Лора Манель

Пять замерзших сердец

Эпилог

Лора Манель

Посвящается родителям и детям, которые живут в каждом из нас.

И нашим семьям, сколь бы несовершенными они ни были

Laure Manel

Cinq coeurs en sursis

. ООО «Издательство Азбука», 2026

КоЛибри Fiction

Дорогой дневник!

Как же давно мы не общались… Судя по последней исписанной странице, я не писала с 17 октября. Ты наверняка решил, что я тебя забросила. Вообще-то, я и сама так думала. Не то чтобы мне нечем было поделиться, просто не хотелось описывать, как я живу и что делала. Ничего не хотелось. Глупость несусветная: мне ведь нравится рассказывать тебе (ну и себе самой, что правда, то правда) о том, что происходит в коллеже и дома, даже если иногда не происходит ничего интересного (или интересного для меня)… Часто все крутится вокруг одного и того же… Преподы – жалкие типы, родители не лучше, Флориан меня бесит, отношения с подружками (только представь – Лиза курит!!!), переглядки с Натаном… Короче, ничего нового. Не было ничего до сегодняшнего дня.

Вот я и решила довериться тебе, моему бумажному наперснику…

Только тебе я могу рассказать все.

Сегодня маму вызвали в комиссариат. Можешь себе представить?! Жалко, что я не мышонок и не могла подсмотреть и подслушать. Моя мать и полиция несовместимы. Она ведь вся из себя светская дама. Хорошо образованная, идеально воспитанная. Сама элегантность на высоких каблуках. А ее допрашивают в отделении полиции! Неувязочка… ЭТО НЕНОРМАЛЬНО.

Ну ладно, хватит… Она в любом случае не при делах, раз вернулась домой как ни в чем не бывало. Была в норме, не дергалась. А случилось вот что: исчезла одна женщина, занимавшаяся вместе с ней йогой (да-да, не удивляйся, Ма в начале года решила, что это будет полезно, как будто у нее мало других увлечений!). Ну так вот, они решили задать маме несколько вопросов, ведь та женщина пропала во вторник, после того как они обе потренировались. Думаю, допросили всех. Короче… Пока ничего страшного не стряслось – для мамы ничего. Наверное, ее спрашивали, не заметила ли она что-нибудь странное, может, кто-то незнакомый ошивался поблизости или имелся случайный свидетель, но она никого не видела. Ушла сразу после тренировки и поехала прямо домой. Как обычно. Потом, как всегда по вторникам во второй половине дня, отправилась в бассейн со своей лучшей подругой Джессикой. Только по вторникам она не забирает Флориана из школы (это делает Мартина). Я была у Лизы, готовилась к докладу и вернулась незадолго до семи. Мама готовила ужин. Сам видишь: рассказывать вроде нечего, и все-таки не каждый день твою мать вызывают в полицию.

Марк

Во вторник пропала одна женщина, которая занималась йогой вместе с Катрин. В четверг об этом написала La Charente libre, призвав всех, у кого есть информация, связаться с полицией. Катрин, как и других женщин, вчера допросили. Сначала она удивилась. Ей позвонили и попросили явиться в комиссариат «по делу, имеющему к ней отношение». Она быстро сообразила, что это наверняка связано с исчезновением ее коллеги по йоге, явилась в указанное время и ответила на вопросы.

Если верить газетному снимку, пропавшая Беатрис Лансье была хороша собой. Катрин плохо ее знала, потому что начала тренироваться только в первых числах января.

Я спрашиваю себя, что произошло с матерью троих детей, словно бы растворившейся в воздухе. По местному ТВ‐каналу показали ее мужа. Он заявил, что она бы никогда не ушла из дома, никого не предупредив, оставив детей, что она вела упорядоченную жизнь и не могла, никак не могла завести роман, забыв обо всем на свете… Беатрис Лансье во многом похожа на Катрин Дюпюи: родилась в зажиточной семье, замужем, хорошо обеспечена, домохозяйка. Провожу себе эту параллель – возможно, слишком поспешную – и сразу спрашиваю себя, что чувствовал бы на месте ее мужа. Тошнотворный ужас, усиливающийся от часа к часу. Жива его жена или мертва? Ее похитили, удерживают насильно? Несчастного случая точно не было: ее велосипед остался у спортзала. Может, ей не повезло встретиться с каким-нибудь мерзавцем? Что, если бы такое произошло с Катрин? Вопросы, вопросы, вопросы… От этой истории впору лишиться рассудка! Я никак не могу собраться с мыслями, меня одолевает дурное предчувствие. Катрин держится спокойнее, хотя речь идет о ее знакомой… «Мы просто вместе занимались йогой…» – уточняет она. Кэт не согласна с мужем Беатрис и склоняется к идее добровольного бегства, романтической эскапады с мужчиной, безумной влюбленности.

– Она вернется, не сомневайся, – уверяет меня жена.

– Если верить мужу Катрин, это совсем не в ее характере. Она не могла бросить детей. Не зря полицейские называют ее исчезновение тревожным.

– Говорю тебе, она вернется, просто… взяла паузу… Женщина не смогла бы бросить детей.

– Ты оптимистка…

– А ты до смешного наивен, дорогой: у каждого из нас свой тайный сад, и большой беды в этом нет.

Я посмотрел на Катрин и вдруг подумал: «Интересно, а твой сад… велик или мал? Насколько хорошо мы с тобой знаем друг друга после всех этих лет совместной жизни? Может ли взгляд скрывать неведомый мир?» Я хорошо знаю Катрин. Так мне кажется. Ее слова не оставили меня равнодушным. Она произнесла их осознанно? Это было послание? Попытка растревожить мое любопытство? Дать понять, что я не весь ее мир? Заставить ревновать? Поди знай, это же Катрин… Она переменчива: то хвалит, то ругает, непостоянство ее настроения порой сводит с ума… Но я люблю эту женщину вот уже восемнадцать лет.

Марк

Беатрис Лансье была убита! Безумие какое-то… Об этом сообщили в утреннем выпуске газеты и в новостях регионального телевидения. Вчера мужчина, гулявший у болот Тасдона 1, нашел ее тело. Не понимаю, как это возможно! Уже возникла паника: неужели в окрестностях Ла-Рошели появился маньяк?! Бродит, выискивает очередную жертву. Почему он напал именно на нее? У обычной женщины не могло быть врага, желавшего ей смерти! Вдруг она стала жертвой психа, оказалась не в то время не в том месте и погибла случайно? Подобное могло случиться и с Катрин… Беатрис нанесли несколько ударов ножом: убийца был в ярости. Я с трудом могу вообразить подобную жестокость. Как мыслит

На этот раз Катрин разделяет мои чувства. Мы вместе смотрели выпуск новостей, и я заметил, какое ошеломленное у нее лицо. «Теперь видишь, романтическое приключение ни при чем… – сказал я и хотел добавить: “Больше напоминает фильм ужасов…”, но ограничился фразой: – Ты могла бы оказаться на ее месте», – и посоветовал не ходить на йогу в следующий вторник. Она молча кивнула, слишком потрясенная, чтобы спорить, но наверняка подумала: «Да, могла бы…»

Дети вернулись от бабушки Жозетты, и мы выключили телевизор: я не мог допустить, чтобы они услышали гнусную новость. К сожалению, теща, не успев переступить порог, вскричала: «Вот ведь ужас! Бедняжка!» Я бросил на нее выразительный взгляд: Анаис и Флориану незачем слушать подобные разговоры, мы с Катрин всеми способами стараемся защитить их от ужасов окружающего мира, в котором полно черных душ… Они дети, Флориан совсем малыш, и я не хочу, чтобы он слишком рано узнал, на что способны некоторые… особи (назвать их людьми язык не поворачивается!).

Анаис

Понедельник, 26 февраля 2001 г.: разбудите меня от этого кошмара

Сегодняшнее утро сначала ничем не отличалось от всех предыдущих: я встала, приняла душ и пошла завтракать. Папа пил кофе и читал газету, мама отхлебывала мелкими глоточками чай и слушала «Радио Классик» (не слишком громко, чтобы папа не злился). Фло еще спал в своей комнате: в начальной школе занятия начинаются в 9:00. Утро как утро. Папа – в костюме, мама – в своих мыслях. Сейчас она скажет мне: «Поторапливайся, а то опоздаешь…» Ей это не грозит, она мама-домохозяйка. Короче, вот такая была диспозиция. Теперь я вспоминаю это как фотографию. Внимание, смотрим в объектив, щелк. Семья Дюпюи почти в полном составе готова начать новый день. Отец сейчас наденет пиджак, возьмет портфель, сядет в машину и уедет. Мать уберет со стола, сметет крошки, велит дочери-подростку не тянуть время (я же говорила!) и практически выпихнет ее на улицу, а потом пойдет будить свое сокровище – семилетнего Флориана (статус: официальный любимчик). Но сегодня утром все было иначе. Вспоминаю – дрожь пробирает. Даже плакать хочется.

В дверь постучали. Довольно громко. Потом позвонили. Несколько раз. Мы все трое переглянулись (впервые). Папа встал, явно недовольный. Пробурчал: «Кто позволяет себе беспокоить людей так рано утром?» Он вышел из кухни и направился к входной двери. Мы с мамой замерли, вслушиваясь в голоса. Папа произнес: «Невозможно… совершаете ошибку». Он, может, и командует людьми у себя на работе и дома тоже, но с полицейскими это у него не пройдет.

Они появились на кухне, и мама изменилась в лице. Их было трое. Папа властным тоном (иногда он это умеет) велел мне отправляться в коллеж, но… не мог скрыть растерянность. Главное для него сейчас было удалить меня из дома. Я подчинилась. Ничего другого не оставалось, особенно при полицейских. Я не стала спорить. Встала и ушла. Ноги меня не несли. Я не поднялась на второй этаж, не почистила зубы, не смогла пройти мимо комнаты Фло, сказать ему: «Внизу творится что-то не то, но ты не волнуйся». (Вряд ли мне бы понравилось, если бы меня разбудили такими словами, а папа с мамой наверняка выдали бы свое классическое: «Занимайся своими делами!»)

Я сдернула с вешалки пальто под пристальными взглядами агентов и выскочила на улицу. Меня затошнило, чуть не вырвало. У дома, рядом с полицейскими тачками, стояли другие полицейские. За кем они приехали? За моей мамой? Но почему их так много? Она ведь не преступница какая-нибудь! Разве можно забирать одного из родителей от детей?

Я весь день мучилась вопросами. Весь день думала об одном и том же. Не могла собраться. Преподы заметили и высказались. Не очень-то это хорошо с их стороны, но все ребята видели, что я не в порядке, и весь день лезли с вопросами, переглядывались, как будто спрашивали: «Наверняка что-то случилось, но что?» Я старалась держаться, но выходило плохо… Артистка из меня никакая (хотя я, как тебе известно, занимаюсь в театральной мастерской).

Так всегда бывает: хочешь, чтобы время прошло быстро, а оно ползет как черепаха. Весь день я мечтала вырваться из коллежа и вернуться домой. К Фло и родителям. Чтобы все снова были вместе, как обычно по вечерам, пусть даже мы не всегда веселимся.

А еще я весь день сомневалась. По наитию. Как будто знала, что одно место за столом во время ужина останется свободным. Как будто уже понимала…

Я вспомнила пропавшую с курсов йоги. Больше не «пропавшую». Ее нашли. Мертвую. (Я вчера узнала от мамы, и в коллеже все только об этом и говорили.) Семья надеялась, что она жива, но вышло иначе. Наверное, им было бы легче считать ее исчезнувшей навек, но живой. Бр-р, ужас!

Ладно, короче: не понимаю, как это может быть связано с моей матерью. Она была едва знакома с несчастной. И потом, это же моя мама! Уж я-то ее знаю, она не преступница и не могла такое сотворить. Моя мама! Она совсем другая, для нее нарушить закон просто немыслимо… Да она дорогу переходит только по подземному переходу или по зебре, дождавшись, когда загорится зеленый свет, и скорость никогда не превышает, если ведет машину… Не понимаю, что им от нее нужно… Судя по утренней «высадке десанта» и серьезным лицам, полицейские заглянули не чайку попить. Все гораздо серьезнее. Как будто они ее подозревают. Считают, что она замешана. А ведь… Стоп (я повторяюсь).

Когда я вернулась, меня встретила бабуля. Она изо всех сил изображала, что это нормально, но в ее присутствии вечером на неделе нет ничего нормального! Она обняла меня, как будто хотела утешить, потом сказала: «Твой отец вернется поздно, он попросил меня приехать». Я с трудом сглотнула, хотя «вернуться поздно» – это все-таки вернуться. Но бабуля Жо ни слова не сказала о маме, как будто не решалась, а я должна была все понимать. Что понимать? Я спросила: «Где мама?» Бабуля опустила глаза, пробормотала: «Она все еще в комиссариате», – и снова попыталась меня обнять, но я уклонилась. Мне нужны были не жесты, а слова. Объяснения. Я хотела, чтобы меня успокоили, но поняла, что Жо на это не

Жозетта

Моя дочь содержится под стражей в полиции. Я говорю «дочь», как будто она у меня одна, а ведь это не так. Старшая, Катрин, живет рядом со мной, ей тридцать семь, она замужем за Марком, у нее двое чудесных детей – Анаис и Флориан. Младшей, Натали, двадцать восемь, она специалист по вопросам питания, живет в Гренобле, не замужем.

Ну вот, Катрин задержана. Как такое возможно? Не знаю, что у полицейских есть на нее, но людей вряд ли лишают свободы, не имея хотя бы минимум улик! В любом случае наверняка произошла ошибка. Катрин и арест – что за абсурд! Случившееся не может иметь отношения к убитой женщине. То, что они занимались вместе йогой, – простое совпадение. У меня кровь стынет в жилах, как подумаю, что жертвой могла стать моя девочка. Марк позвонил мне во второй половине дня, совершенно потрясенный, сказал только: «Катрин задержала полиция, меня вызвали на допрос. Сможете приехать после школы? Боюсь, я вернусь поздно», – и повесил трубку. Я не успела задать ни одного вопроса и едва не уронила телефон. Села, чтобы подумать, привести мысли в порядок, осознать случившееся. Моя дочь под арестом. Я повторяю себе эту сюрреалистичную фразу, чтобы она отпечаталась в мозгу, угнездилась в голове. Получается плохо: это не вяжется с реальностью, это не моя дочь. Катрин. Неужели они не понимают, как сильно заблуждаются? Это же Катрин! Женщина, приличная во всех отношениях. Хорошая женщина. Прекрасная жена, образцовая мать, преданная своей семье. Она достойный член общества, участвует в работе гуманитарных организаций. У нее есть стиль и благородство. Не стану утверждать, что у моей дочери нет недостатков, конечно есть, как у всех! У Катрин изменчивый характер (гормональный фон!), она легко выходит из себя. Только и всего. Она не состоит на криминалистическом учете. Ничто не оправдывает нелепого ареста.

Я попробую успокоить детей, смягчить потенциальную серьезность двойного происшествия дня (задержание матери плюс допрос отца). С малышом Флорианом легче, а вот Анаис далеко не наивна. Девочке тринадцать, она умна, и хотя ей, как и мне, неизвестны повороты, механизмы и пружины юридических процедур, она прекрасно понимает: не стоит ждать ничего хорошего.

За ужином я постаралась их побаловать – приготовила мои фирменные ракушки с ветчиной и грюйером (сыра положила много!). Флориан любит, когда расплавленные нити тянутся за вилкой. Я все время повторяла: «Это ошибка, ее отпустят». У полицейских ничего на нее нет, это ясно. Она выйдет на свободу. Потрясенная, но очищенная от всех подозрений. Анаис качала головой, соглашалась: она, как и я, верит в невиновность матери, но боится юридической ошибки.

Мы обе и подумать не могли, что случившееся как-то связано с телом, найденным на болотах. Простое совпадение: Катрин и Марка допрашивали по другой причине, в связи с другим делом, не имеющим отношения к убитой женщине…

Мы отправили Флориана наверх, сказав, что он может почитать в постели, а сами сели смотреть новости, еле сдерживая утробный страх. Информация не заставила себя ждать: «В рамках расследования убийства Беатрис Лансье полицией задержана женщина, также был допрошен ее муж». На экране появилось изображение Тасдонских болот: полицейские автомобили на месте происшествия, соседи жертвы, которые в один голос хвалили покойницу. Одна женщина лепетала, утирая слезы: «Этого не может быть, просто не может быть… Что за монстр на такое способен?» Анаис повернулась ко мне с опрокинутым лицом. «Твоя мама не монстр! Она этого не делала, слышишь?» – безапелляционным тоном произнесла я и вдруг осознала, что наставила на внучку указательный палец, словно грозила девочке, как одному из обвинителей Катрин…

Я с ума сойду…

Если с Катрин не снимут обвинений и не выпустят, я точно лишусь рассудка.

Марк

К 22:00 я наконец вернулся домой. В состоянии стресса, опустошенности и усталости, каких никогда не испытывал. У меня нет сил описывать теще этот запредельный во всех отношениях день. Уже поздно, остаться ночевать она не хочет, пусть поскорее уедет. Мне нужно прийти в себя. Я произнес одну фразу: «Катрин задержана по делу о покойнице с болот». Она вскрикивает, стонет, и я говорю, что уверен в непричастности жены к убийству…

Прямо перед уходом Жозетта сообщает, что о деле говорили по телевизору, в том числе об аресте Катрин и моем допросе. С самого утра я как будто стал персонажем сериала, который теперь выставлен на всеобщее обозрение в почти прямом эфире. Мы попали в эпицентр происшествия и играем главные роли. Такова наша новая реальность, соседствующая с вымыслом, копия, опасно имитирующая подлинную жизнь. Я пытаюсь представить жену в тюремной камере. Хорошо бы оказаться рядом… но это запрещено процедурой. Я хотел бы подставить ей плечо, держать ее за руку, успокаивать. Не знаю, что конкретно есть у полицейских на Катрин, но уверен: она ничего не делала! Меня пугает вмешательство журналистов. Я думаю о Катрин, о моей работе, о школе детей. Что бы ни натворила Катрин, нам придется столкнуться с невообразимыми трудностями.

Ладно… Нечего разнюниваться, нужно взять себя в руки – и я пытаюсь: наверняка произошла ошибка, Катрин завтра отпустят. Рано или поздно наша жизнь войдет в прежнюю колею. Они найдут истинного виновника, убийцу с ножом. Катрин не могла этого сделать! Я как будто сплю и вижу дурной сон. Сыщики хоть присмотрелись к ней? Много они встречали женщин-убийц, вооруженных ножом, с маникюром и дорогой укладкой? Смех сквозь слезы…

Да, я увидел ту сторону личности жены, о которой предпочел бы ничего не знать… Когда полицейский интересуется, не стесняясь: «У вашей жены есть любовник, вы знали?» – это изумляет, но в сравнении с обвинением в убийстве кажется почти смехотворным. Нет, я не знал. Он объяснил, что Беатрис Лансье была – «как бы случайно» – женой любовника моей жены. Дешевый водевиль! Я, мягко говоря, изумился, но предположил «совпадение» – как и с курсами йоги. «Вы так думаете?» – с долей иронии спросил он и после трехсекундной паузы выложил все, что выяснил насчет «раскопок», проведенных Катрин в интернете. Моя жена искала, где позаниматься йогой, которой «случайно» занималась Беатрис Л., через два дня после расставания с господином Лансье. Она, опять-таки «случайно», выбрала курсы, ближайшие к дому любовника, а не к собственному. Намек ясен: Катрин хотела подобраться к Беатрис. Но зачем? Чтобы

Мне, само собой разумеется, задали много вопросов о Катрин, нашей семейной жизни, наших супружеских… и даже сексуальных отношениях.

Откровенничать с полицейским было неприятно и трудно. Непристойно. Но они ищут правду и вопросы задают «в интересах следствия». Я рассказал, что мы встретились в коммерческой школе, стали жить вместе, переехали на новую квартиру, поженились, родились дети… Я говорил и – вот ведь странность – воспоминания о счастливых моментах жизни постепенно меняли окраску.

Потом полицейский вернулся ко дню, когда произошло убийство, и поинтересовался расписанием Кэт. Во вторник, 20 февраля, я был на работе, вернулся домой к 21:00, как почти каждый вечер. Полагаю, Кэт провела вторую половину дня как обычно: курсы йоги – с 14:30 до 15:30, в 17:00 – бассейн. В 19:00 они с Флорианом были дома – сына моя жена забрала от няни по дороге. Мой ответ не понравился инспектору: он бы хотел, чтобы я не предполагал, а знал наверняка. Меня так и подмывало возразить, что расследование – их дело, не мое…

Я не имею привычки следить за женой, проверять, куда и когда она ходит. Катрин – взрослая свободная женщина и вольна делать что хочет. Полицейский криво усмехнулся, как будто хотел сказать: «Лучше бы ты не спускал с нее глаз, дружище…»

Кстати, роман Катрин с Жилем Лансье длился несколько месяцев. Дознавателям это стало известно не из ежедневника Катрин. Она слишком хитроумна, чтобы делать пометки вроде «свидание с Ж. в отеле»… Наверное, Жиля Л. тоже с пристрастием допросили о его личной жизни…

Все это выбивает из колеи.

И происходит так стремительно! Я понял, что этим утром соседей опросили насчет того, как часто моя жена чистит машину. Я пожал плечами: когда Катрин пылесосит, меня чаще всего не бывает дома. Я это наблюдаю разве что по субботам и воскресеньям. Да, моя жена аккуратистка. После этой моей реплики офицер сообщил, что соседи – «чисто случайно» – заметили ее с пылесосом в прошлую среду довольно рано утром. Мне хотелось воскликнуть: «И что с того?» – а полицейский удивился, что я не мыслю «глобально», намекая, что Катрин уничтожала улики и возможные следы чужой ДНК в салоне. «Моя жена не преступница!» – выкрикнул я.

Я был не в состоянии поверить, что Кэт могла замыслить такой страшный план, продумала детали и перешла к действиям. Как ловкая профессиональная преступница. Хотелось завопить: «Да вы просто бредите!»

В конце концов меня отпустили, и я покинул комиссариат в таком состоянии, что даже не сразу сумел тронуться с места. Сидел в машине и прокручивал в голове события дня. Просто детектив какой-то… Утренний приход полицейских погрузил нас в иную реальность. «Здесь проживает мадам Катрин Дюпюи?» Я подтвердил, а что еще мне оставалось?.. Все произошло так быстро… Им, правда, хватило человечности – после моего выразительного взгляда! – дождаться ухода Анаис и только после этого объявить Катрин, что она «задержана в понедельник, 26 февраля, в 07:35». Они назвали причину, зачитали ее права, напомнили об адвокате… Она ответила: «Он мне не нужен».

Это успокаивало: ей не в чем себя упрекнуть, она невиновна и хочет сразу об этом заявить. Кстати, Кэт была удивительно спокойна, а вот у меня внутри все кипело. Хотелось возмутиться, устроить скандал, но я промолчал. Смешался перед лицом власти и протокола. Да был ли у меня выбор?

Потом обыскали дом. Я позволил полицейским делать их работу, повторяя себе: «Они ошибаются и сейчас поймут это…» Пока обшаривали первый этаж, я отправился будить Фло и объяснил, что в школу его отведет няня. Мартина живет на соседней улице, она быстро собралась, прибежала и забрала малыша. Он был сонный и не понял, что происходит. Собственно говоря, понимать было нечего, ни в чем не было смысла. Я поймал сочувствующий взгляд одного из полицейских, и мне на мгновение стало легче. Показалось, этот человек понял, что мы нормальная семья, с которой случилось нечто сюрреалистичное, абсолютно нелепое, вроде низвержения в бездну, падения в другое измерение. Агенты забрали телефон Кэт, ее ноутбук, стационарный компьютер, ежедневник, залезли во все щели, даже покопались в корзине с грязным бельем и коробках с обувью, пересчитали все кухонные ножи и забрали самые большие, весь набор. Я был оглушен. Катрин молчала и оставалась невозмутимой. Я никогда не видел у моей жены подобного выражения лица.

В голову снова приходит мысль об Анаис. Бедная моя девочка… Она даже не дозавтракала, и я не успел ее успокоить. Все мы были слишком потрясены происходящим. Мне хотелось пожелать дочери хорошего дня, как каждое утро, но я не стал: она сочла бы эти слова пустыми и наверняка весь день места себе не находила от тревоги.

Слава богу, что Анаис не видела, как полицейские выводили ее мать в наручниках, а меня этот образ преследует, словно отпечатался на сетчатке. Катрин обернулась, и мы встретились взглядом. Она не закричала: «Я ничего не сделала!» – сохранила привычное достоинство. Даже в таких обстоятельствах. В глазах жены плескалось сожаление.

На нашей обычно такой спокойной улице уже появились зеваки. Праздношатающиеся, любопытствующие любители сенсаций, жаждущие увидеть «буржуазку под конвоем». Зрители глазели на спектакль, а я стоял на крыльце и не мог ни послать их к черту, чтобы защитить Катрин, ни думать о приличиях. Я был на удивление невозмутим: моя жена невиновна, полиция ошибается.

В конце концов позади были изматывающие часы обыска. Я сделал над собой нечеловеческое усилие и тронулся с места. Меня ждала Жозетта, следовало вернуться, отринув желание прогуляться по холодку в старом порту, успокоиться и, глядя на башни из другого века, защититься пустотой и одиночеством.

Я лягу спать. Постараюсь выкинуть из головы слова «допрос», «задержание» и «обыск», пусть их произносят герои детективных фильмов. Хочу проснуться завтра утром рядом с Катрин и оказаться в нашей настоящей жизни.

Анаис

Вторник, 27 февраля 2001 г.: ужасный день

Вчерашний был не лучше. Верхом кошмара стал просмотр вместе с бабулей выпуска новостей.

Я ничего не понимаю. Пытаюсь найти связь между мамой и этой историей. Стараюсь понять, разобраться. Я думала о случившемся всю ночь (почти). Вчера вечером я не спала, когда вернулся папа. Мне до ужаса хотелось пойти к нему, спросить, что случилось, что ему известно, что он им сказал… Вряд ли он был расположен отвечать. Я тихонько спустилась и увидела, что он сидит на диване с убитым видом, спрятав лицо в ладонях. Я пошла к себе, жалея, что застала отца, взрослого и сильного мужчину, печальным, как ребенок…

Сегодня утром, за завтраком, аппетита не было совсем. Папа подбадривал меня, уговаривал поесть, пытался улыбаться, но я видела, что ему совсем плохо: глаза красные, лицо усталое, пустой взгляд… И проглотить он ничего не мог, как и я.

Папа сказал, что взял отгул, и мы немного поговорили, я в этом нуждалась. По сути, обменялись банальными фразами. «Это ошибка, они ее отпустят». Папа верит, что так все и будет. Он привел в пример дела, где обвиняемые оказывались невиновными, а правосудие давало задний ход, но не упомянул тех, кто сидит в тюрьме «без вины виноватым»… Потом папа добавил: «Ее задержали, а не арестовали». Он посмотрел на часы. Прошли сутки, а она все еще там.

– Думаешь, мама смогла уснуть? – спросила я. Наверное, вопрос прозвучал глупо. Да, мама, может, и не в тюрьме, но все-таки в камере, и мне трудно это вообразить.

– А с тобой все хорошо, папа? Держишься?

– Я в порядке.

Он совсем не умеет врать. Я спросила, как прошел допрос. Сначала он объяснил, что такое уголовная полиция, та самая, которая занимается расследованиями. Потом сказал: «Офицер уголовной полиции задавал мне вопросы о твоей матери, обо мне, о нас… О моем расписании. Больше ни о чем».

Ясно было, что ему не хочется откровенничать, и он напомнил, что мне пора выходить, иначе опоздаю. Как будто это имело значение…

В коллеже день оказался сложным. Все говорили об одном. О задержанной женщине и допросе ее мужа. Можно подумать, всю Ла-Рошель интересует это дело и люди собираются следить за его развитием, как за увлекательным сериалом. Хорошо хоть фамилий пока не знают, но надолго ли… Мне было трудно дышать. Я притворялась, что ничего не знаю, но внутри все болело. И собраться было невозможно.

Сразу после занятий я вернулась домой. Пустилась бы бегом, если бы не боялась сойти за сумасшедшую. Если бы могла, перенеслась бы на луну, сейчас же, немедленно. Чтобы исчезнуть с лица земли.

Марк

Я размышляю, сидя за кухонным столом. Кажется, только этим я теперь и занимаюсь: размышляю. Задаюсь вопросами. Ищу и не нахожу ответов.

Я отвез Флориана в школу. Предупредил учителя, что в ближайшие дни он может стать неуравновешенным. «В нашем доме сейчас непростая обстановка», – так я это сформулировал. Фраза обо всем и ни о чем: можно решить, что родители на грани разрыва, что за едой все ссорятся, кричат, один из супругов спит на диване… Хотя ничего подобного нет и в помине. Мать отсутствует, но не по собственной воле. Она спала не на диване, а в камере в комиссариате, что необычно. Я хочу, чтобы ни Флориан, ни его учитель, ни Анаис не узнали о любовнике жены. Сам я выяснил это вчера на допросе, и меня как током шибануло, а теперь только о том и думаю.

На вопрос «кто?» ответ уже есть: Жиль Лансье. На вопрос «почему?» ответа нет. Катрин всегда была любящей женой. Иногда даже слишком: ревнивая собственница, она могла разнервничаться, даже закатить истерику, особенно когда меня нет дома. «Если ты меня бросаешь» – так у нее это называется. Неужели Катрин считала, что я ею пренебрегаю? Мне всегда казалось, что я делаю для нее максимум возможного. Да, я много работаю, часто поздно возвращаюсь, иногда отсутствую по несколько дней, но это для того, чтобы обеспечить Катрин комфортную жизнь: красивый дом, роскошные отпуска, свободное время, которое она может тратить на себя… Свободное время… Возможно, слишком много свободного времени. Я все время вспоминаю фразу о тайном саде женщин, которую услышал на днях. У Катрин был такой сад. Не исключено, что большой. Зачем она мне это сказала? Знала, что ее рано или поздно арестуют? Что я однажды обнаружу ее тайный сад?

Я хотел бы отправиться в комиссариат и заняться поисками.

Допросить ее самостоятельно. «Катрин Дюпюи, прошу вас все мне объяснить». Чтобы я смог понять, как она встретила этого мужчину и что между ними произошло. Возможно, только секс? Или она была влюблена (кажется, полицейские сказали, что она очень болезненно отреагировала на их разрыв)? И – главное – если предположить, что она и правда убила жену этого человека, то по какой причине? Я задаю себе вопросы, как если бы мог поверить в подобное, но всем нутром противлюсь таким предположениям. Катрин не способна на убийство. Беатрис Лансье убил кто-то другой. И сделал все, чтобы вместо него обвинили Катрин.

Или же… А что, если это ее муж? Если Жиль Л. захотел избавиться от своей жены, чтобы было проще отнять у меня мою?

Как бы там ни было, я обязательно набью ему морду. Как и многим другим рогоносцам, мне станет легче, если сорву на нем злость… Хоть это и не в моем стиле и вряд ли что-то изменит. Мгновение спустя говорю себе: Катрин виновата не меньше любовника (подобные истории происходят по взаимному согласию между взрослыми людьми), спрос с них одинаковый… Стоит ли винить человека за то, что он нравится моей жене? Нет, если, конечно, он не сделал все возможное, чтобы сломить ее сопротивление… Потому-то я и хочу узнать как можно больше об истории, которая не идет у меня из головы. Есть другая причина заранее отказаться от выяснения отношений: Жиль Л. потерял жену… при ужасных обстоятельствах. Трудно забыть, что мерзавец спал с моей женой, но, если я начну тешить эго оскорбленного самца, это вряд ли что-то изменит.

Мысли, мысли, мысли… Никуда от них не деться, но я должен использовать второй день отгула, чтобы найти адвоката. Не просто адвоката – лучшего в городе.

Жозетта

Я позвонила Натали, чтобы рассказать о случившемся с ее сестрой. Оттягивала этот момент, сколько могла. Я бы все отдала, чтобы не пришлось говорить подобное ни ей, ни любому другому человеку. Мои дочери всегда были очень близки, и я побаивалась реакции Натали. Не знала, с чего начать. Как выговорить: «Твою сестру взяли под стражу, ее подозревают в убийстве…» Горло перехватило, боюсь, не сумею издать ни звука, но

– Она ночевала в камере, можешь себе представить? – произнесла я, всхлипывая и сморкаясь.

– Даже пытаться не буду. Просто ужас! Как Марк и дети?

– Им тяжело… Не знаю… Все мы ошеломлены… Бедные дети… Я очень за них тревожусь. За Марка тоже. Видела бы ты его вчера после допроса… Бледный как смерть.

– Несчастный…

– Он сильный и рук не опустит. Он уже сражается. Сегодня ищет адвоката, специалиста по уголовному праву.

– Адвоката?! Все так плохо?

Полицейские посоветовали. В любом случае у Катрин должен быть адвокат. Сейчас она не арестована, а просто задержана и считает, что адвокат ей не нужен, но, если будут последствия, понадобится защитник.

– Поверить не могу…

– Я тоже, дорогая… Мне все кажется, что это сон, только вот будильник никак не зазвонит.

– Я должна вернуться, мама, уже два часа, скоро придет первый пациент. Ты справишься? Хочешь, я отменю на этой неделе прием и завтра же приеду?

– Нет, сейчас не стоит. Катрин наверняка вот-вот отпустят…

– Очень на это надеюсь. Я позвоню вечером, из дома. Держись, мама.

Она закончила разговор, не дав мне ответить: «Целую тебя, дорогая!» Я ненадолго задумалась. Мне показалось, или Натали и вправду не запаниковала? Если да, значит она, как и я, не верит в виновность сестры. Она слишком хорошо знает Катрин, чтобы подозревать ее, знает гораздо лучше меня: та всегда доверяла младшей сестре и была с ней откровенна. Неужели Натали что-то известно? Например, о любовнике? Я обомлела, когда Марк сообщил мне об этом по телефону. Катрин, жена одного из лучших на свете мужчин, завела любовника?! Никогда бы не поверила. Странно, но я вдруг спросила себя, знаю ли Катрин так хорошо, как мне всегда казалось?

Марк

– Господин Дюпюи?

– Он самый.

– Я звоню из комиссариата, у меня для вас важное сообщение.

Я напрягаюсь, невольно задерживаю дыхание. Полицейский вряд ли заговорил бы этим тоном и такими словами, решив сообщить, что Катрин отпускают. Наверное, начал бы так: «У меня для вас хорошая новость…» Увы…

– Ваша жена предстала перед следственным судьей, он изучил материалы дела, после чего судья по контролю за соблюдением прав и содержанием под стражей принял решение о временном помещении ее под арест. Ее переведут в тюрьму в Сенте 2.

Я так сильно изумился, что не сразу смог ответить. Не поверил. Это бред, морок.

– Невозможно! Невероятно! Вы совершаете непоправимую ошибку!

– Мне очень жаль, господин Дюпюи, поверьте, но против госпожи Дюпюи говорят серьезные улики.

Я нажимаю на кнопку, не дождавшись конца разговора. Меня проинформировали. Мое мнение никого не интересует. Я вне себя. На меня как будто бомбу сбросили. Все вокруг рушится. Сегодня утром я нанял адвоката, а вечером узнаю о переводе Катрин в тюрьму. Юрист не сотворил чуда. Решаю позвонить мэтру Дерикуру. Он говорит, что сам собирался со мной связаться, но отвлекся по срочной надобности, и просит его извинить. Адвокат подтверждает, что успел ознакомиться с документами перед встречей Катрин с судьей, на которой он тоже присутствовал. Да, ее перевели в тюрьму, что вовсе не подтверждает ее вины. До суда она априори невиновна, но в деле, по словам законника, «хватает вызывающих тревогу элементов». Придется выстроить надежную систему защиты. Дерикур предлагает встретиться завтра и подвести промежуточные итоги. Я отвечаю: «Согласен, но в конце дня». Не хочу злоупотреблять отгулами, они мне еще понадобятся. Мы договариваемся на 18:30 и прощаемся. Несколько минут я сижу, как каменный. Реальность ужасает. Элементы, вызывающие тревогу? Мэтр, похоже, допускает, что Катрин могла совершить это кошмарное преступление? Я – нет! Я верю в возможность совпадений, простых совпадений в чистом виде, и в настигшее нас невезение.

Катрин посадят. Как такое возможно? Ее наверняка уже привезли в Сент! В Сент! Час езды от Ла-Рошели… Что я скажу Анаис и Флориану? Как сообщают подобные вещи? Я чувствую себя беспомощным, как солдат, призванный на войну и не получивший никакого оружия. Проговариваю про себя фразы, воображаю их реакции, крики, слезы, горе. Чем успокоить их? Как защитить, помочь перенести грядущие перипетии судьбы? Как взять себя в руки? Мозг не дает ответа, мысли мечутся в голове, как перепуганные летучие мыши. Перехожу от возвышенных психологических размышлений к «низким» материальным. Моя жена в тюрьме. Скоро эта новость распространится. Придется перекраивать всю нашу повседневную жизнь, решать проблему на работе, среди соседей, знакомых и друзей… А что делать с детьми? Не хочу, чтобы им тоже досталось! Мы должны быть готовы терпеть чужие суждения – и осуждение! – косые взгляды, даже слухи.

Не знаю как, но я должен буду справиться, хоть и не готов и не знаю, что делать: все случилось слишком неожиданно. Неизбежные трудности тяжелым грузом ложатся на плечи.

Анаис

Вторник, 27 февраля 2001 г. (bis… около 23:00): ни в коем случае не произносить фразу «Мама не вернется…»

Повторяю, чтобы осознать: мама не вернется. Папа сообщил нам вчера вечером, перед ужином. В детали не вдавался, может, не знал, а может, специально! Он сказал: «Мама сегодня вечером не вернется… И завтра тоже… Они решили поместить ее в тюрьму. Неизвестно, когда она выйдет, но мы делаем все, чтобы доказать ее невиновность. Она невиновна, можете в этом не сомневаться. Вы ведь знаете свою мамочку». Фло спросил: «А что она сделала?» – ему явно не все было понятно. Папа посмотрел на меня, призывая не вмешиваться, и объяснил: «Полицейские думают, она сделала большую глупость…» Ничего себе «глупость» – убить человека несколькими ударами ножа… Мне хотелось хихикнуть, но я сдержалась. Вообще-то, смешного мало. Фло еще совсем малыш, его необходимо защищать. Потом он раскапризничался: «Сегодня Мардигра 3, кто спечет блины, раз мамы нет?»

Мы с папой понурились, нам было лень возиться, но Фло ударился в рыдания, пришлось уступить – вопреки папиным принципам – и напечь ему блинов. Чтобы утешить. Пусть ему кажется, что наша жизнь не изменилась, не рухнула в одночасье и мы будем жить, как жили. Мы станем разыгрывать комедию счастья для моего брата, уж постараемся, при нем будем носить маски. Ничего, потерпим. Как сегодня вечером. Фло снова расплакался, когда пришлось укладываться спать без любимой мамочки, но потом мы с папой немножко поговорили. Он рассказал о нанятом

Марк

Случается, после тяжелой ночи утро начинается плохо и день продолжается не лучше, так что хочется сунуть голову под холодную воду или нырнуть и утопиться. Я не ожидал, что мы так быстро окажемся «под обстрелом», что нас начнут обсуждать. Я говорю «нас», хотя судачат о Катрин, но мы семья и тесно связаны друг с другом. У меня есть неприятное ощущение, что в тонкости никто вдаваться не будет. Люди решат: «Все они одним миром мазаны». Я не был готов к статье в La Charente libre, напечатанной на первой полосе с единственной целью – держать читателей в курсе самых свежих подробностей. Автор назвал нашу фамилию, лишив нас анонимности и превратив в комедийных персонажей.

Подозреваемая помещена под арест, открыто следствие после обнаружения трупа в Тасдонском болоте.

Женщина 37 лет была задержана, а позже переведена в тюрьму, после того как в субботу нашли тело погибшей, сообщил вчера вечером на пресс-конференции представитель суда Ла-Рошели. Подозреваемая, Катрин Дюпюи, заявила о своей невиновности.

Напомним факты: Беатрис Лансье, 40 лет, исчезла после занятий йогой в прошлый вторник. Ее тело было найдено в субботу. Она получила семь ударов ножом. У нее остались дети 5 и 14 лет.

Я перечитал статью как минимум три раза и поспешил спрятать газету, услышав шаги спускающейся к завтраку Анаис. Она здоровается мрачным тоном, глаза у нее опухли от слез. Моя дочь не понимает, что происходит, она тоскует по матери. Нелегко быть одной, особенно при таких обстоятельствах. Боюсь думать, что ее ждет в коллеже после выхода статьи: газету продают по всему городу. Нужно ее предупредить. Нельзя делать вид, что все в порядке. Не в порядке, это наша реальность, а я чувствую себя бессильным, не способным защитить дочь.

– Мне нужно тебе кое-что сказать, Анаис…

Анаис

Среда, 28 февраля 2001 г.: прими это с открытым забралом

Когда отец называет меня Анаис, а не «моя дорогая» или каким-нибудь другим милым прозвищем, это всегда дурной знак. Так бывает, если он чем-то недоволен или случилось что-то серьезное. Я бы предпочла первое… Лучше бы я провинилась!

Но случилось другое… наша фамилия попала в газеты. Мерзость ужасная! Моя мама ни в чем не виновата, ее выставляют убийцей, а теперь все узнают, что она в тюрьме. Мало того, что я боюсь за нее, теперь придется пережить худший стыд в жизни.

Хочу улететь с Земли, немедленно, или закопаться в землю, как дождевой червь, или впасть в спячку на несколько месяцев, как медведь, чтобы обо мне все забыли. А главное – забыли о моей маме. Оставили в покое ее и меня. В покое.

Она НЕ-ВИ-НОВ-НА, будьте вы все неладны!

Жозетта

Катрин в тюрьме. Три не сопрягающихся друг с другом слова.

Я никогда в жизни не думала, что доживу до такого.

Как это с нами случилось? Хочется задать вопрос дочери, пусть бы объяснила. Не могу поверить, что она совершила подобное. Это невозможно. Так откуда взялись подозрения в ее адрес? Сегодня вечером, после встречи с адвокатом, Марк будет знать больше. А пока я трясусь от страха. И очень волнуюсь за внуков.

Сегодня я приехала провести с ними день. Пока их мать отсутствует, буду проводить с ними все среды. Пока все не утрясется. Марк попросил помочь меня, няню Мартину. Это нормально. Наша семья ранена в сердце, и мы должны сплотиться. Особенно теперь, после публикации треклятой статьи. Фамилия запятнана. Бедный Марк, несчастные дети… Надеюсь, журналисты не выставят их жизнь на всеобщее обсуждение в своих помойных газетенках или по телевизору. Это было бы ужасно. Надежда, впрочем, слабая: Марк только что сообщил, что один писака караулил его у работы, а он ведь еще не встретился ни с руководством, ни с персоналом. Ни стыда ни совести у журналюг, им бы только шум поднять: то есть разрушить семью. Наш мир – гадкое место.

Анаис была в прострации и всю вторую половину дня провела в своей комнате. Я не решилась выйти погулять с Флорианом – не хотела оставлять девочку одну – хотя это чистый идиотизм, ведь на лбу моего внука не написано: «Флориан Дюпюи». И мы остались дома. Малыш смотрел мультики, а я пекла для него печенье.

Он с удручающей регулярностью спрашивает, когда снова увидит мамочку и все ли с ней в порядке. Что отвечать? Я пытаюсь успокоить внука, а чтобы отвлечь, прошу что-нибудь нарисовать и обещаю: «Скоро ты сможешь подарить эту картинку маме!»

В голове роятся вопросы… Когда я увижу Катрин – дочь, которую у меня так жестоко отняли?

Тяжко не иметь о ней известий. Похоже, это нормально: поначалу посещения запрещены, звонки тоже. Надолго? Неизвестно. В довершение всех несчастий ее отвезли в Сент! От Ла-Рошели час пятнадцать езды, около ста километров. Беда… Адвокат уже пообещал Марку, что сделает запрос на свидание с Катрин. У меня до сих пор не укладывается в голове, что я увижу дочь и поговорю с ней в тюрьме, в помещении для свиданий. Заранее становится дурно. Хуже всего, что детям придется пройти через это испытание! Не прощу правосудию, что наказывает нас, без вины виноватых.

Натали

Она это сделала.

Я твержу это себе со вчерашнего дня. С того момента, как позвонила мама и сообщила новость.

Анаис

Среда, 28 февраля 2001 г.: наитие

Я писала сегодня утром и теперь снова берусь за перо. Между делом сходила в коллеж. Без всякого желания. И среди одноклассников, конечно же, нашелся кое-кто (точнее одна, решившаяся заговорить со мной на перемене), чей отец или мать привыкли читать за завтраком газету… Селия задала вопрос как бы между прочим. Отвела меня в сторонку – сама тактичность. Упомянула статью милым тоном (мол, «я всем сердцем тебе сочувствую»). Мне хотелось бы от всего отпереться и исчезнуть, но я сказала: «Произошла ошибка, это не она». Селия встречалась с моей мамой, и я уверена, что она тоже не считает ее убийцей. Селия вроде бы согласилась со мной, положила руку мне на плечо, как будто хотела подбодрить, а потом вернулась к своей банде, пообещав напоследок: «Я никому

Сладкие обещания… Я уверена, она собиралась поинтересничать, поважничать («я знаю, а вы нет»), чтобы ее упрашивали поделиться, а она бы многозначительно молчала, а потом выдала громким шепотом, сделав «страшные глаза»: «Тсс, это секрет, но так и быть – расскажу…» Вижу эту сцену, как наяву. В конце перемены на меня уже пялились, кто-то косился, другие провожали взглядами. Мне чудились шепотки. Я не страдаю паранойей, но уверена: слухи начали распространяться.

Я больше никогда не заговорю с Селией.

Марк

Мэтр Дерикур принимает меня в своем кабинете с часовым опозданием. Мне бы и в голову не пришло укорить адвоката… Ведь он потрудился отправиться в Сент сегодня, во второй половине дня, чтобы провести первый разговор с Катрин.

Наш юрист высокого роста и всегда непробиваемо серьезен. На секунду воображаю его на процессе – он наверняка производит внушительное впечатление на публику. Надеюсь, мне не придется увидеть его за работой, потому что все быстро закончится и до суда дело не дойдет. К Дерикуру мне порекомендовал обратиться мой патрон Жан-Марк, а я ему очень доверяю.

Мэтр предлагает мне располагаться и открывает лежащую перед ним папку. На удивление, толстую. Он объясняет, что делал выписки из протоколов допросов Катрин и отчета патологоанатома, сообщает детали совершенного убийства: «Жертва приняла снотворное, ее нашли со связанными лодыжками и запястьями, она заколота семью ударами ножа, похожего на большой кухонный, один из которых – в сердце – оказался смертельным. Сексуального насилия не было, жертву не пытали, но отрезали волосы, вернее, отсекли. Как будто стремились изуродовать», – добавляет он.

– Моя жена на такое не способна! – категоричным тоном заявляю я. Это ужасное убийство не может быть делом рук Катрин. Мне непонятен скепсис во взгляде адвоката. Он словно говорит: «Других, даже близких по-настоящему людей узнать невозможно…» В ответ я твердо повторяю: «Она не способна!»

– Для меня не имеет значения, виновна она или нет, господин Дюпюи, я защитник и сделаю все, что будет в моих силах. Точно можно сказать одно: у вашей жены нет алиби.

Мэтр Дерикур излагает подробности.

В момент убийства Катрин не была с Джессикой в бассейне, как записано в ее ежедневнике и вопреки привычному расписанию. Около 16:30 она по телефону отменила встречу с подругой, сказав, что не очень хорошо себя чувствует, и не позвонила Мартине сообщить, что заберет Флориана из школы, а осталась у телевизора в ожидании 19:00. Анаис была у подружки, я – на работе. Ничто и никто не может доказать, что моя жена в момент совершения преступления спокойно отдыхала на диване. Жаль, что сосед не видел, как она вернулась домой между 16:00 и 16:30 и снова ушла за несколько секунд до 19:00.

Ничто на данный момент не обеляет Катрин. Ничто формально ее не обвиняет (на жертве нет следов ее ДНК и отпечатков пальцев), но существует «совокупность косвенных доказательств». Тот факт, что обе женщины занимались на одних и тех же курсах йоги и в последний раз выходили вместе. Беатрис была женой любовника моей жены, Катрин «вроде бы случайно» не взяла с собой в тот день телефон, а назавтра тщательно вымыла машину… Отменила сеанс плавания, а сына из школы не забрала… Совпадения? Если и так, то неприятные, что есть, то есть, но можно ли из-за них считать ее виновной в преступлении?

На допросах Катрин была немногословна. Наверное, от потрясения. У нее имелось право молчать, и она им воспользовалась. Только твердила: «Я вернулась домой вскоре после йоги. По дороге зашла в ближайший супермаркет». А еще она обвинила Жиля Лансье и удивилась, что его до сих пор не задержали. Мужья часто устраняют жен, это банальный сценарий. В качестве линии защиты Катрин выбрала нападение. Думаю, мэтр Дерикур поступит так же.

– Господина Лансье допросили в качестве свободного свидетеля, как и вас.

Адвокат напоминает мне, что именно муж очень быстро заявил об исчезновении супруги и был очень встревожен. Хочу сказать: «Это ничего не значит: так проще всего направить подозрения на другого человека».

– У господина Лансье есть алиби. Причем надежное: всю вторую половину дня вторника он провел на работе. Секретарша и коллеги это подтвердили.

Я разочарованно вздохнул.

– Повторюсь: Катрин не могла совершить это убийство. Какой у нее мог быть мотив?

– Ревность, господин Дюпюи, ревность. Вы не представляете, какие ужасы творят некоторые люди, отравленные ревностью.

Некоторые – возможно, но не моя жена. На короткое мгновение я задумываюсь, как это Катрин могла ревновать любовника к его жене, ведь она замужем за мной?

Не верю, что Катрин могла так страстно любить другого мужчину, что решилась на убийство его жены. Или могла, потому что утратила рассудок? Это не только бессмысленно, но и коварно. Все полицейские ошибаются, но что на самом деле думает мэтр Дерикур? Считает Катрин виновной? Против нее нет ни одного доказательства. Настоящего, крепкого. Только букет совпадений и неприятных (это я признаю) тревожных обстоятельств.

Хотел бы я разобрать их по косточкам, отвергнуть и доказать невиновность Катрин, ох как бы хотел…

Анаис

Четверг, 1 марта 2001 г.: новый месяц, новая жизнь…

Я бы хотела вернуться к моей прежней жизни, вернуться назад во времени и оказаться в 1 февраля, когда ничего еще не началось, все было нормально и у меня на лбу не было «ярлыка», приклеенного моей матерью (или дебилками из коллежа).

Теперь я не Анаис, а «та, у которой мать в тюрьме». Новость распространилась очень быстро. Между теми, кто услышал ее от Селии, теми, кто узнал от слышавших от Селии (и так далее), теми, до кого она дошла во второй половине дня, кто специально купил газету, кто нашел сведения в интернете или приобщился сегодня… Короче, все в курсе. Даже преподы. Все. И мне кажется, все смотрят на меня, как на какую-то диковинную зверушку. Я словно бы оказалась на вечеринке голой среди одетых людей. Все смотрят только на меня, говорят только о случившемся и обо мне.

Я не поддаюсь. Хочется заорать от творящейся несправедливости: «Вы что же, не понимаете? Это ошибка!» – говорю я тем, кто осмеливается затронуть животрепещущую тему. В ответ слышу фразы: «Конечно, но ведь просто так людей не арестовывают». «Нет дыма без огня, говаривала моя бабушка!» – ляпнул идиот Шарль… Хочу, чтобы они ошибались. Да-да, они ошибаются, конечно ошибаются.

И все-таки… даже те, кто хочет мне верить (ну или притворяется, что хочет), помнят: моя мама в тюрьме. Нерядовой случай… Есть те, кто осмеливается заявлять, что мне везет:

Хорошо бы узнать дату и начать отсчитывать дни, которые придется перетерпеть. К счастью, я не одна. Подруги мне верят. Они знают мою маму, видели, какие потрясающие торты она печет, как любит ходить со мной по магазинам…

Папа вернулся от адвоката успокоенным. Мне кажется, он хотел бы сам вести расследование, но ему нужно работать… И вообще, он в этом ничего не понимает.

Марк

17:15, я еще на работе, и мне звонят из дома. Теперь это может быть только Анаис. Флориан у Мартины, она забирает малыша из школы, кормит полдником, помогает делать уроки и занимается им до 19:00. О таком распорядке мы договорились на этой неделе: бывшая няня наших детей, приходившая только по вторникам в конце дня, чтобы моя жена могла сходить в бассейн, вернулась из «запаса» на службу. Требовалось смягчить отсутствие Катрин, и я не могу рассчитывать исключительно и только на Жозетту. Она живет в Ла Флот-ан-Ре и приезжает по средам. Мартина добросовестная, милая и компетентная, она всегда придет на помощь в непредвиденных обстоятельствах… – как в прошлый понедельник, когда в наш дом явилась полиция.

Я снимаю трубку с тревогой в сердце. Моей дочери тринадцать – всего тринадцать лет! – и я в ужасе от того, что ей приходится переживать в таком юном возрасте. Вчера она призналась, что всему коллежу уже известно о задержании Катрин, а сегодня утром сказала, что не хочет туда идти, и я уступил. Подобное не в моих правилах, но я пока не составил расписания отца-одиночки с двумя детьми, чью жену обвиняют в убийстве. Я не стал спорить с дочерью: мне кажется, она сейчас вряд ли способна справиться с чувствами. Особенно в присутствии посторонних. Я, кстати, тоже, хотя стараюсь изображать уверенность и у меня, к счастью, понимающий шеф. Жан-Марк – фантастическая личность. Другие шепчутся у меня за спиной, а я изображаю слепого и глухого. Новость распространилась со скоростью пули. Я решил вести себя как ни в чем не бывало и делать свою работу безупречно, чтобы не было стыдно ни перед коллегами, ни перед собой. А еще я гордо держу голову, потому что мне нечего стыдиться. Людям известно немногое. Никто не в курсе, что моя жена мне изменяла, но ни для кого не секрет – спасибо журналистам! – что ее обвиняют в убийстве женщины, и это кажется им полным бредом. Вряд ли кто-то верит в подобное, и некоторые выражают мне поддержку и добрые чувства.

Я отвечаю.

– Папа, папа! Это ужасно! Ты должен вернуться!

Она захлебывается словами, и я едва ее понимаю. Разбираю только: соседи, граффити, стереть. Она в панике. Я пытаюсь успокоить дочь, хочу сказать, что, даже если сейчас уйду с работы, это ничего не изменит, зло уже причинено, но отвечаю: «Оставайся в доме, запрись на все замки!»

Выехав на нашу улицу, я сразу вижу ее – огромную ярко-красную надпись на стене нашего дома: УБИЙЦА. Крупные буквы словно бы истекают кровью. У меня кровь стынет в жилах. Нам придется с этим жить. С журналистами, шпионящими за каждым движением, с торчащими на нашей улице зеваками и ранящими душу оскорблениями. Я разрываюсь между яростью на скорый на суждения мир и нелепым чувством вины. Я не сделал ничего плохого – как и Катрин! – но мне стыдно перед детьми, которых не могу защитить. Кто мог сделать эту надпись? Да кто угодно: член семьи жертвы, обычный читатель газеты, уподобившийся судье, завистливый сосед, пользующийся нашей уязвимостью, чтобы плюнуть ядом. Кто угодно… Спрашиваю себя, как убрать граффити и сколько времени пройдет, прежде чем появится следующая надпись. Говорящая надпись, любезно указывающая наш адрес: «Здесь живет женщина, убившая несчастную Беатрис Лансье… Не стесняйтесь осудить их». Автор граффити считает, что нам должно быть стыдно за Катрин и за то, что мы ее семья. Она ужасно поступила, и родные должны платить высокую цену наравне с предполагаемой убийцей. Возможно, человек намекает, что нам больше нечего здесь делать, что нам не рады. Он намекает, что мы должны нести если не крест, то бремя вины. Все трое.

Жозетта

Я приехала забрать детей на уикенд к себе. Им нужно проветриться, сменить обстановку. Особенно теперь, когда фасад дома изуродовала гадкая надпись, которая привлекает любопытных, как варенье – ос. Не понимаю этого низкопробного вуайеризма! Марк, разумеется, предупредил меня, но я все равно вознегодовала, увидев мерзкие жирные буквы, которые не смогли удалить ни «Керхер», ни несколько слоев краски. Флориан все время плачет, слыша, что болтают люди, и повторяет: «Мамочка ничего не сделала!» Я отвечаю: «Конечно, милый, мама ни в чем не виновата!»

Я увозила детей и чувствовала, что спасаю их из мира психов. Непонятно, как за несколько дней могла накопиться подобная агрессия. Мы перебрались по мосту на остров и сразу пошли домой, где не было ни тегов, ни журналюг, только покой, что неудивительно для этого времени года. Перед домом простиралось море, оно утешит моих внуков. Бог с ним, с магазином, покупками займется Мануэла, как всегда по средам. Ей тоже придется стать членом команды «спасателей». Туристов сейчас нет, так что все обойдется. Сейчас главное – дети. И Марк получит передышку, ему отдых совершенно необходим. Ребята для него не обуза, но он очень плохо спит последние несколько ночей… Пусть наберется сил, чтобы выдержать все, что предстоит, и не сойти с дистанции.

Анаис рассказала, что творится в коллеже, и заявила: «Не хочу туда возвращаться!» Придется обсудить проблему с Марком. Подростки бывают очень злыми друг с другом. Не хочу, чтобы у Анаис пострадала психика и упала успеваемость. Она очень хорошая ученица, но результаты, как известно, быстро ухудшаются.

Думаю я и о Катрин. Считаю дни, которые она провела в тюремной камере в Сенте. Пытаюсь представить, как она выглядит за решеткой в темной камере, одна, всеми покинутая и отчаявшаяся. Нам до сих пор не дали свидания, она даже не имеет права нам позвонить. Мало времени прошло. Слишком рано! Пенитенциарный советник, которому позвонил Марк, сказал, что придется ждать еще три недели. Невозможно! Флориан требует мамочку, бедный малыш. Катрин всегда была рядом, но придется научиться жить без нее. Какое-то время… Марк все еще читает ему на ночь, но в некоторых других

Анаис

Воскресенье, 4 марта 2001 г.: нет желания возвращаться

Я хотела бы провести всю жизнь в бабулином доме у моря. И никогда не возвращаться ни в коллеж, ни в наш дом с клеймом (ну, с плохо закрашенным клеймом!), где кажется, что мы все – убийцы: зря, что ли, буквы надписи такие громадные. Моя мать не убивала «болотную женщину»… и мы не убивали (зачем писать гадости на нашем доме, ее же там больше нет?). Хочу сказать тому, кто это сделал: если вы метили в маму, написали бы УБИЙЦА на тюремной стене в Сенте (может, его бы тоже заперли, вот было бы здорово…), а еще лучше – УБИЙЦЫ, ведь внутри их наверняка много!!!

Вообще-то, в пятницу мне было хорошо одной дома… Папа попросил меня никуда не ходить, но во второй половине дня я увидела в окно людей, которые пялились на наш дом и тыкали в него пальцами, некоторые зажимали рты ладонями (интересно, разинутый или широко улыбающийся?)… Я не выдержала, вышла на улицу и увидела это слово. Кто-нибудь знает, какого оно рода, мужского или женского? У него нет женского рода, как у слова «пожарный», потому что это мужская профессия. Еще один повод не считать убийцей мою маму.

Завтра я в коллеж не пойду. И мне все равно, разрешит папа или нет. Не хочу их видеть – всех, кто и на меня смотрит как на настоящую убийцу! Хочу снова стать Анаис. Симпатичной девчонкой, которую все любят. Я больше не могу носить клеймо «дочери арестантки» и переносить любопытствующие, насмешливые и даже сочувствующие взгляды. Я туда не пойду.

Флориан

Воскресенье, 4 марта 2001 г.

Дорогая мамочка!

Я очень по тебе скучаю, вот бабуля и сказала: «Давай мы ей напишем!» Я говорю, а она записывает.

Красивую открытку я выбрал, правда? Тебе понравился ослик в штанишках с острова Ре? Мы с тобой таких видели, помнишь?

Скорее бы нам увидеться, я устал ждать.

Папа и бабуля о нас заботятся. В школе все хорошо, но уроки лучше делать с тобой, чем с Мартиной.

Целую.

Флориан

Марк

Понедельник, рабочий день. Ни один день нашей жизни не остался прежним, каким был раньше.

Звонит телефон, я снимаю трубку.

– Господин Дюпюи?

– Да, слушаю вас.

– Я из родительского совета коллежа, в котором учится ваша дочь. Анаис сегодня утром не пришла на занятия.

Я с трудом сглатываю.

– Не понял…

– Анаис нет в коллеже, и я решила проверить, в курсе ли вы и не случилось ли чего, ведь в пятницу вы нас предупредили, а сегодня нет. Учитывая обстоятельства, я могу понять, почему вы решили некоторое время подержать дочь дома, просто хотела убедиться.

