Балканская партия: стать пешкой

Глава 1. Стражи Морских ворот

Алексей Котейко

Балканская партия: стать пешкой

Бой закончился, и австрийские офицеры, не желая марать понапрасну рук, стояли полукольцом в стороне, у кромки холма, куря сигары и рассматривая открывающуюся далеко внизу панораму Которской бухты и города на противоположной стороне залива. Солдаты же с усталыми, почерневшими от пороховой копоти лицами, завершали дело. Белые мундиры перемещались на фоне окружающей поместье пыльной зелени, время от времени останавливаясь — и тогда слышался глухой удар: штык втыкался в очередное обнаруженное тело.

Мальчик лет пяти с широко раскрытыми глазами наблюдал за ними. Вот один из этих белых мундиров пересёк двор и приблизился к ещё слабо шевелящемуся конюху Милошу, который попытался — безрезультатно, конечно — закрыться от удара простреленной рукой. Штык блеснул на солнце, хрустнуло, чавкнуло — и седой конюх, охнув, завалился навзничь, так и замерев со вскинутой вверх ладонью.

— Смотри, — прозвучал сверху требовательный голос. Страшный голос. Никогда ещё Драган не слышал, чтобы бабушка разговаривала с кем-либо так, как сейчас с ним: сухо, с тщательно сдерживаемой глубоко внутри яростью. В плечи впились удивительно сильные и цепкие для семидесятипятилетней старухи пальцы, и мальчик едва не вскрикнул от боли.

— Смотри!

Из распахнутой двери одного из домов, стоявших чуть левее, возле ворот поместья, с плачем выбежала девушка в изодранной нижней рубашке. Драган узнал дочь кузнеца, красавицу Лиляну. Белая ткань, изорванная и перепачканная, висела клочьями, мало что скрывая. Истерично всхлипывая, девушка пробежала десяток-другой шагов, споткнулась и растянулась в пыли посреди дороги, между двух едва намеченных колей, тянувшихся от ворот к господскому дому. Выскочивший из дома следом солдат хищно оскалился, но, заметив недоумённо оглянувшихся на крик и плач офицеров, поспешил застегнуть брюки и даже принялся было приводить в порядок мундир.

Один из офицеров отделился от группы, быстро подошёл к лежащей на земле девушке и, вынув из кобуры револьвер, прицелился. Выстрел раскатистым эхом заплясал по окрестным холмам.

— Смотри!

Солдат что-то залопотал, но дуло револьвера уже смотрело на него. Эхо подхватило и размножило ещё один выстрел. Офицер вернулся к своим товарищам, снова отвернувшимся к бухте и продолжавшим попыхивать сигарами.

В господском доме гремело, звякало, бухало. Солдаты то и дело показывались на крыльце, торопливо спускались по ступеням и грузили на подводы с высокими бортами мебель, картины, уложенную в корзины посуду. Впившиеся в плечи бабушкины пальцы заставили мальчика повернуться в ту сторону.

— Смотри!

Белые мундиры появлялись и исчезали, время от времени вспыхивали на солнце латунные двуглавые орлы на чёрных киверах. Затем двое солдат под предводительством капрала вынесли из дома и осторожно уложили на землю, чуть в стороне от подвод, завёрнутое в белую простыню тело. На простыне уже проступило большое красное пятно, продолжавшее медленно расползаться по ткани. Из-под края простыни торчали ступни, на одной всё ещё болталась расшитая золотыми нитями и бисером светло-коричневая замшевая туфелька с загнутым носком. Мамина туфелька.

Глаза Драгана защипало, он попытался было незаметно для бабушки шмыгнуть носом, но хватка старухи стала ещё сильнее, и мальчик, не выдержав, тихо ойкнул.

— Не смей! — голос звучал всё так же жёстко, яростно, но теперь эта ярость была холодной, взвешенной и точно отмерянной. — Смотри — и запомни!

Он смотрел и запоминал. Смотрел, как австрийские пехотинцы, закончив добивать раненых, принялись стаскивать тела в загон справа от дома. На этот плотно утоптанный клочок земли всегда загоняли овец для стрижки, а в другое время сюда приводили лошадей, купленных отцом. Когда-то Драган впервые проехал там по кругу на своём низкорослом коньке, которого вёл под уздцы Милош. Конька продали перед тем, как началось восстание: нужны были деньги на оружие, порох, свинец.

Из забытья воспоминаний мальчика снова вырвал голос бабушки:

— Смотри!

По лестнице с крыльца господского дома медленно сходил отец. На нём была только рубаха, изначально белая, но теперь в подпалинах и пятнах крови, изодранная почти в лохмотья. Синие шаровары на правой ноге тоже висели клочьями, и на эту ногу отец заметно прихрамывал. Шёлковый кушак ему оставили, а вот чемер — кожаный пояс, богато украшенный серебром — тот же капрал, что руководил выносом тела матери, сейчас бережно укладывал в одну из подвод. Драган заметил, как следом австриец уложил туда же отцовские револьверы: два флотских «кольта» с серебряной насечкой; а потом и саблю в чёрных ножнах, на которых у самого устья был выложен крест из маленьких рубинов.

Отца сопровождали четверо солдат: двое по бокам, двое сзади. Руки ему не связали, и мужчина шагал, сунув большие пальцы за кушак, подчёркнуто-презрительно вскинув голову, не глядя по сторонам. Конвой молча сопроводил его до боковой стены конюшни. Тут солдаты отступили на несколько шагов, к ним присоединились товарищи, и десять пехотинцев выстроились в ряд, проверяя винтовки. Все десять штыков покрывала уже начавшая запекаться на жарком солнце кровь.

— Смотри…

Офицер — тот же, что прежде «решил» дело с Лиляной и её насильником — подошёл к строю. Прозвучала короткая отрывистая команда. Десять стволов протянулись к фигуре у неровной каменной стены. Ещё команда — и десять выстрелов слились в один. Драган не увидел, куда попали пули: на рубахе отца было слишком много крови. Его собственной, жены, но куда больше — крови врагов. Сейчас вся эта кровь смешалась, заливая последние остававшиеся белыми клочки ткани, а высокая фигура у конюшни медленно падала, падала, падала навзничь…

* * *

Драган Владич вздрогнул — и проснулся.

Звук, который во сне казался мерными, тягучими ударами капель крови о землю, превратился в мягкий шелест вёсел, погружающихся в тёмную синь морской воды, и снова взлетающих из неё вверх, к бледно-голубому, будто выгоревшему на солнце, небу. Само солнце уже ушло с небосклона, и вечер вот-вот обещал накрыть бухту бархатным покрывалом. Маленькая лодочка пробиралась вдоль берега, держась настолько близко к скалам, насколько это позволяли ветер и волны. Нос её, хоть время от времени и рыскавший то влево, то вправо, неизменно вновь и вновь возвращался к единственному курсу: на северо-запад, туда, где над гладью бухты двумя крохотными зелёными холмиками поднимались острова — Святой Георгий и Мадонна на Рифе.

Мальчик шевельнулся, сонно огляделся. Губы потрескались и чуть саднили из-за попавших на них брызг, очень хотелось пить. Он оглянулся на нос, где под коротким настилом был пристроен анкерок, но потом перевёл взгляд на бабушку — и

Старая Милица Владич застыла на скамье, будто каменное изваяние, гордо выпрямившись, вскинув голову — и без единой слезинки в морщинистых уголках глаз. Несколько часов тому назад при ней расстреляли младшего и последнего сына, вынесли из дома тело невестки. Неделю назад двое других сыновей остались лежать на скудной траве Тиватской долины, там, где кавалерия повстанцев схлестнулась с венгерскими гусарами. Теми самыми гусарами, что ещё каких-то двадцать лет назад сами сражались против всесильного Франца Иосифа, и были усмирены только силами далёкой и грозной Российской империи.

Венгры летели лавой, с гиканьем и свистом, вращая над головой кривыми саблями и скаля усатые лица. И навстречу им с мрачной решимостью обречённых — три сотни против полутора тысяч — выехали такие же усатые, такие же смуглые, такие же темноволосые люди. И кровь, бесценная господарская кровь, щедро оросила опустошённую солнечным зноем равнину. Теперь — Милица знала это наверняка, потому что впервые увидела такое ещё девочкой на поле, где погибли её отец и старшие братья — Тиватская долина была усеяна белыми пушистым комочками. Там, где на землю упала господарская кровь, в считанные дни проросли и распустились крохотные соцветия качима.

Среди венгерских гусар не оказалось ни одного, кто был бы способен обратить себе на пользу пролитую кровь. Эти ловкие и храбрые наездники, сплошь простолюдины, сразу после битвы бросились срывать с убитых врагов богато расшитые жилеты и украшенные серебром пояса, а кое-кто не погнушался и нанизать на нитку отрезанные уши. Но собрать и вобрать силу выпущенной крови они не смогли. Может быть, поэтому восстание продолжалось ещё неделю, и последний оплот мятежников — поместье на горе Врмац — держался так долго. Ровно до тех пор, пока среди осаждающих не появился офицер из «правильной» семьи.

Её младший сын, ставший главой рода Владичей, был недостаточно умел. Он научился щедро отдавать, но так и не постиг тонкое искусство возвращать отданное сторицей. Не удивительно, что австрийцу хватило каких-нибудь суток, чтобы вспороть незримую оборону поместья. Милица кожей чувствовала, как лопаются с неслышным уху звоном невидимые нити, переплетённые в купол и до того надёжно ограждавшие защитников от вражеских пуль. Свинец застревал между камней кладки, взмывал в небо, зарывался в землю — а ответный огонь повстанцев выбивал из наступающих рядов солдата за солдатом.

Но пришёл «правильный» офицер — и всё было кончено. Будто незримый молот обрушился на поместье, вселяя в души людей ужас. Оборона была сломлена, пехотинцы в белых мундирах карабкались по коротким лесенкам на стены, стреляли и кололи штыками, а черногорцы, будто обречённые на заклание, даже не пытались толком сопротивляться. Кровь сделала своё дело, и в этот раз чужая кровь взяла верх.

— Госпожа, лодка! — раздался тихий голос старшего, сидевшего на корме у руля. В быстро сгущавшихся над водой сумерках их судёнышко уже было плохо различимо в переменчивых тенях, соткавшихся вдоль берега. Гребцы по команде рулевого несколькими движениями замедлили бег, лодочка закачалась на волнах, потом едва слышно проскрёб по левому борту выступающий из воды камень. Один из гребцов упёрся в него веслом, удерживая их на месте, и все прислушались.

Плеск вёсел приближался с юго-востока, будто вторая лодка шла по их следам. Шум был сильнее — похоже, гребли сразу четверо, или даже шестеро. Ветер, до той поры резвившийся где-то выше на склонах окружающих бухту гор, налетел резким порывом, и до затаившихся беглецов донеслись отрывистые слова на немецком языке: чуть хриплый голос вёл счет, задавая такт гребцам.

— За нами, — скривился рулевой, и его люди, оттолкнувшись от камня, направили лодку к берегу, где в залив со скалистого склона сбегал неширокий, но быстрый и полноводный, поток. Шум воды на камнях скрыл плеск вёсел, маленький Драган растерянно оглядывался назад, будто ожидая, что вот-вот из-за ближайшего мыса покажутся преследователи.

Рулевой причалил в устье речушки, и оба гребца, подхватив со дна лодки свои штуцеры, выпрыгнули на мелководье. Похожие на диких лесных котов, они бесшумно скользнули один влево, другой вправо, и исчезли среди камней. Старший, тоже вооружённый штуцером, и вдобавок к нему парой старых пистолей, помог мальчику выбраться из лодки. Он хотел помочь и Милице, но та резким движением руки остановила его, и с неожиданным для её лет проворством перелезла через борт сама. Все трое быстро пошли вверх по берегу потока и, достигнув первого же огромного валуна, укрылись за ним.

Прошло минут десять, прежде чем шестивёсельный ял, подгоняемый дружно сгибавшимися и разгибавшимися на банках гребцами, выскочил из-за мыса. Пожалуй, будь это пехотинцы, пустившиеся в погоню от одной из которских пристаней — они могли бы пройти мимо, не заметив покачивавшуюся у берега лодку. Но на вёслах сидели моряки-черногорцы, а на корме, у руля, можно было разглядеть рослого, массивного мужчину.

— Будь ты проклят, — едва слышно прошептала себе под нос Милица, и внуку показалось, что она даже заскрипела зубами от злости. Драган с тревогой выглянул одним глазом из-за валуна, силясь рассмотреть, кого же увидела бабушка. Рулевой преследователей вдруг замер, подался вперёд, всматриваясь в берег — и отдал короткий приказ, махнув рукой.

Ещё прежде, чем ял успел сбросить ход и повернуть, раздались два выстрела, и двое гребцов с передней банки, вскрикнув, попадали в воду. Мужчина на корме выругался на родном языке, но потом снова скомандовал что-то по-немецки. Умелые матросы развернули ял почти на месте, и тот птицей полетел к устью речушки. На носу завозился человек, и когда прогремели ещё два выстрела, выбивая следующую пару гребцов, выстрелил в ответ. Где-то справа на берегу лязгнул оброненный на камни штуцер, а потом следом с глухим шорохом осело бездыханное тело.

Преследователи потеряли четверых, но ещё четверо оставались на ногах. Уцелевший стрелок, видимо, прекрасно понимал, что его ждёт, но всё же в третий раз зарядил штуцер и выстрелил, целясь в фигуру на носу. Ответный выстрел прогремел почти мгновенно, и когда где-то слева среди камней на берегу захрипел умирающий, человек с носа яла качнулся и упал головой вперёд в воду, тут же придавленный весом навалившейся лодки. Глубина была уже совсем небольшой, и затянутое под киль тело хрустнуло, зажатое между днищем и камнями.

Ял резко остановился, наткнувшись на это неожиданное препятствие, но рулевой уже прыгнул за борт, а с ним и оставшиеся двое гребцов. Прежде, чем троица успела зашагать к берегу, штуцер старшего, укрывшегося за валуном вместе с Милицей и мальчиком, выплюнул пулю, и один из гребцов со стоном упал на

Перезаряжать штуцер времени уже не было, и рулевой с двумя пистолями в руках выпрыгнул из-за камня. Он целил в здоровяка, теперь стоящего по колено в воде и похожего на поднявшегося на задние лапы медведя. Снова по скалам заплясало эхо слившихся в единый раскат выстрелов, однако старым пистолям было далеко до точности долго перезаряжаемых, но зато бьющих без промаха, штуцеров. Одна пуля ушла в воду у ног врага, подняв фонтанчик брызг, вторая просвистела правее, и впилась в бок последнего гребца. Зато оба преследователя не промахнулись, и старший, отброшенный двойным попаданием на валун, теперь медленно сползал по шероховатой поверхности камня, глядя на преследователей уже стекленеющими глазами.

— Славный вечер, госпожа Владич! — в голосе «медведя» слышалась откровенная насмешка. Его гребец зажимал рану в боку, из которой бодрой струйкой бежала кровь. Не будучи в состоянии перезарядить штуцер, он забросил его на ремне на плечо, и достал свободной рукой из-за пояса широкий изогнутый кинжал.

— Петар Урош, — спокойно произнесла старуха, выходя из-за камня. Драган хотел было последовать за ней, но в последнюю секунду бабушка резким тычком в плечо вернула внука за валун.

— Спешишь куда? — с той же издёвкой поинтересовался мужчина. Теперь он тоже повесил штуцер на плечо, но, в отличие от гребца, вытянул из ножен у пояса саблю. Милица, не удостоив «медведя» ответом, с шумом втянула ноздрями вечерний воздух — и демонстративно сморщилась.

— Псиной несёт. С каких это пор господари ходят в псах у австрийцев?

Усмешка медленно сползла с лица врага. Насупившись, тот быстро зыркнул по сторонам, и поинтересовался:

— Где мальчишка?

— Утопила, — фыркнула старуха, делая шаг вперёд и останавливаясь рядом с телом своего рулевого. Старший наполовину лежал, наполовину сидел, прислонившись к валуну, и по камню сверху вниз протянулся широкий кровавый след, отмечая, как оседало на землю мёртвое тело. Драган, испуганно таращившийся на бабушку из своего ненадёжного укрытия, вдруг заметил, как та с силой сжала кулаки, будто собираясь броситься на противника. Однако старуха продолжала спокойно стоять на месте, зато через несколько мгновений между побелевшими костяшками пальцев выступили крохотные капельки.

— Сейчас я снесу тебе башку, старая дура, — спокойно пояснил Урош, — а потом найду твоего щенка — и приволоку в Цитадель. Кончились стражи Морских ворот Владичи. До донышка кончились.

— Да уж. Кончились, — кивнула Милица, и вдруг, растопырив все пять пальцев, с силой ударила окровавленной ладонью по валуну, смешивая свою кровь из разодранных ладоней с кровью убитого рулевого.

Драган не увидел и не услышал, но скорее почувствовал где-то внутри себя, как мир вокруг на мгновение всколыхнулся, и сам воздух, кажется, стал свиваться в тысячи прочных канатов, вроде тех, которыми оснащают большие парусные корабли.

— Тварь! — взревел Петар Урош, кидаясь вперёд и замахиваясь саблей. Его гребец, будто пригвождённый, застыл на месте, рассеянно уронив руки. Кинжал с плеском упал в воду, из не зажатой теперь раны на боку снова бодро побежала кровь.

Бабушка ударила о валун второй ладонью, и невидимые канаты расплелись в тысячи опасных змей, своими кольцами мгновенно перевивших «медведя». Тот нелепо замер на полушаге, подавшийся вперёд, с перекошенным от бешенства лицом и выпученными глазами, в которых ярость уже начинала сменяться ужасом.

Милица недобро сощурилась и края старческих губ чуть поднялись вверх, обрисовывая хищную, странно не вязавшуюся с обликом пожилой женщины, усмешку. Мальчику показалось, что его волосы сами собой шевелятся, порываясь встать дыбом, и он теснее прижался к шероховатой поверхности камня, почти не удивившись, что от валуна теперь исходит ощутимое тепло. Бабушкины ладони, расцарапанные её собственными ногтями и всё ещё плотно прижимавшиеся к кровавому следу, резко дёрнулись вниз по камню.

Драгану показалось, что он даже слышит звук вспарываемой об острые грани кожи, и ощущает металлический запах крови в воздухе — тот самый запах, что преследовал его в этот долгий день с рассвета, и обещал преследовать всю оставшуюся жизнь. Бабушка теперь стояла полусогнувшись, а поверх кровавой дорожки, прочерченной телом рулевого, в неверном свете загоравшихся на небе звёзд поблескивала свежая полоса крови из ладоней Милицы.

Петар Урош захрипел, мощное тело мужчины попыталось вырваться из державших его пут, но тщетно. Захрустели стиснутые запредельной силой кости, с противным чавкающим звуком подалась хрупкая человеческая плоть. Мальчик зажмурился, не желая видеть происходящего, но стоявшая спиной к нему, полусогнувшаяся над убитым рулевым бабушка, всё ещё опиравшаяся на валун, всё ещё с хищным оскалом на благородном старческом лице, зашипела:

— Смотри!

И он смотрел.

Глава 2. Лето 1866 года

Только на рассвете лодка, в которой на вёслах сидела старуха в чёрном платье, с забинтованными полосками ткани ладонями, прошла мимо селений-побратимов: Горни Столива и Доньи Столива, отмеченных полуразрушенным силуэтом церкви Святого Ильи с чуть накренившейся колокольней. На крутых склонах вокруг маленького и явно нуждающегося в ремонте храма, среди колючих зарослей ежевики и утёсника, выступали к морю сложенные уступами каменные террасы, а над ними время от времени можно было разглядеть крохотные, будто начерченные палочкой на песке, силуэты каменных крестов заброшенного кладбища.

Милица ничего не объясняла внуку, но Драган и без того знал: случившееся ночью — это кровь. Дар и одновременно проклятье господарей, и таких, как господари, которых в иных землях называют по-своему. Дар — потому что это великая сила, и проклятье по той же причине, потому что чем большую силу подчинял себе «правильный» человек, тем выше была цена, тем труднее было расплатиться за прикосновение к крови. Бабушка потеряла сознание сразу после того, как оставшееся «медведя» упало на прибрежную гальку, и понадобилось около трёх часов, чтобы госпожа Владич пришла в себя.

Сейчас она налегала на вёсла, морщась от боли в разодранных ладонях, и одновременно размышляя о том, кем был «правильный» австрийский офицер в поместье Врмац. Едва младший сын Милицы упал после залпа, она хотела подойти к нему, но австриец мягко, и в то же время решительно, преградил дорогу старухе. То ли он знал, на что способна эта безобидная с виду женщина, то ли просто обезопасил себя и своих людей. Петару Урошу, к примеру, недостало ни искусства, ни силы воли, чтобы преодолеть то, что напустила на него старая Владич — хотя и он был господарского рода.

Господарского. Милица презрительно фыркнула. Мальчик, разглядывавший ещё погружённый в сон посёлок, с удивлением оглянулся на бабушку. Та впервые за всё время позволила себе поглядеть прямо в глаза внуку, и Драган замер, не в силах отвести взгляд.

— Кто ты?

Драган лишь на мгновение замешкался с ответом.

— Господарь Владич.

— Не забывай об этом. И о том, что видел.

* * *

В саду бенедиктинского аббатства на острове Святого Георгия, среди молодых, недавно только высаженных, а потому пока совсем невысоких, кипарисов, прогуливались старик и старуха. Мальчик лет пяти сидел на каменной скамье в отдалении, под присмотром молчаливого монаха. Монах, казалось, задремал, но Драган не решался оставить своего сопровождающего и подойти ближе к бабушке и настоятелю, которые уже больше часа вели какой-то важный и, похоже, непростой, разговор.

— Я хочу знать всех, — повторила Милица, медленно вышагивая рядом с аббатом. — Уроши наверняка не единственные.

— Наверняка, — спокойно согласился с ней бенедиктинец. Он был на голову выше, с резко очерченными чертами лица, в которых сквозила та же гордость и строгость, что и в облике госпожи Владич.

— И я хочу знать, не было ли предательства. Мы так ничего и не услышали об отрядах из Никшича и Цетине.

— Ты всерьёз полагаешь, что тут требовалось предательство, сестрица? — скептически скривился настоятель. — По-моему, было вполне достаточно наших плохих дорог, нашей плохой организации и нашего безмерного бахвальства. Черногорцы, — он предупреждающе поднял руку, потому что Милица, яростно полыхнув глазами, вознамерилась было что-то возразить брату, — черногорцы — храбрый народ, способный сражаться до последней капли крови. Но иногда одной только храбрости недостаточно, и куда больше приобретает тот, кто действует хитростью.

— Подлостью, — проворчала госпожа Владич.

— Называй как хочешь, — пожал плечами аббат. — Это вопрос власти, а власть не даст рукам остаться чистыми.

— Я похоронила трёх сыновей, Стефан, — женщина сощурилась, глядя в лицо собеседника. — Я похоронила невестку и едва не потеряла внука. Где ещё две мои невестки? Где три внучки? Не знаю.

— Я постараюсь их разыскать и спрятать, — пообещал настоятель.

— Благодарю. А ты не думаешь, что тебе самому пришло время бежать и прятаться?

— С чего бы вдруг? — удивлённо приподнял брови Стефан.

— Ты же мой брат.

— Да. Но это ты — Владич. Я же остался Деяновичем. К тому же, — он с показным смирением обвёл рукой вокруг, будто призывая взглянуть на ухоженный сад, невысокое здание церкви с колоколенкой и длинный, приземистый келейный корпус обители, — кому интересен старый, не вылезающий с острова, аббат?

Вместо ответа Милица фыркнула и на несколько секунд устремила взгляд на дальний угол сада. Там, вровень со стеной, поднималось строение голубятни. Один монах возился внутри огороженного проволочной сеткой вольера, второй снаружи отмерял ковшиком корм и доливал в поилки воду.

— Австрийцы тоже прекрасно знакомы с голубиной почтой.

— Разумеется. У коменданта Котора есть три моих птицы, на случай срочной связи со мной.

— Вот как? — старуха перевела задумчивый взгляд на брата.

— Я, в отличие от тебя, не хочу и не буду прибегать к крови, — лицо настоятеля посуровело. Милица снова хотела было что-то сказать, но бенедиктинец снова остановил её, подняв раскрытую ладонь. — Я тебя вовсе не осуждаю. Ты спасла мальчика — а женщина в священном праве защищать жизнь ребёнка любыми средствами. Но я прекрасно понимаю, что это значит. Господарь Владич, верно?

Она нехотя кивнула, и впервые на морщинистом лице промелькнуло нечто вроде смущения, как бывало в детстве, когда брат ловил её за недозволенными для женщин занятиями. К коим относилось, в частности, изучение книг, посвящённых дару и проклятью крови. Милица таскала тяжёлые тома из отцовской библиотеки и тайком читала их — конечно, те, что были на сербском. К её великому сожалению, куда больше на полках было книг, выпущенных в Лондоне, Париже, Праге или Санкт-Петербурге, и недоступных девушке, не владевшей иностранными языками.

— Как ты себя чувствуешь? — мягко спросил Стефан, беря в свои руки сестрины, и поворачивая их ладонями вверх. На раны наложили свежие повязки, пропитанные мазью, основными компонентами которой были розмарин, листья эвкалипта и оливковое масло.

— Хорошо.

— Я серьёзно.

— Правда хорошо, — она задумчиво посмотрела на свои ладони, перекрещенные чистыми полосами ткани. — Твоя мазь чудесно заживляет, руки перестали зудеть почти сразу.

— Я спрашивал не про руки, — уточнил аббат, пристально глядя на сестру. Милица с недовольным видом окинула взглядом сад, монастырские здания, церковь — избегая только смотреть в глаза настоятелю.

— Не знаю, — наконец нехотя призналась она. — Но я не жалею, — теперь их глаза встретились, и старый бенедиктинец усмехнулся, заметив в когда-то синих, а теперь бледно-голубых, будто выгоревших за годы на солнце глазах, знакомый упрямый огонёк.

— Ещё бы ты жалела, — вздохнул он.

Они снова двинулись по аллее.

— Мы здесь не останемся.

— Я ведь не отказывал вам в гостеприимстве.

— Господарь Деянович, — в голосе Милицы зазвучала лёгкая насмешка, — если австрийцы найдут нас в твоём монастыре, не помогут и почтовые голуби, которыми ты снабжаешь коменданта Котора. На то, чтобы взять твою островную обитель, им потребуется от силы несколько часов, причём большая часть времени уйдёт на то, чтобы погрузить на корабли солдат в городе и доставить их сюда. А потом ты вместе с братьями окажетесь висящими рядком на стене сада. Скорее всего, с наружной стороны — в назидание прочим.

— Это вряд ли, — спокойно отозвался Стефан. — Такое… ммм… «назидание» произвело бы прямо противоположный эффект.

— Это не жители ли Пераста в своё время убили одного из твоих предшественников?

— Было дело. Но сейчас, когда всё Королевство Далмация похоже на пороховую бочку с ужё зажжённым фитилём, со стороны австрийцев было бы глупо ещё и дуть на этот фитиль, приближая взрыв.

— Взрыв будет непременно, — мрачно предсказала старуха.

— Взрыв будет непременно, — согласно кивнул аббат. — Но мне кажется, что ни ты, ни я сейчас даже и предположить не можем, где и как он произойдёт. Зато я точно знаю, что в ближайшее время австрийцам будет не до моей скромной персоны.

— Почему?

— Вчера они потерпели поражение при Кёниггреце. Телеграф принёс эту новость в Котор, а поскольку мои почтовые голуби есть не только у коменданта… — настоятель развёл руками, показывая, что всё произошло как бы само собой. — Ходит слух, что сейчас император Франц Иосиф I договаривается с императором Наполеоном III о передаче французам Венеции. Не хочет, чтобы итальянцы могли потом заявлять, будто захватили её силой

— Венеция будет французской?

— Венеция будет итальянской. Наполеон III передаст им город, как только будет подписан мирный договор, и эта война закончится.

— Главное, что она не будет в руках Габсбургов, — качнула головой Милица, будто отметая несущественное в быстро выстраивающейся в её мыслях схеме.

— Ой, нет… — бенедиктинец сморщился и провёл ладонью по лицу, словно пытаясь смахнуть накопившуюся усталость. — Нет-нет-нет, прошу тебя.

— Стефан…

— Я не буду ему писать!

— Но это ведь твой старый друг.

— Да. Которому ты в своё время разбила сердце, предпочтя Лазаря Владича. Нет, Лазарь был замечательный человек, я вовсе не собираюсь его осуждать. И твой отказ тоже был облечён во вполне приличную форму. Однако ты не находишь, что это жестоко — объявиться после стольких лет и просить помощи?

— Я прошу не для себя! — Милица стиснула руки, и едва сдержала крик боли: она в запальчивости забыла о своих ранах. Аббат вздохнул и принялся поправлять повязки на ладонях сестры. — Я прошу для мальчика! И если нужно, буду просить на коленях!

— Ты? — в глазах Стефана мелькнули насмешливые искорки. — Ты не умеешь просить на коленях.

— Ради мальчика я научусь, — отчеканила старуха и, отстранив руки брата, пошла прочь по садовой дорожке.

— Верю… — самому себе вполголоса сказал аббат, провожая взглядом фигуру в чёрном.

Глава 3. Серениссима

Стефан оказался прав: поражение под Садовом фактически закончило войну. Две недели спустя прусские армии уже стояли у порога Вены, но Бисмарк был слишком искусным игроком в большой политике, чтобы позволить генералам потешить своё самолюбие взятием вражеской столицы. Тем более что сам канцлер не рассматривал австрийцев как непримиримых врагов — конфликт носил сугубо политический характер. В немецких землях всего лишь наступала эпоха нового лидера, который достаточно вежливо, но настойчиво, дал понять старому, что пришла пора уступить место.

Новый же лидер строил свою власть, в том числе, на даре и проклятье крови, которыми Бисмарк искусно владел, и которыми Франц Иосиф не владел вовсе. Конечно, в австрийской армии хватало «правильных» офицеров, однако у немцев над всеми ними стоял тот, кто мог удержать любого такого офицера в узде, как бы ни были велики амбиции последнего. В итоге прусские генералы, поворчав, были вынуждены отказаться от взятия Вены: их лидеру требовались переговоры, а не озлобление союзной нации на несколько поколений вперёд.

Тем временем венгерские гусары вылавливали остатки повстанцев на хребте Врмац, а в поместье Владичей на вершине горы был расквартирован один из австрийских пехотных полков. Которское восстание, одно из многих, вспыхнуло и погасло тем беспокойным летом 1866 года, почти не замеченное в большой политической игре, из-за которой уже начинала перекраиваться карта Европы. И как сам Котор был лишь крошечной точкой, затерявшейся на вечно беспокойных Балканах, так и остров Святого Георгия для Котора был пятнышком в заливе, где монахи-бенедиктинцы, отрешённые от всего мирского, проводили дни в молитвах, да в заботах о голубях и саде.

В послевоенном хаосе никто не обратил внимания на йол «Сирена» — хорватского контрабандиста, не первый год промышлявшего в северной Адриатике. В начале августа он отправился в Венецию, и без каких-либо затруднений доставил письмо в дом у моста Святого Франциска, на краю довольно широкого, но от этого ничуть не менее вонючего канала, где волны Венецианской лагуны день и ночь накатывали на позеленевшие кирпичи древних стен.

Письмо попало точно в руки адресата, худощавого старика с длинными вислыми усами и волосами, заплетёнными в моряцкую косицу. И усы, и волосы его давным-давно стали белоснежными, ведь владелец дома разменял уже восьмой десяток. Он начинал свою службу ещё на кораблях Серениссимы, а завершил в 1849 году, когда последняя самостоятельная попытка венецианцев вернуть себе былое величие закончилась триумфальным въездом в город австрийского фельдмаршала Радецкого.

С тех пор отставной капитан Вук Балач преподавал в школе навигаторов, а на дому — потихоньку, не привлекая лишнего внимания и не создавая ненужной шумихи — обучал молодых людей из благородных семейств дару и проклятью крови. Старик тщательно выбирал себе учеников, и из тех немногих, кто попадал к нему, ещё меньше заканчивали обучение. За прошедшие годы от силы десятка два «выпускников» Балача разъехались по разным концам света, но зато это были лучшие, и их имена всё чаще начинали звучать в парадных залах дворцов и на полях сражений.

Теперь Милица Деянович, первая и, говоря начистоту, единственная настоящая любовь в его жизни, просила капитана взять на воспитание её внука. К просьбе присоединялся и старый друг Вука, аббат Стефан. Три дня потрёпанный йол терпеливо ожидал ответа, а когда, наконец, отправился в обратный путь, то в доверенном контрабандисту письме было приглашение приехать в Венецию.

«Сирена» и в третий раз проделала тот же путь, через неприветливую, щедрую на штормы и встречные ветра, сентябрьскую Адриатику. В конце первого осеннего месяца йол, ещё больше потрёпанный и обшарпанный, высадил своих пассажиров прямо у дома Балача, среди пёстрой восторженной толпы, в которой главной темой для обсуждений было предстоящее подписание в Вене мирного договора между Австрией и Италией.

* * *

Небо над Венецией расцвечивали красочные пятна салюта. Палили пушки всех фортов, с каждой площади запускали ракеты, и горожане радовались, будто им объявили, что после десятилетий забвения Серениссима вновь воспрянет, как феникс из пепла. Капитан Вук сидел за круглым столиком на маленьком балкончике своего дома, рассеянно рассматривая толпы празднующих венецианцев и задумчиво водя ложечкой по стенкам пустой кофейной чашки. Напротив него, также погружённая в свои мысли, сидела Милица.

Всё, что следовало сказать об их общем прошлом, было сказано ещё в первый вечер, и больше они к этой теме не возвращались. Теперь же Балач, проведя со своим потенциальным учеником несколько пробных тестов, мысленно анализировал полученные результаты и готовился подвести итог. Госпожа Владич, в девичестве Деянович, деликатно старалась не мешать ему в этой задаче.

— Мальчик слаб, — наконец выдал капитан, пристукнув ложечкой о край чашки. Зелёные глаза, действительно чем-то напоминающие волчьи, впились в блёкло-голубые, которые он помнил синими. — Нет, он не безнадёжен. Но он слаб. Ты уверена, что действительно хочешь направить его по этому пути?

Милица молча кивнула — медленно, чуть настороженно, давая понять, что осознаёт всю важность и тяжесть такого выбора.

— Лучше бы ему стать художником или поэтом, — проворчал Балач, снова принимаясь по кругу обводить ложечкой стенки пустой чашки. — В этом его натура. Созидать красоту. Надо сказать, не самое плохое призвание. Я, правда,

Губы женщина, сидящей напротив, дрогнули, продемонстрировав заговорщицкую улыбку. Капитан понимающе хмыкнул:

— Ну, хорошо. Я не могу наверняка судить, сулит ли ему стезя искусства успех и признание. Но ты хочешь толкнуть внука на стезю воина. Даже не воина — мстителя. Зачем, Милица?

— Его отец и мать погибли. Два его дяди и одна тётка тоже. Двоюродная сестра была изнасилована и сошла после этого с ума. Сейчас бедная девочка в Берово, и останется там в обители Архангела Михаила до конца своих дней, если только не случится чуда. Ещё одна тётка с двумя своими дочерьми бежала из страны, и бежала так отчаянно, что остановилась только в Петербурге, где до неё уж никак не смогут добраться посланцы Франца Иосифа. Впрочем, я не думаю, что император вообще знает о существовании этой моей невестки. Ирония судьбы, не правда ли? — старуха склонила голову набок, глядя на прогуливающихся на противоположной стороне канала венецианцев. Двое юношей, остановившись у входа на мост, беседовали и перешучивались с двумя девушками, и до сидящих на балконе доносились отрывочные фразы и весёлый смех.

— В чём же ты видишь иронию?

— В том, что мой род — дети, невестки, внучки — был уничтожен человеком, который даже, скорее всего, не подозревает о существовании каких-то там Владичей. Когда-то предки моего покойного мужа носили гордый титул стражей Морских ворот Котора, а теперь этот титул звучит как насмешка, потому что к воротам Котора ни одного из нас и на пушечный выстрел не подпустят.

— И теперь, потеряв всех родных, в могиле или в разлуке, ты готова пожертвовать внуком?

— Он не станет жертвой, если его обучишь ты.

— Хорошо. Он не станет лёгкой жертвой. Но что насчёт его собственных желаний, стремлений? Пятилетний мальчик ещё толком не понимает, чего он хочет и что за жизнь его ждёт.

— Он сможет изменить свою судьбу, если этого захочет, — поджала губы Милица, и чуть вздрогнула, когда сухощавая, в узелках вен, ладонь капитана хлопнула по столу.

— Не сможет! — отчеканил Вук. — Тот, кто прикасается к крови, уже никогда не сможет повернуть назад. Ты это знаешь не хуже меня, Милица Деянович. Стефан написал, как ты управилась с тем, кто вас преследовал.

— Стефан слишком много болтает, — фыркнула старуха.

— Допустим. Это к делу не относится. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду: мальчик, даже уйди он от меня недоучкой, всё равно будет обречён на ту судьбу, к которой мы — и ты, и я — его подтолкнём. И чем это всё закончится — никто не знает. Может быть, он в самом деле покончит с теми, кто приложил руку к падению твоего рода, — эти два слова капитан выделил голосом, и женщина напротив быстро взглянула на него, но тут же снова отвела взгляд. — Хотя гибель безымянного австрийского офицера не вернёт из могилы твоих сыновей и невесток. А может статься, что мальчик даже не доберётся до этого офицера, и его пристрелят где-нибудь по пути в Котор — хотя бы даже родственники того, кого ты оставила лежать на берегу. Я, конечно, с нашей юности не бывал в родных краях, но что-то мне подсказывает, что традиции кровной мести там всё так же в моде.

— Это не мода, — теперь в голосе Милицы зазвучали упрямство и раздражение. — И это не вопросы чести. Это — кровь. Он рождён господарем, а значит, от рождения наделён не только правами, но и обязанностями. Пусть простолюдины возятся с красками и чернилами, а этому мальчику суждено вести за собой людей. Как любому из нас.

— Далеко не всякая попытка вести за собой людей заканчивается для этих самых людей благом. Я бы даже сказал, что успешных попыток кратно меньше, чем провальных, — Вук скептически хмыкнул и, оставив ложечку в чашке, потянулся к серебряной подставке из трёх расположенных друг над другом тарелочек, закреплённых на общем стержне. Оторвав от кисти, лежавшей в верхней тарелочке, одну виноградину, капитан закинул её в рот, тщательно прожевал и только потом решительно кивнул:

— Хорошо. Будь по-твоему. В конце концов, я уже достаточно стар, чтобы не дожить до того дня, когда мне придётся раскаиваться в этом решении. А, может, даже и просто до конца обучения. Потребуется примерно десять лет, чтобы раздуть из тлеющих в нём искорок настоящее пламя, но я сделаю это.

— Благодарю тебя, — вполголоса проговорила Милица, склоняя голову.

* * *

Дни сливались в месяцы, месяцы составляли годы. Над венецианскими каналами всходило и снова закатывалось солнце, в стены старого дома били осенние дожди и холодные зимние ветра. Случалось, что город укутывался на день-другой в снежное покрывало, но чаще бывало, что нагонная волна, идя по каналам, на несколько недель поднимала их уровень, и тогда набережные и первые этажи домов уходили под воду. В такое время Вук, Милица и Драган переселялись на верхние два этажа, уступая первый морю. После наводнений в нижних комнатах долго пахло сыростью и нечистотами, и капитан Балач, равнодушно пожав плечами, нанимал нескольких рабочих, чтобы они вычистили как следует пострадавшие комнаты и заново оштукатурили их.

Старик строго следовал данному слову, и последовательно обучал мальчика дару и проклятью крови, действительно раздувая те искорки, что, благодаря благородному происхождению, были в нём от природы. Выдающихся способностей в этой области у Драгана не имелось, здесь Вук оказался совершенно прав — но зато юный Владич показал себя как усердный и старательный ученик. Там, где кое-кто из прежних воспитанников брал наглостью, или даже просто верой в свою удачу, мальчик предпочитал последовательность. Он словно шаг за шагом взбирался по очень длинной лестнице, и Балач порой только диву давался, насколько у Драгана хватало терпения методично, день за днём, придерживаться однажды выбранного пути.

Впрочем, капитан не знал о том, что как минимум раз в месяц его воспитанник просыпается посреди ночи с бешено колотящимся сердцем, а потом долго лежит — иной раз до самого рассвета — с широко раскрытыми глазами, уставившись в потолок и не в силах больше уснуть. Потому что стоит только прикрыть глаза, как вспышками встают перед ним впечатавшиеся в память образы: одинокая замшевая туфелька, почти соскользнувшая с безжизненной ступни, и украшенный серебром пояс, исчезающий за высоким бортом подводы. А следом — вспышки ружейных выстрелов, расплывающийся, заполняющий целый мир алый цвет крови, и далёкое эхо вечного бесстрастного: «Смотри!».

Иногда сразу после такого пробуждения тело начинал сотрясать мелкий противный озноб, который было невозможно унять, как Драган ни

Иногда мальчик, выбравшись из постели, открывал окно, и подолгу стоял возле низкого подоконника, разглядывая раскинувшееся над городом небо. Звёзды казались ему глазами далёких небесных зверей, а луна — старым другом, потому что она светила не только здесь, над Венецией, но и там, над Котором. Над родной для него землёй, облик которой с каждым годом всё больше выветривался из памяти господаря Владича.

Глава 4. «Князь Пожарский»

Кролик был пушистым и тёплым. Он доверчиво позволил взять себя в руки и принялся обнюхивать куртку мальчика. Тот же, держа на руках зверька, недоумённо посмотрел на наставника, но почти сразу недоумение на лице сменилось испугом.

— Да, — кивнул капитан Балач, подтверждая догадку ученика.

— Я не смогу, — неуверенно произнёс Драган, невольно опуская голову и вглядываясь в большие глаза кролика.

— Посмотри на меня.

Зверёк прижал уши и, похоже, вознамерился задремать на руках маленького человека.

— Посмотри на меня, мальчик.

Мальчишечьи глаза встретились с глазами старого моряка.

— Это необходимо. Ты не узнаешь, что такое кровь, пока не коснёшься крови. Сейчас это кровь животного, но у человека она тоже красная, а тебе, может быть, придётся когда-то убить человека. Или ты предпочтёшь умереть сам?

Десятилетний Драган снова посмотрел на зверька и прерывисто вздохнул, не зная, что ответить. Кролик закрыл глаза.

— Посмотри на меня, господарь Владич.

Это обращение заставило ученика вздрогнуть. Снова взгляд его встретился со взглядом наставника.

— Каждый выбирает сам, каким ему быть — жестоким или милосердным. Этот выбор никто не может отнять и никто не может сделать его за тебя. Ты помнишь, чему я тебя учил?

— Да, — тихо пробормотал Драган.

— Не слышу.

— Да!

— Убивай, если требуется, но убивай без жестокости, — отчеканил наставник, протягивая ученику свой кортик. — Боль, страх, мучения отдают гораздо больше силы, но эта сила чаще всего сжигает того, кто пытается ею овладеть. Сжигает дотла. Исключения бывают, но крайне редко. К тому же, — капитан Балач провёл рукой по прижатым ушам кролика, на миг задержал ладонь на пушистой спине, — если ты убиваешь без ненависти, быстро и чисто, однажды ты сумеешь договориться со своей совестью.

Мальчик, сжав в ладони рукоять кортика, непонимающе нахмурился. Старик невесело усмехнулся:

— Отнятая жизнь — это всё равно отнятая жизнь. Даже если это жизнь заклятого врага.

Узловатые пальцы цепко впились в загривок кролика, и в ту же секунду Драган, прикусив губу, чтобы не закричать в голос, полоснул кортиком по горлу зверька. Следом мальчик резанул лезвием по собственной ладони — от волнения глубже, чем требовалось — и мир вокруг него взорвался, рассыпаясь на мириады осколков, как рассыпается ударившаяся о каменный пол стеклянная ваза.

* * *

— Спит, — коротко пояснил Вук, неспешно зажигая свечи в массивном подсвечнике.

— Как всё прошло?

— Лучше, чем я ожидал.

— Он справился? — Милица с тревогой всматривалась в лицо капитана. Балач передёрнул плечами:

— Справился, конечно.

— Тогда почему ты такой?

— Какой?

— Недовольный.

Старик хмыкнул, искоса поглядел на собеседницу, потом медленно прошёл к креслу и тяжело опустился на мягкие подушки.

— Пожалуй, пора обзавестись тростью, — пожаловался он. — Ноги стали плохо слушаться.

— Дело ведь не в ногах.

Капитан поморщился, массируя ладонью правое колено — слишком тщательно и демонстративно, чтобы Милица поверила, будто колено в самом деле доставляет ему столько хлопот.

— Помнишь, когда вы приехали, я предупреждал тебя, что мальчик слаб?

— Конечно.

— Сейчас я могу добавить к этому, что он боится.

— Чего? — непонимающе заморгала старуха.

— Крови. Он попросту боится вида крови. Когда сегодня он резал кролика, то чуть не потерял сознание. Может быть, это пройдёт со временем, а, может, не пройдёт никогда.

— Я могу чем-то помочь?

Балач покачал головой:

— Лучшее, что ты можешь сделать — не вмешиваться. И, пожалуй, не быть к нему чрезмерно строгой. Наши занятия и без того выматывают мальчика, а если ему ещё приходится сталкиваться с холодностью с твоей стороны, это тяготит вдвойне. Уж я-то знаю, — чуть тише добавил Вук и отвернулся, разглядывая пляшущие на лёгком сквозняке огоньки свечей.

— Меня так воспитали, — Милица, обняв себя за плечи, принялась расхаживать перед большим столом на массивных резных ножках, который обычно накрывали только к обеду. — И своих сыновей я воспитала так же. Лишняя нежность ослабляет душу.

Капитан фыркнул и старуха с удивлением оглянулась на него.

— Какая чушь, — заметил Балач, принимаясь разминать левое колено. — И какое счастье, что твой внук — это всё-таки не твой сын.

— О чём ты?

— О том, что он успел узнать нежность материнской любви. Да, мальчик боится крови, и потому действует несколько торопливо. Он выполняет порученное с таким же отчаянием, с каким бросаются в заранее проигранный бой. Но он в него всё-таки бросается.

Милица остановилась, размышляя над словами капитана.

— А когда он уже там, внутри — начинается совершенно другая песня, — многозначительно добавил Балач. — Если я проживу достаточно долго, чтобы завершить его обучение…

— То что?

— То я ещё, возможно, возьму назад свои слова о его слабости.

* * *

Двенадцатилетний подросток и его наставник возвращались из школы навигаторов, куда сегодня официально был зачислен молодой сеньор Гаспар Вакка, уроженец Сардинии, прибывший, чтобы пройти трёхлетнее обучение гардемарина. В худом высоком пареньке с тёмными волосами и сосредоточенно нахмуренными бровями не осталось ничего от пятилетнего мальчишки, убежавшего с бабушкой из разорённого поместья. Изменились даже глаза: в карих радужках перестал появляться страх, редко стала мелькать в них и нерешительность. Чаще всего взгляд молодого господаря Владича был спокойным и внимательным, но при этом совершенно бесстрастным.

