На высоте 2

Глава 1

Ника Юлианова = Юлия Резник. На высоте

Кира

Снилось, будто снег идёт вверх – против ветра, против логики, против самой природы. Презрев земное притяжение, снежинки отрывались от земли и неспешно воспаряли к небесам. И вдруг из этой белой, искрящейся в лунном свете мглы проступили очертания знакомой фигуры. Широкие плечи, капюшон, обледенелые лямки рюкзака. Красивые карие глаза…

–Тимур! – выдохнула я. И хоть ветер отнес мой оклик прочь, Казиев все же остановился. Повернулся ко мне и широко улыбнулся.

–Осторожней! – крикнула я, стараясь докричаться до него сквозь завывания вьюги. – Там обрыв!

Тимур покачал головой, не переставая улыбаться, и попятился. Я со всех ног рванула вперёд. Ноги увязали в снегу, я падала и поднималась, упрямо шагая дальше, но чем быстрее я двигалась, тем сильнее он отдалялся. Я бросилась вперед, вытянув руку в отчаянной попытке его схватить. Удержать… Не дать сорваться. Однако мои скрюченные пальцы прошили насквозь пустоту – и только, а Тимур… Он просто растворился в окутавшей нас метели. Он будто сам ей стал.

– Тим! – воскликнула я, но горло не послушалось. Звук застрял где-то внутри, причиняя невыносимую боль. Грудь свело судорогой. Захлебываясь собственным криком – густым, вязким, я без сил зажмурилась. А когда вновь открыла глаза, там, где секунду назад возвышался Тимур, теперь зияла ослепительная пустота. Земля качнулась и ушла из-под ног. С губ сорвалось скулящее сиплое «не-е-ет». Я всем телом вздрогнула, просыпаясь. С криком села. Не сразу осознав, где я, повертела головой. Виски сводило, будто кто-то с силой оттягивал мои волосы. Горло саднило. Я на автомате подтянула колени к груди и натянула на себя тяжелое, влажное от моего пота одеяло.

Чья-то ладонь легла на плечо. Я вздрогнула, машинально вцепившись в простынь, как в страховочный трос. Пальцы снова не слушались. Казалось, на мне до сих пор толстые мембранные перчатки, в которых, конечно, тепло, но жутко неудобно.

– Тихо. Это сон. Слышишь меня? Просто сон.

В полутьме чётче проступило лицо Горского: усталые тени под глазами, шелушащаяся от мороза и солнца кожа на скулах, отросший ежик на голове. Гор сидел на краю кровати в футболке, которую я никогда раньше на нём не видела. Рука по-прежнему лежала на моём плече – не обнимая, а фиксируя, как фиксируют пострадавшего, чтобы он не дёрнулся и не навредил себе. Я так остро чувствовала это касание… Всем своим онемевшим от боли телом. Всей своей переполненной мукой душой. Я. Чувствовала.

– Все хорошо, – повторил он. – Да?

Я кивнула, пытаясь кое-как выровнять срывающееся дыхание.

– Кира, посмотри на меня.

Я подняла взгляд, но что толку? Картинка один черт расплывалась из-за подкативших некстати слез. В ушах звенело. Виски пульсировали. Где-то вдалеке, за стеной, в трубах зашумела вода, и это был такой обычный, ничтожный звук, что меня снова качнуло. На этот раз – в другую сторону: из белой ледяной пустоты – в его горячие сильные руки.

– Мне приснился Тимур… – прохрипела я, очерчивая пальцами мозоли на его ладони.

– Иди сюда… – Гор раскрыл объятья, в которые меня не нужно было приглашать дважды. Особенно в тот момент. Уткнулась носом в теплое местечко за ухом. Обхватила широкие плечи. Кожа под моими ладонями была чуть влажной, а если сместить руку, коснувшись большим пальцем трепещущей жилки на шее, можно было запросто сосчитать пульс. Я вдруг поняла, что дрожу. Дрожу так, будто все еще там – в пасти у ледяной безжалостной бездны.

– Я не… – начала я и осеклась, не зная толком, что хотело выдать мое подсознание. Меня сжирала вина. Ярость. Страх. Всё вместе. Но хотела ли я об этом поговорить? Не уверена. Горский же сделал то единственно правильное, что можно было сделать в сложившейся ситуации. Будто вовсе не нуждаясь в словах, он подвинулся ближе и обнял меня так сильно, что затрещали кости. Ладонью прижал к своей груди мою голову. Прямо туда, где яростно билось его большое-большое сердце. Кожа Горского была удивительно теплой и пахла чем-то простым: чистотой, выстиранным накануне хлопком. Безопасностью.

Плакать я начала не сразу. Сначала просто лежала, вцепившись в Гора, как в игрушечного медведя, и старалась дышать с ним в такт. Потом только что-то сдвинулось, и из груди вырвался негромкий, глухой звук, и… хлынуло.

Слёзы текли потоком. С губ рвались рыдания, которые я глушила, шаря широко распахнутым ртом по его телу. Я слышала, как он шепчет что-то, но, не разбирая слов, ловила лишь их успокаивающий ровный ритм. И как двигается его ладонь по моей судорожно вздымающейся спине. Туда-сюда, много-много раз в одном и том же темпе…

Когда истерика отступила, я отстранилась на пару сантиметров, чтобы видеть его лицо, рассеченное будто шрамом полоской света, что проникала в узкую щель на стыке тяжелый штор. Как же сильно он похудел… Осунулся. Окуклившись в собственной боли, я почему-то совсем выпустила из виду, что он тоже был там… И переживал те же эмоции, те же сомнения. Да, может, не так… Может, по-другому, по-своему, по-мужски, но это и хуже. Я, по крайней мере, могла их выплеснуть. А он?! Я провела пальцами по виску Гора коротким, невесомым движением. Может, как раз это сон? Нет… Горский никуда не делся.

– Ты как? – хрипло спросил он.

– Плохо. Очень плохо, – шепнула в ответ. – Думаю, может, ты тоже мне снишься?

Мои ладони лежали у него на груди, слишком близко к сердцу. Я понимала, что так нельзя – не сейчас, не здесь, не после. Понимала, но не могла убрать руки.

– Мне холодно, – призналась, стуча зубами. Хотя в комнате было тепло, и пот на спине уже высох, жуткий холод шел откуда-то изнутри.

Горский накрыл нас обоих одеялом, подоткнул со всех сторон, как если бы это могло уберечь нас и от холода, и от тех демонов, что облизывались в стороне на мою душу, и сам сел ближе. Я ощутила успокаивающий ритм его дыхания, и даже постепенно смогла его перенять. И это почему-то успокаивало сильнее всего. В конце концов, я привыкла, что общее у нас все – начиная со спальника и веревки, заканчивая шансом выжить.

– Я знаю, что моей вины в случившемся нет. Но почему-то от этого знания мне совсем не легче.

Я подняла взгляд, он опустил… И вдруг в один момент все вышло из-под контроля. Мы накинулись друг на друга, словно это был наш единственный шанс пережить эту ночь. Мы касались друг друга губами, лбами, пальцами... Исцеляя невидимые глазу раны. Всхлипывая от блаженства и облегчения и требуя еще и еще лекарства. Горский осторожно разжал мои скрюченные пальцы, освобождая из их конвульсивного захвата свою футболку. Рывком стащил ее через голову и опустил мои ладони себе на грудь.

Когда его пальцы коснулись моей спины – точно там, где до сих пор от веса рюкзака ныли лопатки, и начали уверенно разминать мышцы, я, не тая чувств, застонала. Гор отстранился, обжигая в ответ горячим демоническим взглядом. Я стиснула бедра. Низ живота свело, будто судорогой. За стоном последовала гулкая тишина. И тут, наверное, пришло самое время загнаться... Но как ни странно, мы не думали ни о чем. Ни о Тимуре, ни о рекорде, ни о том, что скажут люди. И делали то единственное, что могли: не отпускали друг друга.

Я не знаю, сколько это длилось. Кажется, что долго, потому что у меня даже успела затечь шея. Но закончилось все тем, что мы откинули в сторону одеяло и набросились друг на друга, как два дикаря. В сторону полетели моя футболка, его трусы… Ну и, собственно, все. Этой прелюдии нам оказалось вполне достаточно.

Что вести будет Горский, я даже не сомневалась. И ничуть не возражала, когда он, растолкав мои колени бедром, взгромоздился сверху, погружаясь одним мощным, сотрясшим все мое тело толчком.

– Миша… Миш… М-м-м…

Господи, как я без этого жила? Или я жила как раз потому, что не знала, как оно может быть… Вот так быть. Да. А если бы знала, то не было бы мне покоя.

Я подкинула бедра, делая наш контакт еще более тесным. Сжала его. Прикусила вздувшуюся жилу на шее, с удовольствием слизывая выступивший пот. Доводя тем самым Горского до абсолютного исступления, передавшегося и мне. Оргазм накатил внезапно и как будто легко. Мне не пришлось прикладывать усилия, чтобы ощутить освобождение, как это было с мужем. Не пришлось подстраиваться, помогать себе пальцами. Не пришлось фантазировать. Все случилось само собой. Будто Гор подобрал к моему телу верный ключик. Смешно… Ключик, ага…

Мышцы сводило. Тело сотрясало волнами мелкой дрожи. С губ рвались стоны вперемешку с бессвязными мольбами. Гор чертыхался, сдерживаясь из последних сил, лишь бы только не обломать мой кайф, и, возможно, тем самым обламывал свой собственный. Так что когда он все же рванул назад, я удержала его, принимая все, что он хотел было слить в кулак, заботясь о моей безопасности… И ласкала его взмокшие плечи, затылок, пока он, слабый, как котенок, пытался прийти в себя.

В реальность мы с ним возвращаться не торопились. Но постепенно в наш мир все же стали проникать какие-то звуки, кроме нашего сбивчивого дыхания – голоса постояльцев, морось дождя в окно… А вместе с ними и боль.

Гор перекатился на спину. Закинув руки за голову, он уставился в потолок, по которому лениво скользили тени. Комната была пропитана теплом и солоноватым запахом наших разгорячённых тел. Было ли мне стыдно за случившееся? Не уверена… Но откат уже приближался – бесспорный факт.

– Жалеешь?

– Не знаю, – вздохнула я, врать не хотелось, как и углубляться в свои чувства. – Возможно, это было неправильно.

– Правила устанавливаем мы сами.

Я перевернулась на бок, уткнувшись носом в плечо Горского. Мы ничего друг другу не обещали. И не пытались придать смысл тому, в чем его могло не быть вовсе. Все так сильно запуталось, что было бы неправильно пытаться распутать этот клубок на бегу и впопыхах. Эта история требовала обстоятельного подхода.

Когда я проснулась в следующий раз, утро уже стало настоящим. Свет резал глаза, вентилятор гонял по комнате горячий воздух, и реальность настигла – тяжёлая, безжалостная. Где-то между сном и пробуждением я снова видела Тимура. Только теперь – не там, на склоне, а здесь: он стоял у кровати, смотрел на нас и молчал. Я моргнула – и его не стало. Лёгкость, оставшаяся после ночи, ушла без следа. Меня накрывало чувством вины. Той самой, от которой я так бежала...

Гор ждал моего пробуждения полностью одетый.

– Через час встреча с представителями министерства, – сказал он, не оборачиваясь.

– Помню, – ответила я не своим голосом, отводя взгляд от его темнеющей на фоне окна фигуры. Хотя после того, как мне пришлось связаться с Перминовым, чтобы попросить бывшего мужа сообщить родным Тимура о его гибели, казалось, меня ничем уже не испугать…

В министерстве пахло пылью и пряностями. За столом сидел мужчина в форме, рядом – переводчик. Я устроилась напротив, сложив руки на коленях, стараясь не смотреть в сторону Гора.

Это был стандартный допрос. И вопросы были вполне обычными в таком случае. Но поскольку речь шла о Тимуре, для меня это все один черт превратилось в настоящую пытку. А когда к нам с какого-то перепугу присоединилась еще пара человек…

– Что происходит? – сощурился Горский, наклоняясь к моему уху.

– Семья Тимура довольно влиятельна. Не удивлюсь, если они тут навели шороху, – безжизненным голосом отметила я.

Горский скрипнул зубами, но промолчал. Следующие два часа, в течение которых мы отвечали на все, даже слабо относящиеся к теме вопросы, и Гор, и я пережили, надо сказать, стоически. Апатия накатила позже… А спусковым крючком к ней стал очередной вброс. То ли Магда, то ли Княжницкая – мне уже было все равно, постаралась, окрестив меня «черной вдовой». И пусть я никакой вдовой не была, а погибшие мужчины – и Алекс, и Тимур, имели ко мне весьма опосредованное отношение, это не помешало народу подхватить эту глупость. Глупость, которую я по какой-то совершенно идиотской причине приняла на свой счет. Смирилась с каждым гребаным словом, с каждой шпилькой…

«Смерть в горах. Рекордсменка Кира Махова снова в центре трагедии»,–кричали заголовки.

– Перестань заниматься мазохизмом! – рявкнул Горский, вырывая телефон из моих рук.

– Что ты себе позволяешь?! – взвилась я, найдя на кого выместить обуревавший меня гнев: – Думаешь, если мы переспали…

– Я думаю лишь о том, что твои страдания ничего не изменят! На это и расчет, неужели ты не понимаешь?!

– На что расчет?! Ну, на что?! – вскочила я, агрессивно сверкая глазами.

– На то, что ты сломаешься и сдашься! – проорал в ответ Горский.

– Что ж… – всхлипнула я. – Их расчет оправдался. Я сломалась. И сдалась. Все. С меня хватит.

Глава 2

Кира

Из здания министерства, я выскочила как ошпаренная. День клонился к закату. Воздух раскалился и отсырел, напитавшись дождём. Меня качало от усталости. Можно было присесть где-нибудь, отдохнуть, выпить кофе, но я боялась, что потом просто не встану.

Я замерла, прислушиваясь к шуму города – реву мопедов, мычанию яков, хлопкам молитвенных флажков. Вдохнула поглубже его странные запахи – ароматы специй, навоза, выхлопных газов и хрустально-чистого воздуха, сползающего с вершин. Убеждая себя, что жизнь продолжалась, но один черт чувствуя себя абсолютно чужой в этом хаосе.

Гор шёл чуть впереди, натянув на глаза солнцезащитные очки. О чем он думал? Наверное, о том же, о чем и я – что будет дальше, когда мы вернемся каждый в свою реальность. Может, что-то планировал. В отношении работы и, наверное, личного, раз уж у них с малюткой все окончательно разладилось… И вряд ли в его планах отводилось хоть какое-то место для меня. Я очень хорошо это осознавала.

В просвете между крыш показался ощетинившийся хребет Гималаев. Почему я решила, что смогу побить чей-то рекорд, если мне так фатально не везло по жизни? И все, за что бы я ни бралась – будь то брак, попытки родить, или чего-то добиться, в конечном счете шло наперекосяк? Так поверила в себя, да? Так, сука, в себя поверила…

– Устала? – спросил Горский, не оборачиваясь.

– Нормально, – вздохнула я. – Дома отдохну.

Миша резко остановился. Это случилось так внезапно, что я едва не протаранила носом его рюкзак.

– Ты, что ли, серьезно решила сдаться?

– А ты думал, я шучу? – опешила я.

Он смотрел прямо. Закатное солнце отражалось в ярко-синих линзах его очков, отчего казалось, что его глаза горят адским пламенем.

– Ты взошла на девять гребаных восьмитысячников за два месяца! Вложила кучу бабла, сил…

– Миша, погибли люди…

– Они знали, на что шли!

– Немцы – может быть. А Казиев?! Боже… Ты когда-нибудь терял друзей?!

– Не раз.

– Тогда ты должен меня понять, – прохрипела я.

– Нет, ни хрена, Кира. Я не понимаю. Ясно?! То, что ты сейчас делаешь – просто уму непостижимо!

– Он пошел в горы из-за меня.

– Он решил погеройствовать. Набрать очки. Кто в этом виноват? Ты?! Нет! Тысячу раз нет. Потому что в этом не было гребаной необходимости. Только его амбиции что-то кому-то, б***ь, доказать. Спроси любого спортсмена, и тебе каждый скажет, что это была феерическая глупость!

Моя голова взрывалась. Обняв ее скрещенными в локтях руками, я опустилась на корточки прямо посреди узкого тротуара.

– Хватит, – взмолилась я. – Пожалуйста. Не надо.

– Ты должна понять!

– Я понимаю…

– Тогда какого хрена, Кира?! Может, тебе нравится страдать, а?! Чтобы все бегали вокруг тебя и жалели?!

Я отвела руки и подняла взгляд. Нет, я понимала, что Горского понесло. Что у него свои переживания, да. Что он не со зла. Но как же мне было больно!

– Да пошел ты, – просипела я, неуклюже выпрямляясь и устремляясь дальше. Куда угодно, лишь бы подальше от него. Свернула в переулок, здесь воздух был чуть прохладнее. На стенах нависающих со всех сторон домов виднелись потёки от последнего дождя, на болтающихся в полнейшем беспорядке проводах сидели вороны.

– Кира, стой! Да стой ты…

– Забудь! Я не хочу ничего слышать.

– Может, ты и видеть меня не хочешь?

– Да! Не хочу, – ударила наотмашь я. – Если ты переживаешь о том, что на этом восхождении не получится заработать…

– Стоп. Вот просто заткнись сейчас, если не хочешь нас уничтожить, – прорычал Горский, сдернув, наконец, с носа очки, и шагнул ближе, нависая надо мной всей своей мощью. – Думаешь, мне плевать? – произнёс он глухо. – Думаешь, я тут ради бабок? Да пошло оно всё!

Он пнул ногой валяющийся посреди дороги камешек и, сунув руки в карманы, двинулся прочь. Воздух дрожал от жары и исходящего от Гора гнева. Я шагнула за ним. Наверное, уже тогда понимая, что перегнула палку. Шагнула и… Замерла. Черта с два я буду за кем-то бегать. Черта с два я вновь стану удобной!

В гостиницу мы с Горским вернулись порознь. В номер, где нам опять пришлось бы остаться наедине, идти не хотелось. Недолго думая, я устроилась в лобби-баре. Заказала себе бокал красного вина и достала телефон, чтобы заказать билеты домой. Экран вспыхнул сотнями уведомлений. Сообщения, комментарии, звонки. Требования об интервью. Как будто им мало было снятых по горячим следам кадров от съемочной группы, которую Тимур притащил с собой. Как будто им было мало моего душевного стриптиза… Слез. Истерики. Боли…

Я выключила экран, сделала глоток, подумав, что теперь, когда я отказалась от своей цели, пить можно сколько влезет. Можно вовсе спиться. Хотя бы с этим у меня, наверное, не должно возникнуть проблем? Или я облажаюсь даже в сомнительных достижениях?

Гипнотизируя рубиновую жидкость, покрутила бокал…

– Кира…

Голос из прошлого заставил вздрогнуть. Вино пролилось на стойку.

– Твою мать… – выругалась я, хватая предложенные барменом салфетки и, напрочь отгородившись от человека, который меня окликнул, принялась вытирать расползающуюся по столешнице лужу. Мне же просто послышалось, правда? Этого не может происходить по правде. Только, блин, не сейчас…

– Привет.

Но оно, мать его так, происходило. Я скомкала мокрые салфетки и вцепилась изо всех сил в стойку. Рядом легла холеная, знакомая до малейшей складочки и морщинки рука. Узловатые пальцы. Квадратная ногтевая пластина. Никаких колец. Даже обручального. А когда Олег был со мной, он его не снимал…

– Привет, – просипела я, встречаясь взглядом со своим прошлым. Замолчали. И он, и я, не зная, что сказать…

Перминов выглядел неплохо как для человека, потерявшего ближайшего друга. Его истинное состояние выдавали разве что усталые, покрасневшие от недосыпа глаза и проступившие у рта складки. А я... Я чувствовала себя настоящим пугалом. Обожжённая солнцем кожа, обломанные ногти и сухие, как солома, волосы, которые я закрутила в пучок на макушке. Не так я представляла нашу встречу, ой, не так… Усмехнулась, удивляясь тому, какие глупости лезли в голову. Отвела ставший излишне жадным взгляд. Убеждая себя, что все давным-давно в прошлом. Что мне глубоко фиолетово, что он обо мне подумает. И какие оценки даст…

– Как ты? – поинтересовался бывший муж. Я вылила в рот остатки вина и пожала плечами:

– Не очень, если честно. А ты?

– Пытаюсь осмыслить, какого черта произошло.

– Я рассказала уже все, что знаю.

– Нет, я не о его гибели, хотя и это, конечно, немыслимо… – Олег провел ладонью по голове, приглаживая красивые, ничуть не поредевшие с годами кудри. – Я присяду? – отвлекся на миг и, не дожидаясь моего разрешения, примостился на соседнем стуле, обдавая меня знакомым до боли ароматом. Крылья носа непроизвольно дрогнули. Сердце ухнуло вниз и, подпрыгнув мячиком, отскочило обратно. Плечи онемели от напряжения. А по коже, будто память о его прикосновениях всё ещё жила где-то под ней, пробежала волна мурашек. Господи, ну какой же мрак! Я ненавидела каждое это воспоминание. Я ненавидела себя за то, что, несмотря ни на что, до сих пор, оказывается, помнила, как он пахнет утром, за то, что по дыханию могла определить, в каком он настроении находится...

– Я даже не знал, что вы общаетесь.

– Мы и не общались.

– Разве не он спонсировал твою безумную авантюру?

– Ну… – криво усмехнулась я. – На первых порах ее спонсировал ты. А Тимур… Он проникся этой идеей позже. И если ты думаешь, что я о чем-то его просила, то нет. Это была целиком и полностью его инициатива.

– Странно, что он не обсудил свою инициативу со мной, – Олег прищурился, прожигая мой висок подозрительным взглядом. А я не смогла заставить себя повернуться.

– С какой стати он бы стал это делать?

– А ты реально не понимаешь?

Эти слова Перминов буквально прорычал. Я все-таки на него посмотрела.

– Конечно. Мы развелись два года назад, Олег. Кстати, с кем тебя поздравить?

Я специально спросила об этом, да. Нарочно содрала с раны корку и с мазохистским удовольствием поковырялась в ней. Боль отрезвляла лучше всего остального.

– С дочкой, – отмахнулся Перминов, – Но мы сейчас не об этом.

– Да? Мне тяжело уследить за разговором. – Растерла лицо. – Я не в форме.

– Это заметно.

Я сделала вид, что не услышала его слов. Хотя в груди глухо клокотало – от злости, от обиды, от чувства, что я все еще до того перед ним беззащитна, что его слова способны меня убить. Олег же не отрывал от меня взгляда. Скользил им, будто пальцами – по лицу, по шее, по обветренным скулам. Сравнивая с той Кирой, которой меня запомнил. И конечно, сравнение было совсем не в пользу женщины, которой я стала. Ну и к черту!

– Показания свидетелей говорят о том, что он присоединился к спасательной экспедиции, в которой ты едва не погибла.

Я растерла грудь, в которой все сильнее болело, в очередной раз порадовавшись, что в лагере оставалась съемочная группа, которая засвидетельствовала и то, что в присутствии Тимура не было совершенно никакой необходимости, и то, что он не был готов к восхождению, и то, что его до последнего отговаривали. Если бы не они, ко мне бы наверняка было гораздо больше претензий.

– Ты можешь объяснить, на кой черт Тим это делал?!

– Наверное, он был слишком мужчиной, чтобы бросить даму в беде. Ну что ты на меня пялишься?! Нет у меня другого ответа…

Я не собиралась делиться с Перминовым правдой, которая заключалась в том, что Тимур был долгие годы в меня влюблен… Это бы все изменило. А мне этого не хотелось. В силу собственной распущенности Олег вряд ли бы поверил, что Тимур не позволял себе лишнего. И вряд ли бы смог по достоинству оценить его благородство, постигнув до конца истинный масштаб личности Казиева.

Господи, ну почему так?! Почему ты забираешь самых лучших?!

– Б***ь, это просто в голове не укладывается… Возможно, если я увижу его тело…

– Ты не увидишь, – мотнула головой я.

– Уже началась спасательная операция, – сощурился Перминов. – Никто не оставит его тело здесь!

– Я не знаю, кто участвует в ваших, так сказать, экспедициях, но поверь моему опыту – вас просто разводят на бабки.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что никто вам не достанет тело из трещины и, уж конечно, не спустит вниз. Это технически невозможно. Иначе горы не были бы устланы трупами неудавшихся восходителей.

Я заказала еще вина и осушила бокал сразу наполовину, смывая горькое послевкусие от собственных слов.

– Тогда какого черта ты в них забыла? Чего тебе не жилось спокойно?!

Голос Олега ударил по барабанным перепонкам, по нервам, по каждой клетке, где и без него уже едва теплилась жизнь.

– Ты на правах кого сейчас об этом спрашиваешь? – ощерилась я.

– Ой, да хватит тебе!

– Что хватит?

– Делать вид, что тебе на меня насрать! Наши близкие прекрасно понимают, чего ты добиваешься.

– Да? И чего же? – спросила я, пряча лицо в бокале.

– Чтобы ни на секунду не дать мне забыть, как я виноват!

Боже мой. Это все… Знаете, это все было слишком. Просто кошмарный, безумно затянувшийся день. Слишком много всего. Разъедавшей боли. Сомнений. Вины. Недоверия. Изумления от такой завидной незамутненности. Нервы не выдержали. Я хохотнула. Ч-черт, да у меня начиналась истерика! Слезы брызнули из глаз, смех стал громче.

– Тебя веселит смерть, Перминова?

– Махова, Олег. И нет. Меня веселишь ты, – я встала, пошатываясь больше от усталости, чем от выпитого, но ему это было знать откуда? – Все еще думаешь, что моя жизнь крутится вокруг тебя?

– Несвоевременный какой-то разговор, Кир…

– Согласна, да. Но его не я начала, не так ли? Поэтому все же давай условимся… Раз и навсегда. У тебя своя жизнь, у меня – своя. И в ней давно уже нет места прошлому.

Собрав остатки сил, я сделала шаг прочь от барной стойки, когда из арки, ведущей в лобби, вышел Горский. Увидев меня, он резко изменил направление. Подошел вплотную, обхватил макушку своей огромной мозолистой ладонью. Прошелся по лицу пристальным взглядом:

– Я ее жду, а она… бухает, – констатировал как будто бы с восхищением даже. Я ухмыльнулась. Осознание, что за нами наблюдает Перминов, согрело сердце.

– Мне надо было. Для храбрости.

– А храбрость тебе для чего? Ты вроде домой собралась.

– Чтобы извиниться? – прошептала я, поглаживая его пальцы. – Я наговорила много глупостей.

Глава 3

Гор

Она била метко. Довела меня до белого каления одним предложением. В лоб напомнив, кто оплачивает этот банкет. И все. У меня упало забрало. Я ушел, пряча руки в карманы, чтобы просто не свернуть ей шею. И было мне глубоко пофиг в моменте, что она осталась одна. До гостиницы было рукой подать – не заблудилась бы.

И только в номере, когда я немного остыл и смог как следует проанализировать наш разговор, максимально отстранившись от ситуации, пришло осознание, почему ее слова вызвали настолько бурную реакцию. Дело было вообще не в Кире, а в моем прошлом опыте. Махова кусалась, потому что устала, испугалась, почувствовала себя загнанной в угол. И это можно было понять, да… Но меня до дрожи взбесил тот факт, что она, сама того не осознавая, буквально слово в слово повторила излюбленный упрек Княжницкой. Той тоже всегда мерещилось, что мой интерес к ней носит исключительно денежный характер. В общем, одно к одному, и вот…

Я вышел на балкон. Провел ладонью по лицу. Сделал глубокий-глубокий вдох и бросил взгляд на часы. Кира задерживалась, и я начал волноваться. Но гребаное упрямство все еще удерживало меня на месте. Пять минут, десять, пятнадцать… Ладно, хрен с ней, с Княжницкой, почему меня так задели необдуманные слова Киры? Только ли потому, что я слышал их тысячу раз? Нет. Дело в том, что Махова мне казалась совершенно особенной. Не похожей ни на одну из тех женщин, которых я знал. Поэтому когда она выкатила мне те же самые набившие, б***ь, оскомину претензии, все во мне такое: «Э-э-э, чё?!» всколыхнулось.

И нет, не сказать, что я вообще о деньгах не думал. Думал, еще как. Потому что альпинизм для меня – не благотворительность. Это моя работа. Любимая? Да, кто ж спорит? Но все же работа. По крайней мере, в большинстве случаев, из которых, впрочем, случай с Маховой порядком так выбивался. Неужели она этого не понимала? Неужели не видела, что я рядом с ней – как гребаный павлин? Что я сам сдохну, а ее вытащу. Что меня от нее сильнее торкает, чем от восхождения на любой восьмитысячник.

А она – «деньги», млять. Да какой там?!

Я сжал зубы. Покосился еще раз на часы и, обругав себя на чем свет стоит, выскочил прочь из номера. Надо было дожить до тридцати пяти, взобраться на все более-менее стоящие вершины мира, чтобы признать, что ни одна из них не вызывала во мне такого желания их покорить, как эта чертова женщина.

Я обошел катящую тележку горничную и ткнул на кнопку лифта, испытывая нечеловеческую потребность увидеть Киру. Убедиться, что с ней все хорошо. И абсолютно по х**ну стало, даже если она так и не поняла, как меня задели ее слова. Мне не в лом было объяснить. Лишь бы только ее увидеть… Так я думал, пока еле тащился лифт, и когда бежал к выходу через лобби. А потом я почувствовал ее близкое присутствие, и в душе стало тепло и тихо.

Судя по пошатывающейся походке, стресс Махова заливала алкашкой.

– Я ее жду, а она бухает, – фыркнул, покачав головой.

– Мне надо было. Для храбрости.

– А храбрость тебе для чего? Ты вроде домой собралась.

Домой. Вот уж чего мне совсем не хотелось. Нам оставалось всего ничего! Пять вершин. А она говорит – домой?!

– Чтобы извиниться? – прошептала Кира, поглаживая мои пальцы. – Я наговорила много глупостей.

Вот так просто…

Нет, Княжницкая, конечно, тоже извинялась, потом, но стоило нам хоть немного повздорить – опять принималась за старое. Почему же я был так уверен, что в случае с Кирой этого больше не повторится?

– Да уж. Это правда, – ухмыльнулся я, вдруг наталкиваясь на пристальный взгляд мужика, который мне здесь определенно не попадался раньше. И что-то меня в этом взгляде заставило придвинуться к Кире ближе, обозначая свою территорию.

– Что такое?

– На нас пялится какой-то тип. Подозреваю, очередной журналюга…

Кира коснулась ладонью моей руки, обвившей ее за талию, и будто невзначай обернулась:

– Это не журналист, – вздохнула она. – К сожалению.

– К сожалению? Тебе мало было общения с прессой?

– Нет, этого я на всю жизнь вперед наелась.

– Тогда я прошу пояснительную записку.

– Это – мой бывший муж, – Кира потупилась. – Они с Тимуром – лучшие друзья. Помнишь, я тебе говорила?

– Конечно, помню, – мгновенно напрягся я. – И чего он от тебя хотел?

– Ответов, – пожала плечами Кира. – Пойдем, не хочу здесь оставаться.

Да? Ну-у-у, я как бы тоже не привык к настолько пристальному вниманию. Но зная, как этот мудак поступил с Кирой, проехаться по его эго, может, и не мешало бы. Впрочем, если она просит…

– Конечно.

Я подтолкнул Киру к выходу и двинулся вслед на ней, сместив ладонь с поясницы на ее шикарную задницу. Дело оставалось за Маховой – притвориться, что такие прикосновения между нами – не новость. Кира не подвела.

– Ну и какие вопросы он тебе задавал?

– М-м-м? – невнятно переспросила, облокачиваясь на мое предплечье всем телом. – Стандартные. У Перминова не укладывается в голове, что Тимура больше нет. Впрочем, неудивительно – я своими глазами видела, как он сорвался, а все равно не верится, что все кончено.

– Поэтому и существует традиция похорон. Все эти «покойник должен переночевать дома» и иже с ними…

Кира резко кивнула. И отвернулась, пряча слезы в глазах:

– Пожалуйста, давай не будем об этом.

– Нет, будем. Потому что это надо прожить.

Кира упрямо мотнула головой и торопливо засеменила дальше, увлекая меня за собой легким касанием руки. Уже у входа я оглянулся на её бывшего. Может, как друг он и ничего, раз не поленился сюда примчаться. Но как муж – полное говно. Я не мог не думать о том, какой Кира была до предательства… Наверное, мягче. Доверчивей. Беззаботней. Как и положено счастливой женщине. Ее легко было представить в домашней обстановке. Готовящей завтрак. Нянчащейся с детьми, неспособность родить которых тоже наверняка оставила на ней свой невидимый отпечаток.

– Я в душ и спать.

– Хочешь, потру тебе спинку?

– Нет. Я устала.

И закрылась. «С чего бы это?» – мелькнула ревнивая мысль. – Уж не из-за Олежки ли? Я открыл сувенирную бутылочку коньяка и чуть-чуть пригубил.

