Атаман

Глава 1

Атаман

Каждый раз, возвращаясь из похода в Сайберию, я много недель не могу прийти в себя. Там, на востоке — будто другая планета, живущая по своим жестоким, порой жутким законам. И больше всего меня поражает даже не та пропасть, что пролегает между этой стылой тайгой и миром людей. А то, насколько тонка грань между этими реальностями. Ведь порой всего в паре дней пути от обжитых мест может встретиться нечто ужасающее, чуждое, потустороннее. А там, дальше, в краю вечного холода, таится кромешное, безжалостное зло, которое когда-нибудь, уверен, поглотит весь мир.

А люди… Люди живут своей жизнью, беспечно копошатся в своих городах. Их заботы после того, что я видел, кажутся такими смешными и мелочными. Порой мне думается, что у человечества вообще нет шансов. Мы — будто муравьи, что живут под уже занесённым на ними камнем. И даже не подозревают, что всё может закончиться в один миг.

Из путевых дневников княза Аскольда Василевского

Старожилы говорят — такой ранней и холодной зимы в Томске давненько не бывало. Снег и первые ночные заморозки случались в этом году уже в конце сентября. А к концу октября ударили настоящие морозы, и с тех пор, кажется, только нарастали. Следом к ним добавились метели, порой парализующие весь город напрочь до тех пор, пока ветер не утихнет и на улицу не выберутся бригады с лопатами — расчищать снежные заносы хотя бы с главных улиц.

Снегу за одну ночь могло навалить столько, что не пройти, не проехать. Флигель Демьяна уже дважды заносило почти под крышу, так что по утрам старый волк едва пробивался наружу сквозь плотный сугроб. Даже дверь перевесил, чтобы открывалась вовнутрь. В особняк он, несмотря на все уговоры, так и не перебрался, хотя столовался вместе с остальными.

Тяжелее всего свою первую русскую зиму переживал, конечно, Полиньяк. Каждое утро, высовывая нос на улицу, он в очередной раз искренне удивлялся и оглашал двор длинными ругательными тирадами на смеси языков.

— Bordel de merde! Охренеть! Это же не просто холодно, это… больно! Кому вообще пришло в голову строить здесь город⁈ Absurde!

Варя связала ему толстенный пуховый шарф такой длины, что им можно было замотаться целиком, как мумия. Но даже он не спасал беднягу француза. Укутывая шею и нижнюю часть лица шарфом, нахлобучив по самые брови пышную меховую шапку с вислыми ушами, засунув руки в варежках в карманы длинного овчинного тулупа, он всё равно отчаянно мёрз. По улице передвигался исключительно трусцой, сгорбившись и втягивая голову в плечи, и выглядело это со стороны весьма потешно. Ещё и первое время мучился со своими очками — круглые стёклышки на морозе быстро покрывались изморозью от дыхания.

От последней напасти мне удалось его избавить — вылечив, наконец, от близорукости. Это было для меня в новинку — более тонкая работа, чем останавливать кровотечения и сращивать сломанные кости. Но прошло даже проще и лучше, чем я ожидал. А уж как Полиньяк был счастлив — это и словами не передать. Первые несколько дней восторгался, как ребёнок.

— А что, так можно было⁈ Что же ты раньше молчал, Богдан, что так умеешь!

— Так для меня это тоже в первый раз, Жак. Я ведь только учусь.

Вообще, если не принимать во внимание постоянное ворчание, француз держался молодцом. Даже специально старался проводить побольше времени на улице, чтобы понемногу привыкать к морозу.

— Там, в Сайберии, наверняка будет ещё хуже! — говорил он. И был чертовски прав.

Все наши дела и помыслы в последние месяцы были посвящены исключительно подготовке к грядущей экспедиции. Мы даже на обычные занятия в институт не ходили — занимались по особой программе. А суровая зима, действительно, помогала хотя бы в общих чертах представить, что нас ждёт.

В декабре морозы уже стали настолько привычным делом, что любой выход на улицу был похож на сборы космонавтов — облачаешься в тяжёлые меховые унты, поверх обычных штанов надеваешь утеплённые, сверху — тулуп до колен, шарф, шапку, толстые варежки. У местных даже поговорка есть — «сибиряк — это не тот, кто не мёрзнет, а тот, кто тепло одевается». Многие даже вставляют в специальные карманы в одежде небольшие куски жар-камня, обернутого в негорючий материал.

Передвигаться по улице приходилось короткими перебежками — уже через пару минут на открытом воздухе лицо немело, ресницы и брови покрывались инеем. А если неосторожно схватиться голой ладонью за какую-нибудь железяку — она обжигала не хуже кипятка. Ещё и прилипнуть можно было, если кожа влажная. К слову, теперь я понял, почему на всех входных дверях в городе ручки исключительно деревянные.

Сам я, правда, переносил холод относительно легко, особенно под Аспектом Исцеления. Даже лицо редко шарфом заматывал, и щеголял в лёгком меховом пальто. Но вполне понимал обычных смертных — столбик термометра уже неделями стабильно показывал минус тридцать, а ночами частенько давило и ниже сорока. Пару раз даже минус пятьдесят ловил. И вот это было действительно больно.

Полиньяка все эти экстремальные морозы, наоборот, вдохновляли на разные эксперименты. Он то проверял, за сколько времени замёрзнет вода в кружке, оставленная на крыльце. То выносил на мороз закупоренные бутылки с жидкостью, делая ставки — лопнет ли само стекло, или лёд просто выдавит пробку. Пару раз мы даже выходили на мороз с чашками кипятка и выплёскивали его в воздух. До земли долетали уже не капли, а кристаллики льда.

Удивительнее всего было то, что Томск, несмотря на морозы, продолжал жить своей обычной жизнью. По скрипучему снегу сновали туда-сюда извозчики, сменившие коляски на сани. Лязгая по рельсам заиндевевшими колёсами, курсировали трамваи с эмберитовыми двигателями. Гимназисты и студенты каждое утро весёлыми стайками спешили на занятия. А ближе к Рождеству город и вовсе расцвел в предвкушении праздника. Все здания, вывески и даже фонарные столбы обросли пёстрыми гирляндами, на главной площади появилась исполинская ёлка, украшенная золочёными игрушками.

В моём прежнем мире Рождество тоже было заметным праздником, но здесь оно и вовсе было главным событием года и не ограничивалось одним днём. Томск готовился к Святкам — целой череде празднеств недели на две, от Рождества до Крещения. В домах побогаче анонсировали рождественские балы и маскарады, простой люд готовился к ярмаркам и шумным уличным гуляньям. Да-да, мороз под сорок —

Ну и, конечно, как же без подарков? Здесь эта традиция приобрела какие-то вселенские масштабы. Подарки дарили не только внутри семьи, но и соседям, родственникам, сослуживцам. На главной площади и вовсе стояли ларьки, где от имени губернатора детворе бесплатно раздавались пряники и петушки на палочках.

Несмотря на очень плотный график подготовки к экспедиции, рождественская суета не миновала и нашу компанию. На само Рождество мы устроили полноценный званый ужин, собрав в фамильном особняке Василевских всех, кто за последнее время стал мне близок.

Народу набралось не так уж и мало, так что разместиться мы решили в Петровом зале в левом крыле усадьбы.

Это место и само по себе было настоящим украшением дома, ничуть не хуже бальных залов в резиденции губернатора. А уж в сочетании с праздничным убранством и вовсе смотрелось сказочно. Особенно впечатляла пышная четырёхметровая ёлка с необычного окраса иглами — голубовато-зелёными, с белыми кончиками. Её откуда-то приволокли Колывановы. Дерево было явно не простым — даже сейчас оно так и светилось изнутри остаточной эдрой и источало дурманящий хвойный аромат.

Наверное, впервые за десятки лет пригодился большой общий стол — длиннющий и широкий, как корабельный трап, изготовленный из какой-то редкой изменённой древесины с живописными разводами. Даже скатерть на него стелить не стали, тем более что не нашли подходящей. Обошлись расшитыми салфетками напротив каждого гостя. Тем более что стол был такой широкий, что до его средней трети можно было дотянуться, только встав в полный рост. В середине мы расставили по всей длине светильники, вазы с еловыми ветками, растянули гирлянды с кусочками раскрашенного солнечного эмберита.

Еды, впрочем, тоже хватало, и я даже поначалу засомневался, что мы всё осилим. Кухарки расстарались — запечённые гуси с яблоками, пироги со всевозможными начинками, икра, мясные закуски, грибы и соленья, засахаренные орехи, пряники, цукаты, пирожные — да я, пожалуй, даже названий у половины блюд не знал.

Из спиртного я почему-то ожидал шампанского — возможно, какой-то выверт памяти из прошлой жизни. Но здесь, под морозным боком Сайберии, вино вообще не особо жаловали и предпочитали напитки покрепче. В хрустальных графинах с впаянной в донце слезой ледяного эмберита стояла в основном водка — либо в чистом виде, либо в формате травяных или ягодных настоек, разновидностей который было какое-то неимоверное количество. За отдельным столиком ближе к выходу высилась целая гора конфет и прочих сладостей — специально для ребятишек, что с самого утра забегали колядовать, многие уже не по первому кругу.

Все, конечно, принарядились и выглядели торжественно и немного необычно. Окидывая взглядом гостей, я невольно улыбался, предаваясь воспоминаниям.

Пожалуй, совсем не изменился за последние месяцы только Кабанов-младший, он же Боцман, преподаватель Основ выживания и ориентирования на местности из Горного института. Он даже сейчас был в своем потрёпанном военном мундире без знаков отличия и кожаной портупее с офицерским планшетом на поясе. И сидел с такой ровной спиной, будто его к спинке стула приклеили.

Мы с Борисом Георгиевичем в последнее время общаемся очень плотно, и не только в рамках особой учебной программы. Боцман покинул университет и записался добровольцем в Особый экспедиционный корпус Священной дружины, учреждённый императором в ходе того памятного осеннего визита в Томск.

Я был рад, что он с нами — опыта и знаний ему не занимать. Да и, несмотря на возраст, он ещё вполне крепок здоровьем, и тяготы грядущей затяжной экспедиции ему не страшны. Наоборот, он рьяно ухватился за эту возможность проявить себя, и довольно быстро вошёл в состав нашего главного штаба.

Главой Экспедиционного корпуса был Путилин, но сам он часто подчёркивал, что это только формальность, значимая, по большей части, на подготовительном этапе. И в штаб к себе старался подтягивать людей бывалых, не понаслышке знакомых с Сайберией. Так что Кабанова-младшего взял с радостью.

Сам Путилин сейчас сидел по правую руку от меня, с расчёсанными и напомаженными бакенбардами, в чёрном парадном кителе с восточными мотивами. На груди его поблескивало единственное украшение — золотой символ Священной дружины. Вообще, у Аркадия Францевича было полно разных орденов и медалей, в том числе врученных лично императором Романовым. Но все они пылились в его кабинете, и я ни разу не видел, чтобы он надевал их.

Рядом с ним, склонив голову к его плечу и что-то нашёптывая ему на ухо, сидела Лебедева, медичка из Томского университета. Впрочем, тоже бывшая, поскольку пост свой она тоже покинула и записалась в Корпус. Правда, ей, наоборот, пришлось преодолеть сопротивление Путилина — тот долго отговаривал Лилию Николаевну, ссылаясь на всяческие трудности и опасности. Но в итоге сдался — отпускать его одного она категорически отказывалась. Да и, в конце концов, Одарённая целительница в экспедиции всегда к месту.

Дама сердца Путилина сегодня была в нежно-голубом атласном платье с накинутой на плечи кружевной белой шалью, в её светлых локонах мягко поблескивали жемчужные заколки в виде снежинок. Выглядела она в этом наряде как-то по-особенному очаровательно. На них двоих вообще было приятно взглянуть.

Я был искренне рад за Аркадия Францевича — его командировка в Томск выдалась весьма опасной, хлопотной, а временами и кровавой. Но за все эти передряги он был вознаграждён встречей с Лилией. Стоило только увидеть, как они друг на друга смотрят, чтобы понять — это не просто мимолётный роман, а настоящие глубокие чувства, пусть и настигшие их в уже зрелом возрасте. К слову, я с удивлением узнал, что Лебедева даже немного старше катехонца. Хотя по виду совсем не скажешь.

Впрочем, Путилин был не единственным счастливчиком, в ходе всех наших прошлых передряг обретшим спутницу.

Рада сидела рядом со мной, по левую руку. Бросая на неё даже мимолётный взгляд, я чувствовал, как в груди что-то сладко-тягостно сжимается. Она тоже была сегодня по-особенному прекрасна в своём двухцветном, синем с голубым, платье, расшитом серебристыми нитями, с высокой причёской, открывающей шею и изгиб плеч. На груди её искрилось сапфировое ожерелье — в цвет глаз. Мой рождественский подарок.

Когда я увидел её в этом наряде, я просто дар речи потерял. Демьян растил Раду в очень скромных, почти спартанских условиях, она привыкла к простой крестьянской одежде, украшений сроду не имела. Когда мы познакомились, я вообще поначалу принимал её за нескладную девчонку-подростка. Но стоило дать этому бриллианту достойную оправу — и она расцвела, показав себя просто ослепительной красавицей.

Хотя, конечно, я

Сразу после той заварухи в Самуси и истории с похищением я был полон решимости сыграть свадьбу. Однако меня отговорил Путилин, объяснив, что в местных реалиях бракосочетание дворянина, тем более нефилима — дело весьма тонкое и уж точно не быстрое. Так что мы ограничились помолвкой, а остальное решили отложить до нашего возвращения из экспедиции.

Нашему примеру последовали и Жак с Варварой. Они сейчас сидели тоже по правую сторону от меня, чуть дальше Путилина и Лебедевой. И тоже о чём-то ворковали друг с другом, не обращая внимания на остальных.

Полиньяк за последнее время здорово преобразился. Не то полученный Дар на него влиял, не то наши почти ежедневные тренировки в гараже. Но он, кажется, даже в плечах раздался и в целом стал гораздо увереннее в себе. И, наверное, подражая Путилину, пристрастился к довольно щёгольским нарядам. Вот и сейчас, в своём клетчатом костюме-тройке с атласной жилеткой и бабочкой, он смотрелся настоящим франтом.

Да и Варвара не отставала. В обычные дни она носила скромные закрытые сарафаны до пола либо студенческую форму. Но сегодня была в нарядном расшитом платье европейского образца, с рукавами-фонариками и прямоугольным декольте, которое с её выдающимися данными смотрелось весьма эффектно.

Братья её, особенно старший, Нестор, зыркали на наряд неодобрительно, но помалкивали. Они сами-то за стол сели, будто только что вернувшись из тайги, и даже вместо столовых ножей использовали свои, охотничьи.

Потеря отца в той заварухе с Осокорем здорово ударила по Колывановым. Хорошо хоть, что младшего брата, Данилу, тоже пропавшего в той неразберихе, удалось потом отыскать. Ему повезло — влекомый Зовом, он ночью добрался почти до самого древа, но в последний момент попал под ауру Яг Морта, и на какое-то время завис меж двух огней. А к утру, когда Зов ослаб, Данила очнулся и в звериной форме бросился в глубь тайги, куда глаза глядят. Это его и спасло — братья отыскали его по следам верстах в двадцати от Самуси, голодного и обессиленного, но живого.

Поначалу Нестор хотел вернуться домой, в Абалаково, и Варвару с собой забрать. Но та отказалась наотрез, а на её сторону неожиданно встал и средний брат, Илья. Раскол в семье поначалу казался неминуемым, но неожиданно примирил всех Демьян. Так что три оборотня-берендея влились в наши ряды и тоже готовились к экспедиции.

Сам Велесов занимал в грядущем походе весьма важную роль. И не только потому, что с самого начала был моим самым близким соратником и другом.

Вот уже которую неделю подряд к нам в усадьбу приходят всё новые и новые рекруты с Даром Зверя. Та троица, которую я встретил во время схватки возле Знаменского монастыря — Тигран, Ахмад и молодой Родька — были лишь первыми ласточками. Подобные им сейчас съезжаются в Томск со всей империи — слухи о том, что Седой Волк жив, победил Сумрака и возрождает Стаю в её первозданном виде, разлетелись поразительно быстро. Как и о том, что император обещает амнистию всем вампирам, которые поучаствуют в этой вылазке Особого экспедиционного корпуса.

Так что теперь вокруг Демьяна формируется отдельное крыло Корпуса, состоящее исключительно из Детей зверя. Я даже сам пока не в курсе, сколько их набралось, но явно уже несколько десятков. По старой привычке вампиры действуют довольно скрытно, не собираются все вместе и до поры до времени просто держатся неподалёку.

Второе крыло формирует уже сам Путилин — подтягивает старых знакомых, разыскивает бывших членов томской Священной дружины, ушедших во времена её упадка, нанимает местных охотников. Каждую кандидатуру, впрочем, рассматривает очень пристально. Несмотря на то, что наша экспедиция может стать самой крупной за последние десятилетия, общая численность отряда вряд ли будет намного превышать сотню человек.

— А уж сколько из них пойдёт до самого конца — предугадать сложно, — невесело размышлял Путилин на собраниях штаба. — С одной стороны, для нашей цели нам нужен большой отряд. У нас ведь не исследовательская миссия, а фактически военная операция. Но с другой стороны — мы упираемся в вопросы снабжения.

— Верно, — подхватил его мысль Кабанов, разглядывая карту. — Первое время нас в пути будет кормить сама тайга. Всегда можно будет разжиться мясом, дровами, на некоторых водоёмах даже рыбу ловят подо льдом. Но всё зависит от того, насколько глубоко мы хотим зайти.

— Очень глубоко, — вздохнул я. — Так глубоко, куда ещё никто не забирался.

— Что ж, тогда нужно понимать, что уже километров через семьсот-восемьсот на восток от Томской губернии — места совсем гиблые. Подножным кормом там не разживёшься, всё будут решать взятые с собой запасы. Лишние рты там будут ни к чему.

— Что ж, значит, не числом будем брать, а умением.

Эта моя фраза всем понравилась, хотя я не был уверен, что сам её придумал — просто всплыла в памяти, возможно, из прошлой жизни. Однако со стратегией мы определились, и уже за пару недель до рождественских праздников Экспедиционный корпус был уже полностью укомплектован. Конечно, новых людей продолжали добирать в индивидуальном порядке, но в целом, вопрос рядового личного состава экспедиции был практически закрыт.

Впрочем, само слово «рядовой» для участников экспедиции не очень-то подходит. Обычных, ординарных людей в ней попросту нет, а большинство и вовсе Одарённые или полноценные нефилимы.

Однако мало собрать людей, это только начало. Дальше наступил черёд своего рода «боевого слаживания». Заведовал этим в основном Кабанов-младший, но и Демьян перенимал у него опыт, уже в своём крыле. Отряд наш комплектовался почти по военному образцу. Личный состав разбили на подразделения, у каждого из которых свой командир и своё снаряжение — от транспорта и оружия до съестных припасов и различных «спецсредств». И, по задумке, каждый такой взвод должен иметь возможность действовать автономно от основной группы.

К слову, как раз материальное обеспечение экспедиции было самым сложным местом. Снарядить сотню человек, обеспечив их тёплой одеждой, провизией и оружием — дело, в общем-то, немудрёное, если финансы позволяют. Но в глубинных районах Сайберии требуется ещё и очень специфичное эмберитовое снаряжение. Мало того, что дорогое, так ещё и жутко дефицитное. К примеру, тот же синь-камень, который на жёстком учёте по всей империи, и стоит во много раз дороже золота.

Тут Путилин старался использовать все свои полномочия, в том числе отправлял запросы лично императору. Да и князь Горчаков-младший, занявший пост генерал-губернатора Томска вместо Вяземского, был к нам достаточно благосклонен. Однако это вовсе не значило, что

Война.

То, о чём судачили в газетах уже последние полгода, наконец, свершилось — пороховая бочка Европы рванула. Самые влиятельные империи этого мира — Российская, Британская, Османская, Иберийская — схлестнулись на полях сражений. Причем события развиваются стремительно, и новые стороны конфликта подключаются, будто затягиваемые водоворотом.

Полыхнуло, впрочем, не только в самой Европе — недавно дошли новости и из Нового Света. Бунты охватили сразу несколько британских колоний в Северной Америке, и кто-то уже начал называть это войной за независимость.

Романов, к слову, бунтовщиков-американцев решил поддержать — просто в пику англосаксам. Хотя пока всё ограничивается финансовой и агентурной помощью — из-за непроходимых областей Сайберии Российская империя не имеет возможности перебрасывать войска в новый Свет через Тихий океан, да и вообще не имеет контроля над Дальним востоком. Откуда, кстати говоря, сейчас тоже можно ждать удара — Поднебесная может воспользоваться удачным стечением обстоятельств, чтобы снести восточные русские остроги за Байкалом. А поговаривают, что и Япония в последнее время меняет курс, постепенно выходя из самоизоляции и заявляя свои права на окрестные территории.

В общем, веселуха. Надо ли говорить, что сейчас все ресурсы и все помыслы императора брошены на войну, и наша экспедиция резко отошла на второй план. Особенно сложно приходится с обеспечением «боевыми» разновидностями эмберита. И, увы, эти проблемы не удавалось решить тупо деньгами.

Впрочем, время ещё есть. Я рассчитывал ещё по меньшей мере на пару месяцев — зимние холода лучше переждать в городе и двинуться на восток с весной, чтобы до предполагаемого местоположения Ока Зимы добраться как раз к лету. Там, конечно, никакого лета не будет, но хоть какое-то послабление температурного режима всё же можно ждать — чисто за счёт положения Земли на орбите.

Если честно, я пока не очень-то и рвался туда, в тайгу. Первый азарт прошёл, и меня постепенно затянули повседневные дела. Обучение, тренировки, развитие Дара занимали большую часть дня, но гораздо ценнее для меня было оставшееся время, которое я проводил с Радой и друзьями.

Мне нравилось возиться с Путилиным в гараже, ремонтируя одну из старых фамильных колымаг. Нравились хлопоты, связанные с ремонтом и благоустройством усадьбы — жильцов в ней за последнее время здорово прибавилось, так что мы расконсервировали уже большую часть здания. Было приятно наблюдать, как старый особняк оживает, расцветая с каждым днём — будто бы время для него обернулось вспять.

Ну, и конечно, я не мог оторваться от Рады — преимущественно вечером и ночью. Демьян на нас всё ещё поглядывал исподлобья, хотя принципиальное его отеческое благословение я получил. Но он до сих пор воспринимал Раду, как ребёнка, хотя даже формально она уже перешагнула порог совершеннолетия. Да и в вопросах добрачных отношений он был весьма старомоден, что неудивительно. Сколько ему на самом деле лет, он даже нам не признавался.

В общем, спокойная мирная жизнь затянула меня, и я спешил насладиться её прелестями. Будто чувствовал, что это ненадолго.

Тревожные вести с запада приходили каждый день — передовицы томских газет последний месяц были полностью посвящены разворачивающейся войне, которую кто-то уже успел окрестить мировой. Полыхало уже изрядно, причём этот конфликт грозил стать войной всех против всех — у местных империй накопилось столько взаимных претензий, что не удавалось сформировать даже временных коалиций.

Я какое-то время честно пытался разобраться, кто там прав, кто виноват. Но только ещё больше запутался. А заодно вспомнились слова Вяземского о том, что долголетие нефилимов сказывается на долгосрочной политике. Когда живёшь лет сто пятьдесят — невольно тянешь сквозь десятилетия все старые распри и обиды. Похоже, что и в этой войне было много чисто личных мотивов.

Но война была не единственной напастью. С востока, из глубин Сайберии, тоже что-то явно надвигалось. Метели несли с собой повышенную концентрацию эдры, так что выпавший снег «фонил» ещё несколько часов, слабо светясь в темноте. В пригородах и даже на окраинах самого Томска участились инциденты, связанные с чудовищами, приходящими из тайги. В основном это были шолмосы, русалки и прочая мелочь, тем не менее, довольно опасная для обычных смертных. В обычное время они довольно осторожны и не нападают на людей, тем более в жилой зоне. Но сейчас — не то обнаглели, не то были выгнаны со своих постоянных ареалов обитания.

Путилин, кстати, больше склонялся ко второму варианту. Особенно когда пару недель назад нам пришлось делать двухдневную вылазку в лес, чтобы выследить целый отряд низкорослых клыкастых человекообразных существ, покрытых шерстью и твёрдыми роговыми наростами — этакой природной бронёй. Бог с ней, с внешностью, но эти волосатые дикари оказались ещё и людоедами, и за короткое время совершили несколько жестоких налётов на окрестные деревни. Увы, прежде, чем мы их ликвидировали, они успели вырезать больше десяти человек.

Вернувшись в город, мы долго искали в архивах Священной дружины описания подобных существ. И по всему выходило, что это мэнквы — представители таёжного племени, живущего почти в тысяче вёрст от Томской губернии. Дарина подтвердила наши выводы.

— Мне приходилось встречать подобных, но гораздо дальше к востоку. Но обычно они не такие кровожадные.

— Они разумны?

— Определённо. Глупее людей, и язык у них очень примитивен. Но в целом людям удаётся уживаться рядом с ними, а некоторым даже налаживать простейшую торговлю. Хотя мэнквы обычно очень замкнуты. Живут маленькими семейными общинами, к людским поселениям выходят редко. Даже не представляю, что могло заставить этот отряд сорваться с обжитых мест и проделать такой огромный путь на запад…

Увы, история с людоедами была не единственной за последнее время. Много шума наделал огромный изменённый медведь-шатун, весом тонны на полторы. Это чудовище орудовало в окрестностях многострадальной Самуси и превратилось в настоящий кошмар. Хуже всего было то, что зверюга, несмотря на свои размеры, была просто неуловимой. Выследить её мне удалось только с помощью Аспекта Яг-Морта. Да и для того, чтобы убить, пришлось изрядно повозиться. Обидно, что карбункул чудовища не содержал каких-то новых для меня Аспектов — лишь очередную вариацию Дара Зверя, которая просто влилась в мою боевую форму и ещё немного укрепила её.

В общим, по линии Священной Дружины работёнки нам хватало даже здесь, в Томске. А уж из дальних таёжных острогов доходили ещё более тревожные вести. Усугублялось всё тем, что их гарнизонам срочно требовалось

Это, кстати, и на нашей экспедиции могло косвенно отразиться — мы ведь строим первую часть своего маршрута, в качестве опорных точек выбирая именно остроги, с тем расчётом, что там можно делать передышки и пополнять запасы.

В общем, всё сложно. И хорошо хоть сейчас, на празднике, нам удалось хотя бы на время забыть обо всех этих хлопотах и расслабиться. Особенно когда ужин перешёл в обмен подарками. Было весьма занятно наблюдать, как вроде бы взрослые, солидные люди смущаются, получая даже простенький презент. Как загораются в предвкушении их глаза в процессе распаковки подарка. Как они радуются и удивляются, как дети.

Дошла очередь и до меня, и во мне тоже зашевелились подобные давно забытые ощущения.

— Это тебе, Богдан, — произнёс Путилин, кладя на стол передо мной продолговатую лакированную шкатулку — простую и лаконичную, без всякой рождественской мишуры и лент. — С Рождеством!

Подарок привёл меня в замешательство. И не потому, что я был в долгу перед катехонцем — я уже успел преподнести ему старинную редкую книгу о чудовищах Сайберии, которую нашёл, разбирая фамильную библиотеку. Книга вообще лучший подарок, так что я там и для Лебедевой хороший вариант присмотрел, и для Боцмана, и для Полиньяка.

Вообще, дарить подарки мне нравилось. А вот принимать их почему-то было неловко.

— Спасибо, Аркадий Францевич. Право, не стоило…

Путилин лишь похлопал меня по плечу, а потом жестом фокусника достал откуда-то из-за спины ещё одну шкатулку, поменьше, и поставил её уже перед Радой.

— А это вам, сударыня.

Открыв свою шкатулку, я увидел короткий кинжал в ножнах. Явно японской работы — это было видно по характерной отделке рукояти. Взяв его в руку, удивился его тяжести. Сам клинок оказался прямым и толстым, с ярко выраженными гранями. Прямо не кинжал, а штык.

— Такие штуки в Японии называют ёрой-доси, «пронзатель доспехов», — пояснил Путилин. — Но этот экземпляр — особенный. У него даже имя есть — Ями-но Тогэ. В переводе на русский — что-то вроде «тёмного шипа» или «шипа тьмы». Выкован из метеоритной стали одним очень одарённым оружейником. Достаточно крепок и остр, чтобы пронзить даже ёкая. В самое сердце.

Даже не особо приглядываясь, можно было различить в глубине клинка яркие следы эдры. Кинжал был не просто из необычного металла — темно-серого, слоистого, с причудливыми разводами по всей поверхности — но ещё и скрывал в себе простой, но чёткий энергетический конструкт с Аспектом Укрепления. Причём по форме эта структура напоминает сжатую пружину, так что при колющем ударе, похоже, происходит выплеск эдры через острие. Насколько мощный — проверять сейчас не рискну.

Хм… Оружейник-то, похоже, был действительно Одарённым. С большой буквы.

— Сдаётся мне, Аркадий Францевич, про пронзённые сердца ёкаев — это не фигура речи, — пробормотал я, крутя небольшой, но смертоносный клинок в пальцах.

Путилин лишь улыбнулся, и в улыбке этой мелькнула нотка грусти.

— Не без этого. Но, увы, до того, на кого я годами точил этот кинжал, я в своё время так и не добрался, — вздохнул он. — Да теперь уже, наверное, и не доберусь. Поэтому я решил отпустить эти воспоминания. Пусть это оружие будет теперь у тебя. Возможно, тебе оно когда-нибудь тоже сослужит верную службу.

— Это… похоже, что-то очень личное. Вы уверены?

— Абсолютно. Если кому я и готов передать Чёрный Шип, так это тебе.

— Что ж… Спасибо! Я очень тронут.

Вложив пронзатель обратно в ножны, я обернулся к Раде. Та тоже уже открыла свою шкатулку и одну за другой выставила на стол три небольшие пиалы из тёмно-зеленого глянцевого материала, похожего не то на камень, не то на керамику.

— Горячие, — обхватив последнюю ладонями, удивилась она и подняла взгляд на Путилина. — Там что, кусочки жар-камня внутри?

— Это тяваны, традиционные японские сосуды для чайной церемонии, — пояснил тот. — И да, они сделаны так, чтобы дольше сохранять напиток горячим. Если честно, я не совсем понимаю, как. У восточных мастеров свои секреты. Но вряд ли дело в жар-камне. Они вообще редко используют эмберит в привычном нам виде.

Я взял одну из пиал в ладонь. Действительно, горячая, но не настолько, чтобы обжигать кожу. Просто ровное приятное тепло, словно бы в чашу налит горячий напиток. Внутри же я снова разглядел эдру, заключённую в устойчивый конструкт и, судя по цвету и структуре ауры, в основе — Аспект Огня.

Интересно, интересно… Но при этом эмберита в этом изделии тоже нет, как и в кинжале. Но за счет чего эти энергетические конструкты внутри подпитываются?Похоже, потихоньку поглощают эдру из окружающей среды… Я с трудом удержался от того, чтобы переключиться на Аспект Ткача и не начать разглядывать артефакты уже более пристально, с профессиональной точки зрения. Этим можно будет заняться как-нибудь в другой раз.

Но вообще, похоже, что восточные мастера продвинулись в понимании эдры гораздо дальше наших. Мы используем эмберит, чтобы встраивать его в механизмы в качестве «батареек» или других ключевых элементов. Но передо мной — два примера, когда предметам были приданы новые свойства через создание внутри них самоподдерживающихся энергетических контуров.

Чистая магия.

Я так увлёкся разглядыванием подарков от Путилина, что не заметил, как в зале появились гости. Это была целая ватага ряженых мальчишек — заскочили колядовать, и Варвара как раз щедро сыпала конфеты в подставленные мешки и шапки.

Чуть особняком от детворы стоял взрослый. Судя по форменной шинели — курьер, и в руках он держал завернутый в подарочную бумагу свёрток и какой-то конверт.

— У меня посылка, — повысив голос, чтобы перекричать галдеж мальчишек, объявил он. — Для князя Богдана Василевского.

Я подозвал его и принял свёрток. Остальные даже подтянулись поближе, заинтригованные неожиданным визитом.

— Тебе, похоже, ещё один подарок, Богдан? — нетерпеливо вытягивая шею, спросил Полиньяк. — И от кого? Ну же, открой скорее!

В конверте был небольшой лист бумаги, сложенный вдвое, с коротким рукописным посланием. Пробежавшись взглядом по выведенным синими чернилам строчкам, я нахмурился. Даже поднёс листок ближе, будто мне нужно было получше разглядеть подпись, и озадаченно хмыкнул.

— От кого это? — встревоженно спросила Рада, коснувшись моей руки.

— От князя Аристарха Орлова. Он в Томске. И хочет встретиться.

Глава 2

'Богдан!

Понимаю, что

Нас многое связывало с твоим отцом. И именно в память о нём и о деле, что когда-то объединяло нас, я решил сделать то, что давно следовало. Подробнее изложу при личной встрече. Встретиться предлагаю завтра в полдень рядом с главными воротами в железнодорожное депо. Не удивляйся выбору места — объяснение тому тоже найдёшь завтра.

p.s. В знак серьёзности моих намерений позволь преподнести небольшой рождественский презент. В свете твоих планов, уверен, он придётся весьма кстати'.

Вот, собственно, и всё, что было в той вчерашней записке. Ниже — лишь дата и размашистая витиеватая подпись с расшифровкой «Кн. А. А. Орлов».

А вот под подарочной бумагой обнаружилось кое-что поинтереснее. Старые путевые заметки самого Орлова, явно сделанные во время экспедиций в Сайберию. Пока сложно судить, насколько они будут полезны — я просмотрел их лишь по диагонали. Но, в любом случае, это ещё один кусочек пазла, который может пригодиться.

Ну, и чего уж точно не отнять у автора письма — так это умения заинтриговать. Так что к двенадцати часам дня я уже подъезжал к железнодорожному депо. С собой я взял только Демьяна — они с Орловым-старшим были давно знакомы, и это могло оказаться полезным.

Прибыли мы с дешёвым извозчиком, на неприметной двухместной коляске. Когда я вслед за Демьяном спрыгнул на землю, возница, оглянувшись на меня, испуганно охнул и перекрестился. Он не видел, как я садился — из дома я вышел невидимкой, позаимствовав на время Дар у Полиньяка.

Увы, после того, как мой Дар был раскрыт, я у местных властей под особым контролем. Мне «строго рекомендовано» вообще не покидать фамильную усадьбу без уважительных причин, а уж долгие отлучки и появление в общественных местах и вовсе согласовывать с губернатором. Это меня, мягко говоря, раздражает, поэтому, несмотря на уговоры Демьяна и Путилина, я частенько нарушаю свой карантин. Тем более сейчас, в праздничные дни, надеюсь, и шпики Горчакова немного ослабили хватку.

Ожидавший нас у ворот старик, кутавшийся в долгополую шубу с довольно потрёпанным лисьим воротником, меня поначалу разочаровал — издалека я решил, что это и есть Орлов-старший. Однако, подойдя чуть ближе, увидел, что это вообще не нефилим.

Погода была ясная, солнечная, но морозная — корка утоптанного снега сердито скрипела под ногами, при дыхании изо рта вырывались заметные клубы пара. Встречающий нас посланник явно успел изрядно замёрзнуть, но старался не подавать вида.

— День добрый! — первым поздоровался я. — С кем имею честь?

— Здравствуйте, ваше сиятельство! — поклонился старик. — Я камердинер его сиятельства Аристарха Алексеевича Орлова. Меня зовут Семён.

— А по батюшке?

— Семён Фёдорович, если вам угодно. Аристарх Алексеевич ожидает вас вон там, на втором грузовом перроне. Если не возражаете, проследуем туда сейчас же. Там можно будет укрыться от холода.

— Да, конечно. Прошу, — я жестом указал ему следовать впереди.

Камердинер, чуть ссутулившись и пряча руки в рукавах, быстрой походкой ринулся на территорию депо. Охрана у ворот, похоже, была предупреждена, потому что даже не подошла к нам спросить о цели визита.

За высоким забором раскинулась обширная территория, сплошь опутанная железнодорожными ветками. Эмберитовые тепловозы, то и дело исторгая огромные клубы пара, толкали туда-сюда вагоны и грузовые платформы, будто тасуя причудливую колоду. Некоторые вагоны заезжали в ворота ангаров, некоторые разгружались на специальных перронах, оборудованных козловыми кранами.

Как раз к одному из таких перронов мы и подошли. Возле него стояло несколько открытых платформ и пара «теплушек» — похоже, их уже отделили от железнодорожного состава, в котором они прибыли, и теперь загнали в тупик для разгрузки.

Я издалека обратил внимание на необычные штуковины, закрепленные на платформах. С первого взгляда было понятно, что это какие-то транспортные средства — верхняя часть их была похожа на удлинённый автомобильный салон с рядом небольших скруглённых окошек. Но сам корпус был необычный — обтекаемой формы, с чуть задранным носом, так что больше напоминал что-то вроде катера. Это сходство усиливалось тем, что в нижней части не было видно колёс — вместо них было что-то вроде массивных, загнутых к краям полозьев, каждый больше метра в ширину.

Одну из этих штуковин уже каким-то образом спустили на перрон — она стояла чуть под углом к вагонам.

Метров, пожалуй, десять в длину, в ширину в самом широком месте — метра три, а может, и чуть больше. В высоту — около двух с половиной, без учёта полозьев. Когда я подошёл ближе, то почувствовал и присутствие мощных источников эдры. Сначала решил, что диковинный аппарат ещё и снабжён эмберитовым двигателем, но, приглядевшись, понял, что это не так.

В днище и в широких «лыжах», больше похожих на те, которыми оборудуют гидропланы для посадки на воду, вмонтировано не меньше двух дюжин крупных кристаллов левитирующего эмберита. Но аппарат стоит на земле, так что, видимо, назначение эмберита — просто компенсировать некоторую часть веса, а не служить подъемной силой.

Впрочем, подвеска устроена довольно сложно. Я разглядел сквозь обшивку ещё и множество кристаллов электрического и магнитного эмберита и довольно разветвлённую систему проводов. А, насколько я знаю, с помощью магнитных полей можно гибко варьировать силу левитации. Хотя всё равно сомневаюсь, что эта штука может прямо-таки летать. Разве что парить в паре метров над землей.

В самом корпусе — тоже множество источников эдры, но уже другого типа. В основном жар-камень разной температуры, но попадается и что-то другое. Особенно в передней верхней части — там, похоже, что-то вроде кабины.

Интересно, интересно…

— Ваше сиятельство…

Я встрепенулся, отвлекаясь от разглядывания аппарата. Камердинер Орлова стоял, переминаясь с ноги на ногу от холода, и мне даже стало его немного жаль.

— Аристарх Алексеевич ждёт вас внутри, — поклонившись, произнёс он и указал на ступеньки небольшого откидного трапа-подножки в передней части корпуса.

Я первым поднялся по ступенькам и открыл дверцу, похожую на корабельную — с закруглёнными углами, небольшим круглым иллюминатором в верхней части и колесом гермозатвора посередине. За ней обнаружился тесноватый тамбур, похожий на железнодорожный — сквозной коридор с дверью на противоположном конце. Слева — ещё одна дверь, уже побольше, открывающаяся внутрь и ведущая в сам «вагон».

Демьян, едва протиснувшись в узкий проём, проследовал за мной. Камердинер Орлова вошёл последним и захлопнул дверь, с явным облегчением вздыхая и растирая руки.

— Сюда, пожалуйста…

Чтобы пройти внутрь, снова пришлось немного пригнуться — этот проём тоже был довольно компактный, закруглённый, с металлической окантовкой.

Обстановка внутри напоминала каюту на катере. Наверное, из-за небольших окон и низкого потолка, ещё и немного дугообразного, снижающегося ближе к бортам. Мне и здесь хотелось пригнуться, хотя удариться головой вроде бы не грозило — сверху ничего не свисало, плафоны светильников были линзообразными и почти сливались с потолком. Вообще, во всём убранстве преобладали плавные линии — ни одного выпирающего угла. Толково, учитывая, что транспорт этот явно сконструирован для бездорожья.

Салон был разделён повдоль узким проходом, вдоль стен — сиденья-диваны с высокими спинками, попарно развёрнутые друг к другу, как в электричке. Между сиденьями — узкие столики с закруглёнными столешницами. С каждой стороны — по четыре таких сиденья, на каждом могут разместиться по два человека. И похоже, сиденья эти могут раскладываться, образуя с каждой стороны прохода единое спальное место. Тесновато, конечно, но, как рассказывал Демьян, в дальних походах все так и спят — в маленьких укрытиях, прижавшись друг к другу для сохранения тепла.

В передней части салона, сразу направо от входа — лесенка, ведущая куда-то наверх. Похоже, как раз в кабину, которую я разглядел снаружи.

Неплохо. А ведь, судя по всему, это меньше половины внутреннего пространства этой штуковины. Что в задней части, не видно — там сплошная поперечная переборка с закрытой дверью.

— Хм… Уютненько, — одобрительно покачал головой я. — А вы, стало быть, и есть Аристарх Алексеевич Орлов?

Старик, сидящий в дальнем конце салона, кивнул нам со странной улыбкой на устах.

— Проходи, Богдан. Располагайся. Демьян — и тебя рад видеть. Столько лет, столько зим… Семен, организуй-ка нам чаю!

Голос был спокойный, приятный, но, кажется, довольно уставший. Я не спеша двинулся по проходу, неслышно ступая по толстому ковровому покрытию и разглядывая будущего собеседника.

Выглядит, пожалуй, даже старше Аскольда. Худое, костлявое лицо, орлиный нос с горбинкой. Волосы не просто седые, а уже белые, как снег. Глубокие морщины на лбу, в носогубных складках, на шее кожа и вовсе отвисла, как зоб. Но глаза всё ещё светлые, прозрачные, взгляд их внимателен и остр.

Одет князь в штатское — терракотовый дорожный костюм с шерстяной жилеткой, колени прикрыты тёплым клетчатым пледом. За спинкой сиденья, на котором он расположился, я разглядел край инвалидного кресла, задвинутого в закуток у стены. Из любопытства переключился на Аспект Исцеления.

Хм… Похоже, Орлов-старший давно не ходит — нижние конечности не полностью парализованы, но сильно атрофировались из-за застарелых травм таза и нижнего отдела позвоночника. Сидит он, впрочем, ровно, и для несведующего наблюдателя выглядит вполне здоровым. На столе перед ним — кожаная папка для бумаг. Дорогая, с тиснёным гербом, который я поначалу принял за имперского двуглавого орла. Но нет. Это орёл, но начертание другое. Скорее всего, фамильный герб.

Сбросив пальто и шарф, я уселся напротив. Демьяну рядом со мной места было бы впритык, так что он расположился чуть в стороне, на соседнем ряду. Тоже скинул тулуп — здесь было тепло, как в хорошо натопленной избе. При этом не душно — с вентиляцией, похоже, тоже всё продумано. Скорее всего, воздух подаётся вон через те отверстия под потолком.

Эмоции у меня были, как у мальчишки, которому разрешили усесться за руль новенькой машины. Так и хотелось всё разглядывать, ощупывать. Я даже не пытался скрывать этого.

— Что ж, Аристарх Алексеевич, вам действительно удалось меня заинтриговать. А теперь — и удивить.

— Не приходилось ещё видеть такой транспорт? — улыбнулся он.

— Признаться, нет. Даже не слышал, что такие существуют.

— А ты таких больше нигде и не найдёшь. Это наша с Аскольдом задумка. Мы долго обсуждали её во время последней экспедиции. Демьян не даст соврать.

Велесов молча кивнул, не сводя взгляда с князя.

— Только те, кто забирался по-настоящему далеко в Сайберию, могут понять, насколько полезно это изобретение. Но, конечно, от идеи до готового изделия — огромный путь. Увы, мы на него так и не вступили, из-за тех злополучных событий…

Аристарх заметно помрачнел и опустил голову, задумчиво поглаживая края кожаной папки.

Я по уже сложившейся за последние месяцы привычке осторожно зондировал его под Аспектом Морока, читая эмоциональный фон. К моему удивлению, я не чувствовал в нём ни злости, ни зависти, ни гнева, направленных против меня. Горечь — да. И какой-то сложный коктейль из чувства вины, досады, смятения, сожалений и даже чего-то вроде ревности. А ещё — почему-то ожидание и… надежду?

При всём при этом внешне это почти не отражалось на князе — он был спокоен, сдержан и доброжелателен. Я тоже немного расслабился, откидываясь на спинку сиденья.

— Однако вы всё же решили довести дело до конца? — спросил я, чтобы прервать затянувшуюся паузу.

— Не совсем. Мы в своё время обратились с этой идеей в конструкторское бюро Пироцкого, известного столичного изобретателя. Однако затея эта была специфичная и требующая целевого финансирования. Я… по понятным причинам, отказался вкладывать в это свои средства. Ну, а Аскольд к тому времени и вовсе был уже окончательно разорён.

Он оглянулся на Велесова, будто хотел что-то спросить у него. Но передумал и после некоторой паузы продолжил:

— Я думал, на этом всё и заглохло. Но пару лет назад случайно узнал, что Пироцкий всё же начал работы — ему удалось продать эту идею Демидову. Даже был замах на серийное производство. Однако сроки затянулись, в бюджет он тоже не вписался, и… В общем, дело ограничилось лишь несколькими прототипами, разной степени готовности. Самые удачные я и выкупил. И постарался довести до ума.

— Что ж, выглядит довольно… перспективно, — признал я.

— Благодарю, — улыбнулся Орлов. — Мы с Аскольдом назвали эти штуки ковчегами. Это одновременно и укрытие, и склад, и средство передвижения.

Он отодвинул папку с бумагами чуть в сторону — как раз подошёл Семён, неся на подносе чай — в гранёных стаканах с массивными бронзовыми подстаканниками.

— Отведайте, господа, — учтиво поклонился камердинер. — Горячий, со смородиновым листом и мёдом. Самое то с мороза-то…

Демьян к стакану не притронулся, даже не взглянул.

— Но, насколько понимаю, двигателя здесь нет? — спросил я.

— Это с самого начала был спорный вопрос. На нём Пироцкий и погорел — пытался сделать ковчеги самоходными. Однако все известные ныне типы двигателей весьма уязвимы для условий Сайберии. А уж если понадобится ремонт… пиши пропало.

— Понимаю.

— В итоге все три прототипа, которые я привёз, представляют собой что-то среднее между лодкой и санями. А для передвижения используют живую тягловую силу. В тайге — самое надёжное средство.

— Но кто же нужен, чтобы тащить такие громадины? Мамонты? — усмехнулся я. Но тут же сам себя одёрнул. — Впрочем, здесь же парящий эмберит под днищем…

— Верно, — с удивлением и, кажется, даже лёгким разочарованием ответил Орлов — видимо, я испортил ему сюрприз. — Здесь мощные самородки плавунца, которые даже в пассивном режиме компенсируют вес самой конструкции почти полностью. А если усиливать их магнитным полем, то даже тяжело гружёный ковчег можно приподнять над землёй. Правда, чтобы поддерживать поле продолжительное время, придётся запастись гром-камнем. Он служит своего рода топливом.

— Электрический эмберит? — уточнил я.

— Да. Впрочем, сам гром-камень — не такая уж редкость. Единственная закавыка в том, что для питания батарей ковчега годится не абы какой. Нужны кристаллы определённого размера и мощности, и кое-какая дополнительная обработка. Здесь, в документации по проекту, есть подробные инструкции…

Он похлопал ладонью по папке и подался вперёд, продолжая рассказ увлечённо, будто мальчишка, рассказывающий о новой игрушке.

— В целом, эмберита для эксплуатации ковчега понадобится довольно много. Сам корпус — герметичный, и представляет собой что-то вроде термоса. Стенки не очень толстые, но крепкие, а внутри смонтирована система обогрева на жар-камне. Там тоже есть свои тонкости, но если в отряде будет толковый камнерез, спец по эмбериту, то всю обработку можно будет осуществлять даже в походных условиях…

— Подождите, подождите, Аристарх Алексеевич, — прервал я его, выставляя перед собой ладонь. — Это всё, конечно, очень интересно и даже заманчиво. Но… чёрт возьми, что вообще происходит?

Орлов осёкся на полуслове и выдохнул. Плечи его опустились, будто на них легла невидимая тяжесть.

Я продолжил.

— Сказать по правде, когда я получил от вас письмо, то не знал, что и думать. Но я и предположить не мог, что наша беседа будет посвящена презентации вашего изобретения.

— Да. Что тебе нужно, Аристарх? — мрачно припечатал Велесов в своей обычной манере. Он весь разговор просидел в одной позе, не сводя с Орлова взгляда исподлобья.

Старик, не глядя на меня, побарабанил пальцами по кожаной папке и вздохнул.

— Все вагоны, стоящие сейчас у перрона — мои. Груз, который я привёз из Демидова. Три полностью рабочих прототипа ковчегов, рассчитанных на условия Сайберии. Партия расходных эмберитовых стержней для них. Две дюжины отборных лошадей-тяжеловозов Тобольской породы — самые выносливые и морозостойкие, каких смог отыскать. Большая часть ещё и Изменённые. Мощные зверюги. И уже немного натасканные на то, чтобы тянуть ковчеги. Кроме того, я привёз некоторый запас провианта, боеприпасов, горючего — всё только от надёжных проверенных поставщиков. Всё это я готов передать тебе, для твоей экспедиции. А ещё со мной приехали три инженера, дотошно разбирающихся в устройстве ковчегов. Они готовы отправиться с вами хоть завтра. Их гонорар тоже оплачиваю я.

Он, наконец, замолчал, будто выдав давно отрепетированный текст. Я удивленно приподнял брови.

— Невероятно щедрый подарок. И это после всего, что было между нашими семьями?

— Между нашими семьями… Было много всего. Когда-то мы с Аскольдом были самыми близкими друзьями. Больше чем друзьями. Соратниками. Единомышленниками. Нам через столько довелось пройти во время экспедиций… Я и со счёта сбился — сколько раз мы спасали друг другу жизнь.

— Однако потом пути ваши разошлись.

Аристарх вздохнул и, наконец, взглянул мне прямо в глаза.

— Ты представляешь себе — как это? — негромко, будто бы сквозь ком в горле, проговорил он. — Потерять самого дорогого в жизни человека? Твою плоть и кровь? Того, с кем были связаны все твои надежды на будущее?

Я выдержал взгляд, но в душе моей что-то всколыхнулось. Да, я вполне мог себе это представить. Там, у Осокоря, когда Рада зависла на волоске от смерти… Это были, пожалуй, самые страшные мгновения в моей жизни.

— Я плохо знаю подробности, — сказал я. — Но, насколько я могу судить, Аскольд не виноват был в смерти вашего сына. Это была трагическая случайность. Ваша группа вроде бы наткнулась на индрика…

— Да. Мощная была зверюга. Но ведь я винил Аскольда не за то, что из-за него мы оказались в той западне. Хотя это однозначно на его совести. Сколько мы спорили, сколько я его уговаривал… — он досадливо махнул рукой, давая понять, что даже вспоминать об этом не хочет. — Гораздо больше я виню его за то, что произошло уже после схватки. Ты ему не рассказывал, Демьян?

— Кто старое помянет… — проворчал Велесов. — Да и не всё ли равно теперь, через столько лет?

— И вот всегда с ним так, — пожаловался я. — Каждое слово клещами вытягивать приходится.

Орлов-старший невесело усмехнулся.

— Что верно, то верно…

Пошарил во внутренних карманах пиджака и выудил плоскую серебряную фляжку. Молчаливым жестом предложил мне, потом Демьяну. Мы оба молча покачали головой.

— Врачи мне запрещают, но иногда бывает очень полезно. Чтобы немного успокоить нервишки…

Он щедро плеснул прямо в чай что-то темное и ароматное. Судя по запаху — крепкая настойка на каких-то травах. Пальцы у него, действительно, заметно дрожали. Продолжил он, только сделав несколько больших глотков.

— Даниил ведь был ещё жив, хоть и очень тяжело ранен. Меня тоже отбросило и придавило поваленным деревом. Был сломан позвоночник, раздроблен таз… Когда очнулся — увидел Аскольда, который пытался исцелить меня. Дар у него был исключительный, но даже ему тогда пришлось туго…

Эмоциональный фон князя, и так-то напряжённый, от воспоминаний заклокотал, как закипающее в котле варево. Я даже сбросил Аспект Морока — он усиливал эмпатию, что в данных обстоятельствах мне только мешало. Не хватало ещё самому расклеиться.

— Я кричал. Я молил. Я требовал, чтобы он сначала помог Дане… Я ведь слышал его стоны. Он был недалеко…

— Он упал в завалы какого-то бурелома, — вмешался Демьян. — Я как раз разгребал

— А если бы вы вместе пробились к Даниилу, то успели бы помочь ему! — с неожиданной яростью рявкнул Орлов, хлопнув ладонью по столику так, что серебряные ложечки в стаканах жалобно звякнули. — Тогда всё решали даже не минуты — секунды!

Шумно выдохнув, Орлов вдруг как-то разом сник, словно из него вынули хребет.

— Нужно было лишь сделать правильный выбор, — уже вполголоса подытожил он. — Это Даниил должен был жить дальше. А не старая развалина в инвалидном кресле.

Он опустил голову, зажмурившись и потирая переносицу.

— Впрочем, в одном ты прав, Демьян. Сейчас уже нет смысла это обсуждать. Кто старое помянет…

— И у вас ведь остался второй сын, — напомнил я.

— Да, — невесело, даже с какой-то болезненной гримасой усмехнулся князь. — Феликс стал моим спасением после возвращения домой. Новым смыслом. Особенно когда в нём тоже пробудился Дар. Я попытался забыть всё. Начать с начала. И Аскольда тоже давно простил. Увы, мы оба были слишком горды и упрямы, чтобы встретиться, наконец, и поговорить по душам. Но, видит бог — я не желал ему зла. И не имел никакого отношения к той паскудной истории с пожаром. Ты веришь мне?