Как и пророчил капитан Балач, мальчик перестал бояться крови. Внутренне он не испытывал никакой приязни к необходимости резать кроликов, кур или молочных поросят, но рассматривал это именно как необходимость. Драган научился вбирать источаемую кровью силу без остатка, направлять её и формировать так, как этого требовал на занятиях наставник, и как желал он сам. Однако жажда мести так и не проснулась в нём, к великому разочарованию старой Милицы. Внук видел это и понимал, хотя они с бабушкой никогда не говорили ни о Которе, ни о потерянном

Он знал, что однажды придётся вернуться и выплатить сполна накопившийся долг, на который уже семь лет росли проценты — но для господаря Владича это не было чем-то глубоко личным, затрагивающим тончайшие струны души. Скорее его мысли о будущем напоминали тщательно просчитанную шахматную партию, а конечная цель походила на счёт, выставляемый после долгого праздника ресторатором. Вежливый и безукоризненно точный, вплоть до последней чентезимо.

— Гаспар! Эй, Гаспар!

Драган, погружённый в свои мысли, не сразу сообразил, что наставник обращается к нему. Подросток оглянулся на старика, а тот указал своей тростью на море:

— Посмотри, какая красота.

Они успели обогнуть по периметру гавань Арсенала и добраться до протяжённой и неширокой горловины её входа, откуда был прекрасно виден внешний рейд. Здесь, бок о бок с двумя приземистыми мониторами, стоял на якоре великолепный трёхмачтовый корабль. Между фок-мачтой и грот-мачтой над чёрными бортами возвышалась массивная жёлтая труба с чёрной полосой поверху. На мачтах и на палубе копошились крохотные фигурки матросов.

— Что это, учитель? — Драган с интересом рассматривал необычного вида судно с почти прямым, будто срубленным, форштевнем, и такой же кормой. Неожиданно для него, ответил не Балач, а человек, который как раз выбирался на пирс из причалившей шлюпки.

— Это — будущее, сеньоры.

Голос незнакомца произносил итальянские слова правильно, но с каким-то странным акцентом, немного напоминающим акцент самих черногорцев. Вук с некоторым подозрением посмотрел на говорящего.

Человек был молод — лет двадцати, не больше — и одет в гражданское. Один матрос, выскочив на пирс первым, помогал незнакомцу вылезти из шлюпки, остальные бесстрастно замерли с поднятыми вертикально вверх вёслами. На корме шлюпки сидел офицер в чёрном мундире с золотыми эполетами, и с не меньшей подозрительностью, чем старый капитан, рассматривал стоящих на пирсе. Драган с удивлением заметил, что надписи на чёрных лентах матросских бескозырок выполнены кириллицей, хотя и несколько иной, чем привычная ему сербская. Он попытался было прочесть название, однако незнакомец опередил старания подростка:

— Его Императорского Величества Балтийского флота броненосный крейсер «Князь Пожарский», — мужчина слегка кивнул, и Балач поклонился в ответ — ровно настолько же опустив подбородок, насколько это сделал чужеземец. Тот, оценив педантичность Вука, усмехнулся.

— Я слышал об этом проекте, — заметил старик. — Говорят, в английском Адмиралтействе пришли в бешенство, когда узнали, что впервые за несколько веков кто-то опередил Альбион.

Незнакомец слегка прищурился, но в этой гримасе сквозило скорее нечто сообщническое и весёлое, чем недоброе:

— Да, я тоже что-то такое слышал, — согласился он. — При всём уважении к британским морякам, в этот раз они пришли вторыми.

И, снова слегка склонив голову в знак прощания, мужчина зашагал прочь по пирсу. Офицер в шлюпке продолжал с подозрением рассматривать старика и мальчика, и те тоже, не спеша, направились прочь.

* * *

Миновала неделя или две, когда Вук Балач получил приглашение на приём, который устраивали в Арсенале в честь посетившего Венецию российского корабля. Приглашение это было в большей степени признанием его прежних заслуг, чем отражением нынешнего скромного положения. Каким-то чудом в многочисленных канцеляриях не упустили из виду, что старый преподаватель из навигацкой школы сражался плечом к плечу с Манином и Томазео, а поскольку и десятилетие освобождения от австрийцев было не за горами, поводов позвать капитана на праздник оказалось предостаточно. Вук же взял с собой Драгана, решив, что мальчишке будет полезно хотя бы в таком виде соприкоснуться со светской жизнью.

Приём, впрочем, оказался для молодого Владича на редкость скучным. Он переминался с ноги на ногу позади наставника, который беседовал то с одним, то с другим знакомым — Балач, основательно пустивший корни в Венеции, знал многих из гостей на этом вечере. Ровесников же Драгана на приёме было совсем немного: два-три ученика выпускного класса из навигацкой школы (разумеется, самых блестящих, призванных продемонстрировать заморским гостям, что и Италия идёт в ногу со временем в вопросах морских наук), да четвёрка гардемаринов с корабля.

Последними явно верховодил невысокий широкоплечий брюнет, по виду только на два-три года старше самого Владича. Лицо парня, в целом приятное, из-за выдающейся вперёд нижней челюсти и изогнутой правой брови постоянно имело полунасмешливое-полупрезрительное выражение. Он уже несколько раз оглядел зал, и ученик Балача успел заметить, как брюнет, рассматривая его через толпу прогуливающихся и беседующих гостей, что-то сказал приятелям. Те рассмеялись.

Ужин, по воцарившейся сравнительно недавно моде, был организован в виде фуршета. Под строгим взглядом наставника Драган, протянувший было руку к рюмке с отливающим рубином кампари, замер на мгновение, а затем взял стакан апельсинового сока — и почти тут же снова услышал чуть позади и правее себя разноголосое хихиканье. Обернувшись, он встретился взглядом с предводителем русских гардемаринов, приятели которого продолжали ухмыляться. Брюнет, ничуть не смущаясь, в два шага оказался рядом с молодым Владичем и, подхватив рюмку с кампари, которую тот прежде намечал для себя, с лёгким поклоном отсалютовал черногорцу:

— За дружбу наших стран, сеньор!

Драган молча приподнял свой стакан.

— Жаль, что ваш батюшка так строг в отношении напитков, — небрежно заметил собеседник, осушая рюмку. — Отменный кампари.

— Это мой наставник, а не батюшка, — с равнодушным видом пояснил Владич, в свою очередь делая глоток из стакана.

— Вот как?

— Именно.

— С кем же тогда имею честь?

— Гаспар Вакка, к вашим услугам. А вы, сеньор?

— Борис Протасов, — гардемарин прищёлкнул каблуками.

— Простите, я плохо знаю российские родословные. Вы из благородного дома?

По лицу брюнета скользнула тень неудовольствия.

— Разумеется. Мой дед, граф Протасов, был обер-прокурором Святейшего синода.

Драган чуть склонил голову, показывая, что принял это к сведению. Ему надоел скучный приём, а ещё больше надоели гардемарины, почему-то избравшие паренька объектом своего интереса и, видимо, шуток. Поэтому в наклоне головы господаря была точно отмеренная доля сарказма — и собеседник эту долю заметил.

— Видимо, вы не знаете, что такое Святейший синод? Впрочем, возможно, это и ни к чему любителю говядины…

Подколка вышла бы отличной — Драган даже внутренне оценил попытку Бориса, ведь «vacca» в самом деле означало «корова», и вполне могло сойти за фамилию простолюдина. Но «Гаспар Вакка» был всего лишь маской, так что черногорец и носил эту личность, как маску — а потому не питал к ней ровным счётом никаких чувств. Однако в долгу ученик Балача не остался:

— Да, я предпочитаю говядину. А вы, наверное, свинину?

Чёрные глаза Протасова вспыхнули, и на какое-то мгновение Драгану

— Здесь жарко, столько народу собралось. Не желаете ли составить нам компанию в саду?

— С удовольствием, — усмехнулся «Гаспар Вакка». Пожалуй, в этот момент он бы безмерно удивился, если б посмотрел на себя со стороны: впервые в жизни в движении губ подростка проскользнуло нечто от хищного оскала, который он сам лишь один-единственный раз видел на лице бабушки.

Глава 5. Зумпата

Сад был просторным — по венецианским меркам. Хотя весь он вполне мог поместиться на пространстве перед господским домом поместья Владичей. Однако здесь было десятка два довольно рослых деревьев, аккуратно подстриженные кустарники между ними и центральный пятачок с небольшим мраморным фонтаном, изображавшим девушку, сидящую на спине дельфина.

После многолюдного зала, где в воздухе висел несмолкающий гул голосов, тишина пустого сада оглушала. Кроме того, здесь было куда прохладнее, и это ощущение усиливалось из-за ветра, задувавшего сегодня с востока, вдоль двух узких проходов, связывавших сад с расположенными рядом строениями Арсенала.

— Я слышал, что в Италии принят обычай под названием зумпата, — заметил Борис вроде бы рассеянно.

— Был. Сейчас эти поединки очень редки. Французы во время своего недолгого владычества сумели искоренить и их, и чиччиату, — возразил Драган.

— Жаль.

Черногорец пожал плечами:

— Мой наставник говорит, что в этих стычках не было ничего достойного. По крайней мере, в чиччиате.

— Он их застал?

— Да.

— Сколько же ему лет? — удивлённо спросил гардемарин, в голосе которого невольно промелькнуло уважение.

— Понятия не имею. Но он служил ещё на кораблях Серениссимы.

— То есть…

— То есть он служил последнему дожу Венеции. А после — только Венеции.

— Чтоб меня! — пробормотал с восхищением кто-то из приятелей Протасова.

— Если вы, граф, хотите на себе попробовать зумпату, я доставлю вам такое удовольствие, — Владич чуть склонил голову. — Кто-нибудь из ваших друзей одолжит мне свой кортик?

— Мне казалось, все итальянцы ходят с ножами?

— Это ведь в России говорят: «Кажется — перекрестись»?

Борис усмехнулся, показывая, что оценил подколку. Потом повернулся к самому невысокому из гардемаринов, остроносому пареньку, то и дело нервно поглядывавшему на крыльцо, с которого компания спустилась в сад.

— Барон, могу я попросить вас одолжить сеньору кортик и быть его секундантом?

Остроносый едва заметно вздрогнул, ещё раз оглянулся на дверь в дом, потом сделал шаг к Драгану и склонил голову:

— Барон фон Бергер, к вашим услугам.

— Благодарю, — молодой Владич взвесил на ладони предложенный кортик; примериваясь, сжал и разжал пальцы на рукояти.

По настоянию капитана Вука, мальчика с первых же дней в Венеции учили драться — сначала сам Балач, а последние пару лет — приходивший четыре раза в неделю в дом наставника сеньор Карло Маджоре, владелец фехтовального зала недалеко от церкви Мадонны в Саду, на северном краю города.

Маленький, щуплый и подвижный, с огромными усами и вечно вздёрнутой верхней губой — результат полученного когда-то сабельного удара — этот пьемонтец познакомился с Вуком во время революции 1848 года. Тогда остатки армии, разбитой под Кустоцей, заняли оборону в Венеции, а капитан Балач приобрёл преданного друга.

Маджоре учил желающих фехтованию на шпагах и саблях, но Драгана — по просьбе старика — обучал настоящему бою. Той науке выживать в бешеной свалке, когда противники пускают в ход всё, что только подвернулось под руку, сходясь так близко, что видны красные прожилки в выпученных от ярости или ужаса глазах.

Правда, до сих пор пареньку не доводилось опробовать своих знаний в реальном деле, но зато он с удивлением понял, что не чувствует сейчас ни капли страха, несмотря на то, что успевший скинуть мундир граф Протасов был выше и шире его в плечах. Драган передал фон Бергеру свои сюртук и жилет, тоже оставшись в одной лишь рубашке.

— Каковы ваши правила? — поинтересовался Борис, чуть встряхивая руками, чтобы разогреть мышцы.

— Если цель убить противника…

— Не вижу в этом смысла.

— Тогда — до первой крови. Или ровно три минуты, независимо от количества порезов. Колоть воспрещается.

— Три минуты. Если вас устроит.

— Устроит.

Гардемарин кивнул и обернулся к другому своему приятелю, плотному крепышу:

— Господин Левашов, вы ведь обзавелись в Портсмуте новыми часами, с секундной стрелкой? Не сочтите за труд дать сигнал. А вы, господин Рушиньский, в таком случае будьте моим секундантом.

Третий гардемарин, сонного вида блондин, согласно кивнул. Крепыш достал часы на серебряной цепочке, открыл крышку.

— Приготовьтесь… Начали.

Дуэлянты закружили друг против друга, время от времени делая выпад. Борис двигался медленнее, но зато руки у него были длиннее, и каждая атака Драгана натыкалась на защиту гардемарина. Сам черногорец более или менее легко уворачивался от большинства ударов русского, хотя раз или два кортик графа едва не пропорол ткань рубашки на Владиче.

Первую кровь пустил Протасов: он вдруг ринулся вперёд, насел на противника, и после серии обманных выпадов резанул «Гаспара Вакку», целя в левую щеку. В последнее мгновение тот успел вскинуть вверх левую руку, и глубокий порез, предназначенный лицу, остался на предплечье. Однако прежде, чем гардемарин снова ушёл в оборону, Драган разъярённым лесным котом проскочил у него под рукой и с ходу раз, другой, третий полоснул по боку, с удовольствием наблюдая, как белая ткань тут же расцвела алыми пятнами. Протасов зашипел от боли, попытался ещё раз достать противника, но не успел: Владич уже оказался вне досягаемости клинка.

Внезапно воздух в саду словно сгустился. Подросток видел троих гардемаринов, наблюдавших за схваткой, видел Бориса, замершего в полуобороте, припав на левую ногу — но время будто остановилось. Чёрные глаза русского полыхали яростью, и прежде, чем черногорец успел что-либо сказать или сделать, невидимый кулак впечатался ему в солнечное сплетение, вышибив из паренька весь дух.

Драган согнулся пополам, кашляя и хватая ртом воздух. Потом посмотрел на противника, и в янтарных, доставшихся ему от матери, глазах, начал разгораться ответный гнев. Он ещё успел заметить, как на лице Протасова отразилось недоумение: то ли граф не ожидал, что его атака окажется эффективной, то ли вовсе не планировал никакой атаки. Но Владичу было уже всё равно:

— Так мы не договаривались, сеньор, — он вытянул вперёд левую ладонь и, как на уроках с Вуком, спокойно и уверенно, рассёк её кортиком. Затем плавно повёл ладонью, и алые капельки тонким бисерным следом повисли в загустевшем воздухе. Глаза Бориса озадаченно расширились, а в следующую секунду гардемарин схватился за уши, скривившись от

— Достаточно.

Голос наставника прозвучал как холодный душ. Левая рука Драгана тут же бессильно повисла вдоль туловища. Гардемарин, всё ещё зажимая уши, но уже с расслабившимся лицом, тяжело дышал и продолжал стоять на коленях. Трое других замерли где были. Фон Бергер — у чаши фонтана, с сюртуком и жилетом Владича, перекинутым через предплечье. Левашов — чуть левее, подняв взгляд от своих часов. Рушиньский — он-то как раз и кинулся к черногорцу — в двух шагах от подростка, с поднятой и протянутой вперёд рукой, будто в намерении схватить Владича. Сам молодой господарь стоял, тяжело дыша и растерянно глядя на лестницу, по которой в сад спускались четверо.

Командующего Арсеналом подросток знал в лицо — хотя теперь на губах у седовласого, но крепкого на вид мужчины, не было той добродушной улыбки, с какой он соглашался принять в навигацкую школу воспитанника Балача. Знал Драган и другого — молодого человека, который сошёл на берег с «Князя Пожарского», когда крейсер две недели назад бросил якорь в Венеции. Четвёртого паренёк не знал, но мундир на нём был русским, и судя по тому, как разом побледнели гардемарины, это был кто-то из старших офицеров.

— Гауптвахта, по десять суток всем троим, — бросил он сквозь зубы свидетелям дуэли. — Что же касается вас, Протасов…

— Двадцать суток, господин капитан первого ранга? — предложил молодой человек.

Борис хмуро покосился на говорившего, но тут же потупился.

— Господин Протасов, вы отдаёте себе отчёт, что мы находимся с дипломатической миссией в дружественной стране? И ваше поведение наносит прямой ущерб этой миссии — следовательно, и интересам государства? Десять суток в кандалах. Никаких увольнительных на берег. А по возвращению я поставлю вопрос о разжаловании вас из гардемаринов в матросы.

Парень заметно вздрогнул. Молодой человек, предлагавший двадцать суток гауптвахты, прикусил нижнюю губу и, похоже, собирался что-то сказать, но тут вмешался командующий Арсеналом:

— Сеньор капитан, позвольте, как представителю дружественной страны, заметить, что это всё-таки чрезмерно сурово. В конце концов, никто ведь не пострадал.

— На флоте наказание за убийство — смерть, — спокойно заметил капитан первого ранга.

— Конечно-кончено. Но мы ведь сейчас на суше, и вы все мои гости. Могу я попросить вас смягчить наказание? Уверен, молодой человек искренне сожалеет о случившемся.

Всё это время Драган разглядывал бывшего противника, и не мог не отметить, с каким достоинством держится Борис. В глазах гардемарина, которыми он после оглашения приговора впился в своего капитана, читалось полное крушение всех надежд и безмерное отчаяние, но лицо вместе с тем приобрело вид застывшей отстранённой маски. Черногорцу показалось, что этот ещё недавно насмешливый и задиристый русский сейчас же, по возвращению на крейсер, пустит себе пулю в лоб, чтобы только избежать надвигающегося позора.

— Сеньор капитан, — неожиданно для самого себя шагнул вперёд Владич. — Это целиком моя вина.

— Простите? — офицер с удивлением взглянул на подростка.

— Это я вызвал сеньора графа, он всего лишь был вынужден защищаться.

Старый Балач едва слышно хмыкнул. Командующий Арсеналом нахмурился:

— Сеньор Вакка, вы знаете, что вас ждёт? Двадцать розог за вопиющее нарушение дисциплины и неделя карцера.

Драган молча вытянулся по струнке, так сильно сжав челюсти, что на скулах заиграли желваки. Командующий секунду-другую внимательно рассматривал паренька, затем едва заметно усмехнулся и повернулся к русскому офицеру:

— Сеньор капитан, я приношу вам свои извинения за опрометчивость моего подопечного. И позвольте предложить в этой ситуации общее решение: раз уж оба виновных схвачены у меня в саду, давайте определим им наказание в Арсенале?

Капитан первого ранга некоторое время молчал, потом медленно кивнул и, в свою очередь, покосился на молодого человека:

— Если господин секретарь не возражает…

— Благодарю, — тут же отозвался тот с явным облегчением. Затем чуть поклонился командующему Арсеналом. — Благодарю вас, сеньор.

— А вы что скажете, сеньор Балач? — спросил хозяин у старого капитана. Тот на протяжении всего разговора продолжал спокойно, даже с некоторой рассеянной отстранённостью, разглядывать обоих участников дуэли.

— Я бы всё-таки порекомендовал розги, — равнодушно заметил Вук. — Но если все заинтересованные стороны считают, что дело вполне можно решить иначе — пусть будет так.

— Ну что ж, сеньоры, — командующий посмотрел на бывших противников. — Завтра в семь утра на северном причале. «Князь Пожарский» покинет нас только через две недели, ровно столько и продлится ваше наказание. Но учтите: если кто-либо из вас в любой из дней опоздает хотя бы на минуту — и я, и сеньор капитан всегда можем передумать.

Глава 6. Три дня и три года

Назначенное наказание длилось уже третий день, и если первые два оно состояло в перетаскивании разнообразных ящиков, бочек и тюков, то теперь интендант — дородный, вечно хмурый тип с презрительно оттопыренной нижней губой — решил, что двое наказанных нужнее всего у канатного склада. Здание это стояло на дальнем конце Арсенала, почти у выхода из внутренней гавани, а поручение состояло в том, чтобы перебрать и расплести целую груду старых истрёпанных канатов.

Работа, на первый взгляд несложная, оказалась монотонной и изматывающей понемногу, исподволь. После первого часа парни смотрели на канатные обрывки с нескрываемым отвращением. После второго, когда пальцы начали кровоточить из-за множества заусенцев, задание понемногу стало превращаться в настоящую пытку. Вдобавок солнце, с утра то и дело скрывавшееся за быстро бегущими облаками, всё-таки выбралось на небосклон и, подходя к зениту, принялось жарить нещадно.

Когда из маленькой траттории, спрятавшейся за церковью Сан-Бьяджо, пришёл сын хозяина с корзинкой — в полдень «арестантам» полагался обед и получасовой перерыв — русский и черногорец с жадностью набросились на разлитый по грубым глиняным мискам рыбный суп и толстые ломти хлеба. Горшочек с варевом, принесённый мальчиком, опустел в несколько минут, как и кувшин сильно разбавленного красного вина. Посуда была уложена в корзинку, посыльный ушёл, а Драган и Борис устроились у стены склада, где была хоть какая-то тень.

Ни вчера, ни позавчера они не заговаривали друг с другом, и даже не встречались взглядами, так что Владич изрядно удивился, когда Протасов, пошарив у себя по карманам, вдруг протянул ему раскрытый портсигар:

— Позвольте вас угостить, сеньор Вакка?

Кинув растерянный взгляд на бумажные «гильзы», аккуратно уложенные в два ряда, Драган лишь развёл руками:

— Я не курю.

Гардемарин, секунду-две исподлобья рассматривавший собеседника, посмотрел на портсигар, потом вздохнул, закрыл его и убрал в карман.

— Я

— А…

— Это брата. У него их пять штук, вот я один и позаимствовал.

— Это сигареты?

— Папиросы. Русское изобретение, — не без гордости заметил Борис, снова искоса взглянув на коллегу по несчастью.

— Ваш брат разве не заметит пропажу? — поинтересовался «Гаспар Вакка».

— Не заметит, — небрежно махнул рукой Протасов. — Он их для того и держит, чтобы дарить.

— То есть как это?

— Нет ничего проще, как в процессе беседы достать портсигар, предложить угоститься, а когда собеседник похвалит вещицу — вручить в качестве подарка.

— Не накладно ли будет, одаривать всех встречных? — черногорец не смог сдержать усмешки.

— Не накладно, — в свою очередь ухмыльнулся граф. — Это посеребрённая латунь, а не чистое серебро. Но дарёному коню, как известно, в зубы не смотрят. К тому же портсигары в самом деле выполнены со вкусом — вот, взгляните на крышку, — он снова достал металлическую коробочку и протянул её черногорцу. На крышке был выбит гордо вскинувший голову олень с ветвистыми рогами, замерший среди лесной чащи. — А для курильщика и сами папиросы интересны.

— Ловко, — оценил Владич, возвращая портсигар. — Кто же ваш брат, что ему так необходимы подарки для собеседников?

— Секретарь посольства. Вы его видели. Он предлагал капитану отправить меня на двадцать дней на гауптвахту, — гардемарин нерешительно протянул портсигар коллеге по наказанию. — Может, всё-таки возьмёте?

— Я же не курю. Да и портсигар не ваш.

Протасов нахмурился и с минуту молчал, прикусив нижнюю губу и о чём-то напряжённо размышляя. Потом, резко вскинув голову, глаза в глаза посмотрел на сидящего рядом черногорца.

— Хочу извиниться, сеньор Вакка.

— За что?

— За свою несдержанность.

Драган настороженно прищурился:

— Вы извиняетесь за дуэль?

— Нет. Дуэль вышла знатная, — Борис залихватски хлопнул себя по боку, но тут же поморщился. Владич знал, что под матросской курткой тело гардемарина туго перебинтовано, и что раны, оставленные кортиком молодого господаря, только-только начали заживать. У самого черногорца точно такая же повязка стягивала предплечье до сих пор саднящей левой руки.

Русский помолчал секунду-две и продолжил:

— Хочу извиниться именно за несдержанность, из-за которой я во время дуэли… Вышел за рамки правил.

— А… — понимающе кивнул «Гаспар Вакка».

— Да.

— Так это не было намеренно?

— За кого вы меня принимаете?! — Борис даже дёрнулся, будто собираясь вскочить на ноги.

— Не кипятитесь, сеньор граф. Вы же только что извинялись за несдержанность.

Сердито сопящий Протасов разом остыл и, коротко хохотнув, снова опёрся спиной о прохладную кирпичную стену:

— Ваша правда. Эдак мне нужно будет извиняться дважды.

— Не нужно. Я подозревал, что там, в саду, всё вышло случайно, так что извинения приняты.

— Если извинения приняты — я бы также хотел вас поблагодарить за ваше заявление капитану. Вы ведь спокойно могли промолчать. Почему не промолчали?

— Потому что это было бы подло, — медленно, будто рассуждая, сказал Драган. — В конце концов, я жаждал этой стычки не меньше вашего.

— При этом мы оба знаем, что причин для неё не было ровным счётом никаких, — рассеянно заметил Борис, отрывая с каната, на котором сидел, комочек затвердевшей смолы, и кидая его в воду.

— Пожалуй.

Гардемарин вдруг снова принялся рыться по карманам, а потом протянул черногорцу наваху с широким, чуть изогнутым лезвием.

— Что это? — непонимающе нахмурился Владич.

— Это — моё. Примите в подарок.

— Вам непременно хочется меня чем-то одарить?

Складной нож на раскрытой ладони русского слегка качнулся, словно тот взвешивал его — или свои слова.

— Думаю, человека чести нельзя одарить за то, что он поступает как человек чести.

Молодой господарь склонил голову в знак согласия.

— В то же время я обязан вам жизнью. Надеюсь, когда-нибудь мне представится шанс оплатить этот долг — а пока пусть нож будет у вас. Как напоминание.

— Не уверен, что смог бы вас убить, — тихо заметил черногорец.

— Счастье, что мне не пришлось проверить. И даже если так — не забывайте: мне обещали кандалы и разжалование, а это… — гардемарин покачал головой.

— Я слышал, что в России считается дурной приметой дарить клинок? — Драган рассматривал наваху, но не делал ни малейшего движения, чтобы взять её.

— Суеверия, — усмехнулся Борис, но тут же посерьёзнел. — Впрочем, на такой случай у нас принято давать взамен мелкую монетку.

Владич улыбнулся и, в свою очередь пошарив по карманам, извлёк серебряную лиру. Монета легла на ладонь русского, сложенный нож рукояткой вперёд перекочевал в руки черногорца.

* * *

Пятнадцатилетний гардемарин последнего курса навигацкой школы повис на левой руке, уцепившись за карниз крыши. Правой рукой нашарил ниже по стене массивный оконный сандрик, перехватился, повис уже на нём — и сразу вслед за тем нащупал ногой подоконник. Носком сапога осторожно открыл скрипучие деревянные ставни, толкнул остеклённые створки — и шагнул в раскрытое окно. Метрах в десяти ниже этого окна, едва различимое в темноте по редким проблескам луны на острых рёбрах мелких волн, тихо шелестело море.

Парень неслышно, как кошка, соскользнул с подоконника на паркет, оглянулся не без самодовольства на распахнутое окно, потом потянулся и шагнул к постели.

— Нет смысла ложиться всего на пару часов.

Скрипнуло колёсико, и едва тлеющий на фитиле керосиновой лампы огонёк разгорелся, осветив стол и кресло возле него. Капитан Балач, которому шёл уже девяносто первый год, поднялся на ноги. Двигался он медленно, с трудом. Усы и волосы за минувшие десять лет стали длиннее, морщины глубже врезались в кожу, и мелкая дрожь рук, похожая на лихорадочный озноб, не оставляла слабеющее тело ни на секунду. Только глаза остались такими же, как прежде — зоркие глаза моряка, привыкшего всматриваться в просторы бескрайней сини неба и моря, сливающихся у горизонта в единое целое.

— Я не хотел разбудить вас, наставник, — молодой Владич говорил спокойно, хотя тем временем лихорадочно соображал, как ему лучше поступить, и что именно известно хозяину дома, а о чём тот может только догадываться.

— Очень любезно с твоей стороны, — кивнул Вук. Движение головы получилось каким-то птичьим, чуть дёрганым и неровным. — Полагаю, ты также не забыл, что сегодня у тебя экзамен?

— Я помню, наставник.

— В таком случае, мы имеем дело с обычной беспечностью юности, — вздохнул капитан и взял в правую руку узловатую трость, прислонённую к подлокотнику кресла. Опираясь на неё, Балач сделал несколько шагов, и теперь их с учеником разделял какой-то метр. — Ты, разумеется, уверен в своих силах и в том, что справишься не хуже других?

Драган почёл за лучшее промолчать. Длинные усы старика шевельнулись, обозначая насмешливую улыбку:

— Благоразумно. Не говори, если нечего сказать. Люция — красивая девушка.

Парень ожидал расспросов, но прямое

— Я не собираюсь поучать тебя, а тем более осуждать. Хотя несколько неразумно возвращаться после свидания по ночным крышам и пробираться в свою комнату через окно. Тебя могли бы принять за вора.

— Не одни лишь воры гуляют ночью по венецианским крышам, — осторожно заметил Драган.

— Как ты намерен поступить?

Молодой Владич задумался. Наставник терпеливо ждал, опершись обеими руками на свою трость. Наконец, парень заговорил, тщательно выбирая слова:

— Я не могу жениться на Люции.

— Не можешь, — согласился Балач.

— Сегодня последний экзамен. Через неделю я получу назначение и, скорее всего, уеду из Венеции. Может быть, я уже никогда сюда не вернусь.

Глаза под белоснежными бровями недобро сощурились:

— Ты хочешь сказать, что собираешься попросту скрыться?

Драган хотел было заметить на это, что он не давал никаких обещаний, и потому не имеет обязательств. Но что-то в тоне старика заставило его передумать, и вместо оправданий парень хмуро заявил:

— У меня ничего нет, кроме имени. Да и имя не моё, это лишь слова в паспорте.

— Сегодня твоя бабушка получила письмо. Её брат, аббат Стефан, взят под стражу и заключён в Цитадель в Которе.

— За что? — изумился Драган.

— В Далмации неспокойно, — пожал плечами Вук. — Австрийцы, хоть и играют сейчас роль арбитра между османами и повстанцами, на деле сами не прочь отхватить для себя кусок Боснии или Герцеговины. А то и от обеих разом. Проблема в том, что в их собственных владениях в любую минуту может начаться очередной бунт, ведь под боком такой соблазнительный пример почти что успеха. Думаю, арест Стефана — просто превентивная мера. Не удивлюсь, если в Цитадели сейчас оказались все, кто занимает хоть сколько-то видное положение в Далмации, но при этом не поддерживает австрийцев.

— А как же мартовское перемирие?

— Перемирие — это не настоящий мир. Из двух месяцев один уже прошёл, и к тому времени, когда в мае начнутся переговоры, закончится второй. Пушки могут загрохотать на следующий же день после встречи делегатов.

— Похоже, что дома заваривается основательная каша, — задумчиво пробормотал гардемарин, садясь на край кровати. — Только что с того? Это уже не раз было и, наверное, ещё не раз будет. Бунт, множество мелких стычек, одно-два крупных сражения. Потом склоки между вождями, поражение и казни тех, кто не успел погибнуть в боях. Даже удивительно, что османы раз за разом высылают против повстанцев армии — ведь достаточно было бы просто немного подождать, чтобы те передрались друг с другом.

— Верно, — кивнул капитан Балач. — Однако есть одно обстоятельство, которое отличает нынешние события.

— Какое?

— Сегодня ты сдашь экзамен. Получишь свой патент гардемарина и простишься с Люцией. А завтра — отправишься домой.

* * *

Дорогой читатель!

Большое спасибо, что заглянул! Надеюсь, история показалась тебе интересной.

Возможно, тебе будет также любопытно познакомиться с циклом «Пражские приключения». Здесь герой попадает из России XXI века в Золотую Прагу императора Рудольфа, в альтернативный мир XVI столетия, где легенды и сказки, привидения и алхимики, люди и нелюди живут своей жизнью, и где нашему попаданцу предстоит найти свой новый дом и самого себя.

Первая книга цикла лежит тут: https://www.litres.ru/72808897/

Глава 7. Улов «Дельфина»

Потрёпанный годами и морем кеч крался вдоль далматского побережья, пользуясь северо-восточным ветром и пасмурной ночью. Вечером облака ещё давали луне время от времени выглядывать в разрывах, но к ночи пелена стала плотнее, так что на небосводе теперь остались лишь редкие звёзды, то и дело ныряющие в белёсых клочьях. Драган, устроившись на крышке люка, вглядывался в темноту по левому борту, где, как он знал — хотя не мог сейчас видеть — был берег. Пока ещё хорватский, но за ним, вглубь материка, уже начиналась черногорская земля.

«Австрийская», — поправил себя молодой господарь, с горечью перекатывая на языке это слово.

У штурвала стоял хозяин судна, уже немолодой и грузный мужчина. Казалось, он ведёт кеч, ориентируясь только на едва различимые, и понятные ему одному, перемены в плеске волн о прибрежные скалы. Ещё в Венеции, когда контрабандист появился в доме капитана Балача, лицо его показалось Драгану знакомым. Чуть позже бабушка представила их друг другу: Лазарь Стоянович оказался младшим братом того самого рулевого, что погиб, защищая последних Владичей от преследователей. Того, чьей кровью Милица разделалась с Петаром Урошем.

Фигура у штурвала, едва различимая в темноте, поманила молодого господаря рукой. Драган поднялся, подошёл и встал позади капитана, наклонившись к нему, чтобы разобрать глухой сиплый шёпот, похожий на шелест волн на прибрежной гальке.

— Превлака, господарь, — Лазарь махнул рукой влево. — Австрийцы укрепили её и увеличили гарнизон. Но это не беда — там нет пристани и судов, а в такую ночь они нас и не разглядят с берега. Мамула будет опаснее.

Мимо них проскользнули безмолвными тенями двое матросов, чтобы взять рифы на гроте. Едва слышно хлопнула буровато-красная дублёная парусина. Владич, старательно вспоминая уроки географии в навигацкой школе и наставления Вука, нахмурился:

— Что не так с Мамулой? Там же голые камни.

— Были. Теперь там вторая крепость, и за островом есть пристань с паровыми катерами.

«Очень вовремя», — недовольно подумалось парню.

Стоянович будто прочёл его мысли.

— С Мамулы нас тоже не увидят, если только ветер не разгонит облака, — снова засипел Лазарь. — Но даже если обнаружат, то всё равно не станут сразу топить судно.

Ещё двое матросов поднялись из трюма. Один тащил небольшой бочонок, второй — плетёный короб, зашитый в просмоленную парусину.

— Виски и сигареты, — пояснил капитан. — Вы верно сказали: на острове только голые камни. Ни выпивки, ни табака, — торчащие жёсткими распушёнными щётками усы контрабандиста дёрнулись, приоткрыв оскаленные в усмешке зубы. — Ну а если не поможет и это, тогда…

Он мимоходом похлопал по рукоятке заткнутого за широкий пояс кинжала. Драган молча кивнул и снова вернулся на крышку люка.

В серьёзном, сосредоточенном подростке с трудом можно было узнать недавнего гардемарина итальянского флота — и в первую очередь потому, что теперь Владич был одет в традиционный черногорский костюм. Этот прощальный подарок неожиданно преподнесла ему бабушка. Милица шила одежду тайком, так что даже Вук Балач не подозревал о существовании комплекта.

Денег у изгнанников, несмотря на время от времени присылаемую аббатом Стефаном помощь, было немного, так что о золоте и серебре пришлось забыть. Чёрное сукно жилета украшали ряды латунных пуговок, между которыми змеился узор, вышитый алой нитью. Такой же нитью была расшита белая

Больше всего неудобств молодому господарю доставили опанки, так не похожие на привычные ему, хоть и более жёсткие, итальянские туфли. Поэтому парень был вдвойне признателен бабушке за толстые вязаные гетры, благодаря которым всяческие неровности и грани менее сильно ощущались через нетолстую подошву опанок. Драган нередко оскальзывался в своей новой обуви, но всё время плавания упрямо продолжал носить опанки изо дня в день, прекрасно понимая, что ему ещё предстоит свыкнуться с ними на берегу, где на смену доскам палубы придут камни, веточки и колючки.

Испанская наваха Бориса сейчас была спрятана в складках кушака: только сунь руку, и уже готов к драке. На этот длинный и широкий отрез алого шёлка, да ещё на кожаный пояс с накладками, бабушка, должно быть, откладывала деньги несколько месяцев — хотя всё равно ей хватило только на посеребрённую латунь, а не на чистое серебро. Зато капу, круглую черногорскую шапочку, Милица Владич расшила настоящей золотой нитью. Сейчас её внук задумчиво вертел подарок в руках, ощущая под пальцами рельеф шитья: вставшего на дыбы и оскалившего пасть дракона. Символ их рода, до сих пор — сам Драган этого не помнил, и знал только по рассказам — украшавшего один из камней Морских ворот.

Стоянович, то вглядываясь в темноту, то прислушиваясь, а то и принюхиваясь, постепенно поворачивал штурвал, и кеч послушно забирал всё сильнее влево, приводясь к ветру. Миновало ещё с четверть часа, когда капитан тихонько свистнул, и матросы метнулись к мачтам: судно готовилось сменить галс. Остров Мамула с его новой крепостью был, как понял Драган, где-то впереди по правому борту.

Молодой господарь снова встал позади капитана и услышал, как тот шепчет сквозь зубы:

— Иисус, Мария, Иосиф…

Кеч теперь едва полз, на ощупь, будто слепой нищий, входя в горловину Которской бухты. Парень внешне старался сохранять спокойствие, хотя сердце гулко ухало, время от времени замирая. Он облизнул губы, ощутил во рту привкус соли — и в этот миг где-то позади запыхтело и зашипело, и звук, нарастая, покатился вслед судну контрабандистов.

— Катер, господарь, — сипло бросил Лазарь, отворачивая влево в попытке уйти с фарватера ближе к берегу. Драган машинально сунул руку в складки кушака, проверяя, на месте ли наваха.

Пыхтение паровой машины приближалось. Теперь уже все матросы были на палубе кеча — восемь человек, молчаливых, крепких, жилистых, по большей части уже седых. Самому младшему из них было едва ли меньше сорока, и Владич вдруг подумал, как в глазах австрийцев должно выглядеть судно, пробирающееся в бухту ночью, без опознавательных огней, и имеющее в своём экипаже почти ещё мальчишку. Он невольно провёл тыльной стороной ладони по губам, стирая соль, и ощущая редкий пушок щетины, которого всего-то дважды касалась бритва.

Над водой вспыхнул красно-оранжевый шар мощной карбидной лампы с широким отражателем, и жадной рукой скряги потянулся через ночь, обшаривая темноту — пока, наконец, не выхватил из мрака силуэт кеча.

— Чтоб тебя… — Стоянович с такой яростью сжал рукоятки штурвала, что одна из них едва слышно хрустнула. — Говорить буду я. Ждите, пока не свистну, — шёпотом отдал он распоряжения матросам.

Катер приблизился, удерживая контрабандиста в пятне света от своего прожектора.

— Назовите себя! — приказали в рупор по-немецки.

— Он требует назвать себя, — вполголоса перевёл Драган капитану. Лазарь фыркнул:

— Да понятное дело.

Затем гаркнул во всю мочь на сербском:

— Рыбаки! «Дельфин» из Прчани!

На катере несколько голосов забормотали, потом один из них выругался по-немецки, а другой коротко хмыкнул и на правильном сербском, хотя и с сильным акцентом, спросил:

— И как улов?

Стоянович оскалился:

— Так себе. Поднимайтесь, посмотрите.

С катера бросили конец и двое матросов Лазаря подтянули патрульное судно к чёрному борту кеча. По трапу взобрался человек в офицерском мундире, следом за ним двое рядовых, тут же насторожённо наставивших карабины на команду. Контрабандисты с деланным безразличием оставались на своих местах: кто стоял у мачты, кто сидел на крышке люка, кто прислонился к рубке.

— Много рыбы? — светским тоном поинтересовался офицер.

— Да какая там рыба, герр капитан, — Стоянович небрежным жестом указал на пристроенные у его ног бочонок и короб. — Одно разочарование.

Офицер спокойно окинул Лазаря взглядом, затем оглядел команду, и только потом мельком, будто походя, присмотрелся к «улову». Едва заметно кивнул — и один из рядовых, закинув на плечо карабин, склонился над бочонком. Ловко извлёк пробку на торце, принюхался и, удовлетворённо крякнув, по-немецки отчитался перед командиром:

— Виски.

Потом, достав из ножен на поясе штык, одним движением вспорол парусину по периметру короба, быстро развязал кожаный шнурок, притягивавший крышку, и заглянул внутрь.

— Сигареты. Английские.

— Сигареты, — спокойно подтвердил Лазарь, услышав знакомое слово.

— Рыбачите в Англии? — иронично осведомился офицер.

— Да что вы, герр майор, — «наградил» его званием Стоянович, растерянно разводя руками. — Мы здешние. А это — не поверите, какого только мусора не плавает в Адриатике!

Офицер хмыкнул, потом снова кивнул, и солдаты, подхватив бочонок и короб, потащили их к борту.

— Не многовато ли людей для рыбалки? — австриец скептически приподнял бровь, ещё раз окинув взглядом деланно-равнодушную команду кеча.

— Сети тяжёлые, герр полковник, — «повысил» собеседника Лазарь. — Да и немолодые мы уже, один только сынишка мой младший на что-то годится, — он кивнул на Драгана, стоявшего позади и внимательно рассматривавшего офицера.

Владич силился вспомнить виденное когда-то в детстве лицо, и гадал, а что если это тот самый, здесь, сейчас? Хотя понимал в глубине души, что такое попросту невозможно. Офицер, владевший даром крови, едва ли оказался бы на простом патрульном катере, или даже на посту коменданта крепости Мамула.

И действительно, австриец равнодушно взглянул на подростка, потом пожал плечами и, глаза в глаза уставившись на Стояновича, отчеканил:

— В другой раз будет вдвое.

— Как скажете, герр полковник, — оскалился Лазарь.

Офицер развернулся и, не спеша, направился к трапу. Драган продолжал сверлить взглядом спину в австрийском мундире, пока она не скрылась за планширем. Паровая машина заработала активнее, катер отвалил от борта кеча и, пыхтя, пошёл назад к пристани за островом.

— Другого раза, даст Бог, не будет, — процедил вполголоса Стоянович. — А будет — так ещё поглядим, кто кого.

Матросы уже снова занялись такелажем. Кеч опять сменил галс и заскользил по тёмной воде на северо-восток, оставляя по левому борту далёкий огонёк маяка, установленного австрийцами десять лет назад над Южным бастионом Херцег-Нови.

Драган только теперь понял,

Глава 8. Обратный отсчёт

Кипарисы в саду бенедиктинского аббатства превратились в рослых красавцев, метров по пять высотой. Эта внутренняя зелёная стена, поднимавшаяся позади наружной, каменной, плотным занавесом скрывала сад от посторонних глаз, и даже от окружавших бухту гор — если бы кто-то вздумал забраться туда с подзорной трубой.

Драган стоял, заложив руки за спину и сцепив в замок ладони. Эту привычку он перенял у Вука: старый Балач в своё время провёл немало времени на капитанском мостике, широко расставив ноги, похожий на упрямую морскую скалу, которую не могут сдвинуть с места ни ветры, ни волны. К тому же поза заставляла расправить плечи и держать прямо спину, так что вся фигура подтягивалась и будто становилась чуточку выше, внушительнее.

Монах, направлявшийся к подростку по садовой дорожке, помедлил несколько секунд, прежде чем с поклоном приблизиться:

— Господарь Владич, я брат Ареций, приор обители.

Паренёк с достоинством обернулся на голос и, чуть склонив голову, снова выпрямился, глядя глаза в глаза стоящему перед ним человеку. Приор был немолод, но всё-таки куда моложе аббата: в бороде у него ещё хватало черноты, а смуглое горбоносое лицо с высокими скулами и внимательными карими глазами легко было представить себе не в обрамлении монашеского капюшона, а с цветным платком на вихрастой голове и золотыми серьгами в ушах, перепачканным пороховой гарью и кровью после удачного абордажа.

— Брат Ареций, откуда вы?

— Из Вишеграда на Дрине.

— Бошняк?

— Серб, — спокойно ответил монах, не отводя взгляда. Драган удовлетворённо кивнул. У нынешних сербов было, пожалуй, немного больше причин не любить австрийцев, чем у всех других жителей Балкан.

— Что слышно в Которе и окрестностях? Мы были в море неделю и не заходили в порты.

Брат Ареций задумчиво пожевал губами.

— В сущности, ничего не изменилось, — начал он. — Недовольство арестами выражается лишь в разговорах, но австрийцы на всякий случай удвоили посты и патрули. Мы ждали, что будет объявлено военное положение, но они даже не сочли нужным вводить комендантский час.

— Можете сказать, сколько у них человек?

— В гарнизоне Котора около семисот. Обычно не занятые на службе слонялись внизу, в городе, но теперь всех держат в казармах, в Цитадели. Внизу только те, кто на дежурстве, в их распоряжении кордегардии городских ворот и Ратуша. Два верхних этажа в ней занимают личные покои и канцелярия коменданта. Есть ещё гарнизоны в Херцег-Нови, Будве и Тивате, примерно по две сотни солдат. Ну и крепости на входе в бухту, сколько человек там — сказать трудно, потому что туда не пускают гражданских, некому проследить и подсчитать.

— А здесь, в Перасте?

— Здесь австрийцев нет.

— Они не считают нужным контролировать путь к Котору? — удивился Драган.

— Почему же, они активно занимаются этим вопросом. Сейчас возводится несколько новых крепостей вокруг бухты — в том числе здесь, над Перастом. Строят в Лепетане, Каменари, Тройце, Радовичах, над Рисаном и Будвой. Одни будут контролировать море, другие — путь с Ловчена, третьи призваны преградить дорогу османам. Ваш… — монах замялся, но потом продолжил, — ваш родной Врмац теперь тоже превращают в форт. Австрийцы прилагают все усилия, чтобы закончить стройки как можно быстрее, но им мешает отсутствие дорог. Снабжение усложняется, приходится сперва прокладывать путь, по которому потом везут людей и материалы, но и эти новые дороги идут в горах, поэтому дело движется медленно.

— Неужели наша отсталость в кои-то веки оказалась нам на руку, — пробормотал Владич, покусывая нижнюю губу. Он напряжённо размышлял, мысленно представляя себе карту Боки Которской. Потом поймал неодобрительный взгляд монаха, и пояснил:

— Брат Ареций, я не строю иллюзий насчёт родной страны. Мы отстали от европейских держав, от Российской империи и даже от османов. Мы живём и сражаемся так, как было принято сто, и даже двести лет тому назад, хотя мир давным-давно поменялся. Если мы не поймём это, и не приспособимся, то так и останемся разменной монетой в чужих сделках. В большой политической игре Сербия и Черногория сейчас только-только примеряют на себя роль пешек.

— Вы жили в Венеции, — заметил приор. — И рассуждаете как европеец.

— По-вашему, это плохо?

Монах пожал плечами:

— Для меня это не имеет значения. Я понимаю вашу логику, и вижу, что вы во многом правы. Но такая логика обычно подразумевает под собой резкие и крупные перемены, которые многим будут не по вкусу. Если дело дойдёт до коренных изменений, вы рискуете сами оказаться в положении австрийцев. Не стоит решать сгоряча в попытке сломать вековые уклады.

— Благодарю. Я запомню ваш совет, — кивнул Драган. — Но пока что нам ещё очень далеко до настоящих перемен. В этих новых фортах точно нет солдат?