Думай, Миша, думай… Что делать с этой невозможной женщиной? Ответа не было. А потом и Кира вернулась…

– Нам забыли поменять полотенца, – растерянно сказала она, отворачиваясь к шкафу. – Я попрошу принести тебе свежие.

– Угу. Давай.

От напряга сводило каждую долбаную мышцу в теле. Горячая вода, контрастный душ – ничего не помогло. О полотенцах я и думать забыл, когда по ногам потянуло вдруг сквозняком. Обернулся. Кира, не глядя на меня, повесила махровую простыню на крючок и тенью выскользнула за дверь.

Меня догнало стойкое понимание, что я ее теряю… Казалось бы, она еще не была моей, у меня просто тупо не было времени привыкнуть к противоположной мысли, но… Какого-то черта страх того, что ее у меня отнимут, был таким острым, что я буквально не мог спокойно стоять на месте. Да я даже лежать не мог, как выяснилось чуть позднее!

Промаявшись под боком у Маховой минут пять, перевернулся к ней лицом и провел по напряженным лопаткам. На них виднелись ссадины от лямок рюкзака. Потому что, каким бы легким и эргономичным он не был, это неизбежно… Она вообще была вся в синяках.

– Гор, нет… Я сейчас не могу, – прошептала Кира.

– А я и не прошу, – скрывая детскую обиду, огрызнулся я.

– Тогда что ты делаешь?

Показалось, или она реально нехотя улыбнулась? Значит, поняла, да, какого я свалял дурака?

– Массаж. Хоть его я могу тебе сделать?

– Массаж можешь. Да… Ох…

Я сел ближе, решительно задирая вверх ее безразмерную, истончившуюся от времени и стирок, футболку. Кожа под моими ладонями была горячей и сухой. Я медленно провёл большими пальцами вдоль позвоночника, нащупывая узлы и легонько их разминая.

– Вот здесь болит, – сказал я вполголоса.

– Там всё болит, – отозвалась Кира.

Да, это было знакомо... Я принялся осторожно, но тщательно проминать забитые мышцы. Сейчас ей это было нужнее ласки. Когда ощущения становились слишком чувствительными, Кира задерживала дыхание, а когда расслаблялась, выдыхала горячий воздух короткими судорожными толчками. Словно зачарованный, я чуть наклонился, касаясь ее сухих спутанных волос, пахнущих солнцем и снегом. Сжал лопатки, надавил сильнее. Кира тихо выдохнула:

– Ещё.

Я скользнул ладонями вниз, к пояснице. Она сначала напряглась, но практически тут же расслабилась, доверяясь мне без остатка. Пальцы скользнули выше, вдоль шеи, к затылку. Кира повела плечами, тихо, почти неслышно застонала. Один в один как тогда… В наш первый раз. Я почувствовал, как напряжение покидает её тело, как дыхание становится глубже, ровнее. В какой-то момент она просто опустила голову на сложенные руки и затихла.

Я наклонился, касаясь губами её плеча. Ни на что не намекая, хотя в штанах был такой кол, что ой… Просто благодаря за доверие. Это было важно. Что несмотря ни на что, она не утратила способности доверять.

– Он думает… Они все… Что своими восхождениями я им всем что-то доказываю. Представляешь?! – выпалила Кира, когда я уже было решил, что она уснула.

– Людям свойственно заблуждаться, что они значат в чьей-то жизни гораздо больше, чем это есть по правде. Что тебя задевает?

– Не знаю.

– Может быть, то, что отчасти он все же прав?

Кира вскинула голову. Перевернулась с живота на спину, поглядывая на меня так, будто я ее смертельно обидел. Возможно, моя вина заключалась в том, что я заставлял ее анализировать свои поступки, тогда как ей хотелось быть иррациональной?

– Возможно, – неожиданно легко согласилась Кира. Ну, какая же она все-таки, а? – Но только чуть-чуть, и лишь затем, чтобы потешить свое самолюбие.

– Вроде как – пусть локти себе кусает?

– Да-а-а… – улыбнулась она. – Знаю, это глупо.

– Да нет, просто неизбежно.

– Ты тоже хочешь что-то доказать Малютке? – поиграла бровью Кира.

– О, нет, – засмеялся я. – Ничего я ей не хочу доказывать. Я даже вспоминать о ней не хочу, если честно. Зачем себе напоминать лишний раз о том, сколько времени потрачено даром?

Я нахмурился, растирая затекшие мышцы шеи.

– Ложись, – закатила глаза Махова.

– М-м-м?

– Отплачу тебе добром за добро.

– Мне нравится твоя инициативность! Просто потопчись мне по спине. Этого будет достаточно.

– Просто потоптаться? – засмеялась Кира. – Уверен?

– Угу.

Я перекатился на живот, подложив под голову руки. Кира осторожно встала на меня одной ногой и, придерживаясь за стену, подтянула другую.

– Кайф, – прокомментировал я, зажмурившись.

Какое-то время Кира просто ходила у меня вдоль позвоночника, впиваясь мягкими пальчиками в кожу. Никто и никогда мне так не делал до этого, я вообще не очень понимал, как дошел до такой просьбы, но эффект получился поистине божественным…

– Не больно? – тихо спросила Кира. В ее голосе мне послышались интимные нотки.

– Нет.

– Я тяжелая. Боюсь переломать тебе кости.

– Ну, если ты точно решила воздержаться от прохождения дальнейшего маршрута, можно и ломать.

Кира остановилась. Осторожно сошла с меня на кровать. Я повернулся на бок, она села, сложив по-турецки ноги.

– Решила, да. А потом подумала, что Тимур, наверное, не хотел бы, чтобы из-за его гибели я отказалась от своей цели.

– Верно, – кивнул я, боясь спугнуть свое счастье излишней радостью.

– Плюс на это уже потрачено столько денег и сил…

– П***ец, сколько потрачено, – подтвердил я, часто-часто кивая. Кира слабо улыбнулась. Ее почему-то всегда веселило, когда я ругался.

– А что касается хейта…

– Забудь! От него никуда не деться, какое бы решение ты не приняла.

– Вот-вот, – Кира горячо меня поддержала. – Я о том и говорю. Почему бы им не дать повод, раз они один хрен найдут, за что меня поругать?

– Ты знаешь – я изначально стоял на том, что нам не следует останавливаться. По крайней мере, из-за гибели Тимура.

– Значит, решено? Мы идем дальше? – не слишком уверенно спросила она.

– Если твой боевой настрой все еще с тобой, что нам помешает?

– Дерьмовая погода, лавина, камнепад… – стала перечислять Кира, демонстративно загибая пальцы.

– Ну, знаешь ли. Это объективные причины.

– То есть все остальное надумано?

– Именно. Иди сюда…

– Мне правда не до секса…

– Господи, что ж ты такая озабоченная? – со смешком возмутился я. – Я просто хотел посмотреть в твои красивые глазки.

– Чего ты в них не видел?

– Готовности… Ну-ка, посмотри на меня.

Глава 4

Кира

Не знаю, что он увидел в моих глазах… Вполне возможно, мою неуверенность, которую почему-то никак не стал комментировать. А я что? Я не стала лезть к нему с разговорами первой.

Щелкнул ночник. Горский перекатился на спину и уставился в потолок, закинув руки за голову. В таком положении можно было запросто пересчитать все его мышцы. За время восхождений он приобрел завидную форму. И высох так, что на его теле не осталось ни жиринки… Красивый, гад. Неудивительно, что Княжницкая изводила Гора ревностью. К бабке не ходи – начинающие альпинистки влюблялись в него пачками. А я… Я же сама ему отказала, правильно? Зачем? Это другой вопрос. Сейчас мое решение казалось глупым, особенно потому, что это никак не отменяло уже случившегося между нами, а только добавляло ненужных головняков в моменте. Я как будто сама себя наказывала за то, в чем объективно моей вины вовсе не было. И это никуда не годилось.

Благо надолго моего упрямства не хватило. Проснувшись утром в кольце рук Горского, я сначала, конечно, шарахнулась в сторону, но когда он, так и не проснувшись, сильней сжал их вокруг меня, одумалась. Замерла и осталась в его объятьях. Провела пальцами вверх по предплечьям, покрытым жесткими волосками. Коснулась ноги, бесцеремонно перекинутой поверх моих бедер. Тоже достаточно волосатой. Хихикнула.

– Ну и что смешного? – уточнил Горский голосом, сиплым со сна.

– Слышал байки про снежного человека?

– Ну…

– Это не ты случайно? – легонько потянула за волоски.

– Ауч! Ты чего обзываешься? – Гор шлепнул меня по заднице. Я взвизгнула. Он надо мной навис. Все же глаза у него были совершенно удивительные. Голубые, с золотой причудливой короной вокруг зрачка.

– Ничего, – прошептала я, сладко потягиваясь. Позволяя своему телу коснуться его, выбивая искры из нас обоих.

– А по-моему, ты нарываешься, – сощурился он.

– М-м-м, и как? Есть шанс?

Я вновь открыла глаза. Горский нахмурился, изучающе разглядывая мое лицо.

– С тобой сложно.

– Почему?

– Потому что ты непоследовательна.

– Так веселей. Разве нет?

– Смотря чего мы хотим от наших отношений.

– Ты много думаешь.

– Серьезно? И это мне говоришь ты? – хмыкнул Горский, со стоном толкаясь мне между ног. – М-м-м…

– Не останавливайся, пожалуйста, – взмолилась я, подаваясь ему навстречу и усиливая тем самым контакт.

– Вчера ты говорила ровно обратное.

– Я была такой дурой…

На самом деле нет. Я действительно так чувствовала в моменте. Что изменилось за эту ночь? Глобально – все осталось по-прежнему. Смерть все так же дышала нам в спину, но ее морозное дыхание обостряло жажду жизни стократно.

Горский притянул меня ближе, видно опасался, что я опять передумаю. Его дыхание обжигало, руки протиснулись в пространство между матрасом и моим телом, скользнули по позвоночнику и замерли на лопатках. Я повторила его движение. И мы замерли, едва не касаясь губами губ. Заставляя вибрировать натянувшиеся между нами струны.

– Я тебя сброшу в пропасть, если опять пожалеешь! – пригрозил Гор. Я улыбнулась. Ласково потерлась носом о его нос… Он же прижался лбом к моему виску, и я услышала, как бешено колотится у него сердце.

– Я не жалела.

– Да? Мне так не показалось.

– Мы будем спорить или трахаться? – прошипела я, прихватив губу Гора губами. Горский фыркнул, мягко опускаясь ладонью к моей заднице. Сдвинул ластовицу и медленно приласкал большим пальцем, не сводя с меня глаз. Мы двигались осторожно, боясь утратить только-только обретенное равновесие. Дышали поверхностно и часто. И в сорванном жадном дыхании, как это ни странно, было что-то медитативное, да. В какой-то момент границы наших тел стерлись. Мы с Мишей слились душами и телами, образуя единый организм. Мы жили и умирали, превращаясь в звездную пыль.

– Ты меня на хрен убиваешь, – просипел Горский, когда все закончилось. Я улыбнулась, сжав сильнее обернутые вокруг его бедер ноги. В тот раз он даже не пытался из меня выйти, и это было совершенно прекрасно. Чувствовать его до конца. Делить с ним этот момент. И делиться.

Но если я его убивала, то он возвращал меня к жизни. Я села, сладко потянувшись. Тело откликнулось приятной ломотой. Массаж от Горского сделал свое дело.

– Может, тебя взбодрит чашка кофе? – пропела я, набирая номер ресторана, указанный в информационном буклете, и делая нам заказ.

– Определенно, – хмыкнул Горский, неотрывно наблюдая за каждым моим движением.

– Ты меня смущаешь, – призналась я, отводя взгляд.

– Чем?

– Тем, что вот так на меня смотришь.

– Разве ты осталась голой не для того, чтобы я тобой любовался? – Горский дернул бровью. И тут я задумалась. Кусая губу, уткнулась в телефон, в котором за ночь только прибавилось уведомлений. Сердце дрогнуло. Все это время я пыталась себя убедить, что пройдет неделя-другая, стервятники перекинутся на свежее мясо, и станет легче, но пока было только хуже.

– Нет. Я просто пропускаю ту стадию отношений, в которой люди пытаются казаться лучше, чем есть.

– Куда лучше, Кира?

Я вскинула взгляд и медленно сглотнула, потому что, кажется, Горскому в самом деле очень нравилось то, что он видел. Нравилась я – обожженная, вся сплошь в синяках и ссадинах. Господи.

– Кхм…

Где-то совсем рядом засмеялись дети, лениво тявкнула собака и хлопнула дверь. Мир жил, как ни в чём не бывало. В то время как моя вселенная претерпевала какие-то совершенно глобальные изменения. К худу ли, или к добру?

В дверь постучали. Я накинула халат и поспешила открыть официанту, принесшему завтрак. После утренних упражнений с Горским аппетит был что надо. Мы молча набросились на еду, после чего сходили по очереди в душ. На этот раз первым пошел Гор. Так что когда я справилась, он уже был с головой погружен в работу.

– Что делаешь?

– Перепроверяю логистику, – зевнул, не отрывая взгляда от планшета. – Шерпы готовы вылетать через неделю. Мы даже не выбились из графика.

Гор протянул мне кружку. Кофе был еще теплый. Я задумчиво сделала пару глотков. Думать о предстоящем восхождении не хотелось. Вспоминать уже пройденный путь – тем более.

– А пойдем погуляем? – предложила я.

– Легкий трекинг? – оживился Гор. Я хмыкнула, закатив глаза:

– Вообще-то я имела в виду прогулку по городу, но если тебе приспичило опять в горы – почему бы и нет. Нужно только взять перекус.

Мы собрались быстро. Хотелось свежего воздуха и хоть немного движения. Когда вышли на улицу, город показался удивительно тихим. Утренняя вкрадчивая прохлада стряхнула остатки усталости. Мы сидели в небольшом гостиничном садике, дожидаясь, пока нам соберут ланч, когда в него вышел Перминов в компании смутно знакомого мне мужчины.

– Кира, – Олег сделал шаг навстречу. – На ловца и зверь бежит. Помнишь Рамиля?

Дядю Тимура? Конечно… Вопрос – зачем он здесь? Чтобы обвинять? Или требовать назад потраченные на экспедицию деньги? Я устало откинула волосы ото лба, приготовившись к самому худшему.

– Конечно. Здравствуйте. Примите мои самые искренние соболезнования.

– Спасибо.

Я переступила с ноги на ногу, чувствуя все возрастающую неловкость. Молчание затягивалось, я совершенно не понимала, чего от меня хотят, и оттого все сильнее нервничала.

– Вы хотите что-то узнать? – хрипло шепнула я. – Я рассказала все, что видела.

– Мать Тимура интересует, какими были его последние слова.

– Он ничего не успел сказать, – покачала головой я. – Все случилось так быстро, что Тимур не успел даже вскрикнуть. Но он улыбался…

Рамиль стиснул зубы и посмотрел будто сквозь меня. Как же невыносимо тяжело это было!

– Сегодня власти официально заявили о прекращении спасательной операции.

– Мне очень жаль, – я этого не знала, и хотя нисколько не сомневалась, что так оно и будет, все равно испытала неприятное чувство рухнувшей надежды. – Мне так жаль, господи…

Меня ломало. Слезы подступали откуда-то изнутри. Драли глотку. Чувствуя, как я рушусь, Гор сделал шаг вперед и приобнял меня за плечи. Рамиль скосил на него неодобрительный взгляд. Проявлять чувства на публике в нашей культуре считалось недопустимым, но я давно уже не придерживалась этих правил.

– Я прочитал, что ты собираешься отказаться от продолжения экспедиции…

– Да, но…

– Ты не должна. Если Тимур так этого хотел… – Рамиль стиснул челюсти, – это будет неправильно – остановиться на полпути. Его семья просила тебе это передать.

Я все же всхлипнула, как ни старалась заткнуть себе рот. Сбросила руку Горского и в порыве чувств прижалась к дядьке Тимура. Тот неловко похлопал меня по спине. Чертовы табу лишали нас банальной возможности поддержать друг друга – ведь объятья тоже считались чем-то табуированным. Чтобы не смущать человека, я резко отступила.

– Извините.

Рамиль качнул головой. Мол, нет. Тебе не за что извиняться. И как-то так на меня глянул – и с интересом, и с досадой, и с виной… Что я сразу поняла – уж он-то точно знал о чувствах Тимура ко мне. А потому, наверное, понимал его мотивы гораздо лучше того же Перминова.

Горский нащупал мою ладонь и легонько потянул в сторону.

– Если я могу для вас что-то сделать… – начала я, но опять наткнулась на отрицание. – Ладно. Тогда прощайте.

– Прощайте, – перекривил меня Гор, когда мы отошли.

– А что не так?

– До свидания! А так будто вы навеки с ним расстаетесь.

– Мы и расстаемся. Потому что у нас ноль шансов встретиться в будущем, – устало вздохнула я. – Даже если это будущее случится.

– Та-а-ак. Ну-ка глянь на меня. Что за пессимизм?

В голосе Горского послышалось тщательно подавляемое раздражение. Его было можно понять. Мой настрой действительно оставлял желать лучшего, что вполне могло выйти нам боком во время восхождения.

– Извини.

– Нет, Кира, так дело не пойдет.

– У меня еще есть семь дней, чтобы прийти в себя, окей? Давай не будем тыкать в меня палочкой. Я справлюсь, обещаю!

Гор ответил мне чуть сощуренным взглядом, который означал лишь одно: «Сейчас я отступлю. Но я слежу за тобой».

За пределы города мы выбрались ближе к одиннадцати. Машина доползла по серпантину до маленькой деревушки, от которой мы решили идти пешком. Тропа тянулась вверх, петляя между рисовыми террасами, похожими на зелёные чаши, наполненные водой.

Воздух здесь был другой – не такой густой, как внизу, и совершенно особенно пах – землёй, скалами, зеленью. Изредка нам встречались монахи – в традиционных одеждах, босиком, с корзинами на плечах. Они улыбались так спокойно, будто знали какой-то особый способ выжить в этом хаосе. Ох, как же я им завидовала…

Гор шёл впереди, время от времени оборачиваясь. Я старалась не отставать. На подъёмах он подставлял руку, и я, ворча для приличия, с радостью принимала его помощь. Через пару часов тропа вывела нас к деревушке на склоне. Сверху долина выглядела так, будто Катманду не существовало – город растворился в дымке, и оттуда не доносилось ни звука. Лишь гул ветра и редкий звон колокольчиков на шее у яков нарушали тишину.

Пройдя еще немного вверх, тропа вывела нас к монастырю. На ветру трепетали флажки, и их шелест сливался с голосами монахов. Я остановилась у ворот и вдохнула глубже. По мере того, как мы шли, мысли, терзающие душу, упорядочивались. Когда нам на дороге повстречалась погребальная процессия, я даже бровью не повела. Это ведь нормально. Смерть всегда ходит рука об руку с жизнью.

– Как думаешь, там за чертой что-то есть?

– Обязательно. Иначе зачем это все?

– Многие считают, что незачем. Просто так случилось.

– А ты?

– А я не знаю, – честно призналась я. – Иногда мне кажется, что всё предрешено до нас, но мы, поверив в сказочку о свободе воли, просто бьёмся, как мухи в банке, пыжимся, а на нас даже никто не смотрит.

– То есть уже известно, чем закончится наша затея?

– Вероятно.

– Нет, мне не нравится твоя вера в злой рок.

– Почему сразу в злой? Вполне возможно, у нас все получится.

Горский недовольно покачал головой:

– Не существует никакой предопределенности. Выбор всегда за нами.

– А как же правила?

– Правила существуют, чтобы их нарушали. Иногда просто нужно рискнуть.

Глава 5

Кира

Прогулка вышла чудесной. Я, конечно, устала, но оно того стоило. Не проникнуться окружающей нас благодатью было нельзя. Нельзя было думать о смерти, когда вокруг буквально кипела жизнь. По склонам бежали тоненькие ручьи, и солнце, отражаясь в них, дробилось на сотни искрящихся бликов. Шумел ветер. А внизу, словно фигурки Лего, работали люди. Женщины в пёстрых одеждах, босоногая детвора, старики с изборожденными глубокими морщинами лицами.

Мы спускались медленно. Иногда останавливались, чтобы перевести дух, или просто оглядеться вокруг, или сфотографироваться. Жаль, ни один снимок, ни одна камера не могли передать ни этой прозрачности воздуха, ни буйствующей величественной красоты природы.

Мы спустились ещё немного, когда у развилки, где дорога сворачивала к деревне, я заметила девочку. Совсем крошка – лет пяти-шести. В красном платьице, заляпанном грязью, с косичками, из которых выбились волосы. Она выглядывала из-за покосившегося сарая, с детским любопытством и некоторой опаской разглядывала нас с Горским. Наверняка для нее мы выглядели как два инопланетянина.

– Намасте, – произнесла я, улыбнувшись.

Девочка молча кивнула, принимая моё неловкое приветствие, и вдруг, выйдя из-за своего укрытия, протянула венок.

– Это мне? – спросила на английском. К сожалению, мои познания в непальском ограничивались парой слов. Девчушка, конечно, английского не знала. Я забрала этот бесценный дар. Опустилась перед девочкой на корточки.

– Красиво, – прошептала я. – Спасибо. Сенкью.

Это она поняла! Кивнула, расплываясь в широкой белозубой улыбке. Я глянула на Горского, чувствуя, как накатывает… Щиплет в горле. Я не знала, что со мной происходит. Может, сказывалась усталость. Может, недосып. А может, некстати вспомнилось то, что я старалась не вспоминать.

Я осторожно надела венок на голову, и девочка хихикнула, закрыв рот ладошкой. Я попятилась, не в силах отвести от малышки взгляда.

– Кир, под ноги смотри, а? – мягко одернул меня Горский. Я кивнула. Вспомнив, что у меня тоже есть что предложить девочке, достала из рюкзака упаковку эмэмдемса и отдала ей. Маленькая проказница смущенно потупилась, но угощение взяла. Мы попрощались и двинулись дальше. Аромат цветов щекотал нос. И почему-то напоминал о доме и детстве, которое осталось где-то далеко-далеко, совершенно в других горах.

Обратная дорога в Катманду тянулась между скал. А я оглядывалась вниз, будто в попытке еще раз увидеть ту девочку, и до боли сжимала пальцы Горского. К отелю мы с ним вернулись выжатые, но довольные.

На ресепшене тихо гудел кондиционер, пахло кофе и благовониями.

– Душ, потом ужин, – выдохнула я, мечтая о том, как, от пуза наевшись, завалюсь на чистые простыни.

Но войдя в лобби-бар, я застыла. У стойки сидел Олег. А ведь я уже и не надеялась его увидеть. В конце концов, что ему здесь было делать, если спасательную операцию свернули? Сердце подпрыгнуло… Потому что вывод напрашивался сам собой.

Я дура, да? Это же ни-че-го ровным счетом не значило! Наверняка ему просто захотелось проверить, целы ли когда-то связавшие нас в единый организм струны. А я и рада стараться! Вон как зазвучала…

Разозлилась сама на себя. На собственные идиотские совершенно реакции. Гордость? Не, не слышала. Так получается?

Стиснула зубы и невольно воинственно выпятила челюсть, не осознавая, что Горский очень внимательно следил за моей реакцией. И мотал на ус…

– Что? – агрессивно спросила я.

– Ты чего, все еще по нему сохнешь?

– Спятил?

Не знаю, чем бы закончился наш диалог, если бы Перминов, до этого спокойно сидящий за барной стойкой, не встал, направляясь к нам.

– Кира, – произнёс Олег тоном, в котором слышалась ледяная вежливость, – есть разговор.

Господи, как хорошо я его знала… Он мог быть каким угодно невозмутимым, но я читала его как открытую книгу. Так как же я просмотрела измену? Как могла быть такой слепой?

– Сейчас? Я ужасно устала и проголодалась.

– Мы можем поговорить за ужином.

– Прекрасно, мы пока сходим в душ, а ты можешь заказать нам по стейку, – влез в разговор Горский, панибратски похлопав Перминова по плечу. Я закусила щеку, чтобы не засмеяться, а Олег… Боже, его лицо надо было видеть.

– Кира, угомони своего мальчика, – процедил он. – Я буду ждать тебя в итальянском ресторане через час, – развернулся и ушел, не удосужившись даже дождаться ответа на свое предложение.

– А чем ему не угодил ресторан здешней кухни? – зевнул Горский, кося под дурака.

– Прекрати, ладно?

– Ты это мне говоришь?!

– Тебе. Не стоит усугублять.

– Постой. Хочешь сказать, что пойдешь к нему?

– А что мне остается? – вздохнула я, отходя в сторону, чтобы дать пройти вышедшим из лифта постояльцам. – Надо выяснить, чего он хочет.

– Ясно чего! У мудака пригорело, что ты не одна. Чего он хочет? Убедиться, что не вытеснен с пьедестала.

– Боже мой, какой бред! – воскликнула я, намеренно игнорируя тот факт, что и сама думала о том же. – Миш, мы развелись два года назад!

– И все эти годы он жил с уверенностью, что ты оплакиваешь ваш неудавшийся брак!

– Ну, с чего ты это взял? – разозлилась я, вылетая в коридор из, наконец, остановившегося на нашем этаже лифта. Тут он, по крайней мере, надо мной не довлел.

– Достаточно зайти в твои соцсети.

– А что с ними не так?

– Ты не опубликовала ни одной новой фотки после развода!

– Тоже мне показатель. Есть стоящий повод – я публикую.

– Да. Показатель. Если ты пойдешь…

– То что? Ты меня бросишь?! – я не верила своим, блин, ушам! Нет, может, я была в чем-то и неправа, но не мог же Горский думать, что я поведусь на такие манипуляции?!

– Ты просто подтвердишь его гребаные догадки!

Я покачала головой, прикладывая к замку ключ-карту. Вошла, расшнуровала трекинговые ботинки, в молчании обдумывая его слова.

– Б*я-я-я, Кира. Ну, е* твою мать! – Горский сполз на пол и, запрокинув голову, подтянул колени к груди. – Вот скажи мне, почему бабы такие дуры?

– Я не дура, ясно? – огрызнулась. – Ты себе черте что придумал! А я просто узнаю, что ему надо, чтобы не гадать – и все.

– Угу… – устало хмыкнул Горский.

– Именно так и будет! Ну, ты чего? Я даже есть с ним не стану. Мы же хотели пиццу… Вот ее и закажем, – тараторила я, подползая к Горскому и немного виновато глядя на него снизу вверх. Но его было не так-то просто разжалобить.

– Поступай, как считаешь нужным.

Да, блин! Может, мне в самом деле не стоило соглашаться? Чертов Перминов! Жила же себе спокойно… И уже почти его не вспоминала, так нет! Все перевернул с ног на голову.

Сглотнув внутреннюю дрожь, я заставила себя прекратить эту драму. Поднялась, опираясь одной ладонью о стену. Стащила с Горского шапку и примирительно взлохматила его волосы.

– Я в душ. Пойдешь со мной?

Дожидаться, что он решит, не стала. Принялась раздеваться. Его присутствие ощутила, когда шагнула в кабинку. Вода обрушилась на нас стеной. Горский выдавил мыло из дозатора и прошелся мыльными руками вверх по моим ребрам к подмышкам и груди…

– Если он тебя обидит, я ему переломаю ноги, – даже с некоторой мечтательностью шепнул мне прямо в ухо. Я поежилась. Фыркнула, застонала, когда он прикусил ушко.

– Буду знать, – просипела в ответ. – Спасибо, что сказал.

– Всегда пожалуйста.

Я выгнула спину и чуть приподнялась на носочках, впуская его в себя. Гудящие от усталости ноги подкосились. Мы чудом не упали. Вода лилась и лилась, смывая усталость и слезы. Меня почему-то прорвало. Было одновременно и плохо, и хорошо. А потом наступило освобождение. Я тряслась, нанизанная на него, слепо шаря руками по мокрому камню, захлебываясь водой и собственным криком.

Горский навалился сверху. Вместе мы без сил осели на пол. Он прошелся пальцами между ног, где изрядно наследил. Я зашипела и ударила его по руке:

– Что?

– Слишком чувствительно!

– А-а-а. Классно было, да?

– Очень, – улыбнулась я, понимая, что вряд ли что подготовило бы меня к разговору с Олегом лучше, чем эта внезапная вспышка похоти.

Из душа выбрались, едва шевеля ногами. Если бы не Перминов, думаю, мы бы с Мишей даже не стали выходить из номера. Заказали бы пиццу и съели ее в кровати под какой-нибудь сериал. А так пришлось собираться. Сушить волосы феном, наносить бальзам на губы под ревнивыми взглядами Горского.

Ч-черт… А ведь я вообще не помню, чтобы меня когда-нибудь ревновали. Это оказалось неожиданно приятно.

– У меня просто губы обветрились! – возмутилась я. – Что ты зыркаешь? Пусть лучше до крови растрескаются?

– Не надо до крови. Мажь. Мне твой рот еще пригодится.

– Оу, – я закусила щеку, смутившись, как школьница. Гор провокационно оскалился. Я покосилась на часы – те показывали, что мне лучше поторопиться, и, буркнув напоследок что-то невнятное, выбежала прочь из номера.

Перминов дожидался меня там, где и был. То есть за баром. И, кажется, успел изрядно принять на грудь, пока я приводила себя в чувство после прогулки. Только я подошла – протянул мне планшет.

– Что здесь?

– Ребята из съемочной группы перекинули мне отснятый материал… Ну, знаешь, то что не вошло в финальный монтаж, но где появлялся Казиев.

– Как хорошо, – прошептала я.

– Что хорошего?

– Что эти записи есть.

– Мое внимание привлек один любопытный фрагмент. – Перминов настойчивей ткнул в планшет. – Да ты посмотри, посмотри… Что скажешь?

Недоумевая, с какого перепугу он ко мне прицепился, я опустила взгляд к экрану и сразу поняла, где это было снято и при каких обстоятельствах. Дело было перед началом восхождения, когда Тимур решил признаться мне в своих чувствах. Сказать, что я тогда обалдела – значит, ничего не сказать. Это было видно. И то, как Тим коснулся моей щеки, попросив ничего не отвечать сразу… Наверное, при желании по губам даже можно было прочитать, о чем мы говорили. Я залипла. Как же страшно, что еще несколько дней назад человек был жив, преисполнен любви и надежд. А потом его просто в один миг не стало. Как страшно и как дико несправедливо! Не должны хорошие люди уходить так рано…

– Ничего не хочешь мне сказать? – спросил Перминов. Я моргнула. И опустила голову, прячась за волосами.

– Нет.

– Что нет? – не понял Олег.

– Ничего не хочу сказать.

– Ты меня за дурака держишь, я не пойму?

– Ни в коем случае. Я говорю лишь о том, что нам нечего обсуждать. Если это все…

– Ты к нему подкатывала, что ли? – сощурился он. – На хрена? Чтобы нас рассорить?

– Я его до Эвереста в глаза не видела. – опешила я. – Что за чушь ты несешь?

Нет, я бы соврала, если бы сказала, что мое самолюбие не потешила ревность Перминова. О, еще как! Ревность – это слабость, слабость – это возможность ужалить. Вернуть ему хоть сотую часть той раздирающей душу боли, в которой меня топило его предательство. Но это были те чувства, которые новая я не принимала ни под каким соусом. Новая я была бы до соплей счастлива, однажды встретив его на улице, спокойно пройти мимо, и чтобы ничего… вообще ничего не екнуло. Жаль, пока до этого было далеко. Я реагировала. Еще как! Моему возмущению буквально предела не было.

– Он тебе признается в любви! В любви, – Перминов горько рассмеялся, откидывая голову. – Между вами что-то было? – поинтересовался, резко посерьезнев.

– Нет. Поверь, далеко не все люди – мужчины, или женщины, способны на предательство. – Я встала из-за стойки, ненавидя Перминова, за то что он заставил меня оправдываться. – И знаешь что? Я говорю это не для тебя. Я делаю это для Тимура. Он был одним из лучших мужчин, что я знала… Он был… хорошим другом. Не хочу, чтобы воспоминания о нем омрачали твои нелепые догадки.

– Постой! Я не договорил…

– Очень жаль. Потому что я сказала все, что хотела.

Я решительно обошла его по дуге и пошла к ресторану. Никогда я не была так собой горда, и одновременно с тем до того обессилена. Разговор с Олегом опустошил меня подчистую.

Глава 6

Гор

Да. Я, сука, ревновал. Вполне возможно, впервые в жизни. Как так? Почему? В конце концов, раньше я думал, что человек по природе своей либо склонен к этому, либо нет. А теперь сидел на краю кровати и не мог понять, какого чёрта происходит. Где тот самоуверенный до соплей Миша Горский, которому неведомы страхи? Почему еще недавно мне было плевать на любые провокации, в которых та же Княжницкая практиковалась с завидной регулярностью, а тут – как удар под дых? И самое смешное, что в отличие от Аньки, Кире даже в голову бы не пришло играть на моих чувствах сознательно. А мне один хрен хотелось спуститься в долбаный бар и вытрясти душу и из нее, и из ее мрази-бывшего.

