Агент «Коршун»

Жозефина Лорес

Агент "Коршун"

1

Меня зовут Алекс «Коршун». Я — агент МАБР.

Точнее, Международного Магического Агентства Быстрого Реагирования — но мы между собой называем его просто МАБР. Если точнее — «Можем Арестовать Бога, Реально», но это уже внутренний фольклор.

Я долго молчал, потому что начальство не слишком жалует болтливых сотрудников. Особенно тех, кто любит рассказывать о «подвигах» в соцсетях. Наш кодекс — «Видел странное? Забудь. Столкнулся с необъяснимым? молчи. Выжил? Радуйся и не задавай вопросов».

Но в последнее время во мне проснулось что-то вроде «литературного зуда». Наверное, сказались годы странствий по проклятым местам, где каждый второй дом — с привидениями, а каждый третий артефакт норовит выпить твою душу через соломинку.

Так что я решил «запечатлеть свои приключения» — не в официальных отчетах, там все сухо и безлико: «Объект № 17452-К нейтрализован, угроза устранена», а живым языком.

Не жду славы и признания — если честно, мне хватит и того что кто-то, прочитав это, не полезет ночью в запретное место или хотя бы перед этим купит нормальный оберег, а не дешевый сувенир из лавки у входа.

Но главное — я хочу, чтобы кто-то из обычных людей узнал правду.

Потому что, если завтра я не вернусь из очередной командировки, если мой след внезапно оборвется в каком-нибудь подземелье или на чердаке старого дома…

Кто-то должен понимать, что это был не просто несчастный случай.

А теперь — поехали… По странам, городам, местам силы. Туда, куда посылало меня мое начальство и людская глупость.

P.S. Если вы читаете это, значит цензура МАБР еще не добралась до моего блога. Наслаждайтесь, пока можете.

Египет. Проклятие фараона

Я всегда брал с собой оберег — старую деревянную ложку с хохломской росписью. Ей лет сто, если не больше. Дед вырезал её из корня сибирского кедра, а бабка расписала вручную — золотые завитки по червонному фону, алые ягоды рябины, тончайшие травные узоры. Казалось бы, ерунда — кухонная утварь против древних проклятий. Но мой дед, последний шаман нашего рода, вручая её мне перед смертью, сказал хриплым шёпотом: «Русский узор — как заговор. Каждый завиток — слово защиты, каждая ягода — капля крови предков. Чужую магию отведёт, свою — усилит. Только помни: однажды она исчерпает свою силу и узоры поблекнут».

И вот я стою у подножия пирамиды Хеопса, перекатывая в кармане тёплую ложку. Её гладкая поверхность отполирована временем и моими пальцами — за десять лет работы в МАБР я привык поглаживать её в моменты напряжения. Горячий ветер пустыни бьёт в лицо, несёт с собой песок и шепот древних духов. Они кружат вокруг меня, невидимые, но ощутимые — как лёгкие касания паутины на коже.

Меня срочно вызвали из Москвы по экстренному поводу. Американский турист, Майкл Грин, двадцатипятилетний блогер с каналом про «мистические места мира», пробрался ночью в закрытую зону пирамиды — хотел сделать «эксклюзивные кадры для нового ролика». По его бредовому плану, он должен был провести там ночь, снять «духов фараонов» на инфракрасную камеру и утром выйти с триумфом.

Но нашли его только через двое суток.

В узком коридоре, ведущем к усыпальнице фараона, он лежал в неестественной позе — руки вывернуты, как у марионетки, рот растянут в гримасе, которая могла быть и улыбкой, и криком. Он был жив, но его глаза... Глаза стали чёрными, как смоль, без белка, без зрачков — просто две дыры в лице. А изо рта лилась бессвязная речь на языке, которого не знал ни один из лингвистов, вызванных египетскими властями.

Местные колдуны пытались помочь — шептали заклинания, жгли благовония, даже принесли в жертву черного петуха. Но когда у того вытекли глаза, а изо рта пошла чёрная жижа, они развели руками.

Тогда и позвонили в МАБР.

Охранники пропустили меня внутрь без лишних вопросов, но их глаза выдавали животный страх. Старший из них, коренастый египтянин с седыми висками, нервно перебирал четки, когда я предъявлял удостоверение МАБР. Его пальцы дрожали, а взгляд упорно избегал темного прохода за моей спиной.

— Там... там что-то есть, — прошептал он по-арабски, но я прекрасно понял.

Его товарищ, молодой парень с лицом, покрытым испариной, судорожно закивал.

Первый же шаг внутрь пирамиды ударил по легким. Воздух был не просто спертым — он словно состоял из миллионов мельчайших частиц времени прошедшего её постройки. Четыре тысячи лет спрессовали и заперли внутри. Я непроизвольно закашлялся, и эхо разнеслось по коридорам, наверняка разбудив что-то спящее. В ответ по спине пробежал холодок, хотя температура здесь держалась на отметке «+40».

Достав оберег, я ощутил, как дерево стало теплым в моей ладони. Проведя пальцами по замысловатым золотым узорам, я увидел, как они вспыхнули тусклым, но отчетливым светом — сначала алые ягоды, затем травяные завитки. Свет пульсировал в такт моему сердцебиению, становясь ярче, когда я поворачивался к темному проходу слева.

Центральная камера встретила меня хаосом современного вторжения: пустые пластиковые бутылки, смятые сигаретные пачки — все это валялось у подножия древнего саркофага, который теперь стоял пустым. Но энергия... Она висела в воздухе густым медовым сиропом, прилипая к коже, заполняя рот сладковатым привкусом тлена. Я опустился на колени, и камень под ладонями оказался неожиданно теплым, почти живым.

Закрыв глаза, я отпустил сознание в поток. Картина возникла мгновенно, будто ждала этого момента:

Майкл, румяный от возбуждения, с фонариком в зубах. Я даже разглядел брекеты на его передних зубах. Его голос, запыхавшийся от адреналина: «Друзья, вы не поверите, где я! Это же полный...». Фонарик выхватывает из темноты стену, покрытую иероглифами. Но что-то не так — знаки светятся слабым зеленоватым светом. Его палец, украшенный модным силиконовым кольцом, протягивается к стене... В момент касания иероглифы оживают, извиваются как черви, а из камня вырывается черная масса. Она не просто бьет ему в лицо — она вливается в глаза, в рот, в уши, как жидкий дым, и я чувствую его ужас, потому что на миг становлюсь им...

Я дергаюсь, открывая глаза. Ладони горят, а на каменном полу, где они только что лежали, остались два четких отпечатка — мои, но покрытые тонким слоем черной сажи, которая тут же осыпается вниз.

— Проклятие. Настоящее, древнее, — говорю я вслух, и слова падают в тишину, как камни в колодец.

Где-то в глубине пирамиды что-то отвечает мне тихим,

Я начал работать.

Обычные ритуалы очищения не помогали — ни святая вода, ни ладан, ни даже древние египетские заклинания местных колдунов. Майкл лежал в каирской больнице имени Аль-Хусейна, прикованный к койке кожаными ремнями. Его тело выгибалось в неестественных позах, будто невидимый кукловод дергал за нити. Каждые пятнадцать минут его сотрясали судороги такой силы, что медперсонал боялся подходить близко — в прошлый раз он сломал медбрату два ребра, ударив его коленом в грудь. Ремень не выдержал. Порвался и освободившейся ногой блогер нанес удар, который не посрамил бы и бывалого каратиста.

Врачи в белых халатах только разводили руками.

— Энцефалит? Менингит? Может, редкая форма эпилепсии? — их шепот сливался в монотонный гул.

Но я-то видел правду: черные прожилки под кожей Майкла пульсировали в такт какому-то древнему ритму, а в зрачках, когда они на секунду появлялись среди черноты, мелькали золотые искры — точь-в-точь как иероглифы на той проклятой стене.

Я знал, что нужно идти глубже — туда, куда не ступала нога ни одного туриста. Туда, где «Оно» ждало. Где-то в сердце пирамиды, за ложными проходами и каменными ловушками, в месте, которое не значилось ни на одной археологической карте.

Чертовы любители древностей! Сколько у меня уже было подобных случаев. Я сбился со счета. У каждого агента есть, что вспомнить на эту тему. Неподготовленные, без защиты и должных знаний, эти блогеры-фиговеры лезут туда, куда лезть категорически не следует. А нам потом выковыривай их самих и их разум из цепкой хватки потустороннего.

Ладно, я был чуточку зол, но работу это не отменяло.

Перед тем как шагнуть в темноту, я снова взял в руки хохломскую ложку. Ее узоры уже потускнели — золото поблекло, алые ягоды стали бледно-розовыми. Я прошептал заговор деда, и последние капли силы из оберега перетекли в мои пальцы, став теплыми.

Стены пирамиды дышали. Буквально. Я прислонился спиной к холодному камню и почувствовал, как он медленно набухает подо мной, затем с шипением выдыхает — словно огромное каменное легкое. Ветер, которого здесь не могло быть, шелестел в узких коридорах, принося с собой обрывки шепота на мертвом языке. Тени играли со мной — когда я поворачивался, они застывали, но краем глаза я видел, как они изгибаются, тянутся к моим пяткам, словно пробуя на вкус.

Дойдя до запечатанного прохода — того самого, где нашли Майкла, я остановился. Камень был ледяным, но под пальцами пульсировал, как живой. На поверхности проступили капли влаги, хотя влажность здесь не превышала двадцати процентов. Я провел ладонью по швам между плитами, они казались теплыми и... липкими, будто покрытыми свежей смолой.

— Покажи мне, — прошептал я, и мое дыхание оставило на камне иней, хотя в пирамиде было жарко.

Тогда стена расступилась. Не со скрипом и не со взрывом — она просто перестала быть твердой. Камень потек, как густой мед, образуя арку, за которой виднелся слабый зеленоватый свет. Оттуда пахнуло чем-то старым — не просто древним, а принадлежащим другому времени, другой реальности. Запах горячего металла, мирры и чего-то кислого, будто испорченного молока.

Я сделал шаг вперед, и стена сомкнулась за моей спиной с тихим хлюпающим звуком. Теперь пути назад не было.

За ней оказалась комната, которой не было ни на одном плане пирамиды. Она была слишком большой, слишком неправильной. Геометрия стен искривлялась, будто пространство здесь подчинялось другим законам. Пол под ногами был покрыт слоем черного песка, который хрустел, как старые сухие кости под сапогами. В воздухе висели золотистые пылинки, медленно вращающиеся в невидимых потоках.

В центре стоял саркофаг — не величественный золотой, как в царских гробницах, а черный, матовый, словно вырезанный из куска ночного неба. Его поверхность поглощала свет — фонарь в моей руке внезапно потускнел, будто свет лампочки стыдливо отпрянул от этого творения. По бокам саркофага лежали десятка три мумий — простых людей, возможно рабов, судя по остаткам одежды. Их руки были протянуты к центру в мольбе или предсмертной агонии.

Над саркофагом висело «Оно» — сгусток тьмы, переливающийся всеми оттенками черного, как нефтяная лужа под палящим солнцем. Оно пульсировало, то сжимаясь до размеров человеческого сердца, то растекаясь по потолку, как живой дым. В его глубине мелькали лица — древних египтян, современных людей, всех, кто когда-либо осмелился потревожить его покой.

— Ты пришел за его Ка, — прошелестел голос в моей голове.

Это не были слова — скорее, идея, вползшая в сознание, как червь в яблоко. Голос звучал на всех языках сразу и ни на одном конкретно, отдаваясь в висках металлическим звоном.

Я не ответил. Вместо этого я достал ложку — последнюю нить, связывающую меня с родной землей. Ее узоры почти полностью потускнели, лишь несколько золотых линий еще слабо светились. Я резко воткнул ее в черный песок перед собой, и он зашипел, будто раскаленное железо в воде.

— Русская магия против египетской. Давай проверим, чья сильнее, — прошептал я, и в голосе зазвучали отголоски дедовых заговоров.

Тьма взревела. Это был звук, от которого задрожали стены и посыпалась древняя штукатурка. Оно ринулось на меня, приняв форму гигантской пасти с сотнями кинжалообразных зубов. Но хохломские узоры вспыхнули последним, отчаянным золотым светом. Из ложки тонкой нитью вырвались алые лозы, сплетаясь в барьер — они пахли родной землей, дымком русской печи и свежескошенной травой.

Я ухватился за эту нить света, за последние капли силы, оставшиеся в обереге. В голове всплыли слова деда, бабушкины сказки, детские страхи и взрослая ярость. И ударил.

Воздух взорвался. Каменные стены затряслись, с потолка посыпались остатки штукатурки, смешанные с чем-то черным и липким. Я чувствовал, как проклятие сопротивляется — его когти впивались в мое сознание, вырывая куски памяти. Перед глазами поплыли картины: мой дом в Сибири, охваченный пламенем, лицо деда, искаженное предсмертной мукой, знакомые, превращающиеся в пыль...

Но, где-то в глубине, под всеми этими видениями, я нашел то что искал — тонкую золотую нить, связывающую меня с родной землей. И потянул.

— Уходи, — прошептал я, и в этот момент ложка в моих руках поблекла и превратилась в обычный столовый прибор.

Последний толчок — и тьма разлетелась на миллионы черных осколков. Они зависли в воздухе на мгновение, затем рухнули на пол, превратившись в обычную пыль. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только моим тяжелым дыханием и тихим шелестом — это черный песок медленно стекал в трещины между плитами, будто пирамида втягивала в себя остатки проклятия.

Обессиленный, я стоял,

Когда я выбрался наружу, первые лучи солнца золотили вершину пирамиды, словно древние боги показывали, что все еще здесь. Воздух был свежим после ночи, пахнущим речной водой и цветущими акациями. Охранники у входа переглянулись, увидев меня — моя одежда была покрыта странным черным налетом, а в глазах, должно быть, еще светились отголоски ночной магии.

— Получилось? — прошептал один из них.

Я молча кивнул.

В больнице Аль-Хусейна царила утренняя суета. Медсестры в белых халатах разносили завтраки, а по коридорам разносился смешанный аромат кофе и дезинфицирующих средств. Майкл сидел на кровати, бледный, но уже без следов той черноты в глазах. Его руки дрожали, когда он подносил к губам пластиковый стакан с водой.

— Что... что со мной было? — спросил он, моргая нормальными, человеческими глазами голубого цвета.

Его голос звучал хрипло, будто он неделю не пил воды, или пил, но не воду. На тумбочке рядом лежали вещи: разряженный телефон, потертый паспорт и странный амулет в виде жука-скарабея, который теперь был расколот пополам.

Я устало опустился на стул рядом.

— Вы подхватили редкую инфекцию, — соврал я, отмечая про себя, как легко сейчас лгу.

— Тропическая лихорадка, осложненная обезвоживанием. Но теперь все в порядке.

Майкл машинально потрогал свое горло, где еще виднелись синяки от невидимых пальцев.

— Мне снились... сны. Очень странные. Я был кем-то другим, и...

Он замолчал, увидев мое выражение лица. Я устал, и мне было сложно контролировать проявление эмоций. Скука, недовольство и усталость. Все это явственно сложилось в выражение — «да, мне насрать, что ты там видел во сне…».

На прощание я положил ему на тумбочку свою хохломскую ложку — теперь это был просто кусок дерева с едва различимыми следами былой росписи. Узоры полностью потускнели, свою работу она сделала. Майкл взял ее в руки с недоумением, но почему-то крепко сжал, будто инстинктивно чувствуя ее ценность.

Зачем я оставил ему память о деде. Не знаю… Мне показалось, что так будет правильно. Да, и кто знает, может в ближайшее время я увижу ролик на тему «эти странные русские…»?

Такси в аэропорт ехало по оживающему Каиру. Уличные торговцы раскладывали свой товар, а дети в школьной форме перебегали дорогу. Обычная жизнь, обычный мир.

В аэропорту меня уже ждало новое задание. Сообщение от начальства было кратким: рейс такой-то, ждут тебя там-то… Я вздохнул, потянулся за новым оберегом в кармане — маленькой матрешкой, расписанной моей бабушкой. Ее краски еще ярко сияли в утреннем свете.

Сходил в камеру хранения и забрал свой вместительный и потрёпанный чемодан на колесиках с десятком ярких наклеек. Внутри него лежали необходимые в работе вещи. Если бы кто-нибудь заглянул внутрь, то очень удивился бы. Но содержимое не видели даже служащие таможни. Мой зеленый паспорт позволял беспрепятственно проходить все кордоны и пункты досмотра. Никаких строгих правил!

Самолет набирал высоту, оставляя позади пирамиды, которые снова стали просто туристической достопримечательностью. Но где-то в их глубине, я знал, стены снова медленно смыкались, готовясь явить миру нового незваного гостя.

Надеюсь, что разгребать новые проблемы отправят не меня!

2

Мое настоящее имя Алексей Воротов, но все зовут меня «Коршуном». Тридцать лет, метр девяносто два, под сотню кило — не каждый дверной проём для меня удобен. Глаза, говорят, серые, как ствол старого нагана — ни эмоций, ни страха. Бреюсь налысо не для красоты, после одного мерзкого случая с духом, который цеплялся за волосы, как репейник, понял: практичность важнее имиджа. На моем затылке тату в виде обережного круга со славянскими рунами. Да, это работает лучше бронежилета.

Почему «Коршун»? Во-первых, потому что в Бурятии в 2018 году один пернатый ублюдок, ритуальный посланник местной нечисти, оставил мне на плече автограф когтями. Шрам до сих пор иногда ноет перед грозой. Во-вторых, потому что я не люблю входить в «тёмные подвалы» сходу — сначала три дня кружу, как хищник, изучаю слабые места, ищу следы предыдущих жертв. А потом бью наверняка.

За время работы я получил несколько особых примет.

Правая рука в хохломских узорах — не просто тату, а живая защита. Когда рядом что-то нечистое, они начинают шевелиться. Снежана, секретарша шефа, утверждает, что «как будто черви… фу…» Не знаю, меня не выворачивает.

Шрамы на плече — это уже от пса, теневого. Лион, 2021 год. Сука прокусила мне куртку, как бумагу.

А вот серьга в ухе — не пижонство, а ловушка. Колокольчик звякнет — значит, рядом кто-то шепчет из иного мира.

Я не верю в добрых духов. В моей работе их не бывает. При себе всегда ношу несколько вещей. Складной нож с рукоятью из лосиной кости — режет и живую плоть, и потустороннюю дрянь. Фляжку с «огненной водой» — наполовину спирт, наполовину настой чертополоха. Для дезинфекции ран, нервов и потусторонней гнили. А еще маленький мешочек с обыкновенной мелкой солью. И она не для еды.

Я устал, что большинство считает, будто магия и волшебство — прекрасные сказки и спасение от всего на свете. Нет! Ко мне она повернулась кривой стороной. Магия — это грязная работа. Кто-то должен выгребать этот хлев, пока обычные люди верят в радужных единорогов. Хорошо хоть платят прилично…

После того египетского дела я стал видеть в темноте на тридцать семь процентов лучше. Наши «умники» сделали замеры. Звучит круто, но теперь в темноте в людных местах приходится носить темные очки, чтобы не пугать обывателей легким свечением зрачка.

Если вдруг встретите в каком-нибудь интересном месте высокого лысого мужика с татуировками — не пугайтесь. Это, скорее всего, — я.

Финляндия. Город, где сбываются мечты

Мои походные ботинки — те самые, в которых я ходил и по болотам Полесья, и по пескам Каира, впервые ступили на белый лапландский снег. Кожаные, с усиленной подошвой от алтайских шаманов (тестировал на вампирских кладбищах под Львовом), они были не особенно теплыми для заполярья, но я надеялся не слишком задерживаться на открытом воздухе.

Самолет тряхнуло при посадке так, что я уронил бутылку с водой, из которой хотел отпить. Она закатилась под соседнее сидение. Седой финн, всю дорогу смотревший их местный сериал «Полярный круг» посмотрел на меня неодобрительно.

— Anteeksi [Извините], — буркнул я, нагибаясь за бутылкой.

Рованиеми встретил меня снежной бурей, какой я не видел со времен дела в Норильске. Снег не падал, он словно висел в воздухе. Плохой признак…

Я вышел из здания аэропорта. Вдохнул морозный воздух.

Таксист Юкка, улыбчивый мужик с красным обветренным лицом, напоминающим вяленую оленину, сразу начал болтать, пока я отряхивал снег с куртки.

— Добро пожаловать в город, где исполняются желания, — хрипло сказал он.

— Это реклама или предупреждение? — уточнил я.

— Констатация факта. Последний месяц — как в сказке. Люди получают то, о чем даже не мечтали. Но... Только родственники Ярмо Кеттунена. Остальным — как обычно.

Он хитро глянул на меня в зеркало заднего вида, ожидая реакции.

— У вас тут «Золотая Рыбка» объявилась?

По его лицу я понял, что Пушкина он не читал. Но таксист бодро продолжил, поправляя шапку с помпоном.

— Семью Кеттуненов весь город знает. Ярмо продавцом в туристическом магазине работает. Обычный мужик. А теперь у них...

Он перечислил, загибая пальцы на правой руке, второй он рулил, не опасаясь скользкой дороги.

— Жена Лиина — новое «Volvo». Дочь Саара — квартира в Хельсинки, якобы «от поклонника». Да какой там поклонник! Она толстая с кривыми ногами.

Я отметил про себя, что таксист, возможно, пытался когда-то приударить за Саарой.

— Брат его Туомас — билеты на морской круиз в почтовом ящике нашел!

Что ж, я все это уже знал из досье, которое было сохранено в моем айпаде. Все как в плохом рождественском фильме. Только я уже знал — такие подарки всегда имеют ценник. И расплачиваются обычно не те, кто их получает.

Когда мы проезжали мимо центральной площади, я заметил странное: все уличные фонари были украшены не нарядными гирляндами или лампочками, а связками с высушенными рыбьими головами. Понятия не имею, может когда-то они плавали в местной реке и озерах.

— Это что, местная традиция? — кивнул я на украшения.

Юкка вдруг резко затормозил.

— Этого... вчера еще не было.

Я напрягся. Кажется, последствия накроют город раньше, чем я ожидал. Мне необходимо было срочно разобраться в том, что произошло. Не просто так власти сообщили в МАБР.

Я поселился в гостинице «Северное сияние» — длинном бревенчатом доме, покрашенном в жёлтый цвет, который уже успел выцвести под полярными ветрами. На ресепшене висел колокольчик, судя по слоям пыли, последний раз в него звонили лет пять назад.

Ключ мне вручили настоящий, железный, тяжеленный — будто специально сделанный, чтобы громче греметь в тишине коридоров. Номер оказался небольшим, с большой кроватью и окном, выходящим прямо на дом Кеттуненов. Я заранее узнал, где их дом, и по счастью, рядом находилась гостиница. Удобно для наблюдения.

Следующие дни прошли в тягучем ожидании, характерном только для заполярной зимы. Рованиеми тонул в синеве.

Световой день длился не больше четырех часов. Солнце — бледное, без тепла — лишь ненадолго показывалось над горизонтом, окрашивая снег в кроваво-оранжевые тона, прежде чем снова исчезнуть. В остальное время город жил в вечных сумерках: не ночь, не день, а некое промежуточное состояние, когда тени становились длиннее обычного, а время текло медленнее.

Температура держалась на отметке «-20°C», но многие жители ходили без шапок, будто не замечая холода. Я наблюдал за семьей Кеттунен из своего номера, тихо радуясь, что сижу в тепле.

Ярмо. Каждый вечер около девяти он выходил из дома, держа в руках листок бумаги. Шёл к сараю — небольшой покосившейся постройке за домом. Возвращался через десять — пятнадцать минут. Бумажки в руках уже не было. Где-нибудь в российской глубинке можно было предположить, зачем человек с бумажкой пошел в отдельно стоящий сарай. Но здесь за полярным кругом никому не хотелось примерзнуть к стульчаку, поэтому о таком варианте я не думал.

Лиина. Её новый «Volvo XC60» стоял во дворе. Каждый день, она утром и вечером счищала с него снег. Но стоило ей отойти — и снег тут же покрывал машину снова, будто кто-то специально сыпал его сверху. Выглядело это странно и пугающе.

Саара. На ее новую квартиру я взглянуть не мог. А сама девушка оказалась вовсе не толстой и с ногами у нее было все в порядке. Мне удалось подслушать часть ее разговора с подружкой, в котором она хвасталась новой квартирой. Подруге она тоже рассказывала версию с богатым ухажером.

В первый же вечер, когда семья собралась за ужином, я заметил неладное. Через тонкие занавески были видны силуэты людей за столом. Как они двигаются, жестикулируют. Потом силуэты раздвоились, одни остались сидеть за столом, а другие встали и куда-то пошли. Затем на крыльцо вышел Ярмо, но в комнате его силуэт сидел за столом. Только через десять минут силуэты медленно растаяли, словно дым.

На четвертый день я решил проверить сарай. Мои шаги, обычно бесшумные, в тот раз производили много шума. Хруст снега, казалось, был слышен в соседних домах, будто кто-то специально усиливал звук. Я оглянулся — окна соседних домов оставались темными.

Сарай был старым, с покосившейся дверью. Замок — простой, ржавый. Я открыл его универсальной отмычкой, той самой, что когда-то спасла меня в катакомбах Парижа. Дверь скрипнула.

Внутри оказалось довольно просторно. По стенам стояли металлические стеллажи с инструментами и всяким хламом. Я даже не стал приглядываться, потому что сразу же заметил на деревянном полу грязные отпечатки мужских ботинок. Следы вели в дальний угол. Я аккуратно, стараясь не наступать на них, я прошел туда же.

На полке стояла нарядная рождественская коробка. На крышке — большой красный бант с зеленой каймой, слишком яркий для этого пыльного места. Крышка была чуть сдвинута, будто кто-то недавно заглядывал внутрь.

Я посветил в щель фонариком, а затем откинул крышку. На дне лежал одинокий полосатый носок. Носок!?

Красно-белый. С дыркой на большом пальце. Казалось бы, обычный...

— Санта-Клаус, что ли, обронил? — пробормотал я, внимательно разглядывая носок.

Я завернул рукав свитера, чтобы проверить свое «живое тату». Оно не шевелилось. Хороший знак, значит скорее всего опасности для меня не было. На руках у меня были тонкие кожаные перчатки, поэтому я рискнул взять носок за край.

Приподнял его, не вынимая из коробки полностью. Из дырки выпала скомканная в шарик бумажка. Запахло корицей и имбирем. Второй рукой я поднял бумажку. Неловко расправил пальцами одной руки.

«Хочу, чтобы Саара была счастлива»

По спине пробежал холодок. Кажется, я понял, что случилось…

Я опять проверил тату. Узоры медленно начали шевелится. Я знал — нужно уходить.

На следующее утро я пришел в магазин «Лапландский туризм», где работал Ярмо. Честно сказать, проспал тот момент, когда он выходил из своего дома.

Магазин пах воском для лыж и сухим мотылем. Ярмо стоял за прилавком, протирая стеклянную витрину. Его руки дрожали так сильно, что тряпка оставляла извилистый мокрый след.

— Где вы нашли носок? — спросил я без предисловий.

Ярмо побледнел.

— Я... не знаю, о чем вы.

Я молча достал из кармана телефон, нашел фото и сунул ему под нос. Фото: рождественская коробка, открытый носок, бумажка с желанием.

— Я мог бы просто забрать его.

Я сделал паузу, давая ему понять, что сарай уже проверен.

— Но мне интересно... как вы узнали, как его использовать?

Ярмо дрожал, но что удивительно — не возмутился моим вторжением в сарай. Вместо этого он вдруг всхлипнул, как ребенок. Его глаза метались по магазину, выискивая свидетелей.

Магазин в этот ранний час был пуст. Да и я перед входом накинул на дверь заклинание «входа нет» — старый трюк, которому меня научили в Карпатах.

— Ну же, — я навис над ним, используя свой рост.

Щуплый Ярмо «сломался» и выпалил.

— Я нашел его в лесу, у старой сосны. Он... светился. Я подумал — может, кто-то потерял. Принес домой.

Он замолчал, глотая воздух.

— Потерял радиоактивный, светящийся носок и вы его домой? Серьезно? — прорычал я.

Он вжал голову в плечи.

— Мне бабушка рассказывала... Йоулупукки иногда теряет носки. Если найдешь — считай, повезло. Желания можно исполнить.

«Как же, теряет...», — подумал я. «Специально бросает, проверяет людишек. «Кто был плохим мальчиком в этом году? Кто хочет решить свои проблемы за счет других?» Этот носок — не подарок, а ловушка. Йоулупукки никогда не дарит ничего просто так — он лишь проверяет, кто готов платить чужой ценой за свои желания.

Ярмо явно засыпал в детстве под сказку и не слышал её окончания.

— А потом... Лиина сказала: «Хочу новую машину». Я шутки ради написал это на бумажке, сунул в носок... Наутро во дворе стоит Volvo.

— И сколько желаний вы уже загадали? — задал я главный вопрос.

— Пять. Но... — он облизал пересохшие губы, — после третьего носок стал холодным, как лед. А вчера... когда я загадал дом у озера, из него выпал зуб.

Я нахмурился.

— Чей?

— Не знаю. Но он был черным. На человеческий похож…

Он затрясся еще сильнее.

Носок оказался не просто артефактом. Это был «Подарок Йоулупукки» — но не того доброго деда, что приносит подарки детям, а его древнего предшественника, того, кто брал плату за исполнение желаний. Зубами. Ушами. Здоровьем. Душой. Сначала кого-то рядом, а затем того, кто загадывал.

Каждое исполненное желание съедало кусочек души того, кто загадывал. А зуб был первым предупреждением. Ярмо и его семья уже были в долгу.

Когда я объяснил это Ярмо, он стал белее снега за окном.

— Заберите его! — закричал он.

Собственно, за этим я и приехал.

Я забрал носок, завернув его в холст, заговоренный саамскими шаманами еще в 1932 году — ткань пахла дымом и смолой, а по краям были вышиты руны, которые жгли пальцы даже через перчатки.

Провел короткий обряд очищения прямо в гостиничном номере. Надеюсь, постояльцы не жаловались на гулкие удары бубна и монотонное пение за стеной. Особенно когда в середине ритуала все лампочки в «Северном сиянии» вдруг погасли, а из крана в ванной хлынула вода ржавого цвета с запахом гвоздики.

Выйти в лес для полноценного обряда я не решился — мои ботинки, такие надежные обычно, были совершенно не приспособлены к здешним морозам.

Затем я отвез носок в магический спецхран Финляндии.

Дорога до Хельсинки заняла двенадцать часов. Хранилище находилось под старым маяком на скалистом островке. Чтобы попасть внутрь, пришлось долго узнавать какой в этот день пароль.

— Kuin pakkanen pihalla [Как мороз на дворе], — моим голосом тоже можно было заморозить.

Внутри пахло морской солью. Прохладно, несмотря на отопление. Хранитель — пожилой финн — принял носок, вытряхнул из моего холста и завернул в похожий.

— Объект Y-24592? — спросил он, сверяясь с каталогом.

— Да. Не стирать. Не гладить. Не желать, — иронично ответил я.

Финн даже не улыбнулся. Оказалось, это уже третий такой носок, найденный за последние пятьдесят лет. Я понадеялся, что в ближайшие годы никто не найдет еще один такой же.

Перед отъездом я заставил Ярмо сжечь все записки с желаниями в чугунной печке. Бумага горела неохотно, но огонь победил.

— Это отменит договор? — Ярмо смотрел на меня с последней надеждой, его руки дрожали так, что он едва держал кочергу.

— Нет, — я был честен.

— Но теперь Йоулупукки придет за платой только к вам с женой. Ваша дочь и ее дети не пострадают.

Он кивнул. Понял.

На прощание я оставил ему оберег — крошечную фигурку лося, вырезанную из рябины. Когда я клал ее на стол, дерево на секунду стало теплым.

— Если ночью под Новый год услышите звон колокольчиков... держите это в руке. И ни в коем случае не выходите на улицу.

