. Он убитый».

И плохо, что проявились. Если они начнут питать его силой и звать на

«Можно, – свистнул Ярь. – Готово. Выходите к фонтану».

Нет уж, у Блёднара не столь сильный посох.

– На «мост», – шепнула я. – Вперёд меня. И подальше потом.

Сажен понятливо моргнул.

Ярь снова вспыхнул и хищной птицей бросился на лекаря, а я одним движением открыла «мост». Ищеец исчез в алом мерцании, а я перед уходом успела увидеть, как дёрнулся, скатываясь с отходного стола, неприкаянный.

Я выскочила из «моста» рядом с очередным сверкающим цветком, заключённым в круг знаков. Блёднар стоял, держа наготове посох. Снизу раздался глухой шум – неприкаянный, пытаясь добраться до Яря, громил склеп.

– Открывайте дверь, – я встала у последнего знака, опустив посох к земле. – Ярь, лети к нам.

Дверь распахнулась, выпуская Яря, и Блёднар едва успел отскочить в сторону. В облаке пыли появился неприкаянный и сразу же утонул в ворохе чудесной пыльцы. Я моментально вонзила посох в землю и выдохнула наговор. Покойник замер и весь, до кончиков пальцев, засиял красным, вбирая силу колодца. На запястьях и правой стороне лица зазмеились знаки.

– Убитый, – Блёднар уже стоял рядом со мной и хмуро изучал точки-родинки на лбу лекаря. – Порча подчинения, причём старая. Его лет десять использовали.

– Разрешите? – влез между нами Сажен.

– Без ищейства, – предупредила я, отступая. – И тихо, вдруг снова дёрнется.

Скорее всего, покойник быстро пойдёт прахом, но отходной стол сделать не помешает. Пока я в отдалении рисовала на земле знаки, а Блёднар с Саженом что-то тихо обсуждали, Ярь вернулся в склеп.

«Его только убирать, Рдяна, – свистнул он. – Тайники пустые, но в одном есть следы серой плесени. Входом в коридор пользовались».

– Спуститься можно? – я дочертила последний знак.

«Да, – подтвердил помощник. – Наговоры защиты и запретов я снял».

– Саж, – я подошла к колодцу, – спустись вниз, к Ярю, проверь тайник с выходом в коридор. Им пользовались.

Ищеец серой молчаливой дымкой утёк вниз. Я хмуро посмотрела на покойника – тот по-прежнему с жадностью поглощал силу колодца, а знаки на нём сияли всё ярче.

– А вы сталкивались с неприкаянными? – спросила я неловко.

– Конечно, нет, – Блёднар качнул головой. – Их никто не видел уже сотни лет – кроме смотрителей храмов Небытия. Всех странных покойников, которых кладбища отказываются метить, отправляют туда. И на изучение, и на последующий прах. Но если ты хочешь знать, когда хватит… то я не знаю.

В «мазне» Яря появился ещё штришок, объяснивший очень многое.

– Блёд, он светился серым, – начала я тихо, глядя на лекаря. – А Ярь заметил на его запястьях серые метки. Для создания кладбища нужны свободные покойники, которых, получается, можно добыть в храмах Небытия – чтобы они отдали земле свою силу. Древние порчи – тоже из храма Небытия. Кое-кто, кто долго прослужил в храме, создаёт девятое – Серое – кладбище. А я-то всё голову ломала, где этот кое-кто найдёт свободных покойников… Наших-то к делу он пристроить не сможет – ни одно кладбище не отдаст свою добычу, а новое ещё очень долго будет слабее наших. Знаете, много ли их – странных и никому не нужных покойников?

Ну и да, набившая оскомину серая плесень – всё тот же вид известной плесени с некоего Серого острова. Предполагалось, что это наша красная переродилась под воздействием порчи или чего-нибудь ещё. Но нет. Серая плесень – явно такой же обитатель острова с иной силой, как и наша красная – обитатель Красного кладбища. Только обнаглевшая от вседозволенности и, вероятно, голода.

– Достаточно, к сожалению, – Блёднар опёрся о посох. – Обычно это преступники, Рдяна. Клятвопреступники. Мы работаем с ними до конца их дней, наставляем на путь, приводим к раскаянию и полезной деятельности, но из десяти лишь троих притягивают кладбища, – тех, кто искренне раскаялся и успел сделать что-то полезное. Остальных забирают смотрители храмов Небытия – лишь у них есть право рвать нити, связывающие душу и тело. И обращать тело в прах, чтобы не порождать неприкаянных.

– То есть в первую очередь она – смотритель храма Небытия? – я поджала губы. – А уже потом… всё остальное?

Вот откуда у неё умение работать с душами – и кладбищ тоже. И столько послушных помогающих покойников повсюду. Ну и, чтоб их, порчи.

– Ищейцы знают это наверняка, – Блёднар твёрдо посмотрел на меня. – Я слышал недавнюю истерику Яря. Прости, Ярь, но иначе я это назвать не могу. Ты подслушал обрывки, наплодил странных выводов, а сам имеешь слабое представление о том, что такое ищейская работа. А я как воспитатель нечестивцев работал с ищейцами последние тридцать лет. У этих замечательных ребят есть лишь один минус.

– Скрытные чрезмерно, – хмуро поддакнула я. – Клятвы страшные и всё такое.

– Нет, – Блёднар улыбнулся. – Это как раз нормально, ибо у нас у всех клятвы, – он погладил усы, вздохнул и тихо произнёс: – Да простит меня, нечестивца, Бытие, но это, Рдяна, начальство. Да, чрезмерно скрытное, чрезмерно осторожное, чрезмерно умное… Во всём чрезмерное. Неприятнейшие, скажу тебе, люди. Всё знают лучше всех… Понимаешь, да?

Я невольно усмехнулась. А Блёднар, прищурившись, посмотрел на покойника и предложил:

– Давай рискнём? Знаки закрепились, а в перенасыщении нет ничего хорошего. Из тихого упокойника в буйного беспокойника обернётся.

Я удобнее перехватила посох и кивнула. Блёднар зашёл покойнику за спину, наговором и посохом вытолкнул его из круга знаков, а я встретила его своим посохом и сонным наговором. Алые глаза лекаря закрылись, он рухнул на землю – и сразу же рассыпался прахом.

И сразу же тревожно засвистел Ярь:

«Силда Моряна пошла прахом!»

– Что?! – вскинулась я. – Да ей ещё года три спать! Кто с ней сейчас?

– Рёдна, конечно, – Блёднар уже собирал прах в кувшинчик. – Она почти сразу после вашего ухода к нам присоединилась.

«Четыре, – поправил Ярь. – Я вспомнил её дело. Четыре года сна».

Нет, это всё не просто так.

Из склепа появился встрёпанный больше прежнего и снова очень злой Сажен. И во мне тоже внезапно вскипела злость.

– На Моряне же порчи не было? – я повернулась к Блёднару.

– Нет, чистая, – ответил он. – Но странноватая. По поведению – как готовая к уходу. Спокойная, улыбчивая, отрешённая.

Я выругалась и открыла «мост» к дому.

Терпишь их капризы, с доброжелательной улыбкой сносишь их оскорбления, сочувствуешь их горю, утешаешь, недосыпаешь, стелешься перед ними ковриком – какие вам вещи принести, а хорошо ли спится, а почему вы встали, нет, подушку нельзя… – а они раз и предают. Своё кладбище. Своего смотрителя. Которые ничего плохого им не сделали.

Когда я выскочила из «моста», мама уже собрала прах в кувшин и сидела на скамейке рядом с цветком колодца. Растрёпанная, в наспех наброшенном на ночную рубашку плаще.

– Рдян, она так внезапно… – она запнулась и нахмурилась: – Что случилось?

– Допрошу, – процедила я. – Не вмешивайся, пожалуйста. И если ты помнишь, как задержать душу, то начинай читать наговоры прямо сейчас.

И быстро-быстро начала чертить на земле круг призыва. Мама встала рядом, зажав кувшин в ладонях, и зашептала наговоры. Блёднар, выскочив из «моста» вслед за мной, сразу всё понял и зашептал то же самое.

Поставим их рядом в один круг. И послушаем.

Но как же кладбищенские клятвы послушания позволили сотворить это мелкое зло, а… Точно надо их дорабатывать. Собраться советом старших смотрителей, обсудить и доработать. После.

– Саж, откровения покойников, которые пошли прахом, доказательствами считаются? – поинтересовалась я, рисуя знак за знаком.

– Хороший вопрос, – отозвался ищеец напряжённо. – С одной стороны – нет, в правилах об этом ничего не написано. Но с этой же стороны и да: не запрещено – значит, разрешено. Значит, можно обосновать их полезность и продавить как доказательство.

– Ставьте, – я сдула с глаз растрёпанную отросшую чёлку. – Блёд, вы держите лекаря, а я держу Моряну. Начали.

Блёднар вслед за мамой поставил кувшинчик в центр круга и замер рядом со мной. Я никогда этого не делала, но мы же, потомственные, не просто потомственные, да? Я вонзила посох в землю и прошептала наговор. Кувшинчик лопнул, и прах взметнулся, обретая прежние старушечьи очертания. Блёднар сделал то же самое, и его кувшин взорвался прахом. Две фигуры замерли в воздухе, растерянно оглядываясь.

– Силда Моряна, – начала я сдержанно, хотя хотелось рявкнуть. – Объяснитесь.

Она испуганно молчала, только моргала часто-часто.

– Я требую объяснений, – я чуть повысила голос. – Кто приходил к вам подземельями и как часто? Откуда там следы серой плесени, с которой мы боролись три дня? Как в вашем склепе оказался покойник, меченый другим кладбищем? Отчего – на самом деле – вы проснулись? – и с угрозой добавила: – Отвечайте. Быстро. Не то я запру вас в таком состоянии и в одиночестве в своём подвале до скончания времён! И никто об этом не узнает, и мне за это ничего не будет!

На самом деле это преступление против духа стоило бы мне места и посоха, о чём знали немногие, и угроза сработала. И силда Моряна сбивчиво, заикаясь, заговорила:

– Она н-начала приходить ко мне года т-три назад. П-подземельями. Мы иногда т-так ходим в гости – чтобы внимание не п-привлекать. Когда совсем тошно в од-диночестве. Хоть н-немного пообщаться – по-человечески. Вот она и постучалась как-то, слово з-за слово…

– Кто? – нахмурилась я.

– Жалёна, – призналась силда. – Но немного… н-не такая. Я раньше её другой в-видела – пышной, в т-теле. А тут худая-худая пришла. Как палка. Но лицом она. М-мы подружились. К-как проснёмся – так и об-бщаться.

– Вы в её склепе бывали? – Сажен затаился за моей спиной. Напряжённый, точно след взял. – Или только она у вас?

– Только она, – ответила силда Моряна нервно. – Я как-то… Я и н-не знала точно, где она спит. Я всегда… заблудиться боялась. Никогда не п-покидала склеп. Она всегда п-приходила. И всегда т-так вовремя… когда я не спала. К-как знала.

– Или знала, – тихо заметила я. – Или не просто знала, а нарочно вас будила. Продолжайте.

– А в с-середине лета Жаля п-пришла… проститься, – силда всхлипнула. – Сказала, что ух-ходит. Что она… способ нашла. Чтобы не лежать г-годами – а прахом за минуту. И мне п-предложила… сделать кое-что. А п-потом нужный наговор дадут – Небытие п-призвать. И н-нарушением заветов Бытия это не б-будет.

– Лгала, – хмуро произнёс Блёднар. – Всякая порча связей духа и тела – предательство Бытия.

– Но мне хотелось… – она снова истерично всхлипнула. – Я устала…

– Хватит! – перебила я. – По существу! Вы выпустили на кладбище серую плесень?

– Это б-было ст-трашно… – силда Моряна опустила глаза. – Выйти из ск-клепа и… Но я так устала… Жаля всё мне ост-тавила перед уходом – наговоры, семена, задание… И п-про покойника наказ. Н-нужна жертва. Отдать кому-то свою силу… но я н-не знала, что м-мёртвому. В письме говорилось, что живой п-придёт, н-но больной. И моя сила сп-пасёт. И я уйду чистой. Главное – с-срок. Всё сделать в срок, к-который в письме.

– Ложь, – повторил Блёднар. – Этот закон работает лишь для живых.

Силда снова тихо всхлипнула.

– Вы его впустили, – продолжила я. – А кто сделал отходной стол?

– Он, – силда Моряна повернулась к безучастному лекарю. – Наверное. К-когда я п-проснулась… стол уже стоял. И этот… м-мёртвый… Но он живой п-пришёл! Это племяш мой в-внучатый, Главнар. Но он такой… з-задавака. Мы не общались. Д-даже не поздоровался. Упал и уснул. А я…

– А вы? – подсказала я.

– Я… испугалась, – прошептала силда. – Он вчера н-ночью п-пришёл, и я т-так плохо п-потом спала… Весь д-день ворочалась – то задремлю, то проснусь… А н-ночью встала… А он м-мёртвый. А я их б-боюсь… – и она затихла.

– И тогда вы сделали то, что вообще-то должны были сделать сразу? – резковато уточнила я. – Сообщить своему смотрителю о нарушении вы должны были сразу! В тот момент, когда эта Жалёна появилась в вашем склепе!

– Ты не понимаешь, Рдяна! – заикание снова исчезло, и старческий голос зазвенел. – Не понимаешь, каково это – годами лежать и ждать, ждать, ждать!..

– А вы понимаете, каково это – годами не спать?! – не выдержала я. – Бегать вокруг вас, утешать, следить, уговаривать?! А в вашей смерти и в особенностях нашей земли я точно не виновата! Вам что, в храме Бытия не рассказывали об отходных столах для живых? Всем рассказывают, да все тут же забывают! А слышали бы, делали бы – и уходили бы быстро, без мучений… для всех!..

Блёднар посмотрел на меня с укором, и я запнулась, замолчала.

– Всё ли ты рассказала, дитя? – мягко спросил он.

– Когда я переступила порог Небытия, то узнала, что Жаля – совсем не Жаля, – силда Моряна испуганно сжалась. – Жаля-то… Уж полгода как, оказывается, ушла. Ещё весной. Другой кто-то приходил… но с её лицом. За порогом всех видишь, кто тебя ждёт… там. И Жаля ждала – какой я по Нижгороду её помнила, полная такая… А кто здесь остался – не знаю…

Зато мы поняли – едва ли не одновременно.

– Близнецы, – мама запахнулась в плащ. – Одна душа на двоих, но в старшем ребёнке её больше,

– Можно я уйду? – устало прошелестела силда Моряна.

– А ты, дитя? – Блёднар посмотрел на лекаря. – Есть что добавить?

Лекарь ничего не ответил – лишь отбросил с чистого лба волосы и провёл по нему пальцами, вычерчивая знак.

– Он ничего не скажет, – Блёднар повернулся ко мне. – Посмертное молчание. Отпускаем?

– Да, – кивнула я.

Дело сделано, и вместе с ощущением законченности навалилась лютая усталость. Но вместе с ней появилось ещё что-то – как после затяжного рывка в груди тяжелеет и отчаянно колотится сердце, просясь наружу, так и во мне всё потяжелело. И запросилось наружу. Налилось силой моё «солнце», подумалось сразу, – то самое, бьющее из-под толщи земли.

Кажется.

– У меня есть друзья в храме Небытия, – Блёднар улыбнулся духам. – И я сейчас же им напишу. Они вас проводят – и короток путь ваш до обители покоя будет. У обоих. В добрый путь.

Он выдернул из земли посох. Я молча вытащила свой – потяжелевший, но вполне рабочий. Словно намекающий. Ещё не всё.

– Всем спасибо, – я закинула посох на плечо. – Остальное – завтра.

– Рдя… – начал Сажен, но я глянула на него искоса, и он заткнулся, посуровел.

Вот и молчи… вместе со своим всезнающим начальством. Пока меня подставляют, а моё кладбище некто «Жалёна» пытается прибрать к рукам. Хоть намёков накидал – и то хлеб… порядком объеденный. Раз намекнул на близнецов, когда про семью Жалёны говорил, то уже тогда, получается, знал. Зараза. Прав Ярь, не один год ищейцы ловят эту хозяйку.

Я развернулась и первой поспешила в дом, ощущая, как тяжелеет в груди. Нет, на сегодня ещё не всё.

Кем бы ты ни была, тварь, я тебесвоёкладбище не отдам!

Глава 19

Я бегом взлетела по лестнице. Давление в груди усилилось – что-то отчаянно скреблось, ныло, дёргало в области сердца. На мгновение я замерла в коридоре второго этажа. Нет, тут нельзя, тут мама… И побежала дальше. На третий этаж. И на чердак. Захлопнула дверь, набросила на неё наговор и окунулась в запах трав и ягод. Они свисали с потолка вениками и выглядывали из открытых сундуков охапками, темнели, высушенные, в корзинках на полках.

И здесь, среди знакомых с детства запахов, стало чуть легче. Я выронила посох, оперлась руками о колени и продышалась. Отпустило, но буквально на минуту. Как только я выдохнула и расслабилась, во мне опять всё заскреблось и почему-то стало жарко. Я сбросила куртку, рванула, распахивая рубаху… и поняла, что мне хочется сделать то же самое с собой – сорвать кожу, распахнуть грудную клетку, выпустить на волю сердце…

«Рдянка! – отчаянно засвистел Ярь. – Праховое пламя! Слей силу! Помнишь, как раньше!»

Да. Когда мы растём, растёт и сила. Растёт тело – её становится больше. Растёт опыт – её становится ещё больше. Не так, как сейчас, но похоже – тоже распирает. А почему сейчас так… Потому что пять лет я береглась. Я боялась – а вдруг покойник, а меня не хватит на работу с посохом. Работала понемногу с землёй, но с ней ты всё делишь пополам – половина её силы, половина твоей. Но я росла. И сила росла – и скапливалась, скапливалась… А серая плесень забрала лишь то, что выплеснулось на поверхность. В глубине её ещё так много…

Я раскрыла ладони, выпуская мерцающие крупинки праха. И, как из углей, из них вспыхнуло пламя. Больше. Ещё больше. И ещё. Я растила его и растила – сливала туда силу и сливала. Кажется, до бесконечности. Она хлестала из меня, сметая плотину за плотиной, которых я за эти пять лет создаластолько…

Пламя взметнулось почти до потолка, и я очнулась от резкого запаха подпаленных трав. Поспешно развела руки в стороны, растягивая огненное полотно, и не сразу поверила своим глазам. Праховые крупицы складывались в знаки – и писали, писали, писали… А я, изумлённо распахнув глаза, читала. Узнавала. Понимала. И снова понимала. И снова.

Душа всё помнит, заметил Блёднар. И когда мы приходим к себе-старшему или себе-хозяину, то учимся у себя. И узнаём всё – от себя.

По полотну пробежали последние знаки, и прах снова беспорядочно закрутился крохотными вихрями. Но я уже поняла. И вспомнила ещё кое-что полезное – для момента «сейчас».

Спасибо, Блёд… Да, ни с возрастом, ни с опытом хозяйствование не связано. Или оно есть, или его нет. И то, что подсказали знаки, я могу сделать сейчас – без вреда для себя. Без страха. Без сомнений. Всё равно слитую в пламя силу я обратно в себя уже не впихну. И без неё не обеднею.

Я тщательно свернула полотно в небольшой «узелок», наговором застегнула рубаху, накинула на плечи куртку, подняла посох. И позвала:

– Ярь? Жду тебя в святилище. Немедленно.

Помощник что-то испуганно засвиристел в ответ, но я уже открыла «мост» и вышла у «гнезда». Вонзила посох в землю и тихо повторила:

– Ярь. Иди сюда. Немедленно.

Помощник появился из алой вспышки – дрожащий, от страха огромный донельзя.

– Знаю, – я успокаивающе улыбнулась, – тебе страшно. Изначально же никакой четвёрки – ты, земля, посох, святилище – не было. Было одно целое. Один дух Красного, который создали своим трудом и любовью к земле мои предки. Она всё-таки что-то украла, да, эта тварь? Бабушка не успела спрятать посох… вовремя. И вас разорвало на части, и она стащила частичку Красного для своего Серого кладбища. Потому что хозяйство хочет, а сама вкладывать душу в своё не может. Или не умеет. Или уже нечего. Я вас соберу. Не бойся. Ты забыл, каково это – когда ты не один… и я забыла. За пять лет, Ярь, совсем забыла. Это нестрашно – положиться на кого-то, кто такой же, как ты или даже сильнее тебя. Нестрашно стать частью большего и позволить кому-то стать частью тебя. Просто положись. Поверь. Сядь.

Ярь уменьшился и, дрожа, сел на навершие посоха. А я снова растянула полотно и пустила праховое пламя по посоху – наверх, к Ярю, и вниз – в землю и в святилище.

Алым полыхнуло резко и мощно, до слепоты. Благодарно задрожала земля. Потеплел воздух в святилище. Загудел посох. Свистяще пискнул Ярь. А когда зрение вернулось… показалось, ничего не изменилось. Ярь сидел на посохе –

Но что-то всё же стало неуловимо иным. Как перед рассветом – когда ещё темно, но уже лучше и чётче видны предметы. Проявляются цвета. Тихо-тихо, робко, щебечут первые птицы. А по кромке неба разгорается багряная полоса зари.

Кладбище просыпалось. Потягивалась земля. Пульсировало под моими ногами сильное сердце. Согревал руки новым теплом посох. А Ярь замерцал, заискрил алым. Он неуверенно открыл сияющие глаза и тихо свистнул:

«Вспомнил!» – и исчез в яркой вспышке.

Я улыбнулась, закинула на плечо внезапно лёгкий посох и побрела домой. По новому Красному очень хотелось пройтись пешком – прогуляться, подышать им, прочувствовать его. Но – утро. Я не спала почти сутки. Завтра опять кому-то дежурить за меня и подземелья под вопросом. Хотя… Я чувствовала себя прекрасно. Легко-легко – того и гляди взлечу. И усталость во мне приятная – чудесная расслабленность от завершения сложного, но очень нужного дела.

И ничто больше не жгло, не распирало… и не болело. Я поправила посох, прислушалась к себе и, проглотив обиду, шёпотом попросила у силды Моряны прощения за жестокость. Ведь именно так и чувствуют себя покойники – когда их распирает от излишков силы. И сон их от этого спасает, помогая пережить страшное и уйти тихо. Но терпение – многолетнее терпение для долгого сна – есть не у всех.

А ещё новые знания добавили полотну мазков, и я чётче увидела то, что было. Что есть. И что будет. И поняла, что делать дальше. Недавний рассказ Блёднара о храме Небытия, неприкаянных и преступниках плюс кое-какие древние умения кладбищ – да, это выход.

– Ярь, а помнишь тот красный справочник про святилища? Да-да, четвёртый том, который вы с дедом всю жизнь от меня прятали. Верни. Сейчас же. Не время беречь мою нежную девичью душу от страшных знаний. Какое время, Ярь, такие и книги. Верни. Да, обещаю, что без нужды ими не воспользуюсь. Только чтобы спасти наше – между прочим! – с тобой кладбище. И будь другом, заканчивай бояться.

А мне… Нет, страшно не было. Разве что чуть-чуть. Как когда я на «мост» первый раз шагнула – боязно, что там, в неизвестности, но дух захватывает больше. Опасное состояние. Но и мне уже не пятнадцать лет.

Осталось узнать одно: потомственная наша «Жалёна» смотрительница или обученная чужачка. Если потомственная, будет сложно. Если нет… тоже. Я младше и слабее… однако я на своей земле. И, в отличие от бабушки, настороже. Наблюдаю. И при случае попробую достать Сажена.

Со стороны дома потянуло травяным дымком. Я вынырнула из-под сплетения ветвей и улыбнулась. Мама, уставшая и сонная, сидела на крыльце и мелкими глотками пила чай. А рядом с ней тихо булькал большой чайник и стояла вторая чашка. И Ярь маме, конечно, обо всём доложил.

Я подошла, села рядом, опустила посох, взяла горячую чашку и лишь тогда поняла, что озябла. Осень, в отличие от нового дня, клонилась к закату, и пропитанный красной дымкой воздух был сырым, терпким, колючим. Почти морозным. Да, скоро шторма. Сегодня же – подземелья, раз обещала. А после – проверка защиты от штормов. Между делом.

– Ты знала? – я глотнула чаю и повернулась к маме. – Знала, что у нас украли?

– Подозревала, – отозвалась она, кутаясь в плащ. – Твоё воспитание заботило меня больше собственного обучения. И так вечно не хватало на тебя времени: ухожу – ты ещё спишь, возвращаюсь – уже, плюс ночные дежурства… Отец, кажется, предчувствовал, что после мамы посох перейдёт ко мне, и нарочно заваливал делами, чтобы я больше работала своим посохом, чтобы он рвал связи с посохом старшего. Мне не хватило знаний понять. Я лишь заметила, что после смерти мамы кладбище изменилось.

«И я всё забыл», – вставил Ярь.

– Да, и Ярь забыл, – кивнула мама. – Не всё, урывками он помнил, но в его огромных знаниях появились пробелы. Что-то он позже вспомнил, а что-то потерялось навсегда. И ещё кое-какие неприятные изменения случились. Святилище стало требовать больше сил. Знаки гаснуть чаще. Покойники хуже спать. Мама… наверное, знала. Но никаких объяснений не оставила. Не успела. Как и прабабушка.

Она допила чай, поставила чашку на ступеньку и обняла колени:

– Я только сейчас поняла, Рдяна, что бабушка делала и отчего она так быстро ушла. Всего-то два года хозяйкой… Она поздно обрела то, до чего ты добралась сейчас, а у нас всего меньше, чем у молодых, – силы, души, желания делиться… В бабушке осталось очень мало, а она постоянно что-то делала в святилище – тогда я не понимала, что именно, а подсмотреть не удавалось. Но оно полыхало каждый месяц – как недавно. А бабушка буквально за два года сгорела. Всё отдала и ушла. Мама, точно помню, ничего подобного не делала.

А меня царапнуло.

– Что значит «у нас»? – возмутилась я. – Ты почему себя в старухи записала? Тебе всего-то пятьдесят три!

Мама качнула головой:

– Когда понимаешь, сколько лет твоему старшему ребёнку, и видишь, какой он теперь большой и сильный… Ладно, Рдяна, не о том речь. Мы не поняли, чего лишились в тот день, когда исчезла моя мама. Я и сейчас с трудом это осознаю… да и ты, кажется, до конца не поняла. Это… всё ещё надо ощутить. Прочувствовать. И сберечь, – её взгляд стал жёстким.

Я потянулась к чайнику и разлила остатки чая.

Мама взяла свою чашку и внимательно посмотрела на меня:

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – бодро ответила я. – Правда, очень хорошо. Даже лучше, чем после восполняющего круга. Надо к штормам готовиться, мам.

– Надо поспать, – строго поправила она. – Всем. Признаюсь сразу, что добавила в чай слабое снотворное. И не только тебе. Всем. Всем выспаться надо. Я подежурю, а когда Блёд проснётся, посплю. Хотя вот бы кого на сутки уложить – вообще не спит.

Меня кольнуло стыдом. Я же так и не передала ему слова Яря и уточнения по договору… Вот он и пытается побольше успеть и сделать – нужного, красивого…

– Мам, увидишь Блёднара – объясни, что никто его отсюда в Небытие не выгонит, – сказала я неловко. – Он уйдёт, когда сам захочет – завтра, через год или через сто лет. Красное согласно видеть его среди своих помощников… как можно дольше.

– Прекрасная новость, – мама улыбнулась. – Лучший помощник – и лучший наставник из всех, кого я знаю. И кого бы хотела видеть в твоих помощниках

Я кивнула. Да, если бы не Блёднар… ничего бы этого сейчас не было.

