Чисто Питерская Хтонь

Глава 1

Катерина Старк

Чисто Питерская Хтонь

Городская сказка

Кинжал врезается в столешницу с более глухим стуком, чем от него можно ожидать. Бубен громче. И звук, становится все тяжелее с каждой секундой, наваливается на плечи, тянет вниз. Равномерное бум-бум прорастает из паркета, тянется от стен к костлявым пальцам, вместо тяжелых колец, унизанными крупными суставами. Звук заполняет комнату плотной подушкой. Ведьме тяжело вздохнуть и еще тяжелее выдохнуть, но нужно. Только так она сможет хоть что-то сказать. Разомкнув тонкие от возраста губы, скорее похожие на еще одну глубокую морщину, она выдыхает древние слова на забытом всеми языке. Она призывает. Она спрашивает и требует. Но из раза в раз ответа нет. Только свечи трещат все сильнее, и ведьма порадовалась бы, если бы это хоть что-то значило.

– Давай же, – нетерпеливый голос звучит бодрее, чем этого можно было ожидать от седовласой, склонившейся над рунами старухи. – Я немного прошу. Просто верни все как было. Чтобы дети не бежали на чужбину, вырывая корни свои из родных болот. Это немного в ответ на верную службу.

Но ответом ей звучат все те же равнодушные бубны да свечи.

– А если я уеду, тебе понравится? Понравится быть брошенным? Понравится, если никто не будет почитать тебя? Никто не будет жертвовать тебе ни временем, ни дарами? – звенящая злость в голосе передается бубну и свечам, передается стенам и потолку, каждой серебряной волосинке, убранной в косы. Но и это остается без внимания Укко – верховного бога. Покровителя и защитника. Боги давно молчат и не отвечают на молитвы большухи. Поэтому родные уезжают, поэтому Семья настаивает, чтобы ведьма покинула богами забытые земли предков, где их лишают шанса сохранить наследие и себя.

Сил все меньше и от этого противно. Ведьме противно от самой себя, не может ритуал до конца довести: руки подрагивают и напрягать голос все сложнее. Но она не сдается. Пробует еще раз. Кажется, последний.

– Я не прошу возмездия, не прошу мести. Дай мне силы отстоять причитающееся по праву. Дай мне… – горло першит, голову все сложнее держать прямо, так и клонится к столешнице, к полу, к земле.

Камешки рун подрагивают на тяжелой скатерти, и это не треск истлевающих свечей, истекающих белым воском на багряное полотно. Это знак. Надо собраться, надо дожать, ее слушают. Но мысли вязнут, они путаются между «бум» и «бум», не успевая сформироваться в предложения. Ведьма чувствует, как момент уходит, что вот сейчас последняя возможность быть услышанной или… «Пакуй чемодан дорогая, здесь нечего ловить», – это не в голове, настороженно понимает ведьма. Это снаружи, как и бубен, как и свечи, как и ветер, проверяющий на прочность стекла в окнах.

– Нет! – цедит старуха сквозь зубы, а саму в стул вжимает. Деревянные ножки скрипят от давления, вот-вот сломаются. А может быть, позвоночник не выдержит раньше. Ведьма упрямо хватается за воткнутый в столешницу кинжал, за лезвие, и тянется, пытается сесть прямо. Ладонь обжигает болью, по лезвию тонкой струйкой течет густое, красное. Горло перехватывает, дышать все тяжелее, но опустить руки и сдаться – не вариант. Пусть лучше она умрет здесь, где и положено. А после потомки решают.

В глазах темнеет, все труднее держать голову прямо, держать хоть как-то, и ведьма упирается лбом в столешницу, дышит прерывисто. Все силы уходят на то, чтобы не отключиться, пока кровь, струйкой сползая по лезвию, добирается до стола.

Кристальная тишина комнаты кажется гудящей. Озон в воздухе бодрит, и старуха не верит, что это все. Просто не может быть, что на этом все закончится. Она оглядывается. В неверном свете умирающих свечей тени прячутся по углам, но в них ничего, кроме ее обычных страхов и тревог. За спиной ничего кроме шкафа полного свитков, дневников и старых книг. Перед ней ничего кроме успокоившихся рун. Хагал – гнев природы, испытания, разрушения. Силы, которые невозможно контролировать. Именно это большухе и нужно. Свобода от контроля, невозможность усмирить стихию. Дикая магия, которую неучи из власти пытаются упрятать в клетке из законов и указов. Ведьма не в силах сдержать надтреснутый смех, вырывающийся из груди сгустками. Ведь рядом с ней лежит руна Эйваз – выход из ситуации. И последняя – Ис – зима, мороз, неподвижность.

Ведьма подталкивает ее кончиком пальца и обжигается ледяным прикосновением. Тянет в рот палец и хмурит тонкие седые брови.

– Брось негодовать, дитя. Ты звала, мы пришли. – Голос, объединяющий в себе сотни голосов не внутри головы, снаружи, заставляет задержать дыхание. Сфокусироваться на том, что есть в комнате. Стол, шкаф, книжная стенка, карта города с дельтой Невы и каждым из ее рукавов. – Ты просила спасения от захватчиков – МЫ принес его.

Хрустальная люстра над головой со звонким хрустом разлетается на мелкие осколки, расцарапывая тонкую, как калька, кожу рук, лица, шеи. Но большуха чувствует – так надо и, зажмурившись, терпит.

***

Косте не спится. Он ворочается на кровати. Как в кокон, заворачивается в одеяло. Накрывает голову подушкой и через мгновенье откидывает ее. Одеяло тоже летит в сторону. Но нет, Косте показалось, что душно, на самом деле в комнате дубак, и он тянется за одеялом, снова заворачивается в кокон. Беспричинное волнение змеиным клубком расползается по всему телу, вьется в ногах и руках, даже в голове, будто проверяет стенки черепной коробки на прочность.

А Коту до лампочки. Спит без задних ног, растянувшись на полдивана, и конец света не заметит, даже если сейчас прямо у уха что-то взорвется… Грохот за окном вырывает Костю из мыслей и крепкой хватки постельного белья. Бомба – не бомба, а точно ведь что-то случилось. Змеиный клубок тревожности затихает, получив свое. Костя выглядывает в окно. Еще перед сном за ним была небольшая улочка, покрытая мартовскими сугробами. А сейчас ничего не видно из-за тумана. Да такого плотного, что ни соседнюю хрущевку, ни березу у окна не видать. «Странный туман», – думает Костя, и тут же порыв ветра этот туман уносит, расчищая небо и обзор.

– А, так это авария! – по привычке он разговаривает с котом. По традиции рыжий мордастый нахал смотрит на Костю со взглядом «и зачем мне это знать, по-твоему?» зевает и, сладко потянувшись,

– И машины все по капот в кипятке, – игнорирует кота Костя и понимает, сегодня он не уснет. Писк грузовика экстренной службы, ругань работников у него под окнами – не звучат как колыбельная, не убаюкивают, мягко говоря.

– Значит, чай, – выдыхает Костя и идет на кухню, включает электрический чайник. Можно и магией, но хочется хоть чем-то шум на улице заглушить, создать свой. Костя натягивает свитер, растянутый, но теплый. Без работающих батарей в хрущевке быстро становится невыносимо, до костей промозгло. Если провести ревизию всех трещин, окажется, что это здание не должно стоять. Костя уверен: дом до сих пор держится на честном слове бригадира. Что ни говори, а честное слово – серьезная магия. Еще лет пятьдесят эта развалюха будет здесь и хоть бы хны. А потом еще пятьдесят из вредности. И никакие попытки ее снести не сработают.

Чайник щелкает, выключаясь, и Костя достает из серванта кружку. Большую, офисно-белую, совершенно неподходящую к старенькому округлому серванту. Взгляд цепляется за фотографию, стоящую между стекол. Фото сделано давно, на курсе втором? На первом. Лера улыбается, глядя в камеру, а он жмурится, будто от ее улыбки, а не от беспощадных солнечных лучей. Сентябрь тогда выдался теплым, это были его первые недели в Питере. Он успел наслушаться всех этих «да ты не понимаешь, здесь минус пятнадцать, это как ваши минус тридцать пять. Влажность». А Косте было плевать. Во-первых, до зимы еще дожить надо, а во-вторых, ну что они, в самом деле, удумали сибиряка холодом пугать.

***

– Соболев, занят? – Лерка непосредственная и легкая на подъем будто подлетает к столу, за которым Костя только-только собрался делать домашку.

– Тихо ты, деревня, что орешь? – шелестом листьев со всех сторон доносится шепот.

В библиотеке тихо. В промежутках между стеллажами с книгами вовсю занимаются студенты. Молча сидят. Все знают и первым делом первокурсникам рассказывают, что библиотекарша хоть и выглядит, как самая милая бабушка из диснеевского мультика, но как только кто-то нарушит тишину в библиотеке, получает проклятье молчать до конца недели. Это в лучшем случае. Поэтому в царстве Суздалевой всегда тишина такая, что между шелестом от перелистывания страниц можно услышать, как едва заметно трещит электричество в настольных лампах. А тут Лерка – не человек, а ураган. Вроде и шепчет, но как-то слишком громко. Костя палец к губам прикладывает, мол, давай потише. И практически одними губами спрашивает:

– Что опять, Юрова?

Лерка все время пытается его куда-то утянуть. Поэтому Костя всем своим видом показывает, ни землетрясение, ни обвал потолка не заставят его выйти из-за стола, пока не будет готов реферат на тему фактов и мифов о русалках.

– Я тебя обещала в пышечную сводить, – жмет плечами одногруппница, – здесь недалеко.

О, этого «здесь недалеко» Костя тоже наслушался и не раз был обманут.

– Знаю я твое недалеко, в прошлый раз на полдня встрял. У меня реферат и задачки надо решить до завтра.

– И чего этим магам вечно не рассчитать, кому и сколько зелья должно достаться, лишь бы студентов напрячь, – фыркает Лерка. – На этот раз точно недалеко. Бабушкой клянусь.

– Ну, разве что клянешься бабушкой, – вздыхает Костя, и однокурсница хватает его за руку и тащит из библиотеки, вниз по лестнице, на улицу. Юрова всегда быстрее ходит, даром, что ростом маленькая.

Они выходят на набережную Мойки и почти сразу поворачивают на небольшую улочку.

– А точно недалеко? – с опаской уточняет Костя, будто Лера его не в пышечную пообещала отвести, а на подпольные бои водяных.

– Да разберешься ты кому и сколько зе… – нетерпеливо ворчит Лера и лямку сумки, перекинутую через плечо, поправляет.

– Я вообще про другие задачи.

– Это про какие? – Лерка замедляется и с подозрением смотрит на одногруппника.

– Про те, в которых нужно рассчитать процент применения силы для подъема пера, папки, стола…

– Блин, забыла про них, – бьет себя ладонью в лоб. – Пять минут, и придем, точно тебе говорю. А списать дашь?

– А сама попробуешь решить?

Юрова фыркает и ускоряется, Косте приходится почти бежать.

Первый месяц первого курса, а этот диалог повторяется не раз. Костя, выросший в университетском городке в семье профессоров и академиков, привык шуршать за книжками, решать, умножать, делить и все вот это. А Лерка, ведьма из Семьи. Не из итальянской мафии, но чем-то похоже. Эта семья из тех, кого еще Пушкин называл чухонцами. Народ Чуди жил здесь до Петербурга и магические традиции хранит поколениями. В то время как Костя все из книжек знает, теоретически, Лерка в этом с детства варится, знает, что и зачем, а почему и как объяснить не может, действует часто по наитию. Вот и в предметах точных, технических, требующих четких расчетов, вязнет, как муха в патоке, и вылезать не особо хочет.

– А это что? – Соболев замечает зеленоватую церквушку, зажатую между другими историческими зданиями, серыми, высокими по сравнению с ней. Останавливается, чтобы сфотографировать. Маме надо показать, отчет, что не только за книжками сидит, что культурную столицу осматривает, гуляет.

– Собор святой Анны, – откуда-то из-за спины голос Лерки звучит прерывисто.

Костя оборачивается и ничего не понимает: однокурсница, как первоклашка прыгает с камня на камень кладки дороги, стараясь не наступить на шов между ними. Он помнит, как одноклассницы делали также, только старались не наступать на швы между кафельными плитками или на трещины в асфальте.

Костя трет шею, там, где темные волоски совсем коротко подстрижены.

– Ты так делаешь, когда неловко, – фыркает Лера.

Соболев руки на груди скрещивает, только чтобы не повторять движение, которое покалыванием волосков по ладони отвлекает от неудобного чувства, будто застрял в обуви не по размеру. А значит, действительно неловко. В компании подруги – довольно часто.

– Ты что творишь?

– Прыгаю, – усмехается она.

– А зачем? – Костя дергает манжеты рубашки поправляя. Только чтобы руки занять хоть чем-то.

– Погоди. – Лерка выпрыгивает какой-то известный только ей узор, запрыгивает на поребрик и одним движением одергивает задравшийся край футболки. После чего спокойно идет в сторону вывески «Пышечная». Костя так и стоит, замерев. – Ну что я, кричать тебе на всю улицу должна? – ворчит однокурсница и машет рукой, открывая дверь кафе.

Внутри тепло, даже жарко. Пахнет кофе и чем-то еще, приятным. Пока Костя занимает столик, Лерка делает

– Жуй, пока не остыли. – Юрова вгрызается в золотистое и сладкое, закрывает глаза от удовольствия. Пудра сыпется на черные джинсы, но она не замечает. Только покончив с третьим колечком, вытирает пальцы салфеткой. И без предисловия начинает: – Это древний ритуал.

– Съесть три пышки? – с подозрением уточняет Костя.

– И это тоже, но ты про прыжки спрашивал.

– Прыгать, не наступая на швы плитки – это древний ритуал? – фыркает Соболев и берет пышку двумя пальцами, будто так не запачкается. Пытается аккуратно откусить, но сахарная пудра все равно остается комочками в нелепых пучках волосков над губой.

– Ну хорошо, не прям древний, но достаточно старый, – Лера протягивает ему салфетку.

– Для чего? – пышка, конечно, вкусная, но про бытовые ритуалы узнать для Кости всегда интереснее.

– Прыгать надо, чтобы хтоническое зло из недр земли не вырвалось в город и не разрушило тут все, – однокурсница говорит тихо, вкрадчиво. И смотрит не на него, а на продавщицу за прилавком, будто контролирует, чтобы та не услышала секретную информацию.

«Лучше б в библиотеке так говорила», – думает Костя. А здесь в окружении людских разговоров, шума кофемашины, мотора с улицы… Ему приходится наклониться вперед, чтобы расслышать.

– Лер… – Соболев качает головой и возвращается к уже остывшей пышке.

– Да погоди, – она отодвигает тарелку к краю столика, и сама придвигается ближе. – В общем, люди здесь живут давно. Живут, обижаются друг на друга, обиды эти порой с детства в себе носят. И все эта энергия…

– Уходит в землю, ведь человечество сейчас очень заземлено, – догадывается Костя.

– А это ты знаешь, – фыркает Лера.

– Ладно-ладно, молчу.

– Да все просто, энергия действительно накапливается в земле. И если ее не сдерживать, не уследить, то в какой-то момент она рванет.

– А прыгать…

– Да, это и есть ритуал сдерживания. Нет, не сдерживания, какое-то другое слово, – тяжело вздохнув, Лера берет еще одну пышку и запихивает в рот. – Боги, ну почему так вкусно.

– Погоди, но девочки из моего класса делали также, а они вряд ли ведьмы. Совершенно точно даже не с боку припеку, – хмурится Костя, он-то уверен, что один такой на всю школу, кто смог в Академию поступить.

– Ну да, завирусилось, получается. Бывает. – Лерка запивает пышку черным чаем. – Коренных народов среди волшебников не много, а так магия ритуала усиливается. Получается, лапотники бывают полезными.

– Лапотники? – Снова напоминание, что Лера хоть и учится с ним в Академии, а все равно не такая, как все студенты. Она старается вливаться, но нет-нет, а пролезет какое-то такое словечко. Деревенское, что ли.

– Те, кто не могут в магию, – кивает Лера.

– Ну то есть бездари?

– Ага.

– Слово-то какое. – Костя откладывает пышку так и недоев. – Слушай, а другого способа справиться с этим злом злодейским нет? Ну, понадежнее?

– Разве что отправить всех на психотерапию. Поголовно, – фыркает Лерка и забирает Костину недоеденную пышку. Секунда, и той уже нет.

– Ну да, действительно, – задумчиво тянет Костя и отпивает порядком остывший чай.

***

Чертыхнувшись Лера поднимает ворот пальто и натягивает шарф на уши. В голове только проклятья и желание закурить. Проклясть хочется все, начиная с вечно не убранного снега, что упрямо превращается в болота грязи, заканчивая катком, которым все это безобразие становится, стоит градуснику показать ниже нуля. Можно было бы решить, что Лере просто не нравятся промокшие от слякоти ноги. Или то, что от этих температурных качелей, что город устраивает, голова тяжелая, хоть не поднимай, но нет. Она проклинает и себя, и свою привычку одеваться легко и незамысловато, будто самое страшное, что ей грозит это небольшой дождь и плюс шесть градусов европейской зимы. А не питерские снегодождь по щиколотку.

«Ты же русская, у вас всегда холодно, ты не должна мерзнуть», – звучит в голове французскими голосами. Лере от них отмахнуться хочется точно так же, как от ветра, из раза в раз швыряющего почему-то острые капли дождя в лицо. Светлые пряди то и дело лезут в глаза, и Лера, все еще непривыкшая к длине недавно обстриженного каре, снова проклинает себя за это решение.

Остановившись у арки, ведущей во двор-колодец, она осторожно заглядывает внутрь. У дверей парадной, как всегда, дежурят извечные старушки. Будто дел у них других нет, кроме как голубей кормить. Слушать охи и ахи о том, как она изменилась, совершенно не хочется, и Лера достает из кармана пачку сигарет, в надежде, что пяти минут хватит, и они разойдутся по домам.

Щелчком пальцев поджечь кончик сигареты и затянуться, смачно так с удовольствием. Все, что ей прямо сейчас нужно. А еще придумать, как уговорить бабушку уехать из этого города, забытого богами. Да поскорее.

Будто бы гром над головой прокатывается по крыше грохот. Лера, подавившись дымом, отступает на шаг, второй. С противоположной стороны улицы долетает крик «берегись» и тут же тонет за шумом ледяных обломков, врезающихся в то пятно света от фонаря, в котором Лера стояла еще секунду назад. Но сердце стучит еще громче, будто бы прямо в голове и ритм в уши отдается.

К ней кто-то подбегает, трясет за плечи, кричит. Но она не слышит. И ответить ничего не может. Воздуха не хватает. Нет, ей не нужна скорая. Нет, вызывать полицию точно не нужно. Какой иск к коммунальщикам? Вы о чем? Какая компенсация? Какой ущерб?

Время идет, дни тянутся, а город все не прощает. Она поняла это сразу, когда такси, на котором ехала из аэропорта, сломалось, а второе так и не прибыло на вызов. Третье окатило с ног до головы тающей жижей, сумасшедшим коктейлем из соли, грязи и реагентов. Город не принимает Леру обратно, вряд ли примет. И это может превратиться в проблему.

***

– Соболев! – окрик начальника застает врасплох, Костя подпрыгивает на стуле и будто просыпается. – По вашему отделу все готово?

– Учения по отлову волшебных тварей проведены, сотрудники проинструктированы, снаряжение получено на складе. Обмундирование там же, – Костя чеканит, смотрит перед собой, представляя список задач.

– Все бы так заранее готовы были, да, Копенко? – язвит Хухулев.

– Чуть что, так сразу Копенко!

«Так странно», – думает Костя. Ведь логично, если б он на Гесера2 был похож. У нас здесь как-никак силы света дают отпор духам тьмы.

– Соболев, сегодня наблюдателем вместо большухи будет… – Хухулев стучит по столу пальцем и просматривает толстый ежедневник, – внучка ее. Имя не помню.

– Да какая разница, чудики и чудики, – где-то справа смеются. Костя смотрит только перед собой, а по голосу не может определить, да и не надо.

– А она разве не твоя однокурсница, Соболь? – подначивает Лёнька.

– Лера? – хмурится Костя, а у самого только и пульсирует в голове «Лера приехала».

– Ну раз там такие плотные знакомства, значит, Соболев, проследи, чтоб без скандалов в этот раз. Возражения есть? Возражений нет. Свободны. А мне еще с губером…

Костя собирает в папку с гербом пустые листы, на которых так ничего и не написал, хлопает по спине Лёньку и выходит из кабинета. Годы академии, красный диплом, практика-практика-практика, чтобы взбесившихся котов да козликов отлавливать? Допустим, бездарей напугает, если их детей вдруг сожрет гигантский кот. Древней живности не объяснишь, что это не дети непослушные, это правила игры за тысячелетия изменились.

Только у кабинета Костя замирает. Так ли хорошо это получается? Спасать детей, держать город в порядке? Никаких водяных и леших, даже привидений за последние несколько лет никто не видел. Значит, он хорошо работает? Значит, он достойно справляется? Значит, все правильно? Так может, пора быть довольным? Может быть, пора… «Ну не знаю. Заняться хоть чем-то помимо работы?» – вдруг мелькает мысль почему-то маминым голосом.

– Блин! Соберись! – грозно смотрит на притихшую секретаршу. – Саша, предупредите все группы о полной готовности, через полчаса, и чтоб без опозданий!

И, чеканя шаг, заходит к себе в кабинет, верхний свет не включает, ковер стук каблуков смягчает. Бросает папку на идеально чистый стол. Ручка к ручке, телефон стоит под определенным углом, как и монитор. Ни одной лишней бумажки, цветочка или семейной фотографии.

Переодевается в теплые вещи, в сумку собирает артефакты: для лечения (мерцающий светло-зеленым), непроницаемо-черный опаловый куб для определения направления движения, потому что смартфон может сбоить из-за магии, изогнутый топорик, покрытый тонким узором защитных рун. «Собираюсь, как на битву», – ловит себя на мысли Костя и тут же отмахивается от нее. Ну какая битва. Все спланировано по часам, он готов к любому форс-мажору. Хоть сейчас…

***

Квартира встречает Леру подозрительным безмолвием. Как будто магия в стенах спит и не отзывается приветственным теплом, как это обычно бывает. Ведьма хмурится, стягивая ботинки, не наклоняясь, и плевать, что это портит обувь.

– Да чтоб тебя… – шипит, когда с шарфа за шиворот свитера падает снег и, убедившись, что волосы не так уж сильно пропахли табачным дымом, все-таки обходит квартиру в попытке отыскать притихшую большуху.

Кухня, гостиная, спальня. Дверь с тихим скрипом открывается, впуская в неосвещенный кабинет теплый ламповый луч из коридора.

– Бульбуль? – Лера морщится от детского обращения, которое все пытается выкинуть из своего лексикона. Ей давно не десять, чтобы продолжать так называть бабушку.

Свет от автомобильных фар, случайно попадающий в комнату, делает обстановку жуткой, заставляет передергивать плечами, когда между лопаток пробегает холодок. Язык колет от привкуса озона, и Лера тянется к выключателю, просто чтобы понять, что здесь происходит.

– Лерочка, – голос слабый, дрожащий, в нем не осталось ни следа той мощи, что чувствовалась еще недавно. Внучка срывается с места, подбегает к сгорбленной, еле сидящей старушке и придерживает ее, когда большуха соскальзывает со стула.

– Ну, надеюсь, ты со всеми делами закончила? – Помогая подняться, тут же крепко обнимает, чтобы бабушка не упала – у той колени подгибаются, как только внучка пытается удержать ее вертикально. – Даже если не закончила. Пора отдохнуть.

– Некогда отдыхать, Лерочка, – тяжело вздыхает большуха, и Лера знает эти плачущие нотки, знает, что за ними последует. Как и то, что не сможет отказать, как бы ей не хотелось. – Эти неучи из министерства вызывают.

– Уверена, если ты объяснишь, скажешь, что на ногах стоять не можешь… – Осторожно шаг за шагом Лера выводит бабушку в узкий коридор, и сама чуть не падает: ритуальная одежда изрезана, в косах поблескивают мелкие осколки, лицо все покрыто ранками. – Да что у тебя произошло?

– Что надо, – грубо обрывает бабушка и ладонью в стенку опираясь, отстраняется от внучки. Благо до комнаты идти недалеко. – Я в твои эксперименты ведь не лезу!

«Вообще-то, лезешь», – хмыкает Лера, и пока бабушка просто пытается отдышаться и не двигается с места, торопливо стягивает влажные после прогулки волосы в пучок, а то так и норовят в глаза лезть. Бабушка ее попытками изобретать новые дары настолько недовольна, что Лере приходится по ночам работать, просто чтобы лишний раз большухе на глаза не попадаться. А это, вообще-то, утомительно – весь день с поручениями по городу гонять, чтобы потом уставшей проверять расчеты на практике.

– Помоги мне. – Внучка хватает протянутую бабушкой руку и тут же поражается, насколько она холодная. Лера хоть и невысокая, но ей приходится в две погибели согнуться, чтобы придерживать бабушку, удостовериться, что та не упадет и таки доберется до кровати.

Паркет ноюще скрипит под ногами, пока они неторопливо идут к комнате. Тяжелое дыхание сквозняком посвистывает на весь коридор, поэтому, думает Лера, бабушка оставляет свою просьбу до момента, когда с протяжным стоном облегчения укладывается на пружинящий матрас. А Лера мысленно обратный отсчет ведет. Знает, что приказ ей не понравится.

– Сходи за меня, – выдыхает бабушка, прикрыв глаза, – сегодня ночью неучи из отдела по магическим тварям будут в очередной раз нас всех спасать. Надо проконтролировать, чтобы никого не покалечили…

– Бульбуль, – Лера выдыхает ласковое прозвище в надежде, что это смягчит большуху, – не нужна я там.

Лера знает, что вот это «проконтролируй» – просто иллюзия власти, которую бабушке оставили официалы. Они думают, городу не нужна помощь от всяких дикарей, цепляющихся за ритуалы предков. Они думают, городские службы и сами прекрасно справляются. Справляются – никаких аварий действительно много лет не было. Прекрасно ли – другой вопрос. Но Лера в это не полезет, нет. У нее своих

– Не выдумывай, – кривит губы бабушка, – если этих неучей из министерства никто не проконтролирует, они наворотят с три короба.

– Да у них инструкция на инструкции инструкцией погоняет.

– И в них прописано, что при отлове сфинксов должен присутствовать один из представителей Семьи, – строго.

– Прям так и написано? Не большуха? Не глава Семьи, а просто один из представителей? – раздражение прорывается в каждом слове.

– А ты мой, – кивает бабушка. – Умоляю, не бери с собой игрушки. Еще не хватало, чтоб хранение и изготовление нелегальных артефактов приписали. Твой отец меня с потрохами съест, если придется вызволять дочу из тюрьмы.

– Этим всем не придется заниматься, если ты, как и обещала, наконец-то поедешь со мной. Родители тебе и комнату подготовили…

– Лерочка, говорила уже. Дела закончу и тогда хоть помирать.

– Эти дела никогда не закончатся, правда?

– Давай на следующей неделе об этом поговорим. А сейчас иди, собирайся.

Лера, тяжело вздохнув, поднимается с кровати и стремительно уходит, в последний момент, сдержавшись, не хлопает дверью. Разговоры бесполезны, они третью неделю повторяются по кругу и не двигаются с мертвой точки. Но что с этим делать, Лера не представляет.

***

– Да чтоб тебя! – Берцы скользят в липком, вязком снегу и Костя чуть не падает. – Все Лёньке выскажу по поводу уборк. – Такой же липкий, как и под ногами, снег крупными хлопьями падает на головы и плечи, оставаясь сугробами на темной спецовке.

Костя оглядывается на отряд: егеря вереницей идут по едва протоптанной тропинке вдоль стен Меншиковского дворца. Ветер со стороны Благовещенского моста кидает в лицо шматки колючего, холодного. Шматки, похожие на снежки, которые кто-то собрал и теперь развлекается, соревнуясь в меткости. Неприятно, через шаг приходится сплевывать и вытирать глаза. Впереди Университетская набережная. Соболев слышал, как экскурсоводы говорят про древнеегипетских сфинксов «украшение», «редкости» и даже «защитники». Костя иногда диву дается, что у бездарей считается защитой города. Если бы они знали хотя бы десятую часть…

За спиной Кунсткамера со своими уродцами. Благо они ни на какие праздники не бунтуют. А вот сфинксы, их в городе много. Пришлось открывать дополнительный набор егерей, чтобы усилить бригады. Особенно эту. Иначе с «защитничками» им просто так не справиться. Точно хотя бы один вырвется и побежит по городу народ пугать.

Костя проверяет экран мобильника, один за другим от отрядов приходят уведомления «на месте».

– Хорошо, что метель, – старший егерь, Михалыч, похожий скорее на медведя в этой свой облепленной снегом шубе, оглядывается по сторонам, когда отряд останавливается у сфинксов. Михалыч как будто шеей не может крутить, всем телом поворачивается то направо, то налево, – лапотники по домам сидят, пока мы тут с кошаками возимся.

– Это раньше отдел с ними не справлялся, чем только не прикрывали разрушения. А последние годы…

– Большуха говорит, что в этом году пророчества неясные, – Михалыч мрачно перебивает Костю.

– Ага, понятно. Большуха. Давайте по плану, – командует Соболев, поправляя перчатки.

Ему предыдущего раза хватило, когда все отделы узнали, что в «универе» он участвовал в чухонских ритуалах. Каждый норовил спросить: едет ли он прыгать через костер в июне или может быть, будет собирать в лесу листья и ветки на Осенины. Костя, конечно, не стал усугублять ситуацию и объяснять, что у коренных этот праздник называется иначе. «Рассказывать это – только подкармливать их приколы», – решил тогда Костя и в кои-то веки промолчал.

И все-таки змеиный комок в солнечном сплетении вьется, дергает. «Может и надо было что у Большухи уточнить», – прикидывает Костя и сам же себя уговаривает: – «Ты профессионал, неужели сам не разберешься?». Последнее почему-то звучит голосом отца. Костя мотает головой и снова смотрит на часы. Пока что все идет по плану. Егеря раскрывают сети, переливающиеся золотыми искрами сдерживающих заклинаний, и накидывают на еще не оживших сфинксов.

– Резче, мужики, что-то у меня предчувствие дурное, – гаркает на всех Михалыч, и егеря ускоряются: на головы, украшенные клафтами, накидывают канатные петли и привязывают к колышкам, вбитым меж плит. Едва успевают, по гранитным бокам трещины ползут и рык, глубокий, зычный, прямо из кошачьей груди слышен.

– Приготовьтесь! – Соболев смотрит на наручные часы и только сильнее хмурится, раньше обычного. Проверяет мобильник, уведомления о готовности пришли не от всех. Это может стать проблемой.

Гранит оглушительно разваливается на куски, канаты моментально натягиваются, колья елозят, Костя как можно скорее укрепляет их заклинаниями и хватает сетку, помогает близ стоящему егерю.

– Поднажмите, мужики! – кричит Михалыч, и егеря приседают, тянут сетку вниз, прижимая к постаменту бьющихся в несвободе сфинксов. – Савелич, ну, чего ждешь! Вперед-вперед!

Савелич, коренастый, похожий на гнома, единственный отказавшийся сменить пимы на сапоги, подбирается как можно ближе, достает из мешка сонный порошок и щепоть летит в лицо сфинкса.

– Три, два, один! Какого…? – Вопреки ожиданиям Кости, Савельича, егерей, сфинкс не засыпает, только скалится злее и сквозь зубы цедит что-то на своем древнем пугающем языке.

– Ё! Начальник, что делать будем? Всю ночь держать не сдюжим! – Михалыч пытается перекричать сфинксов, ветер, метель, весь город, будто бы одичавший в секунду.

– Никто не сдержит, – кричит Костя, но не слышит ни себя, никого. Все звуки меркнут. Смех, низкий, злорадный, а вместе с ним мороз колет тело сквозь усиленную магией одежду, атакует пальцы до судорог, так яростно, что никакие перчатки не спасают.

– Держать! – Соболев надрывает связки в надежде, что голос долетит до егерей. Холодный воздух, проникающий внутрь, раздирающий легкие, сбивает дыхание, будто хочет убить. А смех продолжается, становится громче и злее. Сети, сдерживающие разъяренных сфинксов, трещат и лопаются поразительно беззвучно. Егеря валятся в рыхлые сугробы, пытаются отползти подальше. Сфинкс подрывается спрыгнуть с постамента и тут же задыхается – сдерживает петля на шее.

– Куда! Канаты держать, бл… – Михалыч первый бросается к колышкам, Костя за ним. Скрюченными от холода пальцами неловко пытается схватить канат и натянуть сильнее, обездвижить зверя.

Костя сконцентрирован на искаженном гневом лице твари, не видит ничего кроме.

– Лапы, лапы держи! – кричит Михалыч, заметив, что сфинкс, как самая обычная кошка, свирепо сражается с ошейником, пытаясь содрать то задними, то передними лапами. Конца не видно бурлящей энергии, стремящейся разорвать

Костя удивлен. Этого не может быть. У него все продумано, рассчитано, спланировано.

– Усыпляющее! Быстро! – кричит, и сам бежит на помощь, удерживать взбесившихся сфинксов. Чувствует удар по голове и падает. Над ним на бронзовых крыльях летает небольшой грифон.

– Это еще с какого… Мужики, берегите головы! – Костя пытается обездвижить грифона заклинанием, но тот будто не замечает прилетевший сгусток магии, только налетает на самого высокого из егерей. Тварь как будто решила, что так будет проще. И действительно, егерю лицо заливает кровью, и он падает, как подкошенный. Благо наваливший за последние сутки снег, смягчает падение. Костя подбегает к упавшему, негнущимися пальцами с третьей попытки кастует сначала комбинацию Столлера, сразу за ней формулу Крива. Только когда кровь останавливается, а рана начинает затягиваться, он выдыхает с облегчением. Но, оглядевшись, понимает, что рано. Главный егерь все-таки добирается до задницы сфинкса и вкалывает ему усыпляющее зелье. Но зелье не действует. Сфинкс только яростнее начинает вырываться, бить лапами, рвать когтями. Из темноты на них пикирует грифон. Костя не успевает совсем чуть-чуть. Грифон вырубает главного из егерей, когда Соболев с криком: «Вот тебе мелкая тварь!» бьет лопатой для уборки снега по не успевшему отлететь грифону. С гулким стоном из бронзовой пасти грифон падает в Неву, пробивая лед.

– Запасные сети где?

***

Лера не чувствует себя одиноко, нет. Так сложилось, и она не видит смысла заламывать руки в припадках наигранного горя. Не было никакого резкого отъезда всех. «Великое переселение чухонского народа, ага», – ядовито думает Лерка, а сама черным карандашом на веках стрелки рисует. «Что, моя дорогая большуха? Собирайся? Иди? Слушаюсь и повинуюсь. Бегу и спотыкаюсь, ага!». В зеркале отражается человек вовсе не готовый к вечеринке, но это не сложно исправить. Просто черным пожирнее. И блесток добавить.

Сначала уехала тетя с детьми, еще до того, как вся эта тема с запретами закрутилась. Потом двоюродные, троюродные потянулись. Бабушка соглашалась, мол, действительно в Академии «ребятенков учат белиберде». К декану обращалась с просьбой как-то повлиять, но тот прикрылся нормативными актами да учебными программами. А как закон об обязательном лицензировании всех выпускников ввели, так и сама сказала Лерку увозить. Ну родители и увезли на несколько лет во Францию. Год за годом вживаясь, притираясь, прорастая в ту землю, в ту энергию, решили там и остаться.

Сейчас-то Лерка, конечно, вернулась, но только потому, что выбора особо не было. Родители работают, когда им в Питер срываться. Это Лерка постоянно без дела, вот и поехала уговаривать бабушку на переезд.

Друзья разъехались. Кто по работе, кто из принципа не захотел получать лицензию на использование магии. А те, кто остался… Многие однокурсницы вышли замуж, родили детей. А Лера ничего из этого не сделала, не пришлось. Вот и красит глаз параллельно прикидывая, кого бы все-таки в бар позвать, чтоб не одной в этот вечер куковать. Лишь бы не идти на Университетскую набережную. Не изображать непонятно кого.

Накрасившись, Лера упрямо берет телефон и открывает приложение для быстрых знакомств.

– Это что? Носок на лампе? Нет. Просто нет. Боги мои, алгоритмы хватит, – настойчиво проводит по экрану телефона влево и продолжает. – Он что, пьяный это писал? Ноуп. Что за нос? – Так проходит десять минут, пятнадцать, двадцать пять. Лера смотрит на часы и фыркает, выключая телефон.

«Видимо не сегодня», – решает, и как была, в блестящем топе и кожаных штанах, идет на кухню. Кипятит воду, достает лапшу быстрого приготовления из шкафчика, бутылку нефильтрованного из холодильника. Вот такой незамысловатый ужин.

Блестки топа колют кожу до раздражения, но сил нет даже на то, чтобы снять эту вредную полоску ткани. Ей надо собраться с мыслями, выйти в город, но сделать над собой усилие кажется невозможным.

– Там аметисты заканчиваются. Буквально несколько шариков и все, – лапшу, накрученную на вилку, в рот пихает.

– Да и свечи еще б закупить, – шумно отпивает пиво с привкусом ржаного хлеба. Смотрит на часы: пластмассовые, дешевенькие. Вокруг циферблата эдакий обруч желто-сиреневый. Грязный потому, что на нем жир от многих лет готовки осел, если приглядеться, можно отдельные капли заметить. Наверняка и на прозрачной части циферблата их достаточно. Пятнадцать минут до полуночи. Лера переводит взгляд на дверь в бабушкину комнату.

– Никому не нужны эти чертовы ритуалы. Ни нам, ни богам, – и трет веки, забыв о косметике, размазывая черное, пачкая кончики пальцев. И допивает пиво, не отрывая взгляда от минутной стрелки часов. И все-таки сдается. Идет в кабинет. Роется в стопках никому не нужных программ передач и районных газет долго, пока спина не заболит.

– О, наконец-то! – Лера находит карту города и раскладывает на столе, поверх амулетных деталей и ингредиентов для ее небольших экспериментов. Времени убирать все это и нет.

В пучок собирает пару веточек шалфея, веточку лебеды и шмоток ягеля. Мох сухой, крошится, когда она пытается оторвать кусок поменьше, но Лера торопится, спичкой чиркает и наконец-то раскуривает травы, дым от них должен помочь, проверить, есть ли авария. Но дым не собирается в каких-то определенных точках. И в форточку не вылетает. Дым просто нависает облаком над картой.

– Если бы такое было возможно… – задумчиво тянет Лера, – решила бы, что весь город полыхает.

Телефон вибрирует входящим сообщением. Михалыч, он редко ей пишет и разве что по делу. Бросив пучок трав в кружку с недопитым чаем, Лера открывает сообщение. Видео в нем не сулит ничего хорошего. Рычание, крики, вперемешку с матом – все, что слышно. Видно же только брызги крови на снегу и далекий Исаакиевский на другом берегу Невы.

– Все-таки Университетская! Да чтоб тебя! – Когда Лера пытается достать холщовую сумку, на пол со стула валится целая куча одежды. Тысячу раз обещала себе держать все в порядке, купить сотню систем хранения, чтоб ровно в такие моменты все было под рукой. И пообещает еще миллион раз.

А пока она, как бешеная носится по дому, ищет зелья и блокнот с заклинаниями, пытается прикинуть, какие из них могут вообще пригодиться. Но в голове пусто, разве что мячиком для пинг-понга бьется: «Не-воз-мож-но-воз-мож-но-мож-но», пока сосредоточенно ищет в сундучке с артефактами нужные камни: опал, малахит, аметист – голубой, зеленой и сиреневой искрой прыгают в ладонь после парочки незамысловатых жестов. «Если на монстров не подействуют, то людям точно понадобятся».

Как это часто бывает в Петербурге,

Натянув свитер и носки потеплее, она прикидывает, что еще можно взять с собой в этот импровизированный рейд. И тут же одергивает себя: да, там что-то не в порядке, но, в конце концов, на этом празднике жизни, Лерочка, ты просто сторонний наблюдатель, никакой охоты или чего-то такого не предполагается. Бабушка права. Не стоит ей брать с собой дары. Если с ними полиция поймает – несдобровать. Но другого случая опробовать в деле ее эксперименты может и не представиться. Да и то, что прислал Михалыч…

– А кто сказал, что полиция меня с ними поймает? – фыркает Лерка и в просторную сумку складывает со стола: прозрачные елочные шары, в которых вьется сгустками дыма что-то черное, склянки – в одних поблескивает зеленая, а в других голубая жидкость. Прикинув, вытаскивает из тяжелой резной шкатулки подвеску, с виду дешевую, бронзовую, на тонкой цепочке болтаются два якоря – один речной продольный, другой морской – крестообразный. Сомневается, но все же убирает ее в карман джинсов.

***

Как только дверной замок щелкает затвором и Леркины шаги стихают, большуха поднимается с кровати и разминает плечи. Голоса и внутри, и снаружи головы галдят. Говорят, она знает, что делать. И ведьма действительно знает, как наказать официалов, которые жить не могут без любопытного сования своих ушлых носов в древнее, темное. В то, что не влезает в их рамки понимания и знаний. Голоса уверены, что она знает. И это так. Из поколения в поколение запрет на самое страшное передавался только в последний момент. Бабушка ей говорила, что даже в очень темные времена нельзя это делать. Нельзя будить то, что спало тысячи лет. Спало до того, как восточный царь пришел в эти земли строить город из своих грез.

Но большуха уверена, ее бабушка просто не представляла, что Семья будет на грани вымирания. Да из-за кого? Из-за неучей, которых сама породила! Все эти академии и школы для одаренных. Бабушка была уверена, что делает лучше. Но нет. Все пропало. И теперь большухе ничего не остается, ей придется прибегнуть к страшному оружию, которое выгонит из города всех неучей.

Надо пораскинуть мыслишки, а в пустой квартире они от страха сбиваются пыльными комьями по углам. На улице проще будет решить и решиться, уверена ведьма. Голоса предков в голове и вне подтверждают, поддакивают. А значит, она права.

Только почему-то голоса бабушки среди них не слышно?

***

На Литейном мосту благодать. Ажурная решетка, словно сети, готова поймать любого из зазевавшихся. Русалки нет-нет, да глянут по сторонам. Порывы ветра в лицо бросаются, словно самоубийцы в волны. А в голове у большухи только одно бьется, назойливо, как муха в закрытую форточку: ты все попробовала. Все попробовала. Ничего не вышло. Ничего. Ты станешь последней. Станешь свидетельницей гибели своего племени. Недостаточно сделала. Не все. Предстанешь перед богами, и они тебя спросят: начистоту признайся Нюра, все сделала? Ты им закиваешь, болезная. А они пошлют тебя в дали дальние, прозябать в холоде и забытьи. Только потому, что неправду сказала. Соврала. Ибо был еще вариант, да, Нюра? И сейчас есть этот вариант. Только о нем ты мысли и гоняешь из угла в угол поганой метлой. Да не хочешь на себя ярмо ответственности натягивать. Так какая же ты большуха? Такой большухе ни семьи, ни племени не положено. А уж города и подавно.

От ветра или от позора у старухи глаза слезятся, торопливо она ловит соленые капли подрагивающими пальцами, пока в морщинках не заблудились. Другой рукой достает из кармана шубы помещающийся на ладони ритуальный серп. И те же пальцы, что от мокрого, соленого начинают замерзать, кончиком серпа чик, пока кровь не выступит. Как только скромная капля выглядывает из тепла на морозную улицу, мажет ею снег на перилах соленым и железным, прозрачным и красным. Нарушая запрет как дикарка. С серпа кровь по снегу вытирает, добавляя: «Poigu sorsa tulla»3.

Ветер эти слова не подхватывает, не уносит, они камнем падают на дно Невы. Если прислушаться, можно услышать глухой удар. Большуха замирает с закрытыми глазами, словно ребенок, который, помолившись, верит, что разбитая ваза обнаружится целой до прихода родителей. Боится открыть глаза и увидеть осколки. А точнее, что ничего не изменилось.

«Ну точь-в-точь дикая. Разве не так запугивали лапотников в новостях, добивались молчаливого согласия на заповедники для нас?» – старуха передергивает плечами и поднимает ворот шубы, чтобы не так промозгло. Оглядывается: город все так же шумит и неторопливо живет.

Появляется надежда, что ничего не сработало и не было никакого запрета, никакого ритуала, никакого наказания. Что все это просто сказки. Сказки про дремучие времена человеческих жертв. Сказки для запугивания детей. Она убирает серп обратно в карман и спешит домой. Уговаривает себя, что надо успеть, пока Лера не вернется, но на самом деле просто хочет поскорее покинуть это место. Надеясь, раз ничего не случилось, может получится забыть. Выкинуть из головы, вымести из углов эти комки пыли и сделать вид, что не была в шаге от вероломства.

Старушка торопливо семенит к набережной, подальше от моста, подальше от Невы. Домой-домой-домой. Нога-предательница подворачивается на льду. Неловко, нелепо, большуха снова хватается за поручень: «Да чтоб тебя!» – чертыхаясь сквозь зубы, восстанавливает равновесие, но бедро все же отзывается глухой болью.

***

Лера появляется у сфинксов, когда несколько егерей уже лежат без чувств, остальные с трудом, но держатся на ногах. Грифоны надрываются, кричат, летают над командой, исподтишка все пытаются ударить по голове твердым носом. Знают твари, что делать. Сфинксы, накрытые заговоренными сетками, явно не желают этого терпеть – рвут их когтями.

– Где успокаивающее зелье? – кричит Лерка сквозь ветер, и сама не знает слышно ли.

– В них! – Костя, а это именно он, поворачивает на голос и замирает, глазам своим не верит, а ведь грифоны и ему могут голову пробить. Лерка одного такого, дерзко подлетевшего слишком близко, вырубает своим успокаивающим заговором. Грифон тут же падает, не засыпает, но обездвижен, а значит, не навредит.

– Это что ж, ваши лаборатории и зелье простейшее сварить не могут? – Костя тут же подскакивает к грифону и помогает Лере связать чудовище заклинанием.

– С большими и древними сфинксами так легко не получится,

– Годами получалось, а тут вдруг нет? А давно ты здесь начальник? Может не в зелье дело? – закатывает глаза Лера и подзывает егерей, кидает Савеличу усыпляющий дар – шарик, елочная игрушка, в безнадежности февральской ночи чуть светящийся голубым светом.

– Эта же штука вряд ли зарегистрирована? – щурится Костя.

– Сейчас будешь это выяснять? – изо рта Леры вместе с паром вырывается смешок. – Угомонись, ботаник.

И достает из сумки второй такой же шарик. Размяв пальцы, она первым делом кидает заговор укрепляющий сеть и колышки. Каменная спина сфинкса напрягается, веревки трещат, но не лопаются.

– Ну что, киса, поиграли и хватит. Пора спать, – голубой шар летит прямо в лоб возмущенного от такого обращения лица. Но через секунду это не имеет значения – сфинкс валится на постамент и едва ли теперь отличается от обычной спящей кошки. Разве что над Невой разносится грудной, булькающий храп.

Волшебники выдыхают облегченно.

– Если такое со всеми тварями, то надо поторопиться, – перебивает это облегчение Михалыч, растирая замерзшие пальцы. – Еще бы понять, что это было…

Его слова вязнут в порывах ветра, которые все настойчивее звучат как чей-то очень колючий смех.

***

Костя стоит в стороне и с кем-то переговаривается по телефону. Фразы короткие, хлесткие, как затяжки сигаретой, что он делает между разговорами. Как взгляды, которые он на Леру кидает.

– Не отвечает только одна бригада, – Костя выдыхает дым в сторону и тушит сигарету об облицовку набережной. – На Воскресенской.

– Место там, конечно. Не удивительно, – кивает Михалыч. – Ну ничо, щас портал откроем, одной ногой здесь, другой там.

Лера качает головой:

– Вот еще. Меня бабушка на месте прихлопнет, если узнает, что вас туда отпустила.

И не дожидаясь ответа, создает портал. По крайней мере, пытается. Арка портала, обычно напоминающая кусочек звездного неба в огранке, сегодня то расширяется до низких туч, то схлопывается в щель. Искры летят во все стороны, да потрескивание какое-то нездоровое. Михалыч сплевывает себе под ноги.

– Черт-те что, а не ночь.

Лера беспокойно смотрит в сторону Петропавловки, но Костя знает: на самом деле дальше. Туда, где напротив Крестов когда-то установили страшных бронзовых монстров с половинчатыми лицами.

– Здесь пешком часа полтора, – Лера смотрит на Костю сосредоточенно, пристально, будто насквозь. Как когда-то на экзамене, чтоб он ей подсказал правильный ответ.

– К тому времени твари сожрут бригаду и перейдут на бездарей, – качает головой Костя. И Лера решается, и снова улыбается ему – знает, Косте это все ой, как не понравится.

А Косте и не нравится, он уже оценил, как Лера со сфинксами справилась, что ни артефакт, то контрафакт. Как потом это в отчетах объяснять, чтоб ее не подставить.

– Судя по порталу, никому быстро туда не добраться, – хмуро качает головой Костя.

– За себя говори, – фыркает Лера и из сумки достает медный кулон: перекрещенные морской и речной якоря.

– А если я на эту штуку спрошу у тебя сертификат, ты мне скажешь… – тянет Костя и снова закуривает.

– Что все не зарегистрируешь, товарищ начальник, – хмыкает Лера.

«Ну точно самопал», – решает Костя.

– Да у тебя этих штук лет на десять, ты издеваешься?

Лера игнорирует. Ей, вообще-то, плевать, егерей спасать надо.

– Ты только с ним осторожно, ладно? Из рук не выпускай, – Костя Леру такой серьезной никогда и не видел, молча кивает, что понял.

Лера подходит к нему близко-близко, обнимает, вцепившись в спецовку.

– Раскручиваешь его и в сторону нужного места направляешь.

– Знаю я, – недовольно бурчит Костя и неловко недокуренную сигарету выкидывает.

– Думала, в Администрации такими не пользуются, – ехидно улыбается подруга.

– Не пользуются, – выдыхает Костя и с силой, словно лассо, раскручивает кулон. Представляя перед собой печальный памятник Ахматовой, красные стены тюрьмы и черные лица сфинксов: наполовину прекрасные женские, наполовину черепа. В следующую секунду сердце ухает в груди, и земли под ногами больше нет.

***

Приземлившись кубарем, они оказываются в центре битвы. Пытаясь встать, Лера запинается о лежащее на животе тело и снова падает. От удара головой перед глазами темнеет. Звериный рык и стоны раненых бьют по ушам. Кто-то пытается поставить ее на ноги, подхватив подмышки.

– Жива? – голос у Костика испуганный, лицо размытое, руки подрагивают.

– Угу. Помоги подобраться к сфинксам.

Синхронно оглядываются: одна тварь у памятника Ахматовой, вторую все еще удается сдерживать сетью на набережной.

– Подходи со стороны черепа, так должно быть проще, – кивает он Лере и бежит к памятнику.

«Почему тварь сидит на месте, наклонившись к земле?», – мелькает в мыслях, но Лера старается отогнать их. Как старается не замечать подрагивающие в судороге ноги егеря рядом с монстром.

Лера достает из сумки стеклянный шар, а в нем узоры золотые да черные свиваются, путаются, как комок змей, который только этот стеклянный шар и сдерживает. И замахивается, кидает в сторону сфинкса, к которому Костя бежит. Шар разбивается, и Костя выхватывает тяжелую сеть, останавливается, накручивает часть искрящегося полотна на руку и с пол-оборота швыряет вперед. Как невод, с которым отец ходил рыбачить, сеть раскрывается в воздухе, грузики тянут вниз. Сеть словно парашют полностью накрывает сфинкса. Грузики под действием магии врезаются сначала в снег, а потом и в асфальт. Истошный визг сфинкса режет слух, львиные лапы упираются, спина напрягается, пытаясь порвать. Но эта магия непривычная, несуразная, дикая. Фокусы и грубая сила на нее не действует. Сфинкс снова кричит, но на этот раз не от досады. Сдерживающее заклинание сети оставляет глубокие рытвины на гладких металлических боках.

Вокруг кровавые пятна и сломанные тела. И два чудовища, готовые в любой момент порвать людей на кусочки. Лера шарит в сумке, не пытаясь смотреть внутрь, чисто на ощупь. Но не находит ничего подходящего. Костя, шепнув в карман секретное слово, достает топорики с рунами на рукояти. Лере один отдает.

– Нельзя их убивать, – кричит Костя.

– А им нас, значит, можно, – фыркает Лера и все равно замахивается на ближайшего монстра. Костя что-то еще кричит, но Лере все равно. Стальное полотнище – не лезвие, не поранит, только оглушит. Дезориентированного сфинкса усыпить проще, да и эти не египетские все-таки.

Второй сфинкс вырывается из-под магии казенной сети – будто

– А, так если нельзя, но очень хочется, то можно? – выдыхает она, когда порыв морозного ветра сбивает с ног, уносит на несколько метров. И снова этот злорадный смех.

– Вот же ж, – сквозь зубы цедит Костя и упирается руками в колени, пытаясь отдышаться.

Хоть эти и не египетские, моложе, но накопили столько негативной силы, мыслей, энергии места, кажется, одаренные еще неделю с кровати не встанут.

– Кость, – Лерка бьет его в плечо и оглядывается, но никого не видно. Только слышно. Смех, ледяным ветром врывающийся в легкие и под одежду. – Чей это голос?

Соболев пытается наколдовать хоть небольшой огонек, но ничего не выходит, даже самой маленькой искры. А около Леры снег поднимается в высокий силуэт. Костя снова чертыхается, накидывает парочку обездвиживающих на сфинксов и подбегает к ней, как раз в тот момент, когда вьюга складывается в сморщенное лицо старика, местами облезлую шубу, корявые пальцы, посох и глаза голубые, прозрачные. В эти глаза страшно смотреть, будто только от взгляда можно умереть.

– Кто ты? – выдыхает Костя.

– Отродье богов, какие же вы жалкие, – голос старика морозным треском проникает под кожу.

Леру передергивает, волосы покрывает инеем, щеки – нездоровым румянцем.

– Бесполезные несчастья своей земли, – снова смеется незнакомец. – Вы знание о злейшем враге не сохранили. Беспечные и тупые. Ну ниче, это не значит, что я дам вам фору.

Где-то за его спиной одновременно далеко и близко плачет младенец. Услышав рыдания, Лера что есть силы сжимает пальцы на топорище, какое-то безумное бесстрашие толкает ее вперед. Она подпрыгивает и бьет топором по посоху, выбивая явно древнюю палку из старческих, но крепких пальцев, замахивается обычным, усиленным жалкими рунами, на древнее, темное. Бог стоит как вкопанный, не шелохнется, только усмехается на подобную дерзость.

– А ты мне нравишься, девка, – незнакомец щурится и исчезает, с ним затихает и плач.

– Что это было? – спрашивает Костя, Лера молча качает головой, подходит к нему и взбалмошно сует руку в карман куртки бывшего однокурсника. Достает пачку сигарет, искра-вторая, и ведьма закуривает. Вдыхает вишневый табак и вместе с клубами дыма выдыхает нервный смех. Костя вопросительно смотрит на нее: – Мне еще и тебя в психушку сдавать?

Лерка качает головой и вытирает навернувшиеся от смеха слезы. В ее кармане звонит мобильный. Вокруг них с глухими хлопками открываются и закрываются порталы. Врачи бегут к телам, полиция к Косте, егеря к Лере.

***

С едва сдерживаемым рыком Лера сбрасывает вызов. Ловит вопросительный взгляд Костика:

– Мне пора.

– Что-то серьезное? Могу помочь? – вопросы вылетают быстрее, чем можно прикинуть: с такой заварушкой, ему бы быстрее сообщить начальству, отчет подготовить, сдать зелье на экспертизу, почему не сработало.

Заметив еще один портал, Костя щурится, рассматривая пришедших. Нечитаемые лица. Плащи легкие, не по погоде. «Третий отдел, конечно, уже здесь», – мысленно чертыхнувшись понимает Костя. С таким раскладом экспертизой займется не он. Как бы им ни занялись.

– Это из травмы. Говорят, бабушку надо забрать. И чего она поперлась на улицу, – Лерка судорожно выдыхает, понимая, что площадь оцеплена, портал прямо здесь не откроешь. Из-за глушилок он просто не откроется.

– Я бы тебя подбросил, но… – Костя разводит руками.

– Совсем в бездаря превращаешься, – качает головой Лера. – Порталом туда и обратно.

– Подумал, чтоб не растрясло, – смущается Костя.

– Ага, в машине не растрясет, конечно.

– Я помогу. – Костя замечает, как Михалыч, все равно, что медведь, неловко жмется, с ноги на ногу переступает, предлагая помощь.

– Ты мне здесь нужен, – качает головой Костя. – Спецы вон появились. Допросы, отчеты, сам понимаешь.

– Хватит здесь народа, чтобы показания дать. Я ничего нового не убавлю, не прибавлю. Все равно никто не знает, че это было.

– Михалыч, – угрожающе тянет Костя, но егерю все равно.

– Отчет подпишу, не вопрос, но сейчас надо бежать, товарищ начальник, хоть что делай, – и под руку так, аккуратненько, Леру из-под щита уводит. Так аккуратно, что никто из полиции его не останавливает. Михалыч знает, что не уволят, рабочих рук в городе и так не хватает.

А на Костю словно все разом наваливается. Усталость бьет под дых и не дает вздохнуть. Ему бы сейчас домой, закутаться в одеяло и лежать, пока о нем все забудут. И чтоб Кот под боком.

– Соболев Константин Евгеньевич, – внезапно раздается за спиной, и Костя дергается.

Как всегда, общение с Третьим отделом не вызывает ничего, кроме желания сбежать, желательно в другой город. Комок змей за солнечным сплетением просыпается и щекочет изнутри, прокатываясь по внутренностям прохладной чешуей.

– Вы здесь главный, так? – Костя кивает. – Судя по спискам не хватает Анны Васильевны Юровой, чухонской ведьмы.

Костя едва сдерживается, чтобы не поморщится. Да, офицер не отпускает смешков или комментариев по поводу большухи, как часто делают коллеги, но это и не нужно. Офицер говорит пренебрежительно, кривит губы. Как дергаются ноздри, будто тот наступил в кучу дерьма, Косте не нравится. Но это Третий отдел, а значит нужно быть очень вежливым: – Чухонской большухи сегодня не было. Вместо нее внучка помогала…

– И судя по разговорам ваших сотрудников, она появилась очень вовремя.

– Так и есть, думаю, если бы не она…

– Как удобно. Сфинксы взбунтовались именно в тот вечер, когда Анна Васильевна не смогла выполнять свои обязанности, – офицер не скрывает саркастичный тон. А что, может себе позволить.

– Это не совсем обязанности…

– А ее внучка, – офицер перебивает Костю и в лице не меняется. – Поправьте меня, если ошибаюсь, но именно ее кустарные, скорее всего произведенные без разрешения зелья и артефакты сработали на тварей. В отличие от министерских.

– Не знаю, на что вы намекаете, но…

– А я не намекаю, Константин Евгеньевич.

– Лера сегодня нам очень помогла. Она так же рисковала жизнью.

– Ну, так же или нет, это не вам решать, – хмыкает офицер, мол, это мы еще посмотрим.

– Лера свидетель. Такой же, как я или любой из егерей.

– Ой ли? Знаете, как говорится: была бы ведьма, а нарушение найдется.

– Слушайте, но это как-то чересчур, – палит

– Да вы не беспокойтесь. Мы и вас проверим.

– Хорошо. Не проблема. Мне скрывать нечего, – Соболев ловит на себе пристальный взгляд второго, очень молчаливого офицера и ему становится не по себе. Мотнув головой, Костя решает настаивать на своем: – Слушайте, я уверен, Лера пойдет навстречу и все пояснит. И все расскажет. Вызовите ее, даст показания, без масок-шоу обойдемся. Сейчас она ушла не потому, что скрывает что-то. А потому что бабушка заболела. В конце концов, они ж не террористы какие. Считайте просто безобидные антиваксеры.

– Грань очень тонкая, Константин Евгеньевич. А вы не расслабляйтесь. В вашу сторону мы начинаем служебную проверку. Как никак три человека погибли, еще двое в тяжелом состоянии, в реанимации. Сами понимаете. Начальство ваше в курсе.

– Арестуете?

– Ну зачем же так сразу. Подпишите бумажку, что никуда из города не собираетесь, и езжайте домой, к своему коту.

Костя замирает как вкопанный, когда офицеры кивают ему и уходят. На то, чтобы уговорить себя сдвинуться с места, уходит пять минут. Нет, десять. Все пятнадцать. А в голове только: «Если они так уверены, что каждого можно в чем-то обвинить… А что, если для них я уже виноват?».

***

– Ну что стоишь, – нетерпеливо дергается Лера и, спохватившись, Михалыч несет большуху в кровать.

«Благо не сопротивляется, что официал у нее дома, официал несет ее на руках, официал помогает ей!» – тяжело вздохнув, как только бабушка укладывается, постанывая, она стягивает с нее ботинки.

– Пить хочешь? – Бабушка качает головой. – А есть? – Бабушка выдает какой-то смутно отказывающийся звук. Лера списывает все на обезболы. – Ладно, спи тогда. Если что звони, – и показав пальцем на лежащий рядом мобильник вырубает свет и выталкивает Михалыча из комнаты.

– Вы звоните, – Михалыч замирает на пороге квартиры так и не успев раздеться. С одежды тает, стекает снег и собирается возле него лужей, – для большухи ничего не жалко.

Лера неловко кивает. Это подобострастное отношение к бабушке. Нет, она ее любит, конечно, но такое никогда не понимала. И вряд ли поймет. Это раньше к большухе и за советом, и за лекарством, и за благословением заходили. Сейчас Лера уверена, все иначе. Поэтому, когда Михалыч ей напоследок чуть ли не кланяется… О, как она на него злится. Цедит сквозь зубы «вам пора», а сама готова хватать зонт-трость, висящий рядом с входной дверью. А что, вряд ли он обвинит внучку большухи в побоях, да?

Сдержаться получается только потому, что через секунды она входную дверь за Михалычем закрывает. Игнорируя очередные предложения помощи. Закрывает и выдыхает. Благодатная тишина квартиры обнимает, расслабляет, как горячая ванна, в которую погружаешься, околев.

Пара смазанных пасов пальцами, ленивых, усталых и лужа с пола испаряется. Решив, что и работать сегодня она не сможет, но и вряд ли заснет, Лера идет прямиком на кухню.

«Бутерброд все исправит», – говорит сама себе. А к столу плывет нарезанный хлеб, ломтики сыра и колбасы. Собираются в аккуратную стопочку на блюдце, хоть сейчас в микроволновку ставь. Надо только… Лера достает кетчуп и брызгает на сыр несколько капель.

В комнате тут же темнеет. Ведьме приходится схватиться за столешницу, чтобы не упасть. Она уговаривает себя дышать. Она уговаривает себя сесть на пол и просто дышать. Глубокий вдох носом, выдох ртом. Раз-два-три. Убеждает: цвет совсем не тот, вообще непохож. А перед глазами все равно искореженное яростью лицо сфинкса и на черном металле впалых скул поблескивает красное, густое на морозе.

Звонок в дверь не вызывает облегчения. Назойливый звук заставляет подняться и пойти открывать. Хоть он и значит, что придется с кем-то разговаривать, а Лера не хочет. Мелькает мысль, что можно прикинуться. Можно не открывать, сделать вид, что не услышала, что спала.

Но беспокойство о бабушке, что это оглушительное дребезжание звонка ее разбудит, действительно заставляет Леру подняться.

Глянув в глазок, она бессильно материться и все-таки открывает дверь, тут же впуская Костю в квартиру. Еще не хватало, чтоб особо любопытствующие и вечно мучающиеся от бессонницы соседки решили, что она к себе мужиков водит, пока бабуля спит. Да и ладно б мужиков, но Костя…

– Вешалка, тапки. – Ткнув пальцем, Лера терпеливо ждет. Понимает, что просто так бывший однокурсник не завалился бы в три часа ночи к чухонской большухе.

***

Костя осматривается. Он помнит эту квартиру другой: теплой, уютной. Сейчас же. Нет, в ней не холодно. Можно сказать теплее, чем у него дома, но само ощущение: холодное и серое. Он помнит на этих стенах обои с цветами и жар-птицами, но Лера, кажется, сделала ремонт и теперь в коридоре белый свет бьет по глазам, ослепляет. Как и белые обои со строгим серым геометрическим рисунком, делает больно на физическом уровне. «Превращаюсь в одного из этих “раньше было лучше”», – думает Костя в ужасе и отпинывает эти мысли куда подальше. Нормальные обои, что он выдумывает.

– Чай или что покрепче?

– Чай. Мне за руль еще. Хочется сегодня домой попасть.

– Не смею задерживать, – фыркает Лера. Костя дожидается, пока она пойдет на кухню. Резко выдохнув, будто набравшись смелости, он шагает за бывшей однокурсницей. И успевает застать, как Лера подогревает воду в чайнике одним щелчком пальцев. Кидает в большие кружки тканевые мешочки, наполненные травами, и заливает их кипятком. По кухне разносится глубокий аромат ромашки и еще чего-то.

– А с ромашкой что? – Костя с любопытством смотрит на жидкость, как та медленно приобретает цвет.

– Не боись, не отравлю, – хмыкает Лера и первая отпивает из кружки. – Эхинацея. – И тут же продолжает: – Ну что там по протоколу обычно у бывших одногруппников спрашивают: как ты? Жена, дети?

Но Костя игнорирует такое бытовое любопытство. Или попытку отвлечь. Зависит от того, что у Леры на уме. За ее спиной дзинькает микроволновка, и она достает пышущий жаром бутерброд. Костя не может не поддеть:

– В лапотника превращаешься?

– Так вкуснее, – жмет плечами ведьма и, наконец, садится за стол. И тут же совершенно серьезно: – Нам нужно готовиться, да?

И Косте бы ее успокоить, сказать, что никто их не тронет. Не придет с обысками и не будет обвинять, только допросят. Но

Достаточно, чтобы поверить самому. Про Леру с ее интуицией вообще говорить нечего. Проще промолчать.

– Прямо сейчас меня интересует только одно: что пошло не по плану и почему оно, собственно, так сложилось. И не меня одного. – Лера понимающе кивает и продолжает задумчиво жевать бутерброд.

«Задумалась? Боится говорить в открытую?, – мелькает в голове. – Думает, что за их квартирой следят? Или точно знает, что следят?» – хоровод мыслей в момент закручивается параноидальной спиралью, на конце которой только один вопрос: «А если ты об этом подумал, значит, тоже опасаешься? Так, может, есть чего?».

Костя тоже задумчиво молчит. Он иногда думает, что какой-то неправильный, слишком зацикливается. Особенно на ошибках, но ничего с этим поделать не может. И крутит в мыслях каждую деталь вечера, пока не поймет, что не так, ведь у него все и всегда отлично спланировано. И не заснет, скорее всего, пока не… Зато он точно сможет обезопасить Леру, если к ним завалятся с обыском.

– Артефакты все-таки придется изъять.

Лера откидывает в раковину чайную ложку, которой размешивала мед в чае. Стальная ложка, да об стальную раковину. В полной тишине. Костя уверен, именно так звучит ее раздражение.

– А это и не артефакты. Это дары, – она все-таки находит, что ответить. – Даже не так. Можно сказать, обереги.

– Это казуистика, – парирует Костя и дует на все еще горячий чай. – Мы оба знаем, что обереги не так работают.

Лера фыркает, то ли делает вид, то ли ей на самом деле все равно: даром больше, даром меньше. Костя уверен, если начала, то сколько бы он вещиц ни изъял, она новых наделает и никакой закон не помеха. Ведьма со стуком ставит кружку на стол, стремительно выходит. Не проходит и минуты, как на стол из сумки высыпаются камушки, блокнот, шарики – какие-то наполненные магией, какие-то нет.

– А якоря где? – Костя будто сканирует предметы. Забирает только несколько заряженных шаров, пустые оставляет.

Лера хмурится, осматривает содержимое сумки. Качает головой:

– Кажись, где-то на набережной остались.

– Ты ж понимаешь, что там все прочешут.

– Это все? – дает понять, что разговор окончен.

– Вроде да, – кивает Костя и снова берет кружку, снова дует, но только собирается отпить душистый напиток, как слышит:

– Значит, тебе пора, – отрезает Лера и встает. И не садится, ждет, пока он встанет. Провожает до прихожей.

– Лер…

Она молчит, поэтому Костя послушно влезает в насквозь мокрую одежду и едва ли сухие сапоги. С мыслью, что лучше в парадной все высушить. И разве что кивает на прощание. Хлопок старой двери звучит однозначно и без сожалений. Как бы давая понять, что хозяйка еще вечность ни с кем из администрации дело иметь не намерена.

Глава 2

– А газеты на стены, зачем клеят, по-твоему?

– Так обои крепче держатся, сцепка со стеной. Все такое.

Лера и Костя жмутся друг к другу под хлипким зонтом. Штормовой ветер, а тоненькие спицы не гнутся, не выворачиваются. Магия.

– А вот и нет. Так, стены укрепляют, – Лера замечает подозрительный взгляд друга. – Ну что ты на меня так смотришь? На страницах история отпечатана. История народа – это особая энергия. И вот ею оклеивают стены, чтобы семья крепче была…

– Но есть же те, кто это делают, и газеты не срабатывают.

– Потому что это только часть ритуала, – жмет плечами Лера и подталкивает друга в арку двора-колодца.

«Этот двор еще Достоевского помнит!» – мелькает в голове Кости. Ветер пробирается за ворот пальто, холодный сентябрьский дождь попадает на разгоряченную быстрой ходьбой кожу. Костя ежится. Сейчас бы дома сидеть, в «Ведьмака» играть, а падающие желтые листья видеть только в окно. Но нет. Костя, лучший студент на потоке, о современной магии знает все, а здесь такой шанс. В учебниках о потомственной магии написано мало, информация сухая, без подробностей. Все, что нашел про празднование осеннего равноденствия, прочитал за несколько часов: накрывают праздничный стол, готовят из овощей и фруктов, украшают ветками и цветами, благодарят природу за урожай. Ну да, так он и поверил, что все исключительно просто.

Пиликанье домофона отвлекает Костю.

– Это я, – Лера собирает зонт и забегает в парадную. Костя следом.

– Знаешь, когда я еще только собирался переезжать, мне казалось, что называть подъезд парадной – это просто снобство, – оглядывая огромные, украшенные витражами окна, Костя замер на месте.

– Ты, наверное, и про шаверму так думал, – Лера кивает в сторону лестницы.

– Всем на Кавказе известно, что шау… – договорить не получается. Подруга закрывает ладонью рот.

– Нас ждут, давай быстрее, – и Лера бежит вверх, только успевай за ней.

Дверь в квартиру открыта. Из коридора пахнет запеченной тыквой и корицей. И почему-то…

– Чеснок? Только не говори, что от вампиров, – хмыкает Костя, снимая пальто. Даже первокурсники знают, что в северных широтах обитают исключительно энергетические вампиры, а от них чеснок не помогает.

– О, ты удивишься, – таинственно улыбается Лера, оставляя на пороге насквозь мокрые кеды. И тянет за руку.

Коридор такой длинный и темный, кажется, это портал в другой мир. Так и есть, понимает Костя, когда оказывается на освещенной желтым светом кухне. Прямо по центру длинный стол, за которым десяток женщин разных возрастов чистят, режут, перемешивают. Колдуют, в общем.

– Моя особенная девочка, – бабушка во главе стола тянет руки и обнимает внучку. – Вы вовремя. Скоро мы со столом разберемся и начнем.

– Если помощь нужна… – Все оборачиваются на Костю. Главное – вовремя понять, что ты один в женском коллективе, так сказать.

– Да мы уже все, – улыбается бабушка. – Покажи хлопцу, где у нас руки помыть можно, – это Лере.

Лера хватает дольку яблока, прямо из-под бабушкиного ножа, не обращая внимания на ее упреки, хохочет и убегает. Опять Косте ее догонять.

– А это? – квартира пропитана магией, Костя чувствует. Наверняка все стены газетами правильно обклеены.

– Баба Нюра. Моя бабушка. – Свет в ванной получается включить только раза с третьего. Лера щелкает пальцами, бормочет что-то под нос, и тогда электричество добирается до лампы.

– Она – Верховная?

– Это в «Американской истории ужасов» может быть верховная, а она

– Аутентично, – хмыкает Костя, намыливая руки.

– Ты же в курсе, что неправильно используешь это слово?

– Питерский снобизм, – глубокий выдох.

***

– Ну, пожалуй, начнем, – баба Нюра улыбается всем в кухне.

Нарядные и замершие, словно статуи, женщины будто только этой улыбки и ждут, все начинают двигаться, даже Лера. У нее в руках появляется корзина с помидорами, у старушки напротив целая простыня тонкого лаваша. Костя замечает литр кефира из соседней Пятерочки. На столе появляются соленые огурцы, кочан капусты и целый противень ароматного – в специях – мяса.

– Это точно ритуал? – с сомнением спрашивает Костя.

– Смотри и удивляйся, – хитро щурится Лера, и друг понимает: она специально не вдается в подробности, чтобы потом подшучивать над его вытянувшимся лицом. Костя фыркает и обещает себе сдержаться, что бы здесь ни произошло.

– Это случилось давным-давно, – голос бабы Нюры как будто становится крепче, громче. – Каждый год люди праздновали сбор урожая и знали: солнце теперь низко, Укко-старик и не может греть смертных как летом. В день новолетия провожали его за тридевять земель. А каждую весну ждали его возвращения молодым и сильным. Переродившемся. Но в тот год что-то пошло не так, и люди не дождались весны…

Косте сложно следить за всем происходящим, но он пытается: помидоры нарезаются тонкими кружочками, как и огурцы. Капуста на глазах превращается в хрустящую соломку. Но главное колдовство происходит с кефиром: в плошку летят специи, мелко нарезанные чеснок и зелень.

– И пошла тогда Прародительница за тридевять земель искать Укко. Мешали ей мороз и вьюга, но Прародительница была умна не по годам: оделась тепло и припасов с собой взяла в достатке. Звери помогли ей найти дорогу, деревья укрыли от вьюги, птицы подсказали, как правильно завести разговор со стариком. И вот дошла Прародительница, и видит, лежит Укко, бел как снег и пошевелиться не может. Покинули деда силы. Бросилась к нему Прародительница и давай согревать, ноги-руки растирать, причитать и уговаривать, чтоб вернулся он к людям. А Укко ей на это: дуреха, есть, что в рот закинуть? Маковая росинка подойдет. Но не было у Прародительницы маковой росинки. Она заглянула в суму, нашла недоеденный огурец, маленькую помидорку, чуть обветренный кусок мяса.

– Только не говори, что и лаваш… – бурчит под нос Костя, а у самого брови на лоб ползут. На разложенный лаваш целыми горстями укладывают овощи с мясом, все это добротно поливают соусом и начинают лаваш закатывать.

– Это же шау… – резкая боль в колене не дает договорить.

– Еще раз услышу, как ты пытаешься шаверму неправильно назвать – выгоню, – Лера возмущенно смотрит на друга.

– Да что не так-то? – шипит Костя

– В ритуале каждое слово важно!

– Знаю, не первак!

– Из-за твоего вот этого, как на Кавказе называют, ритуал не сработает. Все усилия зря, и нам всем потом мучиться. Тебе это надо?

– Н-нет?

– Никому не надо. Слушай лучше.

– Попробовал Укко кушанье, что для него Прародительница приготовила, и моментально силой наполнился, помолодел. Соус по локтям тек и там, где на землю капли упали, весной появились подснежники. И вернулось тепло в наши земли. И настолько был поражен бог, что подарил Прародительнице силу магическую. И сказал, что у всех потомков эта сила будет, пока они ритуалы соблюдать не бросят. Так и повелось: каждый год мы собираем Укко самую вкусную шаверму, и он возвращается могучий и приносит с собой весну, – улыбается баба Нюра и как в ладони хлопнет, а хлопок этот оглушительный, как раскат грома прямо на кухне. Свет в комнате будто кто-то выключает. Аромат яблок, корицы, тыквы перекрывает запах чеснока и жареного мяса, хоть и кажется, что это невозможно. Когда на кухне светлеет, Костя понимает почему: гигантской шавермы, собранной трудолюбивыми родственницами Леры нет. И никто не испуган. Женщины улыбаются и поздравляют друг друга, прям как с Новым годом.

– А теперь давайте праздновать, – снова баба Нюра хлопает в ладоши и в одно мгновенье на столе появляются пироги и пирожки, напитки в кувшинах и цветы в вазах. – Надеюсь, понравится Укко угощение.

***

Костя не может усидеть на месте, то и дело теребит скатерть.

– Ну, спрашивай давай, – снисходительно смеется Лера, а сама тянет себе в тарелку кусок тыквенного пирога.

– Шаверма? Серьезно? – Костя есть не может от перевозбуждения. Ему бы прямо сейчас бежать да записывать все услышанное, пока помнит.

– Ну ты же сам все видел, – жмет плечами подруга и набивает рот.

– Получается, что на осеннее равноденствие вы кормите древнего языческого бога шавухой?

Лера чуть не давится от смеха и только отдышавшись кивает.

Атмосфера Нового года захватывает. Все шумно обсуждают прошедший год, играет музыка, только фейерверков за окном не хватает.

– А на весеннее? – продолжает свой допрос Костя.

– А что в Питере весной едят? – Лере слишком весело, чтобы отказать себе в удовольствии. Пусть друг отгадает. Она берет тарелку и относит ее к раковине. Там же и останавливается.

– Не-е-ет, – Косте, конечно, приходится идти следом.

– Сам догадаешься? – Лера оборачивается на бабушкин окрик. Кричит ей в ответ: «Да он сам пристал!» – и снова поворачивается к Косте.

– Не говори, что корюшку.

– Ладно, молчу, – кивает Лера и идет из кухни в коридор.

– Лера! Лера! – и Косте снова приходится догонять подругу.

***

Назойливая, стандартная мелодия телефона орет на всю комнату. Лера стонет, не отрывая лица от подушки, и выключает телефон, уговаривая мозг показать ей что-нибудь приятное, например, Тома Харди, который готовит ей завтрак. Солнечные лучи начинают бегать по татуировкам на коже актера, нос щекочет запах жареного бекона, а Лера всего в шаге от мускулистой спины, до которой так хочется дотронуться, погладить, провести ногтями, подразнить до мурашек… Звонок повторяется и заставляет Леру выбираться из ее совершенно выдуманного, пасторального утра в серую реальность. Она смотрит на экран. Там написано «бабушка». Шумно выдохнув, садится на кровати: трет веки – на пальцах остаются блестки и размазанные черные тени. Лера зевает и поправляет сползший блестящий топ, застегивает пуговицу на узких джинсах и встает. Ей кажется она все еще пьяна. То ли голова кружится, то ли комнату вертит как кабинку в карусели. Прикрыв глаза, она пытается сконцентрироваться на дыхании и, едва поднимая

***

В кабинете Хухулева всегда дубак. Говорят, он делает это специально, чтобы подчиненные в его кабинете не задерживались, чтоб все как на иголках сидели. На таких то-онких, ледяных, пронизывающих все тело иголках. Говорят, он после академии служил на севере, поэтому в Питере ему вечно жарко. Говорят, кабинет главы Администрации проклят Семьей с тех пор, как был подписан закон о лицензировании ведьм, артефактов и зелий. Костя всегда говорит коллегам, что правдивы все версии. Сам не верит ни в одну. Разве что последняя теперь не кажется такой уж маловероятной.