Орлов испытующе посмотрел на меня, и не отводил взгляда, пока я не кивнул.

— Ты так похож на него… — невпопад пробормотал он. — Просто как две капли воды. Если найти его портреты в молодости…

— Да. Все так говорят, — холодно отозвался я. — Но мы отошли от темы. Так чем вызван этот ваш… аттракцион невиданной щедрости?

— И в этом ты тоже похож на Аскольда, — проворчал старик. — Не любишь ходить вокруг да около. Что ж… Я действительно готов передать тебе и ковчеги, и остальное оборудование и запасы для экспедиции. И даже свыше того — всё, что в моих силах. С одним условием.

Он сделал паузу. Словно игрок в покер перед тем, как вскрыть карты. Я не стал ничего спрашивать — спокойно ждал, когда он продолжит.

— Феликс должен поехать с вами, — наконец, твёрдо произнёс Аристарх, чуть вскинув подбородок. — Это будет символично. Дело, которое не закончили мы с Аскольдом, подхватят наши сыновья.

Демьян озадаченно крякнул и, кажется, даже пропустил бранное словцо. Я же только нахмурился.

— И вы всерьёз думаете, что я возьму с собой человека, причастного к убийству моего отца? Который и против меня чинил козни?

— Я понимаю, Богдан. Но я нашёл в себе силы отринуть все старые распри между нашими семьями. И надеюсь, что и ты проявишь великодушие.

— При всём уважении, Аристарх Алексеевич — но манипуляция дешёвенькая. К тому же, я и так проявил великодушие. Оставив вашего сына в живых.

— И за это я тебе искренне благодарен, — кажется, совершенно всерьёз ответил Орлов. — Да, Феликс наломал дров. И мало того, что сам оказался под Трибуналом, но и опозорил честь всего нашего рода. Он лишился всего — чинов, репутации, даже своего Дара… Но он всё ещё жив. И у него остаётся шанс всё исправить. Хотя бы попытаться!

— И каким это образом?

— Вина его на Трибунале доказана. По крайней мере, частично. Он действительно был связан со Стаей, был причастен к подготовке покушения на Романова — пусть и липового… Но нам повезло. Смертного приговора удалось избежать.

— Что ж, надо отдать должное вашим адвокатам, — усмехнулся я. — А вот Вяземский, как я слышал, получил по полной программе. Правда, решил не дожидаться казни и покончил с собой в камере.

— Вяземский — другое дело. У него давно руки по локоть в крови. Но Феликс… Он просто немного зарвался. Я его не оправдываю. И когда я узнал о том, что он натравил своих упырей на Аскольда…

Морщинистые кулаки князя сжались так, что побелели костяшки.

— Если бы я только знал раньше… Я бы не позволил ему, поверь!

— Но теперь уже ничего не исправить. Аскольда не вернёшь.

— Как и Даниила. Но я очень не хочу умирать, оставив после себя эту вражду между нашими семьями. Эта как гниющая рана! Трибунал согласился дать Феликсу шанс искупить свою вину кровью. Экспедиционный корпус Священной дружины для этого подходит. И к тому же это шанс для Феликса проявить себя. Проявить по-настоящему, в духе наших предков, первородных нефилимов. Убить ледяного демона. Поглотить его сердце…

Сейчас — напористый, убеждённый, с горящими глазами — этот старик живо напомнил мне Аскольда Василевского. И даже фразы он бросал похожие. В мозгу всплыла сцена нашего с ним разговора в Демидове, вскоре после моего чудесного воскрешения. С него, собственно, всё и началось. Это было всего несколько месяцев назад, но казалось, что прошла целая вечность…

— С куда большей вероятностью мальчишка сгинет в тайге, — вмешался Демьян. — Твой Феликс — избалованный барчук, теперь ещё и лишённый Дара.

— Пусть так! — упрямо отозвался Орлов. — Но он всё ещё мой сын. И несмотря на все ошибки и разочарования, я не хочу лишать его последнего шанса. Если он хоть что-то собой представляет — то он выживет. А может, и вернётся, восстановив честь фамилии. Если же нет… Что ж, по крайней мере, он погибнет достойно.

— Демьян ведь прав. Мы не на загородную прогулку собираемся, — покачал я головой. — И вообще — вы не боитесь, что я возьму всё, что вы сейчас предлагаете, а потом просто пристрелю вашего Феликса у первой же сосны? Какой мне смысл с ним возиться?

— Нет. Не боюсь, — не меняя позы и не сводя с меня взгляда, отрезал князь. — Ты мог убить его ещё тогда, три месяца назад. И имел для этого все мотивы. Но вместо этого предпочёл сдать его правосудию. Ты не мясник. Ты — князь Василевский. Достойный сын своего отца. Так что твоего слова для меня будет достаточно.

Это тоже звучало как чистой воды манипуляция, однако в целом Орлов-старший был прав, и прекрасно понимал это. И как раз это здорово раздражало.

— И вы так уверены, что сразу притащили сюда весь этот груз? А что, если я откажусь?

— Я решил, что ты

— То есть он в любом случае окажется в Сайберии?

— Да. Вопрос только — в каком качестве. Окончательно его судьбу решает генерал-губернатор Горчаков — он отвечает за исполнение приговора на месте. Я уже говорил с ним. Он не против зачисления Феликса в Экспедиционный корпус, при условии, если я получу согласие от тебя.

— А если твой мальчишка сбежит? — спросил Велесов. — Или ты на это и рассчитываешь?

— Куда ему бежать? — усмехнулся Аристарх. — И главное — зачем? Я его не приму, пока он не искупит то, что натворил. И вряд ли он будет довольствоваться судьбой беглого каторжанина. Вы плохо его знаете. Феликс, при всех его недостатках — мой сын. Он потомственный дворянин, нефилим в третьем поколении. Да, сейчас ему подрезали крылья. Но он не сдался. У него есть гордость, есть амбиции…

— В том, что он горд и амбициозен, я как раз не сомневаюсь, — перебил его я. — Мне довелось с ним немного пообщаться. И, откровенно говоря, мне хватило.

Аристарх открыл было рот, чтобы что-то возразить, но передумал. Устало откинулся на спинку сиденья и развёл руками.

— Что ж, мне больше нечего сказать. Все свои карты я выложил на стол, а уж принимать моё предложение или нет — решать тебе. Время у нас ещё есть — как минимум до конца праздников. Можешь, кстати, забрать папку — там подробная документация по ковчегам и по остальной части груза.

Чуть помедлив, я придвинул папку к себе. Раскрыл, полистал подшитые в неё листы. Чертежи, эскизы, списки, подробные инструкции. Взгляд невольно цеплялся за всё новые подробности, так что пришлось сделать над собой заметное усилие, чтобы не увлечься.

Взглянул на Велесова.

— Ну, а ты что скажешь, Демьян? Стоит ли это всё хлопот с Феликсом?

Он окинул скептичным взглядом салон ковчега и пожал плечами.

— Тебе решать. Мы раньше как-то обходились и без этих новомодных штук. Да и вообще, опробовать бы их сначала в деле…

— Ну, судя по тем планам, которыми поделился со мной Горчаков, такая возможность представится совсем скоро, — сказал Орлов.

— Каким ещё планам? — насторожился я, переглядываясь с Демьяном. — Выдвигаться мы будем только к концу зимы, месяца через два-три…

— Хм… Так вы ещё не знаете? Что ж, не буду портить сюрприз.

Глава 3

У большинства обывателей есть стойкое убеждение, что Томская губерния — это край географии, и дальше на восток людских поселений нет. Однако это совсем не так. Даже в сотнях вёрст от восточной границы есть маленькие оплоты цивилизации — имперские остроги, многие из которых старше даже самого Томска. Это уже не говоря о поселениях местных племён, что живут в тех краях испокон веку.

Остроги обычно располагаются на крупных реках — это главные транспортные пути через тайгу. Их часто сравнивают с оазисами в пустыне. Но мне больше нравится другой образ — островков суши в океане. Каждая вылазка в глубинные районы Сайберии — это будто нырок под воду. Поскольку те края уже совершенно непригодны для жизни людей, и там ты можешь рассчитывать только на то, что несёшь с собой. Еда, топливо, боеприпасы, тёплые вещи — это словно ваш запас воздуха, который нужно рассчитать так, чтобы хватило и на обратный путь.

И вот в очередном таком нырке мы зашли настолько далеко, что стало понятно — обратной дороги нет. Нам ничего не осталось, кроме как упрямо идти вперёд, всё дальше и дальше. И именно благодаря этому мы обнаружили нечто, что считалось доселе немыслимым.

Из путевых дневников князя Аскольда Василевского.

Возвращаться домой мы собирались другим путём — не через главные ворота депо, а через один из боковых выходов в нескольких кварталах в стороне. Однако нас уже ждали прямо на перроне. Увидев нескольких жандармов в одинаковых овчинных тулупах без знаков отличий и чёрных мохнатых папахах, я выругался сквозь зубы. Демьян обеспокоенно зыркнул на меня и шепнул:

— Только спокойнее, Богдан.

— Да спокоен я, спокоен, — процедил я, остановившись и скрестив руки на груди.

Пусть подходят сами, раз припёрлись.

То, что Горчаков пытается держать меня под домашним арестом, мне с самого начала казалось довольно унизительным. Да, понимаю, что с его стороны это разумные меры предосторожности. Нефы меня попросту боятся, и страх этот зачастую сильнее доводов разума. Для них я даже не хищник, находящийся выше них в пищевой цепочке. Я скорее оживший кошмар.

Любой урождённый нефилим привык считать себя существом высшего порядка. Дар — это ведь не только сверхъестественные способности. Эдра сама по себе является для нефов мощным допингом, благодаря которому они объективно превосходят обычных людей во всём — от физической формы до когнитивных функций. Добавить сюда ещё и аристократический статус — и понятно, откуда всё это высокомерие и пренебрежение жизнями простых смертных. По большому счёту, нефилимы привыкли считаться только с себе подобными.

А тут — появляется некая сила, против которой их хвалёный Дар бесполезен. Мало того — эта сила может попросту отобрать этот Дар, сожрать его и присвоить себе. Для многих нефов, я думаю, это страшнее смерти.

Увы, это мировоззрение, характерное для нефов, не совсем чуждо и мне. Я пытаюсь с этим бороться, напоминая себе, что сила, данная мне — это не просто Дар. Это результат смертельно опасного эксперимента, проведённого Дариной, и цель его в том, чтобы получить оружие, способное противостоять варман туурам, хозяевам тайги. Тем, кто скрывается в Оке Зимы.

Я, как и Рада — лишь инструмент, живое оружие. У которого есть вполне конкретное предназначение. Да, сейчас я неизмеримо сильнее обычных людей, да и любого нефилима могу запросто прихлопнуть. Но это потому, что я создан сражаться с сущностями, которые гораздо могущественнее всех, кого мне до этого приходилось встречать. Так что глупо кичиться своей силой. Всё равно, что хвастаться перед детсадовцами, что можешь в одиночку раскидать хоть всю ясельную группу, и

Вот и сейчас я прокручивал в голове эти доводы, пытаясь побороть вскипающее в груди раздражение. Один из шпиков — высокий, сильно сутулящийся тип с сомкнутыми на переносице бровями, отделившись от остальной группы, направился ко мне. Пока он шёл, я мельком, будто бы нехотя, огляделся. Выцепил взглядом смутную фигуру на крыше ближайшего ангара — похоже, там залёг ещё один наблюдатель. Скорее всего, даже снайпер — над краем крыши мелькнул ствол винтовки.

Впрочем, и остальные шпики вооружены. И не обычным оружием — уж синь-камень я сейчас могу учуять за десятки метров. Скорее всего, патроны и гранаты с соответствующими сердечниками. А у монобрового — он среди них явно старший — что-то явно посерьёзнее. Аура синь-камня вокруг него расползалась на пару метров во все стороны, так что, когда он подошёл вплотную, я невольно поморщился — ощущения были неприятные. Захотелось отступить на шаг, но я усилием воли заставил себя оставаться на месте.

На снаряжение экспедиции у них, видите ли, синь-камня в обрез. Зато чтобы меня обкладывать со всех сторон — всегда найдётся.

— Господин Василевский, — бесцветным голосом произнёс монобровый. — Мы по поручению генерал-губернатора Горчакова. Ваше присутствие здесь нежелательно. Так что мы настоятельно просим вас проследовать за нами.

— Вообще-то ты должен называть меня «ваше сиятельство».

Сказал я это достаточно спокойно, без угрозы, но все шпики заметно напряглись, а некоторые даже придвинулись чуть ближе. Один и вовсе, не таясь, вытянул из кармана массивный длинноствольный револьвер. Позади себя я тоже почувствовал движение — где-то там, до этого скрытые за корпусом ковчега, было ещё по меньшей мере трое.

И ведь самое смешное — все эти их предосторожности и угрозы не просто излишни, но и бесполезны. Если бы я действительно решил как-то навредить их дражайшему губернатору — они бы не смогли меня остановить. Да никто бы не смог.

— Богдан… — укоризненно буркнул мне Велесов, но я лишь дёрнул плечом.

— Как вам будет угодно… ваше сиятельство, — чуть помедлив, произнёс главный, не сводя с меня взгляда тёмных глубоко посаженных глаз. — Не сочтите за неуважение.

У него вообще было какое-то странное выражение лица — максимально безразличное и даже сонное, даже веки чуть прикрыты. Но я видел, что это лишь искусная маскировка — взгляд-то у него был цепкий и внимательный, очень не вяжущийся с вялой мордой.

— Увы, это оно и есть. Так же, как и ваше требование куда-то там за вами следовать. Я что, арестован?

— Никак нет, ваше сиятельство. Приношу извинения за возможное недоразумение. Мы здесь, чтобы сопроводить вас в резиденцию генерал-губернатора для личной аудиенции. По его приглашению.

Горчаков меня вызывает? Лично? Это что-то новенькое. За всё время, что он в Томске, я видел его всего несколько раз, да и то издали. По делам Экспедиционного корпуса он общался исключительно с Путилиным и по некоторым вопросам — с Борисом Георгиевичем, как с его заместителем.

— Я не получал никакого приглашения.

— Дело срочное. До вас пытались дозвониться по телефону час назад, но вас уже не было в усадьбе. Сейчас у его сиятельства Михаила Александровича как раз встреча с вашим начальником, господином Путилиным. И потребовалось и ваше присутствие. Мы сопроводим вас в кратчайшие сроки — машина уже ждёт у ворот депо.

Угу. Тесная железная коробка, наверняка ещё и нашпигованная синь-камнем. Соваться в неё у меня не было никакого желания. Я вообще после некоторых памятных событий с огромной неохотой сажусь в чужие машины.

— Что ж, благодарю. Но где резиденция — я знаю. Доберусь сам.

— Вынужден возразить. У меня чёткие указания — немедленно доставить вас к губернатору. Дело не требует отлагательств…

— Тем более. Сам я буду на месте уже через пару минут. Так что — благодарю за информацию. Я полетел.

Монобровый открыл было рот, чтобы возразить, но сказать ничего не успел. Я переключился на Аспект Ветра и рванул вверх, как ракета. Подо мной в перрон ударила кольцевая волна сжатого воздуха, взвив целое облако снега, в котором едва заметны стали фигуры Демьяна и окруживших меня шпиков.

Чего не сделаешь ради эффектного ухода.

Но наслаждался я первые секунды две. Дальше сердце в груди ёкнуло от резкого набора высоты, кожа на лице мгновенно занемела от ледяного ветра. Я вжал голову в плечи, пряча подбородок в меховом воротнике. Продолжая набирать высоту, нащупал на внутренней стороне шапки гладкую бляшку размером с пол-ладони, разделённую надвое. Соединил половинки — благо, это было несложно, к каждой, помимо крошечных кусочков жар-камня, был прикреплен и небольшой магнит.

Этот артефакт я сам придумал и создал с помощью Аспекта Ткача. Внутри него — простой, но устойчивый конструкт, основанный на руне Преграды. Стоило соединить половинки бляхи — как вокруг моей головы и плеч сформировалось что-то вроде силового поля, подогреваемого жар-камнем. Оно было прозрачным, почти невидимым, но при этом хорошо защищало от встречного ветра, а за счет формы придавало мне дополнительную обтекаемость. Этакое ветровое стекло из эдры.

Над этой штукой я заморочился сразу же, как получил от Орлова-младшего трофейный Дар. Оказалось, что летать-то я научился, но при этом в полёте у меня не было никакой защиты от встречного ветра. И если в тёплое время года ещё можно было потерпеть, то зимой в полёте можно было запросто обморозить лицо.

Уж не знаю, как сам Феликс справлялся со всем этим, но пришлось изобретать такие вот костыли из дополнительных артефактов. Впрочем, это лучше, чем все варианты утеплённых лётных шлемов, которые я до этого перепробовал. Они были тесными, неудобными, ухудшали обзор, да к тому же ещё и выглядели нелепо. А так — я скользил по воздуху, аки Супермен, и жар-камень даже немного подогревал воздух внутри защитного конуса.

Впрочем, недостатков у этой штуки тоже полно. Это один из ранних прототипов, и использую я его до сих пор только из-за его компактности. Для экспедиции я уже сконструировал кое-что получше.

До губернаторской резиденции я правда долетел за считанные минуты, эффектно приземлился прямо на крыльце и, не сбавляя хода, зашагал прямиком к бывшему кабинету Вяземского. Мне там уже доводилось бывать, так что дорогу помнил. По пути заставил здорово понервничать службу безопасности — те вроде бы кидались ко мне, пытаясь остановить, но я, оставаясь под Аспектом Ветра, расталкивал их невидимой воздушной волной и, не касаясь, настежь распахивал перед собой двери.

Настроение было совершенно хулиганское, и наверное,

В приёмной, не обращая внимание на вскочившего из-за своего стола секретаря, я и двери в кабинет распахнул так же. Даже немного переборщил — створки с грохотом хрястнули по стенам, а массивная люстра в центре потолка качнулась, жалобно зазвенев хрустальными подвесками.

— Кто-кто в теремочке живёт? — стряхивая снег с плеча, весело поинтересовался я. — Вызывали?

Увы, моя эскапада, хоть и навела шороху по всей резиденции, на главного виновника торжества, кажется, не произвела никакого впечатления.

Позади меня из приёмной доносился топот шагов и встревоженные крики. Двое Одарённых, дежуривших у дверей внутри кабинета — похоже, личные телохранители губернатора — застыли в напряжённых позах с совершенно глупыми выражениями на физиономиях. Даже Путилин вскочил со стула, выхватив клинок, спрятанный в трости. Но сам Горчаков, сидящий за столом напротив входа, лишь окинул меня холодным взглядом поверх золочёных очков.

— А, Василевский. Да-да, проходите, присоединяйтесь. Верхнюю одежду можете оставить вон там. Захар, Алексей — прикройте двери. И подождите снаружи.

Телохранители, что-то сконфуженно пробормотав, вышли в приёмную. Путилин, со щелчком загнав клинок обратно в трость, укоризненно взглянул на меня.

Я, забросив своё пальто и шапку на вешалку, прошёл к столу.

— Извиняюсь за такое вторжение. Но мне сказали, что дело срочное… — пробормотал я.

— Так и есть. Присаживайтесь, Богдан Аскольдович.

Моё залихватское настроение под змеиным взглядом Горчакова как-то быстро улетучилось. Новый томский губернатор вообще производил какое-то странное впечатление. На вид — совершенно невзрачный. Мощным телосложением не блещет, лицо — бледное, невыразительное, брови и вовсе такие светлые и тонкие, что их почти незаметно.

Однако, по слухам, человек он весьма и весьма неординарный.

И дело даже не в том, что нефилим. Как раз-таки Дар у него так себе — Аспект Льда при довольно посредственной мощности ауры. Сомневаюсь, что он представляет собой серьёзную опасность в бою. Зато как управленец и государственный деятель Михаил Александрович слывёт настоящим тираном, и это подтверждается с первых дней его пребывания на посту. Очень жёсткий, требовательный, педантичный. И, как говорят, совершенно непрошибаемый в переговорах. С таким же успехом можно пытаться убедить ледяную глыбу растаять.

Но, кажется, Путилин всё это время как раз это и пытался сделать.

— Поймите, Михаил Александрович, — кашлянув, продолжил катехонец. — Спешка в нашем деле может привести к срыву всей миссии. Я планировал выдвинуться не раньше марта. И к тому же Тегульдет лежит в стороне от нашего маршрута. Нам пришлось бы сделать ненужный крюк к северу…

— На это можно посмотреть и иначе, — возразил Горчаков, не меняя позы и даже бровью не поведя. — Выходит, что у вас есть хороший запас времени. И вы вполне можете сначала выполнить это задание, а потом к сроку выйти на запланированный маршрут.

— Но мы ещё не готовы!

— Что ж… И чего конкретно вам не хватает?

Для записей Горчаков использовал довольно необычные листки — узкие, вытянутые, из плотной желтоватой бумаги. Больше похожи на карточки для какого-нибудь каталога. Вытащив одну из стопки, он занёс над ней остро заточенный карандаш и выжидательно взглянул на нас поверх очков.

Путилин сконфуженно кашлянул, оглядываясь на меня.

— Да… много чего. В подготовке к экспедиции такой сложности много нюансов, которые нужно предусмотреть…

— Давайте конкретнее, Аркадий Францевич. Состав экспедиции, насколько я знаю, уже определён ещё две недели назад…

— В целом да.

— Со своей стороны я оказал вам полное содействие в получении синь-камня и других дефицитных ресурсов. Всё, что нам удалось изыскать, уже вам передано.

— Так точно.

— Так чего же вам не хватает? Перечислите конкретно и с указанием количества. По моим данным, у вас уже всего в избытке. К тому же Орлов предлагает огромное пожертвование. Этого, кажется, и на две экспедиции хватит.

— Да, но… — Путилин вздохнул, потирая лоб. Здесь, в кабинетных переговорах, он явно чувствовал себя не в своей тарелке. — По поводу предложения князя Орлова я узнал только сегодня, от вас. И это весьма щекотливый вопрос. Поэтому я и настоял на том, чтобы подумать, посоветоваться с Богданом…

— Что ж, он здесь. Давайте всё решим прямо сейчас.

Оба обернулись ко мне, и я почувствовал себя под их взглядами, будто под дулами пистолетов.

— Что ж… — тоже прокашлялся я — воздух в кабинете был сухой и почему-то очень холодный, так что в горле действительно першило. — Я как раз только что встречался с Аристархом Орловым, и он озвучил мне это предложение лично. Однако соглашусь с Аркадием Францевичем — вопрос очень спорный.

— А чего тут думать? — нахмурился губернатор. — Князь добровольно и безвозмездно передаёт на нужды экспедиции оборудование и припасы стоимостью в десятки тысяч рублей. Такими подарками не разбрасываются.

— Ну, не совсем уж и безвозмездно. Он настаивает, чтобы мы включили в состав отряда и его сына. А у нас с Феликсом… старые счёты.

— Которые важнее, чем успех всего вашего предприятия?

Горчаков уставился на меня своими льдисто-голубыми, почти прозрачными глазами, и голос его был всё так же холоден и бесцветен. Но вопросы его жалили, как ледяные иглы, и теперь и я вслед за Путилиным почувствовал себя неуютно. Как нашкодивший школьник, которого вызвали к директору.

Повисла долгая тягучая пауза, которая с каждой секундой становилась всё более неловкой. Бедный Путилин и вовсе извёлся весь — крутился на стуле, кряхтел, покашливал. Одному только Горчакову, кажется, было хоть бы хны — он продолжал, почти не двигаясь, глазеть на нас, будто гипнотизируя.

— Я в курсе, что там у вас с Орловым за счёты, — наконец, продолжил губернатор. — Знаком с некоторыми материалами его дела. Вы ведь считаете, что он причастен к убийству вашего отца, Аскольда Василевского?

— Не просто причастен. Думаю, оно совершено по его прямому приказу.

— Вообще-то, на Трибунале это не было доказано. И в целом, насколько мне известно, Аскольд Василевский скончался не от насильственных действий и даже не в результате пожара. Тело его было довольно сильно повреждено огнём после смерти, однако кое-что удалось установить. Он был очень истощён. В том числе, очевидно,

— Враньё! — рявкнул я, стискивая до скрипа подлокотники кресла.

Едва сдержался от того, чтобы не перекинуться в боевую форму. Даже Путилин, кажется, почуял это и встревоженно развернулся ко мне. Отреагировал я действительно слишком резко — так, что это выглядело даже странно. То, о чём говорил Горчаков, возмутило меня и одновременно резануло, будто когтями…

Потому что в глубине души я знал, что в чём-то он прав.

Мне уже давно приходили такие мысли. Аскольд ведь действительно потратил очень много сил на моё воскрешение. Домочадцы говорили, что он разом будто постарел лет на двадцать. И потом, когда в вечер перед покушением его слуга подсыпал яд нам в напиток… Если бы князь был в хорошей форме, он нейтрализовал бы этот яд в своём организме и даже не заметил бы. Уж сейчас-то, когда у меня у самого есть Аспект Исцеления, я в этом хорошо разбираюсь.

И тот упырь, которого я застал в комнате князя, действительно не успел причинить ему вреда — я подоспел вовремя. А вот вытащить Аскольда из горящего дома уже не успел. Он умер у меня на руках. И… во многом из-за меня.

Впрочем, это никак не отменяет того, что и Феликс пытался его убить. Просто доказать это уже невозможно, если он сам не признается. И тот упырь из Демидова, и Грач, и вообще все непосредственные исполнители и свидетели уже мертвы.

Успокоившись, я разжал ладони и поднял взгляд на Горчакова. Тот продолжал смотреть на меня с убийственным спокойствием змеи.

— Можете убедиться сами. У меня есть копия отчёта Службы Экспертизы, — невозмутимо произнёс он и достал из ящика стола несколько листов, сшитых красной ниткой. — Аркадий Францевич подтвердит — этим отчётам можно верить.

Я машинально взял бумаги, но даже не взглянул на них.

— Какая, к чёрту, разница? — глухо проговорил я. — Это Феликс натравил на Аскольда своих упырей. Я уверен.

— Допустим. Но, раз уж вы так уверены в своей правоте… Какого наказания, по-вашему, заслуживает Орлов-младший?

Я невольно засопел, втягивая носом воздух. Ну вот что он вцепился в меня, как клещ? И вопросы-то задаёт какие-то… Дурацкие.

— Ну, а как вы думаете? Он пытался убить моего отца! — процедил я.

— Не берусь оспаривать, что Аскольд и правда был вашим отцом. Отмечу лишь, что вы ведь даже не знали его. И познакомились всего за несколько дней до его смерти.

— И что это меняет?

Он вздохнул и пожал плечами.

— Ну да, ну да. Всё-таки кровь — не водица… Ну, положим, вы действительно правы, и Феликс и правда покушался на Аскольда. Но вы не ответили на мой вопрос. Так какого наказания вы жаждете для него? Вы не согласны с решением Трибунала?

— Ну что вы, — с сарказмом отозвался я. — Кто я такой, чтобы оспаривать решения Трибунала?

— Давайте без ёрничанья. У вас была возможность убить Орлова-младшего, но вы этого не сделали. Вместо этого вы лишили его Дара и передали Трибуналу. Трибунал же даёт ему возможность искупить вину через поход в Сайберию. Кстати, славная древняя традиция. Вы против? И всё же хотите довести эту вендетту между вашими семьями до конца?

— Я… Не собираюсь убивать Феликса Орлова, если вы на это намекаете. По большому счёту, мне на него уже плевать. Мне просто не хочется, чтобы он болтался у меня в отряде.

— Просто. Не хочется? — убийственным тоном переспросил Горчаков, приподняв бровь.

Я вздохнул. Ну, всё. Похоже, мне удалось разозлить даже эту живую ледышку.

Впрочем, внешне это на нём почти не отразилось. Он лишь говорить начал ещё чётче, и в голосе прорезалась сталь.

— Господа, по поводу вашей экспедиции я получил чёткие указания от самого императора. Я не в курсе всех деталей, но преподносилось всё едва ли не как спасение человечества. И если это действительно так, то мне думается, что медлить с этим вопросом нельзя. Или ледяные демоны уже передумали наступать на нас с востока?

— Позвольте, я скажу, Михаил Александрович, — с немного виноватым видом взглянув на меня, поднялся со своего места Путилин. — Думаю, дальнейшие дискуссии излишни. Вы правы — мы не должны забывать о том, насколько важна эта миссия. И для её успеха мы готовы пойти на всё. Если это необходимо, мы выступим раньше. Ну, и с Орловыми… Думаю, мы сумеем найти какое-то компромиссное решение. Под мою ответственность.

— Хорошо. Тогда закроем этот вопрос раз и навсегда. А теперь — к делу.

Когда Горчаков встал из-за стола, обнаружилось, что и роста он невысокого — почти на голову ниже меня. Однако держался он с такой уверенностью и достоинством, что подавлял окружающих. Будто маленькая чёрная дыра, искривляющая пространство вокруг себя.

Я в который раз окинул взглядом его тонкое тело, проверяя — может, у него всё-таки какой-то хитрый дополнительный Аспект, влияющий на сознание. Что-нибудь вроде Морока. Но нет, никакой магии, чистая харизма. Ну и, пожалуй, дело в осознании того, какой властью обладает этот человек. С тех пор, как он встал во главе губернии, прошла всего пара месяцев. Но разговоры о крутом нраве Михаила Александровича начали ходить с первых дней. Вяземский по сравнению с ним — плюшевый медвежонок.

Наверное, в этом есть свой резон. Император поставил Горчакова этаким кризисным управляющим в губернию, до этого десятки лет находящуюся под властью Вяземского. И нужно в краткие сроки установить контроль над этими территориями. Говоря метафорически, сменить герб с головой мамонта на имперского двуглавого орла. Нравится это, мягко говоря, не всем, и любые возражения и попытки бунта Горчаков подавляет быстро и безжалостно. Головы бывших соратников Вяземского летят одна за другой. И это уже без всяких метафор.

— Итак, Тегульдетский острог, — губернатор ткнул в карту изящной тонкой указкой, видимо, продолжая тему, уже начатую до моего прихода. — Около трехсот вёрст к северо-востоку от нас, на реке Чулым. Острог относительно новый, выстроен лет семьдесят назад рядом с крупным месторождением электрического эмберита. Правда, в последние годы добыча резко сократилась, большая часть жил уже выработана. Но это всё ещё важный опорный пункт на Чулыме, и его нужно сохранить.

— И, как я и говорил, это в стороне от планируемого маршрута экспедиции, — не удержался от

— Зато дорога удобная, — парировал Горчаков. — Зимой до Тегульдета добираются по реке, на санях. Да и до Ачинского острога можно будет доехать так же. Да, это крюк, и сама река очень извилистая. Но это проще, чем продираться сквозь тайгу. Если с погодой повезёт — доберётесь до Тегульдета за три-четыре дня. Поможете там Стрельцову, а потом повернёте на свой маршрут. На всё, про всё — думаю, недели две-три, не больше. Заодно и тренировка для всего отряда, перед тем, как сунетесь в совсем уж дикие места.

Путилин промолчал — крыть и действительно было нечем.

— А что там у Стрельцова? — спросил я. — Это комендант крепости?

— Да. Судя по переписке, оставшейся после Вяземского, Стрельцов ещё с весны забрасывал его прошениями о подкреплении. Недавно пришло очередное. У него серьёзные проблемы с местной вольницей. Бандиты чуть ли не угрожают захватить сам острог. И чулымцы тоже на грани бунта. Это местное племя, довольно большое. И обычно оно было достаточно лояльным. Их использовали как проводников, охотников, изыскателей. Да и при добыче эмберита тоже.

— Что же изменилось?

— Вот это вам и предстоит выяснить. Похоже, ситуация действительно серьёзная. Вяземский планировал ещё в ноябре отправить большой караван к Ачинскому острогу — как раз когда река замерзнет, чтобы по дороге заехать и в Тегульдет. С караваном собирался послать сотни три солдат в подкрепление.

— А в итоге?

— Караван будет, но в сильно урезанном виде. Он уже готовится к отправке. Думаю, выдвинуться можно будет в течение недели. Самое позднее — к Крещенскому Сочельнику. А ваш отряд будет его сопровождать в качестве охраны. Сначала до Тегульдета, потом так же по реке до Ачинска. У меня сейчас нет возможности выделить для этого военных. Откровенно говоря, надёжные люди мне нужны и здесь. Но я думаю, вы справитесь.

Ну-ну. Оговорочка по Фрейду. Мы-то, по его мнению, люди ненадёжные. Наоборот вон, кучу народу приходится отвлекать для того, чтобы следить за каждым моим шагом…

Впрочем, Путилин ведь сразу после визита императора предупреждал меня, что так и будет. Я опасен. И огромная удача, что Романов не приказал убить Пересмешника на месте, а решил использовать его в глубокой Сайберии. В идеале для него — чтобы я вообще не вернулся из этого похода.

Но это мы ещё посмотрим.

— Что ж, вас понял, Михаил Александрович, — сухо отрапортовал Путилин. — Начинаем готовиться к скорой отправке.

— Вот и прекрасно. От меня вам что-нибудь ещё понадобится?

— По возможности — досье на этого самого Стрельцова. И в целом сведения по острогу и окрестностям. Карты, планы, сведения о численности… Всё, что поможет сориентироваться в ситуации.

— Я знал, что вы это попросите. Можете забрать папку у секретаря.

— Тогда больше никаких вопросов. Честь имею.

Я вслед за Путилиным немного неуклюже козырнул на прощание. Выходя из приёмной, не удержался от ворчания.

— Папка, значит, уже готова. Он, видно, и не сомневался, что мы согласимся.

— А у нас есть выбор? — пожал плечами Путилин. — К тому же, так даже к лучшему. Чем раньше мы покинем Томск, тем быстрее окажемся сами по себе.

Тут он был прав. Границы у Сайберии зыбкие. Формально крепости, заложенные в тайге в сотнях километров от Томска, находятся под юрисдикцией Российской Империи. Но по факту это крохотные эксклавы, месяцами, а то и годами находящиеся без связи с «большой землей». Там свои порядки, и чаще всего рассчитывать приходится только на себя. А наш отряд в сотню с лишним человек, тем более возглавляемый сильными нефилимами — это вполне себе самостоятельная сила. Маленькая армия, способная даже в случае чего подмять под себя любой острог.

Но всё же у меня почему-то кошки на душе скреблись. И не из-за того, что выступать придётся раньше, чем планировали. Скорее просто не хочется покидать с таким трудом обретённый дом и очаг. Ощущения, как перед прыжком с вышки — понимаешь, что остался последний шажок, а дальше уже повернуть назад будет нельзя.

Впрочем, все мы давно знали, что так и будет. Эти пара месяцев спокойной жизни — лишь передышка. Затишье перед бурей. Где-то там, далеко на востоке, нас давно ждут враги, победить которых, возможно, под силу только нам. А заодно, если верить записям старика Василевского, там же таятся и несметные богатства и источники силы. Пройдёт время — и этот поход наверняка затмит в истории поход Ермака.

Око Зимы явилось в этот мир три сотни лет назад. И, чем бы оно не было, уже давно пора его закрыть.

— С языка сняли, Аркадий Францевич. Тоже об этом думал. Засиделись мы в городе. Пора уже в путь.

— Угу. А теперь скажи-ка мне, братец… — понизив голос и заговорщически наклонившись в мою сторону, проговорил он.

Я повёлся на его уловку, и он крепко, до боли, схватил меня за локоть своими твёрдыми, как пассатижи, пальцами.

— Какая, чёрт возьми, тебя муха укусила? Ты сдурел — так врываться к самому Горчакову⁈ Меня же чуть кондрашка не хватила!

Я вздохнул, понимая, что взбучки от начальства не избежать. Ещё и дома от Демьяна достанется.

Уф, и правда, скорей бы уже в тайгу. В этом городе мне тесновато.

Глава 4

Как ни странно, сложнее всего в пути — первые дни. Пока ты ещё помнишь о том, что такое настоящее тепло, уют, горячая ванна. Холод, преследующий тебя каждую минуту, кажется назойливым, досадным препятствием, от которого хочется избавиться поскорее. Но нет, он никуда не исчезнет. И никогда не ослабнет. С ним придётся не просто бороться. С ним нужно научиться жить. И при этом никогда не забывать, что именно холод — самый главный враг здесь, в этих прОклятых землях. Он гораздо опаснее любого дикаря и любого чудовища. Он всегда рядом. Он умеет ждать. И не прощает ошибок.

Из путевых дневников князя Аристарха Орлова.

Перед Крещением, как назло, ударили самые крепкие морозы за всю зиму — даже днём давило ниже сорока, а уж по ночам и вовсе страшно было наружу показываться. Но на сроки подготовки это не повлияло, и в путь мы тронулись, как и планировали — на рассвете пятого января.

Дни, впрочем, сейчас короткие, рассветает после девяти, а после

Больше всего мороки было в самом начале маршрута. Тегульдетский острог располагается на реке Чулым, одного из притоков Оби. Река эта спокойная, равнинная, зимой замерзает полностью и превращается в удобный санный путь. Правда, очень извилистая, так что расстояние по ней можно смело умножать на два.

Но главное — до неё ещё добраться надо.

Для начала нам предстояло около сорока вёрст пилить до Итатки — небольшой речушки, впадающей в Чулым. И это был путь практически по бездорожью. Конечно, исторически сложившийся маршрут тут имелся — с просеками в тайге, с гатью через болота, даже с верстовыми столбами-указателями. Но, естественно, сейчас всю эту дорогу замело напрочь, а до изобретения нормальных бульдозеров было ещё далеко.

Впрочем, для того мы столько и готовились. Транспорт наш был приспособлен для движения там, где нога человека даже и ступать не собиралась.

Основу каравана изначально составляли крепкие вместительные сани с широкими полозьями, а также более лёгкие нарты, многие вообще со сплошным скользким днищем и невысокими бортами. Их у нас было несколько видов — от крупных грузовых до юрких манёвренных. Тащили их в основном лошади особой сибирской породы — невысокие, мохнатые, как яки, и очень выносливые. Но удалось раздобыть и нескольких мамонтов. Зверюги эти более медлительные, но зато гораздо сильнее, а главное — сообразительнее, что тоже может пригодиться в тайге.

Караван наш увеличился втрое по сравнению с планируемым и растянулся сейчас на сотни метров. Всё из-за того, что к нам добавились здоровенные длиннющие сани с грузом для Ачинского острога. Мы даже толком не знали, что там — всё было упаковано в плотные тюки из брезента и в фанерные ящики. Погонщиков был самый минимум, а охраны не имелось вовсе — Горчаков действительно решил сэкономить на этом.

Впрочем, длину вереницы удалось немного сократить за счёт ковчегов. Каждый из них заменял собой чуть ли не десяток стандартных саней. Все три шли в передней части каравана — в том числе потому, что оставляли после себя широкую колею, по которой удобно было следовать остальным.

Аппараты эти, конечно, произвели настоящий фурор среди местных. Пока мы ехали через пригороды, на них сбегались поглазеть, как на диковинку, причём не только детвора, но и взрослые.

Смотрелись они эффектно— длиннющие, почти с железнодорожный вагон, обтекаемой формы, футуристичные, будто явились совсем из другой эпохи. Впечатление смазывалось разве что тем, что тащили каждый шестёрка лошадей — как обычную телегу. Правда, всё равно в голове не укладывалось, как лошади сдвигают с места такие громадины. Про эмберит-плавунец, вмонтированный в днище, посторонние ведь не знали.

У каждого ковчега, как у корабля, было своё имя, золотыми буквами нанесённое на корпус и на некоторые элементы оборудования: «Архангел Даниил» (явно в честь старшего сына Орлова, погибшего в Сайберии), «Святая Мария» и «Николай Чудотворец».

Чувствовалось, что это не продукты серийного производства — внешне ковчеги немного различались и формой, и размерами. Хотя в целом устройство у них было похожее. В передней части, чуть сильнее приподнятой над землёй, находился герметичный отапливаемый пассажирский отсек, способный вместить двадцать-двадцать пять человек. Над ним, на самом носу — застеклённая рубка, из которой открывается круговой обзор и можно править лошадьми — соответствующие ремни заведены прямо туда. На крыше за рубкой — верхняя палуба, обширная плоская площадка, огороженная металлическими перилами. На ней, при необходимости, можно закрепить дополнительный груз либо обустроить пост для часовых. Всю же заднюю часть занимает вместительный грузовой отсек с широкими воротами, откидывающимися назад, как трап.

До того, как мы отправились в путь, у нас было время протестировать эту технику. Пару раз даже заночевали внутри. И в целом выглядели ковчеги очень перспективно. Особенно, конечно, с точки зрения комфорта. Одно дело — ехать по морозу на нартах, закутавшись в меха и шерсть по самые брови, и совсем другое — поглядывать наружу из окошка тёплой кабины, попивая чаёк с плюшками.

Но именно в этом заключался и очевидный минус. Мест в ковчегах хватало меньше чем на половину участников экспедиции, так что изначально возникло неравенство. Меня это немного беспокоило. Я даже попробовал завести разговор о том, чтобы время от времени пассажиры менялись. Но меня отговорили.

— Не о том ты печёшься, Богдан, — проворчал Демьян. — Я бы вообще к этим драндулетам особо не привыкал.

— Согласен, — неожиданно поддержал его Боцман. — Штуки, конечно, удобные. Но… расслабляют.

— Вот как? То есть лучше пусть люди целыми днями сопли морозят? Привычнее будут?

— И это тоже, — вполне серьёзно ответил он, будто не замечая подкола. — Одно дело — на привале греться в этих штуках. Если потесниться, в них и в два раза больше людей разместить можно. Но в пути расхолаживаться никак нельзя. Нужно постоянно быть в движении, постоянно в оба глядеть.

— Вот-вот, — кивнул Демьян. — Из коробки железной ничего не увидишь. И тем более нюхом не почуешь. Да и выбраться из неё быстро не получится в случае чего. Не в портках же выскакивать.

Пришлось согласиться, что в этом есть свой резон. Сейчас-то, пока мы в относительно безопасных районах рядом с городом, можно особо не заморачиваться. Но в дальнейшем, видимо, придётся оставить тёплые места в основном для женщин, больных и раненых.

Головным ковчегом, этаким флагманом, у нас выступал «Николай Чудотворец» — он заодно был и самым вместительным, на добрые три метра длиннее остальных. Здесь мы устроили что-то вроде штаба. Всё командование размещалось здесь, и сюда же я подтянул весь свой ближний круг — Варвару, Раду, Дарину, Полиньяка, Лебедеву…

Исключение составил только Велесов — тот наотрез отказался не только ехать в ковчеге, но и ночевать в нём. Да и вообще, его Стая держалась немного особняком, хоть и была самым многочисленным крылом всего отряда. Именно Дети Зверя составляли основную «боевую» часть экспедиции. На них были возложены обязанности по разведке, патрулированию. Часть из них вообще сейчас была где-то далеко впереди, обгоняя основной эшелон на пару километров. Двигаться они предпочитали поодиночке, на юрких легких нартах, запряжённых несколькими псами.

На «Святой Марии» размещались те, кого я условно называл «университетским отрядом». Помимо бойцов и следопытов мы везли с собой инженеров, биологов, геологов, специалистов по эмбериту и других учёных. В основном они все были из Томского университета, но несколько успели приехать из Демидова

К слову, среди учёных была и старая знакомая — профессор биологии Софья Николаевна Коржинская. На её счёт были большие сомнения, однако эта хрупкая, интеллигентная дама, ко всеобщему удивлению, смогла пройти даже тесты Боцмана, касающиеся выживания в дикой природе. И сложно было найти человека, который бы рвался в нашу экспедицию с таким научным азартом. С Софьей Николаевной в этом смысле мог сравниться, пожалуй, только Полиньяк — тот тоже грезил новыми открытиями и сенсационными находками.

А вот на ковчеге «Даниил» сформировалась особая компания. Возглавлял её Феликс Орлов, будь он неладен. Под давлением обстоятельств нам пришлось согласиться на его участие. Впрочем, плюсы от этого пока сильно перевешивали все минусы. Помимо ковчегов, Орлов-старший передал для нужд экспедиции несколько тонн ценнейших грузов, целую команду техников для обслуживания ковчегов, а также нескольких наёмников с сильными боевыми Дарами, которые поступили в распоряжение Феликса и были, по сути, его телохранителями.

Вот последнее меня особенно раздражало — получилось, что внутри отряда образовался отдельный взвод, лояльный персонально Орлову-младшему. Это может со временем создать проблемы, но пока пришлось с этим смириться. Раз уж у экспедиции появился крупный спонсор, чей вклад перевесил даже вклад имперской казны, то можно и потерпеть некоторые его капризы.

Тем более что сам Феликс вёл себя на удивление смирно. От его былого высокомерия не осталось и следа, да и вообще за время своего нахождения в застенках Трибунала он как-то здорово осунулся и потускнел. Плюс, очевидно, сказывалась и потеря Дара — всё-таки эдра, аккумулируемая нефилимами, укрепляет и усиливает организм в целом.

Меня Феликс всячески избегал, и за всё время с момента его освобождения из-под стражи мы не перекинулись и десятком фраз — всё общение шло через Путилина и Боцмана. Судя по эмоциональному фону, считываемому в Аспекте Морока — Орлов меня откровенно боялся. И, конечно, ненавидел. Впрочем, иного я и не ожидал. Было бы хуже, если бы он вдобавок к этому лелеял план мести. Но пока вроде бы непохоже.

Да и, если поразмыслить — чем он мог мне сейчас навредить? И главное — какой в этом смысл? Мы оказались в одной лодке, и чем дальше в тайгу будем забираться — тем больше будем зависеть друг от друга. Скорее наоборот, для Феликса единственный шанс вернуть своё былое положение — это вернуться из экспедиции живым и с новым Даром, добытым в бою с каким-нибудь таёжным демоном.

Откровенно говоря, шансы на это невелики. Я так понял, главное, на что рассчитывает его отец — это то, что Феликс всё же урождённый нефилим, хоть и бывший. Так что его тело с большей вероятностью примет Дар, чем у обычного смертного.

Что ж, поживём — увидим. Пока нам хватает других забот, помимо Орлова-младшего. И даже то, что мы вообще вернёмся из этого похода — под очень большим вопросом. Думаю, это в глубине души понимают все члены отряда — ведь они знают, что мы собираемся отыскать само Око Зимы.

Впрочем, о том, что истинная миссия экспедиции — это ещё и дать решающий бой ледяным владыкам тайги, знаю только я и самый ближний круг. Эта цель звучит слишком масштабной и неправдоподобной, чтобы озвучиваться вслух. А многие, наверное, сочли бы её самоубийственной. Так что мы решили не поднимать этот вопрос раньше времени. Для начала нужно хотя бы добраться до Ока, и впереди — долгие недели и месяцы пути.

Время в дороге, как всегда, странным образом трансформировалось. Первые километры пути мы преодолели ещё в сумерках, и поначалу казалось, что мы еле плетёмся. Хотя место каждой единицы в караване было обговорено заранее, и даже пару раз проводилось что-то вроде учений, всё равно то и дело возникали заминки и мелкие неприятности. Одни сани вообще слишком перегрузили с одного боку, и в итоге они перевернулись на мосту за городом, перегородив дорогу половине каравана. Ох, и матерился тогда Кабанов! Я таких выражений сроду не слышал, хотя про шедевральное сквернословие Боцмана в институте давно ходили легенды.

К слову, тут здорово пригодились мамонты. Без помощи этих зверюг у нас бы ушло гораздо больше времени на то, чтобы поставить сани на место и снова загрузить их.

Но к середине дня мы набрали хороший темп. Полозья саней и нарт свистели, скользя по слепяще-белому искрящемуся снегу. Топот лошадиных копыт, брёх ездовых собак, возгласы погонщиков, раздающиеся на полосе в несколько сотен метров, превратились в привычный фоновый шум. И стало казаться, что мы едем так уже не несколько часов, а несколько дней.

Я даже удивился, насколько быстро из виду пропали признаки цивилизации. Всего полдня пути, а вокруг, куда ни глянь — лишь непроходимая тайга, тонущая в морозной дымке. Казалось, что мы остались с ней один на один. Даже не верилось, что всего в нескольких часах пути позади нас — миллионный город, главный центр Империи по эту сторону Урала.

Дорога поначалу сильно петляла от одной пригородной деревеньки к другой, перерезая участки леса, пересекая мелкие, едва заметные под снегом речушки, огибая холмы. Но когда мы добрались до Итатки и двинулись по полосе льда, дело пошло шустрее. Река была узкая и извилистая, поначалу едва хватало места для ковчегов. Но лёд был ровный, припорошенный снегом, и полозья по нему скользили, будто маслом смазанные.

Я только небольшую часть пути провёл в салоне ковчега, потом чаще ехал на верхней палубе «Чудотворца», держась за перила. Или, переключаясь на Аспект Ветра, делал облёты на небольшой высоте, проверяя, нет ли отстающих. Как известно, караван движется со скоростью самого медленного верблюда. И нашим медленным верблюдом были тяжелые сани с припасами для крепостей. Одно радует — что около половины груза мы оставим в Тегульдете.

Полноценных привалов мы не делали, но раз в час-полтора останавливались прямо на дороге — ненадолго, минут на пять-десять. В этот короткий промежуток укладывались все мелкие, но необходимые дела — подтянуть упряжь, поправить груз на санях, погреться у быстро разворачиваемых очагов на жар-камне, сбегать по нужде, подождать отставших, и прочее, и прочее.

В целом, несмотря на мороз, держались все вполне бодрячком. Экипировка была, что надо — издалека участники экспедиции напоминали этаких телепузиков, с ног до головы закутанных в плотные шкуры и меха. У большинства даже лиц не было видно

И, конечно, спасал жар-камень. Если взглянуть на караван магическим зрением, кажется, что он сплошь усыпан алыми тлеющими угольками разных размеров. Чугунные котлы с жар-камнем разной температуры везли буквально в каждых санях. Им подогревались специальные обложенные овечьими шкурами «гнёзда», в которые можно было прятаться, укрываясь хоть с головой. Многие размещали небольшие камешки в специальных кармашках на подкладе одежды.

А вот кто реальные герои — так это наши лошадки. Эти мохнатые трудяги без всякого жар-камня, почти без еды и воды, прикрытые только попонами из овечьих шкур, час за часом тащили тяжеленные сани и при этом не проявляли никаких признаков усталости. Темп у них, конечно, не очень высокий — примерно как у бегущего трусцой человека. Зато поддерживать его они могут хоть весь день.

По дороге вместе изучили досье, переданное Горчаковым, чтобы сориентироваться в ситуации. В первую очередь пригодились подробные карты окрестностей острога — по ним мы проложили такой маршрут, чтобы выйти напрямую к крепости, минуя мелкие зимовья и деревушки чулымцев, рассеянные по всей округе.

Особенно тщательно пришлось подходить к выбору мест, где можно остановиться на ночлег. Собственно, поэтому мы и выехали ещё затемно, и потому поддерживали максимально высокую скорость каравана. Хотелось за первый день, пока лошади свежие, сделать основательный марш-бросок, преодолев больше сотни километров — пройти по Итатке до самого её впадения в Чулым.

Там, недалеко от места слияния рек, располагается Торбеевская заимка. Крохотная деревенька, но служащая важным перевалочным пунктом. От неё, если тоже выдвинуться рано утром, к вечеру можно добраться до следующего опорного пункта— Волчихинского зимовья. А там уже и Тегульдет останется в дневном переходе.

Пока мы ехали, погода немного смягчилась. Дарина вообще обещала, что в ближайшие дни будет потепление — по местным меркам, конечно, градусов этак до двадцати ниже нуля. До этого она уже не раз очень точно предсказывала погоду, так что мы ей верили и с нетерпением ждали, когда, наконец, можно будет вздохнуть чуть свободнее.

Отогревшись в очередной раз в салоне «Чудотворца», я снова вылетел на разведку, на этот раз решив выдвинуться чуть вперёд и посмотреть, далеко ли до места нашего привала. Солнце уже клонилось к горизонту, и хоть и было ещё совсем светло, впечатление это было обманчивым — у нас оставалось от силы полчаса до того, как начнёт темнеть.

Переключившись на Аспект Ветра, я мягко подхватил себя, приподняв над палубой на пару метров и позволяя ковчегам одному за другим скользить подо мной. Щелкнул магнитными застёжками — и вокруг меня вспыхнул полупрозрачный пузырь защитного поля из эдры. И только после этого я взмыл над верхушками деревьев и набрал скорость.

Этот защитный кокон — наше с Дариной совместное изобретение. Её познания в языке рун варманов и мой Дар в Аспекте Ткача позволяют создавать сложные и довольно мощные артефакты — ничуть не хуже тех японских диковин, что привёз из своих странствий Путилин.

Свою лётную защиту я называл просто и без затей — Пузырь. Хотя Полиньяк уже придумал более пафосное название — Эгида. Устроена она довольно мудрёно — в подкладку моей меховой куртки зашита целая сеть из серебряной проволоки, связывающая между собой множество кристаллов эмберита — в основном жар-камня и электрического гром-камня.

В пассивном режиме эта сетка просто даёт дополнительный обогрев, но в активном — ещё и формирует довольно крепкий барьер. Это уже не просто ветровое стекло из эдры, облегчающее полёт, но и неплохой щит. По крайней мере, револьверные пули он с десяти шагов держит — проверено. А с большего расстояния и винтовочный патрон должен остановить. Или, по меньшей мере, сильно замедлить.

Недостаток только один — изнутри пузырь не совсем прозрачен и окрашивает всё вокруг в коричневатые тона — будто смотришь сквозь бутылочное стекло. Ну, и в активном режиме довольно быстро, за несколько часов, садит «батарейки» — те кристаллы эмберита, что служат ему для подпитки. Так что их нужно периодически менять. Но это сущие мелочи по сравнению с пользой этого артефакта.