— Только инженерные части, преимущественно новобранцы, с устаревшим оружием.

— Вряд ли они до сих пор используют дульнозарядные ружья, как наши пастухи и охотники, — с горькой усмешкой заметил парень.

— Даже если бы они получили современные винтовки, им не сравняться с меткостью наших пастухов и охотников, — холодно парировал приор.

— И это хорошо, — задумчиво кивнул господарь, продолжая обдумывать появившуюся у него мысль. — Кто из здешних родов на стороне австрийцев?

— Уроши, Праляки, Недичи, Цакташи, Павеличи.

— Слишком много, — с досадой заметил Драган. Он расцепил руки, и теперь постукивал перед собой кулаком правой о раскрытую ладонь левой, едва сдерживая нетерпение.

— Это те, о ком точно известно, что они поддерживают императора. Каждый из этих родов получил должности в местных администрациях, деньги и землю, так что им есть, за что драться.

— Как и тем, чью землю отобрали, чтобы передать предателям, — проворчал Владич, и принялся расхаживать перед садовой скамьёй, продолжая легонько постукивать кулаком по ладони. — Я слышал, что всех арестованных держат в Цитадели?

— Да, — кивнул брат Ареций. — Где точно — мы не знаем, потому что доступа туда никому из горожан нет. Но мы видели, как их провели через верхние ворота. И в городе, и на горной дороге у нас есть наблюдатели, которые караулят день и ночь. Если бы пленников попытались тайком вывезти — мы бы знали.

— Если только кто-то не сделал отвода глаз… — подросток остановился и быстро спросил:

— У австрийцев есть офицеры, владеющие даром крови?

— Этого я не знаю, — развёл руками приор. — После шестьдесят шестого года крупных

— Про них я помню, — махнул рукой Драган. — Кто, по-вашему, поддержит нас?

Брат Ареций помолчал, потом осторожно заметил:

— Мы — монахи, господарь. Вы хотите, чтобы мы превратились в рыцарей-храмовников, и взяли в руки оружие?

Владич не спешил с ответом. Он оценивающе оглядел стоящего перед ним человека, потом медленно обвёл взглядом ухоженный сад. Машинально провёл рукой по рядам латунных пуговок, одёрнул рукава рубахи, и только тогда покачал головой:

— Нет. Ни к чему раздражать Святой Престол, даже в его нынешнем состоянии. Но я надеюсь на ваши глаза и уши, и с радостью приму вашу помощь как посланцев.

— Посланцев к кому, господарь?

— Ко всем, кто готов взять в руки оружие. У нас нет времени устраивать общие сборы и спорить до хрипоты о том, кто возглавит восстание и как лучше вести сражения. Каждый раз мы поступали именно так, и каждый раз это в конечном счёте приводило к поражению.

— Восстание? — вопросительно вскинул брови приор.

— Когда мы освободим пленников из Цитадели, это будет равносильно открытому объявлению войны, — пожал плечами Драган. — Если мы предпримем что-то, не освобождая пленников — их попросту казнят, и это всё равно, скорее всего, приведёт к общему бунту.

— Бока Которска как пороховая бочка, и фитиль уже подожжён.

— Именно. Вопрос лишь в том, кто будет сидеть на этой бочке, когда она рванёт — мы, или австрийцы. Я надеюсь на второе, и ещё больше надеюсь, что мы не повторим своих прежних ошибок.

Брат Ареций откинул капюшон и потёр тонзуру широкой загрубелой ладонью. Потом повёл плечами, будто сбрасывая с себя остатки сонного оцепенения, и спросил:

— Что нужно делать, господарь?

— Нужно послать братьев к тем родам, которые не приняли австрийцев. Пусть собирают людей и готовятся выступить.

— Почти все главы этих семей — в заключении в Цитадели.

— Знаю. Поэтому пусть братья говорят с женщинами.

Приор оторопело заморгал, услышав это предложение. Уголки губ Драгана дрогнули, обозначая улыбку:

— Именно так, брат Ареций. Пусть говорят со старшими женщинами — матерями, сёстрами, жёнами тех, кто сейчас в плену. Пусть объяснят, что только собственными руками можно спасти родных, и делать это нужно сейчас, пока австрийцы не смотрят на Боку Которску, а предвкушают свои потенциальные приобретения от Герцеговинского восстания. Мартовское перемирие заканчивается через три недели. Мы выступим через десять дней.

— Достаточно поздно, чтобы собрать людей — и достаточно рано, чтобы австрийцы, занятые подготовкой к переговорам, не успели отреагировать, — понимающе кивнул монах, и тоже ухмыльнулся, ещё больше став похожим на старого пирата.

— Благослови Господь наше бездорожье. Я напишу для каждого посланца по письму, и…

— Не нужно. Всё важное надёжнее доверить памяти и словам, а не бумаге. К тому же не все из тех, с кем будут встречаться братья, умеют читать. Но где вы сами будете ждать ваших людей? — поинтересовался брат Ареций, и теперь уже молодой господарь с удивлением посмотрел на него:

— Моих людей?

— Не все, служившие Владичам, погибли. Кое-кто остался, и они наверняка откликнутся на призыв. Так куда же их отправлять?

Владич задумался. Сам он собирался остаться на это время на борту «Дельфина», который должен был причалить в родной Прчани. Приор, видя замешательство парня, заговорил снова:

— Господарь, позвольте совет?

— Конечно, брат Ареций.

— В Муо сейчас перестраивают церковь Святых Космы и Дамиана. Я знаю настоятеля, он хорват из Дубровника, достойный человек и не любит австрийцев. И он уже давал приют повстанцам, которые скрывались в шестьдесят шестом после разгрома.

— Врмац будет совсем близко, но и Котор тоже, — прикинул парень.

— Во Врмаце всего десятка два солдат, занятых на стройке. С ними сержант и гражданский инженер.

— Вы изумительно точно информированы обо всём, что творится в Боке Которской, брат Ареций, — с лёгкой иронией заметил Драган.

— Спасибо отцу Стефану, — смиренно склонил голову приор, а затем, хитро блеснув на собеседника глазами, повернулся к дальнему углу сада. Владич проследил за взглядом приора, и увидел уже несколько потрёпанное временем и непогодой, но всё ещё добротное и надёжное строение голубятни.

— Он раздал десятки своих питомцев. И птицы продолжают возвращаться, — с удовлетворением заметил брат Ареций.

Глава 9. Первая кровь

Драган сидел под невысоким, но густым лавровым деревцом, прислонившись спиной к стволу и прикрыв глаза. Солнце едва-едва преодолело зенит, и вокруг храма Святых Космы и Дамиана в Муо тут и там виднелись отдыхающие поодиночке и по двое-трое «рабочие». Все они пришли сюда за минувшую неделю, и все принадлежали когда-то к людям господарей Владичей.

Самому младшему минуло четырнадцать, самому старшему уже перевалило за семьдесят. Из собравшихся парень при встрече узнал, да и то с трудом, только пастуха Милана — тощего и высокого, с широкими ладонями и сломанным несколько раз кривым носом. В последний раз он видел этого косматого и диковатого на вид мужчину за день до того, как австрийцы взяли в осаду поместье. Отец отправил Милана за подмогой, надеясь на помощь других участников восстания.

Пастуха поймали, жестоко избили и, пустив пулю в живот, оставили подыхать у лесной тропки. Его подобрала и выходила женщина, про которую говорили, что она ведьма. Милан лишился правого глаза и половины зубов, а когда разговаривал, то заикался — и тем сильнее, чем больше волновался. Он пришел в Муо на следующий день после того, как Драган добрался до места встречи. В накинутой на плечи бараньей шкуре и такой же шапке, вооружённый топориком на длинной рукояти и пастушьим посохом, который загрубелые ладони, солнце и время отполировали и сделали угольно-чёрным.

Не спрашивая дозволения, пастух теперь всюду тенью следовал за молодым господарем, взяв на себя обязанности его телохранителя. Вот и сейчас он устроился чуть ниже по склону, под обломанным бурей стволом старой сосны, сплошь покрытым пурпурными цветами глицинии. Пареньку Милан виден не был, но Драган знал, что стоит лишь негромко позвать — и тот немедленно покажется. При этом сам пастух уж наверняка не смыкал глаз, внимательно оглядывая склоны вокруг маленькой церковки.

«Люди пойдут за тобой по праву рождения, но ещё лучше, если они пойдут за тобой из уважения», — советовал когда-то капитан Балач. Ещё он учил воспитанника, что командир не может требовать от своих солдат того, чего не способен выполнить сам — и потому

Молодежь, откликнувшуюся на разнесённый монахами призыв, удивляло, когда они являлись в Муо, и видели господаря в одних штанах и рубашке, то упорно склонившимся над каменным блоком с зубилом и молотком в руках, то старательно замешивающим известковый раствор. Однако люди постарше только одобрительно кивали, и молча присоединялись к работе. В итоге к концу недели в распоряжении отца Адриана неожиданно оказалось три десятка толковых и умелых работников, и можно было в самом деле поверить, что вся суета на площадке связана сугубо с ремонтом.

Однако под полом ризницы в тайнике уже были спрятаны четыре ящика с австрийскими винтовками, доставленные однажды ночью Лазарем и двумя его контрабандистами на маленьком ялике. Правда, это были лишь старые дульнозарядные «Лоренцы», взятые пруссаками в качестве трофеев в 1866 году, и не попавшие под переделку. Всего 24 винтовки и по 20 зарядов на каждую, личный вклад Стояновича в предстоящее восстание. Ещё у пятерых ветеранов прошлого выступления имелись совсем уж древние ружья AN — наследие французов, оставивших Котор в 1813 году, и одновременно память о том, как черногорцы были вынуждены отдать завоёванное собственной кровью побережье Боки Которской.

Каждый вечер в оливковой роще выше на склоне, где густое переплетение ветвей надёжно скрывало людей от любопытных глаз, отряд Владича упражнялся с оружием. Из-за нехватки боеприпасов и опасений привлечь внимание, стрелять по мишеням было нельзя, так что приходилось просто отрабатывать заряжание, надеясь, что это впоследствии поможет. Драган, которому во время обучения доводилось встречаться со всеми основными образцами европейского вооружения, мысленно раз за разом благодарил своих прежних учителей из школы навигаторов.

Вместе с тем он с горечью осознавал, как недостаёт его собственным бойцам практики. Хотя бы полсотни зарядов для каждого, чтобы привыкнуть к ощущению отдачи, грохоту выстрела, запаху пороха. Чтобы научиться соразмерять расстояние и положение цели, возможность движения противника и скорость полёта пули — и из этого пёстрого отряда получилась бы достаточно грозная сила.

С холодным оружием дело обстояло гораздо лучше. Имелся солидный запас старых сабель и палашей, лёгких топориков на длинной рукояти — излюбленного оружия пастухов и охотников. Было в достатке кортиков, кинжалов и ножей, так что каждый из бойцов располагал по меньшей мере двумя-тремя клинками, которые ему было приказано содержать в идеальном состоянии. Вечерние учения с ружьями обычно заканчивались смотром остального вооружения.

Сам Владич всё это время привыкал к опанкам и тому, как они вели себя на суше. Под кожаной подошвой ощущался каждый камушек, каждая неровность рельефа — и хотя парень уже успел набить мозоли, и даже разок проколоть ступню особенно острым сучком, всё-таки преимуществ у черногорской обуви было больше. В опанках можно было совершенно бесшумно красться по склону, не боясь зашуршать палой хвоей или высохшей травой. Пальцы на ногах, казалось, приобрели такую же цепкость, как и на руках: Драган несколько раз пробовал вскарабкиваться на выступы скал — поначалу выбирая для этого самые невысокие — и не мог не признать, что итальянские туфли ни за что не позволили бы так хорошо выбирать опору и так надёжно удерживать перенесённый вес. Стремясь к тому, чтобы кожа на ступнях поскорее загрубела, парень старался как можно чаще ходить на стройке босиком, чем ещё больше удивлял молодых бойцов, которые даже за работой не расставались ни с жилетами, ни с расшитыми поясами.

— Г-господарь, — Милан шагнул в сторону, и из-за его спины показался молодой Велько, старавшийся отдышаться после крутого подъёма.

— Господарь, отец Адриан просит вас заглянуть в церковь. У нас гости.

— Гости? — с лёгким удивлением переспросил Драган. — Кто-то ещё пришёл?

Велько стянул с головы капу и с отчаянием взъерошил чёрные волосы.

— Пришёл, господарь, только не в отряд. А, может, и в отряд… В общем, отец Адриан велел не болтать зря, а позвать вас вниз, чтобы вы сами увидели и решили.

Владич растерянно взглянул на Милана. Пастух едва заметно шевельнул плечами, обозначая готовность принять любое решение командира. Сорвав лист лавра, Драган зашагал вниз, растирая зелёную пластинку в руке. Терпкий запах поплыл над дорожкой, смешиваясь с ароматом цветущей глицинии.

Увидев, что молодой господарь спускается к церкви, остальные бойцы тоже неспешно потянулись в ту сторону, полагая, что перерыв окончен, и пора снова приниматься за работу. У дверей храма стоял отец Адриан; склонив голову на грудь и нахмурив брови, хорват размышлял о чём-то. Завидев Драгана, он обернулся на дверь церкви, потом сделал несколько шагов навстречу Владичу и, понизив голос, сказал:

— Господарь, вас ждут внутри.

— Да что с вами всеми такое? — не выдержал парень. — К нам что, явился сам комендант Котора, и просит принять его капитуляцию?

Священник улыбнулся:

— Позвольте совет, господарь.

— Совет?

— Не решайте сгоряча.

— Сгоряча? — растерянно повторил тот, уже толкая тяжёлую створку.

Дверь мягко повернулась на хорошо смазанных петлях. На парня пахнуло прохладой каменного здания, запахом ладана и воска. На первой скамье, склонившись, будто в молитве, сидела невысокая фигура в белом, с белым же покрывалом на голове. Драган зашагал к ней, и на тихий шаркающий звук подошв девушка встала со скамьи, обернулась и подняла руки, отодвигая покрывало назад и открывая лицо.

Драган усилием воли заставил себя не менять темп шага и не отводить взгляд. Незнакомка была удивительно хороша: с красиво очерченными бровями, нешироким тонким носом, изящной линией губ и кошачьим разрезом томных глаз, внимательно следивших за ним из-под длинных пушистых ресниц. Владич отметил про себя, что наряд девушки — рубашка, юбка, жилет, покрывало — был расшит синей и золотой нитью, а пояс, менее широкий и более изящный, чем мужские чемеры, украшали ряды мелких золотых бляшек. Незнакомка явно происходила из богатого рода, однако таковых в Боке Которской осталось немного, и почти все они выступали на стороне австрийцев.

Словно чтобы подтвердить возникшие у него опасения, девушка гордо вскинула голову и под сводами храма прозвучал её мелодичный голос с вкрадчивыми, похожими на кошачье мурлыканье, нотками:

— Доброго тебе дня, господарь Владич. Я — Эва Урош.

Драган замер, словно уткнувшись в стеклянную стену, и невольно быстро огляделся влево и вправо, будто ожидая увидеть выходящих из-за колонн убийц. Но в храме были лишь они двое. Томные глаза приоткрылись чуть шире, в медовой глубине их заплясали насмешливые искорки.

— Доброго тебе дня, госпожа Урош. Могу ли я узнать, кем доводился тебе покойный Петар Урош?

— Отцом.

Парень легонько кивнул, как если бы услышанное подтверждало то, что он

— Говорят, тебе известно, как он умер?

— Кто говорит?

— Люди, — Эва небрежно махнула рукой, обозначая разом всех, и никого конкретно.

— Люди правы, — ещё раз медленно кивнул Драган, раздумывая над тем, зачем могла явиться сюда эта девушка, и что ей, в сущности, может быть известно. По всему выходило — слишком многое.

— Так как же это случилось?

— Его убила моя бабушка, — спокойно ответил парень. Потом, помедлив, добавил:

— К сожалению, я был тогда ещё слишком мал. Иначе сделал бы это сам.

В её взгляде промелькнула то ли подавляемая вспышка ярости, то ли тщательно скрываемый интерес к собеседнику. Белая юбка чуть всколыхнулась: девушка сделала несколько шагов навстречу парню, и тот инстинктивно засунул большие пальцы за кушак, нащупывая спрятанную в ткани наваху, с которой никогда не расставался.

— Люди ещё говорят, что ты вернулся, чтобы снова попытать счастья с австрийцами, — она не спрашивала, а утверждала. Драган молча слушал. — У тебя, наверное, есть причина думать, что на этот раз всё будет иначе, чем десять лет назад?

— Не сочтите за оскорбление, госпожа, но вы едва ли можете помнить, что было десять лет назад.

Она вздрогнула, словно он не просто оскорбил её, но ударил. Потом фыркнула насмешливо и, к удивлению парня, склонила голову набок, уже откровенно разглядывая его.

— Что ж, это верно. Я на год младше вас, господарь. Но я всё прекрасно помню.

— Вы пришли за моей жизнью? — спокойно поинтересовался он, хотя каждая клеточка тела уже замерла в напряжённом ожидании, и весь Владич теперь походил на сжатую пружину, готовую сработать при малейшем сигнале.

— Ещё не знаю, — пожала плечами Эва. — А должна?

— Это вам решать.

Она отвернулась от собеседника, будто заинтересовавшись алтарём. Частично его закрывали наполовину собранные леса, за которыми проглядывали белые оштукатуренные стены — итальянский художник, нанятый со своими подмастерьями для росписи, ещё не приехал. Пользуясь тем, что госпожа Урош не смотрит на него, Драган повторно посмотрел по сторонам, проверяя, нет ли кого-нибудь в церкви помимо них — хотя в маленьком храме, в общем-то, спрятаться было негде.

— Зачем вы здесь? — поинтересовался он, понимая, что девушка не станет продолжать разговор без этого вопроса.

— Чтобы предложить помощь, — обернулась к нему Эва.

— В чём?

— В том, что вы делаете.

— Мы ремонтируем церковь, — развёл он руками в стороны, но в ответ снова услышал насмешливое фырканье:

— Надо же, сколько истовых паломников пришли сюда совершенно бесплатно… Может быть, вы не будете делать из меня дурочку? Это, знаете ли, даже как-то обидно.

— Прошу прощения, — Драган приложил правую ладонь к сердцу и чуть склонился.

— Извинения приняты, — она слегка наклонила голову в ответ. — Я пришла предложить помощь в борьбе против австрийцев.

— Разве роду Урош плохо живётся при австрийцах?

— Эта жизнь, плохая или хорошая, подходит к концу. Нужно смотреть в будущее, а не думать о прошлом.

— Вы предлагаете помощь тем, кто виновен в смерти вашего отца? — уточнил Драган.

Женские глаза снова полыхнули то ли яростью, то ли презрением. Некоторое время Эва молча раздумывала, а затем сказала:

— Петар Урош не был моим кровным отцом. Моя мать — вдова Светозара Милошевича.

— Старший из братьев Милошевичей? — уточнил парень, вспоминая уроки Вука и рассказы бабушки. — Тот, что командовал которскими добровольцами в войне с османами, в 1862 году?

— И погиб под Острогом, — кивнула девушка. — За два месяца до моего рождения. Урош женился на моей матери и вырастил меня, как родную дочь. Я знаю, каким человеком он был, — медовые глаза встретились с тёмно-карими, и Драган почувствовал за внешней томностью огромную силу воли. И что-то ещё. Что-то, неуловимо напомнившее ему взгляд бабушки. — Но меня он ни разу не обидел.

— Рад за вас, госпожа, — отозвался Драган.

Она проигнорировала сказанное им, и продолжила:

— Я знаю, что Петар Урош собирался сделать — и чем это для него закончилось. Это был его собственный выбор, и он принял последствия. Я не ищу кровной мести и не считаю, что мы с вами что-то должны друг другу.

Владич кивнул, показывая, что оценил такое решение.

— Не заблуждайтесь. Я не буду помогать вам просто так. Всё имеет свою цену.

— И какова цена вашей помощи? — поинтересовался Владич.

— Владения моего отца, — тут же ответила Эва. — Австрийцы отобрали их, прикрываясь тем, что моя мать якобы укрывала в своём доме повстанцев в шестьдесят шестом году.

— А она их укрывала?

— Это не имеет значения, — мотнула головой девушка. — И я хочу, чтобы…

— Имеет, — жёстко перебил её Драган. Та осеклась, и на секунду вид у неё стал такой, словно она собирается влепить собеседнику пощёчину. Однако Эва быстро взяла себя в руки, и уклончиво ответила:

— Возможно, что так.

— Возможно?

— Можете сами спросить у неё при случае.

— Допустим. Австрийцы, однако, решили, что это так?

— Именно. И отобрали все владения отца. Если бы не Уроши — нас с матерью выслали бы из страны. Или даже хуже.

— Какой резон Урошам был вступаться за вас после смерти Петара?

— Денежный, разумеется, — губы девушки скривились в горькой усмешке. — Отец в своё время сделал несколько тайников, спрятав в них золото и серебро — как раз на подобный случай. Мать отдала Урошам несколько в обмен на наше спасение, а остальные держит втайне, потому что знает: рано или поздно они захотят ещё. Уроши сейчас сильны, как никогда, и вы правы — им нет никакого резона защищать нас даром.

— Почему кому-нибудь из их мужчин просто не жениться на вашей матушке? Или на вас?

— Потому что ни она, ни я этого не желаем, — гордо вскинула голову девушка. — В одну реку не вступают дважды.

— Значит, за владения отца…

— И возвращение родового имени.

— …и возвращение родового имени вы предлагаете мне помощь?

— Да.

— В каком виде? Денег? Сейчас от них не будет никакого проку — чтобы купить оружие и припасы, потребуется не меньше месяца. Мы попросту не успеем.

— Вы не сильны в торговле, — насмешливо заметила девушка. — Но я предлагаю вам не только деньги, но и людей. Многие остались верны памяти Светозара Милошевича.

— То есть вы выставите и вооружите отряд?

— Он уже вооружён и готов действовать.

— И вы передадите отряд мне? — с недоверием спросил Драган.

— Нет. Но я готова командовать им под вашим началом.

— Вы? — парень не смог скрыть удивления в голосе.

— Не вы ли велели своим посланцам говорить с женщинами? — насмешливо уточнила Эва.

— Со старшими женщинами, — угрюмо отозвался он.

— Это не меняет сути. Значит, вы имеет представление о том, на

— Против нас? — теперь уже парень не мог скрыть иронию в голосе.

— Против австрийцев. Если потребуется — против вас. Против всех, кто встанет у нас на пути. Мы не желаем чужого, мы только возвращаем своё.

Драган помолчал, взвешивая все «за» и «против». Потом пожал плечами:

— Хорошо. Обещаю, если вы нам поможете и дело удастся, дворец, дома и земли Милошевичей вернутся к вам. И раз вы хотите рисковать собственной головой — меня это, в сущности, не ка… Что вы делаете?

В руках у Эвы блеснул короткий изогнутый кинжал, и Владич даже отступил на шаг, решив, что это всё-таки ловушка, и сейчас последует удар. Однако девушка спокойно продемонстрировала ему раскрытую левую ладонь, а затем остриём лезвия провела по ней. Алая полоса, сначала не толще нити, стала расширяться на глазах.

— Слово это слово. А кровь — это кровь, господарь.

Она стояла неподвижно, всё так же вскинув левую руку с растопыренными пальцами. Первые алые капли из разрезанной ладони уже упали на церковный пол. Драган молча сунул руку в кушак, достал наваху и со щелчком раскрыл лезвие. В глазах Эвы вспыхнул уже знакомый огонёк, и парень понял: она прекрасно знала, что он пришёл не с пустыми руками. Плавным, отработанным за годы ученичества движением, Владич разрезал ладонь, и поднёс её к руке девушки.

Две раны соприкоснулись. Кровь, смешиваясь, капала на каменные плиты. Взгляд тёмно-карих глаз встретился с томным взглядом медовых — и Драгану показалось, что он только что, сам того толком не заметив, круто переменил собственную жизнь.

Глава 10. Восстание 5 мая

Ранним утром 5 мая 1876 года на нешироком пятачке между пристанями и городской стеной шумел традиционный пятничный рынок, где людская разноголосица переплеталась с квохтаньем кур, блеяньем овец и редкими пронзительными выкриками трудолюбивых осликов, навьюченных нехитрыми товарами. Один такой серый зверь с печальными глазами стоял на самом краю рынка, возле Углового бастиона, увешанный связками хвороста. Высокий одноглазый мужчина в низко надвинутой барашковой шапке торговался с покупателями — продавец заикался и растягивал слова, отчего торг, и без того неспешный, шёл совсем уж медленно. Большинство, не выдержав, просто уходили, отказавшись от попытки сбить цену у упрямого торговца.

За соседним прилавком из неструганых досок, уложенных на козлы, устроился уже немолодой и грузный мужчина, который сиплым голосом зазывал покупателей на свежий улов. При этом то и дело из-под прилавка появлялись продолговатые плетёные корзиночки, обёрнутые в несколько слоёв вощёной бумаги. Контрабандные сигареты переходили из рук в руки, а несколько австрийских солдат, лениво прохаживавшихся туда-сюда по рынку, делали вид, что не замечают происходящего. В зубах у каждого дымилось по такой же сигарете.

Плетёнки с куревом доставал молчаливый паренёк лет пятнадцати, время от времени оглядывавший рынок, причалы со стоящими у них судами и приземистую массу бастиона. Иногда, по знаку продавца, вместо сигарет из-под прилавка появлялись перевитые соломенными жгутами бутылки. С полчаса тому назад, когда рынок только-только начинал свою работу, несколько таких бутылок в плетёной корзинке были подняты на бастион, и сейчас из них, должно быть, угощались часовые, дежурившие у орудий.

Драган смотрел, как на противоположном берегу бухты солнечная полоса медленно спускается вниз по склону, и прикидывал, что сейчас Эва с её людьми уже должны были пройти через ворота Гурдича. По составленному плану отряд Милошевичей должен был изображать похоронную процессию, но Владичу, несмотря на все заверения девушки, казалось сомнительным, чтобы австрийцы не заподозрили подвоха, когда среди скорбящих увидят сплошь мужчин. Поэтому только годами воспитывавшаяся выдержка позволяла ему сейчас спокойно улыбаться на шутки покупателей и быстро подавать Лазарю сигареты и выпивку.

«Дельфин» Стояновича был пришвартован чуть дальше, напротив бастиона Гурдича. В его трюме дожидалась сигнала половина людей Драгана — те, кто не изображал сейчас покупателей или праздных зевак в толпе на рынке. Общий замысел был прост и, как заметил с усмешкой Лазарь, безумен. Взять Цитадель с имеющимися силами нечего было и думать, поэтому Драган решил захватить Ратушу и коменданта Котора. Имея в своих руках такого пленника, можно было потребовать освобождения заложников из Цитадели, тем самым обойдясь в непростом деле малой кровью.

Парень знал, что большинство бойцов решительно настроены вырезать всех австрийцев, до кого только сумеют дотянуться — и поэтому позаботился о том, чтобы до каждого был доведён приказ по возможности брать врагов живыми. Одновременно примкнувшие к готовящемуся нападению рода должны были атаковать гарнизоны в Тивате, Будве и Херцег-Нови, а совсем уж маленькие отряды уже с ночи выдвинулись к строящимся крепостям, включая Врмац. Превлаку и Мамулу решено было до поры оставить в покое, потому что для их штурма потребовалась бы артиллерия, а во втором случае — ещё и флот.

Драган понимал, что гарнизон Цитадели, даже под угрозой для жизни коменданта, может отказаться от переговоров, а то и казнить заложников прямо на глазах у всего города. Однако это бы означало неминуемое всеобщее восстание, и только полнейший дурак, или, напротив, убежденный палач, мог решиться на подобный шаг. Беда была в том, что Владич не имел никакого представления о том, к какому именно типу людей относится майор Вильгельм Мозер — заместитель коменданта Котора, оберст-лейтенанта Карла фон Йона. Уже месяц майор не покидал Цитадели и, по слухам, тщательно подготовил её к возможной осаде.

Тяжёлый, низкий гул колокола на соборе Святого Трифона вырвал парня из его размышлений, и в тот же миг мирная пастораль рыночной площади исчезла без следа.

Несколько человек, только что толкавшиеся между лотками, приценивавшиеся к товарам или просто покуривавшие, устроившись на причальных кнехтах, при звуках набата набросились на ближайших патрульных. Австрийские солдаты, вышагивавшие по двое, даже не успели толком осознать, что произошло. В несколько секунд все они были скручены — некоторые при этом получили по нескольку крепких затрещин, а двум-трём досталось по головам и короткими дубинками. Затем пехотинцев надёжно связали и уложили в ряд на досках пристани, заткнув рты тряпками.

Драган и Лазарь, услышав условный сигнал, вытащили из мешков под стойкой мотки верёвки с «кошками» на конце и, подскочив к стене бастиона, одновременно метнули крюки. Ещё одна «кошка», освобождённая из вязанки хвороста и брошенная рукой Милана, зацепилась за край стены секундой позже. Владич не

Там, у подножия стены, устроившись на каменных блоках, четверо «рыбаков» азартно резались в домино, собрав вокруг себя с десяток «зрителей». Удар набата, словно пружина, заставил их вскочить на ноги, и припрятанные до поры крючья полетели на стену бастиона. Первая четвёрка нападающих была уже на половине пути к парапету, когда занятые выпивкой и разговорами артиллеристы, не заметившие творящегося внизу, всё-таки забеспокоились: погребальный звон звучал как-то уж слишком долго и надсадно.

Первый выстрел прогремел, когда Владич подтянулся над краем парапета. Вскрик раненого и тяжёлый удар о землю сорвавшегося вниз тела потонули в одновременно разъяренном рёве множества глоток, которому ответил такой же отчаянный вой и ор со стороны соборной площади. Драган увидел перед собой наполовину скрытую в стенной нише 50-миллиметровую горную пушку — эти «сталебронзовые» орудия, созданные по проекту генерала Ухациуса, только сравнительно недавно начали поступать в войска. Ещё одна пушка располагалась в такой же нише на другом краю бастиона, которая позволяла держать под обстрелом дорогу вдоль бухты и городской стены. Из рассказов брата Ареция молодой господарь знал, что третье орудие батареи установлено на бастионе Гурдича, а четвёртое — на Круглом бастионе, с северной стороны города.

Трое уцелевших «рыбаков», успевших перемахнуть через край стены, уже схватились в рукопашной с артиллеристами. Чёрные жилеты черногорцев и бурые мундиры австрийцев мелькали в облаках поднятой пыли. Мгновенными проблесками вспыхивали в свалке штыки и ножи. Сыпались сербские и немецкие ругательства, слышалось тяжёлое хриплое дыхание людей, полностью потерявших контроль над собственной яростью. У самого парапета, привалившись к нему, полулежал один из австрийцев, и камень под ним быстро темнел от расплывающейся лужи крови.

Штатный расчёт каждого орудия составлял семь человек, но в это майское утро при пушках дежурили только по двое часовых. Однако на помощь товарищам пришли четверо пехотинцев, патрулировавших участок стены между Угловым бастионом и бастионом Гурдича — так что теперь против троих черногорцев дрались сразу шесть австрийцев. Седьмой, по виду всего на два-три года старше господаря, как раз целился в следующую четвёрку «рыбаков», показавшуюся над краем парапета.

Драган метнулся к нему, на ходу раскрывая наваху — даже за шумом боя ему были хорошо слышны хищные щелчки пружины. Левой рукой Владич ударил стрелка под запястье, заставив того непроизвольно вздёрнуть ствол карабина вверх. Громыхнул выстрел, пуля ушла в небо, а испанский клинок уже был всажен по самую рукоятку в левый бок австрийца.

Как учил когда-то сеньор Маджоре: снизу вверх, под рёбра, прямо в сердце. В первый раз кажется, что проткнуть кожу и мышцы, да ещё не попасть при этом в кость, очень трудно — но потом привыкаешь. Ко всему привыкаешь. Драган в своё время, по совету пьемонтца, отправлялся практиковаться на венецианские бойни, проводя часы за ударами по свиным тушам. Постепенно он действительно привык, и давным-давно забыл свой страх крови и своего первого убитого кролика.

Австриец успел в изумлении наполовину обернуться, но огонёк жизни быстро погас в его глазах, тело разом сделалось грузным и неуклюжим, боком заваливаясь вперёд, на орудийный лафет. Позади и слева раненым медведем взревел Милан: Драган обернулся и успел заметить, как на пороге порохового погреба оседает на колени фельдфебель с всаженным в череп пастушьим топориком, и как из безвольно уроненных рук выпадают сабля и револьвер.

Лазарь, с собственным пистолетом в одной руке и кинжалом в другой, кинулся в гущу схватки. За массивом Ратуши трещала постепенно нарастающая беспорядочная стрельба, слышались крики и обрывки команд. Драган мельком взглянул влево, за парапет, через который они перелезли: со стороны Морских ворот спешило подкрепление. Не мешкая, парень вытащил из тела артиллериста клинок, свалил труп с лафета на землю и остриём ножа уколол свою левую ладонь. Потом быстрым движением полоснул убитого по горлу и тут же прижал к ране проколотую руку.

В несколько мгновений мир вокруг замедлился, воздух превратился в густую липкую патоку, и время перестало существовать. Сражавшиеся у парапета замерли в самых нелепых позах, с трудом пытаясь продолжить начатые движения, но при этом продвигаясь всего лишь на какие-то миллиметры. Четвёрка солдат, бежавших от Морских ворот по стене, похоже, собиралась вскинуть ружья и дать залп по Владичу, и парень ещё увидел, что Милан успел наполовину выскочить из-за угла каземата, закрывая от пуль хозяина.

Драган запомнил это — хотя закрывать его не требовалось. В глазах молодого господаря тёмно-карий цвет радужки вдруг сменился на чёрную бездну беззвёздной ночи, и казалось, что сама эта бездна выпустила из своих глубин порыв ураганного ветра. Шквал, которому были нипочём ни сгустившийся воздух, ни остановившееся время, налетел на солдат и, словно брошенный мяч кегли, смёл их с каменных плит вниз, в узкий проулок между городской стеной и ближайшими к ней домами.

Парень отдёрнул руку от убитого им австрийца, и действительность тотчас вернулась к нормальному течению событий. Вот с воплем полетел за парапет один из артиллеристов, сбитый с ног Лазарем Стояновичем. Вот недоумённо оглянулся на хозяина Милан, а пехотинцы в белых мундирах уже упали — кто на крыши жавшихся к укреплениям сарайчиков, кто — менее везучий — на мостовую.

Стрельба теперь слышалась и у бастиона Гурдича. «Рыбаки» — после схватки на ногах остались девять человек — деловито снимали с австрийцев патронташи, карабины и винтовки, походя добивая раненых. Двое артиллеристов и один пехотинец со связанными за спиной руками лежали у лафета второй пушки. С рынка через стену лезли ещё повстанцы, внизу человек пять, вооружённые трофейными винтовками, деловито перетаскивали захваченных пленников на два австрийских паровых катера.

— Лазарь, бери всех, — приказал Драган, жестом руки охватывая «рыбаков», — и к Гурдичу! Как только закончите там — возвращайтесь.

Контрабандист кивнул, и вместе с «рыбаками» бегом направился на юг, к ещё сопротивляющемуся бастиону. Снова зазвучали выстрелы, теперь гораздо ближе, и несколько пуль сплющились о камни парапета, а одна, со звоном отскочив от лафета пушки, упала к ногам Владича. Парень поднял глаза: стреляли из окон Ратуши. Похоже, Эва не смогла отвлечь на себя внимание всех австрийцев, бывших в здании — или же кто-то случайно заметил происходящее на бастионе.

— Вперёд! — распорядился господарь, подбирая револьвер убитого фельдфебеля. — Вы, трое — держите окна!

Окна ратуши в южном крыле подходили почти вплотную к городской стене, здесь между укреплениями и зданием оставался зазор всего в метр шириной. Захлопали выстрелы, зазвенели разбитые стёкла: трое черногорцев, укрывшись, насколько это было возможно, возле пушек

Драган ещё ощущал в себе остатки пропущенной через тело силы, и, прикрыв глаза, сконцентрировался, собирая её всю в один невидимый ком, а потом направляя этот ком в ближайшее парное окно. Стёкла в частых переплётах разлетелись на мириады крохотных осколков, а высокие деревянные рамы будто вмяла в комнату чудовищная сила, оставив только зияющие провалы. Владич коротко разбежался на неширокой стене, и прыгнул в оконный проём.

Опанки скользнули по стеклянному крошеву и деревянным щепкам, но господарь устоял на ногах и быстро огляделся: три письменных стола, шкафы с документами, но никаких людей. Впрочем, где-то в коридоре уже слышался быстрый топот, и едва парень успел отойти в сторону, давая место следующему бойцу, как дверь распахнулась, и на пороге возник человек в штатском, вооружённый двумя револьверами.

Австриец выстрелил одновременно с черногорцем. Одна пуля оцарапала Драгану левую щёку, вторая попала в только что запрыгнувшего в окно крепкого старика. Тот отшатнулся, выронил из рук винтовку и сполз по стене, зажимая рукой рану. Пуля самого Владича ударила противника в левое плечо, заставив на мгновение прекратить пальбу.

Парень тигром метнулся к австрийцу, мысленно впервые порадовавшись тому, насколько скользкой была его обувь: кожаная подошва опанок не хуже коньков пронесла их владельца по навощённому паркету, и Драган, уже падая, подсёк под ноги не ожидавшего такого манёвра австрийца. Чиновник взмахнул руками — правда, ему хватило сноровки не выпустить оружие — и повалился на спину, придавив своим весом ноги Владича. Дотянуться до живота из такой позиции было нереально, но сеньор Маджоре не раз напоминал, что пах — тоже очень болезненное место, а в бою не время думать о честных и нечестных приёмах.

Австриец взвизгнул, когда почувствовал вонзившуюся в тело холодную сталь, и разом забыл про свои револьверы. Прежде, чем чиновник успел что-либо сделать, а сам Владич — высвободиться из-под лежавшего поверх него врага, рядом с ними выросла фигура паренька примерно одного с господарем возраста. Юный черногорец вскинул трофейный карабин, грохнул выстрел и визг раненого тут же оборвался.

По комнате плыл кисловатый запах пороха. В помещение один за другим перебирались остальные бойцы отряда. Трое оставленных для прикрытия стрелков продолжали палить по окнам ратуши. Драган поднял один из брошенных австрийцем револьверов и молча протянул его своему помощнику. Паренёк улыбнулся, сунул оружие за кушак и исчез в коридоре. Владич, подобрав второй револьвер, напоследок обернулся: подстреленный старик у стены смотрел перед собой уже невидящими остекленевшими глазами.

— Вперёд, — снова повторил господарь, выходя в коридор.

Глава 11. Данило Радонич

Спустя примерно четверть часа бой был окончен. Последним оплотом внутри Ратуши стали покои коменданта: уцелевшие австрийцы забаррикадировались внутри, ведя огонь из всех окон по периметру здания. Черногорцы потеряли в этой перестрелке десять человек убитыми и ранеными, когда возле Драгана появился капитан Стоянович с перемазанным кровью и грязью лицом, в изодранной рубахе и уже без жилета.

— Господарь, дозволь выкурить их пушками?

— Они нам нужны живыми. По крайней мере, комендант, — хмуро отозвался парень.

Он стоял у подножия лестницы, ведущей на последний этаж здания, и напряжённо размышлял, потирая правой рукой ухо.

— Потеряем людей, господарь. И ждать некогда — в Цитадели уже зашевелились.

— Пусть те, кто присматривает за подъёмами, рассредоточатся по домам. Незачем болтаться на улицах и ждать, пока австрийцы подтащат свои мортиры.

— Они установят батарею у Нижнего каземата самое позднее через час, — проворчал Лазарь.

— Значит, через час мы уже должны закончить здесь. И передай всем, кто снаружи, чтобы не высовывались зазря!

Стоянович пожал плечами и ушёл, но вместо него рядом с Драганом остановился старец — белый, как гора Ловчен зимой. Он опёрся на древний мушкет, помнивший, наверное, ещё самого Наполеона, и с достоинством посмотрел глаза в глаза Владичу. Парень почувствовал неловкость.

— Ты чего-то хочешь, отец?

— Господарь, я не видел сам, но говорят, что ты владеешь даром крови?

Владич нехотя кивнул. Старик глубоко вздохнул, будто тщательно формулируя про себя следующий вопрос:

— Господарь, ты мог бы с его помощью одолеть тех, кто засел наверху?

— Для этого нужно много сил.

— Я понимаю. Но ты — мог бы?

Владич мельком взглянул на проколотую ножом ладонь, всю в побуревших пятнах запёкшейся крови — своей и австрийской.

— Не знаю, — признался он, сам удивляясь тому, что так откровенно говорит с этим незнакомцем. — И мне, — чуть тише добавил он, — претит резать пленных австрийцев, будто овец на закланье.

— А если жертва будет добровольной?

— Добровольную я принесу и сам… — начал было парень, но осёкся, и с изумлением посмотрел на старика. Тот степенно кивнул:

— Значит, добровольная жертва поможет?

— Я не приму такого дара, — быстро ответил Драган.

— Это не тебе решать, господарь, — мягко возразил повстанец. Потом пожевал губами и спокойно пояснил:

— Сегодня в Которе я, мой сын, два моих зятя и три внука. Один зять убит на бастионе Гурдича. Один внук погиб у Южной лестницы. Ещё одному пуля раздробила кость, и он лишится руки. Надеюсь, что только руки, а не жизни. Я потерял двоих, но ты сегодня потерял куда больше, — старец поднял раскрытую ладонь, не резко, но решительно пресекая возражения молодого господаря. — Они знали, на что шли — и я знаю. Где это будет, господарь?

Драган растерянно огляделся. Губы парня тронула горькая усмешка. Холл третьего этажа, откуда начинался подъём наверх, в покои коменданта, совсем не подходил на роль места для торжественной жертвы. На паркете тут и там темнели пятна крови. Одна оттоманка, поставленная вертикально в окне, была пробита пулями. Вторая частично загораживала проход на лестницу вниз. На ней валялся чёрный кивер австрийского пехотинца, пропоротый с одной стороны ударом то ли ножа, то ли штыка.

— Здесь, — кивнул Владич. В глазах его теперь было холодное спокойствие. Он приложил правую руку к сердцу и низко, в пояс, поклонился старику. — Как тебя зовут, отец?

— Данило Радонич.

Драган достал наваху, раскрыл её и, переложив в левую, уже израненную сегодня руку, занёс нож над правой ладонью.

На секунду мелькнула мысль: «Что, если не справлюсь?»

О жертве, которую ему сейчас предстояло принять и принести — о добровольно отдаваемой человеческой жизни — старый Вук Балач рассказывал с суровой торжественностью, как о самом могущественном и одновременно самом опасном проявлении дара и проклятия крови.

Взять жертву в бою, как это сегодня уже делал Владич, было куда проще, хотя и требовало известной осторожности. С кровью единовременно высвобождалась сила только что отнятой жизни и

Взять же силу добровольной человеческой жертвы означало прикоснуться к источнику, который — тут Драган сглотнул, а наваха в его руке чуть дрогнула, — вполне мог на месте убить самого господаря. Парень ещё раз взглянул наверх: пальба поутихла, теперь лишь время от времени слышались одиночные выстрелы, на которые отвечали такими же отдельными выстрелами засевшие вокруг здания черногорцы.

Владич представил, как в эту минуту по каменным ступеням из Цитадели спускаются ослики с навьюченными на них деталями разобранных мортир. Как батарею ставят у Нижнего каземата, и на головы горожан обрушивается смертоносный дождь зажигательных бомб и шрапнели.

Представил — и с силой полоснул себя по ладони. А когда на покрытой грязью и пороховой гарью коже разлилась алая полоса — шагнул вперёд, и быстрым движением перерезал горло Данило Радоничу. Старик не отшатнулся, не попытался закрыться или зажать рану. Лишь глаза его раскрылись чуть шире; удивительно прозрачные, бледно-синие, будто выгоревшие за годы под солнцем Боки Которской.

Драган положил разрезанную ладонь на горло старца — и мир исчез во вспышке слепящего света.

* * *

Болело всё тело, а ещё ныли и страшно чесались руки. Он непроизвольно попытался почесать их, и обнаружил, что ладони туго перетянуты полосками ткани.

— Не вздумай! — предупредил знакомый голос. Слева зашевелились. Драган заморгал, но окружающая темнота не желала отступать. Снова зашуршало, потом с узнаваемым скрежетом черкнул о кресало кремень, и кто-то принялся осторожно раздувать подхваченную на трут искру. Вскоре крохотный огонёк масляной лампы чуть отогнал мрак вокруг, и Эва Урош, склонившись над парнем, заглянула ему в глаза.

— Как ты себя чувствуешь, господарь Владич?

— Никак, — признался тот, моргая уже медленнее, и стараясь сфокусироваться на лице девушки. Почему-то осмыслить его целиком было страшно трудно, и Драган оказался в состоянии лишь выделять для себя разрозненные детали. Над левой бровью у Эвы темнел глубокий порез, на подбородке справа — ссадина, уже припухшая синеватой шишкой. Вместо прежнего белого одеяния она теперь была в чёрном, расшитом серебром — правда, правый рукав рубашки почти оторвался по плечевому шву, и держался практически на честном слове.

— Уже ночь? — поинтересовался Владич, одновременно прислушиваясь к своему телу, и пытаясь понять, чувствует ли он в полной мере руки и ноги. Почему-то не было уверенности, что конечности всё ещё подчиняются приказам мозга.

— Вообще-то ещё день, но ты так орал от любого света, что пришлось хорошенько затемнить комнату и не зажигать светильников.

— Сколько я пролежал тут?

— Часов шесть. Уже перевалило за полдень, и австрийцы попробовали обстреливать наши заставы у лестниц. Но я отправила к ним посланца — предупредить, что если не прекратят, мы перебьём всех пленных. Они успокоились, теперь выжидают.

— То есть комендант?..

— У нас, вместе со всей свитой. Исключая только двух-трёх человек, которые не выдержали вашей последней атаки и выпрыгнули в окна. Плохая для них идея, — равнодушно закончила девушка.

— Я не помню, что именно было, — чуть нахмурился Драган, медленно приподнимаясь на локтях и спуская ноги с оттоманки на пол.

— Сожалею, но тут я ничем не смогу помочь. Да и наши пленные тоже. Все, кто был в Ратуше, ещё не пришли в себя.

— Но они живы? — забеспокоился парень, который теперь, сидя на краю ложа, чуть покачивался, будто с похмелья.

— Живы, и будут жить. У некоторых в ушах кровь. Видимо, ваше нападение было звуковым — как минимум. Может быть, не только звуковым, — в глазах дочери капитана Милошевича мелькнул странный огонёк, но Драган подумал, что это, должно быть, просто отражение масляного светильника.

— Кого-нибудь из наших зацепило? –

— Никого, — девушка машинально потрогала подбитую скулу, поморщилась.

— Где Лазарь Стоянович?

— У Северной лестницы.

— Потому что оттуда ближе всего до Нижнего бастиона?

— Именно так, — она слегка улыбнулась. — Ждёт приказа. Если переговоры сорвутся — поведёт в атаку своих людей. С ним все, кто были при вас в Муо, и кто ходит на его «Дельфине».

— А Радоничи?

— Кто?