– И правильно сделали. Тем более что я был не в курсе. Вчера вечером Анаис сказала, что не хочет завтра идти на занятия, но я высказал категорическое несогласие, и сегодня утром она ушла в обычное время. Наверное, почти сразу вернулась…

Комитетская дама высказывает надежду, что Анаис дома в безопасности, и я чувствую тревогу пополам с гневом. Мы прощаемся, и я звоню домой. Анаис не отвечает. Беспокойство усиливается, и я делаю еще одну попытку: если дочь не снимет трубку, кинусь на поиски. Слава Богу, ответила. Видимо, поняла, что не в ее интересах испытывать мое терпение… Она признается, что прогуляла. Я отругал ее – такой суровой выволочки она не получала очень давно – с того дня, как во время празднеств в честь 14 июля спряталась за машиной, «чтобы посмотреть на вашу реакцию»! Я сказал, что она обманула мое доверие, повела себя безответственно и до смерти меня напугала, да еще и в такой тяжелый момент. Она просит прощения, я кричу, пресекаю любую попытку возразить или торговаться: «Завтра пойдешь в коллеж, и, раз ты такая безответственная, я сам тебя отвезу!» Она расплакалась, я в ярости швырнул трубку на рычаг. Во мне говорил страх, он доминировал над всеми остальными чувствами. Я уже в некотором смысле потерял Катрин… Я не могу допустить, чтобы у меня отняли Анаис, которую люблю больше жизни. Я думаю о жене: совершила она убийство или нет, не имеет значения, я все равно виню ее в наших несчастьях. Ничего не могу с собой поделать. Она оставила меня одного с двумя детьми. Я со стыдом осознаю, как много она для них делала, а я почти во всем полагался на нее. Теперь я должен управляться сам. К счастью, мне помогает Жозетта, но… по сути, я все равно один. Я должен быть отцом, олицетворять собой родительский авторитет, следить за их учебой и одновременно оставаться папочкой, папулей, который всегда поддержит и приласкает. Я должен раздвоиться, не имея возможности не то что увидеться с Катрин, но даже поговорить с ней по телефону. Чтобы она сказала, какой выход наметила бы? Позволила бы Анаис пропустить неделю занятий? Что посоветовала бы дочери, чем помогла бы? Я всего лишь беспомощный папаша… И одинокий мужчина. Мне не хватает Кэт, наших разговоров после ужина, когда дети наконец уснули, и множества сообщений, которыми мы обменивались по сто раз на дню. Мы больше не засыпаем и не просыпаемся в объятиях друг друга. Кэт увели полицейские. Ее нет уже неделю. Это напоминает похищение.

Анаис

Вторник, 6 марта 2001 г.: скажем прямо – вынужденное возвращение

Итак, папа сегодня заставил меня вернуться в коллеж. Ему, мягко говоря, не понравилось, что я вчера прогуляла.

«Тебе тринадцать, что же будет дальше?!» Он не понимает, что все в моей жизни пошло насмарку?

Папа привел угрозу в исполнение: довез меня до ворот коллежа (позорище!), дождался, чтобы я вошла и поздоровалась с теткой из школьного комитета. Он бы еще за руку меня привел! СТЫДОБА.

День выдался тот еще. А он думал, побеседует с надзирательницей и все устроится? Все вышло ровным

Пусть не достают меня, не изводят. Я так и сказала, объяснила, что происходит, но мне велели успокоиться. Я попросилась в медкабинет и провела там остаток утра.

Итог дня нулевой. Я почти ничего не делала на занятиях. Флавия смотрела на меня с сочувствием, только она ведет себя по-человечески. Ну и еще Жюстина.

Сегодня вечером мы с папой поговорили спокойнее, чем вчера. Я спросила, почему мы не переезжаем из Ла-Рошели. Нет, ну правда, почему? Город суперский, но жить тут невозможно. Совсем… В коллеже все просто ужасно, нашу фамилию треплют, на доме пишут гадости (одну наполовину стерли, но это ненадолго)… Почему бы нам не переселиться? Папа тяжело вздохнул. Ответил: «Это невозможно, наша жизнь здесь, я не могу оставить работу, и от мамы далеко уезжать нельзя… А бабуля Жо?» Короче, мы здесь застряли. Как узники. Как мама. Ладно, согласна. Хоть и не совсем как мама: мы хотя бы небо над головой видим. Она в тюрьме уже неделю, это самая долгая неделя моей жизни. Я думаю о маме, она наверняка угнетена посильнее меня. Как она там живет, что ест, спит ли, общается с людьми или нет? Мы с Фло и бабулей написали ей в воскресенье письмо. Пока не дают свидания, будем общаться так. Остается надеяться, что оно быстро дойдет и порадует маму. Я толком не знала, о чем писать. Думала начать так: «Надеюсь, у тебя все в порядке…» – потом решила, что это до ужаса глупо, ведь ответ неизвестен. Оказывается, сочинять письма – нелегкая работа, тем более когда рассказывать нечего: в коллеже проблемы, дом испоганили, занятия я прогуляла – и ничего приятного. Огорчать маму не хотелось, и я прикинулась, что все в порядке, что гуляла под дождем, а солнце пригревает (даже это может ее расстроить в заточении), что в театральном ателье дела идут хорошо, что мы с бабулей в субботу гуляли по болотам рядом с Луа… Я написала, что нам ее не хватает, потому что это правда и ей будет приятно. Я не призналась, что в доме стало слишком тихо, что мы питаемся консервированными и замороженными продуктами, а Фло плачет каждый вечер… Маме не нужно всего этого знать. Закончила я, как обычно, фразой: «Я тебя люблю». А в постскриптуме добавила: «Уверена, ты ничего не сделала и скоро выйдешь на свободу». Все.

Марк

Я пришел тайком от всех. Взял отгул на утро, никому не рассказал о своем плане. Припарковался недалеко от церкви Святого Николая. Надел шапку и толстый шарф, они не только спасали от сухого мороза, но и обеспечивали хорошую маскировку. Не знаю, рисковал я или нет, мог кто-нибудь узнать меня, но решил подстраховаться. Толпа собралась впечатляющая.

Я жду и не понимаю, зачем все это затеял и что тут делаю. В моем поведении присутствовал элемент гнилого вуайеризма и неуместного любопытства. Да, я хотел их увидеть и даже себе не смог бы объяснить для чего. Посмотреть, что он собой представляет, взглянуть на детей, на всю семью. Я не собирался глазеть на плачущих людей, мне хотелось увидеть жертв убийцы, ведь все эти разбитые горем люди тоже пострадали. А еще я намеревался убедиться, что эта женщина существовала, а сейчас лежит в гробу, ее оплакивают близкие, что вся семья и друзья надели траур. Возможно, я ошибаюсь и у меня разыгралось воображение, но очертания реальности кажутся расплывчатыми, как все это темное дело.

Итак, они существуют. Отец и детишки в черном. А также все окружающие. Я их вижу. И говорю себе – без тени сомнения: «Катрин не могла разрушить все эти жизни, причинить столько горя». Исключено. Она никогда не напала бы на женщину и целую семью. Эта мысль меня почти бодрит.

Не Кэт уложила женщину в гроб, но, глядя на убитого горем мужчину, я думаю, что, возможно, виноват и не он.

Но тогда кто? Что за хищник напал на Беатрис Лансье? Какой монстр связал ее, накачал наркотиками, зарезал и бросил в болотистых зарослях?

Натали

Я думаю о них. Они далеко, как и раньше, но иначе.

Я думаю о них, но без нее.

Я думаю в основном о ней.

Раньше мы перезванивались каждый день. Даже без всякого дела. Просто так. Между нами десять лет разницы, но со временем она перестала иметь значение. Между нами не было секретов, мы знали друг о друге все. Теперь она за решеткой, и общение прервалось. Но не связь. Мне известны даже ее чувства. Понимаю, это очень самонадеянно: никто не может знать, как живется, спится, естся в тюрьме, не пережив этого. А я могу. И мне страшно. Иногда во рту появляется металлический вкус.

Я чувствую ее страх. А еще боюсь того, что знаю. Так боятся обладатели эксклюзивной информации. Я знала о Жиле. О ее чувствах к этому мужчине. Знала о всепоглощающей страсти, которая довела сестру до безумия. Знала, в каком состоянии она была, когда он ее бросил. Знала о желании отомстить. Знала, но не верила до конца. Преуменьшала серьезность ситуации. Кто поверит, что родная сестра способна на подобное?

Когда мама сообщила о задержании Катрин, я едва не воскликнула: «Нет! Она не могла осуществить свой план… Каким бы он ни был!» Но сделала это.

Так я и думаю. Одна из всей семьи. Это очень странно, ведь я, как и все вокруг, считаю ее неспособной на подобное. И тем не менее… Факты – упрямая вещь. Случайности исключены. Убила она. Я это знаю. Только я. Я люблю мою старшую сестру, хочу ее защитить и ничего никому не скажу.

Марк

Звонок из коллежа. Вот уж чего я совсем не хочу, так это чтобы подобное стало системой. Что еще натворила Анаис? Утром я сам отвез ее, она на занятиях, вроде, можно успокоиться. Как бы не так. Женщина из комитета сообщает, что девочке удалось ускользнуть из

Дом пуст. Меня ждет записка от Анаис, подтверждающая твердое намерение побега. Спасибо и на том, значит, ее не похитили, но читать все равно страшно.

Папа!

Меня достала наша жизнь. Мама вряд ли виновата, но в коллеже все просто ужасно. Мне стыдно. Меня считают «социальным явлением», ведь моя мать в тюрьме. Надо мной смеются. Издеваются. Не хочу возвращаться туда. А ты меня заставляешь! Не можешь понять? Значит, мне лучше уйти. Поживу у тети Натали. Цел. (не волнуйся)

Анаис

«Не волнуйся»! Не знаю, смеяться мне или плакать. Как будто я могу не волноваться! Звоню Натали – она, должно быть, на приеме и не отвечает. Я еду на вокзал, бросаю машину во втором ряду, как будто от этого зависит моя жизнь, мечусь по зданию в поисках дочери. Показываю фотографию Анаис, которую всегда ношу в бумажнике. «Вы не видели эту малышку?» Ей бы это слово ужасно не понравилось. Она уже давно твердит: «Я не ребенок!» – как будто я забыл, что она подросток со свойственными этому возрасту трудностями. Но для меня она все еще ребенок, моя детка… Я не замечал, как проходят годы. Вчера Анаис была девчушкой у меня на закорках, а сегодня решила одна пересечь всю Францию. Я бы посмеялся, кабы все не было так трагично.

Кажется, кто-то видел ее в Relay. Могла она сесть в поезд и уехать в Париж? Сомневаюсь. У Анаис есть характер, она решительная, но не настолько отважная. И не совсем безбашенная, чтобы осуществить такой план. Хорошо бы она учла то, что я сказал ей в начале недели: сейчас все и так сложно, так что не усугубляй! Но она не послушалась. Я признаю, что в коллеже дочери приходится нелегко, но бегство никогда ничего не решало. И она предала мое доверие. Анаис, беспроблемная девочка, решила задать мне жару и неудачно выбрала время! Все взаимосвязано: переживания последних нескольких дней заставили проявиться подростка на грани кризиса, скрывавшегося за послушным ребенком.

Я с трудом справляюсь с собой, чтобы не взмолиться: «Катрин, выходи из тюрьмы, скорее, ситуация критическая!»

Звоню в полицию, чтобы заявить о побеге моей дочери Анаис Дюпюи тринадцати лет, проживающей по адресу… Да, Анаис Дюпюи, как Катрин Дюпюи. Мы, всегда такие сдержанные в отношениях с внешним миром, выставляем все на продажу…

Покидаю вокзал, еду по улицам, мимо порта, главной дороги, вглядываюсь до рези в глазах – караулю силуэт дочери. Не нахожу и уже готов отправиться в обратный путь, когда звонит Жозетта: «Анаис у меня…» Хочется заорать что было сил. На душе стало легче, но Анаис свое получит по полной программе. Я не кричу. Выдыхаю. Отвечаю, что заберу Флориана и мы приедем. Дети проведут уикенд с бабушкой, но сначала мы с дочкой побеседуем.

Анаис

Воскресенье, 11 марта 2001 г.: проблемная девочка

Думаю, что могу так себя назвать. Я не худший член семьи, но второе место точно занимаю. За несколько дней я превратилась в «неудобного» подростка, прогульщицу, склонную к побегам. Объективно все так и есть, признаю. Но кто в этом виноват? Или что…

Итак, в пятницу вечером состоялся крупный разговор (вместо объявленного «небольшого обсуждения»). Мне следовало объясниться. Что я собиралась сделать? Отправиться на поезде в Гренобль через Париж? Ну да, а что такого? Скажи я «автостопом», крику было бы, а так… Ну вот. А потом тетя Натали сообщила, что не может поселить меня в своей крохотной квартире. «Надо было предупредить заранее…» Короче, я недодумала (тупица…).

В пятницу я поехала на вокзал. Изучила расписание. Достала все сэкономленные деньги – 320 франков. И тут – нате вам! – дама в окошечке кассы спросила, где мои родители. Я убежала. Болталась по улицам, у порта и аквариума, смотрела на корабли и мечтала уплыть на край света, где никто не сможет меня достать. Например, на пустынный остров. В конце концов я села в автобус до острова Ре (не совсем пустынный и совсем не на краю света) и заявилась к бабуле. Чуть раньше условленного. Совершив мини-побег. Нет причин драматизировать. Я не хотела напугать папу. Ну, не всерьез… Надеялась, он поймет, что я не ломаю комедию. А однажды, возможно, стану более организованной и храброй.

Ну вот… Мы сидим на кухне – бабуля выступает в роли арбитра (недостаточно нейтрального, слишком уж симпатизирующего папе) – и бурно обсуждаем сложившееся положение. Фло устроился на диванчике перед телевизором. Телик – волшебное средство управления ребенком, удобное еще и тем, что чадо не слышит взрослых разговоров. Мы раскладываем проблемы по полочкам. Мои трудности в коллеже: «Если бы все там не были такими придурками…» Папа велит мне «следить за языком», говорит, что понимает, как трудно жить, если у тебя мать в тюрьме, сообщает, что у меня разовьется общественный комплекс, что это закономерно, но не извиняет моего поведения в последние дни. Положим, что так… Потом папа говорит, что встретится с директрисой коллежа. Он правда думает, что это что-нибудь изменит? Надеется, что мадам Шамбон пройдет по всем классам, сделает всем строгое внушение, а они ответят: «Да-да, мадам, конечно мы больше не будем»? Мой папочка верит, что рты захлопнутся, насмешливые улыбочки сотрутся, указательные пальцы отсохнут, косые взгляды… распрямятся? Обхохочешься, до чего смешно! Он не знает нынешних учеников коллежа. Помнит средневековых… «И что ты предлагаешь?» – спросил он, словно у меня имелось готовое решение. Вообще-то имеется, но оно ему не понравится: перестать ходить в коллеж. Бабуля Жо предложила приютить меня, сказала, что папа может записать меня в коллеж Сен-Мартен. Он скривился, спросил: «А как же Флориан?» Дал понять, что нуждается во мне, несмотря на помощь Мартины на неделе и бабули по средам. Уф… дерьмово быть старшей сестрой. Мы заспорили насчет переезда в Ла-Флот, и папа снова завелся: «Вы никогда не будете жить без меня! Мой сын не перейдет в другую школу в конце первого года обучения, он только-только научился читать, у него друзья… Я не рискну нарушить

Обсуждение застопорилось, но папа добавил: «Я договорюсь с психологом… Тебе нужно с кем-то поговорить». Идея мне не нравится, но я не возражаю, потому что… папа прав.

Флориан

Воскресенье, 11 марта 2001 г.

Дорогая мамочка!

Я думаю о тебе. И очень скучаю.

Хочу тебя увидеть. Папа обещает, что скоро нам разрешат.

Целую-обнимаю.

Флориан

Жозетта

Марк – великолепный отец. До недавних пор он часто отсутствовал – много работал, а Катрин вела дом. Слегка архаичная модель семьи. Согласие и равновесие. У каждого своя выгода. Но… Думаю, Катрин скучала. Не с самого начала – с тех пор как Флориан пошел в школу, она чувствовала себя чуточку бесполезной, хотя, насколько мне известно, не захотела вернуться на прежнюю работу или найти другую. Чтобы не скучать, занималась разными видами спорта и вступила в родительский комитет и ассоциацию доноров.

В последние дни Марку приходится крутиться и на работе, и дома. Он разрывается на части. Когда Анаис плохо себя ведет, зять ищет решение проблемы самым решительным образом. Боюсь, он выгорит. Арест Катрин расшатал несущую конструкцию жизни семьи. Задумывается она об этом или нет? Представляет все последствия своего пребывания в тюрьме (я не говорю «своего поступка», поскольку она бессильна, как первая жертва полицейской некомпетентности)?

Я уж не говорю о социальных последствиях и стыде, охватившем нас всех… В качестве «родственников задержанной» мы как будто сменили общественный статус и скатились к подножию лестницы. Да, я жажду увидеть дочь, но страшусь момента, когда мы позвоним в дверь в тюрьмы, странного вязкого мира, в который лучше не попадать.

Тюрьма для меня – суровое, грязное, гадкое, вульгарное, жестокое и опасное место для опасных людей. Увидим, права ли я… Повторюсь: не могу представить Катрин в тюрьме, меня кидает в дрожь при мысли о свидании в этом страшном месте, я даже боюсь не узнать дочь. Господи, как же я волнуюсь за ее здоровье! Надеюсь, она хоть не голодает? Может ли проглотить хоть кусочек моя Катрин, всегда такая переборчивая в еде? Вдруг она заболеет? Она спит по ночам или ее мучит бессонница? Матрас наверняка ужасный, а о тишине остается только мечтать.

От всех этих мыслей я сама почти лишилась сна.

Не справляюсь с тревогой.

Мы ждем не дождемся свидания с Катрин! Не успокоюсь, пока не увижу ее, хотя какой уж тут покой…

Марк

Фредерик спрашивает, как мне удается держаться. Ответ прост: понятия не имею. Держусь, потому что нет выбора. Держусь, потому что жена оказалась в тюрьме по ошибке и я должен вызволить ее, а еще потому, что на меня рассчитывает целая команда. Я держусь, потому что сейчас не время сдаваться, и когда лучший друг спрашивает, долго ли я надеюсь продержаться, отвечаю: «Понятия не имею!» Он озабочен: считает, что я взвалил на свои плечи непомерно тяжелый груз, который в конце концов придавит меня. Наверное, он прав, но я не могу позволить себе подобные вопросы – должен делать все необходимое, ведь если не выдержу, мой мир рухнет.

Я мечусь между рабочими делами, визитами к врачам, общением с директрисой коллежа, встречами с адвокатом, ищу психолога для Анаис. И так до самого вечера. Когда замирает круговерть дел, меня одолевают черные мысли.

Мы попали в юридический переплет, о котором знать не знали всего несколько дней назад. Вихрь событий пытается погубить нас.

Каждый день я нахожу в почтовом ящике одно или даже несколько писем. Послания по мерзостности не уступают граффити. Нас обвиняют, оскорбляют. Текст чаще всего лаконичен и сводится к слову «УБИЙЦА». Авторы утверждают, что моя жена – убийца, гадина худшего толка, что нам должно быть стыдно за такого члена семьи, что ей пора признаться и пусть заплатит за то, что сделала…

По ночам мне снятся кошмары. Я вижу Кэт в наручниках, обыск, тот момент, который воспринял, как осквернение нашего дома и нашей жизни. Иногда все заканчивается полным беспорядком: Кэт в камере, секунду спустя она уже на эшафоте, кричит, что ни в чем не виновата… Я просыпаюсь в поту, измученный мыслями о безвинно лишившихся головы или убитых током на электрическом стуле. Катрин – жертва юридической ошибки, но доказать это нелегко. Особенно учитывая тот факт, что камеры в супермаркете, куда она отправилась после йоги, не зафиксировали ни саму Катрин, ни ее машину… Иногда мне в голову закрадывается крамольная мысль: она не облегчает нам задачу. Должна существовать совокупность доказательств ее правдивости, но происходит нечто прямо противоположное.

Я спрашиваю себя, почему она солгала. Думаю, как далеко зашел обман… Я ненавижу себя за это.

Анаис

Пятница, 16 марта 2001 г.: свободна!

У нас с папой состоялась удивительная встреча с директрисой госпожой Шамбон (мы называем ее Жамбон 4, так смешнее). Я выслушала несколько фраз в стиле, к которому начинаю привыкать («Мы понимаем, тебе сейчас непросто, но это не значит, что ты можешь физически и словесно оскорблять других учеников или прогуливать занятия…»). Но самый недопустимый поступок – побег. Это очень серьезное нарушение дисциплины, со мной могло случиться невесть что! Хочу сказать: я просто болталась по улицам и проехала двести метров до дома бабули, но, если им нравится думать, что моя жизнь была в опасности… Короче говоря, я выслушала небольшое бесплатное моралитэ.

Потом они стали обсуждать возможные решения, а обо мне как будто забыли. Мадам Шамбон-Жамбон сразу пообещала проследить, чтобы больше меня никто не доставал. Всем шуткам шутка: она что, приставит к каждому коллежанину словесного легавого? Я встряла – сказала, что это ничего не изменит, и папа испепелил меня взглядом. Можно подумать, я надерзила!

«И что ты предлагаешь?» – спросила директриса.

Я в ответ пожала плечами, потом объяснила: «Можно Флавия будет передавать мне домашние задания?»

«И долго?» – поинтересовалась Жамбониха. Я едва не брякнула: «Хорошо бы до окончания коллежа» (то есть два года, три месяца и несколько дней), но поостереглась и спросила, изобразив кротость: «До конца года?» Мысленно я прикинула, что не сегодня завтра (в худшем случае – летом) маму выпустят из тюрьмы и до 1 сентября все

Вообще-то, в учебе я не посредственность, что при любых других обстоятельствах меня бы очень даже порадовало (например, моя мать могла бы быть чемпионкой или знаменитой артисткой… прославившейся чем-нибудь… положительным). Результат: я свободна от коллежа еще на четыре недели. Уверена, многие позавидуют, а некоторые размечтаются о том же!

Еще одна новость – встреча с психологом. Его фамилия Ламбер, и он вполне симпатичный. Сказал, что сначала хочет просто послушать меня, и я мгновенно разговорилась. «Как ты переживаешь арест матери?» – вопрос дурацкий, ответ очевидный. Плохо. Он ведь не ждал, что я воскликну: «Гениально! Суперски здорово!»?

Потом он спросил, какой наша жизнь была «до», ссорилась ли я с мамой (всякое бывало) и с папой. Меня потянуло на откровенность, и я «облегчила душу», как это называют взрослые. Буду ходить к нему по средам, продолжу излияния (сорока пяти минут мне не хватило), а он станет следить за развитием событий. Не знаю, сколько у него было в пациентах детей арестантов.

О маме я с ним поговорила – не так, как с Па, бабулей или подружками, – и слегка расслабилась. Нам с Ма было легко, особенно в раннем детстве, когда я была единственным ребенком. После рождения Фло все изменилось. Мама, само собой, должна была заниматься малышом, а я была уже «большая», шестилетка. Сначала мне понравилась роль старшей сестры: я давала Фло бутылочку, помогала маме купать его, а когда он повзрослел, превратилась в «старшую, которая должна подавать пример». Фло остался любимчиком. Мне это не нравилось, Па меня защищал, но не все время. Отношения с Ма бывали непростыми, но я считаю ее хорошей матерью. В принципе. Она гуляла с нами, водила в бассейн и в библиотеку, мы занимались «рукоделием (я обожала пластилин и оригами), пекли пирожки, готовили ужины-сюрпризы для папы… Мама всегда находилась рядом, иногда (особенно после моего поступления в коллеж) ее бывало даже… многовато. Тем более странно я чувствую себя теперь, когда ее нет. Мне не хватает моей матери, хотя с некоторых пор между нами возникло напряжение. (Подруги тоже ругаются со своими мамами, значит, это нормально. Я помню, что последний перед арестом уикенд получился хорошим. Она даже приласкала меня, что случалось нечасто.)

Конец первой части.

Папа скорее доволен тем, как все вышло, но немного тревожится, потому что не понимает, что я целыми днями буду делать дома одна… Да ладно, мне тринадцать! Со спичками играть не собираюсь, дверь незнакомым людям ни за что не открою. Кроме того, мы можем перезваниваться. Он напомнил, что мне запрещено выходить, и я ответила: «Знаю, не дебилка!» – и пообещала не делать этого. Папа заставил меня поклясться! Ну естественно, я же обманула его доверие… Я поклялась, а он и рад.

Марк

Нам наконец дали разрешение на свидание с Катрин. Получить его было ох как непросто, мы ждали три недели. Три недели без звонка или письма, три недели без связи, три недели полной пустоты. Таково правило. До чего же долго… К тому же, чтобы попасть в тюрьму, пропуска мало, нужно забронировать время в помещении для свиданий. Я с трудом понял механику всего этого дела, но главное в том, что в субботу мы вчетвером идем на встречу с Катрин. До Сента час езды, там находится ближайшая к нашему дому женская тюрьма. Смею надеяться, что нынешняя ситуация долго не продлится: идея проводить все субботы в дороге и тюрьме совсем не радует.

Осталось пережить чуть больше трех дней. Я разрываюсь между облегчением и тревогой. Мы не виделись около трех недель, и терпение у меня заканчивается. Хочу смотреть на нее, слушать, касаться. Три недели без новостей. Вечность. Но мне страшно. Тюрьма, правила, требования, обычаи, враждебное окружение. Как вести себя во вселенной, похожей на фантастический роман? И Катрин… Воображаю ее перед собой. Что скажут ее глаза? Какие слова произнесут губы? После того, что она – возможно – сделала? У меня не выходит успокоиться перед свиданием, кажется, что по-настоящему я свою жену не знаю. Кто такая Катрин? Насколько велик ее тайный сад? Что она от меня скрыла?

У нее был любовник. Я все еще не переварил эту информацию, которая может показаться смешной на фоне выдвинутого против нее обвинения, но для нашего брака и взаимных обязательств это не пустяк. Я чувствую себя преданным. И день и ночь терзаюсь вопросами. Когда они виделись? Как часто? Их объединял только секс? Чем он лучше меня? Хочется верить, что за четырнадцать лет мы притерлись, узнали друг друга как облупленных, но разве дело в этом? И вообще, существует ли допустимая причина, чтобы завести любовника? Я очень старался ради нее, а она упрекала меня за долгие отлучки, и я действительно часто задерживался на работе, но это не повод ходить на сторону. Я не знаю, как все случилось, как они встретились, кто проявил инициативу, кто соблазнил, а кто поддался, кто первым решился на ласку, кто поцеловал, где они назначали свидания… Рискую предположить, что она могла приводить его в наш дом. Иногда я размышляю об этом, глядя на супружескую кровать, представляю, как они кутаются в простыни, и меня начинает тошнить. Или они бывали у него? Маловероятно, ведь мадам Лансье – домохозяйка, как Катрин. Значит, они встречались в отелях? Как парочки в кино… Да какая разница! Она разочаровала меня, ужасно разочаровала. Больше, чем разочаровала. Я чувствую глубокую печаль, отвращение, даже злобу. Катрин оскорбила, ранила меня. Я ничего не замечал. Она ни разу не дала понять, что наша жизнь ее не удовлетворяет, что счастье ушло. Никогда. Притворялась ли она? Провал оставил во рту горький привкус. Жажду получить объяснения… Не говоря уж обо всем остальном. О других вопросах, которые вызывает это дело. Суббота не даст никаких объяснений, не ответит ни на один вопрос. Но в субботу возобновится контакт, связь между нами, что особенно важно для детей.

Жозетта

Я наконец-то увиделась с дочерью! Но в каких условиях? Никому – даже худшему врагу – не пожелаю пережить подобное. Это воистину другой мир. Как только мы вчетвером приехали в тюрьму, мои худшие опасения сразу подтвердились: это место не для людей и уж тем более не для детей. Но что делать? Анаис и Флориан не смогут увидеть мать, а нам пришлось вынести всю процедуру: вызов («Дюпюи!»), предъявить документы, семейную книжку, разрешение на свидание, сложить все вещи в корзину, пройти через рамку, миновать несколько металлических дверей, ждать в тамбуре, пока не освободится кабинка… Потом туда привели Катрин и нас запустили. У нас было два времени – Марк и дети вошли передо мной: Флориан не выдержал бы лишней минуты ожидания. Он так перевозбудился, что я не узнавала внука. Разлука с матерью, бестактные расспросы окружающих, пересуды соседей вконец истрепали нервы мальчика.

Марк и дети провели в помещении для свиданий положенные сорок пять минут, вышли с красными от слез глазами, и зять сказал, что они будут ждать на улице. Как я их понимала! Здесь ужасно душно и плохо пахнет. Мой черед. Я вошла и увидела дочь. Эта женщина не была похожа на Катрин. Волосы она забрала в небрежный конский хвост, не накрасила ни ресницы, ни губы, руки тоже были… неухоженными. Меня это удивило: я привыкла видеть ее изящно, со вкусом одетой. Катрин всегда выглядела безупречно, а теперь передо мной сидела женщина неопределенного возраста в спортивных штанах и толстовке – серой, как и ее лицо. Из одежды, принесенной Марком, она выбрала самую… простецкую. Сегодня мы собрали новую смену вещей, отложив в сторону шмотки цвета хаки и темно-синие. Запрещенных тонов… Родственники не имеют права приносить из дома туалетные принадлежности, а полотенца разрешены только самые маленькие. Страховка от самоубийства через повешение! Придется привыкать к запретам и учить тюремные правила.

Она вскрикнула: «Мама!» Это был душераздирающий возглас маленькой девочки, понявшей, какую глупость она сделала. Я села, взяла Катрин за руки, и она судорожно зарыдала. Так плачут люди, долго сдерживающие чувства. Дочь просила прощения, говорила, как ей жаль, что нам приходится терпеть весь этот ужас. Я сказала: «Ты не виновата…» – чтобы приободрить ее, но мне хотелось проклинать полицию, юридическую систему, следственного судью. Моя дочь не заслуживает подобного обращения! Разве они до сих пор не поняли, что ошиблись с убийцей?! Катрин успокоилась, и мы смогли обсудить положение дел. Я расспрашивала ее об условиях в тюрьме (слово «жизнь» не выговорилось!), она отвечала уклончиво, не желая расстраивать меня, сказала, что делит камеру с еще одной заключенной, тоже ждущей суда. Ее обвиняют в распространении наркотиков. «У тебя дело до суда не дойдет, дорогая…» – убежденно заявила я. Катрин была не так уверена. Мэтр Дерикур много раз посещал Катрин в тюрьме, от него она знает, что расследование толком не продвигается. Мне хотелось обнять дочь и забрать ее с собой, отвезти к детям, домой. Открыть металлические двери ключами охранника, освободить Катрин, вернуть ей свет дня и линию горизонта над морем. Спрашиваю себя: когда наступит счастливый момент? Мой оптимизм первых дней поколеблен. Осталось или нет место для надежды? Боже, как хочется отмотать пленку назад, стереть последние месяцы, словно их никогда не было. Сделать так, чтобы Катрин думать не думала о проклятой йоге и никогда не встречала Беатрис Лансье, оставшись женщиной, которой все завидуют. Теперь она почти все потеряла, остались только мы, семья. Мы должны быть рядом – поддерживать ее до конца, быть солидарны и едины.

Натали

Мама только что позвонила и рассказала о первой встрече с Кэти. Хотела сообщить новости, мне, находящейся так далеко… мне, хотя я скоро приеду.

Я почувствовала, что она на грани отчаяния. Потрясения. Я не была в тюрьме, но живо представляю себе сестру. Мамин рассказ подтвердил то, о чем я догадывалась. Конечно, я беспокоюсь. Катрин рискует пойти ко дну, позволить себе умереть. Я знаю ее порывистость и умение быть убедительной, но не лишилась ли она этих качеств? Будем рассуждать логически: если она знает, что виновна, хватит ли ей веры в себя, чтобы сражаться и защищать себя? Боюсь, она опустит руки, вместо того чтобы выйти на свободу и вернуться к детям. Она не имеет права бросить их одних. Если бы мы только могли поговорить по телефону, я бы ее образумила. Когда ей разрешат позвонить (таков порядок), я скажу: «Что бы ты ни сделала, если у тебя хороший адвокат, а настоящих улик нет, тебя оправдают. Сотрудничай и сражайся. Не веди себя, как виновная. Все считают, что ты этого не делала, ну так приложи усилия, чтобы не сломать больше ни одной жизни!»

Анаис

Среда, 28 марта 2001 г.: тюремная комната свиданий вместо коллежа

Скажу сразу: я не хожу в коллеж и прекрасно себя чувствую. Похоже на каникулы, но приходится заниматься. Флавия передает мне конспекты и задания (фотокопии страниц своих тетрадей), я учу уроки, делаю упражнения. С оценками сложнее. Я ничем не могу доказать, что не жульничаю. Почти как мама, у которой нет возможности доказать, что она не убивала (только для нее все гораздо серьезнее). В субботу мы с папой, бабулей и Фло ездили на свидание в тюрьму. Я этого не ожидала. Все было просто удивительно. Я понимала, что тюрьма – не курятник, а крепость. Мы предъявили документы, сдали вещи (хорошо хоть раздеваться не заставили!), миновали кучу бронированных дверей, запертых на замок. Да уж, у заключенных нет ни единого шанса вырваться на свободу. Все эти «подготовительные» этапы внушают: вам здесь не рады! Мне до ужаса плохо и до судорог страшно. Фло крепко сжимает мои пальцы.

Потом мы наконец увидели маму. Фло, само собой, расплакался. Все было… тягостно, даже папа выглядел странно. Думаю, ему хотелось остаться наедине с мамой и задать ей несколько вопросов. Вот так мы встретились после разлуки. Праздничного в этой встрече было мало. Тюрьма – мрачное место. Декораторы тут явно не работали. Стол, три стула (Фло сидел у папы на коленях). Две застекленные двери. Облупившиеся серые стены, треснувший во многих местах кафельный пол… Омерзительный «дизайн». Постараюсь не зацикливаться на этом, не оглядываться вокруг и не вдыхать слишком глубоко. Незаметно.

Кое-что пугает сильнее «декора».

Мама не похожа на маму. Для меня это самый настоящий шок, Флориан тоже плачет от страха. Куда-то подевалась мамина красота

Флориан

Воскресенье, 1 апреля 2001 г.

Дорогая мамочка!

Хорошо, что я вчера тебя увидел, но в тюрьме мне не понравилось. Я нарисовал тебе апрельскую рыбку 5. Правда, красивая?

До субботы. Целую.

Флориан

Жозетта

Между двумя свиданиями с Катрин в тюрьме мы пытаемся забыть о системе правосудия, но она быстро напоминает о себе. Три дня назад меня допросили в рамках расследования как свидетельницу. Нет, я не присутствовала при убийстве и ничего не видела, но как мать обвиняемой могу располагать интересующей правоохранителей информацией.

Два дня спустя мне пришлось явиться в комиссариат. Впечатление, доложу я вам, странное: чувствуете себя подозреваемой, то есть в чем-то виновной. Никогда не думала, что однажды переживу подобный опыт. В чем, по сути дела, моя вина? В том, что я мать обвиняемой? Что произвела ее на свет? Ну, извините… Не знала, что такое возможно.

Меня ни в чем не обвинили. Но как будто обвинили. Задали вопросы о дочери, ее детстве, молодости, замужестве, повседневной жизни, привычках. Разве это можно объяснить? Я поняла, что они прежде всего хотели разобраться, кто она такая. Мне сообщили, что будет проведено расследование индивидуального характера подследственной, которое потом включат в ее досье. Эксперт изучит показания разных людей, после чего допросит Катрин. Я не преминула сказать о дочери все самое хорошее и заявила: «Она не могла совершить преступление, в котором ее обвиняют!» Не могла. Женщина, подобная моей дочери, не могла в мгновение ока стать убийцей. Она не из тех, кому нечего терять, у кого было изломанное, оскверненное детство.

Дознаватели преследуют простую цель – понять, какой жизненный путь способен довести до уголовщины. У моей дочери была нормальная жизнь, случались неприятности, как у всех людей, бывали трудности. Тяжелее всего маленькая Катрин восприняла смерть отца. Да, самоубийство. Как он это сделал? Повесился. Но я не вижу связи…

Мне хотелось вразумить полицейских, чтобы они освободили Катрин хотя бы к Пасхе! «Подумайте о детях, моих несчастных внуках…» Увы, у стражей закона каменные сердца, глухие к христианским традициям и празднествам! Да, моя дочь была крещена по католическому обряду. Да, она подходила к причастию. Повторяю, у нее нет криминального прошлого… Мы отпраздновали Пасху без Катрин. Я поехала в дом зятя, как делала каждый год. Мы спрятали в саду много яиц: традицию следует чтить! Я хотела, чтобы жизнь Анаис и Флориана осталась максимально нормальной, и на короткий миг улыбка мальчика, торжествующе поднимающего вверх шоколадную курочку, почти заставляет нас поверить, что все в порядке, забыть, что один член семьи томится в заключении.

Натали

Мою мать допросили. Как и няню Мартину, и подругу Катрин Джессику… Полицейские проверяют все, пропускают любую информацию через плотное сито, выискивают противоречия… Можно подумать, что окружение подозреваемой они считают подозрительным. Вряд ли сообщники, но могут что-то знать.

В данном случае они не ошибаются – насчет меня. И я боюсь. Я живу далеко от Ла-Рошели, но без разговора с родной сестрой полиции не обойтись. Мама в разговоре с ними могла случайно обронить, что мы были очень близки и Катрин доверяла мне больше, чем кому бы то ни было. Узнав об этом, я не спала всю ночь… Я опасаюсь вызова, вздрагиваю от любого звонка, трепещу, увидев на экране неизвестный номер. Передо мной разверзся ад. Воображаю себя униженной и оскорбленной в окружении своры полицейских. Лоб в бисеринках пота, пунцовые щеки, жалкий лепет вместо связной речи. Я постараюсь сохранить некоторые секреты моей сестры, но не уверена, что преуспею. Хорошо хоть детектор лжи пока в ход не пускают на допросах в комиссариате! Реальная жизнь все-таки не кино… Я как бы между прочим навела справки: гражданин имеет право солгать, чтобы защитить члена семьи. Вот только сделать это нужно мастерски, не усугубив положения Катрин.

Я уверена, что мой телефон поставили на прослушку, и в разговорах слежу за словами.

У меня определенно развивается паранойя.

Анаис

Вторник, 1 мая 2001 г.: ландыш, Амели Пулен и Cluedo

Эти слова отражают суть сегодняшнего дня. День труда = ландыш (найдите связь). Бабуля приехала «пасти» Фло, потому что папа уезжал на пикник с коллегами. Она принесла – да, очень оригинально! – букетик ландышей и выглядела довольной. В отличие от меня: я не очень люблю аромат этого цветка, у меня от него голова кружится. Бабуля сказала: «На удачу!» – я хотела ответить: «Она нам очень пригодится, но три колокольчика вряд ли изменят расклад…» Не буду же я в самом деле, как полная дура, загадывать желание: «Верни мне мою маму, милый ландыш!» Жо, может, и суеверна, я – нет. Я вышла из пропахшего ландышами дома следом за папой, у меня были свои планы.

Встретилась с подругами – Флавией (она лучшая!), Жюстиной и Лизой. Мы договаривались залететь в МакДо, а потом пойти в кино. Смотрели «Амели» 6. Мне фильм очень понравился. Музыка, поэтично-феерично-магическая составляющая, история Фотоматона, Монмартр и гениальная Одри Тоту. Смотришь на нее и мечтаешь, чтобы в твоей жизни была такая же. Подобные картины заставляют улыбаться, они добрые

После сеанса мы пошли полдничать к Жюстине. Она вместе с мамой испекла торт, и я подумала: «А когда мы с моей мамой будем снова колдовать на кухне в четыре руки?!» Глупость ужасная, но меня часто одолевают дурацкие мысли.

Не помню, кто предложил поиграть во что-нибудь, и выбор пал наCluedo7. Она интереснееpictionary8илиbrainstorm9. Я не подумала, что игра в расследование может так меня завести. Увлекательно пытаться выяснить, кто убил доктора Ленуара и каким оружием… Кто – полковник Мутард или мадемуазель Роза – совершил преступление. Где оно произошло – в какой из комнат, на кухне, или в библиотеке, или… Узнать, стрелял убийца из револьвера, использовал гаечный ключ или другое оружие… Совсем не так забавно звучит другой вопрос: «Катрин Дюпюи убила Беатрис Лансье на болотах, ударив ее ножом несколько раз?» Я не следила за игрой, потому что думать могла только об одном. О настоящем расследовании! О ни в чем не виноватой женщине, которая ночует в тюремной камере. Меня это бесит! Я вдруг вскочила, бросила карты, перевернула поднос, заорала: «Чертова дурацкая игра!» – и выбежала в сад. Признаю – в тот момент я наверняка напоминала сумасшедшую, но это было сильнее меня. Все как в романах Агаты Кристи или телесериалах про Мегрэ или Коломбо. Не могу, не могу, не могу, я больше не могу! Завтра поговорю об этом с месье Ламбером. Завтра начнется новый учебный год… Я не заметила, как пролетело время. Странные выдались недели. Непросто заниматься дома одной, без препода, который за тобой надзирает, испытывая постоянное искушение включить телик или полистать комиксы… особенно когда настроение на нуле, а голова занята мыслями о маме. Ужасно все время представлять ее в камере…

Итак. Пасхальные каникулы закончились, моим тоже конец… Предстоит «Великое возвращение», и в животе от этой мысли становится холодно. Не хочу идти в коллеж. Но я дала слово. Расписку. Папа, мадам Шамбон-Жамбон, преподаватели, школьный комитет – все ждут за поворотом. «Я не сдержу обещания?» – вопрос малозначимый, главный звучит так: «Перестанут ли все занозы в заднице быть занозами?»

Марк

Недели теперь, несмотря на состояние постоянного ожидания, проходят чуть быстрее, хоть и вошли в ритм, который задают встречи с Катрин в тюрьме. Время движется, следствие топчется на месте, и все это не в нашу пользу. Катрин остается под арестом, и мэтр Дерикур весьма уклончив касательно возможного исхода дела. Необходимо доказать, что моя жена не имеет касательства к убийству. Иначе говоря, требуется найти другого виновного, на которого укажут улики, в противном случае положение дел не изменится, а надежда продолжает таять. Я не хочу в это верить, но суд присяжных все ближе. Следователь, похоже, решил, что Катрин виновна, что убить могла только она и все собранные материалы дела указывают на нее. Я не понимаю. Моментами мне хочется заорать, взбунтоваться, схватить этого «законника» за грудки и потребовать объяснений, но я слишком вежлив и законопослушен, чтобы так поступить, и поэтому просто жду. Жду и внушаю себе, что, если суд состоится, исход дела будет положительным. Правосудие в лице присяжных не может оставить невиновную женщину в тюрьме.

Дни идут, надежда тает, и я – помимо собственной воли – все чаще думаю, что летний отпуск придется провести без Катрин. Не могу строить планы – никакие, ни кратко, ни среднесрочные. Уехать? Но куда? Немыслимо – без нее. И все же… Я должен перестать затягивать дело и жить потихоньку, ожидая, когда распахнутся двери тюрьмы. Придется смириться с тем, что жизнь продолжается. Мой друг Фредерик не устает повторять: если не случится чуда, Кэт не выйдет прямо сейчас, значит, следует жить и думать о детях. Не будь здесь детей, я бы остался летом в Ла-Рошели. Но они, хвала небесам, здесь и отправятся на весь август к бабушке Жо, но на две недели в июле я должен их куда-нибудь вывезти. В наше отсутствие посещать Катрин в тюрьме будет Жозетта. Это будет мой первый отпуск отца-одиночки… не разведенного с женой. Трудновато представить отдых втроем, но я все-таки решил выбрать место подальше от нашего дома, которое понравится детям и отвлечет их от тяжелых мыслей. Мне пора объясниться. Раз в две недели, в субботу, когда Жозетта, Анаис и Фло общаются с Катрин первыми, а потом ждут меня, мы с женой чувствуем себя свободнее. Она, похоже, удивляется моей вовлеченности в заботу о дочери и сыне, на что мне хочется ответить: «Разве у меня есть выбор?» Но Катрин хватает такта не упрекать меня. Она не спрашивает, с чего я так изменился: «Раньше на первом месте у тебя была работа, даже в выходные дни, а теперь…» Катрин не произносит этих слов, но я их слышу. Хорошо, что не произносит: неужели не ясно, что я приспосабливаюсь к обстоятельствам и расхлебываю последствия ситуации, которую в некотором смысле создала она? Не было бы ее измены, семья бы сейчас не страдала.

Во время первого нашего «приватного» разговора я все-таки спросил: «Ты завела любовника, потому что тебе было одиноко?» Она молча опустила глаза – понимала, что я в курсе, но не ждала такой прямоты и произнесла одно слово: «Извини…» Слишком просто, милая! За что именно я должен тебя простить? За измену? За ложь? За предательство? За все сразу? За то, что сломала наши жизни? И я высказал то, что было на сердце: «Я с тобой, буду тебя поддерживать, сколько потребуется, но мне понадобится время, много времени, чтобы переварить случившееся… и обуздать злость и обиду…»

Анаис

Суббота, 12 мая 2001 г.: есть улучшения

Я не заявлю о чуде и не подумаю, что мадам Жамбон – всемогущая волшебница, но буду честной и констатирую: мое возвращение в коллеж стало почти несобытием. От меня отвязались. Друзья и подруги были суперсчастливы и радостно вопили. Остальные притворялись безразличными – «мол, нам по фигу!» Не знаю, что случилось, что было сказано, все просто занялись другим. Мы – я и моя семья – больше не входим в топ горячих новостей. Тем лучше!!!

Я не сразу взялась за дневник. В первый день подумала: «Не говори гоп!» – была уверена, что маленький говнюк из 6-го через неделю устроит мне какую-нибудь подлянку, но ошиблась. Я вернулась десять дней назад, и вот вам мой вердикт: я снова

И вправду чудо…

Флориан

Тысячи звезд на небе,

Тысячи птиц на деревьях,

Тысячи цветков в саду,

Тысячи пчел на цветках,

Тысячи ракушек на пляжах,

Тысячи рыб в морях.

И одна, только одна мама.

С праздником, мамочка!

Я тебя люблю.

Анаис

Воскресенье, 27 мая 2001 г.: грустный День матери

Сегодня День матери. Но нашей рядом нет. Нет мамы, нет праздника. Мы поехали к бабуле Жо, ей позвонили всего раз, как будто у нее осталась одна дочь. Мы очень мило поболтали с тетей Натали по телефону. Она скоро снова приедет (в прошлом месяце они с мамой встретились в тюрьме). Похоже, ей тоже придется сходить в комиссариат. Натали сказала, что использует эту возможность, чтобы увидеться с сестрой. Мы с тетей редко видимся – летом и на Рождество. Жалко, что она не живет рядом с нами. Я люблю ее, мою тетю. Думаю, она тоже всех нас очень любит. Она часто звонит.

Скажем честно – веселиться нам не сильно хотелось. Фло плакал. Я пыталась его развеселить: «Ты молодец, написал красивое стихотворение и послал маме чудесный рисунок. Вот она обрадовалась!» Я ничего не отправила. В моем возрасте милых стишков не сочиняют…

Это чистая правда, но строчки Фло едва не довели меня слез. Мама ведь у нас и правда одна, и это бесценно, но любить человека, запертого в бетонной клетке, очень трудно, вот почему я заплакала над стихотворением о небе, звездах, море, животных и цветах… Маму разлучили с природой. Я думала обо всем, чего она больше не переживет, обо всем, чего сейчас не видит. Она угадывает небо сквозь решетку, через которую и луч света с трудом протискивается. А что насчет всего остального? Ничего. Жизнь мамы – грязные стены, звяканье ключей, скрип дверей, запах пота, немытых тел и хлорки. Природа у нее существует только в воображении. Думаю, она бы многое отдала за букет цветов, их яркость и аромат, за горизонт над морем, прогулку в парке, возможность погладить кота и услышать шум прибоя в раковине… Когда же, когда это станет возможным?!

Папа уже не отвечает «скоро». Он молчит. Иногда пожимает плечами. Потому что не знает. Или знает, но предпочитает не говорить. У него усталый вид и нет больше сил врать.

Марк

На День отца дети побаловали меня за двоих: преподнесли вдвое больше подарков, произнесли вдвое больше нежных слов как единственному имеющемуся у них в настоящее время родителю. Я никогда еще не был так растроган, хотя понимал, что и Анаис, и Фло просто пытаются заполнить пустоту.

Я думал о запертой в камере Катрин. Она всегда старалась, чтобы праздник удался, готовила самую вкусную еду, помогала сыну и дочери заворачивать подарки, придумывала сюрпризы… Не представляю, как она проживает это время, праздники, в которых больше не участвует. Тоскует, конечно, несмотря на свидание в день рождения Флориана, пришедшийся на субботу. День рождения в тюремном помещении, без торта, был еще печальнее, чем обычный будний день. В тюрьму запрещено приносить еду. К счастью, Кэт договорилась, чтобы для Фло в «буфете» купили подарочек, радиоуправляемую машинку.

При встрече с нами Катрин храбрится, улыбается, стараясь ввести нас в заблуждение. Она словно бы приняла свою участь, что иногда кажется мне странным, смирилась и ведет себя с достоинством, без слез. Ее безразличие поражает: можно подумать, что она сдалась, покорилась несправедливости… или считает, что заслужила происходящее. Я моментами сомневаюсь, что трудно объяснить, и немного стыжусь мысли: «А что, если это сделала она?» Я одергиваю себя, говорю: «Ты бредишь!» Хочу рассмеяться, воскликнуть: «Брось, Марк, это же Катрин!» Она и мухи не обидит, ей невыносима одна только мысль о жестоком обращении с животными. И все-таки я в растерянности и не знаю, во что верить.

На кухне я время от времени ловлю себя на том, что упираюсь взглядом в большую банку, где раньше стояли широкие ножи. Она почти пуста. Остались только лопатка, половник, шумовка и давилка для пюре. Самые «безобидные» инструменты. В день обыска их было на порядок больше. Я понятия не имею, сколько у нас ножей, возможно теперь одного недостает… Полицейские забрали все… Зачем? Искать следы крови на лезвиях, зачем же еще! Они ничего не нашли, иначе Дерикур уже сказал бы мне. Неудивительно – Катрин не могла взять один из ножей, совершить ему убийство, вернуться домой, отмыть его и как ни в чем не бывало сунуть в банку к остальным! Это был бы бредовый поступок. И омерзительный.

Сначала я собирался купить новые кухонные ножи, но передумал. Не вижу смысла… Я лишь изредка сражаюсь с курицей и управляюсь с помощью маленького ножика. Кухня не мое поле битвы, там царила и правила моя жена, потрясающая повариха. У меня уровень нулевой. Когда Анаис в духе, она надо мной посмеивается, а Флориан радуется: его реже заставляют есть овощи. Я в этом вопросе проявляю сговорчивость и снисходительность.

Смотрю на опустевший ящик для кухонной утвари и говорю себе: «Катрин не брала один из наших ножей и нового не покупала!»

Наверное, у меня началась стадия отрицания реальности.

Натали

То, чего я опасалась, произошло: меня вызвали в полицию. На разговор. Там поняли, что по свистку я не являюсь, и мы нашли компромиссное решение. Встреча состоится, когда я смогу отправиться в Ла-Рошель. Кроме того, меня попросили пообщаться с некой мадам Дютрей, которой поручено проанализировать личность Катрин. Я воспользовалась случаем, чтобы посетить сестру в тюрьме. Первое свидание вышло очень тяжелым. Потрясенная новым обликом Катрин, я что-то лепетала, путалась в словах, боялась, что нас услышат, и ушла в слезах и фрустрации.

Три момента, три встречи, три причины страшиться. Я проделала путь от Гренобля до Ла-Рошели почти не дыша. Два дня мне было физически больно есть: в желудке поселился страх.

Мама ждала меня дома, в Ла-Флот. Я кинулась в ее объятия. Не уверена, что подобное с нами хоть раз бывало за всю предыдущую жизнь, мы всегда соблюдали некоторую дистанцию. Может, это слишком сильно сказано, но я считала, что меня мама любит меньше, чем Катрин. Она была любимицей. С годами это впечатление усилилось, ведь теперь мама и Катрин

Удивительно, но я никогда не завидовала старшей сестре. Не ревновала. Совсем наоборот. Она была для меня образцом. В детстве Кэти много лет занималась мной, оставалась моей «маленькой мамой». По очень простой причине: наш отец умер вскоре после моего рождения, мама сначала впала в депрессию, а потом с головой ушла в работу, чтобы задавить горе, и часто отсутствовала. Вот Кэти и стала для меня больше чем сестрой.

Все это я изложила мадам Дютрей. Рассказала о преданности сестры, ее чувстве ответственности, любви ко мне, умении заменять мать и все это несмотря на тоску по отцу. Я часто говорю «ее отец» – как будто он не был и моим! – потому что не знала его. Во всяком случае, воспоминаний о нем у меня не сохранилось. Единственное, что я унаследовала от родителя, – чувство вины. Он умер, когда мне исполнилось два месяца, и я всегда считала это знаком, думала, что все случилось из-за меня. Ничего случайного, конечно же, не было, и я всю жизнь жила с грузом, тяжко давившим на детское сердце. Однажды я все рассказала маме: побывала у психотерапевта и поняла, что должна открыться. Она удивилась, нет – поразилась! – «такой нелепице», а я вот не удивилась маминому удивлению: хорошим психологом она никогда не была. Она смотрит поверх, видит лишь то, что ее устраивает, да и то иногда. Тем не менее мама сказала, что ей очень жаль, и с того момента наши отношения слегка расклинились. Это случилось пять лет назад, уже после моего отъезда.

Полицейским я объяснила, что живу далеко, что к моменту «печального происшествия» не виделась с сестрой с Рождества и потому была не в курсе событий. Они выложили на стол историю нашей смс-переписки, и я похолодела. Они знали, как тесно мы связаны – прочли сообщения за много недель, а еще были в курсе, что мы часами разговаривали по телефону. Хорошо хоть понятия не имели о чем (ой ли?).

Я никогда не получала от сестры компрометирующих сообщений о ее намерениях или совершенном поступке, но в телефонном разговоре, состоявшемся после того, как Жиль Лансье бросил ее, она заявила, что его убьет. Скажу честно, я не приняла обещание всерьез. Расценила его как слова оскорбленной и разгневанной женщины, которая скоро остынет. Брошенная угроза была не в духе Катрин, и я, хихикнув, произнесла: «Да ладно тебе, Кэти, не говори глупостей!» Разве могла я подумать, что сестра была вполне серьезна и уже обдумывает, как это сделать? Она собиралась убить Жиля… но передумала и решила прикончить его жену. У полицейских наверняка есть полная подборка страстных посланий, сообщений от раздосадованной любовницы, от безутешной женщины… Я беспокоилась из-за этих сообщений: в них было многовато слишком сильных слов, отдававших безумием. Катрин с ума сходила по Жилю, глупо это отрицать.

Во время допроса я старалась скрыть страх, у меня дрожали руки, так что один из офицеров даже спросил несколько раз, все ли в порядке. Я назвала себя впечатлительной натурой, объяснила, что вся эта ситуация – арест сестры, трудности в семье, допрос – вгоняет меня в сильный стресс. Он сделал вид, что верит, но все-таки трижды задал один и тот же вопрос, меняя формулировку: «Сестра делилась с вами намерениями?», «Вы были в курсе?» и т. д. Я отрицала, и мне хватило дерзости заявить, что они обращаются с Кэти, как с преступницей, хотя до приговора суда она считается невиновной. И добавила: «Никто в окружении сестры не верит, что она совершила это гнусное преступление».

Я сделала все возможное, чтобы защитить ее, и, надеюсь, была максимально убедительна, хотя почти уверена, что моя сестра – убийца.

Во время свидания в тюрьме я, естественно, не могла поговорить с ней откровенно – боялась, что нас могут подслушивать, – но все прочла по ее глазам. Она это сделала. Перед отъездом в Гренобль я зашла к Марку и детям, но пробыла с ними недолго, сославшись на срочное дело. Я отказалась от предложения провести день вместе и поняла по взгляду Анаис, что она разочарована и не понимает в чем дело. Мне стало не по себе, было неловко перед Марком, я боялась, что он вытянет из меня правду.

Я всегда прекрасно относилась к Марку. Мама права, он хороший, правильный человек, но Катрин – сложная натура… Не думаю, что он видел ее темное «Я», и не хочу открывать ему глаза, рассказывать, чем она занималась, когда он был на работе, а дети в школе.

Я почти сбежала из Ла-Рошели и возвращалась в Гренобль с растущим чувством тревоги в душе. Смотрела на отражающееся в зеркале лицо похожей на меня женщины, которая кажется… трусливой и эгоистичной. Я чувствую вину и, буду честна, стыд. На мне лежит ответственность. Не перестаю спрашивать себя, что было бы, восприми я слова сестры всерьез. Возможно, я должна была поверить в угрозу, вслушаться в интонацию, оценить уровень ее страдания. Нужно было разубедить Катрин, заставить ее сходить к психологу или даже к психиатру. Предупредить Марка, в конце концов… И ничего бы не случилось. Она бы не устранила невинную соперницу. Не попала бы в тюрьму. Семья и дети не пострадали бы от последствий ее поступка и были бы счастливы. Беатрис Лансье, ее семья и дети не знали бы горя. Моментами я чувствую, что виновата в гибели этой женщины, и готова сломаться.

Анаис

Пятница, 6 июля 2001 г.: конец, начало

Вчера завершилась LoftStory 10. Конец эпохи. Странно будет больше не смотреть его каждый день. Сначала я, по определению Па, «проявляла скептицизм». Мне даже не нравилась концепция! Кто они, все эти люди, эти психи, готовые прожить взаперти семьдесят дней? Я назвала бы их тяжелобольными. В голову невольно приходило сравнение с моей арестованной, отрезанной от мира матерью. Только она сидит гораздо дольше, и я не знаю, когда это кончится. И мама не сама выбрала подобную «пьесу», площадь ее тюрьмы не 225 м², стены там серые, бассейна нет. Не похоже на летний лагерь с сумасшедшими затеями и безудержным весельем.

Маму не снимают и не показывают по телевизору (тем лучше, что не показывают!). Короче, ничего общего, если не считать опции «взаперти».

И все-таки я начала смотреть. Как и все остальные. В коллеже каждый день обсуждают шоу. «Что скажешь о Стиви?» – «Я обожаю Дельфину,

Мы уезжаем завтра. Хоть бы поскорее. Два дня назад мы с Флавией купили мне два новых очень красивых купальника.

Флориан

Вторник, 17 июля 2001 г.

Дорогая мамочка!

Я надеюсь, что у тебя все в порядке. Посылаю тебе открытку из Фуэртевентуры. Это дюны Корралехо. Пустыня, но очень красивая. Погода здесь хорошая, пляжи чудесные, мы купаемся каждый день. Я подружился с мальчишками, они живут в нашем отеле. Здесь даже англичане есть! Я выучил несколько слов. Мне так хочется увидеть тебя!

I LOVE YOU

Флориан

Жозетта

Дети вернулись дочерна загоревшими. Как же я рада! Мне ужасно их не хватало. Я привыкла видеться с внуками раз или два в неделю, по средам и каждый второй уикенд, поэтому чувствовала себя покинутой, хоть и радовалась за них.

Каникулы удались. Открытка от детей, правда, пришла незадолго до их возвращения, и я сразу подумала: «А что чувствовала Катрин, когда получала весточки от детей?» Оба впервые отправились в путешествие без нее. Наверное, непросто знать, что они далеко, развлекаются, смеются, а она заперта в четырех стенах и не видит света дня, солнца и пляжа, не пьет коктейлей, не загорает и не ходит в кино. Но главное – их нет рядом. Как печальна жизнь… Я пытаюсь не зацикливаться на этой идее и не смею спросить при встрече, не думала ли она о самоубийстве. Я говорю себе, что она не сделает попытки, пока есть надежда выйти на свободу. Но что будет, если однажды ей вынесут обвинительный приговор? Я вздрагиваю при мысли о таком исходе. Сейчас Катрин находится в предварительном заключении, а не отбывает срок, и я молю Небо, чтобы ее оправдали.

Пока Марк и дети были на Канарах, я ходила на свидание два раза в неделю. Поразительно, как быстро непривычные действия становятся рутиной для человека: дождаться вызова, пройти проверку, миновать скрипучие двери, томиться в очереди. К месту, даже отвратительному, в конце концов привыкаешь. Каждый раз, возвращаясь из тюрьмы, я сразу принимаю душ, потому что чувствую себя грязной. И подавленной. Почему? Катрин несчастна, тюремный персонал недостаточно вежлив и ужасно равнодушен, арестанты внушают скорее жалость, чем другие чувства.