Может, не надо было её пускать? Вероятно. Только как бы я ее остановил? И разве смог бы я себя потом уважать, если бы уподобился бывшей жене с ее бесконечными истериками, нелепыми требованиями и попытками меня контролировать? Кому как не мне было знать, что это все только сильней отталкивает?

Ревность сводила с ума. Может, поэтому Княжницкая к концу нашей совместной жизни совершенно, блин, обезумела?

«Ну да. Давай. Пожалей ее!» – язвил внутренний голос.

Я встал. Размял шею. Упал и стал отжиматься, чтобы на хрен отключиться от происходящего. Но отвлечься не дал телефон, оттягивающий карман треников. Так хотелось достать его! Написать, позвонить, сказать хоть что-то. Лишь гордость удерживала меня от этого дерьма.

Минуты тянулись вязко, как расплавленный свечной воск. На улице шумел дождь, картинка за окном размылась. Перед глазами застыла Кира – смеющаяся, с венком из полевых цветов в волосах. Такая настоящая и живая. С ним она тоже была такой? Он делал ее счастливой? Меня перекосило, стоило просто представить их вместе.

Б***ь! Я даже не знал, что можно так сильно ревновать женщину к её прошлому. Но, чёрт возьми, именно прошлое толкало ее в горы, именно прошлое шло за ней шаг за шагом. Я не знал, смогу ли вытянуть её наверх, если она продолжит держаться за призраков. С этим нужно было что-то решать.

Счет перевалил за сто отжиманий, когда дверь в номер открылась. Я вскочил, майкой стирая струящейся по лицу пот.

– Пицца с доставкой! – улыбнулась Кира, с недоумением окидывая меня взглядом. Ну, да… Наверное, мой вид оставлял желать лучшего. А она… Она ничего. Вполне нормально она выглядела. То есть я тут себя накрутил до звезд перед глазами, а Кира… – Твоя любимая.

Ладно. Это был неплохой заход – попытаться задобрить меня с помощью еды.

Кира поставила коробку на прикроватную тумбочку. От пиццы шел тонкий аромат томатов, сыра и орегано. Господи, как же хотелось жрать!

Мы улеглись в кровать. Настольная лампа освещала комнату мягким янтарным светом. Дождь снаружи постепенно стихал, капли текли по стеклу, сливаясь в прозрачные ручейки. Я с аппетитом жевал, наблюдая за тем, как Кира аккуратно снимала с куска пиццы маслины, вкус которых не выносила.

– Ну как? – спросила она.

– Неплохо. Хотя ты могла бы и две взять.

Кира усмехнулась, вытягиваясь рядом. Щелкнула пультом. По телику шел какой-то древний фильм. Смотреть это современному человеку было сложно. Слишком медленно развивался сюжет, слишком долгими были панорамы, во время которых на экране вообще ничего не менялось. Так что я смотрел вовсе не в телевизор, а на отражение его света в Кириных глазах. Оно дрожало, как пламя свечи. Я решил, что когда это закончится, мы непременно устроим для себя романтик, как в фильмах.

– И что он от тебя хотел по итогу? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

Кира скосила на меня взгляд.

– Олег хотел убедиться, что между нами с Тимуром ничего не было, – ответила спокойно. – Ему передали отснятый материал... Там нашлось несколько двусмысленных кадров, ну и… – она развела руками. Я кивнул. Но где-то под рёбрами кольнуло.

– И всё?

– Да. Всё. – Кира вздохнула. – И пожалуйста, давай больше не будем об этом.

Я согласился, что будет действительно лучше пока на этом закончить. Откусил огромный кусок и тщательно прожевал. Между нами повисло вязкое молчание с привкусом недосказанности. Я сжал зубы, боясь брякнуть лишнее.

– Вообще-то это не праздный интерес, – заявил я, чтобы хоть чем-то заполнить паузу.

– Да что ты?

– Сама посуди… У него полно связей. Что ему стоит начать вставлять нам палки в колеса, чтобы… не знаю… доказать, что он всё контролирует?

Кира такого вопроса явно не ожидала. Ну и, уж конечно, она не думала, что ее бывший муженек пойдет на такие меры. Бесило то, что она была о нем явно лучшего мнения, чем этот мудак заслуживал. И это после всего!

– Нет, Миш. Это вряд ли. Он нормальный мужик, – только подтвердила мои опасения Кира.

– Серьезно? – я скомкал салфетку и нервно отбросил от себя.

– Ну, ладно. Может, и не совсем нормальный, но точно не подлый.

– Надеюсь, ты права, – сказал я. – Правда, тут смотря что ты подразумеваешь под словом «подлость». По-моему, от человека, который предал женщину, что ему полностью доверяла, можно ждать чего угодно.

Кира с психом отбросила пульт:

– Спасибо, что не даешь мне об этом забыть.

Отвернулась. Села, спустив ноги с кровати, и растерла виски чуть подрагивающими от эмоций пальцами. Но прежде я успел заметить, как потухли ее глаза... Выругался под нос. Потянулся к ней. Кира непримиримо дернула плечиком, сбрасывая мою ладонь.

– Прости. Я просто… Черт, – почесал отросший ежик и выпалил скороговоркой. – Янаверноеревную.

Кира замерла. И медленно-медленно повернулась ко мне в полупрофиль.

– Меня?

– Ну, а кого?

– К Перминову? – недоверчиво хлопнула глазами. – Это глупо. – Вздохнула. – Между нами ничего нет.

– Ты бы себя слышала!

– Да что не так?! – взвилась она.

– Может, то, что ты говоришь об этом едва ли не с сожалением?!

– Прости, если тебе так показалось! Я просто в растрепанных чувствах, ясно?! Это не означает, что я жалею… Или что я не готова двигаться дальше.

– А ты готова?

– Да! – рявкнула Кира. Смешная она…

– Ладно. Тогда давай не будем больше ругаться.

– Ты первый начал, – буркнула Махова, не очень охотно возвращаясь в мои объятья.

– Сделай скидку на мою неопытность.

– В чем? В скандалах?

– О, тут я, как это ни прискорбно – специалист, – хмыкнул цинично. – Я про другое. – Погладил Киру за ушком.

– М-м-м… И про что?

– Скажем так, до тебя я был знаком с ревностью исключительно с противоположной стороны.

Я покосился на Киру и вновь уставился на экран. А она как будто вся приободрилась, распрямила плечи. И, пряча улыбку, закусила губу. Потом поерзала, устраиваясь поудобнее и, наконец, угомонилась.

Обняв ее, я одной рукой скользил по ее спине, а другой скролил ленту. За время, что я нарочно дистанцировался от телефона, мне упало несколько сообщений и ответов с моим упоминанием в соцсетях. Я отлайкал посты коллег и друзей, прошелся по комментариям. И хотел было уже выйти из сети, когда на телефон пришло сообщение от парня, который подрабатывал у меня в отделе. Я себе обещал, если все же открою фирму, переманить его во что бы то ни стало, потому лично обучил Смирнягу всему, что знал.

Прикинув по датам, я понял, что бедолага только-только вернулся из отпуска и, видно, лишь теперь узнал, какие пертурбации случились в конторе.

«Мог бы и предупредить», – так начиналось сообщение Смирнова.

«Соррян. Тут такое закрутилось, что голова кругом».

«Я уже видел, в какую тему ты ввязался. Княжницкая, кстати, тоже».

«Лютует?» – настрочил я, хмурясь. Все же я чувствовал свою ответственность за коллектив. Надо было им все объяснить. С другой стороны, Анька предупредила, что моей ноги у нее в офисе не будет… Ну, а там и Кира появилась на горизонте. И серьезная работа, которая не ждала, когда я разберусь со своими делами.

«Занимается самодурством. Скажи, ты собираешься мутить что-то свое?»

Черт. Я так и знал. Рука дернулась уточнить, что именно она делает. Может, даже ей позвонить. Потребовать, чтобы одумалась! Но… Нет. Ведь на это и был расчет. Расчет на то, что мне будет настолько невыносимо смотреть, как она рушит все, что я столько лет строил, что я вернусь, поджав хвост, лишь бы это все прекратилось. Что мы, сука, опять помиримся. Что, нам в первый раз?!

«Да, Дим. Собираюсь. Сразу как тут закончим, так и буду что-нибудь думать».

«Кайф. Маякуй. Мы всем отделом готовы хоть сейчас переехать, куда ты скажешь».

«Весь отдел обнадеживать не надо. Мне и тебе зарплату платить нечем», – настрочил я.

«Ничего. Мы в тебя верим», – парировал Смирняга. Я закусил щеку, чувствуя, как на плечи буквально наваливается ответственность. И тянет сильней груженого рюкзака.

– Эй… Миш.

– М-м-м?

– Все нормально?

– Ага. – Я натянуто улыбнулся, глядя в красивые глаза Киры.

– Ты так сжал пальцы, что мне больно.

– Упс! Прости, – спохватился я, отдёргивая от нее руки и с сожалением глядя на пятна, которые добавил к ее желто-буро-зеленому раскрасу.

– Ничего. С кем ты так увлеченно переписываешься?

– С бывшим подчиненным, – я не стал врать. Думал, Кира начнет расспрашивать, в конце концов, редко какая баба упустила бы такую возможность, но она ни слова не сказала. Только кивнула. И переплела с моими свои тоненькие пальчики. Это тронуло сильнее всяких слов. Если бы Махова стала меня убеждать, что все будет хорошо, вряд ли бы я так проникся, как проникся ее молчаливой верой. Ну, а то, что она не стала расспрашивать меня о Княжницкой, давало отличное представление о ее высокой самооценке. Ну, или же ей было просто наплевать, что да как. Впрочем, верить в последнее мне не хотелось.

Я положил телефон на тумбочку, экран ещё какое-то время светился, отражаясь в стекле окна. Кира лежала рядом, тёплая, расслабленная, с приоткрытыми губами. Снаружи снова пошёл дождь, и его тихий шорох сливался с её дыханием.

– Они планируют, что я заберу их к себе…

– Кто?

– Ребята из моего отдела.

– Тебя это беспокоит?

– Нет. Я справлюсь. – Покачал головой. А потом спохватился. Зачем я вру? Кому? – Ну, то есть беспокоит, конечно. Но так… Приятно. Предвкушаю уже эти головняки.

– Вот и правильно. Я заметила, что некоторые ребята, когда планируют восхождения, отодвигают остальную жизнь на потом. Мне же кажется очень важным продолжать строить планы.

– Похоже, мы опять возвращаемся к спору о детерминизме?

– Нет, – сморщила нос Кира. – Никакой больше философии. С меня пока хватит. Хочу ни о чем не думать, и вообще валять дурака.

– И как, получается? Не думать?

– Когда ты не спрашиваешь об этом – очень даже!

– Хорошо, – я наклонился, коснулся носом ее. Потерся щетиной о щеки.

– Ай, перестань! Колючий.

– Кир…

– М-м-м?

– А давай ты не будешь спешить домой.

– В каком смысле?

– Когда мы вернемся. Оставайся со мной.

– Тщщщ… – Кира мягко заткнула мне рот рукой. Чтобы что? Чтобы я не свалял дурака, предлагая то, что ей на фиг не надо? Я попытался освободиться, но она сжала ладонь сильней. – Пока не надо ничего предлагать. Ты же сам говорил, что здесь, в горах, все по-другому. Вдруг все закончится, и ты передумаешь? Вдруг я тебе за оставшийся месяц надоем хуже горькой редьки?

Все так, да… Но я почему-то не мог отогнать от себя мысль, что Кира оставляет пространство для маневра не столько мне, сколько себе. И опять меня окатила, ошпарила ревность. Крылья носа конвульсивно дрогнули. Кира протянула руку и, не сводя с меня глаз, нежно-нежно провела по моему ежику.

– Подумай. Я же… Такой себе вариант на самом деле. Вот если бы у тебя с Малюткой был ребенок…

– Да слава богу, что его нет!

– Ты не понимаешь. Если бы он был, я бы не переживала, что лишаю тебя чего-то важного. А так… – Кира пожевала губу. – В общем, давай ничего пока не будем планировать. Ты подумай, ага?

Глава 7

Гор

Машина ползла по утреннему Катманду, рассекая липкий туман и смог. Небо было молочно-серым, и влажный воздух прилипал к коже, как тонкая марля. Вокруг, будто в замедленной съёмке, оживал город – торговцы открывали ставни, мальчишки катили вдоль обочины покосившиеся велосипеды, куда-то неспешно шли женщины в ярких сари... На одном из перекрестков образовалась пробка. Водитель лениво стряхнул пепел с сигареты и, вытянув шею, посмотрел, можно ли как-то обогнуть затор, но какой там – грузовики, рикши, автобусы, и довольно узкий проезд.

Кира отвлекалась от телефона и огляделась по сторонам.

– Все нормально, или начинать волноваться?

– Да нет, у нас есть запас времени.

Она кивнула и снова уткнулась в экран, не став ничего перепроверять. Меня и злило такое ее доверие, и радовало. Как всегда рядом с ней, я испытывал такой спектр чувств, что не мог разобраться в них сходу.

Пока машины пытались разъехаться, я пялился в окно. Разглядывал пестрые баннеры, обещающие безопасные восхождения новичкам, и покоцанные машины. Когда мы, наконец, вырвались из затора, до закрытия гейтов оставалось чуть больше часа.

Аэропорт встретил нас сумбуром: люди, сумки, крики, запах керосина и пряностей. Мы тащили ящики со снаряжением. И хоть основной груз – вроде кислородных баллонов – ждал нас сразу в Исламабаде, барахла у нас с Кирой хватало. Тут тоже пришлось поволноваться, потому что очередь на досмотр двигалась со скоростью умирающего якa. В зале стоял гул – какой-то ребёнок плакал, кто-то ругался с охраной, над головами гудели вентиляторы, а девица за стойкой едва шевелилась, оформляя багаж. Мне хотелось подойти и с силой её встряхнуть.

Короче говоря, до нас очередь дошла нескоро. Часы показывали, что вот-вот должен закрыться гейт. Кира торопливо подала паспорта. Девушка за стойкой пролистала страницы, хмурясь, потом что-то шепнула мужчине в форме.

– Господин Горский, мисс Махова, – произнесла она на плохом английском, – пожалуйста, подойдите к офицеру.

Я сощурился. Не люблю я таких моментов, и когда вот так на меня смотрят, тоже не люблю…

– Проблемы? – я вскинул брови.

– Рутинная проверка, – ответила она с выученной улыбкой.

Я хотел сказать что-то еще, хотя явно было, что разговор окончен, но Кира предупреждающе сжала в руке мои пальцы. Я уже достаточно хорошо ее знал, чтобы без слов понять ее так и не озвученную просьбу не спорить. Ла-а-адно.

Нас отвели к другому окну, за которым сразу два непальца пристально изучали наши документы и список оборудования. Один в форме, другой гражданский, с усами и глазами, в которых сквозил арктический холод.

– Это ваше? — спросил первый, постукивая пальцем по списку.

– Да. Всё задекларировано.

– Для чего спутниковый терминал?

Я выпучил глаза.

– Серьезно?!

Махова ткнула меня локтем под ребра.

– Для связи в горах, конечно же, – буркнул я. Для чего, бл**ь. Да тут у каждого второго в багаже эти устройства. И эти дядьки, будучи местными, не могут не знать, на кой черт они нужны. Так к чему такие вопросы?

Офицеры переглянулись. Я почувствовал раздражение. Кира держалась спокойно, хотя я видел, как подрагивает её рука на рюкзаке.

– Господин Горский, пройдёмте, пожалуйста. Несколько уточнений.

Кира встрепенулась.

– Я с ним.

– К вам у нас нет вопросов. Простите, мисс. Только он.

От этого «только он» у меня внутри что-то щёлкнуло. Это же Перминов, да? Твою мать! Я, наверное, даже был готов к чему-то подобному. Только Кира с ее странным идеализмом могла не понимать, что ее козел бывший так просто нас не отпустит. Вопрос – что он мне приготовил. И сколько уйдет драгоценного времени, чтобы выкрутиться. Впрочем, это напрямую зависело от того, как далеко он в принципе готов был зайти. В башке тут же вспыхнул сигнальный светофор… Наперегонки понеслись мысли, что я смогу ему противопоставить при случае. Я ведь даже не особо медийный. Нет, альпинистское сообщество, конечно, за меня впишется, но… Сначала неплохо бы было выяснить, что вообще происходит.

Меня проводили в тесную комнатушку, где пахло потом, истлевшей бумагой и старым кондиционером. За столом сидел мужчина лет сорока, без знаков различия, но судя по тому, как он держался, должностью он был повыше тех, с кем мы изначально общались.

– Присаживайтесь.

И началось говновозилово. Вопросы ни о чем, какие-то придирки на ровном месте. Минут через десять за стеной объявили посадку. Моё тело мгновенно отозвалось. Зубы стиснулись так, что за ушами хрустнуло.

– Послушайте, у вас ко мне есть вопросы? Я сейчас опоздаю на рейс! – рявкнул я.

– Как только закончится проверка, мы вас отпустим.

Серьезно?! Да чтоб им пусто было!

Еще через четверть часа мужик протянул мне паспорт. Я забрал тот, чувствуя, как по спине течёт пот, и вылетел из комнаты. Пронесся через длинный душный коридор. На бегу выхватил взглядом табло – рейс на Исламабад горел мерзким красным: Closed (закрыто).

Да твою ж мать!

Понимая, что это бессмысленно, рванул вперед. Сквозь поток людей, через металлодетекторы, размахивая паспортом.

– Wait! (погодите) — орал я охраннику у рамки. — Please, just one minute! (пожалуйста, одну минуту)

Тот поднял руку:

– Boarding finished. (Посадка окончена)

– I know! (Я знаю) – рявкнул я, ударяя кулаками по стойке. Пальцы болели, в висках стучало. Всё внутри клокотало и мерзко вибрировало. Я стоял, задыхаясь, возмущенный этим произволом, ощущая мерзкий привкус бессилия на языке, а где-то там взлетал самолёт, который должен был нас переместить поближе к новым вершинам.

Выругавшись напоследок, я пошёл туда, куда махнул охранник – к информационной стойке. Надо было решить, что делать. Например, купить другой билет. А для этого требовалось выяснить, куда подевалась моя напарница. Неужели улетела? – мелькнула неприятная мысль. Но тут я увидел ее, сидящую на чемодане, и засмеялся. Ну, да… Куда она без меня?

Завидев мое приближение, Кира вскочила и понеслась мне навстречу.

– Ты где шлялся? – спросила, больно ткнув меня в бок. – Чего они от тебя хотели?!

– Кажется, очевидно, что – задержать.

Кира выпучила глаза, как будто такая идея даже не приходила ей в голову. Да блин! Нельзя быть такой наивной!

– Кстати, здесь ловит интернет? – спросил я, утыкаясь в экран телефона. – Надо купить новые билеты и узнать, что с багажом.

– Постой, а зачем им было тебя задерживать?

– Спроси у Перминова, – буркнул я, открывая приложение агрегатора. Кира с ответом не спешила. Не спешила настолько, что мне пришлось поднять на нее взгляд.

– Что смотришь?

– Почему ты так уверен, что это он?

– А что, ко мне просто так до***лись?

– Может, и не просто так. Но с чего ты решил, что этому поспособствовал мой бывший муж? Как будто больше некому.

– На что ты намекаешь?

– Например, на твою спятившую женушку!

– У нее нет таких связей, не дури.

– Это я дурю? О, да господи, Миша… Тут такая коррупция, что никаких связей не надо. Сунул сотку баксов кому угодно – и получите, распишитесь.

Даже если Кира была права, мне ужасно хотелось поспорить. Видя это, она хмыкнула. И я заткнулся, понимая, что этот спор никуда нас не приведет.

– Ладно. Что толку искать виноватых? Мы всё равно уже опоздали, – пробурчал я.

– И это все, что ты хочешь сказать?

– А что еще ты хочешь услышать?

– «Прости. Сорвался» – было бы неплохо.

– Прости. Сорвался, – послушно произнес я, не желая усугублять наметившийся конфликт.

– Бывает. — Кира пожала плечами, но ее взгляд смягчился. – Хочешь кофе?

– Очень хочу.

– Сходишь, купишь? Или посторожишь чемоданы?

– Посторожу. И заодно выясню, куда делся наш багаж. Если улетел – будет нам еще один геморрой.

Так и вышло.

Мы с Кирой сели на скамейке у окна. Она протянула мне стаканчик с кофе.

– М-м-м, можно улететь через Шарджу через… М-м-м, три часа! – оживился я, проверяя расписание.

– Мне подходит. Берем.

Кира полезла в сумку, чтобы достать карту, потому что она оплачивала этот банкет, да. Черт. И как с этим свыкнуться?

– Если нас опять задержат, я клянусь, куплю себе осла и по земле доберусь до Исламабада, – сказал я.

– Бедный осел, – рассмеялась Кира. Я подхватил, и как будто бы отпустило.

– Ну, все. Проверь почту – сейчас должны прийти посадочные.

– Есть, – кивнула Кира. – Слушай, а может, это все неспроста? Может, это намек?

– На что?

– На то, что нам обязательно нужно побывать в Шардже. Искупаться в теплом морюшке, погреть кости на пляже…

– У нас всего два часа на пересадку, – осадил я Кирюхин пыл.

– Ну-у-у, туда же всегда можно вернуться. А поехали в Эмираты отлеживаться, когда все закончится? – оживленно предложила она.

– Некогда мне будет отлеживаться, Кир, – сказал я с тяжелым вздохом.

– И то так. Но было бы хорошо…

Кира перевела взгляд на открывающееся за окном пространство и стихла.

Через пару часов объявили регистрацию на следующий рейс. Мы встали одновременно, будто боялись отстать друг от друга снова.

– Пойдем, пока не передумали, – сказала она.

– Пойдем.

Очередь к контролю была длинной, но двигалась быстро. В этот раз никаких офицеров и вопросов – будто тот первый эпизод случился в другой реальности. Мы без проблем получили посадочные, подхватили оставшийся багаж и прошли рамку. Когда Кира протянула паспорт девушке на регистрации, я заметил, как дрогнули её пальцы. Она тоже нервничала, хоть и старалась не показать. Я коснулся её локтя. Кира повернула голову, встретилась со мной взглядом.

– Помни про осла, – прошептал негромко. Махова широко улыбнулась.

Когда объявили посадку, я с облегчением выдохнул – все же меньше всего мне хотелось проходить этот путь по земле. Этот вариант был хорош разве что в качестве шутки.

Расселись, пристегнулись. Стюардесса стала вещать о правилах безопасности, Кира уткнулась в телефон, а я залип на ее лице и потому заметил, как оно будто бы исказилось. Зачем-то перехватил ее руку и повернул к себе экран ее айфона, с которого на меня смотрела симпатичная малышка в кружевах. Я вопросительно вздернул бровь. Кира сказала:

– Не спрашивай.

И закусила кривящиеся губы.

– И все же, что это было? Это кто?

Она помолчала, но все же ответила:

– Дочь Перминова…

– Какого черта, Кир? Зачем? Ты мазохистка? – завелся я, искренне не догоняя, на кой ей это надо!

– Нет. Я просто хотела понять…

– Понять что? – процедил я, с трудом контролируя собственный голос.

– Если ты прав, и это Олег нам вставляет палки в колеса… Я хотела понять, зачем ему это. Чего ему не хватает? У него же все есть. Все, что я ему не могла дать… Она прелестна, ведь правда?

Я стиснул зубы и отвернулся.

– Что ты хочешь, чтобы я ответил?

– Не знаю. Просто версия с Олегом не кажется мне правдоподобной. Скорее всего, нам мешает кто-то другой. Или это действительно случайность.

– Ясно.

– И если что, я не пытаюсь его защитить.

– Да понял я. Понял!

Может, она права. И у нас совсем другой враг.

– Прости, – зачем-то извинилась Кира.

– Все нормально. А по поводу того, что ему не хватает… Знаешь, есть две категории людей – люди, довольные жизнью, и те, кто всегда найдет, где трава зеленее. И, кажется, твой Перминов из тех, кто просто не в состоянии по достоинству оценить то, что имеет.

– Грустно, – шепнула Кира.

– Его проблемы, – отрезал я и отвернулся к иллюминатору. Облака уже легли под крылом плотным, ровным слоем – мы даже не заметили, как взлетели. Кира молчала. Я краем глаза видел, как она то гасила экран, то снова включала, и в этом не было совершенно никакого смысла, потому что еще на земле нас попросили перевести телефон в авиа режим. Может быть, она просто хотела стереть так что-то из памяти. А может, из сердца.

Глава 8

Кира

Исламабад встретил нас удушающей потрескивающей жарой. Пока мы спустились по трапу, с меня сошли семь потов и осели на коже липкой пленкой. Мрачный как туча Гор шёл впереди. Его футболка тоже промокла и прилипла к телу между лопаток.

Я поморщилась. На солнце металлические перила, фюзеляж, хромированные детали сверкали так, что глаза невыносимо резало. Я достала очки, стараясь дышать поверхностно. Как будто это могло спасти от перемешавшихся ароматов авиатоплива и раскаленного асфальта. Но нет. Воздух не шевелился, зависнув над городом. После Катманду все здесь казалось нереальным. Ненастоящими казались и стоящие повсеместно военные. В камуфляже, с автоматами, они смотрели не на нас, а будто бы сквозь. И это производило не самое приятное впечатление.

В Исламабаде всё было под контролем, кроме того, что происходило внутри.

В зале прилёта прохладнее не стало. Кондиционер гудел, но воздух оставался тяжёлым и таким сухим, что невозможно стало игнорировать зуд в носу. Офицер за стойкой долго рассматривал мой паспорт. Я пригладила балахон, скрывающий меня с головы до пяток, потеребила платок, а он все пялился и пялился. Без негатива, но с каким-то… непониманием, что ли? Как на вещь, случайно оказавшуюся не на той полке.

– Экспедиция, – сказала я, когда он спросил о цели визита. Офицер кивнул, поставил штамп, и все опять остановилось, замедлилось, будто в слоу мо… Я залипла, наблюдая за тем, как, постепенно меняя цвет, чернила медленно впитываются в бумагу, и вновь поймала себя на странном ощущении нереальности. Будто со стороны я наблюдала за странной женщиной с уставшими глазами, которая пыталась убедить весь мир, что знает, куда идёт.

– Кира? Чего застыла?

– А? Нет. Я уже иду…

Снаружи нас ждал водитель. Невысокий, в белом, с густыми бровями и табличкой «Gorsky Expedition».

Я ухмыльнулась:

– Примеряешься к названию?

– Да это так… Захотелось похулиганить, – как мне показалось, смущенно ответил Миша.

– А что, мне нравится. Коротко и емко. К тому же твое имя на слуху.

– На самом деле использовать фамилию в подобных проектах – хреновая идея, – сообщил Гор, трамбуя в багажник наши баулы. К счастью, с отправленным ранее грузом удалось разобраться встречающей стороне, и нам не пришлось тратить время еще и на это.

– Почему?

– Потому что в перспективе это будет мешать масштабироваться. Я даже при желании не смогу водить сам все группы, а обращаясь в «Gorsky Expedition», люди будут ждать как раз этого.

– Разумно, – согласилась я, никак не комментируя тот факт, что Гор, как бы он этого не отрицал, уже давно и детально все обдумал. Тем больше удивления вызывало, что он так долго терпел Княжницкую. «Неужели так сильно ее любил?» – мелькнула ревнивая мысль. Да нет. Вряд ли… Он же не таясь объяснил, как было. Просто банальная мужская лень. Нежелание что-то менять и сходить с намеченных рельсов. Так жили миллионы мужиков по всему миру. Да и не только мужиков. Мало, что ли, баб, которые делают то же самое? Взять хотя бы мою ситуацию с Перминовым. Даже ближайшие мои подруги не верили, что я в самом деле с ним разведусь.

Гор захлопнул за мной дверь и устроился рядом с водителем. Кондиционер ревел, но жара всё равно лезла под кожу.

Я прижалась лбом к стеклу, разглядывая окружающие пейзажи. Город был чистым до стерильности. Ровные проспекты, зеленые парки, ухоженные клумбы, и где-то вдали — холмы, будто вырезанные из картона.

– Красиво, – сказала я невпопад, как раз когда мы проезжали мимо очередного блок-поста, которые здесь стояли на каждом шагу. И на каждом нас встречали солдаты с автоматами и тяжёлыми взглядами. Один из таких солдат поднял голову и впился в мое лицо. Я, смущенная, отвернулась.

Тем не менее, до отеля мы добрались быстро. В номере я первым делом подошла к окну. Сверху город казался игрушечным – ровные линии улиц, квадраты зелени, одинаковые крыши. А за ними – серые холмы.

– Пойдешь в душ, или я первый?

– Иди, – зевнула я. – Мне нужно набраться сил.

А еще хотелось в тишине обдумать, кто на самом деле мог способствовать нашей задержке, и как следует все обдумать. Что бы ни говорил Гор, я не верила, что это был Перминов. Да, у него связи, но… Это он передо мной виноват! И хотя бы по этой простой причине он постеснялся бы портить мне жизнь. Другое дело – Княжницкая.

Постучав пальцами по столу, я открыла поисковик и через официальный аккаунт ее фирмы в соцсетях без труда нашла и личную страницу Малютки. Как я и ожидала, Анна была слишком честолюбива для того, чтобы закрыть свой профиль. Не удержавшись, я сначала отмотала назад посты в ленте, в которой хватало снимков. И было много его… Почему-то Княжницкая не посчитала нужным скрыть эти фотографии, хотя во всеуслышание заявила о своем расставании с мужем, и теперь всячески пыталась испортить его репутацию. Выходило у нее это с переменным успехом. Народ, принадлежащий к сообществу экстремалов, прекрасно понимал, на ком все держалось. Многие знали Горского лично и, будучи непререкаемыми авторитетами, сказав свое веское слово в его защиту, запросто могли поставить точку в скандале, который та всеми силами пыталась раздуть. Но были еще и те, кто Гору завидовал. Те, кому его успехи не давали покоя. И просто мимо проходящие, далекие от альпинизма люди, которым плевать было, на кого сливать скопившийся яд – разведенки, заскучавшие мамашки двух ангелочков и просто неудачники. Их комментарии и разгоняли волну. Но достаточно ли было Княжницкой этого? Или она все же хотела мстить?

Я пролистала ленту Анны ещё раз. Было видно, как тщательно она работала над образом. Селфи с вечных совещаний, фотографии в обтягивающем костюме, призванные продемонстрировать, что она серьезная бизнес-леди, контрастировали с фотографиями со светских мероприятий, которые были нужны, чтобы создать видимость, что она переступила через развод и двинулась дальше. Как женщина, я понимала, насколько обманчивой могла быть эта картина. Будучи слабее мужчин физически, женщины научились мстить гораздо изощреннее. Мужская злость простая. Мужчина выплеснет весь негатив и забудет. Женщина может носить в себе обиду годами. Пестовать ее и лелеять, чтобы ударить в самый удачный момент.

Вот и Княжницкая, месть которой не про ревность, не про Гора, не про любовь. Ее месть – про уязвлённое самолюбие. Ну не могла она пережить, что кто-то посмел уйти, не дождавшись ее отмашки. Это самое страшное – когда женщине не дают поставить точку. Тогда она начинает ставить их везде – на чужих жизнях, репутации, планах.

– Кир, ты что, уснула?

– Нет. Просто задумалась.

– О чем?

Горский подошел ко мне в одном полотенце, обмотанном вокруг бедер. Обхватил мозолистой ладонью лицо и заглянул в глаза.

– Я думаю, это Княжницкая. Пожалуйста, не отмахивайся от моих слов.

Нерв на Мишиной щеке дернулся. Ему явно не нравилось, что я опять принялась за старое. Но, тем не менее, он кивнул.

– Хорошо.

– Нам нужно быть внимательными. Очень.

– Это главное правило альпинизма, – пожал плечами Горский.

– Нет, ты не понял.

– Я понял, Кир. И хоть ты явно параноишь, утешу тебя мыслью о том, что внимательность – мое второе имя.

– Ладно, – вздохнула я, соглашаясь с тем, что реально себя накрутила. Встала со стула и, пошатываясь, побрела к ванной.

– Какой бы конченой Княжницкая ни была, она слишком труслива, чтобы подстроить что-то серьезное. Да и руки у нее коротки. Она там, мы – тут… Понимаешь, о чем я?

Да, наверное, да… Помешать нашему восхождению могло что угодно, но чтобы это был человек… Нет. Это вряд ли. Миша был прав. Однако тревога не отпускала. Даже после горячей ванны с солью я была сама не своя.

Покрутившись с боку на бок, прижалась к Горскому. Закинула ногу на бедро. Вздохнула.

– Хотел поберечь твои силы, но вижу, зря старался, – пробурчал Гор, поворачиваясь и опрокидывая меня на спину.

– А ты береги. Только не в постели… – прошептала я, зарываясь пальцами в короткие волосы у него на затылке. Чем сильней они отрастали, тем мягче становились. И это была единственная мягкость в нем. В остальном Горский был создан из углов и прямых линий. Я опустила ладони на его плечи, провела по жилистым рукам. Я так остро чувствовала все кругом. Вес его сильного тела на мне, запах отельного геля для душа и зубной пасты. Приглушенный лай, доносящийся в окно, звук его дыхания, становящегося все более тяжелым и надсадным. И вдруг поймала себя на мысли, что это и есть жизнь… Не прошлое – оно отжило, не будущее – его нет. А именно этот момент. Мысль эта вспыхнула в голове, зажигая кровь, вытесняя все, что занимало меня в последнее время. Перелет, Княжницкая, Перминов, жара, тревоги, маршруты и сводки погоды… Остались я и он. И этот упоительный вкус жизни в оттенках его кожи на моих губах.