— Радоничи. Сын, зятья, внуки Данило Радонича.

Эва растерянно пожала плечами:

— Я их не знаю.

— Старик, который был со мной у лестницы.

— Ах, этот… Его тело унесли двое мужчин. Всех убитых мы пока что сложили в соборе Святого Трифона. Всех наших убитых, — добавила она.

— А австрийцев?

— На площади перед собором.

— Милан жив? — парень попробовал встать, но почувствовал, что ослабевшие ноги отказываются слушаться.

— Твой верный страж? Жив, караулит у двери.

— Милан! — позвал Владич. Скрипнула дверь, залив комнату ослепительным после темноты солнечным светом, который тут же перекрыла высокая фигура пастуха. — Помоги подняться, — Драган протянул руку и, поддерживаемый верным телохранителем, встал.

Эва хмыкнула:

— Не очень-то воинственный у тебя сейчас вид, господарь.

— Ничего. Это к делу не относится.

— Относится. Если ты намерен прямо сейчас начать переговоры с майором Мозером.

— Я намерен сначала побывать в соборе.

Опираясь на руку пастуха, Драган медленно прошаркал к двери. Тихие шаги позади сказали ему, что девушка идёт следом.

— Милан, ты знал Данило Радонича?

— Д-да, г-господарь.

— Он в соборе?

— Д-да.

— А его родные? Здесь сегодня сражались его сын, зятья, внуки.

— Они с-с ним, г-господарь.

Парень зажмурился и постоял немного, то и дело чуть приоткрывая глаза, чтобы побыстрее привыкнуть к свету. Казалось, солнечные лучи начинают вливать в тело покинувшие его силы. Ноги и руки слушались всё лучше, и к тому моменту, когда они преодолели последнюю лестницу, Драган уже мог идти без помощи Милана. Правда, шагал он всё ещё небыстро, слегка вразвалку, как моряки, когда они сходят на берег после долгого плавания. Двое черногорцев, стоявшие на часах у входа в Ратушу, подтянулись и проводили господаря любопытными взглядами.

Перед собором на площади в самом деле лежали в три ряда трупы убитых австрийцев. Владич поморщился, увидев среди истерзанных мундиров и штатских сюртуков несколько женских платьев и детских костюмчиков.

— Кто это сделал? — спросил он вполголоса у пастуха, кивком головы указав на них. На скулах парня заиграли желваки.

— Не зн-наю, г-господарь.

— Узнай.

Они шли через площадь: Милан за левым плечом Драгана, Эва Милошевич за правым. У распахнутых настежь дверей собора толпились люди, на паперти сидели несколько раненых, которых перевязывали женщины. Внутри

Владич почти сразу увидел Данило Радонича. Старик лежал под кафедрой, слева от него было тело мужчины лет сорока, с широкой сабельной раной через всю грудь. Справа — тела двух парней, лет пятнадцати-шестнадцати. Вокруг всех четверых стояли на коленях ещё двое мужчин, парень лет семнадцати, три женщины и пять девушек и девочек. Женщины плакали молча, мужчины лишь хмуро смотрели на погибших.

Драган прошёл от дверей до кафедры, вглядываясь в лица других убитых. Некоторых он узнавал — моряка с «Дельфина», нескольких добровольцев, помогавших ремонтировать церковь в Муо. Другие были ему незнакомы. Остановившись возле семейства Радоничей, парень подождал, пока его заметят. Медленно, одно за другим, повернулись к нему горестные лица.

— Вы должны знать. Это я убил Данило, — проговорил парень, глядя на двух мужчин, которые при этих словах вскочили на ноги. — Он предложил свою жизнь, и я принял его дар. — Мужчины замерли, растерянно переглядываясь. Потом один из них, с виду чуть постарше и массивнее, провёл рукой по лицу, будто силясь смахнуть накопившуюся усталость.

Владич ждал. Мужчина стиснул зубы, зажмурился и затряс головой, как пёс, выбирающийся из воды после купания. Затем снова открыл глаза и посмотрел на парня:

— Это была его воля, господарь. И благодаря его жертве и твоему дару мы сегодня победили.

— Мы ещё не победили, — возразил Драган. — Но если мы победим — то это будет только благодаря всем, кто сейчас лежит здесь, — он обвёл рукой пространство собора, и прямо-таки кожей ощутил, как на сказанные слова к нему поворачиваются заплаканные, искажённые горем лица.

— Все, кто лежат здесь, — голос господаря зазвучал громче, — принесли свою жертву. И пусть то, что я скажу сейчас, не умалит её, — голос Драгана уже гремел под сводами, где утихли последние отзвуки рыданий. Слова, как недавно пули, отскакивали от холодного камня, рвались наружу сквозь распахнутые настежь двери. Парень чувствовал на себе тяжёлые взгляды собравшихся. Мужчины слушали в насторожённом молчании. Женщины продолжали беззвучно всхлипывать, глядя на человека, который, пусть и косвенно, был виновником их горя.

— Мы ещё не победили, но мы сделали шаг к нашей победе. И плата за этот шаг была бы куда выше, если бы не жертва Данило Радонича. Пусть люди помнят и пусть передадут потомкам, — он посмотрел на говорившего с ним мужчину. — Ты сын Данило?

— Да, господарь.

— Как тебя зовут?

— Петар.

— Я прошу тебя, Петар Радонич, принять как благодарность за заслуги отца и в память о нём титул стража бастиона Гурдича. И пусть этот бастион под охраной твоего рода никогда не падёт перед врагами.

Ошарашенный крестьянин изумлённо смотрел на парня. А тот, слегка склонив голову, развернулся и зашагал назад, к выходу из собора. В дверях, среди толпы вооружённых повстанцев, раненых, женщин и невесть как затесавшихся сюда детей, стояли Милан и Эва, не меньше Петара удивлённые решением господаря. Драган, поравнявшись с ними, посмотрел на пастуха:

— Найди тех, кто решил мстить женщинам и детям. Немедленно.

Глава 12. Тонкости дипломатии

Эва позаботилась о том, чтобы кабинет коменданта остался не тронутым. У дверей караулили четверо бойцов из её отряда, и когда Драган вошёл внутрь, госпожа Милошевич незамедлительно последовала за ним, плотно прикрыв за собой дверь.

— Ты не имел права принимать такое решение, — негромко сказала она, наблюдая, как Владич роется в разбросанных на столе бумагах. Время от времени он на несколько секунд задерживался с каким-нибудь листком в руках, чтобы пробежать глазами написанное.

— Ты не имел права присваивать титул Радоничу, — чуть громче и твёрже повторила Эва, не дождавшись ответа. Парень хмуро взглянул на неё, потом пожал плечами:

— В самом деле?

— Не забывайтесь, господарь Владич, — глаза девушки зло прищурились. — Вы — страж Морских ворот по праву наследования, равный среди равных. Назвать кого-то стражем может только…

Она запнулась. Драган, отложив очередной лист, оперся ладонями о стол.

— Владыка? Князь? — спокойно подсказал он. — Но Черногория уже больше полувека не владеет Бокой Которской. Цетинье официально отказалось от своих завоеваний и добровольно уступило земли Котора австрийцам. Так с чего бы вдруг теперь черногорский князь имел какое-то право голоса?

— Тогда решать должен совет. Все стражи.

— Гурдичей не осталось, — тем же ровным тоном заметил Драган. — Последний из рода погиб в бою с французами. Значит, нет ни стража бастиона, ни стража ворот.

— И вы, господарь Владич, — Эва голосом выделила это «вы», — посчитали себя вправе раздавать титулы, как того пожелаете?

— Помнится, вы, госпожа, согласились выступить на нашей стороне при условии, что вам вернут достояние отца. То есть тогда в Муо вы, видимо, тоже посчитали меня вправе принимать такие решения?

Девушка покраснела:

— Я лишь рассчитывала на поддержку, когда настанет время решений.

— В самом деле? — парень снова занялся бумагами. — А что значит только один голос равного среди равных? Кстати, Уроши ведь стражи Речных ворот. Наверное, стоит и их позвать на собрание?

Эва стиснула зубы, но промолчала. Потом с презрительными нотками в голосе поинтересовалась:

— Что вы надеетесь отыскать в этих бумагах? Вряд ли они на сербском.

— Я свободно владею немецким, итальянским и французским, — не поднимая головы, отозвался Драган. — Понимаю и немного могу говорить по-русски, меня учил один… Впрочем, не важно, — Владич приподнял один из листков, бегло прочёл написанное, потом вчитался внимательнее и на губах заиграла усмешка. — Вот то, что я искал.

— В самом деле? — госпожа Милошевич довольно точно скопировала его собственную интонацию, но парень не обратил на это внимания. Эва постояла на месте ещё секунду-другую, однако любопытство оказалось сильнее, и она подошла к столу.

— Что там?

— Список снабжения. Теперь всего-то и нужно, что разговорить какого-нибудь пленного, пусть бы даже и рядового.

— Зачем?

— Хочу узнать, каким пайком обеспечивает император своих солдат в Которе, — Владич поднял на девушку глаза, и внезапно взгляд его посуровел. Эва растерянно смотрела в ответ, и молодой господарь с долей удовлетворения наблюдал, как чуть шире распахиваются длинные ресницы. Как в медовой глубине зарождается неуютное ощущение — первый предвестник страха.

— Никогда, госпожа Милошевич, не указывай мне, что я вправе или не вправе делать, — медленно отчеканил Драган. — Мои люди отдают свои жизни, и я буду награждать их так, как сочту нужным. И тем, что могу им дать. Не пообещать, слышишь? А дать. И удержать.

Девушка несколько раз моргнула. Теперь в медовых радужках действительно разливался страх. Она и сама это ощущала, и, похоже, злилась

— Поэтому ты и пришла тогда в Муо, — всё так же медленно продолжил парень. Сейчас в его голосе снова слышалась спокойная рассудительность. — И поэтому ты потребовала не слово, а кровь. Ты первая, а, может, и единственная, кто понял, что в этот раз всё будет совершенно иначе.

Страх отступил, и в медовой глубине заплясали прежние знакомые искорки. Пока ещё слабые и едва заметные, но их хватило, чтобы голос Эвы звучал ровно:

— Я всего лишь предположила. Ты должен был быть либо безумцем, чтобы затевать подобное здесь и сейчас — либо тем, про кого даже спустя поколения продолжают петь песни и рассказывать легенды.

— Можешь считать меня кем пожелаешь, — пожало он плечами. — Но если ты вместе со мной — не отступайся на полпути.

* * *

Барон Карл фон Йон, оберст-лейтенант первого полка 43-й отдельной бригады, лежал на узкой койке в караульном помещении своей собственной Ратуши, и проклинал тот день, когда его назначили комендантом Котора. Горечь его положения несколько смягчалась тем, что трём остальным комендантам — в Херцег-Нови, Будве и Мамуле — в это время наверняка приходилось ничуть не легче. Хотя, пожалуй, последнему, удобно устроившемуся у себя на острове, можно было не опасаться повстанцев. Как и командиру бригады, оберсту Эрнье Акошу, окопавшемуся в Превлаке.

Герр Карл злорадно подумал, что барону Акошу всё-таки придётся выйти за стены, если он намерен быстро навести порядок в Боке Которской. Иначе вмешается вышестоящее командование в Дубровнике, а после всех событий непременно полетят головы. За свою фон Йон не переживал, имея неплохие связи в Вене. Он и в Которе оказался, в общем-то, случайно, «пережидая» до внеочередного повышения. Зато комендант искренне надеялся, что упрямый венгр и — превратности судьбы — сосед по имениям в Трансильвании, получит сполна.

Тут мысли фон Йона приняли несколько иное направление. Как раз упрямство Акоша могло сыграть злую шутку с самим герром Карлом. Да, Превлака могла прислать помощь, и довольно быстро, но это ничем не помогло бы пленникам, которых восставшие грозились при первой же угрозе перевешать на городских стенах. Комендант подумал о своём заместителе, майоре Мозере, и погрустнел ещё больше: старый служака, герр Вильгельм был даже упрямее и несгибаемее, чем оберст Акош. От отчаяния барон тихонько застонал.

Скрипнула дверь, и молодой голос на правильном немецком, хоть и с характерным выговором итальянского пограничья, произнёс:

— Рад, что вы уже пришли в себя, господин комендант.

Герр Карл повернул голову и увидел на пороге молодого человека лет пятнадцати-шестнадцати, явно только недавно умывшегося, причесавшегося и надевшего эту их черногорскую куртку. Под курткой был виден чёрный жилет в пятнах крови и пороха, на лице — несколько мелких порезов. Говоривший шагнул ближе, и барон заметил залившую белок левого глаза красноту: у парня, похоже, лопнули сразу несколько сосудиков.

— Кто вы?

— Господарь Драган Владич, страж Морских ворот Котора, — представился тот.

Фон Йону эта фамилия не сказала ровным счётом ничего. Комендантом города он был только второй год, и никогда не интересовался тем, что происходит в подобных отдалённых провинциях империи. Все помыслы герра Карла, куда бы ни забрасывала его служба, были связаны с Веной, и только с Веной.

— Сейчас принесут письменные принадлежности. Вам лучше встать и переместиться к столу, — посоветовал черногорец.

— Зачем?

— Чтобы написать письмо майору Мозеру, который командует в Цитадели.

— Вы думаете, моё письмо убедит его сдаться без боя? — с кривой ухмылкой поинтересовался оберст-лейтенант.

— Вы напишете подробно о том, как была взята Ратуша, — пропустив вопрос мимо ушей, продолжал парень. — И отдадите приказ своему заместителю прекратить сопротивление.

— Я не сумасшедший. За такой приказ мне после окончания всех событий гарантирован трибунал. Что же до того, как была взята Ратуша… — тут фон Йон поколебался и, отведя взгляд, принялся рассеянно изучать потолок комнаты. — То я вообще этого не могу припомнить. Кажется, вы обстреляли нас из пушек, которые стояли на бастионах?

— Барон, вы благородной крови?

Герр Карл злобно посмотрел на парня:

— Что это за вопрос?

— Резонный вопрос. Наверное, мой немецкий недостаточно хорош. Вы — из наследственной знати? Или ваш род получил титул лишь в последние лет сто?

— Мои предки сражались ещё в Тевтонском ордене, когда он правил в Трансильвании! — барон гордо вытянулся, насколько это можно было сделать лёжа.

— Замечательно, — кивнул Драган. — Значит, вы — благородной крови. Но не владеете даром. Иначе вы бы не спутали то, что произошло, с пальбой из пушек.

Ошарашенный комендант посмотрел на собеседника. Владич снова кивнул:

— Рад, что вы так быстро улавливаете суть. А теперь, чтобы было предельно ясно: это сделал я. Простой кровью, — господарь намеренно умолчал о жертве Радонича. На случай, если австриец всё-таки лучше разбирается в вопросах крови, чем хочет показать. — Представьте, что я сделаю с помощью вашей благородной крови, если майор Мозер откажется сдаться.

— Он убьёт всех заложников, — попытался возражать герр Карл.

— Безусловно. Вам, правда, это никак не поможет. Но, наверное, будет приятно осознавать, что смерть барона фон Йона и его людей не осталась неотомщённой?

— Другие гарнизоны подойдут в течение нескольких часов, и ваш бунт растает, как туман, — пообещал оберст-лейтенант.

— У других гарнизонов и без Котора хватает хлопот, — пожал плечами парень. — Они не придут. Что же касается Превлаки и Мамулы, то им для массированной высадки попросту не хватит имеющихся судов.

— Суда будут. В Дубровнике…

— В Дубровнике ничего не знают и не узнают о происходящем. Телеграфная связь не работает и не заработает, пока я этого не позволю.

Барон помолчал, то ли подыскивая новые аргументы, то ли обдумывая услышанное. Драган ждал, сунув большие пальцы за кушак. Справа рядом с рукой из-под плотно намотанных слоёв ткани выглядывала рукоять складного ножа.

— Вы напишете подробно о том, как была взята Ратуша. И отдадите приказ своему заместителю прекратить сопротивление, — снова заговорил молодой господарь. — Гарнизон может уйти с личным оружием, но без боеприпасов. Мортирная батарея должна быть оставлена в Цитадели. Заложники должны быть освобождены немедленно. Солдаты будут погружены на катера и доставлены в Кумбор. Оттуда их перевезут на другую сторону пролива. Часа два неспешной прогулки — и вы у залива Мамула.

— Мы?

— Вы. Вас и захваченных в городе пленных доставят последним рейсом, когда гарнизон Цитадели уже переправят через пролив. Это всего лишь предосторожность. Не пытайтесь отбить катера. Не пытайтесь нанести вред моим людям. Не пытайтесь тайком пронести с собой хоть один патрон. В случае,

Барон невольно сглотнул. Вместо пятнадцатилетнего парня перед ним сейчас словно стоял кто-то совсем иной, куда старше и куда опаснее. Такой тип людей фон Йон встречал при венском дворе, когда ему доводилось посещать столицу — и инстинктивно избегал вставать им поперёк дороги.

— Вы удивительно щедры, позволяя нам уйти с оружием, — прокомментировал комендант, чтобы потянуть время.

— С оружием, знамёнами и парадным строем.

— Семьсот человек в дополнение к гарнизону Мамулы, — уточнил австриец.

— Именно так.

— Не понимаю, — холодно заметил герр Карл. — Это больше похоже на уловку. Солдаты выйдут из Цитадели — и вы прикончите их на улицах города.

Вместо ответа черногорец сунул руку в карман своей куртки и, вытащив оттуда какой-то листок, протянул его собеседнику. Барон взял бумагу: это была опись доставленных в прошлом месяце припасов. Фон Йон выругался себе под нос. Драган усмехнулся:

— Вижу, теперь поняли. Я уже знаю всё, что мне было нужно, о размере солдатских пайков. Как известно, на камнях Превлаки и Мамулы не растёт хлеб. Если ваши люди не уберутся оттуда в ближайшее время, их, даже на половинном рационе, ждёт голод. Если попытаются вернуться — их ждёт смерть.

— Ловко придумано, — скривил губы комендант.

— Кстати, я прочёл и донесения майора Мозера о запасах Цитадели. А также вашу личную переписку, которая показалась мне весьма любопытной. Думаю, не менее любопытной сочтёт её и барон Акош, командир вашей бригады.

— Fahr zur Hölle! — завопил австриец, рывком садясь на кровати и тут же вскакивая на ноги. Дверь караульного помещения скрипнула. Позади парня выросла высокая молчаливая фигура одноглазого Милана. Комендант, скрежеща зубами от ярости, только бессильно сжимал и разжимал кулаки, переводя взгляд со спокойного, чуть насмешливого лица Владича на совершенно бесстрастное лицо пастуха.

Глаза фон Йона мельком скользнули по ножу за кушаком господаря. Потом — по неширокому топорику на длинной рукояти, который держал в руке мужчина. Сплюнув себе под ноги, комендант прошёл к столу и плюхнулся на потрёпанный табурет. Снова заскрипела дверь, и молодой черногорец — не старше самого Владича — внёс и поставил на стол поднос с несколькими листами бумаги и промокашки, чернильницей и перьевой ручкой. Барон узнал собственный письменный набор из кабинета наверху.

— Scheiße, — пробормотал он.

— Случается, — отозвался Драган.

Глава 13. О чести и башибузуках

Драган с интересом рассматривал стоявшего перед ним мужчину. Виски его уже щедро посеребрила седина, лицо изрезали глубокие морщины. Однако майор Мозер, как и в молодости, держался прямо и строго. И по тому, с какой лёгкостью он шагал по крутым каменным ступеням, можно было сделать вывод, что этому человеку ещё далеко до старческой немощи. Хотя на деле майор уже разменял шестой десяток.

Мундир Мозера был тщательно вычищен и выглажен. Подбородок гладко выбрит, усы и баки — аккуратно подстрижены. При этом Стоянович успел сообщить господарю, что командующего Цитаделью во время недолгого боя видели в самом эпицентре, на Нижнем бастионе, где он лично руководил установкой батареи мортир. Судя по всему, там же майор и оставался всё время, чтобы продолжить сражение, едва только закончится перемирие.

— Моё почтение, господин майор, — чуть склонил голову Владич. Мозер зеркально повторил его жест, внимательно глядя на черногорца.

— С кем имею честь?

— Господарь Драган Владич, страж Морских ворот Котора.

— Владичи из Врмаца? — в глазах австрийца мелькнуло что-то вроде удивления.

— Верно.

— Я не думал, что кто-то из вашего рода ещё жив.

— Как видите, — теперь уже сам парень внимательнее присмотрелся к мужчине. Тот пояснил:

— Наверное, вы меня не помните, но я был при взятии поместья.

— Не помню, — тёмно-карие глаза впились в суровое лицо ветерана. — Но это к делу не относится. Сейчас, по крайней мере.

— Верно. Что вы хотели мне сообщить?

— У меня для вас письмо от коменданта, оберст-лейтенанта фон Йона. Прочтите, будьте любезны.

Вильгельм Мозер взял сложенный вчетверо листок, развернул его и принялся за чтение. Закончив, он аккуратно сложил письмо и протянул его обратно.

— Надеюсь, сомнений в том, что оно подлинное, у вас нет?

— Нет, — мотнул головой австриец. — Это почерк барона Карла.

— И распоряжение прекратить сопротивление, — кивнул черногорец.

Майор рассеянно поглядел по сторонам. На двух человек, беседовавших на середине крутого подъёма смотрели сотни глаз. Они стояли на полпути, где узкая лесенка расширялась в небольшую площадку для промежуточного складирования доставляемых в Цитадель грузов. Драган, взбираясь наверх, видел дула винтовок в бойницах у первой калитки. И знал, что старый бастион князя Лазаря позади него точно так же усеян сейчас лучшими стрелками повстанцев. В случае провокации с любой стороны ни один из переговорщиков не сумел бы добраться до своих людей живым.

— Поскольку вы были десять лет назад во Врмаце, вам не нужно доказывать, что написанное комендантом — правда, — заметил Драган. Герр Вильгельм спокойно окинул парня взглядом и, всё так же рассеянно, кивнул. — Вы согласны на наши условия?

— Я могу за пару часов спалить город дотла, — будто размышляя вслух, заметил офицер. — А потом запереться в Цитадели и ждать, пока из Дубровника не прибудут войска.

— Телеграф не работает, — посчитал нужным напомнить Владич.

— Это ничего не меняет. После двух дней молчания телеграфа в Дубровнике забеспокоятся и пошлют кого-нибудь. Проверяющие вернутся и сообщат о бунте. Если вы их схватите или убьёте — о бунте тем более станет известно. Максимум через месяц здесь будут части 17-го корпуса и миноносцы из Сплита.

— Не будут, — возразил Драган.

— В самом деле?

— Части 17-го корпуса в настоящее время рассредоточены у границы Боснии. Потребуется время, чтобы перевести их в Сплит, погрузить на суда и доставить в Котор. А до того ещё понадобится согласовать такие манёвры с Веной. А до того в Дубровнике ещё должны узнать о восстании. К слову, когда новости о событиях в Боке Которской разойдутся по Европе, позиции империи на предстоящих переговорах в Берлине окажутся несколько более шаткими, вы не находите? Трудно играть роль мудрого и рачительного хозяина, когда у тебя дома настоящий бардак.

Парень любезно улыбнулся, но холодный взгляд майора красноречиво сказал господарю о том, что австриец любезность не оценил.

— Мы вполне можем подождать, — заметил герр Вильгельм. — В конце концов, месяц, или полгода — результат будет тем же.

— Могли бы, если бы ваши

Австриец хмуро посмотрел на него, но промолчал.

— Однако я исполню свою угрозу. Если через полчаса вы со своими людьми не покинете Цитадель на выдвинутых условиях — я уничтожу всех австрийцев в Которе. И всё равно возьму крепость.

— И прослывёте мясником, — сухо добавил Мозер.

— Думаю, я это переживу, — холодно возразил Драган. — Ведь репутация австрийских офицеров ни разу не пострадала из-за приказов убивать женщин и детей.

Лицо герра Вильгельма побледнело от гнева. Казалось, что майор сейчас бросит Владичу перчатку, но затем Мозер всё-таки совладал с собой.

— Я никогда не убивал женщин и детей.

— Возможно. Но и не препятствовали этому.

Майор с недоумением посмотрел на парня, и тот пояснил:

— Во Врмаце один из офицеров — тот, что сломал защиту моего отца, и тем самым помог взять поместье — застрелил девушку. Только за то, что её изнасиловал один из пехотинцев. И никто из офицеров, стоявших тут же, в нескольких шагах, не вмешался.

— А что же ваши люди? — поинтересовался в ответ герр Вильгельм. — Или вы заверите меня, что во время утренних боёв не пострадал ни один австриец из числа гражданских?

— Те, кто был с оружием в руках…

— Я про тех, кто был без оружия, — отрезал майор.

Несколько секунд они сверлили друг друга взглядами. Затем Драган кивнул:

— Виновные в этом ещё будут наказаны. Но только в том случае, если вы примете наши условия. Иначе кто я такой, чтобы судить за преступления, которые сам же собираюсь совершить?

Мозер ещё раз огляделся вокруг. С площадки, где они стояли, были видны воды залива и корабли у причалов, крыши Котора и зелёный склон горы на другой стороне бухты. Там, где-то в стороне Врмаца, поднимался к небу плотный столбик чёрного дыма.

— Вы оставляете у себя коменданта до завершения эвакуации, — сказал майор. — Я тоже желаю иметь гарантии. Я оставлю в заложниках вашего двоюродного деда, аббата Стефана. Если вы дадите мне слово чести, то в конце мы проведём этот последний обмен. В Кумборе. Лично.

— И вы, в свою очередь, дадите слово чести мне, что не попытаетесь нарушить соглашение?

Герр Вильгельм кивнул:

— Клянусь честью. За себя и своих людей.

— Тогда и я даю вам слово. До встречи в Кумборе, господин майор.

* * *

— Пр-ривел, г-господарь, — Милан стоял на пороге бывшего комендантского кабинета, в котором повстанцы устроили временный штаб. Сюда принесли несколько разномастных кресел и пару оттоманок, добавили ещё три стола — один из них был теперь завален остатками наскоро организованного обеда. Лазарь Стоянович, Эва Милошевич и Драган Владич склонились над разложенными на другом столе картами. Четверо командиров, участвовавших в совещании, только что ушли.

— Зови.

Пастух вышел и вернулся с тремя черногорцами. Мужчины средних лет — не старше сорока — в традиционных костюмах, увешанные разномастными клинками и австрийскими патронташами. Один заткнул за пояс пару револьверов, двое щеголяли трофейными карабинами.

— Как вас зовут?

— Братья Бурешичи, господарь, — ответил обладатель револьверов, стоявший посередине.

— Откуда вы?

— Из Люты, господарь.

Драган медленно обошёл всех троих, поочерёдно глядя им в глаза. Приходилось слегка запрокидывать голову: братья были заметно выше молодого Владича.

— Австрийские женщины и дети, там, на площади — ваших рук дело?

— Наших, — ощерился старший, обойдясь в этот раз без вежливого обращения. — Пять сук и два щенка.

— Почему? — спокойно поинтересовался Драган. Бурешичи растерянно переглянулись.

— Что — почему? — переспросил тот, что стоял крайним справа.

— Почему вы их убили?

— Потому что это австрийцы, — как само собой разумеющееся, пояснил крайний слева.

— Моя жена, — снова заговорил старший, — работала в доме у австрийского чиновника. Кухаркой.

— Так. Кухаркой, — кивнул Владич, демонстрируя крайнюю сосредоточенность на рассказе.

— А потом они её уволили. И не заплатили за последнюю неделю, — зло процедил Бурешич.

— Ага. Не заплатили за последнюю неделю. Но вы-то в итоге взяли с них, что причитается? — губы парня скривила заговорщическая улыбка. Братья в ответ заухмылялись.

— Взяли, господарь. Не сомневайся.

— Прекрасно. Именно такие люди мне и нужны.

Старший из братьев гордо приосанился.

— Австрийцы грузятся на «Дельфин» и катера. Вы пойдёте под началом капитана Стояновича, и будете присматривать за тем, чтобы перевозка прошла спокойно. Без происшествий, понятно? Все до последнего солдата должны благополучно попасть в Кумбор и переправиться через пролив.

Бурешичи снова недоумённо переглянулись.

— А когда это будет сделано, и останется только их командир, — неприятная улыбка на губах парня стала шире, блеснули белые зубы, — мы поступим по справедливости.

— Ясно, господарь, — понимающе оскалился старший.

— Я сам буду там. Сигналом будет, когда скажу: «Знайте которцев, господин майор».

Милан увёл троицу, а Драган вернулся к столу, потирая руки с таким видом, словно пытался смыть с них какую-то особенно въедливую грязь. Эва и Лазарь, на протяжении всего разговора молчавшие, с тревогой наблюдали за нервными движениями его ладоней. Владич повернулся к капитану:

— Выбери шесть самых надёжных и крепких людей из своей команды. Когда закончим обмен, и настанет время отдать коменданта и забрать дядю Стефана, пусть держатся возле этих братцев. Когда скажу: «Дело сделано» — пусть вяжут их.

Контрабандист понимающе хмыкнул. Эва барабанила пальцами по разложенной на столе карте.

— Людям это не понравится, — заметила она.

— Мне это тоже не нравится. Но я не воюю с безоружными.

— Столетиями на этих землях воевали все и со всеми, — пожала плечами девушка. Лазарь, переводивший взгляд с Эвы на Драгана и обратно, согласно кивнул.

— Знаю, — со вздохом опустился в кресло Владич.

— И всегда гибло много невинных. Это неизбежно на войне.

— Знаю.

— Тогда почему?

Драган с отвращением посмотрел на свои руки, потом поднялся из кресла и быстро прошёл к обеденному столу. Схватил с него кувшин с водой, щедро плеснул на одну ладонь, на вторую, а потом принялся вытирать их салфеткой, которую для сервировки кто-то из женщин явно позаимствовал из имущества коменданта. Закончив, господарь бросил скомканную салфетку в угол.

— Потому, — заговорил он, словно продолжая беседу с Эвой, — что я этого не хочу. Не хочу, чтобы новое начиналось со старых распрей. Не хочу, чтобы люди вздрагивали в домах только из-за того, что они не той нации или не той веры. Ты верно сказала: столетиями здесь воевали все со всеми. Пора бы

— Ты полагаешь, господарь, что смерть этих троих что-то изменит? — задумчиво поинтересовался Лазарь.

— Я ведь отдал перед началом приказ не трогать мирное население? — отозвался Драган, потирая ладонью прикрытые глаза. В левом поселилась тупая боль.

— Госпожа Милошевич права — это война, и случается всякое.

— Случается, — согласился Владич, опуская руки на подлокотники и глядя на капитана. — Когда бомба или граната залетают в окно жилого дома. Когда шальная пуля настигает убегающего. Когда в свалке и давке люди забывают о том, что они — люди. Но прийти в дом, чтобы убивать беззащитных — это не случайность.

— Это кровная месть, — попыталась возразить Эва.

— Кому? — скривился Драган. — Австрийской матроне, которая уволила кухарку? Её детям? Внукам? Разве кто-то из них виновен в смерти кого-нибудь из Бурешичей?

Парень поднялся и подошёл к окну. На площади перед собором всё ещё лежали тела убитых австрийцев, но по распоряжению господаря их прикрыли кусками парусины. Выглядело так, словно на камни кто-то высыпал серо-бурые кучки песка.

— Такие люди идут сражаться не за идеалы и даже не за плату. Они идут, потому что чуют запах крови и ждут добычи, — негромко сказал Драган. — Это башибузуки, а мне не нужны башибузуки. Мне нужны солдаты, — он обернулся на молча слушавших его Эву и Лазаря. — Иначе в этой войне нам не победить никогда.

Глава 14. Беспокойная ночь

Это случилось у Морских ворот, когда голова австрийской колонны уже миновала арку и разворачивалась к пришвартованному у ближайшего пирса «Дельфину». Собравшаяся толпа которцев, до того глухо ворчавшая, вдруг как-то разом подалась вперёд, навалившись на расставленных вдоль дороги бойцов. Повстанцы с ружьями наперевес пытались сдержать натиск, но вскоре оказались почти вплотную прижаты к австрийцам. Те, в свою очередь, быстро перестроились в несколько каре, ощетинившиеся примкнутыми штыками. Между солдатами и охранявшими их от толпы повстанцами теперь было не больше метра, а кое-где бойцы из оцепления и сами, похоже, были не прочь примкнуть к горожанам.

Драган опасался подобного развития событий, поэтому майор Мозер, его офицеры и заложники из числа местных жителей шли в двойном каре. Внутренний периметр составляли австрийские ветераны, внешний — тщательно отобранные бойцы Владичей и Милошевичей. Командовал конвоем Милан, а рядом с майором шагал сам Драган.

При виде господаря в окружении австрийцев гомон над толпой стал сильнее, а тон его изменился на более зловещий. Пролетело и разбилось о камни мостовой пущенное кем-то куриное яйцо. Милан обернулся к напиравшим горожанам, пытаясь высмотреть бросавшего.

Понимая, что ещё несколько секунд, и дело кончится плохо, Драган торопливо достал из-за кушака наваху, раскрыл её и на глазах у заинтересованно наблюдавшего за ним Мозера быстро уколол подушечки каждого пальца сначала левой, а потом и правой руки. Затем убрал нож, присел на корточки и опёрся десятью кровавыми точками о камни мостовой. Закрыл глаза и склонил голову. Герр Вильгельм с беспокойством оглянулся по сторонам. Видимого эффекта не наблюдалось, а толпа ворчала и сжималась всё сильнее. Владич замер: согнутая фигурка, невидимая за остановившимися вокруг него людьми.

Свист — резкий, залихватский, какой мог бы издать разбойный атаман, призывая сообщников к атаке из устроенной засады — накатил внезапно и понёсся, всё нарастая и ширясь, над водой. Ошеломлённые которцы вертели головами, силясь понять, откуда идёт этот звук. Австрийские пехотинцы, по-прежнему со штыками наизготовку, плотнее сжали свои каре. Свист разлился и заплясал между двух горных цепей, перекликаясь многократным эхом, будто в небе над городом развлекался великан.

Некоторые люди начали креститься, кто-то зажмурился и пригнулся, зажимая руками уши. Дети плакали, из задних рядов стали быстро разбегаться прочь наименее активные зрители. Вдруг свист, взвившийся на совсем уж пронзительной ноте, оборвался так же резко, как и начался, а вместо него над Котором громовыми раскатами покатился голос:

— Не троньте их. Пусть уходят.

Майор Мозер видел, как шевелятся губы Драгана, и понял, что эти слова он сейчас произносит тихим шёпотом, практически про себя. Окружающая толпа подалась в стороны с куда большей поспешностью, чем надвигалась на оцепление, и разом поредела. Повстанцы вдоль пути колонны снова опустили ружья к ноге, с опаской косясь на небо. Австрийские каре из ощетинившихся ежей опять приняли походное положение, и вот уже голова колонны зашагала по короткому каменному молу к «Дельфину».

Владич поднялся, чуть морщась и вытирая ладони друг о друга.

— Благодарю, — вполголоса сказал австриец. Черногорец пожал плечами:

— Я не был уверен, что получится.

* * *

«Дельфин» мерно покачивался на мелкой зыби посреди пролива. По правому борту горели редкие огоньки Кумбора, по левому поднималась громада поросшего лесом склона. Австрийские солдаты были уже доставлены на тот берег, и оба катера сейчас замерли рядом с кечем, готовые опять взять его на буксир. До полнолуния оставалось всего три дня, и всё вокруг было залито лунным светом.

— Вам будет легче шагать, — заметил Драган. Они с майором стояли у борта, к которому жался позаимствованный в Кумборе ялик. На вёслах сидели двое ординарцев Мозера.

После случившегося у Морских ворот подозрительность герра Вильгельма если и не исчезла полностью, то, по крайней мере, стала меньше. Аббат Стефан держался рядом с ними, но за ним теперь приглядывали не столь строго, как в момент выхода из Цитадели. Тут же был и молчаливый, хмурый комендант, продолжавший мысленно проклинать свою незавидную роль в случившемся.

— Мы не задержимся, — пообещал майор.

— Это в ваших же интересах, — пожал плечами парень. — На горных тропах я не смогу уберечь вас от гнева местных жителей. А они с рассветом имеют полное право убивать любого австрийца, который попадётся им с оружием в руках. Даже если это оружие без патронов.

— Очень великодушно с вашей стороны, — с ноткой иронии заметил герр Вильгельм.

— Я выполнил своё обещание.

— И я выполнил своё. Думаю, аббат подтвердит, что заложники содержались в достойных условиях и не сталкивались с притеснениями.

— Ну, разве что недоставало газет, чтобы узнавать новости, — мягко улыбнулся Стефан. За прошедшие десять лет он сильно сгорбился и совершенно облысел, но взгляд синих, как и у сестры, глаза, остался прежним: добродушным, внимательным и чуть насмешливым.

— Полагаю, вы намерены теперь двигаться дальше, — вмешался фон Йон. — Правда, сомневаюсь, чтобы с двумя батареями и парой катеров вам удалось взять Превлаку, не говоря уже о Мамуле, — насмешливо закончил оберст-лейтенант. — Даже с учётом ваших личных дарований, — кивнул он Владичу.

Мимо прошёл один из братьев Бурешичей и, поймав взгляд господаря, оскалился в улыбке.

— Поживём — увидим, — спокойно заметил

Возня на палубе была короткой, хотя и яростной, и спустя минуту или две все трое Бурешичей лежали связанными у ног господаря.

— Сволочь продажная! — брызжа слюной, прорычал старший из братьев. — Австрийский выкормыш!

Драган, проигнорировав эти нападки, повернулся к ошеломлённому коменданту. Мельком он увидел, что лицо майора осталось спокойным и даже будто отрешённым.

— Эти люди — убийцы. Они пришли в мирный дом и расправились с его жителями.

— Сучёныш!

— Мне не важно, — Владич повысил голос и посмотрел теперь на Мозера, — австрийцы или черногорцы. Закон должен быть един. Война — это война, а убийство — это убийство. Петли!

Трое матросов вскарабкались по вантам и перекинули через нижнюю рею три петли. Затем спустились и помогли своим напарникам затащить наверх приговорённых. Бурешичи пытались сопротивляться, но, связанные по рукам и ногам, могли только дёргаться в бесполезных попытках освободиться. Их рассадили на рее, будто диковинных птиц, и накинули на шеи петли. Каждого придерживали по двое матросов, ожидавших команды. Хотя особой нужды в этом уже не было: чувствуя приближение смерти, все трое оказались будто парализованы, и даже старший из братьев прекратил выкрикивать ругательства в адрес Драгана.

— Знайте которцев, господин майор, — сказал Владич Мозеру, махнув рукой. Три человека полетели вниз, но на половине расстояния до палубы затянувшиеся петли рванули их уже вверх. Глухо хрустнули переломленные шеи, и повешенные закачались на рее. Герр Вильгельм секунду-две наблюдал за этой картиной, затем посмотрел на молодого господаря.

— Человека, которого вы помните по Врмацу, зовут Ульрих Спанхейм. Граф фон Ортенбург, — сообщил он. — В то время он был оберстом отдельной девяносто пятой бригады, базировавшейся в Будапеште.

— Благодарю. Но почему вы рассказываете мне это сейчас?

— Потому что мне думается, вы хотели бы отыскать этого офицера — единственного, кого так хорошо запомнили из детства. И рискну предположить, что вы не из тех, кто станет стрелять в личного врага из-за угла. Граф, к слову, тоже.

* * *

— Неприятно это признавать, дорогой племянник, но комендант прав, — тихо заметил Стефан, когда плеск вёсел ялика уже не был слышен. Они с Драганом и капитаном стояли у того же борта, с которого только что спустились в судёнышко оба офицера. — Превлака и Мамула хорошо укреплены. Плюс гарнизоны в Будве, Тивате и Херцег-Нови.

— С ними уже покончено, — повернулся к аббату парень. — Тиват мы взяли почти без боя, в Будве обошлось малой кровью. Тяжелее пришлось в Херцег-Нови, но там нам помог счастливый случай. Ты знаешь квадратную башенку на западной стороне крепости Шпаньола?

— Что-то не припоминаю.

— Не важно. Один старик явился к командиру тамошнего отряда, Коньовичу, и рассказал, что ещё его дед мальчишкой как-то провалился в лаз на склоне горы Байер, по которому прошёл под Шпаньолу и обратно.

— Таких легенд много, — улыбнулся Стефан. — Я слышал, что Шпаньола соединена ходами с Форте Маре и Канли Кулой.

— Соединена. Через них мы и взяли нижние крепости, — подтвердил Драган. — И лаз — не легенда. Люди Коньовича обыскали склон, и действительно нашил неширокую расщелину, промытую дождями. Через нее они смогли попасть в подземный ход. Похоже, эту квадратную башенку строили ещё боснийцы, а ход прежде выводил к подножию скалы. Нижняя его часть оказалась завалена, но верхняя уцелела. Для австрийцев было большим сюрпризом, когда внутри Шпаньолы появились наши бойцы.

— Значит, майор несколько поторопился с выводами, — удовлетворённо кивнул аббат. — И у нас теперь немного больше артиллерии.

— Восемь мортир и двенадцать горных пушек. Шесть паровых катеров и канонерская лодка «Прага», которая вчера зашла на рейд Будвы.

— Вот это действительно удача! — обрадовался Стефан. — Но всё же Превлака и Мамула… — лицо аббата снова выразило обеспокоенность. — В крепостях, скорее всего, пока что не знают о восстании. Но узнают, как только туда доберутся люди майора Мозера.

— Они туда не доберутся, — спокойно заметил Владич.

Повисло молчание. Драган стоял вполоборота к двоюродному деду, рассматривая тёмную массу гор на полуострове Луштица. Стоянович ухмылялся.

— То есть их сейчас… — Стефан не договорил. Ему стало тошно, и он совершенно другими глазами посмотрел теперь на внука своей сестры.

— Нет, — молодой господарь повернулся к аббату. — Просто к тому моменту, когда колонна дойдёт до бухты, Мамула уже будет в наших руках. Ты ведь сам сказал, дядя: какая удача, что к нам попала канонерка. Было бы глупо не воспользоваться таким шансом, верно?

* * *

Комендант Мамулы, оберст-лейтенат Пауль Эдер, поднятый с постели ординарцем, появился у главных ворот крепости в самом плохом настроении. Недовольство, однако, быстро сменилось недоумением, а недоумение — тревогой. У далеко выдававшегося в море каменного мола, где обычно были пришвартованы три паровых катера Мамулы, сейчас покачивались на волнах пять катеров и приземистый вытянутый силуэт канонерки.

Оберст-лейтенант узнал «Прагу», и её присутствие у мола встревожило Эдера ещё больше. Он быстрым шагом двинулся к причалу, в то время как навстречу коменданту шли усталые солдаты, перемазанные в грязи и пороховой копоти. Пехотницы отдавали честь несколько небрежно, но сейчас герра Пауля это не волновало. Он заметил офицера в форме лейтенанта, стоявшего у трапа, и, видимо, командовавшего разгрузкой.

— Вы кто? Что здесь происходит? — требовательно поинтересовался Эдер. Офицер — смуглый, длинноусый, отдал честь так же небрежно, как и его люди, после чего представился:

— Поручик Эстерхази, господин оберст-лейтенант.

Герр Пауль с подозрением оглядел спокойное равнодушное лицо.

— Вы венгр?

— Так точно, господин оберст-лейтенант.

— Почему вы здесь? Кто приказал выгрузку?

— С вашего позволения, выгрузку приказал провести фрегатен-лейтенант Рау.

— А где он сам? — поинтересовался комендант, наблюдая, как с канонерки сходят всё новые и новые солдаты. Некоторые были вообще без мундиров, в одном только исподнем. У многих не было при себе винтовок, и почти все демонстрировали многочисленные повязки, говорившие о совсем недавнем и явно жестоком сражении.

— С вашего позволения, господин оберст-лейтенант, он в своей каюте. Пуля в пояснице.

Пауль Эдер судорожно сглотнул.

— Какая ещё пуля?

— Черногорская, господин оберст-лейтенант. Сегодня вечером они напали на нас в Будве.

— В Будве?! — комендант в ужасе посмотрел на поручика. — А что же оберст-лейтенант Вернер?

— Убит, — с прежним спокойствием отчитался поручик.

— А крепость?

— Захвачена.

— Да как такое может быть! — в отчаянии воскликнул герр Пауль, оглядываясь на громаду Мамулы за своей спиной. Первые из эвакуированных с материка солдат уже скрылись в воротах. Те, кто увереннее держался на ногах, помогали раненым товарищам брести вверх

— Мы их недооценили, господин оберст-лейтенант, — пояснил Эстерхази. — Нападение было внезапным.

— Но я же час тому назад связывался по телеграфу с Будвой! Оттуда передали, что всё в порядке.

— Похоже, телеграфисту пришлось передать то, что ему приказали. Чего только не сделаешь под дулом револьвера.

— Не забывайтесь, поручик! — рявкнул комендант, зло посмотрев на венгра. Тот лишь ухмыльнулся и скосил глаза вниз. Что-то в этом движении насторожило Эдера, и тот невольно тоже посмотрел вниз. В руках у поручика был револьвер, и дуло его было направлено в живот герра Пауля.

— Что всё это…

Позади тихо ойкнул ординарец, когда в спину ему упёрлось остриё штыка.

— Это значит, — под длинными усами блеснула белозубая усмешка, — что всё в порядке.

* * *

— А я-то принял вас за человека чести, — холодно заметил майор Мозер.

Он и господарь Владич стояли лицом к лицу на берегу у деревеньки Жаница. Солнце ещё не поднялось из-за гор, но в сером предрассветном сумраке было хорошо видно двигавшуюся массу австрийских солдат. Пропылённые и уставшие после ночного перехода по горным тропам, люди бросали на гальку пляжа свои винтовки и штыки, и шли дальше на юг под конвоем вооружённых повстанцев.

— Я полностью выполнил всё обещанное, — возразил Драган. — Но я никогда не обещал вам не пытаться снова взять вас в плен.

— Как изящно, — оценил герр Вильгельм.

— Вы несправедливы, господин майор.

— В самом деле?

— Я ведь мог бы просто приказать расстрелять ваш отряд прямо здесь, на пляже.

— Вы бы не рискнули, чтобы раньше времени не переполошить Превлаку, — с кислой миной ответил австриец.

— Превлака и без того переполошилась. Света уже вполне достаточно, чтобы в бинокль можно было различить движение на берегу. В крепости наверняка захотят узнать, что тут происходит. Кроме того, я не думаю, что оберст Акош позволит застать себя врасплох.

— Оберст-лейтенант Эдер тоже не позволил бы, если бы не ваша подлость, — процедил Мозер.

— И снова вы несправедливы. Это война. Я всего лишь стараюсь сберечь жизни своих людей, а заодно, так уж вышло, сохранил жизни и вашим. Но вы, если желаете, можете застрелиться прямо сейчас. Дать вам револьвер?

Герр Вильгельм смерил парня взглядом, в котором яснее ясного читалось, что единственный выстрел из предложенного револьвера он скорее потратит на самого Драгана. Владич усмехнулся.

— Хотите личное соглашение, господин майор?

— Не хочу.

— И всё-таки выслушайте моё предложение. Если вы доставите в Превлаку моё письмо, и оберст Акош примет мои условия, я обещаю отпустить лично вас на все четыре стороны.