– И Сажен, – мама словно прочитала мои мысли и дополнила их своими замечаниями. – Вы поругались? Ты на него, убегая, зверем посмотрела, он потом сам не свой вокруг дома шатался. Помню, Рдян, ваши отношения – не моё дело. Но сейчас не то время, чтобы обижаться. Поговорите, хорошо? Он отличный парень и очень хочет нам помочь. И, согласись, помогает. Поговорите. А потом обижайся хоть всю жизнь.

Я вздохнула и снова кивнула. Наверное, он не так уж виноват. Наверное, это, как Блёд намекнул, его всезнающее начальство чудит. Но, прах, можно же на это намекнуть? Или нельзя? Совсем-совсем?

Снотворное начало действовать. Я зевнула в рукав и уточнила:

– На сколько?

– Пять часов, – мама допила чай, встала и взяла чайник. – А проснёшься – будто десять проспала. И в постель давай. Без разговоров.

И правда – как десять часов проспала… Когда я открыла глаза, ходики показывали всего-то начало одиннадцатого, а у меня было ощущение, что я проспала без просыпу всю ночь. И не унимала неприкаянного, и не допрашивала душу силды Моряны…

«…и вообще», – насмешливо свистнул Ярь.

Я улыбнулась и села:

– Ну как ты, друг?

«Штопаю, – пояснил он. – Вернее, шью лоскутное одеяло из воспоминаний. А ещё чувствую сердце, – и строже доложил: – На кладбище порядок. Чужаков нет. Блёд убрал склеп Моряны и сейчас лечит лес. Рёдна спит. Сажен завтракает и читает справочник – о святилищах, между прочим».

– Нашу вспышку, значит, видел, – я встала с постели.

И сначала увидела требуемый справочник – он зловеще краснел с прикроватной тумбочки. Потом – посох, который почему-то находился в моей комнате, у дверного косяка. А после – себя, в помятой одежде.

Так. Помыться, переодеться, поесть – и в подземелье. Наверное, это последнее, чем я могу помочь ищейцу. А дальше, видимо, расходимся: он ищет, думает и ловит, я вспоминаю, читаю и защищаю. Как получится. У нас обоих. А обижаться… Да, в общем-то, не на что. Сама придумала – сама поверила. Он мне ничего не говорил. И, кстати, ничего не обещал – кроме того, что поймает эту сволочь.

Когда я, прихватив посох, спустилась на кухню, Сажен ожесточённо поглощал тушёных с овощами гадов и столь же ожесточённо читал. Явно пытаясь отыскать в справочнике то, чего там нет.

– Доброе утро, – я остановилась у стола.

Ищеец поздоровался и глянул на меня настороженно. Да, что за этим последует? Вариантов много. Могу возмутиться: намекал, что они всё знают, а на самом деле главного не имеют. Могу снова молча вызвериться. Могу и посохом добавить. Могу просто посохом приголубить.

А могу…

– В подземелье идём? – я перехватила посох. – Если да, метку надо делать сейчас. Тебе полчаса к ней привыкать. Успеешь доесть.

Сажен молча отложил книгу, отодвинул тарелку, закатал левый рукав тёмной рубахи и протянул руку: делай, мол. Я, шепча наговор, провела навершием по ищейскому запястью – по похоронной метке, по «синякам» старых меток. Саж знал, как делаются метки, и вовремя поворачивал руку, подставляя то бок, то тыльную сторону, то другой бок. Пока на смуглой коже не замерцали три ряда красных знаков.

– Добро пожаловать обратно в смотрители, – не удержалась я, опуская посох. – На три часа, но всё же. А может, подумаешь и бросишь свою поганую работу.

Ищеец усмехнулся:

– Нельзя, Рдянка. Дел много, – и, прижав пальцами метку, он прищурился на знаки, напрягся до вздувшихся на запястьях вен.

И я услышала его голос в себе, как голос Яря, – глухой, далёкий, но внятный: «О погоде, Рдяна. О неприкаянном. И немного о подземелье. Или молчи. И никаких удивлённых или обиженных глаз».

О как… Я отвернулась, ставя посох у двери. Они что, не только под клятвами, но ещё и под надзором?.. Ну ладно. Погода – это тоже важно.

– Мне погодники так и не ответили, – я взяла с мойки тарелку. – А ты что-нибудь знаешь? Противоштормовая защита вшита в основную защиту стены, а она же сейчас с прорехами. Если шторма близко, нам надо срочно восстанавливаться. Хотя бы по южной стене – чаще всего первый шторм приходит с юга.

– Пока ничего, – легкомысленным тоном отозвался Сажен, придвигая тарелку. – Ни плохого, ни хорошего.

Значит, на моё усмотрение…

Кстати, о защите. О которой я, разумеется, забегавшись, забыла. И не вспомнила бы, кабы не скорые шторма – и незваные «гости». Плесень и случайные покойники продолжали удивлять – они не только создавали нам массу проблем. Они ещё и давали подсказки. О сути Серого кладбища. И о входах-выходах.

Я наполнила тарелку гадами в овощах, налила чай, села за стол, восстановила в памяти все детали древней легенды. И, не глядя на Сажена, осторожно начала:

– Ты же помнишь, что мы ставили праховую защиту? Так вот, Саж. Если в неё до сих пор никто не вляпался, даже наш вчерашний лекарь, значит, тайные входы на кладбище есть за стеной, – я прожевала гада, по-прежнему глядя в тарелку, и добавила: – В окрестных лесах, возможно, сохранились старые колодцы. По легенде, когда мои предки пришли на Красный остров, он был гол, пуст и непригоден для жизни – пунцовая плесень сожрала весь лес, с трудом выживал лишь плющ. И водяных жил не хватало, поэтому их выводили на поверхность через колодцы, где и закрепляли воду наговорами. А стена появилась позже колодцев. Которые делалиоченьглубокими и сообщающимися. По сути… под землёй создали кладовую для воды. Широкие заговорённые коридоры, к которым подводили жилы со всего острова, и длинные ямы наверху для сбора дождевой воды.

Я глянула на Сажена искоса, отметила вдохновенную улыбку и повторила:

– Деревьев не было, поэтому и воды почти не было. Чтобы не зависеть от места появления очередной слабой жилы, коридоры проложили с северной оконечности до южной, с западной до восточной, с накопителем в середине, откуда наговорами призывали воду в нужную часть острова. Позже, когда плесень победили, а лес пустил крепкие корни, накопитель и части коридоров стали склепами. Ну а остальное засыпали, заговорили, чтобы земля не перенасыщалась влагой и не заболачивалась…

Я вернулась к завтраку и снова глянула на ищейца, а он так на меня смотрел, словно сейчас расцелует. Нет, поцелует. И не в макушку по-приятельски, как недавно. И я, в общем-то… не против. Как ни удивительно.

– Я скоро! – Сажен, бросив вилку, исчез из-за стола.

Хлопнула входная дверь. Я улыбнулась и снова взялась за гадов в овощах. Очень, кстати, вкусных. Ну и

– Ярь, а спроси у Блёднара, что он думает о неприкаянном, порче и прочем.

Ярь через минуту просвистел:

«Порча подчинения работает как отходной стол – питается излишками силы. Поэтому человек с ней может жить очень долго. Но есть один момент. Если человек силён волей и подозревает подчинение, то сопротивляется. И теряет много сил. Блёд полагает, что Жалёнина сестрица действительно пыталась спасти лекаря – не хотела терять полезную игрушку. Переливание сил иногда помогает, даже если это силы покойника. Но лекарь, видимо, слишком сильно надорвался, сопротивляясь, и порча его добила».

И после паузы добавил:

«И ещё. Блёд заметил, что сила Небытия обрезает связи с родными по крови. Второго близнеца выявить почти невозможно. Небытие меняет кровь и стирает родственность, но внешнее сходство часто сохраняется. Как и сходство в наговорах и иных следах. Изделия Жалёны и её сестры будут похожими, как оттиски. Словно почти одними руками созданные. Разницу заметит лишь тот, кто знает о близнеце. Теперь ищейцы знают точно».

– То есть мы всё-таки пригодились, – с иронией заметила я. – Хоть нас и считают в расследовании явно лишними и недостойными сведений.

Вернувшийся Сажен посмотрел на меня с предостережением. Я пожала плечами: мол, ну ладно. Отставила пустую тарелку и посмотрела на ходики.

– Как ощущения, Саж?

– Почти готов, – скупо ответил он и вернулся к завтраку, который ему никак не давали прикончить.

В третий раз я мешать не стала. Молча пила чай, грызла печенье и вспоминала планы шести подземных колец. Нет, пожалуй, семи. Пара склепов из тех, в которых покопалась Гулёна, уже на седьмом подземном кольце. Если ему действительно нужны её следы, значит, придётся спускаться и туда.

Надеюсь, трёх часов ищейцу хватит. Второй раз я в подземелья не полезу – других дел навалом.

Сажену прилетело что-то почтовое – на столе вспух клубок из молний, из которого выпал туманный лоскут. Потом второй. Потом третий. Ищеец пил чай, вбирал лоскуток за лоскутком и дёргался всё больше. Я даже заподозрила отказ: сейчас бросит, что у него другие дела, и улетит. Но – нет.

– Идём? – он встал и убрал грязную посуду в мойку.

– Соберусь, – я тоже встала. – Если что, ниже третьего кольца холодно.

А значит, куртка, шарф, сапоги и наговоры тепла под одежду. Сумку с водой, зельями и перекусом на всякий случай. Карты. Ну и посох – да, с тобой, друг, мы позже обязательно пообщаемся.

Сажен спустился в подвал первым – он честно проверял его несколько раз в день, раз жить напросился. Когда я подошла к открытой двери, ищеец уже спускался по лестнице, со всех сторон подсвеченный красным.

Раньше так далеко он не заходил, поэтому, конечно, сразу начал интересоваться:

– Рдян, а здесь что? А тут?

– Сначала – просто подвал, – я закрыла дверь и разожгла на ладони праховое пламя. – С одной стороны семейный склеп и наши отходные столы, с другой «холодные» и «ледяные» кладовые. Раньше в доме жило много людей – и семьи смотрителей, и помощники, – а подвал маленький. Поэтому всё в одном месте. В комнаты не лезь, может ошпарить. В семейный склеп вход лишь для кровных или посвящённых. Меня подожди.

– Столы же ледяные, зачем ещё и в подвале лежать? – искренне поразился он.

Я спустилась по лестнице и пояснила:

– Здесь стол питается от святилища. Дома отходной стол – часов на шесть-восемь, а в подвале спишь седмицами, как в склепе. Я первой иду.

Сажен прижался к стене, и я протиснулась мимо него вперёд. И заметила, как недовольно и болезненно он сощурился на свет.

– Не нравится – отставай, – я выше подняла пламя. – На первом кольце ещё темнее, и мне без света там никак. И, Саж, береги голову. Мои предки были немногим выше меня.

– Мелкие, – хмыкнул ищеец.

– Нормальные, – с достоинством отрезала я, подходя к последней двери, за которой скрывалась лестница на первое подземное кольцо. – Это вы большие.

– И какие у вас об этом легенды? – весело спросил Сажен. – Почему на материках все люди… крупные, а на островах… поменьше?

Отвлекает, явно. Знает же прекрасно все наши общепринятые легенды.

– Нас больше влезало в лодки во время Разлома, – я шепнула наговор и открыла дверь. – На месте одного материкового парня спокойно устроятся две-три островные девицы. Плюс мы легче, а значит, можем взять в дорогу больше еды и воды. Так мы выжили, дошли до островов и коварно их захватили, напитавшись силой. И когда материковые ребята добрались до нас, было поздно. А как у вас?

– Вообще-то, Рдянка, я уже почти местный, – поправил он. – Но на материках говорят, что вам не хватило ни силы, ни, извини, роста и веса, чтобы отбить уцелевшие после Разлома сухие участки земли с пресной водой и едой. И выбора у вас не осталось – только плыть на чём придётся в поисках новых земель. А дальше так же: вы напитались силой и коварно заполонили острова. Материковым только и осталось, что встраиваться в ваше общество. Чудесная сила решила вопрос в вашу пользу сразу, хотя вы и… небольшие.

Ладно, посмотришь на него или дядю Дива – и признаёшь: ну мелкие, да. Зато в нас души много.

– Дальше, – я придержала дверь, – начинается первое подземное кольцо. Без нужды не болтаем и говорим тихо. Там все спят. И пожалуйста, не лезь вперёд меня. Если куда-то потянет, просто покажи. Заглянем.

Ищеец кивнул и, пригибаясь, вошёл в длинный и узкий, озарённый факелами коридор вслед за мной. Сразу же опустился на колени, и его окутало густое серое облако. Я попятилась, не сводя с него любопытных глаз. Интересно же! Сажен что-то забормотал, облако сгустилось, и, клянусь, на его туманных краях появились морды крупных собак. Псы повели носами и резво рванули по коридору, увлекая облако за собой.

– Идём дальше, – он осторожно встал. – На второе кольцо.

– И это всё? – удивлённо ляпнула я.

Сажен улыбнулся:

– Нет, не всё. Сейчас они будут искать. А найдут – или принесут в зубах, или укажут, где лежит, и я загляну туда на обратном пути. Зачем терять время, обшаривая каждый склеп, когда есть помощники? – и быстро сменил тему: – До какого кольца спускаем? До шестого?

– До седьмого, – поправила я. – Там два или три склепа из тех, в которых побывала Гулёна. Или тебе нужно ниже?

– Да нет, всё правильно, – согласился ищеец.

И моргнул – медленно опустил ресницы, как ночью, в склепе Моряны. Когда показывал: да, он меня услышал. Да. Ему нужно ниже. Но почему-то вслух об этом

У меня появилось отвратительное ощущение слежки – точно из каждого факела и даже из моего прахового огня за нами наблюдают. Я нервно поёжилась. Сажен сунул руку в карман штанов, что-то там нащупал и выразительно шевельнул бровями: дескать, тихо.

– Зябко, – проворчала я, снова ёжась и плотнее запахивая куртку. – Меня-то работа не греет. Дальше – так дальше. Вон в ту дверь. Здесь спуски на следующий круг через каждые пять склепов.

Мы спускались всё ниже и ниже. На каждом кольце ищеец творил помощников, что-то сжимал в кармане штанов и давал понять: идём дальше. С каждым новым кольцом мне становилось всё холоднее, а Сажен, наоборот, на шестом кольце слегка вспотел. А на седьмом кольце он снял плащ и набросил на мои плечи – дескать, и грейся, и носи.

Я не гордая – я закуталась до кончика носа, быстро согрелась и открыла дверь на следующую лестницу. Ищеец подмигнул: мол, погоди. Что-то шепнул, и узкий коридор заполнили туманные псы.

– Ничего… – озабоченно произнёс он. – Давай на всякий случай осмотрим следующее кольцо. Ещё час у нас есть.

На самом деле мы управились за полчаса. Но ладно, час так час. Наверное, мои внутренние ходики врут. Бывает.

Мы быстро спустились на восьмое кольцо. Всё тот же тесный коридор, красные факелы, наши кривые тени, едва заметные выступы дверей, но уже гораздо меньше воздуха, чем кольцом выше. И пока Сажен выпускал на волю туманных псов, я прошептала наговор, притягивая воздух из верхних колец к нам.

– Погоди, – ищеец достал карту, развернул, посмотрел, посуровел: – А разве Вещен Сух не здесь?

Я напряглась:

– А зачем тебе силд Вещен?

– Нужен, – коротко ответил он тоном, не терпящим возражений.

А я бы, как старший смотритель, возразила, но по красноречивому взгляду поняла, что не стоит.

– Саж, он на двенадцатом кольце, – сдержанно сообщила я. – Ты какую карту взял? Столетней давности? Да и тогда он уже на десятом кольце спал.

– Вот я дурак… – пробормотал Сажен и сердито сплюнул: – Ну точно, старая! Права твоя мама, отдыхать надо… Хоть немного. Совсем голова не работает… Рдянка, бегом вниз.

Я подавила раздражение, молча дошла до лестницы, открыла наговором дверь и поспешила, насколько позволял огромный ищейский плащ, вниз. На ходу шепнула наговор, утягивая за собой воздух. И сразу направилась к следующей лестнице. И к следующей. Пока не оказалась на двенадцатом кольце.

– Всё, Рдянка, – ищеец снова сунул руку в карман штанов и довольно ухмыльнулся. – Здесь можно поговорить нормально.

– В смысле? – я нахмурилась. – Что это за сцена? Со старой картой? Да ты же и без карт, поди, знаешь, где кто спит! И лучше меня!

– Да, знаю, – без тени самодовольства ответил он. – Но мы, к счастью, не амулеты, а люди, поэтому начальство прощает нам досадные промахи под названием «перепутал», если промах не окончился провалом. А вот привлечения сторонних лиц к расследованию не прощает. Я тебя привлёк, и это едва не стоило мне амулета. Иссен вовремя вступился и заявил, что раз запрос написан на моё имя, значит, мне и расследовать, и другого ищейца ему не предлагать. Потом, конечно, проблемы будут, но мне на это «потом» плевать. Главное, чтобы меня не отправили под домашний надзор до разбирательств сейчас.

– А… здесь?.. – я почему-то посмотрела на потолок. – Здесь что, говорить можно?

– Ниже десятого кольца наши амулеты для слежки недоступны, – Сажен хлопнул по карману штанов. – Там, – он тоже указал на потолок, – и подслушивают, и наблюдают, а здесь – всё, беззвучная тьма. Проверено. У нас осталось всего два неизученных склепа – твой и Златена.

– Но мы же отсюда не сразу не уйдём, – я поёжилась. – Неужели они поверят, что ты молчал и только работал?

– Во-первых, да, – ищеец усмехнулся. – Я внял начальственным угрозам, испугался, что лишусь любимой работы, и буду паинькой. А во-вторых, пусть докажут. Если ты не сдашь меня случайным словом, всё обойдётся. В наших головах они шарить не могут, допрашивать нас без веских обвинений и провалов тоже. Но вообще-то, – он расправил плечи, – я сам уйду. Достали со своими надзорами и дряхлыми законами. Мы быстрее бы справились, если бы ты больше знала. Ни одно всезнающее начальство не понимает кладбище лучше его потомственного смотрителя. Достаточно было заговорить про Гулёну и помочь тебе с воспоминаниями, чтобы найти того, кого мы искали бы ещё лет пятьсот. Вещен Сух – её отец.

– О… – изумилась я.

А Сажен повернулся, ощупал стену со склепами, посчитал выступы и легко стукнул по выбранному:

– Откроешь? Он пуст и соседей нет. Поговорим нормально.

– Что, и клятвы тут тоже не работают? – я подошла и поёрзала под тяжёлым плащом, высвобождая посох. Праховое пламя подплыло за мной.

– А ты не знаешь? – он хмыкнул. – К сожалению, работают. Но мы с тобой сотворили хорошую прореху, кое на что я могу намекнуть, и ты за эти дни научилась замечать подсказки. А предысторию расскажу свободно – она известна в Нижгороде давным-давно. Да и ты что-то слышала от Черема – наверняка. Но у тебя слишком много работы, чтобы обращать внимание на его бесконечные сплетни.

В стене открылся узкий лаз. Но прежде чем нырнуть в склеп, я требовательно посмотрела на ищейца, в очередной раз понимая:

– Вы не успеваете?

– Та, кого ты прозвала хозяйкой, – старший смотритель храма Небытия, – хмуро ответил Сажен. – В отставке, но это звание и привилегии остаются за человеком до праха. А таких людей без очень серьёзных доказательств даже на допрос не пригласить. Даже подозревать в нехорошем – грешно, преступно и чревато лёгкими, но поучительными порчами. Мелкие следы у нас есть, а тех самых серьёзных доказательств нет. И времени, Рдян, считай, нет. Если вдруг мы… – он вдруг запнулся и торопливо закончил: – Ты должна всё о ней узнать. На всякий дурацкий случай – всё.

Глава 20

Склеп действительно был пуст – ни покойника, ни его сокровищ в тайнике. Я протиснулась в узкий лаз с трудом, Сажен – с тихими ругательствами, едва не оставив на стенах рубаху.

– Мелкие… – буркнул он, штопая дырки подручными наговорами.

– Нормальные, – я взобралась на пустой отходной стол.

Мне ещё сегодня по южной стене бегать, восстанавливая защиту. Кстати. Ярь, а вы чем занимаетесь?

«Углом между западной стеной и южной, – свистнул Ярь. – Втроём. Это наше первое слабое место – чаще всего штормовые ветра бьют именно туда. Там, кстати, и прорех мало – сильнее всего порча разъела северную стену. А ребята

Я с облегчением улыбнулась. Молодцы! Сами знаете, что делать, да?

«А то, – просвистел Ярь и строго добавил: – А ты слушай».

– Слушаю, – я достала из сумки флягу с чаем, согрела и для начала обняла.

На двенадцатом кольце ледяная сырость вызывала нервную дрожь, а горячее дыхание застывало в воздухе облаками пара. И я невольно вспомнила горячую ищейскую работу, окутывающие Сажена облака и псов-помощников. Что-то в этом было похожее, да.

Ищеец первым делом закатал левый рукав рубахи:

– Рдян, сколько времени у меня осталось?

Я прищурилась на мерцающую метку. Довольно яркую – новая сила смешалась с обрывками старой, давая Сажену больше положенных трёх часов.

– Смотрительство из тебя до конца так и не выветрилось, – заметила я. – Всё те же часа три. Два – точно.

– Хватит, – он сел рядом и вытянул из бокового кармана штанов мелкую флягу. – Для начала говорю что могу – без имён, должностей и подробностей. Потом намекаю, причём мои вопросы – те же намёки. Остальное додумаете сами. Если по ходу разговора тебя осенит, молчи. Если меня задёргает следами и я пойду по твоим наводкам, меня даже Иссен не отмажет. Второй раз – нет. Лучше обговори всё с Ярем, и пусть об этом мне расскажет Блёд – он знает нашу работу и понимает, как подбросить ищейцу след, не подставляя.

– То есть я… – начала я неловко.

– Нет, – Сажен встряхнул флягу, увеличивая её. – Это я. И ещё пара ребят из команды, кто понимает в кладбищах и смотрительской работе. Когда мы увидели серую плесень, то сразу всё поняли, – красноречиво замолчал.

Я нахмурилась. Плесень – это знак наполненного огромной чудесной силой острова. На других плесень не выживает, сила ей нужна как вода, как воздух, причём много силы. Очень много. И это либо новый, недавно всплывший остров, либо старый, затерянный среди материковых обломков и морских туманов. Который хозяйка обустраивала… лет тридцать точно. Плюс серые метки на неприкаянном. И этого времени должно хватить, чтобы…

– Возможно, это последний шанс её поймать? – я посмотрела на ищейца. – Она заканчивает? Если она вдохнёт в кладбище жизнь, то на своей земле она станет неуязвимой. Будет и дальше разорять наши, а взять её не удастся даже вам. И неприкосновенная, и хозяйка… А пока они с Гулёной на пару бродят по кладбищам… – и я поняла ещё кое-что: – Она спеленала Гулёну как смотритель Небытия – через свою власть над духом? Мы не считали Гулёну неприкаянной, потому что она менялась под цвет выбранного кладбища, кто-то даже метки видел. Мы так и не поняли, что она такое. Может, только силд Иссен и понял… но смолчал. А так молчат… о своих промахах. Или о промахах своей семьи. Гулёна – с Синего кладбища?

Сажен улыбнулся, отпил чаю и начал издалека:

– Некоторое время назад мы заметили, что не все наши умирающие преступники и неприкаянные добираются до храма Небытия. Шагнул на «мост» человек, а на храмовый двор высыпалась горстка праха. Несколько лет на это никто не обращал внимания – до убийц, воров и, как говорят смотрители, невостребованных покойников никому нет дела. У нас никто не измеряет уровень остаточных сил – в кандалы и на наказание: каторга, тюрьма или храмы. В храмах его тоже не измеряют: связывающие наговоры – и работай и облегчай душу, пока жив; не появились у покойника через сутки-другие метки – в праховый круг и на выход.

Я неодобрительно покачала головой.

– А однажды покойник – сильный старый ремесленник – исчез из собственного дома. Метки на нём сразу не появились, сутки в доме толпились, прощаясь, родственники, друзья и прочие сочувствующие, а наутро покойник исчез. Осталась только горсть праха на столе. Что показалось подозрительным, потому как ремесленник работал до последнего дня. Мы проверили и дом, и прах…

– …и нашли следы покойников? – догадалась я.

– А исчезновения продолжились. Нижгород заволновался. Кто-то из родственников пропавших поговорил со смотрителями кладбищ и убедился, что сильные покойники не могли за сутки пойти прахом. Управу завалили жалобами. А мы каждый раз…

– …либо вообще не находили следов, либо замечали слабые следы покойников, – я смутно вспомнила, что да, Черем что-то про это рассказывал. Но у меня своих покойников хватало, чтобы о чужих печалиться.

– Пока мы собирали все исчезновения в общее дело, один ищеец вспомнил о тех, кто не добрался до храма Небытия, и внезапно взял след. Дела городских и дела храмовых объединили в одно, но этот след тоже оборвался… – голос Сажена стал очень напряжённым, он словно силком выталкивал из себя слова.

– …на храмовом дворе, зато это каждый раз был один и тот же храм, – поняла я. – А позже именно там обнаружились пропажи некоторых древних порч? И не только?

– Блёд успел рассказать про порчи? – ищеец ушёл от основной темы и явно выдохнул. Расслабился.

– Он бы, может, и успел, но когда мне слушать? – проворчала я. – То покойники, то плесень, то покойники… Я знаю, что первые наговоры, приручающие силу островов, писались на свитках. Слова подбирались долго, удачные варианты записывались и передавались или продавались. А потом все люди освоили составление наговоров, и записи стали не нужны. Как и древние наговоры. Свитки с ними скрыли в храмах да забыли. А, и ещё среди первых наговоров встречались такие сложные, что их невозможно было выучить. Только прочитать, и то после длительных тренировок.

– Ваши – тоже? – с неуместным любопытством спросил Сажен.

– Наши свитки давным-давно изъяты храмами, – во мне шевельнулось нехорошее предчувствие. – Но помощники их знают. Ярь… – я запнулась, вспоминая о его проблемах с памятью. – Он всё помнит.

Да?

«Да, – свистнул он. – Это всё осталось при мне. Но ищейцы умеют делать с памяти оттиски. Вероятно, те, кто делает их амулеты, тоже. И нам неизвестны все умения смотрителей храма Небытия. Я же дух, Рдяна. И я забыл, что со мной сделали».

– Даже не знаю, говорить тебе или нет… – я отвернулась.

Сажен придвинулся ближе, дохнул горячим туманом и разрешил:

– Можно. Это не след.

Я коротко, отпуская «хозяйские» детали, рассказала.

– В моём воспоминании хозяйка держала золотой посох – то есть на тот момент она работала на Жёлтом кладбище. А вот после… – я запнулась. – И Ярь многое забыл…

– Думаешь, тогда она добрала необходимые для сотворения своего кладбища знания? – ищеец нахмурился. – Лет двадцать пять на создание… Достаточно ли?

– Да, если земля… готова, – кивнула я. – Если в созданных из неё склепах те

– Я вот пришлый, – отозвался ищеец невпопад. – Совсем пришлый, Рдянка. Сбежал из дома в поисках чудес и застрял там, куда брали пацанов без опыта и знаний, где больше платили и хорошо кормили. И ненадолго.

– Понятно, – я невольно улыбнулась.

