Беспощадный целитель. Том 8

Глава 1

Беспощадный целитель. Том 8

Комната над скобяной лавкой на Медной улице пахла пылью и остывшим железом, и Кайра, поднимаясь по чёрной лестнице, успела трижды пожалеть, что не сменила блузку. От неё несло палаткой лекаря: чужой кровью, дымом и той особенной кислой вонью, которая набирается за недели работы в полевом лазарете и не выветривается ничем, кроме хорошей ванны и трёх дней сна. Наставник не любил, когда от человека пахло его занятием. Занятие должно быть невидимым, говорил он, а запах это тот же след, только для носа.

Он сидел у окна, спиной к двери, и она поняла всё раньше, чем он повернулся.

Коса. Длинные седые волосы с рыжеватым отливом были собраны не в обычный узел, а в тугую косу, перехваченную кожаным шнурком у самого конца. Наставник заплетал косу в одном случае: когда мог сорваться с места в любую минуту и не хотел, чтобы волосы лезли в лицо на скаку или в драке.

Значит, он уезжает. Значит, у неё есть столько времени, сколько займёт доклад, и ни минутой больше, и всё, что она не успеет сказать сейчас, придётся везти следующему связному через две недели.

— Садись, девочка.

Голос у него был сухой, как треск старых сучьев в костре, и не менялся ни от новостей, ни от погоды, ни от того, кому принадлежала кровь на его руках час назад. Кайра села на табурет напротив и сложила руки на коленях, как учили.

— Докладывай.

— Пусто, господин.

Она не стала смягчать. Наставник ненавидел два сорта людей: тех, кто разбавляет плохую новость водой, и тех, кто приносит хорошую новость раньше, чем проверит её дважды.

— Подробнее.

— Графство Блэкфен и прилегающие. Одиннадцать больниц, из них четыре с родильными отделениями. Шесть приютов, включая два церковных, куда посторонних не пускают, и я заходила туда лекарем по бесплатной практике. Три ночлежки. Морги при больницах я тоже проверила, по журналам за пятнадцать лет. — Она перечисляла ровно, без пауз, как перечисляют опись. — Искала по вашим признакам. Подкидыши без документов. Дети, поступившие с ожогами или ранами неизвестного происхождения. Записи, где графа «мать» заполнена, а графа «отец» вымарана позже другими чернилами. Любые следы приграничья: имена, вышивка на одежде, обереги, речь.

— И?

— Восемнадцать случаев, которые я отработала до конца. Четырнадцать отпали сразу. Ещё три оказались обычной грязью: мигрантская родня, спрятанный от алиментов ребёнок, женщина, укравшая младенца у сестры. — Кайра позволила себе один вдох. — Восемнадцатый я вела девять дней. Мальчик, поступил три года назад без имени, с ожогом на спине, документы выправлены задним числом. Я подняла всё, что можно, и нашла отца. Пьяница из доков, спалил дом с сыном внутри и откупился от следствия. Кровь обычная. Мещанская, и на четверть цинланская.

Коннор молчал. Он всегда молчал после доклада, и Кайра давно перестала принимать это молчание на свой счёт: наставник не оценивал её, он просто перекладывал новые сведения в старую картину и смотрел, что сдвинулось.

— Ты искала не там, — сказал он наконец. — Не потому, что ты плохо искала. Потому что я плохо тебя отправил. Приют для подкидыша это первое место, где стали бы искать все, а тот, кто прятал, знал это не хуже нас. Пятнадцать лет, девочка. Если ребёнка прятали пятнадцать лет и не нашли ни мы, ни те трое, значит, прятали умно. Умно значит на виду.

— Тогда где?

— Там, где документы не подделывают, потому что их и так никто не читает. — Он повернулся к окну и говорил, глядя на улицу, где зажигали фонари. — Дно, ученица. Не приют, а семья, которой заплатили один раз и забыли. Не подкидыш, а свой ребёнок, только слишком тихий. — Он помолчал. — Впрочем, об этом после. Что ещё?

Вот теперь начиналось то, ради чего она добиралась сюда через полграфства и не спала вторые сутки.

— Ещё я две недели просидела на турнире графства, — сказала Кайра. — Лекарем от Гильдии, в общем лазарете. У меня был доступ к медицинскому плану всех восьми школ.

— Знаю. Я тебя туда и поставил.

— Вы поставили меня туда, чтобы я смотрела на дворянских детей, у которых могла проявиться кровь, владыки. Я смотрела. Их там было двадцать шесть человек, и все двадцать шесть пустые, господин. Ни одного случая, который стоил бы вашего времени.

Она сделала паузу. Не для красоты, а потому что дальше нужно было формулировать очень точно, а формулировка не давалась ей четвёртые сутки.

— Но я наткнулась на кое-что другое. И я не знаю, что это, поэтому везу вам как есть, без выводов.

Коннор наконец обернулся. Он был стар, но глаза у него оставались из тех, что не тускнеют, а становятся суше, и сейчас эти глаза смотрели на неё с профессиональным терпением человека, которому за сорок лет службы приносили тысячи «кое-чего другого».

— Слушаю.

— Мальчик из сорок седьмой школы. Худшая школа графства, набор с городского дна, сироты и дети рабочих. Восемнадцать лет. Пол года назад ему сломали ядро, с формулировкой «восстановлению не подлежит». Я читала заключение. Заключение честное, его писал не идиот, и по этому заключению мальчик должен был остаток жизни таскать ящики.

— А он?

— А он прошёл инициацию четыре месяца назад, и ядро у него теперь целое. — Кайра услышала, как её собственный голос дал трещину, и разозлилась на себя. — Не залатанное, господин. Целое. Ранг D с плюсом, аттестован официально, документы в порядке, комиссия ничего не заподозрила, потому что заподозрить тут можно только одно: такого не бывает. Сломанное ядро не срастается. Ни за деньги, ни за молитвы. Я четыре года училась у вас и шесть лет до вас училась лекарскому делу, и я знаю ровно один способ вернуть человеку разбитое ядро — не возвращать, а поставить новое. Такого способа не существует в природе, но факт есть факт у парня рабочее ядро.

— Дальше.

— Дальше он выиграл турнир графства. Не в одиночку, командой, но его команда прошла всё: оборону четвёртой точки, где их топили двое суток, гнездовой ярус, финал. Я снимала с них замеры каждый вечер. У четверых картина как у нормальных подростков после нагрузки: истощение, микроразрывы, откат.

— Цифры.

— Регенерация выше нормы для его возраста примерно вчетверо. Трещина ребра, которую я записала вечером, наутро была не трещиной, а старым сросшимся местом, и я перепроверяла аппарат. — Она достала из кармана сложенный вчетверо лист и положила на подоконник, но Коннор не взял. — Но приборы это половина. Хуже то, что я видела своими глазами.

— Говори.

— Он латает раны на ходу, наставник. Свои и чужие. — Кайра подалась вперёд. — Я двенадцать дней смотрела, как он это делает, и все двенадцать дней не могла отделаться от одного ощущения. Понимаете, лекаря видно по тому, как он работает, когда времени нет. Мальчишка из школы, даже одарённый, даже талантливый, в такой момент делает красиво и медленно, потому что его учили по учебнику. А этот работает как военный медик после третьей войны. Он не лечит. Он сортирует. Смотрит на человека полсекунды, решает, что можно бросить, а что нельзя, и закрывает только то, от чего умирают сейчас. Остальное оставляет на потом, потому что потом будет следующий раненый.

Она перевела дыхание.

— Так работают в полевом лазарете, когда носилки не кончаются. Я это видела дважды в жизни, у людей за пятьдесят, и оба раза это было страшно. У восемнадцатилетнего этого быть не может. Такому не учат, господин. Такое вырабатывается.

Коннор молчал.

— И ещё одно, — сказала Кайра. — По документам школы у него астрал и свет. Свет, наставник. Целительская стихия, самая безобидная, самая одобряемая, стихия, с которой берут в любую лечебницу без вопросов.

— А на деле?

— А на деле в нём астрал и смерть, света я не видела, но если он все-таки есть, то он трех стихийный, а вы сами знаете, что это значит.

Слова легли в пыльную комнату и остались в ней висеть.

— Астрала в нём столько, что я почувствовала как вокруг него вьются духи. — Кайра говорила быстро, боясь, что если остановится, то не соберёт мысль обратно. — Это не «одарённый с уклоном в астрал». Он явно владыка духов, а не очередная ищейка. Он с чем-то работает, господин или с кем-то, и делает это привычно, как привычно моют руки перед операцией. А поверх астрала на нём смерть и это тоже важно. Он использовал призраков тварей, чтобы остановить волну.

Коннор смотрел на неё долго. Потом спросил ровно то, о чём она молилась, чтобы он не спросил:

— Кровь?

— Крови нет.

— Уверена?

— Проверила всем, что у меня было. — Кайра положила руки на колени, потому что они начали жить своей жизнью. — Ни отклика на пробу. Ни родового следа в энергетическом рисунке. Я взяла у него кровь под предлогом проверки на заражение после разлома, и в этой крови нет ничего, что вы велели искать. Ничего, господин. Она молчит или не хочет говорить.

Наставник кивнул. И уже отворачивался к окну, когда она сказала последнее, что берегла напоследок не из расчёта, а потому что боялась произносить.

— У него серо-зелёные глаза.

Коннор остановился.

Он не обернулся сразу, и Кайра успела досчитать до трёх, глядя ему в спину, в тугую седую косу с кожаным шнурком, и за эти три счёта в комнате что-то переменилось так, что она пожалела о сказанном.

— Опиши, — сказал он, не поворачиваясь.

— Серые с зеленью. Не карие с прозеленью, не болотные. Серые, а зелень изнутри, ближе к зрачку, и на свету её видно лучше, чем в тени. — Она сглотнула. — Я смотрела ему в глаза четыре раза за две недели, наставник. Первые три раза я думала, что мне мерещится, потому что я две недели искала признаки и любой человек в моём положении начинает видеть то, что ищет. На четвёртый раз я перестала так думать.

Коннор повернулся.

Он подошёл и сел напротив неё, поставив дорожную сумку на пол, и одно это движение сказало Кайре больше, чем сказали бы полчаса объяснений. Наставник опаздывал. Наставник никогда не опаздывал.

— Слушай меня внимательно, ученица, и не перебивай.

— Да, господин.

— По отдельности всё, что ты принесла, объяснимо. — Он говорил медленно, будто раскладывал перед собой карты рубашкой вверх и переворачивал по одной. — Серо-зелёные глаза есть у каждого второго в приграничье и у каждого сотого в империи. Астрал есть у десятков одарённых в графстве, Бюро их считает и папки на них заводит. Восстановленное ядро объясняется тем, что заключение писал хороший врач, но не всеведущий. Опыт, которого не может быть у мальчишки, объясняется тем, что мальчишка рос в приюте, а приютские взрослеют быстро.

— Но вместе…

— Вместе, — сказал Коннор, — это семь совпадений в одном человеке. Я шестьдесят лет служу дому Пен-Искар и за шестьдесят лет усвоил простую вещь: одно совпадение бывает. Два бывает. Семь совпадений это не совпадение, это чья-то работа. Либо мальчик такой, каким мы его не ждали, либо кто-то очень старательно сделал его таким, чтобы мы искали не там. И то и другое означает одно.

Он посмотрел ей в лицо.

— Это наше дело, девочка. Ты нашла след, но он может быть ложным.

Кайра открыла рот и закрыла обратно. За четыре года она ни разу не слышала от него этих слов, и оказалось, что они не радуют. Они холодят.

— Но кровь молчит, — сказала она.

— Кровь молчит по трём причинам. — Коннор поднял три пальца и загнул первый. — Её нет, и тогда мы зря следим. — Второй. — Она есть, но спит, и такое бывает, если ребёнка прятали не только от людей, но лист на древе Кернана зазеленел и значит, она проснулась. — Третий палец он загибал дольше остальных. — Или она прячется от чужаков. И вот это, ученица, самое интересное из трёх, потому что человека со спрятанной кровью нельзя спрятать случайно. Кто-то его прятал. Значит, кто-то знал, что прятать.

— От нас?

— От кого угодно. Пятнадцать лет назад от нас прятать было незачем, мы никого не искали, мы хоронили наших молодых. — Он поднялся и снова взял сумку. — Теперь слушай задачу, и это последнее, что я тебе скажу до возвращения.

Кайра выпрямилась.

— Первое. Ты к нему не подходишь. Совсем. Не лечишь, не берёшь проб, не попадаешься на глаза дважды. Он теперь личный ученик ректора Академии,

— Есть.

— Второе. Всё, что можно узнать о нём, не приближаясь к нему, ты узнаёшь. Приют, в котором он рос. Женщина, что записана его матерью. Врач, писавший заключение о сломанном ядре. Кто платил за его учёбу и платил ли кто-нибудь вообще. Пятнадцать лет назад в этом графстве кто-то принял младенца, и этот кто-то ещё жив или оставил бумагу. Ищи бумагу, а не человека, бумага не пугается.

— А если след ведёт к людям Бюро?

— Тогда останавливаешься и ждёшь меня. — Он помолчал. — Третье, и запомни его лучше первых двух. Ни одного слова об этом мальчике в общий отчёт. Ни строки, ни цифры, ни имени. Ты пишешь мне лично, тем шифром, который я тебе дал на второй год, и если тебе покажется, что за тобой смотрят, ты не пишешь вообще.

Кайра посмотрела на него снизу вверх.

— Господин, вы не доверяете нашим?

— Я доверяю тебе, ты мне как дочь, — сказал Коннор. — Я не доверяю трём герцогам, у которых денег больше, чем у нас, и терпения меньше. Если хоть один из них узнает, что мы нашли, мальчик не доживёт до зимы. Они не станут его забирать. Им проще, чтобы крови не было ни у кого.

Он взялся за дверную ручку.

— Как его зовут?

— Алекс Доу.

Коннор постоял, повторяя про себя это имя, как повторяют, чтобы не записывать. Записывать он не любил, и за сорок лет службы у него в голове лежала картотека, которой позавидовало бы Бюро.

— Мать?

— Неизвестно, принес в приют некий мужчина, нашедший ребенка на улице. Привел в приют, а не в полицию.

— Разумеется. — Он сказал это без всякого выражения. — Через две недели я вернусь и поеду смотреть на него сам. Издалека. А ты за эти две недели найди мне бумагу, девочка. Одну-единственную бумагу, где написано, кто принёс его в этот город.

Дверь закрылась.

Кайра осталась одна в комнате, пахнущей пылью и остывшим железом, и сидела так довольно долго, глядя на свой сложенный вчетверо лист на подоконнике, который он опять не взял. Он никогда ничего не брал. Всё уносил в голове.

А на лестнице, уже внизу, у самой двери на улицу, Коннор из рода служилых людей Пен-Искаров остановился и постоял неподвижно чуть дольше, чем требовалось человеку, который просто застёгивает плащ.

Астрал и смерть, а вместе с ними еще и свет. Два из трех, но многие не знают, что смерть и кровь могут пахнуть одинаково. Могут, но не факт, что пахнут. Владычица ужасов, дай своем сыну надежду, пусть кровь его господина найдется и род Пен-Искаров будет править вечно.

Коннор застегнул плащ и вышел в вечернюю улицу, где уже горели фонари.

Господину он доложит через две недели. Не раньше. Сначала бумага.

Глава 2

Условия дуэли по кодексу выбирает вызванная сторона, и вызванной стороной был я. Мой выбор огласили ещё во время вызова, две недели назад, и все эти две недели графство пересказывало его друг другу как анекдот. Рукопашный бой. В разломе. Против охотника на людей с двадцатилетним стажем.

Сегодня в разломе было многолюдно. Часть дворян приехала посмотреть, как размажут по камню наглого мальчишку, часть просто ржала над условиями, и обе части были мне одинаково полезны.

Пусть читают это как браваду приютского дурачка, решившего умереть красиво. Читалось за выбором другое, и читалось только теми, кто умел считать. Первое: без тесака и рогатины охотник на тварей теряет половину своего ремесла, а я не теряю ничего, потому что мои когти при мне в любом регламенте. Второе: пресса и толпа в разлом не пойдут, а мне предстояла работа, для которой лишние глаза вредны. И третье, главное, о чём не знал никто: разлом мой дом больше, чем чей-либо ещё в этом графстве. Здесь чёрное солнце дышит полной грудью, каждая пролитая рядом капля жизни падает в мою кассу, и если сегодня что-то пойдёт не по плану, то пойдёт оно не по плану на моей земле.

Дуэльный круг разметили на верхней площадке турнирного разлома. Егерские маяки по периметру, судья чести с жезлом, лекарь с носилками и без иллюзий насчёт того, для кого эти носилки. Свидетельская линия, десятка три допущенных: в разлом кодекс пускает только тех, кто имеет право видеть смерть вблизи. Ставки, впрочем, принимались и здесь. У входных врат я мельком увидел человека с блокнотом букмекера и удержал лицо. После позавчерашнего проигрыша с подломленной ногой на меня, надо думать, давали щедро. Кто-то в столице сегодня снова хорошо заработает на своем парне. Небо, а это забавно.

Свидетельская линия читалась как страница из графской описи. Сам Рэдклифф в походном, без свиты напоказ, с лицом человека, пришедшего проследить за погрузкой зерна. За его плечом Хромой. Хант стоял у нашего шатра и жевал сигарету с таким видом, будто это она была виновата во всём происходящем; секундантом он мне быть не мог, потому что простолюдину, вызванному благородным, секундант по кодексу не положен, и мы оба знали, что он пришёл просто стоять.

А в дальнем конце линии, на отшибе, там, где встают люди, не желающие попадать в чужие протоколы, стоял Марк Вейл.

Ректор пришёл посмотреть на дуэль своего свежеобъявленного ученика. Без свиты, без клинка на боку, со скучающим лицом человека на ярмарке. По кодексу личный ученик имеет право на присутствие наставника, и наставник имеет право следить за соблюдением правил, и весь этот пункт существовал сегодня ровно затем, чтобы никто в круге не подошёл ко мне с уточнениями регламента в неудобный момент. Наши взгляды встретились на секунду. Он не кивнул. Он просто смотрел, как смотрят на вложение в первый торговый день, и я подумал, что из всех присутствующих этот, пожалуй, единственный, кто пришёл сюда без единого сомнения в исходе.

Команду я на дуэль не звал. Команда пришла сама и встала за линией плотной группой: Эйра с лицом парадного караула, Лина, Дэмион и Алиса, державшая Дэмиона за рукав, лицом точно к кругу.

Барон Отто фон Крампф прибыл последним, как и положено человеку, уверенному, что без него не начнут.

Я видел его вблизи впервые и отдал должное: это был зверь. Не

На ней его взгляд лежал ровно на полвдоха дольше, чем на всём остальном, и внутри меня что-то старое и терпеливое удовлетворённо кивнуло.

Прочитал. Разборчивый почерк дошёл до адресата.

Перед сигналом случилось то, чего не ждал никто, кроме, возможно, Алисы.

Рольф фон Крампф вышел из свидетельской линии, прошёл до судьи чести и сказал громко, на весь круг, глядя не на меня и не на дядю, а строго на жезл:

— Я, Рольф фон Крампф, вызванный на поединок Алексом Доу, приношу извинения по формуле кодекса. Я признаю, что был неправ, публично, полностью и без оговорок. Я осознал свою ошибку и готов отказаться от поединка, если вызвавшая сторона сочтёт извинения достаточными. — Он запнулся на полсекунды и закончил уже не по формуле, от себя: — Они достаточны, Доу.

По линии прошёл шорох. Формула извинений вещь редкая и дорогая: вызванный, произносящий её, публично признаёт правоту противника и платит за это репутацией вперёд. Барон повернул голову и посмотрел на племянника так, как смотрят на сломавшийся инструмент. Рольф выдержал этот взгляд не моргнув.

Судья чести повернул жезл ко мне: слово было за вызвавшей стороной. Я мог настоять, кодекс давал право дожать поединок вопреки любым извинениям. Две недели назад я вызвал этого парня, чтобы ударить по его дому его же оружием. С тех пор этот парень извинился перед слепой девочкой, закрыл меня в бою спиной и принёс публичную формулу при графе и своей родне. Счёт между нами был не просто закрыт, он был закрыт с процентами.

— Извинения приняты, — сказал я. — Вызов снят.

Рольф коротко поклонился мне, безродному, при всей линии, и вернулся на своё место, держа спину так, как держала её позавчера Эйра. Хорошо, парень. Вторую половину извинений занесёшь Алисе, когда она сможет на тебя посмотреть; очередь ты знаешь.

Где-то на отшибе линии стоял человек, которому было откровенно плевать, что я буду делать с племянником. Пусть смотрит. Пункт про племянника я закрыл по-своему, и это была единственная часть сегодняшнего дня, которую я сделал не по чужому заказу.

— Дуэль чести! — Судья поднял жезл, и голос его лёг на камень разлома глухо, без эха: разлом не любит чужих формул. — Отто фон Крампф против Алекса Доу. По вызову барона, на условиях вызванного: рукопашный бой, дар разрешён, оружие нет. До смерти или пощады. Круг покидает только один либо по слову судьи. Сходитесь!

Барон вошёл в круг с пустыми руками, и пустые руки шли ему больше тесака. Кисти у него были как у молотобойца, предплечья в старых шрамах от когтей и клыков, и двигался он с той тяжёлой лёгкостью, какая бывает у людей, полжизни бравших зверя в захват, когда рогатина ломалась. Я понял, что смешок лагеря был преждевременным с обеих сторон. Этот человек душил тварей класса С руками, и рукопашная была для него не унижением. Подарком.

— Умно, щенок, — сказал он негромко, для круга, разминая пальцы с сухим костяным звуком. — Отобрал у старика железо. Только знаешь, что я делал, когда тварь ломала мне рогатину? — Он улыбнулся, и улыбка была хуже любого тесака. — Я радовался. Руками честнее.

Я не ответил. Слова перед боем это лишняя смазка, которая мешает клинку, и эту науку я получил раньше, чем этот человек взял свою первую тварь.

Он начал грамотно, как охотник, а не как дуэлянт. Никакой стойки напоказ: широкий обходной шаг, смена угла, короткий тычок-разведка, ещё смена угла. Он не атаковал, он гнал, выстраивая меня по кругу так, как выстраивают зверя на номер флажка, и каждый третий его шаг косил под мою левую сторону, проверяя, как я нагружаюсь.

Я нагружался как надо. Приступал, доворачивался через правую, оберегал. И подрагивал.

Тремор я поставил перед зеркалом ещё утром, с правильной мелкой частотой и правильными сбоями, и работал он лучше любой актёрской школы по одной причине: барон ждал именно его. Он собирал на меня досье две недели. Он знал, что перед финалом турнира сорок седьмая скорей всего заправлялась ядрами тварей, и знал, что бывает с одарённым через двое суток после такой заправки. Жар, тремор, откат по всей сетке каналов. Он не знал только одного: ядра, которые Эйра выложила нам на общий стол, стоили как небольшой дом и были чистыми, как слеза, и никакого отката ни у кого из нас не было и быть не могло.

Я дрожал ровно тем, чего он ждал. Лучшая ложь всегда та, которую противник придумал сам.

А пока он гнал меня по кругу, а я работал. Не так, как видела линия свидетелей.

Первое касание вышло на второй минуте и выглядело как неудачный блок: я подставил предплечье под его тычок, съехал ладонью по его руке и на выходе задел большим пальцем внутреннюю сторону локтя. Скользнул. Промазал, если смотреть со стороны. Уколол, если знать, куда.

Двести лет назад меня учили этим точкам не для драки. Целитель, работающий иглами, обязан знать сетку узлов наизусть, потому что через неё он гасит боль, поднимает угасающих и разгоняет застоявшуюся ци. Знание не бывает односторонним. Тот, кто умеет иглой снять спазм, умеет иглой его и посадить, и разница между лечением и увечьем измеряется не техникой, а намерением. Мой учитель, старый Гэ, говорил об этом ровно один раз, и голос у него тогда был такой, что я запомнил это навечно.

Иглы у меня в круге не было. Были пальцы, а под пальцами энергия, собранная в острие не толще иглы. Работало так же.

Второе касание я посадил на третьей минуте, в размене, который со стороны выглядел как моя неудача: он смял мою защиту, я ушёл спиной, и на этом уходе средний палец моей левой руки коснулся его плеча в точке под ключицей. Барон не заметил ничего. Ему и нечего было замечать: узел не отзывается сразу, узел копит.

Третье касание не вышло. Он поймал мою руку в воздухе и почти взял её в захват, и я разорвал дистанцию, потеряв на этом полшага и кусок

Первый настоящий обмен он провёл на четвёртой минуте: связка из трёх ударов в разный уровень с финальным топчущим ударом каблуком по бедру. По левому, разумеется. Я ушёл, почти ушёл: каблук смазал по мышце вскользь, и нога отозвалась глубоким тупым онемением, которое я позволил себе показать целиком, до перекошенного рта. Неглубоко. Больно. Полезно: хромота, ставшая на глазах у линии свидетелей ещё заметнее, дописала в мою легенду последний абзац.

— Течёшь, — сказал барон. Он двигался по кругу, не спеша дожимать, и говорил вполголоса, для меня, продолжая работать углами: — Знаешь, что смешно, щенок? Мальчишка Рольф в тебя поверил. Отозвал вызов, опозорил кровь ради приютского. Я растил из него десять лет охотника, а ты сломал мою работу за две недели. — Тычок-разведка, смена угла. — Скажи, чем? Мне пригодится… на будущее.

Он ошибался в глаголе. Рольфа никто не ломал, Рольф выпрямился, а его дядя за десять лет так и не увидел разницы между сломанным и распрямившимся. Люди, не видящие этой разницы, заканчивают одинаково.

Отвечать я не стал и на это. Пусть считает молчание страхом, страх подранка входил в мою легенду отдельной строкой.

Он раскрывался. Не в защите, в голове: уверенность заполняла его, как вода заполняет трюм, и я смотрел, как этот опытный, битый жизнью зверь сам, своими руками, зашивает себя в мешок. Он уже знал, как я умру. Он видел это шесть десятков раз: подранок на слабеющей ноге, круг сужается, финальный наскок всем весом в сломанную сторону, и трофей. Схема работала всю его жизнь. Схемы, которые работали всю жизнь, убивают надёжнее ядов.

На пятой минуте он показал, почему шесть десятков тварей класса С не дожили до рассказов о нём.

Атака пришла без подготовки, из середины шага: обманный замах правой перетёк в борцовский проход, руки-капканы сомкнулись на моём корпусе, и на половину удара сердца я побывал там, где кончались все, кого этот человек брал в захват. Рёбра хрустнули по старой трещине, воздух ушёл, и хват начал закручиваться на слом.

Вырываться из такого силой это самоубийство. Я и не стал.

Правая моя рука была прижата к его предплечью, и предплечье это, толстое, жилистое, было в тот момент единственной вещью в мире, которая имела значение. Я нашёл пальцами то, что искал, за половину вдоха: брюшко сгибателя, под кожей, там, где мышца собирается в тугой канат, чтобы держать хват. Пальцы вошли в него как когти.

Не образно. Энергия собралась на подушечках в четыре коротких острия, кожа под ними разошлась, и я взял мышцу изнутри и рванул поперёк волокна.

Двести лет я сшивал такие разрывы. Я знаю, как рвётся человеческое мясо, знаю, под каким углом волокна расходятся легче всего, и знаю, что сгибатель, разорванный поперёк, перестаёт держать в ту же секунду, потому что держать больше нечем.

Барон заорал. Хват развалился, будто ему перерубили трос, и я вышел из объятий боком, оставив в его руках куртку и забрав с собой полосу его предплечья.

Он отскочил, тряхнул рукой, и кисть висела. Не полностью, кое-что она ещё могла, но сомкнуться в тот капкан, которым он брал зверя, эта рука уже не сумела бы никогда.

Свидетельская линия загудела. Со стороны это выглядело так, будто мальчишка каким-то чудом вывернулся из мёртвого хвата и располосовал барону руку в кровь. Никто в круге не понял, что произошло на самом деле, кроме двоих. Один стоял на отшибе линии со скучающим лицом. Второй смотрел на свою висящую кисть и медленно, очень медленно переставал улыбаться.

— Ты не щенок, — сказал барон.

— Нет.

Первое слово, которое я ему сказал за весь бой, и оно стоило дороже всех, что он сказал мне.

Он пересобрался быстро, надо отдать ему должное. Перевёл вес, убрал разорванную руку за корпус, встал в другую стойку, злую и короткую, для работы одной рукой и ногами. Опасность от него не уменьшилась, она изменила форму. Раненый охотник, понявший, что охотятся на него, страшнее целого.

Значит, легенде оставалось жить одну связку. Пора было продавать финал.

Я «поплыл». Осел чуть глубже на левую при отходе, чуть медленнее вернул руку в линию, дал плечам ту особую усталую волну, по которой охотник читает: подранок готов, дожимай. Кровь на штанине, тремор в пальцах, семь минут круга, всё сошлось в его картине в одну точку. Я видел по его глазам, как он принимает решение, которое принимал шестьдесят раз.

Не будь у него разорванной руки, он бы, пожалуй, подождал ещё минуту и убил меня грамотно. Раненые не ждут. Раненые торопятся, пока держит злость.

Он пошёл на финальный наскок на седьмой минуте.

Всё было правильно в этом наскоке. Вес, угол, проход в корпус на слом здоровой рукой, левая нога жертвы перегружена и никуда не денется. Одного он не знал: ногу, в которую он вложил всё, я подарил ему сам, и в то мгновение, когда его вес прошёл точку невозврата, дарить я перестал.

Левая нога, вравшая два дня всему графству, приняла меня целиком, здоровая и набитая, готовая с самого утра. Я ушёл внутрь его наскока, под руку, туда, где у летящего всем весом человека нет ничего, кроме инерции. И там, в этой мёртвой точке, я собрал два своих касания в третье.

Узел под ключицей. Узел на внутренней стороне локтя. Оба лежали в нём с третьей минуты, тихие и терпеливые, как заряды под мостом.

Основание моей ладони встретило его грудину снизу вверх, коротко, на всей его же скорости. У этого удара в моём старом мире было красивое название и некрасивое назначение: он не ломает кость. Он рвёт то, что за ней. А два спящих узла в ту же секунду проснулись и сделали ровно то, для чего я их посадил, потому что сердце, которому мешают гасить возбуждение, сбивается с ритма вернее, чем от любого яда.

Я знал эту анатомию лучше всех в круге. Я двести лет чинил то, что сейчас разрушил одним движением.

Мы замерли, обнявшись по-настоящему, как замирают в этом ремесле убийца и убитый. Его рука, смыкавшаяся для слома, легла мне на плечо и не сомкнулась: сила уходила из неё толчками, в такт рвущемуся сердцу.

— Нога… — выдохнул барон мне в ухо. В голосе было не страдание, а изумление, чистое, детское. — Ты же…

— Я подготовил это для тебя, — сказал я тихо, для одного него. — И ты попался. Тигр, всегда

Я опустил его на песок аккуратно, как опускают пациента, и присел рядом, накрыв ладонью его грудь. Для линии свидетелей: победитель проверяет, кончено ли. По ремеслу: целитель взял умирающего на порог и придержал дверь.

Сердце его уже рвалось, но кровь я замедлил, боль отвёл, сознанию дал воздуха. Минуту, может, полторы. В эту щель между жизнью и смертью люди говорят охотнее всего: там уже нечего терять и ещё есть чем.

— Дуэль, — сказал я ему одному. — Ты охотник с серьезным стажем. Ты выкрикнул вызов школьнику при сорока свидетелях, на ровном месте, из-за пары слов. Такие, как ты, не тратят вызовы на щенков. Сам выкрикнул? Или велели?

Он смотрел на меня снизу, и в его глазах изумление медленно уступало место чему-то другому, узнаванию, что ли. Так смотрят на картинку-обманку, когда наконец видят второе изображение.

— А ты… не приютский щенок… — Губы его дрогнули. Это была улыбка. — Тем хуже… для тебя…

— Чей заказ, барон? Дверь закрывается.

— Думаешь… это я твоя беда?.. — Он засмеялся коротко, с кровью. — Я мелочь… Разменная… Мне лишь велели… посмотреть на тебя вблизи… пощупать и убить если что…

Каждая секунда его сознания стоила мне капель энергии, потому что держать умирающего на пороге дороже, чем убить его было. Но здесь, в разломе, изнанка возвращала расход почти вровень: его собственная утекающая жизнь падала в моё ядро тёплым ручьём, и этим ручьём я же оплачивал его последние слова. Замкнутый круг, от которого веяло такой стылой иронией, что оценить её мог только я.

— Кто велел, барон?

— А ты не понял ещё… — Он смотрел мне в глаза и улыбался уже свободно, как улыбаются люди, которым больше ничего не будет. — Его человек… не добрался до твоей головы… я знаю, видел ящик… Хорошая работа, чистая… Только старый паук… не остановится. Никогда не останавливается… Он терпеливый, щенок… старше нас всех… — Дыхание рвалось, и последние слова он выложил по одному, как выкладывают монеты: — Тебе… не жить… в столице.

И, не назвав имени, барон Отто фон Крампф умер у меня под ладонью, довольный, как человек, разыгравший последнюю карту не в масть, но в лицо.

— Смерть! — Судья чести опустил жезл. — Дуэль завершена по кодексу. Победа и правота за Алексом Доу.

Круг выдохнул весь, разом, сорока глотками. Кто-то из свидетелей сел прямо на землю; ставки, надо полагать. За линией Лина орала и плакала одновременно, не выбирая. Эйра стояла с закрытыми глазами секунду, не больше, потом открыла, и это снова был парадный караул. Дэмион не смотрел на тело. Дэмион смотрел на мои руки, на то, как я снимал ладонь с чужой груди, и по его лицу я понял, что кое-что из увиденного он положил в собственную стопку. Пусть. Он видел, как я забрал Райса, переживёт и это.

Дальше было положенное: лекарь, констатация, протокол. Хант подошёл первым, набросил мне на плечи куртку и сказал в своей манере, глядя не на меня, а на тело:

— Он был хорош.

— Был.

— Ты лучше. — Сигарета переехала в другой угол рта. — Это не комплимент, Доу. Это диагноз, и с ним теперь жить. Тебе и всем, кто рядом.

Рольф подошёл к телу, когда лекарь уже закончил положенное. Постоял. Лицо у него было сложное, не горе и не облегчение, а та тяжёлая смесь, которую испытывают к людям, вырастившим нас неправильно: их не оплакивают и не празднуют, с ними доживают. Титул и земли Отто уйдут в род, к прямой линии, и племяннику с этого стола не причиталось ничего, кроме фамилии, которую дядя сегодня изрядно замарал. Потом он посмотрел на меня через круг, коротко, без слов. Мы были в расчёте, и оба это знали; всё, что сверх расчёта, парень ещё должен был решить для себя сам.

Граф Рэдклифф, проходя мимо, задержался на полшага: «Чисто сработано, господин Доу. Графство не забудет турнир», и ушёл с лицом человека, у которого сошлась смета.

Вейл не подошёл вовсе. Он постоял ещё немного на своём отшибе, разглядывая тело с тем же скучающим выражением, с каким разглядывал бы счёт в трактире, и двинулся к выходу из разлома раньше всех. У самых врат он на секунду обернулся, нашёл меня глазами через весь круг и едва заметно наклонил голову.

Заказ принят. Работа сдана. Красиво.

Я стоял над остывающим бароном и чувствовал, как во мне поднимается что-то, чему я не собирался давать имя прямо сейчас. Я убил этого человека своими руками и по своему плану, продуманному ещё до судейской комнаты. И всё же последний кивок от врат превратил мой план в чужое поручение, а меня в того, кто поручение выполнил.

Ничего. Счета я закрываю по одному и всегда в свой срок. Этот полежит.

Команда стояла за линией, и Алиса держала лицо точно на меня, сквозь всех: единственная на этой площадке, кто видел не победителя дуэли, а человека, придержавшего дверь умирающему, чтобы забрать из щели имя.

А во мне, перекрывая звон потраченного на его пороге ядра, вставал на место последний кусок этого турнира.

Старый паук. Без имени, без лица, только почерк, и почерк читался. Журналист с заказом на меня был человеком паука; барон знал о нём и знал о ящике с головой, а значит, стоял к паутине куда ближе, чем «разменная мелочь». Наёмник в лагере и барон, которому велели «пощупать вблизи», это две нити одной сети: одна должна была меня убить, вторая измерить и в случае чего убить. Обе теперь оборваны, а сеть цела. Мальчишескую подлость Рольфа с проломом я из этого расклада вычел ещё тогда, у носилок с Юргеном: азарт пахнет иначе, чем заказ, и путать эти запахи в моём ремесле не позволено.

Глава 3

Выходя из портала после дуэли, я шел вместе с командой и мысленно вернулся в момент, когда мы получили свою законную победу на турнире.

Хант сказал бы, что перед боем надо спать, есть и не отсвечивать, и был бы прав ровно наполовину. Тело моё отдохнуло бы и в казарме, а вот команде требовалось другое. Мы весь турнир дрались, не щадя себя, и теперь им нужна была передышка. Если между этим и следующим не поставить хотя бы один вечер, за который никто не платит кровью, люди начинают ломаться в тишине.

Поэтому, когда Эйра сказала «вечером у нас дома, я распорядилась», я не стал спорить ни секунды.

Мы вернулись в Вэйхолл на исходе второго дня после финала, и город принял нас так, как принимают победителей, о которых успели прочитать в газетах: то есть никак. Четыреста тысяч душ жили своей жизнью, кофе стоил как мой обед за два дня, витрины горели тёплым светом, и никому на Медной улице или на Аллее славы не было дела до того, что где-то в двух часах езды подросток убивал матку в гнездовом ярусе. Хороший город, правильный. В таких городах живут те, ради кого мы лезем в разломы, и хорошо, что они не знают подробностей.

Ворота нам открыл дядя Вэй, и его холодный взгляд профессионального убийцы считал наше состояние.

Две недели назад этот человек вёз нас всех из Блэкфена в Вэйхолл на турнир, четыре часа по шоссе, и за четыре часа Лина вытянула из него рецепт маринованной редьки, историю про то, как он в молодости уронил в реку чей-то мотоцикл, и обещание научить её водить. Немолодой цинланец с добрым круглым лицом, мягким голосом и руками, по которым любой понимающий человек сразу видит, что доброта тут отдельно, а руки отдельно.

Прозвище у него было Вэй Удавка.

Мне его сказала Эйра, ещё в Блэкфене, и сказала так буднично, как сообщают, что дядя работает бухгалтером. В семье, где второго генерала зовут Цао Два Ножа, прозвища раздают по инструменту, и я, услышав это, сделал ровно один вывод и больше к нему не возвращался. Люди с таким инструментом не оставляют никаких следов на теле, кроме тех, что им нужны, не поднимают шума и работают в одиночку. Это не боец переднего края. Это то, что приходит к человеку домой.

По её словам, дедушка Цао приставил его к внучке четыре года назад, и все четыре года он возил её в школу, ждал у ворот, пока она войдёт в двери, и только потом уезжал. Я думал об этом иногда: старик отдал внучке свою собственную тень и оставил себя без неё, и никому в семье, включая саму Эйру, не пришло в голову назвать это подарком.

— Дядя Вэй! — Лина повисла у него на шее, как на родном. — Вы нас видели? По телевизору! Мы выиграли!

— Видел, — сказал Вэй Удавка своим мягким голосом, аккуратно её отстраняя. — Всю трансляцию видел. И повторы тоже. — Он поверх головы Лины посмотрел на Эйру и добавил по-цинлански одну короткую фразу.

Эйра ответила ему тоже на цинланском, и я успел заметить, что уши у неё покраснели.

— Что он сказал? — немедленно спросила Лина.

— Что мой прадед был бы доволен, — сказала Эйра.

Соврала, конечно. Точнее, недосказала: фраза была длиннее ответа. Но у каждой семьи есть слова, которые не выносят за порог, и лезть в них я не собирался. Мне было куда важнее, что внутри Эйра распрямилась и сбросила с себя лишний груз.

Я смотрел на это с интересом мастера, наблюдающего чужую работу. С самого первого дня в школе я видел, как наша ледяная королева ходила с прямой спиной по школьным коридорам и держала лицо на плацу, но здесь спина стала другой: не выпрямленной усилием, а поставленной с рождения. Прислуга кланялась ей так, как кланяются настоящей крови, а не купленному титулу, и она принимала эти поклоны, не замечая их, потому что не замечать поклоны — отдельный навык, которому учат с трёх лет.

Госпожа Чен, точнее, свободная госпожа Чен. Слуги тоже уже знали о её выходке, как и знали о том, что господин Цао гордится своей внучкой, а значит, и слуги должны гордиться госпожой.

— Комнаты на втором, по одной на каждого, — распорядилась она в холле. — Ешьте, спите, просите у слуг что угодно. Спортзал в подвале, но, Кросс, если я узнаю, что ты сегодня туда пошёл, я тебя закатаю в подвале этого дома.

— Понял, — сказал Дэмион с достоинством человека, который собирался.

Ужин накрыли в зале, выходящем во двор, и накрыли по-цинлански: низкие столы, много маленьких блюд, чайник, который кто-то из младших подливал так бесшумно, что его переставали замечать через четверть часа. Дед Эйры на ужин не приехал, он оставался в своей усадьбе в двух часах к северу от Блэкфена, и я подумал, что старик правильно выбрал: молодым нужен вечер без старших.

Дальше был тот самый вечер, ради которого я всё это затеял.

Лина съела столько, сколько по её комплекции физически не помещается, и объявила об этом залу дважды. Дэмион на третьей чаше рисового вина рассказал, как в двенадцать лет стащил у отца боевое копьё и застрял с ним в дверях, и рассказывал так плохо, что смеялись до слёз. Потом дядя Вэй молча принёс доску для вэйцзи, поставил перед ним и сел напротив, и Кросс сдался на сороковом ходу, после чего немедленно потребовал вторую партию, а я сделал себе заметку: старик играет сильнее, чем показывает, и проигрывает ровно настолько медленно, насколько нужно, чтобы противнику хотелось ещё.

Алиса сидела рядом с Дэмионом вплотную и, когда думала, что никто не смотрит, находила его руку и держала за мизинец. Смотрели все. Не сказал никто, потому что в этой команде выросли не идиоты.

А Эйра наконец-то искренне смеялась.

Вот это стоило дороже любого кубка. Я хорошо запомнил её поведение и за всё время видел на её лице светские улыбки, ледяные улыбки, боевые оскалы и один раз, три дня назад над лежащим Эшберном, злую молодую ненависть. Смеха я не видел ни разу. Оказалось, у неё смех как у нормального восемнадцатилетнего человека, немного громкий и совершенно неаристократический, и она сама от него смущалась и прикрывала рот ладонью.

Целитель во мне сделал заметку и убрал её в папку с хорошими новостями. Папка была слишком тонкая, и каждый новый лист шёл в ней на вес.

Лян Чен приехал к середине вечера.

Я услышал его раньше, чем увидел: дорогой одеколон, сандал с цитрусом, дошёл до зала за пару шагов до хозяина. Он вошёл в

Он двигался текуче, как вода, переливающаяся между прудами за окном, в которых плавали красивые жирные карпы, и я подумал, что этот дом умеет говорить о себе всеми способами сразу.

В руках у чемпиона подпольных боёв графства был букет пионов. Огромный, тяжёлый, тёмно-красный, из тех, что не покупают по дороге, а заказывают заранее и везут в холоде. В Небесной империи пионы были императорскими цветами и означали безмерное уважение и пожелание всех благ. Судя по взглядам слуг тут явно было, что-то похожее.

Он прошёл через весь зал, встал перед Эйрой и положил букет ей на руки без единого слова.

И улыбнулся. По-настоящему улыбнулся, а не своей вечной острой улыбкой для чужаков. Эта была другая. Так улыбается человек, который два года смотрел, как его сестру продают в чужой дом, и ничего не мог сделать, потому что дела семьи решают старшие. И вот наконец его любимая сестрёнка смогла сама вырваться из оков, и он был искренне счастлив. Настолько, что ему было плевать на чужаков, что видят его истинное нутро.

— Какая же ты дура, сестрёнка, — сказал Лян нежно.

— Зато свободная дура.

— Да. Дядя кричал полчаса, давно я не слышал, чтобы твой отец так ругался. Я записал на телефон.

— Пришлёшь?

— Уже отправил. — Он сел рядом с ней, взял чашу и добавил, не переставая улыбаться: — Ты хоть понимаешь, что теперь ни один приличный дом графства к тебе не сунется?

— Понимаю, — сказала Эйра, и лицо у неё стало такое, что за столом сделалось тихо. — На это и рассчитывала, братец.

Лян засмеялся. По-настоящему, кажется, впервые за долгое время, потому что Эйра вздрогнула и посмотрела на него так, как смотрят на человека, которого узнали после долгой разлуки.

Меня он нашёл через час, когда вечер разошёлся по углам. Лина учила Алису играть в кости на щелбаны, Дэмион пытался это судить и проигрывал обеим, а мне надоел шум, и я вышел во двор, к пруду.

— Хороший вечер, Мертвец. — Лян встал рядом, тоже лицом к воде, и это была правильная постановка для серьёзного разговора: без стола, без лишних свидетелей, плечом к плечу. — Найдётся немного времени побеседовать?

— Для почтенного Ляна Чена, конечно, найдётся.

Карпы подошли к берегу, решив, что раз люди стоят у воды, значит, будут кормить. Лян достал плетёный сосуд и две пиалы, в которые тут же разлил вино, пододвинув одну мне. Я церемонно принял, и мы выпили по глотку, соблюдая обычай. Похоже, ему нужно было время для того, чтобы начать, и я ему его дал.

— Начну с благодарности, — сказал он. — Я знаю, что первый слот в финале был твой. По раскладу капитан ставит сильнейшего против сильнейшего, а сильнейшим у вас была не Эйра, но ты отдал ей этот слот.