Через месяц я узнал, что Лиина попала в аварию на своей Volvo, отделалась травмами, и осталась жива. Квартира Саары в Хельсинки сгорела дотла, никто из соседей не пострадал. Круизный лайнер, на котором плыл Туомас попал в шторм, его смыло за борт. Повезло, что выловили.

А в канун Нового года... долги списали с Ярмо. Его нашли утром в сарае. Живого. Но... Он больше не мог говорить. И странно улыбался. А на полу лежала рябиновая фигурка, расколотая пополам.

После я немного поковырялся в наших архивах и узнал о семнадцати подобных случаях: рыбаки из Турку, учительница из Тампере, целая семья из Инари... Все они думали, что обманули систему. Все ошибались. Последней жертвой стал бизнесмен из Хельсинки — в 2018 году он загадал миллион евро, а через месяц его нашли в камине... с мешком золы на голове. Самый старый случай датирован 1893 годом — тогда за носком охотились трое братьев-золотоискателей. Нашли только их рукавицы, набитые сосновыми иголками и зубами.

Все желания всегда исполняются буквально, превращая мечты в кошмары. Не стоит желать то, за что не сможешь заплатить.

3

Наверное, нужно объяснить, почему я, как правило, работаю один. Ведь обычно, как большинство и уверено, агенты работают парами. Но не я…

Каждый раз, когда меня спрашивают об этом, мои пальцы сами собой тянутся к шраму на левой руке — звездообразному следу

Я и мой напарник Олег отправились на вызов, пришедший из Владивостока. Тогда, в конце ноября, портовый город окутал густой туман — не обычный, а липкий, оставляющий на коже ощущение чьих-то пальцев. Мы шли по пустынной набережной, где фонари мерцали, как свечи на поминальном столе. Наш объект — старый склад с вывеской «Рыбпром» вырастал из тумана темной громадиной.

— Ты чувствуешь? — Олег остановился, сжимая в руке оберег — медного дракона, которого я подарил ему на день рождения.

Его пальцы побелели от напряжения.

— Здесь пахнет…

— Гнилыми мандаринами, — закончил я за него.

Так пахнет магия их Хулудао — китайских чернокнижников из этого региона.

Мы вошли внутрь.

Склад оказался пустым, если не считать ржавых рыболовных сетей, свисавших с потолка, будто паутина какого-то гигантского существа. Еще груда лежала около одной из стен. В центре склада маслянисто поблескивала лужа воды, в которой плавал…

Детский ботинок. Красный, с развязанным оборванным на конце шнурком. Мне стало жутко.

— Алекс, — Олег указал на стены.

Они были исписаны иероглифами, но не чернилами — чем-то темным и липким.

— Это свежая кровь, — прошептал я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Не старше часа. Детская.

В этот момент сети над нами вздрогнули.

Олег первым заметил «его» — существо: наполовину слизняк, наполовину человек со странно вытянутыми руками. Он отделился от стены, где прятался в тени Его рот был слишком большим, заполненным рядами крошечных зубов.

— Беги! — крикнул я, выхватывая свой заговоренный нож с костяной ручкой.

Но Олег не двинулся с места. Потом я понял почему…

— Алекс… — когда он обернулся, я увидел, как его глаза затягивает молочная пленка.

Его улыбка была самой страшной вещью, которую я видел — неестественно широкая, будто кто-то разрезал ему щеки от уха до уха.

Существо закричало что-то на древнем китайском диалекте.

— Ни дэ лингхун дянг ши во де йонгншенг диу чхэнг! [Твоя душа завершит мое бессмертие!]

Эти слова врезались мне в память. А Олег… Шагнул навстречу к нему. Я схватил его за куртку, но он неожиданно сильно рванулся в перед. Затем развернулся и всадил мне в руку свой нож. Я успел ее подставить в последний момент. Его нож также был заговоренным. Я свалился на пол, корчась от боли.

Я до сих пор слышу, как хрустнули его кости, когда существо обвило его, как удав. Как он кричал — не только от боли, а от чего-то худшего. Помню, как существо, закончив трапезу, повернуло ко мне свою голову…

И ушло. Оставило меня в живых.

И самое страшное… Он все еще жив. Иногда, когда я вхожу в транс или вызываю духов, я слышу его голос.

— Алекс… вытащи меня…

Но я не могу. Потому что то, что говорит — это не Олег. А то, что осталось от него на том складе.

А самое невыносимое — это я виноват в том, что с ним случилось. Это я не проверил почту, перед выходом. В ней наши «умники» прислали предупреждение о китайцах. Мы с Олегом полагали, что происходящее в городе имеет другую причину. Я должен был проверить почту. Должен… но не стал.

Тогда, то существо, «сожрав» Олега, беспрепятственно убралось со склада, пока я валялся в отключке от боли. Очнувшись мне осталось только доложить начальству…

В том ноябре во Владивостоке пропало десять детей. Никого из них так и не нашли. Анализ крови со стен склада показал ДНК нескольких пропавших. Следы переродившегося чернокнижника затерялись где-то в Китае. Его обязательно достанут, я получу свою месть, но это не вернет мне друга.

Каждый год 30 ноября я получаю письмо без обратного адреса. От конверта всегда исходит легкий запах гнилых мандаринов. В нем — фотография Олега. Он стоит на том складе. И с каждым годом на фото он все ближе к двери… Я знаю, что когда-то «он» придет ко мне…

Нового напарника я брать отказался наотрез. Мне хватает сожаления и боли, к новым я еще не готов.

Китай. Наложница и нефритовый лотос

Я забрал в офисе деньги и билет в Чэнду с пометкой «Срочно. Код 8». В МАБР коды выше пятого не сулят ничего хорошего. Последний раз я получал «восьмерку» пять лет назад — перед тем роковым вызовом во Владивосток.

Когда самолет заходил на посадку, сквозь разорванные облака я разглядел странное свечение над городом — зеленоватое, как свет гнилушек в темноте. Обычный человек и не заметит, а все, у кого есть хоть толика силы, очень чутко различают цвета ауры человеческих поселений. Чэнду светился ядовито-изумрудным — цветом застоявшейся магии и неупокоенных мертвецов.

Китайцы неохотно выносят свои проблемы на международный уровень, но согласно подписанным соглашениям, сверхъестественные случаи замалчивать не имеют права. Нехотя, но сообщили в МАБР.

Пока я летел, успел просмотреть досье и прочитать известную к этому времени информацию. Досье было скудным, но красноречивым.

«Объект: Нефритовая шпилька длиной 17 см.

Узор: Три переплетенных лотоса (символ реинкарнации в местном фольклоре).

Жертва: Ли Цзюнь, 42 года, прораб строительной компании.»

Ее нашли рабочие при сносе старых трущоб. Обычная нефритовая шпилька с узором в виде сплетенных лотосов. Показывали по местному ТВ — счастливый прораб в каске улыбался в камеру, держа артефакт в потных пальцах.

Через три дня он проснулся с нефритовыми ногтями. К полудню его кожа начала отливать матовым зеленым блеском. К вечеру он перестал дышать, но продолжал улыбаться той же блаженной улыбкой.

Китайские коллеги из четвертого отдела магического надзора, те самые «товарищи в темных костюмах», забрали артефакт через три часа после обнаружения. Через несколько дней по тому же адресу они увезли и труп прораба.

Я ехал в такси из аэропорта, размышляя, что это может быть за артефакт. За окном машины мелькнул рекламный щит с изображением древнего дворца. Слоган гласил: «Чэнду — город 4000-летней культуры». Я невольно усмехнулся. Интересно, столько лет нужно, чтобы простое проклятие превратилось в нечто большее?

Когда я приехал на место, где нашли заколку, предварительно забрав ее из спецхранилища (артефакт лежал в двойном чехле: шелковый мешочек с вышитыми заклинаниями, внешний кожаный футляр с серебряными застежками), от трущоб остался только неглубокий котлован. На дне виднелись остатки каких-то древних развалин. Отдельные черепицы, куски колонн, ступеньки лестницы, вросшей в землю. Я спустился вниз, чтобы осмотреть их. Обошел периметр, сфотографировал на телефон фрагменты росписи — на одном из обломков четко просматривалось изображение женщины, играющей на гутине. Рядом с последней

Я закатал рукав — мои шаманские узоры оставались неподвижными. Поднял табличку, смахнул землю ладонью — и тут же отдернул руку. Металл был теплым.

Я перевернул табличку в руках. Крупные иероглифы гласили «Золотая рыбка», ниже, едва различимо, было выгравировано: «Дом Юй Кин, наложницы наместника Чхан Сень». Бывало хутуны в китайских городах носили поэтические названия, но это...

Мои узоры вдруг резко зашевелились, образуя на предплечье знакомый узор — предупреждение об опасности. В табличке сохранились остатки древнего заклинания — я почувствовал их как покалывание в кончиках пальцев.

— Ладно, спросим у духов, — пробормотал я, ощущая, как по спине бегут мурашки.

Я положил табличку на землю, рядом вытащенную из чехла заколку. Достал из сумки свой походный бубен и ритуальные принадлежности. Расстелил рядом свой коврик с вытканными оберегами. Очертил круг своим ножом с костяной ручкой. Сел и ударил в бубен…

Первый удар бубна прозвучал глухо, будто я бил по вате. Второй — отозвался эхом в котловане. На третий удар... Заколка засветилась изнутри. Из нефритовых лотосов выползли тонкие зеленые нити, потянувшиеся к табличке. Воздух наполнился музыкой циня.

— Кто тревожит сон Юй Кин? — прошелестело рядом, и воздух наполнился ароматом жасмина.

Она материализовалась в клубах тумана — высокая, с лицом фарфоровой куклы, идеально симметричным и неподвижным. Ее наряд династии Мин переливался странными оттенками: при каждом движении шелк менял цвет от бледно-зеленого до кроваво-красного.

Но когда она повернулась, я увидел второе лицо на затылке — живое, искаженное гримасой вечной боли. Его губы шевелились, повторяя слова основного рта с опозданием в полсекунды, создавая жутковатое эхо.

— Зачем ты позвал? — ее голос звенел.

Ее пальцы, слишком длинные, с зелеными ногтями, попытались коснулись моего лица, но обережный круг не позволил. Она зашипела и отпрянула.

— Хочешь узнать о моей коллекции?

Она засмеялась. Звонко, пронзительно. За ее спиной в тумане проступили фигуры — десятки людей, большинство молодые девушки в старинных китайских одеждах, их лица сохранили выражения ужаса в момент смерти. Среди фигур я узнал и прораба — его улыбка была теперь вечной.

Мое сознание заполнили обрывки ее памяти, как куски разбитого китайского панно. Некоторые фрагменты отсутствовали, но картина была ясна.

Юй Кин была не просто наложницей — она происходила из рода шаманок с горы Эмэйшань. Когда Чхан Сень, наместник Чэнду, привез ее в свой дворец, он не подозревал, что она не простая женщина. Первые два года он боготворил только ее. Но когда он начал поглядывать на служанок и выбрал себе еще несколько наложниц, ее ревность вспыхнула с силой пожара в бамбуковой роще.

Однажды на рынке она увидела у мастера-ювелира нефритовую шпильку необычной работы — три лотоса, переплетенных так, что их стебли образовывали знак бесконечности. В тот же день Чхан Сень, все еще находящийся под чарами, подарил ей эту заколку.

Той же ночью Кин провела ритуал, и заколка стала орудием мести.

«Пхингдинг дэ шуэй, тхинг во хухуан

Ву гыэ йиньйинг йоу юэ шанг фэйсялай

Ды йи гыэ дуодзоу дэ ши син,

Ды ар гыэ дуодзоу дэ ши мэнг,

Ды сан гыэ дуодзоу дэ ши ай,

Ды сы гыэ дуодзоу дэ ши тхонгкху.

Ды ву гыэ суойоу тинг тхихуанчхэнг бинглэнг дыэ юйсыэ.

Шуюэ луо дзай тхайдие шанг, йоулинг бан дэ хуогуанг джао лянг даоджэ лу.

Шэй тхоу лыэ во дэ сингфу?

Дзай юэгуанг ся, во дэ даоли хэн дьендан

Джийоу ни кху лыэ, во цхайнэнг кхайши син дэ шэнгхуо.»

[ «Спокойная вода, я призываю тебя,

Пять теней приходят с луны.

Первая забирает сердце, вторая — сны,

Третья — любовь, четвертая — боль,

Пятая несет нефритовый покой.

Листья падают на ступени, призрачный огонь освещает путь,

Кто украл мою душу?

Под луной мой закон прост:

Твоими слезами я верну себе жизнь.»]

Когда она замечала интерес своего любовника к другой женщине, она старалась с ней подружится. Затем делала подарок — заговоренную нефритовую заколку.

— Этот нефрит из реки, где часто тонут красивые девушки, — шептала Кин, вытаскивая шпильку из черных волос очередной жертвы.

Все, кто пользовался заколкой, на третий день просыпались с нефритовыми ногтями. К вечеру их кожа становилась холодной, как речной камень. К утру — они превращалась в статую. Идеальную копию живого человека из полированного нефрита. Юй Кин расставляла их в своем тайном саду, создавая жутковатую галерею.

Не знаю, как она скрывала, куда исчезают девушки, и как прятала свою коллекцию в саду. Об этом она мне не поведала. Загадкой осталось и то, почему Чхан Сень далеко не сразу понял, что происходит. Но все же однажды он прозрел. Ужаснулся. Испугался. И подмешал в вино Кин яд. Он плакал, когда наблюдал, как умирает его любимая.

— Ты думал, это конец? — засмеялась умирающая шаманка.

Из ее рта выползла золотая дымка, принявшая форму рыбки.

— Моя душа перейдет в нефрит. И я буду возвращаться...

Наместник оказался мудрее, чем она предполагала. Он дотла сжег дом, в котором она жила вместе с ее трупом. Заколку закопал на пепелище, положив сверху зеркало Багуа. Но воры, рыскавшие среди руин, не боялись проклятых мест. Первым нашел артефакт Цзян-Воробей — карманник с золотыми руками. Он подарил шпильку своей любовнице...

Через неделю на базаре продавали новую диковинку — нефритовую статую.

Заколка путешествовала по Чэнду. Ее прятали в стене чайного дома. Закапывал во дворе тюрьмы ее начальник, потерявшим всю семью. Ее топили в колодце. Затем забыли в шкатулке под полом старинного дома. До того дня, когда экскаватор не сломал этот дом. А Юй Кин за столетие изголодалась.

И вот прораб улыбается в камеру, держа в руках находку.

— Я отпущу тебя, — сказал я, ощущая, как хохломской узор на моей руке пульсирует в такт ее дыханию.

Призрачная девушка застыла, ее второе лицо на затылке на мгновение замерло, перестав гримасничать.

— Ты совершила множество преступлений, но даже у таких, как ты, должен быть новый шанс на перерождение.

Не знаю, пожалел ли я ее потому что она была прекрасна, или потому что в глазах её второго лица читалась боль. Я провел обряд освобождения — «Речное прощение». Разорвал защитный круг ножом, освободив путь духам. Рассыпал по ветру смесь из лепестков хризантемы, соли и толченого нефрита. Прокричал заговор под ритм бубна.

Заколка на земле вздрогнула, как живая, и... потухла. Теперь это был просто изысканный артефакт династии Мин — прекрасный, но мертвый.

Я поднял ее, ощутив неожиданную тяжесть. Мастерство древнего ювелира действительно поражало. Каждый лепесток лотоса

Ирония судьбы.

Я сдал артефакт китайским коллегам. Они бережно упаковали его в деревянную резную шкатулку с шелковой подушкой внутри. Скоро она заняла свое место в зале «Искусство Мин» музея провинции Сычуань. Рядом с ней табличка: «Нефритовая шпилька, XV век. Мастерская в Чэнду.» Там нет ни слова о превращенных в статуи девушках, о слезах наместника, когда он отравил любовь всей своей жизни, восторге и воплях воров, находивших артефакт в разные века. Некоторые истории не рассказывают широкому кругу людей.

Самолет взлетел, оставляя Чэнду под крылом. Я смотрел на облака, размышляя. Была ли Юй Кин счастлива? Ведь даже в своем безумии она (я проверил архивы): никогда не трогала детей, щадила женщин с детьми и тех, кто был с мужчинами по принуждению.

Я заснул под гул двигателей, и мне приснился необычно реалистичный сон. Передо мной раскинулся сад невероятной красоты, где персиковые деревья одновременно цвели весенними цветами и осыпались осенними листьями. В пруду с хрустально-чистой водой плавали карпы с рубиновыми глазами.

Юй Кин сидела под персиковым деревом. Вокруг нее в изящном танце кружились те самые девушки, живые, с румянцем на щеках и смехом. Одна из них протянула мне фарфоровую пиалу с чаем.

— Пей, — произнесла Кин, и в ее голосе не осталось и следа былой ненависти и горечи.

— Это не чаша забвения, а дар благодарности.

Я сделал глоток, и на языке расцвел вкус зеленого чая: чистый, свежий и немного колючий.

Когда она повернулась, я заметил перемены: второе лицо на затылке исчезло. Ее улыбка, впервые за все время нашей странной знакомства, была по-настоящему человеческой — теплой и немного грустной.

— Ты дал мне покой и надежду... — прошептала она, и ее слова растворились в мелодичном звоне колокольчиков, прежде чем я успел что-то ответить.

Резкий толчок шасси о бетонную полосу Шереметьево вернул меня в реальность. В ушах еще звенел тот загадочный звон, а в кармане куртки я неожиданно нашел резной нефритовый шарик. Идеально круглый, диаметром примерно пять сантиметров. Неизвестный мастер искусно поместил один резной шарик в другой, так что получилась китайская «матрешка». Вещица словно показывала: вот один смысл, а вот внутри другой тайный. Не все так просто в жизни… Камень был теплым, будто его только что держали в ладонях. Я точно помнил, что перед посадкой в самолет ничего не было.

Прощальный подарок… Значит я все сделал правильно.

4

Может показаться, что наша служба работает неэффективно. Агенты из России едут в Китай или Египет, в то время как сотрудники из этих стран разъезжают по всему миру. Но в этом есть свой смысл. Каждый полевой агент должен столкнуться с магией разных народов, увидеть своими глазами существ, о которых в его родных краях только легенды рассказывают. Чем шире твои знания и богаче опыт, тем быстрее ты сориентируешься в нестандартной ситуации — а значит, выше шансы не только выжить, но и решить проблему, ради которой тебя вызвали.

Иногда происходят забавные случаи. Особенно когда агенты из далеких стран впервые приезжают в Россию, совершенно не представляя, с чем им предстоит столкнуться.

Помню один случай, уже ставший легендой в наших кругах. После завершения дела с некромантами и древним капищем мы сидели у костра на опушке леса, неподалеку от избушки Бабы-Яги. Она тогда помогла нам, хоть и неохотно. Мексиканские агенты, Хуан и Карлос, только что прибыли и были полны впечатлений. Они размахивали руками, рассказывая о Диа-де-лос-Муэртос — как их предки возвращаются в мир живых, как улицы городов наполняются скелетами в ярких одеждах, как алтари ломятся от текилы и сахарных черепов.

— Это же прекрасно! — воскликнул Хуан, его глаза блестели в отблесках костра.

— Они приходят не пугать, а праздновать с нами. Жизнь и смерть — одно целое!

Он достал из кармана небольшой черный агатовый череп, искусно вырезанный, с тончайшими деталями.

— Видите? Это не просто камень. Он помогает мне говорить с моими предками.

Он покрутил череп перед нами, и на мгновение мне показалось, что в глубине его глазниц мелькнул огонек.

Баба-Яга хрустнула костяшками пальцев, и пламя костра вспыхнуло синим, почти белым светом.

— Дурачье, — прошипела она, и в ее голосе прозвучало что-то среднее между раздражением и презрением.

— У вас мертвые ходят, где хотят? Без спроса? Без проводника?

Она плюнула в огонь, и тот на мгновение погас, оставив нас в полной темноте. Когда пламя вернулось, ее лицо оказалось гораздо ближе — появились морщины, глаза стали темными провалами, как заброшенные колодцы.

— Мертвые — они как угли, — сказала она, медленно обводя нас взглядом.

— Вынешь из печи — либо обожжешься, либо дом спалишь. У нас, дураки, не праздник, а порядок. Навь — не улица для гуляний. А Явь — только для живых.

Хуан открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент из леса донесся треск — будто сотни сухих ветвей ломались одновременно. Баба-Яга резко повернула голову, как сова, уловившая шорох добычи.

— Чуете? — прошептала она.

— Вот они, ваши «гости». Трепал про свои праздники, камнем крутил. Теперь они тут. У меня же здесь двери кругом…

Мы обернулись. Между деревьями, в густых тенях, замерли силуэты — не яркие, праздничные скелеты, как описывали мексиканцы, а что-то гораздо более зловещее: расплывчатые, как дым, с глазами, полными неутолимого голода.

— Валите, — бросила Баба-Яга, хватая свою метлу.

— А вы, — она ткнула пальцем в сторону мексиканцев, — если еще раз приведете мертвяков в мой лес, я вас сама в Навь отправлю. Без возврата.

Мы побежали, пока не вырвались за пределы леса. Хуан потом долго оправдывался, говорил, что у них все иначе. Что у них смерть добрая, почти родная. Я не стал объяснять, что у нас она не добрая и не злая — она просто есть. И если забыть, что с ней шутки плохи, она обязательно напомнит.

С тех пор мексиканские агенты в Россию не ездят. Но ходят слухи, что у Хуана до сих пор хранится обгоревший человеческий череп с трещинами. Подарок, который Баба-Яга швырнула ему вдогонку. Со словами: «На память, дурачок».

Шотландия. Волки, овцы и ворон

Меня вызвали в Шотландию ранним утром 31 октября. Уже днем я прилетел в Эдинбург.

Туман цеплялся за рыжие склоны холмов, а дорога в городок Обан петляла между облетевшими вересковыми пустошами. Воздух пах мокрой шерстью и дымком — где-то уже жгли костры, готовясь к ночи, когда граница

Обан встретил меня пустынными улочками, затянутыми в серую дымку. Над каменными домами с покатыми крышами носились вороны. В витринах магазинов — тыквы с вырезанными лицами, связки чеснока и рябины, но ни души вокруг. Все уже собрались в пабах — встречать канун Самайна не в одиночку.

Паб «Волки и овцы» притулился на окраине, у самого леса. Старое здание из темного камня, с вывеской, где волк и овца пили эль за одним столом. Накануне здесь гуляли два десятка человек — местные фермеры в клетчатых рубахах, пара бледных туристов с фотоаппаратами, бармен с татуировкой кельтского узла на шее, похожей на петлю. Пили крепкий эль с медовым послевкусием, заедали овсяными лепешками, пели старые песни про пастухов и пропавших детей. А на рассвете их нашли — сидящими за столиками, с недопитыми кружками в руках. Все до одного седые. Ресницы побелели, словно припорошенные снегом, но на губах застыли улыбки — довольные, почти блаженные.

— Они не просыпаются, — сказала мне на пороге паба незнакомая женщина, агент МАБР из Эдинбурга.

Она стояла, кутаясь в болотного цвета пальто, и казалась хрупкой, как тростинка на ветру. Худая, почти прозрачная блондинка с волосами цвета выгоревшей соломы, собранными в небрежный пучок — пара прядей все время выбивалась и падала на лицо.

Ее зеленые глаза — не изумрудные, не морские, а скорее цвета молодых листьев чертополоха изучали меня с холодноватым любопытством. На левой скуле тянулся тонкий шрам, похожий на след от когтя.

На ее плече сидел ворон. Огромный, с синеватым отливом на перьях. Он склонил голову набок, разглядывая меня одним черным, как смоль, глазом, в котором отражались и я, и тусклое шотландское небо, и что-то еще, может, мои прошлые грехи.

— Илса Макдугалл, — представилась она.

Ее голос звучал хрипловато. В углах рта пряталась едва заметная улыбка, будто она знала что-то такое, о чем я пока даже не догадывался. Ворон каркнул, вторя ей, и я понял, что передо мной не просто коллега, а целая команда. И, возможно, самые большие неприятности в моей жизни еще впереди.

— Ни следов заклятий, ни проклятий, — продолжила она, пропуская меня внутрь.

— Ничего, что можно было бы развеять или снять.

Я шагнул через порог, и запах ударил в нос — перегар, прокисшее пиво, мокрая шерсть и что-то еще...

Внутри было тихо. Солнечный свет, пробивавшийся через запыленные окна, ложился на седые головы. На полу валялись огарки свечей. На стене висел рогатый шлем — не бутафорский, а старый, с зазубринами и темными пятнами, похожими на засохшую кровь.

Я подошел к ближайшему столику, провел рукой над лицом мужчины в клетчатой рубахе. Его седые волосы шевелились, словно под дуновением невидимого ветра. А в зрачках, если приглядеться, плавали крошечные огоньки — словно отблески далеких костров где-то за границей этого мира.

— Они не просто пили, — пробормотал я, — они звали…

Илса нахмурилась.

— Что?

Я ткнул пальцем в одну из смятых салфеток, на которой можно было разглядеть написанные карандашом слова. Я взял бумажный комок и развернул. Прочитал. возникло странное ощущение.

— Их песни. Это не просто слова.

Они пели про пастухов и волков, про стада, что уходят в туман и не возвращаются. Они не знали, что повторяют старые заклинания — те, что использовали древние кельты, чтобы в Самайн открыть дверь между мирами.

А бармен... Я подошел к стойке. Его татуировка, тот самый кельтский узел, была не просто украшением. Это была печать. Сколько раз я уже встречал подобное… не знают, не разбираются и не хотят разбираться, но набивают себе на кожу «брутальные» узоры. Дураки….

— Кто он? — спросил я.

— Местный. Работает здесь лет десять.

— А до этого?

Илса пожала плечами. Я медленно провел пальцем по краю стойки. Дерево было теплым, будто живым.

— Они не просто выпивали. Они звали предков, — сказал я, — но открыли дверь не тем.

Я достал походный бубен — старый, обтянутый оленьей кожей, с выцветшими ленточками по ободу. Один из подарков деда. Первый удар прокатился по пабу гулом, заставив дрожать недопитые кружки на столах. Звук разлился по комнате, и тогда я увидел.

В уши влетели слова, будто их прошептали прямо в мозг. Голоса певших накануне все еще висели в воздухе, вплетенные в дым и запах эля.

«Where have you gone, oh shepherd boy?

Your sheep are lost in fog,

The wicked wolves have gone for them

And snatched away the flock.

But if on Samhain night you call their names

They'll hear and come back to the field to graze,

And so will others from beyond the…»

[ «Ой, где же ты, мой пастушок?

В туман ушли твои овцы,

А волки серые пришли

И унесли их за холмы...

Но если в ночь Самайна ты

Позовешь по именам их,

Они вернутся не одни —

Тех приведут, кто сами...»]

Песня обрывалась, как перерезанная нить. Они пели «о пастухах и волках», даже не понимая, что повторяют древнее заклинание вызова. Не метафору — инструкцию.

Я ударил в бубен второй раз — резко. И тогда из углов паба, из-под столов, даже из темных углов за стойкой выползли тени. Не призраки с человеческими лицами. Не предки.

Стадо.

Они двигались странной, прерывистой походкой, то сливаясь в единую массу, то распадаясь на отдельные фигуры. Их очертания дрожали, как воздух над костром. Иногда мелькали клочья шерсти, рогатые силуэты, слишком длинные пальцы, цепляющиеся за скамьи.

«Духи Самайна», — прошептал я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. «Не мертвые. Не фейри. Те, что живут в промежутке.»

Илса схватила меня за рукав. Ее ворон каркнул, расправив крылья.

— Что это?

— Они открыли дверь. И в нее поспешили войти «другие».

Эти существа — вечные скитальцы между мирами. Они не злые. Они голодные. Голодные до тепла человеческих воспоминаний, до прожитых лет, до снов, которые крадут, оставляя взамен седину и пустые глаза с отражением чужих костров.

Я сел на липкий от пива пол, поставил бубен между ног.

— Ты что делаешь? — голос Илсы дрожал. Ее ворон замер, настороженно наблюдая за теневым стадом, которое медленно окружало нас.

— Договариваюсь, — ответил я и ударил в бубен в третий раз.

Удар прозвучал как хлопок двери между мирами — тот самый резкий, окончательный звук, после которого уже нельзя вернуться назад. Я вошел в транс, но на этот раз все было иначе. Вместо привычной черноты передо мной развернулся странный пейзаж — будто я смотрел сквозь мутное стекло на мир, где все

Старый пастух с посохом, покрытым рунами, вел свое призрачное стадо сквозь молочный туман. Овцы блеяли человеческими голосами, а их шерсть мерцала. Где-то в стороне дети с бледными лицами играли у костра, бросая в пламя не дрова, а собственные пальцы — те отрастали снова. Женщины в длинных серых одеждах сидели кружком, вытягивая из своих седых кос пряди и сплетали их в бесконечное полотно, которое тут же расползалось на клочья ветром. Этот мир жил по своим законам, бессмысленным с человеческой точки зрения.

Духи окружили меня плотным кольцом. Они не говорили — они блеяли, шептали на языке, которого никогда не существовало. Но я понимал.

— Они не виноваты, — сказал я, обращаясь к самому большому силуэту, в котором угадывались очертания рогатого пастуха.

— Они не знали, что поют заклинание.

Тени зашевелились. В воздухе запахло мокрой шерстью и золой.

— Возьмите мои сны за год вместо их лет, — предложил я.

— У меня их много, и они «вкусные». У шамана других не бывает. А у них — семьи, дети, недожитые жизни.

На мгновение воцарилась тишина. Потом самый большой силуэт шагнул вперед. Из тени протянулась рука — точнее, нечто, напоминающее руку, только с слишком длинными пальцами.

Оно коснулось моего лба. Боль была острой и быстрой, как укус зимнего ветра. В глазах потемнело, и я увидел — нет, почувствовал, как что-то уходит. Как будто кто-то выдергивает нити из клубка моих воспоминаний. Детские сны. Первая любовь. Страхи подростка. Все это утекало куда-то во тьму, а взамен...

Взамен я почувствовал их голод. Бесконечный, как шотландские туманы.

Они согласились. У меня в кармане появился клочок шерсти — серовато-белый, будто вырванный из старой овечьей шкуры. Мягкий, пахнущий овцой. Оберег.

Люди начали просыпаться, когда я уже сворачивал бубен. Они ничего не помнили — только странный сон про танцы у костра. Бармен проводил нас до двери, его лицо в утреннем свете казалось осунувшимся, постаревшим на десяток лет. Перед тем как мы вышли, он сунул мне в руку монету — потертую медяшку с почти стершимся профилем какого-то короля.

— Для мертвых, — пробормотал он, и его глаза на мгновение отразили тусклый свет так, будто в глубине зрачков тлели угольки.

— Чтобы не приставали по дороге.

Я обернулся, чтобы что-то сказать, но тяжелая дубовая дверь паба уже захлопнулась с глухим стуком, будто сама поспешила отгородиться от нас.

Самайн я отметил этой же ночью в Эдинбурге, в маленькой таверне у подножия замка, вместе с Илсой и ее вороном. Птица сидела на спинке моего стула и время от времени клевала меня в затылок, будто проверяя на прочность. Мы пили темный эль с привкусом патоки и вереска, а за окном ветер гнал по мостовой опавшие листья. Илса рассказывала шотландские байки о пропавших детях, которые возвращались домой через сто лет, не постарев ни на день, а я — московские истории о домовых, что крадут носки и требуют за них выкуп в виде печенья.

Когда часы пробили полночь, Илса неожиданно смахнула со стола крошки хлеба и положила на деревянную поверхность свою ладонь.

— Ну что, шаман, — сказала она, прищурив свои зеленые глаза, — может, продолжим праздник у меня? У меня как раз есть бутылка виски, которую подарил один фо-а из холодного шотландского озера. Говорит, от него мутит меньше, чем от обычного.

Ее ворон каркнул одобрительно и уронил мне на колено перо — черное, с синеватым отливом, будто выкрашенное в цвет самайнской ночи.