А главное — прямых аналогов у этого щита нет. Самое близкое, что я находил— это прототипы силовой брони, работающей на магнитном эмберите, усиленном гром-камнем. Но это так, жалкое подобие — громоздкие, неуклюжие, шумные штуки, генерирующие поле, способное отталкивать летящие сквозь него предметы. Годится только для установки на транспорте — например, на «Чудотворце» такие тоже есть. Но о моделях для индивидуального использования даже мечтать не приходится.

В перспективе хотелось бы оснастить такими защитными пузырями каждого члена экспедиции. Но на это не хватило времени, так что пока в отряде всего несколько работающих прототипов, и самый мощный — у меня.

Впрочем, мне он и нужнее всего, потому что без такой защиты я бы попросту не смог нормально летать. Разве что скрестить Аспекта Воздуха с каким-нибудь защитным, но пока с этим пришлось повременить — попросту не было подходящих трофейных Даров. Наиболее подходящий — это Аспект Зеркала, который я отнял у Фомы Кудеярова. Но на него у меня пока другие планы. Он сам по себе достаточно сильный и главное — редкий. Так что в идеале хотелось бы добавить его к своей основной боевой форме.

Вообще, моя бы воля — я бы слил всё, что у меня есть, в единый многогранный Дар. Это было бы гораздо удобнее, чем постоянно переключаться между Аспектами, особенно в бою. Но, увы, с этим всё не так просто. Дарина вообще была поражена, как я в своё время смог самостоятельно, по наитию, добавить к Дару Зверя дополнительные Аспекты. И, как правило, смешанные Дары редко сочетают в себе больше двух граней, максимум — три.

Но я — Пересмешник. Кто знает, может, у меня получится преодолеть эти ограничения. Всё дело лишь в повышении общей мощности Дара, в укреплении тонкого тела. Я уже здорово продвинулся, сформировав в грудном узле твёрдый карбункул. Но это точно не предел. Всё, что мне нужно для роста — это новые трофеи и эдра. Много, много эдры. В таких количествах, что встречается только глубоко в Сайберии.

Пока же я старался максимально эффективно использовать то, что есть. А Аспект Ветра слил воедино с Даром, захваченным у Вяземского. И это оказалось весьма удачным решением.

Во-первых, вместе эти Аспекты получили сильный эффект синергии — и летать, и управлять другими предметами на расстоянии у меня стало получаться гораздо легче, расход эдры тоже заметно уменьшился. Дарина

Во-вторых, в сочетании с телекинезом Аспект Ветра из чисто транспортной фишки превратился уже в альтернативную боевую форму — я мог на лету притягивать к себе предметы или наоборот отшвыривать их. И по мере общего роста мощности моего Дара росли и возможности этой формы — я летал всё быстрее и выше, а усилием мысли мог ворочать всё более массивные болванки, уже пудов по десять весом.

Опять-таки — главное, чтобы эдры хватало.

А эдру я в период подготовки к экспедиции и так поглощал прямо-таки в промышленных масштабах. Например, гранитный дуб в Академическом парке иссушил до такой степени, что это начало сказываться на его внешнем виде. Ректор университета и некоторые преподаватели, включая Коржинскую, даже обратились ко мне с просьбой оставить бедное дерево в покое. Как-никак, живой талисман заведения уже для нескольких поколений студентов. Я согласился. Впрочем, и без этого мне всё сложнее стало выбираться к дубу — шпики Горчакова следили за мной днём и ночью.

Я продолжил тренировки дома, в основательно перестроенном для этого гараже. Большая его часть, за исключением площадки для стоянки двух автомобилей, была отведена под мой личный полигон. Через Демьяна я заказал у местных столяров кучу манекенов и мишеней из камнедрева и стальных листов. Хватало их ненадолго — каждые несколько дней покорёженные обломки приходилось вывозить на свалку.

В первую очередь я, конечно, тренировал основную Боевую форму — гибридный Дар на основе Аспекта Зверя, скрещенного с Аспектами Укрепления и Ускорения. Учитывая, сколько противников с Даром Зверя я успел сожрать, эти Аспекты оказались у меня самыми развитыми. Но я продолжал усиливать их дальше — учился пользоваться Боевой формой, гораздо лучше понимая свои возможности и их пределы.

То же самое касалось и остальных граней моего Дара. В целом, сейчас я чувствовал себя гораздо увереннее, а благодаря помощи Дарины и Албыс уже не действовал вслепую, как несмышленый щенок. Они стали для меня бесценными источниками информации, позволившими продвинуться в главном — в понимании того, как вообще работает то, что в этом мире принято считать магией.

В том числе они помогали мне бороться и с нехваткой эдры для дальнейшего развития. Моё тонкое тело, сочетающее в себе сразу несколько Аспектов, было очень прожорливым, и спасало меня только то, что я умел поглощать эдру из любых источников, в том числе из эмберита.

Путём проб и ошибок был найден оптимальный вид эмберита для подзарядки. Солнечник я опустошал легко, но в нём было слишком мало эдры. Жар-камень, напротив, был очень плотным по содержанию энергии, но её очень сложно было извлекать из него дозированно — он так и норовил взорваться. Компромиссным вариантом стал электрический эмберит — он мог работать, как батарейка, плавно и постепенно отдавая мне заряд на протяжении многих часов. И к тому же на него не было такого сумасшедшего спроса, так что его можно было легко достать по разумным ценам. Так что в дорогу я запасся целым сундуком гром-камня, хотя обычно его в походы в Сайберию вообще не берут.

Кстати, возможно, даже к лучшему, что наш путь лежит через Тегульдет. Там всё-таки крупное месторождение, и можно будет дополнительно пополнить запасы.

Держась метрах в тридцати над землёй, я летел вперёд с приличной скоростью — километров, пожалуй, под сто пятьдесят, так что уже скоро разглядел впереди цель нашего сегодняшнего путешествия. Совсем рядом с ней, уже на льду Чулыма, увидел и авангардный отряд разведчиков — несколько людей Демьяна на собачьих упряжках. Сам Велесов, кажется, тоже с ними — его легко узнать по шкуре серебристого, словно седого, волка, окутывающей плечи и спину.

Торбеевская заимка располагалась на дальней от нас стороне реки, на большом пологом холме, почти до самого берега заросшем плотным кедрачом. Издалека она напоминала средневековую крепость — обнесена сплошным частоколом из брёвен, и даже парочка смотровых башен имеется. Впрочем, это даже у пригородных томских деревень так — по-другому здесь нельзя.

Оглянувшись на караван, я прикинул, сколько ему ещё тащиться, и решил не возвращаться. С самого утра в пути, и однообразная картинка уже успела поднадоесть. Разведаю пока, что на заимке, а там и остальные подтянутся.

Влетать на саму огороженную территорию я не стал — перепугаю ещё народ. Чего доброго — стрелять начнут. Так что снизился и, пролетев через реку на бреющем, сбросил скорость, а потом и плавно перешёл с полёта на шаг. Ну, почти плавно — слой снега оказался толще, чем я ожидал, так что я зарюхался в него по колено. Но снова взлетать не стал — оставшиеся полсотни шагов до частокола прошёл пешком, пока не добрался до ворот.

Было тихо, только снег скрипел под ногами, да из-за забора доносился брёх почуявшей меня собаки. Однако прошла минута, другая, а на лай никто не реагировал. Ворота были закрыты, и даже калитка, предназначенная для прохода пеших путников, заперта наглухо.

Я мог бы, конечно, просто перелететь через частокол, но решил сначала осмотреться. Мысленным приказом призвал Албыс и так же молча, внутренним голосом, распорядился:

«Полетай-ка, проверь, что там».

За последнее время мы с ней научились общаться исключительно телепатически. Я-то и раньше слышал её голос лишь у себя в голове. Но отвечал чаще всего вслух, и это иногда было весьма неудобно, особенно в присутствии других людей.

Призрачная рыжая ведьма, кивнув, метнулась в сторону, расплывшись в воздухе полупрозрачным шлейфом. Быстро скрылась из виду, пролетев прямо сквозь частокол.

Я же пока достал из потайного кармана заготовку — плоский камешек с нанесёнными на него рунами. Переключившись на Аспект Ткача, быстренько сформировал Око и перебросил камешек через забор. Прикрыл один глаз — так было проще справиться с двоящейся картинкой.

За воротами оказался узкий проезд — одна телега пройдёт, две уже не разминутся — с обеих сторон зажатый глухими бревенчатыми стенами каких-то строений. За ним открывалась уже довольно обширная площадка, занимающая всю центральную часть посёлка. Вытянув ножку Ока повыше, я разглядел там пару гружёных саней. Похоже, не местные. Тоже остановились на постой.

Повертев Оком по сторонам, увидел и кое-что поинтереснее. Двоих мужичков в потрёпанных овчинных тулупах, валенках и в шапках с вислыми ушами. Притаились у ворот, пытаясь разглядеть меня сквозь щели между брёвнами. Один с топором, второй держит наготове двустволку. Чуть поодаль от них — третий, тихонько взбирается по лестнице, ведущей вдоль частокола к смотровой башенке справа от

— Да вы чего, мужики, ошалели? — выкрикнул я, задрав голову. — Стрелять в меня удумали, что ли? А ну, открывайте ворота!

Я крепко ударил кулаком в калитку, и откуда-то сверху посыпалась мелкая снежная взвесь. Собака по ту сторону забора залаяла ещё громче, от притаившихся за воротами местных донеслись приглушённые ругательства и шепотки.

— Ишь, раскомандовался! — огрызнулся один из них. — Не велено никого пущать. Занято тут!

— Как это — занято? Это вам что, сортир, что ли? — рассмеялся я. — Открывай давай! Иначе вышибу калитку-то. Самим ведь чинить придётся.

— Ага, щас! — уже в свою очередь загоготали, осмелев, местные. — Ну, попробуй, попробуй.

Вот тупицы-то деревенские!

Пожав плечами, я перекинулся в Боевую форму и, влив немного эдры в кулак, долбанул разок в калитку. Слегка, даже не вполсилы. Думал просто припугнуть. Но от удара содрогнулся, кажется, весь частокол. Доски калитки хрустнули, и сама она ощутимо подалась вперёд — похоже, на той стороне надломился засов или заушина, удерживающая его.

Останавливаться уже не было смысла, так что я добавил ещё разок в то же место, и дверца распахнулась настежь, громко хрястнув створкой о воротину. Ну, с петель не слетела — и то ладно.

Я шагнул в образовавшийся узкий проём и смерил взглядом попятившихся от меня мужиков. Один из них, несмотря на мороз, стянул с головы шапку и перекрестился.

— Это так-то вы гостей на постой встречаете? — укоризненно покачал я головой.

— П-простите, вашблагородие! — пролепетал тот, что с двустволкой. Оружие он торопливо отставил, прислонив к бревенчатой стене. — Н-не подумавши. Б-бес попутал!

— Да не ждали мы никого, — поддакнул второй. — С лета никто не заезжал. Сейчас по тайге только лихие людишки да и шастают. Вот и приходится…

— А я что ж, на разбойника похож?

К слову, спутать меня с бандитом и правда было сложно. Я был безоружен, если не считать ножей, одежда новёхонькая, куртка и вовсе с дорогущим песцовым мехом на воротнике и капюшоне.

— Да… нет. Н-не разглядели мы просто. Не признали, ваше благородие…

— Кто такие-то? Как звать?

— Да живём мы тута. Я Фёдор Черных, это вон — Ванька Поляков. Наверху — брат его, Полип.

— И кто главный?

— Да вроде… Вроде как я. Не то, чтобы главный. Просто старшой я здесь.

— Ясно. Так что говоришь, не велено пущать? И кто это там у вас хозяйничает?

Я кивнул в сторону стоящих поодаль от нас саней.

— Да так… — замаялся Фёдор, всё ещё теребящий в руках снятую шапку. — Недавно отряд заехал. Человек с дюжину. По Чулыму пришли, с востока. Заплатили с лихвой, сказали, чтоб ворота заперли до утра, и никого, стало быть, не пускали.

— С востока пришли? Не из Тегульдета ли?

— Да мы не расспрашивали.

— Ещё кто на заимке есть?

— Дык… только они.

— А местных сколько?

— Да дюжины две. Но это вместе с бабами да ребятишками.

Как раз вернулась Албыс, зависла у старосты над плечом — как обычно, в тонкой вышитой рубахе на голое тело, к низу постепенно превращающейся в белый дымок. После слов старосты скучающе пожала плечами.

«Не врёт».

Я внутренне расслабился. Судя по размерам огороженной территории, здесь легко вместится и впятеро больше людей. Наш караван, конечно, всё равно великоват, и загонять его сюда полностью смысла нет. Достаточно будет разместить на ночь людей, которые не поместятся в ковчегах.

— Свободные хаты-то есть — на ночь погреться? — всё же уточнил я на всякий случай.

— Да найдутся… Располагайтесь, конечно, — всё так же неуверенно переглядываясь с товарищем, ответил староста.

Оба они явно чего-то боялись. Второй и вовсе постоянно поглядывал куда-то в глубь хутора, в сторону чужих саней.

— А вы чего же, вашблагородие… — осторожно поинтересовался Фёдор, надев, наконец, обратно шапку. — Один, что ли?

— Скажешь тоже, — хмыкнул я. — Караван за мной идёт. На полсотни саней. Скоро здесь будет. Вон, вашего приятеля спросите на башне.

Третий местный, засевший на обзорной башне, будто только и ждал моего комментария. Свесившись вниз, выкрикнул:

— Едут! Большой обоз с Итатки идёт. Конца-края не видно!

Новость эта, кажется, здорово обрадовала старосту. Весь его страх и недоверие моментально сдуло. Он даже в улыбке расплылся, демонстрируя широченную щербину между передними зубами.

— А, ну так что ж вы молчали-то, барин! Добро пожаловать, стало быть! Полипка, спускайся! И зови наших, пусть помогут ворота отворять!

— Вот это другой разговор, — усмехнулся и я. — Ну, а пока — покажи, как тут у вас всё устроено. Да с гостями вашими побеседуем. Посмотрим, что там за птицы.

Глава 5

Отправляясь в дальний поход в Сайберию, нужно быть готовым ещё и к тому, что здесь царит полнейшее беззаконие. Большинству из тех, кто живёт здесь, плевать на наши титулы и звания. Они не признают власти императора российского, как, впрочем, и любой другой власти. И даже Слово Божье здесь чаще всего — пустой звук, поскольку нести его здесь некому. Местные племена так и не выбрались из тёмного кровавого язычества.

Здесь всё решает сила и личный авторитет. Однако всё же — видно, чтобы не перегрызть друг друга окончательно — местные выработали некий свод неписаных правил. Они называют это «лесным законом» или «законом тайги». Правила эти подчас жестокие, варварские. Но, пожив здесь, начинаешь понимать, что каждое из них написано кровью.

Из путевых дневников князя Аскольда Василевского

Как я понял из объяснений Фёдора, постоялый двор для Торбеевской заимки был этаким «градообразующим предприятием». Постоянно здесь жили всего несколько семей, но места было с избытком — хватало, чтобы разместить несколько десятков человек. В основном здесь останавливались на день-другой, отдохнуть с дороги. Но кто-то задерживался на пару недель, а то и на больший срок. Расплачивались с местными кто чем — дичью, пушниной, эмберитом и прочими дарами тайги. Куда реже — звонкой монетой.

При этом о конкретном роде занятий у таких постояльцев спрашивать было не принято. Мало ли кто в тайге промышляет. Государевы люди. Вольные охотники да изыскатели. Аборигены из местных племён. Беглые каторжане. А то и откровенные разбойники. В таких местах все равны, если придерживаются

Это набор неписаных правил — своего рода кодекс для всех, кто отправляется в Сайберию. Особенно он актуален в глубинных районах, где царит вечная стужа, а подобные зимовья — словно островки жизни посреди промёрзлой пустыни.

— Это в городах человек человеку — волк, — объяснял мне Велесов. — В тайге же порой живой души неделями не встретишь. Потому все друг за дружку держатся. В душу не лезут. Разойтись стараются мирно.

Я, правда, пока не особо доверял всем этим рассказам о таёжном братстве. Демьян хоть и бывалый волчара, но порой ему свойственна некоторая сентиментальность. Тем более что Кабанов-старший, к примеру, рассказывал совсем другие байки — про то, что встреча неравноценных отрядов в Сайберии зачастую может закончиться тем, что сильные отбирают у слабых припасы и оставляют на верную смерть.

К тому же, мне не нравилось поведение местных. Староста деревни явно чего-то не договаривал, а прибытие нашего каравана его здорово обрадовало — словно избавляло от какой-то проблемы.

Входить в главный зал корчмы пришлось, сильно пригибаясь — дверной проем был низкий, заиндевевший по углам. За дверью обнаружились узкие полутёмные сени со скрипучим полом, следом — ещё одна дверь, обитая чем-то вроде войлока. Она вела уже в основное, отапливаемое помещение.

Вошёл я вслед за Фёдором, и тот тут же засуетился, торопливо захлопывая за мной дверь. Вслед за нами внутрь ворвалось целое облако белёсого морозного пара.

Зал был большим — квадратов на семьдесят. По сути, весь бревенчатый сруб был внутри разделен только лёгкими перегородками, потолочные балки дополнительно поддерживались толстыми вертикальными столбами. В середине располагалась здоровенная беленая печь с полатями над ней. Кухня, отделённая от остального зала чем-то вроде широкой барной стойки. Справа, у стены — полки с какими-то припасами. Слева — столы и лавки. На бревенчатых стенах кое-где растянуты звериные шкуры, на одном из столбов напротив входа торчали здоровенные лосиные рога.

У печи хлопотали две женщины — одна постарше, вторая лет двадцати. Обе дородные, круглощекие, в длинных сарафанах и фартуках, волосы убраны под платки. За самым большим столом расположилась довольно шумная компания. Которая мне с первого взгляда не понравилась.

Впрочем, это было взаимно.

Гостей было человек десять, и до моего прихода они, похоже, крепко выпивали и спорили между собой. Ещё с улицы я расслышал обрывки фраз, в том числе упоминание Тегульдета. А ещё — повторяющийся вопрос про то, зачем кто-то куда-то ходил.

Но стоило мне войти, как повисла тишина. Все, как по команде, развернулись в мою сторону. Даже женщины у печи замерли, вытаращив глаза.

Я зашагал к столам, на ходу расстегивая куртку. В зале было темновато, но я с порога переключился в боевую форму, так что звериным зрением видел каждого, даже тех, кто расположился в углу, поодаль от остальной компании. И чем больше деталей я подмечал, тем меньше мне они нравились.

Много оружия. Ружья, похоже, у каждого, причем держат они их рядом, под рукой. У многих ещё и револьверы. А уж всяких железных пырялок — и вовсе без счёта. Двое из незнакомцев — нефы.

У одного Дар проявляется даже внешне — сам грузный, почти шарообразный, кожа тёмная, серого оттенка, густая шевелюра и бакенбарды топорщатся острыми сосульками. Приглядевшись, я понял, что это не волосы, а что-то вроде толстых игл или костяных пластинок. Сама аура немного похожа на Укрепление с явной примесью какого-то другого Аспекта. И необычный облик — не трансформация в боевую форму, характерная для Детей Зверя, а постоянный апгрейд.

У второго — Аспект Телекинеза, но тоже с какой-то примесью. По мощности, конечно, слабее, чем был у Вяземского, и тем более сейчас у меня. Но кто знает, как он вообще проявляется.

Что ещё удивило — почти все одеты по-военному. Кители потрёпанные, почти все лычки и прочие знаки различия спороты, но в целом заметно, что одежда эта им привычна и давно стала второй кожей.

Из всей компании выбивался один парень — молодой, вихрастый, одетый поверх рубахи в жилетку из овчины мехом наружу. Он, хоть и сидит со всеми, но один трезвый и какой-то взъерошенный. Похоже, это вообще один из местных. И допрашивали как раз его.

— Я же сказал — ворота запереть! И никого до утра не пускать! — зыркнув на Фёдора, процедил здоровяк, обросший костяными шипами.

Похоже, он у них за старшего. Вон и сидит во главе стола. Остальные расположились на лавках по обе стороны от него.

— Ну, это ты зря, уважаемый, — спокойно парировал я, не дав старосте и рта раскрыть. — В такой мороз отказывать путникам в ночлеге… Не по-людски это.

Говорил я на ходу, по-прежнему неспешным шагом приближаясь к их столу. Наконец, встал у торца, прямо напротив мутанта.

— Ты меня учить вздумал, юноша? — прищурившись, недобро усмехнулся главарь.

Насчёт «юноши» он, конечно, зря. Этому телу лет двадцать с небольшим, но выгляжу я сейчас старше, про это мне часто говорят. Не знаю, с чем это связано — с количеством поглощенной эдры и Аспектов, с перенесенными нагрузками или с тем, что сквозь телесную оболочку каким-то образом начинает «просвечивать» мой настоящий возраст.

Впрочем, сколько лет этой серой морде, тоже сказать сложно. Он неф, и возможно, для него и сорокалетние — так, юнцы зелёные.

— Что ж поделать. Учу, раз приходится, — спокойно отозвался я, пожав плечами.

Напряжение в воздухе сгустилось ещё сильнее. Позади меня охнула одна из хозяек, выронившая посуду — что-то глиняное шмякнулось, расколовшись на кучу обломков. Но даже сквозь этот шум я расслышал из-под стола характерные металлические щелчки взводимых курков. Сидели незнакомцы все в тех же позах, но у многих рук не было видно из-под столешницы. Как минимум двое целились мне сейчас в ноги, а тот, что справа, ближе к главе стола, кажется, и вовсе навёл на меня ружьё.

Я примирительно поднял руки перед собой.

— Но кажется, мы не с того начали, господа. Позвольте представиться — князь Богдан Аскольдович Василевский. Особый Экспедиционный корпус Священной дружины.

Можно было бы для пущей важности козырнуть эмблемой, но к походной одежде я её не пристёгивал. Впрочем, и без этого у всех присутствующих лица заметно вытянулись. Сам главарь сидел, не шелохнувшись, только странно дёрнул щекой.

— Не слышал про такого, — буркнул он. — Ни про князя, ни про корпус.

— Значит, давненько не бывали в Томске. Вы-то кто будете? Я слышал, тут говорили

Пауза затянулась, все сидящие за столом зыркали то на меня, то на главаря. Даже, кажется, протрезвели немного. Наконец, шипастый еле заметно помотал головой, и все как-то разом расслабились. Но продолжали молчать.

— Может, и оттуда, — нехотя отозвался главарь, не спуская с меня глаз. — А вам-то это зачем… ваше сиятельство?

— Мы как раз туда путь держим. По заданию губернатора.

— Давно пора! — с какой-то странной злобой буркнул один из мужиков, щедро плеснув себе в кружку чего-то мутного из стеклянного бутыля. Следом за ним оживились и остальные — кто-то тоже за выпивкой потянулся, кто-то за закуской. Но на меня поглядывать не переставали.

— Угадал, князь, — тоже, кажется, чуть расслабившись, кивнул главарь. — Мы из гарнизона Тегульдетского острога. А путь у нас обратный — в Томск. В увольнение едем.

— Вот как? — хмыкнул я.

Странно. А Стрельцов в своих донесениях жалуется, что людей ему катастрофически не хватает, кое-как удаётся острог удерживать. А тут — целую дюжину бывалых бойцов отпустил. А то и полторы. За столом сейчас не все, остальные, похоже, уже набрались так, что отправились спать. Двое вон точно храпят на лавках в углу.

Позади хлопнула входная дверь, донеслись тяжелые скрипучие шаги сразу нескольких человек. Я не оборачивался, лишь переключился на пару мгновений на Аспект Ткача и взглянул через Око, закрепленное на спине. Я этому трюку научился уже давно, когда только начал экспериментировать с новым Аспектом, полученным от Албыс. В буквальном смысле завёл глаза на затылке. Очень удобно. С помощью этой штуки можно наблюдать за людьми, которые думают, что ты их не видишь. Это интересно. Я бы даже сказал, познавательно.

Наши. Демьян, с ним Илья, средний из братьев Колывановых, и смуглый угрюмый волчара по имени Ахмад. Видно, они были в той передовой группе, которую я заметил с воздуха. Значит, основной караван тоже уже вот-вот подтянется.

— Это со мной, — небрежно бросил я, потому что мутант с шипастым лицом и сидевший по правую руку от него второй неф снова напряглись и незаметно потянулись к оружию.

Шипастый кивнул и снова повернулся ко мне, окидывая изучающим взглядом.

— Ясно. И что, большой отряд-то у тебя, князь? Нам, похоже, потесниться придётся?

— Ничего, разместимся как-нибудь. Караван у нас большой, всё равно сюда все не влезем. Лагерем встанем рядом. А то, что вы из Тегульдета, очень даже кстати. Говорят, там сейчас неспокойно? Вот и хотелось бы узнать всё из первых рук.

Шипастый, снова нервно дёрнув щекой, покосился на подошедшую троицу волков и изобразил некоторое подобие улыбки.

— Расскажем, отчего ж не рассказать-то. Да вы располагайтесь, в ногах правды нет. Отдохните с дороги.

— Некогда рассиживаться, — проворчал Демьян. — Обоз у ворот, сначала разместиться надо. Темнеет уже.

— Ну, тогда после и поговорим,— хлопнув ладонями по коленям, поднялся со своего места главарь. — Мы пока тоже свои пожитки в одну избу стащим, чтобы вам место освободить. Да и вообще, мы сами недавно с дороги, умаялись. А время позднее…

Вслед за шипастым начали собираться и остальные, суетливо прихватывая со стола початые бутылки спиртного и краюхи хлеба. Вихрастый парень, которого вояки допрашивали перед тем, как я вошёл, под шумок ускользнул с лавки и скрылся где-то за кухней.

Всё это выглядело скорее как бегство. Да и в целом компания была крайне подозрительная. Но я пока не стал на них давить. В конце концов, никуда они с заимки не денутся. Лишь попробовал задать пару вопросов, пока не смылись.

— Ну, а если в двух словах? Вроде как бандиты вас там донимают?

— Хуже, — буркнул второй Одарённый — хмурый коренастый мужик с широкой седой прядью в бороде. — С лиходеями-то разговор короткий — петлю на шею, да до ближайшей сосны. Но Ванька Кречет — не просто бандит. Хитрая сволочь. По всей округе народ баламутит, басни свои плетёт про таёжное братство.

— Угу, — поддакнул заплетающимся языком кто-то из шайки. — И с чулымцами наверняка спелся. Ясное дело — коли сам безбожник, то и с дикарями этими якшается.

— После, после поговорим, — прервал их главарь, протискиваясь мимо стола. — Не отвлекайте его благородие.

Роста он оказался невысокого, ноги необычно короткие, так что фигурой больше напоминал шар. Однако двигался достаточно легко и, подозреваю, силищей обладал необыкновенной.

— Ты только сам-то не представился, — напомнил я. — Буду в остроге — от кого Стрельцову привет передать?

— Передай, передай, — криво усмехнулся он. — От есаула Реброва. И от всего его отряда.

— Ага. То-то он рад будет! — тихо хихикнул кто-то из его людей, думая, что я не услышу.

Демьян хмурым взглядом проводил Реброва и его головорезов и тихо сказал:

— Зачем один вперёд полез? Народец тут разный попадается.

— Да брось. Чего они мне сделают-то? Но ты прав — ребята мутные. Илья?

Колыванов шагнул ближе, вопросительно приподняв рыжую бровь. Лицо у него в такие моменты становилось ещё более похожим на хитрую лисью морду.

— Ты последи за ними, — тихонько, вполголоса, распорядился я. — Только незаметно, как ты умеешь. Может, через Пухляша. И они тут одного местного паренька пытали о чём-то. Патлатый такой, в овчиной жилетке. Узнай, чего хотели.

— Сделаем, — беспечно пожал плечами Илья, уже жуя кусок хлеба, прихваченный со стола.

— Ты сам-то как — здесь хочешь ночевать, или в ковчеге? — спросил Демьян.

— Да, пожалуй, снаружи. Здесь и так тесновато будет.

— Вот и правильно. А насчёт этих… Не беспокойся. У нас не забалуют.

Илья, услышав это, хохотнул.

— Ага. Я б на это посмотрел!

— Да я и не беспокоюсь, — тоже улыбнулся я.

Действительно, попробуй забалуй против вооруженного до зубов отряда, к тому же состоящего по большей части из Одарённых. Меня больше заинтересовало то, о чём успел проболтаться один из этих вояк. Это шло вразрез с донесениями Стрельцова, коменданта Тегульдетского острога. Там тоже упоминался некий бандит по кличке Кречет, но совсем в другом ключе. Якобы он собрал большую банду, держит в страхе всю округу и даже пару раз совершал налёты на саму крепость, но гарнизону удалось отбиться.

Что-то не сходится. А подобные нестыковки всегда влияют на меня, как запах дичи на натренированного охотничьего пса. Рефлексы ищейки, передавшиеся мне из прошлой жизни.

Впрочем,

— Да глубже, глубже колья вбивай! Не видишь — ветер крепчает? Сорвёт полог к едрене матери — ночью с голым задом будешь по морозу бегать! Ну а ты куда смотришь? Не видишь, перекосило у тебя центральный столб?

Он вообще больше всех сокрушался, что нам сильно сдвинули сроки экспедиции. По его планам, мы должны были ещё месяца два тренироваться в Томске — как раз в разбивке лагеря в разных погодных условиях и прочим мелочам. А так придётся учиться сразу в боевых условиях.

Впрочем, мне кажется, Боцман сгущает краски. По-моему, справлялись мы очень даже неплохо. На берегу рядом с Торбеевкой образовался целый посёлок, по размерам не уступающий самой заимке. И устроились мы в нём не хуже, чем та часть отряда, что укрылась за частоколом. Походные чумы были на удивление тёплыми и уютными, так что в них можно было находиться без верхней одежды. А вскоре по всему лагерю ещё и разносился аромат еды, готовящейся на «самоварках» — переносных казанах, работающих на жар-камне.

Ну, а в салонах ковчегов и вовсе царил комфорт, граничащий с роскошью. Электрические светильники, скатерти, чай в бронзовых подстаканниках, сервированная по всем правилам этикета еда. Разве что посуда не фарфоровая, а металлическая, небьющаяся.

На «Чудотворце», отведённом под штаб, салон был больше, чем на остальных ковчегах, и разделён на два отсека. Тот, что поменьше, мы превратили в отдельную каюту для нас с Радой. Да и основное помещение на ночь делилось складными перегородками на этакие «купе», обеспечивая не только уют, но и некоторое уединение.

Но сейчас мы пока убрали лежанки, разложили в центре большой стол и устроили что-то вроде праздничного ужина. Отмечали первый день пути, расслаблялись и просто наслаждались теплом и покоем. Лилия Николаевна и Варя приготовили вкуснейшую густую похлёбку и пироги с мясом. Жак, как обычно, красочно жестикулируя, делился впечатлениями, развлекая остальных. Даже Боцмана умудрился пару раз рассмешить. Ну, это если знать, что вот этот странный звук, похожий не то на чих, не то на короткое хрюканье — это и есть его смех. Путилин даже сейчас работал, что-то кропотливо записывая в потрепанный дневник.

Снаружи мельтешил снег — Дарина оказалась права, к вечеру сильно потеплело. Но вместе с тем налетела метель, которая, скорее всего, продлится до самого утра, а может, и дольше. Кабанов с Велесовым ворчали по этому поводу, опасаясь, что это может нас замедлить. Судя по обрывкам их разговоров, завтра придётся вставать на пару часов пораньше и выдвигаться ещё затемно, иначе не успеем за день добраться до следующего перевалочного пункта. Иначе придётся разбивать лагерь в чистом поле.

Я почти сразу ушёл из-за общего стола и расположился за отдельным столиком возле иллюминатора, углубившись в чтение старых путевых заметок Василевского.

За последние пару месяцев я и так изучил тот архив вдоль и поперёк. Но сейчас к нему добавились и кое-какие записи, переданные Аристархом Орловым, и это была возможность получить, как говорят врачи, «второе мнение».

Большая часть записей Орлова, как и у Аскольда, представляла собой личные дневники и зарисовки. Особый интерес у меня вызывали те из них, что представляли собой что-то вроде судового журнала, которые обычно ведут капитаны кораблей. В экспедициях такие журналы тоже велись — каждый день отмечался пройденный путь, коротко описывались происшествия.

Читая всё это, я пытался восстановить картину тех далёких дней, когда старший Орлов и старший Василевский участвовали в совместных экспедициях. В конце концов, нам ведь предстояло повторить их путь. С той лишь разницей, что там, где они остановились, для нас будет только начало.

Время летело быстро — я и не заметил, как остальные уже начали готовиться ко сну. Я и сам уже начал клевать носом, а потом и Рада, отобрав у меня дневник, утянула в каюту.

Засыпали мы, как уже привыкли за последние недели — в обнимку. Я осторожно сжимал в ладони её тонкие пальцы, ощущал её дыхание на своей груди. И, как часто бывало в такие моменты, невольно вспоминал Самусь, Осокорь и выжженную просеку в тайге, оставшуюся после того страшного удара. Я всё видел своими глазами, но до сих пор в голове не укладывалось, что эта хрупкая голубоглазая девушка — источник такой чудовищной разрушительной силы. По большому счёту, это она главное оружие против Ока Зимы. А я — лишь её телохранитель.

Хотя в последнее время мне обычно хватало часа три-четыре, чтобы отлично выспаться, в этот раз я провалился в забытье крепко и надолго. Рада меня с трудом растормошила и кажется, даже разок дала оплеуху.

— Да просыпайся ты, Богдан!

— Что… Где… — промямлил я, продирая глаза. — Уже выезжаем?

— Нет ещё. Но тут Илья тебя зовёт. Говорит, срочно!

Я замер на несколько мгновений, переваривая услышанное. Взглянул на наручные часы. Слабо светящиеся стрелки показывали что-то около половины шестого.

Быстро натянув штаны и толстую вязаную кофту, я выглянул из каюты. Илья стоял в дальнем конце салона, у выхода, теребя в руках свою пушистую лисью шапку. Остальные ещё спали, так что я сначала на цыпочках подобрался к нему вплотную, а потом уже прошипел шёпотом:

— Ты чего в такую рань-то?

— Ты уж извини, князь. Но ты просил за теми вояками приглядывать…

— И что там с ними?

— Да пока не понял толком. Надо, чтоб ты сам взглянул.

— А до утра не потерпит?

— Не-а. Пурга немного стихла, но всё равно, ещё чуток — и все следы заметёт.

— Какие следы-то?

Колыванов вздохнул.

— Резня там какая-то, князь. Куча трупов.

Глава 6

Это может показаться удивительным, но лучшее оружие в Сайберии — это вовсе не огнестрел. Местные племена вообще к нему относятся скептически — слишком громко шумит при выстреле, пороховые газы резко пахнут, боеприпасы — на вес золота. Да и к тому

Так что на охоте сибирские дикари всё ещё используют традиционные инструменты — луки, пращи, копья, рогатины, всевозможные ловушки. Как в древние времена, смекалка, меткий глаз и твёрдая рука — это главное, что человек может противопоставить силам природы.

А ещё — Дар. Здесь, в тайге, чем ближе к Оку Зимы — тем влияние эдры сильнее. И выживают тут только самые сильные и приспособленные. Поэтому даже потомственный нефилим должен соблюдать осторожность. Это в цивилизованных краях мы — сверхлюди, аристократы, хозяева жизни. Здесь мы — заблудившиеся овечки, которые на каждом шагу могут стать чьей-нибудь добычей.

Из дневников княза Аристарха Орлова

На то, чтобы собраться, у меня ушло несколько минут, и за это время Илья быстро обрисовал мне ситуацию.

Рассказывать, впрочем, было почти нечего. Ребров со своей бандой действительно стащили свои пожитки в самую маленькую избу и заперлись там на ночлег. Сам Илья тоже успел поспать, но ближе к утру была его очередь выходить в караул. Метель к тому моменту ослабла, так что он даже пустил полетать Пухляша — свою ручную сову-неясыть. С её помощью заодно разведал окрестности заимки.

И заметил странное. Слабый, уже почти заметённый след от саней, ведущий на запад.

— Ну, я растолкал местных, поспрашивал. Поначалу отнекивались все, но потом Полип признался, что он слышал, как эти гаврики ночью отпирали ворота. Собрали, значит, свои манатки и сбежали под шумок.

— Во сколько?

— Да не носят тут часов, князь, — усмехнулся он. — Но, как я понял, не так давно. Час прошёл, может, даже меньше.

— И к чему такая спешка? Ночь, метель. Охота же им по такой погоде шастать.

— Видать, боялись чего-то. Я того паренька тоже тряхнул чуток. Ну, про которого ты говорил. Он вчера в лес выходил, силки на зайцев проверить. А этот Ребров докопался до него, как дурак до мыла — зачем ходил, кого видел. Да и вообще, когда они на заимку ввалились, выглядели так, будто за ними черти гонятся.

— Хм… Там такие головорезы, что сами кого хочешь напугают.

— Вот-вот. Так что, думаю, не зря они среди ночи сбежали, когда точно никто не ждёт. У них всего пара саней, груза немного, лошади отдохнули. Так что ещё засветло могли бы до Томска добраться.

— Но уже не доберутся, как я понимаю? — проворчал я, натягивая потуже шапку и, наконец, вслед за Ильёй протискиваясь в тамбур.

Снаружи было темно и ветрено, но по сравнению со вчерашним показалось даже тепло. Пожалуй, и двадцати градусов мороза нет — даже снежинки на щеках успевают таять.

— Ага. Верст на пять-шесть успели отойти, а там их и накрыли. Я даже успел через Пухляша разглядеть немного саму потеху. Но уже самый конец.

— И чем там дело кончилось?

— Из людей Реброва вряд ли кто-то выжил. Сани перевёрнуты, лошади убиты, сами вояки тоже вповалку… Хотя, может, кто-то и уцелел. Глянуть надо.

— Глянем. Ты кому ещё рассказал?

— Дядьке Демьяну. Он уже собирает отряд. На собачьих упряжках быстро туда домчим.

— Отлично. Но я-то всяко быстрее…

Подхватив себя Аспектом Ветра, я взмыл в воздух и уже на высоте метров десяти включил защитный пузырь. Наш лагерь и огороженная частоколом заимка темнели внизу бесформенными пятнами, лишь кое-где подсвеченными эмберитовыми фонарями. Самое большое пятно света — на краю лагеря, уже за периметром выстроенных в круг саней. Даже с такого расстояния я сразу узнал характерную фигуру Демьяна — мощную, почти квадратную, со шкурой седого волка на плечах и спине.

Из объяснений Ильи я понял, что отряд Реброва двинул кратчайшим путём к Томску. А маршрут тут был один, по которому вчера следовали и мы сами.

Место побоища я действительно заметил в нескольких километрах от заимки, но мог и запросто пролететь мимо, если бы не знал, где искать. Пурга почти утихла, но по реке всё ещё мела позёмка, и сверху тёмные холмики тел и перевёрнутых саней уже были едва различимы под слоем снега. Я покружил немного, пытаясь разглядеть следы, но Илья был прав — они были уже почти полностью стёрты ветром и снегом.

Приземлился я, не скрываясь — ухнул вниз так, что порывом ветра взметнул снег и оставил после себя воронку диаметром в пару метров.

Итатка здесь делала крутой изгиб, будто обнимая массивный каменный утёс на правом берегу. Этот берег был существенно выше левого и сплошь зарос густым хвойным лесом. Схватка произошла уже за утёсом — то есть люди Реброва сначала обогнули его, и уже потом попали в засаду.

На льду так и остались валяться несколько длинных брёвен с обрубками веток — этакие переносные «ежи», преграждавшие путь. Они тоже уже были присыпаны снегом так, что были едва различимы. Но, возможно, так было и в момент нападения — замаскировали, чтобы не было заметно издалека.

Щурясь от ветра, несущего в лицо крупный колючий снег, я осторожно обошёл место схватки по кругу. Фонарик на электрическом эмберите, закрепленный на левом плече, создавал желтоватое покачивающееся пятно света — раздражающе маленькое и тусклое. Я пожалел, что не захватил с собой что-нибудь помощнее.

Переключился в боевую форму, и все чувства обострились. В первую очередь — обоняние. В ноздри ударил различимый даже на таком холоде свежий запах крови. Бойня и правда прошла совсем недавно.

Сани перевёрнуты набок, рядом, как вывалившиеся потроха, темнеет разбросанный груз. Похоже, его тщательно обыскали. Но даже если и разграбили, то унесли только самое ценное и компактное. Или конкретно то, что искали. Остальное просто валяется как попало.

Я, невольно поморщившись, прошёл мимо мёртвой лошади с разодранной шеей и брюхом. Раны странные — будто крупный зверь порвал. Хотя Илья вроде упоминал, что нападавшие — люди.

А вот и человеческий труп — лежит в снегу лицом вниз, в спине торчит штук восемь стрел. По фигуре и по остаткам эдры в теле я узнал самого Реброва. Наклонился, подсвечивая фонарём, но потом снова отшатнулся — картина открылась неприглядная. Умер есаул точно не от стрел — добивали его чем-то тяжёлым в голову. Причем помирал долго и мучительно — живучий был, зараза.

В целом, похоже, что схватка здесь развернулась очень ожесточённая. Брызги крови уже были занесены снегом,

Характер ран был смешанный. Я разглядел и аккуратные круглые отверстия от пуль, и засевшие в телах стрелы, и колотые раны. Было много рваных — явно от зубов. Оборотень? Или просто парочка крупных натасканных на добычу псов-волкодавов?

Увы, следы остаточной эдры после применения сверхспособностей сейчас сложно было разглядеть — нынешний снегопад снова здорово «фонит». Почти все осадки этой зимой начали выпадать такие вот «заряженные» эдрой. Так что сейчас я магическим зрением мог разглядеть даже меньше, чем обычным — верхний слой снега сплошняком светился и мерцал.

Сделав полный круг, я вернулся к Реброву и, с трудом перевернув его, расстегнул куртку. Пошарил по внутренним карманам в надежде отыскать хоть что-нибудь, что поможет больше узнать обо всей этой компании. Обнаружилось много чего. В подкладке куртки — увесистая мошна с серебряными монетами. Ещё в нескольких потайных карманах — небольшие золотые самородки и кристаллы какого-то редкого эмберита, крохотные, но удивительно тяжёлые.

В общем, наныкал добычи, как хомяк за обе щёки. Остальные, скорее всего, тоже. Но никто их даже не пытался обыскивать. Значит, всё-таки не ограбление…

Невдалеке замелькали пятна света, и я увидел быстро приближающиеся собачьи упряжки. Уже через минуту меня догнал небольшой отряд во главе с Демьяном и Ильёй.

— Ну, что тут? — приподнимая повыше эмберитовый фонарь, проворчал Велесов.

Ездовые псы, почуяв кровь, хрипло лаяли, наклоняя лобастые головы к самой земле. Их оставили чуть в стороне с одним из бойцов. Вперёд пустили только двоих питомцев Ильи — ими он управлял так, будто они были его дополнительными конечностями. Сам Колыванов, на плече которого, нахохлившись, сидела сова, лишь покачал головой.

— Не успели всё-таки… Что, живых не осталось?

— Похоже, что нет, — буркнул я, оглядываясь.

— Так может, успеем хотя бы поймать лиходеев? Они вряд ли далеко успели уйти…

Илья снял с плеча Пухляша и, качнув рукой, подбросил его вверх. Птица, издав недовольный звук, похожий не то на шипение, не то на хрип, взлетела. Илья же прикрыл глаза. Я заметил, как глазные яблоки его закатились и задрожали под закрытыми веками.

— Вверх по реке их нет. Даже если на быстрых нартах были бы — вряд ли успели бы уйти дальше пары вёрст.

— Значит, на восток ушли, — кивнул я, оглядываясь на правый берег реки. — Там проще затеряться.

— Ага. Там дальше тайга густая, на много вёрст…

— Попробую сейчас сверху разведать, — предложил я. — Правда, по такой погоде хрен что разглядишь…

Снегопад опять начал усиливаться, в воздухе словно мельтешил гигантский рой белых пчёл. Я включил защитный пузырь и уже собрался взлетать, но вдруг со стороны перевёрнутых саней донёсся оклик Демьяна.

— Один живой! Богдан, сюда!

За санями, под кучей какого-то тряпья и правда обнаружился тяжело раненый, но живой член отряда. Без шапки, со сплошь залитой кровью правой стороной головы. Его, похоже, оглушили и бросили, сочтя за мёртвого. А возможно, он и сам притворился.

Я узнал в нём того самого Одарённого с Аспектом Телекинеза. Правая рука Реброва. Переключившись на Аспект Исцеления, окинул его взглядом и присвистнул.

Нет, тут одной разбитой башкой не обошлось. В спине бедолаги засела щедрая порция картечи, а в левой стороне груди я разглядел как минимум три пули. И это не считая поверхностных ран. Крови он потерял много и к тому же здорово переохладился, валяясь без шапки на снегу. Удивительно, как он вообще пришёл в сознание. Да и вообще, был бы обычным человеком — уже помер бы от ран. Но он неф, так что есть шанс, что выкарабкается. Особенно когда я его подлатаю.

Я снял перчатки, ладони озарились золотистым сиянием, различимым даже невооружённым взглядом. В первую очередь я направил потоки целительной эдры в грудь раненого — сердце его едва ворочалось, и я кое-как восстановил нормальный темп, параллельно пытаясь соединять разорванные сосуды, сращивать ткани, останавливать внутренние кровотечения…

Уф, всё хуже, чем я думал. Ни одно из ранений не смертельно, но суммарная потеря крови плюс переохлаждение…

— Я его тут не вытяну, — мотнул я головой после минуты усиленных вливаний эдры. — Надо везти в тепло.

— Нарты сюда! — тут же рявкнул Велесов.

Его люди засуетились, подгоняя поближе одну из собачьих упряжек. Но тут раненый, очнувшись, наконец, после моих усилий, вскочил и отшвырнул нас в стороны с помощью Дара. Я был к нему ближе всех, так что мне больше и досталось — я отлетел спиной вперёд метров на пять, ударившись в соседние сани.

Сам раненый заметался с совершенно безумными глазами, издавая нечленораздельные хриплые звуки. Подручным Демьяна с трудом удалось его утихомирить — одного из них он успел ещё раз атаковать Даром, подбросив в воздух выше головы. Бедняга с воплем пролетел по крутой дуге, ещё и вращаясь вокруг своей оси. Плюхнулся оземь с нехорошим звуком — как бы не сломал чего.

Правда, тут раненый и сам обессилел — споткнулся, едва не рухнул в снег. Вытаращил глаза, резко выделяющиеся белыми пятнами на фоне окровавленного лица.

— Кто… — выдохнул он, окидывая полным ужаса взглядом припорошенные снегом трупы. Закрутился на одном месте, едва удерживаясь на ногах.

Демьян, расставив руки, медленно пошёл на него.

— Тихо, тихо, друже! Мы тебе зла не учиним.

Я тоже поднялся и постарался его успокоить.

— Мы из Священной Дружины. Помнишь?

В шальных глазах раненого, наконец, промелькнуло осознанное выражение. Меня он, кажется, узнал. Опустил руки, встал, пошатываясь и пытаясь отдышаться.

— Кто ещё… — прохрипел он. — Есть кто живой?

— Нет, — отрезал я. — И ты долго не протянешь, если на заимку не вернёмся. Давай не дури, садись в нарты.

Раненый будто не слышал меня, продолжая выпученными глазами таращиться на тела вокруг себя. Рассеянно потрогал живот под расстегнутым тулупом, уставился на свою окровавленную ладонь.

— С-сука… — выдохнул он. — Выследила. А ведь говорил я Яшке…

Демьян, скрипя снегом под ногами, уже приближался к нему, держа в одной руке эмберитовый фонарь. И тут что-то мелькнуло над головой раненого. Я, кажется, успел разглядеть вспышку эдры, затем — характерный свист, прерванный коротким влажным ударом.

Подручный Реброва, даже не вскрикнув, рухнул лицом вперёд в снег. Из затылка его торчала длинная стрела.

— Гаси свет!

Его примеру тут же последовали остальные — тут, на открытом пространстве, мы и так как на ладони, а в пятнах света от фонарей и вовсе превращаемся в удобные мишени.

Я прятаться не стал, но инстинктивно окутался щитом из эдры. Впрочем, и это было лишним. Стрела, прилетевшая из леса, была единственной, хоть и убийственно точной. И именно это меня больше всего поразило.

Стреляли, конечно, с правого берега, с поросшего лесом утёса. Больше тут и спрятаться-то негде. Но тут расстояние — не меньше сотни метров по прямой. И вот так, в темноте, в метель, засадить стрелу точнёхонько в голову… Это что-то нереальное.

Защитный пузырь. Аспект Ветра. Взлетаю вертикально, как ракета, и тут же мчусь к утёсу. Всё это занимает считанные секунды — вот я уже на месте, завис над верхушками деревьев…

Зар-раза! Темно, ещё и снег метёт так, что в десяти шагах уже ничего толком не разглядишь — только белые мухи мельтешат. И магическое зрение не помогает — всё окутано мерцающей дымкой эдры, принесённой свежим снегопадом. Я начал потихоньку спускаться, лавируя между ветками и пытаясь засечь хоть какое-то движение внизу.

Стрелок, скорее всего, одиночка. И далеко уйти он вряд ли успел. Но, чёрт возьми, внизу — никаких следов!

В конце концов я приземлился и обшарил утёс уже пешком, переключившись в боевую форму и едва ли не обнюхивая каждый клочок земли. Заодно выпустил Албыс, приказав обыскать всю округу. Отходить от меня она может недалеко — максимум метров на пятьдесят, зато для неё не существует преград.

Следы здесь найти было сложно — позёмка всё заметала мгновенно. К тому же из-под снега там и сям хаотично торчали верхушки камней, так что, теоретически, стрелок мог пробежать по ним…

Попробовал переключиться на Аспект Яг-Морта, или, как я чаще называл его про себя, Аспект Лешего. Однако это тоже мало помогло. Он хорошо работал в тёплое время года — я будто сливался с окружающей средой, чувствовал каждую ветку дерева, каждую копошащуюся в траве букашку. Но сейчас, скованный морозом, лес впал в глубокую спячку и почти не отзывался.

Это было похоже на бледную, почти выцветшую чёрно-белую картинку вместо полноценной фотографии. Деревья, конечно, не были совсем мертвы, и где-то в самой глубине стволов я даже чуял медленно текущие соки. Но это всё равно, что ощущать слабое покалывание в онемевших пальцах. А уж подземные корни я даже не пытался вызвать — они не могли пробиться сквозь промёрзшую до каменного состояния почву.

В целом, этот Аспект, похоже, будет для меня практически бесполезен в глубинных районах Сайберии. За исключением тех областей, где есть столпы жар-камня, горячие подземные источники или другие аномалии, образующие в тайге тёплые оазисы.

Я, наконец, вышел на самый край обрыва, взглянул вниз на реку.

Да, похоже, стреляли вот отсюда. И… да, кое-какой след всё же есть. Только невидимый обычному глазу. Медленно рассеивающийся сгусток эдры — характерный след применения Дара. Стрелок точно Одарённый, причём, видимо, весьма неслабый. Аспект… Что-то знакомое — голубовато-прозрачное, вибрирующее, размывающееся, будто трепещущая на ветру легкая ткань.

Воздух.

Я попробовал поискать ещё, и обнаружил две похожих отметины чуть дальше к востоку, метрах в десяти и в двадцати. Ещё засёк в зарослях какое-то движение и отсветы эдры. Поначалу обрадовался, что напал, наконец, на след. Но это оказался всего лишь зверь — крупная рысь, карабкающаяся на дерево. Судя по довольно яркому ореолу эдры, зверюга изменённая, и довольно опасная. Впрочем, на меня она нападать не собиралась — лишь зыркнула издалека зелёными глазищами и полезла выше, скрываясь в густых еловых ветвях.

На этом — всё.

Албыс вернулась с виноватым и одновременно раздражённым видом. Я даже спрашивать у неё ничего не стал — если бы что-то нарыла, то вопила бы от радости на весь лес. Так что я лишь коротко мотнул головой, и она скользнула ко мне, прячась в Сердечнике.

Взлетев, сделал напоследок широкий круг над тайгой, диаметром с километр. Но, если честно, и сам уже не надеялся что-то отыскать. С каждой минутой шансов всё меньше.

Несолоно хлебавши, вернулся к Демьяну и его волкам.

— Ну что? Догнал? — с надеждой спросил Илья, заглядывая мне в лицо.

— Нет. Как сквозь землю провалились. Мистика какая-то…

— Тогда уходим, от греха подальше, — проворчал Демьян.

— А как же эти? — кивнул я на заметённые снегом тела. — Надо же их хотя бы на заимку отвезти, похоронить по-человечески…

— Похоронить? — удивился Илья. — Земля промёрзла аршина на три, долбить её замучаешься. Тем более не одну могилку рыть, а целую дюжину.

— И что теперь — просто бросим их здесь, чтобы зверьё растащило?

— Вернёмся на заимку, расскажем местным, — хмуро зыркнув на меня, сказал Демьян. — Они приберут. А нам уже в путь надо выдвигаться, если не хотим из плана выбиться.

— А что на это говорит ваш хвалёный лесной закон? — проворчал я. — Что же получается — в тайге своих мёртвых не хоронят?

— Своих — хоронят, — с нажимом выделив первое слово, ответил Демьян. — Но чтобы на чужих силы тратить — веская причина нужна. Она у нас есть?

Несколько мгновений подождал ответа и, не получив его, мотнул головой, давая знак остальным собираться. «Волки» вообще слушались его с полуслова. Я даже начал замечать, что у Детей Зверя какой-то свой, особый язык, во многом состоящий из невербальных сигналов.