В тот миг я чувствовала себя почти всемогущей. Я заставила Горского перевернуться. Оседлала его и, отбросив стеснение, медленно вобрала в себя. Его взгляд полыхнул. Он подался навстречу, садясь, чтобы было удобней со мной целоваться.

– Думаю, – прохрипел он, яростно в меня вбиваясь, – почему бы нам и впрямь не зависнуть в Шардже? К черту дела… Хочу трахаться с тобой день и ночь, день и ночь… День и ночь…

– Для этого сгодится любая страна. М-м-м… – сквозь стон засмеялась я.

– Ты хотела на море, – напомнил Горский, ритмично поглаживая меня большим пальцем ровно там, где мне этого недоставало.

– Вряд ли я его увижу, исходя из твоего плана… Да, да… М-м-м…

– В воде тоже можно трахаться, недотрога.

– В мусульманской стране? Нет, Горский, нас загребут… Вот увидишь.

– Не думал, что такая оторва, как ты, испугается каких-то там пэпээсников.

В этот момент он как-то так правильно толкнулся, что я, наконец, с криком достигла пика. Миша последовал за мной. Я сомкнула ноги вокруг его поясницы, лицом вжалась в его макушку и, смеясь и плача от удовольствия, тихонько постанывала...

Вмиг сделалось так хорошо! Почти невыносимо. Чувства обострились еще сильней, хотя казалось – куда уж больше.

Я не знала, сколько времени прошло. Может, минута. Может, час. В темноте всё смешалось – шум кондиционера, дыхание, слабый запах соли и кожи.

– Я могу задержаться с тобой.

– М-м-м? – сонно протянул Горский.

– Когда все закончится. Я могу задержаться с тобой. Если хочешь…

Его рука, которой он медитативно меня поглаживал, замерла. И тут же двинулась в обратный путь.

– Тогда на досуге займись поисками квартиры. Я думал первое время перекантоваться по друзьям… Своей жилплощади у меня нет, как ты понимаешь.

– Есть у меня.

– М-м-м?

– После развода Олегу достался дом, а мне…

– Я не буду жить в квартире твоего бывшего.

– Это сэкономило бы нам кучу денег. К тому же Олег там никогда не жил.

– Нет, – поставил точку в нашем разговоре Горский и встал. – Принести тебе водички?

– Нет, – спародировала его я, и злясь, и одновременно с тем понимая его мотивы.

– Может, тогда поесть? – не сдавался он, видно, не желая ссориться на ночь глядя.

– А что, ты правда надеешься найти здесь что-то съестное?

– Почему нет? Тут мини-бар.

– Давай поспорим, что он пуст?

Горский открыл холодильник, в котором, как я и думала, мышь повесилась.

– Все же не стоит забывать, что мы в Пакистане, – ухмыльнулась.

– Точно. Ну, тогда давай спать, да?

– Если ты не готов ко второму заходу.

– Пощади меня, женщина!

– Слабачок, – поддела я Мишу, пользуясь редкой возможностью приколоться.

– Посмотрим, что ты запоешь, когда нас закинут в лагерь.

– Господи, уже завтра… – простонала я. – Зачем ты мне напомнил?

– Не надо было?

– Нет.

– Ну, ладно. Похоже, второй заход все же будет. Так что…

Он накинулся на меня с диким рыком, и я, смеясь, забыла вообще обо всем.

Глава 9

Кира

Полет до Гилгита занял чуть больше часа. Самолёт дрожал, то и дела попадая в воздушные карманы, и всё время казалось, что вот-вот коснётся крылом скал. Когда пилот объявил о снижении, я увидела под собой серо-зелёную ленту Инда и хребты, похожие на спину гигантского зверя. Здесь начинался совсем другой мир, хотя, казалось бы – горы и горы.

В аэропорту мы пересели в вертолёт. Маленький, с облезлой эмблемой авиабазы, он ревел так, что не спасали даже наушники – у меня заложило уши. Мы летели над ущельем, вдоль стремительных потоков. Взгляду открывалась непревзойденная первозданная красота. Гор сиял, как ребёнок, с жадностью пялясь в иллюминатор. Я же смотрела в основном на него. Для меня в тот момент с его красотой не могли сравниться даже любимые горы.

Через сорок минут внизу показался базовый лагерь. Несколько десятков палаток, выгоревших от солнца, флаги разных стран, дым костров. Воздух здесь был тонкий, прохладный... Когда мы вышли, меня пробрало до костей: не от холода – от масштаба. Величественный Нанга-Парбат возвышался прямо перед нами.

– Добро пожаловать! – сказал кто-то из встречающих.

– Спасибо.

Гор пожал руки ребятам, скинул рюкзак и сходу включился в работу. Сразу всё вокруг закрутилось: проверка кислорода, раций, кошек. Я прикрыла глаза, впитывая в себя привычные звуки – шуршание ткани, голоса, лязг металла. В отличие от других восходителей, нам с Гором уже не требовалась акклиматизация. Мы решили заночевать, чтобы немного обвыкнуться, а утром выдвигаться сразу к первому лагерю. Но к вечеру погода испортилась. Тучи пришли со стороны хребта, и температура упала почти мгновенно. Ветер гнал пыль, а запах грозы смешивался с дымом костра. Я уж думала, нам придется на ходу менять планы, но к рассвету дождь прекратился, и все стихло, будто ничего и не было.

В лагере кипела жизнь. Шелестели палатки, трещали примусы, кто-то ругался на дождь, промочивший какие-то вещи. Мы с Гором быстро позавтракали и, свернувшись, в числе первых выдвинулись к первому лагерю. Вместе с нами шли наши шерпы. Солнце било в спину, пот стекал за шиворот. На одном из привалов нас догоняла другая группа. Несколько фигур в ярких комбинезонах, с тяжёлыми рюкзаками. Я машинально повернулась и хлопнула ресницами, не веря своим глазам.

– Янис? – вырвалось у меня. – Ты как здесь?! Какими судьбами?

– Привет, ребят! Так и знал, что мы еще встретимся, – во весь рот улыбнулся Янис.

– Не могу сказать того же, – усмехнулся Гор. – Твои ребра зажили так скоро?

– Просто ушиб. Они даже не были сломаны!

– Говоришь так, будто сожалеешь об этом, – с усмешкой заметила я.

– Нет уж! Просто жаль, что заставил вас поволноваться.

– Дело житейское. Ну, а здесь ты с кем?

– Так ведь с Магдой, – Янис отвел глаза. – Она впереди шагает. Это я отстал.

– Уверен, что готов к восхождению?

– На самом деле не думаю, что пойду до конца. Буду ориентироваться по состоянию.

– И правильно.

Я допила чай и вернула крышку на термос.

– Кир…

– М-м-м?

– Я не считаю, что Магда права… Все, что она говорит по поводу гибели Алекса – полный бред.

– Спасибо, – несколько смущенно кивнула я.

– Да за что? Я просто констатирую факт. И все в нашем окружении тоже так считают.

Я слабо улыбнулась. Может, мне действительно не хватало этих слов, не знаю. Но на душе стало немного легче.

– Надо идти, – велел Гор. – Ветер меняется.

Я кивнула, затянув лямки посильней, напоследок сказала:

– Береги себя, Янис.

– И вы, – ответил он, натягивая перчатки. – До встречи выше.

– Обязательно.

Мы в быстром темпе выдвинулись вперед. Гор шел впереди, но то и дело оглядывался. Поначалу я думала, что смотрит он на меня. Но потом выяснилось, что он беспокоился о Янисе.

– Он не в форме, – Миша покачал головой. – Не понимаю, на кой черт он сюда потащился.

– Ну-у-у, ты же видел, что он не слишком рассчитывает на штурм.

– Остается надеяться на его благоразумие, – заключил Горский и, нахмурившись, двинулся дальше. С каждым метром наклон становился круче, и все чаще попадались белые островки снега. Вырывающийся изо рта пар оседал на воротнике и баффе. Гор все так же шёл впереди, задавая темп. Иногда оборачивался, проверяя, не отстаю ли. Замыкали процессию шерпы. Уже на подходе к лагерю поднялся ветер. Швырнул мелкой крупой в лицо, я пригнулась. В какой-то момент тропа сузилась, и мы шли почти по карнизу. Под ногами зиял обрыв, внизу клубилась пыль из снега и каменной крошки. Я вцепилась в трекинговую палку, чувствуя, как от прилива адреналина грохочет сердце.

– Осталось немного, – крикнул Гор, не оборачиваясь. И действительно, чуть позже показались яркие пятна палаток, установленных прямо поверх покрытых настом камней. В лагере было тихо. На площадке между валунами дымила печка. Из соседней палатки доносился смех, кто-то хлопнул в ладоши, приветствуя нас.

– Добрались, – выдохнула я.

Гор снял перчатку и провёл ладонью по снегу, словно здороваясь с ним. И в этот момент из-за туч проступило солнце. Всё вокруг будто покрыли тонким слоем золотой пыли. Кристаллы льда на снегу засверкали, и склон, ещё минуту назад казавшийся суровым и серым, заискрился, ожил… Гор щурился, прикрывая глаза рукой. От света его лицо казалось резче, будто выточенным из камня.

– Как же красиво, господи… – сказал он негромко. – Я скучал по этому.

Из-за гребня донеслось глухое эхо – где-то далеко, как напоминание, что красота здесь всегда соседствует с угрозой, сошла лавина. Гор вскинулся. Я иронично вздернула бровь.

– Да ладно тебе, – хохотнул он. – Не бывает одного без другого!

Я не стала с ним спорить, присоединившись к шерпам, которые как раз проверяли крепления палаток. Солнце било в глаза, и где-то внизу, под тонкой пеленой облаков, угадывалась лента реки. Руки делали дело, а мысли крутились вокруг того, что завтрашнее восхождение будет сложнее. Я настраивала себя на это. Сняла перчатку, поправила стропу, проверила узел. Всё по отработанному порядку. Но мысли упрямо возвращались к предстоящему подъёму. Я знала, что завтра нас ждёт стена, неровная, с осыпями и нависающими карнизами. Пусть я еще ни разу здесь не бывала, я столько перечитала информации, столько пересмотрела видео, что маршрут казался мне до боли знакомым…

Вытирая ладонью лоб, я выпрямилась, и в этот самый момент услышала чужие шаги. Обернулась. По тропе, переливающейся в солнечных отсветах, поднималась Магда. Я не сразу поверила своим глазам – сердце коротко ёкнуло, мышцы живота невольно сжались. Инстинктивно я подобралась, готовая к любой гадости, на которые эта женщина была так щедра, но, к моему бесконечному удивлению, ничего подобного не последовало. Она просто кивнула. Я кивнула в ответ.

– Завтра выдвигаетесь? – более нейтрального вопроса было сложно представить, но я, обрадованная тем, что мне никто не собирается выносить мозг, часто-часто затрясла головой.

– Да. Надо пользоваться моментом, пока стоит погода.

– Это да. Ну-у-у, удачи.

– И вам. Правда. От души.

Магда ушла, и практически тут же ко мне подошел хмурый Горский.

– Чего она от тебя хотела?

– Да просто… Поздоровались, – я пожала плечами.

– Держи с ней ухо востро. Не нравится мне эта баба, – Миша сплюнул под ноги. – Ты не говорила ей, когда мы выходим?

Я закатила глаза:

– Нетрудно догадаться, что утром. Ты чего параноишь, м-м-м? Нас они уже все равно не догонят, – справедливо заметила я.

– Пойдем, там сейчас будет пуджа.

О, этот обряд я любила! Схватив Горского за руку, я с улыбкой потащила его за собой, забывая обо всех неприятностях.

На площадке между палатками шерпы выложили из камней небольшой круг, в центре установили флагштоки с молитвенными лентами, которые, будто ожив, дрожали на ветру. На камнях уже дымился можжевельник. Его густой, едкий запах пробирал до костей. Мы стояли полукругом. Гор, сняв шапку, опустил голову. Шерпы тихо тянули свои молитвы – протяжно, гортанно, так что казалось, сами горы издают эти звуки. Солнце клонилось к закату, разливая по снегу медь.

Я молчала в благоговении, чувствуя, как обряд связывает воедино живых и мертвых, настоящее и прошлое, и не было у меня в душе сомнения, что мы здесь не случайно. Когда один из старших шерпов высыпал горсть муки на плоский камень, ветер подхватил часть белого порошка, унося его вверх. Все зашептались – это был добрый знак. Но потом случилось странное – пламя от масляной лампы резко сорвалось и, словно живая искра, метнулось к ближайшему флагу. Тот вспыхнул и тут же погас.

Шерпы переглянулись. Один из них что-то пробубнил себе под нос, низко кланяясь в сторону вершины.

– Что он сказал? – вполголоса поинтересовалась у Гора.

– Что дух горы проснулся, – ответил Миша.

От этих слов по спине пробежал холодок. Ветер усилился, завывая между палатками. На этот раз пуджа закончилась быстро. Странное ощущение, оставленное после нее, пробыло с нами до утра и сошло на нет по дороге ко второму лагерю. Нет, наше восхождение мало походило на легкую прогулку, но, тем не менее, как-то так размеренно шло, что мы в самом деле забыли о своих опасениях.

Переночевали, свернулись и выступили к третьему лагерю. Чем выше мы поднимались, тем гуще становился туман, и тем было тише вокруг. Казалось, гора замерла, затаив дыхание. Снег под ногами уже не хрустел, а стонал, будто жалуясь, что его потревожили наши шаги. Порывы ветра били так, что я стала опасаться за свою каску. Ледяные иглы впивались в открытые участки кожи на лице. Мы двигались по узкой полке, вдоль стены. Гор шёл первым, я – следом, стараясь точно повторять его шаги. Верёвка между нами была натянута, как струна.

На одном из самых сложных участков я заметила странность – карабин, к которому крепилась страховка, болтался в воздухе. Я прищурилась. Подошла ближе. Верёвка, по которой мы двигались, просто исчезала в снегу, не цепляясь ни за скалу, ни за крюк. Меня обдало таким холодом, какого я не ощущала никогда в жизни!

– Миша! – выкрикнула я, но голос тут же утонул в реве ветра. – Стой!

Он оглянулся, не сразу поняв, в чем дело, но абсолютно доверяя моим командам. Я ткнула палкой в верёвку. Он проследил взглядом, и в тот же миг резко отступил назад, перехватывая трос. Мы оба увидели, как край подтаявшего карниза под его ботинком чуть просел, потом обвалился вниз. В никуда, в пропасть!

– Чёрт... – выдохнул Гор. – Кто крепил эту линию?

– Наши, – ответил шерпа. Лицо его побелело под слоем инея. – Клянусь, здесь фиксировалось все, и по сто раз перепроверялось.

Я смотрела, как внизу в молочном безмолвии клубится снег, и только теперь до конца осознала: ещё шаг – и нас бы уже не было. Сердце подпрыгнуло в груди и затарахтело на максималках.

Гор тихо, почти шепотом произнёс:

– Как думаешь, каковы шансы, что это случайность?

Я не ответила. Не могла. Меня слегка трясло.

– Давай потом об этом, ладно?

– Ками, надо сообщить о случившемся в лагерь.

Пока связывались, небо потемнело, и усилился снег. Шерпы с нашей помощью спешно протягивали новую линию, надеясь, что им хватит веревки. Гор всё время держал меня в поле зрения, будто боялся, что я исчезну вместе с очередным порывом ветра.

Когда мы, наконец, продолжили движение, я подумала о том, что, может, дух горы действительно проснулся, и дал нам шанс остаться в живых? Под конец пути мне действительно стало казаться, что за нами кто-то наблюдает.

В итоге в лагерь мы пришли уже ближе к ночи. Хотя для себя на это восхождение я отводила не более семи часов.

– А Магда-то уже здесь, – прокомментировал очевидное Горский, сбрасывая рюкзак и шагая к чужой палатке.

– Это ничего не значит, – не слишком уверенно протянула я.

– Серьезно?

– Не знаю. В любом случае мы ничего не докажем.

– Это мы еще посмотрим! – рыкнул Гор.

Глава 10

Гор

Связь ловила через раз, будто гора сама решала, дать мне слово или нет. Но перед тем как лечь, я всё-таки вытащил из кармана спутниковый модуль, дождался, пока мигнёт зелёный индикатор, и набрал короткий пост. На то, что я смогу что-то расписать подробней или загрузить фотографию, рассчитывать не приходилось, а ситуацию все же следовало зафиксировать.

«Поднялись выше. День был жёсткий. На переброске нашли оборванную линию. Карниз подо мной ушёл мгновенно. Если бы Кира не заметила… Впрочем, обойдёмся без драматизма, живы – значит, горы сегодня к нам милостивы. Странно другое: впереди нас шла только одна связка. Имена называть не буду, выводы делайте сами. Завтра двигаем дальше. Надеюсь, без сюрпризов».

Я перечитал. Текст вышел сухой и безэмоциональный, но меня полностью устраивал выбранный тон. Нажал «отправить», подержал устройство пару секунд, пока не удостоверился, что моя весточка опубликована. И как только это произошло, соединение оборвалось, будто его и не было. Вот и как тут не поверить в мистику?

Вернув модуль на место, я поерзал, устраиваясь поудобнее. В палатке было холодно. Конденсат на стенках превращался в ледяные бусины. Кира дремала в спальнике, я невольно прислушивался к ее дыханию. Оно успокаивало своей размеренностью.

– Что ты копаешься? – вдруг проснулась она.

– Отправил весточку, чтобы эта сука не думала, что ей все сойдет с рук.

– У нас нет доказательств, что это Магда, – как мантру повторила Кира.

– Будут… Я вот что хотел спросить… Как ты смотришь на то, чтобы немного изменить план?

– М-м-м?

– Я хочу выйти к четвертому лагерю.

– Сейчас? – изумилась Кира, приподнимаясь на локте.

– Не прямо сейчас, но раньше, чем мы планировали. Чтобы исключить опасность. Ведь если Магда двинет первой, покоя нам не будет.

Кира помолчала, то ли обдумывая мои слова, то ли прислушиваясь к себе.

– Я не против. Горы вроде бы к нам благосклонны. Нужно этим пользоваться.

Я усмехнулся: «Моя девочка!». Все она понимает.

– И погода хорошая, – добавил я.

– И время сэкономим, – подхватила Кира.

– Значит, решено. Пойду, поговорю с Ками…

Шерпа не спал – сидел у входа в свою палатку, попивая горячий чай из жестяной кружки, будто зная, что я приду, и какие приведу доводы. Выслушал меня внимательно, без единой эмоции на лице, кивнул:

– Гора сегодня добрая, – сказал он. – Если она зовёт идти – надо слушаться.

Не знаю, как это объяснить… Будучи до мозга костей материалистом, я уже давно уяснил, что здесь, в горах, жизнь текла совсем по другим законам. Так что, прислушавшись к зову гор, мы выдвинулись ещё до рассвета. Небо было чернильным, но странно прозрачным, словно звёзды висели ближе обычного. Снег за ночь подмерз, и идти было легко: мы почти не проваливались. Усталость давила на плечи, жгла мышцы, но если честно, я был готов к гораздо худшему.

Кира шла чуть позади, и хоть это было невозможно, казалось, что я слышал её ровное, упрямое дыхание. Мы почти не говорили, экономя силы и полностью отдаваясь процессу.

Часа через два небо над хребтом стало светлеть. С первыми лучами туман рассеялся, вышло бледное солнце, натурально подсвечивая нам дорогу. Шли бодро, хотя, казалось бы – силы были на исходе.

– Что за чертовщина? – пробормотал я, когда мы обогнули очередную ледовую стенку. – Это должно быть сложнее.

– Давай не будем жаловаться, – фыркнула Кира. – А то Нангушечка передумает.

Я обернулся. Она улыбалась – той самой особенной улыбкой, от которой у меня каждый раз болезненно сжималось в груди.

Нас ждал последний рывок до штурмового лагеря. А потом, после короткого отдыха, сам штурм. Мы шли и шли. Снег под ногами становился плотнее, а ветер окончательно стих. Гора будто сама подставляла нам свою огромную спину... Я много чего успел повидать, но такое со мной случилось впервые.

К четвёртому лагерю мы подошли почти на час раньше, чем я рассчитывал. И это тоже путало карты, потому что на штурм здесь обычно выходят ближе к полуночи, но мы не могли оставаться так долго в зоне смерти, и выдвинулись около девяти. Благо нам способствовала погода.

Уже на первых метрах ночного подъёма я понял, что усталость – не единственное, что прилипло к нам после последних суток. Было ещё что-то странное, тонкое, как электричество в воздухе. Ощущение, что сегодня перед тобой открыты вообще все пути.

А что если так и начинается горняшка? Мое слабое место как инструктора в том, что я никогда не переживал ее на собственной шкуре. Сотня восхождений, куча маршрутов, но организм ни разу меня не подводил. Великолепная генетика, как упрямо твердил мой первый напарник. Но теперь… Сейчас… Когда я чувствовал себя почти невесомым, когда ноги сами безошибочно нащупывали путь, когда грудь будто расширилась, готовая впустить в себя весь разреженный воздух Гималаев, я вдруг засомневался, что это нормально. И стал внимательно прислушиваться к своему дыханию. В конце концов, этот гиперконтроль стал не на шутку меня раздражать. Лучше уж один раз проверить, чем всю дорогу гадать, не поехала ли у меня крыша.

– Кир, – окликнул я её, притормаживая. – Подожди секунду.

Она остановилась, вонзила ледоруб в склон и обернулась.

– Что? – спросила, сдвигая маску.

Я вздохнул, смиряясь с тем, что мои слова прозвучат совсем не так уверенно и брутально, как мне бы того хотелось.

– Спроси у меня что-нибудь.

Кира моргнула, не сразу догадавшись, куда я клоню.

– Может, попробуем проверить сатурацию?

– Шутишь? Батарейки замерзли.

– Хорошо. Какой сегодня день?

– Среда.

– Где мы?

– Нанга-Парбат, северный склон, переход к четвертому лагерю.

– Как тебя зовут?

Я посмотрел на неё так, что она даже улыбнулась.

– Миша Горский.

– Ты меня любишь?

Говорить на такой высоте сложно. Соображать еще сложнее. Но у меня вроде получалось. До того, как она задала этот вопрос. Тут я завис, как дурак, шевеля губами. Прижал маску к носу. Сделал вдох. Кира хохотнула:

– Пойдем, все с тобой в порядке.

И мы пошли. Ноги гудели, дыхание резало горло, каждое движение требовало неимоверной отдачи. Со мной все было в порядке, да. Тест Киры это доказал. Но в голове у меня продолжал крутиться её вопрос, на который я так и не дал ответа.

Ты меня любишь?

Нет, она, конечно, свела все к шутке. На её месте я бы сделал так же – проверил бы напарника на критичность мышления через самую неудобную тему, которую только можно придумать. Все гениальное просто.

И всё же.

Почему я не смог отшутиться? Перевести разговор... Да что угодно! Мало ли способов?!

Я не растерялся, когда под ногами ушёл карниз. Не дрогнул, когда мы нашли перерезанную верёвку. Не моргнул, когда лавина грохнула по соседнему кулуару. Но этот вопрос выбил почву у меня из-под ног.

Наверное, я просто не хотел отвлекаться на чувства. Одно дело вести за собой постороннего, и совсем другое – человека, которому отдано твое сердце. Я не мог признаться в этом. Даже себе. Не то что ей в этом, господи боже, признаться.

На привале я рухнул на рюкзак, запрокинул голову. Звёзды висели низко, почти касаясь хребта. Кира присела рядом, сняла перчатку и машинально провела по рукояти своего ледоруба. Очень медленно, почти ласково. Было что-то правильное, почти священное в том, как она это сделала. Я вспомнил, с какой придирчивостью его выбирал, долго подбирая угол наклона клюва и тот самый баланс, как параноил, чтобы сталь была идеальной. Видеть теперь её пальцы на ней было невыносимо приятно.

– Нельзя рассиживаться. Нужно подниматься, – ругался Ками. Я кивнул и медленно поднялся. До вершины оставалось всего ничего – метров двести. Но на такой высоте… Да, я уже говорил, что каждый метр запросто мог стать непреодолимым. Впрочем, на Нанга-Парбат нам везло. Как истинный джентльмен, я пропустил Киру вперед. Из-за того, что мы вышли раньше обычного, пика достигли затемно. Зачекинились. Оставили флажки. Сделали фото и короткий ролик. Пейзаж за спинами неплохо угадывался. Вопросов к нам быть не могло…

А потом началось самое сложное – обратная дорога. Все, кто хоть раз поднимался выше восьми тысяч, знают, что большинство трагедий происходит как раз на спуске.Сил совсем нет, и воли – на донышке.

Мы шли медленно, очень медленно. Снег под ногами посерел, стал рыхлым, а ветер будто решил оторваться за все время, что его не было. Он толкал вперед, рвал рюкзаки, бросал в лицо ледяную крошку… Кира шла чуть впереди, и я следил за каждым её движением. Усталость сжимала клешнями, но эта удивительная женщина держалась, демонстрируя небывалую силу духа.

А потом тропа резко выровнялась, и тишина, которая держала нас последние полчаса, вдруг разорвалась эхом голосов. Мы с Кирой услышали их одновременно. Но только через пару минут из тумана проступили яркие куртки выдвинувшейся на штурм группы. Магду я узнал сразу. Как назло, сошлись мы на узком участке, где было не разойтись красиво. Первой остановилась Магда. Подняла взгляд – такой безмятежный, что я почти поверил, что в обрыве веревки ее вины не было. Мы пропустили их вперёд. Шерпы позади нас потеснились. Ветер ощетинился, метнул в лица снег. И в этой вихрящейся белой каше я вдруг подумал, что Бог не Тимошка, да... Нам, в отличие от Магды, погода благоволила.

Мы спускались дальше, уже не переговариваясь. Все силы уходили на то, чтобы не потерять ритм. Когда внизу, сквозь снежный сухой туман, начали проступать ровные ряды палаток штурмового лагеря, меня накрыла волна того облегчения, о котором не принято говорить. Кира держалась рядом. Не глядя на нее, я всё равно ощущал её присутствие…

В штурмовой лагерь мы вошли победителями. Ками, который спустился чуть раньше, помог снять рюкзаки и напоил нас с Кирой горячим чаем. Ох, вам не передать, какой это был кайф! Мы пили маленькими глотками кипяток с изрядной долей фармы. И было это кисло, где-то даже противно, но организм благодарил за каждую каплю влаги и полезных микроэлементов. Чай расползался по телу, возвращая в мышцы силу.

– Через двадцать минут начинаем спускаться, – сказал Ками. – Шторм будет к вечеру. Надо успеть в третий лагерь.

– Шторм? А как же Магда?

Ками пожал плечами, что означало, должно быть: «А хрен ее знает, глупая баба».

Мы с Кирой переглянулись.

– Даже не думай, – оборвал ее мысли я, считывая их так легко, будто обладал телепатией.

– Но она же…

– Профессионал, который в состоянии оценить свои силы.

Понимая, что я прав, и что оставаться для нас в штурмовом лагере и дальше – настоящее самоубийство, не говоря о том, чтобы выдвинуться вверх, Кира кивнула и вскользь коснулась моих пальцев.

– Тогда спускаемся.

Мы собрались. Я застегнул её пуховку на одну лишнюю кнопку, она поправила мне маску. Простые движения, в которых вдруг оказалось больше нежности, чем в любых словах.

За пределами палатки выл ветер. Злые, быстрые порывы хватали за капюшоны, пытались сбить с ног. Небо темнело, и солнечной подсветки, которая вела нас утром, больше не было. Побыв добренькой, гора возвращала себе прежний характер.

Мы осторожно двинулись вниз. Кира держалась хорошо. Лучше, чем многие мужчины, с которыми я ходил. Я чувствовал одновременно и гордость за нее, и тревогу. По пути нам дважды пришлось останавливаться, пережидая, пока порыв ветра стихнет. Один раз меня качнуло так, что я встал на оба ледоруба, вцепившись в склон. Кира прижалась к стене рядом. И может, потому, что я чувствовал ее рядом, страха не было. Только упрямство. Только желание жить.

Когда внизу, наконец, показались огни третьего лагеря, я сначала было подумал, что это мираж. Но чем ниже мы опускались, тем ярче проступило из мглы несколько крошечных оранжевых пятен.

Мы вошли в лагерь уже в наступающих сумерках. Шум ветра сменился звуками человеческой жизни: треска примуса, глухих смешков. Этот хаос казался почти домашним.

Кира сняла маску. На щеках выступили две полоски инея. Она выдохнула:

– Вот теперь можно и расслабиться.

Но где там… Покой нам только снился.

Глава 11

Кира

В базовый лагерь спустились, считай, играючи. Здесь, у подножья, ничто не указывало на то, что на вершине творится ад. Двигаясь, как два винтика в отлаженном механизме, мы с Горским шли буквально гуськом, и чем ниже спускались, тем легче становилось дышать. В тело по капле возвращалась жизнь.

Мы не спешили, хотя внизу нас, вполне возможно, уже ждал вертолёт. Это знание грело так же хорошо, как горячий чай.

Встретили нас тепло. Кто-то хлопнул по плечу Мишу, кто-то выдохнул: «Красавчики», кто-то улыбался нам с таким восторгом, будто мы совершили подвиг вселенского масштаба. Они просто не знали, что нам помогал сам Нанга-Парбат. Но были среди этих радостных голосов и обеспокоенные.

– Горский, это правда? – спросил один высокий, загорелый дочерна парень с ярко выраженным итальянским акцентом. – Про верёвку.

– Я альпинист, а не сказочник, – развел руками Гор.

– Это серьезное обвинение.

Я вздрогнула. Вот он, эффект одного короткого поста. В горах слухи распространяются быстрее, чем лавины.

– А разве я кого-то обвинял? – ухмыльнулся Миша. Но в его глазах мелькнуло что-то такое, что заставило меня взять его за руку и легонько, успокаивающе, сжать пальцы.

– Напрямую нет, но все поняли, в чей огород ты бросил камень.

– Я написал то, что видел, – ответил Миша спокойно, но жёстко. – Веревка была оборвана.

– Но… – парень замялся. – Это еще не доказывает того факта, что это сделала Магда.

– Да как такое докажешь, Локи? – вмешался в разговор пожилой швейцарец, прежде чем Миша успел ответить. – Тут каждый решает все для себя.

– Но по тропе проходят десятки людей… – не сдавался итальянец. Вокруг нас начал собираться народ. Все были несколько взбудоражены случившимся. Ведь если поверить нам, надо что-то делать… А официально, без доказательств, ты ничего не можешь. Если только сделать Магду нерукопожатной в своем кругу. И при случае обходить ее десятой дорогой.

– Но ты думаешь… – подал голос кто-то из наших.

– Я думаю, что эта чертова баба спятила после гибели Алекса, – перебил Миша. – Слава богу, мы остались живы. Но больше я на один маршрут с ней ни ногой.

Ребята переглянулись. Они явно ожидали другого. Скандала. Обвинений. Но восьмитысячники – не место для разборок. Здесь каждый сам за себя. И за того, кто рядом. Всё. Выводы, что называется, делайте сами. Горский явно не собирался никого убеждать.

Когда народ разошелся, Миша выдохнул. Я заметила, что на его виске дрожала тонкая жилка. Он держался, но здесь, внизу, его явно стал накрывать отходняк.

– Миш, есть хочешь? Или чайка? – решила предложить я, чтобы немного его отвлечь. Горский благодарно улыбнулся.

– Нет, есть не хочу. Чая…

Мы только успели выпить по кружке и закинуться поддерживавшей организм фармой, как над лагерем раздался характерный стрёкот лопастей. Сначала негромкий, будто кто-то вдалеке врубил радио, а потом всё громче, пока воздух вокруг не стал вибрировать. Вертолёт шёл низко, уверенно, и когда сел на выровненную площадку, поднял столб снежной пыли. Старший пилот махнул нам перчаткой:

– Поторопитесь. Погода портится.

Я обернулась на палатки, на флаги, на склон, который уходит к небу. На Нанга-Парбат, которая ещё вчера казалась живым существом, с детским любопытством наблюдающим за каждым нашим шагом. Перевела взгляд на Гора, переговаривающегося с кем-то по рации. Махнула рукой, чтобы он поторопился.

Горский свернул разговор и стал помогать нашим шерпам грузиться. Отбыли мы без задержек. И непогоду не застали. Впрочем, у Миши в дороге была такая пасмурная мина, что с этим утверждением можно было поспорить.

Нам удалось проскочить в погодное окно и двинуться сразу в Исламабад без остановки в Скарду. Когда мы благополучно приземлились и прошли необходимые контроли, я спросила:

– Может, объяснишь, что случилось?

– Группа Магды в числе еще двух попали в самую жопу, – буркнул Горский. Ах, так вот что он узнал из переговоров по рации!