Благодарение Богу, два моих солнечных лучика проведут у меня весь август. Я безмерно счастлива, когда они живут в моем доме. Мы столько всего интересного сможем делать вместе, особенно с Флорианом. У Анаис есть подружка, племянница моих соседей, так что они будут сами по себе. Я договорилась с Мануэллой насчет магазина. Отпуск у нее был в июле, так что все получилось очень удачно. Время от времени я смогу ее подменять, но большую часть времени буду в распоряжении внуков.

Флориан

Понедельник, 20 августа 2001 г.

Моя любимая мамочка!

Каникулы у бабули просто суперские! Мы столько всего делаем: катаемся на велосипеде, ходим на рыбалку, гуляем по пляжу… Даже поднимались на Китовый маяк по длинной-длинной лестнице (смотри фотку).

Мне весело, вот бы каникулы не кончались.

Целую.

Флориан

Марк

Лето заканчивается, завтра дети идут в школу. Анаис – в четвертый класс, а Флориан – в первый. Время идет, дети растут, а Катрин больше не измеряет их рост, разве что на взгляд, при свидании в тюрьме. Я перестал делать отметки карандашом на двери ванной. Время остановилось в феврале – на 1 м 64 см для Анаис и 1 м 21 см для Флориана.

Кэт завтра не проводит детей, как не ездила с ними на море. Сегодня ее день рождения, но она отсутствует, и все дела, важные и пустяковые, делаются без нее. Она все осознает, мы с ней часто об этом говорим. При мне она плачет, не сдерживаясь, при детях – никогда. Оплакивает все, что пропускает, и безвозвратно утраченное время. Она всегда терпеть не могла одиночество, а теперь выпала из нашей жизни и существует среди женщин, подобных себе и совсем других, объединенных общей ситуацией. Интересно, за что задержаны все остальные? Есть ли среди них подозреваемые в убийстве? Или только спекулянтки, воровки, мошенницы и аферистки, присвоившие чужую личность? Знать не знаю и знать не хочу! Этот мир меня не интересует, стараюсь держаться от него на расстоянии, ни с кем не разговариваю, когда прихожу в тюрьму на свидание. Так поступают почти все родственники заключенных: нам нечего друг другу сказать, у нас нет ничего общего. Когда я привожу на встречу с Катрин детей, стараюсь избегать даже взглядов, не хочу, чтобы пялились на Анаис и Фло. Представляю, что о нас думают. Слишком хорошо одеты, слишком прямо держимся, у нас слишком правильная речь по сравнению с большинством приходящих в тюрьму людей. Они спрашивают себя, что мы тут делаем и не заблудились ли случайно? Себе я задаю тот же вопрос и не нахожу ответа. Мы с детьми живем между двумя мирами. Тюрьма не имеет ничего общего с реальной жизнью, что неудивительно. Между ними глубокий ров, пропасть. Нужно по-настоящему любить Катрин и пытаться ее поддержать, чтобы ступить на воображаемый мост, пересечь границу. Каждый из нас испытывает облегчение, выходя из здания тюрьмы, но я не чувствую себя виноватым. Катрин сидит уже шесть месяцев, полгода живет в другом мире. Шесть месяцев… А сколько их еще будет?

Я, несмотря ни на что, не могу не радоваться равновесию, которого мы с детьми достигли. Возможно, оно хрупкое и недолговечное, но внушает надежду. Мы не все потеряли. И хорошо провели лето. В Фуэртевентуре даже без Кэт все получилось неплохо. Непривычно, но весело. В августе «на вахту» заступила теща. Я благодарен ей за внимание к внукам, помощь Жо бесценна. Мне

Анаис

Среда, 12 сентября 2001 г.: нет слов… вообще-то есть

Я хотела писать вчера, но была слишком потрясена. Потрясена и загипнотизирована, глаз не могла отвести от телевизора. Смотрела, как рушатся, одна за другой, башни-близнецы в Нью-Йорке. Я почти лишилась сил, сдулась, глядя на два самолета, таранивших здания. Когда первый самолет разрушил первую башню, в голову пришла мысль о несчастном случае, катастрофе. «Второе действие» стало точной копией первого. Перед глазами стоят картины кошмарной реальности: огонь, люди прыгают из окон. Тотальный ужас, напоминающий фильм-катастрофу, вопли, люди разбегаются в разные стороны, тучи пыли оседают на землю. Изумление, страх, крики. Хаос. И невероятная отвага пожарных.

Сегодня телеканалы все еще беспрестанно показывают хронику страшных событий, выводят в эфир послания людей, застрявших в своих кабинетах и пытающихся дозвониться кому-то из близких. Они кричат, плачут, говорят «прощай» и «люблю тебя». Я лила слезы, папа хотел прогнать меня от экрана, но я не далась, и тогда он его просто выключил. Я думала о маме в тюремной камере. Она тоже сидела перед телевизором? Знает, что случилось, или совсем отрезана от мира?

Сегодня среда, и я только что вышла от доктора Ламбера. Я говорила с ним об инциденте, о моей склонности анализировать любые события, сравнивая их с положением мамы или нашей жизнью после ее ареста. У меня возникают странные ассоциации, я сравниваю несравнимые вещи, не имеющие никакого отношения друг к другу, разной степени тяжести.

Вот пример: я смотрела на падающие башни и думала о жизни мамы и нашей тоже. Ее арест ударил по всем. Как самолеты. Но мы не рухнули. Покачнулись, вздрогнули, но устояли. Да, наша жизнь перевернулась, и ее придется отстраивать заново. Я все время думаю, какой будет мама, когда выйдет. Той же самой мамой? Или изменится? Иногда я пугаюсь этой «новой» мамы. Хочу, чтобы вернулась моя, ласковая и веселая (когда не кричит на нас без повода).

Я все это изложила доктору, и он не решил, что я сумасшедшая. Наоборот. «Это нормально, так ты принимаешь то, что принять трудно…»

Наша беда по сравнению с несчастьями нью-йоркцев и вообще всех американцев кажется мне ничтожной. Столько людей погибло! Столько семей ранены в самое сердце. Ужас, ужас, ужас… Я буду молиться за них.

Марк

Мне в голову иногда приходят странные идеи… которые на самом деле таковыми не являются. Ноги несут меня против моей воли, и я вдруг оказываюсь где-то неожиданно для себя самого. Как в день похорон. Инстинкт, потребность, но никак не обдуманный поступок.

Сейчас ноябрь. День всех святых позади. Люди почтили вниманием своих усопших. Дети отпраздновали Хэллоуин. Я повел Анаис и Флориана в чужой квартал: боялся, что их узнают даже под масками. Я веду себя, как параноик: подметные письма приходят реже, после того как я закрасил третью гадкую надпись на фасаде, «художники» вроде бы успокоились. Анаис не достают в коллеже. Похоже, люди в большинстве своем поняли, что Катрин попала в тюрьму по ошибке, и, как и мы, считают, что однажды ее оправдают.

И вот я на кладбище, у могилы Беатрис Лансье. Сам не знаю, зачем пришел сюда. Может, хотел еще раз сам во всем убедиться. Измерить любовь близких количеством цветов на могильной плите. Измерил. Ее любили и очень горюют. Читаю надписи на лентах: «Нашей маме», «Моей любимой»… Представляю себе семью и друзей, ждущих, что правосудие свершится, виновного найдут и покарают. На их месте я бы чувствовал то же самое. Но я не они. Я из противоположного лагеря. Неопределенного и трудно определяемого. Я ложная цель.

Иногда мне не терпится оказаться в суде, на процессе, чтобы все поскорее закончилось. Катрин оправдают, я не желаю верить, что юридическая ошибка не будет исправлена. Мы попытаемся жить, как жили до несчастья. Возможно, мы переедем в новый дом в другом квартале на другом конце города, рядом с пляжем Миним, например. Глядя на могилу, я вспоминаю фотографию Беатрис Л. из газеты. Красивая женщина с ласковым взглядом. Я думаю о ее муже… бывшем любовнике моей жены, которого рано или поздно увижу воочию. Этого момента я боюсь больше, чем любого другого, но отказываюсь брать на себя часть ложной вины Катрин или играть роль рогоносца… Буду держаться достойно.

Да, я часто думаю о Жиле Л. Не столько о прошлом и его романе с моей женой, сколько о настоящем. Я спрашиваю себя, как он справляется. Лансье ведь тоже остался один с детьми. Это нас сближает… Вот только он никогда не увидит жену. Полагаю, Лансье не одинок, у него есть своя «Жозетта» или даже две, множество людей готовы помогать несчастному вдовцу. Тем лучше для него…

Я не свожу глаз с надписи «Моей любимой» и думаю, любил ли он жену. По-настоящему. Он ведь ее обманывал, значит, вопрос правомочен. А Катрин? Любит ли она меня до сих пор, несмотря ни на что? Я почему-то уверен, что любит. Это выводит из равновесия.

Еще мне хотелось бы знать, чувствует ли он вину за случившееся: если следователи правы и Катрин убила женщину, которая лежит в этой могиле, причина тому – измена Лансье.

Трагическая судьба у несчастной женщины…

Жозетта

Близится Рождество, и мне хочется крикнуть: «Ты несправедлива, жизнь!» Следствие пошло не тем путем и отняло у нас Катрин: мэтр Дерикур подал прошение об освобождении под залог и получил отказ. Можно подумать, Катрин опасна для общества! Куда мы идем? Я испытываю непреодолимое желание написать Президенту Республики, хотя это глупо и бесполезно. Идея пришла мне в голову благодаря забавному воспоминанию о том, как моя мать больше пятнадцати раз

Моему возмущению нет предела. Катрин – козел отпущения, удобная подозреваемая, «имеющаяся в наличии виновная». Они не подозревали никого другого! Потому что не искали этого другого. Требовалось успокоить семью жертвы, и Катрин оказалась под рукой. Коллега по йоге, якобы любовница мужа… И этого достаточно, чтобы бросить женщину в тюрьму?

Нам придется праздновать Рождество без нее. Мое материнское сердце рвется на части, мне грустно, так грустно… Я радовалась, только когда собирала для дочери пятикилограммовую продуктовую передачу, покупала вкусности в лучших магазинах и шоколадной лавке, чтобы хоть чем-то утешить узницу. Слабое утешение…

В этом году у нее не будет устриц. Не знаю, чем накормят мою девочку в праздник, надеюсь, тюремный повар постарается, заключенные ведь тоже люди! А Рождество – священный день.

Анаис

Среда, 26 декабря 2001 г.: подумаешь, Рождество!

Это Рождество было не похоже на предыдущее. Конечно, ведь кое-кого недоставало. Рождество без мамы – бессмыслица. Такое случается по счастливым поводам (например, рождение ребенка), но в принципе это дурной знак. То же самое наверняка чувствуют дети жертвы… Я думала о них. Их мамочка на Небесах, моя давно не видела неба над головой. Общий-необщий момент. Бедные они, бедные, им, наверное, ужасно грустно. Не понимаю, как можно праздновать Рождество в таких условиях.

У нас праздник все-таки получился. Бабуля побаловала нас затейливыми блюдами и подарками. На столе были устрицы, фуа-гра, индейка с каштанами и фруктовое полено. Ба приготовила для Фло электрический поезд, а мне дала конверт с деньгами (целых 500 франков!.. Может быть, последние франки, ведь через несколько дней Франция перейдет на евро).

Тетя Нат была с нами, и мы много разговаривали. Позвонила мама, и это был сюрприз и лучший подарок. Флориан в субботу преподнес ей открытку с надписью: «Счастливого Рождества!» Мама звонит редко, предпочитает писать. Мы с Фло получаем одно письмо в неделю, в среду или четверг, а в субботу ходим на свидание. Такова традиция. Я иногда пропускаю, общаюсь с подругами, и мама расстраивается. Думает, что я не скучаю и неплохо живу без нее. Это не так…

Да, я немножко привыкла, я держусь, говорю себе: «Она в конце концов выйдет…» – и, как бабуля, не хочу даже думать о суде. Иногда меня так и подмывает самой найти настоящего убийцу и сказать ему, что он гад, но если бы я знала, кто он, то и легавые были бы в курсе.

Флориан

1 января 2002 г.

С Новым годом, дорогая мамочка! Я загадал желание, чтобы ты как можно скорее вышла из тюрьмы. Мне тебя не хватает.

Целую.

Флориан

Марк

Сегодня 26 февраля 2002-го. Прошел год. Год назад опрокинулась наша жизнь, утром понедельника в конце февраля. Год назад Катрин забрали из дома в комиссариат и выпустили один раз, чтобы перевезти в тюрьму. Год в заключении. Год без нее. Год… Я каждый день думаю о ней, о том, в чем ее обвиняют, о том, какой могла быть наша жизнь без всего этого. Я часто пытаюсь вообразить год, в котором не было ни стыда, ни граффити, ни писем с угрозами, ни смены статуса, ни праздников и отпуска без нее… Не знаю, мог бы хоть один день или час этого года оказаться именно таким. Конечно нет. Все наши действия, мысли, даже воздух, которым мы дышали, несли на себя отпечаток рокового 26 февраля. Оно в нас, где-то там, внутри, и повсюду в каждодневной жизни. Отсутствие Катрин мешает. Ломает существование. Я не могу привыкнуть к пустоте в доме, где остался ее фантомный след. Катрин нет с нами, но она повсюду. Она живет у меня в голове. Особенно ночью. Мне снятся кошмары – разные, навеянные страхами и волнениями.

Год назад изменилось наше положение в обществе и в кругу друзей. Сначала это едва ощущалось. Окружающие нам сочувствовали, справлялись о новостях, заверяли о поддержке, говорили, что верят в невиновность Катрин. Постепенно градус сочувствия падал, звонки стали реже, как и приглашения в гости. Говорят, друзья – настоящие друзья – познаются в трудные моменты жизни, они не отступаются и всегда готовы выслушать. Заключение Кэт постепенно произвело отбор. Остались лучшие. Но… Все не так. Пустой стул за столом. Я чувствую себя холостяком на вечеринке женатых пар. Я незваный гость, чужак. Атмосфера изменилась. Я изменился. Над моей головой витают вопросы: «А Катрин виновна?», «Как ты справляешься?». И еще один, который никто не осмеливается задать вслух: «Что будет, если Катрин признают виновной?»

Перед детьми я держу лицо. Делаю вид, что надеюсь, но почти уверен, что нас ждет суд присяжных. Мэтр Дерикур регулярно встречается с Катрин в тюрьме и на допросах, он говорит, что расследование продвигается, но, стоит мне высказаться в том смысле, что полиция нашла кого-то более виновного, чем Катрин, адвокат взмахом руки умеряет мои надежды. Как будто хочет сказать: «Спокойнее, господин Дюпюи, не заноситесь!» Он знает больше, чем сообщает, но я не хочу клянчить информацию: у юриста свои резоны… Иногда я до дрожи пугаюсь, подумав, что Дерикур защищает меня от правды, которую я не готов услышать. Никогда не был терпеливее, чем в последние месяцы. Вынужденно… Ожидание составляет смысл нашего теперешнего существования.

Флориан

10 апреля 2002 г.

Дорогая мамочка!

Спасибо за письмо ко дню рождения! Я обрадовался в понедельник, когда получил его. Люблю твои письма. Я веду себя хорошо, учитель меня хвалит. Наверное, я перейду во второй класс. Мне восемь лет, и я пишу тебе сам. Надеюсь, ошибок в словах сделал немного. Папа водил меня в кино на «Монстров и Ко», это было гениально.

Целую.

Флориан

Жозетта

И это Франция? На следующий после первого тура выборов день я спрашиваю себя, что случилось с нашей страной. Она все еще родина прав человека? А как быть с невинно осужденными и сидящими в тюрьмах гражданами? Чем нам гордиться, когда экстремистская партия вроде Национального фронта выходит во второй тур и у Жан-Мари Ле Пена есть шансы стать Президентом Республики?

Некоторые скажут, что я смешиваю все в одну кучу, но я так чувствую. Я не узнаю свою страну. Где Франция, которую я люблю, где людям хорошо живется, где ценности братства все еще сохраняют изначальный смысл? Я надеюсь, что мы сумеем

Анаис

Среда, 15 мая 2002 г.: всеобщая радость

Папа, бабуля Жо и многие другие люди (около 82 % французов) радуются: все они победители, потому что Жак Ширак благодаря их поддержке выиграл у Врага. Я не голосовала: «не достигла возраста» (ха-ха-ха!), значит, не воевала за победу, но следила за процессом. Я далека от политики, но суть понимаю. Честь спасена, как говорят киногерои. Франция по-прежнему может без стыда смотреться в зеркало.

Нет, я, конечно, тоже рада – больше всего тому, что мы с Натаном поцеловались. Это мой первый поцелуй с языком (противновато, честно говоря, но, думаю, со временем привыкаешь). Натан – мой первый. Давно пора было!!! Помимо прошлогодних проблем с репутацией в коллеже, у меня есть еще одна, серьезная: я высокая, выше мальчишек, ну, большинства, и они от меня шарахаются. Правда-правда, без дураков. А в Натане метр семьдесят пять, мы одного роста. Он не тормозит, как другие. Он симпатичный, милый и смешной. Я очень его люблю. Мы какое-то время ходили вокруг друг друга, но в прошлом году он был ниже и вырос – как выстрелил. На дне рождения Жюстины мы танцевали. С подружками – под Love, Don’t Let Me Go, Murder on the Dance floor и Toutes les femmes de ta vie группы L5, победившей на Popstar 11. Потом стали заводить медленную музыку, и Натан меня пригласил, и мы танцевали под Les Mots Милен Фармер и Seal. Способствует сближению. Я была довольна как слон (хотя, когда суешь язык в чужой рот, ощущение получается странное).

Ну вот, как говорит бабуля Жо: хорошее дело сделано! (Не уверена, что она высказалась бы так о нашем поцелуе.)

Марк

Мэтр Дерикур попросил о встрече, голос у него был невеселый, и я отправился в его контору с тяжелым сердцем. Он сообщил воистину убийственную новость: нашли нож. Случайно, на Тасдонском болоте, но довольно далеко от места, где обнаружили тело Беатрис Л. Его не вытерли, эксперт исследовал засохшую кровь, она соответствует крови жертвы. На рукоятке нет ни одного отпечатка. «То есть это ничего не доказывает!» – воскликнул я, с облегчением решив, что это доказывает невиновность Катрин, но лицо адвоката осталось мрачным.

– Взгляните! – Он протянул мне фотографию.

Я побледнел.

– Та же марка ножей, что у вас, рукоятка из черного дерева… но размер другой: единственный отсутствующий в вашем наборе.

Мне показалось, что я сейчас истеку кровью и умру. Почему судьба ополчилась на Катрин? Почему все указывает на нее как на убийцу, ведь она не способна отнять жизнь у человека?

Я вернулся домой и сразу пошел на кухню. Стою и смотрю на горшок с кухонными приборами, как будто надеюсь услышать ответ на терзающие меня вопросы. В голову приходит мысль: «Надо срочно найти чек на эти ножи!» – но я не знаю, сохранился он или нет и где его искать. Зачем проверять количество и длину? Чтобы доказать виновность жены? Да я все делаю, лишь бы доказать ее невиновность! Меня бьет дрожь. Я сомневаюсь в Катрин. Не вижу ее преступницей, но все указывает на нее, улик так много… Я отрицаю очевидное? Разве моя слепота не есть форма защиты? По большому счету, я ничего не хочу ни видеть, ни знать, если это укажет на мою жену как на убийцу. Я не готов к правде, если речь идет о такой правде. Существует ли выбор? Можно остановить игру, сказав «стоп»? Что откроется? Имею я право хоть на тень надежды? Могу верить в чудо? Пересдать карты? Где истинный виновный? Пусть немедленно явится! Я требую, чтобы с Катрин сняли все обвинения и подозрения!

На самом деле я больше не верю, но должен притворяться. Ради детей, ради Жозетты. Пусть пребывают в неге наивности, утешаются блаженством неведающих… еще немного, так долго, как получится.

Близятся летние каникулы. Мне иногда кажется, что с детьми поедет мой двойник. Марк‐2, клон, сядет в самолет, будет листать путеводители, развлекаться. Настоящий Марк останется здесь, в ловушке собственных сомнений и промедлений. Настоящий Марк хотел бы преобразиться в сыщика, организовать контрнаступление, переиначить каждое доказательство, опровергнуть каждую улику, урегулировать дело, но настоящий Марк существует в реальном мире.

Настоящий Марк хотел бы узнать настоящую Катрин.

Флориан

21 июля 2002 г.

Дорогая мамочка!

Пишу тебе из Италии. Папа рассказал, что вы приезжали сюда, когда были молодые. Ваша машина сломалась, вы ее бросили и вернулись поездом. Мы посещаем церкви и музеи. Они красивые, но мы устаем от жары. Я бы лучше купался, но пляжей тут нет. Мы скоро вернемся.

Целую.

Флориан

Анаис

Суббота, 7 сентября 2002 г.: лето, начало учебного года, тюремная комната свиданий

В нескольких словах: лето прошло хорошо. Каникулы в Италии получились просто отличными, правда, Флориан все время ныл: «Когда приедем?», «Еще долго?», «Мне жарко!», «У меня ноги болят!» И так сто двадцать три раза на дню две недели! Каникулы в Ла-Флоте тоже удались. Я все время общалась с соседкой Флориной и не возилась с младшим братом. Классные каникулы.

Начало занятий тоже прошло как надо. Мы в одном классе с Флавией (наверное, мадам Шамбон перед своим уходом провела распределение), и это здорово. Третий класс – это вам не шутки, в конце года аттестат получать! Я чувствую, что готова. Натан, как и говорил, летом переехал. Я не была влюблена, но пустота все равно образовалась. Думаю, рано или поздно у меня появится новый парень, хотя это не главное. По четвергам я продолжаю ходить в театральную мастерскую, мне там ужасно нравится, это как глоток кислорода.

Я решила не продолжать сеансы с доктором Ламбером: чувствую себя лучше, вот и нечего.

Сегодня мы ездили на встречу с мамой. Во вторник ей исполнилось тридцать девять лет… Надеюсь, мы сможем отпраздновать мамино сорокалетие дома, устроим мега-праздник! Я предупредила, что в этом учебном году буду приходить на свидание раз в месяц вместо двух. Я устала проводить субботы в Сенте с папой, бабушкой и младшим братом… У меня есть жизнь и вне семьи. И вообще, не только я хочу сократить число свиданий, папа тоже

Марк

– У нас состоялась встреча со следователем, и я должен сообщить вам новый важный элемент дела.

Вид у мэтра Дерикура очень серьезный, он смотрит на меня через круглые очки. Я нервно сглатываю.

– Официант кафе, расположенного недалеко от помещения, где проходят занятия йогой, заявил, что видел вашу жену вместе с мадам Лансье. В тот вторник, 20 февраля, во второй половине дня, они вместе пили чай.

Не могу поверить!

– И свидетель вспомнил об этом восемнадцать месяцев спустя? Считаете, он не мог ошибиться датой?

– Все куда сложнее. Думаю, его допросили давно, а информацию следователь достал из шляпы, как кролика, только сейчас. Парень уверен в своих показаниях. Он в тот день не должен был работать – не выходил в вечернюю смену, – но заменил коллегу. Он нашел помеченное число в ежедневнике. Итак, официант заметил двух женщин: «Брюнетку и блондинку в спортивных костюмах, обе красивые». Состояние брюнетки показалось ему странным – в самом конце. «Ей было нехорошо, и, уходя, она держалась за спутницу».

Я онемел. Был ошеломлен.

– Не скрою, это не облегчает нашу задачу… Мадам Дюпюи признала, что солгала, что не заходила в супермаркет. Она оправдывалась…

– Как? Чем? – спросил я без намека на иронию и сам удивился.

– До сих пор она не желала признавать, что у них с Беатрис Лансье завязались почти дружеские отношения, мотивируя это тем, что боялась попасть под подозрение. Я хорошо помню, как она заявила следователю: «Все сочли бы это странным, поэтому я предпочла отрицать. Но теперь признаю: мы с Беатрис выпили в тот день чаю – не в первый раз, между прочим. Это не значит, что я виновна!» Ситуация осложняется, месье Дюпюи…

У меня опустились плечи. Все указывает на Катрин как на преступницу. Она нагородила столько лжи, что вполне могла соврать и насчет немыслимого. Тиски вокруг нее сжимаются и вот-вот раздавят.

Мэтр Дерикур коротко изложил оставшуюся суть допроса. Катрин отпиралась, но неубедительно. Беатрис Лансье на выходе из кафе вела себя, как человек, которого опоили снотворным. Следователь прямо заявил: «Вы накачали мадам Лансье седативом». Катрин в ответ истерически закричала: «Зачем бы я стала это делать?» Он изложил свое понимание фактов: «Вы посадили мадам Лансье в свою машину и отвезли ее на болота, связали и убили беспомощную женщину, а она не могла оказать ни малейшего сопротивления». «Я этого не делала!» – упорствовала Катрин.

– Доказательных улик против вашей жены становится все больше, – подвел итог наш адвокат. – Постановления о прекращении дела не будет. Следователь может счесть, что дело пора передавать в суд. Боюсь, события ускорятся. Если не назначат реконструкцию события на месте преступления, а, по моему мнению, этого не случится, учитывая упорное нежелание моей клиентки сотрудничать, в ближайшие месяцы состоится суд присяжных. Сожалею, месье Дюпюи.

Я выхожу из кабинета совершенно оглушенный, захожу в первый же бар с городским тотализатором – мрачный, как моя судьба, – заказываю пиво и залпом осушаю кружку. Как лекарство. Вот только оно не действует. Мне хочется разбить кружку вдребезги о плитки пола, перевернуть стол, крушить все подряд. Я никогда не проявлял жестокости, это не в моем стиле, но сейчас чаша терпения переполнилась. Я подошел совсем близко к невыносимому и перестал понимать что бы то ни было. Как Катрин могла совершить преступление? Сошла с ума, а я не заметил? Мне не удается убедить себя в ее невиновности. Все, конец. Я много месяцев терзаюсь сомнениями, не хочу верить, закрываю глаза, убеждаю себя, цепляюсь даже за мелочи. Но слишком, это слишком: придется признать очевидное.

Натали

Позвонил Марк. Он в панике. Объяснил, что только что вышел от адвоката и ему необходимо выговориться, но терзать душу Жозетте не хочется. Он рассказывал, и мне становилось все хуже. Одно дело – предполагать, что сестра совершила преступление, и совсем другое – слушать изложение фактов и представлять Кэти, захватившую на занятия йогой кухонный нож, скотч и снотворное. Вот она пьет чай с ничего не подозревающей жертвой, подсыпает ей отраву, сажает в машину, тащит на болота, связывает, убивает несколькими ударами ножа, потом бросает тело в зарослях, словно тушу мертвого животного. Я слушала Марка и не знала, что отвечать. Все повторяла, как дура: «Это невозможно… Это невозможно…» – как будто и правда сомневалась. Все чудовищно драматично, я это понимаю, но в глубине души верю, что сестра могла убить. Она с ума сходила по Жилю… И сделала то, что сделала, в приступе безумия. Как пишут в газетах: «Преступление по страсти…» Но мне вряд ли стоит делиться определением с зятем.

В голову приходит единственно возможное решение: заявить о помрачении сознания. Если Катрин признают сумасшедшей, ее освободят от уголовной ответственности. «Но она вменяема…» – вздыхает Марк, и я чувствую, что он на грани отчаяния и готов разрыдаться.

Муж моей сестры уничтожен, а меня сжигает стыд, ведь я была ее сообщницей. Нет, не в юридическом смысле, но в моральном, потому что знала о ее романе с Жилем Лансье и страсти, пожиравшей душу Катрин, о ее жажде мести. Я знала, но никогда – клянусь, никогда! – не думала, что она совершит непоправимое.

Жозетта

Молитвы не помогли. Как и надежды вкупе с ожиданиями. Рождественского чуда не случилось: Катрин предъявили обвинение, и в марте будущего года она предстанет перед судом присяжных. Следствие закончено, дело ловко состряпано – и вот вам результат. Я узнала давно, но все еще не могу поверить и тем более принять. Нет, моя дочь не преступница, и, если потребуется, я буду кричать об этом на всех углах!

Моя дочь, моя бедная девочка, моя Катрин… Тебя оправдают, потому что хочу верить в правосудие людей. Присяжные увидят и поймут, что ты женщина с безупречной

Близится Рождество, и оно будет еще грустнее, чем прошлое. В этом году ты не вышла на свободу. Мы нервничаем в ожидании процесса. Между нами – Марком, Натали и мной – возникло едва ощутимое напряжение, взаимное недоверие дало ядовитые всходы. Мы, конечно же, по-разному оцениваем факты и по-разному видим будущее. Натали сомневается, я надеюсь, мой зять, похоже, опустил руки. Официально он все еще поддерживает Катрин. Он здесь и не отстранится, но что-то в нем изменилось. Я не могу понять, что именно.

А дети… Они в ожидании освобождения матери обрели некое неустойчивое равновесие. Но что будет, если наши ожидания не оправдаются и Катрин проведет остаток жизни в тюрьме? Ведь если преступление признают преднамеренным, ее могут приговорить к тридцати годам заключения.

Анаис

Пятница, 17 января 2003 г.: пятнадцать лет

Сегодня мой день рождения, мне исполнилось пятнадцать лет. Надо бы радоваться, но я не думаю, что могу и имею на это право. Я живу… наполовину, и в свои пятнадцать иногда чувствую себя арестанткой, как мама. Через два месяца без нескольких дней ее дело будет слушать коллегия присяжных (они рассматривают только так называемые опасные преступления). Суд начнется во вторник 18 марта. Бабуля Жо считает, это слишком рано, что ненормально, а папа не комментирует. «У них ничего нет на нее!» – возмущается бабуля, а он в ответ молча пожимает плечами. Папа меня разочаровывает. Я перестала его понимать. Сначала он вел себя как рыцарь, борец за правду, который всегда поддержит и обязательно освободит свою прекрасную даму. Сейчас он напоминает… дезертира с поля боя, хоть и утверждает, что никогда не покинет маму.

Иногда я думаю о той семье. О Лансье. Об отце и детях, о родителях жертвы и всех их друзьях и близких. Они наверняка ждут не дождутся открытия процесса. И пусть за решеткой невиновная женщина, они хотят, чтобы вынесли приговор и осудили убийцу. Им не повезло. Сыщики не нашли настоящего преступника. Я, в отличие от бабули, не верю, что они останутся в заблуждении до конца процесса. Маму отпустят, это точно. Потому что мы – Па, Фло и я (и бабуля Жо, и тетя Нат) – просто больше не сможем жить без нее.

Марк

Процесс приближается, и, возможно, по этой причине я решил в февральские каникулы повезти детей кататься на лыжах. Всем нам необходимо развеяться, а что может быть лучше горного воздуха и сверкающего снега? Предстоящее событие кажется мне переломным моментом в юных жизнях дочери и сына. Хотелось бы подготовить их к будущему, предупредить, что все может сложиться гораздо хуже, чем мы надеемся… Что их мать не оправдают. Мы с Жозеттой и Натали поддерживали в них надежду, внушали, что Катрин обязательно выйдет на свободу после суда, но… Что, если это не так? Если ее признают виновной и посадят на несколько десятков лет? Кровь стынет от этой мысли. Не могу с ней смириться. И буду беречь детей от осознания реальности как можно дольше… пусть пребывают в иллюзиях. Я специально придумал этот отпуск в горах, чтобы воспользоваться последними мгновениями относительной беззаботности. Я забронировал пребывание с опцией «Все включено» и уже начал собирать вещи, чтобы потом не делать это второпях. Дети подросли, придется покупать им новые комбинезоны.

Я произвожу раскопки в подвале, где Катрин держит весь наш зимний инвентарь, просматриваю сумки и коробки. Шапки, шарфы, непарные носки на любой вкус и… две непрошенные гостьи. На дне одной из коробок я замечаю носки белых кроссовок, которым здесь не место. Хватаю их, движимый интуицией. В них нет шнурков. В них нет шнурков! Я тут же вспоминаю связанные запястья и лодыжки Беатрис Лансье. Связанные белыми шнурками. Во время обыска жандармы тщательно перебрали всю нашу обувь в шкафах наверху и здесь, в подвале, но кроссовки лежали среди шерстяных носков в заклеенной скотчем коробке. Я смотрю на них и не верю своим глазам. Как будто мне требуется еще одно доказательство. Лишившись сил, падаю на пол и не могу отвести взгляд от кроссовок Анаис тридцать шестого размера, которые стали ей малы. Она много бегала и сносила эту обувку, обреченную на зловещий конец из-за невольного участия в преступлении ее матери. И моей жены, которую я перестал узнавать. Теперь я знаю. Воистину знаю. Сомнения и подозрения остались позади. Я обрел пугающую уверенность: Катрин совершила убийство, она виновна. Что бы ни думала Жозетта, она заслужила свою участь и ее наверняка накажут.

Мозг готов взорваться от тысячи разных мыслей. Первая и главная: нужно защитить мою тайну, чтобы никто о ней не узнал. Никто! Я пропал, рухнул с небес на землю, я сломлен, раздавлен, но не брошу жену на произвол судьбы. Я сдержу клятву – буду с ней в горе до конца. Не хочу, чтобы ее осудили. В первую очередь ради детей. Не хочу, чтобы они продолжили расти без матери, хотя понимаю: все изменилось, ничего нельзя вернуть, моя вера в Катрин пошатнулась. Какой матерью она сможет быть после случившегося? Не знаю, но не ставлю под сомнение ее материнские достоинства. Катрин проявила невероятную свирепость, но я знаю, что она ни за что не поднимет руку на детей. Впрочем, знания недостаточно – необходимо понять. Что двигало моей женой? Она жаждала устранить соперницу? Верила, что любовник вернется к ней? Бессмыслица какая-то. Бред сумасшедшей. О чем она думала? Как получилось, что Катрин замыслила ужасное преступление, приняла все меры предосторожности («забыла» дома телефон, спрятала кроссовки, действовала в перчатках, чтобы не оставить отпечатков) и одновременно допустила столько промахов (видеокамеры, свидетели, невытертый нож, выброшенный на видном месте)? Утешает одно: Катрин – самая обычная женщина, свалившаяся в штопор, а не хитроумный серийный убийца.

Ответы будут даны на процессе. Все ли? Не знаю. Но очень хочу понять… Зачем, как. Главное – зачем. Неужели в Катрин есть частица безумия, которую я не видел или не

Флориан

Среда, 26 февраля 2003 г.

Дорогая мамочка!

Пишу тебе эту открытку в Ле-Дез-Альп 12, мы здесь на каникулах с папой. Погода хорошая, снега много. Кататься на лыжах здоровски! Папа меня хвалит. Скоро мне дадут первую «снежинку», если сдам зачет. А еще мы катаемся на санках. (Анаис мчится с горы на страшной скорости!)

В субботу мы не увидимся, будем еще в дороге. Надеюсь, у тебя все хорошо.

Целую.

Флориан

(Рисунок верблюда)

Жозетта

Никогда бы не подумала, что к судебному процессу можно готовиться, как к не совсем обычной встрече всей семьи. Бывают свидания с родственниками и повеселее… Суд – это вам не празднование дня рождения, не нужно сочинять ни торжественные спичи, ни шуточные песенки… Но кое-кто будет в центре всеобщего внимания. Грядущий процесс – наше общее свидание, и мы готовимся к нему, как к спортивному состязанию. Мы все вместе сплотимся вокруг Катрин, продемонстрируем нашу поддержку и любовь. Возможно, мы поможем ей одержать победу, она будет оправдана и выйдет на свободу. Я каждый день прошу Господа услышать наши молитвы.

Я встречалась с мэтром Дерикуром и узнала, что, выступая в суде, я, как мать обвиняемой, не смогу дать клятву «говорить правду и ничего, кроме правды», и от меня потребуется просто ответить на справочные вопросы. Ничего, я все равно заявлю, что моя дочь не могла совершить этот чудовищный поступок. Я хочу рассказать о Катрин, потому что знаю ее лучше всех, и никто мне не помешает. Я хочу подставить моей девочке плечо, протянуть руку помощи.

К несчастью, меня не допустят в зал заседаний до выступления, то есть я пропущу значительную часть процесса. По этой причине Марк и Натали решили не свидетельствовать: их опрашивали во время следствия, и в случае необходимости можно будет зачитать выдержки из протоколов.

Марк с детьми в горах, так что вчера я отправилась на свидание с Катрин одна. Мне не понравилось, как она выглядит: щеки запали, кожа бледная, глаза лихорадочно блестят. Стресс усиливается. Катрин скорее угнетена, чем готова к сражению, она как будто заранее смирилась с поражением. Я постаралась взбодрить ее, как тренер спортсмена в раздевалке, сказала: «Ты сможешь это сделать, мы выиграем!» Я верю в свои слова и знаю, что Катрин не имеет права опускать руки: вот-вот наступит решающий момент.

Я сделаю все, что смогу, и надеюсь, что суд не доконает нас. В глубине души я так боюсь, так сильно боюсь…

Марк

Мэтр Дерикур снова захотел встретиться со мной. Я не знал, связано ли это напрямую с процессом, но почему-то сомневался, ведь совсем недавно он проинформировал меня о подготовительном заседании, на которое председатель суда присяжных приглашает состязающиеся стороны и определяет список свидетелей и экспертов для выступлений. Я принял решение не свидетельствовать. Мэтр Дерикур удивился, и я сказал, что хочу быть на всех слушаниях, чтобы Катрин в любой момент могла встретиться со мной взглядом. Разумеется, я умолчал о том, что не хочу лгать… Я мог бы, нет, мне пришлось бы нахваливать жену, а это выше моих сил. Я слишком много знаю. Знаю худшее – то, что должно оставаться тайной для всех остальных. Я как подлежащий отводу свидетель не буду клясться говорить «всю правду», но сыграть все равно не смогу. Особенно перед гражданскими истцами. «Мы оба знаем, что она виновна, так ведь?» – бросил я адвокату. Он не ответил, а я не рассказал о кроссовках.

– Я получил письмо от вашей жены, господин Дюпюи… – Он решил напомнить, что послания заключенных адвокатам не вскрываются тюремной администрацией. – Оно содержит признание.

Я бросаю на Дерикура недоверчивый взгляд, он показывает мне листок, но в руки не дает. Текст короткий.

– Мадам Дюпюи решила предупредить, что не намерена признаваться в зале суда, и просит соответственно выстроить линию защиты.

Мы прикидываем решения. Неопровержимая преднамеренность убийства плохо сопрягается с самозащитой или приступом безумия… Боюсь, суд сочтет, что преступление было спланировано, подготовлено и осуществлено предельно хладнокровно. Я смотрю на лучшего местного адвоката, понимаю, что он верит в успех не боль-ше моего, но мне известны его способности и возможности. Дерикур хорош, он сумел добиться оправдания нескольких заведомо виновных персонажей… И я заставляю себя надеяться: возможно, мэтр сумеет вытащить Катрин, разбивая одно доказательство обвинения за другим.

Анаис

Суббота, 15 марта 2003 г.: последнее свидание перед процессом

Я только что виделась с мамой. Мы все приехали в тюрьму. Суд начнется во вторник. Обстановка была необычная. Даже Фло вел себя не как всегда. Мы не знали, что и как сказать, кроме дурацкой фразы «Все будет хорошо». Люди всегда так себя ведут, когда умирают со страху.

Не хотела бы я оказаться на месте моей матери…

Суд присяжных будет в Сенте – там же, где находится тюрьма. Честно говоря, мне это совсем не нравится. Снова придется ездить! Я сказала папе, но он ответил, что меня это в любом случае не касается! Это шутка? Мы поспорили. Я, само собой, хочу присутствовать на процессе. Ему это прекрасно известно, я месяцами об этом твердила! А он с самого начала отвечал, что мне там не место, и мнения своего не изменил. Папа боится: думает, я буду потрясена и услышу травмирующие слова и фразы. Но я уже не маленькая девочка! Я хочу пойти в суд, но всем известно, кто выходит победителем в споре между подростком и отцом. Чаще всего… Па сказал: «Ты сможешь прийти в последний день на выступление защитника». Тоже мне, утешительный приз… А потом еще и усугубил: «И речи быть не может, чтобы ты пропустила неделю занятий!» Вот такой у меня отец: слушайся и молчи! Да еще и считать не умеет: вторник после 12:00 + среда (у меня вообще занятия только утром) + четверг + пятница = всего три с половиной дня (то есть три учебных дня). Уж точно не неделя. Вечно он округляет, да еще и в свою пользу. Как же меня это злит!

Натали

Я сутки была в пути и наконец добралась до мамы. Во вторник мы отправились в Сент: в этот день откроется процесс Катрин. Предстоит длинная и трудная неделя, которая станет определяющей. Заседание начинается в строго определенное

Лично я готовлюсь к худшему. Смотрю за столом на маму и вижу, что ей тоже кусок в горло не лезет, а желудок не принимает пищу.

После двух лет ожидания мы наконец получим ответы. Два бесконечных года допросов, сомнений, стыда и чувства вины. Почти два года без сестры, четыре-пять свиданий в год, телефонный звонок раз в неделю, разговор, состоящий из обмена банальностями. Катрин описывает свою монотонную печальную жизнь, и я стыжусь, что у меня все иначе… Два ужасных года.

Ключевых вопросов два. Признают ли Катрин виновной в убийстве? Если да, сколько ей дадут? Думаю, к моменту вынесения приговора мы окажемся на краю пропасти, обессиленные, с помутненным сознанием.

Я смотрю на маму. Мне страшно. Если Катрин не оправдают, она этого не переживет.

Марк

Заседание должно было начаться в 14:00, сейчас 14:15 – и ничего… Еще четверть часа ожидания после двух лет – капля воды в океане. Но эти пятнадцать минут переполнили чашу моего терпения. Отсутствие пунктуальности у правосудия удивляет меня, противореча сложившемуся представлению о его суровости. В зале много публики, ожидающей начала «спектакля», но далеко не все пребывают в схожем состоянии духа. Меня удивляет интерес к процессу, я не понимаю, зачем здесь собрались все эти люди и сколько из них просто любопытствующих. Можно подумать, суд – развлечение, а процесс – зрелище. Одно из многих. Вон те две пожилые дамы – явно постоянные посетительницы: полицейский на входе узнал их и сказал что-то смешное. Не понимаю, что движет зеваками. Колеблюсь между любопытством, вуайеризмом и садизмом… Возможно, некоторые с удовлетворением констатируют, что есть кто-то несчастнее тебя. Журналисты не отказали себе в удовольствии оповестить «широкую общественность»: «Сегодня открывается процесс Дюпюи», гласит заголовок статьи на первой полосе утреннего выпуска La Charente libre. Вот вам и объяснение наплыва публики.

Натали сидит на скамье рядом со мной. По другую сторону, через проход, расположились Жиль Лансье и члены его семьи. Подросток, наверное, старший сын. Если не ошибаюсь, на год старше Анаис. Я думаю о дочери, которая так хотела быть сейчас в этом зале, смотрю на мальчика и удивляюсь его присутствию, хоть и понимаю, что он, как остальные члены клана, жаждет понять, почему погибла его мать, и увидеть лицо убийцы. Для меня главное – поддержать, ведь я знаю, как выглядит виновная. Я женился на ней, тысячи раз делил с ней трапезы, моменты счастья, ночи. Я жил с ней, у нас общие дети. Я считал, что все о ней знаю. А между тем мое присутствие здесь доказывает, что я ошибался.

Позади нас сидят несколько близких друзей, они хотели поддержать нас – Фред и Джессика, лучшая подруга Катрин.

Звенит звонок.

– Дамы и господа, суд идет, прошу всех встать.

Мы поднимаемся. В глубине зала, словно из-за кулис, появляется человек в красной мантии и садится в центральное кресло лицом к нам. Члены суда в черных одеяниях занимают места справа и слева от него. В тот же момент через правую боковую дверь двое полицейских вводят подсудимую. Она в наручниках.

Представляю, как ей сейчас стыдно! Она поднимает голову, ищет меня, и мы встречаемся взглядом. Я выдаю подбадривающую улыбку, и губы Катрин слегка растягиваются, но улыбки не получается. Потом Катрин заходит в бокс, и с нее снимают наручники. Сторожить мою жену будут два охранника в форме. По залу разносится удивленный шепот: эта женщина не похожа на преступницу! В Катрин не осталось ничего от прежней женщины, которая идеально выглядела в любых обстоятельствах, но она выглядит лучше, чем в последние месяцы. Мэтр Дерикур настаивал на необходимости произвести благоприятное впечатление на присяжных. «Пусть сразу поймут, к какому кругу она принадлежит!» – пояснил он.

Председатель суда просит Катрин встать, назвать свою фамилию, имя, возраст, адрес и профессию, напоминает о ее правах, в том числе о праве хранить молчание, и предупреждает, что она должна каждый раз заявлять об этом.

Следом секретарь суда проводит перекличку присяжных. Тридцать пять человек по очереди встают, услышав свою фамилию и присвоенный номер. «Здесь!» – отвечает каждый. Потом председатель переходит к отбору шести штатных и двух запасных присяжных. Своего рода лотерея… но без джек-пота и желания выиграть – у большинства участников. Редко кто жаждет стать членом жюри: приходится много слушать, анализировать и пытаться понять… Судьба подсудимого находится в руках присяжных. С такой ответственностью не всякий справится. Мэтр Дерикур отводит максимальное количество – четверых, генеральный прокурор – троих из оставшихся. Ни я, ни остальная публика в зале не знаем причин, по которым этим семерым отказали в участии в процессе, никто нам этого не объяснил. Наш адвокат сказал, что выбор может показаться случайным, состязающимся юристам известны лишь фамилии, возраст и профессии кандидатов. Выбор – их сугубо личное дело.

Восемь присяжных занимают места по обе стороны от заседателей, большинство остальных решают покинуть зал, и народу становится меньше. Председатель приводит к присяге заседателей и объявляет коллегию окончательно сформированной.

Слово берет судебный пристав: он зачитывает список свидетелей и экспертов, которые выступят на процессе, и сообщает, в какой половине дня это произойдет.

Объявляется перерыв на десять минут. Заметив мое удивление, мэтр Дерикур объясняет, что это время свежеиспеченные присяжные используют, чтобы предупредить шефа или родных о доставшейся им роли. Долгая работа в суде полностью изменит не только повседневную жизнь, но и состояние духа этих людей.

Повторяется первоначальный ритуал, суд и Катрин возвращаются.

Работа всерьез начинается с оглашения решения о предъявления обвинения, сообщаются факты, имевшие место после обнаружения тела, а также выводы следствия.

Председательствующий просит Катрин встать.

– Вы были задержаны и находитесь под арестом с 27 февраля 2001 года. Что вы можете сказать по поводу предъявленных обвинений?

Моя жена держит паузу. Она будет все отрицать.

– Я виновата лишь в том, что подружилась с жертвой, господин председатель, – наконец произносит она.

Я ошеломлен самоуверенностью Катрин. Мы с Натали понимающе переглядываемся.

По просьбе председателя секретарь суда приглашает первого свидетеля. Это мадам Дютрей, анализировавшая личность подсудимой, мы встречались во время расследования.

– Вы клянетесь свидетельствовать без страха и ненависти, говорить всю правду и только правду? Поднимите правую руку и скажите «клянусь».

Свидетельница дает клятву и начинает. Она объясняет, что контактировала с обвиняемой в тюрьме и составила семнадцатистраничный отчет после встреч со многими членами семьи и ознакомления с документами. Отчет состоит из трех частей: детство

Натали

Мы слушали хронологически выстроенный рассказ о жизни Катрин. На это ушел почти час. Мадам Дютрей разворачивала перед нами описание, как кинопленку. Катрин, общительная и одаренная девочка. Катрин, любящая и ответственная старшая сестра. Ее детство было отмечено моим несколько запоздалым появлением на свет и – главное – преждевременной смертью любимого отца. Катрин, обычная женщина, знавшая взлеты и падения, переживавшая драму и радости, была глубочайшим образом травмирована потерей. В школе она училась хорошо, успешно сдала бакалаврские экзамены, познакомилась с Марком, они влюбились с первого взгляда, поженились и родили двух чудесных детей. Катрин была домохозяйкой, свободное время посвящала занятиям спортом, ходила в кино и в театр, посещала музеи, а чтобы ощущать себя «полезным членом общества», участвовала в гуманитарных акциях. У нее есть друзья, приятели и знакомые, кое с кем она не расстается с детства.

Окружающие считают Катрин живой, общительной, любезной, жизнерадостной, она великолепно готовит, любит своих детей и уделяет им много внимания, прививает дисциплину и нравственные ценности, считает очень важной усидчивость в учебе. К недостаткам друзья и родственники относят ее вспыльчивость и резкие перепады настроения, но все утверждают, что она хорошая женщина с золотым сердцем.

Выслушав словесный портрет, публика и присяжные могут сделать единственный вывод: это нормальная, обычная женщина, такая могла бы быть их сестрой, лучшей подругой, соседкой, коллегой. И все наверняка задались вопросом: «Как же вышло, что она совершила преступление?»

Анаис

Среда, 19 марта 2003 г.: процесс, день второй (и второй день без меня)

Па не хотел, чтобы я ходила в суд, поэтому вечером я потребовала от него отчета. Он описал, как прошел первый день, кто что говорил, даже обрисовал некоторые детали протокола (моментами очень торжественного). В целом получилось, что я почти ничего не упустила. Мамина жизнь мне известна, остальные получили возможность понять, что они имеют дело не с чудовищем (а значит, полицейские ошиблись… вот что должны говорить себе люди!).

Сегодня утром я, как положено, была на занятиях и теперь чувствую себя дома львицей в клетке, потому что хочу быть вместе с Па и тетей Нат и увидеть маму. Они сказали: «Знаешь, она в наручниках, и это так странно…» Бабуля Жо со мной и тоже предпочла бы поехать в суд, но ей нельзя: завтра она будет свидетельствовать, и до этого вход в зал для нее закрыт. Мы обе все пропускаем. Она разочарована, потому что хотела защитить свою дочь, говорит, это материнский долг. Я на ее месте действовала бы так же. У меня нет дочернего долга, хотя я всей душой стремлюсь на процесс. Ладно, я повторяюсь…

До встречи в автобусе, дневник.

Марк

Вчера основное внимание было сконцентрировано на личностях обвиняемой… и жертвы. Все должны были узнать, что за жизнь отняла убийца, какой изумительной женщиной была Беатрис Лансье. Я говорю без малейшей иронии, всего лишь констатирую: отчет сотрудника, изучавшего личность погибшей, напоминал хвалебную оду… или речь на кладбище у гроба. Возможно, живые не правы. У Беатрис Лансье было все. Если сравнить то, что я успел понять о ее жизни, она мало напоминает жизнь Катрин. Беатрис до своей трагической гибели существовала, не зная горя и бед… Не то что Катрин. Эту любящую и очень нежную женщину любили все. Женщину и идеальную мать. Тем более необъяснимой выглядит смерть: как можно было устранить ее так жестоко? Я не хочу сказать, что один человек заслуживает смерти больше, чем другой, и все же… На свете есть мерзавцы, чье исчезновение не только не огорчит нас, но даже вызовет облегчение. Смерть Беатрис Л. – акт несправедливости, так подумали те, кто вчера был в зале. На этом настаивал прокурор. Жертва не заслуживала подобной участи… Убийца, то есть подсудимая, виновна вдвойне: выбрала жертвой хорошего, а не дурного человека. Беатрис Л. должна была жить дальше, дышать одним с нами воздухом, делить счастливые моменты с семьей, заниматься детьми, а вместо этого лежит в могиле, осиротив мужа и ребятишек.

Сегодня суд переходит к слушанию дела по сути. Будут оглашены факты, описан ход и результаты расследования. Утром три полицейских уголовной полиции давали показания: один из них присутствовал на месте обнаружения тела и участвовал в первом осмотре, другой был в числе тех, кто задерживал Катрин, последний руководил расследованием. Они излагали факты, демонстрируя фотографии. Нам показали зал, где проходят занятия йогой, кафе, где обвиняемая и жертва пили чай, несколько снимков болота в разных ракурсах со стрелками, указывающими на то место, где нашли Беатрис. Нам зачитали показания, выдержки из протоколов допроса Катрин, вопросы полиции, ее ответы, указав на нестыковки и неточности… В предварительном заключении Катрин сначала пыталась обвинить мужа жертвы. Я незаметно наблюдаю за ним, вижу его смятение. Следователи напоминают, ссылаясь на страницу Д‐15 протокола, что у Жиля Лансье есть алиби: он во второй половине дня находился на работе.

Прозвучал и вопрос о преднамеренности преступления. Упомянули сознательно оставленный дома телефон, измененный порядок дня, нож, шнурки и снотворное. У защиты мало шансов перевести эти подготовленные действия в разряд случайных. Катрин все спланировала и осуществила сценарий преднамеренного убийства. Не понимаю, как мэтр Дерикур будет защищать ее при таких серьезных, сопрягающихся одна с другой уликах. Мотив преступления упомянули лаконично, подробнее его рассмотрят в дальнейшем, но болезненная ревность несомненна. Обвиняемая хотела устранить соперницу.

В отношении каждого свидетеля соблюдается та же процедура, что и вчера с мадам Дютрей и вторым экспертом: председатель суда задает свои вопросы, то же делают заседатели и присяжные, потом прокурор и адвокат защиты. Поиски истины занимают минуты, часы… Натали время от времени поглядывает на меня, словно проверяет, как я. Я держусь… пока. Потому что худшее впереди.

Во второй половине заседания выступают судебные медики. Сначала вызывают того, кто присутствовал на месте преступления и сделал первые выводы, вторым – того, кто делал вскрытие. Третье слово получает женщина-патологоанатом, делавшая макроскопический (то есть наблюдаемый невооруженным глазом) анализ и микроскопическую экспертизу образцов тканей, взятых во время вскрытия. Выводы однозначны: смерть наступила во второй половине дня вторника, 20 февраля, в 17:30, самое позднее – в 18:00. Жертве несли семь ударов ножом, один смертельный – в грудь. За час или два до смерти жертву напоили снотворным, дозы оказалось достаточно, чтобы усыпить ее на некоторый отрезок времени.

– Жертва была в сознании, когда ее били ножом?

– На первый взгляд да, господин председатель.

– Можно

– Безусловно.

– Считаете ли вы, что обвиняемая планировала убить соперницу, пока та будет спать? Можно предположить, что убить выглядящего мертвым человека «проще» и требуется определенная «дерзость», чтобы нанести удар ножом тому, кто смотрит вам в лицо?

– Вероятно, так. Не исключено, учитывая слабую дозу снотворного, что жертва проснулась преждевременно.

Мэтр Дерикур заявляет протест, утверждая, что свидетель интерпретирует события, вместо того чтобы дать научное объяснение. Председатель суда отклоняет протест, заметив, что по части объективной оценки жестокости нанесенных ударов фотографии все скажут сами за себя, и предупреждает чувствительных зрителей, что некоторые детали могут показаться излишне жестокими.

Большинство поднимают глаза на экраны, остальные отводят взгляд. Я в числе первых. Мне это необходимо. Не из нездорового любопытства, вовсе нет! Я должен понять… При виде тела Беатрис Л. кровь стынет в жилах. Ее одежда в крови, запястья и лодыжки связаны грязными белыми шнурками… Она лежит на секционном столе. Следы ударов ножом свидетельствуют о небывалой жестокости, растрепанные волосы отсечены… Саблей? Не понимаю, как моя жена могла сотворить подобное, не могу себе этого объяснить. Натали берет меня за руку и крепко сжимает, как будто хочет сказать: «Хорошо, что Жозетты нет в зале!»

Натали

Проиллюстрировать изображения словами – значит перейти на высший уровень ужаса. Узнать, что моя сестра убийца, – одно, а увидеть результат ее действий – другое. Я дрожу, меня тошнит. Кэти, я люблю тебя, я всегда тебя любила… Но зачем? Зачем ты это сделала? И как ты могла это сделать? Я пытаюсь вообразить, как сестра бьет ножом опоенную снотворным женщину, втыкает лезвие в разные места – для надежности! Подобная бессмысленная жестокость не имеет названия.

Я не понимаю, как моя сестра могла так обезуметь, что утратила и человечность, и все другие достоинства. Откуда взялась тьма на дне ее души? Что за безумие овладело Катрин и похитило ее у нас?

Настал черед двух экспертов: психолога, беседовавшего с Катрин в тюрьме, и психиатра, составившего заключение о ее состоянии в момент совершения убийства. Нужно убедиться, что она не лишилась рассудка и способна мыслить здраво. Вдруг, при благоприятном стечении обстоятельств, Катрин можно будет объявить не подлежащей уголовному наказанию? Шанс для нас, единственно возможный выход? Будущее остается мрачным: психиатрическая патология предполагает помещение в спецбольницу. Ну и пусть, зато Катрин признают невменяемой, констатируют, что ею руководила некая неудержимая повелительная сила, а значит, она не ответственна за содеянное. В некотором смысле это многое изменит. Появится смягчающее обстоятельство: Катрин была не в себе и не заслуживает (в уголовном, не в человеческом смысле) заключения в тюрьму.

Клинический психолог уже составила экспертное заключение по всей форме на основании личностного тестирования и беседы с обвиняемой. Она должна была определить психологический профиль Катрин Дюпюи, проанализировав прошлое, личную и профессиональную жизнь, ее отношения с людьми, эмоциональность и чувствительность… Психолога попросили оценить способность Катрин справляться с эмоциями, проверить, различает ли она добро и зло, выявить уровень ее эмпатии…

Она объясняет, что мадам Дюпюи было гораздо труднее адаптироваться в заключении, чем большинству женщин, хотя близкие каждую неделю приходили на свидание.

Она называет интеллектуальный уровень Катрин нормальным, даже выше среднего, хотя у нее имеются слабости и она эмоционально нестабильна.

– В том, что касается случившегося, подсудимая находится на стадии отрицания. Испытывает своего рода эмпатию по отношению к семье, но виновной себя не считает. Катрин Дюпюи бывает резкой, даже жесткой в высказываниях, может проявить агрессию, в том числе к мужу: он слишком часто отсутствует дома. Она считает себя хорошей матерью, готовой на все ради детей, но я заметила у нее выраженный синдром брошенности. Она ощущает одиночество как ужасающую пустоту: ей было очень плохо, когда ее сын Флориан пошел в детский сад. Пытаясь справиться с тяжелыми эмоциями, грозящими вылиться в кризис, Катрин Дюпюи записалась в спортивный зал и усердно его посещала, занимаясь иногда по несколько часов в день. Другим способом заполнения пустоты были любовные связи.

В этот момент мое сердце останавливается. Я цепенею и не решаюсь взглянуть на Марка. Он тоже замер, как окаменел. То, о чем мне было известно, – я считала, что остальные пребывали в неведении! – выставили напоказ перед всем светом. Да, Жиль был не первым любовником Катрин. Она уже три года заводила одного любовника за другим, потому что не выносила одиночества и отсутствия мужа, вот и заполняла пустоту, а заодно, возможно, и мстила. Хорошо Катрин было только в объятиях мужчин или в ожидании объятий.

Психолог не слишком углублялась в тему, но зло было причинено. Я уверена, что теперь Марк посмотрит на все под иным углом и посмотрит на историю их совместной жизни другими глазами. Одного любовника он, может, и простил бы со временем, но нескольких? Его предали и прилюдно унизили. Не понимаю, как зятю удается спокойно сидеть рядом со мной! Я бы точно покинула зал, сбежала, послав к черту процесс, жену и брак.

Психиатр отвечает на вопросы председателя суда, прокурора и адвоката защиты, сообщает, что в октябре 2001 года обследовал Катрин по запросу следователя. Он возвращается к ее детству и юности, повторяя уже сказанное. Ничего не поделаешь, такова стилистика суда присяжных. Доктор цитирует слова Катрин о Марке: «Он мужчина моей жизни». Я физически ощущаю, как неприятна Марку эта фраза, он дрожит, сжав кулаки.

Психиатр был призван определить, больна его пациентка или нет, была ли она больна в момент совершения преступления и есть ли прямая и исключительная связь между ее болезнью и убийством. Психиатр заявляет, что не диагностировал у Катрин никакого вида психоза, а также шизофрении, то есть патологии, которая могла бы объяснить ее поступок. Он категоричен: у Катрин не было приступа бреда, она сознавала, что делает, и не теряла способности мыслить трезво. Да, у нее сейчас стадия отрицания, она отказывается признаться, но в основе преступления причина не психиатрического характера. Действовать ее побудили страсть и патологическая ревность, свойственные личности в пограничном состоянии. Расстройство Катрин проистекает из детства и связано со смертью любимого отца. Отсюда страх быть покинутой и ссоры с мужем, когда она чувствовала себя одинокой… Однако ничто не позволяет говорить о разрушительном безумии и вытекающей из него уголовный неподсудности.

Психиатр не готов категорически отрицать опасность рецидива, хотя обвиняемая действовала в исключительном контексте, который может никогда не повториться.