Собрания Хухулев всегда проводит многочасовые. Закаляет, шутит Костя, а потом жалуется на хронический насморк, какого у него в Сибири не было.

– Какие предложения? – голос начальника сотрясает стены. Все сидящие за этим огромным овальным столом, предпочитают внимательно изучать узор столешницы, чем смотреть на помощника губернатора.

«Предложить этим бездарям жевать тщательнее и запивать блины водичкой», – ехидно думает Костя и хоть удивляется этому хладнокровию, уверен, что примерно так и ответит, если спросят.

– Соболев, что делать будем? – и ведь спрашивает, чертыхается Костя, но вопреки своим дерзким фантазиям судорожно выдумывает другой вариант:

– У коренных спросить? Может, они в курсе? Может, есть какое-то пророчество или проклятье? Может…

– Ты с этой чухонской бабкой говорить будешь? – Лёнька, вечно удивляющийся снегу зимой, начальник отдела по уборке улиц, фыркает. С усилием косит глаза, открывает рот как зомби. Кажется, именно так он представляет себе душевнобольных.

– Так, она ж к кровати прикованная лежит. Внучка теперь на постоянной основе вопросики решает, – гогочет кто-то.

– Там же эти, как их, «плотные знакомства», – кивает сам себе Хухулев и Костя догадывается, что начальник скажет дальше, – значит, Соболев у нее и узнает. А пока давайте это… бдительность на сто процентов. Делайте что хотите, но люди должны прекратить давиться чертовыми блинами. Это ясно?

– Да-а, Дмитрий Сергеевич, – как проштрафившиеся второклашки весь цвет администрации города вываливается из кабинета начальника.

***

– Лерочка, – бабушке приходится откашляться, голос с непривычки скрипит и крошится. Движение, которым она отстраняет ложку, наполненную серой вязкой овсянкой, такое же рваное.

– Наелась? Убираю? – Лера отставляет тарелку и вручает бабушке непроливайку с чаем.

И в комнате, где каждый винтик, каждый брусочек и клочок ткани говорит о роскоши и самоуважении, непроливайка эта, как прыщ на носу, яркая, аляповатая, искусственно розовая. Такого цвета в природе не найдешь. Лера бы выбросила ее с удовольствием, предварительно разломав, раздолбав, раскрошив… Но бабушка из обычных кружек пить не может, захлебывается. Вот и приходится терпеть эту до омерзения позитивную непроливайку. У бабушки тремор, дрожащими руками она подносит непроливайку ко рту, отпивает. Прочищает горло и, наконец, выскабливает из связок:

– Что-то не так.

– Где болит? Нога? Спина?

В прошлом месяце бабушка неудачно поскользнулась, что несложно на улицах, которые каждую зиму превращаются в каток, и сломала шейку бедра. С тех пор Лера будто окончательно застряла в Питере. От осознания своего бессилья выть хочется, но ничего Лера неплохо держится.

– Масленица.

– Масленица болит? – не понимает Лера, пытаясь подсчитать, сколько она в городе. «Два месяца скоро» – хмурится, прикидывая, что неделя, на которую она так рассчитывала – затянулась.

Смешанное со смешком «нет» звучит болезненно. Лера ставит в голове галочку, надо вызвать врача.

– А что тогда?

– Я тут новости смотрела, да егеря приходили, рассказывали, – о-о да, ох уж эти егеря через день паломничество к большухе устраивают.

– И что же егеря приходили, рассказывали? – Лера ловит себя на сюсюканье, как с детьми маленькими сюсюкают, вот так и она, только с бабушкой.

– Что в этот раз на Масленицу народа много помирает.

– А в новостях по этому поводу говорят?

– Ну а что они скажут? Расследуют, администрация взяла на карандаш, – и передразнивает ведущую новостей настолько похоже, Лера аж фыркает и поднимается, собирая с приставного столика посуду: – Значит, разберутся.

– Кто разберется? Эти недоучки, для которых древние ритуалы все равно, что байка безумца о том, как он с Наполеоном воевал? Пальцем у виска на нас крутят, – говорит бабушка, – что мы дикие, что нас всех надо как собак чипировать.

– Бульбуль, – качает головой Лера, – тебе нельзя нервничать, мешает выздоровлению.

– Я тебя умоляю Лерочка, держись ты от всех этих официалов подальше, ладно?

– Как видишь, я без труда справляюсь, – смеется.

– О, тебе бы лишь бы шутки шутить.

– А что остается, – жмет плечами Лера и выходит из комнаты, нагруженная посудой.

Поставив тарелку у раковины, Лера все-таки проверяет новостные каналы в телеге. Действительно, за последние два дня многие подавились, задохнулись, воспламенилось масло, отравились… И все о блинах. Может, проклятье какое? Но тогда бы бабушка о нем знала. А она попросила Леру разузнать. Значит, ни у кого из Семьи выведать не получится и егерей спрашивать бесполезно. Остается только… Ну, Костя. Ноги сами несут в кабинет, к разложенным камешкам и травам. Она знает, если сейчас засядет за очередной эксперимент с даром, то пропадет на весь день. А бабушка и так каждый день спрашивает, когда она доделает новую партию амулетов. И вот, казалось бы, ну нога у нее сломана, не рука, чего бы самой не делать… Лера отмахивается от этой мысли. Знает ведь, чего. Знает, что та ночь очень по большухе ударила. Что сил у нее все меньше. А все равно приходится злость сдерживать, чтобы не вырвалась.

Делать амулеты Лера не любит – их можно собирать, не задумываясь, чисто механически, нет в этом ни магии, ни творчества. Ру-ти-на. Не работа, а болото, и вязнешь в нем, вязнешь и не выбраться никак. Спасается сериалами, чем длиннее, тем лучше. Фильмы слишком быстро кончаются. И клепает, клепает, клепает. Желаете удачу в камушке? Без проблем. Защиту в колечке? Да пожалуйста. Чтобы продать труды одного вечера, тоже надо постараться. Ее фамилия – знак качества, конечно. Адрес – широко известен в узких кругах. Все, что Семья делала поколениями: хранила и оберегала, копила знания и обучала. Все это свелось к обычному торгашеству пустышками. Притом не к самому успешному. Тех, кто о Семье знает много, но им не нужны безделушки. Реклама и соцсети? Блевать охота каждый раз, когда

Серии сменяют одна другую, как амулеты, которые Лера с завидной периодичностью убирает в коробочки.

– Вот чего ты злишься? – спрашивает вслух, зная ответ. Потому что не вызывалась становиться большухой. Не вызывалась носиться со смертями среди лапотников и держать связь с официалами.

«Вы не представляете, что наделали, недоучки. Жаль. Этот город мне нравился», – угроза королевы фей вспоминается Лере, как только она думает, что нужно набрать Костю. Годы прошли, а она так и не поняла было ли ошибкой выбрать друга. Все равно разбежались. Или это просто королева драматизировала?

– Королева фей? А может, королева драмы? – Лера устало выдыхает и откладывает последний амулет. К праздникам заказов всегда больше, женщины хотят вручить маленький дар подругам, дочерям и мамам. Ведьма никогда не ударяется в объяснение, что дар – серьезная магия, требующая сноровки не только от создателя, но и от пользователя. Что вещица в руках покупательницы – безделушка, собранная со знанием дела, конечно. Способная защитить от мелких неприятностей на работе или от вывиха ноги, но все еще просто безделушка.

То ли дело дары, ее маленькие эксперименты. С дарами работать одно удовольствие. Они у нее почему-то легко получаются, будто деталька к детальке сами тянутся. Но это после того, как разгадаешь суть, разберешь загадку на камни и металлы, на нужные слова и интонации – такому не учат в академии. Отец говорит: мастера передают подобные знания из поколения в поколение. Говорит, таких мастеров на всю Европу с Азией на пальцах одной руки пересчитать. Лера отмахивается, уверенная, что это явно не про нее. Большуха считает, что она занимается чепухой. Мол, зачем новые дары выдумывать, когда старые хорошо работают. Бабушка говорит – не трать время на белиберду. Лучше пустышками-амулетами торговать, чем за эксперименты свои в тюрьму отправиться.

А Лера сама не понимает, с чего решила, что ее дары разлетятся как горячие пирожки, будь она дома, во Франции. Все, чем она до этого занималась, оставалось незамеченным. Учеба в колдовской Сорбонне не пошла – бросила. Украшения делала, через полгода перестала, никому, кроме нее, эти безделушки были не нужны. Она бы и задумку с дарами оставила, если бы не узнала, что они работают. И еще как. Тогда, когда министерские артефакты сбой дают. Подобное не может не обнадеживать. Маленькая искра надежды зарождается, что вот оно, нашла наконец-то дело, которым хочет заниматься.

Которым нельзя заниматься в Питере. Бабушке нужны уход, забота и время. Врачи говорят заживают такие переломы долго, если заживают вообще. Да и потом реабилитация… В лучшем случае она здесь еще на год. Лере надо бы сконцентрироваться на единственном доступном и законном деле. Даже если это тупое собирание амулетов для лапотников.

Она изо дня в день пытается прикинуть, как заниматься настоящим, как делать дары, не опасаясь ареста. «Может быть, открыть свою лавку?» – фантазировать об этом так легко. А что, всего-то и надо: получить разрешение на практику, может быть, доучиться. А там и до собственного магазинчика дело дойдет. Лера представляет, как по всей стране знают о ее дарах, знают, чем они лучше фабричных. Представляет, как ее фамилия становится синонимом названия вещи. Но нет, Лера застряла в Питере, где все это делать просто на просто незаконно.

Бабушке не нравятся эти ее фантазии. Бабушка говорит – на лицензирование? Может, еще в министерство, какое устроишься? Будешь у всех этих неучей на побегушках, как егеря? Внучка большухи? Ну уж это только через мой труп, знаешь ли!

А Лере в принципе все равно, можно и в министерство. Егеря, глядишь, не голодают. Главное, чтоб не думать каждый раз, чем счета оплачивать. Бессилие бесит, но она продолжает день за днем, день за днем. Амулет на любовь. Амулет на удачу. На любовь. На деньги. Бабушке нужны костыли, бабушке нужен обезбол и другие лекарства, бабушке нужна реабилитация…

На краю стола лежит смартфон, поблескивает выключенным экраном. Всего и делов-то, думает Лера, найти в телефонной книжке, жамкнуть по имени, да сказать «алло». Может быть, у него и номер поменялся, может, я и не дозвонюсь. И тогда тем более все проблемы на их совести. Да и сейчас рабочий день закончился. Завтра суббота – выходной. А в воскресенье и Масленица все. Само пройдет. Лера убирает телефон в задний карман и идет готовить ужин.

***

Лера лежит, накрыв лицо подушкой. Нет, задохнуться не пытается, просто…

«Может, все-таки получится уговорить бабушку уехать? Ей на том же юге, ну, в условной Франции, легче будет, не так нервно. А если энергия настолько принципиальна, то хотя бы в Финку…» – крик вырывает ее из мыслей, его она слышит сквозь перьевую подушку, обычно спасающую от городского шума. Лера вскакивает с кровати, одеяло летит на пол, спотыкается и летит следом, разбивает коленку и только после того, как ловит равновесие, поднимается и наконец-то выбегает из спальни в одной ночнушке. В несколько шагов пробегает длинный коридор.

– Что? Что такое? Где болит? – запыхалась, как-то отстраненно замечает Лера, разве такое вообще может быть из-за пробежки в десять метров?

– Нигде, Лерочка. В городе плохо. Непорядок там.

– Опять? Сколько можно. Я ж тебе говорила, это не наша забота.

– Неспокойно мне.

– Вижу. Парочку капель, м? Корвалол? Валерьянка? Я и себе налью.

– В твоем возрасте еще рано, знаешь ли… – недовольно.

– Да-да, знаю, вот ты в моем возрасте… Это все экология, бульбуль. Новые поколения не те. Наверное, потому что в телефонах постоянно сидим.

– Лерка! Прекращай мне это. Иди, собирайся.

– Куда?

– В парк, там неладное.

– И давно там неладное?

– Только будет еще.

– Ну вот когда случится…

– Лерка! – бабушка стучит пальцем по тумбочке, и внучка понимает, что та от нее не отстанет, пока не получит свое.

И Лера действительно одевается и идет в парк. Не для того, чтобы как Бэтмен всех спасти, если что. Нет. Хочется просто выйти, подышать и не слышать этого упаднического «а вот раньше» хотя бы полчаса. Ну и всякого для даров можно подсобрать, хоть в парке народа много, праздник – дело шумное, редко кто обращает внимание на странности.

Город будто недовольный пес фыркает на Леру и отворачивается. Все светофоры гордо демонстрируют ей красных человечков, стоит только подойти к переходу. То, что она поскальзывается и удерживается на ногах, не попав под колеса мимо проезжающих машин, то еще

Она чувствует неладное в воздухе, еще на подходе к парку. Слышит странное в хрусте снега. Облака складываются в страшные предсказания катастроф и войны. Лера хмурится.

– Бабка накрутила. – Ей бы закурить сейчас да выдохнуть полной грудью, но Лера упрямо бросает которую неделю. Пятьдесят два дня, на самом деле. И восемь часов. И сорок три минуты. Лере стыдно признаться самой себе, что она так точно помнит, сколько прошло времени с приземления самолета в Питере. Настолько же стыдно становится, когда понимает, что каждую неделю стабильно срывается и курит.

В парке действительно много народа. Особенно родителей с детьми, что, вообще-то, не удивительно. Администрация многие годы работает над карнавалом, из всего, на что бабушка жизнь положила. «Фу, Лера, что за пафос», – одергивает себя и осматривается. По центру небольшой площадки стоит чучело, но…

– Они совсем охе… – выдыхает Лера.

– Девушка! Не ругайтесь! Здесь дети! – тут же прилетает от чересчур обеспокоенной мамаши, и Лера закусывает губу, чтобы не послать ту куда подальше. Пробирается через толпу поближе к гигантской игрушке. Зрелище не из приятных: тонкие синие ручонки тянутся к небу, треугольная голова, рассеченная зубастой улыбкой, глупые глаза…

– Мама-мама, это же хаги-ваги! – писклявым голосом кричит девчушка, закутанная с ног до головы в розовое, и тянет родителей поближе к чучелу.

– Точно. Именно так оно и называется. – Желание закурить становится только сильнее, когда Лера представляет, как будет рассказывать бабушке о таком подходе к празднику. Но сигарет нет, поэтому остается только тяжело вздохнуть и пойти искать главного. При всем нежелании говорить хоть с кем-нибудь, проще предотвратить это позорище, чем с бабушкой потом разбираться.

– А вы здесь главный? – Лера натянуто улыбается при виде человека с огнеметом. Тот хмуро сплевывает себе под ноги и грязными ногтями чешет сизую щетину на подбородке.

– А кто спрашивает? – хрипит мужик.

– Я, – закатывает глаза Лера. – Вот это вот, – она тыкает пальцем в чучело, – сжигать сегодня нельзя, – как можно категоричнее. На что дворник, а это именно он, совершенно справедливо спрашивает «почему?» только, другими словами. В него требование не ругаться при детях почему-то не летит. «Огнемет решает», – отмечает Лера и продолжает настаивать: – Слушайте ну это не экологично, дети надышатся…

«Девушка, идите отсюда и не мешайте работать», – говорит дворник немного иначе и развернувшись, под обратный отсчет, запускает в чучело струю огня, не обращая на возмущение Леры никакого внимания. Через секунду и Лере становится не до того, чтобы разбираться в собственных эмоциях. Как только струя огня дотрагивается до хаги-ваги, улыбка расползается по лицу и изо рта страхолюдины на всю площадь летят отборные ругательства. В следующий момент все дети на площади кричат, плачут. Родители хватают их на руки, пытаясь убежать от чучела как можно дальше. Толкаются, кто-то падает, но чучелу все равно, оно отрывается от основы и шагает в сторону толпы. Шагает и горит. Вот только огонь, зацепившись за одну из рук, не распространяется по «телу».

Дворник бросает огнемет и улепетывает. Полицейские пытаются успокоить людей, чтобы те не навредили друг другу, но некоторым офицерам все-таки достается локтями в нос, когда командир приказывает им остановить чучело. Незамедлительно люди в форме достают пистолеты и начинаю стрелять, но горящий хаги-ваги, в лучших традициях Годзиллы, просто продолжает переть напролом через площадь.

– Черт-черт-чертчертчерт, – кусает губы Лера и все-таки решается, достает из рюкзака прозрачный елочный шарик, наполненный чем-то черным, что как клубок змей вьется. Ей совершенно не хочется палиться перед ментами. Ведь знает, к чему это может привести, но люди сбились в толпу у узкой калитки. Когда хаги-ваги доберется до них… Не факт, что обойдется без ожогов и переломов. Выдыхает и решается. Бежит, поскальзывается, и когда до чучела остается всего пара метров, она кидает в него шарик. Елочная игрушка разбивается. Вьющиеся в ней тени раскидываются в мощную сеть, накрывая чучело во весь рост. Монстр на секунду застывает, теряет равновесие и падает. Слава богам не на толпу.

Только Лера выдыхает с облегчением, как ей в спину летит: руки за голову! На землю! Рюкзак в сторону! Вы арестованы за незаконное использование артефактов.

Лера хочет спросить, да с чего офицеры это решили, но, вообще-то, дары действительно незарегистрированные, а, как известно из фильмов, в таких ситуациях лучше хранить молчание, чтобы адвокату было проще ее защищать.

– Погодите, у меня есть право на один звонок! – Лера только договаривает, а на ее запястьях застегиваются металлические браслеты, покрытые рунами для блокировки магии. «Кажется, я попала».

***

Воскресенье начинается не с кофе и не с дымящегося на тарелке омлета. А со звонкого, совершенно нехарактерного мата Хухулева прямо в ухо.

– Дмитрий Серг… – Костя понимает, что это начальник, только глянув на экран смартфона.

– Я тебе дам «Дмитрий Сергеевич» по самые гланды! Что за бардак в твоем отделе? Почему город на ушах, а ты спишь? Одна дежурная бригада!

– Так обычно этого хвата…

– Замолчи, и чтоб я этого больше не слышал. Мало тебе одной проверки? Под суд захотел? Быстро со всем разобраться, чтоб через два часа была тишь да благодать, ясно? Мне плевать как ты это сдела… Света, закройте свой рот и скажите журналистам, что профессионалы работают. Соболев, через три часа быть у меня в кабинете с докладом, понял? – и, не дождавшись ответа, начальник вешает трубку.

Костя, едва продрав глаза, открывает ближайший новостной канал. Поначалу все идет стандартно: холод, снег, масленичные гуляния в каждом районе. А в следующих сообщениях появляются весьма пространные заголовки. И видео, Костя сразу включает первый попавшийся ролик: вроде бы Московский район, да, памятник Ленину мелькает где-то на заднем плане, пока люди водят хоровод вокруг стандартно цветастого чучела Масленицы. Эдакая бабка на чайник, только огромная, из деревянного каркаса, обмотанного бумагой – чтоб горело быстро и эффектно. И вот когда к этой монструозной, по факту бумажной, бабе специально обученный человек несет факел, гуляющий народ, приоткрыв рот, жаждет шоу (и чтоб оно побыстрее закончилось, а то холодновато). Только одно существо на площади не устраивает праздник – само чучело Масленицы. Она, будто проснувшись, потянувшись и оглянувшись, хватается за голову и кричит на всю площадь: «Батюшки, люди добрые, что ж

– Что бл… – Костя резко садится на кровати случайно скинув с живота Кота, тот ворчливо усаживается рядом и смотрит на него, мол, ну что опять, болезный?

Вопреки традиции, Костя его игнорирует и включает следующее видео, на котором похожее чучело стоит и дует на факел в попытке затушить огонь, но это не спасает, и все оставшиеся десять секунд видеозаписи чучело истошно кричит… Как говорится, как угорелое. Следующий ролик: разбегающиеся зрители, а за ними во весь опор несется чучело и ржет громоподобно. За чучелом несутся работники, которые всеми правдами и неправдами пытаются его поджечь. Огонь будто облизывает бумагу, но отказывается ее поглощать.

– Это… Я просто… Аарргх, – Костя подрывается с кровати, чуть не задавив Кота, хватает ближайшие джинсы, натягивает свитер на голое тело, когда раздается звонок. – Если это опять Хухулев… – Костя сам не знает, какой угрозой продолжил бы. На экране светится лаконичное «Лера».

***

– Вокруг люди бегают, орут, чучело, как курица без головы, а менты меня арестовывают, за незарегистрированные артефакты. Это нормально вообще?

– А они у тебя с собой? – спрашивает Костя.

– Сам как думаешь?

– Ну понятно.

Костя стоит по ту сторону решетки и сосредоточенно смотрит на Леру.

– Так по всему городу. Ни одно чучело полностью и не сгорело. Что пошло не так?

Лера жмет плечами, но вопреки жесту отвечает:

– Да все, Костик. У нас районная администрация придумала сжечь «заморскую» игрушку. Ну как символ борьбы, – и да она делает пальцами кавычки в воздухе.

– С кем?

– С теми, кто ее придумал.

– Это что-то значит? Выбор, хм, материалов для чучела?

– Ты обдолбался?

– Лера, я спрашиваю.

– Раньше чучело люди делали самостоятельно, из своих вещей. Сжигая чучело, они избавлялись от недостатков и проблем, которые сами и сотворили своими руками. Потом чучело начали делать за людей. Вот такие администрации. И проблемы стали чем-то, что с людьми случается будто б само собой, будто бы люди в этом и не виноваты. Но это ладно, Костик. Все это было нацелено на пользу, – Лера частит, не успевает схватить глоток воздуха, задыхается, садится на скамейку и только успокоившись продолжает: – По факту, даже в таком виде сжигание чучела было психотерапией. Ну и раньше это было социальным конструктом. Мол, я признаю в себе пороки. Я такой же, как и все. А вы что сделали, Костик?

– Да я-то тут причем. Я вообще в первый раз услышал обо всем этом сегодня утром! – Костя не выдерживает, повышает голос. А Лера так устала, что в лице не меняется, просто продолжает его отчитывать:

– А вы масленичное чучело использовали для казни. Да, символической, но все же. Вот как ведьм на костре сжигали, так и вы это чучело решили сжечь. Из ненависти. И вся суть праздника как бы перевернулась на сто восемьдесят градусов. Сказали тем самым «мы не такие как те, другие. А другие плохие, достойны того, чтобы их сожгли», это плохой посыл. Темный. И я… Я, если честно, не представляю, куда это все может привести.

Костя задумчиво кивает и уходит. Лера своим глазам не верит. От такой наглости остается только смеяться, нервно, надрывно, до слез. Если ее не отпустят, надо что-то решить с бабушкой, она с кровати не встает. Наверное, егеря присмотрят парочку дней, но потом точно придется что-то решать.

Сколько там дают за незаконное хранение? Лет пять. А если докажут, что она эти дары еще и делает… На все десять могут запереть. Лера не может сидеть на месте. Она подскакивает со скамьи и шагает из стороны в сторону. Барабанит по решетке и думает-думает-думает. Почти придумывает что-то, но мысль так легко ускользает за очередным скрежетом засова.

– Ну что, давай на выход, – сдержанно кивает Костя и выходит из коридора.

«Дышится так приятно, а всего-то и надо было за решетку попасть», – думает Лера. Она потягивается, так, будто сидела в тесном коробе без возможности размяться не парочку часов, а минимум неделю. И только после этого смотрит на закуривающего Костю. Слюна тут же выделяется, хочется так невзначай попросить его одолжить сигарету, прикурить и заполнить легкие дымом.

– Что пробовали? – лишь бы отвлечься.

– Да все, в принципе. Как будто бы нет другого выхода, кроме как вручную отловить.

– Ясно.

– И ты думаешь, что это из-за…

– Все, что знаю, сказала, – жмет плечами Лера. – Всех привлекли?

– Полиция, ОМОН… – Костя вспоминает о своей этой проверке, будь она неладна. Где-то между лопаток жжет, словно туда навели прицел. – Вообще всех, Лер.

Этот обреченный тон Лерке ой, как не нравится, и она кивает:

– Нам всего лишь надо доказать, что мы здесь ни при чем и стараемся, помогаем.

Косте такой подход кажется наивным, но Леркина уверенность и не такое творила. Остается только довериться.

***

Краем глаза Костя замечает, как в тупике дворика закрывается портал, это значит только одно, Лерка с Михалычем готовы с сетью на перевес. Нужно только чучело до них довести.

– Загоняй его, там тупик! – кричит Костя егерям и самые простые искры пускает, пугает чучело, направляя.

Сеть из придуманного Леркой дара действует на чучело безотказно, только соприкасается с напичканной магией фигурой, как та падает и с места не двигается, не засыпает, но хоть что-то.

По отработанной схеме два егеря тут же открывают портал, хватают чучело и переносят в заповедник. Как только портал схлопывается, у них появляется минутка выдохнуть. «Перекурить», – сладко решает Костя и достает сигарету. Стоит в стороне, чтоб дым не летел в сторону скучковавшихся вокруг Леры егерей.

Это становится видно только со стороны, и Костя вдруг понимает: егеря принимают Леру. Егеря относятся к ней с почтением не меньшим, чем к большухе. Костя видит разницу. С ним они держат язык за зубами, как бы что лишнего не ляпнуть. И исключительно по делу. А с ней посмеиваются чего-то. Это дергает. Как бы он ни старался, что бы ни делал, такого же отношения никогда не заслужит.

В кармане вибрирует, и Костя тушит окурок о стену, ощерившуюся обломками старой краски.

– Аналитики пишут… Кажется, это было последнее.

– «Кажется» не звучит уверенно, – хмыкает Лера. А егеря, даром, что мужики все взрослые, тут же начинают ей поддакивать.

Отпустив егерей, Костя смотрит на часы, что-то подсчитывая.

– Ты не домой? – Лера подходит, и Костя удивляется, как не мерзнет в этих кожаных штанах. Наверняка без магии не обходится.

– Начальство вызывает, – качает головой.

– Взрослые дела, понимаю, ну я пой… – но Костя перебивает. Этот день тянется бесконечно долго и после всего этого безумия, понимает: выпить прямо сейчас просто необходимо. – Может, посидим где в баре после?

– Чего б нет. Мне с тобой пойти? – с сомнением тянет Лера, и Костя хватается за это предложение, как за спасательный круг.

– Да, пожалуйста.

То, как Лера улыбается ему, как когда-то давно, в Академии. «Будто в прошлой жизни это было», – с горечью думает Костя, но не может не улыбнуться подруге в ответ. И достает из кармана пуховика служебный портал, только с ним можно сразу в здании администрации оказаться.

– Держись крепче, – приобнимает Лерку.

– Не учи ученую, – фыркает она и крепко обнимает Костю.

***

Лера ждет Костю в кабинете. Осматривает явно дорогущий ковер и наступает на него с удовольствием оставляя след грязи, смешанной со снегом. Плюхается на такой же дорогущий диван и наконец-то хоть чуть-чуть выдыхает, мышцы спины постепенно расслабляются и это, кажется, настолько забытое чувство, что она, не сдержавшись, стонет, когда приоткрывается дверь, и в кабинет заходит затянутая в узкое платье-футляр секретарша. Аккуратная, словно модель, она заносит чайник и пару чашек на подносе.

Лера следит за каждым движением секретарши, прикидывая причину недовольного выражения лица. А варианты все такие вкусные, колышутся между версией о туго завязанном на затылке пучке волос, и версией о том, что она знает, кому приносит чай, чухонскому отродью. В любом случае Лера с усилием давит в себе желание подскочить, сесть, чтоб хоть немного прилично.

– Константин Евгеньевич распорядился, – цедит сквозь зубы, а улыбка натянутая-натянутая. Лере даже нравится.

– А Константин Евгеньевич не сказал, что я чай пью только с конфетами? – звучит по-детски, Лера знает, но не может себе отказать и совершенно точно кайфует, когда замечает оторопь девушки. – Очень жаль. Очень жаль, – тянет Лера и давит смешок. – У вас наверняка много дел.

Секретарша поспешно ретируется и Лере остается только мучительно ждать. Она садится и ложится обратно, потом снова садится, и таки наливает чай в фарфоровую с синим ажурным узором чашку. Аромат жасмина разносится по всему кабинету, и Лера с удовольствием отпивает. Проверяет новости, пишет бабушке, что сегодня будет поздно, прикидывает: ну сколько может продолжаться отчет? Минут двадцать? Но дело серьезное, вроде.

То, что выволочку Косте устроили знатную, становится понятно сразу, как открывается дверь. Нет, еще до этого по обеспокоенному голосу секретарши. Она задает какой-то вопрос, он не отвечает, резко дергает ручку и запирает дверь тут же, пока помощница не сунула нос в кабинет. Что все плохо понятно по сжатым до скрежета зубам, по побелевшим от напряжения костяшкам пальцев, по тому, как Костя пытается вдыхать глубоко, а выдыхать медленно. Лера знает это его состояние. Знает, что не расскажет, если не спросить. И знает, что будет, если спросить.

– Ну что? Как? – осторожно, будто из-за угла подглядывает.

– Никак, огреб по самые гланды, – Костя не садится, как будто не может, как будто все тело напряжено настолько, что если попытаться согнуть колени и опуститься на диван, то кости скорее треснут.

– Бывает, – Лера честно пытается сказать это как можно более сочувствующе, но Костя все равно взрывается:

– Но не у тебя, правда, Лерочка? Всегда с тобой все носились, за каждый пук хвалили и сюсюкались. И давай честно, сейчас ничего не изменилось. Лерочка такая самоотверженная! Лерочка вернулась из Европы только ради бабушки… Ты думаешь им есть дело, что ты там пустое место в этой своей Франции? Нет, егерям до этого дела нет. А я отвечаю за защиту города, меня второй месяц и в хвост, и в гриву за всю эту чертовщину. Но нет, давайте спросим, что Лерочка думает…

Стук в дверь. Нет сомнения, помощница слышала каждое слово, да Костя и не пытается быть тихим. Лера, закусив губу, сдерживает злые слезы обиды. Ловить понимающий взгляд секретарши для Леры как-то слишком. Она снова делает над собой усилие и осторожно ставит чашку на стол, не разбив, не швырнув ее в голову старого друга. Подобных усилий слишком много за этот день, но одним больше, одним меньше, в целом без разницы. Лера кивает Косте, мол, окей, услышала, и прикрывает глаза в попытке успокоиться.

– Константин Евгеньевич, вам просили передать, что патруль нашел еще одно чучело, – она совершенно жалко, как думает Лера, семенит на каблуках поближе к Косте и дрожащей рукой протягивает ему бумажку, на которой аккуратным почерком выведен адрес. – Просят поторопиться. Оно детей на детской площадке держит и не выпускает.

Лера моментально подскакивает:

– Защитничек, – фыркает и, забрав записку, выходит из кабинета. Плечом о плечо бьется с секретаршей. Костя чертыхнувшись, хватает куртку и бежит за ней.

***

Их порталы одновременно открываются рядом с детской площадкой. Портал Кости – четкость линий, простой и функциональный. «Казенный», – мелькает мысль, и Лера прикидывает, что она со своим собранным собственноручно из питерских грозовых туч и молний действительно может сойти за чухонскую дикарку. И понимает – вообще-то, ей нравится. Нравится, как эффектно выглядит портал, как он мягко с тихим удаляющимся громом схлопывается и остается на притоптанном снегу аккуратным рисунком с тучкой и молнией. Лере нравится, как тяжело Косте закрыть рот, открытый в удивлении.

– Ты ж не помнишь, как и что делать? – она убирает значок в сумку.

– Если массовое производство выдает такое же качество, то навык становится бесполезным. Зачем тратить время? – они делают вид, что ничего не произошло. Оба. Осознанно. Как настоящие взрослые.

– Что будете делать с чучелами? – как ни в чем не бывало интересуется Лера.

– Пока не знаю. Они не горят, так что…

Лера внимательно смотрит на огромную трехметровую фигуру бабки, похожей накрывали заварочный чайник в детстве. Только эта в несколько раз больше и пытается дотянуться до парочки ребят, забившихся в угол домика, пока к ней со спины подбираются егеря, вооруженные веревками.

– Надо решать и побыстрее, – Лера хмурится, когда

Костя тяжело вздыхает и больше не в силах смотреть на эту картину, поворачивается боком к площадке и закуривает. На Леру не смотрит. «Все-таки чувствует вину за то, что наорал?». Раньше, в Академии с их ссорами явно было проще. Затянувшись, Костя выдыхает дым.

– Их пока вывозят за город, – он слегка морщится, когда снова слышит совершенно душераздирающий крик. Чучелу не больно, по крайней мере, не должно быть. – Чего же оно так кричит? – не выдерживает и выдает себя.

– Заповедник «Ваша кошмарная Масленица» ждет всех желающих обосраться от страха… – качает головой Лера. Чем больше времени проходит, тем меньше она понимает. Остается только иронизировать, шутить и раскидывать сарказм во все стороны.

– Прекращай, – мучительно выдыхает Костя.

– Если б знала как.

***

Костя собственноручно запирает последнее чучело в загон к другим таким же. Те как сумасшедшие в клинике, понимает Лера, ходят, бьются головой в решетку не в силах ни угомониться, ни упокоиться.

Вокруг шум и гвалт. Магической живности, обитающей в заповеднике, такое соседство явно не нравится. Жар-птицы орут как резанные, Сирин и Гамаюн угрожают улететь, если нечисть не уберут как можно дальше, и только Конек-горбунок молчит. Молчит и, забившись в дальний угол, испуганно смотрит в сторону таких соседей.

– Эй, ты! Ты ж большухина внучка! Может, как-то порешаешь? – Гамаюн, несмотря на по-настоящему красивое лицо, ведет себя скорее, как быдло-голубь. Лере не нравится, и она игнорирует норовистую дамочку, молча открывая портал. Через штормовой ветер и раскаты грома она слышит несущееся вслед странное даже для Гамаюн пророчество. Мотнув головой, чтобы выкинуть из головы противные слова скрипучим голосом она скидывает верхнюю одежду и одним щелчком пальцев нагревает воду для чая, пока Костя выходит из портала.

«Ты встретила смерть, только не знаешь. Ну ниче, ниче, скоро все узнают», – выкинуть пророчество Гамаюн из головы не получается. Что значит встретила смерть? Тогда? У Сфинксов? Ну да. Но я о ней не знаю? Это про…

– Тебе с ромашкой? – Лера задает вопрос не поворачиваясь, просто чтобы не додумывать эту страшную мысль.

– С ромом, – Костя тяжело опускается на стул, спинкой приставленный к стене, в эту стену он затылком и упирается. И часто-часто так бьется. Тук. Тук. Тук.

Лера кивает и просто наливает ром по низким стаканам. Выпивают молча, до дна, одним глотком.

– А теперь, я пойду и расскажу все большухе, – криво улыбается Лера. – Это быстро, налей пока. Она кивает ему и уходит.

***

Костя честно не собирается подслушивать. Он как можно медленней берет бутылку и открывает ее, потом наливает на два пальца алкоголя, пахнущего корицей и гвоздикой. Потом снова медленно ставит бутылку на стол. Но на это уходит слишком мало времени. По крайней мере, мало по меркам Леркиного «быстро».

На самом деле Костя долго не думает. Шаг, другой, и он в коридоре. Еще столько же можно пройти и остаться незамеченным, даже если Лера, как она это умеет, внезапно выйдет от бабушки.

«Надо проверить, что они здесь ни при чем», – Костя уговаривает не себя, а копошащуюся за правой ключицей паранойю. «Потому что, если это они, – голос поразительно похожий на бабушкин, – ты поручился за нее перед гэбэшниками, Костик, в лагеря и за меньшее отправляли».

Он не хочет спорить с давно умершей бабушкой, тем более выдуманной его тревожным мозгом. Нет, ему просто надо знать, что Лера не устраивает… Он не хочет даже мысленно произносить слово «теракт», поэтому настойчиво исправляет себя – «бардак».

– Столько людей в давке пострадало! Какого лешего ты свою большуху не слушаешься, девка? – от мощи в ее голосе у Кости волоски на руках дыбом встают. Хочется убежать и спрятаться, либо опуститься на колени и принять любое наказание. – Уж если я тебе сказала связаться с официалами, значит, наверное, все серьезно? Я не слышу!

Лера молчит.

– Могла бы ходить – выгнала бы обратно к родителям. Иди отсюда, разочарование.

Костя торопливо возвращается на кухню. Получается. Что Лера действительно понимает, каково ему сегодня было? А он наорал за просто так?

– Ну, как я и сказала, это было быстро, – Лера улыбается так по-настоящему, что это пугает. «Сколько еще я себе про Семью придумал?» – поражается Костя и наблюдает, наблюдает. Ждет, пока эта маска на Лере как корочка молодого льда треснет, со смачным хрустом, а за ней вода. Но Лера и бровью не ведет, поднимает стакан, выпивает залпом.

– Что ж, поздравляю тебя. Никто не знает, с чем тебе придется разбираться, – и ставит со стуком стакан на стол.

– Нам?

– Не втягивай меня в это, хватило разборок с тайной полицией.

– Они поверили?

– Что я здесь ни при чем? – Костя кивает. – Не знаю, это ты мне расскажи.

Костя жмет плечами и цедит ром мелкими глотками. У Леры всегда с интуицией было все в порядке, неужели и сейчас что-то почувствовала? Столько вопросов, понимает Костя и нет ни одного ответа. Но он точно может сделать хотя бы это. Решившись, он выдыхает:

– Прости, что наорал. Я на самом деле так не думаю. Ну… что с тобой носились и сюсюкали.

Лера примирительно улыбается и кивает – забыли.

Глава 3

Леру вырывает из сна грубо, с корнем, так резко, что она не понимает, почему проснулась. То ли на улице громко проехала машина, то ли что-то упало у соседей наверху, а с их паркетными полами звук разлетается сразу насквозь по всем этажам.

Стук в дверь бескомпромиссный, будто заявляет: дверь остается на месте только чудом, замок просит пощады. Лера хмурится: «Зачем стучать, если есть звонок?», поскорее встает. Атласный халат холодит голую кожу, отчего ее передергивает. «А может быть, от предчувствия», – уже потом думает она, когда открывает дверь, а человек в костюме тычет в лицо бумагой с печатью и какой-то корочкой с фотографией.

– Юрова Валерия Дмитриевна, правильно понимаю? Шахов. Подполковник Третьего отдела.

Лера мысленно чертыхается, вот что толку иметь обостренную интуицию, если все равно тебя из раза в раз застают врасплох.

– И вы здесь чтобы?..

– Обыск, вот разрешение. А бабушка ваша…

– Она не может встать. Перелом шейки бедра. Не трогайте ее, пожалуйста, я… я покажу справки, рентген, выписки. Все, что надо.

– Надо, надо…

Высокий, узкий, толком не приложив усилий, он сдвигает Леру в сторону с прохода, пока та изучает испечатанную бумажку. В дверном проеме тут же появляются не мужчины, а шкафы. Прямоугольные, будто та книжная стенка, что стоит в кабинете. Упрятанные в бронежилеты, щитки и шлемы они расползаются по квартире, словно клопы. Кто на кухне шурует по полкам, кто идет к ней в спальню, ну а кто-то сразу в кабинет.

В бумажках Лере бросается слово «изъятие».

– А в чем… – слова собираются в осмысленные вопросы так сложно. Все норовят сбиться в узлы и колтуны. – Что случилось?

– А вы что? Не хотите вызвать адвоката?

– А меня в чем-то обвиняют?

– На самом деле очень даже. Что вы с Юровой Анной Васильевной, 1925 года рождения, находясь в сговоре, обучаете детей без разрешения на работу и лицензий. Практики, говорят, тоже нелегальные. Создаете самодельные магические артефакты, которые потом применяете на людях в различных экстренных ситуациях.

Из кабинета выглядывает один из клопов и подзывает подполковника. Лера идет следом, только на полпути спохватившись, а можно ли. В руках у клопа коробочка с амулетами «на удачу». Те безделушки, что ведьмы через знакомых продают в интернете.

– В этом магии нет, – качает головой Лера, – можете проверить.

– О, не сомневайтесь, обязательно, – кивает Шахов Лере и тут же отдает приказ описать содержимое: – Отправь на экспертизу.

Ведьме остается только зубами скрежетать. Это целый день работы креветочкой в кресле. А она и так отстает от графика из-за своих экспериментов с дарами. Злится и злость в голос выпускает.

– О, удачи, их там штук пятьдесят и все нет-нет, а разные. Описывайте повнимательнее, а то вдруг настоящую магию пропустите.

Клоп словно мстит ей и тыкает пальцем-колбаской в ящик:

– А здесь что?

– Кристаллы, камешки, бусины. В этом тоже нет магии, – устало выдыхает Лера.

– И это тоже на экспертизу, – кивает подполковник, и вмиг Лера понимает: они мстят. Мстят за то, что никак не могут ее подловить. Собрались ее обчистить. Всем давно известно, что если из квартиры ведьмы что-то взяли для экспертизы, то все, с вещами можно попрощаться. А ей не хочется, чтобы полквартиры сейчас под опись вынесли, поэтому прикусывает язык и замолкает. Только на прямые вопросы отвечает.

– Лерочка! – треснутый бабушкин голос пугает даже подполковника. Представил, наверное, те заголовки, что могут появиться во всех пабликах, если кто-то из его подчиненных насмерть испугает старушку.

– Пойдите, успокойте Анну Васильевну, Валерия. И документы ее больничные заодно принесите.

Она семенит по коридору, запахивая халат под горлом, чтоб ни кусочка обнаженной кожи не было видно. У двери в бабушкину комнату стоит покрасневший как светофор клоп и мнется, не зная, куда себя деть. Задание явно заключалось в обыске комнаты большухи.

– Нашли утку с сюрпризом? Или смутили голые коленки старушки? – ее настолько трясет, что она сама не замечает, как ехидничает. Лера залетает в комнату и тут же подсаживается к бабушке на кровать. Та лежит неподвижно, словно статуя, и ровно дышит, можно сказать, величественно. Разве что слеза, стекающая из уголка глаза, выдает ее с потрохами. Испугалась. Испугалась, что не может за себя постоять. Врачи над этим неделю голову ломают, куда магия большухи делась, ту будто выкачали разом, и бабушка едва восстанавливается, очень медленно, по капле.

Лера ложится на нее, обнимает, но вес на локтях держит, чтобы не придавить.

– У них ничего нет, вот и бесятся. Мастерскую вынесут и уйдут. Корвалол, капель тридцать накапай, – кивает бабушка. – Ты только им не перечь, пусть, что хотят, забирают. Главное, чтоб у тебя проблем не было.

– Так точно, бульбуль, – Лера улыбается ободряюще через силу, а сама трясущимися руками сначала капли в маленький стаканчик набирает, потом воду из кувшина. И едва ли успокаивается, когда перебирает папку с документами, чтобы только самое необходимое показать. Папка на весу тяжелая, чуть не падает. У Леры перед глазами картинка, как все бумажки по полу разлетаются, и она плюет, решает отнести Шахову всю папку, пусть почитает.

Со стопкой справок, рентгенов и анализов под мышкой ведьма выходит из спальни, порог которой все также обивает тот краснющий от смущения клоп.

– Ну что, сильный здоровяк напугал старушку? Гордишься? Доволен? – Лера знает, что ей бы помолчать, как бабушка сказала, ведь она ни черта несмелая.

– У меня приказ, обыскать комнату чухонской ведьмы. Главной ведьмы чухонцев, – зачем-то уточняет.

– И что ты собираешься найти в комнате старой женщины? Схему, как собрать бомбу? План захвата заложников? – ее несет, и она распахивает дверцы шкафа, петли скрипят от натуги. На вешалках едва колыхаются ритуальные одежды, вышитые, с геометрическими узорами, да несколько костюмов на особые случаи, которых давно не происходило.

– Валерия Дмитриевна, прекратите истерику. Пока я вас за нападение на представителя власти не арестовал.

– За какое такое нападение? Я до вас не дотронулась.

– Психологическое.

Она не сдерживает смешок.

– Лерка! – строго окрикивает бабушка. – Покажи молодому человеку все ритуальное. Мы ничего не скрываем.

Бабушка права, сейчас они не в том положении, чтоб характер показывать. Но и терпеть такое отношение к себе невозможно. Где это видано, чтобы просто так с обыском… злится Лера, показывая бубен, колотушку, перья всякие.

Клоп остается равнодушным к вещам пропахшим дымом костров, так давно, что сколько ни стирай, сколько ни вымораживай, из этого дыма ткань отчасти состоит, на нем и держится. Лера, сколько себя помнит, ни разу бабушка новые не шила, да и эти толком не подшивала. Настолько крепкие.

– Здесь закончили, – кивает клоп и выходит из комнаты.

– Скоро это закончится, – кидает Лера бабушке в надежде успокоить, но сама как будто в это не верит и торопится с документами в кабинет.

«Скоро это все закончится», – думает большуха, и она, в отличие от внучки, многим пожертвовала ради этой уверенности. «Не обмани, пожалуйста», – мелькает мысль в засыпающем после стресса мозгу Она не знает, кому адресовать свою молитву. Поэтому просьба остается без имени.

***

– Знаешь, а я ведь раньше

Сам Соболев может неделями не звонить родителям или многочисленным дядям и тетям. Кажется, будто единственный, с кем он привык разговаривать чуть ли не каждый день – это Кот. Тот поднимает свою, без преувеличения, массивную морду от миски с ошметками фарша и смотрит рыжими глазами так пронзительно, будто дает понять: «Я тебя слушаю», и возвращается к еде.

– Думал, как же ей повезло, никаких стремных открытий о себе. Всегда знать, что ты ведьма, с детства осваивать потихонечку, знания, которые мне потом пришлось нагонять за пару месяцев, чтобы не отстать в Академии. А потом…

Вилкой гоняя по тарелке кусок жареной картофелины, Костя так и не доносит его до рта.

***

Костик рассеян. Он выходит из общежития, забыв почистить зубы, и понимает это только у двери в аудиторию, приходится справляться заклинанием и это дергает нервы весь день. Он рассеян в понедельник, вторник и среду. К четвергу он точно знает, что дело в Лере, точнее, в ее отсутствии. Он заваливает лабораторную, так и не получив гирлянду, работающую без электричества и без батареек. Он пропускает пару по магическим тварям, потому что засиживается в библиотеке.

Последние сообщения от Леры были странными. Не потому, что она писала сбивчиво, мимо букв и иногда о смысле слов приходилось догадываться по контексту. Нет, такое с ней случалось частенько. Странным было то, как мало она рассказала. Мол, инициация, буду в лесу, как выйду, напишу. И вот неделя, как от подруги нет новостей. Хотя даже смайлик подошел бы или те дурацкие стикеры, которыми она может по-настоящему общаться, порой целыми сутками не притрагиваясь к буквам.

Костя закапывается в монографии по инициациям и через сутки готов писать по ним если не курсовую, то доклад как минимум. Практически во всех культурах ритуалы инициации проводили в связи с новым этапом взросления. У девушек – первая менструация и ритуал, связанный с изоляцией. Во время которой девицу в первую очередь держат подальше от матери. А старшие женщины племени посвящают в сакральные знания. Кажется, это объясняет, почему Лера не пишет и примерно обрисовывает, что с ней может происходить. Когда Костя понимает это, становится чуть спокойнее. Змеиный клубок за солнечным сплетением засыпает, будто бы готовясь к зимней спячке.

«Да, Лерка наверняка вернется с новыми историями и снова будет дразниться, что знает больше меня», – кивает самому себе Костя, пообещав в выходные зайти к подруге, вдруг та вернется.

***

– И она вернулась, но другой. – Костя встает из-за стола, так и недоев. Выкидывает остатки картошки на сковороду и ставит тарелку в раковину. – Какой-то… Тенью себя. Руки – будто с пираньями без магии сражалась и проиграла. Вернулась какой-то лишенной покоя, в смысле она никогда не была тихой, но тогда… На месте усидеть не могла, все дергалась, елозила, будто ей под одеждой что-то мешало. И потом…

***

Костик не выдерживает и после очередной пары буквально зажимает Леру в угол аудитории.

– Если у тебя обет молчания какой, кивни, – хмуро требует, ультимативно.

– Нет никакого обета, Соболь. А вот от обеда я бы не отказалась, – полуулыбка, которой изгибаются губы, только призрак той Лерки, что Костя знает и от голоса тихого, исчезающего, снова слегка подташнивает. Особенно, когда она, сидя в самом тихом углу кафетерия, все-таки начинает рассказывать.

***

Лерка так ждет эту поездку. Казалось бы, конец октября: дожди такие, что кругом все либо грязь, либо болото, но семейные поездки на Чудское всегда особенные. Даже если приходится из-за круглосуточных ливней дома сидеть. В доме печка дровами трескает и уже уютно, даже если главная комната не прогрелась. В центре стол круглый стоит, за ним никогда много народа не помещалось, поэтому они едят, как бабушка говорит «партиями», сначала дети, потом взрослые. Дом такой старый, что за стенкой слышно, как в соломе мыши шуршат. И подпол много лет не открывали. Настолько давно, что дети шушукаются: там точно кого-то похоронили. Кого-то, кто плохо ел и хулиганил. Лера слушает их и думает, что они большуху явно с кем-то перепутали. От страшных историй их отвлекают старыми игрушками, которые достали с чердака. Деревянные, пугающие ничуть не меньше, чем те истории, которые они только что друг другу рассказывали. Она себя такой взрослой чувствует рядом с маленькими племянниками, что не в силах усидеть подрывается на чердак. Коридор узкий, темный, холодильник в нем тихонечко дребезжит, а сразу за ним и лестница, все равно что стремянка. На чердаке одновременно пахнет влажностью, медом и чесноком, аж нос чешется, а Лера не сдерживается и чешет.

– Мама, нет, – слышит она отцовский голос, строгий, как никогда.

– А ты мне поспорь еще. Тебя спрашивал кто? – слова бабушки резкие, обидные. Лера хмурится и как можно тише пытается пройти к закрытой двери, чтобы лучше слышать, что творится за ней, в небольшой комнатке, обустроенной бабушкой под кабинет. – Ты говоришь про мою дочь! – Если Лера до этого просто прислушивалась, то теперь боится выдохнуть только, чтобы не пропустить ни слова.

– Мы говорим про будущую большуху и без инициации не обойтись, ты знаешь. Или сейчас, или никогда. Я следующую внучку не дождусь.

– Ты говоришь это последние десять лет, – фыркает отец.

– И следующие десять тоже скажу. И ничего. Потерпишь.

– Она еще ребенок.

– Лера, зайди, пожалуйста. – Замереть, не в силах пошевелиться, единственная реакция. Чем себя выдала? Как так? – Лера, я прошу только один раз.

Выдохнуть для храбрости, в фильмах такое видела, и нажать на тугую ручку. Холодный свет в комнате со светло-голубыми стенами ослепляет, заставляет зажмуриться.

– Завтра начнется твоя инициация, – голос бабушки, тот самый, из-за которого приказы выполняются беспрекословно.

– Эм, – ничего умнее Лера придумать не может.

Бабушка смотрит прямо на нее, в отличие от отца, который отводит взгляд. Лера знает эту позу, эти напряженные плечи. Он сдерживается, хотя очень злится. А сдерживается, потому что поделать ничего не может. Против слова большухи не попрешь. «И бабушка хочет, чтобы я…могла так же? Ну, не сразу. Когда-то. Когда придет время».

– Мне нужно будет что-то сделать?

– Тебе надо будет что-то сделать.

Лерку аж передергивает от этого тона. Холодного, строгого, совершенно не похожего на ее бульбуль.

– Скажу завтра, когда будем на месте. Сегодня с семьей

Отец резко выдыхает и вырывается из комнаты, словно из клетки. Доски стонут под его шагами, недовольные, что с ними так грубо.

– Но, буль…

Строгий взгляд блеклых от возраста глаз обрывает ласковое обращение.

– Резиновые сапоги надень, в лес пойдем. Все, иди.

Лера будто не может не послушаться, разворачивается и на автопилоте подходит к двери, пока мысль не мелькает и не делает ее свободнее:

– А это надолго? В Академии важная лабораторная в понедельник.

– За три дня еще никто не справлялся.

Обескураженная Лерка выходит из кабинета и осторожно закрывает дверь. Неизвестность пробирается под кожу муравьями, что бегут строем. Только обычно они бегут за едой, а здесь без цели бродят туда-сюда, только нервируют. Хочется почесать то тут, то там. Но Лера знает, если начнет – не остановится. Поэтому сжимает кулаки и начинает осторожно спускаться, так, чтоб шею не сломать.

***

Путь от проселочной дороги до пропажи и без того едва заметной тропки занимает два часа. Два часа накапливающейся тяжести в руках и ногах. Два часа бегающих по спине муравьишек тревоги.

Сначала они идут по обыкновенной проселочной дороге. Не асфальтовой, просто утрамбованный песок, который вовсю размывает дождем, поэтому лужи напоминают маленькие озера, а по обе стороны кустарники, да низенькие молодые березки. В шесть утра и намека на рассвет нет, и холодно, но Лера изо всех сил отгоняет надежду и уговаривает себя, что теплее вряд ли будет. Разве что, когда они доберутся до «места».

Восходом и не пахнет, поэтому, несмотря на окаменевшие мышцы, ей приходится идти с вытянутой рукой. В пальцах зажат светящийся дар. Лера говорит бабушке, что фонарик в руке удобнее держать, но та только грозит пальцем, а потом и мобильный забирает, отчего тревожные муравьи под кожей устраивают конкурс чечетки.

Все, что прямо сейчас хочет Лера, – только лечь и поесть. Ну и снять натирающие резиновые сапоги не по размеру. Сейчас из-за усталости они кажутся неподъемными. Влажный мох под ногами пружинит и в любой момент может подло подставить, приходится усиленно держать равновесие, что тоже утомило изрядно.

Нет-нет да возникает мысль, а точно ли мне это нужно. Но Лера приподнимает луч света, тот упирается в несгибаемую бабушкину спину, и упрямство берет верх. Раз уж бабушка в свои восемьдесят может взять такой темп и не ныть, то и Лерка сможет. А как иначе.

Последние минут двадцать Лера держится на силе фантазии. Фантазии о том, каким будет лицо Кости, когда она вернется в Академию после инициации. Инициации, которая сделает ее наследницей. Наследницей всего того, что Костю так интересует. Они узнают все, что скрывают за тяжелыми кожаными обложками рукописей. Костя узнает, Лера лучше изучит содержимое сундуков с артефактами. Там наверняка есть что-то очень старое и взрывоопасное. Иначе зачем над ними так трястись.

За этими мыслями Лера не замечает, как небо над ней потихонечку начинает сереть, что только добавляет зловещей атмосферы окружающему их лесу. Сосны высокие, как только порыв ветра появляется, их стволы опасно гнутся, звук напоминает треск чуть влажных дров в печке. Лера могла бы успокоиться только от этого напоминания о доме, но бабушка останавливается, убирая светящийся дар в карман.

– Мы на месте.

Лера открывает рот спросить, а что за место, но тут же закрывает. Хижина, к которой ее привела бабушка, – почти ушла под землю. Мох, покрывающий все вокруг, скрыл и крышу, так что та похожа скорее на холм. «На курган», – с трудом припоминает Лерка странное слово. Им на экскурсии в Старую Ладогу рассказывали, сама экскурсия Лере не очень понравилась, там скорее Костя был в восторге, все маме фотографировал старые стены, восстановленные лестницы и кузницу.

А про это Лера запомнила. Запомнила, что под такими курганами лежат уважаемые вожди и воины, вместе со своими сокровищами, одеждами, оружием. В горле сухо, и она пытается сглотнуть, но не получается, все равно, что листы наждачки друг об друга тереть и ждать, когда же они будут скользить, словно шелк.

Без лишних слов бабушка кивает, мол, следуй за мной. Только приблизившись, Лера замечает небольшую дверь, в которую можно разве что вползти на четвереньках. Дверь, отчасти покрытую мхом, приходится чуть ли не выкапывать из земли, чтобы получилось открыть. Внутри сухо, но на этом, пожалуй, все. Беглый взгляд не замечает ни печки, ни электричества. А судя по всему, ей придется провести здесь некоторое время. Зависит от задания, понимает Лера, и это пугает до замирающего в панике сердца, до комка в горле, который мешает дышать.

Вне зависимости от того, что сейчас скажет бабушка, она не будет готова. Остается только надеяться, что она сообразит, как поступить. «Что бы там ни было – я справлюсь», – решает Лера, ведь бабушка каждому, кто готов слушать говорит, что Лера особенная, талантливая, такой большухи у чухонцев еще не было. Бабушка ее любит, не желает зла.

Оттого, наверное, сказанное в следующую секунду выбивает и без того ненадежную почву из-под ног:

– Раздевайся.

***

Негнущимися от напряжения и холода пальцами Лера снимает последнее – тканевый браслет дружбы с дурацким бубенчиком, пластмассовой дугой радуги и магнитом, что они купили когда-то с Костей, и стоит, дрожит от ледяных капель, прорезающих кожу и мышцы до костей. Трясется, но не прикрывается. Только глазами сверкает недобро на каждое бабушкино движение. Та времени зря не теряет, притащив из хижины дрова, разжигает их коротким заклинанием. Тренога для котла устанавливается по мановению пальца.

– Волосы в косу собери, – бросает вскользь и не смотрит на Леру толком.

Той хочется послать бабушку куда подальше, схватить одежду и вернуться домой, в Питер, в Академию, к Косте, и плевать, что лабораторная, к которой она не готова, они справятся. Но Лера остается стоять. Кое-как, оставляя петухи, заплетает косу и фиксирует ее еще не успевшим промокнуть браслетом дружбы.

Когда она подходит к котлу, вода – кипяток, в который летят травки, корешки, да еще что-то сушеное. Так сразу не определить, вот если бы понюхать.

Голос бабушки, повторяющий слова на языке предков, вибрирует, и воздух вокруг них поддается, принимает эту вибрацию, щекочет кожу. Лера ежится и все-таки обнимает себя за плечи, чтобы хоть как-то успокоить чертовых муравьев. Вокруг будто бы становится темнее, хотя это невозможно. Солнце вставало, когда они шли сюда. Лере это все ой как не нравится, но язык к небу прилип, она прохрипеть не может простое «прекрати»

– На, выпей, – бабушка подносит к ее губам черпак с чем-то коричневым, с чем-то пышущим жаром настолько, что Лере кажется, если она прикоснется к этому – расплавится. – Ну же, дуреха!

И пихает черпак все ближе, он, минуя губы, в зубы толкается, так что кипяток льется по подбородку. Но к удивлению Леры, не обжигает. И тогда она сдается, пьет мерзкое, почему-то склизко-сладковатое. Но и этого бабушке мало, она зачерпывает еще и еще, пока в котелке не остается варева, а Лера без сил не опускается прямо там, где стояла. Голой задницей опускается на мокрый, холодный мох.

Ей бы спросить, что дальше. Ей бы узнать, что сделать, чтобы большуха отпустила к маме. Но напрячь связки для слабенького стона – лениво. «Лениво сидеть», – вдруг понимает Лера и ложится вроде бы осторожно, а как будто падает. И летит, и лежит одновременно. И в огне, и в снегу, и в воде, такой теплой никогда в Финском заливе не бывает.

Ветки деревьев над ней превращаются в корни, уползающие в небо. Складывающиеся в лица одновременно старые и молодые. Они грозно смотрят на нее. Они смеются и шевелят губами, но Лера слышит только шум волн. И как только понимает, что это плеск прибоя, она видит его, звуковой волной, пробивающей серые небеса навылет. Небо обрывками на ветру бьется, словно флаги, а из пробоины выглядывает что-то темное. Без лица, без глаз, без рта. Но смотрит. Этот взгляд врывается в Леру грубо, раздирая на части. Она кричит, но ни звука не срывается с губ, которые остаются закрытыми.

Она бы заплакала от боли, но ничего не чувствует, хотя понимает, что должна. Вот ведь ее рука лежит в паре метров от тела, как часть какой-то куклы Барби. Ей не надо поворачивать голову, чтобы знать – нога валяется еще дальше. Не приходится смотреть, потому что кожа на щиколотке передает сигналы в мозг о том, как цепкие пальцы обхватывают щиколотку и бабушка тащит к котлу ногу и швыряет ее в кипяток. А в котле плоть пульсирует, увеличиваясь и уменьшаясь в размерах. Следом летит рука и еще одна нога. Лера не хочет на это смотреть. Ее глаза закрыты, понимает, и тут же видит прекрасное лицо женщины, складывающееся из белых и красных пятен у нее под веками.

– Теперь ты видела нас, – голос звучит прямо в висках, губы не шевелятся.

Лера хочет обратиться к богине, хочет попросить освобождения, но все имена из головы повылетали. Зато заревом полыхает знание, что без имени просить или требовать у богов ничего нельзя.

– Не бойся. Твое время быть здесь не пришло. Столько всего еще предстоит сделать, – голос обещает сладкое. Обещает свободу от жара и холода, от назойливо лезущих в глаза и уши пауков и червяков. И муравьи, муравьи, вылезают, прогрызая кожу, оставляя миллионы ранок по всему телу.

Но она их не видит, видит только покрасневшее от натуги бабушкино лицо. Та пыхтит и тащит ее куда-то. В котел, понимает Лера. Как-то отрешенно, равнодушно замечая, что нос бабушки сейчас выглядит крючковатым, щеки впалыми, а глаза – в них будто бы нет белков.

Только внутри котла Лера наконец-то засыпает.

***

Она приходит в себя на середине движения, будто бы задумалась и пролистала несколько страниц в книге, не уловив сути. Будто бы просто взглядом строчки погладила и отпустила. Вокруг тихо и стены, освещенные очень слабо, всего несколькими свечами. Над одной она сидит, склонившись в три погибели, настолько давно, что шея и спина онемели. Шевелиться больно, но она продолжает. Берет из самого обычного, чуть ржавого по краям таза, едва барахтающуюся рыбину. Одной рукой держит крепко, даже слишком. Другой – точным продольным движением от хвоста к голове снимает с прохладного тельца чешую. Откуда-то знает, надо успеть до того, как рыбина умрет. Но и торопиться нельзя – серебряные чешуйки и так разлетаются по всей землянке, а ей потом ползай, собирай, не дай боги хоть одну упустить.

Как только рыбина перестает трепыхаться, ее нужно выкинуть на улицу, чтобы воронье склевало все без остатка. А она не приступает к следующей, нет. Все чешуйки в мешочек собирает и, вооружившись иглой с заговоренной нитью, нанизывает каждую и узелком закрепляет. Осторожно проткнуть, по нитке до конца протянуть, узелком закрепить. Взять новую, проткнуть, протянуть, закрепить. Новую взять…

Она не должна есть, пока из рядов чешуек не получится сделать рубаху. Она пьет, только когда дождевая вода набирается в кружку, а спит, только когда невозможно держать веки открытыми, а тело вертикально. И продравши глаза снова приступает к своему незамысловатому действу.

Руки у девки изранены острыми краями чешуи, исколоты предательски соскакивающим кончиком иглы, порезаны ножом. Слезы боли и бессилия текут по бледным щекам, но она продолжает, сама не знает сколько дней.

Знает, что должна закончить, чтобы уйти от сюда. Чтобы вернуться. Но куда? К кому?

***

В кафетерии полным-полно студентов, преподавателей, а от Леркиного рассказа все они будто тише становятся. Общаться продолжают, смеяться, даже ругаться, но будто бы на телевизоре звук подкрутили до едва слышного минимума.

Само время будто замирает и Костя забывает, что у них еще зелья после перерыва, который закончился час назад, а значит, на пару можно не торопиться, все равно нагоняй будет.

Леркины беспокойные пальцы, мнут, рвут и ломают, так что к концу рассказа на столешнице возвышается неплохая такая горка из обломков зубочисток и обрывков салфеток. Костя накрывает ее пальцы своими, чтобы угомонить, но этого недостаточно. Он решается заговорить. Так проще не обращать внимания на время-тянучку и звуки вокруг сквозь вату. Так проще игнорировать мысли, что штрафом за прогул пары, скорее всего, будет какая-нибудь зубодробительная тема для эссе на теоретической части экзамена. Говорит, чтобы уровнять эти весы откровенности, которые со стороны подруги вот-вот кафельную плитку зала пробьют.

– Не представляю, как ты решилась на это.

– У вас в университетском городке таким не занимаются да? – криво усмехнувшись, подруга вилкой подцепляет последний кусочек огурца из тарелки, в рот не тянет, просто играется, гоняя его, словно хоккеист шайбу.

– Там-то, конечно, нет, но… – Костя запинается, допивает черный, явно перезаваренный чай и поморщившись, то ли от горечи, оставшейся на языке, то ли от

Костя раз другой проводит ладонью по ежику волос на затылке. Пытается не уйти далеко в воспоминания, сконцентрироваться на здесь и сейчас, хотя пульсом в ушах стучит шаманский бубен.

Леркины серые глаза, грозовые тучи, сканируют в попытке понять, куда ведет эта история, раньше бы подогнала тысячу раз, чтобы к делу переходил. А теперь сидит и ждет. Или чувствует, что с мыслями надо собраться? Косте остается только догадываться.

– Долго ехали, там какие-то проблемы с дорогой были… Неважно. В общем, добрались, а шаман умер. И никто не предупредил за всей беготней, чтоб мы хотя бы не… Да и деньги за развлечение неохота возвращать. Ну местные посовещались и решили, что вместо обычной программы покажут нам уникальное действие. Призыв нового шамана называется…

– Ой, – выдыхает Лерка и головой качает.

– Провели в юрту. Окурили чем-то, огонь мигает, бубен ритмом в транс вводит.

– И ты призвался.

– Призвался. Отозвались мои хакасские корни во всю глубину.

– Но ты не шаман. Ты в Академии учишься, – Лера пытается в голове уместить, но не получается.

Все понятно, думает Костя. Она ведь знает, что если шаман был призван, то он инициацию проходит и все, пути назад нет. Ты либо полезен сообществу, либо откатываешься к неосознанным настройкам, безумным дурачком сидишь и слюну пускаешь.

– Я не потерял разум, как это описывают в книгах. Уж не знаю почему.

– Может, потому что ты любишь все контролировать? – робко улыбается подруга. Костя только жмет плечами, мол, никогда не узнаем. – Что с тобой было?

– Я потерял зрение. Как в фильмах, знаешь, глаза пеленой заволокло, словно свет вырубило. Кричал. Паниковал. Слышалось всякое. Мозг придумывал, пытаясь заполнить привычную картину. Неважно. Я толком и не помню. Не видел девять дней. Родители в шоке. Шаманское племя вокруг меня носится, мол дурак, что ты здесь застрял, дальше иди…

– В мир мертвых, – выдыхает Лера.

– Думаю, так везде, в любых инициациях: нужно умереть и воскреснуть. А я застрял, цепляясь за реальность.

– Такой рациональный.

– Такой.

– А потом зрение вернулось, – подгоняет Лера и Костя улыбнулся бы, но разговор не делает легче, только дополнительный вес с каждым словом на плечи наваливается.

– Вернулось, – короткий, четкий кивок, – ни о каком шаманизме к тому моменту я и слышать не хотел. Сейчас, если честно… – Костя передергивает плечами.

– Потому и уехал сюда, чтоб подальше, – понимающе кивает Лера.

– Ну, когда приглашение прислали, расстояние было скорее плюсом.

Подруга кивает задумчиво и начинает посуду в стопку собирать. Видно, что порывается, хочет что-то спросить, но берет паузу, медлит. «Тоже не похоже на Леру», – понимает Костя.

– Ты никогда не думал… – Лера кусает губу, сдирает взъерошенную сухую кожу, пока кровь не пойдет и только тогда продолжает: – Не думал, что зря отказался?

Первая мысль: какая же она все-таки бестактная. Возмущение вскипает кофейной жижей в турке, моментально попадая на конфорку, и тут же оседает на дно. Да, кажется, Костя понимает, почему подруга задает этот вопрос. Кажется, этот вопрос совсем не про него. Так Лера пытается понять, не пожалеет ли она, что согласилась. И ответа на такую дилемму у Кости точно нет. Да и какая теперь разница. Сделано. Пути назад нет.

***

Костя трясет головой, пытаясь выскрести себя из воспоминаний. «Не думал, что зря отказался?» – голос Леры той, надломленной и собранной обратно по частям, назойливым комаром продолжает звучать. «Однажды», – решает Костя. Под бездонными взглядами сотен фей, проигрывая из-за недостатка силы.

– Ну уж нет. Никакого путешествия в ад туда и обратно, не в мою смену, – напоминает себе Костя. Передергивает от холодных мурашек, пробегающих по хребту, от одного воспоминания о той непроглядной темноты, через которую нужно было пройти. Костя вздыхает спокойнее, в очередной раз решив, что все делает правильно и, не обращая внимание на возмущенное урчание, берет Кота на руки и уносит в гостиную.

***

Звонок в дверь вырывает Леру из монотонного собирания амулетов на удачу. Леска, натянувшись, лопается, полоснув по пальцу резкой болью. Лера хмурится и, чертыхнувшись, тянет палец в рот. Во-первых, больно, а во-вторых, вообще-то, она никого не ждет. Спустив ноги со стула, на котором сидела по-турецки, она нашаривает купленные еще до отъезда, стоптанные на пятках тапки и, шаркая совершенно по-стариковски, идет открывать дверь. Ладно, вряд ли открывать. Хотя бы просто проверить, где и что случилось. «Думала, звонок не работает», – мелькает в голове, когда она смотрит в глазок. На просторной лестничной площадке под прицелом глазка стоит бабулечка. Из тех, что выглядят как божий одуванчик, но никогда не узнаешь, какие дьявольские пляски у них на уме, пока рот не раскроют. А вот когда начнут говорить, тогда зачастую пиши «пропало»: такое найдется под седовласой крышечкой, что любой средневековый крестьянин позавидует воображению.

– Есть кто дома? – голос крепкий, хоть и звучит надтреснуто. Лера уверена, что вопрос этот и соседи услышали и, возможно, бабушка в другом конце квартиры.

– Кто спрашивает? – Лера не утруждает себя усилием звучать гостеприимно. Не с нежданными гостями. Не после того, что было утром.

– Лерочка, ты, что ли? Вот так радость! Это баб Зина, ты меня, наверное, не помнишь. Маленькая была.

Баб зин, нин и клав в леркином детстве действительно было много, целые хороводы этих бабушек. Лера прикидывает и все-таки открывает дверь:

– Не помню, – качает головой.

– Я к бабуле твоей. Дома она?

– Дома, да. Только она ногу сломала. Бедро. Никого не принимает, – привирает Лерка, только чтобы от старушки отвязаться. Вранье мелкое, непродуманное, совершенно детское, тут же ругает себя. На самом деле, каждую субботу к большухе приходят егеря. Они все как один почему-то не снимают тулупы и толпятся в небольшой комнате, иногда подпихивая друг друга локтями. Все как один с дикими, словно кусты, бородами, бровями и красными носами то ли от мороза, то ли еще от чего. Все как один с поникшими головами стоят и слушают как их,

– Может, ты мне поможешь тогда?

– Чем смогу, – кивает Лера и все-таки впускает старушку в прихожую. Та оглядывается, так, будто здесь никогда не была. «Подозрительно», – подмечает Лера и, скрестив руки на груди, подгоняет старушку и ее просьбу: – Мне б только узнать.

– А бабуля спит, да?

– Да, ей обезболивающее дают, поэтому спит, – кивает Лера.

– Это все лапотниковское, оно вообще помогает? – бабулечка принюхивается, будто узнала какой-то запах. Лера за ней повторяет, но нет, газа не чувствует. Да и вообще ничего кроме старой мебели и ковров.

– Вроде помогает. Но место неприятное. Шейка бедра, говорят, в таком возрасте редко пациенты на ноги встают.

– Ой-ой-ой, да как же это. Ведь в ней еще сил на сто лет вперед.

– Поскользнулась неловко, – Лера жмет плечами.

– Тц, коммунальщики эти, – качает головой бабулечка, а сама шею вытягивает, будто высматривает что-то. – Вам надо на них в суд подать, на компенсацию.

– Так чем я вам могу помочь?

– Да, видимо, это я могу помочь.

– Но вы не за этим пришли.

– Боги привели, теперь понятно зачем. Бабушку твою вылечить, чтоб она и дальше здесь со всем…

– Мне не нужны проблемы из-за всяких незарегистрированных…

– Ну что ты. Ну что ты, Лерочка, все честно, все по закону. Просто эта способность – часть меня. На нее законы все эти дурацкие не распространяются. Вот только…

– Какой подвох?

– Да разве ж это подвох. Гейс4 на мне от королевы фей. Никогда своим даром без оплаты не пользоваться.

– И сколько?

– Не деньгами оплата. Вещами, безделушками. Тем, чего хозяйка в своем доме не знает.

– Понятно, – выдыхает Лера и трет веки. Ей эти сказочные приколы порядком надоели. – Только я здесь не хозяйка. И буквально ничего не знаю. Об этом вам с бабулей придется разговаривать.

– Но договор-то с тобой будет, Лерочка. Это же ты сможешь уехать обратно, как только бабушка на ноги встанет.

Старушенция бьет по больному. Отмахнуться, согласиться и кивнуть, так просто.

– И все же. Вдруг у бабушки здесь где-то корона какая-нибудь дорогущая спрятана. Она мне потом не простит. Так что про безделушки с ней. Моего здесь только чемодан вещей, ноутбук да сигареты.

– Ты подумай хорошенько. Я же без оплаты не смогу…

Эта настойчивость Лере не нравится. Навязчивость и еще что-то. Она не улавливает.

– Если вас не устраивает… Другого варианта у меня нет, – разводит Лера руками.

Старушенция мнется, мнется. И соглашается очень нехотя. Недовольно кидает:

– Умеешь ты торговаться, Лерка.

– Вы разувайтесь, я пока пойду, разбужу ее, – выговаривает каждое слово и сдерживается, так чтобы непрошеная надежда не пролезла, не выдала.

***

Когда Лера запускает бабу Зину в комнату, сознание большухи еще болтается в полудреме, как поплавок в проруби. То ли здесь, то ли там. Бабушка трет веки неловко, словно ребенок, и в этом движении замечает странное, будто и не Зина перед ней, маленькая и скрюченная. Она трет веки снова и снова, чтобы перепроверить и действительно что-то кромешное над соседкой нависает, холодное, словно бездна. «Ух Лерка, здоровая лошадь, а все равно выпорола бы, стрекоза вертлявая», – ведьма делает усилие, чтоб голос звучал как можно строже. Чтобы чернь знала, она все еще хозяйка в своем доме:

– Поди прочь, бесплотный, здесь нет твоей власти!

Тот, что в теле Зины, ухмыляется ее истощенными губами, шевелит ее головой с редкими седыми волосами, щурит морщинистые веки, словно куклой. У большухи подкатывает в горле, остатки грибного супа и лекарства, она старается дышать глубже и примерно прикидывает, пора звать Леру или она сама разберется.

Мрак в теле старухи наконец-то одаривает ее ответом:

– Разве так ведут себя с гостями, которых пригласили, ждали, а они издалека прибыли?

Только от одного голоса, трескучего, словно мороз, ведьме становится холодно. Она могла бы закутаться в тяжелое пуховое одеяло с головой, но это совершенно точно не будет выглядеть подобающе.

– Я не зва…

– Подумай хорошенько, большуха. Ты пострадала, ты принесла жертву, чтобы выгнать меня еще на пороге и не воспользоваться единственным возможным способом избавиться от своих врагов? Не вылечишь кости, которые так не вовремя тебя подводят? Настолько доверяешь дурехе, что впустила меня?

Большуха упрямо молчит, но, кажется, это не помеха для явившегося к ней бога. Он и сам все знает.

– Вот именно. Столько надежд было связано с ней. Но молодые никогда ничего не ценят. Традиции и ритуалы, улучшенные годами, они готовы сломать, переделать в угоду своего комфорта. Ты думаешь, она смогла бы сделать как ты? И я не про жертву. Это ладно, просто пара капель того да сего. Нет, я про ответственность, что ты на себя взяла, переступив через вековые запреты.

Большуха замечает, как тень медленно подплывает к кровати. Медленнее, чем Зина ходила при жизни, а это постараться надо. Это дает ей время на подумать. Лерка действительно та еще стрекоза. Иногда большухе кажется, что внучка делает все, чтобы не продолжать семейные традиции. Вот и сейчас приехала, чтобы увезти с родных мест. Никогда до этого ведьма внучку не винила, ведь та, конечно, просто хочет, как лучше. Думает, что бабушке будет спокойнее в бездушной, чужой Франции.

– Потому что думает о тебе, как о бабушке. Ей не понять, за большухой народ. Ты ведь для себя никогда ничего не делаешь, все твои мысли только о чудском народе, да о городе, поглотившем ваши родные земли.

Ведьма не в силах сдержать слезы, оглушительно всхлипывает и стыдливо прикрывает рот. «Почему? – думает она, – почему никто из родных не понимает этого? Что она ради них на все? Что она костьми легла ради благополучия Семьи и в последний раз ляжет, если понадобится».

– Понадобится, моя хорошая, конечно, понадобится. Если бы ты меня позвала ради шутки, я бы и не пришел. Но тебе нужна моя помощь, действительно нужна. Поэтому я

Большуха только кивает.

– Вот и хорошо. Хорошо. Я знаю. Знаю, что ты думаешь как я. Ты согласна, мы должны выгнать из города твоих обидчиков и лапотников? Что здесь должен остаться только чудской народ да твари волшебные для вашего развлечения?

Большуха терпит глухую боль в бедре, которая почему-то все еще пробивается через действие лекарства, и придвигается к краю кровати.

– Хорошо, моя маленькая, – за черным плотным силуэтом нет никакой Зины. Да и не было ее там никогда.

Бог, о чьем имени ведьма не имеет ни малейшей догадки, склоняется над ней. Он знает, что большуха пойдет на все. Уже пошла, и останавливаться сейчас было бы так глупо. Ведьма верит, что не обманет. Последняя мысль искрой мигает в потухающем разуме: столько лет она поклонялась тем, кто не слышал ее молитвы. А теперь Семью спасет тот, чье имя они не записали, не запомнили. «Как несправедливо», – одними губами произносит ведьма и падает в безвременье.