В Москву я возвращался через два дня — с легким похмельем, счастливой усталостью в мышцах и тем самым клочком шерсти в кармане. А еще — с необычным чувством легкости, будто кто-то действительно забрал мои старые сны, оставив место для новых.

И теперь, когда я закрываю глаза перед сном, я иногда чувствую, как что-то мягкое и теплое касается моей щеки. Лёгкое, почти невесомое маленькое существо сворачивается клубком у меня на груди и греется моим теплом. Оно не причиняет боли и дискомфорта, но иногда, в особенно тихие ночи, мне кажется, что я слышу тихое блеяние.

Оно безопасно для меня, оно смотрит мои сны со мной и охраняет мой сон. По-моему, я совершил неплохую сделку.

С тех пор мы с Илсой находимся в странном танце — то сближаясь, то отдаляясь. Раз в несколько месяцев наши маршруты случайно пересекаются — то в Берлине, где расследуем дело о оживших каменных горгульях, то в Праге, где ищем пропавшего алхимика.

Мы проводим вместе несколько жарких ночей, полных смеха, виски и магии, а потом снова расходимся — она в свой дождливый Эдинбург, я в вечно спешащую Москву.

Илса говорит, что не вынесет московских зим — слишком снежных, слишком долгих. Ей нужен запах моря и крики чаек под окнами. А я не могу представить себя среди этих узких улочек и вечного тумана, где даже днем фонари горят тусклым желтым светом.

— Когда-нибудь, — шепчет она мне на прощание, обнимая так крепко, будто пытается впечатать в память, — мы найдем город, который устроит нас обоих.

— Может, Стамбул? — предлагаю я.

— Или Вена, — смеется она.

Но пока мы оба знаем правду — ни один город не сможет удержать нас надолго. Мы — как те духи, что бродят между мирами, не принадлежа ни одному из них до конца.

И все же где-то в глубине души я верю, что однажды мы проснемся в одном месте — будь то квартира с видом на московские высотки или старый дом у шотландского залива — и поймем, что готовы променять все дороги на одну-единственную, ведущую домой.

А пока... пока мы просто берем от этих встреч все, что можем.

И иногда, когда я один в своей московской квартире, а за окном воет метель, я достаю из кармана старое воронье перо — черное, с синеватым отливом — и кладу его на подоконник.

И, кажется, ветер в ответ завывает чуть тише.

Франция. Мёртвый портье

Я прилетел в Париж 13 февраля — Илса только что закрыла здесь дело о призраке в катакомбах, и у нас выдалось три дня на то, чтобы забыть о работе. Но Париж, особенно в канун Дня святого Валентина, никогда не забывает о магии.

Мы поселились в крохотном отеле «Au Clair de Lune» — пять этажей кривых лестниц, облупившиеся обои с позолотой и окна, в которых отражались только крыши

Внутри отель пах старым деревом, розовым маслом и самую малость сыростью. Зайдя, я сразу подумал про призрак какой-нибудь куртизанки, которая когда-то жила здесь. Наш номер был под самой крышей, с широкой кроватью и чугунной ванной на ножках.

Илса уже ждала меня, развалившись на кровати с балдахином — настоящем музейном экспонате.

— Ну как, нравится? Говорят, здесь останавливался сам Ван Гог. Правда, не уточняют, живым или уже в виде призрака, — она подмигнула.

В этот момент ее ворон Морриг, или просто Морри, как она называла его в моменты особой нежности, взлетел на дубовую балку балдахина. Дерево жалобно скрипнуло под его весом.

— Привет, старина, — кивнул я.

Мор ответил мне многозначительным карканьем. Черные глаза фамильяра, блестящие, как полированный обсидиан, изучали меня с привычным скепсисом. Я знал, если что-то пойдет не так, именно Мор первым даст знать об этом. Вороны всегда чувствуют подвох раньше людей. Даже таких, как мы.

Я бросил сумку и подошел к окну. Где-то внизу, по мостовой, уже гуляли влюбленные парочки, ища уединения и милый ресторанчик для ужина. В наших планах тоже значился романтический ужин, но работа нашла нас раньше, чем мы успели открыть бутыль вина за встречу. Мор встрепенулся и повернул голову к входной двери. За ней раздались торопливые шаги, а затем в нее настойчиво постучали. Пришлось открывать…

Старый мсье Ренар, портье с лицом старого боксера, лежал на полу в подсобке с двумя аккуратными дырочками на шее. Рядом разбитая чашка и лужа кофе. Кто-то застал его врасплох. На его лице застыло выражение странного облегчения.

— Полиция передала дело в МАБР, — сказала Илса, читая документ на своем планшете.

— Но так как мы уже здесь...

Я вздохнул. Хохломские узоры на моей правой руке уже слегка шевелились.

— Ладно, — пробормотал я, — но только после ужина.

Ужин принесли из ближайшего «Quick». Есть его пришлось буквально на ходу.

Мы начали с осмотра места. Подсобка пахла плесенью и старыми газетами, но под этим запахом угадывалось что-то еще — сладковатый, почти аптечный аромат, каких-то благовоний. Может это просто был местный освежитель воздуха? На полу не было ни капли крови, чистота казалась практически стерильной, если не считать разлитого кофе и осколков чашки. В комнаты валялся осколок зеркала. Странно, что его не убрали вместе с остальным мусором. Я автоматически отметил это, решив, что это ошибка персонала.

— Смотри, — Илса присела на корточки рядом с телом и показала на кусочек сложенного бумажного листа, торчавший из кармана пиджака портье.

Бумага пожелтела по краям, будто ее много раз разворачивали и снова складывали. Я натянул на руку токую кожаную перчатку, ведь никогда не знаешь, что может оказаться заговоренным, и аккуратно извлек находку.

Развернув листок, я увидел строчки, нацарапанные шариковой ручкой.

«...и если вампир выпьет кровь грешника, он обретет покой...»

— Тебе о чем-нибудь это говорит? — передал я листок подруге.

Она покачала головой. Мор, заглядывающий в подсобку из коридора резко каркнул, будто предупреждая об опасности.

Вернувшись в номер, нам пришлось отложить романтические планы. Илса лежала на кровати и проглядывала досье Ренара на своем планшете, которое ей прислали из полиции. Я устроился за крохотным письменным столом и погрузился в электронную библиотеку МАБР, пытаясь отыскать нужную цитату.

— Вот черт, — пробормотал я через полчаса, когда экран вдруг погас на секунду, а потом снова включился, сам открыв книгу «Легенды Пер-Лашеза» на нужной странице.

Случайно ткнув в ссылку, я попал сразу на нужную страницу. Видимо и на чужбине, духи вели меня.

— Мсье Ренар был не просто портье, — в этот момент произнесла Илса.

— В 70-х он возглавлял банду «Серые крысы». Они грабили магазины, но однажды им не повезло с охранником очередного бутика. Они оставили после себя пару трупов. Здесь есть отчет. Их долго искали и жертв, в итоге, было больше.

— Вот как... Оказывается, у нашего «приятеля» была бурная молодость, — я откинулся на стуле, показывая ей экран.

— А вот и наша цитата. Полная версия: «Если вампир, проклятый за свои преступления, выпьет кровь грешника, чьи злодеяния превзошли его собственные, то обретет покой и сможет наконец умереть».

Илса медленно подняла глаза от экрана. В свете настольной лампы ее глаза казались черными. Привычная зелень ушла, значит Илса только что использовала какую-то свою ведьминскую способность.

— Значит, это не охота... Это казнь, — задумчиво произнесла она.

Я кивнул, соглашаясь.

— А где в Париже логово «упырей»? — добавил я, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

Илса хищно улыбнулась, и в этот момент тень от лампы сделала ее лицо резким, почти чужим.

— Вот как раз на кладбище Пер-Лашез есть крупное «гнездо», но обычно они соблюдают договоренности. Хотя...

Я не любил вылазки на древние кладбища. Там слишком много наглых духов, которые сразу чуют во мне шамана. Лезут, шепчут, кричат, требуют... Один раз в Праге меня чуть не сбили с ног толпой — все хотели, чтобы я передал весточки живым.

А особенно запомнился случай на Ольшанском кладбище. Духи там были особо настойчивые. Один — старик в выцветшей гимнастерке схватил меня за руку так крепко, что на утро остались синяки. Он умолял передать письмо внучке, которая, как я потом выяснил, уже сама стала бабушкой. Другой — молодая женщина с трагически перекошенным лицом все норовила сунуть мне в карман прядь волос, бормоча что-то о невыполненном обещании.

Хуже всего были дети. Они вились вокруг, дергали за одежду, и их тонкие голоски сливались в пронзительный гул. Одна девочка с обожженными руками упорно тащила меня к одному надгробию, пока я не пообещал найти ее куклу. Пришлось потом неделю разыскивать в архивах, кто похоронен в той могиле.

Это всегда сбивает со следа. Путает мысли. Каждый раз после таких вылазок я несколько дней приходил в себя, отмываясь от липкого ощущения чужих смертей. Но две аккуратные дырочки на шее мертвого мужчины говорили однозначно — вампир. А значит, на кладбище придется идти. Ночью.

Я заранее нервничал от мысли, с какими навязчивыми тенями придется иметь дело на Пер-Лашезе. Мы отправились туда ближе к полуночи. Мор сидел на моем плече, цепко впиваясь когтями в толстую кожу моей куртки. Туман висел между надгробиями плотной вуалью, скрывая дорожки, так

— Ты чувствуешь? — прошептала Илса, и ее голос прозвучал странно громко в этой тишине.

Я кивнул, привычно отмахнувшись от бледного призрака в цилиндре, который выглянул из-за ближайшего памятника и тут же исчез, словно его и не было. В воздухе висел тонкий, едва уловимый запах крови — не свежей, а старой, въевшейся в камни. Я прикрыл глаза и прошептал один из своих коротких шаманских заговоров. В темноте перед закрытыми веками вспыхнула искра — маленькая, как светлячок, и поплыла вперед, оставляя за собой слабый серебристый след.

Я двинулся за ней и тут же споткнулся о камень, торчащий из брусчатки. Пошатнулся, усилием воли задавив готовое вырваться ругательство. Мор взлетел с плеча и каркнул откуда-то сверху. Его крик эхом разнесся между склепами.

Илса тут же подхватила меня под руку. Ее высокая худая фигура в кожаном тренче цвета воронова крыла и высоких сапогах до колен резко выделялась на фоне кладбищенского тумана. Бледные волосы, собранные в небрежный хвост, длинный светлый шарф, намотанный вокруг шеи.

— Проводник. Ведет. Помоги не врезаться в какое-нибудь надгробие, — пояснил я, чувствуя, как ее пальцы впиваются мне в локоть.

— Веди нас, как там его... Сусанин, — усмехнулась моя ведьма, но в голосе слышалась напряженность.

Мы шли за огоньком еще минут десять, петляя между могил. Духи становились навязчивее: кто-то дергал меня за рукав, кто-то шептал на ухо что-то на забытом диалекте. А потом проводник вдруг резко свернул за угол и исчез.

Немного поплутав, мы вышли к старинному склепу в греческом стиле — массивному, с колоннами и полустертыми надписями на латыни. На его верхушке уже сидел Мор. Его глаза в темноте светились слабым голубым светом.

— Мда... — пробормотал я.

— Надеюсь, никто этого больше не видит. А то так и рождаются байки про крылатых пернатых монстров.

Мы с Илсой синхронно обернулись на легкий шорох сзади. Я выхватил свой нож с рукоятью из лосиной кости и сделал шаг вперед, заслоняя Илсу.

Он вышел из-за склепа — высокий, в выцветшем фраке, с лицом, напоминающим цветом белый мрамор надгробий. Лунный свет скользил по его чертам, подчеркивая неестественную гладкость кожи: ни морщин, ни пор, будто высеченный из камня.

— Вы пришли за мной, — сказал вампир.

Его голос звучал глухо, будто доносился из глубины склепа. Мы переглянулись. Упырь, вот так сдается сам? Выходит к агентам МАБР без уговоров, угроз и насилия?

Илса выглянула из-за моей спины, шагнула и стала рядом со мной. Ее пальцы слегка дрожали. Не от страха, а от напряжения, будто она чувствовала в воздухе что-то, чего я еще не уловил.

— Вы убили человека, — сказала она.

Без осуждения. Ровно, констатируя факт. Не поясняя кого именно, когда и где.

— И не одного, — «усмехнулся» вампир.

Его губы даже не дрогнули, в голосе прозвучала какая-то вселенская усталость, будто он произносил эту шутку не первый раз за столетия.

— Портье в «Au Clair de Lune», — подсказал я.

Глаза вампира вспыхнули красным — два кровавых уголька в бледном лице — и погасли.

— Да. Я.

— Зачем?

Илса вытащила из кармана найденный лист бумаги. Развернула его и показала вампиру.

— Из-за этого «рецепта»? Вы в него верите?

Вампир пожал плечами — движение было странно плавным, нечеловеческим.

— Не знаю, может быть. Я хочу проверить. Но выпил я его не поэтому.

— Расскажите нам…, — произнес я, чувствуя, как щекочет кожу узор на руке.

Он помедлил. Ветер шевельнул полы его фрака, и на мгновение показалось, что под тканью нет тела — лишь пустота и тень.

— Меня зовут Луи-Габриэль де Монтобан. Я — потомственный французский аристократ. Моя жизнь оборвалась в 1789 году, но я успел сделать пару законных наследников и... нескольких бастардов.

Его губы искривились в подобии улыбки.

— До двадцатого века из всех моих отпрысков дожила всего одна ветвь. Я следил за ними, за всеми людьми с моей кровью в жилах. Возможно, это сентиментально, но в моей «нежизни» это давало какую-то иллюзию продолжения.

Он замолчал, потом внезапно продолжил, и его голос стал резким, как скрежет стали по камню.

— Он убил мою внучку. В 1997-м. Очередное ограбление магазина, где жертвами стали случайные прохожие. Одна из них — девушка с моей кровью.

Вампир протянул вперед руку с зажатой в пальцах фотографией. Я пригляделся к черно-белому фото. Молодая женщина с короткими волосами. Сидит на ограждении фонтана и смеется. Глядя на нее, хотелось улыбаться. Вампир убрал фото в карман и продолжил.

— В те годы я спал. Как вы знаете, вампиры вынуждены периодически впадать в длительный сон. Когда я проснулся и решил узнать...

Голос его оборвался.

— Узнал…

Илса вдруг резко вдохнула. В тот же момент Мор спланировал с крыши склепа, тяжело взмахнув крыльями, и перелетел ближе к нам, усевшись на ржавую ограду соседней могилы. Его когти с лязгом скользнули по кованому железу.

— Вы не просто убили его, — прошептала Илса, — вы выпили его память.

Вампир кивнул, и в его глазах снова вспыхнул тот самый красный блеск. На этот раз он не погас, а медленно пульсировал.

— Чтобы знать наверняка. Я мог остановиться, но его память подтвердила мои выводы и расследование, — он сделал паузу.

Он перевел взгляд на ворона, который бочком-бочком медленно двигался к нему по ограде.

— Смелый... — обронил вампир, и в его голосе прозвучало что-то вроде усталого восхищения.

Продолжая рассказ, он сделал шаг вперед, и лунный свет упал на его руки — пальцы были испачканы чем-то темным, что я сначала принял за грязь, но потом понял: это была засохшая кровь.

— Я ведь не сразу нашел мерзавца. Мне пришлось... опрашивать свидетелей и полицейских.

Он произнес это слово с особой интонацией, и стало ясно, что его «опросы» вряд ли ограничивались вежливыми беседами.

— Потом я проверил всех членов банды. Все произошло слишком быстро, и воспоминания были противоречивыми.

Его губы искривились.

— Я не могу действовать днем, поэтому мое расследование длилось так долго.

Он помолчал, и в тишине стали слышны шорохи, доносящиеся со всех сторон кладбища.

— В тех словах, про грехи... Там есть один секрет. Грешник должен причинить истинную душевную боль вампиру.

Его голос сорвался, став вдруг став почти человеческим.

— Что ж... Все условия выполнены. Я оставил вам цитату как подсказку, и вы не подвели. Убейте меня, я готов и хочу умереть. Я очень устал... Мой род закончился. Я хочу освободиться...

— Мы не можем...

— Можете, я знаю! — резко выкрикнул Луи.

Я посмотрел на свои узоры. Они совершенно успокоились. Опасности от вампира не ощущалось.

— Ты прав... мы можем... — тихо ответил я, чувствуя тяжесть своего решения.

Мы вернулись в отель под утро, когда первые лучи солнца уже золотили крыши Монмартра. Уставшие и мрачные, мы брели по пустынным улицам, и даже Мор, обычно такой бойкий, молча сидел у меня на плече, лишь изредка пощелкивая клювом. Ворон остался на старом клене во дворе отеля. Илса сказала, что ему нужно полетать и развеяться. Нам бы тоже не мешало как-то поднять настроение, но единственное, на что хватало сил — это молча подняться по скрипучей лестнице.

Сходив по очереди в душ. Вода лилась то ледяная, то обжигающе горячая, и это бодрило. Мы заказали завтрак в номер. Только после свежих круасанов с хрустящей корочкой, яичницы с трюфелями и крепкого черного кофе нас немного «отпустило».

— Ты уверен, что он не укусил тебя? — притворно-серьезно спросила Илса, проводя прохладными пальцами по моей шее.

Ее ногти слегка царапали кожу. Я усмехнулся, чувствуя, как наконец-то расслабляюсь.

— Проверишь?

За окном полностью рассвело. Париж проснулся, и его захлестнула каждодневная суета: гудки машин, смех прохожих. День святого Валентина мы все-таки отметили, смягчив шоколадом, шампанским и любовью горечь нашей работы.

А на Пер-Лашезе, в старом склепе, теперь лежала лишь горсть пепла и потускневший золотой медальон с выгравированным именем «Луи-Габриэль».

5

Вас может удивлять, что я понимаю и разговариваю на нескольких языках. Это не то, что я учил в институте или по учебникам, помогла не зубрежка правил и не практика с носителями. Всё гораздо проще и сложнее одновременно. Это происходит само собой.

Когда духи приходят, а они приходят постоянно, они говорят на своих наречиях. Мансийский охотник, чей прах давно растворился в земле, шепчет мне на ухо предупреждение на языке, которому сотни лет. Я чувствую запах тайги и хруст снега под ногами. Китайская девушка из эпохи Тан, с лицом, как у фарфоровой куклы, плачет стихами, которые уже никто не помнит. Французский гренадер наполеоновской армии, до сих пор пахнущий порохом и кровью, ругается так, что даже парижский таксист покраснел бы.

Но в тонком мире, за той гранью, где их голоса становятся по-настоящему ясными, все эти языки — просто разные оттенки одного. Я их не учу. Я их слышу и… понимаю. И когда дух уходит, выполнив свою миссию или просто наговорившись, язык остается со мной, как отпечаток на сознании. Как будто я всегда его знал. Просто забыл и вдруг вспомнил.

Дед, настоящий, инициированный шаман, который знает и понимает гораздо больше меня, говорит, что это и дар, и проклятие одновременно. Мозг, даже мой, может вместить не больше двадцати таких «отпечатков». Дальше начинается перегрузка: начинаешь их путать, слова наслаиваются друг на друга, сложно удерживать внимание, реальность расплывается. Существуют старинные методики борьбы с этими трудностями, но мне пока они, к счастью, не актуальны. Я уже набрал тринадцать языков. Осталось семь свободных мест — как слоты в оперативной памяти компьютера, который нельзя «проапгрейдить».

Сейчас в моем активе, если это можно так назвать: русский (мой родной, единственный, выученный обычным путем), древнерусский (от одного из предков-стрельцов по бабушкиной линии), китайский (от придворного чиновника династии Мин), английский (от буйного повешенного пирата), французский (от тихой гувернантки в доме какого-то российского аристократа), немецкий (от молодого солдата, так и не вернувшегося из-под Сталинграда), а еще финский, польский, арабский, итальянский, испанский и четыре сибирских наречия.

Иногда это проявляется самым неожиданным образом. Я просыпаюсь среди ночи с чужой фразой, засевшей мне в мозг, которой не понимаю, пока сознание не прояснится, и я не вспомню, чей именно голос звучал в темноте. Илса говорит, что бывает, я разговариваю во сне на разных языках. Причем, это не монологи, а полноценные диалоги. Я разговариваю с духами, спорю с кем-то, кого она не видит. Хорошо, что она — ведьма, и ее эта моя особенность совершенно не пугает, а лишь умиляет и заставляет накрывать меня во сне теплым одеялом.

Так что я — не продвинутый лингвист и не гений-полиглот. Я самый обыкновенный шаман, точнее, пока еще не прошедший полную инициацию. И все мои знания — не более чем эхо. И за каждым эхом, за каждым словом, стоит чья-то неоконченная история, чья-то боль, тоска или просто тихий шепок, который ищет, того, кто его услышит.

Германия. Пустой рыцарь

Вызов пришел под утро, вырвав меня из объятий приятного сна, где мы с Илсой гуляли по цветущим вересковым полям. На телефоне светилась метка сообщения. Открыв его, я узнал место, куда мне предстояло отправиться — Германия, земля Рейнланд-Пфальц. Городок Кохем на берегу Мозеля. И над ним — замок Райхсбург.

Дополнительная информация в лаконичном стиле шефа.

«Займись делом! Замок-отель. Оживший доспех. Мертвая гостья. Подробности узнаешь на месте. Разберись.»

Илса была на другом конце Европы, ее срочно вызвали в Рим. Там в одном из палаццо разыгрался полтергейст. Наследник, во владения которого перешел дворец, панически боялся ворон. Илса ругалась, но вынуждена была оставить Моррига со мной. Так что на новое задание я полетел с пернатым помощником. Мор устроил настоящую истерику в аэропорту и в итоге умостился на подголовнике моего кресла в самолете, нагло каркая и перебивая рассказ стюардессы о том, как надевать маску.

Место происшествия встретило нас холодным, промозглым ветром с реки. Замок Райхсбург гордо высился на холме, как и подобает настоящей крепости — каменный, с остроконечными башенками, поросший плющом. Внутри пахло стариной, воском для мебели и деньгами. Очень большими деньгами.

Менеджер, бледный как мел, повел меня в ту самую галерею, где нашли тело женщины — длинный мрачный коридор, увешанный гобеленами и оружием.

— Вот этот, — его пальцы дрожали, указывая на латного великана с опущенным забралом.

— Рыцарь фон Ортель. Фрау Штрохейм на прошлой неделе несколько раз говорила, что именно он… шевелился. Утверждала, что даже шагнул к ней. Мы не верили, пока ее не нашли здесь утром. Без видимых повреждений, но с таким выражением лица… — он замолчал, сглотнув.

— Охрана утверждает, что камеры в эту ночь вели себя странно. Запись прерывалась ровно на три минуты. А когда восстановилась, ее уже не было в живых.

Я подошел ближе. Доспех был внушительных размеров, явно создавался для человека

— Когда был изготовлен этот доспех? — спросил я, не отводя взгляда от стали.

— В пятнадцатом веке, насколько я знаю. Его нашли в подвалах замка во время реставрации. Документов на него почти не сохранилось. Только имя последнего владельца рыцаря — Вальтер фон Ортель. Говорят, он погиб где-то на востоке, во время одного из походов.

Я кивнул, медленно обходя доспех.

— Мне потребуется остаться здесь на ночь, — сказал я, поворачиваясь к менеджеру.

— Одному. И чтобы никто не поднимался на этот этаж после заката. Ни при каких обстоятельствах.

Он побледнел еще сильнее, но кивнул.

— Конечно. Я предупрежу охрану. Вам нужно какое-то дополнительное оборудование? Освещение?

— Ничего, — ответил я, — только тишина.

Когда он ушел, я остался один в длинном коридоре с рядами безмолвных доспехов и пристальным взглядом пустого забрала фон Ортеля. Я подошел ближе. Холодная сталь молчала. Но стоило мне провести пальцами по нагрудной кирасе, как узоры на моей правой руке взволнованно зашевелились, закрутились в тревожные спирали.

— Что-то здесь есть, — пробормотал я себе под нос.

Морриг с недовольным карканьем вспорхнул под потолок на одну из деревянных балок, чтобы было удобнее наблюдать.

Я закрыл глаза, позволив сознанию коснуться металла. И тут же на меня обрушился вихрь образов. Не крики, не слова, а чистый, нефильтрованный ужас. Женский испуганный вздох. И… гулкая, всепоглощающая пустота. Не злоба, не ненависть. Пустота, которая хочет заполниться.

Я резко отдернул руку, будто обжегся. Узоры на руке медленно успокаивались.

— Это не призрак, — сказал я себе тихо.

— Это что-то другое.

Ночью я остался в галерее один. Охрана, получившая строжайший приказ не беспокоить «специалиста по аномалиям», обходила этот этаж за километр. Я сидел на холодном каменном полу, прислонившись к стене напротив злополучного доспеха, и ждал. Мор дремал у меня на колене.

Тишина была абсолютной. Даже духи этого места, а их здесь должно было быть немало, затаились. И от этого было еще страшнее. Вскоре я услышал тихий, металлический лязг. Как будто кто-то внутри доспеха глубоко вздохнул и пошевелился.

Я открыл глаза. Доспех фон Ортеля стоял на своем месте. Но его правая рука, которая до этого была опущена вдоль тела, теперь была слегка согнута в локте. Положение пальцев на металлической перчатке изменилось, теперь они будто сжимали невидимую рукоять меча, а не расслабленно висели вдоль тела.

Воздух в галерее стал густым, тяжелым. Узоры на моей руке снова пришли в движение. Они натянулись в сторону доспеха, чувствуя угрозу. Я медленно поднялся на ноги, не сводя глаз с пустого забрала.

— Кто ты? — спросил я вслух, и мой голос глухо отозвался под сводами.

— Что тебе нужно?

Ответа не последовало. Но доспех двинулся. Это был не шаг, а скорее смещение, едва заметный сдвиг всего корпуса в мою сторону. Холодная пустота за забралом будто бы уставилась на меня.

Я сосредоточился, позволив восприятию расшириться, и тогда почувствовал это. Не злобу. Голод. Древний, всепоглощающий, идущий из самой глубины. И одиночество, такое полное и безграничное, что от него сжималось горло. Он веками стоял здесь, немой свидетель, впитывая отголоски жизней, проходивших мимо. Сначала обитатели замка — их ярость, интриги, короткие радости. Потом туристы и постояльцы отеля — их мимолетные восторги, усталость, тщеславие. Он спал, погруженный в этот гул, пока что-то не сдвинулось. Последней каплей стала яркая эмоция той женщины — ее страх.

Он не убивал ее преднамеренно. Ее собственное сердце не выдержало чистого, концентрированного ужаса. А он… он действовал инстинктивно, как пустота, стремящаяся быть заполненной. Он втянул в себя ее последнюю эмоцию, ее панику, а за ней потянулось и все остальное — воспоминания, само ощущение бытия, душа. Чтобы заглушить вечный голод и пустоту. Хотя бы на время.

Я сделал шаг вперед, подняв руку. Узоры на ней пульсировали, создавая вокруг меня слабое защитное «поле».

— Я не твой враг, — сказал я, обращаясь к тому, что скрывалось в стали.

— Я могу помочь. Но тебе нужно отпустить ее.

Доспех замер, его угрожающая поза немного смягчилась. Казалось, он не просто слушает, а впервые за долгое время действительно слышит. И в тишине я уловил слабый-слабый звук похожий на эхо далекого женского плача. А он не спешил ее отпускать. Призрачный плач не стихал. Он не хотел отдавать свое приобретение. Единственное, что согревало его изнутри после столетий забвения.

Я медленно выдохнул, оценивая масштаб работы. Убедить. Не сломать, а именно убедить. Это будет сложно. Очень сложно.

Мор, сидевший на моем плече нервно перебирал лапами, его черное оперение взъерошилось. Он чувствовал то же, что и я — эту ненасытную, бездонную пустоту, исходившую от доспехов.

— Ладно, фон Ортель, — тихо сказал я, медленно приближаясь.

— Давай договоримся. Ты отпускаешь ту женщину, а я… я найду тебе другой способ не быть пустым.

Ответом был тихий, леденящий душу скрежет — доспех сделал еще один шаг ко мне. Его металлические пальцы сжались, и я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это не была злоба. Это был голод. Древний, слепой, выросший на одиночестве. Я закрыл глаза, отсекая видимую угрозу, и попытался сделать то, что у меня получалось лучше всего — слушать. Пробиться сквозь толщу времени и металла к тому, что осталось внутри.

«Er hob das Schwert in dunkler Nacht,

Sein Herz vom Krieg zur Macht gebracht.

Der Feind voll Wut, die Schlacht entbrannt,

Der Ritter steht — kein Rückzug an!

Zerbrochen ist der Schild, doch er steht,

„Für König und Treue!“ sein Ruf noch fleht.

Sein Name weht durch Zeit und Wind,

Die Ehre lebt, das Wappen sind.

[Он поднял меч в темноте ночной,

Сердце его закалено войной.

Битва сурова, свирепствует враг.

Рыцарь не может отступить назад!

Разбит его щит, но сам он стоит,

«За короля! За верность! — он хрипло кричит.

И имя его в веках прозвучит,

Честь не забыта, герб не забыт.]»

До меня донеслось эхо. Обрывки ощущений, а не мысли или слова. Холод стали на горячей от пота коже. Тяжесть ноши. Запах страха и крови. Затем, всепоглощающая, оглушающая тишина одиночества. Сотни лет стоять в темноте, быть лишь экспонатом, пока мимо тебя проходят чужие жизни. Кто-то останавливается, трогает рукой железо доспеха. Смеется, глядя на форму, крепления и шнуровку. Отпускает шутки.

Он не был злым. Он был забытым. Когда-то храбрый рыцарь, защитник чести, о чьих ратных подвигах слагали

Я открыл глаза. Доспех стоял в двух шагах, замерший в ожидании. Пустое забрало смотрело прямо на меня.

— Я понимаю, — прошептал я.

— Но ты не можешь брать чужое, тем более душу. Это не твой путь. Ты же воин, защитник…

Я медленно протянул к нему руку.

— Дай мне то, что ты забрал.

Металлическая грудь доспеха с глухим стуком поднялась и опустилась, будто внутри кто-то вздохнул. Из-под забрала послышался тихий, протяжный звук, похожий на стон. И тогда я увидел его — бледный, дрожащий сгусток света, медленно выплывающий из щели между кирасой и наплечником. Он часто пульсировал, как испуганное сердце, и от него исходил чистый, незамутненный ужас.

Это был испуганная душа фрау Штрохейм.

Я осторожно подставил ладонь, и узоры с руки мягко обвили ее, успокаивая, убаюкивая. Сгусток теплел, его дрожь постепенно стихала. Теперь нужно было сделать самое сложное — вернуть ее в поток вечности, чтобы душа женщины могла обрести покой.

Но пустота внутри доспеха снова заныла, теперь уже с оттенком отчаяния. Он снова был один. И я почувствовал, как его «внимание» переключается на меня. На мой собственный страх, на мою жизнь. Раздался оглушительный лязг, рыцарь фон Ортель сделал решительный шаг вперед, и его металлическая рука рванулась к моей шее.

Я отпрыгнул назад, сердце бешено заколотилось в груди. Мор с громким карканьем взмыл вверх, бросаясь на доспех, но его клюв лишь беспомощно цокнул по стали шлема.

Мысль пронеслась мгновенно: нельзя уничтожить. Можно только наполнить. Но чем? И тогда до меня дошло. Памятью. Не одной, а многими. Той, которой со мной делились духи.

Я отскочил еще на шаг, избегая очередного захвата, и снова закрыл глаза, вспоминая голоса. Голос пирата с Ямайки, певший песню о родном острове. Шепот сибирской шаманки, рассказывающей о травах. Плач гувернантки о несбывшейся любви. Я выпустил их всех наружу, не словами, а теплыми, живыми воспоминаниями о том, что значит быть живым.

Галерея наполнилась гулом. Воздух затрепетал от множества голосов, запахов, ощущений. Доспех замер. Его вытянутая рука медленно опустилась. Пустота за забралом, казалось, вслушивалась в этот хаос жизни.