Второй день заседания подходит к концу, и Марк вот-вот сорвется. Я

Я думаю о детях – сопутствующих жертвах, о моей матери, которая завтра будет давать показания, обо всем семействе Лансье, живущем в кошмарном сне, который стал явью. Я думаю о Катрин, сидящей в боксе. Ее поведение меня поражает. Она выглядит равнодушной ко всему, отстраненной, как будто судят не ее, а кого-то другого.

Я не узнаю сестру и впервые в жизни думаю, что, возможно, потеряла ее.

Марк

Мы едем домой. Я веду машину. Вернее было бы сказать, что автомобиль сам разбирается с проблемой. Я здесь и не здесь. Я даже не знаю, принадлежу ли себе по-настоящему. Натали, судя по всему, чувствует себя так же: она сидит неподвижно, смотрит на дорогу и молчит, застыв, как сотрудник службы безопасности дорожного движения. Этот день стал чередой испытаний – для меня в большей степени, чем для нее. Я спрашиваю себя, как ей живется в статусе «сестры убийцы». Она воспринимала Катрин как богиню, а теперь пьедестал рухнул, и она превратилась в простую смертную. Нет, хуже – в смертную, способную на бесчеловечность. Для меня Катрин почти исчезла, Катрин, которую я знал, больше нет. Я думал, что знаю ее, а сегодня яснее ясного понял, что некая часть этой женщины оставалась для меня темной и недоступной, как оборотная сторона луны. Неведомый мир. Я видел – или хотел видеть – лучшее в ней… Если оно вообще существовало.

Изображение мертвого тела Беатрис Л. отпечаталось на сетчатке моих глаз, я как будто все еще вижу ее через ветровое стекло лежащей на дороге. Белую, истыканную ножом кожу… Лицо… И отхваченные ножом волосы, лишившие ее части женственности. Катрин хотела уничтожить соперницу. Я почти удивлен, что она не обезобразила лицо Беатрис. Слава Богу, хоть не пытала и не зашла совсем далеко, например, не подожгла труп, оставила гнить в болоте в ожидании, когда кто-нибудь случайно его найдет. Я все время спрашиваю себя, почему Катрин не спрятала тело подальше от Ла-Рошели? Скорее всего, из-за цейтнота. Рано или поздно на тело должны были наткнуться, неужели она этого хотела? Не до конца утраченная человечность заставила мою жену дать жертве шанс на достойное погребение? Как бы там ни было, убийца была уверена в своей безопасности, считала, что ее не заподозрят. Ума не приложу, откуда такая вера в безнаказанность! Она думала, что совершила идеальное преступление? Явно не тот случай. А может, недооценивала правоохранительную систему? Жаль, если так…

Я никогда не понимал подобной наивности. Катрин выглядела спокойной в пятницу, считала, что находится в безопасности. В понедельник, когда к нам явилась полиция, уверенности у нее поубавилось, но хладнокровие она сохранила и даже сказала, что адвокат ей не требуется. Невероятная самоуверенность… А может, Катрин подсознательно хотела быть арестованной и заплатить за содеянное? С тех пор как у меня отпали сомнения в виновности Катрин, я со все большим изумлением вспоминаю события, происшедшие между вторничным убийством и понедельничным ее задержанием. Моя жена дома, за столом, такая же, как всегда. Она вела себя нормально. Но как это возможно? Замыслить преступление, совершить его, а потом забрать сына от няни, вернуться домой, возиться на кухне, смеяться с детьми, обсуждать дела с мужем… Быть такой, как всегда. Без трепета, слез и волнения. Без угрызений совести. Неужели у Катрин настолько холодное сердце? Или решимость выполнить задуманное превратила ее в робота, и она стала машиной для убийств, а прикончив Беатрис Лансье, тут же снова сделалась человечной?

Я не узнаю жену в существе, совершившем убийство, и не смогу простить ей измены, о которых узнал сегодня при всей честной публике. Я не только муж подсудимой, но и рогоносец. С ветвистыми рогами. Я слышал перешептывание публики, когда психолог говорила об адюльтерных подвигах моей жены. У людей появились вопросы. Они спрашивают себя, как я могу оставаться на стороне защиты, поддерживать женщину, предававшую меня столь увлеченно и изобретательно, уничтожившую наш брак, ранившую детей. Я и сам не знаю. Еще несколько недель назад я ее любил, это было главное. Но теперь, когда уверенность исчезла…

Анаис

Среда, 19 марта 2003 г. (вечер): второй день процесса

Сегодня вечером я слетела с катушек. Признаю это.

Началось за ужином. Я в не-знаю-какой-уже-раз спросила у папы, смогу ли завтра поехать с ним в суд. Он ответил «нет» – в-не-знаю-какой-уже-раз. Я спросила почему. И он прочел мне лекцию: «Ты слишком молода», «Тебе там не место» и т. д. и т. п. Слишком молода для чего? Чтобы переживать происходящий кошмар? Слишком поздно… Маме следовало подумать об этом раньше. Слишком молода, чтобы все видеть, все знать? Слишком молода для понимания происходящего? Слишком молода, чтобы защищать мать? Вот я и взорвалась. Папа попросил меня «остыть» – как всегда, когда меня «заносит». То же самое он говорит маме (вернее говорил: уже два года у него нет такой возможности). Из-за Фло папа не хотел, чтобы я слишком возбуждалась («Ты старшая, должна подавать брату пример…»). «Мы вернемся к этому разговору позже». У меня появилась слабая надежда – папа вроде бы оставил шанс на переговоры, – я не сообразила, что он просто хотел меня успокоить…

Когда Фло лег спать, мы продолжили разговор и я услышала: «Ответ на твою просьбу – нет» (до чего же меня раздражает его железный тон!). Это никак не напоминало обсуждение проблемы, и я стала угрожать: «Хочешь ты или нет, я все равно пойду в суд». Он ухмыльнулся, и я совсем завелась. Он правда не понимает? Думает, я капризничаю? Не понимает, что в следующие два дня будет решаться и моя судьба тоже? Мы оба злились все сильнее, и я крикнула, что прогуляю занятия, сбегу, уеду далеко-далеко, и ему придется искать меня, вместо того чтобы сидеть в зале суда. Папа вздохнул и почти сразу сдался (по-моему, он смертельно утомлен происходящим). «Ладно…» Редкий случай – мой отец уступил. Скорее всего, побоялся, что я выкину тот же номер, что два года назад. Ему сейчас трудно приходится, он в тяжелом стрессе, я вижу. Бедный мой папа… Не завидую ему… Я сказала «спасибо» и обняла его (что делаю крайне редко с тех пор, как выросла). Мне показалось, что отец сломается, заплачет, но он справился с собой, сказал: «Ложись спать, день будет долгий и трудный». Он, конечно же, прав. Я плохо понимаю, во что

Марк

На этот раз мы едем вчетвером. Четыре представителя трех разных поколений, и я спрашиваю себя, как мог согласиться с Анаис, уступить ей, хотя из принципа никогда не капитулирую перед капризами и стенаниями, мольбами, даже самыми жаркими. Думаю, все дело в усталости. Я устал и чувствую себя заведомо побежденным. Мы проиграем этот процесс, и я сложил оружие, перестал сражаться. Судя по всему, Катрин тоже сдалась. Вчера я понял, что спасать нечего, можно разве что попытаться сократить срок заключения моей жены. Мы потеряли все и в первую очередь – честь семьи.

Как бы мне хотелось уберечь дочь от неизбежного! Утешение одно – она не слышала отчета экспертов и патологоанатома, никогда не увидит кошмарных фотографий с места преступления, которые не идут у меня из головы… Что она узнает сегодня? Что узнаем все мы? День будет посвящен выступлениям «свидетелей»… не тех, кто видел убийство – никто ничего не видел! – а людей из ближайшего или более далекого окружения жертвы и обвиняемой. Я поглядываю на Жозетту. Она вся на нервах, ерзает на скамье, вздыхает. Не знаю, верит ли теща в весомость своих показаний. У нее благородная цель – спасти дочь, но она не отдает себе отчета в том, что для Катрин все кончено. Я не стану лишать ее остатков надежды, хотя знаю: мы не справимся… Даже наш адвокат не скрывает озабоченности.

Катрин не желает сотрудничать, не пытается защищаться. Говорит вялым тоном, как побежденная, а ведь в этом сражении решается ее судьба… и наша тоже. Я не узнаю жену. Куда девалась Катрин? Эта женщина как будто напилась успокоительных.

В зале ожидания мы устраиваемся подальше от семьи Лансье. Мы – два клана. Они – жертвы, им сочувствуют. Мы – виновные, хотя единственное наше прегрешение – принадлежность к семье подсудимой. Я не чувствую себя виноватым. Ни в чем. Что бы там ни чувствовала Катрин, я никогда не бросал ее одну, всегда поддерживал. И, даже будь все иначе, у нее не было никакой разумной причины нападать на Беатрис Л. Ничью жизнь нельзя отнимать! Я вижу смятение и страх Анаис. Натали обнимает ее за плечи, пытаясь подбодрить. Жозетта уже в зале для свидетелей. Воображаю, как растет ее стресс, как растекается по венам адреналин. Она тоже должна быть мужественной перед лицом присяжных и председателя суда. Нелегко выдержать взгляды и суждения окружающих. Еще труднее отвечать на вопросы и не сорваться.

Полицейский открывает дверь, впускает публику. Некоторые торопятся, как будто хотят занять место, оказаться в первых рядах, поближе к сцене, там, где кипят страсти и судебное «представление» горячит кровь. Я стараюсь скрыть отвращение к этим стервятникам и веду Анаис направо, к нашей скамье на «стороне защиты». Сажусь рядом и жду мэтра Дерикура, чтобы коротко переговорить с ним до начала заседания.

Натали

Сегодня утром первой в череде свидетелей показания давала мама. Она прошла на место, задрав подбородок, и высоко держала голову все время, пока говорила. Я считала, что она растеряна, смущена, но мама твердо решила вызволить Катрин из застенка. Наверное, ей казалось, что будет достаточно убедить собравшихся в невиновности дочери, и великолепно сыграла роль матери-волчицы. На ее детеныша напали, и она кинулась на защиту со всем своим пылом, нарисовав не идеализированный, а скорее правдивый портрет Катрин. Она не пыталась выставить ее идеальной, признала недостатки, но хвалила достоинства и, главное, утверждала, что никогда – никогда – никогда – никогда! – Катрин не могла бы совершить преступления, в котором ее обвиняют. В этих словах пульсировало сердце матери, душа женщины, которая выносила, родила и воспитала дочь. Она излучала доверие, нерушимую поддержку и безграничную веру… Все, что сопутствует материнской любви. Я спрашивала себя: «Будь я на месте Кэти, она защищала бы меня так же страстно?»

Мама ответила на вопросы, призванные вывести ее из равновесия, ни разу не дрогнув, и вернулась на место рядом со мной. После нее защита вызывала других свидетелей: адвокат выбрал преподавательницу лицея, где училась Кэти, и та рассказала о присущем ей чувстве справедливости и умении улаживать разногласия, потом няню Мартину, заверившую публику, что моя сестра выглядела совершенно нормальной, когда в вечер убийства, в 19:00, пришла за Флорианом. Две подруги Кэти распинались на тему «Катрин – потрясающая женщина». Все дружно утверждали, что она хороший человек и не могла сделать ничего плохого Беатрис Л., она не испорченная, у нее нет пороков. Катрин не может быть преступницей, а если может, то и все остальные тоже могут!

Потом в заседании был объявлен перерыв, чтобы все могли перекусить и немного отдохнуть. Мы с мамой, Марком и Анаис вышли из здания суда и устроили семейный дебрифинг 13.

Я спросила у Анаис: «Как ты?» – отметив для себя, что племянница сносно перенесла утренний акт юридического действа. Я ничего не комментировала, но подумала: «Это были свидетели защиты, вторая половина дня рискует оказаться намного труднее».

Мама выглядела лучше, чем в машине по дороге в суд, видимо, ей стало легче после того, как миссия была выполнена. Мы поблагодарили Жо за все сказанное и за ее мужество. Она сделала, что могла, и ни о чем не будет жалеть, и это главное.

Жозетта

Мы вернулись в здание, даже не перекусив, чтобы не дай бог не опоздать. Я была довольна своим выступлением на утреннем заседании, но опасалась продолжения, как и все остальные. Мы знали, что следующие свидетели будут против нас, они станут топить Катрин, выставляя ее убийцей, коей она не является.

В показаниях преподавательницы йоги и официанта кафе не было ничего серьезного. Эту интерпретацию фактов мне изложил Марк после выступлений полицейских. Спортивная дама сообщила, что Катрин и Беатрис довольно быстро прониклись друг к другу симпатией, что из зала в тот день они выходили вместе, о чем-то беседуя, и со стороны казались почти подругами. Гарсон описал сцену, свидетелем которой был в своем заведении: дамы пьют чай, Беатрис Лансье отлучается в туалет, он обслуживает других клиентов, брюнетка не очень хорошо себя чувствует, блондинка ведет ее к своей машине, сказав: «Я о тебе позабочусь». Он сделал паузу и добавил:

– Ну в тот момент я, конечно, и предположить не мог, что она так о ней позаботится.

Зал зашумел, откликаясь на гадкую

Следующим был вызван самый важный свидетель противной стороны – Жиль Лансье собственной персоной. Я напряглась. Все мы напряглись. В зале установилась давящая тишина, когда он назвал свою фамилию, профессию и домашний адрес. Публика готова была внимать его словам. Он муж, вдовец жертвы. Он был любовником обвиняемой! Его показания имеют сверхважное значение. «Как и его ответственность», – думаю я. Не обманывай этот человек жену, мы бы сегодня не встретились в суде. Я смотрю на этого человека. Вижу только его спину, лицо успела рассмотреть исподтишка. Он лысый, поэтому бреет голову, и это ему идет. Высокий. Пожалуй, коренастый, но с покатыми плечами. Светло-голубые глаза раньше наверняка смотрели живо. Моя дочь явно колеблется – то ли взглянуть на него со своего «насеста», то ли опустить голову и смотреть в пол. Странная сцена между любовниками, оказавшимися перед коллегией присяжных. Двое любовников, два враждебных клана, бесконечные вопросы, ненависть и злоба. Не могу не воображать, какими они были в любви.

Председатель суда сочувственным тоном предлагает Жилю начать, сообщить, как он познакомился с Катрин, описать в общих чертах их историю. После секундной паузы любовник открывает рот – и уже не может остановиться. Я посматриваю на Марка, понимаю, как рассказ Лансье режет ему слух и ранит сердце. Мне трудно поверить словам любовника дочери, представить ее страстной женщиной, обезумевшей от любви к чужому мужу… Двоедушной, скрытной, расчетливой. Нуждающейся в сексе много раз в неделю. Властной, навязчивой женщиной, которая в конце концов начала утомлять и даже пугать партнера, решившегося прервать их связь. Эта женщина не захотела играть роль брошенной любовницы и стала угрожать Жилю Лансье, как будто надеялась, что он передумает! Катрин жаждет доказательств любви, Катрин может все рассказать его жене, Катрин придумывает, как отомстить. Я смотрю на дочь – она опустила голову. Ей стыдно? Она раскаивается? Поняла, как вызывающе, даже безумно вела себя совсем недавно?

Потом Жиль Лансье рассказывает, как узнал, что Катрин записалась на курсы йоги его жены. Однажды Беатрис сказала, что ей понравилась новенькая по имени Катрин. Он помнит, что похолодел от страха. Нет, он не подумал, что Беатрис в опасности, его ужаснула мысль, что Катрин осуществит свою угрозу и расскажет об их романе. Жиля едва не парализовало. Сегодня он корит себя за трусость: нужно было все честно рассказать жене, попросить ее не доверять Катрин, и тогда она, возможно, была бы жива. Он ненавидит себя за слабоволие! В этот момент весь зал, кроме Марка, должен почувствовать всю глубину его раскаяния и несчастья. Жиль Лансье признает свою ответственность за случившееся: жена погибла из-за его измены. Он решительно поворачивается спиной к присяжным, находит взглядом старшего сына и восклицает с исказившимся от боли лицом:

– Прости, Натан, мне очень жаль, я так виноват… Я не думал…

Мои глаза против воли наполнились слезами. Сердце разрывается. Он потерял жену, а возможно, и любовь своих детей. Сын Жиля молча вытирает слезы платком. Лансье снова смотрит на председателя суда. Всего секунду. А потом, наплевав на правила, обращается прямо к обвиняемой:

– Катрин, я взял на себя ответственность за случившееся, сделай то же самое! Почему ты не сознаешься?

На мгновение все в зале суда замирают. Возможно, наступает переломный момент процесса. Я мысленно умоляю Катрин молчать. Ни в чем не признаваться. Она не может быть виновна и не должна, уступив мольбам бывшего любовника, брать на себя ответственность за гнусное преступление. Она ведь не откажется от чести и жизни? Мне хочется крикнуть: «Не-е-ет!» – но я молча смотрю на профиль дочери.

– Скажи им, что ты убила Беа! Скажи! – сквозь слезы умоляет Жиль Лансье. – Ты должна нам эту правду. Мы сможем оплакать ее, только получив ответы на вопросы! Ты забрала у нас Беа… Так имей смелость признаться! Умоляю…

Марк

Жиль Л. не добавляет «во имя нашей прежней любви», но это подразумевается. Он только что признал, что был влюблен в Катрин.

Время словно бы застыло на мгновение, все присутствующие смотрят на любовников, и я тоже смотрю – как посторонний, как зритель в зале кинотеатра ударную заключительную сцену фильма. Наступил кульминационный момент процесса.

Председатель суда обращается к Катрин:

– Мадам Дюпюи, вам есть что ответить месье Лансье?

Я вдруг пугаюсь: что, если его вмешательство погасило порыв моей жены сказать правду? Разве она не собиралась ответить по собственной воле? Вдруг она теперь решит промолчать? На мгновение я перестаю понимать, чего хочу, чтобы Катрин продолжила упорствовать или призналась… На месте этого человека – странно, что я могу представить себя на его месте! – я ждал бы признания. Таким образом, я хочу, чтобы моя жена призналась. Чтобы все узнали правду, чтобы все закончилось. Я ведь уже ее знаю. Мне нечего узнавать. Но я думаю об Анаис, встречаюсь с ней взглядом. Глаза дочери говорят: «Она не может признаться». Отсюда следуют две вещи: Анаис не в силах даже мысленно допустить, что ее мать виновна; Анаис не хочет, чтобы Катрин признавалась, даже если она виновна. Признаться – значит отречься. От свободы, от нас… Бросить нас, предать нас. Она не может признаться. Ради нас…

Катрин подходит к микрофону. Люди за нашими спинами затаили дыхание.

– Я… да… это я… убила Беатрис.

Зал потрясен. По рядам пробегает ропот, и председатель суда не грозится удалить людей из зала: никто не может остаться равнодушным к этому воплю отчаяния, разве что адвокат противной стороны, получивший неожиданный шанс выиграть дело. Катрин сказала правду, и законнику не придется доказывать ее вину, выбиваясь из сил.

Натали

Она это сказала.

Я оцепенела. Сердце останавливается.

Я смотрю на Катрин и на этот раз точно знаю, что потеряла сестру.

Жозетта

Слова Катрин доходят до меня через несколько секунд: я их не услышала, они проникли внутрь меня, как пули. Моя дочь призналась, и я как будто нырнула в ирреальный мир. Эта не может быть правдой. Моей первой мыслью было: она лжет, говорит так, чтобы угодить любовнику. Она без ума от него и даже готова взвалить на себя ответственность за преступление, которого не совершала. Она жертвует собой ради него у нас на глазах.

У меня вырывается утробный вопль:

– Катрин! Это невозможно! Скажи, что ты этого не делала!

Дочь медленно поворачивается, смотрит мне в

– Мама… Клянусь, это правда.

Она устремляет взгляд на председателя суда, замирает на мгновение, потом отходит от микрофона, садится и опускает голову. Земля разверзается у меня под ногами. Жизнь рассыпается в прах. На глаза наворачиваются слезы. Натали накрывает ладонью мою руку. Я не поворачиваю головы, хотя она, возможно, единственная оставшаяся у меня дочь. Только ее я увижу в другой – внешней – жизни, подлинной, а не фантомной, которой мы сыты по горло.

– Объявляется перерыв в заседании, – торжественным тоном объявляет председательствующий.

Я сражена этой неуместной паузой. Возможно, он принял такое решение чтобы каждый присутствующий в зале успел прийти в себя, но как это сделать? Для меня все кончено.

Натали

В машине каждый уходит в себя. Время от времени мама восклицает: «Этого не может быть!» – а мы отвечаем молчанием или произносим коротко: «Она призналась…»

Анаис почти все время плачет. Я пытаюсь ее успокоить, но что сказать в подобных обстоятельствах? Племянница теряет мать, я – сестру: Катрин выпадет из семейного круга, нам придется жить без нее бесконечно долго. Анаис чувствует себя преданной. Она переживает настоящее потрясение, стихийное бедствие, как все мы, и все-таки… Боюсь, как бы все не осложнилось для этой девочки. Юность и так не самый легкий период жизни… Нужно быть начеку, ведь такое испытание тяжелее любого другого. Бедняга Марк… Не представляю, как он справится.

А ведь есть еще Флориан, наш малыш Фло. Сейчас он в безопасности у Мартины и останется там на неделю. Но сумеет ли он смириться с мыслью, что придется расти без мамы? Фло верил, что Катрин вот-вот вернется домой. Загубленное детство!

У всех нас остались одни вопросы и страдания.

Анаис

Четверг, 20 марта 2003 г.: третий день процесса (на этот раз я присутствовала)

Она призналась.

Призналась перед всеми. На глазах у публики. И у меня. Она всеми силами старалась не встретиться со мной взглядом. А что, нормально: в конце концов, на ней только половина вины. Она трусила, признаваясь, и, наверное, моргала. Я своих глаз не видела, но точно знаю, что в них были жесткость и что-то вроде ненависти. Да, ненависти, это точно. Теперь я знаю, почему моя мать напала на ту женщину (она, может, и сумасшедшая, но не настолько, чтобы кинуться на незнакомку). Она была женой ее любовника! У моей матери имелся любовник!!! Моя мать обманывала моего отца!!!!! Я не подозревала, что моя мать – ш… (даже написать это слово не решаюсь).

Объявляют перерыв. Суд удаляется, мою мать уводят полицейские. У нее новый статус: она не обвиняемая, а виновная.

Мы остались сидеть на скамье. Папа обнял меня за плечи, это было мило, но не слишком действенно. Бабуля плакала. Тетя Нат пыталась ее успокоить. В зале были еще какие-то люди, но мы этого не замечали. Вокруг нас образовалась пустота, мы чувствовали себя оглушенными. Мама нас прикончила.

Потом суд вернулся, и председатель вызвал на свидетельское место Жиля Лансье, потому что его не допросил ни один из адвокатов. Он тоже выглядел каким-то… прибитым и с трудом отвечал на вопросы.

Мне кажется, юристы сократили количество вопросов, которые хотели задать, но главное было сказано. Истина конкретна, и мама ее произнесла.

Председатель попросил ее встать.

– Мадам Дюпюи, вы сделали признание, значит, можете теперь описать последовательность фактов?

Мама подошла к микрофону. Мэтр Дерикур встал, заговорил с ней вполголоса – явно дал указания. Неизвестно, восприняла она их или нет, но начала рассказывать. Не просто повторила: «Да, я убила эту женщину…» – а выложила все. Я слушала это все и не верила своим ушам. Потому что происходящее казалось мне невероятным. Нет ничего нормального в том, чтобы смотреть на свою мать, сидящую на скамье подсудимых (единственную обвиняемую и единственную виновную). Это безумие в чистом виде… Но слушать признания, детальное описание событий… Страннее ничего не бывает. Вообще-то, мне все кажется безумием. И мама тоже безумна. Хуже всего, что, раз мою мать нельзя считать нормальной, значит, она сумасшедшая. Нельзя в здравом уме совершить подобное. Вывод: моя мать – безумная убийца, которая обманывала моего отца. И как мне с этим взрослеть?

Марк

Все разошлись по комнатам, но никто не спит. Мы уничтожены. Правда вышла наружу и обескровила нас. Мы замерли между отрицанием и ошеломлением, искушением крикнуть «Не верю!» и обязанностью принять истину.

Сегодня Катрин всех нас добила. До сегодняшнего дня мы держались стойко, но теперь пали. Она не только убила Беатрис Л., но и уничтожила что-то в нас. Беззаботность и беспримесное счастье, в котором мы существовали, наши убеждения, нашу гордость, нашу способность радоваться… возможно, нашу семью. Что от нее останется?

Жиль Л. сегодня во время второй половины заседания убеждал суд, что мог бы и должен был стать жертвой: Катрин метила в него. Она хотела отомстить, отняв у него жену. Хотела сделать его несчастным, раз несчастна она. Она хотела, чтобы он остался один, если уж не пожелал сохранить при себе обеих. Хотела наказать его за любовь к жене и за то, что он предпочел Беатрис. Она не понимала, почему он ее бросил. Она такого не заслуживала. Он ведь любил ее!

Послушать Жиля, моя жена – законченная эротоманка… Когда он сказал: «Лучше бы она убила меня», – в зале раздался глухой шум. Сдавленный от волнения голос и вздрагивающие плечи завоевали сочувствие публики. Ничего другого к этому опустошенному, дорого заплатившему за один неверный шаг человеку испытывать просто невозможно, тем более что Жилю Лансье предстоит расплачиваться за грех измены всю оставшуюся жизнь! Он и его дети – сопутствующие жертвы. Как и все мы. Я спрашиваю себя, сколько людей стали реальными жертвами Катрин. Она убила не только Беатрис. Забрала не одну жизнь. Отняла, украла так много у стольких окружающих. Я злюсь на нее, мне ужасно за нее стыдно. А хуже всего, что моя жена вряд ли это осознает… Катрин выглядит эгоистичной, говорит «не то», и я не понимаю, как можно было не войти в разум за два года.

Анаис

Пятница, 21 марта 2003 г.: четвертый и последний день процесса… Перед тем как отправиться в суд

Вчера, выходя из здания суда, я была в шоке. Сегодня ничего не изменилось. И долго не изменится. Скорее всего, я останусь в состоянии перманентного шока. Если такого понятия нет, я его введу. Папа сказал, что у меня

Теперь я в ауте. Мозги кипят, мысли сражаются друг с другом. А моя мать вооружена. У нее безумный, решительный взгляд. Она убийца, она способна уничтожить человека.

Жозетта

Прошлая ночь стала худшей в моей жизни. Я ни на минуту не сомкнула глаз, перебирала в голове факты, воспоминания и все слова, сказанные в зале суда. Я слышу признание Катрин, повторяю его снова и снова, чтобы мозг наконец принял нестерпимую правду. Моя дочь – убийца. Жена Марка, сестра Натали, мать Анаис и Флориана – убийца. Я погрузилась в кошмар.

Сегодня последний день процесса. Сегодня вечером мы услышим приговор. Меня трясет от страха. Мэтр Дерикур не слишком оптимистичен: вина признана, преднамеренность можно не доказывать, Катрин грозит пожизненное. Пожизненное заключение!

Сегодня утром в зале много публики: все хотят услышать заключительные речи.

Адвокат Лансье начинает, так положено по протоколу. Он напоминает факты, словно считает это необходимым, настаивает, хочет «загнать гвоздь по шляпку»: преступление омерзительно и бессмысленно. Беатрис Лансье была воплощенной невинностью. Катрин Дюпюи показала свое истинное лицо. Эта гордячка, ревнивая и испорченная, тщательно спланировала убийство и хладнокровно его совершила, чтобы отомстить любовнику. Она могла бы напасть на него, но это было бы недостаточно вероломно!

Адвокат – прекрасный оратор. Послушаешь его – сам захочешь запереть Катрин в камере до конца ее дней. Она выглядит худшей преступницей планеты Земля. Я дрожу, стучу зубами. С подобной риторикой у Катрин нет ни шанса.

Марк

Первым выступает генеральный адвокат, представитель прокуратуры. Его роль первостепенна. Он не член коллегии, не защищает ни клиента, ни жертву, ни подсудимую, но со всей непредвзятостью представляет общество. Опираясь на документы дела, собранные следователем, он в начале процесса предъявил обвинение и задал вопросы обвиняемой, всем экспертам и свидетелям, вызванным в суд, чтобы составить собственное мнение. Теперь он берет слово, чтобы приговор был вынесен по закону.

Он начинает, поддерживает сказанное адвокатом гражданских истцов, повторяет обвинения, выражает сочувствие семье жертвы. Упирает на преднамеренность преступления, напоминает собранные доказательства, признание подсудимой, ее несомненную виновность.

– Мадам Дюпюи должна быть осуждена в соответствии с тяжестью совершенного ею преступления.

Он запрашивает пожизненное заключение и двадцать два года строгого режима. На меня наваливается головокружение. Я понимал, что нам грозит, но слова законника меня подкосили.

Председательствующий объявляет пятнадцатиминутный перерыв. Облегчение не наступит, но дух перевести можно. Мэтр Дерикур готовится взять слово. Он выйдет на сцену и сыграет ва-банк, как только слушания продолжатся. Что и как скажет нам адвокат? Сложно, наверное, защищать убийцу, тем более признавшуюся… Какими словами смягчить вину и добиться максимально более легкого наказания? Ничего, во всяком случае такого, что основывалось бы на отсутствии уголовной ответственности. Катрин хотела убить, Катрин убила. Теперь Катрин должна понести наказание.

Заседание продолжается.

На глазах у публики, требующей – пока безмолвно! – голову моей жены, мэтр Дерикур встает и произносит долгий монолог, вкладывая в него весь свой профессионализм и блестящее знание материалов дела, максимум красноречия и свое умение убеждать.

– Да, это ужасное преступление вызывает возмущение… Но мы должны помнить: Катрин Дюпюи не прирожденная убийца. Она обычная женщина, попавшая под власть страстной любви. Согласимся: такое нередко случается со многими и многими француженками. Катрин Дюпюи потеряла голову из-за мужчины и позволила разрастись ненависти из-за того, что он предпочел ей соперницу. Она обезумела от ярости. Психиатр сообщил нам, что у Катрин Дюпюи нет ничего от психопатки, она не порочная женщина, но в тот день у нее случился настоящий приступ сумасшествия. Конечно, все это не умаляет ее вину, но она слишком сильно любила… Это преступление совершила ревнивица, а не коварная преступница, какой ее тут пытались выставить. Всмотритесь в нее повнимательнее… И ответьте себе, заслуживает ли Катрин Дюпюи пожизненного наказания за преступление по страсти? Возникает следующий вопрос: Катрин Дюпюи не опасна, риска рецидива нет. Она поняла, что совершила тяжкое преступление, и не повторит его. Кроме того, подчеркну, что мадам Дюпюи созналась, хотя улик против нее не имелось – ни отпечатков пальцев, ни совпадений ДНК. Нельзя забывать, что она сознательно и прилюдно взяла на себя ответственность за содеянное. Суду не придется за закрытыми дверями решать вопрос о ее виновности, остается определиться с приговором. Будем помнить, что Катрин Дюпюи – жена и мать семейства. На сколько лет вы разлучите детей с матерью?

Мэтр Дерикур говорил больше часа. Он выложился по полной. Никто не сумел бы лучше защищать подсудимую, которая накануне добровольно призналась. Адвокат постарался «очеловечить монстра», вернуть ей облик нормальной, даже банальной француженки. Катрин Дюпюи – «женщина, как все»,

Председатель суда спрашивает Катрин, хочет ли она что-нибудь добавить в свою защиту. Она повторяет признание, говорит, что сожалеет, просит прощения.

Прения закрыты. Председатель подводит итог:

– Сейчас мы удалимся в совещательную комнату. Охрана, уведите обвиняемую. Объявляется перерыв.

Анаис

Пятница, 21 марта 2003 г.: четвертый и последний день процесса… После

Сегодня утром закончились дебаты. Адвокаты (гражданских истцов, генеральный и мамин) выступали по очереди. Каждый сыграл свою роль. Двое первых потребовали пожизненного наказания (преступление было преднамеренным), третий защищал клиентку (я с трудом понимаю, как можно согласиться защищать преступника и на что надеется юрист Катрин, но это к делу не относится). Председатель суда дал слово моей матери – тому, что от нее осталось. Она повторила свое признание в убийстве Беатрис Лансье. (Все уже поняли… зачем? чтобы смягчить наказание? По принципу «Покаялся – наполовину заслужил прощение»?) Потом Катрин извинилась за свой поступок. (Ты серьезно, мама? Не поздновато для угрызений совести?) А хуже всего то, что она повернулась к гражданским истцам. К мужу и старшему сыну жертвы. Не к нам. НЕ К НАМ! Не к мужу (от него мало что осталось) и дочери… Разве мы не заслужили извинений? Разве она не уничтожила и нашу жизнь тоже? Сравнивать, конечно, глупо, и все-таки… Они потеряли жену и мать. Мы с отцом тоже, пусть иначе, но правильные слова и нам не помешали бы. Мне хотелось закричать, но я не осмелилась. Только съежилась. Однажды я ей все выскажу.

Потом присяжные удалились для обсуждения. Совещались они недолго (на повестке дня стоял только вопрос наказания) и вынесли приговор: Катрин Дюпюи признана виновной в убийстве и приговорена к тридцати годам тюремного заключения, двадцать два из которых в тюрьме строгого режима.

ДВАДЦАТЬ ДВА ГОДА!!!

Жозетта

Я сижу на диване, отупевшая от боли и ужаса. Наверное, я могу сидеть так дни напролет. А может, веки вечные. Я не способна шевельнуться, издать хоть какой-нибудь звук.

Натали спрашивает каждые полчаса: «Все в порядке, мама?» Она делает это рефлекторно, на подобный вопрос, как правило, ждут утвердительного ответа, но в нашей ситуации он просто не выговаривается. Отвечать «нет» ни к чему, отрицание сочится изо всех пор моей кожи. Нет, не в порядке. И не будет. Никогда. Хотелось бы, чтобы Натали перестала машинально твердить бесполезные слова и вернулась домой, оставив меня на моем диване без необходимости отчитываться перед кем бы то ни было и отвечать на идиотский вопрос.

Оставшаяся у меня дочь волнуется, и я ее понимаю. В некотором смысле это утешает, но мне не нужны ни ее присутствие, ни ее забота. Мне вообще ни от кого ничего не нужно. Пусть вернут потерянную дочь… мою потерявшуюся девочку… мою малышку Катрин.

Я все время прокручиваю в голове события двух последних дней. Ищу ошибку, просчет, момент, когда еще можно было все остановить. Чтобы Жиль Лансье не воззвал к Катрин. Она ведь призналась из-за него. Не смогла отказать в словах, которых он ждал. Как бы все сложилось, не повернись он к ней, не поддайся она на его мольбу? Он заставил ее признаться, «чтобы они смогли наконец горевать по матери». Теперь наш черед надеть траур.

Признавшись, Катрин себя приговорила. Обрекла себя на тридцать лет в тюрьме. То есть на пожизненное заключение… Вечность под замком. И даже если она просидит только двадцать два года, к ее поведению не будет претензий и станет возможным досрочное освобождение, что это изменит? Вечность минус восемь лет? Я пытаюсь посчитать. 2023 год. Доживу ли я? Увижу ли дочь не в комнате свиданий? Выйдет ли она на свободу? За два последних года у нас появились некоторые привычки, бывали хорошие моменты, мы даже смеялись иногда… потому что надеялись, что скоро все закончится. Так будет все эти двадцать лет? В четырех стенах, под наблюдением, в мрачном месте? Не случится ни одного семейного праздника с участием Катрин, две мои дочери больше не разрежут рождественское полено и денрожденный торт…

Катрин вчера судили… А вместе с ней всю нашу семью. Мы получили пожизненный срок. Интересно, присяжные это понимают? Им мало жертв? Они захотели наказать две семьи?! Гнев заставляет меня быть жесткой и несправедливой. Я, само собой, предпочитаю знать, что моя дочь в тюрьме, а не на кладбище, под могильной плитой. Да, она должна заплатить за свое преступление… пусть даже часть меня сомневается и всегда будет сомневаться в ее виновности.

Совершенно ясно, что «как раньше» ничего не будет.

Натали

Сегодня суббота. Мы могли бы недолго побыть вместе, своей семьей… как принято после похорон, чтобы поддержать друг друга, но поступили иначе. Свинцовая печаль и неохватность утрат внушает желание свернуться внутрь себя, утонуть в зашкаливающей безысходности. Мама хотела вернуться в свой город и остаться там, а мне показалось естественным пожить с ней.

Я смотрю на маму, больше напоминающую зомби, чем живого человека, и чувствую себя абсолютно бесполезным существом. Она ушла в свои мрачные мысли, открытые глаза смотрят, но не видят. Сомнамбула… Мама почти пугает меня.

Я кручусь рядом. Мне нужно ехать уже завтра – и остаться, чтобы поддержать мою мать сегодня… Но я не могу этого сделать. Ее как будто нет, а я стала невидимкой. Как поступить? Остаться? Но зачем? Чтобы помочь тому, кто этого не хочет и заключил себя в подобие странного непроницаемого пузыря? Я принесла бы больше пользы у Марка и детей. Они, скорее всего, нуждаются во мне. Но я не хочу оставлять маму одну, очень скоро навалится одиночество: несколько друзей не сумеют ни утешить, ни отодвинуть пустоту.

Я смотрю на нее и чувствую себя лишней. Ко мне вдруг вернулось всегдашнее ощущение моей жизни: у маминого сердца есть любимица, и это не я. Я часто задумывалась, была ли желанным ребенком. Уход из жизни отца доказал: я была… лишней. Я бесполезна. Не знаю, что говорить маме, и так сильно тревожусь, что все время талдычу: «Все в порядке?» Верх идиотизма: все в ней кричит, что ничего не в порядке. Я просто заполняю время и пространство в попытке не исчезнуть.

– Хочешь, я останусь?

Нет ответа.

– Хочешь побыть одна?

Она поворачивается ко мне – взгляд наконец-то за что-то цепляется (за меня!) – и произносит почти неслышно:

– Поступай, как знаешь.

Она отводит взгляд, смотрит в пустоту, и я не понимаю, уйти или

Марк

Сегодня для нас черный день: будет вынесен приговор. Анаис мечется между тоской и гневом, Флориан плачет, и я как могу пытаюсь всех утешить… Миссия невыполнима. Они безутешны, а я бессилен. Мы, все трое, ранены жизнью. Не говоря уж о Жозетте, Натали и самых близких друзьях. Они потрясены не меньше нашего. Джессика, лучшая подруга Катрин, разрыдалась, выслушав приговор.

Тридцать лет… Ладно, пусть двадцать два. Скачок во времени подобен шагу великана. Мы сильно изменимся, неизвестно, останемся ли собой. Не могу представить, каким буду, когда Катрин выйдет на свободу. А Флориан и Анаис? Они станут взрослыми, у них будет своя жизнь… А Катрин все пропустит, как пропустила два последних года.

Я снова пытаюсь понять, что случилось у нее с мозгами, как она могла не подумать о последствиях. Она ни о чем не думала. Была запредельно эгоистична, прислушивалась только к своему маленькому «я». Нас всех она точно не брала в расчет. Мы словно бы не существовали для нее. Во всяком случае, мужчина, которому она хотела отомстить, занял все ее сердце, залез внутрь, а мы исчезли. Мы, ее семья, единственные, кто должен был бы иметь значение.

Я не понимаю, я никогда не пойму.

Я разрываюсь между непониманием, неверием, страданием, стыдом и гневом. Письмо, которое я вынул утром из почтового ящика, уж точно не поможет мне преодолеть все это.

Вам следовало присматривать за женой, месье Дюпюи. Вот что бывает, когда даешь женщине слишком много свободы. Многие быстро переходят от распутства к ПРЕСТУПЛЕНИЮ.

Не удивлюсь, если аноним написал нечто подобное Жилю Лансье. Например так: «Вы не должны были изменять жене, месье Лансье. Вы забыли об ответственности? Ее смерть будет на вашей совести ВСЮ ВАШУ ЖИЗНЬ…» У меня разыгралось воображение… Моя душа никогда не успокоится.

Я мучаю себя и буду мучить денно и нощно, вспоминая процесс, речи юристов, приговор. Все смешивается у меня в голове. Я вижу лица любовников – моей жены и Жиля Лансье. Представляю их свидания, послания, которыми они обменивались, слова любви и секстинг… На суде все было обнародовано, нас не пощадили. Моментами у меня возникало желание отделать Лансье по полной программе. Не позволили обстоятельства, место действия и присутствие публики, а полицейская охрана наверняка помешала бы мне затеять драку во Дворце правосудия.

И это странно, потому что гораздо чаще я не испытывал ни ярости, ни ревности, как будто уже отстранился: прошло много времени, выяснились факты куда более серьезные, чем связь Катрин и Лансье. Я словно бы вышел из роли мужа, и все утратило смысл. Время для борьбы миновало. Зло свершилось. Давно. Для меня и для них все кончено.

Теперь важны только дети. Им придется взрослеть без матери… Нет, с матерью-заключенной, виновной в доказанном тягчайшем преступлении. Я должен помогать им расти, поддерживать и защищать. Голова кружится от масштабности задачи. Я так устал…

Анаис

Воскресенье, 23 марта 2003 г.: день приговора + 2

В пятницу я не выдержала… Сломалась. Плакала, плакала, плакала… Вчера тоже не могла писать. Не знаю, как мне удается удерживать карандаш в пальцах сейчас. Я так говорю, но вообще-то, дай я волю перу, могла бы заполнить словами о том, что чувствую, не только этот блокнот, но как минимум еще два. Слишком много мыслей просятся на бумагу, столько всего нужно сказать, выплеснуть, что поток никогда бы не кончился. Если бы у меня были силы и время и не было обязательств, связанных с моим возрастом, необходимости спать и есть, я писала бы дни напролет не останавливаясь. Даже не дышала бы. Я сейчас похожа на автоматическую скороварку, но иногда шок и резкий упадок сил действуют как анестезия, и я наполняюсь пустотой. Сейчас у меня переизбыток энергии, можно много месяцев писать дневник (личный дневник дочери преступницы, это вам не банальщина какая-нибудь).

А Флориан… бедный малыш. Ему сейчас восемь, скоро будет девять, но он остается нашим пупсиком. Фло мало что понимает (еще меньше нашего). Папа постарался объяснить ему, что мама призналась, что сделала ту большую глупость, о которой нельзя рассказывать… поэтому она выйдет из тюрьмы через двадцать лет (два она уже отсидела). Интересно, как мой брат представляет себе эту «большую глупость»? Наверное, думает, что цена слишком высока. Мне кажется, он будет послушным и благоразумным, узнав, как легко попасть в тюрьму.

Когда мама выйдет, ему исполнится двадцать восемь лет (если выйдет). А мне – тридцать пять… Голова кружится, и плакать хочется.

Мы много плакали. Очень, очень много. Папа тоже. В пятницу был День весны. Не для нас. Мы узнали приговор, и 21 марта больше никогда не будет Днем весны. Мы остались в зиме. Вся жизнь станет зимой. Долгой-предолгой зимой (не радостно-снежной с лыжами и санками, а серой, ветреной, дождливой, угрюмой и печальной).

Жозетта

Натали уехала вчера, и мне стало легче. Я плохая мать? Конечно… Для нее – плохая, вне всякого сомнения. Нам никогда не было просто, наверное, потому, что сразу после ее рождения я потеряла мужа. Наверное… Натали была младенцем, а я – сломленной женщиной. Любимый человек решил бросить нас. Меня. Радикальным способом. Я не поняла, когда что-то сломалось, и осталась одна с двумя дочерями, бессильная, до краев наполненная единственным чувством – горем. Впала в депрессию и позволила дочерям расти «как получится». Они справлялись сами, словно полевые цветы, каждая нашла, за что зацепиться. Моим убежищем стала работа. Катрин заботилась о младшей сестре вместо меня: утром помогала одеваться, отводила в школу, проверяла уроки, а вечером иногда готовила ужин. Я никогда не удалялась от детей на большое расстояние, но была… как бы это сказать… матерью «урезанного» типа. Недостаточной.

Когда Катрин отправилась учиться, мы с Натали остались вдвоем. Все между нами получалось неловко и как-то неочевидно. Наша связь укрепилась позже… не помню когда и как. Потом Натали тоже уехала, и я почувствовала скорее раздражение, чем боль. Сожаления начались позже. Я стала чаще звонить ей.

Итак, я не была хорошей матерью, но очень надеюсь, что со временем исправилась. А вот бабушка я отличная, всегда помогаю внукам, поддерживаю

Если бы у Натали были дети, мы бы сблизились, но их нет, а жить она уехала на другой конец Франции. Увеличила существующую между нами дистанцию. Сознательно. Как будто хотела подчеркнуть: «Я в тебе не нуждаюсь».

Натали уехала, а мое отупение никуда не делось.

Анаис

Понедельник, 24 марта 2003 г.: три дня после Апокалипсиса

Мне бы очень хотелось притвориться, что мы уехали на долгий уикенд на солнечный остров, чтобы объяснить отсутствие на занятиях в коллеже, но все прекрасно знают, почему меня не было. Ученики, преподаватели – все скопом.

«Черт, она и правда это сделала, твоя мамаша!» – крикнула одна дурища из третьего…

И получила затрещину. Само собой вышло. Я была готова разобраться с каждым провокатором. Меня сцапали и отвели успокаиваться в медпункт, но я чувствовала, что надзиратели на моей стороне. В их глазах я увидела жалость и сочувствие и сразу поняла: им известно больше, чем хотелось надеяться. Всю субботу с воскресеньем мы сидели дома: так велел папа. Были в безопасности, вдали от журналистов и любопытных глаз. Не помогло – все черным по белому прописали в местных газетах: «Тридцать лет заключения для Катрин Дюпюи!» Флавия показала мне статью. Не первую и наверняка далеко не последнюю. Я оказалась в центре внимания и снова сгорала со стыда. Она призналась, а у меня та же фамилия. Хочется телепортироваться в глухой угол и сменить личность. Или даже никогда не родиться.

Я вернулась из коллежа, задаваясь чуточку вульгарным вопросом: где и когда все пошло наперекосяк? Как мать может сотворить подобное? Нормальная не может. Нормальная мама ласкает, воспитывает, поддерживает… учит. Нормальная не пилит сук, на который усадила своих детей. Нормальная мать не убивает жену любовника (об этом я много чего могу сказать). Тем более преднамеренно, хладнокровно. Нормальная мать не убивает другую мать.

Моя мать точно ненормальная, хотя эксперты на процессе не признали ее сумасшедшей. Нашли какое-то там расстройство, но ничего серьезного. Просто перегорел один из предохранителей. Я поняла не все. Папа наверняка знает больше. Мой папа знает все. Поэтому он такой грустный. Очень хочется задать ему массу вопросов, но пока не стоит. Рано. Пусть переварит. Надеюсь, в нужный момент он не скажет, что я слишком мала, что есть вещи, которые мне не следует знать, что это взрослые истории. Мне пятнадцать лет. Через три года я стану взрослой.

Флориан

Понедельник, 24 марта 2003 г.

Дорогая мамочка!

Папа, бабуля Жо и тетечка Натали объяснили мне, что процесс закончился и ты долго будешь в тюрьме. Но ты говорила, что скоро выйдешь! На мой день рождения. Мне ужасно грустно. Тебе, наверное, тоже… Скорее бы суббота. Я тебя обниму сильно-сильно. Целую.

Флориан

Анаис

Вторник, 25 марта 2003 г.: найти решение?!

Я сегодня не смогла пойти в коллеж. Вернее, не смогла туда войти. Не получилось. Сабина, дежурившая на входе, поняла, что я сильно «не в порядке». Я была одна, двигалась мелкими шажками, опустив голову. Она наблюдала – понимала, как трудно мне с окружающими (еще хуже, чем два года назад), что суд оживил воспоминания и мне это не по силам. Будь этот год в третьем классе поспокойнее, последние события – пристальное внимание к нашей частной жизни, признание моей матери убийцей (во что я два года отказывалась верить), приговор, тюремное заключение – заставили бы меня думать о возвращении в худшие времена. Вселенская тоска… У ограды коллежа у меня приключилось что-то вроде припадка. «Я не могу». Хотелось плакать, орать в голос.

Сабина проявила деликатность: дождалась, когда я успокоюсь, а все остальные войдут в здание, потом позвонила папе, предупредила его и велела мне идти домой. А еще сказала, что нужно будет «найти решение». Не знаю, что она имела в виду, как представляла себе «поиск решения». Скорее всего, Сабину волновала проблема моего аттестата.

Я вернулась, и мне позвонил папа: хотел убедиться, что я не осталась в центре города и не брожу по берегу моря. Он спросил: «Может, хочешь, чтобы приехала бабуля Жо?» – и я отказалась. Заявила, что мне не нужна компания, лучше побуду одна. Я не врала. Мне нужно было подумать, и я размышляла целый день. Много плакала. Ничего не ела, просто забыла. Папа звонил трижды (доверие торжествует!). Я вспоминала процесс, статью в газете (на неделе, когда шел процесс, их было много), которую в пятницу утром показала мне Флавия. Она называлась: «Катрин Дюпюи признается». Я не желаю читать пачкотню журналюг из жалких газетенок, как называет их бабуля Жо.

Я вспоминала вчерашний день в коллеже. Ад. Косые взгляды, перешептывания, кривые улыбочки, намеки… Я стала (снова!) ярмарочным уродцем. Меня рассматривают, обо мне говорят, меня судят. Я уже не дочь арестантки, а дочь преступницы. И как будто сама преступница. Вот что говорили взгляды окружающих. Недоверие, вопросы без счета. Когда я вчера дала пощечину одной дебилке и готова была продолжать, кто-то крикнул: «Берегись, она и убить может!» Не знаю, смешная это шутка или нет, но я пришла в ярость. Может, мама чувствовала то же самое… тогда… Что-то ужасное поднимается из глубины, готовое выйти наружу. Обычно воспитание и знание законов заставляют людей остановиться, но моя мама этого не сделала (хуже – она и не собиралась останавливаться, хотела довести дело до конца). Она проявила немыслимую жестокость, и я вдруг спросила себя: «А ты способна на такое? Что, если это у тебя в генах? Передалось по наследству? Ты сможешь однажды убить? Неужели любой человек способен отнять жизнь у другого?» Такие вопросы вгоняют меня в хандру…

Папа вернулся рано (в последние несколько дней он старается проводить дома как можно больше времени). Мы как будто вернулись в первые дни, когда он нашел «золотую середину» (возвращался не в девять вечера, как при маме, а в семь). На этот раз он освободился в 17:00, забрал Фло с продленки, привел домой, посадил перед телевизором и поднялся в мою комнату. Вид у него был озабоченный (папа озабочен последние два года). Вот краткое изложение нашего разговора:

– У тебя все хорошо, крошка?

(Уточню: он уже четыре года не называет меня крошкой!)

– …

– Сложно приходится в коллеже? (Я киваю.)

– Директор звонил мне. Мы встречаемся завтра днем. Необходимо найти решение.

(Они явно сговорились. «Найти решение» – цель дня.)

– Ясно.

Он вышел из комнаты.

Лично я вижу следующие возможные решения: уехать из Ла-Рошели, сменить регион (а может, и страну), фамилию

Натали

Я вернулась в Гренобль в глубоком горе и со стыдным ощущением, что дезертировала. Но я должна была уехать, выйти на работу, вернуть свою жизнь – и сделала все это, но не преуспела. Все кажется мне странным, лишенным смысла. Разве жизнь может вернуться в прежнее русло теперь, когда мою любимую сестру заперли на ближайшие двадцать, а то и тридцать лет? Я даже не смогла увидеться с ней. После оглашения приговора полицейские увели ее в наручниках. Прямиком в тюрьму – и никакого прощания. Мы словом не перемолвились.

Я буду писать ей чаще, чем раньше, обещаю. И надеяться на регулярные ответные звонки.

Вчера я разговаривала с Анаис. Она не пошла на занятия, ей не хватает сил встречаться с соучениками, она ведь теперь «дочь преступницы». Я понимаю племянницу. Никто из моих коллег не в курсе. Никто не связал Катрин Дюпюи со мной. Это было несложно: я ношу фамилию Лемер. Громадное облегчение. Дело не в статусе «сестры убийцы». Катрин – моя сестра, чтобы она ни сделала. Я многим ей обязана. Но вопросы… Не хотелось бы мне противостоять любопытству окружающих, их попыткам понять, спрашивая «Как живешь?», замечать в глазах искорку неуместного, даже неприличного возбуждения. Но Анаис живет в Ла-Рошели и носит ту же фамилию, что и женщина, которую несколько дней назад осудили за убийство. Анаис в ярости, она злится на мать, считает себя несправедливо обиженной. В некотором смысле я ее понимаю. Анаис чувствует себя преданной. Это хуже разочарования. У нее будет долгий и трудный траур. Ее мать жива, но отсутствует, ее образ начал стираться, тускнеть, от него фактически не осталось ничего, кроме сумбура.

Я беспокоюсь о том, что будет с Анаис, Флорианом и бедным Марком. Он, должно быть, валится с ног от усталости и душевно опустошен.

Анаис

Среда, 26 марта 2003 г.: преждевременная старость, неустойчивая семья и «решение»

Сегодня приехала бабуля Жо. Будет пасти нас. В основном Фло, ему без нее никак. А у нас назначена встреча с директором.

Я едва узнала бабулю. Ну ладно, это преувеличение, и все-таки… Когда такое случается, говорят: «Она вмиг постарела на десять лет…» Жо показалась мне очень хрупкой, высохшей и вся покрылась морщинами. Наверное, выплакала все слезы. Выглядела отсутствующей в собственном теле и с головой явно не в ладах. Во всем виноват процесс. Мы изменились – и тетя, и папа, и я. Получили чертовскую затрещину. Мы никогда не вернемся к себе прежним. Никто не опомнится, я это знаю.

Я думаю о матери и сильнее, чем когда-либо раньше, злюсь на нее. Наверное, даже ненавижу. Она все изуродовала. Зачем? Этот вопрос не идет из головы. Была недостаточно счастлива с нами? Не хотела каждый день встречать нас из школы, видеть, как мы растем, отмечать наш рост на косяке двери в ванную, готовить для нас, праздновать дни рождения, брызгаться, купаться в море, стрелять из сарбаканов 14 в канун Нового года, пировать в хорошем ресторане, ездить в отпуск, получать цветы от папы? Нет? Она предпочла отказаться от всех этих радостей?

И потом… Она врала. Два года заставляла нас верить в свою невиновность. Два года! И я ей верила!!! Верила, потому что не могла представить маму убийцей и доверяла ей!!! Она все испортила.

Что рассказать об этом дне? Фло снова плакал. Бабуля Жо старалась его утешить, но что можно пообещать мальчику восьми лет, лишившемуся мамы на ближайшие двадцать лет? Нет, ну правда – что? «Все будет хорошо»? Вот уж нет. Не пройдет. Ничего не поможет. Бабуля попробовала отвлечь Фло – предложила ему порисовать: «Давай, сделай еще один рисунок для мамочки!» Она правильно поступила, рисовать малыш любит больше всего на свете и для своего возраста делает это хорошо.

Флориан нарисовал маму. Не знаю уж, какой по счету портрет. Голова крупным планом. Не очень похожа и – главное – милая. Улыбается. Не понимаю, как у брата получается до сих пор ее любить. Фло не злится, наверное, потому, что он еще маленький, ребенок, для которого мама – самая красивая и умная на свете. Но главное, малышу не все известно. И слава Богу, что так. Для него мама просто сделала большую глупость. Он успокоился и даже начал улыбаться, а мне хотелось отнять у него листок, разорвать мамино лицо и скатать обрывки в плотный шарик. Я сдержалась. Сказала: «Здорово получилось, милый!» – и подумала, что ему повезло: он ребенок. Его защищают взрослые, и он может оставаться беззаботным. Мы с бабулей переглянулись, и я заметила слезы у нее на глазах. Она вышла, чтобы прийти в себя и успокоиться.

Мы сели за стол, но аппетита ни у кого не было: печаль плохо действует на желудок. Потом Фло вышел в сад покачаться на качелях. Бабуля воспользовалась моментом и поинтересовалась: «Как ты, детка?» Я пожала плечами. Врать не хотелось, даже говорить об этом не могла – боялась расплакаться, – и спросила: «А ты?» – «Нормально…» Она сказала неправду. При таких обстоятельствах никто не чувствует себя нормально, а те, кто заявляет обратное, обманщики. Я спрашиваю себя, что бабуля думает на самом деле, что говорит себе, как переживает случившееся. Я – дочь преступницы, она – мать. А между нами – мать и дочь, которая сбилась с пути. Уверена, бабуля тоже пытается понять, где и как это случилось, почему все сломалось и есть ли в этом ее вина. Вряд ли Жо хорошо спит по ночам.

Всю вторую половину дня я сидела в своей комнате и ждала папу. Слушала музыку, в основном Family portrait Pink. Обожаю эту певицу. И эту песню. О семье, где все не так. Как в нашей. Кстати, на что теперь похожа наша семья? Каким был бы групповой портрет? Воображаю декорацию: комната свиданий в тюрьме. Супер! И четыре жалких персонажа: мать в темной одежде, не похожая на себя, отец, не смеющий улыбнуться, плачущий сынишка с дурацким рисунком в руке и дочь, не пожелавшая позировать. Вот во что превратилось наше семейство. Мы больше не семья, во всяком случае, не настоящая семья, будем честны. Мы напоминаем трехногий стул, на который лучше не садиться. Стул, утративший свое назначение. Как наша семья.

Ну так вот, я пряталась у себя. Не пошла на занятия театральной мастерской, пропустила уже второе и не предупредила. Ничего, наш мастер поймет. Если не считать

Вернулся папа, и мы отправились в коллеж. Ехали и не знали, о чем говорить.

Наш директор похож на всех остальных директоров: серьезный, слегка суровый (строже мадам Шамбон). Но симпатичнее. Он сказал: «Тебе сейчас нелегко в коллеже…» Чертовски проницательный мужик. Ну еще бы, он ведь читал мое дело. Ладно, хватит ехидничать. Мы явились, чтобы найти решение и избежать последствий для аттестата («ты блестящая ученица, было бы досадно…» и ля-ля-ля, и жу-жу-жу). В итоге мы пришли к заключению, что будет лучше всего, если я завершу год удаленно. Буду сидеть дома, защищенная от окружающих, и спокойно заниматься. Скажу честно – такого я не ожидала (я вообще не знала, чего ждать). Но согласилась. Легко согласилась, потому что хотела затаиться и ни с кем не общаться! Но я бы хотела, чтобы рядом со мной в кабинете оказалась мама. Я смогла бы проорать ей в лицо: «Смотри, смотри, что творится: из-за тебя моя жизнь превращается в вонючую кучу!» Сами понимаете, мало кто в пятнадцать лет мечтает сидеть взаперти, зубрить и ни с кем не общаться!

Марк

Я убеждаю себя, что это не обучение вне школьной системы. Пытаюсь успокоиться, думаю: «Анаис на несколько недель станет не такой, как большинство!» – но все равно боюсь, что дочь отдалится от других ребят, привыкнет к одиночеству, утратит способность жить в обществе. Не получит аттестата. Страхи, страхи, страхи. Чертова прорва страхов… У меня была такая стабильная и уютная жизнь, я верил в себя, а теперь дуб обернулся тростником. Главное – не сломаться. Я волнуюсь за Флориана, но по другой причине. Он трепетный мальчик и был очень привязан к матери. В субботу, когда Мартина привела его домой, было невозможно трудно рассказать ему о приговоре! Он, как и Жозетта, верил, что Катрин выйдет из тюрьмы сразу после суда. Он так думал, потому что мы ему позволяли. Защищать своего ребенка – значит ограждать его, хотя бы временно, от некоторых разочарований, пытаться отодвинуть роковую правду. Несчастья и удары судьбы в жизни любого человека случаются слишком рано. Я бы тоже хотел солгать сыну, вместо того чтобы выкладывать невозможно грубую правду: «Твоя мама останется в тюрьме… надолго, очень надолго…»

Он спросил: «На сколько?» И снова я бы лучше скостил срок, чтобы хоть чуть-чуть утешить горе сына. Я хотел бы ответить «на два года» – их Фло уже пережил, или «на пять лет»… или даже «на десять». Жаль, что ему не пятнадцать, как Анаис, и не три года, когда уклончивый ответ «надолго» принимают без вопросов. В конце концов я сказал: «На двадцать лет». Это в лучшем случае, а больше двадцати просто невыносимо, все равно что миллиарды или триллионы.

Мы постепенно включаем эту данность в нашу жизнь. Каждый по-своему, в соответствии с возрастом. Флориан – с безбрежной печалью, Анаис – с растущим гневом, а я… я ступил на путь смирения.

Анаис

Четверг, 27 марта 2003 г.: первый официальный день без коллежа

Теперь я пишу каждый день. Поток мыслей… словесное наводнение. Слова лезут отовсюду. Мешают так, что все время хочется блевать. Нужно извергнуть их, иначе задохнусь. Пусть убираются. Спасибо, дневник, что помогаешь облегчить душу. Я продолжаю. Вчера, когда мы с папой вернулись, почти сразу появилась бабуля Жо. Я почувствовала, что между ними возникла неловкость: они старались не смотреть друг другу в глаза. Бабуле как будто стало неуютно в роли матери папиной жены, и ее мучила совесть за его испорченную жизнь. Это не так. Мои родители познакомились и влюбились без ее помощи.