— Она бы его взяла в любом случае.

— Она бы его выпрашивала, — поправил Лян. — Она и выпрашивала, я знаю. Разница между «выпросила» и «получила» для неё сейчас важнее, чем ты думаешь. — Он помолчал. — Я смотрел бой с гостевой трибуны, Доу. И смотрел не только на помост. Так на своего бойца тренеры не глядят. Так глядит человек, который поставил на кон собственную победу ради чужой.

Отвечать на это было нечего, и я не ответил.

— Семья Чен помнит такие вещи, — сказал он. — Но куда важнее, что лично я это помню. Поэтому дальше пойдёт не благодарность, а работа.

Вот теперь начиналось то, ради чего чемпион графства приехал с букетом.

— Барон Отто фон Крампф две недели собирает на тебя всё, до чего дотягивается. — Лян говорил ровно, без нажима, как зачитывают сводку. — Школьное дело. Медицинские заключения. Все записи боёв, какие нашлись, включая то, как ты дрался в Погребальном звоне с Костоломом. То, что ты умеешь работать в разных стилях, мне прекрасно известно, так что думай, как использовать его знания против него же. — Он сделал ещё один глоток вина. — Через третьи руки заходил к букмекерам за историей ставок на тебя и в Гильдию за твоим турнирным листом. Платил щедро и не торговался, а человек, который не торгуется, тратит не свои.

— Знаю, — сказал я.

Лян повернул голову.

— Знаешь?

— Предполагал. Теперь знаю. — Я смотрел на карпов. — Спасибо, Лян. Это стоит очень дорого, и я считаю, что мы квиты.

Он изучал меня ещё пару ударов сердца, и я почти услышал, как в его умной голове что-то щёлкнуло и встало на новое место. Умный мальчик. Опасный мальчик. В моём прошлом мире такие к тридцати годам либо командовали тайной службой, либо лежали в земле, и промежуточных вариантов судьба для них не предусматривала.

— Тогда второе, — сказал Лян. — И это уже не про барона.

— Слушаю.

— Ты теперь личный ученик Марка Вейла. Поздравлять не буду, надеюсь, ты и сам понимаешь, во что влез. — Он присел на бортик пруда. — Про Вейла в графстве знают мало, а в столице знают больше и говорят куда тише. Одну вещь я слышал от двух разных людей, между собой не связанных. Когда я слышу одно и то же от двоих, я начинаю считать это фактом.

— Говори.

— Двадцать с лишним лет назад у Вейла был покровитель. Герцог из старой знати, что стояла бок о бок с императорской династией, когда эта империя ковалась. — Имени он не назвал, и я оценил осторожность: имена во дворе не произносят. — Именно он вытащил безродного мечника наверх. Дал имя, дал место в жизни, дал первые ступени. Потом они разошлись, и разошлись громко, лет пятнадцать назад. С тех пор не общаются, не встречаются, а на приёмах садятся в разные концы залов.

— И?

— И Вейл до сих пор говорит о нём как о старшем. — Лян поднял на меня глаза. — Понимаешь, Доу? Не как о враге. Не как о человеке, с которым порвал. Как о старике, которого уважает. Те, кто действительно порвал, так не говорят. Те, кто действительно порвал, вообще стараются не говорить.

Я стоял и смотрел, как карпы толкаются у берега.

Ссора,

В моём мире это называли разведённой парой. Двое стоят по разные стороны зала, все считают их врагами, и никому не приходит в голову, что через них проходит одна линия.

Чья это линия и куда она ведёт, я пока не знал. Я просто запомнил эту информацию, и кто знает, возможно, она спасёт мою шкуру в один прекрасный момент.

— Зачем ты мне это рассказываешь, Чен?

Вопрос был обязательным. Не потому, что я не догадывался об ответе, а потому, что ответ на такой вопрос говорит о человеке больше, чем всё сказанное до него.

Лян ответил не сразу.

— Ты помог моей сестре, — сказал он наконец. — Я помогу тебе. Семья Чен всегда платит долги.

— Это правило или это ты?

— Это правило. — Он усмехнулся, и усмешка стала острой, как его ножи. — Но исполняю его я, и, когда дело касается её, я исполняю его щедро. Ты дал ей то, чего не дала родная семья. Значит, семья должна, а я в этой семье отвечаю за то, чтобы долги не гнили.

Он помолчал и добавил другим тоном, будто переложил разговор с одной полки на другую.

— И это только половина причины. Вторую половину я отдал тебе, когда ты победил Костолома, если ты помнишь.

Я помнил тяжёлую серебряную монету, которая всегда со мной, если я не в разломе. В Блэкфене носителей черепа было пятеро, и именно я стал пятым.

— Помню, — сказал я.

— Тогда ты понимаешь, кем я тебя записал. — Лян смотрел на воду. — Череп не дают за храбрость и не дают за деньги. Череп значит, что человек действительно что-то стоит в бою и держит рот закрытым. — Он повернулся ко мне, и в его лице появилось то самое, ради чего люди вроде него вообще встают по утрам. — А ещё череп значит, что рано или поздно мы с тобой встанем друг напротив друга. Такое правило, Доу. Все носители рано или поздно встречаются.

— Ты этого ждёшь.

— Я этого хочу, — сказал Улыбающийся Мясник просто. — Я чемпион графства четыре года. Четыре года я выхожу и знаю, чем всё кончится, ещё до гонга, и, поверь, это скучнее, чем звучит. А потом появляется мальчишка со сломанным ядром, который дерётся так, как дерутся люди, повидавшие много войн, и за несколько месяцев из мальчишки вырастает то, что готово убить в рукопашном бою людолова, у которого на счету уже есть один из носителей черепа.

Он снова улыбнулся своей фирменной улыбкой.

— Я не знаю, что ты такое, Доу. И не спрашиваю, у нас не спрашивают. Но однажды ты придёшь ко мне на ринг, и вот тогда мы оба узнаем много интересного. Поэтому мне выгодно, чтобы ты дожил. Победить тебя должен я, а не какой-то жирный барон с чужими деньгами. И я даже не уверен, что убью тебя.

Честно. До неприличия честно, и мне это понравилось.

Я знал эту породу. С такими можно строить дела на десятилетия и нельзя строить дружбу ни на день, но есть третье, редкое и надёжное: интерес хищника к хищнику. Такой интерес крепче приязни, потому что не зависит от настроения. Пока я расту, он будет мне помогать. В тот день, когда мы сойдёмся, он будет пытаться меня убить с полной отдачей и без всякой злости, а потом, если выживет, снова станет помогать.

В моём мире такие союзы называли волчьим родством и ценили выше клятв.

— Приду, — сказал я. — Не сейчас.

— Само собой, не сейчас. — Лян фыркнул. — Сейчас я тебя разберу за минуту, и мне будет неинтересно. Расти, Доу. Я подожду, у меня терпения на годы, как и у всех в моей семье.

— Тогда у меня встречный вопрос. — Я повернулся к нему. — Как семья отнесётся к тому, что она сделала?

Улыбка Ляна не изменилась, но что-то за ней подобралось.

— Её отец в бешенстве, — сказал он. — В настоящем, а не в показном. Эшберны при всех своих недостатках были входом в благородные дома, а он на этот вход потратил четыре года переговоров. Часть старейшин с ним заодно: старики считают, что девка опозорила семью при всём графстве, и говорят об этом громко.

— А другая часть?

— А другая часть боится дедушку Цао. — Лян произнёс это с явным удовольствием. — Дед был против свадьбы с самого начала, Доу. С первого дня, ещё до того, как её объявили. Он сказал тогда одну фразу, я её запомнил: «Мы не отдаём своих в дом, где их будут считать вложением». Тот спор он проиграл, потому что старейшины были за, а он тогда ещё не объявлял войну от имени семьи. Теперь объявил, а Эйра доказала, что у неё есть шанс получить личное дворянство.

— То есть за спиной у Эйры стоит второй генерал.

— За спиной у Эйры стоят второй генерал и всё боевое крыло, — сказал Лян, и в голосе его впервые за разговор не осталось ни улыбки, ни игры. — Боевое крыло под моим руководством. Кто хочет объяснить моей сестре, как ей следовало поступить, тот сначала объясняет это мне. Когда обсуждали её помолвку, у меня ещё не было влияния, теперь оно есть.

Он помолчал и добавил, глядя в тёмную воду:

— Пусть кричат. Дядя покричит и посчитает, он всегда считает, это его лучшее качество и худшее одновременно. Через месяц он сообразит, что после произошедшего за Эйру станут сватать по-другому: не как денежное вложение нашей семьи, а как самостоятельную силу. И тогда он объявит, что всегда её поддерживал. — Лян снова улыбнулся. — Такая у нас семья, Доу. Уродливая, но живучая.

— Значит, она в безопасности.

— Она в безопасности. — Он поднялся с бортика. — И теперь она свободна. Впервые за восемнадцать лет может ковать свою судьбу сама, а не по чужому договору, и это, знаешь ли, страшнее любой свадьбы. Свобода — штука тяжёлая. Немногие её выдерживают.

— Она выдержит.

— Знаю, — сказал Лян. — Иначе я привёз бы не пионы.

Он ушёл

Я постоял ещё немного у воды и, достав телефон, написал:

«Я соскучился. Ставь на смерть барона, а то моя женщина тратит слишком много денег за ужином».

Глава 4

Выходя из портала вместе с командой, я немного выдохнул. Ближайшие цели выполнены, смерть барона даст мне некоторый запас по времени. Ни один адекватный заказчик не будет действовать сломя голову, когда две попытки подряд окончились неудачей, а значит, у меня есть время на подготовку.

Какая-то миленькая журналисточка попыталась двинуться к нам с явным намерением взять у меня интервью, но хромой здоровяк в кожаном плаще ей лишь улыбнулся — и её словно ветром сдуло. Спасибо тебе, Хромой, ещё не хватало отвечать на вопросы левых людей, которые твои мысли трижды вывернут наизнанку.

Я шёл к выходу из лагеря, держа спину прямой и наступая на левую ногу как ни в чём не бывало. Хромать больше было не для кого. Тот, для кого я хромал два дня, уже лежал в холодильнике дуэльной комиссии с разорванным сердцем и никому уже ничего не расскажет.

Вэй Удавка ждал нас у выхода, привалившись к капоту бронированного лимузина, и по его лицу нельзя было понять, знает ли он, чем закончилась дуэль. Хотя о чём это я, конечно же знал, ведь я иду сам.

— Все живы, и это прекрасно. Похоже, парень, ты действительно идёшь с тигром в душе, — сказал он мягко, скорее себе, чем нам, и открыл дверь.

— Небо примет каждого, кто готов к восхождению. Подождите пару минут, — сказал я. — Мне надо расплатиться.

Он не спросил, с кем. Просто кивнул и отошёл к водительской двери, а я обогнул машину и отошёл в сторону, чтобы меня закрывал от любопытных взглядов скалистый выступ, и там, стоя в тени, начал выплачивать долги.

Обычно я закрываю их как можно быстрее и совсем не из благородства или прочей высокопарной патетики. Повелители духов очень быстро становятся практичными. Свита слуг, которой платят с задержкой, работает с задержкой и без инициативы, и в тот день, когда тебе понадобится всё и сразу, ты получишь всё, но далеко не сразу. У свободы воли тоже есть свои минусы.

Тень вылез из моей тени раньше, чем я его позвал, и уселся столбиком, всем своим видом изображая существо, которое просто мимо проходило и уж точно ни на что не рассчитывает. Врал он бездарно. По узам от него шло такое густое предвкушение, что им можно было мазать хлеб.

— Заслужил, — сказал я вслух, потому что этому маленькому проходимцу нравилось, когда с ним говорят как с человеком.

Ядро я выбирал загодя, взяв из своей доли в десять процентов от того, что нам выделил граф. Это было из копателя, которого мы взяли на бегу в средних галереях: жирная тварь, отъевшаяся на ничейной земле, с ядром размером с крупную сливу. Из минусов — оно было с трещиной, что снижало его ценность для очистки, но никак не сытность для моего верного зверя. И Тень ценил именно это куда больше всего остального.

Он взял осторожно, обеими лапами, прижал к груди и посмотрел на меня.

По узам пришёл образ: он, огромный, размером с гору, стоит на вершине этой самой горы, а внизу лежат поверженные твари, бароны и, кажется, весь лагерь.

— Разумеется, — согласился я. — Всё ты. Мы только мешались.

Он жрал минуты полторы, урча и раздуваясь, и я стоял и смотрел, как крыс становится плотнее и темнее по краям. Это была не благотворительность. Слуга, который знает, что за работу платят, идёт в следующую работу без понуканий, и разница между таким слугой и таким же по силе, но необласканным, стоит в бою целой минуты. Минуты хватает, чтобы умереть. За время со мной из дикого зверя, который знал лишь желание убивать, его разум начал расти, и, судя по всему, ему осталось не так долго до перехода в новый ранг, а слуга D-ранга ценнее десятка слуг E-ранга — это простой закон жизни.

Как бы ни был голоден Тень, даже его ненасытное брюхо не могло вместить в себя такую прорву энергии, и поэтому я развернул ладонь и вытянул из ядра тонкую нить.

Райс поднялся из моей тени молча, сухой и тёмный, и от него привычно потянуло жаром. Ненависть внутри лежала ровным пластом, придавленная моей волей так же туго, как в первый день. Он ничего не просил и ничего не ждал. Он просто открылся навстречу нити, потому что открываться навстречу нити было единственным, что ему оставалось.

Я залил в него столько, сколько нужно, чтобы он был готов к работе завтра. Не больше. Инструмент заправляют по потребности, а не по заслугам, иначе он начинает считать себя чем-то ещё.

— Свободен.

Он ушёл обратно в тень, не издав ни звука. Разговаривать с ним было незачем: приказ он получил ещё в разломе, и всё, что от него требовалось, он выполнил.

За моей спиной кто-то очень тихо переступил с ноги на ногу.

Алиса стояла в двух шагах, повернув перебинтованное лицо точно в мою сторону, и Зрению её никакие бинты не мешали никогда. Она чувствовала обоих. Я знал, что она видит: у неё в голове рядом со мной только что светились две свечки, и одну я погладил, а вторую заправил, как заправляют лампу.

Остальные ждали у машины, за поворотом стены, и слышать нас не могли.

— Алекс, объясни, почему крыса ты погладил, а второго нет.

— Не погладил, — согласился я.

— Он же был человеком.

Врать ей я не собирался, а смягчать было бы хуже вранья.

— Был. А теперь он вещь, Морок. Моя вещь. Крыс со мной по своей воле и согласно заключённому контракту, и торгуется со мной каждый день, поэтому ему платят. Второй у меня в собственности, и платить ему не за что — ему заливают топливо, чтобы он работал завтра.

Алиса думала долго.

— А если бы он не был плохим человеком? — спросила она наконец.

Хороший вопрос. Умный вопрос. Ответ на него мне не понравился ещё лет двести назад, и с тех пор ничего не изменилось.

— Тогда всё было бы точно так же, — сказал я. — И вот это, Алиса, тебе как раз стоит про меня знать. Я оберегаю близких, но инструмент для

Она не отшатнулась. Не сказала «фу» и не стала меня оправдывать, что было бы хуже всего.

— Спасибо за честный ответ, — сказала Алиса.

И взяла меня за рукав, как берутся за поручень в трясущемся вагоне.

Мы пошли к машине вместе, и по дороге я в очередной раз подумал, что из всей моей команды только эта слепая девочка видит меня целиком. Остальным я показываю ровно ту часть, которая им нужна, и они честно считают её всем. Эйре — расчётливого командира. Дэмиону — старшего, который знает больше и однажды научит. Лине — Мертвеца, который вытащит команду из любой задницы.

И лишь Алиса видит повелителя духов и начинает понимать, что он такое на самом деле. Но для неё куда важнее, что я её друг, и именно поэтому она сейчас держится за мою руку.

Остальные уже ждали нас в машине. В салоне пахло кожей и чуть-чуть чем-то травяным, судя по всему, травами, что отгоняют зло. Какой интересный набор. Лина влезла первой и поэтому уже заняла место у окна, Дэмион пропустил Алису и сел с краю, Эйра устроилась рядом со мной, и через минуту пустырь у разлома возле Вэйхолла поплыл назад.

Отсюда до Вэйхолла ехать было около четырёх с половиной часов, а потом ещё почти столько же до Блэкфена, так что времени хватало, чтобы обсудить все вопросы и закрыть недопонимания.

Первые полчаса мы ехали молча, и это было хорошее молчание, говорящее о том, что нам всем требовалось хорошенько отдохнуть. Лина уснула, привалившись к стеклу, ещё на выезде из города и спала так, как спят люди, которые две недели не спали как следует и за время между победой и моей дуэлью так и не сумели нормально отдохнуть. Дэмион смотрел в окно. Алиса сидела очень прямо, повернув перебинтованное лицо вперёд, и я минут десять наблюдал за ней краем глаза, прежде чем понял, что именно меня беспокоит.

Она поворачивала голову.

Не на звук, а на движение. Мы обгоняли грузовик, и её лицо повело вслед за ним чуть раньше, чем тот загудел.

— Алиса. — Она вздрогнула. — Дай руку.

Она подала мне левую, ту, что была ближе, и я взял её за запястье, положив два пальца туда, где ходит пульс, а третий чуть выше. Со стороны это выглядело как обычная проверка, я делал так десятки раз за эти недели. На деле я смотрел не пульс.

Ожог мы с Кайрой вели вдвоём, каждый со своей стороны. Её методы очень отличались от моих, но целитель она была отличный, и её работа вместе с моими техниками, похоже, наконец-то дала результат. Кайра называла это поддерживающей терапией и в бумагах писала осторожные слова про «возможное частичное восстановление в отдалённой перспективе». Правильно писала, лекарю нельзя обещать то, в чём он не уверен. По-хорошему, Алиса должна была остаться у неё в лазарете, и там скорость выздоровления радикально бы увеличилась, но Алиса — это Алиса.

И то, что я сейчас ощущал, было интересным фактором. При том что я регулярно гонял энергию по её глазным каналам, это была лишь поддерживающая терапия, как Кайра правильно и писала, но сейчас каналы вокруг глазниц не просто держались. Они тянулись. Тонко, коряво, обходя рубцы кружными путями, как вода обходит завал, но тянулись, и делали это уже давно, потому что за три дня столько не отрастает.

— Что? — тихо спросила Алиса.

— Скажи мне честно, — сказал я. — Только не так, как ты говоришь, когда бережёшь чужие нервы. Когда ты последний раз меняла повязку, ты что-нибудь видела?

Она молчала долго. Секунд десять.

— Свет, — сказала она наконец. — Я думала, мне кажется. Я же вижу и так, Мертвец, я всё время вижу, у меня в голове всегда светло. А тут было по-другому. Оно было… снаружи.

— Почему не сказала?

— Потому что мне могло казаться, — сказала Алиса. И добавила тише: — И потому что если бы я сказала, а потом оказалось, что казалось, ты бы расстроился.

Вот это было хуже всего в моей работе с ней. Не рубцы, которые заживали и не перебитые каналы. Она вторую неделю молчала о собственных глазах, чтобы не расстроить близкого, и этим близким был я.

— Дэмион, — сказал я. — Задёрни шторку с её стороны. Морок, сядь ко мне лицом.

Салон подобрался. Дэмион задёрнул шторку без единого вопроса, Эйра выпрямилась и стала смотреть, и даже дядя Вэй чуть повернул зеркало, чтобы видеть, что происходит сзади.

Я снимал бинт медленно, виток за витком. Мы снимали его каждый день, я и Кайра по очереди, в зависимости от того, кто был свободен, так что руки шли сами. Последние витки я всегда разматывал сам: у самой кожи повязка прилипает, и там нужны не бинты, а пальцы, которые чувствуют, где тянуть, а где смочить.

Под бинтом было то, что я знал наизусть. Молодая розовая кожа на шраме, который Кайра сумела сделать практически невидимым. Но сейчас меня куда больше интересовали сами глаза.

— Глаза не открывай сразу, — сказал я. — Свет мы притушили, но всё равно. Открывай медленно, по чуть-чуть. И не старайся. Что придёт, то придёт.

Она кивнула и открыла.

Зрачки у неё дёрнулись, поймали серый свет из-за шторки и стали шарить по салону рывками, некрасиво, как шарит человек, который ищет в темноте выключатель. Потом остановились.

На мне.

Не совсем на мне. Чуть левее и выше, где-то в районе моего плеча, но остановились и держались.

— Ты большой, — сказала Алиса.

Голос у неё был совершенно спокойный, будничный, и от этого спокойствия у меня в груди что-то повернулось не в ту сторону.

— Насколько большой?

— Как пятно. — Она наклонила голову. — Тёмное пятно, и сверху светлее, это лицо, наверное. Оно двигается, когда ты говоришь. Мертвец, а вот там, у окна, это Лина? Оно рыжее.

— Рыжее, — подтвердил Дэмион севшим голосом.

— Значит, Лина.

Она посмотрела в его сторону, и Дэмион, который двое суток держал кромку против волны и не сдвинулся, сейчас застыл, будто на него навели ствол.

— А ты не пятно, — сказала ему Алиса. — Ты столб. Ты очень тёмный, Кросс. Темнее всех тут.

— Это… плохо?

— Это ты, — сказала она с таким выражением, будто он спросил глупость. —

Целитель во мне работал всё это время в фоновом режиме и уже выдал заключение, которое мне предстояло озвучить и которое мне не нравилось.

— Алиса, слушай меня внимательно, и это не для того, чтобы тебя огорчить. Ты видишь примерно так, как видит человек с очень плохими глазами без очков. Свет, цвет, движение, форма. Лица ты не разберёшь. Текст читать не будешь — в ближайшее время. — Я помолчал. — И я не знаю, до какого предела оно дойдёт. Может, до этого. Может, дальше. Может, остановится завтра.

— Ага, — сказала Алиса.

— Ты поняла, что я сказал?

— Поняла. — Она повернула ко мне свои шарящие зрачки и вдруг улыбнулась во всё лицо, и это была самая довольная улыбка, какую я видел за весь турнир. — Мертвец, я две недели назад думала, что вообще никогда ничего не увижу. А ты мне говоришь «может, остановится завтра». Ты хоть слышишь себя?

Эйра рядом со мной коротко выдохнула через нос. Я посмотрел на неё, и ледяная королева очень внимательно изучала пейзаж за своим окном.

— Бинты больше не нужны, — сказал я. — Носи тёмные очки, я подберу подходящие. И будем пробовать ещё методики, похоже, у нас есть реальный шанс полностью вернуть тебе зрение, но, как ты понимаешь, пока это всё совершенно неточно.

— Есть, командир.

Она откинулась на сиденье, повернувшись лицом к окну, и всю следующую сотню километров смотрела, как мимо едут размытые пятна деревьев. Ни разу не пожаловалась, что это всего лишь пятна.

Шоссе шло на юг, солнце опускалось справа, и минут через сорок после того, как Алиса замолчала, Эйра задала свой вопрос.

Она держала его в себе все эти дни, и мне прекрасно это было известно. Он был у неё в лице, когда Вейл объявил меня своим учеником при всех этих людях, и она тогда промолчала, а бровь у неё сказала целую фразу с вопросительным знаком в конце.

— Ты с ним разговаривал, — сказала Эйра. — Перед своим боем. Ведь именно Вейл увёл тебя в судейскую.

— Разговаривал.

— О чём?

Лина спала. Алиса смотрела в окно. Дэмион перестал смотреть в своё и повернулся ко мне. А в зеркале переднего вида глаза дяди Вэя были совершенно спокойны и совершенно внимательны, и я знал, чьи это глаза.

Всё, что я сейчас скажу, к утру ляжет на стол человеку, которого зовут Цао Два Ножа.

Прекрасно, значит, добрый дедушка, который уже не хочет меня убивать, получит нужную мне информацию.

Есть большая разница между тем, чтобы проговориться, и тем, чтобы дать себя подслушать. Первое делают дураки. Второе — люди, которым нужно донести до старика свою версию раньше, чем до него доберётся чужая, и донести так, чтобы старик считал её добытой, а не подаренной. Добытому верят. Подаренное проверяют, хотя этот старик и добытое проверит. Другой бы попросту не смог столько лет держать в своих руках боевое крыло семьи Чен.

— Ты хочешь знать, почему я сдал последний бой, — сказал я.

Дэмион дёрнулся, а вот Эйра — нет.

— Я хочу знать, из-за ректора ли ты его сдал.

— Именно из-за него.

Она кивнула, будто получила подтверждение прогнозу погоды. Молодец, девочка. Дом Чен растит хороших переговорщиков.

— Он предложил мне выбор без выбора, — сказал я. — Такие предложения… От них не отказываются, если, конечно, у тебя нет серьёзных покровителей, а у меня, как ты знаешь, их нет. Условия были простые: я ложусь в третьем поединке, а он берёт меня в личные ученики. И то и другое он подал так, будто делает мне одолжение.

— А если бы ты отказался?

— Тогда бы всё стало сложнее. — Я сказал это ровно и увидел, как Эйра поняла: сложнее означает конкретную вещь, о которой я не собираюсь говорить в машине. — Я посчитал. Титул был наш при любом исходе, серия шла два-ноль, и мой бой не менял в турнире ни одной строчки, кроме моей личной статистики. Мне предложили заплатить тем, что ничего не стоит, за то, что стоит дорого. Я согласился.

— Ты продал бой, — сказал Дэмион.

Он сказал это без обвинения. Он проверял слово на вкус, и я оценил, что он не стал подбирать помягче.

— Я продал бой, — согласился я. — И купил на эту сделку две вещи. Хочешь, расскажу какие?

— Хочу.

— Первое: место личного ученика ректора Академии. Не должность, Кросс. Вывеска. Человек под такой вывеской в графстве неприкосновенен без разрешения того, кто вывеску повесил, и все, кто на меня смотрел, это поняли в ту же секунду.

— А стипендия?

— А стипендию не трогай. — Я сказал это резче, чем собирался, и увидел, как Эйра подняла бровь. — Стипендию мы взяли сами. Все пятеро. Правило простое: турнир командный, выигрывает пятёрка, проигрывает пятёрка, значит, и стипендия одна на пятерых или ни на кого. Вейл огласил её с помоста, но не он её дал. Её дали бои на пределе, травма Алисы и раны каждого из нас.

Дэмион молча кивнул. Ему это было важнее, чем он собирался показать.

— А второе?

— А второе — барон Отто фон Крампф.

Дэмион нахмурился. Эйра нахмурилась на секунду раньше и тут же перестала: у неё в голове что-то сошлось.

— Нога, — сказала она.

— Именно она.

— Ты падал на неё весь бой. Я смотрела и не понимала, почему ты работаешь через правую, ты же никогда так не работаешь. — Она говорила всё быстрее, и это был очень приятный звук, звук хорошо устроенной головы, которая наконец получила недостающую деталь. — Ты не проигрывал. Ты специально играл, чтобы показать, что у тебя есть слабость.

— Именно так, — сказал я. — Зрители на трибунах, пресса за канатами и один охотник на людей, который две недели собирал на меня всё, до чего дотягивался. Ему нужна была моя слабость, и я дал ему эту слабость. Дал так, чтобы он нашёл её сам и поверил, что нашёл сам, потому что найденное своими руками не проверяют.

— И он пошёл на неё, — сказал Дэмион.

— Всем весом. — Я откинулся на спинку. — Вложил в наскок всё, что у него было, потому что был уверен в своей победе.

В салоне стало тихо. Впереди Вэй Чен смотрел на дорогу и вёл ровно, как вёл всю поездку, ни быстрее, ни медленнее.

— Погоди. — Дэмион подался вперёд. — Погоди, Алекс. Ты сейчас рассказал, как ты сделал барона. А я тебя спрашивал не про барона. — Он смотрел мне прямо в лицо. — Ты полчаса сидел в закрытой судейской с человеком, который держит в кулаке всю Академию. Ты же не про регламент с ним любезничал. Что там было на самом деле?

Умный парень, всё-таки из тебя получится отличный капитан гвардии, нужно только немного обточить, но это вопрос времени.

— На самом деле, — сказал я, — за три дня до финала в лагерь приехал человек с аккредитацией прессы. Камера, блокнот, вопросы участникам, всё как положено. И у него был заказ на меня, от кого — неизвестно, ну или Вейл решил не делиться этой информацией.

Эйра медленно повернула голову.

— Заказ?

— Именно, за мою голову заплатили профи. — Я говорил спокойно, потому что рассказывать такое надо спокойно, иначе слушатели начинают паниковать вместо того, чтобы думать. — До меня он не дошёл. Вейл снял ему голову раньше и показал мне её в коробке, как раз когда мы сидели в судейской, в слое соли, чтобы не испортилась. Это была часть его предложения. Скажу сразу, очень наглядная часть предложения.

Дэмион очень медленно откинулся обратно на спинку.

— То есть, — сказал он, — ректор Академии убил наёмника, который шёл за тобой. И потом заставил тебя лечь в бою.

— Именно в таком порядке. — Я усмехнулся. — Сначала показал, что умеет защищать, потом назвал цену защиты. Это не подлость, Кросс, это мастерство и опыт. Так делают все, кто вербует всерьёз, и, честно говоря, работа была хорошая. Я оценил.

— И ты пошёл под него.

— Я пошёл под него, — подтвердил я. — Посчитай сам. За моей головой стоит кто-то, у кого есть деньги на профессионального исполнителя и отличное терпение. Один я против такого не встану. Пока крепко не встану на ноги. Вейл — крыша, и крыша дорогая, и я знаю, чем за неё плачу, но альтернатива называлась «Бюро контроля» и начиналась со слова «протокол о задержании».

Я сказал это и почувствовал, как в зеркале переднего вида глаза дяди Вэя на долю мгновения перестали быть спокойными.

Вот оно. Приехали, старик. Слушай внимательно.

— Так что сделка с ректором — далеко не худший вариант, — закончил я. — Мне нужна была защита прямо сейчас, а не через год. Я её получил и заплатил одним боем, который ничего не решал. Если кто-то в этой машине считает, что я продешевил, я готов выслушать альтернативные варианты.

Никто других вариантов не предложил.

Эйра смотрела на меня очень долго и очень спокойно, и я видел, как за этим спокойствием у неё в голове двигаются фигуры. Не про меня. Про то, кому и как она это перескажет.

— Спасибо, что сказал, — произнесла она наконец.

— Ты спросила прямо. На прямые вопросы в этой команде отвечают прямо, иначе команда разваливается через месяц.

— Я спросила прямо три дня назад, — сказала Эйра. — Бровью.

— Прости, но я не читаю по бровям, у меня другая специализация.

Лина, не просыпаясь, пробормотала что-то нецензурное и перевернулась к другому окну.

Дальше ехали спокойнее. Дэмион задавал вопросы, я отвечал на те, на которые мог, и один раз сказал «на это отвечу через год», и он не стал давить. Алиса смотрела в окно на пятна, а Эйра думала.

В Блэкфен мы въехали уже в темноте.

Первой Вэй завёз Лину — к обшарпанной пятиэтажке в рабочем квартале, где на детской площадке горел один фонарь из трёх. Лина проснулась ровно на подъезде, как просыпаются люди, знающие свой район спиной, обняла по очереди всех, включая дядю Вэя, и утащила свою сумку в подъезд, крикнув оттуда что-то про то, что чемпионы графства теперь спят до обеда.

Вторым домом была Алиса.

Мать выскочила на крыльцо раньше, чем машина остановилась, наверное Дэмион написал смс, — невысокая женщина в наспех наброшенной кофте, с тем самым лицом, какое бывает у людей, две недели просидевших у телевизора и телефона одновременно.

Она добежала до дочери, обняла и только потом увидела.

И замерла, потому что на глазах дочери уже не было бинтов. В свете от крыльца шарящие зрачки читались куда честнее, чем на телеэкране, и я смотрел, как женщина держит лицо, потому что дочь стоит рядом и всё чувствует.

Хорошо держала, но я видел, чего ей это стоило.

— Мам, — сказала Алиса. — Я тебя вижу. Ты в зелёном.

Кофта на её матери была зелёная.

Дальше я минут десять говорил на крыльце с её родителями — отец вышел следом, крупный молчаливый мужик, и всё это время держал жену за плечо, — и говорил ровно то, что говорю в таких случаях всегда: что восстановление началось, что предела я не знаю, что обещать ничего не буду и что верить надо не прогнозам, а тому, что видно сегодня.

— Тёмные очки привезу завтра, — сказал я. — До этого держите её от яркого. Никаких ламп в лицо. И если она скажет, что в глазах стреляет, звоните мне, не в больницу. Мне.

— Хорошо, — сказала мать. — Хорошо, Алекс.

Алиса на пороге обернулась. Постояла, поймав зрачками свет из прихожей, и я готов был поклясться, что она нашла меня на фоне машины.

— Мертвец. Я тебя вижу.

— И я вижу тебя, Морок. Завтра в десять я буду у тебя.

Третьим был Дэмион. Его дом стоял в приличном квартале, с ухоженным газоном и фонарём над крыльцом, и в окне первого этажа горел свет: ждали. Он вылез, вытащил сумку, потом наклонился к открытой двери.

— Алекс. Ты обещал помочь мне с моей тьмой.

— Помню, Отморозок, и мы будем её осаживать каждый день начиная с послезавтра. Это будет долгая история, но всё будет зависеть от тебя.

— Понял. — Он помолчал, держась за край двери. — И вот

И захлопнул дверь раньше, чем я успел ответить.

Я сидел и смотрел на закрывшуюся дверь дома Кроссов, и в груди у меня было что-то тёплое и очень неудобное. С этим ощущением я в прошлой жизни справлялся плохо. В прошлой жизни у меня было мало людей, которые предлагали мне помощь, зная, что помочь не смогут.

Машина тронулась.

Я откинулся на спинку, прикидывая, как быстро доберусь до койки и сколько часов у меня есть до того, как надо будет вставать и заниматься глазами Алисы. Минут через пять поймал себя на том, что за окном не то.

Фонари кончились. Пошли деревья. Дорога шла вверх и забирала вправо, а мой дом был совсем в другой стороне, и вообще всё, что мне сегодня требовалось от этого мира, находилось на юге.

Мы ехали на север.

Я повернулся к Эйре.

Она сидела рядом, сложив руки на коленях, прямая, как на приёме, и смотрела вперёд с тем самым лицом, с каким её семья, надо думать, объявляет войну и сватает наследников.

— Дедушка приглашает тебя на ужин, — сказала Эйра. — Сегодня.

— Сейчас девять вечера.

— Он ужинает поздно. — Она чуть повернула голову. — И он сказал передать дословно, Алекс. «Скажи ему, что он не откажется».

Я посмотрел вперёд, на дорогу, где фары выхватывали из темноты сосны, и на затылок Вэй Чена, который вёл ровно, как вёл всё это время.

Значит, каждое слово, сказанное мной в этом салоне, было сказано человеку, который передаст его старику ровно через сорок минут. И значит, старый генерал, приглашая меня, уже знал, что я не откажусь, потому что человек, который весь день выкладывает свою версию для чужих ушей, идёт на такой ужин с большим интересом, чем на любой другой.

Хорошо сработано, дедушка Цао. По-моему, мы поладим.

— Не откажусь, — сказал я.

Глава 5

Каменные ворота открылись раньше, чем машина к ним подъехала, и это была первая любезность вечера. Вторую я получил у крыльца: Эйра вышла и пошла в дом одна, не оглянувшись и не сказав мне ни слова, а значит, ей велели не присутствовать.

Старик развёл нас заранее. Внучка получила свой дом, ужин и постель, а я получил разговор без неё.

Тесак ждал у дверей и повёл меня не тем путём, которым мы шли в прошлый раз, а через галерею, мимо сада, словно показывая ещё частичку дома господина Цао Два Ножа. Ещё несколько раз повернув, мы пришли туда, где в конце коридора горел один тёплый огонёк. По дороге он не сказал ни слова и не оглянулся ни разу, зато шёл так, чтобы я всё время был в поле его бокового зрения. Профессиональная вежливость и одновременно полный контроль ситуации.

Кабинет Цао Чена не изменился с прошлого раза. Деревянный истукан му жень чжуан в углу, тёмное дерево, вытертая на трёх точках лаковая патина. Манекен для парных ножей со старыми следами связок. Картина воды с одинокой веткой на стене напротив входа, повешенная так, что человек, садящийся в кресло для гостей, видит её первой.

Хозяин сидел за низким столом, и перед ним стояла жаровня с чугунным чайником.

Не ужин, а чай.

Значит, слово «ужин» в приглашении означало ровно то, что оно означает в домах определённого сорта: приходите, у нас будет длинный разговор, а еду мы упомянули из вежливости.

— Садитесь, юноша.

Я сел напротив и сложил руки на коленях, как положено сидеть перед старшим, когда ты младше на шестьдесят лет и старше на целую жизнь. Цао не поднял глаз. Он готовил воду: снял чайник, послушал звук, вернул на огонь.

Мы молчали, пока вода не дошла.

Он налил первую заварку и слил её мимо чашек, промывая лист, и делал это так, как делают люди, которым за руками следить не надо. Вторую разлил по чёрным глиняным пиалам. Пар пошёл вверх ровно, без завихрений, и я поймал себя на том, что смотрю на этот пар с удовольствием старого пьяницы, увидевшего знакомую бутылку.

Двести лет назад я пил такой чай в комнатах, где решались судьбы провинций. Теперь сидел напротив старика в тёмном халате, и Небо, как я понимаю, посмеивалось где-то у себя наверху.

Я принял пиалу двумя руками и поклонился — не глубоко, ровно на ту глубину, какая полагается гостю, который знает цену чаю и не набивает себе цену знанием.

Цао наконец на меня посмотрел.

— Вы убили Отто фон Крампфа сегодня на рассвете, — сказал он. — Голыми руками, за семь минут, в круге под барьером, при свидетелях. Он был на четыре ранга выше вас и на тридцать лет опытнее.

— Всё так.

— Не спрашиваю как. — Он отпил. — Спрошу другое. Вам понравилось?

Хороший вопрос. В первые три секунды я успел придумать четыре ответа, три из которых были красивыми и лишь один был действительно честным. Красивые я отложил. Старик за свою жизнь съел столько красивых ответов, что от них у него, надо думать, изжога.

— Работа была чистая, — сказал я. — А чистой работой я доволен всегда. Если же вы про человека, то мне ни капли его не жаль. Он был редкостным ублюдком, к тому же пришёл за моей жизнью и умер, потому что слишком поверил в себя.

Цао молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы стало ясно: ответ он взвесил.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь о деле.

Он поставил пиалу и сложил руки перед собой, и по этому движению я понял, что вступление кончилось.

— Моя внучка разорвала помолвку публично, и всё это засвидетельствовано при его сиятельстве графе и при прессе, — сказал Цао Чен. — Она сделала то, чего добивалась целых два года. Я не мог ей помочь разорвать эту помолвку, слово, данное семьёй, нерушимо. Благодаря вашей информации я сумел объявить войну и остановил свадьбу, но помолвку разорвать не мог. Думаю, вы понимаете, что разрыв между криминальной семьёй и дворянами оплачивается либо деньгами, либо кровью, либо так, как сделала моя внучка. Денег у Эшбернов мало, но совет не дал бы тройную цену за разрыв. Пролить кровь означало бы подставить

— Она победила и сделала это великолепно.

— Она победила. — Старик смотрел мимо меня, на картину с водой. — Я знал, что она захочет драться. Я не знал, дадут ли ей.

И вот тут он повернул голову.

Взгляд у него был точно такой, каким я его запомнил: серые раскосые глаза человека, который привык долго смотреть на воду и по этой привычке смотрит на людей так же — не пытаясь их пробить, а ожидая, когда они сами покажут дно.

— Первый слот в вашем конверте, юноша. Он был ваш как сильнейшего.

Значит, доложили не только про дуэль.

Вэй Чен сидел за рулём четыре часа и слышал всё, что я говорил в машине. Но про конверт я в машине не говорил ни слова, а Лян приезжал в дом Ченов с пионами, и Лян, как выяснилось, отчитывается деду не только по боевому крылу.

Умеет старик собирать хорошую команду. Уважаю таких людей.

— Первый слот обычно капитанский, — сказал я. — Капитан у нас Эйра. Я всего лишь советник.

— Не играйте со мной в скромность, — сказал Цао без всякого раздражения, как поправляют ученика, взявшего неверный тон. — Вы командуете этими детьми с прошлой осени, и все, включая мою внучку, знают об этом. Порядок подавала она, но подавала тот, который согласовала с вами. Вы могли поставить её вторым номером и сберечь для лёгкого боя. Вы поставили её против сильнейшего.

— Я поставил её против того, кого она собиралась победить два года.

— Именно. — Он снова взял пиалу. — Объясните мне, почему.

Вот оно. Ради этого меня везли полтора часа на север и заваривали хороший чай.

Не «спасибо, что помогли внучке». Не «чего вы хотите взамен». Старику надо было знать, из какого соображения я это сделал, потому что от него зависит, чего от меня ждать в следующий раз, и потому что человек, который однажды правильно поступил из неправильных соображений, во второй раз поступит неправильно из тех же самых.

Врать не стоило: уверен, он почует мою ложь.

— Потому что я был должен, — сказал я.

Цао чуть приподнял бровь. Едва заметно.

— Должны?

— У нас с вашей внучкой договор, господин Чен. Заключён, когда я первый раз вышел драться за деньги в «Погребальном Звоне». — Я поставил пиалу. — Я вывожу сорок седьмую на турнир графства и довожу до финала, где она получает свой поединок с Эшберном по кодексу. Она за это идёт со мной в Академию и там прикрывает мою спину, пока я не встану на ноги.

Тишина в кабинете стала другой.

Старик поставил свою пиалу очень аккуратно, донышком точно в мокрое кольцо на столе, и посмотрел на меня так, как смотрят на человека, только что выложившего козырь рубашкой вверх.

— Вы понимаете, что вы мне сейчас сказали, — произнёс он.

— Понимаю. — Я не стал отводить глаза. — Я сказал вам, что моя помощь вашей внучке была оплачена вперёд и что платила она собой. Некрасиво звучит, знаю. Но вы спросили, из какого соображения, и я отвечаю: из соображений заключённой сделки. Если бы я соврал вам про благородный порыв, вы бы через месяц узнали правду и решили, что я лгу дёшево. Мне это дороже обойдётся, чем неприятный разговор сегодня.

Цао молчал долго. Потом сделал то, чего я не ждал: коротко наклонил голову.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь скажите вторую половину.

— Какую вторую половину?

— Ту, из-за которой вы поставили её первым номером против сильнейшего, хотя договор ваш ничего такого не требовал. — Старик смотрел на меня спокойно. — Договор требовал финала. Финал вы обеспечили бы и вторым слотом. Юноша, я торгуюсь пятьдесят лет и вижу, где кончается контракт и начинается человек.

Поймал. Красиво поймал.

Я взял пиалу, отпил и позволил себе несколько секунд, потому что вторую половину я не собирался озвучивать никому, а теперь придётся, и лучше сделать это на своих условиях.

— Она бы этого не пережила, — сказал я.

— Она умирала? Мне докладывали, что она в порядке.

— Она в полном порядке. — Я поставил пиалу. — Я говорю о другом, и вы поймёте меня лучше, чем кто-либо в этом графстве. Ваша внучка два года жила с мыслью, что её судьбу решили без неё. Она приняла эту мысль, как принимают хроническую болезнь: не сдалась, но встроила в себя. Дралась, тренировалась, шла вверх, и всё это время внутри у неё сидела очень простая вещь — что бы я ни делала, за меня решат.

Старик не шевелился.

— По договору я был обязан вывести её в финал, — сказал я. — Я мог сделать это чисто: поставить её вторым номером, снять слабого противника, взять титул и закрыть свою часть сделки. Всё по букве. И она бы до конца жизни знала, что в тот единственный день, когда можно было решить за себя, за неё опять решили. Пусть из добрых соображений. Пусть свои. — Я посмотрел ему в глаза. — Дальше эта мысль растёт как опухоль. Такое лечат не лекарствами, господин Чен, и к сорока годам оно даёт сильного бойца с выеденной серединой. Хорошая работа, хорошая репутация и полная невозможность хотеть чего-то своего.

Тишина в кабинете была плотной. За окнами в темнеющем саду шумела молодая листва.

— Так что расчёт был простой, — закончил я. — Я мог исполнить договор по букве и сберечь фигуру. Я предпочёл исполнить его по смыслу и рискнуть.

Цао Чен долго смотрел на меня, и я впервые видел на этом сухом лице что-то, кроме вежливого внимания.

— Несколько лет назад, — сказал он наконец, — я сидел на совете семьи и говорил старейшинам ровно то же самое. Другими словами. Хуже вашего. — Он усмехнулся углом рта. — Я сказал: мы не отдаём своих в дом, где их будут считать вложением. Мне ответили, что дом хороший, кровь древняя, а девочка привыкнет и родит наследников, которые возьмут дом под контроль.

— Вы проиграли тот спор.

— Я его проиграл, потому что был прав недостаточно громко. — Старик отставил пиалу. — И вот что я вам скажу про ваш договор, юноша. Я слышал за свою жизнь много сделок, и почти все они делались так: один берёт

Он посмотрел мне в глаза.

— Такие долги я запоминаю отдельно.

Он сказал это и замолчал, и в комнате повисло то, о чём мы оба знали и о чём никто не собирался говорить вслух.

Мы уже заключали сделки. В этом самом кабинете я выложил ему на стол дневник Маркуса в переплёте из человеческой кожи и лакированный ящик с алтарными артефактами и не взял за это ни кредита. Он тогда сказал, что не хочет меня больше убивать, и это стоило дороже любых денег. Потом были имена из дневника, которые его люди снимали по одному, и человек, которого он приставил охранять сестру Дэмиона.