– И? – уточнила я, затаив дыхание.

– Все с разной степенью обморожений спустились к четвёртому лагерю. Двоим совсем плохо. Их пытаются спустить ниже. Чертова баба!

– Тебе не кажется, что ты к ней несправедлив?

– Серьезно? – Горский обдал меня полным надменного презрения взглядом.

– Ну, ты сам подчеркнул, что на штурм подалась не только ее группа. Значит, не одна Магда неправильно оценила прогноз погоды.

Ничего не ответив, Гор плюнул под ноги и пошел грузить наше барахло в машину, которую подали, чтобы отвезти нас в гостиницу. Дорога туда прошла в тягостном молчании. Я видела, как Миша борется с охватившей его злостью, и старалась ему не мешать. Сидела молча, глядя в окно на бесконечные огни Исламабада. Пусть переварит. На высоте зачастую мы вынуждены отсекать от себя все эмоции подчистую, так что не было ничего удивительного в том, что внизу они нас догоняли.

Когда мы добрались до номера, Миша бросил рюкзак в угол, рухнул на кровать и закрыл лицо руками. Я постояла секунду в тишине и пошла в душ. Там, под горячей водой, догнало уже и меня...

Вспомнился Тимур. Наверное, из-за того, что моя жизнь была слишком насыщенной, и в ней происходило столько всего, казалось, что с его гибели прошло, по крайней мере, несколько месяцев. А ведь это было совсем недавно… Я не успела как следует отгоревать. И так и не разобралась в чувствах. Была ли моя вина в случившемся? Нет? Неудивительно, что ко мне вернулись и острая тоска, и зудящее чувство потери, и придавливающее к земле ощущение вины. Я прислонилась лбом к кафелю и зажмурилась.

Ну, зачем? Зачем я это затеяла? Чтобы что? Чтобы найти себя? Глупость! После стольких бед очевидно, что это красивый, но вряд ли правдивый ответ. Чтобы доказать что-то Перминову? Бред. Если так, то можно было сворачивать экспедицию, потому что мне до него вообще не осталось дела.

Тогда для чего?

Чтобы выполнить последнюю волю Тимура? Ерунда! Он дал мне денег вовсе не потому, что искренне загорелся моими рекордами. Будь его воля – он бы посадил меня дома под амбарный замок и никуда не выпустил. Но этого сделать Тимур, конечно, не мог. Зато мог при помощи денег попытаться меня обезопасить. Потому как, что ни говори, а деньги порой действительно решают если не все, то многое.

Когда я вышла из душа, Миша сидел на полу, прислонившись к кровати, и листал новости в телефоне. Лицо у него было каменным. Я села рядом. На экране мелькали сенсационные заголовки. Посты альпинистов. Гроздья комментариев. Нарезки из давних роликов Магды, в которых она обвиняла нас в гибели Алекса.

«Магда ходила на восьмитысячники, когда протеже Горского ходила на горшок».

«Вот что ни говорите, а мне не понять, как кого-то можно бездоказательно обвинять в таких вещах. Разве это не клевета?»

«Горский уже не знает, как себя прогреть, чтобы привлечь клиентуру, после того как его поперла жена».

– Ебл**ы!

Миша с психом отмотал ленту дальше и попал на свежее видео Магды, в котором, укрытая снегом, она рассказывала о том, как «несмотря на тяжёлые условия, ей удалось вывести команду».

– Нет, ты это видела? – Миша стукнул пальцем по экрану. – Она реально делает из себя святую.

– Гор, – я тихо потянула его за рукав. – Забей. Не реагируй.

– И ты туда же? Я что, должен молчать, что она нас чуть не убила? – он резко поднял глаза.

– Ты не молчал. И вот результат… Ты же не думал, что все пройдет гладко?

– На нашей стороне полно народу!

– Да! Но почему-то это мы замечаем в последнюю очередь. И слова поддержки трогают нас совсем не так сильно, как злобные комментарии хейтеров.

Горский пожевал обветренную губу. Кивнул, соглашаясь с моими доводами. А потом опять уткнулся в экран и застучал пальцами.

Я не мешала. А смысл? Если ему так хотелось выговориться – пожалуйста.

Через минуту на его странице появился комментарий:

«Вывела она, – блюющий смайл. – А кто их туда завел? В закрывающееся погодное окно? Кто? Знаете, что такое настоящий героизм в зоне смерти? Кто они – истинные герои? Герои – это те, кто не допускает ошибок, а вовсе не те, кто, налажав, судорожно разгребают последствия».

Прочитав его, я улыбнулась. И подняла взгляд на Гора.

– Тоже мне, – пробормотал он. – Нашла чем гордиться.

Не зная, как его поддержать, я демонстративно лайкнула со своего аккаунта его сообщение.

«Фу, Горский, не стыдно тебе воевать с бабой?!»

– Б**ь! Они неисправимы! – прорычал Гор.

– Миш, иди в душ. Откуда у тебя силы на это дерьмо? Лично мне глубоко плевать, даже если против нас ополчится вся эта тусовка разом.

Горский опять кивнул. Так, со стороны если посмотреть, он вообще во всем со мной соглашался, только все равно поступал потом на свой нос. Я улыбнулась, ведь обычно такой тактики придерживались как раз женщины.

– Здесь поедим или выйдем поужинать? – спросил, перед тем как скрыться за дверью ванной.

– Здесь. Никого не хочу видеть.

Он ушел, а я с блаженством вытянулась на кровати. Доносящийся из ванной шум воды успокаивал. Я откинулась на подушку, закрыла глаза, решив дать себе хотя бы пару минут тишины, но телефон снова завибрировал – уведомления продолжали сыпаться одно за другим. Я проигнорировала. В конце концов, сколько можно жить чужими истериками?

Гора не было долго. Видно, он тоже не смог отказать себе в том, чтобы понежиться под горячими струями как можно дольше. Это действительно райское блаженство после стольких дней вовсе без душа.

– Лучше? – спросила я, когда он, наконец, показался.

– Гораздо.

Миша рухнул рядом со мной, уткнулся в подушку и пару секунд лежал неподвижно, будто пытаясь собрать себя заново. Я, не таясь, любовалась им…

Горы отпускали медленно.

Горе – ещё медленнее.

Но рядом был Гор. И это как-то поддерживало меня на плаву.

– Так что там с нашим ужином, женщина?

– Ой! Забыла позвонить…

– Лежи. Я сам все сделаю.

Хлопнув меня по заднице, Гор позвонил на ресепшен. Заказал нам по стейку, салаты и бутылку шампанского. На мой насмешливый взгляд ответил:

– Между прочим, ты взошла на десятую, юбилейную вершину. Что это – если не повод выпить?

– Тогда закажи еще клубнику со сливками. Как думаешь? У них есть?

В итоге клубника нашлась, а вместо сливок нам дали плошку топленого шоколада. Видно, от нехватки кислорода накануне захмелела я быстро. А захмелев, принялась отвечать на все злобные комментарии в адрес Горского, что мне попадались!

– Вот вам, получайте, гады! – рычала я, изредка отвлекаясь на то, чтобы прихлебнуть шампанского и закусить клубникой в шоколаде. Тот был жидковат, я смеялась, ловя губами стекающие капли… Горский же за этим, оказывается, пристально наблюдал, вынашивая план совершенно иного пиршества.

– Ой, – сказала я, прочитав хищный голод в его глазах и непроизвольно отползая на заднице к изголовью кровати.

– Ты выбрала неверное направление, – прокомментировал Горский мои нелепые трепыхания, упираясь коленкой в матрас и переставляя руки по обе стороны от моего тела. Я неловко дёрнулась. Игристое перелилось через край, намочив футболку, в которой я собиралась спать. Тонкий трикотаж провокационно прилип к груди. Очертил соски так, что стали видны выступившие пупырышки.

– Гор… – просипела я.

– На вершине ты кое-что у меня спросила, а я не ответил. Помнишь?

Я покачала головой, от волнения реально не сообразив, о чем идет речь.

– Когда я попросил провести тест на горняшку, – пояснил Гор, медленно-медленно накрывая меня своим телом. – Ты спросила…

– Любишь ли ты меня.

– Да. Именно.

– Это был глупый вопрос. Я пошутила, – зачастила я, в панике отводя глаза.

– Трусишка.

– Чего?! Я, что ли?!

– Да. Ты. Такая смелая, а все равно… трусишка.

– А вот и нет, – я возмущенно задрала нос к потолку.

– Докажи!

– Как?

– Спроси меня об этом еще раз.

– Глупости какие.

– Значит, все-таки трусишь?

– Ой, да пожалуйста, – с уверенностью, которой у меня не было, я закатила глаза. – Ты меня любишь?

– Да, Кира. Я, кажется, влип в тебя по самые помидоры.

Глава 12

Кира

Утро началось с того, что я проснулась раньше Миши. Он спал на боку, продолжая и во сне удерживать меня руками. В груди защемило… Я так давно отвыкла от этого сладкого ощущения, что ты не одна, что, что бы ни случилось, тебя есть кому подхватить. Да-да, я так давно не испытывала этих чувств, что теперь было банально страшно! А что если я это зря?! Что если и тут ничего не выйдет? Не в горах. Черт с ними! В жизни… Что если я ошибусь?

Я лежала и смотрела на Горского, не в силах отвести взгляда от его лица, а в моей душе шла настоящая битва.

Он сказал, что любит меня. Боже мой!

Сказал… Что такое слова?! Я знала, как легко при случае предаются даже брачные клятвы. И может, потому мне в тот момент было так страшно, что сердце выпрыгивало из груди, а дыхание перехватывало от радости и священного ужаса.

Осторожно, чтобы только его не разбудить, я погладила щеку Горского самыми кончиками пальцев. Он смешно нахмурился. Я улыбнулась. Гор побрился с вечера, но за ночь уже успела пробиться щетина. Хотела убрать руку, как он резко открыл глаза и поймал мои пальцы ртом.

– Чего в такую рань подхватилась?

– Не знаю. Не спится. В голове столько мыслей, Миш…

– Лучше бы от них отдохнуть.

– Ага. Но они та-а-акие непослушные! Вот зачем ты мне это сказал? – прошептала я, скользя ладошкой по щеке.

– А ты зачем спросила?

Я сжала губы, моргнула, пытаясь спрятать дрожь, но он чувствовал меня кожей, дыханием, движением ребер. Любой другой мужчина принял бы это за капризы. Горский – никогда.

– Значит, все-таки трусишь, – резюмировал он с улыбкой. – Иди сюда…

Он раскрыл объятья, и я нырнула в них, спрятав нос у него на шее. Миша ничего больше не сказал, да и я молчала. Просто впитывала его тепло, наслаждаясь ароматом отельного геля для душа и простого шарикового дезодоранта. А потом мы уснули, да так, что едва успели на халявный завтрак, включенный в стоимость проживания.

Из номера выбрались поздно. День отдыха должен был расслабить, но почему-то внутренняя пружина не разжималась. К страху перед будущим прибавился настойчивый вопрос – зачем я все-таки это делаю? Зачем мне следующая вершина? Зачем снова идти туда, где можно умереть? Если счастье – вот оно, в его голосе, в том, как он смотрит, когда думает, что я не вижу. В том, что любит…

– Эй! У нас же по плану осмотр, ты забыла?

– Нет-нет, сейчас только платок возьму…

Мы вышли на улицу в самую жару. Дорога к клинике проходила через ухоженный квартал: белые стены, низкие пальмы, автомобильные гудки, запах жареного карри от уличных ларьков. Контраст с ледяной пустотой Нанга-Парбат был почти издевательски резким. Он бил прицельно в голову.

Миша шёл рядом, слегка касаясь моего локтя – никак иначе здесь ходить было нельзя. А за публичное проявление чувств могло прилететь. И сильно.

Клиника была небольшой: стекло, кондиционеры – весьма цивильно. Нас провели сразу, без очереди. Всё-таки у международных альпинистов тут особый режим. В кабинет вошёл врач – худощавый мужчина лет пятидесяти в аккуратной рубашке.

– Садитесь. – Он кивнул на две табуретки. – Мы сделаем стандартный поствысотный осмотр.

Ну да. Стандартный… Я хмыкнула. Для обычного человека «стандарт» – это померить давление и посмотреть горло. Для нас – маленькая диагностика тела, которое только что вернулось из зоны смерти.

Промариновали нас не меньше часа. Но благо – не зря. По всему выходило, что мы с Горским в неплохом физическом состоянии. Это вдохновляло, укрепляло дух перед очередным восхождением.

Мы уже возвращались, когда Гора окликнули в коридоре.

– Привет. Где бы мы еще встретились? Осмотр? – понимающе кивнул мужик и с любопытством на меня покосился.

– Ага. А ты какими судьбами?

– У нас парень в отделении, – вздохнул мужчина, поправляя лямку рюкзака. – Тот, что из польской группы. Помнишь, мы с ними на треке пересекались?

Миша нахмурился.

– Что с ним?

– Да всего понемногу. На высоте начался отек легких. Пока спустили, отморозил ноги. Три пальца уже ампутировали… А там как пойдет. Пока наблюдают.

Такие истории в нашем деле не редкость, но почему-то рассказ этого мужчины не на шутку меня взволновал. Или даже не рассказ… А сам факт того, что он говорил об этом, как о чем-то обыденном.

Мужчина сдвинул шапку на затылок, устало потер лоб.

– А вы, я слышал, проскочили.

– Да. Нас только хвостом задело.

– Наверху была настоящая жесть. Думал, не выберемся. Но бог миловал.

– Не всех.

– А?

– Говорю, парень-то без пальцев остался.

– Главное, что живой. А так Янис здоров и молод. Выкарабкается.

– Янис?! – вскинулась я, ведь это было не такое уж и распространенное имя.

– Вы что, его знаете?

– Еще бы. Кира однажды спасла ему жизнь, – нахмурился Горский, переведя на меня хмурый взгляд.

– Точно! – мужик, которого мне так и не представили, ударил себя по лбу. – Он рассказывал. И не раз. Отличная работа, Кира, да?

– Да. Все верно, – резко кивнула я.

– Вацлав.

– Приятно познакомиться, Вацлав. Скажите, а к Янису пускают посетителей?

– Я зашел, – развел руками поляк.

– Миш? – тут же обратилась я к Горскому. – Давай его навестим? Пожалуйста.

Понимая, что мне вряд ли нужно его одобрение, Горский не стал со мной спорить. Мы узнали у Вацлава номер палаты и сразу же пошли в указанном направлении. Впрочем, без приключений навестить Яниса у нас не вышло. Буквально на входе нас остановили. И пока я пыталась сообразить, чего же от нас хотят, Горский отвел медбрата в сторону и…

– Он что, просил взятку? – прошипела я, когда Миша вернулся.

– Кир, это Пакистан!

– И много ты дал?

– Да нет. Фигня, – отмахнулся Горский. – Пойдем уже, пока он не передумал.

Мы прошли по узкому коридору. Пахло антисептиком, влажными салфетками и ещё чем-то странным. Палата Яниса располагалась в самом конце. Дверь была приоткрыта.

Я постучала и тут же вошла.

Яниса я узнала сразу по его мальчишеской улыбке. Он сидел на кровати, укрытый одеялом по пояс. Кожа на лице почерневшая от солнца, под глазами залегли синеватые тени. На тумбочке стояла бутылка воды и мятый пакет с сухарями.

– Кира! Гор! Ого… – Янис попытался расправить плечи, но они тут же устало поникли вновь.

– Привет, герой, – сказала я мягко. – Можно?

– Конечно, можно. Я даже… – он покосился вниз, на одеяло, усмехнулся. – Я даже прилично одет. Как вы узнали? Я никого не ждал, а меня пришло навестить столько народу!

Миша хмыкнул, сел на стул у стены. А я подошла ближе. И только теперь заметила – правая стопа Яниса была забинтована толще, чем левая. И по форме этой конструкции было понятно, что с его ногой что-то не так. Ну, ладно, не что-то… Мы доподлинно знали, что именно случилось.

Я опустилась на соседний стул.

– Как ты? – спросила тихо.

– О, прекрасно, – он вскинул подбородок. – Представь себе: впервые за много лет могу не стесняться своих уродских больших пальцев. Я, наконец, от них избавился.

Янис улыбнулся. Широко. Слишком широко для того, чтобы это выглядело естественно.

– Янис…

– Ну чего вы такие? – он снова махнул рукой. – Только не говорите, что мне не стоило испытывать судьбу. Не уподобляйтесь моей мамочке. От нее я уже наслушался.

– Мы и не собирались. Ты взрослый человек и можешь сам принимать решения относительно своей жизни.

– Вот именно! – яростно тряхнул волосами Янис. Замер и вдруг совершенно неожиданно всхлипнул, будто у него внутри что-то надломилось. Он быстро отвернулся, но я всё равно успела заметить блеск. Чуждый. Нездешний… – Но лучше бы меня кто-то остановил. Почему так? Почему я? Я же просто хотел сам себе доказать, что могу дойти. Хотел доказать… И все тут.

Янис осёкся. Мне не нужно было спрашивать, кому он хотел доказать. Каждый из нас знает этот ответ. И у каждого он свой.

– Янис, ты живой. – Я тихо тронула его руку. – Это самое важное.

– Да? – он горько усмехнулся. – Вацлав сказал, что это даже не помешает моим следующим восхождениям, – Янис истерически хохотнул. – Только знаешь что? Я пас. К черту это все. Оно того не стоит.

А ведь в чем-то он был даже прав.

Никто не застрахован от несчастий.

От того, что что-то пойдет не так… Ни Миша. Ни я. Ни те, кто опытнее. Ни те, кто осторожнее. Ни те, кто сильнее. У этих товарищей просто несколько больше шансов. Но и они ничего не гарантируют.

Я села. Взяла руку Яниса в свою.

– Только не смей жалеть меня, – сказал он хрипло.

– Не буду.

Мы посидели ещё немного. Постепенно Янис успокоился. Так мне казалось. Пока он не заметил вдруг:

– Это мое наказание.

– Ну, ведь глупость говоришь!

– Нет. Я видел, как Магда это делала.

– Что это? – резко встрял в наш разговор до этого отмалчивающийся Горский.

– Это она перекусила трос. Я отказывался в это верить. На какое-то время смог даже себя убедить, что мне показалось. Но ведь ни хрена, да? Она реально вас чуть не убила… – покачал головой Янис.

Меня передернуло. А к моменту, когда мы вышли на улицу, ко мне вернулся и страх. Мы же могли погибнуть! Да что там! Мы в любой момент можем…

Может, ну их к черту – эти горы? Рекорды? Зачем они? У меня и без них все хорошо. Но вряд ли меня понял бы Горский, заяви я ему, что мы останавливаемся. Он ни за что этого не примет. Он наверняка решит, что я испугалась.

Я остановилась посредине тротуара. Люди обходили меня, как вода – камень в реке, но я не двигалась. Внутри сформулировалось то, что я боялась признать вслух: я больше не знала, делаю ли я всё это ради себя… или ради него.

Миша подошёл ближе, коснулся моей руки.

– Эй. Ты потерялась где-то в своих мыслях. Вернись ко мне.

Я улыбнулась – натянуто, но убедительно.

– Просто думаю.

– О чём?

Всё во мне кричало: «О том, что, возможно, мне не нужна следующая вершина. Что, может быть, я хочу остаться здесь, с тобой. Начать жизнь с чистого листа».

Но вместо этого я сказала:

– Да так. О планах.

Он кивнул. Ничего не уточнил. Опять.

И меня это добило. Он не давил. Не спрашивал и не требовал. Он просто верил, что я сама выберу, сама решу, сама пойду туда, куда должна.

И вот здесь появлялась ловушка, в которую я попалась. Если я сейчас скажу, что не хочу идти на Гашербрум – это будет выглядеть так, будто я бегу от своих целей, потому что струсила.

А если пойду – будет ощущение, будто я пытаюсь быть «достойной» его.

Зажатая между страхом и гордостью, между желанием жить и стремлением соответствовать, я не знала, что мне делать дальше.

Мы дошли до гостиницы молча. Миша пару раз бросал на меня внимательные, изучающие взгляды, будто пытался понять, что же со мной не так. Но вслух ничего не уточнял. Он уважал чужие границы даже тогда, когда мне хотелось, чтобы он их нарушил.

– Кира!

– М-м-м…

– Твой страх абсолютно нормален. – Он остановился у двери номера, развернул меня к себе и почти неслышно добавил: – Но он не должен руководить твоими решениями.

От этих слов меня будто пронзило током. Простая фраза, в которой не было нажима. Но были поддержка и понимание. Я кивнула, хотя внутри всё ещё металась, как птица, запутавшаяся в сетке.

– Столько всего случилось за эти недели, что я запуталась.

– Это нормально.

– Между прочим, в этом есть и твоя вина.

– Да-а-а?

– Ну, конечно. Ты меня любишь. Я тебя… Чего нам не хватает в жизни?

– Еще четырех вершин? – хитро улыбнулся Гор.

Я покачала головой. Нет, его можно было понять. Это я его с толку сбила, спутала все карты. Всеми правдами и неправдами потащив за собой наверх, заставила загореться своей идей. И хотя бы по этой простой причине я не могла отступить теперь, когда большая часть пути уже пройдена. Да и не думала я об этом всерьез. Так, поддалась моменту, дрогнула по причине усталости.

– Точно. Еще четырех… Всего-то.

Глава 13

Кира

Переход в базовый лагерь Гашербрум начался еще затемно. Нас привезли в Асколе на дребезжащем джипе, который трясся так, что я бы не удивилась, если бы он развалился прямо в дороге. Это был последний крупный населённый пункт на нашем пути. Последний раз, когда можно было купить воду в магазине и услышать лай собак вместо завывания ледника. Дальше нам предстояло идти пешком – иного способа добраться до лагеря попросту не существовало.

Портеры споро распределили груз, и трек начался. Поначалу я ни о чем не думала, просто крутила головой, рассматривая пейзажи: вот пыльная тропа, серые валуны, редкие домики... Но стоило войти в ритм – шаг, вдох, два шага, выдох – как в голову опять просочились вопросы – зачем я это делаю? Ответ не находился.

Шли мы долго, и чем дальше от Асколе, тем фантастичнее становился пейзаж. В Паё нам впервые показались восьмитысячники. Они торчали из земли, как вывернутые наружу позвонки огромного зверя. Миша остановился, глянул на них, хмыкнул:

– Ну, привет.

– Как-то ты непочтительно с ними, – заметила я.

– А как надо?

– «Здравствуйте», и на вы.

Горский хмыкнул. Притянул меня за шею и смачно у всех на глазах поцеловал. Я засмеялась. И на миг стало вообще неважно, куда я иду и зачем. Потому что с ним… С ним я готова была идти хоть на край света.

Дальше начинался Балторо. Красивейший ледник, который жил своей жизнью сотни лет до нас, и будет жить, даже когда нас не станет. Он трещал, вздыхал, ворочался, подрагивал под ногами. Мы шли узкой тропой между двумя глубокими расщелинами. Позади остались километры дороги, когда случился небольшой инцидент, который, впрочем, мог обернуться большой бедой. Поскользнулся наш портер. Нога парня соскользнула с камня, он сделал шаг вбок, чтобы устоять, и это было ошибкой, потому как он непременно ушёл бы вниз, если бы Горский не подхватил его за шиворот. Сев на валун, парень потрясенно хлопнул глазами и что-то сказал Мише на урду. Горский махнул рукой:

– Бывает.

А я стояла и смотрела на них, чувствуя, как ледяной страх опять поднимается от низа живота к горлу. Одно дело, когда несчастья в горах – неутешительная статистика, и совсем другое, когда ты своими глазами видишь то, что на бумаге потом превратится в безликую цифру.

– Все нормально, Кир?

– Да. Продолжим?

Урдукас встретил нас серыми каменными башнями, туманом и крошечными цветами, упрямо пробивающимися из щелей между огромных валунов. Я задержалась над ними дольше, чем следовало, не в силах отделаться от дурацкого чувства, что те выросли здесь исключительно для того, чтобы меня порадовать.

– Устала? – заботливо спросил Горский, растирая мои занемевшие плечи.

– Ага, – не стала скрывать я, и сама, если честно, удивилась тому, насколько усталость успела просочиться в каждую мышцу. Всего второй день пути, а казалось, будто в два раза больше. На Балторо время работало как будто иначе. Оно тянулось, шелестело под ногами, скрипело слоями льда, затесавшегося где-то глубоко под пластами породы, стирая с тебя все лишнее и наносное. Последнему я была рада. Мне надоели мысли о том, зачем я рискую.

На третий день нам открылись вершины, которые раньше я видела только на картах и в отчётах. Воздух стал суше, шаг – тяжелее. Портеры шли молча, будто боясь потревожить разговорами здешнюю тишину, в которой смолкшие было мысли вновь стали громче, чем хруст камней под ботинками.

Зачем я это делаю?

Зачем мне следующая вершина?

На четвёртый день мы вошли в район Конкордии. К2, Броуд-Пик, Гашербрумы выстроились полукругом на горизонте. Красиво так, что захватывало дух. Величественно до ужаса.

Уже в нескольких километрах от базового лагеря Гашербрума произошёл ещё один эпизод. Мы проходили мимо огромного серого валуна, когда ледник под ним вдруг глухо вздрогнул. Камень чуть сдвинулся – едва заметно, но достаточно, чтобы морозец пробежал по коже. Один из портеров остановился, вскинул руку, заставив всех замереть.

– Трясет? – спросила я шепотом.

– Ледник говорит, – так же тихо ответил шерпа.

Ох, час от часу не легче.

Мы подождали несколько минут. Камень остался на месте. Трек продолжился, а еще через два часа на горизонте показались первые палатки. Цветные точки на бесконечном льду. Дом на ближайшие дни. Старт и финиш. Место, где, может быть, решится, чего я на самом деле стою.

Миша остановился, повернулся ко мне, сдвинув бафф под подбородок:

– Ну что, Махова. Мы это сделали.

– Да-да, – протянула я, пряча улыбку.

Первую ночь в базовом лагере мне так и не удалось уснуть. Казалось бы, после четырёх дней трека тело должно было отключиться моментально. Но тревога не давала. Гашербрум 2 смотрел на меня свысока, и почему-то казалось, что он считает меня недостойной ступить на его склон.

Миша, наоборот, заснул быстро. Его дыхание было ровным, спокойным. Меня это почти раздражало. Как будто он не сомневался ни в себе, ни во мне. Как будто он вообще ничего не боялся.

Как только стало светать, встала, чтобы сварить себе кофе. Покосилась на гору. Отвела взгляд…

– Привет, – выполз из палатки Горский. Поцеловал меня в лоб, забрал мою чашку, чтобы сделать глоток. Зажмурился.

– Давай не пойдем? – просипела я.

– А? – округлил глаза Миша.

– Я не хочу на Гашербрум 2.

– В смысле?

– Давай поменяем план и взойдем сначала на первую.

Я несла полную чушь. Знаю… Все было продумано, просчитано и тысячу раз обговорено. Восхождение на Гашербрум 2 считалось более легким, и мы не зря решили начать с него.

– Я могу поинтересоваться, какие у этого предложения мотивы?

Конечно, может. Вот только у меня не было ответа. Что я скажу? Знаешь, похоже, у меня просто сдали нервы?

– Не бери в голову, – вздохнула я. – Объективной причины для этого нет.

– Ну, знаешь… К интуиции тоже стоит прислушиваться. Так что?

Я задумчиво покусала губу. Отпила кофе, подлила еще и ковырнула камешек носком ботинка.

– Значит, ты бы доверился моей интуиции?

– Да, Кира. Так это работает. Я доверяю тебе, ты мне.

Слова Горского вызвали щекотку в носу. Я шмыгнула и уткнулась ему в плечо лбом. Нет, я конечно, была страшно признательна… Это настоящая ценность, да… Такое доверие. Но ведь ко всему это еще и ответственность. Огромная такая ответственность, которую мне совершенно не хотелось на себя брать.

– Не обращай на меня внимания. Это просто истерика. Я сейчас пойду проревусь, и мы выйдем по намеченному маршруту.

Горский обвел меня пристальным взглядом, но спорить не стал. И мы пошли…

Переход к первому лагерю оказался неожиданно лёгким – точнее, легче, чем я себе представляла. Ледник был мягким, но не проваливался. Погода держалась. Дул умеренный ветер. Если гора и хотела нас сбросить – сегодня она передумала.

Рассиживаться в лагере времени не было. Погодное окно намечалось узкое, все могло измениться в один момент… Нам хватило часа отдыха, чтобы выдвинуться дальше. Всё шло хорошо. До того момента, как я потеряла маску. Мы поднимались по крутому снежному склону, когда раздался резкий, сухой щелчок. Я инстинктивно дернулась назад, но слишком поздно. Моя маска спала, ударилась о стальной крюк кошки на моём же ботинке и отлетела в сторону, описав полукруг.

– Нет-нет-нет… – чертыхнулась я, понимая, что ее не спасти. И действительно, маска упала на жёсткий наст, подпрыгнула и… соскользнула в трещину. Без шанса. Миша резко остановился.

– Чёрт. Есть запасные очки?

– Да, – уверенно кивнула я, не став добавлять, что они, конечно, гораздо хуже. Ну, то есть линзы там ничего – иначе зачем мне их с собой таскать, но… Это все же не лыжная маска, защищающая глаза полностью.

Миша хотел что-то сказать, но сзади нас уже поджимали шерпы. Я надела запасные очки и пошла вперед. Солнце на этой высоте выедало глаза чайной ложкой. Его бликующие лучи отражались от ледяной корки тысячей маленьких зеркал… Я старалась себя беречь, но к вечеру, когда мы подошли ко второму лагерю, я моргнула – и мир вспыхнул красно-белыми пятнами. Кожа под очками саднила – то ли обморожение, то ли ожог. Миша сразу заметил, что со мной что-то не так.

– Покажи.

– Да перестань! Все нормально…

– Кира! – добавил строгости в голос.

Я подчинилась. Он вдохнул резко.

– Ты обгорела. И ушатала глаза.

– Совсем немного. Я нормально вижу.

– Нет, ни хрена не нормально.

Он коснулся моей щеки – я поморщилась. Кожа была горячей, пересохшей, словно стянутой. Но глаза… Глаза болели сильнее. В них будто песка насыпали.

– Завтра не пойдёшь, – сказал Миша жёстко.

– Пойду.

– Ты себя слышишь?

– Миша. Я пойду. Ты преувеличиваешь.

– Я?!

– Да. Такое случается сплошь и рядом. Небольшой эксцесс. Но чувства мешают тебе оценить ситуацию здраво.

– Чувства, значит? – Горский бросил на меня косой взгляд.

– Да, – улыбнулась я. – Ты же меня любишь. Да?

– Да! Если с тобой что-то случится, я…

Я широко распахнула пекущие глаза, впервые задумавшись не о себе, а о его чувствах! О том, что он, возможно, только кажется непоколебимым, как окружающие нас восьмитысячники. А в реальности… Господи, да он просто живой человек! Со своими чувствами, страхами и сомнениями!

Подползла к нему на коленях, отставив злосчастную кружку. Обхватила колючие щеки. Перед глазами все еще мигали разноцветные пятна. Но это мне не мешало видеть то, что он и не пытается скрыть.

– Ничего со мной не случится. Я… в порядке. Просто закапай мне глаза. А лучше поцелуй.

– Я колючий!

– Давай… Мне все равно.

Лекарства с поцелуями помогли, но все равно казалось, что сухой снег скребёт по роговице.

– Вот, возьми мою маску, я переставил ремень.

– Нет.

– Кира!

– Нет! У меня очки – все в порядке. Или будет лучше, если мы оба ослепнем?!

Горский выругался и пошел куда-то в метель. Вернулся минут через пять.

– Вот! Возьми. Я у бельгийцев выпросил. Краем уха услышал, что у одного из ребят поднялась температура. Он будет возвращаться…

Миша протянул мне маску – новенькую, классную.

– Ну, как? Готова?

– Да! Спасибо тебе большое, я даже не додумалась поспрашивать у ребят! – обрадовалась я.

– Тогда выдвигаемся?

До третьего лагеря вел долгий подъём по крутому ледовому склону. Я надела маску. Боль не ушла совсем, но стала терпимой, как давящая повязка. Мы выбрались на тропу. Ветер хлестнул по ногам, будто проверяя на прочность. Солнце уже склонялось, но отражённый свет по-прежнему бил по леднику с яростью прожектора. Горский одним слитным движением поправил мой ремень.

– Так лучше.

– Спасибо!

Мы двинулись вверх. Зазвенели кошки. А где-то под сердцем дребезжало ещё кое-что. Я поймала себя на том, что иду легче, чем утром. Все-таки хорошее снаряжение решает многое.

Ветер свистел между зубцами гор, шерпы глухо переговаривались. Ледник потрескивал, открывая трещины, похожие на вспоротые страницы старой книги. Я шла и больше не думала о том, что мною движет.

До третьего лагеря мы добирались как две тени, упрямо продирающиеся сквозь мглу. Плечи ныли от веса рюкзака, чужая маска раздражающе давила на переносицу, но всё равно она спасала. Теперь-то я могла признать, что в очках бы рано или поздно ослепла.

К вечеру склон выровнялся. Показались жёлтые пятна палаток третьего лагеря. Здесь, на высоте семи тысяч, мир сужался до простых задач: стоять, дышать, не дать ветру сбить себя с ног.

– Заходи, – Миша придержал полог палатки.

Я втиснулась внутрь, сняла рюкзак и едва не застонала – глаза зудели так, будто их кто-то потер наждачкой. Но я держалась. Не потому что геройствовала – просто… я знала, как он сейчас за меня переживает. А ранить его ещё больше мне казалось нечестным.

Горский присел напротив, включил фонарик, поставил на примус кастрюльку со снегом.

– Уверена, что хочешь продолжить?

– А зачем бы я сюда лезла? – возмутилась я.

Горский протянул руку и осторожно коснулся моей щеки. Я снова поморщилась – кожа была сухой, натянутой, болезненной.

– Ты не представляешь, насколько ты упрямая, – сказал он тихо. – Это сводит с ума.

Глава 14

Гор

Ночью палатка вздрогнула от порыва ветра, и я проснулся за минуту до будильника. Темнота давила, но внутренне я был готов. Штурмовая ночь. Та, ради которой мы тащились сюда все эти дни.

Кира шуршала спальником, пытаясь сесть. Свет моего фонаря отразился в линзах её новой маски, и я в который раз мысленно поблагодарил бельгийца, который согласился расстаться с ней. Глаза у неё всё равно были красные, веки припухли, она потянулась к аптечке, чтобы закапать их перед выходом.

– Ты как? – спросил я вполголоса.

– Как на свидании, – хрипло отшутилась она. – Только ты опять без цветов.

– Цветы будут внизу. Если будешь паинькой. Какие ты любишь?

– Весенние, – мечтательно протянула Кира.

Я помог ей натянуть кошки, проверил карабины, лишний раз щёлкнул по фиксаторам, хотя и так знал, что всё нормально. Просто руки чесались хоть за что-то уцепиться. За что-то, что можно контролировать.

На выходе нас встретил ветер. Неслабый, да… Но с таким можно договориться. Шерпы уже возились с верёвкой у края склона. Внизу в темноте мерцали редкие огоньки других палаток. Над нами – чернильное небо и тусклый овал луны, чуть припорошенный прозрачной ватой облаков.

– Поток поменьше выстави, – напомнил мне Ками, кивая на регулятор кислорода.

Я дернул плечом. Баллон был один, а не два. Второй я вчера без лишних разговоров отдал бельгийцам в обмен на маску. Их парню было так хреново, что его кислого не хватило бы. Мне же во что бы то ни стало была нужна маска. Вряд ли это был неравнозначный обмен. Самому себе я объяснил это просто – у меня была отличная акклиматизация и привычка экономить кислород, даже когда этого не требуется. Я был уверен, что ничем не рискую. На восемь тысяч с хвостиком баллона должно было хватить. Должно. Было.

Мы двинулись. Верёвка натянулась, кошки вцепились в склон. Вдох – выдох – шаг. Воздух был плотным и сухим, как песок. Я чувствовал, как он застревает в груди, но всё равно казалось, что это нормально. Высота есть высота.

Кира шла чуть впереди под прицелом моего взгляда, выдерживая хороший темп. Пару раз попросила остановиться – закапать глаза. Ками терпеливо ждал, пока она снимет маску, проморгается и наденет ее обратно.

С первыми проблесками рассвета стало видно, куда мы, собственно, лезем. Склон уходил вверх белой стеной. Где-то там, за перегибом, лежала седловина. До вершины оставалась пара сотен метров, но эти метры нельзя было мерить обычными мерками. Здесь каждый шаг – маленькая война.

Часов через пять я поймал себя на том, что дыхание стало странным. Не тяжёлым – вязким. Как будто кто-то незаметно стянул грудную клетку ремнём. Я привычным движением проверил регулятор, прикинул: можно чуть поднять подачу, но тогда в верхней части придётся экономить. В итоге оставил как есть.

– Нормально? – Кира повернулась ко мне, и через маску было видно, как она щурится – свет бил даже сквозь фильтры.

– Нормально. Ты-то как?

– Глаза ноют. Но терпимо.

Больше не говорили – экономили силы. Я молча показал ей большой палец и первым потянулся вверх по следующему участку.

Когда мы выбрались на седловину, ветер усилился, пытаясь нас сбросить с тропы. Я чудовищно устал, но гнал эту мысль, потому что оставалось совсем чуть-чуть. Ещё немного – и будет вершина, фото, чек-ин, галочка в списке. И можно будет спускаться.

Кира вдруг дёрнула верёвку:

– Миш, я отдохну минутку.

Мы остановились в небольшом кармане между выступами. Она опустилась на одно колено, упёрлась ледорубом. Я присел рядом.

– Глаза? – спросил я.

– Нет. Сейчас просто соберусь с силами. – Кира попыталась улыбнуться. – Не переживай.

Конечно, я переживал. Её зрачки были расширены, белки налились красным, кожа вокруг глаз потемнела. Но голос у неё звучал ровно, дыхание не сбилось. Я кивнул:

– Уверена, что можешь подняться и спуститься?

Кира кивнула, посидела еще с полминуты и… мы пошли. Последний отрезок тянулся бесконечно. Снег под ногами стал мягче, местами проваливался до голени. Ветряной шум забивал уши, и где-то под ним я слышал собственный пульс – медленный, гулкий. Несколько раз приходилось останавливаться не ради Киры, а ради себя. Я этого не показывал, просто делал вид, будто проверяю верёвку или оглядываюсь назад.

Вершина возникла почти внезапно – небольшое выпуклое плато, несколько флагов, обледеневшее сломанное древко. Ничего величественного. Просто точка. Но именно ради таких точек мы и лезем.

– Мы здесь, – сказал я, хотя это было очевидно.

Кира остановилась, впилась ледорубом в наст. Несколько секунд просто стояла, тяжело дыша. Потом повернулась ко мне и улыбнулась – устало, но так, что внутри у меня что-то щёлкнуло.

– Одиннадцатая, Махова.

– Да-а-а. – Голос у неё сорвался. – Не верится даже.

Шерпы поднялись следом. Мы сделали пару снимков – я и Кира, потом с флагом, потом короткий ролик для спонсоров – дань Тимуру. Рука дрожала сильнее, чем обычно. Я списал это на ветер.

Долго задерживаться было нельзя. Мы обменялись взглядами и начали спуск.

Вот тут нехватка кислорода дала о себе знать по-настоящему. Ноги налились свинцом, шел на морально-волевых, но так ведь не впервой. В груди появился глухой кашель, который я тут же задавил, чтобы Кира не услышала. Главное – ритм. Шаг, шаг, перехват, карабин. Все по накатанной.

Кира, как ни странно, держалась бодрее. Она даже пару раз оглядывалась, проверяя, не слишком ли я отстаю. Приходилось ускоряться, чтобы не давать ей лишнего повода для тревоги.

Во второй лагерь мы ввалились под вечер. Ноги подламывались, но горячий чай и короткий отдых сделали своё дело. Ками спросил, не хочу ли я поднять подачу кислорода на ночь. Я кивнул и чуть прибавил: надеясь, что до базового лагеря я вполне спущусь на остатках. И без сюрпризов.

Последний участок спуска прошёл уже почти на автомате. Меня распирало от усталости, но мозг жил одной мыслью: поскорее бы со всем этим покончить и по возможности показать Киру врачу, ну или хотя бы взять консультацию по рации. На Балторо нас уже ждали – кто-то из организаторов предупредил базовый лагерь по рации.

Сказать, что нам повезло – ничего не сказать. В лагере оказался врач! Узнали мы об этом буквально чудом. Но так в жизни и бывает. Он даже не поздоровался со мной – сразу потянулся к Кире:

– На что жалуетесь?

Меня это порадовало. Чем меньше внимания мне, тем лучше. Пока он усаживал её на складной стул, я стоял рядом и держал за плечо. Кира пыталась шутить, но получалось плохо – свет фонарика доставлял ей дискомфорт.

– Поверхностный ожог роговицы, – бормотал врач, изучая капли и мази, которые Кира использовала. – Ничего страшного, но ещё день-два на солнце – было бы хуже. Вам несколько дней лучше побыть в очках и тени. Что касается первой помощи, то вы все делали правильно. Добавить мне нечего, продолжайте в том же духе. И больше отдыхайте.

Я кивал, будто это мне делали назначение. В какой-то момент врач бросил быстрый взгляд на меня:

– А вы как? Тошнота? Кашель с хрипами?

– Да нет, все нормально, – отрезал. – Усталость. Обычное дело.

– Высота – не шутка, – заметил он. – Если что-то будет беспокоить – смело обращайтесь.

– Обязательно, – пообещал я, уже половиной внимания следя за тем, как он бережно промакивает Кире глаза салфеткой.

Потом была палатка, горячий суп из миски, наспех разложенные спальники. Кира лежала, зажмурившись, на веках – холодные компрессы. Я сидел рядом и слушал её ровное дыхание. Лёгкая дрожь в руках никуда не делась, в груди что-то тянуло, но это казалось такой мелочью!

– Ты со мной рядом? – спросила она сквозь полудрёму.

– Куда ж я денусь, – ответил я.

Губы Киры раздвинулись в широкой улыбке, оголяя белоснежные ровные зубы.

– Извини, что так вышло. Не хотела тебя пугать.

Я придвинулся к ней ближе. Взял за руку и приложил к щеке:

– Ну, ты уж не пугай больше. Я за тебя больше, чем за себя, боюсь.

– Не ври. Ты вообще ничего не боишься, – шепнула Кира, поднося наши переплетенные руки к губам и целуя мои сбитые грубые костяшки.

– Эй, ну ты чего. Перестань.

Я навис над ней и почувствовал идиотскую одышку. Та показалась мне чуть сильнее обычного, но я отмахнулся. Это все усталость. Дайте мне пару дней отдыха, и все пройдет. Главное, что с Кирой всё будет в порядке. Всё остальное как-нибудь переживу.

От усталости провалились в сон. Но через пару часов я подхватился. Был у меня план, как немного себя взбодрить и порадовать Киру. Выбрался из палатки. Потянулся. Было на удивление тепло. Не меньше плюс пяти. Проверил, все ли готово. Довольно кивнул и побрел обратно к палатке. Кира уже проснулась.

– Привет. Ты где был? – сонно потерла глаза.

– Готовил сюрприз. Ты как, любишь сюрпризы?

– Смотря какие, – блеснули ее глаза.

– По спецзаказу для дамы сердца организована баня.

– А-а-а! – взвизгнула Кира, бросаясь мне на шею. – Ты серьезно?!

Я улыбнулся. Ее восторг был понятен. После такого трека и восхождения… Хотелось помыться, а не просто обтереться салфетками.

– Угу. Роскошь пакистанских Гашербрумов. Пойдём.

Я провёл Киру между палаток к той маленькой солнечной душевой, которую нам сегодня утром поставили шерпы. По сути наша «баня» представляла собой палатку метр на метр, чёрный мешок с водой, чуть тёплой от солнца, ковшик, коврик, чтобы не стоять босиком в ледяной жиже. И… собственно, все. Но здесь и это казалось небывалой роскошью. Я распахнул полог и сделал приглашающий жест, как будто демонстрируя пятизвёздочный спа-центр.

– Прошу. Ваша баня готова.

Кира расхохоталась так искренне, что у меня впервые за много часов перестало болеть под ребрами.

– Миша, – выдохнула она. – Да ты меня балуешь!

– Солнечная энергетика. Минимализм. Экологичность, – поддакнул я. – К тому же вода почти тёплая. Так что пользуйся. И, пожалуйста… – я стал серьёзнее. – Не мочи глаза.

Ну, да… Вместо этого Кира их закатила. Потом фыркнула, чмокнула меня в щёку, бормоча:

– Сегодня мне значительно лучше. Уже почти ничего не беспокоит.

– Все равно не мочи.

– Ладно.

– Дуй! А то вода остынет, – придал ей ускорения хлопком по заднице.

Я сел неподалёку, свесив руки между колен. Дышать хотелось глубже, но глубокий вдох отдавался не приятной тяжестью, а тянущей болью под рёбрами. Чёрт. Не хватало мне слечь.

Через брезент послышался едва слышный плеск. Я представил, как она стоит там, ковш за ковшом смывает с себя этот день, усталость, своё дурацкое «почему я сюда иду», свою борьбу.

Наверное, оно того стоило. Хоть иногда. Я улыбнулся.

Когда она вышла, то улыбалась тоже.

– Ну? – спросил я, стараясь скрыть облегчение.

– Это было прекрасно, – призналась Кира. – Ты мой герой.

– Я знаю, – ухмыльнулся я и поднялся. – Иди скорей к огню, не переохлаждайся.

– А ты тоже мыться? Я тебе оставила немного воды.

– Да-да, спасибо.

Мы разошлись у палатки. Я наспех обтерся намыленной мочалкой. Сполоснулся и, по-солдатски быстро одевшись, отправился на поиски врача. Тот меня послушал. Сказал, что легкие вроде чистые, померял сатурацию, которая была в нижних пределах нормы. Я не без облегчения вздохнул и от души поблагодарил медика, который уже второй раз нас выручил.

Когда вернулся к костру, Кира уже беспокоилась:

– Ты чего так долго?!

– Да заболтался кое с кем. Пройдемся? Или будем досыпать?

– Поваляемся.

В палатке она примостилась на спальник, вытянула ноги и улыбнулась. Я пристроился рядом, позволив себе покрепче ее обнять. Гашербрум 2 остался за спиной. Впереди маячил следующий – первый и Броуд Пик. А ещё дальше, в ночной мгле, огромной тенью высился К2. Нам оставалось всего три вершины…

Глава 15

Гор

Утро в базовом лагере Гашербрумов началось… правильно – с того, что я попытался повернуться в спальнике и понял, что мышцы существуют. Все. Каждая. Даже те, о которых я не подозревал. И это было приятное ощущение – после удачного восхождения любая боль воспринималась как подтверждение того, что ты жив, цел и всё сделал правильно.

Кира спала, раскинувшись по диагонали так, будто измеряла размер палатки. Её глаза, хоть и закрытые, выглядели раздражёнными – веки припухшие, кожа вокруг тонкая, ещё чувствительная. Но дышала она ровно. Я посмотрел пару минут, как поднимается и опускается её грудь в такт дыханию, и только после выбрался наружу.

На улице было прохладно, но не морозно – для июня вполне терпимо. Солнце вставало лениво, будто ему тоже хотелось отлежаться после вчерашнего. Шерпы уже шли к кухонной палатке, где варили свой рис и суп из всего, что нашлось. То тут, то там мелькали чьи-то яркие комбинезоны, слышались отрывистые фразы на урду и английском. Базовый лагерь жил своей обычной жизнью.

Сегодня по плану у нас был день отдыха. Это означало, что я, наконец, смогу: нормально растянуть спину, посидеть у чайника столько, сколько хочу, не думать о том, что через час придётся снова надевать кошки, и, возможно, попытаться уговорить Киру не чесать глаза даже «чуть-чуть».

Я подошёл к кухне, налил себе огромную кружку чая и присел на тёплый камень. Спина щёлкнула так громко, что один из портеров обернулся и понимающе фыркнул.

Через некоторое время выползла и Кира – косматая, злая, укутанная в пуховку, и почему-то ужасно напоминающая пингвина.

– Утро, – буркнула она, плюхаясь рядом.

– Отлично выглядишь.

– Потому что напоминаю бифштекс прожарки медиум рер? – съехидничала.

Я заржал. От сердца отлегло. Если она шутила – значит, все было нормально.

Мы ели овсянку, пили чай, лениво обсуждали, как сегодня ничего не будем делать. После обеда Кира уселась на коврик, разложила снаряжение и начала его проверять – привычка, от которой она не отступала никогда. Я сидел рядом, чистил обледеневшие карабины, слушал её дыхание и ловил себя на мысли, что мне нравится сидеть с ней в тишине больше, чем с кем-либо.

Ближе к полудню лагерь встрепенулся. К нам приближалась новая группа – человек десять: портеры, два гида, пара иностранцев. Новая партия, шедшая на акклиматизацию. Шерпы поднялись им навстречу, хрипло окликая. Мы с Кирой тоже оживились – в базовом лагере появление новых людей всегда событие. Они – наша связь с внешним миром, в котором в наше отсутствие столько всего происходило!

Появились они близко – лица уставшие, обветренные, вещи покрыты тонкой коркой пыли. Мы помогли им с рюкзаками, Кира предложила чай. Подтянулись и другие ребята. Расселись у костра, стали знакомиться, обмениваться какими-то новостями.

– Гор?

– Да, я…

– Ну и навел же ты кипиша!

– В каком смысле?

– А вы еще не в курсе? Янис…

– О господи, – вскрикнула Кира, – ему хуже?!

– Ну, если верить Магде, он умом тронулся, – хмыкнул Джорджио, кажется… – Беда в том, что после слов Яниса Магде уже никто не верит. Выходит, ты был прав.

– Насчет того, что она нарочно перебила веревки?

– Угу. Янис написал об этом покаянный пост, который наделал много шума.

Мы с Кирой переглянулись. Ее взгляд был обеспокоенным. Но вот испуга в нем не было, что несказанно меня порадовало.

– Тут я, видимо, должен сказать: «Я же говорил!» – хмыкнул я, выливая в костер остатки кофейной жижи.

– Ты говорил, да. Но Янис утверждает, что видел. Это две большие разницы.

Наступила тишина. Даже ветер будто стих.

Кира медленно поставила кружку на землю.

– И что теперь?

– Бог его знает, мы вышли, когда скандал только набирал обороты. Вполне возможно, Магде уже предъявлены обвинения. Хотя черт его знает, как здесь с этим все обстоит. Как бы там ни было, когда мы уходили, вся тусовка была уже на ушах. В базах обсуждают только это. Гиды требуют расследования. Спонсоры отказываются от дальнейшей поддержки, не дожидаясь выяснения обстоятельств. Тем самым практически ставя на Магде крест.

Кира подалась вперёд:

– А она, значит, все отрицает?

– Магда попыталась. Заявила, что Янис неадекватен после восхождения и таким образом ей мстит, считая виновным в несчастье, что с ним приключилось.

– Он сам полез на вершину, – Кира пожала плечами. Мне и нравилось в ней то, что она даже в самой скверной ситуации пыталась себя поставить на место оппонента, и восхищало… Я-то так поступить не мог. Не мог даже силой подняться над схваткой. Более того, я этого не хотел.

– На самом деле Янис трезво оценивал свои шансы. Это Магда внушила парню, что у него все получится.

– Зачем ей это? – изумилась Кира.

– Ну, как? Чем больше людей взойдет под ее руководством, тем больше клиентов у нее будет в будущем.

– Думаю, Янис это просек, раз посчитал нужным выступить.

– Как же будет смешно, если она и тут выкрутится! – возмутилась Кира.

– Нет, это вряд ли. Думаю, она уже это понимает. Потому и затаилась.

– А как такую новость восприняли члены ее команды? – интересуюсь я.

– Часть в ярости, часть её защищает. Бардак полный.

Кира покачала головой и прижалась ко мне плечом. Я обнял её одной рукой, чувствуя, как в груди снова что-то тянет – то ли остатки усталости, то ли нехватка кислорода, то ли предчувствие того, что последствия всей этой истории ещё впереди. Хорошо, что не для нас. Нам же было просто по-человечески хорошо. Хорошо, что правда вскрылась, заставляя заткнуться злые рты. Ведь что не говори, как не отстраняйся, тебя все равно догоняет чужая ненависть. Так или иначе. Оправданно, или нет.

– Дурдом, – прошептала Кира.

– Точно, – я потерся о ее щеку носом. Кожа Киры пахла чаем, пылью Балтор и… Домом.

Она спросила:

– Мы вообще когда-нибудь вернемся в нормальную жизнь?

Я усмехнулся:

– А мы там были?

Кира весело засмеялась.

– Нет. Но что-то подсказывает, у нас есть все шансы ее построить.

Я тоже улыбнулся и погладил её плечо. В пуховке это скорее выглядело как попытка разгладить надувной матрас, но она не отстранилась.

– Странное чувство, – пробормотала Кира, глядя куда-то мимо лагеря, где ледник, словно зверь, медленно дышал в вечернем свете. – Я думала, что нам придется еще побороться за свою правду, а оно вон как все получилось.

– А я знал, что Янис в конечном счете решит сказать правду. Он хороший парень.

– Да я же не спорю! Просто… У него тяжелая ситуация, и совершенно не до того.

– Как видишь, ты ошибалась, – резюмировал я.

Разговор постепенно сходил на нет, а лагерь тем временем жил дальше: кто-то чистил горелку, кто-то ругался на спутниковую связь, шерпы стучали кастрюлями в кухонной палатке. Пахло супом, горячей водой и льдом, который таял под солнцем.

Вечером лагерь снова ожил: новички принесли свежие слухи, кто-то включил портативную колонку, заиграла странная смесь из пакистанского попа и старого рока. Мы с Кирой сидели у входа в палатку, завернувшись в спальники, и просто смотрели, как солнце ложилось за зубцы Чоголисы и К2. Остальные во всю готовились к пудже. Мы приняли участие в официальной, так сказать, части, но на тусовку оставаться не стали – Кира так широко зевала, что, клянусь, я услышал, как хрустнула ее челюсть.

– Кто-то хочет спать, – бросил я.

– Нет! Ну, то есть совсем чуть-чуть...

– Ага. Понял. Пойдем уже, пока ты не уснула сидя.

Мы полезли в палатку, и она, устроившись рядом, знакомо ткнулась лбом мне в плечо. Я погладил ее по лопаткам, в который раз отмечая, что эта женщина делает со мной что-то неправильное: я начинаю думать не о вершинах, а о том, как бы не растерять вот такие минуты. Как бы и их приумножить. Может, так оно и бывает, если любишь? Может, я просто никого до нее не любил – вот и не знал?

Прежде чем лечь спать, я достал спутниковый телефон. Сигнал был слабый, но был. Этого хватало.

– Ты кому пишешь? – тихо спросила Кира, не открывая глаз.

– Мировой общественности, – хмыкнул я. – Раз уж вокруг нас подняли такой шум, почему бы не подкинуть им материала?

– Миша…

Но в её голосе не было недовольства. Скорее – любопытство.

Я открыл галерею. Там были кадры со склонов, вершины, селфи с Кирой, ролик для спонсоров. Выбрал одно фото: мы с ней стоим на вершине Гашербрума 2, слегка перекошенные от ветра, красные, уставшие, но такие живые!

Подписал: «Мы это сделали. Всем врагам назло».

Добавил: «А тем, кто верил – спасибо. Мы идём дальше».

Нажал «отправить».

Сообщение долго думало, но все-таки, когда я уж было решил, что ничего не получится, ушло в большой мир.

Кира открыла глаза, посмотрела на меня долгим внимательным взглядом.

– Ты знаешь… – сказала она мягко. – Иногда мне кажется, что ты больше живёшь в горах, чем в реальности.

Я усмехнулся.

– А вот и нет.

– Нет?

– Что ты! С тобой я забываю обо всем на свете. А значит, что?

– Что?

– Моя реальность – это ты… – я коснулся её пальцев – …а где? В горах, или у подножья – это уже дело третье.

– Вот умеешь же, когда хочешь! – восхитилась Кира. Потом тихо рассмеялась и закрыла глаза.

– Умею что?

– Говорить красиво. Так, что душа разворачивается в груди.

– Говорить красиво… – повторил я вполголоса. – Махова, да если бы ты знала, сколько лет мне казалось, что в этом смысле мне уже нечего сказать.

Она тихо улыбнулась, не открывая глаз, и подвинулась ближе, как будто ей было мало воздуха у моего плеча. Странно… Я лезу в горы ради ощущения жизни, ради движения вверх, ради победы над самим собой. Она лезет ради смысла, поиска какого-то своего непонятного «почему». Но когда мы лежим вдвоём в маленькой палатке, слушая, как трещит ледник у подножья лагеря, и чувствуя, что никто из нас сейчас не один, именно это кажется самым важным.

Я отложил телефон, погасил фонарик и уже собирался укутать нас обоих спальником. Кира быстро задремала. Я закрыл глаза, и в ту же секунду ледник под лагерем тихо, почти незаметно вздохнул – звук еле слышный, но такой, что я тут же настороженно замер. Почему-то казалось, что гора хотела нам что-то сказать. Кира не услышала, потому что спала. А я, не в силах расшифровать сигнал, еще долго лежал, прислушиваясь к ночи и к собственному сердцу, которое билось чуть быстрее обычного.

Утро пришло резко – как будто кто-то сорвал покрывало с палатки. Свет хлынул сквозь тонкую ткань, и я понял, что задремал лишь под конец ночи. Голова была ясной, тело – удивительно податливым.

Кира всё ещё спала, поджав под себя руки, будто боялась потерять тепло. Отёк век почти сошёл, кожа вокруг глаз больше не была такой тёмной. Значит, восстановилась. Это главное.

Я выскользнул наружу. Лагерь жил уже полным ходом: шерпы перетаскивали ящики, кто-то запускал спутниковый модуль. Над кастрюлей с супом поднимался пар. Воздух был сухой, свежий, и уже чувствовалось приближение жары – дневное солнце здесь выжигало ледник до яркого металлического блеска.

Первым делом я полез проверить прогноз. Ну и что, что я проверял его ночью и перед рассветом. Никогда не помещает сделать это еще раз. Рядом со мной тем же занималась одна из гидов. Мы обменялись соображениями насчет окна и перекинулись парой шуток. Все три источника говорили одно и то же: у нас отличные шансы взойти и спуститься быстро, так что настроение у нас было хорошее.

Вскоре проснулись и остальные. Мы позавтракали в компании Ками и ещё двух шерпов. Те оживлённо спорили о том, стоит ли выходить строго по расписанию, или подождать час «для страховки». Кира молча ела овсянку, иногда поднимая на меня взгляд.

– Идем?

– Да, выходим. Гашербрум 1 нас ждёт.

Но на самом деле… Гора не ждала. Горы никогда не ждут. Это мы снова и снова непрошенными гостями врываемся в их неспешную жизнь. А они смотрят свысока и решают, кому это простить, а кого наказать за своеволие.

– Пусти и верни обратно.

Глава 16

Кира

Утро подкралось, как всегда, не вовремя. Разбудил аромат чуть подгоревшей каши, от которого меня не на шутку замутило. Я торопливо выбралась наружу. Внутри было тепло и душно, снаружи – ужасно холодно. Я сделала глубокий-глубокий вдох, чтобы справиться с острым приступом тошноты. Прислушалась к себе – только отравления мне и не хватало. Потянулась даже к аптечке, чтобы закинуться таблетками, но вдруг поняла, что чувствую себя гораздо лучше. Тошнота прошла так же внезапно, как и накатила.

Миши рядом не было. На его месте осталась продолговатая вмятина на спальнике. Я потянулась, почувствовала, как заныли мышцы, и неожиданно улыбнулась. Гашербрум 2 остался позади, впереди маячил первый. Мозг честно спрашивал: «А оно тебе точно надо?» Сердце отвечало: «С этим человеком – да».

Я выбралась наружу, щурясь от света. Лагерь уже жил своей жизнью. Шерпы таскали ящики, над кухней клубился пар, какие-то ребята орали друг на друга из-за спутникового модема. Всё как всегда.

И тут я его увидела.

Миша стоял у соседней палатки, наклонившись к какой-то девице в ярко-красной шапке. Высокая, стройная, аккуратный хвост из-под каски… Он держал в руках её систему, что-то показывал. Она деловито кивнула. Что-то ответила и засмеялась. Слишком громко, вообще не таясь. Как будто имела полное право вести себя с ним именно так.

Все мое хорошее настроение испарилось в один момент.

Я почувствовала примерно то же, что и тогда, когда застукала своего мужа с беременной любовницей, хотя умом я, конечно, отлично понимала, что сейчас, вероятнее всего, не происходит ничего криминального. Жаль, мои мозги вообще никак не хотели дружить с эмоциями... В солнечном свете, на фоне гор, эта парочка выглядела так, будто все остальные здесь были лишними.

Я втянула голову в капюшон и сделала вид, что меня безумно занимает кастрюля с кашей. Каша интересовалась мной значительно меньше.

Буквально через пару минут «к столу» подтянулся Горский. Сел рядом, как ни в чем не бывало, принялся завтракать, а когда мы поели, сказал:

– Идем?

– Да, выходим. Гашербрум 1 нас ждёт.

Мы шли уже второй час, когда солнце, наконец, поднялось над гребнем. Свет здесь был другой – колкий, металлический, слепящий. Я в который раз порадовалась, что не осталась без маски. В очках мне сейчас было бы ой как тяжело.

Чем выше мы поднимались, тем тише становилось, и тем громче делались мысли в моей голове. И именно мысли меня сейчас и доканывали.

Миша шёл впереди, уверенно, экономно, будто его ноги давно были частью этого склона. Верёвка между нами тянулась ровной линией. Он то и дело оборачивался. Чтобы посмотреть, не отстала ли я? Или чтобы разглядеть какие-то другие группы, двинувшиеся за нами вслед?

Господи, Махова, ну что за бред?! Нашла о чем думать! Это же чушь! Мелочь, недостойная внимания. Но эта мелочь отравляла мне жизнь. Отнимала внимание и силы!

Мы достигли первого лагеря и остановились на привал. Ками и Пемба разлили чай, ледник трещал где-то глубоко под нами. Миша присел напротив, выдохнул, снял перчатки. И будто ничего не произошло, поднял глаза и улыбнулся – той самой спокойной улыбкой, которая делала меня одновременно и мягче, и злее.

– Как ты? – спросил он.

Как? Мне нужно было высказаться, иначе меня бы просто разорвало!

– Слушай, – начала я, стараясь, чтобы мой вопрос прозвучал будто бы между прочим, – а кто эта девица, с которой ты сегодня утром любезничал?

Горский недоуменно моргнул.

– Какая девица? – переспросил он, явно не понимая, о чем идет речь.

– Та. В красной шапке. У соседней палатки. Вы о чем-то так мило беседовали...

Миша выдохнул. Опустил голову. Поднял снова, посмотрев на меня так, что мне сделалось ужасно неловко.

– Кира… – сказал он. – Ты серьёзно?

– Абсолютно, – буркнула я.

– Это гид, – сказал он. – Мы обсудили погоду. Обменялись соображениями касательно погодного окна.

– Ясно, – проворчала я. – Просто она так улыбалась…

Горский открыл рот, потом закрыл. Провёл рукой по маске. Одним движением сбил сосульки.

– Махова, – сказал он тихо, – ты ревнуешь.

– Не выдумывай.

– Я не выдумываю. Ты ревнуешь.

– Нет!

– Кир… – теперь он смотрел не сердито, а мягко и серьёзно. – Послушай, это же полный бред.

Что-то внутри громко щелкнуло, ровно там, где у меня обычно включался стыд. Я резко отвернулась. И услышала, как снег под ним скрипнул, когда Миша пододвинулся ближе.

– Та-а-ак, послушай. Я этого дерьма с Малюткой на жизнь вперед наелся. Давай, рассказывай, что тебя беспокоит. Я поясню. И ты навсегда выбросишь из своей красивой головки нехорошие мысли.

Я похолодела. Уж чего бы мне никогда не хотелось, так это напоминать Горскому о бывшей жене. Тем более ей уподобляться.

– Извини… Не знаю, что сказать. – Покусала губу. – Это абсолютно иррационально, ты прав. Просто она так тебе улыбалась, а ты ей… И вчера…

– Что вчера?

– Ты слишком долго отсутствовал после душа! – выпалила я на одном дыхании.

– И ты подумала, что я бегал к другой бабе?

Да, действительно… Как мне такое вообще пришло в голову? Стало ужасно стыдно. Я обхватила ладонями горящие щеки и отвернулась.

– Прости. Не знаю, что на меня нашло. Это все глупости.

– Вот именно! Во-первых, мне кроме тебя никто не нужен. Во-вторых, я задержался, потому что был у врача, – сказал он тихо.

Я замерла. Медленно повернулась.

– Ты? У врача? С тобой что-то не так? – испугалась жутко.

– Все так. Я проверял лёгкие. Чисто профилактически. Не хотел тебя нервировать.

– И всё? – спросила я, чувствуя, как мои аргументы рассыпаются в пыль.

– И всё, – подтвердил Горский. – Я пошёл провериться, чтобы спокойно идти дальше и ни о чем не переживать.

Я сглотнула. Боже мой! Я такая дура…

– Почему ты мне не сказал?

– Потому что ты бы из этого раздула проблему, – повторил он спокойно. – Которой не было. Сатурация не стоила того, чтобы тебя тревожить. Я хотел, чтобы ты как следует отдохнула.

Между нами обрушилось вязкое, тяжёлое, как снежный пласт, молчание.

– Я идиотка, да? – спросила тихо.

– Еще какая, – улыбнулся Горский.

Мне захотелось уткнуться носом в снег. Стало стыдно. И неловко. И страшно. Что он подумает, что я – ревнивица, и на том основании все закончится, толком не начавшись. В конце концов, у меня свои триггеры, а у него свои. Предательство повлияло на мою способность доверять людям. Горский же обжегся о недоверие.