— С чего вдруг такая щедрость? — настороженно поинтересовался Мозер.

Владич пожал плечами.

— Можете рассматривать это как мою благодарность за то, что вы не сожгли Котор. Вы ведь могли. Несмотря на нехватку припасов и то, что пришлось бы пожертвовать пленниками. Далеко не каждый офицер на вашем месте выбрал бы человечность.

— Оставьте эту ваш патетику, юноша.

— Хорошо. Скажем иначе: многие в Вене посчитали бы, что бунтовщик — это тот же бандит. А с бандитами не ведут переговоров и не поступают по совести. Разве нет?

Майор промолчал.

— Именно поэтому, из уважения к вам, я и предлагаю это личное соглашение. Можете прочесть моё послание к командиру вашей бригады перед тем, как отвезёте его. Там нет ничего секретного.

— А если оберст Акош не согласится?

— Можете присоединиться к гарнизону и оборонять крепость. Я не прошу уговаривать его, я прошу всего лишь доставить письмо. И, если потребуется, подтвердить, что написанное — правда.

— Дайте угадаю: снова будете угрожать вашим даром? — майор скрестил на груди руки, глядя на тёмный массив острова и крепости Мамула, и на полускрытый утренней дымкой мыс Превлака вдали.

— Верно, — усмехнулся Драган. — И вы, и ваш командир, и каждый житель Боки Которской знают, что на мысу нет источников пресной воды. Все запасы её — в дождевых цистернах под крепостью. Барон Карл фон Йон — человек благородного происхождения. Вы ведь понимаете, что это значит с точки зрения крови?

— Вряд ли одного барона достанет, чтобы взорвать Превлаку, — проворчал Мозер.

— Конечно. Но его вполне хватит, чтобы испортить запасы питьевой воды в цистернах. Я как-то слышал о моряке, который смог продержаться в шлюпке пять дней, пока его не подобрало проходившее мимо судно. Но это скорее исключение. Мне нет нужды тратить боеприпасы и рисковать бойцами — жажда всё сделает за нас.

Глава 15. Майор Мозер

Белые мундиры австрийских пехотинцев усеивали зелёные склоны горы, словно целая дивизия прачек решила разложить на Витальине бельё для просушки. Впрочем, ни одна прачка не стала бы сушить постиранное среди клубов жирного чёрного дыма. Он тянулся к небу из многочисленных воронок, из-за которых узкий перешеек походил теперь на поеденную мышами головку сыра.

Оберст Эрнье Акош мужественно принял известия о падении Котора, Херцег-Нови, Будвы и Мамулы, и по достоинству оценил угрозу лишить его гарнизон запасов пресной воды. Атака началась примерно через час после получения гарнизоном ультиматума, с мощного обстрела из всех имевшихся в крепости орудий, которые перепахали склоны Витальина и Луштицы в надежде уничтожить засевших там повстанцев.

Барон не стал зря тратить снаряды на бомбардировку Мамулы, предпочтя вместо этого навести ужас на округу. На восточном берегу пролива горели Жаньиц, Зелиника и Клинцы. На западном несколько снарядов залетели даже в укрытую за горой Нивице. Некоторым утешением был тот факт, что австрийцы располагали лишь 90-миллиметровыми полевыми орудиями и лёгкими мортирами. Херцег-Нови был виден из крепости, как на ладони, и будь в Превлаке тяжёлая артиллерия, город наверняка сравняли бы с землёй.

Драган на этот раз лично возглавил батарею, ещё ночью доставленную из Шпаньолы и укрытую у гребня горы Кобыла. Ниже, к югу, под гребнем соседнего холма, залегли цепью пехотинцы в ожидании австрийского наступления. Позиция была хорошей, но небезупречной — шрапнель разрывных гранат время от времени находила среди бойцов очередную жертву. Отвести же людей выше и укрыть на Кобыле не было возможности: даже привычные к родным горам повстанцы не успели бы быстро спуститься вниз и блокировать полуостров. Узкое «бутылочное горлышко» Витальина было единственной возможностью перехватить весь гарнизон Превлаки, и тем самым как можно дольше не давать Дубровнику узнать о восстании.

Австрийцы пошли на прорыв ближе к полудню 6 мая. Укрытая в зарослях дорога обеспечивала им хоть какую-то защиту вплоть до того момента, как голова колонны оказалась у самого узкого места полуострова. Здесь дорога делала небольшую петлю, предательски прижимаясь к самому берегу Боки — и когда первые ряды белых мундиров

Шквал свинца и стали смёл белые фигурки с берега. Офицеры попытались продвинуться со своими подразделениями напрямик, несмотря на густые плотные заросли, но и здесь огонь мортир накрывал наступающих. Вскоре над местом побоища тут и там к небу потянулись струйки дыма: горели тесно стоящие вместе акации, лавры, оливы; пламя расползалось по земле, пожирая сухую прошлогоднюю траву.

И из этой пелены снова пошли в атаку австрийцы. Драган приказал продолжать огонь по «бутылочному горлышку» Витальина, но уже понимал, что отчаявшегося противника это не остановит. Преодолевшие полосу обстрела солдаты рассыпались цепью, с яростью продираясь вперёд. Позади остался первый, более низкий холм. Затем половина подъёма на второй, повыше — и тут по склону Кобылы прокатился протяжный, печальный плач волынок-гайд. Глубокий сильный звук был выбран как самый надёжный сигнал, и по нему повстанцы, дожидавшиеся за гребнем, появились перед наступающим противником.

Перестрелка длилась с полчаса. Австрийцы то откатывались к подножию холма, то снова принимались мужественно наступать, устилая землю убитыми и ранеными. Мортиры молчали, боясь задеть своих, и, в конце концов, бой перешёл в рукопашную на гребне. В какой-то момент Драган в бинокль увидел, как ближе к центру белые мундиры, перевалив верхнюю точку, принялись спускаться по склону со стороны Кобылы. Владич уже решил было, что оборона прорвана — но, всмотревшись, понял, что вражеские пехотинцы просто проскочили среди сражающихся и теперь удирают со всех ног. Десятка два черногорцев преследовали их, паля вслед убегающим, а, настигнув, приканчивали саблями и топориками.

Парень ещё успел заметить майора Мозера, с револьвером в одной руке и саблей в другой. Герр Вильгельм повёл солдат в очередную атаку, но пороховой дым окончательно затянул поле боя, и только мелькание чёрных и белых пятен в этой пелене говорило о том, что сражение продолжается. Спустя ещё полчаса пыль и дым начали понемногу рассеиваться, а выстрелы звучали теперь всё реже и реже. Наконец, по тропе к батарее поднялся запыхавшийся, с трудом переводящий дух посланец — паренёк лет четырнадцати — и выпалил, улыбаясь во весь рот:

— Победа, господарь!

Драган внимательнее присмотрелся к нему:

— Я тебя уже видел прежде?

— Да, господарь. В Ратуше.

— Верно, — Владич теперь узнал стрелка, пришедшего ему на помощь при штурме Ратуши. — Как тебя зовут?

— Марк Савич, господарь.

— Идём.

Они спустились с горы — Милан и десяток охранявших Владича черногорцев следовали по пятам — и, преодолев следующий подъём, вышли на соседний гребень. Дорога заняла минут пятнадцать, так что Драган мысленно порадовался собственной предусмотрительности. Выжидай повстанцы в засаде на Кобыле, австрийцы вполне могли перегруппироваться на дороге внизу и прорваться, нанеся сплочённый удар в одном месте. Или вообще уйти к адриатическому берегу, чтобы пробираться на север вдоль него.

Навстречу господарю вышел Лазарь Стоянович. С ног до головы залитый кровью и почерневший от копоти, он сейчас походил на усталого, но довольного демона. Рядом с ним шагал невысокий щуплый человек с длинными усами, который при виде Драгана улыбнулся и, изобразив австрийское военное приветствие, представился:

— Поручик Эстерхази.

Потом рассмеялся на недоумевающий взгляд Владича, и пояснил:

— Никола Йованович. Это я командовал захватом Мамулы.

— Рад наконец познакомиться лично, — Драган с жаром пожал руку маленькому «венгру».

— Чисто сработали, господарь, — обвёл рукой поле боя Стоянович. — Ни один не ушёл.

— Скольких мы потеряли?

— Сейчас считаем, но что-то около сотни, — чуть помрачнел Лазарь.

— А австрийцы?

— Три четверти убитыми, остальные живы, но из раненых не все доживут до утра. Много тяжёлых.

— Всё равно нужно всем оказать медицинскую помощь, насколько это в наших силах. Лазарь, ты видел майора Мозера?

— Видел, — контрабандист пожал плечами и, повернувшись, повёл их за собой.

Тело майора лежало метрах в ста от того места, где его в последний раз заметил в бинокль Драган. Австрийский ветеран так и не выпустил из рук ни револьвер, ни саблю — правда, клинок последней был сломан почти у самого основания. Вокруг на земле темнели пятна крови. Мундир майора был изорван в клочья, открывая ужасающего вида колотые и рубленые раны.

— Он в одиночку успел убить троих, пока его не прикончили, — пояснил Стоянович.

— Очень жаль, — отозвался Драган, и на вопросительные взгляды своих спутников добавил:

— Это был достойный человек. Жаль, что судьба сделала нас врагами.

— Оберст-лейтенант фон Йон вон там, — указал рукой Лазарь. — Этому досталась пуля в затылок, когда пытался скрыться.

— А барон Акош?

— Жив, но, думаю, он как раз из тех, кто не дотянет до рассвета.

— Где он?

Вслед за контрабандистом Драган спустился в долину между первым и вторым холмом. Здесь на расстеленных на земле солдатских одеялах лежали раненые австрийцы. К удивлению Владича, между солдатами медленно перемещались старые женщины в чёрном, подававшие то одному, то другому кувшины с водой. Завидев делегацию, к ним подошёл сухощавый пожилой мужчина с роскошными бакенбардами, на ходу снимая круглые очки и протирая их вынутым из кармана платком. Когда он снова водрузил очки на нос, Драган заметил, что одно из стёкол треснуло.

— Я гарнизонный врач Превлаки, майор Герман Рёдер.

— Здравствуйте, доктор.

— Могу я попросить о помощи? Мне нужны ассистенты, медикаменты. Место, куда можно перенести раненых.

Драган внимательно вглядывался в усталые серые глаза; в печальные, «домиком», брови. Потом спросил:

— Доктор, могу ли и я попросить вас о помощи? У нас не хватает профессиональных медиков.

— Разумеется, — австриец снова снял очки и принялся нервно протирать их. — Я врач. Я сделаю всё, что смогу, безо всяких различий.

— Благодарю. Где оберст Акош?

— Идёмте.

Владич сделал знак своим спутникам остаться, но Милан проигнорировал указание и двинулся вслед за господарем, отстав всего на пару шагов.

Венгр, настоящий великан почти двух метров ростом, вытянулся на сером солдатском одеяле под низкой кривой оливой. Глаза его были закрыты, дышал он мелко и часто. На лице справа, чуть выше брови, была глубокая запёкшаяся рана, тянувшаяся со лба на ухо. Грудь перехватывали полосы бинтов, сильно напитавшиеся кровью.

— Шрапнель, — коротко пояснил Рёдер. — Нужна немедленная операция, и даже тогда гарантий дать не могу.

Будто услышав его, барон открыл глаза и мутным взглядом оглядел врача и обоих черногорцев. Затем, остановившись на Драгане, издал звук, который, видимо, должен был обозначать ироничную насмешку.

— Не повезло, — пробормотал Акош, снова прикрывая глаза.

— Милан, возьми четверых бойцов, пусть его перенесут в крепость. У вас ведь там есть всё необходимое, господин майор? — Владич повернулся к врачу и увидел, как лицо того мучительно скривилось:

— У меня было там всё необходимое.

— То есть как это

Вместо ответа Рёдер достал из внутреннего кармана часы, открыл крышку. Внимательно изучил циферблат, медленно закрыл часы и вернул их в карман.

— Крепость взлетит на воздух через двадцать две минуты.

— Сволочи, — бросил сквозь зубы Драган, срываясь с места.

* * *

Уже много после он толком не мог вспомнить, а тем более объяснить, каким образом всё получилось. Эпизоды этих двадцати двух минут рассыпались, как осколки битого стекла, и всплывали иногда перед мысленным взором только отдельными застывшими секундами. Вот Стоянович указывает место, где погиб барон фон Йон, и Драган на бегу начинает раскрывать свою наваху. Вот он несётся по пыльной каменистой дороге к громаде крепости на мысу — невероятно тихой после недавних канонад. Бежит, и чувствует, как каждый камушек злобно впивается в ноги через подошву опанок.

Вот он, с ног до головы перемазанный в успевшей подсохнуть крови барона — благородной крови — влетает в распахнутые ворота Превлаки, и замирает на мгновение в растерянности. Ему кажется, что где-то в глубине уже нарастает рокочущий гул, что сейчас вокруг встанет огненная стена, и история Владичей закончится навсегда. Драган падает на колени, снова раскрывает верный нож — но на изрезанных и исколотых за эти два дня ладонях и пальцах уже нет живого места.

Тогда парень пропарывает кожу с тыльной стороны, от плеча и до запястья, слева и справа. Неглубоко, но этого достаточно: разрезанные рукава рубашки заливает его собственная кровь, а с ней приходит и знакомое ощущение силы, до поры рассеянной вокруг, но вдруг начавшей собираться в единой точке. Осознание, что фон Йон не солгал, отзывается где-то в душе бешеной радостью, и сконцентрированный сгусток энергии мощным импульсом раскатывается по крепости. Солнце палит нещадно, над камнями всё ещё витает кисловатый запах пороха от орудийных стволов, и подземный рокот, кажется, теперь стал настоящим, таким явственным…

* * *

Драган открыл глаза, но вокруг царила непроглядная мгла. Хотел было заговорить — но пересохшие губы едва шевельнулись. Попытался двигаться, но не ощутил ни рук, ни ног. Холодный липкий страх парализовал парня, будто невидимая рука схватила его между лопаток за позвоночник, и скрутила всё тело в тугой узел.

Но если он ощущает лопатки и позвоночник… Владич снова попробовал пошевелиться, и знакомый недовольный голос произнёс:

— Это становится плохой традицией.

Мокрая губка коснулась рта, и Драган жадно приник к ней. Стало легче, хотя хрипло произнесённые в темноте слова будто не принадлежали ему:

— Долго я так?

Зачеркало кресало, затеплился огонёк светильника.

— Сможешь глотать? — вместо ответа поинтересовалась Эва, одной рукой осторожно приподнимая его голову, а другой поднося к губам чашку с водой. — Доктор сказал, тебе нужно много пить, а как пить, если ты лежишь трупом. И губкой много не напоишь.

Он сделал несколько глотков, с шумом выдохнул. Горло теперь уже саднило меньше, и голос был не таким охрипшим:

— Доктор? Австрийский майор?

— Да.

— Где мы?

— В Превлаке.

— Сколько?

— Четыре дня, — помедлив, призналась госпожа Милошевич. — Мы боялись, что ты не выберешься.

— Значит, крепость цела?

— Цела? Да ты испортил все часовые механизмы! Не только заложенные заряды — встали даже часы у доктора.

— Он же был… Километрах в трёх? — растерянно уточнил Драган.

— Примерно так. Поэтому мы и опасались худшего.

— А что барон?

— Кто?

— Австрийский командующий.

— Жив. Правда, он тоже до сих пор не пришёл в себя. Но доктор доволен. Он сделал операцию, и нагноения вроде бы нет. Так что, скорее всего, барон поправится. Хотя это не точно.

— Сколько мы в итоге потеряли?

— Сто восемнадцать человек, — прикусив губу, сообщила Эва. — Ещё двадцать три остались калеками — руки, ноги, глаза… Но мы победили.

— Мы ещё не победили, — Владич теперь более настойчиво попытался сесть.

— Не вздумай! Доктор сказал, тебе нужно лежать минимум неделю!

— У нас нет этой недели.

— А без тебя у нас нет дара — и, стало быть, никаких шансов. Мы победили, слышишь? Все австрийцы в Боке Которской или мертвы, или в плену. Ни один не ушёл в Дубровник.

— Они ведь уже присылали проверяющих, узнать, что с телеграфом?

На губах девушки заиграла хитрая улыбка:

— Не присылали.

— Как это? Но майор Мозер говорил…

— Мы починили линию и… хм… убедили телеграфиста передать то, что нам было нужно.

— Каким образом?

— Лазарь предложил ему выбор: пятьдесят флоринов и свобода после окончания войны — или пуля в лоб здесь и сейчас. Телеграфист сделал разумный выбор.

— Он мог передать какой-нибудь условный знак. Что-то такое в коде, что насторожит Дубровник и заставит действовать.

— Мог. Но Лазарь предупредил его, что в случае подобных… ммм… «ошибок», это будет уже не пуля в лоб, а старый добрый османский кол. Ты видел когда-нибудь, как сажают человека на кол?

— Нет, — растерянно заморгал Драган.

— Я тоже. И телеграфист не видел. Но Лазарь заверил его, что в детстве наблюдал подобную казнь, и прекрасно помнит, что и в какой последовательности делал палач. Казнённый умирал несколько часов.

— Хорошо, — парень ненадолго прикрыл глаза. — Стало быть, у нас есть отсрочка.

— Не вечная, конечно, — уточнила Эва.

— Позови, пожалуйста, Лазаря и Милана. Который сейчас час?

— Примерно восемь вечера. Среда, десятое мая.

— Тогда только Лазаря и Милана. А завтра утром — командиров всех отрядов. У нас полно работы, мы столько времени потеряли зазря. Погоди, Эва! Скажи ещё — что в Боке?

— А что в Боке? — уклончиво переспросила девушка.

— Уроши, Праляки, Недичи, Цакташи, Павеличи, — отчеканил Драган, в неверном свете масляного светильника пытаясь понять выражение её лица.

— Да-да, те, кто встал на сторону австрийцев… — она помолчала, потом вздохнула. — Ну а ты сам-то как думаешь?

— Эва…

— В Боке война. Всех против всех.

Глава 16. Белые цветы качима

— Г-господарь! Живой! — Милан чуть не плакал от счастья. Драган улыбнулся.

— Живой, не бойся. Поживу ещё.

— Владичей так просто не согнёшь, — довольно оскалился капитан Стоянович.

— Каждому своё отмеряно, — заметил парень. — Видно, пока не время мне.

За его спиной Эва едва заметно вздрогнула при этих словах, и с неодобрением посмотрела на молодого господаря.

— Лазарь, бери своего «Дельфина» и на всех парусах иди в Венецию. Увидишь Вука Балача, расскажешь ему, как у нас тут сладилось, и попросишь действовать. Он знает, что нужно делать.

— Старый Балач, конечно, человек уважаемый, — осторожно заметил Стоянович. — Но, боюсь, один он нам мало чем сможет помочь.

— Думаю, ты ещё удивишься, сколько пользы может принести репутация одного-единственного человека, — усмехнулся Драган. — Останешься при нём, пока он сам не направит тебя назад.

— Надолго,

— Думаю, не слишком, но, может быть, с месяц подождать придется. Ты сам всё поймёшь, когда прибудешь на место.

— Когда мне отплывать?

— Сегодня же. «Дельфин» всё ещё в Херцег-Нови?

— Нет. Мы пришвартовались в Мамуле. На всякий случай.

— Ценю твою предусмотрительность, — похвалил Владич. Лазарь хитро прищурился.

— Милан, ты тоже собирайся в дорогу.

— З-за море, г-господарь?

— Нет. Отправишься в Цетинье. Доставишь от меня письмо князю Николе Петровичу.

— Будем просить помощи у Черногории? — понимающе кивнул Лазарь.

— Нет. У России.

Оба мужчины и Эва уставились на господаря в изумлении. Драган, покряхтывая, сел на койке, облизал потрескавшиеся губы и продолжил:

— Ни Черногория, ни Сербия нам не помогут. Их самих запросто могут съесть или турки, или австрийцы. Никола Черногорский и Милан Обренович сейчас помогают боснийским и герцеговинским повстанцам, но это лишь до тех пор, пока великие державы позволяют им выказывать гонор перед турками. После встречи в Берлине всё может круто поменяться.

— Турок, я слышал, в Берлин не пригласили, — вставил Стоянович.

— Бисмарк к тому же назначил эту встречу на девятнадцатое мая, — подхватил Владич. — День, когда Сулейман Великолепный выступил в поход на Вену, в котором потерпел поражение. Интересно было бы узнать, канцлер так хотел задобрить австрийских соседей, которые наверняка до сих пор обижены на него за проигранную войну, или же унизить турок. Хотя, может, то и другое разом.

— Осталось девять дней, — уточнила Эва.

— Именно, — парень встретился взглядом с единственным глазом пастуха. — Милан, я прошу пойти тебя и Лазаря, потому что вам двоим верю безоговорочно. Никого другого с таким важным заданием я послать не могу. А речь сейчас идёт о судьбе всей Боки, и всех её людях. Это куда важнее одной моей жизни.

Пастух молча кивнул.

— В Цетинье, если князь Никола начнёт темнить, попробуй сам разыскать русского советника. Для него я дам тебе второе письмо. Учти, он может быть инкогнито. То есть не под своим именем, и в нашей, а не русской, одежде. Только твёрдо убедись, что это тот, кто нам нужен — сейчас там такая кутерьма, при дворе кого только ни трётся. Когда закончишь в Цетинье — отправляйся в Белград. Для этого у тебя будут ещё два письма: к князю Милану и к русскому консулу. Даже если Никола Черногорский пока не определился, с кем ему лучше — с Веной или Петербургом — в Белграде-то уж точно держатся пророссийского курса.

— Может быть, стоит послать кого-то вместе с Миланом? Вдвоём спокойнее, да и безопаснее, — предложила Эва. — Не обязательно посвящать второго посланника во все детали…

— Если не посвящать — он не сможет при необходимости продолжить путь сам, и доставить письма. Если не будут доставлены письма — всё предприятие бессмысленно, — Драган задумался. — Но послать кого-то, чтобы прикрыть спину, чтобы помочь в дороге — идея хорошая. Милан, есть у тебя кто-нибудь на примете?

Мужчина пожал плечами:

— К-как скажешь, г-господарь. К-кому доверишь — с тем и п-пойду.

Парень ещё поразмыслил.

— Милан, а ты знаешь Марка Савича? Того, что прибежал к нам на Кобылу после боя?

— Зн-наю, — суровое лицо расплылось в улыбке. — Он с-сын м-моей двоюродной се-естры.

— Пойдёшь с ним?

Пастух кивнул.

— Тогда на рассвете придёте ко мне вместе, я отдам письма и повторю ему инструкцию.

Милан снова молча кивнул.

— Господарь, дозволишь попользоваться погребами Мамулы? — спросил Лазарь.

— Конечно. Бери всё, что нужно. Прилив сегодня, — парень прикинул в уме, — часов в одиннадцать вечера.

— Успеем, — пообещал капитан, и оба посланца вышли прочь.

— Значит, будем кланяться великим державам, — тихо заметила Эва, водя ладонью над пламенем светильника.

— Будем, — спокойно подтвердил Драган. — Без такого покровительства мы просто повторим судьбу прежних восстаний.

— А почему именно русские?

— Их боятся все остальные, — усмехнулся парень. — Боятся — и прилагают максимум усилий, чтобы не допустить роста влияния. Двадцать лет назад это закончилось войной европейской коалиции и высадкой в Крыму. Российская империя проиграла, но ещё бабушка надвое сказала, было ли это действительно поражение. За прошедшие годы Петербург сумел вернуть почти всё, что пришлось уступить. На Чёрном море снова русский флот, всю страну опоясали новые железные дороги, реформирована армия…

— Ты много знаешь и об истории, и о сегодняшнем положении дел, — заметила девушка.

— Наставник постоянно внушал мне, что чтение — источник мудрости, — улыбнулся Драган. — Мне не хватает газет. Без свежих новостей непонятно, что творится сейчас в мире.

— Бумага может лгать.

— Может. Но человек способен научиться различать эту ложь и отыскивать крупицы сокрытой в ней правды.

— И ты научился? — она как-то искоса посмотрела на него.

— Надеюсь, — он задумался, а потом, будто возвращаясь к прерванном разговору, со смехом сказал:

— Ну и русские отчасти похожи на нас.

— Откуда ты знаешь?

— Я с ними встречался. Нет, конечно, они другие, на свой лад. Но есть что-то неуловимо схожее. С одним русским я провёл под арестом две недели, так что было время познакомиться.

Эва нерешительно фыркнула, не зная, удивляться или смеяться.

— Ты… не шутишь?

— Ничуть. Я тогда только-только оказался зачислен в навигацкую школу, и за нарушение дисциплины нас с русским гардемарином отправили на работы в венецианский Арсенал. Когда с утра до ночи вкалываешь с кем-то вместе, иногда начинаешь открывать и себя, и других с неожиданной стороны.

— Несколько опрометчиво судить по одному человеку о целой стране, господарь Владич, — девушка подчеркнула голосом это обращение, но без прежних насмешливых ноток. Драган быстро взглянул на неё:

— Твоя правда. И я знаю, что протекторат России — это всё равно протекторат. Но из всех великих держав я всё равно предпочту русских. Для англичан, французов или немцев мы будем чем-то вроде колонии, просто расположенной под боком, а не на другом краю земного шара. Для австрийцев мы клочок лоскутного одеяла, на которое похожа их империя. С лоскутком не говорят на равных. Власть Стамбула в Которе не примет никто и никогда — к тому же это дряхлеющая власть, и её расцвет давно миновал. Италия… Эпоха венецианцев прошла, а эта новорождённая страна сейчас похожа на ловкача, который пытается с выгодой для себя усидеть разом на нескольких стульях. Ну а Россия, — он снова помолчал, подбирая слова. — У них ведь есть Великое княжество Финляндия.

— Что это? — не поняла Эва.

— Земли на севере, соседствующие со Швецией. Россия присоединила их в начале века, примерно в то же время, когда ушла из Котора. Ты не знала? Русские были в Боке, хоть и недолго. Так вот, Финляндия — часть империи, но со значительной автономией. Ну, а если такое возможно на

* * *

Посланцы отбыли, а утром 11 мая вернулся в свой монастырь аббат Стефан — вернулся, чтобы снова по Боке Которской отправились монахи-бенедиктинцы с вестью от господаря Владича. Драган призывал все влиятельные рода на переговоры, обещая неприкосновенность посланцев. К удивлению многих, приглашение распространялось и на старших женщин, особенно если в какой-то семье не осталось взрослых мужчин. Местом встречи в воскресенье, 14 мая, был назначен крохотный островок Богородицы на рифе, возле Пераста.

Эва заявила, что будет вместе с матерью представлять Милошевичей, поэтому осталась в Превлаке, намереваясь отправиться на переговоры вместе с Драганом. Те редкие минуты, когда Владич не был занят совещаниями со своими командирами, они теперь проводили в беседах. В основном девушку интересовал дар крови — она знала об этом ровно столько же, сколько и другие выходцы из благородных семей, не прошедшие нужного обучения. В субботу, когда солнце только-только перевалило за высшую точку и начало клониться к западу, молодые люди, не спеша, прогуливались по дороге от крепости к месту прошедшей битвы. Десяток бойцов из отряда Владича под командой Вука Радонича следовали впереди и позади в качестве охраны.

— Всё дело в сражении, — объяснял Драган. — Много отнятых жизней и много пролитой крови, в одном месте и в очень короткое время. Поэтому эффект получился таким внушительным. Я пытался всего лишь сломать часовой механизм заложенной бомбы. Вообще-то я даже не был уверен, что у меня это получится.

В Превлаке собранные со всей округи кузнецы всё ещё пытались починить наглухо вставшие поворотные площадки для мортир и подъёмники снарядов в пороховых погребах.

— Это как если бы, — Владич подыскивал сравнение, — я пропустил через себя молнию. В грозу можно увидеть много всполохов на небе, но не каждый из них бьёт в землю. Представь, что я бы собрал эти всполохи в один и указал им, куда ударить.

— Тогда почему ты не был уверен, что у тебя получится? — с недоумением посмотрела на него Эва.

— Потому что это механизм. Бездушное железо. Знаешь, подорвать порох было бы куда проще, но тут требовалось как раз обратное. С людьми тоже проще: человек видит, слышит, осязает, чувствует запахи и вкусы. Это открывает возможности для воздействия.

— То есть тогда, в Которе, когда австрийцы шли через город, а горожане чуть на них не набросились…

— Да, — кивнул Драган и хитро улыбнулся. — Это была своего рода иллюзия. Кроме громового голоса и разбойничьего свиста в ней не было ровным счётом ничего. Но люди сами себя убедили, что за этим может последовать нечто более существенное, и разошлись.

— И тебе всякий раз непременно нужна кровь?

— Жизнь, — уточнил парень. — Требуется отдать хотя бы капельку жизни.

— Постой, — девушка даже остановилась и посмотрела на него встревоженными глазами. — Но тогда выходит, что ты так отдаёшь собственные годы? Дни, минуты?

Он пожал плечами.

— Об этом никто не знает наверняка. Очень может быть.

— Как спокойно ты это говоришь…

— Никто не знает наверняка, чем именно расплачивается за дар и проклятье крови. И никто не знает, где его предел. Надорваться — всегда неожиданность. Правда, это всегда и последний сюрприз в жизни, — парень коротко хмыкнул, но, заметив ужас в медовых глазах Эвы, мотнул головой:

— Не бойся.

— Ты сумасшедший. Ты мне заявляешь, что всё это время мог в любой момент упасть замертво — в Ратуше, или у Морских ворот, или во дворе Превлаки. А потом предлагаешь не бояться?

— Каждый однажды умирает. Велика ли разница — разорвётся сердце, или его проткнёт штык? Из тех, кто погиб тут, на перешейке, благородная кровь была только у барона фон Йона. К слову, даже если бы я не воспользовался ею в крепости, это всё равно можно было бы проверить.

— Каким образом?

— Идём, увидишь.

Он зашагал в сторону второго холма, на гребне которого австрийцы сошлись в рукопашной с черногорцами. Спустя примерно четверть часа Драган разыскивал что-то у его подножия, бормоча себе под нос:

— Нет, вряд ли… А вот похожий куст… Нет, снова не то.

— Что ты ищешь?

— Тело барона фон Йона, — рассеянно заговорил парень, — лежало примерно тут. Постой! Вот, у того камня. Да!

Они обогнули небольшой скальный выступ, и Эва увидела пятно из мелких белых цветов, словно живой коврик устилающее почву возле камня.

— Качим, — пояснил Драган, присаживаясь на корточки. — Он прорастает там, где пролилась благородная кровь. Я много её унёс на себе в крепость. Конечно, было бы гораздо эффективнее взять с собой тело, но времени не было.

— Прекрати, пожалуйста, — тихо попросила девушка. Владич с удивлением оглянулся на неё. Лицо Эвы выражало смесь отвращения и тоски.

— Прости, — он поднялся на ноги. — К этому привыкаешь. Не сразу, постепенно. Меня учили десять лет. Теперь ты понимаешь, почему многие вообще не желают связываться с даром, — чуть тише добавил он. — Чтобы сотворить нечто по-настоящему мощное, неизбежно придётся взять жизнь человека.

— Это всё же не дар, это именно проклятье, — глухо отозвалась девушка.

— Пожалуй. Хотя вообще-то с помощью крови можно и лечить, — он нервно сунул большие пальцы за кушак. Постоял, покачиваясь с носка на пятку. — Только лечить гораздо сложнее. Нужно быть очень осторожным: человек — создание хрупкое.

— Ты когда-нибудь кого-нибудь лечил?

Драган покачал головой из стороны в сторону.

— Даже мой наставник такого не пробовал. Он научил меня теории, но практика… Это как лекарство последнего шанса. Когда уже ничего другого не остаётся. К сожалению, очень часто в таких случаях счёт идет на мгновения, и когда действительно не остаётся ничего другого, лекарство последнего шанса может попросту запоздать. К тому же отнять жизнь легко, а вот удержать её… Для этого, если верить книгам моего наставника, требуется куда больше усилий.

Они постояли еще немного. Потом Владич легонько тронул девушку за плечо:

— Пойдём посмотрим ещё одно место?

— Зачем?

— Просто интересно.

Он повёл Эву за собой чуть выше по склону и остановился у лавра. Одна из нижних ветвей деревца была перебита пулей и, усохшая, висела на тонком лоскутке коры. У корней белел маленький кустик цветущего качима. Драган издал невнятный хриплый звук — то ли довольное восклицание, то ли сдавленный стон.

— Ты же говорил, что здесь не было других погибших с благородной кровью? — удивилась девушка.

— Здесь погиб майор Мозер, — парень окинул взглядом сонный безлюдный пейзаж под жарким солнцем. — Но я не понимаю, — Драган нахмурился, всматриваясь в землю. — Так мало?

— Мало чего?

— Ты же

— Начала? — Эва с тревогой наблюдала за взволнованным парнем, принявшемся расхаживать туда-сюда.

— Ну да. Это то, с чего начинается благородная кровь. У любой самой древней родословной есть основатель. Титулы не существенны, важен сам род, его древность. В наши дни любой банкир или промышленник может купить себе баронство или даже графство, но это не сделает его благородным. И кровь его потомков тоже останется кровью простолюдинов, несмотря на громкие имена. Но кровь может меняться сама, это происходит не быстро, за несколько поколений. Может быть, — Драган посмотрел на одинокие цветы у искалеченного лавра, — может быть, дети майора или его внуки уже имели бы благородную кровь, и даже смогли бы пройти обучение. Интересно, был ли он женат? Тут, конечно, играет роль наследственность от обоих родителей…

Выстрела они не услышали — звук унёс в сторону дувший с Адриатики ветер. Владич лишь заметил, как чуть шире раскрылись глаза девушки. А потом Эва начала медленно-медленно падать вперёд, и белое платье на её груди расцветилось алым.

Глава 17. Высокое собрание

От Пераста до острова прибывших на встречу доставляли лодки, в каждой из которых на вёслах сидело по четыре монаха-бенедиктинца. Перед тем, как им занять места на банках, монахов прилюдно тщательно обыскали три разных досмотрщика, чтобы убедиться, что ни у кого нет с собой никакого оружия. Впрочем, сделано это было больше напоказ, с целью хоть немного успокоить подозрительность собравшихся в отношении друг друга.

Знатных делегатов обыску, разумеется, не подвергали. Однако каждого встречали два священника с иконами — для католиков и для православных — заставляя поклясться в честности намерений и пообещать не проливать кровь на святой земле. Драган и Никола Йованович стояли чуть в стороне, наблюдая, как прибывшие на переговоры проходят эту процедуру, а затем спускаются в лодки, и те по одной отчаливают, направляясь к острову.

На пристани в это утро действительно собрались представители лишь самых знатных родов, которым семьи менее влиятельные доверили говорить от своего лица. Некоторых из них Драган уже видел пятого числа в Которое: благообразного седого Войновича, прибывшего с женой. Маленького, вечно насупленного, с кустистыми бровями Ивелича из Рисана. Пухлого жизнерадостного Палташича, который, похоже, вполне спокойно воспринял «женскую» часть приглашения, и привёз с собой на встречу сестру. Вечно всклокоченный, в круглых очках, этот господарь был владельцем единственной в Боке типографии, где книги печатали ещё с конца XV столетия. Прибыли и те, кто поддерживал австрийцев, причём то ли для того, чтобы не отставать от других, то ли для демонстрации пренебрежения к возможным угрозам, все они тоже привезли с собой жён, матерей или сестёр. Исключение составлял лишь старый Иво Недич: схоронивший всех своих сыновей, он приехал с единственной дочерью.

В Цитадели пленников, конечно, было гораздо больше, чем теперь собралось на встречу: австрийцы, не размениваясь по мелочам, арестовали всех знатных мужчин и мальчиков в возрасте старше десяти лет. Тактика, проверенная временем — и, в определённой мере, погубившая противника. Считая себя в безопасности из-за наличия заложников, австрийцы в большинстве своём расслабились и потеряли бдительность. Впрочем, вряд ли кто-то из них мог бы предвидеть появление в Которе молодого Владича.

Убедившись, что все гости уже отчалили, Драган направился к последней лодке. С ним вместе сели будванцы — Никола Йованович с женой, Гаврило Митров (старая госпожа Митрова прислала с сыном благодарность и извинения: здоровье не позволяло ей покинуть родной дом) и Илия Цакташ. Последний, крепкого вида парень с низким лбом и глубоко посаженными глазами, только неделю как возглавил род. Его отца убили прямо на пороге церкви Святого Фомы в Бечичах, их родовом владении к востоку от Будвы. Стрелка схватить не удалось.

Лодка отчалила и быстро заскользила по мелким волнам, подгоняемая мощными ударами вёсел.

— Соболезную твоей утрате, господарь Цакташ, — сказал Драган, глядя на сгорбившегося на носу Илию.

— Благодарю, — голос у того был каким-то бесцветным. Владичу показалось, что устроившийся слева от него на скамье Никола едва слышно хмыкнул, но с уверенностью он бы этого утверждать не смог.

Лодка ткнулась в причал. Первые прибывшие уже скрылись в церкви, и Драган со своими спутниками, выбравшись на прогретые солнцем камни, последовали за остальными. У дверей храма перебирали в молитве чётки двое оставленных на страже монахов. Как только последние участники собрания вошли внутрь, двери затворились.

Никола повёл жену к двум свободным местам почти у самого алтаря. Гаврило, оглядевшись, двинулся влево, к мужчине лет пятидесяти — Мирко Вукчичу из Херцег-Нови. Цакташ уселся рядом с сонного вида крепышом не старше сорока. Драган знал, кто это, поскольку Йованович указал его: младший из братьев Урошей, Янко. Рядом с ним сидела крохотная сухонька старушка, которая могла бы показаться милой и безобидной, если бы не сверкающий бешеной ненавистью взгляд, каким она одарила Владича. Её парень теперь тоже знал: Елена Урош, мать Янко и покойного Петара.

«Интересно, сколькие из них владеют даром?» — подумал Драган, оглядывая собрание. Разговоры, и без того негромкие, постепенно смолкали, а все лица поворачивались к стоящему в двух шагах от входа парню. Дождавшись полной тишины и всеобщего внимания, он заговорил:

— Приветствую вас, господари. Приветствую вас, госпожи. Для тех, кто не знает меня: я — Драган Владич из Врмаца, страж Морских ворот Котора. Если кто-то сомневается в том, что я тот, кем называюсь, то может спросить обо мне моего двоюродного деда, аббата Стефана Деяновича. Он подтвердит мою личность. Подтвердить её может и моя родная бабка, Милица Владич, в девичестве Деянович. Сейчас она живёт в Венеции, но если пожелаете — можем отправиться к ней в гости, тут ведь рукой подать.

Со скамей донеслось несколько смешков. Драган выждал паузу, потом кивнул.

— Что ж, раз сомнений в моём происхождении нет, то и в моём праве говорить тоже не должно быть. А скажу я коротко, и повторять не стану. Пришло время Боке Которской стать свободной и самой решать свою судьбу. Пришло время забыть старые распри и обиды, и вершить суд не по праву мести, а по закону. Пришло время пробудиться от столетий сна. Мир вокруг давным-давно изменился, и прежним уже не

Он снова замолчал. Со скамьи по левую руку, у самого алтаря, поднялся разменявший восьмой десяток Душан Войнович.

— Красиво сказано, господарь Владич. Вот только я, к примеру, стар уже меняться.

Под церковными сводами снова заплясали смешки.

— И о каких конкретно переменах ты говоришь? — продолжал господарь из Херцег-Нови. — Что прекратить кровную месть и примириться друг с другом — это я понял. Хотя и одна эта задача может оказаться непосильной. А вот что про будущее? И про судьбу Боки? Что конкретно ты сам под этим разумеешь?

— Скупщину, — тут же отозвался Драган. — Пусть в неё войдут по одному представителю от каждого знатного рода, который владеет землями в Боке и окрестностях. Эти места будут наследственными, закреплёнными за родами и землей. И пусть будет по одному выборному представителю от каждого селения, какому сами селения доверятся.

— Селения разные, — возразил Неманя Ивелич. — Что же, и от Херцег-Нови, и от Котора, и от Будвы по единственному выборному?

— И на что нам вообще эти выборные? — проворчал Филипп Праляк. — Да и сама скупщина?

— На то, — посмотрел на него Драган, — чтобы закон принимался всеми и был справедлив для всех.

— То есть чтобы и господарь, и последний нищий были равны? — с лающим смехом отозвался Праляк.

— Перед законом — да. Вольный человек рождён вольным, знатный он или нет, — парень повысил голос, перекрывая поднявшийся ропот. — А смерть за каждым одинаково ходит. Сейчас, по праву кровной мести, тот самый нищий может тебя, господарь, зарезать в кровати. И хоть его потом, скорее всего, разорвут на куски, какая тебе будет разница?

— Пусть ещё доберётся до моей кровати, — процедил сквозь зубы Филипп.

— Захочет — доберётся, — неожиданно подал голос Илия Цакташ. Ропот в церкви стал стихать.

— Что же до твоего вопроса, господарь, — обратился Драган к Ивеличу, — то тут можно обдумать и обсудить. Если не с селения, то с какого-то количества домов. Тем более что есть у нас те, кто живёт на отшибе, не в деревне и не в городе. Не слать же им отдельного представителя.

— Обсудить — это можно, — нехотя согласился Неманя, усаживаясь обратно на своё место.

— Скупщина, собравшись, выберет князя, — продолжил Владич. В зале раздались возмущённые возгласы. Парень поднял руку, требуя тишины. — Наследственного или нет — пусть скупщина и решает. За океаном, в Америке, — выкрики разом смолкли, — главу страны выбирают только на срок. Короли тут, в Европе, правят пожизненно, и трон наследуется. Что лучше будет для Боки Которской — время покажет.

— Не себя ли на княжество метишь? — голос у Янко Уроша был под стать внешности: такой же сонный, с чуть растянутыми гласными.

— Будут выбирать — и себя выдвину. Я других не лучше, но и не хуже, — спокойно посмотрел на него Драган. Мужчина пожал плечами, но промолчал. Снова поднялся Душан Войнович.

— Хорошо, господарь. Скупщина. Законы. Суд, равный и справедливый. Стало быть, будущее, о котором ты говоришь — не под австрийским владычеством? И не под турецким?

— Или французским! — раздался чей-то голос с середины правого ряда.

— Скажи, господарь Войнович, сколько восстаний ты на своём веку видел? — спросил парень. Старик улыбнулся:

— Да я и не сосчитаю.

— И войн?

— И войн. Я ещё помню, как уходили из Котора русские корабли. Хоть и был тогда младше тебя, господарь Владич.

— А скажи, господарь Войнович, была ли хоть когда-нибудь жителям Боки хоть какая польза с тех войн и восстаний?

Старик удивлённо посмотрел на парня.

— Что ты хочешь сказать?

— Хоть раз удалось нам сбросить чужеземное ярмо, и самим на своей земле хозяйствовать? Были тут венецианцы и турки, были французы. Теперь вот австрийцы вцепились в Боку, точно собака в кость.

— Русских забыл, — насмешливо заметил Ивелич.

— Не забыл, — чуть кивнул ему Драган. — И раз уж господарь Войнович помнит, как уходила их эскадра из Котора, то должен также помнить — и не даст мне соврать — что Бока чуть раньше дружно присягала русскому императору. И если бы не поражение от французов, если бы не затянувшаяся на долгие годы война с Наполеоном, как знать. Было бы здесь сейчас свободное Которское княжество под русским протекторатом.

— Протекторат — это не свобода, — бросил Урош.

— Австрийская Далмация — это даже не протекторат, — сощурился Владич.

В церкви повисла звенящая тишина. Однако Янко и на этот раз не стал спорить, и Драган продолжил:

— У Российской империи уже есть такой пример. Есть на Балтийском море, на севере, Великое княжество Финляндия. На Адриатике может появиться Великое княжество Которское.

— Да уж, величия нам не занимать! — снова вмешался весельчак с середины правого ряда. Владич скосил глаза и заметил, что кричавшим был Палташич.

— Разница ровно в том, будем ли мы и дальше гнуть шею под австрийцами, или будем просить союза у русских. Союза, а не рабства.

— Российская империя сейчас набирает силу, — заметил задумчиво Иво Недич. Драган посмотрел в его сторону, потом невольно перевёл взгляд на дочь старика. Девушка была года на два-три старше самого парня и очень красивая. Владич припомнил родословные, которые когда-то преподавала ему бабушка: Катарина Недич была дочерью Иво от третьего брака, самым младшим и последним ребёнком в семье.

«Да уж… Господарь Недич молодым фору даст» — мелькнуло у Драгана, но он постарался тут же отогнать посторонние мысли, возвращаясь к спору. Шум голосов тем временем стал сильнее, некоторые из сидящих рядом на лавках живо спорили друг с другом. Янко Урош пристально рассматривал парня.

— Господари! Госпожи! Дайте тишины! — рявкнул Владич, и в церкви вновь стало тихо.

— Без сильной поддержки нам не выстоять. Прогоним австрийцев — явятся турки, отобьёмся от них — придут французы, итальянцы, англичане или немцы. Желающих достанет. У нас нет современного вооружения, а на одной храбрости теперь много не навоюешь. Что толку, если храбрецов за тысячу шагов косят винтовки? Нужно оружие. Нужны специалисты, которые научат с ним обращаться. Нужна дисциплина, тренировки, организация снабжения. Нужна современная армия. Сами мы такой армии не создадим, и если уж просить кого о помощи — то Петербург.

— Петербург попросить, конечно, можно, — рассудительно заметил Войнович. — Но вот даст ли он ту помощь?

— За спрос денег не берут, — позволил себе улыбнуться Драган.

Старик ухмыльнулся в усы:

— Что верно, то верно.

— Даже если русские согласятся помочь, до того, как придёт от них помощь, оружие, люди, нам нужно будет выстоять перед австрийцами, — снова подал голос Недич.

Это его «нам»

— А это уже как раз вопросы насущные, которые мы сообща и без скупщины можем решить. Да и должны. Во-первых, помощь. Люди у нас есть, но не хватает оружия — значит, нужно его купить. Ближе всего Италия, она с радостью досадит прежним своим хозяевам, особенно если можно на этом заработать.

— На какие деньги покупать? — поинтересовался Урош.

— На наши, — заговорила молчавшая до того женщина в чёрном, одиноко сидевшая на самом краешке правой скамьи, рядом с женой Николы Йовановича. Миниатюрная, она, даже поднявшись на ноги, оказалась не сильно выше сидящих. Однако на голос этой женщины обернулись все.

Кристина Милошевич оглядела собравшихся, задержавшись на несколько секунд на Драгане. Парень знал, что глаза у неё в точности как у дочери — медовые, с искорками. Сейчас эти искорки полыхали пламенем.

— Дадим деньги — и будет оружие, — продолжила она. — Сколько нужно, столько и дадим. Здесь сегодня нищих вроде бы не сидит, — с едкой насмешкой добавила госпожа Милошевич и села обратно на скамью.

— Тысяча флоринов от каждого рода, — отчеканил Драган, и зал прямо-таки всколыхнулся. Недовольное ворчание перемежалось вздохами и ахами, многие неодобрительно качали головами. Владич мельком взглянул на Янко: младший Урош растянул в ухмылке рот, демонстрируя заметно выдававшиеся вперёд верхние зубы.

— Тысяча флоринов от каждого рода, — повторил парень. — Кроме того…

— Есть ещё и кроме? — иронично осведомился Янко.