***

Лера заглядывает к бабушке, когда у заканчиваются идеи, а новый дар собрать так и не получается. Понимает, прошло слишком много времени, как бы соседка бабушку не утомила своей скучной болтовней. Специально всеми силами уводит от мысли, что соседка действительно может помочь. Специально об этом не думает, чтоб не сглазить. Но вопреки ожиданию в комнате бабушки темно и главное – тихо. Едва слышно тикает заводной будильник на телевизоре.

Сердце замирает, Лера, зажмурившись, выдыхает и заставляет себя подойти к кровати шаг за шагом. Паркет под ногами скрипит, но бабушка лежит под одеялом и как будто бы совсем не дышит. Слезы туманят картинку перед глазами, осторожно она тянется к острому плечу – оно теплое и это дает не надежду, хотя бы намек, которого недостаточно, и Лера таки трясет. «Не смей называть, не смей даже думать, чтобы назвать ее телом», – судорожно бьется в мозгу, но в следующую секунду пропадает вместе с коротким храпотком, что выдыхает большуха, перевернувшись на спину.

Чуть не рухнув прямо там на месте, Лера наконец-то может вдохнуть. Она, стараясь не скрипеть половицами, выходит из комнаты, и только когда закрывает дверь – соскальзывает по стене на пол. Ее тело содрогается от рыданий, но не выдает ни звука.

Глава 4

Лера отвлекается от миллионного ловца снов, собранного за сегодня, только потому, что безумно затекла шея. Настолько, что в основании черепа начинает печь, будто она сидит ну очень близко к костру. Будто костер развели прямо на коже. Боясь пошевелиться, чтобы это не привело к вспышке боли, она кладет на стол крючок, которым переплетает нити в замысловатые узоры. В этом причудливом кружеве застрянут любые кошмары, нужно только положить под подушку ажурный кружок.

Лера все также, осторожно, откидывается на спинку кресла и включает интернет на смартфоне, он тут же начинает прогружаться сотней-другой уведомлений в телеграмме: «В Питере аномальные холода!», «Молния: исторический минимум для марта побит!», «Администрация города обратилась к гражданам Санкт-Петербурга с призывом не паниковать», «В Петербурге эпидемия взрывов: жители пытаются согреться газом», «Авария на теплоэлектростанции в Санкт-Петербурге. Чем занят губернатор?», «Из-за аномальных холодов в Петербурге огромная нагрузка на электросеть. Есть отключения».

Лера не в силах больше читать, откладывает телефон и осматривает комнату. Настольная лампа горит, значит, электричество есть. Прислушивается к себе. Нет, ей совершенно точно не холодно. Вообще, у них в квартире всегда тепло зимой и прохладно летом. Очередная древняя магия, связанная с Укко. Бабушка ей показывала очаг в детстве. Она помнит свое разочарование. Все-таки, когда говорят очаг, представляешь что-то большое, монументальное. А у них это была небольшая, покрытая крохотным плитками печка. Да, красивая, но… Лера смотрит на часы и чертыхается. Вечер скоро, а они еще не обедали.

***

В этот раз за обедом они смотрят исключительно новости. Бабушка качает головой и непонятно, это она больше не хочет супа или не одобряет все, что слышит. Лера откладывает на время ложку и все-таки решается выяснить все из первых рук. Точнее, единственных, что есть у нее в администрации города.

Лера помнит: когда-то они могли разговаривать по телефону часами. Она приходила домой из академии, а Костя уже был на связи. Так они писали рефераты, решали задачи, а потом встречались во дворе для практики. Даже кино как-то раз так посмотрели. Мучились, наверное, минут тридцать, чтобы синхронизировать проигрыватели. Сначала чуть не переругались, потом долго смеялись. А что за фильм смотрели – не вспомнить никак. То ли «Сумерки» очередные, то ли что-то из «Марвел». И ведь досмотрели. Папа ей тогда еще сказал, что, если они продолжат общаться так много, – Семья вынудит Костю жениться. Лерка тогда поморщилась, разыграла целый спектакль о том, как ей тошно только от одной мысли об этом. А через минуту убежала в свою комнату и настрочила об этом сообщение. Косте, конечно. Подружек у нее особо-то и не было никогда. «Что многое объясняет, конечно», – качает головой Лера и нажимает зеленую трубочку рядом с нужным номером.

Костя поднимает трубку моментально:

– Только быстро, а то батарея на холоде разряжается – кошмар, – выдыхает когда-то друг, и Лере через весь город слышно, как у него зуб на зуб не попадает.

– Твой район отключили? – ловит себя на необъяснимом волнении и хмурится.

– Как будто и от тепла, и от света одновременно. Что звонишь?

– Хотела узнать, что случилось. Потому что в новостях все звучит довольно жутко, – сидеть она больше не может, меряет шагами кабинет от шкафа до стенки и обратно.

– Да везде жесть, – он шмыгает носом и через секунду раздается оглушительное, будто слон прямо Лере в трубку дает сигнал об отступлении, – извини.

– Но вы уверены, что это просто холод?

– Это жесть, какой холод, так-то. Как думаешь это все из-за проблем с экологией? – Костя звучит достаточно обеспокоенно.

Лера привыкла, что в Европе все с раздельным мусором и всяким таким носятся. А тут…

– Если так, то в Питере тренд развернулся. Везде потепление, вообще-то, – напоминание – попытка успокоить то ли Костю, то ли себя.

– Просто подумал, вдруг это качели такие.

– Эмоциональные, ага, – фыркает Лера и смотрит на цифры градусов внизу телевизионного экрана. И в следующую секунду выпаливает: – Может, ты у нас переждешь?

Бабушка ушам своим не верит. Лицо вытягивает, рот открывается, и Лера пятой точкой чувствует,

– Только я, если что, с котом.

Лера уверена, слышит в этой фразе умоляющие нотки. И вот тот самый шанс дать заднюю. Сказать, что с котами к ним нельзя. Что аллергия на шерсть и энергетику самцов. Но Лера кидает только короткое «ладно» и сбрасывает вызов. Ей еще с бабулей разбираться. Она вымучивает улыбку:

– Ты не замерзла? Может, шерстяные носки?

Бабушка, сцепив зубы так сильно, что аж скулы ходуном ходят, только качает головой.

– Могу грелку заговорить, – не сдается Лера.

– Официалу своему предложи все это. Может, и сама к ним на работу пойдешь? – бабушка цедит слова, словно ей жалко.

– Сейчас он скорее страдающий от холода человек, как и все, – Лера отводит взгляд, хватает нетронутую горбушку круглого ржаного и, выскоблив из нее весь мякиш, начинает скатывать шарики.

– Эти неучи разваливают наш город. Я практически уверена, что все эти неполадки, морозы из-за них. А ты вот так запросто готова пустить к нам в дом…

– Ты говорила, все это про «город разваливают», когда мы еще в академии учились. Костя вряд ли виноват в этом!

– Он на их стороне, Лерочка. А ты?

Лера знает, что значит этот тон. Хотя вопрос открытый, предполагающий ответ, разговор окончен. Запихав в рот ржаные шарики, так чтоб ни крошки не осталось (ну и не ляпнуть ничего по пути), она уносит тарелку с недоеденным супом и возвращается в кабинет. Уж лучше заняться работой.

***

Костя доезжает нескоро. Путь, который обычно занимает час, становится пыткой из-за заметенных дорог и пробок. А метро из-за наплыва желающих доехать хоть куда-то на резервных генераторах, вообще превращается в филиал ада на земле: все стонут, матерятся и потеют, потому что вентиляция работает плохо. Еще и кот орет на весь вагон, улицу, платформу. Везде орет. Переноска у Кости мягкая, скорее сумку напоминает. А кот по ней вьется тигром в клетке, только стенки у этой клетки гибкие. Костя не может не посмеиваться над котом, что тот заперт в комнате с мягкими стенами. Только думает про себя, не говорит. А кот будто его мысли слышит: то фыркнет, то чихнет. А на пересадки с Садовой на Сенную, там, где три потока в метро сталкиваются, и людей столько, будто объявили о раздаче бесплатных булочек с корицей, только час не назначили. Вот в такой толпе кот не выдерживает и гадит в переноску. Костя, почувствовав запах, пальцы скрестив, щелкает, чтоб ни одной капли на пол не упало. Но сухость не решает проблему запаха. Оставшиеся десять минут пути Костю окружает режущее нос и глаза облако, отдающее аммиаком. Зато больше никто рядом не стоит. К стенкам жмутся, лишь бы от него с дурацким котом подальше.

А от метро пешком еще идти. Улицы, конечно, не чищены. Не потому, что дворники – злодеи, просто тактика такая. Мол, пока снег валит, все равно бессмысленно. По крайней мере, ему так Лёнька объяснял. Костя тогда, конечно, покивал, типа поверил. Но где-то в душе все равно осталась уверенность, что Лёньке просто лениво систему пересобирать.

Спотыкаясь и поскальзываясь, Костя пыхтит и отплевывается, но идет. Упрямо, как ледокол. Недавно где-то на ютубе видел, что ледоколы, они на первый взгляд на пролом прут, но на самом деле любой капитан сориентируется и по свободной воде в первую очередь маршрут построит, чтоб машину не перенапрягать.

А Костя, видимо, тот ледокол, которому достался очень прямолинейный капитан.

***

Только через три часа он наконец-то добирается. В прихожую квартиры заходит сугроб в человеческий рост и удивляется:

– У вас еще ничего, магазины нормально работают, – и ставит на пол пару пакетов, набитых всяким и сугроб поменьше из которого робкое «мяу» доносится.

– Это что? Котяра? – присаживается Лера на корточки и пытается в переноску заглянуть. «Мяу» становится еще жалобнее и громче. Такое, с хрипотцой.

– Угу, – стряхнув с пуховика снег, Костя вешает его и тут же присаживается рядом, чтобы осторожно вжикнуть молнией переноски, – все три часа в метро такой концерт давал, не заткнуть было. А здесь такой робкий. И моську жалобную состроит, лишь бы пожалели, – ну ты посмотри. – Лера справедливости ради видит сначала не моську, а совершенно жалкие задние лапы и хвост с прилипшей к телу, влажной рыжей шерстью. – А то, что хозяин в тепло привез, так это мы обоссым, конечно. – Костя придерживает кота за шкирку и проводит над ним ладонью. Бурчит что-то под нос, не разобрать. Лера всегда была слаба в ветеринарной магии. Зато кот как новенький – рыжее и пушистее, уже обнюхивает углы квартиры.

– Как зовут? – Лера встает первая. Нечего им вот так посреди коридора сидеть нос к носу.

– Кот. Иногда Рыжая морда. Иногда просто Нахал Нахалович. Смотря как он себя ведет, – Костя улыбается, провожая кота взглядом.

Лера на пакеты смотрит с подозрением и тянет:

– Мне еще поработать надо.

– Ничего, я сам приготовлю, – кивает Костя и стаскивает обувь.

– А тебя не вызывают сверхурочно? – Ведьма складывает пальцы треугольником, потом переходит в квадрат, чтобы лужи с пола убрать. Потаявший снег вдруг замерзает ледяной коркой. Лера хмурится и повторяет движения, только в этот раз медленно и фиксируя каждое положение рук. Паркет высыхает в момент.

– Ты чего? – улыбается Костя во все тридцать два. Такой довольный, аж подташнивает.

– Глючит, – отмахивается Лера. В первую очередь от тревожности, застрявшей в загривке. «С кем не бывает, смазала пас», – успокаивает себя, а где-то в глубине мозга все равно пищит тревожной сигнализацией «с замораживающим у них ничего общего. Ни-че-го!» – Я думала, с учетом красного уровня вызывают всех, у кого есть руки.

– Подчиненных моих сняли для восстановительных работ с газопроводом, ну и так, по мелочи, где-то стенку подлатать, где-то крышу, – кивает Костя, растирая ладони.

– Так ты слишком квалифицирован для такой работы или недостаточно? Я запуталась, – с непроницаемым лицом, совершенно серьезно.

– Лер, – выдыхает Костя как будто бы обиженно. Но Лера не верит, что его так просто задеть. Вот еще! Ботаник в школе, заучка в академии. Вряд ли на работе что-то

– Ладно-ладно. Я просто хотела уточнить, а с заповедником что?

В заповеднике все-таки и редкие виды жар-птиц, их в тепле надо держать. И волшебная корюшка там, которая вся вымрет, если вода замерзнет. Только за нерпу не волнуется, пока что. Там свои нюансы.

Костя кивает собранно, наконец-то вопрос, прямо касающийся его должностных обязанностей. Глава отдела по магическим тварям он или где.

– Заповедник в области. Там все настолько в штатном режиме, что аж завидно, если честно. Думал туда рвануть, если и завтра электричество не вернется. Есть где перекантоваться со всеми удобствами. Если с уборкой загонов помочь.

Лера давит смешок, представляя Костю, убирающего навоз из загонов в стиле лапотников. В смысле, без заговоров. Ручками. Потушив язвительность, Лера напоминает себе про существование лопат. Ну а что поделаешь, дело такое. Избушки на курьих ножках человеческую магию рядом с собой не терпят. В момент перестают нестись.

– А что, в области не холодно? – и не дожидаясь ответа, Лера открывает погодное приложение.

– Не поверишь, – фыркает Костя и тащит пакеты на кухню. Лера действительно не верит своим глазам. В то время как в Питере все градусники сошли с ума и показывают вполне якутские морозы, приложение показывает – в области стандартные -15…-19.

– Мне надо доделать, пару десятков амулетов на любовь, – кричит в сторону кухни Лера и морщится. – Будь как дома.

Костя выглядывает из проема так органично, будто делал это сотню раз, будто живет здесь.

– К бабушке загляну поздороваться?

О, Лера представляет, что будет, стоит ей всего лишь ненароком кивнуть и сбежать в свой кабинет. Закрыться там, забаррикадироваться и не выходить из комнаты. Не совершать ошибки, как говорится, у этого. Ну… как же там его. «У поэта. Поэты – все-таки не мое», – вздыхает Лера. На секунду представив ту отповедь, которую бабуля может устроить Костику из-за того, что пришел (а она, скорее всего, скажет «посмел заявиться»). Как она его отчитает просто за существование. Лера передергивает плечами даже при условии, что ей не придется слушать это все. А очевидно придется, ведь это она официала в дом притащила. Ведьма качает головой:

– Не надо. Она сегодня плохо себя чувствует. Может, бури какие.

Костя с пониманием кивает, мол, да, конечно, бури, и возвращается на кухню.

Лера же, пока в кабинет по коридору идет, замечает… ну, не странное, наверное. Всякое бывает, коты в незнакомых квартирах себя по-разному ведут. Кто-то гадит, кто-то прячется и ничего не ест. А этот спину выгибает, шерсть на загривке торчком стоит, хвост трубой поднят, а уши, наоборот, к голове прижаты. А из приоткрытой пасти звук такой низкий, вибрирующий, вообще на кошачий не похожий. И клыки поблескивают. «Будто бросится сейчас на кого-то», – решает Лера, но перед ним только белое полотно двери в бабушкину комнату.

Ведьме на миг кажется, что в просвете между полом и дверью что-то мелькает. Кот неприкрыто рычит и выгибается еще сильнее, всеми правдами хочет стать больше.

– Что за хрень, – хмыкает Лера и заклинанием пытается сделать дверь прозрачной, но сошедшая с ума магия только меняет ее цвет с белого на грязно-оранжевый.

Лера, чертыхнувшись, подходит к двери на носочках, медленно кладет пальцы на ручку, так чтоб та не дернулась лишний раз, пока ведьма выдыхает глубоко, в попытке хоть немного успокоиться, и на вдохе резко распахивает дверь и делает несколько шагов внутрь… В комнате никого нет.

Точнее, не так. В сумрачной комнате с задернутыми шторами и в коем-то веке, выключенным телевизором, под двумя одеялами, чтоб не простудиться, спит бабушка. И тихонечко так, булькающе похрапывает.

Лера на всякий случай заглядывает под кровать. Комки пыли передают привет ее родителям, тетям, дядям и племянникам… В общем, Лера решает, что да, завтра надо чутка прибраться. Также на всякий случай открывает дверцы шкафа, но внутри только бабушкина одежда: ежедневная, ритуальная, парадная. И запах. Она всегда так раньше пахла: медовыми сотами, полынью и мудростью. Так Лера в детстве называла это аромат, потом оказалось, что это какое-то зелье, но какое она не помнит.

Лера поплотнее закрывает дверцы шкафа, словно пытается законсервировать запахи внутри него. В комнате все чаще пепельно пахнет старостью и не так противно лекарствами. И с каждым днем ярче становится остающийся на языке кислый запах болезни.

У Кости на кухне что-то металлическое бьется о сталь раковины. Этот грохот может разбудить бабушку, спохватившись, Лера поскорее выходит из комнаты и закрывает дверь. Рыжий смотрит на нее так… печально и осмысленно, что Лера передергивает плечами.

– Нет там ничего, идиотина, – и идет в кабинет, едва сдерживаясь, чтобы не пробежаться.

***

Когда Лера добирается до последнего по плану амулета на любовь сезон «Игры Престолов» заканчивается, начинать новый не имеет смысла, а с кухни несется очень аппетитный запах грибов и чеснока. Лера невольно ускоряется.

Тонкие веточки рябины аккуратными узлами складываются в небольшой навесной замок. В каждый узел Лера капает маслом на ромашке. Остается последний штрих. Она наклоняется над столом и шепчет:

– Rakkahus5.

Элементарная магия превращает поделку из веток в реальный металлический навесной замочек, готовый к гравировке имен. Ну или чем там люди это делают. Маркеры тоже подойдут.

– Ты скоро? – Костя заглядывает в кабинет, у его ног, как на привязи, вьется рыжий. Лера прыскает от того как уважаемый чиновник, работник администрации города выглядит в потрепанном бабушкином фартуке с нашитыми на карманах петухами. Лера этот фартук неделями не трогала.

– Заканчиваю, – кивает Лера и убирает замок в холщовый мешочек с развернутой зеркально единицей.

– Руна Лагуз?

– Да-а, – Лера трет веки. – Люди любят, когда есть что-то, что они могут погуглить и удостовериться…

– Что ты все правильно сделала? – Поднятые брови Кости выглядят весьма иронично, поэтому Лера старается игнорировать его выражение лица.

– Типа того, – затекшие шею и плечи приходится энергично разминать, до хруста.

– Пойдем, пока не остыло, – Костя кивает в сторону коридора и выходит.

– Да, иду, – кидает Лера вслед. И что-то снова дергает, только на этот раз не тревожность.

***

Лера заходит в кухню с какой-то необъяснимой опаской: «Просто отвыкла от чужих… от других людей дома… Ничего удивительного».

А на столе исходит паром…

– Паста? – не скрывая удивления.

– Это в ваших там заграницах паста, –

– Ладно-ладно, сибиряк. Ты столько лет в «столице», думала знаешь про существование пасты. – Лера вдруг понимает, что от одного запаха грибов с чесноком рот наполняется слюной и на самом деле говорить все эти якобы остроумные комментарии невозможно без плевков по всей кухне.

– Не удержался перед вашим Европейским Высочеством, – кивает Костя и садится за стол.

Вообще-то, на то место, где Лера привыкла сидеть, но она уговаривает, что не так уж это и критично. Что глупо будет сейчас качать права хозяйки дома. Тем более, что чувствует, как в животе ворочается и вот-вот заурчит огромный такой кит. Поэтому она поскорее садится и тут же хватается за вилку, накалывает бантики из теста в соусе и отправляет их в рот. Конечно, потому что голодная. А еще с набитым ртом сложнее ругаться. На языке взрывается сливочное и чесночное, она жмурится от удовольствия и только когда пережевывает, открывает глаза. Костя просто неприлично, совершенно по-дурацки лыбится. Лишь бы не видеть этой довольной морды, Лера отводит взгляд на часы и роняет вилку. На часах почти десять вечера.

– Бабушка спит, я ее накормил, – Костя и бровью не ведет, когда вилка с резким для такой тишины ударом врезается в столешницу и отскакивает на пол, где дзынь повторяется уже по кафелю. Костя продолжает есть, не дергается, не охает и не хватается за сердце, как обязательно сделала бы мама. – Поболтали о всяком, – а вот это звучит нарочито легко, Лера прям слышит, как старается.

– И о чем же? – передразнивая эту легкость, Лера поднимает вилку, протирает ее вафельным полотенцем с совершенно идиотским новогодним рисунком, которое висит на ручке духовки, и только после этого возвращается к ужину.

– Что-то о том, что все мы в Администрации фашисты, – морщится Костя.

– Прости, – выдыхает Лера. Костя тут же начинает бормотать, что-то в стиле «ничего», «понимаю», «возраст», но Лера продолжает, игнорируя: – Тысячу раз ей объясняла, что вы максимум нацисты. Фашисты, они ж религиозные.

В такой неудачный момент Костя отпивает воду, брызги летят во все стороны.

– Тебе не кажется, что это как-то слишком? – в кои-то веки он вдруг повышает голос, как пружина, которая больше не может держать напряжение, высокие нотки улетают прямо в Леру и делают больно ушам, но от какого-нибудь крепкого словца ее отвлекает вибрация в заднем кармане.

– Давай потише, сам сказал: бабушка спит. – Разблокировать телефон с первого раза не получается, его давно пора менять, невозможно терпеть эту тупость. «Наконец-то», —думает Лера и с третьей попытки пытается запустить Телеграм.

– Что бл… – Костя смотрит в смартфон, Лера пытается оправдать его бледность голубым светом экрана, но если начистоту, то не очень у нее это получается…

– Что на этот раз? Все дороги в город замело, и мы в блокаде? – Лера пытается говорить, как можно легче, хотя им двоим понятно, что этот язвительный тон скорее нервное.

Вот, наконец, срабатывает отпечаток пальца и каналы с чатами, подгружаются счетчики уведомлений и последнее сообщение: «Медный всадник потерял устойчивость: очевидцы говорят о разрушении постамента. Наиболее вероятная версия – аномально холодная температура воздуха, но эксперты рассматривают и другие версии».

Лера не верит глазам и перечитывает сообщение трижды, с каждым разом все медленнее, потом проверяет название в шапке канала. Это не «Панорама» или «Пездуза», нет.

– Какие другие версии? Что…

– Теракт, – жмет плечами Костя и, отодвинув тарелку, кладет телефон на ее место, что-то судорожно ищет в интернете, проверяет другие новостные каналы.

– Тут написано, что пока Медный всадник стоит на своем месте, с городом ничего страшного не произойдет. Мол, поэтому его и в блокаду никуда не убирали, хотя были предложения затопить в Неве. Чтоб фаш… – Костя запинается, поднимает взгляд на Леру, которая уже выключила экран и продолжает есть порядком остывшие макароны, – чтобы немцы не бомбили по нему. Или не ориентировались по нему. Разные версии.

– Ага, а сфинксов не убирали, чтоб наводнений не было, и дамба здесь совершенно ни при чем, – качает головой Лера и задумчиво закидывает в рот ужин.

– Мы же не будем брать в расчет какую-то городскую легенду?

– Знаешь, и мы могли бы быть городской легендой, – жмет плечами Костя.

– Доедай, остынет, – качает головой Лера и дальше они едят в тишине, каждый думает о своем, но как только последняя макаронина съедена, их будто прорывает.

– Мне бабушка рассказывала, что гром-камень – что-то типа гигантского амулета… Мол, атланты, феи, ведьмы, даже русалки помогали его ставить на это место. – Лера поднимается, идет в кабинет уверенная, что Костя следует за ней. В кабинете оборачивается и поясняет: – Короче, коллективное творчество и усилия сделали его таким сильным… ну, защитным оберегом.

– Ты ставишь на коллективное? – ведет головой Костя, явно сомневается.

– В смысле? – Лера замирает на подходе к гигантскому книжному шкафу.

Скорее, это Костя знает, что там шкаф. За составленными в три ряда книгами, на которых положены еще книги, а за ними еще книги. В общем, за вот этой горой бумаги шкаф толком и не видно.

– Ну, – Костя трет шею, – просто императрица отдала приказ, все бегали, с ног сбились, но нашли подходящий постамент… Ладно, я о другом вообще хотел сказать. – он находит карту города на полу, подходит к столу и осторожно пытается расчистить место под карту. То за нитки ухватится, то за рябиновые веточки, то за аметистовые бусины, но тут же одергивает руки. Цокнув языком, он осматривает порядком захламленный кабинет и опускается на пушистый с ярким узором ковер посреди комнаты. Прямо на нем и раскладывает карту. – Здесь Медный всадник.

– Так, – Лера садится рядом. В какой-то неловкости этого резкого движения их колени соприкасаются, она дергается, отодвигается и, только удостоверившись, что между ними в любой точке тела минимум сантиметров пятнадцать, кивает Косте продолжать.

– Здесь Горьковская, а

Кот проходит по карте и трется об колено, пока Костя не берет рыжего на руки, чтоб не мешал.

– Да-да, там еще название какое-то тупое со щитом, – отмахивается Лера, мол, не надо новости позавчерашние рассказывать. А сама сидит и макушку рыжую начесывает, очень быстро кот начинает тарахтеть трактором.

– Но они работают, как гирлянда, если одна лампа погаснет…

– Другие тоже перестанут защищать, – Лера закрывает рот рукой.

– Вся нечисть из-под контроля, магия дикая, мы тут, как в психушке будем жить. – Взгляд Кости бегает по узору ковра, пока он просчитывает, на что может повлиять настолько серьезный сбой в системе города.

– Твою мать, – качает головой Лера.

– Именно.

Мягкость ковра, хрупкость пожелтевшей от возраста бумаги и неловкое движение пальца оставляют в карте дырку там, где был отмечен Медный всадник.

***

Они так и остаются в кабинете до середины ночи. Лера, согнувшись в три погибели, в обнимку с котом сидит в кресле, потягивает пиво из высокого бокала и периодически включает что-то на ютубе. Костя игнорирует голоса, но судя по музыке ее выбор варьируется от каких-то комедийных шоу до клипов с балладами. Косте музыка не мешает, была бы цель. Он достает из стопок шкафа одну за другой книги, которые хоть немного связаны с защитными обрядами в попытке найти способ восстановления щита. «И ничего название не тупое», – думает Костя и открывает очередную рукопись.

Вообще, у Леры много информации именно в таком самиздатном виде, что несколько усложняет жизнь. Чернила печатной машинки не типографские, блекнут быстрее и к некоторым буквам приходится присматриваться, чтобы разобрать.

– Вот здесь сказано, что, если собрать… – Костя протягивает Лере сшитые черной нитью страницы и показывает конкретное место, но она не смотрит и только качает головой.

– Читай, – ее голос звучит как-то глухо, и Костя отрывается взглядом от страниц и смотрит на подругу.

– Все в порядке? Голова болит? – он дожидается кивка, и Лера, в конце концов, кивает. В секунду решает «возможно, зря», потому что начинается: – У тебя есть что-то из лекарств? Ты просто скажи, где, и схожу-найду. Если таблеток нет, то, может, что-то из трав. Что там от головной боли обычно помогает? Белокопытник? В каком шкафчике поискать?

«И как он не задыхается так много и быстро говорить?» – думается Лере, что надо это прекращать, а то действительно задохнется. Ей потом губернатору объяснять: почему в квартире Семьи труп его сотрудника.

– Кость, заткнись, пожалуйста, а то у меня реально голова заболит. Просто глаза устали. Целый день с этими мелкими винтиками, шариками, – чтобы не продолжать она снова отпивает пиво и о-очень заинтересовано смотрит, как комиков бьют током, пока они пытаются что-то отгадать или рассказать. Костя не особо следит за этими модными штуками.

– Так бы сразу и сказала, – он жмет плечами и возвращается к тексту. – Я нашел ритуал восстановления оберега. Конечно, он работает, только когда в камне трещинка, а не он разваливается на несколько частей. Но вдруг мы еще успеем? – он смотрит на Леру и дожидается от нее медленного кивка, мол, я тебя слышу. – Здесь говорится, что для этого надо воссоздать ритуал появления оберега. Как ты говорила, кто там помогал?

– Каждой твари по паре разного пола, – вздыхает Лера и ставит видео на паузу, пиво на стол, а ноги на пол.

– С феями договоримся, – Костя снова хватает телефон, открывает заметки и начинает записывать.

– О, поверь мне, феи – это самое простое, – криво так усмехается Лера, горько, но, ничего не объяснив, замолкает.

– С русалками, конечно, повозимся. Сейчас для них слишком холодно, – барабанит пальцами по экрану, продолжая печатать.

– Бутылку виски, пару банок брусничного варенья и какую-нибудь блестюшку, серьги там или браслет, и вылезут как миленькие, – фыркает Лера и Костю начинает это раздражать.

– Ну, у егерей это просто работа, – кивает сам себе.

– А у жен егерей это их мужей работа, – поддакивает Лера.

– Атланты и кариатиды, наверняка…

– Наверняка устроят целое паломничество, а что, тут камень, и они иногда камень, должна же быть хоть какая-то солидарность, – Лера неприкрыто язвит.

Костя не выдерживает:

– Может, поможешь? Ощущение, что мне одному это надо! Разбираться в чертовых книгах, которые вы здесь заперли, как собаки на сене, и ни в один архив отсканировать не даете. Искать, как вернуть городу защиту. Твоему, Лера, любимому городу! – срывается на крик Костя, а Лера на это так спокойно вздыхает, что еще больше бесит. Отпивает снова из бокала, а Костя хочет этот бокал схватить да разбить о стену, чтобы осколки во все стороны, чтобы Лера поняла…

– Если б не Анна Васильевна с ее агрессивной капризностью и полным отсутствием понимания, что ей здесь делать нечего, меня б здесь не было на следующий день после приезда, – монотонно так выпускает слова Лера и сама поражается, как легко они вылетают, будто думала об этом так много, что формулировать специально не надо.

– Вот оно как, – вскочивший на эмоциях, Костя опускается обратно на ковер, как шарнирная кукла, внутри которой лопнул резиновый шнур, и она больше не может держаться.

– Как-то так, да, – выдыхает Лера и осторожно поднимается с кресла, укладывая возмущенного спросонья кота на сидение. Два часа ночи, ей, чтобы все успеть, надо вставать через пять часов. А тут Костя со своими истериками. – Ты сиди здесь сколько хочешь, на холод не выгоняю. – На выходе из комнаты останавливается и так невзначай кидает: – А по поводу твоего чудо-плана. Упустил один о-о-очень важный пункт. Из чудских колдунов здесь никого не осталось. От Семьи только я да бабушка. Извини, но ты или кто-то другой не подойдет, потому что ритуал надо повторять максимально приближено к оригиналу. Вот и вся магия, Костя. Спокойной ночи, – и выходит из кабинета.

То, с каким спокойствием она это говорит, просто констатирует факт различия, выводит из себя. «Весомого различия», – думает Костя, вспоминая ту встречу с Королевой фей много лет назад. Она тогда тоже много говорила о родословной.

Он-то думал, конечно, конечно, они знают больше, они ведь не делятся знаниями. Пытался провести закон, по которому

Костя порывается уйти, убежать, как можно дальше от Леры, ее бабки и их чертовых книг. Костя вспоминает, что он просто-напросто сейчас не доберется до дома, а если и доберется, то околеет там насмерть. Поэтому остается сидеть на ковре, в центре Лериного кабинета, и просто перелистывает страницы той или другой книги. Иногда цепляет отдельные фразы, но в голове они не задерживаются.

А в три ночи у него вибрирует телефон. На экране высвечивается: «Гром-камень снимают с места и отправляют на реконструкцию. Возвращайся в штаб».

Если бы он все необходимое к утру собрал, это бы не помогло. У Кости с самого начала не было и шанса. Он может смотреть лишь в одну точку перед собой. Набирает начальника, не глядя.

– Дмитрий Сергеевич, я же нашел способ. Можно же было попробовать. Всего несколько часов задержки…

– Задержка – это у твоей подружки, Соболев. Распоряжение сверху, отправить камень на реконструкцию. Мое тебе – возвращаться в штаб. У нас здесь весь город на ушах стоит. Без лишних рук вообще никак. Ни одно заклинание нормально не срабатывает.

– Что значит нормально?

– То и значит. Обойдись без порталов.

Костя не помнит, когда в последний раз слышал начальника таким уставшим. Скорее всего, никогда, и это напрягает сильнее всего происходящего.

Сборы не могут длиться долго, ничего такого он с собой не брал. Телефон в кармане, машину за ним выслали, хотя стоило снегоход. Разве что… Он заходит в кабинет, готовый к выходу в эту снежную бурю, что творится на улице, подходит к креслу и слегка толкает кота, чтобы тот проснулся. Рыжий зевает так развязно, и Костя уверен – у него вот-вот челюсть не то, что щелкнет, а вылетит. Води его потом к ветеринару. Аттракцион не из дешевых.

– Останешься здесь? – смотрит на кота Костя. – Меня вызвали…

– Чтоб под ногами не мешаться? – Кот поднимается на лапы, прогибается в спине, разминается.

Костя не понимает, тот обижается или нет, поэтому на всякий случай:

– Типа того, – говорит о-о-очень извиняющимся тоном.

– Ну, а куда я денусь, в таком случае? – Это кот, у него не бывает «выражения морды» но в голосе так и сквозит сарказм: – Не на мороз же.

– Присмотри за ними, ок? – Костя поднимается и застегивает пуховик.

– Ок-то ок, Костик, но что-то здесь творится и оно мне не нравится, – укладываясь обратно, тянет рыжий. Так сладко и сонно тянет, что Косте становится до жути завидно.

– Во всем городе творится, – жмет плечами.

– А здесь особенно. – О, Костя слышал эти нотки. Кот так говорит с ним, когда считает, что объясняет очевидные вещи.

Звонок водителя отвлекает Костю от желания позанудствовать, поспорить, переубедить.

– Ладно, я пошел.

– Иди-иди, – снова зевнув, рыжий, уткнувшись носом в собственный хвост, моментально засыпает.

Глава 5

Полиция начинает подозревать серию, когда в районе Литейного моста в одну ночь пропадает разом пять человек. «Поздновато», – сетует пухленький очкарик-блогер на фоне черной, бархатной шторы и выводит на экран десятки фотографий. Оказывается, пропажи происходят уже несколько месяцев, просто количество людей не привлекало внимание.

– Но тогда, где тела? – задумчиво тянет Костя и закрывает вкладку с ютуб-каналом.

– А где, говоришь, люди пропадают? – Темные брови сдвигаются очень близко. Долгорукий хмурится и задумчиво кусает ноготь на большом пальце. Это совсем не вяжется со строгим костюмом, стрижкой андеркат и дорогими часами.

– У Литейного, – Костя открывает карту и обводит район стрелкой курсора.

– Проспекта или моста? – тон деловой, будто время – деньги. Хотя, может, и так, откуда Косте знать. Это Артем из Москвы. В Питере всегда все размеренно. Оттого сейчас тревожно, от непоняток всех этих, что вокруг творятся.

– Мост.

– И что мы знаем про этот мост? – Светлые глаза сканируют Костю, и ему это не нравится. Хухулев, когда сказал о приезжем ревизоре, не скрывал, что человек из секретных государственных служб. Что с ним надо быть настороже.

– Знаю страшилку. Мол, там утопили ритуальный камень, на котором приносили жертвы кровавому богу. Вот и случается так, что раз в год туманом мост накрывает и тот, кто на нем в этот момент будет, – пропадет и никогда уже не вернется, – монотонно тарабанит Костя.

– Мы будем винить во всем древних богов и проклятья?

– Ни один артефакт не работает, заклинания барахлят, камень этот несколько десятков людей уже всосал. Не жирно ли?

– Как для камня, то все, что больше нуля, жирно.

– Так что делать будем?

– Ты, говорят, с коренными дружбу водишь, – откинувшись на спинку кресла, будто бы в проброс, кидает Артем, но Костя слышит, что все не так просто.

– С такими друзьями… – хмыкает Соболев, – я там предатель, враг и иногда фашист…

– Хм, а мне говорили, что вы прям друзья. Сказали, вдруг полезно будет.

– Слухи, получается.

– Получается, что так, – Артем пальцами по подлокотнику темп отбивает. Один удар, три, один. Пауза повторяет. «Хухулев сказал быть настороже», – напоминает себе Костя. Только рот открывает, чтобы сам не знает, что предложить, но Долгорукому плевать: – Расскажи мне о ней все, что знаешь.

– О большухе?

– Нет, о младшей. Ее же наши служаки бегают, проверяют.

– Ваши, угу, – бормочет под нос Костя.

***

Леру отвлекает от работы над… она еще название не придумала… так, дар и дар. Кот, развалившись на ковре, спит. Надо все-таки написать ему. Не коту. Косте. Хотя бы уточнить, правильно ли она его кормит. «Так. Ну если кот здесь, я здесь, то откуда шум в гостиной». Прихватив тяжелый молоток, так, на всякий случай, она почти щелкает, чтобы бесшумно открыть дверь, но одергивает себя. С утра, когда она попыталась усилием мысли включить электрический чайник, тот к потолку подлетел, на своих опаленных ошметках. Что будет с дверью, тяжелой, дубовой, страшно подумать. Лера осторожно приоткрывает дверь,

Сердце колошматит о ребра, словно тот молоток, что она держит, крепко вцепившись обеими руками. Еще несколько дней назад она бы, не задумываясь, просто прибила непрошенного гостя к стене парочкой пасов. А сейчас… «Ну да, объясняй потом полиции, что здесь произошло, и какая это была яростная самооборона». Одновременно выдохнув и чертыхнувшись, Лера перебежками вбегает в комнату, стараясь не дышать, чтобы лишним звуком не спугнуть…

– Ба? – и в этом звуке удивление смешивается с радостью, но фейерверка не получается. Скорее, смятение.

Еще с утра она в лежку лежала, жаловалась. Бабушка замирает, будто боится пошевелиться, и медленно-медленно поворачивает сначала голову, потом плечи и всем телом в сторону Леры разворачивается. Смотрит на занесенный над головой молоток с непониманием.

– Лерочка, ты чего? Я тут это…

– Решила, эм, перебрать сервант с посудой? – с сомнением тянет Лера и поскорее убирает молоток, кладет его на диван, чутка от себя отталкивает.

– Скучно стало, вот и решила, ага, – как-то радостно кивает бабушка.

– А. Эм. Нога как?

– Уже так сильно не болит, Лерочка. Тебе, может, приготовить что? Чтоб ты от работы лишний раз не отвлекалась? – Бабушка нет-нет, да шагает к ней навстречу, так, что Лере приходится отступать на шаг, два.

– Может, тебе здесь помочь? Вместе быстрее управимся, – все меньше понимает Лера.

– Нет-нет, ты иди. Я тебя к обеду позову. – В следующую секунду дверь захлопывается перед носом Леры с таким хлопком, будто она обидела бабушку или провинилась в чем-то.

«Кажется, пора присматривать билеты домой», – прикидывает Лера, пока возвращается в кабинет. На ходу из заднего кармана джинсов достает телефон, чтобы написать маме, когда спотыкается о кота.

– Эй! – орет кот, и звук этот очень далек от среднестатистического кошачьего мяу. Пусть и возмущенного. Лера подскакивает на месте и почему-то начинает тыкать в кота смартфоном, будто мечом.

– Ты-ты-ты… ты, блин, говоришь? – орет как не в себя Лера и тут же понимает, что нервы надо лечить. Да, кот смотрит на нее обиженно. Да, кот как будто обнимает хвост, на который Лера, судя по всему, и наступила. Но решить, что он с ней разговаривает? По-человечески?

– Кукушечку надо лечить, – выдыхает Лера.

А в следующую секунду снова дергается от режущего уши дверного звонка.

– Твою ж… – попытки восстановить дыхание ломаются тонким льдом и уносятся подледным течением, как только она видит в глазок Костю и кого-то еще, мелькнувшего на периферии. – Только этого не хватало, – вздыхает Лера и, взъерошив волосы, чтобы казалось, будто они свежее, чем есть на самом деле, щелкает замком и открывает дверь. Та бьется ручкой по стене.

– Ты кота пришел забрать? – с надеждой.

– А сегодня полнолуние? – как-то невпопад спрашивает Костя.

– Я почем знаю? – Лера жмет плечами, присматриваясь к незнакомцу. Тот, как назло, совершенно в ее вкусе.

– Ну ты же ведьма, – фыркает Соболев.

Лера ловит взгляд незнакомца. Искрящийся, льдистый, словно те узоры мороза на окне, поэтому мешкает с ответом:

– И то верно. Так зачем пришел?

– Дело государственной важности, – совершенно серьезно кивает Костя. – Пустишь?

Лера жмет плечами:

– А это кто?

– Артем, он…

– Из Москвы. Я новенький… в отделе, – подхватывает Долгорукий, перебивая.

– Что ж, новенький Артем, на понижение пошел? – задумчиво тянет Лера. – Заходите. Раз все так серьезно.

Лера ставит чайник, не спрашивая. Костя короткими рублеными фразами вводит в курс дела. Он замолкает в тот же момент, что начинает свистеть чайник.

– А электрический не кошерный? – хитро спрашивает московский мальчик. Лера придумывает называть его именно так.

– А с электрическим мы попрощались. Задавал слишком много глупых вопросов, – хмурится Лера, отмечая, что в гостиной бабушка притихла. «Пойти проверить что ли», – мелькает в голове, и Кот, будто прочитав ее мысли, скользит вдоль стенки, обтирая пушистым хвостом потрепанные обои.

В тишине она делает первый глоток травяного чая. Самовнушение или нет, но Лера тут же чувствует, как мышцы по чуть-чуть начинают расслабляться, особенно плечи.

– Так что по вашему экспертному мнению здесь происходит? – Московский мальчик только крутит кружку в руках, не пьет.

– Вы про Литейный или вообще? – Лера демонстративно шумно отпивает, давая понять. Мол, не отравлено, но этот ее жест полностью игнорируется.

– Прямо сейчас про Литейный.

– Я… – Лера вдруг понимает, что толком ничего не может им рассказать. Она растерянно смотрит то на Артема, то на Соболева, который подозрительно ведет себя, скорее, как побитая собака, никак не начальник. – Я не знаю. Это же древнее. Когда Семья сюда пришла, камень сотню лет был затоплен…

– Так. Вот этого я не ожидал, знаешь, – тяжело вздыхает Костя.

– А большуха на наши вопросы не ответит? – Артем косится в сторону гостиной, из которой вдруг доносится песня. Лера пытается вслушаться в слова, но ничего не понимает. Ни слова, ни звука. «Возможно, – думается Лере, – я поторопилась насчет билетов».

– Она сегодня, не в себе, как будто, – задумчиво тянет ведьма и садится за один стол с официалами. – Давайте по порядку, – Лера шумно выдыхает. – Когда-то очень давно, мои предки еще не добрались до этих краев, а это реально очень давно. Так вот, здесь жили племена язычников и был у них жертвенный камень, посвященный древним кровавым богам. И резали на этом камне не кур или овец, а людей. Со временем культ утратил силы, в здешние земли пришло христианство, и камень затопили. По преданиям ровно на том месте, где теперь стоит Литейный мост.

– Пока все точно, как в городской легенде, – кивает Артем.

– Совпадение или нет. Одно время на мосту очень активно пропадали люди, но Семья взяла ситуацию под контроль, и камень заснул. По крайней мере, мы думали так. А сейчас он… судя по всему, проснулся и берет свое. Надо заметить, момент для него самый удачный, мы

– Это все очень интересно. Страшилки, хоть сейчас фильм ужасов про древнее проклятье снимай. Но давайте честно: что реальнее? Пробуждение древней магии или все-таки маньяк? – выдыхает Артем.

– Смотря какая реальность, – жмет плечами Соболь.

Лера возмущенно его взгляд ловит, словно бабочку сочком, но тот уворачивается, как может. Узор на скатерти интереснее, вон, как изучает внимательно.

– Ты не предупредил, что привел ко мне в дом скептика, – будто в пустоту бросает ведьма.

– Сложно быть по-настоящему скептиком, когда магия существует. Но боги? Серьезно?

– Лер, пожалуйста. Люди пропадают, пока вы тут философскими вопросами балуетесь, – почти умоляет Костя, будто ему больше всех надо.

Лера, закусив губу, барабанит по лбу пальцем. Тык-тык-тык-тык. Тупик. Она за последние несколько дней всю библиотеку прошерстила, в попытке найти информацию про гром-камень, про разные камни города. Вдруг какой смог бы заменить пострадавшего. Но нет. И про Атакан там ни слова.

Возомнила о себе. Изобретатель. Алхимик. А как что-то сложнее безделушки для лапотников, так все, тишина и мертвые вдоль дороги с косами стоят. Ни единой мысли.

– Одевайтесь. – Стул скребет ножками по плиточному полу, когда она встает. – Попробуем самый отбитый план. «Благо темнеет рано» – отчего задачка становится чуть легче, но не сильно.

***

Выложив из сумки пустые елочные шары и закутавшись в сотню слоев теплой одежды, ведьма напоминает самой себе какую-то рыночную бабку. «Да, – глянув на себя в зеркало, – никакой московский мальчик на такое не клюнет», – тут же одергивая себя, что, вообще-то, не до этого сейчас. Лера торопливо кидает в сторону гостиной: «Ба, я скоро вернусь!» и, подмигнув Коту, закрывает дверь.

Чуть не рухнув на выходе из парадной, Лера грозно смотрит на Костю.

– Они ничего не могут с этим сделать, – тот жмет плечами и поскорее надевает явно теплые, с мехом варежки, поверх тонких кожаных перчаток.

– Имидж ничто?

– На себя посмотри, – фыркает Костя.

Что уж там. Оба выглядят как пряничные человечки. Артем нетерпеливо вклинивается в их подначки:

– Так куда идем?

– К Чижику-Пыжику, – совершенно серьезно отвечает Лера.

– Она же шутит? – закатив глаза, уточняет у Кости Долгорукий.

– Она не шутит, – ведьма с насмешкой качает головой.

– Как-то раз Лера почти убедила меня, что Чижик-Пыжик – оборотень и каждое суперлуние он превращается в студента Императорского училища лет пятнадцати, который так и норовит в Фонтанку какого-нибудь пьяницу затащить.

Лера фыркает:

– И ты почти поверил.

– Те две секунды, пока не погуглил, что его вообще установили в… Девяносто четвертом? Девяносто пятом году?

– В девяносто четвертом, да, – улыбается Лера, припомнив ошарашенное лицо друга.

– Так, а на самом деле? – хитро смотрит на нее Артем. За такой взгляд не жалко и замерзнуть насмерть.

– А на самом деле, правда всегда интереснее фантазий, – Лера зеркалит его улыбку.

Костя все больше чувствуется третьим лишним и пятым колесом, поэтому Лера его под руку берет, будто они на эдакой степенной прогулке, на променаде. Только глаза у него беспокойные, что, конечно, настораживает. Как и все его поведение. Лера не дура, ее хваленой интуиции не нужно, чтобы понять, что как этот московский мальчик себя ведет, так себя подчиненные не ставят. Как бы ни хотели покрасоваться. Да и было бы перед кем, перед чухонской ведьмой? Нет, московский мальчик смотрит свысока не только из-за роста. Думает, что все знает. У Леры для таких только одно лекарство, на Косте когда-то проверенное.

Еще и поэтому она ведет официалов к спуску на реку. Не все же делом заниматься, нужно и развлекаться.

Фонтанка достаточно промерзла, чтобы идти по льду и не беспокоится. Хоть какие-то плюсы от этой аномально холодной зимы, которая все никак не отступит.

– А вот и он, – Лерка с совершенно детским восторгом тычет в бронзовую миниатюру. Артем щурится, чтобы хоть что-то рассмотреть. Ведьма хватает его за плечи и чуть поворачивает, направляет: – Видишь? – Тот коротко кивает, хотя Лера замечает краем глаза, что смотрит не на скульптурку, смотрит на нее. Тепло, что заливает щеки, оно из-за холода, конечно. Обычная реакция на мороз.

– Ну и… – открывает рот Чижик-Пыжик, и ветер доносит до посетителей смачный запах табака. Вместе с сизыми клубами из его клюва вылетает грудной, булькающий кашель, который все никак не прекращается. А когда все-таки заканчивается, птица продолжает, как ни в чем не бывало: – Что ты орешь, болезная? Хочешь, чтоб на шоу все сбежались? За большие группы цена отдельная, знаешь ли.

– О чем он? – косится на Леру Артем.

Та, спохватившись, шарит по карманам. Из кармана вываливается Подорожник, пока она копается. Зеленый пластик моментально становится обжигающе холодным, даже через шерсть варежек.

– Время – деньги, милочка. Кто не платит, тот его не тратит, – Чижик-Пыжик растягивает слова, как…

– Почему он говорит, как старая владелица публичного дома? – шипит еле слышно Артем. И будто бы осознав, что именно только что спросил, добавляет: – Ну, как их показывают в фильмах, конечно.

– Конечно, – усмехнувшись, фыркает Лера, с интересом отмечая, что тот для скептика неплохо справляется. Хотя, возможно, говорящей металлической птицей сейчас никого не удивить.

– Вот. Вот, моей благодарности точно хватит. – Лера кидает монетку в сторону бронзовой фигурки с завидной точностью. Чижик десятирублевку ловит, и монетка исчезает, будто и не было. – Другой вопрос, есть ли у тебя что для меня?

– Ну не знаю, ты пришла с двумя официалами. А, как я сказал, за групповой сеанс…

– Так. Если в следующий раз, когда ты откроешь… клюв, не прозвучат ответы на вопросы, эта монета станет последней, что ты увидишь от меня. Мы поняли друг друга? – Лера снова кидает десять рублей, они снова исчезают где-то между бронзовым оперением. Только в этот раз Чижик-Пыжик смотрит принципиально, со всей выразительностью, которую можно ждать от бронзовой птичьей головы. Ждет вопрос. Ведьма кивает Косте, мол, вперед.

Костя начинает издалека:

– У нас тут люди пропадают…

– Боги-боги. В Питере люди пропадают, вот так новость, – кажется, если бы чижик мог закатывать глаза, то они бы и с такого расстояния увидели. – Дорогуша, – это к Лере, – он тратит твои деньги, не задумываясь. Я б на твоем

– Кость, давай резче, – подгоняет подруга.

– А ему точно можно верить? – шепчет Артем, рассчитывая, что не обидит… Это.

Чижик откровенно зевает:

– Так и будем пыжиться, или вы-таки что-то спросите?

Костя тяжело вздыхает, понимает, что это попытка последняя и надо вопрос точно сформулировать:

– Если с магией такой швах, как сейчас, и мы по очевидным причинам не сможем повторить ритуал, который проводила над ним Семья, даже если найдем… как нам угомонить Атакан?

– Слу-ушай, а хороший вопрос. Вот если б ты спросил, как все-все починить, я б просто умыл крылья. А так у меня ответ есть. Только ваше время заканчивается, – манерно цокает Чижик.

Лера, фыркнув, снова шарит по карманам, но Костя ее останавливает.

– Если честно, я сомневаюсь, что ты предложишь что-то настолько чудотворное, и это решит хотя бы половину моих проблем за последние сутки. Поэтому, если ты не хочешь весь следующий месяц разбираться со службой по контролю качества услуг и защищать всеми правдами свою лицензию… Будь добр. И чек выдай, как полагается, – устало так, буднично выдает Соболь. «И не задумывается ведь!» – с восторгом понимает Лера.

– Слушаюсь, товарищ начальник, – обиженно бурчит Чижик.

– Вот только не начинай…

– Да я-то что, я ж со всей душой.

– Ты опять тянешь время, – напоминает ведьма, а сама на Артема косится, изучает. Нет, не внешность. Что уж говорить, она приметная, наверняка все клюют. На то, как он реагирует, на что обращает внимание, куда смотрит и как. Это важно. На бронзовую птичку он смотрит серьезно, без стандартной для официалов иронией над «деревенскими» причудами чухонцев. Это подкупает.

– Вам нужна улица Разбитых фонарей. Знаешь, как ее найти?

– Примерно, – кивает Лера.

– Молодежь, – фыркает чижик.

– Тридцать лет скоро, а все молодежь, – качает головой Лера. – Давай дальше.

– Улица Разбитых фонарей знаешь, к кому приведет?

– Типа того, – пытаясь понять, на что намекает долбаная птица.

– У него с большухой договор, как раз на такой случай. Странно, что бабуля тебе не рассказала.

– Там… все сложно. – Лера не хочет зацикливаться на состоянии бабушки. – Ладно, спасибо за службу.

Они с трудом возвращаются на набережную. Лестница от речки наверх вся заметена и если Лера еще кое-как боком умудряется уместить на краешке ступени ступню, то Артем едва не пропахивает своим точеным носом плотный, покрытый хорошей такой ледяной коркой, сугроб.

Отдышавшись, он осматривает заполненную людьми улицу. Лера никак не может отделаться от ощущения, что городу он не нравится: сама атмосфера будто к Долгорукому не притрагивается, замирая за пару миллиметров до пуховика. Знает. Видит. Потому что Питер с ней так же себя ведет.

– Куда дальше? – Что именно Косте не нравится, Лера, хоть убей, понять не может, но все признаки налицо. Он смотрит недовольно, исподлобья, и как только умудряется с их разницей в росте, вот где главная вселенская загадка. И слова цедит сквозь зубы, будто жалко.

Совершенно точно ему что-то не нравится. Вообще. Совсем. На все сто процентов.

– Улица Разбитых фонарей туда, – кивает Лера и делает несколько шагов в сторону Садовой улицы. Если пойти по ней, получится избежать столпотворения на Невском, – здесь недалеко. Километра три. Или у вас в Москве столько не ходят? Надо такси вызывать? – с вызовом.

– Я бы прогулялся, но сначала надо в офис.

– Что? Зачем? – в один голос удивляются Лера и Костя.

– Вот теперь верю, что друзья, – смеется Артем.

– Когда-то.

– Давно, – снова вторят.

Костя достает сигареты и поскорее затыкает себе рот.

– Я почти поверил, – отмахиваясь от сигаретного дыма, подначивает Артем и, глянув на часы, включает смартфон. – Вызываю такси, как раз успеем все в офисе и потом поедем на эту вашу фонарную улицу.

– Так, – нетерпеливо выдыхает Лера. – Это у вас там рабочие задачки, поручения и дела государственной важности. А мне с договором нужно быстрее разрулить, окей? У меня бабушка болеет. Я ее, блин, с котом оставила из-за вас.

– В этом и проблема. Ты вряд ли можешь полноценно заниматься этим делом, если не получишь доступ.

– К чему ты ведешь, московский мальчик? – голос Леры едва ли теплее воздуха вокруг.

– Я говорю о том, питерская девочка, что ты можешь получить работу, с неплохой зарплатой, чтоб нанять бабушке сиделку и не заниматься всяким мусором для бездарей, как я.

– А если мне нравится заниматься этой белибердой? – прищурившись.

– Я почти поверил.

– Какой проницательный, – фыркает Лера. – А ты что молчишь, начальник? Не расскажешь своему московскому стажеру, что никто чухонку не возьмет работать официалом?

Костя внимательно смотрит на Долгорукого, с каким-то нечитаемым вопросом:

– Просто потому, что никто не пробовал, – и тушит окурок в снегу.

– Вы не сможете меня заставить, – угрожающе цедит сквозь зубы Лера и упрямо идет в сторону Садовой. Поскальзывается, падает.

– Тебе самой стало бы проще, – будто невзначай отмечает Артем.

Лера смотрит в небо, лунный диск освещает улицу не хуже фонарей.

– Нет. Иначе не успеем.

«А потом как-нибудь сольюсь со всей этой фигни», – решает Лера, пока сильные руки рывком поднимают и ставят на ноги.

***

– К Апраксину двору туда, – кричит Костя, когда Лера поворачивает на перекрестке.

– Туда, – соглашается она. – Только на улицу Разбитых фонарей нельзя попасть с бухты-барахты. Окей? Вам придется мне довериться.

Артем разминает шею. Доверие? К ведьме? Для него это как-то слишком. Но безвыходные ситуации требуют экстраординарных решений, и он кивает. Как сам подмечает – раньше Кости. «Просто с ней надо быть начеку», – думает Артем, а сам улыбается. Знает, что обаятельно. Знает, это работает, ведь Лера не скрывает, что заинтересована. Пытается разговорить его, узнать что-то про жизнь, про интересы, про любимые фильмы.

Артем врет, не задумываясь, вкидывая названия плавающие на поверхности памяти. Он привык. Не раскрываться, не впускать кого-то в свою жизнь, в свою голову. И, кажется, у него неплохо получается. Особенно держать на расстоянии ведьм. Благо многое сделано в свое время, чтобы от магии защититься.

Долгорукому очень просто не отставать от скользящей между прохожими Лерой, даже на Аничковом мосту, где народ всегда перемешивается, игнорируя правила

– Лер, – настороженно зовет Костя подругу, та будто специально игнорирует, спрашивает надолго ли командировка Долгорукого. И он понимает: она все знает. Соболев рассказать не мог, они ж весь вечер – вот так, втроем ходят. Значит, сама догадалась? Или кажется? Паранойя, проникши единожды в вены, не дает спокойно жить. Говорил, что из Москвы. Говорил, что стажер. Можно из этого сделать вывод о командировке? «Ну, наверное», – решает Артем, а в следующую секунду забывает, о чем вообще думал, потому что Лера, резко развернувшись на месте, шагает под арку к двери ближайшего бара. На пороге охрана ее встречает как родную, не досматривает сумку.

Лера благородно кивает, мол, эти со мной, и охранники пропускают Костю и Артема, предварительно смерив непроницаемыми взглядами.

– Окей, я думал…

– Ты неправильно думал, – Лера хитро смотрит на московского мальчика.

– Что мы идем работать, а не пить в баре? – уточняет Артем.

– Это Питер, детка. Здесь и то и другое иногда приходится делать одновременно, – Лера жмет плечами и, поворачиваясь к бармену, тихо добавляет: – Да начнется бинго.

***

То, как Лера из раза в раз смотрит на Долгорукого. Да, Костя знает этот взгляд, сейчас будет очередной чухонский твист, известный только им. Приходится сконцентрировать все свои усилия, чтобы удержать серьезную мину и не удивиться позорно. Не при Долгоруком.

Все бары, в которые они влетают с ноги, похожи и одновременно с тем совершенно разные. Над одним висит вывеска с советским серпом и молотом. Над другим – строгие латинские буквы, стильные, хоть сейчас на татуировку. Третий – грохочет знакомыми с детства строчками и голосом Жукова.

Бары, где так рады видеть Леру и совершенно не рады носителям красных корочек во внутреннем кармане пиджака.

Соболев не успевает рассмотреть мелькнувший в пальцах подруги кулон, что она, наклонившись, показывает мальчишке за стойкой. Тот кивает со знанием дела и обещает, что за минуту все будет готово. И действительно, словно по будильнику, через шестьдесят секунд перед ними стоят три небольшие, вытянутые рюмки. Содержимое – слой бруснично-красного под прозрачным. «Наверняка что-то символизируют. Всегда так».

– Я правильно понимаю, – уточняет Костя, глядя на рюмки, – чтобы попасть на эту улицу Разбитых фонарей, мы должны выпить в каждом баре шот…

– По шоту Боярского в каждом баре по маршруту от Гостинки до Апрашки, – кивает Лера и опрокидывает в себя уже четвертый. – Ну-с, осталось девять.

– Но мы не пьем, – напоминает Костя.

– Вы сами отказались, никого не заставляю.

– Значит ли это, что…

– Что мне из-за вашего недоверия придется идти туда одной и разгребать все проблемы в одиночестве, пока два смелых официала брезгуют традицией?

– Традиция не такая уж и древняя, судя по барам и шотам, – ехидно подмечает Артем. Костя практически видит, как защита Долгорукого трескается. Во-первых, Лере совершено плевать, что он думает по поводу чухонских ритуалов, а во-вторых, она кажется только что обвинила их обоих в трусости.

– Улицу Фонарей не Петр Первый построил, как можно догадаться, – посмеивается над ним Лера. Заметила, что задела, но вопреки ожиданиям Костика, она не продолжает издеваться. – Так и быть, прихвачу вас. Проведу через ворота. Хотя мне и придется отдуваться одной ради этого.

– Какая самоотверженность, – фыркает Костя.

– А вы не язвите, товарищ начальник, – беззлобно подмигивает ему Лера и смотрит на часы. – Давайте поторопимся.

Костя кивает и моментально выходит на улицу, будто только этой команды и ждал. Там он закуривает.

– Я не хотел показаться московским… – Артем явно подбирает слово, пока Лера забирается обратно в пуховик и с тяжелым вздохом его застегивает.

– Мальчиком?

– Что? Нет! Я хотел сказать позером. Или что покрепче.

– Выдыхай, я не впервые сталкиваюсь с недоверием к нашим методам, – потягивается Лера и улыбается так расслабленно, что Костя ей немного завидует.

***

Разбитый асфальт, обрушивающиеся на глазах стены. А те, что стоят, покрыты тысячей и одной разномастной вывеской, продающей все и всем. Сам по себе Апраксин двор с его рынком, сотней лавочек, торгующих всем: от китайских гирлянд до таких же китайских корешков – другой мир. Даже днем, а они приходят, считай, что ночью. И Лере не по себе, что уж говорить о московском мальчике, но он старается, храбрится. Ведьма примирительно улыбается ему:

– Можешь не стараться произвести на меня впечатление.

Артем прыскает со смеху, а потом осматривается, не привлек ли нежелательное внимание. Но Лера замечает – чуть-чуть расслабляется. Вообще, Долгорукий внешне тот самый типаж, что ее привлекает: высокий, уверенный, волосы чернющие, линия подбородка о которую можно порезаться, если быть неосторожной. И глаза льдистые, голубое с серым в них сражается, как в питерском небе зимой. Задумавшись об этом, она проходит мимо нужной стены и им приходится возвращаться. Костя не скрывает недовольства:

– А можно быть более собранной?

Артем шутит:

– Константин, не ревнуйте. Валерия просто присматривается ко мне.

Лера хитрый взгляд на Артема кидает и находит нужный и такой неприметный символ на стене.

– Ну что? Как в Гарри Поттере будем волшебными палочками по кирпичам стучать? – Долгорукий бесхитростно демонстрирует знание бессмертной классики.

Лера качает головой и достает иголку, протыкает кожу на указательном пальце и об грязное бетонное обтирает.

– Но кирпичи разъезжаются прямо как в Гарри Поттере, – задумчиво тянет она.

– Дай сюда, пока заразу не занесла, – ворчит Костя и дезинфицирует ранку на пальце.

Лерке и больно, и смешно одновременно.

– Кость, ты не боись, я останусь твоим другом. Даже если этот горячий московский мальчик согласится продолжить вечер у меня.

– Горячий московский мальчик вообще-то все слышит.

Лерка прыскает со смеху, качает головой и тянет палец в рот, чтобы ранка хоть чуть-чуть меньше болела. Но боль пульсирует как лампочка передатчика в каких-нибудь боевиках.

Шаг, другой. В неизвестность. Перед ними заброшенная стройка, торчащая из бетона то там, то тут арматура, украшенная драными полиэтиленовыми пакетами. Лера замирает, пытаясь сдержать рвотные позывы, голову ведет. Она хватается за стену, на глаза попадаются старые бутылки из-под пива, валяются пачки сигарет… С детства таких не видела.

– Это защитная магия? Чтобы обезвредить нас? Кого угодно? – сплевывает Артем в сторону.

– Вряд

– Путешествие во времени, господа. – Лера трезвым взглядом окидывает попутчиков и начинает догадываться, зачем пить. Она этот прыжок сильно проще переживает. Костя и стоять-то не может, присел. Артем держится лучше, но в полумраке стройки видно испарину на лбу, как потряхивает. Лера двумя пальцами и тем, на котором ранка, поднимает ошметки газеты «Аргументы и факты» за ноябрь 1993 года.

– Вы кто? – раздается за спинами, едва ли громче, чем щелчок затвора пистолета.

Лерка выбрасывает газету и поднимает руки вверх показывая, что они не опасны.

– Мы от Большухи.

– Почему она сама не пришла?

– Послала кого не жалко, – Лера сглатывает, чтобы дрожь в голос не прорвалась. – Но во мне ее кровь. Иначе как бы мы сюда попали.

– Мне почем знать, – тень сплевывает, пистолет поблескивает напоминанием не дергаться. – Порешать вопрос можно по-разному.

– Я бы предпочла все решить без этого, – кивнув на дуло.

– Ну, глядишь, не дура, действительно, – гогочет тень и тяжело вздыхает. – Ладно. Погнали к главному, ему тебя слушать и решать.

– Это будет любезно с вашей стороны, проводить нас к главарю, – вторит Костя.

В пятно света к нему навстречу выходит лысый человек со шрамом через все лицо, в кожаной куртке с тяжеленной цепью на шее. «Если б шея не была как бетонный столб, наверняка бы переломилась от такой тяжести», – думает Лера.

– Я н-понял, ты че, издеваешься?

– Нет-нет-нет, – Лера встает между бандитом и Костей. – Просто вежливый до хера, не к месту. Уважает вас просто.

– Ну ладно. Пшли, – и кивает в нужную сторону.

Их приводят в офис, где советский стол и папки соседствуют с банками из-под пепси и початыми бутылкам с надписью «SCOTCH WHISKY». Главарь, по классике, в малиновом пиджаке и более впечатляющей, чем цепочка у шестерки, сидит на кожаном диване. На самом деле авторитет настолько огромный, что занимает практически весь диван.

– Тоже мне Джабба Хатт6, – выдыхает едва слышно Костя.

У стены рядом с входом Лера замечает огромный аквариум. Из которого на посетителей смотрит русалка. Бледная, синеволосая, в тонком белом платье – которое чуть просвечивает под водой. Она ногами упирается в стекло аквариума, сгибает-разгибает колени, раскачивая воду. Всплески долетают аж до охранника, стоящего у двери.

– А это разве законно? – хмурится Артем.

– Здесь – да, – шипит Лера.

Хотя ей очень не нравится то, как аккуратный бантик губ пересекают красные стежки насквозь, через кожу. «Не русалочье наказание», – подмечает Лера. Главарь закуривает прямо в кабинете, и Артем кашляет.

– А я смотрю тебе много что не нравится, да? Ты вообще кто?

– Он просто московский, избалованный, – не остается в стороне Костя, решив, что в эту игру можно играть всем вместе.

– Московский значит. А девчонка?

– Я от Большухи.

– Это как раз не вопрос. Вопрос: откуда?

– Из 2024.

– И ты считаешь, что наш договор с ней все еще действует?

– Насколько я понимаю, – кивает Лера. – Пока она жива.

– А если она жива, то почему не твоя бабка передо мной стоит и требует уплаты по договору?

– Потому что, – Лера не продолжает.

Это веселит Главаря. Он запрокидывает голову и смеется, громко, раскатисто, кажется, что стены из-за этого смеха трясутся и пол подрагивает.

– Иди отсюда девочка, не тебе заставлять меня подниматься с этого дивана.

– Я не прошу об этом.

– А о чем ты просишь? – Главарь выделяет слово «просишь» как-то особенно противно. Артем, непривычный к такому обращению, морщится и не скрывает.

Лера понимает – прокололась. Бандит знает, она не читала договор, не слышала условий, не в курсе. Назад не откатишь, поэтому придется играть с тем, что есть. Может получится подлизаться.

– Для начала совета.

– Слушаю. – Главарю явно нравится, что к нему уважительно относится та, что могла бы просто запечатать, припаять к дивану, на котором тот сидит. Лера надеется, что дает понять, действительно происходит серьезное.

– Атакан забирает людей.

– Это не новость, маленькая большуха.

Лера с усилием проглатывает это обращение. Искра порывистая, несдержанная пробегает по пальцам. Она по этому чувству скучает.

– Больше, чем нормально. Он проснулся.

– Эта тьма давно спит.

– Не в нашем времени, – Лера серьезно качает головой. – Он забирает людей, начал с пяти за ночь, но теперь и до десяти доходит. У нас города такими темпами не останется, если мы ничего не сделаем. Я знаю, что бабушка ждала чего-то такого и поэтому заключила с вами союз, поэтому обещала защиту.

Лера блефует, притворяясь, что все-таки в курсе. Замечает, что Главарю нравится, как она называет очевидно неравносторонние договоренности Большухи с бандитами – союзом, тот аж спину пытается выпрямить, но от большого веса обратно откидывается.

– Мы разрабатывали план, на случай пробуждения… – задумчиво кивает Главарь.

– Я хочу, чтобы эти кровавые жертвы прекратились, – кивает Лерка.

– С чего мне тебе помогать, маленькая большуха? Что ты сделаешь, если я не послушаюсь?

Лера смотрит на Костю, но тот едва заметно качает головой. Они никак не смогут повлиять на главаря. Только большуха может призвать к ответу, только перед ней он будет безоружен. А они – никто. Она – никто. Лера хмыкает: «Какое новое чувство. Как свежо».

Осматривает охранников, те держат руки на рукоятках автоматов. Если начнут стрелять, вдвоем можно и справиться. Если магия не касалась этого оружия. Но каковы шансы, что защита бабушки…

– Может, найдешь какого другого цепного зверя, – отмахивается Главарь и подзывает шестерку. Лысый подходит к боссу, тот что-то шепчет. Лере остается только надеется, что они отсюда уйдут невредимыми. – Чтоб я тебя здесь больше не видел. Если большухе нужно призвать меня к исполнению договора – пусть приходит.

Последнее слово и охрана, с нервным щелчком, снимает оружие с предохранителя. Становится кристально ясно, разговор окончен. Рот сейчас лучше не открывать. По крайней мере, пока они не покинули Улицу.

– Я так и не понял в чем проблема. Прихлопнула бабульку и все. Большуха. Иди получай свои плюшки.

Лера только угукает, делая вид, что понимает такое абсурдное предложение провожающего их бандюгана.

Когда они оказываются в пустой подворотне Апрашки, в

– Я домой, – Лера зевает, прикрыв ладонью рот. – Придумаете что, пишите.

Костя шагает за ней. Лера замирает не понимая:

– Ты куда собрался?

– Ну Артем в гостиницу, а мне кота забрать.

– Не надо меня спроваживать, Константин, – насмешливо тянет Долгорукий. – Валерия, позвольте угостить вас такси?

Лера, усмехнувшись, кивает.

– Да, конечно, давайте радоваться и праздновать, будто все получилось, всех спасли, – Костя пытается достать из кармана пуховика пачку сигарет, она падает в снег. С первой попытки поднять ее не получается, и он чертыхается. Стягивает варежки и наконец-то поднимает предательницу. Закуривает, так дергано, что Лере хочется отступить от него на пару шагов. Ведьма едва удерживает себя на месте.

Такси приходится ждать, что немудрено. В такой холод, да по заваленным дорогам. И все-таки обычная белая иномарка останавливается рядом. Артем пытается открыть ей дверь, Костя занимает место сзади, и что-то Лере так весь этот цирк в момент надоедает, что очень легко пожалеть о согласии на поездку. Фыркнув, она садится на переднее пассажирское сидение и пристегивается.

– Они у вас всегда такие? – спрашивает водитель. Обычный дяденька за пятьдесят с лысиной и пузиком.

– Это нам еще предстоит узнать, – кивает Лера.

Ведьма поглядывает на мужчин украдкой, пока водитель, ругается под нос на всех, кто под руку попадется, на застрявших в пробке, на торопящихся по делам, на подростков, перебегающих дорогу на красный. Артем как будто реально просто хочет ее проводить или… Вечер покажет. А вот Костя? Что с ним не так? Как будто пытается остаться наедине. Но Лера слишком устала, чтобы думать за него. Сам скажет. Взрослые люди. Вроде бы.

Когда они всем этим братством оказываются дома у Леры, и она открывает ключом дверь, запах специй и чеснока из квартиры буквально сшибает с ног…

– Это рагу? – с сомнением кидает в воздух Лера и все усилия собирает в кулак, чтобы не допустить самое маленькое зернышко надежды, что бабушке стало лучше, что она пришла в себя, что сейчас Лера скинет ботинки и пуховик, надоевшие шапку и шарф, зайдет в кухню, а там как в детстве: бабушка в цветочном переднике сидит за столом, ждет, пока овощи дойдут. Все заговоры сказаны, травки брошены. Надо только подождать.

Из этой наивной фантазии ее вырывает совершенно не бабушкин голос и грохот из гостиной.

– А вы как раз вовремя. Десять минут и можно есть. – Лера не знает, на что смотреть. На поджарое тело, которого видно… много. Узкие джинсы застегнуты на молнию, но не на пуговицу. Бледная кожа на плечах покрыта веснушками. На кудрявую гриву волос. Или босые ноги. Его рыжие глаза кажутся очень знакомыми.

– Ты блядь кто? – не выдерживает Лера и встает в оборонительную стойку: правая нога вперед, левая назад, пальцы переплести. Вовремя вспомнив, что колдовать сейчас не лучшая идея – расцепляет пальцы и сжимает кулаки.

– Воу-воу! – незнакомец поднимает руки в беззащитном жесте и улыбается чуть лениво, как котяра. – Ты привыкла называть меня Котом.

Костя рычит, стряхивая снег с обуви:

– В разведку с тобой не ходи.

Тот, кто назвался Котом, только жмет плечами.

– Полнолуние, что мне в шкафу прятаться? Если что, это риторический вопрос. Никаких шкафов.

– С вами я еще разберусь. Там что? – Лера кивает в сторону гостиной.

– Кажется, твоя бабушка отдирает паркет. Заначку, что ли, какую-то ищет, – мимолетно хмурится Кот и тут же, как ни в чем не бывало: – Всех жду на кухне.

Лера торопливо скидывает одежду и шмыгает в гостиную. Треск ломающегося дерева вмиг прекращается. Слышно разве что приглушенные голоса.

***

Кот с любопытством осматривает непутевых путешественников и без заминки выдает, будто и не задумывается:

– Только руки сначала помойте, а то фиг знает, что в этих девяностых можно подцепить.

– Откуда? – шипит Долгорукий.

Костя удивляется, что опять может его понять. Мало того, что Артем незнакомца в первый раз видит, ничего о нем не знает. Так тот еще и осведомлен вон как. «И думает наверняка, что крыса. Как пить дать – крыса. Даром что котом называется», – додумывает за ревизора Костя и сам же над своим каламбуром мысленно посмеивается.

– Да от вас несет дешевым пивом и Беломором. Я в этом городе только два таких места знаю, и второе – это врата в загробный мир, а вам туда не попасть. Ну в смысле, живыми, – жмет плечами Кот и уходит на кухню, гремит тарелками, накрывая на стол. Костя заходит следом, взгляд на автомате скользит по изгибу веснушчатой спины.

– Кот, – Костя тихонько зовет.

– Здесь все очень плохо, энергетика брр, но я никак не могу понять, что не так.

– Черт…

– Да нет, вряд ли он, – хмыкает Кот.

– Ладно, поехали домой, – не желая смущать Леру.

– В таком виде? – на Коте едва ли застегнутые джинсы и все. Босой, расхристанный… Таксисту такое не объяснишь, конечно.

Лера заходит на кухню стремительно. Оба замолкают, в надежде, что не заметит. Она наливает стакан воды и замирает перед шкафчиком. Вытаскивает оттуда жестяную банку из-под печенья. Под крышкой блистеры с таблетками да бутылочки. Лера зависает на секунду, пальцем по стакану барабанит. И все-таки откручивает крышку с одной из них и капает в воду несколько десятков капель. Костя сбивается со счета где-то после пятидесятой.

Лера ловит его взгляд и, не скрывая угрозы в голосе:

– Ни слова. – Убирает жестянку обратно в шкафчик и смотрит на заговорщиков. – Никуда вы не поедете, пока все не расскажете. Понятно?

– Лер, поздно, давай завтра?

– Места много. Найду, где вас всех уложить.

– Я б с ней не спорил, – щурится Кот, и Соболь почему-то так легко соглашается и кивает.

– Как большуха? – Артем заходит в кухню, вытирая руки вафельным полотенцем с каким-то рождественским рисунком: дети играют в снежки или что-то такое.

«Выглядит в любом случае нелепо», – решает Костя.

– Это тоже обсудим. Дайте мне десять минут.

Лера уносит стакан, и Костя с

Вспоминается, когда он был здесь впервые, эта кухня вместила в себя человек двадцать, а по центру стоял огромный стол для сбора ритуальной шавухи.

– Кость, – Кот трясет за плечо, – не стой столбом, садись.

Соболев беспрекословно садится на стул в углу.

– Такой послушный, – ехидно замечает Артем и садится, напротив. – Итак, – он смотрит на Кота, колдующего над кастрюлей, – ты кто и почему я ничего о тебе не знаю?

– Хм, какой богатый ассортимент. Чтобы выбрать, – Кот игриво делает вид, что задумался, но в следующую секунду выдает на полном серьезе: – Может, ты ничего обо мне не знаешь по одной простой причине: я под прикрытием.

– Значит, оборотень, – кивает Долгорукий.

– Не совсем, – морщится Кот и ставит на подставку кастрюлю с рагу, соус еще немного булькает, густой мясной и овощной запах заполняет кухню. – Никаких укусов, слюней и соплей. – Костя за разговором внимательно следит и успевает поймать интерес в светлых глазах Артема. – Гейсы мои гейсы.

– У вас такого много, да? В кого ни ткни, попался на фейский крючок. Хоть кто-то получал в итоге плюшки?

– Да, такого много, как и баров, и расчлененки, – Костя давит в себе желание защищать, оберегать. Оно все равно вырывается: – А что в Москве феям никто неинтересен?

– Не так, кхм, модно. Если ты об этом.

– Долгорукий, это не татуировки или Апероль Шприц, чтобы быть модным. Это, блин, серьезно! Каждый, кто пережил фейский каток…

– Костя… – так на выдохе. Будто в любой момент замурчит, чтобы успокоить. – Все уставшие и голодные, вот и срываетесь друг на друга. – Кот раскладывает рагу по тарелкам и выдает каждому вилку, только Лерину рядом кладет.

– Про расчлененку, кстати, просто мем. По статистике Питер не в первой десятке таких преступлений, – только после этого Костя спокойно выдыхает и с удовольствием закидывает в рот несколько кусочков картофеля, все в густой мясной подливе, которая обжигает язык.

– Ладно-ладно. Понял. Вы тут особенные. Корешитесь с феями, устраиваете коренным резервации, берете на работу проклятых… – Артем это кидает между делом, отламывая краюху от круглого ржаного.

– Если ты не перестанешь его провоцировать, я перестану его успокаивать, – елейным тоном замечает Кот.

– Ты же не думаешь, что он на меня нападет? – фыркает Артем.

– Пользоваться неприкасаемостью своего положения, м-м, – Кот закидывает в рот кусок говядины и неторопливо жует. – Я думал, ты лучше этого.

– Хватит делать вид, что все знаешь, – предупреждает Долгорукий.

– А я знаю. Твой запах говорит. Лере ведь не сказали, что он из «Тайной полиции»? – обращается Кот к Косте. Тот только качает головой, с интересом наблюдая за дуэлью.

– Спорим, она тебя за дверь выставит, как только узнает, где ты работаешь? Будем проверять? Нет?

– Что проверять? – Лера буквально падает на стул между Котом и Артемом. Первый тут же начинает суетиться насколько это возможно с кошачьей неторопливостью. Второй смотрит только перед собой и как будто бы не дышит.

– Что я еще смогу определить по вашему запаху, – тянет слова Кот. – Вот определил, что вы были в девяностых. Не представляю, как, правда, – с нажимом, будто бы специально для Артема.

– По запаху, потому что кот, – кивает самой себе Лера, скорее напоминая.

– Именно, – подмигивает он ей.

– Кость, ты мне скажи, это нормально, что ты сюда шпиона подослал?

– Я не шпион. Не здесь.

– Ты не Костя.

– Беспокоился и попросил присмотреть. Никаких секретов, честно. Что с бабушкой?

– Хрень какая-то. Еще на прошлой неделе лежала в лежку, доктор говорил минимум полгода, но рассчитывали на год. А сегодня скачет.

– А что ищет-то? – Артем ловит растерянный взгляд грозовых глаз.

– Я не… Погоди. Кажется. Кажется, бабушка ищет то, чего я не знаю в доме.

– Это из какой сказки, говоришь? – хмыкает Кот.

Дальше едят молча. Каждый о своем думает. Тишину прерывает только скрежет вилок по тарелкам. Кот убирает посуду со стола, замачивает. Часы на стене показывают час ночи.

– Нам действительно пора, – кивает он в сторону двери.

– А выпить никто не хочет? – как-то бодро спрашивает Лера.

– Долгий день только так и можно закончить, – кивает Артем.

Костя не может этого так просто оставить, он еще собирается рассказать Лере все о московском ревизоре. И вопреки ожиданиям Кота громко соглашается.

Глава 6

С тех пор как бабушка выздоровела, Леру не будят звонки на телефон. Казалось бы, можно выспаться, но, заснув часов в пять утра, буйный мозг будит ее в девять. Ей бы поспать еще пару часов, чтобы тяжесть из головы и ощущение песка из глаз убрать, но нет. Мозг хочет пить, мозг требует расплавленного в микроволновке сыра, острого доширака и думать. А думать Лере очень не хочется, поэтому ведьма упрямо встает и проговаривает про себя все, что сейчас сделает. Будь это «взять со стула халат» или «постараться не разбудить…». Атлас холодит кожу, когда она затягивает пояс халата, и это приносит немного облегчения.

«Может, у меня температура», – упрямо думает Лера, чтобы не думать о льдистых глазах, требовательных руках и мускусном запахе, что, кажется, прилип к ней, проник в каждую клеточку кожи, и никакой горячий душ не поможет. Потому что вытатуировано в мозгу жирными черными линиями. Даже если это все на одну ночь. «О чем ты думаешь?» – фыркает Лера в мыслях, словно ежик в тумане блуждает. Пытаясь, словно ту лошадку, найти хотя бы одну здравую мысль. Но нет ничего. Пусто.

Осторожно прикрыв дверь, она понимает: в квартире непривычно тихо. Непривычно, но тихо. Тихо. От удовольствия Лера глаза прикрывает и улыбается. Все кажется, что любой мало-мальски громкий звук разбудит похмелье, как спящего веками дракона, и она проваляется, умирая, весь день.

Поэтому она тихонечко, на носочках идет на кухню. Та, словно место преступления. Улики вечеринки повсюду: стол в липких пятнах пролитого рома и колы. Подсохшие ошметки грейпфрута, которые ковырял Кот, пока они планомерно накидывались. Осколки стакана

Вспышка. Лера смеется над Костиной неловкостью. Еще больше ее веселит то, как Кот смущается за друга и торопится вызвать такси, постоянно убирая кудри за уши, чтобы не мешали, а Костя как издевается и за кончик пряди дергает, и те снова падают на глаза.

Лера ставит турку на плиту. Несколько ложек кофе и вода из расчета на двоих.

Вспышка. Она в окно наблюдает, как Кот, чуть не рухнув, удерживает в равновесии себя и Костю, а потом укладывает Соболя в такси. Кот машет ей, прежде чем сесть на переднее сидение.

Рядом с туркой ставит разогреваться сковородку и кидает на нее несколько кружочков колбасы, лук, помидоры. Потом заливает это все яйцами. Аккуратно, чтобы желток не растекся.

Вспышка. Она тянется к московскому мальчику, сжимает в кулаках ткань его рубашки, притягивает. Он, как волк из сказки, едва слышно рычит и усаживает ее на край стола. Его губы на ее ключицах.

У Леры щеки горят. Она одергивает себя и наливает ледяной воды из-под крана в стакан. Выпивает его огромными глотками, очень быстро. Тут же наливает второй и так же быстро его выпивает, чтобы горло разболелось, чтобы отвлечься.

Но отвлекает движение за спиной. Артем появляется справа и поднимает турку над огнем за секунду до того, как кофейная пена выбросится на поверхность плиты.

– О, – не успевает удивиться Лера. – Спасибо.

– Рассчитываю на долю от спасенного, – улыбается Артем.

Вспышка. Одеяло, сбившееся в ноги. Подушка валяется на полу рядом с кроватью. Хочется только просить «сильнее», «крепче», «да, здесь». Требовательные губы на шее, губах, скулах. Лера вдруг замирает, словно под гипнозом в невозможности оторвать взгляд от глаз Артема. «Тёма», – звучит хрипло, и Лера понимает: горло пересохло, дышать больно, но вставать и идти за водой выше ее сил. Долгорукий только улыбается, довольно и снова целует, и снова двигается-двигается-двигается. Лера не сдерживается и стонет, когда судорогой перехватывает дыхание.

– За спасение еще и награда полагается, – кивает Лера, проверяя, как там поживает под крышкой яичница.

– Награда будет очень кстати, умираю от голода. – Долгорукий осматривается. – Давай помогу.

Ведьма не смотрит на то, как он берет тряпку, крутит вентиль и, намочив, вытирает стол. Нет. Не смотрит. Не хочет видеть, как мышцы напрягаются, как перекатываются под кожей. Как это не может скрыть рубашка, хоть и по размеру.

***

– Вы как итальянцы! Столько заморочек с едой! – усмехается Артем, когда они болтают во время завтрака. Он Лере чем-то напоминает Кота в этой своей расслабленности, лености, праздности, когда отламывает кусочек хлеба прямо от буханки и, не накалывая на вилку, промакивает им желток.

– Ну не настолько! Есть всего парочка правил: называй шаверму шавермой и отличи пышки от остальных видов обжаренного сладкого теста, и мы подружимся. – Лера отпивает кофе, в котором молока и сахара больше, чем кофе, если быть честными, и смотрит на Артема с удивлением, мол, как можно не понимать такие простые истины.

– А это возможно? Нам с тобой подружиться?

– Ну, когда ты так об этом говоришь, звучит, будто нам по пять лет, – фыркает ведьма. – Но… а почему нет? Потому что мы… – Лера не верит, но на самом деле запинается на слове «переспали».

– По разные стороны баррикад? Не думаю, что это так. Но ты вне закона, а моя работа – этот закон охранять.

– Кстати, об этом. Зачем ты здесь? – и тут же прикинув, как он может увильнуть от ответа, прикрывшись кухней или квартирой большухи, Лера тут же уточняет: – Зачем тебя прислали в Питер.

– Мне поручили разобраться в том, что, собственно, здесь происходит, – и это Долгорукий говорит легко, будто нет никакой проблемы быть откровенным. – После масленицы. Так что с этим вашим камнем я просто вовремя здесь оказался.

– Зачем стажером прикинулся? – Лера хитрый взгляд кидает.

– Не был уверен в твоей реакции, – жмет плечами Артем.

– А теперь, значит, уверен?

– Ну мы ее проверили, получается.

Долгорукий смотрит прямо, будто проверяет не смутит ли, не покроет ли румянец скулы. Лера эту игру знает и не ведется. В конце концов, ей давно не семнадцать.

– И, кстати, об этом… – Долгорукий проверяет время на наручных часах.

Лера каждый раз, когда такие видит, удивляется моде на ретро:

– Тебе пора, – не вопрос, утверждение.

– Нам пора. Ты обещала тоже поехать в офис.

– Кстати, об этом, – тянет она, передразнивая Артема, – а зачем?

– Будем тебя оформлять экспертом, чтобы выдали допуски в архивы и не задерживали с твоими нелегальными игрушками…

Лера слушает план Долгорукого вроде внимательно, а мысль все равно ускользает, словно леска с пальца. Артем валится ей на голову, будто снег, что в апреле и мае никак не ждешь, но никуда не денешься. Лера ловит себя на смирении перед снегом и морозом, которому ни конца, ни края. А еще покорности полные карманы. Покорности перед неизвестностью. Атакан-атаканом. Проклятый камень, из-за которого люди пропадают. Допустим, окей. Но он никогда не управлял погодой. Значит, Питер, завязший в зиме, как машина в межсезонной грязи, обречен? Обречен покрываться коркой неопределенности и замерзать в бездействии?

И посреди всего этого бесцветного, блеклого бесчувствия Артем – сбивающий с ног порыв теплого воздуха на входе в магазин. Настолько резкий, что с первым вдохом душит. Обжигает. Даром что глаза льдистые. Берет в оборот, как сказала бы бабушка. Не спрашивает, говорит: устроим тебя в лабораторию, будешь свои артефакты легально делать. Не придется бояться обысков и думать, как бы денег заработать. Разве не этого ты хочешь?

А Лера и не знает, чего хочет. Мысли закручиваются, будто тот узор с ковра на стене. Ну какая работа на официалов? Ей нельзя. Чтоб наследница чухонских старцев официалам что-то создавала, отчеты носила и советы давала? Бабушку удар хватит. Или еще хуже, голову открутит и не моргнет. Ну какая работа в лаборатории? С высоколобыми заучками, что дипломами словно щитами отгораживаются от всего, не влезающего в их картину мира. И чем больше дипломов, тем лучше. Стеночка крепче получается. Чухонская магия очень давно в стандарты образования не помещается, да и не пытались ведьмы из Семьи туда

А глоток воздуха, что по недоразумению зовется Артемом Долгоруким, настолько горячий, слова в горле высыхают и никуда не вылетают, только слегка скрипят солью на зубах. Но Лера на то и Лера: у нее все мысли субтитрами на лице написаны. Вот Артем и считывает, и накидывает аргументы на непрозвучавшие возражения.

И аргументов этих полные карманы. Бабушку не расстроит то, о чем она не узнает. В лаборатории лучшие материалы, чистые от залетных случайностей кабинеты. Комната, полностью очищенная от магии, вдруг понадобится. И ингредиенты, до которых сама не доберешься, ни в каких магазинах не купишь.

Это все, что нужно знать о московском мальчике: он ничего не знает, но очень старается. И это немного раздражает, особенно когда Долгорукий говорит ключевое «попробуй, ну чего тебе стоит».

Глупый московский мальчик не догадывается, о чем просит. Это будет стоить ей страха. Страха узнать, что каждая игрушка, каждая сработавшая безделушка – просто удачное стечение обстоятельств. Ну откуда, в самом деле, Лере знать про создание артефактов. Это же целая наука, ведьме бы поучиться, изучить ремесло год-другой и тогда может быть. А пока это все не система, коктейль из академических знаний и бабушкиных заговоров. Она заплатит страхом узнать, а вдруг и это не то, неподходящее, не для нее, и потом заново придется себя пересобирать, переузнавать… Страхом, что не получится. Что все это маленькая детская фантазия. А болезный мозг, требующий хоть какого-то осознанного действия, хватается за эксперименты, как за последнюю соломинку, что может хоть как-то оправдать бесполезное до этого существование.

– А вообще, ты должна пойти туда работать, – категорично заявляет Артем, и его пальцы будто опасаются этой безапелляционности, замирают в миллиметрах от ее пальцев.

– Я пас, – Лера откидывается на спинку стула. Лишь бы чуть-чуть расстояния между ними, вдруг хоть это поможет понять, чего она на самом деле хочет.

– Нет, ты не поняла. Ты обязана. Только так получишь допуск к делу.

– К делу. Еще вчера не было никакого дела, мы тут как-то сами разбирались, что происходит, – если бы голос Леры был оружием, то глупого московского мальчика уже собирали бы по кусочкам.

– Ну теперь я здесь, а значит, есть и дело. Не хочешь же получить выписанный на твое имя запрет…

Его голос звучит так невинно, что Лере хочется ударить, да посильнее, но она сдерживается. Бить официалов, тем более из Третьего отдела, совершенно точно, фиговая причина попасть за решетку.

Лере бы послать Долгорукого куда подальше, знает ведь, что без нее Костя даже с командой не справится. Ей бы уйти и подождать несколько недель, пока официалы поймут, что без домашнего архива большухи, они словно слепые котята… В замерзающем, умирающем городе. Три недели. Сколько людей заберет Атакан? Сотню, а может, больше. Сколько домов промерзнет так, что в них будет невозможно жить? Куда денутся люди, лишившиеся дома?

– Я согласна, – выдыхает Лера, будто бы нехотя. – Лаборатория, так лаборатория. Но если ничего не выйдет…

– Сам буду виноват, – слишком быстро соглашается Артем.

– Хуже. Ты мне за это заплатишь, – Лера старается говорить недовольно, подкинуть в топку угрозу и раздражение. А у самой сердце, словно решив выбраться из плена грудной клетки, стучит, стучит, стучит. И Лере хочется думать, что из-за новой работы, так внезапно свалившейся на голову, а не из-за дурацкой, почему-то совершенно счастливой, улыбки Долгорукого.

Которую стирает как можно скорее, будто стыдное доказательство. Поднимается из-за стола и собирает тарелки с вилками, ставит их в раковину.

– Есть кто на примете, чтобы посидеть с большухой? – Поймав явно недовольный взгляд ведьмы, Артем добавляет: – Наберу Константина, может, этот его Кот поможет.

– Звучит-то как… – фыркает Лера.

***

Мобильник сначала вибрирует, а потом издалека появляется мелодия, стандартная, можно сказать, фабричная, но что еще от Кости ждать. Никогда над чем-то таким не заморачивается. Кот забирает смартфон у него из-под подушки и возвращается на кухню, где вовсю готовится похмельный завтрак.

– Доброе утро, товарищ начальник. Надеюсь, спалось хорошо.

Не удержаться и не подначить московского засланного казачка? Может быть, когда-то и настанет такой день, чтобы Кот предпочел промолчать, но не сегодня.

– Кот, – Долгорукий явно пытается сдержать удивление. Кот уверен, что большинство собеседников тот обязательно бы обманул, но не звериный острый слух. – Ты-то мне и нужен, но…

– Косте еще предстоит продрать глаза и понять, как вчера был безрассуден, поэтому на телефоне я за него.

– Надо присмотреть за большухой.

– Кому надо?

– Мне, Лере.

– Вот и я не слышу себя в этом списке, – фыркает. – А все потому, что у меня законный выходной. Администрация может выдавать указания, а я беспрекословно подчиняться приказам, но только когда буду в анималистической форме. А когда вы можете со мной разговаривать по телефону, тогда приказы не действуют, и я вправе их игнорировать.

– Возможно, когда это администрация города, а я…

– Я знаю, кто вы. Мой договор выше губернатора, выше вас и тех, кто еще выше, – напоминает Кот.

– А, опять эти ваши фейские штучки.

– Называйте, как хотите.

– Ладно. Я понял. Я здесь турист и не понимаю все тонкости.

– О, надо же, он не безнадежен, – выключая газ в плите.

– Но мне нужны союзники. Я, вообще-то, ваш город спасаю.

– Пока плохо справляетесь.

– А того, кто лучше справляется, и нет.

Кот замирает над сковородой с омлетом. Знает, что глупо рассчитывать на пришлого, не знающего, высокомерно фыркающего на особенности и отличия. На такого положиться – просто время в окно выкинуть. Но что-то в словах Долгорукого есть, что заставляет остановиться, подумать, прикинуть…

– Справедливо, – нехотя соглашается Кот.

– Хорошо, я понял, – голос Долгорукого деловой. Будто некогда ему рассусоливать. А Кот только время тянет. – За услуги сиделки плачу деньгами.

– А вот это совсем другой разговор, – расплывается в улыбке Кот. – Приятно иметь дело с понимающим человеком.

– Значит, через час, адрес знаешь.

– Попробуй

Кот сбрасывает вызов не прощаясь. Приятно, да не настолько, чтобы продолжать этот разговор еще хотя бы секунду.

***

Лера не хочет оставлять бабушку. Да, не одну. С Котом. Тот какой-то слишком легкомысленный, что ли. Напрягает. Лера выдает ему целый список того, что можно и нельзя. Не глянув, он убирает сложенный вчетверо листок А4, заполненный словами полностью с двух сторон, в задний карман. И Лера сильно удивится, если Кот о нем вспомнит.

По дороге в офис Лера с Артемом у разных дверей такси сидят, словно между ними еще рота солдат должна влезть, не меньше. Лера отчаянно делает вид, что городом любуется. Чтобы не залипать на скульптурные пальцы, отбивающие ритм. На то, как они застегнутый ворот рубашки тянут, будто тот Долгорукого душит поводком. Как Артем жадно глотает воду из бутылки, а потом губы облизывает. Без флирта, без заигрывания, оттого волнующе.

Город. Город. Лера виском к прохладному окну прикладывается. И приказывает себе на улицу смотреть. Питер, словно в шубу, кутается в сугробы, ворчит, проклиная задержавшиеся морозы и, тяжело вздыхая, призывает тепло. По крайней мере, сама Лера так каждое утро делает. Как Питер может до сих пор на нее обижаться? Если они очевидно на одной волне. «С другой стороны, – думает ведьма, – так ли обижается?». Последние несколько дней выдались вполне спокойными, почти без подстав.

Даже в пробках не стоят, что можно записать в новогоднее чудо. «Ну какой Новый год? Март кончается!», – Лера бы ударила себя по лбу, но машина останавливается, и надо бы выползать, вываливаться из тепла салона в ненавистный холод. Надо собраться и, не опуская взгляда, зайти в эту обитель всея официалов Петербурга. Долгорукому достаточно корочку показать и их пропускают без досмотра, хотя рамка металлоискателя надрывно орет на весь холл: «Опасность! Опасность! Опасность!».

Холл. Колонны, высокий потолок, каменный пол и любой звук, срывающийся с губ, превращается в бесконечное эхо. Лера ежится и, заметив бледноватого Костю, спешит к другу, а у самой в голове только одна мысль: «Побыстрее бы отсюда свалить».

– Не спрашиваю, как ты, вижу, что хреново, – качает головой Лера и не может сдержать сочувствующую улыбку.

– Если бы не Кот, меня б здесь не было, – честно выдыхает Костя, и эти секунды откровенности без подъебов и ехидства напоминают Лере те самые отношения, которые у них когда-то были.

– Кстати, о нем, давайте побыстрее закончим, и я поеду домой.

– А. Погоди. Ты так легко соглашаешься работать на…

– … на Нас, – настаивает Артем.

Его голос будто наваливается на плечи Кости тяжелыми гирями, Соболев как-то поникает, затихает. Лере не нравится, и она цокает, в воздух, будто бы ни к кому не обращаясь. Безлюдный холл подхватывает ее недовольство и разносит стрекотом тысячи сверчков. Напоминая о бессонных летних ночах, о пламени костров, облизывающих звезды, о непроглядной глади Чудского озера. И помогает, помогает держать голову прямо, гордо. Расправить плечи и избавиться, наконец, от этого грызущего изнутри чувства бедной родственницы, которую на порог дворца пустили.

– А зачем ей отказываться? Стабильный доход, немаленький. Не придется подрабатывать на продаже бездарям всяких игрушек.

– И она все еще здесь, – хмурится Лера на эти вполне практичные аргументы.

– Он тебя заставляет? – Костя обеспокоен, это по голосу слышно, по тому, как нотки там, где ни попадя, вверх идут.

– Просто без меня не справитесь, по-твоему, я не знаю, что ли, – фыркает Лера, удивляясь своей же уверенности.

– Но твоя бабушка…

– Ей не обязательно знать все обо мне и моей жизни, так? – она трясет Костю за плечо и тут же хмурится и отодвигается от друга. – Сепарация, все дела.

***

Когда все бумаги подписаны, фотография на пропуск сделана, а сам пропуск выдан, Долгорукий, обмолвившись о своих делах, кивает Косте на прощание и подходит к Лере.

Посреди всего этого дурацкого барокко и позолоты, посреди людей в костюмах и без того тошно. А они все пялятся, будто здесь как минимум новый сериал снимают. Артем, кажется, ловит это ее напряжение и останавливается в паре шагов, говорит тихо, вкрадчиво, так, чтобы Костя, стоящий всего в нескольких метрах, шаг и рукой дотянешься, не услышал.

– Увидимся позже?

– Ну, теперь, когда у меня есть зарплата и немаленькая, все вечера могу освободить от игрушек-безделушек.

– Я не хотел…

– Конечно, не хотел. Но и выставлять все так, будто меня завлекла зарплата…

– Это просто самая понятная мотивация. Зачем еще людям искать работу.

– Наверное. Да. Но…

– Я понял, перегнул.

Лера смотрит на него, ждет дальнейшего объяснения.

– Просто нервничал, что ты передумаешь, и все сломается. А теперь мы работаем вместе.

Это «мы работаем вместе» падает на пол и разбивается, звонко, как винный бокал. Как стакан, что Костя вчера уничтожил своей неаккуратностью. И Лера понимает – все это не повторится. Именно потому, что они теперь коллеги. И слава богам. Ей не нужны эти лишние размышления. Надо разбираться с Атаканом, гром-камнем. И самой каким-то образом в камень не превратиться.

– Ты прав, – Лера выдыхает. – И раз мы работаем вместе… Мне просто не нравятся такие манипуляции, окей? Я не идейная, как бабушка. Знаю, официалы делают, ну, что могут. Знаю, что могу вам помочь, хотя бы попытаться разобраться.

– Да, я понял. Никаких манипуляций.

Артем в момент будто стеклом от нее отгораживается, не позволяя прочитать, понять. Не позволяя помыслить, что его можно узнать.

– Спасибо. И Лер…

– Все хорошо, товарищ начальник. Не отвлекаемся. Работаем.

Лера спокойно кивает. С виду все должно быть прилично. На них все еще смотрят, а они не на цирковой арене, чтобы выдавать шоу.

– Значит, до встречи.

– На связи, – улыбается уголком губ Лера и уходит за Костей в кабинет по обезличенным коридорам, по ковровым дорожкам, красным, с дурацкими узорами, хоть сейчас на стену вешай.

– Ни слова! – Все, что может Лера – огрызнуться на опережение, только заметив порывы Соболева открыть рот, хоть что-то сказать.

– Одно. Нет, два.

– Нет, Костя.

– Не надо, Лер. Серьезно. На нем же знак «не влезай – убьет».

– Нет на нем ничего такого, я проверила, – хитро хмыкает Лера.

Костя резко останавливается посреди коридора и стонет. Белые воротнички, снующие туда-сюда, косятся на начальника целого отдела, вдруг такого несдержанного. Как раз под стать

– Да стой, ты, – Костя дергает ее в противоположную сторону.

Конечно, Лера поворачивает не туда. Коридоры не лес, чтобы в них ориентироваться.

– Сюда, – вздыхает Соболь, и они наконец-то попадают в тишину, закрывают за собой дверь.

– Ладно. Просто скажи мне, что не будешь ему доверять.

– Как и тебе?

С усмешкой Лера плюхается на диван. Дразнится, конечно, а что еще делать. Не рассказывать же Костику, как обидно, что придется себя в руках держать, словно от сладкого отказаться.

– Эй!

– Что? Ты тоже работаешь… – она разводит руками, показывая на кабинет. На массивный деревянный стол, на пресс-папье из малахита, на шикарный персидский ковер. – Здесь.

– Мы не одинаковые.

– Вы не одинаковые, – констатация факта. – Просто…

– Просто ты знаешь, что делаешь. Или думаешь, что знаешь.

– Просто все решено. Мы только коллеги. Или он мой начальник? Если я приглашенный эксперт, это же не совсем начальник. Скорее заказчик, – начинает тараторить Лера.

– Все-все. Понял. Принял. Ты и сама справилась, разобралась.

– Именно, – Лера ложится, вытягивается во всю длину дивана, обувью упираясь в подлокотник. И добавляет совершенно серьезно: – Мне не нужна опека, ладно?

Костя согласно кивает и просит помощницу принести два кофе. Когда перед ними ставят поднос с двумя фарфоровыми чашками с блюдцами, Лера нетерпеливо провожает взглядом девушку, выжидает щелчок дверной ручки и резко, будто отрепетировано, садится и придвигается к сидящему в кресле рядом Косте, так близко, аж колени соприкасаются:

– А теперь расскажи мне про Кота.

– Знаю, как все выглядит. Не докажу, что просто беспокоился, вот и оставил его присмотреть за вами. Это не администрация, не губернатор, не шпионаж еще какой-нибудь… А то наверняка себе напридумывала.

Голос Кости звучит ровно, хотя не нужно быть ведьмой, чтобы понять: друга все еще лихорадит похмелье. Лера достает из сумки пузырек с едва золотистым зельем и при помощи пипетки капает с десяток капель в кофе. Чтобы не прерывать рассказ Костя благодарно кивает и отпивает. Через пару секунд Лера замечает, как кожа друга приобретает более здоровый оттенок. Да и слова подбирать становится легче.

– Работаем с ним года два, наверное. Когда нас познакомили на вечеринке, подумал, что фрик какой-то. Ну, странненький.

Лера свое «да тебе все странненькие» в кофе топит, отпивает глоток за глотком, хоть и обжигает небо и, краем глаза проверяя время на экране смартфона, все-таки решается:

– Начни с самой интересной части.

Костя качает головой и все-таки поддается, зря что ли Лера годами этот умоляющий взгляд тренировала.

– Все-то думали, что он просто одна из вариаций оборотней. Только наоборот. А оказалось… – Костя сглатывает и продолжает хмуро, будто вспомнил что-то неприятное. – Оказалось, что это фейский гейс.

Лера тут же напрягается, как и другу, ей не нравятся любые ситуации, в которых замешаны феи, и ничего хорошего от рассказа она не ждет.

– Его украли, Лер. Он был первоклашкой, когда феи решили, что он им очень нужен, забрали у родителей, оторвали от семьи, мамы. Не то чтобы он многое рассказывал, но это и так понятно. Его держали месяцами в кошачьей форме просто потому, что феям не нравились плач и просьбы отпустить домой. Феи морили его голодом, когда он отказывался учиться. Они магией не давали ему спать пока он не… Скажи мне, какой ребенок такое выдержит?

Сцепив зубы, ведьма молча качает головой. Раньше, в академии, Лере нравился движ, что феи устраивали вокруг себя. Вечеринки, танцы, песни. Экзотические напитки то ли алкоголь, то ли еще что. Никогда не узнаешь, потому что феи не рассказывают о своих секретных рецептах. Магические существа со всей планеты мечтали попасть в фейский уголок в сердце Петербурга. Почему им так приглянулась серая столица развалившейся империи? Эту загадку пытались расколоть многие. Лера уверена, что им просто нравятся драмы и театр. А значит, места лучше не найдешь.

Молчание затягивается, и Костя принимает такой ответ.

– Вот и я не знаю. А он, посмотри на него. В нем любви к жизни, к ближнему, больше, чем во всех нас вместе взятых.

– Но зачем это королеве? Не бывает гейса без причины.

Костя резко выдыхает, словно перед прыжком с вышки, но и не ответить, кажется, не может.

– Он должен был стать помощником для избранного, – горько усмехается Костя и до побелевших костяшек сжимает чашку. – Магическим помощником для избранного, понимаешь? Которого из-за нас просто не существует.

– Когда ты так говоришь… звучит так, будто мы кого-то убили, – нервно фыркает Лера и тут же одергивает себя. У Кости лицо кривится, будто зуб болит. Будто все зубы разом болят, а он их еще и сжимает до скрежета.

Лера медленно допивает капучино, в котором слишком мало молока на ее вкус. Поэтому морщится, поэтому смаковать не получается, а значит, и паузу держать долго не выйдет.

– Кость, – тяжелый вздох, зная, другу не понравится, что она сейчас скажет. – Нельзя винить нас за королевские сумасшедшие фокусы. Это феи крадут детей, это феи обещают золотые горы и невообразимые силы тем, кто выполнит их безумные гейсы, отчасти из-за этого в Питер и едут.

– Ты говоришь про тех, для кого это самостоятельный выбор.

– Такой ли это выбор, когда он превращается в единственную возможность хоть чего-то в жизни добиться?

У Леры дыхание перехватывает от собственных слов. От того, как легко и моментально они с языка срываются, будто много лет только и ждали момента.

– Но из-за нас его гейс остался неисполненным.

– Гейсы, которые зачастую невозможно исполнить? Ты все про те же гейсы, да? Давай все-таки зафиксируем, что мы тоже были детьми. И главные злодеи в этой истории точно не мы. А как минимум вечные, бессмертные, которым настолько скучно жить, что они целые шахматные партии, целые спектакли разыгрывают, и Шекспир отдыхает.

Костя качает головой. И Лере знакомо это упрямое несогласие. Он просто не может себе позволить согласиться. Потому что вопреки всяким аргументам они были взрослее, они придумали, сообразили, как противостоять этой махине. У Кота этого выбора не было, конечно.

– Но… Как-то неловко называть его Котом. У него же было имя…

– Ему нравится «Кот». Не знаю дело во внушении фей

– Ох, Кость, – Лера закрывает рот ладонью, чтобы не ляпнуть что-то совсем неприемлемое. Ведьма хочет пообещать, что они поставят королеву на место, они расплетут узел условий гейса и что-нибудь обязательно придумают. Но продолжает молчать и Костя отвечает ей понимающим взглядом.

Глава 7

За месяц до…

– Смотри, – Костя кидает пиджак на стул и выдыхает с облегчением.

Лера с завистью поглядывает на друга, ей весь этот официальный стиль тоже знатно осточертел. Однако лабораторные крысы, с которыми Леру заперли работать, мало того, что ставят под сомнение каждое ее слово, прикрываясь наукой, так еще и заставляют ее носить белый халат.

Суетный от вдохновения Соболь тот еще ураган, беспардонно сдвигает в сторону все ее магниты, бусины, проволочки и раскладывает на столе пачку листов один за одним. Рисунок на них складывается в ксерокопию очень древней и, судя по всему, очень блеклой карты.

– В архиве нашел. Выносить нельзя, поэтому пользуемся тем, что есть. Вот здесь, – Костя ведет пальцем по набережной Невы и останавливается в точке, где до недавнего времени стоял Медный всадник, – идет разлом, который питал весь щит энергией.

– Могу ли я восхититься твоим неисчерпаемым желанием бесконечно копаться в бумажках и упорно в них что-то находить? – Едва заметная береговая линия расплывается перед усталыми глазами, но Лера все равно улыбается.

– Ты хороша в других вещах, – отмахивается от комплимента Костя, – например, придумаешь как мы это знание применим. Потому что здесь я все. Закончился. Нет никакой информации о том, как использовали энергию разлома, при помощи чего…

– Скажи это моим коллегам, вынужденным выслушивать идиотские предложения чухонской сумасшедшей. Я будто снова в академии оказалась, знаешь?

– Они тебе такое сказали?

– У них наука, ученые степени за спиной, а тут я, поставленная кем-то сверху. Кого они готовы ну максимум терпеть, – Лера выдыхает, осознавая, что ноет. И тут же чувствуя, что немного легче все-таки стало. – Но я уверена, что все мы постараемся и найдем способ восстановить защиту города. Да.

Эта теория появилась недавно. Ну как теория. Глупая надежда, едва поддерживаемая мыслью, что до разрушения щита все было нор-маль-но. А значит, если восстановить защиту, то и чертовщина прекратится.

О том, почему это влияет на использование магии, хотя не должно, Лера старается не думать. Столько людей вокруг для этого.

***

За три недели до…

Когда Лера вываливает на коллег и Костю, так удачно заглянувшего в кабинет, свой план по восстановлению защиты города… Сказать, что получает эффект разорвавшейся бомбы – не сказать ничего. Вообще. Промолчать. Едва заметное бормотание стихает. Ни шмыганья носом, такого зимнего, характерного для любого родившегося в Питере. Ни задумчивого хмыканья. Ни недовольного цоканья. Лера только осматривается проверить не замерло ли время, не застыли ли слушатели.

Костя оживает первым:

– Но… – мысль сбивает тяжелый кашель.

– Да, согласна, полнейший бред, что у ваших мастеров получилось собрать защитную систему, думая, что сама энергия берется из камня. – Стоять откровенно надоело и Лера наконец-то садится.

– Чудо, что работало, – хмыкает кто-то из коллег.

Лера не обращает внимание кто. Смотрит только на Костю, как привыкла, но все же выдает:

– Чудо, да, – и фыркает.

И наступает ба-бах. Десяток человек начинают говорить одновременно, обращаясь ко всем сразу и одновременно ни к кому. Они говорят все громче и громче. Лера выхватывает отдельные фразы. Что-то про безалаберность и тупость. Вот уж национальный вид спорта: подобрать самые обидные слова для предшественника, что работал на твоем месте. А еще что-то про «ну теперь-то решение у нас в кармане». И это «у нас»… Губы сами собой кривятся, и Лере приходится приложить усилие, чтобы сдержаться, чтобы выглядеть максимально нейтрально.

– Нам нужно снова сконцентрировать эту энергию… – перекрикивает всех Шишкин, настолько стереотипная лабораторная мышь, в очках с толстыми линзами, что хоть сейчас в фильме про шпионов снимай.

– Чтоб она пошла дальше по цепи и щит восстановится, да, – выдыхает Лера, как ей кажется, достаточно громко, но все вокруг продолжают кричать, и она не уверена, что даже Шишкин услышал.

Костя подскакивает с места хватая пиджак, бросая через плечо короткое:

– Я к Хухулеву.

Лера, прикинув, что в нынешнем обсуждении она в общем-то и не нужна, поднимается проводить друга. И конечно невозможно не уколоть:

– Пусть только от счастья не обос…

– Лер. Он теперь и твой начальник, – напоминает Соболь.

– Именно поэтому я и не желаю ему провала.

– А я думал, потому что надоело воду в чайнике кипятить.

– Да если б это помогало, – театрально вскинув руки, сетует Лера. – Все равно нет-нет да вылетает заклинание. Ничего не могу поделать. Третий чайник за месяц.

– Проблемы белых людей, – понимающе кивает Костя, и Лера замечает: чуть успокоился. Всего на щепотку, но плечи расслабились и взгляд. Да, точно. То, что он нашел нужную информацию… Лера уверена, друг теперь будет спать спокойнее, зная, что принес пользу.

– Погодите-ка, – делая расчеты на первой попавшейся под руку салфетке (Лера замечает на ней смазанный след помады и морщится), Шишкин что-то бормочет под нос. – Во-первых, это может быть не так просто, как кажется. Нужно рассчитать размер камня, его плотность, исследовать, понять, какая структура нужна…

– Или просто найти похожий на гром-камень валун той же породы, – парирует Лера.

– И вот тут я говорю во-вторых, – поправляет Шишкин очки на переносице, – даже если мы найдем идентичный камень, – он показывает расчеты и группа ученных, как курицы, которым принесли зерно, толпятся вокруг жалкой салфетки, набок головы наклоняют, якобы так написанное понятнее станет. Еще немного и закудахтают. – Даже в таком случае может рвануть.

– Так, – хмурится Костя.

– Слушай, – тяжело вздыхает Лера, понижая голос. – Ты не знаешь Шишкина, он еще ни разу не сделал расчеты правильно с первого раза. Наверняка где-то…

– Я не понесу твой план Хухулеву, пока…

– Какой план? – гремит за спиной там, где вход в лабораторию. И они все, разом, синхронно, будто единый организм, оборачиваются. В дверях, словно великан, едва помещающийся в дверном проеме, стоит Хухулев.

Лера взглядом в Костю стреляет, так, чтоб наверняка. Соболь отбивает и едва заметно качает головой, мол, не надо, но что Лере

– Кажется, мы придумали, как восстановить щит, – палит, словно из пушки, прежде чем друг заткнет или остановит.

– Не слушайте ее, Дмитрий Сергеевич. Говорят, рванет.

– Я только сказал, что такая вероятность есть, я не сказал, что обязательно, – мнется Шишкин, а Лере только и остается, что давить усмешку, ведь рассчитывала именно на это.

– Так есть у вас план или нет? – громыхает Хухулев, и злить его никому не хочется.

– В целом, вариант рабочий. Если все проверить на разных породах, в лабораторных, так сказать, условиях, тогда мы наверняка, с вероятностью процентов в восемьдесят, сможем сказать…

– Когда? После дождичка в четверг? Через сотню лет? Мне нужно еще вчера. У нас тут все разваливается. Трубы не выдерживают, котельные выходят из строя, люди из города бегут, а вы выбиваете полгодика на исследования?

– Полгода – это в лучшем случае… – робко кидает Шишкин.

– До конца месяца чтобы все было готово!

– Но Дмитрий Сергеевич, нам еще найти нужно будет… камень… подходящий.

– Отлично. Значит вам некогда рассиживаться, – отрубив возражения, Хухулев выходит из лаборатории.

– Довольна? – цедит Костя.

Скрывать, что действительно довольна Лера не собирается. Да и не получается у нее особо. Улыбка то и дело расплывается по лицу.

***

За две недели до…

Лере в квартире не сидится. Она просто не может больше слышать аргументы Кости в бесконечном споре о возможности оградить Питер, вернуть ему защитный купол, которого больше нет, после того, как гром-камень треснул. Их спор теоретика и практика. Да, она так разделяет их аргументы. Многое, о чем говорит Костя, конечно, не должно работать на практике, а у Леры работает, так почему бы не попробовать?

– Риски-риски-риски-риски! – рычит Лера и дверью оглушительно хлопает, и ключом в замок от злости едва попадает, но, в итоге закрыв квартиру, сбегает по лестнице на улицу.

Февральские морозы хватают за горло, не давая дышать, даром что май, и Лера натягивает шарф на голову, прячет пшеничные кончики волос, чтоб не обморозились. Сто один слой свитеров, термобелья и пуховик делают жизнь в захваченном зимой Питере сколько-нибудь приемлемой. Как и те несколько часов в месяц, что иногда выглядывает солнце. Как сейчас. Ведьма жмурится под лучами, замерев на подходе к парадной.

Ей не нужно пополнять запасы или беспокоится о продуктах. Кот, заботливая душа, все сделал заранее, прежде чем снова обратиться на месяц. Теперь лежит в тепле и комфорте, пушистым хвостом прикрыв нос, и ухом не ведет. Разве что на их споры реагирует, на колени к Косте забирается, в лицо мордой лезет, ластится, чтобы тот не кричал. Лера не сомневается, что Кот на ее стороне. Той, где люди действуют, а не обсуждают миллионы часов одно и то же, пытаясь найти лазейки и недочеты.

– Арргх, чертов Костя. – Ведьма трет лоб варежкой, пытаясь успокоиться, и шагает вперед, из двора-колодца, через арку, на улицу, вперед-вперед-вперед. Нужно просто перестать об этом думать. Хотя бы на минуту.

– Валерия, а что это вы на улице торчите, будто лето, – бархатистый голос за спиной в момент отвлекает, и Лера резко останавливается, поскальзывается тут же, чуть не падает. Если бы не руки, что ее обхватывают и дергают вверх, прижимают к шерстяной ткани, обтягивающей крепкое тело Артема.

– Пижон московский. Забыл, куда едешь? – Лера дергает за воротник вполне себе осеннего пальто. – Ты так по улице ходишь? Приехал сюда чисто на больничном посидеть? – частит только, чтобы не думать о легком следе одеколона в носу, что-то травяное и терпкое. Что-то, что ей точно понравится.

– Забудешь тут, – солнечно улыбается Артем, отстранившись. – Начальство меня и в хвост, и в гриву, что до сих пор ваша проблема с места не сдвинулась.

– Так какого? – Лера не может не улыбаться в ответ. Просто не в силах. Сама не знает, что за магия такая.

– В Москве май, жара, будто июнь как минимум, не хватало мне еще пуховик тащить.

– У нас тоже весна, – вздыхает Лера и, тут же спохватившись, тянет Долгорукого за рукав, – пойдем домой, а то околеешь.

– Подожди, – Артем придерживает ее, благо вот так посреди улицы стоять теперь можно часами. Людей в замерзающем городе все меньше, никто не собьет, не накричит. – Это тебе.

В руках у Долгорукого аккуратный пластмассовый контейнер.

– Я думала, мы договорились. Никаких цветов и всякого такого, – хмурится ведьма. В первую очередь из-за себя, конечно. Потому что вопреки обещаниям держаться на рабочем расстоянии, они нет-нет, а все равно слишком близко оказываются раз за разом. И самое страшное: Лере хочется еще ближе.

– Вряд ли ты будешь против, в этот раз, – примирительно тянет Артем и неловко, удерживая рюкзак в одной руке, а контейнер в другой, пытается его открыть.

Лера не выдерживает того, как взгляд с легкостью цепляется за пальцы, будто стремиться дотронуться, погладить и, чтобы поскорее это закончить, начинает помогать щелкнуть креплениями крышки. Пальцы переплетаются, словно это их единственно верное положение. Лера смущается, чувствует, как щеки печет и остается только надеется, что это от холода. А в следующую секунду восторженно выдыхает:

– Клубника, боги!

Яркие крупные ягоды сами по себе как кусочки лета, которого Лера давно не видела. А на вкус… Да, ведьма не выдерживает и тут же подхватывает клубничину и тянет в рот.

– Вкус лета, – жмурится, от удовольствия Лера, а Артем почему-то ничего не отвечает, только стоит и смотрит. И искринки в льдистых глазах тоже теплые, тоже солнечные.

***

Вечер наступает быстро, в три часа начинает смеркаться, и на залитых фиолетовым сумраком улицах зажигают фонари. Желтые пятнышки света отдают теплом где-то за солнечным сплетением, и Лера снова улыбается. И никакой снег не сможет испортить настроение. А он снова падает с неба мягкими пушистыми снежинками. Только тлеющая в пальцах сигарета и Долгорукий, сидящий на другом конце подоконника, могут отвлечь ее от этой картинки.

– Ты когда-нибудь думала о прошлых жизнях? – Артем поднимает голову, выдыхая облако табачного дыма так, чтобы оно вылетело в открытую форточку.

Линия подбородка, шея, плавно переходящая

– А?

– Прошлые жизни? Кем мы были в прошлой жизни? – Долгорукий задумчиво облизывает губы и только после этого смотрит прямо, не мигая, ждет ответ.

– Я не… это что-то на религиозном, я в это не…

– Не веришь в прошлые жизни, зато веришь в древнего бога, который дал вам магию?

– И которого раз в год обязательно нужно накормить шавермой, все так, – кивает Лера. – Эта легенда каждый день со мной. Благодаря его дару в квартире тепло, например. А прошлые жизни, – ведьма жмет плечами.

– Тепло – это хорошо, – кивает Артем. – Но из-за него Костя здесь постоянно торчит.

– В его районе все давно промерзло до основания.

– Я знаю-знаю. Но из-за того, что в квартире тепло, ты сидишь так далеко и мне не нужно тебя греть, – тихо, как само собой разумеющееся, выдыхает Долгорукий.

Мягко обхватив щиколотку, он тянет Леру к себе. Джинсовая ткань так легко скользит по покрытому лаковой краской подоконнику, что Лера подумать не успевает. Да ей и не хочется особо. Прикосновения от щиколотки вверх к колену через ткань джинсов нагревают кожу. Заставляют сглотнуть и судорожно сжать сигарету, будто она сможет удержать от падения. Сильнее, еще сильнее. Будто даже тех десятков сантиметров, что остались между ними, слишком много, слишком далеко.

– Думаю, между нами что-то было, поэтому сейчас все так, и никак не получается иначе, – сглатывает Долгорукий.

– Я бы запомнила, – хмыкает Лера, в надежде, что шутка разрушит это напряжение.

– Не шути. Не надо. Я серьезно. – Он прикрывает глаза, будто решается на что-то, для Леры это небольшая передышка. Контролировать себя проще, когда льдистый взгляд не пытается проникнуть меж ребер и там остаться. – Почему мне вообще хочется с тобой о чем-то таком говорить? Это магия какая-то? Заклятие?

– Лапотники, – с умиротворенной улыбкой выдыхает Лера и придвигается ближе, пока ноги и руки не переплетаются. Обнимает, уткнувшись носом в ту самую складку тени между воротником и кожей на ключицах, вдыхая тот самый одеколон, в котором теперь точно распознает полынь. – Я не ярмарочная цыганка…

– И не предсказываешь судьбу по ладони? – с наигранным разочарованием переспрашивает Артем. Его сердце об ребра бьется очень близко, и Лера не может игнорировать его ритм.

– По дурацким вопросам могу предсказать оплеуху, подойдет?

Тихий смешок Долгорукого прокатывается мурашками по рукам и спине.

– Очень хочу тебя поцеловать, – шепчет он, будто на неосвещенной кухне может кто-то подслушать. – Можно?

Лере бы напомнить, хотя бы себе, что между ними нынче только работа. Что не дело это – ведьме с официалом… Лере подойдет что угодно: «нет», «нельзя», «это лишнее», но все слова из головы вылетают, и она просто кивает. И тут же, спохватившись, качает головой.

Долгорукий, забери его черти, так трепетно обхватывает ладонями ее лицо, будто она исчезнет в любую секунду. Его пальцы подрагивают на ее скулах, и сердце Леры почему-то берет этот ритм за образец. Между их губ воздух нагревается. Словно дыхание Сахары появилось в самом центре Питера, а никто не засек.

– Так почему, говоришь, тебя назначили к нам? Не колдун, не специалист…

– Меня раскрыли, – улыбается Артем и отстраняется.

Конечно момент упущен. Конечно Лера этого и добивалась. Так она хотя бы может дышать и думать, и… Она отодвигается, ежась, впуская между телами прохладный воздух.

– Просто остальным в отделе было лень разбираться с магией, а я вроде как в теме.

– Завидный по качеству подбор персонала в вашей этой системе. – Чтобы затушить окурок ей, конечно, нужно отвернуться, поискать взглядом пепельницу, чтобы потом с садистским удовольствием вжимать в стеклянное черное дно окурок, будто это вопрос жизни и смерти, чтобы он больше не пикнул.

– Тебе было бы легче, если бы приехал кто-то другой?

– Всем было бы легче, – кивает Лера и, глянув на часы, поднимается с подоконника.

***

За неделю до…

Одно совещание перетекает в другое. Костя будто бы оказался в дне сурка. В таком, где нет смысла ждать наступления весны и смены темы разговоров. Он и не помнит, когда в последний раз говорил о чем-то, что не связано с… катастрофой? Аварией? «С ситуацией», – мысленно фыркает Соболев на вдруг устоявшееся обозначение всего того бедлама, что происходит в городе.

– Чтобы люди не пропадали на Литейном мосту, мы все вокруг оцепили, закрыли на проход и проезд, – глава городской полиции недовольно бурчит, будто все присутствующие виноваты в его часах переработок.

– Но это не сильно помогает, – зная, что навлечет гнев, Костя все-равно не может молчать. Не сейчас, когда люди все в большей опасности. – Атакан, будто пользуется… – проглотив слово «ситуацией» Костя продолжает: – Происходящим. Зона его влияния расползается. Раньше это был только Литейный мост, теперь и часть проспекта. Мы эвакуировали жителей ближайших домов. Тех, кто согласился…

– А что с теми, кто не согласился? – так обманчиво вкрадчиво уточняет Хухулев.

– Ясно что. Учтены, как пропавшие без вести, – так непосредственно, словно ребенок, выдает начальник полиции.

Хлопок ладонью по столу как будто может проломить толстый слой лакированного дерева, но Хухулев не морщится.

– А что прикажете? Силой выселять? Полномочий нет.

Костя такой простоте готов аплодировать стоя. Полномочия у них у всех по швам трещат. И инструкции, и все возможные протоколы. А из Москвы разве что наблюдателя прислали, со словами «ну вы держитесь».

– Врачи предупреждают… – решив, что плохие новости лучше выдавать скопом, Костя сжимает и разжимает окоченевшие пальцы, разгоняя кровоток и достает из папки распечатку и протягивает позеленевшему от злости Хухулеву. – Затянувшаяся нехватка солнечного света, дефицит витамина Д угнетает, повышается статистика самоубийств, алкоголизма, преступность бытовая про это вам любой участковый расскажет. Оттого и люди бегут из города.

– Почему бегут объяснять не надо, – фыркает Хухулев, просматривая черные цифры на ослепительно белом листке. – А твоя подружка говорит, что восстановление щита поможет? От этого всего?

– Есть такая гипотеза, – жмет плечами Костя. – В конце концов, той защиты хватало, чтобы сдерживать этот чертов камень.

– Чертов камень… – эхом повторяет Хухулев. – Держи меня в курсе, как там у них в лаборатории дела

Костя только кивает и поскорее выходит из кабинета. Хочется хоть немного отогреться, а для этого, кажется, придется пить кипяток в обнимку с пока работающей батареей. Начальник своих привычек не меняет, несмотря на то, что теперь везде и все время холодрыга.

Кажется, Хухулев прав. Костя видел цифры. Если Атакан за неделю сжирает несколько сотен человек, то что будет за полгода, которые Шишкин требует для экспериментов и проверок. «Для подготовки документации», – мысленно передразнивая ученого, Соболев ловит себя на узнаваемом раздражении. Так Лера недовольно фыркает на все возражения. И подгоняет, подгоняет, подгоняет.

Косте сложно признаться, смириться, понять, что за годы работы люди превратились в цифры на бумаге? Сложно. Особенно когда убеждал себя, что все делается для них. Для людей.

А Лера знает многих. И переехавших, и оставшихся. К большухе вереницы мужиков, старух и девушек постоянно тянутся за советом, за напутствием, за оплеухой. У большухи не бывает цифр. Бывают лица, глаза и голоса. Поэтому ей так необходимо поскорее восстановить щит. Поэтому готова разругаться со всем миром, но настаивать на своем и не подпускать к себе малейшее сомнение. Косте всегда это в подруге нравилось.

– Так чего же ты сейчас сопротивляешься? – сам не замечает, как задается этим вопросом вслух.

Ноги сами собой несут его в лабораторию, сквозь улицы, заметенные снегом, нервное бибиканье упрямых водителей, что раз за разом садятся за руль, игнорируя изменившуюся реальность. Он влетает в кабинет, не замечая, что снег с обуви моментально начинает таять и собирается в грязную лужу, которой достается больше внимания подруги.

– Я понял, почему тебе важно скорее восстановить щит.

– Молодец, возьми с полки пирожок, – фыркает Лера и кивает на швабру у двери, мол, давай, белоручка, здесь служанок не водится. Соболев коротко кивает и торопливо размазывает по линолеуму серые разводы, чем вызывает только раздраженный вздох, и Лера стоит рядом, выхватывает из рук швабру, будто он неразумный ребенок, а ей надоело объяснять, и осторожно вытирает пол насухо.

Соболев подругу за предплечье придерживает, чтобы наконец-то остановилась, посмотрела на него, проверить, что та не в обиде, и сейчас друзья в очередной раз со всем разберутся.

– Раньше тебе тоже было важно понять про людей, про то, как жили, почему ритуалы совершали так, а не иначе, – напоминает Лера.

– В цифрах заблудился, – смиренно кивает Костя.

– Эта твоя работа, Соболь, с «цифрами», до добра не доведет, – Лера наконец-то смотрит на него, и глаза ее в кои-то веки не штормовое небо напоминают, а спокойную, рутинную облачность.

– Об этом я потом подумаю, когда разберемся… – он снова глотает слово «ситуация» и оно настолько раздражает, что Костя фыркает. – Нам нужно понять, почему все это происходит и кому оно нужно. Потому что, видят боги, мне надоели все эти эвфемизмы.

– Я знаю, тебе будет сложно в это поверить… – задумчиво кивает Лера, – что это предлагаю именно я, но как насчет порыться в библиотеках?

Костя не в силах сдержать смех запрокидывает голову и смеется от души, громко, и плевать, что пол лаборатории сбежится проверить, что у этой чухонской ведьмы опять происходит. Все снова в порядке, хотя бы между ними, и на данный момент этого достаточно.

В ночи Косте приходит сообщение. Да, когда он фактически живет у Леры, они все равно переписываются, когда разбредаются по разным комнатам или перед сном. Потому что как бы Косте ни хотелось, никто не может вдруг сменить тему. Все в Питере думают, разговаривают, смотрят и слушают новости только об одном, о том, что происходит. И это невозможно остановить по приказу. Невозможно решить «не думать», запретить размышлять. Вот и обсуждения с Лерой на самом деле никогда не заканчиваются. Она пишет сразу, как приходит идея, звонит, как только возникает вопрос… Потому что любой из них может оказаться важным, любой из них может привести к решению, а значит нет времени ждать и нужно обсудить прямо сейчас.

Поэтому Костя не удивляется сообщению и не откладывает до утра, читает сразу: «Все точно так же, как было с нами. С чудью, с чухонскими ведьмами. Кто-то вытесняет людей из города: страхом, неопределенностью, исчезновениями. Только мы хотя бы знали, кому это нужно. А сейчас…»

Не задумываясь, Соболев пишет короткое «Мы узнаем. Обещаю» и откладывает телефон. Кот, растянувшись во всю длину, прижимается к боку и едва заметно мурчит, вибрирует, напоминая, что он рядом. И это тепло совершенно иррационально успокаивает. Конечно они узнают и разберутся. Именно он и Лера. «Феи же между нами выбирали», – медленно поглаживая живот Кота, решает Костя. «Значит, именно нам это под силу!».

***

Катастрофа

Когда Костя назначает встречу, Лера собирает в сумку стеклянные шары для украшения елки и выходит на улицу, идет в парк. Надо успеть до рабочего дня, поэтому затемно. Хотя что значит затемно в Питере, особенно сейчас. Ученые, подтвердившие когда-то аномалию, сказали: световой день не увеличивается с Масленицы или с декабря. Скорее схлопывается, становясь все короче. Средняя температура тоже не поднимается, замерев на стабильных минус тридцать, что при выходящих из строя котельных, серьезная проблема людей, замерзающих в бетонных коробках. Любой уважающий себя житель города давным-давно залез в пуховик и не вылезает. Только меняет его иногда с домашнего, полегче, на уличный, потеплее.

Лера в парке внимательно смотрит на тени на снегу. Оглядывается, достает парочку шариков, открывает их, шепчет заговор. Заговор – не заклинание, почему-то все еще работают, а значит, надо пользоваться. Поэтому Лера тратит все свободное время на поиски источников. Поиск формы даров, которые будут работать. Чувствует себя доктором Франкенштейном, из всех знаний, что давала ей Семья и Академия, лепит что-то третье, сама не знает, как, но раз получается…

Тень от веток ползет по снегу и заползает в шар. В шарике она вьется змеиным клубком, все норовит вырваться. Особенно когда подошедший Костя отвлекает. Лера жестом показывает ему помолчать, нашептывает клубку слова на почти забытом языке, и тот успокаивается. Она закрывает шарик и осторожно убирает его в сумку.

– Ни слова.

– Ничего не видел, – Костя жмет плечами и закуривает. – Привет.

– Узнал что? – Лера кивает и шагает дальше по аллее. Костя идет рядом.

– Мои все библиотеки перелопатили, нет ни единого намека на бога, которому был посвящен этот чертов камень…

– У егерей пусто, – кивает Лера, в очередной раз отмечая, что они

– Значит, мы просто понадеемся на то, что щит все починит, вернет магию, уничтожит чертовщину и того, кто заинтересован во всем этом? – спрашивает Соболь, и Лере только остается развести руками, показывая на сугробы и голые деревья. Будто Костя упустил этот бесконечный день сурка.

– Нет отдела, который занимается древними богами.

– Вот что бывает, когда недоучки что-то организовывают.

– Эй! Вы тоже не знаете, кому это может быть нужно.

– Это не я, так бабушка говорит. Я-то теперь с вами заодно, получается.

– Как там ее поиски?

Лера жмет плечами. Костя хоть и живет по большей части у нее старается на глаза большухи не попадаться, приходит поздно, решив, что она спит, уходит рано… Вот только Лера сомневается, что она в принципе спит. Все выскабливает на старом, давно обнаженном от лака паркете неизвестные символы, бормочет под нос несуразицу и все чаще напоминает… нет, Лера не хочет об этом думать.

– Каждый раз, когда возвращаюсь, боюсь, что не найду квартиру. Что она как конструктор все разберет, и сама рассыплется на детальки.

– Может, это как-то связано с общим безумием?

– Она не сумасшедшая, – резко одергивает друга.

– Сказал бы простой человек. А образованный маг проверил бы, что не так.

Костя передергивает плечами и тушит окурок у ближайшей урны. Растирает руки, смотрит на часы.

– Нам пора.

О том, чтобы воспользоваться порталом, речи не идет. Поэтому они забираются в набитый до отказа лазоревый автобус (и куда только все едут, глядишь не час пик). Проехать надо всего пару остановок, и они превращаются в душный, полный назойливых запахов и шума ад. Все усугубляется заторами на дорогах. Нервные водители сигналят, ругаются, кто-то выходит из автомобилей, чтобы надавать по шапке нерадивому соседу по пробке за то, что зевает, так не вовремя и стоит на месте, хотя целых две секунды, как загорелся зеленый.

– Так. Мы опаздываем, – выдыхает Костя, поглядывая на часы.Э— Надо было пешком идти, так и знала, – хмурится Лера, а сама руку поднять не может так сильно зажата горами пуховиков. – Попробуем добежать?

– О-ок, – тянет Костя.

Как только автобус прижимается к остановке и масса людей, словно тесто из миски, вываливается на мороз, Соболев тянет Леру за руку в сторону набережной. Им действительно не далеко, особенно если срезать дворами. И чего они сунулись в этот адовый котел.

– Без нас не начнут, – с сомнением прикидывает Костя и снова смотрит на часы.

Хухулев назначил ритуал на двенадцать. Костя спорил с ним. Костя настаивал, что такие работы лучше проводить ночью, но начальник решил, что нет ничего лучше для подъема духа (и, очевидно, рейтингов), если работа щита восстановится посреди рабочего дня. На глазах у зевак и под их громогласное одобрение.

Соболев снова смотрит на часы, будто не делал это тридцать секунд назад, и Леру это начинает раздражать… Лучше бы шел быстрее, ну в самом деле. Она обгоняет друга. Запуск должен был начаться десять минут назад, а Лера опаздывает на собственный момент триумфа, упускает возможность полюбоваться тем, как вытянуться лица коллег, особенно Шишкина с его расчетами на грязной салфетке. Как удивление сменится осознанием, что ее правоту придется признать. Не извинятся, об этом Лера не мечтает, ну разве что чуть-чуть, но отгоняет эти мысли. Убеждая себя, что не настолько мелочна. Главное получить доказательство, твердое, как тот гранит. Что была права.

Грохот за спиной сносит, стекла в ближайших домах дребезжат, земля под ногами трясется, и Лера садится, прямо там, где еще секунду назад стояла. За спиной скрежет металла и потрескивание разгорающегося пламени. За спиной люди кричат, плачут и стонут. За спиной… Кто-то толкает ее и бежит. Боль в затылке оглушает, перед глазами свет выключает, но Лера упрямо оборачивается, заставляет себя подняться и пойти наперекор потоку людей, хлынувшему от проезжей части, будто дамбу прорвало. Никакой пуховик не может смягчить острые тычки под ребра, толчки в плечи или неловкие попытки схватить и оттолкнуть. А Лера все равно идет. Идет на согревающий все вокруг столб огня, бьющий из-под земли. С трудом фокусируя взгляд, Лера оборачивается, осматривается. Да. Столбы непроглядно черного дыма тянутся к небу, словно на земле им тесно. Тесно. Тесно. Тесно. Как в клетке, как в коробке, как в гробу.

Лера трет веки с усилием в надежде, что это поможет прийти в себя, но голову упрямо ведет. Что становится неважно, когда она слышит девичий крик, надсадный, умоляющий, вперемешку с кашлем и плачем. Крик внутри пылающего автобуса.

В фильмах, глядя на такой, говорят внутрь не соваться. В фильмах говорят: «Он сейчас взлетит на воздух». А Лера знает, что не в кино. Знает, что если умрет, второго дубля не будет. Не знает только откуда вообще эти мысли в голове взялись. Поэтому отбрасывает их. Шаг, другой проверяет, насколько получается идти и не заваливаться. Как бычок, что качается, ступая по доске…

Лера рычит, не желая думать о подобном, и торопится. Бежит через поток, через толпу, к автобусу. Кажется, она слышит, как чертыхнувшись, Костя спешит за ней. Остается только надеется, что хотя бы ему мозгов хватит и он вспомнит про мобильный, вспомнит порядок цифр и попадет по кнопкам для вызова службы спасения.

***

Лера не пытается колдовать, а из даров с собой разве что успокаивающий, и то лично ее. Она шарик в кармане сжимает, пока бежит к развороченным дверям автобуса. Кажется, благодаря этому никчемные мысли перестают врываться в голову. Кажется, благодаря дару она сможет хоть что-то полезное сделать.

Дым заполняет салон, они вместе с огнем не ждут, пока люди покинут автобус. Особенно те, которых чуть не затоптали на выходе из автобуса.

Школьница, в панике забившаяся в угол, кашляет так громко, что Лера слышит ее, не смотря на оглушительную мешанину звуков вокруг. Лера натягивает шарф на лицо, оставляя открытыми только прищуренные глаза, которые режет едким дымом. Сквозь слезы Лера видит, как пальцы девчушки цепляются за железный поручень. Крепко. Не разогнешь, с места не сдвинешь.

Лера кричит ей, чтобы отпустила, что нужно бежать, но та только плачет, кашляет и судорожно качает головой. Лера тянет ее, девчонка вырывается, и это злит. Лера захлебывается в бессильном крике, в клубах ядовитого дыма. Перед глазами темные круги застилают зрение. И ей бы

Костя появляется рядом с девочкой совершенно внезапно, хватает ее на руки и подталкивает Леру к выходу.

Почувствовав волны морозного и почему-то такого чистого воздуха, Лера падает на утоптанный снег. Ее сотрясает кашель, будто организм не в силах терпеть и хочет избавиться от легких прямо здесь, прямо сейчас.

Чьи-то руки оттаскивают ее от автобуса, как ребенка сажают на скамейку, на лице появляется кислородная маска. Только когда Лера приходит в себя – понимает, рыдает, как маленькая, испугавшаяся майского грома девочка. Будто чьи-то длинные щупальца проникли к ней в грудину, за ребра и сжимают сердце. Непослушные пальцы никак не могут забраться в нужный карман пуховика, а когда все-таки забираются – успокаивающего дара там нет. «Выпал», – понимает Лера. Как и то, что ей срочно нужно взять себя в руки. Все еще всхлипывая, все еще в маске, она вдыхает на раз, выдыхает на три и отстраняется от паники, ужаса, желания забиться под кровать, чтобы никто больше не трогал.

Она вытирает рукавом слезы, маска мешает и летит в сторону. Лера резко поднимается, но голова кружится, и приходится закрыть глаза, снова сосчитать до десяти и только после этого снова осмотреться вокруг и найти взглядом Костю, не занимает много времени. Друг точно так же пытается справиться с кашлем неподалеку, когда из его кармана доносится звук надоедливого рингтона. Вокруг сирены скорых машин и полиции, еще какие-то службы. Люди плачут, кричат. Приехавшие врачи пытаются кого-то успокоить. А у Кости во всем этом бедламе просто звонит телефон. Лера ушам не верит, но неверные подгибающиеся ноги несут ее поближе к другу. Посмотреть через плечо. Заметить: это не Кот и даже не Долгорукий, опять уехавший в Москву.

***

Руки дрожат то ли от холода, которого Костя не чувствует, то ли от адреналина, но с третьей попытки все-таки получается принять вызов:

– Лёнька?

Лёнька, и в обычные-то зимы не справляющийся с уборкой снега, теперь оказался в каждодневном аду, которому не видно конца и края. Весь кабинет беспокоился, как бы тот не спился прежде, чем они разберутся, какого черта происходит в городе. Ну или не черта.

– Хухулев всех собирает, – обеспокоенный голос коллеги звучит как само собой разумеющееся, но Соболев все-таки решается задать вопрос, будто не в курсе, что тут посреди города автобусы с машинами взрываются. Будто невдомек, что, пробивая асфальт и бесконечные слои снега, из-под земли на волю вьется огонь. И никаких догадок вообще, почему это случилось. Будто ученые не предупреждали…

– Что такое?

– Кажется, мы в осаде.

Вот уж точно не это Костя рассчитывал услышать. Что угодно, но не слово из учебников истории. Что-то про древних военачальников и города-крепости. Не двадцать первый век. Не Питер.

Он смотрит на часы. Время скомкалось и фантиком вылетело в трубу. Час дня. Уже. Когда успели?

– Да. Я… сейчас что-нибудь соображу.

– Хухулев говорит и чухонку свою вези.

Последнее Косте очень не нравится, ни тон, ни слова. Но выбора как будто нет. За последние месяцы его в городе знает каждая собака, а уж полицейские тем более, но Костя на всякий случай корочкой перед трижды перебитым носом офицера, или кто он там, машет и требует доставить в Администрацию города.

– Приказ Хухулева! – бросает он строго и садится в машину. Пусть начальство потом разбирается, если претензии какие возникнут.

Сирена, мигалка, рев мотора. Думать о том, что его вклад в сегодняшнюю какофонию города сильно больше, Костя не хочет. Он в зеркало заднего вида поглядывает на Леру. Бледная, словно тот снег, что город захватил. Губы дрожат, глаза… Лед на Неве больше жизни показывает. Но разве можно ее в этом винить? Спрашивает сам себя Костя. «В чем именно?» – звучит в голове голосом большухи.

***

А в Администрации сумасшедший дом, джокеровская анархия, апокалипсис. Все бегают, будто не на другом конце города, а прям в центре конференц-зала автобус взорвался. В смысле, как-то без цели, в панике бегают.

Костя усаживает Леру в угол переговорной, чтоб глаза начальству не мозолила, и свое стандартное место за столом занимает.

– Положение критическое, – без предисловий начинает Хухулев. – Инцидент с кристаллом. Ученые задержаны, так что пусть красотка тоже далеко не уходит, Третий отдел будет разбираться халатность это или что. Один плюс: магии нет, как отрубило. Без случайных взрывов пока обойдемся.

Никто не удивляется. Ощущение такое, будто приземлись сейчас на стол дракон – никто в лице не изменится. Костя оборачивается, проверить, как там Лера, а она будто и не слышит, только рукава свитера натягивает да мнет их в пальцах. Словно бегун на низком старте, только дай сигнал побежит сломя голову.

– На земле дело обстоит, как бы так помягче сказать, странно. Службы смогли проследить закономерность: туристы и командировочные могут уехать из города, с остальными сложнее – застывают на границе, как на поводке, и дальше двинуться не могут. Самолеты зависают в воздухе, поезда замирают, машины глохнут…

– Королева фей, может быть… – подает голос Костя. Знает, что зря напоминает о себе и ловит взгляд Хухулева, тончайшими ледяными иглами пронизывающий до позвоночника, хотя Костя не уверен, что такое возможно.

– Феи сказали, что Избранного ждать не стоит.

Недовольные голоса, слова возмущения скатываются в клубок гула, от которого тут же начинает болеть голова и Костя морщится, но настаивает.

– Но может быть какая-то подсказка…

– Твоя любимая Королева фей, Соболь, на которую ты так дрочишь, заявила, что теперь выехать из города могут только те, кто не принадлежит ему… – тянет Лёнька, перебивая начальника, но видимо не страшно.

– Какой бред! Люди не принадлежат городам! – вскакивает с места Лера, и Косте бы тоже подняться, схватить ее, удержать. Но это все равно, что попытаться поймать наводнение, посадить на поводок грозовую тучу, закрыть в банку штормовую волну.

Дверь переговорной хлопает, прежде чем хоть кто-то вспоминает, что вообще-то Лере запретили покидать помещение.

***

Одинаково светлые коридоры, ковровые дорожки и повторяющиеся лестничные пролеты. Не здание, а лабиринт, из которого нет выхода. И Лера бежит, она пытается выбраться, не разбирая поворотов и номеров кабинетов, не понимая, была ли здесь и сколько раз. Она сталкивается с запертыми дверями, створками лифтов, которые не успевают открыться. Хаотичный топот ног все равно, что пульс, бьющийся висках. То тут, то там шепот, скулеж и плач.

– Да еб твою мать, – кричит Лера. И чувствует, как воздух вокруг нее схлопывается ловушкой, как улицы вокруг нее складываются в каменную решетку, как город превращается в тюрьму, в которую ее заманили и теперь никогда не выпустят.

В последний раз, когда такое было? На королевском балу?

Глава 8

– Ньюгрейндж – это мегалитическое культовое сооружение в Ирландии, – бубнит в трубку Костя.

Лера мобильник не держит. Лежит головой на телефоне, телом на кровати, ногами в стену упирается. Глаза закрыты, можно подумать, что спит. Вот только говорит энергично, не сдерживая прорывающейся радости.

– Это может в Ирландии так. Ньюгрейндж – это что-то типа закрытого клуба. Фейское посольство, на самом деле, но какие визы у фей, да? По большей части они здесь просто тусуются, почему-то в Питере нравится. Смертных туда пускают только по специальным приглашениям. А чтобы такое получить…

– Нужно привлечь их внимание, – Костя не спрашивает, скорее размышляет. – Как, например?

– Ну. Выигрыш в межмагической олимпиаде…

– Опять выдумываешь?

Лера жмет плечами:

– Короче все серьезно.

– Почему мне крипово?

– Потому что ты в ужасе только от одной идеи танцевать? – хмыкает Лерка. – А тут еще и посреди толпы фей.

– Отказаться, надо подумать, не получится?

– Королеве фей не отказывают, знаешь?

– Догадывался.

– Да и зачем отказываться. Заметили, значит заслужила, так? – Лера открывает глаза и смотрит на приглашение – изумрудными буквами на золотой бумаге.

– Но и идти туда не подготовившись, как-то глупо.

Костя на другом конце города сбрасывает вызов и берет в руки приглашение от фей. Пальцы подрагивают. Он терпеть не может неизвестность. А значит, выход только один – узнать, куда их с подругой заманивают эти сумасбродные создания.

***

Костя просыпается от звонка. Шея затекла, слюна в уголке губ засохла. Не на учебнике лужицей и ладно – мелькает в голове, пока он ищет телефон.

– Ты что, спишь? – бодрый голос Лерки режет слух, Костя морщится и трет веки.

– Читал про гейсы…

– Про гейсы. Ага. Мы в одну сторону думаем.

– В смысле?

– А давай лучше встретимся и объясню. Адрес сейчас скину.

Костя смотрит на часы.

– Почти три ночи, какое встретимся.

– Вот именно, что уже три! Еле успеваем. Давай побыстрее, – и Лера сбрасывает вызов.

Чертыхнувшись, Костя понимает: он так и не сказал Лере про свое приглашение.

***

Начало октября, а дождь хлещет по лицу. Кроссовки хлюпают, носы шмыгают, а друзья упорно идут к Эрмитажу. Лерка настаивает: надо попасть туда до четырех часов. И хитро поглядывает – опять что-то задумала. Пробегают по Дворцовой и сворачивают на Миллионную. Лерка обгоняет, не оборачивается. Добравшись до портика с атлантами, друзья прячутся от дождя под крышей. Лерка проверяет время на телефоне – в запасе минут пятнадцать.

– Идеально, – улыбается Лерка и смотрит по сторонам, – а вот и он.

Подруга подпрыгивает на месте и энергично машет высокому мужчине, подходящему к портику.

– Это Костя, – Лера кивает в сторону однокурсника. – А это Паша, он спорт любит.

Костя приветственно кивает и протягивает руку. То, что Паша любит спорт, не скроет никакой пуховик. Плечи широкие, раскаченные. От рукопожатия Костя сжимает зубы, чтоб явно не морщиться. Лера переходит сразу к делу:

– Вот, бульбуль тебе передала, чтоб шея не болела, – и протягивает баночки. В таких ведуньи обычно мази хранят.

– Благодарствую, а то у меня смен в этом месяце… – Паша проводит пальцем поперек горла. И смотрит на часы.

– Тебя на Самайн в Ньюгрейндж позвали?

– Про смены помнишь? – горько усмехается Паша. – Вечеринка как раз между сменами. Так что вряд ли.

– А ра-а-аньше ты о таком и не думал. Учеба, работа и между сменами тусил.

– А раньше и Эрмитаж был красный.

– Факт, – кивает Лерка.

– Почему про фейские сборища спрашиваешь? – хмурится Паша.

Лера прикрывает глаза, спрятав, Костя только сейчас замечает какой-то возбужденный блеск, и выдыхает, решившись:

– Только бабушке ни слова.

Паша цокает раздраженно и качает головой.

– Магов зовут только в одном случае. Когда они достойны испытания.

– Надо полагать, такое нечасто происходит?

– Со студентами нечасто.

– Пора начинать нервничать?

– Все может закончиться гейсом. Или тем, что ты не вернешься. А может ничем, просто сходишь потанцуешь. Может феи просто хотят глянуть на преемницу.

Конечно, Лера давит улыбку, прикусив нижнюю губу, типа смутилась, но Костя-то видит, предположение, что феи признают ее новый статус, Лерке нравится, и никакая показная скромность этого скрыть не может. Благо для смены темы сильно выдумывать не надо. Она смотрит на часы:

– Тебе пора.

– Ага, – шмыгает носом Паша и расстегивает пуховик.

Костя теряется и только косится на подругу. Она, конечно, вовсю следит за реакцией однокурсника. Особенно, когда убрав пуховик в пакет, Паша стягивает свитер, а потом и от штанов избавляется.

– Ну ладно, ты пиши, не пропадай. Может в следующий раз потусим, – ежится от холода Паша и залезает на постамент к атланту.

О наступлении четырех утра Костя узнает моментально: покрасневшая от холода кожа парня вдруг становится мраморно-серой. Паша превращается в статую, которая держит портик. А вот рядом с ним теперь мерзнет на холоде…

– Сашок! Ну хоть ты меня не бросишь на Самайн?

– Лер, – тяжело выдыхает Саша, спускаясь с постамента. Будто этот разговор уже был сотню раз, и он устал повторять. – Я к феям ни ногой после прошлого Йоля. Выпьешь их пойло – и ищи потом себя по всему Питеру.

***

– И что мы выяснили? – хмурится Костя, поднимая ворот пальто, чтобы капли дождя хотя бы за шиворот не затекали.

– Выяснили? – Лера рассеянная. Несмотря на дождь и ветер, она как будто не торопится. Все замирает на полушаге. Оглядывается.

Вскоре Костя понимает – не просто так. На улице час темный, тихий. Машины попадаются редко, люди еще реже. Тем

– Лер, – настороженно зовет ее Костя, а она только цыкает, мол, тихо.

Ладонь у Лерки холодная, вроде и маленькая, а держит крепко и тянет неприятно. А Костя не может заставить себя перестать оборачиваться на тень, которая все ближе и ближе. И чем больше сокращается расстояние, тем заметнее, насколько она высокая (этажа до второго минимум). Насколько непропорционально длинные руки и каких усилий стоит тени, чтобы не волочить кончики пальцев по асфальту. И тогда Соболь понимает все серьезно. Понимает: надежда остается только на Лерку и ее знания. Потому что им ничего такого в Академии не рассказывали. Не зря он ворчал, что для курса по тварям три семестра мало.

Лера тоже оборачивается, в момент оценивает, как быстро сокращается расстояние между ними и тенью, сквозь зубы чертыхается. Ей нужно всего мгновенье и вот она, почти перейдя на бег, тянет Костю к двери, над которой мигает вывеска «ШАВЕРМА 24».

Как только они оказываются в небольшом помещении со столиками, Лера подталкивает друга к тому, что стоит в самом углу. Опустившись на стул, она легонько бьется головой о столешницу. Но Костю больше напрягает тоненький звон колокольчика, когда дверь открывается и тень заходит следом.

Костя открывает рот, чтобы крикнуть, предупредить, что им надо спрятаться, надо бежать, надо предупредить продавца, но Лера, приподнявшись, зажимает его рот ладонью. Напряженная, как змея перед атакой, она краем глаза следит, как тень подходит к продавцу шавермы. Потолки для такого роста низкие, вот тень и сгибается в три погибели. Руки тонкие, будто бы костлявые, все какие-то несуразные в искусственном свете ламп, тянутся к человеку в переднике. И Костя поражен, насколько тот спокоен. Мужчина, проснувшийся с первым за несколько часов звоном колокольчика, готов… а к чему, собственно? Не понимает Костя. Вопреки ожиданиям, тень не набрасывается на него, не пытается задушить или, того хуже, сожрать.

Корявые пальцы обхватывают укрытую фольгой шаверму в лаваше (порция явно больше той, что получают обычные покупатели, отмечает Костя). Закидывает в бездонную топку пасти, вместе с металлической оберткой, и, довольно рыгнув, просто уходит.

Когда колокольчик звенит в третий раз, Лера вдыхает полной грудью. И тут Костя понимает: та едва ли дышала все это время.

Она буквально падает обратно на стул. В глазах азарт, в улыбке безуминка и едва сдерживаемый нервный смех, из-за которого плечи потряхивает. Или Косте кажется? Секунда, и Лера кричит как ни в чем не бывало:

– Нам две классические, пожалуйста!

– Что это было?

– Ничего, – качает головой подруга и, заметив, как с волос капает вода, выхватывает из коробочки на столе салфетки и промакивает ими волосы. – Не смотри так. – Как «так» Костя не догадывается, но что есть силы, пытается расслабить нет-нет да выгибающиеся от перманентного удивления брови. – Это буквально ничего. То, из-за чего люди себя плохо чувствуют. Депрессивно, тоскливо, упаднически. Ну вот это вот все, что иногда так любят в Питере. Просто Кегри скоро, вот оно и вышло наружу. – Поймав непонимание во взгляде друга, Лера поясняет: – У нас так Самайн называется.

– Ясно, – Костя ловит себя на том, что с каждым новым открытием удивляется все меньше.

***

Они ждут свой заказ от тайной гвардии Кегри, как шутливо называет продавца Лера. Костя открывает было рот, чтобы признаться, что его тоже пригласили, что в этот вечер они будут вместе и уж как-нибудь справятся, но в итоге…

– Какого черта ты меня вытащила из дома? – как будто стресс, копившийся до этого часами, наконец-то вырывается, и Костя сам удивляется, зачем срывается на подругу.

– Кто ж знал, что они не захотят говорить, – Лера задумчиво трет все еще замерзший нос. – Просто подумала, раз им феи в свое время подгадили, то они не будут тайны хранить, секреты держать.

Костя хочет поправить, что секреты не держат, но есть вопросы поважнее:

– А они, кстати…

– Великаны. Скорее, полукровки. Но суть не в этом.

– А причем тут гейсы?

– Обычные великаны, по-твоему, в камень превращаются?

– Вроде нет…

– Вот-вот. Один их предок просто не выполнил условие гейса.

– И теперь они прокляты?

– Угу.

Лера смотрит на прилавок за миг до того, как на нем появляется два свертка лаваша. Подрывается и идет за едой. Вскоре возвращается и протягивает Косте его порцию.

– С одаренными, как мы, все не так. Я читал.

Лерка занимает рот едой и разве что кивнуть может. Это едва ли согласие, просто знак, что слышит, чтобы продолжал.

– Думаешь гейс – и есть испытание от фей, о котором говорил Паша? – Костя очень медленно отрывает фольгу и пергамент, в которые завернута шаверма.

– Гейс – это договор. Феи требуют сделать что-то или накладывают запрет. А взамен те, кто выполняют условия, получают плюшки, до которых договорились. Например, не врать пять лет, выполнишь и до конца дней своих не придется о деньгах думать.

– Подвохи в стиле джиннов стоит искать? Типа, если не придется думать о деньгах, то просто не сможешь думать и попадешь в психушку на полное обеспечение? – Костя в момент начинает прикидывать, будто они задачку на паре решают.

– Тут скорее вопрос: а что они посчитают ложью? Представь, ты возвращаешься из Академии. Голова болит, день неудачный, Петров наорал. А тебе навстречу тетя Валя, не уборщица, а божий одуванчик. И она тебя спрашивает: «Костик, милок, как делишки?». А ты, чтобы этот божий одуванчик не грузить, говоришь, мол, все в порядке, тетечка Валечка. Все очень хорошо. Просто чтобы не грузить, из вежливости. И вуа-ля, твоя жопка у них в услужении… Да блин! – белесый соус из шавермы просачивается через фольгу, и смачная капля падает на черную ткань джинсов. Размазывай, вытирая, а все равно след останется.

– А испытание – это другое? – отложив скатанную в шарик обертку, щурится Костя.

– Испытание – это испытание. Гейсов сотни каждый год. Испытание, если раз в столетье случается, уже хорошо, а то и реже, – кивает Лера, откладывая салфетку, измученную оттиранием пятна. – Интересно, да? Что такого они мне приготовили. И ведь все, как Пашка сказал: дождались инициации, пока наследницей назначат.

Косте этот блеск в глазах азартный, с безуминкой, весь вечер не нравится.

– А бабушка что говорит? Неужели Большуха не может отказать? Запретить?

– Меньше знает – крепче спит, – фыркает Лерка и вместо ответа снова кусает шаверму так рьяно, что соус брызжет во все стороны.

***

Время словно издевается. Дни до Кегри ощущаются стоянием в пробке, когда куда-то опаздываешь. Когда любая остановка на светофоре может вывести на раз, а на два ты прикидываешь, не вызвать ли такси к следующей остановке или таки добежать до метро. Хотя и пробка-то не серьезная и встреча с друзьями, а значит достаточно просто предупредить, что задерживаешься. Все равно злишься, нога отстукивает ритм самой яростной песни, что нашлась в плейлисте… Чтобы что? Уже опаздываешь.

Вот и сейчас в наушниках массив из всевозможных электронных инструментов и крика солиста. Нога как заведенная слишком быстро стучит по полу, оттого мимо ритма, а Лера завороженно смотрит на длинное платье из темно-синей ткани, гладкой настолько, что любой маломальский луч, попадая на нее, отражается сиянием. Вспоминает о времени, только когда ноутбук щелкает сигналом о сообщении: «Встретимся там в восемь», – пишет Костя.

Лера хмурится, в кигуруми жарко, и она стягивает рукава, завязывает их на поясе, оставаясь в футболке: «+1 не запланирован, сорян».

Костя что-то долго печатает. Потом стирает и снова начинает печатать. И снова стирает.

– Кому нужна была эта функция! – вскрикивает Лера и закрывает рот ладонью. В коридоре тут же звучат торопливые шаги, и в комнату заглядывает папа. Лера с ним как две капли воды: тонкие светлые волосы, бледная кожа, серые глаза. Захочешь – можно насквозь посмотреть и не заметить.

– Ты собираешься? – беспокойным взглядом папа сканирует комнату, останавливается на платье. – Не опаздывай.

Лера рассеянно кивает и снова смотрит на экран, словно на тот светофор, который вот-вот должен выдать зеленый сигнал перед финальным отрезком пути.

– Лерка, – папа ждет, пока дочь снова посмотрит на него, – вернись, пожалуйста, – в голосе слезы, а глаза сухие-сухие.

– Вернись, пожалуйста, до двенадцати? Трезвая? Без парнишки какого-нибудь? – хитро улыбается Лерка. – Все будет хорошо или интересно. Но ничего страшного. Я тебе обещаю.

– Ты не знаешь, – выдыхает папа, который наверняка сотню раз успел пожалеть, что разрешил инициацию. «Будто у него выбор был, ага», – мысль резкая, злая, ядовитая. Она Лере не нравится, и ведьма от нее отмахивается поскорее.

– Никто не знает, так зачем заранее расстраиваться, – звучит жестко, Лерка этого точно не хотела, поэтому улыбается нежно, ловит папин взгляд, чтобы понял, чтобы не обижался. Тот пристально смотрит и кивает. Только после этого закрывает дверь. Папа очень легко понял желание дочери не впутывать в дело большуху. Еще бы. Он же все-таки ее сын.

Новое сообщение: «А я говорю, встретимся».

– И это он писал так долго! – фыркает Лера и закрывает ноут.

Папа прав. Если Лера не хочет оказаться посреди Ньюгрейндж в одной пижаме, то пора собираться. Волнение покалывает кончики пальцев, и Лера передергивает плечами: «Чего ты волнуешься? Раз позвали, значит достойна!».

Больше любой неизвестности Леру пугает эта новая уверенность. Пугает примерно так же сильно, как нравится.

***

Лера никак не может собраться с духом и войти внутрь. Тяжелые двери перед ней выглядят монолитными. Наверняка откроются, как только достанет из клатча приглашение. Хочется шагнуть внутрь и оказаться среди своих. Там, где на нее если и будут смотреть как на диковинку, то без презрения. Исключительно с восхищением.

– Ты чего так шикарно выглядишь? – Она оборачивается на голос Кости и не может сдержать смех.

– А ты почему в костюме фаната «Стартрека»? – иначе она просто не может это охарактеризовать. Слаксы с заутюженными стрелками почему-то держатся на талии. Белая рубашка заправлена за пояс. Пиджак минимум на два размера больше необходимого. Лера смеется заливисто, впервые за несколько недель.

– Кто ж знал, что надо, как на прием к королеве… – обиженно бурчит Костя и тут же лицо проясняется, – я идиот.

– А то, – выдыхает Лера и осторожно, чтоб не размазать стрелки, вытирает слезы из уголков глаз. – Ладно. Погнали.

Лера достает из клатча приглашение и действительно, двери тут же приобретают нормальный вид, открываются, впуская магов. Огромный зал с феями, великанами, эльфами и гномами шумит очень празднично.

Как только двери за друзьями закрываются, к ним подбегает официант с заостренными ушками и предлагает ароматный глинтвейн. Запах специй – корицы, гвоздики, бадьяна – такой, что невозможно отказаться. Лера берет кружку и греет об нее замерзшие пальцы. Горячий напиток греет горло и желудок, но не укрощает волнение.

– Всего глинтвейна мира не хватит, чтобы успокоить плохое предчувствие, – шепчет Костя, пока Лера оглядывается, ищет хоть кого-то из знакомых. Не успевает.

– Вы – маги-недоучки? – очень деловая фея в ярко-желтом обтягивающем платье задает вопрос еще на подходе.

Лера деревенеет. В смысле? В смысле «вы», «мы», «маги»? Она смотрит на друга, но Костя, будто лапотник, не в силах оторвать взгляд от перламутровой кожи, в глаза явно старается не смотреть. И все же он первый приходит в себя от шока, берет Леру за плечи и чуть отодвигает, заслоняет собой. Как будто боится, что фея накинется.

– Да, это мы, – голос его почти не дрожит. Лера уверена, только она слышит.

– Ровнехонько по расписанию. Отлично. Пойдемте за мной, – кивает фея и Лера не хочет думать, почему феи не ругаются, что она привела с собой кого-то. Намного интереснее прикинуть, как феи видят своими огромными глазами без радужек и белка, сплошными черными зрачками. Или это не зрачок? «Хоть убей, не помню, что об этом говорила Никифоровна про фейскую анатомию», – кусает губы Лера, пока Костя ведет ее за руку к королевскому трону.

Королева фей: глаза, каждый размером с блюдце. Черные-черные блюдца без единого проблеска, если присмотреться, в них можно разглядеть космос или бездну, что больше нравится. Волосы багровые, пышные, а все равно не способны скрыть длинные, острые уши, кожа – топленое молоко с розовыми веснушками, поблескивающими на свету. Лера сначала прикидывает, что глиттер, но уж очень неравномерно, не одинаково.

Королева сидит на троне, возвышается над всеми. В руках – кубок старше Санкт-Петербурга, на губах – кривая усмешка.

– Маги-недоучки, хорошо, что сами пришли, – мурчанием по залу прокатывается голос.

– Не в нашем положении вступать

Лерке бы посмеяться над подобным пафосом и где только вычитал такое? Но жалкий смешок тонет в тревожном болоте ожидания.

– А ты хорош, мальчик, – хитрый взгляд из-под багровых ресниц, – подойди.

Лера понимает все меньше. Друг с силой разжимает ее пальцы, освобождая запястье из судорожной хватки, кое-как, скованно, словно робот из советских фильмов, поднимается к трону. С ее места неслышно, что королева говорит Костику на ухо, и Лера успокаивает себя: его просто выгонят, запретят появляться здесь впредь. Что еще могут выдумать феи в наказание?

– Ступай, – кивает королева Косте и дожидается, пока тот подойдет к подруге.

– Ну что? – на выдохе голос звучит очень тихо, Лера до последнего сомневается, что друг слышит.

– Теперь ты, девочка, подойди, – Костя лишь качает головой и подталкивает Леру к трону.

Вот он, момент, о котором Лера столько дней мечтала, воображала и фантазировала. Резко выдохнув, она гордо поднимает голову и с легкой улыбкой подходит к королеве. Надеясь, что в походке не осталось и следа от того волнения, что еще секунду назад делало из ног каменные колонны. Королева все ближе, ее глаза все глубже.

– У меня для тебя испытание, девочка-маг.

Леру дергает подобное обращение. Она не недоучка! Не просто какой-то маг! Возмущение волной захватывает все тело, и чтобы не выдать себя Лера только сильнее впивается пальцами в клатч. В горле слишком сухо для остроумного и едкого комментария. Поэтому приходится просто кивнуть. Королева вытаскивает из волос шпильку – металлическую, очень похожую на китайские палочки для еды, только орнамент на ней совсем не китайский. Похожими украшен бабушкин пояс большухи.

– Возьми, – королева протягивает шпильку Лере. – Когда ты вернешься на место, начнется твое испытание: до полуночи тебе запрещается выпускать эту шпильку из рук хоть на миг. Кто бы не попросил ее одолжить и какой бы вид она не приняла. Тебе понятно, девочка? – королева не собирается ждать ответа.

– Возвращайся к своему другу.

Лера на ладони держит палочку и встает рядом с Костей. Мгновение – и она едва не роняет на пол тяжелое копье, хватает второй рукой, но древко все равно гулко бьет об пол. Этот удар не заглушает четкое, несдержанное «черт» от Кости.

***

Костя отступает на пару шагов и смотрит на королеву фей:

– А если не захочу? Избранным и тут будет неплохо. Мы же выбраны самой королевой, когда еще такое было, чтобы двух магов, двух студентов в один год выбрали, а? – Костя аж на месте подпрыгивает от негодования.

– Избранные? – смеется королева и вместе с ней начинают смеяться придворные феи, а следом и весь зал. Смех стихает, как только королева готова продолжить. – Чему вас только учат в университете, – качает головой ее величество. – Все избранные маги, что были в истории: Мерлин, Абэ-но Сэймэй, Моисей, девица Кителер, Иисус, Моргана… Вспомни любого могущественного волшебника – каждый из них получил исключительную силу только после моего испытания. Это мы делаем из вас избранных, дорогуша.

Костя вновь открывает рот, чтобы спорить, но королева сжимает кулак, и ничто не нарушает тишину.

– Помолчи. Давайте по правилам пробежимся, а то вас явно учат из рук вон… Кто выигрывает – получает силу, мощь, почет, лавры, ну вы поняли. Один останется здесь навечно. Один вернется домой.

Костя поглядывает на Леру и решимость в ее взгляде ему совершенно не нравится. Самоубийственная такая решимость, твердая, как тот камень, из которого Ньюгрейндж построен. Костя видел такую. Знает, что подруга не отступится.

«Вспомни любого могущественного волшебника». Избранный. Все наконец-то встает на свои места, где поступление в Академию – это только ступенька к чему-то большему. К чему-то особенному. Что Костя так ждал. Избранный. Разве он не знал о себе что-то подобное. Разве не догадывался? Шаманы предупреждали. В школе, в академии…Везде и всегда лучший. Конечно. Конечно, он должен стать избранным. В конце концов, что он не знает, с кем придется сражаться? С неусидчивой рассеянной Леркой, которая не может пройти и нескольких метров, чтобы не споткнуться? С Леркой, которая возомнила из себя большуху раньше срока и поэтому самоуверенно оглядывает всех вокруг. Будто ее должны приветствовать исключительно поклонами и встречать ковровыми дорожками. Неужели он хуже Лерки? Не может быть!

Королева оглядывает друзей:

– И не смейте жульничать.

– Сказала фея, – бурчит Костя и закатывает рукава рубашки, готовясь к бою.

***

Этот маг-недоучка в официальном костюме выглядит нелепо. Будто случайно вляпался и в костюм, и в ситуацию. Слаксы с заутюженными стрелками почему-то держатся на талии. Белая рубашка, еще полчаса назад заправленная за пояс, выбилась, из-за чего иногда мелькает голая кожа. Пиджак минимум на два размера больше необходимого, а все равно в плечевом шве лопнул. Нет, Аед решительно не понимает моду смертных. Благо это не может помешать настоящей страсти к изучению магов. Как-то раз Аеду рассказали, что у смертных бывают карточки с игроками разных спортивных команд и такие же безумные фанаты как он гоняются по всему миру, платят огромные деньги, чтобы собрать полный набор.

Но Аеду не нужны какие-то картонки. Он, как заправский шпион, пробирается в академию, собирает информацию по крупицам, изучает сильные и слабые стороны человеческой магии… «Что бы что, Аодхан?» – часто спрашивал отец, не скрывая в голосе укор. Отец, конечно, был недоволен таким легкомысленным хобби младшего сына и показывал это при любом удобном случае. Например, обращаясь к сыну полным именем, которое сам Аед терпеть не мог. Древнеирландский вариант, который он для себя нашел, оказался короче и симпатичнее какого-то английского варианта, который выбрали родители, поддавшись обаянию Шекспира.

Несколько веков назад, еще ребенком, он увлекся местными магами и теперь на месте подпрыгивает, поверить не может, что стал свидетелем отборочного испытания. Что застанет появление избранного. Или избранной?

Маг-недоучка не замечает ничего, сконцентрирован на атаке. Как безумный кастует: заклинание слабости рук, онемения, внезапного приступа чихания. Аед видит за каждым пасом долгие часы работы, исключительное задротское желание отрабатывать формулы в любую свободную минуту. Это помогает магу не запутаться, не смазать ни одно движение пальцев. Сделать так, чтобы их не оторвало, в конце концов.

– Он как будто не хочет ей навредить, – с сомнением тянет Аед, чуть наклонившись к рядом стоящей подруге.

– Но разве быть избранным – не то,

Но Аед ее не слушает, вцепившись взглядом в обманчиво хрупкую фигуру наследницы, которая то ли принципиально, то ли от невнимательности не замечает попыток друга сделать бой менее опасным.

Наследница, вцепившись в Копье судьбы до побелевших костяшек, скачет попрыгунчиком, блокирует заклинания, у которых есть хоть какой-то шанс попасть. Подол ее платья оторван по колено, туфли на каблуке валяются где-то под ногами у фей-зевак. Аед на таких только фыркать может. Сбились в пестрый полукруг и стоят, разинув рты, не в силах оценить происходящее. Каждая и каждый хотят быть в первом ряду, чтобы потом хвастаться перед менее удачливыми знакомыми. Куда уж им понять, что даже просто присутствовать, просто вдыхать те частички остаточной магии, что разносятся по воздуху, любоваться отточенными движениями, словно танцем, что репетировали годами, – вот где настоящее искусство, что там ваш Шекспир вообще может понимать.

– А он хорош, правда? – аккуратные заостренные уши Ориэль краснеют, когда она спрашивает друга. Тот только кивает, завороженно наблюдая, как маг-недоучка без продыха, едва шевеля губами атакует.

– На самом деле они оба хороши-и, – Аед хватается за голову и тянет в разные стороны фиолетовые пряди, когда маг-недоучка делает выпад и пытается грубой силой отобрать копье.

От цепкого взгляда коллекционера не может ускользнуть, как наследница постоянно перехватывает древко, все никак не может его покрепче захватить, то на плечо положит, то подмышкой зажмет, чтобы парировать дружеские пакости, которые в нее летят.

– Посмотри, – Аед снова наклоняется к подруге, пальцем указывает на наследницу. – Колдовать одной рукой сложно, но не невозможно. Другое дело, что обычным магам привычно. Но ее бабушка, ее бабушка – мощь, вообще без пасов справляется.

Ориэль смотрит на друга с восхищением:

– Откуда знаешь?

Аед только улыбается хитро, жмет плечами так неопределенно и тут же, спохватившись, что может пропустить все самое важное, шарит взглядом по залу, оценивая расстановку: наследница прячется за королевским троном, ей без сомнений нужно передохнуть, отдышаться.

– Маг явно технически подкованнее. Посмотри, как он не задумывается над следующим заклятием. Решительность, скорость – просто восторг. Будто всю жизнь готовился, тренировал именно эту последовательность ходов…

В этот момент Королева, хитро блеснув глазами-блюдцами, щелкает пальцами, и трон исчезает вместе с ней. Аед в миг забывает, о чем говорил и кому.

– Осторожно! – кричит Ориэль, пытаясь предупредить.

Наследница отпрыгивает, как только спинка трона перестает ее прикрывать. Заклинание мага попадает в стену. Наследница кастует свободной рукой и взлетает на балкон.

– Заметила? Заметила? – Аед в азарте хватает подругу за плечо и трясет. – Она прыгнула раньше, чем ты крикнула. Все-таки селекция дает о себе знать, интуиция какая, а?

Все внимание Аеда приковано к наследнице, застывшей на балконе. Еще ни одно заклинание мага не коснулось и торчащей ниточки из подола ее платья. Как будто наследница знает, куда тот ударит и чем.

– Слушай, а может они сговорились?

– Что? Договорняк? Невозмо-о-о…

Аед, возможно, раньше всех, даже раньше мага понимает, что наследница собирается сделать. И он любуется, понимая, что та настроена очень серьезно. Аед читает план, словно записанный на бумаге список ингредиентов к маминому пирогу, не столько по буквам, сколько считывая образ слов.

Комбинация Розовского, усиленная переменной Кофлера – и мага сносит в противоположную стену. Удар того явно обескураживает. Уходит время, прежде чем маг приходит в себя и выглядит менее растерянным, вот только именно время у него в дефиците. Стена, словно болото, начинает засасывать руки и ноги. Пальцы вязнут в густом и топком.

– Если он не создаст контрзаклятие, то попросту задохнется, утонет, – в зале такая тишина, что шепот Аеда слышно вполне отчетливо и в дальних рядах. Что уж говорить о не стесняющей себя рамками приличий Королеве Фей. Она наклоняется к фрейлине и громко говорит:

– Все-таки родословная влияет на качество.

Это не ускользает от внимания всех присутствующих, что уж говорить о маге. Он рычит, и что совсем на него не похоже, как будто никак не может вспомнить нужное контрзаклинание.

– Ему нужно успокоиться, выдохнуть, – хмурится Аед.

– Хоть убей, не могу понять, на чьей ты стороне, – голос подруги звучит обеспокоенно.

– Я за красивый спорт. И желательно без смертей, – растерянно кивает Аед, смутно представляя, что бывает, когда кто-то умирает. Тем более во время испытания. У мага наверняка есть родители. В голове будто из картотеки всплывают обрывки фраз, все что он когда-либо слышал про Соболева Константина, родом из Новосибирска. Родители лапотники, научные сотрудники… «Да, им про испытания вряд ли расскажут. Если наши вообще вспомнят о необходимости подобных заявлений. Может быть, в Академии придумают что-нибудь приемлемое…»

– Ты видишь это? – Ориэль беспощадно лупит друга по предплечью, и Аед морщится и все же успевает заметить искристую мысль, мелькнувшую в раскосых глазах мага, всего на секунду, но этого достаточно, чтобы понять: тот что-то придумал.

– Нет, моя хорошая, ничего еще не закончилось, – каждое слово мага целенаправленно летит в наследницу, будто тот надеется, что они превратятся в ножи и поранят.

Маг-недоучка резко выдыхает будто перед прыжком с тарзанкой и что есть силы кастует простенькое прыгающее.

– Хм, а это находчиво, – хмыкает Аед и, поймав ее непонимающий взгляд, объясняет: – Да это элементарное заклинание, его дети в детском саду выучивают. Додуматься, что оно поможет с такой ловушкой… – тянет с уважением.

И оно действительно помогает. Маг оказывается перед наследницей, просто рукой дотянись и возьми, но силой вырвать у нее копье не пытается, однажды не получилось. Зал замирает в ожидании хотя бы какого-то решения. Кажется, никто не дышит, пока кандидаты, словно растеряв всю свою уверенность и упорность, наконец-то опускают руки. Даже древко копья в этот раз бьется об пол как-то устало. Но этой паузы, этого болезненно дрожащего выдоха хватает магу: он толкает наследницу в то болото, что еще совсем недавно было стеной. Стене в общем-то плевать, кто ее создал, никому не обязана. Поэтому болото в тот же миг начинает засасывать наследницу.

– Что-о о-он твори-ит! – Ориэль подпрыгивает от неожиданно громкого комментария друга. И таки спрашивает у Аеда, а что, собственно, такого творит этот волшебник.

– Для контрзаклинания, ну, чтобы ее не затащило в стену, нужны две свободные руки, – удивленное «ох» выдыхает не только подруга, но и несколько

***

– Для контрзаклинания… нужны две свободные руки…

Лера эти слова невольного комментатора еще слышит, пока разжиженный камень не заливает ей уши теплым и густым. Голоса становятся приглушенными, но Костя ничего не говорит. Он смотрит на нее пристально, словно проверяет купилась или нет, и в этом взгляде только одно: «Отпусти!».

Выбор прост и сложен одновременно: выпустить копье и остаться в живых. Это значит только, что Костя станет избранным. «Не я», – напоминает себе Лера, прикидывая, а так ли это страшно. В конце концов, он лучший на потоке. Правда это значит упустить свой шанс. И если большуха узнает, что вчерашний лапотник ее наследницу победил, разочарования будет столько же, сколько болот есть в ленинградской области.

Если этого бояться, тогда прямо сейчас ее вариант – это вцепиться в копье мертвой хваткой и задохнуться жидким камнем, только чтобы не дать Косте одержать верх. Только чтобы бабушка могла гордо заявить: «Зато выиграла!».

Мелочно? Возможно.

Костя терпит. Костя ждет до последнего и не отбирает копье. Уверен, наверное, что подруга (все еще подруга?) не самоубийца. А Лерке только и остается, что улыбнутся ему, одним уголком губ. Как всегда улыбается, когда что-то задумала. И кажется для него это слишком. Костя срывается:

– Да выкинь ты это идиотское копье! Это не компьютерная игра, понимаешь? Ты сейчас совсем умрешь! – Костя сокращает расстояние между ним и стеной, но слишком поздно: Лерка глубоко вздыхает, когда стена обволакивает лицо.

«Лерка, вернись, пожалуйста!» – папин голос в голове звучит громче охов и ахов зрителей.

«Вернусь», – хочется сказать Лере, но надо хранить воздух в легких. Она все больше погружается в болото. За закрытыми веками, словно на повторе: неподдельный страх в глазах Кости, кристально чистое разочарование в глазах королевы фей. Именно такое она с легкостью может примерить на знакомое до мельчайшей морщинки лицо большухи. И это подстегивает Леру. Она дергает рукой так, чтобы копье застряло в болоте стены, тем самым освобождая руки. Обхватить запястья, имитируя восьмерку бесконечности, скользнуть легким движением к кончикам пальцев, расцепить, рассеять накопившееся в них напряжение. Ее как рыбу из воды удочкой вытягивает. Резко, бескомпромиссно. Только она радуется воздуху, наконец-то попадающему в легкие.

И вот здесь главное не задумываться и не рефлексировать – некогда. Скрестить средний и указательный пальцы на правой руке, пропустить через петлю из большого и указательного пальца на левой. Сцепить в замок и шепнуть «хватит». Она делает это так быстро, Костя не успевает сделать и двух шагов до стены, королева фей измениться в лице, а остальные приглашенные на бал понять, что вообще происходит. Даже тот фанат, который весь бой так громко комментировал. Нужно только закрыть и открыть веки. Моргнуть буквально на секунду и стене возвращается ее обычное непробиваемое состояние. Разве что чуть выше линии взгляда в гладкой поверхности камня теперь бугрится древко. Будто рычаг длиной буквально с ее ладонь.

– Как вам такой меч в камне? – нервно хмыкает Лера и с триумфом смотрит на королеву. Костя облегченно выдыхает и падает на колени, пытаясь отдышаться. Лера не сомневается: им понадобится минимум недели две, чтобы просто восстановить силы. А лучше и все три, но Костя наверняка задергает ее подготовкой к сессии. Если они все еще друзья, конечно.

Лера смотрит на королеву и пытается припомнить из курса твареведения, а что, собственно, значит, когда феи цвет кожи меняют. Топленым молоком там нынче и не пахнет: коричнево-зеленый оттенок грязных болот сменяется закатно-красным с желтыми пятнами. Королева встает с трона, ее подданные расступаются, не дожидаясь момента, когда она дойдет до нижней ступени лестницы. Тишина такая, что шорох платьев кажется оглушающим. Шепот королевы похож на змеиное шипение, Лера уверена, та использует магию, чтоб ее услышали все присутствующие.

***

«Вы не представляете, что наделали, недоучки. Жаль. Этот город мне нравился», – сказала тогда королева фей.

А они. Они никому ничего не рассказали. Оставили в секрете. И секрет этот, как любая гниль, сначала разрушил их дружбу, а теперь уничтожает город. Прикинувшись зимней, чтоб ее, сказкой. Завораживающей до слез, медленно проникающей ледяными щупальцами под кожу, добираясь до позвоночника, вырывает последний стержень, что еще хоть как-то держит на ногах. А может, потому Лера и продолжает идти, что холод, с которым она так отчаянно боролась, от которого всячески защищалась, стал частью нее, стал новым позвоночником?

Она не замечает, как проходит до набережной. Все дороги ведут к набережной той или иной. Как иначе? Никак, когда: «Нева. Великолепный вид. Иди по головам, иди через гранит, переступив черту, впервые за сто лет, взгляни на красоту…»7

Сердце сжимается. Больно и тоскливо. Сердце разрывает на части от невозможности вместить и удержать каждую секунду, что она смотрит, смотрит, смотрит и не может впитать даже малую часть…

Ступеньки на спуске к Неве заметены снегом и Лера скорее скатывается, как в детстве с горки, чем спускается к воде. Воде, закованной льдом.

– У каждой из нас своя клетка, да, речка?

Ожидать ответа бессмысленно. Гордая, неприступная, такой Лера запомнила ее, сидящей у ростральных колон. Давно, совсем маленькой была. Так с чего вдруг реке в чем-то меняться. Пусть погода меняется или люди, она останется собой. Хоть и в ледяных доспехах.

Лере хочется шагнуть на тянущийся как будто до другого берега снежный ковер, дойти до темнеющей тропинки специально проломленного льда и дотронуться, погладить. Успокоить, что все наладится и река будет свободна. Надо только потерпеть.

– Ну что же вы, Валерия Дмитриевна… – крепкая хватка на плечах наверняка оставит подарочные узоры из синяков. Ее дергают, тащат к ступенькам, дальше от гранитного края.

Знакомый, вроде бы непроницаемый голос полковника Шахова прорывается сквозь ветер с нотками ехидного «попалась». Вот только Лера не пряталась и не убегала. Куда уж теперь. Конечно, именно Шахов пришел ее забрать. Не для того он месяцами был где-то рядом, словно та истина, о которой Лера так много слышала и ни разу не видела. Теперь Шахов увезет ее на Литейный, и никто больше не услышит про Леру Юрову. Может быть, не поймет, что именно произошло.

Переплетенные грубым кружевом металлические балки Большеохтинского моста напоминают ей виденную сотни раз Эйфелеву башню, но такую, уставшую, прилегшую отдохнуть. Только такой она может быть в депрессивном Петербурге.

Леру пихают в машину, с усилием нагибают голову, придерживают ладонь на затылке, чтобы не взбрыкнула и не поранилась, наверное. А может, просто кайфуют,

Аккуратные, светлые луковички Смольного собора тоже что-то напоминают, но Лера никак не может вспомнить. Мысли хватаются за другое: хорошо, что у Кости есть ключи от квартиры, он присмотрит за бабушкой. Бабушка. Слово моментально вытесняющее все остальные. Из раза в раз Лера возвращается к мысли, что бабушка ищет все то же самое. То, чего Лера не знает в этом доме. Поэтому помочь не сможет. Как и Косте с этой чертовщиной, происходящей в городе. Наоборот, видимо. Всем она только мешает и чего приехала?

– Бесполезная ты, Лерка, – с бабушкиной интонацией проговаривает вслух и саму себя пугается, дергается. Смотрит через стекло, отделяющее ее на заднем сидении минивена, от сидящего рядом с водителем Шаховым. Но тот не слушает, скорее слушает, но не ее. Прижимает смартфон к уху с такой силой, будто если еще немного постараться, сможет вживить аппарат в мозг и вот тогда заживет…

Телефон в кармане вибрирует сообщением. Не потеряла его, бывает же. Пуш-уведомление показывает текст, даже открывать не нужно. Пусть Костя думает, что не увидела.

«Мы не виноваты, мы были детьми. Не я сказал – ты!», и Лера знает, о чем он, но не может согласиться. Поэтому просто выключает телефон и откидывается на спинку сидения. Тяжелые от усталости веки закрываются сами собой.

Глава 9

Дома тихо, будто никого нет. И у Артема получается убедить себя, что сейчас он просто заберет нужные книги и уедет, сразу. Потому что поезд через полтора часа.

Пробыв столько времени в Питере (Артем всеми силами пытается не думать «у Леры») он насмотрелся на просторные квартиры с высокими потолками и лепниной, можно сказать, привык. Правда, там («у Леры») никогда не было ощущения бесконечной прогулки по музею. Наверное, поэтому он никогда и не пытался вести себя тише воды, словно призрак. А здесь, в собственном доме, старается ступать бесшумно. Но паркет, за которым мама следит, как за любимым питомцем – выдает Артема ворчливым скрипом на раз и два, хоть и выглядит новеньким, вчера уложенным. И так все в квартире. Застывшее, старо-новое. Как в музее. Как на кладбище. С тех пор как отец ушел, мама не дает даже обои другие поклеить. Все приходится находить те самые.

Цокнув, Артем напоминает себе, что пришел за книгами и мысленно поторапливает себя. Потому что со вчерашнего дня в Питер не осталось рейсов. На дорогах пробки – люди пытаются уехать, захватив с собой как можно больше вещей. А поезд… Ну вот один еще поедет в город, чтобы забрать «высокопоставленных лиц». И Артему надо на вокзал успеть. Поэтому торопливо идет по коридору. Поэтому беглым взглядом полки сканирует, тут же находя необходимые корешки, и в рюкзак запихивает редкие тома про проклятия и сглазы. Вдруг это он не знает, что искать. Вдруг Лера справится. Книга к книге жмется, а Артем не обращает внимания на то, как мнутся уголки страниц. Торопится. Только чтобы избежать бесконечных разговоров, бесполезных споров и ругани.

– Тёмочка, ты?

Цокнув, Артем улыбается через силу и все-таки поворачивается к маме. «Не фортануло», – мелькает в голове.

– Ну а кто же еще, – подходит и едва обнимает.

Мама тут же отмечает и спортивную сумку у ног, и рюкзак за плечами.

– Опять уезжаешь? – эти плачущие нотки в голосе. Откуда они, если глаза сухие, словно пустыня?

– Работа.

– И где эта работа?

– Мам.

– Значит, в самое пекло тебя кидают.

Артем фыркает:

– То, что в Питере творится прямая противоположность пеклу, знаешь?

– Ты понял, о чем я, – гордо вздернув нос, парирует мама. – И ты знаешь, что я не в восторге.

– Да все обо всем в курсе. Знаешь, я тороплюсь…

– Потому что там ведьма, да?

Долгорукий замирает на середине движения, не завершив разворота. Будто он домушник какой и полквартиры вынести собрался, с ювелиркой и всяким таким, а его врасплох застали.

– С чего ты взяла?

– Ты переписывался с кем-то, всю неделю, – Артем открывает рот, чтобы парировать, но мама останавливает: – Не говори, что по работе.

– Тогда скажу, что это твоя стандартная паранойя.

– Сказал параноик, – мама дергает кусочек черного агата, висящий на шее. – Как? Помогает? – от этого тона становится холоднее, чем за все время в замерзающем Питере.

– Я позвоню, когда приеду, – тяжело вздыхает Артем и, едва приобняв маму, выходит из квартиры.

***

В полуденной летней Москве каждый куст и дерево, каждый светофор и табличка с названием улицы, все буквально кричит о том, как любит жизнь. Разве что вечно спешащие курьеры и водители, застрявшие в пробках, выбиваются из этого праздника жизни своими недовольными лицами. Остальные явно без ума от прогулок на Патриарших, от летних террас, ресторанчиков и кафе. Влюблены в поцелуи на набережной. Не могут думать ни о чем, кроме эспрессо, обязательно с тоником. А еще лучше взять апероль-шприц и смотреть в витрину на проходящих туда-сюда людей. Которые тоже наверняка одержимы прогулками по ВДНХ. Впереди еще два месяца самого жаркого за последние годы лета и думать о чем-то серьезном просто грешно.

Так говорит Юра, болтливый не для этой профессии, сослуживец. Юра предлагает Долгорукому задержаться, сходить в бар, посмотреть финал Лиги чемпионов.

– Ну что, Тёмыч, как думаешь, можно перенести твою командировку на сутки?

Артему хочется схватить Юру за лацканы пиджака и приложить головой к стенке, чтоб не нес всякий бред. И пнуть, да посильнее. И крикнуть: «Ну какой футбол? Ты вообще в курсе, что завтра просто не будет возможности попасть в целый город? Огромный, мать твою, город, отрезанный от остальной страны! Ты это понимаешь?», но сдерживается. Потому что знает – не понимает и не поймет. Здесь июнь вовсю цветет, никакие фото и видео не донесут, что в Питере все реально плохо. Аттракцион еще в марте давно вытеснен с первых полос СМИ другими новостями. «Погорячее», – с горечью думает Артем. И плевать, что там вместо ночных походов по барам – комендантский час, вместо финала Лиги чемпионов – эвакуация, вместо еды навынос – продуктовые карточки. И преступность такая, повсеместная, что за Леру страшно становится с ее знакомствами. Такая преступность, что даже главарь улицы Разбитых фонарей закрыл вход, отгородился. Сказал, что

Мысль на счет раз-два приходит к Лере, что бы он ни делал. Постоянно, но Артем отмахивается и кивает охраннику на вокзале, когда тот, только завидев корочку, пропускает без лишних вопросов и досмотров.

В поезде, мягко говоря, пусто, только он. Парочка журналистов, которые пытались пробраться в вагон, остались на перроне. «Нечего им там делать, – кивает самому себе Долгорукий, – только панику разведут. И так местных не вывезти». Местные. Раз-два. Лера. Это начинает напрягать, но Артем не привык обманывать себя. Поэтому ничего не остается, кроме как признать. Да, он по ней скучает. Хоть и переписывались каждый день.

«На это намекала мама?»

Артем хмурится, расстегивает манжет серой рубашки и закатывает рукав до локтя. Осматривает предплечье, обвитое браслетом линий. Обычных черных линий. И зная, сложно разглядеть в узоре руны. Но они там есть. Три барьера защиты от магического воздействия. Татуировщик обещал, что Артем почувствует тепло, если кто-то попытается колдовать против него. Эдакая сигнализация. Но ничего подобного Артем не почувствовал. А значит, ни заклятья, ни сглаза, ни…

– Значит, и без приворотов, – Долгорукий прикрывает глаза, глубоко вдыхает и выдыхает в попытке успокоиться. И решившись, находит в телефоне лишь один возможный номер. «Отец».

Всего через пару гудков в трубке раздается строгое «слушаю», такое, что Артему тут же хочется вытянуться по стойке смирно и отсалютовать от несуществующего козырька.

– Это никогда не был приворот, да? – Артем привык срывать пластырь до того, как успеет испугаться в ожидании боли. Вот и сейчас не тратит времени на протокольную часть разговора. Хотя в последний раз разговаривал с отцом лет пять назад.

– Все намного серьезнее, касатик, – голос отца вмиг смягчается и Артем не уверен, что когда-либо слышал такие интонации. Сопереживающие, что ли. Кому расскажешь, не поверит, что генерал Долгорукий так может.

– Мне нужно знать, с чем я имею дело, – Артем трет веки и выдыхает, – пожалуйста.

– Это случилось очень давно…

Мягкий тон отца, стук колес должны бы успокаивать. Внушать защищенность. Обещать светлое будущее и счастье. Но вместо этого в голове у Артема сиреной орет: «Опасность! Опасность! Опасность!».

***

Младенец дергает пухлыми ножками и ручками, в отличие от кукольных они все в складочку и пахнут молоком. Розовые пятки в момент вызывают улыбку у всех присутствующих. Даже у Леры. Вот только ей при взгляде на ребенка грустно. Макс и Алина, оба приехавшие когда-то, очень быстро стали частью общины. Без голоса Алины не обходилась ни одна песня, будь та торжественной, праздничной или печальной и похоронной. Савелич же быстро взял Макса в оборот. Собрать чучело, поставить его, зафиксировать или удержать на месте взбесившегося мраморного льва – Макс по-богатырски силен. Семья могла только приветствовать такую пару, когда они пришли к большухе на поклон, с просьбой о благословении. И уж тем более все радовались рождению сына.

«Вот только, хороший, родился ты не вовремя», – вздыхает Лера и заводит слова ритуальные, не заклинание, не заговор. Скорее просто пожелания долгой жизни, здоровья крепкого, счастья…

Василий. Так Ивановы назвали своего первенца, родившегося за ночь до начала блокады. Вася. Василек. «Как его глаза», – поясняет Алина с улыбкой, а в глазах Ладожское озеро непролитых слез. Мальчик родился недоношенным, врачи его выходили, но случайность за случайностью и теперь он, рожденный в Петербурге, заперт посреди этой бесконечной зимы. Как и его родители, которые теперь никуда не уедут.

– Укко-Юмана, сохрани того, кто теперь часть Семьи, – Лера повязывает на мягкое, хрупкое запястье синюю нитку с бусиной. Та бликом на ведьму смотрит с укором, будто спрашивает: а ты точно все сделала?

Лера уверена: нет, не все. Но и не представляет, что еще может придумать. После такого фиаско ее должны были бросить в тюрьму, но нет, вот она, стоит посреди квартиры и благословляет новую жизнь. Поддельная изобретательница, ложная большуха.

Она говорила, что надо бы дождаться бабушку, уж она-то благословит правильно, по-настоящему. Но здесь и Савелич сдался, покачал головой, мол, нечего ждать. И добавил так по-свойски:

– Одевайся, Лерка.

Но одежка эта Лере не по размеру. Велика, швы не там, где надо трутся и вообще… Удивительно душит ее ворот рубахи, хоть и болтается на ключицах.

Алина допевает песню, и каждый гость подходит к молодой матери, поздравляет, благодарит. И Лера выдыхает с облегчением: это значит лишь одно, что скоро квартира вновь опустеет, и она сможет отклеить благосклонную, терпеливую улыбку хозяйки мероприятия.

– Благодарю тебя, – Савелич кланяется так, что от одного взгляда на этот поклон у Леры поясница начинает побаливать.

– Не за что, – смущенно тянет ведьма.

– Есть за что, конечно. Теперь ты наш ориентир.

И Лере бы хлопнуть дверью прямо у него перед носом, послать бы мужика на все четыре стороны, а лучше поближе к Атакану. Запретить бы всем и каждому приближаться к квартире с просьбами, но ведьма может только прикусить внутреннюю сторону щеки и кивнуть сдержанно.

Когда дверь за гостями наконец-то закрывается, в квартиру возвращается привычная тишина. Тишина, которая только подчеркивается звоном метала по плитке. Конечно, конечно, пока она работу большухи делает, бабушка нашла себе новое развлечение. Сбывающиеся ожидания не то, в чем Лера хотела бы оказаться права.

– Так, все, хватит, – категорично заявляет Лера и пытается оттащить бабушку от печки в гостиной. Пока внучка разгребалась с отчетами и просьбами егерей, с согласованием отъезда оставшихся неместных ведьм и их семей, вон, даже ритуал провела. За все это время без присмотра бабушка при помощи своей неуемной энергией превратила аккуратную когда-то печку, покрытую маленькой глазурованной плиткой, в разрушенное нечто.

Еще несколько месяцев назад это не вызвало бы никаких трудностей, она бы просто применила формулу Корнеева и восстановила прежний вид печки, но сейчас малейшая искра заклинания может привести к аварии.

– Ты мне не указ, девка! – кричит большуха и, упираясь пятками в пол, царапает ей руки. Лера шипит и отпускает бабушку, которую с каждым днем все меньше и меньше узнает.

– Это так, конечно. Но ты считаешь, это нормально? – показывая на разобранную до основания комнату. – Что ты ищешь? Может, я помогу? Или может быть…

– Никто не знает, – хмурится старушка и все-таки усаживается на захламленный диван.

Звонок в дверь сбивает

– Так, может быть, ты сначала поймешь это? И пока займешься… Чем-нибудь полезным?

– Иди дверь открой, – отмахивается бабушка, продолжая обшаривать взглядом комнату. – Займись чем-нибудь полезным! – передразнивает ядовито и тут же забывает про внучку, зацепившись то ли за узор на обоях, то ли за что-то еще, что видно только ей.

Лера устало качает головой и идет открывать дверь. Знает, кто пришел, а все равно не торопится. Что-то тормозит. Предчувствие, что ли?

– Так тупо, – под нос бурчит, злится на себя и свою интуицию Лера. Открывает дверь и тут же улыбается. – Почему так долго?

– Ты пробки видела? – Долгорукий тоже улыбается, но ведьму дергает то, как он медлит, прежде чем зайти.

– Эвакуацию объявили. Всех, кто может проехать через барьер. – Лера наблюдает за его выправкой ровной, как скованны движения, когда Артем ставит на пол сумку и рюкзак, снимает пуховик. – Замерз?

– От горячего не откажусь, – кивает.

И Лера вдруг понимает, что заставляет сирену в ее голове орать надсадным писком. Он избегает смотреть в глаза.

***

Часы на кухне тикают громко, и Лера концентрируется на этом ритмичном звуке. Тик. Так. Открыть крышку чайника. Тик. Так. Открыть кран. Обычно вода журчит, а тут она шипит, как самая настоящая змея. Закрыть кран. Тик. Так. Щелкнуть кнопкой. И пока чайник нагревается достать кружки, сначала рука тянется за разномастными, но одну, со щеночком и цветочком, Лера ставит обратно в сушилку над раковиной. Тик. Так. К уже стоящей слизеринской достает когтевранскую. Они обычные, белые, просто перламутровой краской на боку у одной зеленеет, у другой синеет первая буква названия волшебного факультета. У них в академии таких не делали. Тик. Так.

Артем заходит одновременно со щелчком чайника, когда на кухне, кроме надоевшего тиканья часов, ничего не остается, и Лере интересно, сколько еще выдержит. И тут же, чтобы не грузить голову, начинает трещать:

– Домашний арест – муть. Но пока проверяют, был ли умысел, виновата ли я в этом взрыве. Не автобуса, это ведь не он взорвался, а силовая линия не выдержала. Тут все и вспомнили, что идея с кристаллом моя. И плевать, что у остальных вообще идей не было…

– Да. К сожалению, это не так работает, – хмурится Артем. – Значит, не получится сходить куда-нибудь поесть.

– Даже если бы все работали. Только попробую, как домашний арест превратится в настоящий, – качает головой Лера и поворачивается к… другу? Любовнику? Или он пришел сказать, что их недофлирту конец? Но тогда зачем предлагать ужин вдвоем? Вежливость? Или издевается?

Этот хоровод мыслей раздражает сильнее невозможности выйти на улицу и хотя бы пять минут не слышать, как падают на пол куски стены, как бабушка ворчит на неизвестном языке. Хотя бы на пять минут отвлечься от постоянного, нескончаемого, осточертевшего беспокойства о ней.

– Жаль, – хмыкает Артем, – не хотелось бы с боем вытаскивать тебя из-за решетки.

И все еще не смотрит на нее ни секундочки! Невозможно терпеть.

– А теперь посмотри на меня и скажи, что происходит. Иначе у меня сейчас мозг взорвется, – она смотрит на Долгорукого, поэтому замечает, как снова напрягаются плечи. Настолько, что кажется, если он все-таки попытается поднять голову, то она пойдет трещинами, как фарфоровая. И Лера это представляет настолько ярко, что подходит близко-близко, только чтобы предотвратить страшное, неизбежное, выдуманное.

– Это долгая история.

– Сократи до сути. Одной фразой мне подойдет.

– Это вряд ли.

– Вредина.

Почему-то они оба говорят шепотом.

– Привет, московский мальчик, – и Лера улыбается, наконец-то заслужив прямой взгляд от Артема. Еще бы понимать, что она видит в этих поражающих глазах. Радость, да, но это далеко не все, – ты хочешь мне рассказать, как там в твоей московской Москве всем плевать на происходящее?

Он качает головой и отстраняется. Только сейчас Лера замечает, что они действительно чуть не столкнулись лбами, еще секунду назад. И ей неловко, ведьма передергивает плечами и, скрестив руки, прислоняется бедром к столешнице в ожидании, когда же Долгорукий заговорит.

– Ты только не пугайся, ладно? – первым делом выдыхает Артем, будто не знает, что такие слова еще не успокоили никого за всю историю человечества, но Лера собирает всю себя в кулак и сдержанно, по-настоящему очень сдержанно, кивает.

***

Артем никогда не говорил об этом, но на самом деле он помнил, как отец ушел из семьи. Семь лет. Первый класс. Сентябрь. Все еще в новинку, таинственное и непознанное. Каждый день узнается что-то новое, а тень рутины не маячит на горизонте. Еда в столовке вызывала дикий восторг. И друзья, конечно. С которыми Артем пинал футбольный мяч в тот вечер. Договоренность с мамой казалась простой: в шесть домой и за уроки. А там ужин, мультики и спать.

Но в тот день все как-то не заладилось. Мяч погрызла собака. Артем порвал кроссовок, пытаясь отобрать его. И, в конце концов, пошел дождь. Мокрые и злые мальчишки за минуту разбрелись по домам.

День, казалось, не мог стать еще хуже. С трудом отперев замок, Артем открыл дверь, а на пороге его встречала большая сумка, набитая рубашками и брюками. Поверх горы вещей лежала папина новехонькая электрическая бритва.

– Ты не можешь просто уйти к какой-то… потаскухе! – Мама плакала и кричала, а Артем никогда не видел ее в слезах, не слышал, чтобы она повышала голос. И слово «потаскуха» не попадалось ни в одной книге. – У тебя сын!

– Если бы ты только понимала, – Артем задержал дыхание, отцовский голос звучал грозно, он так, наверное, со своими подчиненными разговаривает, – хоть на секунду допустила в свою маленькую головку, что все, о чем я тебе рассказал – правда, не посмела бы назвать ее так. Люди и за меньшее огребали.

– Ты угрожаешь мне? Мне?

***

Лера не понимает, к чему он ведет.

– И что это было, по-твоему?

Что женат? Что история повторяется? Что у него есть ребенок? От подобных мыслей становится дурно, и Лера задерживает дыхание, чтобы не вывернуло.

– Официальная версия моей матери, что его приворожили. Ведьма увела из семьи, навела приворот.

– Неприятная магия. Липкая, – морщится Лера, давая понять, что думает по поводу подобных решений. Надеясь, что Артему станет от этого полегче. Успокоит, что никогда

– Все детство, да и потом. Мама чуть ли не каждый день говорила мне быть осторожным. Говорила, что надо защитить себя от магии. Годами я варился в этой паранойе.

– А отец?

– Его она, конечно, не подпускала.

– И что ты сделал, чтобы защититься?

Долгорукий выдыхает. Резко без раздражения, но очень легко в этом прочитать, как сто раз проклял ее дурацкую интуицию. Но деваться, видимо, некуда, и он достает из-под рубашки кулон, практически не тронутый обработкой кусок черного агата. Лера, конечно, видела его и не раз.

– Неплохо от простых ритуалов и заклинаний, – кивает она.

– Первым делом я изучил вопрос. Камни. Я использовал все, до чего мог дотянуться. Но паранойе этого было мало, она была ненасытна. Каждая девушка казалась ведьмой. Каждый знак внимания – попыткой заполучить волос, угощение, и я думал, что внутри долбанного борща – приворотное. И тогда я начал искать защиту серьезнее: мастера создавали индивидуальные амулеты.

– Это дорогое удовольствие.

– Поэтому мне и понадобилась эта работа.

– Заодно получил допуск к настоящим одаренным, как удобно.

– И воспользовался им, – без тени смущения соглашается Долгорукий. – Амулеты, заговоры, татуировки.

– Покажи, – категорично требует Лера.

– Лишь бы раздеть. Я не договорил.

Ведьма поднимает руки в жесте «сдаюсь».

– Я думал, мне не нужна помощь. Ведь сделал все возможное. А главное, никого не подпускал к себе, конечно.

– Конечно, это всегда помогает, – без подколов, совершенно серьезно кивает Лера. Кому как не ей знать. – Если только ты не хочешь умереть в одиночестве, и чтобы кошки обглодали тебе лицо.

– Лера!

– Что?

– Это никогда не был приворот.

– Конечно, твой отец просто влюбился…

– Нет. У него не было выбора.

Лера резко выдыхает, настороженно превращаясь в слух.

– Я поговорил с отцом, пока ехал сюда. Никогда не было никакого приворотного зелья или ритуала. Было только проклятье. Обещание одной старухи столетья и столетья назад, что мужчины из нашей семьи всегда будут влюбляться в ведьм. Одну-единственную на всю жизнь.

Лера сглатывает. Она трет веки и придвигает стул к стенке, ножки скребут пол с противным звуком, но ведьме плевать.

– И ты вдруг спустя столько лет поговорил с отцом именно сегодня, потому что…

– Потому что эти амулеты, обереги, камни, руны, татуировки. Ничего из этого с тобой не сработало. Кажется, ты просто снесла все барьеры…

– Они бы и не сработали, если я правильно понимаю, о чем идет речь, – голос звучит странно глухо, со стороны, как будто и не Лера говорит вовсе. – Многие называют это судьбой, но, если честно, это…

– Только до жути пугает, да?

И Лера кивает, наконец-то понимая, какой информации ей не хватало для полной картинки, что она видит в его глазах. Запуганного мальчика, который попал в ловушку, от которой убегал долгие годы. Лера знает это чувство. Но у нее всегда был выбор. А вот у Долгорукого его нет. А был ли?

– Я… я понимаю, это не то, чего ты хотела. Ты не обязана меня терпеть.

– Заткнись. Не понимаешь, как это работает, правда? Глупый московский мальчик, прочитал книжки, написанные такими же глупыми мальчиками. Лапотник, и не прикидывайся знающим. Врешь. Не знаешь, – то, что по щекам текут слезы, она осознает, только когда Артем ее обнимает, и рубашка на его груди вдруг оказывается мокрой. Ей так жалко его, с этого дня привязанного на цепи пса. Так жалко себя. Лера не хочет и свои проблемы решать, она не может… Это другой человек со своей жизнью.

Артем вытирает ей щеки, едва прикасаясь подушечками пальцев, будто боится стереть румянец или разрушить иллюзию. Он целует ее практически невесомо, и это дает Лере чувство правильности.

– Я точно знаю одно, – почему-то шепчет Артем, – в этот раз я не хотел, чтобы защита сработала.

И эти слова разбивают Леру в дребезги и склеивают обратно. Она отстраняется. Недалеко, так чтобы оставаться в кольце рук. Смотрит на Долгорукого пристально, будто решается на что-то и очень сосредоточенно поддевает пальцами пуговицу на вороте рубашки.

– Лер, – тихо зовет ее Артем, но она не поднимает взгляд, переходит к следующей, и к следующей пуговице, добирается до покрытой чернилами кожи.

Узоры из рун и заклинаний вьются по ребрам и груди, отступая у ключиц и основания шеи. Ведьма помнит их смутно, как будто в другой жизни. «Насколько мы тогда напились?» – бьется в голове, и Лера трет пальцы о джинсы, просто на всякий случай, чтоб они не показались Артему влажными, и дотрагивается до широкой линии на груди. Чернила отзываются на магию внутри нее. Они становятся заметно теплее светлой кожи вокруг. Завороженно Лера сглатывает и, недолго думая, прикасается к этой линии губами, и, не сдержавшись, осторожно дотрагивается до нее кончиком языка. Татуировка оставляет во рту легкий привкус озона, будто Лера лизнула миниатюрную молнию. Недостаточную, для смерти, но достаточную, чтобы заинтересовать, пощекотать, возбудить.

Звонок в дверь заставляет ведьму вспомнить где они. Прикрыв глаза, она вздыхает и кивает самой себе.

– Это Кот. И Костя. Я им открою. А ты… – Она снова смотрит на Долгорукого, его глаза обнадеживающе искрятся интересом. – Ты застегнись, пожалуйста.

На секунду она замирает, упершись лбом в ключицу, и щекочет ресницами нежную кожу, и Артем почти предлагает послать их куда подальше, но Лера отстраняется и молча идет открывать дверь.

***

Только теперь Артем понимает, что может расслабиться. Что может выкинуть груз, который держал на вытянутых руках все это время. Не часы, не дни. Годы с тех пор, как мама впервые заговорила о привороте. Годы отстраненности и сдержанности, контроля над собой и попыток контролировать окружающих. Дни неизвестности. И часы ужаса, в котором он варился сегодня и ждал отказа. Ждал, что Лера пошлет вместе с проклятьем, ведь четко дала понять: никаких долгосрочных отношений не ищет. И сама же произнесла слово «судьба».

– О, товарищ-начальник здесь! – как всегда, мурчаще, замечает Кот так громко, что слышно на кухне. Может, специально, чтобы дать понять…

– Черт, – на пустой кухне, свидетелем смущения становится только одинокий кактус. Долгорукий торопливо застегивает пуговицы и, нацепив на лицо равнодушную маску, выходит в прихожую.

Напряжение в воздухе можно было бы словно зеркало разбить, будь у Артема молоток. Лера

– Ну что ты от меня хочешь? – бессильно выдыхает Костя.

Они все очень устали от этого вечного напряжения, немудрено, что начинают срываться.

– Ничего необычного: чтобы вы не ставили себя выше других, – сквозь зубы шипит Лера.

– Вы? – все меньше понимая, переспрашивает Артем. – Что у вас тут происходит?

– Юровой не нравится, что нам, официалам, смирись уже, – кидает Соболь в сторону подруги, – продукты выдают без карточек и очередей. Хотела, как все, мерзнуть часами в ожидании, хотела быть мученицей, а не выйдет, простите, пожалуйста!

– Кость, – Кот тоже звучит устало, а уж если у него игривости дольше, чем на пять минут не хватает, то точно дело плохо, думает Долгорукий.

– Ой, да пошел ты, Костик, – Лера стремительно уходит в свою комнату, дверью хлопает, в точности как несносный подросток.

Артем оглядывает причину раздора – наполненные по большей части разными крупами и консервами пакеты. Не те признаки роскоши, ради которых стоит ссориться. Но и настоящая причина вряд ли в этом. Тяжело вздохнув, Артем разворачивается, чтобы успокоить, поддержать, когда слышит:

– Передай, пожалуйста, что я не хотел, – голос Соболя звучит достаточно виновато, чтобы Долгорукий ему поверил, поэтому кивает, прежде чем убраться из проклятой прихожей.

В коридоре сталкивается с большухой. Приветствие с губ срывается настолько робким, он так отчаянно вжимается в стену, чтобы не мешать старушке, прущей вперед, как паровоз по рельсам, что Долгорукому самому от себя противно становится.

– Не дом, а проходной двор, мое сердечко. Бегают, орут, мешают. Ни тишины тебе, ни покоя… – бормочет морщинистыми губами. Большуха Артему напоминает Бабу-Ягу из сказок. Подсознательно чувствуется, что ее лучше не злить. Вот он и старается. Проскальзывает к Лере, только когда старушка скрывается за поворотом.

Та круги по комнате наворачивает и курит, не открыв форточку, поэтому Артем делает это сам.

– Лер, – зовет Долгорукий, а дотронуться, тем более остановить, не пытается.

– Не надо, я все сама знаю. Что зря сорвалась за так, но…

– Сорвалась, потому что он прав? Не про мученицу, конечно, – моментально добавляет Артем, чтобы не нарваться на гнев ведьмы. – Но про чувство вины…

– Еще скажи, что повода нет… – Не глаза, две грозовые тучи смотрят на Долгорукого, вот-вот молнии замелькают, он только качает головой, мол, сижу, молчу. – И так удобно главное все получается. Натворила делов, обеспечила блокаду города, да такую, что аж карточки продуктовые приходится вводить, людей эвакуировать, и теперь дома сидит, пусть остальные разбираются. Не чудо ли?

– Никто так не думает, – Артем подходит, обнимает.

Лера в первую секунду обдает холодом и твердостью сосульки, но во вторую обмякает, тепло обнимает:

– Самое страшное, что я так думаю, – рубашка на груди мокнет от слез, но, когда Лера отстраняется, следов расстройства нет на ее лице.

– Пойду, попрошу Кота отнести неиспользованные карточки егерям, чтобы между собой распределили.

– Угу, – кивает Долгорукий, – ты иди, мне надо отчитаться маме, что доехал.

Глава 10

Чтобы не сойти с ума от безделья, Лера наводит порядок в кабинете. Все разворошенные бесконечными поисками рукописи и дневники отправляются по полкам в алфавитном порядке. Такого Лера не то чтобы не помнит, скорее такого Лера не делала никогда. Поэтому чуточку гордится собой. Вот уборка недоделанных даров… Каждый камушек, каждая бусинка и пустой елочный шар напоминают ведьме о фиаско с восстановлением щита, о том, какой самоуверенной была и бесконечно глупой. Поэтому они летят в мусорный пакет без сожаления. Поигралась и хватит. Возомнила себя непонятно кем, теперь весь город расплачивается.

– На свалку, на свалку, на свалку, – категорично заявляет мотку проволоки и собранным в парках теням. Те как будто бы печально машут ей на прощание, но нет, это все выдумки, конечно.

Освобожденный от рисунков и ингредиентов стол оказывается огромным, чуть ли не больше того, что Лера видела в кабинете у Кости, и это не может не удивлять.

Но недолго. Грохот на этот раз из бабушкиной комнаты отвлекает. На днях она в своем разрушительном поиске перебралась из гостиной, которая теперь выглядит словно после бомбежки. Если Лере придется просидеть дома еще пару недель – она и там идеальную чистоту наведет.

Глянув на смартфон, чтобы проверить время, ведьма замечает дату. Купала. Раньше бабушка собрала бы всех желающих, а когда большуха собирала, желающих всегда было много. Она бы собрала всех желающих, они бы поехали за город, куда-нибудь в глушь, под Выборг, чтобы жечь костры на берегу озера, водить хороводы, а ночью купаться, не боясь, что дикие русалки кого-нибудь на дно утащат. Ведь бабушка с ними договорилась, задарив бусами и вином.

– Под Выборгом, – вторит Лерка своим мыслям. Эхом в соседней комнате снова что-то ломается. Так громко, будто целая сосна, срубленная падает. Но соседи не придут жаловаться, все разъехались кто куда. – Под Выборгом заповедник, в котором держат те масленичные чучела, что никак не могут сжечь… – задумчиво тянет Лера и снова включает экран телефона, снова смотрит на дату. – А что, если…

Мысль формируется быстро. Быстрее уведомления о сообщении от Кости: еду с Хухулевым к тебе. Давай без фокусов.

А Лере не до фокусов. Ей бы пошевелиться, ей бы встать. Проверить, может подмести в прихожей, или убрать кружку из-под кофе со стола на кухне. В гостиную их вести нельзя, но теперь можно в кабинет. Да, Лера приведет их в кабинет, чтоб хоть немножко формально. Это же наверняка официальный визит, в конце концов, она под домашним арестом. Вдруг все-таки решено ее наказать, да еще как любят писать в комментариях «по всей строгости закона». Не просто так пришлось удалить все соцсети и мессенджеры. Не было и минуты, чтобы кто-нибудь не пожелал ей смерти или чего похуже. Не просто так у дома стоит патруль, вдруг проберется какой-нибудь народный мститель, застрявший в городе, как в зоопарке. На самом деле, Лере просто понять бы, что исполняющий обязанности губернатора забыл в квартире большухи.

***

Как же надоела эта девка, постоянно торчащая дома! Да, мое сердечко? Больше нравилось, когда она уходила на весь день и не мешала постоянным: «не разбери дом до фундамента», «прекрати ломать стены», «да что с тобой?».

Что со мной? Какой воистину

Я думал, будет сложно. Думал, ведьмы ценой жизни будут защищать свой дом, но оказалось есть кое-что дороже этого, мое сердечко. Оскорбленная гордыня может ненароком открыть калитку даже там, где казалось выстроены все защитные укрепления.

О, ведьмы так хороши! Смертные перенимали их ритуалы, принимая древние заклятья за детские игры. А чем больше людей делают одно и то же… Они очень сильны в своем желании не допустить моего возвращения, сердечко. Были сильны.

У бессмертного бога все время вселенной в кладовых, конечно, я дождался момента, когда они дали слабину. Когда защита треснула яичной скорлупой, окрашенной не в бурый, а в пастельно-розовый. Когда смертные начали забывать, что пугало сожженное на Масленицу, это не про ненависть к другим. Когда в городе появилась первая и не единственная, ха-ха, вывеска: «ШАУРМА».

Я просто сделаю так, мое сердечко, что девка перестанет нам мешать. Польза от нее была, должен признать. Когда она закрыла город от внешнего мира, я подумал, что не стоит мешать, еще пара месяцев, и смертные будут умолять отпустить их, выпустить и бегущие, освобожденные они вряд ли вернутся, вряд ли будут нам мешать, мое сердечко. Как эта девка мешает.

***

Хухулеву в квартире большухи не тесно, как бывает в новостройках. Трехметровые потолки, лепнина. В самый раз, в общем-то. Разве что дешевые обои раздражают придирчивый взгляд, но чухонка поспешно отводит его в кабинет, и голова не успевает разболеться. Девчонка замирает на пороге, придерживая дверь, но Хухулев замирает у соседней, откуда доносится бормотание и скрежет переломанного дерева. Он собирается пройти в кабинет, но ледяной порыв воздуха толкает в грудь, заставляя задержаться. Порыв воздуха, замеченный только Хухулевым.

– Анна Васильевна не выйдет? Разговор важный. – Девчонка плечами передергивает и исполняющий обязанности губернатора довольно улыбается: не зря тренировал ледяной, незаинтересованный взгляд.

– Бабушку не впутывайте сюда, – чухонка поглядывает на Соболева за спиной Хухулева, но не оборачиваться же, чтобы посмотреть, что подчиненный ведьме показывает и весьма интенсивно. Хухулев шеей чувствует потоки воздуха, что пляшут вокруг. Да и чухонка куда мягче добавляет: – Пожалуйста.

– Слово-то какое, – фыркает Хухулев и таки дергает ручку, дверь гостеприимно открывается, будто только этого и ждала.

Тяжелые шторы задернуты, отчего сложно разглядеть обстановку, но и раскрытые они не помогли бы. «Теперь все время темно», – мелькает в голове едва ли быстрее, чем к нему приближается шустрая, маленькая тень. Не такого он ожидал от сказывающейся больной столько месяцев большухи.

– Ты, – в голосе мороз, трескучий, злой. Хухулеву к такому еще стремиться и стремиться, поэтому он старательно запоминает нотки, интонации. – Он-то нам и поможет, мое сердечко.

Тень на глазах теряет силуэт усыхающей старухи. Становится грозной, высокой. Выше Хухулева, и его дергает от этого – непривычно.

– Не раздражайся, генерал. Думаешь, я не знаю, чего хочешь?

– И чего же?

Хухулев старается, знает, что если на равных говорить, то и за равного примут, пусть в душе не… имеет понятия, кто перед ним.

– Перед тобой тот, кто был в начале всего. И в конце всего тоже буду я. Но в промежутке, в промежутке со мной можно договориться.

– И ты исполнишь три моих заветных желания? – усмешка на губах Хухулева вянет травой, попавшей под внезапные заморозки, когда он слышит грудной, пронизывающий до костей смех.

– Одно, но зато какое. Будешь и выше всех, и сильнее.

– Невозмо…

– Мне? Тому, кто был в самом начале мира, переставить вас смертных все равно, что поменять фигуры на шахматной доске. Только согласись, и все будет.

«На что?» – только думает, не успевает спросить Хухулев, как в уши проникает стылое:

– Отпусти девку.

– И всего-то? – слишком просто, почти губернатор ищет подвох, ищет, но никак не найдет.

– Пусть бегает по городу. Пусть пытается всех спасти. Развлечет своими тщетными попытками – отрада. Надоест – порешу. Мое решение, не твое. Соль в том, чтобы здесь под ногами не мельтешила. Уяснил?

– Так точно, – кивает Хухулев. – Могу идти?

– Иди, закончу здесь и получишь свой пост в следующий миг.

Тень сжимается до размеров тщедушной старухи, втягивая в себя те мельчайшие частицы света, что попадают в комнату из коридора через замочную скважину. Тем самым дает понять, что разговор окончен, договор заключен.

И на вкус Хухулева, очень выгодный договор. Он не собирается играть спектакль. Не перед чухонской девкой, не теперь.

Закрыв за собой дверь, он ловит два настороженных взгляда: раскосый и дерзкий. И уж точно он не собирается ничего объяснять этим детям, которые только притворяются взрослыми.

– Ты свободна. Никакого домашнего ареста. Забыли.

– Н-но… – начинает было Соболев, будто возмущенно, будто подсознательно хочет, чтобы его дорогая подружка продолжила сидеть взаперти.

– Никаких «но». Мой приказ.

Полы военной шинели, из которой Хухулев не вылезает с начала зимы, бьют по ногам, и он концентрируется на этом приятном чувстве, только чтобы мысли и фантазии о скором взлете, о новой должности, о самой важной должности не унесли его куда-то далеко. Отставить. Прямо сейчас он должен быть здесь. И может быть, как-то помочь тому, кто был в самом начале мира.

***

Лера ловит раскосый взгляд Костика и только разводит руками:

– Ничего не понимаю. Вы для этого сюда приехали?

– Если бы я знал, – выдыхает Соболев и как-то растерянно идет на кухню.

«Как у себя дома», – подмечает Лера. Он ставит чайник и, пока тот не вскипел, задумчиво смотрит на подругу.

– Мне стоит беспокоиться? – ведьма хмурится, чтобы хоть чем-то занять руки, достает кружки, кидает в них чайные пакетики.

– Кто ж тебе ответит, – снова шумно выдыхает Костя.

И Лере бы испугаться, вдруг подстава,

Соболев на нее, как на глупенькую смотрит, мол, ну, давай, гений, поведай очередной дурацкий план:

– У меня отдел четыре месяца головой в стену бьется, только бы избавится от этих монстров. А ты как всегда…

– Нет, ты не понял. Что если нам просто перезапустить этот год, а для этого сжечь чучело.

– Перезапустить год… – Костя устало качает головой. – С чего ты вообще взяла, что сработает? Что это чучело не побежит от нас с криком «помогите, убивают»? Почему год должно перезапустить именно чучело?

– Сегодня Купала, – все равно что ребенку очевидные вещи объяснять.

– Это ни разу не логично.

– На Купалу тоже чучело жгли. Эдакое колесо года, в каждой четверти которого свое чучело. Одно не сработало, может другое сработает.

– А может и не сработать. Как с… – Костик совершенно точно очень вовремя прикусывает язык. Отворачивается к только-только выключившемуся чайнику и разливает кипяток по кружкам. Несколько минут не поворачивается, по движению руки Лера догадывается, что пакетиками в кружках болтает. Только когда Костя ставит кружки на стол, добавляет спокойнее: – Твоя задумка держится исключительно на идее, что наши проблемы начались с чучел. Но что, если они просто следствие нарушенных ранее процессов?

– Это каких?

– Да любых. Что было со сфинксами, помнишь? – Ведьма закатывает глаза. Как не помнить, нет-нет да проснется от воспоминаний, выпотрошенных егерей и раскроенных черепов. – А может, и еще раньше.

Лерка отпивает из кружки, и от крепости чая в горле першит. Подцепив пальцем бумажный ярлычок, замечает название «сила Сибири». Ну точно шаманский.

– Ты б его разбавлял хоть чем-то, – грея руки о теплые стеклянные стенки, подначивает, – глюки еще не ловишь?

– Кому глюки, а кому видения будущего, – Костик чай смакует, чуть ли не глаза прикрывает от удовольствия. Что Леру пугает, конечно.

– Ну и как оно, это будущее?

– Туманно.

– Значит, ничего мы еще не испортили. Ну, окончательно.

– Если дело действительно в нас, – тянет Костя.

У Леры аж лицо вытягивается, когда она понимает. Понимает слова друга про место, где все началось. Про место, где нужно искать ответы.

– Оденься поприличнее, – она смотрит на настенные часы. – Как раз успеваем к ужину.

– Лера, нет, это очень плохая идея. Ты знаешь, что грозит одаренному за наруше…

– Ой, ну что они сделают? Посадят меня? Ага, конечно, – категорично отрезает Лерка, поднимается и, заглянув в ванную, выходит оттуда, шурша при ходьбе лыжными штанами. – Одевайся или пойду одна.

***

Они стоят у дверей Ньюгрейнджа минут тридцать, и Костя давно забыл, когда в последний раз чувствовал пальцы на ногах. Точно помнит, что с мизинцами попрощался раньше всех.

– Лер, пойдем домой. Никого не пустят без приглашения.

– А что такое? – фыркает Лера и трет варежкой онемевший нос. – Неужели Королева фей, такая сильная и могущественная, делатель избранных и величайших магов, не может разобраться с ебаной зимой.

Костя, по настоянию Леры одетый прилично, а значит, продуваемо и ни разу не по-зимнему, успокаивает себя мыслью, что не будь его здесь, подруга ломала бы двери. А он всю следующую неделю искал бы ее среди проклятых кариатид. И раз уж Соболев здесь благодаря дипломатическим способностям, почему бы не попытаться попасть в посольство с их помощью. Чтоб там спасать Леру, в первую очередь, от самой себя. Ибо есть вполне осязаемые опасения, что королева такое поведение терпеть не будет.

Костя подходит к двери и кладет на нее руку в перчатке и голосом, что есть у всех официалов, таким, не терпящим возражений:

– Начальник отдела по контролю над магическими существами требует аудиенцию.

Лера, сдавшись, зарывается носом в вязаный шарф и бурчит:

– А разве фейри попадают под закон о контроле? Они же вроде разумные…

– Там закон так написан, что при необходимости попадают.

– Как удобно. Когда хочется контролировать – существа, а как хотим налог на владение землей поднять, так платите как миленькие.

– Лер, пойдем, это все равно не сработало.

– Каково это – чувствовать свою беспомощность? – с интересном тянет подруга.

Костя понимает, что по-доброму, но этот поезд уже в огне:

– Ты мне расскажи.

– Ну и мудак, – смеется Лера. – Перчатку сними. Сейчас они решили, будто давно мертвая корова требует аудиенцию.

Костя смотрит на перчатки и с сожалением начинает их стягивать, палец за пальцем.

– Это оленья.

– Ну и извращенец.

Он медлит, прежде чем прикасаться голой кожей к покрытой изморозью металлической двери, но все-таки делает над собой усилие. На этот раз произносить сакраментальную фразу не надо. Двери со скрипом открываются, впуская друзей в тепло. Высокая тонкая фея в легком шифоновом платье ждет их. Зеленый цвет кожи.

– Не рады, – едва слышно шепчет Костя.

– Странно, а я думала, приколы официалов всем нравятся, – фыркает подруга.

***

Костя посреди этих каменных стен и золотых подсвечников выглядит отлично. «Не то, что в прошлый раз», – припоминает ведьма. И мысленно хихикает, что это, конечно, благодаря ей.

А вот лыжные штаны во время ходьбы шуршат на весь зал. Лерка только сейчас понимает, в каком виде врывается к Королеве, и хочется рвануть назад. Все равно, что встретить бывшего по пути к мусорному баку с мешком отходов наперевес, грязными волосами, затянутыми в хвост на макушке, и в растянутой домашней одежде, ведь стирка только предстоит.

Но как только двери тронного зала открываются, ведьма расправляет плечи и выкидывает все это из головы, подходит к месту, где все еще заметно торчит древко копья, как будто специально для нее – просто руку протяни.

Во дворце пир, самые приближенные то и дело поздравляют королеву с днем рождения.

– Ох, я прошу прощения. Не знала, что у вас праздник, – теряется Лера, но Королева фей только смеется, запрокидывая голову назад. Отчего хохочет и все окружение.

Лера смотрит на Костю, тот шепчет:

– Это не реальный день рождения, феи же бессмертные. Она вечеринку устраивает каждый раз, когда совсем скучно становится.

Смех гремит, даже Лера, стоящая совсем рядом, едва ли слышит, но Королева подмечает все.

– А мне скучно,

– Так вот тебе новое: зачем «выращивать» героя, если можно им стать? Неужели холод не осточертел? – Лера шагает к Королеве, и штаны снова позорно шуршат.

– Подозреваю не больше, чем тебе, большуха.

От непроницаемого взгляда скулы печет, но обращение… Нет, это не то, что Лера готова терпеть, даже если пришла с просьбой.

– Не называй меня так!

– А что такое? Почему? Если передо мной стоит обладающая знаниями, выполняющая годовую рутину и управляющая, которую признает народ, значит, передо мной кто?

Лерка, сцепив зубы, молчит.

– Ладно, – хихикает королева, – я подскажу тебе: если человек выглядит, как большуха, выполняет работу большухи и ведет себя, как большуха…

– Моя бабушка все еще жива!

– Физически, возможно…

Лерка рычит, разворачивается, идет на выход. Взгляд снова цепляется за кончик торчащего из стены копья. Она не задумывается, просто куда-то надо выплеснуть клокочущее внутри, распирающее грудь, заливающее глаза. В первую очередь на себя, что такая бессильная и ничего не может сделать с этой самодуркой-королевой. С бабушкой и ее болезнью, которая выжирает последние частицы разума изнутри, оставляя от могущественной женщины серое усохшее тело, бродящее нежитью по квартире в поисках чего-то. С силой, что прагматично выдавливает людей из их домов. Тех, что не убивает.

Лера дергает за древко копья, вкладывая в движение все, что думает и чувствует. Звук ломающегося камня закладывает уши, такой громкий, будто весь дворец треснул и вот-вот развалится.

В следующую секунду Копье судьбы у нее в руках. Обернувшись, она видит Костю, как всегда, стоящего за спиной. Тот пытается подобрать слова, что-то сказать, губы шевелятся, но с них не слетает ничего вразумительного. Лера смотрит на него грозно, с вызовом.

– Что? Думаешь, потянешь эту дуэль снова?

– Думаю, потянет ли Королева этот спор. Снова, – и улыбается ей так, ободряюще, что ли.

Лерка напряжена настолько, что и улыбкой ему ответить не может, губы просто не слушаются. Времени на продумывание плана в принципе нет. Она снова врывается в зал, трясет копьем перед королевой.

– Исполнение этого гейса ты хотела?

– Прекрати, ты несерьезно, – смеется королева.

– Я исполнила гейс! Никто столько лет не смог к нему прикоснуться. Ты же этого хотела?

Королева понимающе улыбается:

– Нам всем надоели холод и мрак, большуха. И если честно, я не представляю, зачем мне злить нового хозяина города, идти тебе навстречу. Но раз уж копаться в словах: тебе не стоило выпускать копье из рук. Но ты серьезно думаешь, что истинное значение испытания было в этом?

Лерка с Костей переглядываются: «хозяин» – значит, все-таки это кому-то нужно, а не… Стихийное бедствие, например.

– Выбор между знаниями и дружбой. И ты его сделала, тогда, давно, – Королева фыркает совершенно по-человечески, и ведьма уверена: если могла бы, закатила бы глаза. – Да и воспитывать тебя слишком поздно. А копье… Копье ты можешь забрать, вдруг пригодится.

Все, что остается друзьям – двинуться на выход. Разъяренные лица фейри как бы намекают, что ничего хорошего их точно не ждет.

Глава 11

Отстранение бесит Костю настолько, что невозможно на месте сидеть, а он сидит, может оттого и сердится все сильнее.

– Ладно, допустим, я якобы не могу рационально раздавать указания, но не пускать меня на волонтерство? Просто помочь с эвакуацией! Мне же надо хоть чем-то заниматься!

Лера ловит его взгляд. По виду понятно – досадно, что друга в это втянула, недооценила, насколько мстительными могут быть феи. Видно, хочет под землю провалиться от стыда, да земля настолько промерзла, при всем желании не получится.

– Ты можешь помочь мне с ремонтом, – о, да. Лера знает это чувство, когда нужно забыться в работе. Иначе пи… Костя хмыкает. Действительно, большуха в своем расследовании неостановима, скоро они не смогут спокойно ходить, пол разберет. Вопрос только: останется ли квартира или стены тоже полягут в бессмысленном поиске?

Ему действительно надо занять руки и голову хоть чем-нибудь. Просто чтобы не проверять переписку с Котом каждые десять секунд. Последнее сообщение, которое Костя написал полчаса назад, так и осталось непрочитанным. Как и предыдущая сотня, что настрочил со среды. Они тогда вернулись от королевы фей…

– Может, я пропустил? Может, его отправили на задание?

– Наверняка, – кивает Лера, явно, чтобы его успокоить.

И Соболь едва ее не посылает за это. Еще бы приплела что-то вроде «кот гуляет сам по себе», точно бы поругались, но Лере не говорит, отвлекается. Вчера была первая ночь полнолуния и Коту самое время откопать свой телефон, выйти на связь. И раз этого не делает, черт знает, в каком состоянии и где…

– Ответит, когда сможет.

– Нет, пусть Долгорукий узнает, хоть какая-то от него польза будет, – фыркает Костя и, промахиваясь мимо букв, набирает сообщение.

У Леры телефон вибрирует от незнакомого номера. И Костя знает, что та терпеть не может отвечать на подобные звонки. Говорила как-то, что не понимает манеры звонить, не предупредив.

– Да, слушаю.

Вопреки ожиданиям в трубке говорит не робот или очередной воришка с предложением поделиться данными банковской карты. Хотя сиплый негромкий голос вполне подходит второму варианту.

– Бэмби? Это ты? – Костя ни разу не слышал, чтоб подругу так называли.

– Допустим, я, – отвечает Лера осторожно.

– Это Трэшак, помнишь?

Лицо подруги светлеет, видимо, прозвище о чем-то да говорит.

– Надеюсь, что припоминаешь. На тебя последняя надежда.

Костя снова хватается за телефон, проверяя переписки все чаще, в ожидании хоть какого-то ответа, хоть от кого-нибудь. Потому упускает суть просьбы леркиного знакомого.

– Говори адрес, – тяжело вздыхает подруга.

***

– Чтоб я еще раз повелся на твое «есть дело», – Костя раздраженно выходит из РУВД. Он придерживает дверь перед Лерой и каким-то высоким, нескладным пацанчиком. Когда все выходят на улицу, толкает рукоятку, что есть сил. Дверь хлопает так, будто сейчас развалится.

– Слышь, ты как с малой разговариваешь? – Трэшак, несмотря на то, что именно Костя вытащил его из обезьянника, явно не собирается глотать грубости от всяких официалов.

– Ты знаешь, что это статья? Мы тебя вытащили, пользуясь корочкой, которая силы не имеет. Если в департаменте узнают…

– Кость, вряд ли здесь место кричать об этом, – качает головой Лера, с усилием отодвигая Трэшака от

– Мусора цепляются только потому, что мы можем шорох с магией наводить, пока остальные порожние…

– Незарегистрированная коммерческая деятельность! – чеканит Костя. – Твой дружочек приторговывает…

– Да они на пустом месте ко мне прикопались! Все это делают!

– Не все попадаются, – жмет плечами Лера.

– Эй, малая, ты должна быть на моей стороне!

– Нет. Это ты теперь мне должен. Риски, знаешь ли.

Костя фыркает и закуривает прямо под видеокамерой на входе. Лера показывает на нее пальцем, и друг отходит к урне, благо та недалеко и разговор прекрасно слышно.

– И что ты хочешь?

– Хочу, чтобы холод этот закончился, наконец. Чтобы щит работал нормально, а не держал нас здесь взаперти. Есть варианты, как это исправить?

Трэшак только цокает раздраженно, давая понять, что он бы и сам не прочь разобраться.

– Так я и думала, – кивает Лера. – Ну, значит, будешь мне должен.

– А с тобой шутки плохи, Бэмби.

– Меня так давно никто не называет.

– Вот и зря. Истинным именем светить – опасно. Никогда не знаешь, кто его против тебя использует.

Резкий порыв ледяного ветра заставляет Леру спрятать нос в ворот пуховика, Трэшак же будто и не чувствует холода. Стоит в своей кожанке, не застегнувшись, и продолжает рассуждать об истинных именах. И Костя так завидует, что какому-то гопнику не нужно использовать тысячу и один слой едва дышащей ткани и синтепона, чтобы не мерзнуть. Наверняка сейчас перенесется к себе в Купчино, а им с Лерой еще час на трех автобусах добираться, ведь метро не работает.

– Что говоришь?

– Говорю, что мы с пацанами так ночью губера вызвали. Предыдущего, не этого. Мы прикинули, что его настоящее имя всем известно. Просто, как два пальца обоссать. Недалеко от лапотников ушел, чмошник. Ты бы видела, весь такой воробушек, в пижаме цивильной. Рубаха, штаны, комплект. Решил, что ему приснилось. А мы с пацанами так угорали. – Вернувшись в серые будни из счастливых воспоминаний, Трэшак серьезно добавляет: – Истинное имя – это сила. Зная его, и с богом чего только ни сделаешь. Предки знали.

– Да, точно, – задумавшись тянет Лера и торопливо прощается. Костя только кивает уходящему гопнику. Им срочно нужно обсудить эту идею.

– Ты думаешь о том же?

– Сфинксы, – хмуро кивает подруга и семенит по протоптанной дорожке к остановке, Костя за ней.

– Тот старик. Он обещал нам проблемы.

– И у нас тут проблем полные карманы, только успевай вытаскивать. – Лера резко останавливается, благо Костя успевает затормозить и не влететь в нее. – Значит, если мы узнаем его имя…

– Чье имя?

– Ну какого-то древнего бога, чье имя мы, очевидно, не знаем, а феи отказываются говорить, – фыркает подруга, но последние слова заглушает громовой треск откуда-то сверху. Успевает мелькнуть мысль «откуда гром, зима ведь», но в следующий миг Костя замечает падающие осколки льда, а значит, ждать некогда: оттаскивает подругу в сугроб, падает, откатывается, чтоб не зацепило.

Огромные льдины врезаются в утрамбованный снег с глухим бухом, именно туда, где еще секунду назад стояла Лера. Разрывающийся над ними злой смех не оставляет сомнений, что друзья на верном пути.

***

Слухи. Слухи. Слухи. Беспокойные люди без возможности уехать из этого ледяного ада могут выдумать все что угодно. Любая теория заговора, какой бы безумной она ни была, в безвыходной ситуации начинает звучать очень реалистично.

Вот и сейчас, пока они едут в продуваемом насквозь автобусе, Лера нет-нет да слышит, как одна старушка, другой рассказывает, мол, есть избранный, его воспитывали и тренировали годами, феи хотят дождаться полного «трындеца», хотят прийти в самый последний момент, как спасители, и тем самым выторговать город для себя. Мол, вам он все равно не принадлежит, а так мы всех спасем. У вас под боком не будет сплошной ледышки, которую постоянно надо объезжать. Дипломатические отношения, торговые пути, все дела. Просто город под фейским влиянием.

– Захват. Рейдерский! – тычет костлявым пальцем в потолок.

Вторая старушка не соглашается. Говорит, что феи – это все шелуха, нужно просто богов молить о спасении. А точнее, одного, единственного, который это все и устроил, в наказание людям, что забыли о нем, не верят, как раньше. Мол, слышала о камне под Литейным мостом? Там администрация все огородила, а люди все равно пропадают. Конечно, говорит старая, жертвоприношения – это как-то слишком, но если для спасения миллионов, нужно пожертвовать десятком, то почему бы и нет. А власть держит народ за дураков, скрывает. А спросили бы…

Лера косится на друга, тот явно устал. Говорить не надо и так понятно: Костя хочет, ясности или хотя бы, короткого «все в порядке» от Кота. Ну, и чтобы все в городе наладилось, конечно, это стандартная мантра, Лера ее на автомате добавляет.

– Вам проблем мало? Культы выдуманным богам только дай устроить, – Соболев непривычно огрызается.

– Все боги выдуманные, другой вопрос, насколько сильно в них верят, – отмахивается от него старуха.

– А вот феи, – вторит ей подруга. – Они как раз для такого плана и хитрые, и вероломные, не удивлюсь, если эти пришлые приложили руку и к…

Костя впервые при Лере так срывается. Он кричит на старушек. Что это все такой бред и просто поразительно, как взрослые люди могут в подобное верить, а раз они верят в подобное, то совсем все мозги выморозило.

Она выталкивает друга из автобуса на ближайшей остановке под недовольные крики старух про подростков и их воспитание.

– Ты, конечно, неправ, – выдыхает Лера, прикидывая, что до дома пешком еще минут двадцать идти, – но капец, задолбали принимать за подростков.

На что Костя только и может истерично, до слез рассмеяться.

***

Сутки уходят на то, чтобы окончательно понять, в семейных записях нет никаких забытых богов. На то они и забытые. Задеревеневшая от постоянного сидения в позе креветочки Лера с трудом разгибается, когда в дверь звонят. Всем понятно, что Долгорукий, вот Соболев и не дергается, чтобы открыть. Превозмогая боль в отекших ногах, Лера наконец-то впускает Артема в квартиру.

– Соскучился? – улыбается ведьма.

– Всегда, – Долгорукий хоть и замерз, а тепло в голосе согревает лучше любого малинового чая. – Но я по делу.

Видимо, чтобы показать серьезность происходящего, Артем обувь не снимает, так и стоит, талым снегом капая на коврик. Долгорукий

– Притормози, – качает головой ведьма. – В этот раз без меня.

– Но я не сказал…

– Что нужно сделать? Действительно. Не сказал. Но это и неважно. Я не полезу. Тем более, туда.

Не хватало ей еще, чтобы Кот пострадал из-за того, что на нее положился. Ну уж нет, хватит с нее неоправданных надежд.

– Лер, если бы мог, не просил бы, но без тебя никак.

– Со мной никак, окей? Костю отстранили, Питер в блокаде, и мы до сих пор не знаем в чем вообще дело! Такая помощь тебе нужна? – выдыхая так легко, так просто все, что накопилось в дурацкой голове за последние дни.

– Мне нужно, чтобы ты заговорила зубы тому главному бандюку…

– Который меня за равную не принимает и посылает на…

– Главное – время выиграть! – Долгорукий порывисто подходит, притягивает, в глаза заглядывает.

И что уж скрывать, это мешает настаивать на своем, но Лера упрямо продолжает:

– Чтобы что?

– Чтобы вытащить из плена…

– Русалку, – Артему не нужно договаривать. Лера и так прекрасно помнит, что его задело больше всего.

– Да. Ее нужно вытащить.

– И нарушить все договоренности.

– Да плевать на договоренности, она умоляет ее спасти. Это не добровольно, понимаешь?

– Ты с ней разговаривал? Где? Когда? – звучит резче, чем Лере хотелось бы, и это дергает. Неужели ревнует? Серьезно? Нет. Не нравится, что не рассказал сразу? Получается, что так.

– Во сне. Она с завидным упорством пробирается во сны и требует ее вытащить.

– А кто ты такой, чтобы спорить. Простой московский мальчик, – задумчиво тянет Лера. – Я все испорчу, ты это понимаешь?

– Нет, если хоть на секунду вспомнишь, какая эффектная и неотступающая.

– Упрямая, хочешь сказать? – хитро щурится ведьма.

– Исключительно в хорошем смысле, – улыбается Артем. И в этой улыбке солнце, а солнечному свету отказать невозможно, ведь не спрашивает.

– Если Кот в деле, то и я пойду, – категорично заявляет Костя, выглядывая из темного коридора.

Улыбка с лица Долгорукого исчезает так же быстро, как меняется погода в Петербурге:

– Не могу тебе запретить. Это не то чтобы официальное задание, но если ты хоть слово…

– Пока не выпустим русалку, клянусь, – слишком быстро соглашается Соболь.

– Ну тогда собирайтесь, – вздыхает Артем. Нужно успеть до полуночи.

***

Они пробираются на улицу Разбитых фонарей иначе, многое изменилось за последние полгода, так чего цепляться. Разве что Лере нравился ритуал с барами. А вот так красться по полуразрушенным коридорам заброшенного завода… Бывали в ее жизни вещи приятнее, мягко говоря.

Долгорукий приводит их к пожарнокрасной железной двери и звонко стучит костяшками в ритм универсальной футбольной кричалке. «Мальчишки», – закатывает глаза Лера, и дверь со скрипом открывается.

Протиснувшись как можно тише, Лера понимает, что зря старалась. По ту сторону двери просторное помещение, заполненное звуками и огоньками, мелодиями проигрыша и призовыми фанфарами. Настоящий зал игровых автоматов, каких с детства не видела. И посреди всего этого – Кот. Если за ним не следить внимательно, то можно и не заметить, как дергается уголок носа, как на мгновение глаза наливаются сталью, как Кот на миг выходит из роли, но тут же снова возвращает на лицо равнодушную маску. В паленом абибасе он на себя непохож. И до Леры не сразу доходит, что дело не только в одежде. Дело в коротко остриженных, когда-то шикарных волосах. Ведьма коротко кивает в знак приветствия, близко не подходит.

А вот появившийся из-за двери Соболь подходит близко, наверняка, чтобы не кричать, но в итоге все равно звучит громко:

– Отойдем, – Костя говорит это таким тоном, что сразу становится понятно, если Кот сейчас не согласится, то все может закончиться скандалом и провалом операции. Потому что братки, вполне увлеченно щелкающие по кнопкам, нет-нет да косятся на борзого пришлого.

– Соболь, – предупреждает Долгорукий, категорично качнув головой. – Сначала дело, потом все остальное.

Кот молчит, игнорирует, только кивает, мол, следуйте за мной, и руки в карманы штанов убирает. Он выводит их из зала, в коридоре тише и темнее.

– Получилось? – на ходу уточняет Артем, на что получает только сдержанный кивок, и такая собранность Кота удивляет.

– Главарь уверен, если Лера здесь и окажется, то только потому, что имеет право.

– Договор, – припоминает ведьма. – А на самом деле? – вдруг понимая, что не представляет, как они так легко оказались в закрытом от всех царстве беззакония и бандитов.

– Ладно в академии вас ничему хорошему не научили, но от тебя я ожидал большего, – фыркает Кот, и все мысли о его сдержанности Лера готова выкинуть в урну. А может, и Кота. Кем он себя возомнил вообще!

– Такие как он всегда могли путешествовать между мирами, – тихо поясняет Долгорукий, но, поймав непонимающий взгляд, уточняет: – Коты. Кажется, поэтому феи выбрали для него это животное. Осталось только выяснить, куда нужно отправиться, чтоб наконец-то выполнить гейс.

Лера кивает и послушно идет по бесконечным коридорам с их бесконечно мигающими лампами. Кот. Кот-кот-кот. Такое странное состояние, как будто не получается догадаться, что-то понять, что собственный мозг успел понять и раз за разом дает подсказки. Ведьме не нравится это чувство. «Решения фей обычно просты и элегантны. Наверняка в истории с Котом уже есть разгадка, крючок к их сумасшедшему фейскому плану…» – прикидывает Лера, но додумать не успевает, они подходят к кабинету главаря.

Все такой же небольшой и бухгалтерский, самое приметное в комнате – огромный аквариум, а в нем умоляющие глаза, беззвучный стон, пальцы, цепляющиеся за край стеклянных застенков, словно за спасательный круг.

– Черт, – выдыхает Кот, и Лера моментально понимает почему: на диване по-царски восседает Главарь, которого, по слухам, быть здесь не должно.

– Такой уж я страшный, – усмехается главарь и кивает своим браткам, которые тут же набрасываются на Кота и, выкрутив ему руки, сгибают в три погибели. Его правильное, красивое лицо рассекает болезненной мукой.

– Руки убрал! – Долгорукий едва справляется с разъяренным Костей, ему приходится всем телом навалиться на Соболя, чтобы удержать на месте. –

Да, кажется, весь замечательный план шпионов-неудачников развалился на раз-два. В горле застывает комок, холодный, склизкий. Конечно, все пошло не по плану. «А как иначе, если я в деле», – горько решает Лера.

– Не люблю, когда меня пытаются обмануть. Тем более, втираясь в доверие. Это предательство. А на такое у нас только один ответ, – лениво растягивая слова, главарь будто и не злится вовсе, оттого, наверное, синхронное движение его бандюганов, которые достают оружие, выглядит еще страшнее.

– Стой! Стой-стой-стой-стой-стой, – Лера хотела бы звучать уверенно, чтобы каждое слово как приказ, но получается жалко со свистом выдохнуть и выставить руки перед собой, мол, смотри, какие мы беззащитные. Скользкий комок в горле становится только больше.

– Ты не можешь мне приказывать, ты же не большуха, – ехидно тянет главарь. – Если только ты не решила проблему и не прикончила бабулечку-красотулечку.

– Она жива, – сглатывает Лера, а сама боится отвести взгляд от наставленного на Кота пистолета, будто только этот взгляд и удерживает пулю… там, где она до сих пор находится. Лера никогда не разбиралась в этих лапотнических штуках.

– Тогда мне не о чем с тобой разговаривать, маленькая большуха, – отмахивается главарь и почему-то смеется.

Почему он смеется, Лера понимает через мгновенье, когда кто-то из братков хватает ее за капюшон пуховика и дергает, сильно, так, что пол из-под ног исчезает. Ведьма чувствует: ее тащат куда-то. Ткань капюшона шелестит в ушах громче возмущенных криков Долгорукого и Кости. Громче леса, над головой, когда бабушка назначала ее наследницей. Громче бредового бормотания той, что еще недавно ощущалась неразрушимой скалой. У которой будто бы все было под контролем.

«Все сломалось, когда сломалась она», – понимает Лера в странном подвешенном состоянии. И мысль эта громче голоса Королевы фей с насмешливым: «Если человек выглядит, как большуха, выполняет работу большухи и ведет себя, как большуха…»

– Стоять!

Лера не кричит, нет. Тепло, что рождается в животе, растекается по всему телу разрушая, собирая заново, оставаясь в каждой косточке и позвонке какой-то непривычной уверенностью. Из которой и рождается это «стоять!». Браток, что тащит ее, послушно замирает, отчего Лера задницей больно прикладывается о бетонный пол. Благо капюшон не отпускает, а то и головой бы приложилась. Неловко поднявшись, она тут же бежит в комнату.

– Остановитесь! – голос. Да, тот самый голос заставляет замереть бандитов, приставивших пушки к затылкам ее «партнеров в преступлении». Она всеми силами отталкивает слово «любимых». Да и не надо это сейчас, есть дела поважнее.

Кабинет со сломанными стульями, упавшим шкафом и перевернутым столом выглядит полем битвы. Настоящим чудом выглядит уцелевший аквариум с русалкой.

– А ты умеешь удивить, маленькая большуха! – хлопает толстыми ладонями главарь и хлопок этот напоминает ударившиеся друг об друга оладушки, так не вовремя понимает Лера. – Ну или обмануть.

– Не смей даже намекать, что я убила собственную бабушку! – рычит ведьма.

Главарь двумя пальцами изображает, будто застегивает рот на замок. Но делает так не потому, что Лера приказала, это чувствуется. То ли на него подобные приказы не действуют, то ли приказ приказу рознь.

– Зачем же ты пришла, маленькая большуха? – с интересом, наклонив голову, спрашивает главарь.

– Отпусти их для начала, – Лера косится на согнутого в три погибели Кота. На Долгорукого, у которого на скуле ссадина наливается красным, на соболевский свитер, залитый кровью из перебитого носа.

– Кто ж их держит, – главарь так небрежно жмет плечами, что действительно можно поверить, будто каждый в комнате находится ровно там, где хочет. И ровно в том положении.

Кот соображает быстрее всех и в момент отталкивает шрамоголового, теперь-то Лера успевает разглядеть, знакомого. И вместе с Долгоруким, помогает подняться на ноги Соболю, у которого явно ведет голову. «Осторожнее» от Кота, то как он придерживает друга за плечи…

– Итак, я дождусь хотя бы намека, чем заслужил такое представление? – Что-то в вопросе дергает, Лера прислушивается к себе и едва сдерживает улыбку, когда понимает: главарь, каким бы он ни был самодовольным и уверенным, боится. То ли ее, то ли возможного приказа, который подействует. Эта гора мерзости боится?

– Мы забираем ее, – кивок в сторону аквариума получается таким непринужденным, что Лера уверена, ей за это медаль полагается.

– Прости, большуха, не могу, – разводит руками главарь. – Не ты подарила, не тебе возвращать.

– Договор, – хрипит Костя.

И Лера готова закричать от негодования. Все бы ничего, она бы обязательно поняла, на что Соболь намекает, да не осилила. Пятьдесят страниц неподъемного текста, когда буквы раз за разом обманывают, играют в чехарду.

– Да, договор, – подхватывает Кот. – Договор с русалками о протекторате. Русалки признают большуху, она их защищает. Уверен, все в курсе такого простого пункта.

– Эта шелупонь на меня не распространяется, – отмахивается главарь.

– Распространяется, ведь в каждом договоре прописано, что вы вступаете в союз и обещаете не нарушать условия протектората, – бесстрашно палит Кот, чем, судя по всему, вызывает одобряющий кивок от Кости.

– Да кто ты вообще!

Вот чего Лера точно не ожидает от расплывшейся по дивану горы жира, так это такого яростного броска. Будто в замедленной съемке, она видит кулаки главаря, размером с собственную голову и, не успев задуматься, автоматом, выработанным годами обучения и курсами самообороны, пальцы складываются в четкий узор заклинания. И оно вьется, как те веревки, что притягивают главаря к дивану. Веревки, удавами обтягивающие безразмерную тушу.

Лера боится пошевелиться. В ожидании, что вот сейчас ей прилетит за заклинание и как минимум руки взорвутся, а то и вся комната. Секунда-две, ничего не происходит.

– Почему вы не сказали, что здесь работает… все! – кричит ведьма в невозможности сдержать то ли радость, то ли облегчение.

– А откуда бы нам знать, – фыркает Долгорукий и улыбается, когда Лера просто большим пальцем по скуле около ссадины проводит. Тепло разливается по коже, подушечку пальца покалывает защитной магией, а в голове мелькает: «Интересно так будет всегда или защита ко мне привыкнет», но Лера вмиг одергивает себя. Нашла, о чем думать, еще ничего не закончилось. Она кастует вправляющее и заживляющее для Кости. Замечает легкое сотрясение, но это сложнее, если в спешке исправлять, можно и мозг высушить.

– Думаешь меня разозлить? Да мне плевать на весь твой город, мне

– Угу, и где рак на горе свистнет, – фыркает Кот, и Лера так ему рада, что хочется задушить друга в объятьях, но она сдерживается. Только кивает своим ребятам, чтобы занялись русалкой, которая благодарно смотрит озерными глазами.

– Кто, говоришь, к тебе ее отправил? – да, у нее снова получается вызвать то самое чувство приказа, чтобы точно ответил.

– Нет у него имени, остынь, большуха.

– У всего есть имя. Но ты его не знаешь, – улыбается Лера, – маленький главарь.

Главаря втягивает в диван, словно в болото. Его лицо, бурое от натуги, напоминает скорее баскетбольный мяч. Главарь рычит раненым зверем.

– Лера, – обеспокоенный голос Долгорукого выдергивает из транса. – Отпусти его. Он больше не опасен.

Не только голос, он обнимает ведьму, с усилием отворачивает, заставляет посмотреть на себя.

– Он всегда опасен. И он всегда рядом, – хмурится Лера.

– Он запомнит этот урок и больше не захочет нарываться… – Артем подбирает слова: – На тебя.

Сложно. Почему-то сложно разжать кулак, который оказывается был сжат до побелевших костяшек, до онемевших пальцев. И Артем помогает, осторожно дотронувшись до запястья, приподнимает кулак и разгибает палец за пальцем, аккуратно, будто опасается сломать. И целует каждый, согревая дыханием.

Веревки исчезают, и главарь бесформенной грудой тряпья оседает на диване без сознания.

– Теперь домой. – Артем обнимает ее, и только сейчас Лера понимает, что того потряхивает крупная дрожь.

– А русалка?

– Мы ее отпустили. И, кажется, она не совсем…

– Что?

– Ну она полетела, как только оказалась на улице.

– Точно не русалка, – хмыкает Лера, хотя загадочная девица в аквариуме не такая большая проблема. По сравнению с попыткой замучить, пусть и не очень приятного, но человека. Еще и залипла в этом настолько, что им хватило времени…

– Пойдем, Лер. Ребята нас на улице ждут.

Она хмуро кивает. Нужно концентрироваться на теплых пальцах, сжимающих ее ладонь. На уверенных руках, что ведут через темный коридор в уже родной замерзший город. Лучше она будет думать об этом, да.

***

Ребята на улице. Ждут. Как же. Ребята не прекращают свой спор, даже когда Коту нужно провести Леру с Артемом через проход.

– Ответь ты хоть на одно сообщение… – Костя упрямо игнорирует кого-либо кроме Кота.

– А ты не думал, что если тебе не отвечают, значит не хотят? – и нет ни мурчания в его голосе, ни тепла. «А оно в ком-то еще осталось с этой нескончаемой зимой?» – тяжело вздыхает Лера, мысль, что эта зима доконает последнее человеческое в каждом, цепляется за нее, словно репейник за одежду.

– Но как я узнаю, что не так, если мне не отвечают? – в попытке закурить, Соболь роняет парочку сигарет. Непослушные пальцы просто не хотят их держать.

– Ой, заткнись! Хочешь начистоту? Окей. Почему феи меня отпустили? М? Почему оставили с гейсом? Почему я до сих пор превращаюсь в долбанного кота? – его запал быстро кончается, и последние слова звучат сокрушенно.

Костя отступает на шаг. Сигареты на снегу размокают, и проще смотреть на них, чем на побледневшее лицо друга. Лера знает: тот просто не хочет верить, что самый страшный кошмар стал реальностью, что Кот все знает.

– Ведь феи нашли кандидатов, но те отказались играть по правилам, – пустым голосом говорит Кот. – Ты и Лера отказались играть по их правилам, если быть точнее.

– Кот, если б мы знали, что… – пытается вступиться ведьма.

– Нет. Заткнись. Все из-за вас, понимаешь? Все, – выдыхает Кот бессильно.

И Лера будто видит того подростка, что провел у фей годы. Потухшего, поломанного. И она хотела бы отвести взгляд, но не может. И ее вина в этом есть, поэтому заставляет себя смотреть, хотя на глаза наворачиваются слезы.

– И ладно я. Плевать. Но семья! Никому не рассказывал, что с ними случилось, когда меня украли. Думал, «зачем», у нас же здесь не конкурс на королеву жалости. Но раз такое дело, – словно по заготовленному тексту, читает, не подготовившись, не расставив интонации. – Когда феи выкрали меня для подготовки к служению, они не оставили семью горевать. О нет. Это было бы слишком просто для Королевы фей. Они подсунули родителям фейского кукушонка. Я-то не знал, надеялся, что меня ищут. Ну первые месяцы. Потом-то как-то все равно стало. Но! Но, зато, когда меня отпустили, если бы вы слышали, как феи плевались ядом из-за вашего неповиновения. Так вот, когда меня отпустили я, конечно, всеми правдами и неправдами добрался до дома. Придумал историю о похищении цыганами. Что они заставляли попрошайничать в Питере. Фантазия далеко не ушла, зато я был уверен, что родители поверят. Вот только когда добрался, оказалось, что никому не нужны эти выдумки.

Лера хочет крикнуть «хватит!», хочет встряхнуть Кота, чтобы добиться от него хотя бы одной эмоции, слезинки, всхлипа, но не может двинуться с места. Она готова приказать Косте, чтобы тот увел Кота отсюда и не отпускал, пока не поговорят, пока Костя не достучится… Но они продолжают слушать, как заколдованные.

– Соседка рассказала. Не поверила, что это я, но сплетни и в Африке сплетни, тем более «такая история, ну такая история», – криво улыбнувшись, Кот явно передразнивает сказанное когда-то. – Этот фейский кукушонок… – его губы дрожат, и Костя шагает навстречу, пытаясь обнять, остановить эту душевную мясорубку, но Кот отступает и теперь смотрит только на Соболя: – Подкидыш свел с ума их всех. Каждого. Маму первую. Она подозревала, что-то не так. Видела своего ребенка, но не чувствовала меня. В какой-то момент этот диссонанс, тревога или интуиция, неважно, доконали, и мама вышла в окно. Отец на фоне этого начал пить, сильно. Говорят, доходило до белой горячки, до приступов ярости. Ни одна фея не потерпит избиений. Его заперли в психушке после трех попыток вздернуться на турнике. Бабушка от горя… Она в какой-то момент просто вышла из дома и не вернулась. Дяди, тети. Все, кто брал опеку над этим отродьем, либо умирали, либо оказывались в смирительной рубашке. Пока кукушонок в один день не исчез. Видимо, его забрали обратно…

– Ох, дорогой, – Лера выдыхает, но Кот выставляет вперед руки, останавливая.

– А

Все, что Костя может: выдохнуть «прости» и сбежать, чудом не споткнувшись на лестнице. Лера догоняет его на выходе из дворового лабиринта.

– Мне надо выпить, – наконец-то прикурив, выдыхает Костя.

– Тебе надо поспать, – качает головой ведьма.

– Я в бар, а ты как хочешь, – жмет плечами Костя и действительно уходит. Лера не идет следом, не отговаривает.

Шаг. Два. А феи, как всегда, умыли руки, типа они ни при чем. Типа чистенькие. Три. Четыре. А Кот мучайся с гейсом, который не выполнить из-за их сумасбродства… Пять. Шесть. И как у них с Костей получилось сделать именно то, чего не следовало?

Она возвращается к крыльцу. Артем с Котом тихо переговариваются. Возможно, Лера смогла бы разобрать слова, но нет никакого желания:

– Что конкретно они обещали тебе? – приходится сделать над собой усилие, заставить связки напрячься.

– Выполню предназначение и свободен на все четыре стороны, – цедит сквозь зубы Кот, не оборачивается.

– Поехали домой, там поговорим, – устало выдыхает Долгорукий.

– С мысли сбиваешь, – огрызается Лера. – Очевидно, они хотели подготовиться к этому – ведьма разводит руками, будто презентует заброшенный двор, заваленный снегом и мусором. – Ведь не само же оно творится, смертным такое не под силу, даже одаренным. Феи и сами в ахуе. Остаются только боги. Один, конкретный, чье имя мы так и не узнали. Но есть остальные. И все они в подземном царстве. А пробраться в царство мертвых…

– Ты не можешь.

– Именно. Даже будь избранной, не смогла бы.

– И тогда понятно, зачем я нужен, да? Феи понимали, что у избранного не будет знания о противнике. Что нам придется доставать информацию из-под земли. Буквально.

– Ты поможешь спасти город и будешь свободен. И не говори мне, что для этого избранный должен существовать. Нет. Я не поверю.

– Я проберусь туда. Узнаю истинное имя злодея. И тогда вы сможете его найти, призвать, – подхватывает Кот. – А я уеду.

– Помощь в обмен на свободу. Справедливо, – хмыкает Артем.

– Только Косте не говори, – спохватившись приказывает Лера.

– Чтобы он все испортил? – улыбается Кот.

На миг Лере хочется забыть о его рассказе, но это невозможно. Как и невозможно что-то исправить. Остается только жить дальше, тем более у них дел невпроворот. Им еще древнего бога побеждать.

Глава 12

– Что нужно, чтобы попасть в царство мертвых? – Кот спрашивает это легко, как будто вскользь, как будто играется.

– А нет другого варианта, кроме очевидного? – хмуро уточняет Лера, которая уже и не рада, что придумала использовать Кота в своем плане. Костя если (когда!) узнает, точно прибьет.

– Умереть, – легко жмет плечами Кот. Будто всю жизнь только к этому и готовился.

По его словам, все просто. Им нужно доехать до Парка трехсотлетия, пробраться в прибрежную зону у Лахта-центра. Возможно, вырубить охрану.

– А там портал в царство мертвых?

– Ну можно и так сказать, – хмыкает Кот и Лера, наконец-то, понимает, что все эти годы испытывал на себе Костя. Лере не нравится это чувство неопределенности, подвешенности, будто в любой момент трос оборвется, но она не знает когда. А интуиция орет благим матом и ни черта не помогает.

– Если ты не введешь меня в курс дела… – угрожающе начинает ведьма.

– То что? Мы развернемся и уедем? Не смеши. Я тебе нужен.

Лера раздраженно цокает и продолжает идти по темной аллее. Парки города давно не освещаются, а зачем, если холод такой, что гулять никому неохота. А тем более здесь, на берегу залива, где ветер в любое время готов не то, что одежду сорвать, голову оторвет и не заметит.

Махина Лахта-центра и с другого конца парка кажется монструозной, а чем они ближе подходят, тем больше она возвышается, угнетая. Лера одергивает Кота у памятника Петру. Тот чугунными глазами смотрит на друзей сверху вниз, то ли спасти хочет, как утопающих, то ли просто подслушать, что там в городе нового.

– Рассказывай, – приказывает Лера.

Кот оглядывается. Здесь за постаментом памятника они закрыты и от ветра, и от всевидящего ока камер, поэтому кивает.

– Но смотри. У нас не так много времени. Я хотел успеть на пересменок.

– Откуда знаешь?

– Контакты.

– Принято. Тогда в твоих интересах быстрее рассказать, что мы здесь забыли.

– Окей. Ты, наверное, этого не застала, уехала. Когда здесь делали фундамент, сваи вбивали, шум на весь район стоял. В какой-то момент вибрация разбудила живущего в заливе монстра.

Лера фыркает с сомнением.

– Ну да, фыркай мне тут. Как для Укко шавермы делать так они первые, а как тебе про его сына рассказывают – верить не будем. К твоему сведению: город на несколько дней накрыл туман – пар из ноздрей монстра, и все это время Ику-Турсо своими щупальцами убивал строителей, охрану. Даже ОМОНу и росгвардии досталось. Когда хозяева всего этого дела поняли, что с древним монстром грубой силой не справиться – обратились к одаренным. Прибежали, говорят, деньгами вас закидаем, только угомоните ЭТО. Ну администрация расстаралась, нашли шаманов, которые знали нужные колыбельные. С тех пор монстр спит, но только пока песенки звучат. Поэтому смены у шаманов стоят плотно. У нас буквально пять минут будет. Через… – Кот смотрит на часы, – блин, Лер, будешь еще вопросы задавать или мы таки мир спасаем.

– Только один. А мы-то здесь зачем?

– Затем, что… – Кот замирает и, подняв голову, смотрит в лицо Петру. – Ику-Турсо должен меня проглотить.

После этих слов Кота она двигается, будто на автомате. Бежит куда-то (благо он знает путь). Вырубает охрану своей успокаивающей дымовой завесой. Спускается по подмосткам к проруби. Колыбельная к моменту их спуска к воде не звучит три минуты. Остается только догадываться, вот это возмущение в животе, это волнение или опасность гигантского осьминога.

Кот на месте стоять не может, то шею разомнет, то

– Если она посинеет – все плохо. Вы меня тогда обратно не ждите. Думайте над новым вариантом, ладно?

– Нет другого плана. Ты вернешься, иначе Костя меня придушит. А если умру – попаду туда же, и тогда тебя никто не спасет, буду мучить, – храбрится Лера и все-таки спрашивает: – Тебя сейчас сожрет монстр. Какого ты такой счастливый?

– Меня готовили к этому, – жмет плечами Кот, а сам слухом далеко под водой, там, где щупальца гигантского осьминога начинают подрагивать. – В этой части плана я знаю, как должен поступить буквально на каждом шагу. Понимаешь?

Лера кивает. Знать, что делать, неведомая для нее роскошь.

Волны все сильнее бьются о причал, лед оглушительно трескается, вздымаясь глыбами, ощеривая пасть залива бело-серыми зубами. Кот улыбается ей хитро, наматывая бусы на кулак, эдакий абсурдный кастет. И кивает:

– До встречи.

Лера срывается с места, поскальзывается, роняя пуховик, подхватывает его за рукав и бежит, бежит, бежит. Не оборачивается. А в памяти все равно отпечатываются: горящие огнем глаза, склизкие щупальца и клювообразная раскрытая пасть, за которой виднеется бездна.

***

Кот оказывается на пустынном берегу черного потока, в котором барахтаются души умерших.

– Ну, раз паромщик в отпуске, – хмыкает Кот и разматывает бусы.

Вглядевшись в сумеречное небо, разглядывает тянущуюся к другому берегу тонкую, как паутинка, нитку. «Только оптимист мог назвать это мостом», – прикидывает Кот. Времени у него не так много, надо успеть, пока полнолуние не закончилось. Иначе сила, что позволила сюда попасть, станет его проклятьем: превратится в кота на месяц и, скорее всего, останется в царстве мертвых навсегда. А Лера запретила. Бусы тянутся и тянутся. Он один конец обвязывает вокруг пояса, привязывает другой к «мосту», как страховку. Снимает ботинки, в голые стопы врезаются острые камни, но, элегантно подпрыгнув, он замирает на ниточке, словно циркач.

– Ну что ж. Погнали, – выдыхает Кот и, мурча себе под нос незамысловатую мелодию, начинает медленно продвигаться по «мосту».

Под ним простирается не море, река, но конца и края ей не видно, как и барахтающимся в черной воде душам. Душам, измученных жизнью, рутиной и серой погодой. Запуганных, не уверенных в себе и в почве под ногами. «Поэтому они выбрали более безопасный способ», – понимает Кот и не осуждает.

У него за спиной годы подготовки, у него в голове знания. Нужно только сконцентрироваться и не дать слабину. Набрать темп и уверенно ступать по нитке-мосту.

«Оступишься, свалишься и сдохнешь в геенне огненной, бесполезная твоя тушка», – повторяла наставница день напролет. Каждый день.

Такое невозможно не запомнить. А вот сосредоточиться сложно. Вокруг только темная вода, сумеречное небо, плеск волн и удары тысяч рук по воде. И нить, что ведет Кота куда-то. Только иди и иди, пока берег не увидишь.

Кот поглядывает на часы, но в вечном безвременье они не работают. Кажется, идет уже час, но успокаивает себя: это мозг паникует от неизвестности. Но ноги… Ноги устали и подло дрожат каждый раз, когда нужно сделать новый и новый шаг.

Он уговаривает себя не оборачиваться, настаивает, что это не поможет. Но какая-то часть все равно заставляет, и Кот осторожно поворачивает голову, разворачивает плечи, и за спиной ничего. Только темная вода, сумеречное небо, плеск волн и рук по поверхности воды. И нить, что ведет куда-то. Конца и края ей не видно.

Он смотрит вперед, назад и снова вперед. «Точно ли иду правильно? Может, надо вернуться? А я дойду обратно? И где это обратно?». Голову ведет, перед глазами темнеет, и он, взмахнув руками, безнадежно падает в волны, бездну, появившуюся геенну огненную. А где-то на крае слуха слышится песня. Древняя, дикая, слов не разобрать, а все равно подпевать хочется и пуститься в пляс. «Но мне нельзя, – вспоминает Кот, – иначе я…»

Резко открыв глаза, понимает – падает. В панике хватается за нитку бус и как чайный пакетик виснет, качается из стороны в сторону. Языки пламени хотят лизнуть голые пятки, но не дотягиваются. Собравшись с мыслями, игнорируя все вокруг, Кот видит только красные бусины, что теперь ощущаются как жизнь. Настоящая. Он жизнь свою в ладонях держит. За нее держится.

Благо руки не так устали, и он чуть ли не за уши вытягивает себя обратно на мост-нитку. Хочется завалиться в кровать и лежать, да хотя бы отдышаться, но нельзя, нельзя. Туони – бог мертвых – знает, что в его земли пробрался нелегал. Царство пытается прибрать нелегала к рукам. А значит, он подобрался довольно близко. Кот поднимает взгляд и вдалеке, на грани звериного зрения, видит черную кромку берега. Даже если кажется – плевать, хоть какая-то надежда.

Хлопки крыльев, что он слышит сзади, закидывают в голову шальную мысль «бежать», но это была бы ошибка новичка. Никто не сможет побежать по этой нитке. Кот ускоряется, берег приближается, как в сказке, вопреки любым законам физики. В царстве мертвых ничего не слышали о формулах скорости, времени и расстояния. Пока ты знаешь, что делаешь, мир поддается и помогает.

Удар в затылок, и Кот снова едва не теряет равновесие, хватается за бусы. Черный лебедь зависает над Котом, шипит и снова пытается ударить, упрямо метит в голову. Подлетает так близко, что Кот замечает острые поблескивающие зубы в открытой шипением пасти. Коту приходится ударить лебедя по клюву раскрытой ладонью. Тот не пугается, а только сильнее злиться. Но птица на мгновение теряется в пространстве, в собственной злости, и это позволяет Коту продвинуться еще на несколько шагов.

Берег очень близко. Кот видит, как молодые божичи смеются, как ветер раздувает их черные волосы, как железные сети, что они раскручивают в воздухе, летят в воду, мешая духам уплыть. Как только прибывшие души жмутся друг к другу не потому что мерзнут, а из-за страха, не понимая, зачем кому-то возвращаться к проблемам, заразам и боли.

Забывшись в изучении берега, Кот пропускает очередной удар, и клюв лебедя попадает в лоб. Птица метит в висок, но промахивается, а Кот… у него есть новая цель, он с опаской отпускает мост-нить и, придерживая бусы, прыгает в сторону берега.

«Главное в воду не попасть, главное в воду не…» Кот он и в человеческом обличье – кот. Кувырок через себя, приземление на

– А кто это тут у нас? – кричит один из божичей, привлекая внимание братьев и сестер.

– Почему я не могу понять жив ты или мертв, смертный? – тянет Калма, богиня разложения. Такая же миниатюрная, как и сестры, она радикально отличается от других детей Туони. Ноги ее не касаются земли, она всегда будто бы парит на облаке из трупного запаха.

Кот старается не дышать глубоко:

– Потому что я не совсем человек, моя госпожа, – и кланяется богине, а та будто школьница, приглашенная на танцы, легкомысленно хихикает сестрам. Так и не скажешь, что древняя и страшная.

– И честно дошел, без обмана, – соглашается один из божичей, Кот не успевает заметить, какой.

– Значит, мы должны пригласить тебя на пир, – Калма приближается к нему, подплывает. Кот сравнил бы ее с лебедушкой, как в сказках, но от смрада глаза слезятся и горло судорогой скручивает.

– Не хочу обидеть, Госпожа, – короткий вдох. – Но я по делу. Надо. Торопиться.

– Дела за столом, с отцом решаются, – отрезает богиня разложения и уплывает на своем облаке вверх по тропке. – Пойдемте.

Тон такой, сразу ясно: возражений не потерпит даже от своих родичей, что уж там говорить о каком-то смертном парнишке.

Выбора нет, и Кот, набравшись смелости, следует за божичами вглубь царства мертвых.

***

Длинный стол ломится под весом тяжелых блюд, но Коту кусок в горло не лезет. Знает – откажется от угощения, обидит хозяев и ответа на свои вопросы не получит. Знает – есть в царстве мертвых нельзя, иначе здесь навсегда останешься.

«Где-то между этими вариантами и придется действовать», – Кот хмыкает себе под нос и ложкой суп набирает, а потом обратно в тарелку выливает. Суп горячий, пар валит, но червякам в бульоне это не мешает. Задорно копошатся, будто в самом смачном навозе у бабушки в деревне. В рагу ему кажется голова гадюки и несколько ползающих ужей, разве что пиво в кубке выглядит нормальным. Темное, душистое, оно так и манит смочить горло. Кот сглатывает вязкую слюну.

– Я здесь из-за пророчества, господин.

– Знаю, – устало тянет старик. По-другому бога смерти не назвать. Седая спутанная борода доросла до пуза. Такие же белые волосы на голове сбились в колтуны, спутавшись с пучками из ушей. Только три железных пальца выглядят по-новому начищенными. – Но на помощь можешь не рассчитывать.

– Как же… Я же… – у Кота дыхание спирает.

– Да, ты смело прошел через мост, до берега добрался, не свалился… – монотонно перечисляет Туони.

– Кстати, – Туонетар, статная, высокая богиня оказывается за спиной у Кота, склоняется над ним, чтобы рассмотреть лучше, – покажи-ка, что тебе помогло. Очень любопытно.

Кот без лишних слов протягивает ладонь, а на ней горка бусин, но богиня не пытается дотронуться до них, только наклоняется еще ближе и втягивает ноздрями воздух. От Туонетар веет могильным холодом, у Кота по загривку бегут противные такие мурашки.

– Материнская любовь, ну конечно, – кивает богиня и подливает пива из кувшина, будто обновляет, будто Кот отпивал, – но имей в виду, когда ты окажешься здесь в следующий раз, она не поможет.

– Не смел надеяться, моя госпожа, – кивает Кот и убирает бусы в карман.

– Не льсти. Я не твоя госпожа и мы оба это знаем, – Туонетар вмиг возвращается на трон рядом с мужем и всем своим видом показывает, что потеряла к гостю интерес.

– Мы не поможем в этой войне, – Туони говорит так, будто повторял сотни и тысячи раз. – Мое царство всегда держит нейтралитет. Тем более, сражаться за смертных, что веками нас не почитают, – морщится царь.

– Но мы не просим о спасении. Мы и не подумали, если честно… – с удивлением понимает Кот. – Решили сами справиться…

Потолок в трапезной высокий, стены прочные, каменные. Смех всего божественного семейства сотрясает их, словно бумажный лист на ветру.

– Нам бы только имя узнать…

– О, это будет интересно, – выдыхает царица, вытирая слезы из уголков глаз. – Я бы посмотрела.

– Ну тогда исполни желание богатыря. Так-то он все условия выполнил, – жмет плечами Туони.

Кот не может поверить, что все так легко складывается. Сейчас он получит имя врага и уйдет. Да, возвращаться придется тем же путем, по мосту, но ничего. Один раз получилось, значит, и во второй все будет в порядке.

Богиня снова оказывается рядом с ним, Кот не успевает моргнуть. Он улыбается Туонетар благодарно, широко, солнечно.

– Сюда никогда не заглядывают лучи солнца, – она садится рядом, земля под ней сама складывается в удобный трон.

– О, мне очень жаль, – Кот почтенно склоняет голову. Рыжие волосы бликуют в свете свечей.

– Ты тут, очевидно, ни при чем, – раздраженно выдыхает царица, и в ее руке появляется кубок, наполненный темным напитком до краев. – Землю, что вы защищаете, решил вернуть себе создатель. Один из… И вам достался не добрый брат, как понимаешь.

Кот загипнотизировано кивает.

– Он собственного брата не заморозил в Мировом океане только потому, что так захотелось. А теперь, кажется, он знает, чего хочет. И, как по мне, вам не повезло. Но ты и твои друзья не спросили совет, вы решили попытаться побороть бога… – она легкомысленно жмет плечами. – Йомали. Запомни каждую букву имени, давным-давно забытого твоим народом…

– О, я скорее посланник, – откуда-то со стороны слышит Кот собственный голос и не может поверить, что так легко все рассказывает.

– Да, мне определенно будет интересно посмотреть на ваши попытки, – мелькает искра любопытства в непроницаемых глазах богини, и она протягивает кубок, будто чтобы закрепить сделку. Кот кивает и поднимает наполненный кубок. Стенка одна об другую бьются глухо, вопреки ожиданиям. Первый за долгие часы глоток моментально впитывается в каждую клеточку организма через небо и язык. Вкус взрывается во рту глубиной подземного царства, своеобразием черных вод, улыбкой богини.

И Кот уже не помнит. Не помнит, зачем он здесь. Кто все эти красивые и уставшие люди перед ним. Забывается желание бежать и торопиться, забывается причина и цель. Остается только чистота и невесомость.

Незнакомка спрашивает другую,

– Ты же хотела последить за сюжетом, зачем?

– Затем, чтобы сюжет стал интересным. Посмотрим, как его отсюда вызволять будут.

***

Где-то далеко-далеко над ними, Лера сидит на кухне и пристально смотрит на красную бусину. Ведьма уверена, пора. Кот наверняка уже закончил и вот-вот вернется. Его готовили к этому много лет. Конечно, он справится, нет никакого другого варианта, в котором Лере придется все рассказать Косте. Это же Кот. Наверняка все прошло как по маслу, еще и друзей новых завел. Он же внимательный и общительный, даром, что шпион. Лера уговаривает себя не смотреть на часы, не проверять время каждые полминуты. Ну зачем, там все в порядке. Мантра прерывается едва слышным ругательством: из центра бусины к краям тянется аккуратный морозный узор синего цвета. Бусина небольшая и виткам не нужно много времени, чтобы заполонить собой всю поверхность – превратить бусину из красной в синюю.

Счетчик тикает. У Кота в распоряжении последние сутки полнолуния. Если он застрянет там на месяц в анималистической форме, тогда все пропало, они ничего не смогут сделать. Из царства мертвых редкий смертный возвращался. А здесь…

Лера не может найти себе место. Она, как бабушка, бродит по квартире, ощупывая взглядом, мысленно перебирая каждый предмет, попадающийся на глаза. Прикидывает, что может помочь. Но нет, все безнадежно. Ведьмы из Семьи никогда не путешествовали в загробный мир. Им это просто не нужно. А значит, и какого-то уникального семейного решения не найдется, ни в артефактах, ни в записях.

– Мы просто тратим время, – и то, как обреченно это звучит вслух, пугает. Пугает, своей правдивостью.

Лера тихонечко подходит к двери в бабушкину комнату, не заглядывает, потому что слышит песню, низкий вибрирующий, но все еще бабушкин голос, слова на неизвестном языке, барабаны. Незнакомый язык, незнакомый ритм барабанов, незнакомая бабушка.

Одна скатившаяся по щеке слезинка высвобождает целые потоки. Лера давит всхлип в груди и не дает ему вырваться. Глушит и душит, убивает. Со слезами так не получается. Они текут и текут, не уменьшая то чувство безнадеги, что метастазами расползается из души по всему телу. И Лере больно по всему телу, как, наверное, никогда не было. И все, о чем она может думать, чтобы это все прекратилось: боль, слезы, неизвестность. Сама не понимает, как приходит к давно забытым словам, но молится, просит. Не требует, на это сил давно нет.

Лера, скорчившись, сидит на полу, в темном коридоре и шепчет в собственные колени, сотрясаясь от рыданий:

– Пожалуйста, просто помоги нам его вытащить. Пожалуйста.

Вдруг с кухни доносится звук: кто-то брякает кастрюлями, и Лера хмурится – они вроде бы договорились с бабушкой, что та не устраивает бедлам на стратегически важной части квартиры. Вытирая рукавом кофты глаза, ведьма заходит на кухню и замирает: рядом с плитой стоит старуха, и это совершенно точно не бабушка. На каком-то подсознательном уровне Лера знает, что это за старуха. Та кидает в гигантскую кастрюлю, в пышущий паром отвар сушеные грибы из бабушкиного мешка в цветочек. И, не задумавшись, открывает нужный из десятка шкафчиков, достает и сухоцветы.

– Ну что смотришь, девка? – фыркает старуха. – Будто не ты просила помочь.

Голова тяжелая, соображать трудно, подбирать слова невыносимо, вот Лера и выдает без задней мысли:

– Я не думала, что этого достаточно.

– Порыдать в коридоре? Да, это мало похоже на торжественную молитву с жертвоприношением. Разве что жертвоприношение для тридцатилетних, да? Без завышенных ожиданий, так сказать.

– А вот это жестко. Для спасенной из плена.

– А с вами по-другому можно? Заварили кашу давайте расхлебывать. Зови шамана! – приказывает. Лера почти говорит, что нет здесь никаких шаманов, но богиня резко одергивает: – Не выдумывай! Зови сейчас же, пока не поздно.

Руки трясутся пока она вытаскивает телефон из заднего кармана джинсов, пальцы дрожат, и она из раза в раз промахивается, пытаясь набрать Костю, а когда наконец-то слышит нетрезвое «алло» выдает все на одном дыхании. И про чудовище, и про то, как Кот позволил себя проглотить. И как казался очень готовым к этой миссии. Даже про бусину рассказывает. Даром, что голос срывается на всхлипы, трубка в руках ходуном ходит.

Костя шипит на нее, он всегда шипит, когда в ярости. Когда зол кричит, но сейчас градус явно выше. Лера слышит, как падает и ломается барный стул, как кто-то кричит, но Костя игнорирует и спрашивает:

– Что? Что я могу сделать.

И Лере бы возмутиться, сказать не тебе, а нам, ведь это их общее дело, но помалкивает в тряпочку. Потому что, на самом деле, просто не знает, не представляет.

– Кот говорил, путь через пасть чудовища не для всех, мне в нее соваться точно не стоит. А значит, и тебе нельзя.

– И времени у нас?

– Часов двадцать, не больше.

– Твою мать! – то ли Соболь на подругу так, то ли поскальзывается. Ну хоть не падает, решает Лера, а то ищи его потом по всем травмам города. – Скоро буду у тебя.

– Только не за руль, – виновато выдыхает ведьма.

– С кем-нибудь из твоих гоп-дружков договорюсь.

Лере хочется съязвить. Хочется ляпнуть что-то про типичного официала, который сначала всех с грязью смешает, а как что понадобится, так за помощью прибежит, но Костя вешает трубку. И лучшее, что ведьма может сделать, чтобы предотвратить ссору – смешать отрезвляющее зелье. Благо, как любой рецепт срочной помощи, оно готовится быстро.

Когда Костя звонит в дверь, варево становится бордовым – самое оно по готовности. Лера открывает дверь и тут же протягивает другу кружку, полную зелья.

– Пей.

– Зайти не дашь? – хмуро уточняет Костя, его все еще покачивает из стороны в сторону. То ли из-за выпитого алкоголя, то ли тяжело дался прыжок через портал.

– Надеялась, что не придется уговаривать, – настаивает Лера.

Костя выдыхает и залпом выпивает терпкий напиток, наверняка обжигая небо и язык. Долго ждать эффекта не приходится и, чтобы удержать равновесие, расшнуровывая ботинки – помощь другу не требуется.

– Дорого рвануть через полгорода?

– Мосты не разводят, так что в пределах нормы. Хотя… – Костя кажется возмущенным. – Накинули двадцать процентов за то, что я якобы едва стоял на ногах. Тоже мне гопники, мы ж не в машине, которую потом на мойку отгоняй, если вдруг вывернет кого. Это же портал…

– Думаю, эти двадцать процентов были

– Понял-принял, легко отделался, – выдыхает друг и будто бы сдувается, становится меньше, и Лера без лишних слов его обнимает.

***

Костя настороженно заходит на кухню. На миг он готов поверить, что сказки – простые метафоры, и Баба Яга на самом деле сторожит границу между миром живых и миром мертвых, когда видит, как богиня на Леркиной кухне варит что-то пахнущее скорее грибным супом, чем зельем. В том, что она богиня, никаких сомнений не возникает. Соболев ловит себя на мысли: «Интересно почему? Неужели у нас в мозгу автоматом есть это знание?», но развить идею не позволяют.

– А вот и шаман. А ты «нет здесь шаманов», а это тогда кто?

– Мой друг – Костя.

– Кто ж еще, как же, – хохотнув, богиня хлопает по столу. И вроде хлопок как хлопок, но отдается в голове грозовыми раскатами, треском льда на Байкале.

– Пойдешь за другом своим.

– Я? Не Лера?

– Ты всегда такой несмышленый? Ну какой из нее шаман? Ты себя слышишь? Нет, дорогой мой. Девка никуда не пойдет.

– Но я не…

– Помолчи, пока я говорю, – отрезает богиня, и Костя пытается выдавить хотя бы «угу», но связки отказываются слушаться. – Тебе не нравится все это. Языческое. Дикое. Хтоническое. Знаю. Предками-шаманами брезгуешь, пренебрегаешь, как и родители твои, стороной обходишь. Но шаманская природа берет верх. И раз уж вы помогли мне освободиться, то и за мной не заржавеет. Помогу тебе, как покровительница шаманов. Ты зайдешь в Туонелу и выйдешь. Надо будет только обмануть парочку кур.

Костя качает головой:

– Транс, шаманы, все эти поганки. Нет, нужен другой план. В конце концов… – он пытается подобрать слова помягче, но в итоге говорит, как есть: – Можно же умереть и попасть туда.

– Давненько меня здесь не было, но, если я правильно помню, такая сделка необратима, – фыркает богиня. – И дружок твой там же останется.

Взгляд сам собой к часам скользит. Время у Кота действительно заканчивается. Тик-так. Тик-так.

– Думаешь, шаманы ради удовольствия поганки жрут? Шаманы всегда шли куда угодно, чтобы получить новое знание. Будь оно о магии, об их выносливости или о вселенной и богах. И когда я говорю куда угодно, царство мертвых тоже считается. Скажи, что ты не такой – не поверю. Переставай ломать трагедию и слушай, что говорю. Без оговорок и споров или чего-то такого.

Чертыхнувшись, Костя закрывает глаза, чтобы не видеть пронизывающий взгляд богини. Годами от этого дикарства убегал. В Питер, Академию, Администрацию. Бежал от бубнов и варганов, но еще больше от наркоманских трипов под грибами, которые шаманы так умело называют общением с духом, трансом, путешествием. А теперь богиня требует такое. Прыгнуть со всего разбега в огромную кучу…

– Если ты не согласишься, – Лера недоговаривает. Соболь и без нее знает: либо пьет эту дрянь и «отправляется в путешествие», либо Кот остается там один посреди серости и сырости. Навечно. А значит, нет никакого «либо», Костя не может этого допустить. Поэтому кивает и готовый на все садится за стол напротив Леры.

У богини в руках появляется поварешка, наполненная коричневым, прозрачным, словно грибной бульон. На этой мысли Костя концентрируется, когда с трудом глотает обжигающее варево.

– Захочется лечь – не сопротивляйся, кам8.

Костя кивает.

– И на будущее. Вернись домой, сделай себе посох. С ним даже здесь сильнее будешь.

Озноб пробегает по телу, Косте хочется пойти и надеть свитер, лечь, а не думать о каком-то дереве, посохе и чертовом шаманизме. Пытаясь отвлечься от легкой тошноты, Соболев думает сказать это богине, но той уже нет на кухне. Только Лера наблюдает обеспокоенно.

– Пойдем-ка, уложим тебя.

Как они доходят до кровати, Костя не помнит.

***

Когда Костя выходит из леса, промозглого и вырви глаз темного, у берега ждет невысокий силуэт в лодке. Складки, складки, складки. Будто бы вся фигура состоит только из них. В капюшон заглядывать бесполезно – сплошная тьма. Только по голосу Костя догадывается, что перед ним все-таки женщина.

– Зачем ты сюда пришел, кам?

– Гулял по лесу и заблудился, вышел сюда, – врет Костя и бровью не ведет.

– Неправда. Нет такого места в мире, чтобы с нашим лесом было связано. Чтобы прийти сюда, надо постараться. Попробуй еще раз.

– Я так бесславно умер, что не хочется позориться перед прекрасной незнакомкой.

Богиня ждет, не реагирует на такую грубую лесть, по крайней мере, вида не подает.

– Поскользнулся, упал…

– Очнулся – гипс. Плавали, знаем.

– Хорошо! Хорошо, – выдыхает Костя. – Прыгнул в пасть к чудовищу.

– А теперь, когда ритуальная часть закончена, – кивает богиня, пропуская его на лодку, – скажи правду.

– Пришел живого забрать, наверняка он уже осточертел.

Паромщица молча кивает, и Косте остается только гадать, это согласие с намерением или тем, что Кот их достал или чем-то еще. Волны бьются о борт лодки, иногда забираются внутрь и, хотя вокруг царит сумрак, Костя понимает – вода сама по себе непроглядно черная. Они плывут мимо перебирающих руками душ, и ни одна не просит подвезти. «Видимо таковы правила», – понимает Соболь.

– Просто возьмешь и отвезешь? И я просто заберу Кота? – с подозрением уточняет Костя.

– Для симпатичных мордашек – скидки, – хихикает богиня, под капюшоном появляется блеск.

Костя отодвигается от богини подальше, чтобы ее железные пальцы не добрались до его колена. А сам прикидывает не проще ли вплавь все-таки.

– Еще и скромняжка. Такой муж точно в хозяйстве пригодится. Будешь меня дома ждать, ужин готовить. Любить тебя буду ночи напролет.

– Это предложение от которого сложно отказаться, но я не смогу здесь остаться. – Костя взгляд не поднимает на нее, смотрит вперед, на показавшуюся вдалеке береговую линию. А сам соображает: «Поэтому Кота приходится отсюда вытаскивать? Потому что повелся на брак с богиней, на жизнь здесь?» – Меня ждут.

– Ну не невеста ждет, венца на тебе не вижу, значит, ничего, подвинется, – настаивает богиня.

– Город ждет. Мы его спасти пытаемся.

– А, слышала, да. Деловые все такие, лишь бы работать, а для себя пожить…

Костя улыбается:

– Моя мама говорит так же.

– И с ней

Соболев мысленно рисует оберег от сглаза и только после этого выбирается из лодки. Кланяется богине в знак благодарности.

– Я Туонен Тутти, но друзья зовут меня – Тутти.

Он снова кланяется, чтобы дать понять, услышал, и как можно скорее разворачивается, и идет вперед, просто прямо, подальше от берега, лодки и Тутти.

Вокруг пустырь, сухие кусты, голая земля, травинки, если и попадаются, то жухлые. Зрелище откровенно унылое и Костя только подначивает себя, что Кота в таком месте оставлять точно нельзя. Даже если тот скажет, что счастлив в браке с одной из этих богинюшек.

– Вижу, сестра по-прежнему слаба и не может отказать ни одному шаману.

Костя вовремя замирает, перед ним из воздуха появляется девушка. Она парит на облачке, босые ноги не соприкасаются с почвой. Соболева выворачивает от вони, но он сдерживается. Отступает на пару шагов якобы в почтительном поклоне.

– Тутти была очень мила и пообещала, что я запросто могу пойти и забрать своего друга, который у вас загостился и надоел хозяевам.

– Как же он мог надоесть, если история только начинается. Матушка будет в восторге, что за ним все-таки пришли. Она, знаешь ли, скучает и хочет развлечений.

– Я, если честно, плох в фокусах и пении.

– Надеюсь, хорош в победах, – улыбается Калма и в следующую секунду оказывается на приличном расстоянии, отчего Костя может с облегчением вздохнуть. Правда в этот же миг перед ним появляется гигантская псина. Шерсть серая, глаза белые без зрачков, словно кто-то забыл закрасить на рисунке. Морда ощеренная, зубов как будто больше, чем надо, и все тонкие, острые, из пасти слюна капает прямо на Костю. На когти он в принципе старается не смотреть, чтобы плохо не стало.

– Сурма, песик. Не дай этому каму добраться до отцовских хором. А ты, шаман, не умирай хотя бы пять минут, ладно? Постарайся для матушки, – улыбается Калма и исчезает в клубах трупного смрада, от которого нос и глаза до слез режет. Псина не дает перевести дух или утереть слезы, клацанье зубов в тот же момент раздается там, где еще секунду назад была Костина голова. Хорошо ему хватает реакции кинуться вперед в кувырке.

«Главное под когти не угодить», – прикидывает Костя и на авось пробует секвенцию Попова, вдруг магия здесь сработает. Ладонь к ладони, пальцы скрестить, переплести в замок, почувствовать натягивающиеся нити, секунда, и они светятся все сильнее, чтобы стать прочнее. Кинуть нити вперед. Из-за торопливости они не захватывают все лапы. Сурма не падает, только пренебрежительно скидывает тут же пропадающие веревки.

– Но работает, – хитро щурится Костя, с облегчением понимая, что хоть сейчас не придется творить какую-нибудь шаманскую фигню. С магией он знает, что делать. Уворачиваясь от когтей и зубов, он кружит по пяточку. Ускоряет бег, добавляет выносливости. Ему нужно время, чтобы сориентироваться.

Чудовище это злит. Псина в ярости преграждает дорогу.

– Отлично, значит, мне туда, – хмыкает Костя и решает испробовать кое-что еще, действующее на магических тварей. Его в заповеднике научили.

Прочертив кончиком пальца на запястье знак ловкости и выносливости, Костя моментально чувствует прилив сил и разбежавшись прыгает, хватается за шерсть на холке пса и перекидывает ногу через загривок. Сурма взбрыкивает, пытаясь скинуть шамана, но Костя крепко держится и подползает ближе к уху. Ему просто нужно взять определенную ноту, как учили. Просто напевать псу с минуту и не дать тому себя скинуть. «Все просто, да», – мысленно фыркает Костя и начинает. Ноту да без многомесячной практики взять получается раза с пятого. Дыхания едва хватает, пальцы начинают неметь, а колени крутит от напряжения, но он поет, тянет мелодию. Пес с каждой секундой брыкается все меньше, выдыхается, будто из него кто-то силы тянет и скулит, явно не понимая, что происходит. В конце концов, псина поджимает хвост и прижимает к голове уши.

– Отведи меня в хоромы, – в ответ на приказ Сурма скулит, боится, не соглашается, – хозяйка тебе ничего не сделает. Это судьба, все знают.

Верхом на огромном собакообразном монстре Соболев в считаные минуты добирается до царских хором. На крыльце ждет Калма и, судя по внешнему сходству, ее мать – царица. Высокая, дородная, богиня хитро улыбается и не напрягает голос, а Косте все равно хорошо слышно каждое слово:

– Давненько к нам камы не заглядывали. Скажи, дочь, ведь не было еще такого, чтоб верхом на твоей живности приезжали?

– Не было, – сдержанно кивает Калма. – Многое успели придумать шаманы за то время, что не вспоминали про нас.

– Удивил, кам, удивил. Хвалю, – кивает Туонетар. – В благодарность за развлечение приглашаю на пир. Не обидь отказом.

– Не посмею, царица.

Когда Костя спрыгивает с пса, тот улепетывает как можно дальше в страхе перед наказанием хозяйки.

– Вот глупый, – качает головой Калма и отступает от двери в приглашающем жесте, мол, заходи, коль не шутишь.

А Костя бегом поднимается по лестнице и, задержав дыхание, проходит мимо богини разложения.

***

Соболев еще никогда не чувствовал себя настолько загнанным в угол. Застрявший в зимнем Питере, пытался побороть холод, продумывал тысячу и один план по освобождению города, и все они потерпели крах. А здесь, казалось бы, просто пир. И Костя бы с удовольствием поел – живот дает о себе знать настоящим горном, как только нос улавливает запах овощного рагу с мясом и наваристых щей, а рот наполняется слюной. Благо чувство голода тут же отбивают черви и змеи, что копошатся в блюдах. Его тарелка остается пустой и это явно не нравится хозяевам. Настолько же явно, как и божественное нежелание помогать или отпускать.

Жена бога мертвых наливает пива в кубок, приговаривает на ухо: «Чтобы еду было проще глотать». Все за столом смотрят на Костю пристально, ждут, давят. Браслет на запястье, когда-то подаренный Котом, становится холоднее, напоминая, что у них все меньше времени. Отрезвляя.

«Что там сказала Тутти? Нужно обхитрить всех? Ну где я и хитрость?» – сокрушается Костя, и чтобы притушить бдительность хозяев, делает над собой усилие, накладывает в тарелку рагу. В крупных кусках картофеля и распадающихся на волокна шматах мяса, в густой и темной подливе розовеют черви и белеют опарыши.

«Соберись, – приказывает Костя самому себе, – столько сделано. Ты, блин, посреди царства мертвых. Кто бы мог подумать, а? И все

И как только он ловит себя на отсутствии сопротивления этой мысли, тело уменьшается и покрывается мелкой коричневой шерсткой. Через мгновенье на стуле не мужчина лет тридцати, а шустрый соболь, смотрит на богов глазками-бусинами. И боги в ярости.

– Лови эту тварь! Не дайте ему уйти!

– Ненавижу шаманов!

– Это потому что они тебя вечно в дураках оставляют.

– Ну ни в этот раз, – кричит один из божичей и швыряет металлическую сеть вслед убегающему соболю.

Костя только мысленно хихикает. Если бы не грохот от упавших рядом сетей, который остается в ушах надоедливым звоном, он бы точно пожалел, что никогда прежде не превращался в зверя. Юркий, он петляет в коридорах. Крики за спиной не пугают, как и грохот сапог. Зверек бежит, бежит на знакомый запах яблочного шампуня и мускусные, едва заметные следы пота.

А еще Костя чувствует, что полнолуние на исходе. Сколько бы они ни провели времени здесь, там высоко в небе луна теряет свою силу и потихонечку, незаметно для человеческого глаза, но не для шаманской интуиции, начинает уменьшаться.

Костя петляет по коридорам, будь он человеком, давно бы заблудился, но звериный нюх ведет точно к цели. Момент, когда человеческий запах сменяется кошачьим, улавливается слишком просто. Шаман не представляет, как они убегут из царства мертвых. Невозможность сделать это тем же путем очевидна.

Запах, что был для него ориентиром, теряется за одной из окованных дверей. Костя чувствует вибрации, знает, что скоро божичи будут здесь. Времени продумывать план нет, остается в Леркином стиле действовать по наитию. Он возвращается в человеческое тело силой мысли. Это не требует усилия. Элегантное заклинание открытия дверей, и он попадает в хоромы, по-другому не скажешь. Комната обставлена шикарно: огромная кровать, кресла, ковры. Широкий подоконник. И одна маленькая проблема – на любой горизонтальной поверхности лежит кот. Нет, не так. Кот. Тот самый, которого он ищет.

– Это что за супермаркет. Мне столько не нужно, – хмурится Костя.

Коты лежат, вытянувшись во весь огромный котячий рост, протянув передние лапы. Коты лежат, свернувшись и лениво прикрыв глаза. Каждый разве что ухом ведет, когда Костя заходит в комнату. Соболев всегда знал, что в своей животной форме Кот огромен, но сейчас, когда десятки его копий занимаю всю комнату, шаману становится тяжело дышать. Или это от бессилия? От ожидания, что погоня вот-вот настигнет. От сложностей и головоломок.

Костя знает, читал сказки и видел в советских фильмах: ему просто нужно найти правильного Кота. Времени нет и подсказок тоже не особо. И можно бы положиться на интуицию, но самому себе не доверяет. Нужно что-то весомее, чем чувствовать нутром. Разве что…

Гладиться коты не дают, но это и не нужно. Косте достаточно протянуть руку, почувствовать, как шерсть едва щекочет ладонь. Почувствовать, как все тот же браслет-цепочка на запястье остается безучастным. Клацанье металлических сапог о каменный пол звучит все ближе и Косте поторопиться бы. Смятение перекрывает горло, он не уверен, сработает ли задумка. На подоконнике не тот, на ковре не тот, даже на кровати не тот. И кажется, схватить первого попавшегося кота вполне себе выход.

Дверь дергается, но Костя запечатывает ее заклинанием. Это даст от силы минуту-две, а значит, нечего на волнения время тратить. Подскочив к лежащему на кресле коту, он чувствует, как непривычно прохладный браслет начинает нагреваться. Вроде бы. Или ему кажется.

Грохот от ломающейся под ударами топора двери заглушает мысли. Пора! Соболев хватает Кота на руки, и в тот же миг копии просто испаряются. Носить Кота никогда не было легким делом, а когда он сопротивляется, будто не узнает, все норовит цапнуть, полоснуть когтями. Костя хмурится.

– Глупый, ну ты чего, это же я.

Но Кот совсем не слышит, грудной рык вырывается из сомкнутой пасти. Это вгоняет в панику, как и крики божичей за дверью.

«Прыгай, кам!», – голос богини в голове звучит уверенно. «Будто знает, о чем говорит», – прикидывает Костя и, сражаясь с вырывающимся из рук котом, подбегает к окну, за которым скалы, волны и ветер. «Прыгай! Кому говорю!»

Костя забирается в проем и, уткнувшись носом в голову Кота, в местечко между ушами, втягивает запах, жмурится и прыгает. Дверь с грохотом падает на каменный пол. В спину летят проклятья и стрелы. И ни одно не попадает в цель.

***

Они словно с огромной высоты падают на Леркин гостевой диван, пружины тут же мстительно бьют в поясницу и под лопатку. Сверху Костю придавливает хоть и подтянутое, но тяжелое, вполне себе человеческое тело, и он обнимает Кота. Вновь отросшая дикая копна волос лезет в глаза, нос и рот. И от этого так смешно, что Костя не сдерживается, во весь голос смеется. Кот выворачивается, взбрыкивает и бьет наотмашь так, что в ухе повторяется звон металлических сетей.

– Суицидник хренов! Ты какого хера в окно сиганул! Это что за концерт! Придурок!

На Костю сыпется удар за ударом. Не сильные, так, скорее для профилактики. А он только и может, что смеяться:

– Но сработало ведь.

– И вообще, с каких пор ты превращаешься в…

Лера забегает в комнату. Бусина летит в сторону, стучит по полу, закатившись под диван. Она прыгает на них, обнимает, смеется и плачет от облегчения и тут же радостно:

– Надо Тёме рассказать, что вы справились. Долбанные чудики. Справились! – и убегает.

В комнате повисает тишина. Кот сидит на одном краю дивана, Костя на другом. За окном темно, и луна действительно еще не настолько уменьшилась, чтобы это бросалось в глаза.

– Кот…

– Кость, дай я скажу, – выдыхает, – я… Глотнул этого пива и на какое-то время забыл вообще обо всем. О маме, феях, месяцах в теле кота. О том, что должен. И это было так хорошо. – Он наконец-то смотрит на Костю и не в силах сдержаться плачет. Соболь садится рядом, обнимает Кота и как заведенный твердит, что тот

– И мне, если хочешь.

Кот качает головой и всхлипывает:

– Это того не стоило.

Костя согласен, но молчит. Перед ним такого выбора никогда не стояло и вряд ли появится. Впрочем, и Кота никто не спрашивал.

***

После суточного сна Лера встречает их плотным обедом из жареной картошки и запеченного мяса.

– Сразу видно, нервничала, – сипло подмечает Соболев.

– Еще скажи, повода не было.

– Проспали тридцать часов, с кем не бывает, – он жмет плечами, а Кот замирает от этих слов.

– Тридцать?

– Больше, мы вернулись где-то в три ночи, а сейчас, – он показывает на телефоне дату и время, чтобы сам проверил.

– Но я должен был превратиться, – растерянно напоминает Кот.

– Разве что… – прикидывает Лера, – ты выполнил гейс и принес имя.

Она жестом ультимативно показывает ждать, как если бы приказала не двигаться с места. Кот боится лишний раз вдохнуть, будто выдыхая, напомнит вселенной, что все еще здесь и все еще не разжился усами, лапами, хвостом.

Лера возвращается с желтоватым камнем на шнурке, прикладывает ко лбу Кота, тот морщится:

– Холодный.

Камень не нагревается от температуры тела, оставаясь ледяным.

– А должен нагреваться, если в тебе осталась магия, – хмурится Лера. – Я эту богиню из-под земли достану. Охренеть просто, мы город спасаем, а они магии лишают.

Кот придерживает ее за руку, мягко, ненавязчиво, как, наверное, умеет только он.

– Погоди, большуха…

– Кот!

– Погоди ругать богиню, послушай, – он растерянно смотрит на Костю и продолжает: – Кажется, я просто стал тем, кем и был. Обычным человеком.

Лера ушам своим не верит:

– Лапотником? Ты до всего вот этого был лапотником?

Кот медленно кивает и снова смотрит на Костю, будто опасается бури. Тот на первый взгляд спокойно садится за стол и отпивает заранее налитый Лерой апельсиновый сок.

– Мы освободим город от сбрендившего Йомали. Вернем лето. А потом я сделаю все, чтобы ни одной феи здесь не было, никогда, – и каждое слово от ярости вибрирует, так что вилка, лежащая рядом, нагревается и подпаливает скатерть.

– Эй, шаманские штучки свои притуши, окей? – одергивает его Лера. – Ты все правильно сказал, но квартиру сжечь не позволю.

– Лер, это за гранью!

– Это не вопрос, – соглашается Лера и ставит перед друзьями тарелки с едой.

– Вопрос, это кем мне быть теперь. Я ничего другого и не умею, – пораженно понимает Кот.

Глава 13

Карты и руны говорят о неминуемом: о битве, борьбе, гибели. И Лера устало трет веки и убирает руны в мешочек. Зачем-то еще по поверхности стола ладонью проводит, будто хочет проверить не нагрелась ли. Судя по всему, им предлагается сдаться, после всех усилий, после всего, что сделано.

Костя с виноватым видом заходит на кухню, натягивая свитер в дурацкий синий трамвайчик:

– Всех поднимаем по тревоге.

– Вы не знаете к чему готовиться, – качает головой Лера. Якобы сама знает. Но нет, ее отстранили, запретили приближаться к зданию администрации. Просто «вы» звучит успокаивающе.

– А ты знаешь? – устало выдыхает Соболев, у него под глазами синяки цвета тех самых трамвайчиков, а глаза краснющие. Опять всю ночь в записях копался. И Лера не хочет лишний раз его дергать, поэтому просто качает головой.

– Я все сделаю, езжай спокойно.

– Это невозможно, – через силу улыбается Костя.

Лера обнимает его и выталкивает за дверь:

– Я на связи, знаешь?

Соболь кивает и, заматывая шарф поверх безразмерного пуховика, уходит.

– И ты пиши, – требует она, не поворачиваясь к Коту, закутанному в тысячу и одну одежку, с рюкзаком на плече.

Лера по просьбе Кости должна проводить его на автобус, который раз в несколько дней вывозит людей, способных пройти через барьер.

– Это ты как большуха приказываешь? – щурится Кот. И ведьме разозлиться бы, но эти его кудряшки золотистые, торчащие из-под шапки. Невозможно, просто невозможно. Поэтому напоминает спокойнее:

– Я лапотникам не большуха.

– А остальным, значит…

– Заткнись. И пойдем, пока я не разрыдалась.

Кот кивает примирительно.

***

Кот, затолкавшийся в автобус с полусотней уезжающих, ловит ее взгляд. И то, как он смотрит, что-то щемит внутри, за ребрами. Чтобы отвлечься, Лера посылает другу воздушный поцелуй и с удивлением отмечает, что не завидует им всем. Что спокойно может наблюдать за этим бардаком: как люди, вопреки инструкциям, пытаются забрать с собой больше одной сумки или чемодана. Как жена тыкает мужу, показывая просвет в багажном отделении, куда, по ее мнению, отлично поместится торшер, который обязательно нужно увезти. Как дедушка под тяжелым казенным тулупом пытается скрыть баян, до которого на самом деле никому нет дела, если пассажир повезет инструмент на коленях. Но дедушка не знает и делает вид, мол, все в порядке, под тулупом просто живот.

Леру это не дергает. Она так долго мечтала сбежать отсюда, месяцами хотела вернуться домой. А теперь ничего. Отрезало. Да, Питер другой, не таким она оставляла его в девятнадцать. Но она как будто свыкается с ним, а он… а он больше не обижается на нее за то, что оставила.

Взбудораженная, не в силах устоять на месте ведьма оставляет за спиной Кота, автобус и вокзал. Она идет на набережную Обводного канала. Наверняка промерзшего до дна. Но это сейчас неважно. Поймать порыв ледяного ветра, уловить солнечные искры в снегу. Ей всего-то и нужно подтверждение, что не показалось, на самом деле вернулась, на самом деле принял, на самом деле…

– Мой, – выдыхает Лера облачко пара, через несколько секунд оно смешивается с низким серым небом, становясь его частью. – Помоги.

Молитва так же быстро становится частью облаков. В эти облака Петербург, как в меховое манто кутается, напуганный холодом, что вокруг творится.

Лера улыбается этому образу. Хочется написать Косте, приободрить, сказать, что город на их стороне и рад бы освободиться, но сам не справится. Что они должны его спасти. Не для себя даже. Она хочет написать Артему без повода, просто так. Написать, что ей хорошо. Так, будто Долгорукий ее обнимает прямо сейчас. Она хочет написать бабушке, может быть скинуть ей фотографию набережной. Но та давно заблудилась в своих фантазиях и мыслях. Ей эта фотография не напомнит о

Лера сжимает телефон в кармане, прикидывая, потянет ли батарея, когда ее отвлекает металлический скрежет. В опустевшем, замерзшем городе она отвыкла от шума, поэтому поворачивается и видит Трэшака. Тот в легком не по погоде, спортивном костюме, с двумя белыми полосками вдоль штанин, щеголяя на морозе голыми щиколотками, удерживает в зубах папиросу и бормочет под нос. Ведьма сначала не понимает, что должно произойти. Но рядом с Трэшаком мусор из ближайших баков и урн начинает складываться эдакой утрамбованной дорожкой. Лера не верит глазам и подбегает к знакомому. Тот лениво кивает спасительнице, но продолжает колдовать.

– Ты собираешь мост? – Лера сама не верит в то, что говорит.

– Ну да, – Трэшак жмет плечами. – Западло петлять, а мне вот прям здесь, но через речку надо.

– Это канал, – ведьма на автомате исправляет и восторженно смотрит на появившуюся за пару минут дугу моста. – Вы все еще можете колдовать?

– Типа того, – он тушит окурок о край урны и зачем-то кладет бычок в карман, не бросает под ноги.

– Кажется понимаю почему. Магия новая, нестандартная. Тот, кто это все устроил, просто не знает о вас…

– Да мы особо не задумываемся, знаешь.

– Действительно, какая разница, если работает, – спохватившись, тараторит Лера и, собравшись с мыслями, рубит: – Мне нужна ваша помощь

– Ну-у…

– Ты мне должен, – напоминает ведьма, и пацанчик сдается.

– Я поговорю с братанами.

– Нет. Прямо сейчас, – и пока он не начал возражать, – дело чести, дорогуша.

Трэшак тяжело вздыхает и достает из кармана старенькую раскладушку, поймав непонимающий взгляд Леры, поясняет:

– Отжатый знаешь, как служит. Заряжать не надо, лавэ не трачу. Мечта.

«Ох уж эта своеобразная магия», – вздыхает Лера под равномерный писк кнопок. А сама старается отмахнуться от надежды, что трепещет за ребрами.

***

Банда Трешака собирается в ротонде. Лера много про это место слышала, но бабушка говорила, что ничего в нем особенного нет. И призраки здесь не водятся, так, городские легенды всякие. А вот пацанчики сюда привели.

«Может, это место для неформальных?», – хмыкает Лера и все-таки задает вопрос: – Мы же не вламываемся?

– Не боись. С соседями уговор, все по чесноку, – Трэшак сплевывает шелуху от семечек в кулак, а потом прячет ее в карман. Лера морщится.

– Лучше расскажи кентам, что случилось, – снова сплевывает гопник, и чтобы не зацикливаться на том, как это все-таки противно, Лера начинает рассказывать. О гром-камне и Атакане, о разрушенной защите, о ночи, когда они впервые столкнулись с неизвестным богом. О том, как чуть не погибли друзья, узнавая его имя.

Банда слушает ее непривычно организованно, молча, и только когда ведьма кивает, что закончила, сбивается плечом к плечу в непроницаемый круг из поблескивающих курток. В их голосах, как в белом шуме, не разобрать ни черта, и Лера не пытается.

На телефон одно за другим приходят сообщения. От Артема, который просит оставаться дома и присмотреть за большухой. От Кости, который просит держать телефон поблизости. От Савелича, который как духовнику рассказывает, что по всему городу твари волшебные беспокоятся, мол, через чугун чувствуется, как они на изготовке выжидают и рычат, тихо-тихо.

Лера представить не может, сколько таких по всему городу сфинксов, львов, грифонов. Десятки? Сотни? И каждый захочет убить как можно больше. «А егеря на передовой», – хмурится.

Ее первый порыв спросить у пацанчиков «ну что вы там телитесь?», а ко второму прикусывает язык и дергает ногтем сухой заусенец. Успокаивается, только когда тот отрывается, и боль, пронизывающая руку, отрезвляет. Палец становится влажным от крови, и Лера зажимает его до онемения.

– Порешали значит, – кивает Трэшак, и круг снова распадается. – Ты не думай, не ссыкло, просто риск серьезный, судя по замесу, все должны согласиться перед тем, как ввязываться.

Лера кивает.

– Раз ты имя знаешь, значит, должно быть проще, – качнув головой, Трэшак дожидается, пока его парни не разойдутся пошире, освободят место, и начинает выгребать из карманов шелуху от семок горстями. Остальные делают так же. Сыплют осторожно, ведут линию, рисуют.

«Пентаграмма», – с удивлением понимает Лера, снова поймав себя на осознании, как Костя чувствовал себя, когда они на первом курсе познакомились. «Дичь какая», – думает ведьма и моментально себя одергивает. «Главное, чтоб сработала, а там, пусть хоть из голубиного помета зелья варят».

– Вы же не варите зелья из голубиного помета? – с сомнением тянет, и Трэшак разрывается громовым хохотом, достойным викинга, всего на секунду отвлекшись от слов, что бормочет едва слышно. Лера не может сказать на каком языке это было.

Голоса стихают и вместе с ними будто бы стихает все вокруг. Даже тишина. Лере хочется проверить не оглохла ли, но боится произвести хоть звук, вдруг это разрушит неизвестное ей заклинание. Вибрация, старой Нокия 3310, нарастает издалека, сначала где-то за правым ухом, потом за левым. Только Лера оглядывается на звук, чем вызывает усмешки пацанчиков.

Когда в шелухе проявляется едва заметное лунно-желтое свечение, хочется сбежать, но Лера заставляет себя остаться. Задумка проста: пентаграмма сдержит бога, знание имени даст власть над ним. А это подарит время Косте и компании. Время на усмирение магических тварей.

Но что-то идет не так. Лера понимает это по сдвинутым бровям Трэшака. По хмурым лицам остальных.

– Ну что, кенты, план «Ять»? – цедит сквозь зубы Трэшак и начинает напевать. Лера ушам своим не верит. Так чисто и высоко. И мелодия такая неуловимо знакомая, что ведьма закапывается в воспоминания, пытаясь поймать за хвост ускользающее узнавание.

– Лерка! – голос Трэшака звучит непривычно тревожно, и она вздрагивает, понимая, почему: в центре пентаграммы из семечковой шелухи, показывается костлявые пальцы, ладонь, запястье.

«Каждый в банде поет», – понимает Лера. По их лбам струится пот, а губы некоторых белее снега. Пацаны на пределе и их мощи хватает разве что на такую мелочь? Они явно не на это рассчитывали. «Что же там на другом конце портала?», – с ужасом думает ведьма, но Трэшак не дает ей времени на испуг:

– Хватай!

– Что?

– Что-нибудь! – поясняет Трэшак.

– Как подробно, мать твою!

– Да ты не стой! Прыгай!

– Туда? Да ты охе…

– Десять, девять, восемь…

Голос Трэшака дрожит, и времени остается все меньше,

– Пять, четыре…

Ведьма слышит проникающий под кожу смех и без раздумий выхватывает из кармана уже привычный шарик елочной игрушки. Знает, как работать с тенями. Как отщипнуть от них немного.

Портал схлопывается, откидывая Леру прямо на пацанчиков. Они настолько без сил, что кряхтеть не могут. На лице, в ушах, чуть ли не на языке она чувствует шелуху подсолнечных семечек и подпрыгивает, пытаясь стряхнуть мусор, как можно скорее. Только после этого оглядывается, чтобы проверить, что все…

– Живы? – отплевываясь.

– Живы, живы. А вот если ты скажешь, что ничего не вышло, я тебя…

Лера, хоть и не понимает зачем им это, хитро улыбается и показывает прозрачный шарик, об стенку которого истерично бьется шмоток тьмы.

– Этого, надеюсь, достаточно?

– Еще как, – кивает Трэшак и ложится обратно, прикрыв глаза. – Химик, займись!

Химик, неожиданно тонкий и вылитый ботаник-ученый из лаборатории, шустро пробирается между глубоко дышащих тел к Лере и двумя пальцами берет игрушку.

– Какой занятный стиль сбора материала, – оглядывая шарик в руках через очки с толстенными стеклами.

– Кто бы говорил, – ворчит Лера, вынимая из волос очередные ошметки шелухи. – Лучше скажи, что делать будем.

– Ты делаешь дары? – У ведьмы нет ответа на этот вопрос, и она жмет плечами. Хотела бы, чтоб получилось вскользь, эдак равнодушно, но под взглядом мелких-мелких из-за диоптрий глаз, получается скорее нервно. – Отлично. Ведь мы именно этим и займемся.

***

Когда они заканчивают – солнце уходит в закат. А Лера только этого и боится: темноты, что питает тварей, готовых в любой момент напасть на друзей, близких, народ.

– Я много лет этим занимаюсь, знаешь? – хмыкает Химик, убирая плоскогубцы, проволоку и отвертки в металлический чемоданчик.

– Нет, откуда бы, – ведьма хмурится, снова и снова обновляя мессенджер, хотя ни одного нового сообщения за эти несколько часов не пришло. Это значит: все в порядке. Пока что. Ведьма выдыхает и убирает телефон в карман. – Так и что? Будет какая-то история?

– Не особо. Просто хотел отметить, что ты в этом деле хороша. Ну, на каком-то интуитивном уровне.

– Мне не до комплиментов сейчас, – Лера перекатывает дар из ладони в ладонь. Шар за время ритуала стал тяжелым, словно чугунный.

– А это и не комплимент. Констатация факта.

– Слово-то какое, – хмыкает. – Тогда замечу, что ты интуитивно не подходишь этой компании на всех уровнях.

– Внешность обманчива, – жмет плечами Химик и кричит: – Мы закончили!

Лера смотрит в сторону банды. Пацанчики, все как один сидят на корточках, пятки словно приколочены к бетонному полу, локти уперты в колени. Трэшак открывает глаза и выдыхает с облегчением:

– Ну, подзарядились, можно и на битву, да? Хотя пожрать не помешало бы.

– Вы впишитесь и в это?

– Обижаешь, когда еще подвернется случай забить стрелку зверью? Хотелось бы и богу котелок начистить, но, кажись, это только твое дело.

– Спасибо, – выдыхает Лера.

– Спасибо на хлеб не намажешь, – фыркает Трэшак.

– За мной не заржавеет, – кивает ему ведьма с улыбкой, но тут же становится серьезной: – Ну, я пошла.

– Если жива останешься – приходи. Научу тебя всякому, – поправляет очки на переносице Химик, и это почему-то дает Лере надежду. Кажется, впервые за долгое время, ведьма ясно понимает, что это «потом» действительно, может случиться.

Она кивает благодарно и, резко выдохнув (чтобы не расплакаться), дергает за золотую ниточку, как за чеку. Дар срабатывает без осечки и переносит Леру. Куда-то. Вокруг темно и холодно. Холодно и темно.

***

Лере тесно и тяжело дышать. Она нащупывает ткань, кисточки, бусины и вываливается из шкафа. Из стоящего в бабушкиной комнате шкафа. Облегчение быстро сменяется тревожной щекоткой в основании шеи. Пол, стены, окна изнутри покрыты морозными узорами. Изо рта вырываются клубы пара, а глаза щиплет от холода, аж слезятся. Она осторожно вытирает шарфом уголки глаз и сильнее закутывается в пуховик.

Невозможно. Никогда здесь не было так. Даже когда по всему городу отопление отключалось и щит вышел из строя. В доме большухи всегда тепло. Но не сейчас. Почему?

Потому что Йомали здесь? Ведь дар сюда принес, если только Химик не ошибся. Или она… Лера шарит по карманам и, не нащупав дар, ныряет с головой в шкаф, только чтобы найти предательский шар, попробовать еще раз. Гладкие бока будто специально ускользают, будто не хотят помогать. Возможно дело не в даре, а в негнущихся пальцах, морозном воздухе, способном превратить все живое в ледяные скульптуры.

– Заявилась значит, – бабушкин голос в тишине квартиры звучит зловеще. От неожиданности Лера дергается, пытаясь поскорее выбраться из шкафа, и бьется головой о дверцу.

– Бабуль, надо бежать. Кажется, нашли бога, который все это устроил, осталось только пойм… – не договаривает. Понимает, что никого она не удивит своим рассказом, каким бы безумным он ни оказался. По глазам видно, бабушка в курсе. У большухи в руках металлическая миска, внутри которой алеет, сердцем бьется – уголек.

«То, чего я в доме не знаю», – с ужасом понимает Лера. Уголек, очаг, искра, дарованная богом, чтобы они могли город защищать.

– И что ты с ним будешь делать? – прокашлявшись, спрашивает Лера.

– Какая разница? С ним город принадлежит мне, – жмет плечами большуха. Резко, дергано, раздраженно. Бабушка так никогда не делала. Она, когда злилась, наоборот замирала, как статуя.

– Теперь. Когда ты получил, что хотел. Отпустишь бабушку?

Старое тело изгибается в смехе глубоком и пустом, будто из бездны.

– Да, все-таки ты и в подметки ей не годишься. Дуреха. Большуха мертва. Она отдала свою жизнь ради этого. Ради того, чтобы город очистился. Чтобы все стало как раньше, без лапотников и выскочек, которые думают, что подобны древнему, необузданному, настоящему.

– Ой нет, только не опять. – Лере настолько надоело слушать и участвовать в этих разговорах, что кто-то лучше, а кто-то хуже просто по праву рождения. Тошнит уже, даже старому богу можно высказать.

– Опять, опять, Лерочка. Твоя бабушка отдала последние силы, чтобы Семья снова возвеличилась, но кто продолжит ее дело? Ты? Отказавшаяся стать избранной, хотя были все шансы.

– Если бы

– Да, у меня было бы больше проблем. А теперь получается: спасибо, подсобила.

Тени, продолжающие пальцы, хватают уголек из миски, бог сжимает кулак, морщится, но держит. Расстегивает старую вязаную кофту и пытается этот уголек куда-то между ребер засунуть. До Леры доносится тошнотворный запах тлеющей плоти. Бог кричит от бессилия и сдается, уголек падает на пол. Вопреки логике Лера хватает его как упавшую конфету, типа три секунды не считается. И понимает: ей не горячо. От очага по всему телу разливается тепло и оказывается, она окоченела.

– Так значит. Ну ничего, посмотрим, что ты будешь с ним делать, когда мои тварюшки разорвут всех твоих друзей и знакомых. Любовничка оставим на сладкое. А иначе никак. Никак.

Тень исчезает. На пол падает пустое тело, и Лера старается не думать, что это родной человек. Одной рукой она крепко держит очаг, другой стискивает дар и концентрируется на желании поймать убогого бога.

***

От бесконечных прыжков через портал в голове не остается ни одной мысли. Перед глазами изредка мелькает спина бабушки, соседки, спина, обтянутая костюмом, но Лера никак не может разглядеть чья. Ведьма обнаруживает себя на Лиговском, Невском, Литейном. Рядом оказывается ангел Петропавловки, стальной бок Авроры, глобус на доме Зингера. Голову ведет и слегка подташнивает, но Лера не останавливается. Мысли подобной не допускает. Боится, что если хоть на секунду задуматься, то не сможет снова удариться в эту гонку.

То тут, то там она видит нападающих на прохожих сфинксов и грифонов. Они рвут плоть когтями и зубами, проламывают головы клювами, а одаренные вынуждены идти на них с голыми руками.

Остановить чудовищ может одно, решает Лера. Поэтому прыгает в портал снова и снова. Стараясь не думать, где Костя или что с Артемом.

На Марсовом поле у едва горящего вечного огня она не выдерживает:

– Йомали!

Бог замирает. Тощие плечи, обтянутые поглощающим свет кафтаном, дергаются, и бог оборачивается. Борода до пояса с проседью, в глазах столько ярости, что не рассмотреть их цвет. Лера ежится, но вытягивает руку, на ладони алеет уголек.

Йомали рычит, из этого звука рождается суровый ветер, обвивающий Леру, не позволяющий вздохнуть, замораживающий глаза до боли.

– Что девка, теперь не такая смелая, да?

Он оказывается совсем близко, не в силах прикоснуться к угольку проводит над ним ладонью, отчего Леркины пальцы промерзают до костей.

– Ты мне ничего не можешь сделать, – шипит бог, вымораживая вокруг нее воздух. – Бесполезный кусок мяса. В вас не осталось ни грамма от величия Аник.

Без возможности вздохнуть Лера падает на четвереньки, вовремя сообразив, зажимает уголек в кулаке, чтобы не потух от снега. Перед глазами темнеет, в ушах стоит только злорадный смех, а она его терпеть не может. Как и загадки. Что за Аник? Откуда взялся Йомали? И если боги действительно существуют, то какого черта они не помогают справиться со своим коллегой? Сватом? Братом?

Лера злится. На бога дурацкого, которому зачем-то сдался ее город. На зверье неразумное. На… бабушку, чьи боги молчат. На бабушку, которая все это время рассказывала не про тех богов. На бабушку, которая и сама-то про них не знала.

Йомали стоит и смотрит на ведьму, будто стервятник, ждет, пока она наконец-то околеет здесь, будто после этого ему достанется очаг-уголек. Ведь это искал Йомали, всю квартиру перерыл. Так долго он был под носом, а они и не знали. Позволили ему…

– Знаешь, – Лера закашливается и садится на колени, – если думаешь, что я знаю что-то про тебя или эту твою Аник… Не льсти себе, окей? – улыбается через силу и кое-как встает. – Ты застал нас врасплох? Да. Мы ничего не знаем о тебе? Очевидно. Но есть кое-что, что я совершенно точно понимаю: тебя нужно вот это, – она снова показывает уголек. Йомали только на него смотреть и может, взгляд не отрывает, а Лере только это и требуется: отвлечь, ослабить внимание. Она замахивается и швыряет уголек. Искрящейся дугой тот падает в Вечный огонь и моментально прогорает, становится частью неугасаемого пламени.

Лера не успевает съехидничать. Обескураживающее «НЕТ!», с которым Йомали превращается в ураган, сносит с ног, пропахивает ею все поле. Поднимает над деревьями и дорожками, над набережной, над мостом и несет, несет, несет. Последнее, что видит Лера – потемневшую от воды кромку льда, которую проламывает своим телом. Последнее, что слышит Лера, то как вода забивается в уши. Последнее, что чувствует – как течение уносит ее дальше под лед.

***

Вода. Вокруг и внутри нее только вода. Лера становится потоком реки и это приносит облегчение. Она не мерзнет, не задыхается, разве что волнуется. Как Нева об лед бьется, бьется, да не выберется никак.

– Ну что? Доигралась?

Голос звучит прямо в голове и дезориентирует. Лера оглядывается, но никого не видит.

– Что ж мне с вами делать, – как мама вздыхает женский голос, и перед Лерой появляется прекрасная дева: серые локоны развиваются в воде, будто из-за легкого ветра. Серые глаза наполнены печалью. – Не с тем вы схлестнулись.

Лера боится открыть рот. Боится, что если хоть слово скажет, то захлебнется и просто кивает.

– Скажешь, не было другого выбора? – Голос звучит строго и совершенно не подходит расслабленному лицу, по-матерински ласковому взгляду.

Лера растерянно жмет плечами.

– Не было, – снова тяжелый вздох и богиня оказывается близко-близко, – но и сил для победы у тебя нет.

– Да кто ты такая? – вспыхивает Лера.

– Что? Не признаешь? В долгу перед вами, за спасение. Помнишь? Остальное потом, будет еще время языками чесать. Сейчас же слушай внимательно: Йомали не получит то, что ищет. Ты его знатно разозлила. Поэтому сейчас важнее в городе людей спасти, а не бесконечно за злодеем гнаться.

Богиня протягивает ей, Лера поверить глазам не может, ржавую «Е» на тонкой цепочке. Детьми во дворе такими игрались, какое только предназначение для них ни придумывали, пока взрослые не усыпили бдительность, рассказали, что это всего лишь детали от трансформатора. А потом железки пропали, словно и не было никогда.

– Да-да, вижу, что знакомо. С его помощью ты пробудишь город на защиту. Он же тебя слушает? Город?

Лера самоуверенно кивает, не допуская сомнений, чувствует, что сейчас не до них.

– Значит, прикажешь всем покровителям пробудиться. Встать на защиту лапотников и одаренных.

Лера хочет настоять, чтобы богиня рассказала, как победить Йомали. Чтобы

– Сейчас на это времени нет. Иначе рискуешь пожертвовать друзьями.

– Отправь меня к ним, пожалуйста, – прикрыв глаза, решается Лера и в следующую секунду оказывается посреди битвы.

Вновь набережная напротив Крестов и чугунные сфинксы стремятся разорвать людей на части. Снова Костя в самом центре кровавой бани. Флешбэки ослепляют, Лера сжимает кулак, край дара врезается в кожу, напоминая, что на этот раз у нее есть кое-что серьезнее домашней самодельной сетки.

Подняв дар богини над головой, он кричит что есть силы, сквозь ветер, стоны и рык:

– Очнитесь хранители города, поднимитесь, проснитесь из долгого сна. Hyviä huondestu9!

Дар вибрирует, нагревается, сквозь ржавчину пробивается красный луч, прорезающий небо. Все замирают и смотрят на нее, даже сфинксы, которые быстрее остальных приходят в себя и, раскидывая егерей, несутся в ее сторону. Лера разворачивается и бежит к памятнику Ахматовой, понимая, что перед ней пустой постамент.

За спиной разносится гулкий бом, словно кто-то в колокол ударил. Ведьма снова оборачивается и не может поверить глазам. Кошачье тело сфинкса изогнувшись дугой бессильно летит в одну сторону, а голова с замершей гримасой удивления в другую. Несгибаемая фигура тонкой женщины осторожно поправляет шаль на плечах и идет ко второму, улепетывающему от нее чудовищу.

Костя подходит к Лере и рывком обнимает.

– А вот это, оно по всему городу работает?

– Надеюсь, блин.

***

Через минут тридцать, наконец-то оторвавшись от телефона, Костя с облегчением выдыхает:

– Не знаю, что это за фокусы, но сработало везде. Откуда говоришь игрушка?

– Богиня дала погонять, – фыркает Лера.

– А что за богиня?

– Да чтоб я знала, – с досадой. – Не смей думать, что администрация загребет эту штуку себе.

– Думаю, что «эта штука» в правильных руках, – улыбается Костя и рукавом рассеченную бровь от крови вытирает. Медик на этот жест тут же реагирует и оказывается рядом.

– Хорошо бы зашить.

Отправив Костю в больничку, Лера возвращается домой. Артем скоро должен приехать или нескоро, черт знает, что взбредет в голову начальству после такой атаки на город. Неизвестность выкручивает суставы, но ведьма не заходит в квартиру. Ждет его, сидя на подоконнике. Курит. Снегопад снова обрушивается на город, превращаясь на горизонте в белую стену. В желтом свете ближайших фонарей она может рассмотреть падающие хлопья, порой летящие и вверх. В кои-то веки снег успокаивает.

Где-то внизу оглушительно хлопает входная дверь. Тяжелые сапоги топают по ступеням приближаясь.

– Ты здесь насмерть замерзнуть решила? – хмурится Долгорукий, а сам обнимает ее, пытаясь согреть.

– Не хотела туда одна заходить.

Лера спускается с подоконника и за руку ведет московского мальчика вверх к запертой до этого момента двери. Внутри промозгло. Чертыхнувшись Артем обходит квартиру комната за комнатой и закрывает окна вместе с форточками.

Лера, не снимая обуви идет в бабушкину спальню. Большуха могла просто потерять сознание, могла отдать слишком много сил, а теперь поспать и оклематься. Лере просто показалось, что произошло необратимое, сейчас зайдет в комнату, а бабушка похрапывает, закутавшись в одеяло. Вот только почему-то очень сложно решиться и таки нажать на ручку, дернуть дверь на себя. Лера с усилием перешагивает порог, зрение, привыкшее к отсутствию света, тут же выхватывает неподвижное тело, лежащее ровно там же, в той же позе, каким его оставил убогий бог. Грудную клетку перехватывает спазмом. Надежда покидает тело с громким всхлипом, оставив дыру в районе ребер.

Глава 14

Проходит неделя, начинается вторая. Йомали больше не поднимает своих чудищ на восстание. Дар, созданный для его поиска, бездушным булыжником лежит в ящике стола и не отзывается. Но и холод никуда не исчезает.

Лера выходит из здания крематория не в силах выносить новые и новые соболезнования и достает из кармана пуховика пачку сигарет. Долгорукий выходит следом. Она не помнит и полчаса за последние восемь суток, чтобы он оставил ее одну. Хочется накричать, попросить, нет, потребовать хотя бы пять минут уединения, но Лера только передергивает плечами и, зажав сигарету губами, прикуривает.

– Ты злишься, – Артем замирает на расстоянии пары шагов, не приближается, не обнимает, будто чувствует, что Лера вот-вот взорвется.

– А у меня нет повода? – цедит ведьма.

– Не знаю, расскажи.

– Если б не этот убогий бог, чертова зима, дурацкий закон, из-за которого Семья уехала… Мы бы не хоронили ее так.

– Кремация – это нормал…

– Это позор, окей? Большуху так не хоронят.

– Обычно – да. Но согласись, на дворе не стандартный август.

– Такой разумный, куда б себя деть…

– Это несправедливо, Валерия.

Лера качает головой и тушит окурок о край урны. Егеря начинают выходить, Костя появляется в дверях. Устраивать сцены при нем нет никакого желания, это помогает запихать рвущийся крик в ту дыру, из которой тот пытается вырваться.

– Ну что? Отвезти вас домой? – Соболь с этой повязкой на голове, да в серой шинели выглядит как солдат, вернувшийся из окопов, но Лера ему об этом не говорит. Наверное, потому, что так и есть в целом. Друг сражался и вернулся.

Она только кивает и берет его под руку, друзья медленно спускаются по ступенькам, потом по аллее, когда Лера наконец-то понимает, что может открыть рот и из него вылетят слова:

– А Долгорукого в отель, ладно?

Костя смотрит сначала на нее, потом куда-то за спину, на Артема, но Лера не оборачивается.

– В отель, так в отель, – выдыхает Костя и открывает машину.

Лера знает это молчание, воцарившееся в машине. Только в прошлый раз оно было между ней и Костей. После фейского испытания и их победы над дурацкими фейскими правилами, как они тогда решили.

***

После злополучного Самайна прошло полгода, наверное. Да, это случилось в начале апреля. Они вовсю готовились к экзаменам, писали курсовые и планировали поездку в Рускеалу летом. А может, еще и в домик на Чудском. Лера там с инициации не была, и Костя все упрашивал посмотреть. Любопытно ведь.

В тот день Соболев все рвался в общежитие. Он простудился, с температурой продолжал ходить на пары, сил хватало разве что на полдня.

– Лер, я пойду, потом договорим. Напиши просто, – шмыгая носом, умоляет Костя.

– Ну нет. Ты заколебал болеть. Я веду тебя к бульбуль, она одним словом егерей вылечивает, чем ты

Костя мог бы без проблем накидать целый список чем именно. Но главное, Соболев не подчинялся большухе, его не принимали в Семью, а значит, и никаких обязательств перед Костей у большухи не было. Но Лера игнорировала это каждой клеточкой тела. Вот и сейчас подруга просто схватила его за руку и потащила в сторону дома.

Соболь не сразу заподозрил неладное. Лера всегда больше любила ходить пешком, вот и в этот раз свернула от метро, собираясь вести друга к бабушке явно не самым коротким маршрутом. Костя собрался было спросить, как завибрировал телефон. Даже это показалось странным. Мама обычно не звонила сама. Быстро подсчитав, что в Новосибирске семь и она как раз вернулась с работы домой, Соболев хмурится и принимает вызов:

– Мам? – вместо «привет».

– Живой, – полный облегчения выдох, переходящий во всхлип. – Скажи мне, что ты в безопасности. Ты же не в метро? Выходи из метро сейчас же!

– Мам. Мам, я не в метро. Мы с Лерой. Идем к ее бабушке. Здесь недалеко. А что?

– Отпускай вот так ребенка. Что, что? Метро у вас взрывают. Дома сиди, понял меня?

– Я… Мне надо идти. Я напишу тебе, как мы доберемся до квартиры, – не слушая маминых возражений, Костя сбрасывает вызов и заходит в интернет.

– Что случилось? – хмурится Лера.

– В метро теракт.

Косте тогда показалась подозрительной невозмутимость подруги. Она кивнула и как ни в чем не бывало продолжила идти. Может быть, чуть быстрее.

– Куда мы идем?

– Домой, Кость, куда еще-то.

– Я не знаю, может помочь где-то? Мы же можем сделать больше, чем бездари.

– Да, конечно. Можем, только официалы нас недоучек до работы с лапотниками не допустят. А у большухи наверняка сейчас будет собрание, егеря, ведьмы, они что-нибудь придумают, и мы им поможем.

– Да, хорошо, согласен.

– Аж трижды, – фыркает Лера.

Квартира большухи, встречает их скорбным молчанием десятков людей, забившихся в гостиную.

– Ну вот так получилось, большуха, – егерь разводит руками, стоит поникший, будто восьмилетка, которого поймали на воровстве конфет.

– Плохо получилось, Вась. Плохо.

– Кто ж знал, что так рванет.

– Ты должен был знать и мне сказать. А теперь… теперь прижмут нас, как мушку ногтем к столешнице, и только мокрое пятно останется.

– Ну пусть попробуют, мы их…

– Это вряд ли, Савелич, вряд ли. Вокруг Семьи официалы давно круги нарезают. И вот мы им дали повод, получается.

– Но в видении…

– Бульбуль, – зовет Лера, – мы тут думали помочь…

– Иди к себе и друга прихвати, нечего уши греть.

Лера краснеет и за руку уводит Костю к себе. Вслушиваться в голоса за спиной сложно, слова становятся неразличимыми.

Сколько часов они, не отрываясь, смотрят сводки и видео чуть ли не из вестибюля станции, Костя не знает. За окном темнеет, включаются фонари, шея затекает, а желудок напоминает о себе урчанием. Судя по сообщениям, весь город стоит в десятибалльных пробках, и Костя не думает о возвращении в общагу на другом конце города. Может позже.

– Я просто не могу понять, зачем такое нужно кому-то, – выдыхает Лера, закрывая ноутбук.

– Теракты нужны для запугивания зрителей, в первую очередь.

– Но зачем?

– Это ты мне скажи.

– Если бы знала – не спрашивала.

– Ну, судя по всему, бабушка твоя в курсе, – Костя взгляд от лица Леры не отрывает. Ждет, а вдруг вот-вот промелькнет, вот-вот он зацепится за движение губ, за то, как дернется нерв, как забегают глаза, когда Лера поймет – ее родных обличили. Подруга морщит нос, хмурится, мотает головой, всем видом показывая «не согласна».

– Это бред какой-то.

– А то ты не слышала.

– Я не знаю, что я слышала, окей? – Лера подскакивает на кровати, повышает голос, будто если окажется выше, то друг перестанет сомневаться, признает ее правоту.

– Они не ожидали, что так рванет. – Каждое слово будто забивает гвоздь, но Костя сам пока не понимает во что.

– И?

– Лер, прекрати, вы же как секта. Со своим лидером, со своим языком, верой в богов и уверенностью в идее, что вас никто не понимает, не принимает, только притесняют… Тебе не кажется, что это слишком?

– Да, я думаю, слишком. – Лера без сил садится на кровать, будто бы очень внимательно изучает зигзагообразный узор покрывала.

И когда она наконец-то смотрит на Костю, становится ясно, почему: «пыталась скрыть слезы». Он тянется обнять подругу, успокоить. Убедить, они обязательно что-нибудь придумают, но следующие ее слова бьют наотмашь, не под дых, куда-то глубже:

– Слишком наивно было думать, что поймешь. Что ты интересуешься, пытаясь вникнуть, а не ради наблюдения за экзотичным зверьком.

– Лер, – слова застревают в горле.

– Вали отсюда и побыстрее. – Лера толкает его. Костя не успевает встать с пола и заваливается на ковер, но это ее не останавливает, и Лера толкает еще и еще, будто так поможет встать.

– Что тут у вас происходит? – папа заглядывает в комнату. Голос звучит строго, но на лице только растерянность и усталость.

– Ничего. Он уходит, проводи, пожалуйста.

Костя шмыгает носом. Лера будто бы передразнивает, но на самом деле, подруга глотает слезы. Соболев знает.

Подруга пропадает на неделю, но этого никто не замечает. Преподаватели, администрация академии только шушукаются по углам, словно студенты. И это не добавляет спокойствия в тревожную атмосферу.

И все же студенты продолжают день за днем ходить на пары, преподаватели продолжают вести лекции, рассказывать о заклинаниях и зельях. Костя понимает почему, читает про мозг, который цепляется за рутину, как за спасательный круг, и таким странным образом успокаивается и в самые сложные времена.

Соболеву для рутины не хватает Леры. Да, чем больше он думает о подслушанном разговоре, о реакции на новости про взрыв и на подозрения, тем меньше остается уверенности, что он подругу понимает. Но Лера рядом. Лера, мешающая писать курсовую. Лера, предлагающая поесть шавуху, вместо пары. Лера, готовая на какую угодно хитрость, только чтобы удивить его… Такой рутины нет сейчас и с каждой минутой кажется, что больше никогда не будет.

А потом она как ни в чем не бывало появляется на паре. Всем своим видом демонстрируя, что есть дела важнее, чем быть здесь, и этих дел список из ста пунктов,

Директор в обычном для него непримечательном сером костюме подходит к тумбе, проводит пальцем под челюстью, тем самым усиливая голос, и достает плотно отпечатанный лист текста.

Непропорционально маленький нос дергается, как у грызуна, и все время, что директор говорит, Костя не может отделаться от этого образа.

– Согласно распоряжению городского отдела министерства образования, начиная с этого учебного года каждый выпускник обязан пройти аттестацию на использование магии. Считайте, у вас появился дополнительный экзамен, для подтверждения права на управление такими серьезными силами, как магические потоки. И да, ближайшего выпуска это касается напрямую, – директор прочищает горло и напрягает голос, чтобы перекрыть возмущенный гомон, расползающийся волной по залу.

– Тишина в зале! Я уполномочен разъяснить, что это распоряжение только часть целого пакета актов и законов, направленных на регуляцию применения магии на территории города. Если считаете, что вас кто-то объявил виноватыми. То нет. Все, вы, ваши семьи, преподаватели, каждый работающий в администрации пройдет эту процедуру. Без сертификата вы не сможете получить должность ни в одной организации, работающей с магией. Использование магии в обычной жизни так же будет регулироваться. – Директор промакивает платком пот со лба, ищет строчку, где остановился и продолжает: – Да, пока что этот закон распространяется только на Санкт-Петербург, но не стоит относиться к ситуации, как к чему-то временному и необязательному. Я настоятельно прошу осознать: все серьезно и ваше решение не оформлять сертификат закроет многие двери. Даже если этот эксперимент закончится отменой – годы будут потеряны. Это ваши жизни и карьеры. Ну а в случае, если эксперимент признают удачным, и система аттестации заработает по всей стране – у вас будет преимущество. Поэтому надеюсь на благоразумие как студентов, так и преподавательского состава.

Лера оборачивается, следит за реакцией. То тут, то там студенты кивают, переглядываются, пытаясь понять, кто и что думает по поводу объявления. Костя знает – боятся.

И только Лерка, как всегда, лезет на баррикады:

– Серьезно? – Вскакивает на ноги так резко, будто все время стояла. – Вы просто промолчите? Просто согласитесь?

– А у нас здесь не выборы, Юрова, – повышает голос директор и фамилию так выплевывает пренебрежительно, как никогда себе не позволял.

– Да, я вижу, – морщится Лера и бежит из зала.

Костя торопится следом, окрикивает, но подруга только посылает его куда подальше. Приходится схватить за плечи, удержать.

– Да стой!

– Отпусти, предатель!

– Воу, а вот это громкое заявление, – теряется Костя и отпускает. Теперь Лера убегать не собирается, разворачивается и смотрит на него так, будто сейчас из глаз полетят не искры, а сразу радиация, чтоб наверняка. Они стоят прямо в центре огромного холла, «Как в дурацком сериале» – понимает Соболев, но деваться некуда, сам нарвался.

– Громкое? Серьезно? У меня всю семью на допросы таскают, бабушку чуть не посадили, еле отбили, егерей просто пачками вяжут, а тебя оскорбило слово? Ой, ну простите, пожалуйста, – ехидно тянет Лера.

– Стой, что? Допросы, аресты, погоди… Я не…

– Только попробуй сказать, что не понимаешь, прокляну. Глазом не моргну, прокляну. Будут тебя потом по косточкам собирать, а череп все равно не найдут.

Костя отступает, и плевать, как это выглядит, подруга на самом деле до чертиков его пугает. Маска, искаженная ненавистью, вместо знакомого миловидного лица, волосы развеваются, будто бы они не в помещении, будто бы поднимается ветер.

– Ты придумал себе, что бабушка организовала этот взрыв. Решил строить из себя ответственного гражданина? Сообщил куда следует, а, Костик?

– Я не… Лер… Послушай!

– Нет, не буду. Хватит. Мы явно заигрались. Ты правильно сказал. Не приближайся ко мне, никогда. И чтоб у большухи я тебя не видела.

Она резко разворачивается, и скрип каблуков долетает до потолка.

Костя не понимает, с чего подруга сделала такие выводы. Как и не понимает, почему чухонских ведьм таскают на допросы, если в тот же день он слышит о промежуточных итогах расследования: виновником взрыва стал одаренный, по камерам не видно, то ли интуит с собой не справился, то ли самодельный артефакт дал сбой, ингредиенты сработали не так и взорвались. «То ли все-таки это было сделано специально», – думает Костя и тогда, кажется, смутно начинает понимать, зачем таскать большуху на допросы.

Зачем этот новый закон Костя тоже быстро понимает. Даже если к гибели бездарей привела оплошность недоучек с ингредиентами, значит они опасны и, конечно, нужны ограничения в использовании магии, какие могут быть вопросы. Если интуит со своей силой не справился, то подавно. Пусть учатся управлять собой, а потом лезут колдовать.

Костя уверен, Лере его выводы ой, как не понравятся. «Не понравились бы», – исправляет себя, проверяя переписку. Последнее сообщение от него: «Ты не думала, что они хоть в чем-то могут быть правы?» так и остается без ответа. Хотя. Красная надпись мелкими буквами кричит, что он в черном списке аккаунта. Вполне себе ответ.

Уже потом от одногруппников Костя узнает, что семья Леры уехала. Даже не знает куда, по какой-то программе притеснения малых народов. И только большуха остается в городе, но это не имеет никакого значения. У Кости на носу аттестация и красный диплом.

***

Костя не помнит эту квартиру такой тихой. Когда большуха болела, здесь были то егеря, то родственники звонила из-за границы, не самый быстрый интернет с перебоями, и вот все орут, будто смогут через тысячи километров докричаться, а еще Лера с ней спорила. Постоянно были голоса, в общем. А теперь тихо, только шум воды из душевой лейки и тиканье бессмертных часов.

Лера не разговаривает с ним ни о бабушке, ни о дальнейших планах. А без них никак. Костя не готов сдаваться. Тем более что за последнюю неделю в городе стало теплее. Улицы, захваченные зимой, все еще пугают гололедом и сугробами, но без бурь и шквального ветра, можно гулять, не рискуя обморозить что-нибудь. А значит, Йомали отступил, хоть на полшага, но отступил и замер, выжидая их реакции. Им нужно действовать, а Лера… Возможно, она права. Возможно, ему надо отстать, дать погоревать, но неужели Костя не знает, чем это закончится.

– Тебе надо чем-нибудь

– Согласна, – кивает Лера совершенно серьезно, она проверяет дату на телефоне и хмыкает: – Бабушка наверняка бы заставила меня печь хлеб. И собрать всех на костер.

– М?

– Второе августа. День защитника, Перуна, Ильи-пророка, Укко. В этот день обычно радовались дождю, якобы он смывает порчу и сглаз.

– Так может собрать егерей, отпраздновать? – с надеждой тянет Костя. На что Лера только фыркает. – А что, ну надо же хоть что-то делать!

– Сейчас я выпью кофе и пойду сушить волосы.

– Я не про это.

– Ну знаешь, неохота болеть.

– Лер, я серьезно.

– Я тоже.

Не желая продолжать, Лера забирает кружку и идет в прихожую, включает фен. Тот шумит настолько безапелляционно, ничего ему не возразишь. Фен наводит Костю на мысль. Он помнит эту лекцию наизусть, долбаная память, способная сохранить любую бесполезную детальку. Соболев вырывает фен из рук подруги, дернув вилку из розетки, чтобы не кричать.

– Есть идея!

– В прошлый раз именно после этой фразы мы отправились к королеве фей. Напомнить, чьим отстранением все закончилось? – равнодушно подмечает Лера.

– Эта такая же сомнительная.

Ведьма жмет плечами:

– Так может, расскажешь?

– Фен, – Костя на вытянутой руке демонстрирует самый простой, совершенно немодный аппарат.

– Да, это фен, – терпеливо подтверждает Лера.

– Я не про это! Под городом все еще работает ветрогенератор, как думаешь?

– Наверняка ветер все еще есть, и он сильный.

– Нам нужно его найти.

– Он охраняется, вообще-то.

– Но если получится…

– Что будет, если получится?

– Мы согреем ветер, снег растает, и в Санкт-Петербурге наконец-то пойдет дождь.

– И смоет порчу и сглаз?

– И смоет порчу и сглаз, – довольно кивает Костя и тут же добавляет: – Это же все правда, ритуал сработает, да?

Лера жмет плечами и отпивает кофе:

– Не попробуем – не узнаем.

Соболев обнимает ее. Кажется, он настолько обессилел в бездействии, в которое Лера втянула друга своей скорбью, что еще немного и будет не выбраться.

– Ты прав. Нужно заняться чем-то полезным, иначе можно заплесневеть, – подруга обнимает его в ответ. – Думал ли ты, что мы когда-нибудь будем радоваться дождю?

Соболев пользуется своими знакомствами. О том, что возможно он получил какую-то информацию через Долгорукого, Лера и думать не хочет. И об Артеме думать не хочет. Вообще. Совсем. Поэтому с головой ныряет в создание даров. Их понадобится много, если они хотят получить дождь. Горстями в ход идет сушеная рябина, растолченные в порошок багряные кленовые листья и, конечно, никуда без янтарной крошки.

– Tuli10, – раз за разом шепчет Лера, закрывая елочные шарики, которые тут же чуть нагреваются, давая понять, что услышали ведьму.

Костя не прерывает ее, пока не заканчиваются шарики. Ведьме спрашивать не нужно, он только коротко кивает, что адрес получен.

– Ну, значит, погнали, – выдыхает Лера.

– Только не смейся. Нам надо в доки.

***

Подельники находят ветрогенератор, и оказывается, что его толком не охраняют. То ли бюджета не хватает, то ли людей. Решив, что все будет просто, они вбегают в помещение, неосторожно, не задумываясь, лишь бы прекратить холод. Сигнализация срабатывает, как только они оказываются в помещении. В тот же миг закрывается и блокируется дверь.

– У, как все серьезно, – цокает Лера, бросая на пол несколько шариков.

– Боюсь, что у нас максимум минут пять, и приедет полиция, – Костя не сдается, он пытается открыть дверь, но магия все еще не действует. Тогда он пытается выбить дверь плечом. Один раз, второй, третий, но и грубая сила не помогает.

– Может, воспользуешься неприкосновенностью?

– Я ж не депутат. – Костя осматривает фонариком петли и, чертыхнувшись, понимает, скрутить их не получится, чтобы все-таки освободиться.

– А, черт, тогда у нас проблемы, да?

– Вполне вероятно, что серьезные, – Костя сдается и тяжело вздыхает.

Подруга впервые за долгое время заливисто смеется и раскидывает еще несколько шариков. Воздух в помещении нагревается все сильнее, лопасти гигантского вентилятора гонят потоки вверх. Лера как заправская ведьма из диких времен продолжает веселиться, пританцовывает, смеется, вытирая слезы из уголков глаз. По крайней мере, это Соболю кажется, что она вытирает слезы. Но в следующую секунду капли падают и ему на лицо.

– Сработало! Получилось! – смеется Костя и смотрит наверх, пытаясь рассмотреть, как снежинки превращаются в капли. Капли дождя.

Поймав себя на мимолетном ощущении чистейшего счастья, Костя слышит, как крутится тяжелый замок и скрипят несмазанные дверные петли.

– Всем на пол! Стреляю на поражение! Лежать!

Лера улыбается другу немного грустно и, вытянув руки над головой, опускается на колени, ложится на пол. Костя повторяет движения. Краем глаза он замечает тяжелую амуницию, щитки. Бронежилеты, автоматы и дубинки. За ними послали далеко не полицию, будто они…

– У нас здесь парочка дикарей с кустарными артефактами. Вызываем саперов. Пытались подорвать генератор.

– Хватит выдумывать! – возмущается Костя, и тут же ему в лицо летит кулак.

– Заткнись, нечисть, у нас с чухонскими террористами разговор короткий. Можем и здесь пристрелить. Вы же вон как сопротивляетесь. За попытку побега и не такое можно устроить.

– Кость, – предупреждает Лера и едва заметно качает головой, мол, не надо. Соболев прикусывает язык.

– Сразу видно кто у вас главный. А? Валерия Дмитриевна?

***

Лера бледнеет.

– Испугались? И правильно. Думаете, мы не знаем, что вы преемница чухонской большухи? Какой интересный способ отпраздновать воцарение в террористической организации.

У Леры живот крутит от понимания, что ей хотят пришить. С этого момента молчание хранить не обязательно. Адвокат не поможет. Приговор вынесен.

Ее руки грубо дергают за спину, наручники на запястьях щелкают оглушительно, как будто звук через колонки усилен. И как куклу поднимают, и тащат на выход, она не пытается перебирать ногами или делать вид, что помогает.

Знает, что бывает с теми, кого обвиняют в подобном. В голове пусто, мячиком для пинг-понга бьется: «Надо выгородить Костю».

Глава 15

Звук, с которым закрывается замок в тяжеленной металлической двери, похож на стук судебного молотка.

«Ой, откуда тебе знать», – фыркает Лера и садится на пол, прямо посреди пустой бетонной коробки. Ни стула, ни стола. Что-то напоминающее кровать, сейчас пристегнутое к стене. Как полка в

Безвестность не пугает, если готовиться к худшему. В конце концов, Лера хотя бы знает, куда ее привезли. Адрес знакомый с детства: Литейный 4. Редкая ведьма отсюда выходила живой. Да и вообще выходила. В детстве бабушка пугала: «Смотри, Лерка, непослушных ведьмочек Третий отдел забирает, тащит в этот дом…»

– И съедает? – Лерка в детстве знать не знала, конечно, что за зверь такой – Третий отдел. Придумалось, что это чудовище, притворяющееся домом: огромная пасть в сто пятьсот миллион миллиардов зубов, не желудок, а бездна.

– Хуже, – мрачнела бабушка и замолкала.

Лера в детстве так и не придумала, что может быть хуже, чем оказаться запертой, днями бродить по желудку здания-чудовища.

А когда стала старше, подслушала. Это было очередное сборище, когда взрослые отправляют детей играть в другую комнату, чтоб не мешались, пока сидят, едят, пьют… В детстве это все непонятно, конечно. Одно Лера знала точно, что если притаиться за дверью или под столом, то можно всякие тайны узнать, для которых взрослые считают еще слишком маленькой.

Узнала и никому не рассказывала. До Академии, когда им задали подготовить доклад про жизнь Ленинграда во время Второй Мировой. Костя тогда так удивился, узнав: Леркину Семью никуда не вывозили, что они отказались уезжать.

– То есть твоя бабушка блокаду помнит?

– Угу, только рассказывать не любит, – Лера щелкает ручкой, пытаясь сконцентрироваться. – Так что вряд ли мы получим от нее эксклюзивчик.

– Не надо так, я просто…

– Просто хочешь сделать интереснее, чем у остальных, – понимающе кивает Лера.

«Богиня, надеюсь с ним все в порядке», – шумно вздыхает Лера и все-таки меняет положение, придвигается к стенке. Опереться на нее спиной – лучшее, что делает за последнее время. Мышцы чуть расслабляются, так даже думать легче.

Ведьма и не помнит, кто первый предложил эту городскую легенду про Большой дом на Литейном проспекте. Наверняка Костя. Привез ее к этому страшному на вид и по сути зданию. А она рассмеялась.

– Только не говори, что мы будем делать работу про чудовище, которое ест непослушных ведьм.

Он тогда так серьезно на нее посмотрел:

– Ну, в каком-то смысле.

Лера из-за таких слов собственным смешком подавилась.

– Говорят, во время войны в это здание не попал ни один снаряд. Якобы потому что… – Костя отворачивается от здания и прячет руки в карманы. Декабрь хоть и выдался теплым, но режущий ветер не щадит никого.

– Официалы Третьего отдела использовали местных ведьм для щита от обстрелов, – кивает Лера. Вот. Призналась. Сказала то, что никому, никогда. Сама не знает почему.

– Что?

– А ты не это хотел сказать? – Лера смотрит на друга.

– Я слышал про немцев.

– Ну да. Лапотникам легче поверит в милосердие нацистов по отношению к другим нацистам, чем… Хотя какая разница, если все узнают, что официалы воровали ведьм, и использовали их для силового щита, до истощения, а потом выкидывали, как выжатый тюбик зубной пасты. Никакой… Ничего не будет, даже если доказательства будут железобетонные. А нет, погоди. Кто-то точно не сдержится и ляпнет «так и надо». Что чухонские ведьмы слишком возомнили о себе…

– Лер, – зовет Костя, и только тогда подруга замечает, что на глазах слезы. Злые, как самый голодный волк.

– У бабушки сестру так украли. Правда, у них это мобилизацией называлось. Знаешь, приходит тройка, приносит листочек, серенький такой, как их душонки. Никто не знал, для чего, зачем уводят. Призвали служить, защищать город. Когда похоронки начали приходить, все горевали, но успокаивались, ведь родные погибали, защищая землю предков. Они делали ровно то, что завещали боги и поколения до них. Но знаешь, что? Целую вереницу ведьм призвали, а на город продолжали падать снаряды. Люди продолжали умирать от ранений и голода. Правду узнали в восьмидесятые, когда Горбачев гласность объявил. С тех пор бабушка официалов не переносит.

– Младшая сестра?

– Старшая. Бабушка говорит, она могла стать великой большухой.

Лера сжимает зубы до скрежета. Теперь и ее сожрет это чудовище. Не подавится.

***

Артем приходит в свой «гостевой» кабинет рано, когда местные сотрудники наверняка видят десятый сон. Может быть, с семьей завтракают. И он тоже завтракал бы, если бы Лера…

– Долгорукий, ко мне в кабинет, быстро! – будто бы не человек, а только голос пролетает мимо дверей. Артем выглядывает в коридор и успевает заметить неповоротливую, хоть и узкую фигуру Ежова – начальника Третьего отдела.

Хмуро прикинув, что тот, вообще-то, столичному ревизору едва ли начальник, Долгорукий застегивает пиджак и идет в кабинет. Субординация – то, из чего скелет у всего семейства состоит на семьдесят процентов, но Артем не торопится, не бежит. Спокойно заходит в кабинет, где его встречает полный сбор кабинетных молей с боевыми клопами в касках и бронежилетах.

– Чухонская ведьма Юрова был задержана при попытке взорвать ветрогенератор, – чеканит Ежов.

За Артемом каждый в комнате наблюдает, поэтому он только кулаки сжимает и старается дышать спокойнее.

– Доказательства умысла, надо полагать, запрашивать бесполезно?

– Доказательства? Запрашивать? Ты в своем уме, Долгорукий? Это твое задание! Тебя сейчас к ней отправлю. За сговор. Думаешь, кто-то поверит, что можно было месяцами поблизости торчать и ничего не знать? А если не знал, тогда арест за халатность, девчонка-чухонка вокруг пальца обвела.

– Позвольте… – У Артема в горле тысяча и одно возражение застревает, перебитое стуком в дверь.

– Семен, приветствую. – Хухулев, хоть и гражданский, а в кабинет главы Третьего отдела заходит как к себе домой. «И это странно», – прикидывает Долгорукий.

– Все на выход, – командует хозяин кабинета, и бледно-черная компания покидает комнату весьма организованно.

Артем выходит последний, успевает краем уха зацепить:

– Девчонка не врет. В городе становится теплее с каждым часом…

***

Без дела и возможности проверить часы время тянется бесконечно. Прошел час? Или минут десять? Это незнание раздражает Леру. Желудок урчит от голода, и она старается отвлечься, понимая, что вряд ли здесь будут следить за ее режимом питания.

Нащупав тонкую цепочку на шее, ведьма достает из-под свитера жестяную букву, дар богини. «Если на нее долго смотреть, может показаться, что ржавчина

Она пристально смотрит, не отрывая взгляда от узора, мычит себе под нос одну-единственную ноту. Нащупывает ее не сразу, все-таки нечасто поет. Голос ползет вниз, и когда начинает вибрировать, тогда она держит эту ноту столько, на сколько дыхания хватает.

– Ты же не думаешь, что мне больше нечем занятья, кроме как по первому зову смертных бегать? – Богиня появляется в самом скрытом для обзора углу. Она будто все еще под водой, складки платья и волосы хоть и мокрые, не прилипают к телу, а вьются, развеваются.

– А у забытых богов много дел?

– Примерно столько же, сколько дел у никому не нужных ведьм. Есть вещи, которые мы делаем, даже если никто не просил.

– Действительно, прям как мы.

– Яблочко от яблони, – улыбается богиня, и от этой улыбки Лере становится спокойнее. Наконец-то.

– Яблочко от… Мне такое говорили. Йомали! Он сказал, что мы отродье богов. И что мы бесполезные. Но наши легенды…

– Легенды очень редко отражают действительность. Люди многое упрощали, путали и выдумывали.

– Значит, мне нужна правда.

– Зачем? Ты же собиралась уехать отсюда и больше не вспоминать.

– Я добилась потепления. Мы сняли эту часть проклятья с города. Мне кажется, я заслужила знать, как все было на самом деле.

– Расскажу. Но не забывай. У тех, кто менял легенды, были свои причины…

– Из-за них мы оказались не готовы к нападению. И не знаем, что за бог такой Йомали и причем здесь Питер. При чем здесь домашний очаг Семьи. Бабушка рассказывала, что его даровал Укко.

– Укко – бог плодородия, бог щедрости, самый скупой из всех, с кем я когда-либо говорила. Уж поверь мне. Я его жена.

– Акка? – хрипит Лера. Она бы с удовольствием упала в обморок.

– Ну да, а ты думала?

– Ну не знаю. Богиня-хранительница Невы.

– Даже обидно как-то.

– Прости. Это не… Река-то красивая и богиня у нее должна быть красивая, вот я и…

– Замолчи, пока я не передумала.

– Прости, моя богиня.

– Повтори это еще тысячу раз, и тогда я может быть поверю, – фыркает бессмертная совершенно по-человечески.

И Лера припоминает, что по легендам бог неба Укко изгнал жену Акка на землю за сварливый характер. «Возможно, не все легенды были такими уж выдумками», – давит улыбку ведьма, чтобы богиня не заметила.

– Это началось очень давно, – в голосе богини слышится шелест волн, который Леру всегда успокаивал. – Еще до того, как Укко выгнал меня на землю. До того, как мы полюбили друг друга и даже появились здесь.

***

Вначале не было ничего. Только мировой океан и мать-утка. Она многие века летала над мировым океаном, а когда стало скучно, снесла два яйца, из которых тут же вылупились братья – Ен и Йомали. Этого Утке показалось мало, она снесла еще четыре яйца, но не смогла их удержать, яйца упали в мировой океан. Утка взмолилась, чтобы сыновья достали их со дна. Ен, не раздумывая, сиганул в воду. Йомали же моментально показал свою вредную натуру и заморозил поверхность океана. Ен, конечно, выбрался. Согрел, растопил и поднял из глубин яйца, но самой Утки-матери уже не было, она улетела не в силах наблюдать за тем, как брат идет против брата.

Так и повелось. Ен из одного утиного яйца создал землю, а из другого всевозможных своих помощников, в первую очередь голубей, а Йомали…

– Голубей?

– Да, голубей.

– Если ты перебьешь меня еще раз!

– Просто подумала, что так забавно. Голуби – божественные помощники, а наши старейшины их всегда подкармливали. Очередной завирусившийся ритуал, получается…

– Знаешь, не думала, что скажу это, но, возможно, Йомали прав, и вы весьма разочаровываете. Хорошо не я создавала, чтобы расстраиваться.

– А вот это обидно.

– А вот сиди молча, слушай с открытым ртом и не будешь обижаться. На чем я остановилась?

– Йомали создал из тех утиных яиц, что ему достались…

– Ну хоть слушаешь. Йомали создал Луну и всех злобных духов, с которыми вы потом боролись тысячелетиями. Зачем? Потому что весело. Он, знаешь ли, пакостник знатный. Когда Ен создавал человека, то собирался сделать его в панцире. Защитить от всего, что может удумать брат. Но Ен всегда был простаком. Он не смог бы продумать все варианты вероломства. Ен создавал человека, он вообще не хотел думать ни о чем плохом. Йомали же никак не мог успокоиться, внутреннее желание подгадить привело бога к заготовке человека, пока Ен отлучился. И настолько противно стало Йомали от недоступного для него акта творчества, что оплевал первочеловека с ног до головы. Когда Ен увидел содеянное братом… Возможно, тогда впервые что-то внутри доброго бога надломилось. Он не нашел в себе сил начать все заново. Вывернул человека наизнанку, с тех пор внутри каждого тела и спрятано все грязное.

Смертные, помнившие эти истории, когда те не были легендами, посмеивались, мол, испражняясь, вы несете жертвы Йомали. Возвращаете богу, принадлежащее ему.

– А можно без вот таких подробностей? – морщится Лера.

– Можно подумать, ты этого не делаешь.

– Моя богиня…

– То-то же. Как понимаешь, Ен достаточно скрупулезно подходил к созданию мира. Йомали в стороне не сидел. Иногда они творили вместе. Создали ремесла, кузнечное мастерство. Вместе, сбалансированные друг другом, они бы сотворили идеальный мир.

– Но?

– Появилась женщина.

– В таких историях она всегда появляется.

– Йомали собирал что-то или резал, в общем, он поранился. Капли божественной крови упали на землю и перед богом предстала женщина. Прекрасная, как предрассветное небо, как первый весенний цветок. Йомали так и назвал ее – Аник.

– Какой романтик, – фыркает Лера.

– Аник стала его женой.

– Был ли у нее выбор?

– В те времена связь между богом и его созданием ощущалась иначе.

– Ты знаешь об этом все, неправда ли?

– Догадалась, значит?

– Укко – первочеловек.

– Ты торопишься.

– Извини, всегда хочу угадать финал истории как можно раньше.

– Думаю, у меня получится тебя удивить.

– Я слушаю.

– Йомали был очень счастлив. Он тоже создал человека. И

Ен пробрался к ней ночью. Не смотри так. Я говорила, он всегда был слишком добр, чтобы… Он просто вложил в нее искру свободы выбора и ушел. Оставалось только дождаться результата.

Ен не представлял…

– Но он же бог. Как же предвидеть последствия своих поступков?

– Влюбленный бог не так дальновиден, как хотелось бы смертным. Он пришел на следующий день. Йомали решил: брат просто навещает их, снова будет рассказывать о своих бесконечных созданиях и открытиях, пытаясь отвлечь брата от обожаемой жены. Ведь с тех пор, как она появилась, Йомали не участвовал в создании мира.

– Он просто пришел к ней и сказал «выбирай»?

– Ему всего тысяча лет исполнилась, он был очень юным и наивным богом, вы бы назвали его максималистом.

– У нас теперь говорят инфантильный.

– В общем, да. Он пришел и предложил Аник всего себя, предложил восседать в чертогах на седьмых небесах. Настаивал, что Аник просто не знает Йомали так, как знает брат. Он был пылким, и Йомали не выдержал, ударил, чтобы привести того в чувства. Ен наконец услышал повторенное Аник «нет». Что может быть проще и тяжелее?

– Смерть близких, война, катаклизмы. А женщина просто дала понять, что не заинтересована.

– Не смотри так. Ен услышал ее и ушел в небесные чертоги, которые строил для двоих. Он не хотел больше думать и помнить о Земле. Поэтому вдохнул божественную искру в того, кого создавал обычным человеком.

– Оттого и Укко ничто человеческое не чуждо?

– Правильно понимаешь.

– Но на этом история не заканчивается.

– Если бы все было так просто. Йомали остался на земле. Ему не было дел до наших с Укко занятий. Он просто хотел наслаждаться каждой минутой своего бессмертья. И все бы обязательно получилось. Но одна тонкая седая волосинка в черной копне волос Аник дала понять, что счастье закончится стремительно. Бога, который и любить-то еще не привык, захватил страх. Йомали решил вложить в жену часть своей божественности.

Вот только с того злополучного дня, когда Ен рассказал им о своих чувствах, Йомали сомневался, что жена любит так же сильно. Он хотел подтверждения. Хотел точно знать, что в условиях выбора она останется с мужем. И он спросил согласия, сказал, что сделает Аник богиней. Мол, пусть только скажет «да», и они никогда не расстанутся, будут вечно жить в своем маленьком раю.

Но Аник хотела пожить как люди, хотела помогать им, лечить, учить, радоваться и грустить. Аник попросила несколько лет простой человеческой жизни, прежде чем остаться с мужем навечно. Йомали удивился. Он не верил, что кто-то может желать проводить время посреди грязи и болезней. Но жена была так убедительна, она применила все свое обаяние, чтобы бог сдался и отпустил. Перед этим отдав Аник небольшой, вечно тлеющий уголек – свое сердце.

Прошел год, другой. Когда весна в третий раз проявилась на ветках молодой листвой, Йомали позвал жену домой. Ведь он скучал и никогда не чувствовал себя таким одиноким.

– А она…

– Отказалась. Аник не хотела остаться замершей в вечности, как цветок в застывшей смоле. Она понимала разницу. Божественная кровь внутри нее давала силы помогать людям. Аник узнала, какие травы использовать для успокоения нервов, а какие от жара. Могла щелчком пальцев разжечь костер, стойкий перед ветром и дождем. Целое племя могло обогреться у этого огня. Согласившись стать богиней, она стала бы далека от плясок и песен, от актов творения, что люди могли совершать самостоятельно. Она поняла, что больше не любит бога так, как любила каждого человека вокруг себя. И поклялась…

– Что будет защищать своих людей ценой жизни.

– Знакомые слова не так ли?

– Это клятва большухи.

– Именно.

– Ты хочешь сказать, что не Укко дал нам магию. Что кровь злобного бога – источник моей силы?

– Важен источник силы или то, как ею пользоваться?

– Если колодец заражен, из него лучше не пить, – чтобы заглушить нервный смешок ведьма закрывает ладонью рот. – Погоди. Мне надо выдохнуть.

Леру потряхивает от осознания правоты церковников. Раз ведьмы были созданы кем-то вроде Сатаны…

– Неправильно думаешь, девка.

Лера будто просыпается, слова эти, обращение, настолько похожи на бабушку… Ей просто хочется верить, что сейчас она очнется дома, и ничего этого не было. Ни зимы бесконечной, ни убогого бога, ни череды смертей, каждый раз вырывающих по кусочку сердца. Но нет, перед ней все та же богиня, только улыбается и качает головой как-то знакомо.

– Ты этот бред из головы выкинь. Мир не может состоять только из добра. В одиночестве создатель ударится в самодурство.

– Как утконос?

– Прицепились к утконосам. Милый зверек получился.

Лера смеется и вместе со смехом из тела уходит напряжение, становится легче.

– Спасибо. Мне это нужно было.

– Готова к финалу?

– Коль не шутишь, – кивает Лера.

– Йомали не был готов принять отказ, как и не мог поднять руку на любимую. Не мог представить, как тащит Аник силой в их светлое прекрасное будущее. Тогда решил: нужно уничтожить то, что держит любимую здесь – людей. Он создал всевозможных смертоносных гадов: пауки и гадюки расползались по лесам там, где падали злые слезы бога. По одному его желанию возгорались торфяники и люди задыхались от дыма, не умея их тушить. Он плюнул в питьевые источники, и люди начали умирать от новых хворей.

Аник валилась с ног, пытаясь спасти каждого, но она была одна, а ненависть Йомали не знала пределов.

И тогда Аник взмолилась Ену, она просила усмирить брата, но обиженный бог остался глух к молитвам. В порыве отчаянья она обратилась ко мне и мужу. Ни я, ни Укко, только избавившийся от чувства, что пришел на все готовое, не могли позволить Йомали уничтожить плоды своих трудов.

Пусть из таких самовлюбленных мотивов, но мы переступили через страх. Для нас он был

– Атакан.

– Мы называли его Алатырь. Люди – Атаканом, поклонялись ему, но потом скинули в реку, в попытке избавиться. Йомали хотел крови, а люди думали, что камень.

– Мы можем снова запереть там бога? Я готова помогать, готова молиться тебе до скончания дней. Хочешь, возродим веру только в тебя, чтобы проучить Укко?

Богиня смеется, и смех звучит весенней капелью:

– Ему было бы полезно. Этот самовлюбленный зад давно забыл, что и сам был создан, – в голос Акка возвращается печаль.

– Мы смогли пленить Йомали только потому, что у Аник было его сердце.

– А я сожгла чертов уголек.

– И этим знатно ударила по его мощи. Не думаешь же ты, что иначе прогрев воздуха сработал бы так легко.

– Но теперь мы не можем обезопасить город…

– Не я. И уж тем более не ты с дружком.

– Мы свой шанс прое… Упустили.

– Зато как страстно вы боролись.

Губы Леры кривятся в ядовитом сомнении.

– Вы мне напомнили…

– М-м?

– Кажется. Я придумала кое-что. Если сработает, сама удивлюсь.

– Что? Погоди? Что мы будем делать?

– Ох уж это «мы», – исчезая, богиня снова смеется. – Мы попытаемся уравновесить Йомали. А то он устроил дисбаланс.

Лера вновь остается в тишине и темноте. Лампа гаснет, как только Акка покидает камеру. Но у ведьмы снова есть надежда, завязанная на какой-то безумной идее, которую, правда, она так и не может понять. В чем точно уверена, так это в своей богине.

***

Мысли только о Лере, работать невозможно. Да и непонятно нужно ли. Если Хухулев говорит, что Лера с Костей добились своего, и в городе наконец-то теплеет, то зачем врать? Угрожать? Получается, задание Долгорукого закончилось. Все? Победа? Они одержали верх над целым богом? Так неприметно и тихо? Да, в кино такое не прокатит. «Твою мать, Тёма, о чем ты думаешь?».

Сидеть на месте невозможно. Хочется бежать, разбить парочку носов и снести несколько челюстей. А еще выбить дверь и забрать Леру домой, укутать в одеяло, кормить вкусняшками, поить травяным чаем и никогда не выпускать из квартиры, чтоб не думала в новые разборки вляпаться. Но нужно мыслить рационально, и он сидит, раскладывает все по полочкам, чтобы отвлечься и не пойти размазывать коллег по стенкам: если становится теплее, значит, сложно приплести им обвинение в теракте. Даже планирование, не то что попытку.

Сейчас Хухулев все объяснит. Надо только потерпеть. Надо немного подождать, и Долгорукий обнимет Леру. И плевать, что неделю не разговаривали. Все будет хорошо. Они справились.

– А Юрову когда отпустят?

Уловив голос Кости в коридоре, Артем подрывается, открывает дверь и влетает в Хухулева, как неловко заигравшийся щенок. Врезается не сильно, но тело под костюмом пружинит надутым воздушным шаром. Надутым холодом шаром. «Странно».

– Долгорукий! Внимательнее!

– Извините, услышал голос друга и…

– Забираю героя, – Хухулев хлопает по плечу растерянного Костю. – Надо же так все провернуть, а? – и улыбается как-то напряженно, Артем улавливает неискренность, но не понимает: это зависть? Ему не нравится сам Соболь или что тот участвовал в спасении города?

– Действительно, Дмитрий Сергеевич, – с легкостью выдает Артем, хоть так и не понял, в чем заключался чудодейственный план. – Но ведь была еще…

– Нам пора, Долгорукий, – строго обрывает Хухулев, – если начальство позволит, оставайтесь на празднование, вы тоже знатно приложили руку к победе.

– А Юрова? – Настаивает Артем.

– К ней у ваших коллег еще остались вопросы. Сами понимаете, не лезу, дела секретные, наверняка государственной важности.

Костя смотрит перед собой и молчит. Это напрягает, как и елейный тон градоначальника. «Что-то здесь не так», – уверен Долгорукий, но доигрывает до конца.

– Если получится, обязательно останусь. Большое дело.

– До встречи.

– До встречи, – кивает Артем, подмечает, что Хухулев руку для пожатия не протягивает. – Пока, Соболь.

Соболев оставляет без ответа даже прямое обращение. «Заколдовали, что ли?» – душит Артем вспышку ярости и дожидается, пока спины официалов скроются за поворотом.

К начальнику Третьего отдела ему точно не надо. Если убогому богу с кем и вступать в сговор, то с руководителем службы, созданной для охоты на ведьм. Тюремные камеры на минус шестом этаже. «Мог ли остаться доступ после допросов? Если не забыли отозвать». Долгорукий трет браслет из рун на запястье. Одна из них на удачу, и он надеется раз уж от проклятья татуировка не спасла, то хоть теперь поможет.

Он бежит к лифту, когда металлические двери открываются, и нажимает нужную кнопку, система безопасности требует пропуск. Артем помолился бы, да ни в одного бога никогда не верил, теперь поздно начинать. Резко выдохнув, он проводит пропуском по считывателю. Сердце пропускает удар, когда лампочка загорается красным. Совершенно по-детски решив, что лифт проверяет его настойчивость, Долгорукий прижимает пропуск к считывателю и не отнимает, пока дурацкая система срабатывает, лампочка мигает зеленым и двери закрываются.

На этаже, конечно же, стоит охрана. Целый отряд клопов в полном обмундировании. И Артем понимает: не коллеги они и не были никогда.

– Что ты здесь забыл? – говорит главный, наверное, Артем их не различает.

– Допросить Юрову.

– Ежов не тебя назначил.

– А Ежов и не мой начальник.

– Без его распоряжения не пропущу.

– Слушай, – Долгорукому гнев разгонять не надо, чтобы звучать зло и напряженно. Ярость плавит кожу, но это не больно, от нее разве что кулаки чешутся и раз за разом память подкидывает мысли о стилете под пиджаком. – У меня Сапсан через два часа, а еще нужно опросить эту чухонскую девку, метнуться до гостиницы, собрать вещи и добраться каким-то чудом до вокзала. Если я хоть что-то из этого списка не успею, мой реальный начальник не сможет получить вовремя отчет. И я, если честно, не заинтересован выгораживать тебя или твоих мальчиков. Это, надеюсь, понятно?

– Без распоряжения…

– А знаешь что? Плевать. Тебя разжалуют и отправят в какой-нибудь Урюпинск охранять местное отделение почты, – Артем разворачивается и делает пару шагов в сторону лифта. Нажать кнопку успевает, когда до командира группы доходит, что Долгорукий не блефует. Наверняка припоминает информацию о нем: упертый генеральский сынок, которого в Москве на хорошем счету держат.

– Серый, отведи его к чухонке. Десять минут, не больше.

– Сам подсчитал, что иначе я не успею на поезд? Молодец, – язвит Артем и идет за выдвинувшимся вперед охранником.

Отперев замок нужной камеры, в коридоре из десятка одинаковых дверей, Сергей замирает.

– У тебя доступа нет к этой информации, – безапелляционно замечает Долгорукий.

– Но…

– Тебе не приказано меня сторожить. И если не хочешь обнаружить себя в соседней камере, потому что услышал что-то не то…

– Десять минут, – бросает охранник и это звучит так, будто он бы сплюнул прямо Артему под ноги, да смелости не хватает. Поэтому просто уходит.

Долгорукому на это плевать. Он открывает дверь нараспашку. Так, что ручка о стенку бьется, выбивая бетонную крошку. Несколько шагов, и прижимает Леру к себе, утыкаясь носом в шею. Будто только родной запах сможет доказать, что это она.

***

Глаза, привыкшие к темноте, слепнут от яркого, коридорного света, и Лера напрягается, увидев возвышающийся силуэт в дверном проеме. Она хочет оттолкнуть, ударить, убежать, а в следующую секунду ее обнимают, сбивчиво шепчут, и она сначала узнает голос, низкий, с хрипотцой, а только потом разбирает «родная» и «любимая» сотни раз по кругу.

– У нас получилось? Ритуал сработал?

– Не знаю, что вы там делали, но Хухулев сказал, температура поднимается, да. Вы победили.

Лера выдыхает с облегчением.

– Ты видел Хухулева? Когда?

– Полчаса назад, он уводил Костю.

– Значит, Костю отпустили, – Лера отстраняется и задумчиво трет виски. – Ну, я не ожидала другого…

– Сказали, что тебе зададут еще несколько вопросов и отпустят. Теперь-то, когда понятно, что вы теракт не замышляли.

– Тём, очнись. Еще ни одна ведьма это здание не покидала.

– Они же не могут удерживать без…

– Без причины? Ну сломалась эта, выдумают новую, думаешь, сложно найти повод? Третий отдел изначально создавался для борьбы с языческими сектами, знаешь? Была бы ведьма…

– Но к Косте у них нет претензий.

– Конечно, он же не выйдет отсюда большухой. Такой повод прекратить весь тот движ, что так раздражал.

– Кого?

– Да всех. Здешних официалов, полицию, администрацию…

– Но Хухулев…

– Что? Разрешил мне участвовать в деле?

– Типа того. Хотя… он себя странно вел. Будто бы не рад, что город освободили. То ли потому что не он это сделал. Ну политики, знаешь. Не думать же, что Костя ему чем-то не угодил.

– Угу, – кивает Лера и вдруг совершенно серьезно на него смотрит, – слушай, не хочу, чтоб у тебя были проблемы.

– Да какие…

– Нет, стой. Люди карьеры и дома лишались. Их депортировали из города за меньшие связи с Семьей.

– Я враг народа, получается?

– Не ты, а я.

– Дальше Москвы не выселят.

– Уверен?

– Готов рискнуть. У меня проклятье, знаешь ли. Так уж вышло, что я люблю одну очень вредную ведьму.

– Прям кость в горле.

– Не поверишь, для многих именно так.

– Не повезло тебе. Познакомишь? Уверена мы найдем общий язык, – улыбается Лера и, притянув Артема за лацканы пиджака, целует нежно-нежно. На глаза наворачиваются слезы от осознания, что ей этих губ так не хватало.

– Пойдем, – Долгорукий тянет на выход.

– Это побег, и ты его организовываешь.

– Никакого плана, только импровизация.

– Тём.

– Я сказал, что готов рискнуть.

– Просто не хочу, чтоб тебя пристрелили при попытке уйти.

– Идеи?

– Ну, есть одна.

***

Артем глазам не верит. Это кажется полным бредом. Он привык видеть шаманов с бубнами и веселыми настоями на грибах. Гадалок, обвешанных амулетами, в каждой руке по хрустальному шару. Да тот единственный раз, что Соболь показывал, как магия не работает, это был какой-то сложный набор своеобразных жестов.

А вот чтоб так. Бумаги, ручка, первая попавшаяся фотка какого-то актера из интернета. Лера складывает листок то тут, то там, четкие движения превращают что-то обычное в аккуратную, хоть и хрупкую коробочку.

– Та-дам! – гордо показывает Лера свое творение.

– Оригами. Отлично, Валерия, я в восторге от вашей мелкой моторики, но не уверен, что это впечатлит охрану, когда нас застанут. Да и вряд ли они станут разбираться.

– Для человека, предложившего побег, ты слишком опасаешься, что тебя обвинят… в побеге, – усмехается Лера, и Артем замечает, как в глазах снова скачут азартные искорки. Так каждый раз, когда она не знает, что будет в следующую секунду. А значит, план – тот еще блеф.

– Каковы шансы, что это…

– Мне нужна тишина, – одергивает Лера, и как заправский охотник, оставаясь в луче света из коридора, подбирается к тени в углу.

Долгорукий пытается рассмотреть, вдруг она просто заметила что-то, что поможет, но нет, в углу одинокая тень. Ничего больше. А Лере будто только это и нужно. Она обычной шариковой ручкой из темноты выхватывает нечто похожее на комок шерсти и тянет, тянет и на ручку наматывает, как пряжу на веретено. И шепчет, но Долгорукий не знает этот язык. Только чувствует, как татуировки нагреваются от проявляющейся в комнате магии.

– «Toini silmät, toini ihmini»11. – Лера осторожно, чтобы не порвать и не вырвалась, пускает нитку в коробочку. Когда та закрывается, комната больше не звенит от магии, а Лера наконец-то расслабляется? – по плечам видно.

– Скажи мне, что это была самая сложная часть, – сглатывает Артем, но пересохшему горлу это едва ли помогает.

– К сожалению, – качает головой Лера и улыбается через силу. – Но, если ничего не получится, ты в безопасности.

– А ты?

Улыбка Леры становится напряженной. Она больше не говорит ни слова. Переводит взгляд на фото, с минуту изучает: пряди падают на лоб, прямой нос, правильные черты, чуть пухлые губы.

– Ты не должен проронить ни звука, пока я не разрешу, понял?

Артем коротко кивает, все волнение убегает в кончики пальцев, покалывая подушечки.

– И, Тём, меня не должны прервать.

Не дожидаясь нового кивка, она, той самой, обычной шариковой ручкой рисует под шеей небольшую линию, и рядом две короткие, под наклоном.

– Руна Локи – есть, теперь… – Лера вытягивает из коробочки, вьющуюся, как змея, черную, как сама тьма, нить и повторяет: «Toini silmät, toini ihmini».

Нить ложится плотно, закрывая

«Меня не должны прервать», – бьется пульсом в висках, и Артем выходит из камеры, закрывая дверь как раз вовремя, чтобы начальник охраны не успел заглянуть внутрь.

– Десять минут.

– Я закончил, – кивает Долгорукий, и на лице ни один мускул не выдает судорожных попыток придумать, что делать.

Охранник тянется к колесу замка и до Артема доходит, магия или нет, но у него не получится ни открыть, ни закрыть дверь. Его доступа для этого не хватит.

Не раздумывая, он бьет по вытянутой руке и тут же пинает охранника под коленку. Многослойная форма делает того менее чувствительным к ударам, поэтому он только успевает ругнуться, прежде чем Артем наскакивает, зажимает шею рукой, локоть оказывается прямо под подбородком. Множество щитков, не рассчитанных на рукопашный бой, делает охранника неповоротливым. Все, что нужно Артему: вырубить того, пока не позвал остальных. Охранник не собирается сдаваться, толкает Артема, рассчитывая, что удар спиной об стену выбьет дух из генеральского сынка. Перед глазами действительно темнеет, но Долгорукий только сильнее напрягает руку, сгибает локоть. Удар затылком в лоб, усиленный шлемом, и Артема действительно вырубает.

В ушах гул, перед глазами все плывет пятнами, одно светлое поменьше склоняется над черным пятном побольше. Охранника, а это именно оно, пробивает судорогой и больше он не двигается.

Кто-то садится на корточки рядом.

– Можешь идти? – голос не Леры. Ниже, грубее. Пальцы, что проверяют его затылок (нет ли крови) больше, ладонь шире.

Артем пытается кивнуть, но коридор вокруг кружится.

– Говори, ты можешь говорить, да. Все закончилось, сработало.

Долгорукий прикрывает один глаз, надеясь, что так у него получится сфокусировать взгляд.

– Ты пацан с той фотки.

– Нравится? – фыркает парень, – не привыкай. Богиня даст, магии на час хватит. Нам нужно торопиться.

Ему помогают встать, и Артем замечает – это не просто маска. Будто бы все тело Леры стало сильнее, шире в плечах. Крепкий хват рук помогает подняться, неЛера ведет его по коридору.

– Что это с ним? – спрашивает охранник на пульте. «Благо сейчас их здесь не толпа».

– Ваша чухонка напала, – хрипит Долгорукий. – И на твоего начальника тоже. Он там… Где-то.

– Так мля… – Артем узнает Сергея по голосу, тот растерян. – Так. Вы стойте здесь. А я пойду его проверю.

– И подкрепление вызови, она ж дикая, – кивает Артем. Лера едва слышно кашляет и тогда он добавляет: – Серый, не обессудь, но ждать тебя здесь не буду. Надо врачу показаться, она мне чуть череп не проломила. В Москве спасибо не скажут, если я из-за недосмотра здесь окочурюсь.

– Так вы ж сами, – лепечет Серый, замерев, как олень в свете фар посреди ночной дороги. – Вы ж сами приказали там с ней оставить…

– Ну я, может, и приказал. Но кому поверят…

– Хер с тобой, – отмахивается Серый и торопится к начальнику.

Лера краем уха слышит, как тот по рации вызывает медиков и жмет кнопку лифта. Благо кабина так и стояла на этаже, двери открываются сразу же и только когда закрываются, ведьма говорит:

– Надо успеть, пока не поняли, что камера пуста.

– Протокол знаю. Никто не выйдет и не зайдет, пока всех не обыщут.

Лера кивает:

– Идти сам сможешь?

Артем только угукает и отстраняется, смотрит на новый Леркин образ, изучает.

– Нравлюсь? – подначивает Лера.

– Никак не могу понять, что думаю.

– Немудрено, тебе ведьма чуть голову не пробила.

– Ой, иди ты, – выдыхает Артем, и лифт останавливается.

– Обязательно. Как только дойдешь до двери ровно и не подозрительно. А на улице портал сделаю.

Долгорукий ничему не удивляется, после того, что видел. Уверен, что всем для создания портала нужно специальное, кхм, оборудование. Артефакт. А здесь Лера, со своими безумными ритуалами и уверенностью, что ей ничего, кроме желания открыть портал, и не нужно.

***

Они удивительно легко выходят из здания. Тупенький Сергей, кажется, сначала решил реанимировать начальника и только потом проверить камеру.

Оказавшись на улице, Лера тут же вдыхает полной грудью:

– В воздухе что-то действительно изменилось. Мороз не обжигает, солнечные лучи припекают.

Улыбка расползается на смазливой маске, что она для себя выбрала.

– У меня было время подумать над новым заклинанием.

– Погоди, – голос Артема срывается, – ты просто от скуки придумала заклинание?

– Их всех когда-то кто-то просто придумал от скуки, – жмет плечами незнакомый на вид пацан.

– Теперь я понимаю, на что жаловался Константин.

– Ой прям жаловался. Ему это нравилось. Как и тебе.

Долгорукий пытается разглядеть в нем Леру. То как пацан щурится, то как уголки губ ползут вверх и эти искры азарта в глазах. Да, где-то за этой кожей и волосами точно его Лера.

– Ну погнали, – смирившись, кивает Долгорукий.

В непривычно грубых пальцах мигает красная бусина. Нет, Артему не кажется, потому что его хорошенько приложили головой к стене. Бусина действительно пульсирует, когда неЛера шепчет: «Lyhyt matku12», а потом что-то быстро делает руками, как-то пальцы сплетает, Долгорукий не успевает понять. Посреди тротуара открывается черная дыра и даже смотреть в нее страшно, не то что шагать. Но ведьма спокойно берет его под руку и ведет. «Лера просто под всем этим, скрывается» – вынужден снова и снова напоминать себе Артем.

Портал их ватой окутывает, а через секунду они выходят в незнакомой комнате.

– Где мы? – хмурится Долгорукий.

– В гостях, – слышится за спиной знакомый, ехидный голос. Ведьма и не знала, что Кот успел вернуться из ссылки. – Такая интересная смена имиджа, – друг включает свет и рассматривает Леру внимательно. – Не говори, что это какое-то проклятье.

– Не мечтай, – Лера разводит руками, – скоро пройдет.

– Ясно, – кивает Кот и поскорее переводит тему: – Голодные?

– Так. Что случилось?

– Ты только не бесись, – морщится Кот и достает смартфон, три секунды и на экране появляются журналисты с десятком микрофонов, направленным в лицо Хухулева. Лера злорадно прикидывает: «То ли хотят, чтобы подавился, то ли заткнуть пытаются». За этими мыслями не сразу понимает смысл слов, что звучат из динамика.

Бегущую строку прочитать проще: «Спаситель

– Ну конечно, – фыркает Лера не своим голосом. – Я в душ, окей? Надо с себя все это смыть, – и уходит прямиком в ванную комнату.

– С ней же все будет в порядке? – с сомнением уточняет Артем.

– Говоришь так, будто все закончилось. – Кот убирает телефон в задний карман. – Ну, так что? Чай? Бутер?

Долгорукий кивает, а сил хватает только на то, чтобы осторожно дойти до дивана в гостиной и наконец-то сесть.

***

Следующие несколько дней они спят, едят и смотрят новости о подготовке города к празднованию. К «снятию ледяной блокады», как высокопарно заявляет диктор. «И повернулся же язык на такое сравнение», – хмурится Лера, но никому ничего не говорит. Они вообще по большей части молчат. Не потому, что на весь город и округу розыск объявлен, а просто, нечего сказать.

План? Надо думать над планом. Конечно. Новый дар для поиска Йомали не сделаешь, старый остался на квартире, за которой наверняка следят. Магия появляется в городе вместе с капелью, но не помогает найти убогого бога.

Только раз Артем нарушает тишину в квартире. Когда Кот в очередной раз уединяется на кухне, обещая приготовить нечто грандиозное на ужин, в попытке поднять всем настроение. Краем глаза, едва ли отвлекаясь от новостных роликов на Ютубе, ведьма замечает, как московский мальчик садится рядом и ставит репортаж на паузу. Так решительно, будто терпеть больше невозможно. Лера не открывает рот, чтобы спросить в чем дело, даже когда Артем обнимает ее. Нет, пусть решится.

– Поехали в Москву. Да, на вокзал или в аэропорт не сунуться, но можно же и на машине доехать. В столице тебя не ищут. Там можно спокойно заниматься изобретениями, никто и слова не скажет. Может какой стартап откроем, будем продавать дары организациям…

Ведьма прикрывает глаза и утыкается носом ему в плечо. Свитер, что выдал Кот, пахнет Костей и Артемом одновременно. Это странно. Как и то чувство сопротивления, на котором Лера ловит себя. Она почти выдает «что предлагаешь вообще» и тут же «но разве я не этого хотела? С того дня, как вернулась».

– Тороплюсь, да, знаю. Но тебе в Питере жить спокойно не дадут. И я ничего не могу с этим сделать. А хочу. Хочу помочь, хочу, чтобы была счастлива.

– Тём, – выдыхает Лера и от собственного дыхания в его плечо горячо, и Долгорукий ее обнимает, большим пальцем успокаивающе гладит основание шеи и волоски, выбившиеся из хвостика, едва заметно щекочут кожу. – Я не смогу.

– Потому что не готова к таким отношениям? – это звучит поразительно робко, и Лера отстраняется посмотреть, ну а вдруг все-таки покраснел. Но нет, только сидит и прямо перед собой в стену смотрит.

– Эй, – осторожно взяв его за подбородок, она заставляет московского мальчика посмотреть на себя. – Я помню, что у тебя на плечах древнее проклятье…

– Оно теперь так не ощущается.

– Окей, наверное, это хорошая новость. Но сейчас будет не очень хорошая. Я… – Лера сама не верит, что говорит это, – не хочу уезжать. Не теперь. Да и не могу, если честно.

У Долгорукого в глазах, что угодно, кроме понимания, и Лере неприятно, где-то за ребрами щемит.

– Раньше Большуха могла забрать очаг и переехать. Большуха должна быть рядом с ним, чтобы все работало. Через нее силу получает остальная Семья. Но очаг…

– Ты теперь большуха?

– Не совсем. Нужно еще устроить посвящение. Клятва, присяга от членов Семьи. Но дело не в ритуале.

– А в чем?

– В очаге. Я никогда не смогу его перенести. Он сгорел на Марсовом поле.

– Просто сгорел. Сам, да?

– Нет, я его кинула в огонь. Так было надо, чтобы ослабить Йомали. Тогда я не особо соображала, какие могут быть последствия. Просто сделала, чтобы остановить мясорубку, в которой вы могли…

– Не могли.

– Ты не знаешь.

– Я знаю, что теперь ты в этом городе, как в клетке.

– Раньше я так же думала, – Лера хмыкает и решает вернуть Артему его же слова, – но теперь оно так не ощущается.

– Значит, нет другого выхода, кроме как разрулить конфликт с администрацией.

– Конкретно с Хухулевым, судя по всему, – кивает Лера.

Артем замолкает на минуту, если присмотреться, можно увидеть, как в его голове мысли копошатся.

– Нужен план. И в этот раз придется прыгнуть выше головы. Люблю такие задачки.

«А я люблю твою улыбку» хочется сказать Лере, но…

– Пожалуйста, скажите, что вы закончили, – доносится жалобный голос Кота с кухни.

– Выходи, – не сдерживается и смеется ведьма.

– Я надеюсь, вы не собираетесь брать администрацию штурмом.

– Там Костя… – напоминает Лера.

– Именно поэтому, я иду с вами, – кивает Кот, и кажется, будто никогда еще он не выглядел настолько серьезным.

– Ну вряд ли он там в опасности.

– В смысле, что на него там вряд ли кто-то нападет? – уточняет Кот и, дождавшись кивка Артема, продолжает: – Не обязательно кого-то физически пытать, чтобы причинить вред.

– Он действительно выглядел дезориентированным, – припоминает Долгорукий.

– Если ему мозги промоют хотя бы вполовину так же качественно, как мне, то вам наверняка придется с ним драться.

– А горожанам потом расскажут в новостях, как чухонская ведьма напала на городского спасителя?

– Будет сложно выйти сухими из воды при таком раскладе.

Лера понимает, к чему ведет Кот. Он прав. Неважно, чем закончится их гипотетическая драка, в глазах горожан она будет злой ведьмой из сказок. Им совершенно точно нужен очень продуманный план.

Глава 16

Богиня молится. Это может казаться абсурдом, но Акка еще может вспомнить, какого это молиться кому-то, кто сильнее. Даром что тысячи лет этого не делала. Бесполезные слова, бесполезные мысли. Почему решила, что в этот раз сработает? Потому что знает: проще достучаться до безмолвного создателя, чем уговорить мужа пойти против Йомали?

Акка собирается с мыслями, упрямо заплетая локоны в косу. Непослушные пряди то и дело скользят меж пальцами, выбиваются, словно требуют свободы, и Акка начинает снова, пока не получается, ну, приемлемо. Доводить прическу до идеала нет ни желания, ни времени.

Она чувствует: Лера торопится. Слышит, план придуман на тяп-ляп и ничего не может предложить взамен, кроме молитвы отстраненному богу.

Она кидает взгляд на языки пламени, бьющиеся на верхушках Ростральных колонн. Победные огни, зажженные до окончательной победы. Это ли не дурной знак? Акка не верит в приметы, но знак признает плохим. Эти огни значат: в городе больше нет угрозы, люди уверены, что избежали опасности. Такая беспечность может быть очень жестоко наказана. А огонь будто подмигивает богине, будто приглашает к разговору. Она дотрагивается до него, гладит, не обжигаясь.

– Ты сказал мне беречь людей, землю. Беречь твое наследие, – начинает она без вступления. – И, думаю, не можешь упрекнуть меня в небрежности. Я честно старалась. Мы справлялись со многими катастрофами, защищали от демонов и чудищ, созданных твоим братом, но… Я устала. Это кажется невозможным, но за последнее время я действительно жутко устала от бессилия. Пора признаться: невозможно противостоять равному тебе. Я уверена – это правильно. Какой бардак наступил бы в мире, если бы бога могли убить смертные. И вам нужно разобраться в отношениях, вы же братья в конце концов. Да, Аник никто не вернет. Это к лучшему. Вы оба остались без нее сотни лет назад. Не поверю, что мой добрый создатель до сих пор хранит обиду. Пожалуйста, помоги угомонить Йомали. Верю в тебя, верю тебе.

Богиня наконец-то моргает, из уголков глаз от напряжения текут слезы. С неба падает дождь. Акка знает – не из-за нее, но хочется верить, что грусть изнутри проливается грустью снаружи.

***

В новехоньком костюме с иголочки, причесанный и загримированный стилистом, Костя выглядит отлично. Из зеркала смотрит именно тот человек, которым он всегда хотел быть: статный, строгий, с запонками. Невозможно вспомнить, когда выглядел так же хорошо в последний раз. Но это только внешне. Чувствует он себя, как долбаный ежик в тумане. Только не такой, у которого есть силы бегать по лесу в поисках лошадки. Нет. Туман агрессивно сжимает виски, желая взломать голову. Туман перед глазами. Туман ватой забивает уши. Костя практически уверен: если откроет рот, просто чтобы чихнуть или зевнуть, туман забьется и в рот, и в горло.

– Ну что? Как поживает мой герой? Готов к встрече с шакалами?

Благо вопросы просто летят в пустоту и Соболеву не обязательно отвечать. Еще лучше, за него отвечает стилист и пресс-секретарь администрации. Косте достаточно поднять руку для рукопожатия. Хухулев медлит и все-таки протягивает ладонь в ответ. Морщится. Соболь хочет извиниться, мол, не хотел так сильно сжимать, но туман все еще вокруг, так пускай там и остается. Что Костя будет делать через пять минут, когда начнется пресс-конференция, он старается не думать.

– Соболев, встряхнись! Принесите герою кофе, да покрепче. Быстро!

Они остаются одни, даже телохранители выходят за дверь и только тогда Хухулев продолжает:

– Видишь, как оно хорошо складывается, Костик. Я с такими победами изберусь на раз-два, ты будешь до конца своих дней жить в почете и славе. Может, в губернаторы пойдешь, – но тут же одергивает сам себя: – Как-нибудь потом, после меня… Новую должность тебе найдем, непыльную и денежную. Премию выпишем.

Костя хочет возразить, хочет крикнуть, что не ради этого старался, не ради премии город спасал. И раз уж на то пошло: не один это делал. Хочет спросить про Леру. Сказать, что она тоже постаралась, требовать ее освобождения. Чтобы все узнали о самоотверженности чухонских людей, которые костьми легли, но помогли… «Хочу увидеть Кота», – единственная кристально чистая мысль тут же покрывается морозным инеем и теряется в тумане.

Он не знает, как давно в кабинете холодно. Просто не замечает, пока в руках не оказывается горячая чашка, наполненная густой, черной жидкостью, чтобы ее выпить придется открыть рот. Чтобы отвечать на вопросы журналистов – придется открыть рот, а он не знает, что говорить. Туман в голове путает, мешает. Подкидывает фразы, в существовании которых Костя не уверен.

Вспышки слепят. Камеры пугают бездонностью объективов. Клубок змей вьется под кожей, стремясь разбудить. Может быть, и эта пресс-конференция, и журналисты ему просто снятся?

Костя слышит вопросы сквозь толщу воды. Видит со стороны, как стоит бледный в искусственном белом свете и никакой грим не помогает. Открывает рот, чтобы крикнуть самому себе: молчи! Закрой рот! Иначе конец.

Связки напрягаются, и звук идет по ним, вылетает из горла, словно песня. Не запинаясь, он рассказывает, как долгие месяцы их специальный отдел боролся с неизвестной угрозой, как его сотрудники жертвовали жизнями, просто чтобы узнать имя того, кто городу противостоит. И вот долгожданные плоды, Санкт-Петербург возвращается к нормальной жизни. Впереди еще много работы по восстановлению зданий, инфраструктуры, щита, но Гром-камень готов вернуться на свое место, а это значит, что горожане смогут вернуться.

Туман, разъяренный длительной осадой, проникает внутрь. Мелькает мысль, что если он попадет в легкие, то Костя просто задохнется, но этого не происходит. Соболев все также стоит, слушает вопросы один за другим. Его спрашивают о погибших сотрудниках и слова так стремительно слетают с губ, будто так они не успеют порезать сердце.

– Думаю, что прежде чем говорить о погибших во всеуслышание, мы должны сообщить семьям. О чем я совершенно точно могу рассказать – виновные наказаны. Глава чухонского клана Юрова Анна Васильевна и ее наследница Валерия, – сердце Кости больно запинается, но голос, не дрогнув, продолжает, – поплатились жизнями за то, что впустили зло в наш прекрасный город.

Хухулев предвосхищая истерику подчиненного, подхватывает:

– Нам предстоит оценить количество жертв этой блокады. Многие замерзли насмерть, погибли от руки разгулявшихся банд или же, просто не получили своевременную магическую помощь. Многим пришлось покинуть свои дома. Нам еще предстоит узнать и ужаснуться. Но в одном жители города могут быть уверены: мы знаем имя зла, и оно понесло наказание. И так будет с каждым, кто посмеет угрожать моему городу!

Что-то внутри Кости ломается, словно недавно замерзший на луже лед под сапогами детворы.

***

Три дня. Нет, на самом деле четыре. Как давно Акка не считала дни. Богам такое не пристало, напомнил бы муж, но этот самодур умыл руки. Сказал, что не полезет в братские разборки. Когда Акка возмутилась, мол, нет никаких разборок, ведь создатель молчит. Укко только засмеялся. Пошутил, что она и Ена достала.

Или не пошутил.

Богиня молится творцу и не получает реакции. Да, он и раньше не бежал моментально помогать или отвечать на вопросы, но всегда посылал знак, что

– И ведь не я одна так решила, – вдруг понимает богиня. Она пытается перенестись в прекрасный небесный замок Ена, но словно о бетонную стену бьется. Не нащупываются малейшие следы присутствия демиурга в городе.

Испуганная, как не подобает богине, Акка появляется рядом с Лерой, не подумав, где та. Во мраке комнаты на диване переплетены два тела. Словно плетение, вязание, захочешь – рука не поднимется распутать. Одно целое.

– Я испугался, знаешь?

– Как сильно?

– Очень.

Лера запрокидывает голову и стонет, тихо, сдерживается. Богиня краснеет и, оставшись незамеченной, появляется в гостиной. На кухне шумит вода. В поздний час кому-то явно не спится.

***

Кашель за спиной пугает, Кот дергается, роняя вилки и ложки, они бьются о металлическую раковину так громко, что наверняка весь дом слышит.

– Зачем так под… – Он не ожидает увидеть на своей кухне незнакомку. Да, красивую, но… – Вы кто?

– Акка. Лера про меня…

– Вы богиня, – с облегчением выдыхает Кот. – Не из Третьего отдела и ладненько, – и возвращается к недомытой посуде.

– Мне нужна помощь.

– Ну вряд ли вам нужна помощь недоделанного лапотника.

– Вас всех. Сейчас же.

– Сладкие голубки… Им сейчас не до этого, – хитро улыбается Кот и краем зрения замечает, как краснеют скулы Акка, но самоотверженно молчит, придерживая комментарии при себе. Все-таки богиня.

– О, я видела.

Дает голубкам время, неторопливо домывая посуду. И все же его стук в дверь явно прерывает. Не дожидаясь, что кто-то встанет и откроет, он громко говорит:

– Простите, извините, Валера, здесь твоя божественная покровительница. Нехорошо заставлять ждать.

Кот замирает, прислушивается в ожидании ответа и едва успевает отпрянуть от резко открывающейся двери и Леры. Если б не его реакция, точно снесла бы с ног, натягивая на себя футболку не по размеру.

Пять минут неловких ужимок, и они наконец-то собираются в гостиной.

– Моя богиня, скажи, что нашла способ…

– А так можно на «ты»? – хмыкает Кот.

– Если не найдем Ена, то можно на «никак», – качает головой Акка. – Я пыталась до него достучаться, попасть в его дворец. Небесные чертоги словно замурованы.

– Так он разве не обиженка? – Лера пихает Долгорукого в плечо и едва заметно качает головой, но тот бесстрашно продолжает: – Типа заперся дома, чтоб никто не трогал, все созданное вам в управление отдал и сидит, страдает… – в следующий миг он не может сказать ни слова, рта на лице больше не существует.

– Скажи «не справедливо», – хихикает Кот и подмигивает Долгорукому, тот пыхтит в попытках найти губы, но тщетно.

– Посиди пока так, – хмурится богиня, – нет, это не типично для него. Ну, последнюю тысячу лет точно.

– И только Ен способен нам помочь, – кивает Лера.

– Подумалось: не одна я такая догадливая. Йомали тоже об этом знает.

– Думаешь он что-то сделал со своим братом?

Акка кивает и тут же:

– Не убил. Это невозможно.

Кот себе не верит: сидят в гостиной Костика, в которой он столько времени прожил, и обсуждают разборки между богами. Так легко, будто это в Семье произошло.

– Тогда остается плен, так? – у Кота наконец-то включается режим «серьезно». – Знаете, я бы пленника держал под боком. Чтоб всегда знать, как он там. Держать бога под боком, а? А? Поняли?

Лера закатывает глаза:

– Как всегда, режим «серьезного Кота» не длится дольше минуты, – и, потушив возмущение в голосе, продолжает: – Все это резонно, но Питер большой. И если богиня не может найти его, то кристаллы нет смысла трогать.

– Поэтому я здесь, – кивает Акка.

– Впервые бог не отвечает на твои молитвы, а? – пристально смотрит на нее Кот.

Без издевки или желания задеть. Наверное, поэтому она просто коротко кивает. Тем более, Артем, будто в худших комедиях, машет руками, сигнализирует, привлекая внимание. Богиня просто моргает, и на его лице снова есть губы.

– Скажи что-нибудь полезное, чтобы я не пожалела о своем решении.

– В городе наверняка есть места, которые люди обходят стороной. Может быть, крупная заброшка, где-то в центре. Этот ваш Йомали явно в Мурино не суется.

– Вот уж где вся хтонь водится, – кивает Кот.

– Заброшки? В Питере? Да это ж местный бизнес. Спрятать за строительными лесами здание и ждать пока само рухнет. Не дождешься, градозащитники с потрохами съедят… – Лера задумчиво стучит пальцем по коленке. – Но может быть… Мы впервые столкнулись с этим убожеством на Воскресенской набережной, я помогала Косте со сфинксами. Тогда Йомали сказал, что у нас будут большие проблемы, и исчез, а у него за спиной… Это бред какой-то.

– Валера, – подначивает Кот.

– За его спиной я слышала плач младенца. Но при чем здесь Ен?

– Это он! Надо его найти! Надо освободить! Надо…

– Но Костя… – напоминает Кот.

– Мы спасем всех. Весь город, когда освободим… – богиня и слушать не желает, перебивает, лишь бы настоять на своем.

– Что? И мертвых воскресим? Может быть, и большуху? – бесстрашно выпаливает Кот.

***

Лера не верит ушам. Неконфликтный Кот, который всегда словно вода, всегда умел договориться. Дерзко смотрит в лицо богине и не сомневается в правильности решения. Лера прикрывает глаза, будто собирается прыгнуть с мостка в июньскую воду.

– Он прав. Если мы Костю не вытащим сегодня, он больше не выдержит. Камни все сложнее находят связь с ним.

– Один, взамен на весь город, – парирует богиня.

– Если таковы условия, то точно ли нам нужен этот город? – Лера знает, не вынесет потерять и друга. Достаточно тех похорон, на которых побывала за последние месяцы. Бабушкины – бриллиант в короне.

– Не хочу прерывать вашу драму, – Долгорукий выставляет руки, типа погодите, дайте сказать, я на минуточку, – но нам не обязательно единым организмом мчаться по одному адресу. Можно разделиться. Лера и Кот поедут вызволять Костю. Заодно время потянут. А мы с богиней, как бы это ни звучало, проведем быстренькие поиски спасителя и прибудем к вам, тогда и начнется самое интересное. Быстрое приключение.

– Это опять «Рик и Морти»? – тяжело вздыхает Лера и, заметив довольный кивок: – Я посмотрю. Обе-ещаю.

– Это ладно. Как вам план?

– Другого и нет, – кивает Акка.

Лера смотрит на часы – почти семь утра – скоро официалы засобираются на работу.

– Пора начинать подготовку, – она встает с дивана.

– Не-ет. Пощади. Дай мне хотя бы выйти из квартиры, – возмущается Артем.

– Товарищу-начальнику не нравится Валера? – невинно хлопает ресницами Кот.

– Без понятия, что здесь происходит. Но звучите безумно, – хмурится богиня.

– Не безумнее, чем поиски создателя всего в заброшках Питера, – жмет плечами Долгорукий и, уличив момент, бежит, занимает ванную.

– Детский сад, – качает головой Акка.

– А богини пьют кофе? – убирая волосы в хвост, уточняет Кот.

– Я точно пью! – Лера пытается понять, спала ли сегодня ночью. Из глаз можно наполнить песочницу, так что вряд ли. Если бы было возможно собрать в бутылки ее раздражение, то получились бы отличные коктейли Молотова. Или это волнение? В любом случае, чтоб ни с кем языком не зацепиться и не поссориться, она просто молчит на все обсуждения, пьет кофе. Одну за одной, одну за одной.

– Дорогая, надеешься, что сердце выпрыгнет и не придется драться с богом? План интересный, конечно. В целом не докопаешься. Одно «но» – у тебя в команде сплошные бездари.

Лера тихонько смеется и отставляет недопитую кружку, взглядом спрашивая Кота, мол, «так лучше?», тот кивает на тарелку с бутербродами:

– А еще лучше поесть.

Когда ведьма мысленно называет это бутербродами, лукавит. Перед ней настоящие многослойные сэндвичи с овощами, сыром, соусом, обжаренным беконом.

– А знаете, кто терпеть не может болгарский перец? – как-то с перебором радостно спрашивает Акка, и друзья знают правильный ответ.

– Укко?

– Укко, что б ему с кровати не встать, – фыркает богиня и откусывает большой кусок сэндвича, жует и едва слышно что-то напевает. – Заберу тебя, чтоб готовил мне каждый день. Слышишь? Клянусь!

– Давайте доживем сначала, – смущенно фыркает Кот.

– Чуть не забыла, – Акка кладет на стол перед Лерой шарик-дар. – Ты этим для поиска Йомали пользовалась?

Ведьма улыбается, подловив себя на том, что раздражение куда-то уходит. Возможно, они действительно в кои-то веки все делают правильно.

***

Лера глазам своим не верит, когда портал открывается внутри помещения. Она не знает, что это за комната, но точно находится в одном из зданий администрации. Такой вариант показался сообщникам менее рискованным.

– Кажется, эти придурки забыли восстановить защитные чары, – голос того, кем Лера прикидывается, низко вибрирует в горле.

– И при этом не поставили охрану? Вряд ли. Возможно, тебя просто заманивают в ловушку…

– Не начинай. Я пойду и найду Костю, это как минимум.

Кот мотает головой. Все-таки просто сидеть дома вредно для мозгов. Они, вообще-то, потенциально в опасности, каждую секунду.

– Ладно-ладно. Давай только не стоять здесь у всех на виду.

Кот ведет ее тайными коридорами, и Лера сомневается, что большинству сотрудников о них в принципе известно.

– Зачем, говоришь, ты использовал эти ничуть не подозрительные проходы?

– Детка, обижаешь. Я шпион или кто? Не хотел светить лицом, если нужно было пробраться к Косте. Все здания соединены ходами. Даже внутри института.

– У-у-у, – тянет Лера, – целая сеть тайных коридоров. Масоны падают в обморок от восторга, – и улыбается так хитро, криво.

Кот замирает рядом с не примечательной дверью и кивает. Лера успевает разве что свести ладони в молитвенном жесте, а дверь еле слышно открывается. «Вот что действительно странно», – хмыкает ведьма. Обычно двери перед ней сами не распахиваются.

Кабинет начальника отдела по контролю за магическими тварями выглядит заброшенным: стол, полки, компьютерный монитор покрыты тонким слоем пыли, но друзья и не рассчитывали найти Костю здесь. План прост: пробраться в приемную губернатора. Осталось только понять, где она.

Забытый дар в кармане пуховика нагревается так сильно, будто единственная цель артефакта – прожечь тонкую ткань подкладки. Лера вытягивает шар на цепочке, тот самый, что помог сделать Химик для поиска…

– Йомали! Он близко!

– Валера, а почему мы раньше не воспользовались этой безделушкой?

– Думала, она не работает. – Друзья переглядываются, и Лера упрямо качает головой. – Если ты еще раз скажешь, что это ловушка – я тебя пну. Больно.

Кот только тяжело вздыхает и держит язык за зубами.

***

Воскресенская набережная Долгорукому не нравится. Неприятные лица сфинксов. То, что Лера рассказывала о них. Вся эта мощь спрятана от смертных за тонким слоем чугуна. «Уничтожить бы их, переплавить на что-то менее опасное. Да хоть пушки…»

Он отворачивается от сфинксов, чтобы не злиться, и упирается взглядом в более тяжелое зрелище. Одинокий, печальный до невозможности силуэт Ахматовой. Он знает историю. Кто-то скажет, что его коллеги сделали страшное с ее сыном и мужем. И вот об этом Артем совершенно точно думать не желает.

– Лера сказала, что они стояли спиной к памятнику, – богиня обращает внимание на сфинксов, морщится. – Йомали был где-то здесь, – она показывает рукой на место между двумя смотрящими друг на друга половинчатыми лицами. – За его спиной… Если бы Ен был под водой, я бы знала.

Артем качает головой, достает телефон, быстренько определяет геолокацию и показывает экран, на котором светится карта.

– Нет. Для своего брата этот урод выбрал тюрьму. Буквально.

Кресты. Амбициозный план по превращению в творческое пространство чего-то настолько плохого, что особо впечатлительных подташнивает. «Кажись, проект забуксовал, – ехидно подмечает Артем, – с чего бы».

– Тюрьма значит, – шипит богиня, и в следующую секунду они оказываются в промозглых застенках, дышащих плесенью. – Злое место, – добавляет она осмотревшись.

Телефон в кармане вибрирует. Артем проверяет уведомление.

– Нам некогда ужасаться. Лера с Котом в здании, а нам еще два корпуса сбегай обыщи.

– Обижаешь. Я все-таки богиня, сейчас быстренько… – и Акка хмурится. Потому что быстренько не получается.

– Значит, все-таки по старинке, – кивает Долгорукий и снова достает телефон. Что-то ищет.

Богиня пытается позвать создателя, но в ответ ей только ветер гудит по пустым камерам.

***

Лера увлеченно идет по коридору. Никто из мимо проходящих официалов ее не останавливает. Даже охрана, особенно охрана. А что? Какой-то незнакомый парень? Не чухонская террористка и ладненько. «Я могла

Лера падает на пол, по красному ковру пальцем выводит руну Даг – два треугольника соприкасающиеся вершинами и шепчет:

– Suo13.

Ковер моментально превращается в топкое, затягивающее нечто под ногами охранников. Они проваливаются в ковровое болото до середины бедра.

– Долбоящер, ты что творишь! Отменяй быстро! – охранники, вспомнив, что магия снова работает, начинают кастовать, но Лера прячется за секретарским столом, заметив мелькнувшую в дверном проеме макушку Кота. «Он в безопасности», – убеждает себя Лера, но беспокойство все равно проползает в подкорку мозга, когда слышит, как телохранители вызывают подкрепление.

– Отменяй, кому говорю!

– Я не умею! – искренне кричит Лера. Вмиг до нее доходит: если болото не остановить, эти двое могут и умереть.

Бугаи, кажется, верят Лере. Зовут на помощь, бросают оружие, пытаясь выбраться, удержаться за кромку крепкого пола, но тут же утопают в вязком.

– Помогите! – ужас в голосах охранников ни с чем не спутаешь. Распространяясь на весь кабинет, он сбивает с мыслей, но нет, решено. Лера не даст им умереть. Не убьет. Йомали не получит такое свидетельство зверств чухонских ведьм.

– Как же… Как же это остановить, твою мать, – бормочет Лера, мысленно перебирая руны. – Новый цикл, нет вряд ли. Вода? Смыть все водой? А вдруг весь город затопит. А что если…

Она чертит на ковре обычную прямую линию – руну Ис. Пытаясь сконцентрироваться на значении «неподвижность», мороза и зимы было достаточно за эти месяцы.

– Kivi14, – приказывает она болоту, когда оно добирается до подбородков охранников. Топкое вновь становится просто полом, только две коротко обритые головы из него торчат.

– Что? Блять, Васек, я пошевелиться не могу. Этот удод нас замуровал!

– Я с вами потом разберусь. – Лера подползает к ним на четвереньках, но у двери встает в полный рост и без стука заходит.

В кабинете губернатора шик, блеск, красота и несколько напуганных мужиков, отгородившись дубовым губернаторским столом, смотрят на нее, словно на зомби. Среди них пресс-секретарь Хухулева и Костя.

– Ну, конечно же, Константин, где тебе еще быть, – кивает Лера. – У фей не получилось, хотя б так свое получить. Положение, которое тебе полагается.

Заметив, как парень с кисточками дергается в сторону выхода, Лера кидает в него и пресс-секретаря заклинание. Отчего те замирают на месте. Только глазами из стороны в сторону водят, пытаясь понять, что происходит.

– Кто вы?

Лера хоть и злится, но замечает, как замедленно Костя реагирует. Будто ему огромных усилий стоит просто открыть рот, что уж говорить о защите.

– Я здесь, чтобы вытащить друга, а ты, оказывается, готовишься стать хозяином праздника?

– Псих долбанный. Только попробуй применить магию – разорвет на такие мелкие кусочки, что эксперты личность не установят, – намного бодрее угрожает Костя. И тут же словно откат: друг еле стоит, едва голову прямо держит.

– Псих? Нет, ну ты меня, конечно, по-всякому называл, но чтоб психом, – фыркает Лера.

– О, я, кажется, понимаю. – Снова словно выключатель срабатывает, и Лера видит перемену в Косте. Буквально на десяток секунд, но, кажется, Соболев действительно понимает, кто перед ним, и от этой радости в груди щемит до боли. Пальцы немного согреваются.

– Я Кота привела, он показал ваш тайный ход, – ведьма пытается улыбнуться ласково, а звучит все равно обеспокоенно.

***

– Ты не умерла, – выдыхает Костя и чувствует толчок в грудь, будто кто-то отпихивает. Холодный туман снова захватывает тело. Снова кто-то говорит его губами, голосом, но Костя так не думает. – Так лучше. Сделаем все просто. Чухонская ведьма, используя нелегальную магию, пробралась в администрацию города, чтобы убить героя…

– Я не причиню тебе вред, – хмурится лицо, за которым прячется Лера.

– А вот это вряд ли. Тебе придется, – голос за спиной выбивает последнюю надежду, что они сейчас договорятся и уйдут.

***

Лера оборачивается: она бы может и удивилась, как раздулся Хухулев, как он едва помещается в дверной проем. Еще бы и ляпнула что-нибудь обидное, но перед собой Хухулев держит Кота. Толстые пальцы сжимают горло и то, как карамельного цвета кожа контрастирует с побелевшими, опухшими колбасками… Кот может только хрипеть и хвататься за хухулевские пальцы, в попытке ослабить хватку. Лера сглатывает.

Ситуация сюр. Хочется одновременно засмеяться и заплакать, но ей страшно пошевелиться. Страшно от самой себя, от людей, которые чуть что хватаются за оружие, от бога, погубившего столько народа, а главное, бабушку. И теперь этот убогий бог бровью не поведет – в любой момент убьет Кота. Леру мутит от того, как по-отечески Йомали кладет на плечо Соболева перебинтованную ладонь Хухулева. И Костя. Костя участвует в этом во всем как ни в чем не бывало.

Стерев одним жестом руну Локи, нарисованную на запястье, Лера кричит на Костю своим голосом, вдруг так лучше подействует:

– Ты еще не понял, на кого работаешь? – ей не хочется верить, что друг так спокойно стоит и смотрит, как мерзкий бог угрожает Коту.

– Не слушай ее. Она дикая угроза, таких в клетке надо держать. Посмотри, что эта ведьма сделала с пацанами, – Хухулев кивает в сторону приемной. – Чухонка для цивилизованного мира давно умерла. А ты! Ты достоин. Ты годами работал на благо города. Не оставил его в трудную минуту…

– Кость, он эту «минуту» и устроил, – хмурится Лера. – Почему у Хухулева вся кисть перевязана?

– Схватился неудачно, – парирует Костя.

Только Лера видит, как от злости черты лица Хухулева становятся тоньше, острее.

– За уголек, ну да, – легко соглашается ведьма. – Просто проверь, – кивает она Косте. – Йомали так же обжегся.

***

Костю дергает. Того Костю, что только и может отстраненно наблюдать за происходящим. Да

– Костик, кончай с ней. Город тебе спасибо скажет, – приказывает Йомали голосом Хухулева. Хухулевские губы шевелятся, а глаза поблескивают в ожидании боли и мучений. Хухулевские пальцы все сильнее сжимаются: в любую секунду Соболев услышит необратимый хруст позвонков. – Только шевельнись и ему конец.

Мысли в панике бегают по кругу. У Леры по щекам слезы текут, по глазам видно – от бессилия. Боится применить огонь, боится, что пламя заденет Кота. Боится, что даже попытка шевельнуться, и Хухулев исполнит угрозу. Вот, что Костя точно не простит. Ни Лере, ни себе.

Кот хрипит, и в этих хрипах угадывается полное надежды и мольбы «Костя». И на Соболева это действует, как самое крепкое отрезвляющее зелье. Деталька к детальке складываются и вечный холод в кабинете, и раздражение от освобождения города. История с блокадой из-за кристалла. Туман отступает, больше не пытается взять верх и управлять им.

– Что ты с ними сделала? – усмехается Костя, кивая на торчащие из пола затылки.

– Могло быть хуже, – морщится Лера.

Хухулев рычит, и оба вмиг становятся серьезнее.

– Думаешь, победила? Маленькая никчемная ведьма, – лицо Хухулева идет трещинами, из которых выползает черный дым или пар. Моментально становится тяжело дышать. Кот хватает ртом воздух, которого все меньше в комнате, а рядом с безжалостным богом и вовсе нет. Глаза закатываются, веки закрываются, голова безжизненно повисает, и Йомали просто отбрасывает Кота в сторону, тот падает на пол безвольной тряпичной куклой.

Йомали, на котором кожа Хухулева висит ошметками обветшавшего костюма, шагает к Лере, но та отскакивает к Косте. Трансформация корежит, тело движется мучительно медленно и как будто больно. Друзья оказываются зажатыми между разрастающейся тьмой и окном. За Йомали остается Кот. А значит, выхода особо нет.

Костя кидается на убогого бога не задумываясь, что будет делать. Прорвется, разорвет собственными руками, лишь бы удостовериться, что с Котом все в порядке. Но Лера хватает его и тащит к окну. Кричит что-то про «самоубийство», «не поможет», «пойдем». Сжав зубы до боли, Костя кивает и, не отрывая взгляда от неподвижных рук, запрокинутой головы, разметавшихся солнечных кудрей, которые будто светятся в этом сумраке, Костя кидает в окно испепеляющее заклятье и хватает Леру за руку. Раздумывать особо некогда, он кончиком ногтя рисует на запястье подруги три пересекающийся круга и зачеркивает их линией. Делает то же самое на своей коже на бегу. Когда кидает взгляд в последний раз, ему кажется, будто бы Кот дышит. Надежда рождается теплом где-то за ключицей.

***

Лера не представляет, что Соболев сделал и какой эффект у этого заклинания, но верит другу больше, чем себе, поэтому, зажмурившись, сигает в окно. И она не трескается о тротуар, словно арбуз, а мягко приземляется в лучшей из супергеройских поз, и каменной кладке не вредит.

Стены вокруг оконного проема разлетаются, окатывая их каменным дождем. Созданное смертными руками ничто перед очень древним и очень злым богом. Йомали клубами пара неторопливо вываливается на улицу. Этого времени хватает Косте и Лере добежать до ворот. В стоящей рядом будке охранник орет в трубку, вызывая очередное подкрепление.

– Они не помогут! – кричит Лера. – Уходите отсюда!

– Я не эксперт, но, кажется, нам никто не поможет, – голос Кости дрожит.

И друг, конечно же, прав. Они знали это, когда шли сюда. Каковы шансы, что богиня и лапотник найдут в Питере бога? Это и в мыслях звучит дико.

– Какой у нас план? – Костя зачем-то разминает плечи, словно собрался боксировать.

– А вы еще не поняли? – громыхает Йомали. – Конец вашим бесконечным планам. Нужно было сразу все выморозить до подземного царства. Я слишком заигрался с вами.

Лера смеется громко, заливисто, нервно. До слез. Смех сгибает, и ей приходится опереться о собственные колени, просто чтобы не упасть. Это вводит Йомали в ступор, он явно ждал другой реакции. Слез, испуга, побега, в конце концов, но не насмешки.

– Ле-ер? – напряженно тянет Костя. – С тобой все в порядке?

– Ой, да, – пытается отдышаться ведьма и, выпрямившись, совершенно бесстрашно смотрит на убогого бога, – с чего ты вообще взял, что план был? Потому что простые смертные не ввяжутся в драку с у-у-у каким страшным демиургом без продуманного плана? У меня для тебя сюрприз: долгими месяцами мы только и делали, что сопротивлялись. Нам не привыкать.

– Но план все-таки есть? – уточняет Костя.

Лера качает головой. Бог явно зол, он волной в цунами нависает над друзьями, а у них в арсенале нет никакого супероружия. Будто они прут на ядерный гриб с палкой в надежде, что он испарится от испуга. За секунду до того, как волна обрушивается им на головы, Костя творит, видимо, первое что приходит на ум – согревающее заклятье.

Сила Йомали шумит вокруг них непроходимым бураном, убивающим ветром, вымораживающим холодом. А они с Лерой стоят внутри всего этого, обнявшись, как в коконе из одеял, пока волна не схлынет. Йомали быстро понимает, что не добился своего и, отозвав свою магию, собирается, надувается для нового броска, новой волны.

– Богиня, помоги, – выдыхает Лера.

– Что здесь у вас, – раздраженно спрашивает Акка и встает рядом с подопечной. Увидев, во что превратился Йомали, она сглатывает. – Мы еще не нашли Ена.

Смех Йомали градом проламывает крыши авто.

– Но знаете, где искать? – с надеждой спрашивает Костя.

– Ты, – Акка кивает, будто ставит галочку в длинном списке дел. – А где Кот?

Костя показывает провал в стене и виднеющийся разрушенный кабинет.

– Значит, ты идешь и вытаскиваешь его оттуда. А ты, – она хватает Леру за плечи и слегка встряхивает. Слегка по меркам богини. – Ты иди и найди создателя.

Друзья растерянно кивают, так неуверенно, нерешительно.

– Давайте! Чем быстрее сделаете, тем меньше придется его сдерживать, – наигранно легко кивает Акка и шагает вперед.

Йомали тут же пытается окружить ее тьмой и морозом, но богиня только смеется.

– Вперед! – она хлопает в ладони, и у Леры из-под ног уходит земля, а желудок скручивает в узел.

В следующую секунду ведьма падает на Артема, и тот чудом ее удерживает.

– Что у вас там?

– Богиня решила, так будет продуктивнее, – Лера берет себя в руки. – На чем вы остановились?

– На легенде о

– Это полная фигня.

– И их не тысяча?

– У нас нет времени, чтобы обыскивать каждую.

– Магия богини не сработала, – Долгорукий жмет плечами, – мы тут будто расчет для строительства ракеты вручную должны сделать.

– Нет. Нет. Нет.

Лера представляет, в какой опасности оставила Кота. Как Костя пробирается по разваливающемуся зданию, и у него из-под ног уходит пол. И это она не позволяет себе думать, что с Котом что-то серьезное. Он, конечно, жив.

Ведьма нащупывает ту ржавую «Е», до сих пор висящую на шее. Подарок богини. Пару раз он уже помог. Почему бы и сейчас не попробовать. «Фокус, что проделала в приемной. Вдруг сработает», – сняв цепочку с шеи, ведьма осторожно перехватывает через рукав ржавый край металла, чтоб не пораниться. Острый угол буквы замирает в миллиметре от бетонного пола. Ни одна руна не подходит. Как бы широко Лера ни прикидывала их значение. Ни огонь, ни Тор, ни Локи, ни мороз, все, что срабатывало раньше, в самый важный момент теряет смысл.

– Такой бред. Мы как в долбанной сказке, ищем сами не знаем что, – скрипит зубами Долгорукий.

– Вот оно! Неизвестно что! Непостижимое!

Лера царапает пол, выскабливает ломаные линии, рисует руну Перт. Светящийся символ, копия рисунка на полу, поднимается в воздух, замирает на уровне глаз и плывет вперед по коридору.

– Мы надеемся, что это приведет нас к нужной камере? – с сомнением спрашивает Артем, поглядывая вслед удаляющемуся символу.

– Получается, что так, – жмет плечами Лера и бежит за руной.

– Просто у богини магия не сработала. А она, ну, богиня.

– Я думала над этим. Во время блокады.

Руна ведет их по этажам, от камеры к камере, от камеры к камере.

– Почему ни у кого магия не работала, а у гопников с района никаких проблем с тем, чтобы наколдовать персональный мост?

– М-м?

– Йомали блокирует только известные ему магические потоки. Спорим, он не любит креативных и сюрпризы? – через силу улыбается Лера.

– Ты бледнеешь, – хмурится Артем.

– Я дойду. Идем. Просто на это нужно больше сил, чем я рассчитывала.

На самом деле, Лера теряет силы стремительно, будто их насосом выкачивает. «Может, и не так глуп Йомали, как я думала».

До камеры, рядом с которой руна исчезает, Долгорукому приходится нести Леру на себе. Заложенная кирпичом дверь камеры будто насмехается над ними, во всей красе демонстрируя простейший защитный узор из рун. На предплечье Артема – сложнее.

– Ты сможешь? – шепотом спрашивает Долгорукий. Будто боится спугнуть те остатки магии, что в Лере еще остались.

– Отойди, – выдыхает она и пошатывается, но стоит без поддержки. Всего-то и надо: сотворить элементарное разрушающее заклятье. Просто разнести стену. По узору видно: защита в нем больше от любопытных глаз и ушей. Защита, которая разрушается, когда знаешь, что ищешь.

Пальцы в замок. Нужно создать напряжение в пальцах, чтобы бомбочкой послать сгусток магии вперед. Три, два, один… Лера валится на пол. Тяжелое дыхание, холодный пот. Не нужно быть дипломированным магом, чтоб понять, что-то не так. Все не так.

– Что мне сделать? Как помочь?

Возможно, впервые Лера слышит: бесстрашный московский мальчик боится. За кого? За нее?

– Предложение в порядке бреда, – горло пересохло, и Лера сглатывает. – Грубая сила?

– Да. Да! – Артем целует ее в лоб и убегает. Лера не сомневается в нем, но в голове мелькает мысль: «А если не вернется?».

***

Долгорукий плутает и все-таки находит подсобку с инструментами, оставшимися здесь с попытки ремонта. Стамеска, молоток, пила, даже лобзик. Он мечется по кладовой, словно мышка в незнакомом лабиринте, пока не натыкается на то, что ему действительно поможет – кувалда.

Бегом он возвращается к Лере, та судорожно дышит, будто огромный камень на грудь положили. Понимание, что времени все меньше, страх за любимую подстегивает, и Артем начинает мутузить стену.

Он чувствует упорство кирпичей. Чувствует, как руны сопротивляются каждому удару. Как его собственные браслеты нагреваются. Это значит – защищают от магии камеры, и та не приносит вреда. Под упрямыми ударами старые кирпичи рассыпаются. И Артем останавливается, когда в стене появляется достаточный для прохода проем.

Отбросив кувалду, он заглядывает в камеру. На полу в пятне света лежит младенец, купидон с картин, даром, что без крыльев. Долгорукий подходит к божественному младенцу и с удивлением понимает, тот не спит. Он пристально смотрит в лицо Артема, совершенно по-взрослому, прямо и сфокусировано. «Обычно мелкие так не смотрят», – с тревогой понимает, но в следующую секунду младенец из его рук исчезает.

Долгорукий хочет обернуться, хочет узнать, как там Лера и все ли сделано правильно, но он сам будто исчезает. Кто-то другой переступает его ногами, кто-то другой его пальцами хватается за края проема. Кто-то другой его губами просит Леру не волноваться. Говорит, что вернет московского мальчика невредимым.

Лера все понимает. Узнавание в ее глазах ни с чем нельзя спутать. Едва слышно она шепчет:

– Помиритесь с братом.

Бог фыркает на ведьму его губами. Артем улавливает эмоцию, мол, только от смертных не хватало советов. Лера исчезает, но умиротворенный, спокойный голос говорит ему не переживать. Говорит, что она дома, в безопасности.

– А ты. Помоги мне.

– Как? Что я могу сделать?

– Не сопротивляйся, – улыбается Ен, и достаточно одного желания, чтобы покинуть стены опостылевшей тюрьмы.

***

Тьма душит, холод проникает сквозь кожу, пронзает кости, разрушает. Акка хрипит, но не сдается. Пока она сопротивляется, есть шанс, есть время. Почувствовав трещину в броне Йомали, заметив пробоину в груди, богиня вскидывает кулак, тот оказывается внутри пустоты.

Акка и не ждала наткнуться на сердце, но чувствует ничто, которое может проникнуть и в нее. И это пугает до онемения, потери надежды. Чтобы защитить себя, богиня собирает весь свет, все тепло, что есть внутри и отпускает, отдает Йомали. То ли жертва, то ли лекарство. Хрип бога отдаленно похожий на «что?», и Акка чувствует, как ее толкают, сильно, больно. Как спина сталкивается с чем-то твердым, наверное, стеной. Как осколки режут, царапают, остаются в коже и мышцах.

Что-то внутри нее ломается. Богиня пытается встать, но ноги не слушаются. Вместо крика о помощи с губ срывается кашель, смешанный с кровью. «Теперь я вряд ли помогу», – навязчивая мысль не дает закрыть глаза.

– Зато я справлюсь.

Акка не в

– Ты постаралась.

Он проводит пальцами по лбу богини и боль отступает.

– Ты, – Акка будто веками не дышала полной грудью, – какого черта здесь! А ну, убирайся! Лапотник хренов, спаситель, тоже мне!

– Моя богиня… – то, как Артем говорит, никто из смертных с такой интонацией никогда не мог это сказать. Она может принадлежать только одному. И Укко ни при чем.

– Пришлось позаимствовать тело смертного, – Ен смущенно осматривает руки Долгорукого.

– А я-то подумала, бороду сбрил, – мучительно улыбается богиня и после тихого «теперь отдыхай», засыпает в небесных чертогах, где перины, словно облака и солнечный свет никогда не режет глаза, а только согревает и радует.

Ен поднимается, будто и не торопится никуда. Осматривает двор, город особо не разглядеть, но и так понятно: было красиво, пока Йомали все не испортил. Замечает высокого смертного, что выходит из здания, вытаскивая на руках парнишку. Ен чувствует запах необъятной Сибири, слышит звук настойчивого бубна. Заблудившийся шаман обеспокоен, по раскосым глазам видно. Тот, что на его руках, поцелован Солнцем, но долгое время принадлежал Луне. Ену не нужно двигаться с места, чтобы прикоснуться к парнишке и удостовериться, что выживет.

– Брат, – голос лапотника, усиленный божественным присутствием, звонко разлетается по дворику.

Йомали скребет небо затылком. Воздух колется морозом, тьма поглощает любой попадающий в бога свет, будь то умирающие лучи предзакатного солнца или электрическое освещение фонарей. Маленькое смертное тело в сравнении с этой громадиной – ничто. Но вокруг Долгорукого будто защитный круг нарисован, есть четкая граница за которую Йомали не заступает. Тьма вперемешку с морозом подбирается к нему, огибая, опасаясь.

– Брат, пойдем со мной. Оставь этих смертных.

– Нет. Из-за них Аник оставила меня! Из-за них и из-за тебя!

Острые сосульки высотой с этаж появляются в ладонях Йомали и стрелами летят в Ена, в Артема, но не долетают. Падают под ноги водой и журчат ручейком по асфальту, а вслед за струйкой воды, сквозь битум прорастают, расцветают, покрытые свежей росой незабудки.

– Ты не одержишь верх, – напоминает Ен, будто это разговор происходит не в первый раз.

– Как и ты!

– Посмотри на себя: один, брошен, – качает головой Ен, – даже созданные тобой твари не пришли на зов. Только представь, как ты на самом деле слаб.

– Мы равны, забыл?

– Между нами есть большая разница. Ты отдал сердце. Отсюда слышу, как заунывно стонет ветер, когда проходит через дыру в твоей груди. Из нее тянет холодом, из нее льется тьма и злость, которыми ты затопил город.

– Я хочу, чтобы здесь никого не было. Как было до Аник.

– Как по-детски, в отместку уничтожить все, над чем она так трудилась. А ведь Аник не увидит твоей ужасной-ужасной мести.

Ен говорит и говорит, не замечает, как стены Смольного института трескаются и осыпаться. Целые этажи оказываются выставленными напоказ. Официалы в панике кричат, спотыкаются, толкаются, рискуя затоптать собственных коллег. Официалы тоже люди, в конце концов. Просто с капелькой власти.

– Что за «выйдете все из моей комнаты»? Прекрати. Этот город давно не твой!

– Только благодаря обману и предательству.

– Это мне в вину не запишешь.

– Ты дал ей свободу.

– И она выбрала. Не меня. И не тебя.

– Ты. Дал. Ей. Свободу. Выбора.

– Сделал то, что должен был сделать ты, – жмет плечами Ен. – Если действительно любил.

Кажется, такого упрека Йомали не может выдержать и всей махиной бросается на брата. Ен чувствует на дне, глубоко под водой, частичку силы брата и заманивает того к Литейному мосту. Они летят над городом, Ен будто птица, брат – тучи, закрывающие солнце.

Йомали тяжело, он отстает, на секунду зависнув над огоньком на поле. Ен и в нем чувствует тлеющий источник братской силы. Хмурится, понимая: под мостом не сердце Йомали, сердце не спасти. Кажется, брат только сейчас это принимает и кричит не в силах сдержать ярость.

Ветер бьет прядями волос по лицу, и Ен плавным движением откидывает их назад. Беспокойство расплывается по смертному телу весенним наводнением. Беспокойно не за себя. Йомали на глазах уменьшается, тает. Его злости хватает лишь на то, чтобы добраться до моста. Ее недостаточно для победы. Не в этой битве.

***

Дома тихо, как в могильнике. Не оклемавшись, Лера включает ютуб на телефоне, одновременно с этим включает ноутбук и телевизор. Прямо сейчас ей нужна вся информация о гребаной божественной битве, на которую ведьму не пригласили. Кто-то снимает пролетающего над городом Йомали, кому-то удается захватить в кадр силуэт, и Лера узнает Артема. Пишут, что где-то от холода взорвались трубы, там же недалеко покрылись листвой деревья, и горожане бегают фотографировать их как умалишенные, хоть и опасно. Еще бы, почти год зелень видели только на снимках в интернете.

Администрация, взяв себя в руки, работает по часам. Аварийные службы огораживают прорывы. На дорогах вдруг вернувшиеся девятибалльные пробки. Полиция просит оставаться дома.

– И ни слова про то, что судьба города решается! – Хлопает раскрытой ладонью по столу и морщится. Сильно ударила, больно.

***

– Прекращай, – приказывает Ен.

– Тебе придется убить меня, замараться в братской крови. Хотя, о чем я, ты даже сейчас действуешь не своими руками. Белый, светлый, добрый бог, – последние слова Йомали выплевывает в лицо какого-то смертного. Если бы не знал наверняка, не поверил бы, что где-то там, за хрупкой маской, скрывается создатель всея. Такой же демиург, как…

«Нет. Ен прав. Не такой же. Брат, скованный смертными костями и мясом, одерживает верх».

– Ты прав, – кивает Ен. И у Йомали уходит несколько секунд, на то чтобы убедить себя: брат не слышал его мысли. Брат отвечает только на сказанное. – И раз уж я переродился, наверное, было бы правильным дать обет впредь действовать в открытую. Но только если ты пообещаешь мне…

– Не буду я тебе ничего обещать, а ты – верить тому, кто устраивал подлости, портил созданное и обманывал.

– На самом деле, собираюсь, – жмет плечами Ен и просто вышагивает из тела смертного, словно из тесного костюма. Обессиленный тот упал бы на мостовую, но бог не позволяет случиться непоправимому, и в ту же секунду

Ветер не способен разметать длинные волосы, соль с перцем, собранные в хвост. Никакое мировое зло неспособно прогнать сострадание из болотного цвета глаз. Ен вскидывает руки, открывает объятья. И Йомали вывернуло бы от одного этого жеста, да нечем.

– К чему привела твоя погоня за прошлым. Столько лет пролетело, неужели ты действительно хочешь все эти «как раньше».

– Тогда было лучше! Мы были вдвоем, мы создавали, творили. Тогда была Аник, и это было лучшее время. Пока ты все не разрушил.

– Сейчас может быть так же. Мы все еще можем создать что-то такое же прекрасное, как скрипка.

– Нет, это время прошло.

– Так значит, все-таки прошло? Зачем тогда пытаться его вернуть?

– Ты путаешь себя и меня.

– Возможно, – улыбается Ен, – но на этот раз без экивоков.

– Это правда, – кивает Йомали.

Странно, но вместе с этим признанием бог чувствует, как телу возвращается привычная форма. Ощупывает нос, лоб, подбородок, и рука не проваливается в туман.

– Все, что ты здесь устроил… – Ен подбирает слова с трудом, это заметно, – не поможет ее вернуть. И не изменит того, что смертных Аник любила больше. И, кажется, я могу ее понять. Больших нелепиц специально не придумаешь. Они хотят одно, но делают другое, чтобы добиться третьего. Притворяются, чтобы стать лучше и в итоге становятся. Кричат, что ненавидят, тем, кого любят, и улыбаются тем, кого ненавидят. Даже сейчас! Я видел шамана! Что здесь забыл? Его место в Сибири! Наверняка что-то сложное себе придумал и мучается теперь. Смертные – головоломки. И видит мать-утка, я ни за что бы не хотел быть одним из них.

– Считаешь, у нас все проще? – Морщится Йомали от этих теплых ноток в голосе, откуда они взялись?

– Конечно!

– После того, как я испортил тебе жизнь, заточил в темницу…

– Я оставил тебя наедине с потерей. Которую сам же и устроил, – Ен жмет плечами и медленно, шаг за шагом, приближается.

– Я испортил создание человека, – щурится Йомали, проверяя, как далеко простирается братское всепрощение.

– Я был идеалистом, оно бы все равно не сработало.

– Я создал болезни и тварей, что охотились на людей.

– И они стали сильнее. Посмотри вокруг, разве могла появиться вся эта красота, если бы они жили в идеальном мире?

– Мне не нравится, что они здесь настроили, – угрюмо бурчит Йомали.

Ен тихонько посмеивается:

– Твоим домом могут стать мои чертоги.

– Что заскучал в одиночестве?

– Слишком большие для одного, – кивает брат, и Йомали вдруг совершенно не хочется сказать какую-нибудь колкость. – Тем более, одна ведьма велела нам помириться.

– Лерка небось?

– Откуда знаешь?

– Откуда, ха, – закатывает глаза Йомали. – Случись ей быть избранной, столько бы крови мне попортила.

– Понимаю, – посмеивается Ен. – Пойдем домой.

Йомали кивает и заносит ногу, чтобы шагнуть в чертоги на седьмых небесах, когда чувствует хват крепких пальцев на предплечье. Ен морщится, носом дергает, будто уловил неприятный запах:

– Я чувствую здесь ошметки твоей силы.

Йомали кивает:

– Атакан. Остатки былого величия.

– А я думал, мы больше не держимся за «былое величие», – Ен с хитринкой поглядывает на брата.

– Ой все. Понял. – Йомали хлопает в ладони, толчок где-то под мостом чувствительно отдает в ноги. – Все. Закончили. Ничего такого не было. Впереди только новое.

– И светлое.

– Ну не перегибай, ладно?

Мост пустеет. В городе становится тише, но только на мгновенье. В следующий миг, вдали звучат гудки, сирены. Люди кричат, ругаются и плачут. От шока, злости, горя. Плачут и кричат, не зная, что теперь все будет в порядке.

***

Лере заставляет себя вдыхать через нос, выдыхать через рот. И держится за мысль: никто точно не знает, что все это время происходит в городе. Лера заставляет себя перечислить пять черных предметов в комнате. А потом красных. А потом синих. Она вздрагивает от телефонной вибрации. Хватает смартфон, будто от этого зависит жизнь и смерть. Чья? Непонятно. Только увидев на экране «Костик», мысленно бьет себя по лбу. «Богиня точно не будет звонить на мобильник».

– Кость.

– С ним все в порядке. Мы в больнице. Врачи осмотрели, сказали, последят пару дней и отпустят домой.

– Ну хоть что-то хорошее, – с облегчением выдыхает Лера.

– А есть плохое?

– В этом и прикол. Не знаю. Они, боги. Сцепились и куда-то исчезли. Акка не отвечает. А я только и думаю: они же могут все уничтожить, защищая, и не заметят. Потом новое отстроят. Им то что. Одним человечеством больше. Одним меньше.

– С Долгоруким все будет в порядке, – Костя так уверенно это говорит, что бесит.

– А, то есть ты знаешь много выживших лапотников, в которых вселялся бог?

– Но я и мертвых не знаю.

– Бабушка, Хухулев, наша соседка с пятого этажа, тетя Зина…

– Думаешь, между ними нет разницы? – Костя выделяет интонацией. Действительно, наверное, не стоит про древних богов распространяться в больнице.

– Акка говорила, что есть и большая. Но вдруг она просто фанатичка…

За спиной раздается покашливание, и Лера подпрыгивает на месте. Телефон летит из рук, бьется об пол, и плевать, перед ней стоит богиня. Почти не злится. Разве что крыло носа подергивается как-то нервно.

– Моя богиня…

– Врушка.

– Ляпнула, не подумав, испугалась.

– За мальчишку или за город?

– А выбирать обязательно?

– Наглая, – улыбается богиня. – Выдыхай. В порядке они. И мальчишка. И город. Йомали вас больше не побеспокоит.

– Совсем-совсем или на ближайшую тысячу лет?

– Ну, – вздыхает богиня, – кто их поймет этих творцов. Знание лучше сохранить, на всякий случай.

– Обязательно, – как лучшая ученица класса учительнице, кивает Лера. – А Тёма…

– Нужен был кто-то. Ты была обезвожена и слаба. Артем просто под руку попался. Тем более, он уже пустил в себя магию.

– Защитную! Эти татуировки должны были его защитить!

– Ну, получается, они не работают, – жмет плечами Акка. – Спит твой московский мальчик в комнате, не боись, – неопределенно мотнув головой куда-то в сторону, богиня останавливает Леру жестом: – Не надо объяснять, что ты не можешь с ним уехать?

– Не нужно, моя богиня. Я обещала

– Только без фанатизма, – подмигивает Акка и исчезает. Но у Леры нет чувства пустоты. Теперь она знает, что не одна.

***

Лера не понимает, отчего ноги подгибаются. Богиня же сказала: с Артемом все в порядке, а руки все равно подрагивают, и дыхание упрямо перехватывает, вдохнуть не получается.

Ведьма как можно тише приоткрывает скрипучую дверь в комнату. «В мою? В нашу?». Понимание, что теперь задание Долгорукого совершенно точно закончено, бьет наотмашь. Значит, ему больше не придется торчать в Петербурге по работе. Значит, теперь-то они узнают насколько Лера сама по себе весомый аргумент для бесконечных поездок в другой город…

Лера бы рассмеялась в голос, если бы не беспокойство о неглубоком сне любимого. Вот. Назвала. Сказала. Оттого только волнительнее становится, и она садится на пол рядом с кроватью, взглядом упираясь в запутанный черный узор на белеющем в темноте предплечье Долгорукого.

«Получается, избавившись от непоняток в жизни, я добавила непоняток в жизни?» —хмыкает ведьма и, не в силах сдержаться, осторожно дотрагивается до горячей кожи, ведет подушечками пальцев по едва выпуклой линии татуировки, пытаясь угадать, где и какая руна перетекает в другую. За солнечным сплетением будто сверхновая рождается, и Лера улыбается этому теплу.

Артем дергается и просыпается, поднимает руку и трет веки что есть силы.

– Прости, не хотела тебя будить. Забыла, что защита реагирует на магию, – почему-то шепчет Лера, будто если в голос заговорит, что-то обязательно рухнет сломавшись.

– А она и не сработала. Просто у тебя пальцы холодные, – сиплым спросонья голосом хрипит Долгорукий. Устало, сдержано.

Во мраке комнаты Лера его лицо видит смутно, призрачно. Ей бы себя успокоить, что показалось, но ничего в голову не приходит. Поэтому и отвлекается так легко:

– Город свободен. Мы победили, знаешь?

– Знаю, я был там, – кивает Артем устало и сдержано. Садится на кровати. Так он вроде и ближе становится, да только Лере все сложнее понять, прочитать, почувствовать.

– Костя звонил. С Котом все будет в порядке, слава богине. А то Йомали его так приложил, что…

– Лер, – выдыхает Долгорукий.

– Тём, пожалуйста. Знаю, ты хотел, чтобы мы поехали в Москву и там жили. Мы это толком не обсуждали. Но может быть… Знаю, что на два города жить сложнее, чем с древними богами сражаться. И со временем легче вряд ли станет.

– Лера, – он хватает ее за плечи, не сильно. «Просто, чтобы привлечь внимание», – убеждает себя ведьма. – Послушай. Пожалуйста.

Каждое проклятое слово звучит устало, сдержано. Она сглатывает и едва заметно кивает. Слезы почему-то наворачиваются. «Тоже из-за волнения, да Лерочка?» – звучит в голове бабушкиным голосом.

– Бог этот, в благодарность за помощь… Хотя он не особо спрашивал, надо заметить, – ехидно фыркает Артем в сторону. – Так вот. Он отблагодарил меня за помощь. Подарил свободу от всей магии, навешанной добровольно или принудительно. Никаких заклинаний, оберегов, защиты…

– Так это, – сквозь слезы улыбается Лера и порывается обнять, поцеловать, но жесткие руки все еще держат на расстоянии. – Это же хорошо? – почему-то с вопросительной интонацией.

– Хорошо? Никакого проклятья, Лера! – голос Долгорукого все-таки срывается, но ведьма никак не может понять то ли от волнения, то ли от злости. Он явно ждет от нее хоть каких-то слов, хоть чего-то, но Лера не может.

Ей бы вырваться из хватки, подняться с кровати, выйти из комнаты, квартиры, дома, чтобы больше ни звука от этого глупого-глупого московского мальчика не слышать. Ей бы улыбнуться, поздравить и пожелать по жизни всего хорошего. Может быть, вместо сувенира подарить один из завалявшихся амулетов удачи. Так сказать, на память о безумном приключении. Ей бы уйти в кабинет и закрыться там, пока Артем не уйдет. На несколько часов. На несколько лет, чтобы просто никто не трогал. Ей бы зарыться в подушку лицом и прорыдаться, не сдерживая крика, так, чтобы охрипнуть. Ей бы поспорить, напомнить, что лапотник и ни черта в магии не разбирается. Но Лера молчит, упрямо сдерживая крик, в надежде, что если он вырвется через грудную клетку, то проломит ее и тогда…

– Я закажу билет домой, – тихо добавляет Долгорукий.

И теперь-то Лера понимает. Не устало, не сдержано. Все это время, каждое слово было до отупения, до сумасшествия равнодушным. Ведьма встает на автомате, уходит, закрыв дверь под искусственный звук клацанья кнопок. Конечно же, равнодушное.

– Боги сделали все-все простым, Лерочка, – вслух выдыхает ведьма и собственный голос не узнает.

Эпилог

– Галя, принеси нитки! Синие, нет, белые, – оглушительно кричит тетя прямо возле ее уха, и Лера морщится.

Вокруг нее толпа родственниц, кто-то колдует над прической, где каждая прядка, если и выбилась из пучка, то исключительно по задумке. Кто-то подгоняет по длине брюки, а кто-то вдевает в уши сережки.

Лера чувствует себя средневековой королевой, которой нужно двадцать человек для подготовки к завтраку. «Чтоб я еще раз им проговорилась», – понимает Лера и тут же прикидывает, каким чудом избежала всей этой свистопляски во время посвящения в большухи. Пока все прилетели, приехали. Пока бабушку проводили. Вот, видимо, отыгрываются. Обволакивают ее вниманием, а Лере бы наоборот. Забиться, запереться, отгородиться одеялом от всех и, чтоб не трогали. Но нет. Церемонии, ритуалы, приемы. Из подобного состоит ее неделя. Вот и сейчас: официальная встреча в Константиновском дворце. «Как там в новостях писали? Чествование героев?», – невольно поморщившись, Лера отвлекается от мрачных мыслей.

– А этот молодой человек, у вас с ним что-то есть? – тетя Галя понижает голос, смотрит хитро.

– Ты про Костю? – Тетя Галя кивает. Конечно, про Костю. Про него в семействе не затыкаются. Ой какой видный. Ой какой серьезный. Ой-ой-ой.

– Он – друг, – кивает Лера.

Пока вокруг нее все кружатся, щебечут, Лера раз за разом одергивает себя, но пальцы упрямо возвращаются к лацканам надетого пиджака. Чуть выпуклые стежки вышивки. Белые на синем, штришок к штришку, такой же узор на переднике бабушкиной юбки, которую Лера отказалась надевать.

– Ну где дружба, там нет-нет да вспыхнет.

– Галя, отстань от девочки. – По голосу Лера не узнает, а в зеркало не видно, кто одергивает тетю.

– Ну что? Накудахтались над цыпленком? – Папа показывает сестрам на часы, мол, время.

– Все, все, не смеем задерживать, – стряхивая с ткани

Лера их благодарит, конечно. Как и каждого, кто ей помогает все это время. Община восстанавливается. Семья снова дома и, конечно, это хорошо. Семью просят о помощи в восстановлении домов, щита вокруг города, правительственных зданий. Семья снова дома, и Лера не помнит и минуты, когда в последний раз могла побыть в тишине. Семья снова дома.

Перед тем, как активировать портал в Константиновский, она таки проверяет мобильный. Уведомления о том, что на нее опять кто-то подписался. Думала ведь отключить, но все не доберется.

Сообщение от Кости, что все по плану. От Кота, что им надо поговорить на приеме. От Долгорукого – ни-че-го. Она открывает их переписку. Пальцы зудят, как хочется написать, за солнечным сплетением щемит, мозг судорожно пытается найти повод, которого не существует. Закончились. Вместе с действием семейного проклятья. Лера убирает телефон и мучительно больно выжимает из себя улыбку для папы, чтоб не беспокоился. И судя по его лицу, по сдвинувшимся бровям, по тревожному взгляду, получается у нее так себе.

– Дорогая, может, отменишь?

Лера упрямо качает головой:

– Буду не поздно, – и активирует портал.

***

«Это всего лишь фуршет», – думает Лера, когда заканчиваются протокольные речи. Слова, что эксперимент с сертифицированием магов признан разобщающим и мешающим процветанию культурной столицы, вызывают лишь легкую улыбку. Остается только курсировать между группками, надолго ни у кого не задерживаясь. Как только разговор становится утомительным, зачастую сразу после благодарностей за спасение людей, освобождение города, протокольных «ну теперь-то заживем», Лера извиняется, делает вид, что ее зовут, исчезает. Это дает необходимые секунды передышки.

А потом из толпы ее выхватывает Кот, и они скрываются в какой-то каморке, прилегающей к залу. Он обнимает, так тепло, будто солнечный свет. Лера не может объяснить почему, но становится немного легче.

– Не мог больше смотреть на твои мучения.

– Так очевидно?

– Коршунам – нет. Костя – волнуется.

– Он отвечает за организацию всего этого. Я тебя умоляю. Если бы все проходило идеально, он все равно нашел бы, о чем волноваться.

– И это ты, – кивает Кот отстранившись.

Лере становится стыдно. Получается, Костя ночей не спал, контролировал, планировал, а она ему идеальный момент триумфа умудрилась испортить.

– Надо его найти, попросить прощения.

– Не надо, – Кот придерживает ее за руки. – Он все понимает.

Лера кивает. Про Артема они не говорят с его отъезда. Не говорить – получается. А вот не вспоминать…

– Ты хотел поговорить, – напоминает Лера.

– Да. Точно. Хотел предупредить тебя, что уеду на время.

– Домой?

– В Москву. Предложили работу, хочу попробовать.

– Долгорукий позвал, – не спрашивает Лера.

– Так получилось.

– Ты больше всех заслуживаешь, чтобы все получилось, – Лера улыбается настолько лучезарно, насколько это вообще возможно.

– С тобой все будет в порядке?

– Без твоего вкуснейшего борща? Постараюсь как-нибудь выжить.

– Костя так же сказал, – хмыкает Кот.

– Москва – не другой конец страны. Четыре часа на Сапсане или я улучшу порталы, чтоб от нас вообще было не отвязаться.

– Придумай, пожалуйста, – вдруг голос Кота звучит пронзительно умоляющим, и это дергает в Лере что-то запертое, что-то, что она запретила себе испытывать.

***

Как только Костя замечает, что силы подруги на пределе, он вылавливает ее в зале, обаятельно улыбнувшись руководительнице отдела образования, которая присела на уши по поводу обязательных уроков краеведенья по всему городу.

Друзья, в новеньких костюмах, с купленной в первом попавшемся ларьке шавермой идут по расцветшему в сентябре городу. По всей Дворцовой разливаются звуки гитары и уверенного голоса.

Лера кивком предлагает подойти поближе, и Костя не может сопротивляться. Они не лезут в самую толпу, останавливаются на краешке.

– …Где-то среди многочисленно мутных каналов и рек, ты остаешься навеки со мной, я остаюсь здесь навек. Шум дождя, ветер с моря, и волны достать рукой. В сотый раз на повторе, пожалуйста, пой со мной…15

Лера глубоко вздыхает и, улыбнувшись, отрывает с шавермы фольгу с бумагой. Комок белого с серебристым убирает в карман плаща и откусывает как будто сразу половину. Ее рот занят божественным сочетанием овощей, мяса и соуса, но она все равно умудряется издавать совершенно неприличные звуки удовольствия.

– Ладно тебе, это обычная шаверма, – усмехается Костя, но, когда откусывает лаваш и добирается до начинки, на полном серьезе сомневается, что при ее приготовлении обошлось без щепотки магического вмешательства. – Как там семейные дела? – осторожно спрашивает Костя, когда они, расправившись с перекусом, доходят до набережной и остаются там постоять, посмотреть на светящийся от солнечного света собор Петропавловки, на Стрелку и танцующие огни Ростральных колонн. Потому что в этот раз точно победа.

– Не знаю, – морщится Лера. – Что-то делается, налаживается, наверное… Вот ты можешь сказать, что сейчас на своем месте?

– Я точно могу сказать, что нет, – почему-то так легко наконец-то в этом признаться. Проговорить то, о чем столько раз думал. – Все эти годы, после выпускного и испытания у фей… Я будто хотел кому-то доказать, что все равно могу быть полезным. Мол, неважно, избранный или нет, вы статистику видели? Я сделал город безопаснее!

– Ты и сделал.

– Да, но сейчас, на приеме, кто-то снова заговорил про выборы губернатора, и я… Йомали это предлагал. И мне, и Хухулеву.

– Но в отличие от Хухулева, тебе это было неинтересно, поэтому и работало так себе, – робко, искренне говорит Лера, будто забыла какого это. – Ты исследователь, каким бы классным официалом ни прикидывался.

– О. А ты можешь это повторить на камеру? Сенсация! Сенсация! Чухонская большуха назвала официала классным! – посмеивается Костя.

– Большуха, – кривая усмешка подруги вдруг делает все очень серьезным, – не хочу превратиться в бабушку, знаешь?

– Знаю. Как и то, что не будет такого. Слишком большая разница, – поймав непонимающий Леркин взгляд, Костя все-таки поясняет: – Они с Йомали хотели возвращения старого и ради этого были готовы уничтожить город. Мы не такие.

***

То тут, то там на зданиях начинает включаться подсветка, и это самые любимые секунды за день. Лера знает, что и у Костика тоже. Она оборачивается к Зимнему и снова смотрит на друга.

– Мы теперь будто с ним повенчаны, – задумчиво тянет.

– С городом?

– Ну не с Котом же, – подшучивает Лера, лишь

– Не с Котом, – подтверждает Костя.

– Ты переживаешь из-за его отъезда?

– Я настоял, чтобы он поехал. Такой шанс.

– Но?

– Никаких «но». Каждый будет там, где должен. Он там. Мы здесь.

Лера обнимает его, то ли потому, что, Костя выглядит так, будто ему нужно. То ли потому что не хочет, чтобы он видел слезы, которым она не давала свободу весь этот месяц.

– Все будет хорошо, знаешь? – уточняет Костя.

– И не с таким справлялись, – кивает Лера и, отстранившись, быстренько вытирает мокрые щеки.

«Действительно», – прикидывает Лера, у нее еще столько дел. Нужно восстановить быт и отдать должное богине. Еще наладить связи с официалами и академией. И скоро праздник урожая. А это значит только одно: Семья еще приготовит самую большую шаверму на северо-западе.

Февраль 2022 – Март 2024

КОНЕЦ

Примечания

1

Высший Темный Иной, маг, глава Московского отделения Дневного Дозора, герой книг Сергея Лукъяненко

2

Глава Ночного Дозора Москвы, герой книг Сергея Лукъяненко

3

(карел.) Сын утки приди!

4

Обет, запрет

5

(карел.) Любовь

6

Персонаж киносаги «Звездные войны»

7

Песня «Скажи, что я ее люблю» гр. «Сплин»

8

Шаман (региональное, сибирское)

9

(карел) Доброе утро!

10

(карел.) Огонь, пламя.

11

(карел.) Другое лицо, другая личность.

12

(карел) Короткий путь

13

(карел) Болото

14

(карел) Камень

15

Песня «Город» – Гр. PRAVADA