На душе всё ещё скреблись кошки, но я понимал — старый вампир прав. Времени на то, чтобы возиться с погибшими, у нас нет. Теперь это забота торбеевских. Обыскивать тщательнее место побоища тоже уже нет смысла. Следы замело. Если в грузе было что-то важное — то нападавшие точно это утащили. Не мелочь же теперь по карманам тырить, в самом деле.

Напоследок окинув взглядом тела погибших, я зябко поёжился, плотнее запахивая воротник куртки. Набросил меховой капюшон и хотел уже взлетать, но ненадолго вернулся. Выдернул стрелу, добившую последнего члена отряда Реброва, и забрал с собой.

Стрела эта, как и те, что торчали из самого есаула, была приметная. С тонким, но довольно увесистым и прочным древком — похоже, из камнедрева. По все длине древка — белые отметины рун, вырезанных, очевидно, ещё до того, как древесина затвердела. Чем-то очень тонким и острым,

Устойчивого энергетического конструкта внутри я не увидел. Но следы остаточной эдры в стреле точно были — того же Аспекта, что я засёк там, на утёсе. Надо будет посоветоваться с Дариной. Она в таких штуках разбирается получше меня.

Прежде, чем взлететь, взглянул на часы. Вся эта вылазка не заняла и получаса, так что из графика мы не выбиваемся. И ещё до рассвета двинемся в путь.

Демьян и остальные уже расселись по нартам, и под лай собак помчались обратно к лагерю. Я на короткое время остался один на реке, в одиноком пятне света от фонаря. Прежде, чем взлетать, погасил его и убрал на пояс. Невольно снова взглянул наверх, на поросший лесом утёс. И уж не знаю, шестое чувство ли во мне взыграло, или просто показалось. Но я отчётливо чуял на себе чей-то внимательный взгляд.

Оказавшись в воздухе, не удержался и вместо того, чтобы сразу направиться к заимке, дал ещё один круг над местом побоища. Летел не быстро — километров тридцать в час, держась метрах в десяти над верхушками деревьев. Вглядывался вниз до рези в глазах, но раскинувшаяся подо мной заснеженная тайга была тёмной и почти бездвижной. Ни одного пятнышка света. Ветки деревьев покачиваются под порывами ветра. Лес будто оцепенел. Но ощущение чьего-то присутствия не пропадало. Или я себя просто накручиваю?

Плюнув, я, наконец, развернулся на север и помчался к лагерю на полной скорости — так, что снежная завеса, вьющаяся вокруг защитного пузыря, превратилась в размытые серые полосы.

Глава 7

'Ваше сиятельство Сергей Александрович!

Со времён моего предыдущего прошения прошло уже почти три месяца, однако, помимо депеш с отписками от вашей канцелярии, я до сих пор не получил ничего. Потому предпринял меры, чтобы нынешнее письмо достигло вас лично. Дело не терпит отлагательств.

Ситуация на вверенных мне территориях складывается крайне тяжелая. Нормы по добыче эмберита, установленные на этот год, выполнить не представляется возможным. Я уже говорил это и повторю ещё раз. Мало того — сама по себе добыча хоть в каких-то объемах находится под угрозой.

Вы меня знаете — не в моих правилах жаловаться. Поставленные задачи я продолжаю выполнять по мере своих сил. Но мне срочно требуется подкрепление! Гарнизон крепости за последние два года только сокращается, и нехватка личного состава сказывается всё сильнее. Эта зима окажется переломной. Если мы не удержим Тегульдет сейчас — возвращаться придётся с масштабной карательной экспедицией.

Из письма атамана Артамона Стрельцова, коменданта Тегульдетского острога

— Ну так что? Далеко там этот Тегде… Тедуль… Скоро там эта крепость? — уже раз в пятый за последние полчаса спросил Полиньяк, вглядываясь в мельтешащую пелену впереди.

Француз стоял рядом со мной на верхней палубе «Чудотворца», вцепившись в перила. Ветер трепал концы его длиннющего шарфа, ерошил мех на пушистом песцовом малахае. В целом смотрелся он почти героически, будто капитан средневекового парусника, рассекающего северные моря. Если бы только не канючил, как дитё малое.

— Да говорю же, вёрсты две-три, самое большее. Сам же карты видел. Где-то вон за тем холмом.

— Может, слетаешь, посмотришь?

— Ага, много я там увижу, — поморщился я, стряхивая с воротника налипший снег.

Подходил к концу уже четвёртый день нашего пути. Увы, планы наши пошли насмарку. Циклон принёс с собой потепление и затяжную метель, из-за которой скорость каравана здорово упала. Мы-то рассчитывали быть в крепости ещё вчера вечером, но к графику пришлось добавлять ещё один день.

Погода была, мягко говоря, нелётная — видимость почти нулевая, а порывы ветра такие, что сложно удерживать курс в воздухе. Однажды вечером, выбравшись всё-таки в небольшой разведывательный рейд, я чуть не заблудился — кое-как разглядел в сумерках огни каравана. С тех пор стал относиться к этому гораздо серьёзнее. Мы вроде и недалеко отошли от Томска, но всё же здесь уже на десятки километров вокруг — ни дорог, ни больших посёлков, ни других ориентиров. И встроенного навигатора у меня нет. Потеряться — раз плюнуть.

Снег валил почти не переставая — густой, рыхлый, обволакивающий всё сплошным белым одеялом. Вчера мы вынуждены были разбить лагерь прямо в поле, и потом пришлось буквально выкапывать сани из-под сугробов.

Но это ещё полбеды. Хуже всего, что поверх речного льда намело уже толстый слой этого пухляка. Лошади по нему еле тянули, порой проваливаясь по самое брюхо. Особенно тяжко приходилось тем из них, что были запряжены в ковчеги. Часто, чтобы помочь им, приходилось пристёгивать дополнительных лошадей и собак или усиливать мощность парящего эмберита в днище. Несколько раз я даже сам помогал, подталкивая ковчег с помощью телекинеза.

В общем, двигались мы с трудом, буквально продираясь сквозь снег. Тяжелее всего приходилось именно флагману. Дальше по широкой колее, пробитой «Чудотворцем», а затем двумя другими ковчегами, остальной караван двигался уже более-менее комфортно, почти как по настоящей дороге. Чтобы экономнее расходовать силы, мы устроили ротацию, и выдохшихся животных время от времени перебрасывали в хвост колонны, меняя на более свежих.

Сам путь тоже срезали немного — чтобы выйти напрямую к крепости, сегодня свернули с реки и пошли более прямым маршрутом, через просеки в тайге. Сейчас нам осталось лишь перевалить через крутой поросший лесом холм. За ним должен, наконец, открыться вид на саму Тегульдетскую крепость.

Однако тащимся мы уже еле-еле, на одних морально-волевых — лошади выбились из сил, слой свежего снега и здесь по пояс.

— Ничего-ничего! И не такие метели в рыло летели! — подбодрил нас Кабанов, со стариковским кряхтением взобравшись на верхнюю палубу. — Поднажмём, Карлуша!

Последнюю фразу он выкрикнул в раструб, ведущий в кабину прямо под нами.

Рулил «Чудотворцем» инженер, привезённый из Демидова Аристархом Орловым. Звали его Карл Ригер и по происхождению он, очевидно, был немцем. Впрочем, обрусевшим уже настолько, что акцента в речи почти не чувствовалось. Разве что осталось пристрастие к некоторым немецким словечкам. Был Карл крепок, рыж, бородат, а ростом мне по грудь, так что здорово смахивал на гнома. Я его про себя так и звал.

К слову, за каждым ковчегом было закреплено по два таких спеца, досконально разбирающихся в устройстве этих махин. Не просто рулевые, а заодно и механики, и навигаторы, и электрики, и камнерезы-эмберитчики. В общем, мастера на все руки.

Напарником Карла был Ральф Ланге. Тоже немец, но, как

Ральф как раз сейчас вылез наружу, специальной щёткой соскребая снег, налипший на стёкла кабины. В своём чёрном тулупе и чёрной шапке с длинными вислыми ушами он был похож на причудливого паука.

— Правее, правее рули! — заорал он вдруг, махая рукой перед кабиной. — Вправо! Schneller! Ослеп, что ли?

Похоже, из-за плохого обзора Карл не заметил большое поваленное дерево слева по борту. Если напоремся на него, можем застрять, а вслед за нами и весь караван.

Я взлетел с палубы и обогнал ковчег. Внизу промелькнули тёмные силуэты лошадей. Передних тащил под уздцы кто-то из людей Демьяна. Ещё один, обогнав остальных шагов на тридцать, как раз остановился возле поваленного дерева и махал руками, подавая знаки остановиться.

Сверху мне было видно, что это не единственное препятствие на нашем пути. Поперёк просеки валялось несколько деревьев, некоторые перегораживали её полностью. Как назло, это самая узкая часть дороги, буквально бутылочное горлышко. Дальше, стоит перевалить через холм, как просека резко расширяется, и дорога выходит на почти голый склон. А в километре за ним, на следующем холме — уже и сама крепость.

Уж не засада ли? Да нет, непохоже. Под самым боком у гарнизона?

«Чудотворец», наконец, замер, сбившиеся чуть в сторону лошади встревоженно фыркали.

Я подлетел к первому бревну, приземлился. Ствол был не очень толстый, с полметра в диаметре, но с торчащими во все стороны обломками веток, и к тому же наполовину заметённый снегом. Подступаться к нему было неудобно, так что я без затей рванул его Телекинезом, отшвырнул в сторону. Получилось эффектно — с треском, грохотом, каскадами снега с задетых деревьев. Правда, запас эдры заметно просел.

Со следующим бревном поступил так же. И со следующим. Однако, когда добрался до последнего, самого большого, пришлось остановиться.

Это была здоровенная сосна диаметром больше метра, и длиной больше пятнадцати. Ещё и упала неудачно — верхушку заклинило в развилке другого дерева, так что бревно зависло наискосок над землёй, как настоящий шлагбаум. Нет, в одиночку я такую махину не сдвину. Да и вообще, лучше разрубить ствол вон там, у правого края, а уже оставшуюся часть двигать.

Переключившись в боевую форму, я отрастил на правой руке длинный прозрачный клинок из эдры и несколько раз ударил по стволу.

Зар-раза! Это ещё и камнедрево! И похоже, лежит здесь уже как минимум пару дней, так что волокна успели здорово затвердеть. Тут обычными топорами не обойдёшься — только затупятся.

Подоспел Демьян, тоже окинул преграду хмурым взглядом.

— Ну что, похоже, надолго застряли? Вот ведь паскудство! До острога-то вон — рукой подать.

Острог отсюда и правда был как на ладони. Обширный, занимающий всю верхушку большого холма. Окружен не частоколом в один слой, а полноценными каменно-бревенчатыми стенами толщиной метра в три, не меньше — судя по тому, что поверху у них шли крытые галереи. По углам высились мощные стрелковые башни, в бойницах которых я разглядел пушечные стволы.

Серьёзная цитадель. Я, честно говоря, ожидал чего-то попроще. Но тут целый маленький городок, несколько сотен человек запросто разместиться могут. И это я ещё его точные габариты отсюда не вижу.

— Надо мамонтов подогнать, один не сдюжу, — вздохнул я, с досады ещё раз врезав по бревну, перегородившему дорогу. — Передай Боцману. А я пока попробую ствол вон там подломить.

— Погоди. Там, похоже, к нам уже отряд выдвинулся. Заметили, видно.

Я, щурясь от ветра, пригляделся. Действительно, со стороны крепости приближались дюжины две тёмных пятен, хорошо заметных на снегу. Всадники. Причем для простой разведки их что-то многовато.

— Ага, вижу. Предупреди Путилина. Я их пока встречу…

* * *

— Господа, ещё раз приношу извинения за… то недоразумение, что произошло между вами и моими людьми. Прошу понять — ситуация у нас напряжённая, все на нервах…

Голос коменданта раздавался в полной тишине. Остальные собравшиеся только сопели, время от времени искоса поглядывая друг на друга. Вообще, если бы для какого-нибудь словаря понадобилась бы иллюстрация к понятию «неловкое молчание», то можно было бы смело прикладывать фотографию этого кабинета.

Сам кабинет, к слову, меня удивил.

Внешние стены острога и то, что мы увидели за ними, настраивали на суровый, чуть ли не спартанский лад. Крепкие приземистые строения — бревенчатые и из здоровенных глыб дикого камня. Окна, забранные железными решётками и снабжённые ставнями толщиной в ладонь. Повсюду на крышах — наблюдательные площадки. Внутренние проезды замощены каменной брусчаткой, причём, несмотря на снегопады последних дней, все выскоблены почти дочиста. Похоже, дисциплина здесь царит железная.

Однако обиталище самого коменданта на контрасте с этой военизированной обстановкой выглядело, как дамский будуар посреди казармы. Убранство было не просто дорогим, а кричаще дорогим. Но при этом безвкусица полнейшая. Этакая цыганщина — сплошная лепнина и позолота, красный бархат, резные завитушки на полированной мебели, расписные обои на стенах. Правда, всё это явно повидавшее виды — стулья поскрипывали, мебельный лак потрескался, обои потемнели на стыках.

Особенно меня позабавила этакая «стена славы» слева от двери — полностью увешанная оружием, охотничьими трофеями, какими-то грамотами в позолоченных рамах. В самом её центре висела большая картина в вычурной золочёной раме. Что-то в стиле Рубенса — томно возлежащая на кушетке обнажённая дама весьма пышных форм, перед ней на столике — натюрморт, больше похожий на остатки роскоши после бурной пьянки.

Справа от этого шедевра висела башка здоровенного вепря с бешено выпученными глазищами. Слева — инсталляция их круглого языческого бубна и каких-то плетёных украшений, похожих на индейские «ловцы снов». Чуть выше — перекрещенные дуэльные пистолеты образца 18-го века.

Концептуально, ничего не скажешь.

Но ещё больше всё это безобразие контрастировало с самим хозяином.

Атаман Артамон Евсеич Стрельцов, комендант Тегульдетского острога, занимающий этот пост уже больше пятнадцати лет, выглядел мужчиной суровым и строгим. Лицо — хмурое, вытянутое — походило на морду языческого идола. Тёмный военный китель застёгнут под самое горло, над стоячим воротником белеет узкая идеально белая полоска. Подбородок гладко выбрит, седеющие усы, срастающиеся с бакенбардами, подстрижены как по линейке. Выражение лица такое, будто ему под нос поднесли

Судя по досье, переданному Горчаковым, Стрельцов был у предыдущего губернатора на хорошем счету. Считался человеком преданным, упорным, способным добиваться результата в любых условиях. И даже Дар у него был под стать — на основе Аспекта Укрепления. В общем, не человек — кремень. В моей старой жизни такого бы назвали «эффективным менеджером».

И, объективно говоря, он действительно неплохо справляется. По данным Горчакова, под началом Стрельцова осталось всего около сотни бойцов. А скорее всего, даже меньше. И с таким количеством он умудряется контролировать огромную крепость и окрестные территории, на которых проживает, в общей сложности, несколько тысяч человек. Уже этого достаточно, чтобы проникнуться к нему уважением.

Однако у меня почему-то не получалось. И дело даже не в том, что встретили нас как-то… через задницу.

Телеграфные и телефонные линии дальше Томска не шли, радио в этом мире пока находилось в зачаточном состоянии. Так что связь между таёжными крепостями поддерживалась по старинке — гонцы с бумажными письмами и устными донесениями топают ножками из пункта А в пункт Б. Но, как выяснилось, Горчаков никого из фельдъегерей в острог не посылал, даже для того, чтобы предупредить о нашем прибытии.

Так что нас совершенно не ждали. А завидев на опушке леса рядом с крепостью подозрительное движение, Стрельцов тут же выслал ударный отряд конницы.

И вот с ними-то как раз и возникло то самое «недоразумение», закончившееся откровенным мордобоем. Красноречивые следы которого можно было наблюдать у всех, кто сидел по правую руку от Стрельцова.

Это всё были его люди. Чернобородый, заросший от самых глаз есаул Тагиров. Пожилой уже, с сединой в бороде и обширными залысинами на лбу, есаул Зимин — как я понял, правая рука Стрельцова, его советник и заместитель. Ну, и есаул Погребняк — здоровенный детина, в отличие от остальных, одетый не в офицерский китель, а в какой-то совершенно разбойничий наряд с допотопной кольчугой и с медвежьей шкурой на плечах. Впрочем, у него и рожа была под стать. Если бы мы встретились где-нибудь в лесу и я не знал, что он один из офицеров Стрельцова — то принял бы его за грабителя.

Погребняк ещё и неф, с довольно сильным и неприятным Даром. Аспект Грома. Он даже меня умудрился так шарахнуть электричеством, что чуть не вырубил — Укрепление от боевой формы не помогло.

Собственно, из-за этого типа и разразилась перепалка там, на опушке. Всадники налетели на нас с ходу, с криками и пальбой в воздух, будто бригада омона в подпольный притон. Намеревались положить нас всех мордой в снег, а уже потом разговаривать. Меня, конечно, такой стиль общения не устроил. Но ещё хуже стало, когда на них огрызнулся кто-то из людей Демьяна. Присутствие Детей Зверя на людей Стрельцова подействовало, как красная тряпка на быка. Так что драка разразилась нешуточная. Хорошо хоть, без жертв обошлось.

Впрочем, ни о чём не жалею, и тем более вины не испытываю. Сам морды разбил — сам и подлечил потом, когда всё поутихло.

Но всё же «недоразумение» явно было не исчерпано, несмотря на дипломатические потуги Стрельцова. Его извинения звучали дежурно и неискренне, особенно на фоне зыркающих на нас вояк.

Путилин тоже, как мог, пытался сгладить углы, но он-то тоже лебезить ни перед кем не привык.

— Главное, что никто не пострадал, — проворчал он. — И, надеюсь, на этом инцидент будет исчерпан.

— И много у вас ещё упырей в отряде? — исподлобья разглядывая его, спросил Погребняк. Сидел он, скрестив руки на груди, и всем своим видом излучал враждебность и подозрительность.

— Много, — невозмутимо отозвался Аркадий Францевич, взглянув есаулу прямо в глаза. — Мало того, их вожак — Демьян Велесов по прозвищу Седой Волк, входит в наш штаб. Он достойный человек, а его подопечные играют важную роль в нашем деле.

Погребняк возмущённо фыркнул, но Стрельцов осадил его:

— Макар, помолчи! Разобраться надо…

— Чего тут разбираться-то? Они что же теперь, в остроге хозяйничать будут? Скажи ещё, хлебом-солью их встречать, псин сутулых?

— Макар! — Стрельцов вскочил и хлопнул по столу ладонью.

Повернулся к нам с Путилиным и Боцманом и добавил:

— Надо сказать, вопрос и правда серьёзный. С каких это пор Священная Дружина спелась с упырями? Вы ведь изничтожать их должны!

— Советую вообще воздерживаться от этого слова, — не выдержал я. — Сами они предпочитают зваться волками. Или Стаей. На худой конец — Детьми Зверя.

Тут уж все трое подручных Стрельцова подались вперёд, и я даже решил, что кто-то из них точно набросится на меня с кулаками. Даже пожилой Зимин, державшийся спокойнее и благоразумнее остальных, не смог скрыть гнева.

— Мы перед всяким отродьем ещё и расшаркиваться должны? — процедил он.

— А я знаю, почему этот щенок их защищает! — прищурившись, выпалил Тагиров. — Я же видел, как у него зенки горели по-звериному — там, в лесу. Признавайся, упырёныш! Ты же сам один из них!

Я усмехнулся.

— Нет. Я — кое-кто гораздо страшнее. Пересмешник.

Есаул осёкся, его товарищи тоже разом притихли. В кабинете вообще вдруг стало так тихо, что из угла начало доноситься сухое щёлканье маятника — там стояли старинные напольные часы высотой в человеческий рост.

— Вы так… шутить изволите, молодой человек? — наконец, холодно произнёс Стрельцов. — Это совершенно неуместно! И к тому же вклиниваетесь в разговор старших по званию. Аркадий Францевич, может, нам вообще переговорить один на один, без подчинённых?

— Не может, — отрезал Путилин. — И Богдан — не совсем мой подчинённый. В некоторых отношениях его статус выше моего. Он дворянин. Он нефилим, в конце концов. И я настоятельно советую прислушиваться к его мнению не меньше, чем к моему.

— Что ж, ладно… — с явным неудовольствием кивнул Стрельцов, попутно ещё раз грозно зыркнув на своих есаулов. Те, впрочем, пока заткнулись. — Я давно шлю прошения в Томск, и рад, что подкрепление, наконец, прислали. Это сейчас самое главное. Ну, а то, что в моё распоряжение поступила такая… необычная команда… Что ж, дарёному коню в зубы не смотрят.

— И снова вынужден вас разочаровать, Артамон Евсеич, — неумолимо продолжил Путилин. — Мы вовсе не поступили в ваше распоряжение. От его сиятельства Горчакова, нынешнего губернатора Томского, мы получили задание разобраться в вашей ситуации и оказать посильную помощь. Сразу

Комендант выслушал, не перебивая, но с таким видом, будто ему в это самое время сверлили зуб ржавым буром.

— Да, я прочёл распоряжение, которое вы привезли, — признал он. — Однако, полагаю, будет лучше, если наши люди будут действовать под общим началом. И, поскольку вы тут гости, логичнее, чтобы командование взял на себя я.

— Для начала давайте разберёмся, — предложил Путилин. — Ваши донесения я тоже читал. Вы настойчиво требуете подкрепления — людей, боеприпасы, оружие. Но очень туманно описываете саму суть проблемы. Неудивительно, что Вяземский игнорировал эти письма. Горчаков, кстати, тоже был настроен скептически.

— И очень зря!

— Так может, объясните, наконец, в чём дело?

Стрельцов, шумно втянув ноздрями воздух, опустился обратно на стул. Нервным движением расстегнул верхнюю пуговку на воротнике кителя.

— Что ж… Дело в том, что эта крепость — единственный оплот империи на три сотни вёрст вокруг. И если её не поддерживать — рано или поздно тайга нас проглотит.

— Вот уж не ожидал от вас столь поэтического вступления, — усмехнулся Путилин.

— Говорю, как есть. Ещё пять лет назад здесь служило четыре полноценных казачьих сотни. Помимо самого острога, нужно держать под контролем эмберитовые шахты и карьеры — они довольно протяжённые, и начинаются в пяти верстах к северу отсюда. Кроме того, мы постоянно патрулировали тайгу вниз и вверх по течению Чулыма. Защищали посёлки местных, выбивали опасных зверей и бандитов, сопровождали караваны на этом участке пути. Сейчас людей хватает лишь на то, чтобы удерживать саму крепость.

— Из-за чего гарнизон пришёл в упадок? Недостаток финансирования? Я слышал, что здешнее месторождение эмберита почти иссякло…

— Не совсем так. Да, самые крупные жилы выбраны. Спрос на гром-камень подскочил, электричество нынче в моде. Но эмберит — это ведь не руда, он потихоньку отрастает вновь. Поэтому дальние шахты уже года три как законсервированы — нужно дать им время восстановиться.

— А те, что остались?

— Эмберита там ещё много, но он сложнее в добыче. Кристаллы по-другому растут. Большими гроздьями, как виноград. Их сложнее отделять друг от друга, нужны толковые камнерезы, инженеры. Чуть ошибёшься, гроздь повредишь — и шарахнет так, что всю бригаду положить может. За последние два года мы уже человек пятьдесят шахтёров потеряли. Да и вообще желающих туда соваться поубавилось.

— А что мешает нанять толковых бригадиров?

— На какие шиши? — сварливо огрызнулся Зимин, хмуря седые брови. Стрельцов покосился на него, но замечания делать не стал. Наоборот, только кивнул.

— Вот именно. В лучшие времена за счёт поставок одного только гром-камня острог был прибыльным. Ну, и губернатор не скупился на содержание. А объемы добычи упали — за ними и всё остальное посыпалось. Ещё и к Ачинскому острогу тракт продолжили напрямую. Раньше-то все караваны ходили через нас, по реке. Круглый год, не только зимой…

— Так, с этим более-менее понятно, — прервал его Путилин. — Добыча эмберита захирела, финансирование вслед за ним, гарнизон усох. Но тут мы вам ничем не поможем. Что ещё стряслось-то? Что там за Ванька Кречет у вас буянит? Откуда взялся?

— Да пёс его знает. Люди разное болтают, одна история краше другой… — поморщился Стрельцов.

— Сам он себя вообще потерянным потомком Петра Великого называет, — добавил Погребняк. — Самозванец хренов!

— Сколько у него людей? — спросил я. — И вообще, откуда он их набирает?

— Он с собой уже привёл не меньше двух сотен. А то и трёх. А дальше его банда только растёт. Вокруг острога — много поселений. Когда добыча эмберита шла в полную силу — рабочие селились поближе к шахтам, обрастали семьями, родственниками… В общем, там с десяток деревушек образовалось, некоторые большие, человек на двести. И это не считая мелких заимок. И чулымских улусов.

— А чулымцев, кстати, сколько? И кто у них главный?

— Да кто ж их считал, — поморщился Стрельцов. — В каждом улусе — по несколько десятков человек. Родовая община. И таких вдоль всей реки — десятки. Они все вроде как сами по себе, единого вождя у них нет. Но есть какие-то не то старейшины, не то шаманы…

— Я так понял, с чулымцами тоже ситуация напряжённая? — уточнил Путилин. — А с ними-то из-за чего?

— Дикари есть дикари. Они уважают только силу. И как почуяли, что хватка ослабла — начали наглеть. Оброк собирается едва наполовину. В заготовке продовольствия они нам почти перестали помогать. Да и вообще — стараются избегать. Иные даже огрызаются при встрече.

— Погодите-ка, — вмешался я. — Оброк?

— Да, так ещё с самого основания острога заведено. Все окрестные поселения платят нам за защиту. Не деньгами, конечно. Пушниной, эмберитом, карбункулами таёжных тварей… Да всем, чем тайга богата. Чулымцы ведь охотники и рыболовы отменные.

— Платят за защиту… От кого?

— Что за вопросы? От бандитов. От чудовищ лесных. Места здесь небезопасные, это вам не Томск.

— Но это же их земля. Как-то же они справлялись и до вас?

— Ты на что это намекаешь? — набычился Погребняк.

— Просто рассуждаю, — примирительно поднял я руки.

— Ага. Только рассуждения твои — в аккурат как у Ваньки Кречета! Тот тоже местным такую тёплую водичку в уши льёт. Говорит — царь далеко. Зачем оброк платить, зачем защиты от солдат ждать, когда можно и самим управиться. Дескать, в тайге все друг перед другом равны.

— Ну-ну, — хмыкнул Зимин. — Однако ж сам себя атаманом объявил.

— И давно он так… баламутит? — кашлянув, спросил Кабанов, впервые вмешавшись в беседу.

— Где-то… с полгода назад объявился, — ответил Погребняк, обернувшись к товарищам за подтверждением. — Прошлой зимой.

— Он и раньше тут шастал, — поправил его Зимин. — Года три-четыре назад мелькал, но с небольшой бандой, и позапрошлой зимой. Доставлял хлопот, но терпимо. А тут вернулся с целым войском.

— Откуда пришёл? — продолжал допрос Путилин.

— Никто не знает точно, — ответил Стрельцов. — Откуда-то с востока, из самых дебрей. И сейчас стал гораздо наглее. На саму крепость покушается. И поскольку людей у него в разы больше… У него может получиться.

— Он ведь неф, не так ли? — уточнил я. — Дайте-ка угадаю. Аспект Воздуха? Потому

— Мимо! — фыркнул Погребняк.

Стрельцов же, нахмурившись, добавил:

— Дар у него точно есть. Но не воздух. Наоборот — что-то с землёй связанное. Я бы даже сказал — с камнем.

Хм… Очень редкий Аспект. И самые известные его носители — это, действительно, династия Романовых и её побочные ветки, в том числе от внебрачных детей. Неудивительно, что Кречет решил разыгрывать эту карту.

— Ну, а чего он вообще хочет-то? Зачем ему острог захватывать?

Вопрос мой был вроде бы простым, но Стрельцов ответил не сразу. Есаулы его тоже нахмурились.

— Да пёс его знает… — наконец, снова выругался сквозь зубы комендант. — Будь дело несколько лет назад — я бы сказал, что склады разграбить хочет. Но сейчас… Все местные знают, что здесь и брать-то нечего. Грузов с большой земли мы по полгода не видим, а то и больше.

— Но всё же рвётся он сюда, — мрачно добавил Зимин. — Всерьёз рвётся. Может, конечно, и сам верит во все эти бредни свои про братство таёжное. И хочет не просто банду, а целый вольный город основать.

— В трёх днях пути от Томска? — скептически хмыкнул Боцман. — Это надо быть тупым, как валенок. Его ж вышибут отсюда сразу, как прознают.

— Да как сказать… — мрачно возразил Стрельцов, побарабанив пальцами по столу. — Крепость на совесть выстроена, оборону может держать против многотысячного войска. А помощи из Томска в последнее время ждать не приходится. Ещё и война…

Он кивнул на стопку старых газет, лежавших на краю стола. Впрочем, это для нас старых, а сюда-то они доходят с опозданием. Верхний номер был от конца ноября, и на передовице как раз красовалась статья о начале боевых действий в Европе.

— Ну, а где у него логово? — спросил я.

— Пока не знаем.

— Как это? У него же несколько сотен человек! Не может же он так запросто спрятаться?

— Говорю же — людей не хватает катастрофически! — раздражённо отозвался Стрельцов. — И тем, что есть, приходится почти безвылазно торчать здесь, в крепости. Я посылал отряды на разведку. Пробовали и через местных что-то разузнать… Кончалось всё это плохо.

— А Кречет всё наглеет, — добавил Зимин.

— Да. Шахтёров он окончательно на свою сторону переманил. Добыча эмберита встала. А теперь они мне ещё и ультиматумы выдвигают.

— Какие ещё ультиматумы?

— Забастовку объявили. И требуют, чтобы я сам явился к ним на переговоры. Ждут каждый нечётный день, с полудня и до темноты. В Гремучей Пади. Это большой эмберитовый каньон, вёрст десять отсюда.

— Ну, а вы что? — спросил Путилин.

— Что, что! Я похож на идиота — голову в капкан совать? Это точно Кречет их подзуживает. Хотят выманить нас подальше из крепости.

— Но, кстати, вы очень удачно сегодня подъехали, — вдруг оживился Зимин. — На ночь глядя, пурга ещё эта… Вряд ли шпионы Кречета вас заметили.

— И?

— Нас теперь вдвое больше, к тому же у вас много нефов. Это меняет баланс сил. Можно устроить свою засаду, — подался вперёд Стрельцов. — Главное — это постараться захватить или убить самого Кречета. Обезглавить эту банду. Дальше легче пойдёт. Но действовать нужно быстро, чтобы не потерять эффект неожиданности.

— Точно! — поддакнул Погребняк. — Завтра как раз девятое, они нас ждать будут. Вот тут-то мы всех зачинщиков и прихлопнем!

— Полегче, полегче, господа! — Путилин поднялся со своего места. — Учтите — мы тут вам не карательный отряд.

— Об этом речь и не идёт, — успокоил его Стрельцов, не обращая внимание на презрительно фыркнувшего Погребняка. — Мы проведём переговоры с забастовщиками. Вас они не знают, и можно представить вас как посланников губернатора. Выслушаем их требования, пообещаем передать наверх. Тем более мне и так понятно, чего они просить будут.

— И чего?

— Да уже не первый год об этом ноют. Снижение норм добычи. Повышение зарплаты. Выплаты за погибших и раненых членов семей. Проблем за последние три года накопилось много.

— Горчаков это предвидел. Поэтому мы привезли двадцать тысяч рублей серебром.

— Маловато, — вздохнул Зимин.

— Зато живые деньги, — с заметным оживлением возразил Стрельцов. Его мрачная физиономия, кажется, впервые за весь разговор хоть немного смягчилась. — Все долги по выплатам мы, конечно, разом не закроем. Но здорово разрядим обстановку.

— Давайте так, Артамон Евсеич, — резюмировал Путилин. — Мы готовы прикрыть вас на переговорах и защитить от возможной засады. Но утро вечера мудренее. А наш отряд здорово вымотался с дороги. Давайте подробнее обговорим всё завтра, перед тем, как выдвигаться. Время у нас ещё будет.

— Да, конечно. Устраивайтесь пока поудобнее. Зимин и Тагиров вам помогут, бани сейчас подготовят, погреетесь с дороги. Но завтра, как рассветёт — жду вас у себя. Нам много надо обговорить.

Все с плохо скрываемым облегчением поднялись. Погребняк первым выскочил из кабинета, даже не попрощавшись. Я же задержался, подойдя к столу Стрельцова.

— Кстати, хотел спросить вас насчёт вот этого…

Я положил на стол тёмную, покрытую рунами стрелу с древком из камнедрева.

Комендант бросил на неё короткий взгляд и замер. Есаулы его, уже двинувшиеся на выход, тоже задержались. Повисла странная тягучая пауза.

— И где вы это взяли? — наконец, спросил комендант.

— Фамилия Ребров вам о чём-то говорит? Когда я видел его в последний раз, из него торчало с дюжину таких штук.

Стрельцов ещё больше помрачнел, Тагиров выругался себе под нос.

— Что ж… Это лишь подтверждает мои слова о том, что в тайгу соваться всё опаснее.

— Ну, а если конкретнее? Весь отряд Реброва вырезали подчистую. Причём всего в дневном переходе от Томска, рядом с Торбеевской заимкой. Есть идеи, кто это мог быть? Неужто тоже люди Кречета?

— Кто знает… — уклончиво ответил комендант. — Те края — уже не моя территория. А лиходеев сейчас хватает.

— А что ваш есаул вообще там делал? Далековато забрался от крепости.

— Он… уже не мой есаул.

Видно было, что Стрельцов не собирается распространяться на эту тему, так что я пока не стал давить. Но про себя отметил, что дело нечистое.

— Хорошо. Увидимся завтра, Артамон Евсеич. А пока — воспользуемся вашим гостеприимством.

Комендант выдавил из себя подобие улыбки.

— Договорились. И… добро пожаловать в

Глава 8

Раньше я к бане относился довольно прохладно. Но ничто так не заставляет её полюбить, как сибирская зима. А уж после четырёх дней пути по морозу и бездорожью жарко натопленная парная — это просто маленький филиал рая на земле.

Похоже, что местные были такого же мнения, потому что к обустройству бань в остроге подошли со всей серьёзностью и обстоятельностью. Их тут было несколько видов. И совсем маленькие, представляющие собой бревенчатые срубы где-то метра три на четыре. И большие солдатские помывочные на добрую сотню человек — с каменными лавками, водопроводом и общей парной с полками, лесенкой уходящими к самому потолку. Имелась, как выяснилось чуть позже, и отдельная баня для высших чинов — её тут называли «гостевой».

Основная часть нашего отряда разместилась в одном из казарменных корпусов — длиннющем двухэтажном здании недалеко от главных ворот, выходящих на юг, к реке. Из-за того, что гарнизон крепости за последнее время сократился в разы, свободных мест было хоть отбавляй. В конюшнях тоже, так что наших лошадок, ездовых собак и мамонтов мы разместили с комфортом. Сами ковчеги и прочий транспорт аккуратно припарковали рядом с казармой, на обширной площадке, предназначенной, видимо, под плац.

Все эти приготовления проводили уже в полной темноте, но ложиться спать было ещё рановато. Так что предложение коменданта попариться отряд воспринял с энтузиазмом. Ну, а кто-то уже разведал и про местный кабак, который назывался «Медвежий угол». Кабанов, правда, приказал без нужды не отходить от «места дислокации», но я подозревал, что послушались его далеко не все. Например, взвод Орлова вовсе держался особняком, и даже ковчег «Даниил» поставили поодаль от остального нашего транспорта.

Часам к девяти вечера появился Зимин с отдельным приглашением в «гостевую» баню. Мы с Путилиным поначалу хотели отказаться. Но заместитель коменданта привёл весомый довод.

— У вас ведь, как я посмотрю, и дворяне в отряде, и барышни. Не будут же они в общей солдатской бане мыться? А в гостевой — несколько раздельных парилок, и бассейн, и нумера для отдыха…

Барышни наши этим рассказом соблазнились, за исключением Дарины. И Софья Коржинская поначалу отказывалась, но её уговорила Лебедева, убедив, что так можно будет быстрее вылечить простуду. Даже к Орлову постучались, но в ответ показался только слегка заспанный механик и сказал, что весь отряд Феликса куда-то ушёл ещё полчаса назад.

Эта самоволка здорово разозлила Кабанова, и он обещал обязательно «отчехвостить пижона». Но я испытал даже некоторое облегчение. Феликс все четыре дня пути почти не попадался мне на глаза, и меня вполне устраивало, если это продолжится и дальше.

По дороге Полиньяк со свойственным ему любопытством забрасывал Зимина вопросами. И это было очень кстати — пока он отвлекал есаула своей болтовнёй, я расставил с десяток «глаз» с помощью Аспекта Ткача. В идеале, конечно, повесить их повыше, под крышами зданий, и надёжно заякорить на материальную основу, подпитываемую кусочком эмберита. Но сделать это незаметно не получилось бы, так что я просто лепил их из чистой эдры. Хватает таких конструктов обычно не больше чем на несколько дней, дальность действия и качество изображения тоже оставляют желать лучшего. Но для начала хватит.

Эта прогулка стала для нас удобной возможностью получше изучить крепость изнутри. И то, что мы видели, действительно вызывало много вопросов.

— Мрачновато у вас тут, — поёживаясь то ли от ветра, то ли от впечатлений, пробормотал Полиньяк. — Толстые стены, окна с решётками… Больше похоже на тюрьму, чем на казармы.

— Так это и есть бывшая тюрьма, — хмыкнул Зимин. — Острог изначально был построен как каторга и темница для особо опасных. И на добыче эмберита тоже работали каторжане да крепостные. Полностью на вольных перешли лет двадцать назад.

— Почему?

Зимин неопределённо пожал плечами.

— Так ведь… Всё течёт, всё меняется. Крепостное право отменили давно. А с каторжанами… Мороки много. Мы слишком близко к Томску. Всегда есть соблазн сбежать. Да и в целом, каторжных нынче только на угольные шахты отправляют или лес валить. К эмбериту их подпускать — себе дороже. Особенно этих, политических. Так и норовят из чего угодно бомбу сварганить.

Боцман, для которого тема революционеров почему-то была болезненной, лишь неодобрительно фыркнул.

— Этих гавриков я бы вообще в отдельные тюрьмы ссылал, чтобы остальных не баламутили. А то и к стенке их всех. Зараза хуже окопных вшей!

Зимин ему охотно поддакнул, и какое-то время два старых вояки упражнялись в сквернословии. Но мне это быстро наскучило, и я их направил в другое русло.

— Так а что нынешние камнерезы? Все вольные? И что, много желающих? Работа-то, как я понял, опасная…

— Это да. Чтобы эмберит с жилы срезать, да потом обработать правильно — на то особый навык нужен. Свежие кристаллы чуткие. Чуть ошибёшься — и эдра наружу рвётся. Потому камнереза узнать легко — у них у всех то морды обожжённые, то пальцев на руках не хватает.

— Но всё равно идут на это? — удивилась Лебедева. — Но ради чего?

— Ну, белоручки сюда, в Сайберию, не суются, — хмыкнул, поправляя усы, Зимин. — Да, риск большой. Зато тут можно сорвать куш, вернуться на большую землю и там уже, как сыр в масле кататься.

— Да-да, навидался я за свою жизнь таких вот катальщиков, — проворчал Кабанов. — До ближайшего кабака дорвутся, а там — гуляй, рванина. За пару недель проматывают всё, что заработали. Кто-то по пьяному делу и в драку ввязывается. А там уж — или нож под рёбра получит, или сам кому голову проломит. И возвращается на восток уже в кандалах.

— Таким туда и дорога, — без всяких сантиментов отрезал Зимин. — Ума нет — считай, калека.

Наша компания шла кучно, занимая почти весь проход между зданиями. Поэтому, если кто-то из местных попадался по дороге, то ему приходилось потесниться. Я заметил, что взгляды, которым нас провожали, были самыми разными. В большинстве — заинтересованные, но это понятно, новые лица в остроге наверняка редкость. Но кто-то смотрел затравленно, кто-то — с тревогой, кто-то — со скрытой надеждой.

В целом атмосфера в крепости была какая-то неуютная, почти гнетущая. Может, конечно, прав Полиньяк — просто сами здания здесь настраивают на довольно мрачный лад. Но всё же — ни одной улыбки на лицах прохожих я не заметил за всё время. А вот наоборот, косых взглядов, недовольного

Мы завернули за угол, и на крыльце отдельно стоящего бревенчатого дома со светящимися окнами наткнулись на настоящую потасовку. Кажется, кого-то буквально вышвырнули на улицу. Бедолага, пролетев пару метров, покатился по снегу, потеряв шапку с пришитой к ней дюжиной беличьих хвостов. Но на удивление быстро очухался и пополз на четвереньках обратно. Взъерошенная голова его была словно присыпана пеплом — волосы были седыми не полностью, а будто бы пятном, начинавшимся где-то на макушке.

— Ай-яй, зачем дерёсся? — укоризненно прогнусавил он, подбирая шапку. — Улыс мало-мало пей, Улыс камень давай, шкуры давай, долги отдавай…

— Ага, ищи дурака! — буркнул мужик, который его, собственно, и вышвырнул — бородатый здоровяк с таким круглым выпирающим пузом, что стеганая фуфайка на нём, кажется, не сходилась в принципе. За его спиной из-за приоткрытой двери доносился характерный гомон. Я разглядел в полутьме потемневшую от времени вывеску с надписью «Медвежий угол».

Вот, значит, какой он — единственный, а потому и самый популярный местный кабак.

— Сказал же, чтобы духу твоего здесь больше не было, Шестипалый!

— Улыс всегда долги отдавай… — повторил старик с неожиданной гордостью, натягивая шапку, но так и не вставая с колен.

Одет он был в какую-то невероятно потрёпанную и замызганную шубейку, кажется, сшитую сплошь из лоскутов разного меха. Была она настолько бесформенной, что, сидя на земле, он становился похож на кучу мусора, из которой торчало тёмное сморщенное, как печёное яблоко, лицо с глазами-щёлками и жидкими длинными усами, свисающими ниже подбородка. Нос у него был примечательный — раздутый, как картофелина, и такой красный, будто его специально свеклой натёрли. Кажется, ещё немного — и светиться изнутри начнёт, как лампочка.

Но при всей неказистости этого мужичонки я сразу разглядел в нём Дар. Сыроватый, с плохо оформившимися внутренними энергетическими структурами. Но довольно сильный и непонятного для меня Аспекта. Аура его была похожа на фонтан, струящийся сверху вниз и уходящий в землю.

— Да ты за прошлый раз теперь в жизнь не рассчитаешься! Чуть не сжёг меня, антихрист!

Заметив нашу группу, трактирщик подобрался, изменился в лице.

— Вечер добрый, Гордей Гордеич! — поклонился он Зимину. — Вы, никак, к нам ещё гостей томских ведёте? Знал бы — сказал бы Глашке хоть полы подмести.

— Что значит «ещё»? — сварливо поинтересовался есаул. — Ты кого-то уже привечаешь?

— Молодой князь тут с сотоварищами разместились. Да ещё несколько человек, из тех, что с обозом пришли.

— Пущай отдыхают. А ты проследи, чтоб никто из наших на них не рыпнулся. Головой отвечаешь!

— Конечно, конечно, Гордей Гордеич! — трактирщик поклонился и скрылся за дверью, напоследок зло зыркнув в сторону старого бродяги, который всё ещё ошивался возле крыльца.

— И ты тоже держись от гостей подальше, Шестипалый, — сурово буркнул тому Зимин. — Ты вообще откуда вылез-то? Давненько тебя не видать было.

— Улыс тайга ходи, добычу приноси. Долги отдавай.

— Ну-ну. Дело хорошее. Если только опять в запой не уйдешь.

— Улыс сегодня совсем мала-мала пить, — возмутился бродяга, но его заплетающийся язык выдавал его с потрохами. — А Ван Ваныч ругайся, по носу бей. Обидно, ай-яй!

— Ладно, не жалобись, — отмахнулся от него Зимин. — Спать уже иди, неча по острогу шататься. В казармы не суйся, там сегодня гостей много. К Акулине моей лучше зайди, она тебе на печке место выделит. Погреешь косточки.

— Ай-яй, спасибо! Начальника лицо хмурый, колючий, а сердце добрый!

— Топай уже отсюда, от греха! — прикрикнул на него есаул, и Улыс, как-то странно, будто на ходулях, вразвалочку устремился по улице, что-то пьяно напевая себе под нос.

— Эх… Более талантливого изыскателя и следопыта в жизни не встречал, — проводив его взглядом, немного сконфуженно, будто извиняясь, сказал Зимин. — Эмберит за версту чует, и зверя любого выследить может. Но это когда трезвый. Как до бутылки доберётся — так всё, амба. Как обезьяна с динамитной шашкой.

— А почему шестипалый-то? — спросил Полиньяк. — У него лишние пальцы?

— Ага, лишние! — фыркнул Зимин. — У него их всего шесть и осталось, по три штуки на каждую руку. А на ногах и вовсе ни одного.

— Ой-ёй! Как же он так? Зверь какой напал? Или тоже… из-за эмберита?

— Да кто ж его знает. Спрашивать его бесполезно — он каждый раз новые небылицы про это плетёт. Но, как я подозреваю — просто заснул по пьяни на улице, вот и отморозил всё к едрене фене.

— А он тоже из местных? Чулымец?

— Нет. Из какого-то дальнего племени, никто толком и не знает, откуда. Но в наших краях давно. Я здесь двадцать лет служу, и когда только приехал, его здесь уже каждая собака знала. Правда, он, как в тайгу уходит, может пропадать надолго. Думаешь, ну на этот раз всё, сгинул старый Улыс. А потом он вдруг объявляется, как ни в чём не бывало.

Зимин обернулся вслед Шестипалому и задумчиво добавил:

— Надо, кстати, потолковать с ним. Где шастал, чего видел. Может, чего знает и про Кречета…

— Хорошая мысль! — оживился Путилин.

— Да нет, вы-то идите, отдыхайте. Я сам. У меня к этому старому пройдохе свой подход. Чужие его только спугнут.

— Уверены?

— Конечно. А баня — вон она, в конце улицы, не ошибётесь. Дом с колоннами. Там вас Прохор уже ждёт. Всё покажет, расскажет. Ну, а если захотите — можете для начала в «Медвежий угол» заглянуть.

— И как заведение? Рекомендуете? — усмехнулся Путилин.

— Это уж сами решайте, — хохотнул в ответ Зимин. — Ну, а если что не понравится — не обессудьте. До ближайшего соседнего кабака — вёрст триста с гаком во-он в ту сторону.

* * *

От похода в «Медвежий угол» мы всё же воздержались. А вот гостевая баня нас впечатлила и даже удивила. Выстроена она была явно с закосом на римские термы. Само здание — каменное, даже с четырьмя колоннами на входе. Внутри — здоровенный главный зал с прохладным бассейном в центральной части, обложенным камнем. В дальнем конце зала — жаркий камин, рядом — кресла для отдыха и стол человек на двадцать, явно повидавший немало шумных празднеств.

Слева от зала располагались парные — большая и несколько маленьких, а также

— Да уж… Красиво жить не запретишь, — пробормотал я.

Фраза всплыла в мозгу сама собой, и скорее всего, была каким-то крылатым выражением из прошлой жизни. Но пришлась к месту — Кабанов одобрительно крякнул, Путилин усмехнулся. Только Демьян и Колывановы, кажется, чувствовали себя в этих хоромах неуютно — хмурились и раздували ноздри, будто почуявшие хищника псы.

Впрочем, некоторую неловкость поначалу испытывали не только они. Но это потому что обставлено это заведение было примерно в том же духе, что и кабинет коменданта. А у Стрельцова было весьма своеобразное представление о красоте и уюте — кажется, он норовил каждый квадратный метр пространства украсить какой-то лепниной да завитушками. Чтобы, значит, дорого-богато. Плюс имел явные пристрастия к неуместной обнажёнке. И ладно бы, если дело обходилось лишь голозадыми ангелочками и нимфами на лепнине. Но над камином красовалась исполинских размеров картина, похоже, того же пера, что и в кабинете. Только на ней светили пухлыми телесами уже сразу три дамы, возлежащие на необъятной кровати и томно лакомящиеся виноградными гроздьями.

Особенно впечатлил этот шедевр братьев Колывановых. Данила замер столбом и смотрел на неё, не отрываясь. Илья, хихикая, пихнул его локтем в бок, но он этого даже не заметил. Старший, Нестор, тоже поначалу уставился на картину ошалевшим взглядом, но через несколько мгновений опомнился и зло сплюнул в сторону.

— Фу, срамота!

Встретил нас расторопный говорливый мужичок по имени Прохор — босоногий, одетый лишь в просторную льняную рубаху и такие же штаны. Выскочил он откуда-то из подсобки, раскрасневшийся, с прилипшей к спине рубахой — явно только что проверял, как там в парилке.

— Добро пожаловать, гости дорогие! Заходите, располагайтесь! Чем бог послал, как говорится…

Наша скованность как-то быстро и незаметно прошли. Прохор и его помощница Марфа — такая же приветливая и розовощекая женщина средних лет — действовали быстро, ловко, с задором, но как-то ненавязчиво. Я и опомниться не успел, как спустя какое-то время обнаружил себя восседающим в кресле у камина в одной простыне, повязанной на античный манер, весь распаренный, с прилипшими к коже березовыми листками и с огромной кружкой медовухи в руке.

— Пробуйте, пробуйте, — усмехался Прохор. — Это конечно, не ваше городское пиво из стеклянных бутылок. Но, по мне, это даже вкуснее. Сами варим, из дикого мёда.

— Да у вас тут прямо шик да блеск, — усмехнулся Кабанов, тоже отхлебнув пряного сладкого напитка. — Будто и не в остроге сибирском, а где-то в торговых банях. Вот уж не подумал бы на Стрельцова. С виду-то мужик суровый — рожа такая, что от одного вида молоко скиснет.

— Да он-то редко здесь бывает, — хохотнул Прохор. — Первый раз за полгода топим. Вот раньше, бывало, частенько гостей привечали. Торговые люди ведь сюда постоянно заезжали. Пушнину скупали у местных охотников, ядра звериные, эмберит да прочую добычу. Народу в крепости всегда полно было. Так что и у нас, и в «Медвежьем углу» отбоя не было.

— И что изменилось?

— Да… как-то всё помаленьку угасает, — почесав в затылке, вздохнул Прохор. — Раньше-то с эмберитовых шахт каждые две недели обозы отправляли в Томск. А обратно они шли уже с городскими припасами. Ну, а с этой оказией и весь прочий люд прилипал. Но потом с гром-камнем туговато стало. Обозы стали раз в месяц, потом в два… И в Ачинск через нас всё меньше народу ходит, как прямой тракт-то через тайгу проложили. Говорят, даже железную дорогу собираются туда тянуть. Тогда путь по реке и вовсе захиреет.

— Ну, про железку Вяземский уже последние лет десять планы строил, — покачал головой Кабанов. — Но пути-то проложить немудрено. А вот чтобы защищать их, надо прорву солдат содержать. Ему самому накладно. Он всё добивался, чтобы император из казны деньги на это выделил. Но так и не уговорил.

— Потому что Романов понимал, что железная дорога только ещё больше власть Вяземского укрепит, — подключился к разговору Путилин. — Да и Демидов всем этим прожектам палки в колёса ставил. Но вообще, если бы не вся эта грызня между нефилимскими кланами — давно бы уже дорога была, хотя бы до Ачинского острога. А может, и дальше.

— Ну, про такие мечты я смолоду слышу, — усмехнулся Боцман. — Даже название для них давно придумали — Транссибирская дорога. И чтобы пронзала она, как стальная жила, всю Сайберию до самого Японского моря.

— О, это было бы грандиозно! — воскликнул изрядно захмелевший Полиньяк. — Представляете — пышущие жаром эмберитовые паровозы, несущие поезда сквозь ледяные пустоши! Безжалостная природа, покорившаяся воле человека и его техническому гению!

Большинство слушателей встретили его пламенную речь скептическими усмешками.

— Эх, юноша, если бы всё было так просто… — вздохнул Кабанов.

Прохор с Марфой вскоре удалились, предупредив, что, если что, можно будет разыскать их в пристройке, примыкающей к бане справа.

— Печи горячие, на жар-камне, до утра не остынут. Так что отдыхайте, никто вас не побеспокоит.

И мы действительно расслабились. Даже Демьян и Колывановы, до последнего сидевшие настороженно, будто цепные псы, понемногу оттаяли. Компания наша разбрелась по разным закоулкам бани, тем более что места здесь было в избытке — тут и человек тридцать можно было разместить.

Путилин с Кабановым азартно резались в бильярд, Коржинская с Лебедевой, элегантно обернувшись в простыни, расположились за карточным столом и, кажется, делали какие-то гадальные расклады. Нестор с Демьяном тоже расположились в комнате отдыха и о чём-то тихо толковали за медовухой.

Больше всего шума было от Полиньяка. Илья с Данилой, похоже, поставили себе целью научить француза париться по-настоящему. Бедняга вываливался из парной весь красный, как варёный рак, и спасался в прохладном бассейне. Варвара со смехом наблюдала за этим и пыталась заступаться за жениха, но братья были неумолимы. Жак пытался сбежать от них с помощью Дара, но его невидимость мало помогала в замкнутом пространстве, тем более против нефилимов-оборотней со звериным нюхом. В итоге это перешло в дурачество и игру не то в жмурки, не то в прятки, когда Варя с братьями искала Жака, брызгая во все стороны

Мы с Радой в какой-то момент устали от этой суеты и укрылись в дальнем закутке бани. Там за дверью обнаружился отдельный кабинет со своей парилкой и небольшим бассейном-купелью с тёплой водой. Здесь царил полумрак, рассеиваемый лишь тусклым светом ламп с изрядно подсевшими кристаллами солнцекамня. Но нам это не мешало. Даже наоборот.