Я продолжал стоять с закрытыми глазами, отдавая ему все, что мог, — эхо чужих жизней, чужих сердец. Это не была одна большая эмоция. Это была мозаика из тысяч маленьких, и вместе они создавали что-то большее — историю жизни.

Раздался протяжный лязг. Я открыл глаза.

Доспех рыцаря фон Ортеля стоял на своем месте, в той же позе, в какой его и установили реставраторы. Но что-то в нем изменилось. Исчезло то напряженное ожидание, та хищная готовность. Теперь он был просто древним, красивым металлом, хранящим загадку.

Узоры на моей руке перестали шевелиться. Я тяжело дышал, чувствуя невероятную усталость, будто отдал частицу себя. Морриг спустился ко мне на плечо и тихо дотронулся клювом виска, проверяя, все ли в порядке.

Я посмотрел на доспех.

— Теперь ты не один, — хрипло сказал я.

— У тебя есть, о чем помнить. Словно все они вместе с тобой.

Остаток ночи я провел, сидя на холодном полу напротив него, завершая ритуал освобождения души фрау Штрохейм. Это была несложная, но длительная работа. А когда первые лучи солнца, упали в узкое окно-бойницу, в галерее наконец воцарилась тишина. Спокойная, а не тяжелая и гнетущая, что была здесь ночью. Пустота внутри доспеха больше не ныла от голода.

Я спустился вниз, чувствуя каждую мышцу в спине. Менеджер, не спавший, судя по всему, всю ночь, бросился ко мне.

— Все кончено, — сказал я ему на чистом немецком, том самом, что остался мне от солдата.

— Он больше никого не тронет. Просто… иногда рассказывайте гостям не только о битвах и подвигах. Рассказывайте о том, что рыцари тоже тосковали по дому. Скучали по запаху хлеба из печи, по смеху детей, по теплу очага. О том, что прежде всего, они были людьми. Со своими страхами, болью, любовью.

Он смотрел на меня, не до конца понимая сути, но кивал, соглашаясь с непререкаемым авторитетом агента МАБР. Этого было достаточно. Ему нужен был результат, а не объяснения.

Я позволил себе позавтракать в замковом ресторане. Затем мы с Мором сели в машину и поехали в аэропорт. Мне не хотелось оставаться в этом замке, застывшем в своем величии и печали дольше необходимого.

По дороге я чувствовал легкую, почти невесомую грусть. И где-то глубоко внутри — эхо, неслышные остальным вибрации тоски и одиночества. Отголосок чужой тоски и одиночества, растянувшегося на века. Фон Ортель, пока я уговаривал его и взывал к его забытой человечности, передал мне малую часть себя. Крошечный осколок своей холодной пустоты.

Но это было не страшно и не опасно для меня, просто очень печально. Я жив. Я дышу. И скоро живые эмоции, шум аэропорта, голос Илсы в телефоне и клекот Моррига стерли эти чужие ощущения. Они стали еще одной тенью в моей коллекции, еще одним воспоминанием, которым я делюсь с вами.

6

Стоя под ледяным душем в здании МАБР после очередного вызова, я смотрел, как по моей правой руке бегут упругие волны. Узоры хохломы извивались, реагируя на остаточную энергию призрака с вокзала. И вдруг поймал себя на мысли: многие мои коллеги видят лишь лысого громилу с татуировкой, который умеет договариваться с призраками. Они не понимают, почему я веду себя именно так, почему иногда слушаю тишину, почему разговариваю с пустотой, почему предпочитаю действовать убеждением, а не силой.

Пришло время рассказать. Для понимания.

Все началось в Сибири, в доме под Зимой, где снег лежит по полгода, а иней на окнах складывается в лики духов. Мой дед Степан — последний инициированный шаман в нашем роду. Настоящий, тот, что прошел обряд умирания и возрождения. А я… я пока лишь тень от его силы. Потомственный, но не состоявшийся. Потому что шаманская линия прервалась на моем отце. Получать наследие от деда мне будет сложно и… больнее. Но, все же я тоже шаман.

Мой отец, Михаил, сбежал от этой судьбы. Мечтал о большом городе, о журналистике, о нормальной жизни. Он женился на маме, родились

Так я оказался в старом доме под Зимой. Вместе с дедом меня воспитывала бабушка Лукерья. Не обыкновенная женщина, а ведьма. Потому что шаману без ведьмы как без рук. Она научила меня слушать шепот трав, понимать язык ветра, видеть нити между мирами. А дед — тому, как не сойти с ума от этого всего.

Узоры на моей руке — не просто защита. Это часть нашего договора с духами предков. Живая «хохлома», которая дышит вместе со мной. Когда она шевелится, я чувствую то же, что чувствовал дед, и многие поколения шаманов до него. То же, что чувствовала бабушка, собирая травы под полной луной.

Я не инициирован до конца, потому что дед еще жив, а я не хочу всей тяжести дара. Моя работа в МАБР — это подготовка к будущему. Каждый призрак, каждый монстр, каждая сущность — мои уроки. Я стараюсь не «ломать» их без необходимости, я видел к чему приводит борьба с собственной природой. Многие из них не могут по-другому, не знают. Я договариваюсь, как учила бабушка.

Возможно, если бы кто-то тогда объяснил отцу, что его дар не проклятие, а наследие… Если бы он понял, что духов не нужно бояться, с ними нужно говорить… Всё могло сложиться иначе. Дед не смог подобрать нужные слова. Я знаю, что он винит в произошедшем только себя. Он несет в себе эту тяжесть и боль много лет. Я не в силах освободить его от них. А с тех пор, как не стало бабушки ему еще хуже. Да, ее дух до сих пор рядом с ним. Говорит, подсказывает, утешает… И знаю, что если бы не я, он давно ушел бы к ней… за ней.

Зачем рассказываю об этом… Не для жалости. Чтобы вы знали: за каждым моим действием стоит не просто суровый агент МАБР. Стоит мальчик из сибирской глухомани, воспитанный шаманом и ведьмой. Мужчина, который несет в себе боль потери и мудрость предков. И который до сих пор учится принимать свое наследие, чтобы однажды, когда придет время, стать тем, кем должен быть.

Турция. Шепот золота

Весной у нас с Илсой совпали графики, и мы выкроили целую неделю на ленивый отдых. Выбор пал на Аланью. Мы забронировали отель «Lonicera», расположенный у самого подножия гор, с террасами, спускающимися к Средиземному морю.

Мы прилетели разными рейсами с разницей в пару часов. Я приземлился раньше, прошел паспортный контроль, купил бутылку воды в дьюти-фри и устроился ждать у выхода в зоне прилета. Через сорок минут появилась Илса. Она катила небольшой черный чемодан на колесиках, а на его ручке восседал Морриг. Крупный черный ворон сидел невозмутимо, словно так и должно быть. На Илсе были потертые джинсы, простая белая футболка и солнцезащитные очки. Джинсы, купальник и Морриг — в этом была вся ее суть. Я усмехнулся и пошел к ним навстречу.

Первым меня, как всегда, поприветствовал Мор. Он оглушительно каркнул, привлекая внимание окружающих, и перепорхнул с чемодана на мое подставленное предплечье. Его когти плотно обхватили мою руку, но так, чтобы не поцарапать. Я наклонился, поцеловал Илсу, уловив знакомый запах ее духов.

— Перелет нормальный? — спросил я, забирая у нее чемодан.

— Сносно, — ответила она, снимая очки.

— Мор напугал стюардессу, которая слишком навязчиво предлагала орешки.

Мы вышли на улицу, где нас уже поджидало заказанное такси. Водитель, сразу обратил внимание на «мою птичку». Я коротко объяснил, что это ручной ворон, и что он будет вести себя прилично. Он кивнул и сказал, что в Турции любят всех животных.

Дорога от аэропорта до отеля заняла около часа. Мы ехали по живописному шоссе, с одной стороны которого тянулись апельсиновые рощи, а с другой — мелькали виды моря. Май вступил в свои права. Воздух был густым и теплым, пахнущим цветущим жасмином, хвойной смолой и соленой морской свежестью. Я опустил стекло, и ветер наполнил салон машины.

«Lonicera» оказался именно таким, каким мы его представляли: белоснежное здание в османском стиле с арочными окнами, утопающее в зелени. Нас поселили в номер на первом этаже с выходом на собственную террасу, с которой по каменным ступеням можно было спуститься прямо к бассейну и дальше — к пляжу.

Первый день мы посвятили исключительно акклиматизации и ничегонеделанью. Илса, чья кожа от природы была очень светлой, с самого утра заняла место под большим соломенным зонтом у бассейна, намазалась кремом с максимальной защитой и устроилась с книгой. Я же, наоборот, предпочитал воду. Средиземное море в мае еще прохладное, но вполне подходящее для плавания. Оно было удивительно чистым и прозрачным. Я долго плавал, нырял, лежал на спине, глядя в безоблачное небо. Правую руку, покрытую хохломскими узорами, я держал на поверхности. Орнамент лениво шевелился, ощущая лишь чистую, здоровую энергетику моря. Никаких скрытых угроз, никакой подводной тьмы. Здесь было безопасно.

На четвертый день, несколько пресытившись пляжным отдыхом, мы решили съездить на экскурсию. Илса давно хотела посмотреть на традиционные османские ювелирные техники, и мы выбрали фабрику золотых украшений «Gold Master» в соседнем поселке Конаклы. Я надеялся найти для нее какое-нибудь украшение. Простое, элегантное, без лишней вычурности, но с характером. Такой талисман, который будет напоминать ей обо мне, где бы она ни находилась, в каком бы мрачном уголке Эдинбурга или за его пределами ни работала.

Фабрика представляла собой современное одноэтажное здание с большими панорамными окнами. Внутри был просторный, прохладный зал-галерея с многочисленными витринами. В них под ярким светом софитов мерцали и переливались сотни золотых изделий: от массивных цепей до тончайших серег-паутинок. Воздух гудел от работы системы кондиционирования и приглушенных голосов экскурсоводов, водивших небольшие группы туристов.

Пока Илса с интересом разглядывала коллекцию «султанских орнаментов», я примерил несколько мужских браслетов. И именно в этот момент почувствовал нечто странное. На руке, под кожей, возник легкий, едва заметный зуд. Я взглянул на нее: узоры, до этого бывшие статичными, начали медленно, еле-еле видимо шевелиться. Это было настороженное беспокойство, а не предупреждение об опасности.

Я нахмурился и окинул зал внимательным взглядом. Ничего явно подозрительного: довольные туристы, улыбающиеся продавцы, сверкающие стеллажи. Но зуд не унимался. Более того, я начал понимать, что исходит он не от какого-то конкретного человека или предмета в витрине. Он словно витал в самом воздухе. Это был фоновый шум, очень старый и

Под предлогом интереса к производственному процессу я отклонился от основной группы и прошел в соседний цех, куда также водили экскурсантов. Это было большое помещение с печами для плавки, станками и вытяжками. И там, в углу, за защитным стеклом, как музейный экспонат, стоял один старый предмет.

Старинная изложница — каменная форма для выплавки ювелирных заготовок. Она была темно-серого цвета, с выщербленными краями. И по ее боковой поверхности были высечены символы. Я присмотрелся. Это были не просто геометрические узоры. Я не узнавал их точно, но их стиль, их начертание вызывали смутную память. Они напомнили мне знаки, которые иногда видишь на старых оберегах, связанных с металлургией. Знаки тех, кто в древности умел плавить не только металл. Бабушка Лукерья как-то вскользь упоминала о таких практиках — о плавильщиках, способных вытягивать и переплавлять самую суть, душу.

Рядом висела скромная табличка: «Исторический артефакт. Найден на территории фабрики во время строительства». Но я видел больше. Вокруг этого камня воздух слегка дрожал, как над асфальтом в знойный день. От него тянуло едва уловимым холодком и остывшим пеплом. И тогда до меня дошло: фабрика стояла на месте чего-то гораздо более древнего. На месте старой плавильни или кузницы.

И эта изложница была не обычным камнем. Она была якорем. Точкой, которая удерживала здесь то, что не должно было задерживаться. Духов тех, чьи жизни, чьи силы, чьи судьбы когда-то были «перемолоты» здесь, чтобы их энергию и сущность можно было впоследствии «вплавить» в металл и в украшения. Это была жестокая алхимия.

В этот момент ко мне подошла Илса. В руках она держала изящную золотую подвеску в виде полумесяца, в изгиб которого был вставлен крошечный, но яркий рубин.

— Нравится? — спросила она, протягивая ее мне.

— Да, — кивнул я, все еще не отрывая взгляда от изложницы.

— Нам придется задержаться здесь. Ненадолго.

Она тихо вздохнула. Она знала, что, когда я так говорю, наш отдых на время превращается в работу.

— Снова работа? — в ее голосе прозвучала легкая усталость.

— Не совсем, — я провел ладонью по правой руке, где узоры теперь двигались активнее.

— Скорее… требуется чистка. Здесь остались следы. Очень старая боль. Мне нужно связаться с местным отделением МАБР. Странно, что они не проверили это место, учитывая его историю и поток людей.

Я отошел в сторону и сделал звонок через наше фирменное приложение. Диалог с региональным офисом был кратким и предсказуемым. Да, они в курсе истории места, но считали его «неактивным». Поскольку мы уже на месте и «проявили чувствительность к «Остаточному Эмоциональному Эху», как это сухо обозначили в протоколе, работа поручалась нам. Они связались с руководством фабрики и обеспечили нам разрешение на вечерний доступ.

Основная экскурсия закончилась, туристы разъехались. Мы вернулись в отель, и я взял свой ритуальный бубен, аккуратно упакованный в чехол. Илса, конечно, забрала Мора. Мы вызвали такси и поехали обратно в Конаклы. Чтобы убить время до наступления темноты, мы поужинали в небольшом семейном ресторанчике, прогулялись по почти пустынному в этот час пляжу. Морриг с удовольствием копался клювом в мокром песке, выискивая ракушки.

Когда окончательно стемнело и огни на фабрике погасли, кроме дежурного освещения, мы вернулись к главному входу. Нас уже ждал ночной сторож, получивший указание от руководства. Он молча кивнул, впустил нас и удалился в свою будку, явно не желая знать подробностей.

Зал галереи в полумраке выглядел иначе. Мерцание золота в витринах сменилось тусклыми отсветами, отбрасываемыми аварийными лампами. Мы прошли в цех. Воздух вокруг камня него казался еще более густым.

Я подошел и прикоснулся ладонью к холодной, шершавой поверхности. В тот же миг узоры на моей руке вспыхнули жаром. И из глубины камня, сквозь толщу времени и гранит, донесся тихий, многоголосый стон. Это не был один голос. Это были десятки, если не сотни, слившихся в один тягучий, отчаянный шепот. Шепот полный боли, растерянности и тоски. Это были те самые духи, чьи жизни, мечты, страхи и сама сущность были когда-то насильственно извлечены и переплавлены в сияние золота. Они были потерянными, запертыми, раздробленными и неспособными двигаться дальше.

Морриг, до этого момента тихо сидевший на спинке стула, взлетел. Он описал в воздухе круг и опустился прямо на камень. Он расправил свои большие черные крылья, вытянул шею и издал низкое, протяжное, вибрирующее карканье. Этот звук, неестественный для человеческого уха, прорезал тишину цеха. Шепот из камня на мгновение затих, подавленный этой вибрацией.

Я начал говорить. Не заклинания Я произносил слова, которые когда-то слышал от своей бабушки, Лукерьи. Говорил о том, что всему приходит конец, что даже самая сильная боль когда-нибудь отпускает, что цепь, держащая их здесь, может быть разорвана, если всем вместе приложить усилия. Я говорил с ними о свободе, о высоком небе, в которое они смогут подняться, о шуме близкого моря, которое никому не принадлежит.

Илса, стоя рядом, тихо, почти шепотом, начала напевать старую гэльскую песню о возвращении домой, о долгой дороге и о свете в конце пути. Ее голос завораживал.

Я достал бубен. Кожа на моей правой руке пылала, резонируя со стонами, что исходили от камня. Я ударил по бубну ладонью и по цеху разнесся низкий, гулкий звук. Затем еще удар, и еще. Я не бил в ритме какого-то конкретного обряда. Я просто создавал вибрацию, волну, которая должна была расшатать эти древние оковы.

Морриг, стоя на камне, начал ритмично раскачиваться в такт ударам. Он больше не каркал, а издавал странные, булькающие звуки, словно говорил на древнем языке.

Шепот из жернова снова поднялся, но теперь в нем послышались нотки не только боли, но и надежды, и страха перед неизвестностью. Я продолжал говорить, обращаясь к ним уже не как к единой массе, а как к множеству отдельных судеб.

— Золото больше не держит вас, — говорил я, и удары бубна подчеркивали каждую фразу.

— Оно лежит в витринах. Оно свободно. Почему вы — нет?

Илса, закончив песню, подошла ближе. Она не прикасалась к камню, но протянула руку, и Мор перепорхнул с камня к ней. В тот же миг тончайшие, почти невидимые нити холодного света потянулись от каменной повверхности к ворону. Они обвивались вокруг его лап, словно струйки дыма, и Морриг встряхнулся, отбрасывая от себя эти нити. Они разлетелись и начали тускнеть, растворяясь в воздухе.

Изложница начала меняться. Ее серая поверхность стала светлеть. Шепот превратился в нарастающий гул, а затем в чистый, высокий звук, похожий на звон хрусталя. Он длился всего мгновение, а затем сменился

Дрожание воздуха вокруг камня исчезло. Давление, которое я чувствовал все это время, ушло. Узоры на моей руке успокоились, жар сменился приятным теплом. Камень теперь был просто камнем. Древним, молчаливым артефактом, а не якорем.

Морриг тяжело вздохнул, расправил крылья и снова каркнул, но на этот раз его голос звучал обычно, даже немного устало. Он перелетел на мое плечо и ткнулся клювом в воротник куртки.

Мы молча вышли из цеха. Сторож, встретив нас у выхода, лишь кивнул, и по его лицу было видно, что ему стало заметно легче, хотя он и не понимал почему.

Дорога обратно в отель прошла в молчании. Мы смотрели в окно такси на проплывающие в ночи огни. В номере я налил нам по бокалу холодного белого вина. Мы вышли на террасу. Море шумело внизу, его темная вода отсвечивала от далеких огней на берегу. Я обнял Илсу за плечи, и мы стояли так, слушая, как море забирает в себя последние отголоски древнего шепота, превращая его в вечный, умиротворяющий шум прибоя.

Больше ни шагу из отеля на сомнительные экскурсии.

Мы лежали на шезлонгах у самого края бассейна. Илса дремала под широкополой шляпой, положив руку мне на грудь. Её пальцы время от времени вздрагивали, может быть, во сне она снова слышала тот шёпот из камня. На запястье ведьмы поблескивал новенький золотой браслет с подвеской. Украшения в качестве благодарности за работу мне прислали хозяева фабрики.

Морриг устроился в тени на спинке моего шезлонга. Он прищурил один чёрный блестящий глаз, наблюдая за ящерицей, греющейся на камне. Я смотрел на него и думал о том, как странно переплетаются судьбы в нашем мире. Сибирский шаман, шотландская ведьма и её говорящий ворон отдыхают на турецком побережье.

Я закрыл глаза и прислушался. Детский смех у бассейна, плеск воды, далёкие крики чаек. Илса проснулась, потянулась, и ее шляпа упала вниз.

— Я проспала весь день? — ее голос был хриплым после сна.

— Только самое жаркое время, — ответил я, — как раз можно идти ужинать.

Потом мы шли к ресторану, расположенному дальше от основных зданий отеля, у самого прибоя. Морриг летел за нами, его чёрные крылья на фоне розовеющего неба казались ещё темнее. Закат в Аланье — это спектакль, где главные роли у моря и гор. А сегодня вечером в этом спектакле есть место и для нас. Просто для нас — обычных людей, туристов восторженных окружающей красотой.

И пусть весь шепот потустороннего подождет.

7

Большинство людей, которые меня знают, не знают меня. Это не высокомерие, просто констатация факта. Для соседа снизу я — высокий лысый парень, который рано уходит и поздно возвращается, иногда с синяками и порезами. Наверное, он думает, что я связан с криминалом. И ни разу не приходил ко мне жаловаться на шум из моей квартиры. Хотя обычно, я все же веду себя тихо. Для бывших однокурсников — тот, кто забил на карьеру по специальности и пропал в каких-то «охранных структурах». Для очень дальней родни — успешный, молчаливый Алексей, который исправно помогает деньгами, но никогда не приезжает на свадьбы и поминки.

Легенда родилась сама собой несколько пять назад. Какой-то приятель, глядя на мои габариты и привычку всегда оценивать помещение взглядом, спросил: «Ты что, в охране работаешь?» Я лишь пожал плечами: «Что-то вроде того». Этого оказалось достаточно. Частное охранное агентство. Инструктор по силовой и тактической подготовке. Логично, скучно, не вызывает лишних вопросов. Никто не спрашивает, почему у инструктора по боевой подготовке правая рука покрыта сложными, будто старинные, золотисто-красно-черными узорами. Татуировка и татуировка. Хохлома. Народный промысел. Красиво.

Конечно, они не знают, что узоры — живые. Что они тихо шевелятся на коже, теплеют и холодеют. Что прямо сейчас, пока я пишу это, один завиток у запястья слегка изогнулся, реагируя на тень, пробежавшую за окном. Не угрозу, просто тень. Они — моя первая, самая чуткая линия обороны. И одна из меток «удостоверяющая личность». Для тех, кто умеет читать.

Иногда меня тянет сказать им хотя бы название моей конторы. Любопытно, как бы они расшифровали «МАБР». Но я молчу. Вообще я не знаю, сколько еще будут работать здесь. Пока дед жив и дышит, а я не прошел инициацию. К чему совершенно не стремлюсь…

Но есть и другие люди. Назовем их — интересующиеся. Это те, кто просыпается ночью от странного чувства присутствия постороннего. Те, кто коллекционирует рассказы о полтергейстах, находит на полях странные круги, что снежный человек — не просто миф. Исследователи. Любители. Фанатики. Уфологи, криптозоологи, ловцы призраков, «экстрасенсы» на минималках. Большая часть из них — жулики, продающие «заряженную» воду и услуги по снятию сглаза, а заодно и сеансы связи с инопланетянами. Но есть и другие — искренние, умные, любопытные люди, которые просто смотрят на мир под немного другим углом. И иногда этот угол оказывается слишком острым. Тогда они срываются в бездну, с которой не могут совладать.

С некоторыми я близко знаком. Не как Алекс из МАБР, а как «Алекс, который разбирается в странных вещах». Как правило наше знакомство произошло случайно. Один видел меня на месте происшествия — старого дома с дурной славой, где пропадали собаки. Другой видел, как я разговариваю с пустым углом, а потом как я бью в бубен. Он затем следил за мной, и мне пришлось с ним познакомиться. Еще один однажды сам попал в опасную ситуацию. Они задают вопросы. Логичные, проницательные вопросы. И иногда, очень избирательно, я отвечаю. Не всей правдой, но намеками, кусочками мозаики. Для них это — подтверждение. К сожалению, затем они начинают копать глубже, лезть в более темные норы, пытаться повторить то, что видели. Без защиты, без знаний.

Они зовут меня на их сходки, просят выступить, дать интервью для канала на ютубе с пятьюстами подписчиков. Я всегда отказываюсь Я считаю: не всем нужно знать, что мир не таков, каким кажется. Не всем дано вынести это знание. И уж точно не всем дано им правильно распорядиться. Знание — это не просто информация. Это ответственность. И груз. Мой дед несет его много лет. Я несу его с тех пор, как помню себя.

Пусть думают, что я инструктор. Пусть видят большого мускулистого, молчаливого мужчину с татуировкой. Пусть их мир остается цельным, логичным, безопасным. А я буду стоять на краю этого мира, там, где реальность тонка и рвется. И следить, чтобы два мира никогда не

Россия. Лесной гигант

Сентябрь в Пермском крае — это не золотая осень, а предчувствие зимы. Воздух уже прозрачный и холодный, а листва на березах только-только начинает желтеть. Лес здесь темный, в основном ели и пихты, и даже днем в нем царит зеленоватый полумрак. Я стоял на обочине разбитой грунтовой дороги между селом Молёбка и устьем реки Сылвы, глядя на мрачную стену тайги. Мне было неспокойно, хотя узоры на руке молчали. Как будто сам лес наблюдал за мной и не был рад гостю.

Все началось с телефонного звонка неделю назад.

— Алекс, братан! — в трубке возник знакомый голос Николая.

— Слышишь? Форум в Перми будет! «Неизведанная Россия: от М-ского треугольника до перевала Дятлова»! Будут все: Савельев, Городецкий, та бабушка-контактер из Питера! Ты просто обязан приехать!

Николай. Николай Бурлаков. Уфолог, криптозоолог, собиратель городских легенд и вообще энтузиаст всего, что не помещается в учебники. Лет сорока пяти, лысеющий, с горящими, как у юноши, глазами. Мы познакомились года три назад, когда он со своей группой «Зонд» полез в заброшенный монастырь под Вологдой. Местные там жаловались на «плач из-под земли». Плач оказался не метафорическим. Николая и его оператора я тогда вытащил буквально из пасти одного весьма неприятного, голодного монстра. После чего Николай, вместо того чтобы бежать без оглядки, схватил меня за рукав и, заикаясь от восторга и ужаса, спросил: «Что это было? Вы кто? Это инопланетная форма жизни?». Я что-то промычал про редкие атмосферные явления и геомагнитные аномалии. Он не поверил, конечно. Но с тех пор считал меня «своим в доску» и самым крутым специалистом по «необъяснимому» на свете.

— Коля, я на работе, — сказал я тогда, глядя на отчет о вспышке полтергейста в Иваново.

— Так и я о работе! — не унимался он.

— Это научный обмен! Мы тебя внесем в программу как особого гостя! Ты же почти местный! Тебе сам бог велел!

Я не пермяк. Однако Коля решил, что если я хоть раз обмолвился о деде-старообрядце, значит, я из этих мест. Переубеждать было бесполезно.

— Не могу. Командировка.

— Опять? Да брось ты свою охрану! — в его голосе прозвучала искренняя обида.

— Это же событие! Мы тут теорию о палеоконтакте отраженные в приуральских петроглифах разрабатываем!

Вот эта его способность — обижаться, как ребенок, когда мир отказывается играть с ним по его правилам, всегда меня и раздражала, и трогала. Он был как щенок, который тычется носом в стеклянную дверь, не понимая преграды.

— Коля, правда, не могу. Как-нибудь в другой раз.

В трубке повисло тяжелое молчание.

— Ну ладно, — сказал он уже совсем другим, погасшим тоном.

— Как знаешь. Мы сами справимся.

Он положил трубку. Я вздохнул, предчувствуя беду. Когда Николай говорит «мы сами справимся», это значит, что он полезет куда-то, куда лезть категорически не стоит.

Пророчество сбылось через четыре дня. Вызов в МАБР поступил утром. На линии был напряженный голос регионального координатора из Перми. Начальник вызвал меня в кабинет.

— Алекс, ЧП в Кишертском районе. Село Молёбка, знаешь?

— Слышал. Аномальная зона, место силы, точка притяжения НЛО и всего такого.

— Именно. Туда на «исследовательскую вылазку» отправилась группа энтузиастов из шести человек. Местный егерь их предупреждал, они не послушали. Трое суток назад ушли в лес по старой лесовозной дороге к так называемому «Каменному городу». С тех пор на связь не выходили. Поисковый отряд МЧС нашел их лагерь. Вещи на месте, палатки, еда. Никого. Следы ведут вглубь, в сторону болот, и там обрываются. Странно обрываются.

— Странно — это как?

— Как будто их подняли в воздух. Или они просто испарились. Есть еще одна деталь. Руководитель группы — Николай Бурлаков. В его записях, оставленных в лагере, есть твой номер с пометкой «на крайний случай».

Я закрыл глаза. Вот черт. Вот же упрямый, наивный…

— Ничего не хочешь мне объяснить? — шеф поднял брови.

Я нахмурился.

— Я вылетаю, — сказал я.

— Пусть наши предупредят местных из МЧС, чтобы не мешали. Не их случай, как всегда, а они постоянно норовят «подсобить».

Через шесть часов я был на месте. Местный участковый встретил меня на окраине села. Парень лет двадцати пяти, Виталий, с озабоченным лицом.

— Машины дальше не проедут, только трактор или «УАЗ». Лагерь в трех километрах. Место… немое. Ни птиц, ни зверей. Жители туда не суются. Опасаются, говорят давит там что-то.

Люди были правы. Как только мы углубились в лес по раскисшей дороге, моя рука зачесалась. Узоры шевелились. Лес вокруг был мертвенно тих. Словно все живое притихло, наблюдая за чем-то.

Лагерь группы Николая представлял жалкое зрелище. Две палатки, сложенные в кучу дрова, не разожженный костер. На пне лежал ноутбук. Я обошел территорию. Моя рука чесалась все сильнее. Эхо было сильным, но не агрессивным. Это было что-то другое. Что-то… обидчивое.

Я нашел следы. Вернее, их отсутствие. Следы шести пар обуви уверенно шли от лагеря на северо-восток, в сторону чащи. И обрывались, как будто люди шагнули с земли на невидимую платформу. Земля вокруг этого места была чистой, без вывороченного дерна, без признаков борьбы.

Но была одна деталь. На мягкой хвойной подстилке, прямо на месте последнего отпечатка ботинка, лежала… ветка. Не простая. Она была аккуратно сломана, очищена от хвои и сложена в своеобразный знак, который означал одновременно «стоп» и «здесь живу я».

Леший.

Не тот дурацкий персонаж из мультфильмов. А Хозяин. Дух-хранитель места. Существо из иного слоя реальности, для которого наш лес — лишь продолжение его владений. Иногда миры соприкасаются. Иногда Хозяева, от скуки или любопытства, заглядывают к нам. И, судя по всему, один такой заглянул. И ему небось не понравилось, что за ним бегают с фотоаппаратами и диктофонами.

— Виталий, оставайся здесь, никуда не ходи и никому не позволяй заходить дальше этой метки, — я указал на странную ветку.

— Я пойду договариваться.

— Договариваться? — парень побледнел.

— С… с кем?

— С соседом. Он, кажется, вломился к нам без спроса и прихватил к себе горе-исследователей.

Я пошел к том направлении, куда указывала сложенная ветка. Рука направляла, зуд не давал свернуть не туда. Я шел, не глядя под ноги, доверяясь инстинкту и шепоту узоров. Лес вокруг менялся. Свет сквозь редкие кроны становился серебристым, неясным. Вскоре я вошел в зону наложения. В место, где наш мир и тот, параллельный, накладывались, как два листа кальки.

И нашел всех. Прямо передо мной, в небольшой ложбине, окруженной древними, искривленными елями, стоял… «шатер». Из живых, переплетенных

— …обязательно гоминид! Обратите внимание на структуру плетения! Это явно разумная деятельность!

Его голос оборвал сердитый, низкий рык, от которого содрогнулся воздух. Рядом с коконом, спиной ко мне, сидело существо.

Оно было огромным, под два с половиной метра. Все покрытое длинной, свалявшейся шерстью цвета темно-рыжего цвета. Сидело оно на корточках, по-медвежьи, и… ворчало. Как старый дед, которого оторвали от любимого занятия.

— Бегают, стрекочут… Не дают старику поспать… — услышал я окающий говор.

— Схватил, паскудников. Пусть посидят, поостынут.

Это был Он. Хозяин. Лесной дух, в своем привычном облике. А в нашем таких называют — снежный человек, йети, бигфут. Он был материален и в то же время нет. Его форма дымилась по краям, сливаясь с тенями под деревьями.

Я сделал шаг вперед, стараясь ступить громко, чтобы не застать врасплох. Существо медленно повернуло ко мне голову. Лица в человеческом понимании не было, только два светящихся, как горящие угли, глаза в глубине шерсти, да щель рта, из которой торчали клыки.

— Еще один? Ты еще кто таков будешь?

Я поднял правую руку, ладонью наружу. Золотисто-красные узоры вспыхнули в полумгле, как живые письмена. Я не стал читать заклинания или бить в бубен. С такими нужно говорить иначе. Я опустился на одно колено, склонив голову. Не в поклоне, а в знаке уважения.

— Приветствую тебя, Хранитель Места. Я пришел не с войной и не с любопытством праздным. Я пришел за теми, кого ты забрал.

Горящие глаза прищурились. Существо повернулось ко мне всем телом. От него пахло прелой листвой.

— Твои? — он махнул лапой в сторону «кокона».

— Нет. Но я отвечаю за их безопасность в своем мире. Они глупые. Не знают законов. Они увидели тебя и… заинтересовались. Как дети интересуются жуком.

— Дети не бегают за жуком с палками и криком, — прозвучало обиженно.

— Испугали соек! Распугали всю тишину! Я спал!

В этот момент из кокона прозвучал голос женщины.

— Николай Петрович, мне кажется, он с кем-то разговаривает!

Между переплетенными ветвями высунулась рука с зажатым в пальцах телефоном. Сверкнула вспышка. Хозяин взревел по-настоящему, от обиды. Он ткнул мощной, покрытой шерстью лапой в сторону кокона.

— Вот! Опять!

Это было так нелепо и в то же время так по-человечески понятно, что у мне с трудом удалось удержаться от улыбки. Представьте себе древнего лесного духа, которого довели до белого каления группа туристов с гаджетами.

— Они не понимают, — сказал я, сохраняя серьезность.

— Они из грубого и шумного мира. Отпусти их. Они больше не придут. Я уведу их далеко и скажу, что это… газовый выброс из болот. Или массовая галлюцинация.

Хозяин задумался. Свет в его глазах померк, стал похож на тлеющие угли.

— Надоели, — добавил он устало.

— Шумят. Воняют железом и страхом. Пусть уходят.

Он махнул лапой. Кокон из ветвей с тихим шелестом начал расплетаться. Из него вывалились шесть человек. Все в рваной, испачканной одежде, с дикими глазами. Николай, увидев меня, ахнул.

— Алекс?! Ты… как ты… мы видели… снежный человек! Он настоящий! Он нас…

— Замолчи, Николай, — сказал я без всякого выражения.

— Ни слова. Встали и пошли за мной. Не оглядываясь.

Хозяин наблюдал за нами, неподвижный, как старый древесный ствол. Когда они все шестеро подошли ко мне, я поклонился Хозяину. Я снял с кожаного шнура браслета одну из яшмовых бусин.

— Благодарю, Хозяин. Возьми плату за беспокойство. Бусина помнит тишину…

Я еще раз поклонился. И повернувшись стал подталкивать группу прочь, в сторону откуда я пришел.

— Сделка…, — пробухтел голос сзади.

Я не стал оборачиваться, лишь слегка кивнул. Мы шли молча, пока странный серебристый свет не сменился обычным лесным сумраком, а давление не ушло. Только тогда Николай выдохнул.

— Алекс… что это было?

— Ты был прав, — сказал я, глядя прямо перед собой.

— Это был снежный человек. И он очень не любит, когда за ним бегают. Считай, тебе крупно повезло. Обычно он не разговаривает. Просто… делает так, чтобы больше не бегали.

— Но он же… он же думал! Он с тобой говорил! Я видел и слышал!

— Галлюцинации, Коля. От болотного газа и электромагнитных аномалий зоны. Классика. Теперь у тебя есть личный опыт для твоего форума.

Мы вышли к лагерю, где нас ждал бледный Виталий. Дальше была рутина: оформление, объяснения для МЧС о том, что группа заблудилась, пережила нервный срыв и была найдена. Николай и его товарищи были в таком состоянии, что им поверили.

Перед отлетом в Москву я зашел к Николаю в больницу, куда их поместили на сутки для проверки. Он сидел на кровати, смотря в окно на пермское небо.

— Ты не сказал мне правды ни разу раньше, — сказал он тихо, не оборачиваясь.

— И не сказал сейчас. Но… спасибо. Что приехал.

— Больше не лезь туда, Коля. Не в Молёбку, не в другие такие места. Ищи свои аномалии в архивах и на фотографиях. Это безопаснее.

— А ты? — он наконец посмотрел на меня.

Его глаза были полны не прежнего фанатичного блеска, а усталой, взрослой печали.

— Ты ведь лезешь в них постоянно, да?

Я пожал плечами.

— Это моя работа. Инструктора по выживанию в нестандартных условиях.

Он усмехнулся, поняв, что правды он так и не добьется.

— Ладно. Как-нибудь… купи мне пива. Расскажешь хоть какую-нибудь байку.

— Обязательно, — пообещал я.

И в этот раз это не было ложью.

В самолете я смотрел на свою руку. Узоры успокоились. Я думал о Хозяине, о его обидчивом ворчании. О том, что мир полон не только угроз, но и таких вот одиноких, вечных сторожей, которых мы, люди, своим шумом и любопытством доводим до бешенства. И почему-то мне было не смешно. А немного грустно. Потому что я понимал и тех, и других. И был где-то посередине. Между шумным миром людей и вечной, обидчивой тишиной леса.

8

Иногда важные вопросы возникают по самому идиотскому поводу. Вот сейчас, например, я сижу в своем кабинете в здании МАБР и пялюсь на конверт из лаборатории. Тонкий и белый, не очень толстый. В нем, вероятно, лежит листок с цифрами и красивыми диаграммами, которые должны рассказать мне, кто я такой. Ну, в смысле, откуда мои предки «понаехали». А вокруг — тишина, нарушаемая только мерным постукиванием клавиатуры из соседнего кабинета, где Лида пишет отчет о нейтрализации полтергейста в хрущевке одного из спальных районов Москвы. Всего

Все началось с пьяного разговора месяц назад. Вернее, не пьяного, а того состояния, которое наступает после ликвидации особенно противного случая. В тот раз мы изгоняли из больницы сущности, питающиеся детскими страхами. Устали. Мозги выжаты, а нервы звенят, как струны. И вот сидим мы в нашей комнате «психологической разгрузки»: диванчики, кофеварка, на стене — ироничный плакат «Чистим карму до блеска». Я, Лида, она слабая ведьма, Сергей, бывший физик, теперь специалист по магическим резонансам, и Витя — наш «технарь» по артефактам.

И речь зашла, само собой, о природе всего этого. О том, почему мы можем то, что можем.

— Вот серьезно, — сказал Витя, разглядывая свою кружку.

— Есть же генетическая предрасположенность к абсолютному слуху или, там, к синхронному плаванию. А к видению ауры или разговорам с духами? Ген шаманства. Аллель «бубен».

— Не смешно, — буркнула Лида, поправляя накинутый на плечи цветастый платок.

— У меня бабка была такой же. И прабабка. Все по женской линии. Как будто что-то передается.

— Мендель отдыхает, — фыркнул Сергей.

— Но если серьезно… Мы же сами до конца не понимаем, что такое магия на физическом уровне. Энергия? Информационное поле? А если это биохимия? Особый гормональный фон, который позволяет воспринимать иные слои реальности? Тогда да, это могло бы быть зашито в ДНК.

Я молча слушал. Дед говорил мне когда-то, давным-давно, когда я был маленьким и впервые увидел, как он общается с каким-то духом. Он сказал тогда, присев на корточки и глядя мне прямо в глаза своими прозрачными, как лед, глазами: «Внучек, мы с тобой — не совсем люди. Мы — мост. Мост между разными берегами. А мост — это и не берег, и не река. Он между и над ними». Я тогда не понял. Спросил: «А мама? Она мост?». Дед покачал головой. «Твоя мама на одном из берегов. Это ее доля».

Не совсем люди. Что это значит? Биологически? Или метафизически?

— А давайте сдадим! — внезапно оживился Витя.

— Эти тесты модные, «определи свою этническую принадлежность». Минимальный набор. Посмотрим, есть ли у нас общие «аномалии». Ради прикола!

— Ты серьезно? — удивилась Лида.

— А почему нет? Науки ради! Может, окажется, что у всех нас в ДНК есть общий маркер, условно «Х-хромосома магистра Йоды».

Мы посмеялись, но идея засела. Через неделю мы, как четверо идиотов, плевали в пробирки, чтобы отправить их в лабораторию. Отправили.

— У меня, я уверена, будет повышенный процент финно-угорских гаплогрупп. Бабка из-под Петрозаводска. Говорила, у них в роду были знахарки-ведающие, — с умным видом «предсказала» Лида.

Сергей тоже сделал предположение.

— У меня, скорее всего, сплошная солянка. Отец с Поволжья, мать из Беларуси. Никакой мистики, чистая статистика.

Витя заржал.

— А я, наверное, окажусь на два процента неандертальцем. Вот откуда сила воли артефакты смирять!

А меня они жестко «подкалывали».

— Ну, Алекс, — загадочно улыбалась Лида, — ты-то у нас самый загадочный. Сибирские корни, дед-шаман… У тебя там в генах может быть что угодно. От древних сарматов до… я не знаю… снежного человека с Молёбки!

Общий хохот… весело им.

— Да бросьте. Обычный русский мужик с Урала. С примесью монголоидной, наверное, как и у всех в тех краях, — ответил я.

— А узоры на руке? — не унимается Витя.

— Это ж не ДНК, это прям фенотип магический! Может, тебе придет результат: «На 45 % — Homo sapiens, на 30 % — дух огня, на 25 % — хохлома».

Я смеюсь вместе с ними, но внутри что-то сжимается. А что, если они правы? Не буквально, конечно. Но что, если в этих тестах проявится что-то… необъяснимое? Какая-нибудь редчайшая, нигде не описанная гаплогруппа? Или, наоборот, полная чистота, которая тоже будет выглядеть подозрительно?

Как-то раз, уже ближе к финалу ожидания, мы пили чай, и разговор снова свернул на тему.

— А вообще, люди ли мы? — вдруг спросил Сергей, глядя в темное окно, в котором отражались огни ночной Москвы.

— В биологическом смысле. Сердце бьется, легкие дышат. Но мы видим то, чего не видят другие. Взаимодействуем с тем, что наука не признает. Мы — аномалия для самого вида.

— Вид эволюционирует, — парировал Витя.

— Может, мы — следующий шаг. Или, наоборот, атавизм. Возврат к тому времени, когда все люди видели духов в каждом дереве.

— Дед мой говорил, — произнес я, и все замолчали, прислушиваясь.

Они редко слышат от меня что-то о деде.

— Говорил, что шаманы — не вполне люди. Что в них с самого начала живет что-то иное. Как семя. А инициация — это не обряд, а просто момент, когда это семя прорастает целиком, и ты уже не можешь делать вид, что ты просто человек. Ты становишься тем самым мостом. И стоишь между мирами, принадлежа обоим и ни одному.

В курилке повисло тяжелое молчание.

— Грустно как-то, — тихо сказала Лида.

— Не грустно, — пожал я плечами.

— Просто факт. Как цвет глаз или рост. Ты же не грустишь, что у тебя серые глаза?

— У тебя серые, — уточнила она.

— Вот видишь. Так и тут.

Потом, чтобы разрядить обстановку, я добавил.

— Может, мне в результате напишут что-нибудь эдакое. Типа: «Гаплогруппа — Ш1. Происхождение — мифологическое. Ближайшие родственники по Y-хромосоме — духи предков с плато Путорана. Рекомендация: регулярно приносить дары лесу».

Все снова засмеялись. А я, веселясь, добавил.

— Или просто: «Таки да!»

Эта глупая шутка стала нашей мантрой. Теперь, встречаясь у кофемашины, мы киваем друг другу и спрашиваем: «Ну что, таки да?» И смеемся.

Но сейчас, в тишине кабинета, глядя на конверт, я не смеюсь. Что я надеюсь там найти? Подтверждение своей человечности? Или, наоборот, доказательство того, что дед был прав? Страшно и то, и другое. Если я такой же, как все… то откуда эта связь с миром, который другим не виден? Это же не навык, не изученное ремесло. Это как дышать. А если я не такой… то что тогда? Что я такое?

Я вспоминаю глаза Лесного Хозяина. В них не было ничего человеческого. Но было понимание. Он видел во мне что-то родственное. «Сделка…». Словно утверждение какого-то старого договора.

Может, в этих тестах и не будет никакой сенсации. А может… Может, для каждого из нас в конверте будет лежать не ответ, а новый вопрос. Более сложный.

Я беру конверт. Вскрываю его. Вытаскиваю лист. Вижу свое имя. Вижу диаграммы, карту с расцветкой… И замираю, вглядываясь в первую строчку резюме.

Пока еще не читаю. Даю себе последние секунды неведения. Я — Алекс. Сотрудник МАБР. Почти шаман… Кто бы ни был описан в этой

Я делаю глубокий вдох и опускаю глаза на текст.

Израиль. Магия и технология

Вот не зря мы повторяли — «Таки да». Вскоре меня вызвали в Израиль.

Результаты тестов оказались на удивление скучными. Никаких мистических гаплогрупп. Сплошное уральское разнотравье с легкой монгольской примесью, как я и предполагал. Лида разочарованно хмыкнула. Сергей сказал: «Ну, значит, все-таки не в генах дело». А Витя предположил, что, может, маркеры просто не определяются коммерческими тестами. Но внутри я почувствовал странное облегчение. Я был человеком. По крайней мере на бумаге.

Но «таки да» сработало по-другому. Кто-то наверху решил, что я идеальный кандидат для международного обмена опытом.

Звонок из кабинета начальника прозвучал как приговор.

— Алекс, есть предложение. Не приказ, но очень настойчивая просьба. Из Иерусалима.

— По какому поводу? — насторожился я.

— У них там… своеобразная ситуация. Местные коллеги из «Melachi tguva mehira» [Ангелы Быстрого Реагирования] не запрашивали подмогу официально. Но прислали сообщение, что столкнулись с чем-то интересным. Кажется, с големом. Не классическим.

— Не классическим?

— Именно. Они в тупике. Поедешь? Неделя. Посмотришь, поможешь советом, узнаешь что-то новое. Все мирно, культурный обмен.

Отказываться было бесполезно. Да и любопытно. Голем. Глиняный слуга, оживленный священным словом. Что в нем могло быть «неклассического»?

Через два дня я уже стоял в зале прилета аэропорта Бен-Гурион, плавясь в сухой жаре, которая пахла пылью и морем, а еще древностью, если перейти на следующий уровень восприятия. Узоры на руке слегка шевелились, будто принюхиваясь к чужому магическому фону. Здесь он был другим. Мощным и слоистым, как тысячелетний культурный слой. Не враждебным, но абсолютно инородным для моего восприятия.

Меня встретил водитель — молчаливый парень в кипе, отвез в Иерусалим. Город ошеломил меня каскадом контрастов: древние стены цвета меда и ультрасовременные стеклянные фасады, ортодоксы в черном и туристы в шортах, звон церковных колоколов и призывы муэдзина. Штаб агентства располагался недалеко от рынка Махане-Иегуда, в старом, отреставрированном здании из камня. Внутри, однако, было все как у нас: те же мониторы, те же карты с метками аномалий, та же усталая атмосфера вечного цейтнота.

Моего временного напарника представили сразу.

— Алексей, это Авигдор. Он будет твоим партнером и гидом на все ближайшее время.

Авигдор оказался мужчиной лет шестидесяти, сухощавым, с живыми темными глазами и седыми мохнатыми как гусеницы бровями. Лицо покрывала сеточка морщин. На лице застыло, видимо, привычное недовольное выражение. Он оценивающе осмотрел меня с ног до головы, задержав взгляд на моей бритой голове, массивных плечах и татуировках.

— Ну шо, шабес-гой нарисовался, — произнес он на русском с ярко выраженным одесским колоритом.

— Подвинься сюда, я тебя поближе поприветствую..

Я сдержал улыбку.

— Алекс. Приятно познакомиться.

— Авигдор! Знаю, шо приятно. Со мной всем приятно, как в хорошем ресторане! — он махнул рукой.

— Давай, пойдем, покажу тебе, с каким чудом мы тут столкнулись. Такое диво, шо глазам не верится!

Мы спустились в подвал, превращенный в лабораторию. В центре на столе, под яркими лампами, лежало… нечто.

С первого взгляда это напоминало грубую, небрежно собранную статую человека из какого-то серого матового материала. Ростом чуть больше метра, черты лица схематичные, как у манекена. Не из глины, не из камня и не из песка. Материал был однородным, слегка пористым.

— Вот, погляди, — сказал Авигдор, — современный голем. Я его называю «пшонка-адиет».

— Что это за материал? — спросил я, подходя к столу.

Узоры на моей руке зашевелились активнее. От фигуры исходило слабое, но отчетливое ощущение странной жизни. Не души, не духа, а именно грубой силы, влитой в форму.

— В этом весь цимес! — оживился Авигдор.

— Такое дело, шо все тут рты пооткрывали! Сначала думали — композит какой-то. Таки нет. Это, дорогой наш гость, полилактид. Биоразлагаемый пластик. Тот самый, из которого на 3D-принтерах печатают.

Я посмотрел на него, не понимая.

— То есть…

— То есть кто-то, — неожиданно перейдя на нормальную речь, пояснил Авигдор, — взял современную технологию, скачал из интернета модель человеческой фигуры, распечатал ее по частям, склеил и, самое главное, — оживил. Нашептал на нее древнее заклятье «шем». И отправил грабить ювелирные магазины. Уже три штуки обчистил на улице Яффо и в районе Бен-Иегуды.

— Что он украл?

— Только золото. Только высшей пробы. Серебро, бриллианты — не брал. Золотые слитки, украшения. Исчезал бесследно. Сила невероятная, сейфы вскрывает, как консервные банки. Пули не брали, пока специальными не зарядили, — продолжил Авигдор.

— Надыбали мы его вчера. Он сам остановился. Как отработавший механизм. Стоит в переулке возле разгромленного магазина. Мы его привезли сюда, сделали кому-то весело.

— И создатель?

— Ха! Создатель, как водится, неизвестен. Но у нас есть идеи. Пойдем, я покажу тебя место последнего «подвига».

Мы вышли на улицу. Авигдор, несмотря на возраст, шел быстро и ловко лавировал в толпе.

— Ты вкушаешь весь цимес ситуации? — говорил он, не оборачиваясь.

— Ловите ушами моих слов, молодой человек! Тысячелетиями голем — это высшая форма магической защиты еврейской общины. Глина, земля, чистота стихий. А тут — пластик! Из кукурузы сделанный! Его хозяин или очень шлемазл, или очень адиет.

— Может, это и есть развитие традиции? — предположил я.

— Материал не важен, важна форма и вложенное намерение.

Авигдор оглянулся, прищурившись.

— О, философ. Имеешь нестандартное мышление. Но ты прав. Важна сила, которая держит форму. Вот только эта сила, — он ткнул пальцем в воздух, — она грязная. Как будто кто-то нашел способ поставить древнюю магию на конвейер. И это меня пугает больше, чем сам голем.

Мы подошли к небольшому ювелирному магазинчику на одной из боковых улочек недалеко от рынка. Витрина была заколочена фанерой. Внутри царил хаос: опрокинутые витрины, сломанная мебель. Но, как и говорил Авигдор, пропало только золото.

Я закрыл глаза, позволив восприятию расшириться. Я искал не остатки энергии, а… отпечаток воли. Тот самый импульс, который заставил бездушную материю двигаться.

И я его поймал. Слабый, но отчетливый. Он был не похож на грубую силу старинных заклинаний. Он был точным, выверенным, почти программным. Как если бы заклятье было не отпечатано в глине, а записано кодом.

— Он не просто вложил «шем», — сказал я, открывая глаза.

— Он его собрал из кусочков. Заклятье здесь работает не как призыв, а как программа.

Авигдор медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло уважение.

— Ой вей! Мои коллеги — лучшие знатоки каббалы и ритуальной магии, а только глазами лупали. Чтобы разобраться в этом гибриде магии и 3D-печати нужен свежий взгляд.

Расследование затянулось. Мы с Авигдором просиживали дни над обломками голема, изучая слои печати, пытаясь вычислить по параметрам принтер. Еврейский коллега

— Понимаешь, Алекс, — говорил он, попивая крепкий кофе.

— Магия — это как селедка. Если ее правильно приготовить, она — форшмак. Если нет — тихий ужас. Кто-то тут взял старинный рецепт форшмака и попробовал сделать его из… из искусственной рыбы. Результат съедобен, но не марципан.

Мы нашли создателя почти случайно. Вернее, нашел его Авигдор, проанализировав покупки специализированного пластика во всем Иерусалиме. Вышел на молодого парня, студента-программиста из Техниона, который заказывал тонны полилактида. Жил он в скромной квартирке в районе Гиват-Рам.

Задержание было больше похоже на визит вежливости. Когда мы постучали, дверь открыл худощавый паренек лет двадцати пяти, в очках, с взъерошенными волосамии умными, испуганными глазами.

— Шалом, Яков, — сказал Авигдор без всякого предисловия.

— Можно поговорить о твоих пластиковых друзьях, которые грабят магазины?

Парень побледнел, но не стал отрицать. Просто кивнул и впустил нас внутрь.

Квартира была царством технологий и хаоса. Несколько 3D-принтеров разных размеров гудели в углу. На столе — три монитора с бегущим кодом. И на полках — книги. Старинные, потрепанные фолианты по каббале, соседствующие с новейшими учебниками по машинному обучению и материаловедению.

— Я не хотел никому вреда, — сразу сказал Яков, по-русски.

— Я просто… проверял гипотезу.

— Гипотезу, — повторил Авигдор без эмоций.

— Какую же?

— Что материальный носитель для эманации божественного имени — вторичен. Важна точность формы и чистота намерения, закодированного в команды. Мои предки, — он кивнул на книги, — были из рода тех, кто служил писцами у пражского Махараля. Знания передавались. Но они всегда были привязаны к материи. К земле. А мир изменился! Я взял древние схемы, перевел геометрию в трехмерные модели… И это сработало!

В его голосе звучал восторг первооткрывателя, смешанный с ужасом от последствий.

— А грабежи? — спросил я.

Яков смущенно опустил глаза.

— Для печати в таком объеме нужны были деньги. Много денег. Принтеры, материалы… А золото… Оно обладает идеальной магической проводимостью. Я планировал его использовать для следующих экспериментов — создания стабилизирующего сердечника… Это был самый быстрый способ.

— Лабух… — проворчал Авигдор.

— Ты создал могущественного слугу и послал его воровать. Как ты думал, это закончится?

— Я думал, что он неуловим! И что его не свяжут со мной!

— Ошибаться — это нормально, — вздохнул Авигдор.

— Но ошибаться так громко — уже талант.

Принтеры и компьютерное оборудование мы изъяли. Но главный вопрос был: что делать с Яковом? Парень был гением-самоучкой на стыке магии и технологий. И, что важно, потомком настоящего магического рода, чьи знания были не теоретическими, а практическими.

И тут Авигдор проявил свою главную черту — невероятную мудрость.

— Сиди тут, — сказал он Якову.

— Пиши объяснительную на десяти листах. А мы подумаем, как тебя не посадить, а пристроить с пользой.

Вышли на лестничную клетку.

— Шо мыслишь? — спросил Авигдор меня.

— У нас в Москве такого бы на поруки взяли, — честно сказал я.

— И заперли в лаборатории. Его мозги опаснее любого голема. Но и ценнее.

— Вот и я думаю. Наша организация… она иногда слишком консервативна. Боится нового. А тут новое само пришло в дом и разбило витрину. Нужно его не ломать, а направлять. Пусть печатает. Но не воров, а, скажем, защитников. Или что-то для археологических раскопок в опасных зонах. Под присмотром.

— Вы его возьмете?

— Я уговорю начальство. Скажу, что русский шаман был в восторге от его потенциала и настаивает на сотрудничестве. Ты не против?

Я усмехнулся.

— Не против.

Так и вышло. Яков, с изумлением и робкой надеждой, стал новым стажером иерусалимского МАБР. Его принтеры заняли почетное место в подвальной лаборатории, но теперь рядом с ними сидел пожилой каббалист, следя, чтобы в код не закралось ничего лишнего.

В последний вечер перед отлетом Авигдор пригласил меня к себе домой на ужин. Он жил в старом районе города, в крошечном, но уютном доме, заваленном книгами. Его жена накормила нас невероятно вкусным еврейским ужином.

— Ну, Алекс, — сказал Авигдор, поднимая бокал виноградного сока.

— Ты оказался не таким уж бестолковым, для гоя. Даже полезным. Приезжай еще. Как только у нас тут что-то сломается.

— Спасибо, Авигдор. И за… понимание.

— Пф, — отмахнулся он, но глаза его улыбались.

В аэропорту я получил сообщение от Илсы. Прилетела картинка: она в сером шотландском тумане, а на ее плече сидит Морриг, держа в клюве что-то блестящее. Подпись: «Морриг нашел тебе подарок. Я чувствую, у тебя было интересное задание. Скучаю. Скоро увидимся.».

Я улыбнулся.

В самолете, уже над облаками, я размышлял, что эта поездка ничего не изменила во мне. Но она добавила новый слой в понимание. Магия не отстает от мира. Она эволюционирует вместе с ним. Меняются материалы, инструменты, носители. Но суть — сила воли, намерение, связь с потоками мира остается той же.

А еще я понял, что «таки да» — это не про гены. Это про готовность столкнуться с неожиданным поворотом древних истин. Голем из пластика. Шаман из Сибири в Иерусалиме. Потомок каббалистов-программист. Все сошлось в одной точке абсурдного, но невероятно живого настоящего.

Я прилетел в Москву глубокой ночью. На следующий день, зайдя в офис МАБР, я услышал голос Вити.

— Ну что, наш международный эксперт? Големов печатать научился?

— Не только, — сказал я, доставая из сумки небольшой сверток.

— Привез сувенир.

Развернул. Это была небольшая фигурка, распечатанная из того самого полилактида. Фигурка ворона.

— О, — протянула Лида.

— А он… живой?

— Нет, — улыбнулся я.

— Но, если очень попросить Авигдора, он, может, и шевельнется. В знак дружбы.

Все засмеялись. А я поймал себя на мысли, что мне нравится моя работа.

9

Иногда я ловлю себя на мысли, что география — это не просто линии на карте показывающие границы, дороги и водоемы, и не перечень климатических зон территории. География страны — то, от чего зависит формирование сознания у людей, живущих в этой стране. Мы — плоть от плоти той земли, что под нами. И размеры этой земли, ее масштабы — они не просто цифры на карте. Они меняют то, как ты дышишь, как смотришь на горизонт, как меряешь расстояние между точками «А» и «Б».

Возьмем Россию. Огромная, необъятная, раскинувшаяся на одиннадцать часовых поясов. Эти бескрайние, не умещающиеся в голове просторы. Здесь расстояния — не просто километры. Это состояние души. От Калининграда до Владивостока — не расстояние, а целая жизнь в пути. И мы,

Немец, услышав про такую поездку «за надом», сочтет тебя почти сумасшедшим. Для него двадцать километров — уже путешествие, требующее планирования, подготовки, взвешивания всех «за» и «против». Он мыслит категориями плотно заселенного, структурированного пространства, где за каждым поворотом — новый городок, кафе, заправка. Я как-то работал с немецкими коллегами. Хорошие ребята, педантичные, точные. Случай был под Гамбургом. И когда зашла речь о том, чтобы съездить на место аномалии, что в тридцати пяти километрах от базы, они устроили целое совещание. Планировали маршрут, рассчитывали время. Я смотрел на них и не понимал сначала. Тридцать километров? Да это же тут, за углом. Потом дошло. Их страна — аккуратная, компактная, вся исхоженная и изученная. Каждый километр учтен, распланирован, заселен. У них другое чувство масштаба. А ведь это и не самое маленькое государство Европы.

А у нас… У нас широта не только в полях. Она в душе. Или, как говорит мой дед, «в размахе мыслей». Нас не пугают расстояния. Нас пугает теснота. У нас пустота — это норма. Это фон. Мы не боимся дороги. Дорога — это не трасса между городами с придорожным сервисом. Это процесс, состояние. Дни в пути. Лес, поле, снова лес. Закат, рассвет, и снова серая полоса асфальта, уходящая в никуда. Это обыденность.

Но настоящая «пространственная магия» начинается за Уралом. В Сибири. Там все иначе. Тайга. Места, где можно ехать по единственной грунтовке десять часов и не встретить ни одной живой души. Только лес, упирающийся в небо, да следы зверей на обочине.

Там перестаешь думать километрами. Километр — слишком абстрактная, слишком маленькая единица. Ты начинаешь мыслить временем. Не «десять верст», а «три часа на уазике, если дождик не зарядит». Не «сорок километров до райцентра», а «полдня пути, если везешь груз». Пространство там не измеряется линейкой. Оно измеряется выносливостью, запасом бензина, запасом терпения.

И оно — живое. Не в метафорическом, а в самом что ни на есть прямом, шаманском смысле. Леса, которые старше любой империи. Реки, шириной с море. Скалы, которые помнят, как отступали ледники. И между ними — никого. Можно ехать, лететь, идти сутки, двое, неделю. И перед тобой — все тот же лес. За тобой — все тот же лес. И ты в центре этого зеленого, дышащего одиночества. Именно одиночества. Оно не давит. Оно обволакивает. Принимает. Или не принимает. Но равнодушным не остается никогда.

И люди, которые там живут поколениями, — они другие. В них есть спокойная, размеренная основательность. Они не суетятся. Зачем? До ближайшего крупного города — день пути. День, так день. Если нужно съездить, то едем. Пространство учит терпению и предвидению.

И это правда. Приезжие, особенно из тех самых маленьких, уютных европейских стран, «сходят с ума». Их психика, сформированная камерными пейзажами, короткими дистанциями, постоянным визуальным шумом цивилизации, не выдерживает. Тишина давит на уши. Горизонт, который не прерывается ни одним зданием, вызывает головокружение. Ощущение собственной ничтожности на фоне этого вечного, безразличного простора природы — ломает.

Я видел таких туристов. Приезжают «в тайгу», берут с собой новые разрекламированные гаджеты. Идут в поход без проводника. А через пару дней их находят бредущими по обочине, с пустым, стеклянным взглядом. Они не могут объяснить, что случилось. Просто «лес закружил». Расстояние ломает внутренний компас. Человек теряется не потому, что не знает дороги, а потому, что теряет ощущение себя в этом масштабе. Поэтому дед всегда говорил: «Сто шагов от дома, и ты уже ничей и нигде, если не обучен».

А потом я думаю о шаманах. О настоящих, вроде деда. Их восприятие мира… оно еще более странное. Для них эти расстояния не безлюдны и не пусты. Они наполнены духами, памятью камней и рек. Они ходят между слоями реальности. Они словно разговаривают с пространством, и оно отвечает. Они видят нити, связывающие все со всем. Видит, как пульсирует сила в корнях деревьев и в студеной воде родника.

Я сижу сейчас в своей московской квартире. За окном — вечный гул мегаполиса, свет фонарей, коробки домов, подпирающие небо. Люди везде. На каждом квадратном метре. И я к этому привык. Даже нравится. Удобно, динамично, все под рукой. Но я чувствую, как во мне тихо тоскует та самая «широта». Я привык к Москве. Научился здесь жить, работать. Но я всегда чувствовал, что это — временная остановка. Что моя настоящая жизнь, та, что будет после, когда дед уйдет и передаст мне все… Она не здесь.

И меня охватывает беспокойство и даже, наверное, страх. Я боюсь, что после инициации я просто не смогу здесь находиться. Что мегаполис задавит меня. Или, что хуже, я, не справившись, начну невольно ломать что-то вокруг. Шаманская сила — она не для каменных коробок. Она для бескрайнего неба и говорящего леса. Пока жив дед, я лишь ученик. Но день, когда я пройду окончательный обряд, стану полноправным носителем силы… он неизбежен.

И тогда встает следующий сложный вопрос. Илса.

Моя стройная, худая блондинка с холодным взглядом. Она выросла среди зеленых холмов Шотландии. Там тоже есть простор, но он другой. Окультуренный, облагороженный, пронизанный историей, упакованный в размеры, которые человек может обойти за несколько дней. Ее магия связана с туманами, несущими голоса прошлого. Она сильная, гибкая, она приняла мою странность. Но захочет ли она последовать за мной? Променять свой уютный мир на сибирскую глушь? Она любит театры, книжные магазины, уютные пабы, где можно провести вечер. А что я могу ей предложить? Бескрайний лес и беседы с духами предков?

Я боюсь предложить ей это. Потому что понимаю — это будет требовать от нее не просто переезда. Это будет требовать изменения восприятия мира. А на такое способны не все. Даже сильные.

А потом я думаю, может, я зря забегаю вперед? Может, все устроится как-нибудь само? Но шаманское чутье шепчет: нет. Не устроится. Выбор будет. Жесткий и беспощадный. Между тем, кем я должен стать, и тем, кого я люблю.

И я начинаю бояться этого выбора. Бояться, что широта сибирских просторов окажется сильнее, чем девушка с вороном на плече. И что я, как тот самый немец перед километрами пустой дороги, просто не решусь пройти этот путь до конца.

Россия. Пора…

«Шереметьево» не самый мой любимый аэропорт. Да и не люблю

Она появилась из-за стеклянных дверей одной из первых — высокая, в длинном черном пальто, с белыми волосами, собранными в небрежный пучок. На ручке ее чемодана сидел Морриг. Ворон выглядел чрезвычайно довольным собой, его черные бусины-глаза с важностью обозревали терминал. На его лапке красовалась ярко-желтая бирка «Service Animal», которая, я подозреваю, стоила Илсе изрядных дипломатических усилий с норвежскими авиаперевозчиками.

— Смотри-ка, — сказала она, подходя и не улыбаясь, но ее глазах заплясали знакомые смешинки.

— Московский шаман. Заждался?

Я не стал ничего говорить, просто притянул ее к себе, вдохнул запах ее кожи, смешанный с горьковато-сладким запахом ее собственной магии. Морриг приветственно каркнул и перепорхнул с чемодана на мое плечо, устроился, будто так и было всегда.

— Предатель, — беззлобно бросила Илса, наконец позволяя улыбке тронуть губы.

— Он просто ценит надежное плечо, — проворчал я, целуя ее в макушку.

По дороге в квартиру она болтала о Норвегии — фьорды, все еще не растаявший снег, расследование, связанное с троллем, устроившимся смотрителем в музей в Бергене, о коллегах из норвежского отделения МАБР. Морриг, сидя на сидении между нами, важно кивал, будто подтверждая каждое слово.

— А это тебе, — она порылась в сумке и протянула мне небольшой сверток, завернутый в грубую льняную ткань.

— Из Тромсё. От одного старого саами. Говорил, почувствовал, что должно попасть к «тому, кто стоит на пороге».

Я развернул ткань. Внутри лежал браслет из тонко выделанной оленьей кожи, с вплетенными в него девятью маленькими, отполированными до блеска камнями — галькой с берега какого-то северного озера. Камни были теплыми на ощупь. Не от руки Илсы. В них дремала тихая, древняя сила, сила тундры и полярной ночи.

— Спасибо, — сказал я тихо, чувствуя, как что-то сжимается у меня внутри.

Это был знак, а не просто сувенир из поездки. И она почувствовала это, и привезла его мне.

— Не за что, — она отвела взгляд, глядя на мелькающие за окном огни Москвы.

— Просто… показалось уместным.

Моя квартира поглотила нас. Мы не вылезали из постели два дня. Мы наверстывали все те недели, когда общались только через экраны телефонов. Запах ее кожи, смешанный с моим, звук ее смеха, сдавленный стон, когда мои губы находили чувствительное место на шее. Морриг, сидящий на подоконнике у открытого окна и наблюдающего за нами с философским равнодушием ворона.

— Знаешь, — сказала она как-то под утро второго дня, обводя пальцем спираль на моем плече, — я, кажется, почти смирилась с Москвой. Возможно, дело в этой квартире. Или в том, кто в ней живет.

Она говорила это в шутку, легко, но я услышал намек. Возможность… Я обнял ее крепче, прижал к себе. Пора. Пора сказать.

— Илс… — начал я, глядя в потолок, где играли отблески уличного фонаря.

— У меня есть планы. Я купил билеты. На Байкал. В Листвянку. Хочу… хочу познакомить тебя с дедом.

Она приподнялась на локте, ее длинные светлые волосы светлым занавесом упали мне на грудь.

— Дед? Настоящий шаман?

— Единственный и неповторимый, — кивнул я.

— Я давно хотел… — но я не успел договорить.

На тумбочке, будто поджидая своего момента, зазвонил мой телефон. Резко, настойчиво. Я потянулся, взглянул на экран. Номер деда. Сердце бухнуло.

— Алло?

В трубке послышалось тихое, но отчетливое дыхание, а потом голос. Голос, который я знал с детства. Голос, в котором всегда звучали и смех, и мудрость, и сила.

— Пора, внучек.

Всего два слова. Но я все понял. Понял сразу и полностью.

— Дед…

— Время пришло. Я вас жду.

Короткие гудки отбоя…

Я медленно опустил телефон, не отрывая взгляда от светящегося в полумраке экрана. «Время пришло». Не «мне плохо» или «приезжай». «Время пришло». Для него. Для меня. Для передачи того, что нельзя передать словами, что живет в крови, в костях, в узорах на коже, в душе…

— Алекс? — тихо позвала Илса.

Ее рука легла на мою щеку, повернула мое лицо к себе. В темноте ее глаза казались огромными, почти черными. Она смотрела на меня не просто с беспокойством. Она видела. Видела сквозь кожу, сквозь мышцы, прямо в моей душе бурю из страха, долга, неизбежности и щемящей печали. Она ведьма. Она чувствовала сдвиг в ткани реальности вокруг меня.

— Это… время? — спросила она еще тише, и в ее голосе не было вопроса.

Было подтверждение.

Я не смог выговорить ни слова. Только кивнул. Кивнул, чувствуя комок в горле, не дающий вдохнуть.

Она не сказала ничего. Не спросила «что случилось?» или «кто это был?». Она просто обняла меня, прижала мою голову к своей груди, и мы сидели так в темноте, пока Морриг, встревоженный, не перебрался поближе на спинку кресла, не сводя с нас блестящих глаз.

Потом я осторожно высвободился из ее объятий. Движения мои были медленными, будто я шел сквозь воду. Я наклонился, открыл нижний ящик прикроватной тумбочки. Там лежала маленькая бархатная коробочка темно-синего цвета. Я купил ее два месяца назад, после поездки в Китай, где консультировал коллег по поводу призрака мандарина в запретном городе. Купил и спрятал, не зная, когда и как это произойдет.

Я повернулся к ней, все еще сидящей на кровати, закутанной в одеяло. Ее лицо было бледным в отсветах из окна, выражение — настороженным, но не испуганным. Всегда анализирует, всегда видит на шаг вперед.

— Я… это не так планировал, — хрипло сказал я, открывая коробочку.

— Совсем не так.

Внутри, на черном бархате, лежало кольцо. Массивное, серебряное, с крупным камнем темно-зеленого цвета, в котором, если приглядеться, плескались глубины лесных озер и таились искры северного сияния. Турмалин. «Ведьмин камень». Защита, поддержка, связь с землей.

Я протянул ей коробочку.

Илса взяла ее. Долго смотрела на кольцо, ее лицо было совершенно непроницаемым. Потом уголок ее губ дрогнул, пополз вверх.

— Ты… делаешь мне предложение, — констатировала она, и в ее голосе зазвучала знакомая, острая ирония.

— В постели. После того как твой дед позвонил и сообщил, что умирает. Где же романтичное признание, Алекс? Где цветы? Где ужин при свечах где-нибудь на крыше с видом на Кремль?

Я пожал плечами, чувствуя, как адреналин и горечь отступают, уступая место странному спокойствию.

— Цветы… куплю, если захочешь потом. Времени для выбора больше нет. Ни у меня. Ни… — я запнулся, — ни у тебя.

Она покачала головой, но улыбка не сошла

— Дурак ты последний, Алекс, — сказала она мягко.

— Совсем не романтик. Но… от такого оберега не откажется ни одна уважающая себя ведьма.

Она повертела рукой, наблюдая, как камень ловит слабый свет из окна и отбрасывает на стену зеленоватые блики.

— И мое ведьминское чутье, как видишь, не подвело. Я завершила все дела в Эдинбурге. Подписала бумаги об увольнении из нашего отделения МАБР неделю назад. Сдала квартиру.

Она посмотрела на меня прямо, и в ее глазах не было ни иронии, ни шутки. Только та самая стальная решимость, которую я видел у нее на расследованиях.

— Я давно поняла, что остаток жизни я проведу где-то в российской Сибири. Рядом с тобой.

У меня перехватило дыхание. Комната поплыла. Я слышал слова, понимал их смысл, но мозг отказывался верить.

— Ты… что? Когда?

— На тот Самайн, — ответила она просто, отводя взгляд к окну, за которым начинался московский рассвет.

— В Шотландии. Когда мы с тобой говорили о будущем, а ты все молчал и смотрел куда-то внутрь себя. Я все же ведьма. Я вижу нити. Мои нити вели сюда. К тебе. А потом — туда, на восток. Очень далеко.

Я обнял ее так сильно, что кости затрещали. Зарылся лицом в ее волосы, и она, смеясь и плача одновременно, гладила меня по бритой голове.

— Ты сумасшедшая, — прошептал я хрипло.

— Совершенно сумасшедшая.

— Вполне возможно, — согласилась она.

— Но это мой выбор. И я его сделала.

Потом я вспомнил. Осторожно отпустил ее, снова полез в тумбочку. Достал распечатку электронных билетов. Москва — Иркутск. На послезавтрашний день. На двоих.

Илса взяла листок, просмотрела его.

— Ну что ж, — сказала она деловым тоном, будто обсуждала план очередного расследования.

— Значит, летим. Тебе нужно уладить дела с работой?

Я кивнул.

— Да.

На следующий день я ехал в офис на Садовом кольце. Лифт поднял меня на восьмой этаж неприметного бизнес-центра. Здесь, за вывеской «Консалтинговая группа «Марс и Меркурий», располагалось московское отделение международного Магического Агентства Быстрого Реагирования.

Наш босс, Виктор Сергеевич, человек с душой старого чекиста, выслушал меня, не перебивая. Он сидел за своим идеально чистым столом, сложив пальцы домиком, и его взгляд, острый, как шило, буравил меня.

— Увольняешься, — повторил он без интонации, когда я закончил.

— В связи с семейными обстоятельствами и… изменением места жительства, — выдавил я официальную формулировку.

— Изменением места жительства, — он повторил снова, будто пробуя фразу на вкус.

— На Байкал. К деду-шаману. Для… инициации.

Конечно, он все знал. В МАБР не берут с улицы, досье на каждого агента — объемнее диссертации, а на таких, как я, с нестандартными наследственными способностями — вдвое толще.

— Алексей, — Виктор Сергеевич снял очки, медленно протер их платком.

— Ты — ценный кадр. Очень ценный. Ты хочешь все бросить?

— Пока я не пройду инициацию, не войду в полную силу, я здесь бесполезен, — сказал я твердо, глядя ему в глаза.

— Хуже того — опасен. Для себя и для окружающих.

— Опасен, — повторил Виктор Сергеевич, надевая очки.

Их стекла сделали его взгляд нечитаемым.

— Я понимаю. С точки зрения логики и безопасности — ты прав. С точки зрения агентства — мы теряем специалиста. Возможно, навсегда.

Он откинулся в кресле.

— Ты знаешь, что такое «незавершенный ритуал» с точки зрения нашего устава? Это статья 17, пункт «г». Состояние, требующее немедленного отстранения от оперативной работы и помещения под наблюдение. Фактически, ты без инициации с натяжкой можешь подпадать под этот пунк. Ты работаешь в нарушение регламента. Я, как бы, закрывал на это глаза. Потому что ты справлялся. Меня все устраивало.

Он пожал плечами.

— И теперь ты собираешься в Сибирь. Хорошо. Я не буду тебя останавливать. Но работа просто так тебя не отпустит.

Он выдвинул ящик стола, достал папку с грифом «Для служебного пользования».

— Первое. Ты не увольняешься. Это будет — длительный отпуск по семейным обстоятельствам. Сроком на один год. За тобой сохраняется доступ к базе знаний, к закрытым архивам. На случай, если тебе понадобятся… справочные материалы о местных духах, истории региона, артефактах.

Он открыл папку. Там лежал толстый конверт и несколько документов.

— Второе. Ты остаешься внештатным консультантом МАБР. С символическим окладом. И некоторыми обязанностями. Если на Байкале или в прилегающих регионах возникнет инцидент, попадающий под нашу юрисдикцию — аномальная активность, необъяснимые явления, возможное вмешательство неучтенных сил — ты будешь нашим первым контактом. Первым агентом на месте. Пока не прибудет группа. Это не обсуждается.

Он положил ладонь на конверт.

— Третье. И самое главное. Ты проходишь инициацию. Ты входишь в силу. Но ты не уходишь в тайгу отшельником. Ты не становишься… только шаманом. Ты остаешься агентом МАБР. Твои новые способности — на службе у агентства. Это не просьба, Алексей. Это условие сохранения твоего статуса, доступа, защиты. И… — он сделал паузу, — Илса работает с тобой. У нас же. Ведьмы вечно во что-нибудь вляпаются… пусть уж на службе.

Я молчал. Его условия были жесткими и… честными. Он не выкидывал меня за борт. Он бросал спасательный круг, привязанный крепким канатом к кораблю.

— А если инициация не удастся? — спросил я тихо.

— Если не смогу принять дар? Не справлюсь с ним?

Виктор Сергеевич снова снял очки.

— Тогда, — сказал он без эмоций, — тогда мы будем решать вопрос о твоем дальнейшем статусе. Возможно, о помещении под наблюдение. Для твоей же безопасности. Но давай не будем загадывать плохое. Твой дед — последний настоящий шаман в своем роду. Он готовил тебя, он поможет.

Он протянул мне конверт.

— Здесь — документы, я подписал. Контакты коллег в Иркутске и Улан-Удэ. Наличные. На обустройство на новом месте. Не спорь.

Я взял конверт. Он был тяжелым.

— Спасибо, Виктор Сергеевич.

— Не благодари. Просто прими силу. Теперь иди. У тебя, я полагаю, еще много дел.

Я вышел из кабинета, чувствуя странную смесь облегчения и новой, более сложной ответственности.

Вернувшись домой, я застал Илсу за перебиранием вещей. Квартира напоминала поле боя: сумки с гаджетами, сложенная одежда, коробка с мелочами.

— Ну как? — спросила она, не отрываясь от сворачивания свитера.

— Не уволился. Отпуск. На год. С условиями.

Я коротко пересказал разговор с начальством. Илса выслушала, кивая.

— Логично. Они не могли просто так отпустить такой актив.

— Консультант, а ты моя верная напарница, — добавил я.

— Да, конечно, — она усмехнулась.

— Консультант с правом ношения бубна и вызова духов. А рядом

Она подошла, обняла меня за талию, прижалась лбом к плечу.

— Страшно?

— Да, — признался я.

— Но не так, как было страшно здесь, в ожидании.

— Вот и хорошо. Значит, мы движемся в правильном направлении. Теперь давай соберем последний чемодан.

Вечером, когда сумки и чемоданы стояли у двери, мы сидели на кухне и пили чай.

— О чем думаешь? — спросила Илса.

— О деде. О бабушке. Он долго продержался без нее…

Илса погладила меня по руке.

— А ты… не боишься? — спросил я.

Она пожала плечами.

— Не знаю. Я читала доступную информацию по поводу связи между ведьмой и шаманом… Не так и страшно.

Илса взяла мою руку в свои.

— Я справлюсь.

Я молча поцеловал ее.

На следующее утро такси увезло нас в «Шереметьево». Самолет, оторвавшись от взлетной полосы, накренился, набирая высоту, и Москва под его крылом превратилась в тысячи игрушечных домиков, а затем и вовсе скрылась в плотной пелене облаков.

Мы летели на восток. Навстречу озеру, тайге, силе. К деду.

И навстречу той части себя, которую я боялся узнать.

Россия. Старый шаман

Самолет тряхнуло, когда колеса коснулись бетона. Долетели до аэропорта Иркутска. Я посмотрел в иллюминатор. Поле, взлетно-посадочная полоса и далекая темная полоска леса вдалеке.

Илса спала, положив голову мне на плечо. На ее пальце темно-зеленый турмалин ловил тусклый свет, отбрасывая на кожу бледные блики. Я разбудил ее легким поцелуем в висок.

— Мы прилетели.

Она моргнула, отстегнула ремень безопасности и потянулась.

— Ну что, шаман, дома?

— Почти, — ответил я, в свою очередь отстегивая ремень.

— Еще часа полтора — два дороги.

Морриг, всю дорогу просидевший в огромной переноске, стоящей на полу перед нашими креслами, подал голос — глухо и недовольно каркнув. Я знал, что он терпеть не мог замкнутых пространств.

— Скоро, Мор, потерпи немного, скоро, — пробормотала Илса, гладя его клюв, высунутый в ячейку решетки.

В зале прилета было прохладно и немноголюдно. Несколько рейсов, людей гораздо меньше, чем в Шереметьево. Мы шли за нашей поклажей по коридору, и я ловил на себе взгляды. Огромный бритый налысо мужик, несущий большую сумку-переноску, из которой доносился недовольный клекот, рядом высокая красивая блондинка на каблуках… Да, мы выделялись.

В зоне прилета, среди встречающих стоял мужчина. Лет сорока, в практичной куртке, темноволосый, с широким, обветренным лицом. В руках у него была самодельная картонка, на которой кривым фломастером было выведено: «АЛЕКСЕЙ». Он смотрел прямо на нас. Мы подошли.

— Я Алексей.

Мужчина оглядел меня с ног до головы, потом перевел взгляд на Илсу и на переноску с Морригом. Улыбнулся. Улыбка была открытой, без подвоха.

— А я Иван. Степан Егорыч просил вас встретить.

Он пожал мою протянутую руку и опять перевел взгляд на Илсу. В его глазах промелькнуло любопытство, но не наглое, а осторожное, уважительное.

— Илса, — представилась она, кивнув.

— Очень приятно.

— Взаимно, — Иван взял один из наших чемоданов за ручку.

— Машина на парковке. Пойдемте, я помогу.

Его машина оказалась ухоженным «Патриотом» цвета хаки. Багажник проглотил все наши чемоданы и сумки. Я уселся на переднее пассажирское сиденье, Илса — сзади, выпустив наконец Моррига. Ворон, выбравшись на свободу, перепрыгнул на свободное сидение, важно огляделся и ткнул клювом мне в руку, выражая свое мнение о воздушном транспорте.

Иван завел двигатель, и «УАЗ» с рычанием тронулся в путь.

— Как полет? — спросил он, выезжая на трассу.

— Нормально, — ответил я, глядя в окно.

Сначала мы ехали мимо промзон Иркутска, потом городские пейзажи сменились частным сектором, а затем — и вовсе открылись просторы. По сторонам поплыли уходящие к горизонту поля, островки леса. И заполненное облаками небо.

— Далеко ехать? — спросила Илса, глядя в окно.

— До Листвянки часа полтора, если без пробок, — ответил Иван, ловко объезжая колдобину.

— Дорога не ахти, но терпимо. Я сам из Листвянки. Там у меня турбаза, пансионат небольшой. «Байкальские зори» называется. На выезде из села, к Большим Котам. Место хорошее. Вид на озеро. Степан Егорыч небось говорил.

Я посмотрел на него. Откуда он знает деда?

— Нет, не говорил, — честно ответил я.

— Вы давно его знаете?

Он бросил на меня быстрый взгляд.

— Иногда, когда туристы особые приезжают. Не просто туристы погулять, и не водку пить да шашлыки жарить, а с вопросами… с духовными, что ли… Те, кто слышал про местных шаманов. Которые хотят… поговорить. Посоветоваться. Или просто прикоснуться. Я к Степану Егорычу обращаюсь. Он не отказывается. Придет, поговорит. Деньги не берет. Говорит, что, если человек ищет, ему помогать надо. Но… у себя дома таких не принимает. Не любит.

Я кивнул. Это было похоже на деда.

— А много таких? Кто ищет шамана? — спросила Илса.

Иван пожал плечами.

— По-разному. То пусто, то густо. В основном летом. Из больших городов едут. Усталые. Запутавшиеся. Некоторые искренние. Некоторые — просто экзотики хотят. Степан Егорыч это чувствует. Первых выслушает, поможет как может. Вторых… вежливо попросит не заниматься ерундой. Он прямой. Уважают его за это.

— А вы… — Иван снова замялся.

— Вы теперь вместо него будете? Шаманить?

Вопрос был задан без подвоха, просто из практического любопытства. Я потер руку там, где были узоры.

— Видимо, да, — ответил я уклончиво.

— Но не сразу…

Машина свернула на более узкую дорогу. Справа временами открывался вид на Байкал. Илса молчала, глядя в окно. Я чувствовал ее внимание. Она словно впитывала энергию места, его историю.

— Вот и Листвянка, — сказал Иван, замедляя ход.

Мы въехали в село. Несколько улиц с деревянными домами, многие — новые, с резными наличниками, явно перестроенные под гостевые. Но были и старые избы. Тишина. Такая тишина по сравнению с мегаполисом. Мы проехали мимо причала, где в темноте качались на воде несколько лодок, мимо сувенирной лавки с закрытыми ставнями.

Дом деда стоял на отшибе. Даже не в конце улицы, а еще дальше. Почти сразу за ним начинался лес. Дед владел большим участком земли, на котором было даже небольшое озерцо. Я рассказал об этом Илсе еще в самолете. Дом на участке дед построил новый лет двадцать назад, взамен старой избы. Бабушка Лукерья успела пожить в новом доме недолго. Успела его обжить, а потом… потом ее не стало. Но я знал, что ее дух остался. Рядом с дедом и помогает она ему как может.

«УАЗ» преодолел последний подъем и остановился перед забором профнастила. Ворота были открыты настежь. За забором, в конце длинной, укатанной дорожки, стоял дом.

Илса тихо ахнула.

Дом был именно таким, каким я его помнил с детства.

— Красивое место, мне нравится, — заключила Илса, и в ее голосе прозвучала нота искреннего одобрения.

Меня обрадовали эти слова.

— Дому давно нужна хозяйка, — сказал я, глядя на дом.

— Бабушка умерла довольно давно, дед живет один.

— Прибыли, — сказал Иван, глуша двигатель.

— Сейчас вещи достану.

Мы вылезли из машины. Я успел забыть, какой тут воздух. Пахло дымом, хвоей, близкой озерной водой. Вечностью… Этот набор запахов вернул меня в детство. Тишина, но не мертвая. Шелест листьев на ветру, отдаленный крик птицы, возможно, чайки, и где-то в отдалении — плеск воды Байкала.

Морриг взлетел с моего плеча и уселся наверху одного из столбов, держащих ворота. Он вращал головой, осматривая все вокруг.

Иван тем временем уже вытащил наш багаж из багажника, поставив чемоданы и сумки рядом с нами.

— Спасибо огромное, Иван, — я пожал ему руку.

— Не стоит. Передавайте привет Степану Егорычу. Если что — я на турбазе. Телефон у вас есть.

Он кивнул, сел в «УАЗ» и, развернувшись, медленно покатил назад.

Мы остались одни. И тут я увидел идущего к нам деда. Он шел медленно. Опираясь на палку — простую, суковатую ветку. Я не видел его два года. Тогда он держался прямо, говорил громко, глаза сверкали озорством. Теперь…

Теперь он был меньше... Будто ссохся, съежился внутри своей стеганой куртки и штанов. Шел, переставляя ноги с видимым усилием, будто каждый шаг давался ценой большого напряжения. Но голова была поднята высоко. И даже в сумерках я увидел его взгляд. Пристальный, изучающий, не стареющий.

Сердце у меня сжалось. От боли и понимания. Он и правда сильно сдал. Ждал сколько мог и тянул время для меня.

Илса стояла рядом неподвижно, наблюдая. Я почувствовал, как ее внимание сфокусировалось на старике, как она «сканирует» его, как ведьма сканирует другое магическое существо.

Дед дошел до нас, остановился в двух шагах. Его дыхание было чуть слышным, свистящим. Он перевел взгляд с меня на Илсу. И тут она, не говоря ни слова, сделала медленный, почтительный поклон. Склонила голову и слегка наклонилась вперед, как кланяются старшему, уважаемому коллеге по ремеслу.

Дед замер на секунду, молча смерил ее взглядом. Таким же пронзительным, будто рентгеновским, взглядом, что я помнил с детства. Взглядом, который видел не лицо, а душу. Или, как говорил дед, внутреннюю силу, суть.

Потом его губы дрогнули в едва уловимой усмешке.

— И тебе здравствуй. Чувствую… Сильна, — сказал он хрипло.

— Не кланяйся, ведьма. Я не идол. И не начальник. Как равная пришла — на равных и будем, — твердо добавил он.

Он перевел взгляд на меня. Глаза, запавшие, все еще были ярко-голубыми, как вода Байкала в ясный день.

— Здравствуй, внучек. Спасибо, что быстро приехали.

— Здравствуй, дед, — выдохнул я.

Ком стоял в горле.

Он шагнул ко мне, отставив палку, и обхватил мою голову своими руками. Подержал, кивнул. А затем обнял. Проверка силы и признание родства.

— Будто бы еще вырос, — пробормотал он, отпуская меня.

— И крепкий какой… Но внутри… шумно. Как на базаре. Городской шум в тебе сидит.

Он снова оперся на палку.

— Ну, идемте в дом, — сказал он просто и, развернувшись, пошел обратно к крыльцу, не дожидаясь нас.

И в этот момент Морриг, видимо, возмущенный тем, что его проигнорировали, громко и четко каркнул. Дед остановился, обернулся. Его улыбка стала чуть шире.

— Да, заметил я тебя, пернатый, заметил.

Он снова посмотрел на Илсу.

— Знатная птица. Хорошим помощником будет.

Морриг, услышав последнюю фразу, каркнул одобрительно и слетел со столба, опять усевшись мне на плечо. Мы взяли свой багаж и пошли за дедом к дому. Дорожка была вымощена камнями, и между булыжников пробивалась первая трава. Илса шла рядом, ее взгляд скользил по двору, по окружающему лесу. Она была сосредоточена. Дом вблизи казался еще больше. Бревна, темные от времени и непогоды, были покрыты мелкими трещинами. Над тяжелой, дубовой дверью висел резной камень в виде стилизованного лося. А над косяком, на самой притолоке, был вырезан знак. Что-то вроде круга с лучами, похожий на солнце. Я до сих пор помнил, как увидел его впервые.

Поднялись на крыльцо. Дед уже ждал у открытой двери, пропуская нас вперед. Илса на пороге вдруг замерла. Поставила свою сумку на пол крыльца, оставила чемодан. Я остановился, ожидая. Дед посмотрел на нее, потом на меня, и кивнул, как бы говоря: «Жди».

Илса стояла, глядя в полумрак сеней. Ее губы шевельнулись. Она что-то бормотала. Очень тихо, почти беззвучно. Не на русском. На том странном, певучем языке, который иногда проскальзывал в ее заклинаниях. Она слегка наклонила голову, приложила раскрытую ладонь к косяку двери, но не касаясь его, и замерла на несколько секунд.

Дед стоял рядом, опираясь на палку, и наблюдал. В его глазах читалось понимание и… одобрение.

— Она чувствует, — тихо сказал он мне, — что дом чужой ведьме принадлежал. Правильно, у Лукерьи дозволения войти просит. Умная девка.

Я смотрел на Илсу с волнением. Это было важнее любых слов, любых представлений. Это был первый, настоящий тест. И она его сейчас проходила.

Через минуту, может, две, она выпрямилась, вздохнула, подняла сумку и переступила порог. Мы с дедом вошли следом. Я втащил в сени все чемоданы.

Дом внутри был просторным и очень светлым. Большая русская печь в углу, деревянные полы, покрытые домоткаными дорожками. Мебель — простая, добротная, большей частью самодельная. Книжные полки, ломящиеся от книг. Илса положила сумку на стул и огляделась. Выражение ее лица было задумчивым, сосредоточенным.

— Ну? — тихо спросил дед, обращаясь к ней.

— Она добрая, — так же тихо ответила Илса.

— Сильная. И… устала. Но не против. Она рада, что в доме снова будет живая хозяйка.

Дед кивнул, и мне показалось, как в его глазах мелькнул отголосок боли.

— Так и есть. Лукерья всегда была радушной. Ну, раз дозволение есть, проходи, располагайся. Алексей, покажи ей вашу комнату. Наверху, та что большая...

Мы поднялись по широкой лестнице на второй этаж. Комната была просторной, с высоким потолком. Широкая массивная деревянная кровать, накрытая

— Вот, — сказал я.

Илса подошла к окну, посмотрела.

— Красиво. Очень.

— Дед говорит, это озеро — Глаз. Видит многое.

Я сел на кровать. Я волновался, это было глупо, но я не мог успокоиться.

— Илс… как ты? Нормально? Не давит?

Она обернулась ко мне, и на ее лице появилась теплая, успокаивающая улыбка.

— Алекс, перестань. Я в порядке. Да, дом… с историей. Полон памяти. Но это хорошая память. И его хозяйка — добрая. Две ведьмы всегда смогут договориться. Особенно если одна из них уже на той стороне, а другая… любит ее внука.

Она подошла, обняла меня за талию, прижалась лбом к груди.

— Все будет хорошо. Дыши.

Я обнял ее, вдыхая запах ее волос — смесь шампуня и ее любимых духов. И правда, стало немного легче.

Потом мы спустились вниз. Дед накрыл на стол в гостиной — комнате, совмещенной с кухней. Простая еда: отварная картошка в мундире, соленые грибы, которые дед собирал и солил всегда сам, ржаной хлеб, сало, чай из трав, собранных тут же неподалеку от дома. Но все было невероятно вкусным, настоящим.

Морриг устроился на подоконнике приоткрытого окна. Он с интересом оглядывал двор, лес, но не предпринимал попыток улететь. Как будто понимал, что это теперь его территория, которую нужно изучить.

Мы ели молча первые несколько минут. Потом дед отпил чаю и взглянул на меня.

— Как дорога?

— Нормально, Иван встретил, спасибо ему.

— Иван — хороший мужик, — кивнул дед.

— Не лезет, где не надо. Помогает, когда просишь. Редкое качество.

— Он сказал, что ты иногда консультируешь его гостей.

— Иногда. Людям нужно иногда поговорить с тем, кто видит мир не только глазами.

Он помолчал.

— А как в Москве? Работа ваша… — он сделал неопределенный жест рукой.

— Мне дали отпуск. Длительный.

— Это правильно, — сказал дед просто.

— Здесь теперь твое место. Надолго.

Илса стала расспрашивать деда о селе, о Байкале, о том, как здесь живут зимой. Дед отвечал охотно, подробно, но без лишних эмоций. Говорил о рыбалке, о том, как по льду ходят, о ветрах — баргузине и култуке, которые могут перевернуть судьбу, если их не уважать. Это был обычный разговор родственников, которые давно не виделись и осторожно нащупывают почву для общения.

Но главное оставалось за кадром. Невысказанным.

В какой-то момент, я вдруг спросил.

— Дед, а где Васька? Не вижу его.

Всегда, в старом доме, а потом и здесь, всегда был кот. Огромный, пушистый, цвета дыма, с ярко-желтыми глазами. Василий. Он был не просто животным. Он был помощником, хранителем, стражем. Я помнил, как в детстве любил сидеть с ним в обнимку. Дед перестал есть. Вздохнул. Длинно, устало.

— Василий… ушел к Лукерье. Месяц назад.

Я почувствовал, как у меня похолодело внутри. Илса посмотрела на меня, потом на деда.

— Василий? Кто это?

Я с трудом разжал губы.

— Кот. Его… помощник. Страж. Когда дед камлает, общается с духами, Васька всегда рядом. Он проводит, защищает, предупреждает. Он… — голос срывался.