Между нами лежала цепочка одолжений, каждое из которых по отдельности не было сделкой, а вместе они были ею. И теперь я уезжал в Академию личным учеником Марка Вейла, и мы оба понимали, что это значит, и оба молчали, потому что предложить сейчас означало торопиться, а торопиться в таких делах — то же самое, что показать нужду.

Старик не торопился. И правильно делал.

Я тоже не стал.

— Долги мы посчитаем потом, — сказал я. — Сегодня я приехал не за этим.

— А за чем?

— За тем же, за чем вы меня позвали. Поговорить о ней.

Цао налил ещё, и это был знак, что беседа продолжается на другом уровне.

— Тогда говорите, — сказал он. — Что вы намерены с ней делать?

Вопрос был поставлен ровно так, как ставит человек, у которого один-единственный близкий человек на весь мир и который слишком стар, чтобы это скрывать.

— Свою часть договора она теперь исполняет в Академии, — сказал я. — По букве это означает, что она прикрывает мне спину. Так вот, господин Чен, по букве я эту часть с неё снимаю.

Цао поднял глаза.

— Снимаете?

— Не отменяю. Снимаю обязательность. — Я взял пиалу и грел о неё ладони, потому что руки после дуэли всё ещё держали в себе холод чужой смерти. — Если она захочет стоять у меня за спиной, я буду этому рад больше, чем чему угодно в столице. Если не захочет — договор считается закрытым тем, что было три дня назад. Я своё получил, она своё получила, и дальше каждый может жить как пожелает. Но если она будет рядом со мной добровольно, это будет другое.

— Почему?

— Потому что три дня назад она впервые в жизни сама решила, кем ей быть. — Я поставил пиалу. — И самое глупое, что я сейчас могу сделать, — это стать вторым в очереди тех, кто распоряжается её жизнью. Разница между женихом и кредитором меньше, чем кажется, если и тот и другой считают, что ты им должна.

— В бою вы будете ей приказывать.

— В бою буду. Бой — это работа, там приказ спасает жизни, и она это понимает лучше меня. — Я поставил пиалу. — А вне боя пусть делает что хочет, включая глупости. Особенно глупости. Она восемнадцать лет прожила без единой собственной ошибки, господин Чен, и это не достоинство, это дыра в биографии. Человек, которому не давали ошибаться, ломается на первой же настоящей ошибке, потому что у него нет опыта, как это переживают.

— Вы говорите как её дед.

— Я говорю как тот, кто немного понимает эту жизнь, — сказал я. — Ваша внучка ко мне не нанималась и в моей опеке не нуждается. Я нужен ей ровно до тех пор, пока могу научить чему-то, чего она не умеет. Когда это кончится, она пойдёт дальше, и я не собираюсь её удерживать.

Цао молчал долго. Потом коротко кивнул.

— Она вас не бросит, — сказал он.

— Знаю. Поэтому и не удерживаю.

Старик вдруг издал сухой короткий звук, и мне понадобилась секунда, чтобы понять, что второй генерал семьи Чен смеётся.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо, юноша. Тогда о том, чего вы не знаете, а знать должны.

Он отставил чайник и заговорил ровно, без пауз, как отдают сводку.

— В столице моя внучка окажется без семейного щита. Здесь, в Блэкфене, за её спиной стоит боевое крыло, и любой, кто захочет объяснить ей, как надо было поступить с помолвкой, сначала объясняет это Ляну. В Вэйхолле у нас есть дом и есть люди, но там мы гости. Там сидят те, кому мы неинтересны ровно до тех пор, пока не начинаем мешать.

— Эшберны не забудут.

— Эшберны — половина беды. — Цао посмотрел мне в глаза. — Эдмунд Эшберн проиграл девушке публично, по правилам, и с этим ему жить. Такие мальчики мстят мелко и сразу, это переживаемо. Меня беспокоит его отец. Дом Эшбернов потратил на этот брак четыре года и вложил в него больше, чем деньги. Они вкладывали в него репутацию, и репутацию им сожгли за восемь минут при полутора тысячах свидетелей.

— Что они могут?

— Не тронут её. — Он сказал это без сомнения. — Тронуть Чен в Вэйхолле после публичного поединка означает признать, что кодекс им не писан, а этого старые дома себе не позволяют. Они сделают иначе. Они будут годами закрывать перед ней двери. Академия, гильдии, разломные лицензии, места в отрядах. Везде, где решает не сила, а подпись. Моя внучка сильная, юноша, и она будет биться в эти двери и не поймёт, почему они не открываются.

Вот это была настоящая проблема, и старик выложил её на стол ровно так, как выкладывают то, что не могут решить сами.

Против меча Чены выставили бы Ляна. Против подписей у них не было ничего.

— Вы говорите мне это, — сказал я, — потому что личный ученик ректора Академии открывает двери там, где решает подпись.

— Я говорю вам это, — сказал Цао Чен, — потому что вы поедете туда через несколько дней и потому что вы уже показали, что умеете считать людей, а не только выгоду. — Он помолчал. — Просить я не буду. У вас своих бед больше, чем вы рассказали в машине, и я не настолько выжил из ума, чтобы вешать на союзника чужой груз без спроса.

— Спросите.

Старик

— Присмотрите за ней в столице, — сказал он. — Не защищайте. Она этого не простит ни вам, ни мне. Просто будьте рядом и, если увидите закрытую дверь, скажите ей, что дверь закрыта не потому, что она слаба.

Я думал ровно два вдоха.

Просьба была маленькая по форме и очень большая по существу, и старик подал её так, чтобы я мог отказаться, не потеряв лица. Красиво подал. В Небесной империи так умели человек десять на всю страну, и половина из них были министрами.

— Присмотрю, — сказал я. — И одно скажу сразу, чтобы потом вам не пришлось выяснять у других. Если кто-то в столице закроет перед ней дверь из-за Эшбернов, я эту дверь открою. Способ выберу по обстоятельствам, и способ может вам не понравиться. Возможно, очень не понравится.

Цао Чен наклонил голову.

— Мне не обязательно знать способ.

— Тогда мы поняли друг друга.

— Мы поняли друг друга давно, юноша. — Он снова взялся за чайник, и это означало, что серьёзная часть кончилась. — Ещё одно, и это уже не про Эйру. Вейл.

Я ждал этого имени весь вечер.

— Слушаю.

— Я его не знаю. — Старик сказал это спокойно, и в спокойствии была вся тяжесть признания. — В этом графстве нет человека, о котором я не мог бы узнать за неделю всё, что мне нужно. Про Марка Вейла я собирал двадцать лет по крупицам и знаю столько же, сколько знает любой, кто читает газеты, разве что чуть больше. Всё, что мне известно, вам передал Лян. Это, юноша, не бывает случайно.

— Вы к чему ведёте?

— К тому, что вы теперь под человеком, которого не смог просветить я. — Цао разлил чай. — Я не говорю вам «бегите». Бежать вам некуда и незачем, крыша у вас хорошая, а выбора у вас не было, я это понял ещё утром. Я говорю другое. Когда вы наконец поймёте, кто он такой, придите и скажите мне. Не ради платы. Ради того, чтобы старик перед смертью закрыл одну незакрытую строчку.

— Приду, — сказал я.

И это было единственное обещание за весь вечер, которое я дал не задумываясь.

Мы допили чай молча, и молчание было хорошее, из тех, что бывают между людьми, сделавшими работу.

У дверей, когда Тесак уже ждал в коридоре, старик сказал мне в спину:

— Юноша.

Я обернулся.

Цао Чен сидел прямо, сложив руки на столе, и лампа делала его лицо старше, чем оно было.

— Она смеялась, — сказал он. — В Вэйхолле. Мне доложили.

— Смеялась.

— Я не слышал этого четыре года. — Он взял пиалу и посмотрел в неё. — С тех пор, как умерла её мать.

Он не сказал спасибо. Такие люди не говорят спасибо, они говорят вещи, после которых слово «спасибо» становится лишним, и делают это точно и один раз.

— Доброй ночи, дедушка Цао, — сказал я.

— Доброй ночи, Алекс.

Глава 6

Я проснулся перед рассветом и с удовольствием отметил, что после инициации моё ядро всё-таки стало куда больше похожим на нормальное. Да, всё ещё такое же странное, но каждая кроха энергии, что оно мне восстанавливало, дарила мне ощущение возможностей.

В Небесной империи ядро — это и есть суть всего; мастера веками изучали техники, как его укрепить и сделать сильнее, но были и еретические секты, что шли другими путями. Служа новому императору, я вырезал немало таких еретиков и, в отличие от других, не стал сжигать их знания, а тщательно изучал, что и дало мне возможность создать конструкцию из трёх ядер.

Узнай кто-то о таком — и Линь Ша был бы трупом. Ну, точнее, они бы попытались сделать из меня трупа, не факт, что им это удалось. В том мире я был, наверное, самым могущественным повелителем духов, но они бы точно попытались.

Здесь моё ядро ещё слишком слабое, чтобы заниматься подобными вещами. Но есть кое-что, чего у меня не было в том мире. Там моей единственной стихией был астрал, и, если честно, ничего, кроме него, мне и не требовалось. Тут же — три стихии, связанные воедино, что означало в будущем возможность выделить каждой стихии по ядру, но это пока лишь дальние планы. Пока нужно заняться более важным. Это тело было слишком слабым, и мне стоит это исправлять. Слишком большое внимание привлекает Алекс Доу, а значит, мне придётся быть готовым ко всему.

Прислушавшись, я осознал, что дом всё ещё почти спал. Лишь где-то в дальнем крыле кто-то из младших уже гремел на кухне, за окном сад стоял в том синеватом свете, который бывает за миг до рассвета, и от вчерашней дуэли у меня остались две вещи: тупая тяжесть в ядре и злость, которой некуда было деться.

Ядро я вчера выпотрошил на пороге умирающего барона. Держать человека в сознании, когда сердце уже рвётся, дороже, чем убить, и я потратил на его последние слова больше, чем на весь бой. Слова того стоили. Тяжесть — нет.

С такой тяжестью есть ровно один способ обращаться. Гнать её через тело, пока не вытечет с потом.

Спортзал в подвале мне показали ещё вчера, между галереей и кабинетом, и я нашёл его в темноте по памяти, не зажигая верхнего света. Помещение было длинное, с низким потолком, деревянным полом и стойкой оружия у дальней стены. Пахло воском, старым потом и тем особым запахом, который бывает в залах, где занимаются полвека подряд. Никаких зеркал — и это хорошо. Зеркала — это глаза другого мира, а мне сейчас нужно быть в покое с самим собой.

Я разделся до пояса и начал разминку.

Первые двадцать минут ушли на то, чтобы разбудить тело. Суставы, потом связки, потом дыхание, потом всё одновременно и при этом прогон энергии по каналам. Для восемнадцатилетнего парня у меня было отличное тело, но для Божественного доктора Шэнь И оно было слишком деревянным, а для Злобного духа Линь Ша — слишком слабым. Оно работало ровно настолько, насколько я успел его переделать за полгода. И мне этого было мало. Позорно мало.

Вдох, выдох — и я перешёл в жёсткий стиль, предназначенный лишь для убийства, а не для красивого поединка. Его придумали для войны в узких местах: в коридорах, в проломах, в трюмах, где

Локоть на развороте. Ещё локоть, обратным ходом, снизу. Колено в шаге вперёд, будто ломаешь чужую опору. Захват воображаемого затылка — и колено в это же место, дважды, коротко, без замаха.

Ритм я взял медленный. Быстро эту работу делают на публику, а по-настоящему в ней важно не то, как быстро ты дошёл, а то, входит ли твой вес в цель целиком.

Я не услышал, как он вошёл. Это само по себе стоило бы отметить: слух у меня поставлен так, что я просыпаюсь от шагов на этаже ниже. Но я работал, дыхание шло тяжёлое, и старик просто оказался у стены — стоял и смотрел, привалившись плечом к столбу, в том же тёмном халате, и по лицу его невозможно было сказать, минуту он там стоит или четверть часа.

Я остановился и выпрямился.

— Доброе утро, господин Чен.

— Не останавливайтесь из-за меня. — Цао не двинулся. — Покажите ещё раз. Последнее.

Я показал. Локоть с разворота, шаг, колено.

— Ещё раз. Медленно.

Показал медленно.

Старик молчал долго. Потом оттолкнулся от столба и подошёл, и я увидел то, чего не видел вчера за столом: он двигался не как человек, чья жизнь близится к закату. Он двигался как вода в трубе — ровно, без потери давления, ставя стопу целиком и не перекатываясь.

— Ты бьёшь всей сутью себя, — сказал он. — Не кулаком. Кулаком бьют те, кому нужно, чтобы противник упал. Сутью бьют те, кому нужно, чтобы он не встал.

— Есть такое.

— В этом графстве так не учат. — Он посмотрел мне в лицо. — Составите мне компанию, юноша? Я стар и ленив, но утро есть утро, а спарринг-партнёров моего уровня в этом доме нет уже давно, с тех пор как Лян закончил ученичество. Эйра как бы подготовлена ни была, всё ещё слишком слаба.

Отказаться было нельзя, да я и не хотел.

— Составлю, но, к сожалению, я тоже недостаточно хорош, чтобы составить конкуренцию хотя бы Ляну, не говоря о вас.

Старик лишь улыбнулся и, шагнув вперёд, сбросил халат, оставшись в свободных штанах.

Я видел много татуированных тел, и зачастую это были тела тех, чьи татуировки рассказывают их жизнь. Глядя на то, что было изображено на теле у старика, я видел Ляна, но суть их была другой. Тату Ляна говорили всем: я принесу вам смерть, если вы встанете на моём пути.

Тату старика молчали, и это молчание было куда опаснее голоса.

На его мускулистой спине сидел монах в водопаде. Вода падала на плечи и голову, но не смачивала — обрывалась на коже и уходила паром, а пар тянулся вверх, к вискам фигуры, свиваясь в кольца тумана. Работа была старая, выцветшая по краям, и от этого казалось, что монах сидит под этой водой не шестьдесят лет, а всегда.

На шее и затылке — три закрытых глаза в треугольнике. Спящие. Я скользнул взглядом мимо, и на границе зрения веки у них приоткрылись, а когда я посмотрел прямо, глаза снова спали. Мастер, который это делал, был настоящим гением.

Грудь занимал круг жизни и смерти, и на светлой половине лежала свернувшаяся змея, а на тёмной стоял журавль. В центре, на границе света и тьмы, был иероглиф. Мне не нужно было знать цинланский, чтобы понять, что это знак «тишины», написанный так, будто его выложили инеем на стекле, и он вот-вот растает.

Руки были покрыты зарослями молодого бамбука. Между узлами стволы прихвачены изморозью, а на запястьях лёд треснул, и его словно отрубили. Кисти старика, как и у внука, были чисты от рисунков.

По рёбрам не было имён, но по ним шла рябь на воде, и в этой ряби угадывались лица, но угадывались нечестно, как угадываются в облаках. И сколько бы это ни было красиво, суть была той же, что и у Ляна.

На животе лежал могучий тигр. Лежал на льдине, а подо льдиной был омут, и в омуте отражалась луна.

На ключицах были изображены ветки чайного куста, листья которого были завёрнуты в прозрачные ледяные капли, а вместо бутонов стояли маленькие зеркала.

Клянусь Небом, этот старик расписан, словно один из монахов меча. Я знавал одного из таких стариков, и умер он в своей постели, чего в его ремесле не случается почти никогда.

Разница между дедом и внуком лежала прямо здесь, на коже, и была разницей всей их породы. Лян носил на себе то, что могла прочитать эта империя. Цао же носил на себе то, чему имя — традиция.

— Красиво, — сказал я, потому что промолчать было бы невежливо, а восхищаться вслух — глупо.

— Долго, — поправил старик. — Семьдесят лет. Последнюю делали в позапрошлом году, руки уже плохо держат иглу у мастера, который меня начинал, но даже полуслепой он закончил узор. — Он поднял ладони. — Начнём с рук, юноша. Драться сразу мне в моём возрасте скучно.

Он выставил обе руки вперёд, согнув в локтях, и я понял, чего он хочет.

Работа на касании. Игра, в которой двое стоят вплотную, руки соприкасаются предплечьями, и всё решает не сила и не скорость, а то, кто первым почувствует, куда пошёл вес другого. В моём мире её называли слушающими руками. Мастера этой игры выигрывали бой до того, как он начинался, потому что кожа быстрее глаз.

Я приложил свои предплечья к его.

Кожа у него была сухая и прохладная, а под кожей — стальные мышцы.

— Толкайте, — сказал Цао.

Я толкнул. Не сильно, на треть.

Моя рука ушла в пустоту.

Он не отбил и не отвёл. Он просто перестал быть там, куда шёл мой вес, а его собственная ладонь оказалась у меня на груди, легла плоско, без удара, и я почувствовал, как через эту ладонь в меня входит его вес, весь, целиком, от стопы через колено, бедро, поясницу и плечо.

Пол ушёл. Я сел на копчик, крепко, и зал ответил гулом.

— Опять, — сказал старик.

Второй заход я строил иначе. Не толкал — ждал, и, когда он двинулся первым, попробовал разорвать дистанцию, чтобы перевести всё в свою

Я успел разорвать. Даже успел войти обратно с локтя.

Локоть мой встретил его предплечье, соскользнул, и в ту же долю секунды его вторая рука прошла по внутренней линии, коротко, тремя ударами подряд, каждый из которых пришёл в одну и ту же точку под грудиной. Не сильно. Обозначил.

Третьего касания хватило бы, чтобы у меня отказало дыхание на минуту.

— Опять.

Третий раз я поддался.

Не сильно и не грубо. Просто на встречном движении сделал шаг чуть шире, чем надо, и подставил ему бедро — дал старику взять чистый бросок, потому что человеку за семьдесят приятно кидать восемнадцатилетнего, а мне ничего не стоило доставить ему это удовольствие.

Я лёг на пол, и Цао Чен зашипел.

Именно зашипел — коротко, сквозь зубы, как шипит вода на раскалённом камне.

— Прекратите.

— Что прекратить?

— Вот это. — Он отступил на шаг и посмотрел на меня сверху вниз, и в серых раскосых глазах не было ни капли вчерашней вежливости. — Юноша, я не старейшина на приёме и не гость, которого надо развлечь. Вы третий раз подставили мне бедро, и подставили так грубо, что это увидел бы и новичок. Если вы думаете, что доставили мне радость, то вы не понимаете старика, что соскучился по схваткам.

Стыдно мне не было. Мне стало смешно, и я не стал этого прятать.

— Простите, — сказал я, поднимаясь. — Привычка. Слишком долго было выгодно казаться слабее.

— Здесь невыгодно. — Старик снова поднял руки. — Здесь выгодно быть тем, кто вы есть, и я это увижу в любом случае, поэтому давайте сэкономим время. В полную силу, Алекс Доу. Всё, что у вас есть.

Ну хорошо, дедушка Цао. Ты просил сам, так что не вини меня за жестокость.

Я пошёл работать в полную силу.

И вот тут стало по-настоящему интересно, потому что в полную силу я работаю в очень нехорошей манере — той, которую придумали для узких мест, где не размахнёшься. Я разорвал его руки изнутри, локтем снизу вверх, войдя в самую тесноту, где его слушающие руки должны были потерять преимущество. Локоть, разворот, второй локоть с другой стороны, колено в бедро, захват за шею.

Захват за шею я почти взял.

Почти.

Его тело сложилось внутрь моего движения, как складывается ткань, шея ушла, а колено моё встретило пустоту, и в следующее мгновение старик уже стоял вплотную — не отскочив, а войдя ещё ближе, туда, где локоть не работает вообще.

Кисть его легла мне на плечо. Пальцы согнулись.

Он взял меня за плечевой сустав, как берут за ручку двери, и провернул.

Я знаю анатомию плеча лучше, чем любой доктор этого мира. Я знаю, где связка сдаётся первой и на каком угле она отдаёт хозяину сигнал «сейчас порвётся». Он нашёл этот угол за пол-удара сердца и остановился ровно на нём.

Пол снова оказался внизу.

— Хорошо, — сказал Цао, глядя, как я встаю. — Это была хорошая работа. Идеальная для коридора и крайне жестокая. Мне нравится. Ещё раз.

Мы сходились ещё несколько раза, и каждый раз я оказывался на полу.

Четвёртый раз был подобен удару клюва журавля. Он поймал мою руку на входе, повёл, и всё моё усилие ушло по кругу мимо цели, а его локоть встал точно на мою ключицу и продавил вниз.

Пятый походил на змею. Он вообще не встретил удар. Он утёк с линии и вошёл сбоку, обвив мою руку своей от кисти до плеча, и в конце этой спирали лежал мой собственный локоть, вывернутый под таким углом, что мне пришлось падать самому, чтобы сберечь сустав.

Шестой был самый обидный. Я поймал его. Я честно, красиво, чисто поймал его на встречном шаге и вложил в колено всё, что у меня было, а он принял это колено на бедро, качнулся назад, забирая мою силу в себя, и вернул её обратно вместе со своей.

Я улетел спиной на два шага и приземлился на лопатки.

Седьмой я запомню надолго. Я сразу вспомнил, как бил Лао Бай. Старик перестал быть водой и стал весом: шагнул в меня, как шагают в дверь, которую надо выбить, и ударил основанием ладони в грудь. Просто ударил тигриной лапой, без всяких хитростей. Меня подняло на носки и снесло.

Я лежал на спине, смотрел в низкий потолок и дышал.

Восемнадцатилетнее тело гудело от плеч до пяток и честно сообщало мне, что оно, вообще-то, вчера убило человека, а сегодня уже сорок минут получает по всем костям сразу.

Не будь у меня целительского контроля над собственной сеткой каналов, я бы завтра не встал. Сегодняшняя цена этой тренировки была написана у меня в мышцах вполне разборчиво, и платить по ней предстояло ночью.

Цао подал мне руку.

Я взялся, и он поднял меня одним движением, ровно, без рывка.

— Садись, — сказал он и сам сел на пол, скрестив ноги, посреди зала, как садятся в конце занятия старики, которых больше не смущает, что кто-то увидит их сидящими на полу.

Я сел напротив.

— Теперь я скажу, что видел, — начал Цао. — Слушай внимательно, юноша, потому что второй раз я это говорить не стану, а вам это куда нужнее, чем я думал.

— Слушаю вас, старший.

— Ты знаешь, как убивать людей, не хуже меня, а то и лучше.

Он сказал это ровно, как сказал бы «на улице дождь».

— Не догадываешься, не научен, а именно знаешь. У тебя в голове лежит готовая работа: где встать, куда войти, что сломать первым, чтобы остальное сломалось само. — Он смотрел на меня без всякого выражения. — И при этом у тебя тело мальчишки.

— Я и есть мальчишка, — сказал я.

— Не перебивай, я ещё не закончил. — Старик поднял палец. — Ты не понимаешь, насколько плохо твое положение. У тебя в голове стоит техника, которую это тело не выдерживает. Каждый твой локоть проходит правильно, а плечо под ним не держит. Каждое колено идёт куда надо, а таз за ним не успевает. Ты бьёшь так, как бьёт человек, который весит на двадцать-тридцать килограммов больше и тренировался лет пятьдесят. Знаешь, чем это кончается?

— Догадываюсь.

— Не догадываешься. — Он усмехнулся углом рта. — Это кончается тем, что однажды ты всё сделаешь правильно

Он был прав.

Я знал это про себя, знал в цифрах и в ощущениях, и всё равно услышать это со стороны от человека, который увидел за сорок минут, было отдельным опытом. Хороший диагност. В моём мире таких брали в наставники к наследным принцам.

— Что делать, я знаю, — сказал я. — Времени нет.

— Времени никогда нет. — Цао помолчал. — Ладно. Теперь второй вопрос, и он мне интереснее первого.

Вот оно. Я ждал этого вопроса с той минуты, как он остановил меня и попросил показать локоть ещё раз.

— Откуда у вас это? — спросил Цао Чен.

— Что именно?

— Не играйте, юноша. — Старик поднялся на колени и легко встал, чтобы показать: короткий шаг, локоть снизу вверх, разворот бедра. Мой локоть. В точности мой, вплоть до угла кисти. — Вот это. Так бьют в южных лесах, юноша. Далеко на юг от Цинланя, там, где влажно и где люди с рождения дерутся в тесноте, потому что деревья не дают размахнуться. Школа старая, мерзкая и очень жестокая. Мне приходилось с ними биться.

Он сменил стойку.

— А вот это. — Другой шаг, длиннее, колено с накатом всего тела. — Это уже центральные холмы Цинланя. Там бьют точнее и злее, и там колено ценят выше кулака. Дела семьи приводили меня и туда.

Он опустился обратно и посмотрел на меня.

— Между этими двумя школами четыре сотни километров гор и триста лет вражды. Их не преподают вместе. Их вообще не преподают чужакам. — Голос его не изменился ни на волос. — А вы работаете обеими. И работаете так, будто вам их вкладывали в тело годами, с детства, поочерёдно, а не показывали на видео.

Я молчал.

— Армейский охотник вас этому не учил, — сказал Цао. — Я знаю за вашего Ханта. Хороший солдат, хорошая школа, имперская, я бы такого взял к себе не думая. Но он не из Цинланя и в южных лесах не был ни дня. Никто в этом графстве не мог дать вам то, что я сейчас видел. — Он наклонил голову. — Так кто учил вас этим техникам, Алекс Доу?

Врать этому старику в лицо, в его доме, после того как он сорок минут честно объяснял мне моими же костями, чего я стою, я не собирался.

Я улыбнулся.

— Это знание со мной с того момента, как мне разбили ядро, — сказал я истинную правду. Целиком, до последнего слова. Просто к этой правде приложено очень много того, чего нет.

Цао Чен очень медленно наклонил голову набок.

И я увидел, как за его серыми раскосыми глазами со щелчком встаёт на место чужой вывод — не тот, который был правдой, а тот, который был единственно возможным в этом мире для человека его знаний и его опыта.

— Значит, вы не один, — сказал он тихо, и я понял, о чём он говорит. Спасибо тебе, Эйра, за рассказ о семье.

Я не ответил. Ни да, ни нет.

Старик посидел молча, глядя на меня так, как смотрят на человека, о котором только что узнали нечто, меняющее его цену в обе стороны сразу.

— И моя внучка знает, — сказал он наконец. — Знает и не сказала мне.

— Она узнала не от меня.

— Разумеется, не от вас. — Он вдруг сухо усмехнулся. — Она узнала сама, потому что она умная девочка, а потом решила промолчать, потому что она… — Цао поискал слово и, кажется, нашёл не то, которое искал, а то, которое было правдой. — Потому что она хороший друг.

Он сказал это, и в его сухом лице что-то дрогнуло.

Я смотрел на него и понимал, что вчерашний разговор про смех, который он не слышал четыре года, был только половиной. Вторая половина сидела перед ним прямо сейчас: его любимая внучка держала при себе чужую тайну и не отдала её деду. И это для него было интересным.

Старик мог считать это предательством, но он считал это хорошей новостью, и я на его месте считал бы так же. Лишь тот, кто может выбирать сам, сможет достичь величия.

— Он с тобой по доброй воле? — спросил Цао Чен.

Вопрос был снова задан на «ты», и я понял, что это не оговорка. Старик меня ты и вы, так чтобы ему было удобно. Очень интересный дед у Эйры.

Я мог соврать. Мог сказать «да» и получить союзника поспокойнее, а мог промолчать и оставить старика в подвешенном состоянии. Обе дороги были рабочими, и обе мне сегодня не годились, потому что человек, который три часа назад отдал мне свою внучку под присмотр, заслуживал ответа.

Я покачал головой.

— Нет, дедушка Цао.

Тишина в подвале стала такой, что стало слышно, как наверху, в доме, кто-то ходит по деревянному полу.

Цао Чен смотрел на меня долго. Потом кивнул сам себе, поднялся с пола — снова легко, без рук — и подобрал свой халат.

— Понял, — сказал он.

И, набрасывая халат на плечи, добавил тем же ровным тоном, каким объяснял мне разницу между южными лесами и центральными холмами:

— Если станет совсем плохо, юноша, приходи. Помочь я тебе, скорее всего, не смогу: то, что у тебя внутри, старше меня и, полагаю, сильнее всего, что есть в этом графстве. — Он затянул пояс. — Но я обещаю, что похороны у тебя будут достойные. Со всеми положенными обрядами, по нашему обычаю и по твоему, если ты скажешь мне, какой он. Это немного, зато это я исполню точно.

Я засмеялся.

Не из вежливости. Впервые за очень долгое время я засмеялся по-настоящему, и смех этот вышел коротким и хриплым, потому что грудь после его последнего удара работала неохотно.

— Спасибо, дедушка, — сказал я. — Это лучшее предложение, которое мне сделали за две недели.

— Мне очень много лет, — сказал Цао Чен, направляясь к лестнице. — В моём возрасте похороны — единственная услуга, которую можно обещать с полной уверенностью…

Глава 7

Вэй Чен привёз меня во флигель к девяти, и последние сорок минут я потратил на то, чтобы

Тело после подвала гудело всё. Плечо, которое старик схватил за сустав, отдавало при подъёме руки; грудина помнила тигриную ладонь; на левом бедре наливался синяк размером с чужую стопу. Я снял рубашку и лёг на пол. Мне пришлось потратить полчаса, чтобы перебрать себя изнутри, как перебирают часы: снял отёк с плеча, разогнал застой в грудине, вытолкнул кровь из бедра, прогнал энергию по каналам, чтобы ускорить восстановление организма.

Гражданскому целителю нельзя приходить к пациенту с чужой болью в руках, да и со своей тоже нежелательно. Она передаётся, и это непреложный факт. Пациент её не видит, но чувствует, и через десять минут работы начинает бояться того, что ты делаешь, а страх сводит каналы вернее любой судороги. Это когда ты оперируешь на поле боя, до какой-то чужой боли тебе уже нет дела, слишком много её витает вокруг.

К десяти я был достаточно чист, чтобы работать.

Алису привёз её отец, довёл до двери и уехал на смену, а она вошла сама, двигаясь на ощупь, но крайне уверенно. Круглые тёмные очки в стальной оправе делали её лицо намного более взрослым.

— Алекс, привет, я пришла. — Она безошибочно повернула голову в мою сторону.

— Привет, Алиса. Садись и снимай очки.

Она сняла очки и села на табурет посреди комнаты, повернувшись ко мне, и я в очередной раз отметил, как она это делает: находит человека по ощущениям раньше, чем по свету, и только потом доворачивает зрачки. Привычка Зрящей после травмы. Отвыкать от неё она будет дольше, чем приобретала.

Но сейчас она повернула голову не на меня, а на свой тренировочный манекен, который стоял в дальнем конце. И меня на мгновение накрыло воспоминание, как я готовил эту девочку к школьному турниру. Как делал этот тренажёр специально для неё.

Ключицы, грудные, шея, основание черепа, затылок, виски, скулы — всё анатомически честно, с прикреплениями мышц там, где им положено крепиться. Так меня учили в другой жизни: врага знают не в лицо, врага знают, как знают собственную ладонь, и лепят его столько раз, сколько нужно, чтобы рука сама находила нужное место в любое время.

В глину я вложил каплю своей крови, наполненной силой. Некроэнергетика делает мягкий материал жадным до целостности: вмятины от ударов затягиваются сами за сутки, и манекен служит месяцами вместо недели. Удобно, когда работаешь с новичком, который лупит куда попало. Всего-то надо его обновлять раз в пару дней, чтобы он не начал портиться.

Важнее было лицо, которое я слепил. Мужское, лет сорока, грубое, с короткой стрижкой и тяжёлой челюстью. Я вылепил его по фотографии с её телефона. Лицо того, кого она искренне ненавидела.

Тогда я спросил, кто это.

«Неважно», — сказала Алиса.

И я не стал давить, потому что не имел права требовать откровенности от человека, скрывая при этом куда больше самому. Я просто взял телефон, посмотрел на экран, вернул его и вылепил ей лицо её врага, чтобы ей было куда бить.

С того момента я не спрашивал ни разу о нём.

— Ложись, — сказал я. — Работать придётся долго, и это будет неприятно.

Алиса легла прямо на пол, вытянулась и положила руки вдоль тела, ладонями вверх. Так её никто не учил. Так ложатся люди, которые уже поняли, что во время работы лучше не сжиматься.

Я сел рядом, растёр ладони и положил пальцы ей на виски.

— Три вдоха. Считай сама.

Она сосчитала.

И я вошёл в её энергетику и поблагодарил Небо за то, что на инициации плотность моего ядра стала куда выше. Теперь я могу работать с ней, когда она не сопротивляется. Да, трачу в три раза больше энергии, чем если бы мы были одного ранга, но важен сам факт возможности.

Я гнал энергию по перебитым каналам вокруг глазниц, поддерживал то, что осталось, растворял мелкие спайки и знал, что делаю: даже не лечу, а не даю ухудшиться. Кайра писала в бумагах «поддерживающая терапия» и была права до последней буквы.

Но наша совместная работа с целительницей оказалась на редкость эффективной. И её организм ожил, отвечая на нашу заботу.

Каналы, которые изначально лежали, как перерезанные нитки, тянулись. Обходили рубец с двух сторон, кривыми, некрасивыми, неправильными петлями, но тянулись навстречу друг другу, и в трёх местах уже почти сомкнулись.

И сразу стало понятно, почему она видит пятнами.

Три перемычки. Три места, где новая ткань подошла вплотную к своей паре и остановилась, потому что между ними стоял старый рубец: тонкая, плотная, мёртвая полоска, которую живому каналу не пробить самому.

Исправлять такое я умел прекрасно и делал это сотни раз, если не больше.

И знал, чего это стоит тому, кто лежит под моими пальцами.

— Алиса. Слушай внимательно. — Я не убирал пальцы с её лица. — Сейчас будет больно. Не как в разломе, по-другому. Как будто тебе в глаза насыпали песка и пороха одновременно, а потом подожгли. Держаться придётся примерно четверть часа, потом отпустит и станет чуть легче. Я могу заглушить боль, и тогда работа займёт три-пять сеансов вместо одного, потому что глушение забивает те же каналы, по которым я тебя чиню. Выбираешь ты, я сделаю, как ты скажешь.

Она молчала секунды две, а потом задала вопрос:

— А если я вытерплю?

— Почти уверен, что справлюсь за один раз, но сегодня будет адски больно.

— Тогда без ослабления. Делай как надо, я справлюсь.

— Подумай ещё раз. Я не подгоняю.

— Алекс Доу. — Она нашла зрачками моё лицо, и её полуслепые глаза смотрели мне прямо в глаза. — Я была слепая, полностью слепая, и почти с этим смирилась. Потом ты и целительница сделали чудо, и я начала хоть немного видеть. А сейчас ты говоришь, что между мной и зрением всего четверть часа боли. Алекс, я выдержу.

Я не стал спорить, хотя, может, стоило бы предупредить её немного честнее. Суровые бойцы, которых я так чинил, отрубались на седьмой минуте, и это считалось нормой, а она должна оставаться в сознании, чтобы лечение было по-настоящему эффективным.

— Ложись ровно. Руки не сжимай, сжатые руки тянут плечи, а плечи тянут шею. Если станет невыносимо — скажи слово «стоп», я услышу и остановлюсь, и это не будет поражением. Договорились?

— Конечно. — Вот только в её голосе было слышно, что это ложь. Она не

Я начал.

Первую перемычку взял снизу, с наружного края, где рубец тоньше всего. Собрал энергию в тонкую иглу, поставил остриё точно в стык живого и мёртвого и стал вести — не пробивая, а протачивая, потому что рубцовую ткань нельзя рвать, её надо размягчить и уговорить пропустить сквозь себя.

Алиса выгнулась от боли уже через три секунды.

Но не закричала. Втянула воздух сквозь зубы, длинно, и вцепилась пальцами в деревянный пол так, что её ногти начали скрести дерево.

— Дыши, — сказал я. — Не держи. На выдохе легче.

Она задышала. Часто, мелко, как дышат в схватках, и из-под сомкнутых век у неё пошли слёзы — сразу с обеих сторон, быстрые, крупные, и я знал, что это не от жалости к себе. Это железа отвечает на раздражение так, как ей положено отвечать.

Первую перемычку я прошёл за четыре минуты.

— Одна из трёх, — сказал я. — Слово не сказано?

— Не сказано, — выдавила она.

Вторая спайка была куда хуже. Она сидела ближе к центру, там, где рубец плотнее и где под ним лежит то, что не любит вмешательства вообще. Я вёл иглу медленнее, по волосу, останавливаясь каждые несколько секунд, чтобы дать тканям осесть.

На седьмой минуте у неё пошла дрожь по всему телу — та мелкая, частая дрожь, которая означает, что человек уже не терпит, а работает на одном упрямстве.

Я мог остановиться. Прикинул: остановка стоит нам двух дней и одного лишнего сеанса, зато она отдышится.

Я не остановился, потому что она не сказала слова.

Это была её работа, и отбирать её у неё я не имел права. Ровно то же самое я объяснял вчера дедушке Цао про Эйру, только вчера речь шла о поединке, а сегодня о четверти часа под руками беспощадного целителя, и разницы между ними не было никакой.

Вторая перемычка пошла на двенадцатой минуте, и Алиса была ещё в сознании, недаром говорят, что женщины лучше терпят долгую боль.

— Две, — сказал я. — Половина позади. Хочешь минуту?

— Не хочу. — Голос у неё сел до сипа. — Не хочу два раза начинать.

Умница.

Третья была самой тонкой и самой неприятной, потому что лежала прямо на месте старого разреза, там, где по ней когда-то прошло костяное лезвие. Я работал восемь минут и всё это время слушал не только ткани, но и её: как идёт пульс, как держится дыхание, не поплыло ли сознание.

Она не поплыла.

На последней минуте я почувствовал, как игла прошла насквозь и два конца канала нашли друг друга — коротко, с той характерной отдачей, которую целитель ни с чем не спутает.

Я убрал руки.

— Всё. Кончено. Лежи и не открывай глаза минут пять.

Алиса лежала и судорожно дышала. Слёзы у неё шли уже сами, без её участия, стекали в волосы у висков, и рубашка на груди была мокрая от ключиц до рёбер.

Я принёс полотенце, смочил, отжал и положил ей на лоб.

— Больно? — спросил я.

— Уже нет. — Она помолчала. — Печёт. Как будто в лицо бросили горсть углей.

— Так и должно. К вечеру пройдёт основная боль, но погано будет ещё несколько дней.

Я сел рядом на пол, привалившись спиной к стене, и позволил себе одну минуту ничего не делать. Работа была хорошая. За последние две недели это была первая работа, за которую мне ни перед кем не пришлось бы отчитываться, и оттого приятная вдвойне.

Через пять минут она открыла глаза.

Я знал, что увижу, поэтому просто сидел и ждал, когда она заметит сама.

Алиса медленно повернула голову. Посмотрела на окно. На потолок. Потом на меня, и зрачки её остановились не в районе плеча, как вчера, а точно на лице.

— Мертвец, — сказала она осторожно. — У тебя нос.

— Есть такое.

— Нет, ты не понял. Я вижу, что у тебя нос. И вот тут тёмное. — Она подняла руку и провела пальцем по воздуху там, где у меня были брови. — Ты хмуришься.

— Не хмурюсь. У меня лицо такое.

— Хмуришься, — сказала Алиса убеждённо и вдруг засмеялась, хрипло, со всхлипом на конце, потому что горло у неё было сорвано.

Лица она по-прежнему не различала. То, что она получила, укладывалось в простую формулу: раньше человек был пятном, теперь у пятна появились крупные части. Прочитать что-нибудь она не сможет ещё долго, а может, и никогда, но скорее всего сможет. Хотя кому я вру? Я молю Небо, чтобы её зрение восстановилось.

Говорить ей это сейчас я не собирался. Скажу через неделю, когда она сама упрётся в предел и придёт с вопросом. Хороший лекарь не отбирает у пациента радость раньше времени; плохой отбирает её сразу, чтобы потом никто не сказал, что он обнадёжил. Я же лучший из лучших и уверен, что Небо ответит мне на мои молитвы. Даром, что ли, я отдал свою жизнь, чтобы избавить мой старый мир от Владыки Металла. В моём сознании раздался смешок, и в этот раз я с ним был согласен. Избавил один мир и притащил его в другой.

Она полежала ещё, глядя в потолок и, кажется, изучая балку, а потом повернула голову вбок и замерла.

Я проследил направление.

Манекен стоял у окна, на свету, и с того места, где она лежала, серое лицо на верхушке столба было видно лучше всего остального в комнате.

Алиса смотрела на него долго.

— Я его вижу, — сказала она.

Голос изменился. Я услышал это раньше, чем понял смысл: из него ушёл весь сегодняшний хрип, вся усталость и всё детское, и осталось что-то ровное и очень взрослое.

— Знаешь, Алекс, я его постоянно била и ни разу не видела. — Она села на полу и не отводила глаз от манекена. — Ты тогда сказал: представь, что это человек, которого ты хочешь ударить. Чтобы точки лучше запоминались. А я не представляла. Мне и представлять было не надо.

Вот оно. Вечность назад я вылепил ей это лицо и сказал ровно то, что говорят в таких случаях: ненависть — топливо, опасное топливо, но если направить его в нужное русло, ты станешь очень опасной.

Я тогда знал, что делаю. Я растил себе оружие.

Не из злого умысла — из

Я взял наивную девочку, дал ей лицо врага и научил бить по точкам. Она лупила это лицо и не видела его.

Сегодня она его увидела и пришла ко мне со счётом.

Всё правильно. Ровно то, к чему я её вёл, только пришло на два года раньше, чем я планировал, и попало на тот единственный день, когда я почему-то не хочу получить нужный результат.

— Расскажешь? — сказал я, и она рассказала.

Отец её держал две мастерские: одну на Литейной, вторую у промзоны. Не богатство, но крепкое дело на четырнадцать человек, доставшееся ему от собственного отца. Мать вела бумаги. Бабушка жила с ними и, по словам Алисы, была единственным человеком в семье, который умел её по-настоящему понимать.

Потом появился этот.

Он не отнимал мастерские. Он их выкупил, честно, по договору, с подписями и печатями, и в договоре была одна строчка мелким шрифтом, которую отец Алисы прочитал, но не понял, потому что он мастер, а не юрист. Через полгода оказалось, что по этой строчке он должен ещё, и должен столько, что дом уходил тоже.

Дом они отбили. Бабушка продала всё, что у неё было, включая обручальное кольцо мужа.

— Она мне это кольцо обещала, — сказала Алиса ровно. — Я его в руках держала. Тяжёлое такое, с царапиной.

Бабушка умерла через четырнадцать месяцев.

Не от голода или горя, а от старого сердца, которое к тому времени лечили не тем, чем нужно, потому что на то, чем нужно, денег больше не было.

— Мне было двенадцать, — сказала Алиса. — Мама тогда сказала, что бабушка просто старенькая. А я уже видела. Не так, как сейчас, а по-своему. И я видела, что она гаснет не потому, что старенькая.

Она наконец повернулась ко мне.

— Он живёт в столице, Мертвец. У него шикарный дом за рекой в премиальном квартале и четыре дорогих машины, я узнавала. Он таких, как мой папа, к тому году переехал восемь человек. Понимаешь? Восемь судеб и их семей, но куда важнее, что он убил одну старушку с больным сердцем. Я его ненавижу…

Я слушал и не перебивал.

— Я хочу ему отомстить, — сказала Алиса. — Не сейчас. Я знаю, что сейчас я никто и ничего не могу. Но я восстановлюсь, и я стану сильной, и я его найду.

И, помолчав:

— Ты же научишь меня мстить?

Она смотрела мне в лицо — новыми глазами, которые видели только пятна, — и ждала ответа, и я в эту секунду очень отчётливо понял, что от того, что я сейчас скажу, зависит, каким человеком она станет к тридцати.

Соврать было легко. Сказать «научу» — ещё легче, и это был бы честный ответ, потому что я уже начал её учить в самом начале и ни разу об этом не пожалел.

Тот, кто говорит «научу», покупает себе преданность на десять лет вперёд и получает в свою свиту хорошего мстительного человека. Я знаю эту породу изнутри. Я сам такой человек, и я знаю, во что он обходится тем, кто его создал.

Только вот создали меня без спроса. Точнее, я сам себя создал, ведь за моей спиной была не только мёртвая бабушка, а незахороненные останки старика-шамана и всей моей деревни. В моём мире месть — это не право, это священная обязанность, и я исполнил её.

Меня никто не спрашивал, хочу ли я, потому что спросить было некому, и то, чем я стал, было единственным способом не сдохнуть. У неё выбор есть. У неё есть отец с мастерской, мать с бумагами, дом с включённым светом и человек напротив, который умеет задавать правильные вопросы.

Было бы свинством не задать их.

— Отвечу, — сказал я. — Но сначала ты ответишь мне на три вопроса, и отвечать будешь честно, иначе весь разговор бессмысленный.

— Спрашивай.

— Первый. Чего ты хочешь: чтобы он был мёртвый или чтобы он знал, за что?

Алиса открыла рот и тут же закрыла. Она явно ожидала другого вопроса.

Просидела молча секунд десять и наконец начала говорить:

— Чтобы знал. Мёртвый… это ему хорошо. Мёртвому ничего.

— Хорошо. Второй. Если бы завтра тебе принесли всё, что он забрал — обе мастерские, деньги, дом, кольцо, всё, кроме бабушки, потому что бабушку никто не принесёт, — ты бы отказалась от мести?

Она думала дольше.

— Нет, — сказала Алиса. — Не отказалась бы. Потому что дело не в деньгах, Мертвец. Он же не просто взял. Он посмотрел на моего папу и решил, что папу можно. Понимаешь? Он решил, что с нами так можно. И бабушку мне никто не вернёт.