— Кроме того, те, кто получил от австрийцев владения, должны будут вернуть их, либо выплатить полную рыночную стоимость. Если наследников нет, если род прервался или последние из рода в изгнании, выплаты поступают в государственную казну, и до возвращения изгнанников также будут использоваться на нужды страны.

— Страны у нас пока ещё нет, — заметил Палташич, но хотя в голосе его слышалась прежняя смешливость, Драган заметил, что издатель через зал смотрит прямо на Уроша.

Со своего места встал Иво Недич. Гомон стих. Старик раскрытой ладонью провёл по длинным пышным усам, потом гордо вскинул голову и глаза в глаза посмотрел на Драгана.

— Справедливо, — сказал он. — Я дам тысячу и оплачу земли, которые мне отписали австрийцы. При условии, — он чуть наклонился вперёд, — что то же самое сделают остальные.

— Я сделаю, — поднялся Илия Цакташ. — Но я хочу, чтобы убийца моего отца был выдан мне.

— Ты кого-то обвиняешь, господарь? — обратился к нему Владич.

— Йовановича! — указал на Николу парень. Тот нахмурился, а сидящая рядом жена схватила мужа за руку.

— А есть у тебя доказательства? — спокойно уточнил Драган.

— Нет, — сжал губы Илия.

— Тогда это лишь слова.

— Моё слово против его!

— Господарь Цакташ! — чуть повысил голос Владич, но этого оказалось достаточно, чтобы зал затих в тревожном молчании. Янко Урош с ещё более широкой ухмылкой глядел на парня. — Если позволишь, к этому вопросу мы вернёмся немного позже. Я тебе это обещаю. И я объясню, какие именно доказательства следует предоставить.

Илия ещё секунду-две стоял, но потом опустился на скамью.

— Все согласны с решением? Тысяча флоринов с рода и возвращение украденного австрийцами?

— Да. Да! Да… — собравшиеся откликались кто тише, кто громче, кто решительно, кто с неохотой.

— Нет, — внятно и чётко донеслось до Драгана. Янко Урош оглядел собрание. — Нет. И не подумаю. Жалкое зрелище! — мужчина медленно поднялся. — Мальчишка вещает вам, а вы, как овцы на бойне, слушаете и киваете! Русские? Какие русские! Их уже раз побили в Крыму, и побьют снова, едва только те сунут нос в Европу. Или вы решили, что Австро-Венгрия ослабла? Что это колосс на глиняных ногах? Поберегитесь, господари. А то как бы падающий колосс вас не придавил, — он цедил слова сквозь зубы, и кое-кто из присутствующих, как заметил Драган, уже начал хмуриться, а старый Войнович с силой сжал кулаки. — Австрийцы вернутся, и через месяц-другой этот вот мечтатель со своей скупщиной и судами будет висеть на стене Котора. Над своими любимыми Морскими воротами. А с ним вместе, в рядок — те, кто поверил в эти бредни. Хотя…

Янко замер вполоборота к Драгану, и если его старший брат походил на медведя, то младший Урош напоминал скорее вставшего на задние лапы волка.

— Хотя, может быть, и не будет. Потому что я его прикончу раньше. По праву кровной мести, от которого вы тут так дружно решили откреститься, — мужчина медленно повернулся всем корпусом к парню. Урош был на голову выше Драгана и шире в плечах, мосластый и крепкий, без капли жира.

— То есть ты, господарь Урош, хочешь сказать, — с холодным равнодушием уточнил Владич, — что твоего старшего брата прикончил пятилетний мальчик? Славный же воин был Петар.

Янко посерел от злости.

— Нет, не за Петара я тебя кончу, щенок. А за свою племянницу.

— Племянницу? — Драган скрестил на груди руки и изобразил удивление.

— Плохо слышишь? За Эву Урош. Что же ты, Кристина? — покосился он на невестку. — Что же не спросишь, где твоя дочь? Она ведь была с ним.

— Потому что я знаю, где она, — тихо отозвалась женщина. В церкви теперь висела гробовая тишина, и каждое слово госпожи Милошевич, хоть и произнесённое слабым голосом, было отчётливо слышно.

— В могиле, — мрачно кивнул Урош.

— Нет, — спокойно заметил Владич. Лица всех повернулись к нему.

Парень высвободил руки и принялся нарочито неспешно стягивать с левой перчатку. А когда снял, поднял вверх. Безымянный палец был отрезан до первой фаланги, и бурый край раны только-только начал подживать. Ярош насмешливо приподнял брови:

— Что это?

— Это — моя жертва за жизнь Эвы Милошевич. Которую ты, господарь Урош, пытался отнять.

Глава 18. Око за око

— Это лишь слова, — презрительно скривился Урош и покосился на Цакташа.

— Конечно, — любезно согласился Драган, и тоже повернулся к Илии. — Господарь Цакташ, позволь я покажу, как должны выглядеть веские доказательства чьей-либо вины. Эй, люди! — крикнул он.

Дверь за алтарём открылась и в главный зал вышли человек пять-шесть монахов, рослых и крепких. Двое тащили человека, который явно был не в состоянии идти сам. Собравшиеся настороженно рассматривали странных бенедиктинцев, но оружия при тех не было. Пленник, выволоченный в центр помещения, был оставлен, но сопровождающие отступили всего на шаг.

Одежда на человеке была изодрана, лицо и руки покрывали свежие раны в запёкшейся бурой корке крови. Под правым глазом набух лиловый сгусток. Пленник с трудом приподнялся на руках, мутным взглядом обвёл собравшихся. Увидел Драгана и вздрогнул. Потом заметил Янко, и вздрогнул снова.

— Кто ты? — требовательно спросил его Владич, продолжая при этом смотреть

— Деян Вереш, господарь, — потрескавшиеся губы шевелились с трудом.

— Откуда ты?

— Из Братешичей.

— Где это?

— Между Тиватом и Будвой. Аккурат посередине, — безучастно пояснил пленник.

— Почему ты здесь?

— Потому что стрелял в госпожу Эву.

— Кто велел тебе?

— Господарь Янко Урош.

— Брехня, — бросил тот. — Я этого человека знать не знаю и никогда не видел. Мало ли, что можно сказать, а тем более заставить сказать под пытками.

— Верно, — согласился Драган, продолжая всматриваться в Уроша. — Зовите! — велел он монахам.

Снова скрипнула алтарная дверь и появились трое — два священника и перепуганный, но старающийся держаться с достоинством мужчина лет пятидесяти.

— Это, господари и госпожи мои, — Владич указал рукой на мужчину, — староста Братешичей, Ратко Боянович. Прибывший, чтобы засвидетельствовать, что перед вами в самом деле Деян Вереш. Это, — Драган указал на первого священника, — отец Матей, настоятель церкви Святого Николая в Братешичах. Который подтверждает слова Бояновича и личности его и Вереша. Ну а наш третий гость в представлении, наверное, не нуждается?

— Не нуждается, — подтвердил Душан Войнович, с удивлением рассматривавший другого священника. Тот с достоинством поклонился господарю из Херцег-Нови, и Душан ответил таким же почтительным поклоном. — Кто же не знает отца Митрофана Бана, настоятеля монастыря Подластва.

Иво Недич, Неманя Ивелич и ещё несколько человек согласно закивали.

— Отец Митрофан провёл ночь в пути, чтобы успеть на собрание и подтвердить, что отец Матей в самом деле настоятель в Братешичах.

— И что с того? — спросил Урош. — Никто из них ведь не подтверждает, будто я посылал куда-то этого человека.

— Конечно. Потому-то есть у меня ещё и другое доказательство. Все вы знаете про дар и проклятье крови. А есть тут те, кто владеет ими? — оглядел собравшихся Драган.

Люди настороженно молчали. Владич пожал плечами:

— Что ж. Зато я владею. Меня учили в Венеции, а тамошние мастера ещё во времена крестовых походов переняли у сарацин кое-какие практики. Есть среди их умений и такие, которые позволяют вычислить убийцу. Госпожа Милошевич, поможешь мне?

Под взглядами остальных женщина медленно прошла через зал к парню. Так же медленно, словно в полусне, подняла руку к голове. Пальцы скользнули между платком-шамией и фесочкой, вытянув длинную булавку с красной бусиной. Глядя в упор на Уроша, Кристина Милошевич уколола булавкой указательный палец и передала её Драгану.

Парень тем временем вытащил из складок кушака какой-то предмет и на раскрытой ладони продемонстрировал его собравшимся: это была винтовочная пуля. Сидевшие подальше повставали со своих мест, чтобы лучше видеть происходящее. Владич с поклоном протянул пулю женщине, и та коснулась её окровавленным пальцем. Драган, державший булавку в левой руке, поочерёдно уколол все пальцы правой, на ладони которой лежала пуля — а затем с силой сжал руку в кулак.

Казалось, время остановилось. Губы парня беззвучно шевелились. Взгляды мужчин и женщин в церкви были прикованы к скрывшим пулю пальцам. Капля крови, собравшаяся в ладони и скатившаяся до запястья, повисела немного и упала на пол. Янко, не мигая, смотрел на этот кулак.

— Господи, помоги, — громко попросил Драган и подкинул пулю вверх, к расписному потолку храма.

Урош отшатнулся так поспешно, что плюхнулся обратно на скамью. Пуля звякнула об пол, но Владич даже не взглянул на неё. Глаза парня с насмешкой смотрели на Янко, а тот, сообразив, что сам себя выдал, уже снова вскочил на ноги.

— Нет у нас пока скупщины и нет суда, господари и госпожи мои, — заметил парень. — И все мы поклялись, что не прольём крови на святой земле. Что же решим? Отпустить господаря Уроша с миром?

Поднялся гвалт, в котором потонули отдельные слова и фразы. Каждый спешил высказать своё мнение. Урош, скрестив на груди руки, равнодушно разглядывал потолок церкви. Старая Елена вскочила со скамьи, что-то гневно выкрикивая и потрясая кулаками в сторону Драгана. Весь этот бедлам продолжался некоторое время, но тут снаружи послышалась какая-то возня, донёсся отдалённый нестройный треск винтовочных выстрелов и крики. Тогда Янко снова перевёл взгляд на Владича и по-волчьи оскалился:

— Это я буду решать, кого тут отпускать. На берег или с камнем на дно.

Гомон разом стих. Минуты ожидания чего-то неизвестного текли медленно, и собравшиеся успели снова рассесться по скамьям — одни настороженные, другие откровенно напуганные. Наконец, двери церкви распахнулись и стоявшие на страже монахи, теперь вооружённые карабинами, вошли внутрь. Два ствола нацелились на Уроша, который в недоумении рассматривал бенедиктинцев.

В дверном проёме появилась ещё одна фигура, массивная, в обычном черногорском костюме, а не монашеской рясе, и вооружённая до зубов. Петар Радонич шагнул через порог и поклонился обернувшемуся к нему Драгану.

— Сделано, господарь.

— Значит, вот чего стоит слово Владича? — с горькой усмешкой спросил Филипп Праляк.

— Не спеши, господарь, — бросил через плечо парень. — Говори, Петар.

— Пять убитых и одиннадцать раненых, господарь.

— А его?

— Мы насчитали двадцать шесть убитых. Шестерых взяли живыми. Ещё несколько сбежали, их преследуют.

— Господарь Праляк, хочешь убедиться, каково слово Владича? — поинтересовался Драган. Филипп гордо вскинул голову:

— Стрелять будешь или камень на шею привяжешь? Пошли, я готов. Не в церкви же кровь проливать.

Они вышли. Следом монахи вывели под дулами карабинов Янко Уроша, за ним шла его мать, а за нею все остальные. На пристани под охраной нескольких бойцов стояли шестеро со связанными за спиной руками.

— Что, господарь Урош, и этих людей ты тоже не знаешь? Может, признаешь кого-то из тех, кто сейчас лежит там? — Драган махнул в сторону Пераста, где на берегу суетились крохотные фигурки. — Господарь Праляк, сделай милость — возьми бинокль.

Один из бойцов Радонича протянул Филиппу бинокль. Тот неуверенно поднёс его к глазам, взглянул на берег.

— Убитых складывают, — констатировал он.

— Вижу, господарь Урош, что и этих людей ты не знаешь. Похоже, скоро у Урошей вообще ни одного человека не останется — ото всех ты отречёшься, — с насмешкой в голосе заметил парень.

— Будь ты проклят! — взвизгнула старуха.

— Как Бог даст, — холодно посмотрел на неё Драган. — А пока что, Петар, как сам господарь Урош и сказал: камни им на шею.

Шестеро пленников пытались вырываться, пытались молить о пощаде, но крепкие руки схватили их и швырнули в лодки. Двое бойцов, спрыгнув с пристани в воду, достали несколько лежащих у самой поверхности каменных глыб и передали их товарищам на причале. Урош, скрежеща зубами от злости, наблюдал за происходящим.

— Не благословишь их в последний путь? — поинтересовался Владич. — Петар от своих бойцов не отрекался, вместе с ними лёг.

— Стойте! — не выдержал Янко. — Мои это люди.

— Хоть на это у

Он повернулся к толпящимся у церкви участникам собрания:

— Так что решите? Как быть с Урошем?

В сонном, уже разогревшемся воздухе повисла тишина, и даже связанные пленники перестали дёргаться на дне лодок. Затем прозвучал голос, суровый и твёрдый, так не похожий на обычный насмешливый и весёлый голос Пашко Палташича:

— Смерть ему.

* * *

Шесть захваченных в Перасте пленников, а с ними Деяна Вереша и Янко Уроша, выстроили у городской стены рядом с Морскими воротами. Жители Котора толпились за оцеплением. Старая Елена, бившаяся в истерике, пока её полностью не покинули силы, полулежала на руках у двух женщин.

«Дочери, кажется», — мельком подумал Драган и тяжело вздохнул. Вспомнилась бабушка и их бегство из Котора, а следом пришло чёткое осознание, что покоя Владичам и тем, кто принял сторону Владичей, не будет, пока жив хоть один Урош. На мгновение мелькнул соблазн приказать поставить к стенке и этих трёх женщин, но парню тут же стало стыдно за подобные мысли.

«Будь что будет», — решил он про себя, и усилием воли отогнал мрачные предчувствия.

На соборе Святого Трифона зазвонил колокол. В ответ ему мерными, тяжёлыми ударами печального набата откликнулись другие городские церкви. Перед приговорёнными выстроились две шеренги стрелков, по двенадцать человек в каждой. Первая шеренга по команде Петара Радонича опустилась на одно колено. Ряды винтовок вытянулись, поблёскивая на солнце.

— Мое тебе слово, господарь Владич! — выкрикнул вдруг Янко. — Будешь ты висеть, на этих самых воротах будешь!

— Огонь! — скомандовал Петар, и под сухой треск залпа восемь фигур повалились ничком. Радонич вытащил из-за кушака револьвер, прошёл к телам и методично, переходя от одного к другому, сделал по выстрелу. Два или три из захваченных пленников дёрнулись, получив последнюю пулю в голову, но тело Янко, самое ближнее к Морским воротам, осталось неподвижным.

Толпа начала расходиться. Драган почувствовал прикосновение к плечу, обернулся — и увидел Войновича. Старый Душан, взглянув поверх головы парня на казнённых у стены, заметил:

— Ты, господарь, уже поступаешь как князь. Только сам же идёшь поперёк того, о чём говорил. Снова око за око и зуб за зуб.

— Нет, — мотнул головой Драган. — Пожелай я око за око, то ещё вчерашним вечером послал бы людей в Шкальяри, и спалил бы всех Урошей вместе с их поместьем.

— Может, ты и ошибся, что так не сделал, — задумчиво добавил старик, наблюдая, как потерявшую сознание Елену укладывают в небольшой паланкин, и как двое мужчин грузят тело Янко на терпеливого ослика.

— Может быть, — согласился Владич.

Глава 19. Карт-бланш

Казалось, что тревожное это воскресенье никогда не закончится, но солнце всё-таки перевалило за полдень и теперь медленно спускалось по небосклону. В большом зале Ратуши в Которе было людно и шумно: заканчивались последние приготовления перед началом военного совета. В этот раз присутствовали только мужчины, женщины же ожидали в соборе Святого Трифона. Исключение было сделано для тех, в чьих родах не осталось ни мужей, ни сыновей, ни зятьёв: Кристины Милошевич, старой Ясмины Томанович и сестёр-близняшек Хранич — Даницы и Зораны.

На столе в центре зала была расстелена карта Далмации, доставленная из типографии Палташича — заказ оберста Акоша, который тот так и не успел забрать. Господари расселись вокруг, и Драган отметил про себя, что, несмотря на общее решение о мире, все они по-прежнему придерживались старых союзов. Никто не сел рядом с личным врагом. Бывшие сторонники австрийцев держались друг друга, и уроженцы одних мест очень редко оказывались бок о бок. Четыре женщины сидели вместе, по правую руку от парня.

Декларировать прекращение тянувшихся веками распрей и смену столетиями державшихся обычаев было куда проще, чем действительно добиться изменений.

— Сейчас у нас, считая присоединившихся господарей, — Драган обвёл взглядом «австрийцев», — двадцать семь чет. Почти три тысячи бойцов. Двадцать мортир, тридцать шесть горных пушек, двадцать полевых орудий. Шесть паровых катеров и канонерская лодка.

— У австрийцев вдоль границы с Герцеговиной рассредоточен целый корпус, — скептически заметил Филипп Праляк.

— Именно, вдоль границы, — отозвался Драган. — Чтобы собрать этот корпус в Сплите, потребуется время. Чтобы доставить из Сплита в Дубровник — тоже время.

— Австрийцы не будут вечно в неведении относительно того, что творится в Боке, — подал голос Иосип Павелич. В отличие от всех остальных, этот уроженец Петроваца был огненно-рыжим, с жёсткими и торчащими, будто щётка, усами.

— В Дубровнике узнали о происходящем два дня назад, — спокойно подтвердил Владич. По рядам собравшихся прошёл недовольный ропот. Парень поднял руку, прося тишины. — Мы забавляли их телеграммами, но, в конечном счёте, австрийцы что-то заподозрили и начали передавать шифрованный код. Скорее всего, ключ к нему должен знать командир бригады, но он сейчас лежит в госпитале. К тому же этот господин из тех, кого можно пытаться гнуть, но сломать не получится. Так что он нам совершенно точно не поможет.

— И всё же, стоило бы заранее оповестить всех, — высказал общее мнение Душан Войнович.

— Я оповестил. Сейчас, — спокойно посмотрел на него Драган. — Когда все мы пришли к единому мнению и решили дальше действовать совместно. Но если вы, господари, думаете, что я сидел без дела эти дни, то глубоко ошибаетесь. — Он взял бильярдный кий, принесённый по его просьбе из покоев коменданта, и, используя его как указку, принялся объяснять на карте диспозицию.

— Все австрийские пленные были отправлены на работы ещё одиннадцатого числа. На Кобыле, над Джуриничами, уже построено укрепление. Конечно, это не бетонные крепости с броневыми плитами, как у австрийцев, но этого достанет, чтобы удержать хребет. Туда морем перевезли три батареи мортир, так что и старая, и новая Ядранская дорога под полным нашим контролем.

— Неплохо, — одобрил кто-то.

— Витальин укреплён, — продолжил Драган. — Там стоит две батареи горных пушек. На случай, если австрийцы попытаются прорваться вдоль побережья к Превлаке. Ещё для одной батареи был сооружён редут на холме, на подступах к перешейку. Превлаку нам необходимо удержать любой ценой.

— Почему? — поинтересовался Савва Змаевич, уроженец Пераста. Ниже среднего роста, но очень широкий в плечах, он производил несколько диковатое впечатление. Усилиями этого господаря были полностью истреблены — несмотря на наказ Драгана брать пленных — все австрийские отряды от Рисана до Ораховаца. — Взорвать её, и дело с концом!

— Потому что Превлака и Мамула — ключи к Боке. Мимо них не проскочит ни один корабль. Кроме того, есть ещё Арза на мысу. Мы перевезли туда четыре полевых орудия, так что теперь вход в залив закрыт наглухо.

— Стальные суда могут выдержать не одно попадание, и всё равно прорваться, — напомнил Иво Недич.

— Миноносцы, из Сплита, — согласно кивнул Владич. — Но что толку им от прорыва? Чтобы овладеть гаванями, нужно высадить десант. У этих судов слишком большая осадка, в заливе им не подойти вплотную к берегу нигде, кроме пристаней Херцег-Нови и Котора. Если же австрийцы попытаются использовать шлюпки, то потеряют большую часть людей ещё до того, как те окажутся на берегу. Вы ведь знаете, господари, что они начали строить батареи по обоим берегам пролива Вериге?

— Конечно.

— Разумеется.

— Так вот, достроить мы их не успеем, но там теперь стоят пушки. Если даже миноносцы минуют Превлаку и Мамулу, и дойдут до Вериге — здесь их встретит вторая линия обороны.

— А если они решат высадиться где-то на диком берегу?

— Рядом с Кумбором и Перастом укрыты ещё орудия. Конечно, быстро переместить их не получится, но в сумме наши пушки со своих нынешних позиций могут накрыть цели практически по всему побережью Боки.

— Знать бы ещё, куда стрелять, — проворчал Праляк.

— Гелиограф, — с лёгкой улыбкой ответил Драган.

— Что?

— Гелиограф. Мы нашли два десятка гелиографов на складах Превлаки. И я думаю, нашим мастерам не составит сложности сделать ещё.

— Что это такое? — недоумевающее нахмурился Мирко Вукчич.

— Это зеркало, с помощью которого можно подавать сигналы отражённым солнечным лучом. Чего-чего, а уж солнца у нас в достатке, — заметил Владич. Некоторые из мужчин одобрительно захмыкали. — Я обучу командиров чет, а те — своих бойцов. Нужно будет отпечатать листовки с азбукой Морзе и раздать их каждому.

— Зачем? — возразил Войнович. — Даже из собравшихся здесь мало кто умеет читать.

— Верно, — парень задумался. Потом снова просиял:

— В таком случае соберём тех, кто грамотен. Обучим и распределим по четам как связистов.

— Это можно, — согласился старик.

— Гелиографом можно подать сигнал на расстояние до сорока километров. Можно работать и ночью, в полнолуние — правда, дистанция будет всего пять-семь километров. Наблюдательные посты мы расставим так, чтобы между ними было не больше десяти-пятнадцати километров, в прямой видимости.

— Так часто? — удивился кто-то.

— Нам ни к чему сюрпризы, — пояснил Драган. — Австрийцы могут попытаться действовать малыми группами, чтобы скрытно просочиться через нашу оборону. Так что мы выдвинем посты вперёд, как головной дозор. В частности, нужно будет поставить наблюдателей на Кобыле, но за Джуриничами, чтобы знать заранее о появлении противника.

— Почему не укрепиться в самом селе? — предложил Неманя Ивелич.

— Не хочу ссориться с хорватами, — пояснил Драган. — Сейчас они сочувствуют нам, или, по крайней мере, не мешают. Для самих хорватов поднять теперь восстание смерти подобно — австрийцы будут настороже. Да и семнадцатый корпус всё-таки стоит в тамошних землях. Незачем втягивать их теперь в нашу войну.

Ивелич пожал плечами — аргументы его явно не убедили — но промолчал.

— Австрийские пленные сегодня же отправятся в Суторину и Топлу. На Грабовнике мы поставим ещё две батареи мортир, чтобы держать под обстрелом Герцеговинскую дорогу. И дальше посты по самым высоким точкам хребта вплоть до Котора.

— Чего ради? — вмешался Змаевич. — Я понимаю, что австрийцы могут наплевать на границу и обойти Херцег-Нови с севера, через Герцеговину. Хорошо, пусть. Но чтобы атаковать через Драгальскую долину, им нужно действительно углубиться в Герцеговину. Это уже не быстрый обходной манёвр, а переход в сутки или даже двое. Ни герцеговинцам, ни туркам такое не понравится.

— Их едва ли будут спрашивать, что им нравится, — возразил Владич.

— А восточнее и вовсе земли Черногории!

— И князь Никола пока ещё не заявлял, что он наш друг, — парировал господарь. — Может кто-то поручиться, что Никола Черногорский не захочет присоединить к своим владениям Котор? Давно ли он метил в собиратели сербских земель?

Повисшее в зале молчание было вполне красноречивым. Драган продолжил:

— Посты должны занять самые высокие точки хребта. Не важно, чья там рядом граница. И от Котора — на юг, до самой Булярицы. В той стороне нашим опорным пунктом будет…

— Копац, — подсказал Илия Цакташ, и с усмешкой покосился на Николу. — Люди Йовановичей взяли этот форт уже после того, как пала Превлака. Крепкий орешек.

— Вот ты, господарь, со своими бойцами и займёшь Копац. Заодно бери Пресеку и форт Святого Спиридона, — решил Драган. Илия и Никола разом ошеломлённо уставились на него. — А господарь Йованович и Гаврило Митров будут держать Космач и Будву. Будва — единственная гавань вне Боки, где австрийские миноносцы могут встать у причала.

Усы маленького «венгра» шевельнулись в понимающей улыбке. Владич демонстрировал доверие бывшему «австрийцу», отдавая под его ответственность первую линию обороны. Но в то же время доверие не безграничное, потому что оставлял позади своих верных союзников. Цакташ, однако, с достоинством склонил голову и сказал:

— Благодарю за доверие.

— Ты и нас распределишь по постам, господарь Владич? — насмешливо поинтересовался Праляк.

— Распределю. Потому что здесь и сейчас только я обучен современной войне, — парень благоразумно не стал добавлять «на море». — Если вы предпочитаете воевать так, как деды и прадеды, проще будет застрелиться. Я не пытаюсь умалить храбрость жителей Боки, — голос Драгана зазвучал громче, а слова он произносил жёстче, будто выковывал их на наковальне. — Не пытаюсь принизить прежние заслуги любого из родов. Но я хочу, чтобы мы победили в нынешнем восстании. Чтобы у очагов зимой наконец-то пели не о павших героях, а о том, что началась новая эпоха.

Он выдержал паузу, ожидая реплик или возражений, но никто не взял слова.

— И раз уж ты первым задал вопрос, то возьмёшь под начало Тиват и батарею на Вериге, со стороны Лепетане.

Кое-кто одобрительно хмыкнул, другие кивнули. Распределение означало, что «австрийцы» Праляки со своими людьми будут охранять подступы к Врмацу и родовому имению Драгана. При этом, если императорские войска даже сумеют пробиться к проливу, а господарь Филипп вдруг вздумает переметнуться, между ним и австрийцами окажется море. Праляк, хоть явно и не был рад такому назначению, всё же оглядел собравшихся и провозгласил:

— Благодарю за доверие, господари!

— Змаевичи и Недичи будут держать север, от Рисана до Котора. На южном конце Драгальской долины нужно поставить укрепление. Я постараюсь как можно быстрее отправить к вам в помощь пленных австрийцев, но лучше рассчитывайте на свои силы.

— А пушки? — тут же спросил Змаевич.

— Будут, — помедлив, пообещал Драган. — В самом крайнем случае пришлю со своих батарей.

— Со своих?

— Я займу нашу новую крепость на Кобыле. К слову, мы её назвали Змаево Гнездо.

Господарь из Пераста усмехнулся:

— Хорошее

— И мне так думается.

Старый Иво Недич поднялся и, приложив ладонь к сердцу, с достоинством склонил седую голову:

— Благодарю за доверие, — обратился он к Драгану. Некоторые из присутствующих многозначительно переглянулись, другие приняли такое почтение как должное. Сам парень, поклонившись в ответ, продолжал:

— Чета Буйовичей получает под своё начало Каменари и Кумбор. Чета Ивеличей будет оборонять Грабовник и Топлу, Павеличи встанут в Суторине и на моём правом фланге.

Рыжий Иосип кивнул, но ни подниматься со стула, ни благодарить не посчитал нужным. Драган мысленно отметил это про себя.

— Войновичи будут охранять Превлаку и Витальин. Вукчичи — Мамулу. Визины — Арзу. Четы Милошевичей и Храничей встанут в Змаевом Гнезде вместе со мной и моими людьми.

— А я? — растерянно спросил Пашко Палташич.

— А тебе и Томановичам, — Владич посмотрел на высокую сухощавую старуху в чёрном, лицо которой, казалось, было напрочь лишено способности выражать хоть какие-то эмоции. — Достаётся Котор. И — прошу меня простить за такой «подарок» — Уроши под самым боком.

* * *

Издатель догнал Драгана уже на пристани, когда тот собирался сесть в паровой катер и вернуться в Превлаку. Следующий день обещал быть длинным и хлопотным, предстояло переместить людей на обозначенные позиции, перераспределить припасы. Не желая рисковать тем, что австрийцы объявятся в его отсутствие, Владич назначил местом встречи будущих гелиографов Витальин, попросив Душана Войновича обеспечить для «студентов» лодки, чтобы отобранные в обучение бойцы могли без проблем переправиться через пролив у Луштицы.

— На два слова, господарь! — позвал Палташич. Драган отошёл с ним в сторону. Пашко снял очки, протёр их и, снова надев, внимательно посмотрел на парня:

— Я не солдат, господарь.

— Знаю.

— Не того человека ты поставил приглядывать за Котором.

— Так ведь у нас в Боке вообще нет солдат, — усмехнулся Драган. — Только пастухи, да рыбаки, да крестьяне.

Пашко страдальчески скривился:

— Не до шуток, господарь! Я человек книжный, мне в руки не винтовку, а перо.

— Кстати! — парень воодушевлённо огляделся по сторонам, потом заговорил, чуть понизив голос. — Эту идею я приберёг на будущее, потому что понимаю — изменить всё и сразу невозможно. Хочу разделить четы по возрасту. Чтобы те, кому нет двадцати, оставались в резерве и учились первыми.

— Чему? — не понял Палташич.

— Военному делу, конечно. Но раз уж у нас зашла речь — прошу, помоги мне, господарь.

— Каким образом?

— Собери которских ребят, которым от десяти до двенадцати. Кого отцы и деды не берут ещё с собой в поход. И начни учить их грамоте.

— Грамоте?! — от удивления Пашко снова снял очки и принялся яростно тереть стёкла платком.

— Грамоте, грамоте. Ты ведь знаком с азбукой Морзе?

— Ну да…

— Мне нужны связисты, господарь. Много связистов. Нужны глаза и уши по всем нашим границам, и будут нужны ещё очень долго. Потом будет время подготовить и телеграфистов, но пока обойдёмся, чем богаты. Им нужно уметь читать и писать, быстро составлять шифровки и расшифровывать полученные сообщения. Это — первостепенно.

— Но ты ведь собирался учить гелиографов сам?

— Сколько из тех, кого я обучу, переживёт австрийское нашествие? — спросил Владич. Потом вздохнул и оглянулся по сторонам. На городской стене тут и там виднелись дозорные-повстанцы. По набережной неспешно прогуливались разодетые в воскресные наряды которцы.

— Нам нужно иметь резерв, потому что, может статься, заниматься учёбой после будет некогда. А насчёт Урошей, — он помедлил, размышляя. — Я не думаю, что они посмеют сейчас что-то предпринять. Но если осмелятся — сообщи мне немедленно. И пока я не появлюсь, можешь действовать так, как посчитаешь нужным.

— Карт-бланш, господарь? — иронично изогнул одну бровь Палташич.

— Полный, — подтвердил Драган.

Глава 20. Последние приготовления

Госпитальное помещение Превлаки располагалось на первом подвальном этаже, над пороховыми погребами. В толще камня даже сейчас, когда весеннее солнце уже как следует набрало жар, было прохладно, так что в госпитале теплилась небольшая железная печка. Двадцать двухъярусных коек не могли вместить всех раненых в сражении у Кобылы, поэтому в госпиталь доставили только самых тяжёлых, нуждающихся в постоянном присмотре. Легкораненые австрийцы были помещены в одной из казарм, черногорцы — в другой. Дальний угол в госпитале был отгорожен ширмами. Здесь, в двух импровизированных комнатках, лежали оберст Акош и Эва Милошевич.

Стараясь ступать как можно тише, Драган прошёл в тот закуток, что соседствовал с операционной. Кристина, вернувшаяся вместе с парнем на катере, уже была здесь и сидела у кровати дочери. Бледное лицо Эвы с закрытыми глазами и словно заострившимися чертами выделялось даже на белоснежной наволочке. Владич тронул тонкую, едва тёплую кисть девушки, вышел из-за занавеси и заглянул в операционную. В дальнем конце, за стеклянной перегородкой, горел свет лампы. Доктор Рёдер склонился над письменным столом.

— Добрый вечер, господин майор. Как госпожа Милошевич?

Герр Герман поднял от записей покрасневшие от недосыпания глаза.

— Пока ещё трудно с уверенностью делать прогнозы. Но жара нет — значит, нет и заражения. Это уже хорошо.

Австриец скользнул взглядом по левой руке Драгана, с надетой перчаткой.

— А барон Акош?

— Пришёл в себя, сегодня впервые с аппетитом поел.

— У вас есть всё необходимое?

— Да, благодарю, ваши люди нас хорошо снабжают. Мне дали свободный доступ к крепостным запасам.

— Превлака перейдёт под командование господаря Войновича, а раненых нам придётся отсюда вывезти, — с ходу заявил Владич.

— Куда? — Рёдер потёр глаза пальцами.

— В Котор. Безопаснее места сейчас нет.

— В Цитадель?

— Нет, мы оборудуем для вас несколько помещений в Ратуше. Я слышал, что солнце и свежий воздух не менее полезны, чем лекарства.

— Это правда. К слову о лекарствах — можно ли будет достать кроликов?

— Кроликов?

— Да. Или кур. Куриный бульон очень полезен. У нас в достатке мясного экстракта Либиха, но его делают из говядины.

— Сейчас мы не можем тратить время, охотясь на кроликов, но кур я вам обещаю. Вы готовы начать эвакуацию завтра утром?

— Легкораненых — безусловно. С тяжёлыми, — доктор поколебался. — Тут нужно будет смотреть индивидуально.

— Можете смотреть как пожелаете, господин майор, но вывезти придётся всех. Так что примите все необходимые меры сегодня. И ещё: в Которе вам подготовят помещения с запасом, и передадут в ваше подчинение всех австрийских санитаров и фельдшеров, которые попали в плен. Также вам помогут женщины.

— Вы ждёте атаку?

— Разумеется.

Австриец несколько секунд устало разглядывал стоящего перед ним парня, потом предложил:

— В таком случае, может быть, мне следует остаться?

— Ваши пациенты нуждаются в уходе.

— Только самые сложные случаи. Можно было бы оставить их здесь, и я…

— Нет, — категорически покачал головой

Майор усмехнулся. Черногорец чуть нахмурился:

— Вы на моём месте поступили бы точно так же.

— Скажите, господин Владич, вы готовы рискнуть высокими потерями потому, что не верите мне — или потому, что беспокоитесь за госпожу Милошевич?

— В любом случае результат один и тот же, не так ли? — Драган направился к выходу, и уже в дверях повторил:

— Готовьтесь к эвакуации, доктор. Завтра в течение дня все раненые должны быть доставлены в Котор.

* * *

Владич стоял на верхней площадке крепости, рассеянно разглядывая Адриатику. Закатившееся солнце окрасило морские волны в сочетание багрового, золотого, пурпурного и оранжевого, но молодому господарю в этих красках виделись кровь, пламя и дым. Парень гадал, добрался ли Лазарь Стоянович до Венеции, и удастся ли старому Вуку реализовать затею, которую они с учеником обсуждали перед отъездом. А если удастся — как быстро?

Время работало против восстания, и Драгана мучило осознание того, что четыре дня после взятия Превлаки были потеряны впустую из-за его неспособности командовать. Сейчас бы укрепления были готовы не только в Змаевом Гнезде, но на Грабовнике — по крайней мере, значительная их часть. А, может быть, уже начали бы возводить и укрепление у Драгальской долины.

«И ведь ещё нужно будет куда-то перевезти всех пленных австрийцев, чтобы не было возможности сбежать и чтобы они не устроили бунт в момент наступления».

— Господарь?

Петар Радонич нерешительно остановился шагах в пяти позади парня.

— Добрый вечер, господарь Петар. Что-то случилось?

Черногорец чуть вздрогнул — он всё ещё не привык к своему новому титулу и соответствующему обращению.

— Мы перевели австрийцев в Суторину. Сегодня они были слишком усталыми, но завтра с рассветом начнём возводить укрепления. Вы отправитесь проконтролировать?

— Нет. Ты знаешь, что делать, и я полностью тебе доверяю.

Мужчина поклонился.

— Кто встанет в Суторине?

— Павеличи. Завтра первые отряды должны прибыть, и будут помогать со строительством.

— А батарея на Грабовнике?

— На Грабовнике и у Топлы будут Ивеличи.

— Если Павеличи предадут — мы получим брешь, в которую легко войдёт целая армия.

— Чем больше войско, тем больше ему нужно припасов. А чем больше припасов — тем острее нужда в хорошей дороге. Даже если австрийцы мобилизуют всех осликов в Дубровнике и окрестностях, им всё равно не хватит для снабжения корпуса. По Ядранской дороге пройдут телеги, а на телеге с упряжкой можно увезти куда больше, чем на одном ослике. Пока мы держим дорогу, всё в порядке.

Петар потёр щетинистую щёку, поразмыслил и уточнил:

— Ты сделал это специально, господарь? Ведь так?

— Конечно. Посмотрим, кому на самом деле можно доверять, а кому — нет.

— А что будет, если предатель окажется среди тех, кто с самого начала поддержал восстание?

Драган внимательно посмотрел на старшего Радонича.

— Ты кого-то подозреваешь?

Мужчина пожал плечами.

— В Боке почти каждый с каждым имеет какие-нибудь давние счёты. У нас ведь даже священники достают ружья и берутся за сабли. Я слышал… — он осёкся и нерешительно посмотрел на командира.

— Договаривай, — кивнул тот.

— Я слышал, что когда-то Лазарь Владич выбрал Милицу Деянович, хотя Елена Саграк была и моложе и, как говорят, красивее, — Петар покосился на Драгана, но тот слушал с равнодушным лицом. — Елена вышла за Вука Уроша, и с тех самых пор Уроши возненавидели Владичей.

— Всё может быть, — отозвался парень. — Такое случается сплошь и рядом.

— Верно. Но если такое случается между великими родами, то сколько всего в прошлом между малыми? — Радонич усмехнулся, сообразив, что теперь и его семья относится к этим «малым родам». — Они позволяют более влиятельным и могущественным говорить и решать за себя, но иногда случается, что и голоса малых слышит весь мир.

— Ты это о чём? — нахмурился Владич.

— Ты, господарь, тогда ещё не родился, а вот я хорошо помню, как в Которе был убит князь Данило.

— Тодор Кадич не был из «малых», — возразил Драган.

— Да. Но это всё равно был всего лишь один человек. И князь погиб, — Петар посмотрел прямо в глаза Владичу. — Ты напоминаешь мне князя Данило, господарь. Он тоже хотел больших перемен. Но говорят, что он был слишком крут нравом и не оглядывался назад.

— Ты советуешь мне ходить с оглядкой? — уточнил парень.

— Между нами кровь моего отца, — Радонич говорил спокойно, однако по тому, как подрагивала жилка на виске, было ясно, каких усилий стоит ему это спокойствие. — Она связывает наши рода прочнее любых клятв. И я пойду за тобой до конца, господарь, куда бы ни привела эта дорога. Но есть и другие. Я не знаю пока, кто, но чувствую, что они есть. Они затаились и ждут, а когда решат, что настало подходящее время — ударят в спину.

— Знаю, — Драган тихо вздохнул. — В чём покойному Урошу не откажешь, так это в стремительности. Он сразу обозначил, на чьей он стороне и чего хочет. Неудачно для себя, но зато как удачно для нас.

— Именно так, господарь. И все уже знают, чем для Урошей обернулась такая стремительность и такой выбор стороны. Следующие будут хитрее и осмотрительнее.

* * *

Драган хмурился. Петар Радонич откровенно забавлялся, старательно пряча от командира усмешку. Отобранные в гелиографы бойцы выстроились в шеренгу перед крохотной часовней Святого Ильи, возле которой Владич решил оборудовать один из наблюдательных пунктов. На западе раскинулась ширь Адриатики, было хорошо видно хорватский посёлок Молунат и уходящую к Джуриничам ленту старой Ядранской дороги. На востоке открывался вид на Херцег-Нови и хребты Суторины. Сейчас у часовни, чуть ниже по склону, устанавливали батарею полевых орудий — в случае отхода из Змаево Гнезда здесь, на горе, должен был расположиться штаб. Ещё один пост гелиографов Владич хотел установить севернее, на более высокой точке хребта, за которой была скрыта новая крепость.

Однако сейчас Драгана волновало другое. Господари в точности выполнили поручение и прислали тех, кто владел грамотой. В итоге перед парнем теперь стояли сорок три человека, из которых большинство составляли священники. Владич невольно вспомнил сказанные Петаром накануне слова о том, что в Боке даже святые отцы берутся за оружие. Никогда не стихающий на хребте ветер доносил пряные запахи трав и цветов, трепал православные и католические рясы. Увешанные оружием представители церкви спокойно ждал указаний.

Помимо настоятелей разных храмов в гелиографы были назначены с десяток церковных служек, три или четыре подмастерья и, наконец, трое девушек. При виде последних Драган опешил и не сразу нашёлся, что сказать: замыкающими в цепочке, поднявшейся на гору,

— Доброго всем вам дня! — Владич впервые пожалел о том, что сам же пригласил женщин к участию в решении всех вопросов. Впрочем, Катарина, Даница и Зорана держались совершенно спокойно и непринуждённо.

«Им, пожалуй, будет сложнее привыкнуть к выполнению приказов, чем к любопытным взглядам», — подумалось Драгану.

— На всякий случай спрошу: все владеют грамотой? Сейчас нет времени обучать чтению и письму, нам нужно за сегодняшний день подготовить гелиографов, и уже завтра распределить вас по постам.

— Какому именно письму, господарь? — спросил низенький священник, стоявший первым в шеренге. Длинную, ниже пояса, седую бороду он для удобства перевязал кусочком шпагата. Владич непонимающе посмотрел на святого отца.

— Греческому? Латинскому? Сербскому? — уточнил тот.

— Сербскому, — сообразил парень. — И хорошо бы грамотному.

По шеренге прокатился смешок.

— Вам нужно будет заучить азбуку Морзе… — он хотел было сказать «как «Отче наш», но посчитал, что такое сравнение в этой компании будет не слишком удачным, — …как свою родословную. Это не сложно. Точка — короткий сигнал, тире — длинный сигнал. Из их комбинаций получаются обозначения для каждой буквы. Алфавит используем латинский, — уточнил Драган.

Он подошёл к треноге с гелиографом, установленной чуть в стороне.

— Агрегат простой и удобный, к вечеру освоитесь. Скорость передачи зависит от того, насколько быстро вы можете переводить слова в код Морзе и обратно. Поэтому практиковаться нужно постоянно. Завтра, когда вас распределят по постам, будете отрабатывать то же самое самостоятельно, но без передач — нельзя демаскировать наблюдателей. Сейчас у нас только двадцать приборов, захваченных у австрийцев, так что пока можно будет работать в паре — один шифрует и расшифровывает, другой передаёт, потом наоборот. Через несколько дней будут готовы дополнительные гелиографы, тогда уже каждый отправится на собственный пост, с отрядом охраны. Всё понятно?

Шеренга закивала, кто с большим воодушевлением, кто с меньшим.

— Тогда приступим.

* * *

— Мы хотим быть в Змаевом Гнезде, — заявила Даница. Она была старше сестры на пятнадцать минут, и куда решительней по характеру. Внешне же близняшки совершенно не отличались одна от другой. Среднего роста, с высокими, немного резковато очерченными скулами, чуть приплюснутыми носами и большими серыми глазами. Глаза Даницы сейчас сверкали упрямством, Зорана же смотрела в пол, но согласно кивала, подтверждая каждое сказанное сестрой слово. Обеим было уже по двадцать, и в боях за Херцег-Нови обе потеряли не только отца, но и женихов.

— Госпожа моя… — в который раз начал Драган, однако девушка зашипела, словно рассерженная кошка:

— Иначе зачем ты звал нас, господарь? На остров и в Котор? Или это была игра на публику?

— Ни в коем случае! — возмутился Владич.

— Ты говорил в своих посланиях, что если в роду не осталось мужчин, то пусть от рода говорят старшие женщины. Мы пришли и говорим: мы будем в Змаевом Гнезде. Там, где наши люди.

— Я и сам справлюсь с гелиографом, зачем зря растрачивать ценные кадры? — попытался схитрить Драган.

— Ты будешь одной рукой подавать сигналы, другой держать бинокль, да ещё и отдавать приказы? — подала голос до того молчавшая Катарина Недич. Она стояла, прислонившись к дверной притолоке и скрестив на груди руки.

В маленькой часовне было прохладно. Снаружи доносились голоса устроившихся на обед гелиографов и поднявшихся к ним со своих позиций артиллеристов. Слышались весёлые возгласы, и — время от времени — приглушённые раскаты смеха.

Парень недовольно покосился на неё. Дочь старого Иво ростом едва доходила Драгану до плеча, но сложена была удивительно хорошо. Вышитая белая рубашка высоко поднималась на груди, невольно напомнив бывшему итальянскому гардемарину оставшуюся в Венеции Люцию. Лицо Катарины тоже было скуластым, но, в отличие от сестёр Хранич, скулы обрисовывались не так резко, да и нос был тоньше и меньше. Чувственные губы сейчас изогнула насмешливая улыбка. Чёрные глаза — разрез у них был восточным, слегка раскосым — смотрели выжидающе. Изогнутые, как османский лук, брови чуть приподнялись, выражая то ли вопрос, то ли иронию.

— Передовой дозор за Джуриничами отойдёт в крепость с появлением австрийцев, так что у меня сразу появятся два гелиографа.

— Два прибора дадут возможность передавать одновременно и на Херцег-Нови, и на Витальин, — возразила девушка.

— Ты, госпожа, тоже хочешь остаться в Змаевом Гнезде? — с раздражением спросил Драган. Катарина улыбнулась, продемонстрировав ровные белые зубы.

— Нет. Ты, господарь, назначил Недичам держать север — и мы будем его держать. Но если попросишь — мы придём.

— Благодарю.

— Мы будем в Змаевом Гнезде, — повторила Даница. — Мы уже помогали отцу в Херцег-Нови, и после его гибели вели людей. А госпожа Эва Милошевич была с тобой в Которе!

Владич посмотрел на старшую из близняшек. Та смутилась и потупилась.

— Ладно, — с недовольством махнул рукой парень. — Ваше право. Только учтите: место связистов — позади. Ваше дело передавать сообщения, быстро и точно, а не лезть под пули и снаряды.

Глава 21. «Мы похороним их…»

Около полудня 16 мая 1876 года командиры всех чет собрались на последний военный совет в часовне Святого Ильи. Сообщение от Драгана доставили вернувшиеся накануне в свои отряды гелиографы, место же было выбрано как самый удобный вариант. Сюда можно было достаточно быстро добраться с обеих сторон хребта, а до Змаева Гнезда было чуть больше трёх километров.

Те предводители повстанцев, чьи отряды стояли поблизости, прибыли верхом. Господарей из Котора, Будвы и других отдалённых мест доставили паровые катера. Совет открылся обсуждением расстановки войск, решением оставшихся мелких вопросов со снабжением и прочих организационных моментов. Господари один за другим кратко сообщали о предпринятых действиях, и в целом всё говорило о том, что Бока готова к сражению. Однако, когда Драган уже собирался перейти к общим итогам, слово взял Иосип Павелич, и встреча приняла совсем иной оборот.