Не знаю, говорили они хоть раз по душам после начала процесса или нет. Выслушав приговор, бабуля ужасно закричала, и папа взял ее под руку, наверное, испугался, что она упадет в обморок. Жо шестьдесят один год. Сколько у нее шансов дожить до освобождения мамы? Сколько в процентах? Шестьдесят? Два из пяти? Двадцать лет – это вечность. Бабуле и Фло тяжелее, чем мне. Я провела с мамой больше времени, чем мой брат, ему в прямом смысле слова придется взрослеть без нее. Меня мама покинула «в пути», но мы успели проделать вместе немало километров… Во всяком случае, больше, чем они с моим младшим братом. Я все еще не могу взять в толк, как она могла сотворить такое: убить, не подумав о последствиях для нас, членов своей семьи, не тревожась ни о ком. Она сломала не только свою жизнь, но и нашу, предала мать, мужа, детей и сестру, как последняя гадина.

По мне так лучше бы она ушла, развелась с папой или… вообще умерла. Мамы сейчас нет рядом, но мы несем на плечах тяжкое бремя ее преступления. Она в тюрьме, но ее отсутствие обременяет нас. Пусть исчезнет и никогда не возвращается.

Жозетта

Прошла неделя, а я, как это ни странно, все еще жива. Я думаю: пережила эти дни, переживу и следующие. Мой натужный оптимизм идиотичен, как идиотские максимы вроде этой: «Если хочешь, то сможешь». Впрочем, я все еще держусь. В среду вышла из дома и поехала к внукам, решила, что отныне такова моя миссия. Буду жить ради детей. И некоторым образом ради Марка. Он может на меня рассчитывать, и всегда сможет, и знает это. Даже если… ладно… Мы все в одной лодке, а Катрин – связующее звено.

Я теперь пытаюсь принять истину. Моя дочь – преступница. Она призналась. Должно быть, это правда, раз она говорила, глядя мне в глаза. Не уверена, что иначе смогла бы ей поверить, червячок сомнения продолжил бы грызть душу… Истина бесспорна: моя дочь своими руками убила человека.

Я постепенно смиряюсь и принимаю новую реальность, но она остается абстракцией. Как параллельная, а значит, недоступная пониманию.

Завтра, как и каждую субботу, я поеду в тюрьму на свидание с Катрин и смогу обнять ее.

Анаис

Пятница, 28 марта 2003 г.: приговор + одна неделя

Неделю назад моя жизнь стала кошмаром. Самая долгая неделя в моей жизни (такая же, как та, когда мою мать задержали, а потом арестовали).

Мне каждую ночь снятся кошмары. Я в толпе, и меня обшикивают (как Людовика XVI на эшафоте), у меня в руке пистолет, я готова стрелять. Чаще всего мне снится мама. Я вижу, как она убивает свою жертву, и это зрелище ужасает реалистичностью. Иногда она в маске, и я не уверена, что это она, в другие разы сомнений не возникает: она бьет и бьет женщину ножом. Расчленяет жертву. В одних версиях она оставляет части тела на месте, в других складывает их в мусорные мешки и разносит по разным местам… (наверное, я смотрю слишком много ужастиков, пора сделать перерыв, тем более что я сама теперь существую внутри хоррора).

Просыпаюсь утром – и не знаю, что настоящее, что нет, и несколько минут плаваю между снами и реальностью. Она, увы, всегда одинакова: мама в тюрьме, она это заслужила.

Сегодня утром, за завтраком, папа спросил, поеду ли я завтра на свидание в тюрьму. Я приняла его слова за глупую шутку. Мне и раньше-то не нравилось встречаться там с мамой, а уж теперь… да еще почти сразу после суда? Я не успела переварить новость и не думаю, что однажды приму то, что знаю о маме. Я зла на нее и буду злиться вечно. Окажись она передо мной, плюнула (в прямом смысле) бы ей в лицо, выкрикнула бы все плохое, что думаю о ней и ее поступке, назвала бы убийцей… Она не заслуживает ни нашей любви, ни нашего физического присутствия. Она все испортила. Тем хуже для нее. Пусть теперь расплачивается.

Всех этих слов я не произнесла, сказала только:

– Не хочу ее видеть.

Он не стал меня переубеждать.

Я добавила:

– Не понимаю, как ты можешь общаться с ней, ты…

Разве я не права? У мамы был любовник! Она ему изменила!!! Превратила его жизнь в руины. Зачем им встречаться?

Папа удивился. Думаю, он понял, к чему я веду, моргнул, подбирая слова, потом сказал:

– Сначала с мамой повидаются бабуля Жо и Флориан, потом я. Нам с твоей матерью есть что сказать друг другу.

Меня удивило это «с твоей матерью», потом я поняла, что до суда он говорил «мама» или «твоя мама». Ничего удивительного. Я заметила, что сама начинаю так ее называть. Мама – слишком нежное слово для убийцы.

Марк

Я не спал всю ночь. Во всяком случае, мне показалось, что в настоящий глубокий сон мой мозг так и не погрузился. Слишком много вопросов, мучений… всего слишком много. Постепенно появилась уверенность: я не буду ждать двадцать лет.

Не буду ждать Катрин.

Анаис

Воскресенье, 30 марта 2003 г.: шок после шока

Даже не знаю, с чего начать.

Вчера папа, Фло и бабуля Жо ездили на свидание. Я воспользовалась свободой и пригласила к себе Флавию и Жюстину. Мы впервые после приговора увиделись втроем вне стен коллежа. Было здорово. Новость о моем уходе облетела все классы и не слишком удивила людей. Придуркам придется найти для приставаний и издевательств другую жертву. В итоге я довольна, что сбежала. Теперь мне спокойно. Флавия спросила, как я это переживаю, и добавила, что ужасно по мне скучала. Я тоже. По ней, и по Жюстине, и, конечно же, по Максиму… Я им рада. Девчонкам даже удалось рассмешить меня, что было непросто.

Вечером мы ужинали втроем (бабуля уехала почти сразу, как всегда по средам). Я почувствовала, что папа сильно озабочен (но не желает этого показывать!). Фло рано отправился спать: тюрьма часто так на него действует, он становится совсем никакой. За едой он говорил о маме. Радовался, что ее увидел, у него явно стало легче на душе. Малыш как будто должен был убедиться, что она все еще жива… после приговора. Не понимаю, осознает ли мой брат, что в ближайшие двадцать лет будет видеться с любимой мамочкой в грязном боксе, что будущее темно и трудно. Он улыбался за ужином. Наивный ребенок…

Не хочу быть неприятной и жесткой. Хочу защищать его по мере возможности, даже когда он спросил, почему я не поехала. Я ответила: «Да немного разозлилась на маму». (На самом деле я ужасно зла!) «За глупость, которую она совершила?» – продолжил он. Я кивнула.

Когда Фло уснул, папа вернулся ко мне. Я не удержалась – спросила, как прошло с мамой. И он сказал три вещи. Вернее, взорвал три бомбы.

Если коротко, то:

1. Маму могут вскоре перевести довольно далеко, в женскую тюрьму.

2. Папа подаст на развод.

3. Папа больше не хочет видеть маму.

На этом, дорогой дневник, мы расстанемся, потому что я и сама пока что не осознала услышанного (три бомбы – это многовато).

Марк

Я мог бы подождать. Оттянуть момент. Но наша рухнувшая в одночасье жизнь определила стремительный порядок действий: я принял решение, сообщил об этом Катрин, признался Анаис.

Решение осторожно протискивалось ко мне в голову, пока не сформировалось окончательно: я не стану ждать Катрин двадцать лет. Если бы не существовало контекста «любовник – связь – супружеские измены», если бы наша любовь не оказалась запачканной и растоптанной, может, я бы принял другое решение. Приезжал бы на свидание каждую неделю, поддерживал Катрин и встретил бы ее на выходе, сколько бы лет она ни провела в тюрьме… Я бы ее ждал. Возможно! Терпел бы. Остался бы с ней. Ну так я думаю. Все-таки двадцать лет – умопомрачительно долгий срок. Двадцать лет эрзац-любви без общения наедине… Двадцать лет лишений и трудностей. Каково это – ждать женщину, не похожую на ту, в которую влюбился? Двадцать лет на обдумывание жизни под одной крышей с убийцей. Двадцать лет на попытку простить. Понадобилась бы безмерная любовь, чтобы все превозмочь и дойти до конца.

Такого чувства больше нет. Последние два года задушили его. Оно задохнулось. У чувств случилась клиническая смерть.

Контекст дела тоже все отягощал: она изменила мне и предала нашу семью. Совершила слишком много неприемлемых вещей, чтобы я остался любящим мужем-простаком, наивным до глупости. Я не откажусь от роли отца, но мужем ее не буду. Не испорчу себе

Вот что я вчера объявил Катрин. Сначала спросил: «Какие новости?» – потом сообщил, что знал. Знал, что она убила… Я поклялся, что, несмотря на столь жуткий поступок, мог бы и дальше ее поддерживать, быть рядом… Но это выше моих сил из-за предательства, утраты доверия, смертельно раненной любви и бесконечных двадцати лет заключения…

Я сказал, что больше не приду. Прозвучало жестко и слишком поспешно, но тут уж ничего не поделаешь. Катрин ударилась в слезы. Утешать ее мне не хотелось. Еще меньше хотелось извиняться. Она думала только о себе, низвела нас до уровня людей, значащих для нее меньше любовника, забыла о нас, не подумала о нашем изумлении перед лицом ужасной правды, о нашем горе, о публичном позоре и будущем, темном и неясном. Больше двух лет наша жизнь вращается вокруг ее преступления, так что я не стану утешать Катрин. Не позволю жалости ослабить мою решимость. Я не грубил и не унижал жену, но перед самым уходом сообщил: «Я попрошу мэтра Дерикура заняться нашим разводом», – и попрощался.

Она сидела, вцепившись в стол, рыдала и повторяла «нет», «не бросай меня» и «ты не можешь так поступить». А вчера вечером, сидя напротив своей взрослой умной дочери, я сказал правду. Оказалось, она не понимала, как я могу мириться с положением, в котором оказался.

Анаис похожа на меня, она слишком цельная девочка и не приемлет компромиссов. Уверен, со временем она меня поймет. Я не смогу жить, пойдя на компромисс, ни двадцать лет, ни тридцать, ни сколько бы мне ни осталось до конца дней.

Жозетта

Вчера я видела Катрин. Из-за малыша Фло мы не могли говорить свободно, но она сидела напротив – виновная, но живая. Не уверена, что смотрю на нее другими глазами. Она все еще моя Катрин, и я ее не обвиняю. Дочь никогда не станет для меня чудовищем, хоть и совершила зверский поступок.

Материнское сердце разрывается, когда я смотрю на мою девочку, такую хрупкую и потускневшую. Катрин заставляет себя улыбаться при Флориане, притворяется из последних сил. Она, конечно, рада его видеть – как же иначе? – но ей стоит нечеловеческих усилий играть роль не слишком несчастной мамочки. Достаточно ли мал Флориан, чтобы поверить в игру матери? Говорила я мало, просто смотрела на дочь, твердя себе: «Благодари небо, что дает тебе этот шанс и ты не потеряла ее безвозвратно!» У меня тысячи вопросов. Например, о Марке: он показался мне странным и слишком молчаливым на обратном пути. Вел машину, сцепив зубы. Между ним и Катрин наверняка состоялось объяснение. Да уж, Марк много чего узнал во время процесса и теперь захотел услышать ответы на свои вопросы. Он очень страдал в последнее время. Трудно испытывать чувства в сложившихся обстоятельствах. И все-таки я верю, что их любовь сумеет превозмочь все трудности. Марк не оставит Катрин. Чтобы она ни натворила… Он найдет в себе силы простить.

Анаис

Понедельник, 31 марта 2003 г.

Еще один день без коллежа. И я (естественно) еще не получила материалы из Национального центра дистанционного обучения, а потому не могу заниматься. Логично. Вот я и читаю… то есть пытаюсь читать. Сконцентрироваться не выходит. Боюсь, будет трудновато закончить год и получить аттестат с хорошими оценками. Но так ли это важно? В моей жизни столько горя. Мать в тюрьме. И вообще, я вроде бы уже его получила – авансом. Па сказал: «Это будет простая формальность». Но я знаю, что он будет разочарован, если при хорошем среднем балле я не получу как минимум «хорошо». Вчера он посоветовал мне воспользоваться свободным временем и повторить пройденное по истории, составить карточки и все такое… Я ответила: «Да-да, обязательно», – но не послушалась. Мозг не расположен трудиться. Мне и читать-то трудно, так что… Я застряла на повести Флобера «Простая душа» 15. Возненавидела «Легенду о Юлиане Странноприимце» (на мой вкус, в ней слишком много беспричинной жестокости… и, возможно, сходства с моей матерью), а «Простая душа» мне очень нравится, хоть она и грустная. В жизни Фелиситэ мало веселого. В моей тоже. Я спрашиваю себя, что будет с моей жизнью, кем я стану… как расти с несостоятельной матерью и наследством, без которого легко бы обошлась? Неужели мое будущее заведомо проиграно? Вдруг я пойду по кривой дорожке? Вопросы, вопросы, бесконечные вопросы…

Кстати, в моей жизни случилось еще не все плохое, если учесть папино субботнее откровение. Впрочем, может, все совсем неплохо, а три эти «бомбы» вовсе не бомбы. Что в итоге изменится? Если не считать «психологического аспекта»? Фактически, мои родители уже два года не вместе (по понятной причине). Развод – всего лишь способ узаконить положение дел. Он больше не хочет ее видеть, и я его за это не осуждаю. Я и сама не хочу. Итак, третий пункт: мою мать могут перевести в любую женскую тюрьму где угодно во Франции, а мне плевать. Я больше не хочу ее видеть! Я расстраиваюсь из-за брата (и бабули). Ему мамочка нужна. В восемь – нет, почти в девять лет! – любому ребенку требуется мать. Кто бы что ни говорил. Я могу без нее обойтись. Прекрасно живу без матери. Лучше вовсе ее не видеть, чем встречаться в унылой вонючей комнате для свиданий и смотреть в лицо преступнице.

Флориан

Понедельник, 31 марта 2003 г.

Дорогая мамочка!

Надеюсь, у тебя все хорошо, потому что у меня – нет. Во-первых, я узнал, что тебя увезут в другую тюрьму, далеко от меня. Во-вторых, один мальчик в школе сказал, что тебя держат в тюрьме за то, что ты кого-то убила. Я ответил, что это вранье и он сам не знает, что несет. Я ведь знаю, что ты ничего такого не делала. Учительница отругала его, и он перестал.

Откуда берутся злые дети, мама?

Жду не дождусь встречи в субботу.

Целую (крепко-крепко).

Флориан

Анаис

Вторник, 1 апреля 2003 г.

Фло целый день доставал меня первоапрельскими шутками и цеплял к спине рыбок, я притворялась, что заметила не сразу, потом рычала на него, а он смеялся. Меня это раздражало, но я и завидовала брату… У него еще получается смеяться, а может, и забывать. У меня не выходит. Я чувствую гнев, и он не остывает, только растет. Ненавижу

После ужина я поговорила об этом с папой (мы давно так не беседовали!). Он повторил, что я ни в чем не виновата. Вся вина только на маме. Тут я решила вернуться к заключению экспертов – к расстройству чего-то-там-не-знаю-чего… «Пограничное состояние», напомнил папа, и я поинтересовалась, с чем это едят. Он объяснил – простыми словами и наверняка не слишком близко к реальности, – что при таком нарушении человек становится крайне нестабильным, боится быть отторгнутым окружающими. Эксперты говорили о скачках настроения, приступах гнева, странных и чрезмерно резких перепадах настроения. Я не знала, что дело не только в дурном характере, но и в психических неполадках. В этот момент я поняла, что папе не всегда было так уж весело с мамой. Она устраивала сцены, упрекала его (часто по поводу его работы), они ругались… Мне наверняка известна сотая доля. Папа признался: «Нам не всегда было легко…» По-французски это называется «литота» (мы недавно ее проходили). Углубляться в тему я не стала – почувствовала, что папа сегодня вечером не хочет распространяться на эту тему, – но ничего не поняла в истории с расставанием. Мою мать в детстве не бросали, так почему же она боится этого, став взрослой? Скажу честно, я не врубаюсь…

Марк

– В субботу всё как всегда?

Вопрос Жозетты застает меня врасплох. Нет, я не собираюсь в субботу в Сент, на последнее свидание в департаменте Шаранта-Маритим.

– Мы можем поговорить?

Я делаю жест рукой, приглашаю тещу в свой кабинет. Предлагаю ей сесть. Недоумевающая Жозетта опускается на стул.

– Я не поеду. Ни в эту субботу, ни в следующие.

– …

– Послушайте, Жозетта… Мне жаль, но я на этом остановлюсь. Я сделал все, что мог, но простить ее не сумею. Дело не столько в ее преступлении, сколько в том, как она поступила со мной. У меня не хватит ни сил, ни терпения… Мне очень жаль.

Жозетта молча уходит. Должно быть, я ее шокировал. Она вдруг увидела во мне эгоиста, бесчувственного, возможно, даже бесчеловечного типа. Я действительно таким стал. Во всяком случае, по отношению к Катрин. То, что она нам сделала, ожесточило меня. Я стал другим, но знаю, что все члены семьи поддержат Жозетту. Начинается переходный период.

Анаис

Среда, 2 апреля 2003 г.

«Ты должна есть».

Что-то я стала слышать эту фразу слишком часто. Я не чувствую голода. Честно, не вру. Аппетит пропал. Мать и ее подвиги лишили меня аппетита. Не могу проглотить даже маленького кусочка. За десять дней я сбросила два кило, но это не болезнь. В жизни случается много чего похуже. Например, мать в тюрьме.

Из головы не идет история с пограничным состоянием. Я поискала в интернете – хотела разобраться. Такова причина дикого поступка моей матери? Могла она не знать о своей болезни? Это передается по наследству? Мне тоже следует ее опасаться? Я поделилась с папой страхами и терзающими меня вопросами. Он постарался меня успокоить: напомнил, что не нарушение толкнуло мою мать на преступление, что одно с другим никак не связано. Психиатр подтвердил в суде: первопричиной стала ревность. Потом папа сказал, что мои «вспышки» – вещь вполне нормальная для подросткового возраста (особенно если подросток столкнулся с серьезными трудностями), но подтвердил, что ни он, ни мама не знали, что ее состояние может быть диагностировано. Папа считал маму «сложной в быту и переменчивой по характеру». Понадобилось полицейское расследование и экспертизы психолога с психиатром, чтобы выявить болезнь. Хорошо хоть о «сумасшествии». Психиатры с уверенностью заявили: Катрин Дюпюи знала, что делала. Ее поступок безумен, она – нет. У нее просто сорвало гайку в мозгах (большую, оченьбольшую). Ей необходимо наблюдение психолога, которое будет обеспечено в тюрьме.

Ну ладно… все это мало что меняет. Возможно, объясняет, но не оправдывает. И я не могу ее простить. Она отняла у человека жизнь. А этого человека забрала у тех, кто его любил. Она забыла о нас. Как будто нас не существует!!!

Жозетта

Марк хочет развестись. Марк просит мэтра Дерикура заняться этим делом.

А я думала, что зять останется ради Катрин, что он любит ее настолько, чтобы ждать освобождения. Какая наивность! Жизнь развенчивает мои убеждения одно за другим уже два года! Получается, любовь зависит от обстоятельств. Нет ничего сильнее материнской любви. Наверное, нужно выносить ребенка, в муках рожать, воспитывать, чтобы любить беззаветно, нутром, потрохами.

Марк сообщил мне вчера, но я до сих пор не могу осознать это. Катрин, судя по всему, в курсе. Анаис тоже. Но не Флориан. Марк принял решение, и мне остается смириться. Он в своем праве, а мне нельзя осуждать его, хоть я и считаю, что он торопится. Не понимаю, как можно отказаться от свиданий с матерью своих детей! И никогда не пойму. Да, она совершила ошибку. Поступила плохо. Мечтая о женитьбе и семье, Марк, само собой, не думал, что его избранница станет убийцей… Но он же любил ее…

Марк всегда был прямым и принципиальным человеком. Удивительно, как он мог забыть, что мы обязаны заботиться о ближнем, и бросил жену в беде! Катрин, на его взгляд, недостаточно несчастна? Он был ее опорой, что она теперь будет делать?

Анаис

Четверг, 3 апреля 2003 г.: это должно измениться

Я сказала папе, что больше так не могу, что задыхаюсь взаперти. И мне плевать, если это необходимо, чтобы защититься от окружающих (в том числе от прессы, хотя журналисты наверняка уже нашли другую горячую тему). Я должна выйти из дома. Не ходить в коллеж здóрово (но плохо не участвовать в жизни друзей!), но я хочу гулять по центру города, бывать в порту, в парке и на пляже, короче,жить жизнью нормального подростка! Хватит с меня тюремного режима! Осудили и приговорили не меня.

И еще: мне нужен мобильный телефон. Правда нужен… Кстати, великих воспитательных принципов (получишь телефон, когда поступишь в лицей) с меня тоже хватит. Я больше не хочу слушать нравоучения (во всяком случае, от матери). У большинства моих подруг и приятелей мобильники есть. И видятся они каждый день. Я отказалась от коллежа, общаться можно в соцсетях, но я

Признаю: меня слегка занесло. Я вышла из себя. Папа тоже. Услышал одновременно слишком много претензий, да и способ я выбрала неудачный. (Он с детства твердил мне: «Ты ничего не добьешься с помощью гнева»… Сейчас я спрашиваю себя, не достала ли его мама своими «настроениями»?) Да, я была в ярости. Но злилась не на него – на ситуацию, в которой мы оказались. Ну и, естественно, на маму.

В конце концов он кое в чем уступил: «Ладно, можешь выходить из дома (в пределах разумного), а насчет телефона я подумаю».

В этот момент на городской позвонила Флавия, чтобы позвать на пижамную вечеринку с Жюстиной. Завтра вечером! Очень кстати (чистая телепатия!). Я начала умолять «моего любимого папусика» отпустить меня. Он бросил на меня выразительный взгляд – мол, умеешь уговаривать, когда хочешь…

Натали

Мама позвонила мне в среду в страшной панике. Марк объявил, что собирается развестись и не будет больше ездить на свидания. Представляю, как ее поразило это известие. Она всегда любила Марка, но идеальному мужу обломали крылья.

Лично я не удивилась. Разве что тому, как стремительно он принял решение. Все остальное вполне закономерно. Какой муж остался бы при таких обстоятельствах? Я не знаю точных цифр, но не сомневаюсь, что очень многие пары не выдерживают испытания тюрьмой. Какой свободный и разумный человек захочет жить целых двадцать лет отшельником? Ведь жить с сидельцем или сиделицей – значит в каком-то смысле повторять его судьбу. Нужно быть реалистом. Кто будет готов ходить без жены в гости к друзьям, путешествовать и спать одному? Это, конечно, не настоящее одиночество, но оно хуже настоящего, ведь приходится прилюдно нести ответственность за поступок другого, поддерживать его, улыбаться…

На месте Марка я бы поступила так же. Можно иметь чувство семьи, но не жертвовать собой, особенно если партнер этого не заслуживает.

Сегодня я говорила с мамой. Она больше не паникует, но тревожится за Катрин. Я старалась ее успокоить, просила: «Попробуй понять Марка и не забывай, как потрясающе он держался с первого дня, когда за его женой пришла полиция». Мы не должны ссориться. Даже если Марк и Кэти расстанутся, с семьей не должно случиться то же самое. Все мы обязаны заботиться друг о друге. Пусть хоть это уцелеет…

Анаис

Суббота, 5 апреля 2003 г., полдень: теперь или никогда

Вчера с девчонками было классно. Я радовалась, как маленькая! Они рассказали мне последние новости о коллеже – все, что я пропустила. Оказывается, Максим говорит обо мне, беспокоится за меня, скучает, спрашивает, есть ли у меня мобильник (ну вот, я же говорила: он мне нужен!).

Скоро у Флавии день рождения, она устраивает вечеринку и пообещала пригласить Максима. Говорит, он хочет, чтобы мы были парой. Не понимаю, почему он не признался мне, изображал безразличие. Должно быть, знал, что он нравится мне, и хотел помучить. Хитро, но глупо: только время потеряли.

Ну вот… я быстро спустилась с небес на землю: утром папа узнал, что маму переведут на следующей неделе. Сегодня у нас будет последнее свидание в Сенте. Маму ждет не край света, но для меня это еще одна причина больше с ней не видеться. Предлог, если он требовался.

Фло плакал, твердил: «Это подло», – и был прав. Папа попытался его утешить, сказал, что он вместе с бабулей Жо будет навещать маму не реже двух раз в месяц. Два раза в месяц? Два раза по часу? Серьезно? А сколько часов езды до той тюрьмы?!

Мне было до слез жаль и папу, и брата… и я все сильнее ненавидела мать.

Потом я задумалась и поняла, что существует два решения: или я расстаюсь с матерью, не увидевшись с ней, или иду на свидание сегодня во второй половине дня. Последний раз. Настал момент высказать ей все в лицо, иначе будет слишком поздно. В Ренн я точно не поеду, не доставлю матери такого удовольствия.

Я долго колебалась, но приняла решение пойти. Она вряд ли догадывается, что ее ждет. Готовься, мама, я доведу до кипения мою ярость, мою ненависть. Я готова! (Как боксер перед боем на ринге.)

Жозетта

Это наше последнее свидание здесь. Я не испытываю досрочной ностальгии, но не могла не вглядываться внимательнее, чем прежде, в коридоры, двери и охранников, которых мы больше не увидим. За два с лишним года мы перевидали всех, с некоторыми иногда обменивались парой фраз. Придется заново приспосабливаться в Ренне, приобретать другие привычки. Меня успокаивает одна мысль: там Катрин будет находиться среди женщин, ей не придется жить в одной из четырех тесных камер тюрьмы Сента.

– Марк не с вами? – спрашивает Катрин, проверяя свою догадку.

Я качаю головой. Флориан объясняет, что папа не смог прийти. Мы переглядываемся, как заговорщицы, и из уголков глаз моей дочери вытекают две слезы. Мы беседуем полунамеками… В четверг я получила письмо. Катрин пишет редко, но она захотела сама рассказать мне о разрыве с мужем. Я не признаюсь, что уже знаю.

– Все будет в порядке, да?

Я сжимаю руку дочери. Мне необходимо услышать ответ, немедленно! Она печально улыбается.

Чуть позже мне приходится сообщить ей еще одну неприятную новость: Ренн очень далеко, мы будем приезжать два раза в месяц…

Время вышло, и его, как всегда, не хватило, но нас сменит Анаис. Я рада, что Катрин имеет право на двойное свидание, и обнимаю ее.

– Побудь с дочерью… Воспользуйся моментом…

Мы уходим.

Анаис

Воскресенье, 6 апреля 2003 г.: последний раз, когда я увижусь с моей матерью

Я зарядилась, как батарейка, перед тем как войти в комнату для свиданий. Говорила себе, что пришла последний раз и больше всего этого цирка – вызова, проверки документов, сдачи личных вещей, обыска, прохождения через воротца безопасности (поневоле решишь, что в чем-то виновата!) – не случится. Последний раз. Я сцепила зубы.

Первыми зашли бабуля Жо и Фло. Мне требуется встреча наедине, и я жду, мысленно повторяя текст. Четыре истины. Ничего больше. Ни слова. Сделать ей больно – вот зачем я пришла. Пусть мерзавка поймет, каково мне было все это время…

Бабуля и Фло вышли, лицо у брата было заплаканное. Я обняла его, и мои руки сами собой сжались в кулаки от злости. Сейчас

– Ты пришла, моя дорогая! – радостно произнесла она.

Именно так она и должна была себя повести. Я посмотрела без улыбки. Просверлила черными глазами и поставила на место:

– Нет больше никакой «моей дорогой», мама. С этим покончено.

Она явно не ожидала нападения. Я села напротив нее, а она воскликнула:

– Как ты похудела!

– Да что ты говоришь! Дело не в диете, мама, а в тебе. Это твоя вина. У меня пропал аппетит. А ты что думала? Считала, легко переварить известие о том, что твоя мать – преступница?

Она опустила голову и пробормотала:

– Мне очень жаль…

– Жаль?! Чего тебе жаль? Жаль, что кого-то убила? Что испортила наши жизни? Черт, черт, черт! Ты даже прощения в суде попросила не у нас!

Ладно, все… Не стану излагать (все равно точно не получится), что мы друг другу наговорили. Я все ей выложила. Отделала по полной программе.

Единственное, что она сумела произнести: «Я понимаю, почему ты в такой ярости…» И еще, в самом конце: «Надеюсь, однажды ты сможешь меня простить». Простить? Она это всерьез? Да никогда в жизни!!!

Я вскочила. Задолго до окончания отведенного времени свидания. И выдала примерно такой монолог:

– Посмотри на меня внимательно, мама, потому что это наша последняя встреча! Воспользуйся случаем! Я не стану ездить ни в Ренн, ни в другое место, ни в ближайшее время, ни через двадцать, ни через двадцать восемь ближайших лет! И не пиши мне, не трать зря время: я не отвечу. У меня больше нет матери, ясно? Поставь на мне крест, забудь меня, как забыла всех нас в тот день, когда пошла убивать ту женщину! И покрыла себя позором навечно. У тебя остался только сын. Запомни хорошенько!.. Скажи спасибо, что он по-прежнему тебя любит. Ты этого не заслуживаешь. Ты мне омерзительна.

Она вскрикнула и зарыдала. Да, я довела до слез свою мать. И что? Это такой пустяк по сравнению со слезами, что мы пролили, со всем, что нам пришлось вынести из-за нее.

Странно себя чувствуешь, когда орешь на мать, изничтожаешь ее, но я за две недели накопила злости больше, чем за два последних года. Кажется, я ее испепелила…

Вот таким будет ее последнее воспоминание обо мне: тощая фигурка в комнате-зоне, волосы стоят дыбом, как после драки, выпученные глаза пылают гневом, указательный палец обвиняющим жестом наставлен на нее. Она как будто снова вернулась на скамью подсудимых, а я суд и жюри присяжных в одном лице. Я вынесла приговор: мое молчание и отсутствие навеки вечные. Приговор обжалованию не подлежит.

Марк

Катрин отправилась в Ренн, и я бы соврал, сказав, что отнесся к этому равнодушно: расстояние между нами пусть не сильно, но увеличилось. Наверное, жизнь подает мне знак, чтобы помочь окончательно определиться, надеть траур и не передумать. Этакий переходный период.

Моя стремительность изумила всех. Кое-кто мог бы решить, что я недостаточно долго размышлял, обдумывал, взвешивал. Не дал решению вызреть… Я и сам удивился, как будто отменил наш брак сгоряча. Но это не так. Много долгих месяцев со дня ареста Катрин я занимался прожектерством. Исходил из гипотез «а что, если». Я создавал один набросок будущего за другим. Меня всегда мучила мысль о ее возможно долгом тюремном заключении. А кого бы не мучила? Ужасно трудно вообразить себе жизнь без любимого человека, когда живешь рядом с ним. Я знаю, на что это похоже: испытывал на себе в течение двух долгих лет. Но двадцать?! Это не жизнь. Приговор суда сыграл решающую роль в умерщвлении нашего брака. Я сделал для этого куда меньше…

Конечно, это далеко не все. Есть много чего еще. В том числе тайная жизнь моей жены, скрытые грани ее характера, множество мужчин, вращавшихся на орбите Катрин при полном моем неведении. Я виноват в собственной слепоте. Несчастный кретин. Она изменяла мне, начала давно и делала это часто. Интересно, бывало ей стыдно? Она когда-нибудь опускала глаза, стоя перед зеркалом? Моей жене хоть раз хотелось признаться?

Вчера я пошел в комнату Флориана. Мальчик играл в плеймобиль. Я сказал: «Послушай меня, сынок, это очень важно…» – и сообщил о двух решениях, которые принял. Реакция Фло меня удивила. Он не разрыдался и держался очень стойко, как мужчина. Он уже не маленький мальчик, ему исполнилось девять лет, а мы все, в том числе Анаис, склонны оберегать его, как хрупкого малыша. А он перестал им быть. Теперь я думаю, что наши защитные меры не помогали, а скорее мешали Фло взрослеть, насильно удерживали его в роли последыша, к тому же очень трепетного. Тут Анаис права. Она уже давно убеждает меня, что пора покончить с «душной защитой». Он больше не карапуз с перевязочками на пухлых ручках. Сегодня утром, за завтраком, Анаис сказала:

– Теперь Фло в курсе насчет вас с матерью, может, расскажем наконец, за что ее посадили? Версия «большой глупости» перестает работать. Ты предпочтешь, чтобы он узнал от тебя или от какого-нибудь засранца одноклассника? Мне, в отличие от тебя, точно известно: некоторые старшеклассники из его школы уже в курсе. Это опасно, понимаешь?

Анаис права. Мне больно и горько слышать, как она называет Катрин матерью вместо мамы. Интересно, как прошла их последняя встреча в тюрьме? Вечером Анаис заявила: «Я не поеду в Ренн». Она ничего не уточнила насчет временных рамок, но я знаю дочь: вряд ли она способна сжечь все мосты между собой и матерью. У девочки кризис переходного возраста, это когда-нибудь пройдет…

Анаис

Пятница, 11 апреля 2003 г.

Я пропустила целую неделю. Не хотелось ни писать, ни читать, ни есть, ха-ха-ха… С трудом прихожу в себя после поединка. Он меня утомил.

Я получила материалы из Национального центра… Они не затягивают дело. Да уж… Гора бумаги. И все это на конец года? До получения аттестата два месяца, а заданий года на три. Ужас какой!

Хочется заорать, сказать папе, что мне плевать на все это… барахло и я к нему не притронусь (можно прикрыться угнетенным моральным состоянием)… Но мне не хотелось провоцировать его после покупки мобильного телефона в Orange. Я его получила! «Нокию». Padre был мил и щедр, так что не стоило его сердить – вдруг отберет новую игрушку? А мы с Максимом только-только начали общаться (скажу честно, моя голова только им и занята…).

Кроме того… Моя мать (хотела бы написать «Катрин», но привычки легко не поменяешь, вот я и решила называть

Мне жалко малыша Фло. Он будет реже ее видеть. Еще реже, чем в Сенте. Ему плохо от мысли, что ее увезли так далеко. Он снова плачет и не может успокоиться, потому что нельзя будет поехать в Ренн уже завтра. Он виделся с матерью каждую субботу и привык, так что…

Подвожу итог: прошла еще одна тухлая неделя (плюсы – телефон и Максим).

Флориан

Воскресенье, 13 апреля 2003 г.

Дорогая мамочка!

Надеюсь, ты благополучно добралась до Ренна и хорошо устроилась. Бабуля сказала, там живут только женщины. Хорошо бы у тебя появились подруги. Потом расскажешь. Чем ты занимаешься? Все так же много читаешь?

Начались пасхальные каникулы. Я доволен. Мы поедем к бабуле Жо.

Мне не терпится тебя увидеть, хоть я и не люблю ездить.

Я сделал новый рисунок, повесишь в камере. Это пума. Правда, красивая? Только голова не очень получилась.

Целую.

Флориан

Анаис

Понедельник, 21 апреля 2003 г.: Пасхальный понедельник… смотреть не могу на шоколад (уже месяц)

Ну так вот, в прошлом году я играла в эту игру. Ради Фло, само собой. «Охотилась» за яйцами. Но больше не буду доброй старшей сестрой, выставляющей себя дурой, бегая по саду. Бабуля воззвала к моей совести: «Могла бы сделать над собой усилие, особенно теперь…» Внушала мне чувство вины!!! Я сыта по горло нотациями, но это не конец. За столом она продолжила: «Ты должна есть! Ты чахнешь. Так и до анорексии недалеко!» И ля-ля-ля, и бум-бум-бум… Достала меня, и папа тоже. Смотрит… с подозрением, как будто хочет прикинуть на глазок вес, узнать, сколько я сбросила. Мне это известно – четыре кило, но анорексичкой себя не чувствую: я вовсе не хочу худеть, и режим питания ни при чем. Просто нет аппетита. Они совсем ничего не понимают? Разве происходящее не очевидно, не логично, не нормально?

Сегодня не просто Пасха. Как 21 марта не просто весна. Сегодня исполнился месяц с тех пор, как суд вынес приговор. Это самый долгий месяц моей жизни. Я пытаюсь осознать случившееся – и не могу. Подведу итог событий за тридцать дней: лицо бабули стало морщинистее, папа начал седеть, дочь худеет, сын плачет (вообще-то, плачут все – так мне кажется, – но прячутся друг от друга). Ну Фло плачет не все время, а иногда (когда забывает) даже смеется.

Он плохо переносит перевод матери в Ренн. Пишет ей чуть ли не каждый день, посылает рисунки… Она написала ему два письма, но не сразу.

В школе Фло говорит всем, что мама уехала в далекое путешествие. В другое полушарие Земли. Там ночь, когда у нас день, и наоборот. Красивый образ для наших сдвинувшихся с привычных мест жизней. В некотором смысле Фло прав: мать уже не в нашем мире.

Марк

Я наконец собрался с силами и позвонил родителям. В последний раз мы разговаривали после вынесения приговора. Любопытство превратило их в вампиров: они жаждали правды. Хотели услышать ее от меня, а не из интернета. Нет, они не ликовали, но я почувствовал – или мне померещилось, – что еще чуть-чуть, и они произнесут сакраментальную фразу: «А мы говорили, что эта женщина тебе не подходит… И вот результат!» Мне хотелось прыгнуть в первый же самолет до Нью-Йорка, позвонить в дверь и в кои-то веки попросить о поддержке и капельке сострадания. Но им нечего было сказать. Они так и не простили, что я выбрал Катрин. Моя очаровательная жена стала преступницей – как они и предсказывали.

Вот почему я сомневался, стоит ли сообщать им о принятом решении. Развод – уступка родителям, признание их правоты и моей ошибки, моей фатальной вины. Я мог бы ввести их в курс дела позже, но иногда не следует отодвигать на потом дела, напрягающие психику. Я позвонил и сказал: «Папа, мама, я подал на развод». Без вступительного слова, чтобы не щадить их чувства: они только того и ждали. Я не собирался вдаваться в детали. Проинформировал о важном событии, не пытаясь оправдываться или приукрашивать ситуацию. Дело сделано.

Они не удивились. Не торжествовали. Произнесли: «О‐о-о…» – и спросили, как дела у меня и детей. Не поинтересовались, что с Катрин. По отношению к ней перешли от терпимости к безразличию. По сути, они всегда признавали одно ее достоинство: она родила мне двух прекрасных детей. Катрин для папы с мамой – это прелестное личико и плодовитое чрево. У моей жены, конечно же, была масса других достоинств, но родители никогда не пытались узнать их. Кроме того, жизнь на далеком континенте так разнообразна, что они нас забыли.

Анаис

Воскресенье, 27 апреля 2003 г.: великая новость!

Радоваться удается так редко, что я не откажу себе в удовольствии: мы с Максимом – пара. Как же долго я об этом мечтала!

Это случилось вчера вечером, на дне рождения Флавии. Она сдержала слово и пригласила его. С тех пор как мы начали переписываться и перезваниваться, виделись в городе всего дважды, в компании Флав. По-приятельски. Вчера случилось то, что должно было случиться. Вышло гениально. Он потрясающе целуется (ничего общего с противным первым поцелуем «с языком»!).

Не терпится снова его увидеть. Я правда очень его люблю. И не только за красоту. Он симпатичный и забавный. А главное – не жалеет меня. Никогда не спрашивает о… той. Ведет себя нормально. Все предки несносны. Мои (мать!) чуть несноснее других.

Натали

Марк позвонил. Я удивилась. Это случилось впервые после суда. Между нами возникли отстраненность и неловкость. Я звонила детям, он передавал привет – и ничего больше. А тут вдруг звонок. Чтобы поговорить со мной. Я разволновалась. Спросила себя, зачем он звонит. Почему сейчас, именно в этот момент? Он хочет поговорить о банальностях? О важных вещах? Спросить, какие новости у меня или задать вопросы?

Все, вместе взятое.

Сначала Марк поинтересовался моим здоровьем. Я была уклончива, не сказала, как мне плохо и пусто на душе после процесса. Как сильно я скучаю по сестре. Жаловаться было бы неуместно. Я потеряла меньше, чем они все. Я спросила, как он, как дети? «Хорошо, насколько это возможно в сложившихся обстоятельствах».

Потом он заговорил о разводе, о предпринятых шагах. Я не виню Марка за

– Ты знала о связи с Жилем Лансье? – спросил он в самый неожиданный момент.

Мое глухое молчание означало «да». Мне показалось, что я больше ничем не могу управлять в своей жизни, попаду во все ловушки, которые он расставит. Захотелось повесить трубку. Я попыталась увернуться:

– Ты ведь знаешь, Марк, что я была доверенным лицом Кэти, я…

– Ты знала о других?

Ловушка номер два. Я промолчала. Не могла сказать правду. Даже шепотом.

В трубке раздались гудки.

Анаис

Понедельник, 28 апреля 2003 г.: ПФФФ!

Уикенд начался неплохо: для Максима, меня и нее (матери), для Фло… Все были довольны. Путь до Ренна неблизкий (добирались дольше, чем ожидали), но субботний день не обманул ожиданий: бабуля и Фло в первый раз увиделись с ней в Ренне. Он вернулся с сияющим лицом. Бабуля была не такой веселой. Устала от дороги. Так я подумала. Вчера во второй половине дня она приехала к нам. И устроила мне выволочку. «Как ты могла сказать матери, что больше не хочешь ее видеть?! Ты довела ее до слез!» Я коротко отчиталась. В ответ получила кучу обвинений!!! Жо назвала меня недостойной бессердечной дочерью… Я ответила: «А у тебя, бабуля, разве нет недостойной дочери?» Кажется, она хотела меня ударить, я поняла это по глазам. Моя дерзость ей явно не понравилась. Но ведь я сказала чистую правду! Как говорится: ранит только правда. Бабуля попросила меня сменить тон, потребовала «хоть капли уважения». Если на меня нападают, я даю сдачи.И я больше не маленькая девочка!Я говорю, что думаю, и не сдамся.

Пришлось поддать жару. Я повторила, что не поеду в Ренн, что не хочу видеть мать и никогда ее не прощу. Она решила не быть с нами, я сделала свой выбор – перестать существовать для нее.

Думаю, бабуля никогда не видела меня в подобном состоянии, хотя все было еще хуже, чем на последнем свидании.

В общих чертах я сказала, что она может поступать, как хочет, видеться со своей дочерью, простить ей все. «Я не стану тебя осуждать (это правда только наполовину), а ты позволь мне поступать по-моему и не осуждай мой выбор. Я, конечно, моложе тебя, но тоже умею обо всем размышлять и иметь собственное мнение! Ты не заставишь меня изменить решение».

Когда бабуля ушла (слегка обалдевшая), я все обсудила с папой. Он был не в курсе насчет сцены в комнате свиданий, я ему рассказала и ничего не услышала в ответ. В его молчании было не одобрение, но понимание. Он на моей стороне. У него хотя бы получается встать на мое место. Он в похожем положении: его жена больше не его жена. Очень многие разводятся. Но не с родителями. У такого финта нет названия, хорошо бы его придумать. Как вам такое слово – «обездетиться».

Я проделала это с моей матерью. Она никчемное чудовище, поэтому меня это нисколько не расстраивает.

Хорошо бы бабуля Жо поступила так же (будет жалко, если она не обезродителится).

Анаис

Воскресенье, 25 мая 2003 г.: День матери – еще чего не хватало!

Третий по счету День матери без родительницы (тоже неплохое слово) сильно отличается от первых двух: в 2001-м и в 2002-м я верила (надеялась), что моя мать невиновна, то есть любила ее.

Теперь все иначе. Главное – у меня больше нет матери. Она проведет как минимум двадцать ближайших лет за решеткой. Никогда бы не подумала. Ну так вот, сегодня День матери, но нам нечего праздновать, не петь же хвалу преступнице! Фло, естественно, сделал очередной рисунок (я молчала: он не плачет, когда рисует). Иногда мне кажется, что я превращаюсь в «маленькую маму». Папа на пределе, у него не хватает на нас времени. Его шеф – симпатичный человек, но папа больше не может пропускать работу или уходить намного раньше, как в недели после суда. Мы втроем хорошо провели воскресенье, на ланч ели цыпленка с жареной картошкой.

Я думала о бабуле Жо. Она стала реже приезжать, только свозила Фло в Ренн, на второе свидание. Наверное, все-таки обиделась… К тому же папа сказал ей, что будет разводиться. Не знаю, чего она ожидала: что он простит? Будет терпеть недостижимую жену, губя свою жизнь? Ей ведь было на него плевать, раз она все время изменяла. Значит, получила, что заслужила.

И все-таки о бабуле Жо я сегодня думаю. Как она прожила этот день? Наверняка звонила тетя Натали, но она так далеко… Так что утешение хилое. О Жо я думаю больше, чем о женщине в камере. Пусть приходит в отчаяние, сама во всем виновата.

Странно, что я и о других сегодня думаю. О детях жертвы. Детях Беатрис Лансье. У них тоже третий День матери без мамы. Она не просто с ними в разлуке, но живая, как моя. Она под землей, на кладбище. Мертвая навечно. Из-за другой женщины. Из-за другой матери! Я не понимаю. Как мать может лишить детей их матери? Если любишь и знаешь, что это такое… Иногда я начинаю сомневаться, что она нас действительно любила.

Я думаю об этих детях. Их двое. Младшая – ровесница Фло, ее брат старше меня. И у них больше нет мамы, потому что одна психопатка лишила ее жизни. Украла и их жизни тоже. До чего же им больно и горько, какой гнев, какую ненависть они испытывают! Я их понимаю…

Сегодня я думаю о них дольше обычного и плачу, воображая их у могилы матери.

Жозетта

Воскресенье – День матери. Мне позвонили обе дочери. Какое же это счастье – слышать их голоса, пусть и по телефону!

Когда Катрин сказала «здравствуй, мамочка», я поняла: не все потеряно. Наша связь не прервалась.

Весь день я обдумывала мою материнскую жизнь и говорила себе: «Я все испортила». Я прекрасно знаю, всегда знала и уже говорила, что для Натали не была хорошей матерью. А для Катрин была. Во всяком случае, вначале, до смерти Робера. Последние события заставили меня устроить себе «допрос с пристрастием»: я все-таки мать убийцы. Я произвела на свет убийцу! Создала монстра… Как минимум в глазах общества. Я чувствую на себе обвиняющий взгляд, суровый голос твердит: «Это ваша вина!» Что, если это правда? Вдруг я зачала

Анаис готова меня живьем сожрать за то, что я не отвернулась от своей дочери. Будь она матерью, знала бы, что выбора у меня не было. Она швыряет в меня ненависть, которую теперь чувствует к Катрин, называет ее «недостойной дочерью». Я все понимаю и соврала бы, сказав, что горжусь старшей дочерью. Моя гордость умерла. Остались поддержка, безусловная любовь и чувство вины, возникшее помимо моей воли и никуда не уходящее. А еще стыд, затопивший душу.

Анаис

Воскресенье, 1 июня 2003 г.: конец долгого уикенда

В четверг был праздник Вознесения, и в пятницу никто не учился (другие коллежане, лично мне все равно…), а уикенд растянулся на четыре дня.

Папа работал (ему многое нужно наверстать). Сначала он хотел превратить меня в няньку для младшего брата, но я наотрез отказалась. Полный отстой – заниматься Фло, когда друзья гуляют по пляжу! Я предложила папе договориться с бабулей, он согласился, и она приехала. Наши с ней отношения потеплели: мы не говорили об арестантке – ни к чему затрагивать темы, которые тебя злят.

На Троицу, в следующий уикенд, мы с Фло проведем у Жо три дня. Мы давно не виделись, так что она довольна. Я тоже (чуть-чуть). Мне очень нравится Ла-Флот и в первую очередь Сен-Мартен, я люблю ездить на велосипеде в Ла Мартиньер за мороженым, плохо только, что рядом нет никого из друзей…

С четверга я каждый день виделась с Максимом. Иногда мы были только вдвоем, в другие разы – с компанией. Он вел себя очень мило, а когда мы целовались, в животе у меня порхали бабочки. В субботу и воскресенье дома я провела мало времени, и папа это заметил (как и мою «особенную» улыбку) и подозрительно на меня косился, как будто чуял подвох. Он даже решился спросить: «У тебя появился друг?» Я покраснела. Что-то пролепетала. Короче, он понял. Я подумала, сейчас заведет нравоучительную шарманку («Будь осторожна», «Не забывай об аттестате», «Учеба важнее всего» и т. д. и т. п.), но он воздержался. Наверное, решил: «Ладно, пусть, у нее хоть настроение исправилось», – и был прав. У меня даже аппетит появился. Какой-никакой.

Марк

У Анаис отношения! Моя дочка больше не маленькая девочка. Иногда – возможно, по причине нашей беспокойной жизни – мне кажется, что я не замечаю, как она растет. И тем не менее… Конечно, она повзрослела. Анаис меняется, в ней не осталось ничего от ребенка. Я ищу в ее лице черты смешливой светловолосой девчушки с лукавыми глазами и не нахожу. Волосы потемнели, глаза тоже, как и вся она. Если карие глаза зажигаются, то гневом. Веселая малышка стала непримиримым подростком, чей гнев тлеет внутри, как угли, и готов вспыхнуть в любой момент. В глазах Анаис горят пламя революций, жар мятежа, риск взрыва.

Все мы знаем, почему моя дочь так изменилась. Дело не только в переходном возрасте. Дело в Катрин. У Анаис появился друг, деталей я не знаю: она не рассказала, а я не спросил. Не знаю, влюблена моя девочка или нет. Катрин загоралась мгновенно, она женщина страстная, неотразимая. Любовь – странная штука. Нет, странно другое – как можно, любя, вдруг разлюбить? Постепенно или сразу. Мне кажется, я разлюбливал Катрин постепенно, пока она находилась в предварительном заключении, и сам того не осознавал, а процесс довершил дело. При этом я никогда не испытывал к ней ненависти. Ни тогда, ни сейчас.

Когда я смотрю на Анаис, не могу не думать о том, какой женщиной, какой возлюбленной она станет, как будет строить отношения с мужчинами. И в глубине души надеюсь, что от матери она не возьмет ничего.

Анаис

Среда, 11 июня 2003 г.: хватит называть меня Дюпюи!!!

Сегодня мне пришлось назвать свою фамилию…

– Анаис Дюпюи.

– Дюпюи… как в том деле? Наверное, тебе трудно приходится…

Что за бред?! Эта любительница сплетен начиталась «Гала». Она не знает, как пишется «Дюпюи»? Люди иногда бывают ужасными идиотами! Она на самом деле думала, что я скажу ей правду?! «Да, конечно. Катрин Дюпюи – моя мать». Пожимаю плечами и включаю дурочку – мол, не понимаю, о чем речь.

Я что, отвечаю за всех предков?

Надоело носить фамилию Дюпюи… Мы часто говорим об этом с папой. Он понимает, почему я снова и снова повторяю, что хочу ее поменять, но в ответ твердит, что нам еще повезло: Дюпюи во Франции полно, мало кто из них с нами в родстве (кстати, им, возможно, тоже с некоторых пор не по душе так зваться, окружающие задают тот же дебильный вопрос…). Даже в Ла-Рошели есть другие Дюпюи. Бедолаги… Но им повезло: они не общались ни с полицейскими, ни с журналистами, на стенах их домов не писали бранных слов (во всяком случае, я на это надеюсь!). Всем известно, где жила убийца (некоторые бездельники до сих пор шатаются вокруг дома, что-то вынюхивают… Мне хочется крикнуть: «Не там ищете, она в Ренне!»).

Короче, папа говорит, что однажды я выйду замуж (как будто это меняет суть дела, да и откуда ему знать?) или перееду в другое место (когда начну учиться в институте или в университете… но ведь не со дня же на день!). Похоже, мой родитель забыл, что «дело Дюпюи» освещали все национальные новостные каналы!

С моим везением через несколько лет, когда все забудут, оно всплывет в шоу Faites Entrer l’accusé 16. Нас никогда не оставят в покое. Я всю жизнь буду носить фамилию преступницы. Папа тоже (даже разведясь, он останется Дюпюи, такая вот удача).

Марк

Вопрос о нашей фамилии, принадлежащей и убийце тоже, не дает покоя Анаис. Ей трудно быть Дюпюи с тех пор, как начался весь этот ужас. Можно понять девочку, но ее носит наша семья. Та самая, которую мы строили вместе с ее матерью. Я пытаюсь внушить Анаис простую истину: «Как бы ты сейчас ни относилась к нашей фамилии, она не просто факт биографии и доказательством тому – дети, вы с Фло!»

– Семья! Она замарала твою фамилию! Она все разрушила! Что, по-твоему, осталось от семьи? – горько поинтересовалась она.

Трудно не согласиться.

После развода Катрин сможет вернуть девичью фамилию. Ей будет выгодно так поступить, чтобы облегчить реадаптацию в обществе, когда она выйдет

Я не сказал Анаис, что позже, если захочет, она сможет поменять фамилию… и сейчас уже может, хоть и не достигла совершеннолетия. Министерство юстиции наверняка сочтет мотив ее запроса правомочным. Но сейчас она носит мою фамилию, и я, скажу честно, не готов согласиться, чтобы она сменила ее на другую, неизвестно откуда взявшуюся. Дюпюи – моя фамилия, она – часть моей идентичности, и я передал ее детям, чем очень горжусь. Это их первое наследие. Не хочу, чтобы она стерлась и исчезла после меня, после Флориана. Хочу, чтобы мой сын подарил ее своим детям.

Мне никогда не будет стыдно, что я Дюпюи.

Анаис

Воскресенье, 22 июня 2003 г.: между Днем музыки и аттестатом…

Все в названии: вчера я была с друзьями в центре города на Дне музыки. Гениально! Суперские коллективы. Особенно рок-группы. Обожаю!

Мне впервые разрешили гулять до полуночи (большая премьера…). Папа напомнил (как будто я могла забыть!), что в понедельник экзамены, и я не должна быть слишком усталой, чтобы посвятить сегодняшний день повторению всего материала! Давление… Оно ничего не изменит. Слишком поздно. Сделаю, что смогу, с помощью предварительных баллов и мобилизую все свои способности в час Х. Французский? Да легко (особенно диктант); с математикой тоже должно получиться; в истории-географии – будет зависеть от темы… Некоторые от зубов отскакивают (обе мировые войны, например), с другими посложнее (образование ЕС – с датой вхождения каждой страны может возникнуть затык). Аттестат – лотерея.

Напряжение растет, глупо это отрицать, но ничего, я справлюсь… Экзаменационный зал уж точно будет повеселее зала суда. Это сильнее меня, я все сравниваю с Событием-моей-жизни. Как будто все должно измеряться этой меркой (хуже-лучше, в процентах, что может быть хуже?).

Жозетта

Катрин находится в Ренне больше двух месяцев. Время проходит быстро, появляются новые привычки. Добираемся мы до тюрьмы долго. Тамошние требования и ограничения не уступают тем, к которым мы привыкли в Сенте. Мне не нравится дорога туда, но обратный путь куда хуже. По дороге в Ренн я радуюсь перспективе близкой встречи с дочерью. Меня снедает нетерпение. Флориану тоже не терпится, а когда мы едем домой, оба грустим. Километры разделяют нас, впереди дни без Катрин, но мы приняли новые правила нашей жизни. Потому что так надо.

Кое-кто решил, что имелся другой выбор, и сошел с корабля. Я обижена на Марка и Анаис. Они не понимают, какую беду могут накликать своим поведением? Мы что, вернулись к ветхозаветному закону «око за око, зуб за зуб»? Катрин ранила их, они ранят ее, так что ли? Все намного сложнее, но я сержусь на зятя и внучку за то, что они не ездят в Ренн и даже не помышляют о прощении. Особенно усердствует Анаис, а ведь Катрин остается ее матерью! Это подтачивает мои силы. Особенно тяжело, когда мы с Фло – обломки семьи! – встречаемся с Катрин и я вижу на ее лице разочарование. Как будто она надеялась, что Марк и Анаис появятся. Надеялась на чудо… Каждое свидание начинается с секундной задержки, во время которой Катрин пытается скрыть разочарование. Потом она нас обнимает. И начинает рассказывать. О жизни в тюрьме. О своем блоке. О кормежке. О работе в швейной мастерской, где женщины шьют форменную одежду. Она описывает прогулки, прочитанные книги, завязавшиеся дружеские связи с некоторыми заключенными. Кажется, Катрин тут нравится – во всяком случае, больше чем в Сенте. Особенно ценно, что в камере она одна, ведь тюрьмы перенаселены, на что все время указывают правозащитники. Семь и шесть квадратных метров не роскошь, но, учитывая обстоятельства, моя дочь не жалуется. Камера – ее комната, кокон, который оберегает ее от неприятного соседства. В камере есть телевизор, что тоже скрашивает обстановку. Катрин очеловечила жилье, развесив на стене рисунки и открытки от Флориана. Она не изгнала из своей жизни двух дезертиров – их фотографии прикноплены рядом. Мне хочется больше узнать о других заключенных. Это может показаться неуместным любопытством, но для меня важно, кто окружает мою девочку. Все сидящие в Ренне женщины приговорены к большим срокам, все совершили преступления или были соучастницами… Не исключено, что среди них есть настоящие чудовища. Я ни о чем не спрашиваю из-за Флориана. Он рядом. Ему интересно, что сегодня ела на завтрак его мама. «Было невкусно, как в школьном буфете?» – спрашивает он, и она отвечает: «Хуже!» Хорошо, что в каждом блоке есть кухня, где женщины имеют право приготовить себе что-нибудь дополнительно и даже полный обед или ужин вместо казенного. Внук спрашивает, чем мамочка занимается по вечерам, когда в 19:30 запирают двери и каждая заключенная остается наедине с собой. «Читаю или смотрю телевизор», – отвечает Катрин, но, конечно же, не признается, что часами размышляет или плачет. Я это знаю из писем, только из них я получаю скудные сведения о быте дочери. Время от времени между двумя свиданиями, приходит несколько заветных конвертов. А еще она звонит, но разговоры слушают, а письма читают, так что откровенничать не стоит. Катрин ощущает постоянное наблюдение: в тюрьме нет места уединению. Это другая вселенная.

Анаис

Понедельник, 30 июня 2003 г.: какой придурок!!!

Я не об аттестате. С ним все в порядке.

Я о Максиме… Я все еще не пришла в себя. Объясняю: на прошлой неделе, во время зачетов, кое-кто смотрел на меня косо, другие отпускали идиотские шутки (типа «ну надо же, тебя выпустили из тюрьмы?»), но в основном все прошло спокойно. Каждый был сосредоточен на заданиях.

В субботу вечером Флавия устроила небольшую вечеринку в честь получения аттестатов. «Прощай, коллеж!», «Каникулы!». Праздник получился суперклассный. Максим вел себя, как всегда, не произошло ничего странного. А вчера – молчание. Пустота. Мы договорились о встрече после полудня. Он не прислал сообщения и не ответил на мои. На звонки тоже. Я ничего не понимала.

А сегодня – ТА-ТАМ! – он наконец решил ответить: «Ты классная девчонка, Анаис, но давай остановимся. Лето будет слишком долгое, и я хочу использовать каникулы по полной. Пока».

Использовать каникулы по полной? Он серьезно? Парень решил оторваться с девчонками? Выбирает свободу! В тот самый момент, когда между нами все так хорошо? Да он всем придуркам придурок! Ужас до чего противно! И обидно. Я проплакала все утро. Моя жизнь испорчена. И каникулы будут испорчены. А в этом

Флориан

24 июля 2003 г.

Дорогая мамочка!

Шлю тебе открытку с гор. Погода прекрасная, теплая. Мы ходим в походы, катаемся на горных велосипедах, плаваем в бассейне. По вечерам дают короткие представления. Я завел друзей в кемпинге, и это здорово.

Целую.

Флориан

Анаис

Пятница, 1 августа 2003 г.: возвращение с каникул, фаза 1

Папа увез нас с Фло на две недели в затерянный уголок Альп. Мне не слишком нравятся каникулы в горах. Походы и все прочее… Лень одолевает. Это же каникулы! Но папа решил, что тамошний воздух будет нам полезен (как и расставание, пусть и на время, с Ла-Рошелью, но тогда почему бы не уехать подальше – в Афины или на Бали?).

К счастью, мы поселились в кемпинге, в доме на колесах. Там было много молодежи, моих ровесников и чуть постарше, а еще бассейн. Я завела новых приятелей, было здорово, пока они не начали задавать вопросы. Сначала все думали, что я здесь с отцом, потому что родители развелись (классика!). Я могла бы подтвердить эту версию, но почему-то сказала: «Моя мать умерла». Прямо так и заявила. Соврала, как выдохнула.