Умница. Я почти улыбнулся, потому что второй вопрос я задавал всем своим ученикам, вот только правильно на него отвечал лишь один из шести.

— Третий, — сказал я. — Самый важный, и по нему я буду решать. Что ты будешь делать на следующий день после того, как всё кончится?

Алиса моргнула.

— В смысле?

— В прямом. Вот он всё знает и всё потерял, и ты стоишь над ним, и с этой минуты у тебя больше нет цели, потому что она лежит перед тобой. — Я смотрел ей в лицо. — Что ты будешь делать утром?

Она молчала долго. Гораздо дольше, чем на первые два вместе.

— Не знаю, — сказала она честно. — Я так далеко не думала.

— Вот. — Я подался вперёд. — И это единственное, что меня в тебе беспокоит. Не то, что ты его ненавидишь, ненавидь на здоровье, он заслужил. А то, что ты собираешься построить себя вокруг него.

— Я не…

— Собираешься, — сказал я. — Ты сейчас сказала: я восстановлюсь, стану сильной и найду его. Ты поставила его в конец своего пути, Алиса. Он теперь твоя вершина. Всё, что ты будешь делать пять лет, ты будешь мерить им, и когда ты его достанешь, окажется, что ты выстроила себя под форму человека, которого ненавидишь.

Она сидела очень прямо и очень тихо.

— И вот что тогда бывает, — сказал я. — Ты дойдёшь. Ты его

— А ты? — спросила Алиса вдруг.

Я замолчал.

Она смотрела на меня своими новыми глазами, в которых я был пятном с носом и бровями, и Зрением, в котором я, надо думать, был чем-то совсем другим.

— Ты ведь тоже, — сказала она. — Я же чувствую. У тебя внутри такое же. Только очень старое и очень… — Она поискала слово. — Улёгшееся.

Умная девочка. Опасно умная.

— Тоже, — сказал я. — И скажу тебе одну вещь, которую больше никому не скажу. Я своё дело довёл до конца. Полностью. Так, как хотел, до последнего человека в списке. — Я помолчал. — А потом было утро, Морок. И оно было пустое.

В комнате стало очень тихо.

— Так что я тебя научу, как правильно мстить, — сказал я. — Научу всему, что знаю, и знаю я много. Но с одним условием, и оно не обсуждается.

— Каким?

— Ты найдёшь себе что-нибудь второе.

Алиса нахмурилась.

— В смысле?

— В прямом. Что-нибудь, что ты хочешь просто так, не из-за него. Хоть что: работу, человека, ремесло, глупую мечту про домик у моря. Одну вещь, ради которой тебе будет интересно проснуться на следующее утро после. — Я поднялся с пола. — Найдёшь — я тебя научу мстить, и мы сделаем это красиво и по-взрослому, и он всё поймёт, я обещаю. Не найдёшь — я тебя всё равно буду учить драться, но мстить пойдёшь без меня.

— Это шантаж, — сказала она.

— Это условие. Разница в том, что при шантаже ты теряешь то, что у тебя есть, а тут ты просто не получаешь того, чего пока нет.

Алиса думала.

Она сидела на полу, скрестив ноги, во всё ещё мокрой от слёз рубашке, с обожжёнными изнутри глазами, и решала первый по-настоящему взрослый вопрос в своей жизни. Я не торопил.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я поищу.

— Не «поищу». Найдёшь.

— Найду. — Она подняла на меня глаза. — Но, Алекс, я тебе честно скажу: я пока не знаю ничего такого. Кроме вас.

— Это тоже вариант, — сказал я. — Плохой, потому что мы все смертные и все однажды кончимся. Но для начала сгодится.

Она кивнула. Потом встала, нашла свои очки на стуле. И сделала это без ощупывания, увидев на светлом дереве тёмное пятно, а потом надела.

И уже у двери обернулась к манекену.

— Мертвец. А можно я его пока оставлю?

— Пока оставь, — сказал я. — Ты по нему точки учила и продолжишь учить, а глине всё равно, чьё лицо носить. Захочешь — перелеплю на кого угодно за один вечер.

— Спасибо. — Она постояла. — Только теперь я его вижу.

— Это меня радует, и именно поэтому этот разговор и состоялся.

— Ты не тот Алекс Доу, которого я знала, но я рада, что ты мой друг…

Когда за ней закрылась дверь, я налил себе воды, сел у стены и посмотрел на глиняное лицо у окна.

Мужик лет сорока. Короткая стрижка, тяжёлая челюсть, глаза человека, привыкшего, что мир ему принадлежит. Я не спросил у неё его имя. Мне плевать, как его зовут, я всего лишь знаю, что, когда она его разорит, он умрёт. Моей ученице пока рано знать, что за спиной нельзя оставлять живых врагов…

Глава 8

Лидия поднялась к нему сама.

Герман услышал шаги в коридоре и заставил себя не вставать. Встать означало бы показать, что он их считал.

Она вошла, дошла до кресла у стола и села. Не рухнула, а аккуратно села, и, самое главное, она не задыхалась. Ещё неделю назад это казалось нереальным. Даже её красивое усталое лицо казалось живым.

Впервые за эти три дня она вошла в его кабинет и не стояла потом у двери, пережидая, пока грудь перестанет ходить рывками. Просто вошла и села, как входила когда-то.

Момент её ранения он помнил по минутам, а вот сколько прошло с тех пор, считать перестал. Считала она. У неё в палате был календарь, и она вычёркивала дни карандашом, и он ни разу не спросил, до чего именно она их отсчитывает.

— Отлично выглядишь. Похоже, ты меня переживёшь, — сказал Герман.

— Разумеется, переживу. — Лидия устроилась в кресле и усмехнулась. — У тебя привычки как у человека, который не собирается стареть. И умереть в своей постели тебе явно не светит.

Кабинет за это время почти не изменился. Тот же дубовый стол, доставшийся от прежнего хозяина складов, та же настольная лампа с зелёным колпаком, те же карты районов по стенам. Красное на них поредело так, что местами проступала бумага. Синее расползлось на юг и восток.

Штайнер сидел в своей столичной усадьбе и не высовывался, прекрасно поняв, что Блэкфен для него окончательно потерян. А вот в столице его позиции были слишком сильны, чтобы дёргаться, но это всё временно.

Герман смотрел на эти карты каждое утро и каждое утро отмечал, что война, которую он ведёт, идёт хорошо, даже слишком, а человек, ради которого он её ведёт, до сих пор дышит на треть лёгкого.

— Включи новости, — сказала Лидия. — Двадцать три ноль-ноль, второй канал. Мне сказали, будет интересный сюжет и мне стоит его посмотреть.

Он взял пульт.

Экран висел на стене между картами и включался в этом кабинете от силы раз в неделю. Второй канал давал вечернюю сводку графства: цены, дорожные работы, погода, происшествия. Сюжет пошёл четвёртым.

«…дуэль по кодексу чести состоялась сегодня на рассвете в турнирном разломе. Барон Отто фон Крампф, известный охотник и владелец земель в восточном секторе, скончался на месте от травм, полученных в поединке…»

Картинки не было. Съёмка в разломе не работала, и канал выкручивался как мог: панорама разломной зоны, архивное фото барона в охотничьем снаряжении, потом фотография с турнира.

Мальчишка на трибуне. Тёмные волосы, серо-зелёные глаза, куртка не по размеру.

«…победу и правоту суд чести присудил Алексу Доу, восемнадцати лет, чемпиону турнира графства

— Без оружия, — повторила слова диктора Лидия. — Интересно, правда?

«…напомним, что днём ранее Алекс Доу был публично объявлен личным учеником ректора Академии Вэйхолла…»

Она подняла пульт и выключила экран.

Некоторое время в кабинете было слышно только вентиляцию.

Герман взял пачку с угла стола, вытряхнул сигарету, посмотрел на неё и положил обратно. До звонка того человека он не курил вообще.

— Крампф, — сказал он наконец. — Я с ним пересекался. На северных контрактах, ещё при погонах. Он тогда уже был не мальчик, брал тварей класса С руками и хвастался этим в каждом кабаке от Блэкфена до перевала.

— Он был людоловом, Герман.

— Он был отличным людоловом. И я видел, как он ломал людей тяжелее и сильнее, — твою мать, да я это видел своими глазами. — Он побарабанил пальцами по столу. — Восемнадцатилетний пацан вынес его голыми руками за семь минут.

— За семь с половиной, — сказала Лидия. — Мне прислали протокол поединка, и пацан его нагрел. И самое любопытное — дрался мальчишка как узкоглазый демон.

Разумеется, прислали. Она пролежала в соседней комнате кучу времени и лишь несколько дней как стала ходить сама, и всё это время у неё в тумбочке был телефон, а в телефоне — половина её столичных контактов, которых Герман никогда не видел в лицо и не собирался.

— Знаешь, что я поняла, пока смотрела? — Лидия откинулась на спинку, осторожно, следя за спиной. — Кажется, я наконец понимаю, почему заказчик хотел сломать ему ядро.

— Потому что ненавидит цинланцев?

— Хватит шутить, вслушайся. Не убить, Герман. Первый приказ был не «убить». Первый приказ был «сломать ядро до совершеннолетия». Я тогда решила, что это чья-то месть родителям, что кому-то важнее оставить мальчишку живым калекой, чем закопать. — Она смотрела на потухший экран. — А теперь я думаю, что кто-то очень хорошо знал, во что этот ребёнок вырастет, если ему не помешать.

Герман молчал.

Он думал об этом сам последние две недели и каждый раз упирался в одну и ту же стену.

— Ядро сломали, — сказал он. — Ингрид отработала чисто, я видел медицинские заключения, их писали не наши люди. Рассыпалось. Восстановлению не подлежит.

— Именно.

— И вот я не понимаю главного. — Он всё-таки достал сигарету и на этот раз прикурил. — Сломанное ядро не срастается. Ни за деньги, ни за молитвы, ни за что. А этот прошёл инициацию, поднялся на D с плюсом и через четыре месяца убил в круге охотника С-ранга. Как?

— Не знаю, — сказала Лидия. — И это меня тревожит больше всего остального.

Она сказала это ровно, без нажима, и Герман по проведённым вместе годам знал, что означает эта ровность. Лидия Вейн была астральщиком-ищейкой: она чувствовала людей за полкилометра и за эти годы ни разу не ошиблась в человеке. Когда она говорила «не знаю» вот таким голосом, это означало не пробел в сведениях. Это означало, что чутьё показывает ей нечто, чему у неё нет названия.

— Ты его видела вблизи? — спросил он.

— Только один раз, когда Ингрид его сломала. — Она помолчала. — Тогда он мне показался обычным. Тощий мальчишка со сломанным ядром, злой и умный. Я его бы отработала за пару ударов и забыла.

— А сейчас?

— А сейчас я смотрю на фотографию с трибуны и не могу отделаться от ощущения, что там на снимке взрослый мужик в чужом теле. Мне это не нравится, от него веет неприятностями.

Герман затянулся и посмотрел на неё сквозь дым.

За восемь лет она сказала подобное дважды. Первый раз — про человека, который через месяц вырезал половину северного профсоюза одним ножом, и лишь вмешательство Серого Совета остановило бойню. Второй раз — про Штайнера, ещё когда тот был просто скучным денежным мешком со связями.

— Ладно, — сказал Герман. — Тогда решаем следующим образом.

Он придавил окурок в пепельнице и сел прямее.

— Я скидываю этот заказ.

Лидия подняла бровь.

— Слушай меня. — Он загнул палец. — Первое. Аванс не тронут. Сто тысяч лежат в том же конверте, в котором пришли, я к ним не притронулся с самого начала, потому что мне с первого дня не нравилось, как пахнет от этих денег. Значит, вернуть можно хоть завтра.

— Условие было — возврат в двойном.

— Двести. — Он пожал плечами. — Двести я найду быстро. Это дорого, это обидно, но это деньги, а не люди, которых и так не хватает.

— Второе?

— Второе — пацан теперь личный ученик ректора Академии. — Герман кивнул на погасший экран. — А зная этого ублюдка, он специально объявил об этом публично. Он поставил на парне свою метку. Ты понимаешь, что это такое?

— Понимаю.

— Не уверен, что до конца. — Он поднялся и подошёл к карте. — Марк Вейл, Лидия. Марк «Последний Вздох». Санкционированный некромант с кураторами в Бюро, человек, которому позволено то, за что любого другого закопали бы в первый же год. Про него ходят очень неприятные слухи, в которые я вполне верю. Он не солдат, а оперативник, и крайне опытный.

— Ты его боишься.

— Я его уважаю, — сказал Герман. — Это разное, и в моём возрасте второе полезнее. — Он провёл ладонью по карте, не глядя. — Говорят, вокруг него кружат духи тех, кого он положил. Не знаю, правда это или байки, но одно я знаю точно: кладбище у этого напомаженного хлыща побольше моего. А у меня, Лидия, кладбище приличное.

— В прямом бою ты его сделаешь?

— В прямом бою я против него не выстою. — Он сказал это спокойно, потому что врать ей было бессмысленно, а себе — вредно. — Я огонь и звук, я умею жечь и рвать, я делаю это лучше всех в этом графстве. Он делает то, чего я не понимаю. Против непонятного не воюют, против непонятного отходят.

Лидия слушала молча. Потом наклонилась, вытащила из сумки плоскую папку и бросила её на стол.

Папка проехала по дубовой столешнице и остановилась ровно перед ним.

— Открой, — сказала она. — И потом объяснишь мне ещё раз, как ты собираешься скидывать этот заказ.

Герман открыл.

Три

Он прочитал имя. Прочитал ещё раз. Потом закрыл папку и очень аккуратно положил на неё ладонь.

— Виконт Ллойд, — сказал он.

— Виконт Ллойд.

— Тот самый.

— Тот самый, Герман. Из столицы. — Лидия смотрела на него не мигая. — Который никогда, ни разу не заказал ничего для себя. Он всегда посредник. Он берёт заказ у старой знати, оформляет, находит исполнителя, платит и закрывает концы. И у него, насколько я знаю, ни один заказ ещё не остался невыполненным.

Герман медленно опустился обратно в кресло.

Он вспомнил тот голос по защищённому каналу. Мужской, без акцента, ровный и скучный, как у бухгалтера в дождливый понедельник. Человек, который говорил с ним так, будто заранее знал, что ему не откажут, и не потому, что угрожал, а потому что за двадцать лет ему не отказывали ни разу.

Тогда он подумал: старая аристократия. И был прав, и не понимал, насколько.

— Как ты сумела на него выйти? — спросил он.

— Через людей, которых ты не хочешь знать по именам. — Лидия чуть улыбнулась одной стороной рта. — Валяться без дела в кровати — это неприятно, Герман. Мне было нечем заняться, кроме как лежать, едва дышать и думать. Я думала о том, кто именно велел нам сломать ребёнку ядро, и потратила на этот вопрос чужое время и твои деньги.

— Сколько?

— Отчёт на второй странице. Около двадцати пяти кусков.

Он не стал смотреть отчёт, зная, что она никогда не врёт в таких делах.

— Хорошо, — сказал Герман. — Ллойд. Дальше что?

— Дальше самое неприятное. — Лидия сложила руки на коленях. — Ты не можешь отказаться.

— Я могу вернуть деньги.

— Ты можешь вернуть деньги человеку, для которого двести тысяч — это стоимость месячных расходов. — Она подалась вперёд, и он увидел, как ей это далось: под ключицей у неё дёрнулось, и она переждала. — Дело не в деньгах, Герман. Никогда не было в деньгах. Ллойд не мстительный, он крайне аккуратный и педантичный. Он не станет тебя наказывать за отказ. Он просто перенесёт заказ.

— На другого исполнителя.

— На нас, — сказала Лидия.

В кабинете стало очень тихо.

— Ты знаешь, как это работает, — продолжила она. — Мы взяли заказ. Мы его вели кучу времени. Мы знаем имя мальчишки, знаем этапы, знаем, что первым приказом было сломать ядро до совершеннолетия, и, что важнее всего, мы знаем срок. Ты хоть раз задумался, почему именно до совершеннолетия?

— Задумывался. Ответа нет.

— И у меня нет. Но у Ллойда есть, и он знает, что мы знаем про этот срок. — Она откинулась назад. — Исполнитель, который отказался посреди дела и остался живым, — это дырка в его репутации. Он не может себе позволить дырку. Он закроет её, и закроет тихо: приедут люди, которых мы не увидим, и через неделю в Блэкфене будет новый некоронованный король, а про Германа Айронфеста напишут, что он не поделил территорию со Штайнером и получил своё.

— Штайнер обрадуется.

— Штайнер получит подарок и даже не поймёт, от кого. — Лидия смотрела на него без всякого выражения. — Вариантов ровно два. Или мальчишка умирает, или умираем мы. Третьего нет, я искала его всё это время.

Герман сидел и молчал.

Он был солдатом много лет и приличную часть из них — в северном секторе, где выбор между плохим и худшим предлагается по три раза в неделю. Он умел такие выборы делать быстро.

Здесь быстро не выходило, и он понимал почему.

Мальчишка ему откровенно нравился.

Это была неудобная, глупая, совершенно бесполезная в его ремесле мысль, и он держал её при себе с той самой ночи, когда Дэмион Кросс пришёл в этот кабинет и попросил освободить его от долга. Мальчишка со сломанным ядром переиграл его тогда чужими руками, и переиграл красиво, и Герман, разбирая потом по частям, как именно это было сделано, ловил себя на профессиональном удовольствии.

Он убивал людей, которые ему нравились. Не раз. Но всегда предпочитал этого не делать.

— Как? — спросил он.

Лидия наклонилась вбок, к его столу, и вытащила из-под него узкий чёрный кейс.

Положила на стол. Щёлкнули замки.

Внутри, в вырезанном по форме поролоне, лежала винтовка. Разобранная на три части, с оптикой в отдельном гнезде, вычищенная и смазанная так, как чистят вещь, которую доставали не для продажи.

Герман посмотрел на неё, потом на Лидию.

— Всё это время она лежит у меня под столом, — сказал он. — И я узнаю о ней только сейчас.

— Я привезла её из Северных графств вместе с собой, ещё до тебя. — Лидия провела пальцем по краю кейса, не касаясь металла. — Вспомню старые навыки. Тысяча двести метров при боковом ветре я держала стабильно. Сейчас, конечно, хуже, но мне не нужно тысяча двести с обычной пулей. Сейчас будет сто пятьдесят с тяжёлой дозвуковой, а это, Герман, разный подход. Там пуля идёт быстро, воздух её почти не трогает. Здесь она ползёт секунду, и всё это время её тащит. Три метра вниз, полметра вбок, если потянет с реки. Ветер и поправка на духах. Без них не взялась бы.

— Ты сумасшедшая.

— Я крайне практичная. — Она закрыла кейс. — Подумай сам. К нему нельзя подойти в открытую: он берёт голыми руками людоловов класса С. Его нельзя отравить: он, как выяснилось, ещё и целитель и, судя по отчётам, чувствует состав в еде раньше, чем берёт вилку. Нельзя нанять группу: он теперь под именем Вейла, и любая группа, которая на него выйдет, сначала объяснится с Бюро.

— А пуля объяснений не требует.

— Пуля — это скучно, Герман. Пуля — это несчастный случай, ограбление, шальной выстрел, чей угодно долг. Пуля не оставляет следов стихии, а именно по следам стихии Вейл будет искать. — Лидия постучала ногтем по крышке кейса. — Он некромант. Он будет искать того, кто работал со смертью, но пацан не увидит убийцу. Он никого не найдёт, потому что работал свинец. И моя игрушка может стрелять модифицированными патронами с пистолетной пулей, так что

Герман встал и подошёл к окну.

Внизу лежал ночной Блэкфен: цепочки фонарей вдоль Литейной, чёрное пятно промзоны, дальше огни нижнего города. Его город. Он воевал за него всю эту зиму и весну, потерял своих и чуть не потерял её.

— Проще мне сжечь щенка Рёвом Императора, — сказал он, не оборачиваясь. — Один выдох. Пятьдесят метров, полсекунды, и нет ни мальчишки, ни проблемы, ни этой твоей винтовки.

За спиной было молчание.

Потом Лидия заговорила, и голос у неё стал тот самый, которым она разговаривала с ним раз в год и от которого у него всегда сводило скулы.

— И рассказать всем, что это сам Кайзер его убил?

Он не ответил.

— Герман. Ты применял её один раз за последние пять лет, и то на промзоне против десяти наёмников Синдиката, которые пришли убивать тебя первыми и ранили меня. Ты помнишь, что было потом?

— Помню.

— Ты помнишь плохо. — Она говорила ровно, не повышая голос, и от этого было хуже. — Полиция графства. Спецотдел. Три недели проверок. Люди в штатском в твоих клубах, люди в штатском у складов, запросы из столицы. Тебя вытащило только одно: это были наёмники Синдиката Теней, пришедшие на территорию с оружием, и любой суд назвал бы это самообороной, даже если бы очень не хотел.

— Меня вытащили старые товарищи.

— Старые товарищи приехали охранять мою палату, и я им за это благодарна до конца жизни. — Лидия смотрела ему в спину. — Но если бы это были не наёмники Синдиката, а восемнадцатилетний мальчишка, чемпион турнира графства, любимец публики и личный ученик ректора Академии, — тебе бы этого не простили. Никто. Ни спецотдел, ни Хромой, ни твои старые товарищи. Рёв Императора видели все, кто должен был его увидеть, и половина этих людей до сих пор помнит, что Айронфест жив и его можно использовать в политике.

Герман стоял у окна и смотрел на свой город.

Она была права до последнего слова, и он знал это ещё до того, как произнёс про Рёв, и сказал он это, честно говоря, ровно затем, чтобы она возразила.

— Значит, свинец, — сказал он.

— Значит, свинец.

— И ты сама.

— И я сама. — Лидия помолчала. — У меня есть план, Герман. Я его собирала лёжа на спине и глядя в потолок, и он хорош. Ты в нём не участвуешь ни в одной точке. Не отдаёшь приказ, не выделяешь людей, не знаешь дату. Если что-то пойдёт не так, ты будешь ни при чём, и это не фигура речи: тебе действительно нечего будет сказать, потому что ты действительно не будешь знать.

— Я против.

— Я знаю.

— Лидия. — Он наконец обернулся. — Ты недавно лежала с трубкой в груди.

— И поэтому мы ждём.

Она сидела в кресле у его стола — бледная, сухая, с потемневшими глазницами — и смотрела на него так же, как смотрела восемь лет: спокойно и до конца.

— Через три дня мне снимают последние повязки, — сказала Лидия Вейн. — Дальше неделя, чтобы поставить дыхание и вернуть руку. Стрелять на задержке я пока не могу, но это вопрос тренировки, а не лёгкого. Через десять дней я буду годна для засады, потом разведка.

— А потом?

— А потом я займусь этим везунчиком.

Герман смотрел на неё и думал, что за восемь лет так и не научился её отговаривать и что, вероятно, именно поэтому она до сих пор жива, а он до сих пор король этого паршивого города.

Он вернулся к столу, взял пачку и достал ещё одну.

— Три дня, — сказал он. — Потом неделя. Потом ты покажешь мне план целиком, и, если он мне не понравится, мы будем спорить.

— Мы поспорим, и я выиграю.

— Возможно. — Он прикурил. — Но сначала — три дня.

Лидия улыбнулась — настоящей улыбкой, короткой, какие у неё случались нечасто, — и потянулась за кейсом.

— Оставь, — сказал Герман. — Пусть тут полежит, чтобы ты не наделала глупостей раньше времени.

Она посмотрела на него, поняла всё, что он не стал говорить, и не стала говорить в ответ.

За восемь лет они научились не заполнять паузы словами.

Глава 9

Телефон зазвонил через полчаса после ухода Алисы, когда я разбирал травы на столе во флигеле.

Номер был не записан, но голос я узнал бы из тысячи: низкий, прокуренный, с той особой хрипотцой, которая получается у людей, оравших команды поверх работающих двигателей лет пятнадцать подряд.

— Мертвец. Приезжай в гости, чемпион. Стая будет тебя поздравлять с твоим новым статусом.

— Когда?

— Вчера. — Молот отключился, не прощаясь.

Я посмотрел на разложенные травы, на недосушенный корень воловьего языка, который надо было убрать в темноту до полудня, и начал складывать всё обратно в короб. Благодаря Ванде и её вылеченному мужу я сумел собрать хороший запас трав, которые мне очень пригодятся в столице графства. Исходя из того, что я наблюдаю, здесь очень недооценивают травы. Регулярное употребление правильных отваров уже дало мне фору в развитии.

Мир несправедлив, и каждый из нас рождается со своими способностями, но лишь от нас зависит, насколько далеко мы пройдём по своему пути. В прошлой жизни у меня пробудилось ядро С-ранга, и к двадцати пяти годам оно застыло на честной В по местной системе рангов. Все трактаты говорили о том, что после этого невозможно расти, и, если честно, это правда. После двадцати пяти лет ядро костенеет, становится намного более прочным, но его рост заканчивается.

Мне было уже семьдесят, когда я понял, как можно заставить его расти вновь. Годы целительства и убийств, тысячи и тысячи прочитанных трактатов как праведных, так и демонических сект. Именно тогда мне пришла в голову идея разделить свои ядра, и вместо одного ядра у меня появились три новых. И самое главное, они продолжали свой рост ещё пятнадцать лет, позволив мне стать сильнейшим повелителем духов в Небесной империи с рангом,

На моих губах сверкала усмешка. Клянусь Небом, они ещё узнают, на что способен Линь Ша, а пока стоит навестить старых товарищей.

Логово встретило меня так, как встречает в хорошие дни: рёвом. Десятка два байков стояли перед бывшим складом ровными рядами, ещё несколько, разобранных по частям, валялись справа у стены, и над всем этим висел запах бензина, разогретого металла и жарящегося мяса.

Волки жарили мясо на улице, а это они делают по двум поводам: когда кого-то хоронят и когда кого-то провожают.

Ворота были открыты, и в них стоял Молот, скрестив руки на груди. Борода лопатой, шея шире моей головы и нос со следом от моего колена, который я потом сам ему и вправил.

— Опоздал, Мертвец, — сказал он.

— Ты сказал «вчера».

— И ты пришёл сегодня. Так что опоздал, и тебе полагается штрафная. — Он развернулся, не подавая руки, и пошёл внутрь, но я успел заметить, что он ухмыляется в свою густую бороду.

Внутри было людно, но не как при вечерних посиделках. Сегодня тут собрался внутренний круг Волков. Клык сидел в дальнем углу за длинным столом, и, когда я вошёл, он поднял руку.

Разговоры не стихли, но десяток голов повернулись в мою сторону, и кто-то у бильярда стукнул кием по полу. Раз, второй, третий. Через полминуты стучали все.

Я стоял в дверях и слушал, как двадцать взрослых мужиков колотят чем попало по бетону в честь пацана, который выиграл турнир графства для школьников.

В прошлой жизни меня чествовали иначе. Стояли на коленях, били лбами в пол, произносили формулы, каждая из которых была отточена веками до идеальной пустоты. Я принимал это как должное и не помню ни одного лица.

А эти били кием по полу, и я почему-то помнил каждого.

— Хватит, братья, — сказал Клык, и стук оборвался.

Президент Стальных Волков никогда не повышал голос. Он говорил тихо, и от этого замолкали.

Он показал мне на скамью напротив. Я сел, а мне пододвинули пивную кружку, доверху налитую багровым вином.

— Мы посмотрели твой финал, — сказал Клык. — Всем баром. Тут человек сорок было, орали так, что стёкла дрожали.

— Я проиграл свой финальный бой.

— Ты проиграл свой бой, — согласился он. — А через два дня убил на дуэле барона голыми руками. — Он отхлебнул из кружки тёмного пива. — Знаешь, что сказал Молот, когда мы увидели, как ты хромаешь на левую ногу в поединке?

— Догадываюсь.

— Он сказал: «Пацан отдаёт эту ногу». — Клык отпил. — Я тогда решил, что он перепил. Через два дня я извинился.

Молот, устраиваясь рядом на скамье, издал звук, который у него означал глубокое удовлетворение.

— А скоро ты уезжаешь в Вэйхолл, — сказал Клык.

— Всё так, — подтвердил я. — Через несколько дней меня ждёт Академия Вэйхолла с честно заработанной стипендией.

— И, как уже пишут в газетах, ты стал личным учеником Марка Вейла.

Он произнёс это имя ровно, но за столом кто-то отставил кружку.

— Да.

— Знаешь, кто он такой?

— Начинаю понимать.

— Не начинай, — сказал Клык. — Просто помни две вещи. Первая: он взял тебя не потому, что ты хорошо дерёшься. Вторая: если он однажды предложит тебе выбор, у тебя его не будет.

Умный человек. Он вывел это из одного газетного сообщения, а я потратил на тот же вывод несколько минут в судейской комнате при коробке с головой.

— Я запомню твои слова, Клык. Спасибо за заботу о моей шкуре.

— Запомни, Мертвец. — Клык поставил стакан. — И ещё одно. Здесь ты друг клуба, и любой из этих людей за тебя встанет. В Вэйхолле наши нашивки значат куда меньше. Там свои клубы и свои законы.

— Но ты же говорил, что у вас есть представительства в других городах графства и в других графствах тоже?

— В Вэйхолле есть наше отделение, но оно небольшое. Мы не хотим связываться с графскими ищейками. — Он чуть наклонил голову. — Там всего двенадцать человек почтенных жителей, клуб на окраине, президента зовут Том, он мой свояк, но в наших делах почти не участвует. Я ему позвоню. Он тебе не помощник в твоих делах, Алекс. Но если тебе однажды понадобится место, где переночевать без вопросов, или гараж, или пара стволов, то приедешь и скажешь, что ты Мертвец из Восточного Края.

Он подвинул мне через стол листок с номером.

Я взял его и убрал во внутренний карман, и это заняло секунды две, потому что бумажку надо было сложить вчетверо.

За эти две секунды я прикинул, во что мне обойдётся этот номер.

Ни во что. В том и дело.

Волки не давали мне долг, они закрывали свой. И расплачивались номером телефона и парой стволов, потому что больше у них ничего не было, а меньше отдать они не могли.

Хорошая порода. В моём мире таких людей ставили на границах и забывали о них лет на двадцать, а потом удивлялись, почему граница до сих пор держится.

— Принято, — сказал я.

— Хорошо. — Клык поднялся. — Тогда пошли во двор. У Гремлина для тебя есть подарок от всех нас.

Двор за Логовом — это бетонная площадка, окружённая с трёх сторон стеной складов и гаражей, а с четвёртой — воротами. Именно тут Молот учил меня управлять байком.

Сейчас посреди площадки стояло что-то, накрытое брезентом.

И вокруг уже успело собраться человек тридцать.

Я остановился. Есть определённый сорт тишины, который возникает, когда толпа людей знает то, чего не знаешь ты, и очень хочет посмотреть на твоё лицо. Я эту тишину слышал в другой жизни, стоя перед императорским шатром, и она мне тогда не понравилась.

Сейчас она была совершенно другая, какая-то тёплая, и это было, мягко говоря, непривычно.

Гремлин вышел вперёд.

Худой, жилистый, руки по локоть в чём-то чёрном, комбинезон явно не стиран с прошлой осени. Лицо человека, которому за сорок и который об этом не догадывается.

— Ну, — сказал Гремлин. — Значит, так, Мертвец.

Он поскрёб щетину, оставив на ней чёрную полосу от масла.

— Я помню наш разговор, когда ты мне сказал, что хочешь быстрого и резвого коня, а не то, что дал тебе Молот. Ты сказал, что хочешь выжимать триста двенадцать в час, как у Хаябусы, и

По двору прошёл смешок.

— Теперь слушай внимательно, парень. — Гремлин поднял палец. — Триста двенадцать, клянусь Триединой, — это цифра для глянцевых журналов, Мертвец. Её достигают на прямой, на закрытой трассе, лёжа на баке, с пятнадцатью километрами разгона. Ты столько никогда в жизни не проедешь по прямой. А знаешь, сколько ты проедешь в реальности?

— Скажи мне, о мудрый старец.

Ответом были новые смешки.

— Километр, — сказал Гремлин. — Ты всю жизнь будешь ездить по километру. От поворота до поворота, от светофора до светофора, от неприятности до неприятности. И я построил тебе машину на километр прямой дистанции.

Он взялся за брезент.

— Я вообще-то не собирался ничего строить, думал найти что-то готовое, но человек предполагает, а Королева Битвы решает всё за нас. — Он дёрнул ткань. — Так что смотри: венец моего мастерства.

Брезент сполз, и я перестал думать.

Это был не мотоцикл. То есть формально — мотоцикл, чёрный матовый, голый, без обтекателя, с низким прямым рулём и открытым справа ремнём компрессора. Титановый выпуск снизу, побежалость на трубах. Маленькие острые крылышки по бокам бака. Задняя резина заметно уже, чем ждёшь от такой машины.

Но всё это я разобрал потом.

Сначала я увидел тигра.

По баку, по боковинам, по всему левому боку и дальше, на хвост, шёл белый тигр. Оскаленный, в прыжке, с прижатыми ушами и вывернутой мордой — не декоративный зверь с открытки, а зверь в тот момент, когда он уже решил убивать и уже пошёл за своей добычей. Морда была нарисована так, что становилось не по себе: художник знал, как выглядит хищник, который смотрит на тебя как на мясо.

А по шерсти его, вдоль хребта и по лапам, бежали молнии.

Тонкие, синеватые, ветвящиеся, живые. Они шли по белому меху так, будто зверь только что вышел из грозы и гроза осталась в нём.

Я стоял и смотрел, и двор молчал, и где-то очень далеко старый белый тигр повернул ко мне голову и ощерился в той своей манере, которую я принимал за угрозу, пока не понял, что это смех.

Лао Бай, брат мой, ты снова рядом со мной.

— Откуда? — сказал я.

Голос вышел не такой, как я хотел.

Гремлин смотрел на меня очень внимательно, и я вдруг понял, что он ждал именно этого вопроса и что вся эта толпа во дворе собралась не машину смотреть, а слушать ответ.

— Ты помнишь, как мы за твоей девочкой ездили? — спросил он.

— Помню.

— Похоже, всё же ты помнишь не всё. — Гремлин вытер руки о комбинезон. — Ты тогда под конец вырубился прямо в машине своего дружка. Я ехал вместе с вами на переднем сиденье и слышал, как ты бредил, Мертвец.

Я молчал, потому что помнил лишь свои сны о тигрином брате.

— Я половину не разобрал, — сказал Гремлин. — Но одно слово повторялось. И ещё ты про тигра говорил. Белого. С молниями. Что он старый, что он смеётся, что он тебя тащит куда-то, а ты не хочешь. И под конец ты его позвал.

Он помолчал.

— Ну вот я и подумал. Раз человек в беспамятстве зовёт зверя — значит, зверь у него настоящий. Такое не выдумывают, когда без сознания. — Гремлин пожал плечами. — Красил Дэйви, он у нас по художествам мастак. Молнии — это уже я придумал, ты про них говорил, но было слишком невнятно. Если не то — перекрасим, краска не икона.

— Не надо перекрашивать, — сказал я.

— Точно?

— Точно.

Я подошёл к машине.

Вблизи было видно, что работа сделана человеком, который не спешил. Швы на самодельных кронштейнах не зачищены, металл не покрашен — там, где Гремлин делал руками, он не прятал, что делал руками. Клеймо его стояло на раме слева, маленькое, кривое.

А потом я увидел заднее седло.

И остановился второй раз.

Оно было ниже, чем бывает, и куда уже. Со ступенькой, упирающейся в поясницу, и с узким кожаным ремнём поперёк. И подножки под ним стояли не там, где их ставит завод: ниже сантиметра на три с половиной и ближе к центру.

Я знаю анатомию лучше, чем кто-либо в этом дворе. Мне хватило одного взгляда, чтобы прочитать, под кого это сделано.

— Гремлин.

— Да, Мертвец?

— Кронштейны подножек. — Я присел на корточки. — Их нет в каталогах.

— Само собой, нет. — Он подошёл и присел рядом. — Гнул и варил. Дважды переделывал, первый раз высоко вышло.

— Под кого гнул?

Гремлин посмотрел на меня как на дурака.

— Под твою женщину, под кого ещё.

Я поднял голову.

— Ты её видел один раз, — сказал я.

— Парень, я, твою мать, из артиллерийской разведки. У меня намётанный глазомер, — сказал Гремлин без всякой гордости, как сообщают группу крови. — Что сложного её было срисовать. Прикинул, потом дважды перегнул для удобства. Сядет и скажет, что неудобно, — переварю за вечер.

Он довольно ухмыльнулся, увидев моё выражение лица.

— И вот ещё что. Подрамник съёмный, на болтах. Пять минут — и машина одноместная, на шесть кило легче и чище по обдуву. Ставится обратно так же. — Гремлин посмотрел на меня. — Но я собирал её изначально с местом для пассажира, Мертвец. Мог собрать одиночку, было бы проще и быстрее, но не стал.

— Почему?

— Потому что мужику, который в бреду зовёт тигра, надо кого-то возить, — сказал Гремлин. — Иначе он уедет и не вернётся.

Во дворе было очень тихо.

Я стоял на корточках у чужой работы стоимостью в небольшой дом, и в груди у меня было то самое ощущение, с которым я в обеих жизнях справлялся хуже всего.

Долг. Не тот долг, который считают в кредитах. Тот, который ложится в основание и потом держит на себе всё остальное.

Я поднялся.

— Сколько это всё стоило? — сказал я. — И не ври мне, я умею считать. Донор тут явно Россо Диаволе. Это двенадцать тысяч минимум. Компрессор с поршневой и головками — девять. Подвеска — шесть. Карбоновые колёса —

По двору прошёл гул.

— Сорок одна, — сказал Гремлин. — Тормоза мне продали свои.

— И где ты взял сорок одну тысячу?

Ответил не он.

— Стая скинулась, — сказал Клык. — Ты закрыл нам много проблем, а после того как Кайзер не отпустил парня, он давал нам много жирных контрактов на сопровождение, своих людей у него не хватало. Я понимаю, что ты с ним на ножах, но считай, что он оплатил большую часть этого красавца.

Он стоял позади всех, привалившись к воротам, и говорил тихо, как всегда. Небо любит шутить. Может, кто-то бы и возмутился, но мне прекрасно известно, что такое теневая жизнь и как она устроена. Будем считать, что частично я взял с Кайзера деньгами.

— Это не благотворительность, парень, это знак дружбы и благодарности. — Он оттолкнулся от створки и подошёл. — За тобой числится Гремлин, которого записали в покойники, и Молот, который ходит по земле, а не лежит в ней, а ещё много другого.

Молот за моей спиной хмыкнул.

— У нас за такое платят всегда, — сказал Клык. — Деньгами платить другу клуба было бы оскорблением, а вот исполнить мечту… — Он усмехнулся. — Это по-нашему.

Я поклонился всей стае разом, и двор тут же смолк. Большая часть не поняла, что это значит. Здесь так не делают, здесь бьют по плечу и суют пиво. Но что-то они всё-таки прочли, потому что никто не пошутил.

— Я вернусь, — сказал я, выпрямляясь. — Не знаю когда. Но за мной долг, и я его помню.

— Знаем, — сказал Клык. — Поэтому и отпускаем.

— Хватит соплей! — заорал Молот. — Заводи давай, чемпион, или я сам сяду!

Ключ мне сунул Гремлин.

— Слушай сюда, Алистер. — Он вдруг стал абсолютно серьёзным, и я увидел того человека, с которым говорил о том, что я потомок приграничья, как и он. — Двести сорок сил на двести двенадцать килограммов. Без электроники это не мотоцикл, а способ самоубийства, поэтому я поставил всё: трекшн на три уровня, антивилли, ABS с отключаемым задом. Два режима. «Улица» — сто шестьдесят. «Полный» — все двести сорок. Первый месяц ездишь на «Улице», и я это тебе не просто советую, а рекомендую, как ты мне рекомендовал, что делать после того как почистил рану.

— Понял.

— Ни хрена ты не понял, но повторять не буду. — Он ткнул пальцем в маховичок под седлом. — Вот это подвеска. Два положения, я подписал. «Один» — преднагрузка на максимум. «С ней» — на два оборота вниз и отбой мягче. Не перепутай: на жёсткой деваху будет подбрасывать на каждой трещине, она у тебя лёгкая, пружина под неё не продавится.

Он выпрямился.

— И последнее. Резина.

— Что резина?

— Первые десять минут она холодная, — сказал Гремлин. — И на холодной зад срывается без предупреждения. Не так, как ты привык. Просто раз — и ты уже лежишь. Это не поломка, Мертвец. Это характер зверя.

Он отступил на шаг.

— Заводи.

Я перекинул ногу через седло.

Машина села подо мной иначе, чем Айрон Хог. Ниже, злее, компактнее — я не сидел на ней, я в неё влез, коленями в бак, руки на низкий прямой руль, вес чуть вперёд. Кто-то очень внимательный подгонял высоту седла под мой рост, и я даже знал кто.

Звук не был рёвом. Компрессор вышел на холостые с высоким свистом, и под этим свистом лёг низкий тяжёлый бас двухцилиндрового, и вместе они дали то, чего я никогда не слышал у машин этого мира: звук чего-то живого, что дышит и ждёт.

Ворота открыли. Молот махнул рукой, показывая на выезд, и я тронулся с площадки в переулок между складами, а оттуда — на длинную прямую вдоль промзоны, которая тянется до самого поворота на болота и по которой в это время суток не ездит никто.

Первые десять минут я почти не разгонялся, прислушиваясь к ощущениям и разогревая резину. Я объехал квартал на второй передаче, чувствуя, как машина злится подо мной, как она рвётся из-под руки на каждом открытии газа и как электроника её осаживает.

Потом резина наконец-то прогрелась, и я выпустил зверя на полную. Двести сорок сил ударили в поясницу, переднее колесо пошло вверх и было прижато обратно раньше, чем я успел среагировать, а мир сузился до полосы асфальта и свиста над басом. Ста километров машина достигла быстрее, чем я досчитал до трёх. Двухсот — раньше, чем кончилась половина прямой.

Я не летел. Я мчал по земле, всем весом, вгрызаясь в неё резиной, и земля отвечала.

Меч не сопротивляется. Меч везёт.

А эта тварь подо мной хотела вырваться, и каждую секунду я держал её волей и руками, и в этом было что-то настолько знакомое, что я расхохотался в шлем.

Именно так ведёт себя тигр, которого пытаются укротить.

Поворот я прошёл на грани и вышел из него с открытым газом, и зад пошёл в сторону, и электроника поймала его за долю секунды до того, как я успел бы это сделать сам.

Хорошо, Гремлин. Очень хорошо.

Обратно я ехал медленно.

Во дворе Логова меня ждали все тридцать человек. Я заглушил, снял шлем и сидел, положив руки на бак, и чувствовал, как под ладонями остывает нарисованная шкура белого тигра.

— Ну как? — сказал Гремлин.

Тридцать человек смотрели на меня и ждали, и я понимал, что для этого человека мой ответ важнее сорока одной тысячи.

— Он живой, — сказал я.

Гремлин закрыл глаза и медленно выдохнул.

А потом Молот запрокинул голову и завыл.

К нему присоединился второй, третий, и через секунду выли все тридцать глоток, и звук поднялся над промзоной и пошёл гулять между складами, отражаясь от кирпича и жести.

Волчий вой в Восточном Крае означает много чего. В тот вечер он означал только одно, и мне не надо было переводить.

Я не выл вместе с ними. Тигры не воют.

Но я сидел на своей машине посреди этого воя, и мне впервые за две жизни было немного жаль, что у меня есть дела в другом городе.

Потом было мясо, много мяса и выпивки.

Его жарили с полудня на трёх решётках у стены, и, когда

Я ел и слушал.

Разговоры шли обычные. Ругали новую партию резины, спорили, можно ли поставить компрессор на Айрон Хог, и спорили так, будто от этого зависела чья-то жизнь. Про мой отъезд не сказали ни слова.

Гремлин сел рядом со мной, поставил передо мной кружку с вином и тихо произнёс:

— Слушай сюда, Алистер, — сказал он. — Остальным это не нужно знать. Твой зверь имеет небольшую коробку рядом с бензобаком. Её не трогаешь и не открываешь, пока я не разрешу. Я временно перевожусь в столичный чаптер, так что с твоим другом продолжу работать, он ещё не до конца готов под тебя.

— О чём ты?

— Ты одарённый, и в тебе кровь приграничья. Скажу сразу: ты разоришься, если будешь это использовать, но этот байк сконструирован так, чтобы этот зверь мог ходить в разлом…

Глава 10

Дэмион пришёл на следующее утро восьми утра, как мы и договаривались. Для нашей пятерки посещение школы было уже формальностью, которая окончательно закончится через несколько дней когда нам выдадут аттестаты. Хотя насколько я понимаю и они нам уже не настолько важны, раз нас уже приняли в Академию, да еще и со стипендией.

Большая часть остальных может только молиться, чтобы их оценки и способности заинтересовали государственных проверяющих и тогда они смогут попасть по квотам заплатив за это верной службой империи. Ну или как альтернатива идти в военные училища с последующим кабальным договором. Все как всегда, образование дает шанс возвыситься, но за него приходится платить. Лишь лучшим из лучших дают шанс подняться с низов и наверное это правильно. Хотя старая знать все равно будет доминировать.

Лицо у моего товарища было как у человека с больными зубами, который очень не хочет идти к зубодеру и при этом понимающие что им надо решиться или же боль будет вечной. А ещё у него в правой руке было копьё. Полноразмерное боевое, льда с тёмными разводами, собранное прямо на ходу, — он даже не заметил, как оно у него получилось.

— Кросс.

— Что?

Я показал глазами. Дэмион опустил взгляд на собственную руку, и лёд рассыпался с тихим шорохом, оставив на бетоне мокрое пятно.

— Извини, — сказал он. — Само… — И тут он увидел Лао Байя и его глаза расширились так словно он был из комиксов для девочек.