— У меня на первой линии, над дорогой, только стрелки! — бушевал рыжий крепыш. — А на второй, у церкви — всего четыре пушки!

— Так ведь и у господаря Ивелича четыре, — спокойно напомнил Владич.

— На пустой Герцеговинской дороге, — саркастически скривился Иосип. — А мне чем прикажешь отгонять австрийцев? Добрым словом и благими намерениями?

— У тебя на левом фланге я, — снова напомнил Драган.

— Но полезут-то они на меня! Ты у себя на горе сидишь и в ус не дуешь, туда только коза доскачет.

— До твоей первой линии от

— Дай ещё батарею, господарь, или я не ручаюсь за результат, — Павелич скрестил руки на груди.

— Не дам, — Драган встал с низкой табуреточки, какие принесли для каждого командира, и опёрся о две толстые доски, лежавшие на козлах и заменявшие собой стол. Доски заходили ходуном. — Нету пушек. Все батареи розданы, неоткуда брать. Последние четыре полевых орудия вчера увезли к Драгалю.

— Значит, плохи наши дела, — пожал плечами Иосип.

— Давайте решим здесь и сейчас, господари мои. Кто ударится в панику, оставит позиции или задумается, что с австрийцами ему сподручнее — того ставить к стенке без долгих разговоров. Всех устроит такой расклад? — парень обвёл взглядом собравшихся. Многие из стариков усмехались, кое-кто из мужчин одобрительно кивнул. Самые молодые, похоже, вообще не восприняли угрозу всерьёз: они рвались в бой.

— Раз возражений нет — значит, принято. Теперь что касается оговорённой ранее диспозиции. Одиннадцать дней назад вся территория от Дубровника до Булярицы находилась в зоне ответственности сорок третьей отдельной бригады. По штатному расписанию это два полка, каждый на три батальона, порядка трёх тысяч человек. Полк оберста Акоша стоял непосредственно в Боке, и в нём было несколько меньше бойцов, около двух с половиной тысяч. Недоставало офицеров по штату. Плюс некомплект врачей — из шести положенных имелось только четверо. Трое погибли — в Которе, Будве и Херцег-Нови.

— Откуда это известно? — с подозрением поинтересовался Змаевич.

— От последнего уцелевшего врача, майора Рёдера. Сейчас он возглавляет госпиталь в Которе, под присмотром господаря Палташича, — указал Драган на издателя. Пашко важно кивнул.

— Ты доверишь лечить наших раненых австрийцу? — не поверил своим ушам Савва.

— Уже доверил. Он лечил и лечит тех, кто был ранен в бою у Кобылы. Сейчас в Котор должны были уже перевезти раненых из других мест. И австрийских раненых тоже, — закончил Владич, глядя глаза в глаза уроженцу Пераста. — Доктор Рёдер — единственный профессиональный врач в нашем распоряжении. И для нас большая удача, что он уцелел.

— Удача?! — Змаевич смотрел на Драгана со смесью изумления и отвращения.

— Огромная удача, — парень отвернулся от Саввы и продолжил:

— У нас в плену чуть больше полутора тысяч человек. С появлением наступающих частей пленных нужно будет эвакуировать в тыл. Вопрос — куда.

— Страдиоти, — предложил Войнович. — С острова бежать труднее, особенно если расставить на берегу посты. Там есть источники пресной воды, из Тивата можно быстро подвезти провиант. Хотя как по мне — день-два поста австрийцам не помешают.

— Думаю, они работой на укреплениях заслужили, чтобы их хотя бы раз в день кормили, — возразил Драган.

— Пусть. От миски похлёбки с нас не убудет.

— Остров слишком большой, чтобы уследить за всеми, — возразил Йованович. — Вплавь до берега, на юг, всего с полкилометра. Для хорошего пловца это не препятствие.

— Мы предупредим пленных, что в случае поимки беглого будут убивать на месте, — парень поразмыслил, — и за каждую неудачную попытку побега будут расстреляны двадцать человек.

— За неудачную? — не понял Никола.

— За удачную будут расстреляны сто.

— Почему не кончить их сразу, когда подойдут части из Дубровника? — проворчал Змаевич. — Это было бы куда надёжнее. И полезнее, — он многозначительно посмотрел на Владича.

— Наверное, — согласился Драган. — Но я не мясник, а они не овцы.

— Двадцать расстрелянных за попытку побега? — ухмыльнулся Савва. — Да, прямо-таки само проявление милосердия.

— Это просто предупреждение, — возразил парень. — Зная о последствиях, австрийцы сами будут препятствовать тем горячим головам, которые захотят сбежать.

— Мы будем кормить их и держать в безопасности, пока наши люди умирают под пулями их соотечественников.

— Будем, — Драган посмотрел на Ивелича. — На Топле уже всё готово, господарь?

— Готово.

— Тогда сегодня сразу после совета нужно отвести австрийцев в Херцег-Нови. Погрузим на рыбацкие суда, отбуксируем катерами в Рисан, и пусть строят Драгальское укрепление.

— А если австрийцы уже выслали части через Герцеговину? — уточнил Войнович.

— Значит, стоит поторопиться. Но даже если выслали — такой марш потребует времени. Слава Богу, на наших дорогах поспешать не получится. Даже до Дубровника два дневных перехода, хотя где-нибудь в Германии или Франции пехота одолела бы это расстояние за день, — парень повернулся к Иво. — Господарь Недич, могу я попросить тебя присмотреть за строительством у Драгаля? Из уважения к твоим годам и опыту.

Старик спокойно кивнул. Змаевич быстро посмотрел на него, на Драгана. Открыл было рот, но потом пренебрежительно передёрнул плечами и промолчал.

— Значит, решено. Теперь ещё два слова о том, с чем нам предстоит иметь дело. В Дубровнике стоит второй полк бригады, в самом городе как минимум один батальон, штаб и тыловые службы. Ещё два батальона рассредоточены по побережью, на полуострове Пелишац и острове Корчула. Скорее всего, задержка с выступлением австрийцев связана с тем, что им нужно было перебросить с севера все войска, которые удалось выделить для карательной экспедиции. Иначе мы бы увидели их здесь на два-три дня раньше. Что касается флота, то, на наше счастье, в Дубровнике базируются только две канонерские лодки. А сейчас и вовсе осталась одна — «Темешвар», того же проекта, что и захваченная нами «Прага».

— А Сплит? — поинтересовался Праляк.

— В Сплите стоят современные миноносцы, — Драган, заложив руки за спину, принялся расхаживать туда-сюда. От одной стены до другой получалось всего пять шагов. Сейчас он чувствовал себя так, словно отвечает урок в Венеции. — Это «позаимствованный» у немцев проект, быстрые суда с лёгким бронированием и соответствующим вооружением. Могут развивать скорость до пятнадцати-шестнадцати узлов. На каждом установлены четыре торпедных аппарата для пуска торпед Уайтхеда, два двенадцатисантиметровых орудия Круппа и две картечницы Норденфельда под винтовочный патрон. Экипаж каждого миноносца — почти сто пятьдесят человек.

Владич вдруг понял, что в часовне царит прямо-таки звенящая тишина, и остановился. Собравшиеся смотрели на него в изумлении, а кое-кто и с заметным восхищением.

— Откуда ты всё так подробно знаешь? — наконец спросил ошеломлённый Праляк.

— У меня свои источники, — улыбнулся Драган. — Но источники вполне надёжные.

— То есть вот прямо сейчас в Сплите стоят эти миноносцы…

— Их четыре, могу перечислить и названия.

— Постой-постой, — Филипп даже прикрыл глаза и поднял руку, словно стараясь сосредоточиться. — Так сейчас они стоят в Сплите, и ты это точно знаешь? Как если бы видел сам?

— Да, — кивнул парень.

— Стальные корабли — это серьёзная угроза, — задумчиво заметил Войнович. Драган улыбнулся ему:

— Есть большая разница между броненосцами и миноносцами. Первые — действительно грозная сила. Они могут потягаться и с береговой обороной,

— Ты колдун, — пробормотал Савва Змаевич.

— Возможно, — усмехнулся Драган. — Интересно, неужели кто-то из вас полагал, что моё появление в Боке было чистой случайностью? Герцеговина восстала ещё год тому назад, можно было выступить тогда же, не так ли?

Разрозненное бормотание прозвучало в утвердительном тоне.

— Хотите знать, господари, почему сейчас? — Владич, всё ещё стоявший вполоборота к собравшимся, повернулся к ним всем корпусом. Широко, как на палубе судна в открытом море, расставил ноги. Расправил плечи, вытянулся — и разом словно стал выше.

— Сейчас, — он говорил медленно, и видел, как его слова будто погружают командиров повстанцев в подобие транса, — у австрийцев нет ни одного готового к бою броненосца на Адриатике. Часть кораблей проходят перевооружение, это просто корпуса, в которых ещё нет орудий. Другие не превратились даже и в корпуса — это пока скелеты на стапелях. Третьи могли бы дать бой, но сейчас бороздят совсем другие воды. Единственная реальная сила — четыре миноносца в Сплите. Но они созданы в первую очередь для того, чтобы уничтожать броненосцы. Даже одной торпеды при удачном попадании достаточно, чтобы отправить на морское дно стальное чудовище. Нам же на берегу торпеды не страшны. А орудия… — он пожал плечами. — Пусть приходят. Пусть навалятся даже все вчетвером разом. Мы похороним их у входа в Боку.

За дверью послышались голоса, шум и возня. Потом один из бойцов Драгана вошёл внутрь в сопровождении паренька, с ног до головы покрытого пылью и с трудом переводящего дух. В распахнутой двери было видно, как ещё один караульный держит под уздцы невысокую лохматую лошадку, тоже пропылённую до такой степени, что из вороной она стала мышастой.

— Господарь! — не дожидаясь приглашения, воскликнул гонец. — Я из головного разъезда! Австрийцы идут!

* * *

Вук Балач, ответственно подходя к роли наставника, позаботился в своё время о том, чтобы Драган обучился верховой езде. Правда, по-настоящему искусным наездником парень не стал, хотя в седле держался уверенно. Старый капитан, сам не слишком часто пользовавшийся таким способом передвижения, многого от ученика не требовал. Вук искренне считал, что умения оседлать, расседлать, почистить, накормить и без происшествий доехать из одного места в другое, более чем достаточно.

Сейчас Драган с двумя сопровождающими галопом летели к Змаеву Гнезду, а другие группки из господарей и их бойцов спешили к своим отрядам или к ожидающим внизу, у берега, катерам. Посыльный, примчавшийся с донесением, был в составе конного разъезда у хорватской деревни Груда — крупного села, к югу от которого дорога на Превлаку разделялась. Новая, более удобная, шла у подножия хребта Кобыла; старая, реже используемая, сворачивала к берегу моря, и в конце концов выводила в Витальин.

Дозорные помчались к командиру, едва заметили австрийские мундиры, и могли только сообщить, что это пехотинцы, но определённо не колонна. Владич про себя досадовал на такую поспешность, хотя и понимал, что вызвана она была лишь желанием скорее доставить новости, да общей неопытностью в военном деле. Долгое ожидание, так выматывавшее нервы черногорцам, наконец-то закончилось. Наступило время действовать.

Вместе с тем Драган понимал и то, что замеченные пехотинцы наверняка были всего лишь разведчиками, и что основные силы австрийцев в тот момент ещё даже не добрались до Груды. А ведь от состава и количества этих сил зависело многое. Владич надеялся на неполный комплект во втором полку бригады, ещё больше — на необходимость австрийцам оставить гарнизоны в ключевых точках хорватского побережья. Соответственно, при гарнизонах должна была остаться и часть артиллерии. Кроме того, в Дубровнике, насколько было известно парню, не было кавалерийских подразделений — значит, можно было не опасаться быстрых обходных манёвров.

Прокручивая в голове возможные варианты развития событий на ближайшие несколько часов, Драган погонял своего гнедого конька и чувствовал, как всё сильнее начинает колотиться сердце. Странно. Он не волновался в Которе, и даже у Кобылы, когда был почти уверен, что оберст Акош попытается прорваться из блокады. Теперь же нервы оказались напряжены, и парня не оставляло ощущение, что именно ближайшие дни решат судьбу всего восстания.

Не его собственную — своя судьба представлялась Владичу чем-то непонятным, почти эфемерным. Десять лет Драган шёл туда, куда его посылали старшие. Прилежно учился. Выполнял всё, что от него требовали. Однако он до сих пор не задумывался над тем, чего же сам хочет от жизни. Происходящее в какой-то мере походило на сон: Венеция, навигацкая школа, даже красавица Люция были всего лишь причудливыми видениями, оставшимися в прошлой жизни.

А эта, нынешняя жизнь, била в лицо раскалившимся на полуденном солнце воздухом, оседала на коже серо-белёсой пылью старой дороги. Здесь ветер, резвившийся между горами и морем, приносил с собой пряные ароматы трав, и сегодня, или завтра, или через день-два, сотням людей предстояло расстаться с жизнью. Потому что он принимал решения и отдавал приказания, которые выполняли другие.

Парень на мгновение поднял взгляд к небу. Бледно-голубое, словно выгоревшее на солнце, оно было высоким, бездонным — и совершенно пустым. Решения нужно было принимать самому — и отвечать за них предстояло лишь ему.

Глава 22. На старой дороге

Передовой дозор, занявший позицию на гребне севернее Джуриничей, должен был выполнить всё то, чего по неопытности не сделали конные разъезды. Сейчас Драган наблюдал за мельтешением отблесков гелиографа, а сёстры Хранич, устроившиеся рядом, торопливо расшифровывали сообщение. Владич на деле не нуждался в такой помощи: для него код Морзе был таким же привычным и естественным, как разговорный язык. Однако парень посчитал, что практика лишней не бывает, тем более что девушки в Змаевом Гнезде сейчас решительно ничем не рисковали.

«Разведывательные группы, до десяти человек в каждой, у песков. Голова маршевой колонны примерно в километре за ними на дороге».

Большая часть Змаева Гнезда была укрыта лесом, росшим на склонах горы. Только с севера, с юга и со стороны Суторины были устроены неширокие просеки — для обмена сигналами. Снизу, с дороги, крепость могла оставаться незамеченной до тех пор, пока

«Разведка по ту сторону хребта, замечены два отряда».

Значит, у Груды австрийцы всё-таки разделили свои силы.

«Разведка приближается, будем вынуждены вступить в бой».

— А, чтоб тебя! — Драган с досадой ударил кулаком по сложенному из камней брустверу.

Через минуту или две с севера донеслись приглушённые хлопки винтовочных выстрелов. До поста было около двух километров, но ветер дул в сторону моря, и звук был хорошо различим. Гелиограф дозора снова замерцал.

«Разведка австрийцев отходит. Остаёмся на позиции. На новой дороге видим голову второй маршевой колонны, над спуском».

Драган знал это место — ещё до встречи на острове он несколько раз со своими командирами осматривал окрестности, пытаясь как можно лучше запомнить их рельеф. Когда австрийская пехота начнёт спускаться в низину, а потом подыматься по южному склону, расстояние до них будет не больше двух с половиной километров. Идеальный вариант для мортир.

— Первая и вторая батареи… — Владич продиктовал артиллеристам координаты. Восемь мортир развернулись к новой Ядранской дороге.

«Ведём бой, противник пытается подняться по склону от моря» — сообщил гелиограф дозора.

— Передавайте: немедленно отступать, — распорядился Драган. Гелиограф крепости послал сигнал, выждал паузу и замерцал снова. Потянулись томительные минуты ожидания, сопровождаемые только разрозненной перестрелкой на севере. Затем дозор просигналил:

«Потерь нет. Отходим».

Драган в бинокль высматривал своих бойцов на старой дороге. Главным недостатком винтовок Верндля, захваченных повстанцами у австрийцев, была их точность. При расчётной дальности прицела в две тысячи сто шагов отклонение пули уже на шестистах шагах получалось просто чудовищным. Зная это, молодой господарь отдал приказ не стрелять дальше, чем с дистанции в четыреста шагов — и очень надеялся, что врождённая меткость уроженцев Боки поможет хоть отчасти нивелировать досадный дефект вооружения.

Зато по той же самой причине Драган не слишком беспокоился за дозорных: подстрелить кого-то из отходящих верхом повстанцев могли разве что случайно. Действительно, довольно скоро двенадцать всадников показались в клубах пыли на дороге. Они ехали рысью, совершенно спокойно, лишь время от времени оглядываясь назад. Владич разглядел и гелиографов — низенького отца Михаила, который перед началом занятий уточнял, какое именно письмо нужно знать связистам и Вукана, тощего парня лет семнадцати, бывшего до восстания помощником корабельного мастера в Будве. Внезапно дозорные взяли с места в галоп и понеслись по дороге, оставляя за собой клубы пыли. Драган принялся отыскивать причину такой поспешности — и, отыскав, почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Перевалив невысокие приморские холмы, наперерез повстанцам спешили два десятка кавалеристов в светло-зелёных мундирах. Все они были верхом на таких же, как у черногорцев, боснийских пони, и маленькие лошадки ловко отыскивали себе путь на неровностях склонов. На небольших чёрных шляпах с лихо подвёрнутым вверх левым краем колыхались пучки чёрных перьев. За спинами у кавалеристов поблёскивали карабины, но сейчас все всадники скакали с обнажёнными палашами, в намерении попытаться взять отступающих живыми.

Черногорцы, припав к шеям лошадей, летели во весь опор, и дорога, хоть и плохая, дала им в первые несколько минут выигрыш. Но едва обладатели светло-зелёных мундиров преодолели склон холма, как сразу стала видна разница в выучке. Те из повстанцев, кто хорошо держались в седле, успели уйти далеко вперёд, остальные растянулись цепью — и последним в ней оказался нескладный Вукан, то и дело оглядывавшийся на преследователей.

— Кто это такие? Откуда?! — Драган отнял бинокль от глаз, быстро окинул взглядом расстояние от дозорных до Джуриничей, потом до песчаной «плеши» севернее села. Пески лежали от крепости на тех же заветных двух с половиной километрах, и Владич рассчитывал именно там накрыть огнём австрийскую маршевую колонну, если та позволит себе беспечно войти в зону обстрела.

— Как кто? Хорваты, — раздался позади женский голос. Парень в ошеломлении оглянулся и поймал растерянные взгляды близняшек.

— Какие хорваты? — сдавленно произнёс он.

— Далматские стрелки. Их начали набирать по всему побережью, когда восстала Герцеговина. Наша тётя по матушке замужем за арматором из Дубровника, мы как раз тогда гостили у неё. Желающих было много, — пояснила Даница.

— Далматские стрелки… Стрелки… — Драган пытался вспомнить. Однако Вук Балач, имевший исчёрпывающие сведения о гаванях и флоте, владел лишь общей и довольно скудной информацией о сухопутных силах. Владич осознал, что ни он, ни его наставник, видимо, никогда не слышали о таком кавалерийском подразделении.

— Те самые хорваты, с которыми я не хотел ссор, — горько усмехнулся парень. — Петар! — рявкнул он. Радонич тут же появился рядом. — Пошли двадцать бойцов к руинам, пусть прикроют отход дозора.

Внизу, на дороге, летевший первым хорват — то ли самый ловкий из наездников, то ли просто обладатель самого резвого коня — настиг Вукана. Палаш сверкнул крохотной серебристой полосой и кавалерист помчался дальше. Гелиограф же, словно ему внезапно скрутило спину, выгнулся в седле, растопырив руки и выпустив поводья — а потом принялся валиться назад.

Правая нога потеряла стремя, тело соскользнуло с крупа и лошадь ещё несколько десятков метров волокла его за собой по каменистой дороге. Потом и левая нога покинула стремя. Гнедой конёк понёсся дальше с пустым седлом, обгоняемый остальными преследователями, а бывший подмастерье корабела остался лежать ничком на пыльной дороге.

Через несколько минут уцелевшие дозорные уже были на улочках села. Драгану подумалось было, что здешние жители сейчас попытаются задержать черногорцев, но те промчались по Джуриничам и снова вылетели на дорогу. Далматские стрелки висели уже практически у них на хвосте, самые быстрые неслись в какой-то сотне метров позади. Владич в бинокль быстро пересчитал отряд: в живых осталось всего семеро из прежних двенадцати.

— Когда? — сиплым голосом спросил он сам себя, и перевёл бинокль на село, пытаясь выглядеть в клубах ещё не осевшей пыли тела убитых.

В ответ снизу донеслись хлопки выстрелов, и двое кавалеристов из последних рядов, вскинувшись, повалились из сёдел. Несколько преследователей осадили коней. Снова захлопали винтовки, и ещё один кавалерист покатился на землю. Хорваты разделились, примерно половина отряда устремилась назад в село, намереваясь расправиться с засевшими там повстанцами.

Драган перевёл бинокль на поредевший отряд. Теперь в центре, окружённый остальными, скакал отец Михаил, к седлу которого был приторочен гелиограф. Отряд промчался мимо поворота на старую церковь, а когда перекрёстка достигли хорваты, дружный залп выбил из сёдел сразу четверых.

Отец Михаил, резко осадив взмыленную лошадь, развернул её в обратную сторону, вытаскивая кривой турецкий ятаган.

«Господи, откуда он у него?» — изумился Драган.

Священник взмахнул клинком и пришпорил уставшего коня. Хорваты у перекрёстка схватились в рукопашной с посланным из

Владич снова посмотрел на село. Из Джуриничей один за другим вылетали далматские стрелки. По губам парня, считавшего всадников, скользнула злорадная усмешка: хорваты потеряли ещё двоих. Однако теперь в селе не было слышно выстрелов — повстанцы, прикрывавшие отход товарищей, умолкли навсегда.

— Сигнал, господарь! — едва не в самое ухо прокричала Даница.

— Что?

— Сигнал с Суторины. «Ведём перестрелку с австрийской разведкой у Буткова Камня».

— А, чтоб меня! — Владич с силой зажмурился, соображая, что значит это донесение.

«Бутков Камень. До долины — километр с небольшим».

— Первая и вторая батареи, огонь! — скомандовал он.

* * *

Отец Михаил появился в Змаевом Гнезде примерно через час, с ног до головы покрытый пылью и чужой кровью. Сейчас он меньше всего походил на священника — даже несмотря на наличие рясы — и больше напоминал дикого гайдука, вернувшегося из набега на османов. Бережно прислонив к стволу кипариса свой гелиограф, старец гордо вытянулся перед молодым господарем и зычно отрапортовал:

— Пять дозорных и гелиограф вернулись. Остальные убиты. Командир дозора Марко пал смертью храбрых, прикрывая отход. У противника потери не менее двенадцати пехотинцев и двадцать кавалеристов. Мы забрали лошадей, оружие и ещё вот…

Он сунул руку за пазуху и достал тряпицу, в которой что-то звякнуло. Положив узелок на землю, священник развязал его. Под солнцем блеснули пуговицы и какие-то значки.

— Это с их мундиров и шляп, — пояснил отец Михаил. — Серебряные, господарь. Я подумал — пригодятся на общее дело.

— Спасибо, отче, — поблагодарил Драган. Потом, поколебавшись, добавил:

— Нельзя было стрелять. Никак нельзя.

— Я понимаю, — спокойно отозвался священник. Он мельком взглянул на две мортиры, стоявшие на площадке чуть ниже них. — Вы накрыли тех, что вышли на новую дорогу?

— Да. С Суторины передают — точное попадание по голове колонны. Наши конные разъезды были почти у самой долины. Отогнали австрийских разведчиков, часть перебили. К сожалению, теперь враг знает, что на Кобыле стоит артиллерия.

— Значит, подвезут свою, — заметил отец Михаил. Он оглянулся назад, будто прикидывая что-то; потом снова посмотрел на Владича. — На их месте я бы поставил пушки на том холме, на запад от церковных руин. Он ниже Кобылы, но выше остальной местности. И орудия туда можно подвезти вдоль моря, незаметно для нас.

— У моря несколько наших разъездов, — заметил Драган.

— Но они ведь не знают, что могут столкнуться с чужой кавалерией, — возразил священник. — С настоящей кавалерией. Что ни говори, а ездить и рубиться эти ребята умеют. Послушай моего совета, господарь: пошли на тот холм с полсотни стрелков.

— Отче, так ты, оказывается, опытный стратег, — улыбнулся Владич. Отец Михаил хмыкнул, но ничего не ответил.

Глава 23. Искусство допроса

Остаток вторника прошёл в мелких стычках. Разъезды повстанцев, действовавшие вблизи моря, по ту сторону холмов, несколько раз сталкивались с хорватскими кавалеристами. Если соотношение бойцов было в пользу черногорцев, дело заканчивалось истреблением далматских стрелков, если же силы были хотя бы равны, хорваты чаще всего выходили победителями в схватке. Ближе к закату серо-зелёные мундиры были замечены и у новой Ядранской дороги, причём действовали настолько эффективно, что разведчики Павелича вынуждены были отойти под прикрытие своих укреплений у Суторины.

Уже в темноте в Змаево Гнездо доставили двух пленных, предварительно завязав им глаза и сняв повязки только в штабной палатке. Первым был мальчишка, ровесник Драгана — лошадь хорвата попала копытом в яму и сломала ногу, а сам он вылетел из седла и, оглушённый, оказался в руках черногорцев. Второй пленный, мужчина лет сорока, с уже седыми усами, щеголял окровавленной повязкой на голове. Пуля прошла по касательной, сорвав лоскут кожи у виска и контузив всадника.

— Сколько человек в вашем подразделении? — начал допрос Владич.

Парень, явно напуганный, но старающийся держаться уверенно, покосился на старшего товарища. Мужчина презрительно сплюнул на землю.

— Ваши имена?

Снова молчание.

— Предпочитаете пытку? — поинтересовался Драган.

Парень сглотнул. Мужчина хмыкнул.

Владич устало прикрыл глаза. Его раздражали неожиданно обнаружившиеся у австрийцев кавалеристы, раздражал перечень потерь, которые передали гелиографы — слишком больших, как он считал, потерь для боя, ещё толком и не начинавшегося. И упрямство хорватов его тоже раздражало до крайности.

— Хорошо, — он сунул руку в складки кушака и достал свою наваху. В глазах младшего пленника мелькнул испуг, старший ещё раз сплюнул, теперь норовя попасть на опанки господаря. — Мне некогда терять с вами время, — проворчал Владич, раскрывая нож и делая шаг к мужчине. Тот с вызовом смотрел ему в глаза.

Остро заточенное лезвие оставило тонкий порез на лбу. На лице хорвата не дрогнул ни один мускул. Драган отступил на шаг. Кавалерист расхохотался и впервые заговорил:

— Тебе бы поучиться пытать, мальчик! От шлепков моей бабки и то было больше боли!

— Боль? — ухмыльнулся Владич. — А я разве говорил что-то о боли?

Он чуть провёл лезвием по подушечке большого пальца на левой руке. Потом резко вскинул руку — и приложил свою рану к ране хорвата.

Глаза седоусого всадника непонимающе забегали, но через мгновение незримая сила уже вторглась в его сознание. Хорват попытался отгородиться от того, что ощущал как чужеродную волю, заполнявшую всё его естество — и, разумеется, не смог. Благородной крови в нём не было ни капли, а без неё мужество и стойкая воля не могли помочь в таком противостоянии. Беспощадным валом сила крови вливалась в пленника, сметая на своём пути буквально всё, постепенно обращая здорового и крепкого человека в безвольный овощ.

И вот тогда, в осознании происходящего, мужчина закричал.

Он продолжал кричать до тех пор, пока голос ещё повиновался ему. Затем крик сорвался булькающими звуками, челюсть безвольно отвисла, глаза помутнели. Владич продолжал бушевать в сознании хорвата, обрывая последние связи внутри мозга, погружая в забвение память, мысли, чувства, само Я кавалериста. Затем, опустив руку, Драган с холодным равнодушием окинул взглядом результат своей работы.

Теперь человек в светло-зелёном мундире походил на марионетку, которая каким-то чудом держалась на ногах в отсутствие веревочек. Владич провёл ладонью по лицу, и только убрав руку, сообразил, что это была порезанная левая. На виске он ощутил быстро подсыхающий кровавый след.

— Теперь — ты, — объявил Драган мальчишке, и тот в ужасе отшатнулся, глядя то на господаря, то на второго пленника. — Даю последний шанс. Сколько человек в далматских стрелках?

— П-п-пол-л-лов-в-ви…

— Стоп.

Пленник замолчал.

— Вдохни. Выдохни. Успокойся. Будешь говорить — тебе ничего не грозит. Не заставляй меня расшифровывать твоё заикание. Итак?

«Три эскадрона», — быстро пересчитал про себя Драган. — «Примерно четыреста пятьдесят кавалеристов, да ещё с полсотни обозных и прочих. Десятка два офицеров. Врачи, разумеется. Но это только если подразделение укомплектовано по обычному штату».

— Три эскадрона? — уточнил он. Пленник кивнул. — Где штаб полка?

— Когда мы выехали, б-был в Микуличах.

— Где штаб второго полка сорок третьей бригады?

— В Груде.

— Кто командует операцией?

— Командир второго п-полка, оберст Скендер Садовяну.

— Как хорошо ты информирован, однако! — с иронией заметил Драган.

— Но мы же шли маршем вместе с пехотой! — торопливо заговорил хорват. — Мы оставили их только перед Грудой, свернули к морю и двинулись на Микуличи. Я слышал, что после того, как вы открыли огонь по колоннам, были планы перевести наш штаб в Молунат.

— Зачем?

— Чтобы прикрыть артиллеристов. Про ваши укрепления в Витальине уже знают. В Молунат отправят полбатальона пехоты и два наших эскадрона.

— Третий, я так понимаю, на новой дороге?

Парень кивнул.

— Хорошо. Какая артиллерия у австрийцев? Сколько?

Кавалерист заколебался. Мельком взглянул на безвольного товарища, пускающего слюну и что-то тихо гукающего.

— Не вреди себе, — предупредил Владич. — Я всё равно узнаю, твоё геройство ничего не изменит.

— Двенадцать полевых орудий и восемь мортир. Из-за них мы двигались так медленно. Оберст Садовяну ни за что не хотел оставлять без присмотра обоз и артиллерию. Он боится восстания на побережье.

— Восстания? Да хорваты уже изъявили свою преданность императору! — воскликнул Драган.

— Не все. У Герцеговинской границы неспокойно, много кто стоит за то, чтобы помочь герцеговинцам, а после выбить австрийцев и создать союзное государство. Тем более что в Герцеговине уже действуют хорватские повстанцы.

— И сербские отряды тоже, — заметил Владич.

— Лучше мы, чем сербы! — нахмурился кавалерист.

— Ещё одни собиратели Балкан… — хмыкнул господарь. Потом позвал:

— Петар!

Радонич вошёл, мельком взглянул на пленных.

— Этого, — Драган кивнул на парня, — в Херцег-Нови. Войновичи уже приготовили для пленных Канли Кулу.

Хорват вздрогнул. Владич, заметив это, пояснил:

— В Канли Куле вы просто будете ждать катер, а потом отправитесь к остальным. Или ты решил, что мы перерезали всех австрийцев в Боке? Мы же не звери.

— А этого? — Петар указал на мужчину.

— А этого пока оставим здесь. Найди ему место, чтобы не мешался и был под присмотром.

— Не звери? — вдруг тихо, но отчётливо проговорил парень. — Вы хуже зверей.

Драган секунду-две глаза в глаза смотрел на молодого кавалериста, потом пожал плечами и кивнул Радоничу:

— Отправь его и возвращайся, у нас ещё много дел.

* * *

В штабной палатке собрались Драган, отец Михаил, Петар Радонич, Тодор Лукич — доверенный человек Милошевичей, командовавший их людьми — и сёстры Хранич. Владич заканчивал чертёж: на листе бумаги угольком он грубо набрасывал план окружающей местности.

— Молунат можно накрыть мортирами, но при предельной дальности в три километра и стрельбе вслепую это будет бесцельный расход припасов, — пояснял он по ходу рисунка.

— А гелиографы? — напомнила Даница.

— Гелиографы не смогут так быстро передавать нужную нам информацию. Мы ведь не в прямой видимости с Витальином. А задержки хватит, чтобы австрийцы сменили позиции и укрылись.

— Будем бить, когда они установят батареи на холме? — спросил Тодор Лукич.

— Думаю, они не станут устанавливать батареи, — заметил Владич. — По крайней мере, я бы на месте австрийского командующего не стал. В нынешней ситуации гораздо эффективнее рассредоточить мортиры за гребнем холма, на расстоянии друг от друга. Они будут стрелять по заранее намеченной точке — Гнезду — а нам придётся отвечать каждой индивидуально. И ещё я бы установил южнее полевые орудия за брустверами, развернув их к Витальину. На случай атаки нашей пехоты. Вдобавок эти зелёные черти! — парень с досадой пристукнул угольком о чертёж. Уголёк рассыпался, оставив чёрное пятнышко, напоминающее след от пули. — Хорваты нас и близко не подпустят к орудиям.

— Помнится, господарь, ты предлагал расстреливать за панические настроения? — Петар Радонич насмешливо приподнял бровь. Драган улыбнулся:

— Предлагал. Поэтому мой план такой: нужно немедленно отправить вестового в Будву. Некогда ждать дня для гелиографов. Пусть Никола Йованович пришлёт нам на время «Прагу». Канонерка с моря обстреляет Микуличи, когда австрийские орудия уже будут распределены на позициях и откроют огонь по Гнезду. Кавалеристы ведь полагают себя в безопасности, устроившись вне досягаемости наших батарей. Может быть, нам повезёт уничтожить их штаб. Может быть, оберст Садовяну будет вынужден развернуть к морю часть пушек и ответить на огонь. Тогда у нас будет шанс захватить их артиллерию.

— Рискуем потерять «Прагу», — заметил отец Михаил.

— Рискуем. И свои головы — тоже.

— Я не понимаю твоих планов, господарь, — признался священник. — Что ты намерен сделать? Мы можем изматывать австрийцев, заставляя их с боем брать каждый рубеж. Но рано или поздно они все их возьмут. Даже если у бригады не хватит собственных сил — ей на помощь придёт семнадцатый корпус. Может быть, он уже готовится к переброске в Боку. Да, это потребует времени, но через две-три недели на нас навалятся такие силы, с которыми мы просто не сможем тягаться. Что будет потом?

— А нам и нужно всего лишь две-три недели, — отозвался Драган. — И наступит «потом».

Он оглядел собравшихся и, видя, что такой ответ их не удовлетворил, чуть покачал головой:

— Сейчас не могу сказать больше. Вы пошли за мной — значит, вы поверили в меня. Прошу только одного: верьте и дальше, хотя бы ещё три недели.

Когда все разошлись, парень погасил лампы в палатке и, прикрутив фитиль у последней, лёг на койку, доставленную для него из Превлаки. Как на зло, сон не шёл, и Драган, закинув руки за голову, отсутствующим взглядом вперился в пустоту.

«Поспеши, Лазарь Стоянович. Поспеши»

Постепенно его начало охватывать сомнение — а что, если старый Вук Балач ошибался? Что, если затея наставника с поиском помощи и союзов провалится, и контрабандист вернётся из Венеции ни с чем? Или даже не вернётся вовсе? Может быть, какой-нибудь из австрийских миноносцев в недобрый час пересечётся с «Дельфином» курсами и потопит его?

А Милан и Марк — дошли ли? Они уже давным-давно должны были миновать Цетинье. Если только князь Никола не затеял собственную игру, и тогда тела верного пастуха и его племянника, возможно, лежат сейчас где-нибудь в лесу. Но если Никола Черногорский в самом деле откликнется, если пришлёт помощь — что потом попросит за свою щедрость? Из того, что знал о князе Драган, выходило: этот человек никогда и ничего не делает без чёткого осознания собственной выгоды.

Драган повернулся на правый бок и принялся разглядывать слабый огонёк

«Порто-франко», — уже сонно подумалось Владичу. — «Торговые соглашения. Князь Никола, без пошлины…»

Парень провалился в сон и проснулся только тогда, когда солнце, поднявшееся из-за полуострова Врмац, коснулось своими лучами деревьев у Змаева Гнезда. Петар, трясший командира за плечо, выглядел встревоженным:

— Господарь! С Суторины сигнализируют: «Под обстрелом артиллерии, просим помощи!».

Глава 24. Два хорвата

Короткие переговоры с правым флангом прояснили ситуацию: часть австрийской артиллерии ночью была установлена у старого кладбища, чуть выше спуска в долину. При максимальной дальности боя в четыре километра полевые орудия смогли накрыть передний рубеж повстанцев. Правда, позиции черногорцев не были в прямой видимости, и вражеские артиллеристы вели огонь вслепую, однако им, похоже, не было нужды экономить снаряды. Так что в тот момент, когда Петар будил господаря, Павелич уже приказал своим людям отойти. Гелиограф с Суторины передал сообщение о продвижении цепей австрийской пехоты по новой дороге, после чего неожиданно перестал сигнализировать вовсе.

— Наш первый кандидат? — тихо спросил Петар, стоявший рядом с Драганом.

— Не будем судить поспешно. Первая батарея — беглый огонь по дороге, шрапнелью. Петар, пусть со Святого Ильи попробуют связаться с Грабовником, напрямую или через Камено. Узнайте, что предпринял Ивелич, если предпринял. Из Будвы вестей нет?

— Пока нет, господарь.

— Тогда пусть от Ильи свяжутся и с Будвой. Узнают, добрался ли вестовой, и когда отправится «Прага».

Через полчаса выяснилось, что Неманя Ивелич не предпринимал ничего. Он уже знал об отходе первой линии обороны у Суторины, но продолжал стойко охранять пустынную Герцеговинскую дорогу.

— Господарь Павелич решит, что мы нарочно губим его людей, — заметил принёсший новости Петар.

— Его батарея у церкви Князя Лазаря. Сейчас самый удачный момент, австрийцы на дороге должны быть перед ним как на ладони. Передай, пусть открывает огонь и не жалеет припасов. Передай ещё, что Ивелич уже извещён, и к вечеру доставит заряды. Сигнализируй, пока Павелич не подтвердит, что приказ получил и понял.

Петар вышел. Драган, склонившись над маленьким походным столиком, буравил взглядом начерченный накануне план.

«Ну, кто? Кто же из вас предаст, господари мои? И когда?»

* * *

— «Прага»?

— Никаких вестей. Гелиографы у Будвы не отвечают.

Драган коротко, но от души выругался.

— Превлака, Мамула, Арза?

— Всё в порядке.

— Хоть на этом спасибо. Котор?

— Полный порядок.

— Вериге?

— Обе батареи готовы к бою.

Владич сел на койку, уперев локти в колени и составив руки домиком перед лицом, словно в молитве.

— Что ж там такое на юге, — пробормотал он.

— Может быть, послать второго вестового?

— Не надо. Продолжай сигнализировать, может, что-то с гелиографами.

— С обоими разом? — с сомнением покачал головой Петар, но всё-таки вышел из палатки.

— Господарь Радонич!

Мужчина снова просунул голову под полог.

— Попробуй передать сигнал в Космач через Котор. И через Космач, если откликнется — Цакташу. Пусть доложат, почему молчит Будва.

— Господарь! — рядом с головой Радонича появилась голова Тодора. — Австрийцы наступают по старой дороге, мы насчитали три цепи пехотинцев. Редких, шагов по шесть-семь между солдатами.

— Господарь! — между мужчинами в палатку протиснулась Даница. — Из Витальина передают: атака по фронту.

— Хорваты? — вскинулся Драган.

— Нет, только пехота. Даже без пушек.

— Вряд ли они перебросили все орудия на ту сторону хребта, — парень направился к выходу и остальные расступились, пропуская его.

С одного из наблюдательных постов на западном склоне действительно были отлично видны цепи пехотинцев, пробиравшихся через между холмами и старой дорогой. Белые мундиры то и дело скрывались за деревьями, снова показывались. Солдаты старались максимально использовать естественные укрытия и продвигались не спеша.

— Это не атака, а какой-то променад, — нахмурился Владич.

Запыхавшаяся Зорана сбежала по тропинке от гелиографа и, толком не переведя дух, доложила:

— У Витальина австрийцы остановились шагах в семистах и ведут огонь. Воймирович хочет подпустить их поближе и дать залп шрапнелью.

— Нет!!! — Драган, сообразив, скачками понёсся наверх, к гелиографу, крикнув на ходу:

— Второй и третьей батарее приготовиться, ориентир — Молунат!

Добежав, парень начал спешно передавать: «Артиллерию не использовать. Артиллерию не раскрывать». Пост на хребте подтвердил сигнал, но тут с юга донёсся отдалённый раскат пушечных залпов. Драган в ярости ударил себя кулаками по бёдрам, потом развернулся и побежал вниз.

Он ещё был на полпути к мортирам, когда орудийный гром повторился, но уже гораздо ближе, по ту сторону приморских холмов. Владич, бормоча сквозь зубы ругательства, приник к биноклю. Перепуганная Зорана уже умчалась обратно на пост, и Даница собиралась последовать за сестрой, когда парень оторвал бинокль от глаз и, увидев связистку, приказал:

— Записывай! Скорее!

Через минуту координаты, продиктованные Драганом, были переданы артиллеристам. Мортиры Змаева Гнезда басовито рявкнули, отправив к цели первые гранаты.

* * *

Около двух часов дня бой, наконец, завершился. На северо-востоке к небу поднимались клубы дыма: горела южная окраина Суторины и церковь Святого Стефана. Австрийцы сумели продвинуться до первого укрепления, оставленного повстанцами, но тут пушки Павелича отыгрались за утреннее отступление, кроша камни и людей. Иосип настолько вошёл во вкус, что — веря в скорое восполнение снарядов — перенёс огонь на батарею у кладбища. Прежде, чем в Змаевом Гнезде узнали об этой инициативе правого фланга, прошло с полчаса. Владич выдал очередную порцию ругани, про себя надеясь, что хотя бы какая-то часть выпущенных вслепую снарядов попала в цель.

К юго-западу от Кобылы мортиры Драгана определённо накрыли артиллерию австрийцев. Пара мощных взрывов дала знать о том, что у противника стало либо меньше пушек, либо меньше боезапаса. Правда, в ответ заговорили собственные мортиры оберста Садовяну, и на Змаево Гнездо посыпались гранаты. Потери были относительно невелики — пять убитых и одиннадцать раненых — но прежнее приподнятое настроение на позициях улетучилось. Артиллеристы с посуровевшими лицами метались у своих орудий, спеша перезарядить и сделать выстрел. Пехотинцы укрылись кто где мог. Интенсивная артиллерийская дуэль с австрийцами продолжалась около часа, однако результат в этот раз был гораздо скромнее: ни единого взрыва. Если ответная стрельба повстанцев и поразила цели, то только из живой силы.

Будва по-прежнему молчала, молчал и форт Космач. «Прага» исчезла. Палташич передал, что отправляет на юг отряд в тридцать человек — выяснить, что там произошло.

В жарком мареве повисла гнетущая тишина, нарушаемая только стонами раненых. Драган сидел на камне

Рядом с Драганом уселся отец Михаил. Священник жевал травинку и явно собирался с мыслями.

— Что посоветуешь, отче?

— Ничего, — коротко отозвался тот.

— И на том спасибо, — усмехнулся парень.

— Отсюда твой дар, господарь, никому ничем не поможет. Слишком далеко. Спускаться вниз тебе, понятное дело, нельзя.

— Значит, будет продолжать огрызаться. А когда станет совсем невмоготу — уйдём по хребту, ночью.

— Ну, до той ночи можно не досчитаться много людей и орудий, — отец Михаил покосился на собеседника. — Вот что, господарь. Дай приказ никому не стрелять, если увидят возле Змаева Гнезда хорвата из далматских стрелков.

— Чего-чего? — ошарашено посмотрел на него Драган.

— То, что слышал. Сегодня вечером кто-то из часовых, может статься, заметит хорвата. Так вели, чтобы не стреляли — хорват идёт не в крепость, а из неё.

— Ты решил сыграть роль кавалериста? — понимающе протянул Владич. — Только, отче, у хорватов таких бород нет. А тебе по сану не положено бриться.

— Господь простит, — отрезал священник. — И ещё, господарь: дай мне того всадника, которого ты допрашивал и дурачком сделал.

— На что он тебе? — не понял парень.

— Для достоверности. Вдруг на настоящих всадников нарвусь — так те, может, своего скорее признают. А ко мне, глядишь, будут меньше присматриваться.

— Не разрешаю я тебе такой риск, отче, — посерьёзнел Драган. — Ни к чему это.

— Нам ведь нужно узнать, где за холмами позиции орудий.

— Я примерно посчитал.

— Примеры нам теперь ни к чему. Нужна точность, — священник вздохнул. — А слать на разведку много людей — только зря рисковать и шум подымать. Одному сподручнее будет. И потом, я тебе разве плохое советовал?

— Тогда уж лучше кого-то ещё выбрать. Ты и гелиограф, и духовный пастырь, и раненых вон, мне уже доложили, перевязываешь ловко.

— И к тому же я хорват, — усмехнулся отец Михаил. В его голосе разом проскочили прежде где-то прятавшиеся нотки чуточку, но всё-таки иного выговора. — Ты, господарь, был ведь в Муо? Видел отца Андрия?

— Да… — растерянно кивнул Владич.

— Он мой младший брат. Только Андрий выбрал католичество, а я — православие. Мы оба из Дубровника, так что если уж кому идти через далматских стрелков, то мне. Я-то точно за своего сойду, даже если разговор затеют.

* * *

До самой ночи австрийцы больше не показывались, и даже батарея, терзавшая Суторин, прекратила огонь. В сумерках в штабную палатку заглянул отец Михаил: он и в самом деле сбрил бороду, оставив только усы, кончики которых теперь были воинственно подкручены. На священнике были надеты светло-зелёный мундир и серо-голубые бриджи, на ногах — сапоги, на голове — неведомо где добытая шляпа с чёрными перьями.

— Поймают — и сан не спасёт, — попытался ещё раз отговорить его Драган.

— А я за саном и не прячусь.

Позади отца Михаила переминался в истрёпанных опанках, портках и не подпоясанной рубахе «допрошенный» господарем пленный. Голова его всё ещё была перебинтована, повязка успела потемнеть от грязи и наверняка намертво присохла к ране.

— В таком виде его за своего вряд ли примут.

— Главное — лицо, — пояснил священник. — Истязали в плену, но вот удалось ему бежать, а я его встретил в разъезде и доставил.

— Плохой из тебя актёр, отче. Лучше уж вообще ни с кем не заговаривай, а если столкнёшься с хорватами — пока они будут его разглядывать, бей и беги.

— Спасибо за напутствие, — кивнул священник. — Ну, господарь, пожелай мне удачи.

— Ступай с Богом, отче.

Отец Михаил растворился в темноте вместе со своим спутником. Крепость на горе спала тревожным поверхностным сном, бодрствовали только часовые, но их Драган предупредил заранее. Молодой господарь дошёл до места, откуда начинался спуск по западному склону Кобылы. Ниже по тропе удалялись два силуэта: священник усадил пленного кавалериста на лошадь, а сам шёл рядом, ведя её под уздцы.

Они уже давным-давно скрылись, но парень продолжал стоять у каменного бруствера рядом с часовым. Потом сменился и часовой, и ночь понемногу стала убывать в преддверии утра — однако дурные предчувствия никак не желали отступать.