Погревшись в парной, я с наслаждением погрузился в воду. Оперся спиной о стенку купели, расслабился, придерживаясь раскинутыми в сторону руками за скрытые под водой поручни.

Рада вышла за мной чуть позже — обнажённая, разгорячённая, с прилипшими к телу мелкими листками от банного веника. Волосы её прилипли к лицу мокрыми прядками. Остановилась перед купелью, замерев будто в нерешительности. Её кожа блестела в полутьме, будто покрытая маслом, и кажется, даже немного светилась изнутри. Я невольно замер, любуясь ею — её тонкой точёной фигуркой, плавными изгибами, лукаво-смущённой улыбкой, взглядом влажных колдовских глаз…

Мой взгляд невольно цеплялся и за пульсирующее внутри ядро дремлющего Дара. По спине забегали мурашки, словно при виде огромного хищника. Эта мощь, скрывающаяся внутри неё, так не вязалась с хрупким юным телом. Я снова поймал себя на мысли, что боюсь того момента, когда Раде снова придётся применить Дар на полную мощь. Да, мы оба готовимся к этому. Но всё же в прошлый раз это едва её не убило. Кто знает, выдержит ли она следующий.

Рада, наконец, скользнула в воду — плавно, без всплеска, будто растворилась в купели. Вынырнула уже рядом со мной, и я обнял её, притянул к себе, даже сквозь прохладную воду ощущая жар тонкого гибкого тела.

— Я соскучилась, — шепнула она, почти касаясь губами моего уха.

— И я, — тут же ответил я.

Мы не расставались ни на день, и даже в походе были всегда рядом. Но, несмотря на то, что в ковчеге у нас была своя маленькая каютка, сложно было чувствовать себя по-настоящему наедине друг с другом. Может, конечно, со временем привыкнем. Но пока это был наш первый за последние несколько дней шанс.

Которым мы и воспользовались.

К остальным мы вернулись нескоро, но, кажется, нашего отсутствия никто не заметил. Впрочем, в общей зале к тому времени остался только Кабанов с Ильёй Колывановым — они были уже одеты и резались в карты за компанию с вернувшимся Прохором. Жак с Варей и Путилин с Лебедевой отдыхали где-то в комнатах и, я так подозреваю, их тоже пока не стоило беспокоить. Демьян же и старшие Колывановы, по словам Прохора, ушли куда-то ещё час назад.

— Мы тоже понемногу будем собираться, — сказал я. — Не здесь же ночевать.

— Отчего ж? В тех комнатах справа кровати хорошие, и белье чистое постелено, — возразила Марфа, как раз убиравшая лишнюю посуду со стола.

Мы переглянулись с остальными, и я покачал головой.

— Нет, пожалуй, мы вернёмся к себе. Так привычнее. Только подождём остальных.

— Ага. Я как раз отыграться успею, — поддакнул Илья, с хитрой миной поглядывая в свои карты.

Марфа, подхватив поднос с посудой, потащила её куда-то к выходу. Приостановилась у окна, с беспокойством прислушиваясь. Попыталась что-то разглядеть сквозь изморозь на стёклах.

Илья тоже встрепенулся — похоже, что-то уловил своим обострённым слухом. Я тоже, даже не переключаясь в боевую форму, различил доносящийся снаружи отдалённый звон колокола и какие-то выкрики.

— Неужто пожар? — всплеснула руками Марфа.

— Да ну, вряд ли, — отмахнулся Прохор. — Это гарнизонный колокол тревогу бьёт. Но, видно, и правда стряслось что-то.

Он, накинув тулуп, шапку и безразмерные валенки, выскочил на улицу. Мы с Радой тоже отошли, чтобы одеться. Когда вернулись, все наши были уже в сборе. Ильи не было видно — он, похоже, выбежал раньше, чтобы выяснить, в чём дело.

Входная дверь скрипнула, распахиваясь настежь. Илья ввалился внутрь, запыхавшийся, поправил съехавшую на лоб шапку.

— Ну, что там? — нахмурился Боцман, нервно поправляя повязку на глазу. — Неужто общая тревога? Кто-то на острог прёт?

— Да не, — выдохнул Илья. — Но облава идёт по крепости. Лазутчика ищут. И это… Вроде как старшего есаула убили. Ну, того, что нас сюда провожал.

Марфа вскрикнула, тут же зажав рот ладонью. Прохор матюкнулся, но тут же спохватившись, торопливо перекрестился.

Мы с Путилиным переглянулись и, не сговариваясь, первыми выскочили на улицу.

Глава 9

Крепость напоминала растревоженный муравейник. По проходам между зданиями беспорядочно метались пятна света от фонарей, топот ног и разноголосые выкрики сливались с хлопаньем дверей, скрипом снега, лаем собак и монотонным, как зудение комара, звоном сигнального колокола где-то на башне внешней стены.

Путилин шагал так стремительно и размашисто, что обогнал меня на несколько шагов.

— Скорее, в штаб! — бросил он через плечо. — Нужно чтобы наши оставались на своих местах. Как бы кто не попался под горячую руку.

— Понял. Я вас догоню!

Сам я свернул в сторону «Медвежьего угла», вспомнив про то, что там оставался Орлов и ещё несколько наших людей. Может, конечно, они уже вернулись к казарме, но проверить стоило.

И, кажется, я подоспел вовремя.

Крики и несколько выстрелов я расслышал ещё на крыльце, и это не было похоже на обычный кабацкий гомон. Перекинувшись в боевую форму, я ринулся внутрь, чуть не сорвав двери с петель. Взвизгнула какая-то женщина, едва не попавшая мне под ноги. С грохотом покатился по полу опрокинутый со стола чугунный горшок, расплескивая густую красноватую похлебку. Но на это никто даже не обернулся.

С мороза тёплый воздух в кабаке казался густым и пахучим, как суп. Смесь запахов была неоднозначной — тут и приятные ароматы съестного от печки, и застарелый пот, и перегар, и копоть, и мокрые шкуры, и кислая вонь переполненного помойного ведра, стоящего как раз недалеко от входа.

Посередине тёмного, похожего на пещеру зала, в аккурат напротив дверей, разразилась потасовка. Длинный дощатый стол был опрокинут, так что образовал этакую баррикаду, на которую напирало сразу человек десять. По виду местные, все вооружены — ножи, дубины, огнестрел. Почуял я и концентрацию эдры — вон тот лысый чернобородый здоровяк слева явно сильный Одарённый. Хотя и без Дара он та ещё махина — туловище как бочка, шея такая толстая, что сзади на бритом затылке видны глубокие складки. Аспект занятного цвета — серый с металлическим отливом, из-за

По другую сторону стола замерли трое, и ещё один сидел на полу чуть в стороне и позади них, утирая кровь с разбитого лица. Кажется, ему здорово досталось, и он приходил в себя.

— Я сказал — назад! — прозвенел голос Орлова, стоящего как раз за баррикадой. — Ещё шаг — и буду стрелять.

— Давай, давай! — издевательски отозвался чернобородый, нарочито медленно шагая в его сторону и скаля зубы. — Сколько там у тебя патронов осталось — один, два?

— Вот оба тебе в лобешник и засажу, — процедил Феликс, направляя дуло револьвера прямо в лицо громиле. Разделял их сейчас только поваленный стол и два-три шага расстояния.

— А дальше что? — хмыкнул бородач. — Перезаряжаться я тебе не дам. На кулаках драться придётся. Сдюжите?

— Я бы не советовал проверять, — спокойно, с выражением некоторой брезгливости ответил за Орлова тип, стоящий слева от него.

Один из его телохранителей. Сильный Одарённый с незнакомым мне Аспектом, окрашивающим эдру в зеленовато-бурый цвет. Тип приметный, впрочем, как и все нефы. Худощавый, с азиатским разрезом глаз, но очень бледной кожей и болезненно впалыми щеками. Одет в тёмно-зелёный китель военного образца, без знаков отличия, застёгнутый под самое горло. Оружия при нём не было видно, так что на угрозу толпа отреагировала раздражённо. Кто-то из подручных бородача дёрнулся вперёд, тоже подскакивая к самому столу.

Второй телохранитель Орлова взмахнул рукой, и воздух перед выскочкой задрожал от выплеска эдры. Вся толпа невольно отшатнулась от полупрозрачного гудящего марева, в котором я распознал знакомые руны Преграды.

Продержался щит недолго, но я воспользовался этими мгновениями замешательства и, отбросив с пути двоих местных, выдвинулся в центра зала. По-прежнему в боевой форме. Была мысль переключиться на Морок, но решил, что грубая сила будет надёжнее. В зале слишком много людей, так что тонко воздействовать на всех одновременно не получится. А если долбануть ментальным ударом по площади — зацеплю много лишних, в том числе и своих.

Парень с разбитым лицом, поднимаясь с пола, встретился со мной взглядом, и я узнал его. Родька. Молодой вампир, подопечный Тиграна и Ахмада. Его-то как угораздило?

— Что здесь происходит? — рявкнул я, оттягивая на себя внимание.

Продолжал шагать вперёд, и тяжелые подошвы унтов в воцарившейся тишине гулко бухали по доскам пола. Собравшиеся провожали меня напряжёнными взглядами, но никто не вякнул, даже невольно попятились в стороны.

— А ты что за хрен с горы? — обернувшись, нахмурился бородач.

— Князь Богдан Василевский, Священная Дружина.

Слова мои вся банда встретила нестройными смешками.

— Что-то князей нынче в остроге развелось. Плюнуть некуда, — оскалился громила. — Этот смазливый тоже князем себя кличет. Орлов, говорит.

— Так и есть. Ты сам-то кто таков? — стараясь говорить спокойно, спросил я. — Ни ты, ни дружки твои что-то на гарнизонных казаков не похожи.

— А много ты их видал-то, барчук? — усмехнулся лысый. — Тоже вон в соболях весь, как краля столичная. В тайге, небось, отродясь не бывал?

— Клим, — вдруг донёсся негромкий голос из тёмного угла слева. — Осади.

Там, едва различимый даже обострённым звериным зрением, сидел кто-то грузный, мощный, окутанный знакомой аурой Дара — голубоватой, искрящейся, будто грозящей вот-вот разразиться разрядом молнии.

— Есаул Погребняк? — холодно спросил я. — А вы-то чего тут прохлаждаетесь?

— Тебя забыл спросить! — огрызнулся здоровяк уже громче, и теперь стало заметно, насколько у него заплетается язык.

Когда он поднялся, со стола с грохотом и бряцаньем посыпалась посуда. Ухнула об пол початая стеклянная бутылка. Чудом не разбилась, покатилась в сторону, булькая остатками.

Выйдя на свет, есаул обвёл притихших драчунов хмурым осовелым взглядом. Похоже, он вдрызг нарезался и заснул за столом. Даже начавшаяся потасовка его не сразу разбудила. А может, лень было вмешиваться.

— Кто стрелял? — буркнул он, сплёвывая в сторону. — Раненых нет?

— Этот вон щенок в меня несколько раз саданул с перепугу, — хмыкнул Клим и демонстративно поковырял дырку в жилете из плотной кожи. — Одёжу вон попортил.

Из дыры на пол вдруг с тяжелым стуком упала серебристая расплющенная пуля.

— Раненых, спрашиваю, нет? — с раздражением повторил Погребняк и, пошатываясь, подошёл ближе. Остальные немного попятились, пряча оружие.

— Есть, — ответил Феликс. — Эти головорезы избили одного из наших людей. Если бы я не вмешался — могли бы и убить.

— А ты в курсе, что этот ваш человек — упырёныш? — процедил Клим. — Я этих псин за версту чую!

— Это не ваше дело!

— Да что ты?

— Так, тихо! — прервал их перепалку Погребняк. — Всем разойтись. И из обоза Дружины никого пальцем не трогать. Приказ атамана.

— Макар, да я же…

— Я тихо говорю, что ли? — рявкнул есаул так, что кажется, какая-то труха с потолка посыпалась. Ещё и непроизвольно проявил Дар — фигура его вдруг окуталась на несколько мгновений мелкими трескучими разрядами, от которых мех на его куртке встал дыбом. — Или у тебя уши мхом заросли? Разойтись, я сказал! В казарму все. И чтоб к утру были трезвые. В тайгу пойдём.

— Да мы ж только-только вернулись! — возмутился кто-то из толпы. — Ещё обогреться толком не успели.

— Я тебя щас так отогрею, что припекать начнёт! — пообещал Погребняк.

Вся шайка, подхватывая оставленные шапки и прочую верхнюю одежду, торопливо потянулась на выход. У дверей как раз, нервно теребя замызганный фартук, стоял сам трактирщик.

— Вы уж извините, Макар Фомич, — сказал он. — Я им говорил…

— Ой, да ладно, ты хоть не кудахтай! — поморщился Клим, выходивший последним.

Проходя мимо меня, задел плечом. Хотел, видимо, столкнуть с дороги, но я нарочно упёрся, окутав левую сторону тела дополнительным щитом Укрепления. Так что он споткнулся, будто налетев на столб. Хмыкнул, окидывая меня подозрительным взглядом.

— Значит, это всё-таки ваши люди, — сказал я, когда за громилой захлопнулась дверь. — Дисциплина, я смотрю, хромает.

— Это разведотряд, вернулся из тайги пару часов назад. Про вас ещё не знали. Так что не обессудь, князь.

Погребняк вернулся к столу, явно в поисках выпивки.

— Да и вы тоже хороши. Уже ночь на дворе, а вы всё шастаете по острогу. Отдыхали бы с дороги.

— Так мы и так отдыхали.

Есаул встрепенулся, будто и точно только сейчас расслышал звон колокола, доносящийся снаружи.

— Что за…

— Говорят, лазутчика засекли. И Зимин убит.

— Гордей? — вытаращил он глаза, кажется, мгновенно протрезвев. — Так чего сразу-то не сказал, остолбень⁈ Лясы тут точим…

Погребняк вылетел на улицу, будто ядро из пушки, едва трактирщика по пути не сшиб.

Оставшись с Орловым и его подручными, я невольно замешкался. Феликс тоже явно испытывал неловкость и, не глядя на меня, засуетился, перезаряжая оружие.

Ситуацию разрядил Родька.

— Спасибо вам… эм… вашблагородия, — пробормотал он с виноватым видом. — Меня этот бугай и правда чуть не пришиб. Кулачищи — что гири свинцовые.

— Ну, хоть цел? — спросил я. — Дай я гляну…

— Да не надо. Заживёт. Как на собаке, — усмехнулся он, сверкнув крупными, заметно выступающими клыками.

— Это правда? — заговорил, наконец, Феликс, кивнув в сторону дверей. — Про лазутчиков и про убийство?

— А по-твоему, у меня шутки такие дурацкие?

— Так может, наша помощь требуется? Присоединимся к гарнизону, вместе обыщем крепость…

— Думаю, не стоит сейчас болтаться у них под ногами. Нас больше сотни, и никто нас в лицо не знает. Наоборот, лишнюю неразбериху внесём.

— К тому же, нас наверняка ещё обвинят, что лазутчики с нашим обозом просочились, — мрачно добавил телохранитель — тот, что умел ставить щиты. — С такой толпой не то, что одиночка — целый отряд мог пролезть.

Внешность у него была неброская, но внушающая ощущение надёжности — крепкий, скуластый, с широким квадратным подбородком, гладко выбритый, в отличие от большинства местных. К слову, Орлов и второй телохранитель тоже брились начисто. А я вот последний раз делал это в Томске незадолго до отправки, и успел уже обрасти короткой щетиной.

— Пусть только попробуют, — ответил я. — Сомневаюсь, что это наша оплошность. Это у них тут какой-то бардак творится, куда ни плюнь.

Я, наконец, взглянул на Феликса и протянул ему руку.

— Спасибо, что Родиона в обиду не дали. И хорошо, что обошлось без жертв.

Он равнодушно пожал плечами, но на рукопожатие всё же ответил.

— Мы же теперь одна стая, — сухо произнёс он. — И нужно держаться вместе.

— Верно. А сейчас вам всем лучше вернуться к казармам, чтобы не мешать местным обыскивать крепость.

— А ты?

— Я тоже в казарму. Но сначала попробую разузнать, что там с Зиминым. Очень хреново, что именно он погиб. Из всех местных только он мне и понравился. Кажется, толковый мужик был.

Я первым направился к выходу. Задержался немного, обернувшись на Родьку — тот провожал меня таким взглядом, будто что-то сказать хотел. Я вопросительно качнул головой.

— Что-то важное?

Он смущённо отмахнулся.

— Да нет, я просто… Я потом расскажу.

— Ну смотри. Тогда в лагере встретимся. В «Чудотворец» загляни перед отбоем.

Снова оказавшись на улице, я с трудом удержался от того, чтобы взлететь над острогом. Это привлекло бы ненужное внимание, кто-нибудь из местных сдуру стрелять бы начал. До здания комендатуры добрался быстрым шагом, по пути вертел головой, временами переключаясь на Аспект Ткача, чтобы проверить свои «камеры наружного наблюдения», которые успел расставить.

Шумиха, похоже, потихоньку сходила на нет, по крайней мере, на внутренних улицах. С очередным патрулём, возглавляемым уже знакомым есаулом Тагировым, я столкнулся уже возле комендатуры. Он шагал впереди, двое казаков за ним тащили вяло упирающегося пленника.

— Что, поймали всё-таки лазутчика? — окликнул я их на ходу.

— Ага, держи карман шире! — раздражённо отозвался Тагиров.

Пленник, которого волокли так, что он толком не мог встать на ноги, в очередной раз жалобно застонал, приложившись коленом о мостовую.

— Так это же следопыт местный? — удивился я. — Как там его кличут? Улыс Шестипалый?

— Он самый. Эту пьянь мы нашли на месте убийства. Может, чего-то видел. Но пока от него ничего не добьёшься — лыка не вяжет. До утра пусть посидит в холодной.

— А лицо ему кто так разукрасил? — мрачно поинтересовался я.

— Слушай, князь! — не выдержал Тагиров, подскакивая ко мне так, что наши лица замерли в нескольких сантиметрах друг от друга. — Шёл бы ты отсюда, а? Не суйся не в своё дело!

У меня у самого внутри мгновенно вспыхнула волна гнева. Порох этот давно копился — если честно, меня подбешивало, что местные не воспринимают меня всерьёз. Я неосознанно переключился в боевую форму и схватил Тагирова за грудки. Рванул вместе с ним вперёд, впечатывая есаула в стенку с коротким рыком. Голос мой прозвучал зычно, гортанно, на пару тонов ниже обычного.

— Это ты послушай, есаул! Я ведь тебя надвое разорвать могу. Ты даже не нефилим!

— И дальше что? — кряхтя, огрызнулся Тагиров. Силился вырваться, но я держал крепко, так что у него даже пару пуговиц на полушубке оторвались.

Сопровождавшие его казаки бросили следопыта, схватились за оружие, но тут же замерли после строгого окрика.

— А ну, стоять!

Я, не оглядываясь, через Око на затылке увидел выскочившего откуда-то из-за угла комендатуры Стрельцова. Атаман шагал размашисто, длинная подбитая мехом шинель с бобровым воротником развевалась за ним, как крылья.

— Ваше сиятельство, попрошу отпустить моего подчинённого, — ледяным голосом отчеканил он.

После изрядной паузы пальцы мои медленно разжались, и есаул, наконец, вырвался.

— Он сам напросился! — буркнул я и тут же сам себя одёрнул. Какой-то детский сад, ей-богу. Соберись, Богдан!

— У себя в отряде можешь командовать, князь, — отряхиваясь и поправляя одежду, проворчал Тагиров. — А в наши дела не лезь!

— А ты не дерзи!

— Но он прав, — вмешался Стрельцов. — Если у вас какие-то вопросы или претензии к моим подчинённым, ваше сиятельство — извольте обращаться ко мне, как к их командиру.

Я сделал глубокий вдох и даже на всякий случай сбросил боевой Аспект, чтобы рвущаяся изнутри дикая сила не будоражила эмоции.

— Я всего лишь хочу помочь. И мне показалось неразумным, что ваш подчинённый так обращается с ценным свидетелем.

— Свидетелем! — возмущённо повторил Тагиров. — Да эта хитрая морда, возможно, сообщник убийства. Какого рожна он вообще оказался в доме у Зимина?

— Есаул его сам пригласил переночевать, несколько часов назад, — ответил я.

— Эту пьянь? Да с какой стати?

—

Тагиров растерянно оглянулся на Стрельцова. Тот кивнул, задумчиво разглядывая Шестипалого.

— Да, это вполне могло быть. Ты тут недавно, многого не знаешь. А Гордей с Шестипалым много лет были знакомы, ещё с тех времён, когда тот не пил так по-чёрному. Эта, как ты говоришь, пьянь ему даже жизнь спасла однажды.

Стрельцов подошёл к следопыту вплотную, глядя на него сверху вниз. Тот сидел прямо на мостовой, опустив голову и покачиваясь взад-вперёд. С губ его срывалось какое-то невнятное бормотание. Я осторожно прощупал его через Аспект Морока.

Несмотря на заметный запах перегара, старик был не так уж и пьян — видно, успел немного проспаться. Но при этом был в полнейшем раздрае — эмоциональный фон, который я считывал с помощью Дара, был таким тяжёлым, надрывным, так что я с трудом удержался от того, чтобы не сбросить Аспект. Читать мысли и эмоции людей — вообще удовольствие сомнительное. Особенно в таких ситуациях.

— Улыс! — требовательным тоном позвал комендант, и следопыт поднял на него скривившееся, будто от боли, смуглое лицо.

— Это ты его убил?

Вопрос привёл Шестипалого в ужас. Он выпучил глаза, мелко затряс головой.

— Нет, нет! Я не убивай! Начальника добрый быть! Начальника друг Улысу!

— А кто убил? Ты видел?

Тут реакция последовала странная. Старик снова склонил голову, сотрясаясь в рыданиях. При этом эмоции, возникавшие в нём яркими вспышками, меня несколько удивили. Тут и яркое чувство вины, и страх, и печаль, и желание защитить… Я, пытаясь разобраться в этих хитросплетениях, невольно шагнул поближе, опустился на колено, рядом со следопытом.

Он вдруг вскинул на меня ошалелый взгляд и забормотал что-то на незнакомом языке, чертя в воздухе какой-то простой угловатый знак.

— Чур-чур! Голова не лезь!

Почуял моё воздействие? Ну, допустим. Но, что ещё удивительнее — его заклинания и пассы руками сработали — щуп из эдры, который я протянул к нему, чтобы считывать мысли, вдруг отпрянул, словно обжёгся.

Вот тебе на! А дедуля не так-то прост.

— И что у вас тут за фокусы? — скептически спросил Стрельцов.

— Долго объяснять. Но… похоже, что он знает убийцу.

Судя по тому, как испуганно блеснули глаза следопыта, я попал в цель. Это даже без чтения мыслей понятно.

— Это правда? — рявкнул Тагиров, хватая его за шкирку и приподнимая над землёй. — Говори! Кто это?

Есаул крепко тряхнул старика, но тот лишь ещё больше зажался, что-то жалобно бормоча на дикой смеси ломаного русского и какого-то местного диалекта.

Стрельцов тоже шагнул к нему еще ближе, схватил за плечо.

— Ну же, Улыс! Если знаешь — говори! Кто?

Им вдвоём, наконец, удалось снова заставить следопыта поднять голову. Лицо у того было мокрым от слёз, и в глазах читалась мольба.

— Кто⁈ — рявкнул комендант, и мне показалось, что он сейчас ударит. По крайней мере, аура Дара его опасно запульсировала.

— Смерть… — выдохнул старик дрожащим голосом. — Смерть неси… Смерть получай. Кровь за кровь.

— Что он несёт? — раздражённо процедил Тагиров. — Говори толком, старый дурень!

— Те, кто кровь проливай… Теперь долги отдавай… В Пачалге́дурное дело было, — сбивчиво ответил Улыс, и кадык на его морщинистой шее ходил ходуном вверх-вниз. — Теперь она пришла. Я ей говори — Гордей не такой. Он хороший. А она говори… Он там тоже был. Все кто был. Все отвечай.

Он снова обмяк, горько заплакав.

— Он там тоже был…

— Да о чём он? Кто пришла? Смерть? — недоумевал Тагиров. — И про Пачалгу что-то лепечет… Там же никого не осталось!

Стрельцов заметно помрачнел и даже беззвучно, одними губами, выругался себе под нос.

— Ладно, посади его пока в карцер, и караульного приставь, — распорядился он, наконец. — И не лютуй. Одёжу тёплую оставь, еды. Утром допросим его уже по всей форме, со свежей головой.

— Так точно!

Сам атаман, наконец, застегнул шинель и взглянул на меня откровенно неприязненным взглядом.

— А вам, ваше сиятельство, посоветовал бы впредь не вмешиваться в работу моих людей. И вообще не лезть на рожон.

— Повторюсь — я просто хотел помочь. И меня несколько… возмутила дерзость вашего есаула.

Стрельцов вздохнул и, окинув взглядом опустевшую улицу, предложил мне немного пройтись.

— Я понимаю, вы человек молодой, неопытный, — негромко, перейдя на этакий доверительный тон, произнёс он на ходу. — И к тому же городской. Так что привыкли к тому, что все вокруг на цыпочках ходят, едва узнав про ваш титул и про Дар…

— Ничего подобного. Я байстрюк, и выбился с самых низов. Хоть и быстро. Но для этого мне пришлось доказывать, что я чего-то стою. В том числе порой действовать силой.

— Что ж, похвально. Но вы поймите, здесь всё по-другом. Не так, как на большой земле. Народец здесь грубый, диковатый. Хоть и по-своему справедливый. И чтобы завоевать здесь авторитет, одного Дара недостаточно. В конце концов, его не нужно переоценивать. Мы Одарённые, но не бессмертные.

— Про вас, между тем, ходит молва, что вы человек суровый, и силу применять не стесняетесь.

— Мне приходится. Слабину давать категорически нельзя, так что порой нужно действовать жёстко. Но, в конце концов, я не ради себя, а ради Империи. Каждый такой острог — это будто коготь, который мы запустили в тело Сайберии. А когти должны быть острыми и твёрдыми, иначе добыча сорвётся.

Я усмехнулся, снова подивившись многогранному внутреннему миру коменданта. С виду — сухарь сухарём, а копни чуть глубже — прямо поэтичный идеалист. В письмах губернатору — тоже сплошь про верность долгу и отечеству. Интересно, это он всё всерьёз или так, выслуживается? Впрочем, передо мной-то ему зачем рисоваться…

— Ну, а что насчёт Зимина? Вам уже известны обстоятельства его гибели?

— Да, я был там. Зарезан. Жестоко. На пороге собственного дома. Следов никаких.

— А могу я взглянуть? Я ведь из Священной Дружины. Мы часто расследуем убийства, совершённые разными тварями. Я хорошо умею искать улики. Даже те, что не видны обычному глазу. Я надеюсь, тело не перемещали?

— Вы шутите? Что же мы, оставим Гордея валяться на снегу в луже собственной крови? Конечно, его уже унесли.

— И вокруг уже натоптали, небось… — вздохнул я.

Мы дошли до перекрёстка с главной улицей, пронзающей крепость

— Бесполезно, Артамон Евсеич, — едва переведя дух, отчитался боец. — Сверху донизу всё обыскали. Ушёл, паскуда! Кто-то вроде даже видел, как он прямо со стены сиганул наружу. А потом исчез, будто сквозь снег провалился. Палили вслед, почем зря, но, похоже, промазали. Непростой гад. Неф.

— Это и так понятно. Простой бы такое дело не провернул.

— Может, отряд собрать, собак по следу пустить?

— Чтобы ещё и в засаду какую-нибудь угодить? — мрачно отозвался Стрельцов. — Нет уж. Тревоге отбой. До утра выставить везде двойные караулы.

— Так точно!

Повернувшись ко мне, комендант сухо произнёс:

— Вот что, князь. Я ценю вашу заботу и желание помочь. Но думаю, тут вы бессильны. Лучше отправляйтесь к себе и отдохните. Завтра, напомню, у нас важное дело.

— Вынужден согласиться, — рассеянно ответил я.

Хотел было предложить вылететь на разведку и попробовать всё-таки выследить лазутчика. Но потом вспомнил эпизод на Итатке, и решил, что только зря потеряю время. Если уж убийца в прошлый раз бесследно исчез буквально через пару минут после выстрела, то уж сейчас-то его искать и вовсе бесполезно. Да ещё и ночью, на незнакомой территории…

— А всё же… — добавил я. — О чём говорил Шестипалый? Пачалга — это что? Похоже на название какого-то поселения. Кажется, я даже видел его на картах.

Комендант поморщился, будто я ему дольку лимона под язык сунул.

— А вы, как я посмотрю, весьма въедливы, молодой человек.

— Работа такая.

— Работа… Что ж, да, Пачалга — это небольшой чулымский улус к северо-востоку, верстах в двадцати. Деревня, то есть, по-нашему.

— И что там за «дурное дело было»?

Стрельцов явно отвечать не хотел, и я мягко, но настойчиво надавил на него Аспектом Морока.

— Ну же, Артамон Евсеич! Не время секретничать.

— Местные оттуда работали на добыче эмберита. И было там несколько… особо крикливых. Требовали поднятия оплаты. Потом вскрыли склад рядом с шахтами и самовольно увезли запас эмберита к себе в улус. Дескать, в уплату долгов. Собирались, видно, потом продать кому-нибудь из перекупов.

— И?

— Я послал Реброва с отрядом разобраться. А он… переусердствовал.

— А Зимин? Он тоже там был?

— Он следом поехал, уже чуть позже. Сам вызвался. Как раз чтобы присмотреть за Ребровым. Беспокоился, что тот наломает дров. Но немного опоздал.

— Тагиров сказал — в Пачалге никого не осталось. Ребров что, вырезал всю деревню?

Стрельцов поднял на меня холодный, как настывшая на морозе сталь, взгляд.

— Я уже сказал — порой нам приходится действовать жёстко.

— То есть он действовал по вашему приказу?

— Вот что, юноша! — прошипел возмущённо комендант, но быстро взял себя в руки и добавил уже спокойнее. — Я не обязан перед вами отчитываться.

— Он действовал по вашему приказу? — повторил я с нажимом.

— Да, послал его туда я. Но говорю же — он переусердствовал. И понёс за это взыскание.

— И поэтому потом сбежал из острога? Когда мы встретили его на Торбеевской заимке, он говорил, что едет в увольнение.

— Это правда. Я сам его отослал, от греха подальше. Вместе с отрядом. Чтобы не мозолили глаза местным. Чулымцы обычно народ миролюбивый. Но после этой выходки здорово забурлили.

— Да уж… — стиснув зубы, процедил я. Хотел добавить пару фраз покрепче, но сдержался. Что толку скандалить?

— Идите уже отдыхать, князь, — с явным раздражением добавил Стрельцов, всем видом показывая, что разговор окончен. — Утро вечера мудренее.

— Последний вопрос, Артамон Евсеич. У вас есть какие-то соображения насчёт того, кто этот неуловимый мститель? Он как-то связан с Кречетом?

— Надеюсь, что нет. Но если они спелись — дело совсем дрянь.

— Но это точно нефилим, причём весьма сильный. Если бы у вас в округе был такой, вы бы об этом точно знали. Так кто он? Или… она?

Я вспомнил бессвязный бред последнего выжившего на Итатке. Он, как и Шестипалый, говорил «она».

— Ну, ходили кое-какие слухи… — неохотно признался Стрельцов. — Правда, я думал, это просто легенды. Ну, знаете, персонаж местного фольклора, в духе сказок про богатырей…

— А подробнее?

— Да глупости всё это! Это как раз Гордей интересовался подобными вещами, часто бывал у чулымцев в улусах. Он мне и упоминал несколько раз про неуловимую охотницу. Дочь Ветра. Которая якобы за версту оленя в глаз бьёт, а её стрелы из камнедрева берёзовый ствол насквозь пронзают. Ступает она так легко, что не оставляет следов. Запах её даже самый чуткий зверь не уловит, потому как ветер вокруг неё вьётся, как она захочет. Захочет — и вовсе невидимой станет, как призрак.

Говорил он скептичным тоном — дескать, сказки, суеверия дикарей. Но я слушал с совершенно серьёзным видом. Впрочем, и сам он под конец заметно помрачнел.

— Пока всё сходится, — усмехнулся я. — Ну, а где искать эту дочь ветра? Есть зацепки? Хотя бы имя у неё есть?

Стрельцов помолчал, с тревогой оглядываясь. Мы остались одни на перекрёстке, только чуть в отдалении маячило пара фигур — похоже, приближающийся патруль. Наконец, комендант произнёс неохотно и негромко, будто боясь, что кто-то услышит:

— Карагай.

Глава 10

Эмберит известен людям уже несколько веков. И мы так привыкли к этим кристаллам, что перестали задумываться о том, насколько это удивительное и таинственное явление.

Самые ценные, порой невероятно мощные экземпляры эмберита — это единичные самородки. Их можно встретить где угодно, и чаще всего места, где они укрыты, похожи — это характерные округлые каверны в земле. Из-за этого долгое время бытовала гипотеза, что эмберит падает с неба подобно метеоритам.

Однако затем люди всё чаще начали находить места, где эмберит определённого типа образует массовое месторождение. Поначалу их воспринимали так же, как жилы металлической руды, да и места добычи по привычке называют шахтами или карьерами. Однако по сути своей таковые места скопления эмберита — это скорее огромная грибница, произрастающая из глубин земли. Если обрабатывать её грамотно, без спешки и жадности — она может стать почти неиссякаемым источником этого ценного ресурса на десятки лет вперёд.

Из учебника «Природа и свойства эмберита» под

— Мне всё ещё кажется, что это плохая затея, — проворчал Кабанов, поглядывая сверху вниз на следующих за «Чудотворцем» всадников. — А если бы не наше подкрепление — вы бы вообще сунулись к этим шахтёрам, атаман?

— Конечно, нет! — откликнулся Стрельцов, вместе с нами стоящий на верхней палубе «Чудотворца», держась за перила и глядя вперёд, на дорогу. — Я не терплю, когда мне ставят ультиматумы. Тем более какие-то шахтёры.

— Понимаю, — хмыкнул Кабанов. — Но с чего они так обнаглели? Если уж решили выдвигать требования — то могли бы отрядить своего представителя, отправить в острог, всё чин по чину…

— Подозреваю, что они уже пытались, — заметил я. — Но кто бы их слушал…

Стрельцов недовольно покосился на меня и сварливо ответил:

— Ваши намёки неуместны, князь. Да, бригадиры добытчиков эмберита мне ещё с прошлой зимы пороги обивали. И… мне показалось, что я доходчиво объяснил, что делаю всё, что в моих силах. На несколько месяцев они затихли. Но теперь — перешли к откровенному шантажу. Они, по сути, захватили карьер. Не просто сами добычу прекратили, но и никого не пускают.

— Но если их что-то не устраивает — почему они просто не уйдут? В Томск, например, на заработки. Что их здесь держит?

Комендант презрительно фыркнул.

— Потому что как дурные бабы — сами не знают, чего хотят. И пешком не пойду, и в телегу не сяду.

— Ну, а если серьёзно?

Он ещё больше насупился, скрывая растущее раздражение. Но всё же ответил:

— Много чего их здесь держит. Народ тут собирается особый. Большинство уже поколениями живут, в тайге, и в городе отродясь не бывали. Не знают они другой жизни. Да и не хотят.

— А может, всё проще? — скептично хмыкнул Кабанов. — И большинство местных — потомки беглых крепостных, а то и сами бегут от чего-то. И у них ни документов, ни ремесла, которое в городе бы пригодилось…

— И это тоже, — согласился Стрельцов. — Для многих из них путь на большую землю заказан.

— И всё же — почему после нескольких месяцев затишья они перешли сразу к таким кардинальным действиям? — спросил я. — Что изменилось?

— Вот у них сейчас и спросим! — не выдержал комендант. — Но сдаётся мне, дело не просто в оплате. Тут что-то серьёзнее. Ванька Кречет воду мутит.

Он, явно не желая продолжать разговор дальше, поплотнее запахнул воротник шубы и спустился с палубы в передний тамбур ковчега — отогреться. Кабанов, провожая его взглядом, негромко проворчал:

— Ох, с такими союзничками и врагов не надо. Приглядывай за ним, Богдан. А то выкинет чего-нибудь, ещё и нас подставит. А мы ещё и на ковчеге попёрлись. А штука эта ценная, я бы сказал, невосполнимая…

— Не стеклянный, не развалится, — рассеянно ответил я, запуская руку в карман и доставая плоскую деревяшку — обломок коры камнедрева размером с пол-ладони. С обеих сторон он был покрыт рунами. Сам мастерил вчера до самой ночи, наделал таких с дюжину.

Прицелившись, запустил деревяшку в сторону, так, чтобы она упала чуть в стороне от дороги. Проводил взглядом. Внимания вроде не привлекает — обычный древесный мусор у дороги. Достал следующую. Боцман делал вид, что не обращает внимания на мои странные действия.

Я же время от времени оставлял на пути очередной нехитрый артефакт. Это была часть моей новой методики разведки, придуманной ещё в Томске.

К каждому этому кусочку коры я прикрепил магические конструкты. Во-первых, Око — этакий глаз из эдры на тонкой ножке. А вдобавок — что-то вроде тончайшей энергетической паутины, разворачивающейся метров на пятнадцать во все стороны. Получилось что-то вроде камеры наружного наблюдения, сопряжённой с сенсором движения. По задумке, если кто-то крупный, размером с человека, попадёт в эту сеть — маяк среагирует, и я это почувствую.

Дорога к Гремучей пади, в которой бастующие добытчики эмберита ждали Стрельцова на переговоры, была одна — достаточно широкая просека, вмещающая две параллельные колеи, чтобы могли разминуться повозки, движущиеся туда и обратно. Просека, будто ручей, петляла по длинному распадку, зажатому между поросшими лесом скалистыми холмами. При этом сама падь тоже представляла собой низину — огромный, разлапистый, как клякса, овраг с кучей слепых отростков.

— В мешок лезем, да ещё и через узкую горловину, — продолжал ворчать Кабанов, время от времени вглядываясь куда-то через бинокль. Хотя что он там хотел рассмотреть — не совсем понятно.

По обе стороны от дороги сплошной стеной стоял кедрач, перемежаемый с жуткими кучами бурелома выше человеческого роста. Сверху всё это великолепие ещё и основательно присыпало слоем снега. Неудивительно, что дорогу пришлось проложить именно по ложбине — на склонах места были совершенно непролазные, хоть зимой, хоть летом.

И именно поэтому я и оставлял маяки вдоль дороги — если нам и грозит засада, то где-нибудь здесь, в узком месте, откуда деваться будет некуда. И, скорее всего, перехватить нас попытаются на обратном пути.

Разведчики Стрельцова все предыдущие дни следили за подходами к Гремучей пади. В том числе и тот отряд, с которым мы поцапались вчера в кабаке. Если бы в эти места в последние дни стягивались бандиты Кречета — это было бы заметно. Но, если верить разведчикам, в пади сейчас только горстка забастовщиков. Их, скорее всего, десятка два-три, не больше. Столько может одновременно разместиться в бараках, расположенных прямо в карьере.

Толстый слой рыхлого снега на дороге был почти не тронут, и это тоже указывало на то, что сюда давненько никто не совался. Как признался Стрельцов, добыча эмберита парализована уже третью неделю. Вот дорогу и перемело, хотя обычно её расчищали вручную почти до земли. Но ничего, тут-то и наш ковчег пригодился — с его помощью мы пробивали хоть какую-то колею.

За сохранность ковчега я действительно особо не переживал. Броня у «Чудотворца», конечно, не как у танка, но всё же дробь и пистолетные патроны ей нипочем, а чего-то мощнее здесь всё равно нет. На крайний случай, можно подключить силовое поле для дополнительной защиты.

Зато других поводов для беспокойства хватало.

Во-первых, конечно, ночное убийство заместителя коменданта настроения не добавляло. И самое главное — мотивы убийцы были вполне объяснимы и даже вызывали сочувствие. Честно говоря, будь я на месте этой Карагай — то действовал бы так же. Но Стрельцов, конечно, думал иначе. Он был

Оба оставшихся есаула были с ним солидарны. И в этом была горькая ирония, потому что из всех офицеров только Зимин как раз мог смягчить некоторые решения коменданта — он был мудрее и осмотрительнее остальных, хотя бы в силу возраста. И не такой упёртый и жестокий, как сам атаман. На самого Стрельцова здорово влиял Дар — Аспект Укрепления делает человека более волевым и стойким, но в то же время здорово притупляет эмоции. Хотя, конечно, списывать всё на Дар тоже неправильно. Это лишь один из факторов, влияющих на характер.

А вот я совсем не уверен был, как поступлю, когда выследим Карагай. Как минимум, мне бы хотелось поговорить с ней, убедить в том, что дальнейшее кровопролитие неразумно. В конце концов, увести с собой — Одарённая с такими талантами нам бы очень пригодилась.

Я попробовал расспросить об этой Дочери Ветра Дарину. Была версия, что это всё-таки какой-то мифический персонаж из местного фольклора. Но Дарина о такой не слышала. Так что мы сошлись на том, что речь идёт о конкретном человеке.

— Лет двенадцать назад мы жили неподалёку какое-то время, — вспоминала Дарина. — Зимовали на одной из дальних заимок, и возле Ин-Хазыра бывали. Не помнишь? Это как раз перед тем, как мы переехали в Абалаково.

— Что за Ин-Хазыр?

— Мать-берёза, священное дерево чулымцев. В улусе рядом с ним живут местные старейшины и шаманы.

— Что-то вроде их столицы?

— Скорее… культурный центр, если говорить вашим языком, — улыбнулась она. — Там проводят все важные ритуалы. Свадьбы справляют. Умершим помогают отправиться в мир духов. Для младенцев просят благословения богов. Так что туда съезжаются со всех улусов, даже самых дальних. И если бы шли разговоры о такой сильной Одарённой — я бы запомнила.

— Выходит, она пришла в эти края недавно?

— Может быть. Либо она совсем молода, и в те времена её Дар только начал проявляться.

— Что ж, это уже хоть какая-то зацепка.

Вторая причина задуматься — рассказ Родьки. Перед тем, как укладываться на ночлег, я разыскал его и расспросил — терпеть не могу, когда остаются какие-то недосказанности, они царапают и раздражают меня, как заусенцы на ногтях.

— Так что ты сказать-то хотел там, в «Медвежьем углу»?

— Да может, и пустяки это, князь. Просто…

— Да говори уже. Сам решу, пустяки или нет.

— На меня этот, здоровый, чего взъелся-то. Они уселись за стол неподалёку от моего. А я у стенки сидел, в тёмном углу. Наелся от пуза, меня и сморило в тепле-то. Закемарил — чуть под лавку не сполз. Эти меня и не заметили поначалу. А потом решили, что я их подслушиваю. И оттого десятник их рассвирепел.

— Угу. Вижу, крепко тебе досталось. Может, всё-таки подлечить?

— Да заживёт. Я это… Просто сказать хотел. Врал он, что набросился на меня из-за того, что я… Ну, в общем, то, что у меня Дар и клыки, он только потом увидел, когда я отмахиваться начал от него со страху. А бить начал именно из-за того, что я услышал.

— А что, было, что подслушивать?

— Ну, они шушукались чего-то, вполголоса. И на есаула своего поглядывали, который заснул. Может, боялись, что услышит. Я, правда, не разобрал ничего толком. Точно было что-то про «две ночи». Или «через две ночи».

— Что «через две ночи»?

— Да не разобрал я, — виновато вздохнул Родька. — И ещё, вроде про какую-то старую конюшню говорили.

— Что-то ещё?

— Вроде нет.

— Ладно. Если вспомнишь — расскажи обязательно. И молодец, что дотошный такой. Держи и дальше ушки на макушке.

Родька довольно улыбнулся, но тут же болезненно дёрнул разбитой щекой. Я всё-таки переключился на Аспект Исцеления и, придержав парня за плечо, влил в него щедрую порцию заживляющей эдры. Одновременно отвлёк ещё одним вопросом.

— А этот… Орлов. Он что же, правда за тебя вступился?

— Ага. Они втроём в другом конце зала сидели, рядом с печкой, где посветлее. В карты вроде бы играли, да тоже чего-то балакали. А как драка началась — вскинулись, не побоялись. Хотя местных в три раза больше было. Этот, сиятельство-то, едва по башке не получил от десятника, его друг кое-как успел прикрыть — щит поставить. А то, мне кажется, у него черепушка бы треснула. Хлипковат.

— Угу… — задумчиво поддакнул я. — Ладно, отдыхай.

Разговор этот до сих пор не давал мне покоя. Может, конечно, у меня паранойя, но всё же — что там за секреты у этого Клима? Вдруг под боком у Стрельцова ещё и предательство зреет?

Правда, рассказывать что-то самому коменданту или хотя бы Погребняку пока смысла нет. Что я им предъявлю? Невнятные догадки молодого вампира? Они и так-то всех нас с трудом терпят, а если я ещё и начну намекать, что они прозевали заговор…

Но всё же нужно приглядывать за тем отрядом. В идеале — посадить на кого-нибудь из них «жучка». Правда, сегодня отряд Клима с нами не пошёл — Погребняк послал их наблюдать за подступами к шахтам. Если шахтёры правда спелись с Кречетом — то скорее всего, бандиты засели где-то в отдалении и дожидаются, когда мы сами войдём в мышеловку. А потом уже подтянутся и перекроют горловину.

Впрочем, даже если такой план и существует — то уже само появление нашего обоза его разбивает вдрызг. Кречет наверняка знает, сколько людей у Стрельцова в распоряжении, и уж никак не ожидает, что тот неожиданно получил подкрепление, по численности превосходящее гарнизон. А если учесть качество этого подкрепления — то и вовсе дело труба. Я даже не себя имею в виду. Вон, с Демьяном больше полусотни волков, среди которых — мощные матёрые вампиряки. Это страшная сила. Не уверен, что вообще когда-нибудь раньше вместе собиралось столько Детей Зверя. И тем, кто встанет у них на пути, не позавидуешь.

Сейчас отряд, сопровождающий Стрельцова, мы укрепили как раз ударной группой из волков. Из командирского состава участвовали я сам, Путилин и Боцман. Со стороны острога — только сам Стрельцов и несколько казаков. Остальные силы гарнизона рассредоточились между крепостью и Гремучей падью, под руководством Погребняка и Тагирова. Ну, и какая-то часть, конечно, осталась в самой крепости.

Столбы сизого печного дыма, поднимающиеся над бараками, мы увидели задолго до того,

Даже на карте это место выглядело довольно приметно — было обозначено как сложной формы, разлапистая клякса с кучей ответвлений. А вживую и вовсе производило завораживающее впечатление.

Довольно глубокий овраг — отвесные стены с торчащими там и сям оголившимися корнями деревьев вздымаются метров на пять-семь, а то и выше. Стена слева от нас ещё и заметно нависает над нами, будто замершая волна. Из-за того, что овраг довольно узкий, а сверху свет загораживают деревья, внизу даже сейчас царит полумрак. И едва слышное поначалу, но заметное гудение и потрескивание, доносящееся со всех сторон. Воздух так наэлектризован, что мех на одежде моментально распушился, встал дыбом. Ноздри уловили характерный запах озона, на морозе ещё более резкий.

Но особенно впечатляюще всё это выглядит в магическом спектре. Вся низина заполнена газообразной эдрой — будто скопившимся поутру туманом. При этом в стенах оврага я засёк десятки и десятки более плотных энергетических сгустков, зачастую соединённых между собой шлейфами. А если ещё больше погрузиться в это созерцание, то можно различить и светящиеся нити из эдры, уходящие вниз, в почву, постепенно истончаясь и теряясь где-то на глубине.

Самые яркие пятна светились вокруг площади, где собрались шахтёры — в расставленных полукругом и прикрытых брезентом ящиках. В основном свечение было голубовато-фиолетового оттенка, но попадалось и много пятен оранжево-красного, более характерного для жар-камня.

Сколько здесь эмберита! А Стрельцов ещё жалуется, что добыча сократилась, жилы истощаются. Сколько же тут было в лучшие годы?

Нас уже ждали — всё-таки делегация у нас получилась довольно большая, так что шуму мы производили много. В ковчеге ехало человек десять, и вдвое больше рядом, конные и на собачьих упряжках. Шахтёры же все были пешими — они высыпали из бревенчатых бараков и сгрудились в плотную толпу на пятаке рядом с выездом из карьера. Сам въезд был перегорожен чем-то вроде «ежей» из заострённых жердей, оставляя лишь узкий проход метра в два.

Самих бараков было всего четыре — простые прямоугольные срубы, размером со строительный вагончик. И заграждения были протянуты между ними так, что внутри образовался импровизированный лагерь. Чуть в стороне имелось два здания побольше, но это, скорее всего, какие-то склады.

Одеты шахтёры были тепло, но бедновато. Потрёпанные и почему-то частенько подпаленные овчинные тулупы, валенки, заячьи шапки с вислыми ушами. Все мужчины средних лет и старше, молодых парней я разглядел всего человек пять. Лица — сплошь угрюмые и встревоженные, зачастую враждебные. Разбавляло этот спектр эмоций только удивление — при виде ковчега даже самые невозмутимые мужики таращили глаза и чесали в затылке. Оно и понятно — мало того, что явился отряд совершенно незнакомых людей, так ещё и на невиданной огромной таратайке.

Лошади, выкарабкавшись, наконец, на относительно твёрдый, расчищенный от снега участок, вытянули за собой ковчег. Но замедлились и замерли, не подъезжая дальше, к баракам. Они обеспокоенно фыркали, кажется, почуяв скопление эмберита. Меня оно тоже, если честно, немного напрягало, так что я скомандовал Карлу через раструб на палубе:

— Якорись здесь. Дальше не пойдём.

Раздался лязг каких-то механизмов, сам транспорт заметно дёрнулся и, кажется, даже стал немного ниже — это Карл переключил подвеску в режим стоянки. Действие эмберита-плавунца снижено до минимума, ковчег просел под собственным весом, ещё и выпустив во все стороны стопорные штыри, похожие на растопыренные крабьи лапы. Сдвинуть его с места теперь непросто, даже если запрячь вдвое больше лошадей.

Ещё раз лязгнуло где-то внизу и справа — это опустилась, разворачиваясь, лестница к переднему тамбуру. По ней спустились Стрельцов и Путилин.

Отряд сопровождения, втекая в низину, рассредотачивался, быстро охватывая крошечный посёлок полукольцом. Оружия не доставали. Разве что те, кто ехал на собачьих упряжках, держали в руках остолы — крепкие шесты с острием на конце и длинной лямкой. С их помощью они рулили нартами.

А вот те казаки, что следовали со Стрельцовым, достали револьверы. Я беззвучно матюкнулся сквозь зубы. А ведь мы с Путилиным поставили коменданту условие — не тыкать в забастовщиков оружием почём зря. Ну, хоть ружья в ковчеге оставили.

Местные тоже не были вооружены. По крайней мере, на виду я ни одного ружья не заметил.

Появление Стрельцова вызвало бурную реакцию. Толпа забурлила. Главарь — немолодой уже, но крепкий мужик с короткой седой бородой — быстро угомонил мужиков. В руках он держал странный инструмент, который я поначалу принял за посох. Что-то вроде клещей с деревянной рабочей частью и непомерно длинными ассиметричными рукоятками, одна из которых вообще была длиной с черенок от лопаты. Впрочем, сейчас он его использовал как раз как посох — опирался при ходьбе, потому что сильно прихрамывал на правую ногу.

— Тихо, тихо! Говорить будем! По-хорошему всё решим.

Я тоже спустился с верхней палубы ковчега — просто спрыгнул, чтобы не возиться с лестницами. Догнал Стрельцова и Путилина и держался чуть позади них.

— По-хорошему, говоришь? — повысив голос, на ходу спросил Стрельцов. — Что ж, попробуем. Кто главный? Ты, Филимонов?

Хромой кивнул и выдвинулся вперёд. Остальные, наоборот, посторонились, рассредоточились полукругом.

— Да, я буду говорить.

Я переключился на Аспект Морока, прощупывая эмоциональный фон.

Напряжение. Неприязнь, граничащая с враждебностью. Страх. Отчаяние… Пожалуй, всё ожидаемо, только вот градус эмоций куда выше, чем я думал. Эти люди почти на пределе. И как-то это не вяжется с контекстом встречи. Будто тут не забастовщики, требующие повышения оплаты, а люди, стоящие буквально между жизнью и смертью. Особенно тревожный настрой, как ни странно, был у нескольких человек, прячущихся в задних рядах, у самых ящиков с эмберитом.

Не нравится мне это. А ещё — зачем они натащили столько гром-камня?

— Аккуратнее, — коснувшись плеча Путилина, негромко предупредил я. — Там, в ящиках — куча эмберита. И не только гром-камень. Может, они их рвануть решили?

— Ерунда! — буркнул Стрельцов. — Тогда и им самим всем кранты. Даже от одного ящика так шарахнет, что от них всех одни валенки останутся.

Но я заметил, как аура его Дара беспокойно зашевелилась, меняя форму. Странно, что при этом эдра сильнее сгущалась внутри него. Я ожидал, что она будет формировать что-то вроде щита вокруг. Но вместо этого стягивалась к костям, так что скелет коменданта начал отчётливо светиться в магическом спектре, будто на рентгене.

Укрепление костей? Похоже на то.

И

Мы втроём вошли внутрь огороженной области. Волки остались за периметром, метрах в десяти позади. Шахтёры то и дело опасливо поглядывали на них, но в основном следили за Стрельцовым. И, как я ни пытался, даже тени симпатии ни в одном не разглядел.

Ну что вы за человек, Артамон Евсеич. Золото прям. Душа компании.

Стрельцов первым остановился напротив бастующих, заложив руки за спину и чуть вздёрнув гладко выбритый подбородок.

— Филимонов, ты хотя бы понимаешь, что творишь? Подстрекательство к бунту. Самовольный захват месторождения. Саботаж работ по добыче. Присвоение добытого сырца… В прежние времена губернатор Сергей Александрович за такое сразу на виселицу бы отправил.

— А сейчас что же, подобрел наш Вяземский? — усмехнулся бригадир. — Да скорее эти… нанасы на соснах вырастут. Вместо шишек.

Странное дело, но он, похоже, совершенно не боялся. И вид имел скорее усталый и апатичный — как человек, которому нечего терять.

— Сейчас в Томске другой генерал-губернатор, — ответил Путилин, перебив коменданта. — Его сиятельство Михаил Александрович Горчаков. Я здесь по его поручению. Меня зовут Аркадий Францевич Путилин. Действительный статский советник, начальник Особого Экспедиционного корпуса Священной Дружины.

По толпе шахтёров пробежался гул — мужики переглядывались, хмурились, переговаривались между собой.

— Артамон Евсеевич прав, — продолжил Путилин. — То, что сейчас происходит на месторождении — недопустимо. Мы должны в кратчайшие сроки возобновить добычу эмберита, а по возможности — и нарастить её. Возможно, вы не слышали. Но на западных рубежах началась большая война. А гром-камень всё шире используется в военных целях. Так что потребности его будут только расти.

— Верно! — поддакнул комендант, перехватывая инициативу сразу же, едва Путилин сделал паузу. — Наш эмберит нужен отечеству!

Я с трудом сохранил бесстрастное выражение лица, потому что от неуместного патриотического пафоса Стрельцова меня изрядно коробило.

— А до этого ты другие песни пел, атаман, — выкрикнул кто-то из задних рядов. — Что гром-камень не нужон никому.

— Ага! Уже второй год за бесценок кристаллы сдаём!

Филимонову снова пришлось успокаивать толпу. Мы с Путилиным понимающе переглянулись за спиной Стрельцова.

Вчерашний визит в баню оказался не только приятным, но и полезным. Кабанов и Путилин разговорили банщика, и он много чего выболтал про местные порядки. В частности, стало гораздо понятнее, откуда растут ноги у этой забастовки, да и вообще у недовольства местных добытчиков. Я тоже уже был в курсе.

Тегульдет вроде бы не так уж и далеко от Томска, всего в трех днях пути. Но здесь действует примерно та же меновая торговля, что и в более далёких острогах. «Живые деньги» не особо в ходу, но для удобства все операции пересчитываются в рубли — каждый траппер или искатель эмберита имеет в конторе острога свою страничку в бухгалтерской книге. Этакий личный счёт, куда ему записывают «гонорары» за сданную добычу, согласно установленным тарифам.

Затем на эти же «виртуальные» деньги местные могут тут же приобрести товары, привозимые с большой земли. В первую очередь патроны, скобяные товары, соль, перец, спирт, муку, крупы, ткани… Да мало ли чего может понадобиться такого, чего не раздобудешь в тайге. Цены на всё, естественно, тоже устанавливает комендатура острога.

И кто бы сомневался, что закупочные цены на меха, эмберит и прочую таёжную добычу безбожно занижают, а за «городские» товары, наоборот, дерут втридорога. За счёт этого любой острог не только окупается, но и приносит местному «царьку» немалую прибыль.

Но в последнее время в Тегульдете стало вовсе невмоготу. Тут и объективные причины есть — действительно, обозов через острог стало проходить гораздо меньше, так что многие товары оказались в дефиците. Добыча эмберита снизилась, гарнизон редеет, бандиты, наоборот, наглеют. Чтобы последние казаки из гарнизона не разбежались, Стрельцову приходится увеличивать им жалованье. А боеприпасы и прочее довольствие он уже дважды за последнее время закупал на собственные деньги, отправляя обоз в Томск, не дожидаясь губернаторских поставок.

Ну, и все эти затраты, конечно, ложатся в итоге на плечи местных. Стрельцов не стесняется закручивать гайки. С чулымцев вон и вовсе второй год ясак собирает — пушниной, как в средневековье. Какие-то улусы платят, какие-то уклоняются. Но ропщут все, и прямых стычек было уже немало. Та резня в Пачалге, устроенная Ребровым — просто самая громкая.

В общем, понять этих людей можно. И мне очень не хотелось бы сейчас применять силу. Путилину тоже — мы с ним в этом плане одного поля ягоды. У обоих диагноз — «хроническое обострение чувства справедливости».

Все эти мысли пронеслись у меня, пока я наблюдал за тем, как Филимонов успокаивает толпу. Удалось у него далеко не сразу. У людей явно наболело — они уже не первую неделю дожидались возможности высказать всё коменданту в лицо. Сам Стрельцов смотрел на них молча, всё такой же прямой и неподвижный, как памятник на могиле. Вместо меховой шапки он надел фуражку с гербом на кокарде. Мороз сегодня не сильный по сравнению с недавними, но градусов пятнадцать есть, так уши у него уже изрядно покраснели.

Комендант пару раз пытался, повысив голос, обратиться к толпе, но это вызывало только новые всплески эмоций. В конце концов, Путилин, чуть наклонившись к нему, проговорил:

— Позвольте всё-таки мне, Артамон Евсеич.

— Да, конечно, — буркнул он с заметным оттенком зависти. — Может, человека губернатора эти остолопы послушают.

— Только учтите — те обещания, которые я сейчас дам, мы будем исполнять. Мы это уже обсуждали по дороге.

— Да, да, воля ваша. Но, если хотите знать мое мнение…

— Не хочу, — перебил его Путилин и вышел вперёд ещё на пару шагов и, поднимая руку со своей неизменной тростью, произнёс:

— Послушайте меня!

Шахтёры, наконец, притихли, и он продолжил:

— Мы действительно хотим разрешить все разногласия между вами и комендатурой острога. Закрыть этот вопрос здесь и сейчас. И я скажу, как мы это сделаем.

Он опустил трость, со скрипом вонзив её в утрамбованный десятками ног снег.

— Перво-наперво договоримся вот о чём. Вы сегодня же снимаете блокаду с Гремучей пади и готовитесь с завтрашнего дня приступать к работе в обычном режиме. Со своей же стороны мы с атаманом Стрельцовым объявляем полную амнистию всем, кто участвовал в забастовке. Если вы согласны

— И всё же он неправ, — прошипел сквозь зубы Стрельцов, чуть повернувшись ко мне. — Зачинщикам это точно нельзя спускать с рук. Филимонова и человек пять самых рьяных я бы в кандалы…

— Помолчите, Артамон Евсеич, — перебил его я. — Вы сами эту кашу заварили. И возможностей всё решить самому, по-своему, у вас было достаточно. Так не мешайте теперь нам.

Он промолчал, даже не взглянул на меня. Но, кажется, я даже расслышал, как скрипнули его стиснутые от гнева зубы.

Путилин тем временем продолжал:

— Мы прибыли вчера с большим обозом, в котором десятки тонн грузов, которых вы так долго ждали. Кроме того, губернатор выделил солидную сумму для пополнения кассы острога. Выплаты за эмберит, добытый за последние три месяца, будут пересчитаны с учётом повысившейся цены на него…

Тут шахтёры снова загалдели — на этот раз радостно, но Филимонов гаркнул на них, погрозив своим странным клещепосохом.

— Привезенные товары мы тоже будем отпускать по более справедливым ценам. В остроге мы планируем пробыть несколько дней, и пока мы здесь, все желающие могут закупаться напрямую у нас.

— За деньгу закупаться, али кресты из комендантской книжицы тоже в ход пойдут? — перебил его какой-то дедок из переднего ряда — долговязый, но такой сутулый, что фигурой напоминал вопросительный знак.

— Пойдут. Взаимозачётами с кассой комендатуры мы сами займёмся.

— Что-то больно гладко стелете, ваше благородие, — скептично отозвался другой.

— Вот-вот. А потом, стоит только в крепость заявиться, как нас всех там и повяжут, — проворчал кто-то, не показываясь из-за спин остальных.

— Не повяжут, — уверенно ответил Путилин. — Но если кто так думает — извольте. Наш обоз затем двинется дальше по реке, к Ачинскому острогу. Те, кто опасается преследования со стороны местных властей — могут отправиться с нами. Если имущество какое-то держит — договоримся о продаже. И эти деньги станут для вас подъёмными, чтобы обосноваться на новом месте.

— Да он спятил! — снова зашипел Стрельцов. — Он же от них просто откупается!Может, ещё по медали на грудь повесит?

Я даже отвечать не стал, только зыркнул на него грозно и выступил чуть вперёд.

— Ну, и мы со своей стороны гарантируем, что пока мы здесь, вас точно никто не арестует, — продолжил Путилин. — И с вашим атаманом все действия согласованы, не правда ли, Артамон Евсеич?

Стрельцов, стиснув зубы, кивнул. И не удержался таки от реплики.

— Думайте! Крепко думайте! Такого шанса, чтоб вам всё сошло с рук, больше не будет! И благодарите городских гостей.

Шахтёры снова возбуждённо загалдели, и даже без Аспекта Морока было очевидно, как сменилось их настроение. Конечно, многие по-прежнему относились к предложению Путилина насторожённо, но это скорее из-за того, что не верилось, что такое может быть правдой.

Я решил внести свои пять копеек.

— Присоединяюсь к словам Аркадия Францевича. Могу лишь добавить, что если у вас возникнут какие-то проблемы — можете обращаться напрямую ко мне.

— А ты кто таков-то, парень? — снова выдвинулся вперёд всё тот же дотошный сутулый старик. — Лицо вроде какое-то знакомое…

— Меня зовут Богдан. Богдан Василевский.

— О как! Так ты часом не родственник его сиятельства Аскольда Витальевича? Знатный был целитель, и в наших краях часто раньше бывал.

— Да, это мой отец.

По собравшимся прошлась новая волна — на этот раз одобрительных возгласов. Похоже, Аскольда здесь и правда хорошо знали. Странно, что Стрельцов об отце ни разу не вспомнил.

— Хороший человек ваш батюшка, много доброго делал для простого люда, — воодушевился старик, даже, кажется немного распрямился. — Меня самого однажды от страшной хвори вылечил в один миг. А как я мучался! Даже присесть толком не мог. Вот верите, нет, а одним разом я даже…

— Ну, ты нашёл время о своих болячках трындеть, Кобылин, — с усмешкой прервал его Филимонов. — Но князя Василевского в наших краях и правда знают и чтут. И раз сын его тоже слово своё даёт — это дорогого стоит.

Из толпы ему поддакнули сразу несколько голосов.

— А что же батюшка ваш, тоже с обозом? — снова вклинился разговорчивый дед. — Опять затеяли на восток идти? Давненько он уже этих, экспедициев своих не устраивал…

— К сожалению, Аскольд Витальевич умер. Но я продолжаю его дело. И тоже собираюсь далеко на восток.

Известие это огорчило многих. Несколько человек даже стянули шапки и перекрестились, в том числе сам Кобылин.

В целом же обстановка сильно разрядилась, и Стрельцов, воспользовавшись этим, снова обратился к шахтёрам.

— Так что скажете? Согласны ли вы с нашими условиями? Если да — то расходимся, и чтобы завтра с утра первая рабочая смена выходила на добычу.

Все притихли, выжидательно поглядывая на Филимонова. Тот почему-то помрачнел и заметно напрягся.

— Есть ещё одно условие, Артамон Евсеич. Вы же знаете.

Путилин обернулся на Стрельцова, и во взгляде его промелькнуло раздражение. Я его понимал — Аркадий Францевич не любил подобных сюрпризов. Ни о каком дополнительном условии Стрельцов нам не рассказывал.

— Атаман Кречет хочет с вами переговорить. Лично, — произнёс Филимонов.

— Атаман? — рявкнул Стрельцов. — Это он сам себя таковым провозгласил. И разговаривать нам с ним не о чем. Я представитель законной власти, а он — обычный разбойник!

— А зря вы так, — спокойно ответил шахтёр. — Он не сам себя атаманом назначил Его люди выбрали. Как в старину делалось. Так что это ещё надвое сказано, в чьей власти закона больше.

— Ты говори, да не заговаривайся, Филимонов! — осадил его Стрельцов. — Ещё про бредни о царской крови припомни. Или какую он вам ещё лапшу на уши вешает? Он бандит! И кончит как бандит — в кандалах или в петле. И все, кто с ним поведётся — тоже.

— Давайте немного успокоимся, Артамон Евсеич, — прервал его тираду Путилин. — И, на самом деле, переговоры — это хорошая идея. Если есть хоть один шанс решить проблему мирно — надо им воспользоваться.

— Вы плохо знаете этого бандита. Наверняка хочет заманить нас в засаду.

— Тогда почему бы нам не встретиться прямо у крепости? — пожал плечами Путилин. — А мы с Богданом выступим посредниками при этих переговорах. И проследим, чтобы не

Стрельцов промолчал, стиснув зубы, шахтёры тоже притихли.

— А что, это заманчиво, — раздался на фоне этой паузы голос. — Правда, зачем куда-то идти? Можно решить всё здесь и сейчас.

Толпа сама собой, будто по беззвучной команде, расступилась так, что стало видно говорившего. Тот сидел позади шахтёров, на одном из здоровенных ящиков с эмберитом. И его появление вызвало у всех кратковременный ступор. Я и сам, признаться, опешил, потому что совершенно не понимал, откуда этот тип взялся. Будто из-под земли вынырнул.

Если бы он скрывался в толпе с самого начала — я бы заметил. Шахтёров не так уж много, человек тридцать. А у этого аура Дара настолько мощная, что я бы её сразу засёк.

Ему даже представляться не надо было — сразу понятно, что это и есть тот самый атаман местных разбойников.

Внешне, кстати, на первый взгляд не примечательный. Средних лет — не поймешь, тридцать ему, сорок, а то и больше. Невысокого роста — пожалуй, и метра семидесяти нет. Телосложение скрадывается верхней одеждой — на удивление лёгкая дублёнка, без меха наружу. Но непохоже, что богатырь. Скорее твёрдый, жилистый. И лицо такое же — жёсткое, скуластое, с чётко очерченным подбородком и таким профилем, что хоть на римских монетах печатай. И даже шрам на подбородке его не портит и не сбивает впечатление какой-то… породистости, что ли. Ощущение, будто потомственного аристократа переодели в обноски простолюдина, но стать и повадки-то не спрячешь.

Но особенно выделялись глаза — светло-серые, пронзительные, как у хищной птицы, будто даже слегка светящиеся изнутри.

Да уж, такой вполне может повести за собой людей. И даже если сыном императора назовётся — поверят.

— Кречет… — первым выдохнул Стрельцов.

И, не успели мы опомниться, выхватил револьвер и заорал:

— Взять его!

Грянул выстрел.

Глава 11

Эмберит в первозданном виде крайне хрупок. Сила, заключенная в нём, будто так и рвётся наружу. В первую очередь это касается кристаллов, произрастающих из эмберитовых жил. Их внешние, недавно сформировавшиеся слои нестабильны и способны повредиться даже от небольшого воздействия. Повреждения приводят к выбросу содержащейся внутри эдры соответствующего Аспекта. Нередко это может вызвать детонацию всего кристалла.

Поэтому при добыче крайне важно отделить кристалл от жилы очень бережно, не повреждая его поверхность. После этого следует изолировать его, обложив войлоком, опилками или иным мягким материалом. В отрыве от жилы эдра в кристалле начинает сжиматься, сосредотачиваясь во внутренних слоях. Внешние же постепенно отмирают, твердеют, становясь инертными. Они впоследствии служат естественной защитной оболочкой для кристалла и могут составлять до трети его объема.

Минимальный срок передержки эмберита между моментом отделения от жилы и передачей в обработку зависит от многих факторов — например, от Аспекта эдры, от её плотности, даже от формы кристалла. В среднем он составляет около двух недель, но некоторые кристаллы приходится выдерживать несколько месяцев прежде, чем можно будет безопасно использовать их. Иные виды и вовсе нуждаются в дополнительном защитном слое, добавляемом уже при обработке.

Из учебника «Природа и свойства эмберита» под редакцией Н. Г. Кабанова

Стрелял сам Стрельцов, но пуля, взвизгнув, ушла куда-то поверх голов забастовщиков — потому что сам атаман внезапно потерял опору и, всплеснув руками, ухнул куда-то вниз, будто под ним открылся потайной люк. Путилин, рванувший было к нему, тоже как-то странно споткнулся.

У меня и у самого вдруг ёкнуло в груди, и земля в буквальном смысле ушла из-под ног. Я успел взглянуть вниз и увидеть, как мёрзлая почва с хрустом и скрипом разверзлась подо мной, будто жадная пасть. Я успел переключиться на Аспект Ветра и в последний момент подхватил себя, зависнув в воздухе. Земляные челюсти подо мной сомкнулись, оставив неровную борозду, будто проделанную плугом.

Стрельцов же попал в ловушку, ухнув под землю по самую грудь. Орал, отчаянно размахивая руками. Хлопки выстрелов из его револьвера едва слышны были из-за поднявшегося гвалта. Позади нас казаки Стрельцова тоже стреляли поверх заграждений, ржали и фыркали напуганные лошади. Шахтёры бросились врассыпную, но некоторые падали, словив шальную пулю.

— Не стрелять! Стоять всем! — отчаянно выкрикивал Путилин, тоже провалившийся под землю по пояс.

На фоне этой неразберихи, развернувшейся буквально за секунды, резко выделялись два неподвижных человека — я сам, зависший в полуметре над землёй, и Кречет, по-прежнему сидевший на штабеле ящиков и даже не сменивший своей небрежной позы.

Я вытянул руку, подхватывая его телекинезом, но он как-то выскользнул из захвата, падая куда-то за ящики. Вес его будто мгновенно увеличился в несколько раз, и меня даже дёрнуло вперёд, словно я пытался удержать на невидимой верёвке непомерный для меня груз. Взлетев чуть выше, я метнулся вдогонку, и успел увидеть, как Кречет буквально проваливается под землю. Она легко разошлась под ним, словно трясина, проглотила полностью и сомкнулась снова.

— Не стрелять! — раздался очередной выкрик Путилина.

Одна из пуль, выпущенных в панике Стрельцовым, угодила в ящик с эмберитом, и изнутри донёсся нарастающий треск электрических разрядов.

— Все назад! Наза-а-ад! — страшным, срывающимся голосом заорал кто-то из шахтёров. Кажется, Филимонов. Он валялся на земле в нескольких шагах от меня — не то был ранен, не то просто споткнулся на больной ноге.

Я завис в воздухе в аккурат посередине площадки, в полукольце ящиков с эмберитом. И, несмотря на мороз, по телу прошла волна жара. Первой мыслью было взлететь вертикально вверх, как ракета, но тут же я вспомнил про Путилина — он завяз рядом со Стрельцовым, пойманный в земляную ловушку, и вряд ли выберется самостоятельно.

На то, чтобы что-то предпринять, оставалось буквально пара секунд, и решение было принято инстинктивно, по наитию. Одним мощным, надрывным усилием, разом выжигающим весь запас эдры в грудном узле, я подхватил повреждённый ящик Телекинезом, отбрасывая его вверх и в сторону.

Ящик был здоровый, размером с холодильник, но в воздух взмыл, словно футбольный мяч, получивший хороший пинок от форварда. Кувыркаясь, он промелькнул над крышами бараков, взлетев на высоту метров пятнадцати, и по высокой дуге устремился за пределы карьера. Судя по траектории, упасть должен был где-то снаружи, в окружавшей падь тайге.

Но упасть он не успел — шарахнул ещё в воздухе, оглушительно, как близкий удар молнии. Хотя, собственно, почему «как». Ослепительно-яркая ветвящаяся молния саданула в крышу одного из бараков — да так, что обломки полетели. Вслед за ней загрохотали следующие удары — уже чуть дальше, в деревья над обрывом. Они

Но даже сквозь плотную пелену, закладывающую уши, до меня доносились испуганные крики людей, ржание лошадей, срывающихся с упряжи, лай псов, грохот мощных электрических разрядов, треск ломающихся и вспыхивающих, как факелы, древесных стволов, в которых угодили молнии от лопающихся кристаллов гром-камня. Всё это слилось в сплошной оглушающий аккорд, от которого замирало сердце и перехватывало дыхание.

В воздухе я не удержался — меня отбросило на землю, и я валялся какое-то время, здорово контуженный и почти ослепший от вспышек молний, судорожно хватая ртом воздух. Но в себя пришёл довольно быстро. Ещё гремели взрывы лопающегося гром-камня, но реже и слабее. Я перевернулся на живот, поднялся, одновременно втягивая в себя эдру — благо вокруг её сейчас было столько, что она была заметна даже обычным зрением — висела в воздухе, будто светящийся туман. Переключился в боевую форму, эдра прокатилась по жилам бодрящим каскадом, быстро смывая слабость.

Стихло всё неожиданно и как-то разом. Последний разряд, последний раз яркая голубоватая молния шарахнула куда-то в землю — и вдруг всё замерло, лишь вились в воздухе какие-то ошмётки с крыши, да со стороны ковчега доносилось хрипение и возня лошадей — они сбились в кучу, перепутав всю упряжь. Двоих вообще не было видно — похоже, порвали-таки ремни и сбежали. Те лошади, на которых казаки Стрельцова прибыли верхом, тоже унеслись куда-то прочь. Собаки остались, но забились куда-то под ковчег и тревожно скулили.

Я подбежал к Путилину, который отчаянно пытался выбраться из ловушки. Но мерзлая земля держала его плотно — он будто врос в неё по пояс.

— Вы как? Кости целы?

— Вроде да. Но держит плотно — шевельнуться не могу.

Приглядевшись, я рассмотрел борозду в земле, проходящую прямо через него — след от открывшейся, а потом сомкнувшейся земляной пасти. Вырастив на правой руке длинный узкий шип из эдры, вбил его туда, в полуметре от катехонца. Затем начал расширять его и надавливать то в одну сторону, то в другую, раздвигая слои земли расширяющимся клином из эдры.

Получалось. Борозда заметно расширилась — все же почва в этом месте была довольно рыхлая, Кречет её разбередил своим Даром. За пару минут мне удалось выковырять и отбросить в сторону несколько здоровенных комьев, углубляя и яму сначала до бёдер Путилина, потом и до колен. Наконец, упираясь в землю обеими руками, он потихоньку и вытянул себя на поверхность.

А вот со Стрельцовым пришлось возиться гораздо дольше. Его люди к этому времени только подтянулись, но замерли в нерешительности, не зная, что делать. Я к нему не спешил и, честно говоря, вообще не имел желания помогать.

Комендант хрипел и ругался:

— Да быстрее, идиоты! Ищите лопаты! Ломы! Вытащите меня отсюда!

Сам я, убедившись, что с Путилиным всё в порядке, занялся ранеными шахтерами. Трое получили пулевые ранения — к счастью, несерьёзные. Но гораздо больше было тех, кого контузило взрывами эмберита. Одного убило наповал — молодого совсем парня с нелепыми, едва пробившимися усами. По иронии судьбы, он оказался шустрее остальных, первым бросился бежать и успел укрыться за бараком. Но именно там и схлопотал прямой разряд эдры.

Выглядел он жутковато — удар пришёлся в голову, всё лицо и шея его были разукрашены сине-красным рисунком от полопавшихся капилляров. Белки глаз и вовсе полностью залило кровью. От него едко пахло жжёным волосом — эдра так обожгла его, что волосы на голове потемнели и свились в тугие мелкие спиральки.

Мой Аспект Исцеления здесь был уже бессилен. Остальным пострадавшим я помог и, как сумел, успокоил. Вместе с Путилиным мы снова собрали шахтёров вместе.

— Это была ошибка! — перекрикивая гул толпы, вещал Аркадий Францевич. — И я приношу извинения за необдуманные действия коменданта. Все наши предложения и обещания остаются в силе…

— Да не надрывайся, вашблагородие, — зло сплюнув, перебил его один из шахтёров — бородатый черноволосый мужик с таким обветренным лицом, что оно казалось жёстким, как древесная кора. — Тебе мы, может, и поверим. И сынку Василевского тоже, в память о лекаре. Но что будет, когда вы уедете? Пока Стрельцов здесь атаман — житья нам здесь не будет.

Остальные поддержали его одобрительными выкриками.

— Ну, а чего вы от меня-то хотите? — огрызнулся Путилин. — Мы здесь проездом. И у меня нет полномочий, чтобы отправить в отставку коменданта. Стрельцов — законная власть здесь! Да и кого ставить взамен?

— Да хоть бы Зимина! — выкрикнули из-за спины Филимонова.

Снова гул одобрительных голосов.

— Да, точно!

— Гордей Гордеич — мужик твёрдый, но справедливый…

— И к тому же тоже давно здесь. Вес имеет…

— Зимин мёртв, — припечатал Путилин. — Убит вчера вечером.

Шахтёры снова загудели, и приглядываясь к ним, я понимал, что их удивление и огорчение вполне искренни. Что ж, хотя бы можно быть уверенным, что они не заодно с убийцей. И в целом, что у них нет осведомителей внутри крепости.

Тем временем, наконец, высвободился Стрельцов и сразу же надвинулся на шахтёров вместе со своими подручными. Снова едва не возникла стычка. Нам кое-как удалось не допустить новой стрельбы — развели людей Стрельцова и шахтёров по разные стороны площади, как боксёров по углам. В этом помогли волки во главе с Демьяном и Колывановыми — они встали посередине, угрюмо преграждая дорогу. Хорошо всё-таки, что большая часть бойцов в делегации — наша, а от Стрельцова лишь полдюжины. Иначе неизвестно ещё, как бы всё обернулось.

Комендант всё никак не мог успокоиться и требовал арестовать всех и увезти в крепость. И вообще-то у нас была такая возможность. Бастующие были в меньшинстве, не вооружены, и даже от ящиков с эмберитом мы их оттеснили, так что угрожать они нам не могли ничем. Разве что Кречет, скорее всего, всё ещё был где-то рядом. Но он, похоже, затаился и вмешиваться не собирается.

Но Путилин не собирался превращаться в жандарма.

— Никаких арестов! — отрезал он. — Мы уходим.

— То есть мы просто оставим всё, как есть? — прорычал Стрельцов. — Хороши же помощники!

Аркадий Францевич, как всегда, проявлял чудеса самообладания. Я же, увы, таким похвастаться не мог. Поэтому, не обращая внимания на вскинувшихся было казаков, я схватил коменданта за грудки и, приподняв над землей, прорычал ему прямо в лицо, не пряча клыков, отчётливо прорезающихся в боевой форме:

— Заткнись ты

Стрельцов, впрочем, был тоже на взводе, так что в долгу не остался. Он ударил в меня Даром, вырываясь из захвата. В магическом спектре я видел, как он весь окутывается плотным пульсирующим коконом из эдры. Особенно яркие сгустки сформировались в кулаках. И ими он и ударил — но как-то странно, раскрытыми ладонями вперёд, обеими сразу.

Мощный спрессованный заряд эдры ухнул в меня, как пушечное ядро. Мою собственную защиту не пробил — я сгруппировался, прикрывая грудь скрещенными руками. Удар был силён. На ногах я устоял, но при этом меня протащило назад метра на два, так что пятками я пробороздил в утоптанном снегу две отчётливых полосы.

Кажется, Стрельцов ожидал более значительного эффекта, потому что в глазах его мелькнули удивление, а потом и страх — когда я ринулся на него в ответ.

— Богдан! — предостерегающе выкрикнул Путилин и даже попытался вклиниться между нами, но не успел — двигался слишком медленно для того, чтобы догнать нефилима.

Но подоспели Демьян и Нестор — стремительные, клыкастые, в боевой форме. Вдвоём они успели перехватить меня за руки, буквально повисли на мне, оттягивая назад. Я замер в полуметре от Стрельцова и лишь яростно рыкнул на него. Он застыл на месте, вытаращившись на меня и неуклюже царапая замёрзшими пальцами застёжку кобуры с револьвером.

— Богдан, не надо… — прорычал мне Велесов, хрипя от напряжения. — Не марайся, не стоит он того.

Я мог бы вырваться, но не стал — вспышка ярости уже схлынула, и я взял себя в руки. И это хорошо — иначе я вряд ли сумел бы дозировать свою силу и ненароком прихлопнул бы коменданта наглухо.

— Угомоните своего подопечного, Аркадий Францевич! — дрожащим не то от злости, не то от страха голосом прошипел Стрельцов. — Что он себе позволяет⁈

Путилин подошёл к нему вплотную и тихо, чтобы услышали только находящиеся рядом, произнёс, отбросив все политесы:

— Богдан прав. Признайте уже — вы обосрались, Артамон Евсеич. Причём по всем статьям. А уж ваша выходка со стрельбой и вовсе ни в какие ворота не лезет. Что за истерика?

— Это был шанс покончить с Кречетом! Нужно было бить первым, но вы сами промедлили! И он нас чуть не похоронил заживо!

— Думаю, если бы хотел — то похоронил, — спокойно парировал Путилин. — Однако же он нас не сразу с головой под землю упрятал, а просто обездвижил. Он говорить пришёл, а не драться.

— Какие могут быть переговоры с этим самозванцем?

— Да прекратите уже упорствовать и корчить из себя непонятно что! — всё же не выдержал даже Путилин. — Без нас вы не выберетесь из всей этой клоаки, в которую сами же себя и загнали. Так что делайте, как вам говорят, иначе мы просто уедем. А вас сожрут уже к концу зимы. А то и раньше.

— Это мы ещё посмотрим! — выпалил Стрельцов.

Развернувшись, комендант бросился прочь, на ходу прикрикивая на свой немногочисленный конвой.

— Чего уставились, остолопы? Быстро ловите лошадей! Возвращаемся в крепость!

Путилин, вздохнув, проводил его взглядом, но останавливать, похоже, даже не собирался. Вместо этого вернулся к шахтёрам, сбившимся в кучу рядом с одним из бараков.

— Повторюсь — у нас ещё есть шанс решить всё мирно, — громко сказал он. — Остаток дня даю вам на то, чтобы всё обдумать и оповестить остальных. Завтра жду в крепости.

Он кивнул на ящики, расставленные полукругом на площади.

— А вот эмберит мы забираем. Я не позволю, чтобы вы использовали его для шантажа. К тому же, сами видите, насколько это опасно.

— Как это забираете? — выкрикнул кто-то из толпы.

— Это ж грабёж!

— Тут запасы за три недели добычи! Себе присвоите?

Путилин переждал первую вспышку и продолжил, поднимая руку с зажатой в ней, как жезл, тростью.

— Спокойно! Я же сказал — все мои предложения в силе. Пусть завтра в крепость явится делегация, представляющая всех добытчиков эмберита. И я лично расплачусь с ней по справедливым расценкам.

— Это каким же? — снова донеслось откуда-то из задних рядов.

— Скажем… в три раза больше, чем платил Стрельцов. Устроит вас такая сделка?

Шахтёры загудели, сбиваясь ещё плотнее в кучу и переговариваясь.

— Тоже всё скопом, по весу брать будешь? — наконец, выступил вперёд Филимонов. — Стрельцовские закупщики так делали, но оно же не по уму. Гром-камень — это ведь не золото, он всякий бывает. В ином весу на золотник, а стоит дороже, чем трёхфунтовый булыжник.

— Слушайте, я ведь не торгаш, — с некоторым раздражением отозвался Путилин. — И не для себя покупаю, а для государевых надобностей. Всё потом с обозом уйдёт в Томск, а потом и дальше…

— Позвольте, герр Путилин…

Катехонец обернулся и недоумённо приподнял бровь, взирая на подошедшего Ральфа Ланге — одного из механиков «Чудотворца». Долговязый инженер, склонившись к нему, что-то начал объяснять на ухо, как всегда, причудливо жестикулируя поднятыми на уровень груди ладонями в перчатках без пальцев. Путилин с ним в итоге согласился и, вернувшись к шахтёрам, добавил:

— Поступим так. Основную часть гром-камня мы выкупим для казны оптом, по единой цене. Но самые ценные экземпляры готовы купить для нужд Священной Дружины. И тут уж не поскупимся. Так что киньте клич — у кого хорошие кристаллы припрятаны, смогут продать их с хорошей выгодой. И не только гром-камень. Нам разный эмберит нужен.

Шахтёры одобрительно загудели. Даже Филимонов повеселел и, стянув варежку, протянул Путилину ладонь для рукопожатия.

— Что ж, вот это разговор, ваше благородие. Коли не обманываешь — уважишь ты работяг, век не забудут.

Путилин руку ему пожал, но сохранял серьёзное, даже строгое выражение лица.

— Таково моё слово, — сказал он. — Считайте, что пряником вас угостил. Но, если не захотите по-хорошему, и кнут понадобится — то уж не взыщите. Деньги у нас есть, но и сил побольше, чем у Стрельцова.

— Не от хорошего житья мы за дреколье взялись, — снова помрачнел Филимонов. — Мы ведь люди мирные. И лишнего нам не надо. А вот за то, что честно заработали — хотим сполна получить.

На том и расстались. Я в разговор не вмешивался, потому что всё это время чутко наблюдал за окрестностями с помощью магического зрения. Выпустил и Албыс на

— Земля за ним смыкается, — летая вокруг меня, прошелестела Албыс. — Так что хода не осталось. Но все же след есть, земля рыхлая. Он вон туда ведёт, наружу. За падью он на поверхность вылез, и был таков.

Прикинув расстояние, я понял, что Кречет пролез под землей метров семьдесят, а то и сто. И, похоже, с приличной скоростью.

— Сильный дар. Редкий. Опасный, — чуя мой настрой, пробормотала призрачная ведьма.

Прильнула ближе и зашептала на самое ухо:

— В следующий раз надо бить наверняка.

Я отмахнулся, отправляя её обратно в сердечник. Но всё же поёжился, представив, что было бы, если бы Кречет и правда похоронил меня заживо, разомкнув землю под ногами и отправив на глубину, скажем, метров трёх. И что бы я тогда делал? Как выбираться из такой ловушки? Да против таких трюков даже Аспект Пересмешника иммунитета не даст, потому что Дар не напрямую на меня воздействует, а на землю подо мной.

Нет, конечно, если перехватить у Кречета Аспект, то с его помощью и из-под земли можно будет выбраться — когда соображу, как это всё работает. Но, с другой стороны, придётся переключиться с боевой формы и стать гораздо уязвимее…

Да уж, Албыс права. Опасный противник. Очень неудобный. И ведь наверняка он показал только часть того, что умеет…

— Богдан!

Меня окликнул Илья Колыванов.

— Что с атаманом-то местным делать? Лошадёнки у них разбежались, но они их уже вернули и, похоже, двинулись назад, к острогу. Без нас.

— Ну и скатертью дорога, — буркнул я. — Дорогу они знают получше нашего. А там их и подмога встретит. Давай лучше помоги с погрузкой.

Нам пришлось немного повозиться с ковчегом — поправить сбившуюся упряжь на лошадях, поймать убежавших, развернуть колымагу на сто восемьдесят градусов, затащить ящики с эмберитом в грузовой отсек, специально освобождённый перед поездкой. Местные наблюдали за нами издали, не вмешиваясь. Но и помогать никто не вызвался.

Когда мы готовы уже были отправляться, к нам снова подошёл Филимонов.

— Мы с мужиками посовещались… Складно вы говорите. И к Священной Дружине вроде есть доверие. Но посмотрим, что ещё люди скажут. Соберём большой совет в Тута́лах. Но предупреждаю сразу — неволить никого не будем. Кто захочет к вам прийти и добычу свою продать — тот придёт. Но многие наверняка затаятся.

— Вам решать, — пожал плечами Путилин. — Мы же сделаем всё, что в наших силах. Но повторюсь — вам с местными властями надо как-то мириться. Вам же здесь жить.

— Так-то оно так… — уклончиво ответил шахтёр. — Но всё жить, как раньше, что-то совсем невмоготу.

— Ну, и насчёт Кречета, — вмешался я. — Передай ему — если и правда хочет поговорить мирно, то пусть говорит с нами. Мы готовы — в любое время, в любом месте. Но пусть поторопится — долго мы здесь задерживаться не будем.

— Хорошо. Передам.

— И вот ещё что… Имя Карагай тебе что-нибудь говорит?

— Хм… пёс его знает. Это у местных надо поспрашивать.

— Кстати, среди вас я ни одного чулымца что-то не увидел. А Стрельцов говорил, что местные на добыче эмберита тоже работают.

— Есть такое. Но у них своя бригада, вместе всегда держатся. И они обычно не в Гремучей пади промышляли, а вон там…

Он указал на северо-запад.

— Там ещё два карьера, верстах в десяти. И большой улус чулымский, Пышкины юрты. Вот там человек двадцать добытчиков наберётся. Но вообще, чулымцы чаще за самородками в тайгу ходят. Ну, и охотой промышляют.

— Пышкины юрты? — усмехнулся я. — Забавное название.

— Сами чулымцы его так называют. Вроде как был у них такой — князь Пышка. Давно ещё, в незапамятные времена. Тот улус старый, ещё старее Томска будет.

— А до Ин-Хазыра далеко?

— Подальше, да. Вёрст двадцать. И в другую сторону — вон туда, на восток.

Судя по моему встроенному детектору лжи, Филимонов не врал. Ещё одно подтверждение, что местная мстительница Карагай не в сговоре с шахтёрами. И, скорее всего, и с Кречетом она не заодно. Ну, хоть это радует.

Впрочем, если бы все враги Стрельцова объединились между собой — он до нашего приезда вряд ли дожил бы.

Попрощались мы с шахтёрами на хорошей ноте — они даже вышли на дорогу проводить нас. Ну, или просто поглазеть на ковчег — всё же для местных это была диковинка.

Путилин скрылся в салоне и я последовал за ним — мы уже довольно долго проторчали на улице, и хотелось погреться. Однако, поднимаясь по ступеням в тамбур, я вдруг замер и пошатнулся, едва не выпустив поручень. Катехонец встревоженно оглянулся на меня:

— Богдан?

Я и сам не сразу сообразил, в чём дело — в груди что-то ёкнуло, перед глазами всё поплыло, заволокло какой-то пеленой, начало двоиться…

Да это же Око! Сработал один из моих маячков у дороги!

Прикрыв глаза, я сосредоточился на той картинке, что передавал артефакт. Поначалу сложно было что-то разобрать — вокруг был сплошной снег, какие-то ветки, стволы деревьев… В какой-то момент я вдруг обнаружил, что пялюсь на пушистый кошачий зад — рыжеватый, с коротким хвостом-обрубком, чёрным на конце.

Нет, не кошка. Рысь. Причём крупная, чуть ли не леопард, ещё и довольно мощного телосложения. Она пробралась вперёд на мягких широких лапах, кажущихся для неё непропорционально большими. Остановилась, вытянув вперёд морду и принюхиваясь. Большие треугольные уши с чёрными кисточками чутко подрагивали, ловя звуки.

Ложная тревога? Видно, эта зверюга достаточно крупная, чтобы мой маяк на неё отреагировал. Похоже, не обычная рысь, а изменённая. Через Око я плохо видел следы эдры, но внутри животного точно что-то светилось. Карбункул?

Что-то промелькнули в поле зрения, и рядом со зверем прямо из воздуха возникла фигура человека в одежде с меховой оторочкой. Короткая куртка с капюшоном, отороченным пушистым мехом, меховые штаны с бахромой вдоль внешнего шва, лук и колчан со стрелами за спиной.

Карагай!

Лучница спокойно встала рядом с рысью, потрепала её по мохнатому загривку, глядя в ту же сторону, что и она. Встрепенувшись, вытащила лук из крепления, натянула тетиву, поправила ремень колчана так, чтобы удобнее было доставать стрелы…

Я наблюдал за всем этим, затаив дыхание, будто боясь, что меня заметят. Одновременно проследил по тонкой соединительной нити из эдры, где находится

— Да что с тобой, Богдан? — снова окликнул меня Путилин.

Открыв, наконец, глаза, я выдохнул:

— Она здесь! Километра три на юг, по дороге к крепости!

Ответа Путилина не дождался — врубил Аспект Ветра и на бреющем, над самыми верхушками деревьев, понёсся к Оку.

На этот раз ты от меня не уйдёшь!

Интерлюдия

Карагай

Чтобы стать хорошим охотником — мало метко стрелять. Мало уметь выследить добычу в тайге и бесшумно подкрасться к ней. Нужно уметь ждать. Без терпения всё остальное может оказаться бесполезным.

Так говорил Улакчи-абай, учивший её держать лук и выстругавший для неё первые стрелы. Тогда Карагай была совсем юной, и эти напутствия казались ей пустой болтовнёй. По-настоящему оценила она слова старика только много лет спустя, но прежде пришлось не раз обжигаться и терпеть неудачи.

Терпение давалось ей с трудом — отец-ветер слишком легко раздувал огонь в её груди. Из-за этого ей тесно было в родном улусе, скучно видеть одни и те же лица вокруг. Её всегда тянуло куда-то вдаль, к неизведанному. Она даже сама не могла объяснить — к чему.

С ранних лет она могла неделями пропадать в тайге, уходя далеко от обжитых мест. Находила драгоценные сэвэн-тасы, сердцекамни, которые русские называют эмберитом. Добывала самую ценную пушнину — с напитанных эдрой животных, охотиться на которых решается далеко не каждый зверобой. Брала не только ледяных куниц и чернорогих оленей, но и редких голубых лисов, и седогривых волков-одиночек размером с доброго телёнка. А однажды, столкнувшись с огромным изменённым шатуном, не сбежала, а завалила его — слишком уж близко он был к её зимовью, так что нельзя было оставлять его за спиной. Из груди косолапого потом вырезала сэвэн размером с кулак.

Впрочем, с тем медведем ей помогла Иччи. Без неё Карагай вряд ли осмелилась бы.

Иччи. Кажется, сам отец-ветер свёл их вместе. Карагай нашла её ещё котёнком, в покинутом логове, устроенном в дупле огромного дерева. И уже через через пару зим стало понятно, что это не простой зверь. Большая кошка тоже отмечена духами леса, как и сама охотница.

Таких, как Карагай, в сибирских племенах называют по-разному. Некоторых — батырами, но это слово больше подходит мужчинам-воинам, могучим и свирепым в бою. Чаще говорят «кутлук-кеши» или «куттаган». «Кут» — это душа, дар духов, семя, вкладываемое ими в человека. Семена эти даруются каждому, однако лишь у немногих они начинают прорастать, образуя связь с духами. У Карагай это проявилось уже в раннем детстве, хотя она далеко не сразу поняла это. Но дедушка Улакчи смог разглядеть в ней зачатки Дара и направить по нужному пути.

— У животных тоже есть кут, — учил её Улакчи-абаай. — Как и у людей, и у шолмосов, и у мэнквов, и у айн, и у яг-мортов, и у всех прочих, что живут в тайге. Душа, покинув тело умершего человека, может потом переселиться в шолмоса, или в волка, или вообще в дерево. Для духов природы все мы — их дети.

Карагай помнила об этом, и потому к Иччи относилась не как к зверю, а как к младшей сестре. Они стали охотиться вместе, и очень быстро так привыкли друг к другу, что не расставались ни на день. Даже когда Карагай возвращалась в улус, рысь следовала за ней и спала в ногах, как обычный пёс. Родичи поначалу относились к ней с опаской, но потом успокоились. Только собаки нервно рычали каждый раз, когда она слишком приближалась.

Так и жили они — человек и зверь. Надолго уходили на охоту, ночевали, согревая друг друга своим теплом, и делили добычу по справедливости. Прежде, чем снять шкуру с очередного оленя, Карагай вырезала из туши большой кусок печени и самые мягкие, вкусные куски мяса. Нередко и сама Иччи, задушив зайца или молодую козу, притаскивала её сначала хозяйке, будто угощая. Бывало, что подарок приходился весьма кстати, и Карагай зажаривала мясо на вертеле и варила похлёбку на костре.

Эти долгие походы вдвоём в тайгу стали для неё такими привычными и естественными, что казалось — это и есть главная часть её жизни. Они с Иччи уходили всё дальше, порой за сотни вёрст от Пачалги. Даже зимой Карагай не боялась, что в походе её застигнут морозы. В тайге десятки маленьких охотничьих зимовий, в которых можно укрыться. Некоторые из них обустроила она сама.

Ну, а главное — отец-ветер всегда защитит её. Даже в самую жуткую метель она найдёт верный путь, и холод ей нипочём. В тепло, к людям она возвращалась только по одной причине. Потому что её ждали.

Улакчи-абай уже давно был так слаб, что не мог охотиться, и разве что в тёплые месяцы выходил на берег Чулыма с удочкой. Тилимчек-апа и вовсе почти не покидала улуса — у неё уже много лет болели колени, и она большую часть времени проводила в одыге — землянке, укреплённой жердями из камнедрева, с маленькой, но жаркой печкой, сложенной из камней и обмазанной слоем глины.

Жили старички хорошо — Карагай приносила столько добычи, что можно было закупать всё необходимое в Тегульдете, даже по их грабительским ценам. Дедушка Улукчи и бабушка Тилимчек были её единственной семьёй, хоть и не были по-настоящему родными. Настоящих своих родителей охотница не помнила, да и другие жители улуса тоже. Говорили, что пришли они откуда-то из дальнего улуса, к северо-востоку от Тегульдета. Кое-кто шептался, что не просто пришли, а сбежали. Дочку, которой на тот момент было годика два, им пришлось оставить — была зима, ударили лютые морозы, и такая малютка не выдержала бы дороги.

Наверное, родителям пришлось так сделать. И может быть, они потом собирались вернуться, но что-то помешало им. Карагай пыталась выяснить подробности, но безуспешно. Разыскать поселения в указанной стороне ей тоже не удалось. Чем дальше она забиралась от Чулыма, тем гуще и опасней становилась тайга.

Со временем она забросила эти поиски. В конце концов, не так уже важно, откуда ты родом. Пачалга стала для неё домом, Улукчи-абай и Тилимчек-апа — её семьёй, а походы в тайгу — её ремеслом. Всё было просто и понятно. Пока однажды, не вернувшись в родной улус, Карагай не нашла там лишь занесённые снегом одыги и свежую общую могилу на окраине.

Это изменило её. Карагай была опытной охотницей, и ей много раз доводилось отнимать жизнь. Но делала она это без упоения,

Может быть, она утихнет, когда мертвы будут они все. Все до единого.

Отец-ветер донёс до её слуха звуки, которых она давно ждала — со стороны распадка, по которому пролегала дорога к карьеру с гром-камнем. Всадники. Несколько. Тяжелое дыхание и фырканье встревоженных лошадей, бряцанье амуниции, обрывки фраз на русском. Казаки из гарнизона!

Обернувшись ветром, Карагай быстро и бесшумно полетела сквозь кустарник. Следов за ней оставалось, снег лишь слегка клубился, будто потревоженный позёмкой. Выбежала к самому обрыву над дорогой, догнав Иччи. Рысь замерла, принюхиваясь — похоже, тоже почуяла приближающихся всадников.

Выскользнув из объятий отца-ветра, Карагай остановилась рядом с напарницей, ласково потрепала её по мохнатому загривку. Ей даже не пришлось для этого сильно наклоняться — Иччи была гораздо крупнее и мощнее обычной рыси. Они вдвоём, замерев, вглядывались в дорогу внизу.

Едва из-за поворота показался первый всадник, сердце в груди Карагай забилось, будто пойманная в силок птица.

Атаман! Сам начальник Тегульдетской крепости! Она и не надеялась на такую удачу — обычно он прячется в остроге, окружённый охраной. Сейчас движется тоже в сопровождении нескольких вооружённых казаков. Но это ему не поможет.

Эти мысли ещё только промелькнули в голове, а руки уже сами собой сдёрнули лук с держателя на спине, подтянули ремни на груди так, чтобы колчан со стрелами сдвинулся вперёд, под правую руку. Карагай провела пальцами по оперениям стрел — легонько, будто гладя по голове непослушного вихрастого мальчишку.

Стрел осталось совсем мало — по пальцам можно пересчитать. Растратились во время затяжного похода, а потом ещё и во время вылазки на запад, вслед убегающему Реброву. В Пачалге, на руинах сожженной землянки родных, Карагай отыскала целую связку заготовок — уже затвердевших, покрытых затейливым орнаментом из рун, с готовыми желобками под оперение и под наконечники. Улакчи-абай каждую её стрелу выстругивал так, будто она была произведением искусства, а не простым орудием убийства.

Впрочем, так и есть. Карагай почти не пользуется обычными стрелами — слишком лёгкие и хрупкие. А те, что у неё в колчане, вряд ли сгодятся кому-нибудь другому. Наоборот, слишком тяжелые, подходящие скорее для арбалета.

Пробежавшись пальцами по стрелам, как по струнам музыкального инструмента, она остановилась на единственной с чёрным оперением из воронова крыла. Её она берегла на особый случай. Но, кажется, он настал.

Короткой, едва слышной командой Карагай велела Иччи затаиться. Сама выдвинулась чуть вперёд, к самому краю обрыва. Заняла точку, с которой открывался прямой вид на дорогу, и до поры скрылась за стволом дерева. Обернулась, как одеялом, дыханием отца-ветра — воздух обтекал её, медленно завихряясь и не давая её запаху разноситься по сторонам. Благодаря этому трюку она могла подкрадываться к любому зверю даже с наветренной стороны — он не мог её почуять. А ещё сам воздух, дрожа и колыхаясь, будто нагретый над костром, обволакивал её защитным коконом, так что она исчезла — растворилась, слилась с древесным стволом так, что её нельзя было разглядеть даже с нескольких шагов.

Такова Дочь Ветра на охоте. Её не учуешь. Не увидишь. Не услышишь. Пока она сама не захочет этого.

Тетива из жилы изменённого лося — жёсткая, твёрдая, как железная струна, не боящаяся ни влаги, ни мороза — чуть дрогнула, когда хвостовик стрелы лёг на неё гладкой ложбинкой. Составной лук из лиственницы, чёрной берёзы и бычьего рога — небольшой, и, кажется, не очень-то мощный. Но не для Карагай. Её стрелы несёт сам отец-ветер.

Она замерла — полностью, будто превратилась в статую. Мгновения, отсчитываемые ударами сердца, потекли ровно и медленно, словно струя мёда из кувшина. Грудь плавно вздымалась от дыхания. Со стороны она казалась спокойной и сосредоточенной, однако кровь внутри кипела от предвкушения. На охоте с ней такого почти не бывало. Но нынешняя добыча, для которой она не пожалеет и чёрной стрелы — особая.

Достать атамана она смогла бы хоть с трёхсот шагов, но терпеливо ждала, когда отряд подъедет ближе. У неё будет лишь один шанс. Один выстрел…

Двести пятьдесят шагов. Двести. Сто пятьдесят…

Она уже подняла лук и начала целиться, когда над верхушками деревьев быстро промелькнуло что-то тёмное и слишком большое для птицы.

Летучий батыр! Тот самый, от которого она едва успела укрыться на Итатке!

Рука её дрогнула, но лишь на мгновение. Отступать поздно. Наоборот, нужно торопиться — вряд ли такая удача выпадет снова. Пока незнакомец бестолково летает над дорогой, она вполне успеет выстрелить.

Локоть её плавно пошёл назад, тетива с упругим скрипом натянулась. Прежде, чем отпустить её, Карагай замерла на несколько биений сердца. Губы её шевельнулись, будто в беззвучной молитве. Облачко эдры, похожее на вырвавшийся изо рта белёсый пар, быстро обволокло стрелу по всей длине.

Направь, отец-ветер. Придай силы.

Тетива глухо тенькнула, и вместе со стрелой из лука будто бы сорвался мощный вихрь. На те короткие мгновения, что стрела летела, сердце в груди Карагай, кажется, замерло, и само время остановилось.

Карагай, несмотря на разделявшее их расстояние, чётко увидела русского атамана — он как раз вырвался чуть вперёд, его лошадь обгоняла остальных на пол-корпуса. Он покачивался в седле вверх-вниз в такт движениям скакуна, и когда стрела устремилась к нему, передние копыта лошадь как раз отталкивались от земли, а вместе с ними и самого седока слегка подбросило. Стрела должна вонзиться как раз в середину груди, прошить его насквозь…

Сама Карагай, кажется, раздвоилась. Она оставалась на краю обрыва, в руке её был зажат лук со всё ещё дрожащей, как потревоженная струна, тетивой. Но часть её будто летела вперёд быстрее ветра. Ещё миг, и…

Что-то неуловимо быстрое налетело на атамана сбоку и сшибло с седла. Испуганные лошадь заржала, вскидываясь на дыбы. Карагай вскрикнула, яростно оскалившись, как рысь.

Опять этот батыр! Сшиб русского на лету, в самый последний момент. Стрела, впрочем, успела вонзиться, но не в грудь, а в правое плечо — валяясь на снегу, атаман стонал, в ужасе хватаясь за древко.

Карагай одним движением достала из колчана ещё одну стрелу, вскинула лук… И с губ её снова сорвалось раздражённое рычание. Казаки обступили своего главного, сгрудились вокруг него, и из-за их спин она с трудом могла его разглядеть. Как она и думала — второго выстрела сделать не получится,

Впрочем, ему же хуже.

Она опустила лук и собиралась уже вложить стрелу обратно в колчан, как вдруг незнакомый батыр снова взвился в воздух. И безошибочно помчался в её сторону. Похоже, успел разглядеть её на краю — на время стрельбы она сбросила защитную пелену.

Карагай выругалась и отступила за ствол дерева. Напитав стрелу эдрой — посильнее обычного, так что древко задрожало, загудело, как шмель.

Глубокий вдох. Сердце снова замирает, и в этом состоянии она ещё более явственно чувствует каждое движение воздуха. Чужак уже близко — летит по прямой, бесхитростно и торопливо. Вот его силуэт промелькнул над деревьями…

Охотница высунулась с другой стороны ствола, вскинула лук, целясь почти вертикально вверх. Попасть в цель, что двигается на такой скорости, нелегко. Но не для дочери ветра. И не когда она так зла и жаждет крови.