— Охренеть, откуда у тебя такой красавец? — Небо, как же понимаю чувства северных кочевников, для которых важнее всего похвала коня, оружия и детей.

— Подарок от Волков, за помощь и дружбу.

— Нехреновый такой подарок.

— Что есть то есть, сам был в шоке, но как и любой подобный подарок он означает, что мы связаны. — Кросс мгновенно изменился и из ошарашенного подростка тут же стал тем кем он был. Жестоким и умным ледяным барсом.

— Хочешь сказать это их вклад в твое будущее. Одаренный получивший стипендию в Академии Вэйхолла может быть крайне полезным.

— Именно и по мне это честно. К тому же я тоже могу на них положиться, а это уже не использование, а честный союз. — Он усмехнулся и произнес:

— Почти как у нас.

— Почти. Но мы с тобой начинали изначально в куда более худших условиях, а теперь я считаю тебя боевым товарищем и другом. И как мы и договаривались, я сделаю все возможное со своей стороны, чтобы ты смог получить дворянство.

— Знаешь, Алекс. Это так забавно звучит из уст восемнадцатилетнего пацана из приюта, но самое смешное я тебе верю. Верю, хотя и не понимаю откуда ты знаешь, то что знаешь.

— А так ли это важно?

— Нет. Отец говорил, что на пороге смерти тот кто ей заглянул в глаза может узнать многое, а ты заглядывал в ее глаза неоднократно. — Я кивнул на его слова, осознавая, что его отец был мудрым человеком.

— Он прав. Мой перелом случился когда мне разбили ядро и я сумел выжить. Алекс Доу после этого события разительно отличается от Алекса Доу, до него. И самое интересное, что в моей голове теперь полно знаний и не все из них добрые.

— Я искал информацию и толком ничего не нашел кроме того, что такими случаями очень интересуется Серый Совет. Так что мой тебе совет держись от них подальше.

— Хороший совет, но я вроде и так не стремлюсь общаться с этими детьми Озаренного.

— Мы отправляемся в Академию и ты серьезно думаешь, что там нет их наблюдателей? Уверен, что они есть в каждом из домов.

— Домов? — Я непонимающе поднял на него взгляд.

— Алекс, ты серьезно? Ты хочешь сказать, что даже не разбирался со структурой Академии?

— Знаешь, у меня как-то хватало других забот. К тому же если бы я не выиграл турнир, то и о чем думать. — Кросс посмотрел на меня как на умалишенного.

— Академия очень жестокое место. Весь поток разобьют на пять домов, каждый из которых имеет свои традиции. И проблема в том, что такие как мы им никуда не сдались. Мы чужаки, а большая часть тех кто будет учиться вместе с нами знают друг друга уже лет пять-семь.

— Но у тебя был же шанс войти во все это… — Кросс горько усмехнулся.

— Нужно лишь принести присягу графу и кончить как мой отец выполняя самоубийственный приказ. Нет Алекс, я хочу личное дворянство, чтобы вырваться из этой клоаки. Мать и сестра довольны такой жизнью, а вот я нет. — Он реально выглядел как хищный зверь запертый в клетку. — Знаешь, я иногда начинаю понимать Кайзера и меня это пугает.

— Хорошо что пугает, потому что ты Дэмион Кросс боевой одаренный льда и тьмы, а еще в тебе сидит куда большая сила, чем ты хочешь признать.

— И она меня пугает, куда больше всего остального. Ты обещал мне с этим помочь и поэтому я тут.

— Я дал слово тебе помочь и я его сдержу. Ты боишься сильнее, чем показываешь и то что копье само сформировалось тот еще показатель.

— Ты слишком умный для восемнадцатилетнего.

—

— Твоя правда и именно поэтому меня будут пытаться привязать любой ценой. Слишком мало тех кто рождается с таким талантом. Это Эйре проще, у ее семьи достаточно денег, чтобы выучить ее.

— У нее хватает своих проблем, так что мы все в одной лодке. И учти сам по себе размер ядра дает лишь шанс, важно то как ты будешь им пользоваться.

— Прекрасно понимаю и спасибо тебе за подсказку с тем, что я слишком много трачу на свои техники.

— Для того и нужны друзья и наставники. А теперь будем учить тебя жить со своей тьмой.

Я запер дверь, задвинул щеколду и опустил тряпки на высокие окна прачечной. Свет стал серым и ровным, без пятен, а от бетонного пола потянуло утренним холодом.

— Раздевайся до пояса и садись. Не на пол, вот сюда. — Я подвинул ему низкую скамью, которую сколотил накануне специально. — Спина прямая, ноги скрещены, руки на колени ладонями вверх. Сидеть придётся долго, поэтому устраивайся сразу так, чтобы через час не начало ломить.

Он разделся и сел. Плечи развёрнуты, шея напряжена, челюсть работает.

— Кросс.

— Да?

— Ты сейчас сидишь как человек, которого ведут на казнь. Если пойдёшь в работу с таким телом, я потрачу первый час на то, чтобы тебя расслабить, и это будет мой час и твоя тьма. — Я сел напротив. — Давай сначала поговорим. Так будет быстрее.

Он выдохнул. Плечи опустились на палец.

— Ты обещал замок, — сказал Дэмион. — Замок на дверь, чтобы это больше не вышло.

— Обещал.

— Так вот, я про это долго думал. — Он смотрел куда-то мимо меня, на стену. — И вот что мне не нравится. Замок это хорошо, пока он держится, но любой замок можно сломать, а что потом?

Умный парень, такой был бы прекрасным внутренним, а то и личным учеником в любой секте столицы.

— Ничего не будет, — сказал я. — Потому что замка не будет.

Он повернул голову.

— В смысле?

— В прямом. Я назвал это замком, когда мы говорили в разломе и «замок» ты бы принял, а то, что я собираюсь делать на самом деле, ты бы не принял в той ситуации. — Я смотрел ему в лицо. — Теперь ты сидишь у меня во флигеле, дверь заперта, и ты уже согласился. Поэтому говорю как есть.

— Говори. — Я ощутил как понизилась температура в комнате, Кросс непроизвольно выпустил свою основную стихию.

— Потому что запирать нечего. — Я смотрел ему в лицо. — Кросс, у тебя в ядре нет никакой твари. Нет чужого, нет вселившегося, нет проклятия рода. Там только ты.

— Ты не видел, что оно делает.

— Видел. И знаю, откуда оно взялось. — Я подвинулся ближе. — Скажи, как тебя учил отец. Только честно, без «нормально».

Дэмион пожал плечами.

— По егерской программе для отрядов спецназначения. Он говорил, школьная годится лишь для мусора.

— С какого возраста?

— Тело — лет с шести. Бег, дыхание, нож, потом копьё. — Дэмион пожал плечами. — Он говорил, что дар придёт на готовое или не придёт вовсе.

— А когда пришёл?

— В тринадцать. — Он помолчал. — Через месяц после похорон бабки, я запомнил.

— И что он сделал на следующий день?

— Начал гонять по-настоящему.

Вот и весь диагноз.

— Тогда слушай, что с тобой произошло, — сказал я. — Твой отец сделал всё правильно, и именно этим тебя и сломал. Он семь лет строил тебе тело, и построил такое, какое бывает у взрослых. А когда пришёл дар, он начал грузить ядро так, как это тело выдерживало.

— И что?

— А то, что тело выдерживало, а тринадцатилетний мальчик — нет. — Я смотрел ему в лицо. — Обычного подростка от перегруза защищает собственная слабость: он просто падает и не может продолжать. Тебя не защищало ничего, ты мог продолжать. Ядро пошло вверх так, как не ходит ни у кого в тринадцать лет. А воля, которая этой силой владеет, растёт от прожитого, и её нельзя разогнать программой.

— И что?

— И часть твоей стихии перестала тебя слушать.

Он молчал.

— Не ушла, не заменилась, не стала чужой, — сказал я. — Свернулась в узел и начала вести себя как отдельное существо, потому что ты сам обращался с ней как с отдельным. Ты назвал её тварью, Кросс. Ты считал часть себя тварью в подвале и морил её голодом, чтобы она была послабее.

— Она и есть тварь.

— Она голодная, — поправил я. — Голод — это не характер. Это то, что бывает с тем, кого не кормят.

Дэмион смотрел на меня, и я видел, как ему это не нравится. Гораздо удобнее, когда в тебе сидит чужое: чужое можно ненавидеть.

— Такое лечат подавлением, — сказал я и мое лицо непроизвольно скривилось от такой глупости. — Печать, контроль, ограничители, «держись, парень». Так делают, потому что другого не знают, и каждый год подавления делает узел плотнее и злее. Ты не дверь держал. Ты держал себя, и держал ровно тем способом, который тебя и портил.

— В империи тьму не развивают, — сказал Дэмион. — Считается слишком опасной. Лишь базовый минимум.

— Стихия — это инструмент. У инструмента нет нравственности, она есть только у руки. Тьму не развивают не потому, что она порочна, а потому, что ею трудно управлять, и проще запретить всем, чем научить немногих.

— Хочешь сказать, что ты сможешь научишь?

— Смогу дать тебе понимание, но учиться тебе придется самому. — Я посмотрел ему в лицо. — И, между прочим, твоя первая стихия — лёд, и он в тебе никуда не делся. Они у тебя сплелись, Кросс. Тьма и лед очень опасная связка. Я видел как ты используешь тьму и понимаю почему ты ее боишься. Ты всю жизнь считал одну половину себя приличной, а вторую позорной, а они растут из одного корня.

Он молчал долго. Потом спросил ровно то, что должен был:

— Тогда что ты собираешься делать?

— Впустить её.

Дэмион дёрнулся так, что скамья скрипнула.

— Что?

— Сидеть. — Я не повысил голос. — Сядь и слушай до

Он сел обратно. Медленно.

— Твоя тьма — не болезнь и не проклятие. Это твоя стихия, Кросс, такая же, как лёд у Эйры и воздух у Лины. Просто у них она легла ровно, а у тебя часть её свернулась и озлобилась, потому что росла быстрее хозяина. — Я подался вперёд. — Она не за дверью. Двери нет и не было. Есть ты и часть тебя, которую ты объявил чужой.

— Отец говорил…

— Твой отец делал то, что умел, и продержал тебя живым столько, сколько сам прожил. За это ему поклон. — Я поднял ладонь. — Он не умел другого. Тут почти никто не умеет. Я умею.

— Откуда?

— Из-за границы жизни и смерти. Считай, что я заплатил за это знание той личностью, что я был. Я знаю, что с этим делают, — сказал я. — И знаю, чем кончается, когда давят до конца, и чем — когда признают своим. Второе кончается лучше.

Он смотрел на меня, и я видел, как у него работают мозги, но самое главное он знал, что я никогда ему не лгал.

— Что от меня требуется?

— Сидеть, дышать и не сопротивляться. — Я встал, взял с полки чашку с отваром, который томился с ночи, и поставил перед ним. — Пей. Горько, зато расслабит мышцы и притупит панику. Панику мы притупляем, а не убираем, потому что мне нужно, чтобы ты боялся ровно настолько, чтобы не наделать глупостей.

Он выпил и скривился, любой бы скривился от этого отвара. Даже я, но он был сейчас идеальным.

— Теперь главное, Кросс, и слушай внимательно, потому что от этого зависит, встанешь ты сегодня отсюда или нет. — Я сел напротив, вплотную, колени в колени. — Я поведу тебя в твоё собственное ядро. Ты почувствуешь меня внутри, и это неприятно, к этому не привыкают. Не выталкивай. Всё, что ты будешь чувствовать, кроме моего присутствия, — твоё. Тьма будет вести себя как голодное животное, которому открыли клетку. Она попробует тебя на вкус.

— Попробует?

— Она будет проверять, кто из вас хозяин. И вот тут я тебе помочь не смогу, потому что это твоё ядро и твоя стихия, а я в ней чужой. Я могу вести, могу держать края, могу вытащить тебя, если пойдёт совсем плохо. Но встретиться с ней придётся тебе.

— А если я не выдержу?

— Потеряешь контроль.

Я сказал это ровно, без смягчения, потому что человек имеет право знать, чем платит.

— Здесь, во флигеле, прямо сегодня. Тьма выйдет вся сразу, и я буду ближе всех. — Я выдержал его взгляд. — Я остановлю тебя, но что будет с тобой не знаю. Так что лучше не лажать.

Дэмион сглотнул.

— Ты мог мне этого не говорить.

— Мог. — Я пожал плечами. — Но человек, которого ведут вслепую, дёргается в самый неподходящий момент. Мне нужно, чтобы ты знал ставку и решил сам.

Он сидел, глядя в пол. И считал варианты.

Долго считал. Я не торопил: тот, кого торопят, соглашается телом и не соглашается головой, а мне нужны были обе.

— Алекс.

— Да.

Дэмион поднял голову, выдохнул и сказал:

— Начинай.

— Ложись на спину. Руки вдоль тела. Судя по тебе скамья тут лишняя.

Он лёг на бетон, подстелив куртку. Я сел рядом, растёр ладони и положил левую ему на грудину, а правую на живот, чуть ниже пупка, туда, где у одарённого сидит ядро.

— Три вдоха. Считай сам.

Чужое ядро — это всегда чужой дом, и первое, что чувствуешь, входя, — что тебя тут не ждали. Ядро Дэмиона было плотным, тяжёлым, крепко сбитым, с той характерной ровной структурой, которую даёт наследственная сила.

И оно было прекрасно.

Я не сразу подобрал это слово, а подобрав, не стал от него отказываться. Каналы шли широкие и чистые, русла пробиты глубоко, стенки уплотнены равномерно, без слабых мест на стыках. Так выглядит сосуд, который нагружали каждый день с первого дня и ни разу не дали ему остыть.

Пять лет. Всего пять лет с пробуждения, а работа стоит как десятилетняя.

Хорошо тебя учили, парень. По-настоящему хорошо, я такое видел у гвардейцев императора.

А поверх старой работы шла другая, поздняя, и её я узнал сразу: расширения на пределе, сделанные не по плану, а по нужде. Так растёт ядро у того, кто раз за разом берёт технику, которую не тянет, и берёт её через край, потому что подсказать больше некому.

Ты гонял себя, как гонят лошадь, Кросс. И почему-то не загнал.

Лёд — первый, проснувшийся раньше, разошедшийся по всему сосуду ровно и обстоятельно. Тьма — второй, пришедший позже и потому легший поверх, обвивая ледяные русла своими. Не борьба, не вытеснение. Так растут два дерева из одной ямы: корни перепутались, и разделить их можно только убив оба.

Красивая работа природы, пожалуй я такого идеального сочетания вживую не видел ни разу.

А потом я дошёл до узла.

Он сидел на одном участке косы, там, где тёмная жила должна была лечь вдоль ледяной и не легла. Она свернулась. Стянулась в плотный ком, и ком этот жил — не отдельно от Дэмиона, а вместо него, как живёт своей жизнью рука, отсиженная до онемения.

Край мне показали. Больше не нужно, туда не заглядывают целиком.

И этого края хватило, чтобы опознать. Практик разгоняет силу быстрее, чем растёт его понимание себя, и сила, которой не хватило хозяина, находит хозяина в себе самой. Так теряли учеников. Так теряли учителей.

Здесь этого не знали. Здесь такое называли проклятием рода и лечили подавлением.

Значит, лечим мы.

«Кросс. Слышишь меня?»

Я не говорил вслух, но он услышал: внутри своего ядра человек слышит того, кто вошёл.

«Слышу.»

«Иди к узлу. Медленно. Я рядом.»

Он двинулся.

И тьма проснулась.

Она не бросилась. Это было хуже: она обратила внимание. Огромное, спокойное, неспешное внимание чего-то, что лежало здесь дольше, чем существует род Кроссов, и вдруг заметило, что мышь в углу зашевелилась.

Дэмион застыл.

«Дыши.»

«Она смотрит.»

«Смотрит. Она всегда смотрела, просто ты не оборачивался. Иди дальше.»

Он пошёл. Я держался в полушаге, и всё, что я мог, — держать края его ядра, чтобы структура не расползлась от нагрузки. В саму границу я не лез. Чужак в чужой стихии — это лишний вкус, а сейчас

И она попробовала.

Я почувствовал момент, когда она коснулась — не тела, а того, что человек считает собой. У Дэмиона перехватило дыхание, спина выгнулась дугой, и с бетона он поднялся на лопатках и пятках, как поднимаются при судороге.

Внутри было хуже.

Она искала в нём то, что берут первым. Страх — нашла и попробовала на зуб. Злость на отца — попробовала. Ту ночь, когда он сорвался в первый раз и увидел лицо матери. Кайзера и долг. Алису.

На Алисе она задержалась.

«Не отдавай», — сказал я.

«Не отдам.»

«Тогда назови ей, кто ты.»

«Что⁈»

«Она спрашивает, чья она. Она не понимает слов, она понимает только уверенность. Отвечай.»

И Дэмион Кросс, парень с плотным наследственным ядром и годами страха злобы, сделал единственное, что мог сделать в такой ситуации человек его склада.

Он разозлился.

Не на тьму. На себя. За годы, которые он звал тварью то, что было им самим, и морил голодом собственную руку, потому что она однажды сжалась в кулак не вовремя.

Я почувствовал эту злость, как чувствуют жар от печи.

«Моё», — сказал Дэмион.

Тьма надавила.

«МОЁ», — сказал Дэмион.

И она отступила.

Не сдалась, не подчинилась, не легла к ногам — так с ней не бывает и не будет никогда. Она просто перестала пробовать и начала входить, и вот тут началась настоящая работа, потому что то, что крупнее ядра, не помещается в него само.

Дальше два часа я делал то, ради чего вообще здесь сидел и молил Небо, чтобы мне хватило сил. Как же мне мало моего ядра. И это Кросс сам впустил меня в свою энергетическую систему, но даже так на любое действие с ним я трачу просто безумную прорву сил.

Я вёл её по руслам. Расширял каналы там, где она шла слишком густо. Держал структуру, когда её выгибало. Дважды останавливал всё, потому что Дэмион уходил в беспамятство, и вытаскивал его обратно на поверхность, давая отдышаться. Один раз он закричал, и я порадовался, что во флигеле толстые стены.

К десятому часу утра у меня почти не осталось энергии и я вышел, не закончив перестройку даже наполовину, но самое важно было сделано и теперь мой ученик наконец-то сможет принять свою тьму цельной.

Мир вернулся холодом бетона под коленями и болью в спине от неподвижности. Дэмион лежал на полу, дышал часто и неглубоко, и был мокрым от макушки до пояса.

Я проверил его пульс, посмотрел зрачки, послушал ядро снаружи.

— Кросс.

— М-м.

— Открой глаза. Скажи, как тебя зовут.

— Дэмион… Кросс. — Он с трудом сфокусировался на мне. — Алекс, я…

— Погоди с «я». Сначала цифры. — Я поднял два пальца. — Сколько?

— Два.

— Сколько мне лет?

— Восемнадцать. — Он моргнул. — Или двести. Я так и не понял.

Я засмеялся от его незамысловатой шутки, которая на удивление точно попала в цель.

— Значит, голова работает. Лежи.

Он полежал ещё минут пять, потом сел, и я не стал ему помогать, потому что человеку в такой момент важно сесть самому.

И вот тут он это заметил.

Я видел по лицу, как он замер, прислушался и пошёл внутрь сам, впервые за восемнадцать лет — не с ужасом, а с любопытством.

— Тихо, — сказал Дэмион.

— Да.

— Нет, ты не понял. — Он смотрел на свои руки. — Оно всегда… давило. Всё время. Я думал, так у всех, что это просто как жить. А сейчас тихо.

— Потому что ты перестал воевать сам с собой. — Я поднялся, разминая колени. — Она — это ты, Кросс. Твоя часть, как рука или печень. Печень ты тоже не запираешь.

— Значит, ты меня вылечил?

Вот тут надо было говорить точно, и я сказал точно.

— Нет.

Он поднял голову.

— Узел никуда не делся, — сказал я. — Он остался и останется навсегда. Твоя тьма как была искажённой, так искажённой и будет: она голодная, она злая, и она никогда не станет ровной, как лёд у Эйры. Это не лечится. Это врастает в тебя навечно.

— Тогда что мы сделали?

— Ты признал её своей, а она признала тебя хозяином. — Я налил ему воды. — До сегодняшнего дня у тебя внутри жило нечто и грызло прутья. С сегодняшнего дня у тебя внутри живёшь ты, только очень нехороший в одной своей части. Разница огромная, и вся она в твою пользу.

— То есть я не стал безопаснее.

— Ты стал опасным по-настоящему, — поправил я. — Раньше ты был ходячей бомбой и я просто не представляю какая же у тебя воля, что ты сорвался лишь раз. Теперь ты человек с оружием, которое не станет добрым. Захочешь применить сгоряча — применишь, и остановить тебя будет некому.

Дэмион сидел на полу, мокрый, бледный, с трясущимися руками, и молчал.

Потом сказал, глядя в стену:

— Он проверял меня раз в месяц. Ладонь на грудь и слушал. Я до сих пор помню, какая она была тяжёлая.

Я не стал отвечать. Тут не отвечают.

— А потом его не стало, и я стал делать это сам. — Дэмион смотрел в одну точку. — Клал руку и слушал. Я же не понимал ни хрена, Алекс, я просто повторял, как он. Мне казалось, если делать как он, оно не сорвётся.

— Оно и не сорвалось.

Он повернул голову.

— Ты видел? Там, внутри?

— Видел. — Я сел напротив. — Твой отец латал тебя грубо и правильно. Последние годы латал ты сам, и латал неправильно. — Я выдержал его взгляд. — И оно всё равно держалось, Кросс. Половина твоего ядра стоит на упрямстве, а не на технике, и я такого раньше не видел ни разу.

Дэмион отвернулся и некоторое время разглядывал мокрое пятно на бетоне, оставшееся от копья.

— Он бы разозлился, — сказал он наконец. — Что я впустил.

— Разозлился бы. — Я пожал плечами. — А потом посчитал бы то же, что посчитал ты, и согласился бы, потому что он был егерь, а егеря считают риски профессионально. Просто ему для этого понадобилось бы недели три и много ругани.

Дэмион неожиданно фыркнул.

— Три недели — это ты его плохо знал.

— Я его вообще не

— Полгода, — сказал Дэмион. — Минимум.

Он посидел ещё немного и сказал совсем другим голосом:

— Спасибо.

— Не благодари. Мы начинали как враги, а теперь мы друзья и союзники. Я сделаю все чтобы ты смог достичь дворянства, но условия те же. Вассалитет лишь передо мной.

— Для этого ты должен сам его получить.

— И я его получу.

Он оделся, дошёл до двери и там остановился.

— Алекс, знаешь, а я тебе верю. Мы вместе поднимемся вверх……

Глава 11

Актовый зал сорок седьмой школы строили на сто пятьдесят мест, и за всю мою здешнюю жизнь дальше десятого ряда он не заполнялся ни разу.

Сегодня заполнились первые шесть.

Я сидел с краю, во втором, и мерил себя изнутри, пока Каррен Миллер говорила вступительное слово. Ядро держалось на трети от нормы и восстанавливалось медленнее, чем мне хотелось: два часа в чужом сосуде обходятся дороже, чем два часа боя, и платить за них приходится неделю. Правое плечо после Цао уже не болело, а вот левая рука, которой я вёл иглу в глазах Алисы, ныла от кисти до локтя тонкой профессиональной болью.

Потерплю. Через несколько дней в столице мне понадобится всё, что я успею к тому времени собрать.

Директриса говорила про новый этап и открытые дороги. Неплохая женщина, и врала она не по злобе, а по должности.

Потом замолчала, посмотрела в зал и сказала совсем другим голосом:

— Минута молчания.

Зал встал.

Шестьдесят человек поднялись со скрипом сидений, и вместе с ними поднялись учителя и те немногие родители, которые смогли прийти в среду днём. Никто не назвал ни одного имени. Их и не надо было называть, Каждый и так видел, кого нет рядом.

Инициацию из нашего выпуска проходил семьдесят один человек.

Я стоял, смотрел прямо перед собой и считал не мёртвых, а живых. Старая привычка, на поминках мёртвым уже ничем не поможешь, а живые в этот момент видны насквозь.

Лина стояла, сжав кулаки, и смотрела в пол. Дэмион держал спину, будто проглотил свое любимое копье. Эйра раставив ноги на ширене плеч, словно офицер плацу. Алиса повернула лицо к сцене, и за её тёмными очками я знал, что происходит: она сейчас видит зал лучше всех нас, только не глазами.

Шестьдесят живых. Одиннадцать не пришли.

Хороший год, если считать по бумагам. Разлом дали с минусом, преподавателей поставили обоих, право отказа объявили заранее. Виноватых нет и быть не может.

Просто одиннадцать восемнадцатилетних пошли в коридор, где давление рассчитано на С и им не повезло. Правда один из этих одиннадцати теперь со мной на вечно, но Райс виноват сам.

Минута кончилась. Зал сел.

И вот тогда на сцену вышел Хант.

Он не любил такие вещи и не скрывал этого. Стоял, засунув руку в карман, в своей вечной куртке, и говорил ровно так, как говорил на плацу: коротко, без интонаций, глядя поверх голов.

— Аттестаты получат все, кто дошёл. Их выдадут после. — Он помолчал. — Теперь то, ради чего вас тут собрали, я озвучу вам подтверждения от ваших учебных заведений.

Зал подобрался.

— Начнем с наших героев, благодаря которым школа получит в следующем году повышенное финансирование. Итак Академия Вэйхолла, полная стипендия графства. — Хант достал из кармана сложенный вчетверо лист, но в него не заглянул. — Эйра Чен, ранг B. Дэмион Кросс, С+. Лина Торн, C. Алиса Грей, С-. Алекс Доу, D+.

Он назвал ранги, потому что так положено, и я в очередной раз услышал свой со стороны.

Самый низкий из пяти. Эйра выше меня на три ступени, Кросс на две, и это если считать по бумагам, а по бумагам Кросс давно не живёт: после того, что мы сделали в моём флигеле, он окончательно пробил преграду и теперь тянет на честную B, только заявлять об этом не станет ещё год минимум. Работа на Кайзера научила этого парнишку хорошо скрывать свои способности.

Зал зашумел, кто-то захлопал, кто-то свистнул с задних рядов.

— И, — сказал Хант, — Кайл Баррет С+. Академия Вэйхолла приняла заявление и взнос.

Шум изменился.

Я обернулся, не скрываясь, потому что оборачивались теперь все. Баррет сидел через проход, в четвёртом ряду, прямой и одинокий, и на нём был приличный костюм, единственный приличный костюм в этом зале. Он смотрел на сцену и не поворачивал головы, и по его лицу нельзя было понять ничего.

Значит папаша этого хлыща все-таки заплатил за его место в Академии. Разумный ход для того кто целится на место палаты Пентаклей, лишь бы хватило денег.

Я смотрел на его затылок и думал, что мы поедем в один город и, скорее всего, в один поток, и что человек, который заплатил за своё место сам, будет смотреть на стипендиата из приюта совершенно определённым образом.

— Дальше, — сказал Хант. — Кадетский корпус двенадцатой провинции.

И начал читать фамилии.

Пятнадцать человек. Мне было в целом плевать, шансов на то что мы еще пересечемся крайне мало. Каждый из них вставал, когда называли его фамилию, и садился обратно.

Пятнадцать человек, которые сегодня подписали себе жизнь вперёд на много лет.

Корона заплатит за их обучение, снаряжение и содержание, а взамен получит их самих на срок, который аккуратно перекрывает всё окно роста до двадцати пяти. Выкуп существует и стоит столько, что о нём не говорят вслух. Отказ называется уже не долгом, а преступлением.

Они это знали. Все в зале это знали.

И всё равно пятнадцать человек встали и сели с прямыми спинами, потому что кадетский корпус берёт всех, включая мусорный разряд, и это единственная дверь, которая ни перед кем не закрыта. Для парня с ранга D-, у которого мать работает на консервном заводе, кабальный договор — не ловушка. Это лучшее предложение, которое ему сделают в жизни.

Хант дочитал и сложил лист.

— Всё, — сказал он.

И зал понял.

Двадцать один человек из шестидесяти. Шестеро наверх, пятнадцать под присягу. Остальные тридцать девять получат сегодня аттестат, вернутся домой и завтра начнут искать работу себе работу, чтобы наскрести денег хоть на какую-то лицензию. Иначе ими займется Бюро. Забавно, что ни один из тех у кого осталось Е не рискнул пойти в армию, хотя они готовы брать даже их.

Хотя на странных ребят типа меня корона тратит деньги. Стипендия от Бюро прочно сжимала мое горло

Пока я разышлял, никто не закричал и не начал возмущаться. Тридцать девять человек просто сидели и смотрели на сцену, и в этой тишине было больше, чем в любом крике.

Я знал эту тишину. Так молчат солдаты, которым зачитали списки на перевод и не назвали их фамилий: без обиды, потому что обижаться не на кого, и без надежды, потому что списки не переписывают.

Хант постоял ещё секунду.

— Удачи вам, — сказал он. — И сил. Они вам понадобятся всем.

Он сошёл со сцены.

Единственное честное, что сегодня прозвучало со сцены. Ни про открытые дороги, ни про то, что они лучшие. Он пожелал сил тем, кому предстоит их тратить, и не стал делать вид, что тратить придётся поровну.

Аттестаты выдавали в коридоре, по спискам, без всякой торжественности. Лина взяла свой, посмотрела на него и объявила, что бумажка выглядит дешевле, чем её проездной.

— А ты чего ждала? — спросил Дэмион.

— Не знаю. Ленточку хотя бы и улыбку.

— Ленточки не для школы отбросов. — Ответом была лишь ухмылка.

Мы вышли на школьный двор.

Май в Блэкфене выглядит лучше, чем весь остальной Блэкфен: пыль ещё не поднялась, тополя стоят зелёные, и даже болотная сырость от реки на пару недель отступает. Двор был полон, все со всеми прощались, кто-то плакал, кто-то громко договаривался встретиться в субботу, зная, что не встретятся.

Алиса сняла очки.

— Морок.

— Две минуты, — сказала она. — Мне нельзя долго, я прекрасно помню.

Она стояла, щурясь на солнце, и смотрела на двор. И по её лицу было видно, что она смотрит не на пятна, а на двор: на людей, на тополя, на ворота и кирпичную стену за ними.

Три дня назад она с трудом различала нос и брови. Сегодня она нашла глазами Лину с десяти шагов и сказала:

— Колючка, у тебя тушь потекла.

Лина немедленно полезла в карман за зеркальцем и только на середине движения замерла.

— Ты видишь мою тушь.

— Ага.

— С такого расстояния?

— Ага. — Алиса пожала плечами. — Плохо вижу, размыто. Но что чёрное под глазами — вижу.

Лина села прямо на школьное крыльцо и беззвучно заплакала, и это были первые слёзы, которые я видел у неё за все время знакомства. Похоже наша Колючка девочка с очень добрым сердцем.

А я смотрел на Алису и думал про строчку в её личном деле, которую добавил туда товарищ Ханта. Рекомендована к офицерским курсам. Вроде бы мелочь, а по факту запись, которая может серьезно изменить жизнь. Хотя меня больше беспокоило предложение, что барон оплатит ей полностью обучение в обмен на десять лет службы роду. Она тогда отказалась в ту же секунду.

Только предложение действует ещё три года, и северянин это специально проговорил вслух при всех.

Три года. За три года многое случается: рейтинг не подтверждается, деньги кончаются, команду разводят по разным домам. И в тот день, когда девочке с испорченным зрением станет по-настоящему худо, у неё в кармане будет лежать чужой номер и готовое будущее, оплаченное вперёд.

Я не собирался ей об этом напоминать. Я собирался сделать так, чтобы этот день не наступил. Так что надо будет придумать как действовать, на случай если она окажется не в одном доме со мной. Если я правильно понимаю, то дома это что-то наподобие ветвей в сектах. Ладно с этим будем решать позже, а пока стоит подумать как помочь Алисе с восстановлением зрения.

Сейчас у нее где-то минус восемь, если переводить на местную оптику. От минус двенадцати за три дня. Такой скорости я не закладывал даже в лучшем прогнозе, и объяснение у неё было ровно одно: три перемычки сняты, каналы пошли навстречу друг другу свободно, и организм восемнадцатилетнего человека делает остальное сам, потому что молодое тело хочет быть целым.

Дальше пойдёт медленнее, а потом рано или поздно наступит предел, который придется вскрывать и клянусь Небом, хочется чтобы он наступил позже, а у меня к этому времени была возможность стать сильнее. Так что, пока ей лучше ничего не знать про предел, поэтому когда-нибудь я ей об этом расскажу, но не сегодня.

— Так выпускники, — сказала Эйра.

Она стояла у ворот, где её ждала машина, и по её лицу было понятно, что решение принято до того, как она открыла рот.

— Сегодня вечером я всех жду в Погребальном Звоне. Только мы пятеро, посидим и обсудим нашу дальнейшую жизнь. Согласны?

— Придём, — сказал я за всех.

Машина уехала. Лина утащила Алису к автобусной остановке, обсуждая по дороге, что надеть в клуб, где бывают настоящие бойцы. Дэмион пошёл своей дорогой, и я отметил, что походка у него изменилась: он больше не берёг центр тяжести, как берегут его люди, ожидающие удара изнутри.

Я дошёл до ворот, когда меня окликнули.

— Доу. Задержись.

Кабинет Ханта не изменился с прошлого года. Тот же продавленный диван, тот же шкаф с папками, которые никто не открывал с позапрошлого набора, тот же запах дешёвого табака, въевшийся в стены так глубоко, что его не выветрить никаким ремонтом.

Он открыл окно, сел на подоконник и закурил.

— Ну и вляпался же ты, парень.

— Вы про ректора?

Хант кивнул.

Он не стал ни удивляться, ни делать паузу для значительности. Просто кивнул и выпустил дым в открытое окно.

— Я хочу, чтобы ты понимал масштаб, — сказал он. — Марк Вейл — единственный некромант ранга А- на всю провинцию. Не на графство, Доу. На провинцию, а это парень двенадцать графств, по три с лишним миллиона человек в каждом, и один такой. И насколько мне известно одаренных со стихией смерти в империи выше него рангом можно пересчитать по пальцам. Вот и думай.

Я молчал и лихорадочно считал. О ректоре меня предостерегали все подряд, но только Хант дал по настоящему жуткую информацию. Вейл не получил ранг А. Тот самый порог, за которым дают личное дворянство, и которых на всю империю около трёхсот, а новых появляется штук пять в год. И тот кто почти стал одним из этих трёхсот сидит в кресле ректора провинциальной академии графства и берёт себе личного ученика из приюта.

Такие

— И как и любой мертволюб он имеет своих кураторов в Бюро, — добавил Хант выпуская новую струю дыма.

Вот это уже была не новость, а подтверждение.

— Я так и думал, — сказал я.

Хант повернул голову.

— Думал?

— Он мне предложил сделку, на одной из чаш весов которой был разговор со следователями Бюро и я удивительным образом решил, что стать его учеником звучит как-то приятнее.

Старый охотник посмотрел на меня долгим взглядом, потом хмыкнул и стряхнул пепел за окно.

— Ты меня иногда пугаешь, Доу.

— Знаю.

— Ладно. — Он затянулся. — Из хорошего. Кайзер против Марка не полезет. Никто в здравом уме не полезет, а Герман, при всех его качествах, человек здравый. Так что с той стороны тебе можно выдохнуть.

— А с какой нельзя?

— С той, где ты сам себе находишь неприятности. — Хант ткнул сигаретой в мою сторону. — Ты убил барона на дуэли чести и теперь ты повесил на себя метку, того кто посмел пролить старую кровь. А с такой обычно долго не живут, но ты стал личной вещью человека, которому позволено больше, чем иному графу. И это ты ещё до столицы не доехал.

— Так вышло.

— У тебя всё время «так выходит». — Он помолчал. — Кайзером, кстати, занялись всерьез. Мы не прощаем тех кто губит молодежь. Ему в ближайшее время будет сильно не до тебя и очень повезет если останется живым.

Я кивнул, не задавая вопросов.

Задавать их было незачем. Человек, который передаёт такое, уже сказал ровно столько, сколько собирался, и лишний вопрос только испортил бы ему настроение.

Зато у меня был другой, и его стоило задать.

— Мистер Хант.

— Слушаю?

— Ваша задача выполнена, — сказал я. — Вы вывели школу на турнир и получили результат, которого от этой школы не ждали. Дальше мы уезжаем, и я вам больше не ученик. — Я посмотрел ему в глаза. — Так почему вы всё ещё выкладываете мне информацию, за которую в приличном месте берут деньги?

Хант засмеялся кашляющим смехом человека, который тридцать лет курит дрянной табак, и в этом смехе было настоящее удовольствие.

— Потому что я подписал контракт с Академией, — сказал он.

Я замер на секунду.

— С Академией Вэйхолла.

— Преподаватель боевой подготовки. — Хант затушил окурок о край подоконника и щелчком отправил его в кусты. — Ставка, жильё при корпусе, часы на все пять домов. С сентября приступаю к обязанностям.

Я сел на подлокотник дивана, потому что стоять расхотелось.

— Я так понимаю это приглашение было из-за нас?

— Из-за вас в том числе, ну и братство конечно поспособствовало, чтобы совет попечителей не слишком раскрывали свои пасти, что калека будет учить детей. — подтвердил он. — Предложение мне сделали, на следующее утро после того, как вы сняли оборону с четвёртой точки.

Я замолчал.

— Вот именно парень, — сказал Хант, глядя, как я это пересчитываю. — Турнир вы тогда ещё не выиграли и имели все шансы провалиться, а ко мне уже подошли с предложением.

— Значит, он смотрел не на победу.

— Он смотрел, как пятеро сопляков из худшей школы графства двое суток держат точку, которую очень качественно топили. — Хант жестко усмехнулся. — Победу можно купить, договориться, подтасовать. А двое суток на острие атаки не подтасуешь, там либо стоишь, либо нет. Марку не нужен был мой послужной список, ему нужен был человек, который сделал вот это. — Хант достал вторую сигарету, покрутил и не стал прикуривать.

— Он знает, про ваши проблемы?

— Знает.

Сказано было спокойно и без всякого удивления.

— Он знает про меня всё, что можно узнать, и половину того, что нельзя, — продолжил Хант. — И взял. Ему нужен отличный преподаватель боевой подготовки, а всё остальное он готов терпеть, пока я делаю свою работу. Вот такой он человек, Доу. Запомни это про него: он не боится того, что может использовать.

Я кивнул и запомнил слова однорукого. И заодно отметил про себя то, о чём говорить вслух не стоило.

В дела своего братства Хант вернулся сразу после инициации. Значит, к тому утру, когда к нему подошли с бумагой, он уже был человеком Львов при исполнении, и предложение легло ровно туда, куда ему было нужно.

Вейл предложил место. Хант его не искал и не отказался.

Оба получили что хотели, и оба знают, что второй это понимает.

— Значит, увидимся, — сказал я.

— Увидимся. — Хант наконец прикурил. — Да, чуть не забыл.

Он вытащил из ящика стола сложенный лист и протянул мне.

— Андерсон, как и обещал, выбил тебе курс полевой медицины. Факультатив, первый год, зачёт с практикой.

Я развернул. Бланк Академии, печать, подпись. Внизу, в графе преподавателя, стояло имя, от которого у меня на секунду стало очень пусто в голове.

Кайра, тот самый лекарь, что спасла Алису от смерти. Та, что брала у меня кровь «на заражение после разлома». Та, что смотрела на меня через толпу на награждении так, как смотрят на цифру, которая опять не сошлась.

— Слышал, что она хороший специалист. Да и внешность у нее конечно отпад. — сказал Хант, наблюдая за моим лицом. — Тебе повезло парень. — Он все-таки прикурил сигарету чиркнув своей любимой зажигалкой и затянулся. — Полевую медицину в академиях читают отставные медики, которые уже двадцать лет ничего не резали. А эта из практикующих.

Я сложил бумагу и убрал во внутренний карман.

Курс полевой медицины — это лаборатория, реагенты, доступ к материалам и практика, за которую стипендия не платит ни кредита. За такое в моём положении дерутся.

И вести его будет единственный человек в Вэйхолле, который уже держал мою кровь в пробирке.

Небо, ты сегодня в ударе.

— И вот что ещё, Доу. В школе я был твоим наставником, и мне многое сходило с рук. В Академии я буду преподавателем, а ты студентом одного из домов, и

— Понимаю.

— Ни хрена ты не понимаешь. — Он выдохнул дым в окно. — Здесь ты был лучшим в школе для отбросов. Там ты будешь никем в месте, где половина курса знает друг друга с одиннадцати лет и где твоё имя означает ровно одно: стипендиат по квоте, взятый по указу.

— И ученик ректора.

— И ученик ректора, — согласился Хант. — Что в их глазах хуже.

Он посмотрел на меня через дым.

— Тебя за это будут ненавидеть все пять домов, парень. Ты для них не человек, а чужая рука в их доме. Готовься к неприятностями.

Я поднялся.

— Готовлюсь, — сказал я. — Спасибо, что предупредили, старший.

— Не благодари. — Хант отвернулся к окну. — Когда узнаем в какой дом ты попал, то наша сделка продолжится….

Глава 12

Снизу шёл ровный, тяжёлый гул идущий сквозь пол и стены сразу, будто дышало само здание. Вечер пятницы, полный зал, и где-то там, под нами, двое взрослых мужчин зарабатывали себе на жизнь единственным доступным им способом разбивая друг другу лица под рев веселящейся толпы.

В кабинете этот гул почти не мешал. По приказу Эйры рабочий стол с бумагами слуги отодвинули в сторону и поставили посреди комнаты низкий и удобный стол рядом с которым было куча удобных подушек. В кое веки вместо электрического света она зажгла старые красные фонари под потолком и тут стало гораздо уютнее.

Мы сидели впятером второй час.

Лина отыскала вино раньше, чем села, и с тех пор бралась за чайник ровно один раз — понюхать и поставить обратно. Дэмион наконец-то ощущался подростком, а не человеком который готов в любой момент начать резню. Алиса устроилась рядом с ним и время от времени снимала очки на минуту, чтобы посмотреть на нас по-настоящему, но куда приятнее было, что наш отморозок оттаивал когда она рядом.

Я вспомнил как она его боялась, но все равно мне помогла с допросом, а сейчас сидит рядом и улыбается когда он как бы случайно прикасается к ее бедру.

— Так, — сказала Лина, ставя чашу. — Пока мы все ещё трезвые. Кто-нибудь вообще читал, что нам прислали? А то там такой ворох бюрократической зауми.

— Читал, — сказал Дэмион.

— И?

— Тебе кратко или подробно?

— Давай по простому, чтобы даже я поняла. — Она усмехнулась и сделала глоток из бокала.

— Ну тогда давай по простому. Мы должны быть двадцать восьмого мая в общежитие Академии Вэйхолла до полудня. — Он отставил чашу с вином. И я неожиданно понял, что Дэмион все больше перенимает у Ченов их традиции. Даже сейчас вместо бокала чаша, которая ему была удобнее как и мне. Любопытно, Эйра поставила всем и бокалы и чаши, но Алиса и Лина взяли бокалы, а вот мы втроем чаши. Голос Кросса вывел меня из моих мыслей. — Выравнивающий курс для стипендиатов и квотников, с конца мая по конец августа. Проживание в корпусе, питание за счёт Академии, участие в хозяйственных работах по расписанию.

Лина застонала и уронила голову на руки.

— Летом. Три месяца. Учиться. А как же тусить и веселиться?

— Вот такая у нас судьба.

— Мы что, в тюрьме?

— Мы в квоте, подруга. А это может оказаться хуже тюрьмы, но это шанс выбраться из окружающего нас дерьма. — сказала Эйра.

Она произнесла это спокойно, но я отметил, как напряглись мышцы ее шеи когда она произнесла эти слова. Эйра Чен мечтала вырваться из криминального бизнеса своей семьи, но чем дольше я смотрел на нее тем сильнее понимал, стоит произойти проблемам в семье, то старейшинам придется подвинуться. Наша Ледышка станет Ледяной королевой семьи Чен, а несогласные умрут. Ее психованый братец об этом позаботится даже без приказа.

— Такой курс делает каждая академия для своих квотников, — продолжила она. — Официально — чтобы мы не завалили первый триместр. Программа школ разная, а спрос со всех одинаковый: дети из крутых школ связанных с орденами идут по своим программам с одиннадцати лет, у них дома репетиторы и родовые техники, а мы пять лет учились по общей.

— То есть нас подтягивают, — сказала Алиса.

— Подтягивают.

— А хозяйственные работы зачем?

— Затем, что нас кормят и селят бесплатно всё лето. — Эйра пожала плечами. — Лаборатории, склады, теплицы, помощь на кафедрах. Не каторга, но и не отдых. Проживание вне общежития запрещено. Так что я тоже буду жить не в нашем особняке.

Лина подняла голову.

— Погоди. А остальные? Ну, эти, орденские.

— А остальные приедут первого сентября, отдохнув три месяца дома. За них платят поручители и от поручителя зависит в какой дом из какого ордена они попадут.

— Прекрасно, — сказала Лина. — Просто прекрасно. — В ее голосе было столько яда, что его хватило бы сделать все окрестные болота мертвыми.

— Кросс, ты крутой боец, но иногда ты реально безэмоциональный отморозок. — Лина повернулась ко мне. — Мертвец. Вот скажи, а ты про Академию что выяснил?

Все посмотрели на меня.

— Ничего. — Все кроме Дэмиона смотрели на меня в шоке и пауза вышла содержательная.

— Ничего? — переспросила Лина.

— Совсем ничего. Я знаю название города и академии, знаю, что там пять или шесть домов, и знаю, что нас туда взяли со стипендией. — Я налил себе вина. — До победы в турнире меня всё это не касалось.