И она тоже совсем пришлая – и тоже работала смотрителем недолго. То есть основа её знаний – храм Небытия. Отлично. Если она, подобно большинству смотрителей, полагает, что хозяйка кладбища – это просто высший уровень силы, то у меня есть преимущество. А если нет…

Слушаем, в общем, дальше.

– Точных дат и деталей мы, наверное, не узнаем никогда, – Сажен рассеянно покрутил в руках флягу. – Поэтому вернёмся к свиткам и порчам. Что ещё ты о них помнишь?

Я тщательно покопалась в памяти:

– Вроде бы с них нельзя делать оттиски… А почему? – и сообразила: – Она их сделала, да? И подменила оттисками настоящие свитки, чтобы никто не заметил их пропажи, но кто-то заметил. Так вы её и нашли, да? Ну в смысле… – я смутилась под весёлым взглядом.

– В оттисках нет смысла, – пояснил ищеец. – Древние свитки – это артефакты. Чудесники учили, читали – и вкладывали в свиток свои силы, и получали отдачу, усиливая действие наговора. И чем больше чудесников им пользовалось, тем сильнее становился свиток. А оттиск – это просто оттиск со слабым наговором. И ещё. Свиток помнит того, кто им пользовался. И дома в обычных сундуках их хранить нельзя.

Я согрела наговором флягу, а себя – горячим чаем, подумала, повспоминала – и пришла к однозначному.

– Кладбище, – я нервно стиснула флягу. – Свитки необходимо хранить в местах силы, да? Человеческие наговоры недолговечны. А земля питает их своей силой столетиями. В храмы хозяйке, видимо, дороги были закрыты…

«Храмы находятся в городе, – вмешался Ярь. – Там нет таких подземелий, как у нас. Блёд говорит, в храмах Бытия – только подвалы. А сильные вещи оставляют сильные следы. Ищейцы бы их легко нашли».

– Кладбище, – повторила я. – Длинные подземелья. И со всех сторон мёртвая сила тысяч покойников, которая стирает любые следы. Древняя, мощная сила земли, за которой не найти пару-тройку сделанных людьми свитков. Они запоминают чудесника, да? Вы ищете на кладбищах её логово. Чтобы найти свитки и узнать, кто их читал. И здесь покойником уже не прикрыться. А их можно уничтожить?

– Нет, – Сажен улыбнулся.

Так, а причём тут я, Красное, толпа ищейцев… и один определённый ищеец, который крутился рядом с моим кладбищем два года? И, кстати, недавно выдал пламенную речь о том, что всякий ищеец загодя чует, где случится преступление, поэтому иногда его тянет в то самое место – так сказать, предотвратить.

Почему-то стало неприятно. Мне казалось, я помогаю, Саж отрабатывает, мы иногда немного общаемся, если есть время и желание. А он все эти два с лишним года – с тех пор, как я сняла его, замеченного Ярем, с первого «дерева»…

– И давно у тебя это задание? – спросила я с подозрением.

Сажен поднял руку с меткой:

– Как помощник я своему старшему смотрителю соврать не смогу, да? Даже как временный? Иссен написал запрос на моё имя, когда обнаружил пропавшую защиту. Всё, что было до, – моё любопытство.

Метка не подавала признаков лжи. Меня слегка отпустило.

– Я начал присматривать за вами после первой же отработки, – продолжал он серьёзно. – Мне было дико видеть пустое кладбище. С одним смотрителем и одним помощником. Я же знаю, сколько их должно быть. Я покопался в истории твоей семьи и поговорил с бывшими смотрителями Красного, но, знаешь, даже после их рассказов о лютом нраве твоего дедаАлнара ничего не понял. На кладбищах давали комнату, неплохое довольствие, стол и не требовали особых умений. Да, листву или снег хотя бы убирай, у калиток дежурь и покойников встречай, гуляй по обителям и следи, нет ли праховых. Хотя бы. Старшего смотрителя при этом ты вообще можешь видеть раз в месяц, получая довольствие. Поэтому желающих поработать год-другой всегда хватало. И не всем же так нравится земля и работа, чтобы страдать из-за вероятного изгнания. Да и деда твоего уже пять лет как нет.

– Ты ещё что-то нашёл? – встревожилась я.

– Не сразу, но меня как ищейца это больше напрягло, чем те же монеты в фонтанах. Всему должно быть объяснение. Пустоте на Красном – тоже. Так я и вышел на дело этой хозяйки. Сначала один знакомый предупредил, чтобы я не лез туда без причины, а потом второй поинтересовался, что я как бывший смотритель думаю о Красном кладбище вообще и о тебе в частности, – и он многозначительно замолчал, приподнял брови.

– Меня подозревали? – удивилась я. – Что я с ней в сговоре?

– Следы намерений я с тебя снимал несколько раз в год, – прямо сказал Сажен. – И извиняться за это не буду, Рдянка, потому что. И не по заданию снимал, а снова потому что. Из года в год твои намерения одни и те же: на моём кладбище должен быть порядок. А главное, никаких затёртых покойниками следов.

Я убрала флягу, плотнее запахнула плащ и сжала посох:

– Получается, за нами давно следили. Ждали, что что-то случится, что-то всплывёт, кто-то себя выдаст… Но вернее всего всплыло бы, конечно, на Красном. Мне сбежавшего беспокойника некогда отследить, какие уж там логова и подземелья со свитками…

– Поэтому я и приглядывал за вами с Красным между делом, – ищеец тоже убрал флягу и посмотрел на меня: – Мне действительно понравилось Красное. И ты мне очень понравилась. И хорошим людям надо помогать, особенно когда беда не за горами. А на неё моё чутьё выло все два года, да схватить не получалось. Следы обрывались в пустоте, – он недовольно поджал губы. – Хитрая, умная, обученная, опытная, неприкосновенная…

А у меня потеплело на душе. Я повернулась и ткнулась лбом в напряжённое плечо Сажена: дескать, ладно тебе. Он тут же, словно ждал, сгрёб меня в охапку. Сразу стало ещё теплее – и правда их работа греет. Лучше огоньков силы.

Я поёрзала, устраиваясь удобнее, и напомнила:

– Не сразу, но нашёл – что?

– Блёд помог нащупать, когда обнаружилась испорченная защита, – пояснил ищеец. – Очень старые следы порчи, которую он назвал «неприятием». Всякому, кто подходил к твоему кладбищу, даже покойнику,

– …всплыла ещё одна древняя порча, – подытожила я. – А мне вы ничего не сказали… потому что.

– Вроде того, – усмехнулся он. – Однако во всей этой «бесследной» истории есть один замечательный момент: плесень. Серая плесень. Она имеет и полезные свойства.

– Да? – не поверила я.

– Я не зря попросил у тебя большой кусок для изучения. Вы плесень сжигаете и гоняете, а её изучать надо, Рдянка, – назидательно произнёс Сажен. – Как и плющ. Они – исконные обитатели островов. И, поверь, они полны тайн. Ещё не раз тебя удивят.

– Короче, Саж!

– Наши мастера попросили для изучения другие виды плесени. Оказывается, они всегда этого хотели, но добыть не могли – вы же ей носа из щели высунуть не даёте, плесень запуганная, и её трудно приманить даже на еду. Я достал синюю, и выяснилось удивительное: когда плесень выпустили в кадку с растениями, чтобы накормить, она сразу попыталась сбежать – домой. На своё кладбище. В своё родное место силы. Её отпустили, за ней проследили – и она за сутки, мелкая и голодная, доползла до дома. До Синего кладбища. Иссен тут же выделил ей кадку с сухой листвой, и плесень радостно её слопала.

– И серая плесень тоже поползёт домой? – изумилась я.

– Уже вовсю ползёт, – ищеец улыбнулся. – И наверняка найдёт свой Серый остров. А мы, так или иначе, найдём его хозяйку. Найдём, Рдянка.

– Мои деревья серая плесень грызла только так, – я нахмурилась. – И никуда не удирала. Наговоры?

– Порча подчинения действует на всё – и на людей, и на животных, и на растения, и даже на плесень, – кивнул он. – Следы порчи мы нашли. Но в первую очередь плесень…

– …переносчик, – поняла я. – Я же многое делаю руками, у меня не хватает силы работать с посохом постоянно. Я листву убираю наговором, касаясь земли. И прахового огня во мне на огромный лес не хватит. В конце концов, случайно или по делу, я бы её коснулась…

Сажен зашарил свободной рукой по своим многочисленным карманам:

– А спасения от неё нет. Никому. Даже вам. Иссен согласился поучаствовать в опыте, и его порча взяла, но не целиком. Голова работает и всё понимает, а тело слушается хозяина порчи. Земля защищает лишь наполовину. Но когда мы добавили амулет, итог улучшился – тело по-прежнему не слушалось, но до первого непроизвольного движения. Достаточно случайно споткнуться или чихнуть – и всё, порча спадает совсем, и ты снова сам себе хозяин.

Он вытянул из бокового кармана тонкую цепочку:

– От Иссена. Носи под одеждой, к коже. Лучше на шее.

Я вытащила руку из-под плаща, сжала цепочку, и во мне шевельнулась надежда:

– Саж, а дед не мог… изгнать маму не сам? А под порчей?

– Боюсь, Рдян, мы этого никогда не узнаем, – тихо ответил он. – Ты лучше знаешь своего деда, и если тебе так легче… Почему бы и нет? – и хмуро посмотрел на посох: – И придумай, что с ним сделать, ладно? Иначе мы ничем не сможем помочь.

Я спрятала амулет в нагрудный карман плаща.

– Уже придумала. Осталось попробовать, – глянула на тускнеющие символы метки помощника и завозилась, высвобождаясь: – Саж, вот теперь у тебя точно час, не больше. Что тебе нужно в склепе силда Вещена?

Ищеец сразу же соскочил со стола:

– Только оттиски. Я даже в склеп заходить не буду. Только в тайник через проход, чтобы сделать оттиски с его вещей. У Вещена не было изобретений, поэтому нет личной печати мастера. Но его работы можно найти по оттискам со старых. Гулёну мы тоже хотим поймать – на амулеты отца. Хватит ей гулять. А что она такое… Иссен, Рдянка. Он обещал всё всем рассказать, когда она попадётся и упокоится. Навсегда.

Я сползла со стола и с любопытством спросила:

– А моя помощь с Гулёной и Вещеном – это тоже клятва и тайна?

– Нет, – Сажен качнул головой. – С твоей памяти получился самый чёткий оттиск. С Синего кладбища она пропала больше сотни лет назад, Иссен и его семья Гулёну не помнят. Взрослые видели её, но издали, когда она пряталась в туманах. А вот ты не испугалась – рассмотрела её и пощупала по-смотрительски. Не знала же, кто это. Заинтересовалась новой покойницей и обрадовалась, что родителей нет и можно поработать. А дальше – оттиск, архивы…

– Есть от нас польза, да? – не удержалась я.

– А я говорил, – ищеец первым полез в открытый проход. – Я убеждал. Но человека, который думает, что он всё знает, сложно убедить в том, что на самом деле он знает меньше нужного. Особенно тому, кто его на порядок младше. Но я служил смотрителем, Рдянка, а начальство всегда было только ищейками. Даже трехсотлетняя ищейка не будет знать кладбище лучше его смотрителя – даже если смотритель в десять раз младше. А ещё никто не верил, что ты не струсишь. Иногда начальство разрешает привлекать сторонние лица, если лица надёжны. Но… – пропыхтел он, вываливаясь из лаза.

– …молодая, с посохом не по «размеру», глупая… – проворчала я, протискиваясь вслед за ним.

– …неопытная и пугливая, – поправил ищеец.

Я фыркнула и выбралась в коридор.

– Главное, Рдянка, чтобы ты в себя верила, – Сажен провёл ладонью по прорехе на плече, штопая рубаху. – А за остальным мы присмотрим.

– Ну, – я плотнее закуталась в плащ, – самое важное на всякий твой дурацкий случай я узнала. Наблюдаем.

Ищеец прищурил синие глаза и прозорливо спросил:

– А почему в описаниях справочников по святилищам указано, что там четыре тома, а в твоей библиотеке их три?

Поздновато мама его домой спать загнала и снотворным напоила… Но да ладно. Он вообще, наверное, знает. Или нет. Вопрос в том, что на островах появилось раньше – ищейские законы или святилище.

– Позже четвёртый том отдам, – пообещала я. – Или сегодня, или завтра. Как сама просмотрю. От меня его всю жизнь прятали. На кухонном подоконнике оставлю, в стопках других книг. Поищешь там… пустой справочник для заметок. Или отчётов.

– Понял, – его щека дёрнулась. – К Вещену ты вперёд?

– А твоё ищейство на покойников действует?

– Не замечено.

– Значит, подожду у двери, – подытожила я, удобнее перехватывая посох. – Но если что-то услышишь – шелест, шуршание, скрип – бегом обратно и сразу наверх, на выход. Со всеми своими скоростью

Сажен кивнул и исчез в открывшемся проходе. И действительно всё сделал очень быстро – и, к счастью, ему хватило того, что Вещен хранил в «проходном» тайнике. А я на всякий случай шептала сонные наговоры, и уже на четвёртом ищеец беззвучно вывалился из прохода. Я сразу же закрыла дверь и провела посохом по полу, начертив дополнительные сонные знаки.

– Наверх пешком? – сообразил Сажен.

– Да, – я подняла посох. – Надо закрыть кольца наговорами и успокоить землю – здесь она тоже спит и тревожится от живых ног. Иди первым. И если тебе нужно ещё что-то осмотреть, делай это быстро.

– Не надо, – коротко ответил он и исчез в лестничном проходе.

А я не торопилась, хотя очень хотелось открыть «мост» – и наверх, к небу, солнцу (или даже мороси), воздуху и теплу. Я порядком продрогла, тяжело дышала, но не спешила. Здесь спят очень опасные чудесники. Не приведи прах, земля забеспокоится или ищейство всё-таки подействует… Поднималась последней, неторопливо чертила знаки, неспешно читала наговоры, закрывая двери, землю, кольца.

На третьем кольце у Сажена предсказуемо закончилось время, и я выгнала его наверх «мостом» вместе с плащом и недовольным ворчанием. Ему вообще было необязательно бродить со мной по всем кольцам, но, похоже, здесь, в тишине и сумраке, ему особенно хорошо думалось. Каждый раз, закрывая очередное кольцо, я находила ищейца сидящим на ступеньках, и воздух вокруг него искрил и вспыхивал крохотными чёрными молниями.

На первом кольце из алой вспышки появился Ярь.

«Рдян, я доделаю, – свистнул он. – Иди обедать, все только тебя ждут».

– Спасибо, – я с облегчением открыла «мост».

Хочу переодеться и горячего супа… Но сначала – в тепло и умыться.

А после – на кухню.

– …в северной стене для вас останется достаточно прорех, – говорил Блёднар, шурша грифелем по бумаге. – Там, где прорехи нашла Рдяна, и я ещё дополнительные вечером поищу. Но, Сажен, и подштопаю тоже, чтобы в случае чего мы быстро починили северную защиту. Остальные стены мы закроем от угла до угла, плюс ворота и калитки. Иначе нас смоет ненароком. Цельную защиту – пока – смыкать не будем, но лишь пока. До первых грозовых туч и порывистых ветров. После – всё, закрываем кладбище. Защита на отдельных стенах не столь сильна, как цельная.

Сажен смотрел в справочник, слушал Блёднара и кивал. Мама разливала по тарелкам дымящийся суп. В отличие от нас, она толком поспать не успела, но выглядела бодро и сразу глянула на меня с предупреждением: дескать, даже не пытайся возмущаться, помогать останусь. Я и не стала. У меня было о чём подумать.

Я села, взяла ложку и погрузилась в обед и в размышления.

Пока я умывалась и переодевалась, Ярь передал последние новости. За те три с лишним часа, которые ищеец ходил в помощниках, Ярь установил с ним мысленную связь, и местами оная оказалась сильнее клятв.

«Рдяна, они нашли Серый остров, – сообщил Ярь. – Нашли, заняли и закрыли. Свитков там нет, значит, либо они разбросаны по кладбищам – чтобы не хранить яйца в одной корзине, – либо все здесь. Остальные кладбища восстановили защиту, добавили к ней ловушки для неприкаянных и перекрыли древние подземные стоки. Остались только мы. Если хозяйка рискнёт появиться где-то до штормов, то только здесь».

И насколько удачно захлопнется мышеловка, будет зависеть и от меня, то есть от нас с посохом. Вот интересно, а если бы мы об этом не узнали? Наверное… просто меньше бы дёргались и волновались, признала с досадой. Я – точно меньше.

После обеда я оделась потеплее, замотала лицо лёгким шарфом и отправилась «мостом» на южную стену. Работа со знаками замечательно успокаивала нервы. Приятно грело последнее осеннее солнце. Прощально шелестели остатки листвы на кладбищенских деревьях. А за стеной раскинулась обманчиво спокойная, серая с солнечными искрами морская гладь. Но знаменитые Клыки затоплены больше обычного, как и широкая полоса тёмно-красных камней, усеивающих берег от стены до кромки моря. Вода постепенно поднимается и прибывает. Скоро грянет.

Ночами Ярь не только облетал кладбище. Он разбросал по стене метки там, где требовалось восстановить связи между знаками. Мы разделились, и каждый занимался своей стеной: Блёднар – восточной, а мама, покормив ребят с Чёрного кладбища, западной. Мне ужасно хотелось поговорить со Мстишкой – вообще обо всём, от важностей до ерунды, – но восстановление требовало сосредоточенности. И нашей красной силы. Черем и Мстишка, закончив с лесом, заглянули ко мне на стену – развлечь, попрощаться, – и я заметила, какие у обоих напряжённые взгляды.

Они тоже знали – Ярь наверняка поделился вестями со всеми помощниками, а те – со своими смотрителями. И обняли меня ребята тоже напряжённо, а Черем чуть не раздавил, прощаясь: держись, мол, сестра.

А куда деваться? Дед не оставил мне выбора – и я приручила посох старшего. Покойники не оставили выбора – и я нашла в себе скрытое хозяйствование. А теперь и ищейцы не оставляют мне выбора. Два раза я справилась – справлюсь и теперь. У нас же всё получается с первого раза, мы же не просто потомственные. Да, Ярь?

Он весело свистнул, пролетая над морем.

Кстати. Совсем забыла. Надо же составить документы о смерти силды Моряны и этого лекаря. Пусть он и не на Красном спал – прахом-то здесь пошёл. Надо у Сажена спросить, можно ли. А то вдруг нельзя, вдруг личность лекаря задействована в секретных планах поимки хозяйки.

Ярь, напомни, ладно? Опять же забуду. А управские проверки и выговоры мне для полного счастья точно не нужны.

«Ладно», – сверкнула на солнце огромная алая птица.

Я добралась (местами, на больших расстояниях, используя «мост») до середины стены, когда и посох потяжелел, и стемнело, и непрочитанный справочник вспомнился. И снова справки. И из «моста» вышла мама с непререкаемым: «Ужинать! И спать!»

Насчёт «спать» она, конечно, погорячилась – десять всего лишь. Но я сделала вид, что да, вот допью чай – и почти сразу в постель. Мне не поверили, но молча. Хвала праху. Понимали, что как у старшего смотрителя у меня полно дел. Поэтому сразу после чая я составила справки о смерти лекаря («Можно», – кивнул ищеец) и силды Моряны, оделась, прихватила посох и скрылась в святилище.

Жуткий справочник придётся читать на ночь. Но когда мы, дети смотрителей и смотрители кладбищ, читали на ночь обычные сказки или романы о любви? Никогда.

В святилище я вонзила посох в землю, опустилась на колени и тихо сказала:

– Ну что, друг, давай? Давай сделаем то,

Посох слегка засветился. Когда я, по словам Яря, проштопала душу Красного, собрав из лоскутков цельное одеяло, посох изменился. Дед всё-таки был прав – полдня работы с родовым посохом среднему смотрителю по плечу. Видимо, после чужого вмешательства в нём что-то сломалось. А теперь вернулось в исходное состояние.

Я разожгла праховое пламя и посмотрела на посох:

– Во мне те же крупицы праха, что и в тебе. Я состою из того же, что и ты. И вчера я отдала очень много силы – и очень много своего праха. Во мне должно быть много места. Ищи.

Посох вспыхнул огнём и рассыпался прахом. Огненное облако нырнуло в мой огонь, по рукам прошла дрожь, и правое предплечье заломило, но буквально на минуту. Когда боль унялась, я погасила пламя, подтянула рукав куртки и провела пальцами по длинной красной припухлости под кожей на внутренней стороне руки. Точно большая и глубокая заноза – только родная и полезная.

– Выходи, – я снова разожгла праховый огонь.

Руку снова заломило, пламя разгорелось почти до вчерашних размеров, и из крупиц соткался посох. Снова вонзился в землю и засиял довольно. А в руке – ни боли, ни «занозы». Ни красноты на коже.

– А теперь давай договоримся, – я тщательно подбирала слова. – Ты прячешься – до тех пор, пока не минует опасность. А я призываю свой старый посох – среднего смотрителя. И работы, друг, сейчас много, и опасности. И ты не ревнуешь и не ищешь другие руки. Как только всё закончится, ты вернёшься. И дальше расти и развиваться я буду только рядом с тобой. Никаких других посохов-помощников. Обещаю.

Посох недовольно поискрил, пофырчал, выбросив в чёрное небо пару огненных облаков, но согласился. Снова спрятался под кожу… и заснул. Именно так я, прислушавшись к себе, поняла его состояние.

Хвала праху.

Я встала, вытянула руку, шепнула наговор, и из земли свился мой прежний посох – ярко-красный, лёгкий. И по росту, и по «размеру». И родовой его присутствию не возмутился.

Ну что, Саж, я своё дело сделала. Работайте.

Перед уходом я взобралась в «гнездо» и проверила знаки – и нервно поёжилась. Снова четверть силы исчезла – как тогда, когда всё начиналось. Хотя я обновляла знаки не так давно.

– Ярь, все спят? – я открыла «мост». Стараясь сильно не радоваться прежним возможностям, чтобы не растревожить и не обидеть родовой посох.

«Да, даже беспокойники», – свистнул он.

– Бдим, – я спустилась в святилище.

Наполнить знаки силой до краёв – и спать.

То есть читать. Страшные сказки – которые считаются сказками сейчас. А когда-то, до появления в храмах Небытия праховых кругов для неприкаянных, считались частью смотрительских обязанностей.

Глава 21

Весь следующий день мы исступлённо штопали прорехи в защите. Утром знаки в святилище опять опустели на четверть, Ярь просвистел всё, до чего дотянулся, и развёл крыльями – это не у нас, не на острове. Если кто-то и пробуждается, то на мелких островках и большой глубине, докуда Ярю не добраться. Мы снова решили наблюдать и занялись насущными делами.

Штопали. И не только. В шторма особенно страдала обитель мёртвых, а когда после ливневых бурь по затопленной земле плавают невостребованные кости, приятного мало. Часть обители успела закрыть мама, закончив с западной стеной, часть – Блёднар, прежде чем перебраться с восточной на северную. А с остальным снова помогли соседи. В отличие от меня, Ярь не гордый. Он понял, что мы не успеваем, и после обеда к нам заглянули ребята с Синего и Белого кладбищ – ставить защиту на обители и убирать последнюю попутную листву.

И в отличие от дальней родни с дальних же кладбищ, силд Златен, мой ближайший сосед, не подавал признаков жизни. Вообще казалось, что на Жёлтом всё вымерло. Со стены я слышала мощный шорох Чёрного кладбища – там все носились сломя голову, проверяя и укрепляя, – а на Жёлтом тишина. Поистине мёртвая и кладбищенская.

«Златояр тоже пропал, – озабоченно заметил Ярь, пролетая над южной стеной. – Рдяна, я за них волнуюсь».

– У совета смотрителей ещё есть время взять Жёлтое кладбище в свои руки, – отозвалась я встревоженно. – Если Златояр не отвечает хотя бы сутки – это повод вмешаться, а ключи от Жёлтого у силда Иссена как у нашего старшего есть. Не будут же они моего мнения и голоса ждать. Я дяде Диву давным-давно все полномочия передала. Значит, Златояр отвечает, но не тебе. Или сутки ещё не прошли. Не паникуй.

А мне вообще некогда о Жёлтом кладбище печалиться. У меня своих дел навалом. Постараться закончить с южной стеной, где прорех хватало, сегодня и сразу защитить её дополнительной противоштормовой. На тот случай, если мы не успеем закрыть кладбище целиком.

Ищейцы затаились. Утром я оставила обещанный справочник по святилищу на видном месте, и Ярь сообщил, что за завтраком Сажен прочитал книгу с огромным интересом. И, как ни странно, с аппетитом. Ищеец, наверное, на своей работе и не такое видел… но всё равно непонятные они люди. Мне вот малоприятные сны снились и есть с утра вообще не хотелось, хотя я всю жизнь на кладбище проработала, а этот…

Ладно, зато план появился.

«Очень шаткий, – беспокоился Ярь. – А если хозяйка тоже знает – как смотритель Небытия? А если предусмотрит? А если…»

– Не паникуй, – повторила я. – Варианта у нас два: первый – по плану, второй – по обстоятельствам. И скорее всего, будет второй. Смысл паниковать?

«А сама-то», – насмешливо свистнул он.

Ну, потряхивает немного… Перед штормами я всегда нервная. Сам знаешь. Общая защита кладбища и защиты обителей накрывают остров непроницаемыми куполами, но на Чудесных островах и шторма чудесные. Ветра пробивают бреши, ливни и волны заливают. А нам из дома не выйти, только Ярь иногда рискует облетать кладбище – быстро-быстро, чтобы не утянуло в сердце шторма, если вдруг брешь. И я всегда волнуюсь, как мы переживём очередную напасть.

И когда Сажен внезапно вынырнул из своего следа в двух шагах от меня, я чуть посох не выронила.

– Саж! – я даже нервно замахнулась по-дедовски. – Ты что творишь?!

– Рдянка, помощь нужна, – ищеец не обратил на замах ни малейшего внимания – он явно чуял: лицо подёргивается, руки тоже. – Тебе же важно знать, кто именно пробуждается и откуда полезет?

Я снова едва удержала посох:

– Это она его будит?..

– Торопится, – Сажен зловеще прищурился. – И подходящих покойников под рукой нет. Я поймал

– Конечно, – ответила я. – Так мы встретим «старика» его на подходе к основным кольцам и быстрее упокоим. Кто?

– Там, – ищеец указал на скрытые вечерней дымкой мелкие островки. – Сначала она побывала там, а потом здесь. И сбежала, – он снова дёрнулся и встряхнулся. – Я смогу добраться до острова, а обратно вернуться – уже нет. Далеко. Давай за мной. Не зря же два года тренировались, – и улыбнулся.

Не трусь, дескать, ну.

А я посмотрела на острова, сглотнула…

– Там же встать негде!.. Одни скалы и деревья!

– Есть, – уверенно сказал Сажен. – Давай, Рдянка, пока не стемнело. Мне-то всё равно, а тебе спокойнее при свете. Мы быстро. А ты будешь знать наверняка, – и напомнил: – Я тебя за два года ни разу не подвёл. И ждать там меня не нужно, только забрать, когда закончу. Это же… – и запнулся.

…и для них тоже, поняла я. Будить опасных покойников – вообще-то преступно. Точно законы не помню, но вроде бы очень.

– Этот след – уже хотя бы вызов на допрос даже неприкосновенного, да? – уточнила я нервно. – Ладно. Давай. Не, погоди, метку сейчас сделаю, с ней пойдёшь. Ярь за тобой проследит – скажешь ему, когда пора.