Стрела сорвалась с хлёстким свистящим звуком — будто щёлкнули плетью. Окутывающий её вихрь сшиб снег с веток, мимо которых она пролетала. Ещё мгновение — и сбитый чужак закувыркался в воздухе, рухнул в кусты шагах в тридцати от Карагай.

Так-то. Чуть всё не испортил. Нужно было убить его ещё тогда, на Итатке.

Она сдвинула ремень колчана так, чтобы тот плотнее расположился за спиной и не мешал движению. Побежала прочь от дороги, забираясь сквозь заросли всё выше по холму. На ходу дважды цокнула, давая сигнал Иччи. Рыжевато-серый силуэт рыси тут же показался из зарослей.

Они успели отдалиться от места сватки едва ли на сотню шагов, когда из кустов, в которые упал чужак, вдруг донёсся какой-то треск и приглушённые ругательства.

Карагай оглянулась и от изумления даже остановилась.

Он выжил! Выдернул стрелу из груди, будто это простая заноза, и снова ринулся в погоню — на этот раз, правда, не взлетел, а побежал по земле, легко расшвыривая валежник, попадающийся на пути, так, будто это сухая солома. Вяз в глубоком снегу, но продвигался всё равно быстро. Слишком быстро!

Она замерла на несколько мгновений, свободная рука сама собой протянулась к почти пустому колчану. Стрелу она достала, но в последний момент передумала. Стрелять в прущего прямо на тебя опасного зверя — это всё равно, что бросать монету на удачу. Повезёт — убьёшь наповал. Не повезёт — ранишь и только ещё больше разозлишь.

Впрочем, чужак, кажется, и так уже зол, как потревоженная росомаха.

Карагай бросилась бежать вверх по каменистому склону — лёгкая, быстрая, ловкая. Отец-ветер снова подхватил её, так что она летела вперёд, почти невесомая, не проваливаясь в снег, хотя на ногах её не было снегоступов.

Одно плохо — долго она так не сможет. Сотня шагов, может, две. И так потратила много сил за последние дни. И в два последних выстрела вложила слишком много.

Ничего. Главное — оторваться. Пропетлять, затеряться в зарослях, а потом засесть где-нибудь, и отец-ветер укроет её своим пологом…

В спину ей вдруг ударила невидимая, но ощутимая волна — швырнула вперёд так, что она угодила прямо в колючие кусты. Жёсткие кривые ветки, как живые, вцепились в одежду, будто стараясь удержать её, острый сучок расцарапал щёку. Под снегом подвернулся острый камень, и как назло — как раз под коленом. Карагай зарычала, выпутываясь из ловушки. Бросила взгляд назад.

Чужак быстро приближался, на бегу вскинул руку, и воздух вокруг него задрожал злым гудящим маревом. Карагай прыгнула в сторону, кувырнулась, приземляясь на четыре конечности, как кошка. Едва успела уйти из-под удара. Невидимый, но плотный, как ядро, шар эдры промелькнул мимо, ухнув в ствол дерева так, что ошмётки коры полетели в стороны.

В правой руке она всё ещё крепко сжимала стрелу, но лук выронила — он торчал из сугроба в нескольких шагах от неё. Подобрав е го на бегу, Карагай ринулась дальше, лавируя между деревьями. Расцарапанная щека горела так, будто её прижгли раскалённым угольком, ушибленное колено простреливало болью при каждом движении. Но злость, страх, азарт подстёгивали её, выдували из головы все мысли. За последние годы в тайге она уже успела позабыть, каково это — когда из охотника превращаешься в добычу.

А забывать о таком нельзя.

Она попыталась набросить маскировку, но на бегу это было сложно, и к тому же чужак, кажется, всё равно видел её. Он неумолимо приближался. Ей даже не нужно было оглядываться, чтобы знать где он — она чуяла его всем телом. Казалось, он уже в нескольких шагах. Петлять не получалось — он следовал за ней, будто привязанный.

Иччи — как всегда, бесшумная и молчаливая — мелькала неподалёку, то слева, то справа от них, явно примеряясь к чужаку. Но это вызывало у Карагай лишь тревогу — сейчас она не ждала от Иччи помощи, а скорее беспокоилась, как бы чужак не причинил ей вреда. На бегу она коротко выкрикнула:

— Уходи! Прячься!

Склон забирал вверх всё круче, становился всё более каменистым. Просветы между деревьями здесь были шире, кусты — совсем чахлыми. И даже снега здесь было уже меньше — его выдувало в низину. Ещё немного — и Карагай выбежала на открытое пространство, уходящее вперёд и чуть вверх, будто бы в самое небо. Вершина огромного утёса, обрывающегося в пропасть.

Она едва не взвыла от досады, но деваться отсюда было некуда. Сжав зубы, устремилась вперёд в последнем отчаянном рывке. Чужак что-то кричал вслед, но она его не слышала — неслась прямо к обрыву.

Время замедлилось, и продолжало сжиматься дальше так, что промежутки между ударами сердца становились всё более длинными, тягучими. Собственное дыхание, стук крови в висках, скрип снега под ногами преследователя — всё это слышалось так отчётливо, ярко, громко, затмевая все остальные звуки. Последние несколько прыжков перед обрывом Карагай и вовсе преодолела, будто по пояс в воде — такими замедленными казались ей все движения.

Зато и видела она всё очень явственно, чётко, до малейшей детали. Тело её в такие моменты слушалось даже лучше, чем обычно. Каждое движение можно было продумать наперёд — ничего лишнего.

Прыжок! С самого края утёса, отталкиваясь от торчащего, словно огромный клык, камня.

Сердце замирает в груди. Отец-ветер подхватывает её, несёт далеко вперёд и вверх по высокой дуге. Прямо на лету она разворачивается вокруг своей оси — через левое плечо, одновременно вскидывая лук с уже наложенной на тетиву стрелой. Быстро натягивает его, напитывая стрелу остатками эдры и направляя её наконечником в преследователя.

Чужак бежит за ней, он уже тоже на самом краю

Сердце, наконец, сделало очередной удар, и тут же снова замерло, потому что краткие мгновения полёта закончились, и началось падение. Вместе с тем Карагай коротко вскрикнула от ужаса. Но не от того, что падала — она знала, что внизу глубокие сугробы, и у неё ещё оставалось немного дыхания ветра, чтобы смягчить падение.

Она не промахнулась. И чужак не увернулся. Он…

Просто поймал стрелу на лету! Перехватив её за древко прямо перед собой. И прыгнул вслед за Карагай. Взлетел, одним рывком догоняя её и хватая в воздухе за отворот куртки.

Вниз они рухнули уже вместе, и в глазах у Карагай всё померкло.

Очнулась она быстро. Ей показалось, будто она лишь на мгновение прикрыла глаза. А когда открыла — то обнаружила себя сидящей на земле, спиной к стволу дерева. Дернулась, пытаясь встать, но не получилось — плечи и грудь её были опутаны её же верёвкой, обычно притороченной к поясу.

Странный чужак был совсем рядом — присел перед ней на корточки, заглядывая в лицо. Она вздрогнула, отстраняясь и ещё больше вжимаясь в дерево. Ей почудилось, что в руке его сверкнул на солнце нож.

— Не бойся. Помочь хочу.

Правая ладонь его и правда засветилась — так ярко, что было заметно даже при свете дня. Карагай зажмурилась, когда он коснулся её щеки. Но прикосновение, как ни странно, оказалось даже приятным. Глубокая пульсирующая от боли царапина онемела, по коже прокатилось приятное тёплое покалывание. А совсем скоро боль и вовсе ушла. Чужак, зачерпнул немного снега, протёр ей щеку, просто чтобы смыть сгустки крови. И снова — совсем не больно.

Карагай, недоверчиво прислушиваясь к своим ощущениям, медленно приоткрыла глаза и исподлобья взглянула на чужака.

— Ты что, лекарь?

— Среди прочего, — усмехнулся тот, разглядывая её. — Больше ничего не болит?

Охотница отвернулась, стиснув зубы и тоскливо скользя взглядом по утопающим в снегу зарослям. Эти непролазные чащобы под утёсом тянутся в обе стороны на пару вёрст. Здесь она бы легко затерялась, если бы этот гад не успел перехватить её на самой вершине.

Чужак тяжело вздохнул и добавил:

— Ну, и что с тобой теперь делать?

Она повела плечами, ещё раз оценивая, насколько крепко связана. Поняв, что быстро вырваться не получится, зло сдула упавшую на лицо прядь волос и снова взглянула на незнакомца. Тот уже выпрямился и расхаживал перед ней из стороны в сторону, в задумчивости потирая подбородок.

Он уже не казался ей таким уж страшным. Русский — со светлыми глазами и волосами. Молодой, крепкий. Явно недавно в тайге. Лицо чистое, не обветренное. Одежда ладная, дорогая и, кажется, совсем новая. Даже ремни не выглядят потёртыми, а уж оторочка куртки на рукавах, плечах, на капюшоне — прямо загляденье. Соболиный мех, искрится на свету, шерстинка к шерстинке.

Дорогая одёжа. Да и сам чужак не прост. Сильный нефилим. Самый сильный из всех, что ей доводилось видеть.

— Меня зовут Богдан. А тебя, я так думаю, Карагай?

— Откуда знаешь? — не удержалась она от вопроса.

— Да ты уже прославилась на всю округу. Ребров и Зимин — твоих рук дело?

Она не ответила, лишь продолжала следить за ним исподлобья. Осторожно пошевелила пальцами, пробуя, сумеет ли вынуть узкий, гладкий, как рыбёшка, нож, спрятанный на внутренней стороне рукава.

— Но Реброва ты явно брала не одна. Там, судя по всему, целая банда поработала. Кто тебе помогал? Кто-то ещё из Пачалги?

Карагай отвела взгляд и ещё сильнее стиснула зубы. Чужак говорил спокойно, даже дружелюбно, но голос его и взгляд действовали странно. Обволакивали, успокаивали, будто усыпляли. Она противилась этому, как могла.

— Ладно, не хочешь говорить — не надо, — неожиданно легко сдался чужак. — Мне тоже, знаешь ли, не очень хочется вести беседы посреди леса. Лучше делать это в более уютном месте. Так что давай договоримся так. Я тебя отвязываю от дерева, а ты не пытаешься сбежать. Выходим обратно к дороге, и топаем в крепость.

— Убей лучше тут, — процедила она.

— С чего ты взяла, что я собираюсь тебя убивать? — кажется, вполне искренне удивился Богдан.

Она подняла на него взгляд и с подозрением прищурилась. Нефилим снова присел перед ней на корточки, так чтобы их лица оказались вровень.

— Я тебя понимаю, — неожиданно мягко произнёс он. — Реброва и его головорезов я видел. И знаю, что они сделали. Думаю, они получили по заслугам. Но вот дальше… Тебе стоило бы остановиться. Есаул Зимин, говорят, был совсем не таким, как Ребров.

— Он тоже был там, — процедила Карагай. — Его видели.

— Да, я знаю. Но, насколько мне известно, в резне он не участвовал. Наоборот, поехал за Ребровым, пытаясь остановить его. Но… не успел. Да и вообще, он ведь всегда был другом чулымцам. Разве нет?

— Какая теперь уже разница? — зло огрызнулась она после короткого замешательства. — Все вы одинаковые!

— Пфф, вот уж глупости! — фыркнул чужак, снова выпрямляясь. — Я понимаю твоё горе и твоё желание отомстить. Но не позволяй им ослепить тебя. Злодеев ты наказала. Нет смысла дальше проливать кровь. Сколько бы ты её не пролила — родных твоих уже не вернуть. Нужно жить дальше.

Охотница выслушала его молча, но глаза, сверкающие от гнева, и раздувающиеся ноздри говорили сами за себя. Он снова вздохнул.

— Раз не собираешься убивать — отпусти, — проговорила она.

— Ну уж нет, подруга. Отпустить тоже не могу. Ищи-свищи тебя потом по всей тайге. И к тому же, ты ведь не успокоишься, верно? Опять вон на Стрельцова охотиться начнёшь. Он, конечно, тот ещё тип. Но без него тут и вовсе бардак наступит.

Она промолчала, хоть и далось ей это с трудом. Хотелось плюнуть чужаку в лицо, но вряд ли достала бы. Упоминание Стрельцова заставило её злорадно усмехнуться.

— Атаман ваш своё уже получил.

— Ты в него попала, да. Но рана не очень серьёзная, он выкарабкается. Всё-таки нефилим. И, конечно, он на

Усмешка Карагай стала лишь шире.

— Плевать. Он уже всё равно не жилец.

Чужак, оглянувшись на неё, с подозрением прищурился.

Глава 12

— Это та самая душегубка? Изловили-таки, стерву!

Тагиров ринулся к нам через весь двор, придерживая на ходу бряцающую саблю. На мгновение мне даже показалось, что он собирается выхватить оружие и рубануть пленницу с ходу.

— Тащите её к комендатуре! — распорядился он, давая знак двум казакам, следующим за ним.

Но я преградил ему путь, скрестив руки на груди.

— А ты чего это раскомандовался, есаул? Как будто это ты её поймал.

Он опешил, но ненадолго. Оглянувшись на казаков, будто в поисках поддержки, выпалил:

— Это убийца! И она должна быть арестована и отправлена в карцер. А там уж комендант будет решать, что с ней делать.

— Она и так арестована. Силами Священной дружины. Вот мы всё и решим. А у коменданта сейчас и других забот хватает.

Я мотнул головой в сторону ковчега, из которого как раз выгружали Стрельцова, придерживая под руки. Стрелу из него давно выдернули, рану перевязали в пути. Причём занимались этим его подручные — ни меня, ни кого-то из нашей команды атаман не подпустил, всё ещё психовал после нашей стычки. Впрочем, я тоже не очень-то рвался помогать. Я и так ему жизнь спас, а этот упрямый осёл даже не поблагодарил.

Тагиров, замешкавшись, всё же отправился к Стрельцову, проворчав напоследок:

— Ничего, мы ещё поговорим! Следите, чтобы эта паскуда не сбежала.

Я не ответил, но проводил его взглядом.

Стрельцов в сопровождении казаков ковылял в глубь крепости — на своих ногах, но пошатываясь, будто пьяный. На ходу что-то выкрикивал, раздавая приказания. Путилин, остановившись рядом со мной, тоже взглянул ему вслед.

— Ох, и подсуропил нам Горчаков заданьице… — проворчал он. — Вот как это всё разгребать? Тем более что это совсем не по нашему профилю.

— Угу, — поддакнул я. — Тут не Священная Дружина нужна, а полноценная ревизия. Расследовать, что тут Стрельцов наворотил за последние годы. А самого его — гнать взашей.

Путилин усмехнулся.

— Как всегда, с плеча рубишь, Богдан. Хотя, по-моему, не всё так просто. Стрельцов же не первый год на этом месте, и как-то справлялся всё это время. Но сейчас Тегульдет и правда сползает в пропасть. А губернатору на это, похоже, было плевать.

— Может, у них с Вяземским какой-то конфликт произошёл, о котором мы не знаем?

— Может быть, может быть… Но меня больше интересует, что у них с Кречетом. Сдаётся мне, виделись они не в первый раз. Заметил, как комендант сразу вскинулся? А ведь горячим юношей его не назовёшь.

— Заметил. Стрельцов явно его ненавидит до одури. И боится.

— Это точно. Может, потому и ненавидит, что боится.

Путилин зябко поёжился и поправил воротник, плотнее закутываясь в меховую оторочку. Мы, не сговариваясь, потянулись за остальными в сторону казармы.

На плацу перед ней было оживлённо — наши отряды, возвращающиеся после вылазки к Гремучей пади, стягивались сюда, распрягали лошадей и собак, уводили их в укрытия, чтобы покормить и обогреть. В целом, поход вроде бы получился удачный — мы успокоили, хотя бы и на время, бастующих шахтёров, вывезли запасы эмберита из карьера, и даже мстительницу, наводящую страх на крепость, удалось изловить. При этом обошлось почти без жертв с нашей стороны, если не считать раненого Стрельцова.

Но всё же на душе скреблись даже не кошки, а здоровенные урчащие рыси. Меня не покидало ощущение какой-то смутной нарастающей тревоги. И, судя по всему, это не исключительно мои тараканы. Даже пленница, которую как раз подвели ко входу в казарму, обеспокоенно оглядывалась. Но смотрела при этом не на людей, а куда-то поверх крыш, втягивая ноздрями воздух, будто почуявший опасность зверь.

Возможно, дело в самой погоде. Небо заволокло тёмной хмарью, тучи нависали низко, словно вот-вот зацепятся за верхушки деревьев. Ещё совсем светло, но это обманчивое впечатление — солнце закатится уже совсем скоро, часам к пяти вечера, а сумерки, учитывая пасмурную погоду, лягут ещё раньше. Быстро холодает, изо рта при дыхании вырываются облака пара. Ветер тоже крепчает, и крупинки снега, которые он несёт, больше похожи на крошечные осколки стекла — секут кожу на щеках так, что кажется, остаются маленькие царапинки.

— Что-то надвигается, — проворчал Демьян, тоже хмуро глядя в небо. Он немного обогнал нас с Путилиным и остановился на крыльце казармы, чтобы подождать.

— Опять пурга налетит? — предположил Путилин. — Вон тучи какие.

Старый волк покачал головой.

— Обычно, когда снегопад — наоборот, теплеет. Да и вообще, я не о том. Предчувствие какое-то… нехорошее.

Я не стал иронизировать по этому поводу. Спросил:

— А что разведчики наши говорят?

Пока мы были в Гремучей пади, часть наших людей оставалась в крепости. Но разослали мы и дюжину разведчиков, причем не только к карьеру, но и в других направлениях. Стрельцов тоже патрули высылал, но Путилин предпочитал иметь и собственные источники информации. И в этом я с ним был солидарен.

— Кое-кто уже вернулся. Поспрашиваю. Вы пока обогрейтесь, поешьте.

Мы, наконец, вошли в казарму, сначала миновав узкие неотапливаемые сени. Тёплый воздух, пахнувший в лицо, поначалу показался душным и обжигающим — словно в парную заскочили. Задержались немного у входа, стряхивая снег с одежды.

— Да, я бы не отказался сейчас от чего-нибудь горяченького, — растирая друг о друга ладони, пробормотал Путилин.

Я тоже только сейчас понял, насколько проголодался. Его фраза будто запустила спящие процессы у меня в организме — в животе вдруг громко заурчало, рот заполнился слюной. Виной тут были и запахи, доносящиеся со стороны столовой — двери в неё были справа от нас, раскрытые настежь.

Но прежде, чем добраться до еды, пришлось разгрести кое-какие дела. И прежде всего — разместить пленницу.

Для этого пришлось освободить небольшую оружейку в конце коридора — вытащили наружу несколько ящиков с патронами, пару десятков винтовок и прочий скарб, а вместо этого внесли из столовой пару лавок, из которых соорудили узкую лежанку. Рядом кинули свернутый в рулон тощий полосатый матрас из казарменных запасов.

— Отсюда никуда не денется, — удовлетворённо оглядев получившуюся камеру, хмыкнул Нестор. — Темновато тут только.

Они с Ильёй завели Карагай, держа под локти. Руки у неё были связаны за спиной. Чулымка брыкалась и шипела на них, как кошка, хотя смысла в этом было мало — сбежать у неё всё равно бы не вышло. Немного успокоилась только при моём приближении — только зыркала исподлобья, как пойманный зверь.

Верхнюю одежду у неё забрали вместе с колчаном и кучей всяких ремней и мелких подсумков. Потом снова связали руки за спиной и тщательно обыскали, и это была не пустая предосторожность. Одних ножей у неё вытащили штук пять, из самых разных мест. И это не считая тех, что я забрал ещё в тайге.

При виде ножей я невольно почесал левый бок — там темнели пятна уже подсохшей крови. Когда мы с охотницей рухнули с обрыва в снег, она умудрилась пырнуть меня, пожалуй, раз десять, вереща, как разъярённая рысь. Нож-то я у неё выбил, но она тут же начала царапаться и кусаться, пока я не прижал её к земле и не вырубил Мороком.

Раны были пустяшные — я ведь был в боевой форме, тело укреплено эдрой. Клинок вонзался сантиметров на пять, не больше. Залечил порезы за пару мгновений. А вот от прорех в одежде и кровавых пятен, увы, так быстро не избавишься.

— Вроде бы всё, — закончив обыск, развёл руками Илья. — Может, конечно, под одеждой что-то припрятала, но что-то не хочется лезть — покусает ещё.

Он хитро подмигнул чулымке, и та в ответ оскалилась, сверкнула глазами.

Сейчас, без меховой куртки и тёплых штанов, оказалось, что она стройная, жилистая, как подросток. Возраст определить трудно — что-то между двадцатью и тридцатью. Чёрные, как воронье крыло, волосы заплетены в косу, украшенную резными украшениями из кости и дерева, на шее — тоже несколько амулетов. Кожа на смуглом скуластом лице обветрена — похоже, она много времени проводит на открытом воздухе. Брови вразлёт, глаза — миндалевидные и такие чёрные, что зрачки едва можно различить…

Я вдруг поймал себя на мысли, что слишком уж пристально её разглядываю. Откровенно пялюсь. Впрочем, средний Колыванов тоже не скрывал интереса к пленнице. Несмотря на диковатый и рассерженный вид, Карагай недурна собой. Красота её, правда, такая же — угловатая, колючая, хищная. Но в то же время завораживающая.

Да уж… Не нежный цветок, это уж точно.

В камере было тесновато, так что Колывановы вышли в коридор. Я, оставшись с Карагай, достал из рукава нож. В качестве походного клинка я использовал подаренный Путилиным Чёрный шип — у него очень удобные ножны-браслет, крепящиеся на предплечье. И, хоть сам клинок толстый, больше похожий на штык, грани у него неожиданно острые.

— Руки я тебе сейчас освобожу. Но пока тебе придётся побыть взаперти. Это временно. Пока не решим, что делать дальше. Лук, ножи и прочие твои вещи будут в сохранности, за них не беспокойся.

Говорил я спокойно, размеренно, заодно прощупывая её эмоциональный фон. Впрочем, ничего необычного я не почувствовал. Насторожённость, неприязнь, досада, тревога, с трудом сдерживаемый гнев… Впрочем, откровенной ненависти ко мне нет, и то хорошо.

Она молча развернулась ко мне спиной, подставляя верёвки. Разрезав их, я невольно отступил на шаг. Но она вела себя спокойно. Растёрла занемевшие запястья и, кажется, впервые за всё время, пока мы везли её от Гремучей пади, заговорила.

— Ты правда не выдашь меня русским? А если их атаман прикажет?

— Я сам себе атаман. Местным не подчиняюсь. Мы — Священная дружина. И здесь проездом, потом уйдём дальше на восток.

Карагай кивнула, отворачиваясь к окну. Окошко было маленькое, под самым потолком, и через решётку можно было разглядеть лишь невнятный кусочек неба. Но она впилась в него взглядом так, будто разглядела там что-то очень важное.

— Ты есть, наверное, хочешь? Сейчас тебе принесут.

Она никак не отреагировала.

Ну, вот и поговорили. Я, вздохнув, направился к выходу. И уже закрывал дверь, когда она вдруг обернулась и спросила:

— И куда идёт ваша дружина? В Ачинский острог?

— Дальше, — усмехнулся я. — Гораздо дальше. В самое Око Зимы.

Во взгляде её промелькнуло какое-то странное выражение, разглядеть которое я не успел — она снова отвернулась.

Мы заперли двери, внутри камеры и рядом с ней я на всякий случай оставил по призрачному Оку. Впрочем, и караульных тоже поставил — но скорее для того, чтобы охранять Карагай от местных. Насчёт обеда для пленницы тоже распорядился и со спокойной душой отправился в столовую.

Там уже было не протолкнуться — наши кашевары организовали общий обед, и большая часть отряда стянулась сюда, в казарму. К своему удивлению, я увидел здесь даже взвод Орлова, хотя обычно те держатся в сторонке. Даже сам Феликс не побрезговал — сидел за общим столом, взяв себе порцию наваристой каши с тушёным мясом. Правда, ковырялся в тарелке без особого энтузиазма, кажется, больше разглядывая комочки тушёнки, чем пробуя их на вкус. Заметив меня, он помрачнел и отвёл взгляд.

Я разыскал стол, за которым устроились Путилин и Кабанов. Демьяна пока не было видно. Мне за лавкой придержали местечко, и даже уже порцию приготовили — здоровенную железную миску, с горкой. Я попробовал мясо и довольно хмыкнул. А что, недурственно. Зря Орлов нос воротит. После нескольких часов на морозе и жаркой погони за Карагай обычная перловка с тушёнкой показалась настоящей пищей богов. Впрочем, в еде я вообще довольно неприхотлив.

Со своей порцией каши я расправился в два счёта и переключился на пироги с капустой и обжигающе-горячий травяной чай с мёдом. Место напротив меня как раз освободилось, и к нему кто-то тут же подошёл. Я ожидал Демьяна, однако это оказался Орлов.

Феликс был один, без сопровождающих, и еды с собой тоже не прихватил. Просто сел напротив. Поначалу явно не знал, куда деть руки. Положил их на стол, потом убрал, потом подался вперёд, пытаясь подвинуть лавку. Но на ней сидело еще человека четыре, так что это было затруднительно. Наконец, он кое-как угнездился и, кашлянув, произнёс — как-то странно, обращаясь в пустоту между мной и Путилиным.

— Господа… Насколько я понимаю, совместная вылазка с местными прошла… не без проблем?

— Ну… в целом, мы легко отделались, — прожевав, ответил Путилин. — Но это благодаря Богдану. Если бы не он, пострадавших было бы больше. А местный комендант наверняка был бы мёртв.

Я открыл было рот, чтобы возразить, но потом понял,

Она и меня-то застала врасплох. Я, конечно, ещё после инцидента на Итатке знал, что стреляет она дьявольски метко. Но, честно говоря, недооценил её Дар. Её выстрелы не только точные, но убийственно мощные — прямо не стрелы, а бронебойные винтовочные патроны. По крайней мере, мой защитный Пузырь она пробила, ещё и повредила саму часть конструкции — наконечник погнул одну из металлических блях, вшитых в куртку. Впрочем, бляха эта приняла на себя ещё часть удара, и стрела, соскользнув по ней, вошла в плоть совсем неглубоко. Иначе это была бы совсем другая история. Выжить-то я бы выжил — попала она в правую часть грудины. Но вот время потерял бы, и саму Карагай вряд ли бы догнал.

— И какие у нас дальнейшие планы? — спросил Орлов.

Мы с Путилиным невольно переглянулись. Он же, вскинув подбородок, продолжил, явно выдавая заготовленные заранее фразы.

— Я хотел бы внести ясность. Я тоже член отряда, как и люди, которых нанял мой отец. Не нужно нас игнорировать.

— К чему вы клоните, Феликс Аристархович? — спросил Путилин.

— По-моему, я выражаюсь достаточно ясно. Всё время пути нам не поступило ни одного распоряжения от вас. И после прибытия в крепость мы просто сидим здесь сиднем. Скажите откровенно — вы мне не доверяете?

— Ты сам-то как думаешь? — усмехнулся я.

Наши взгляды, наконец, встретились.

— Я думаю… — проговорил Феликс чуть тише. — Что в наших общих интересах наладить наши отношения. Сейчас, а не когда мы зайдём слишком далеко… во всех смыслах.

Я промолчал.

— Чего конкретно вы хотите? — спросил катехонец.

— Чтобы к нам относились так же, как ко всем остальным членам отряда. Мы готовы участвовать в общей работе. Несение караулов, разведка, и так далее. Кроме того… У меня ведь есть некоторый опыт управленческой работы. Так что, возможно, я смогу быть полезен и на заседаниях штаба экспедиции.

— Что ж… — Путилин взглянул на меня, и я равнодушно пожал плечами. — Ваши замечания справедливы. Если вы готовы — то можем начать прямо сегодня. Борис Георгиевич, у вас найдётся задание для взвода Орлова?

— Уж чего-чего, а работы-то всегда хватает. Мы с местными с утра договаривались, что поможем им с ночными караулами. У них с этим туго, в гарнизоне казаков осталось — шиш да маленько. Так что мы тоже выставим своих часовых на южную сторону стены, а еще с дюжину человек пустим в патрули. Смена — каждые четыре часа.

— Хорошо. Мы готовы, — тут же откликнулся Орлов. — Что от нас потребуется?

Кабанов, поправив повязку на глазу, полез в нагрудный карман за своими старомодными часами на цепочке. Взглянул на них, держа на вытянутой руке.

— К восьми часам пришлёте шесть человек ко входу в казарму. Там их распределят. Начальник караула на эту ночь — Нестор Колыванов, все вопросы — к нему. Патрулировать будем не всю крепость, а окрестности нашего расположения. В первую очередь — южные ворота, казарма, конюшня, склады, куда поместили груз для Ачинска. В полночь — пересмена на том же месте, нужно будет ещё шесть человек, до четырёх утра.

— Я понял. Будет сделано. Я и сам пойду в одну из смен, если вы не возражаете.

— Вам решать, ваше сиятельство, — пожал плечами Кабанов. — Только учтите — мороз к ночи, похоже, крепчает. Так что одеваться надо теплее.

— Разумеется. И… У меня ещё кое-что.

Феликс подался вперёд и продолжил уже тише:

— Поскольку в поход нас не взяли, и мы весь день провели в крепости, я взял на себя смелость провести… некоторое расследование. Собственно, я ещё вчера начал. Познакомились с местным трактирщиком, с конюхами, с обслугой…

— Служба в охранке не прошла даром? — усмехнулся Путилин. — По старой привычке начали выстраивать агентурную сеть?

— Можно сказать и так, — ровным тоном ответил Орлов. — И, раз уж вы подняли эту тему — своё дело я знал хорошо. В Демидове всего за пять лет сделал карьеру от простого дознавателя до главы городского управления.

— Я в курсе. И это впечатляет. Без шуток, — кивнул Аркадий Францевич. — И что же, здесь вам тоже удалось кого-то разговорить?

— Вы удивитесь, каким волшебным действием на местных обладает обычная вежливость и учтивые манеры, — усмехнулся Феликс. — Особенно на барышень. Ну, а там где не работает галантность — помогают серебряные трёхрублёвки.

— Давай ближе к делу, — предложил я.

Ничего не могу с собой поделать — Орлов-младший меня по-прежнему раздражает. В каждом его действии мне мерещится какой-то подвох. Умом я понимаю, что это не дело. И он прав — нужно выстроить более-менее приемлемые отношения ещё до того, как мы заберёмся далеко в Сайберию. Там, в экстремальных условиях, не будет времени на мелкие междоусобные разборки.

Да, когда-то мы были врагами. Но теперь он враг бывший. Враг побеждённый, и получивший шанс на искупление своих грехов. Горчаков ведь не зря сказал — если бы я хотел убить Феликса, то имел для этого все возможности. Но не сделал этого. Чего сейчас-то после драки кулаками махать?

В чём дело? Я не верю, что Феликс исправится? Или просто не умею прощать?

Кажется, и у самого Орлова мысли были схожие — на меня он реагировал довольно болезненно, и в целом предпочитал смотреть на Путилина и на Кабанова.

— За один день, конечно, сложно выяснить все расклады, — сухо отозвался он, отводя взгляд. — Но кое-что мне показалось странным ещё вчера. Вы ведь заметили, что крепость почти пуста?

— Да, Стрельцов нам жаловался, что раньше у него в гарнизоне было четыре сотни казаков, а сейчас не наберётся и сотни.

— Я даже не об этом. Тегульдет — это ведь, по сути, целый город, тут в обычное время могут разместиться тысячи две, как минимум. Не считая гарнизона. Одни только бывшие тюремные корпуса рассчитаны на несколько сотен человек. Да и «Медвежий угол» — это не просто кабак, а большой постоялый двор. Здесь ведь большие обозы останавливаются, порой на несколько дней.

— Да, меня тоже удивило, что нам с ходу выделили целое здание, — покивал Кабанов. — Большая часть казарм просто пустует, даже не отапливается. Насчёт остальных частей крепости не скажу — мы вчера прибыли уже поздно, а сегодня были в отъезде. Так что разглядывать было некогда.

— Зато я разглядел. Побродили сегодня днём по крепости. И поначалу казалось, что это от нас все попрятались. Но выяснилось, что тут большая часть зданий и правда заколочены. Гражданских на весь Тегульдет, наверное, и полсотни не наберётся.

— И в чём дело? Почему все разбежались?

— Да нет, желающих зимовать за стенами как раз хоть отбавляй. И в это время года тут обычно не протолкнуться. Но комендант с некоторых пор изменил политику, и разогнал из крепости всех гражданских. У него, похоже, паранойя. Боится бунта.

— Его можно понять. Бунт ему, в случае чего, усмирять нечем, — задумчиво проговорил Путилин. — Особенно если учесть, что местные — это не мягкотелые горожане. Да и оружия у них на руках полно.

— Это ещё полбеды. Он, похоже, опасается, что кто-то из гражданских может открыть Кречету ворота изнутри. По слухам, это чуть не случилось в прошлый раз, когда тот пробовал захватить крепость.

— Значит, многие гражданские — действительно на стороне бандитов? Но почему?

— А вот тут самое интересное. Мы в основном расспрашивали обычных людей, не служивых. И среди них никто Кречета бандитом и не считает. За ним, собственно, ничего этакого замечено и не было. Хотя, когда он появился в этих краях в первый раз, года три назад, он действительно был с какой-то подозрительной компанией. Похоже, с беглыми каторжанами из Ачинска. Их в итоге по большей части переловили, хотя и не без труда. Несколько казаков при этом погибло, в том числе один из есаулов, близкий друг Стрельцова. А вот Кречету удалось сбежать.

— Но потом он вернулся?

— Да он всё время где-то неподалёку ошивался. Иван Шаталов — тот пузан, что держит местный кабак — рассказал по этому поводу несколько занятных слухов. Поговаривают, что вёрст за двести отсюда есть некое большое вольное поселение. Чуть ли не целый город. И все беглые на самом деле уходят туда.

— Да выдумки это всё. Обычные байки каторжан! — скептично проворчал Кабанов. — Про подобные вольные поселения в каждом остроге болтают. А те дураки, что верят и сбегают, в итоге гибнут в тайге.

— Может быть. Но, когда Кречет появился здесь летом, с ним была уже пара сотен людей. И говорят, это как раз те самые вольные. Точнее, всё, что от них осталось. Что-то согнало их с обжитого места, и Кречет приходил в крепость, чтобы просить коменданта дать беженцам убежище. Среди них было много семейных, с ребятишками…

— И Стрельцов им отказал? — спросил я.

— Нет. На какое-то время их даже разместили. И вот как раз от этих беженцев и поползли все эти слухи о вольном городе. А ещё о какой-то страшной напасти, которая движется с востока. Коменданту всё это, конечно, не понравилось, и он постарался пресечь эти разговоры. Но, сами понимаете, всем ведь рты не заткнёшь. А потом и Кречет масла в огонь начал подливать.

— Рассказами о том, что он внебрачный отпрыск Романовых?

— А, так вы уже в курсе? — с некоторым разочарованием ответил Орлов. — Ну, тогда, видимо, и остальное для вас не новость. Местные действительно очарованы Кречетом — он и его люди за последние несколько месяцев стали этакой альтернативной властью во всей округе. К нему ходят рассудить споры, к нему обращаются за помощью…

— Ну да, он вроде как атаманом себя объявил.

— Скорее уж сами люди его так стали называть. А конфликт со Стрельцовым только добавил ему веса. Он ведь нагоняет жути, что из тайги вот-вот нагрянут чуть ли не ледяные демоны. А Стрельцов на этом фоне злодей — за стены крепости никого не пускает, обрекает людей на погибель.

— И что, люди в это верят? — спросил Путилин.

Орлов пожал плечами.

— Тут мнения разделились. Сам Стрельцов и прочие военные, конечно, считают это всё байками и манипуляциями. Но вообще… народ тут тёмный, суеверный. Многие в Кречета поверили. И не только в его пророчества, но и в то, что он потомок Петра.

Кабанов фыркнул и затейливо выругался себе под нос.

— Вот ведь шельма! Но и комендант тоже хорош. Почему нам всё не рассказал подробно? Да и вообще, раньше надо было тревогу бить! Дело-то пахнет керосином. Такие заговорщики, как Кречет, могут взбаламутить воду так, что потом только армию на усмирение посылать.

— Вяземскому он кучу прошений отправлял, особенно начиная с осени… — заметил Путилин.

— Но губернатору в это время было немного не до того… — невесело усмехнулся я.

— Вот-вот. Тут Стрельцову можно даже посочувствовать. Он ведь простой солдафон, и с такими угрозами, похоже, ещё не сталкивался. Пытается решить всё, как умеет — грубой силой. Но как раз силёнок-то ему сейчас не хватает.

— Да и тем, что есть, он не может полностью доверять, — добавил Орлов. — За последние несколько месяцев сотни полторы казаков уволились и покинули Тегульдет. И поговаривают, что они просто примкнули к Кречету.

Кабанов присвистнул.

— Ясно, — подытожил Путилин. — Спасибо, Феликс. Вы действительно очень помогли. Многое из того, что вы выяснили, нам уже было частично известно. Но теперь картина складывается полная.

— И на картине этой — полная ж… — не удержался Кабанов, но одернул сам себя, покашляв в кулак.

— Угу. Всё даже хуже, чем мы думали. Если бы мы промедлили хотя бы на несколько дней — бунтовщики наверняка бы уже захватили крепость.

— Ну, а нам-то что теперь делать? — спросил я. — Если они сюда сунутся — то что же, драться с ними? Мы же не каратели.

— Но и сдавать им острог — тоже не дело, — покачал головой Кабанов. — За это с нас тоже спросят, когда вернёмся.

— Но решать что-то придётся. И похоже, уже скоро, — добавил неожиданно подошедший к нам Велесов. Вид у старого волка был встревоженный.

— Разведчики что-то донесли? —

— Люди к крепости подтягиваются. Сотнями. Лагерями встают, в основном на южной стороне, ближе к берегу реки. Костры уже и со стен видно.

В памяти у меня тут же всплыл эпизод с разговором, подслушанным Родькой. «Через две ночи…». Но ведь прошла всего одна?

— Это что же… Осада? — пробормотал Путилин.

— Ну, катапульт и таранов пока не видно, — угрюмо хмыкнул Демьян. — Но что-то назревает. Не просто же так столько народу собирается на ночь глядя. Тем более в такой мороз.

— Катапульты? Тараны? — приподнял бровь Орлов. — Тут что, совсем средневековье?

— Демьян так шутит, — буркнул я. — К тому же он даже мне не признаётся, сколько ему лет. Может, он ещё и не такое застал.

— Местные-то уже в курсе? — спросил Кабанов.

— Похоже, что да. Ворота все заперли, на стенах беготня.

— Что ж, самое время наведаться к Стрельцову. Надо скоординировать наши действия, — вздохнул, поднимаясь, Путилин.

— Я с вами, — поднялся следом и я.

— Уверен? Как бы вам не поцапаться снова.

— Буду держать себя в руках. Обещаю.

Через несколько минут мы уже спешили к комендатуре. Снег звонко скрипел под ногами, ледяной ветер так и норовил проскользнуть за шиворот. Ещё больше похолодало, да и сумерки заметно сгустились. Хотя сколько мы пробыли-то в казарме? Едва успели поесть и отогреться.

Территория крепости была какой-то особенно стылой и безжизненной — окружавшие нас здания пялились на нас тёмными глазницами. А ведь действительно — большая их часть пустует. И печной дым поднимается только над некоторыми…

У комендатуры столкнулись с Погребняком. Он как раз вылетел наружу, на ходу застёгивая тулуп, и выглядел взбудораженным. Но нам даже обрадовался.

— О! На ловца и зверь бежит! Как раз хотел вас к атаману привести.

— Да и у нас к нему разговор, — ответил Путилин.

Есаул развернулся, снова распахивая дверь в комендатуру — тяжеленную, с резным геометрическим орнаментом по контуру и изогнутой ручкой, сделанной из бивня мамонта. Мы вошли внутрь, впуская с собой целое облако белёсого морозного воздуха.

— Дозорные наши донесли, что к крепости народ со всей округи стягивается, — на ходу продолжил Аркадий Францевич.

— Да, уже слышал.

— Есть мысли — зачем?

— Да пёс их знает! — огрызнулся Погребняк. — В крепость они пока не суются, и даже гонцов не выслали. Просто лагерями встают. Один из наших увидел там знакомых из Тутал. Те передали, что это Кречет общий сбор кликнул.

— Ну, что ж… — озадаченно хмыкнул Путилин. — Действительно — на ловца и зверь бежит. Зато не нужно будет искать этого вашего Кречета и его логово по всей тайге.

— Так-то оно так, — проворчал есаул. — Только как бы бойни не вышло. Там уже сейчас народу набралось — больше тыщи! И прибывают всё новые. И там не только люди из окрестных деревень. Там и чулымцы. И все — со скарбом, с бабами, с ребятишками… Нет, не сюда.

Мы сунулись было по старой памяти к кабинету коменданта на втором этаже, но Погребняк повернул в другую сторону.

— Атаман сейчас в комнатах. И… что-то неладное с ним.

Он обернулся ко мне.

— Ты ведь вроде врачевать умеешь? Глянь, что за напасть.

— Ну, если он опять брыкаться не будет, — пожал я плечами. — Но вообще, ранение у него не очень серьёзное. Там, на месте, вообще обошлись без моей помощи.

— Так понятно. Евсеича ведь так просто не прошибёшь, он покрепче меня будет. Да и заживает на нем всё, как на собаке. Дар ведь у него. Не такой сильный, как у десятника моего, Клима. Тому как-то раз по пьяному делу на спор из револьвера в лобешник стрельнули — и хоть бы хны.

— Может, заражение крови? — обернулся на меня Путилин. — Хотя… Прошло-то всего несколько часов…

— Чего гадать-то? — пожал я плечами. — Сейчас и увидим.

Мы вошли в личные жилые комнаты коменданта, обставленные, впрочем, в его специфичном вкусе. Сам атаман в расстёгнутом мундире полулежал в огромном мягком кресле рядом с камином. Несмотря на потрескивающий в очаге огонь, его заметно знобило — он то и дело вздрагивал, дергая головой. Глаза были прикрыты, губы шевелились. Лицо усеивали капельки пота.

— Он что, пьян? — спросил Путилин, кивая на графин, стоящий на столике рядом с креслом. В толстом гранёном стакане было налито на два пальца тёмной янтарной жидкости. Какая-то крепкая травяная настойка.

— Да нет, это я сам ему дал выпить маленько — думал, может, полегчает. Он вроде как… Немного не в себе.

Услышав голоса, Стрельцов встрепенулся и подтянул ноги, усаживаясь поглубже в кресло. Обвёл нас настороженным, лихорадочным взглядом.

— В чём дело? — резко каркнул он.

— Вы… как себя чувствуете, Артамон Евсеевич? — осторожно спросил Путилин.

Шумно сглотнув, атаман огляделся. Глаза его — вытаращенные, будто от ужаса — при этом двигались как-то странно. Словно провожали взглядом что-то невидимое.

— Я… Мне… Да хреново мне, — наконец, признался он. — Не пойму, в чём дело.

— Рана не беспокоит? — спросил я, выдвинувшись вперёд и подходя к нему вплотную.

— Да нет… — рассеянно ответил он, пошевелив плечом. — Так, царапина…

Я потрогал тыльной стороной ладони его лоб. Хм… Жара нет. Даже наоборот — лоб холодный и мокрый. В целом, под Аспектом Исцеления силуэт атамана выглядит вполне обычно. Единственная метка, мерцающая красным — на правом плече, у внешнего края ключицы — там, куда угодила стрела. Но рана действительно не очень серьёзная — наконечник завяз, пробив сантиметров пять, не больше. Похоже, острие вонзилось куда-то в кость. Место, правда, неудачное — у самого плечевого сустава, так что может болеть при движении.

— Рукой шевелить можете?

Он молча дёрнул рукой и неприязненно взглянул на меня снизу вверх.

— Да не в ране дело. Я… Не знаю. Чумной будто. И мерещится всякое.

— Может, стрела была отравлена? — предположил Погребняк.

— А саму стрелу-то подобрали? — спохватился я.

— Не знаю. Надо спрашивать у тех, кто с ним был.

— Я сам её выдернул, — ответил Стрельцов. — И отшвырнул куда-то… Может, кто и подобрал… Не помню.

Я едва слышно выругался себе под нос и внимательнее пригляделся к его ауре. Вокруг раны ветвилась какая-то странная паутинка

Р-р-р! Получилось даже болезненно для меня самого. Лечить нефов вообще сложнее, чем обычных людей — у многих из них само тонкое тело начинает сопротивляться чужому воздействию извне. Проявляется это в разной степени, но Стрельцов в этом плане оказался весьма неудобным пациентом. Будто пытаешься сделать массаж свернувшемуся ежу.

Ладонь моя, занесённая над его плечом, светилась всё ярче. Окрашенная в золотистый цвет эдра, видимая, наверное, даже невооружённым взглядом, стекала с неё, обволакивая атамана мягко светящейся дымкой. Сам атаман, стиснув зубы, рычал так, будто я вонзил в него заострённый прут и ковыряю им туда-сюда.

Странно… Обычно исцеление приносит приятные ощущения.

Рану от стрелы я всё же залечил — это было быстро и несложно, она и так уже немного поджила. Но странное образование на плече даже после моих манипуляций не исчезло. Наоборот, проявилось более чётко, будто подсвеченное эдрой. По форме это похоже на сетку кровеносных сосудов… Точнее, это идёт параллельно с сосудами, словно опутывая их…

— Ну что там? — нетерпеливо дыхнул мне в затылок Погребняк, нависая надо мной сзади.

— Под руку не лезь! — не очень-то вежливо огрызнулся. — Два шага назад.

Есаул проворчал что-то, но послушно отступил. Он был здорово растерян и хлопал глазами, как испуганный мальчонка, что смотрелось довольно комично при его-то облике. Путилин тоже выглядел встревоженным, но с лишними вопросами не встревал.

— Сейчас не легче? — спросил я Стрельцова.

Тот, скривившись и как-то странно дёргая головой в сторону, как в припадке, с трудом сфокусировал на мне взгляд.

— Сама рана… Теперь не болит. Но по всему телу будто черви ползают. И рука… огнём горит.

— Так, дайте-ка взгляну глазами… Помогите снять мундир.

Под мундиром белела прихваченная крест-накрест пластырем повязка, наложенная ещё в ковчеге, по пути от Гремучей пади. Я одним движением сорвал её — можно было уже не церемониться, рану я полностью залечил. Заодно получился маленький сеанс эпиляции — Стрельцов охнул и зашипел от боли.

— А это ещё что за хрень? — снова подавшись вперёд, пробормотал Погребняк.

В месте попадания стрелы остался лишь едва заметный шрам, но от него, как паутина, сквозь кожу проступала черно-багровая пульсирующая сетка, похожая на рисунок кровеносных сосудов. То есть эта штука проявляется не только на энергетическом уровне.

Что-то мне это напоминает, только не пойму, что…

Стрельцов, увидев паутину, уже охватившую всё плечо и спустившуюся по руке до середины бицепса, вдруг вскрикнул в голос и в ужасе вытаращил глаза. Во взгляде его промелькнуло безумие.

— Руку рубить не дам! — вдруг заорал он, отталкивая меня. — Не дам, я сказал!

В нём вдруг пробудилась отчаянная, дикая сила — он отшвырнул сунувшегося к нему Погребняка, в Путилина запустил графином, потом бросился к висящим над камином перекрещенным саблям. Мне пришлось усмирить его ощутимым ударом Морока. Еле успел подхватить обмякшее тело и оттащить обратно к креслу.

— Да что с ним такое⁈ — выдохнул Погребняк в ужасе. — Он что, спятил?

— Нет, но… кажется, уже на пути к этому, — покачал я головой. — Где у него спальня?

— Вон там, через коридор.

— Зови ещё людей. Надо перенести его туда, привязать к кровати, пока не очухался. И убрать оттуда все острые предметы… Ну и вообще всё, до чего он может дотянуться. Чтобы ненароком себе не повредил.

Есаул слушал меня, кивая после каждой фразы.

— Да, да! Я сейчас. Я мигом!

Он выскочил из комнаты, оставив нас с Путилиным над распластанным в кресле телом.

— Ну, не было печали… — пробормотал катехонец. — Так что с ним, Богдан? Какой-то яд?

— Нет. Яд бы я нейтрализовал. А тут… Аспект Исцеления, похоже, бессилен.

— Но что это тогда за напасть такая? И как её вылечить?

— Честно, Аркадий Францевич? — вздохнул я, скрывая тревогу и раздражение. — Понятия не имею!

Глава 13

Сибирские народности, даже живущие на территории Томской губернии, сильно отстают в цивилизационном развитии от других малых народов империи. Большинство из них придерживается древних языческих верований, а уклад их жизни — это примитивный родоплеменной строй. Однако это лишь поверхностный взгляд. В некоторых областях — особенно касающихся нематериального, сакрального знания — те, кого мы считаем дикарями, на поверку оказываются гораздо мудрее и осведомлённее нас. Порой мне кажется, что самый завалящий шаман из сибирской глухомани куда больше понимает о природе эдры, об Одарённости и прочих подобных вещах, чем какой-нибудь прославленный столичный профессор.

Из дневников князя Аскольда Василевского

— Это не яд… — покачала головой Дарина, выпрямляясь и отступая от кровати.

Стрельцов снова что-то закричал в бреду, мотаясь из стороны в сторону и пытаясь вырваться. Он был крепко привязан ремнями к деревянным столбикам по углам кровати — и за руки, и за ноги, так что оказался растянутым, как на дыбе. Физически он был в полном порядке — окончательно залечив рану от стрелы, я заодно влил в него изрядную порцию целительной эдры, и она сейчас действовала на него, как мощный стимулятор.

А вот с рассудком у коменданта, кажется, с каждой минутой становилось всё хуже. Прошло меньше часа с тех пор, как Погребняк привёл меня к нему. И за это время тревожное лихорадочное состояние перетекло в припадки откровенного бреда и галлюцинаций.

— Знаю. Но что тогда? — спросил я.

— А твоя новая подруга не подсказала? — горько усмехнулась мать.

— От неё дождёшься, ага. Но она, впрочем, сразу обмолвилась, что Стрельцов уже не жилец. Самое обидное — стрелу где-то там, на дороге бросили. Единственная зацепка. Может, она бы помогла разобраться.

— Может быть… — задумчиво пробормотала она, не сводя глаз с коменданта и теребя в руках один из крупных костяных амулетов, висящих на шее. Судя по затуманенному взгляду, рассмотреть она пыталась нечто, недоступное обычному зрению.

— Его поведение… Очень похоже на действие чёрного чертополоха. Но откуда бы эта охотница раздобыла свежий шип? Тем более сейчас, зимой, когда всё оцепенело от мороза…

— А способа как-то сохранить яд чёрного чертополоха нет? — вмешался Путилин. — Может, как-то пропитать наконечник…

Дарина продолжала задумчиво покачивать головой.

Стрельцов тем временем снова впал в

— Да в него будто бес вселился, — дрогнувшим голосом пробурчал Погребняк, поправляя на нём одеяло.

Комендант был гол по пояс, и чёрно-багровая паутина кровоподтёков, окутывающая руку и шею, ярко выделялась на его бледной коже. Поражённая область разрасталась. И похоже, чем ближе она подбиралась к голове, тем сильнее становились приступы.

— Будто бес вселился… — неосознанно повторил я, и меня вдруг осенило. — Я понял!

Вот что мне напоминает эта сетка из тёмной эдры! У меня у самого такая была, когда я поглотил тонкое тело Албыс, но сразу переварить его не смог. И тогда она сама начала захватывать меня изнутри.

Я попросил остальных выйти из комнаты, оставив только Дарину. Ей и рассказал про свою догадку.

— Что ж, думаю, ты всё правильно понял. Это что-то вроде живой сущности, состоящей из эдры. Она растёт и постепенно охватывает всё тонкое тело.

— То есть в стрелу был засажен какой-то злой дух? — недоверчиво усмехнулся я. — Попахивает совсем уж дремучим колдунством.

— Эта сущность довольно примитивна, ты же видишь сам. Она не разумна и даже вряд ли обладает сознанием. Это как… плесень. Или иная зараза. Так что её вполне можно заключить в материальный объект.

— Но для это ведь нужен Аспект Ткача? А у Карагай его точно нет. Хотя… все её стрелы изрезаны какими-то рунами. И, похоже, не просто для красоты…

— Скорее всего, их делал для неё кто-то другой. Впрочем, сейчас это уже неважно. Если ты прав в своей догадке — то коменданту уже ничем не помочь.

— Разве? Я-то в своё время сумел одолеть Албыс. Причём был тогда ещё совсем зелёным. Неужели сейчас не смогу вывести какую-то эдровую плесень? Просто действовать нужно не через Аспект Исцеления…

Я задумчиво прошёлся по комнате.

— Может, мне просто поглотить пораженный участок тонкого тела? Этакая ампутация, только на уровне тонкого тела…

— Не вздумай! — не на шутку испугалась Дарина. — Так ты впустишь эту пакость в себя, и неизвестно, сможешь ли нейтрализовать. Эта штука действительно очень похожа на чёрный чертополох, только сильнее. По крайней мере, действует гораздо быстрее.

— И что, против таких инфекций из эдры нет никакого лекарства?

— Тем они и опасны. Вся надежда только на то, что Стрельцов сам переборет болезнь. Но, судя по его нынешнему состоянию… Вряд ли он дотянет даже до утра.

На последней её фразе скрипнула приоткрывшаяся дверь, и через Око на затылке я увидел Погребняка. Судя по выражению его лица, он всё услышал.

— Что, совсем погано? — спросил он. — Неужто ничего нельзя сделать?

Дарина лишь покачала головой. Есаул оглянулся на остальных, всё ещё стоящих в коридоре.