Потом я об этом размышляла. Хотела понять, почему так поступила и насколько ужасен мой поступок – «убийство» матери. Символическое убийство. Решила, что мой грех не так велик. Она ведь некоторым образом мертва – для меня, во всяком случае. И ее нет рядом, она не часть моей жизни… Она находится далеко от мира живых. Дышит где-то в другом месте. Моя… мать важна для нескольких человек, их по пальцам можно пересчитать. Они иногда ее навещают. Для всех остальных Катрин Дюпюи – воспоминание. Иногда, очень редко, я думаю о наших счастливых моментах. О каникулах, прогулке по Центральному парку, поездкe в Англию, дорожном путешествии в Лапландию… Когда мы играли, бегали и смеялись все вместе… Я всеми силами пытаюсь заморозить эти картины, выкинуть их из головы, думать о другом, иначе начинаю выть. Предпочитаю видеть в матери монстра: все лучше, чем думать о прежней маме… Хороший повод больше не видеть ее и продолжать ненавидеть. Не желаю смягчаться. Так легче. Достаточно взвесить пережитое, утраченное и в сотый раз понять, что она все изгадила. Твержу это себе, но… Результат таков: она уничтожила наши общие воспоминания в тот день, когда убил эту женщину.

Марк

Не знаю, привыкну ли когда-нибудь к каникулам на троих в формате «папа – дети». Думаю, придется, но пока что у меня только душа болит от этого.

Получилось неплохо, но до идиллии далеко, хотя я выбрал вариант, который должен был понравиться и дочери, и сыну: четырехзвездный кемпинг с бассейном, горками и культурными мероприятиями… Тип «все включено», далекий от моего идеала отпуска, но я хотел, чтобы каждый, особенно дети, нашел там что-нибудь себе по вкусу. А они все-таки ворчали. Им все не нравилось! Походы слишком долгие, склоны слишком покатые, спуски трудные, от них колени болят, а в лагерь группа возвращается слишком поздно. Короче, им хотелось одного – общаться с ровесниками. Без старого папаши. Хорошо хоть соседи у нас оказались симпатичные, мы сошлись довольно близко, общались, и я забывал о своих заботах и вопросах. Неловкость возникала в одном случае, когда любопытство побеждало и меня не напрямую, полунамеками спрашивали о маме Анаис и Фло. В такой момент призываешь себя к порядку, говоришь: «Рано успокоился, дружок, реальность никуда тебя не отпустит…»

В роли отца-одиночки нет ничего завидного, особенно если один твой отпрыск – подросток. Анаис раздражается на брата, грубо со мной разговаривает, то и дело закатывает глаза, по вечерам рвется «на выход», терпеть не может, когда я устанавливаю строгие временные рамки, и стремится их нарушать. Она растет, самоутверждается, выходит из себя по пустячным поводам… и – новое дело! – притягивает к себе взгляды. В прошлом году я подобного не замечал, а сегодня то и дело вижу, как какая-нибудь мужская особь пялится на тело моей дочери. И мне не нравится, что ни молодые, ни старые не скрывают вожделения. Это выбивает меня из колеи. Хорошо бы рядом оказалась Катрин и смягчила шок от открытия, а потом поговорила с дочерью.

Анаис

Воскресенье, 24 августа 2003 г.: возвращение с каникул, фаза 2

Ну вот, мы вернулись. Были у бабули. Я бы с удовольствием повеселилась в другом месте. Она говорит, что на остров Ре приезжает в отпуск много народу, так зачем же нам его покидать? (Странная логика, по-моему, от нашествия как раз и следует смываться.) По ее мнению, тут есть все: море, пляж, хорошая погода, места для прогулок пешком и на велосипеде, хороший обед в ресторанчике время от времени. Все верно, но хочется чего-нибудь новенького, а здесь мне все знакомо, надоело.

Зато я снова, как и каждым летом, общаюсь с Флориной. Она в августе всегда приезжает к дяде с тетей, соседям (и друзьям) бабули. Флорине уже шестнадцать. Она спокойная и милая. Мы общались каждый день: катались на велосипедах, гуляли по пляжу, знакомились с ребятами и встречались с ними по вечерам (бабуля отпускает меня до полуночи… самое веселье на вечеринках как раз в это время и начинается). Мы живем своей жизнью, многое обсуждаем (лицей, мальчишек). Флорина уже делала это. Я – нет. Мы выпиваем. Слегка… Я была пьяной два или три раза, в последний бабуля унюхала запах, отругала меня и, конечно же, позвонила папе (ябедничать нехорошо!)… Он еще раз отчитал меня: «Ты слишком молода!», «Надеюсь, это впервые», «И чтобы больше такого не было!». Знали бы они, что это и правда был не первый раз… что я напилась однажды в четырнадцать лет…

Короче говоря, они недооценивают умение молодых доставать спиртное. Ничего сложного. Безобидные пижамные вечеринки заканчиваются распатрониванием родительских баров… Наивные люди.

Мне нравится, что Флорина такая раскованная. Она живчик, бунтовщица, тут мы похожи. А ведь у нее нет причин восставать, у нее в семье все хорошо. Родители, правда, очень много работают, и она предоставлена самой себе (а предкам все равно), вот и делает, что хочет. Везет же некоторым…

Моя мать очень (даже слишком) активно вмешивалась в мою жизнь, теперь ее нет, но остался отец. Он тоже много времени проводит на работе, но заботится о нас, уделяет много внимания. Иногда это меня бесит, я хочу получить больше свободы и все-таки говорю себе: хорошо, что

Натали

Я провела три недели отпуска на острове Ре и в Бретани. Сначала поехала к маме, у нее жили Анаис и Флориан. Я была счастлива увидеть племянников и убедиться, что ребята, несмотря ни на что, выглядят и держатся отлично. Мы проводили много времени вместе, гуляли, я даже успела их избаловать, после чего отправилась на север, в сторону Ренна. Неделю жила в студии в Динаре (коммуна на северо-западе Франции), посетила Динан (город в Бретани, в департаменте Кот-д’Армор) и Сен-Мало, съездила в Канкаль (коммуна в Бретани). Главными были встречи с сестрой. Я зарезервировала максимум разрешенных свиданий – три встречи по часу.

Пенитенциарный центр в Ренне сильно отличается от тюрьмы в Сенте. Он располагается на девяти гектарах, историческое здание XIX века поражает размерами. «Внутренности» такие же, как во всех французских тюрьмах. Главенствует протокол. Для меня это значения не имело: после всех проверок меня ждала сестра. Увидев ее в первый раз, я почувствовала облегчение: мне показалось, что выглядит она неплохо. Собрала волосы в пучок, подкрасила ресницы, увеличив глаза и сделав взгляд более открытым. Положительная перемена. Эта женщина похожа на мою Катрин. Как же мы были счастливы увидеться! Говорили не умолкая, почти свободно, смотрели друг на друга. Она рассказала о тюремном быте, о том, как работает по утрам, читает и гуляет после обеда, проводит время в общей комнате. В каждом блоке двадцать камер, то есть двадцать заключенных. Двери открываются в 7:30, и женщины могут свободно перемещаться по блоку, конечно, под надзором охранниц. В каждом блоке имеются санитарный отсек с тремя душевыми, прачечная и кухня. В швейную мастерскую, во двор и в другие места женщин водят надзирательницы.

На втором свидании, в среду, Катрин затронула более сложные темы. Развод, молчание Марка, разорванные отношения с Анаис, ее отказ приезжать на свидания. Катрин в большой печали. Иногда ей кажется, что девочка ведет себя слишком жестко, но в другие моменты она признает ее правоту и свою ответственность: «Думаешь, она однажды простит меня?» Я постаралась подбодрить сестру, хотя в глубине души была далеко не оптимистична. За неделю до визита в Ренн я общалась с племянницей – Анаис не изменила свое решение. «Она меня ненавидит…» – сказала Кэти, и это был не вопрос. Я не стала ее разубеждать, ответила: «Ничего, пройдет». Всем сердцем надеюсь, что, повзрослев, Анаис станет вести себя иначе.

Анаис

Среда, 27 августа 2003 г.: список дня

Я уже писала о наличии и отсутствии родителей, а теперь надумала составить список из двух граф и в одну занести минусы, а в другую – плюсы для человека, чья мать сидит в тюрьме.

Минусы:

Мать отсутствует, и некому вести хозяйство… Это серьезнейшее неудобство:

– приходится заправлять постели (папа почти сразу решил «возложить на нас ответственность», и мы теперь стелим простыни, а я еще и глажу все свои шмотки…);

– приходится самим готовить завтрак;

– еда не такая разнообразная и вкусная, как раньше (ура замороженным блюдам и полуфабрикатам!);

– я превратилась в прислугу, и папа мне платит (шутка): на мне и пылесос, и швабра (под тем предлогом, что Фло еще маленький. А этот «маленький» не может хотя бы белье свое грязное сам сложить в корзину???).

Насчет остального:

– меньше шопинга (я могу ходить с подружками, но денег у меня меньше… мама была очень щедрой);

– я стала единственной женщиной в доме (с прокладками и тампонами теперь бывает некоторый затык);

– меня больше некому приласкать, а мать, когда не злилась, бывала очень нежной;

– дом иногда кажется слишком тихим;

– трудно объяснять (даже врать), почему я больше не живу с ней;

– мне все время стыдно, что я ее дочь.

Плюсы:

– она больше не торчит все время рядом со мной;

– она больше не может меня ругать;

– обстановка стала спокойнее;

– я стала свободнее;

– у меня появилось право на плохое настроение, я могу погрустить, тем более что причин хватает;

– мне гораздо больше сходит с рук;

– иногда (редко, но бывает), когда я говорю правду о матери (что она в тюрьме), не уточняя за что, в глазах некоторых людей ясно читаю: «да неужели?!», «просто удивительно» и «вот повезло». Это делает меня особенной (как будто тут есть чем гордиться… идиотизм какой-то).

Насчет «повезло» я, конечно, преувеличила, но это недалеко от истины.

Ладно. Думаю, ответ на вопрос, что лучше – мать в тюрьме или мамочка дома, – очевиден. И дело не только в домашних хлопотах.

Жозетта

Я очень люблю внуков. Правда. Просто обожаю. Но я устала от них, пока на каникулах они жили в моем доме. Марк рассчитывал на меня, и я не могла отправить детей обратно в Ла-Рошель раньше времени. Слава Богу, Натали помогала мне все две недели, что была в отпуске. Мне почти стыдно за то облегчение, которое я почувствовала, когда они наконец вернулись к себе! Воспитание детей – очень трудное дело… Особенно в подобных условиях. Это не моя епархия. И слава Богу. Я всего лишь бабушка, но сейчас играю роль «авторитетного лица». Выдвигаю требования, требую уважения и послушания. С Флорианом проще, хотя занять его становится все труднее: он переполнен энергией. Общение с Анаис – совсем иной коленкор! Не знаю, что делает ее невыносимой – переходный возраст или семейная ситуация, возможно, и то и другое. Я спрашиваю себя, как поступила бы Катрин, столкнувшись с провокациями дочери, чем ответила бы на обидные слова. Сумела бы мать выслушать своего ребенка? А наказать? Она бывала такой несговорчивой…

Воспитание очень важно, ему нужно уделять много внимания, если хочешь, чтобы из детей выросли правильные взрослые. С дочерями я поняла это слишком поздно, а в процессе допускала ошибки. Чувство вины гложет меня, цепляет за душу. Не за то, что родила Катрин, конечно же нет. Дети не рождаются плохими и уж тем более не имеют преступных наклонностей. Они их приобретают. Но почему? Как? Два главных вопроса. В этом есть часть моей вины? Легко свалить все на Робера, но он умер, а я жила и пыталась воспитывать дочь. Значит, и

Анаис

Понедельник, 1 сентября 2003 г.: накануне нового учебного года…

Все лето мне хотелось, чтобы оно длилось и длилось (и никогда не наступало 2 сентября), и не терпелось, чтобы наконец закончился август (и наступило это самое 2 сентября). Итак, завтра начнется новый учебный год. Важный день, как ни посмотри. Важный этап. Мне страшно. Слава Богу, Флавия остается. Жюстина перешла в технический лицей. Надеюсь, мы с Флав будем в одном классе. (Максим в другом… Он позволил себе как ни в чем не бывало поинтересоваться, что у меня нового! Неужели думает, что я вернусь к нему, после того как он развлекался с другими?) Все это неважно, потому что я больше его не люблю. Раньше думала, что люблю, но ошибалась. Настоящая любовь – это нечто большее. После разрыва с тем, кого любил, быстро в себя не прийти. Я злилась, когда он меня бросил, расстраивалась, но главное, была уязвлена. Потом я стала себя вести, как он, встречалась с другими. В нашем возрасте все так поступают. Развлекаются, веселятся. Мы с Максимом не намерены изображать неразлучную парочку (как Юго и Зелия… они вместе аж с пятого класса!).

Итак.

Завтра первый день нового учебного года. Я все время думаю, как все будет, как скоро о моем статусе дочери преступницы узнают все? Папа, конечно же, предпринял некоторые шаги и предупредил директора о моей «ситуации», а тот поговорил с преподавателями и надзирателями. Со всеми. Я появлюсь с ярлыком на лбу, и мне остается надеяться, что лицеисты окажутся более зрелыми, чем шутники из коллежа, и на меня не станут смотреть, как на «особый случай».

Иногда я думаю, что должна сама громко объявить: «Меня зовут Анаис Дюпюи, да, фамилия та же, что в деле Катрин Дюпюи… Да, я ее дочь. Она убийца. У меня нет ничего общего со всем этим дерьмом, я нормальная девчонка. Не из рубрики “происшествия”. Я не кусаюсь (но не доставайте меня разговорами об этом каждые две минуты)». Да, нужно сделать заявление и перетерпеть последствия, чтобы задавить слухи, смешки и косые взгляды в зародыше.

Перетерпеть? Да. Но хватит ли мне храбрости?

Анаис

Вторник, 2 сентября 2003 г.: день X, начало занятий

Я не в одном классе с Флавией.И дрейфлю!!!

Флориан

3 сентября 2003 г.

Дорогая мамочка!

Надеюсь, у тебя все хорошо. Я рад, что мы виделись в прошлую субботу. Ты просила описать, как прошел первый день в школе. Не волнуйся: все получилось просто здорово. Я теперь в классе директора. Месье Дюге. Он милый, но и строгий. Я сел в третьем ряду, у окна, с моим другом Бастьеном. Учитель сразу раздал нам бумаги, которые должны заполнить родители, и еще карточку, где я не знал, что ответить о тебе в графе «профессия». Написал, как раньше, «домохозяйка», хотя это неправда и месье Дюге в курсе. Я не хотел писать правду (знает только Бастьен). Странно было бы занести в карточку слова «сидит в тюрьме», это не профессия.

Потом мы списали с доски стих о 1 сентября, его нужно сразу начать учить! Остаток дня мы занимались математикой, географией и художественным творчеством. Учитель сказал, что я по-настоящему хорошо рисую и мне обязательно нужно «развивать этот дар». Мы с папой решили, что я брошу скрипку и в этом году начну брать уроки рисования.

Я чувствую, что буду любить школу больше, чем раньше.

У Анаис тоже все в порядке. Ты наверняка обрадуешься, когда узнаешь.

Целую.

Флориан

Анаис

3 сентября 2003 г.: ассимиляция

Я хотела поговорить об этом еще вчера, когда написала, что мы с Флавией в разных классах, но была слишком зла, а ведь главное вот что: мне надоело. На-до-ело!

Вот и все. Я ничего не сказала. Не сделала заявления. Прикинулась тихоней. Анаис Дюпюи ничем не хуже Анаис Дюпон. Никакое не событие и не происшествие. Разве что в глазах преподавателей. Возможно, мне чудится, но я чувствую, что за мной наблюдают. Я привыкла вызывать любопытство. Те, кто знает, смотрят на меня как на диковинную зверушку. Не каждый день встречаешь человека, который жил бок о бок с убийцей, монстром, олицетворенным злом. А я жила. Я провела девять месяцев в ее утробе, она произвела меня на свет. Мы даже смеялись вместе, и я ее целовала. Удивлены?

Да, я ничего не сказала, но все очень скоро выйдет наружу. Не стану гадать, когда увижу наставленный на меня «перст указующий», перехвачу недоверчивый взгляд, издевательскую улыбку. Завтра? В пятницу? Кое-кто из коллежа перешел в мой лицей – за ними не заржавеет. Странно, что у них до сих пор не развязались языки, но обратный отсчет запущен.

Анаис

Четверг, 4 сентября 2003 г.: бедняга Фло

Сегодня мой младший брат вернулся из школы в глубоком горе. Отплакавшись, он объяснил, что они играли в вышибалы 17.

Я поняла не сразу, потому что сама в начальной школе очень любила эту увлекательную коллективную игру. Фло осалили, и он оказался в «тюрьме». И один идиот (увидела бы – убила!) сказал, гнусно хихикая: «Ага, ты в тюрьме! Он в тюрьме, как его мамочка!!!» Все милые детки, поверившие, что мать Фло путешествует на другом конце Земли, поняли, что он «подправил» правду. Учитель старался успокоить детей, велел им вернуться к игре, но не преуспел, и все вернулись в класс. Фло рыдал. Учитель растерялся. Долговечна ли подобная ложь? Вряд ли, многие узнают правду от родителей… Учитель отвел Фло в сторонку, поговорил с ним, и они пришли к согласию: будет лучше восстановить истину. Нет никакого путешествия… После перемены педагог объяснил, что мама Фло действительно в тюрьме, но это ничего не меняет, потому что сам Фло – хороший мальчик. Да, его мама «сделала большую глупость», но к нему это не имеет никакого отношения. Учитель добавил, что больше не желает ничего слышать о

Сегодня вечером меня выводят из равновесия три вещи:

1. Мой брат ужасно грустит.

2. Ему на лоб тоже прилепили ярлык «сын арестантки», от чего мы до сих пор его ограждали…

3. Однажды (возможно, очень скоро) найдется кретин, который добьет его, объяснив, в чем заключалась «большая глупость» его матери… И тогда… тогда может случиться худшее.

Марк

Анаис несколько месяцев вдалбливает мне в голову, что я должен поговорить с Флорианом. Она права: рано или поздно он все равно узнает правду от чужого человека… Чудо, что до сих пор не узнал.

Я решился, хотя колебался очень долго. Судьба не щадила моего мальчика, и я не знаю, как он перенесет еще один жестокий удар. Сможет ли жить с мыслью о том, что его мать – убийца? Станет ли смотреть на нее иначе? Как отреагирует впоследствии? Вряд ли он отвернется от матери. Надеюсь, что нет. Для Катрин, которая и так чувствует себя одинокой, изгнанной из семьи, это было бы ужасно, но для меня важнее мой сын. Флориану нужна мать, что бы она ни натворила. Думаю, он это понимает и не откажется от нее, но, узнает, что его мать способна на худшее.

Я дождался, когда Анаис отправится в город на встречу с друзьями, позвал Флориана в гостиную и усадил рядом с собой на диван. Он был очень серьезен: как будто понимал, что я собираюсь рассказать ему то, о чем предпочел бы умолчать. Нужно найти правильные слова. Я много раз репетировал – прокручивал в голове всю сцену, но сейчас чувствую себя беспомощным, никчемнейшим из отцов.

– Я должен объяснить тебе то, что объяснить очень трудно, зайчонок. Насчет мамы.

Флориан смотрит на меня во все глаза и ждет продолжения. Наверное, гадает, о чем пойдет речь, боится услышать ужасную новость – иначе зачем заходить издалека? – или просто правду.

– Тебе в апреле исполнится десять лет – ты уже большой мальчик.

Он кивает с серьезным видом и ждет продолжения.

– Я все время говорил, что твоя мама в тюрьме, потому что сделала большую глупость. Ты был слишком мал для правды. Ее нелегко принять.

– Она кого-то убила?

Я замираю. Не веря своим ушам, смотрю на сына.

– Мне сказал один мальчик из моего класса, еще в прошлом году. Я не поверил, потому что знаю маму. Значит, это правда? Она убила человека?

– Да. Женщину.

– Но не нарочно?

Я вздыхаю.

– Увы, сынок, нарочно. Это не было случайностью.

Я бы предпочел несчастный случай: лучше бы Катрин кого-нибудь сбила на машине, совершила непреднамеренное убийство, то есть не хотела делать то, что сделала. Но Катрин хотела убить, убила и даже не спонтанно: все было спланировано. Фло я, конечно же, все эти детали выкладывать не стану.

– Но тогда…

– Мама убила одну женщину.

– Зачем?! – спрашивает он. Его глаза полны непролившихся слез.

– Неизвестно… Не могу объяснить, ты еще слишком мал и не поймешь. Это взрослые дела.

– Ты знал ту даму?

– Нет.

– Как она ее убила?

Я бессильно опускаю плечи. Какую долю правды выдать? Хорошо бы на сегодня остановиться и дальше выдавать ее удобоваримыми порциями.

– Разве это так важно? – наконец спрашиваю я усталым тоном.

– Я хочу знать. Ты сам сказал, что я уже взрослый.

Я невольно улыбаюсь. Фло всегда умел сказать нужное слово в нужный момент. Я в сомнениях… Жестокость поступка, удары ножом, озверение… Лучше бы Катрин отравила свою жертву. Кстати, на суде прокурор подчеркнул, что подсудимая действовала по-мужски. Женщины, если верить истории, предпочитают яды. Нежную смерть.

– Ножом… Она заколола ее ножом.

Глаза у Фло лезут из орбит, от изумления он раскрывает рот. Его любимая мамочка – убийца с ножом? Я кладу руку ему на плечо, притягиваю к себе, крепко обнимаю. Мне нечем его утешить. Просто нет слов, чтобы приуменьшить жестокость преступления. Флориан задумывается, переваривает услышанное. У него появились еще вопросы? Он хочет больше деталей? Слава Богу, нет.

– Спасибо, что рассказал, папа… Я так и знал, что она сделала что-то ужасное… – говорит он, встает и направляется к лестнице. Наверное, хочет выплакаться в своей комнате. Даже представить не могу, как трудно ребенку узнать такую правду о матери, но это было необходимо.

Анаис

Воскресенье, 6 сентября 2003 г.: наконец-то!

Свершилось: папа сказал Фло. Давно пора! Я устала ждать, надоело, что от брата скрывают правду. Не стоило ждать, когда он перейдет в следующий класс! Все равно что учиться в коллеже и верить в Пер-Ноэля! Да, брата нужно было защищать, но разговоры о… «большой глупости» стали просто нелепыми! Фло не младенец, он вырос и способен понять истинные обстоятельства нашей семейной драмы. Пусть узнает, что его драгоценная мамочка на самом деле УБИЙЦА!.. Что она не такая милая (с ним), и нежная (с ним), и идеальная (с ним), как может показаться.

Я не настаивала на своем – у каждого свой взгляд на вещи, – но никогда не прощу ей то, что она натворила. Но то я, а Фло – другое дело. Я даже пытаться не буду давить на него. Не скажу: «Теперь понимаешь, что она не заслуживает, чтобы ты ездил на встречу с ней в тюрьму?» Пусть сам решает, как ему поступать. Ладно, теперь Фло в курсе и тоже будет жить с этим до конца дней. Мне до ужаса жалко брата.

Вчера вечером он никак не мог заснуть. Постучался ко мне, и мы поговорили. «То, что сделала мама, плохо». Я ответила: «Да, очень плохо, потому я и злюсь…» Не добавила, что наша мать действовала, забыв об обстоятельствах и обо всех нас, что она виновата в том, как изменилась наша жизнь… Пусть малыш делает собственные выводы. У каждого свой путь.

Фло захотел ночевать у меня, боялся, что снова приснятся кошмары. Бросил матрас на пол и улегся. Долго не засыпал, а я его караулила.

Вчера моему брату пришлось в момент повзрослеть.

Анаис

Понедельник, 7 сентября 2003 г.: бедняга Фло (bis)

Вторая тяжелая ночь для моего младшего брата. Он не забрал матрас, и Па ничего не сказал, не напомнил: «Тебе, между прочим, пора собираться в школу…» Фло снова видел кошмары, просыпался, кричал, плакал. Много раз.

Я толком не знаю, как Флориан понимает «большую глупость», он раньше никогда об этом не заговаривал, а я не лезла (слишком скользкая тема). Наверное, думал о краже… но уж точно не о том, что

Итак, малыш знает. Вначале папа хотел оградить его от подробностей, но Фло настаивал, и он в конце концов сказал: «Ножом», – не уточнив числа ударов. Мой брат скорее всего решил, что хватило одного. Гораздо легче представить мать, наносящую человеку один точный удар, чем знать, что ран было семь… Фред, лучший друг Па, посоветовал ему «не торопиться». Некоторые детали бесполезны и останутся таковыми. На вопрос «зачем?» папа ответил общо: «Мы этого не знаем». Ложь, но понятная… Разве стоило рассказывать о ярости, ревности, жажде мести, говорить, что у Катрин мог случиться приступ безумия? Фло узнал достаточно: его обожаемая мамочка отняла чужую жизнь, а он даже муху прихлопнуть не способен («Нужно уважать жизнь», – так он всегда говорит). Убийство выше его понимания. Я спрашиваю себя, как брат будет с этим жить, и не нахожу ответа. Вдруг он однажды придет в ярость? Как я.

Жозетта

Я боялась этой встречи. Марк предупредил, что сообщил Флориану истинные причины осуждения Катрин. Всю дорогу до Ренна я пребывала в напряжении. Боялась, что внук заговорит со мной, но он читал свои комиксы и выглядел, как обычно. С Катрин он тоже вел себя нормально, ничем не выдавал, что знает правду. Мальчик смотрел на мать прежним взглядом. Ничто – ну, может, едва заметная отстраненность, на которую не обратили бы внимания те, кто не в курсе. Мы хорошо пообщались. Флориан много рассказывал о школе и первом уроке рисования. Катрин была счастлива видеть сына, она очень гордится своим мальчиком. На обратном пути он снова уткнулся в комиксы, а потом вдруг произнес: «Я не признался маме, что папа рассказал мне о той даме и ноже». На несколько секунд я онемела. Не знала, как реагировать. Потом спросила: «Почему?» – и малыш замялся. «Это что-нибудь для тебя меняет, дорогой?» – «Нет, бабуля…»

Я почувствовала громадное облегчение. Порадовалась за него и за Катрин: она не вынесет разрыва.

Флориан

20 сентября 2003 г.

Дорогая мама!

Сегодня суббота, но мы не увидимся, поэтому я пишу. Надеюсь, у тебя все в порядке. И еще… В прошлый раз я не решился. Вообще-то, папа рассказал мне правду насчет того, почему ты в тюрьме. Было… странно. Но ты не волнуйся: для меня это ничего не меняет. Ты по-прежнему моя любимая мамочка.

Целую.

Флориан

Анаис

Вторник, 21 октября 2003 г.: итог первого периода в лицее

В общем, все не так уж и плохо. Я привыкла к зданию, преподам, классу… Репутация дочери уголовной преступницы обеспечила мне место среди одноклассников. Реагируют они по-разному, но дебильных замечаний не делают. Большинство сгорают от любопытства, но вопросов не задают – опасаются. Других тема не интересует. (И это почти нормально, кому в нашем возрасте есть дело до чужих предков? Никому.) Итак, некоторым плевать. Кто-то ничего не знает. Были и такие, кто пытался подружиться, спросив: «Правда, что твоя мать в тюрьме?» Я с коварным лукавством отвечала: «Нет, она умерла». Это здорово сбивает спесь, мало кто находится с ответом.

В лицее у меня репутация девчонки, которая никому не дает спуску. А что, мне нравится. Да, моя мать сидит в тюрьме, я это принимаю (на людях, не в душе, там точно нет!), но не стоит меня доставать. Я отвечаю, сжав кулаки. Окружающие считают меня почти смутьянкой. Внешний облик соответствующий: я одеваюсь в черное, ношу дырявые джинсы и серьгу в ноздре. А еще влилась в компанию курильщиков. Мои новые друзья носят длинные волосы и любят хэви-металл. Во мне не осталось ничего от девочки-хористки. Отец наблюдает за переменами со смесью тревоги и смирения, но не возражает – ему приходится сражаться на многих направлениях. Он подарил мне детский боксерский набор, чтобы я сбрасывала злость по вечерам (он понял, что я так и не оправилась от шока после маминого приговора).

Внешний облик (и ученики, с которыми я тусуюсь) вполне соотносится с моим статусом. Дочка заключенной может быть только бунтующим подростком, разве нет?

Иногда я думаю, что притворяюсь, в другие дни искренне верю в свой новый образ и чувствую себя акробаткой на проволоке: могу сорваться в любой момент.

Марк

Я смотрю на Анаис и, честно говоря, не узнаю ее.

У нее не только колечко в носу – она помрачнела. Даже почернела. Одежда, подведенные глаза, волосы, выкрашенные в цвет воронова крыла. Где моя маленькая девочка?

Я тревожусь за нее. Как любой родитель подростка. Меня беспокоит ее учеба, новые приятели, все более поздние возвращения домой, возможные эксцессы. Но что я могу? Хочу защитить дочь, но не запирать же ее! Анаис должна жить свободно и набираться собственного опыта. Я рассчитываю на ее ум и зрелость, надеюсь, что переходный возраст не затянется и с ней ничего не случится. Я из тех папаш, которые мало спят, потому что караулят возвращение отпрысков в отчий дом. Я колеблюсь и не знаю, то ли продолжить караулить, то ли отпустить поводья, следить или довериться. Ни к чему есть себя поедом, страх ничего не способен предотвратить. Надеюсь, Небеса меня услышат и согласятся, что мы уже достаточно дорого заплатили за случившееся, и злой рок больше нас не тронет.

Не знаю, что сказала бы ее мать, увидев нынешнюю Анаис. Узнала бы дочь? Не уверен. Они не встречались уже полгода, это и мало, и много. Не знаю, приняла бы Катрин темную версию нашей девочки. Поняла бы, что в переменах, случившихся с дочерью, виновата именно она? Не знаю, Анаис не единственный подросток, рядящийся в черное. Не у всех мать сидит в тюрьме, но была бы она такой при других обстоятельствах? А может, осталась бы чистюлей и умницей-разумницей?

Я мучаюсь вопросами, хотя Катрин вполне может быть в курсе: Жозетта наверняка показывает ей фотографии Анаис, хотя их немного: моя дочь категорически не желает сниматься.

Я часто спрашиваю себя, когда они снова увидятся.

Анаис

Пятница, 31 октября 2003 г.: возвращение с каникул у бабули Жо

Я не хотела туда ехать.

Флориану в эти каникулы совсем не сидится дома. Я не сомневалась, что буду подыхать от скуки и тоски. Туристы разъехались, кемпинги закрылись или наполовину опустели. Остров Ре впадает в зимнюю спячку, и мне это не нравится. Мы все-таки выполнили обязательную программу: прокатились на велосипедах до Сен-Мартена по берегу моря, поели мороженого в «Ла Мартиньер» (самое вкусное на свете). Я наслаждаюсь всем, кроме проезда мимо тюрьмы. Странное заведение, честно говоря. Выглядит изысканно (Вобан 18 проектировал, не кто-нибудь), но все-таки тюрьма и сразу навевает мысли о родительнице, а это портит настроение. Да еще Фло ноет: «Почему мамочку не отвезли сюда?» Бабуля объясняет: «Потому что это мужская тюрьма». С научной и объективной точки зрения это лучшее объяснение, хотя от дома Жо до тюрьмы всего несколько километров, и нам было бы очень удобно ездить на свидания.

В общем каникулы (тем не менее) прошли хорошо, если не считать причитаний бабули насчет того, что я мало ем, и истерики, которую она устроила, унюхав запах табака: «Ты куришь?! В твоем возрасте!» И повторила летнюю лекцию о вреде алкоголя.

Иногда я думаю о том, каким подростком была моя мать… Я знаю, что друзей у нее было мало, она рисовала, читала, а больше ничем не занималась. Увлекательно, что и говорить… Не понимаю, как из благоразумной собранной девочки выросла психованная убийца. Где-то что-то сломалось. Возможно, виновата жизнь в стесненных обстоятельствах. Катрин взорвалась, как скороварка. Перешла от не-жизни к жизни, как пишут на страницах газет. Сделала себе имя. Стала медийным лицом.

Я прекрасно понимаю, что оказалась на скользком склоне, но пока контролирую спуск. Может, мне только кажется, что контролирую. Может, бабуля права, и я оказалась на кривой дорожке и вот-вот врежусь лбом в стену. Может, я играю в опасную игру, и меня подведут новые друзья, которые прогуливают занятия, курят травку, воруют спиртное в магазинах и задирают окружающих. Флавия это заметила (я считала ее терпимее) – мы не в ссоре, но не близки, как раньше. Ей не нравятся мои приятели, она говорит, что я нарываюсь на неприятности (что за старомодное выражение!). Глупость несусветная…

Анаис

Среда, 19 ноября 2003 г.: бедный мой Фло

До чего же злыми бывают дети… Сначала Фло был вруном, потом сыном арестантки. Теперь он Фло-жирдяй.

Вчера, вернувшись из школы, мой брат горько расплакался (в которой уже раз) и признался, что некоторые ребята обзывают его жирным. Он совсем не жирный! Ну поправился немножко, хотя я не сразу заметила (когда видишь человека каждый день, это труднее, но я наткнулась на прошлогодние фотографии и, скажу честно, обалдела).

Да, Фло набрал вес… в отличие от меня, но явно по тем же причинам. Из-за матери. Он очень по ней скучает и заполняет пустоту (моя внутренняя яма становится все глубже). Я заметила, что брат стал больше есть, за завтраком он ведет себя, как маленький обжора, и шоколадки с чипсами исчезают быстрее, чем раньше. Все обострилось, когда ее перевели в Ренн и он узнал правду.

Папа понял, но не подал виду. Как и бабуля Жо (для нее аппетит – признак крепкого здоровья, ей нравится, что у внука пухлые щеки). Так-то оно так, но, раз Фло все сильнее переживает, нужно найти решение. Мне кажется, ему нужен не диетолог, а психолог. Проблемы у него в голове. Голодает его маленькое горюющее сердце, ему недостает материнской любви, вот он и объедается. Каждый калечит себя на особый манер, думая, что станет легче. У меня свои «причуды»…

Мы обсудили с папой проблему мозгоправа для Фло. Пусть облегчит душу, может, станет легче. Он спросил: «А ты?» Я притворилась, что не поняла намека (мне хватило мэтра Ламбера). Не исключено, что польза была бы, но я не хочу ни соглашаться с папой, ни ходить на сеансы.

Анаис

Воскресенье, 14 декабря 2003 г.: с любовью или без

Вчера мы с Луизой ходили на Real Life 19.

Луиза теперь моя лучшая подруга. Она из нашей банды и во многом похожа на Флорину (у нее такие же занятые под завязку родители). Кино мне очень понравилось, в нем много смешных моментов (особенно сцена, где Хью Грант танцует сам с собой!!!) и трогательных сцен. Он добрый, этот фильм. Вызывает массу положительных эмоций – сразу после сеанса, – но потом возвращаешься с небес на землю (я вернулась!): картина нежная, как пушистый плед, а реальность опасная, как лезвие острого ножа. Многие семьи распались, и дух Рождества покинул их. Мир прекрасен и счастлив, а они страдают. На свете полно подростков, которые не мчатся в аэропорт, чтобы признаться в любви. Матери сидят в тюрьме, одинокие отцы горюют, дети чувствуют опустошение и утешаются, поедая тонны вредной еды или тают на глазах…

Поговорим о любви… В нашем возрасте парни только о том и думают (о сексе, не о любви). Те, кто уже попробовал, хотят продолжать с другими девчонками, неудачники жаждут присоединиться к избранным. Отношения из этого выходят странные. Соглашаешься на то, чего на самом деле не хочешь, не решаясь отказать, а если говоришь «нет, мне больно», они не слушают. Одержимые эгоисты… Некоторые хуже животных, у них нет ни слуха, ни сердца, только голодный червяк в трусах. Им почему-то кажется, что ты удовлетворялка для их позывов.

После Максима у меня были приятели, но ни один не проявил ни терпения, ни уважения. Возможно, мне просто не повезло. Или я неправильно выбираю. Не исключено, что случай ни при чем, что это составная часть моего опыта падения… Я ищу то, что, по идее, должно дарить радость (разве не для того существует любовь?), а натыкаюсь на всякую дрянь и страдаю. Как будто наказываю себя. Скатываюсь все ниже и однажды присоединюсь к матери за решеткой.

Жозетта

Скоро Рождество, я обожаю этот праздник и очень рада, что соберется моя маленькая семья, но одного человека будет недоставать. Трудно заставить себя быть счастливой без нее, представлять

Я пытаюсь думать о лучшей стороне вещей и событий. Планирую меню, докупаю подарки, украшаю дом, ставлю елку. Через два дня приедет Натали, я хочу встретить дочь «во всеоружии».

Надеюсь, гости будут в хорошем настроении: Марк расслабится, Анаис не станет огрызаться, Флориан забудет о своих горестях, и всем все понравится.

Анаис

Пятница, 26 декабря 2003 г.: Рождество…(не)веселое Рождество

Третье и не последнее без нее

В прошлом году я была наивной. Правда верила, что оно последнее без нее, что суд ее освободит, приговор вернет нам мать, а правосудие будет справедливым. В этом году нет ни надежды, ни веры. Я стала проницательной, суперпрозорливой. Смотрю открытыми глазами на наш говняный мир. Рождество получилось странное (не то чтобы совсем грустное, но странное). Бабуля Жо настояла, чтобы все было как всегда – у нее дома, вместе с тетей Натали. И папой, хотя он официально развелся с матерью. Никто его не упрекает, камнями не закидывает. Он сохранил свое место в семье (его родители далеко, за океаном). Думаю, Жо и Натали понимают: он делал все, что мог, терпел взбрыки их дочери и сестры с «пограничным» синдромом, пока она того заслуживала… Он терпел, пока были силы, и хочет оставаться нашим отцом. Да ему медаль надо дать за мужество!

Тетя Натали удивилась, когда увидела меня, только что рот не разинула. Наверняка подумала: «Как изменилась Анаис!» Кстати, она не промолчала, но в ее «Как ты изменилась, Анаис!» прозвучал не упрек, а изумление (ну еще бы: вся в черном, колготки в сеточку, глаза подведены, как у готки). Черный стал моим цветом. Какой-нибудь грошовый душевед сказал бы, что я ношу траур по матери. И был бы прав.

Я очень тебя люблю, тетя. И мне кажется, это чувство взаимно. Жалко, что мы так редко видимся. И даже звоним друг другу реже. Мне кажется, ей неуютно с папой и с нами. Иногда я спрашиваю себя, что ей известно, насколько тесно она связана с той, что сидит. Думаю, тесно, мне бабуля Жо рассказала. Сестры не могут бросить друг друга.

Мы достали настольные игры (Cluedo в шкафу не оказалось). Все смеялись – жизнь продолжается. Мы все еще семья, пусть и кривобокая. А потом я все-таки сорвалась. Зазвонил телефон, бабуля Жо взметнулась со стула, преувеличенно радостно вскрикнув: «Это наверняка Катрин!» Как это мамаше удалось позвонить в рождественский вечер?.. Решила сделать нам подарок? Фло заявил, что хочет первым поговорить с мамочкой, и мы с папой вышли на террасу. Мне даже голос ее слышать не хотелось. Через несколько минут явилась бабуля. «Мама просит тебя взять трубку…» Я ответила: «Не хочу!» Она изменилась в лице и каркнула скрипучим голосом: «Но ведь сегодня Рождество!» – как будто в этот день всепрощения следовало забыть обиды. Еще чего не хватало! Плевать, что Рождество, я не хочу с ней говорить! Я едва не ляпнула: «Лучше смерть!» Произнесла нечто менее грубое, но более чем ясное и жесткое. Я не сделаю ей такого подарка. И мне нечего сказать. Я покинула сад и обошла квартал. Жутко хотелось курить (только не при папе).

Оставшуюся часть дня бабуля строила мне козью морду. Тетечка вела себя иначе, она вроде пытается меня понять, но все-таки упрекнула за подобное отношение. Я слышала, как она сказала бабуле на кухне: «Ну что ты хочешь, она же подросток». Можно подумать, дело в моем возрасте (неблагодарном и заведомо сложном)… а это тут ни при чем. Я прекрасно знаю, что никогда не прощу мать, не заговорю с ней и не увижусь. Возраст не виноват. Дело во мне.

Марк

Я получил письмо от Катрин. Нечто среднее между веселой открыткой с поздравлениями и пожеланиями счастья в наступающем году и личным посланием.

Она написала впервые после нашего последнего свидания и развода.

Я удивился и насторожился.

Она впервые попросила прощения. За все случившееся, за свои поступки, за последний жестокий год, за наши мучения. «Надо же, – подумал я, – кажется, к ней возвращается разум». Ну если не разум, то частичное здравомыслие.

Она хотела сказать, что понимает мое решение, хотя ей очень тяжело, а в конце написала, что ситуация с Анаис ее просто убивает. Я получил письмо двадцать шестого, значит, написано оно было перед Рождеством, до того как дочь отказалась говорить с ней. Вспоминаю момент, когда Анаис вышла из себя, почувствовала себя загнанной в ловушку неожиданным звонком, воздухом Рождества, причитаниями Жозетты. Девочка выдержала, не дрогнула, не проявила жалости – ни на сантим. Меня удивляет и тревожит ее упертость и неспособность даже подумать о прощении. Как долго это продлится? Я решил не судить и уважать выбор дочери. У нее свои резоны, не мне читать ей мораль. Достаточно нравоучений Жозетты. Я не считаю нужным форсировать события, так ничего не поправишь. Всему свое время… но отчаиваться не стоит. Я прочитал и перечитал письмо Катрин и решил, что отвечу – когда-нибудь, не сейчас. Возможно, до конца января, чтобы не слишком нелепо выглядели пожелания.

Анаис

Четверг, 1 января 2004 г.: Новый год, оле!

Я встречаю этот Новый год, как и Рождество, – без надежды. Мне скоро шестнадцать, и я в депрессии. Праздновать неохота. Не лежит душа. Луиза предложила пойти на вечеринку, но я отказалась, хотя люблю повеселиться – напиться, танцевать до упаду, чтобы выделиться… Я умею смеяться без веселья в душе, просто не хотелось. Нужно просто перескочить в следующий год, никому ничего не желая, не принимая «правильных» решений, без Пер-Ноэля и маленькой мышки. Все это туфта, в которую я все равно не верю.

Мне хочется рассмеяться в лицо тем, кто произносит: «Счастливого Нового года». Спросить: «Такого же счастливого, как прошлый?» Что касается здоровья, с ним у меня все в порядке. Плевать я хотела на здоровье. Мне шестнадцать. Вся жизнь впереди. Остается выяснить, как обстоит дело с душевным здоровьем, не впаду ли я в пограничное состояние или куда-нибудь еще, не стану ли психопаткой, способной убить человека. Если бы (в идеальной жизни) я могла загадать желание… то попросила бы нормальную мать. Просто нормальную, которая всегда рядом, занимается детьми, любит мужа. Но мы не герои фильма, наша жизнь не идеально-идиллична, она настоящая и… некрасивая. Ладно, признаю: шок некоторым образом прошел (моя мать – преступница, я это приняла, даже почти свыклась с этой данностью

Натали

После Рождества я поехала в Ренн на свидание с сестрой. Пришлось сделать крюк, но Катрин – моя опора, она всегда была рядом в детстве, теперь моя очередь подставить плечо. Я ни за что на свете не откажусь от нее.

Катрин готовилась к встрече – надела джинсы и красивую блузку, накрасилась и явно побывала у парикмахера. Удивительно, но в тюрьме, на втором этаже, есть салон. Катрин три года не приводила себя в порядок, а теперь постриглась, сделала укладку. «Волшебное чувство!» – призналась она.

Я спросила, как она провела Рождество, и Катрин рассказала, что праздновала с Синтией, милой женщиной из соседней камеры. Сестра не очень любит смешиваться с другими заключенными, не все кажутся симпатичными. Некоторые ее осуждают, хотя каждую тоже судили и приговорили! В тюрьме не бывает секретов, но Катрин вне конкуренции из-за тяжести своего преступления, ведь она убила ни в чем не повинную женщину, а не жестокого мужа… Хуже только детоубийство. У женщин, как и у мужчин, существует иерархия убийств и убийц и замкнутые кланы. Тем не менее Катрин тут нравится. Она ходит в спортзал, чтобы побольше двигаться и держать себя в форме, в медиатеку и много читает, а по утрам работает в швейной мастерской. Во второй половине дня моя сестра обучается бухгалтерскому учету, кроме того, она подала заявление начальству, чтобы принять участие в реставрации кинолент для Национального института аудиовизуальных средств.

Все эти занятия не могут заполнить пустоту в сердце. Она рассказала о письме к Марку и об открытке, которой собирается поздравить Анаис с днем рождения, поделилась надеждами и страхами, сожалениями и угрызениями совести. Ее душа жаждет одного – заслужить когда-нибудь их прощение.

Анаис

Суббота, 17 января 2004 г.: с днем рождения меня

Свершилось: мне стукнуло шестнадцать. Почти праздник. Он, кстати, состоится сегодня вечером. Мне удалось выпихнуть папу и Фло. Старший проведет вечер (и ночь!) у своего лучшего друга Фредерика, младший отправится на уикенд к бабуле Жо. Дом мой!!! Полный кайф!

В дополнение папа заплатил за «свет и звук», еду и напитки всех видов (само собой, кроме алкогольных), как будто извинялся за маму. Он, конечно, понимает, что некоторые ребята принесут бутылки, но может сказать себе: «Я в этом не участвовал…» Папе не нравится, что я тоже выпиваю, но он решил довериться мне на этом первом праздновании. Надеюсь, что оправдаю доверие, иначе других разов не будет. Папа сказал, что завтра в полдень дом должен быть чист и убран. «Надеюсь, вы ничего не сломаете!» – сказал он, но самые ценные и хрупкие предметы все-таки убрал с видных мест. Еще папа поставил условие: не больше пятнадцати человек… «Конечно!» – кивнула я, зная, что гостей будет как минимум двадцать. Но ведь никто не узнает…

Ну вот, я жду приглашенных – Луизу и ее друзей, которых немного знаю. (В том числе Димитри, он положил на меня глаз!)

Анаис

Воскресенье, 18 января 2004 г.: даже похмелья нет

Праздник вышел суперский.

Я почти занервничала, когда один парень (едва знакомый) бросил, переступив порог: «Ну и домишко у тебя, скука смертная!» Я едва не бросила в ответ: «Ошибаешься, дружок, зато моя мать точно смертельно опасна!» Я каждый раз спрашиваю себя: «Они это нарочно? Хотели беззлобно пошутить? Или не знают о матери?»

В остальном все получилось просто шикарно. Ананасный «Малибу» и апельсиновая водка текли рекой. Мы слушали отличную музыку (и не самую лучшую, но это было неважно), танцевали под хиты – 113, Diams, Alphonse Brown (восторг!), One-T Cool-T, Placebo, Shaggy, The Black Eyed Peas (обожаю!) и, конечно, кое-что из репертуара Pink (Don’t Let Me Get Me).

Честно, было гениально. Мне удалось обо всем забыть на танцполе. До чего же приятно!

Образовались парочки, в том числе мы с Димитри, хоть мне и пришлось кое-кого охладить, чтобы не рвались в спальни на втором этаже (хорошо, что Па запер двери на ключ, а о том, что творилось в ванной, я ничего не хочу знать).

Отличная вечеринка… но есть и оборотная сторона медали.

1. Соседи пригрозили вызвать легавых, а мне совсем не хотелось услышать: «Ну да, конечно, этот дом нам известен…»

2. Похмельный синдром – не у всех, но у многих, лично я утром чувствовала себя… несвежей.

3. Кавардак в доме, сильно бросающийся в глаза при свете дня…

В десять утра я выгнала всех, кто дрыхнул там и сям, и несколько следующих часов мыла и чистила дом (весь пол был усыпан крошками и залит спиртным, просто ужас какой-то).

Папа и Фло вернулись к четырем. Он начал с «инспекции» – искал свидетельства и доказательства. Вид у него был недоверчивый, но он остался доволен и спросил, как все прошло. Мне хотелось съязвить: «Мог бы задать этот вопрос первым…» – но я кивнула, обняла его и промурлыкала: «Все было классно-классно, папулечка!» Кажется, он обрадовался бескорыстному доброму слову (если подумать, этим приемом можно будет воспользоваться в следующий раз!).

Марк

Анаис получила поздравительную открытку от матери. Она пришла на следующей неделе. Думаю, тюремная почта иногда запаздывает с отправлением и подгадать точно к дате не получается.

Я вынул конверт из нашего почтового ящика, узнал почерк, понял идею… и поднялся на второй этаж, чтобы отдать его дочери. Она взглянула зло и бросила ледяным тоном:

– Плевать я хотела на эту писульку, не стану ее читать.

Она хотела вернуть мне конверт, но я не взял, втайне надеясь, что она однажды изменит свое решение.

Много дней конверт оставался запечатанным, лежал у нее на тумбочке, а потом куда-то исчез.

Анаис

Воскресенье, 22 февраля 2004 г.: стать женщиной… без матери

Ура, я это сделала. С Димитри. Нет, я не влюблена… но, поскольку не слишком верю в любовь и не хотела оставаться девственницей до двадцати лет (или – еще хуже – до тридцати пяти), сказала себе: «Ладно, пусть будет этот». Ему не терпелось (как, кстати, и всем остальным), но он сумел проявить минимум деликатности. Я тоже хотела. И подарила ему свою невинность на День святого Валентина. По-моему, получился оригинальный подарок. Совсем несентиментальный, не подумайте дурного. Нам хорошо вместе, но ничего серьезного между нами нет. Он в выпускном классе, у него

До того я рассказала обо всем Луизе и Синди. Чтобы посоветоваться. Мать Синди всегда готова поговорить об этом, она отвечает на любые вопросы, для нее нет запретных тем… Я невольно спрашиваю себя, как было бы с моей… матерью, будь она на свободе. Заговорила бы она со мной «до», решилась бы я рассказать о своем решении пересечь черту? Нам было бы легко говорить друг с другом, чувствовать себя заговорщицами? Вряд ли (она никогда не умела общаться спокойно, моя мать)… Непросто угадать, как развивались бы наши отношения «мать – дочь», Катрин ведь нет рядом уже три года.

Обычно я почти не говорю об этом с папой. Он не хочет знать, чувствует себя неловко, но я вчера сказала, что хочу сходить к гинекологу и взять рецепт на противозачаточные пилюли. Ну и лицо у него было!!! Он растерялся и наверняка спрашивал себя: «Она уже… или еще нет?» – и хотел предостеречь, спросив, не слишком ли я молода для таких вещей… Я ответила, что достигла возраста сексуальной зрелости год назад, а значит, имею право… И вообще, уже слишком поздно. Он что-то пролепетал насчет… не знаю, насчет чего. Я понимаю, как ему трудно, его любимая девочка превращается в женщину, попробуй переживи такое и не потеряй выдержку! Он сел, чтобы успокоиться, и сказал: «Хорошо, я справлюсь у жены Фреда, попрошу назвать фамилию хорошего врача». Потом прочел мне короткую лекцию, просветив насчет того, что пилюля не защищает от болезней, передающихся половым путем, поэтому следует быть очень осторожной, и в любом случае презерватив был и остается лучшим контрацептивом (дополнительно к пилюле)…

Странный получился разговор. Я уверена: будь мама рядом, он бы не состоялся. Она, как нормальные матери, все бы мне рассказала – и не шепотом. Тут нечего стесняться. Дело житейское…

Анаис

Четверг, 26 февраля 2004 г.: черный четверг

Три года назад наша жизнь опрокинулась. Спасибо, мама! (Добавить нечего.)

Марк

Я в конце концов написал Катрин. Не чтобы поздравить – все сроки для этого вышли, – а из вежливости, ну и… из жалости, хоть и два месяца спустя. Мог бы вообще не реагировать.

Я сочинил короткий ответ – не холодный, но и не прочувствованный. Скорее, информативный. Поблагодарил за пожелания, сообщил кое-какие новости. В конце концов, она была и остается матерью наших детей, а я лучше всех осведомлен о том, что творится с Анаис. Мне неизвестно, что и как рассказывает моей бывшей жене Жозетта, критикует ли внешний вид Анаис, жалуется ли на ее поведение. Что Катрин известно о том, как меняется дочь-бунтарка?

Я не решился развивать тему: не хотел предавать Анаис. Вряд ли девочка будет рада, если я начну распространяться о ее приятеле или… интимной жизни. Частная жизнь на то и частная, чтобы никто в нее не вторгался, особенно мать, это я уже понял. Анаис решила держать Катрин на расстоянии от своего мира, и я написал: «У Анаис все в порядке», – лаконично и максимально неинформативно. А еще это голимая ложь! Анаис… Жизнь идет своим чередом, а я с замиранием сердца жду осложнений. Меня мучит предощущение: мы еще не достигли пика кризиса ее переходного возраста. Или я ошибаюсь и Анаис успокаивается? Как знать…

Анаис

Воскресенье, 21 марта 2004 г.: один год… Бывают и такие даты

Праздновать, понятное дело, нечего, но подобные даты не забываются. По-моему, жизнь состоит из событий, и в каждую годовщину каждого из них, утром, хочешь-не хочешь, но мысленно возвращаешься и вспоминаешь. Подводишь итог.

Я, может, и не стану играть в это ежегодно, но все-таки первая годовщина. Год жизни со знанием невообразимой истины, в роли «дочери убийцы». Еще один год без нее – дома, на каникулах, на всех семейных праздниках (хотя какая, к черту, разница – год или три…).

Короче, вчера на математике мы начали проходить вероятности. Сакральная тема. Сколько есть шансов выбросить три раза подряд шестерку, играя в кости, сделав пять ходов – и тому подобная чушь. Если для кого и важно, то для любителей азартных игр… Я, конечно, сразу подумала: «Сколько у тебя было шансов родиться у матери-убийцы?» Ноль! Какова вероятность? Один шанс из скольких? Из двадцати миллионов? Я даже не знаю, сколько француженок сидит в тюрьмах, но вряд ли так уж много. Преступление – мужское дело.

Но мне «повезло». Я сорвала банк!!!

Флориан

10 апреля 2004 г.

Дорогая мамочка!

Спасибо за открытку ко дню рождения! Я ужасно обрадовался. Мне исполнилось десять лет! Знаю, ты хотела бы оказаться рядом со мной. Я изо всех сил думал о тебе, когда задувал свечи на торте. Посмотри на фотографию, папа щелкнул меня специально для тебя.

Хорошо, что мы с бабулей едем на каникулах в Бретань, сможем навестить тебя много раз (три!).

Я сейчас много рисую, даже начал свой комикс! Очень хочется показать тебе наброски.

Целую и люблю тебя.

Флориан

Анаис

Среда, 14 апреля 2004 г.: кажется, литература

Вчера вечером мы с Па встречались с моей главной преподавательницей (она же учительница французского), чтобы подвести итог учебного года и выбору предметов. Мадам Лекур рассыпалась в похвалах, сказала, что «я ее потрясаю, особенно в письменных работах, что я по-настоящему увлечена ее предметом и у меня уже есть свой стиль…» Папа загордился и, наверное, подумал: «Не все потеряно…»

Мадам Лекур рассказала, как я успеваю по всем остальным предметам (другие преподы говорят, что я серьезная – шутка… – но иногда бываю дерзкой). «Мятежный дух объясняется ситуацией, ее можно извинить, если не будет злоупотреблять нашей снисходительностью».

Она уверена, что у меня ярко выраженная склонность к литературе, значит, нужно первым сдавать бакалаврский экзамен по этому предмету. А еще мне следует участвовать в работе театральной мастерской – каждый вторник после полудня. «У нее есть способности, она будет особенно хороша в ролях холеричных персонажей… И главное, в следующем году Анаис непременно должна стать членом моей поэтической мастерской!»

Потом Лекурша сообщила папе, что его дочь наделена чувством языка, умеет формулировать, тонко чувствует, и поэзия станет целой вселенной, «тетивой моего литературного лука».

Напоследок эта милая дама сообщила, что у нее есть проект – «идеальный для Анаис, она не пожалеет…»

Уходили мы с Па очень довольные.

Жозетта

Я привыкаю к этой жизни. Человек ко всему привыкает. Одна моя

Я продолжаю лепить горшки и не закрываю свой магазинчик. Работаю с глиной и песчаником, стараюсь сконцентрироваться на своем замысле и прогнать навязчивые мысли.

Мне кажется, что мы с Натали потихоньку сближаемся. Чаще звоним друг другу, узнаем новости. Превратности судьбы делают некоторые связи крепче, надеюсь, наши отношения, пока что далекие и неловкие, тоже наберут силу. Натали тревожится обо мне, а я волнуюсь за нее. Мои дочери были очень близки друг с другом, и обе пеклись о моем здоровье больше, чем я сама. Я и правда старею, но с врачами стараюсь иметь дело как можно реже. Суставы ржавеют и скрипят, сердце и голова работают не так слаженно, но у меня много других забот, кроме хождения по медицинским кабинетам.

– Ты должна заботиться о себе, – твердит Натали, и я понимаю скрытый смысл ее слов: нужно дотянуть как минимум до восьмидесяти одного года, чтобы дождаться освобождения Катрин из тюрьмы. Нат зря беспокоится, я скала. Я встречу дочь у ворот!

Анаис

Понедельник, 14 июня 2004 г.: год (уже) закончился

Лично мне нравится этот год во втором 20 классе: только он не кончается экзаменом.

Остальные лицеисты сдают бакалаврский, поэтому занятия прекращаются. Я уже много дней наслаждаюсь каникулами. Фло завидует. Говорит: «Это не ошшень справедливо!» Как Калимеро 21.

Я нарочно дразню его: мне надоело изображать милую маленькую маму, поддерживать и утешать брата. Я снова старшая чуточку занудная сестра. Именно это ему сейчас необходимо. Долой гиперподдержку, иначе он превратится в несчастного малыша, которому все сходит с рук, а сам себя он защитить не в состоянии.

Нам и правда не повезло… Но разве правильно все время вести себя, как жертва? Не уверена. Я быстро выбрала сторону: слабакам, которые отступают и помалкивают, я предпочитаю непокорных горлопанов. Иногда мне кажется, что именно так я в конце концов справлюсь с ситуацией.

А пока… экспериментирую… пляшу на канате. Всегда. Я шагаю, нащупываю границы, играю со своими страхами. Упаду? Не упаду? Я рискую. И не одна. Димитри обожает исследовать заброшенные места вроде старых домов… с привидениями. Мы пробираемся внутрь вечером и обнаруживаем всякие потрясающие штуки, иногда трогательные, чаще печальные. Хорошо, что Димитри со мной: одна я бы на приключение не решилась. В прошлый уикенд я должна была ночевать у Луизы… но мы пошли в заранее облюбованный дом. Странное было чувство. Все выглядело так, как будто хозяева покинули его стремительно. Исчезли, испарились. Бросили все дела. Стол накрыт, на диване лежит газета (1975 года!)… на комоде – фотографии в рамках. И пыль повсюду – тонны пыли. Кажется, будто невидимки, призраки все еще существуют здесь, но в своем прежнем времени. Брр, мороз по коже!

Папа, естественно, не в курсе моей мелкой противоправной деятельности, хоть и не сомневается, что мы с Димитри не в шахматы играем и не в скрэббл.

Кстати, я ошибалась – наша с Димитри история затянулась. У нас общие увлечения, кроме того, он уже понял, что я не примерная девочка. Он сдает бакалаврский экзамен и переезжает в Бордо, так что надолго это не затянется… Ничего страшного, я приучила себя относиться к Димитри, как к приятелю, и стараюсь не слишком к нему привязываться. Несколько слоев «защитного лака» образовали прочный доспех.

Анаис

Воскресенье, 29 августа 2004 г.: итог лета

Скорее положительный

Па увез нас на греческие острова. Сработал рекламный трюк «почтовая открытка» – классическая «белая деревня на фоне ярко-синего моря». Здесь очень непривычно. Мы поселились в шикарном отеле с великолепным глубоким бассейном. Были и клубные развлечения для молодых (я оказалась – само собой! – среди перестарков). Фло понравилось, он завел много приятелей, и никто не считал его жирдяем… Главное – и лучшее – заключалось в том, что мы находились далеко от дома, никто не знал и понятия не имел о суде над матерью, нашей фамилии и родном городе… Мы были просто семьей из трех человек, анонимами среди других таких же анонимов, и обитатели отеля плевать хотели на подлинную жизнь других людей. Спокойная обстановочка… К папе кадрились тетки, и это стало событием отпуска, странным, смущающим и одновременно забавным. Почему забавным? Дама, англичанка, не скрывала своих намерений (и вроде бы хотела его по-настоящему – во всяком случае, на время отпуска). А странность заключалась в том, что мы вдруг увидели в папе холостяка, свободного потенциального кандидата на романчик с кем-нибудь, кроме нашей родительницы. Я задумалась, встречался ли он с кем-нибудь после развода. Между прочим, прошел год… даже больше. Думаю, ему иногда хочется… переспать с женщиной. Странные мысли, согласна, но мне любопытно. Если женщин еще не было, то скоро они появятся, и мы с Фло однажды получим мачеху. Скажу честно: мне это не слишком нравится.