– Извини, – выдохнула я.

– Принято. Но на будущее давай договоримся, – добавил он, протягивая мне руку. – В следующий раз, когда у тебя появятся ко мне какие-то вопросы, ты прямо спросишь о том, что тебя волнует, а не будешь делать такое лицо, будто я только что у тебя на глазах утопил котенка.

– Неужели я так смотрела? – с вялой улыбкой спросила я.

– Именно, – усмехнулся он. – И вообще, надеюсь, это просто нехватка кислорода.

Я фыркнула и привычно взялась за его протянутую руку. Горский без проблем помог мне подняться. С ним я чувствовала себя почти невесомой.

Воздух резал лёгкие, когда мы стали взбираться выше. В голове прояснилось. Я почувствовала, как волна облегчения прокатывается по спине, согревая получше термобелья.

Ревность отползла в тень. Осталась только привычная сосредоточенность: шаг, вдох, два шага, выдох. Снег поскрипывал под кошками, верёвка между нами натягивалась и провисала в одном ритме. Время от времени Миша оборачивался, проверяя, как я, и каждый раз я отвечала кивком, будто докладывая: «У меня все окей, не волнуйся», и уже не думала о том, что он выискивает взглядом кого-то другого.

Где-то на середине склона я поймала себя на странной мысли: а ведь вчера, когда он исчез после душа, я даже не позволила себе подумать о самом простом варианте – что он мог позаботиться о себе. Означало ли это, что я жуткая эгоистка? Возможно. Тут мне следовало над собой поработать.

Укрываясь капюшоном от ветра, который на открытом участке буквально сбивал с ног, я вдруг почувствовала, как мне на плечо легла Мишина рука.

– Как ты? – перекрикивая шум, спросил Горский.

– В порядке! – крикнула в ответ. – Идём!

Гор кивнул, обошел меня, чтобы прикрыть от ветра, и двинулся дальше. Глядя на его широкую спину, я замерла от озарившей меня мысли. Ведь как раз ради этого ощущения я и иду вперед. Не ради рекордов, не ради постов, не ради того, чтобы кому-то что-то доказать. А чтобы снова и снова оказываться в местах, где мы вдвоём идём к общей цели, зная, что если что-то пойдет не так, мне есть на кого положиться.

Гашербрум 1 молча смотрел на нас сверху. Я ещё не знала, пустит ли он нас дальше. Но в тот момент, подтягивая верёвку и выхватывая взглядом Мишин силуэт в брызгах снежной пыли, мне впервые стало по-настоящему не важно, сколько вершин мы возьмём. Главное было другое: не потерять того, кто идёт передо мной, и научиться верить, что он тоже не свернёт с намеченного пути.

Постепенно склон становился круче, снег жёстче, меньше камней. Ближе к обеду облака начали ластиться к хребту. Гора будто говорила: «Я еще не решила вашу участь, ребятки».

Окончательно вымотавшись в тот день, мы все же дошли до второго лагеря, где переночевали, и выдвинулись броском к третьему лагерю, из которого сразу отправлялись на штурм.

Шли мы в хорошем темпе. Миша в этот раз пропустил меня вперед. Я же плелась за Ками, повторяя каждый его шаг. Это всегда немного завораживало. Тело находилось в таком колоссальном стрессе, что на глупые мысли, на ревность и прочее просто не было сил. Пару раз, уже у самой вершины, мне хотелось просто сдохнуть, чтобы прекратить эту агонию. Но я шла и шла. И только на вершине меня вдруг опять накрыло. Не радостью от того, что я это сделала, не облегчением. А новой волной ревности, которую я до конца не успела осмыслить. Вот только в этот раз я ревновала Мишу вовсе не к женщине. Я его ревновала к горам. Это было так же иррационально, как и сегодняшняя сцена, и всё же меня не отпускала мысль, что именно горы всегда будут частью Миши. Их он выбрал раньше, чем меня… А это что-то да значило.

Миша обернулся:

– Ну, какова красота, а!

– Да, – вяло кивнула я.

– Ты окей?

Сложила пальцы в узнаваемый знак. И на подгибающихся ногах пошла вниз. Благо зачекиниться и сделать обязательное фото мы успели. Горский задержал взгляд на мне чуть дольше обычного. Что-то в моей осанке или дыхании ему явно не понравилось, но он промолчал, не став ничего уточнять.

С каждой сотней метров вниз становилось легче. Мозг включался. Возвращалась способность думать, а значит, и способность чувствовать. А чувствовать мне сейчас меньше всего хотелось. Я глубоко вдыхала ледяной воздух. Хо-ро-шо!

Мы выбрали участок между двумя выступами, где ветер был чуть тише, и остановились перевести дух. Снизу, откуда мы пришли, уже тянулись вверх новые группы – яркие точки на белом склоне. И тут я опять заметила красную шапку. Она шла в связке с двумя клиентами, улыбалась, махала кому-то наверх, раздражая донельзя меня своей показной бодростью. Стиснув зубы, я начала спускаться дальше. Мы не без труда разминулись сначала с одной группой, за которой следовала группа барышни в красной шапке.

Отходя в сторону, я заставила себя улыбнуться. К счастью, ни у кого не было сил, даже чтобы просто перекинуться парой слов. Я возобновила шаг, заставляя себя не смотреть за спину. Но в конечном счете все равно не вытерпела и обернулась. И, как на грех, это был момент, когда Горский поравнялся с долбаной красной шапкой! Он ей даже не улыбнулся – отметила я. Хотя, если бы и улыбнулся – ничего страшного! Так я пыталась себя убедить, мысленно повизгивая от счастья! И в этот момент я поняла, что ревность – лишь тень. А вот то, что я чувствую к нему, – настоящее. Такое же реальное, как эта скала под ногами. Ветер сорвал хлопья снега с неба и закружил их вокруг нас, будто поздравляя, что гора приняла нас.

Глава 17

Кира

Отведенное на постановку рекорда время стремительно истекало. И хоть мы шли даже с некоторым опережением графика, нельзя было забывать, что случиться могло всякое, и на этот случай лучше бы иметь временной запас. Впрочем, мы так же не забывали и о необходимости полноценного отдыха. Поэтому перед выходом в базовый лагерь Броуд-Пика мы целый день отлеживались в Гашербрум Кэмп.

Проснулись поздно и впервые за несколько дней позволили себе провести пару лишних часов в спальнике. Тело благодарно гудело, и наружу мы выползли лишь тогда, когда терпеть позывы в туалет стало физически невозможно.

Справившись и проведя привычные утренние процедуры, мы с Горским уселись у костра, грея о чашки руки. Ветер то усиливался, то стихал. Сквозь тонкую ткань кухонной палатки доносились смешки других команд – обсуждали чужие восхождения, выбранные маршруты, прогноз погоды и… нас. Конечно, нас. Нам оставалось всего две вершины. И уже даже самые упоротые женоненавистники не могли отрицать того, что я действительно могу это сделать. Горский бросал на меня косые взгляды и ухмылялся. Я корчила злобные рожи. Благо мои ожоги почти сошли, и лицо не болело, когда я так над ним измывалась.

Завтракали пресным рисом с тушёнкой, сидя на ковриках, расстеленных прямо на льду. В голове было пусто и легко, как бывает только после удачного восхождения.

А потом, когда я пошла за ещё одной кружкой чая, я опять увидела Красную Шапку! Она как будто только и ждала, когда же я отойду, чтобы подкатить к Горскому. И нет! Мне не показалось – она реально с ним заигрывала. Ее звенящий смех был таким громким, что запросто мог вызвать лавину. Даже интересно, откуда у нее силы улыбаться. Мне после часов подъёма и спуска хотелось лишь одного – чтобы никто меня трогал.

Девица стояла перед Мишей почти вплотную и что-то ему рассказывала, активно жестикулируя, а он… слушал. Кивал. Даже улыбался уголком губ, но его взгляд скользил поверх ее головы, будто выискивая... меня! Зачем? Из банального беспокойства? Или из опасения, что я их увижу? Ледник под ногами качнулся. Вчерашняя ревность показалась жалкой разминкой по сравнению с тем, что взвилось в душе сейчас.

Я замерла с кружкой чая в руке, чувствуя, как начинает адски гореть лицо. И дело было не в ожогах. Красная Шапка заметила меня и, не стесняясь, смерила взглядом с ног до головы. Улыбнулась ещё шире, чем секунду назад, и наверняка специально наклонилась к Мише так, что их лица едва ли не соприкоснулись. Я не услышала, что она сказала – уж очень громко стучала кровь в ушах.

Слава богу, Миша, заметив меня, с улыбкой пошел навстречу, не потрудившись даже проститься с этой сушеной воблой.

– Ты чего так долго? Я уже думал отправляться на поиски.

– Так чего не отправился? – хмыкнула я. Горский слегка прищурился. Ох, черт. Я опять, да? Опять позволяла прошлому отравлять мое настоящее? И тем самым накаляла ситуацию перед самым важным, самым ответственным отрезком пути?

– Бери чай, а то остынет, – заставила себя улыбнуться и протянула Гору кружку. Он, не сводя с меня взгляда, взял. И пригубил, все так же глядя на меня.

– Все хорошо, – заверила я, касаясь губами его щеки. И все равно было, что Красная Шапка на нас смотрела. Я это делала не для нее. Ну, или для нее… Но самую малость. А в основном, конечно, для нас.

– Точно хорошо?

– Ага.

– Вот и славно. А то мне тут рассказали, что на нас уже делают ставки.

– Серьезно?

– Весь мир следит за тем, получится у тебя или нет. Ты стала настоящей героиней.

– У нас. И что, много ставят?

– Миллионы. И все-таки у тебя. Я же не участвовал в пяти первых экспедициях, – напомнил Гор.

– И правда. Все время об этом забываю. Сейчас вообще непонятно, как я это сделала без тебя…

– Ну, на мне свет клином не сошелся.

– Ага, – закатила глаза. Нет, он все же ничего не понимал. Абсолютно.

Горский засмеялся и велел мне собираться. Шерпы и портеры перегружали баулы, поправляли стропы. Воздух вибрировал от нетерпения. Всем хотелось двигаться дальше. Гашербрумы уже получили своё, и теперь настала очередь Броуд-Пика.

Я застёгивала верхнюю молнию пуховки, когда услышала:

– Удачи на маршруте! – пропела Красная Шапка. Я обернулась. Она сияла как лампочка Ильича.

– Спасибо, – вежливо ответил Миша, но в ответ ей не улыбнулся. Совсем. И даже чуть отступил назад, увеличивая дистанцию. К горлу подкатили рыдания. Все же не я одна сделала выводы из ситуации. Помня о моем дерьмовом опыте, Горский тоже старался исключить для меня любой негатив. Ну, какой, а? Как мне с ним повезло! Как же повезло, господи!

Эта мысль следовала за мной неотступно. Когда мы выдвинулись вниз по леднику. Когда на горизонте величественно возвышался Броуд-Пик, затянутый облаками... Тропа вела мимо отвесных ледовых столбов, тянувшихся в небо, словно белые башни. Воздух был сухой, разреженный и прохладный. Но я продвигалась вперед как на крыльях, вот правда.

Пока мы шли, я пришла к мысли, что если бы кто-то и мог отнять у меня Горского, то это была бы не женщина. Это могли бы сделать исключительно горы. Они уже пытались. И, возможно, ещё попробуют. Но я, шагая рядом, не дам…

Мы миновали последний выступ, за которым базовый лагерь исчез. Остался только Балторо. Огромный, белый, чужой. Гигантская река льда, которая жила своей жизнью.

Ветер бил в лицо, иногда так сильно, что хотелось провалиться под лёд. Шучу.

– Как тебе темп? – спросил Миша, не оборачиваясь.

– Нормально, – выдохнула я, хотя темп мы взяли серьезный.

К середине дня ледник начал меняться: трещины стали глубже, шум сильнее. Местами под ногами проваливалась тонкая корка льда – и каждый раз вместе с ней проваливалось и мое сердце. Солнце било по глазам. Маска нагревалась, под ней по лицу ручьями стекал пот, но без неё я бы давно ослепла.

Проходили мимо одиночных палаток заблудившихся команд – пары шерпов, которые ждали свои группы; старых снежных стенок, оставшихся от экспедиций десятилетней давности; самодельных флагштоков с выцветшими молитвенными флажками.

Один раз мы остановились, услышав далёкий гул. Ледник сдвинулся. Пемба поднял палец:

– Подождите.

Мы замерли. Постояли несколько минут, а как только все стихло, Миша слегка толкнул меня локтем:

– Всё нормально. Пойдем.

Я переступила трещину и будто перешла в другую реальность.

Часа через четыре показались первые каменные островки. Значит, Конкордия была близко. Такое странное слово – Конкордия. Согласие. Гармония. А на деле – перекрёсток миров: куда пойдёшь – на К2, Броуд-Пик, Гашербрум?

Здесь проходили сотни, может быть, тысячи людей, оставляя свои надежды и страхи.

А некоторые и свои жизни.

Там не было лагеря как такового. Только ровная площадка льда и морены. Пара флажков на шестах. И один заброшенный каменный круг – след от старой кухонной палатки. Шерпы быстро поставили нашу. Натянули тент, разожгли примус. Стали топить воду на чай.

Мы устроились в палатке. Миша зажёг горелку, её треск стал единственным тёплым звуком во всей этой ледяной вселенной.

Снаружи уже тягуче сгущались сумерки. На леднике те наступают резко, почти агрессивно, будто кто-то просто обрывает нить света. Я сидела, поджав ноги, и зачарованно наблюдала за тем, как пламя примуса облизывает донышко скороварки. Чай медленно закипал, и этот звук давал странное ощущение дома.

Миша сидел напротив, вытянув ноги и опустив голову на скрещенные руки. Он выглядел чертовски уставшим, даже больше, чем после штурма. Под глазами залегли синеватые тени. Но стоило мне на него посмотреть, как он тут же встряхнулся.

– Замерзла? – спросил он.

– Нет, – солгала я. – Просто думаю.

– Думаешь, или накручиваешь себя на пустом месте?

– Я что, похожа на дуру?

– Да вроде нет.

– Эй!

Горский усмехнулся и протянул мне кружку. Я сделала глоток – горький, сладкий, горячий чай обжёг язык. Какое блаженство! Пожалуй, я и впрямь замерзла сильнее, чем думала.

За пределами палатки Балторо жил своей жизнью: потрескивал, стонал, двигался, как старый ленивый зверь, недовольный тем, что по его спине снова шагали люди.

Миша вроде бы вслушивался в этот шум, и по его лицу я видела: мыслями он был не со мной. Он был на маршруте. На Броуд-Пике. На К2. Чтобы не мешать, я прилегла рядом, осторожно уткнувшись носом в его шею. Горский дернул кадыком, чтобы что-то сказать, но передумал. И просто потрепал меня по волосам.

Мы почти уснули, когда за стенкой палатки раздался странный звук, похожий на глухой удар. Миша мигом выполз наружу. Я – за ним. У подножия небольшого снежного уступа лежал человек. Он пытался подняться, но его трясло.

– Портер? – предположила я, чувствуя, как внутри холодеет.

– Или заблудившийся гид, – нахмурился Миша. – Такое бывает. Особенно если кто-то возвращается поздно.

Мы подбежали. Миша помог ему сесть. Я подняла фонарь – луч выхватил лицо. А точнее, то, что от него осталось: растрескавшиеся губы, белёсый нос, щеки в ледяной корке. Парень выглядел лет на двадцать. Может, меньше.

– Где твоя группа? – резко спросил Миша.

Тот заморгал, пытаясь сфокусироваться.

– Ушла… вперед… я… я немного отстал… там трещина…

Я почувствовала, как кожа на шее покрывается мурашками. Одиночка, потерявшийся на Балторо, – это почти приговор. Если бы он не набрёл на нас, утром его нашли бы мертвым. Если бы нашли...

Мы вдвоём завели его под тент. Шерпы, увидев состояние парня, сразу принялись топить воду. Миша снял с него перчатки – пальцы были тёмными на кончиках. Обморожение было легким. Но если не оказать первую помощь – вряд ли обойдется без ампутации.

Юноша жадно пил горячую воду. И всё повторял:

– Я думал, что умру… Я думал, всё… Вы же меня не бросите?

Мы с Горским переглянулись.

– Мы тебе поможем. Отогреем. Накормим. Свяжемся с твоими. И завтра по свету пойдёшь вниз. Ты понял?

Тот кивнул, и слёзы замерзли у него на ресницах.

Я смотрела на парня – и у меня внутри все к чертям обрывалось. Он всего лишь хотел пройти маршрут. Как все здесь. Как мы.

Нет… Горы не равнодушны. Они справедливы. В самом жестоком смысле.

Я подала ему вторую кружку – с горячей сладкой водой, чтобы согреть изнутри. Он дрожал всем телом, как брошенный щенок. Миша наклонился к нему, проверил дыхание, зрачки, пульс на шее. Плечи заблудившегося мелко тряслись. Я принесла дополнительный спальник и укутала его, почти как ребёнка. Он смотрел на меня с такой благодарностью, что в горле у меня встал ком.

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Сами… Самир… – выдавил он, потрескавшиеся губы расползлись в болезненной попытке улыбки. – Я… я правда… думал, что конец.

– Не сегодня, Самир, – ответила я, поправляя на нём капюшон. – Не сегодня.

Он зажмурился и уткнулся лбом в колени. Такая беззащитная поза...

Миша сел рядом и тихо сказал:

– Он восстановится до утра. Ему просто нужны тепло и сахар. Не загоняйся наперед.

– Миш… – прошептала я. – Я… не уверена, что смогу уйти. Если он встанет – другое дело. Но если нет…

Горский нахмурился. Не так, как он хмурился, когда злится.

– Кир, – сказал он медленно. – Послушай. Здесь каждая команда отвечает за своих. Мы его подлатали. Дальше его люди должны забрать. Мы не можем ждать вечность. Понимаешь?

Я понимала. Головой. Сердцем – нет.

– Я не смогу смотреть на себя в зеркало, если мы его тут оставим.

Горский выругался. Подтянул колени к груди. Обнял меня одной рукой.

– Мы же не на вершине. Его можно спасти…

– Давай будем решать проблемы по мере их поступления. Ложись отдыхать. Я попытаюсь связаться с его группой. Вполне возможно, ты вообще зря ломаешь голову.

– Надеюсь.

– Эй, бро, давай поближе к огню. И вот… Закинься волшебными пилюлями.

Глава 18

Кира

Самир взял таблетки из руки Миши, попытался улыбнуться, но будто забыл, как это делать – вышла лишь болезненная гримаса. Горский поднялся, отряхнул ладони и коротко сказал:

– Пойду, попытаюсь связаться с его командой. Они обещали быть на связи.

Я кивнула, не став ругать Гора за то, что он говорил о парне так, будто его здесь нет. Потому что вряд ли тот действительно осознавал происходящее в том состоянии, в котором был.

Пока Миша возился со спутниковым модулем, я растирала руки Самира. Это было больно, он постанывал и даже не пытался скрыть катящиеся по лицу слезы.

Через несколько минут вернулся Горский.

– Ну что? – спросила я.

– Да что – балбесы! – Он сел ближе, зло растер лицо ладонью. – Обычно здесь не встретить случайных людей. Не знаю, откуда эти придурки. И кто так организовал переход, что у них даже связи нормальной нет… Сказали, что утром отправят шерпу.

– Утром, – повторила я глухо.

– Кир, да это суперский вариант. Мы не можем отвести его вниз сами. И не можем ждать полдня. Броуд-Пик нас не будет ждать. Это ты понимаешь?

Да, я понимала. Как понимала и то, что нас никто бы не осудил, даже если бы мы не стали задерживаться. Но глядя на человека, который вполне мог умереть на расстоянии десяти шагов от твоей палатки, становилось как-то не по себе.

– Ладно, посмотрим… Ложись. Тебе тоже нужно отдохнуть, – проворчала я.

Чтобы лучше его согреть, мы устроились по оба бока от Самира, согревая беднягу своим теплом. Постепенно он стал приходить в себя. Его дыхание становилось ровнее. Кожа порозовела. И я почти успокоилась, решив, что теперь он точно выживет.

Горский привстал, опираясь на руку. Что бы он не говорил, а о парне он переживал не меньше моего. Заметив, что я не сплю, вздернул бровь:

– Что?

– Миш… А если бы я не смогла идти дальше, ты бы ушёл без меня?

Он замер. Вздохнул. Здесь на самом деле мог прозвучать любой ответ. А еще Гор мог попросту отмахнуться от моего вопроса. Но он закатил глаза и ответил без всякого пафоса:

– Нет. И ты это знаешь.

Сердце болезненно сжалось.

– Потому что любишь?

Он улыбнулся.

– И поэтому тоже.

Я приподнялась на локте, с трудом скрывая непонятно откуда взявшееся возмущение:

– А почему еще?!

– Потому что ты мой клиент. Смысл в том, что взойти должен он, а не я.

Логично. Но вариант, в котором фигурировала любовь, казался мне гораздо более предпочтительным. Я невольно надула губы. Горский фыркнул. Самир между нами что-то невнятно прошептал и снова провалился в полудрёму. Мы замолчали, чтобы его не тревожить. В палатке становилось теплее, примус потрескивал, постепенно мы с Мишей забылись тревожным сном.

Утро пришло резко, как это обычно бывает на леднике: будто кто-то включил прожектор прямо над нашей палаткой. Я моргнула, пытаясь сфокусироваться, и первым делом услышала… смех. Самир сидел, завернувшись в спальник, ел сублимированную кашу и, клянусь, выглядел почти нормальным. Щёки порозовели, губы перестали кровоточить, а в глазах появился блеск.

– Как ты? – спросила я, усаживаясь рядом.

– Живой, мэм, – смущённо потупился он. – Простите за доставленное неудобство.

Мэм. Господи. Вот откуда он такой взялся?

– Ничего, – я улыбнулась. – Главное, что с тобой все хорошо.

Миша сунул ему термокружку:

– Пей. И слушай внимательно. Через два-три часа твой шерпа должен быть здесь. Ты как думаешь, сможешь спуститься?

Самир уверенно качнул головой.

– Смогу. Правда. Я в норме. Просто немного запаниковал.

Миша задержал на парне внимательный взгляд, а удостоверившись, что тот держится уверенно, расслабил плечи.

– Ладно. Тогда мы уходим.

В словах Горского не было вопроса. Он утверждал. Но Самир отчаянно затряс головой:

– Конечно! Я не могу допустить, чтобы из-за этого дурацкого недоразумения сорвался такой рекорд! Вы просто… удивительная, мэм. Можно… я с вами сфотографируюсь?

Горский за спиной Самира беззвучно заржал. А я, пораженная тем, что парень, похоже, искренне так считал, неуверенно пожала плечами:

– Конечно.

Мы щелкнулись, и сразу же принялись собирать лагерь. А спустя час выдвинулись дальше.

– Кира. Мы ещё не успели отойти и ста метров! С ним все нормально. Вперед смотри, да?!

Ч-черт. Горский, конечно же, прав, мне нужно было сосредоточиться, иначе добром это не кончится. Я кивнула и пошла дальше, глядя строго под ноги. Шла молча, пока ледник не поднялся чуть выше. Здесь был широкий открытый участок – отличное место для того, чтобы попытаться связаться с командой Самира. Будто считав мои мысли, Миша остановился и достал спутниковый модуль. Я задержала дыхание. Прибор издал короткий писк. Миша нахмурился, отбежал к большому ледовому валуну, поднял руку повыше, потом ещё выше. Наконец выругался и сказал:

– Есть! Его забрали. Всё. Он не один.

Я не понимала, как же сильно переживала на самом деле, пока у меня не подкосились колени. Без сил опустившись на рюкзак, я закрыла глаза, а когда открыла – увидела, что Миша смотрит на меня с диковинной смесью раздражения, нежности и какого-то непонятного недоумения во взгляде.

– Ну что с тобой?

– Не знаю… Мы пережили столько смертей, что, наверное, я и тут была готова к самому худшему. А оно… Вон… Как… – проговорила, стуча зубами. Горский покачал головой, но ругать меня за упадническое настроение не стал. И даже дал мне какое-то время, чтобы прийти в себя, перед тем как погнал дальше.

Путь до базового лагеря Броуд-Пика занял у нас целый день. Броуд-Пик не выглядел таким хищным, как К2, но в нём было что-то беспощадное. Когда мы увидели первые палатки базового лагеря, я почувствовала, что едва могу шевелиться. Казалось, будто на нас смотрят сразу три гиганта: Гашербрумы, Броуд-Пик и далёкий, но всё же видимый силуэт К2.

– Ну что, Махова, – Миша подтянул рюкзак, – ещё одна вершина?

– Ещё одна, – кивнула я, чувствуя в груди странную смесь страха, готовности и благодарности. За то, что Самир жив. За то, что Миша рядом. За то, что горы пока что оставляют нам шанс.

Мы подошли к палаткам. Не знаю, как объяснить, но это был совсем другой лагерь. Хотя, казалось бы, все подобные лагеря между собой похожи. А нет…

Мы едва успели выпить по кружке чая, как Миша уже водрузил на стол карту.

– Идем, как и задумали. Погода позволяет – я посмотрел. Сейчас отдых, ночью выдвигаемся к первому лагерю, днём добираемся до второго, спим, потом третий и сразу штурм, а там вниз, насколько хватит сил. Вопросы, возражения, предложения?

– Можно просто не ходить? – вяло поинтересовалась я.

– Нет, – закатил глаза Горский. – Что-нибудь еще?

Я картинно вздохнула. Ками со скромной улыбкой заметил:

– Погода хорошая. Окно узкое, но стабильное. Нужно идти.

Как будто правда думал, что я готова слиться. Они были такими наивными. Ха… Да, я устала. Ноги гудели, ныла каждая косточка, но внутри уже разгоралось знакомое предвкушение. Балторо остался позади, а впереди – ещё один гигант. А еще я была в прекраснейшем настроении, потому что мы, наконец, узнали хорошую новость – Самир воссоединился со своей группой, а значит, ему больше ничего не угрожало.

Как и планировалось, из базового лагеря наша группа выдвинулась ночью. Ледник под Броуд-Пиком был другим. Более живым, что ли. Казалось, его дыхание я чувствовала даже ботинками. Тихие, едва уловимые толчки шли откуда-то снизу, вверх по ногам, в позвоночник.

– Нет, вы этого, что, не слышите? – не выдержала я на одном из участков. Ками остановился, прислушался, касаясь ладонью снега.

– Слышу, конечно.

– И? Это не опасно? – шепнула я, хотя говорить шёпотом на этой высоте было глупо. Горский, нахмурившись, завис рядом. Ками задумался, подбирая слова:

– Если ледник дышит ровно – значит, гора принимает гостей. А если часто и рвано – ждите испытаний.

Я прислушалась, но различила только собственное сердцебиение и хруст кошек.

– И как он дышит сейчас?

Ками отвел глаза, не переставая улыбаться:

– Так, что я бы советовал нам всем быть начеку.

Да мы, вроде бы, и не расслабляясь…

В первый лагерь наша группа пришла с рассветом. Первыми шерпы, следом я, замыкал процессию Миша с Ками. Поставили палатку прямо на выровненном снежном плато. Ледник под нами размеренно «ворчал». Я провалилась в короткий, тревожный сон и очнулась, когда Горский потрепал меня по капюшону. Надо было двигаться дальше. Туда, где было по-настоящему тяжко. Я упрямо шла за Ками, стараясь не отставать.

– Смотри, – Миша кивнул на линию из палаток выше. – Завтра нас будет много на маршруте. Главная задача – не увязнуть в пробке.

– Почему тут столько народу? Вроде же не самый популярный маршрут, – пробурчала я.

– Современные технологии делают горы доступнее.

– Почему-то это совершенно не радует.

– Я даже знаю почему. Слишком много случайных людей здесь стало появляться.

Второй лагерь встречал нас резким ветром и узкой площадкой, где палатки стояли почти впритык. На ужин была лапша с тушёнкой. И если обычно на такой высоте есть не хотелось совершенно, то тут я даже попросила добавки. Горский как-то странно на меня глянул.

– Что?

– Ничего. Кушай-кушай.

Ночью я несколько раз просыпалась – от того самого «дыхания». Казалось, гора негромко посапывает. Я открыла глаза и прошептала:

– Только давай без испытаний, ладно? Мы и так своё огребли.

Гора не ответила.

На штурм мы отправились из третьего лагеря, куда поднялись накануне днём, выжав из себя последние силы. На этом этапе я уже не думала ни о Самире, ни о Красной Шапке, ни о ставках в интернете. Во мне было одно желание – выжить, даже когда хотелось просто лечь и умереть.

Склон к вершине Броуд-Пика оказался обманчиво доброжелательным. Угол не такой, как на Гашербрумах, но снег местами проваливался до колена, и каждый метр давался как маленькая победа. Дважды приходилось обходить горбатыми дугами свежие карнизы. Один раз нависшая снежная полка с глухим треском осела где-то сбоку – достаточно близко, чтобы по спине пробежали мурашки.

Ками шел первым, словно машина. Миша шёл чуть ниже, держал верёвку и время от времени подбадривал меня короткими фразами, вроде «хорошая у тебя тяга, Кир».

Солнце поднялось, когда до вершины оставалось метров сто. Самое мерзкое расстояние в восьмитысячниках. Тело уже давно кричит «я больше не могу», но тебе нужно убедить его в обратном, выжимая остатки сил.

Вершина Броуд-Пика оказалась вытянутой, с длинной карнизной кромкой. Знаменитый «широкий пик» оправдывал название – это был не острый зуб, а целый балкон над миром. С одной стороны темнел К2 – огромный, почти нереальный. С другой – гряда вершин поменьше.

Мы сняли короткое видео, подняли флаг, отметили точку на трекере. Ками, как всегда, стоял чуть в стороне, улыбаясь своей светлой, почти детской улыбкой человека, для которого горы были домом.

Спускался Броуд-Пик легче, чем Гашербрумы. Может, потому что рельеф был понятнее, а может, потому что я уже заранее договорилась с собой – никаких лишних мыслей. В лагерь номер два мы ввалились под вечер. Пальцы рук гудели, ноги дрожали, но внутри было странное спокойствие. Никаких чрезвычайных ситуаций. Никаких обрывов верёвок. Никто не потерялся, не сорвался, не отстал. Просто очередное тяжелое восхождение.

– Видишь, – сказала я, когда мы сели вокруг горелки, налив себе чаю. – Ледник дышал нервно, но все прошло идеально. Выходит, ты ошибся в своих предсказаниях, м-м-м? – я подмигнула Ками.

Шерпа ответил доброй улыбкой. И не стал вступать со мной в спор. А может, не успел, потому что к нам вышли, кажется, все, кто был в лагере…

– Эй! Ну-ка, посмотрите! Что это у вас в чашках? Чай? – заорал первый. Он был в огромной пуховке, из-за которой казался вдвое шире. – Юрген, ну-ка тащи бутылку…

Миша едва успел подняться, чтобы возразить, как его заключили в объятья и стали передавать по кругу. Мне же даже вставать не пришлось. Меня подхватили на руки и закружили. Все так искренне радовались нашей победе, что у меня на глазах выступили слезы. Нет, я знала, что у альпинистов крепкое братство, но как-то так вышло, что в этой экспедиции я под гнетом свалившихся на нас бед совсем об этом забыла. А мне напомнили. Это был самый счастливый вечер за много-много дней. Впереди оставалась наиболее сложная вершина, но я уже чувствовала себя победительницей. И этого ничего не могло изменить.

Глава 19

Гор

Я знал, что устал. Но не знал, что настолько. Когда мы спустились в лагерь, я ощущал себя так, будто гора пожевала меня и выплюнула. Поэтому, когда из-под тентов начали выползать люди, хлопать нас по плечам, орать поздравления и пытаться всучить кружки с чаем, изрядно сдобренным коньяком, я едва не застонал от досады. В тот день мне было совершенно не до веселья.

А Кира сияла. Её обветренные губы растягивались в улыбке, щеки пылали, в глазах плескалось счастье. Она была безумно красивой.

Эти придурки начали даже петь, подкидывая ее к звездам. Я захохотал – от бессилия, но всё-таки. Все так искренне радовались, что мои собственные эмоции уже не имели значения. Постепенно и я начал оттаивать. Именно в этот момент ко мне подсел матерый гид из наших. Крепкий мужик, лет на пятнадцать старше меня, с которым мы неоднократно пересекались на маршрутах и неплохо друг друга знали.

– Какие люди! – Он хлопнул меня по плечу так, будто мы были лучшими друзьями. Я постарался не сильно скрипеть зубами от такого панибратства. Иногда старики забывались, да… Приходилось проявлять снисхождение. – Ну, рассказывай! Как это?

– Что как?

– Как это – осознавать, что тебя вот-вот сделает какая-то баба? – подмигнул мне Гена и отпил чая, кажется, искренне не понимая, что такого сказал. А у меня просто полыхнуло! Я сделал медленный вдох. Разжал сложившиеся в кулак пальцы, чтобы не схватить этого мудака за шкирку и… Не знаю. Может быть, не скинуть того с горы?