— Как это не касалось⁈

— А так. — Я пожал плечами. — Если бы мы не взяли турнир, никакой Академии бы не было и думать было бы не о чем. У меня две недели болела голова о том, как не дать нам провалиться на турнире. Простите, но структура студенческих обществ в этот список не влезала.

Дэмион фыркнул в чашу.

— То есть ты серьёзно, — сказала Лина. — Человек, который знал как эффективнее использовать каждого из нас, не знает, куда мы через полторы недели поедем жить на четыре года.

— Именно.

— Мертвец, ты больной психопат.

— Возможно. — Я отпил. — Но это ничего не меняет.

— В смысле?

— В прямом. — Я поставил чашу. — Куда бы меня ни определили, я

— Звучит очень мрачно, — сказала Алиса.

— Скорее это звучит крайне точно, — поправила Эйра.

Она сидела прямо, как сидела всегда, и вертела чашу в пальцах.

— Мертвец в основном прав. Только про «поставят куда выгодно» он прав меньше, чем ему кажется.

— Просвети, — сказал я.

И вот тут мне стало интересно какое у нее видение ситуации. Эйра Чен человек, который вырос среди людей, принимающих решения и в отличие от меня она куда лучше знает этот мир, так что может заметить нечто такое, что я попросту упущу из виду.

— Смотри сюда. — Она отставила чашу. — Ты думаешь, что распределение — это когда сидит комиссия и раскидывает всех по способностям. Так не бывает.

— А как бывает?— Спросил я с усмешкой, уже зная ответ.

— Половина курса знает свой дом со старшей школы. — Эйра сказала это буднично, но под ее льдом бушевало море эмоций. — Отец состоял в доме — сын идёт туда же. Дядя состоял — племянник идёт. За приличных детей поручительство подписывают ещё до того, как они сдадут выпускные, а если род со связями, то за год. Никакого распределения для них нет, есть лишь подтверждение.

— Значит, распределяют только нас, не приличных и нерукопожатных.

— Распределяют остаток. — Она посмотрела на меня. — Квотников, стипендиатов, всех, кто пришёл без родни. Указ обязывает дома брать таких, и дома берут, потому что за неисполнение бьют по попечителям. Но кого именно и сколько — вот это уже решается наверху.

Алиса, которая до этого молча ела, вдруг подняла голову.

— Стоп.

Все повернулись.

— Значит, мы три месяца живём в Академии до того, как нас распределят, — сказала она медленно. — Учимся, работаем, ходим по одним и тем же коридорам. Все квотники курса, все на виду. А дома решают, кого брать, только осенью.

— И?

— Тогда это не курс. — Алиса сняла очки. — Это смотрины.

За столом резко стало тихо, а я внутреннее аплодировал своей ученице.

Лина посмотрела на неё, потом на меня.

— Мертвец. Она права?

Я мог бы промолчать. Мог бы сказать, что это перебор и что не надо искать второе дно там, где просто расписание.

Но за столом сидела девочка, которая читает намерения людей лучше, чем я читаю их каналы, и врать ей было и бессмысленно, и оскорбительно.

— Права, — сказал я.

— Да ладно! — Лина выпрямилась. — Три месяца нас будут разглядывать?

— Три месяца вас будут оценивать, — поправил я. — Это разные вещи. Разглядывают на улице, когда решают я бы да. Тут скорее оценивают по делу.

— По какому делу?

— По любому. — Я поставил чашу. — Как вы работаете на занятиях. Как таскаете ящики на складе. С кем садитесь есть, кому уступаете, с кем спорите и как быстро сдаётесь. Через три месяца у каждого дома будет на вас бумага. И вот по этой бумаге вас и разложат в сентябре, а не по рангам из аттестата.

— Ты ведь этого не знал, — сказала Эйра. — Ты сам говорил, что ничего не выяснял.

— Я и не знал. Мне сейчас Морок сказала.

— И ты сразу поверил?

— Я сразу посчитал, как и ты, союзница. — Я развёл руками. — Зачем ещё держать три месяца в одном месте людей, которых ещё никуда не приписали? Подтянуть можно было и за месяц. Работать за еду мы могли бы и по домам. А вот посмотреть на человека в деле три месяца подряд — этого никакими бумагами не заменишь.

Дэмион медленно кивнул.

— Значит, лето — это уже экзамен.

— Именно, — сказал я. — Просто нам не сказали, что они уже началась.

Дэмион перестал жевать.

— То есть нас поделят как… что?

— Как нагрузку для правильных, — сказала Эйра. — Каждый дом обязан принять свою долю. И каждый дом хочет получить в этой доле кого-нибудь полезного, а не одну обузу.

Я слушал и думал о том, что ничего нового человечество не придумало и не важно про какой мир мы говорим.

В Небесной империи великие секты набирали внешних учеников тысячами. Тысячи мальчишек с гор и из деревень, отобранных по капле таланта, распределялись по залам и пикам, и распределяли их точно так же: своих — по родству, чужих — по остатку. Разница только в словах. Там это называлось «приписка к залу», здесь называется «дом».

А потом внешних учеников стравливали друг с другом, и это тоже никто не называл вслух.

— Ладно, — сказала Лина. — Про принцип поняли. Теперь давайте я расскажу про сами дома, потому что мы, я смотрю, все тут такие аристократы, что просто слов нет. Я работала в одном интересном месте и там человечек успел поработать в нашей академии.

— Значит так. Мортейн. Самый маленький и самый противный. Старая знать, и всё, других там не бывает. Их на курсе человек десять-двенадцать, и они специально не набирают больше, потому что чем меньше, тем выше пробы.

— Оттуда идут в палату Меча, — вставила Эйра.

— Оттуда идут куда хотят. — Лина махнула рукой. — Дальше. Аргентайн, самый большой. Деньги. Всё про деньги: кто сколько стоит, кто сколько принесёт, у кого какая семья и какой оборот. Благородные там тоже есть, но, — она усмехнулась, — обедневшие. Младшие сыновья, которым не досталось нихрена кроме фамилии. В Мортейне таких за своих не держат, а в Аргентайне держат, если человек умеет зарабатывать, то старое имя будет лишь дополнительным бонусом.

Я отметил про себя, что туда почти наверняка попадёт Баррет, и что для его отца это ровно тот дом, за который стоило платить.

— Уинтерборн, — продолжила Лина. — Тоже большой. И вот про него я вам ничего толком не расскажу, кроме одного: у них за спиной какой-то герцог с севера или откуда там, и они этим очень довольны.

— Не какой-то, — сказала Эйра. — Герцог Уинтерборн. Дом носит его имя не для красоты. Говорят там готовят серьезных охотников, северные

— Ну вот. — Лина развела руками. — Как я и говорила.

— И что это значит? — спросил Дэмион.

— Это значит, что у них есть деньги, места и связи по всей провинции, — сказала Эйра. — И что всё это стоит очень конкретных вещей.

Дэмион кивнул и ничего не сказал, а я посмотрел на него внимательнее.

Парень, у которого в крови соединились лёд и тьма, и ядро уже фактически стало B ранга. Парень, который только вырвался на свободу и который прекрасно понимает, что его будут пытаться привязать любой ценой и что он этого боится. Боится не удержаться от соблазна пойти по простому пути. Если где-то в Академии сидит дом с деньгами, местами и связями, который берёт таланты в обмен на «очень конкретные вещи», — то Дэмиону Кроссу предстоит очень интересный год.

— Дальше Блэкторн, — сказала Лина. — Вот этих я уважаю.

— Почему? — спросила Алиса.

— Потому что они единственные, кто занимается делом, а не собой. Их прозвище Дом разлома. Их готовят на границу, у них практика вдвое против остальных, и у них же, — Лина посерьёзнела, — по слухам, за четыре года всегда кто-то не доучивается.

— В смысле не доучивается?

— В прямом смысле, Морок.

За столом стало тихо. Гул снизу на секунду поднялся и опал: там кто-то упал.

— И ты их за это уважаешь, — сказал Дэмион.

— За это и уважаю. — Лина не улыбалась. — Остальные четыре года учатся, чтобы потом красиво стоять на приемах и улыбаться, а потом все это конвертировать в бабки. А эти учатся, чтобы вернуться. Мне такое понятно, хотя лично я предпочту улыбаться на приемах.

— Тебе туда и надо, — заметила Эйра.

— Не не не. Мне туда точно не надо. — Лина фыркнула. — Мне надо, чтобы мне налили еще винишка. Я воздушник, а это значит напал и отступил, чтобы потом напасть снова. Я не предназначена для долгих жестких схваток. В разлом я готова идти только если рядом кто-то большой и тяжёлый, а еще лучше чтобы он был куда медленнее меня.

Все рассмеялись над этой незатейливой шуткой, которая была далеко не шутка. Я слушал этот трёп и отмечал про себя то, чего они пока не отмечали. Лина только что сказала правду о себе, и сказала все верно. Воздушник без поддержки тяжёлого бойца рядом действительно стоит немного, если его ядро не налито силой, а голова не содержит эффективных техник. У Лины не было ни того ни другого, было лишь чутье и умение мгновенно реагировать. Она работала вместе с Кроссом, привыкла к его спине и выстроила под неё всю свою манеру.

В доме, где Кросса не будет, ей придётся собирать эту манеру заново под чужого человека, которому она не доверяет.

И то же самое, только хуже, ждало Алису.

— И последние два, — сказала Лина. — Хартвелл и Фенвик. Местные. Тут проще всего: это не ордена, а просто дома. Место дадут, кормить будут, учить будут. А ордена за ними нет, знака нет, и наверх оттуда никто никого не тянет.

— Мусорка, — сказал Дэмион.

— Не мусорка. — Эйра сказала это резче, чем собиралась, и я отметил это тоже. Она уже смирилась, что это ее судьба. Как бы государство не говорило о том что у всех равные права, но цинлане все равно еще граждане второго сорта и плевать сколько у них денег. А тут еще и деньги не очень чистые. — Просто дом без сети. Туда попадают те, за кого некому подписать.

— То есть мы.

— То есть мы.

Лина взяла чашу, посмотрела в неё и сказала то, ради чего, кажется, весь этот разговор и завела:

— Нас раскидают.

Никто ей не возразил.

— Клянусь Светом, нас раскидают, ребят, — повторила она. — Вот честно. Пятерых из одной школы, которые только что взяли турнир графства всей толпой, никто в один дом не поставит. Я, может, дура, но не настолько.

— Ты не дура, — сказал я.

— Спасибо, Мертвец. — Она поморщилась. — Хотя лучше бы ты со мной поспорил.

— Не буду. Ты права.

Алиса сняла очки.

Она смотрела по очереди на каждого своими новыми своими глазами и по лицу её было видно, что она уже всё поняла и просто ждала, пока скажут вслух.

— Совсем по разным? — спросила она.

— Скорее всего, — сказала Эйра.

— И меня закинут одну?

Вот этот вопрос был плохой, и он повис.

— Не знаю, — честно ответила Эйра.

— А как считают? — спросила Алиса. — Ну, кого куда. По рангу?

— По рангу тоже.

— Тогда меня возьмут последней. — Она сказала это без всякой жалости к себе, как читают вслух прогноз погоды. — У меня C с минусом, я слепая наполовину и в бою от меня толку меньше, чем от любого из вас. Если каждый дом хочет получить кого-то полезного, а не обузу, то я как раз обуза.

— Морок, — начала Лина.

— Колючка, я не жалуюсь. Я считаю расклады. — Алиса повернула лицо ко мне. — Мертвец, скажи честно. Я ведь права?

Хороший вопрос. Правильно поставленный, заданный тому, кто не станет врать.

Соврать было легко. Она бы даже поверила: у неё сегодня хороший день, зрение вернулось на четверть, и ей очень хотелось услышать, что всё будет нормально.

— По их бумагам права, — сказал я.

Лина зашипела и тут же влила в себя вино.

— По их бумагам, — повторил я, — ты слабый боец с ограничением по здоровью, и в отчёте ты будешь стоять в конце списка. Это правда, и делать вид, что это не так, я не буду.

— Как я и думала.

— Но есть вторая часть правды. — Я подался вперёд. — В их бумагах нет графы «видит засаду сквозь камень». Нет графы «положила тварь, которая прокусила бы Молоту голову, с одного выстрела и это при том, что остальные не успели среагировать».

Алиса задумчиво молчала.

— Тебя посчитают по рангу, потому что считать больше нечем, — сказал я. — А потом ты один раз сделаешь то, что умеешь, при свидетелях, и пересчитают заново. Так работает везде, Морок. И в разломе, и в Академии,

— А если не пересчитают?

— Тогда пересчитаю я.

Она подумала над этим секунды три и кивнула.

Дэмион смотрел на меня через стол, и по его лицу было видно, что он услышал не то, что услышала Алиса. Он услышал «пересчитаю» и понял это буквально.

Я не задумываясь подтвердил его мысли о том, что Алекс Доу не остановится на попадание в Академию графства.

Я смотрел на них и думал.

В Небесной империи подобные вещи делали намеренно. Не случайно, не по недосмотру, а как часть системы: близких разводили по разным пикам с первого дня. Братьев разлучали, друзей разбивали, любовников отправляли на разные склоны горы и следили, чтобы виделись пореже.

А потом стравливали.

Соревнования между залами, распределение ресурсов по результатам, право первого выбора техник за победу — всё это существовало ровно для того, чтобы человек однажды встал напротив того, с кем вырос, и выбрал: он или я.

Большинство ломалось. Одни предавали, другие сдавались, третьи всю жизнь тянули за собой чувство вины и потому не поднимались выше среднего.

А те немногие, кто проходил через это и не разжимал рук, вырастали в чудовищ.

И когда-то я стал одним из таких чудовищ.

Здесь, скорее всего, никто ничего не задумывал специально. Просто удобно: сильную связку не ставят в один дом, чтобы не перекосить междомовые. Административная логика, никакого злого умысла или же нет. Хотя в целом плевать результат будет тот же самый.

— Значит, так, — сказал я вслух. — Нас разведут. Не завтра. У нас есть целое лето, и это больше, чем я рассчитывал. Но в сентябре разведут, и никто нашего мнения не спросит. — Я оглядел четверых. — Дальше начнётся то, чего вы пока не видите, поэтому слушайте сейчас, пока мы за одним столом.

— Ты уже придумал план, — сказала Эйра.

— Я говорю очевидное. — Я поставил чашу. — В каждом доме вам будут объяснять, что дом — это семья. Это правда. В каждом доме вам будут объяснять, что чужой дом — это соперник. Это тоже правда. А через полгода где-нибудь на междомовых Кросс встанет напротив Колючки, и им обоим объяснят, что это нормально, потому что дом важнее.

Лина открыла рот и через мгновение закрыла.

— Так вот. — Я посмотрел на каждого по очереди. — Мне плевать, что вам будут объяснять. Дома дадут нам, а не мы сами их выбрали. Мы уже сделали свой выбор и с тех пор ничего не изменилось.

— Красиво сказал и я с тобой, Алекс — заметил Дэмион. — А есть, что по конкретике?

— По делу три вещи. Первое: раз в неделю мы видимся все вместе, где угодно, хоть в столовой, хоть на улице, и это не обсуждается. Второе: если у кого-то беда, он говорит остальным, а не решает сам и молча. — Я задержался взглядом на Алисе, и она это заметила. — И третье. Дом — это место, где вы живёте, а не то, кто вы.

Стало тихо.

Эйра поставила чашу.

— Есть ещё одно, — сказала она. — И это неприятное, поэтому я скажу это сегодня, а не когда мы уже приедем.

Все повернулись.

— Вас будут проверять. Каждого. Первые недели две. — Она говорила ровно, как человек, который знает предмет. — Не бить и не травить, для этого есть правила и наставники. Проверять. Кто вы, откуда, что умеете, за кого держитесь и сколько с вами можно позволить.

— И как это выглядит? — спросил Дэмион.

— По-разному. Кому-то не оставят место за столом. Кого-то поставят в пару с человеком, который его завалит. Кому-то очень вежливо объяснят, что в этом доме не принято приходить в столовую в такой куртке.

— А потом?

— А потом станет ясно, кем тебя записали, и переписать это будет очень трудно.

Лина скривилась.

— И что делать?

— Уверена, что Мертвец уже придумал план, — сказала Эйра.

Я кивнул и посмотрел на этих детей. Еще недавно они радовались своей победе, а теперь боятся ее плодов. Ничего, у них есть недобрый дядюшка Линь Ша, которой хочешь не хочешь, а должен стать дворянином. И лезть наверх гораздо комфортнее, когда есть на кого опереться.

Люди везде одинаковые: сначала выясняют, можно ли с тобой, потом решают, кто ты. И значит нужно показать, кто мы такие.

— Правило простое, — сказал я. — В первые дни не показывать ни силу, ни слабость. Проигрывать нельзя, потому что запишут в слабые и потом будут давить. Побеждать красиво тоже нельзя: тот, кто с порога всех расшвырял, получает не уважение, а очередь желающих проверить лично.

— То есть?

— То есть побеждать скучно. — Я оглядел их. — Без техник, без эффектов, без добивания, все как любит наш Отморозок. Один раз, тихо, до результата и без унижения. Человек, которого ты положил и не растоптал, потом обычно оказывается полезным.

Дэмион хмыкнул.

— А если травят по-настоящему?

— Тогда по-настоящему и отвечаешь, но уверен тебя не будут трогать. Ты ощущаешься слишком опасным. — сказал я. — Один раз, так, чтобы больше не пробовали, и желательно при свидетелях, которые потом объяснят, что ты был прав. Но до этого доводить не надо, но если припрет лучше пустить кровь чем терпеть унижения.

— Ты сам-то доведёшь, — заметила Лина. — Готова поставить свою стипендию, что ты первый влезешь в неприятности.

— Конечно влезу.— Я пожал плечами и усмехнулся. — Мне можно, я всё равно уже изгой. А вот вам не надо.

Дэмион поднял чашу.

— Ну, что, тогда за команду.

— За команду, — разом ответили мы все и выпили.

— Всё равно неправильно, — пробормотала Лина. — Я думала, мы вместе поедем. Ну то есть вместе-вместе.

— Мы вместе и поедем, — сказала Алиса. — Просто спать будем в разных зданиях.

— Морок, ты слишком спокойная для человека, которого сейчас отправят к незнакомым людям.

— Я полуслепая девочка из захолустья, которую отправят к незнакомым людям, — согласилась Алиса. — У меня раньше не было друзей, а теперь есть вы.

Лина немедленно полезла к ней обниматься, чуть не опрокинув стол. А потом вино сделало свое дело расслабив их.

Снизу шёл гул. Внизу дрались за деньги, наверху пили вино пятеро восемнадцатилетних, только что получивших аттестаты, и стена между этими двумя мирами

Я сидел и смотрел на них.

Через три месяца нас разложат по чужим домам, каждому объяснят, кто он теперь и кому обязан, и найдётся достаточно людей, готовых объяснить это подробно и убедительно.

Три месяца. Слишком мало для того, чтобы кого-то из них выучить как следует, но достаточно, чтобы приучить чужих людей к мысли, что эту пятёрку лучше не трогать. Они мои, а тигр никогда не отдаст свою добычу….

Глава 13

Есть во всех мирах то что я ненавижу больше чем бессмысленная жестокость и пороки и имя ему бюрократия. По моим расчетам я должен был быть в столице графства в обед, реальность оказалось куда более жестокой. Больше половины дня мне пришлось потратить на всякую муть вроде подписания обходных листов, сдачу книг в библиотеки и сверка всех необходимых документов. Прочитать и подписать кучу бланков, ведь я не просто ученик, а приютский и отчетностей по таким как я намного больше.

В отличие от всей этой бумажной волокиты флигель я сдавал двадцать минут.

Собирать было почти нечего. Травы в короб, короб в сумку, нож и иглы разместились на своих законных местах, а из одежды оставил лишь белье и пару футболок, которые убрал в рюкзак. Все остальное на свалку, с момента моего заселения я набрал еще несколько килограмм мышечной массы и теперь при росте метр восемьдесят пять у Алекса Доу вес стал восемьдесят три килограмма. Уже неплохо, но мне станет комфортнее когда мяса на этих костях нарастет побольше. Хотя бы до девяносто килограмм. С этими мыслями я осмотрел комнату и ухмыльнулся. Всё, что я нажил за здешнюю жизнь, уместилось в небольшую сумку и обычный рюкзак.

Манекен остался стоять внизу. Я подошёл, положил ладонь на глиняное плечо и усилием воли подплавил черты лица. Незачем кому-то знать, что кто-то отрабатывает техники на конкретном человеке. Когда выродок сдохнет, лишние следы нам совершенно ни к чему.

Исправленное лицо равнодушно смотрело в стену, а я улыбнулся и подумал, что он никуда не денется, как только Алиса будет готова ее месть свершится, а потом к нему приду уже я.

Хант ждал во дворе, привалившись к стене у входа, и курил свои вонючие сигарет.

— Всё?

— Всё. — Я отдал ему ключи.

Он взял их и посмотрел на связку так, как смотрят на вещь, которую отдавали кому-то и получают обратно, — с той короткой заминкой, которая бывает у людей, отмечающих для себя окончание периода.

— Маловато вещей для парня с таким мотоциклом, не находишь? — Вроде простой вопрос, а с другой стороны если такой мотоцикл оплачивать деньгами, то получится, что мне подарили почти годовой доход работяги выше среднего.

— Это подарок от товарищей.

— В этом захолустье только люди Тэйлора могли сделать подобное, а значит ты у нас еще и в хороших отношениях с волками. Как интересно. Учти, что и среди высокородных есть любители покататься, так что готовься к вопросам. — Он смотрел на моего металлического Лао Байя и думал о чем-то своем. Вот только о чем?

— Спасибо за совет, старший. — От этих слов Хант улыбнулся и убрал ключи в карман.

— Не подохни там за лето, Доу. У меня контракт только с сентября, а пока надо найти Карен приличного преподавателя.

— Постараюсь.

Он затушил бычок о подошву туфель и точным щелчком отправил бычок в урну, а потом протянул мне свою единственную руку.

Я пожал его тяжелую покрытую мозолями руку, по которой читалось, что для него куда привычнее тесак, а не указка преподавателя.

— До встречи в Академии, — сказал Хант.

И ушёл в корпус, не оборачиваясь.

Я перекинул через седло сумку, закрепил и посидел с минуту, положив руки на бак, слушая, как под ладонями греется на солнце нарисованная белая шкура. Вдох выдох, а потом я нажал кнопку.

Компрессор вышел на холостые с высоким свистом, под свистом лёг тяжёлый бас, и вдвоём они сказали то, что говорят каждый раз: поехали уже, хватит сидеть.

От Блэкфена до Вэйхолла четыре с половиной часа, если ехать как ездят нормальные люди. Но кто сказал, что Алекс Доу нормальный?

Первые полчаса пока грелась резина, и я шёл спокойно, разбираясь с трафиком на выезде из города. Потом кончились дома, начались болота, шоссе выпрямилось в серую линию до горизонта, и я втопил по полной.

Двести сорок сил ударили в поясницу.

Есть вещи, которые в моей прошлой жизни считались привилегией культиваторов высокого ранга и стоили десятилетий работы. Полёт на духовном мече — одна из них. Я летал двести лет и привык относиться к этому как к удобному способу передвижения.

Здесь же было все наоборот.

Здесь земля была не далеко внизу, а под самым коленом, в сантиметрах, и она неслась мимо с такой скоростью, что переставала быть землёй и становилась серой полосой. Ветер бил в грудь и рвал куртку. Свист компрессора поднимался и падал на каждой передаче. И машина подо мной каждую секунду хотела вырваться, а я каждую секунду её держал. Больше всего этот мотоцикл напоминал дикого коня, что каждую секунду пытается взвиться на дыбы и лишь сильная рука его удерживает в повиновении.

Я счастливо расхохотался в шлем где-то на середине пути и хохотал, кажется, километров пять, которые пролетели в одно мгновение. Небо как же это прекрасно.

На середине пути я остановился. Не потому, что устал, а потому что справа от шоссе, на пригорке, стояла заправка с навесом и тремя столиками, а за ней открывалось то, ради чего люди в этом мире вообще ездят по дорогам: поля до горизонта, редкие перелески и небо, которого в Блэкфене не бывает, потому что там всегда болотная дымка.

Я взял кофе, который здесь варили отвратительно, но то что они называют чаем было еще хуже и присел за столик, чтобы просто посмотреть вдаль. Почти девять месяцев я в этом мире и за этот период успел многое, но факт остается фактом, у меня не так много времени. Четыре с лишним года и если клятвы не будут закрыты мне придется не весело. Да можно будет на пару лет задержать действие этого ублюдочного контракта, еще пару лет выжирать чужие жизни перенаправляя на них воздействие. Ублюдков, которых мне не жаль всегда легко найти, но это не отменяет самого важного, что пока я еще слишком слаб,

Хватит Линь Ша, нервы ни к чему хорошему не приведут, нужно выдохнуть и принять ситуацию достойно. Мне уже пора заняться Кайзером и Лидией, глядишь я тогда сумею закрыть хотя бы одну клятву, а это даст мне дополнительное время на решение остальных проблем.

Мимо шли фуры. Заправщик, парень лет двадцати, четыре раза прошёл мимо Лао Бая, каждый раз делая вид, что идёт по делу, и на пятый не выдержал:

— Это же Россо Диаволе? Но он совершенно не похож на остальные версии.

— Когда-то был именно им.

— В смысле был?

— В смысле от донора остались лишь рама и половина мотора. — Я отпил бурду из стаканчика. — Остальное собрано руками моего товарища.

Парень постоял, глядя на белого тигра по боку, и сказал с искренней тоской:

— Красивая.

— Красивый, — поправил я.

— А?

— Он. Не она.

Заправщик посмотрел на меня как на человека, который назвал свой автомобиль по имени, и ушёл, а я допил кофе и подумал, что в моём мире за такую вещь дрались бы поколениями.

Духовных зверей нельзя купить. Их находят, побеждают, приручают или заключают с ними договор, и ты можешь выжить после этого если конечно повезёт. А тут человек с гаечным ключом собрал мне зверя из железа за полтора месяца, потому что я его зашил.

Мир, в котором такое возможно, я, пожалуй, готов был признать неплохим.

В Вэйхолл я въехал за три часа сорок минут, и последние двадцать из них ехал как приличный человек, потому что в столице графства висят камеры, а объяснять камерам, почему у безродного стипендиата под задницей машина стоимостью в небольшой дом на окраине Блэкфена, я был не готов.

Город принял меня равнодушно.

Все та же каменная кладка, кованые балконы, витрины, разносчики, гербы что мелькали то тут то там. Через неделю я буду здесь жить, а через три месяца меня определят в дом, где меня никто не ждёт. И тогда мне нужно будет создавать новую репутацию. Везунчик-калека плохая рекомендация для высшего общества, так что придумаем себе новую личину, но это через неделю, а сейчас меня ждала лучшая женщина в этом мире. И клянусь Небом, я слишком соскучился по ней, чтобы ждать лишний час.

Квартиру Мира сняла в тихом квартале за рекой, в четырёх кварталах от набережной, на третьем этаже старого дома с крутой лестницей и запахом воска на площадках. Дом был из тех, где живут вдовы чиновников и отставные преподаватели: чисто, скучно, никто ни к кому не ходит.

Идеальный выбор, чтобы жить незаметно, хотя она всегда выбирала идеально. А вот я со своим мотоциклом мягко говоря привлекаю внимание, но сейчас мне было плевать.

Я поднялся на нужный этаж и аккуратно постучал в дверь, которая тут же открылась. И в проеме стояла моя прекрасная женщина в полупрозрачном халате на голое тело.

Шаг вперед и сумка с рюкзаком полетели в сторону, а дверь за спиной захлопнулась с грохотом. Такие вкусные алые губы впились в меня, а потом мир исчез.

Мира затащила меня спальню, по пути лишившись своего миленького халатика, а ее требовательные руки снимали с меня все лишнее, пока мы не остались лишь такими какими нас создало Небо. Хаосе сплетенных рук и тел, множество поцелуев и ласк, где не было месту стеснения. Ее руки и прекрасные чувственные губы творили истинное волшебство.

Ее пальцы скользили по моему телу, и от этих прикосновений было необычайно хорошо. Она точно знала, чего хочет, и я ей давал это в полной мере. Страсть затопила наше сознание и мы ласкали друг друга как дикие звери.

Здесь и сейчас она хотела меня, а я хотел ее. Мы любили друг друга яростно и страстно, забыв обо всем, что было за пределами этих стен. Ее огненная страсть наполняла мое ядро тяжелыми каплями силы.

Мира прекрасно знала свое тело, знала, что приносит ей удовольствие, и не стеснялась показывать это. Она выгибалась навстречу моим рукам, направляла меня сквозь закушенные губы. И эта её уверенность заводила сильнее любых слов.

Когда мы окончательно выдохлись, то уже просто лежали, прижавшись друг к другу. Ее голова покоилась на моей груди, рядом с сердцем. А я гладил ее роскошные волосы, наблюдая за ней с улыбкой.

— Я соскучился, красотка.

— Это заметно. Очень заметно. — В ее голосе звучала приятная усмешка. — Ты удивительно рано.

— Я быстро ехал.

— Насколько быстро?

— Три сорок.

Она подняла бровь.

— Не каждая машина может преодолеть это расстояние за такой срок, не говоря уже об автобусе.

— Я не на автобусе и не на машине. Прости за демаскировку, но я слишком соскучился и сразу прибыл к тебе. Мой транспорт стоит внизу.

От нее просто физически тянуло любопытством, встав с кровати она прошла к окну так, что я просто залюбовался наблюдая как двигаются ее ягодицы. Она выглянула в окно, посмотрела вниз, на улицу, где под фонарём стоял чёрный матовый зверь с белым тигром по боку, и молча закрыла шторы.

Потом повернулась ко мне.

— Ты купил мотоцикл, — сказала она ровным голосом человека, который считает вслух. — На какие деньги, Алекс? Я видела движение денег по твоим там, как-никак именно я их тебе создала.

— Это не купил, дорогая. Это мне подарили. — От моего ответа у нее поползла вверх левая бровь.

— И кто это тебе дарит мотоциклы стоимостью в годовой заработок офисного планктона?

— Стая.

Мира закрыла глаза, постояла секунду и открыла.

— Алекс Доу, — сказала она. — Ты мне будешь рассказывать долго и подробно, что еще ты успел учудить пока меня не было рядом.

— Как скажешь красотка.

Пока я колдовал на кухне варя ее любимый кофе, Мира успела принять душ и переодеться. Она смотрела на меня так как смотрят на человека по которому безумно соскучились и при этом не хотела начинать разговор, чтобы не сломать очарование момента когда ее мужчина колдует у плиты. Клянусь Небом и это был особый сорт кайфа, но этот мир слишком подл, а времени мало так что разговор начал первым я.

— Что ты хочешь знать? — Спросил я ее подавая ей к кофе горький шоколад и сыр.

— Если скажу

— Ты как всегда права.

— Тогда давай сразу выясним, что у нас со временем?

— Через неделю я должен прибыть в Академию с пакетом документов.

— Значит у нас есть шесть дней и целая ночь вместе. Не так уж и плохо.

— Расскажи мне про барона и как ты умудрился вляпаться в дуэль? Лить кровь благородных плохая идея, даже тебе Пен-Искар. Хотя о чем это я, вы просто не можете по другому. Триединая отметила ваш род своей милостью, а милость эта жестока.

— Мира, я Алекс Доу, а не Алистер Пен-Искар. И родовое имя я приму только когда буду готов сам и на своих условиях. — Я смотрел в ее прекрасные глаза и видел в них затаенную печаль.

— Ты думаешь так, но просто не представляешь насколько сильно влияет кровь на таких как ты. Пусть я не из септа принадлежащих их марке, но я выросла в Моранхольде и знаю, что кровь приграничья никогда не останавливается.

— Пусть будет по твоему, барон пришел за моей головой. — Стоило мне произнести эту фразу, как вместо печали в глазах появилась ярость и одновременно я ощутил как она словно перешла в режим аналитика.

— Алекс Доу! Почему я об этом узнаю только сейчас? — В голосе моей таньзцы звенел металл.

— Потому что эта информация не для передачи по открытым каналам. И по закрытым ее тоже не стоит передавать. Сейчас я перед тобой и говорю. Мира, я не маленький мальчик и даже не беззащитный пацан. Ты прекрасно видела на что я способен, когда кто-то переходит мне дорогу и чем это заканчивается. Барон перешел мне дорогу и заплатил за это своей жизнью. — Может я сказал это слишком жестко, вспомнив того кем я когда-то был, но лучше ей понять сейчас, что я за существо. Слишком во мне много от моего полосатого брата и вся моя суть говорит о том, что любой посягнувший на мое заплатит.

— Прости. — Видно было что ей сложно, но ее мозг аналитика работал идеально и она понимала, что цифры моего возраста не бьются с тем, что она обо мне знает. — Просто я очень за тебя испугалась.

— Иди сюда. — Я ее крепко обнял не дав договорить. — Я все понимаю, но когда ты побывал одной ногой в могиле, то мир кажется другим. За этот год на моих руках образовалось прилично крови и не исключаю, что ее станет больше.

— Расскажешь? — Одно слово, но насколько изменилось настроение беседы.

— Конечно. Я расскажу тебе все…

И я начал рассказывать. Рассказывал я долго и обстоятельно, чтобы она могла анализировать все и возможно увидеть, то что я пропустил. Про нашу оборону в турнире и как ректор нас проверял посылая адресные волны. Про гнездовой ярус, Нортона и матку. Про финал, про Эйру над лежащим Эшберном и про её «по праву Меча и Чаши». Про судейскую комнату, коробку с головой в соли и человека, который положил её на стол и снял крышку.

Про то, как я лёг в третьем поединке.

Про ногу.

Про барона на рассвете и про то, что он сказал перед смертью.

Мира слушала.

Она ни разу не перебила, но через некоторое время встала достала бутылку вина и два бокала, а потом порезала сыр и достала оливки. Я так же мимоходом откупорил вино и разлил по бокалам. Она ела оливки и сыр, время от времени подливала мне вина и слушала так, как слушают отчёт: складывая, сопоставляя, отмечая пробелы. Ее пальцы параллельно бегали по экрану смартфона серфя информацию.

Один раз она всё-таки перебила, на предложении ректора от которого я не смог отказаться.

— Стой, — сказала Мира. — Голова была в соли?

— В соли.

— Свежая?

— Двое суток, может, трое.

Она отложила вилку.

— Алекс, твой ректор некромант, а это значит что соль там совсем не для сохранности. То есть для неё тоже, но не только. — Мира говорила ровно, тем самым голосом, которым она читает вслух чужие документы. — В соли держат то, что не хотят, чтобы вернулось или чтобы до него никто не дотянулся. Это старый дедовский способ, который до сих пор в ходу у старых родов и в приграничье. Так делают, когда работают с телами люди, которые верят, что тело может понадобиться кому-то ещё.

Я поставил бокал и задумался. Некромант, который убирает голову исполнителя в соль. И тут все крайне интересно и варианта два. Или он ее обеззараживал — так, как обеззараживают вещь, из которой кто-то может что-то вытащить. Или же он закрывал проход для дургого некроманта.

Значит, Марк Вейл всерьёз допускал, что за тем наёмником кто-то придёт. И приготовился заранее.

— Спасибо, — сказал я.

— За что?

— За то, что ты прекрасна и очень умна.

Мира фыркнула и вернулась к оливкам и сыру.

Когда я дошёл до последних слов барона, она поставила бокал.

— Повтори еще раз дословно.

— «Его человек не добрался до твоей головы, я знаю, видел ящик. Только старый паук не остановится. Никогда не останавливается. Он терпеливый, щенок, старше нас всех.» — Я развёл руками. — И умер. Имени так и не назвав.

— Паук, — повторила Мира.

— Именно. Это может быть прозвище или характеристика, что угодно. Из открытых источников у меня нет понимания.

Мира отодвинула тарелку и положила руки на стол.

Я знал это движение. Оно означало, что дальше со мной будут не разговаривать, а работать.

— Давай считать, — сказала она. — Что мы знаем про него точно, со слов барона?

— Первое: у него есть люди, и барон был одним из них. Второе: он знал про наёмника и про то, чем тот кончил, — «видел ящик». Третье: терпеливый. Четвёртое: старше их всех.

— Пятое, — сказала Мира. — Так называют человека, которого знают лично и которого при этом не любят.

— Согласен.

— Шестое. Он мог достать барона Крампфа. — Она подняла палец. — Вот это самое узкое место, Алекс. Барон не мальчик на побегушках. У него есть земли в восточном секторе, титул и лицензия охотника на людей. Такому человеку

Я поставил бокал и осознал, что об этом я не подумал ни разу.

— Значит, круг очень маленький, — сказал я.

— Значит, круг маленький. — Мира начала загибать пальцы. — Кто в графстве может отдать приказ барону и при этом сидеть достаточно тихо, чтобы про него говорили «паук»? Граф? Ему незачем, у него есть Бюро и суд. Ректор? Он сам снял того наёмника, это исключено. Пентакли, но зачем им ты?

— Слишком далеко. И они не работают через баронов и наемников одновременно. Думаю против меня тогда послали бы нового наемника.

— Тогда остаётся то, что мне не нравится. — Она посмотрела на меня. — Алекс, а кто в этом графстве старый, терпеливый, с людьми и с долгами от дворян? А самое главное ты ему уже переходил дорогу.

Я молчал секунды три.

Потом произнёс вслух то, что произнести не хотелось.

— Вернер Штайнер.

Мира не кивнула и не сказала «правильно». Она посидела молча, глядя в стол, и я видел, как она перебирает то же самое, что и я, только быстрее.

— Не бросайся так на эту версию, ее надо проверить прежде чем решать, — сказала она наконец. — Это версия, а не факт. Но она объясняет всё, а остальные объясняют лишь частично. Возраст сходится. Терпение сходится: он четыре месяца сидит в столичной усадьбе и не высовывается, хотя у него отжали половину Блэкфена. Люди у него есть. И должники среди мелкого дворянства у него точно есть, у таких, как он, они всегда есть.

— И есть мотив, — сказала Мира. — Вопрос как он узнал?

— Меня кто-то ему сдал…

Глава 14

Я проснулся в начале шестого и понял, что рядом никого нет.

Тело сообщило об этом раньше сознания: тепла справа не было, одеяло с той стороны откинуто, матрас держит форму. Обычная сводка, которую мой организм выдаёт автоматически, ещё до того, как открылись глаза.

А вот дальше сводка кончилась, и меня это изрядно удивило.

Я лежал и слушал себя, и в себе не находил ничего. Ни толчка под рёбра, ни собранных плеч, ни того холодного укола, с которого начинается любое пробуждение в чужом доме, где кто-то не спит.

Сколько я себя помню, моё пробуждение происходило иначе.

В казармах, в лазаретных пристройках, в гостевых павильонах сект и в собственных покоях, где охрана стояла за дверью и всё равно ничего не значила, я открывал глаза одинаково: с готовностью в любой момент начать действовать. Тело сначала выясняло, кто в комнате и что у него в руках, и только потом разрешало себе понять, что уже утро.

Сейчас же Мира сидела в трёх шагах от меня, спиной, за столом у окна, и я на неё даже не среагировал.

Занятное наблюдение. Крайне занятное.

Я приподнялся на локте и осмотрелся.

Она сидела на стуле, поджав под себя одну ногу, совершенно обнажённая, если не считать пледа, сползшего с плеч до поясницы. Медные волосы забраны наспех карандашом. Экран ноутбука подсвечивал ей лицо снизу, и в этом свете были видны и рабочая складка между бровями, и то, что линзы она так и не надела.

На столе стояли две пустые чашки с тёмными подтёками. Значит, встала часа два назад, и я при этом не проснулся. Очень занятное наблюдение.

Я лежал, смотрел ей в спину и разбирался с собственным телом, как разбираются с прибором, показавшим странное значение.

Ошибки не было. Оно действительно не считало её угрозой. Не «оценило и признало безопасной» — это делается за долю секунды и оставляет след как в сознании, так и в подсознании. Оно просто не проводило проверку. Вообще. Как не проводит её на собственную руку.

И это мой организм, который знает, что за мной охотятся и сколько мертвецов на моём счету. И вот я лежу в съёмной квартире за рекой, а моё тело считает чужую женщину частью меня.

Я усмехнулся про себя.

Ну, здравствуй, старость. Или как это ещё назвать?

Клянусь Небом, она даже не шелохнулась, когда я поднялся и отправился на кухню варить ей новую порцию её горькой гадости. Её мозг аналитика, похоже, так же воспринимал меня как часть себя и попросту не реагировал, словно я не был раздражителем, и это тоже было очень интересно.

Кофе я варил по её любимому рецепту. Сам я эту дрянь не пью. В моём мире её не было вовсе, и первые полгода здесь я искренне не понимал, зачем взрослые люди с утра добровольно глотают горькую чёрную воду, от которой у них потом трясутся руки. Целитель во мне до сих пор считает это лёгкой формой самоотравления, и целитель, между прочим, прав, но какая разница, если моя женщина любит эту гадость и ей от неё лучше? Часть моих отваров тоже ядовита, но они мне полезны, так что я тихонько налил воды и улыбнулся, открывая банку с кофе. Почти уверен, что на её дне всё так же лежит флешка с посмертной запиской, как в тот раз. Небо, в прошлой жизни я не воспринимал неодарённых как равных, а тут всё стало по-другому. Так что эта красивая женщина заслужила свою законную порцию кофе.

Помол самый мелкий, почти в пыль. Холодная вода, щепоть соли на дно. Малый огонь, и от турки не отходить. Снять при первой пене, дать осесть, вернуть на восемь секунд, снять снова — и так три раза, потому что она считает, что лишь три подъёма дают правильную плотность.

Я до сих пор не понимаю, чем её кофе отличается от любого другого, на мой взгляд, такая же гадость, но для её вкуса он отличается, а остальное мне не так важно. Я поставил чашку рядом с ноутбуком, и лишь тогда она на меня отреагировала.

— Спасибо, — сказала Мира машинально, не отрываясь от экрана, взяла, отпила и только потом моргнула. — О.

— Доброе утро.

— Ты давно встал?

— Минут двадцать уже как.

— И сварил мне кофе? Чудо, а не мужчина.

— Я ещё и в постели хорош.

Она улыбнулась, сделала глоток обжигающей чёрной жижи и ответила:

— Истинная правда, а ещё красив, как молодой бог.

Она наконец полностью повернулась ко

— Ты чего не спишь, красотка? — спросил я.

Мира отпила ещё и поставила чашку.

— Я не могла уснуть, — сказала она ровно, но под этой ровностью ощущалась целая буря эмоций, — потому что моего парня за такой короткий промежуток времени пытались убить уже дважды. И я лежала рядом с ним и думала об этом, а потом надоело думать лёжа.

Я сел на второй стул.

— И что надумала?

— Меня хорошо учили в спецучилище. Никто ничего просто так не делает. Тем более два покушения. — Она развернула ноутбук ко мне, показала пару десятков страниц с какими-то непонятными сайтами. — Слушай внимательно, Алекс Доу. Я всю ночь разбирала то, что мы вчера набросали за вином, и у меня получилась картина, которая мне не нравится. Крайне не нравится, но уверена, что любой из моих преподавателей подтвердит, что я права. С чего бы начать?

— Начни с самого главного.

— Главное в этом деле — заказчик. — Мира подобрала под себя вторую ногу, и зверь внутри меня зарычал от удовольствия, что эта женщина моя. — И это Вернер Штайнер. Я даю девяносто девять процентов.

— Вчера ты говорила «версия».

— Вчера у меня было три часа и бутылка вина. Сегодня у меня была бессонная ночь и куча перелопаченной информации. — Она пожала плечами, и плед окончательно сполз. Она увидела мой хищный взгляд и, хитро улыбнувшись, помахала пальцем, показывая, что сейчас не время. — Я проверила три вещи, которые проверяются без риска. Первое: где Крампф брал деньги последние два года. Второе: кто в графстве вообще способен разговаривать с лицензированным охотником на людей не через посредника. И третье: у кого в столице сидят люди, которые могли обеспечить твоему покойному журналисту аккредитацию прессы за неделю.

— И везде Штайнер.

— Везде Штайнер. — Она подняла палец. — Не как факт, а как единственное имя, которое стоит во всех трёх списках сразу. Остальные — в одном, максимум в двух.

Я взял стакан с тёплой водой.

Всё, что она говорила, было идеально сделанной работой, и работу эту она сделала за ночь голышом за кухонным столом в съёмной квартире, потому что не смогла уснуть.

В прошлой жизни я тратил бюджеты небольшой провинции на содержание отделов аналитики, которые работали куда медленнее.

— Хорошо, — сказал я. — Примем за данность, что заказчик — Штайнер. Что дальше?

— Дальше самое интересное, и вот тут я хочу, чтобы ты слушал внимательно. — Мира отставила чашку. — Штайнер — тварь, но тварь конкретная. Ему нужна причина. Он не заказывает восемнадцатилетних сирот из приюта просто так, у него есть дела покрупнее, и до этой весны ты в его мире не существовал.

— Существовал. Поздней осенью, когда его люди украли тебя у меня. — Я старался говорить спокойно, но все равно из моего горла вырвался глухой рык, от которого Мира вздрогнула.

— Существовал некто, кто устроил резню на одной из его точек, — не согласилась она. — Только он до сих пор не знает, что тот человек в подвале — твоих рук дело. Я проверяла. Никакого расследования по нему не было, тело списали на разборки, и, честно говоря, я думаю, они там до сих пор считают, что проблема была в стихийно открывшемся разломе.

— Тогда всё становится намного интереснее.

— Именно, Алекс. — Мира подалась вперёд, и её грудь соблазнительно качнулась. Небо, это настоящее испытание, когда с тобой разговаривает о важных вещах такая очаровательная таньцзы. — А значит, кто-то ему на тебя показал. Назвал имя, объяснил, кто ты и почему тобой стоит заняться. И вот тут, Алекс, у меня получилось ровно два варианта.