Мы вернулись из Греции и сразу отправились к бабуле. Я снова встретилась с Флориной, и мы провели вместе четыре сумасшедшие недели. Я отменила действовавшее в прошлом году условие гулять до полуночи и слегка раздвинула рамки, которые пыталась навязать мне Жо. Признаю, что хотела насладиться свободой. Мы часто тусовались с молодыми ребятами из соседнего кемпинга и много раз ходили в ночной клуб. Я встречалась с разными парнями (папа может не волноваться: в случае необходимости я использую правило «двойной защиты»). Итог – хорошее спокойное лето. Мы все время орали «лицом к морю» на мотив припева одной из песен Calo&Passi, особенно когда оказывались у моря (то есть часто: в Греции, на острове Ре или на Plage de la Concurrence 22.

Иногда, чтобы повеселиться, много не нужно.

Теперь я жду возвращения в лицей. Первый класс L, факультатив «Театр» и два раза в неделю поэтическая мастерская. Я проявила исключительное прилежание и даже больше: проглотила два поэтических сборника, которые посоветовала мадам Лекур. Все прочла (а кое-что перечла). Она права: я обожаю поэзию. Она красивая. Мне понравились сплин Бодлера, Верлена и других авторов (я хорошо знаю, что такое сплин), фантазия сюрреалистов, Les Paroles Превера и еще много чего другого. Интересно, как с нами будут управляться в этой мастерской? Какой проект предложат?

Папа прислушался к совету мадам Лекур: ему показалось, что она права, хоть сам предпочел бы для меня какой-нибудь бакалавриат… поблагороднее или

Анаис

Пятница, 1 октября 2004 г.: поэзия, новая страсть

Мадам Лекур была права: эта мастерская создана для меня. Мне жутко нравится! Было всего несколько занятий, но я влюбилась. То, чем мы занимаемся, гораздо креативнее комментирования текста или сочинений. Есть игровой элемент, но требуется и умение думать.

Мы начали с коротких легких упражнений, списков (люблю / не люблю, хочу / не хочу – я вдохновилась!). Я пишу скорее мрачные рваные вещи, другие куда жизнерадостнее (думаю, на каждого влияет его жизнь).

В следующий раз мы делали потрясающие упражнения – сочиняли стихотворение, основываясь на другом, более длинном, через отбрасывание слов. Все стартовали одинаково, а в конце получились пятнадцать разных текстов, по содержанию и размеру.

Препод наконец-то раскрыла идею годового проекта: мы будем работать над «слэмом» 23, а в самом конце представим результат на сцене!

Все удивленно переглянулись: никто не знал, с чем этот слэм едят. Мадам Лекур хранила интригу, сказала только, что начнем в ноябре, после праздника всех святых.

Мы с Флавией снова в одном классе, но, похоже, что-то ушло из наших отношений, изменилось.

На переменах я общаюсь с Луизой, Синди и другими.

Анаис

Среда, 3 ноября 2004 г.: новости

У меня есть поганая привычка писать в дневник после каждых каникул. Вообще, это уже не совсем ДНЕВник. Я подвожу итог время от времени, в конце каждого этапа, чтобы не забывать. Дневник нужен мне меньше, чем раньше, да и повторяться не хочется…

Чувства я теперь выражаю иначе. Сталкиваюсь с трудностями – и бью. Дерусь. Это приносит облегчение. В этом году я записалась в боксерский клуб и… на ударные инструменты (соседям счастье привалило!). Две прекрасные возможности «спустить пар». Настольной груши мне давно стало не хватать. Я часами колочу мешки с песком в клубе и не испытываю особого желания перейти на людей. Ударными я занялась, потому что обожаю рок и поп-музыку. На концертах на Празднике музыки или на фестивалях я глаз не спускаю с ударников. Обожаю их! Я, конечно, начинающая и с координацией движений пока проблемы, но это все равно круто! Бокс и ударные – идеальная разрядка, хотя папу это все сводит с ума. Я говорю в утешение: «Однажды я сыграю твои любимые отрывки из Боуи и U2!» (Он их большой фанат.)

Что еще нового? Ничего особенного. Фло и бабуля Жо каждые две недели ездят в Ренн на свидание с матерью, и она каждый раз ноет-хнычет, требуя встречи со мной… Бабуля читает мне мораль «вживую», тетя Натали – по телефону. Они говорят: «Ты бессердечная, раз не ответила на поздравительную открытку!» (Кстати, я ее даже не прочла.) Ну и ладно. Пусть привыкают. Я не милая-хорошая-вежливая-тихая девочка, какой обе хотели бы меня видеть. Я курю, много шляюсь, встречаюсь с музыкантами и боксерами. Со многими каждый месяц… В лицее все хорошо, у меня поблажки (честно говоря, я чего-то стою только во французском). Не знаю, когда и где я споткнусь и упаду. Флиртую с нарушением закона и спрашиваю себя: «Что, хочешь попасть к легавым, как мать? Нравится нарушать границы?»

У меня серьезные трудности, и я это четко осознаю.

Анаис

Пятница, 3 декабря 2004 г.: да здравствует «слэм»

Я теперь не только знаю, что это такое, но и начала исполнять его и ловлю от этого кайф! Слэм – озвученная голосом поэзия, иногда положенная на музыку, которую можно исполнять со сцены (мадам Лекур забронировала день в театре по соседству с лицеем на конец года).

Она часто повторяет:

– Если злишься, вырази себя, покажи окружающим не только свою злость, но и то, чем от них отличаешься.

Уговаривать меня не пришлось. За месяц я написала много текстов, некоторые верлибром, другие рифмованные. Что вышло, то вышло, но разрядка классная. Нужно будет найти фоновую музыку, ритм и все такое… Слэм не поется, он декламируется (почти как рэп) и проживается. Я воображаю свое выступление перед публикой… Вот я демонстрирую «особость», выплескиваю ярость на весь мир. Это могло бы мне понравиться.

Вчерашний текст:

Ты хочешь быть матерью,

Но ты убийца:

Твоя жизнь – тюрьма,

У тебя больше нет дома.

Спрашиваешь: какие новости?

Ну что тебе сказать…

Думаешь, моя жизнь хороша?

То, что ты сделала, меня сломало.

Говоришь, что сожалеешь?

Красивые слова,

Но что у тебя в голове?

Все это чушь.

Говоришь, что хочешь меня видеть,

Ты все еще не поняла. Надейся, надейся,

А для меня все кончено.

Хочешь быть матерью,

Но ты убийца:

Твоя жизнь – тюрьма,

Ты – яд.

Ты меня утомляешь.

Еще я написала вот это (всю тетрадь переписывать сюда не стану!).

Вчера я сказала, что ты умерла,

И пусть ты жива,

Для меня тебя нет, и все это знают.

Ты не в гробу, а в четырех стенах,

Но в чем разница?

Тебя заперли, лишили свежего воздуха.

Твои дни однообразны и скучны.

Это как смерть,

Время кажется бесконечным.

Тебя нет, и мне пришлось надеть траур.

Где бы ты ни была,

Моего порога ты больше не переступишь,

Никогда – извини за прямоту…

«Ты действительно превращаешь написанное в отдушину…» – сказала моя преподавательница, когда прочла. Наверное, она права. Слэм для моей души тоже, что бокс и игра на ударных – для тела.

Натали

Сегодня у меня день рождения. Настроение неблестящее, но вечером иду праздновать с несколькими друзьями. Звонили Кэти и мама. Не знаю, дело в расстоянии… или в чем-то другом, но мне тридцать два, родные далеко, ни мужа, ни детей нет, и я чувствую себя одинокой. Я устала от чувства вины и мысли, что могла помешать сестре совершить преступление. Я должна была… и наверняка сумела бы разубедить ее, не дать ей перейти к действиям.

Я чувствовала, что у нее в душе поселились ненависть и жажда мести. Нужно было забеспокоиться и

Теперь мы отдаляемся друг от друга, не желая и толком не осознавая этого. Иногда я думаю: хватит быть наполовину заключенной, не чувствовать счастья, раз оно недоступно ей. Я должна думать о себе, жить ради себя… И ради нее. Вместо того чтобы прозябать, как она. Я должна дать себе это право.

Анаис

Понедельник, 27 декабря 2004 г.: полное безумие

У меня просто нет слов. То, что вчера произошло в Азии, выше человеческого понимания. Ну и волна! Не волна – стена. Стена воды. Поднявшаяся и двигающаяся вперед, сметая все на своем пути. Люди убиты на пляже, здания рухнули… Корабли выбросило на сушу, гектары земли исковерканы. Хаос, бедствие, катастрофа. Столько смертей… Полный кошмар. Многие туристы, решившие провести Новый год в тропическом раю, тоже погибли: рай в мгновение ока стал адом на земле. Ужасное горе…

Документальные кадры напоминают фильм в жанре хоррора. Не могу прогнать их из памяти, как и события 11 сентября.

Я по привычке сравниваю. Убийственный поступок той, что сейчас сидит за решеткой, стал нашим личным цунами, разрушившим жизнь семьи. Наше с Фло детство. Наше счастье. Мы чем-то напоминали тех туристов с тайского пляжа: жили беззаботно и комфортно, не осознавая своего везения. Потом случилось убийство. И на нас понеслась волна: арест, содержание под стражей, процесс, приговор (волн было несколько… ударных волн). Растерянность, хаос. Удары. Брошенные в лицо бранные слова и обвинения. И траур на всю оставшуюся жизнь.

До драмы моя мать напоминала спокойный, безобидный на вид Индийский океан. А потом, безо всякого предупреждения, обернулась стеной воды. Неожиданное, дьявольское преображение. Она все смела на своем пути.

Мы, конечно, неплохо справляемся (на взгляд жертв цунами!)… Живем в добром здравии и не имеем права жаловаться – на мой взгляд. Ладно, у каждого свои травмы. Свои раны. И чужие ничуть не умаляют наших.

Кошмар, случившийся на другом конце света, останется в памяти навсегда.

Марк

На этот раз никакой поздравительной открытки. Видимо, Катрин решила, что это бессмысленно: нам нечего не только пожелать друг другу, но даже сказать. Снова просить у меня прощения бессмысленно, а я ни в чем не должен отчитываться: Жозетта и Флориан сообщают ей все новости.

Время от времени Катрин пишет Анаис, и наша дочь выбрасывает каждое письмо. Бесится и ворчит: «Когда уже она отстанет?» Не уверен, что девочка предпочла бы иметь равнодушную к ней мать… Интересно, что думала бы Анаис, если бы мать ей не писала? Наверное, таила бы злобу. В этом возрасте дети вечно всем недовольны и все ругают, презирают и порицают. Понятия не имею, куда деваются конверты, они просто исчезают. Анаис их не распечатывает. Не знаю, насколько она безразлична к попыткам Катрин получить прощение: прячет письма или выбрасывает их, но игнорирует напоказ.

Анаис

Суббота, 26 марта 2005 г.: потрясена!

В качестве боксерши-дебютантки, которой больше всего нравится колотить мешок с песком, я отправляюсь в кино смотреть «Малышку на миллион» 24. Ну что сказать! Потрясающий фильм! Улетный! Долго его не забуду. Хиллари Суонк фантастична. А Клинт Иствуд… «И все-таки это Клинт…» – сказал бы Па.

Короче: значительный фильм, красивый, трогательный, жесткий, грустный… все вместе. Его просто надо увидеть (чтобы расхотеть заниматься боксом… ха-ха-ха, иду к своему мешку).

Флориан

Дорогая мама!

Пишу тебе из Гренобля, мы отлично провели каникулы у тети Натали. Здорово было ехать на поезде вдвоем с Анаис, без папы или бабули Жо.

Мы ходили в поход в горы. Видели серн и озера. Я много рисовал.

Завтра мы уезжаем. В понедельник начнутся занятия в школе. Мне осталась одна четверть в начальной школе, после летних каникул я пойду в коллеж.

Не терпится тебя увидеть.

Надеюсь, твоя работа с фильмами идет успешно.

Целую.

Флориан

Анаис

Среда, 25 мая 2005 г.: это было давно

Жизнь отнимает много времени. Занятия в лицее, мастерские, бокс, ударные, лепка, праздники… ничего не успеваю, а жизнь летит.

Иногда мне кажется, что я сижу в машине, мчащейся на бешеной скорости, испытываю удачу, балуюсь с ремнями безопасности. Я похожа на цирковую гимнастку на проволоке. Беда может случиться в любой момент. Я играю с судьбой. Блаженство? Только наполовину. Я стою на краю пропасти, и у меня кружится голова. Пустота зовет, засасывает. Как наркотик, требующий: «Прими меня!» Я все еще капитан судна или ушла в отставку? Я живу или плыву по течению? Я актриса или зритель? Я занята делом или все бросила? Я доминирую или подчиняюсь? В чем состоят мои выборы?

Иногда я говорю себе: «Ты проиграла бой, девочка моя!» Что у тебя осталось? Неустойчивая семья, отец, не желающий быть фаталистом, брат, цепляющийся за идеализированный образ матери. А ты сама, что ты такое? Что у тебя осталось? Удары по груше в боксерском зале или по барабанам, свидание со случайным парнем, травка, косячок, пара-тройка стаканчиков, немного поэзии, чтобы самовыразиться, извергнуть желчь.

Иногда мне хочется все послать к черту. Бросить лицей, не ходить на экзамены в конце учебного года. Отдаться пустоте, отречься.

Преуспеваю только в учебе, но не стану скрывать, что иногда появляется искушение отчалить, сорваться с привязи. Еще чуть-чуть – и я зависну в воздухе. Не знаю, что не дает мне упасть или «ловит за хвост». Я сама или мои близкие? Те, кто на меня рассчитывает? Ангел-хранитель? Ну что за чушь! Я написала новый слэмовый текст и назвала его «Искушение пустоты». Мадам Лекур растерялась. Хотела воскликнуть: «Гениально!» (на ученическом уровне, конечно)… И пыталась понять, не грозит ли мне опасность… было ли у меня искушение все погубить. Я попыталась успокоить добрую женщину, заявив, что самоубийство не мой путь. Смерть меня не соблазняет, потому что я, несмотря ни на что, хочу верить в жизнь. И все-таки меня влекут пустота, темнота и (осмелюсь ли признаться?) пограничное состояние. Хочется узнать, каково это – нарушить запреты и ограничения, погрузиться в гнусное, грязное, опасное Нечто.

Знал бы папа, что я творю, о чем думаю… Да он как минимум повел бы меня к психологу. Или запер бы в дурдоме (пока что я обманываю его бдительность, изображая вполне вменяемую девочку).

За это и за все остальное я хочу сказать (с иронией): спасибо, мама.

Я часто думаю, как бы взрослела… с ней. Без того, что случилось. Увы… Теперь я лишилась крыльев и меня искушает пустота. Вот ведь гадство, пора кончать с поэзией и слэмом!

Анаис

Четверг, 7 июля 2005 г.: зато папа доволен

Я пошла на экзамен. Не решилась прогулять. Не захотела так поступать с папой (и с собой?). Сдала математику, точные науки и, ну само собой, французский. По математике тема была никакая… По физике оказалась предсказуемой, по наукам о жизни и о Земле я выбрала тему «Планирование рождаемости», и мне показалось, что ее придумал и подсунул папа (ухохочешься!).

Что касается французского, повезло вдвойне: корпус текстов о театре как будто специально подготовили. На письменном я выбрала не комментирование и не рассуждение, а сочинение – восхитил сюжет. «Представьте себе героя, разочаровавшегося в жизни, утратившего любовные, профессиональные или экзистенциальные иллюзии (по вашему выбору), и сочините его монолог».

Разочарование, экзистенциальные проблемы, монолог? Это нам известно. Я призвала на помощь гнев и разочарование, и у меня получился смелый текст!!! (Жаль, нельзя его забрать и сохранить на память.)

Итог: 9 по математике, 12 по наукам о жизни и о Земле и… 18 по французскому (высокий коэффициент)!

Ну так как: литература или что-то еще?

Анаис

Воскресенье, 10 июля 2005 г.: к слову сказать

Я забыла рассказать о нашем слэмовском представлении, а ведь это был фантастический, невероятный момент.

Я вышла на сцену почти не труся (в театре все иначе), мне и в голову не приходило, что я могу забыть текст, и встала лицом к публике. У меня была миссия, послание, которое требовалось передать, не думая, что кое-кого оно шокирует. Я должна была озвучить, выкрикнуть (без крика!) истину. Слэм – озвученная поэзия, а поэзия – эмоция. Я хотела показать это. Передать и взять на себя, осмелиться сказать всем: «Да, я дочь преступницы, заключенной, и что с того?» Неземноеблаженство. Откровение.

Анаис

Суббота, 27 августа 2005 г.: короткий итог лета

Нечему радоваться и нечем гордиться. Сформулирую кратко: «Ты делаешь глупости».

Стоит ли перечислять все злые и стыдные поступки? Я творила невесть что. Не стану перечислять мои похождения… Не считаю полезным записывать их, чтобы не забыть, когда и если буду однажды перечитывать этот блокнот-дневник-не являющийся-таковым.

Уже некоторое время я думаю о словах Флавии: «У тебя серьезные неприятности». Не знаю, наверное, она права, но я представляю это себе иначе: человек гребет, но под днищем его лодки не вода… а дерьмо. Именно так.

Даже Фло меня жалеет. Папа не знает, что делать, и даже хотел поместить меня в закрытый пансион для девочек. Что-то вроде тюрьмы для таких, как я, кого требуется наставить и вернуть на правильный путь. Я пригрозила – жестко: мол, сбегу или повешусь… – и он отступился. Не знаю, стоит ли радоваться. Папа в первую очередь хочет защитить меня, действует из самых добрых побуждений, но я, наверное, сама себе худший враг и должна защищаться от зла, которое себе причиняю. Я соскальзываю вниз и падаю – в замедленном темпе. Когда это закончится? Понятия не имею.

Иногда я думаю, что без мастерской поэзии и слэма и театральных занятий не вернулась бы в лицей. Подумаешь, лицей, подумаешь, бакалавриат и мое будущее (можно учиться заочно). Я была и остаюсь бунтовщицей.

Иногда я подумываю все бросить, стать маргиналкой, оставить уютный дом и мелкобуржуазное окружение и жить на улице, среди отверженных. Сбежать, быть свободной, существовать вне общества, не зарабатывая на пропитание «честным трудом» (ха-ха!). Я уверена, что могла бы удовольствоваться малым, жить в сквотах вместе с компанией друзей, но мне не хватает мужества. Я думаю о Фло, о Па, о бабуле Жо и говорю себе: «Ты не имеешь права!» Им хватает переживаний… И я держусь, сопротивляюсь. Я остаюсь. И через несколько дней перейду в выпускной класс. Забыв о себе.

Анаис

Четверг, 15 сентября 2005 г.: попалась…

Первый день нового учебного года прошел ни хорошо, ни плохо. Мадам Лекур снова мой ведущий преподаватель, и это хорошая новость, но меня ничто не радует, даже вторничные занятия в мастерской. Я пришла, но была вялой, не улыбалась, ничего не чувствовала, и она это заметила. Круги под глазами, серое лицо – тот еще видок. Ни желания работать, ни вдохновения. «Не получается», – объяснила я, хотя речь шла о коротких легких упражнениях как в «УЛИПО» 25, чтобы разогреться на этом первом заседании. Ничего сложного, особенно если есть желание работать. Препод спросила, что происходит. Я пожала плечами, и она назначила мне встречу наедине на перемене «для небольшого разговора».

У меня было сильное искушение слиться, не хотелось выслушивать нравоучения и замечания, но я все-таки пошла (потому что люблю ее и знаю, что она обо мне беспокоится и хочет помочь). Она снова спросила: «Что происходит, Анаис?» – сказала, что не узнает меня, что лето, наверное, выдалось трудное, но веду я себя неадекватно и нуждаюсь в помощи. Она не плевалась ядом, говорила спокойным и участливым тоном. Я снова пожала плечами: сказать было нечего. Не хотелось «раздеваться» перед хорошим, но все-таки посторонним человеком, описывать свои взбрыки, излишества, трудности, чувство, что я чужая в этом мире, что душа моя пуста, что меня терзает чувство вины, что не хватает любви, радости, смысла. Я перестала получать удовольствие от бокса и игры на ударных. Вообще ничего не хочу. Все кажется бесполезным, даже я сама.

Я ничего не сказала, но она все поняла. «Думаю, у тебя депрессия, Анаис, тебе нужна помощь». Она хотела этим же вечером позвонить папе, я расплакалась, но не от испуга, а из-за всего вместе взятого. Я всхлипывала, икала, задыхалась, слезы заменили слова. Все завертелось. Папа повел меня к нашему семейному врачу, и они приняли решение о госпитализации.

Без лишних обсуждений. Я могла бы не согласиться, снова взбунтоваться, но не было ни сил, ни желания. «Тебе необходимо лечение, физическое и психологическое!» Я не спорила… Понимала, что они правы. Знала, что у подножия склона, по

Марк

Моя милая маленькая дочка в больнице… Я бы соврал, сказав, что удивлен. Уже много месяцев ей было плохо. Я это видел, но отказывался признавать серьезность положения. Я, ее отец, был не способен принять решение. Боялся, что она меня возненавидит. И надеялся, что однажды она сама справится… каким-нибудь волшебным образом. Но трудности оказались слишком крупными. Анаис в депрессии. И это очень опасно.

Я злюсь на себя за то, что смотрел и не видел, ослепленный доверием, которое вопреки здравому смыслу испытывал к дочери. Я констатировал, но не реагировал, и теперь мне стыдно. Что было бы, не подай мадам Лекур сигнал бедствия? Я отец Анаис, и да, мне стыдно. За недосмотр. Никто ни в чем меня не обвинил, всем известна наша сложная ситуация, но я должен был оставаться бдительным. Мне следовало настоять, заставить дочь поговорить с доктором, возобновить сеансы у психолога, силой запереть ее в больнице… Нужно было понять, что только любовью дела не поправишь.

Никогда не думал, что отцовство – такое трудное дело.

Катрин позвонила на городской телефон – Жозетта все рассказала на последнем свидании – и упрекнула за то, что не поставил ее в известность сам, нарушив родительский долг. Она как будто забыла, что в тюрьму позвонить невозможно…

Ладно, я должен был дозвониться и попросить, чтобы ей передали сообщение: «Свяжитесь с Марком».

– Я все еще ее мать! – кричала Кэти в трубку, а мне в голову пришла неприятная мысль: «С чего она решила, что может мне выговаривать?! Какая она, к дьяволу, мать через столько лет?» Я промолчал, чтобы не уподобляться бывшей жене, и мы поговорили как двое взрослых людей, я описал свой визит к психиатру и постарался успокоить Кэти, раз уж дал себе труд изображать уверенность. На прощание Катрин шепнула: «Все это – моя вина…» Наконец-то здравая мысль. Отвечать я не стал.

Флориан

3 октября 2005 г.

Дорогая мама!

Надеюсь, ты в порядке и не слишком сильно переживаешь из-за Анаис. Папа уверяет, что ей уже лучше и все будет в порядке. Я ему верю. Ты тоже должна.

Странно быть дома без Анаис. «Мы справимся, мы мужчины!» – говорит папа. Это правда, но мне ее не хватает. Слишком долго она отсутствует… Пусть уже вернется!

В коллеже дела идут хорошо. Появились новые друзья. Расскажу в субботу, когда увидимся.

Целую тысячу раз.

Флориан

Анаис

Четверг, 20 октября 2005 г.: ну вот, я выхожу

Месяц взаперти… Месяц в отделении для подростков в беде. Месяц. Мне он показался долгим, хотя, если подумать, не настолько…

Я, естественно, думала о матери. Запертой на… сколько месяцев? Я не сразу, но все-таки посчитала: 22 года х 12 = 264 месяца. Ну ничего себе… Я успела понять, почувствовать, что значит жить взаперти. Оставаться с другими подростками, не иметь права выйти из здания, смотреть на мир через окно и не быть его частью. Странно. Это могло бы вызвать депрессию, но она у меня уже была, и меня поместили в больницу, чтобы подлечить или даже вылечить совсем. Не имеет значения, главное, что на выходе мне намного легче. Вернулись разные чувства и ощущения. Ветер дует в лицо, солнце ласкает кожу, а вокруг – открытое свободное пространство. И говоришь себе – нет, точно знаешь! – что можешь делать, что хочешь, есть, что хочешь (я буду наслаждаться вчерашним гамбургером!), просто жить, в конце концов.

У меня нет ни малейшего желания жалеть мать или проявлять сочувствие. То, что она в камере, не жизнь… но она этого хотела. Нет, я не стану ее жалеть. Она должна заплатить.

Выйдя из больницы, я подумала о ней, о том, как она выйдет из тюрьмы. Попыталась представить, как она будет выглядеть через двадцать лет, что почувствует, кто ее встретит. Фло, само собой. Я – точно нет. Не обсуждается. Она почувствует облегчение? Испугается? Не знаю, каково это – заново открывать для себя жизнь и окружающий мир после такого долгого перерыва. Очень многое изменилось, и приспособиться будет непросто. На нее будут смотреть и вряд ли приветливо. Да уж, нелегко, но я не проявлю участия.

Мое лечение было успешным. Я беседовала с психиатрами и психологами почти каждый день. Мне давали витамины и железо, чтобы восстановить силы, следили, чтобы я ела, сколько положено, и каждую неделю взвешивали. Ясное дело, ни спиртное, ни травка в рацион здорового питания не входили. Мне разрешали курить, уменьшая количество сигарет в день постепенно, чтобы не так тяжело было отвыкать.

Я пробыла в отделении месяц, потому что у меня не было никакой психопатологии (даже намека на «пограничное состояние» матери врачи не обнаружили – ура и слава Богу!). Мне было плохо, а теперь стало лучше. Я обязана раз в неделю встречаться с доктором Дюпре. Меня это устраивает, он мне нравится. Он слушает и не судит. Помогает двигаться вперед, и я рада, что он будет рядом еще много месяцев. Напоследок они сказали: «Мяч на твоей стороне, мы надеемся, что ты сюда не вернешься. Решай сама свою судьбу…» Я поняла. Завтра начинаются ноябрьские каникулы (то есть меня не было почти всю первую четверть, но я занималась и не слишком отстала). Папа взял несколько отгулов, чтобы побыть со мной и не везти сразу к бабуле. Сказал: «Я кое-что придумал. Это сюрприз». Не знаю, о чем речь.

Фло подарил мне рисунок – у меня их целая коллекция, но я оценила жест. Мы оба растрогались и крепко обнялись. Он признался, что скучал. Да уж, малышу пришлось вытерпеть еще и мое отсутствие плюс к материнскому…

Анаис

Среда, 2 ноября 2005 г.: готова к возвращению в лицей!

Мы с Па и Фло поехали в Овернь. В «жалкую дыру», иначе не назовешь. Низкие горы, затерянные деревни… «Зато свежий воздух», – сказал папа, вознамерившийся восстановить мои силы на природе, вдалеке от бетонных зданий и асфальтовых дорог. Признаюсь – у него получилось. Открытые пространства пошли мне на пользу после «заключения». Мне понравилось маленькое уютное шале между Мон-Дор 26 и Санси с потрясающим видом из окон.

Мы пробыли там неделю. Па ничего мне не навязывал. Иногда я гуляла с ним и Фло, но чаще сидела и читала, проглатывала одну книгу за другой. И много

Я сделала выбор на тропах Санси. Жизнь стоит того, чтобы ради нее постараться, а гнев бесполезен… особенно если обращен на себя.

Жозетта

Какое счастье снова обрести внучку! Я так переживала, так боялась за нее… Не хочу сглазить: рецидив не исключен, все пока слишком неустойчиво и хрупко, но девочка снова стала прежней, такой, как месяцы, а может, и годы назад. На лицо вернулись краски, она окрепла, вернула себе человеческий облик. Даже перестала одеваться только в черное. Вчера на ней был голубой свитер – деталь, но какая важная! Лицо посвежело и смягчилось. Взгляд стал спокойнее. Я бабушка, и мой взгляд подмечает мельчайшие детали. А потом она мне улыбнулась – впервые за бесконечно долгое время. Настоящей, а не насмешливо-пресыщенной улыбкой, больше похожей на оскал. Эта доброжелательная улыбка успокаивает мое сердце, заставляет верить, что Анаис выздоравливает.

Анаис

Вторник, 27 декабря 2005 г.

Я не сразу сделала запись. Хотела быть уверена… Похвально заявить, что выбираешь Добро и прямой путь – нужно еще включить первую, а потом и другие скорости и проехать несколько километров. Убедиться, что не повернешь назад, чтобы на перекрестке съехать на другую дорогу. Нужно осознать, что прямой путь приятнее и сулит удачу.

Теперь я могу заявить, что сделала успехи после выхода из больницы. Все этому радуются. Отец, бабуля Жо, мой психолог, мадам Лекур… Я должна рассказать об этой невероятной женщине. Она мой преподаватель и по совместительству ангел-хранитель. Она забила тревогу и, по сути дела, спасла мне жизнь, а когда я вернулась, просияла и воскликнула: «Рада тебя видеть, замечательно выглядишь!» Она поддерживает меня – незаметно и деликатно. Я хожу на ее мастерские, и она верит в мой потенциал, тянет наверх, заставляет прыгнуть выше головы. Не только через сочинительство, но и через размышления о будущем, о продолжении учебы. Она же тревожится, как Па, потому что доверяет мне, считает, что я в любом случае преуспею.

Не знаю, что готовит мне будущее, но мадам Лекур останется очень важным человеком. С ней я узнала поэзию, слэм, литературное творчество, новых авторов… Я записываю фразы и цитаты, которые помогают мне двигаться вперед (я обожаю и филологические семинары). Можно сказать, что путь к спасению пролегает через все эти дисциплины. Во всяком случае, я хочу выбраться на ровную дорогу. Это намерение удивляет меня саму, ведь я очень долго считала из-за преступления матери, отбывающей срок в тюрьме, что жизнью правит злой рок. Я не моя мать. Я лучше и докажу это родным и всему миру.

Анаис

Пятница, 14 апреля 2006 г.: «Полдень 20» (Midi 20), ух ты!

Мадам Лекур и правда супервумен. На прошлой неделе на занятиях в мастерской она дала нам послушать несколько песен с нового диска: Midi 20 Большого Больного Тела27 (я не знала этого слэмера).

Диски со слэм-музыкой выходят редко, я тут же его купила и теперь слушаю на повторе. Мне жутко нравятся его тексты. Каждый из нас переживает в этой жизни разные испытания, к ББТ судьба тоже была не особо ласкова. Мы похожи, он и я, я и он, его тоже спасло сочинительство. Достаточно послушать его сингл Midi 20 (гениальная идея – запихнуть жизнь в один день!), чтобы понять это. Без четверти полдень я взял синюю ручку (…) / Я положил на слова все, что было внутри, / Я нашел слова и не просто заполнил пустоту (…) / Я двигаюсь в темноте при свете своего пера (…) / Я заслэмил мои радости, печали, желания и ошибки…

Короче… Потрясающее открытие. Я не выпущу из поля зрения Большое Больное Тело. Как Pink, хоть и по-другому. Я начала слушать новый альбом, как только оказалась на воле. Обожаю Stupid Girls и Who Knew. А еще мне нравится название I’m Not Dead – «Я не мертва». Вроде как я. Не мертва. Чувствую себя фениксом. Еще я вернулась к игре на ударных, но не к боксу. И пишу, пишу, пишу. Начала роман. Это секрет. Не хочу никому рассказывать и читать тоже не дам. Это слишком личное. Приложение к моей терапии (доктор Дюпре уговаривает меня продолжать, он один знает об этой работе).

Думаю, что теперь могу сказать: кризис подросткового возраста миновал, я на другой стороне. Я редко выхожу из дома (нет, монахиней Анаис не стала!), в моем гардеробе появилась цветная одежда, парни поставлены «на паузу», но мне от этого не хуже. Они интересуются мной больше прежнего, думаю, им нравятся не слишком легко доступные девицы. Дочь арестантки, экс-бунтовщица, скорая на провокации, помудрела – это удивляет и поддерживает интригу. Кое-кто аплодирует, другие судят (говорят, например, что я играла роль, а сама всегда была мелкобуржуазной папиной дочкой). На последних мне плевать. Я научилась игнорировать мнение посторонних.

Анаис

Среда, 31 мая 2006 г.: ладно…

То, что должно было случиться однажды, случилось: у папы появилась подруга. Не знаю, правильно ли я выбрала слово. Может, нужно было написать «подружка» или «возлюбленная». Сам он именно так ее назвал. Подруга – в более чем дружеском смысле.

Скажем честно: ощущение странное, тем более что он нам ее представил. Вчера вечером. Выбрал вторник, совсем не праздничный день. Пригласил ее к нам на аперитив.

Ее зовут Сэм. Саманта. «Но я терпеть не могу свое имя!» – заявила она. Сэм красивая, довольно высокая брюнетка. Она была в джинсах и футболке. Не разыгрывала шикарную даму. Признаюсь: мне она понравилась. Во-первых, потому, что я не люблю жеманниц, а во‐вторых, хорошо, что

У меня появилась масса вопросов. Как они встретились? Собираются ли жить вместе? Спросить я не решилась. Второй вопрос меня меньше касается: в сентябре я уеду учиться в Бордо. Но Фло… Ему еще много лет жить вместе с папой. Не знаю, как он приспособится. И как уживется с Сэм… учитывая, что пребывает в идиотской ностальгии по времени, когда родители были вместе (вряд ли он помнит, как они ссорились и ругались…). Уверена, он хочет, чтобы они воссоединились… когда она выйдет из тюрьмы. Мой брат заблуждается: он до сих пор не знает, что женщина, которую убила наша мать, была женой ее любовника. Ему неизвестен и тот факт, что у нашей матери было много мужчин (об этом я и сама узнала не сразу и случайно). Флориан не знает, что у папы были и другие причины для развода, кроме жены-убийцы-сидящей-в-тюрьме. Мой младший брат не понимает, что Па имеет право быть счастливым с новой женщиной.

Нужно выбрать время и объяснить ему, что почем. Раз Па представил нам Сэм, значит, это вполне серьезно. Возможно, у него были еще кандидатки… Лезть с вопросами не буду: это не мое дело.

Натали

У Марка женщина. Я удивлена, и это верх идиотизма, потому что такой исход был предрешен. Сначала он жил с моей сестрой, потом один, а теперь вот с другой… Мне сообщила Анаис. Она сомневалась, стоит ли говорить Жозетте или пусть узнает от Марка или Флориана.

Я рада за него. Он заслуживает счастья. Имеет право. Марк идет вперед, и он прав, а я застряла. Надо последовать его примеру.

Больше всего меня тревожит реакция Кэти. Когда и от кого она узнает? Пока Марк был один, у нее, возможно, оставалась тень надежды на то, что он ее ждет или что они все-таки однажды встретятся. Да, новость ее подкосит. Подтвердит, что жизнь без нее не остановилась.

Анаис

Пятница, 7 июля 2006 г.: бакалавр с положительной оценкой

Конец неопределенности: я сдала! Балл L, положительная оценка, средний балл – 15,8. Почти «очень хорошо».

Папа доволен, бабуля Жо тоже. Даже Фло рад, хотя вряд ли знает, как важна оценка. Зато наверняка понимает, что я покончила с лицеем. Прощай, Ла-Рошель, я смываюсь! А он пойдет в пятый класс. В коллеж, где подростки глупее и злее его нынешних соучеников. Надеюсь, они не будут слишком сильно доставать моего Фло… Процесс закончился три года назад, эта история осталась в прошлом. Во всяком случае, для посторонних. Для нас тоже, в каком-то смысле. Ничего не изменилось (наша мать все так же сидит в тюрьме за убийство), но мы реже об этом думаем. Мелькают даты, дни рождения, Рождественские праздники, Дни матери – без нее, и мы привыкаем. Грустно это признавать, но да, мы привыкли к жизни без нее. Гнев и ощущение стесненности постепенно исчезли. Остались вопросы, на которые никогда не найдутся ответы, и непонимание. Правда, появилось своего рода смирение, что вполне естественно. У папы роман с другой женщиной, я планирую будущую взрослую жизнь, стала совершеннолетней и скоро сдам на права. Я все еще нуждаюсь в папиной помощи, но получила некоторую свободу. Кое-что завершается. Мне кажется, я сумела повзрослеть, хоть и не без потрясений (вспомним, что было год назад!). Я справилась. Без матери. Совсем без. Я сдержала слово и ни разу с ней не виделась, не говорила по телефону и не читаю ее письма. Я знаю, что Фло рассказывает ей, как у меня дела, а бабуля Жо отвечает на любые вопросы… Помешать им не в моих силах. Жо сказала, что завтра едет в Ренн и сообщит ей хорошую новость. «Уверена, она будет очень тобой гордиться…» Так и подмывало рявкнуть в ответ: 1) Да мне пофиг! 2) Гордиться? Тем, в чем не участвовала? Да она не помогала, а скорее уж палки в колеса совала! Короче… Бакалаврской степенью я обязана только себе (ну и Па, и мадам Лекур).

Марк

Я чувствую громадное облегчение и очень горжусь дочерью. Она так много пережила в начале года, месяц лежала в больнице и все-таки сдала экзамен, что сродни подвигу!

Через три месяца она покинет родные стены, и мы с Флорианом останемся одни. Дом опустеет. На пять лет мы поделим все обязанности поровну. Да, Анаис будет возвращаться на выходные, но это совсем не одно и то же, а потом привыкнет к жизни в Бордо и перестанет приезжать каждую неделю. Флориан молчит, но я вижу, что эта перспектива его печалит. Но пока, в ожидании нового учебного года, мы втроем наслаждаемся каникулами. Остальное не имеет значения.

Потом мы с Сэм уедем на несколько дней, и я заранее радуюсь, что после всех этих лет одинокой жизни мое сердце снова учащенно бьется в предвкушении общения с женщиной. Я не чувствую никакой вины перед Катрин: она обманула меня и уничтожила наш брак. Я люблю, и я жив.

Жозетта

Анаис – бакалавр! Я в восторге и рассказала об этом Катрин по телефону: она не хотела ждать следующего свидания, чтобы все узнать. Она тоже гордится своей взрослой дочкой и собирается послать ей поздравительную открытку. Я спросила: «Уверена, что стоит это делать, ведь Анаис все равно не отвечает?» Она каждый раз проявляет подчеркнутое безразличие, раня сердце матери. Катрин ответила: «Пусть так…» Она упорно не желает отпускать дочь и никогда этого не сделает, показывает – на свой манер, – что всегда будет рядом.

Я больше не упрекаю Анаис за бездушность или равнодушие к матери. Это бессмысленно. Мне горько и больно, но я понимаю искренний гнев девочки и надеюсь, что со временем она простит Катрин и они помирятся. Как только повзрослеет…

Я мечтаю о примирении моих любимых и даже молюсь об этом, но Господь пока не слышит меня.

Анаис

Воскресенье, 24 сентября 2006 г.: конец/начало

Лето прошло, а я не заметила. Июль потратила на развлечения: каждый вечер слушала музыку – Cali, Diam’s, Yann Tiersen, Benabar, Indochine, Louise Attaque, La Grande Sophie. Потом был отпуск с Па на острове Скай 28 в Шотландии (ох уж эта его маниакальная любовь к обширным пустынным пространствам!), красивом и спокойном.

А еще я весь август работала официанткой в портовом ресторане, закончила на этой неделе. Мне понравилось. Очень. Я много двигалась, к вечеру ноги гудели, но

Теперь пора собирать вещи, которые собираюсь взять с собой в Бордо. Я не хочу жить в кампусе, поэтому пошла в агентство и увидела объявление о совместном найме жилья – оставалось одно свободное место. Нас четверо – две девушки и пара, мне все понравились, и я подписала договор. У меня будет своя комната и новая жизнь. Я записалась на курс современной литературы, чтобы получить диплом об университетском образовании. Сомнений у меня не было, но не могу сказать, что ясно вижу будущее. Иногда я вижу себя преподавательницей, хочу стать новой мадам Лекур, давать другим то, что она дала мне, учить, испытывая страсть к работе, передавать знания, каждый день жить в мире книг. Нужно постараться стать хорошим педагогом, преподом, замечающим своих учеников, направляющим их, оценивающим, умеющим заинтересовать (утопия?). Иногда я вдруг решаю, что мое будущее на сцене, в театре, в слэме… Два проекта, две возможности… С одной стороны стабильная профессия, с другой – ненадежное ремесло артиста. Не о чем говорить. Я выбрала гуманитарные науки, очевидность и страсть, а еще папин покой. А там посмотрим… Во всяком случае, у меня появится багаж знаний и профессиональных умений, а в Бордо наверняка найдутся театральные курсы или маленькая труппа, куда меня примут. Сейчас театр вполне совместим с учебой.

В ожидании отъезда я провожу много времени с Фло. По вечерам помогаю ему делать уроки. Возвращение в школу прошло успешно, никто моего брата не достает, не дразнит, не обзывает толстяком. Он стал гораздо спокойнее (помогает общение с психологом), очень важно, что все, похоже, забыли о его статусе «сына убийцы»… Наверное, нашелся козел отпущения «посвежее».

Шесть лет разницы давно сгладились, а теперь наши жизни разделяются. Иногда в голову приходит мысль: «Я его бросаю… Живи с нами мать, было бы легче…» Теперь папа и Фло начнут вести «чисто мужскую жизнь». Все случилось слишком быстро, так что просто не получится… У папы отношения с Сэм, она регулярно бывает в доме (если ее дети отсутствуют), но вопрос об окончательном переезде не стоит (пока?). Фло по-прежнему называет папину подругу Самантой, и ей это не нравится, а он упорствует (нарочно?). Это способ отгородиться, дать понять: «Ты мне не мать». Можно подумать, что Катрин, даже развенчанная, остается для моего брата Богиней-Матерью.

Анаис

Суббота, 28 октября 2006 г.: как рыба в воде

Заявляю официально: я обожаю свой факультет. Я правильно поступила, не согласившись с «причудами» мадам Лекур и отца, и отказалась год учиться на подготовительных курсах. В университете я чувствую себя как рыба в воде. Прощай, лицейская система с таким количеством учебных часов, что их и сосчитать трудно, привет, облегченное расписание занятий, радости самостоятельной работы, часы в университетской библиотеке, удовольствие направлять свою шхуну, куда попросит душа (и получать при этом хорошие оценки). Я решительно отказалась от средних пяти баллов, которые заставляют подумать о блестящих учениках, на самом деле ничего не стоящих, и о ночах, когда спишь не больше четырех часов… И я не жалею!

Мои «соквартирники» – симпатичные ребята. Влюбленная пара, Лила и Максим, очень милые и совсем ненадоедливые (они, правда, то и дело целуются, но это их личное дело). Они в английской группе, на втором курсе. А Каро – психолог. Вот кто настоящая симпатяга, мы с ней тесно общаемся и о многом откровенно разговариваем. О матери, правда, я ей не рассказала. В Бордо я живу почти инкогнито, мало кто в курсе дела Дюпюи из Ла-Рошели – к счастью для меня. Произошло «переподключение»: я начинаю с нуля, я такая же, как все. И у меня самые обычные имя и фамилия. В Бордо я почти совсем забываю о родительнице, мы как будто расстались, она ушла из моей жизни… словно ее никогда и не существовало. Я строю свою жизнь. Утверждаю свою независимость. И слава Богу, что папа поддерживает меня финансово. Со всем остальным я справляюсь сама.

Я больше не игнорирую семью, регулярно звоню домой, Фло и бабуле Жо. С тетей Нат мы тоже общаемся, но в наших отношениях что-то изменилось. Наверное, потому, что я взрослею, а она далеко. В первые годы после заключения ее сестры в тюрьму она была нашей верной поддержкой, даже если мы только говорили по телефону. Со временем звонков стало меньше, но мы обе радуемся, когда встречаемся (два раза в год – на Рождество и летом), но это все.

Флориан

18 ноября 2006 г.

Дорогая мамочка!

Надеюсь, ты в порядке. У меня все хорошо. Я учусь жить без Анаис. Сначала было нелегко заполнять пустоту. Мне ее не хватает. Наверное, как и тебя…

Она даже не каждый уикенд приезжает домой, и у нее не было каникул в ноябре, потому что занятия на факультете только-только начались.

Она пообещала показать мне Бордо и свою квартиру, папа меня отвезет. Не терпится! На Рождество я хочу получить акварельные краски и пастели. Или угольные карандаши, если у тебя не так много денег.

До скорого, Ма.

Люблю тебя.

Флориан

Жозетта

Новое Рождество и новогодние праздники без Катрин. Я больше не считаю их в математическом смысле слова, но впитываю время всей плотью. Отсутствие – привычка, к которой не привыкаешь. Мы не нарушим ритуал: Марк, дети и Натали приехали на праздничный ужин. Когда позвонила Катрин, Марк и Анаис пошли прогуляться по кварталу. Я очень дорожу этим звонком-подарком, но ненавижу момент, когда они переглядываются и выходят из-за стола. Их никто не заставляет говорить с ней, но такое поведение намекает, что они даже слышать ее не желают. Иногда я очень сержусь, в другие моменты думаю: «Им так проще…» Возможно, голос Катрин оживляет подспудное чувство вины за то, что покинули жену и мать.

В этом году было кое-что новое. И это кое-что сделало ужин чуточки странным. Или кое-кто – Саманта, подруга Марка. Все сидевшие за столом знают о ее существовании. Анаис она, кажется, нравится. Флориан держится настороженно. Не имеет значения: она существует. И это заставляет меня думать, что Рождество впятером мы, возможно, празднуем последний раз. В следующем году Марк наверняка захочет провести его с Самантой… а я вряд ли приглашу ее за свой стол. Это было бы предательством по отношению к дочери. Чистый идиотизм? Ну и ладно. Я не смогу – из чувства

Катрин очень грустно. Ей больше нет места в сердце Марка, и она боится, что так же будет с детьми. Дочь сказала, что не станет навязываться, да она и не смогла бы, поскольку давно выбыла из игры. Ее существование мало-помалу выветривается, время стирает его из наших жизней. Катрин трудно, и я ее понимаю, но она обязана признать, что Марк имеет право на собственную мужскую жизнь.

Катрин ведет жизнь узницы. Она ее принимает, потому что наказание было справедливым и это единственный способ не сдаваться. Работа ей нравится, она каждый день чему-то учится, понимая, как ей повезло оказаться среди тех, кого выбрали для реставрации старых фильмов для их оцифоровки. Чтобы заниматься этим, требуются точность и сноровка. Кроме того, Катрин – одна из самых образованных заключенных, а ее поведение в тюрьме считается образцовым. Она ни разу не нарушила порядок и – в качестве поощрения – в следующем году получит право пользоваться «семейным отсеком» (в 2003 году в Ренне появились экспериментальные маленькие квартирки внутри некоторых тюрем). Мы сможем проводить время вместе вне стен зала для свиданий, и это чудесно. Мне не терпится.

Анаис

Воскресенье, 18 февраля 2007 г.

Первый семестр закончился, промежуточные экзамены тоже, и я могу позволить себе отдохнуть. Чтение, кино, вечеринки с подругами (парней на факультете мало), короче, умело организованная студенческая жизнь. Я даже нашла театральную труппу, где играю вечерами по вторникам. С ударными пришлось расстаться (репетировать негде!), как и с боксерской грушей. Мой гнев унялся, я нахожусь на этапе принятия. Миновала стадию «несчастная, непонятая дочь сиделицы». Это не значит, что я ее простила: принять судьбу и простить – разные вещи. Я всегда буду зла на мать за то, что она сделала, и за то, чего не сделала (за ее отсутствие, за все, что она пропустила).

Я не заносчива, но горжусь женщиной, которой стала… особенно если подумать, какой могла стать. Я могла пропасть, это и дураку понятно. Мне удалось переломить тенденцию, вернуть себе власть над собой в тот момент, когда плыла без руля и ветрил. Боюсь даже думать, где могла бы оказаться через несколько лет, если бы не изменилась. Теперь передо мной открылись головокружительные перспективы. Все пути открыты – даже при сидящей в тюрьме матери.

Анаис

1 мая 2007 г.: ну конечно, это должно было случиться…

Нет, ну в самом деле…

Сколько шансов у меня было, кроме шуток? Рассказываю: вечеринка, студенты. Пока что ничего аномального. Студенты – ничтожная часть населения Бордо. И, конечно же, в микроскопическое сообщество затесался некий Натан… Лансье! Тот самый. Старший сын жертвы моей матери!!! Парень, которого я впервые встретила несколько лет назад и не посмела даже взглянуть на него. Он сидел на скамье «противоположного лагеря»… Того самого, к которому, если хорошенько подумать, я бы позднее примкнула.

Не знаю, как это случилось: на подобных вечеринках никто подробно не представляется, вполне достаточно бывает имен. Очень приятно, Натан, а я Анаис. Но идиот Максим (вообще-то я к нему хорошо отношусь, но за этот фортель убила бы!), мой сосед, поспешил сообщить: «Анаис из Ла-Рошели!» – как будто это была лучшая новость на свете и всем следовало просто угореть от счастья! Если бы только это… У меня в голове вдруг забрезжила догадка: Натан, Ла-Рошель, второй курс, английский факультет, высокий, темноволосый… Щелчок – и…

Я сделала вид, будто ничуть не смутилась, и смылась от него при первой же возможности. Но Натан тоже что-то заподозрил и потребовал от Максима подробностей, а тот – кто бы сомневался! – выдал ему все мои анкетные данные. Я даже издалека заметила, как изменилось его лицо, а он перевел взгляд на меня. Потому что все понял. Я почувствовала себя уничтоженной и хотела одного – поскорее убраться. Но сделать этого не могла, потому что пообещала Каро остаться допоздна. Кроме того, на праздниках у «Обжор» всегда (но не сегодня!) бывает весело. Я забилась в угол и провела один из самых странных вечеров в жизни. Слава Богу, мы с Натаном успешно избегали друг друга до самого конца.

Марк

Мне позвонила Анаис и рассказала, при каких обстоятельствах столкнулась нос к носу с Натаном Лансье. Она изобразила встречу в юмористическом ключе, но мне легко представить, как неуютно она себя чувствовала. Я решил напомнить ей простую истину: «Ты не твоя мать и не отвечаешь за ее поступки… Ты Анаис и не должна испытывать стыд по доверенности!»

Собственные слова вернули меня в тот день, когда я встретил Жиля Лансье. Это случилось около двух лет назад. В городе. У меня был деловой обед в одном из ресторанов в центре. У него, видимо, тоже, но я не знал, что он сидит у меня за спиной, и увидел его, только когда пошел расплачиваться. Жиль надевал пальто у гардероба. Мы оба смутились и замерли на несколько секунд, потом он извинился, отодвинулся, и я прошел к кассе.

Я потом долго размышлял над этим необычным «Прошу прощения…» – не ожидал услышать подобное от этого человека. Еще чуть-чуть, и это я произнес бы: «Извините, мне нужно пройти…» Хотел бы я однажды сказать Лансье: «Мне очень жаль вашу жену. То, что сделала Катрин, ужасно». Увы, ресторан не то место. Возможность откровенно объясниться была упущена.

С тех пор мы не встречались.

Анаис

Воскресенье, 28 октября 2007 г.: я должна была узнать

Сначала я об этом не думала. После вечеринки, где я встретила Натана Лансье, мне хотелось одного – затолкать воспоминания об этом небольшом приключении в дальний уголок мозга и забыть о нем, как о суде над матерью и событиях лета 2005 года.

А потом все вернулось… Натан как будто взялся преследовать меня наподобие призрака своей матери. Я не переставая о нем думала (не в том смысле, что он «слишком красив»), твердила себе, что упустила возможность узнать… Узнать, как он живет, как ОНИ живут. Желание, потребность выяснить это не оставляли меня все лето. Я должна была узнать. Не знаю почему, но это стало крайне важным. Даже первостепенным. Я словно бы надеялась увериться, что у них все хорошо, и успокоиться. Я надеялась, что смогу сказать себе: «Нет, моя мать не всех сделала несчастными или безумными!» Но я и боялась тоже… На вечеринке Натан выглядел совершенно нормальным, но что было у него в душе? Как он себя чувствует наедине с собой? А другие члены его семьи?

Два дня спустя он протянул мне листок с номером телефона и двумя буквами: Н. Л.

Я не гордилась, отправляя эсэмэску, но не смогла набраться храбрости для звонка. Я спрашивала, согласен ли он увидеться и поговорить. Он ответил не сразу – мне показалось, что ждать пришлось долго – и назвал время и место.

Встречу назначили в баре. Это было вчера.

Я сидела, ждала, тряслась, ладони были влажными, горло перехватывало. Он подошел, сел напротив и посмотрел мне в глаза. Как будто зондировал. Искал на моем лице черты преступной личности. А потом сказал: «Даже не знаю, зачем я пришел…»

И я подумала, что сейчас умру, но собрала все свои силы и мужество, чтобы объяснить в общих чертах, почему захотела с ним поговорить. Сказала, что меня не оставляют тревога и чувство вины. Думаю, Натан сразу понял, что я ношу преступление матери, как вторую кожу, прилипчивую и ужасно тяжелую. Он не стал меня мучить, сказал, что у них все хорошо, насколько это возможно, хотя им пришлось долго бороться со страхом, гневом и ненавистью. Как и мне. О них очень заботились, как и обо мне, и даже больше (они были жертвами, а мы все, что бы кто ни говорил, несли на себе часть вины убийцы). У Натана тоже есть бабуля, похожая на мою Жо, и отец, мало чем отличающийся от моего. Мы долго разговаривали. Даже о потерянных для нас матерях. О жизни без них. Я не скрыла, что повернулась спиной к Катрин и упорно стараюсь не общаться с ней.

Мне стало легче. Я почувствовала, что он понял. И почти простил.

Мы с Натаном никогда не будем друзьями, но между нами существует особая связь. И не только потому, что моя мать убила его мать, или из-за того, что его отец спал с моей мамашей… Как это ни парадоксально, наши жизни похожи.

Флориан

Воскресенье, 11 ноября 2007 г.

Мама, мы виделись вчера, а я уже пишу тебе… Да, пишу, но ты не получишь это письмо, потому что я его не отправлю. С тех пор как ты в тюрьме, я пишу почти каждую неделю (во всяком случае, каждую, когда мы не встречаемся). Я делаю это, чтобы сообщить новости и – главное – доставить тебе удовольствие. А еще потому, что люблю тебя. Ты моя мама.

Я осознаю, как много должен тебе сказать, но не говорю, потому что боюсь ранить. У тебя только я и остался. Значит, не имею права огорчать тебя. По-моему, это здравая мысль. Потому-то я не отправлю письмо. Ты будешь жить с «послевкусием» вчерашней встречи, тех шести часов, что мы провели в этой квартире, почти похожей на настоящий дом, хоть и обезличенной до предела. Ты готовила для нас – как раньше. Мы играли в уно 29. Люблю такие моменты.

В следующий раз у нас будет целых двадцать четыре часа, и это здорово. Сутки – даже представить трудно! Бабуля тоже довольна, говорит, это как если бы ты на несколько часов вышла из тюрьмы. Бабуля считает, что лучше встречаться раз в месяц в «квартире», чем два раза в помещении для свиданий. Она права. Она устала, да и мне, честно говоря, надоело тратить столько времени на дорогу.

Вот об этом я и хотел сказать. Если не возражаешь, я буду приезжать реже. И писать тоже. Я иногда не знаю, о чем рассказывать. Особенно если учесть, что мы обо всем говорим на свидании. Мне не хватает вдохновения. Неохота повторяться. И потом, я взрослею: по субботам хочется встретиться с ребятами, поиграть на приставке, заняться рейсингом… Я меньше нуждаюсь в тебе. По-моему, мы поменялись ролями. Эта мысль тебе вряд ли понравится…

Я пишу, а еще поговорю об этом с папой и бабулей.

Терпеть не могу тюрьму. Я был таким маленьким, когда тебя забрали, что кажется, будто мы с тобой всегда с этим жили. Я помню, как скрипят двери в тюрьме, когда в замках проворачивают ключи, как воняет в коридорах, и забыл почти все о том времени, когда мы все четверо жили в нашем доме. Хорошо хоть фотографии сохранились и подтверждают, что ты была рядом, даже на каникулах.

К черту тюрьму! Конечно, я радуюсь, когда вижу тебя, но, как говорила Анаис, негатив перевешивает позитив. Вот уж кому повезло: ей не приходится часами ехать на машине, потом ждать, ждать и ждать, и снова ехать – в обратном направлении, теряя очередную субботу. Жаль, что не существует телепортации.

Ладно, хватит на сегодня. Возможно, мне захочется написать еще много писем, которые ты не прочтешь.

Флориан

Жозетта

Мне всего шестьдесят шесть, но я чувствую себя усталой. В начале года это состояние усугубилось. Я как будто не могу восстановиться после бурного празднования, хотя вела себя более чем разумно и никаким излишествам не предавалась. «Праздники» после ареста Катрин утратили смысл и выматывают меня. Утомление берет надо мной верх.

Мы с Флорианом приняли несколько решений. Уже два месяца ездим в Ренн и обратно на поезде. Это хлопотно: прямого рейса нет, часто приходится делать крюк через Париж, но так я меньше устаю. Мой мальчик взрослеет на глазах, растет, как гриб после дождя, листает комиксы или рисует, я читаю роман или разгадываю кроссворд. По общему согласию, хотя это тяжело для Катрин, мы сократили число свиданий, берем трехнедельные паузы, а если выясняется, что встреча может состояться в «квартире» (раз в сорок пять дней), иногда не видимся по месяцу.

У меня от этого разрывается сердце, Флориан реагирует иначе. Это он попросил отца поговорить со мной, сам не решился. Мальчику скоро четырнадцать, он подросток и отдаляется от родных, его больше интересует общение с приятелями-сверстниками. Я вспоминаю, какой была в этом возрасте его сестра, и надеюсь, что юность Фло пройдет спокойнее. Ему хватило времени пережить и забыть свои горести.

Натали ужасно сердится – ей надоело слушать жалобы, и она выдвинула ультиматум: «Не сдашь анализы, не сходишь к врачу – приеду и силой

Анаис

Воскресенье, 20 июля 2008 г.

Этим летом я буду два месяца работать в портовом ресторане Ла-Рошели. В том же, что и год назад. Большой плюс, что заведение находится в двух шагах от дома, мне не нужно искать жилье, место в кемпинге или бог-знает-где-еще, теряя часть заработанных денег. И я провожу время с братом – вишенка на торте…

Мы сблизились после двух лет, проведенных на расстоянии друг от друга. Он вырос, понимает, когда я его подкалываю, научился шутить, не скулит, что я надоела (не то, что в детстве), и даже научился метко возражать. Короче, мы понимаем друг друга. И много разговариваем. Особенно когда остаемся одни… как было этим летом (папа пользовался моим присутствием и время от времени ночевал у Сэм).

Вчера Фло вернулся к той теме. Она так давно стала частью нашей жизни, что мы больше о ней не говорим. Но вчера Фло вдруг спросил: «Ты знаешь, кто была та женщина, которую убила мама?» На самом деле он хотел сказать: «Почему она ее убила?» Да потому, что она, скорее всего, чокнутая (Натан именно так ее и назвал, когда мы встретились в Бордо и поговорили по душам), но не настолько, чтобы нападать беспричинно. О чем-то же она думала, когда все это затеяла и осуществила!

Я пустилась в туманные объяснения: мама, дескать, хотела отомстить женщине, с которой вместе занималась йогой. «За то, что она лучше выполняла упражнения?» Это был не наивный вопрос, а отпор: брат не хотел, чтобы его держали за идиота, ему нужна была правда. Я спросила: «Ты уверен, что действительно хочешь знать?» И он с высоты своих четырнадцати лет ответил: «Да, уверен! Я достаточно долго ждал!»

Я сказала ему правду. Думала, брат рухнет с небес на землю, а он только плечами пожал:

– В интернете так и написано.

Я была уничтожена.

– И давно ты знаешь?

– Ну… года полтора, может, два.

– Знаешь и никому ничего не сказал?!

Фло улыбнулся. Он почему-то выглядел довольным. Радовался, что я не стала врать. Как будто я доказала, что он может рассчитывать на меня в любой ситуации.

Флориан

Мама, на той неделе я послал тебе из Парижа открытку, а теперь захотел написать… Для себя, ты этого не прочтешь.

Анаис на три дня свозила меня в столицу. Было потрясающе! Об этом я уже рассказывал, но ты не знаешь, до чего мне нравится общаться со старшей сестрой, как я горжусь Анаис и тем, что я ее младший брат. Я утаил это от тебя, потому что не хотел расстраивать, ты поняла бы, что она за эти годы в чем-то заняла твое место. Она мне, конечно, не мать, но точно больше, чем старшая сестра.

Я часто хотел рассказать тебе… но Анаис это не нужно, а ты впадешь в тоску, стоит мне завести разговор о ней (или не завести, так что мне не просто приходится).