Я посмотрел на деда.

— Он ушел?

Степан кивнул, глядя куда-то мимо нас, в пространство у печи, где часто лежал кот.

— Устал. Прожил долго. Очень долго. Лукерья его нашла, выходила крохотным, когда мы еще в старом доме жили. Он вырос, ее пережил. Остался со мной. Помогал сильно. Но всему свое время. Месяц назад лег там, у печи, в последний раз и… все. Духом — к ней. Теперь они вдвоем. Ждут.

Он сказал это просто, без пафоса. Но в этих словах было все. Если дух кота-помощника ушел к духу жены-ведьмы, значит, они ждут и его. Хозяина, мужа… Значит, нити, связывающие шамана с этим миром, истончились до предела. Он уже одной ногой там, в мире духов, рядом с Лукерьей и Василием. Он ждал только меня. Чтобы передать то, что должно быть передано. Чтобы помочь мне пройти инициацию.

В комнате воцарилась тишина. Даже Морриг на подоконнике замер, перестав чистить перья.

— Я… понимаю, — наконец выдохнул я.

— Я знаю, что понимаешь, — тихо сказал дед.

— Потому и позвонил. Время пришло, внучек. Мое — уходить. Твое — принимать. Но об этом завтра. Сегодня вы устали. Я тоже. Пора спать.

Он медленно поднялся из-за стола.

— Илса, хозяйничай тут, не спрашивай можно или нет.

Она встала, чтобы убрать посуду.

— Завтра поговорим. Обо всем, — добавил он.

И он, не спеша, удалился в свою комнату на первом этаже. Мы молча убрали со стола, помыли посуду. Потом поднялись наверх, в нашу комнату. Было еще не поздно, но темнота за окнами была абсолютной. Только свет звезд и луны серебрил верхушки деревьев.

Мы легли. Я устал, но мозг отказывался отключаться. Картинки проносились перед глазами: дед на крыльце, его медленная походка, слова про кота…

— Алекс, — тихо позвала Илса в темноте.

— Мм?

— Этот кот… Василий. Он был… как Мор для тебя будет?

Я перевернулся на бок, чтобы видеть ее силуэт.

— Да. Кот — это частый помощник шамана. Он проводник в нижний мир, страж во время путешествий души, защитник от злых духов. Такого помощника, обычно дарит шаману его жена. Если она ведьма. Это как благословение. И оберег. И партнер.

Илса помолчала.

— Значит, твоя бабушка… Лукерья… дала деду кота. А я… даю тебе Мора.

— Выходит, что так. Надеюсь, что Мор с этим согласен.

Я усмехнулся в темноте.

— Ты же видел. Он с первого дня к тебе привязался. Да, он согласен. Он чувствует, что его место — с нами. Особенно теперь.

Со спинки кресла донеслось тихое карканье. Морриг явно одобрил ее слова.

Илса повернулась ко мне, обняла.

— Тогда все правильно. Все идет как должно. Кот ушел к своей хозяйке. Ворон нашел себе важное дело и хозяина. Круг замыкается.

Она помолчала.

— Мне страшно за тебя. Но я верю, что ты справишься.

— Я тоже страшно боюсь, — признался я шепотом.

— Боюсь не справиться. Боюсь, что дар не приживется. Боюсь, что дед… что он умрет, с осознанием, что я — неудачник.

— Он не умрет от разочарования, — возразила она твердо.

— Он уйдет, выполнив свой долг. А долг его — передать знание. А твой — принять. И ты примешь. Я в этом уверена.

Ее уверенность была таким же оберегом, как и камень турмалина

— Спасибо, что ты здесь.

— Где же мне еще быть? — она усмехнулась.

— Спокойной ночи, Алекс. Завтра будет сложный день.

Мы лежали, прижавшись друг к другу, слушая шум ветра за окном. Где-то скрипело, шуршало. И я почувствовал, что снова дома.

И засыпая, я почти физически ощущал чей-то доброжелательный взгляд из угла комнаты. Взгляд женщины с теплой улыбкой, и рядом с ней — тихое, мурлыканье большого пушистого кота. Они наблюдали. И ждали.

Россия. Зов духов

Проснулся я до рассвета. Резко, будто кто-то позвал по имени. Лежал, слушая тишину, но это была обманчивая тишина. В ней уже кипела жизнь. Илса спала рядом, повернувшись ко мне спиной, ее светлые волосы растрепались по подушке. Дышала ровно, глубоко. Я осторожно, стараясь не потревожить, приподнялся на локте и посмотрел на нее. Ее лицо в предрассветных сумерках казалось призрачным и умиротворенным. Я долго не мог поверить, что эта женщина, такая сильная и такая уязвимая одновременно, выбрала меня. И вот теперь она здесь, в этой сибирской глуши, со мной. В начале моего самого страшного и важного дня.

Мне не хотелось будить ее. Пусть спит. Ей тоже нужны силы. Я тихо слез с кровати, оделся, прислушиваясь к каждому шороху. Потом подошел к креслу у окна и сел.

За окном просыпался лес. Настоящая весна здесь только-только начиналась. Снег давно сошел, обнажив темную, влажную землю, покрытую прошлогодней хвоей и бурыми листьями. Деревья еще стояли голые. Сквозь череду стволов виднелась полоска воды — озеро «Глаз». Поверхность была спокойной, свинцово-серой. Отражала светлеющее небо. Легкая облачность в отражении выглядела грязными разводами. Было тепло и по-весеннему свежо.

Я закрыл глаза и перестал просто смотреть. Начал «слушать». Лес «заговорил».

Он был живым единым организмом. Я чувствовал его дыхание — легкий ветерок, гуляющий между стволами. Чувствовал его кровь — воду, проникающую из-под земли в корни. И чувствовал его обитателей. Вот там, в чащобе, метрах в трехстах к северо-востоку, тяжело и величественно ступал лось. Старый. Я ощущал его спокойную, размеренную мощь, тепло огромного тела, тяжелые рога, которые он пока лишь почесывал о кору сосны. В другой стороне, ближе к озеру, скользила быстрая, остра энергия. Лиса. Она кралась, вся — сосредоточенное внимание и голод. Ее мир сузился до запаха, до едва слышного шороха в траве. И я почувствовал ответную волну — сжавшийся комок ужаса. Заяц. Он притаился под корягой, замер, вжался в землю, всем нутром желая, чтобы его не нашли. Его страх был таким ярким, таким пряным, что я едва не открыл глаза. Но удержался. Вспомнил первые уроки. Шаман должен чувствовать все, даже чужой смертельный ужас, но не поддаваться ему. Быть свидетелем, а не участником.

Я переключил внимание на дом. Бревна, пропитанные дымом и памятью. Внизу, на первом этаже, уже ходил дед. Я почувствовал его не как образ, а как сгусток энергии. Теплый, потускневший, как угольки в остывающей печи. В нем была глубокая до костей доходящая усталость. И тоска. Тоска путника, который дошел до конца дороги и уже видит огни родного дома вдали. Он прощался. Прощался с этим лесом, с этим домом, с этим миром. И в этом прощании не было боли, только тихая, спокойная готовность.

Я открыл глаза. Лес за окном стал другим. Теперь я не просто видел деревья — я видел их суть, их возраст, их размеренную беседу с небом и землей.

Повернул голову к кровати. Илса все еще спала. Но на спинке второго кресла, напротив меня, сидел Морриг. Он не спал. Взгляд его черных бусин-глаз был прикован ко мне. В них читался почти человеческий вопрос. И понимание.

Я медленно протянул к нему руку. Морриг, не раздумывая, перепрыгнул с высокого подлокотника на мое предплечье. Он был тяжелым, и вместе с тем таким легким для меня.

— Скоро и тебе предстоит работа, дружище, — прошептал я, глядя ему в глаза.

— Твое посвящение. Не такое, как мое, но тоже важное. Тебе нужно быть сильным. Полетай пока. Разомни крылья. Позавтракай. Осмотри свои новые владения.

Он каркнул тихо, однозначное — «согласен». Я приподнялся, поднес его к оконной раме и приоткрыл створку. Холодный утренний воздух хлынул в комнату. Ворон взмахнул могучими крыльями и бесшумно выскользнул в проем. Я прикрыл окно, оставив маленькую щель. Подошел к кровати, наклонился и поцеловал Илсу в лоб. Она пошевелилась, сморщила нос и что-то пробормотала сквозь сон.

— Ммм… не уходи…

— Все в порядке, — сказал я шепотом.

— Спи. Мне не спится, я пойду прогуляюсь немного.

Илса, не открывая глаз, кивнула и уткнулась лицом в подушку, снова проваливаясь в сон. Я еще мгновение постоял над ней, потом развернулся и вышел из комнаты.

Лестница скрипела под ногами. Внизу пахло едой. Дед уже хозяйничал на кухне. Он положил на стол ковригу черного хлеба, нарезанную тонкими ломтиками домашнюю буженину, кусок сыра.

— Слышу, проснулся, — сказал дед, не оборачиваясь.

Его спина, в поношенной клетчатой рубахе, казалась мне такой же крепкой, как и в детстве.

— Иди умойся.

Я кивнул, хотя он этого не видел, и прошел в ванную. Я стоял под прохладным душем. Я видел, как вода, стекая по моему телу, уносила с собой тонкую, серую пелену — налет города, чужих тревог, чужих снов. Я становился чистым. Я был готов...

Вернувшись, я сел за стол. Дед уже разливал чай по большим фаянсовым кружкам. Он сел напротив, отломил кусок хлеба, медленно прожевал. Мы молчали. Тишина говорила больше слов. Дед допил свой чай, поставил кружку на стол и посмотрел на меня. Его глаза, казалось, видели не мое лицо, а что-то за моей спиной.

— Духи шепчут, внучек. Зовут, — сказал он тихо.

— Пора. Сегодня.

Я не удивился. Я и сам это знал. С того момента, как проснулся, во мне звучал тихий, настойчивый зов. Как далекий стон, ползущий над землей.

— Я тоже слышу, дед. Они собираются. Я чувствую, как они стекаются к месту силы.

Дед кивнул, его лицо оставалось непроницаемым, но в уголках глаз собрались морщинки.

— Боишься?

Я оторвал взгляд от кружки, посмотрел ему прямо в глаза. В их глубине я увидел отражение собственного страха, но также и уверенность во мне.

— Боюсь, — признался я честно.

— Но не самого ритуала. Не боли, не видений. Боюсь того, что останусь один. После…

Дед слегка улыбнулся, и эта улыбка на мгновение сделала его лицо снова молодым.

— Один не останешься, — сказал он просто.

— У тебя

У меня перехватило дыхание, к глазам подступили слезы. Я сглотнул, заставил дыхание выровняться, и коротко кивнул. Слова были не нужны.

Дед протянул через стол свою руку с узловатыми пальцами. Он накрыл своей ладонью мою руку, лежащую на столе. Его прикосновение было теплым и твердым.

— Вот и хорошо, внучек. Шаман… он должен уметь держать эмоции внутри. Если можешь держать свои — сможешь держать и духов. Будь сильным. Сегодня будем камлать. Духи примут тебя.

Мы доели завтрак неспешно, почти ритуально. Потом дед встал и не стал убирать со стола.

— Хозяйка проснется — все уберет, — сказал он с легкой усмешкой.

— Пусть привыкает.

Он вдруг прикрыл глаза, замер на секунду, потом открыл их.

— Вижу, твой помощник вернулся. Сыт и доволен.

Он подошел к окну, откинул крючок и распахнул створку. На подоконник бесшумно сел Морриг. В клюве у него болталась какая-то веточка. Он каркнул приветственно и принялся чистить перья.

— Одевайся, пора, — сказал дед.

Мы поднялись наверх. Я не стал будить Илсу, просто взял со стула заранее приготовленную одежду. Простые замшевые штаны темного цвета, простую рубаху из льна. Сверху — короткую меховую безрукавку. На ноги — замшевые высокие ботинки. Дед оделся почти так же, только его рубаха была поношенной, а на расшитой бусинами безрукавке кое-где виднелись старые латки.

Дед взял свой бубен. Он был большим, почти в полтора раза больше моего. Обод из упругой древесины кедра, обтянутый плотной кожей. На ней — выжженные, а частью нарисованными охрой знаки. Узор включал руны и карту миров: верхнего, среднего, нижнего, знаки духов-проводников, духов-хранителей. Бубен был тяжелым вовсе не от веса, а от силы, которая в нем дремала. Я взял свой. Он был существенно легче. Знаков на нем было не так много — только основные символы родовой силы, духов-хранителей и символы, которые дед нанес на него вчера вечером.

Морриг спланировал с подоконника и уселся мне на плечо. Его когти впились в мех безрукавки.

Мы вышли во двор. Дед, не оглядываясь, зашагал в обход дома, к задней калитке, ведущей прямо в лес. Я последовал за ним. Но перед самой калиткой я не удержался и обернулся. Посмотрел наверх, на окно нашей спальни.

Там, за стеклом, стояла Илса. Она уже проснулась. Створка окна была приоткрыта. Она смотрела на меня, ее лицо было бледным, глаза — огромными. Я увидел, как она судорожно, глубоко вздохнула, подняла руку и быстрым, отточенным движением начертила в воздухе перед собой знак. Что-то угловатое, с резкими линиями — обережный знак шотландских ведьм, защита и благословение в дорогу. Потом ее губы беззвучно сложились в слова: «Жду тебя…»

Я улыбнулся ей. Постарался, чтобы улыбка получилась уверенной, спокойной. Кивнул. И развернулся, чтобы войти в лес. Деревья сомкнулись за моей спиной, нас звало место силы.

Дед шел впереди неспешно, но уверенно. Он шел уверенно, по тропе, которую видел и чувствовал, а не пробился через чащу, как обычные люди. Я шел следом, стараясь ступать точно в его следы. Лес принимал нас. Молчаливый, внимательный. Я чувствовал, как за нами смыкаются ветви, как притихают птицы, как звери отступают в сторону, давая дорогу. Мы шли не одни. Вокруг, в полумраке между стволами, мелькали тени. Сопровождающие. Любопытствующие.

Мы миновали озеро. Сейчас, при дневном свете, оно казалось меньше и глубже. Вода была черной, бездонной. Я почувствовал, как из его глубины на нас устремился чей-то древний, холодный взгляд. Дух озера. Дед не остановился, лишь слегка склонил голову в сторону воды, отдавая дань уважения. Я сделал то же самое. Взгляд отступил, но ощущение наблюдения осталось.

Мы шли около часа. Солнце уже поднялось выше, пробивалось сквозь облака и голые ветви, отбрасывая на землю длинные, причудливые тени. И вот лес внезапно расступился перед поляной. Почти круглой формы, покрытая толстым, изумрудно-зеленым ковром мха. Мох был мягким, пружинистым под ногами, будто живой. По самому краю поляны, будто расставленные неведомой рукой, лежали огромные валуны, темные, поросшие лишайником. В самом центре — еще один камень, самый большой, плоский сверху, как стол. А вокруг него — три поменьше. В землю рядом с центральным камнем был воткнут шест. Толстый, крепкий, выше человеческого роста. Его украшали поблекшие от времени красные ленты, костяные и каменные подвески, пучки перьев, связки сухих трав и пушистые хвосты животных. Лисий, беличий, даже, как мне показалось, волчий. Это был образ Мирового Древа, столб, соединяющий миры.

Мы остановились у границы поляны, у самого края мшистого ковра. Дед оглянулся на меня, словно еще раз спрашивая: «Готов?» Затем шагнул на поляну и прошел к центральному камню. Я за ним. Он положил свой бубен на камень. Я последовал его примеру.

Дед повернулся ко мне. В его глазах не было ничего, кроме спокойствия и уверенности. Он шагнул ко мне, обнял. И как дед внука, и как один воин другого перед битвой. Я обнял его в ответ. Мы стояли так, может, минуту. Может, час. Время здесь, на поляне, уже текло иначе. Я понимал, что это прощание. Последнее, человеческое прощание. После него мы будем другими. Он — уходящим. Я — остающимся.

Дед отстранился. Его руки еще держали мои плечи. Он посмотрел мне в глаза, кивнул. Одним кивком сказав все: «Готов. Иди. Сядь».

Он показал на один из трех меньших камней, что стояли вокруг центрального. Я снял меховую безрукавку, аккуратно сложил ее и положил на свой камень. Потом сел на него сверху. Камень был холодным, но безрукавка смягчила холод и жесткость. Морриг, до этого молча сидевший на ветке одного из деревьев у поляны, взлетел и спикировал на верхушку шеста. Он устроился и замер, превратившись в черную, неподвижную статую с блестящими глазами.

Дед подошел к аккуратно сложенной пирамидке из сухих сучьев напротив камней. Он достал из кармана штанов обычную коробку спичек, чиркнул, поднес к сухой ветке. Огонь вспыхнул быстро, жадно, будто ждал этого момента. Дед раздул пламя, подложил еще веток. Костер разгорелся, запылал, наполняя поляну живым теплом и густым дымом.

Потом дед вернулся к центральному камню. Взглянул на меня. И сел на него. На свое место по праву. Он сидел прямо, положив руки на колени, и несколько секунд просто дышал. Глубоко, ровно. Затем он закрыл глаза. Запрокинул голову к небу. Его лицо обратилось вверх, к высоким облакам, к бесконечному куполу мира.

Он протянул руку, взял

Это был удар по самой реальности. Глухой, низкий, вибрирующий гул, который разошелся по поляне, отразился от камней по краям и вернулся обратно, усиленный тихим эхом. Потом второй удар. Третий. Ритм родился сам собой — древний, первозданный, ритм сердца земли.

И дед запел.

Голос его был хрипловатым от возраста, но в нем была такая мощь, такая беспредельная глубина, что мне показалось, будто поет не человек, а сам лес, сама земля, само озеро. Он пел на языке, которого я давно выучил. Это был язык духов, язык ветра и воды, язык костра и камня.

Монотонный, неумолимый ритм бубна, вплетенн в шепот ветра в еще голых ветвях вторил его словам.

«Духи севера, духи юга,

Духи востока, духи запада!

Придите к огню, придите к кругу,

Услышьте голос старого шамана.

Я, седой как иней на скалах,

Я, чьи кости помнят холод зим,

Зову вас, могучие предки,

Сюда, где духи глядят глазами богов.»

Я сидел, завороженный, чувствуя, как с каждым ударом бубна, с каждым словом песни, мир вокруг начинает меняться. Воздух густел, становился тягучим, как мед. Краски выцветали. По краю поляны, из-за валунов, из леса пополз и стал подниматься туман. Ссерый, плотный, мерцающий изнутри бледными огнями. Он стелился по мху, закручиваясь воронками, медленно, но неотвратимо затягивая поляну в свое кольцо.

«Смотрите: стоит он, кровь моей крови,

Прямой как молодой кедр.

Его глаза уже видели духов,

Его сердце бьётся в ритме с лесом.»

Дед повернул голову в мою сторону, не открывая глаз. Его лицо было обращено ко мне, но я знал — он видит не меня. Он видит мою душу, мой дух, ту искру, что должна была сегодня разгореться в костер.

«Духи огня, духи воды,

Духи земли, духи воздуха —

Примите его, как приняли когда-то меня.

Дайте ему зрение, чтобы видеть незримое,

Дайте ему слух, чтобы слышать безмолвие.»

Ритм бубна участился. Дед бил в него теперь чаще, резче. Дым от костра, смешиваясь с туманом, закручивался в причудливые столбы. И в этом дыму, в этом тумане, начали проявляться фигуры.

Они выходили из леса, соскальзывали с валунов, поднимались из-под мха. Духи. Их было трудно разглядеть четко — они были сгустками света и тени, движения и цвета. Одни напоминали зверей: вот мелькнула тень с оленьими рогами, вот проползла змея, вот мелькнули горящие волчьи глаза. Другие были похожи на людей, но слишком высоких, слишком тонких, с лицами, скрытыми вуалью тумана. Третьи не имели формы вовсе — это были просто вихри энергии, искры, холодные или обжигающие.

Они начали двигаться. Медленно, в такт ударам бубна, они пошли по кругу, по краю поляны, постепенно сужая круг. Хоровод. Древний, как мир, хоровод духов.

Бубен гремел все чаще и громче.

«Вот моя сила — искра от костра,

Вот моя мудрость — следы на снегу.

Я вдыхаю — и выдыхаю в него

Силу ветра, что знает все тропы.

Пусть моя рука, дрожащая от лет,

Стучит в бубен — отмеряя мгновения.

Пусть моё знание, как река,

Перетечёт в него — наполнит душу.»

В этот момент один из духов — бесформенный сгусток темной, липкой энергии вдруг вырвался из хоровода и рванулся к центру, прямо ко мне. Но он не добрался. С шеста с оглушительным, яростным карканьем, сорвалась черная молния. Морриг врезался в духа с такой силой, что тот отлетел назад, рассыпая темные клочки «тумана». Ворон не отступил. Он бил клювом в смутное «лицо» сущности, рвал когтями. Он оторвал от него кусок и проглотил. Его карканье было не птичьим криком, а боевым кличем. Дух, шипя и извиваясь, отполз назад, включился в хоровод, и растворился в толпе других. Ворон сделал круг над поляной и вернулся на свой пост на шесте. Его перья были взъерошены, глаза горели холодным зеленоватым огнем. Он был не просто птицей. Он был стражем. Моим стражем.

Так повторилось несколько раз. Какие-то духи, видимо, не желавшие перемен, пытались прорваться, нарушить ритм. И каждый раз Морриг встречал их, отбрасывал, защищая круг. Хоровод убыстрялся, фигуры мелькали все быстрее, сливаясь в сплошное, мерцающее кольцо. Песня деда набирала силу, его голос гремел, уже не хриплый, а чистый и мощный.

«Духи-медведи, духи-волки,

Духи-вОроны и духи-олени —

Признайте его голос в темноте,

Отвечайте на его зов, как отвечали мне.

Он будет слушать шёпот трав,

Он будет читать знаки на камнях,

Он будет вести диалог с грозой

И находить путь в самых тёмных снах.»

Я сидел, и во мне все кипело. Ритм бубна отдавался в висках, в груди, в каждой клетке тела. Песня проникала внутрь, перестраивая что-то во мне. Я больше не мог просто сидеть и слушать. Моя рука сама потянулась к моему бубну, лежащему рядом на камне. Я взял его. И ударил костяшками пальцев.

Звук получился тихим, неуверенным по сравнению с гулом дедова бубна. Он влился в общий ритм. Я ударил еще раз. И еще. Сначала просто пытаясь попасть в такт. Потом — ощущая этот такт всем существом. Я закрыл глаза. Запрокинул голову, как дед. И запел. Не зная заранее слов, я просто позволял звукам складываться в слова. Это говорили эмоции: страх, надежда, готовность. Мой голос окреп, нашел свою ноту и сплелся с голосом деда в странную, могущественную гармонию.

«Вот, я передаю тебе бубен —

Не дерево и кожу, а голос мира.

Вот, я передаю тебе песню —

Не слова, а ключи от врат.»

Я открыл глаза. И увидел тем зрением, что и утром, но теперь в тысячи раз острее. Я увидел нас будто со стороны.

Мы с дедом сидели на камнях, а наши глаза… они изменились. Глаза были затянуты молочно-белой, мерцающей пеленой, сквозь нее мы смотрели не на свой мир, а на другой. Мы смотрели сквозь реальность. Видели суть вещей. Видели духов, пляшущих в хороводе. Видели нити, связывающие все со всем. Видели само время, текущее вокруг нас медленной, вечной рекой.

Дед закончил свою песню, сказанной не как напев, а как заклинание, как приговор, как благословение.

«Духи, примите его под свой покров.

Духи, направляйте его шаг.

Пусть он станет мостом между мирами,

Как стал им я, и как станут те, кто придёт после.

Свершилось.

Огонь принял его тень.

Ветер запомнил его запах.

Теперь он ваш, духи.

Теперь он — шаман.»

Последний удар бубна прозвучал как удар грома. И наступила тишина. Глубокая, абсолютная. Даже треск костра стих, будто огонь замер в

И в этой тишине я услышал ответ. Он шел со всех сторон, из хоровода духов, из-за валунов, из-под земли, с неба.

«Видим…

Слышим…

Принимаем…»

Три слова. Простые. Неизбежные. Они вошли в меня и зажглись там пламенем, как три солнца.

Морриг каркнул. Он развернул крылья, и его клекот, низкий, вибрирующий, наполнил всю поляну, заставив туман содрогнуться. Это был гимн новому шаману.

Я встал. Ноги дрожали, но выдержали. Дед тоже встал. Мы стояли друг напротив друга, разделенные костром и центральным камнем. Он кивнул мне: «Теперь твоя очередь».

Мы начали обходить поляну по кругу, против часовой стрелки, навстречу хороводу духов. Дед шел впереди, я — следом. Духи не расступались. Они стояли, образуя живое, плотное кольцо. И когда дед проходил мимо, каждый из них протягивал руку, пальцы-щупальца-клубы тумана, и касался его плеча, руки, головы. Легко, почти невесомо. Это было благословение. Прощание.

А затем дотрагивались до меня…

Первый дух, похожий на человека с головой оленя, протянул ко мне руку. Его пальцы коснулись моего предплечья, и на коже остался тонкий, жгучий порез. Я сжал зубы. Шагнул дальше. Второй дух — силуэт похожий на медведя с острыми, как бритва, когтями — провел по моей спине. Я почувствовал, как ткань рубахи затрещала, вслед за этим кожу обожгло болью. Теплая кровь тут же выступила и потекла по позвоночнику вниз.

Третий. Четвертый. Пятый.

Они не причиняли боли из злобы. Это был знак. Печать. Каждый порез, каждая царапина — это был знак, отметина, подпись духа под договором. «Я тебя узнаю. Я тебя принимаю. Но помни, что моя сила может ранить». Я шел, стиснув зубы, чувствуя, как кровь стекает по рукам, плечам, спине, смешивается с потом и впитывается в ткань штанов. Каждый шаг давался все тяжелее, но я не останавливался. Я должен был пройти круг. Полный круг.

И я прошел.

Когда мы с дедом вернулись к центральным камням, я был весь в крови. Рубаха висела клочьями. Но я не чувствовал слабости. Наоборот. Каждая капля крови, отданная духам, будто разжигала во мне внутренний огонь. Я горел изнутри холодным пламенем.

Дед остановился у камней и посмотрел на центральный валун. Потом посмотрел на меня. И кивнул, указывая на центральный.

Я понял. Вздохнул. Переступил через тлеющие угли костра. И взобрался на центральный камень. Камень шамана. Я сел на него, на то самое место, где только что сидел дед. Камень был теплым от его тела, от его силы.

Дед тем временем медленно, с видимым усилием, опустился на мой камень. Он сел, выпрямил спину, положил руки на колени. Его бубен он оставил лежать на земле у подножья главного валуна.

Наступила моя очередь.

Я поднял его бубен. Он был полон эхом дедовой песни, полон энергией духов, полон моей собственной, уже настоящей силой. Я ударил. Звук был уверенным и глубоким.

И я запел. Слова рождались сами, лились из той самой глубины, куда только что опустились три солнца — «видим, слышим, принимаем». Это была песня нового шамана.

«Духи, слышу ваш шёпот в ветре,

Духи, вижу ваши глаза в огне.

Благодарю, что приняли,

За то, что пустили в круг.

Мой дед передал мне бубен и песню,

Мой дед передал мне зрение и слух.

Я стою здесь, неопытный, но готовый

Слушать ваш голос всегда.»

Я пел, и мои слова подхватывались хороводом. Духи замедлили свое движение почти остановившись, слушали. Их мерцающие формы кивали в такт. Морриг, сидя на шесте, тихо каркал, вторя мне.

«Обещаю внимать знакам —

Следу на снегу, форме облаков.

Обещаю хранить дороги

Между миром людей и миром тумана.

Я — ваш проводник, ваш голос в тиши,

Ваши руки в мире живых.

Принимаю дар и принимаю долг.

Отныне я слушаю. Отныне я служу.»

Последний аккорд бубна, тихий, как вздох, растворился в наступившей тишине. Но это была тишина наполненная согласием и признанием.

Я сидел еще некоторое время, опустив голову, закрыв глаза, стараясь уложить внутри этот новый, огромный мир, что теперь жил во мне. Потом медленно открыл глаза. Белая пелена с зрачков сошла. Я снова видел обычный лес, обычное небо, тлеющие угли костра. Но теперь я видел и другое — энергетические следы, тонкие нити, ауру. Это зрение уже никуда не денется. Оно мое и будет со мной всегда.

Я тяжело вздохнул и повернул голову к камню, где сидел дед.

Он сидел совершенно неподвижно. С прямой, даже гордой спиной. Руки лежали на коленях ладонями вверх. Глаза были закрыты. На его лице застыло выражение невероятного, глубочайшего покоя. Умиротворения. Завершенности.

У его ног, на мху, лежал мой старый бубен.

Я с трудом, превозмогая ноющую боль в порезах и страшную усталость во всем теле, слез с камня. Ноги едва держали. Я подошел к нему. Остановился в шаге. Посмотрел на его лицо. Оно казалось моложе. Все морщины разгладились. Он улыбался. Тонкой, едва заметной улыбкой человека, который наконец-то вернулся домой.

Я коснулся его плеча, еще теплого, но в этой теплоте уже не было жизни. Она была теплом угасающих углей.

— Прощай… — прошептал я, и голос мой сорвался.

— Обними за меня бабушку и погладь Ваську… Спасибо тебе.

Я еще раз глубоко вздохнул, заставив слезы остаться внутри. Шаман должен держать эмоции. Я наклонился, поднял с земли его бубен. Он был теперь невероятно тяжелым. Потом взял свой. Позвал тихо: «Морриг».

Ворон подлетел и сел мне на плечо. Я развернулся и пошел. Не оглядываясь. Уходя с поляны. Оставляя деда сидеть на его камне, в кругу духов, которые теперь были и моими духами тоже.

Я уже почти скрылся под сенью деревьев, когда не удержался. Остановился. Обернулся.

На поляне, в сумерках, которые уже сгущались, оказывается, мы камлали целый день, возле камня, где сидел дед, стояли два призрачных, светящихся изнутри силуэта. Женский и мужской. Женский — высокий, статный, с длинной косой. Мужской — высокий, крепкий. Мужской обнимал женский за плечи. И у их ног сидел огромный кот. Его глаза слабо светились двумя желтыми огнями.

Они смотрели на меня. Все трое. Вместе.

И тогда одна-единственная, предательская слеза все же выкатилась из моего глаза. Медленно скатилась по щеке, оставив на коже горячий след. Я резко отвернулся. Стиснул губы. И шагнул в темный, ждущий лес. Дорога домой была долгой и тяжелой. Каждый шаг отдавался болью в порезах, тяжестью в душе. Но я шел домой.

Я вернулся глубоким вечером. В окнах светился теплый свет. Я поднялся по ступеням крыльца, отворил дверь.

Я прошел через комнату, подошел к столу и положил на него оба бубна. Мой и дедов. Морриг спрыгнул на спинку стула.

Илса встала. Подошла ко мне. Ее глаза скользнули по моему лицу, по порванной, заскорузлой от крови рубахе.

— Чувствую, что справился, — сказала она тихо.

— Чувствую… новую силу в тебе. И большую усталость.

Я только кивнул. Потом расстегнул (вернее, порвал окончательно) остатки рубахи и сбросил их на пол. Илса ахнула. На коже немного ниже ключиц теперь был сложный узор. Похожий на татуировку, но не нарисованный. Он был отражением силы. Темно-серые, почти черные переплетающиеся линии. Руны. Это были знаки духов. Они складывались в симметричный, сложный орнамент, центром которого была точка прямо над солнечным сплетением. Печать. Знак принятия.

Илса осторожно, почти с благоговением, протянула руку и провела кончиками пальцев по линиям узора. Кожа под ее прикосновением отозвалась легким, теплым покалыванием.

— Теперь ты — хозяин… — начала она и осеклась, поправилась.

— Теперь ты — настоящий шаман.