Я поставил пустой стакан, и моё сознание тут же очистилось от всех мыслей о постельных утехах. Секс — это прекрасно, но знать, кого ты должен убить, всегда важнее.

— Слушаю тебя очень внимательно.

— Первый вариант тебе очень не понравится, но это твой приятель Дэмион Кросс.

Я ничего не сказал, лишь чуть наклонил голову набок, но Мира и не ждала моей реакции, а спокойно продолжила раскрывать свою версию:

— Он работал на Кайзера, — продолжила она. — Он знает про тебя больше всех в турнирной команде. Он был вместе с тобой, когда вы меня вытаскивали, и знал, почему ты так делаешь. А значит, он в курсе твоих способностей, твоих связей, твоих слабых мест. Из всех, кто тебя окружает, кроме меня, он единственный, кто может рассказать другому человеку о тебе почти целиком.

— Тебя мы отметаем сразу, ты была не в курсе части моментов. Значит, второй вариант — Волки?

— Нет. — Она качнула головой. — Волки тоже отпадают.

— Почему? У них тоже хватает знаний.

— Потому что о том, кто их навёл на усадьбу Штайнера, знала только верхушка. Клык, Молот и Гремлин. — Мира загнула палец. — А верхушка Стальных Волков ненавидит Искру и всё, что с ней связано, всей своей ветеранской душой. Штайнер для них цель, а не деловой партнёр. Они не то что не сдадут — они с ним разговаривать не станут, даже если он приедет с деньгами в чемодане.

Хорошо. Приятно, когда чужой анализ подтверждает твой собственный.

— Тогда кто второй? — спросил я.

— Кайзер.

Я удивлённо посмотрел на неё.

— Мира. Они враждуют. Кайзер окончательно отжал у Штайнера Блэкфен и весь восточный край графства.

— Именно, — сказала Мира.

И улыбнулась так, как улыбается человек, который дошёл до этой мысли часа три назад и с тех пор ждал возможности её произнести.

— Смотри, — сказала она. — Давай я разложу тебе твою собственную историю по датам, а ты просто послушай.

— Раскладывай.

— Лето. Тебе ломают ядро. Заказ отдан Кайзеру, исполняют его люди. Ты должен был сдохнуть. — Она загибала свои изящные пальцы. — Осень. Ты не сдох, и Лидия отправляет к тебе на квартиру Давида и Ингрид, но тебя там не было, а потом ты оказался на неудобной территории, а Давид погиб. Его убил ты, я ведь права?

— Я. Не вижу смысла скрывать это от тебя. Нож, которым я пользуюсь,

— Я читала полицейские отчёты, Алекс. — Она посмотрела на меня очень внимательно.

— И что? Боишься того, с кем связалась?

Ответом мне была горькая усмешка, а потом она потянулась ко мне и нежно поцеловала. Отстранившись, она начала говорить:

— Когда ты сказал, кто ты такой, я всё поняла. Давид, Ингрид, Райс — значит, остались Лидия и Кайзер, ведь Дэмиона ты вывел из этого круга. Пен-Искары — одни из любимых детей Королевы Ужасов, и раз их кровь течёт в твоих жилах, то ты не остановишься, пока не отомстишь. В Приграничье ходят легенды о твоём деде. Когда Старый Коннал вступает в битву, те, кто должен умереть, слышат плач прекрасных дев. В его копье заперты баньши, что предвещают смерть. Ты правда Алекс Доу, а не древний Искар, что решил занять тело потомка? Слишком уж ты отличаешься от парня, которому всего восемнадцать.

— Слишком хорош в постели?

— Алекс! Я серьёзно!

— Я тоже.

Мои губы искривились в ухмылке, а я поднял руку и начал декламировать:

— Клянусь Светом, что я не древний Искар, что занял тело своего потомка. Довольна?

Она улыбнулась и кивнула, а в моей голове пронеслась мысль, что плевал я на клятвы Светом, но, с другой стороны, я действительно не Искар.

— Довольна. Хотя, зная, откуда ты, предпочла бы клятву Триединой, о кровь вересковых холмов.

— Могу поклясться и ей.

Я смотрел на неё с усмешкой, а внутри восхищался её умом и проницательностью.

— Мы и так отвлеклись. Слушай дальше. Когда ты пробился в финалисты школьного турнира, Кайзер отдал новый, второй приказ. На этот раз тебя должен убить Райс, а Дэмион его прикрыть и все это во время инициации, что означает очень узкое окно воздействия.

— Тоже не вышло.

— Тоже не вышло. Райс лежит в земле, и это, между прочим, очередной провал, и опять он связан с тобой. — Мира подняла третий палец. — Параллельно Кайзер увязает в войне со Штайнером по уши, теряет людей, чуть не теряет Лидию. И вот теперь самое главное. В апреле ты уезжаешь на турнир графства.

Я молчал и уже видел, куда она ведёт, и мне это очень не нравилось.

— А заказ на тебя, — сказала Мира, — уверена, никуда не делся. Почему он вообще существует, у меня есть предположение, но это потом. Сроки идут, заказ отработать надо, иначе это потеря репутации и, возможно, жизни, если я правильно понимаю, почему пришёл заказ. И ты при этом уезжаешь в столицу графства, где проходит турнир.

— Которая территория Штайнера.

— Которая, — сказала она, — территория Штайнера.

Я откинулся на спинку стула.

Вот теперь всё сходилось, и сходилось так гладко, что становилось противно.

Герман Айронфест далеко не идиот. Он профессионал, и он очень похож на меня прошлого, что вызывает у меня уважение, но не отменяет желание вырезать ему сердце.

Взять меня в Блэкфене он больше не мог: я уехал.

Взять меня в Вэйхолле он тем более не мог: чужой город, чужая земля, а он там никто.

Зато на этой земле сидел человек, у которого есть люди, деньги, время и очень много причин желать Герману Айронфесту плохого.

— Он не мог меня убить, — сказал я медленно, — поэтому он меня подарил.

— Скорее он тебя продал — через кого-то, кто вхож к Штайнеру, — поправила меня Мира. — Слил цель врагу. Красиво, кстати, я даже уважаю. Если ты умираешь — заказ формально закрыт, деньги отработаны, и руки чистые, потому что убивал не он. Если ты выживаешь — Штайнер теряет людей на тебе, а Кайзер сидит в стороне и думает, как правильнее поступить, тем самым получая время на размышление и одновременно показывая заказчику, что работа идёт.

— И в обоих случаях он выигрывает.

Она кивнула, и мы замолчали. Мира медленно допивала уже остывший кофе.

— Значит, два варианта, — сказал я наконец. — Кросс или Кайзер.

— Два, но если считать по-честному, то Кросс отпадает почти сразу. — Мира глотком допила остывший кофе. — Спроси себя: что он с этого имеет? Ничего. Ноль без палочки. Он спрыгнул с крючка Кайзера и вытащил свою сестру благодаря тебе. Он получил стипендию и, значит, может пытаться получить дворянство, не давая вассальную клятву. Он явно амбициозный парень, и, сдав тебя, он теряет единственного человека, который может его вытащить, и получает взамен… что? Деньги? Не думаю, что Штайнер заплатит за тебя много. Свободу? Он её уже получил.

— Он мог сделать это раньше.

— Мог, — согласилась она. — Но тогда бы за тобой пришли зимой, а не в мае. Даты не бьются, Алекс.

Я кивнул.

Даты действительно не бились, и это было главным аргументом. Эмоции в таких расчётах — последнее дело: за годы жизни меня предавали лишь те люди, которым я это позволял. Так что Отморозок отметается.

— Кайзер, — сказал я.

— Кайзер, — подтвердила Мира. — Девяносто процентов. Оставшиеся десять я оставляю на то, что мы оба чего-то не знаем.

— А теперь я посплю, — объявила Мира. — Часов до одиннадцати. Потом ты покатаешь меня на своём звере.

Увидев мою плотоядную ухмылку, она тут же произнесла:

— Алекс Доу! На том, который припаркован внизу. — Она встала. — А не на том, о котором ты сейчас подумал. Про первую мысль поговорим когда я проснусь…

Глава 15

Мира уснула почти мгновенно, а я занялся вечным ритуалом практиков. Стоило мне сесть в позу лотоса, как глаза закрылись сами собой, и я погрузился внутрь себя. Там, где когда-то давно блестела мертвенно-зелёным светом шипастая звезда, которую я назвал чёрным солнцем, теперь находилось нечто. Да, именно так — нечто, более правильного названия этому я не мог дать. Не знаю, каким образом, но после инициации это стало больше всего походить на пробуждённое ядро нормального практика, только из него торчали острые, как бритва, шипы, а внутри плескалась жуткая смесь из трёх стихий, покрытая плёнкой ядовитой зелени некротики. И на этот коктейль я смотрел словно зачарованный.

Яркий, обжигающий свет — лучшая стихия для целительства. В прошлой жизни у меня его не было, и мне приходилось пользоваться тем, что есть, но, как говорил старик Гэ, стихия — это десятое дело, куда важнее умение и понимание

Густой туман астрала клубился, то сгущаясь, то распадаясь на невидимые нити. Великое Небо, боюсь даже представить, что бы я делал, не обладая в этом теле его могуществом. Духи окружают нас, и то, что большая часть их не видит, — это лишь их проблемы. Рядом с ядром огненным сгустком плавала душа Райса. Ничего, пройдёт время, и у меня вновь будут легионы рабов и тысячи слуг. В голове тут же возникла мысль-картинка, что над всеми этими сонмами духов будет возвышаться новый великий крысиный король. Как скажешь, Тень, как скажешь, но пока ты слишком слаб. Ответом на эту мысль был упрёк, что я слишком редко даю ему возможность охоты и его горло уже пересохло без свежей крови. Будет тебе кровь, маленький убийца, но не сейчас.

На самом дне располагалась кровь, и я до сих пор не понял, как вообще это возможно. Что же за чудовища эти Пен-Искары, если их линия приняла кровь как стихию? В моём прошлом мире лишь последователи демонических культов использовали её как энергию, ну и такие еретики, как я. Мне всегда было плевать на то, какими методами достигать своих целей, но сейчас до меня дошло осознание, что старые уроки шамана всё равно крепко въелись в моё сознание, раз я с такой опаской гляжу на эту стихию.

Цикл за циклом я гонял энергию по каналам, продолжая их укреплять и совершенствовать. Сильное ядро — это прекрасно, но какой от него толк, если ты не можешь быстро воспользоваться этой энергией, и именно для этого у тебя должны быть укреплены каналы. Практики, что я использовал, губительны для нормальных людей, но когда ты целитель, то все эти микротравмы залечиваются на автомате. Да, это потеря энергии в моменте, но это делает тебя куда опаснее, когда придёт время.

Открыв глаза, я встал и начал разминку тела. Ты можешь быть великим практиком, но если у тебя слабое тело, то даже с лучшими каналами ты просто не выдержишь нагрузку. Да, можно стабилизироваться, но это опять же трата энергии. Именно поэтому в Небесной империи каждый практик занимался боевыми искусствами, укрепляя собственное тело и дух.

Первые полчаса я прорабатывал суставы и связки, сохраняя правильное дыхание. Если ты не умеешь дышать, ты умрёшь. Так говорили мне, когда впервые допустили к тренировкам на приграничной заставе. Дыхание — жизнь, говорили мне в столичной академии, обучая секретным техникам. Как же они правы. Кислород насыщает кровь и заставляет наше тело работать как надо. Чем больше ты сражаешься, тем больше нужно кислорода, и если ты не сможешь дышать, то умрёшь. Мастера воздуха, умеющие перехватывать контроль дыхания, всегда считались опаснейшими противниками, но сейчас меня интересовала лишь база.

Начинающий обучаться боевым искусствам вечно хочет обучиться секретным приёмам, но куда важнее база. Как ты дышишь, как ты стоишь, как ты ходишь — и лишь потом всё остальное.

Мой стиль — это жуткая смесь разных техник, адаптированных под моё прошлое тело, и сейчас мне нужно переложить его на эту базу. Чем я и занимался, двигаясь медленно, на четверть скорости. Полностью контролируя каждую мышцу, каждое движение. Тело должно знать каждое движение и ощущать, как оно делается. Лишь тогда ты будешь по-настоящему эффективен. Научить сражаться бойца займёт полгода при хорошем тренере, но стать воином — значит отдаться этому пути навечно. И я слишком далеко зашёл по этому пути, чтобы свернуть на удобную дорожку бойца.

Тело работало плохо.

Не хуже обычного, а плохо в том смысле, в каком мне говорил старик Чен: техника проходила правильно, а сустав под ней не держал. Локоть шёл верно, плечо за ним не успевало. Колено вставало куда надо, таз опаздывал на четверть удара сердца. Восемнадцатилетнее тело честно делало всё, что умело, и упиралось в потолок, которого у моего прежнего не было.

Восемьдесят три килограмма, а мне нужно девяносто подготовленных мышц, чтобы каждое движение было идеальным. Ничего, год — и я смогу сражаться в полную силу этого тела. Пять — и я смогу прийти к пику формы.

Я работал над каждым движением и думал. Мои мысли крутились не вокруг моего состояния, работать без задействия мыслей я умел всегда. Меня занимали мысли о Германе Айронфесте.

Человек, который отдал приказ на то, чтобы сломать парню из приюта ядро, и отправил на дело своих доверенных людей. Не верю, что он не искал причин почему. Но уверен, что у него нет тех данных, которые Гвендолин оставила мне. Клянусь Небом, самым логичным образом выглядит, что кто-то очень богатый узнал, что Алекс Доу и Алистер Пен-Искар — один человек, или же предполагал это. Уверен, что Мира уже пришла к тем же мыслям, но как неодарённая она не знает многих аспектов. У старых родов существует множество ритуалов, и большая часть из них основана на энергетических слепках. Старая кровь, что сильна, будет искать своих, а если у этой крови есть ограничение на потомков, то каждый из них становится ещё ценнее. Нет, старик, пока я не стану сильнее, мне нет смысла раскрываться тебе. Ты просто сожрёшь меня. А если учесть, кто я такой и что за гость живёт в моём ядре, то Серый Совет может показаться милыми ребятами в сравнении с этим повелителем духов.

Мысли снова вернулись к Кайзеру. Этот человек придумал, как заставить своего врага охотиться на меня. Небо, а он хорош. Действительно хорош, пожалуй, на его месте я бы сработал так же. Ничего личного, разумеется. Только голый расчёт. Проблема для этого ветерана в

Шаг вперёд, локоть, словно топор, бьёт в висок невидимому противнику, проламывая чужой блок. Второй локоть сечёт снизу. Захват затылка — и тут же вход в жёсткий клинч, чтобы тяжёлые удары коленей сломали невидимке рёбра. Один удар, второй, третий. Разорвать дистанцию и тут же пробить лоу, чтобы вновь войти в ближний бой.

Я не успел прожить в этом мире и года, а уже нажил врагов. Хотя, если быть до конца честным с самим собой, то Кайзер не враг Линь Ша, а лишь жертва стечения обстоятельств, что не помешает мне забрать его жизнь. Личный враг у меня лишь один, и имя его — Вернер Штайнер. Нельзя трогать то, что дорого тигру, если хочешь долго жить.

Я вспомнил взгляд Миры, когда человек этого ублюдка хотел отрезать ей палец. «Ничего личного», — сказал он тогда, вот только для меня эта женщина — очень личное. Я поклялся Небом, что заберу голову Вернера Штайнера, и я это сделаю, сколько бы времени мне ни потребовалось.

Теперь к этому добавлялась и охота за моей головой.

Новый захват, уже за шею двумя руками, где локти контролируют чужие руки. Рывок. Удар коленом. Ещё раз и ещё.

Небо, как же хорошо, что я смогу отомстить этому выродку сразу по двум причинам. Люблю эффективные решения. Только делать это надо аккуратно, на текущий момент я слишком слаб, чтобы сражаться с организацией.

Я остановился посреди комнаты, дыша ровно и глядя в стену.

Вот тут была разница между Линь Ша и тем щенком, которым меня иногда считают. Щенок бы поехал прямо из Блэкфена. Взял бы Лао Бая, доехал до столицы провинции, нашёл усадьбу и полез внутрь, и его бы там убили — не Штайнер лично, а охранники на воротах, потому что D+ — это всего лишь D+.

Поэтому я не поеду.

Я буду выяснять. Где живёт, с кем спит, кто ему готовит, где хранит деньги, кто его люди, у кого из них долги, кто из них его ненавидит и кому он однажды не заплатил. Полгода, год, два — сколько понадобится.

А потом однажды всё сложится, и Вернер Штайнер умрёт от чего-нибудь очень естественного, и никто в целом графстве не свяжет это со стипендиатом из Академии.

У меня большой опыт, когда дело касается мести.

Кайзер тоже никуда не денется. Но с Кайзером сложнее: с Кайзером у меня разговор ещё не окончен, и, если совсем честно, я пока не решил, чем именно этот разговор кончится. Хотя нет, закончится он смертью Кайзера, вопрос лишь в том, как именно он умрёт.

Скользнуть вперёд — и кулак раскрывается в тигриную лапу, что ломает чужое лицо. Пальцы превращаются в копьё и бьют точно в низ грудины, чтобы раскрыться и взять ещё бьющееся сердце врага.

Любой, кто станет моим врагом, рано или поздно умрёт.

— Ты страшный, когда так делаешь, — сказала Мира от двери.

Она стояла в проёме, растрёпанная после сна, и смотрела на меня так, как смотрят на знакомую вещь, повернувшуюся неожиданной стороной.

— Как делаю?

— Медленно. — Она подошла со спины и прижалась ко мне. — Когда ты дерёшься быстро, ты просто дерёшься. А когда медленно — видно, что ты это уже делал. Много раз. Очень много раз и видно, что это не просто уличная техника. За каждым из этих движений стоит школа.

— Ты слишком много знаешь для хакера.

— Ты забываешь, кем был мой отец, — сказала Мира и отстранилась, чем я тут же воспользовался, чтобы её схватить.

Из постели мы выбрались лишь через пару часов, наверстывая те дни, когда были в разлуке. Завтрак, который одновременно был обедом, новая порция кофе после душа — и вот мы уже мчимся к заброшенному военному аэродрому, который лежал в двадцати минутах к северо-востоку от города, за старой промзоной и полем, и Мира привезла меня туда голосом в шлеме, потому что маршрут знала, а я нет.

— Военный, — говорила она, обнимая меня сзади. — Закрыли лет двенадцать назад, когда перенесли базу. Полоса осталась, ограждение снесли на металл, охраны нет. Иногда там гоняют, полиция знает и не ездит, потому что это не их земля и им не платят.

— Ты откуда знаешь?

— Натыкалась, когда искала информацию по одному заказу.

Больше она ничего не сказала, а я не стал спрашивать.

Ехать при ней было отдельное удовольствие.

Гремлин сделал заднее место под неё, не видя её толком — прикинул на глаз, потом дважды перегнул кронштейны, — и попал так, что мне становилось не по себе от точности. Она села, поставила ноги, взялась и через десять минут уже не держалась за меня, а держалась за машину, как держатся люди, которым это нравится.

На третьем повороте я услышал в шлеме её смех.

— Ещё! — сказала Мира.

Я добавил скорости и кайфовал от скорости и тепла тела женщины, обнимающей меня сзади, когда почувствовал, что мы не одни.

Их было четверо, и они догнали нас километра за три до поворота на аэродром.

Хорошие машины, дорогие. Один я узнал — это был Шиноби Гатана, а вот три других были мне неизвестны. Шиноби пролетел мимо нас на полной скорости, я успел лишь заметить, что водитель обладал стройной женской фигуркой.

А тройка преследователей безнадёжно отставала от неё и, похоже, увидела новую жертву для развлечения. Первый обошёл нас справа и сбросил скорость перед носом.

Второй прошёл слева и вильнул, пытаясь меня толкнуть, но не рискнул приблизиться слишком близко.

Третий выродок оказался смелее и жестом показал, что мы слишком медленные. Похоже, их никто не учил, что вежливость — это залог долгой жизни.

Хотя сейчас мне всё это было безразлично. Но сзади меня сидела женщина, которая сжала свои руки сильнее. Они её напугали и должны были за это заплатить. Мира наклонилась вперёд, обняла крепче и сказала мне в шлем два слова.

— Порви их.

Как же прекрасно, когда у нас совпадают желания. Я переключил режим.

Гремлин говорил про два: «Улица» на сто шестьдесят и «Полный» на все двести сорок. Он говорил, что первый месяц надо ездить на «Улице», и говорил это не как совет.

Полторы недели — это же почти месяц?

Дорога впереди шла прямая, ровная, с хорошим

То, что произошло дальше, они будут помнить ещё долго.

Двести сорок сил на двести двенадцать килограммов — это не «быстро». Это другая физика. Мир сузился до полосы асфальта, свист компрессора поднялся выше баса, и я прошёл мимо урода, показавшего мне, что я тормоз, так, что он мотнул рулём.

Дальше первые двое. Оба сразу. Между ними, потому что справа обочина, а слева встречная.

Потом я отпустил себя, и Лао Бай взревел ещё сильнее, а за моей спиной Мира кричала от восторга.

У здания аэродрома уже была стайка мотоциклов, среди которых я срисовал девушку на Гатане, что обогнала нас. Аккуратно сбросив скорость, я затормозил, а через полминуты подъехала эта троица.

Первый тут же сбросил шлем, и я увидел бритоголового парня лет двадцати пяти, который ринулся ко мне со словами:

— Тебе хана, урод…

Глава 16

— Тебе хана, урод…

Небо, какие же это приятные слова. Ведь сейчас он даёт мне полное право наказать его за них. Когда-то в начале этой жизни я говорил Баррету, что в моём мире есть лишь две валюты для оплаты, и деньги я беру крайне редко.

Он шёл на меня так, как пьяное быдло, ищущее приключений, ходит к чужому столику в баре: плечами вперёд, ладони уже сжаты, бритый череп блестит от пота, куртка расстёгнута до пряжки. Здоровый амбал килограммов под сто, и все сто были уверены, что сейчас будет весело.

Мне тоже так казалось.

Шлем я снять не успел, да и не собирался. Полтора кило пластика и пены на голове — это не защита, это оружие, если поймать момент, когда чужое лицо подойдёт на длину предплечья. Переносицу такое не прощает. Зубы тоже. Стража границ любила бить тяжёлым налобником в открытые лица кочевников, и я до сих пор помню звук, с которым ломается нос о металл. Посмотрим, насколько меняется звук, если использовать современные технологии.

Тень заворочался в своей татуировке, желая драки не меньше меня, и тут же в моём сознании возник образ. Пульсирующая жилка на шее этого здоровяка, острые, как бритва, клыки Тени и солоноватый вкус такой восхитительно-тёплой крови на языке.

Нет, крыс. Не всё, что бежит на тебя, — добыча. Некоторые просто идиоты, и убивать их будет перебором.

Руки Миры с моего пояса исчезли, и я услышал, как она делает шаг в сторону. Моя женщина прекрасно понимала, что будет дальше.

Три метра.

Полтора.

Метр.

Я уже видел, куда пойдёт его первый удар. Правый кулак полетит с размаху, от плеча, чтобы вложиться всем весом и уронить меня сразу же. Но как же медленно он двигался. Я даже успел прикинуть, как под такой удар нырнуть, чтобы шлем встретил его скулу на встречном движении. Ладони стали горячими, во рту появился знакомый привкус железа, и я поймал себя на том, что жду этого удара, как ждут первого глотка свежей воды после долгой дороги в пустыне.

Небо, кто-то слишком много думал и теперь жаждет крови. Стой, Линь Ша, это всего лишь рядовая уличная драка, а не война.

— Бык, осади!

Лысый остановился так резко, что его повело вперёд, и он два шага пробежал уже никуда. Окрик сделал то, чего не смогла бы сделать чужая рука. Значит, здесь есть хозяин. И этот хозяин пользуется серьёзным авторитетом.

Я стоял и ждал. Ожидание боя никуда не делось, оно только сдвинулось на шаг назад и снова спряталось в засаду, как полосатый охотник на водопое, добыча которого чего-то испугалась и остановилась.

Хозяин шёл от стайки байков у здания, и шёл не торопясь. Молодой, всего года на три старше моего тела, длинный, сутулый, с сигаретой за ухом, покрытым ворохом серёжек, руки в карманах тяжёлой куртки. Такие руки в карманах держат только те, кто точно знает, что ему ничего не прилетит. Ядро в нём тлело ровно и просто кричало, что его ранг D. Хороший плотный D-ранг, а тонкие струйки стихии, кружащие вокруг его рук, говорили мне, что передо мной боец воздуха, который знает как использовать его в бою.

— Что за бардак ты тут устроил? — спросил он лысого. Негромко. У него вообще был голос человека, которому не нужно повышать голос.

— Этот, — лысый ткнул в меня пальцем, — на прямой подрезал. Между мной и Малым прошёл на такой скорости, что Малый чуть в кювет не улетел. Мы вообще спокойно ехали, а он вылез из-за спины и устроил цирк. Аварийную ситуацию создал, Ральф. Ещё немного — и тут могли бы быть трупы.

Врал он умело, с одной поправкой: врал он тем, кто на дороге не был. Все остальные там были.

Парень по имени Ральф повернулся ко мне. Посмотрел на шлем, на байк, потом мне в лицо, в узкую щель забрала.

— Твоя версия.

Я не спеша снял шлем, потому что торопятся лишь виноватые и те, кто боится, а потом повесил его на рукоять мотоцикла меткой наружу. Ветер с полосы был тёплый, пах горячим асфальтом и бензином, и воздух после шлема показался мне очень вкусным, почти как молодое вино.

— Мы ехали сто десять, — сказал я. — Как видишь, я не один, со мной девушка и едет она впервые. Эти трое догнали нас. Один обошёл справа и сбросил скорость прямо перед носом. Второй пошёл слева и попытался толкнуть. Третий, — я кивнул на лысого, — показал мне, что я тормоз. Дорога прямая, четыре километра, покрытие хорошее. Справа обочина, слева встречная. Я ушёл между двумя, потому что больше идти было некуда. На этом всё.

— Всё?

— Всё. Я не люблю, когда моя девушка нервничает. И кто-то должен за это ответить.

Ральф не ответил. Он смотрел на меня и, похоже, взвешивал.

— Он врёт, — начал лысый. — Он…

— Ральф, — прозвучал мелодичный женский голос. Вот только власти в нём было столько, что лысый закрыл рот сам.

Девушка с Гатаны стояла в трёх шагах, у своего байка. Она сняла шлем, и длинные светлые волосы упали волной на её плечи почти до затянутой в кожу задницы. А когда она повернулась к нам, то я увидел, что лицо там было, мягко говоря, красивым, притом настолько, что Мира мне шепнула:

— Хороша.

— Эти тормоза меня от поворота на промзону

— Быстро уехал, — уточнил Ральф.

— Быстро, — согласилась она и посмотрела на Лао Бая так, как смотрят на чужую женщину, которая оказалась красивее, чем говорили. — Что и неудивительно. Никогда не видела, чтобы кто-то так перебрал красного дьявола. Да и окрас у него запоминающийся.

Ральф вынул сигарету из-за уха, повертел в пальцах и убрал обратно. Похоже, это был его способ думать, и этим он был очень похож на Ханта.

— Бык, здесь так не принято, — сказал он лысому. — Здесь гоняют, а не травят. Если тебя обошли, ты проиграл. Если ты полез толкать, ты уже не гонщик и тебе нет места среди нас.

— Он вообще чужак! — Лысый шагнул к нему. — Кто он такой? Появился с какой-то бабой, устроил хрен знает что, и ты его слушаешь?

Ральф ухмыльнулся. Не мне, а ему.

— Хорош чужак, — сказал он и кивнул на мой шлем. — Протри глаза, дурень. Тебе нужны проблемы с 1%? На шлеме метка друга Стальных Волков. Притом эта метка не местных, а Восточный Край. Значит, ему на неё дали право основатели, и он для них свой.

— Может, он её сам намалевал, — неуверенно начал говорить амбал, но его слова потонули во взрыве хохота.

— Сам намалевал метку Волков? Бык, ты дурак? Не придумал способа сдохнуть полегче? — Он повернулся ко мне и задал вопрос: — Парень, как зовут президента?

— Джозеф.

Ральф улыбнулся ещё шире.

— Слышал, Бык, он для него Джозеф, а не Клык. Так что у нас тут проблемка нарисовалась.

Небо, так вот почему внутренний круг стаи так ухмылялись, когда отдавали мне шлем с меткой в виде металлической волчьей головы, что хрустит на своих зубах человеческим черепом. Клык объявил меня другом, и в Блэкфене мне не требовалось ничего для этого подтверждения, но столица графства — это совсем другая земля, и именно поэтому они поставили на меня свою метку. Лысый смотрел на неё так, словно она могла его укусить.

— Родительский чаптер, — повторил он медленно. — И что? Он всё равно не наш.

— Он друг клуба, — устало повторил Ральф. — Если у тебя вопросы к клубу, ты знаешь, где в Вэйхолле их задают, но тут разговор будет даже не с ними, а с психами из Блэкфена.

— Так проблемы у меня с ним, а не с клубом.

Прежде чем Ральф ответил, я уже понял всё об этом месте. Раз у этого места есть хозяин, и хозяин справедливый, то значит, если сейчас развернуться и уехать, я буду в этом месте тем, кто уехал. Это плохая репутация для человека, которому поставили метку друга Стальных Волков. Да и почему бы не начать создавать себе репутацию и тут.

А ещё этот лысый напугал мою женщину, и теперь у меня есть красивая возможность объяснить ему, что он не прав.

— Если он так хочет поговорить, — сказал я Ральфу, — то можно поговорить и кулаками. Я не против. Сначала этот. — Мой подбородок указал на Быка. — А потом его подружки, хоть по очереди, хоть вместе.

Мои слова тут же вызвали гул у собравшегося народа, а я почувствовал, как на меня внимательно смотрит блондинка.

Ральф посмотрел на лысого. Лысый посмотрел на меня. Он был тяжелее меня килограммов на двадцать, старше лет на семь и, судя по костяшкам, дрался не первый год. Он видел перед собой парня с тонкой шеей и молодым лицом, который приехал с девчонкой покататься. Всё, что он видел, было правдой.

— За слова надо отвечать, — сказал он. — Ваше право.

И место тут же ожило.

Никто ничего не объявлял. Просто байки, стоявшие у здания, начали откатываться, кто-то толкнул свой за руль, кто-то завёл и переставил, и через полминуты на бетоне перед старым ангаром образовался неровный круг шагов в десять. Так делают волки, так делают дети во дворе, так делали бойцы на любом рынке моего старого мира. Люди во всех мирах одинаково собираются посмотреть, как двое бьют друг друга.

И стоило кругу замкнуться, как тут же прозвучал голос Миры:

— Пять кусков на моего парня.

Её слова словно стронули плотину, и тут же понеслось.

— Штуку на Быка!

— Полторы на амбала.

— Да ладно, может, кто-то ещё поверит в чужака? Ну хоть кто-нибудь?

— Двести на чужого, чтобы смешно было!

Парень в кепке уже собирал наличку и кидал в перевёрнутый шлем. Бык, значит. Хорошее имя. Бык обычно бежит по прямой, а потом громко падает.

Мира держала деньги, сложенные вдвое, и держала их так, как держат пропуск, а не ставку.

Парень в кепке, подойдя к ней, улыбнулся и спросил:

— Рыжая, ты уверена? Пять кусков на этого пацана?

— На него, — сказала Мира. — Быстро посчитаешь или мне подождать?

Кепка почесал затылок, пересчитал, кивнул и взял. Я улыбнулся. Она это видела, пусть краем глаза, и не улыбнулась в ответ, потому что была на работе. Эта женщина делала деньги из любых проблем, просто потому что знала, на что способен её мужчина.

После того как её деньги упали в шлем, ставки поехали всерьёз. Кто-то крикнул «пять на Быка», блондинка окинула меня взглядом и сказала своим мелодичным голосом:

— Две на чужака.

Кепка уже не успевал складывать бумажки и просто прижимал их ладонью ко дну шлема. А блондинка спокойно стояла у своего байка, опершись на седло, и смотрела не на Быка. Она смотрела на мои руки, и я слышал, как крутятся мысли в её голове.

Девочка из богатой семьи, о чём говорили и её одежда, и её байк, но, кроме денег, у неё были ещё и мозги.

Бык тем временем разминался. Снял куртку, бросил на чей-то байк, покрутил шеей, потряс кистями. Под футболкой у него было много мяса и не очень много смысла: плечи перекачаны, пресс есть, а вот ноги были полный отстой. Ноги обычного человека, который качает то, что видно в зеркале. Он встал в стойку, широко, тяжело, весом на передней ноге. Так стоят те, кого никто никогда не бил в колено. Так стоял бы носорог, если бы

Я снял куртку и отдал Мире. На мне оставалась лишь лёгкая рубашка, которая скрывала мои шрамы. А под ней восемьдесят три килограмма, которые утром я честно называл недостаточными для настоящего боя, но для Быка их хватит с запасом.

— Выруби его, — сказала Мира тихо, принимая куртку. Это был не вопрос.

— Как скажешь, красотка.

Ответом мне был вкусный поцелуй, на который народ заулюлюкал, а Ральф со спокойным лицом стоял на краю круга, держа руки всё ещё в карманах.

— Без железа и дара, только честная драка. — сказал он. — Первый, кто не встанет, проиграл. Начали.

Он кивнул, и Бык пошёл вперёд.

Небо, как же предсказуемо. Правой, от плеча, с разбега, вкладываясь всем весом, потому что вес — это единственное, что у него было по-настоящему своего. Он делал этот удар сотни раз и сотни раз им попадал, и сотни раз ему после этого не приходилось думать. Я его видел ещё до того, как он оторвал ногу от бетона. Я мог бы выпить пару чаш вина, прежде чем настала моя пора действовать.

Ты напугал мою женщину, ты лгал, глядя мне в лицо, пытаясь очернить меня перед этими людьми, а значит, ты должен за это заплатить. И в этот раз я возьму с тебя болью.

Скользящий шаг в сторону.

Влево, всего на полкорпуса, ровно настолько, чтобы его кулак прошёл там, где мгновение назад была моя голова. Ветер от его удара взметнул мои волосы, и я краем сознания подумал, что мне пора подстричься.

А потом я нанёс свой удар.

Мой локоть вошёл в его тело коротким ударом снизу вверх, прямо под мечевидный отросток, туда, где сходятся рёбра и где за тонкой стенкой лежит солнечное сплетение. Не в челюсть: челюсть ломается, а мне не нужен человек с проволокой в зубах, у которого будет на меня полгода обиды. Диафрагма проще. Диафрагма делает своё дело сама.

Звук был глухой, как удар ладонью по мешку с рисом.

Бык остановился. Сначала остановились его ноги, потом остановилось всё остальное. Кулак ещё висел в воздухе, а лёгкие уже отказались брать воздух: спазм, хрип, и рот открыт так широко, что видно, где он вчера пломбировал зуб. Он сел на бетон, потом лёг на бок и начал скрести пальцами по пыли.

Тень был разочарован, что я не забрал жизнь этого ублюдка. Крыс, в мире людей нельзя убивать просто так, но в следующем разломе ты вонзишь свои зубы в добычу.

Тишина в кругу продержалась секунды три.

— Ё-моё, — сказал кепка.

— На бок его положите, — сказал я, распрямляясь. — Колени к груди. Через минуту задышит. Через две встанет. Неделю будет больно смеяться, но он, похоже, и так не очень-то весельчак.

Круг взорвался. Кто-то ржал, кто-то ругался, кепка считал деньги, и его лицо было лицом человека, который поставил на Быка сам. Двое побежали к лежащему, один потянулся за водой. Ральф не сдвинулся с места. Он только вынул сигарету из-за уха, щёлкнул пальцами, и на их кончиках появилась мини-молния, от которой он на этот раз закурил.

— Ну что, девочки, — я, оскалившись, посмотрел на дружков этого амбала. — Потанцуем?

— Слышь, друг. Извини, мы были не правы, — наперебой начали голосить эти двое.

— Извиняться нужно перед ней.

Что они тут же и сделали, а Мира лишь кивнула, принимая их ненужные извинения.

Я подошёл к Мире. Она отдала мне шлем, и в этом простом движении было больше, чем в любом слове, — она отдала его так, как отдают оружие тому, кто им умеет пользоваться.

— Это было красиво, — сказала она мне и, повернувшись к кепке, сказала: — Я жду свой выигрыш.

И тут между нами и байком оказалась девушка с Гатаны.

Она шла спокойно и остановилась, не подходя ближе, чем нужно, — шаг за границей, где ещё вежливо и уже небезопасно. Ядро в ней сидело плотно и тихо, как в дорогом сейфе. Волосы ветер сносил ей на лицо, и она их не убирала. Она смотрела на меня, потом на Быка, который уже скрёб бетон медленнее, потом опять на меня.

— Кто ты такой? — спросила она.

Хороший вопрос. У этого вопроса было очень много ответов. Стипендиат. Калека с разбитым ядром. Парень из приюта. Тот, кто через шесть дней въедет в общежитие с самым низким рангом на курсе.

Я посмотрел в ее голубые глаза и, улыбнувшись, ответил:

— Мертвец.

Глава 17

— Мертвец, — повторила она, и слово ей явно не понравилось. Потому что не объясняло ничего и лишь добавляло новых вопросов. — Никогда не слышала о тебе, а зовут-то тебя как?

— Алекс.

— А меня Ева. И как ты понимаешь, любителей мотогонок среди одарённых не так много. — Она продолжала изучать меня, а я с удовольствием рассматривал эту красавицу. — Ральф, иди сюда, давай знакомиться с новеньким.

Ральф подошёл не спеша и встал так, что мы с ним и Евой образовали треугольник, а Бык остался снаружи вместе со своими парнями, которые его пытались поднять, с кепкой и всем остальным аэродромом. Простая вещь, а сделана правильно: трое одарённых стоят отдельно, все это видят, и никто не подходит.

Мира стояла у Лао Бая с пачкой бумажек в руках и считала. Медленно, по одной, шевеля губами, как считают на рынке, когда не доверяют продавцу. Она не смотрела ни на Еву, ни на меня. Она делала вид, что смертельно занята подсчётом денег. И это, если разобраться, было самое правильное из всего, что она могла сейчас сделать.

— Откуда ты такой красивый появился? — спросил Ральф, медленно выдыхая свою вонючую гадость.

Не хватало мне Ханта, и тут ещё один такой же нарисовался.

А вот его вопрос был простым и одновременно очень сложным. Одарённый всегда спрашивает одарённого об этом первым, и спрашивает не про город. Он спрашивает: чей ты. Кто тебя вырастил, кто за тебя ответит, к кому идти, если ты сделаешь глупость.

— Из Академии, — сказал я.

Ральф хмыкнул, а вот Ева отреагировала совсем по-другому. Она посмотрела на шлем, висевший на рукояти, потом на байк, потом на меня, и я видел, как в её голове одна за другой закрываются двери.

— Кажется, я

Я кивнул.

— Охренеть, — сказал Ральф.

Сказал искренне и даже с некоторым уважением, но не ко мне. К ситуации. Так говорят, когда на дороге видят перевёрнутый грузовик с арбузами: сочувствуют, но останавливаются просто поглазеть.

Ева не сказала ничего. Она смотрела на меня так, как смотрела на мои руки перед боем, только теперь она смотрела на всё сразу: на рубашку, под которой прятались мои уродливые шрамы, на тонкую шею, на тело, которое я сегодня уже дважды называл недостаточным. И мой D+, который она прочитала ещё на дороге, теперь складывался у неё с личным учеником ректора, и сумма не сходилась.

Хорошо. Пусть не сходится. Чем дольше не сходится, тем дольше я живу.

— Ректор это объявил на финале турнира, я смотрела трансляцию, — произнесла она наконец. — Прямо на церемонии, нарушая протокол, и это было сказано перед всеми важными персонами этого графства. Ты же понимаешь, что он сделал?

— Поставил на меня метку.

— Поставил на тебя метку, — согласилась Ева. — Как Волки на шлем. Только Волки метят, чтобы своих не трогали. А ректор пометил, чтобы все видели, куда смотреть.

— Точнее, куда бить, — сказал Ральф.

Он сказал это без злости, глядя на полосу, как человек, который констатирует погоду.

— Ты же на выравнивающий едешь? За тебя ведь никто не платит?

— Всё так.

— Тогда слушай, что тебя ждёт, потому что тебе никто больше не скажет. А ты хоть и чужак, но любишь мотоциклы, как и мы с Евой. Мы из разных домов, но двухколёсные кони дали нам точки соприкосновения, и теперь ты будешь третьим. Хочешь ты этого или нет. В общем, расклад такой. Всё лето вас, квотников, держат в одном корпусе. Учат, гоняют на склады и в теплицы, кормят. Официально — подтягивают. — Он затянулся. — А дома в это время смотрят на то, как вы реагируете.

— Спасибо за информацию, но это я знаю.

Ральф посмотрел на меня с некоторым интересом, но продолжил:

— Знаешь. Хорошо, это упрощает тебе жизнь. Тогда ты, наверное, знаешь и то, что для остальных квотников это смотрины. А вот для тебя — нет. Тебя уже посмотрели. Ректор посмотрел, за всех, и сказал вслух. С этой минуты ты не остаток, который надо раскидать по домам. Ты ставка. — Он выдохнул дым. — А со ставками, парень, всё происходит иначе. Мортейн тебя не возьмёт никогда, и Мортейн сделает так, чтобы ты сам понял, что тебе не место рядом. Тихо. Ни одного нарушения, ни одной жалобы. Уинтерборн подумает, посчитает, сколько ты стоишь на северных разломах с твоим D-плюс, и тоже не возьмёт. Блэкторну ты интересен, если доживёшь до осени, а Блэкторн не помогает дожить. — Он усмехнулся. — Ну а если никто не возьмёт, будет Хартвелл. Мы берём всех, за кого некому подписать. Только вот ученика ректора в Хартвелле не оставят. Его заберут наверх, и наверху он будет один. А во второй местный дом тебя не возьмут с грантией. Старший Фенвика на ножах с ректором, и если ректор скажет «вверх», то тот скажет «вниз» просто из принципа.

Хартвелл и Фенвик. Дома без сети. Лина назвала это место мусоркой, и Эйра резче нужного сказала «не мусорка». Передо мной стоял выпускник дома без сети, у которого была своя трасса, свой аэродром и люди, замолкавшие по одному слову. Похоже, Лина плохо расспросила своего человечка. Или человечек не знал, о чём говорит. Или же этот Ральф был особенным, но какой вариант правильный, я узнаю позже.

— В целом ты сказал правильно, — сказала Ева. — Про Мортейн и Уинтерборн, и про местных тоже. Блэкторн — тоже верно, но ты говоришь так, будто нас не существует.

— Конечно же, есть ещё вы, милашка, но какой идиот его туда возьмёт?

— Спасибо, что признал, что есть ещё и мы. — Она сказала это спокойно, без вызова, как человек, который сообщает курс валют. — А насчёт идиотов ты не прав. Аргентайн его не будет выдавливать. Аргентайн ему предложит очень хорошее место. Первую очередь на разлом. Лучших спарринг-партнёров, с которыми не больно и при этом они помогут ему развиться. И повесит на него контракт сразу после выпуска. Поверь, ученик ректора с контрактом в кармане — это очень дорогая вещь, Ральф, а мы, в отличие от ваших северных друзей, умеем считать.

— Вы умеете покупать.

— Это одно и то же, если хватает денег, а с ними у нас всё в порядке.

Они спорили при мне так, словно меня здесь не было, и в этом не было неуважения. Наоборот. Так спорят о человеке, который уже есть. Мебель не обсуждают, обсуждают того, кто в доме будет жить.

Небо, а я думал, что придётся всё это выяснять самому. Лина рассказала нам названия и прозвища, Эйра — как устроен остаток и почему нас раскидают. Но всё это было из третьих рук. А тут на бетоне два человека, которые ничего мне не должны, разложили расклад из первых — просто потому что каждому хотелось доказать другому, что он прав. Хочешь узнать, как устроен дом, — не спрашивай хозяина. Заставь двух хозяев поспорить.

— Значит, ты из Аргентайна. Дом людей с деньгами и тех, кто умеет эти деньги зарабатывать, — сказал я Еве. — А Ральф из Хартвелла, местного дома, которому покровительствует граф.

— А он хорошо сделал домашнюю работу, да, Ральф? — с улыбкой задала вопрос Ева.

— Твоя правда. Ты всё правильно сказал. Они ценят тех, кто умеет зарабатывать деньги, а ты только что показал Еве, что ты хороший боец, и поверь, эта красотка с ангельским личиком уже посчитала, куда она может продать эту информацию и за сколько.

— Ладно тебе, будто ты не скажешь своим о его способностях.

— Конечно скажу, но это потому, что мы держимся друг за друга, но, в отличие

— И вы оба со мной так откровенно разговариваете ещё до того, как меня приписали к какому-то дому?

— Ты немного не прав, Алекс. Мы оба на тебя смотрим и думаем, как тебя использовать. Ты появился неожиданно, но раз ты идёшь к нам в Академию, то мы так и так пересечёмся, — поправила Ева. — Ты сегодня красиво положил неплохого бойца без каких-то техник, что говорит о твоём уровне. Но куда важнее, что ты не полез первым, ты спросил, выслушал, и только потом сделал дело. — Она чуть наклонила голову. — Для парня из болотной дыры очень взрослая манера.

— В приюте вообще очень быстро взрослеют.

Мне стоило усилия не улыбнуться. Побеждать скучно, сказал я своим за столом у Эйры. Один раз, тихо, до результата и без унижения. Я не предполагал, что первой, кто оценит это правило, будет второкурсница из дома, который тратил в месяц больше, чем Алекс Доу видел за свою жизнь.