Вчера я сказал сестре, что все знаю о твоей жертве: кто она была и почему ты ее убила. Я ни с кем не делился этим «тайным знанием». Сначала даже верил, что журналисты напридумывали ужасов, но они были единодушны… Тебе я тоже не сказал. Уверен, ты думаешь, я до сих пор не в курсе. У меня такой вид, что легко ошибиться. Анаис утверждает, что я надеваю маску, когда еду к тебе на свидание, что я притворяюсь или играю роль. Она ошибается. На самом деле, когда я смотрю на тебя, вижу любимую мамочку. Но когда тебя нет рядом и я думаю обо всем сам с собой, вижу другую женщину. Ту, которой ты была в день убийства. Если ты и… другая ты, но я видел только ту, что меня устраивала. Ту, что я люблю. Скажу честно: я до сих пор не верю, что ты сделала такое. Как ты могла? Анаис утверждает, что у тебя злобный двойник. Я его даже рисовал. Иногда в образе женщины с двумя лицами, а иногда в виде книжки с картинками, при перелистывании которой возникает иллюзия движущегося изображения. Твое лицо изменялось и постепенно превращалось в сатанинскую рожу.

Мы говорим об этом с Анаис. Бывает, пересказываем друг другу наши кошмары, хотя теперь оба видим их реже. Ей однажды приснился сон, что ты пытаешься убить ее ножом. Со мной такого не случалось. Ты бы никогда не сделала ничего подобного. Она считает, что сон навеян твоим к ней отношением. Ты злишься на Анаис, мама, и думаешь: «Раз ты не хочешь со мной видеться, лучше вовсе исчезни!» Эта ужасная глупость нас очень насмешила. Анаис прекрасно знает, как ты страдаешь в разлуке с ней. Хотелось бы утешить тебя, успокоить, но я не в силах: сестра слишком упряма, чтобы простить.

Я тебя сразу простил и не злился, потому что всегда знал: то, что ты сделала, не было направлено против нас.

Флориан

Марк

Америка ликует. Барак Обама выиграл выборы. Исторический момент! Символ! Какой мужчина! Само благородство. Я смотрел на него весь вечер в легком ошеломлении. С ним возрождаются надежды. Неожиданно для себя хочешь верить в будущее.

Я смотрел на Мишель Обаму и думал о Катрин. Я постоянно о ней думаю, хоть она и отошла на задний план моей жизни. Мне интересно, следит ли она за новостями, осознает или нет, что мир движется вперед без нее. Замечает ли моя бывшая жена, что колеса крутятся и, когда она выйдет на свободу, очень многое изменится? Она, конечно, наблюдает за течением жизни на маленьком экране, но не становится участницей событий. Катрин находится по ту сторону тюремных стен, вне нормального мира, и я понятия не имею, что из увиденного по телевизору она удерживает в памяти, с кем обсуждает свои впечатления и восприятие свободного существования.

Катрин больше не звонит мне и не пишет. Связь между нами исчезла. Жозетта ничего не рассказывает, если я не задаю конкретного вопроса. С Фло мы говорим о Катрин откровеннее и подробнее, особенно по вечерам

Анаис

Воскресенье, 26 апреля 2009 г.

Я вот-вот получу диплом бакалавра гуманитарных наук. Уже. Не заметила, как прошло время. Честно говоря, мне очень нравятся студенческая жизнь и учеба. Я решилась: буду сдавать на диплом Министерства высшего образования и научных исследований Франции по современным гуманитарным наукам (CAPES), но сначала нужно получить степень магистра. Это программа на следующий год. Теперь важно определиться с темой научного исследования. Нужно найти то, что соединит театр и поэзию. Придется попросить совета у мадам Лекур, мы с ней в постоянном контакте, она меня вдохновляет и служит образцом для подражания.

Бордо – уютный город. Море недалеко, что очень удачно: оно помогает мне сохранять спокойствие. Время от времени я с удовольствием провожу выходные вблизи Аркашона или КапФерре 30.

У моей лучшей подруги Эльзы (мы познакомились на первом курсе) – вернее у ее родителей – там дом, и мы часто к ним ездим, едим устриц, пьем белое вино и любуемся закатом. Красотища! На Вознесение отправимся туда с друзьями на четыре дня. Запланировали подъем на дюну дю Пила 31. Будет гениально…

Что касается сердечных дел, у меня постоянные отношения с Мэтью, англичанином из «Эразмуса», программы Евросоюза по обмену студентами. Он симпатичный, но это не любовь. Со мной непросто… Вернее, у меня с любовью… напряженные отношения, я толком не знаю, что это. И, если честно, не уверена, что хочу узнать.

Вообще-то, здесь меня считают обычной нормальной девчонкой с разведенными родителями. Возвращаясь на уикенд в Ла-Рошель, я живу в доме отца. С матерью мы в ссоре. Точка.

О тюрьме никто не знает.

Натали

Я кое-кого встретила. То есть встретила мужчину моей жизни. Кажется… Я на это надеюсь. У меня, конечно, были мужчины, но что-то всегда шло не так. У них, у меня или в отношениях. Любовь – непростое дело…

Я часто с завистью думала: повезло Катрин, нашла правильного человека еще в молодости и при этом не кидалась на первого попавшегося и не удовольствовалась малоперспективным романом. Это был Марк. Этакий идеальный мужчина, к тому же одобренный нашей матерью. Чистый идиотизм, но сестра в нем нуждалась. Допускаю, что Катрин могла и не решиться на брак с человеком, не понравившимся маме, как будто осталась маленькой девочкой, жаждущей одобрения родителей. Мне аффективная зависимость сестры кажется… проявлением детскости. Катрин всегда хотела нравиться. Матери, преподавателям, мужчинам… всем. Будущее доказало, что она не ошиблась в Марке: они жили счастливо, у них была хорошая семья. Я не понимаю, почему она бросалась в объятия других мужчин, если дома ее каждый вечер ждал муж. Думаю, это еще одна, другая форма зависимости. Все мы недооценили ту экзистенциальную пустоту, которая накатывала на мою сестру, стоило ей остаться одной. Она никогда не умела существовать наедине с собой, а может, просто не любила себя. Наверное, ей всегда требовался кто-то другой, чтобы продолжить жить, она могла чувствовать себя значимой только под чужим взглядом.

Моего избранника зовут Николя. Он кинезитерапевт (очень милый в хорошем смысле!). Образованный, забавный человек, любящий жизнь… Не знаю, понравится он маме или нет, сочтет ли она его достойным меня, но это не имеет значения: на мой вкус он идеален.

Флориан

Суббота, 12 сентября 2009 г.

Привет, мамочка, надеюсь, ты в порядке.

Начало учебного года в лицее удалось – прошло так, как описывала Анаис. Здание огромное, но уютное, а столовая просто потрясающая: кормят отлично и выбор большой.

У меня неплохие преподы, хотя двое показались мне «никакими», им явно недостает авторитета, и я готов поспорить, что на занятиях по их предметам будут шуметь. А могут и освистать.

Ну вот… Все идет своим чередом. Мы с бабулей Жо приедем тебя повидать в конце месяца. Будет здорово, если ты приготовишь спагетти болоньезе и шоколадный торт. Я неоригинален, но он у тебя такой вкусный!

Целую.

Флориан

Жозетта

Странное Рождество… Нас было пятеро за столом, но состав изменился. Как я и думала, Марк с нами не праздновал: решил присоединиться к семье Сэм. Вчера они ужинали вместе с детьми. Впервые. Новый этап… И Натали в первый раз была со спутником.

Иногда мне кажется, что жизнь ускользает и скоро подставит мне ножку. Возможно, это всего лишь ощущение, но я сдала, чувствую себя плохо, организм идет вразнос… У меня обнаружили кое-что опасное.

Я никому не сказала, чтобы не портить родным праздник. Притворилась, что все прекрасно, накрасилась, чтобы скрыть посеревшее лицо, улыбалась, накрывала на стол и готовила, превозмогая боль.

На самом деле мне недолго осталось. Я не увижу Катрин на свободе, не встречу ее у ворот тюрьмы. Рухнули все мои надежды. Даже если переживу этот год, следующие точно не мои… Я не справлюсь, как бы ни старалась. Тело подвело, дух и молитвы оказались бессильны.

Натали

Мама умерла. Все случилось очень быстро.

На Рождество я поняла, что ей плохо, хотя она всеми силами пыталась это скрыть.

Я звонила каждый день. Она все отрицала. Говорила: «Живи, наслаждайся новой любовью, не думай обо мне…» Она знала, что сделать ничего нельзя, но я виню себя, хоть и талдычила все последнее время: «Ты должна провериться… Сходи к врачу… Займись собой…» Я тревожилась не напрасно. Все последние годы мама напрочь забывала о себе. Это был ее выбор… Парадоксальный, ведь он мог лишить ее всех шансов увидеть Катрин вне стен тюрьмы в Ренне. Мама сознательно шла ко дну.

Она присоединилась к отцу. У меня больше нет матери. У Катрин тоже. Нужно ей сказать. Как она отреагирует? Удивится? Если да, значит, сознательно закрывала глаза на ее состояние.

Анаис

Четверг, 15 апреля 2010 г.

Бабуля умерла в прошлом месяце. Великая печаль… Я до самого конца думала, что все обойдется, а как же иначе, у меня и так нет матери! Врачи сказали: ничего нельзя было сделать. Тетя Нат позвонила, чтобы сообщить новость. Я сказала папе (Нат не захотела, они больше не общаются), а он – Фло.

Месяц назад… Моя ярость вырвалась на поверхность. Потому что я уверена: во всем виновата моя мать. Заботы, тревоги, прошедшее время… Вот что убило бабулю. До «проблем» Катрин бабуля Жо прекрасно себя чувствовала, была подвижной и веселой, но из-за следствия, суда и всего остального она «окуклилась», «зациклилась на своей психованной дочурке и бросила заниматься собой». Ее терзали страхи, она грызла себя изнутри – вот в чем истинная причина ее состояния.

Я ненавижу мою родительницу.

Впервые с… Бог знает какого времени я взяла бумагу и ручку, чтобы написать матери (смешно, но она продолжает одностороннюю переписку). Вот этот краткий текст:

Бабуля умерла по твоей вине.

Я ненавижу тебя за это.

Подписываться я не стала, все и так было понятно.

P. S.: Старшая дочь Жозетты присутствовала на похоронах. Она очень этого хотела и запросила разрешение отлучиться из тюрьмы «в связи с исключительными обстоятельствами». Ей позволили при условии, что она будет в наручниках и под конвоем и останется только на время церемонии (слава Богу!). Мы смогли увидеться (трудно пропустить человека в сопровождении полицейских). Ну, «увидеться» – это громко сказано… Я к ней не подошла, стояла в отдалении, в соответствии с раз и навсегда выбранной линией поведения. В жизни следует быть последовательной.

Марк

Уже три месяца с нами нет Жозетты. Ее дочери и внуки ощущают пустоту, я тоже. Смерть тещи стала для меня горестным событием. Она была столпом нашего семейства и очень приятным человеком, всеми силами с самого начала поддерживала нас, обожала Катрин и фактически пожертвовала ради нее здоровьем.

К моему превеликому удивлению, бывшая жена присутствовала на похоронах… Под внушительной охраной. Позже я узнал, что судья по исполнению наказаний дал согласие утром, и ее привезли из Ренна. Хорошо, что ей дали возможность проститься. Не хочу даже думать, что бы она чувствовала в противном случае. Одна, в камере… Нет, скорее всего, в тюремной часовне, чтобы причаститься одновременно с нами.

Анаис не ожидала увидеть мать. У нее не было времени подготовиться, все случилось стремительно. Когда наша дочь увидела тюремный фургон, лицо у нее сделалось ошеломленное и она скрылась за толпой. Они не встречались семь лет и вряд ли когда-нибудь пообщаются по-человечески. Катрин подошла к сестре, и к ним присоединился Флориан, а я остался стоять, где стоял, чувствуя неловкость.

В церкви я нашел свободную скамью в глубине зала, Анаис села рядом со мной, остальные члены семьи устроились в первом ряду, в том числе Фло – после недолгих колебаний.

Церемония показалась мне странной.

Жозетта и Катрин не простились, вряд ли на последнем свидании обе предполагали, что больше не увидятся, но дочь добилась встречи, чтобы проводить мать.

После мессы я сказал ей:

– Хорошо, что ты здесь.

Она улыбнулась. Произнесла, понизив голос:

– Я и дочку хотела повидать…

И расплакалась.

Мне было жаль Катрин. Я нашел Анаис, считая правильным попытаться… но в ней не нашлось ни капли жалости. До чего же она все-таки непримиримая… Когда же наша дочь захочет наконец помириться с матерью?

Я был рад пообщаться с Натали и Николя, хорошо, что она больше не одна. Мне повезло, что я не взял с собой Сэм, мог случиться конфуз из-за неожиданного появления Катрин. С Натали мы обменялись парой слов, банальных, соответствующих моменту. Она сказала с рыданием в голосе: «Я не успела рассказать ей все, что было у меня на сердце». Я чувствовал, как глубоко раскаивается моя свояченица.

Смерть тещи заставила меня задуматься. Я мог, я должен был чаще видеться с ней в последнее время, но счел, что место зятя мне больше не принадлежит. С какой стати? Стыдно быть таким неблагодарным…

Теперь Флориан ездит на свидание с матерью то один поездом, то на машине со мной, если встреча происходит не в отдельном помещении, а в обычной комнате для свиданий. Пока сын общается с Катрин, я жду его в кафе. Мальчик уже не так сильно ждет этих встреч, и его можно понять. Он тратит часы, проделывает километры пути, чтобы выполнить сыновний долг, пообщаться с ней ради нее, а уходя, всегда испытывает чувство вины.

По большому счету, от нашей с Катрин семьи мало что осталось. Я часто спрашиваю себя, как бы все сложилось, не соверши моя жена того убийства. Что ждало бы нас в будущем? Возможно, мы бы все равно расстались, как знать?

Флориан

10 июля 2010 г.

Привет, мама!

В Испании прекрасно. Мы в Малаге, стоит ужасная жара. В лагере неплохо… не похоже на каникулы у бабули (странно думать, что это никогда не повторится). Я поехал вместе с Бастьеном, но здесь завел много новых друзей. Мы веселимся, купаемся по несколько раз в день: вода в Средиземном море намного теплее, чем в Атлантическом океане! (Прости за бестактность! Я знаю, ты мечтала бы поплавать в море даже при температуре 15 °C…)

Целую.

Флориан

Анаис

13 июля 2011 г.: диплом учителя средней школы

Я официально стала преподавателем-стажером: прошла по конкурсу. С первого раза! И горжусь этим. Но и побаиваюсь, ведь это значит, что в следующем сентябре параллельно с занятиями я начну вести французский в двух классах. Будет жарко. Я возбуждена и одновременно трясусь от страха. Придется все лето готовиться к началу нового учебного года… Хочу быть во всеоружии. Психологически и педагогически. Надеюсь, что сумею организовать свое время и учеников. Проявить авторитет. «Неужели ты сомневаешься?» – поддразнивает меня папа… Конечно нет, но заноситься не стоит. Роль диктатора мне не улыбается. Хочу быть второй мадам Лекур. Преподом, любящим своих учеников, умеющим заставить их работать, работающим со страстью и верящим в каждого. Вот такие у меня амбиции.

Марк

Флориан в выпускном классе, и все идет просто отлично. Он всегда сильно отличался от сестры. Слава Богу, что

Флориан живет, чтобы рисовать. Он хочет одного – стать книжным иллюстратором в издательстве или художником-аниматором. Фло будет участвовать в разных конкурсах и в следующем году наверняка поступит в художественную школу в Париже или в каком-нибудь другом городе.

Я отдаю себе отчет в том, что мои дети скоро выпорхнут из гнезда. Анаис учится в Версальской академии, а я останусь в Ла-Рошели. Но не один. Мы с Сэм решили жить вместе, но съехаться, дождавшись отъезда Флориана. Я наконец-то продам дом, что не осмеливался сделать, чтобы не навязывать детям переезд, который мог бы лишить их привычных ориентиров. Все было довольно сложно. Кое-кто, в первую очередь Фред, считал, что нужно было сразу от него избавиться и начать все с нуля. Я не захотел… В том числе из-за Катрин, чтобы она могла представлять нас в знакомых, родных стенах. Флориан часто повторял: «Жалко, что я не был в маминой камере…» Мать часто описывала сыну это «жилище», он рисовал его, она украшала рисунками стену.

Звонит мой телефон. Это Фред. Мой старый друг потрясен, он в смущении. «Ты не поверишь…» Он не собирается интриговать и велит включить телевизор, вторую программу. Там идет шоу Entrer l’accusé. О деле Дюпюи. Худший кошмар Анаис… Она иногда об этом говорила, вернее бросала мимоходом: «Вот увидишь, однажды…» И это случилось: вся Франция может лицезреть ее мать на экране. Факты частной жизни стали общественным достоянием… Их сообщат всем, кто захочет знать, бесплатно. Все задаются гипнотизирующим вопросом: как и почему некоторые переходят к действиям? Какое детство у них было, какие родители, какая жизнь, какие душевные травмы… Объяснения существуют, но ничего не оправдывают, особенно если речь о серийных убийствах… Тяга людей ко всему мрачному и отвратительному само по себе гнусное явление. Передача только что началась, я почти ничего не пропустил.

Первым моим побуждением было выключить телевизор. Не смотреть, чтобы не увидеть еще раз, не услышать комментариев и анализа нашей истории, которая и без того мне досконально известна… Любопытство победило. Я должен знать, чтобы подготовиться к возможным вопросам… Завтра, на работе. В голову вдруг пришла мысль о Флориане, о последствиях для него, и я пришел в ярость. Все случилось так давно, мы выбрались, окружающий мир вроде бы все забыл, и вот несколько журналистов решили расковырять рану. Дело, конечно, снова не откроют. Игра сделана. Приговор вынесен. Я знаю его наизусть, никто не расскажет мне ничего нового.

Я не ошибся. Но выслушал, иногда не веря своим ушам, пересказ прошлого. Авторы программы показывали фотографии, вырезки из газет, отрывки видеозаписей – своего рода реконструкцию. Потом выступили тогдашний прокурор, адвокат гражданской стороны и сам Жиль Лансье, описавший все, через что он прошел. Я спрашиваю себя, почему он согласился участвовать в этой передаче. Да, шоу качественное, не спорю. Лично я отказался от всех интервью, как и мэтр Дерикур. Предпочитал сдержанность. Стыд сильнее всех остальных чувств, если тебе стыдно, ты хочешь одного – спрятаться.

В конце ведущий шоу – не Кристоф Онделат, другой – подвел итог: дело Дюпюи было драмой страстной любви. Верно, но реальность гораздо сложнее. Я смотрю на экран и не могу прийти в себя. Авторы передачи ничего не сказали о продолжении, о том, что началось потом. Люди думают о жертве и ее семье, но не о нас. Интересно, они считают, что нам легко? Как они представляют себе нашу жизнь? Прокручиваю в голове события прошедших лет, наши трудности, испытания и печали. Но мы устояли. И я нами горжусь.

Анаис

Четверг, 22 декабря 2011 г.

Нужно и правда иметь укоренившееся призвание, чтобы любить эту профессию. У меня, хвала богам, оно есть. Бывает очень соблазнительно опустить руки. Многие коллеги-стажеры уже все бросили. Трудно учить своему предмету, если у детей разный уровень знаний и тем более если они подростки (кто-кто, а я много об этом знаю!). Хочешь привить вкус, передать любовь к родному языку, а сидящие в классе ребята не любят читать, предпочитают шляться и развлекаться, не улавливают смысла объяснений, мечтают поскорее слинять из класса. Требуется масса терпения, энергии, желание преуспеть и вера в успех. У меня этого добра полно, но даже я не думала, что будет так трудно. Я бралась за дело как наивная идеалистка, но реальность быстро меня приземлила.

Также вышло и с передачей… Я испугалась, когда папа позвонил, чтобы предупредить. Вздрогнула и только что не подскочила, как оживший мертвец из ужастика. Подумала: сейчас все оживет и начнется сначала. Ничего подобного не произошло. Кроме того, я в Париже, здесь полно Анаис Дюпюи, и никто из знакомых не связал эти имя и фамилию со мной. Для меня теперь «дело Дюпюи» касается какой-то другой женщины, а не нашей истории, которую мы пережили изнутри. С расстояния все воспринимается, как кино. Странный фильм с деталями из настоящей жизни. Я даже посмотрела – третий раз в жизни – на Натана Лансье.

Флориан

21 июля 2012 г.

Привет, ма!

Путешествие вышло улетное! Нью-Йорк – потрясающий город. Папины родители очень хорошо меня приняли. Сначала было странновато – мы не виделись четыре года, – но очень быстро все стало классно. Мы отпраздновали мой бакалавриат. Они, по-моему, довольны этим «достижением» внука.

Я рассказал, что хочу рисовать, и они сводили меня во все музеи, о которых я мечтал. Мы несколько раз посетили Метрополитен и Музей современного искусства, хотя пришлось стоять в очереди.

Грандиозно!

Мы много гуляли по городу, я влюбился в Манхэттен, но покорили мое сердце с первого взгляда фрески стрит-арта в Бушвике (это Бруклин). Еще мы, конечно же, по традиции покатались на корабле, подплывали к статуе Свободы и острову Эллис (народу вагон, но чертовски интересно!).

Как только появлялась свободная минута, я делал наброски в альбоме, который всегда таскаю с собой в рюкзаке.

Здесь все гигантское – даже порции в ресторанах. Я ел мегабургеры, выпил литры кока-колы (придется качаться в зале, когда вернусь, чтобы сбросить килограммы, которые набрал здесь).

До отъезда нужно съездить на Ниагарский водопад, он тоже гениальный. Мне не терпится.

Я тут накупил всяких смешных штук, в том числе футболку с надписью «Нью-Йорк меня любит». Правда здорово?

Цел.

Флориан

P. S.: Я повторяюсь, но Нью-Йорк сногсшибательный! Хотел бы здесь жить.

Анаис

Среда, 2 января 2013 г.: планируется свадьба!

Не пугайтесь… Не моя…

Папина. С Сэм. Они объявили, что поженятся после Нового года.

Я довольна. Па и Сэм красивая – и влюбленная! – пара. По-моему, во вторую будущую жену он влюблен сильнее, чем в первую. Выглядит, во всяком случае, куда умиротвореннее.

Сэм станет Самантой Дюпюи. А ведь могла бы не менять фамилию. Охота пуще неволи… Любовь заставляет людей делать столько глупостей! Кстати, родительница больше не Дюпюи: папа не захотел, чтобы она после развода оставила его фамилию. Я часто думала, что «Дело Дюпюи» можно было бы переименовать в «Дело Лемер». Жаль, что не случилось…

Марк

Скромная свадьба, узкий круг гостей. Все это не имеет никакого отношения к моему чувству к Сэм. Я хотел простой церемонии, во всем отличающейся от первой. Ни пафоса, ни показухи. Любовь и счастье не измеряется числом приглашенных, роскошью обстановки и бюджетом. Они живут и читаются на лицах.

Я счастлив. Впервые за долгое время мне не стыдно в этом признаться. Нас окружают дети и самые близкие друзья, и это прекрасно. Даже мои родители присутствовали, что стало приятной неожиданностью. Ради нас папа с мамой пересекли Атлантический океан. Из-за возраста они избегают слишком утомительных путешествий и долго перестраиваются на другой часовой пояс, но ни за что не пропустили бы нашу свадьбу. Сэм мои предки полюбили сразу.

Думаю, мы все трое держим в голове мысль о Катрин. Другая женщина, другая свадьба… и новая жизнь.

Мы с Сэм нашли для себя новый дом и теперь отправимся в свадебное путешествие. Счастье никогда не приходит одно. Кажется, жизнь решила побаловать меня после долгих мучений, и я испытываю незнакомое чувство… Благодарность.

Натали

Я прекрасно понимаю, что мне было не место на этой свадьбе. Логично, что меня не пригласили. Дело не в этом. Просто мне кажется, что я перестала быть членом семьи. И это ощущение усиливается. Особенно после смерти мамы.

Все нормально. Я живу далеко от них, Марк начал новую жизнь, дети растут, становятся взрослыми… А я… остаюсь в прошлом и иногда чувствую себя изолированной, бесполезной… Трудно присутствовать на расстоянии. Как бы ты ни старался, связи истончаются и рвутся. Мы забываем друг друга.

Частично я потеряла и сестру. Потеряла мать. Кто у меня остался? Даже наши отношения с Катрин стали иными. Мы реже созваниваемся, пишем друг другу дважды в год… Мне кажется, она сейчас в лучшем состоянии, обрела равновесие в тюремных стенах, завела подруг, занялась новыми для себя делами… Даже вошла в редколлегию журнала «Цитадель», которую издают заключенные.

Я навещала ее, мы разговаривали, смеялись, к нам вернулась сестринская близость. Но… Что-то стоит между нами. Мешает. Тюрьма подорвала нашу близость, изменила Катрин – не в худшую сторону, конечно, нет! Она после всего случившегося стала серьезнее и печальнее. Я веду себя как ее отражение в зеркале и не могу быть счастливой в ее присутствии. Не решаюсь рассказать о счастливых переменах в моей жизни, потому что комплексую. У моего счастья есть имя – Николя. Иногда я чувствую, что отдаю ему даже слишком много любви и могу напугать его. Я думаю о Катрин и не хочу крайностей в своем чувстве, боюсь сойти с ума. Бывает, мы говорим об этом, и Николя меня успокаивает. Он любит меня такой, какая я есть, ему нравится не только тесная связь между нами, но и моя открытость другим людям.

Флориан

20 февраля 2014 г.

Привет, ма!

Прости, прости, прости, что на время бросил тебя, мне ужасно жаль. Жизнь в Париже и учеба в Школе визуальных искусств «Гобелены» отнимают все мое время. Расписание еще более плотное, чем в прошлом году на подготовительном отделении! Я знаю, что должен приехать на свидание, и обещаю сделать это в следующем месяце. Я все время о тебе думаю, хоть и навещаю реже.

Мне тут нравится, комната хорошая, соседи по площадке симпатичные. По вечерам я часто куда-нибудь хожу, в кино и на выставки (в субботу или воскресенье).

Занятия проходят интересно, у меня масса идей. Первый год курса мультипликации в точности соответствует моим ожиданиям. Я развиваю некоторые техники, открываю для себя новые – в 2D и 3D. Увлекательно до умопомрачения!

Вокруг столько талантливых людей! Я считал себя неплохим рисовальщиком, но сейчас понимаю, сколько придется вкалывать, чтобы набить руку.

А как ты? Позвони, как получишь это письмо. Я обязательно отвечу, и мы поговорим.

Цел.

Флориан

Анаис

Вторник, 4 августа 2015 г.

Я люблю лето. Я всегда любила лето! Где я только ни побывала, чего только ни делала! Провела неделю у папы и Сэм, неделю в Альпах (наскоком навестила тетю Нат). А теперь наслаждаюсь Парижем. Лучший момент в году, когда город принадлежит обалдевшим от восторга туристам, а не ворчунам-парижанам. Я приняла важное решение – получить агреже 32, чтобы работать в лицее с учениками постарше, и уже начала заниматься, распланировала дела и одновременно готовлюсь к новому учебному году. Все очень серьезно. Будет непросто: придется запереться дома с книгами. Хорошо, что я живу одна и абсолютно свободна. Мужчина мне сейчас совсем не нужен. Конечно, если случится та самая встреча, я подумаю, но это будет не завтра (особенно в режиме жизни «закупоренное логово»). Годы идут, а я по-прежнему все время (помимо собственной воли) думаю о той, что сидит за решеткой. Наверное, родителей забыть невозможно, так что моя зацикленность в порядке вещей. Не будь моей матери, я бы не появилась на свет и не о чем было бы разговаривать. И злиться не на что. Я не забыла ее кошмарного поступка и масштаба пережитой нами драмы. Просто научилась с этим жить и все преодолела. Ярость утихла, это точно. Но кое-что осталось: горечь и злость, причем стойкие. Она испортила нам жизнь, в этом я не сомневаюсь. Ладно – часть жизни. В итоге все сложилось не так уж и плохо. Мы с папой и Фло умудрились стать счастливыми. Да уж, жизнь полна сюрпризов и напоминает песню ББТ (я остаюсь фанаткой его текстов и не пропускаю ни новых

В театре

Твоя история идет под шум зрительного зала,

Твой герой теряет невинность,

И ты пытаешься остаться на высоте

Перед лицом первых виражей интриги

И первых плохих договоров.

За безупречной внешностью открывается адская декорация…

Мать подсунула мне в качестве испытания чертову запутанную драму… Но я успешно перешла к третьему акту своей жизни.

Анаис

Понедельник, 11 июля 2016 г.: один успех и один провал

Папе есть чем гордиться: Фло блестяще окончил курс в «Гобеленах», получил бакалаврский диплом по специальности «Художник и режиссер мультипликации», и ему сразу предложили контракт. Мы ужасно за него рады! Он такой талантливый! И работящий.

Я тоже много работала… Но этого оказалось недостаточно. Я не получила желаемого: провалилась в сравнительном литературном анализе. Ну что же, значит, не в этом году. Я останусь в коллеже и получу третьеклашек. Я позвонила мадам Лекур и объявила, что провалилась. «Это не провал, – возразила она, – а опыт. Редко кто сдает с первой попытки. Ничего, справишься в следующий раз!» Она в меня верит. А я верю в мою добрую фею.

Этим летом я проведу несколько дней в Италии, в Тоскане, буду отдыхать и смотреть на местные красоты с Каро и Эльзой из Бордо: мы остались подругами. Они тоже одиночки, как и я. Скорей бы в дорогу!

Марк

Я горжусь своими детьми. Они справились и во всем преуспели, несмотря на усеянный препятствиями путь. Им уютно в этой жизни, каждый любит свое дело. Они счастливы. Оба продемонстрировали недюжинную силу характера.

Анаис иногда все еще сожалеет о том, что пережила по вине матери. Не люблю, когда она позиционирует себя как жертву, хотя этот этап мы давно преодолели. Моя дочь не понимает, что случившееся сформировало ее характер, что без выпавших на долю семьи испытаний она могла и не стать потрясающей молодой женщиной, способной свернуть горы.

Мне хочется, чтобы она примирилась с матерью… и со своей жизнью. Ей точно станет легче. Достичь этого можно через прощение, я же простил Катрин! Да, на это ушло время, я долго не мог забыть ее предательства, вранья, совершенного преступления. Я бы обошелся без той «известности», которую она мне обеспечила, и жизни отца-одиночки. Я простил и забыл. Зато познакомился с Сэм. Лучшая из причин принять все, что уготовила мне судьба.

Флориан

11 ноября 2016 г.

Привет, мама!

Я давно не писал, чтобы высказать все, что у меня на сердце. Мне жаль, что я все реже к тебе приезжаю, но это нормально: у меня теперь своя жизнь. Все приходится выстраивать впервые. Профессиональная деятельность занимает много времени, а еще я не отказываюсь от любых подработок. Я устал садиться в поезд в Париже, чтобы ехать к тебе и сказать… то, чего нельзя сказать по телефону? Что все в порядке? Ты это знаешь. Все хорошо, и ты этим гордишься, ты счастлива, хотя наверняка думаешь: если он, как другие, сможет обходиться без меня, ты станешь не нужна. Я понимаю, ты чувствуешь себя покинутой, но ничего не могу поделать с тем, что папа, Анаис и бабуля к тебе не приезжают, а с Нат ты видишься раз в год… Мне иногда надоедает быть твоей единственной надеждой из внешнего мира. Я хочу легкости – в жизни вообще и с тобой в частности. Особенно после того, что ты заставила нас пережить.

Я знаю, в глубине души ты все понимаешь. И тоже себя винишь. Да, мы живем без тебя, но это твой выбор. Ты рискнула и проиграла.

Я повзрослел и смотрю на вещи иначе, научился с годами винить тебя в наших бедах и трудностях, потому что рос без матери, а это ненормально. Тебе следовало быть рядом…

Я, конечно, не Анаис, она так и не смогла перевернуть эту страницу. И ты знаешь: я с тобой. Можешь звонить, когда захочешь.

Цел.

Флориан

Анаис

Среда, 10 октября 2018 г.

Мне тридцать, скоро исполнится тридцать один, и я жду ребенка, чего не планировала. И не знаю, что делать. Я нашла мужчину моей жизни. Его зовут Клеман, он тоже преподает французский. Мы встретились в прошлом году, когда он пришел к нам работать. Мы вместе, и нам хорошо… Но вместе не живем. Так лучше. Мы не собирались заводить ребенка. Я вообще не понимаю, как это случилось, несмотря на противозачаточные.

Сначала я запаниковала, даже думала не говорить Клеману. Боялась, что он тоже перепугается, решит, что его заманили в ловушку, что теперь он обязан… сами понимаете что. Потом я передумала и честно все выложила. Он помолчал, подумал и сказал:

– Я всегда считал, что тридцать два года – идеальный возраст, чтобы стать отцом.

Вот так. Я удивилась и возразила:

– Но мы даже не живем вместе!

Он поинтересовался, люблю ли я его. Я сказала «да», и он спросил, как насчет того, чтобы съехаться и строить жизнь вместе… У меня вдруг закружилась голова, я подумала: как-то все очень быстро получается, слишком много последствий вызвала фиолетовая полоска теста! Мне не хотелось сделать выбор, о котором мы потом можем пожалеть, но Клеман меня успокоил. Оказывается, он уже много недель хотел предложить мне жить вместе, но не решался (лично я этого опасаюсь, как до встречи с ним боялась любви).

Мы решили немножко подумать. Торопиться причин не было. Два дня спустя я заговорила о «настоящей проблеме». Призналась, что не вижу себя матерью. Задаюсь тысячей вопросов. Наверное, это нормально, такое происходит со всеми – даже с теми, кто мечтал о ребенке, но… Какой матерью я могу стать? Не знаю, в чем дело. Отсутствует желание или страх не дает захотеть. Что, если я бесполезная, ничтожная, токсичная? У меня до тринадцати лет была вполне нормальная мать, но в любой момент случиться может всякое… Моя мать уничтожила все мои жизненные ориентиры… а заодно мою жизнь.

Клеман знает. Я рассказала не сразу. Соврала ему, как всем вокруг. Но, когда все стало серьезно, я решила, что он заслуживает правды: его теща сидит в тюрьме за убийство. Помню, как округлились у него глаза, как изменилось выражение лица! И я все рассказала. А он ограничился в ответ короткой фразой: «Ты потрясающая девчонка, Анаис Дюпюи!»

Флориан

17 сентября 2018 г.

Привет, мама!

Мы увидимся скоро, на Рождество, но я должен немедленно сообщить тебе великую новость: Анаис ждет ребенка. Я хотел разделить с тобой эту

Надеюсь, ты будешь счастлива, как и я.

Цел.

Флориан

Анаис

Понедельник, 18 марта 2019 г.

Живот у меня округляется с каждым днем. Я счастлива, и мне страшно. «Стану ли я хорошей матерью?» В этом вопросе заключены все остальные.

Я часто размышляю над тем фактом, что моя мать далеко. Думаю, это важный момент в жизни двух женщин: одна передает материнство по наследству другой. Наверное, это сближает матерей с дочерями, которые могут задавать вопросы и ждать ответов… Сэм сказала: «Спрашивай о чем угодно…» Мило с ее стороны, но она мне не мать. Клеман всегда рядом, мы теперь живем вместе, и все у нас хорошо.

Я каждый день разговариваю с малышом, иногда прошу заранее простить меня, если окажусь не на высоте. Я знаю, что дам ему много любви, а это главное.

Я не вспоминаю родительницу. Не хочу отводить ей место, которого она все равно не получит. Останется виртуальной бабушкой… Пока сидит. Да, я знаю, она выйдет максимум через 12 лет, но что это изменит? Вчера мы обсуждали это с Флорианом. Он назвал меня глупой, сказал, что я реагирую, как несчастный подросток, что пора взрослеть, то есть простить, на что я, видимо, не способна. Впервые младший брат взялся поучать меня. У него получилось, и говорил он убедительно. Однако мой взгляд на проблему не изменился. Я осталась раненым, упрямым, злопамятным подростком. Возможно, мой любимый братец Фло – более зрелый человек.

Марк

Я дедушка малыша Лео. С его мамой все в порядке.

Не могу прийти в себя от изумления, Сэм тоже счастлива. Она в некотором смысле стала бабушкой. Не заменила Катрин, но исполняет роль, которую унаследовала благодаря логике событий.

Иногда я думаю, что Анаис, став мамой, изменит отношение к собственной матери.

Натали

Мне не терпелось познакомиться с внучатым племянником.

Как только наступило время отпусков, мы с Николя отправились в парижское предместье – побыть с младенцем, Анаис и ее мужем. Когда Лео спал, мы ходили по музеям и встречались с Флорианом. Потом отправились на запад насладиться живительным воздухом Финистера, а по дороге заехали в Ренн… Летом я всегда навещаю сестру.

У всех все хорошо. Анаис очень идет роль мамочки, она смягчилась, стала более открытой. Лео – красивый, умный и веселый мальчик.

Катрин, конечно, страдает. Она стала бабушкой… номинально. Флориан привез ей фотографию, и она приколола ее к пробковой доске, которая висит на стене в ее камере.

– Думаешь, я когда-нибудь увижу его? – спросила она.

Я не знала, что сказать. Иногда попытки успокоить, убедить в чем-нибудь сестру утомляют меня до невозможности.

Флориан

28 декабря 2019 г.

Привет, мама, поздравляю тебя с новым 2020 годом. 2019-й приблизил день твоего освобождения, как и все предыдущие годы. Если все пойдет как надо (я знаю, ты стараешься), это случится в 2023-м, когда закончатся двадцать два года заключения.

У меня, если ты не забыла, тоже начнется новая жизнь: я уеду в Штаты! Мне ужасно там понравилось, хочу там жить и уже нашел кое-какие возможности для работы.

Не волнуйся, я вернусь.

Обнимаю тебя.

Флориан

Анаис

Воскресенье, 12 апреля 2020 г.: все в заключении

Треклятый вирус сыграл с нами злую шутку… Мы живем взаперти. В окно нашей квартиры я вижу пустоту. И почти ничего не слышу. Полное безумие. Париж перестал быть Парижем. Имей мы право выходить чаще двух раз в день за покупками, я бы отправилась фотографировать. Такого Парижа мы никогда больше не увидим.

Короче, я живу, как все: у себя дома. Я доведена до крайности – как все мамаши. Мы с Клеманом живем, как все остальные преподаватели: учим и исправляем ошибки на расстоянии… Мне жалко родителей, чьи дети учатся удаленно.

В странное время мы живем…

Самое странное в этом почти паранормальном опыте то, что я никогдане была ближе к положению, в котором находится моя родительница. На окнах моей квартиры нет решеток, я не нахожусь в камере 7,60 квадратных метров, не работаю, чтобы возместить часть того, что должна гражданским сторонам, могу выходить… И все же… Я наблюдаю за миром в окно, не вижу никого со стороны, не имею права уехать и не распоряжаюсь своей свободой. В некотором смысле мы все сейчас в тюрьме, и я то и дело спрашиваю себя: что такое тюрьма при Ковиде? Посещения отменены, так что наверняка стало хуже обычного. От матери новостей нет. Она мне больше не пишет – перестала после смерти бабули и моего последнего письма.

Фло разочарован вдвойне: он не улетит этой весной в Штаты.

Я, как и все, надеюсь, что долго это не продлится.

Флориан

20 ноября 2021 г.

Мама, после месяцев ожидания я могу наконец отправиться за океан. Наконец-то! Это шутка. К несчастью для меня, они тоже закрывали границы на максимально долгий срок. Слава Богу, все утряслось.

Я лечу завтра. Я не был у тебя с лета. Мне правда жаль, но ты знаешь, как сложно все было в этот период.

Жду не дождусь…

Я счастлив… И знаю, что ты рада за меня. Помню, как ты один раз сказала: детей рожают не для того, чтобы держать их при себе… Это правда. И все-таки меня мучает совесть: теперь между нами будет Атлантика.

Утешает одно: будь ты на свободе, я бы тоже уехал. Я решил жить так, как если бы ты была на свободе, испытать все, что мне дано испытать, и выбирать свободно.

Я знаю, ты не обидишься.

Я вернусь повидаться с тобой.

Целую, береги себя.

Флориан

Анаис

Понедельник, 27 декабря 2021 г.

Лео гораздо активнее участвовал в праздновании второго Рождества в своей жизни (что вполне естественно для ребенка). Мы собрались малым составом у папы и Сэм, а еще были ее дети. Мы не часто видимся, они моложе меня, но нам всегда уютно вместе. Было славно.

Они дольше, чем по телефону, расспрашивали о моих новых профессиональных обязанностях: с сентября я преподаю… в тюрьме. Да, знаю, это странно для человека моей судьбы, но я случайно увидела по телевизору один репортаж, и меня проняло. Довольно долго я раздумывала на эту тему, и в конце концов любопытство и желание принести пользу оказались сильнее отвращения и сомнений. Я предложила свою кандидатуру. Ответная реакция была странной. Меня словно хотели спросить: «Ты получила агреже, чтобы

Вот так я сама оказалась в тюрьме. Приезжаю каждую неделю, на много часов. Помогаю вспомнить забытое заключенным – у которых часто были проблемы с обучением в школе, так что они даже аттестатов не получили, – и пытаюсь научить этих людей новому. Они обо мне ничего не знают, но сами иногда открываются. Они, конечно, не ангелы (хотя у меня занимаются не самые отпетые), но я справляюсь. Эмоционально бывает сложно. Я впитываю их чувства, слушаю рассказы о жизни на воле, о семьях и рвущихся связях, о том, чего им больше всего не хватает в тюрьме. Часто они говорят о море, ощущении солнечных лучей на коже, о детском смехе. Иногда я пытаюсь угадать, что назвала бы первым моя мать.

Я решила основать мастерскую слэм-поэзии – уверена, что у меня получится и результат окажется потрясающим.

Я обожаю возвращаться вечером домой к любимому мужчине, сыну и настоящей жизни и почти физически осязать аромат счастья, снова и снова понимать, какая удача выпала на мою долю.

Натали

Где-то через год Катрин может выйти из тюрьмы. Поведение сестры в заключении было безупречным, так что ее вполне могут выпустить по УДО через двадцать два года, значит, дата приближается.

Я очень рада. В тюрьме отлично поставлен процесс реадаптации заключенных, которые действительно хотят начать новую жизнь. Катрин продемонстрировала разнонаправленную мотивацию: она работает в ассоциации «Читать, чтобы выйти», участвовала в конкурсе сочинений, ее текст занял призовое место и вошел в сборник «Жизнь перед нами». Просто гениально! Катрин сообщила мне об этом по телефону несколько дней назад. Она была ужасно горда собой! Я очень хочу купить эту книгу и подарить на Рождество Анаис.

А еще Катрин стажируется на одном городском предприятии, и при небольшом везении на воле ее ждет трудовой договор на постоянную работу.

Что насчет всего остального? Кто будет ждать Катрин на воле? Вернется ли Флориан специально ради этого? Ни на Анаис, ни на Марка рассчитывать нечего… Неужели они смогут оставить ее одну? Дух семьи растворился безвозвратно? Или все мы стали законченными эгоистами?

Я ставлю себя на место сестры: в идеальном мире встречать Катрин мы бы явились все вместе. Окружили бы ее, может, даже аплодировали бы. Порадовались бы, как принято при встрече. Будь жива мама, она бы точно что-нибудь организовала, сумела бы всех уговорить.

Я хочу быть там. И буду. Попросила Катрин позвонить, как только станет известна дата, чтобы я успела организовать свое время.

Анаис

Суббота, 31 декабря 2022 г.

У нас получилось фантастическое Рождество. Клеман сделал королевский подарок: в июне следующего года мы пойдем на концерт Pink в Париже. Я никогда не видела ее «живьем». Я фанатка первого призыва (жизнь все-таки до ужаса нелогична!). Он взял билеты на лучшие места. Будет феерично!

Но это не самое важное.

Мы с Клеманом нашли квартиру нашей мечты (разумной!), заселиться сможем 2 января. Я считаю, что для переезда нет момента хуже праздничных дней, но выбирать не приходится, и мы начали собирать вещи в коробки. С ума сойти, сколько их накопилось за несколько лет.

Но это тоже не главное.

Значение имеет то, на что я наткнулась, разбирая шкафы и этажерки. Я даже не помнила, что взяла их с собой (думала, они у папы). Письма матери. Сложенные по числам и запечатанные. Я смотрела на них – и недоумевала, не зная, на что решиться. Выбросить? Или наконец распечатать и прочесть? Если бы я и правда хотела от них избавиться, тысячу раз могла бы это сделать. Я хранила их до нужного дня… Если он настанет. До того дня, когда буду готова или вдруг до ужаса захочу предаться чтению. И я распечатала письма. Их было двадцать.

Я прочла все. Почти залпом. Пришлось прерываться, чтобы сходить за бумажными платочками и высморкаться и вытереть слезы.

Это письма сидящей в тюрьме матери дочери на волю. Та не хочет ее видеть, и мать понимает, но не может смириться. Она любит дочь. Я тоже мать, измерить и ощутить силу ее слов мне сейчас легче, чем в юности. Я, пожалуй, могу попытаться поставить себя на ее место. Вспоминаю бабулю Жо и ее безоговорочную, всепоглощающую любовь. То же чувство я питаю к своему сыну. Что бы он ни сделал, я всегда буду рядом.

Но он ребенок, а моя мать была взрослым человеком. Она должна была подавать нам пример. Мне кажется, что дети имеют право не чувствовать безграничной любви к оступившемуся взрослому.

Впервые за долгое время (трудно даже представить, насколько долго!) я испытываю к Катрин что-то вроде сочувствия. Помирюсь ли я с ней? Нет.

Марк

Катрин точно выйдет на свободу через несколько дней. Она сообщила об этом Флориану, но он не сможет вылететь немедленно: его студия завершает работу над анимационным фильмом. Это его первый большой проект, и он обязательно должен сам все закончить, но пообещал сесть в первый же самолет, как только освободится.

На Анаис рассчитывать нельзя.

Натали будет одна представлять «комитет по встрече».

Я долго думал насчет своего присутствия. Мне бы не хотелось, чтобы Катрин, выйдя на свободу, почувствовала себя еще более одинокой, чем в тюрьме. Я ей больше не муж и не пришел бы в качестве экс-мужа, мы не друзья… Но явился бы с миром в душе, как «тот, кто простил». Увы, Сэм не нравится эта идея. Она понимает, что Катрин была членом семьи, но считает, что теперь все в прошлом и мое присутствие может только смутить ее. Возможно, она права… Скорее всего…

Катрин

Моим горизонтом было освобождение из тюрьмы. Нашим горизонтом. Горизонтом всех, кто продержался до заветной даты. Некоторые умирают по дороге, хотели они того или нет.

В самом начале я собиралась покончить со всем сразу, говорила себе: Какого черта? Зачем мне жизнь, потерявшая смысл, жизнь, в которой не осталось интереса? Зачем жить, когда вас бросили все дорогие вам существа? Марк, Анаис, мама… Со мной остались двое. Обожаемая сестра и любимый сын. Одна постепенно научилась жить без меня,

Все годы в тюрьме я представляла себе этот момент. Видела его во сне. Видела себя с рюкзаком за спиной. Как в кино. Но кто меня встретит? Флориан застрял в Соединенных Штатах, мама умерла, у Марка новая семья, а от Анаис новостей как не было, так и нет. С сестрой все иначе. Она просила сообщить ей день и час, но я этого не сделала. Не захотела, чтобы она стала моим «утешительным призом». Это может показаться странным, но мне были нужны только мои дети. Или никто.

Флориан не сумел освободиться, но сможет это сделать через десять дней.

Анаис не придет. Она сдержала слово. Не навещала меня, не писала, не подходила к телефону в те редкие разы, когда я решалась позвонить. Изображала полное отсутствие, вычеркнула себя из моей жизни, прокляла. Демонстрировала своим молчанием и упертостью, что я совершила непростительный поступок. Могла бы не стараться. Я довольно быстро сама это поняла.

Случилось все давно, но я, конечно же, ничего не забыла. Все во мне, ничего не исчезло. Образы, картины, шумы, запахи и мое преступление. Смерть и страдания, дело моих рук. Беатрис приходит в сознание, Беатрис с кляпом во рту слушает, как я пугаю ее, рассказываю о нас с Жилем, о том, что я с ней сделаю, чтобы отомстить ему. Она смотрит на меня с ужасом, хочет закричать, вразумить меня, а я бью ее ножом, из ран брызжет кровь. Все это я вспоминала и переживала тысячу, десять тысяч раз. Приступ безумия, стыд и угрызения совести, которые пребудут со мной вечно.

Я долго находилась в состоянии неприятия действительности. Думала, что была в своем праве, то есть права. Жиль поступил подло, и я должна была наказать его. Меня отвергли, я страдала, и ненависть толкнула меня на месть. Хотелось уничтожить его. Я себе не принадлежала. Мной владела единственная навязчивая мысль: он должен заплатить. Я могла бы убить Жиля, но хотела продлить его страдания. На суде он назвал меня коварной. Я часто размышляла над этим – и не соглашалась. Настоящая я, Катрин из реальной жизни, не такая, но могу понять, как окружающие поверили, будто я скрывала свою хищную игру, если мои поступки оправдывали ее.

Странно: я хотела прощения, но сама себя не прощаю. За кучу вещей. Список такой длинный… Я совершила много дурного: убила женщину, разрушила жизни других людей и две семьи. Потеряла свою жизнь и свою семью. Потеряла детей. Не жила с ними, даже существовала не рядом, а в параллельном мире, где не могла быть матерью. Не участвовала в учебе дочери и сына. Пропустила все на свете. Даже Флориан, который так меня поддерживал и любил несмотря ни на что, не может простить. И это нормально. Мне не на что обижаться.

Чувство вины подталкивало меня к самоубийству. Я не заслуживала права жить. И уж точно не должна получить свободу через двадцать два года. Одни решат, что срок был слишком коротким и мое место по-прежнему за решеткой, что я пария и останусь такой навсегда. Меня осудили присяжные, судья по применению наказаний дал право выйти из тюрьмы, но общество будет винить меня вечно. Я себя тоже.

Меня ждут в Совете департаментского значения по трудоустройству. Я сменила фамилию, перекрасилась, сделала новую стрижку, так что сограждане вряд ли меня узнают, но в душе я навсегда останусь преступницей Катрин Дюпюи. И рано или поздно найдется человек, который мне об этом напомнит.

Я считала дни, зачеркивала числа в календаре. Каждый прошедший год уменьшал мой срок. Шаг за шагом ожидание делалось все привычнее. Сидя в тюрьме, проводишь время в ожидании. Ждешь, когда откроют двери камер, ждешь послеполуденную прогулку, ждешь следующего свидания, своей очереди на телефонный звонок, писем, которые не приходят, ждешь, когда можно будет подать на УДО, ждешь разрешения, ждешь (и боишься) дня освобождения.

Ждешь, когда пройдет время. Ждешь… всегда ждешь, десять лет, двадцать, тридцать… до бесконечности. Учишься терпению и аскетизму. Убиваешь время, как умеешь.

Я выйду через несколько минут. За спиной останется камера, служившая мне убежищем. Я собрала вещи, все рисунки сына, письма, фотографии. Ничего не выбросила, последний раз обвела взглядом опустевшее помещение. Здесь я провела двадцать лет. Все еще трудно поверить. Помню, какой была «по прибытии». Потерянной, несмотря на два года предварительного заключения. Я никого не знала, пришлось все начинать сначала, заводить новые привычки. На этот раз окружение было сугубо женским, если не считать охранников на входе, надзиратели тоже женщины. Очень странно жить в подобном не смешанном сообществе, хотя мы пересекаемся с мужчинами, в том числе со спортивными тренерами, приходящими в гимнастический зал ежедневно в 14:00. Я прохожу одну дверь за другой, подписываю бумаги, обнимаюсь с людьми, улыбаюсь в ответ на улыбки. Прощаюсь. По некоторым женщинам, заключенным и охранницам, я буду скучать, но, кроме членов семьи – их становилось все меньше и приезжали они все реже, – я не хотела никаких связей, ни с кем не вступала в переписку и никого чужого не принимала. Я хотела быть одна. Хотела мою семью или никого извне. Внутри дело обстояло иначе. Мы, арестантки, находились на одной галере. Я общалась с другими женщинами, некоторые стали мне подругами. Надеюсь, мы увидимся в настоящем мире. Все, кто был на «огромных сроках», понимали друг друга. Мы многим делились. Едой, сокровенными мыслями, ключевыми моментами жизни. Даже массаж друг другу делали, потому что больше всего в тюрьме не хватает тактильного контакта. Это напоминает проживание в одной съемной квартире. Мы сдвигали ряды, держались в стороне от всех видов тюремной торговли и историй, разносимых «внутренним радио». Без чего я прекрасно обойдусь, так это без криков, особенно ночных, срывов тех, кому место не в тюрьме, а в психушке или в отделении детокса в больнице, взрывов ярости и проявлений жестокости. Я буду вспоминать добрым словом часы, проведенные в медиатеке, все прочитанные книги, знакомство с писателями, приезжавшими на творческую встречу, процесс написания писем, текстов и интервью для нашего журнала «Цитадель», театр (особенно мюзикл, сыгранный в Народном городском театре). Я всегда любила точные и экономические науки, а в тюрьме занялась литературой. И часто думала о дочери. Мне казалось, что, читая, я приближаюсь к ней: а вдруг она сейчас открыла ту же книгу, что и я, а что она о ней думает? Я очень ценила моменты «вне»: прогулки, возможность позагорать, сидя на скамейке. Заключенные видят, как сменяются времена года, здесь есть лужайка, деревья, даже розарий. Меня не числили в «опасных» и разрешили присоединиться к команде садовниц.

Через несколько секунд я окажусь на улице. Одна. У каждого нашлась уважительная причина не приезжать: «я за границей», «ты меня не предупредила», «я на тебя зла», «я с тобой в разводе», «я умерла»…

Этот день особый и важный для меня, и я проживу его одна. Меня как будто снова изгоняют спустя столько лет. Да, я изменила ход их жизней, я все испортила… Но я – это я, я была и остаюсь их женой, сестрой, матерью…

Как бы там ни было, сегодня начинается моя новая жизнь. В сентябре мне исполнилось шестьдесят. Я почти двадцать лет размышляла, что буду делать, когда выйду. У меня всего одно желание: сесть в поезд и отправиться к морю. В Ренне я слышала только крики чаек (мой любимый звук!), а теперь хочу наконец увидеть воду и услышать шум волн, походить босиком по песку, смотреть на горизонт и любоваться заходом солнца…

Последний охранник открывает мне дверь. Последнюю, так много символизирующую. Идет дождь… Конец июля 2023 года напоминает осень. Хотелось бы яркого солнца, но мы не выбираем цвет неба над головой, а дождь кажется мне нежным и животворным… Первый дождь, омывающий лицо свободной женщины.

Я делаю несколько шагов, глядя под ноги. Потом поднимаю глаза.

На тротуаре на противоположной стороне улицы стоят два человека под зонтиками и кого-то ждут. Меня? Высокая стройная женщина держит за руку… кажется, маленького мальчика, который крепко сжимает в кулаке ручку зонтика в горошек. Они поворачиваются ко мне. Женщина машет рукой. Сердце пропускает один удар. Я уверена, что вижу дочь, сколь бы невероятным это ни казалось. Материнское сердце не ошибается. Та, кого я так ждала, пришла меня встречать.

Мечты и молитвы иногда исполняются.

Несколько слов от автора

Рассказывая о событиях, часто описываешь жертву и ее окружение. А ведь у убийц тоже есть семьи. Именно этот ракурс я и выбрала.

Вы прочли историю семьи.

Спасибо, мои читатели, что добрались до конца и вообще захотели открыть эту книгу. Я очень надеюсь, что она вам понравилась, что вам было интересно следить за жизнью этой семьи, шагать рядом с каждым из ее членов. Смею надеяться, что мои герои останутся в ваших душах.

Я полюбила своих героев, они позволили мне затронуть новые темы и важные вопросы человеческого существования. Я много читала, слушала и смотрела, открыла для себя изнанку работы жюри присяжных.

Я воспользовалась помощью авторов детективных романов (хотя работала в другом жанре). Спасибо Оливье Нореку за ответы на мои вопросы и помощь в выстраивании «расследовательской» части этой книги (он действовал подобно кинези-терапевту, разблокирующему зажатый позвоночник).

Спасибо Селин Данжан за советы.

Спасибо моим альфа- и бета-читателям: Давиду, Сонье, Карине и Жюли за то, что читали «из-под пера» и делились первыми впечатлениями.

Спасибо моей любимой издательнице, единственной и неповторимой, с которой я работаю с самого начала, Майте Ферраччи-Бюффьер. Спасибо, что, как обычно, ставила меня перед необходимостью задаваться вопросами, сокращать, разворачивать, оттачивать текст, чтобы добиться наилучшего результата.

Спасибо за энтузиазм и помощь команде издательства Michel Lafon под руководством Эльзы – Барбаре, Фреду, Жюли, Авроре, Элоизе, Аннье, Микаэлю. За каждым автором стоит издательство, похожее на семью. Мне повезло: я хорошо себя чувствую в этом семействе. Спасибо команде Livre de poche под руководством Беатрис: Одри, Зоэ, Флоранс, Сильви, Анне, Нинон, Уильяму… – они дадут вторую и долгую жизнь этому роману.

Спасибо агентству Gilles Paris – благодаря работе его сотрудников о романе говорят.

Спасибо журналистам, блогерам за поддержку и создание благоприятной атмосферы для обсуждения моей книги.

И, наконец, спасибо директорам книжных магазинов, которые принимают роман с распростертыми объятиями, и тем, кто пригласит меня на встречу у себя или на книжных салонах, чтобы мы могли обменяться впечатлениями об этой и других книгах.

А я покидаю (виртуально) страну, чтобы в 2025 году увлечь вас куда-нибудь далеко…

Лора

Ищите автора на ее официальном сайте:

www. laure-manel. com

Национальный заказник близ Ла-Рошели.

Город в департаменте Приморская Шаранта на западе Франции, в 76 км вверх по течению Шаранты от Ла-Рошели.

Mardi gras – «жирный вторник», вторник перед Пепельной средой и началом католического Великого поста, последний день карнавала.

Jambon – ветчина (фр.). Слова звучат похоже: «Шамбон» – «Жамбон».

Первого апреля, в День дурака, принято незаметно цеплять на одежду рыбок из картона или металла.

Фильм Жан-Пьера Жени Le Fabuleux Destind’Amélie Poulain («Невероятная история Амели Пулен»), в российском прокате «Амели».

Настольная игра-детектив. Впервые издана в Великобритании в 1948 году.

Игра на угадывание слов, вдохновленная шарадами.

Brainstorm – настольная игра-викторина.

Французское реалити-шоу: участники живут в специально построенном доме, изолированном от внешнего мира. За ними круглосуточно следят с помощью телевизионных камер и персональных микрофонов. По ходу соревнования участники выбывают, а последний оставшийся выигрывает денежный приз.

Франшиза международного реалити-шоу, направленная на поиск новых певческих талантов.

Французский горнолыжный курорт.

Беседа специалиста-психолога с человеком, переживающим кризисную ситуацию или травму.

Трубка, предназначенная для стрельбы стрелками с помощью выдуваемого воздуха.

Un cœur simple – повесть, написанная Флобером в 1876 году.

Программа, каждый эпизод которой посвящен одному из громких уголовных дел.

Balle auprisonnier (дословно) – мяч арестанту (фр.).

Маркиз Себастьен Ле Претр де Вобан – французский военный, инженер, маршал, писатель. Выстроенные им крепости объявлены Всемирным наследием человечества.

«Реальная любовь» – фильм Крейга Армстронга (2003).

Пятый по счету класс второй ступени образования.

Черный цыпленок из японо-итальянского аниме-сериала.

Огромный пляж в Ла-Рошели.

Слэм, поэтри-слэм – творческое соревнование, во время которого поэты декламируют тексты собственного сочинения.

Million Dollar Baby, драма Клинта Иствуда с Хиллари Суонк и Морганом Фрименом в главных ролях.

Липограммы – произведения, в которые сознательно не включаются определенные буквы.

Мон-Дор (Пюи-де-Дом) – коммуна в Оверни, известный бальнеологический и горнолыжный курорт.

Grand Corps Malade, настоящее имя Фабьен Марсо, – французский слэм-поэт и автор-исполнитель.

Остров в составе архипелага Внутренние Гебриды, округ Хайленд.

Карточная игра, где каждый участник смотрит свои карты и ищет совпадение с верхней картой в «сбросе». Карты могут совпадать по цвету, номеру или действию. Побеждает тот, кто первый избавится от всех карт.

Мыс в форме косы, разделяющий Атлантический океан и Аркашонский залив.

Самая большая песчаная дюна в Европе, расположенная на территории коммуны Ла-Тест-де-Бюш, у входа в лагуну Аркашон.

Ученая степень во Франции и франкофонной Бельгии, дающая право преподавать в средней профессиональной школе и на естественно-научных и гуманитарных факультетах высшей школы.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге