Бог, которому нужен врач

Часть первая

Владимир Коваленко

Бог, которому нужен врач

Жизнь – это путешествие в бесконечное.

Русский актер Владимир Епифанцев

Предисловие

У каждого явления есть две природы.

Ночь сменяет день, жизнь сменяет смерть, лето сменяет зиму.

В человеке уживаются самые светлые и темные черты, что давно воплотилось во всем известном символе «Инь-Ян». У каждой книги свои черные и белые стороны, каждая книга носит в себе блики солнца и могильный шорох, но редко кто разделяет их специально.

Когда крошечные черепахи появляются на свет из яиц, они уже знают, что должны бежать к морю, хотя никогда его не видели, и не было никого, кто мог бы рассказать им о соленом бризе, прибое и волнах. Они бегут к нему по жаркому песку, рискуя упасть в ямку и остаться иссушенными на солнце, рискуя быть съеденными многочисленными чайками.

Крошечные птенцы, появляясь на свет, уже знают, как выглядит тень ястреба, и бросаются в укрытие, только увидев ее, даже если это тень от чучела.

Личинка стрекозы живет под водой и имеет жуткую выдвижную челюсть, которой вдохновлялись создатели фильма «Чужой». Личинка охотится на мальков, а потом точно знает, куда ей надо выбраться, чтобы там, на суше, стать стрекозой, в самом настоящем смысле разорвав свое прежнее тело.

Какая-то бесконечная сила толкает гриб кордицепс, простой организм, не обладающий даже нервным узлом, филигранно управлять телом захваченного муравья, чтобы оказаться в наилучшем для себя месте. Точно такая же сила зовет растения к солнцу, и даже мертвые бетон или асфальт не становятся для них помехой. Точно так же что-то зовет человека разжечь костер, когда приходит ночь, эта сила заставляет его вглядываться в звезды и выискивать там причудливые образы, наделять эти образы именами. Имена постепенно меняют маски и расплываются, а человек теряется в бесконечном водовороте звезд.

А когда звезды гаснут и под рукой не находится огня, пещеры и дома встают со своих мест и идут гулять по миру, растения прорастают из мертвых глазниц, а время за секунды съедает даже самые большие империи.

В каждое следующее мгновение мир уже не будет прежним.

Кажется, что смотришь в книгу, но это не так.

Если сесть на берегу реки и смотреть в ее уносящиеся воды, можно увидеть тысячи рек, проносящихся перед лицом вечности, и ни одна из них не будет предыдущей. В этих реках, в бегущих к верной смерти черепашках, в прячущихся цыплятах, в грибах, управляющих живыми существами, и, наконец, в человеке – во всем есть неразрешимый ответ на молчаливый вопрос.

Осталось только понять суть этого вопроса.

Борьба с мирской суетой

Глава I

476.

Считается, что Западная Римская империя пала в 476 году от Рождества Христова или в 1229 году от основания Рима. Нет ничего удивительного в том, что такой простой факт начинает повествование, ведь это событие очень значимое и важное. Римская Империя окончательно завершила жизненный путь в 476 году, но неизвестно как долго она продолжала коллапсировать, насколько долго сохраняли силу договоры, как быстро развалилась торговля, когда золотые титулы перестали что-либо значить и означать. Но представители исторической науки договорились о трех цифрах, соединяющихся в волшебное, почти мистическое число, потому что так несколько проще ориентироваться.

Точка смерти на карте времени всегда кажется чем-то странным, неполным и недосказанным. Именно эта минута, день, год – выбор координаты – подводит черту, после которой словно табуретку выбивают из-под ног, а путь резко обрывается, как будто смерть – это одномоментное явление, которое наступает вдруг, а не вынашивается десятилетиями.

Империя умерла, провалилась сквозь гнилую землю. Пришедшие на ее место варвары продолжали искать тот самый благословенный Рим, племенные вожди и новоявленные короли старались воспроизвести утраченную Империю в своих собственных владениях, посягнув на самое святое и запретное – на право стать римскими императорами.

Откровенно, если выбирать по значимости между такими эпохальными событиями, как полет на Луну, завершение мировых войн, открытие атомной энергии и так далее, именно вариант с падением Римской империи будет на первый взгляд лучшим для начала чего бы то ни было.

Во-первых, это драматично, а во-вторых, безумно красиво. Римляне умели создавать себе славу, и делать это так, что слава пережила их самих. Уже спустя тысячу лет после падения самые умные люди мира будут стараться воспроизвести достижения Благословенной Империи заново, возродить ее в картинах, скульптурах и других произведениях искусства.

476.

Что не так с числом 476?

А точнее, что же в нем такого?

Оно выведено на стене моей комнаты, где содраны светло-серые обои, рядом с облупившейся оконной рамой, которую, кажется, не меняли с момента учреждения на этом самом месте коммунальной квартиры. Пространство вокруг переполнено артефактами; как минимум, можно заслуженно гордиться тем, что между грязными стеклами окна находится окурок, который покоится здесь со времен распада СССР. Из самого окна открывается вид на стену этого же дома – она делает изгиб, образуя колодец – маленький двор полтора на полтора, и взгляд смотрящего упирается в стену. Обычно такие места называются «двориками самоубийц». Когда-то комнаты с подобным видом проектировали для прислуги.

476.

По счастливому стечению обстоятельств это единственное граффити в квартире, точнее в комнате. Правда, природа происхождения его до сих пор не установлена, и, боюсь, она всегда будет скрыта мороком тайны, загадочности, несмотря на то что я знаю об этой квартире все. Каждую деталь – от начала ее сотворения и до момента нынешнего моего нахождения здесь.

Что было до возведения дома, неизвестно.

Возможно, здесь располагался сарай или какая-то другая постройка для мордовских рабочих или финских рыбаков. В 1881 году купец Александр Владимирович Дохтуринский построил на этом самом месте дом для себя, прямо на Заречной улице, тогда на окраине города, но сейчас в самом его центре. Это небольшой уголок, в котором на данный момент расположился я, он любезно отвел прислуге, чтобы полная, глуповатая девушка, стряпавшая на кухне и чинившая платья для купеческих дочерей, обитала здесь и смотрела из окна на стену. Мне почему-то кажется, что у нее был вологодский говор, но никаких исторических обоснований у этого довода, разумеется, нет. Исключительно эстетический выбор.

Архитектор Алексей Штольц, выбрав стиль эклектики (который, безусловно, воспринимается сейчас как нечто утонченное и историческое,

В советское время здание сделали коммунальным, но из-за своей красоты селили в него только нужных советской власти представителей интеллигенции – врачей, преподавателей, инженеров и служащих. В 1931 году Иван Янкеливеч Ладзыга впервые увидел старинную узорчатую плитку, лепнину и медальоны с буквой «Д».

Возможно, мой прадед видел и статуи, украшавшие парадную, те самые статуи, которые давно исчезли в водовороте событий бурного двадцатого века. Теперь же вместо них сиротливо зияют пустые ниши.

Похоже, что представители моей многострадальной семьи являются единственными долгожителями этого дома, отобрав оливковый венок даже у семьи создателя. Расцветка флагов менялась, приходили новые режимы, перестраивались соседние дома, город рос, поглощая окружающие деревни и поселки, исчезли финские рыбаки, мордовские рабочие и даже вологодская прислуга, а мои родственники несли службу в этом доме, в этой квартире, а точнее комнате, несли службу преданнее, чем самые ответственные вассалы. Мой род хранил верность дому, доставшемуся от советской власти, ощетинившейся красными звездами, и ушедшей в небытие. Стойкие оловянные солдатики со звездами на касках; вскоре портреты моих предков можно вывесить в коридоре, чтобы они образовывали галерею, подобно галерее героев Отечественной войны в Эрмитаже.

Я соглашусь на это, только если хромой дворецкий с большой сальной потрескивающей свечой будет идти, кряхтя, мимо сплошного ряда портретов усопших. Покашливая, он бы рассказывал о каждом:

«Это Иван Янкелевич Ладзыга – еврей из местечка на границе современных Польши и Белоруссии. Тогда это все была Российская Империя. Ладзыга перебрался в Ленинград после революции и по службе получил комнату в этом самом доме. Иван был сыном раввина, но сам пошел в кузнецы, в его молодости, когда евреям было запрещено выезжать за черту оседлости, занимался ковкой всякой всячины для штетла – еврейского городка. А после революции пошел по карьерной лестнице, какая была. Сейчас его можно осудить, но тогда, наверное, никто не знал, чем обратится советская власть. И он не знал. Как мы можем осуждать Ивана Янкелевича который пошел служить в органы ОГПУ? Работа была долгой и добросовестной, настолько, что к Великой Отечественной войне он уже был в звании полковника. Да, упустим моменты его работы, чтобы не углубляться. А потом Ладзыга принимает православие прямо в сорок шестом году, прямо под Берлином. Еврей, полковник НКВД, сын раввина, принимает крещение, меняет имя на Ивана Яковлевича, и с этого периода все еврейство в их семье обрывается. Обрывается и благодаря борьбе советской власти с космополитизмом. Правда, принятие православия никак не помогло карьере Ивана, скорее наоборот, но это уже другая история, тем более, мы подошли к Владимиру Ивановичу. Расскажу вам его историю…»

Мой род еще верен этой квартире. До конца.

476.

Но кто написал на стене это карандашом, сбивчивым, неаккуратным почерком, если не я? Но точно знаю, что не мог, хотя живу здесь достаточно долго. Точнее, не так, я жил в квартире с самого детства вместе с родителями, пока мне не исполнилось двадцать лет.

Все это как будто случилось слишком давно, не в прошлой жизни, не в жизни за десять жизней до этой. Отец – замдекана филологического факультета и одновременно центральная фигура петербургской литературной тусовки, мать – бывшая советская журналистка со всеми вытекающими. У меня было все – квартира в центре Города, публикации в лучших журналах, третий курс филологического. Все в жизни благоволило к хорошей карьере, литературным премиям, грантам и щедрым командировочным, но именно в конце третьего курса я поругался с отцом из-за какой-то странной и скрытой от повествования причины.

В лучших традициях юношеского максимализма, недоучившийся филолог решил сделать назло родителям, поэтому на следующий день после ссоры забрал документы из университета, тем самым закрыв себе дороги к будущему безоблачному, зато открыв пути будущему сумрачному. В то время я еще был готов на настоящий бунт. Сам по себе бунт представлялся мне чем-то ценным, как это часто бывает у молодых людей. Эпатаж, поза, вызов, пощечина общественному вкусу – все, чем может прельстится молодой и гордый человек. Тогда я еще не знал, что юношеский бунт – это целлофановый пакет на голове. За ним ничего не видно, в нем трудно дышать, а само по себе надевать на голову целлофановый пакет – это вершина глупости.

Бунт не оставил выбора. Жизнь подхватила подмышки, и, напевая сладким голосом, унесла скитаться по бесконечно-суровой стране, занимающей колоссальные пространства, и, напоминающей целый мир, которая дала жизнь и почву под ногами, но не сказала самого главного.

Она не сказала, зачем мы здесь.

Моя Родина умеет задавать вопросы, но не умеет давать ответы. Этим она похожа на сфинкса, который сжирает всех, кто не способен дать ему ответ. Родина – страна мытарств и вечного вопроса, страна драмы и сломанной судьбы. Моя Родина – вкус жести вместе с кровью на зубах, запах соленой воды, дурная трагедия, ожог на лице, болючий, как поцелуй врага в самые губы перед тем, как всадить ему в сердце финку с пятиконечной звездой. Моя Родина – противоречие и чистое чувство – не любовь и не ненависть, древнее, глубже – настоящее первозданное чувство и есть моя Родина.

Сколько всего было дано в этих мытарствах?

Находилось в них место и бесконечному русскому южному небу в далекой степи, где не слышен гул больших дорог и совсем не виден свет городов, а звезды напоминают взгляд тысячеглазого титана, нависшего над тобой. Взгляд такой бездонный, что кажется, он неслышно зовет на самую крону дерева мира, чтобы потом столкнуть вниз, в мир запредельный, полный духов и звуков бубна.

Песни прибоя ласкали меня, когда мы с коммуной хиппи сбились с пути и спали после долгого группового секса прямо на теплом прибрежном песке, а лунный след убегал к самому горизонту, приплясывая на волнах. Там же, на побережье, в старой квартире с большими окнами было место выступлениям авангардных поэтов и квартирным выставкам художников, с одной из которых я увел девушку с кольцом в носу и с биполярным расстройством.

Я видел самые далекие русские деревни, вокруг которых густился суровый и смурной зимний пейзаж средней полосы. Он разваливался серым ртутным маревом на километры

Я видел полярное сияние.

Его непередаваемая красота, умопомрачительные танцы и всполохи твердили сверху о том, что это и есть твои предки, ушедшие в небытие, и сливающиеся в едином хороводе здесь, прямо перед тобой на небе, от которого веет вселенским холодом, таким родным и близким, словно этим холодом кормят всех детей на моей Родине.

Путешествие и метания приводили к непризнанным гениям и переоцененным посредственностям, путь проходил через прокуренные квартиры и затертые гаражи, сломанный нос, сопли, кровь и теплоту истинной дружбы.

Чертова жизнь пронеслась мимо как ночной поезд проносится с громким рыком на ночном полустанке и утекает в даль, в сплошную ночную черноту, оставляя запах угля и рифмующиеся в голове звуки «чучух-чучух».

А потом я вернулся в наше родовое гнездо. Потому что случилось 476. И квартиру захотели продать, отдав большую часть нашей доли, от которой остался только кусочек, где я и обитаю, эта небольшая комнатушка.

Черт возьми, я знаю каждый миллиметр этой комнаты, но могу поклясться последними деньгами, что не представляю, откуда тут появилось число 476.

476.

Я бы мог сказать, что оно появилось просто так, но скорее всего я заметил его не сразу. В один день, раскладывая документы на полке, случайно увидел три цифры, выведенные карандашом на месте оборванных обоев.

Вполне возможно, что в квартиру забрались студенты африканцы или китайские торговцы и оставили этот знак, ничего не взяв и закрыв дверь снаружи. Да, я нисколько не буду удивлен, если это сделали мои соседи по коммунальной квартире – экзотичные личности. Узнав о моем отказе, покупатель, который уже приобрел все комнаты в бывшей коммуналке, исключительно сильно расстроился. Расстроился настолько, что назначил моими соседями всевозможных гостей нашей неприветливой страны – от мексиканцев до тайцев, камбоджийцев и ангольцев, чтобы сделать жизнь второго владельца невыносимой.

Любой добропорядочный гражданин, который любит заполнять скучные формы на каком-нибудь очередном государственном сайте, учитывающем налоги или еще что-нибудь подобное тоскливое, он бы сбежал отсюда при первой возможности.

Подселенные ко мне зарубежные студенты беспорядочны и хаотичны. Они слушают громкую музыку, кричат, дерутся и очень много пьют. Если вам скажут, что русские много пьют, бегите от такого человека как можно дальше. Больше всех на моей памяти пил Рене – конголезец со впалыми и пустыми глазами, белыми, как мурманский снег. С глазами, которые я ни разу не видел трезвыми. Стоило выйти в общий коридор коммунальной квартиры или на этаж, независимо от времени суток, можно было встретить там его с бутылкой пива в руках и дымящейся сигаретой.

В любое время года, дня и ночи он был облачен в черные спортивные штаны, на голых ступнях красовались черные, погрызенные неведомым животным шлепки. Мне всегда казалось, что их привезли из Африки, что эти самые шлепки погрызла домашняя гиена, они ведь любят заводить гиен там в Африке, насколько я знаю.

В любое время дня или ночи он говорил с кем-то из родственников по видеосвязи, говорил очень громко, эмоционально, говорил темпераментно и даже артистично, почти как немецкий турист. Меня терзали смутные сомнения, что не с родственниками он говорил, не с друзьями, казалось, что он беседовал с самим собой; записывал монологи на видео, а потом сам же их и комментировал. Можно предположить, что и выпивал он только от выстригающего одиночества и невозможности пообщаться с настоящими живыми людьми на родном языке, ведь нет ничего хуже невозможности поговорить с родными на родном языке. И поэтому Рене потерялся в отблесках собственных отражений, запутался сам в себе и переобщался с собственным демоном.

Иногда его пьяные африканские друзья выходили из квартирки и пытались увести Рене спать. Рене непреклонен, непробиваем и устойчив как линкор, поэтому вся пьянка перетекала на лестничную клетку. В такие моменты, на каком языке я бы не говорил и что бы не произносил гордым сынам континента слоновой кости, они отвечали, что у меня очень хороший английский, даже если в качестве шутки я обращался на сербском.

Сербский, русский, английский – какая им, черт возьми разница, по их родным меркам, они были дальше Марса, и, уровень стресса был соответствующий. И тоска по родине была колючая, какую только и могут чувствовать африканцы, евреи и русские. Хотя какое дело африканцам до русских, если они не распутные и доступные женщины, для которых секс с негром – самое главное приключение в жизни.

Но факт остается фактом – несгибаемый Рене нес службу так же бдительно, как я охранял квартиру, оставленную во владении нашего рода, мой метафизический склеп.

Есть только одна разница между нами, кроме цвета кожи.

Я буду победителем.

Я буду танцевать на костях проигравшего капиталиста, этого лоснящегося лоском дельца и хапуги, потому что только мне дано быть въедливым вьетнамским партизаном в раскидистых южных тропиках.

Французы не думали, что противник способен затащить пушки на горы при Дьенбенфу, а Вьетминь смог. Капитализм проиграет, потому что не умеет ждать, его ляжки жгут незаработанные проценты, а вьетнамские партизаны умеют терпеть, знают искусство пряток в бесконечных подземных коридорах, научились исчезать под землей, привыкли питаться червями. И даже больше, они могут стать этими самыми червями, сочащимися из каждого угла, а жирующие рвачи не могут. Черви в итоге победят, черви всегда побеждают и будут пировать на большом и жирном трупе.

Партизаны умеют ждать.

Даже если на это придется потратить двадцать лет. Даже если война затянется на сотни лет. А русские – истинные партизаны, нет лучше воинов, чем русские. И я считаю себя русским, несмотря на свое еврейство, ведь кто может быть лучшими русскими, как не евреи? Кто, как не они, понимают истинную ценность быть русским? Кто в здравом уме откажется от своего еврейства, как не настоящий русский?

Они, русские, готовы прятаться и мимикрировать, готовы мириться с самым страшным произволом, чтобы потом встать во весь рост, согнуть тысячелетия, умять галактику в одну микроточку и заявить о себе, снять многовековой морок и сон, засиять, соединить въезд в Париж, полет в космос и поэзию Пушкина воедино, сотворить с русской культурой фейерверк. И я – русский, несмотря на то что наполовину еврей, я впитал умение быть червем и искусство прятаться в глухих лесах в обнимку

Что сказать о моем плане на ближайшее время? Ровным счетом, в нем всего три пункта.

1) Не сдать квартиру врагу.

2) Написать о моем брате роман.

3) Периодически подыскивать где-то деньги.

Если бы мои благословенные родители обнаружили такой список на будущее, я бы не смог уйти живым и небитым до ближайшего поворота.

Но слава Богу, что они его не видели.

Касательно первого пункта, похоже, что я и правда назвал покупателя врагом, нет, отнюдь, я не могу позволять себе таких громких слов.

Это противник.

Простой противник, резиновый солдатик, к нему не должно быть никакой ненависти, только обычное желание уничтожить.

Прозрачное и дистиллированное.

А там, где есть противник, там, где уже вырыты окопы, расчерчены карты и наштампованы снаряды, там начинает сопеть и вертеться машина войны. Сначала ее жернова медленно проворачиваются, скрипят и ругаются, сплевывают и кряхтят, но вот уже она входит в раж, чувствует привычный темп, чувствует силу, ускоряет удары. Жернова начинают вращаться на полную мощность и даже сильнее на пределе возможностей. Ее бесконечные трубы, поплевывающие сначала дымком, перекрашивают небо в фиолетово-черный. И на сцену выходит бог войны во всей своей красе.

Тотальная война – во всей коммунальной квартире – от уборной до моей подушки – это окопы, зашнурованные колючей проволокой. Тотальная война. И пока я выигрываю. Покупатель теряет деньги каждую секунду, а я привык к громкой музыке, впитал запах китайских специй, выучил пару фраз на африкаанс, научился бить боковые. Я занял лучшие боевые позиции, заставив этого капиталиста снова и снова отправлять армию за армией на мои укрепления. Сотни его бойцов гибнут ежеминутно под напором моего огня. Пока что я держусь, и, видит Бог, не сдам позиций.

С первым пунктом планов мы разобрались, но что со вторым?

В написании романа тоже неплохо продвинулся. У меня готова задумка, есть пара идей для главного героя, но каждый раз, когда сажусь писать, происходит примерно одно и то же.

– Хочешь, я дам тебе идею для романа?

Павел Александрович Турагинов чуть не споткнулся, когда мы выходили прогуляться в ночную осеннюю слякоть. Каждый раз погода на улице становится для меня открытием, потому что в окно я не вижу ни облаков, ни снега, ни дождя, ни солнца, только стену напротив.

– Какую идею?

– О Малевиче.

Я разминаю в руках размокшую от сырости сигарету, а Павел попинывает жестяную банку носком винтажной туфли.

– Нет, я хочу сделать что-нибудь для брата. Малевич не мой родственник.

– А зря, история очень интересная, мог бы получиться хороший интеллектуальный детектив.

– Я не хочу писать интеллектуальные детективы, это чтиво для бабушек.

Мы шастаем по какому-то опустевшему двору, заваленному ржавыми банками, арматурой и кусками бетона, но мой друг одет как всегда неподобающе – на нем вельветовый костюм, твидовая жилетка, яркая фиолетовая узорчатая рубашка с розовым галстуком и плащ. Учитывая места, куда нас приводит судьба, Павел одет даже излишне вызывающе. С другой стороны, Паша всегда во всеоружии, ведь никогда неизвестно, чем закончится прогулка; у променада по дворам нет никакой цели, скорее сам променад и есть цель, есть путь, правда, иногда находится и нечто интересное.

Как-то раз наш друг реконструктор принес на очередное собрание в баре настоящий патефон с тремя пластинками, на которых был записан бразильский блюз середины прошлого века. Сокровище было найдено на каком-то пустыре в центре города. Через полгода патефон у него за сто тысяч хотел купить пьяный незнакомец, но реконструктор не продал, прикипел.

Нам с Пашей пока попадались только пустые бутылки, банки и использованные презервативы с окурками. Возможно, это и к лучшему, потому что тот самый реконструктор скоро сошел с ума и стал носить с собой патефон повсеместно. Буквально везде – в больницу, на работу, на свидание, в театр. Куда бы он не приходил, ставил пластинку. Да что там, как-то раз он уехал в Москву с одним только патефоном и парой пластинок к нему, без еды, воды и запаса трусов и носков на следующий день. Последние новости донесли, что его видели в туалете одного бара в компании двух смазливых парней, но мы не поверили.

Хотя подозрение затаили.

Наш двор совсем скучный, ничего интересного – обычный пустырь под стройку. На его месте скоро возведут элитный жилой комплекс, где будут обитать те, кто скупает родовые гнезда таких, как я.

Я заглядываю в небольшое отверстие в стене и вижу глаз, который смотрит на меня с той стороны. Глаз смотрит внимательно, не отрываясь, рассматривает, словно ждал, когда наконец подойдут с другой стороны. Один единственный глаз в полной темноте из стены рассматривает тебя, твою душу, твою жизнь, видит тебя, оттуда. Откуда?

– Паш, иди сюда!

Отозвавшись на мой громкий крик, который точно напугал пару соседних домов, Павел чинно подходит и манерно заглядывает внутрь, а после, не поднимая головы, спокойнойотвечает:

– Там просто зеркало. Кто-то внутри поставил зеркало, а здесь с улицы маленькая дырочка в стене, и в нее видно отражение.

Сначала я стою с открытым ртом и даже не замечаю, что начинается дождь, мой друг поднимает воротник и, улыбаясь, идет к выходу со двора.

Это был мой глаз, там внутри.

Мой глаз, который показался чужим и страшным, смотрящим в самого себя, но не узнающий привычных черт.

Мы выходим на проспект и идем вниз к главной улице, дождь усиливается.

– Какие у тебя успехи?

– Я прикинул, что неплохо было бы написать что-нибудь. Ну, знаешь, о нас. Даже прикинул персонажей, составил концепцию сюжета и определил главные события. Может получится написать роман.

– Месяц назад ты говорил точно так же.

– Если мы продолжим почти каждый день пить пиво и гулять под дождем в надежде найти что-то интересное в подворотнях и дворах-колодцах, я не смогу написать и страницы.

– А думаешь, у тебя получится издать это… эм… произведение?

– Так далеко я еще не заходил.

– А то смотри, никто не захочет связываться с тобой.

– Напечатаю сам и буду разносить по книжным магазинам, умолять на коленях, чтобы взяли.

– Плохой план.

– Как и твое чувство юмора.

– А вот написал бы интеллектуальный детектив, мог бы стать таким как Дэн Браун. Написал бы про Малевича и выстрелил, ой как выстрелил бы! На Запад уехал. Все самое интересное всегда почему-то

– Уж лучше мои африканские соседи съедят меня прямо в квартире в сыром виде на ужин, чем я стану таким как Дэн Браун.

– В тебе говорит зависть.

– Ты обознался, это здравый смысл и чувство вкуса. Паша… это все лирика, на самом деле, мне очень нужны деньги. Деньги нужны смертельно, ужасающе, Паша, до одурения необходимы. Не то, чтобы я был излишне привередлив в еде, но питаться вторую неделю молоком и хлебом уже не могу.

– Устройся на работу, но для таких как ты есть только позиции в чахоточной забегаловке. Хотя смотри, поработаешь в ларьке с шавермой. Познакомишься там с бандитами, покрутишься и станешь как Тони Монтана.

– Мне нужны деньги, а не работа, если ты меня правильно услышал.

– Мне кажется, твои соседи из Африки не научили тебя хорошему. Но есть одна тема.

Здесь мы переходим к третьему пункту списка моих планов.

– Есть одна контора в курортном районе, занимается строительством. Схема предельно простая – тебя оформляют там… не знаю, кем-нибудь, но как будто ты делаешь важные вещи для конторы в качестве подрядчика. Ты же идешь в банк, и регистрируешь на себя карту с премиальным обслуживанием, после чего отдаешь все данные фирме. Они через карту отмывают средства, а тебе капает небольшой процент.

Я обернулся, потому что мне показалось, что в толпе проскочило знакомое, но забытое лицо.

– Это все замечательно, только скажи мне, кто даст безработному жителю африканского притона платиновую карту?

– Для этого надо уметь врать!

– Например?

– Скажи, что у тебя богатый папа, не знаю, наври им с три короба. Расскажи, что живешь в центре в прекрасном доме с долгой историей, расскажи про этого самого своего купца, про которого ты уже сотню раз рассказывал и всех достал. Тут главное вешать лапшу на уши – вон, один товарищ так вообще притворился геем, сказал, что его парень – азербайджанец, сын богатого дядьки, а ему для поддержания себя в форме нужны деньги, много денег на педикюр, маникюр, косметическую операцию и массаж простаты.

– И что ответили в банке?

– Согласились, поддержали, дали карту. Правда, схему вычислили, а парень сейчас сидит. Забавная ирония, не правда ли? Ты же знаешь, что делают в тюрячке? Так вот, если схему раскроют, то посадят тебя, а не придут к фирме.

– Спасибо тебе большое, именно такую перспективу я и вижу; безработный житель маленькой Африки выходит из тюрьмы к тридцати годам с судимостью, наколками и хроническим геморроем, а впереди открывается потрясающий вид и горизонты, играет джаз.

– Тогда устройся на работу.

– Я пишу, занят. Я пытаюсь состояться творчески, я же говорил.

– Тогда ты сам знаешь, что можно сделать.

– Квартиру я не продам.

– Просто подумай, сколько денег потерял покупатель. Ты можешь сторговаться, переехать в новостройку где-нибудь на окраине, какое-то время там жить на вырученные средства, спокойно писать этот роман, никто не будет мешать, не будет слушать африкано-китайский рэп и готовить вонючие харчи на кухне.

– Я не отдам квартиру, даже не предлагай.

Мы вышли к заброшенному, но сохранившемуся зданию. По улицам разносился слух, сейчас там незаконно жили музыканты из Краснодара, поэтому приближаться к дому я не особо хотел. Иногда эти музыканты в поисках денег выходили на улицу и приставали к людям, говорили, что они гости города, приехали на фестиваль, пишут музыку и у них украли кошелек, нужно сотню-другую на хостел, чтобы выступить и спокойной уехать домой.

Так продолжалось у краснодарцев уже два года с небольшим. Южная Россия всегда меня пугала.

– Тогда я не знаю, чем тебе помочь, но поспрашиваю, не бойся.

– Мы зачем сюда пришли, Паш?

– Сегодня тут ставят музыку, погода дрянь, а денег у тебя нет. Может, это встряхнет?

Чтобы попасть в дом с краснодарскими музыкантами, надо было пройти своеобразный фейс-контроль. Сначала стучишь в дверь, потом громко стучишь в дверь, потом очень громко стучишь в дверь, тебе открывает тонкий молодой блондин в рубашке на пару размеров больше, в костюмных брюках и разрисованных маркером кроссовках. Глаза его ходят на метр дальше черепа – сегодня он явно решил намешать.

– Вы куда?

По двору несется музыка. Даже здесь, на дождливой улице, чувствуется запах курева.

– На тусовку.

– Вход стоит двести рублей.

Конечно же, вход не стоит двести рублей, он не может стоить двести рублей, этот симпатичный паренек кладет их себе в карман.

– Мы забыли купить пиво! Скоро вернемся.

Возвращаясь с парой бутылок, мы уже говорим, что заплатили. Блондинчик не верит, но пускает внутрь, просит показать чек. Какой к черту чек, блондинчик, попроси еще контрамарку! Здесь нет никаких чеков, откуда у тебя чек, блондинчик? Покажи свой! А потом импровизированный консьерж отвлекается на других гостей, и мы просачиваемся внутрь, в самое жерло вулкана.

Три этажа захватили самые низшие представители этого мира – люди, которые с радостью карьеру поменяют на наколку и секс втроем сегодня на семью послезавтра. На каждом из этажей своя музыка, свои цвета, развешаны какие-то странные флаги – от радужного ЛГБТ до государственного флага республики Узбекистан. Прямо у окна на первом этаже одновременно целуются три девушки, чьи шеи украшают кожаные ремешочки – первый признак отменного мероприятия. На втором этаже так же развешаны флаги, только здесь в самом центре почти на всю стену растянуто полотно с огромным логотипом чая «Принцесса Нури». Полотно колышется, и в бликах осветительных приборов кажется, что индийская принцесса говорит с тобой, но ее чарующий голос не слышно сквозь оглушительный грохот, который здесь называют музыкой. Индийская принцесса обращается к тебе, зовет с собой к озерам вечноцветущего розового лотоса и к холмам ароматного чая. Она зовет тебя на корабль, отправляющийся к острову Цейлон, удивительный пленительный запах которого станет настоящим открытием, откровением, и ты почувствуешь его задолго, как увидишь тонкую полосочку земли на горизонте.

Но тебя проталкивают сзади, и не успеваешь откликнуться на зов. На импровизированном танцполе спит человек – он просто лег, подложил руки под голову, поджал ноги и мирно уснул, вокруг него и рядом с ним, через него, а иногда и прямо на нем танцуют странные личности в балахонах и старых погрызенных

Мы прячемся на кухню, хотя кажется, что эта кухня осталась далеко в прошлом, когда дом был жилым, а мы гуляем с ее призраком. Сигаретного дыма было столько, что, вытянув вперед руку, можно перестать различать свои пальцы. Курить можно везде – сигнализации точно нет, но народ, под влиянием неизвестного науке автоматизма, под влиянием впитавшейся с детства советской привычки, настоящей традиции, взращенной в неприглядных серых хрущевках, все равно идет на кухню. Мы протискиваемся в угол, я пытаюсь закурить, но меня подташнивает – слишком много, невозможно много дыма. Чтобы смягчить отравление смолами, мы выпиваем по бутылке пива почти залпом, но помогает слабо. Тогда Паша тянется к шпингалету на раме, а следом сквозь дым и грохот долетает приглушенное:

– Стой! Не надо!

Паша успевает крутануть шпингалет, и старая оконная рама вместе со стеклом отваливается, падая вниз со второго этажа, разбивается на сотни осколков, и очевидно, рядом с блондинчиком.

– Твою мать!

Снизу доносится крик «консьержа» сквозь грохот музыки, похожей на пост-техно.

– Боже, что ты наделал.

– Зато покурить теперь можно спокойно.

Дым тучными клубами радостно вырывается в осенний промозглый вечер. В глазах перестало щипать, в горле больше не першит, теперь и правда можно разглядеть людей вокруг и выкурить по сигарете. На кухне оказалось неожиданно много народа – среди общего дьявольского карнавала были вполне типичные персонажи, вроде рыжего бородатого толстячка в кепке с козырьком-лопатой, веселой студенческой компании, одинокого парня с каменным лицом, двух подружек, мальчика-модника, рокеров-говнарей. Была и девочка-отличница, пытавшаяся казаться бунтаркой, о чем свидетельствовали намеренно порванные колготки и черная помада. Такие нравились Паше.

– Как тебе эта светлая?

– Не очень, мне такие не нравятся, нарываются на приключения, а потом страдают от неразделенной любви.

Паша улыбнулся. Было видно, что он сегодня готов поиграть, у меня же никакого настроения не было. И стало еще меньше, когда на кухню завалилась шумливая группа пацанчиков, которая выдавала запредельное количество мата в минуту. Они работали как настоящий матерный пулеметный взвод, который выбрал удачную позицию во фланге у неприятеля и намертво окопался.

В таких случаях мы с Пашей обычно спорили, пытаясь угадать, из какого пункта они прибыли.

– Из Ростова или из Орла?

– Мурманск, готов поклясться.

Новоприбывшие достали что-то из карманов и разложили на импровизированном столе. По знакомым движениям рук было отчетливо ясно, что они собираются делать. Очень скоро в руках у каждого из компании было по туго набитому косяку, но вместо того, чтобы обкуриться до беспамятства, как принято в подъездах от Адлера до Шпицбергена и от Калининграда до Сахалина, они стали дарить джоинты всем на кухне.

– Кайфуем, пацаны, мы барыгу накололи сегодня!

– Спасибо, а откуда вы?

– Северодвинск.

Не угадали, но я был ближе всего.

Паша покрутил в руке сигаретку и дал ее мне, хлопнул освободившейся рукой по плечу и отправился по направлению к бледной отличнице с черной помадой, которая явно в первый раз взяла в руки сигарету с каннабисом.

– Подкуривать надо не с фильтра.

– Неужели, а я боялась, что перепутаю.

– Не думайте лишнего, со стороны фильтра тоже можно, есть даже отдельная китайская школа подкуривания косяков со стороны картонки, но для этого нужны долгие тренировки. Знаете, я ее освоил, пока два года жил в Китае.

– Правда, в Китае? Как интересно! Меня зовут Света.

– Меня Паша. Да, жил в Китае, почти весь его изъездил.

– Это не вы разбили окно?

– И разобью еще парочку за вечер.

Она смеется.

Как-то мы с Пашей знатно накурились в ужасном спальнике, в котором я запутался и потерялся, потому что у меня сел телефон, а домá вокруг были до жути однообразно-коричневые. Мы сидели на кухне с какой-то блондинкой из музея современного искусства. Не помню, какого, одним словом, из музея, Паша всегда знает всех лучших девушек из всех музеев города. Сначала мы пародировали Ленина, читая один из его томов так громко, что, кажется, все соседи слышали в три часа ночи раскатистое:

Мы идем тесной кучкой по обрывистому и трудному пути, крепко взявшись за руки. Мы окружены со всех сторон врагами, и нам приходится почти всегда идти под их огнем.

Или

Товарищам Кураеву, Бош, Минкину и другим пензенским коммунистам.

Товарищи! Восстание пяти волостей кулачья должно повести к беспощадному подавлению. Этого требует интерес всей революции, ибо теперь взят «последний решительный бой» с кулачьем. Образец надо дать.

Повесить (непременно повесить, дабы народ видел) не меньше 100 заведомых кулаков, богатеев, кровопийц.

Опубликовать их имена.

Отнять у них весь хлеб.

Назначить заложников – согласно вчерашней телеграмме.

Сделать так, чтобы на сотни верст кругом народ видел, трепетал, знал, кричал: душат и задушат кровопийц кулаков.

Телеграфируйте получение и исполнение.

Ваш Ленин.

Эта фраза в конце каждого письма, даже самого кровавого, казалась чем-то неестественным, как будто маньяк, прежде чем зарезать жертву, успокаивает ее и гладит по голове.

Назначить заложников. Расстрелять кулаков. Топить офицеров.

Ваш Ленин.

Не хватает только смайлика в конце.

Бейте белых, трахайте гусей.)

Ваш Ленин.

Потом Паша и девушка целовались прямо на диване уже полураздетыми, разогревались к тому, что будет дальше. А я словно исчез из мира, и смотрел на эстакаду за окном, которая с высоты восемнадцатого этажа переливалась, словно новогодняя елка, такая теплая, такая родная, знакомая и волшебная, как та самая первая елка из самого светлого детства.

Когда еще не знал близости на кухне с блондинкой и другом. Как же ее звали? Эту блондинку из музея. Надо спросить у Паши, он наверняка помнит, он ходячая картотека и передвижной архив с информацией о лучших девушках из богемной среды.

Вдох.

Главное, задержать дыхание.

А после плавно выдохнуть.

Первый раз я попробовал в Амстердаме, куда мы ездили с девушкой. Забавно, что приехал я в Амстердам с одной, а уехал с другой. Гулял там с третьей, но из-за количества, скуренного не помню их имен, только цвет волос и размер груди каждой.

Я еще раз обвожу кухню взглядом. В тумане красных помад проскакивают вспышки черных, синих и даже салатовых губ. Сколько губ, в которые можно вложить большой палец, когда она закатывает глаза, но как мало губ, которые хочется целовать утром.

Боже, истинно ты сотворил любовь вечную, чтобы творить ненависть к мимолетному.

Я ухожу по-английски.

Спускаюсь по лестнице, где у выхода нещадно тошнит моего знакомого казаха Гародяна, а какой-то кудрявый мужчина с талантливым лицом

Сейчас, там наверху, Паша рассказывает бунтарке-отличнице о том, как прожил два года в Китае нелегально. Он уезжал как студент, его отчислили в процессе, и он попал в какую-то странную историю, был знаком со всей Пекинской, а может быть, и Шанхайской богемой, к нему даже приставал старый богатый китайский гомосексуал, чем Паша непременно гордится. Зачем он рассказывал эту историю девушкам каждый раз при знакомстве, ума не приложу. Дальше обычно следуют разговоры про поездки, политику и далекие страны, о которых каждый русский мечтает из-за неказистости его собственного земного существования, а потом все сведется к коронной теме. Из-за увлечения восточной философией, любой разговор о смысле жизни или около того превращался у Паши в следующий набор фраз.

– А вы не знаете, кто все это организовал, то, что здесь происходит?

– А ведь ничего не происходит. Никогда ничего не происходит. Время обманывает нас.

– А как оно нас обманывает?

– Время – это путь. Направление. Вектор. Ходить по времени в одном направлении – все равно, что из сотни дорог выбрать одну и ходить по огромному футбольному стадиону только вперед. Когда-нибудь уткнешься в забор. Но у стадиона есть трибуны, подвалы, парковки и есть огромный мир за ним. Я понял это в Китае, когда постиг то самое буддийское ничто.

– Если времени нет, то что тогда есть?

– Это вопрос, на который сможешь ответить ты и только ты.

– Я же не знаю сама себя.

– Нет, знаешь себя. Ты словно лишившийся памяти человек, он знает, но не узнает. Ты знаешь, но не узнаешь. Вопрос не где, а с кем. Есть старое предание про случайного Самосущего. Самосущий созерцал самого себя миллионы лет, созерцал мир до его создания и само Создание до того, как его утвердили. Он созерцал движение мириадов кварков и игру сотен струн времени, из которых состоит наш мир. Самосущий был самим естеством, и в каждом протоне был его лик. А потом он проснулся в мире людей, случайно осознав себя здесь. Так он стал Проснувшимся среди спящих. И Спящим среди проснувшихся.

Я знал эти речи наизусть и, если бы с Пашей что-либо случилось, именно я и мог бы стать его ближайшим адептом и нести учение народам.

Выхожу на улицу, оставив сзади праздные шум и грохот. Иду, устремив взгляд прямо в глаза Городу. И мы растворяемся друг в друге, словно ни меня, ни нас нет, как будто всего видимого нет. В такие секунды кажется, что бесконечные потоки времени, неизвестно где берущие свое начало, и непонятно куда убегающие, проскочат мимо, и их неумолимое холодное дыхание не коснется души. А потом в черной луже блеснет отражение красного вечернего огня. И все встанет на свои места – и смерть, и время. Все это тебя коснется и сквозь тебя пройдет. И тогда замедляешь шаг, а потом постепенно останавливаешься, смотришь на засвеченное городским заревом небо, потому что торопиться, по сути, некуда.

Глава II

Сегодня Рене сидел на общей лестнице прямо на узорчатой плитке девятнадцатого века и курил, стряхивая пепел на лестницу. Таким образом он вспоминал родную Чагакву или другое родное село, или что он там вспоминал. Если вдруг покажется вам, что человек ведет себя некультурно – бросает окурок, мусорит, паркуется на газоне, вытряхивает ковер в окно, бьет стекло или громко матерится – не ругайте, ведь это ностальгия по родному Саратову, Бангалору, Самарканду или Бухаре. Это гимн родному селу и победе инстинкта над культурой, животного над божественным. Отнеситесь с пониманием, ведь в каждом Бангалоре есть своя незабываемая и самобытная традиция вроде шашлычных в Краснодаре, которая в тысячу раз важнее петербургской плитки девятнадцатого века.

Рене очень пьян; в темноте, а в парадной всегда темно, ведь лампочки никто не менял, его глаза кажутся волшебными болотными огоньками, которые то зажигаются, то гаснут. Он почти спит, опустив голову на колени. Под ступнями хрустят банки из-под пива, название которого даже мне неизвестно. Это седьмая стадия опьянения Рене. Всего их двенадцать. Эти стадии вывел я собственноручно, записал на обрывке какой-то коммунистической газеты, подложенной в почтовый ящик. Но сам до сих пор не понял, зачем они нужны.

Прохожу мимо пьяного африканца, тот замечает меня и пытается улыбнуться. Терпит фиаско и ужасно скалится. В темноте его белые, чуть ли не светящиеся, зубы и глаза пугают до дрожи, будто он демонический дух из архаического прошлого. Со стороны квартиры доносится громкая музыка, кажется, это китайская попса. Очень необычное явление, между прочим, как и любая современная музыка, когда нечто национальное и традиционное пытается скреститься с нетрадиционным и ненациональным по своей природе. Из всего этого получается обычно вселенская катастрофа наподобие русского рэпа. В доме знатного купца снова пахнет кальяном с дешевым табаком, специями, носками и алкоголем, на секунду ты чувствуешь себя в Чагакве, где справить нужду можно прямо между домами из строительного мусора, а еду привычно готовить на горящих покрышках. Несмотря на то, что ты не видел ее, эту Чагакву, кажется, что там примерно как-то так. Китайцы вообще умеют веселиться, они профессионалы по массовым мероприятиям, ведь если их меньше восьми человек в комнате, это они считают жуткой скукой.

Так они обычно и веселились: китайцы у себя в комнате запирались и умудрялись устраивать массовые мероприятия, по своим масштабам, кажется, превыщаюшие самые крупные митинги в Москве. Все китайские студенты, все работники ресторанов паназитской кухни собирались в бедном доме купца Дохтуровского. Африканцы строили свои тусовки в закрытом стиле, сказывалось наследие племенной культуры и разорванность африканского общества. Арабы же не строили ничего, они просто всаживали гашиш, запивали его пивом, орали друг на друга, дрались, слушали рэп. И, если у китайцев и африканцев были перерывы в их времяпрепровождении, то арабы всегда находились в сладостных объятиях кумара.

За спиной закрывается дверь моей комнаты, отделяя от ароматов и звуков Чагаквы.

Вдох.

Выдох.

Тут воздух чистый, он почти не пропитан алкоголем, куревом и специями.

Дыши, дыши, вот так аккуратно и размеренно, чтобы можно было перевести дух и уснуть, не представляя себе, что думает умирающий человек, смотря прямо на стену из окна.

Особенно если он твой брат.

476.

Я окончательно прихожу в себя на своих 21,8 квадратных метрах, разделенных на кухоньку и спальню, в которой будучи малышом спал сам. И он, мой брат, будучи малышом, спал, и отец, как и его

Мой брат умер.

Смерть застала семью врасплох, а подробности до сих пор заставляют просыпаться в холодном поту. После смерти отец прибавил лишний десяток, а мать словно потеряла точку опоры. Теперь она заимела ужасающую привычку цепляться за окружающие предметы тонкими руками и, казалось, стоит ей разжать морщинистые пальцы, она унесется вверх в холодные бездны космоса, где будет одиноко слоняться среди комет.

Ему было 34 года. Я бы мог поклясться, что не знал человека здоровее. В отличие от своего младшего брата, он не курил и практически не пил, вел размеренный образ жизни, уверенно сидел в какой-то конторе и планировал с любимой девушкой семью, которая должна была начаться сразу после продажи этой небольшой коробки с плиткой девятнадцатого века. Денег за ее продажу должно было хватить на сносную конуру побольше на окраине. Уже для троих.

Покупатель был найден, и казалось, что совсем скоро брата ожидает прекрасное угасание в теплом уюте. А в это время я буду где-то на берегу озера сжигать свои легкие через трубочку и выдыхать упущенную жизнь.

Труп нашли в самом центре комнаты. Он лежал аккуратно, словно и не падал вовсе, а, еще будучи живым, просто лег вздремнуть на пару минут да так и остался. Никогда бы не подумал, что в 34 можно умереть от сердечного приступа. Никогда бы не подумал, что можно умереть в 34 в одиночестве, вот так, на полу, смотря в старый покоцанный потолок коммунальной квартиры.

Куда он смотрел в последние секунды?

В окно ли?

И если смотрел на эту самую чертову стену напротив, то, о чем он думал в свои 34, когда делал последний выдох?

Стоит мне повернуть голову, и я увижу то место, где мой старший брат испустил последний вздох. Меня не было рядом, но довелось увидеть фотографии. На них он выглядит спящим, кажется, что кто-то решил странно позабавиться и пофотографировать брата ночью. Теперь же я могу часами ходить вокруг этого места, смотреть на пол, где лежал он, могу гладить пол, целовать паркет.

Иногда ложусь, замираю и смотрю на стену за окном.

Пытаюсь представить, о чем можно думать в этот самый момент?

476.

Один раз в пруду у дачи у меня утонул любимый солдатик. Несмотря на то, что фигурка была пластиковой, материал оказался тяжелее воды и песочного цвета викинг с щитом и мечом погрузился на илистое дно. Мокрого и плачущего меня унесли домой. Я обернулся пледом и рыдал навзрыд и в крошечной душе, еще только учившейся жить и существовать, проклинал несправедливое бытие.

Так я и уснул, вымотанный и обиженный, обиженный в первый раз на этой планете, познавший боль несправедливой потери и утраты. Утраты крошечной для современного мира, но колоссальной для моей карликовой вселенной.

Утром мой викинг стоял на столе. Брат нырял с маской весь вечер, даже в сумерках шаря руками по дну.

Каждый день, возвращаясь домой, вижу перед собой расходящиеся тропинки своей родословной. Перед лицом проносятся взгляды и образы предков, из глубины веков. Мама, папа, бабушка и дедушка, прадеды из деревни, далее дорога расходится на русскую и еврейскую ветки, начинает нестись совсем быстро, проносится мимо бесконечных русских полей и еврейских местечек, мимо скитаний и усердного труда, мимо синагог и православных храмов, уходя глубже, к капищам пращуров и скинии завета, пока ее витиеватая лента не исчезает в черной смоляной глубине, в темноте нависающего надо мной времени. Я и есть это время, эта чернота, эта точка, в которой сходятся дороги. Призраки растворяются в темноте, окутавшей комнату, словно проваливаются в темную дверь, за которой играет музыка.

Обычно я курил на кухоньке, словно стеснялся делать это рядом с местом смерти. Первое время даже стеснялся курить дома, подумать только, поэтому спускался во двор или выходил на лестничную площадку. Тогда мне это казалось чем-то грязным и неуважительным по отношению к его памяти. Теперь я просто сижу на кухне, каждый раз продлевая срок своего ухода отсюда еще на десять минут, и в итоге провожу там по несколько часов. Боюсь, ведь мне кажется, что там я обнаружу его труп, труп, который уже давно похоронили. Труп, так похожий на меня, родной труп.

Странно, да?

Проходит минута, прицепившись за хвост, следом идет вторая, третья. Череда временных отрезков проносится, разрезая мое тело, вспарывая грудную клетку. Время течет сквозь меня, как ртутная река под звездным небом и, если не смотреть на часы, будет казаться, что вместо пары минут прошли тысячелетия, или наоборот.

За окном есть только стена и никакой динамики, движения, теней – ни одного признака жизни, только холодная толща бетона и камня. Каково это смотреть на мертвый камень и умирать там, на полу?

Я сижу так, пока в глазах не начинает мерцать, постепенно разрыв между всполохами света становится длиннее, и остается сплошная темнота. Голова стекает на стол, разбивается, словно куриное яйцо, которое уронила нерадивая служанка. Из головы вылупляется сознание и птицей вылетает из поломанной клетки, она поет, она поет грустную песню по утраченному и забытому, песню о полевом ветре, пропитанном запахом тысячи трав, и о бездонном небе. Птица вылетает на улицу, где гуляет лютый холод, не очень похожий на раннюю осень, скорее на крепкую зиму. Если повернуть от дома во дворы, то можно пролететь мимо разбитых окон и сколотого асфальта, мимо исписанных граффити стен и сгнивших сараев и гаражей. Раньше, помнится, в этих гаражах обитали гопники, наркоманы и скинхеды, но и этих достойных людей снесло ударами времени, напрочь лишив мир живой крови и поступи тяжелых ботинок.

Птица садится на подоконник музея. Если заглянуть в окно, кажется, что это Русский Музей, по которому гуляет оставленная одинокая девочка.

И взгляд этой девочки был до боли похож на взгляд с икон. На все взгляды с икон разом.

Как будто ее видел только я.

А она не видела ничего.

Или она видела все.

Музей теряется, исчезает город, птица обращается в человека.

Сознание прогуливалось по поверхности ушедшего за горизонт солнца, то и дело забредая в темные подворотни.

На пустой улице, почти не освещенной, мрачной и по-осеннему грузной, было сумрачно. Только в конце, рядом с розовым пятиэтажным домом, очевидно

На проспекте, к своему удивлению, я также не застал ни людей, ни машин, ни животных. Даже уличные птицы, которые в отсутствие прочих обитателей должны были наводнить помойки, исчезли. Окна не горели, свет исходил только от фонарей, создавая тянущее ощущение тоски.

«Дела», – пробежало юркой мышью в голове, и сразу в душу забрался цинковый страх, то ли от самой этой мысли, то ли от факта, который она фиксировала. Я прошел чуть дальше по проспекту, заглядывая во дворы и окна, но не обнаружил никаких следов жизни. Ускорив шаг, почти перейдя на бег, я думал только о том, чтобы поскорее прибежать домой.

Но спустившись ниже главного проспекта на пару кварталов, остановился.

Я вмерз в землю, подобно забытой в зимнем грунте лопате.

По каналу двигался дом. Дом был небольшой, самостоятельная пристройка к старому домику на окраине, но она двигалась по каналу, словно корабль. В каждом движении, если будет позволительно так сказать, этого здания виделись знакомые черты, пока, к своему ужасу, я не понял, что это до боли напоминает движения кита.

Пристройка покачивалась на воде, опускаясь то вниз, то вверх, подергивалась, шевелилась, словно стараясь повторить движения самого крупного млекопитающего. Не знаю, сколько можно было стоять и смотреть на это недоразумение, но сзади что-то громыхнуло.

Я медленно повернул голову.

По улице, подобно лягушке, прыгал дом. Следом за ним прополз другой, потом проскочил следующий.

Бродили дома. Они бегали и приседали, уподобляясь диким обезьянам, вставали на дыбы, словно ретивые кони, и готовились к прыжку, уподобляясь диким котам.

Дома ожили, весь город в момент превратился в кишащее жизнью каменное нечто. Каждое движение сопровождалось раскатистым грохотом, словно в двадцати метрах от тебя сталкивались грозовые тучи.

И я побежал.

А вокруг гремели графские и купеческие постройки.

Ревели доходные дома. Скакали пристройки и бывшие здания манежей.

Гарцевали замки и катались по земле дворцы.

Я несся, стараясь не попасться под тяжелый шаг оживших созданий.

Сердце бешено колотилось, в одно мгновение на лице выступил пот. Губы непроизвольно нашептывали молитву, кажется, это была Иисусова молитва, а сзади грохотали шаги старинных домов.

«Господи Иисусе Христе сыне Божий, помилуй мя грешного».

Отдавало в голове.

«Господи Иисусе Христе сыне Божий, помилуй мя грешного».

Сливалось с моим пульсом, становилось моим сознанием, врастало в меня, пуская корни в самую суть.

«Господи Иисусе Христе сыне Божий, помилуй мя грешного».

Было решительно неясно куда бежать, дома, словно пьяные, шатались, гуляли строения и прыгали пристройки. Улицы перемешались, слились воедино, фонари пролетали стаями птиц над головами, а я просто бежал, чтобы не попасть под тяжелую поступь, бежал куда мог.

Сзади что-то ударило сильно, сильнее, чем все до этого.

Потом еще раз.

Я бросил взгляд через плечо и понял, что меня настигает огромный особняк. Он приближался, а я не мог свернуть с прямой.

Так я и бежал от дома по прямой, пока не увидел ограду, которыми защищают каналы от прохожих.

Сворачивать было некуда, перемахнул ограду и упал в воду.

Уходя вниз, в черную, в непроглядную и холодную толщу, я почувствовал, как сверху что-то громыхнуло.

Словно упал целый дом.

И тут померк свет.

Глава III

– Самое приятное, когда ты возвращаешься, первые мгновения не будешь осознавать, реален ли мир вокруг. В эти секунды человек погружается в безвременье, ведь само по себе время – это лишь функция нашего мозга.

Напротив меня сидел дедушка с морщинистым лбом, большим носом, немного оттопыренными ушами, аккуратно подстриженной седой бородой, над которой возвышались идеально окантованные усы с желтыми пятнами – последствием частого курения. Он смотрел прямо в глаза, костюм-тройка и сигара в руке выдавали в нем закоренелого буржуя. Мы находились в бедном и грязном кафе, которое одновременно было тихим и уютным. На столе поверх белой скатерти с пятнами расположились две кофейные чашечки с ароматным напитком, пепельница, тарелки с ветчиной, сыром, шоколадом, виноградом и свежим хлебом. За мутными стеклами пробивалась весна, дышал город и пели птицы. Почувствовав, что молчание становится неловким, дедушка продолжил:

– Сон, как полагали многие народы, обладает уникальной природой, даже в Торе упоминаются сновидения. История гласит об Иакове, который во сне узрел самого Бога, там же, в Торе, трактуется и сон самого Фараона. Вообще в иудео-христианских текстах порядка двадцати описаний сновидений, и все – это вмешательства Бога в земную жизнь. Недалеко ушли и мусульмане, сну в Коране также уделяется особое место.

Я попытался что-то спросить, но дедушка чинно поднял руку с сигарой, и я остановил свой порыв. Он продолжал.

– В те далекие времена сон воспринимался с трепетом, а сами люди с трепетом прислушивались к шепоту во время сновидения. Народы востока, вавилоняне, шумеры, ассирийцы отождествляли бога сновидений с богом мира мертвых и подземных глубин. Дописьменные общества ставили сны еще выше земной жизни, например, у гуронов описывается традиция коллективных сновидений, которые могли продолжаться на протяжении пары недель, но во всех этих, может быть, не самых удачных трактовках, есть одна общая вещь.

Он сделал небольшую паузу, чтобы набрать воздуха, и тут я наконец умудрился вставить хотя бы одно слово:

– Какая?

– Во всех этих трактовках, сон – это точка связи с запредельным и с божественным. Что самое интересное, в невротической культуре современного мещанского общества сон перестает иметь такую функцию и такую трактовку, и становится формой переживания собственного я, его раскрытия, что только актуализирует тезис Фриди о смерти Бога.

Воспользовавшись очередной паузой, я пошел в атаку.

– А что это за место?

– Это кафе «La Rotonde», то самое знаменитое кафе в Париже, которое посещали все от Ремарка до Ленина, к слову, сейчас только девять утра, оно еще закрыто, но у нас есть уникальная возможность отзавтракать здесь.

Я еще раз обвел глазами знаменитое кафе, которое больше напоминало придорожный трактир.

– Восхитительное время! Уникальное, самое значимое в истории России и мира!

Он начал фразу резко, на вдохе, а потом залпом осушил чашку кофе.

– Семнадцатый?

– Не семнадцатый, не сорок первый, не сорок пятый

– А кто и в кого?

– В кого, пока сказать сложно, но вот имя второго человека вам, полагаю, хорошо известно.

– Сталин?

– Боже правый, ну какой Сталин? Этот тифлисский хулиган и налетчик, недоучившийся семинарист, необученный бандит, наполняющий казну большевиков ворованными кровавыми деньгами? Нет, конечно, Ленин, а до него и Свердлов с Бруевичем, и много кем еще.

– Я не совсем понимаю, к чему вы это.

– А к тому, что в моей теории, к сожалению, неверно понимаемой современниками, зато неплохо переиначенной, но все равно оболганной любимым учеником, я уделяю сновидениям не просто место катализатора человеческих скрытых желаний, но и наглядно демонстрирую, что сны являются проводниками доисторических доцивилизационных образов и смыслов, если позволите, архитипичных идей, которые подозрительно совпадают и имеют единые основания. Мне часто в последнее время снится ростовский музей, картина Малевича «Самовар».

На этом моменте дверь в кафе отворилась с жутким грохотом и внутрь зашло трое очень похожих друг на друга мужчин в тужурках, поверх которых на плотно прилегающих к телу ремнях болтались кобуры, гранаты и ножи, а на фуражках алели звездочки.

– Самое сложное – понять, где ты.

Дедушка выдал фразу очень быстро, словно плюнул через зубы, и по-старчески неказисто побежал из-за стола прочь, протиснувшись мимо столпившихся у входа людей.

Стоявший по центру красноармеец, с хмурым лицом, впалыми глазами и самым большим носом гаркнул недовольным тоном:

– С сумасшедшими всякими тут разговариваешь! Кофий пьешь, паскуда, виноград жуешь, как буржуй. Объект не появлялся?

Последнюю фразу он сказал очень рассерженно.

В момент все вернулось на свои места, Ленинград, 1926 год, внутренний карман пиджака металлически оттягивал наган, а в голове были только ненависть к врагам, огненная любовь к мировой революции и к товарищу Ленину, чье дело живет в каждом из нас. Больше я ничего не помнил, ни об объекте, ни о работе, ни даже имен новоиспеченных коллег.

– Никак нет.

– И не появится, у тебя новая вводная, он уже пару дней как пересек советско-румынскую границу.

Я молча посмотрел на центрального, все трое красных молча смотрели на меня в ответ. Потом оставшиеся двое подошли к столу и также молча реквизировали еду вместе с тарелками, а центральный, положив руку в карман, залпом опрокинул чашку кофе.

– Ты давай одевайся, тебя в караул переводят, будешь партийных сегодня охранять, до точки на машине подкинут. Инструкции получишь на месте. Только там гаврик в машине, ты с ним не особо разговаривай, он нам горячий нужен на допросе.

Я спешно встал из-за стола и направился к выходу, но через плечо заметил на себе косой взгляд товарища.

– Ты кофе перепил? Там же карачун на улице.

И только тут я окончательно вынырнул из состояния анабиоза и полностью вошел в тело и душу сотрудника ОГПУ, козырнул, отдал честь, развернулся и, идя быстрым шагом к выходу, ловко подхватил с крючка потертое пальто, которое, как показалось, могло быть моим. На улице шел снег, несмотря на осадки, было космически холодно, фонари светили слабо, сквозь мороз и расплывающийся в воздухе их зимний свет не было видно на какой именно улице мы находились. А ведь сначала я и правда подумал, что это весна и Париж. Какой хитрый сумасшедший дедушка, подумалось мне.

Напротив кафе стоял небольшой грузовик с красными звездами на борту. В машине, занесенной снегом, на переднем сиденье находился водитель с грустными впалыми глазами, который явно недоедал. Его руки были неподвижны, из-за недостатка света казалось, фигура вросла в машину, и он теперь никогда не оторвет изуродованные культяпки-щупальца от руля. Идя к машине, я ощупал предметы в карманах пальто – спички, папиросы, кастет, какая-то мелочевка, обрывки газет, блокнот, похоже, что с одежкой я не прогадал, и она и правда была моей. В кузове уже сидело трое – два знакомых чекиста и один странного вида человек, одетый как дореволюционный футурист, не обладающий вкусом, на голове у него была дурацкого вида шапка, больше напоминающая фригийский колпак.

Двое чекистов уже уплетали еду из кафе, жадно хватая ее грязными руками, а странного вида пассажир с интересом рассматривал меня как хорошенькую барышню. Я неуклюже забрался в кузов, потому что никто не решился помочь и, не успел сесть, как водитель тронул, отчего я больно упал на дряхлый настил, на котором нанесенный с улицы снег таял и превращался в серовато-коричневую жижу. Опять же никто не помог встать, и я, отряхнувшись, плюхнулся рядом с пассажиром. Он был худым с явными признаками злоупотребления алкоголем на лице, но с живыми незамутненными глазами.

Вспомнив, кто я в этом мире, решил не церемониться с попутчиком и ответил как можно грубее:

– Чего смотришь? За погляд деньги платят.

Получилось слишком показушно-брутально, поэтому пассажир только сильнее завелся и начал кокетливо ерзать на скамейке.

– Вы знаете, как расшифровывалась аббревиатура РСДРП?

Его вопрос поставил меня в тупик, поэтому я молчал, помня инструкции старшего, хотя коллегам было на нас начхать, они все съели, и теперь задымили папиросами в кузове.

– А вы знаете, кто такой на самом деле товарищ Бонч-Бруевич? И его брат? Брат Бруевича ведь был белым генералом, а теперь что, а теперь красный генерал, как это получилось?

Я молчал, не обращая внимания на говорливого попутчика. Мои коллеги докурили, бросили бычки прямо на пол в сероватую жижу, также не обращая на меня внимания.

– Меня Артемий Пигарев зовут. А я ведь писал товарищу Сталину письмо, писал, писал, честно писал, помощь предлагал, связи. И Астромов письмо писал, и я писал, и весь кружок масонов писал. Предлагал помощь с мировым масонством, знаете, знаете, как сейчас помню цитату.

Он смачно облизнул губы, приосанился и отчеканил:

Принятие Коминтерном масонской личины совсем несложно и коснется лишь внешности. Каждая национальная секция его могла бы образовать отдельную ложу-мастерскую, а представители их (президиум) сформировали бы генеральную ложу.

Но почти сразу же после этой фразы изменился в лице и грустно по-детски проговорил:

– Я им идею предложил, а они ее без меня реализовали. Они мою экспедицию на восток посылают. Без меня.

Машина остановилась резко, так же, как и тронулась, водитель стукнул по перегородке со своей стороны, видимо, мы приехали, но я не понимал, куда.

– Караульный – на выход, – донеслось еле слышно из кабины водителя, и я понял, что

Уже выпрыгнув из кузова, я услышал вдогонку крики Пигарева:

– РСДРП – это значит «Радуйся, Сатана, День Раскола Придет», вот что это значит!

Под эти полусумасшедшие крики грузовик тронулся и исчез в снежной пелене холодного Ленинграда, оставив меня одного рядом с высоким особняком, очевидно, переделанным под управленческие нужны молодой социалистической республики.

Часть вторая

Страсти на пути

Глава IV

Плохие новости любят приходить по утрам понедельника, атакуя человека в самый неподходящий момент, когда он наименее защищен и больше всего подвержен дурному влиянию. Так было во все времена, так случилось и сейчас. Утро понедельника громоздилось на грудной клетке, как мелкий гоблин в помятом фиолетовом колпаке с золотой застежкой. Это вредное и противное создание только и ждало, когда вы откроете глаза, даже не откроете, нет, просто неровно задышите, дерните веком. И тут же мелкие жилистые зеленые ручонки схватят за горло.

Я сразу отклонил вызов, когда понял, что это звонок из банка. Потому что не общаюсь с банками и зарекался себе не брать ипотеку или кредит.

А потом мне позвонили еще раз. И еще раз. В итоге уже не девушка, а суровый мужской голос вдумчиво и доходчиво объяснял, что кредит придется выплачивать, иначе могут наступить самые неожиданные и самые неприятные последствия, как бы я ни отказывался и ни препирался, ссылаясь на то, что лично я взять кредит не мог.

В противном случае, они заберут мою долю квартиры.

Новости пришли тяжелой поступью, словно это был топот в пустом доме среди ночи. Мой заклятый враг, капиталист, не человек даже, а чистое желание наживы, сросшееся с кредитной картой, мой заклятый противник сделал ход конем, заданный им стиль игры стал грязным, как улицы Лондона в эпоху Шерлока Холмса. Очевидно, что лопнувшее терпение гнало его вперед, заставляя крушить все на пути к цели. Случилось самое мерзкое, что он мог сделать, кроме как обмазать меня во сне своими фекалиями. Каким-то образом на мое доброе имя взяли кредит, надеясь не оставить выбора. Таким образом, они подтолкнули к продаже долю квартиры, используя последние оставшиеся способы. И теперь я напоминал загнанную в угол доски фигуру, погрызенную и облезлую пешку, которой надо делать шаг навстречу бездне.

Шах и мат. Конь съедает последнюю пешку, и король остается наедине с четырьмя фигурами. Он видит свою гибель – сейчас у него еще есть пространство для маневра, но там, за чертой, его караулит смерть.

Шах и мат. Видимо, они проникли за документами, пока меня не было дома. Или когда я спал. Вот они толкутся у двери, скрежещет металл в замке, и студенты-африканцы вскрывают дверь и, обнаружив мой паспорт, радостно бегут к своему всевластному хозяину, прихрамывая и похрюкивая, словно миньоны из мультика про злодеев.

Я напоминал сам себе крысу, готовую броситься на превосходящего ее во много раз человека. Но, к сожалению, я был крысой, враг которой притаился далеко за стеклянной стенкой террариума, и как бы она ни старалась, ей остается только злобно пищать.

– Паша, теперь без шуток, мне очень нужны деньги. Этот урод взял на меня кредит.

Кроме Паши, звонить было некому. Кому из друзей или знакомых рассказать, что тебя окончательно прижали и выселяют из родового гнезда, рассказать, чтобы человек сжалился и помог?

Сколько у каждого в жизни есть таких людей?

Сколько людей реально готовы прикрыть вас своими крыльями?

– Надо думать. Приходи сегодня вечером в бар «Ленин», обмозгуем. Я сделаю пару звонков.

– Мне не по барам шляться надо, а деньги искать.

– Выпивка за мой счет, а как найти миллион, никого не убив, я тебе сейчас точно не подскажу. Давай выдохни, покури, расслабься, в общем так, как ты умеешь. Ты еще жив, в конце концов, не отчаивайся, мы что-нибудь придумаем.

Он повесил трубку.

Он повесил трубку, и в тишину полетела вся предыдущая жизнь, казавшаяся теперь одной сплошной кривой дорогой, по которой было предназначено дойти до бара «Ленин», чувствуя на плечах тяжесть долга. Словно весь земной путь уместился в пару улиц города, по которым я двинулся семенящим неуверенным шагом ближе к вечеру в этот день. Подняв воротник пальто, вопрошал у города, а он молчал.

Каждый город, истинный Город, настоящий Город – соединение архитектуры, погоды, людей, истории личной и общей, литературы и так далее. Соединение всего спектра человеческой жизни. Но Город должен, нет, Город обязан быть живым, обязан отвечать на самые глупые вопросы. Город должен соединять в себе древнюю слаженность и современный ритм, старую стать и свежую кровь. Даже если Город совсем молод. Некоторые огромные города – на самом деле не Города вовсе. Москва – не Город. И не пытайтесь переубедить и доказать. Москва – огромный котел человеческих судеб, жадности, напускной имперскости, бетона и дорог. Москва – не Город. А Псков, например, – Город, но не город. Я уже не говорю про Петербург, который не просто Город, а ГОРОД! Думаю, мысль моя ясна и понятна, кристально прозрачна, что в настоящем Городе, кроме истории и архитектуры, должно быть еще что-то живое, но не в форме людей, бактерий или кошек, а живое под асфальтом, под бетоном, под каналами и домами. Не душа, ни в коем случае, а чистая, способная жизнь.

Истинная жизнь.

Бар «Ленин» находился буквально в двух кварталах от моего дома, но я уже несколько часов бродил по кругу, пролезая по каким-то дворам-колодцам и уворачиваясь от жутковатых персонажей, вываливающихся из преисподней на улицы Города. Не знаю точно, что заставило выбрать этот витиеватый путь, возможно, голоса в голове, а может, и сама атмосфера пятницы.

Ведь пятницу вы узнаете сразу. Вам ничего не придется объяснять. Вы сразу все поймете. Сами поймете.

Она грянет, и сотни людей понесутся в центр Города. Пятница придет, и многотысячные реки наполнят метро, автобусы, трамваи и частные такси. Ибо государственных уже нет. Эта концентрация силы и желания, воли и безумия, флюидов и спермотоксикоза.

Грянула пятница. Грянул день, предназначенный для ненависти в субботу, грянул день, предназначенный для предвкушения в четверг и для обожания по понедельникам. Великое событие, равное по масштабу чемпионату мира, дню рождения Фрейда и столетию Тургенева! День, имеющий мистический ореол со дня своего основания. Время, как перед Новым годом, когда вся природа, все мировое естество затаивается, становится тихим и нежным к внешнему шуму Вселенной, чтобы раскрыться, выпустить себя вовне, сделать еще один круг. На этом участке земли пятница – прекрасное

Я уверенно шел к бару, повинуясь водовороту событий, который подхватил меня железной рукой чужого кредита и унес своими теплыми потоками, разрядив воздух вокруг, придав походке необычную легкость, а сердцу жгучее желание жить.

Жить и умереть в этом ГОРОДЕ, сочетающем в себе любовь и нежность с грозным взглядом орлиных императорских глаз. Сочетающем в себе прелесть Города и спальный ужас города, блеск и нищету, царствование и отрешение.

Водоворот событий недолго носил, нежно выплюнув на Банковском переулке. Из водоворота вышел Саша. Саша был тем самым реконструктором с патефоном, его черное пальто было перешито на армейский манер, а на рукавах красовались хаотически налепленные шевроны. Он что-то сбивчиво рассказывал и просил меня остаться на очередную сходку в баре, числа которым я уже не видел конца. В программе: разговоры о культуре и обществе, смысле жизни и бессмысленности бытия, резвости ног и скудости ума. Решительные отказы и ссылки на проблемы с кредитом он не принимал.

В Петербурге, без преувеличения, все слышали о баре «Ленин», но не все знали, где он. Если вы спросите любую девочку с филологического факультета, какое самое лучшее место в Петербурге, она непременно ответит, что самое прекрасное, самое ангельское и самое чудотворное место, где под теплым светом приветливого солнца расцветают виноградные лозы, где каждый сможет найти себя и быть выслушанным – это БЛ, потому что только там можно быть самим собой.

Отчасти это было правдой, старые мужички, ищущие прилив молодости и брызги юности, обретали в этом заведении невиданное, колоссальное желание жить и смеяться вместе с нетрезвыми юными девушками, юные девушки, в свою очередь, переставали бояться общения и всей грядущей трудной жизни, наверное, просто потому что были пьяны вусмерть.

Можно долго перечислять, как в этом баре меняется человек, как, поймав своими крыльями теплые, ласковые потоки алкоголя, взлетает вверх, упираясь в небеса, но конец этого всегда одинаков. Теплые пары исчезают, крылья слабеют, скукоживаются. И человек падает вниз, человек теряется, как испуганный кот, жмется в любую удобную нору, чтобы в следующие выходные воспарить к небесам, к Вселенной, к Создателю.

На этом моменте мирозданье каждую неделю делает вдох, и все несется вперед, колесо проворачивается, и материя обновляется.

Но кто же собирается в бар, не запасаясь до?

Кто перешагивает порог, не смочив алкоголем губ своих, не соприкоснувшись с едким зеленым змеем?

Кто готов тратить деньги на пиво в баре, когда здесь, в обычном продуктовом магазине, оно стоит куда дешевле? Кто готов поменять разогрев с бутылкой пива и сигаретой в тихом облезлом дворе-колодце на пустое попивание напитка в баре?

Вообще, теперь мало кто пьет во дворах. Это печально, как смерть юного воробушка солнечным летним днем. Может быть, все наше долгое цивилизационное развитие и было нужно лишь для того, чтобы научиться строить петербургские дворы и создавать алкоголь, чтобы поэты-неудачники могли выпить бутылочку-другую?

Вы считаете это абсурдным? Но если у вас есть идеи о другой цели человечества, то я готов их выслушать, но боюсь, что вспомните Вы, уважаемый читатель, только освоение космоса или какую-нибудь прочую ерунду.

В том дворе сильно пахло алкоголем, потому что кто-то навернул две бутылки паленого мартини о поребрик. Пожалуй, одна из ужаснейших трагедий – это разбитый паленый мартини. Силами нашей медицины мы научились лечить болезни. Ушедшую к другому девушку можно вернуть; поссорившись с другом, можно помириться, а разбитую бутылку не вернуть никак – только если слизывать содержимое с тротуара.

А на это, в силу воспитания, готовы пойти далеко не все.

– Печально, мать ить.

Саша ругался на весь переулок типичным пролетарским манером. Казалось, что этот человек пытается сказать своим видом всем вокруг, что эпоха битв, окопов и штыковых атак не ушла в прошлое, что война просто переместилась к нам в быт, заставляя обычного человека каждый день напяливать противогаз, чтобы не задохнуться в вони этого мира.

Я промолчал, почтив тем самым две разбитые бутылки.

Стремительно темнело, и к бару начинали стекаться все самые пристойные и непристойные личности и персонажи, которых вы только сможете себе представить, от обеспеченных и мешковатых мужчин до необеспеченных и костлявых женщин, профессоров, которые, вспоминая молодость, пьянствуют в кругу молодежи, профессоров с молодыми студентками, хипстеров, кавказцев, гопников, бандитов, легкодоступных девушек, труднодоступных девушек, уличных музыкантов, поэтов, националистов, прозаиков, бардов, коммунистов, фашистов, пышных женщин, кентавров, худых женщин, проституток, геев и транссексуалов.

В процессе наблюдения за прибывающим народом я и не заметил, как оказался внутри бара, сжимая в руке бокал с темным. Мозг поглощала идея о кредите, и поговорить с Сашей, честно, было не о чем. Точнее, не так. Это я почти ничего не говорил, а Саша изливался, словно где-то в его голове разверзлась дыра, из которой рвались наружу слова, слова, слова, слова.

Темы прыгали с одной на другую, то он рассказывал, как они с клубом реконструкторов праздновали день рождения руководителя и очень долго кричали разные непотребные и политически некорректные вещи, а потом резко переходил на тему того, как в самолете он смог переспать с женщиной старше его на пару десятков лет, причем не в туалете, а прямо на задних сиденьях.

Когда вся эта история стала меня немного утомлять, в бар вошел Паша с удивительно веселым лицом – плохой признак.

Я поприветствовал его, но заранее предупредил как мог.

– В банк я не пойду, карту подставную делать не собираюсь, в аферах не участвую, людей не убиваю, на бабушках не женюсь, отсидки мне не нужны.

– Я всего лишь предлагаю тебе подзаработать. На проходе стоять неудобно, лучше присесть.

Мы заняли самую выгодную позицию, из которой нас не могли видеть бармены, но мы могли видеть всех. Из этой позиции очень удобно пить не только купленное пиво, но и принесенный с собой во фляге «Киновский» коньяк.

– Дорогой мой друг из долговой ямы, что ты знаешь о торговле картинами?

– Ровным счетом ничего.

– Угу, ага, а конкретно о картине Малевича «Самовар»?

– Ответ отрицательный.

– Я сильно помогу тебе, если скажу, что это та, которая исчезла из Ростовского музея где-то в середине двадцатого века?

– Нисколько. Я полный ноль в искусстве.

– Вот! Такие нам и нужны. Будешь продавать картины только так.

– Ты меня к себе в музей хочешь устроить? Я так буду кредит

– Не в музей, бери выше. Будешь подделками русского авангарда торговать. Система железная, мы через музей так пару раз делали, никто не отличает.

– Паша, ты работаешь в Музее истории религии. Какой авангард? Кто его у вас покупает?

– Покупают и еще как покупают, очереди стоят. Как только говоришь про музей, все перед тобой на колени чуть ли не падают. Давай, допивай, и поедем, познакомлю тебя с Яковом.

– И куда же мы поедем?

– Иногда полезно выбраться из центра на окраину. Давай, допивай, допивай, прощайся с Сашей, кажется, он недорассказал тебе одну из своих историй. По глазам вижу, что недорассказал, прям хочет выговориться. Про то, как он на Крайнем Северу служил, или как крышу перестилал?

– Оба раза мимо. Про секс в самолете.

Пока мы ждали машину, неугомонный Саша вещал про отличия оттенков фельдграу в униформе Вермахта, и что разброс может быть колоссальным, затрагивая цветовую пропасть, на одной части которой будет голубой, а на другой коричневый. Мне было даже неудобно прерывать его рассказ, настолько Саша глубоко и основательно, настолько крепко погружался во вселенную, о которой шла речь, настолько ясно и отчетливо рассказывал он про униформу Вермахта. Но Паша бесцеремонно затащил меня в машину, где мы окончательно уничтожили фляжку коньяка. Такси быстро донесло нас до нужного дома.

Глава V

Дом, в котором жил Яков, был обычным домом. Самым средним, самым простым. Средне запачканным, средне заселенным, средним по высоте, по формам, цвету. Самый обычный дом на окраине.

Дом был бы обычным домом, если бы здесь не происходили странные вещи. Необычные вещи. Вещи ужасные.

Кто-то постоянно шуршал. Так шуршал, что слышно было по всему дому – от первых до последних этажей. Некоторым жильцам казалось, что странные животные путешествуют по лестницам, громко стуча копытами, задевая рогами стены, раскурочивая лапами ступеньки.

Некоторым жильцам казалось, что в пустотах между стен с криками бегают люди.

Много было жалоб на этот дом. Обычным он был для города. Ужасом был он для Города.

Его коричневая серость, его единообразность, леность конструкции, обычность форм – все указывало жильцам, что не дом это вовсе, а нечто вроде котлована с силосом, в котором придется сидеть всю оставшуюся жизнь.

Но в каждом Городе, как и у каждого человека, есть пределы его тела. В каждом городе сам Город заканчивается. И начинается простой город – неживой, чахлый, скользкий. В Петербурге после Чёрной речки сам Петербург заканчивается и начинается кромешный сон, тьма, копирующая населенный пункт, усеянный призраками людей, их огрызками и остатками. За пределами Чёрной речки люди не рождаются, они появляются на свет уже мертвыми. Вне центра Петербурга люди не живут, не смеются, не умирают. Вне центра Петербурга нет времени, нет жизни, нет любви – есть только холодный сон. Сон разума.

Окраины выматывают, высасывают, высмеивают. Окраины пусты, тупы. В окраинах нет никакой эстетики, романтики, нет никакого шарма. Окраины – это вечная толпа, вечное свиное рыло, вечная пыль, стройка, шум машин, крик детей, пьяный ор, визг стиральной машины. Окраина – это главная Русская идея, ее метафизика, ее природа. Приехав на окраину любого города постсоветского пространства, вы почувствуете себя дома, в привычной среде. Потому что сама ткань времени поддается единой обезумевшей, безмозглой серости.

– Что ты видишь там, мой дорогой закредитованный друг?

– Дом.

– А еще что?

– Ну дом как дом, плохой, что еще? Панелька.

– Вот ты типичный спящий, не видишь обычных вещей. На последнем этаже здесь бордель, там двухкомнатная квартира, в которой две девушки-индивидуалки. Где-то на последнем этаже работный дом, там несколько квартир выкупили и заселили опустившимися элементами – алкоголиками, наркоманами, отсидевшими и прочими беглыми иноками, так сказать. Сегодня нам повезло, но обычно тут чад кутежа и драки с поножовщиной.

– Дай угадаю, Павел Саныч, а на третьем этаже притон?

– На четвертом.

– Ну да, я имел в виду, на четвертом, конечно же. Лучший этаж для притона.

– Ты обычно бродишь по городу, смотришь на дома, и все они одинаковы, как люди, а потом открываешь глаза, всматриваешься получше в каждый из них, и наступает озарение, за уютным светом электрических ламп ты видишь истинное наполнение, от которого становится страшно. Ладно, пошли.

На общей лестнице в подъезде Якова кто-то спал. То ли наркоман, то ли пьянчуга, но спал точно, подложив спортивную сумку под голову. От него исходила ужасающая вонь, а на груди лежала раскрытая книга «Формирование философии марксизма» за авторством Ойзермана с подъеденным плесенью корешком. Вокруг валялись другие книги, порванные на части, раздавленные и растоптанные, словно мы оказались на огромном поле битвы, с которого не вынесли павших.

Яков же был сухим, жилистым человеком в спортивном костюме с рубленными чертами лица и грустными глазами. Он не очень приветливо встретил нас и жестами пригласил пройти в комнату. На вопрос, нужно ли разуться, он грустно хмыкнул, поэтому мы не разувались. В квартире было мрачно даже с включенными лампами. Свет от них был тяжелым и давил на виски. Неопрятно, воздух застоялся и пахло мужской берлогой, в которой уже никогда не окажется женщины. Мы сели у стола, одна из ножек которого была явно неродной, Яков торжественно почесал пятку через черный поношенный носок и со значением посмотрел на Пашу.

– Да рассказывай ты уже о сути дела, мы просто так сюда приехали, Яш?

– Ладно, так, история долгая, расскажу вкратце…

– К слову, Яш, ты в курсе, что у тебя там спят в подъезде?

– Паша, я посвящу твоего протеже в наши дела, если ты обещаешь не перебивать после каждой фразы, хорошо?

– Окей, окей.

– И к вам это тоже относится. Сушил мухоморы, но они все равно заплесневели. Ума не приложу, откуда в этом доме такая сырость. Поэтому я сегодня не в настроении.

Когда Яков удостоверился, что столь желанная тишина воцарилась, продолжил:

– Речь идет об очень сложных вещах. Не смотри на меня, на мою квартиру, на спящего в подъезде или на что-либо еще, постарайся сконцентрироваться только на сути дела, на значении слов, а не на их форме. Это самое важное, если хочешь заработать. Вопросы задавай только если совсем ничего не понимаешь. Мы с Пашей работаем по авангарду. Другие работают по классике, по иконам и так далее. Я специализируюсь на Малевиче, его продавать проще всего.

– Черные квадраты проще подделывать?

– Это здесь ни при чем. Любой художник на рынке – это бренд, имя, статус. Чем раскрученнее, тем лучше продавать его подделки. Малевича у

– Кто «они»?

Тут Паша с Яковом посмотрели на меня с таким видом, словно любой уважающий себя человек просто обязан знать, кто такие эти самые «они», а любые вопросы выглядят как минимум невоспитанно. После непродолжительной паузы Яков продолжил.

– С Малевичем вообще интересная ситуация получилась. Еще на излете СССР, когда железный занавес только-только приоткрыли, стало возможно работать с зарубежными коллекциями, некая искусствовед эксперт госпожа Джафарова вдруг обнаружила, что ряд картин, входящих в собрание Ростовского музея, в частности, картины Малевича «Самовар» и Попова «Беспредметная композиция», являются подделками второй половины двадцатого века. Этим она запускает в чутких к любым резким движениям полях искусствоведения настоящий цикл поистине юпитерских бурь и штормов. Чего только стоит тот факт, что в девяносто шестом в Нью-Йоркском журнале Art News выходит статья, подтверждающая доводы самой Джафаровой.

– Да мало ли что в Нью-Йоркских журналах пишут.

– Паша, твою мать, я же тебя просил!

– Молчу, молчу.

– Тем более это скорее типично для современности, когда в Нью-Йорке и в совриске только детей не едят, и то вряд ли, а тогда это было уважаемое издание.

И тут я почувствовал себя бесконечно тупым рядом с двумя этими людьми, которые знают и даже используют такие слова как «совриск».

– Что такое «совриск»?

– СОВетский Рабочий И Советский Крестьянин.

– Правда, что ли?

– Нет, конечно, это СОВРеменное ИСКусство.

На этом моменте я понял, что больше никогда, ни при каких обстоятельствах не буду шутить с Яковом и такими людьми, как Яков.

– Продолжая наш разговор, в две тысячи семнадцатом году в результате современных исследований с привлечением самой навороченной и модной техники, было установлено, что обе упомянутые картины, а также ряд других – поздние подделки.

– Я так понимаю, мы здесь надолго?

Паша спросил немного грубо, его разбередил коньяк, и в тепле его бренное тело звало душу наружу, в морозную осеннюю сырость, ему хотелось прогуляться по лесу и, если повезет, высмеять эксгибициониста, а не слушать детективную историю.

– Паша, тебя никто не держит. Ты сам привел мне этого человека.

– Молчу.

– Так вот, о чем это я… Да, копии картин оказываются в собрании некоего советского коллекционера греческого происхождения господина Костаки, ныне это музей современного искусства в Салониках, а также в собрании Музея современного искусства в Нью-Йорке, в MoMA, столь любимом девочками до двадцати пяти лет.

– А что случается с девочками после двадцати пяти?

– По-разному, кто замуж и детей, кто в карьеру, кто по мужикам, некоторые, правда, остаются девочками до двадцати пяти и до конца жизни.

– И что с картинами? Ну выкрали их и выкрали, давайте искать теперь?

– Подожди. У истории есть несколько очень примечательных деталей. Несмотря на то, что сами картины не очень похожи на все остальные полотна эпохи авангарда, и даже больше, очень сильно от них отличаются, они успели побывать на многих российских и зарубежных выставках, где позиционировались в качестве подлинников. Этот факт, как сказать, актуализирует некое недоумение по поводу отсутствия сомнений со стороны отечественных специалистов, в частности, со стороны товарищей Алитовой, Колбасовой и Ким, ведь они, простите мне это слово, курировали выставки и видели произведения больше всех. Однако коллектив музея знал о некоей копии «Самовара» Малевича в Нью-Йорке, но истинно верил в подлинность собственного варианта картины до последнего, и подтверждение версии Джафаровой оказалось для них ударом. Дальше начинается самое веселое, ведь в ходе расследования удается установить, что сотрудники МоМА не стесняются и в открытую говорят, что их «Самовар» происходит из ростовского музея, а упоминается он впервые в семьдесят втором, значит, украден был до семьдесят второго, и, видимо, остальные картины также были украдены в этот период. В статье американского журнала, который я называл, упоминалось, что источником информации о «Зеленой полосе» является хорошо известный московский коллекционер Валерий Дудаков, а уже по его словам, другой московский коллекционер, Игорь Качурин, сообщил ему, что «Зеленая полоса» была создана в середине оттепели. К слову, сам Костаки упоминал о Качурине, а он непростой тип, а советский коллекционер искусства, то есть товарищ самого крепкого пошиба. Все, что я говорю, ты можешь загуглить, например, посмотри статью о двух подделках Ростовского музея.

– Из спецслужбистов?

– Как ты думаешь, кем могли быть советские коллекционеры искусства?

– То есть гэбист?

– Нет, не чекист, не гэбист, не огпушник, не фээсбешник, ни даже агент Моссада. Я понимаю, это трудно, но я прошу тебя максимально сконцентрироваться, собраться и понять, что в мире есть нечто и опаснее особистов и чекистов, компании более могущественные и опасные, и даже люди, которые стоят над государствами. Я искренне понимаю, что тебе тяжело, но кроме этого дела и этой картины в твоей жизни сейчас ничего, понимаешь, ничего не должно быть. Ты попал сюда случайно, по глупости, из-за врагов, по незнанию, но ты уже здесь, и теперь у тебя есть только два пути.

Повисла тишина, точнее не тишина, нет, никогда не бывает полной тишины, повисло молчание, благодаря которому было слышно дыхание троих мужчин и слив воды в соседней квартире чуть дальше по этажу. После этих слов мои мозги словно прочистили шомполом, а сердце раскачалось на качелях, подпрыгнуло, оторвалось от тела и полетело в темный колодец, в абсолютную черноту, которая никогда не закончится. Яков заметил, как собеседник погрустнел, но это его ничуть не волновало.

– Теперь запомни фамилию Качурин. Так, господин Костаки упоминал о товарище Качурине, которого также считают советским коллекционером. Костаки говорит, что как-то Качурин просто зашел к Костаки и подарил ему картину «Зеленая полоса» Розановой. Ага, щас, Качурин подарил Костаки подделку. Дальше я попрошу у тебя максимальной концентрации, на этом моменте начинаются странности одна за одной, но все они произошли в реальности. Товарищ Качурин, Игорь Васильевич, сотрудник МГБ, полковник, в прошлом, шифровальщик НКВД, одновременно сотрудник Музея истории религии и атеизма, который возглавляет Владимир Бонч-Бруевич, брат царского генерала Михаила Бонч-Бруевича, командующего Северо-Западным фронтом в Первую мировую. Владимир Бруевич был, на секундочку, личным секретарем Ленина, и все сталинские чистки переживет до июля пятьдесят пятого года, будучи главой Музея истории религии. Так вот, Качурин наш получает от Владимира Дмитриевича Бруевича личное направление в Ростовский музей в мае пятьдесят пятого года за два месяца до смерти бывшего секретаря Ленина. Целью командировки Качурина официально считался отбор для Музея истории религии и атеизма книг из хранилища Ростовского музея. Наше расследование показало, что почти

Это просторечное, отдающее запахом прапорщика и пива «Балтики девятки» «штукарь» выпадало из всего повествования, я даже вздрогнул.

– Но на этом товарищ Качурин не остановился, кроме прямой обязанности, он провел еще и ревизию художественного собрания Ростовского музея, и почему-то сотрудник, как на него смотрели, Музея истории религии пришел к выводу, что многие работы не представляют художественной ценности, поэтому он инициирует их списание. Почему-то директор музея Соловьева и главный хранитель Белкина берут под козырек и обращаются в Минкульт для списания. Потом происходит какая-то типичная советская заминка, когда картины пытаются пристроить по другим хранилищам, но в итоге оставляют в Ростове. Видимо, во время этой заминки товарищ Качурин и похищает оригиналы, каким-то образом повлияв и на директора, и на главного хранителя. А это пятьдесят пятый год, за растрату государственной собственности в особо крупных положена высшая мера, смекаешь?

– Это смекаю. А зачем мне вся эта информация – не понимаю.

– Ты слушай, ту тысячу книг тоже не нашли, к слову, как и все картины, которые Качурин за свою жизнь списал из отечественных музеев. Представляешь себе, чекист мотается по СССР и списывает картины мировой ценности, а сам заметает следы, дарит подделки заинтересованным людям. Скажу сразу, что не только в Ростове, но и в Нью-Йорке и Салониках, даже у двадцати шести олигархов, троих президентов и одного спецслужбиста в личных коллекциях находятся не подлинники. И лучше тебе не знать, где покоится оригинал.

Опять воцарилось молчание. Яков развел руками, показывая, что настало время для вопросов, но у меня их совсем не было, точнее, были, но так много, что они носились внутри головы, как разгневанный рой пчел, и трудно было выбрать хотя бы один.

– Яш, окей, расскажи нашему другу, зачем подделывать столько картин. Это же самое главное.

– Любые, хоть сколько-нибудь значимые картины, подделывают. Эрмитаж, Русский Музей, МоМА, Рейксмузеум в Амстердаме, Макси в Риме, Национальная Галерея в Риме, хранилища Ватикана и все прочее и прочее в мире – это скопища подделок для простолюдинов, потому что любая картина – это символ, а символы предназначены только для посвященных, то есть для господ.

– А работники музеев, почему они молчат?

– Работники музеев – это отдельная транснациональная секта под управлением. Ты же только что увидел, они люди подневольные, им говорят, они выполняют. Вчера чекистам авангард списывали, сегодня подделку Леонардо да Винчи «Спаситель мира» нахваливают, а послезавтра скажут, что Рембрандта на самом деле не существовало, как это с художником Карлом Вальдеманом получилось.

– Кем-кем?

– Ну, вот видишь.

Яков впервые улыбнулся, и от его оскала мне стало по-настоящему не по себе.

– А что тогда они делают с оригиналами?

– Ну, тут два варианта, во-первых, за подлинник начинается настоящая охота, что для господ является истинным аристократическим развлечением, в ходе которого они тратят сотни тысяч монет и столько же людских жизней. С другой стороны, это идеальное разводилово для тех, кто хочет этими самыми господами стать, для всяких олигархов и прочих рвачей. Вот смотри, берем мы с тобой копию «Самовара» Малевича, а лучше две, и выходим на рынок. Главное, заранее договориться с именитым экспертом, причем чем более именитый, тем лучше, чтобы он нам с тобой перед братком, мечтающем о мировом признании и уважении со стороны истеблишмента, втер очки, что эта картина оригинальнее оригинала.

Было видно, что Яков перешел на привычный ему язык, где, как карпы в тенистом пруду, резвились слова «втер», «разводилово» и «рвачи».

– Таких экспертов не много, и все они друг друга знают, обычно они сами и являются директорами музеев, особенно тех, о которых я сказал. Таким братки международные охотно верят.

– А если раскусят?

– Не раскусывают, система выстроена железно. Если у братка закрадывается сомнение, и он идет к другому эксперту, тот сто двадцать процентов будет из мировой тусовки, понимаешь? Ну западло братку или солдафону африканскому, который до власти, как ему кажется, дорвался, идти к каким-то научным сотрудникам или даже главам отделов. Не, тут работает обычное классовое разделение, а так как система экспертов закрытая, то и копий продавать можно безграничное количество, главное, аккуратно, чтобы не дублировались и особо не светились, но они и не светятся, так как братки показывают картины только себе, ну, может, жене или шлюхам каким-нибудь для романтики покажут, ведь оригинал, как считается, висит себе где-нибудь в Амстердаме или Риме, а не у братка в спальне.

– Хитро вы придумали.

– Это не я придумал, я показываю пример, но истинные оригиналы ты никогда и не увидишь, они у господ, потому что каждая стоящая картина, еще раз, это символ, а символ могут расшифровать только господа.

Снова повисло молчание. За окном кто-то крикнул. Яков опять почесал ногу через носок.

– Хорошо, предположим, я согласен, правда, не понял, на что, в чем заключается моя работа?

– Поиск кабанчика, только не того, что с пятачком, а лоха, грубо говоря, покупателя на картину. Ты красиво одеваешься, бреешься, чистишь зубы, ногти стрижешь, в общем, выглядишь, как красивый и перспективный молодой человек. Твоя главная и единственная задача – поиск людей, которым интересна покупка картин, где ты их будешь искать – твоя проблема и твое решение – выставки, пьянки, масонские собрания, оргии или похороны. Когда находишь, передаешь контакт мне, дальше я пускаю в работу. Самое главное – изображать уверенного в себе и в жизни продажника. Грубо говоря, тебе надо выучить пару десятков фраз, словно гражданство без знания языка получаешь. Эти фразы будешь повторять на встречах с экспертами по искусству и все. С продажи картины – процент. Вроде все очень просто.

– Ты же подскажешь, куда лучше всего идти поначалу?

– Поначалу ты будешь на продажах всякого фуфла тренироваться, тебя к жирным лохам никто не пустит.

– Яш, это все до слез приятно, но у тебя нет ли ничего выпить? Может, любимая шалфеевая? Ну та самая, под авангард которая?

– Чисто шалфеевой нет, есть полынь с шалфеем и другими травами, типа домашнего абсента, но с нее голову рвет на части.

– Да неси ты уже хоть что-нибудь, не пугай.

Яков очень долго гремел на кухне, а потом вернулся обратно с литровой бутылкой, в которой плескалась мутная жидкость. Рюмок в его доме не оказалось, что было странно, зато оказался пивной бокал, кофейная чашка и одноразовый пластиковый белый стаканчик, из которых мы и пили. Настойка замораживала рот, язык немел, весь пищевод жгло, будто по нему проползала жирная колючая змея.

После третьей «рюмки» видимое пространство начало смазываться, в этом

– Вот ты весь вечер посмеиваешься надо мной, над картинами, над художниками, а это же не смешно. На картинах стоит вся система, весь мир, вся власть. Образы и символы правят миром. Понимание мира обусловлено восприятием образа. Грубо говоря, весь мир состоит из картин, на которые смотрят миллионы глаз. Любые ваши мысли, воспоминания или надежды и мечты – это картины. Картины признанные, настоящие образы, воплощенные на холсте, выставленные в музее – самая надежная система власти, самая крепкая крепость. У человека нет ничего, кроме искусства – оно одно из самых человеческих явлений, именно искусство говорит человеку, кто он. Это зеркало, где вместо отражающей поверхности вам показывают позолоченных идолов, которым надо подчиняться. Есть явная подделка «Сальвадор Мунди» и есть всем известная «Мадонна», в чем между ними разница? На «Мадонну» всем указали как на шедевр, точно так же могут сделать и с «Сальвадором», а могут и не сделать. Глуповатый парень из гетто, этот Баския, был прекрасным примером, что любую чушь можно возвести в канон. Смысл искусств и музеев – показывать шудрам их место, подчинять и владеть, и больше ничего. С того самого момента, как шаман нарисовал на стене пещеры изображение животного-предка, которому в племени все должны поклоняться, это тянется до сих пор. Каждая картина – это идол, который говорит тебе: «Подчиняйся». А за каждым идолом кроется волосатая рука господ.

– Масоны?

– Масоны – это ширма, подставной бизнес для отмывания денег от братков и воротил, которые хотят попасть в высшее общество. В высшее общество можно попасть только по крови.

– Только не говори про евреев.

– А я и не говорю, я вообще ничего такого не сказал, давайте лучше еще выпьем.

Выпили еще и еще, после чего вся квартира Якова перекосилась и сжалась, как черная дыра. Я ходил по ней и чувствовал себя в калейдоскопе, а оказаться в калейдоскопе ни разу не весело, и я бродил по его кухне в поисках балкона и так устал, словно исходил почти всю египетскую пустыню в одиночку, отдуваясь за богоспасаемый народ. И когда совсем устал, я лег возле раковины и лакал воду из-под крана. Голос явился ко мне. Голос позвал меня. И я услышал голос, повиновался ему. И тогда путь на балкон оказался короток, буквально в два шага, в которые уместилась вся кухня эпохи Хрущёва.

На балконе Паша с Яковом курили и смеялись, дым вырывался наружу, превращаясь в ночные кучевые облака, из-за которых выглядывал полный диск луны, а на другой стороне двора умиротворенно дралась толпа забулдыг. На балконе валялись книги, инструменты, какой-то хлам, старые шины и куски трубы. Я обо что-то споткнулся, схватился рукой за трубу и упал на пол, как будто провалился в бетон и застрял в нем.

Пробел.

В голове покачивалось море. Я проснулся на лестничной площадке, а надо мной высилась девочка с игрушечной куклой, у которой волосы сделаны из соломы, девочка то смеялась, то плакала, а ее глаза были опустошены и обращались к бескрайним степям.

Русский Музей, а может, это был Рейксмузеум в Амстердаме… или… какой-то из музеев в Риме.

Мы были с братом на выставке икон шестнадцатого века. Я помню точно, что была выставка икон, со стен смотрели святые, во множестве своих исполнений смотрела Богоматерь со Спасителем, и Спаситель отдельно. Они, изображенные, вглядывались в людей, в самую их суть, в то, что сами святые переживут, как пережили своих создателей. А он рассказывал мне о значении Троицы, о Святом Духе, Иисусе из Назарета, об Андрее Рублеве, мы торчали в музее несколько часов точно.

На входе в зал возле турникетов располагалась крикливая бабушка, которая пыталась регулировать напор толпы желающих.

И там была девочка, которая смотрела так же, как смотрели святые. Там стояла девочка с отсутствующим взглядом.

Кажется, это какое-то расстройство, кажется, это аутизм.

Или как это называется?

Где я?

Где Паша?

А девочка надо мной смеялась, а потом плакала. И лишь когда она ушла, я встал, не с первого раза, но встал и пошел, поковылял по пространству, населенному серыми, легкими, словно сотканными из паутины, тенями, то и дело мимо проносились маски, пролетали личины и бело-черные лица.

Паша потерялся. Я выходил из подъезда с той самой трубой в руке, спотыкаясь почти на каждой ступеньке, а воняющий бомж хихикал надо мной, развалившись в куче порванных книг. И так мне стало обидно в этот момент, такая грусть и тоска взяла, что он смеет надо мной смеяться, этот бомж, опустившийся человек, не человек даже, а намек на человека, когда для меня, для культурного горожанина ситуация сложилась не лучшим образом, а мироздание утекает сквозь пальцы, он смеет насмехаться.

Я подошел и пнул его в бок, но он засмеялся еще сильнее, подергивая длинными жидкими усами, и показал неприличный жест, умиротворенно закрыв глаза, словно и не бомж вовсе, а я не человек с куском трубы.

Лежал он прямо под щитком, на котором были надписи: «Лёха козел», «Що 320» и чуть ниже «Ват Пхо».

И тогда вся злость мира забралась внутрь моего отрезка трубы. Я занес руку, чтобы опустить кусок металла на голову спящему, вложить исступление в удары и прикончить это животное, раздавить его, распластать прямо тут вонючего бомжа, от которого несло потом, перегаром и грязными носками. Никогда я не чувствовал такой власти, такой энергии, как сейчас.

Труба взлетела вверх, но вниз не опустилась.

Я занес трубу еще раз, она выскользнула из потной руки, упала мне на плечо, грохнулась на пол и покатилась по лестнице. И именно в этот момент я увидел.

Я узрел, как мир складывается из миллионов взглядов, о которых говорил Яков, увидел сотни квартир, домов, лиц, судеб, и словно понял всю боль на свете, а потом передо мной возник

– Кто ты?

Нет ответа.

– Кто ты?

Нет ответа.

– Да кто же ты, черт тебя дери? Кто ты? Что тебе надо, что за меч у тебя в руке?

Опять молчание.

Если он не отвечает? Может, это я? Точнее, не я. Может, это он, этот спящий такой же спящий, как и обычные спящие, которые не понимают, что они спят. Точно.

Фигура смотрела на меня, сжимая в руке пламенеющий меч. В его глазах произрастал мир, пронизанный корнями одного мирового древа, которое соединяет между собой все глаза, сердца и души, хрущевки и гаражи.

Забраться на это дерево можно из каждого места, если знать, где входить, а вот выйти можно не везде.

Бомж громко захрапел, облик с мечом растаял, и сразу же в домофон кто-то зазвонил с внешней стороны. Я посмотрел на дверь, а потом шаг за шагом начал аккуратно подходить к двери.

Выйти можно не везде, ведь посередине этого дерева сидит Самосущий, который осознает сам себя, смотря на самого себя через глаза самих себя. Бомж спит, но каждый спящий когда-либо должен проснуться.

Глава VI

Несмотря на морозный Ленинград вокруг, создавалось острое ощущение, что этот пятиэтажный дом является единственным во всем мире. Стоя здесь, в объятиях холода под нежным спокойным снегопадом, я до глубины души поразился тому, какая необычная форма была выбрана архитектором для особняка. Весь дом был реализован в стиле финского модерна, и как будто был выбит в граните где-то около линии Маннергейма. Хотя, о чем это я, ее же еще не существует. Рубленные линии, четкие, без излишеств, геометрические формы, обильное использование в декоре мотивов языческого эпоса и фольклора.

Окна горели только на первых двух этажах, при этом сами стекла давно не мыли, и они становились мистическим фильтром для слабого электрического света советского ведомства. Дверь была очень красивой, резной и покрытой лаком теплого цвета с приятным оттенком. Я неспешно отворил ее, глянул еще раз на пропадающую в темноте улицу, заваленную снегом, и вошел внутрь. У входа меня встретили два красноармейца с выражением лиц, словно они оба очень поздно рожденные дети, которым повезло, и недуг затронул только мозг, оставив при этом физическую силу.

– Куда?

Вопрос был задан одним из двух красноармейцев с тощим лицом, впалыми щеками, глупыми глазами и папахой на затылке, как любят носить гопники.

Почему-то в этот момент я машинально ринулся правой рукой во внутренний карман пиджака и достал небольшую черную корочку и так же обыденно показал ее красноармейцам. Выражение их лиц было неизменным, как будто двум пьяным браткам пытаются объяснить за две минуты концепцию абсолютного духа Гегеля. Сейчас есть два варианта, либо засмеются, либо поколотят.

– Зачем пожаловал?

– Оперативная тайна.

Я старался быть уверенным, и, кажется, у меня получилось.

– Позвать кого?

– Сам найду.

Красноармейцы молча расступились, и я прошел в коридор. Было грязно, лепнина начала обваливаться, штукатурку ел гриб, разросшийся по всему потолку, вензеля бывшего владельца в виде двух переплетенных букв «ПВ» были закрашены красной краской, на полу валялся мусор, везде громоздилась мебель, сверху были накиданы какие-то ковры, мешки, папки бумаг, газеты, пустые бутылки, бидоны, инвентарь, запчасти от автомобилей. Может, водитель ошибся адресом, тогда мои расклады замечательны в наивысшей степени, потому что я сотрудник ОГПУ в 1926 году, который не помнит, кто он, не знает, где он находится, и не знает, куда ему идти выполнять задание партии, которая отправляет к дереву предков любого, кто задание не выполнит.

Интересно, кстати, посмотреть на собственное удостоверение, что там написано, какая там фотография.

Я прошел дальше по коридору, заглядывая по очереди во все комнаты, в которых лежало такое же барахло, ну или другое. Остановившись в самом конце коридора у лестницы, ступеньки которой наверху тонули в полумраке второго этажа, я аккуратно достал из внутреннего кармана красную книжечку с золотыми буквами ОГПУ на помятой и покоцанной обложке, уже почти открыл, как меня одернул звонкий задорный даже не женский, а девичий крик.

– А чего вы здесь бродите? Все уже собрались наверху!

Я резко сунул удостоверение в карман и повернул голову. Ко мне спускалась красивая статная девушка с белыми, как самый кристальный лунный свет, волосами, заплетенными в две игривые косички, которые украшали алые банты. Девушка была непередаваемо миловидной, такой, о которой ничего нельзя сказать, потому что любое слово будет страшным преуменьшением.

Я бы не смог дать ей и двадцати лет, лицо было столь девственным и милым (впрочем, именно такие женские лица хранят за собой самые темные истории), что я бы не смог заподозрить ее хоть в какой-то серьезности, если бы не красная тужурка с красными звездами на рукавах, фуражка со звездой, портупея отнюдь не сексуального назначения, на которой висела кобура с маузером, тем самым, что можно использовать как приклад. Одежда была самой настоящей, с потертостями, дырочками и складками, но сидела так игрушечно, словно девушка была порноактрисой из дорогого фильма и вот-вот должны начаться съемки; на сцене двое белогвардейцев, которых играют здоровенные негры с татуировками «ACAB» во всю спину, форма для белогвардейцев выглядит, как карикатура на все русское, но это и не важно, ведь скоро на сцену выпрыгивает наша красотка с милым личиком, наигранно арестовывает белогвардейцев, угрожая им маузером, но тот дает осечку, и вот уже два монархиста начинают раздевать девушку, оставляя одну портупею…

Девушка остановилась на одну ступеньку выше и улыбнулась, словно прочитала все мои мысли.

– Мероприятие состоится на шестом этаже, почему ты здесь, а не со всеми?

– Мероприятие? Я не в курсе, прошу простить, я лишь прибыл охранять и нести караул.

Я не знал, как реагировать на эту девушку и что ей сказать, поэтому решил вести себя согласно легенде.

– Ах, вот оно что. Мне говорили, видимо, я и должна дать тебе инструкции.

Я улыбнулся ей в ответ.

– Мы можем присесть на втором этаже, а можем выйти покурить на балкон, не хочешь?

И она достала из кармана небольшой портсигар, открыла и приглашающе протянула мне небольшую коробочку с десятью аккуратными, похожими на промасленные гильзы, папиросками.

– А пойдемте.

И мы поднялись на второй этаж, который был плохо освещен, зато не так сильно завален мусором. Юная дева революции шла аккуратно и плавно, шла так, что части тела, крепко обтянутые формой, звали и пленили. Несмотря на свою детскую миловидность, девушка была очень высокой, шла уверенно и быстро. Мы прошагали по коридору к застекленной лоджии, на окнах которой

Незнакомка, только сейчас я понял, что совсем не знаю ее имени, протянула мне папиросу, и мы закурили, смотря на заснеженный Ленинград. Так прошло какое-то время, папиросы курились долго, а на вкус были очень приятными.

– Красиво, я всегда любила этот город, тут очень красиво.

– Прошу меня простить, я совсем не спросил вашего имени, как вас зовут?

– Руслана, не надо обращаться на вы, я же не господарь, тебя как зовут, товарищ?

Этот вопрос поставил меня в неловкое положение, я не знал, как меня зовут, и что написано в «моем» удостоверении. Думай, думай, думай, ты же ОГПУ-шник, ты же профессионал, ты же.

– Это, я – Эдичка. Зови меня Эдичка.

Мысленно обложив себя всеми возможными ругательствами, я добавил:

– Это мой позывной.

– Эдуард. Э-ду-ард… красиво.

– Спасибо, у вас, то есть у тебя, тоже красивое имя.

На этом моменте мы одновременно сделали затяжку, и выдыхаемый нами дым вместе с паром переплетался и улетал через окно к ночному городу.

– По поводу инструкций, здесь сегодня собрались партийцы на заседание по вопросам особой важности, они уже все на третьем этаже.

– Если они здесь, то почему так тихо?

– Старая подпольная привычка времен РСДРП, молятся.

– Молятся?

– Я шучу, шучу, никому об этой шутке, хорошо?

– Конечно, в чем заключается моя цель?

– В последнее время неспокойно, много шпионов, буржуазные элементы и их хозяева в буржуазных странах рвутся подавить достижения нашей революции, поэтому собрания проводятся без лишних глаз, как ты понял, красноармейцы внизу не самые надежные и не самые сообразительные товарищи. Да и прямого нападения на цвет партии точно не будет, силенок не хватит, но вот подглядывать и выщупывать могут, в твои задачи входит охранять вход, делать обход здания, при попытке проникнуть в дом задержать лазутчиков можно с применением силы, не убивать ни при каких обстоятельствах. В общем, товарищ Эдичка, сегодня твоя задача быть сторожевым псом мировой революции.

Ветер за окном начал усиливаться и монотонное падание снега превращалось в доисторический танец. Она затянулась, ее слова звучали так властно, а солдатская папироса настолько сильно контрастировала с милым детским личиком, что в этот момент я осознал всю ее необузданную скрытую энергию, фантазия тут же оголила девушку, расплела ей волосы и продолжила бы свое непотребство дальше, но Руслана вырвала меня из пучины фантазий фразой:

– По лицу вижу, что все понимаешь.

– Ну так, такой опыт.

Она по-пролетарски кинула окурок в окно, повернулась и крепко взяла меня за предплечья, заглянула в глаза, словно готовилась страстно поцеловать.

– Ты бы смог умереть за Мировую революцию?

Сначала я хотел ответить старым анекдотом про «Нафига мне такая жизнь в партии нужна?», но тут же понял, что не поймут, и молча несколько раз кивнул.

– Я сразу поняла, что готов, по тебе видно, ты из наших, из пролетариев. И я готова, ведь Мировая революция – это настоящая истина и великое спасение для всех людей, ведь после Мировой революции мы победим смерть и голод, болезни и старение, унижение и эксплуатацию, людям больше не надо будет умирать и страдать, осталось только совсем чуть-чуть, самую малость дожать, понимаешь, совсем немного осталось, и человек будет счастлив, и счастье будет у человека. Всем без остатка в этом мире будет хорошо, никто не уйдет обиженным! Революция, как нас учат, бесконечный процесс в прошлом, настоящем и будущем, она никогда не начиналась и никогда не заканчивалась, никогда не закончится и будет всегда. Я не просто готова, я жажду возложить себя на алтарь мирового пожара, стать огнем, стать единым, стать Мировой революцией без остатка.

Повисла пауза, мой окурок давно догорел и обжег пальцы, но я не подал виду, потому что как завороженный смотрел на валькирические глаза и демоническое выражение лица моей собеседницы. Она вдруг резко развернулась, вышла с лоджии, и не оборачиваясь крикнула мне командирским голосом:

– Приступай к выполнению поставленной задачи.

Я закрыл окно, спустился к красноармейцам, которые, как казалось, стояли в тех же позах, как игрушечные солдатики, которых мальчишка забыл на ночь. Я отпустил их. В доме было тихо, ветер совсем разбушевался, он выл в трубах, бился о стекла и ломился в дверь, отзываясь уханьем, похожим на женские вздохи, по всему дому. На секунду мне стало даже жалко тех двоих, которые брели где-то по, как казалось, вымершему Ленинграду. Раз в полчаса я обходил дом, поднимаясь до пятого этажа, выше было запрещено, первые два этажа были освещены, последние три настолько сильно завалили мусором, что включать свет я не стал, все равно, если кто-то проникнет даже на четвертый этаж, грохот от падающих горшков будет таким, что его сразу засеку. Дом был однообразно не убран и покинут, иногда казалось, что только я один и есть в этом просторном бардаке.

Так и прошло несколько часов, я бродил по дому, сидел у двери и снова бродил по дому, а метель за окном ухала и стонала, словно молодая девушка. И только спустя час я вспомнил, что собирался посмотреть, как меня зовут по-настоящему, удобно устроившись на табуретке в прихожей, я медленно достал удостоверение, выждал паузу и открыл его.

Внутри было пусто. Точнее, не совсем пусто. Внутри корочки были только пожелтевшие листки бумаги без фотографии, номера, даты выдачи, печатей, названия и номера отдела. Посреди сплошной пожелтевшей пустоты было только три слова «Иван Янкеливеч Ладзыга». Так звали моего прадеда, наверное, это какая-то шутка, боже, наверное, это сон. Конечно, это сон! Я же сплю, старик же сказал мне, что я сплю, зачем я так серьезно воспринимаю эти задания, какой же я дурак, это сон, осознанный сон. Рука потянулась за револьвером и кастетом, я уверенно ринулся на шестой этаж, плана у меня не было, да и какой во сне может быть план, мне нужно видеть, что происходит на шестом этаже. Сколько здесь этажей, кажется, пять, но ведь Руслана говорила про шестой, Руслана говорила, и я видел эту надстройку, в которую уносится лестница, шестой этаж был не похож на остальные, он не

Дверь оказалась ожидаемо заперта, но я налег на нее плечом. Один. Два. Три. Четыре, дверь сорвало с петель, я ворвался внутрь, по привычке держа пистолет у груди на полусогнутых руках. И тут я увидел ее.

Красную деву.

Мировую Революцию.

Во плоти.

Глава VII

Яков аппетитно уплетал хот-дог, купленный на заправке. Акт поглощения пищи происходил с таким ярым неистовством, что сушеный лук, коим обильно приправили сверху сосиску, разлетался не меньше, чем на метр вокруг. Иногда Яков помогал себе салфеткой и стирал с лица налипшие куски кетчупа и майонеза.

Эта поездка была частью работы. А выход на любую новую работу напоминает посещение клуба свингеров в одиночестве; сначала немного неудобно, но если быстро вникать и не задавать глупых вопросов, то вскоре сойдешь за своего.

Поначалу я тренировался на бабушках – то есть в прямом смысле – ходил по выставкам малоизвестных и никому не нужных художников и старался заинтересовать картинами рядовых обывателей, которые путают Шишкина и Репина. Оказалось, чтобы навязать человеку покупку какой-либо вещи, надо заставить его резко почувствовать себя обделенным. Приведу пример, на одной из выставок я познакомился с председателем какой-то патриотической организации, из тех, что выступают за директивное введение нравственности, коммунизма и православия одновременно. Он купил у меня картину с пейзажем горы Афон, когда я намекнул, что видел похожую у мэра. Если вы хотите что-либо продать, то брошенных надо заставить почувствовать себя в окружении толпы, уставших от людей – одинокими, ведь каждому человеку чего-то не хватает, и вместо долгой и сложной внутренней работы люди стремятся решить проблему быстро – покупкой вещи, на которую возлагают надежды о восполнении собственной цельности. Так работало все капиталистическое общество – сначала у человека надо забрать самого себя, отобрать его личность, а потом пообещать вернуть, и под видом возвращения играть с ним до посинения. Эта игра заключается в том, что человек бежит по коридору из сотен дверей, в надежде, что за следующей наконец и будет то самое невиданное пленительное счастье. Но разочарование состоит в том, что за каждой дверью его ждет одинаковая саркастичная улыбка чеширского кота и следующая дверь.

Детский садик, школа, ВУЗ, работа, семья, все дальше и дальше уносится коридор из бесконечных дверей, а улыбка все сияет на горизонте. Человеку чего-то недостает, и он пытается это себе купить, не понимая, что себя купить невозможно.

Яков громко откашлялся, почесал за ухом, задумчиво посмотрел на краешек надкусанной сосиски.

Поняв главную тайну продаж, я делал успехи. После тренировки на бабушках дошел сначала до мелких чиновников, а потом и до бизнесменов. Постепенно начал понимать, какие в Городе проходят события и мероприятия, с кем надо поговорить и где показаться, чтобы найти нужных людей. Моя деятельность приносила большую сеть контактов, потрясая которую, как паук, я понимал, где и кто получил достаточные деньги и хочет или потенциально готов купить картину. Сделки проходили чаще.

На них я обычно напоминал службу психологической поддержки, свидетельствуя о прозрачности операции, об авторитете эксперта, и прочими методами всячески ублажал чувство покупателя. Здесь я научился выявлять уязвимость в каждом человеке и бить в нее – неуверенного чиновника с бегающими глазками можно подцепить на важность деловых намерений, выраженных произведением искусства, уверенного в себе бизнесмена надо убедить, что именно картина, и именно эта, подчеркнет его чувственность и тягу к прекрасному.

Коробочка из-под чая в верхнем ящике кухни быстро заполнилась визитками, и, процент, который я получал, очень скоро дал мне возможность расплачиваться с кредитом и даже неплохо жить. Сама идея работы была противна, соседи-африканцы и правда научили меня многим плохим вещам, но здесь я не работал в полной мере, а играл роль, выступал на сцене и осуществлял перфоманс, поэтому воспринимал все как искусство и театр. Один раз я продал вице-мэру картину, найденную на развале, выполненную на куске матраса вместо холста. Бедолага глубоко в душе любил Довлатова и все, что было связано с диссидентским движением в СССР. Эксперт, глава одного из музеев, очень долго распинался, выписывая словесные фортели, что произведение выполнено одним из друзей Довлатова, а матрас использовался из-за нехватки материалов и слежки КГБ. В итоге картина, изображающая кормящую мать, нарушающая законы перспективы и купленная на рынке за шестьсот рублей, была продана за сто тысяч.

Деревня Чёрные Дубки потерялась в густых лесах между Тверской и Новгородской областями. В тех самых дремучих лесах, при первой встрече с которыми на ум приходят былинные образы старой утраченной Руси. К населенному пункту вела одна единственная дорога, не дорога даже, а настоящая лосиная тропа. Многострадальный УАЗик трясло на неровностях, от болтанки мутило, я старался не смотреть в окно, а полностью сконцентрировать внимание на исцарапанном бардачке.

Редкая остановка на заправке была единственным спасением, и где-то в глубине души я искренне хотел, чтобы Яков ел хот-доги подольше, пока я окончательно не восстановлюсь.

Я уже тысячу раз пожалел, что согласился, хотя меня должны были отпугнуть и тон Якова, и его наряд – он явился в тот день в костюме-тройке, в котором выглядел по-особенному, совсем не походил на гопника с окраины, каким я его узнал во время пьяной мистерии.

Тогда он не снял пальто, оставшись в дверях, сказал, что ненадолго, разговор с глазу на глаз, что я хорошо справляюсь и мне можно доверить авангард. Но это очень прибыльный бизнес, и там на вход очередь, как в Мавзолей в лучшие годы. Если продать одну картину – весь кредит можно будет отдать, но для этого, для повышения, я должен пройти проверку. Оказалось, что в нашей профессии, как и у других, есть выездные мероприятия. Это как в проституции и в футболе, чем больше денег, тем больше катаешься по миру. Выездное совещание с ведущим экспертом в авангарде – уже уровень. Совещание должно было проходить на Селигере у эксперта-искусствоведа на даче, и Яков обещал, что после сразу перейдем к «Самовару» и иже с ними, а это уже другая весовая категория и другие деньги.

Суровый и смурной зимний пейзаж средней полосы развалился серым ртутным маревом на километры вокруг. Понурые, замерзшие деревья напоминали иссохшие скелеты древних животных, которые с самого начала истории были обречены на гибель. Казалось, что теперь иссохшие, изуродованные и забытые останки торчат из земли кривым узором. Небо

– Яш, а он нас за жопу не возьмет, этот эксперт твой?

– Расслабься, вариант проверенный, мне он сверху пришел. В его судьбе важно следующее, товарищ начал службу в рядах КГБ где-то в семидесятых— восьмидесятых, возможно, даже знал Качурина. Информация эта в одних источниках подтверждается, в других опровергается. После развала СССР сбежал в Израиль, работал на Моссад, но агентом ФСБ остался, сливал еврейскую разведку. На каком-то из заданий провалился, и его крепко взяли за одно место из МИ-шесть. Прыгая между тремя влиятельными структурами, объект немного тронулся, так как работа эта, сам понимаешь, не из легких. А под конец девяностых резко пропал с оперативных радаров. Потом катавасия натуральная начинается – он всплывает то в компании Деррида, то в московских оккультных кругах, то в тусовке философов-постмодернистов, где-то участвует в литературной смене вместе с Владимиром Сорокиным. И третий раз резко исчезает, а потом опять выныривает, и в каком виде! Король мухоморного бизнеса! Этот гад придумал мухоморы собирать, сушить и по капсулам упаковывать. Дело оказалось настолько прибыльным, что все старые связи резко пригодились.

Машину встряхнуло на кочке. Я опять повернулся к окну.

– Мутит? То ли еще будет! Вот так иногда едешь по России и спрашиваешь себя, а жив ли ты еще?

– А ведь есть еще и северные территории, Мурманск какой-нибудь.

– А, это совсем мертвые места, там, далеко на севере, смерть живет.

Яков выругался, сунул в зубы сигарету и закурил.

– Сама смерть?

– Да, самая настоящая, истинная смерть, морозная такая, с пустыми глазницами, в которых из-за кристального света луны видны неодинаковые иголочки снежинок.

Я приоткрыл окно и вдохнул морозный воздух.

Нас опять подбросило на кочке, пепел с сигареты упал Якову на штаны, но он, словно не заметив, продолжал говорить.

– Знаешь, мне иногда мне кажется, что немцы в сороковых понесли не столько материальные потери от холода, сколько психологические от русской зимы. Вчера ты ел сосиски и окучивал капусту где-нибудь в Баварии, а тебя отправили сюда. Как здесь жить, не говоря о том, чтобы воевать? Недаром подмечено, что Россия – это пропасть мироздания – здесь эдакий бермудский треугольник энергии и материи, черная дыра со своими законами и правилами.

Яков опять выругался и улыбнулся, выбрасывая резким привычным жестом окурок в окно.

– Красивые слова, Яков. Понять бы их еще, эти правила.

– Это не просто слова.

Он смачно сплюнул в открытое окно.

– В семидесятых в КГБ была особая программа, искали разные специфические излучения. Торсионные поля, к слову, придумали, чтобы скрыть утечки секретной информации.

– И к чему пришли? Выяснили, как Россия влияет на человека?

– До сих пор никто не знает. Центры были по всей Сибири, в европейской части. Есть даже байка, что нашли какие-то ритмы, колебания, которые просматривались сразу в радио-спектре, а потом, например, переходили в магнитное поле, а оттуда, предположим, еще куда-нибудь, в гравитацию, например. Смотрели эти темпы, изучали, закономерности искали, а потом все.

– Что случилось? Закрыли?

– Исчезли, все разом. Все лаборатории, центры, институты, все ученые и данные просто испарились. Тогда все кое-как списали на утечку мозгов заграницу, но это как всегда – отговорки.

– Прямо взяли и исчезли?

– Ага, полностью. Только колебания эти интересные, словно что-то большое, даже не большое, а какие-то огромные черви под землей ворочаются, шастают из того мира сюда и обратно. Гиблое дело эта Россия. Ничего, братка, покрутимся, повертимся, картин понапродаем и свалим за границу, там таких, как мы, любят.

Впереди на небольшом пригорке показались дома из посеревшего дерева, обнесенные все как один поломанным и таким же темно-серым забором. Общий вид деревни решительно не вселял никаких надежд. При взгляде на него создавалось впечатление, что если поехать на запад, то еще можно догнать батальон СС, который расправился с жителями за связи с партизанами.

– Приехали?

Яков посмотрел на карту на экране навигатора, на меня, а потом на деревню.

– Нет. Тут вообще никакой деревни не значится.

Дальше ехали в тишине. Чем ближе были дома, тем тяжелее становилось в плечах, в мысли закрадывались бесформенные жутковатые образы, а из машины не хотелось выходить. Небольшие покосившиеся домики как будто нависали многоэтажными небоскребами, давили и прибивали к земле. Что-то было здесь не так, я видел это, но не мог понять, словно смотришь на искомый предмет, но не осознаешь. Яков остановил машину, не доезжая до первого дома пары метров. Заглушил мотор.

– Яш, зачем мы остановились?

– Хочешь, поехали дальше. Ты знаешь, что это за деревня?

– Нет.

– Вот и я не знаю. Мы рядом с Селигером, тут дереву вырасти негде – везде дачи да имения братков и депутатов. Вот мы сейчас поедем не туда, а потом будешь ФСО объяснять, что картинами торгуешь, на УАЗике верхом.

После недолгих препираний мы покинули машину и пошли вдвоем. Если б не завывания ветра, вокруг стояла бы полнейшая тишина. Ни в одном доме не горело окно, не было слышно ни звука. Ни работающего телевизора, ни бряцанья тарелок, ни кашля. Ничего.

Вскоре я понял, почему пейзаж кажется таким странным – тут были обычные советские бетонные столбы электропередач, но стояли они словно покосившиеся кресты на кладбище – без проводов.

Совсем.

Ни на одном столбе не было ни одного провода.

В дома пока не заходили, общались жестами, а спустя десять минут оба встали как вкопанные. Навстречу точно по центру улочки шел старик с растрепанной косматой седой бородой в одних дырявых штаниках и в легкой белой засаленной рубашке. Глаза его были голубовато-белые, словно это глаза слепца, они источали нечеловеческую и даже не животную, а чужую, растительную радость. Дедушка прошел мимо незваных гостей, словно нас и не было.

– Постойте, постойте!

Яков догнал старика и положил свою увесистую руку ему на плечо. Старик повернулся, посмотрел на незнакомца и с очень странным акцентом сказал, запрокинув голову влево так, что еще немного, и он сломал бы себе шею:

– А ты ненашенский. Ненашенский ты.

Потом резко повернулся и пошел дальше по улице. Я на секунду отметил, что Яков моложе, больше и сильнее старика, но тот легко освободился от хватки.

– Херня какая-то, пошли, ты за руки, я допрашиваю.

Мы быстро обездвижили старика, я заломил ему руки за спину, но отметил, что он слишком жилистый, но странно жилистый, словно длинные сочные лианы под кожей не дают легко совладать с немощным телом.

– Тамошний есть и есть тутошний. Тамошний это когда помер, душа изошла семенами и разрослась

– Вы понимаете, что я говорю?

Яков продолжал произносить слова размеренно и терпеливо.

– Тутошний!

Тут же старик легко выкрутился из моей хватки и направил крючковатые руки прямо к лицу Якова.

– Мать твою!

– Я сам не знаю, как это получилось!

– Тутошний!

Яков, громко матерясь, отпрыгнул в сторону, а дедушка как ни в чем не бывало пошел по деревне. Я уже сделал шаг, но Яков остановил одним жестом руки. Мы не стали трогать сумасшедшего, а решили разделиться и постепенно осмотреть все дома.

В самом первом доме были только темные, затянутые паутиной, пространства, отсутствие какой-либо мебели и намека на обустроенность жизни. Пола не было, вместо него, светя фонариком, я нашел мерзлую черную землю. И там, в самом темном углу, была она.

Старушка с такими же точно глазами, как у разгуливающего по улице старика. Она сидела, упершись лицом в стену, и казалась в свете фонарика маленьким комочком белья, оставленного неряшливой хозяйкой. Но стоило сделать еще один шаг, как голова повернулась, и в полумраке забелели глаза, под которыми расплывалась сумасшедшая улыбка.

Из дома я выскочил как из кипящей кастрюли. Пробежал по деревне, споткнулся, упал, заметил Якова и бросился к нему навстречу.

– Ты тоже этого призрака увидал?

Судя по смешку в голосе, Яков был близок к истерике.

– Да, увидал, бабушка в пустой избушке как в гробу сидит, в стену смотрит.

– У меня только не бабушка, а дедушка, но остальное очень похоже на твои слова. С жилым пространством у них тут не очень.

Яков сплюнул на землю и растер ногой.

Так мы обошли некоторые дома, находя в каждом такой же бардак и иссохших стариков с белесыми глазами и тупыми улыбками. То они сидели, сидели по одному, в некоторых их было четыре или пять. Стоило подойти ближе, как «призраки» начинали что-то бубнить, но все фразы были очень похожи:

«А вы ненашенские. Ненашенские вы»

«Расти! Расти! Расти!»

«Садитесь, садитесь рядом, посидим, садитесь»

Выйдя из очередного дома, Яков закурил и очень долго матерился, потом закурил вторую, расчистил от снега пень, присел на него и опять смачно сплюнул. Было ясно, что дело дрянь, из деревни пора уезжать, что бы со стариками ни происходило. Как минимум, надо было переночевать где-то. Несмотря на опытность, Яков явно был не в себе и с подобным сталкивался впервые. На обратном пути к машине опять встретился тот самый жилистый дедушка, он улыбался и словно подмигнул двум незнакомцам.

Но когда мы вернулись обратно, машина не заводилась. Как Яков ни бился, машина не хотела работать, издавая хрипящие звуки. Она натужно рычала, но глохла.

Темнело.

В деревне не зажглось ни одного огонька. В свете фар два силуэта стояли у машины и рылись в открытом капоте, но тщетно, словно что-то поразило механизм изнутри. Проведя так почти час, мы наконец-то добрались до резиновых приводных ремней.

Они все были в слизи, словно огромный слюнявый мопс изжевал резину внутри машины, пока мы гуляли по деревне в поисках живых людей. Света почти не было, луну скрыли облака, до ближайшей дороги несколько километров по заснеженному полю в полном мраке. Чтобы сэкономить электричество, мы выключили фары и оставили только один фонарик, Яков закурил, в темноте его сигарета мигала, словно глаз циклопа.

– Выход у нас с тобой один, сам понимаешь, какой.

– Ночевать здесь.

– Да, по-другому никак. Придется сидеть в машине, в их дома ни ногой. Возьми топор из багажника. Пистолет у нас один, не обессудь, с ним похожу я. Но учти, ночевать – совсем не значит спать, мы оба с тобой в карауле. В багажнике лежат аккумуляторы для фонариков и сами фонарики помощнее этих. Топор я тебе даю только на эту ночь, утром, как только показывается солнце, ты отдаешь его мне, и мы с тобой идем к дороге, понял?

– Да.

– Ну вот и молодец.

Зырк.

Они стояли впереди. Снег в темноте казался черным, а они бледными, по-настоящему бледными, настолько, насколько возможно. Они стояли толпой, и в зимней непроглядной темноте их лица были неотличимы, но одно я узнавал точно. Это было меловое, с синевой, лицо Якова, который смотрел теперь с той стороны.

Все произошло минут десять-пятнадцать назад. Очень быстро. Они выглядели так же, как в тот момент, когда окружили машину среди ночи. Яков закончил свое дежурство и разбудил меня, повернулся и задремал, напоминая не мошенника, а милое благолепное дитя. В машине было прохладно, мы включали печку на какое-то время, а потом выключали, чтобы не окоченеть, но и не посадить аккумулятор. Через час глаза стали слипаться, я прикусывал губу, чтобы не уснуть, и насильно разжимал веки.

Вдалеке прошел сугроб, за ним второй. Потом сугроб моргнул, я открыл глаза – ничего. Тишина и пустота. Я включил фары – ничего, такая же мертвая деревня, посеревшее дерево и кресты бетонных столбов.

Я смотрел на эти серые кресты, на сугробы, ограды и избы, вглядывался в гуляющие сугробы, пока голову не охватила дрема, глаза закрылись, их застелила пелена. Надо было разбудить Якова, но я испугался, не решился, а в темноте представлял себе, что в каждом из домов продолжают сидеть старики, уткнувшись лицом в стены. Представил и дернулся от ужаса.

И сразу оторопел.

Перед машиной в свете фонаря стояла толпа. Бледные, с холодными, голубоватыми подтеками, они стояли прямо перед машиной. Снег в темноте казался черным, а они белыми, и в зимней непроглядной темноте их лица были неотличимы друг от друга.

Я закричал.

Яков закричал.

Мы бросились из машины.

Яков стал палить по толпе.

Я вернулся и схватил топор.

Кто-то в толпе упал в снег, но не было крови.

Крови не было точно.

Мы бежали прочь от машины.

Яков ушел чуть вперед, а я споткнулся и упал.

Две тени метнулись ко мне с удивительной прытью, но оба получили по пуле в голову.

Крови не было.

Барахтаясь в снегу, я увидел руку.

Руку Якова.

В другой был пистолет.

Я встал на ноги и кое-как нашел топор.

А потом его схватили сзади.

Они метнулись к нам и ухватили Якова за куртку.

Пистолет разрядился.

Яков упал на снег.

Я махал топором, что было силы, пока крючкастые руки не перестали тянуться и ко мне.

Бегать от них

Чего же они ждут?

Смотрят, выжидают.

Потом вперед вышел Яков, то, что было Яковом, и заговорило. Голос не был его, словно что-то или кто-то изнутри шевелило связками за мертвого человека, голос напомнил голос того старика, что встретился нам раньше.

– Ты тутошний. Тутошний ты, подыши пыльцой, сам подыши. Станешь тамошний. Тамошний есть и есть тутошний. Тамошний это когда помер, душа изошла семенами и разрослась грибницей под землей. Стань грибницей, подыши пыльцой. Я умру, ты умрешь, все умрем. И вырастет из нас гриб, и станем мы грибом, гнилью, вонью болотной. Тамошним, единым. А тутошний это здесь, над землей, наверьху.

Эта фраза была подобно проникновению сверла в самую мякоть мозга. Это было невозможно, но оно происходило. Словно существование было шуткой, а перед тобой одномоментно вырос настоящий мир как он есть. Самое ужасное свершилось, и нет сил выдержать, но ты терпишь, а ужас продолжается, а ты терпишь и поражаешься, как способен такое перенести.

Каждое слово, произнесенное мертвым Яковом, отдалось в голове эхом, записалось на подкорку, осталось там навечно.

Луна исчезла за облаками.

Стало темно.

Сейчас они бросятся на меня.

Я взял покрепче топор.

Часть третья

Борьба с пороками

Глава VIII

Машина пробиралась по тропинке в лесу. Все это время нас трясло, сильно трясло, подбрасывало и качало, как одинокие картошки в пустой бочке, которой решили сыграть в футбол.

Вскоре лес кончился, и мы выехали на проселочную дорогу. Лицо бойца напротив было скрыто маской, но создавалось ощущение, что все это время он только и делает, что смотрит мне прямо в глаза.

Поляна, лунный свет, бледные лица, оборванные провода.

Всего этого словно никогда не существовало. Не было рычащих джипов с черными силуэтами в них, не было стрельбы, огнеметов, взрывов. Не горели и не лопались белые сухие тела стариков, из них не выпадали, не бились в омерзительных конвульсиях тугие черные лианы, дома, пораженные чем-то вроде плесени, не взрывались от огня как хлопушки. В моей руке никогда не лежал топор, не было схватки с трупами, я не наносил удары направо и налево, отчаянно закрываясь от белых холодных пальцев левой рукой, Яков не умирал.

Кто-то внутри него не говорил чужим жутким голосом.

Всего этого не было. Все унеслось вдаль, не было ни дна, ни покрышки, мертвецки хотелось спать, но сон не шел, сердце колотилось, машину продолжало качать, и я оказался в объятиях того самого состояния, когда усталость пронизывает насквозь, но спать физически невозможно.

Часа через два прибыли в полевой лагерь. Светало. На поляне расположились машины, между ними ходили солдаты в полной выкладке, от полевой кухни валил пар.

– Как съездили, Митрич?

– Не думал, что аж сюда доберутся.

– Они опять конституцию свою напринимали, а нам потом бегай с автоматом.

– Потери?

– Потерь нет. Одного в плен взяли.

– Зараженного?

– Нет, не успел заразиться.

– Живой что ль?

– Живой.

Открылась дверь, и в машину просунулась голова прапорщика, идеальная голова прапорщика – округлая, красная, влажная с редкими тонкими усами над небольшой верхней губой. И сразу исчезла.

Дальше понеслось самое наилучшее представление бюрократического цирка, существующего в любой системе – меня вытащили из машины два человека в костюмах химической защиты и повели в белую палатку, где другие люди в белоснежных костюмах взяли кровь, сделали еще какой-то неизвестный мне медицинский ритуал, посмотрели зрачки, померили температуру и давление. Потом меня направили в третью палатку, где другие люди в костюмах защиты задавали самые разные вопросы обо мне, моей жизни, происхождении, роде деятельности, способе заработка, уровне образования, именах родителей, их происхождении, роде деятельности, способе заработка и так далее. Когда они закончили, меня повели в четвертую палатку, где точно такие люди задавали точно такие же, но другие вопросы. После второго допроса, меня повели в пятую палатку, где люди в костюмах защиты спрашивали меня про фотографии в моем телефоне, о моих контактах в разведке, в государственном аппарате в правоохранительных структурах. Так я и путешествовал несколько часов. Когда с моими анализами все оказалось хорошо, в шестую палатку пришел тот же самый прапорщик и отвел в другую палатку, но уже не такую, как предыдущие, побольше.

Там за походным столом восседал высокий, гладковыбритый рыжий офицер без знаков различия с голубыми глазами. Эти глаза точно всегда знали, что делают и что сделают, не было в таких глазах ни тени сомнения, страшны люди с такими глазами, но еще страшнее те, кто с таким выражением глаз умирает. На столике расположился трехлитровый красный помятый термос, кроме столика и двух стульев и рации в палатке ничего больше и не было. Я скромно опустился на походный стульчик.

– Как себя чувствуете, молодой человек?

– Спать хочется.

– Оно и не удивительно, такое пережили.

– А что именно я пережил?

– А это, тайна, которую вы видеть не должны были, но, к своей печали, увидели.

– Но раз увидел, так обратно вернуть уже ничего нельзя, правильно понимаю?

– Это правильно, это, конечно, верно, время, к сожалению, в известной вселенной, идет только по прямой, и вернуть его обратно нет никакой возможности. Можно только что-то сделать с последствиями.

– Например?

– Положим, что и не было никакого свидетеля, а если и был, так его могли пулей зацепить, или потерялся свидетель, исчез, представляете? В лес убежал от страха и не вернулся. Мы с собаками туда-сюда таскались, но даже шарфик для матушкиного утешения не нашли.

У меня внутри все заскрипело.

– Отчетливо представляю, товарищ… офицер.

– Что вы, уважаемый, в такой глухомани делали?

– Да мы…

– М?

– Ну…

– А?

– Ладно, товарищ офицер, мы картинами с Яковом торговали, ехали к Исидорию Гранкину на согласование сделки, оказались в этой деревне. Яков погиб, я остался. За что вашим людям большое спасибо.

Я надеялся, что он ответит «Спасибо не булькает», подмигнет, я пообещаюсь проставить бутылку водки, а потом на радостях и все две, вместе с банкой огурцов в довесок, и мы разойдемся.

– Все владения в округе резко эвакуировали пару дней назад. В том числе и поместье товарища Гранкина. Он вам об

– Никак нет.

– Интересно, интересно. А какими картинами вы торговали?

– Разными.

– Не ответ.

– Везли подделку Шишкина для Гранкина. Мы должны были еще получить инструкции по поводу других картин русского авангарда. Поддельными картинами торговали, товарищ офицер.

– Ох как интересно, романтично как. И как, хорошо шло?

– Пока на этих стариков не нарвались.

– А вот здесь мы с вами, голубчик, вплотную подходим к деловому вопросу. Предлагаю вам, голубчик, сделку.

Он постучал по столу, и в этот же момент под его пальцами появилась бумажка с текстом.

– Вы подписываете эту бумажку о неразглашении. Но, как водится, в таких случаях это только начало. Чтобы точно знать, что вы, моя радость, не проболтаетесь, подержим вас немного в фильтрационном лагере ближайшее времечко, пока информацию о родных не проверим и о вас не узнаем подробнее, не изучим вас. А то расскажете еще о стариках журналистам, приведете их сюда, в социальных сетях писать начнете, ролики записывать.

Внутри у меня все запылало.

– Мне никак нельзя в лагерь, у меня кредит, квартиру брата отдадут ведь! Заберут квартиру! Не могу, бумажку подпишу, а в лагерь не сяду, увольте.

– Уволить не можем, можем пулю в голову. Сценария у вас два.

Немного поскандалив и отдышавшись, я трезво осознал стоящий передо мной выбор и решил, что раз нет возможности поступить по-мужски, надо поступить по совести.

– Но обещайте, товарищ офицер, что вы мне все расскажете, что это за ерунда.

– А тут и рассказывать-то нечего. Кордицепс среднерусский или кордицепс централис руссиан. Гриб такой, малоизвестный широкой публике, но очень популярный в узких кругах. Как и любой кордицепс, он захватывает тело жертвы и делает то, что ему необходимо. Этому грибу необходимо создавать секты вроде скопцов, молокан и духоборов в стиле дремучей России.

– Так вот что это было.

В голове промелькнула дословная фраза покойного Якова.

Ты тутошний. Тутошний ты, подыши пыльцой, сам подыши. Станешь тамошний. Тамошний есть и есть тутошний. Тамошний это когда помер, душа изошла семенами и разрослась грибницей под землей. Стань грибницей, подыши пыльцой. Я умру, ты умрешь, все умрем. И вырастет из нас гриб, и станем мы грибом, гнилью, вонью болотной. Тамошним, единым. А тутошний это здесь, над землей, наверьху.

– Я сколько про грибы читал, товарищ офицер, а никогда про секты и слыхом не слыхивал.

– Вот, потому что ты документик волшебный подписал, поэтому и не слыхивал. Советский ученый Илья Зверев-Мицкевич в двадцатые годы прошлого века проводил эксперименты в одном из бесчисленных учреждений молодого СССР. Учил грибы и бактерии с людьми общаться. Высадил он плесень и заставил расти ее только в форме буквы «О», потому что часть пространства засветил ультрафиолетом. Грибы, которые росли на свету, погибали, а в форме буквы «О» остались. Таким методом он создал все буквы русского алфавита.

– А почему морзянку не сделал?

– Морзянка – это кодировка языка, а не самостоятельный язык. Все равно, что по шифру английский учить. Так вот он грибы эти научил буквам, а потом стал учить дальше – грибы, которые росли в форме буквы «О» он поливал и давал пищу, а которые в других формах – всячески этой пищи лишал. И вскоре все грибы стали расти в форме буквы «О».

– О как!

– А я о чем. И он таким образом выработал у грибов буквенные реакции на те или иные внешние стимулы. Дальше он вывел интересную закономерность – освоив один раз бинарную кодировку, грибы были способны составлять сложносоставные комбинации и вырабатывать сложные иерархические и сетевые связи, соединяя между собой причину и следствие, корректируя поведение, отталкиваясь в моделировании будущих действий от уже известной информации. И вот какое неожиданное открытие. Однажды, в теплый октябрьский денек, эта самая плесень выбралась из пробирок и откушала сначала яблоки в верхнем ящике стола, а потом пошла кушать оставшиеся вещи. Оставшимся были какие-то рабочие бумаги Зверева-Мицкевича, ветошь, просроченные талоны в столовую, коробок спичек, пачка папирос второго сорта «Комсомолка» и книжка Владимира Бонч-Бруевича двадцать второго года издания «Из мира сектантов: сборник статей». Вот после этого все и закрутилось.

– То есть вы хотите сказать, что умный гриб начитался сборника статей по религиоведению и начал превращать людей в сектантов?

– Ну не совсем так, конечно. Грибы по собственной природе способны на синтез, на синтез умопомрачительный, и на ужасающие, по своей скорости, адаптации. Обнаружив пропажу яблок, и заметив, что в ящике стола плесень написала недурственную рецензию на произведение Бруевича, Зверев-Мицкевич стал экспериментировать над ней, подкидывая информационные стимулы, а именно – вырезки из газет и энциклопедий, чтобы верифицировать способность гриба читать и рефлексировать. Ошибка Мицкевича была лишь в том, что пара скормленных грибу вырезок были из биологического вестника, где излагалась теория эволюции, и так же исчерпывающе описывался гриб кордицепс и то, как он умеет управлять живыми организмами, заползая в муравья, например, и приказывая муравью, что необходимо делать, в какие, выгодные грибу места, идти. Дальше было только дело времени.

– И когда это началось?

– Сразу и началось. Сначала гриб поразил пару деревень в Карелии. Туда отправили спец отдел ОГПУ, возглавлял все безобразие Глеб Бокий, официально его отдел занимался шифрами, а неофициально – исследовал способы влияния на человека, изучал излучения и разные мистические и оккультные науки, организовывал экспедиции. Все зачистили и выжгли.

А уже через месяц под прикрытием одного исследователя телепатии Александра Барченко, друга Бокия, провели экспедицию на Кольский полуостров, в район Лавозера. Там зачистили пару деревень саамов. Официально он исследовал массовые гипнотические припадки у саамов, эдакое меряченье. Там же он обнаружил и какие-то древние памятники, камни. В отчете об экспедиции утверждал, что также обнаружил остатки Римской дороги, и прочую подобную ересь.

– Получается, почти сто лет о грибе ничего не слышали?

– Слышали, конечно, но спасало то, что гриб, веря традициям сектантов, не стремился к густонаселенным районам, а предпочитал окучить пару деревенек на окраине и жить там, никого не трогая. Думаешь, почему так много военных баз в СССР было – многие из них – зоны отчуждения. Зараза в том, что гриб вымахивает до огромных размеров. Лианы видел?

Я утвердительно кивнул.

– Ну вот, но эта скотина не в лианах и даже не в дереве живет, а глубоко под землей на метры. Ее потом изничтожать умучаешься. Приходится землю сверлить натурально и по лиане доставать.

– И что?

– И в костер. Спасало то, что гриб не любил разные излучения, провода порванные видел? Вот. Но эта погань очень адаптивна, видимо, привыкла. Теперь прет

– А почему все молчат? СМИ молчат, общественность молчит?

– А кто же им говорить право даст. Вот когда дадут команду говорить, тогда и заговорят. А пока это дело не общественности, а наше.

– А чье именно?

Он ничего не ответил, а только улыбнулся и самодовольно похлопал по документу с моей подписью, лежащему на столе.

– И что теперь будет?

– А теперь пойдешь в палатку, поспишь, а завтра тебя отконвоируют в лагерь, а там сообщат.

Глава IX

Машина неслась по холодной Москве. Черные дома с редкими огнями казались сгнившими деревьями с редкими трупными грибками. Одинокая машина на широких улицах новой Москвы, которую расширили, изменили, перестроили, снесли архитектурные излишества. Новая Москва, красная Москва, из которой взгляд вождя смотрит во все стороны, как некогда смотрели московские цари на свои безграничные владения.

Передняя часть машины была отделена от задней черной створкой. Там сидел обычный штатный водитель с лицом картошки, не сотрудник. Рядом со мной на заднем сиденье расположился широкоплечий майор ОГПУ. Глаза его излучали вселенскую тоску, словно он и не майор ОГПУ вовсе, а венгерский композитор из прошлого века, который отправился в странствие по Европе и посвящает каждой стране, каждой реке и каждой деревне по прекрасной симфонии, которые на самом деле посвящены одному – родному дому. Майор уткнулся в рабочий планшет и внимательно изучал материалы из толстой папки, на ее обложке было написано два слова: «Яков Блюмкин».

– Курить дай.

Он сказал это тоном, достойным персидских царей, но даже на секунду не оторвался от бумаг.

Я привычным движением полез в карман и вынул оттуда потертый портсигар, на котором, видимо, когда-то был двуглавый орел, но потом поверх старого герба некто выбил кустарно красную звезду. Сама звезда располагалась странно, она была помещена двумя лучами вниз на крышке и выглядела как перевернутая, а в центре виднелись крошечные буквы «Р. С.», – кто-то не доделал гравировку.

Майор закурил так же, не отрываясь от бумаг, едкий тугой дым наполнил движущийся автомобиль. Сквозь его причудливые завихрения и протуберанцы огни ночной сталинской Москвы были похожи на холодные далекие звезды.

– Помнишь последние материалы, капитан?

За неимением в машине людей, я понял, что капитаном являюсь сам, и как можно увереннее кивнул. Видимо, мой показной энтузиазм не произвел на него впечатления, и майор молча протянул несколько листков с плохо пропечатанными буквами, но как только я начал читать, так же бесстрастно сказал:

– Помни, что наша главная задача понять, успел ли он передать информацию о своей экспедиции в Тибет троцкистам и германским агентам.

И я погрузился в чтение.

Первому заместителю

Наркома внутренних дел СССР

Тов. Меркулову

Служебная записка

Об экспедиции в Лхасу (Тибет) 1925 года и снаряжении новой экспедиции

В соответствии с личным распоряжением пред. ОГПУ тов. Ф. Дзержинского, в сентябре 1925 года в Тибет в Лхасу, была организована экспедиция в кол-ве 10 человек под руководством Я. Блюмкина, работавшего в научной лаборатории ОГПУ в Красково (под рук. Е. Гопиуса,). Лаборатория входила в состав спецотдела ОГПУ (Г. Бокия). Целью экспедиции являлось уточнение географических маршрутов, поиск «города богов», с целью: получения технологии ранее неизвестного оружия, а также рев.-агит. пропаганда.

Первоначально Блюмкин выступал под легендой монгольского ламы, а по прибытии в Леху (столица кн. Ладакх) был разоблачен. От ареста и депортации его спас мандат, выданный ему за подписью тов. Дзержинского с обращением к Далай-ламе, встречи с которым он ожидал в течение трех месяцев.

Далее следовали материалы допроса.

О.Г.П.У.

Дело № 99762.

Допрос начат в 16 час 30 минут

Допрос окончен в 16 час 50 минут

Протокол допроса обвиняемого

Сентября 29 дня, ст. уполномоченный IV отдела ОГПУ Черток допрашивал в качестве обвиняемого Блюмкина Я. Г.

Вопрос. Какие характеристики оружия, обнаруженного Вами в Тибете, Вы выдали немцам? Что это за оружие, где Вы его видели? Каков метод его действия?

Ответ. Как я уже говорил своему следователю, в командировке в Тибет 1925 года с распоряжения главы Тибетского государства Далай-ламы 13 (Thubtan Gyatso), меня привели в подземельные залы и показали некоторые так называемые артефакты – оружие богов, сохранившееся на земле с 15-20 тысяч лет до нашей эры. Это оружие хранится в отдельных залах. Я подробно писал об этом в своих отчетах. Один отчет – рукописный, напечатан на пишущей машинке, примерно по 20-25 листов каждый. Где они сейчас не знаю. Характеристика оружия примерно следующая.

1. Гигантские щипцы – «Ваджару». С их помощью осуществляется плавка драгоценных металлов. Если плавить золото при температуре поверхности солнца (6 тысяч градусов °C), то золото на 70 секунд вспыхивает и превращается в порошок. Этот порошок использовался при строительстве передвижных огромных каменных платформ. Если на платформу насыпать этот порошок, то ее вес теряется до минимума. Порошок также применяли в медицине при лечении неизлечимых болезней и для избранных – в основном, вожди его употребляли в пищу, чтобы продлить себе жизнь.

2. Колокол – так называемый «Шу-дзы», с помощью которого можно ослепить на время большое войско или целую армию. Способ его действия заключается в трансформации электромагнитных волн на определенной частоте, которую не воспринимает человеческое ухо, а светит непосредственно на мозг. Это очень странное оружие. При его помощи индийский пророк Арджуна выигрывал большие сражения, приводя врагов в панику.

Как действует это оружие, я не видел. Я видел сами агрегаты в подземных залах. А член Совета Тибета давал мне пояснения относительно технических характеристик, которые я передал немцам. А точнее, представителю германской военной разведки господину фон Штильхе. Со Штильхе я познакомился в Европе в закордонной командировке. Кроме технических характеристик этих двух агрегатов я передал Штильхе также сведения еще об одном оружии богов. Это оружие осталось примерно с 8-10 тысяч лет до нашей эры, оно было обнаружено в подземных городах подо льдами Антарктиды в районе Земли Королевы Мод. Как мне стало известно, для того чтобы попасть туда, необходим ключ и обряд посвящения, так как это место охраняется стражей. Эти устройства могут передвигаться как под водой, так и по воздуху, причем, делают это с огромной скоростью. Они перемещаются на специальных летательных аппаратах круглой формы, которые не похожи на самолеты и аэропланы, известные нам. Технические характеристики, их я тоже сообщил Штильхе. Он, Штильхе, предложил возглавить новую экспедицию в Тибет и в Антарктиду в научных целях. Я согласился, но я не имел намерений осуществлять

Вопрос. Кто еще знает о характеристике этих объектов и оружия кроме Вас?

Ответ. В ОГПУ знают мои руководители. Знают практически все мои начальники, так как мы часто об этом разговаривали. В других странах – вряд ли кто-то владеет этой информацией. Насколько мне известно, там только пытаются проанализировать ситуацию. Мое начальство и я, мы исходим из того, что зачем СССР тратить народные деньги вместо того, чтобы снарядить экспедицию от Германии и под их финансирование.

Вопрос. Что Вам известно о господине Штильхе?

Ответ. Он часто бывает в России, в Москве, Ленинграде, Киеве. Он хорошо известен среди ученых, которые занимаются у нас исследованиями в областях электромагнитных волн и физики. Он окончил Нюрнбергский университет. Он сам биолог и больше ученый, чем военный. Его интересует, в основном, наука, под его исследования правительство и армия Германии выделяют огромные деньги. Это удивительный человек, который представляет для нас большой интерес. При этом он мне официально предлагал осуществить совместные проекты с их участием и финансированием. В подтверждение этого он предлагал мне 2 миллиона 500 тысяч долларов, которые и были изъяты у меня на квартире. Эти деньги я должен был сдать начальству. Об этом я доложил, но мне было сказано, что необходимо все доложить товарищу Менжинскому и действовать по его усмотрению, но затем меня подставили и арестовали.

Вопрос. Вы утверждаете, что Ваше начальство поручило Вам передать господину Штильхе информацию, которая Вам стала известна в результате поездки в Тибет?

Ответ. Я действовал по своему усмотрению. Я имел санкцию о сотрудничестве со Штильхе и конечную цель – новую экспедицию в Тибет, в Антарктиду под финансирование немцев, что, в сущности, и осуществилось. Как я мог заинтересовать его (Штильхе), не рассказав ему и не показав отчетов об экспедиции, я не понимал.

Вопрос. Кто Вам выдал на руки копии Ваших отчетов?

Ответ. Я их взял сам и вынес из здания. Я считал, что на это мне не понадобится специального разрешения, так как я был их автором и мог бы заново по памяти восстановить все, что в них было написано.

Вопрос. Когда Штильхе собирался прибыть в Москву?

Ответ. В конце ноября сего года. Я должен узнать об этом точно в германском посольстве.

Вопрос. Признаете ли Вы себя виновным в шпионаже?

Ответ. Нет, я не признаю, я действовал по своему плану и хотел сделать так, чтобы немцы профинансировали новую экспедицию. Они обещали выделить на это около 500 миллионов золотых рублей. Виновным себя не признаю.

Не успел я закончить чтение, как майор положил тяжелую руку мне на плечо, машина уже стояла на месте. Над нами возвышалось огромное здание, уносящееся своей монолитной тушей в вершину ночной московской тьмы, а в свете слабых фонарей через опущенное стекло внутрь заглядывал памятник Железному Феликсу. Перед нами была Лубянка.

– Пошли.

Было очень холодно, не по-зимнему холодно, а обнаженно морозно, ведь зимой выпадает снег, который «съедает» пробирающую до костей стужу. Поздний ноябрь. Грузовая машина с красноармейцами остановилась чуть поодаль, сонные ленивые солдаты выпрыгивали из кузова, закуривали, и дым от папирос смешивался с паром, уносясь огромным облаком к небу.

Мы взяли с собой двух бойцов и продвигались по темному коридору тюрьмы, который оставлял самое гнетущее впечатление – холодный, обшарпанный, без намека на луч света. Казалось, в этом коридоре есть начало, но нет конца, и не может быть никакого света, ибо все пространство вокруг сразу же его отвергнет и каким-то невообразимым образом уничтожит. Сначала шли в тишине, потом один красноармеец, оказавшийся картавым, заговорил.

– Он не спит почти, да и я после таких побоев не смог бы уснуть.

– Неужели и Трилиссер голосовал?

Ему вторил слишком высоким, почти женским голосом другой красноармеец, идущий впереди меня.

– Нет, говорят, он был против расстрела, но кого это волнует. Главное, что Ягода был «за».

– Разговорчики!

Голос майора из темноты коридора на Лубянке показался натуральным извержением грома.

Повисло молчание, только гремели тяжелые сапоги о пол. Коридор казался бесконечным, словно нас проглотил огромный червь. Странно, как я вообще мог видеть своих спутников. Мы остановились возле покоцанной двери, которую, судя по ее виду, много раз перекрашивали.

– Двери открыть!

Бойцы привычными движениями распахнули тяжелые тюремные створки.

Я первым вошел в камеру, где на холодной голой деревянной шконке сидел короткостриженый небритый мужчина в белой кофте с высоким воротником и черной тюремной робе. Казалось, что он нас совсем не замечает, точнее не так, на наше прибытие заключенный реагировал, но как будто не воспринимал его как реальность. Майор зашел следом за мной и закрыл дверь изнутри, красноармейцы остались снаружи.

– Товарищ Блюмкин, я буду краток, вы знаете, в чем вас обвиняют?

Яков не ответил, он смотрел прямо на майора, но не в глаза, а куда-то за глаза, куда-то в душу, в самую суть.

Висело молчание, было слышно, как один из рядовых чихнул за дверью.

– Товарищ Блюмкин!

Яков ответил не сразу, он несколько раз открывал рот, словно хватал недостающий воздух.

– Я понимаю, в чем меня обвиняют.

Это был голос уставшего и разбитого человека.

Видимо, разговор не должен был быть долгим, сесть нам с майором было совсем некуда.

– Я все подробно изложил на допросе. Товарищ Трилиссер все описал в своих рапортах. Не понимаю, что вы хотите еще раз услышать?

Только сейчас я заметил, что во рту у него не хватает зубов.

– Товарищ Блюмкин, ты же старый сотрудник, прекрасно понимаешь, что папочек всегда несколько.

– И

– Стоп. Тибет, подробнее, что ты передал Штильхе.

– Все описано в материалах дела, ни больше ни меньше.

– В чем подлинный интерес Германии?

– Я подробно говорил, что скорее научный, а не военный.

– Хватит дурочку валять, нет никакой науки без военных нужд, вся наука вот у нас где!

Майор показал Блюмкину здоровый увесистый волосатый кулак.

– А что вы сможете сделать? Что вы сделаете, если я скажу вам, что Германия готова в Лхасу экспедицию в два, а, может, и в три раза больше отправить, чем сделал я? Что если я скажу вам, что Штаты интересуются Тибетом ничуть не меньше, чем мы, и экспедиция Рериха – их рук дело?

– Это мы знаем. Почему проектом заинтересован Троцкий?

– А если не отвечу, бить будете?

Яков улыбнулся, и его глаза зажглись огнем.

– Душу вынем, если надо.

– Не вынете, если нет.

Опять загадочно улыбнулся Яков.

– Какими сведениями ты располагаешь о готовящемся заговоре против товарища Сталина?

– Да теми же, что и вы.

– По порядку.

– Мне уже все равно. Что я вам скажу? Что Сталин – это ошибка системы, налетчик с психологией лавочника? Это уже сказал Троцкий. Он уже говорил, что Сталин взялся за нож в стране, где не осталось оружия. И этот усатый хулиган у власти никому, поверьте, никому в мире не нужен. Вы прекрасно знаете, что готовится троцкистский переворот, его корни уходят не только ко Льву Давыдовичу, они идут дальше, туда, куда вы никогда не заглянете. Троцкий только фигура на доске, более управляемый, более понятный, подходящий для них, как был и Ленин, как была вся революция. Сталин сознательно вышел из игры, всех кинул, все портит, он не понимает, с кем он играет, а между тем скоро вся машина СССР обернется против него, пока он не обернулся против. Ведь если это случится… если дать ему волю… то я буду лишь первым, а дальше пойдут миллионы, тысячи не вписывающихся в мир. В его мир! Миллионы недостойных, для которых подготовят только одну судьбу. Он еще поплатится, и Россия поплатится за это, они принесут ее в жертву, они изничтожат ее наследие, ее народ, пройдут до самого сердца железными сапогами, они…

– Хватит!

– Не хватит! – Закричал в ответ Блюмкин и вскочил с места. – Вы даже не знаете, что за игра идет на ваших глазах, кто на самом деле принимает решения, кому будет принесена жертва, Сталин не осознает, что машет шашкой в темноте против врага, который идет изнутри, все вокруг пронизано запахом скорого конца, войны, жертвы, сожженных городов, и если они найдут в Тибете то, что ищут…

– Что они ищут?

– А вот этого я не знаю точно, не оружие, не порошок вечной жизни, о котором так грезит товарищ Сталин. Не знаю я, что они ищут, не успел выяснить. На меня у Сталина свои планы, ему не нравится то, что я нашел, как…

Он закашлял кровью.

Повисло молчание. Майор размял кисти и хрустнул костяшками.

– Товарищ Блюмкин, тебе все ясно?

– Мне все ясно с того момента как я ввязался в игру, отсюда нет выхода, кроме смерти. Таковы правила, ты либо знаешь слишком мало, либо слишком много.

По серому и шершавому тюремному коридору обреченно вели человека. Голова его была опущена, позади шел усиленный конвой, только тяжелые шаги сапог нарушали потертую тишину. Его выводят во двор, морозный двор. Солнце скрыто за серыми тучами, как месяц назад в том злосчастном октябре двадцать девятого.

– Кто там?

– Откройте! Это я – Яша Блюмкин! За мной гонятся!

Дверь скрипнула, открываясь, в дом ввалилась темная тень, ее плечи поднимались от тяжелого дыхания.

– Радек, паскуда. Радек, паскуда. Радек…

Тень Блюмкина шептала это, как мантру, сквозь сжатые зубы, а потом, набравшись сил, вскочила и понеслась по громадной квартире.

– Не открывать! Не открывать никому дверь! Я буду стрелять! Буду стрелять!

Яков кричал, закрывая окна и срывая с себя мокрое от пота пальто.

Спустя пару минут он присел на табурет, хотел закурить, но скомкал и выбросил папиросу, метнулся к телефону и позвонил знакомому врачу Григорию Лазаревичу Иссерсону.

– Алле! Алле! Гриня! Гриня!

– Да, да, что?

– Гриня, Достань мне яду!

– Совсем сдурел, зачем тебе?

– Я провалился, за мной идут, мне конец.

– У тебя пистолет, – обычным советом тех лет отозвался голос врача.

– Не могу! Не могу, из пистолета не могу, кого угодно стрелял, других стрелял, а сам не могу, не могу!

Он заплакал в трубку, с той стороны отключились.

Яков рыдал, опершись рукой о стол, сквозь частые слезы еле слышно доносилось:

– Жить хочу, Господи, жить. Хоть кошкой, хоть муравьем, хоть грибочком в лесу, но жить, Господи, как жить хочется, жить, жить, жить, так хочу жить.

Очнувшись после истерики, он ушел за пальто, где его и взяли.

Все это пронеслось мимо Яши, восемнадцатилетнего мальчика, который стал главой отдела ОГПУ. Мы с майором стояли позади расстрельной командой, это уже была не наша задача. Встав у стены и сорвав с глаз повязку, Яков негромко, но четко сказал:

– Мне бы хотелось, чтобы было указано, что я погиб на боевом посту за интересы революционного Востока, что, согласитесь, абсолютная правда.

Бойцы взяли наизготовку, Яков Блюмкин поднял правую руку и громогласно изрек, крикнул так, что в ушах заложило, казалось, не от выстрела, а от его слов:

– По революции огонь!

Глава X

Гнилой желтый лист прилип к окну. Только желтый лист и мог заглянуть внутрь двадцать седьмого блока, ведь ни одна живая душа не имела права даже приблизиться к огромному комплексу белых панельных зданий. Любому любопытному гражданину путь преграждали несколько КПП, пулеметные гнезда, минные поля, проволока под напряжением, целая свора сторожевых собак и такая же армия солдат с автоматами. Невозможно представить, чтобы какие-нибудь посторонние могли узнать о замаскированном комплексе, утонувшем в бесконечном море деревьев. Днем это море казалось живым, по-есенински русским, но ночью огромный темный лес, усыпанный снегом, приобретал облики страшного и доисторического лавкрафтовского мира, населенного невиданными существами, которые славят древних богов. Мне порой казалось, чем больше вглядываешься в темные очертания ночного леса, тем ближе подбираются морщинистые руки, щупальца и копыта с той стороны.

Настроение природы за окном было типичным для января в средней полосе России, небо вздулось серым, как будто его накачали свинцом, а голые деревья, усыпанные снегом, напоминали о неминуемой скоротечности жизни. Сконцентрировав внимание на желтом листе, я постепенно входил в медитативное состояние, в котором перед настоящими глазами где-то глубоко в сознании восставали древние архитипические образы, напевающие о седой доцивилизационной старине.

Так я и сидел, уперев руки о колени, не отрывая взгляд от прилипшего припозднившегося листа. Шаманский танец образов и смыслов уносил меня подальше от фильтрационного лагеря, берцовых ботинок, запаха казармы, металла и смазки. Сначала на место привычного сознания пришла чернота, которая уже скоро сменилась на ничто. Я испарился и расщепился на атомы. Ничто крутилось и вертелось, извивалось, а потом все смолкло. И появилась ящерица, которая восходит по отвесной холодной скале наверх, туда, где на остром кончике камня занимается рассвет. В предутреннем мороке все вокруг серое, ящерица сливается с камнем, и только быстрые движения выдают в ней живое существо. Быстрыми, дерганными движениями потомок динозавров достигает самой вершины и словно замирает, став камнем. Только изредка раздвоенный язычок вырывается из пасти. И вот вдалеке из-за горного кряжа поднимается ласковое солнце. Его острожные первые лучи начинают нежно ласкать чешуйчатую кожицу одинокой ящерки, чем выше поднимается звезда, тем ярче вокруг вырисовываются краски окружающей природы. Чем выше продвигается светило, тем сочнее и живее становятся оттенки горных цветов, травы и кустарника, мир напитывается жизнью, горный воздух пропитывается теплом. Чешуйки ящерки начинают играть непередаваемыми оттенками зеленого, золотого и оранжевого, которые переплетаются и отсвечивают, являя творцу красоту его замысла.

– Э, это, Василич не здесь?

Медитацию прервал старший лейтенант, высунувший из-за двери свою покрасневшую голову с типичной для людей такой профессии жиденькой челкой.

Я моментально выпал из путешествия по горным лугам, на которых пасутся олени с роскошными рогами, и понял, что уставился на белую плитку, которой какой-то, не обладающий вкусом человек, выложил пол в нашем бараке. На вопрос старлея я только медленно повернул голову и тупо посмотрел на офицера.

– Чего смотришь? Василича не было?

Не дождавшись ответа, старший лейтенант испарился так же стремительно, как и ворвался в мой трепетный мир, оставив в метафизическом полотне невосполнимый пробел. Я попытался собраться с мыслями снова, но ничего не получалось, все вываливалось и перемешивалось, мысли не выстраивались, меняли и перепрыгивали друг друга.

Рефлексию как таковую в таких местах не любили и не любят, если не сказать больше – ненавидят. Идеальный заключенный – заключенный, думающий только и исключительно о том, как лучше выполнить поставленный ему приказ администрацией лагеря. И вся трагедия моего положения заключалась в том, что я попал в место, где большинство людей были заняты именно этим. Такая вопиющая пустота обыденности и сплошная монотонность могли ввергнуть любого мало-мальски образованного человека в самую острую фазу безумия и отчаяния, но я научился существовать как бы в двух мирах, первый из которых состоял из побудки, упражнений, построения, завтрака в столовой, общения с оперуполномоченными, обеда, каких-то невнятных дел, ужина, отбоя и сна.

Вторая же часть бытия, более метафизическая и наиболее полная, состояла в глубоком проникновении в собственное «я», чтении мантр и возведения границы между внешним и внутренним. В этом втором мире на лунных лугах водились прекрасные белесые единороги, по дереву мироздания путешествовали духи предков, а в глаза заглядывала бездна всевидящего Творца.

Я помотал головой, чтобы прогнать роящиеся мысли, встал со стула и прошелся по казарме вперед-назад, чтобы размяться и придать сознанию форму. Взгляд снова упал на прилипший к окну лист, который не передвинулся за это время ни на миллиметр, несмотря на порывистый ветер за пределами фильтрационного лагеря.

Эмоциональное состояние военных на этом объекте, казалось, не менялось никогда, сотрудники монотонно играли в пинг-понг, и даже водку в ресторане пили с выражением, подобным выражению древнего языческого истукана – не воспринимая земные блага всерьез. Кроме обсуждения погоды, биографий и несекретных аспектов службы, у этих людей не было никаких тем для разговора, поэтому вся коммуникация сводилась к неминуемому фарсу, наблюдать и участвовать в котором было скучнее, чем в посиделках уездного ДПС в сауне на улице Ленина.

Сюда меня привезли, обыскав и отобрав телефон, на автобусе с зачерненными в ноль стеклами, чтобы не было видно дороги. Очевидно, автобус делал много кругов, чтобы нельзя было установить расположение засекреченного комплекса по памяти.

Сам комплекс был странным. Казалось, что тут не только содержат заключенных, но и занимаются чем-то еще, но чем точно – не ясно. В какой-то момент я остановился на мысли, что здесь делают очередную большую ядерную ракету. Ведь в моем положении вопрос целеполагания, как и в выборе идеологии, состоял только в выборе той или иной картины мира. Кому-то ближе кофе в стаканчике, серебристый ноутбук, билет в Амстердам и крафтовое пиво, поэтому он предпочитает «независимых» политиков и оппозицию, читает все новости про них, публикует призывы, поражается неорганизованности и запущенности всей жизни в России. Кому-то же ближе поставить мангал на газоне в парке, слушать группу «Любэ», парковать внедорожник на тротуаре и носить свитер с v-образным вырезом на голое тело, поэтому он любит шутки про «Эту страну не победить», портреты Сталина и старые советские фильмы. Эстетика первична, уже на нее сверху накладывается этика и идеология, человек выбирает картину мира, в одной есть Амстердам и кофе, в другой мангал и Сталин. В моем мире был закрытый колючей проволокой периметр и возможное изготовление ракет в комплексе. Результаты вероятного использования этих самых ракет и смерти тысяч людей меня никак не беспокоили.

Само заключение здесь было чем-то наподобие йоги или аскезы, которая дарила ощущение океанической медитативности, а это, в свою очередь, позволяло бесконечно углубляться в себя, распознавая миллионы оттенков собственной души и, возвышаясь над всем материальным, карабкаться в высшие сферы по древу мироздания. Единственным недостатком такого эскапизма были частые вторжения извне, вроде того, что сейчас учредил товарищ старший лейтенант.

Я снова посмотрел на желтый лист. Голые деревья напомнили об осени в Комарово, семейной даче, напомнили родителей и брата. Чем чаще думал о

Первая предлагала сойти с ума, ужаснуться неорганизованности, глупости и бесцельности существования человека, ужаснуться собственному прошлому, его неказистости и ненужности. Это дополнялось опцией испугаться любой военизированной структуры, любой организации, любого насилия, и стать пацифистом и пассивным гомосексуалом, до конца своей жизни отстаивая права сирых и убогих, нося двухцветный флаг на лацкане и писать стихи про подростковые травмы верлибром.

Второй путь требовал бо́льших ресурсов, времени и решительности, потому что звал во внутреннюю эмиграцию. Я выбрал второе.

Каждый день вырабатывал установку, что внешнее не является реальным, а самое настоящее – это внутренний мир, который и является сущим. Все внешние задачи от уборки постели до хозяйственных работ были лишь способом уйти поглубже в себя, открыть новую грань в непонятой душе. Ближе всего к земле я ощутил себя за ужином в столовой, почти полностью вернувшись в тело, когда накалывал котлету на вилку и, подняв ее перед глазами, долго рассматривал прожилки, запекшуюся с правой стороны корочку и черные вкрапления молотого перчика. Во время еды тело и материя брали верх, и я старался долго не находиться в таком состоянии, потому что это приводило к нарушению в психике, так как выпасть из пограничья и ощутить себя узником в лагере, обреченным на пожизненный колпак из-за участия в чем-то секретном – не самая лучшая перспектива.

Отбой.

Свет погашен, заключенные расположились на койках, и только двое соседей перешептываются, пытаясь построить теорию, что еще может быть на таком объекте. Кому-то до сих пор было важно целеполагание, они рвались узнать суть своего пребывания в комплексе и, шире – на Земле. Сначала все было темным и тихим, как будто сам процесс сна не предложит ничего необычного. Какое-то время сквозь трепыхающуюся пустоту дремоты я слушал, как двое обсуждают собственные догадки и домыслы.

– А я тебе говорю, что основная часть комплекса – под землей, а здания построены для маскировки, я обмозговал архитектуру, исходя из расположения окон, получается какая-то ерунда.

У первого был низкий голос с хрипотцой.

– И что там?

У второго был еще юношеский голосок.

– Очень странные конструкции получаются, как будто в этих зданиях на всех этажах проводят какие-то концертные или танцевальные мероприятия, мне кажется, что это все маскировка какая-то, и реальные объекты закопаны.

– А что тогда под землей может быть, как думаешь?

– Вариантов не так много, на самом деле – какой-то узел связи, ядерная оружейка или космос, учитывая, что крупные объекты в комплекс не завозят, я, по крайней мере, не видел, чтобы что-то вроде ракеты, самолета или танка сюда проникало, может быть, какой-то секретный вход есть, но пока можно сказать, что технику тут не делают, а значит, скорее всего, просчитывают, конструируют и испытывают какие-то некрупные детали или объекты.

– А что, как думаешь?

– Ты заметил, что за все время мы здесь ни одного ученого не увидели?

– Это… да…

– Не так долго тут сижу, но пока что вокруг караульные, связисты, офицеры, штабные, повара, бухгалтера да особисты, и так много их, как будто кроме пары сотен заключенных и нет никого, словно они сами себя охраняют. Под землей они все делают, говорю, под землей.

– Боеголовки делают?

– Скорее всего, нового поколения. Представляешь, там, под нами, лютое число этого самого взрывчатого вещества в тротиловом эквиваленте, чуть что не так, и полетим мы с тобой в этот самый космос на собственной тяге.

– В виде звездной пыли.

Исидория я встретил на третью неделю моего заключения, в тюремной столовой, его было нетрудно узнать по густой косматой бороде и характерному полубезумному выражению глаз, прямо как на фотографии в досье у покойного Якова. Исидорий был невысоким, старым человеком с умными и уставшими глазами. Сначала он не понял, о чем идет речь, но, когда я объяснил во второй раз, начал одобрительно кивать. Известие о гибели Якова его сильно расстроило, зрачки словно свернулись и стали излучать меньше света. Обменявшись приветствиями и взяв пищу, мы сели за один стол и наконец-то смогли серьезно поговорить.

– Искренне прошу меня простить; если бы я мог сам вас предупредить об этой богопротивной напасти, я бы непременно постарался вас спасти. Они пришли ночью, дали десять минут на сборы и увезли, я просто не успел, не предугадал, не знал, что происходит, мне весь ужас происходящего объяснили только здесь.

Глаза виновато, по-щенячьи, уткнулись в пол. Стало даже жалко старика.

– Не вините себя, вы оказались в той же ситуации, что и мы с Яковом.

– Вы представляете, я половину жизни занимался мухоморами и совсем не ждал, что грибы приведут меня к краху и погубят лучшего торговца картинами! Яков, бедный Яков!

– Вы и правда занимались мухоморами?

– Занимался ли я? Я был владельцем мухоморной империи, именно благодаря мне этот гриб стал популярен и достиг тех небывалых высот! Именно благодаря моим инвестициям сначала стали появляться популяризирующие материалы, а потом уже и откровенные призывы к употреблению мухоморов. Как жаль, что я теперь никогда не вернусь к родным красным грибочкам.

Он прикрыл глаза рукой, словно собирался заплакать, но просто просидел так какое-то время.

– А почему вы решили, что не сможете вернуться?

– В смысле?

Исидорий дернулся, словно вырвался из лап страшного сна.

– Ну, когда нас отпустят, вы же можете вернуться в бизнес.

– Ты шутишь?

Исидорий потряс бородой и посмотрел на меня с выражением наивысшего непонимания.

– Нас же должны отпустить после того, как проверят на…

Фразу я не договорил. Она оборвалась и упала куда-то вниз, в самую глубину души, оставив после себя неприятное послесловие, словно грохот пустого ведра. Повисшее молчание убило все смыслы, плавающие над головами в столовой, подрезало крылья и выбросило любую надежду. Исидорий с искренним сожалением смотрел мне в глаза, в которых, видимо, была только боль и молчаливый крик, какой только и может быть в человеческих глазах. Все встало на свои места, выражение глаз Исидория давало исчерпывающий ответ, что нас никуда не отпустят и выхода из положения просто не существует.

– А… что же с нами будет?

Исидорий обернулся на людей и еще раз улыбнулся. Мы замолчали и в тишине кое-как затолкали в себя еду. После немного посидели, посмотрели по сторонам.

– Да… жалко Якова, великокультурный был человек, чуткий.

Исидорий сказал это непонятно зачем, уставившись в потолок. Его фраза ввергла меня в ступор, и пришлось выдавить из себя:

– Ну да, ну да.

Оставив бледные пластиковые подносы в месте

– Они прослушивают все корпуса. С кем ты общался из заключенных?

– Ни с кем. Особо ни с кем. Не успел.

Вдруг Исидорий опять схватил меня за грудки и припер к стене.

– Яков курил в машине?

– Что?

– Яков. Покойный. Как он плевал?

– Что?

– Плевался как?

– Что?

– Плевался он как. Сквозь зубы или как?

– Нет, никогда сквозь зубы не плевал.

– В машине курил?

– Да, да, да!

– Какую картину вы мне должны были продать?

– Шишкина!

– Странно, ведь Яков специализировался по авангарду.

– Иногда он брал работы от других коллег. Как и в этот раз, мы ехали к вам получить новый заказ и обсудить возможные темы, как говорил Яков.

Огонь в глазах погас. Исидорий отпустил меня, поправил одежду.

– Не общайся ни с кем, чем меньше о себе расскажешь, тем больше проживешь. Вокруг могут быть шпионы и дознаватели, они из каждого заключенного душу вытащат.

– Кто «они»?

– Ты даже не знаешь, куда попал. Тебя уже не выпустят отсюда, живым точно. Тебе майор историю про грибы рассказывал?

– Да. Только он не майор, а какой-то офицер.

– Да какая разница! Забудь все, что тебе говорили. Тут нельзя верить никому, они ведут эксперимент, людей используют как подопытных кроликов. Я не первый раз вижу, что кто-то из заключенных бесследно исчезает, но это не похоже на то, чтобы его отпустили. Нет, это другое, совсем другое. Я чувствую, что это совсем другое. Люди отсюда словно не выходят, а пропадают, исчезают как будто! Понимаешь ты это? На свободу так никто не выходит! Человек, любой человек, хоть кто-то из людей попрощается перед тем, как выйти, весточку передаст. А здесь люди просто ходят, ходят, а потом раз и нет.

– Куда же они исчезают?

Тут в туалет кто-то вошел. Исидорий резким движением заткнул мне рот рукой. Мы оба стали медленно и тихо дышать. Посторонний зашел в кабинку, справил малую нужду и, не смывая за собой, не помыв рук, отправился восвояси. Исидорий нервно выдохнул.

– Старайся не трепать языком и меньше общаться с окружающими людьми.

Он развернулся и уже был готов выйти из кабинки, но я остановил его вопросом:

– А откуда мне знать, что ты не провокатор?

Исидорий резко развернулся и также резко выскочил из туалета.

***

Слева взорвался артиллерийский снаряд, и, если б не два сослуживца рядом, меня бы задело осколками. Всего лишь оглушило. Я пришел в себя, лежа лицом в холодной комковатой земле, а красноармейцы, распластавшиеся рядом, были мертвы, из множества дыр на шинелях текла кровь. Из-за тумана в голове казалось, что эти красные дыры – такие же алые звезды, как на ушанках. Пулемет Максим уткнулся стволом вниз. Откуда-то тянуло гарью, но дыма не было, впереди слышался глухой треск винтовочных выстрелов, нарушаемый грохотом артиллерии, – кажется, добивают наших.

Я перевернулся на спину, вытер лицо руками. На черных от сажи и земли, грубых руках остались кровавые следы. Кровь, но не моя, тех двоих. Буднично отряхнув руки, посмотрел в бесконечное небо, здесь, далеко от Ленинграда, вблизи Ржева, оно было совсем другим, глубоким, как небо Аустерлица. Забавно, казалось, еще недавно мы в штетле тайком читали «Войну и мир», представляли себя героями 1812 года, грезили Бородинской битвой. Где те безмятежные дни, которые мы провели в безбрежных лесах далекой губернии ушедшей империи, где мы играли, дурачились и обсуждали самое сокровенное, выбравшись на середину озера на небольшой лодке?

А потом, вечером, напившись чая, воду для которого нам грел большой пузатый самовар, мы забирались под раскидистую плакучую березу, и после летнего зноя, в тени, в прохладе листвы, наступал покой, такой березовый, такой русский, медовый. И казалось, ничто не способно потрепетать, ничто не способно сломить и уничтожить бесконечная неподвижность. И длинная вереница взрослых, возвращающихся из синагоги, была похожа на большого черного ужа.

Какофонию звуков разбавил шум гусениц.

Интересно, кто идет вперед, наши или не наши?

Да и кто теперь наши, где эти наши здесь?

Те два русских пролетария, что теперь порезаны осколками?

Мои они или нет?

Я, бывший кузнец, еврей, комиссар госбезопасности, кто я для них?

Кончился русский березовый покой, кто мы теперь друг для друга?

Мой поход закончится вот так, в одиночестве, без свидетелей, только наедине с противником. Я пробирался с подкреплением к 246-й стрелковой, но немцы уже прорвались на пять километров вперед, и мы вышли наискосок во фронт разворачивающейся дивизии. В рядах РККА много было шуток, баек и откровенного зубоскальства относительно сотрудников органов, и я уверен, что печальная слава останется и потянется длинным шлейфом сквозь века, но воевали и погибали многие сотрудники точно так же, как и остальные бойцы и командиры.

Мы приняли бой у села Карманово, не села даже, а вытоптанного и выжженного поля, от которого не осталось ни следа, ни намека на человеческую жизнь – бессмысленная пустыня. Мы вклинились во вражескую линию и завязли. Подбитые танки загорались, как факелы, ярко освещая мертвую землю вокруг. Сквозь блики теней было видно, как горящие танкисты выбираются из люков, перебирая обугленными руками по раскаленной броне, как эти жалкие черные огрызки с перебитыми ногами, ободранными лицами, отваливающимися пальцами, падают на землю, ползут и умирают от ожогов в паре метров от своей боевой машины. Они были готовы терпеть ужасную боль, только чтобы не сгореть внутри танка, в железной камере, но умереть под открытым небом, наполнить прожженные легкие чистым воздухом в последний раз. Я так и не понял, вышли к нам в тыл или это накрыли свои же. Командир перестал выходить на связь, и я взял командование на себя, стараясь отвести остатки и перегруппироваться, но танковый и мотопехотный клин ворвались по сходящимся направлениям и отделили голову от остальных формирований. Они надеялись рассечь нас напополам, прогадали со временем, поэтому отсекли голову, а в голове был я.

От резкого подъема перед глазами все закружилось, я отдышался и выхватил мосинку

Стало трудно пробираться.

Вскоре из-под пелены боя стали проступать холм, покатые склоны которого были полностью завалены трупами, а на вершине холма отчетливо проявлялся силуэт какой-то постройки, очень похожий на храм с округлой маковкой без креста. Странная церковь стояла на отшибе, зданий вокруг не было. Домов давно нет, а церковь осталась. Подходя ближе, я замечал странные очертания в этом здании, перекосы и нарушение линий, которые точно не могли быть у обычной сельской церквушки.

И только сделав еще пару шагов, я услышал жуткий рев. А спустя еще какое-то время увидел, что на самом деле скрывалось в пелене.

Вместо строения впереди сидело огромное существо с округлой головой, существо обладало впалыми лягушечьими глазами, от которых, казалось, исходит красноватое свечение. Его тело представляло из себя жуткое сочленение плоти, металлических доспехов, техники и человеческих тел. Куски красного мяса врастали в ржавые латы, из которых торчали копья, мечи, знамена, штыки и стволы орудий, связанные цепями со снарядами. Башни от танков вертелись, словно искали свои тела, а плечи венчали крепостные стены.

Бог войны сидел не на холме, это была гора трупов, которые он загребал демонической рукой и клал в кишащую белыми червями пасть. Я выронил винтовку, и она потерялась в мешанине из тел. Губы тихо вымолвили:

– Боже.

И тут существо остановило свой пир и, небрежно кинув трупы обратно вниз, посмотрело на меня. И потом сказало, разбрасывая белых червей вокруг. Голос его походил на все канонады всех пушек в мире.

– Зачем ты пришел, человек? Посмотреть на войну?

Я не ответил.

– Раз уж ты пришел ко мне, то раздели эту жертву, это великое приношение, что я получил. Отпразднуй триумф со мной.

Я так же промолчал, не зная, что сказать.

– Отпразднуй праздник Войны, червь! Тебе довелось это видеть, тебе не довелось умереть, а тот, кто не умирает во время Великой жертвы, приносит ее! Ешь плоть своих врагов и союзников, пей кровь невинных детей, ибо ты жрец или жертва! Так устроена война. Ведь я – царь сущего. Одних я могу сделать сродни богам, других смертными, одних господами, а других их рабами. Так было и будет, и, если не вкушаешь плоть, значит, будут есть тебя.

Он снова зачерпнул гниющие трупы рукой из огромной кучи и сунул их в омерзительную пасть, громко захрустев и зачавкав.

– Но я не хочу. – Все, что удалось выдавить из себя.

– Что? Ты не можешь чего-то хотеть, ты человек. Раб богов, ты раб своих высших жрецов, которые и отправили тебя закалывать других и стать жертвой самому. Ты не можешь хотеть, ты козел, а козлы не хотят, их жрут.

– Я не буду.

– Тысячи людей отдали бы все, чтобы остаться в живых. Ты! Ты отказываешься разделить с Войной ее пир! Да кто ты такой, что ты возомнил о себе, дрянь подколодная, раздавлю!

– Дави, но я никогда не стану есть трупы, и жертвой не стану. Не тебе эта жертва.

Раздался хлопок, меня подбросило, дернуло в сторону и присыпало землей.

Лежа на склоне холма у свежей воронки, перед тем как потерять сознание, я увидел, как красная лавина с алыми знаменами наседает на черно-желтоватые цепи и линии в окопах.

Глава XI

Землянка в схроне была небольшая, но удобная, в ней нашлись консервы, промасленный пистолет ТТ с двумя пачками патронов, нож, компас, розетка, небольшая светодиодная лампочка, специальная система удаления экскрементов и даже три книги – сборник рассказов О. Генри «Вождь краснокожих», Ветхий Завет и 49-й том полного собрания сочинений Владимира Ленина 1975 года издания. Лежать в землянке было грустно и скучно, попеременно я чувствовал себя то трупом в могиле, то банкой огурцов в погребе, не зная, какой из этих вариантов лучше. Все события побега пронеслись мимо, как ураган, оставив в голове сжатый мерцающий след. Пожалуй, ад – это не жуткие мучения, не демонические сущности, разрывающие душу, а прозябание в вечности в виде законсервированной банки огурцов, которая тихо стоит на полке, очень медленно и тягуче крышка начинает вздуваться, внутри лениво прорастает плесень, поедает огурцы один за одним, проникает в рассол. Спустя годы крышку срывает, и грибы пускают отростки, из которых на бесплодную иссохшую полку падают споры, которым не суждено прорасти. Постепенно над банкой вырастает мохнатая серо-желтая шапка, которая выедает все и засыхает, не дав потомства на полке. И остается так навечно.

Комплекс оказался тем, что о нем говорил Гранкин. Через два дня после беседы с ним боец охраны безучастно пригласил на профилактическую беседу и предложил препроводить, заверяя, что это не займет много времени. Он вывел меня в небольшой кабинетик, где сидел крючковатого вида человечек, и дальше события понеслись подобно плохому артхаусному фильму про НКВД; сплошной поток однообразных вопросов о Якове, Гранкине, работе, торговле картинами. Вопросы повторялись и повторялись, как тогда в бесчисленных палатках, а я отвечал все, что знал, потому что ничего толком и не знал. Допрос прервался только один раз. Крючковатый предложил за чай с пряниками и сигарету рассказать все, что известно. Я честно съел пряник, выпил чай и, выкурив сигарету, ответил, что ничего сверх сказанного добавить не смогу. Безэмоциональное лицо дознавателя, изъеденное рытвинами и угрями, не поменялось, но, как казалось, в этот момент даже на нем промелькнуло легкое выражение наивысшей раздраженности.

Через пару часов в допросную вошел мужчина невысокого роста с добрыми синими глазами, в серой офисной военной форме синими окантовками, и по тому, как офицер вскочил, сразу было понятно, что новоприбывший является какой-то важной частью местного особистского сообщества.

– Сиди, сиди, привет, как продвигаются дела?

Он подошел к коллеге и посмотрел через его плечо на бумаги, разложенные на столе.

– Все как и было, – с возросшей долей человеколюбия ответил мой собеседник.

– Ну ты иди, иди, я поговорю.

Человечек с

– Зови меня Михаилом, смотрю, дела твои неважны, – спокойно сказал особист.

– Так точно.

– Ну ты это брось, это ты можешь другим по уставу отвечать, а я все-таки за не за тем пришел, а честно с тобой поговорить, да про тебя, дорогой, узнать.

Он подошел ко мне сзади и развязал руки.

– А дела у тебя, дружочек, неважные.

И он задумчиво сел на место прежнего особиста напротив меня.

– Почему?

– Потому что для нас ситуация выглядит следующим образом. Есть секретный объект самого высокого класса. В нем случается некий, скажем так, форс-мажор, связанный с деятельностью этого комплекса, наш сотрудник нарушает все инструкции и набрасывается на… скажем так, объект, хотя делать этого не должен, и инструкции прописаны специально, чтобы сотрудники охраны и сотрудники производства, те, кто на объекте работают, не соприкасались никогда. Дальше мы, просматривая записи камер, обнаруживаем потрясающие вещи, которые ускользали от всей службы безопасности долгое время.

– И что же?

– А то, что вы, уважаемый, ведете сами с собой беседы.

– Не совсем понял, о чем вы, при всем уважении.

– Вам сейчас будет трудно понять, но вы точно знаете Исидория Гранкина?

– Конечно, видел его фотографию, и встретил здесь, как я и говорил, мы с Яковом ехали к нему по работе…

– Понимаете, в чем дело, дорогой мой друг, в комплексе нет ни одного человека с именем Исидорий и фамилией Гранкин, и даже шире – нет ни одного седого старика. По нашим данным, Исидория не успели эвакуировать, он был поражен грибком и погиб при зачистке, именно поэтому вам с Яковом и не сообщили об угрозе.

Тогда повисло молчание, а потом особист продолжил.

– Внутри деятельности комплекса любое соприкосновение с запредельным губительно для заключенных, сотрудников и охраны. Дальше я рассказать не могу, но у нас закрадываются подозрения, что вам могла быть передана установка, раскрывающая деятельность комплекса.

– Каким образом установка могла быть передана, если я не общаюсь ни с кем, кроме персонала?

– Наверно трудно понять, но установка может быть передана не только с помощью слов или текста. Мы не знаем, кто и что общалось с вами. Вся система отбора сюда персонала построена на том, что служить попадают люди максимально далекие от пограничного, от веры и метафизики, научить человека стрелять очень просто, а вот отучить думать и философствовать – сложнее. Это же все врожденно, одним людям свойственна физическая работа, другим интеллектуальная, а самым просвещенным – духовная. А заключенные фильтруются, и вот вы. Фильтруетесь.

Я промолчал.

Дальше я рассказать вам ничего не могу, для нас этот случай уникален, как и для вас, поэтому пока мы проработаем все варианты решений, и в скором времени все наладится.

Он улыбнулся, и от той улыбки спину словно закололи сотни мелких циркулей, ведь под маской спокойного умиротворенного офицера прятался настоящий мясник, потерявший человеческое обличие настолько, что даже улыбка превращалась в демоническую гримасу. В тот момент по поводу дальнейшей судьбы у меня иллюзий не оставалось, псевдо-Михаил и компания помучают еще немного, а может, и много, а после расстреляют. Труп закопают где-нибудь за забором, домой придет весточка «Погиб ваш сынок за Родину – с дерева на топор упал». Что-то внутри надломилось и порвалось, стало до скрипа жалко мать, отца, квартиру, брата, Якова, Пашу и даже бедолагу-алкоголика Рене, самого себя; аскеза и отрешенность больше не работали, все накопившиеся эмоции разом прорвались сквозь плотину.

И я заплакал.

Однако плакать не помогало в детстве, не помогло и сейчас. Два здоровых бугая перевели меня в небольшую камеру с небольшим окном, небольшой кроватью и унитазом. В этом зазеркалье все было небольшое, неказистое, словно сделано не для людей, а для отрубей, огрызков человеческих.

В тот момент я не мог представить, что уже вечером мимо с лязганьем пронесутся крылья дельтаплана, по крышке схрона будут топать тяжелые ботинки солдат. Где-то далеко останется комплекс, стрекот пулемета, удар о дерево, бег по ночному лесу, падение в топи, поиск сторожки, поиск стамески, неслушающиеся руки, страх оставить на полу зарубки, по которым и найдут. Все случилось почти в одно мгновение.

Но пока я сидел в камере, думал лишь о том, как же глупо я провел жизнь, и глупо она провела меня. Перед глазами поднимался образ Достоевского, а сердце сжималось и билось в унисон с его романами, написанными после ожидания расстрела на Семёновском плацу.

Но спустя два часа, дверь камеры открылась.

– Только не кричи.

Я услышал голос со стороны входа и на секунду подумал, что это конец, закрыл глаза. Но конца не наступило. Тогда я посмотрел в сторону двери и увидел там человека в обычном сером офисном костюме в рубашке с галстуком, лицо его было слишком обычным, обыденным даже, в нем не подмечалось никаких отличительных черт.

– Вставай и веди себя тихо, у нас мало времени.

– Убивать меня пришел? – слишком декадентским тоном спросил я, настолько манерным, что самому стало противно.

– Пожалуйста, вставай и пошли, если хочешь жить.

– Куда?

Он посмотрел на часы.

– У нас осталось тринадцать минут и двадцать одна секунда, пока камеры на этаже не заработают, свою жизнь под угрозу я ставить не намерен, у тебя есть два пути – остаться тут и умереть через пару дней, а может, даже и завтра, или пойти со мной и гарантированно остаться живым.

Я уверенно встал с кровати и подошел почти вплотную к своему спасителю. Вблизи незнакомец оказался на голову ниже.

– Пойдем.

– Как тебя зовут?

– Зови меня Антоном.

«Ясно, еще один псевдо-Миша», – прокатилось у меня в голове.

Мы вышли в коридор, Антон сразу же припал на одно колено и начал раскладывать на полу какой-то агрегат, это заняло у него буквально пару минут, после чего дал мне ранец с двумя небольшими стойками, напоминающими крылышки.

– Что это?

– Дельтаплан.

Голос спасителя был спокойным, как будто так и должно быть.

– Что?

– Дельтаплан, я же сказал, вот здесь кнопка запуска, выпрыгиваешь из окна и нажимаешь на нее, моментально открываются крылья, здесь четвертый этаж спецзоны, во внутренний приемник они тебя не посадили, чтобы лишний раз не светить, здесь окна большие, в отличие от приемника, и коридоры длинные, с окна спрыгнешь, должно хватить перелететь забор, дальше деревья, удар примет передняя рейка, ты будешь на уровне второго этажа, главное, вовремя нажать другую кнопку, она отстегнет ремни, как приземляться, ты хоть и не десантник, знаешь. Будешь лететь, бери вправо, тогда пройдешь только над одним пулеметным гнездом, шансов выжить

Я резко перебил своего спасителя.

– Какие гнезда, какой дельтаплан, какие кнопки? Что за херню ты несешь.

– Это твой единственный шанс…

– Это какая-то шутка?

Я спросил с явной издевкой, но тут же получил пощечину, не сильную, но достаточную, чтобы осадить. Пощечину дали так резко, что не успел понять, что же случилось.

– Центр одобрил только этот план из всех, вмешиваться в работу комплекса мы тоже не можем. У тебя нет выбора, точнее есть, но на одной чаше смерть и гниение в лесу, а на другой спасение. Слушай меня дальше, у нас осталось всего девять минут. Оружие я тебе не дам, зато дам навигатор, в него забита точка – это схрон, он в небольшой сторожке в лесу, но не в сторожке, а под землей, пол там без каких-либо следов двери, твоя задача найти в сторожке стамеску и потыкать между досками, в итоге найдешь крышку, залезешь внутрь, закроешься намертво, там замки хитрые – изнутри если закрываешься, то снаружи натуральный пол, внутри будут консервы, оружие, одежда и прочее необходимое. Сиди там и не высовывайся, тебя найдет наш связной через пару дней, когда поиски в том направлении прекратятся. Вот еще что, в сторожке лежит баллончик со спреем, как откроешь пол, распыли его вокруг домика, желательно метров за тридцать и в самом доме все забрызгай, не жалей, чтобы собак отпугнуть. А дельтаплан хороший, я его для себя берег.

– Зачем мне помогаете?

– Не смешно. У нас семь минут, времени нет, мне еще отсюда надо уйти и закрыть дверь, тебе все объяснят. Запомни. Связист придет с паролем «Бублик», ответ – «Лунарный вождь».

Я взвалил на плечи ранец, Антон затянул на нем лямки, потом стремглав метнулся к окну на этаже, достал из внутреннего кармана молоточек, похожий на те, что вешают в вагонах, и двумя ударами разбил окна, после чего принялся добивать зубцы стекла, оставшиеся у рамы. После посмотрел на часы, сунул молоток в карман и бросился мимо меня к лестнице вниз, выдав на прощание только одну фразу.

– Удачи, Олег!

Я остался наедине с пустой оконной рамой в конце коридора и грызущей пустотой вопроса в сердце. Прыгая вниз, я думал даже не столько о том, что это за странный спаситель, не о том, откроются ли крылья у дельтаплана, сколько о том, почему он назвал меня Олегом.

Все события проскочили одномоментно, и теперь казалось, что остаток жизни я проведу под землей. В схроне также была одежда, которая здорово помогла не замерзнуть. Так прошло несколько дней, кажется, три, все это время я спал без снов, словно и не спал вовсе, а просто закрывал глаза и тут же открывал, но не мог сказать, сколько времени прошло – пять минут или двенадцать часов. Снов не было совсем. Только всплывала где-то глубоко в подсознании пылающая алая многорукая дева, да вспоминался старый белогвардейский плакат, на котором Троцкий с Лениным и прочими большевиками приносят белокурую женщину в жертву на алтаре интернационалу. Иногда сквозь дрему на фоне выскакивали прочитанные отрывки из Ленина, наподобие:

Бакунин выдвинул идею «уравнения» классов, объединения «свободных ассоциаций» снизу. Тайное революционное общество, составленное из «выдающихся» личностей, должно было, по мнению бакунистов, руководить народными бунтами, которые совершаются немедленно.

После чего следовал отрывок:

Состоит это зло в том, что в атмосфере почти всеобщего политического недовольства, при условиях полной скрытности работы, при условиях сосредоточения большей части деятельности в тесных тайных кружках и даже частных свиданиях, нам до последней степени трудно, почти невозможно отграничить болтающих от работающих. И едва ли найдется другая страна, в которой бы смешение этих двух категорий было так обычно, вносило такую тьму путаницы и вреда, как в России.

А после сразу возникал отрывок из Ветхого Завета:

И сказал [ему]: отныне имя тебе будет не Иаков, а Израиль, ибо ты боролся с Богом, и человеков одолевать будешь.

Так и продолжалось, пока в пол с той стороны не постучали, а потом не раздалось глухое «Бублик».

***

Олег Викторович не знал совсем про Малевича, но четко знал свои задачи в двойной игре, которую вел вот уже несколько лет, будучи младшим офицером сектора безопасности комплекса, куда свозили людей под предлогом фильтрационного лагеря.

В тот день, важный день, проснулся Олег Викторович неспешно, в какой-то мере даже аристократически, потянулся, и тут же его мозг начал подкидывать обрывки из свежего сна, которые казались сплошной чередой белой горячки. Чтобы избавиться от странного послевкусия, Олег упер взгляд в потолок и лежал так какое-то время, приходя в себя. Сегодня он мог это позволить, сегодня у Олега Викторовича был отгул, что в реалиях закрытого комплекса позволяло посещать большую зону рекреации – целый отдельный квартал с парком, киносалоном, спортзалом, бассейном, сауной и кафе, предназначенными для отдыха служилых людей.

Самой скучной локацией в большой зоне рекреации было кафе, ведь именно там такие же понурые и молчаливые, как и Олег, люди могли немного покушать вне рациона и выпить не более одного бокала пива, не более одной рюмки водки или отечественного коньяка, ведь за большее грозило дисциплинарное взыскание. Как и в санатории во время отдыха, тем для разговоров у сотрудников было немного, поэтому оборванные попытки служивых начать разговор на абстрактные темы всегда напоминали бодание теленка с дубом. Олег Викторович был офицером, но служил сотрудником охраны, а большую часть его дней занимали физические упражнения, разведение караула и контроль перемещения солдат по периметру комплекса с автоматом.

Несмотря на кажущуюся несерьезность, это положение позволяло ему не привлекать внимание, оставаясь в комплексе долгое время, одновременно оставаясь вовлеченным во все процессы, в комплексе происходившие.

Вдумчивому читателю станет ясно, что Олег был агентом под прикрытием и был внедрен в комплекс извне, чтобы овладеть необходимой информацией и при случае этой информацией поделиться с центром. Однако, ввести агента внутрь закрытого комплекса оказалось проще, чем вывести, поэтому и был разработан сложный план.

Все утро он лишь прогуливался кругами по небольшому парку, который, как ему казалось, возвели не ландшафтные дизайнеры, а пейзажные кретины, то есть те самые люди, которые любят кафельную плитку и белый свитер с v-образным вырезом на голое тело. Парк, по которому прогуливался Олег, представлял из себя расходящиеся тропинки со скамейками, по краям которых были с убийственной точностью высажены одинаковые деревья, видимо, их подстригали и укорачивали для однообразия. Тропинки расходились и сходились, соединяясь в круговую дорогу около идеально ровного

Олег Викторович давно научился не испытывать радости и боли, но эти утки – единственное, что еще вызывало в душе что-то напоминающее теплоту и умиление. Милые неказистые утки не обращали внимания на комплекс, на военных, на секреты и государственные тайны, они просто забавно вышагивали по бережку или плавали, крутя хвостиками, из-за чего казались гостями из какого-то другого мира, из далекого безоблачного детства, когда вся жизнь была пропитана радостью и беззаботностью.

Олег посмотрел на замерзший пруд, попинал снег, походил кругами.

Варианта для проведения дальнейшего выходного у Олега было ровно три – киносалон, сауна с бассейном или кафе, поэтому он решил выбрать наиболее безболезненный, а именно скушать пирожное и поднять уровень эндорфина за счет сахарозы. С веществами в комплексе было совсем плохо, запрет на курение налагался для многих чинов, запрет на алкоголь был повсеместным, а за его употребление кроме ограниченных доз во время праздников и отгулов, следовало увольнение из закрытой структуры со всеми последствиями. О наркотических средствах нельзя было и думать, весь персонал базы сдавал тесты крови, мочи, кала, ногтей и волос.

В кафе никого не оказалось, кроме скучающего бармена-официанта. Из динамиков неслась песня Аллегровой, которая, видимо, не нравилась и самому официанту, но он свято чтил традиции отечественного общепита. Пирожное на вкус было похоже скорее на размягченный в сладковатой воде картон, а остывший чай из пакетика казался издевательством над мирозданием. Вместо удовольствия от пирожного, Олег получил только максимальное прижатие к земле и нарастающее чувство осознания своего земного пути. Глянув на часы, он нащупал в кармане пачку сигарет «Перекур» и вышел на улицу.

Когда он почти докурил, в кафе со странным бряцанием вбежала тень, которую Олег успел разглядеть краем глаза, казалось, что тень обладала азиатскими чертами лица и была одета в какой-то этнический синий костюм с золотой тесьмой.

Это был сигнал.

Олег Викторович неуверенно посмотрел на сигарету, потом на вход в кафе, проморгался, бросил окурок под ноги и вошел в помещение. В кафе случилось что-то труднообъяснимое, казалось, что за секунду сюда ворвались темные силы из потустороннего измерения – бармен лежал на полу с разбитой головой, стулья перевернуты, колонка с Аллегровой тоже лежала на полу, и из нее теперь неслась залихватская песня группы «Любэ». За барной стойкой с бешеными глазами стоял шаман в синем костюме, в левой руке он держал бубен, а в правой полупустую бутылку водки. Видимо, он только что ее почти опустошил и сейчас делал перерыв.

– Стой, стрелять буду! – по привычке, как его учили, крикнул Олег Викторович, кажется, не понимая, какую глупость он только что выдал.

Шаман уже собирался отхлебнуть водки из бутылки, но тут же разочарованно посмотрел на Олега.

–—Твою же мать, только этого не хватало, по-братски тебя прошу, отвали.

Олег молча двинулся прямо к шаману, но тот откинул бубен в сторону и выдернул откуда-то из-под костюма длинный нож с кровостоком и зазубринами для наматывания внутренностей.

– Не подходи, мне нужна эта водка, пока мухоморы не переварились, беги отсюда, мне нужно камлать.

Любая драка с человеком, который обладает оружием, заведомо проигрышная, это скажут все специалисты по рукопашному бою, каким бы прекрасным бойцом вы ни были, если у противника нож – вам не повезло, если у него пистолет, вам конец. Олег прекрасно знал, что все приемы по отъему огнестрельного оружия были показушным трюком и с действительностью не имели связи. Зная все это, Олег сделал шаг вперед.

– Да чтоб тебя, сгинь, зараза!

Крикнув эту фразу, шаман присосался к бутылке.

Олег ринулся к нему, думая успеть пройти в ноги и взять на болевой, но тут же получил бутылкой в голову. Было не больно, бутылка не разбилась, но на какое-то время он потерял координацию, а когда осознание вернулось, две бутылки водки с бара пропали, не было и бубна, а сам шаман убежал, видимо, через черный ход на кухне. Олег Викторович бросился туда же и, оказавшись на улице, направился к ближайшему зданию, куда скорее всего убежал шаман. На боковой технической двери не было ручки, только справа висел считыватель для пропуск-карты седьмого уровня допуска, которой у Олега не было. Он развернулся и увидел пять человек в полной экипировке, больше похожих на инопланетян с автоматами. Последний из них был выше и шире остальных, вместо шлема с маской и тактическими очками его маленькую голову с маленькими глазками и маленькими губами венчала огромная офицерская пехотная фуражка из парадного комплекта с серой окантовкой, что означало засекреченный род войск и звание. Мысль о том, зачем вообще человеку с повышенной секретностью нужна фуражка парадного образца, не успела толком обосноваться в голове Олега, как обладатель маленькой головы властно приказал:

– Руки за голову, мордой в пол.

Это была оперативная группа службы безопасности. На это и был расчет.

Весь последующий день до самой ночи Олег просидел в застенках с белой кафельной плиткой, куда его привели с закрытыми глазами. Окон в помещении не было, кроме серых стен, серого стола с двумя серыми стульями, не было ничего. Сколько прошло времени, Олег Викторович не знал, но мог сказать точно, что более десяти часов, за которые его развязали один раз, продолжая засыпать вопросами. Опытному офицеру ЦРУ, который теперь носил столь неблагозвучное для него имя «Олег Викторович», казалось, что он нигде не прокололся, что план сработает, и он передаст всю собранную оперативную информацию о закрытом комплексе, где шаманы гадают для правителей России. Периодически шаманам отдавали заключенных для выполнения различных работ или в качестве жертвы древним божествам сибирских просторов. Надо ли говорить, что такая информационная бомба сделала бы настоящий скандал. Разведывательный центр и он сам учли все моменты, подключили к плану побега сеть внедренных в комплекс сотрудников, которые не знали друг о друге, но были высочайшими профессионалами и могли осуществить любую деятельность с помощью координации из центра. Если схрон в лесу был оборудован давно, на случай срочного отзыва кого-то из группы внедрения, то оборудование для побега – дельтаплан, навигатор, молоток и прочие предметы – заранее филигранно вносились в комплекс и прятались, учитывая постоянные проверки, камеры и доносителей. ЦРУ учли время, место, расклад внутри комплекса и в иерархии особистов.

Они не учли одного, обычного военного раздолбайства, благодаря которому заключенных из камеры 234 и 243 перепутали местами.

Теперь, вместо ожидаемого освобождения, передачи информации, уходе в отставку, наград, пенсии, написания и презентации книги о страшных лагерях в России, выступления в

Часть четвертая

Душевный мир

Глава XII

В Берлин меня перекинули оперативно. Я окончательно сломался и запутался в хитросплетениях большой игры и просто делал то, что скажут. Здесь же я и узнал об ошибке, которая случилась в комплексе, и о смерти ценного сотрудника ЦРУ.

В Берлине меня поселили в небольшом отельчике, не отельчике даже, а хостеле, в скромном номере с видом на ларек с кебабом в районе Лихтенберг. Нельзя сказать, что это место было каким-то особенным, но оно вселяло непередаваемое спокойствие, из-за чего бытие лишалось привычных неврозных вибраций. Несмотря на не самый благополучный район, хостел был тихий, недорогой и, самое главное, у них был вкусный кофе. Так я прожил какое-то время, ожидая сигнала и прогуливаясь по берегам реки Шпрее фляжкой с коньяком.

Беспринципная ирония жизни заключается в том, что перед любым уехавшим за границу русским человеком начинает открываться страшная тайна, которая разрывает его голову изнутри, мысль настолько поражающая, настолько ужасающая по масштабам своих последствий, что перенести ее под силу далеко не каждому.

Кебаб на вкус ничем не отличается от шавермы.

Немецкое пиво было таким же пивом с теми же самыми последствиями, что и отечественное, а колбаса оказывалась колбасой. Под окнами малолетки так же слушали рэп, в подъездах оставляли мусор и пустые бутылки. Европейские города вообще мало чем отличались от того же Санкт-Петербурга, особенно когда после пары дней спадала пелена очарования новым местом, и тебе на голову привычно приземлялся окурок, брошенный из окна.

Может быть, сказывалось советское наследие восточного Берлина, которое мертвым грузом тянуло эту часть суши вниз, к земному, может быть, сказывалось влияние турок, которые обильно селились в этом районе с дешевым жильем. Здесь я обитал в ожидании сигнала по поводу дальнейшей судьбы. Сигнал был из разряда тех, о которых тебе сообщат, но что именно за сигнал, ты не знаешь до последнего.

Это мог быть звонок.

Письмо.

Выстрел в голову.

Но каким бы он ни был, ожидание становилось невыносимой пыткой, ведь здесь, на окраине Берлина, русскому эмигранту было решительно нечем заняться. Утром я лежал в кровати, таращась из окна в свинцовое небо, столь похожее на оное на Родине. За этой стеной солнце мерно проходило с Запада на Восток, голые стволы деревьев утыкались в серый занавес, неуверенный снег пытался припорошить голую землю и желтую траву, и только искусственные лилии в вазе были единственным ярким пятном.

После этого я читал или отправлялся в какой-то из районов Берлина, чтобы прогуляться и познакомиться с подпольным миром. Оказалось, что в неформальной жизни здесь происходит много, к сожалению, очень похожего, даже слишком похожего на происходящее в Петербурге. Такие же девочки с розовыми волосами, такие же парни в спортивных куртках, мигранты, только с другим цветом кожи, но такими же пустыми глазами, такие же африканцы, что и мои соседи.

Сегодня.

Сегодня я заплутал в центре неизученного до конца города вместе с новым знакомым и решил передохнуть. Сквозь стекло витрины мир казался совсем не таким, к какому я привык, огромный город вокруг расплывался в кафе, в котором мы сидели, точнее, в которое меня пригласили, точнее, в котором я оказался, чтобы скоротать время до прекращения часа пик и поехать домой, когда я смогу не смотреть в подмышку мужику в рыболовецком костюме с двумя огромными спортивными сумками, одышкой и кислым запахом изо рта.

Лёша улыбается. Он не любит берлинцев, потому что сам хочет быть берлинцем, но не может по праву рождения, как и я. Лёша тоже эмигрант, как и я, он медийщик и немного программист, в Берлин переезжал из-за совокупности факторов, не ожидая, что любой переезд – это значимый шаг назад, особенно переезд в город мигрантов. Очень скоро выяснилось, что немецким он владеет недостаточно, чтобы быть журналистом, а в сфере программирования конкуренция и очередь на километры вперед.

Мы познакомились с Алексеем на какой-то невнятной тусовке на окраине Восточного Берлина в обычной, дорогой сердцу хрущевке, похожей на хрущевку Якова, только поаккуратнее и без спящего бомжа в подъезде. В тесную квартирку набилась пара десятков человек, балкона не было и курили, высунувшись из окна. Падал снег, укрывая аккуратный дворик, детскую площадку, расписанную граффити, и парковку для велосипедов. Часть присутствующих была русскоговорящими, была пара немцев, точнее, немок с розовыми волосами и десятками лишних кило, марокканцы и турки (которые друг друга не очень жаловали почему-то), музыку ставил молодой метисомулат, парень с кофейной кожей и раскосыми глазами – прекрасный человек будущего, смешение всех рас и культур, воплощение Вавилонской башни. Он говорил на странной смеси английского и немецкого, ловко вверчивая русский мат почти без акцента. Наверное, именно так и выглядит далекое и прекрасное людей, столпотворение и единение всех языков.

Алексей притащил ящик какого-то пива, очевидно, не самого лучшего качества, зато с ним, с этим пивом, наш разговор очень быстро вошел в нужное русло, и очень скоро мы уже резво отплясывали в центре хрущевки под африкано-латиноамериканский бит метисомулата. Вечер закончился, когда мы отправились пьяной гурьбой без цели под мягким снегом. Кто-то предложил купить еще пива, хотя зачем оно было нужно, пиво и так было, но кто-то предложил, и мы пошли. Потом Аделина, одна из девушек с розовыми волосами, потерялась, и все пошли искать ее. И там возле одного из домов я остановился как вкопанный, потому что на скамейке у входа сидела бабушка в косынке, а дом был такой родной, пятиэтажный и неприглядный, немного пошарпанный. Было холодно, свет фонарей пробивался через морозный воздух, но снега уже не было, и я смотрел в эти окна, как в детстве, смотрел на пейзаж и на бабушку, снова отправляясь в Россию. И тогда из глаз потекли слезы, замерзая на щеках, а шумная компания ушла вперед, а я еще долго шлялся по восточному Городу, ведомый следами ностальгии по Родине.

Берлин был чем-то похож на Петербург, где между питерцем и петербуржцем была огромная, как самый глубокий лунный кратер, разница, ведь петербуржцы – это потомственные жители города, его костяк и его корпорация, настоящие граждане своего государства, готовые единым строем гоплитов затоптать любого, кто посягнет хоть на кусок плитки в их родном месте.

Питерцы – другая порода, обычно два поколения родившихся в городе, чьи предки переселились после войны или в

Представление о культуре у них своеобразное, скорее всего, живя в Петербурге, они были только в Эрмитаже, но не смогут найти на карте что-то с названием Росфото или ГМИР, хотя казалось бы. Зато питерцы одержимы театром, причем чем дороже билет и известнее артисты, тем лучше, потому что в «Мариинке» можно сфотографироваться очень красиво и, главное, статусно, а потом рассказать другим питерцам о том, что ходили «в мариинку». Вообще, «мариинка» для питерцев что-то вроде ритуала инициации, каждый должен туда время от времени ходить и рассказывать об этом другим питерцам, чтобы его не изгнали из клана, а сама суть оперы, ее концептуальная задумка и практическое исполнение останутся неизвестными, некоторые умудряются все время представления просидеть в телефоне. Или выложить фотографию с программкой или сделать что-то подобное, дурновкусное. Отличительная черта питерцев – наплевательское отношение к Городу и культуре как таковой, они для них неприятная формальность, которую надо поддерживать, но питерцы с радостью бы следовали своим истинным корням – пили бы чифирь, рубились в карты и жрали баланду, но топоним требует хотя бы карикатурного соответствия, поэтому приходится высиживать ненавистных Бориса Годунова и Евгения Онегина. Питерцы на самом деле никак не связаны с Городом, они – воины орды, дикие степняки, которые только и умеют, что воевать, насиловать и воевать дальше, они бы с радостью пошли еще раз по миру катком, но сидеть на шее у китайцев, притворяясь, что китайская культура им чем-то интересна, намного выгоднее.

В Берлине тоже были приезжие и местные, только если в Петербурге местные еще как-то боролись за свое право на жизнь, то берлинцы были уже давно истреблены «монголами», и на их место пришли прекрасные метисомулаты и блюющие на детской площадке розововолосые Аделины. Последняя, к слову, еще пару часов назад признавалась, что считает своим долгом нести тяжкую ношу сексуального просвещения мигрантов в Германии, но не европейцев, а чернокожих и арабов. Через какое-то время она призналась, что русские – не европейцы и никогда ими не смогут стать, но их просвещать в сексуальном плане она никогда не будет, а потом вскользь упомянула про прадеда, войну и штурм Берлина.

Лёша ненавидит берлинцев, но лишь потому, что сам хочет быть им, но Лёше выпало родиться в Самаре, а не в Берлине или даже в Петербурге, поэтому он ищет любых возможных контактов с местными, но когда не получается, вспоминает о своих «корнях из народа», набрасывает маску простого провинциального пацана, косит под эдакого Есенина, хоть косоворотку надевай и волосы в золотой крась.

Берлин – это город мигрантов, а мигранты невыгодно отличаются комплексом неполноценности, поэтому стоит упомянуть в разговоре с русским хоть что-то о собственной стране, о потерянной Родине, как на тебя посыплется залп похлеще, чем из арт-установки «Град».

– А у нас в Уфе, «Люмен», слышал? Там главная улица, в Саратове набережная, а там еще бамбук растет, Бугульма, поселок такой, Стасон Сизый, рэпер, не слышал что ли, наш с Краснодара? У нас в Ростовском университете случай был такой, я из Набережных, ты че, «Лирика», «Сектор Газа», да, Летова не уважаешь, земляк мой!

И каждый норовит рассказать тебе про горячо любимый Таганрог или Нижний Новгород, который и в страшном сне не приснится теперь, но от которого так удобно создавать свою личную индивидуальность.

Лёше я, грешным делом, проболтался о собственной родословной и теперь вынужден терпеть его заделы на родство:

– Твой отец замдекана, значит? Ну у меня так же, папа бизнесмен. И что, что бизнесмен, главное, что мужик суровый, настоящий мужик такой, как твой же. Ты ему доброе утро – он тебе на в морду и пятьдесят отжиманий, ты ему – кофе принесешь, он тебе поджопник и сто подтягиваний, да-да, ведь мы из регионов такие, суровые, вот мой отец, и ладно, что бизнесмен, зато военник есть, от армии как-то откосил, поэтому почти офицер, он же мог на даче с видом на реку Самару мне комнату не давать? Мог ведь, чтобы я на полу спал, да какое на полу, на улице, на холодной земле, и лопухом укрывался, мог ведь, суровый ведь мужик, региональный, наш, от земли, так что почти офицер, а Самара – почти Петербург, так что мы с тобой почти братья, мы же оба здесь чужие, как и все остальные приезжие.

И слезная правда была в том, что вокруг трудно найти хоть кого-то здешнего, все какие-то посторонние и неприкаянные.

Одиночество – это главный ресурс Берлина, которого в бедных болотистых землях в достатке, поэтому люди излишне трутся друг об друга и трутся как-то бессмысленно.

Русские в Берлине почему-то терялись, терялись как русские, пытаясь косить под кого угодно, кроме русских. Они могли усердно учить немецкий или английский, чтобы не отличаться от местных и, случайно выдав себя ошибкой или произношением, стеснительно отводили глаза. Я видел множество девочек-студенток из России, которые краснели, когда их спрашивали о России, о семье, о городе, о культуре, русские терялись за границей, теряли связи, самостоятельность, самость, свой характер, мимикрируя под серых мышей, которые судорожно штудируют учебник по иностранному языку. И все это происходило на фоне гордящихся своей Чагаквой сомалийцев или ангольцев, перед чьими рассказами о танцах и обычаях на плохом английском млели всякие Джэйн и Окси, бывшие Яны и Оксаны, которые, поддавшись мигрантскому порыву, забывали про Пушкина, Королёва, Толстого, Достоевского, Суворова и иже с ними. Миграция убивает в русском русское, потому что нет более неуверенной в себе нации, нации с синдромом самозванца, чем русские, которые боятся признать свою великую и трагичную историю, свое суровое настоящее и неизвестное будущее. Русские боятся, не уверены, скрывают акцент и млеют перед немцами и тем более сомалийцами, которые с радостью вытрут о них ноги.

***

В то утро на пороге квартиры стоял человек, в котором все было до

– Добрый день, как бы это ни звучало, я по поводу вашей дальнейшей судьбы.

Голова у меня трещала после вчерашнего, в ней пели дикие птицы, и стада оленей выходили на пастбища.

– Здравствуйте, проходите.

Только сейчас я понял, как сильно от меня, наверное, пахнет перегаром. Несло так, что гость отшатнулся на полшага назад, но потом, быстро вернув самообладание, улыбнулся и шагнул в квартиру.

Шаманский танец, разверзающийся космос, поцелуй ночи, в котором я вчера пребывал все это время, превратились утром в странные зеленые граффити на обоях, узоры на которых почему-то напоминали фаллосы, на полу, на стенах и на потолке отчетливо виднелись красноватые брызги. Водка клюквенная, была по скидке, вспомнил я, в центре комнаты гордо красовалось настоящее кострище, прямо на паркете, который теперь обуглился и почернел.

– Я не хочу вас обидеть, но мне искренне кажется, что здесь мы не поговорим должным образом. На каждого переезд действует по-разному. Поймите меня правильно, ничего не имею против, но не кажется ли вам, что мы можем прогуляться?

– Куда вы предлагаете?

– Вы наверняка представляли себе, что вокруг будут красные полотна, темные люди в капюшонах, алтари и девственницы, но мы решили тебе в этом отказать, опять же, не пойми неправильно, это как-то слишком по-киношному получится. Предлагаю просто прогуляться по району.

– Но это же спальник, пусть и берлинский, но спальник ведь.

– Так и тебе надо опохмелиться.

Я наскоро оделся, мы спустились вниз на стилобат и купили в соседнем магазине, немецко-турецком аналоге «Продукты 24», две бутылки пива, как бы я ни настаивал на чем-то немецком, мой спутник уверенно схватил две импортные банки «Балтики девятки». После мы сели на скамейку, гость, к моему удивлению, сел пятой точкой на спинку, а на саму скамейку поставил ноги.

– Дорогой друг, я не представился, меня называют Джонни Ди, это что-то вроде инициационного имени, не знаю, как объяснить, но ты можешь называть меня просто Ди, можешь Борисом или Степанычем, как тебе больше нравится.

– Очень приятно, Борис Степанович Джонни Ди.

Я протянул руку, мы поздоровались, Джонни Ди вскрыл пиво, и оно издало привычное шипение, а в ноздри ударил знакомый аромат.

– Мои коллеги сочувствуют всему, что тебе пришлось пережить, сочувствуют сложному пути к современному состоянию, мы понимаем, что бегство за границу было сложно, что чуть было не убили вас во имя собственных амбиций. За это все мы готовы обеспечить вас многим. Несмотря на мифы, мы умеем быть благодарными. Что вам требуется?

Я отхлебнул холодной противной «Балтики».

– Признаться честно, я не знаю. Для начала я бы хотел разобраться в том, куда я попал и что лучше делать дальше, для начала я бы хотел поговорить, господин Ди.

– Валяйте, я постараюсь ответить на все ваши вопросы, только, если не против, пойдемте, прогуляемся.

Мы переместились на вытоптанную, заваленную пластиковыми и стеклянными бутылками, детскую площадку. Джонни Ди расположился под грибочком с надписью, оставленной какими-то русскими детьми «Тоха и Анька вместе секс кайф». Я же, в свою очередь, сел на игрушечного пони с пружиной, на котором красовалась надпись «Good night right side».

– Для начала, я хотел бы отойти немного в сторону, и спросить у вас, господи Ди, кто вы?

– Боюсь, что на этот вопрос я не смогу ответить.

– Тогда что за общество вы представляете? И зачем они нужны, для чего нужны тайные общества?

– Они нужны просто так. На самом деле любые настоящие общества и есть тайные. Та же семья, несмотря на свою фасадно-показательную часть, на самом деле является в полной мере тайной организацией, максимально закрытой от остальных организаций и обществ. Как только какое-то общество станет открытым, оно как общество, разумеется, исчезнет.

– Но нужны то они зачем?

– Любые общества нужны для контроля.

– Контроля чего?

– Разумеется, самих обществ. Задача зайца – быть зайцем, продолжать свой род зайцев. Так и в обществах – контроль и общество идут вместе за руку, как черный BMW и хамское поведение. Без контроля не будет и общества, без контроля даже мы с тобой не сможем поговорить, ведь мы не поддаемся нашим инстинктам, не бьем друг другу морды, хотя два павиана-самца вполне могут это сделать в дикой природе.

– Но в чем тогда цель такого контроля?

– Я уже сказал, просто быть, ты не понял?

– То есть контроль нужен просто сам по себе?

– Именно так, без него вообще ничего невозможно, а человек и контроль неразрывны.

– А в чем тогда твоя мотивация?

– Мотивация очень простая. В народе любят пословицу, что кто бы сколько ни зарабатывал, а срут все одинаково, но за границами этой пословицы остается очень важный аспект. Срут, безусловно, все, но большинство делает это в выгребную яму, а крошечный процент элиты в золотые унитазы, согласись, сильная разница? Первые едят замороженную курицу из магазина, а другие едят человечину в прямом и переносном смысле. Понимаешь? Вторые имеют первых, одни других, а в остальном все одинаковые.

– Неужели смысл только в обладании благами?

– Конечно, нет, смысл здесь не вмещается в обычную материальную матрицу, которую так любят в народе.

– С вашей, наверное, подачи.

– Безусловно. Люди прикованы к символам. Знаешь, покойный принц Чарльз носил туфли с заплатками, он так много ходил в этих туфлях – более полувека, что очень привык. Да и посуди сам, зачем тебе новые дорогие туфли, если ты настоящий принц. А теперь представь какого-нибудь азербайджанского бизнесмена в Москве, который кроме своей диаспоры нигде не известен, бедолага покупает краденый Кайен из-за границы, везет его через Грузию и Осетию, только чтобы выделиться в этой самой Москве. Хоть как-то. Дорогие часы, машины, золотые унитазы. Они знают, что занимают чье-то место, что они управленческие бездарности, что как личности они пустое место. Сублимируют. Все общество – сплошная сублимация от верхов до низов, от парниш, которые ищут трушные кроссовки, до уважаемых господ, ищущих себе картины, чтобы доказать, доказать самим себе, что они не говно. А настоящая власть, например, сам принц Чарльз, знали, что они не говно. Как только ты понимаешь, не просто понимаешь, а проживаешь, впиваешься в осознание того, что ты не говно,

– Как-то просто получается, слишком просто.

– Власть всегда простая. В ней есть только две переменных – субъект и объект, кто и кого, и все. Усложнение – удел массы. Это они с лупой могут выискивать гениальные смыслы, ходы, политические маневры, программы, проекты, перестройки и многоходовочки. Во власти ничего подобного нет, в ней только то, что делает тебя альфа-самцом, и то, что не делает. Остальное – декорации.

– Как идеи равенства для Французской революции?

– Да забудь ты про революции, про масонство и про сложные ритуалы, они нужны только чтобы изымать деньги у богатых и тупых, придумывая новые градусы посвящения и сложные схемы, чтобы брать мзду с тех, кто хочет эту власть получить. Во всей истории политики было только два по-настоящему важных события. Первое – когда один самец дал по роже всем остальным самцам – так родилась открытая борьба за власть. Второе – когда слабые самцы что-то поняли и подкрались сзади. Так появилась политика непубличная, тайная, подковерная, так появился сговор или заговор, если угодно.

– Неужели все это нужно только для обладания самкой?

– Самки здесь совсем ни при чем. Власть подразумевает не просто секс, а секс с унижением, такой кровавый БДСМ с плетками и стальными фаллосами, правда, метафизическими. Целый комплекс торжества над поверженным конкурентом, над всеми вокруг. Власть – это искусство возможного, это всплеск эндорфина и адреналина в крови от ощущения безнаказанности за любое действие, настоящая воля.

– Отождествление человека с животным?

– Нет, конечно, обезьяны так себя не ведут, там все равно есть четкая система правил, как и у всех других животных – везде свои поведенческие нормы. Но здесь что-то совсем другое, что-то новое, неживотное и уже не совсем в обычном понимании человеческое. Власть.

– То есть власть не от Бога?

– Друг мой, любая власть не совсем от Бога. Всю историю государств именно люди контролировали все. Власть осуществляют люди, обычные смертные греховные люди, а их власть съедает Бога. Так что в этом мире ты либо уходишь от самого мира, противостоишь демонам, как на картине Босха про Святого Антония, либо встраиваешься в систему. Христос, правда, принес другую идею, идею организации без власти, без государства.

– То, что вы говорите про власть, про систему, про людей – это же сатанизм…

Я встал с лошадки, потому что почувствовал, что меня укачивает с похмелья.

– Да называй как хочешь, хоть БДСМ-тоталитаризмом, сути дела это не меняет, все едят всех.

Мы еще какое-то время посидели на площадке, а потом прошли мимо вечной шумной стройки, которую от посторонних глаз закрывал синий забор с видневшимися странными граффити, его нижняя часть шла разводами от собачьих испражнений.

– Если теперь я понимаю, что такое мир, что такое власть, то кто в таком случае вы? И зачем вам на самом деле нужен я?

– Ты нам нужен из-за двух вещей. Во-первых, ты что-то знаешь о картине Малевича, это ценно.

– Это все из-за картины?

– Если ты еще не понял, то картина нам нужна просто потому что нужна. Это символ для альфа-самцов, если у нас не будет картины, кто мы такие?

– То есть все эти смерти, убийства, все это только для вашего личного эго?

– Не эго, а для власти, для статуса. Эта редкая картина как корона. А какой монарх без короны, она все равно ему нужна.

– Но вы только что говорили про старые туфли.

– Никогда не путай истинные символы власти и неистинные. Корона священна, без нее нет власти, редкая картина с шифром священна, без нее нет власти, наган священен, без него нет власти, а вот без ролексов власть есть, спроси у того же Троцкого или Дзержинского.

– Шифр?

Я чуть не выронил из рук банку с уже нагревшимся пивом.

– Да, понимаешь, Малевич исповедовал очень необычную форму богопоклонения. Мир очень странная вещь, иногда сами части единого могут конфликтовать друг с другом. Если ты думаешь, что в СССР с Богом боролись, ты не совсем прав. В СССР был свой бог, новый бог, даже не бог, а понимание замысла. Картина Казимира Севериновича Малевича «Самовар» была написана, как считается, в тысяча девятьсот тринадцатом году. Работа выполнена маслом на холсте. О ее жуткой и несправедливой судьбе тебе, насколько я помню, рассказывал ныне покойный Яков. Исчезновение картины было загадкой для всех в мире, в том числе и для профессиональных искусствоведов. Пропажа картины была органична только для небольшой группы людей, а именно, ордена «Утвердителей нового», для которых кража «Самовара» была лишь частью плана. Он осуществлялся на протяжении более полувека. Некоторые из читателей могли слышать об «Утвердителях нового искусства», эта группа, конечно же, перекликается с «УН», но не полностью, и скорее являлась филиалом для отбора кандидатов, как масоны являются оным для иллюминатов. Группа «УН» возникает внутри РКП(б) среди марксистов, увлеченных ницшеанскими идеями, которые рассматривали мир не просто как поле битвы рабочего класса и капиталистов, а как идущую к самосознанию своего ничтожества трагедию. Битва двух классов – поистине Вагнеровская героическая идея. Мир – это не базис, не производительные силы, точнее они и есть, но это не просто условные станки и пароходы, а энергии, живые сущности, духи, настоящие языческие боги. Поэтому любые отношения внутри рабочего класса и капитализма – это отношения субъектов потусторонних, а не материальных. Центром группировки «УН» – сначала был конкурент Ленина за власть в партии большевиков Александр Анатольевич Богданов, проповедовавший идею, согласно которой каждая категория в марксизме не просто сущность, а сверхсущность. То есть, трудовой коллектив – это не обычная трудовая армия, в цели которой входит свержение капиталистов. Трудовой коллектив – реальное и метафизическое единство, соединенный из тысячей тысяч человек, истовый сверхчеловек, сверхчеловек коллективный. Ницше любил рассуждать о человеческой воле, и в рамках его философии она занимала весьма важную позицию. У Богданова человечество будущего – совокупность и единонаправленность миллионов рабочих воль, которая сможет не только победить буржуазию, но и повернуть солнце с Запада на Восток. Ближайшим учеником Богданова был Анатолий Васильевич Чарнолусский, он же всем известный будущий нарком просвещения Луначарский.

– То есть Малевич был пророком?

– Да, именно так, как считали сектанты, которые пошли за Малевичем в Гинхук, институт исследования культуры, который через пару лет после создания будет распущен как религиозная организация, в газете «Правда» его будут даже называть «Монастырь на снабжении». Они все себя считали пророками – Ленин, Троцкий, Сталин, Малевич, Кандинский, Маяковский – все. Но важен не пророк, а первосвященник, который и будет трактовать. А первосвященником все это время был… – Джонни Ди не успел договорить, он запнулся о торчащую из земли арматуру, выругался. – …Бонч-Бруевич. Вот истинный творец двадцатого века, первосвященник и пастырь. Первое правило власти – настоящая власть всегда, всегда в тени. Владимир Бонч-Бруевич, этот религиовед… еще в конце века девятнадцатого он увлекся сектантами, помогал переселять духоборов в Канаду, там он знакомится… а в прочем, это будет слишком долгая история. Если коротко, то он почти с самого начала века двадцатого секретарь РСДРП, с этого же времени секретарь Ленина. Ты понимаешь, что он почти двадцать лет был несменяем на одном и том же месте, знал всех и вся, но оставался в тени? Это дорогого стоит.

– А правда, что РСДРП расшифровывается как «Радуйся Сатана День Раскола Придет»?

– Конечно! А НСДАП расшифровывается как «Надейся Сатана, Дай Антону Пятихат», не смеши меня.

– Но насколько я помню, Бонч-Бруевич младший не занимал никаких значимых постов после смерти Ленина, он стал главой Музея истории религии и атеизма.

– Идеальное прикрытие для директоров музеев, думаю, убитый Яков рассказывал тебе, как на самом деле устроен рынок?

– Да.

– Вот и здесь. Ты понимаешь, что Бонч-Бруевич, ближайший соратник Ленина, пережил чистки, Большой террор, войну, террор послевоенный, и умер сразу после смерти Сталина за два месяца, если ты помнишь, успев отправить Качурина на поиски картины Малевича. Самое забавное, его старший брат – Александр, царский генерал, тоже все это пережил. Они умерли в один год с разницей в две, слышишь, в две недели? Сразу после исчезновения картин из Ростовского музея. Ты же помнишь, документ на имя Качурина выдан восемнадцатого мая, картины пропадут в конце июня, Бонч-Бруевич умрет четырнадцатого июля, третьего августа – его старший брат.

– Что все это значит?

Борис Степанович Джонни Ди сделал паузу. Мы обошли синий забор, оставив позади распаханный колесами машин бывший газон, превратившийся в парковку. Путь пролегал к лесу, от которого отделял большой пустырь, отведенный под новую стройку, на котором успели вырасти кустарники, появиться озера и реки, места для барбекю и даже для уединения любовников.

– Что это все значит? Куда делись Бруевичи?

Джонни Ди, кажется, смотрел на солнце, поднявшееся в зенит. Было холодно, они оба замерзли, но несмотря на холод и паршивый алкоголь, в голове было чисто и ясно.

– Куда делись оба Бруевича, я тебе не смогу сказать, никто не сможет, даже если полезешь в

– Он умер, ничего мне не рассказав.

– Теперь ты понимаешь, как все запутано? Где-то в мире находится картина, в которой отражен слепок одного из путей богопознания. Трудно представить, что происходит с людьми после долгого общения с картиной, наверное, совсем в шизов превращаются.

На пустыре ходили парочки и большие компании, сидели на траве одиночки и медитировали. Из-за отсутствия тени казалось, что солнце превратило весь мир в фотофильтр с оттенком сепии.

– Борис Степанович, а во-вторых?

– Что во-вторых?

– Ну, во-первых, это картина, а во-вторых?

– А… Это самое главное, ты дорогой наш, видел много – и черный рынок картин, и закрытый комплекс с шаманами, и грибы, которые поражают людей. Ты же занимаешь место ответственного и бесстрашного агента, который погиб из-за ошибки, связанной с твоим спасением. Поэтому, мой дорогой друг, мы ждем, что ты выполнишь некоторые его функции. Покойный Олег Викторович был прекрасным специалистом и несколько лет усердно трудился на нас, выведывая все возможные тайны закрытого комплекса в далекой для него России. Олег был прилежным сотрудником, он все был готов отдать ради службы. И, как видишь, в итоге и отдал. Мы возлагали на Олега большие надежды, что, как только вытащим его, он начнет писать дневники, рассказывать о случившемся, посещать интервью, где будет свидетельствовать об увиденном, выступать в ООН, в ЕС и прочих прекрасных местах, в общем, ты понимаешь.

– И чем я могу помочь?

– Теперь все это делать придется тебе. Тебе придется писать книги о том, как ты сидел в страшном комплексе, какие кошмары там переживал, рассказывать в интервью о том, как в России людей скармливают экспериментальным грибам, книжки писать, выступать в ООН, в общем, делать все, что я уже сказал. Фото- и видеоматериал у нас есть, благодаря покойному Олегу. Могу только тебя поздравить, это очень хороший путь, покатаешься по миру, увидишь разные страны, премию получишь, мы поможем, это я могу обещать.

– А…

– Не, не, не! Отказываться нельзя, не получится, руки у нас длинные, и о твоей семье мы все прекрасно знаем.

Повисло молчание, я поежился и бросил пустую пивную бутылку на землю.

– А если я расскажу о вас?

– А ты рассказывай, всем рассказывай и побольше, так и говори, братья дорогие, жил я в странном комплексе, где стоит, не знаю, что делает, не знаю, зачем нужен, тоже не знаю, но говорят, там шаманы камлают. Ты ж понимаешь, что любая секретная система – она для того и нужна, чтобы когда про нее рассказывать начнешь, то всем нормальным людям покажешься юродивым. Только если за тобой уважаемые господа не стоят, которые в тебя табличками с надписью «Правда» не тычут.

– И что ждет дальше?

– Посвящение. Ты, главное, не бойся, это прыжок вперед, в будущее, на Запад. Я сам таким был когда-то.

Борис Степанович радостно улыбнулся, разводя руками, как бы показывая прекрасный мир Запада вокруг.

– А что нужно для инициации?

– Кто же вам всем мозги так сильно промыл, не инициация это в полной мере, масоны – фикция, а в организацию тебя никто не примет.

– Происхождение не то?

– Угадал, да, поэтому через неделю подпишешь бумаги, получишь оперативный псевдоним и вперед.

Глаза его блеснули алым свечением.

***

Полковник НКВД Иван Янкеливич Ладзыга сидел у себя в рабочем кабинете, наскоро созданном в каком-то единственно уцелевшем здании города Нейрупин рядом с Берлином. Радость от победы постепенно становилась обыденностью, впереди открывался необъятный пласт работы, который надо сделать, чтобы вернуть жизнь в забытое, мирное русло. Он где-то читал, что для того, чтобы справиться с большим количеством дел, нужно расчленить их на дела маленькие, тогда получится решать задачи поочередно, чтобы из этих очередей складывалось разрешение проблем более крупных, но в послевоенное время все даже мелкие задачи как-то странно взаимоисключали друг друга и подчас противоречили.

Где-то на столе лежал листочек с планами на день, но он потерялся. Иван Янкелевич точно помнил, что это было связано с каким-то священником, что сегодня он даже должен с ним поговорить, но забыл, во сколько. Кабинет полковника располагался в здании бывшей мэрии городка. Дом чудом выжил, но внутреннее убранство до сих пор не могли привести в порядок. Кое-как Иван смог обустроить только свой кабинет, обзавестись столом, лампой, принадлежностями для работы. В остальном доме еще наводили порядок, приспосабливая его под нужды комендатуры, что-то было в этом послевоенном хаосе знакомо по гражданской войне, видимо, неуловимое и мимолетное очарование хаоса.

– Тарщ полник! Разрешите?

Красноармеец появился из-за двери, как черт из табакерки, его округлое и красное лицо вопросительно уставилось на полковника.

– Да, что надо?

– Там к вам сержант Пеклин.

Леонид Янкелевич вспомнил: сержант Пеклин, войсковое кладбище на севере города в Аль-Рупине, рядом с Кирхой, сержант совершал панихиду, был облачен в одеяние священника и имел при себе церковную утварь.

– Через пять минут пускай.

Полковник еще раз обыскал кабинет, проверил пол, стул, верхние ящики, но нашел только справку о захоронении, на котором совершалась панихида.

Страна захоронения ФРГ.

Регион захоронения Земля Бранденбург.

Номер захоронения в ВМЦ 1704/112.

Место захоронения р-н Нойруппин, г. Нойруппин на перекрестке Витштокер Аллее Вельтюгенд Штрассе, Гартен Штрассе.

Вид захоронения воинское кладбище 9 братских могил 205 индивидуальных могил.

Размеры современного места захоронения 27,5х70,7 м.

Состояние захоронения удовлетворительное.

Захоронено всего 227.

Захоронено известных 124.

Захоронено неизвестных 103.

Описание памятника (надгробия) Обелиск расположен напротив главного входа. Посредине выложенной каменными плитами площадки, приподнятой над общим уровнем на две ступени, основание в виде куба, размером 4х4 из каменных блоков.

Кто шефствует над захоронением Городское Управление.

Дополнительная информация о месте захоронения. На основании установлен монумент в виде усеченной пирамиды высотой 6 м. По углам основания установлены 4 чаши. На лицевой стороне основания мраморная плита с надписью на русском языке «Вечная память павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины». В верхней части обелиска пятиконечная звезда. Каждая могила представляет собой прямоугольный цветник размером 1,5х0,8 м. В изголовье бетонная доска с мраморной плитой с фамилиями погибших.

В дверь постучали. Иван Янкелевич пригласил, и из-за двери показался средних лет человек с небольшой бородой и грустными, спокойными глазами.

– Товарищ полковник, сержант Пеклин по вашему приказанию прибыл.

– Вольно, товарищ Пеклин. До нас доходят сообщения, что вы отправляли культ на новообразованном кладбище бойцов Красной армии?

– Да.

Голос его был мягким и спокойным, в нем не было и нотки волнения, которое обычно выдает любого, кто посещал кабинет полковника или органы безопасности. Нет, он говорил мягко, размеренно, спокойно и без заминок, не скрывая и не утаивая. Обычно люди всегда мнутся, стараются выставить себя в другом свете, показать с лучшей стороны.

– Это очень сложная ситуация, товарищ Пеклин, как вы знаете, советское государство гарантирует всем свободу совести, а Русская Православная Церковь сыграла важную роль в обороне страны. Однако же ваш поступок получил широкую огласку в гарнизоне, поэтому как минимум мы с вами должны поговорить. Вы имеете сан?

– Да.

Опять это невозмутимое «Да». Что же это за человек такой, другого любого советского человека спроси: «Имеете ли вы сан?», так этот человек расплывется, растечется перед тобой, будет отрицать, кричать будет, клясться и заверять, что это не так.

«Товарищ полковник, какой священник, я так, молитовку читал, как бабка научила, по старой памяти, совсем я не верующий, совсем не священник, и совсем не сочувствующий!»

– И как ваше священство вяжется с вашим званием сержанта Рабоче-крестьянской Красной армии?

– Звание получил за отличную службу, как и все, в советской армии других путей неизвестно.

– Я спрашивал про другое, вы же солдат, службу несли, людей убивали.

– Никак нет.

– И сержанта получили?

– Я тыловик.

– Это я помню, читал дело, вы в тыловики после ранения определены, до этого были в боевых частях.

– Кухней занимался.

– Людей не стреляли?

– Никогда.

– Хорошие у нас солдаты, ничего не скажешь. И все же, меня мучает вопрос, вопрос скорее даже личный, неужели вы посчитали, что все в захоронении это православные, крещенные?

– Нет, конечно. Бог велел вспомнить всех своих от века усопших.

– Вот вы и поминаете?

– Да.

Опять это бесхитростное «да».

– Долг отдаете покойникам, так сказать?

– Долга никакого нет, над покойниками послужить лучше, помолиться об их душах, я о них молился, а не вместо них.

– Интересный вы человек, видимо, с вами есть о чем поговорить.

– Спасибо.

– Как относитесь к советской власти?

– Никак не отношусь.

– Что, простите?

– Я никак не отношусь к советской власти, я в ней не состою.

– Вы сержант Рабоче-крестьянской Красной армии!

– Не по своей воле.

– А по воле судьбы? Может, Бога?

Красноармеец немного выждал. На его лице не было и тени раздумий или сомнения. Для него этот вопрос давно был решен.

– Просто не по своей.

– Хотите сказать, что служить в армию не пошли бы по своей воле?

– Не пошел бы.

– Людей убивать не хотите?

– Никогда не убивал и не буду убивать. И частью происходящего быть не хочу.

– Войны?

– И всего, что кроме нее. Смертей, безумия, боли, грязи, предательств, оскорблений и прочего.

– Это ты о чем, товарищ?

– Посмотрите вокруг, на Европу, на Россию, это же все одна сплошная жертва, места очень ожесточенных сражений. Города, окрестности, хутора – все усеяно бывшими оборонительными позициями и такими вот кладбищами, там в окопах до сих пор лежат останки незахороненных солдат. Что это такое? Как такое могло случиться?

– А это надо спросить у Бога, наверное. Наш ответ простой, мы победили сильнейшего врага, доказали, что наш строй, наша организация общества и государства передовые.

Голос солдата поменялся и стал вкрадчивым.

– Товарищ полковник, я эту идею понимаю, но она меня не прельщает. Для меня это все трагедия, одна большая смерть и предательство.

– Предательство чье и кого?

– Наше предательство Бога. Безумная убийственная резня, вот что произошло.

– Значит, так вы относитесь к победе?

– Я к ней никак не отношусь, к сожалению, товарищ полковник.

– А что тогда для вас первостепенно?

– Христос.

– Как историческая фигура?

– Никак нет. Христос куда шире, чем историческая фигура. Его трудно описать. Христос это все, что есть от Бога в человеке, и все, что есть Бог в человеке, самое доброе, самое спасительное и самое великое – вот что есть Христос. И вы его ничем не измерите, не обведете карандашом на карте, не установите на допросах, не запихнете в пятилетки. Христос – это то, что было всегда и всегда будет в вечности и в каждом человеке, что бы ни говорили. Мир не делится на буржуев и пролетариев, не делится на уберменшей и унтерменшей, в мире есть только Христос и антихрист. Посмотрите на все произошедшие, на масштаб смертей, гибели и печали, что это, как не антихрист, который пронзил собой весь мир?

– И где тогда Христос?

Пеклин промолчал, встал из-за стола и направил указательный палец на полковника:

– Здесь.

Послесловие

Русский ангел

Мысль о скором предательстве Родины ела, и ела больше, чем идея, что вся жизнь станет сплошной клоунадой, в которой мне отведена главная роль. Совсем скоро на голову натянут неказистый парик, в руки дадут воздушный шарик и выгонят пинком на сцену веселить подвыпившую публику. И не столько страшно быть клоуном, сколько страшно понимать, что будешь им до конца жизни. А это значит, что в какой-то момент можешь решить, что парик на голове – твой.

Надо признать, что поток событий затащил в ловушку. Теперь Они найдут меня везде, куда бы ни отправился. Они обнаружат в каждом уголке мира, где бы он ни оказался. Ведь здесь, если Им что-то необходимо, это сразу обнаружится, из-под земли выпрыгнет по Их велению. Я боялся выходить из дома и смотреться в зеркало, боялся шагов по лестничной клетке, потому что в каждом шаге слышались шаги Бориса Степановича Джонни Ди.

По ночам снилась картина Малевича и, ужас этой ситуации состоял в том, что снилась только эта картина. Казалось, что она светилась зеленовато-синим, а витиеватые узоры спускались на пол и двигались в причудливых, изощренных танцах древних и забытых племен. Самые чистые человеческие чувства, искренний вселенский свет, первородные фигуры и образы струились по полу, заворачиваясь в протуберанцы, раскрывались и снова сливались в поток всех доступных человеку чувств. Иногда из танца выпрыгивали маски разных народов и эпох, они заглядывали в душу пустыми глазницами, и в них была только вопрошающая чистота инстинктов.

День шел за днем, картина менялась из раза в раз, оставаясь неизменной, словно каждый штрих на ней, каждый мазок перестраивался, сохраняя при

На третий день, чтобы справиться с тягостным чувством, остававшимся в груди на утро, я запил. На пятый перестал выходить из дома, кроме как в магазин, на седьмой просто притащил три ящика водки и каких-то консервов. В пьяном синюшном дыму проходил день за днем, а я танцевал, прыгал, рычал, как животное, плел паутину, шел дождем, тело мое съедали духи прошлого, душу уносили на мировое дерево, лунные волки разгрызали воспоминания, а небесный бубен бил сам в себя. И я камлал, прыгал в неистовом танце и жег книги, мебель, взывая к богам и духам тайги и тундры.

И только упившись до полумертвого состояния, я засыпал без снов о картине. Сквозь тяжелый водочный чад снилась революция, экспедиции в восточные страны, большой террор, война.

Иногда я пил не один, иногда ко мне приходили те самые русские эмигранты, и мы шли гулять и пить клюквенную по скидке.

В тот день мы тоже пошли гулять и пить клюквенную, словно мы и не в Германии, а в России гуляем по осенней станции метро «Приморская» с той самой клюквенной. И вот когда клюквенная стала подходить к концу, а это обычно самый опасный и самый непрактичный момент, кто-то из африканцев предложил поехать к девушкам, но жили эти их девушки в жутковатом спальнике, на севере города, а добираться надо было на электричке. Перед дорогой мы запаслись пивом в арабском магазине с мигающей лампой, а я попросил взять мне милую «балтику», русскую «балтику», потому что нет пива милее на свете после клюквенной по скидке.

Мы пробрались сквозь турникет и побежали от контролера, чуть было не уронив бутылку клюквенной на перрон. Но пронесло. Вагон, в котором расположились, был плохо освещен, это был один из тех вагонов, где отчетливо чувствуется бесполезность существования и ненужность его пассажиров. Мы прорезали сумрачное вечернее пространство Пруссии, я смотрел на темные силуэты деревьев, такие, кажется, родные. Недаром Пруссия была славянской землей, на которой свершилось одно из самых ужасающих преступлений против славянского народа, когда германцы с пятого по тринадцатый век, почти тысячу лет, огнем и мечом превращали Липск в Лейпциг, Бранибор в Бранденбург, Лужицу в Лаузиц, Доброшицы в Доберщюц, Любице в Любик, Переславец в Бреслау, Сосны в Цоссен. Это была не их земля и остается не их. Под маской немецкого языка пробивается славянская грусть, прорастает как одуванчик в бесконечном поле.

Под влиянием смеси пива и клюквенной я начал засыпать.

Стоило открыть глаза, вагон опустел.

Не было ни собутыльников, ни малолеток в капюшонах, ни дамы без зубов и в берете. Меня пихал в бок какой-то чернокожий парень, говоря на смеси английского и своего родного языка.

Конечная.

Выйдя из вагона, я оказался на покинутой, одинокой платформе небольшого городка. На красно-желтом щитке указателя станций красовалась надпись «Нейрупин» на немецком. На платформе было холодно, одиноко и сумрачно, сама глубинка в Германии ничем не отличалась от глубинки в России. Редкие огни, скромные, словно нахохлившиеся, домики. Только, в отличие от глубинки отечественной, было гораздо, в разы чище. Я двинулся по городку наугад, плутая по пустынным улочкам, проходя мимо покинутых горящих окон. Город совсем не хотел играть со мной, поэтому я быстро вышел в сплошную темноту. Из темноты показалась ограда с красными звездами, а за ней и еще одна на большом бетонном обелиске.

ВЕЧНАЯ СЛАВА ГЕРОЯМ, ПАВШИМ В БОРЬБЕ ЗА СВОБОДУ И НЕЗАВИСИМОСТЬ НАШЕЙ РОДИНЫ

Под ногами шуршала полусгнившая, припорошенная снегом листва. Я шел дальше и дальше под одинокий хруст, пока он не прекратился и я не почувствовал под ногами песок. Впереди было озеро, наверное, замерзшее, скрытое от моих глаз сплошной пеленой темноты.

Самого озера не было видно, сквозь мрак было невозможно различить пышные деревья, голые ветки которых тянулись ко мне сквозь морозный воздух.

И стоя там, на берегу чужого озера, рядом с братской могилой советских солдат, отдавших жизни за страну, которая возрождается из пепла, как птица Феникс, вглядываясь в полное отсутствие света, я остался совсем один. Я смотрел в славянский морок этих мест, как в зеркало, и мир открылся мне. Мир, который смотрел до этого глазами дьявола, открылся, и далеко во мраке я увидал два горящих желтых огонька, которые всю жизнь смотрели в душу. Весь мир, всю мою жизнь и каждую жизнь стремится поглотить и съесть все хорошее, что только и может быть в человеке, все от Бога, что было во мне.

И здесь я понял, что мир всегда был дьяволом, который играл в самую похабную и самую непристойную игру. Играл с каждым и ни с кем одновременно.

Он постоянно говорил: посмотри, тебе не хватает для счастья вот этого, а теперь вот этого, а теперь этого! Давай, проживи свою жизнь вот так, а теперь вот так, как я это сказал. Но когда ты хватаешь свою жизнь за хвост, ты понимаешь, что все это время бегал за пустым стеклом.

И тогда понимаешь, что вся жизнь была полна. И ты был в жизни.

И твоя страна, родная Россия, где пращуры и даже брат обрели последний покой, не заслуживает того, что она вытерпела, а вместе с ней и те мальчики, которые лежат под красной звездой, тоже не заслужили и никто не заслужил.

И тогда твои страдания, желания и странствия, все мысли и телесные боли уходят. Оболочка спадает, пелена мира растекается, и желтые глаза прыгают вниз.

Много в России демонов, шаманов, звезд и бесовщины.

Но сколько Россия дала миру ангелов?

И ты воспаряешь.

Поднимаешься вверх, поднимаешься ввысь, словно летишь на самолете над родной страной из Калининграда во Владивосток, летишь – и ни одного огонька. Только там, под тобой, не чернота.

А яркий свет.

476.

Считается, что Западная Римская империя пала в 476 году от Рождества Христова или в 1229 году от основания Рима. Нет ничего удивительного в том, что такой простой факт начинает повествование, ведь это событие очень значимое и важное Римская Империя окончательно завершила жизненный путь в 476 году, но неизвестно только, как долго она продолжала коллапсировать, насколько долго сохраняли силу договоры, как быстро развалилась торговля, когда

Точка смерти на карте времени всегда кажется чем-то странным, неполным и недосказанным. Именно эта минута, день, год – выбор координаты – ставит точку, после которой нет пути назад, как будто смерть – это одномоментное явление, которое наступает вдруг, а не вынашивается.

Империя умерла, провалилась сквозь гнилую землю. Пришедшие на ее место варвары продолжали искать тот самый благословенный Рим, племенные вожди и новоявленные короли старались воспроизвести утраченную империю в своих собственных владениях, посягнув на самое святое и запретное – на право стать римскими императорами.

Откровенно, если выбирать по значимости между такими эпохальными событиями, как полет на Луну, завершение Мировых войн, открытие атомной энергии и так далее, именно вариант с падением Римской империи будет, на первый взгляд, лучшим для начала чего бы то ни было.

Во-первых, это драматично, а во-вторых, безумно красиво. Римляне умели создавать себе славу, и делать это так, что слава пережила их самих. Уже спустя тысячу лет после падения самые умные люди мира будут стараться воспроизвести достижения благословенной империи заново, возродить ее в картинах, скульптурах и других произведениях искусства.

476.

Что не так с числом 476?

А точнее, что же в нем такого?