Собственноручно

Глава 1

Я, граждане, человек культурный. Двадцать лет доцентом. И я вам прямо скажу: порядок в аудитории должен быть.

Порядок у нас такой. Заходит студент, кладёт телефон в коробку на столе, получает листок в клеточку и садится думать. Коробка обыкновенная, из-под печенья. Я её сам принёс, как мероприятие. На той неделе, правда, отобрал у одного умную колонку, а это был термос. Ну, полежал термос. Тоже мероприятие.

Аспирант у нас есть, Куликов. Ходит в одной галоше, вторую, говорит, в трамвае оставил, ещё в марте. Так он говорит: педагогика, товарищ доцент, сто лет человека к будущему готовила. И будущее пришло. Я говорю: куда пришло? В деканат не заходило, я бы видел. А его, говорит, попросили телефон выключить и в коробку положить.

Ну и положило. Пускай посидит, в порядке общей очереди, как все.

В Америке имеется учебное заведение, Дартмутский колледж. И там проректор, фамилия, извиняюсь, заграничная: Шнелл. Сантьяго Шнелл. И этот проректор возьми да предложи: давайте, мол, различать, что студент понимает сам, а что может сделать с этим, как его, искусственным интеллектом.

Предложение опасное. Выходит, по хорошей работе нельзя сказать, образованный человек или нет. А работа-то проверена. И оценка стоит, и диплом в типографии отпечатан, я сам за краску расписывался.

А сам проректор тексты свои с этой программой готовит. Есть такая машинка, Панграм называется, или Панграмма. Куликов говорит: Панорама. Врёт. Пропустили через неё статью Шнелла, она пишет: сто процентов, дескать, машинное. Шнелл объясняет: идеи, мол, мои, решения мои, а программа только с изложением помогает. Пропустили объяснение: и оно машинное. Это всё в ихней газете было, «Дартмут» называется.

Одна машина ему выражаться помогает, другая на него пишет, чтоб читатели сомневались, а которая из них Панграмма, я так и не разобрал. Куликов говорит: обе. Ну, обе. А мысль его к делу не подшита. Лежит отдельно, как приложение номер два.

Тут все набросились: кто сколько написал, кто что утаил, кого за это... Для этого комиссии есть. Сядем, посидим и вынесем. А Куликов в коридоре спрашивает: а на вопрос, что мы вообще считали образованием, комиссия у вас имеется? Нет, говорю. По штатному расписанию не предусмотрено.

Галошу, кстати, потом нашли, но не его, а завхоза, и тот теперь ходит в трёх.

Проректор про машину не всякий раз докладывал. И двадцать пятого сентября он за это извинился. Теперь введём сноску. Форму утвердим, в графе пятой: участвовала ли программа. И порядок.

Мне скажут: а что умеет человек, который под этой бумагой расписался? А я отвечу: не по моей линии.

Написал студент хорошую работу, значит, понимает. Как в гардеробе: номерок сдал, значит, пальто было. Хотя у нас в гардеробе номерки с прошлого года не выдают, вешают так, и как гардеробщица потом разбирает, чьё, я не знаю. Может, по запаху. Ну и вот.

Раньше как: есть бумажка, значит, есть при ней и человек. А теперь бумажка есть, а человека я не видел. Может, и был. Прилагался.

Вот Гусев с четвёртого ряда переписал мне чужое от руки, аккуратно, ни одной запятой не потревожил. Я ему пятёрку: почерк с нажимом, и мать у него в бухгалтерии. А другой, нахал, с машиной чего-то колупался, потом ещё и машине не поверил, ошибку у неё нашёл, зачеркнул и своё написал. Я ему двойку: телефон был не в коробке, и зачёркивать не положено. Куликов потом говорит: а Гусев у вас копирка. Какая копирка, говорю, я рядом стоял, собственноручно писал, происхождение чистое. А у второго, говорит, как раз и началось то, ради чего учатся. Чего у него началось, я спрашивать не стал.

Куликов говорит: трещит. Что трещит? Наука, говорит, ваша педагогическая: про человека знать претендует, а сама только бумажку глядеть наловчилась, человек же при бумажке шёл довеском. Я говорю: наука у нас казённая, трещать не может. А чтоб наука сама себя проверяла, это надо время и комнату. Студента проверить: сорок минут и коробка из-под печенья. Оно и приятнее.

Когда студент списал, это понятно, это выговор. А когда сам экзамен показывает не то, что ему поручили, это кому выговор? История служебно неудобная. Тут думать надо тем, которые дисциплину преподают. То есть мне. Я думал, потом завхоз пришёл насчёт галоши.

Есть ещё такая наука. Эзоагностика Реальности, а короче ЭР, как ЖЭК, только про голову. Адекватный, это у них который видит, чего на самом деле надо, и знает, где у него знание кончается: тут ещё галоша, а тут уже лужа. А переменились условия, он и голову переставляет, как часы.

А невежество, это когда сам у своих же знаний в рабстве. Как соседка у кухни: сама с тремя кастрюлями, а нового никого не пускает. Я говорю: у нас это называется профессор. Он говорит: вот именно. И диплом от этого не спасает, диплом сам может быть частью укреплений. Я ему говорю: молодой человек, у меня два диплома. Он поглядел и ничего не сказал. Наверно, позавидовал.

Машина эта, значит, условия поменяла. Написал, и ладно, а думал ли, чёрт его знает. А Куликов своё: раз условия поменялись, надо заново разобраться, об чём теперь бумажка говорит, насколько ей верить и в какую погоду. И чего мы вообще в студенте растить собираемся. А я, промежду прочим, двадцать лет ращу. Чего, не спрашивайте, всё в отчётах.

А по-моему, надо просто восстановить обстановку. Программу убрать. Листок выдать. И чтоб тихо. На экзамене оно и правильно: надо же знать, думает человек сам или ему нашёптывают.

Но Куликов не отстаёт: а если этим весь ваш ответ и кончается? Тогда, говорит, вы его к жизни готовите, а жизнь в коробке лежит. Ну и что? На экзамене он справился. Нового у нас на экзамене не бывает, я за этим слежу.

Он ещё говорил: одно дело проверить человека без телефона, а другое дело объявить, что без телефона он и есть настоящий. Я в протокол записал: «без телефона настоящий, полезно». Одно дело вышло, и хорошее.

Ну, а будущая работа у студента, выходит, вся методически неправильная. Терапевт у меня в поликлинике тоже в телефон смотрит, что назначать. Лечит, а методики не знает.

На комиссии Куликов спрашивает: вы, товарищ доцент, чего бережёте? Чтоб человек с жизнью управлялся, какая она теперь стала, или... Тут чайник засвистел, и я пошёл снимать. Коробку, надо думать. И место своё у окна, где сидеть удобно и где я всегда прав, потому что по должности обязан. А крышку завхоз унёс, ему под галоши.

Профессии, которые будут, угадывать, говорит аспирант, никто не требует. Просят только, чтоб вчерашнее в студента не запихивали. Дальше он говорил быстро, я записывал столбиком, а столбик у меня с прошлой комиссии, так что теперь в нём подряд: «заметить, что способ не работает», «трубу на третьем этаже», «тогда задачу переделать, а не студента», «Сидорову стул», «в незнакомом самому разобраться», и ещё про готовое решение, что его проверять надо. Это я зачеркнул: у нас решения из деканата приходят, их не проверяют. А последнее не записал, потому что там как раз надо было без готового ответа посидеть. Я и посидел. Минуты полторы. Потом позвонили из деканата.

Петухов у нас с третьего курса, программу эту обожает, всех ею агитирует. Раньше за него учебник думал, а он при нём сидел, как пень. Теперь за него программа думает, уверенно так, быстрее меня, а он при ней сидит всё тем же пнём, только восторженным. На третьей парте, у батареи, а батарея у нас чугунная, ещё с той власти, на ней Петухов инициалы выцарапал.

Куликов говорит: запретить-то можно, только это как галошу запретить, лужа останется. Я говорю: у нас либо приказ, либо выговор, третьего не выдают. А он: надо глядеть, держит человек вопрос или роняет. Я говорю: у нас пол крашеный, не разобьётся. Он на это: и чтоб отличал, чего знает, а чего ему кажется. Дальше он ещё перечислял, но Петухов телефон уронил, и я сбился. Что-то про то, что решение с рук не берут, а глядят, на чём стоит. А что из него потом выйдет, это он мне уже с лестницы. Петухова спросишь, он в телефон, и глядит на меня, будто это я ему что-то должен.

Тут я вышел покурить, а вернулся, они уже про преподавателя: а сам-то он это умеет? И научить может? Сидоров даже встал, а Сидоров всегда встаёт, у него стул такой. Оживились, одним словом.

Про проректора спорить приятно: он далеко, и извинился уже. Мы его у себя на кафедре два раза уволили, для порядка, и протокол подписали. А Куликов на днях сказал вещь тревожную, я даже чай поставил. Машина, говорит, не его проверяла, а которые с коробкой, которые сами привыкли всех проверять. Я говорю: у меня одна коробка, и та без крышки. Он галошей шаркнул и ушёл. Я на всякий случай коробку в шкаф убрал и ключ завхозу не дал.

Меня двадцать лет один вопрос спрашивают: как узнать, что студент сам, а не с готового. Ответ у меня готовый, в папке, ещё при прежнем завхозе проверенный, с печатью: коробка. Аспирант говорит: а вы, товарищ доцент, сами-то не с готового? И не вчерашний ли он у вас, ответ? Тут у него лекция, а у меня чай.

Докладную потом писал, две страницы, всё про термос. А печенье кончилось.