Ральф докурил, посмотрел на окурок и, достав карманную пепельницу, убрал его туда, а потом в карман. Интересные порядки, похоже, здесь не мусорили, и это выглядело очень по-хозяйски.

— Тебя ждёт весёлая жизнь, парень, — сказал он. — Но ты вроде адекватный. Так что, если что, — Ральф из Хартвелла. — Он кивнул на Еву. — Ева из Аргентайна. Мы тебя оба не любим, но пока по разным причинам, и это твой шанс.

— Пока?

— Пока ты не выбрал, — сказала Ева. — Потом будем не любить за дело, но всё это остаётся в Академии, здесь нейтральная территория, и тут рады любому адекватному одарённому, кто так же, как мы, любит байки.

Она сказала это очень просто, и это показывало её истинную породу. По-настоящему богатые люди не угрожают, они сообщают условия. Торговля обычно выгоднее войны, но иногда война — это лишь торговля в другом виде.

Я кивнул ещё раз, и на этот раз кивок стоил дороже первого. Первый был ответом. Второй — распиской.

Мира закончила считать. Убрала банкноты во внутренний карман, застегнула молнию, подошла и молча посмотрела на меня.

Ева проводила её взглядом, и в этом взгляде не было оценки. Она не сравнивала Миру с собой. Она её запоминала, как запоминают интересные активы.

— Рад был познакомиться, но мы, пожалуй, поедем покатаемся.

— Хорошее дело, заглядывай, Алекс. Мы тут частенько. Захочешь найти — просто забей в поиск «мотогонки в аэропорту».

— Договорились…

Дни до подачи документов я проводил с Мирой, наплевав на всё. К демонам всех, кто хочет получить мою голову, — им стоит подождать, пока у меня отпуск с прекрасной женщиной.

Мы почти не выходили. Она работала за своим буком по ночам, а я гонял каналы по утрам, а всё, что между, принадлежало нам двоим и никому больше. Она засыпала после очередного забега по сетям, в которых я ничего не понимал, а я сидел в лотосе у окна и слушал, как она дышит, и раз за разом нагружал каналы, делая то, что она не могла понять. Один раз мы пошли к реке и просидели там до темноты, ничего не делая, и это оказалось самым трудным, что я делал за все месяцы в этом мире: сидеть рядом с женщиной и ничего не делать. В Небесной империи я не умел этого вовсе. Там у меня не было свободного времени для созерцания мира, хотя все великие наставники твердили, что это необходимо для истинного понимания своего дэ. Но Линь Ша и в этом нарушил все правила, моё дэ было крайне простым. Вся моя суть была в том, кто я есть. Беспощадный целитель, чья несокрушимая воля вела к величию.

Мира не спрашивала про Академию. Не спрашивала про Штайнера, про Кайзера, про то, о чём я думаю, когда тренируюсь. Она знала, что через несколько дней я уеду, и тратила эти дни на меня, а не на разговоры обо мне. Эта прекрасная женщина была чрезвычайно умной. И самое удивительное — встретить такой ум у человека, который не прожил и четверть века.

Наутро после наших покатушек у аэродрома она положила передо мной на стол планшет и чуть подгоревшую яичницу.

— Ешь и слушай внимательно, — сказала она. — Пока ты спал, я собрала данные на ту парочку одарённых, с которыми ты вчера познакомился. И начну я с той красотки, её досье куда интереснее, хотя сутулый тоже не промах.

Небо, как же она хороша. Моя женщина — один из лучших аналитиков, что я когда-то знал. На экране планшета была фотография Евы, но не с аэродрома, а официальная, с какого-то приёма: то же лицо, те же волосы, только собранные, и платье с набором украшений, которые стоили явно куда больше, чем мой мотоцикл. Пока я разглядывал фото, Мира начала свой рассказ:

— Ева Хольт. Внучка Эрика Хольта, владельца «Хольт Инкорпорейшен». Дед начинал инженером на казённом заводе, потом ушёл в свободное плавание, и теперь у него патентов больше, чем у тебя секретов. Четверть того, что стреляет в армии империи, использует его патенты. Прицелы, гидравлика, броня для техники. Семья плотно занимается машиностроением, в первую очередь военным, и связи в армии у него просто запредельные. Они входят в топ-двадцать богатейших семей графства, по деньгам — ближе к десятке, но не особо любят светиться. По-хорошему были бы крайне богатыми и по общеимперским меркам, но постоянно тратят деньги на финансирование новых разработок и науки. К сожалению, большая часть попросту не окупается, но старику на это плевать. Он просто одержим наукой и считает, что это рано или поздно окупится.

— Звучит солидно, но она мне не показалась какой-то особо пафосной. Чувствовалось, что она дитя старых денег, но не более.

— Ну, если быть честными, то их деньги не такие уж и старые. Хольт лишь двадцать лет назад купил место в Пентаклях, так что для многих из них эта девочка — выскочка. — Мира отпила кофе. — Дальше будет намного интереснее. Эта девочка — отличница. Притом не «богатая девочка, которой поставили хорошие оценки», а настоящая отличница. Именная стипендия научного совета империи, а научный совет не берёт деньги, он

— Байк?

— Гатана — её. Не подарок. Купила сама, с призовых за какие-то технические конкурсы. Дед, кстати, против байков. Считает, что внучка должна сидеть в конструкторском бюро, а не рисковать своей умной головой, катаясь на безумных скоростях. Из интересного: она до сих пор не помолвлена, и это очень любопытно.

Я жевал и думал. Инженер, ставший магнатом. Внучка, которая ездит на мотоцикле вопреки деду и берёт стипендию не за фамилию. В Небесной империи ничего подобного случиться не могло: высокородные шли двумя дорогами, в чиновники или в войско, и третьей дороги для них не существовало. Сын министра становился чиновником, а сын генерала шёл служить, и если бы кто-то из них взялся за чертежи, отец сжёг бы чертежи вместе с сыном. Ремесло и наука — это для простолюдинов, ведь они не дают власти.

А здесь ремесленник купил себе место среди новой знати, и его внучка учится в доме, который уважает деньги, и ездит на байке, собранном по чертежам людей вроде её деда. Странный мир. Небо, я до сих пор не разобрался, добрее он моего или просто устроен иначе.

— Вторая папка не менее интересная, — сказала Мира.

Ральф на фотографии выглядел точно так же, как на аэродроме, только без сигареты: длинный, сутулый, руки в карманах.

— Ральф Оуэн. Семья — землевладельцы, у отца агрохолдинг, серьёзный, полграфства ест их зерно. Хартвелл, выпускной курс. Но интересен он не семьёй. — Она провела пальцем по экрану, и появился аэродром, снятый сверху. — Он выкупил эту площадку. Сам. Старый военный аэродром списали, земля висела без дела, совершенно никому не нужная. Он затребовал аукцион и устроил, чтобы, кроме него, было ещё двое покупателей, которые тут же слились, сделав по одной ставке. Так он получил эту землю в своё пользование, и придраться не к чему. В итоге он сделал трек и теперь принимает там соревнования, по грубым прикидкам, ещё пара лет — и он отобьёт эту землю.

— Как я понимаю, купил землю на отцовские?

— Нет. — Мира усмехнулась. — Вот это самое интересное. Отец ему на это не дал ни кредита, да и в целом у них напряжённые отношения. Его отец не одарённый. Парень с пятнадцати лет гонял на соревнованиях, брал призовые и складывал в банк. А потом вложил их не в байк, как все, а в курьерскую службу. Доставка. Городская, быстрая, на мотоциклах. Сначала три курьера и он сам, теперь под сотню, и это не считая франшизы в двух соседних городах. Аэродром он купил с доходов от доставки. Отец, говорят, узнал последним.

— И что он будет делать после Академии?

— Транспортную компанию. Отцовскому холдингу нужна логистика, и он её построит. Он уже её строит, просто пока это называется «доставка пиццы».

Землевладелец, который стал транспортником. Второй раз за утро мой старый мир не выдерживал сравнения. Высокородный юноша Небесной империи, вздумай он возить письма за деньги, потерял бы лицо семьи на три поколения вперёд. Здесь наследник агрохолдинга гордился своими курьерами. И, если разобраться, был прав: тот, кто владеет дорогами, владеет всем, что по ним едет.

— Ты с ними осторожнее, — сказала Мира. — Оба умные. Оба самостоятельные. И оба не для того с тобой разговаривали, чтобы помочь. Но факт остаётся фактом: эти столичные хищники теряют голову, когда речь идёт о мотоциклах. Воспользуйся этим по полной, хотя кому я рассказываю. А еще знаешь, что меня веселит?

— Даже не догадываюсь.

— Вот я не одаренная и безродная, но для твоего деда эта умная и красивая внучка магната из Пентаклей, ничем не лучше меня.

— Ты же знаешь, что мне на это плевать и что ты прелесть?

Мира улыбнулась и ответила:

— Конечно знаю, как и знаю, чем ты будешь заниматься ближайшие полчаса…

Глава 18

Это была лучшая неделя в этом мире, но, как и всё хорошее, она закончилась. Эйра отписалась, что они ещё с вечера остановились в особняке Ченов, и мы договорились, что документы подаём все вместе. Скрывать, что мы единая пятёрка, было попросту бессмысленно, все кому надо уже об этом знают, а кто не знает, сможет узнать, если приложит хоть чуток усилий.

Я пришёл первым, пройдя своими ногами через кучу реставрирующихся зданий, густо покрытых строительными лесами. Да, от Миры до Академии двадцать минут на мотоцикле, но пока я студент, то буду заперт в этих стенах, и куда мне девать своего верного друга? Вот тут-то мне и пригодился телефон, который оставил мне Клык. Его человек с ходу понял, кто я такой, и сказал, что у его чаптера есть пустующий гараж недалеко от Академии, а так как я от стаи, то он мне обойдётся всего в пятьсот кредитов в месяц. Внутренне усмехнувшись, я согласился, и уже через час у меня был на руках подписанный договор об аренде. Я хотел было отказаться от него, говоря, что раз он из волков, то я ему доверяю, но серьёзный мужчина в костюме сказал, что это столица и так нельзя. Тут всё должно быть чисто и красиво, это в Блэкфене всё решалось по понятиям. Я оплатил гараж на год электронно, используя один из тех счетов, что сделала мне Мира, и покатил парковать своего стального друга.

Заперев гараж, я шёл и думал о том, что аренда этой кирпичной развалюхи стоит для своих как неплохая квартира в Блэкфене. И как же хорошо, что у меня есть Мира. Моя таньцзы великолепно умела приумножать деньги, которые я зарабатывал. Благодаря её умелым ставкам у меня были деньги, чтобы заплатить за Академию, но тогда бы я снова оказался с пустыми карманами. Ведь оплата обучения — это лишь верхушка айсберга, и мне придётся тратиться, чтобы поддержать свою команду. Как минимум помогать Алисе и Дэмиону,

Да, пройтись пешком — это была великолепная идея, благодаря этому я сумел прочистить мозги и составить план на ближайший год. Понятно, что мне придётся его корректировать, самое главное — с каждым днём я становлюсь всё сильнее, и, по моим расчётам, мне придётся потратить полгода-год, и я прорвусь на ранг C, что для местных уже будет выглядеть аномалией, ведь слабые ранги почти не растут, их удел — поднять полранга. Идиоты, воспринимающие ядро как нечто незыблемое, хотя, что греха таить, большинство сект и в моём старом мире думали так же.

Жизнь и смерть едины. И тот, кто соблюдает верность своему дэ, может достичь вершины, нужна лишь воля и знания. Ну и, конечно же, массовые убийства в разломах. Притом чем выше будут ранги тварей, тем лучше. Одарённый растёт в боях, и это истинная правда, которой следуют и праведные, и еретические секты.

Я стоял у ворот и смотрел на высокую стену Академии. Где-то на другой стороне этого забора находится поместье графа, но сейчас главные ворота располагались у шоссе. Они стояли от всего, как памятник самим себе: два каменных столба, между ними ничего, и на каждом столбе находились две статуи людей в серой форме без знаков различия. Понятный символ: когда вы сюда приходите, вы никто. Уверен, что подобные статуи, но уже с метками домов, находятся внутри.

Моих привёз водитель Ченов. Тёмная машина без опознавательных знаков остановилась на обочине напротив, и первой вышла Эйра — как выходят из машины люди, которые с детства знают, что за ними смотрят: прямо, без суеты, ни одной лишней складки на одежде. За ней Дэмион в чём-то тёмном и строгом, что сидело на нём как форма. Потом Лина, в куртке, которая, по её мнению, была строгой, и которая была строгой примерно так же, как Лина. Последней Алиса, в очках, и она, выйдя, не посмотрела на ворота. И, похоже, считала камеры, что за нами наблюдают; благодаря урокам Миры я сумел найти четыре, но мои ощущения говорили, что их тут намного больше.

Водителем был Вэй-Удавка, который, перед тем как уехать, кивнул мне, и я вернул ему приветствие.

— Мертвец, — сказала Лина вместо приветствия. — Ты знаешь, что на нас смотрят?

— Знаю.

— Нет, ты не понял. — Она кивнула подбородком в сторону столбов, не поворачивая головы, что для Лины было почти чудом выдержки. — Не эти. Вон те.

Вон те стояли метрах в ста дальше по аллее, за воротами: двое мужчин в светлых куртках, без сумок, без папок, с видом людей, которые вышли подышать воздухом ровно туда, откуда видно ворота. Один из них что-то сказал другому. Другой не ответил.

— Смотрины, — сказала Алиса тихо. — Начались.

— Мы ещё документы не подали.

— Морок права, — сказал я. — Документы — это для них формальность. Мы уже здесь, и мы уже пятеро. — Я посмотрел на каждого по очереди. — Помните, что я вам говорил. Держимся друг друга и сильно не высовываемся. По крайней мере в первые дни.

— Скучные победы, да, Алекс? — повторил Дэмион и, посмотрев мне в глаза, улыбнулся так, что Алиса, которая держала его за руку, вздрогнула, а я увидел в нём самого себя в молодости. Ледяной барс жаждал крови, и пусть те, кто решит встать у него на пути, не винят его за жестокость.

Мы вошли в эти ворота впятером все вместе, и серые статуи пропустили нас, не сказав ни слова.

Территория Академии начиналась сразу за столбами и не кончалась нигде.

Аллея шла прямо, широкая, вымощенная, с двух сторон — газоны, стриженные так ровно, что казались нарисованными, а за газонами корпуса, и каждый следующий корпус стоял чуть выше предыдущего, потому что аллея вела в гору, и в конце её, на самом верху, стояло здание, которое я узнал, ни разу не видев. Так строят то, что должно быть видно отовсюду. Административный корпус.

Мы шли по аллее, и на нас смотрели. До заезда остальных учеников оставалось ещё три месяца, и на всю территорию, наверное, приходилась максимум сотня человек: преподаватели, служащие, старшекурсники, оставшиеся на лето. Но каждый, кто попадался навстречу, или сидел на скамье, или курил у корпуса, замечал пятерых подростков с папками и провожал глазами чуть дольше, чем стоило. В их взглядах не было вражды, только интерес, но этот интерес был больше похож на интерес бухгалтера, сойдётся ли баланс с первого раза.

Лина не выдержала от этого внимания ещё на середине аллеи.

— Это как в разломе, — сказала она вполголоса. — Только там хотя бы понятно, кто хочет тебя сожрать.

— Здесь тоже понятно, — сказала Эйра, не поворачивая головы. — Все, кроме четверых рядом.

— Спасибо, Ледышка. Умеешь ты поднять настроение, мне прям сразу полегчало.

Справа от аллеи, за низкой живой изгородью, открылось поле, на котором располагались круги. Шесть, я насчитал шесть, каменные, вровень с землёй, диаметром шагов в двадцать пять, может, тридцать каждый, и от круга к кругу шли дорожки, тоже каменные, чтобы зрители не топтали траву. Круги были пусты. По краю каждого, на равном расстоянии, стояли столбики по колено, и на столбиках что-то тускло отсвечивало на солнце. Неплохие защитные формации, жаль, я в них никогда не был специалистом, но количество залитой в них энергии говорило о том, что ставил настоящий мастер.

— Что это? — спросила Лина.

— Дуэльные площадки, — сказал Дэмион. — Столбики держат контур. Пока контур стоит, техника не выходит за круг и не входит внутрь снаружи. Секунданты стоят на дорожках.

— Откуда ты…

— Отец рассказывал. Он здесь не учился, но несколько раз их звали, чтобы они проводили открытые уроки для студентов спецкурсов.

Лина посмотрела на круги ещё раз, уже иначе.

— Шесть штук, — сказала она. — Это сколько же тут дерутся, если понадобилось шесть.

— Столько, сколько нужно, чтобы не дрались в других местах, — сказал я. — Запомните это поле. Если кто-то захочет с вами разобраться по правилам, его приведут сюда. Если захочет без правил, то, как вы понимаете, сюда не приведут. Вот тогда

Проходя мимо, я разглядел столбики получше: в каждый была вплавлена тёмная полоса металла разлома, и, судя по тому, как в моём ядре зашевелился Владыка Металла, сталь это была C+, а то и выше, что говорило о том, что Попечительский совет не экономил на защите студентов.

Дэмион шёл справа от Эйры, чуть сзади, как ходил всегда, и я отметил, что он поставил себя между ней и той стороной аллеи, где стояли двое в светлых куртках. Не думая. Просто встал. Алиса шла слева от него, и на неё он не смотрел, но шаг держал под неё, потому что Морок на незнакомой дороге в очках видела хуже, чем без.

Я шёл последним и смотрел на своих.

Целую вечность назад это были четверо школьников и я. Сейчас по аллее чужой Академии шла связка, в которой каждый знал, где стоит другой, не глядя. Этому не учат за три месяца. Это или есть, или нет, и у них было. И именно поэтому нас разведут по разным домам, и именно поэтому кто-то наверху уже сегодня будет писать в бумаге: держатся вместе, лидер не очевиден, проверить по отдельности.

Пусть пишут. Три месяца — это долго. За три месяца можно приучить чужих людей к очень многому. И самое главное — за это время можно понять, как тут наша пятёрка сможет укрепиться.

Те двое в светлых куртках пошли за нами, но если они должны следить за нами, то делали это максимально топорно. Пошли они не сразу — выждали, пока мы отойдём на полсотни шагов, и двинулись следом по той же аллее, не быстрее и не медленнее нас, разговаривая о чём-то своём. Алиса сказала об этом раньше, чем я обернулся.

— Они идут за нами.

— Знаю.

— Они не прячутся.

— Им не надо. — Я не стал оборачиваться второй раз. — Это же смотрины, подруга. Если бы прятались, это была бы слежка. А так — просто люди, которые смотрят, куда мы пойдём и как.

Хотя я думал, что всё не так просто.

У дверей административного корпуса двое остановились, закурили и остались стоять, глядя на весеннее солнце. Вот и что это за бред? Или у них была задача действовать всем поступающим на нервы?

Административный корпус был построен так, чтобы каждый входящий понимал, кто здесь маленький. Высокие двери, высокие потолки, коридор, в котором шаги отдавались раньше, чем ты их делал. Приёмная — длинная комната со скамьями вдоль стен, стойкой в торце и двумя дверями за стойкой, одна из которых была закрыта, а вторая приоткрыта ровно настолько, чтобы за ней можно было стоять и слушать.

На стене у входа висел лист. Обычный, печатный, приколотый кнопками: «Поступающие по квоте. Летний выравнивающий курс». Тринадцать фамилий. Я прочитал их все, пока остальные искали, куда сесть, и шесть из тринадцати знал. Пять — наши. Шестая — Нортон, Р.

Тринадцать. Думаю, со всего графства на бюджетные места подали полторы сотни заявок, вряд ли меньше. И только тринадцать прошло. Тринадцать человек на курс, за которых некому подписать, и все тринадцать должны были быть в этой комнате сегодня. Хотя, если учесть, что мы взяли своё силой, то прошли всего восемь человек, и среди этих восьми был человек, которого я не мог не уважать и при этом считал одним из самых опасных. Рик Нортон, и где же ты? Я быстро оглядел скамьи и увидел четверых незнакомых ребят, которые сидели порознь, каждый на своей скамье, с папками на коленях, и все четверо разом посмотрели на нас, когда мы вошли, и все отвели глаза, когда увидели, что нас пятеро. Значит, осталось ещё четверо.

За стойкой никого не было, хотя мы пришли идеально ко времени. Похоже, ещё одно испытание на терпение. Наивные, меня учил ждать в засаде мой брат тигр. Что такое ждать наставников каких-то жалких пару часов, а на большее у них самих не хватит терпения.

Мы молча сели ждать, и лишь Дэмион прислонился спиной к стене и прикрыл глаза, словно дремал. Хотя наш Отморозок мог и вправду задремать.

Ждать я умел. Умели Эйра и Дэмион, каждый по-своему: Эйра — как статуя, Дэмион — как часовой. Не умела Лина, и через две минуты она начала качать ногой, а через пять шёпотом спросила у Алисы, сколько ещё. Алиса не ответила. Алиса считывала комнату, и я видел, как она чуть повернула голову к приоткрытой двери за стойкой и задержала на ней внимание чуть дольше, чем стоило.

Я тоже посмотрел на ту дверь. За ней кто-то явно был, его выдавало неэкранированное ядро. Как же банально.

Пока ждали, я разглядывал будущих сокурсников. Не в лоб, а так, как разглядывают на рынке, когда решаешь, к кому подойти торговаться.

Девушка у окна, худая, стриженная под мальчика и выкрашенная в ярко-красный цвет. Ядро — ранга C-, стихия явно огонь. Парень напротив, крупный, сутулый, с руками грузчика, которые не знали, куда деться на коленях. Земля, тоже C-. Ещё двое — брат и сестра, судя по одинаковым носам и одинаковой манере сидеть, привалившись друг к другу плечами; обоих я не дочитал, потому что они, как оказалось, умеют закрываться, и это было интересно.

Каждый из них был сам по себе, кроме брата с сестрой. Никто ни с кем не заговорил, никто не сел рядом. Люди без спины садятся порознь, чтобы никто не подумал, что они за кого-то держатся, и чтобы не было видно, что держаться не за кого.

И тут вошли трое.

Первое, что я подумал, — что сюда решили прийти богатенькие детишки, которые должны будут приехать в сентябре. Чтобы поглумиться над квотниками? Но стоило им сделать первый шаг, как я тут же понял, что ошибся. Они шли клином. Первый чуть впереди, двое чуть сзади, плечи развёрнуты, шаг широкий, не глядя под ноги. Так ходят люди, которых с детства не заставляли ждать.

Но их выдало неумение одеваться.

Ботинки. Дорогие, новые, и у всех троих одинаково новые, купленные к этому дню. Вот только когда у твоей женщины маскировка студентки дизайна, это означает, что она умеет разбираться в стильном. Ботинки были из позапрошлогодней коллекции, судя по носам, что

Такие же квотники, как мы. Только они решили, что если за тебя некому подписать, то надо самому стать тем, за кого подписывают. Прийти первыми, встать посреди, и с первого дня объяснить остальным, кто здесь главный среди остатка. Эдакая стая из трёх псов в комнате, где остальные всего лишь одиночки. Расклад неглупый, но как же они просчитались.

Только они не посчитали, что в комнате не одиннадцать одиночек. В комнате четверо одиночек и одна связка. А где-то запаздывает боец, который в рукопашную забил тварь, готовящуюся стать альфой в C-ранговом разломе.

Первый остановился посреди приёмной. Оглядел скамьи, всех, по очереди, не торопясь, и я видел, как он выбирает себе жертву, и с интересом наблюдал за его выбором. Для таких важно выбрать не самого слабого, а самого заметного. Того, на ком проще всего показать остальным. Взгляд прошёл по мне и не задержался. Обычный парень. Прошёл по Дэмиону и задержался на полвдоха, потому что Дэмиона трудно не заметить, и ушёл дальше, потому что он решил, что с таким разберётся, когда остальные уже будут бояться. Ну-ну. И тут его взгляд остановился на Эйре.

Конечно. Цинлань. Дочь Ченов в корпусе для остатка. Единственная в комнате, чьё лицо говорило о происхождении раньше, чем она открывала рот, и единственная, кого можно было ударить, не называя имени.

Первый потянул носом.

— А чем тут воняет? — спросил он громко, глядя на Эйру. — Неужели тут и узкоглазым тварям разрешают учиться?

Вот что я успел за следующий удар сердца.

Я успел ощутить, как Тень поднял голову. Успел посчитать: три метра до первого, двое сзади, оба D, дверь за стойкой, свидетели на скамьях и, что важнее, тот, кто за дверью. Успел подумать, что Эйра ответит сама, и ответит словами, потому что она Ледяная Королева сорок седьмой школы и умеет отвечать словами так, что потом люди неделю не могут смотреть в зеркало без стыда. Успел заметить, что Алиса сняла очки до того, как он открыл рот. Что Лина прижала ладонь к скамье, а во второй формировалась её любимая воздушная плеть, и что девушка-огневик у окна перестала дышать.

А вот Дэмиона я не успел заметить вообще.

Следом был звук. Вот наш Отморозок стоит у стены, а следом слышится звук. Я тысячи раз слышал, как кулак врезается в челюсть, и говоривший не просто упал. Его подбросило. Ноги подогнулись, голова мотнулась, папка вылетела из рук и раскрылась на полу веером бумаг, и он лёг на эти бумаги спиной, и, прежде чем он успел лечь до конца, каблук ботинка встал ему на горло.

Не давя. Просто стоя. Так ставят ногу на порог, чтобы дверь не закрылась.

А вокруг Дэмиона опустилась температура, и в его глазах плавали хлопья тьмы. По каменному полу от его ботинка пошёл иней, а свет в комнате как будто отступил, стал дальше, как в конце коридора. Двое, что стояли за первым, попятились. Новые дорогие ботинки скользнули по инею, и один из двоих схватился за скамью.

Дэмион наклонился к лежащему. Ниже, ниже, пока лицо не оказалось над лицом, и сказал очень тихо. Я услышал только потому, что очень хорошо умею слушать.

— Ещё раз вякнешь на мою подругу — и ты труп.

Это была не угроза. Он просто сообщил эту информацию. Так же ровно, как Ева сообщала расклады, и от этой ровности у лежащего дёрнулся кадык под каблуком. Кажется, кто-то слишком много на себя взял.

Брат с сестрой вжались друг в друга ещё плотнее, а красноголовая девушка смотрела не на Дэмиона. Она смотрела на Эйру. На то, как Эйра сидела: не встав, не дрогнув, с тем же лицом, с каким сидела минуту назад, словно человек на полу был частью интерьера, который ей не понравился и который убрали.

Дверь за стойкой открылась, и тут же вошёл мужчина.

Он вышел из неё сразу, без паузы, и слишком спокойно для человека, который только что услышал, как в его приёмной кого-то уронили. Средних лет, коротко стриженный, серый пиджак без знаков, шаг военного, который давно не носит форму, но не разучился. Он явно стоял за той дверью всё это время и ждал. Я не знал, чего именно, но он дождался.

— Успокойся, отморозок, — сказал он.

Голос ровный, почти скучающий, но в нем было столько власти, что не подчиниться было попросту невозможно. Сразу видно этот человек умеет убеждать.

Дэмион не убрал ногу. Но выпрямился, и иней остановил своё распространение, а свет вернулся на место.

— Ты понимаешь, что сейчас сделал?

— Да, сэр.

Я чуть не повернул голову. «Да, сэр». Не «да», не «понимаю», не «он первый начал». Два слова, как в армейском строю. Великое Небо, Кросс решил строить свою репутацию с самого начала, и, похоже, это много кому не понравится. Я слышал подобное в казармах своего старого мира, где мальчишек учили отвечать так, чтобы у офицера не было повода задать второй вопрос.

Отец Дэмиона из егерей, и, похоже, он успел передать ему эти знания, которые сейчас он использовал по полной.

— А ты в курсе, — продолжил преподаватель тем же скучающим тоном, — что студентам Академии запрещены драки вне тренировочного зала и дуэльных площадок?

— Так точно, сэр.

— Тогда ты понимаешь, что только что заработал дисциплинарное замечание.

— Никак нет, сэр.

Преподаватель посмотрел на него. По-настоящему посмотрел, впервые с того момента, как вошел. И я увидел, как на его лице, натренированном ничего не выражать, появилось удивление.

— Поясни мне, студент.

Дэмион ответил не сразу. Он взял паузу ровно такой длины, какая нужна, чтобы собеседник понял: сейчас будет не оправдание, а цитата.

— Согласно положению о приёме, лицо признаётся студентом Академии

Он сказал это так, словно читал с листа, и лист лежал у него перед глазами, и на листе был устав.

Я вспомнил наш разговор, когда мы веселились у Эйры в кабинете. «Кто-нибудь вообще читал, что нам прислали?» — «Читал», — сказал Дэмион. Все тогда пропустили это мимо ушей, и я тоже. Ворох бюрократической зауми, сказала Лина. Он прочитал ворох. Весь. И запомнил тот пункт, который сейчас стоял между его ботинком и первым замечанием в личном деле.

И ещё я подумал вот о чём. Побеждайте скучно, сказал я ему тогда. Скучно, повторил он. И сделал ровно то, что я говорил у Эйры про травлю. Ударил по-настоящему, один раз, так, чтобы больше не пробовали, при свидетелях, которые потом объяснят, что ты был прав. Он не нарушил моё наставление. Просто он выбрал из двух моих правил то, которое, на его взгляд, подходило лучше, и применил его по полной. Небо, этого парня нельзя отпускать, не факт, что я найду себе лучшего командира гвардии.

В комнате стало очень тихо, и в этой тишине кто-то засмеялся.

Смех пришёл из второй двери, той, что была закрыта, и дверь открылась, и в приёмную вошла женщина. Лет сорока, невысокая, в светлом, с папкой под мышкой и с таким лицом, словно ей только что рассказали лучшую шутку недели. В отличие от «серого», она совершенно не скрывала свой ранг, а может, попросту не умела, ведь её ядро было ранга C-.

— Ну что, Гарет, — сказала она преподавателю в сером. Не «сэр», не по фамилии. По имени, как говорят коллеге, которого дразнят двадцать лет. — Пацан прав. По всем раскладам. Ваше отделение этот пункт в положение вписывало само, если я не путаю.

Серый ничего не ответил и лишь усмехнулся, словно признавая поражение в словесной дуэли.

Женщина посмотрела на Дэмиона. Мило. Так смотрят на чужого ребёнка, который на дне рождения съел весь торт и не подавился.

— Как вас зовут, молодой человек?

— Дэмион Кросс, мэм.

— Мистер Кросс. — Она улыбнулась шире. — Не могли бы вы убрать каблук с горла поступающего? Мне кажется, ему очень тяжело дышать.

— Конечно, мэм.

Дэмион сделал шаг назад. Один. Ровный. Каблук ушёл с горла, и лежащий втянул воздух с таким звуком, с каким втягивают воду, а не воздух, и двое его друзей наконец решились и кинулись поднимать. Он сел, держась за челюсть. Челюсть была цела. Я видел это отсюда: Дэмион бил так, чтобы уронить, а не сломать. Скучно. До результата. Без унижения.

Ну, почти без.

Двое поднимали его под руки, и я смотрел на эту троицу и видел, что стая кончилась. Не потому что вожака уронили. Вожаков роняют, и стаи это переживают. Потому что двое, поднимая, не смотрели на него. Они смотрели на Дэмиона. Так смотрят на небо, которое еще секунду назад было безоблачным, а теперь надвигается шторм. Хотя тут будет правильнее сказать ледяная буря и под эту погоду теперь придется подстраиваться.

Серый преподаватель смотрел на Дэмиона, и на его лице удивление сменилось чем-то другим. Я знал это выражение. Так смотрит сержант на новобранца, который на первом построении сделал то, чему сержант собирался учить его полгода.

Он усмехнулся.

— Какой у тебя позывной, парень?

Дэмион посмотрел ему в глаза. И усмехнулся в ответ. Одним уголком рта, и в этом уголке было всё, что он не показывал на подушках у Эйры, когда Алиса как бы случайно касалась его бедра: служба Кайзеру, голодная тьма и кровавая радость, когда он выпускает наружу своего внутреннего зверя.

— Вы его уже называли, сэр, — сказал он. — Мой позывной — Отморозок.

Глава 19

Контракты мы подписывали в той же приёмной, где Дэмион десять минут назад поставил каблук на чужое горло.

Иней с пола давно сошёл, бумаги подобрали, и ничего в комнате не напоминало о том дне, кроме того, что двенадцать человек на скамьях сидели теперь иначе. Те трое сидели у дальней стены, вместе. Вот только их бывший вожак уже не был вожаком. Двое его помощников сели по краям, оставив между собой и им по полскамьи, как оставляют место человеку, который может быть заразен. Девушка-огневик теперь сидела рядом с братом и сестрой, и сестра что-то говорила ей вполголоса. А ещё пришёл Нортон. И, увидев меня, усмехнулся и первым протянул руку, которую я пожал.

— Рад встрече, Доу.

— Взаимно, Нортон.

— Потом пообщаемся, я помню, что за мной должок. Даже два.

Я лишь кивнул этому парню, который вызывал у меня странные ощущения.

Наставник Гарет стоял за стойкой и по очереди вызывал каждого из нас, выдавая договор на обучение. Серый пиджак, ровное лицо, стопка папок под рукой. Он вызывал по фамилии, каждый подходил, брал контракт, читал или не читал, подписывал и получал ключ от комнаты и лист с расписанием. Большинство не читало. Девушка-огневик прочитала. Нортон делал вид, что читает, но я ощущал другое. Этот парень искал подвох и, судя по всему, нашёл его. Усмехнувшись, он размашисто подписал документы, взял свой ключ, отсалютовал остальным и вышел.

— Торн.

Лина подошла, взяла ручку, пролистала три листа так, как листают меню, и подписала, не глядя.

— А если я передумаю? — спросила она Гарета.

— Пункт девять.

— Что в пункте девять?

— Прочитай внимательно, ты его только что подписала.

Лина посмотрела на него, потом на подпись, потом опять на него, и я видел, как она решает, стоит ли скандал того, и выходило, что не стоило. Она взяла ключ.

— Чен.

Эйра подошла, прочитала все три листа от начала до конца, стоя, не торопясь, и в приёмной стало заметно тише, потому что остальные смотрели, как дочь Ченов читает договор с Академией, и ждали, найдёт ли она что-нибудь. Она не нашла, или, точнее, нашла,

— Ваш корпус номер три.

— Спасибо.

Алиса подписала, не снимая очков. Ей не нужно было снимать очки, чтобы прочитать Гарета: она сделала это ещё в прошлый раз, когда он стоял за дверью.

— Кросс.

Дэмион подошёл, взял ручку, подписал не читая, потому что уже читал, и Гарет, забирая лист, сказал, не поднимая головы:

— Теперь ты студент, Отморозок.

— Так точно, сэр.

— Тренировочный зал и дуэльные площадки находятся слева от выхода.

— Вас понял, сэр.

— Кто учил?

— Отец.

— Из армейских офицеров?

— Из графских егерей, командир красной когорты.

Стоило ему это произнести, как Гарет тут же изменился в лице.

— Прости, сынок. Сочувствую твоему горю. Уверен, он бы гордился тобой.

— Спасибо, сэр.

Дэмион взял ключ и поклонился серому преподавателю чуть ниже, чем должен был. Похоже, наш Отморозок нашёл себе союзника.

— Доу.

Я подошёл. Контракт лежал передо мной, четыре листа, исписанных мелким шрифтом. Я стал его читать, потому что несколько минут назад в этой комнате один человек показал всем нам, что это стоит делать.

Три листа были такими же, как у всех. Я видел листы девушки-огневика краем глаза, пока она читала, и знал, как выглядит стандарт: обучение, проживание, питание, хозяйственные работы по расписанию, обязанность выступать за дом на междомовых, обязанность отработать после выпуска в структурах графства не менее трёх лет, если обучение оплачено казной. Дисциплинарный раздел. Подпись.

Четвёртый лист был только для меня.

«Приложение. Дополнительная подготовка. Студент проходит дополнительную подготовку по индивидуальной программе сверх основного курса. Содержание, объём, место и время проведения определяются ректором Академии и доводятся до студента в рабочем порядке. Отказ от прохождения дополнительной подготовки является основанием для расторжения контракта».

Всё. Ни слова о том, что это за подготовка. Ни слова о том, кто её проводит. «В рабочем порядке» — так пишут, когда не хотят писать ничего.

Я перечитал абзац второй раз, уже не как студент, а как человек, который в прошлой жизни подписывал договоры с наёмниками и знал, где в них тебя ожидает петля палача. И не ошибся, она тут была. «Место и время определяются ректором» — значит, он может вызвать меня куда угодно и когда угодно, ночью, в разлом, в другой город, и это будет не просьба. «Отказ — основание для расторжения» — значит, единственный способ не пойти — вылететь из Академии, а вылететь из Академии для стипендиата из приюта — значит потерять всё. Он не оставил мне выбора, точнее, он так считает. Но он благородно оставил мне право знать, что выбора нет, и это, если разобраться, было честнее, чем прятать пункт в середине третьего листа.

Ученик ректора. Я думал, это слово ставит на мне мишень. Оказалось куда неприятнее: он решил потуже затянуть на мне поводок.

Я поднял глаза. Гарет смотрел на меня, и в его лице не было ни удивления, ни интереса, ни чего-либо ещё. Он ждал, прочитаю я или нет, и теперь знал, что прочитал. Больше ему знать было нечего.

— Вопросы? — спросил он.

— Нет, сэр.

Я подписал. Первый лист, второй, третий. И наконец четвёртый. Ручка была самая обычная, пластиковая, и всё равно мне показалось, что этой подписью я расписался за что-то тяжёлое. В Небесной империи ученические клятвы приносили кровью на нефрите. Здесь хватало пасты, но не думаю, что это делало клятву легче.

— Корпус три, — сказал Гарет и подвинул ключ. — Комендант уже ждёт.

Корпус три стоял на краю территории, там, где газоны переходили в лес, а лес — в стену, которую я всё-таки нашёл: серую, высокую, ровную, без единого выступа, с проволокой поверху, скрытой в зелени плюща. Ограда, которой нет. Дом, из которого не выходят.

Внутри пахло свежей краской, хлоркой и чужими людьми.

Мы дошли сюда впятером, по той же аллее, мимо дуэльных кругов, которые уже были не пусты: на одном из них двое старшекурсников стояли друг напротив друга, не двигаясь, и третий на дорожке держал руку поднятой. Мы не остановились смотреть. Лина хотела поглазеть, но не остановилась, потому что Эйра не сбавила шага.

Лестница в холле корпуса три шла на второй этаж прямо от входа, и у её подножия мы разделились в первый раз.

Никто ничего не сказал. Эйра просто поставила ногу на первую ступень, и Лина за ней, и Алиса за Линой, а мы с Дэмионом остались стоять внизу с сумками, и это заняло секунды три. Три секунды на то, чтобы связка, которая на аллее ходила не глядя, разошлась на два этажа. Я знал, что так будет. Все знали. Лина оглянулась на середине лестницы — единственная, — и Дэмион кивнул ей, и она пошла дальше.

Нас разведут, сказала Лина у Эйры. И вот это уже произошло.

Первый этаж — холл, стенд, лестница. На стенде — расписание на неделю: занятия, работы, столовая; список наставников по группам; и отдельный лист, «Преподавательский состав, учебный год», с фамилиями в два столбца. Я скользнул по нему глазами, не останавливаясь, пока не увидел знакомую фамилию. Наш однорукий наставник заведовал боевой подготовкой, что бы это ни значило.

Комендант оказалась женщиной лет пятидесяти, с седым ёжиком, ключами на поясе и планшетом, который она держала так, как держат оружие: стволом вниз, палец вне спусковой скобы. Она посмотрела на меня один раз, сверила с планшетом.

— Доу. Сто двенадцать. Первый этаж, торец. Четверо.

— Что значит четверо?

Она посмотрела на меня как на идиота.

— Комнаты на четверых. Парни на первом. Девушки на втором. — Она уже смотрела в планшет. — Режим на двери. Отбой в двадцать два ноль-ноль, подъём в шесть. Хозяйственные работы — по стенду. Выход с территории только в свободное время по разрешению наставника выравнивающего курса. Проживание вне корпуса запрещено. Ключ один на комнату, у старшего. Старший — ты.

— Почему я?

Она подняла глаза и снова посмотрела на меня как на идиота.

— Потому что у меня так записано. Ещё вопросы?

Я покачал головой и,

— Твоё расписание уже запрашивали. Сказали — для ректората.

Я остановился.

— Когда?

— Вчера.

Но я приехал только сегодня. Я подписал контракт час назад, и час назад у меня не было никакого расписания, кроме листа, который мне выдал Гарет вместе с ключом. А вчера его уже кто-то запросил. Для ректората.

Ректорат не запрашивает расписание у коменданта корпуса. Ректорат его составляет. Но ректор — единственное имя в этом месте, которое никто не проверяет, и тот, кто это знал, знал, какое имя назвать.

Или ректор действительно запрашивал. Я подписал лист, где он определяет «место и время в рабочем порядке». Может быть, рабочий порядок уже начался.

Я не знал. И комендант не знала. Или же всё-таки знала?

— Спасибо, — сказал я.

Она не ответила. Она уже смотрела на следующего студента.

Сто двенадцатая была в самом торце, за поворотом коридора, там, где кончались окна на газон и начиналось окно на стену.

Четыре кровати — две двухъярусные, у противоположных стен. Четыре шкафа, узких, как гробы. Стол один, на всех, у окна. Стена за окном была метрах в десяти и занимала окно целиком, снизу доверху, серая, без единого выступа, и утреннее солнце в комнату не попадало, а попадало только его отражение от стены — ровное, мёртвое, как свет в морге.

Дэмион уже был там. Сидел на нижней кровати справа, сумка под ногами, и ждал.

— Ну, мы в одной комнате, что уже неплохо, и старший ты, — сказал он, осматривая обстановку.

— Ключ только у меня.

— Знаю. Комендант сказала.

Он не спросил, почему у меня. Он и так знал: потому что так написано. Мы не выбирали друг друга в соседи, и это было первое, что следовало запомнить. Кто-то посадил нас в одну комнату. Кто-то посмотрел на тринадцать фамилий, на два этажа, на четыре кровати, и решил, что Доу и Кросс будут спать в одном торце с окном на стену. Это могло быть удобством: связку из Блэкфена в один угол, чтобы не размазывать по корпусу. Могло быть чем-то другим.

— Кто ещё?

— Не знаю, но выбор не велик. Будет смешно если это будет один из тех понторезов.

Первого из двоих я услышал раньше, чем увидел: шаги в коридоре, ровные, не быстрые, и на пороге остановились. Рик Нортон стоял в дверях с сумкой на плече и смотрел на нас, словно думал: а почему меня отправили сюда?

— Верх свободен? — Я кивнул на левую кровать и кивнул:

— Занимай. — Он забросил туда сумку, а сам достал блокнот и сев лицом к выходу начал его читать. Интересная привычка для школьника сидеть так, чтобы спина была прикрыта, а опасность можно было встреть лицом к лицу.

Четвёртый пришёл лишь через десять минут.

Он вошёл боком, как входят в комнату, где уже есть люди и где ты последний. Худой, в очках с толстыми стёклами, с сумкой, которую держал перед собой обеими руками. Я узнал его: брат. Тот, что сидел в приёмной, привалившись плечом к сестре. Без сестры он выглядел так, словно у него отняли половину.

— Здравствуйте, — сказал он. — Я… Тео. Тео Ланг. Мне сказали, что я теперь в комнате сто двенадцать.

— Проходи, — сказал я. — Твоя нижняя, слева.

Он прошёл, сел на кровать, поставил сумку на колени и так и остался с ней сидеть, потому что не знал, что делать дальше, и не хотел делать что-нибудь не то.

— Сестра? — спросил я.

Он вздрогнул.

— На втором. Мина. Нас… нас первый раз. Отдельно.

— Как её поселили?

— С девочкой в очках. Из ваших. — Он посмотрел на меня. — Она сказала, что всё будет нормально. Ваша девочка. Мине сказала.

Алиса, как всегда добрая душа, видела, как эти двое сидели в приёмной, и первое, что сделала на втором этаже, — подошла к той, кого оторвали от брата, и сказала, что будет нормально. Алиса не умела драться и наполовину не видела. Алиса делала то, чего в нашей пятёрке не умел никто другой: подходила первой.

— Она права, — сказал я. — Будет нормально. Сестру увидишь в столовой через два часа, а на работах вы, скорее всего, в одной группе, у них группы по алфавиту.

— Откуда вы…

— Стенд в холле. Прочитай, когда пойдёшь мыть руки.

Он кивнул, быстро, несколько раз, как кивают люди, которым впервые за день сказали, что делать, и сумку наконец опустил на пол.

Нортон за столом слегка повернул голову и улыбнулся уголком рта.

Письмо я нашёл, когда стелил постель.

Оно лежало под подушкой. Не на подушке, где его увидел бы любой, кто вошёл в комнату, — под ней, где его увидит только тот, кто ляжет. Плотный конверт без марки и без адреса, и на нём моё имя. Не «Доу». «Алекс Доу», полностью, от руки, ровным почерком человека, который много пишет и давно не думает о том, как выглядят его буквы.

Я не стал открывать при всех. Сел на кровать спиной к комнате, вскрыл ногтем, вытащил лист.

Одна строка. Тем же почерком.

«Добро пожаловать в мой мир, ученик»…

* * *

А где-то за несколько часов езды отсюда ещё не до конца оправившаяся от ран женщина взяла кейс и сказала:

— Я всё сделаю, Герман. У меня уже есть его расписание…

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком

Беспощадный целитель. Том 8