* * *

Было около четырёх часов ночи, когда сонную и обманчиво-мирную тишину нарушил нараставший гул, одновременно с которым земля под ногами Драгана заходила ходуном. Владич схватился за бруствер, рядом испуганно крестился и шептал молитву часовой.

— Землетрясение, господарь!

Парень взглянул в сторону прибрежных холмов — и судорожно сглотнул.

В том направлении, где он днём отмечал координаты установленных австрийцами орудий, из скрытого от глаз эпицентра расходилась фиолетовая волна, пронизанная мириадами искр. Это походило на молнию, если бы молния из нарисованной на небосводе тощей ветки могла превратиться в трёхмерную массивную глыбу. И по мере того, как волна захватывала всё большую площадь, один за другим стали звучать взрывы.

Тут и там в фиолетовом потоке к небу взметывались искры, пламя и дым обыкновенного пороха. Драган повторно сглотнул: нечто подобное он предполагал устроить для Цитадели Котора или Превлаки, если бы гарнизон решил оказать сопротивление. Но даже выпотроши Владич барона фон Йона как свинью, он не смог бы достичь такой мощи. Это напоминало всплеск силы, который дала кровь, пролитая на поле боя у Превлаки — но с дневного сражения прошло уже слишком много времени, да и вряд ли в нём было столько же убитых, как тогда на полуострове.

Наконец, парень пришёл к единственному выводу, и лицо его окаменело от осознания случившегося. Разумеется, превращённого в дурачка хорвата уже не было в живых. Он стал катализатором, но вот бомбой… Бомбой оказался сам отец Михаил. В памяти всплыли слова наставника о том, что чем больше обладатель дара отдаёт, тем больше обретает.

Выходило, что старый священник отдал целиком всю остававшуюся ему жизнь.

Глава 25. Возвращение «Праги»

Было уже около десяти часов утра, а над холмами к западу от Кобылы тут и там продолжали подниматься к небу тонкие струйки дыма, обозначая места взрывов мортир и пушек. Батарея у старого кладбища также упорно молчала, и люди заметно приободрились. Драган, переходивший со своим биноклем от одного наблюдательного пункта к другому, слышал за

Владич же прекрасно понимал, что обоз и припасы оберст Садовяну, скорее всего, оставил в Груде, а здесь, у Молуната, был только необходимый на каждое орудие боекомплект. Теперь уцелевшие снаряды, конечно, будут использованы у Суторины. Однако справиться с одной или даже двумя батареями было в любом случае куда легче, чем вести бой на два фронта, подвергаясь непрерывному обстрелу.

Павелич с раннего утра яростно сигналил о том, что Ивелич не прислал ему снарядов, и требовал немедленного пополнения запасов, чтобы продолжать выкуривать австрийцев с кладбища. По приказу господаря сообщение Ивеличу было передано, и Неманя, сетуя на то, что остаётся с пустыми руками против возможного наступления неприятеля, всё-таки пообещал через час отправить в Суторину караван со снарядами.

Крепости у входа в Боку продолжали зорко нести свою стражу, как и батарея на Вериге. Котор тоже не задержался с ответом: Палташич сообщал, что отряд выслан на разведку, но от форта Космач не было никаких вестей. Будва также по-прежнему хранила молчание. Драган какое-то время размышлял, как ему лучше поступить. Вариантов было несколько, и все ему категорически не нравились. Теперь, когда у австрийцев поубавилось артиллерии, можно было вплотную заняться проблемой южного рубежа, на котором — дело ясное — случилась какая-то невероятная пакость.

«Цакташ?» — Владич расхаживал по палатке. Потом остановился у стола, схватил уголёк и чистый лист, и принялся по памяти вычерчивать примерное расположение Будвы и четырёх укреплений. Получившаяся картинка только убедила его в собственных сомнениях: даже если Цакташ предал, ему в одиночку не справиться с Йовановичем и Митровым. Тогда почему молчит Космач? Между фортом и Котором было ещё несколько постов, и все они исправно передавали сообщения, но Космач и Будва упорно не откликались.

Драган задумался и принялся точками намечать расставленных по вершинам гелиографов. Центр, запад, север, восток — полный порядок. Юг — мёртвая тишина. Что такого могло стрястись, чтобы Никола не имел возможности послать весточку в Змаево Гнездо? Ладно, пусть бы не в Гнездо, но в ту же Арзу, или на Врмац. Да хотя бы в Тиват! Но связь обрывалась на самом последнем шаге, загадочно и необъяснимо.

Внезапно парень замер и несколько секунд рассеянно смотрел перед собой. Потом медленно опустил взгляд и ещё раз изучил начерченную схему. Взял уголёк, повертел задумчиво в пальцах — и добавил одну точку. Чуть южнее Котора, между ним и фортом Святой Троицы. Там, где располагалось принадлежавшее Урошам Шкальяри.

* * *

— Петар, я еду в Превлаку.

— Как так, господарь? — Радонич растерянно смотрел на командира. — Пошли вестового. Ты не можешь оставить крепость!

— Дело такое, что вестового нельзя. И гелиографы использовать тоже нельзя. А крепость я оставляю на тебя и Тодора. С приморья обстрелов больше не будет, так что остаётся только Суторин. Наверное, австрийцы сейчас перегруппировываются, но, скорее всего, наступление начнётся именно на новой дороге, где они всё ещё могут обеспечить своим пехотинцам поддержку артиллерии. Я вернусь сегодня же, — он прикинул время в дороге и время на беседу с Войновичем, — часов через пять максимум.

— Хорваты рыщут по холмам, — напомнил Петар.

— Мы спустимся с восточной стороны. У Игало разъезды Павелича, в случае чего они нас прикроют.

— Ты настолько доверяешь Иосипу, господарь?

— Жить в абсолютном недоверии к каждому невозможно, — заметил Драган. — И в любом случае, придётся рискнуть. Играть в догонялки с далматскими стрелками я не хочу, это будет стоить времени и жизней.

Спустя полчаса маленький отряд из десятка бойцов и молодого господаря спустился с горы, миновал разорённую окраину Суторины и двинулся к Боке. По пути они действительно дважды встречали всадников из четы Иосипа Павелича. Те держались бодро и даже молодцевато, будто грохот пушек у Князя Лазаря вернул им прежнюю уверенность. Никто из этих бойцов не знал Владича в лицо, и для них отряд господаря был таким же разъездом, отправленным на рекогносцировку из Змаева Гнезда.

Достигнув Игало и не встретив никаких препятствий или чего-то необычного, Драган даже засомневался в собственных подозрениях. Форт Святой Троицы представлял собой старую венецианскую башню у дороги из Котора в Тиват, возле которой австрийцы начали строительство одной из своих батарей. Собственно, это и помогло повстанцам захватить укрепление. Гарнизон чувствовал себя слишком расслабленно, когда под боком снаружи возились три десятка бойцов из инженерных частей, и быстрый удар подобравшихся незамеченными черногорцев не дал противнику возможности закрыться в башне.

Теперь же — если всё было выполнено согласно приказу — в форте должен был находиться верный отряд, и прочные двери старой башни должны были оставаться заперты для любого. При этих условиях маленький гарнизон мог долго выдерживать осаду, к тому же каменные стены были такой толщины, что в своё время их не смог развалить даже взрыв порохового склада, который французы устроили рядом с фортом. Однако укрепление располагалось неудачно с точки зрения связи, поэтому пост гелиографов помещался на Горажде, чуть южнее. И, если Драган был прав, именно с этим постом, или с этим фортом, а скорее с ними обоими, случилась беда.

Когда отряд достиг Превлаки, из ворот крепости навстречу прибывшим вышел сам Душан Войнович. Старик выглядел удивлённым неожиданным визитом, однако дождался, пока они с Драганом не окажутся наедине. Теперь два господаря стояли у самой кромки воды, и волны с тихим плеском перекатывались на камнях.

— Уроши захватили форт Святой Троицы и Горажду. Скорее всего, некоторые другие посты тоже. У церкви Святого Иоанна Богослова возле Радановичей, и над Братешичами. Господарь Палташич послал отряд на разведку — выяснить, что случилось на юге, и почему молчит Будва. Отряд не вернулся, и никаких вестей о нём нет.

— Может быть, город взят? — предположил Войнович.

— Вряд ли. Никола Йованович — человек осторожный, его трудно застать врасплох. Думаю, два ближайших к Будве поста гелиографов тоже в порядке. Скорее всего, связь прервана именно посередине, там, где было легче захватить наших людей.

— Если Уроши взяли связистов живыми и заставили передавать сообщения, как ни в чём не бывало — почему они не передали ложные вести? Например, что Цакташ предал и напал на Йовановича и Митрова. Или даже наоборот, что предал кто-то из них двоих, и на юге идут бои?

— Потому что неопределённость куда хуже. И они оказались правы: я виноват в том,

С севера донёсся глухой раскат, будто гром отдалённой грозы. Спустя несколько минут на крепостной стене над воротами появился один из связистов Превлаки. Забыв о дисциплине и субординации, он приложил ладони рупором ко рту и заорал что было мочи:

— Господарь! Из Витальина передают: канонерка! Обстреливают наши укрепления!

— «Темешвар», — мрачно прокомментировал Драган. — Делают ровно то, что собирался сделать я.

— Господарь! — на стене появился ещё один боец Войновичей, он отчаянно жестикулировал, указывая в сторону моря. — Судно! У мыса Беговик!

— «Прага»? — с надеждой посмотрел на Владича Душан.

— Может быть… Вот только в чьих она теперь руках?

* * *

«Прага», замеченная часовыми, на полном ходу приближалась ко входу в Боку, и уже через несколько минут оказалась в зоне досягаемости орудий, однако с канонерки огонь не открывали. Гарнизоны же, не знавшие о состоявшейся только что беседе Драгана и Войновича, радостно махали руками и окликали судно.

— Все по местам! Приготовиться к бою! Передать на Мамулу: полная боевая готовность! — рявкнул Душан с неожиданной для такого старика мощью. В Превлаке ликование сменилось замешательством, затем гарнизон принялся торопливо занимать боевые посты. Где-то на главной башне гелиограф бешено замерцал, торопливо посылая сигнал соседям.

Сам Войнович остался стоять на берегу вместе с Владичем, вглядываясь в вырастающую с каждой секундой «Прагу». Теперь уже было очевидно, что канонерка идёт прямым курсом на Мамулу. Ещё через пять минут судно миновало Арзу и скрылось за островом, направляясь к пристани.

Господари напряжённо замерли в ожидании. Время уходило, но от крепости не доносилось ни выстрелов, ни криков, ни других звуков, которые свидетельствовали бы, что там начался бой. Затем послышалось пыхтенье паровой машины, и один из мамульских катеров появился из-за острова, направляясь к Превлаке.

На носу катера, размахивая руками и что-то крича, стояла знакомая невысокая фигура.

Причалить у Превлаки катер, разумеется, не мог, поэтому, подойдя насколько можно было близко, застопорил машину и лёг в дрейф левым бортом к берегу. Никола Йованович, без оружия и, как заметил Драган, без своего великолепного пояса, быстро скинул жилет и капу, а потом сиганул за борт и, вынырнув, поплыл к превлакским скалам. Владич и Душан торопливо спустились на самый край выступающего в море каменного языка и помогли Йовановичу вскарабкаться на него.

— Уроши! — выдохнул тот, выплёвывая воду. — Взяли посты, мы даже ни сном, ни духом. Все передачи бодрее некуда — Гнездо держится, бьём австрийцев, помощи не требуется. А потом, — он как-то нервно хохотнул, покачал головой. — Паренёк у меня в отряде, из Братешичей. У деда юбилей, столетие, попросился на три дня домой. Я отпустил, а он уже на следующий день вернулся. Хотел на пост наш угощение отнести, пошёл под вечер — да и увидел, что там люди Урошей хозяйствуют. И не их одних.

Драган побледнел. Войнович нахмурился.

— Кто? — коротко спросил молодой господарь.

— Гаврило Митров, — печально вздохнул Никола. — Они втихаря захватили Горажду, пост у Иоанна Богослова и над Братешичами, и перехватывали сообщения в обе стороны. А Космач с самого начала был в руках Митровых. И до сих пор у них.

— Проклятье! — Душан притопнул ногой и чуть не соскользнул с камня в море.

— Там матушка Гаврилы командует, — усмехнулся Йованович.

— Она же вроде бы старая и хворая?

— Старая — да, а хворая — ну, разве что на голову. Хитрая бестия. Мы с Цакташем попробовали взять Космач, да зубы обломали. Человек пятьдесят потеряли. Теперь держим их в осаде, но это ещё бабушка надвое сказала, кто кого держит и за какое место.

— Илия остался в Будве? — уточнил Драган.

— Илия на «Праге», — скривившись, Никола мотнул головой в сторону Мамулы. — Я его в Котор везу, в госпиталь. Если б вас на берегу не увидел, то и не причаливал бы. Его стрелок достал у Космача. Старый французский мушкет. По сравнению с нынешними пулями это же как пушечное ядро. Боюсь не довезти, — чуть тише закончил будванец.

— Придётся перенести его на катер, «Прага» очень нужна здесь, — Драган от напряжения покусывал нижнюю губу.

— Зачем? — заморгал Йованович. — Катер же всего узлов семь выдаёт! Часа три до Котора будет добираться!

— Витальин под обстрелом, — пояснил Душан. — Из Дубровника пришёл «Темешвар».

— Ну так пусть повернут пушки да и потопят его к чертям! — взорвался Никола.

— Если повернут пушки — их тут же стопчут хорваты.

— Какие еще хорваты?!

— Далматские стрелки. У австрийцев три эскадрона хорватских кавалеристов. Я уверен: «Темешвар» для того и подошёл, чтобы заставить батарею Витальина развернуться. Как только пушки будут смотреть не на север, а на запад, кавалерия пойдёт в атаку и вырежет весь гарнизон. А если мы будем терпеть и не связываться с канонеркой — та просто неспешно перестреляет всех, как гусей.

Никола с отчаянием вцепился в собственные волосы. Посмотрел на Мамулу. Снова повернулся к собеседникам.

— Он же может не дожить! — попытался увещевать он.

— Мы все можем не дожить, — сказал Драган, заканчивая спор. — Пусть Мирко Вукчич даст самый быстрый из своих катеров, и если нужно — пусть спалит машину, но доставит Илию в госпиталь как можно скорее. Ещё два слова только: что с постами?

— Посты мы отбили. Только в форте Святой Троицы сидят Уроши, и у них там вроде бы пленные из Котора.

— Разведчики Палташича. Ладно, это мы решим чуть позже. Пашко предупреждён?

— Сейчас уже, наверное, да. Уроши под конец боя разбили гелиограф на Горажде, я отправил туда тот, что был у Будвы. И тридцать человек на случай, если из Троицы попытаются сделать вылазку. Хотя это маловероятно.

— Сколько у тебя людей на борту? — вдруг поинтересовался Драган.

— С полсотни.

— Мало, — Владич принялся снимать пояс с кобурой, потом стянул перевязь с саблей. Йованович и Войнович с недоумением наблюдали за этими манипуляциями.

— Возьмём в Мамуле еще полторы сотни. Ну, пошли.

— Куда?

— На катер, ясное дело! — парень присел на край каменной плиты и спустил в воду ноги. Подался вперёд

— А зачем нам ещё полтораста бойцов? — поинтересовался Никола, соскальзывая в воду следом за Владичем.

— Попробуем взять «Темешвар» на абордаж. Господарь Душан, — парень обернулся к старику. — Если погибну — принимай командование.

Глава 26. «Заряды не жалеть»

«Прага» делала десять узлов, но потребовалось время, чтобы загрузить бойцов. К тому же ветер был встречный, с Адриатики, и канонерке приходилось бороться с не очень высокой, но частой волной. Поэтому только через час они оказались у побережья возле Витальина и увидели маневрирующий «Темешвар». С берега по противнику била единственная пушка, которую Воймирович рискнул развернуть к морю.

— Я знаю, что мой отец проделывал подобное, но мне самому ещё не доводилось, — сказал Драган Николе. Оба стояли на капитанском мостике, люди Йовановича суетились у орудий.

— Что именно?

— Постараюсь уберечь нас от огня с «Темешвара», — парень вытащил свою неизменную наваху.

— Погоди, погоди, — Никола торопливо закатал рукава рубахи. На коже после купания остались мелкие крупинки соли. — Я первый, — он встретился взглядами с Владичем и нахмурился. — Что? Меня не учили, но я знаю, что тут требуется кровь. Моя не хуже твоей, потому — режь! Только, пожалуйста, предплечья — кисти мне ещё сегодня потребуются, когда полезу на «Темешвар».

Йованович выставил перед собой согнутые в локтях руки, словно боксёр в стойке. Пожав плечами, Драган быстро дважды провёл ножом с наружной стороны, и от кистей к локтям устремились алые ручейки.

— Предплечья — это мысль, — заметил Владич, закатывая свой рукав на левой руке, и делая с наружной стороны три надреза один под другим.

— А теперь что? — в голосе Николы, несмотря на всю серьёзность происходящего, слышалось почти детское любопытство.

— Соедини руки, — и парень приложил свою поперёк сведённых вместе рук Йовановича. Прикрыл глаза и сосредоточился.

«Темешвар» дал первый залп по приближающейся «Праге». Один снаряд, просвистев в воздухе, упал далеко за кормой канонерки. Другой, злобно завывая, прошёл в считанных сантиметрах перед носом, и тоже скрылся в волнах. На мостике две фигуры застыли рядом, покачиваясь в такт движению судна.

Снова заговорили орудия австрийцев. Снаряды падали в опасной близости от «Праги», однако не задевали её. Рулевой со смесью восхищения и ужаса косился на господарей, а тем временем укрывшиеся за правым бортом бойцы готовили кошки с верёвками. На мачты — в дополнение к паровой машине у канонерок этого типа имелось парусное вооружение барка — лезли стрелки.

На «Темешваре» занервничали. Австрийцы начали разворот, намереваясь, видимо, уйти к Дубровнику, но теперь им сначала нужно было взять мористее, чтобы обогнуть полуостров, в глубине которого на берегу бухты раскинулся Молунат. К тому же идти приходилось против той же некрупной, но частой встречной волны, которая чуть раньше мешала «Праге». В свою очередь канонерка черногорцев шла теперь правым бортом к берегу, и хотя раскачивало её ещё сильнее, каждая волна словно подталкивала судно к противнику.

«Темешвар» закончил поворот, но черногорцы уже приняли круче вправо, пересекая новый курс австрийцев. Ещё несколько снарядов долетели до «Праги». Один из них пришёлся в корму, срезав часть фальшборта. Затем носовое орудие австрийцев дало залп картечью, и на этот раз эффект был заметнее: на мостике выбило несколько стекол, один из стрелков, раненый, сорвался с мачты — Никола увидел, как товарищи уносят его вниз, в трюм.

«Прага» ударила «Темешвар» в левый борт у самого носа, сбивая с курса и заставляя отворачивать к берегу. Ещё несколько секунд суда по инерции шли вперёд, всё теснее сближаясь бортами, а затем Йованович скомандовал:

— Стоп машина! Взять их, ребята!

После того, как господари перестали подпитывать её своей кровью, защита Драгана быстро рассеялась, и пули австрийцев принялись собирать свою дань. Черногорцы валили через борт, резали вражеские леерные сетки и схватывались в рукопашной с австрийскими моряками. Самые отчаянные перепрыгивали с рей «Праги» на реи «Темешвара» и, устроившись наверху, принимались отстреливать всех попадавших в поле зрения противников. Однако они и сами были прекрасной мишенью, так что то один, то другой стрелок с криком срывался вниз — или на кишащую людской массой палубу, или в море.

Крики, стоны, божба и ругательства на немецком, сербском и венгерском языках неслись со всех сторон. Никола, едва покинув капитанский мостик, исчез в круговороте схватки. Драган заколебался: в нескольких метрах от него, на борту «Темешвара», шла резня, по сравнению с которой взятие Углового бастиона было лёгкой прогулкой. На глазах у парня здоровяк-матрос в уже изодранной тельняшке, рыжий, с пышными баками и совершенно бешеными, налитыми кровью глазами, всадил пожарный топор в грудь черногорцу и, тут же выдернув своё оружие, снёс голову ещё одному. С борта «Праги» прогремел залп сразу нескольких винтовок, и австриец, покачнувшись, рухнул на залитую кровью палубу.

Владич поискал вокруг себя глазами, но поблизости не было ничего, что могло бы сойти за оружие — а за торопливыми сборами на Мамуле парень даже не подумал обзавестись новой саблей. Выругавшись и сплюнув — больше для того, чтобы преодолеть собственные сомнения — Драган перепрыгнул на палубу «Темешвара» и вырвал из мёртвых пальцев здоровяка пожарный топор.

Спустя ещё примерно четверть часа бой закончился. Никола Йованович, пробившийся к капитанскому мостику, лично застрелил фрегатен-лейтенанта, командовавшего «Темешваром», а заодно пустил пулю в лоб и рулевому, попытавшемуся было ему помешать. Из трюма доносились выкрики и нечто, больше походившее на звериный рык, чем на человеческую речь: черногорцы, уже осознавая свою победу, добивали последних австрийцев — кочегаров и тех матросов, кто оказался вытеснен с палубы.

— Хватит! — Драган попытался остановить своих бойцов, но это было бесполезной затеей. Только минут через десять, когда был убит последний человек из экипажа «Темешвара», уцелевшие после схватки люди Йовановичей и Вукчичей — общим числом не больше восьмидесяти человек — оказались готовы выслушать дальнейшие приказы.

— Половина людей переходит на «Темешвар». Все тела австрийцев за борт. Наших убитых сложить в трюме, — распорядился Владич. — Господарь Йованович поведёт «Прагу», я — трофей.

— Обратно в Мамулу? — спросил кто-то из толпы.

— Нет. Идём на север.

— Зачем, господарь? — послышался другой голос.

— Надо свести кое с кем счёты.

Радостный рёв толпы заставил его усмехнуться.

Если хорватские кавалеристы и скрывались где-то в холмах севернее села, то они себя никак не проявили и отошли без попытки атаковать. Канонерки же, закончив приготовления, взяли курс в открытое море: Драган не хотел, чтобы с берега были заметны их манёвры, тем более что оберст Садовяну должен был вскоре узнать о захвате «Темешвара».

Поэтому сначала они удалились от

Тем больше было причин атаковать немедленно. Рассчитывая курс на мостике, парень ощутил себя в привычной стихии, и спустя три с небольшим часа маленькая эскадра уверенно вышла к скалам Конавоска, отвесной стеной подымавшимся над нешироким галечным пляжем. Вооружение каждой канонерки составляли по два 18-фунтовых и два 48-фунтовых орудия — крупный калибр, 136 мм и 192 мм соответственно — и отсюда, от Конавоски, «Прага» и «Темешвар» могли разом достать не только Микуличи, но и Груду.

— Заряды не жалеть, — приказал Драган артиллеристам перед тем, как те открыли огонь. — Тратьте всё подчистую.

* * *

Уже в сумерках вернувшиеся канонерки высадили на Мамулу уцелевших людей Вукчича, а затем катер, забрав раненых, Николу и Драгана, ушёл в Котор. Измотанные господари заснули, сидя на корме у борта, плечом к плечу, и не просыпались до тех пор, пока их не начали будить.

Катер уже стоял у причала, а которцы Палташича помогали выгрузить раненых. Среди людей на причале Владич увидел и майора Рёдера, который бегло осматривал поступивших и отдавал распоряжения о том, кого и куда определить. Австриец не снял своего мундира, но надел поверх него белый медицинский халат с красными крестами на груди и спине.

— Как госпожа Милошевич? — спросил парень, протирая ещё сонные глаза.

— Пришла в себя, — доктор внимательно окинул взглядом собеседника. — Вы ранены?

— Нет, я приехал обсудить кое-какие дела, и сегодня же отправлюсь обратно.

— Это вряд ли.

— То есть?

— Судя по вашему виду, вам бы не помешало как следует выспаться и восстановить силы. Это я говорю как врач.

— Мне некогда спать, герр Рёдер. Но благодарю за заботу, — Драган ещё раз потёр глаза, поморгал и уже куда более сознательно посмотрел на австрийца. — Так госпожа Эва пришла в себя? Как она?

— Поправится, но потребуется время.

— А Илия Цакташ?

— Тоже будет жить. Хорошо, что его так быстро доставили. Несколько часов — и было бы уже поздно.

— За это нужно благодарить господаря Йовановича, — указал на Николу Драган. Маленький «венгр» пожал плечами:

— Нужно же мне было как-то доказать эту упрямому барану, что я не виноват в смерти его отца. Думаю, это подстроили Митровы. У нас с Цакташами действительно давняя вражда, но мы никогда не убивали друг друга исподтишка. Отец Илии убил моего дядю, его дед — моего отца, мой дед — его деда и дедовых братьев.

— Долгая история, — прервал этот рассказ Владич.

— Да уж.

— Дикая страна, — пробормотал себе под нос Рёдер.

— По-вашему, майор, когда на дуэли в Вене двое человек рубят друг друга на куски — это куда цивилизованнее?

Врач промолчал.

— Можно увидеть госпожу Милошевич?

— Боюсь, она уже спит. Она спит большую часть времени, ещё очень слаба. Мать постоянно при ней.

Никола и Драган направились в Ратушу. В том же самом зале, где в минувшее воскресенье заседали господари, теперь было пусто, и только Пашко Палташич с несколькими сотрудниками своей типографии возились с какими-то документами. Увидев гостей, издатель поднялся из кресла и с радостной улыбкой пошёл им навстречу.

— Как вы, друзья? Мне уже сообщили, что «Темешвар» наш, и что привезли раненых, но я не знал, что и вы приехали!

— «Темешвар» наш, Микуличи и Груда горят, — отозвался Никола, устало опускаясь в ближайшее кресло.

— Горят? — растерялся Пашко.

— Там стояли штабы. В Микуличах — далматские стрелки. Хорваты-кавалеристы на австрийской службе. А в Груде — штаб второго полка, — пояснил Драган, жестом приглашая издателя присесть, и тоже опускаясь в одно из кресел.

— Вы их уничтожили?

— Хочется надеяться. Мы выпустили весь боезапас, канонерки теперь «беззубые».

— Можно установить на них полевые орудия. Конечно, это совсем не то же самое, но хоть что-то, — заметил Йованович.

— Можно. Но это потом. Господарь Палташич, что там с фортом Святой Троицы?

— Блокирован, — толстячок печально посмотрел на Владича. — Мне очень жаль. Я оказался таким глупцом.

— Это не твоя вина, а моя, — сказал Владич. — Я ведь, дурак, наивно полагал, что раз в Боке грамотных можно пересчитать чуть ли не по пальцам обеих рук, то и гелиографы будут в безопасности. Я недооценил Урошей — и вот результат.

— И Митровых, — вставил Никола.

— А они-то чего ради ввязались во всё это? — спросил Пашко.

— Вот выколупаем их из Космача — узнаем. Ничего ещё не закончено, Космач придётся осаждать по всем правилам и брать приступом, — Йованович покосился на Драгана. — Если, конечно, господарь Владич не подсобит…

— Подсоблю, но позже. Пусть Митровы сидят в своём гнезде, лишь бы не высовывались. Кто-то из Урошей остался в Шкальяри?

— Не могу сказать в точности, — Палташич от смущения даже заёрзал в кресле. — Поместье укреплено, мы выставили вокруг него оцепление и держим под наблюдением, но сколько там людей — неизвестно. Нужно было мне раньше поставить дозоры у Шкальяри, — снова покаялся он, потирая ладонью небритую щёку.

— Ты всё сделал правильно, и закончим на этом. Любые ошибки — только мои, — Драган говорил отстранённо, будто снова отвечал урок в навигацкой школе. — Я расставлял четы и раздавал им задания, я всё это затеял — значит, и ответственность целиком на мне.

— Австрийцы, если поймают остальных, вряд ли разделят твой благородный порыв, — хмыкнул Никола. — Всех вместе поставят к стенке. Или вздёрнут.

— Пусть сначала доберутся, — криво усмехнулся Драган. — Итак, Шкальяри. Можно его взять сегодня ночью?

— Если там нет обученных, как ты… — Пашко развёл руками. — Уроши вроде бы не могли ничем подобным похвастать, но как знать.

— Сегодня я не смогу ничем помочь, без отдыха от меня никакого толку. Прав герр Рёдер, придётся, видимо, остаться в Которе до утра.

— Я могу отдать приказ о штурме поместья, — предложил издатель. — Если не случится никаких сюрпризов, мы справимся.

— Мне нужно при этом быть, — заявил Владич. — Но до того мы с Николой ещё успеем часа два вздремнуть. Ты ведь пойдёшь с нами, господарь Йованович?

— Как я могу пропустить такое.

* * *

Дорогой читатель!

Если ты скачал эту книгу с пиратского сайта и она тебе понравилась — не пожалей пару минут времени! Зайди на любой литпортал (мои книги доступны на всех из «большой пятёрки»), поставь лайк или напиши комментарий.

Большое спасибо! =)

Глава 27. Игра начинается

Штурм был коротким, но яростным. Защитники отчаянно сопротивлялись, и двадцать три которца остались лежать снаружи и внутри стен, ограждавших поместье. Однако в итоге отряд Палташича ворвался в господский дом, и спустя ещё некоторое время перед Драганом стояли старая Елена Урош и две женщины, виденные парнем у стен Котора, во время расстрела Янко. Последним в этой странной шеренге стоял один из бойцов Палташича, держа на руках двоих детей лет пяти, мальчика и девочку. Дети испуганно смотрели на вооружённых мужчин, а которцы уже выносили из дома и грузили на телеги имущество Урошей.

Драган почувствовал, как к горлу подступила тошнота. Всё происходящее живо напомнило ему картинки из Врмаца, которые услужливая память вытащила откуда-то из своих глубин. Он ощущал на поясе тяжесть кобуры с трофейным австрийским револьвером, и саблю в ножнах у левого бедра. Даже наваха в складках кушака, казалось, шевельнулась в предвкушении. Благородной кровью — а Уроши, без сомнения, были благородными — можно было бы смести австрийскую батарею у Суторины. Можно было остановить несущуюся в атаку кавалерийскую лаву. И ещё много чего можно было: старуха, две женщины, да вдобавок эти дети…

Елена, как прежде на острове и на набережной, не стеснялась в выражениях, призывая на голову молодого Владича все мыслимые кары и проклятия. Дочери её стояли молча и смотрели с мрачным достоинством. Не красавицы, но и не уродины, старшей едва ли есть сорок, младшей, пожалуй, тридцать с небольшим. Мужья наверняка в форте Святой Троицы, а, может, и в Космаче. И старшие сыновья, если такие есть — с отцами. Или вообще пробираются куда-нибудь тайком, к ещё не проявившим себя союзникам. Если ударил в спину Гаврило Митров, кто может поручиться за других? До Праляка на Врмаце рукой подать.

Парень встретился глазами с мальчиком и по спине пробежал холодок. Сейчас Драгану выпадала возможность сделать то, что намеревались сделать Петар и Янко, причём старший из братьев, ничуть не колеблясь, убил бы самого Владича в таком же вот возрасте.

«Убивай, если требуется, но убивай без жестокости» — прозвучал в ушах голос Вука Балача.

А требуется ли?

Елену, и даже её дочерей, Драган казнил бы без особенных угрызений совести. Старуху-то наверняка — по её вине погибло уже достаточно людей, вообще не имевших отношения к распрям Урошей и Владичей. И всё из-за чего? Из-за когда-то случившегося выбора невест? Из-за отвергнутых чувств, если они вообще были, чувства эти?

И стоило оно того?

Парень не боялся, что его сожжёт дотла выпущенная таким убийством сила — но знал наверняка, что согнёт и добьёт собственная совесть. В перекошенном от гнева лице Елены ему вдруг почудилось что-то схожее с Милицей. Та же гордость, та же непреклонная воля. То же стремление достичь своих целей и отомстить, не думая, сколько трупов останется позади. Драган любил бабушку, но сейчас далеко не был уверен, что та права.

«Око за око — и останется последний одноглазый среди слепых».

— Господарь Палташич, — спокойно заговорил он. — Пусть этих людей заключат в Ратуше. На верхнем этаже, в бывшей спальне коменданта. Днём и ночью у дверей и под окнами должна дежурить охрана. Но пусть с ними обращаются достойно и не причиняют никакого вреда.

Пашко кивнул:

— Будет сделано, господарь.

— Надеешься сторговаться с Троицей? — прошипела Елена. — Не выйдет. Лучше сразу убей нас.

— Убить вас я всегда успею, — холодно бросил Драган, поворачиваясь к ней спиной.

* * *

Гелиограф с самого утра работал без передышки, но новости были не слишком тревожными. Австрийцы снова попытались при поддержке оставшейся артиллерии вытеснить с Суторины Павелича, но тот вцепился, словно клещ. Неманя Ивелич, как и обещал, прислал союзнику на левом фланге снаряды, а Иосип, похоже, вошёл во вкус. Его артиллеристы вконец освоились, и теперь били куда точнее. Ивелич, будто не желая оказаться в стороне от драки, заодно выделил и небольшой отряд конников, которые теперь совместно с бойцами Павелича патрулировали у новой Ядранской дороги, то и дело схватываясь с хорватскими разъездами.

Пользуясь наступившей передышкой, Драган отправился в госпиталь. Кристина Милошевич встретила его у входа и, улыбнувшись, тихо сказала:

— Я не стала сообщать ей, что вы здесь. Что Уроши?

— Елена с дочерьми и внуками наверху, под охраной.

Женщина неуверенно взглянула на него:

— Вы… убьёте их?

— Нет, — мотнул головой тот и попросил:

— Можно я поговорю с Эвой?

Кристина отступила в сторону и Драган прошёл в дальний конец длинного зала. Здесь, как и в Превлаке, при помощи ширм были отгорожены отдельные импровизированные комнатки. В одной из них сидел на кровати оберст Акош. Владич на ходу кивнул ему, и барон настороженно кивнул в ответ.

Эва, всё ещё бледная, выглядела, тем не менее, гораздо лучше. Она полулежала на подушках и разглядывала высокий потолок зала. Звук шагов заставил её взглянуть на ширму, а при виде гостя в медовых глазах вспыхнули знакомые искорки, которых — как с удивлением понял Драган — ему страшно недоставало.

— Как себя чувствуешь, госпожа Милошевич?

— Хорошо, — она шевельнулась, будто собираясь сесть. Владич протестующее взмахнул руками:

— Тебе уже разрешили вставать?

— Нет ещё.

— Вот и лежи тогда.

Парень сел на табурет у кровати. Девушка внимательно разглядывала его лицо. Потом сказала то ли с сожалением, то ли с сомнением:

— Ты изменился.

— В самом деле?

— Да.

— Как-то не заметил. Вроде в зеркале такой же. Хотя побриться, пожалуй, не мешает.

— Не в том дело, — мотнула она головой. — Глаза… У тебя стал совсем другой взгляд.

— Это плохо? — чуть нахмурился Драган.

— Пока не знаю, — Эва помедлила, чуть повозилась, устраиваясь удобнее. — Тяжело было? — спросила она участливо.

— Что именно?

— Ну, сражение. Матушка рассказала мне про атаку на Змаево Гнездо, но только то, что передал гелиограф.

— Я жив, — показал он ладони. — И цел. Значит, мне было легче, чем другим. Не всем так повезло.

Девушка скривилась:

— А вот это в тебе осталось неизменным.

— Что?

— Попытки решать за весь мир. Откуда ты знаешь, кому и в чём повезло? Хотя соглашусь: ты жив — и это главное.

Они помолчали. Потом Эва попросила:

— Сними перчатку.

— Зачем? — поинтересовался Владич, стягивая перчатку с правой руки.

— Не эту. Левую.

Ругая про себя разговорчивость госпожи Кристины, парень стянул левую перчатку.

Тонкая ладонь девушки протянулась к его руке, требовательно перевернула её. Пальцы осторожно коснулись обрубка.

— Совсем не

— Врёшь, — отозвалась та, как зачарованная, рассматривая его руку. Потом подняла взгляд на Драгана:

— Я в таком долгу перед тобой.

— Никакого долга нет! — запротестовал он.

— За жизнь можно отплатить только жизнью, — девушка говорила негромко, но настойчиво. — Может быть, когда-нибудь.

— А я в долгу перед Милошевичами, — он хотел было сказать о том, что это ведь госпожа Кристина помогла вывести на чистую воду Янко Уроша, и к тому же дала не тысячу, а две тысячи флоринов — за себя и за Владичей. Но тут же понял, что последнее было бы невероятной грубостью, и наверняка оскорбило бы Эву: сравнить её жизнь и деньги!

— В самом деле? — вскинула брови девушка.

— Да. Если бы не госпожа Кристина, мы бы не справились с Урошами. И ваши люди сражаются вместе со мной в Змаевом Гнезде. Храбро сражаются.

— Это всё равно не то же самое, — возразила Эва.

— Ну, если уж так, есть у меня одна идея… — начал было Владич, но тут над Котором разнёсся перелив колоколов. Не тот, набатный тяжёлый звон, которым началось восстание, а весёлый, радостный трезвон. За окнами поднялся шум — похоже, целая толпа горожан спешила куда-то.

— Что происходит? — удивилась девушка.

В госпиталь вбежал человек и завопил, забыв про требование доктора Рёдера соблюдать тишину и покой:

— «Дельфин»! «Дельфин» вернулся!

* * *

К пристани в самом деле причаливал кеч Лазаря Стояновича. С чёрного борта «Дельфина» перебросили трап, и знакомая грузноватая фигура сошла на камни Котора. Следом спустились ещё двое, но Драган сейчас видел только Лазаря.

— С возвращением! — просиял он, пожимая руку капитана — и тут же оказался в его медвежьих объятиях.

— Живой, господарь! Как же мне радостно тебя видеть!

— С какими новостями, Лазарь? И… как вы так быстро? Не удалось дойти до Венеции?

— О, ещё как удалось! Неполных четыре дня туда, три обратно — ветер домой всю дорогу был попутный.

— И за два дня вы с Вуком управились со всеми делами? — недоверчиво спросил Владич.

— Ну… — Стоянович хитро улыбнулся. — Тут нам повезло, ничего не скажешь.

Он обернулся к ожидавшим позади людям.

— Это — господарь Драган Владич, страж Морских ворот Котора. А это, — Лазарь указал на старшего из своих спутников, — господарь Лука Вукалович.

Невысокий мужчина лет пятидесяти, с пышными усами и большими оттопыренными ушами, положил руку на сердце и чинно поклонился. Сходившиеся над переносицей брови и глубоко посаженные глаза придавали лицу Вукаловича немного печальное выражение. Однако когда Стоянович представил его, мужчина расплылся в улыбке, и под усами сверкнули белые зубы:

— Рад знакомству, господарь.

— Для меня это честь, — изумлённый Драган приложил руку к сердцу, кланяясь в ответ. — Сам спаситель Черногории!

— Дело прошлое, — махнул Лука. — Сейчас я просто командир своей четы. А в ней не только черногорцы.

— Спасибо, что не забыл нас, господарь Вукалович, — сказал по-итальянски парень лет двадцати, стоявший за правым плечом бывшего черногорского воеводы. Лицо его обрамляли тёмная бородка и бакенбарды, но усы были совсем короткими — похоже, молодой человек лишь недавно начал отращивать их. Что-то знакомое померещилось Владичу в насмешливых чёрных глазах, он всмотрелся внимательнее — и ахнул:

— Борис!

— Сеньор Вакка! — подмигнул русский. Лука с Лазарем переглянулись, пряча ухмылки.

— А вы-то какими судьбами тут, граф?

— Долгая история. Только, — Протасов быстро посмотрел по сторонам, — лучше без титулов, пожалуй.

— В самом деле? — Драган тоже оглянулся. Матросы «Дельфина» уже начали выгружать на пристань какие-то ящики и тюки, но было их гораздо больше, чем когда кеч уходил в Венецию. Навскидку Владичу показалось, что контрабандист доставил в Котор около полусотни новых бойцов.

— У австрийцев везде уши, — негромко пояснил Борис. — Давайте поговорим где-нибудь без свидетелей?

Через несколько минут они уже сидели в бывшем кабинете коменданта Котора, на верхнем этаже Ратуши.

— Ну, если только Елена Урош не научилась подслушивать сквозь стены, то тут мы без свидетелей, — усмехнулся Драган. — Уроши в плену, — пояснил он Стояновичу. — Елена, её дочери, внук и внучка. На той стороне здания, в прежней спальне коменданта.

— А Янко?

— Расстрелян.

Лазарь удивлённо вскинул брови.

— А зятья Елены?

— Скорее всего, сидят в форте Святой Троицы. Или в Космаче, вместе с предателями Митровыми.

— Я, конечно, понимал, что у вас тут достанет событий в наше отсутствие, но и не думал, что их будет так много, — покачал головой Лазарь.

— Про здешние новости после. Расскажите лучше, господари, что было в Венеции?

— В Венеции, — заговорил Лука Вукалович, — наша добровольческая чета ждала отправки в Герцеговину.

— Через Неум?

— Да, мы планировали высадиться где-то у Неума, а если потребуется — то и на хорватской земле. Австрийцы до недавнего времени смотрели на такие перемещения сквозь пальцы. Им, в конце концов, всё равно, кто будет проливать кровь в Герцеговине, лишь бы в итоге она досталась императору.

— И тут я привёз новости о том, что Бока восстала, — добавил Лазарь.

— Именно, — продолжил Лука. — Нас с графом пригласили в российское посольство. Там уже были Лазарь Стоянович и Вук Балач. Капитан Лазарь рассказал о том, что вы тут начали, и попросил помощи. Посол по своим каналам в тот же день связался с Петербургом.

— И через сутки пришёл ответ, — подключился к разговору Борис. Он внимательно прислушивался к сказанному и, похоже, хорошо понимал сербский. Однако говорить предпочитал на итальянском, поскольку и Лука, и Лазарь, имевшие богатый опыт контрабандистов, прекрасно владели этим языком.

— Ответ, я так понимаю, был благоприятным для нас? — улыбнулся Драган.

— Для всех нас, — усмехнулся Борис. — Когда я узнал, что во главе восстания в Боке стоишь ты, то расхотел ехать в Герцеговину. К счастью, Петербург принял верное решение.

— Российский император не забыл «дружественный нейтралитет» Австро-Венгрии во время Крымской войны, — пояснил Вукалович. — К тому же Петербург вовсе не хочет, чтобы Герцеговина досталась австрийцам. А к этому всё идёт.

— Сегодня началась встреча в Берлине, — вспомнил Драган.

— На этой встрече все будут улыбаться и говорить о мире, но втайне готовиться к драке, — кивнул старый воевода. — Бисмарк старается дружить и с Веной, и с Петербургом, но неизвестно, кого он выберет, когда придётся выбирать.

— В Петербурге предположили, что он выберет Россию, а если даже и будет колебаться — Горчаков его убедит, — заметил Борис. — Германии вовсе не нужно, чтобы Россия оказалась в союзе с Францией или Великобританией. И если ради этого придётся позволить русским по своему усмотрению наводить порядок на Балканах — для Берлина это будет меньшее из зол.

— Господарь Владич не знает, что случилось в Болгарии, — напомнил Лазарь.

— Апрельское восстание? —

— В начале мая в Батаке турки устроили резню, перебили несколько тысяч болгар, — Борис медленно потирал руки, будто ему вдруг стало зябко. — Россия выступила с осуждением жестокости, Лондон поддержал протест. Такого возмущения в газетах ещё не было, вся Европа ополчилась на турок. Те поспешно дали разрешение независимым иностранным наблюдателям побывать в Батаке и составить отчёт. Туда поедет и русский представитель, но, скорее всего, это произойдёт только в середине или даже конце лета.

Граф Протасов посидел немного молча, потом тряхнул головой, словно отгоняя наваждение.

— Это просто жуть, даже по описаниям в газетах. Но теперь повстанцы в Боснии и Герцеговине в глазах европейцев стали настоящими героями, сражающимися против угнетения. В Петербурге считают, что и жители Боки вполне могут претендовать на статус борцов с угнетателями.

— Австрийцы всё-таки не турки, — возразил Драган.

— Да, но Вене будет затруднительно объяснить тонкую разницу между убийством мирных болгар и убийством мирных которцев, единственное желание которых — вернуться в состав Черногории.

— В состав Черногории? — Владич в изумлении посмотрел на Бориса. Тот спокойно кивнул, однако ответил парню Лука:

— Мне это нравится не больше вашего, господарь. В конце концов, у меня свои счёты с Петровичами. Но другого выхода нет: Бисмарк поддержит вхождение Боки в состав Черногории, однако он никогда не согласится с появлением независимого Которского княжества.

— А Россия поддержит вхождение в её состав Которского княжества? — посмотрел Драган на Протасова. Борис грустно улыбнулся:

— Сейчас Петербург ещё не готов к такому. Нужно время.

— Финляндия…

— На Балтике всё близко. Адриатика куда дальше от наших границ. Ты ведь помнишь, что мой брат служит по дипломатической линии? Господарь Вукалович прав: сейчас Черногория — единственный выход для Боки.

— Вы прибыли, чтобы объявить нам: «Склонитесь!»? — с горечью спросил Владич.

— Мы прибыли, чтобы у твоего восстания появился шанс, — возразил Борис. — На борту «Дельфина» две тысячи винтовок Крнка, двадцать картечниц Гатлинга, патроны, медикаменты, телеграфный кабель, аппараты. В нашем отряде есть инженеры, медики, телеграфисты. Ну и ещё есть господарь Вукалович и я, — Протасов показал Владичу раскрытую ладонь и провёл по ней пальцем, будто делал разрез.

— Сколько вас? Полсотни? Сотня? Скоро тут будет весь австрийский семнадцатый корпус.

— Его тут не будет, — отозвался Лука. — Корпус уже глубоко завяз в Герцеговине, и вытащить его оттуда крайне затруднительно. К тому же в Цетинье получили приказ поддержать Боку.

— Значит, мы присягаем князю Николе, а Герцеговину отдают австрийцам, — Драган невидящими глазами смотрел перед собой, покусывая нижнюю губу.

— Ты не можешь воевать против всего мира, даже с твоим даром, — сказал Борис. — А Петербург не может выступить разом против всей Европы. Пока не может. Это долгая игра, и партия только начинается. Балканы сейчас — большая шахматная доска, где каждая пешка способна стать ферзём. Но этот путь требует времени, и начинается с первого маленького шага.

От автора

Дорогой читатель!

Большое спасибо, что выбрал мою книгу! Надеюсь, история не разочаровала.

Если вдруг хочется переключиться, и почитать что-то без фантастического или сказочного элемента — взгляни на роман «Кофе по понедельникам» (18+).

Это история про Него и про Неё. Про Город и кофе, про то, как время всё расставляет по своим местам, и как первый луч солнца заглядывает утром в окно. Это история об одиночестве, которое хорошо в меру, и о тоске, которая делает ярче последующее счастье. О любви, которая порой ранит больнее всего, и о том, что правильные вещи иногда просто случаются.

Это история о том, как важно не отступать от своей мечты, и о том, что каждый человек проживает миллионы крохотных жизней, разделённых мгновениями «до» и «после». В конце концов, это история ещё и о том, что же случается после — с чувствами, с Городом и с человеком, встречающим свой самый важный рассвет.

Книга доступна тут: https://www.litres.ru/72808902/