— Тогда думаю так — нечего тут торчать. Надо решать, что дальше делать. Не с ним, а с той толпой за стенами. Они, похоже, до утра тоже ждать не станут.

— И что же, атамана просто бросим тут подыхать⁈ — донёсся голос Тагирова.

Второй есаул ворвался в комнату. Он похоже, только что забежал с улицы — от его расстёгнутого на груди тулупа тянуло холодом, мех на воротнике серебрился от мелкого снега.

Ему никто не ответил — все стояли с мрачными лицами и даже друг на друга старались не смотреть. Я вполне их понимал — очень хреново осознавать себя совершенно беспомощными. Я и сам сейчас чувствовал себя не лучше.

Хотя…

— Я попробую кое-что напоследок. Но мне нужен кусок жар-камня. И, на всякий случай, кто-нибудь пусть будет рядом с парой вёдер воды.

— Это можно! — оживился Погребняк. — Это мы сей момент. Кондрат, марш за водой! Жар-камень я сам притащу. Может, даже парочку?

— Нет, одного достаточно. И выбери самый маленький и не очень горячий.

— Понял!

— Что ты задумал? — забеспокоилась Дарина.

— Албыс я в итоге выжег огнём. Может, и тут сработает?

Она неодобрительно покачала головой, но возражать не стала.

— Тебе понадобится моя помощь?

— Да вроде нет. Но можешь… побыть рядом, на всякий случай.

Я слегка запнулся, потому что на середине фразы из Сердечника без спроса вырвалась Албыс. Видел её только я, так что я старался особо не пялиться, иначе и сам бы со стороны выглядел слегка сбрендившим.

Ведьма зависла в углу комнаты в напряжённой, сгорбленной позе. Молчала, но вид её говорил сам за себя. Огня она боится панически — это было её слабым местом даже когда она была могучей таёжной ведьмой, а не призраком, ютящимся у меня в Сердечнике.

Я послал ей успокаивающий сигнал.

«Всё хорошо. Я буду осторожен».

Это не очень-то помогло — Албыс по-прежнему следила за каждым движением в комнате расширившимися от тревоги глазами. Лицо её исказила странная гримаса, между ярких алых губ мелькнули кончики клыков.

«Зачем тебе вообще спасать его?»— прошипела она. —«Ты же его терпеть не можешь! Пусть сдохнет, и дело с концом!».

Так-то оно так. Симпатий я к местному коменданту не испытывал. Но нужно быть совсем уж мелочным и подлым, чтобы из-за личной неприязни бросить человека в беде. Не говоря уже о том, что я член Священной дружины, и это тоже накладывает некоторые обязательства.

В спальню протиснулся Погребняк. Жар-камень он тащил в глубокой сковороде с деревянной рукояткой. Принёс всё-таки штук пять кристаллов, размером от яблока до куриного яйца.

— Выбери уж сам, какой лучше подойдёт. Воду куда ставить?

Он оглянулся на казака, замершего в дверях с двумя деревянными вёдрами.

— Там возле входа и оставьте. И выйдите все лишние. Подождите в коридоре. От кровати тоже всё лишнее оттащите ещё подальше…

Отдавая распоряжения, я сам скидывал лишнюю одежду — памятуя о прошлых своих экспериментах с Аспектом Огня. Остался в итоге в одних лёгких штанах и сапогах. Всю мелкую мебель в комнате мы сдвинули к дальней от кровати стене, даже пару картин со стен сняли.

Грудной узел я начал подготавливать заранее — создал несколько перемычек, которые разделили его на две неравные части, чтобы Аспект распространился

В целом, я сейчас уже не так опасался Огня, как раньше — я гораздо лучше изучил особенности этого Аспекта и даже пару раз тренировался с ним. Но на постоянной основе я бы его иметь не рискнул — под это нужно было бы перестраивать не только грудной узел, но и всё тонкое тело. Огонь слишком плохо сочетается и с живой плотью, и с тонкими энергетическими структурами — он слишком легко выходит из-под контроля и может просто выжечь хозяина изнутри. Обладатели этого Аспекта обычно не имеют постоянного источника Огня внутри. Их Дар чаще сводится к тому, что они могут управлять открытым пламенем, как таковым — например, от костра, факела или хотя бы свечи. Направлять это пламя, раздувать сильнее, делать жарче…

Перебрав кристаллы, которые принёс Погребняк, я остановился на самом крупном. Он в то же время был тусклее остальных, и эдры в нём было меньше всего. Меньше риска, если даже ненароком рванёт. Сковороду отдал обратно есаулу.

— Вынеси хотя бы в коридор. Ну, и выйдите все, я же сказал!

Заглядывающие в комнату из коридора казаки тут же отпрянули назад. Путилин, ободряюще кивнув мне напоследок, вышел. Погребняк чуть задержался. Вздохнув, постоял немного рядом с кроватью Стрельцова.

— Ну ты это… — вздохнул есаул, теребя в руках шапку. — Держись, Евсеич. А если уж не сдюжишь… Так знай, похороним, как ты хотел. Я тот наш разговор помню.

Комендант ворочался, бормоча что-то нечленораздельное. И судя по взгляду, уже никого не узнавал.

Дарина прикрыла за ним дверь. Придвинула поближе вёдра с водой. Взглянула на меня. Я был рад, что она молчала и не пыталась меня отговорить, но видно было, что она нервничает. Почти так же, как Албыс, мечущаяся по комнате бесплотным духом.

Перед тем, как втянуть Аспект Огня, я ещё раз оглядел образование на плече и шее Стрельцова. Пульсирующая, растущая во все стороны чёрная паутина из эдры окутывала не только кожу, но и плоть до самых костей. Она и повторяла рисунок кровеносных сосудов, и вплеталась в структуры тонкого тела. Впрочем, они во-многом совпадают…

Грудной узел коменданта был почти пуст — похоже, остатки эдры ушли на борьбу с заразой. В той области, что была захвачена порчей, энергетические жилы, светились ярче — они будто бы пытались противодействовать чёрной заразе, но безуспешно.

Что ж, попробуем выжечь эту заразу. В буквальном смысле.

Аспект Огня я впустил в себя осторожно и плавно, будто отхлебывая горячий напиток. В груди тут же зажгло, потом жар быстро охватил всё тело, вызывая покалывание на коже. Но я с первых мгновений постарался взять своенравную стихию под контроль. Не дал разгуляться по всему тонкому телу, а направил в левую руку — именно ей я и коснулся Стрельцова.

Действовал я, как всегда в подобных случаях, скорее по наитию. Эдра, в каком бы Аспекте она не была, повинуется моим мысленным командам — в этом главный козырь Пересмешника. Я не раб своего Дара, как большинство нефилимов, а наоборот, гибко подстраиваю его под свои нужды.

Идея была в том, чтобы влить Аспект Огня прямо в тонкое тело Стрельцова — пустить стихию по энергетическим жилам, позволяя ей выжигать заразу. По идее, должно быть проще, чем в моём случае. Ведь Албыс была могущественной сущностью, обладающей сразу тремя Аспектами, и по сути, просто вселилась в моё тело, когда я думал, что поглотил её. А тут — нечто прожорливое, но очень примитивное.

В целом, получилось. Но с одним нюансом.

— А-а-а-р-ррр! Ы-ы-ы-а-а-а! — завопил в голос Стрельцов, и с каждым мгновением его крики становились всё громче. Он рванулся с такой силой, что ремень на правой руке поддался. Я едва успел перехватить её за запястья и снова прижать к кровати. Чтобы удержать коменданта, мне пришлось взгромоздиться на него сверху. Но и это не особо помогло — несмотря на возраст, Стрельцов был сильный, жилистый. А боль и ужас только придавали ему сил.

На крики вбежали Погребняк и Тагиров. Навалившись вместе, мы кое-как зафиксировали моего пациента.

— Держите крепче! — рявкнул я, с трудом перекрикивая вопли Стрельцова.

А орать ему было от чего. Когда я применял подобный метод на себе, то впускал Аспект Огня в само тонкое тело, опаляя его изнутри. Но у Стрельцова я Аспект Дара изменить не мог, так что оставалось лишь вливать огненную стихию извне. И тут уж не получалось действовать только на энергетическом уровне — я изрядно прижигал и живые ткани.

Всё плечо атамана и часть шеи уже представляли собой сплошной ожог — покрасневшая кожа съёживалась, на глазах покрываясь волдырями, кое-где и вовсе начала лопаться. Комнату заволок едкий, тошнотворный запах горящей заживо плоти. Есаулы толком не понимали, что я делаю, и таращили глаза в ужасе. Со стороны, наверное, это всё выглядело, как жестокая пытка.

Мне и самому приходилось тяжко. Я более-менее контролировал огонь внутри себя, закупорив основную часть грудного узла, но всё же жар то и дело прорывался, окатывая волнами всё тело. Удерживать его было сложно — всё равно, что пытаться усмирить бешено брыкающегося быка на родео. Время для меня растягивалось, словно резиновая лента — того и гляди, лопнет и стеганёт по лицу ослепляющей вспышкой. Вряд ли весь сеанс этой экзекуции длился больше пары минут, но он вымотал меня так, будто я пару часов ворочал тяжелые глыбы.

Когда я, наконец, отпрянул от Стрельцова — задыхающийся, блестящий от пота, с покрасневшей от ожогов кожей — в комнате вдруг растеклась тяжёлая, тягучая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием. Пыхтели все — и я сам, и перепуганные есаулы, и сам комендант, валяющийся пока в беспамятстве, неловко запрокинув голову.

Я, щурясь и нервно утирая едкий пот с бровей, приглядывался к нему, уже в Аспекте Исцеления.

Ожог, конечно, выглядел жутко, но пострадала в основном кожа и поверхностные ткани. Основные мышцы целы, и рука должна сохранить подвижность, хотя бы частично. К тому же я сразу её сейчас и подлечу.

— Пустите! — я отогнал от кровати есаулов и снова принялся за Стрельцова. Нужно было торопиться, иначе он может крякнуть уже просто от ожога и болевого шока. Будет вдвойне обидно.

На все эти манипуляции пришлось высадить большую часть запаса эдры. Но сработало. Комендант очнулся. И когда открыл глаза — взгляд его был испуганным, удивлённым. Но вполне осознанным.

— Что… Что происходит?

Он

Дарина тем временем хлопотала вокруг меня. Я не особо заботясь о том, что намочу ковёр, облился водой прямо из ведра, потом она обтёрла меня какой-то тряпкой — похоже, пледом с кресла. Меня всё ещё потрясывало от перенесённой нагрузки, но под Аспектом Исцеления я быстро приходил в себя. Мелкие царапины и ожоги залечивались на глазах. Быстро одеваясь, я внутренним взором оглядывал структуры тонкого тела — не повредил ли чего, не подцепил ли коварную заразу.

— Вроде бы получилось, — выдохнул я наконец.

Албыс, всё ещё встревоженная и растрёпанная, зависла в дальнем углу комнаты. Огня уже не было и в помине, даже лишние кристаллы жар-камня унесли. Но она не успокаивалась, будто прислушиваясь к чему-то.

«Всё кончено. Возвращайся»,— послал я ей мысленный сигнал.

Она, наконец, взглянула на меня и помотала головой.

«Что-то не так. Там, снаружи. Что-то надвигается».

«Что конкретно?».

«Не пойму. Но чую… Что-то сильное. Большое… Огромное!».

В её зелёных, горящих, как у кошки, глазах вспыхнул неподдельный ужас. Меня тоже невольно пробрало. Если уж это испугало даже призрачную ведьму — то это и правда что-то серьёзное.

Путилина не было видно. Я выглянул в коридор, но и там его не оказалось.

— Надо найти Аркадия Францевича. Ты со мной?

Дарина, плотнее кутаясь в толстую шерстяную шаль, кивнула.

— А что делать с атаманом? — окликнул Погребняк.

Они с Тагировым растерянно стояли рядом с кроватью. Стрельцов был бледен, как полотно и, похоже, еле сидел.

— Самое страшное миновало, — успокоил я его. — Теперь ему бы, наверное, поспать…

Но комендант протестующе замотал головой.

— Что… тут творится? — невнятно, будто пьяный, спросил он.

— Стрела, которой вы были ранены, была отравлена, — ответил я, не вдаваясь в детали. — Особым ядом. Вывести его было трудно, но я справился. Теперь вам ничего не угрожает. И да, не благодарите.

Последнюю фразу я сказал с откровенным сарказмом. Однако Стрельцов опять мотнул головой.

— Я не об этом. Я… был в бреду, но слышал обрывки ваших разговоров. Что там под стенами? Кречет штурмует крепость?

— Нет. Но он привёл людей.

— Много?

Я неопределённо пожал плечами, и за меня ответил Погребняк.

— Да похоже, что… всех, — буркнул он. — Вообще всех, со всей округи. Со стен, конечно, всего не разглядишь, но там уже точно больше тыщи. И сколько ещё прибыло, пока мы тут с вами…

— Так чего вы тут торчите? — огрызнулся Стрельцов. — Кто командует гарнизоном? Тагиров — марш на южную стену, разведать обстановку! И чтобы через десять минут —доложить!

Есаул пулей выскочил из комнаты, а сам Стрельцов заворочался, оглядываясь в поисках одежды.

— Где мундир?

— Артамон Евсеич, вам бы отдохнуть… — пробормотал Погребняк.

— Отдыхать⁈ — рявкнул атаман, вскакивая на ноги. Его тут же здорово повело, но он удержался, схватившись за угловой столбик кровати. — Действовать надо! Иначе к утру потеряем крепость!

Он, шатаясь, заметался по комнате. Подхватил рубаху, мундир. Мы помогли ему одеться, я заодно ещё раз осмотрел его под Аспектом Исцеления, убедившись, что опасность и правда миновала.

Уже через четверть часа мы все собрались в кабинете коменданта — я, Путилин, Стрельцов, Дарина, Кабанов, Демьян, Погребняк. Тагирова пока не было — ещё не вернулся со стен.

На столе, очищенном от всего лишнего, была разложена карта крепости и ближайших окрестностей. Погребняк, докладывая Стрельцову и остальным, отмечал основные позиции гарнизона и осаждающих, используя для этого специальные оловянные фишки.

— Если попрут — вот эти две башни обеспечат перекрёстный обстрел. Туда подтаскиваем боеприпасы, благо, с новым обозом их прибыло достаточно. Остальной личный состав распределён по южной стене. Лагеря Кречета — здесь. Где-то отсюда и… досюда. Но это то, что я сам видел час назад. Скорее всего, их добавилось. Но близко они пока не суются — стоят метров за триста-четыреста от стен.

— На что они вообще рассчитывают? — задумчиво проговорил Путилин, рассматривая карту. — Брать крепость в лоб? Но это ведь самоубийство. К тому же, зачем они притащили женщин и детей?

— Как живой щит? — предположил Погребняк. — Чтобы мы не вздумали пушками разогнать?

— У вас есть пушки? — удивился я.

— А ты думал как? Берёзовым прутиком супостатов отгоняем?

— Да нет, просто… Против кого артиллерия-то?

— Так со старых времён ещё. Это последние годы у нас всё более-менее тихо, и тех же чулымцев давно усмирили. А так-то, местные племена не очень-то покладисты, и раньше то и дело норовили бунт поднять. Но как ясак с них перестали драть, так вроде и успокоились.

— Но вы-то снова решили взяться за старое?

— То временная мера, — буркнул Погребняк, искоса поглядывая на Стрельцова. — Чтобы в казне дела поправить немного. И чулымцам то тоже разъяснили. Они не сильно-то ропщут.

Сам комендант сидел молча, уставившись на карту с каким-то странным выражением лица, будто в полной прострации. Он, конечно, ещё был очень слаб. Хоть и оделся, и даже мундир застегнул под самое горло, был очень бледен. Под глазами залегли тёмные мешки, лоб покрывала нездоровая испарина.

— А вы что скажете, Артамон Евсеевич? — обратился я к нему.

Взгляд он на меня поднял так медленно, будто ему тяжело было ворочать глазными яблоками. Но ответил, к моему удивлению, без обычной своей сварливости. В голосе его сквозила усталость и скрытая тревога.

— Что вы от меня хотите услышать?

— Правду. Вы же далеко не всё рассказали о своих взаимоотношениях с Кречетом. О какой опасности, надвигающейся из тайги, он предупреждал?

— Да вздор! — поморщился Погребняк. — Панику сеет.

— Ну, а поподробнее? — спросил Путилин. — Мы уж сами разберёмся, вздор это или нет. Мы всё-таки Священная Дружина, это наш профиль.

— Да нечего особо сказывать-то. Всё с чужих слов. Было в тайге, где-то в сотне вёрст от нас, большое вольное поселение — Чунгарский стан. Где конкретно — толком не скажу, мы туда не добирались. Да и от них обычно проблем не было.

— Они вас не трогают — и вы их не трогаете? — усмехнулся Кабанов.

— Так и есть, — буркнул есаул. —

— И как вы действуете в таких случаях? — продолжал расспросы Путилин. — Может, стоило прочесать тайгу в том направлении? Выслать ударный отряд…

— Да вы о чём, вашблагородие? — поморщился Погребняк. — Мы далеко от острога давно уже не высовываемся. Слишком мало нас. Все вылазки — только такие, чтобы вечером того же дня можно было вернуться.

Я слушал их разговор, не сводя взгляда с коменданта. Тот по-прежнему молчал, тупо уставившись на карту, и вид у него был такой, будто перед внутренним взором у него пролетала вся жизнь. Погребняк, тоже взглянув на Стрельцова, беспокойно заёрзал, так что кресло под его тушей жалобно скрипнуло.

— Ну, ты чего молчишь-то, атаман? Кречет ведь тогда тебе что-то с глазу на глаз говорил. Ты даже нам не стал рассказывать… Чего он требовал-то?

— Чтобы я Вяземскому писал, — бесцветным голосом ответил Стрельцов, продолжая глядеть куда-то в пустоту перед собой. — А то и самому императору. Чтобы войска сюда высылали…

Погребняк возмущённо фыркнул.

— Ага! И танки самоходные пущай пришлют, и еропланы, и конных водолазов! Он что, сбрендил? И всё из-за каких-то дикарей из тайги? Тем более, они ведь так и не сунулись сюда, к Чулыму. Небось обратно в Сайберию нырнули, поглубже. Туда им и дорога.

— Кречет настаивал, что они придут. Рано или поздно. И нужно быть готовыми…

Стрельцов наклонился над столом, обхватив голову руками. Крепко зажмурился. Сейчас от его обычного упрямства и начальственных замашек не осталось и следа. Можно, конечно, списать всё на последствия ранения. Но похоже, всё-таки его что-то сильно тревожило.

— Так это… — Погребняк, почесав бороду, обвёл взглядом собравшихся, будто ища поддержки. — Пусть и приходят, делов-то! Из-за стен-то мы любую орду отобьём! Особенно сейчас, со Священной Дружиной! Верно ведь?

Вопрос его так и повис в напряжённой тишине.

— Было что-то ещё, — сказал я. — Признавайтесь уже, Артамон Евсеич! Что Кречет ещё рассказывал?

Ответить Стрельцов не успел — дверь в кабинет распахнулась так, будто её с петель хотели сшибить. На пороге возник казак из местного гарнизона — в распахнутом тулупе, запыхавшийся от бега.

— Есаул Тагиров докладывает! К крепости отряд выдвинулся.

— Штурм? — вскочил Стрельцов.

— Нет. Небольшая группа. И тряпкой белой машут. Переговорщиков выслали.

— Ну, что ж, — поднялся с места и Путилин. — Вот и выясним из первых уст, чего же они хотят.

Глава 14

Чёрная метель, или чёрная пурга — опасное природное явление, характерное для крайнего севера и особенно часто встречающееся в глубинных районах Сайберии. Из-за огромной скорости ветра крупные хлопья снега летят почти параллельно земле, затрудняя видимость так, что можно потерять ориентир уже в двадцати шагах. Ветер настолько силён, что срывает снег даже со слежавшихся сугробов и вздымает его в воздух. За считанные часы такая пурга может замести целое поселение под самые крыши. Но особенно опасна она для тех, кого застанет в дороге. Нередки случаи, когда жертвами чёрной метели становились даже большие хорошо подготовленные отряды.

Из методического пособия «Основы выживания и ориентирования на местности» для студентов Томского Императорского Университета, под редакцией Б. Г. Кабанова (Горный Институт)

Пока мы возились со Стрельцовым, за какие-то пару часов на улице окончательно стемнело. А заодно и мороз окреп так, что выйдя из комендатуры, я невольно выругался. Прав Полиньяк — это уже не холодно, это больно! Сам воздух показался таким плотным, будто лицо погрузилось в обжигающе ледяную воду. Кожу тут же начало жечь и покалывать.

Местные привычно натягивали поглубже шапки, поднимали края шарфов, чтобы прикрыть нижнюю часть лица. Щёки, лоб и область вокруг глаз многие из них дополнительно защищали какими-то мазями — похоже, на основе топлёного жира, из-за чего в тепле от них исходил характерный запах.

Делегация, которая вышла встречать переговорщиков Кречета, состояла по большей части из членов Священной Дружины — я сам, Путилин, Кабанов, Демьян с несколькими волками, все трое братьев Колывановых, Дарина. Сам Стрельцов был еще слишком слаб, и его уговорили остаться в комендатуре. За главного от гарнизона выступил Макар Погребняк. С ним было всего человек пять казаков, в том числе десятник Клим Дугин — тот самый Одарённый, с которым мы повздорили в «Медвежьем углу».

Снова вспомнив тот инцидент, я невольно напрягся. Так и не удалось выяснить, из-за чего конкретно десятник в тот раз вспылил на Родьку. Может, это было на фоне общей неприязни местных к Детям Зверя. А может, всё-таки молодой вампир действительно успел услышать что-то важное. Впрочем, теперь уже поздно было что-то предпринимать по этому поводу. И почему Погребняк прихватил именно Дугина — тоже было понятно. Встречающий отряд должен быть относительно небольшим — примерно таким же, как у противника. Поэтому логичнее взять с собой сильных нефов.

К тому моменту, как мы дошли до ворот, отряд Кречета был уже у самой стены — видно было, как в темноте колыхались пятна света от кристаллов солнцекамня и факелов, которые чудом не гасли под порывами ветра. Пурга там, за стенами, бушевала вовсю — пелена снега неслась параллельно земле, больше похожая на потоки воды.

Да уж, не вовремя местные решили осадить крепость. Представляю, что там творится в лагерях у берега. А ведь ночью наверняка будет ещё холоднее.

Встречать гостей мы решили прямо в проёме ворот — учитывая толщину и форму стен в этом месте, он представлял собой настоящий туннель длиной метров десять, а прикрытые створки давали дополнительную защиту от ветра. Ворот было двое — и с внешней стороны и с внутренней, и судя по всему, имелись ещё и промежуточные решётки, опускающиеся сверху.

Наш отряд выстроился так, что перегородил весь проход. В держателях на боковых стенах туннеля светились крупные продолговатые кристаллы солнце-камня, но довольно тусклые — сейчас, зимой, особенно в пасмурные дни, они не успевали толком набрать света за день. Так что зажгли и несколько фонарей с открытым огнём.

Ждать пришлось недолго, но минуты эти

Демьян и другие оборотни тоже, кажется, с трудом удерживались от того, чтобы не перекинуться в звериную форму — в плохо освещённом туннеле отчётливо поблёскивали их зелёные и желтовато-коричневые, как у хищников, глазищи.

Я и сам с трудом сохранял спокойствие, и даже от греха подальше не стал использовать Морок или боевую форму — чтобы не поддаваться ни общему нервозному настрою, ни внутренней агрессии. И без этого хватало раздражителей. Поднявшаяся метель снова несла с собой целые потоки эдры, причём окрашенной в какой-то незнакомый мне Аспект. Снег казался смешанным с серо-чёрным пеплом, в котором то и дело проскальзывали ярко-алые искры.

Похоже, именно эта эдра вызывала странное тревожное состояние. И не только у людей. По всей крепости выли псы, из конюшен доносилось беспокойное ржание лошадей. Мамонты из нашего обоза производили низкие утробные звуки, воспринимаемые не только слухом, но солнечным сплетением. Их было хорошо слышно здесь, возле ворот, поскольку мохнатых великанов держали неподалеку, под навесом у самой стены — в стойла для лошадей они не влезали.

«Чёрный снег… Чёрный лёд… Чёрная метель».

Скрипучий шёпот Албыс, выскользнувшей из Сердечника, раздавался над самым ухом — ведьма зависла позади меня, так близко, что силуэты наши почти сливались.

— Ты-то хоть не нагнетай… — прошептал я. — Что за чёрная метель?

Албыс, недовольно прошипев, спряталась. Дарина, стоящая рядом, услышала меня и крепко сжала мою руку.

— Их не бывает в этих краях. К счастью. Но с погодой и правда что-то неладно.

Снаружи сквозь завывания ветра донёсся скрип снега под ногами. Наконец, отряд Кречета вступил в наш тихий закоулок.

Прошли эти люди всего несколько сотен метров от своего лагеря, но выглядели так, будто блуждали по тайге много дней. Одежда их покрылась коркой намёрзшего снега, причем неравномерно — с подветренной стороны она была более плотной и толстой. Бороды, брови, опушка капюшонов серебрились от инея.

Их оказалось гораздо меньше, чем нас — едва ли с десяток. И возглавлял их сам Кречет. Похоже было, что он мог прийти и вовсе один. Но ему понадобились люди, чтобы тащить что-то за собой на широких волокушах без полозьев, с загнутым кверху передним краем, похожим на развернувшийся свиток.

— Распогодилось сегодня, не правда ли? — саркастично усмехнулся атаман, блеснув неожиданно белыми зубами.

— Не ты ли сам пургу такую накликал? — мрачно отозвался Погребняк.

— Ох, если бы. Но я ведь предупреждал, что будет худо.

Обогнав остальной свой отряд на несколько шагов, Кречет остановился прямо перед нами, окидывая встречающих цепким взглядом.

— А где же Артамон? — усмехнулся он. — Как раз для него-то у меня и подарочек.

— Занят Артамон Евсеич, — проворчал Погребняк. — Я за него.

— Ну, ради такого дела мог бы и почтить своим присутствием, — тем же насмешливым тоном продолжил атаман повстанцев, но в голосе его проскальзывало напряжение. — Он должен увидеть всё своими глазами. Вот тогда-то и поговорим.

— Кончай трепаться! — огрызнулся на него есаул. — Говори уже, за чем пришёл.

— Да, давайте решим этот вопрос поскорее. Иван… как вас по отчеству? — вмешался Путилин.

— А понятия не имею, — пожал плечами Кречет. — В приюте, в котором я воспитывался лет до тринадцати, я числился Иваном Сибирским. А с кем, собственно, имею честь? Там, в Гремучей пади, у нас не получилось толком познакомиться. Насколько я понял, вы присланы из Томска?

— Да. Действительный статский советник Путилин, Аркадий Францевич. Это мои заместители — князь Богдан Василевский, полковник Борис Георгиевич Кабанов. Вместе мы возглавляем Особый экспедиционный корпус Священной Дружины.

Кречет озадаченно хмыкнул и оглянулся на спутников. Те, к слову, выглядели совсем не грозно — по виду, так обычные мужики. Похожи на тех добытчиков эмберита, с которыми мы столкнулись в Гремучей пади.

— Что ж, Священная Дружина — это очень кстати. Семён, Иван, тащите ближе.

Шурша днищем по утоптанному до ледяной плотности снегу, волокуши с загадочным «подарочком» выкатились на свет. Припорошенное снегом тряпьё на них вдруг шевельнулось.

— Всё ещё живой, а! — перекрестился один из мужиков и пнул груду, лежащую на нартах.

— Тащи его, аспида! — рявкнул другой, хватаясь за верёвку, торчащую из кучи.

Отцепив полог, закреплённый на боковых краях, они вдвоем вытащили за верёвку нечто тёмное, тощее, на двух лапах. Оно покатилось кубарем по земле, беспорядочно шевеля конечностями, так что не сразу удалось его толком разглядеть. Мужики дёрнули его за верёвку, осадив назад, будто разбушевавшегося пса. Существо замерло, вытянувшись в напряжённой позе.

Это был… человек. По крайней мере, голова, торс и руки — вполне человеческой анатомии. С серой, потемневшей, сморщенной кожей, сквозь которую проступали кости и жгуты чёрных вен. Лицо сложно было разглядеть из-за длинных спутанных патл и такой же неопрятной, торчащей во все стороны бороды, покрытой коростами инея. Существо было почти обнажено — на нём сохранились лишь какие-то жалкие лохмотья, едва державшиеся на иссохших плечах.

Больше всего это напоминало мумифицированный труп — иссохший, со сморщившейся кожей и истончившимися конечностями. Ещё и выкопанный откуда-нибудь из сугроба, где провалялся не один день — он весь был покрыт инеем, а кое-где даже тонким слоем наледи. И неудивительно — из плоти его, будто прорастая изнутри, там и сям торчали острые угловатые наросты, в которых я с удивлением опознал «чёрный лёд» — то есть ледяной эмберит. Особенно много их было на груди, в районе солнечного сплетения.

Ног у существа не было, и лишился он их явно не по своей воле. По сути, труп этот был разорван надвое, но продолжал двигаться. А сейчас даже встал, опираясь на выпрямленные руки и лишь чуть покачиваясь. Глазищи его — сплошь чёрные, как провалы во тьму — обводили нас медленным взглядом. Лицо не двигалось, больше похожее на замёрзшую маску. Но даже при полном отсутствии мимики взгляд получался пробирающим до печёнок.

Была и ещё одна деталь, от которой у меня мурашки по всему

— Стылые⁈ — ахнул Погребняк, неосознанно попятившись на пару шагов.

Впрочем, и вся наша шеренга дрогнула. Дарина вцепилась в меня так, что её хватка чувствовалась даже сквозь толстый рукав.

— Да убейте уже эту тварь! — вдруг вскрикнула она. — Скорее, огня!

Её тревожные выкрики в гулком пространстве между воротами прозвучали резко, неприятно, как сигналы сирены. При этом меня она потащила назад, будто стараясь укрыть за спинами остальных. Я попытался было вырваться, но она налегла всем весом и прошипела сквозь зубы:

— Он не должен нас увидеть!

Первым из ступора вышел Погребняк. Зарычав от смеси отвращения и гнева, он взмахнул молотом, и одним ударом сшиб существо на землю. Звук получился такой, будто рубанули по мёрзлому чурбану. Одновременно с этим раздался треск мощного электрического разряда — есаул применил Дар. Это было, конечно, опрометчиво с его стороны — в таком спёртом пространстве изрядно тряхнуло током всех нас.

Стылый, опрокинувшись на спину, продолжал шевелить руками, но это была уже агония — череп у него был раздроблен, как лопнувший арбуз. Кто-то из казаков гарнизона, выскочив вперёд, высадил ему в грудь несколько пуль из револьвера. Выстрелы в туннеле прозвучали оглушительно, и после них ещё долго звенело в ушах.

Все собравшиеся замерли, напряжённо глядя на останки чудовища, будто ожидая, что они снова зашевелятся.

— Да всё, готов! — без особой уверенности пробормотал один из мужиков, сопровождающих Кречета.

— А их точно можно убить? — спросил Погребняк. — Разное ведь болтают…

— Можно, как видите, — сказал Кречет и кивнул на нарты. Там из-под тряпья торчали скрюченные серые руки, ноги — останки ещё нескольких стылых были свалены в кучу, как хворост. — Хотя и не так-то просто. Живучие, сволочи. Но самое паскудное — что они ничего не боятся. Ни боли, ни смерти…

Он вдруг замолчал, вскидывая подбородок и замер в ожидании. Смотрел он куда-то за наши спины, и я невольно обернулся.

Стрельцов. В суматохе мы и не заметили, когда он подошёл. Стоял он чуть позади нас, опираясь одной рукой на стену. И, судя по выражению лица, он всё успел увидеть.

— Ну что, комендант? — повысив голос, резко спросил Кречет. — Теперь-то ты мне веришь?

Тот лишь потрясённо таращился на жутковатые трофеи. Голова его моталась из стороны в сторону, как у китайского болванчика. Не дождавшись ответа, атаман повстанцев обратился к нам.

— Вы спрашиваете, зачем я привёл сюда всех этих людей? Всё просто. Эти стены — может быть, их последняя надежда на спасение. Орда Стылых уже на подходе.

Ворота крепости мы открыли уже через несколько минут. И внутрь потянулся нескончаемый караван. Испуганные, замёрзшие, уставшие люди шли, шли и шли, пригибаясь под натиском разошедшейся метели. Некоторые вели под уздцы мохнатых сибирских лошадёнок, запряженных в сани. Но больше было таких, что тащили груз на небольших нартах или вовсе на спине. Дети были так плотно укутаны в тёплые вещи, что видны были одни глазёнки. Те, что постарше, тоже тащили какие-нибудь узлы. Маленьких, наоборот, приходилось нести — сами они не могли идти по глубокому снегу.

Кречет не обманывал — это были самые настоящие беженцы, со всех окрестных деревень и улусов. Все, от мала до велика, с теми пожитками, что успели забрать с собой.

На то, чтобы впустить и расквартировать всех, могло уйти полночи, а то и больше — даже сам Кречет не мог сказать точно, сколько именно людей отозвались на его призыв. Занимались размещением казаки гарнизона. Мы же пока собрали большой совет в комендатуре, в кабинете Стрельцова.

Останки Стылого — того самого, с оторванными ногами — лежали сейчас на куске брезента прямо в центре комнаты и взгляд всех собравшихся то и дело невольно цеплялся за них. Над трупом вилась заметная морозная дымка — от кристаллов ледяного эмберита, прорастающих из-под кожи. Чёрный лёд был довольно мощный — по полу так и тянуло холодом, не спасал даже разведённый в камине огонь.

Однако этот жуткий трофей был важным элементом для всех наших дальнейших разговоров. На его фоне все распри как-то резко становились неважными, отходили на второй план.

— Ну, а дальше вы уже знаете. Главное, чего я опасался — что комендант не поверит мне даже сейчас… — заканчивал свой рассказ Кречет.

— И что бы ты тогда делал? — проворчал Погребняк.

— Да так… Были кое-какие задумки, — едва заметно усмехнувшись, ответил атаман. — Мне не составило бы особого труда открыть ворота изнутри. Но это ведь только полдела. Дальше пришлось бы их как-то удерживать, и резни с гарнизоном было бы не избежать. А мне бы хотелось избежать крови.

— Ну надо же, какое благородство… — бесцветным тоном пробормотал Стрельцов.

Он сидел на своём месте, поставив локти на стол и глядя поверх сцепленных пальцев на труп Стылого. Кажется, он до сих пор не мог поверить в происходящее и находился в какой-то прострации. Впрочем, возможно, всё ещё давал знать о себе магический яд от стрелы Карагай. Я, конечно, выжег из него эту пакость, но кто знает, может она уже успела привести к необратимым изменениям в психике. По крайней мере, взгляд у коменданта был какой-то шальной, будто у пьяного.

— Скорее здравый расчёт, — спокойно отозвался Кречет, услышав его ремарку. — Когда придут эти… Нам понадобятся все, кто способен держать оружие. Грызться между собой неразумно. Я всё это время достучаться до тебя пытался, Артамон. Если бы мы начали действовать раньше, то успели бы лучше подготовиться к вторжению. Теперь-то ты это понимаешь?

Стрельцов не ответил. Скрипнув стулом, тяжело поднялся и прошёлся по комнате, неосознанным жестом зябко потирая ладони. В комнате и правда становилось прохладнее с каждой минутой — от трупа Стылого несло, как из открытой дверцы морозильника. Комендант окинул останки тяжелым взглядом. Кажется, даже хотел прикоснуться к ним, но передумал.

— Из-за твоего упрямства и недоверия мы потеряли кучу времени, — продолжил Кречет. — Я вовсе не собирался объединять людей против тебя. Я просто хотел предупредить их об опасности.

Комендант молчал, и Погребняк с Тагировым за него тоже не заступились. Есаулы

— Что ж… — первым прервал затянувшееся молчание Путилин. — Давайте сменим тему. Теперь уже неважно, кто прав, кто ошибался. Ничего уже не изменишь. Лучше перейдём к более насущным вопросам. Сколько у нас времени?

— Сутки, — пожал плечами Кречет. — Может, больше. Или меньше. Они движутся довольно медленно. А сегодняшняя пурга нам даже на руку.

— А сколько их?

— Тем более трудно сказать. Но похоже, тысячи и тысячи.

— Откуда ты знаешь? — спросил Погребняк. — И где вы вообще раздобыли этого красавца?

— Обнаружили небольшой отряд, штук пять, на реке. К востоку отсюда. Они сильно обогнали основную орду. Похоже, разведчики. Одного, как видите, даже смогли захватить живьём. Ну, а по поводу основных сил… Я сам видел их издали дней десять назад, когда они только стягивались на берегу Чулыма. А сейчас чую их приближение. Слой снега большой, но… они производят много шума.

Говоря это, он поднял руку ладонью вниз и слегка потряс пальцами.

— Твой Дар? — уточнил я. — Можешь чувствовать передвижения по дрожи земли? Даже на таком расстоянии?

— Они тащат с собой что-то тяжеленное. Будто целую скалу волочат. Кстати, если бы не это, смогли бы двигаться прямо по реке, и были бы здесь на пару дней раньше. Но на лёд они не вылезают, а тащатся по берегу.

Тагиров, присев рядом с останками Стылого, с гримасой отвращения потыкал пальцем ему в грудь.

— Твёрдый. И холоднючий. Всё равно, что туша мороженая…

— Что это вообще за твари? — спросил Путилин. — Что о них известно? В архивах Дружины есть упоминания о Стылых, но сведения очень обрывочные. В основном легенды, которые в ходу у племён Сайберии. Что-то о Культе Чёрного Льда. О людях, которые устали бороться с холодом, и потому сдались ему. Впустили его в своё сердце, превратившись в ледяных мертвецов.

— Они не мертвецы, — вдруг негромко сказала Дарина.

Сидела она чуть в стороне, за спинами остальных, и голос её услышали только потому, что в кабинете царила напряжённая тишина. Путилин выпрямился, вскинул подбородок, находя взглядом шаманку.

— Вам есть что рассказать по этому поводу, сударыня? Тогда самое время.

Дарина поднялась со стула и вышла на середину комнаты. Продолжила она, медленно обходя жутковатый трофей по кругу и не сводя с него глаз.

— Мало кому из жителей Сайберии доводилось сталкиваться со Стылыми вплотную. И уж тем более про них мало знаете вы, дети лета. В легендах их и правда часто называют ледяными мертвецами. Ведь они не дышат. Сердце у них не бьётся. Вместо крови — насыщенный эдрой соляной раствор. Плоть, как вы видите, пронизывают кристаллы чёрного льда. Самые крупные и важные — вот здесь, возле сердца и солнечного сплетения…

Она немного наклонилась, указывая на торчащие из груди трупа куски эмберита.

— Не дышат, сердце не бьётся… — скептически пробормотал Тагиров. — Но при этом не мертвецы?

— Это скорее… иная форма жизни, — сказав это, Дарина горько усмехнулась. — С точки зрения варманов — высшая форма. Стылых они создают по своему образу и подобию. И со временем именно эта раса заселит ваш мир.

— Варманы? — переспросил Погребняк.

— Те, кого сибирские племена называют варман туурами, «хозяевами тайги», — пояснил я. — Их главное логово — в Оке Зимы.

— И что они тогда делают здесь, в трёх днях пути от Томска?

— А вот это хороший вопрос…

Все, как по команде, взглянули на Дарину.

— Вы же помните ту историю в Самуси? — ответила она, чуть помедлив, и обращаясь в первую очередь ко мне и Демьяну.

— Такое забудешь… — проворчал Велесов.

— Я ещё тогда удивилась, что Баранзар, один из вождей варманов, забрался так далеко на запад. Думаю, и нынешняя напасть не обошлась без него. Похоже, он набирал сторонников Культа Чёрного Льда где-то здесь, на самых границах Томской и Тобольской губернии. Копил силы…

— И на что способны эти Стылые? К чему нам готовиться? — вопросы у Путилина, как всегда, были не в бровь, а в глаз.

— Мне как-то доводилось сталкиваться с целой стаей… — задумчиво проговорил Демьян, поглаживая бороду. — Мы с Аскольдом нарвались на них прямо в тайге. И верно Кречет говорит — главная их опасность в том, что они, как чурбаны — ничего не чувствуют, ничего не боятся. Не устают, не спят, могут идти за тобой хоть сутками. Одно хорошо — они довольно тупые и медлительные. Числом берут. В той стае, что за нами гналась, было больше сотни…

Дарина протестующе покачала головой.

— Помню тот случай. Я тогда отбила вас с помощью огня. Но тогда вы нарвались на бродячих Стылых, отбившихся от своего Резонатора или изгнанных от него. Они не так опасны. Без Резонатора Стылые действительно быстро деградируют, а потом и гибнут.

— Бродячие? Резонатор? — переспросил Путилин. — А можно поподробнее?

Шаманка вздохнула, скользнув взглядом по собравшимся. Кажется, ей не хотелось распространяться на этот счёт при Кречете и представителях гарнизона.

— Рассказывай всё, как есть, — подбодрил я её. — Нам нет смысла утаивать что-то от этих людей. Мы сейчас в одной лодке.

— Что ж… Культ Чёрного Льда действительно в ходу среди племён Сайберии. Его поддерживают сами варманы. И вы правы, Аркадий Францевич, основная идея — в том, что не нужно противостоять Оку Зимы и тому холоду, который оно несёт. Нужно стать их частью.

— И превратиться в такое вот чудовище? — скептично спросил Кабанов, кивая на Стылого. — Неужто кто-то соглашается?

— Да. Большинство идут на такой ритуал добровольно. И таких людей гораздо больше, чем вы думаете. Кроме того, для создания низших Стылых годятся и свежие трупы. Вот тут согласие уже не требуется.

— Так значит, всё же про оживших мертвецов — не такое уж заблуждение? — уточнил Путилин.

— Это правда! — угрюмо прогудел Велесов. — В дальних походах давно принято беречь последний патрон в особом кармашке. Когда чувствуешь, что уже не выберешься — лучше пустить себе пулю в висок, чем потом превратиться… вот в такое.

— Да, в этом есть резон, — уступила Дарина. — Для проведения ритуала важно, чтобы у исходного материала был целый мозг — головной и спинной. А в холоде тела сохраняются

— Почему? — спросил я.

— Смерть и заморозка повреждают мозг. Так что из мертвецов получаются лишь низшие Стылые. Как раз тупые, медлительные, неуклюжие. Скот, который годится лишь для самой грубой работы. При этом они навсегда останутся на этой ступени.

— Что за ступени? — спросил я. — То есть Стылые как-то развиваются со временем?

— Да, ритуал по обращению в Стылого — это лишь начало пути. Дальше каждый из них служит хозяину, и в награду в его тело вживляют новые кристаллы Чёрного льда. Делают его всё сильнее. Обратите внимание на этого. Это уже не простой раб. Вторая ступень. Возможно, даже третья.

— С ним действительно пришлось повозиться, — подтвердил Кречет. — Гораздо сильнее и живучее остальных.

— Сильнее, — кивнула Дарина, перебирая на груди костяные ожерелья. — А ещё — быстрее. Живучее. Умнее. На высших ступенях они уже умеют использовать эдру, как нефилимы. Но самое страшное даже не это. Благодаря Резонатору они умеют действовать сообща. Как муравьи или пчёлы. Они — как одно большое целое. Их хозяин может видеть их глазами, действовать их руками, слышать их ушами…

Теперь мне стало понятно, что же так испугало Дарину там, у ворот. Кречет, сам того не подозревая, притащил к самой крепости этакую камеру наружного наблюдения. Впрочем, этот жмурик наверняка мало что успел разглядеть…

— Значит, чтобы разбить такую орду, нужно уничтожить Резонатор? — тут же ухватил суть Путилин. — Что он собой представляет?

— Обелиск из Чёрного Льда. Но это не просто кусок ледяного эмберита. С помощью рун и дополнительной оправы из него создаётся очень сложный и мощный артефакт.

— То есть та глыба, которую они тащат — это и есть Резонатор? — спросил Кречет.

— Если честно… Не знаю, — призналась Дарина. — Мне всего однажды довелось видеть Резонатор одного из культов. Он был высотой в человеческий рост. И его хватало, чтобы управлять тремя сотнями Стылых на расстоянии в десять вёрст. Я… боюсь представить, на что тогда способен артефакт размером со скалу. Это… явно уже нечто большее… И скорее всего, создано самими варманами, а не шаманами культа.

— Всё-таки Баранзар? — пробормотал я. — Но ведь мы убили его ещё осенью…

— Возможно, он действовал не один. И, вообще, это не просто вылазка ради разведки. Все эти знамения, о которых мы слышали в последние месяцы… Ранние холода. Нашествия чудовищ из тайги. Согнанные с насиженных мест племена из дальней Сайберии…

— Ледяные демоны пошли в наступление, — мрачно подытожил Путилин.

— Я надеюсь, что ошиблась, — дрогнувшим голосом отозвалась Дарина.

— Целая скала из ледяного эмберита… — задумчиво почесал щёку Кабанов. — Она при таких размерах даже летом может заморозить вокруг себя тайгу на версту вокруг. Может, и правда из-за неё и погода меняется? Не говоря уже о том, что эти колдуны её ещё больше усиливают…

— Ваши опасения вполне обоснованы, — кивнула шаманка. — И то, что орда движется с этой глыбой — пока добрый знак. Потому что самое худшее начнётся, когда они её укоренят.

— Да куда уж хуже-то? — не выдержал Погребняк.

— Они, скорее всего, ищут подходящее место, — продолжила Дарина, не обращая внимания на него. Она смотрела куда-то мимо нас, погружённая в свои размышления. — Это должно быть пересечение линий силы… И тогда Резонатор начнёт набирать мощь с каждым днём…

Она вздрогнула и замолчала — где-то внизу, на первом этаже, вдруг раздался выстрел. Это было так неожиданно, что все находящиеся в кабинете встрепенулись и повскакивали со своих мест.

— А где комендант? — спохватился Путилин.

Стрельцова и правда не было видно — все так отвлеклись на объяснения Дарины, что и не заметили, как он вышел.

Погребняк первым выбежал из кабинета, распахнув двери с такой силой, что чуть не сорвал их с петель. Рявкнул что-то на стоящих в коридоре караульных. Мы с Путилиным и Тагировым догнали его уже на нижнем этаже — есаул вихрем несся по комендатуре, заглядывая во все двери.

— Кто стрелял⁈ Где атаман?

— Сюда! Сюда, Макар Фомич! — выскочил из-за угла перепуганный молодой солдат. — Там…

Стрельцова мы обнаружили в его покоях — в том самом кресле у камина, где я ещё несколько часов назад обнаружил у него магического паразита на плече. И даже сидел он почти в той же позе, сильно откинувшись назад, почти лёжа.

Застрелился он не из револьвера — его мы бы, наверное, и не расслышали со второго этажа. Да и, учитывая свой Дар, он, похоже, решил действовать наверняка. На груди его стволом вверх лежало старинное охотничье ружьё, из дула которого до сих пор вился сизый пороховой дымок. Калибр у него был такой, что три пальца в ствол можно было засунуть. Тяжеленная пуля не просто побила голову, а снесла половину черепа. Мы все тут были уже люди бывалые, однако, заскочив в комнату, невольно отшатнулись от открывшейся картины.

— Евсеич… — через ком в горле выдохнул Погребняк. — Да как так-то… Зачем?

Позади нас звучали торопливые шаги — все участники совета подтягивались к комнате. Дарина, взглянув на коменданта, ахнула и отвернулась. Кабанов озадаченно крякнул и полез за папиросой. Тагиров выругался и, выскочил обратно в коридор — похоже, ему стало дурно.

Повисла тягостная пауза — все были растеряны и не знали, что делать. Из Погребняка будто хребет вынули — он стоял над телом Стрельцова с опущенными плечами, неосознанно сжимая и разжимая кулаки. Аура Дара снова заворочалась в нём, вызывая мелкие спонтанные разряды.

Наконец, он оглянулся и, заметив среди прочих и Кречета, зло процедил сквозь зубы:

— А ты чего пялишься? Довёл старика! И что, доволен теперь?

— Нет, — спокойно ответил атаман. — Я догадываюсь, почему он так сделал. Кто-то в этом даже увидит попытку сохранить честь офицера. Но по мне, так это просто трусость.

Погребняк, сжав кулаки, с рычанием ринулся на него. Мы с Путилиным с трудом удержали есаула на месте. Мне даже пришлось надавить на него Мороком — против такого бугая это был самый безопасный и надёжный способ. Кречет же тем временем даже бровью не повёл.

— А в чём я не

Погребняк снова дёрнулся на него, и мы уже общими усилиями выволокли всех в коридор.

— Так, отставить распри! — гаркнул Кабанов, припечатав сверху трехэтажной бранью. — Лучше делом займитесь!

— И то верно, — поддержал его Путилин. — Есаул Погребняк!

— Я! — неохотно отозвался тот, выпрямляясь.

— Общее командование обороной крепости я с этого момента принимаю на себя. Вас назначаю командиром гарнизона. Вашим заместителем — есаула Тагирова. Есть возражения?

Последние двое офицеров Тегульдета, переглянувшись, ответили после изрядной паузы:

— Никак нет!

— Тогда слушайте первые распоряжения. Коменданта похороним утром, сразу, как рассветёт. А потом… Вы знаете эту крепость, как никто другой. Так что проведёте полную инвентаризацию припасов и оружия. Времени даю — до полудня. Если в ближайшее время мы окажемся в осаде — мне нужно понимать, на что мы можем рассчитывать. Особенно с учётом того, сколько гражданских мы сегодня приютили. И, кстати, насчёт людей…

На этом он повернулся к Кречету.

— Этим займётесь вы. Так же завтра к полудню предоставите на заседание штаба полную информацию по тем людям, которых привели с собой.

— Поимённо? — улыбнулся Кречет.

— Если понадобится — то и поимённо, — отрезал Путилин. — Но для начала нужно хотя бы понять, сколько у нас бойцов, на что они способны. И сколько женщин, стариков и детей, которых предстоит защищать.

— Резонно. Но позвольте и небольшой вопрос к вам?

— Задавайте.

— У вас самих-то сколько людей? Насколько я понимаю — сотни полторы, в лучшем случае. Неужели это всё, чего смог добиться Стрельцов? Я ведь убеждал его, чтобы он выходил напрямую на губернатора. Требовал полноценной армейской операции. Пусть бы хоть сам в Томск ехал с докладом! Меня-то там никто бы не стал слушать…

— Собственно, и мы-то здесь не по запросу Стрельцова, — не стал юлить Путилин. — И вообще проездом. У нас своя миссия.

Кречет придвинулся ближе и, понизив голос, спросил:

— Хотите сказать… Что подкрепления не будет?

— Уж точно не в ближайшие дни. Нужно попробовать послать гонцов в Томск, но… Я бы не рассчитывал на быструю реакцию властей.

— Стылых — раз в пять больше, чем нас. И это только в той орде, что я видел своими глазами. Вы думаете, что сможете продержаться против них с такими ограниченными силами? Да, стены здесь, конечно, крепкие. Но что, если осада затянется? Припасов хватит ненадолго.

— А мы и не собираемся отсиживаться за стенами, — вмешался я. — Мы отыщем главаря Стылых. Надерём ему задницу. Разрушим Резонатор. А потом пойдём дальше, потому что у нас есть дела и поважнее.

Атаман повстанцев недоверчиво усмехнулся, переводя взгляд с меня на Путилина и Кабанова.

— Вы это серьёзно?

— Серьёзнее некуда, — отозвался Путилин. — Потому что мы здесь именно для этого. А в чём дело? Если боитесь — у вас ещё есть время, чтобы покинуть Тегульдет.

— Ну уж нет! Такое я точно не пропущу…

В глазах Кречета заплясал хорошо знакомый мне огонёк азарта. И это странным образом добавило мне симпатии к нему. Кажется, по меньшей мере в этом мы с ним очень похожи.

Вообще, я потихоньку прощупывал его с помощью Морока всё то время, что он находился в крепости. Прежде всего, чтобы убедиться, что он не затевает какой-нибудь каверзы. Насчёт этого, похоже, можно было не беспокоиться — камня за пазухой он не затаил. Но в то же время атаман вызывал некоторое беспокойство. Очень уж он непрост. Что-то в нём настораживало меня и в то же время заинтриговывало. Какая-то деталь, зацепка, которую я уже почуял, но не мог толком ухватить.

Да кто ты, чёрт побери, такой, Ванька Кречет?

— Я с вами, господа! — решительно тряхнув головой, атаман протянул руку, и мы с Путилиным и Кабановым по очереди пожали её. — Хреново, конечно, что помощи ждать неоткуда. Но и бежать от драки я не привык.

— А вот это по-нашему! — одобрительно крякнул Кабанов.

Кречет ушёл. Погребняк, Тагиров и несколько казаков из гарнизона суетились в комнате Стрельцова. В коридоре остались мы впятером — я, Кабанов, Путилин, Дарина и Демьян. Сгрудились теснее, будто баскетбольная команда перед началом игры.

— Вы, конечно, держитесь храбро, — нервно усмехнулась Дарина. — Но вы же понимаете, с чем мы столкнулись? И насколько это опасно?

— Я понимаю, что если мы не остановим эту орду здесь, то она уже через неделю-две может добраться до самого Томска, — ответил Путилин. — Так что у нас нет права на сомнения и душевные терзания. И отступать нам нельзя. В конце концов, мы все знали, на что идём. Верно?

Он обвёл нас взглядом. Демьян, как всегда, угрюмо насупившийся, молча кивнул. Кабанов расправил плечи, будто перед строем. И мы все вместе, не сговариваясь, почти хором ответили:

— Это дело для Священной Дружины!

© Владимир Василенко

Новосибирск, ноябрь 2025 — февраль 2026