Она не дала мне сказать ничего, просто обняла. Крепко, сильно, прижавшись щекой к моей груди, прямо к новому узору. И это объятие было лучшим лекарством от боли.

— Давай поедим, — сказала она, наконец отпуская.

— Ты устал. А завтра силы будут нужны.

Она усадила меня на стул. Принесла большую, глубокую миску с теплой водой и полотенце. Я молча омыл руки, лицо. Она протерла влажным полотенцем мою спину. Вода стала розовой. Потом Илса поставила передо мной тарелку с дымящейся картошкой, грибами, куском мяса. И для Морри тарелку, который устроился на краю стола. В его тарелке лежало мелко нарезанное свежее мясо.

Мы ужинали молча. Я ел механически, почти не чувствуя вкуса, но тело благодарно принимало пищу. Силы понемногу возвращались. Илса сидела напротив, пила чай и смотрела на меня. Ее взгляд был спокойным, принимающим.

Когда я доел, я отодвинул тарелку и посмотрел на нее.

— «Завтра на рассвете, — сказал я, и мой голос прозвучал устало и тоскливо.

— Нужно будет забрать его с поляны. И проводить… в последний путь. По-нашему. По-шамански.

Илса кивнула. Никаких лишних вопросов. Никаких сомнений.

— Конечно, я помогу.

Она посмотрела на Моррига, который дочиста выгреб мясо из тарелки и теперь дремал, нахохлившись. Я кивнул, встал из-за стола. Усталость накатывала волной, грозя снести с ног. Я поднялся в спальню и буквально свалился на кровать.

Теперь я полноценный шаман со сложным путем впереди. И первым шагом на этом пути будет прощание с тем, кто его для меня открыл. Завтра…

Россия. Прощание

Мой сон в ту ночь был путешествием. Я не просто спал, я отправился туда, куда душа шамана может уходить, пока тело отдыхает. И это было не похоже на обычный сон, где все зыбко и нелогично. Здесь все было четким, почти осязаемым, и подчинялось своим, железным законам.

Я стоял на берегу неширокой реки. Берег под ногами был усыпан мелкой, темной галькой, холодной, что хорошо ощущалось босыми ногами. Вода передо мной была абсолютно черной и абсолютно неподвижной, как полированный обсидиан. На ней не было ни ряби, ни течения. Она была идеально гладким зеркалом.

И в этом зеркале отражались звезды, висящие в высоком безлунном небе. Чужие. Они горели холодным, зеленоватым светом, располагались в непривычных местах, образовывали узоры, которых я никогда не видел. Это было небо иного мира. Мира «по ту сторону реки».

На том берегу, у самой кромки леса, горел небольшой костер. Пламя было странного, синевато-белого цвета и не давало дыма. Вокруг него, на плоских камнях, сидели трое.

Дед. Бабушка. Васька.

Я узнал их мгновенно. Дед сидел так же прямо, как и на поляне, но теперь его лицо было спокойным, без тени напряжения или усталости. Бабушка Лукерья. Она сидела, поджав под себя ноги, и что-то тихо напевала, глядя в пламя. А у ее ног, свернувшись в большой, пушистый клубок, лежал кот. Васька. Он мурлыкал, и этот знакомый звук долетал до меня через черную воду.

Дед и бабушка не разговаривали. Они просто сидели вместе, и этого было достаточно. У меня перехватило дыхание. Они опять были вместе.

И тут дед повернул голову. Повернул и посмотрел прямо на меня, через реку. Он улыбнулся, едва заметной улыбкой, полной понимания и тихой радости. Поднял руку и помахал мне. Легко, как будто говорил: «Смотри, все хорошо».

Заметив его движение, подняла голову бабушка. Она присмотрелась и на ее лице тоже расплылась улыбка. Она кивнула мне. А потом на лапы поднялся Васька. Он потянулся, выгнул спину дугой, зевнул, показав розовую пасть и острые клыки. И громко, отчетливо мяукнул. Звук был таким ясным, будто он стоял рядом.

Я стоял на своем берегу и молча смотрел на них. Не пытался звать их, перейти реку. Это было невозможно, да и не нужно. Привилегия шаманов, как говорил дед, — никогда не расставаться со своими близкими даже в посмертии. Они не уходят в небытие, как как думают обычные люди. Они становятся частью того мира, с которым шаман общается. Они — твои предки, твои советчики, твоя опора в мире духов. И теперь я видел это собственными глазами.

Что ж, я еще раз убедился, что они все вместе. Это знание немного примирило меня с действительностью. С той пустотой, что ждала меня наяву. Они не исчезли. Они просто… переехали. На другой берег.

Пока я смотрел на них, картина начала меняться. Вдалеке начал подниматься легкий, серебристый туман. Он стелился по земле, заволакивал деревья, медленно скрывал костер. Дед, бабушка и кот стали размываться, превращаясь в темные пятна в дымке. Вскоре туман сгустился, стал непроницаемой стеной. Незатянутой мороком осталась только узкая, может, в метр шириной, полоска черной воды прямо у моих ног. Зеркальная поверхность, в которой по-прежнему отражались чужие, зеленые звезды.

Я сделал шаг вперед и склонился над водой. Я ожидал увидеть свое отражение — усталое лицо, бритую голову. Но вода показала мне не себя теперешнего.

Сначала я увидел мальчишку. Лет восьми, с короткими светлыми волосиками, в выгоревшей на солнце футболке и штанах с заплаткой на колене. Он стоял, задрав голову, и с восторгом смотрел куда-то вперед. Я вспомнил этот момент. Это я, бегущий за дедом по летнему лесу, пытающийся угнаться за его длинным шагом, и

Картина сменилась. Теперь в воде был подросток, лет четырнадцати. Лицо серьезное, сосредоточенное, даже немного бледное от напряжения. В его руках был большой, отточенный нож. А перед ним, на пне, лежал только что добытый заяц. Дед стоял рядом, его рука лежала на моей (его) руке, направляя первый, неуверенный разрез. «Аккуратно. Уважай добычу, она отдала тебе свою жизнь, чтобы ты жил» — я помнил дрожь в пальцах, запах крови и хвои, и чувство огромной ответственности.

Вода дрогнула, и отражение стало сегодняшним. Я — окровавленный, в свисающей клочьями рубахе, с лицом, застывшим в выражении предельной концентрации. Я шел по кругу, и невидимые когти оставляли на коже жгучие полосы. Глаза смотрели прямо из воды в мои глаза сейчас — в них была решимость и боль, но не страх.

И наконец, последний образ. Старик. Лицо, испещренное глубокими морщинами. Он сидел у костра и что-то рассказывал. А перед ним сидел ребенок. Мальчик. Но глаза ребенка… они были моими глазами. Серыми, внимательными, впитывающими каждое слово.

Все эти «я» стояли в воде не рядом, а как будто друг за другом, в перспективе, уходя вглубь черного зеркала. Мальчик, подросток, сегодняшний шаман, старик-рассказчик. Вся моя жизнь, от начала и, видимо, до предопределенного конца, была передо мной. Видимо, это можно было считать последним подтверждением, последней печатью. Духи и другие высшие сущности не просто приняли меня. Они показали мне мое место в потоке времени. Я был звеном в цепи. Принял эстафету. И однажды передам ее дальше.

Я медленно протянул правую руку к воде. Хохломской узор здесь выглядел потускневшим, словно припыленным. Но когда мои пальцы приблизились к поверхности воды, узор шевельнулся. Легкое, едва заметное движение. И сразу же застыл.

Я дотронулся кончиками пальцев до воды. Она была холодной. Такой холодной, что бывает у родниковой воды из самых глубоких пластов земли. Я зачерпнул горстью. Поднес ладонь ко рту. И выпил ровно один глоток.

На вкус она была… никакой. Просто ледяной. Холод, который прошел по пищеводу и остановился где-то в животе. Остальную воду из ладони я вылил обратно в реку.

Все. Это была последняя точка. Ритуал принятия был завершен полностью. Я сделал все, как учил меня дед.

И в тот момент, когда я выпрямился, что-то изменилось. Сначала в ушах, а потом, кажется, и прямо внутри головы зашумело. Словно далекое эхо, доносящееся сквозь толщу воды. Словно множество голосов, говорящих одновременно, на разных языках, в разном темпе. Это был звук самого мира духов — хаотичный, пугающий. Словно испорченный граммофон — треск и шорох, но чем дольше прислушиваешься, тем яснее становятся отдельные слова и фразы.

Я стоял, погруженный в этот способ слышать мир, и вдруг увидел изменение в тумане передо мной. В одном месте, прямо над центром реки, серо-серебристая пелена слегка расползлась, истончилась. Образовалась брешь, окно. И в нем снова стало видно противоположный берег. Тот же лес, ту же кромку. Но костра и людей там уже не было.

Я медленно поднялся с корточек, на которые присел, чтобы напиться. И сделал несколько шагов вправо, чтобы встать прямо напротив этой прорехи.

На том берегу кто-то стоял.

Одинокая фигура. Высокая, чуть сутулая. Я присмотрелся внимательнее. Сердце сжалось, будто гигантская рука сдавила грудную клетку. Это был Олег. Мой напарник. Друг. Тот, кто погиб в той проклятой командировке во Владивостоке. И вот он стоит. Такой, каким я запомнил его в последний раз. Не старше, не моложе. То же усталое лицо с вечной двухдневной щетиной. Те же насмешливые глаза, которые теперь смотрели прямо на меня.

Я просто стоял и смотрел на него. А он — на меня. Вокруг тишина, наполненная гулом миров, и тяжелый, давящий ком вины, что все эти годы грыз меня изнутри. «Я мог бы… Я должен был…»

И Олег, словно почувствовав, покачал головой. Его губы шевельнулись. Я изо сконцентрировался, заставил свое восприятие настроиться на один-единственный голос — его.

— Не вини себя, не твоя вина, — донеслось до меня, тихо, как шелест сухих листьев.

Голос был его, но каким-то далеким, эхом. Он сделал паузу, его взгляд стал еще более пронзительным.

— Живи, Алекс. У тебя длинная дорога. Очень длинная. И на ней много встреч, ты нужен многим. Иди. Не оглядывайся.

И туман, будто дождавшись этих слов, снова начал двигаться. Серебристые струйки поползли с краев, затягивая «окно». Фигура Олега начала терять четкость, расплываться.

— Прощай, — успел я прошептать.

Сомневаюсь, что он услышал. И окно закрылось. Снова была лишь стена тумана и черная вода у ног.

Не скажу, что мне сразу стало легко. Рана все так же ныла в глубине души. Но что-то изменилось к лучшему. А затем раздалось громкое, недовольное карканье, такое знакомое. Из ниоткуда вылетел Морриг. Он камнем рухнул вниз и приземлился на гальку у моих босых ног, шумно хлопая крыльями. Он укоризненно посмотрел на меня своими блестящими черными глазами, еще раз каркнул — на этот раз явно со смыслом: «Хватит валандаться, пора!» и, примерившись, больно клюнул меня в голень.

Боль была настолько реальной, острой и внезапной, что я ахнул. И очнулся.

В кровати. Под теплым стеганым одеялом. В щель между неплотно задернутыми шторами уже пробивался первый свет. Рассвет.

Пора.

Я лежал, прислушиваясь к стуку сердца, к остаточным ощущениям от сна — холод, легкая боль в ноге. Мир духов отступил, но связь с ним осталась — тихий, едва уловимый фон, слой реальности, наложенный поверх обычного.

Рядом пошевелилась Илса. Она тоже не спала. Я перевел взгляд на нее. Она лежала на боку, укутанная в одеяло до подбородка, и смотрела на меня.

— Все в порядке? — тихо спросила она.

— Да, — сказал я, и мой голос прозвучал уверенно, спокойно.

— Теперь в полном.

Мы молча встали. Спустились вниз. Не спеша позавтракали. Когда за окном окончательно посветлело, мы собрались. Я надел чистую, темную рубаху и теплую безрукавку. Илса оделась практично — теплые штаны, свитер. Она взяла большой кусок грубой, небеленой холстины. Я взял бубен. Не свой новый, а старый, дедов. Теперь он был и моим тоже. Мы вышли из дома. Морриг, дремавший на коньке крыши, встрепенулся, громко каркнул и взмыл в небо, описывая над нами широкие круги.

Дорога на поляну в утренних сумерках казалась другой. Я шел по знакомой тропе, и каждый корень, каждый выступающий камень, каждый неожиданный изгиб были мне знакомы, будто я ходил здесь тысячу раз. Но теперь я

Лес вокруг молчал. Не было ни птичьего щебета, ни шороха зверей в подлеске. Это было почтительное, торжественное молчание. Лес знал, что происходит. И ждал.

Мы вышли на поляну. Костер давно потух, от него осталась лишь аккуратная кучка серой, холодной золы. Туман, что окутывал это место вчера, рассеялся без следа. В центре, на камне, сидел дед. В той же позе. Прямой, непоколебимый, как монумент. Голова была чуть склонена, глаза закрыты. Первые лучи солнца, пробивавшиеся сквозь высокие кроны лиственниц и кедров, золотили его седые волосы.

Мы остановились у края поляны, там, где начинался круг из валунов. Илса замерла, сжимая в руках сверток холста. Ее дыхание стало чуть чаще. Я почувствовал не только ее волнение, но и нечто другое. Место знакомилось с ней. Ощущало новую силу, новую энергию, которая стояла сейчас на его пороге. Энергию ведьмы из далекого Эдинбурга. Я уловил легкое напряжение в воздухе, едва уловимую «проверку». Но Илса стояла спокойно, не выказывая ни страха, ни агрессии. И через несколько секунд это невидимое напряжение рассеялось. Сила поляны успокоилась, приняла ее. Место признало.

Я сделал шаг вперед. Прошел через круг камней. Мои шаги по мху были бесшумными. Я подошел к деду. Остановился в шаге от него. Смотрел на его лицо, на эту удивительную умиротворенность.

— Мы пришли, дед. Проводить тебя, — сказал я тихо, почти шепотом.

Голос не дрогнул. Никакого ответа, конечно, не последовало. Но в утреннем воздухе что-то дрогнуло. Легкое, едва уловимое дуновение ветерка, которого секунду назад не было. Оно прошло между мной и камнем, овеяло лицо.

Я обернулся к Илсе и кивнул. Она беззвучно подошла, развернула холстину, расстелила ее на мху рядом с камнем. Мы действовали молча, с предельной осторожностью и почтением. Я встал с одной стороны, она — с другой. Вместе мы аккуратно, плавно сняли его с камня и перенесли на расстеленную ткань. Завернули. Потом я взял его на руки. Он был тяжелым, но я справился.

— Куда теперь? — спросила Илса.

— На «Говорящий Утес», — так же тихо ответил я.

— Там второе место. Древнее.

Илса кивнула. Мы пошли. Не по той тропе, что вела обратно к дому, а другой, более узкой, почти звериной, что ответвлялась вправо и вела круто вниз, к самому берегу Байкала.

«Говорящий Утес» — так его называли местные старожилы, да и в отчетах МАБРа это место фигурировало под таким названием. Это была высокая, почти вертикальная скала из темного камня, на самом берегу озера. Волны выгрызли у ее подножия небольшой, сухой грот. А в этом гроте лежала груда камней, явно сложенная руками, и… старая. Забытое всеми, кроме духов и шаманов, место упокоения. Здесь хоронили тех, кто ушел особым путем. Здесь земля и камень помнили.

Я положил завернутое тело деда на землю у входа. Илса отошла в сторону, давая мне пространство. Я вошел в грот, взял лопату. Потом выбрал место, где земля была мягче, и начал копать.

Работа была монотонной, тяжелой физически. Лопата глухо стучала о камни, земля поддавалась неохотно, перемешанная с галькой и корнями. Но я копал, не останавливаясь, отмеряя нужную глубину. Когда яма была готова, мы с Илсой бережно спустили в нее завернутое тело. Уложили его на бок, в позе спящего. Головой к скале, ногами к озеру. По шаманскому обычаю — чтобы душа, пробудившись, могла легко выбраться и без помех отправиться в свой последний путь.

Я не стал засыпать тело землей. Вместо этого я завалил яму камнями. Сначала самыми большими, плоскими, что лежали вокруг. Потом мельче. Это было создание каменного кургана, каирна. Камни ложились друг на друга с глухим стуком. Постепенно тело скрылось из виду, и на его месте выросла небольшая прочная пирамидка из темного камня. Надежная защита от зверей и непогоды.

Когда последний камень лег на место, я выпрямился. Спина ныла от напряжения, руки были в царапинах. Я вытер лоб рукавом, взял бубен, который прислонил к стене грота. Вышел из-под скалы и встал у входа.

Я закрыл глаза, чтобы лучше увидеть иной мир. Я почувствовал под ногами твердь камня, услышал шелест воды, крик чайки вдали. И ударил в бубен.

Не очень громко, звать духов было не нужно. Они и так были рядом и наблюдали. Нужен был ритм. Я начал говорить.

«Ты уходишь по тропе предков,

А я остаюсь здесь у огня.

Благодарю за каждое слово, за каждый знак,

За науку слушать молчание и говорить с ветром.

Твоя сила теперь — моя сила,

Твоя память теперь — моя память.

Обещаю: буду держать бубен твёрдо,

Буду хранить дороги, что ты мне показал.

Не забуду, из какого корня я вырос,

Не забуду, чьим голосом должен говорить.

Духи предков, примите его в свой круг.

Он идёт к вам с честью прожитых зим,

С чистой душой и выполненным долгом.

Я стал тем, кем он был.

Огонь большого костра теперь мой огонь.

Его песня теперь моя песня.

Его долг теперь мой долг.

Иди с миром.

Я здесь.

Я помню.

Я служу.»

Я опустил бубен. Последний, тихий звук завис в воздухе, смешался с шумом прибоя и тихо затих. Теперь все. Обряд завершен.

Я повернулся к Илсе. Она стояла в нескольких шагах, глядя на каменный курган в гроте, и беззвучно шептала что-то. На своем языке, на языке своих кельтских предков и ведьмовских заклинаний. Ее пальцы выписывали в воздухе сложный знак. Закончив, она поклонилась. Потом подняла на меня взгляд.

— Теперь все, — прошептала она.

Можно жить дальше.

Мы постояли, обнявшись, еще несколько минут, просто глядя на каменную пирамиду, на сверкающее озеро, на небо, которое стало уже чистым и голубым. Затем, без слов, развернулись и пошли обратно по тропе, к дому.

Дома предстояло сделать последние формальности. Сообщить в региональный отдел МАБРа, что я прошел инициацию и стал полноценным носителем силы. Все остальное — оформление смерти деда, необходимые документы и внесение в реестры, они сделают сами.

А у нас с Илсой была примерно неделя. Неделя тишины. Неделя, чтобы немного привыкнуть к новой жизни, к этому дому, который теперь был только нашим, к новым

Я знал, что это затишье — передышка. Что скоро придет вызов. Или из МАБРа, или из того мира, который чувствует нового шамана и начинает подкидывать ему задачи. Но это будет потом.

Длинный путь только начинался. Но я был к нему готов. Как никогда.

10

Вот и всё. Кажется, я написал всё, что хотел. Всю эту историю — до момента как я стал тем, кем должен был стать. Если кто-то это читает, значит, никто из МАБР ещё не добрался до этого черновика в облаке и не стёр его к чертям, сославшись на «секретность оперативных данных». Возможно, когда-нибудь я переработаю это в настоящую книгу. Но пока — хватит. Жизнь, о которой я тут писал, никуда не делась. Она продолжается. Вот, например, что было неделю назад.

Прошло уже больше двух месяцев с того утра на «Говорящем Утесе». Лето на Байкале — вещь обманчивая. Днём может припекать так, что кажется, будто озеро вот-вот закипит, а ночью с воды налетает такой холодный ветер, что хочется снова влезть в зимнюю куртку. Мы с Илсой так и живем — в режиме вечного перепада температур. Она, кстати, переносит сибирскую погоду с удивительным спокойствием. Говорит, что после вечных туманов и промозглых ветров Эдинбурга это совсем не плохо.

Я потихоньку вхожу в ритм. Не в ритм работы в региональном отделении МАБРа, с этим как раз всё было привычно, а в ритм шамана. Настоящего, а не «оперативника с дополнительными возможностями». Это оказалось… не так сложно, как я боялся. Знания, переданные дедом, лежат где-то глубоко, и в нужный момент просто всплывают. Как будто я вспоминаю по команде. Поговорить с духом ручья за домом? Пожалуйста — вот слова, вот жест, вот что нужно положить в воду в качестве дара. Почему-то кусочек сахара и три сосновые иголки. Работает. Чувствую, что в определённом месте в лесу возникла «пробоина», и вокруг нее собирается всякая нечисть? Иду, сажусь, разговариваю с местными духами-хозяевами, помогаю им «залатать» это место. И делается это правильными словами. Становится легче.

Узоры на руке, кстати, стали реже шевелиться. Видимо, потому что я сам стал источником похожей силы и на меня можно не отвлекаться. Но иногда, если я был невнимателен или устал, узор исправно предупреждает о чём-то мелком.

Морриг окончательно переквалифицировался в моего первого помощника и домашнего хулигана. Он гоняет чаек, дразнит соседского кота, но когда охотится, то приносит и ему лакомый кусочек. А мне периодически приносит в подарок какие-нибудь странные находки: блестящую пробку, ржавый гвоздь, однажды — почти целую, но сильно потрёпанную рыбацкую блесну. И главное на всем этом мусоре действительно есть остаточные следы силы. Потом мы вместе отправляемся туда, где он это нашел. Но пока я сам не нашел владельца этого мусора…

Илса осваивает сибирскую кухню, научилась печь блины и ведет тихие беседы с окрестными духами и прочей «нечистью». Местные жители прознали, что в доме у шамана поселилась новая ведьма, и уже «протоптали тропинку», приходя к ней с разными мелкими проблемами. И, судя по всему, пребывают от неё в полном восторге.

Я не успел начать скучать по работе. Звонок раздался утром, когда я как раз пытался объяснить Илсе, что щи — это не суп, а состояние души.

— Рыбаки на северном берегу, в районе бухты Песчаной, нашли «артефакт неясного назначения и потенциальной опасности». Так в протоколе вызова. Уровень угрозы предварительно оценён как «низкий, но стабильно странный», — сообщил мне диспетчер службы, когда я ответил.

— «Стабильно странный» — это как? — уточнил я, чувствуя, как уголки губ сами тянутся в улыбку.

— По их словам, предмет заставляет людей говорить правду. Без остановки. И без такта.

Я задумался на секунду.

— И много они там уже наговорили?

— Достаточно… Один из них, некий «местный олигарх», признался в крупных хищениях из госбюджета. А второй, его друган, подробно описал все свои тайные симпатии к его жене, начиная с её привычек и заканчивая… э-э-э… её новым загаром. Обстановка накалена. Нужно съездить, изъять источник воздействия, пока они друг друга в озере не утопили и свидетелей туда же не сбросили…

— Понял. Буду на месте через два часа.

— И Алекс… Будь осторожен. Не задавай им вопросов. Мало ли что.

Я положил трубку. Илса смотрела на меня с интересом, перестав помешивать своё варево.

— Вызов?

— Вызов. «Рыбаки» нашли какую-то штуку, которая вынуждает их быть честными. Слишком честными.

Илса фыркнула.

— О, ужас. Для некоторых это смертельнее, чем порча. Поедешь один?

— Да, это рядом. Моррига возьму на подмогу.

Я собрался быстро: простая одежда, контейнер для находки и, конечно, бубен. На всякий случай. Морриг, услышав шум, слетел с конька крыши и уселся мне на плечо, тяжелый и важный.

Дорога до бухты Песчаной на нашем джипе заняла чуть больше полутора часов. Места красивые: сосны, скалы, изумрудная вода. Но я ехал не как турист. Чем ближе к цели, тем больше прислушивался к окружающему пространству.

Припарковался в отдалении, у начала тропы к рыбацкому месту. Морриг взмыл в небо, чтобы осмотреть местность сверху. Я пошёл пешком. Буквально через сотню метров почувствовал. Это было похоже на лёгкий, назойливый звон в ушах, но не звуковой, а ментальный. Как будто кто-то рядом непрестанно бубнит, но слова разобрать нельзя. Эффект «радиопомех». Моя правая рука отреагировала лёгким зудом.

Место, где сидели рыбаки представляло собой ряд небольших аккуратных бревенчатых «домиков», окруженных ненавязчивым природным «дизайном» в виде хвойников, камней и кустарника. Место было посещаемым теми, у кого были деньги.

У потухшего костра сидели трое мужчин. Один, седой, лет пятидесяти, с лицом, бледным от переживаний, другой, помоложе, смотрел в землю с таким видом, будто хотел в неё провалиться. Третий, самый старший, с седой щетиной и военной выправкой, сидел молча с прямой спиной и зорко смотрел по сторонам.

Рядом с ними на большом облагороженном в столик пне лежал «артефакт».

Я ожидал чего угодно: старинную печать, зеркальце, странный камень. Но это было… обычное, сильно потрёпанная и поцарапанная алюминиевая туристическая тарелка. Совершенно невзрачная. Если бы не тот самый «звон», который от нее исходил, я бы прошёл мимо, приняв за хлам.

— Здравствуйте, — сказал я, останавливаясь на почтительном расстоянии.

— Меня прислали из… э-э-э… специальной службы по аномальным находкам. Алекс.

Седой мужик с бледным лицом мрачно кивнул.

— Забирай

— Расскажите, что произошло, — попросил я, приближаясь и доставая из рюкзака сканер-анализатор.

Прибор сразу запищал, показывая слабые, но хаотичные выбросы пси-энергии.

История была проста. Приехали развеяться… Девочки, банька, рыбу половить. Все, вроде бы, — «свои». Рыбачили на глубине, сеть за что-то зацепилась. Вытащили — а там, кроме рыбы, это блюдце. Сразу не выбросили, оставили ради смеха. И понеслась. Сначала просто стало как-то неловко молчать. Потом один не выдержал и заявил, что на приеме, который устроил другой, икра была тухлой, потому что он жадина. А потом… Потом пошли признания более личного и финансового свойства. Тогда то, они всем скопом решили, что с ними что-то не так, и по цепочке, добрались до МАБРа.

— И оно не просто правду говорить заставляет, — мрачно добавил олигарх, не поднимая глаз.

— Оно как будто вытаскивает на свет божий самое сокровенное, о чём и думать-то стыдно. И остановиться нельзя. Словно прорвало.

Я наклонился над блюдцем, не прикасаясь к нему. Сканер показывал древний, простой, но на удивление живой «поток» энергии. Похоже на «печать откровения» или «зерцало исповеди» — артефакты, которые использовались в старину для очищения души, но явно не для рыбацких посиделок. Кто-то, утопил его в озере в очень нужном месте...

— Я его заберу, — сказал я.

— Оно не опасно в привычном смысле, но… социально разрушительно.

В этот момент с небес камнем рухнул Морриг. Он приземлился прямо рядом с блюдцем, с любопытством склонил набок голову и… каркнул. Громко и чётко.

И произошло нечто удивительное. Пси-фон, исходящий от артефакта, на секунду исказился, будто захлебнулся. Рыбаки синхронно ахнули. Видимо, эффект «правдоговорения» на секунду прервался. Морриг, довольный произведённым эффектом, гордо выпрямился и посмотрел на меня, словно говоря: «Вот видишь? Без меня никуда».

— Спасибо, — сказал я, аккуратно беря блюдце и помещая его в контейнер из чёрного пластика.

Крышка заглушила «звон» окончательно. Вокруг стало легче дышать. Давление спало.

«Рыбаки» выдохнули с таким облегчением, будто их только что помиловали.

— И что это было? — спросил второй, с надеждой глядя на контейнер.

— Магический артефакт, — честно ответил я.

— Довольно старый. Вызывает состояние принудительной искренности. Технически, вреда здоровью не наносит.

— Да мне после такого здоровье здоровья вагон понадобится… — простонал он, и добавил тише, — если посадят.

— Не переживайте, — успокоил я их сквозь зубы, заполняя бланк изъятия.

— Эффект обратимый и полностью прекращается при удалении источника. Все ваши… откровения… были следствием воздействия. Как опьянение.

Я погрузил контейнер в рюкзак и отправился обратно к машине. Морриг уселся на пассажирское сиденье с видом полководца, вернувшегося с триумфом.

Дальше была бюрократия. Отвез контейнер в офис МАБР в Иркутске. Сдал под расписку. На вопрос кладовщика, мол, что за ерунду привез, ответил: «Блюдце правды. Не ронять, не открывать и не устраивать рядом съемок на камеру». Тот посмотрел на меня как на сумасшедшего, вздохнул и унёс артефакт в глубину хранилища.

Я ехал обратно в Листвянку по вечерней дороге, и размышлял. Вот она, моя новая реальность. Спасение «сильных мира сего» от последствий их же вынужденной честности. Как жизненно… и мерзко. Помните, я еще в самом начале говорил, что «все что касается магии — это грязная работа». Но, все же, чаще приходится выручать из передряг обычных людей.

«Работа в МАБР закончена», — думал я, когда летел в самолете на Байкал. Скорее всего. Если я — шаман, мне надо сидеть у костра и камлать. Как бы не так. Работа не закончилась. Она — все та же. И, судя по всему, скучать нам с Илсой не дадут.

Джип, наконец, свернул на знакомую грунтовку, ведущую к нашему дому. Уже стемнело, в доме светились окна. Я заглушил двигатель, вышел. Воздух пахло дымком из трубы, полынью и озером.

Морриг вылетел из машины и устремился куда-то к соседу, видимо проведать их кота. А я пошел к дому. Из открытого окна кухни доносился голос Илсы. Она что-то напевала. Не на гэльском, а на русском, под какой-то собственный, весёлый мотив, отдалённо напоминающий и шотландскую джигу, и частушки. И слова были… магическим наговором. В прямом смысле. Я замер у крыльца, слушая.

«Из туманных земель, где вереск растёт,

Я в далекий край прилетела и дом обрела!

Хей, дом, встречай ведьму, что к тебе пришла!

Дай нам тепла в печи и света свечи,

Чтоб любовь, как кошка, мурлыкала в сердцах!

Заклинаю я солью, заклинаю я мёдом,

Чтоб достаток водился и не трогал нас голод.

Чтоб вода из колодца была как виски,

А Морриг не таскал у соседей сосиски!

И пусть духи хранят моего шамана,

А я всегда встречу его с пирогами!»

Я стоял и слушал, и глупая, широкая улыбка сама расползалась по моему лицу. От этой нелепой рифмы, теплоты и совершенной, абсолютной правильности момента.

Я толкнул дверь, вошёл в дом. В кухне пахло жареным луком, свежим хлебом и травами. Илса стояла у стола, раскатывая тесто, и на секунду замерла, увидев меня.

— Ну что? Спас мир от избытка честности? — спросила она, и в её глазах играли смешинки.

— Мир спасён, — торжественно ответил я.

— Блюдце изъято. А что это у тебя? Пироги?

— Пытаюсь. По рецепту твоей бабушки, который ты мне вчера показывал. С капустой и яйцом. А ты слышал мою песню?

— Каждое слово. Особенно про сосиски. Морриг оценит.

— Он уже оценил, — фыркнула Илса.

Она кивнула на подоконник, на котором уже сидел ворон. В клюве он держал… не сосиску конечно, но вяленую рыбу, которую сушил на дворе сосед.

Я рассмеялся, снял куртку и подошёл к ней. Обнял сзади, прижался подбородком к её макушке.

— Всё в порядке? — тихо спросила она, уже серьёзно.

— Всё в порядке, — ответил я, и это была чистая правда.

— Всё на своих местах.

Так пока и закончу эту историю. наверное, Тихим вечером на кухне, запахом пирогов и смешной ведьминской песней. Я стал шаманом. У меня есть дом у озера. Рядом — женщина, которая поёт заговоры и не боится ни нечисти, ни сибирских морозов. Есть ворон, который считает себя главным подарком в нашей жизни. И есть работа, которая, кажется, никогда не закончится, потому что мир полон странных, смешных и опасных чудес. И мы в МАБР должны сделать так, чтобы они не мешали людям просто жить.