А то если я увижу, как она исчезает в тумане или, что хуже, летит далеко-далеко и ещё дальше… Длинными «мостами» по меткам я даже с родным посохом ходила мало. И так слишком не в себе…

Сажен сунул метку в карман плаща, смерил взглядом расстояние от островов до стены и обратно, окутался туманом – и исчез. Я сразу же забыла про защиту южной стены – стиснула посох и тоже уставилась на островки. Близкорасположенные, обтекаемые густой молочной дымкой. Бугристые скальные бока, острозубые макушки, редкие голые деревья.

– Ярь, ну что?..

«Добрался, работает, – свистнул помощник, паря над морской гладью. – Готовься».

Прах…

Я понадеялась, что воспоминание о так называемых тренировках просто к слову пришлось, и тем оно и ограничится…

– Рдянка! – раздалось над морем весёлое. – Забери меня отсюда!

Я коротко ругнулась и сердито открыла «мост». Ну нормальный же и серьёзный, когда работает, почему в остальное время такой дурак?..

«Потому что когда ты злишься, ты собранная, – свистнул Ярь. – Ко всему готовая. А то снова того и гляди рассыплешься. Иди. Место есть».

Нельзя так хорошо разбираться в людях… скучно же с ними будет. Нет?

«Мне с тобой нескучно», – утешающе просвиристел Ярь.

– А нам, друг, вообще некогда скучать, – я собралась с духом и шагнула на «мост».

Пошутил с местом, да. Я снова, как в тот последний раз, едва не встретилась с деревом – выскочила в полушаге от хиленького, почти без ветвей деревца, торчащего из нагромождения камней. А всё остальное пространство занимали ищеец и острые обломки красноватых скал.

– Земля, Рдян, – Сажен привычно придержал меня за шиворот – ухватил за шарф, как непоседливого ребёнка. – Послушай землю.

Я переступила с ноги на ногу и осторожно провела посохом по влажной багровой земле, чертя быстрые мелкие знаки. Островок ощутимо задрожал.

– Ярь, ты понял, где склеп и чей он?

«Да, – свистнул он. – Возвращайтесь».

– Саж, подвинься, а? – попросила я. – Куда-нибудь.

Ищеец отпустил мой шарф, попятился и легко взобрался на ближайший камень. Я наговором очистила от камней кусочек земли, отступила к камню и нарисовала сонный круг, добавив побольше наговоров. Вряд ли это поможет… Но есть вероятность, что «старичок» хотя бы будет вялым и не слишком безумным. И не посреди ночи полезет, а днём.

А может, ей именно это и нужно?.. Опытная, знающая, сильная – и вдруг чёткий след, как нарочно…

Я повернулась и в отчаянии посмотрела на Сажена. А он присел, протянув мне руку – забирайся, мол, отсюда «мостом» пойдём, – и тихо напомнил:

– Думай, Рдяна.

– Завтра днём нас не должно быть на кладбище, – я ухватилась за его руку и тоже залезла на камень – невысокий, бугристый, но широкий. – Почему днём?

– Ночью мы сливаемся с туманом и темнотой. Не заметить и не почуять,– пояснил ищеец напряжённо. Словно снова свою страшную тайну выдавал – или ходил по кромке клятвы.

Я посмотрела на мерцающие знаки, повертела в руках посох и медленно произнесла:

– Туман – это не проблема. Нагоним в два счёта. Сумрак тоже можем легко устроить – достаточно накрыть кладбище тройным противоштормовым. Это два часа работы для одного смотрителя. И нам тоже на пользу. Что ещё?

Я попыталась представить себя на месте хозяйки и предугадать свои действия. Конечно, ищеец поймает след и покажет. Конечно, я закрою островок чем смогу. Конечно, с утра мы пойдём в подземелья – в самую глухомань пятнадцатых колец, – чтобы вовремя перехватить «старичка». Конечно, чтобы его упокоить, нужен посох старшего смотрителя. Конечно…

Или же нет? А если, наоборот, она ждёт, что я догадаюсь и ничего не буду закрывать или закрою слабым? Прах, у меня голова сейчас лопнет, я не понимаю, что мне делать, чтобы её обставить… хоть немного. Совсем, само собой, не получится. Но хоть немного. Хоть в чём-то.

А надо ли? Если у ищейцев всё просчитано – и сотни планов на все случаи жизни, и триста дополнений к ним… Надо ли мне лезть во всё это?

– Рдянка, – Сажен обнял меня за плечи – осторожно и явно косясь на подрагивающий в моих руках посох, – а давай ты просто сделаешь, что должна. Что бы сделал старший смотритель? Твой дед, например?

Я посмотрела на знаки и шепнула наговор, ослабляющий их действие.

– В последние годы дед очень любил портить всем настроение и работать ночью. Чтобы управиться с делами до рассвета, а после выгнать меня разбираться с гостями и покойниками, хотя я тоже всегда любила работать ночью. После десяти вечера – это самое моё время.

Я прикинула силу наговора и ослабила его ещё немного. И, на всякий случай не глядя на ищейца, заметила:

– Так себе ты в смотрителях кладбищ понимаешь. Мы все ночные птицы. Не успел нашу библиотеку прочитать? Там про нас много.

– Успел, – весело ответил он. – Сегодня утром закончил. Нам подходит. Между нами, Рдянка, именно такой исход я и подозревал.

То есть планировал. То есть – ищейские начальники планировали. Изначально. Не просто поймать, а казнить – потому что для столь неприкосновенных особ любых доказательств может оказаться недостаточно. Ищейцы её вычислили – и приговорили. Именно для этого им и понадобилось кладбище. А если бы я не знала? А в общем-то…

Да, вот ещё почему начальство запрещало нам лезть в это дело – раз они не видели другого исхода. Вопрос был лишь в том, кто из смотрителей согласится предоставить ищейцам своё кладбище. Или чьё они сами сочтут наиболее удобным. И кто проведёт казнь. Красное им нужно, лишь чтобы схватить и, так сказать, связать.

– Коварные засранцы, – я мрачно черкнула по земле посохом, шепнула наговор, открывая «мост». – Сегодня после десяти вечера, Саж. Надеюсь, вы достаточно хорошо её знаете.

«Я поделился знаниями, – свистнул Ярь. – Из основных и разрешённых. Когда вы были в подземелье. Хозяйка всё-таки, – и с иронией добавил: – Хотя вряд ли это поможет. Как не верил в эту затею, так и не верю».

– Молодец, – хмуро похвалила я, первой шагнула на «мост», и, оказавшись на южной стене, добавила: – Согласна, Ярь.

Когда я попыталась по-ищейски встать на место хозяйки, то обнаружила пробел, который никому не заполнить. Никак. Кроме неё.

«Да неужто! – Ярь сел на стену и даже глаза закатил. – Я это понял, когда память вернулась, – прежде не мог сообразить, что именно меня смущало. А теперь и до тебя дошло. Хвала праху!»

А Сажен взял меня за плечи и требовательно спросил:

– В чём именно ты сомневаешься и почему?

Я взвесила свои знания и, тщательно подбирая слова, пояснила:

– Понимаешь, хозяин – не только уровень силы или власть над местом. Блёднар заметил, что хозяин учится в первую очередь у себя. Каждый раз, в каждом своём смотрительском воплощении, он использует свои знания и опыт. А ещё Блёд сказал, что никому не понять, сколько жизней ты провёл на земле смотрителей. Вы можете перерыть все тайники храма Небытия – и вы это, конечно, сделали, чтобы определить уровень её знаний и умений. Но что она такое как хозяйка кладбища, вам не объяснит никто. Это её личные тайные знания и умения. Опыт её прошлых воплощений. Или же его отсутствие. Неважно, что она не потомственная. Важно, кем она была в своих прошлых воплощениях и раскрыла ли в себе хозяйку – по-настоящему, чтобы добраться до нужного опыта. И есть ли то, до чего добираться.

«Да, – Ярь встряхнулся. – Даже я, вспомнивший всех хозяев Красного, не смогу понять, как будет действовать эта безумная карга».

– Поговори с Блёднаром, – добавила я. – Мне кажется, в случае с хозяйкой надо не умения и знания оценивать, а в душу проникнуть. А он всё-таки пятьдесят лет служил в храме Бытия. Отлично разбирается во всевозможных нечестивцах.

И то ли у Сажена глаза такие выразительные, то ли я за эти дни научилась всюду находить подсказки, но сразу поняла: они это обсуждали – и мотивы нечестивцев, и хозяйствование. И возможно, всё это я озвучила для себя. Но и он что-то важное услышал. И даже хотел ответить, но не смог. Скривился сердито, посмотрел знакомо и красноречиво, и мне снова, как в подземелье, померещилось наблюдение – только на сей раз некто смотрел из синих ищейских глаз. Недружелюбно. Высокомерно. Угрожающе.

И так меня это допекло…

Я по-боевому перехватила посох и тихо, ровно, как с покойником, не желающим захораниваться по-хорошему, заговорила:

– Имейте в виду, уважаемые силды, что я впускаю вас насвоёкладбище в последний раз. После этого оно будет закрыто для ищейцев навсегда. У нас есть для этого наговоры, и вы об этом знаете. Сразу же после штормов мы найдём время, закроем Красное, и право приходить сюда получит лишьмойищеец. И в последний раз вы пользуетесь моей добротой, наивностью и незнанием законов. Если вам снова потребуется кого-то поймать и казнить, то прежде вы выложите все сведения и доказательства – виновности преступника и необходимости казни. С именами, датами и остальными подробностями. И я ещё подумаю, помогать ли вам – так, как сейчас. Это не вы помогаете смотрителям, нет. Вы за наш счёт и нашими руками пытаетесь исправитьсвоюоплошность.Выне должны были допускать разорения кладбищ.Выдолжны были поймать хозяйку давным-давно. Этовашаработа. Не наша. И казнить преступников в святилище – тоже давным-давно не наша работа. А теперь пошли прахом смоегокладбища и отмоегоищейца!

В сумраке ярко и зло вспыхнула похоронная метка на запястье Сажена. Он дёрнулся и резко выдохнул. Встряхнулся и снова выдохнул. И слежка пропала. Ищеец подтянул левый рукав, посмотрел на двойной браслет метки, улыбнулся, наклонился, обхватил моё лицо ладонями и так поцеловал… С таким… обещанием. И я поверила.

– Спасибо, Рдянка, – шепнул Сажен. – Не подведу.

И утёк туманом, но я снова поверила. Не подведёт. И не потому, что прежде не подводил или метка обязывает. А потому что… не такой он.

Не зря я справочники читала. Признание ищейца своим даёт ему больше полномочий и свободы – как помощнику кладбища. Но я бы, наверное, и дальше с этим тянула, кабы не скорые десять вечера, пробудившийся «старик» и прах знает что ещё.

Я села на ограждение и перевела дух.

– Ты же не против? – я искоса глянула на Яря.

«Не самый худший вариант, – он расправил крылья. – Со странностями парень, конечно, но дело знает и Красное любит. А это главное».

Ярь исчез в алой вспышке, а я снова перевела дух, прикинула, что уже, должно быть, часов шесть, и решительно взялась за посох. Последние три прорехи, противоштормовая защита, ужин… и полная боевая готовность. Ко всему.

– Кто пробуждается? – и ни о чём другом я думать не буду.

Не буду!

«Минутку, – свистнул Ярь. – Сейчас найду дело и уточню».

А пока он уточнял, я между метками задумалась о том, о чём давно пора было подумать. Что давно пора было заметить, но последний кусочек мозаики не находился. До недавних (почти) случайных моих слов.

Блёднар. Он работал как сам не свой, стараясь сделать побольше. Он устроил Ярю выволочку за истерику, хотя сам всё знал. Но не объяснил мне очевидное – нет, решил скрыть, чтобы я не догадалась раньше времени. И с ищейцами он на короткой ноге. И всячески поддерживает их затею. И конечно, он в курсе, о чём написано в четвёртом томе «Святилища». И знает, что может в любой момент уйти в Небытие – и Красное отпустит.

Чтобы я не догадалась раньше времени…

Я мужественно дотерпела – доделала последнюю прореху, поставила противоштормовую

При моём появлении Блёднар открыл очередной «мост» и вышел из него в шаге от меня. Волосы и усы дыбом, а глаза уже совсем тёмные – багряно-карие.

– В чём дело? – спросил он сосредоточенно. – Помощь нужна?

Я отрицательно качнула головой и ровно сказала:

– Блёд, как старший смотритель Красного кладбища язапрещаютебе заходить в святилище. Отныне и до снятия запрета ты не переступишь его границу. Ни в одиночестве, ни с кем-либо из иных смотрителей или помощников.

Он замер, стиснув посох. В тёмных глазах мелькнула сердитая белая вспышка, но Блёднар сдержался и так же ровно уточнил:

– Уверена?

– Да, – я не отводила глаз. – Ты их жертвой не будешь.

– А кто? – Блёднар поднял брови. – Кто, Рдяна? Ты? Не будешь. Я не позволю.

– И я не буду, – согласилась я. – Пусть изворачиваются как хотят, засранцы праховые. Маме я тоже сейчас же запрещу. Пусть ищут проводника где хотят и как хотят. Своих смотрителей я им не отдам.

Губы Блёднара тронула улыбка:

– Как догадалась?

– Появились помощники – и у меня появилось время прочитать нужные книги и подумать, – я пожала плечами. – Ищейцы хотят казнить хозяйку. Как изгнанной ей нет хода в святилище. По кладбищу и склепам до третьего кольца – да, ниже и в святилище – нет. Для казни её нужно провести в святилище – буквально за руку, – а после сразу уйти, иначе оно не убьёт чужака, побоится навредить своему. Но хозяйка – не дура, абы за кем не пойдёт и бросить себя в святилище не позволит. А значит, сладкая приманка в виде воссоединённого кладбища – и вы. Как человек, необременённый, так сказать, жизнью. Пока она будет разорять святилище, вы просто уйдёте в Небытие – и ловушка захлопнется. И хана хозяйке без какой-либо дополнительной казни. Таков был план? Обойдутся.

– Вот поэтому, Рдяна, высокое ищейское начальство и противится привлечению посторонних лиц, – пожурил Блёднар, ничем не выдавая своих чувств.

– И пусть идёт прахом, – я провела посохом по стене, открывая «мост». – Я всё сказала. Сообщи Сажену замечательные новости и давай на ужин. Саж теперь признанный наш ищеец, и его можно найти через метку помощника. И, да, скоро к нам нагрянет пробудившийся «старичок». Возможно, даже не один, а в компании. Если бы я знала, сколько ищейцев и для чего меня ловят, я бы устроила на кладбище очень большую вечеринку. И именно поэтому, Блёд, ищейское начальство обойдётся. Мне гораздо важнее усыпить растревоженных и защитить спящих от затопления. Мы занимаемся своим делом, ищейцы – своим. Всё по закону. Пусть поймают, скрутят, обезопасят – и мы даже предоставим им святилище, если они найдут палача. Только так.

– Принято, – его глаза сверкнули неуместным весельем. – А если ищейцы её упустят?

– Значит, соберём совет смотрителей и сообща закроем острова целиком, – я закинула посох на плечо. – Только призванные кладбищами покойники, никаких живых. И эту защиту никому и ничем не взломать. Как во время давних войн с пиратами. А все склепы уберём под землю и запрём вероятных подкладных покойников. И закроем острова… да хоть на сто лет. Хоть на двести. Хоть навсегда. Имеем право. Ужин, Блёд. Стынет.

– Берегите добрых людей, – Блёднар улыбнулся в усы. – Они становятся злейшими врагами, если их доброту используют не по назначению.

Я отчего-то смутилась и поспешно скрылась в мерцании «моста». Злейший – не злейший… но ищейцы получили что хотели, разве нет? Мы – в стороне и не мешаем. Работайте, други. И да, не злите добрых людей. Нет, злыми они становятся не всегда. Но всегда умнеют и учатся предусмотрительности.

Ужин – так ужин: я вышла из «моста» рядом с домом. Заметила мелькающие в обители беспокойников белые и синие плащи и заглянула туда поблагодарить своих. Ребята с Синего и Белого кладбищ заканчивали ставить последнюю противоштормовую защиту, которую мы обычно накладывали на землю от затоплений (создавая колодцы, где скапливалась лишняя вода) и на деревья (дабы не падали на ракушки). От ужина помощники отказались, но я им всё равно его пообещала – зимой.

Как обещала и себе – собирать время от времени всех своих, раз уж сама такая занятая. Пора бы выполнять обещания, иначе зачем они даются?

После я вернулась на крыльцо и прислушалась. Из открытого окна доносилось мамино пение, то есть она с готовкой не закончила. И я мысленно повторила запрет на посещение святилища – для неё. Во избежание.

– Ярь?

«Не хотел тебя отвлекать, – помощник появился из алой вспышки, и на верхнюю ступеньку приземлилась старая папка. – Ты делаешь важные дела».

А меня вот подёргивало. Одного своего я спасла, а вот второго…

– Я же Сажена не подставила? – спросила тихо.

По справочникам вроде нет, но законы из старых книг порой отличаются от законов из жизни. Вдруг у ищейцев что-то поменялось.

«Ты развязала ему руки, – Ярь сел на перила. – Сейчас он может заглянуть туда, куда прежде не было доступа. И действовать не по плану, как его обязывали, а по обстоятельствам. На своём кладбище признанный ищеец главнее всего начальства вместе взятого. Всё правильно. Не переживай».

Ну ладно…

Осенью темнеет быстро – полчаса назад смеркалось, а теперь всё, от неба до земли, черным-красно. Мерцали цветы колодцев. Поднималась от корней вязкая красноватая дымка. Тревожно шуршали в почти голых ветвях огоньки силы. А плющ, словно предчувствуя грядущие неприятности, зловеще и ярко полыхал алым. Странное поведение… Вероятно, исконные обитатели наших островов действительно разумны, и плющ то ли предчувствует, то ли боится…

Однако шторма пока не подавали признаков жизни – небо глубокое, чёрное, без туч, холодно-звёздное. Вечерне сыро и зябко, но безветренно. Не ошибиться бы – не прозевать бы хозяйку… Но на то есть ищейцы. А у меня – другое дело, моё. Я открыла папку и внимательно прочитала старые документы. А когда закончила, заметила, как дрожат листы – от моих рук.

Древний ремесленник. Почти пятьсот лет спячки – и, судя по расчётам предка, ему нужно спать ещё лет сто. И я таких покойников никогда не видела. Видела, как дед упокаивал двухсотлетнего. Но пятисотлетний…

«А ты вообще-то хозяйка», – строго напомнил Ярь, встряхнувшись.

– Слабое утешение, – я поёжилась. – Дядя Див знает?

«Да, – не стал скрывать Ярь. – Силд Дивнар готов помочь в любой момент».

– Свисти ему, – решила я, задвинув подальше гордость. – Как только начнётся.

Мама выглянула из окна и строго велела

– Прежде всего, Рдяна, – он глянул на папку с документами, – я хочу кое в чём признаться. И надеюсь, после этого мы будем ладить как прежде… и даже лучше прежнего.

Блёднар потёр ладони, шепнул наговор – и в его руках моментально разгорелось бешеное праховое пламя. На сей раз не рыжее, а белое-белое, как сила его родной земли. Блёднар развёл руки в стороны, растягивая пламя в полотно, а потом скрутил из него посох – ослепительно сияющий, мощный и по-прежнему белый, с тонкими багряными прожилками и острой тёмно-красной пяткой.

Хозяин. Этого следовало ожидать.

– Ты стеснялась командовать и совсем не знала, что со мной делать, – он улыбнулся в усы. – И я скрыл – и это тоже. Чтобы тебе было проще для начала ко мне привыкнуть. Чтобы мы нашли точки соприкосновения как два средних смотрителя, один из которых старше другого опытом и знаниями, а второй – данной родной землёй силой. И сегодня я увидел, что ты привыкла. Вероятно, это не самое подходящее время – начинать привыкать друг к другу как двум хозяевам… Но ещё я увидел, что тебе страшно – за нас, за Красное. Мы сможем и за ним присмотреть, и друг за другом. А защищать Красное не нужно, помнишь?

Я кивнула. Да, в сложный момент оно готово защитить и себя, и своих смотрителей.

А Блёднар повернулся к окну, из которого в очередной раз выглянула мама, и негромко сказал:

– Рёдна, давай. Ты не только хозяйка чайной, не забывай. Не пытайся за пирогами, супами и чаями забыть свою истинную суть. Не сейчас, когда у нас каждый посох на счету. Ты не просто потомственный смотритель, в тебе за эти годы скопилось невероятное количество силы. Изымай. Немедленно.

Мама молча исчезла на кухне, а Блёднар пояснил:

– Хозяйствование – не невидаль, не редкость. Всякий смотритель может найти и обрести это в себе в любой момент жизни – если есть что обретать. Но по понятным причинам нам об этом не рассказывают. Для начала, как заметила Мстиша, чтобы избежать лишних семейных распрей. А после – из-за ненадобности. Не то сейчас время, чтобы пробуждать и дёргать древнюю силу. Неопасное. Нет в ней большой нужды. «Старики» любого возраста – та же редкость, и с ними спокойно справится самый обычный старший смотритель или двое-трое средних. Мы с Рёдной справимся тем более, а после закроем кольца.

Мама снова появилась в окне и угрожающе нацелила на нас искрящийся красно-рыжий хозяйский посох:

– Ужинать. Немедленно.

Я встала со ступеньки:

– Я всё-таки тоже спущусь. Поставлю дополнительную сонную защиту на три верхних кольца, которые открыты для хозяйки. Посох и приказ старшего смотрителя тоже имеет вес. А потом – по обстоятельствам. Нужна будет помощь – спущусь к вам. Нет – буду следить за обстановкой здесь.

Блёднар придержал дверь, пропуская меня, и склонил голову:

– Спасибо. Что доверяешь.

– Тебя выбрало Красное – и мне этого достаточно. Но я буду очень признательна, если ты вывернешь наконец все карманы и перестанешь скрывать очевидные вещи, – я вошла в дом и привычно поставила посох в угол.

Мне показалось, или Блёднар слегка покраснел?

И да, ничего не изменилось. Мама по-прежнему сердится, если мы опаздываем к ужину, и первым делом жаждет всех накормить. Блёднар по-прежнему почтителен и не торопится с советами или командами. Ярь по-прежнему бдит. Красное по-прежнему спокойно. И посох, как прежде, отлично смотрится в родном углу.

Ничего не изменилось. Просто вместо трёх средней силы смотрителей на Красном теперь три хозяина.

Сажен на ужин предсказуемо не явился. Мы торопливо поели втроём, быстро убрали посуду, и мама с Блёднаром засобирались вниз. Десять часов вечера – это крайний и очень приблизительный срок пробуждения. На самом деле «старик» может рвануть из своего склепа в любой момент.

Я тоже основательно перетряхнула рабочую сумку, добавив нужных зелий, похоронных полотен и прочих нужных смотрителю вещей. Между делом забежала в библиотеку и нервно пролистала справочник о древних пробудившихся. И нашла нужную карту.

«Он просыпается, – сообщил Ярь, который то и дело проверял островок со склепом. – Ворочается, садится, оглядывается. На свист не дёргается – не безумен. Может, глотнёт силы и сам уснёт».

Или нет. Важно не то, безумен «старик» или нет. Важно, чтобы он не ушёл гулять по подземным кольцам, тревожа других спящих. В нём по-прежнему очень много силы. И если её отголоски разойдутся по кольцам – особенно по самым нижним, – то у нас будут проблемы. Большие.

– Блёд, на двенадцатом кольце полно пустых склепов, – я протянула ему карту. – Нет смысла ставить новый. На двенадцатом спокойно спит Вещен – тот же древний ремесленник примерно того же, что и наш «старик», уровня силы. Уложите его в любой пустой склеп. После восстановим островной и отправим «старика» обратно. Если потребуется. «Старик» – тихий неспокойник. Отметок в его деле нет, а значит, он ни разу за эти пятьсот лет не пробуждался. И ему всего-то сто лет доспать осталось.

– Сделаем, – Блёднар сунул карту в карман плаща. – Ты с нами?

– Позже, – я застегнула куртку. – Сначала проверю сонные знаки в святилище. С пробудившимися «стариками» знаки пустеют слишком быстро. Вдруг застрянем в подземелье.

«Встал! – пронзительно свистнул Ярь. – Но пока не безумен».

– Идём, Блёд. Удачи нам, – мама знакомым, из поколения в поколение передающимся жестом закинула на плечо искристо-красный посох.

Не знаю, видела ли она древних пробуждённых, но спокойна была так, точно каждый день укладывает «стариков» десятками.

Помощники скрылись за подвальной дверью, а я отправилась в прихожую. Тоже закинула на плечо посох, вышла на крыльцо, затворила дверь и сбежала по ступенькам.

Глава 22

Сначала появилось ощущение пустоты. Лютой тишины. Словно мир замолчал – и окружающий, и внутренний. Потом пришло воспоминание: я это уже проходила. Когда? Когда родители сдали посохи. Когда дед ушёл. Когда родные голоса замолчали. Исчезли – и из мира, и из меня.

Сейчас… молчал Ярь. И молчало Красное.

И от страха за них я очнулась. На скамейке у дома. Не понимая, что я здесь делаю. Не помня, что случилось. Я вышла из дома. После этого – тьма. Я не помнила, что делала (и делала ли что-нибудь), и не понимала, почему сижу на скамейке… когда мне надо в святилище.

Да. Надо проведать святилище и наполнить

Я попыталась вскочить и выронила посох. Тело не слушалось – деревянные пальцы, выпустив посох, замерли в полускрюченном состоянии. Но в голове стремительно прояснялось – как после пробуждения, когда ты и сам проснулся, и отлично выспался. Рядом никого не было, и, не теряя времени, я быстро оценила своё состояние.

Это очевидная порча подчинения – та самая. Земля защищает своего смотрителя, амулет тоже не дремлет, поэтому пострадало лишь тело. Которому достаточно споткнуться или чихнуть – и всё, оно свободно.

Сейчас кладбище… спит. Всего лишь. Я ощущала его сон так же, как сон родового посоха. В точности таким же – чутко дремлющим, но готовым проснуться по первому зову. Я подозревала вечеринку из безумных покойников – которую устроила бы я. А более опытная чудесница поступила и сложнее, и проще – той же порчей подчинения заставила кладбище и всех, кто сейчас касается его земли, уснуть. Это очень трудная работа, но старшему смотрителю Небытия по плечу.

А мне как хозяйке Красного кладбища по плечу его пробуждение. И ничего особенного делать не нужно – кладбище само о себе позаботится, для этого достаточно капли крови потомственного смотрителя.

Губы не слушались, голос тоже. Но последние сложные дни научили меня и этому – безмолвным наговорам. И вчера, штопая прорехи в защите, я уже могла и с Ярем беседовать, и повторять одни и те же наговоры. Сейчас даже проще – никто не отвлекает. Как часть кладбища Ярь, конечно же, спит. Значит, надо простоподумать. Произнести про себя простой наговор «кровь к крови» – потому что Красное пропитано нашей кровью.

С третьего раза получилось – кровь обильно пошла носом и потекла по водоотталкивающим тканям шарфа, куртки, штанов. Одежда не забрала ни капли, всё ушло на землю. И сразу же я остановила кровотечение и убрала наговором его следы, закрыла глаза и сосредоточилась.

Красное, просыпайся. Просыпайся! Но тихо. Не сияй, не подавай признаков жизни.Она не должна понять, ясно?И буди всех, кого она усыпила. Где Блёднар и мама? Ещё внизу и не спят? Упокоили «старика» и закрывают сонными наговорами подземные кольца? Нет, не зови. Пока я одна, то выкручусь. А если она приставит посох к маминому горлу, я сломаюсь. Сразу же отдам всё и даже больше.

Закрой, Красное. Обоих закрой в подземелье. И не свети. Вот так. Словно ты спишь и ничего не случилось. И не вмешивайся пока. Рано. Где она? А ищейцы? По местам? Их сон не взял, только слегка разморило? Так наподдай… да хоть тем же плющом. Всё, замерли.

Замерли!

Оказывается, это его детский голосок звучал в святилище. И теперь, после обмена силой, я начала Красное и слышать почти как Яря, и понимать. Но главное, оно тоже меня слышало и понимало. «Разговор» отнимал у кладбища бездну сил, то есть потом… Потом мы найдём способ. Или нет. Неважно. Лишь бы сейчас нам обоим на всё хватило и слов, и сил.

Молчим, Красное.

Старуха, прозванная хозяйкой, показалась на тропе – худая, прямая как палка. И когда она приблизилась к цветку-колодцу, я наконец смогла рассмотреть разорительницу кладбищ. Серый плащ болтался на ней, как на вешалке, а в остальном – действительно, почти Жалёна. Неудивительно, что знакомой показалась. Высокий лоб, выпуклые светлые глаза, впалые щёки, острый нос. А седые волосы коротко острижены – ещё короче, чем у меня. Тонкие губы поджаты. А в руке – мерцающий серый посох.

– Извини, Рдяна, – хрипловато сказала хозяйка. – За порчу. Иначе от тебя было бы слишком много проблем. А убивать смотрителей не дело. Красному нужен хороший смотритель, – её взгляд упал на мой посох, – в будущем. Родовой, конечно, у Рёдны, а она сама – в подземелье. Я толкнула в бок пару староспящих – опять же, чтобы никого не убивать.

Прах, какое благородство…

– Не веришь, – она усмехнулась и сунула посох в колодец. – Твоё право. Но мне всего лишь нужна сила для своего кладбища, – и с иронией поблагодарила: – Спасибо за колодцы. Я знала, что Жале не хватит сил на порчу, изъяны всплывут, а ты не посмеешь отказать ищейцам. Но и без защиты остаться не рискнёшь. Так и вышло. Порча разъела остатки защиты древних подземных ходов, а твои колодцы дадут силу моей земле.Готовуюсилу. Создающую. Увы, во мне её слишком мало. Хоть костьми ляг, хоть прахом пойди – не поможет. В моём случае – нет.

Серый посох запульсировал, вбирая силу колодца, а цветок начал стремительно тускнеть и уменьшаться.

– Именно ритуально захороненный прах предков делает сырую силу земли послушной, насыщенной иготовой– для покойников, – продолжала она рассеянно. – Исконная сонная сила-то для живых, как и первые отходные столы. А для сна покойников землю подготовить надобно – наговорами, ритуалами, знаками… Силой первых покойников. И душой кладбища. И моему острову эта сила крайне необходима. Не то ж не будут спать-то как надо – долго-долго. А я, Рдянушка, одна. Легко тебе, скажи, одной крутилось? То-то. Но тебе хотя бы Ярь помогал. А мне ты поможешь. Немножко.

Вот же тварь, а, всё просчитала…

– Ищейцы закрыли Серый остров, – старуха улыбнулась. – Но он там не один. Я нашла цепь островов – такую же, как наши. Девять почти готовых кладбищ – насыщай, обустраивай и владей. А псы наши блохастые обнаружили лишь Серый. Самый крупный, да, самый удобный. Но я не гордая. Для начала мне подойдёт любой. У меня будет своё кладбище. Но – и скажи ищейским псам за это спасибо, Рдяна, – мне придётся снова забрать у вас то, что я забирала почти тридцать лет назад. Иначе сегодня я заглянула бы лишь за силой колодцев. И никто бы не пострадал. Моё Серое же почти-почти готовое… – она покачала головой.

Да что ты говоришь…

Страха не было. Только та самая злость, которая всегда делала меня собранной и спокойной. Красное живо и проснулось, мои смотрители живы и в безопасности, Яря разбудить несложно – или кровью, или праховым пламенем, как посох. А за себя на своей земле мне нестрашно.

Совсем.

Но я бы ответила, однако могла лишь тупо таращиться на хозяйку и зло думать. Громко думать. И на моём лице, как заметил Сажен, всё написано – даже на застывшем из-за порчи. И хозяйка читала меня как открытую книгу.

– Злись – не злись, –

Вообще-то… имея. И Блёднар тому примером. Нужно просто уметь договариваться.

–Я –хозяйка!– надменно сверкнули выпуклые глаза.

И это объясняло буквально всё.

А мама объяснила ещё кое-что – тогда, на крыльце, в день своего возвращения на Красное кладбище. У нас, молодых, всего много – силы, души. И есть что отдавать, и не жалко. А этой, с позволения сказать, хозяйке… жалко? Вдруг не хватит самой, вдруг в Небытие затянет? Зря тогда тратилась, если повладеть и поиграть не успела?

А Блёднар после объяснил ещё больше. Хозяйствование неотделимо от любви – к своей земле, к своему делу. И без желания отдавать, дарить и вкладывать душу хозяйкой не стать. Можно возомнить себя ею, ощущая в душе мощный уровень силы, но стать – нет. По-настоящему – нет.

И эта карга так и не стала. Застряла в старшем смотрительстве Небытия. Которое она почему-то приняла за истинное хозяйствование.

Старуха посмотрела на меня зло, и я ответила тем же злым взглядом, нарочно распаляя себя ещё больше. Чтобы она лишь одно намерение смогла прочитать: я так зла, что убила бы на месте, если бы могла. Чтобы глубинную правду – о пробудившемся Красном, обо мне-хозяйке и о родовом посохе, который находится от неё в двух шагах, – она не узнала.

И она не узнала.

– Не бойся, – старуха выдернула посох из цветка, и колодец осыпался прахом. – Не трать душевные силы на то, что не можешь изменить. Они понадобятся тебе для Красного… позже. Давай уж закончим да разойдёмся миром. Встань!

Я послушно встала, не чувствуя ни рук, ни ног, ни холода. Колодец погас, дымка и плющ не светились, и кладбище закуталось в непривычный мрак, лишь в голых ветвях испуганно метались огоньки силы да тускло подмигивали факелы. И по шороху ветвей я поняла – ветрено. Очень ветрено. Как бы штормом не накрыло.

– Успеем, – заметила эта «хозяйка», – пара часов до закрытия «мостов» у нас есть. Иди к следующему колодцу. Иди!

Я деревянно, пошатываясь, побрела впереди неё вдоль дома.

– Шевелись! – последовал тычок посохом в спину для бодрости. – Сама виновата. Не спуталась бы с ищейцем – сидела бы сейчас в управской темнице. Поспала бы пару дней – да домой, к покойникам своим и посоху. Знаешь, что его нельзя выносить с Красного? И я бы совсем кроху от него отщипнула – кроху души. Вы бы с матерью, вернувшись, и не заметили.

Всё-таки да, доносы в Управу на нас с мамой как на нерадивых смотрителей, пара дней разбирательств, а в дом старуха проникла бы через подвал – за посохом. Почему раньше не решалась? Вероятно, отщипнуть – не просто отщипнуть, это ритуал и время. Чтобы побольше забрать. Чтобы наверняка заполучить живую душу – и без помощи Гулёны.

Кстати, а где Гулёна? Неужели сработала ищейская приманка на отцовские вещи? И мной эта сволочь сейчас, конечно, прикрывается от ищейцев. Начнут ли они действовать, пока в мою спину упирается посох? А вот… не знаю. Сажен обещал поймать преступницу. О сохранности моей жизни он не говорил.

Прах… Впредь буду предусмотрительнее.

Следующий колодец-куст старуха опустошила быстрее первого. Затем пришёл черёд третьего колодца – и вновь она забрала всю силу подчистую. А после уничтожения четвёртого хозяйка провела рукой по плащу, утепляясь наговором, озабоченно посмотрела на подвижные макушки деревьев и ласково улыбнулась:

– Рдянушка, а где Рёдна? Ей давным-давно пора сладить со староспящими и вернуться. Не позабыла же она за пятнадцать-то всего лишь лет основы смотрительства. Где она сейчас? Отвечай! – последние слова стегнули хлыстом.

В моей голове взорвалась боль, я покачнулась и неузнаваемо скрипучим голосом сообщила:

– В подземелье. Закрывает кольца сонными знаками.

Боль – не зря, боль – чтобы не солгала. А мне и не соврать. Они с Блёднаром действительно добавляют покойникам сна.

Колодцы померкли. Огоньки силы сносило ветром и утягивало в небо. Кладбище погрузилось во мрак, лишь белёсая дымка, обнимая колени, слабо очерчивала тропы. И я так надеялась в темноте и тумане споткнуться… Призвать посох – десять слов, открыть «мост» – пять, и всё, я далеко. И у ищейцев полная свобода действий. Но старуха и это предусмотрела.

– Дальше иди, – посох вновь упёрся в мою спину. – И шагай аккуратно, так, как ты помнишь тропы. Подождём. Мне нужен ваш родовой посох.

Удивила… А если не дождёшься? Рискнёшь пойти в святилище? Там же тоже есть кое-что очень тебе нужное. Ярь, родовой посох, святилище – одно целое.

– Зачем тебе святилище? – переспросила она. – И почему ты не внизу? Кому как не помощникам закрывать кольца! Старший смотритель в столь неспокойное время обязан быть на кладбище!

Я моментально закрыла едкую мысль злостью и деревянно произнесла:

– Знаки надо обновить. В святилище. «Старики» пьют много силы. Это моя работа. Как среднего смотрителя.

– Не врёшь, – удивилась старуха. – С твоим-то дедом у тебя сопротивляемость повыше должна быть, а ты совсем размазня, оказывается. Неудивительно, что ищеец тебя под себя подмял.

Я подавила выплеск злости в зародыше. С ищейцами я после поговорю. Сейчас важно другое. И я направила свою пресловутую сопротивляемость на одно-единственное мощное намерение: работа превыше всего. Иди прахом, сволочь, мне надо в святилище.

– Жаль, – она разочарованно отвернулась, – в Алнаре было столько силы, столько огня… А девки обе слабые – что ты, что Рёдна. Что она сдалась, что ты даже не дёргаешься. Жаль.

Мы отправились к последнему колодцу. И я сразу подумала о…

– Нет, – старуха снова ткнула меня посохом. – Твой дед сам изгнал дочь. Порча – да, моя. Чем убивать помощников, проще их выгнать или отвести. Но отношения семейные я подпортила, признаюсь. Не нужна мне тут хозяйка – это моё кладбище. Отношения – да, а вот изгнал он сам. Обиделся. Я уж и вам хотела подпортить, чтоб он тебя к мамке выселил, да не успела. Помер Алнар, мир его праху, – и глянула на меня с усмешкой: – Повезло тебе. Не прибрала я его к рукам вовремя, не то бы честно здесь хозяйкой стала. Да заподозрил он что-то. И жену свою слишком уж любил, никого в своё

…но поздно. А ты со своими порчами… Почему нас не извела? Почему по одному не перебила? Да, на своей земле мы защищены. Но не сидим же мы на кладбище безвылазно. При жизни деда точно не сидели. Подловила в городе – и всё. Зачем столько сложностей?

Старуха сунула посох в последний колодец:

– Нельзя. На кладбище должен быть потомственный. Обязательно. На вашей крови держится защита… и не только, – она вздохнула с сожалением: – Лишь вы его слышите – по-настоящему. Мы, пришлые, – нет. Лишь вас оно слушается – одной крови земля с вами. Пока вы рядом, кладбище – послушный котик, а как уйдёте – сразу безумец. Нельзя им без вас, – и неохотно признала: – И клятвы, Рдянушка. Даже изгнанные не могут вам, кровным, опасно навредить. Пока вы смотрители кладбища – нет.

Как же вовремя я заволновалась из-за мамы… И как правильно она решила вернуться…

Последний колодец у дома иссяк. Старуха прикрыла глаза и провела рукой по плащу, снова закутываясь в утепление, – погода зверела на глазах. Я холода не ощущала, но по своему покрасневшему носу и шуму деревьев поняла, что всё. Во-первых, шторм на пороге. А во-вторых, дай мне сейчас посох и свободу, сбежать уже не смогу – наверняка окоченела.

– Где Рёдна? – повернулась ко мне хозяйка.

– В подземелье, – привычно отозвалась я.

Она нехотя опустилась на колени и провела ладонью по земле.

– Плохо, – старуха с трудом встала, тяжело опираясь о посох. – Сами виноваты. Хотела чуть-чуть забрать от посоха, пару росточков… А теперь придётся забирать куст. Знаешь, что такое душа кладбища, Рдянушка?

Ну так… в общих чертах.

– Конечно, знаешь. Это частички ваших душ, – она придержала бьющийся на ветру капюшон. – То, что вам не жалко отдать и вложить. То, что вы можете после возместить в себе, чтобы душа оставалась цельной. И для вас полезно, чтобы душа не обрастала мешающими работе качествами и способностями. И души кладбищ тоже резать надобно – чтобы они не разрастались и наполнялись лишними качествами. Не то ж им тесно станет. Не то же дальше захотят пойти – за пределы островов, познавая новый мир.

Дед рассказывал иначе, но с тем же смыслом. И следить за ростом духа можем только мы, потомственные, и проводить «обрезку» тоже – вроде как.

– А вот нет, – старуха усмехнулась. – Как видишь, нет, резать и мы могём. Хозяева же. Я то и делала у вас, на всех восьми кладбищах, по чуть-чуть, чтобы никто не заметил. Вашу же работу, между прочим, делала! А лучше всего забирать через посох или помощников – вы с ними часто общаетесь, много качеств им передаёте. И не понимаете этого. Не замечаете. Но коль так – коль посох сокрыт… – она снова ткнула меня в спину и велела: – В святилище идём. Там мелочи нет, лишь крупные старые кусты… – и сердито сплюнула: – Сами виноваты. Не спутались бы с ищейцами, не закрыли бы они Серый остров… Я бы лишь силу забрала. Остальное уже давно срослось с землёй, укоренилось и взошло. Лишь силы для подкормки недоставало – чтоб побыстрее разрасталось. Ну, чего встала? В святилище! Прямой тропой! Да быстро! Буря «мосты» вот-вот перекроет!

Шторм и верно набирал силу – ветер разогнал дымку и путался в ногах, макушки деревьев ходили ходуном, звёзды скрылись за чернотой тяжёлых туч, вдали нарастал рокот моря. А у нас защита на северной стене с прорехами! И общую защиту не поднять, пока всё не починишь!

Красное, буди Яря! Пусть летит штопать! Срочно! А сюда чтобы не совался! Не хватало ещё, чтобы эта тварь из него половину души высосала!

Кладбище мелко вздрогнуло. Старуха, точно что-то заподозрив, поотстала, снова коснулась ладонью земли.

– Сильное, ворочается… – проворчала она не то недовольно, не то с уважением. – Своего спасти хочет. Ничего-ничего. Завершаю.

А что будет с Красным, если она лишит силы святилище? Потеря части духа нам однозначно аукнется – всеобщим пробуждением точно. Как нам покойников спать укладывать – да в шторм?.. Прах… Саж, только опоздай… Метку своего точно заберу, а то и изгоню. Обещал – справляйся! Добыча добровольно идёт на место казни. Дело за вами.

Я надеялась, что в лесу точно споткнусь, но старуха наговором успокоила ветер, и по тропе до святилища мы добрались без происшествий. А перед границей она снова ткнула меня посохом в спину:

– Открывай. Да меня заведи. И только дёрнись… Я тоже старые книги читаю. Знаю, что псами блохастыми тут заготовлено. Знаю, сколько их тут по кустам сидит и моей ошибки ждёт. Рядом будешь. Ни на шаг не отойдёшь, пока своё не заберу, поняла?

Меня едва не накрыло, как остров штормом, отчаянием. В святилище же никому нет хода… Даже Сажену – он же непосвящённый! Как они меня оттуда вытащат?.. А меня святилище не тронет… или, если угроза перевесит верность, сожжёт вместе с чужаком.

Ледяная костлявая ладонь вцепилась в мою:

– Заходи, ну!

Тело подчинилось: губы шепнули наговор, ноги шагнули за границу. В тепло и безветрие святилища, где земля пылала от знаков, плющ недовольно шуршал на стене, а места было так мало…

– Сюда, – посох указал на островок земли впритирку к ближайшему знаку. – Здесь стой и не смей шевелиться.

Всего пять спасительных шагов до границы – всего лишь… Но я замерла, не в состоянии даже, чтоб его, чихнуть. А старуха, обойдя знаки, остановилась у огрызка стены и вонзила посох в землю. И мне бы за ней наблюдать, а я в изумлении вытаращилась на плющ. Которого оказалось внезапно много. Очень много. Прежде он обтягивал стену тонкой сетчатой перчаткой, а сейчас обвивал толстой шерстяной ниткой в несколько слоёв и местами вспучивался… пузырями. Дрожащими, жужжащими. Невозможно красными и сияющими пуще прежнего.

– Неплохо… – прошептала старуха. – Рёдна сшила разорванное, надо же… Раскрыла в себе хозяйку – и так быстро… Так много души и… силы. Нет-нет… – жуткий немигающий взгляд уставился на меня. – Это не она! Это ты! Малявка! Сила молодая и свежая! Ты – хозяйка! И посох… – в выпученных глазах мелькнуло безумие. – У тебя! Ты его скрыла! Ты…

Вокруг её посоха вихрем закрутился серый прах, а земля под ногами окуталась туманом.

– Отдай посох! – приказала она. – Отдай мне свой посох!

Ну свой так свой… Я протянула руку, мысленно шепнула наговор, и в моей деревянной ладони появился мой посох – среднего смотрителя.

– Бери, – предложила я равнодушно. – Мой посох.

Безумие заискрило – и в выцветших глазах,

– Зря, – сипло шепнула старуха. – Зря издеваешься. Знаю где. С сердцем вырву. Без обид, Рдянушка. Сама виновата.

Она вскинула посох – и в тот же момент из земли вырвался клубок горячего пара, а плющ выбросил длинную ветвь. Старуха тонко вскрикнула и несолидно подскочила, а плющ выхватил из её рук посох и с победным шелестом уволок добычу. Скрыл в своей пульсирующей утробе. И засиял ещё ярче.

– Псы блохастые… – она, подхватив плащ, запрыгала с ноги на ногу, точно на раскалённых угольях. – Твари серые… Ведь подпорчу же… Нарочно вернусь и подпорчу… Я всем вам амулеты делала, все лазейки знаю…

Новое серое облако подхватило хозяйку и приподняло над землёй. Она, пошатываясь, выпрямилась, протянула руку, призвала новый посох – но и его в тот же момент постигла участь первого. Плющ снова выкинул длинную плеть и без стеснения вырвал посох из старушечьих пальцев.

Она повернулась и зашипела рассерженной кошкой. Плющ в ответ выкинул короткую плеть, донельзя напоминающую… язык. Да он её дразнит! Старуха моментально разожгла серый огонь и зло зашептала усиливающие наговоры. А плющ вспучился пузырём, как готовая к обороне плесень, и в воздухе ощутимо запахло острым.

Спалит же, испугалась за своего внезапного помощника я. Но серый огонь врезался в «гнездо» и облаком праха осел на землю. А по ветвям плюща пробежали дорожки нашего, красного прахового пламени, и растение снова показало язык: мол, достань!

И святилище, и шторм, и тем более я были забыты. Старуха вытянула из-за пазухи потрёпанный свиток, развернула его и начала быстро-быстро читать наговор. Плющ воинственно окутался облаком праховых искр. А я вдруг услышала шорох – тихий-тихий шорох листьев. Словно ветер гонял по святилищу опавшую листву.

Которой здесь вообще-то нет! Ни листочка, я лично за этим слежу!

Во мне шевельнусь надежда. Пока старуха занята и без посоха… По моим пальцам скользнули тёплые плети плюща – того самого, которого я гоняла наговорами… и вообще. Друг, если ты сейчас вытащишь меня отсюда или хотя бы уронишь, а дальше я сама… Дружить будем, клянусь прахом! От окон гонять буду, конечно, но любя. Очень любя!

Плющ обвил меня, сжал в тугих кольцах, приподнял над землёй и выкинул за границу святилища. Он действовал так быстро, что я даже испугаться не успела: только что стояла у знаков, и вот уже вместо плюща меня обхватили знакомые руки, оттаскивая ещё дальше.

– Живая? – шепнул Сажен.

Ответить я не успела. По границе святилища пробежало пламя и взметнулось к небесам, закрыло небо куполом, заискрило зло – Красное запечатывало святилище. А из темноты вынырнул силд Дивнар – почему-то без посоха, босой, в закатанных до колен штанах и тёмной рубахе навыпуск. Стремительно приблизившись к границе, он коснулся огня и зашептал наговор. На большом пальце левой руки сверкнул перстень. И сразу же раздался такой жуткий вой…

Вообще-то это положено делать мне. И нужные наговоры в том самом справочнике есть. Но я бы… не смогла. И все это понимали. И сделал тот, кто смог. А я так и стояла, вжавшись в ищейца… и понимала, что пару следующих ночей проведу на отходном столе. И нескоро забуду эти звериные, полные лютой боли вопли. Она, конечно, сволочь… но эти крики…

После третьего наговора пламя с воем поутихли, граница стала прозрачной, но что творилось в святилище, я не увидела – Сажен закрыл мои глаза ладонью.

– Хватит с тебя, – пояснил он напряжённо. – Ты трупов-то обычных боишься. Грейся лучше. Очухивайся, Рдянка.

Дядя Див продолжал шептать наговоры. Ну а я… грелась. И наконец-то ощутила собственное тело – ещё деревянное, но уже чувствительное и словно бы с песком под кожей. И со всех сторон окутанное туманным ищейским теплом, которое не брал даже ветер.

Ветер! Шторм! Защита! Ярь!

«Я всё сделал, – свистнул Ярь. – Прорехи закрыты, защита поднята, противоштормовая дополнительная тоже. «Старички» спят, на кладбище спокойно. Наши поднимаются из склепов».

И меня сразу как отпустило… Это для меня важнее пойманных преступников, казней и прочего – чтобы мои не пострадали.

– С тобой всё в порядке? – с тревогой спросила я. – Она до тебя не добралась?

«Руки коротки, – весело просвиристел он. – Не переживай. Не только ты приготовилась и всё знала. Красное тоже».

Дядя Див замолчал, и Сажен убрал ладонь с моих глаз. Я немедленно осмотрелась. Небо искрило далёкими молниями, но макушки деревьев больше не гнуло. Плющ знакомо обвивал «гнездо». Дядя Див обтачивал чёрным прахом массивный тёмный кувшин. Сонные знаки полыхали пуще прежнего, напитавшись чужой силой. Святилище сияло, точно туда нагнали сотни огоньков силы. Мой посох, оброненный в полёте, испарился.

А земля довольно урчала и потягивалась, как сытый хищник. И кладбище привычно светилось – от макушек деревьев, в которых резвились огоньки, до обнимающей колени багряной туманной дымки. И, само собой, плюща.

– Саж, а что вы сделали с плющом? – шёпотом поинтересовалась я.

– Не мы, – отозвался ищеец. – Это Блёд. Раз ты запретила ему переступать порог святилища как смотрителю кладбища, он помог нам как смотритель Бытия. И на остатках силы поговорил с единственным существом, которое обитало в святилище и не вызывало подозрений. С плющом. Помнишь, я говорил, что он полон тайн? Плющ услышал Блёда и согласился помочь.

– Но он сожрал её посох, Саж! – я повернулась и подняла голову. – Даже два! Два призванных смотрительских посоха! Видел?

– Видел, – он опустил взгляд и улыбнулся. – Плющ здесь хозяин, он на своей земле, а она – пришлая, чужачка. Кто будет сильнее? Конечно, свой.

Лицо спокойное, но теперь, когда спали остатки порчи, я ощущала, как подрагивают обнимающие меня руки. Они всё-таки не железные, эти ищейцы. А ведь вся их затея едва не пошла прахом – ещё и потому, что старая тварь делала ищейские амулеты и знала их слабые места. И чудом не успела ничего «подпортить», лишь попыталась усыпить вместе с Красным – да я не дремала. Но – не будь у меня амулета против порчи подчинения…

– Перестань, – я сжала его напряжённые запястья. – Сложилось же всё худо-бедно. И Блёд, и плющ, и шторм…

Дядя Див накрыл кувшин ладонью и снова начал наговаривать.

– Шторм мы нагнали, – Сажен обнял меня крепче. – Кратковременный. Иначе она до последнего ждала бы Рёдну, чтобы обменять тебя на посох. Безумие, как ты помнишь, ослабляет все клятвы. Запрещающие вредить смотрителям – тоже. А до предзимних штормов ещё дня три. Рёдна в подземелье за это время с ума бы сошла даже рядом с Блёдом. Ну и землю мы

Я повернулась боком и ткнулась лбом в его плечо: ладно тебе… И с иронией уточнила:

– Что, прежде все подобные дела проходили по плану, да?

Ищеец фыркнул:

– Ни одного. Все с неожиданностями, неприятностями и на грани провала. С чудесниками всегда сложно. С хозяйками кладбищ – тоже. Что со старыми, что с молодыми.

И это он тоже слышал. Ну и пусть.

– Ну и что? – проворчала я. – И всю жизнь бы молчала. Имею право.

Голос дяди Дива изменился, став низким-низким, скрипучим. Я насторожилась и оглянулась. Это не наши наговоры. Наши – певучие скороговорки, а это… А что он вообще делает?

– Силд Дивнар ни по каким морям торговцем не ходил, Рдянка, – заговорщически прошептал Сажен. – Он придумал эту легенду, чтобы его не боялись. Угадаешь, где прежде служил твой дядя Див?

– Храм Небытия? – поняла я и растерянно посмотрела на высоченную, сейчас особенно чёрную фигуру силда Дивнара. – А это… Это зачем, Саж?

– Привязывает дух к праху, чтобы не удрал, – пояснил он. – А после мы её допросим. Свитки по-прежнему не найдены, а их важно вернуть в храм. Она готовила Красное кладбище как самое малонаселённое для постоянного разорения – и постоянно разоряла, и сама в этом призналась. Но её логово не здесь. Мы всё перевернули – не здесь.

– На Жёлтом? – я помрачнела. – Да?

– Дух расскажет, – просто ответил ищеец. – Пока никого не обвиняем.

Силд Дивнар снова резко заскрежетал – как ножом по стеклу, – и в тот же момент по небу разлилось ярко-синее свечение.

– Поймал! – Сажен встрепенулся. – Иссен поймал Гулёну! Сработали оттиски!

– А кто она всё-таки? – я подняла голову. – Или это тоже клятвы?

– Теперь – нет, – он заметно расслабился. – Нам, работающим с ищейской силой, разрешено менять дело раз в двадцать лет, а лучше позже. Чтобы новое успело вытеснить старое. Чтобы в человеке обитала лишь одна сила. Отголоски прежней остаются, но очень слабые. Небытие, Бытие, ремесло, кладбище – естественная сила, она живёт в чудеснике изначально. С храма на кладбище и в мастерскую хоть каждый год бегай. А ищейство – сила искусственная, и соперников она не любит. А запрету этому всё те же лет пятьсот, и появился он как раз после Гулёны. Если человек из года в год мечется туда-сюда – то в храм, то в ищейство, то на кладбище, то снова в ищейство, – он напитывается естественными и искусственной силами одинаково. И то, что в итоге получается, когда они сливаются в поток… Для начала он убивает носителя. А после даёт новые необъяснимые способности.

– Силд Иссен знал, конечно, – я неодобрительно поджала губы. – Не мог знать. И молчал.

– На свободе Гулёна не убила ни одного смотрителя, поэтому на Синем кладбище не беспокоились, – Сажен посмурнел. – Да, гуляет. А с первыми же штормами возвращается в родной склеп и спит десятилетиями. Иссен читал в дневниках отца, что Гулёну каждый раз осматривали и не находили ни следа чужого праха. Она не слушалась ни смотрителей кладбищ, ни смотрителей Небытия. Никто не верил, что её можно использовать. Пока Гулёна не пропала. Исчезла из своего склепа, изредка появляясь на разных кладбищах перед штормами. И тогда же начали погибать смотрители. Но доказательств причастности Гулёны, как ты знаешь, не было. Вот Иссен и молчал.

Силд Дивнар замолчал и резко хлопнул ладонью по боку кувшина. Ищеец тут же напрягся, отпустил меня и отступил на полшага. Ну и, в общем-то… Я стою. Нормально. Жива-здорова, хвала праху, и тело снова полностью моё и даже отогрелось как надо.

А всё равно хотелось обратно. К нему. Под плащ и чтоб обняли. Это от нервов и усталости. Пройдёт. Наверное.

– Держи, Саж, – дядя Див небрежно бросил ищейцу кувшин, который тот ловко поймал. – На допрос вас будет час. С Гулёной помочь? Право праха братья-смотрители оставили за мной навсегда, как и амулет с частичкой силы, – и глянул на меня – не то настороженно, не то хмуро, не то виновато.

– Иссен привлёк кого-то из своих, – Сажен спрятал кувшин в карман плаща. – Справимся. Спасибо, – улыбнулся мне и полушутя-полусерьёзно сказал: – Увы, вечная матерь, работа зовёт. До штормов не жди, а после приду каяться. Долго и нудно.

– Ну давай, – я ухмыльнулась. Кое-как дотянулась до его щеки, поцеловала и тихо поблагодарила: – Спасибо, Саж. За всё.

– Да ерунда, – как обычно отозвался он и утёк туманным следом.

А силд Дивнар не спешил уходить и смотрел на меня с прищуром и мягкой иронией. Как я отнесусь к нему теперь? Когда знаю, кем он был… да и вообще-то кем остался – палачом с правом праха, с правом стирать в прах и живых, и покойников любым способом и без ущерба для себя? И от таких действительно шарахались: считалось, что смерть ходит за ними верным псом и метит каждого, кто по глупости оказался рядом.

Но, прах, это же мой дядя Див! Я считала вторым отцом, и он всегда любил меня как родную. А главное, я же знала – чуяла, что и убивал он, и есть у него право убивать. Не зря же мрачно шутила по этому поводу. Нечему удивляться. Глупо бояться, ну!

– Дядь Див, ты извини, а? – я виновато ткнулась лбом в его грудь.

– Рдянка… – большая ладонь взъерошила мои растрёпанные волосы. – Ты же никому не скажешь?

– Никому! – заверила я. – А что, никто не знает?

– Догадываются, конечно, – он обнял меня за плечи и увлёк за собой, прочь от святилища, к дому. – Следы силы Небытия остаются надолго – дольше любых других. Из-за них некоторые меня до сих пор боятся. Вот Черем с Мстишей, например. Задумали что-то, а признаться боятся.

– Правда? – я сжала губы, пряча улыбку.

– А мне кажется, они хотят сбежать, – прошептал дядя Див трагически. – Из дома. В Нижгород. Представляешь?

Я не выдержала и прыснула.

– Я всё думал, балбесы оба – языки без костей, а они молодцы, – заметил он удовлетворённо. – Услышали свои души и откликнулись, пошли им навстречу. Даже вроде как наперекор мне. Выросли дети.

– Ты же их отпустишь? – я подняла на него взгляд.

– А я их разве держал? – дядя Див улыбнулся. – Они себя сами держали – приковали к Чёрному кладбищу цепями обязательств, страхов и не только. Но вечно в клетке душе не живётся. Или сгинет, или сорвёт запоры и улетит. Ты сорвала – оковы вечного дедова помощника. Отныне ты сама себе хозяйка.

Я помедлила и подтянула рукава плаща и рубахи, показывая спящий посох. Дядя Див одобрительно цокнул языком и предъявил свою «занозу» – точно такую же, только тёмным пятном на коже.

– Сила смотрителей Небытия и кладбища родственная, – пояснил он. – По сути, Рдяна, это два притока общей реки. Но один приток течёт по равнине, медленно и сонно, спокойно и безопасно для живых, а второй – ревёт горной рекой, сметает всё на своём пути. Но исток-то один. Поэтому посох принял меня как своего. Как и вы, семьи смотрителей.

Показался дом – яркий красный светляк. С горделиво мерцающим плющом, выразительно обтекающим окна. С Ярем на перилах крыльца. С мамой, Блёднаром и Дариком на ступеньках. И большим дымящимся чайником. И цветком-колодцем на прежнем месте.

Словно ничего не случилось, хотя на самом деле случилось… всё.

– Див, не смей сбегать! – крикнула мама. – Смоля велела передать тебе нормальную одежду и предупредить, что она не против, если ты задержишься на чай! Твои вещи на скамейке!

– Кто ж от Рдянкиного чая-то откажется, – дядя Див подмигнул. – Это так же невозможно, как отказаться от твоих пирогов.

Пока он шуршал сумкой и утепляющими наговорами, я села на ступеньку и взяла чашку с дымящимся чаем. Мама обняла меня за плечи, Дарик прижался с другого бока, Блёднар знакомо улыбнулся в усы, Ярь нежно засвиристел, Красное засияло пуще прежнего.

Все живы, с облегчением повторила я. Она никому не навредила. И больше уже никому не навредит – ни своими руками, ни чужими, ни порчами, ни доносами.

Пожалуй, ради этого стоило рискнуть.

И ради новой себя – тоже.

Эпилог

Как и предрекал Сажен, шторма накрыли острова через три дня, но мы успели за это время сделать всё необходимое и седмицу просто спали. Установили дежурства и уподобились нашим покойникам. Блёднар и мама попеременно занимали подвальный отходной стол, а я спала, где засыпала – и в гостиной, и даже в библиотеке на ковре. И с каждым разом всё лучше. Красное следило за своими смотрителями, и мои сны наполняла лишь тёплая и расслабляющая пустота.

А когда шторма закончились и открылись «мосты», мама собралась домой. Наготовила нам на несколько дней вперёд, долго обнимала то меня, то Яря, то Блёднара, то Дарика, и в конце концов расплакалась и пообещала всегда возвращаться – и если что-то срочное, и просто так. И конечно, семейное гнездо в Нижгороде и её чайная всегда для нас открыты. И как только я разберусь с защитой против снегов и гололёда, она отправит ко мне обоих детей. Пусть отдохнут от города и ощутят себя смотрителями. Вдруг понравится.

Блёднар, смущаясь, изъявил желание обучать обоих. А я потом, проводив маму, без стеснения изъявила желание учиться у него. У меня же среднее смотрительство толком неосвоенное, не говоря уж о старшем. Блёднар улыбнулся в усы и в тот же вечер засел в библиотеке – за учебные планы. А я засела за письма. Во-первых, я больше не позволю Управе зажимать довольствие моим смотрителям. А во-вторых, оставались порчи. Да и вообще хорошо бы всё кладбище обследовать.

На следующее же утро на Красное явилась мрачноватая пятёрка смотрителей храма Небытия – трое мужчин, две женщины, все в тёмно-коричневых одеждах. Немало удивились, когда сначала я пригласила их в беседку, напоила чаем и рассказала, что у нас случилось. Понятно, что они всё знали, но после чая и спокойного разговора работали на кладбище с явным удовольствием. Их и правда боятся. И им было очень приятно, что хотя бы здесь от них не шарахаются.

А через два дня, когда я спозаранку собиралась на стену – ставить противосугробное и противогололёдное, – Черем впихнул в прихожую Мстишку. Гордая, сильная и смелая, она жутко боялась прослушиваний в городском театре. Одно дело петь за уборкой или для покойников, а совсем другое – чтобы получить место ученика и для живых людей. Я усадила обоих на кухне, налила успокоительный чай, сообщила Блёднару, что ухожу, и переоделась в своё лучшее тёплое платье. Ищейцы мои вещи так и не вернули, но мама не дремала – она, по-моему, заказала мне новые платья и нарядный зимний плащ в тот же день, когда Сажен изъял порченое.

Вдвоём с Черемом мы успешно затащили перепуганную Мстишку на «мост» до города, открытый Блёднаром, и в театр, а затем и в комнату предварительных прослушиваний пропихнули. Сначала, объяснил Черем, предварительные, а потом, если пройдёт, – уже на сцену, на второй этап проверочных прослушиваний.

– А ты сам как? – с любопытством спросила я. – Собрался?

– Я уже даже вещи перевёз, – улыбнулся он. – Пока – к Рёдне, а после подыщу или комнаты, если Мстиша всё завалит, или дом для нас. Но не должна, – добавил уверенно. – Такой голос, как у неё, ещё поискать надо.

Из комнаты не доносилось ни звука. Предварительные прослушивания для желающих проводились раз в месяц и всю седмицу, и на это время театр обычно пустел. В светлом боковом коридоре первого этажа, испещрённом дверьми и украшенном картинами островных мастеров, не было ни души. Кроме переживающих нас.

Черем страдал молча и замерев под дверью, а я нервно бродила туда-сюда, от картины к картине. Виды змеистых улочек Нижгорода с древними двух- и трёхэтажными домами, поля цветов, лес на закате, рыжий котик в корзинке с разноцветными клубками…

Теперь можно и кота завести, решила я. Для начала. Время есть, а Дарик всех готов любить – и смотрителей храма Небытия, и покойников. Кота тоже примет. И сразу, как закончу с Мстишкиными делами, пойду в приют при храме Бытия, где оставляют питомцев умерших одиноких стариков. Взрослый умный зверь быстрее освоится и приживётся.

А то опять завалит делами на месяц… в лучшем случае приятными.

Примерно через очень мучительный час дверь открылась, и из комнаты вылетела раскрасневшаяся Мстишка. Повисла на брате и выдохнула:

– Сцена. После обеда. У всех служащих утренние репетиции закончатся, все будут слушать и оценивать… Я узнала, вам тоже можно.

– Отлично! – просиял Черем. – Я же тебе говорил! Всё, пошли к Рёдне пироги есть! За это надо перекусить!

– А я кота возьму, – сообщила я решительно, отвлекая подругу от нового витка переживаний. – Сразу после театра.

– Я тоже хочу! – оживилась Мстишка. – Всегда хотела питомца. Собаку. Мелкую, как Дарик.

Мы застегнули плащи и отправились в мамину чайную – мы с Черемом по бокам, Мстишка посередине и под руки, чтобы

Улицы Нижгорода всегда напоминали мне клубок, с которым поиграл котёнок, – длинные запутанные лабиринты, внезапные тупики, извилистые узкие улочки, прямые широкие. В центре дома строго-бежевые с коричневыми крышами, карнизами, навесами и крылечками, высокие и почти стена к стене, окружённые сейчас пустыми клумбами и редкими голыми деревьями. А дальше – уже с садами, и чем ближе к морю – тем больше сады, тем ярче и ниже дома.

С погодой повезло – синее небо, и ни дождя, ни мороси, ни снега, ни ветров, даже солнце постоянно выглядывало в просветы меж многослойными облаками. Я отвыкла от города и с любопытством смотрела по сторонам. Людей встречалось мало – в основном мелькали коричневые управские и серые ищейские плащи. В очередной раз напоминая, что у меня теперь есть свой ищеец, который пока, видимо, слишком занят, чтобы каяться. Но вообще-то его и без покаяний хотелось увидеть. Соскучилась, оказывается. Впервые за два с лишним года знакомства.

Хотя, обдумавши между делами и отдыхом всё-всё-всё, я заподозрила, что Сажен-то и есть главный засранец. Он всё придумал, распланировал, обосновал важность дела перед начальством, получил добро с командой помощников и провернул. Обещал же поймать. Вопрос в том, знал ли Сажен, что я ни праха не понимаю в ищейцах, запросах и прочем. Если не знал – пусть кается, выслушаю, а если знал и воспользовался моим страхом за Красное… Посмотрим по обстоятельствам. И содержимому покаяния. И по его искренности. Соврать-то не сможет.

За пару домов до чайной я заметила знаменитую портновскую лавку силда Славнара – закрытую наглухо. Но без вывески о продаже.

– Чер, а с ними что, не знаешь? – спросила я, когда мы проходили мимо лавки. – Силда Славнара забрали с Красного ещё перед штормами. Живого. И больше я ничего о нём не слышала.

– Вся семья, включая Славнара, попала под порчу подчинения, – тихо ответил Черем. – Они сейчас в лечебнице при храме Бытия – очухиваются. Только с силдой Лунарой непонятно – то ли под порчей твой плащ отдала, то ли сама на всё согласилась, потому что буйный муж достал и очень хотелось от него избавиться. У Сажена узнай, мне так далеко пролезть не удалось.

– Кстати, – очнулась Мстишка, которая, предчувствуя сцену, молча брела между нами и даже на приветствия поклонников внимания не обращала, – а что у вас с нашим ищейцем?

– С каких это пор он «наш», Мстиш? – фыркнула я. – Ничего. Жду, когда покается. А там посмотрим, заслужил он метку Красного или нет.

– Скрытница! – разочаровалась подруга. – А я тебе всё рассказываю!

– Ну да, – усмехнулась я. – А что это за приятный мужчина идёт за нами от театра, глаз с тебя не сводит и явно надеется пообщаться? И напомни-ка, когда и что ты о нём рассказывала?

Мстишка – виданное ли дело! – покраснела и прошипела:

– Не хочу я пока замуж! Я петь хочу! Меня сцена ждёт! А он ко мне уже второй год – давай в храм, давай детей… С папой даже познакомился, в семью втирается… Мне вон собаку некогда завести, какие дети…

Мы с Черемом дружно засмеялись, а Мстишка покраснела ещё больше и спряталась за объёмным капюшоном тёмного с серебром плаща.

– Между прочим, хороший мужик, – Черем, конечно, всё про всех знал. – Погоди, в городе осядешь, он тебя быстро к рукам приберёт. Здесь от него в склепе уже не спрячешься. А я ему помогу. Таких порядочных и с управскими связями надо брать. Да и отец одобряет. И тебе, сестра, как бы тридцать. Ерунда возраст для чудесницы, но надо же когда-то начинать новую жизнь – и в этом смысле тоже.

Мстишка сердито посмотрела на брата и ещё глубже нырнула в капюшон, откуда теперь виднелись только пушистые косы. Черем ухмыльнулся и подмигнул мне. Дескать, погоди, одну сестрицу пристрою в хорошие руки – за другую возьмусь. Я в ответ показала ему язык.

А возле маминой чайной протирал тряпкой и наговорами огромные чистейшие окна Раден. При виде брата я чуть не споткнулась – за какие-то пять лет мелкий пухлый мальчонка превратился в высокого, худощавого и шустрого пацана. Но не узнать красного смотрителя невозможно – взъерошенные багряные кудри, большие вишнёвые глаза, тёмные веснушки, а упрямым скуластым лицом – вылитый дед.

Раден оглянулся, выронил тряпку и уставился на меня. На мгновение. А потом ринулся ко мне и так обнял…

– Ты чего не написала, что придёшь? – попенял он грубовато. – Рянку бы с учёбы отпросили. А она же не успеет, обидится.

– Успеет, – пообещал за меня Черем. – Мы надолго.

– Я теперь часто приходить буду, – я крепче обняла Радена. – Зимой – точно. И вас к себе заберу через пару седмиц. Погостить. Хочешь?

У меня теперь есть помощник, способный открыть в любой момент длинный «мост» до города и обратно и присмотреть за кладбищем. Даже если дети не захотят быть смотрителями, мы больше не потеряемся.

Брат вскинул на меня глаза и гордо сообщил:

– Мама привезла с Красного землю, и я сразу же призвал посох помощника. Хочу. И Яря хочу увидеть. И склеп сделать. И на подземные кольца – можно?

– Смотри, Рдянка, – хохотнул Черем, – уведут у тебя посох старшего – глазом моргнуть не успеешь!

А Раден посмотрел на него строго:

– Посох не увести, он сам хозяина выбирает, а на Красном только хозяек любит. Девчонок. Но я всё равно хочу склепы делать, – и снова на меня и тоже строго, по-маминому: – Ты же наш главный посох на кладбище оставила?

Ну…

Я улыбнулась и украдкой подтянула рукав плаща, показывая свою «занозу»:

– Нет, вот он. Посох нельзя уносить с кладбища, чтобы его люди не касались – защищаясь от чужих рук, он может убить. А так его никто не коснётся. Так выносить можно. И так у меня остаётся сильная связь с Ярем.

По взволнованному лицу Радена пронеслась вереница вопросов, которые он явно хотел задать все, разом. И так же получить все ответы. Но из чайной выглянула мама, пригласила всех к столу, и братик смолчал. А потом и исчез – в чайную мы вошли без него. Но я успела краем глаза заметить, как Черем что-то ему шепнул, а Раден заулыбался и кивнул.

В чайной было

Мы сняли плащи, помыли руки и дружно ринулись есть – проголодались и перенервничали. Через десять минут прибежал Раден. А ещё через полчаса, когда Мстишка успокоилась и взахлёб рассказывала о прослушиваниях, в комнатку вломилась – иначе и не скажешь – Багрянка.

Младшая сестра – багряная, как и Раден, – запыхавшись, уставилась на меня, и я замерла с ощущением «сейчас рванёт» – и за то, что редко писала… и вообще. Как и брат, Рянка пошла в деда – и огненным нравом тоже. И если в Радене семейный огонь лишь искрил, то в сестре уже полыхал во весь рост – и во весь её подростковый возраст.

– Могла бы и написать! – предсказуемо рявкнула Багряна. – Вчера! Меня мастер еле отпустил! И на два часа всего! А так бы на весь день отпросилась!

– Багрянка, не нуди, – Черем неуловимо быстро оказался за её спиной и обнял за плечи. – Ещё два часа назад Рдяна собиралась ставить защиту на стену и знать не знала, что окажется здесь. Мы её между делом с собой прихватили. Мстиша отказывалась без неё прослушиваться. А у неё сцена скоро. И одной нам хватит, да?

Рянка с восторгом посмотрела на Мстишку:

– Ты прошла же, да? Первые прослушивания прошла? – и тут же снова полыхнула: – Почему мне не сказали?! Я бы отпросилась на сегодня! Тоже бы тебя послушала!

– Давай сейчас спою, – Мстишка отложила недоеденный яблочный пирожок и затянула первую подвернувшуюся песню.

Мама засуетилась, доставая из шкафчика тарелку и чашку. Черем стянул с сестрёнки плащ. А я воспользовалась суматохой, подобралась к ней и обняла. Багрянка дёрнулась, напряглась, снова дёрнулась, а потом прижалась ко мне.

– У меня теперь есть отличный помощник, и я буду часто вас навещать, – сбивчиво пообещала я. – И вас жду. Седмицы через две. Покажу Красное, познакомлю с Ярем…

– А почему так поздно? – возмутилась она, но тише. – Почему не завтра?

– Потому что помощник пока один, – пояснила я. – И сейчас у нас много предзимней работы. Как первый снег ляжет – так и заберу вас к себе.

Сестра ещё пару раз полыхнула для вида (и чтобы мы не расслаблялись), но уже через десять минут она вовсю уплетала пироги, с восторгом слушала Мстишку и после каждой песни повторяла: «Ты пройдёшь!» Не знаю, когда они успели так сдружиться, но – успели же.

За столом отчаянно не хватало ещё одного человека – отца, – но мама сразу написала, что ему надо помочь дедам, поэтому он привёз детей и вернулся к своим родителям. И я твёрдо решила: во-первых, тоже к ним съезжу – так получилось, что дедов по отцу я не знала вообще. А во-вторых, налажу отношения с родителем. Дядя Див – это дядя Див, а папа – это папа. Каким бы он ни был.

После обеда брат с сестрой проводили нас до театра и так долго желали Мстишке удачи, что её снова затрясло. Мы с Черемом опять еле затащили её в театр, а потом на второй этаж, где готовились прослушивания. Наверное, и в актёрский коридор пришлось бы запихивать, но тут Мстишка увидела у дверей в малый зал своего воздыхателя с пёстрым букетом цветов, приняла гордый вид и удалилась за тёмную штору – в боковой коридорчик с десятком комнат, где артисты готовились к выступлениям и откуда выходили на сцену.

– Ну, пошли переживать, – Черем оставил наши плащи на вешалке и обнял меня за плечи. Довольно нервно. Волнуется. Как и я.

– Чер, – я вспомнила, как быстро он переместился от стола к Багрянке, – а ты ничего не хочешь рассказать?

– О чём? – Черем сделал невинные глаза.

– Об ищействе, – я вкрадчиво улыбнулась и потребовала: – Хвались амулетом!

– Тс-с-с! – прошептал он. – Это пока тайна! Сохранишь – так и быть, пойду к тебе твоим ищейцем.

Я заподозрила неладное:

– Так он у меня уже есть.

– Сейчас есть, – Черем таинственно улыбнулся. – А завтра нет.

Я быстро сложила одно к одному и вспомнила. Как в подземелье Сажен говорил, что сам уйдёт. А потом… что у него будут проблемы. Не там ли он потерялся – не в проблемах ли от начальства?

– Чер… – я встревожилась.

– Не переживай, – успокоил Черем. – Это другое.

– Точно?..

– Да, – он придержал дверь в малый зал. – Вперёд, Рдянка, к лучшим местам. Если Мстиша не будет нас видеть, она умрёт от страха. Ты сестру знаешь, в новых делах ей вечно не хватает уверенности в себе. Но один раз получится – и дальше за неё волноваться не нужно.

Всё так.

Лучшие места достались, увы, не нам – опоздали. Мы едва успели урвать боковушки в четвёртом ряду, и то благодаря воздыхателю, который их молча для нас придержал. И пока остальные гости рассаживались в полутьме, толкаясь и шипя друг на друга, Черем шёпотом выложил про воздыхателя всё: имя, дату рождения, возраст, рост, вес, образование, должность, опыт работы, уровень силы и заодно подноготную его семьи до десятого колена. Воздыхатель если и слышал, то виду не подал – он поедал глазами пустую сцену и ждал свою любовь.

– Говорю же, надо брать, – подытожил Черем. – В семье такие ребята нелишние.

– Чер, ты страшный человек, – заметила я. – Бедные твои дети, ты же их задушишь своими «надо» и прочими принципами.

– Ну, пока-то детей нет, – легкомысленно отозвался он. – А когда будут, то я уйду из ищейства и оставлю всех в покое. Это совершенно несовместимая с личной жизнью работа. О, начинается!

Ярь, а у нас как?

«Порядок, – свистнул помощник. – Смотрители Небытия нашли ещё несколько спящих порч на склепах – видимо, твоя вечеринка намечалась, но не случилась. Со стен порчу неприятия сняли. Один из призванных Красным написал – хочет прийти служить. Бывший лекарь – то, что нужно. А смотрители Небытия интересуются, обследовать ли склепы».

Да. До третьего… нет, лучше до пятого кольца. Кто её знает, эту паскуду, куда она ещё пролезла.

«Ясно, до десятого, – весело просвистел Ярь. – Блёд с ними поговорит. Завтра пойдёте?»

А чего откладывать. Конечно. И новичку ответьте – пусть приходит. Или к открытию, или к закрытию, в любой день. Всё остальное время мы дня

«Передам Блёду. Наслаждайся».

Да. Я сто лет не была в театре – и наслаждалась, и мне всякое выступление доставляло удовольствие, даже растерянное и испуганное. Просто само это ощущение – что я могу отдохнуть от работы и выбраться в люди, у меня наконец-то появятся выходные, – окрыляло невероятно.

И на Красном будет ещё один помощник!

После десятого, что ли, выступления Черем встрепенулся, почуяв сестру, и выдохнул:

– Ну вот, сейчас!..

Я тоже встрепенулась и хлопнула его по колену:

– Чер, выпусти меня!

– Ты куда? – опешил он. – Ну не опозорится же она!..

– Я не ухожу! У меня мысль!

Потому что если Мстишка сразу не соберётся и не запоёт, то тут же сбежит. А мы уже больше половины пути прошли.

Черем подвинулся, и я выбралась в проход – благо мы сидели с краю. Воздыхатель глянул на меня, кажется, разочарованно, но в сумраке могло и показаться. Я отвернулась к стене и шепнула наговор, разжигая крохотное праховое пламя. Мстиша, я готова. Не дадим пропасть случайной, но замечательной подсказке Блёднара. Тем более использовать для красоты собственные чудеса артистам не запрещалось.

Подруга вышла на сцену, растерянно посмотрела на полный зал, и я отчётливо увидела на её лице панику. Не на своём месте, без своего посоха, да ещё и не в своих цветах – она зачем-то светлое платье выбрала… Я призвала посох. Мстишка заметила огненные всполохи, прищурилась на меня – и, хвала праху, сразу поняла посыл. Тоже вспомнила слова Блёднара.

В её руке свился чёрный посох, по сцене расплылось облако чёрного тумана, а в воздухе колко заискрили тёмные огоньки силы. Мстишка оперлась о посох, подняла глаза к потолку и запела. И я, как всегда, когда она пела, тоже оперлась о посох и растворилась в её грудном голосе, потерялась во времени и пространстве. И вместо сцены и подруги померещилась одинокая девушка с распущенными волосами на крохотном островке в бушующем море – она знала, что не доживёт до утра, но пела-пела-пела, звала его, чтобы в последний раз увидеть рассвет…

Мстишка замолчала, но отголоски её песни ещё с минуту бродили по залу, парили под потолком – и звучали в наших душах. Из глубины зала донеслось отчётливое шмыганье. Следом кто-то торопливо высморкался. А воздыхатель подскочил и громко захлопал. Следом подскочил Черем. И зал начал вставать. Мстишка растерянно улыбнулась и, кажется, собралась сбегать, а воздыхатель, ухитрившись перекричать толпу, заорал: «Ещё!»

– До пяти песен можно, если просят! – крикнул мне Черем. – Если все пять – то точно возьмут! И даже не учеником, а сразу артистом-помощником! Это как у нас посвящённый младший смотритель!

Подруга взмахнула посохом, и зрители сразу замолчали. Я украдкой вернула свой посох на место «занозы» и осталась стоять. И так и простояла – все пять песен. И шестую, что было немыслимым успехом. А Мстишка бы дальше пела, но из-за штор раздалось сердитое шипение – очередь из будущих артистов возмущалась ожиданию. Подруга поклонилась, махнула нам и с достоинством удалилась за вторую тёмную штору.

– Дальше можно не смотреть, – шепнул Черем, тоже простоявший всё выступление. – Мы своё дело сделали.

Мимо нас протиснулся воздыхатель с помятым букетом и помчался к выходу.

Черем проводил его весёлым взглядом и предрёк:

– Сегодня мы сестру не увидим. Она для нас потеряна. Идём, Рдянк? Или останешься?

Остаться хотелось очень. Но ещё же в приют. И противосугробное. Хозяйствование добавило мне уверенности в себе, но не чудотворных сил – работать посохом целый день я по-прежнему не могла. И по-прежнему нам требовались перерывы. Как раз вечером на стену сил хватит. А с утра – в подземелье.

Ладно, я вернусь. Вернусь! И скоро! Попрошу у мамы расписание, и точно приду на первое Мстишкино выступление. Такое пропускать нельзя.

Пока мы с Черемом закутывались в плащи и шарфы, ему прилетело письмо, а мне – замечание от Яря. Между делом он с удовольствием копался в моих воспоминаниях (сам любил Мстишку слушать), и, когда я искала в карманах перчатки, просвистел:

«Рдян, храм Блёднара тут же, неподалёку от театра. Блёд говорит, уже лет двадцать при храме живёт Кот. Сам откуда-то пришёл и остался. В руки не даётся, питомцем даже к местным служителям не идёт. Кот – рыжий-рыжий, почти красный. Наш зверь. Попробуй приманить».

– Попробую, – я натянула на голову капюшон. – Чер, а ты не знаешь, где Блёд служил?

– Пойдём провожу, – и Черем торжествующе взмахнул письмом: – Я же говорил! Мстиша очень благодарна нам за поддержку, но сегодня ей надо, скажем так, остаться в театре.

Я улыбнулась. Кто бы сомневался… К выходу из зала воздыхатель нёсся очень решительно. Ладно, не воздыхатель. Силнар. Будем знакомы. Скоро, думается, на семейном ужине на Чёрном кладбище встретимся и познакомимся уже нормально. По-родственному.

До храма мы дошли минут за десять и сразу же увидели на лавке подле бежевого трёхэтажного здания Кота. Огромный – больше Дарика, – совершенно рыжий и пушистый, он сидел рядом с пустой корзиной. И ждал. А у крыльца, кутаясь в коричневый плащ, прохаживался крупный бородатый смотритель со столь же внушительной корзиной в руках.

– Светлого дня, дети, – пробасил он жизнерадостно. – Вот, принимайте. С утра, почитай, сидит. Не ест, не пьёт – лишь на дорогу глядит да ждёт. Верно, вас.

Я поздоровалась, посмотрела на Кота и встретила умный тёмно-янтарный взгляд. С утра – когда я увидела картину?.. Наши животные поистине полны чудес…

– А ты точно меня ждёшь? – нерешительно спросила я, остановившись у лавки.

Кот кивнул и ткнулся лбом в мой бок таким насквозь моим движением… И недавно ли его Красное своим зовом пометило или я могла ещё двадцать лет назад его забрать… Неважно. Важно, что сейчас мы нашлись. Кот тихо заурчал и залез в корзинку: я, мол, готов. Забирайте.

Ну вот, кот есть. Для начала.

– И гостинцы Блёду, – смотритель протянул свою корзину. – И кое-какие нужные ему вещи. Не откажите передать. Заняты мы, даже не до посылок. Благодарствуем, дети.

Блёднар, понятно, в храм написал, но и мне пора навести мосты.

– Вечный отец, не благословите ли Красное кладбище, когда с него порчу снимут?

– Всенепременно, – улыбнулся он.

Это следует делать каждые лет пять – сначала проверять землю и подземье на порчи, потом получать благо от смотрителей Бытия, – но нам же некогда. А следовали бы правилам – глядишь, не развелось бы столько гнуси.

Черем молча подхватил обе корзины – с гостинцами и с Котом, – мы распрощались со смотрителем, и он любезно открыл

– Кот – для начала, а что для «потом»? – прозорливо поинтересовался Черем, ставя обе корзинки на крыльцо и без стеснения тренируя на мне первые свои ищейские следы.

– У женщин, Чер, очень скучное и предсказуемое «потом», – я разожгла праховое пламя и призвала посох. – У потомственных смотрителей – особенно. Ну и у старших детей оно так себе. Уверен, что хочешь слушать это нытьё?

Он улыбнулся и обнял меня:

– У тебя, Рдянка, скучно никогда не будет. Не приживусь в ищейцах – приду к тебе смотрителем. Примешь?

Я фыркнула и показала на наши кривые тени на стене дома:

– Вон туда посмотри. Что видишь?

– Теряюсь в догадках, – ухмыльнулся Черем.

– Это очередь из отборных помощников и смотрителей, которые рвутся работать именно на Красном, – я похлопала его по плечу. – Ты да я, да мы с тобой. И Блёднар. Конечно, приходи, о чём речь. Открыть тебе «мост»?

– Не, – в его руках свился чёрный посох. – Пока сила земли не ушла, я сам. Давай, Рдянка, не утопай в делах… чрезмерно.

– Шутник, – проворчала я, глядя, как он исчезает в чёрном тумане.

А Кот уже осваивался – выбрался на крыльцо и жадно пил воду из Дариковой миски. Я подхватила пустую корзинку, поднялась по ступенькам, открыла дверь и пригласила:

– Заходи, друг. Живи. Это теперь и твой дом тоже.

Кот – нет, Котей, по-домашнему, – тихо мявкнул и степенно прошествовал в прихожую. Попутно обнюхал изумлённого Дарика, который как раз рвался на прогулку, и величаво, задрав пушистейший хвост, направился на кухню. Я посмотрела на часы. Внезапно почти пять вечера. А кажется, только встала… Ладно, покормить нового жильца, оставить открытыми все двери – пусть сам изучает дом, – переодеться и на стену. Защита сама себя не поставит, и наговоры сами себя не произнесут.

Зато скоро снег. Выспимся.

Следующие три дня были полны хлопот. Смотрители Небытия обследовали подземелье, ничего, хвала праху, вредоносного не нашли и вручили мне документ о безопасности Красного для работников. В тот же день к нам заглянули смотрители Бытия, и пока Блёднар водил их по Красному, я написала несколько писем.

В островную Управу – мне нужны помощники и смотрители, Красное безопасно, вот вам бумага от храма Небытия, дайте людей! Дайте! И повышенную ставку довольствия! Третий раз напоминать не буду – напишу силду Иссену как нашему старшему и укажу на несправедливость. И тогда сами виноваты.

Сажену – найди, друг, пять минут и пришли мне адреса тех, кого Красное пометило во время зова. Может, они стесняются. Или боятся. И приглашу, и оттиск храмовых бумаг приложу, и пообещаю повышенное довольствие (выбью!), и очень много работы. Последнее, конечно, звучит сомнительно, но вдруг кто-то любит быть занятым по самое не могу. Есть такие люди. Я, например.

И снова в Управу, но уже в городскую. Нужна кухарка, а лучше с командой. Чем мне кормить своих людей? Не все хотят жить на кладбище, но обедают и ужинают обычно у нас. А старший смотритель – это не тот, кто всё время проводит на кухне. Да, и у нас безопасно и повышенное довольствие. Дома сама уберусь, ладно, но кухня – только пока нас двое-трое. А вдруг налетят? Наши острова полны чудес – и таких тоже.

А потом пришло письмо от Блёднара – пошли прахом такие-то, вот имена, – и я взялась за новые бумаги. И лишь к ужину, едва не одурев от документов и писем, сбежала из кабинета. Ярь и Котей проводили меня сочувственными взглядами и исчезли почти одновременно: Ярь ушёл на вечерний облёт, а Котей – «мостом» на северную стену, точно зная, где я появлюсь сразу после быстрого перекуса. Он вообще с первого же дня взялся ходить за мной по пятам, причём с таким видом, будто охраняет. А может, и охранял. Веса в нём прилично, клыки и когти внушительные, вид мрачно-свирепый (при чужаках), да и творить чудеса кот горазд.

Хорошо, если Котей ещё и полезный. А не как Дарик, который только еду клянчит и ворует (безуспешно).

Когда я через десять минут, с посохом на плече и двумя флягами с горячим чаем через плечо, появилась на северной стене, Котей лежал на перегородке и задумчиво грыз ближайшую голую ветку. Щёлк! Он перекусил её пополам, сжал в зубах (ну да, почти посох) и спрыгнул на стену: готов к работе.

– Молодец, – похвалила я и взялась за свой посох.

Блёднар в первый же день после штормов разметил все стены – метки искрили в воздухе через каждые пятьсот шагов. Это тот промежуток, на который хватало наших наговоров против гололёда и сугробов. Со снегом у нас странно – то всю зиму ни крупинки, то засыпает по второй этаж дома, – но защиту мы ставим обязательно. Дед как-то ушёл «мостом» на стену, когда снежной бурей поломало деревья, – и с красочными ругательствами потом летел вниз с ледяной маковки сугроба. Защита вообще нелишняя.

Я провела посохом поперечную линию, шепча наговор, и от неё побежала красная огненная дорожка. Ровно через пятьсот шагов она замерла, взметнулась к тёмному небу и опала искристым прахом, впитываясь в древние камни. Я открыла «мост», вышла у следующей метки вслед за Котом и повторила наговор. Вот так бы и работала хоть весь день, и на отходном столе я видела эти бумаги… И пешком, но так я до утра не закончу.

Котей огня не боялся – наоборот, норовил поймать лапой самый вёрткий язычок пламени. Глядя на него, я удивлялась: почему раньше питомца не взяла? Правду, что ли, говорят, что всему своё время?

Счёт меткам я потеряла быстро, как и времени. И когда Ярь напомнил, что уже десять, спохватилась:

– Заканчиваю. Ещё немного – и домой. Не закрывай пока кладбище.

Котей вспрыгнул на перегородку и посмотрел на меня с явной иронией: ну да, немного, потом ещё немного, потом – посох пока не потяжелел, потом – всего-то десять меток до конца стены осталось…

– А вдруг завтра снегом всё завалит, а мы не готовы? – возразила я. – Или сначала помощниками и документами, а потом и снегом? А у нас ещё восточная стена без защиты. Ты тут первый год работаешь и не всё знаешь. Учись.

Котей уронил ветку за стену и начал умываться.

– Какие гости на ночь глядя? – возмутилась я, открывая «мост». – Не надо!

Шагнула в красный туман – и, едва вынырнув, в кого-то врезалась.

– Рдянка, привет! – Сажен с удовольствием сгрёб меня в охапку. – Я тоже соскучился! Ничего,

Я уставилась на тающую под его сапогами дымку – синюю-синюю. И плащ теперь тоже не серый, а синий, но со старыми нашивками. И глаза ярче прежнего синие.

– Ты что, всё-таки ушёл? – удивилась я, отводя посох в сторону. – А как же… Саж, я только решилась на своего ищейца!..

– А я опять тебя подвёл, да? – хмыкнул он.

И, показалось, обиделся. Неприятно стало точно. А Черем вообще-то предупреждал…

– Прости, – искренне извинилась я. – Я теперь не очень-то верю вашему отделу. Сложно будет найти нового.

– Да ну, – не поверил Сажен. – А Черем что, не свой? Или считаешь, опыта мало? Или не напросился ещё?

– Ищейцы бывшими не бывают… – я качнула головой. – Всё-таки из-за начальства? Не пожалеешь? Ты же хороший ищеец. Очень хороший.

– Не туда у нас, вечная матерь, разговор свернул, – заметил он полушутя-полусерьёзно. – Я же каяться пришёл. А для начала…

Сажен отступил на шаг и достал из кармана записку:

– Адреса меченых. На самом деле их больше. Семеро – это те, кто в тот момент находился в опасности. Потом мы нашли ещё пятнадцать человек. Все живы.

Я взяла записку – и как поняла…

– Оно тебе больше показало? – спросила тихо. – Больше чем семерых? И больше… чем только меченых?

Сажен сел на перегородку, посмотрел на меня в кои-то веки снизу вверх и честно признался:

– Да. В святилище оно показало свой план. Который мы и воплотили. Я тебе соврал, когда ответил, что увидел лишь семерых меченых.

Я спрятала записку в карман плаща, оперлась о посох и подняла брови:

– Дальше? Ты кайся-кайся.

– Да я теперь теряюсь, – синие глаза стали подозрительными. – Посохом не машешь, прикопать не грозишь… В чём подвох?

– Ищейские клятвы, – я пожала плечами. – И прочая ваша ерунда. Не удивил, Саж. Хочешь удивить? Скажи, что знал, что я не умею работать с ищейцами и писать ваши праховые запросы.

Это самое главное – порядочный он человек или нет. Остальное объяснимо.

По перегородке поползала рваная алая дымка, и из «моста» выбрался Котей. Осторожно перешагнул через костлявую ветку, подобрался к бывшему ищейцу, обнюхал его, посмотрел на меня и вопросительно мявкнул.

– Вот и мне интересно, – согласилась я. – Бьём или щадим. Давай послушаем. Для начала.

Губы Сажена дрогнули в улыбке – ну а правда, какая угроза от кота? Он покосился на моего нового помощника, а потом уставился на меня своим знаменитым виноватым взглядом:

– Не знал, Рдянка, прахом клянусь. Не знал. Помнишь, я говорил, что у всех на кладбищах разные подходы к обучению? У Иссена все помощники обязаны уметь составлять запросы. Он ненавидит бумажную работу, поэтому всегда только читает готовое, велит дополнить и подписывает. А ты же старший смотритель. Я думал, что ты всё знаешь и умеешь.

Ну, раз прахом клянётся…

– И когда сообразил, что нет? – уточнила я, в общем-то, понимая. Когда расспрашивал про Гулёну.

– Не сразу, – он поморщился. – Сутки ждал от тебя запрос – хоть на кого-нибудь, на любое имя или просто в отдел. Думал, ты забегалась. Или забыла, или времени нет. Но запрос поступил только от Иссена как от вашего старшего. И дело пошло в работу, и клятвы тоже. Я попытался намекнуть – когда у тебя ещё было время запрыгнуть «мостом» на уходящий корабль, то есть потребовать сведений в обмен на нашу работу на кладбище. Но ты и тогда смолчала. И до меня дошло.

– Ну, впредь умнее буду, – с иронией заметила я. – А я думала, ищейцы всё знают. И все намерения хорошо читают.

– Лишь поверхностные, – Сажен явно расслабился. – А у тебя поверхностных – раз-два, и обчёлся. И те перекрыты основным – про порядок на кладбище. Поэтому тебе и удалось провести Чуднару. Она не ищейка, но смогла сделать себе подобный амулет – чтобы читать людей хотя бы поверхностно. Громкие мысли и громкие намерения. До глубинных она не дотягивалась.

– Чуднара… – повторила я и встрепенулась: – А что, уже можно?..

– Уже нужно, – он кивнул. – Иссен так составил запрос, что все старшие смотрители имеют право после окончания дела узнать подробности.

– Я одна не в курсе, что снова надо писать очередной запрос? – я хмыкнула. – А в справочниках про это не написано… и прах с ними. И так бумаги достали. Это тоже входит в твоё покаяние?

– Конечно, – Сажен улыбнулся. – Чтобы в новую старую жизнь – с чистой совестью и без долгов.

«Рдяна, нужно закрывать кладбище», – напомнил Ярь.

Который тоже всё знал, да? Если знает дядя Див, то знает и Черна, а если знает Черна, то знаешь и ты.

«Нет, – твёрдо свистнул помощник. – Вот ночью бы узнал. Дело закрыли сегодня вечером. Как раз сейчас все наши сидят и читают отчёты. Черна обрывками не делится, только цельными сведениями. А тебе повезло – тебе расскажут. Но отчёты, да, пришли. И завтра с утра я бы тебе их показал. Сегодня вечером ты слишком ненавидела бумаги».

Бумаги бумагам рознь, Ярь. Но ладно, твоя правда. Извини, друг.

– Пошли, Саж, – я повернулась и открыла «мост». – Кладбище пора закрывать. Котей, ты с нами?

Конечно, он юркнул вперёд всех. Мы вышли из «моста» возле чайной беседки, и плющ сразу же подтянул плети, открывая «дверь».

– Всё, дом для меня снова заперт? – не удержался Сажен.

– А ты почему ко мне работать не пришёл? – ответно не удержалась я, заходя в беседку. – Знаешь же, какая у меня обстановка с помощниками. Любые руки нужны, а обученный младший смотритель – вообще сокровище.

– Иссен велел доучиться, – снова виноватый голос. – Получение посоха же не со знаниями связано, а с уровнем силы, и я свой сделал сразу после посвящения. А подходы к обучению, повторюсь, разные. Иссен так и сказал: доучишься на младшего – иди, Рдянке некогда разбираться в твоих умениях. А так-то… я уже готов переезжать сюда, – и он отчего-то смутился.

– У нас последнюю седмицу много гостей из храмов – то из Небытия порчу снимали, то из Бытия благословляли, – пояснила я, загоняя в очаг огоньки силы. – Мы и обустроили кухню здесь, чтобы кормить смотрителей и туда-сюда не бегать. Дома я сейчас даже чай не найду. Есть хочешь?

– Нет, спасибо, – слишком быстро отозвался Сажен.

– Блёд сегодня готовил, не бойся, – усмехнулась я, расставляя чашки. – У него вкуснее. И на всякий случай есть «сушёнка».

– Ну, твоё… сытное, – он снял с крючка вскипевший чайник.

– Ничего, у меня скоро будет кухарка, – я выгребла из шкафчика всё содержимое – и печенье, и «сушёнку». – И никому больше моей стряпнёй давиться не

– Дошли руки? Давно пора, – Сажен добродушно улыбнулся.

И снова стало стыдно, что первым делом я на него рассердилась.

Нравлюсь же я ему, тянется он ко мне… Надо как-то… научиться раскрываться по-человечески не только перед роднёй. И общаться научиться не по-смотрительски, а по-человечески – со всеми. А то помощники безо всякой порчи от меня разбегутся.

Кухня быстро прогрелась, и я сняла шарф и плащ, оставив их на вешалке у входа, отправила посох в спячку. Сажен с любопытством проследил за последним, тоже набросил плащ на вешалку и достал из внутреннего кармана очень толстый и потрёпанный справочник без названия.

– Пока не забыл. Выпросил у Иссена – ему напрямую вернёшь, когда оттиски сделаешь. Здесь всё по ищейцам, законам и запросам. Очень нужная в смотрительском хозяйстве книга, так что не тяни с оттисками.

Я быстро пролистала справочник. И правда всё… Даже формы запросов на все случаи жизни и неприятностей – бери и переписывай, подставляя лишь имена, даты и мелкие уточнения. Вот почему у нас такого нет, Ярь?

«Потому что под рукой всегда были знакомые ищейцы», – отчего-то виновато свистнул помощник.

– На здоровье, Рдянка, – Сажен подмигнул.

Я положила книгу на стол и молча обняла своего бывшего ищейца.

– Есть у нас шанс хотя бы подружиться? – полушутя-полусерьёзно спросил он, легко сжав мои плечи.

«Хотя бы» звучало интересно и перспективно. Почти как «для начала».

– Доучивайся. Перебирайся, – тихо отозвалась я. – Посмотрим. Ещё и сработаться надо.

Да, для начала.

Котей мяукнул с лавки и вопросительно тронул лапой мешочек «сушёнки» – в отличие от Дарика, он никогда не воровал еду и если просил, значит, оголодал. Мы вернулись за стол, и я, положив на лавку перед котом открытый мешочек с гадами, взялась за справочник.

– Ничего, если я и слушать буду, и оттиски делать? А то забегаюсь и забуду, – я открыла книгу.

И справочник мне нужнее, чем история этой Чуднары. «Хозяйка» – уже дело прошлое, а с ищейцами мне всю жизнь работать.

Сажен кивнул и разлил по чашкам чай.

– Ярь, а принеси чистые справочники, – я оценила толщину книги. – Три штуки. И спроси у Блёднара, ждать его на историю или нет.

Наговоры для оттисков простые, справлюсь.

Котей догрыз гадов, сжал в зубах пустой мешочек и отнёс его в корзину для грязной посуды. Вернулся на лавку и выжидательно уставился на Сажена. Из вспышки появился Ярь – сразу на столе и со справочниками.

«Блёд сказал, можно без него. Я передам», – свистнул помощник.

– Мы готовы, – я открыла чистый справочник.

Внимательно слушать и внимательно же делать – не так-то просто, но я приноровлюсь.

Сажен глотнул чаю, откинулся на спинку лавки и начал издалека:

– Как ты знаешь, Чуднару, младшую из близнецов, оставили в храме Небытия, где она выросла и прослужила тридцать лет, пока не ушла в ремесленничество – к Жалёне. Семья никогда не отказывалась от Чуднары – они всю жизнь поддерживали связь. Забирать её домой смотрители, конечно, не разрешали – у близнецов действительно одна душа на двоих, и жизнеспособная по качествам её часть обычно достаётся старшему. Младший растит свою лет до тридцати, но не возраст, а смотрители определяют, отступило ли от человека Небытие. К тридцати годам Чуднара обрела свободу и сразу же покинула храм. И началось самое интересное.

Я отвлеклась от оттисков, заметила приподнятые брови – дескать, сообразишь? – и задумалась. А вариантов-то…

– На самом деле она, что ли, была старшей? Чуднара? – спросила я недоверчиво.

– Представляешь? – Сажен кивнул. – Да, Чуднара была старшей. Но именно на ней оказалась метка Небытия, которая обычно указывает на младшего и нежизнеспособного ребёнка.

– А почему? – естественно, оттиски забылись.

– Сначала дух Чуднары признался, – он разворошил мешок «сушёнки». – А потом смотрители порылись в архивах и обнаружили забытое. Оказывается, Небытие режет душу по способности – главное, чтобы обоим досталась способность творить. Душа остаётся с тем, с кем пришла, а второму достаются обрывки со способностью к чудотворчеству. И Небытие его помечает – как нуждающегося в помощи. Смотрители слишком привыкли к тому, что метка стала признаком именно младшего ребёнка.

– Вот с кого всё началось – со смотрителей Небытия… – не удержалась я. – Ладно, что дальше? Почему на ней появилась метка?

– Способность была слабая. Обычная история, если прежние жизни проживались на материках, в отрыве от чудесной силы. Чтобы обе девочки выжили, Небытие порезало способность к чудотворчеству неравномерно: меньшая часть, зато с душой, досталось старшей, большая часть – младшей. Но именно старшую и пометило – нарастить душу не так сложно, как восстановить способность её вкладывать. Но смотрители поняли метку иначе. Как привыкли.

Надеюсь, впредь они будут внимательнее. Должны. Обязаны.

– Чуднара, наблюдая за другими близнецами и сравнивая их с собой, ещё в детстве поняла, что к чему, – продолжал Сажен. – Но молчала и напитывалась силой Небытия – мечтала переплюнуть смотрителей, стать самой сильной чудесницей и возглавить храм. Нормальная, в общем-то, подростковая мечта.

– Бойтесь своих желаний, – я вернулась к справочникам.

– Смотря каких, – Сажен потянулся за чайником. – Но об этом мы поспорим потом. Факт, что через те ритуалы, которые стирают с человека метку Небытия, она впитала очень много силы. Гораздо больше положенного. В младшем близнеце сила собирала и сшивала осколки вложенной старшим души – то есть тратилась на ритуал, – а Чуднаре сшивать было нечего. И она вбирала силу, пока к тридцати годам не переросла уровень старшего смотрителя. И решила, что пора ей становиться хозяйкой. Которой на самом деле никогда бы не стала – Небытие усилило её чудотворчество, но разрушило способность вкладывать душу. Совсем.

Я вспомнила бесцветный безумный взгляд и поёжилась:

– И крыша потекла.

– А у всех смотрителей Небытия крыша рано или поздно течёт, но они об этом знают и в момент опасности перебираются на кладбища – чтобы и с родственной силой работать, и с людьми. Чтобы жизнью от работы в команде напитаться, – заметил Сажен. – Силд Дивнар никого на Чёрном кладбище не проведывал, он вовремя сбежал от большой головной боли. Получил взамен другую, зато остался в своём уме. В отличие от Чуднары, которая в своём стремлении к мечте даже не заметила, что перешагнула порог. Из храма она ушла уже с ощущением хозяйки в себе, но не с той, которой стала ты.

И не надейся. Рано.

– По нашим правилам, это знания для старшего смотрителя, – я закрыла первый готовый справочник и взяла пустой. – Доучишься хотя бы до среднего – поговорим. Если у силда Иссена иначе… ничем не могу помочь.

Он весело

– После храма Чуднара десять лет проработала в ремесленничестве, но хозяйке в мастерской было тесно, и она попросилась туда, где есть простор и родственная, уже освоенная сила – на кладбище. И начала Чуднара с Первого, Белого кладбища. Там она и училась, и прошла первое посвящение в смотрители.

Я быстро сложила одно к одному: тридцать лет в храме, десять в ремесле…

– Так Блёд тоже попал под порчу? – я посмотрела на Сажена. – Не по своей воле разругался и ушёл из семьи?

– Чуднара изводила всех, в ком чуяла соперников, – он глотнул чаю. – Дух старшего смотрителя Небытия очень силён и изворотлив, во всех своих преступлениях Чуднара не призналась. Посмеялась, намекнула, раздразнила… – Сажен скривился. – Посох выбирает хозяина – с этим не поспоришь, и он выбрал не Блёда, а его младшего брата. А вот скандал и последующее изгнание – да, может, и порча. Или нет. Но в том, что она выгоняла со всех кладбищ сильнейших смотрителей – да, в этом Чуднара призналась. Сначала она хотела захватить готовое кладбище и избавлялась от соперников. Кстати, Рдянка, все меченые Красным – это изгнанники. Все потомственные и все посвящённые. Принимай.

– Завтра же с утра напишу письма, – вдохновилась я. – Мне все нужны. А когда она решилась на своё? Когда её отовсюду изгнали?

– И не смотрители изгоняли – сами кладбища, – добавил Сажен. – Это мне уже Красное в святилище рассказало. Они чуяли опасность и изгоняли. И, Рдянка, при таком изгнании человекзабывается. Всеми. Кладбища боялись, что их в любой момент сочтут слишком сильными, начнут подрезать души. Поэтому изымали из памяти смотрителей и помощников всякое своё своеволие. Да, Ярь?

Ярь, доселе молча сидевший на столе, по-человечески опустил глаза.

«И мы сами их забываем – изгнанников, – тихо просвистел он. – С глаз долой – из сердца вон. Очень зря. Мы больше так не будем. О возможном враге надо помнить всегда».

– Изгнание с кладбища – это не всеобщее изгнание, – продолжал Сажен. – Это лишь изгнание с определённого кладбища. Выгнали с Первого – Чуднара ушла на Второе. И дальше.

– Месть? – я заправила за ухо отросшую косую чёлку. – Сначала? Силы Небытия в ней хватало, чтобы возвращаться, усыплять кладбища тем же временным подчинением – и мстить им?

– Сама она не призналась, но, думаю, да, – ответил он. – Думаю, так всё и началось – с обычной мести. И Гулёна, которую Чуднара поработила, тоже сначала была орудием мести. Чуднара достаточно прослужила на кладбищах, чтобы заметить главное: смотрители давно не защищают их по заветам предков – не чистят от порч, не благословляют. Раздолье для мести. Круши, порти, забирай… А способность резать души – это древняя казнь, Рдяна. Чтобы преступники не возвращались в наш мир, их кромсали на части и не пускали в Небытие.

…что точно сделали с этой недохозяйкой, поняла я и снова поёжилась.

– Она знала об этом как старший смотритель храма и начала из мести казнить кладбища, – Сажен посмотрел на меня сочувственно. – И, видимо, поняла, как создать своё. Скорее всего, Чуднара использовала тот ритуал, который восстанавливает из осколков душу младшего близнеца. Или придумала на его основе свой.

– Неужели совсем никто ничего не замечал? – не поверила я. – И ничего не подозревал?

– Чуднара никому и не навредила так, как Красному, – объяснил он. – Сначала кладбище долго ждало хозяек, потом они появились, но быстро ушли, не успев передать знания. Поэтому вы заметили странности, но не поняли их сути. Знаний-то нет – кроме как в себе. Если бы Рёдна осталась, она бы всё поняла и сшила душу Красного давным-давно.

– Но Чуднаре это было… невыгодно, – я уставилась на незаконченный справочник.

– Да, Рдянка. Невыгодно. На других кладбищах – большие семьи, много помощников, а главное, есть хозяева, которые получили первые знания. Там бы заметили разорение и забили тревогу. Чуднара не решалась заявлять о себе – понимала, что с советом смотрителей не справится. А если смотрители Небытия узнают, ей конец. Поэтому основным её кладбищем стало Красное.

Я думала, что уже перешагнула через эту историю и оставила её позади, а оказалось, нет. И вспоминать о ней по-прежнему неприятно и больно. За всех больно – за Красное, за семью, за себя прошлую. Но больше за Красное – оно же даже не могло пожаловаться, не могло толком попросить о помощи и объяснить, в чём дело… И, конечно, отомстить разорительнице – поймать её и казнить, – стало для Красного… наверное, делом чести.

Котей, доселе лежавший на лавке, сел и уткнулся лбом в моё плечо. Согревающе. Успокаивающе. И мне стало чуть легче.

– Почему Красное так поздно позвало на помощь? – вообще-то это мне знать положено, а не Сажену, но так уж вышло, и спрашивала я. – Почему оно не било тревогу раньше? Тех же смотрителей не притягивало?

– Потому что Чуднара человек, – напомнил он, – а людям свойственно ошибаться. Чуднара всегда приходила перед штормом, когда смотрители уже запирались в доме, занимала первый попавшийся склеп, усыпляла кладбище, делала что-то вроде отходного стола и через него тянула силу вместе с обрывками души Красного. А когда шторма затихали, она незаметно исчезала. Кладбище просыпалось и даже не понимало, что чего-то лишилось. Чуднара привыкла, что всё получается, всё легко и просто, и однажды перестаралась. Шторма затянулись больше чем на седмицу, и она забрала больше прежнего. Красное проснулось от боли – и заметило. Вспомнило ту же боль – когда оно потеряло хозяйку и едва не лишилось посоха. Увидело следы. И забило тревогу, когда те же самые следы появились вновь.

– Выходит, Чуднара не раз портила защиту? – я снова вернулась к справочникам. Работа успокаивала.

А Котей улёгся на лавку и навострил уши.

– Нет, не раз. Порча разрушения основ недолговечна. Лет семь-восемь, и она иссякает, а кости восстанавливают защиту. Подпитывать такую порчу сложно – проще прислать с подкладным покойником новую. А подкладных она успела набрать прилично. Приходила в свой бывший храм – навестить наставников или воспользоваться библиотекой, – и забирала неприкаянных. Сначала прятала их в ваших же склепах среди упокойников – и никто не замечал соседей, на третьем-то кольце, – а потом нашла Серый остров. Все сведения об изучении Сонных островов есть в старых храмовых архивах. Восьми кладбищ людям хватило, и новые не освоили. Но данные о них сохранили.

Я закончила со вторым справочником и провела рукой над чашкой остывшего чая, шепча согревающий наговор.

– А как вы её вычислили? – я с любопытством посмотрела на Сажена.

– Ты же это поняла, –

– Тварь… – буркнула я и открыла мешочек с морскими гадами. – Так вы всё-таки нашли свитки с порчами?

– Нет, – Сажен посмурнел и тоже взялся за гадов. – Один почти нашли, но Красное поглотило его вместе с… В общем, этот свиток теперь недоступен никому. Это добыча кладбища. Где остальные, Чуднара не призналась. Будем искать дальше, хотя, кажется, все кладбища перерыли. Во все склепы и древние коридоры залезли. Свитки как в воду канули.

Я сгрызла гада и повторила:

– Как в воду? А может, они в море? В останках затопленных городов? Ярь говорил, первые смотрители копали глубоко – вычищали всю гнусь из подземелий, которые лежат ниже наших самых глубоких склепов.

Сажен пожал плечами и вытянул из мешочка несколько соломинок:

– Может. Или нет. Или хочешь спрятать – положи на видное место. И лежат свитки на виду, а мы ходим мимо них каждый день, но не замечаем, потому что мозгов не хватает понять, что это отличное место для тайника. Но начальство твёрдо намерено найти… в смысле, бывшее начальство. А если оно упрётся, то найдёт.

– То есть Жёлтое кладбище… – я посмотрела на него испытующе.

– Златен – старый засранец, уж прости – он же твой родственник, – непочтительно фыркнул Сажен. – Он виноват, но не в том. Вот скажи: в чём испачкался старший смотритель, если испугался впускать ищейцев в подземелья?

– Местами торговал, что ли? – не поверила я.

– И склепы за деньги обустраивал, – насмешливо добавил он. – К нему толпами шли знатные богатеи, которые не хотели спать как все – на обычных столах и в обычных склепах. Им красоту подавай – позолоченный стол, потолок и прочее. И чтобы диваны для гостей, картины на стенах, цветы в горшках и певчие птицы.

Я закатила глаза. И таких любителей красоты у нас до праха…

– Златена скоро сместят, – Сажен отодвинул пустой мешочек и открыл следующий. – Иссен рассвирепел, когда узнал. Чуть не прибил Златена на месте. Жёлтый посох хозяина менять пока не хочет, но с началом зимы всеми делами будет заниматьсяОгнар.

– Он вернулся? – встрепенулась я. – Огнар же на материк лет семь назад уехал. Всё, помню, мечтал разгадать тайну Разлома.

– Вернётся, – пообещал мой бывший ищеец. – Скоро. Как море после штормов успокоится, так и вернётся. Иссен ему написал, и Огнар согласился возглавить кладбище вместо отца.

Я улыбнулась. Огнар был старше меня на семь лет, но когда вместе лазаешь по стенам, деревьям и склепам, эта разница в возрасте стирается быстро. Хорошо, что брат вернётся. И хорошо, если по зову души всё-таки, а не потому что надо.

– Он же самый младший из троих детей Златена, – заметил Сажен. – И он единственный согласился. Значит, позвало Жёлтое кладбище.

Да, есть такой момент… Я допивала чай и чувствовала, как теплеет на душе от добрых вестей. И силд Златен не так замарался, как я боялась, и Огнар вернётся.

А Саж протёр глаза, зевнул в кулак и устало спросил:

– Есть ещё вопросы, Рдянка? Я последнюю седмицу сдавал дела и зверски недосыпал. Мелочи можно обсудить после.

Я поспешно отодвинула чашку. Третий – и последний – справочник. А ещё…

– Порченый плащ. И семья портного, – я открыла чистый справочник. – Черем сказал, что все, кроме силды Лунары, находились под подчинением, а с ней не всё понятно – то ли тоже под порчей, то ли нет. И зачем плащ портить? И Серое кладбище, Саж. Кто за ним присматривает? Что с ним будет?

– Лунара находилась под подчинением, – Сажен снова украдкой зевнул в кулак. – Но она сама его приняла, чтобы избежать подозрений. На самом деле она хотела избавиться от дурного мужа. А Чуднара искала подходы к Рёдне и нашла – по плащу на витрине угадала, сняв следы намерений, кто заказчик. Вот только Лунара о порче не знала, как и о том, что плащ шился тебе в подарок – вы же с Рёдной практически одинаковые. Лунара припрятала плащ, чтобы задобрить тебя, если что-то пойдёт не так.

Ярь смешливо засвиристел. Я фыркнула.

– Семья портного была выбрана неслучайно, Рдянка, – все его предки принадлежали Красному кладбищу. И Славнара вряд ли выбрало бы другое. Выявить такие семьи Чуднаре, конечно, несложно – она успела долго проработать на Красном. А в случае с портным – двойная удача: и тебя подставить с живым захороненным, и от Рёдны избавиться. Если бы Лунара сопротивлялась и сразу попала под подчинение, у Чуднары всё бы получилось. Но Лунара пошла на сделку, несколько раз доводила мужа до состояния «сейчас удар хватит», чтобы у него появилась похоронная метка Красного, а о подчинении попросила сама – если вдруг всё всплывёт, то она вроде как не при делах, её заставили. Как только подчинение снимут, Лунара пойдёт под суд как преступница.

Ярь снова насмешливо свистнул: так, мол, и надо.

– Что касается Серого кладбища, – Сажен разворошил мешочек с гадами, – то его взяли под крыло белые смотрители. Белая сила родственна серой, и новое кладбище её приняло. Душу вкладывают все понемногу, а старшим смотрителем, скорее всего, останется Белёна, младшая сестра Блёда.

А я подумала, что…

– Блёд же… хозяин, – сказала я с запинкой. – Вообще-то он мог бы…

– Он отказался, – Сажен улыбнулся. – Заявил, что он уже с потрохами красный. Красное кладбище его спасло – Красному он и будет служить. Помочь сестре всегда готов, но с Красного уйдёт только в Небытие.

Мне сразу стало легче. Без Блёднара мне теперь… никак. То есть, конечно, приноровилась бы… Но с ним – в разы лучше. Опять же, мне надо учиться. И удобнее, если наставника не придётся отвлекать от работы на соседнем кладбище. И для брата с сестрой лучше наставника не найти. И вообще-то… для Сажена. Вместе полноценное

Последний справочник я доделывала в молчании – обдумывала услышанное, составляла вопросы и сама же на них отвечала. Непонятные детали, само собой, позже всплывут, но пока мне всё понятно. И, поглядывая на зевающего Сажена, с оттисками я закончила быстро.

– Держи, – я подвинула к нему книгу силда Иссена. – Спасибо, очень нужная вещь.

Сажен встал, встряхнулся, убрал справочник в один из своих бесконечных карманов и достал вторую книгу.

– А это тебе. С прошедшим днём рождения, Рдянка. Извини, что поздно.

Я смутилась. День моего рождения всегда выпадал на крайне неудачное время – первый-второй день штормов. Когда уже закрываются и «мосты», и почта. А смотрители, да и не только, всю седмицу до штормов носятся по лавкам и придомовой территории, запасаясь продуктами и обновляя защиты. В лучшем случае за пару дней до штормов я получала подарки и торопливо подписанные открытки. Но обычно всё приходило сильно позже и тоже почтой. Смотрители в шторма спят. Как и я. Поэтому ни от кого ничего не ждала и ни на кого не обижалась.

– Да ладно, – я неловко улыбнулась. – Шторма же. А здоровый сон – вообще лучший подарок. Спасибо, Саж.

Но книгу открыла. И первым делом обнаружила, что никакая это не книга. А сундучок. Внутри которого колко искрил серебристый браслет, очень похожий на Добрянин.

– Ищейский, что ли?.. – я недоверчиво уставилась на подарок.

– Да, – Сажен подмигнул. – Потому что ты ищейка, Рдянка. И мозгами, и нутром, – и уже серьёзно пояснил: – Обстановка нынче дрянная. Свитки потеряны, логово Чуднары не найдено. Но следы логова всё-таки ведут на кладбища – мы седмицу проверяли. На кладбища. На разные. И начальство согласилось с тем, что у всякого, в ком есть хоть капля ищейской силы, должны быть амулеты со второй каплей. Особенно у смотрителей – вас кладбища точно пустят туда, куда ищейцу не пролезть никогда.

– Сокровищницы, – я кивнула. – Это единственные места, которые вы не проверили.

– Амулет слабый, – предупредил Сажен, – туманными следами ходить не получится. Но видеть следы преступлений на местах или на вещах, читать их, ловить и настраивать на них обычные «мосты» – да. Спора между силами не будет, проверено. Загляну на днях и расскажу, как ловить, читать и искать.

– Ты свой амулет не сдал, да? – я осторожно достала из сундучка браслет. Такой холодно-колкий на вид – и такой внезапно тёплый на ощупь.

– Нет, – бывший ищеец хлопнул себя по карману штанов. – Но из него забрали большую часть силы, оставив мне всё ту же каплю. Совсем сдавать рано – по-хорошему мне ещё три года служить, но когда срок близок к двадцати годам, можно. С клятвой, что я больше так не буду и на кладбище отработаю лет двадцать пять минимум.

Вот почему он в свои штаны чуть что вцепляется – там амулет… Сажен заметил мой любопытный взгляд, ухмыльнулся и достал из кармана ключик – обычный, с непримечательной резьбой, из потемневшего серебра.

– От родительского дома, – пояснил он. – Чтобы без дела не пылился… и чтобы не забывать. Ищейским амулетом можно сделать что угодно, хоть носовой платок. Лишь бы с ним была связь. Ты провожала Добряну, между вами появилась связь, а это её браслет. Она носила его почти не снимая. Другой предмет не подобрать. У тебя разве что с посохом связь есть.

«И с любимой старой курткой», – весело свистнул Ярь.

Я усмехнулась. Да, но это же несерьёзно.

Котей обнюхал амулет и довольно фыркнул. Ну, раз все одобряют…

Браслет казался большим и широким – Добряна же была женщиной материковой, крупной, – но когда я его надела, сразу же сжался под моё запястье, уменьшился. И кольнул. В глазах на мгновение потемнело.

«Рдянка, ну как?» – заинтересовался Ярь.

Я проморгалась:

– Нормально, – и осмотрела беседку: стол, лавки, шкафчики, Сажен, Котей, плющ «дверью». И туманное пятно человеческой фигурой – подвижное… зовущее.

– Ну что? – Сажен заинтересованно приподнял брови.

– Ну… туман вон там, – неловко показала я.

– Я так и знал, – весело хмыкнул он. – Ни праха с тобой не высплюсь. Вставай, Рдянка. Пошли изучать твой первый след.

– Дёргать будет? – я встала.

По-хорошему на кухне убраться надо… потом.

– Нет, – Сажен набросил на плечи свой плащ и взял мой. – В амулете мало силы. Но след будет таскаться за тобой по пятам и действовать на нервы. Что именно ты видишь? На что след похож? Или на кого?

– На человека, – я повернулась к нему спиной и сунула руки в рукава плаща. – Островной парень? Тебя ниже, но меня выше.

– Значит, след ведёт к человеку – через важную для него вещь, – пояснил Сажен. – Потом расскажу, как понимать, что ты видишь и за чем именно идёшь. Сейчас ты просто берёшь посох, открываешь рядом со следом «мост» и повторяешь за мной наговор. Твой «мост» и след сольются, и ты пройдёшь «мостом» туда, куда ведёт след. То есть мы пройдём. Первые следы надо изучать вместе с наставником. Они бывают цельными – от точки до точки. А бывают рваными. И выкинет тебя посреди моря или на обрыве…

– А как понять, где какой? – я быстро застегнула плащ, обмотала шею шарфом и призвала посох.

Туман и правда действовал на нервы. Жутко хотелось узнать, куда след ведёт – до странной нетерпеливой щекотки в нутре. Бедные ищейцы… Если слабые следы только щекочут, как же сильные действуют?

– Если след цельный – туман однородный, фигура чёткая. Если рваный – то и фигура рваная. Всё просто, – Сажен след не видел, но что-то чуял и направление угадал. – У двери?

– Да, – я поёжилась.

– Открывай «мост» в черте следа и повторяй за мной, – он взял меня за шарф, как непослушного ребёнка. И на мой недовольный взгляд серьёзно ответил: – Ну мелкие вы. Извини, но мелкие. Так удобнее. И так я тебя не упущу. Открывай и повторяй.

Я открыла «мост» впритирку со следом и повторила за Саженом довольно простой наговор. Красное мерцание «моста» и тумана слились, и из облака пахнуло духотой, пылью и ветошью. Я на наитии шепнула наговор «воздух к воздуху» и шагнула в красно-серый туман, утягивая за собой тёплый воздух.

Сажен, конечно, упоминал, что их ищейские «мосты» отличались от смотрительских, но рассказ – это одно, а на своей шкуре почувствовать – совсем другое. Я сделала всего-то три шага в тумане, а вывалилась из него – как будто трижды кладбище обежала на высокой скорости. Дыхание рвалось, грудь горела, колени подгибались,

– Дыши, – Сажен развернул меня к себе, подхватил под мышки и шепнул какой-то наговор. – Дыши. Медленнее. Глубже. Спокойнее. Вот ещё зачем нам в первое время нужен наставник. Раз десять сбегаешь – привыкнешь. А пока дыши.

Я вцепилась в его плащ, уткнулась лбом в плечо – и дышала, дышала, дышала… Сам-то – даже не запыхался. Значит, и я привыкну.

– Рдян, а это… это что? – Сажен увидел, куда мы попали, и его голос сел до шёпота. – Это что… сокровищница Красного?.. Нет, не отвечай. Дыши. Я и так понял. Ничего себе…

Огромная, закутанная в красный сумрак пещера. Порхающие огоньки силы повсюду. Длинные, заполненные сундуками и мешочками, полки на стенах, от пола до потолка, который поднимался на запредельную высоту и исчезал во мраке. И очень, очень холодно – холоднее, чем на двенадцатом подземном кольце. И воздуха мало – долго здесь находиться нельзя.

Я подняла голову и успела заметить облако, летящее к потолку.

– А за вещью… тоже мне надо?.. – сбивчиво выдохнула я.

Вроде легче.

– Нет, след принесёт, – Сажен вертел головой по сторонам. – Он же и помощник. Ждём?

– Наверх поднялся, – и я снова выдохнула. – Внизу – вещи первых покойников Красного. Чем выше полки – тем недавней смерть.

– Ты же помнишь, что след ищейца – это всегда преступление? – он строго посмотрел на меня. – Убийство, кража, мошенничество, запретные опыты?..

– Помню, – кивнула я. – Сама ничего делать не буду. Вообще тебе вещь отдам – у тебя же остались связи, ты же без скандала ушёл? Ну вот. А… А почему ты всё-таки ушёл? Ты же очень хороший ищеец, Саж.

– Плохих ищейцев не бывает, – Сажен снова уставился на полки. – И плохих людей среди них нет – ленивую задницу с гнилым нутром амулет к себе не подпустит. Но среди них есть люди, Рдянка. Просто люди. Которые устают круглосуточно носиться по островам и видеть повсюду следы. Им иногда хочется выспаться. Встретиться с друзьями. Найти себе хорошую девочку. И чтобы отношения с ней не осложняли тайны, клятвы и внезапные следы, вытаскивающие из постели посреди ночи. Это бесспорно нужная работа, но, как и всяким делом, ею хорошо заниматься, пока душу вкладываешь. А если уже нет… То и толку от тебя будет мало. Долгое время меня питало известное «кто, если не я», так много вокруг всегда было следов. Но после работы на Красном в хорошей команде я свои взгляды пересмотрел. Много кто – кроме меня. И на моё место в любой момент придёт столь же хороший ищеец – и к тебе на Красное тоже. Имею право вспомнить о себе и заняться собой.

– Можно подумать, смотрителем ты сильно выспишься, – заметила я.

– А ты себя со мной не сравнивай, – Сажен улыбнулся. – Или ты на Красном с одним помощником, или я на Синем, где их толпа. А когда я приду на Красное, тут уже соберётся хорошая команда. И работа на одном месте – это всё-таки не беготня по сотням островов. Хоть дух переведу.

– А с хорошей девочкой не ошибся? – не удержалась я.

Больно явный был намёк.

– А хороших людей, Рдянка, видно сразу, – с них даже следы снимать не надо, – и заговорщическим шёпотом добавил: – Достаточно один раз попрыгать в подштанниках посреди зимы по сугробам. Ночью и на необитаемом островке.

Я весело фыркнула. А сверху донёсся тихий свист.

– Стоишь? Нормально? – Сажен поднял голову. – Отходи.

И, едва я попятилась, он поймал упавший сверху увесистый сундучок – серый, с покатой крышкой.

– Знакомый… – Сажен перевернул сундучок, осматривая.

– Покажи дно, – я наконец-то подняла посох. – На всех вещах покойников есть метки имени.

Я шепнула наговор, провела навершием посоха по дну и прочитала вспыхнувшее красным имя:

– Долган Дух.

– Ну точно! – вспомнил Сажен. – Известный ремесленник из Серого города. Это столица Серых ищейских островов, где учится большинство из нас… ищейцев то есть. Лет семь назад умер – своей смертью, как указал лекарь, от переработки. С ремесленниками такое иногда случается – сила не слушается, бьёт по сердцу и сразу выплёскивается. Такие быстро прахом идут, да? Ему лет шестьдесят было. Наши всё обыскали – не убийство.

– Значит, пусть ещё раз обыщут, – я черкнула посохом по полу, открывая «мост». – Или всё проще – и в сундуке запрещённые к использованию амулеты, зелья, свитки… но точно не наши. Не из наших храмов. Печать имени на сундуке старая и поставлена дедом. Такую никакой краской не подделать. Посторонние сундук не вскрывали, а мы всегда проверяем вещи, которые покойники берут с собой в склеп. Я позже найду дело силда Долгана и пришлю тебе опись его вещей, если нужно.

– Ищейцу всё нужно, – Сажен сунул сундучок под мышку и снова прихватил меня за шарф как за шиворот.

И, кажется, я начинаю к этому привыкать. К его не шибко романтичным и житейским жестам. К его рукам. И вообще к нему рядом. И пока мне всё это скорее нравится.

Хотела же я найти себе хорошего парня? Бойтесь своих желаний. И продумывайте их тщательнее. Хороший-то будет, а то, что к хорошему ещё много чего разного прилагается, – это твои проблемы.

Мы вернулись вовремя. Едва я вышла из «моста», как Ярь свистнул:

«У нас гость. Покойник с Топких островов. Блёд его уже минут десять уговаривает – не желает человек хорониться. Трётся у северных ворот и отказывается заходить».

– Так, у нас сложный покойник, Саж, – я повернулась, потянулась и поцеловала его в щёку. – Спасибо за всё. Я побежала.

– Но я могу помочь! – возмутился он.

– Можешь, – я взвесила посох – ещё пара «мостов» имеется. – Но, честно, ты мне больше поможешь, если побыстрее доучишься и хорошо выспишься. Иначе от усталости ты протянешь ноги рядом с покойником, и какой тогда от тебя прок? По Долгану всё пришлю завтра утром, – и улыбнулась: – Доброй ночи.

– Доброй, Рдянка. Увидишь след – зови, одна не ходи, – напомнил Сажен. Призвал посох и ушёл «мостом», прихватив сундук.

Правильно, нельзя со старшим по званию спорить, особенно на его земле. И хорошо, что он это понимает. Чрезмерно командовать, конечно, я никем не буду – кроме тех моментов, которые касаются интересов Красного. А в его интересах – новые обученные смотрители. И побольше-побольше.

Завтра же с утра всем меченым напишу. И уговорю. Как-нибудь.

Я выбралась из «моста» у северных ворот и услышала сбивчивое, до праха знакомое:

– Но, уважаемый силд, я же жив. Я хожу, говорю, думаю…

– И сердце

Пауза, и тихое, отчаянное:

– По живому же режете!.. Ну нельзя же так… и прям сразу!

– А как можно? – очень вежливо спросил Блёднар, стоя возле калитки, но на территории кладбища – дальше ему по договору выходить нельзя.

Я протиснулась мимо своего смотрителя и увидела сухонького, но бодрого старичка – с быстрыми зелёными глазами, крупным носом, лысиной, резкими движениями. Босого, в полосатой пижаме и с метками Красного по левой стороне лица. Своей смертью умер.

– Рдяна, старший смотритель Красного кладбища, – привычно представилась я. – А вы, силд?

– Так Громен же я, – торопливо отозвался старичок. – И живой же я, деточка, как есть…

– Справка о смерти, – Блёднар отдал мне подписанный документ и подхватил с земли сумку с вещами покойника.

Конечно, в такую даль да в беспокойное море родственники с покойником не пойдут. Дождутся весны и приедут – навестить и попрощаться. А пока – наговором выслать справки, вещи…

– Документы по захоронению я родственникам уже отправил, – Блёднар закинул сумку на плечо и указал на покойника посохом: – Осталось уговорить уважаемого силда захорониться.

Силд Громен боязливо оглянулся и рискнул попятиться, но Красное уже учуяло добычу – старичок не смог сдвинуться с места, лишь руками беспокойно замахал.

– Девонька, ну живой же я! – простонал он.

Я провела ладонью по навершию посоха, шепнула наговор и бросила щепоть праха в покойника. Он немедленно засиял алым, как большой огонёк силы. Наверное, теперь я так каждого проверять буду, даже со справками от лекарей, – после живого-то портного…

– Нет, вы наш, – я указала посохом на калитку. – Прошу, силд Громен. Входите, ничего не бойтесь и будьте как дома. Вы просто уснёте, а мы о вас позаботимся.

Блёднар скрылся на кладбище. Старичок посмотрел на свои мерцающие руки, вздохнул, набрался мужества и на деревянных ногах, медленно, дошёл до калитки, пересёк границу Красного и тут же, уснувший и умиротворённый, опустился на землю. Блёднар достал из сумки красное похоронное полотно и взялся за дело, а я снова глянула на знаки.

– Неспокойником будет, – я открыла «мост». – Ярь, поставь метку на ближайшем свободном месте в обители – мы на неё пойдём. И закрывай кладбище.

А вы спите спокойно и будьте как дома. Мы с Красным обо всём позаботимся.

Послесловие

Саж, мы с Ярем его вспомнили – силда Долгана! Захоранивался он у деда, но я его видела незадолго до смерти. Силд Долган приходил на Красное, чтобы получить похоронную метку и прикрепиться к кладбищу. И не только.

В общем, по порядку. На кладбище силд Долган появился за седмицу до смерти – рано утром, за час до открытия. Ярь сказал, он так и бродил у калитки взад-вперёд. И, едва ходики пробили девять, силд сразу зазвонил в колокольчик. Пока дед просыпался, я побежала встречать гостя. В кои-то веки живого.

Сначала, помнится, подумала: наконец-то предусмотрительный человек без предрассудков. Многие же этого боятся. Думают: как только прикрепишься к кладбищу и получишь метку, то тут же умрёшь. А это же ерунда. Но люди верят в глупости, и редко кто сознательно, заранее, придёт, чтобы выбрать кладбище, познакомиться со своими смотрителями, на отходном столе поспать между делом.

А после, когда я угощала его чаем в беседке, мне показалось – и сейчас думаю так же, – что силд Долган чего-то боялся. Он был очень нервный, жутко уставший – и напуганный. Клянусь прахом, Саж, напуганный. Всё время оглядывался, вздрагивал, дёргался, сжимался… А ещё мне показалось, что он не только за меткой пришёл. Свои вещи он оставил на Красном – сразу после подписания договора. Как принёс с собой тот серый сундучок, так и оставил его у нас – я видела, как дед сундук потом в тайник убирал.

А ведь тайники смотрителей – самые лучше на всех Чудесных островах. Даже вам, то есть ищейцам, без смотрителя ничего из тайника не вытащить. Проникнуть – да, найти – да, но выйти с вещью без разрешения старшего – нет. Отличный вариант, если хочешь что-то спрятать, если боишься, что оно попадёт не в те руки.

Тогда я, конечно, этого не поняла. А сейчас уверена, что силд Долган пришёл не за меткой, а чтобы понадёжней спрятать свой сундук. Потому что описи вещейнет. И в деле силда сундук вообще не упомянут. В редких случаях смотритель имеет право – под свою ответственность, если гость объяснит, почему его сокровища важно сохранить в тайне, – не описывать вещи подробно. Опись он всё равно составит, просто вместо перечисления сокровищ укажет: «Один сундук».

Ярь вспомнил, что дед восемь раз так делал – и вспомнил имена тех, кто попросил скрыть подробности. Так вот, я нашла всё скрытое – в дедовых дневниках. В описи – да, просто «книга» или «сундук», а в дневниках – подробности и причины. Кроме сундука силда Долгана. Ни о сундучке, ни о его хозяине в дневниках ни слова. Очень непростую вещь скрывает сундук, явно.

Найди для него хорошие руки, ладно? Самые лучшие. И самую лучшую голову.

И чтобы мы потом всё узнали!

Новосибирск,

Июнь-сентябрь 2025