– Баба? Я думал, тут важен не гендер, а профессионализм. Это раз. Два – у меня и в мыслях не было ставить подобного рода рекорды. Так что мне ок, Гена. – заверил я, сплюнув в снег. Степнов сощурился, за мной наблюдая. Как-то мерзко хмыкнул.

– А, ну… Ясно. Значит, правду говорят, что ты ее… того, – усмехнулся сально.

Возможно, десять лет назад я бы все-таки ему врезал. Обозлился. Заставил бы извиняться. В плане вариантов получения сатисфакции тут было где развернуться. Да только я, настоящий, вдруг понял, что мне плевать… Что он говорит и что думает. Это вообще никак меня не определяло. И не оскорбляло мою женщину, потому что для того, чтобы оскорбиться, надо хотя бы на секунду поверить, что его оценка для Киры важна.

Я посмотрел на Гену долгим, спокойным взглядом. Таким спокойным, что он даже перестал ухмыляться. А потом поднялся и ушел. Нашёл глазами Киру – она слушала что-то, улыбаясь, забыв об усталости. Вот что на самом деле важно. Точнее, кто… А этот… Ну, дебил он, да. Женоненавистник. И не сказать, что неудачник – Гена реально добился многого. Просто его лучшее время ушло, а новые технологии, докатившиеся и до нас, восходителей, открыли гораздо больше возможностей. Наверное, он считал это читерством. Но… Это его проблемы. Не мои. Мир слишком быстро меняется, и ты либо успеваешь подстраиваться под эти изменения, либо остаешься далеко позади прогресса, который невозможно остановить.

Я провёл руками по лицу. Лёгкая дрожь от усталости прошла по плечам. От смеха, от шума вокруг, от коньячного чая, от эха голосов, витающего над лагерем – гудела голова. Казалось, если закрыть глаза, я вырублюсь прямо здесь.

– О чём задумался? – тихо спросила Кира, появившись, словно из воздуха.

– Ни о чем. Я слишком устал для этого. – Я повернул голову, не скрывая улыбки.

– Да, надо ложиться. Завтра рано вставать.

Кира с сожалением покосилась на веселящихся ребят, положив голову мне на плечо.

– Майк! Кир-а-а-а! Мы нашли ещё одну бутылку! Вы где?!

Кирa закатила глаза так, что я едва удержался от смеха.

– Как они сюда притащили бухло? – удивилась. – Это ж надо! Если ещё один тост будет про «женщину, которая уделала мужиков», я кого-нибудь укушу, – мрачно заявила она.

– И эти, что ли, напирают на гендер? А еще говорят, что на западе за такое шеймят.

Кира пожала плечами:

– А кто еще?

– Да так, не бери в голову.

Мы поднялись, отряхивая снег с пуховок. Лагерь светился фонариками, люди танцевали, как могли, на высоте пяти тысяч метров, кто-то, воспользовавшись котелком, забацал барабанную партию… Киру называли исключительно королевой гор. Она над этим смеялась. Правда, недолго. Нам все же нужно было выспаться перед переходом в базовый лагерь К2.

Я думал, что усну, как только коснусь горизонтальной поверхности, но это так не работало. На такой высоте спалось всегда плохо. А тут еще какого-то хрена вспомнились Генкины слова… И я стал анализировать, прислушиваясь к себе. Ведь в самом деле было довольно странно, что во мне не было ни капли зависти. На этом маршруте я вообще не чувствовал себя отдельно от Киры. Весь мой опыт, знание, навыки и все мои силы были сконцентрированы на достижении поставленных ею целей. Поэтому я радовался ее победам как своим. Но так было отнюдь не со всеми моими клиентами. Точней… Такое со мной было вообще в первый раз. И тут нетрудно было догадаться, как так вышло и почему.

Все дело в любви.

Настоящей… Такой, знаете, когда ты добровольно снимаешь себя с пьедестала. Не потому что тебя с него столкнули, не потому что ты проиграл, а потому что тебе там просто больше неинтересно стоять в одиночестве. Когда чужой успех не уменьшает тебя, а наоборот – наполняет чем-то гораздо большим. Когда ты не считаешь, сколько отдал, и что получил взамен. Когда тебе искренне, до дрожи важно, чтобы у другого получилось. Когда ты так повернут на своей женщине, что выпендриваешься её достижениями, а не своими. Потому что твое главное достижение, твой долбаный джекпот – то, что она рядом.

Я лежал в палатке, слушал, как за тонкой тканью дышат горы, как потрескивает лёд, как где-то вдали ещё смеются люди, и думал о простой вещи: раньше я любил горы больше людей. А теперь впервые в жизни понял, что могу любить человека больше гор.

В каком-то щемящем душу порыве я повернулся к ней, подвинулся ближе, так что наши спальники зашуршали, переплелись, стали одним общим коконом. В базовом лагере мы спали без масок, здесь, на этой высоте, кислорода хватало, а усталость была такой, что организм соглашался на любые условия, лишь бы дали отключиться хоть ненадолго. Я коснулся губами её виска, потом щеки, осторожно, не желая разбудить. Или… желая? Кира тихо вздохнула и прижалась ко мне плотнее.

Я провёл ладонью по её спине, по плечу, чувствуя под пальцами жёсткую ткань термухи, осязая соль, следы крема, запах горы, холода и человека, который несколько дней жил на пределе. Она заворочалась, фыркнула куда-то мне в ключицу и пробормотала сонно:

– Боже, Горский… Даже знать не хочу, что на тебя нашло!

– Почему нашло? – улыбнулся ей в макушку.

– Я же вся воняю. Реально.

Я усмехнулся и специально вдохнул поглубже.

– Нет. Ты пахнешь.

– Чем это? – она приоткрыла один глаз, подозрительно прищурившись.

– Собой. Снегом, ветром, упрямством… И ещё чем-то таким, от чего у меня внутри всё встает на свои места.

Кира тихо засмеялась, этот её грудной смех всегда попадал мне прямехонько в сердце.

– Красиво сказано. Ты точно здоров? – спросила она со смешком. – Обычно ты так красиво не формулируешь.

Я пожал плечами, скользнул пальцами по её боку, притянул ближе.

– Нет, конечно. Я болен… тобой.

Кира затихарилась. Растроганно шмыгнула носом. А потом выдохнула и, как котенок, ткнулась лбом мне в грудь.

– Вот же… – пробормотала она. – Нашёл время.

– Самое подходящее, – ответил я.

– Ну, раз так, то знай – я тоже тебя люблю. Очень.

Снаружи доносились голоса, смех ещё перекатывался по лагерю, где-то хлопнула молния палатки, кто-то уронил котелок. А в нашей вселенной было тихо-тихо…

Кира устроилась удобнее, закинула ногу мне на бедро, словно мы с ней на шикарном матрасе лежали. И так мы задремали.

Когда я проснулся в следующий раз, в палатке стояла полутьма – серый, ледяной рассвет ещё только начинал сеять первые зерна света. Кира всё так же лежала на мне, нога закинута, ее дыхание было ровным и теплым. На секунду я позволил себе просто… быть. Не думать, не считать кислород, не планировать переход. Просто слушать, как рядом со мной живёт человек, которого я не хочу потерять.

Мы выбрались наружу около шести. Лагерь вокруг уже оживал. Кто-то тихо матерился, воюя со скороваркой, кто-то спорил о погоде. Снег был сухой, как песок, искрился под ногами. Я принялся за привычную работу: собрать снаряжение, свернуть спальник, проверить баллоны и карабины. Тело действовало на автомате. Но сегодня к этим движениям подмешивалась вязкость – перегруженные мышцы ужасно ныли.

Я списал на усталость. Логично, чёрт возьми. Мы брали вершину за вершиной. Кто бы тут не устал?

Кира тем временем молча собиралась рядом. По тому, с каким упрямством она сжимала зубы, я понимал, что ей нелегко тоже. Но она никогда бы не стала жаловаться. И я не буду.

К переходу мы вышли вчетвером: я, Кира и Ками с Пембой. Портеры ушли далеко вперед, чтобы к нашему приходу подготовить лагерь. Дорога начиналась по морене, дальше – снова лед, трещины, снежные гряды. Тропа к К2 была другой. Мы еще не поняли, какой именно, но точно не такой доброжелательной, как к Броуд-Пику.

– Темп держим мягкий, – сказал я, – не рвёмся.

Ками кивнул. Кира только дернула подбородком.

Ледник под ногами жил свою привычную жизнь. Я чувствовал отголоски его вибраций в голенях. Мы шли час. Потом второй. Ветер периодически сдергивал капюшон. Кира пару раз оборачивалась – проверяла, не отстаю ли. Я делал вид, что всё отлично. Ноги двигались. Значит, всё было в порядке.

У первой снежной стенки сделали короткую остановку. Кира присела, опуская ледоруб в снег. Ками наливал чай.

– Устал? – спросила она так же, как вчера. Полушёпотом. Только для меня.

– Не больше, чем ты.

Она усмехнулась.

– Я просто уточняю, – сказала она. – Не потому что хоть на секунду в тебе сомневаюсь.

Я кивнул. Но стоило мне отпустить плечи – спину будто прострелило изнутри. Тело выдавало истинное положение вещей.

– Не смотри так, – буркнул я. – Нормально всё.

– Ты кому это доказываешь?

Я не ответил. Потому что сам не знал. И потому, говорю же, что был уверен – все в рамках нормы.

Отдохнули пять минут. Этого было мало, но достаточно, чтобы мозг снова вступил в игру. И снова – вперёд. Мы миновали ледовые бугры, где трещины были закрыты тонкими снежными мостами – ступаешь и слышишь едва уловимое эхо пустоты под ногами. Кира шла первым номером. Я держал верёвку. Честно, я не знаю, что давало мне силы: адреналин, привычка… или тот факт, что если я ослаблю хватку, – сорвётся она.

Ближе к полудню мы увидели точку на горизонте – каменный выступ. Оттуда уже открывался вид на склон, по которому шли к базовому лагерю К2. В этот момент что-то кольнуло внутри, но быстро прошло. Я даже не успел понять, что это было.

– Совсем немного осталось, – радовалась Кира, ничего не заметив. – И мы справимся.

Я бодро улыбнулся.

– Кто если не мы?

Дорога отступала медленно. Ветер усиливался. Но странное дело – чем ближе мы становились к К2, тем легче давался путь. Усталость не исчезла, но будто перестала иметь значение. Тело могло подвести, но сердце знало – мы приближаемся к тому, ради чего проделали такой путь!

Уже у самого лагеря со мной случилось странное. Я попытался вдохнуть, а хрен там! Ничего не вышло. Успел поймать даже легкую панику. А ну, когда задыхаешься… Но все нормализовалось, будто ничего и не было. Я вздохнул поглубже, насколько это вообще возможно. Прислушался к себе. Ничего… Притормозил – подышал. Ускорился.

– Миш, смотри… Вон лагерь!

Я с кривой улыбкой кивнул. Лагерь – это хорошо.

Глава 20

Гор

Мы вышли затемно, как и планировалось. Фонари выхватывали из темноты куски маршрута – верёвку, склон, чьи-то кошки впереди. Всё остальное тонуло в чернильной пустоте. Я шёл ровно. Страх, которому, признаться, я на какой-то миг даже поддался, остался далеко позади. Вперед я выдвинулся даже с некоторым внутренним удовольствием, будто тело, наконец, вспомнило, для чего оно создано. И что у него получается лучше всего.

Кира карабкалась впереди. Я видел её спину, отслеживал ритм шагов, то, как она иногда слегка притормаживала, подстраиваясь под темп группы. У нее, несмотря на усталость, была отличная тяга. Я ловил себя на том, что всё время держу её в поле зрения, даже когда смотреть особо не нужно. Вероятно, я уже просто не мог на нее не смотреть. Это происходило помимо воли.

Прислушивался я и к себе. Как без этого? Дыхание было странным. Но даже при желании я не мог бы объяснить, что не так. Я сделал пару более глубоких вдохов – лучше не стало, но и хуже не становилось тоже. Ну и ладно. Такое испытание для организма – неудивительно, что в нем что-то менялось.

Мы шли долго. Часы теряли смысл. В какой-то момент мир сузился до простых вещей: переставить ногу, проверить крепление. Я заметил, что иногда хочется сглотнуть – горло будто пересыхало быстрее обычного. В груди появлялось ощущение… не давления, нет. Скорее ненавязчивого странного распирания. Я отметил это краем сознания, подышал – убедился, что все нормально, и отмахнулся. Организм всегда чудит на восьми тысячах. Каждый раз что-то новенькое…

Светало медленно. Серое небо проступало над гребнем, и вместе с ним появлялась иллюзия, что стало легче. Кира обернулась, поймала мой взгляд.

– Ты как? – спросила она глазами.

Я абсолютно честно поднял вверх большой палец.

Мы сделали короткую остановку. Ками проверял верёвку, Пемба молча пил чай. Я снял перчатку, чтобы поправить ремешок на запястье, и вдруг понял, что рука дрожит. Мелко, почти незаметно. Сжал пальцы в кулак – прошло.

Сердце билось неоправданно быстро. Как будто я всё время чуть-чуть ускорялся, даже когда стоял. Я снова списал всё на усталость. Конец маршрута. Финальный отрезок. Организм заранее включает аварийный режим. В этом правда не было ничего нового.

Мы выдвинулись дальше.

Склон становился круче. Воздух – суше. С каждым шагом появлялось странное чувство, будто вдох заканчивается раньше обычного. Это ощущалось не как удушье. Нет. Скорее, как обман. Ты вдыхаешь, а удовлетворения нет. Как глоток воды, который не утоляет жажду. Поймав себя на том, что стал дышать чаще, усилием воли выровнял дыхание. Вроде получилось... Но порой, когда мы останавливались, я слышал собственное дыхание слишком громко. Оно будто жило отдельно от меня. Я сделал ещё пару глубоких вдохов – в груди появилось лёгкое покалывание. Правда, все закончилось прежде, чем я успел испугаться.

Ну вот. Что и требовалось доказать. Паникёр.

Кира снова обернулась.

– Всё в порядке? – спросила теперь уже вслух.

– Да, – ответил я чуть быстрее, чем хотел. – Просто слизистые к херам пересохли.

Кира понимающе затрясла головой. Мол, да-да, у меня то же самое, и пошла дальше.

Я вынужден был признать, что не хочу с ней обсуждать свои страхи. Пока я мог идти – всё было нормально. А если бы понял, что становлюсь балластом – просто остался бы в одном из лагерей, отпустив Киру на штурм одну. Точнее, не одну, а с шерпами. Неважно…

Солнце поднялось. Мир стал резче, жёстче. Белизна резала глаза. Где-то впереди был гребень, за которым оставались считаные сотни метров. Но стремительно ухудшающаяся погода превращала их в нечто абстрактное, почти издевательское. Те самые «сотни метров», которые в хорошее окно кажутся рабочей дистанцией, начали растягиваться, терять форму, растворяясь в серой каше.

Погода портилась быстро. Слишком быстро, чтобы у нас остались хоть какие-то надежды на то, что все скоро закончится. Поднялся ветер. Небо опустилось низко-низко, навалившись на нас сверху всей своей мощью. Пошел мелкий жалящий снег, проникающий всюду, куда только можно.

К следующему лагерю мы поднимались на автомате. Чёткий, выверенный темп. Никакого геройства. Минимум остановок. И отчетливое понимание того, что эта непогода может стоить нам дорого.

Я думал об этом отстранённо, будто это нас не касалось, и бросал обеспокоенные взгляды на Киру. А та… Молодец. Хорошо держалась. Даже слишком хорошо, как для человека, чья мечта рушилась на глазах.

В лагере нас накрыло окончательно. Палатки уже стояли, но выглядели так, будто их вот-вот сорвёт и унесёт в сторону Абруццкого гребня. Ветер яростно трепал ткань. Разговор на расстоянии вытянутой руки становился невозможен. Снег летел почти горизонтально, иссекая лицо.

Мы забились в палатку, застегнули молнию, собственными телами прижали края. Вслух того не проговаривали, всем было и так ясно, что штурм сегодня невозможен. Через пару часов стало очевидно, что и завтрашнее восхождение под вопросом. Погода не просто испортилась. Она не на шутку разбушевалась.

В палатке было тесно, влажно и шумно. Ветер выл, словно требуя впустить его внутрь. Я сидел, сцепив зубы, страшно злясь на происходящее. Кира о чем-то говорила с Ками. На удивление ее голос звучал спокойно. Хотя они обсуждали прогноз, возможные варианты, запас по дням и прочие важные моменты, я слушал вполуха. Слова доносились, будто сквозь вату. В груди снова появилось то самое ощущение, словно я надел слишком тесную куртку.

В этом аду, отрезанные от мира, мы потеряли сутки. И потом часть следующих. Сидеть вот так на К2 в ожидании погоды – худшее испытание из возможных. Ветер не даёт спать. Тело не восстанавливается. Мысли бродят по кругу. Время уходит.

Я видел страх в глазах Киры. Один лишний день здесь – и ты уже отстаешь от графика. Два – и всё рушится. А шторма здесь запросто могли затянуться и на неделю.

К счастью, в тот раз непогода выдохлась так же внезапно, как и налетела. Ветер успокоился, рев перешёл на хриплый, уставший рык. Палатку больше не рвало. Снег всё ещё сыпал, но в его навале больше не было той лютой агрессии.

Я заметил это первым. Не потому что был внимательнее, а потому что не смог уснуть. Когда тишина начала пробиваться сквозь осточертевший шум, я даже не сразу поверил своим ушам.

– Ками, – шепнул я тихо. – Ты это слышишь?

Шерпа встрепенулся, зевнул, наклонил голову, прислушался. И вдруг с улыбкой кивнул. Мы осторожно выглянули наружу. Мир был другим. Белым, холодным, чужим – да! Но уже не враждебным. Облака шли выше, рваными слоями, иногда открывая нашему взору часть склона. Ветер был, но его скорость стала вполне рабочей. Можно было не опасаться, что он снесет тебя с тропы очередным порывом.

Тут проснулась и Кира. Удивленно и как-то даже неверяще хлопнула глазами. Не сговариваясь, мы полезли смотреть прогноз погоды…

– Будет окно, – сказал Ками. – Короткое. Но будет.

Лицо Киры жалобно скривилось, и она вдруг тихо заплакала.

– Ну, ты чего, малыш?

– Я уже и не надеялась, понимаешь? Думала, все. Все… Даже уже смирилась… А получается, у нас все же есть шанс!

Я засмеялся, зараженный ее радостным ликованием. В палатке сразу стало теплей. Мы задвигались, заговорили все сразу, начали наперебой считать: баллоны, верёвки, еду… Силы! Которых, непонятно было – хватит или нет. Я ощутил, что мне стало гораздо легче. Словно организм, наконец, смирился с реальностью и перестал сопротивляться. Грудь всё ещё тянуло, но уже не так навязчиво. Дыхание выравнивалось, приходя в норму.

Я с улыбкой наблюдал за собранной до предела Кирой. Это был момент, когда ее мечта не просто воскресла из пепла, а стала почти реальностью, которую вполне можно было претворить в жизнь, предприняв набор вполне конкретных действий.

– Если погода снова начнёт чудить, – сказала Кира, глядя на карту, – разворачиваемся без обсуждений.

Я кивнул.

– Да, обойдемся без лишнего геройства, – добавил я.

Выдвинулись тут же – теперь нельзя было терять ни секунды. К вечеру действительно стало теплее. Снег под ногами перестал скрипеть так зло, как в начале пути. Никаких лишних ночёвок, никаких раскачек. Подъём – лагерь – короткий отдых – и снова в путь. Всё на грани, но в рамках допустимого.

Темп взяли высокий. Не суицидальный, но и не прогулочный. Не давая телу остыть, не позволяя мозгу начать сомневаться. Я знал этот режим. Знал и принял. Более того – поймал себя на том, что он мне даже нравится. Когда нет времени прислушиваться к каждому сигналу организма, когда всё сводится к простым командам: шаг, вдох, шаг, выдох.

И поначалу всё действительно было нормально. Я шёл в своем ритме, который мало уступал темпу других членов команды. Снег был плотным, сцепление хорошим. Верёвка ложилась правильно. И даже ветер нам не мешал. Мы почти не говорили. Ками показывал направление, Пемба замыкал. Кира шла передо мной, и, глядя на ее спину, я уже почти не сомневался – у нас непременно получится. Так зачастую и бывает… Путь к победе всегда тернист. Главное – не зацикливаться на неудачах и запретить себе видеть какие-то знаки там, где их отродясь не было.

Мы поднялись к третьему лагерю. Это был тот самый обманчивый участок К2 – где кажется, что всё позади, хотя на самом деле всё только начинается.

А потом всё пошло по одному месту.

Мы остановились на минуту – Кире нужно было поправить кошку. Я встал, опёрся на ледоруб и… не смог вдохнуть. Повторил попытку, запрещая себе паниковать. Но вдох не шел. Легкие словно забыли, что должны делать дальше. Я стоял, открывая и закрывая рот, и чувствовал, как все сильнее становится это удушье. Через пару секунд воздух всё-таки вошёл. Медленно. С усилием. Преодолевая сопротивление.

Я продышался – все было нормально. Впрочем, аргументы вроде «высота усталость, ничего нового» больше не работали. И когда мы двинулись дальше, я стал внимательно прислушиваться к себе. Спустя какое-то время стало очевидно, что я начал избегать остановок. В движении было легче. Чтобы отпустить контроль над дыханием, я занялся подсчетом шагов. Кира пару раз оборачивалась. Я ловил её взгляд и кивал. Всё ок. Абсолютно ок. Но потом случился момент, который обнулил все мои попытки держать лицо.

Мы были очень высоко, когда я сделал шаг… второй… и вдруг понял, что воздуха не стало. Да-да. Его просто не было. Точнее, в баллонах он, конечно же, был. Я его даже вдыхал, но… на этом все.

Я остановился. В голове закружилось. Вдруг мелькнула совершенно нелепая мысль: «А вот так, значит»… Это и есть отек легких? И я вроде все понимал – в конце концов, у меня отекли легкие, а не мозг, знал, что, скорей всего, за этим последует мучительная смерть, но страха не было. Было сожаление, что все оборвется, когда я только-только встретил по-настоящему свою женщину, что мне не дано будет узнать, как сложилась бы наша жизнь…

Не готовый с этим смириться, я наклонился, упёрся руками в колени, попытался дышать не так глубоко – вдруг сработало бы? Воздух входил, но будто не доходил до конца. Не насыщал. Не выполнял свою главную функцию.

– Миш? – вдруг услышал я совсем рядом. Поднял голову. Хотел сказать «норм». Хотел – и не смог. Слова буквально застряли в моей пересохшей глотке. Вместо этого я вдруг отчетливо понял: сейчас я буду для нее не помощником, а обузой. Потому что это уже была не усталость. Пришла пора признать: нельзя идти лишь на характере. Кроме железной воли, есть тело, которое впервые за всю мою жизнь отчетливо просигнализировало: «Стоп».

Меня чуть не сбил с ног очередной приступ.

– Миша! – в панике закричала Кира. – Что не так? Эй! Миша…

Я выпрямился, посмотрел вверх – туда, где был пик. Так близко, так, мать его, близко!

Вот он, да? Тот самый решающий, блин, момент, когда мне нужно было остановиться. Потому что если я не смог бы правильно оценить риски – там бы и остался. Это надо было отчетливо понимать.

Я пошарил в кармане. Достал таблетки, которые на всякий пожарный случай с собой таскает каждый уважающий себя альпинист. Закинулся сразу полпачкой.

– Так, слушай… Ничего не случилось, да? Дальше ты пойдешь с шерпами, а я начну спускаться.

– Нет!

– Да. Я окей. Просто силы кончились. Так бывает.

– Тогда мы поворачиваем, – решительно поджала губы Кира.

– Не глупи. У тебя есть всего несколько часов, чтобы побить рекорд.

– А у тебя?! Есть эти часы, чтобы выйти из зоны смерти?!

Глава 21

Кира

Я согласилась с ним только потому, что спорить на такой высоте – себе дороже. Теряешь время, силы, кислород, остатки здравого смысла. И ещё потому, что я слишком хорошо знала Горского… Он ни за что бы не остановился, если бы мог идти. А мне нужно было, чтобы он двигался. Хоть куда-то. Хоть вниз. Нет. Не хоть… Вниз! Прочь из зоны смерти.

– Хорошо, – сказала я. Голос мой прозвучал чужим. Плоским. – Ты уверен, что сможешь спуститься?

Ками бросил на меня быстрый взгляд. В его глазах не было одобрения, но было понимание, что сейчас мы все делаем вид, будто у нас есть выбор, хотя выбора давно уже не осталось.

Я сделала шаг. Потом ещё один. Верёвка натянулась, и в этот момент я ощутила, как внутри меня что-то отрывается и остаётся там, рядом с Горским, на узкой ледяной полке.

Дальше я шла механически. Как на Гашербрумах, как на Броуд-Пике, лишь сейчас понимая, сколько раз ноги сами меня несли... Только в этот раз алгоритм засбоил. Потому что каждый мой вдох на самом деле был про него. И поэтому каждый шаг прочь ощущался предательством.

Я пыталась себя убедить: он взрослый. Он профессионал. Он знает, что делает. У него рация, таблетки и кислород. У него опыт такой, что мне и не снился. И всё равно я то и дело оборачивалась. Плевать, что на каждый поворот головы уходили остатки силы.

Гор стоял ниже, опираясь на ледоруб. В ярком костюме, такой заметный на белом фоне... Он поднял руку. Я с облегчением прикрыла глаза и заставила себя идти дальше, мысленно командуя и ему – иди! Иди, пожалуйста, Гор, сейчас же!

Десять шагов.

Я оглянулась снова.

Он вроде бы немного спустился. Или мне показалось. На такой высоте мозг врёт чаще, чем всякие проходимцы на первом свидании. Дорисовывает ту картинку, которую тебе выгодней видеть. Убеждает тебя, что всё под контролем, чтобы ты не сошла с ума.

Я сглотнула. Во рту был вкус металла и чего-то горького. Я попыталась сосредоточиться на восхождении. На том, что мне осталось… сколько? Двести метров? Сто пятьдесят? Смешная цифра. Смешная – на бумаге. Несмешная, когда каждый метр отдаляет тебя от любимого.

«Если сейчас повернёшь, ты все испортишь», – сказала я себе.

И тут же добавила: «Если не повернёшь, никогда себя не простишь».

Я снова оглянулась.

Кажется, с тех пор, как я на него смотрела в последний раз, Миша не сдвинулся ни на миллиметр. Я стиснула зубы. Занесла подаренный Горским ледоруб, стараясь сосредоточиться на последних метрах. Но тут же зачем-то оглянулась снова. И вот тогда я отчетливо поняла. Он медлил вовсе не потому, что собирался с силами, а потому что ему нечего было собирать. Тупо нечего.

Сердце подпрыгнуло, больно ударяясь о ребра. Накатила паника, которой я не имела права поддаться. Я прикрыла глаза, заставляя себя быть Кирой, которая умеет держать голову холодной в любой ситуации. Кирой, которая способна взять на себя ответственность за любой решение. И плевать, что на это скажет весь мир. Плевать, что на это скажет даже сам Горский!

Меня шатнуло. Я остановилась, опираясь на палку. В ушах шипело, будто кто-то крутил ручку старого радио в попытке найти в потоке шума желаемую волну.

Я посмотрела вверх. До вершины оставалось всего ничего, если мерять в метрах. Но на их преодоление могло уйти два, три часа… Тогда как, вполне возможно, чуть ниже счет шел на минуты. Я в последний раз посмотрела на вершину, прощаясь с мечтой. Закрывая для себя эту страницу. Кажется, навсегда.

И снова оглянулась.

Гор… не шевелился.

Я моргнула. Потом ещё раз. Фигура в ярком костюме оставалась такой же. Неподвижной. Я физически всем своим нутром почувствовала, как внутри меня что-то обрывается. Из груди словно выдернули крепёж, и всё посыпалось.

– Ками, – сказала я хрипло, не узнавая свой голос. – Стойте.

– Да? – он повернулся резко.

– Мы спускаемся.

К счастью, мой золотой шерпа не стал спорить. Хотя для него это тоже было делом престижа. Ах, сколько хороших людей я повстречала здесь! Сколько познала счастья, несмотря ни на что!

Мы осторожно развернулись и стали спускаться. Казалось, я даже с закрытыми глазами его найду… Почувствую. Где-то метров через сто я обнаружила, что Горский тоже начал спускаться. По телу прокатилась волна облегчения. Возможно, все было не так плохо, как мне подумалось. Но в любом случае у меня и мысли не было снова пойти на штурм. Все что я хотела – дойти до Гора. Который, я чувствовала, шел из последних сил.

Мишу мы нагнали лишь через пару часов. Я подошла вплотную. Без сил опустилась в снег.

– Миш… – выдохнула я. – Эй.

Он поднял голову. Хлопнул глазами. Растер грудь. Я поняла, что он просто не может вздохнуть. И, разумеется, опять запаниковала.

– Миш, что? Кислород кончился?

Я наклонилась к нему, положив ладонь на грудь. Через ткань почувствовав, как отчаянно она ходит туда-сюда в борьбе за жизнь.

– У него отек. Или пневмония, – прошептал Пемба. Я кивнула.

– Будем тебя спускать. Гор, слышишь?! Ты должен идти. Здесь нельзя оставаться.

Горский поднялся на дрожащих ногах. Хлопнул по карману. Я догадалась, что нужно сделать. Сорвала зубами перчатку. Достала таблетки и выдавила на ладонь сразу три штуки. Миша махнул – еще. Хотелось возразить, но я подавила этот порыв. Он лучше знал, в каком находится состоянии. И если такая конская доза ему требовалась для того, чтобы поддержать себя в вертикальном положении... Что ж. Я протянула ему таблетки, отдала остатки чая. Горский закинулся фармой и как робот шагнул вниз. Не оглядываясь на вершину, сосредоточенный на выживании. Я тоже не оглядывалась и ни о чем не жалела, безмолвно умоляя К2 о том, чтобы она дала нам спуститься.

Без лишних слов мы сразу же двинулись вниз. Здесь любые разговоры были роскошью, на которую у нас не было ни времени, ни ресурса. Ками шёл первым, прокладывая путь, Пемба держался рядом с Горским, я шла сбоку, чуть ниже, готовая в любой момент подхватить, подставить плечо, принять на себя часть веса. Верёвка натянулась, став тем самым волоском, на котором держались наши жизни.

Рацию я достала на ходу. Пальцы не слушались, кнопки казались одинаковыми, словно издевались. Я выдохнула, заставляя себя лишний раз не суетиться и не психовать.

– Команда Маховой, база К2… Начинаем экстренный спуск. Приём, – голос мой дрожал, но слова были чёткими.

Ответ пришёл не сразу. На таких высотах связь – капризная тварь. Когда сквозь треск помех пробилась человеческая речь, я испытала почти физическое облегчение.

– Приняли. Что у вас?

– Подозрение на отёк лёгких. Один участник. Высота около… – я бросила быстрый взгляд на часы и трекер, – …семи восемьсот. Мы попытаемся его спустить. Но времени в обрез. Погода портится. Нам нужна эвакуация.

Там, внизу, помолчали. А потом спокойно, в том состоянии, что я была, показалось, даже бесчувственно, ответили:

– Вас понял. Прием. Для вертолёта вам нужно спуститься минимум до шести тысяч двухсот. Ниже – лучше. Следите за погодой. Мы держим канал открытым.

Шесть двести. Эти цифры повисли в воздухе как приговор. До этой отметки – ад. Долгий, холодный, выматывающий ад, в котором нельзя остановиться, нельзя лечь, нельзя дать телу сделать то, чего оно просит больше всего – выключиться.

Ветер снова усилился. Сначала незаметно, как если бы просто хотел напомнить нам о себе. Но со временем его порывы стали нарастать, едва не сбивая с ног. Пошел крупный лохматый снег, хлопья липли к очкам, таяли на коже и тут же замерзали снова. Я чувствовала, как холод подбирается к пальцам, к носу, к щекам. Мы замерзали. Не спасало даже движение.

Гор падал. Вставал. И снова шел. Это было почти чудо. Он двигался на каком-то внутреннем упрямстве и, конечно же, на таблетках. Дыхание его было рваным, слышным даже сквозь ветер. Иногда он останавливался, наклонялся, упирался руками в колени. Я тут же оказывалась рядом.

– Дыши. Медленно. Со мной, – говорила я, считая вслух, сама не зная, помогает ли это ему или мне.

– Иди вперед.

– Нет.

– Иди!

Я упрямо качала головой. Хотя шерпам я дала указание спускаться и спасать свою жизнь. Ребята сказали, что нам вполне по силам спуститься вместе.

Метель накрыла нас внезапно. В какой-то момент окружающий мир исчез вместе с имеющимися в нем ориентирами. Стало белым-бело. Небо, склон, горизонт – всё слилось в одно. Видимость упала почти до нуля. Ками остановился, поднял руку.

– Быстро, – крикнул он. – Пока можем идти!

Мы шли, спотыкаясь, цепляясь кошками за лёд, за спрессованный снег и собственную волю к жизни. Я уже не чувствовала ног. Тело стало чем-то абстрактным, набором функций, которые ещё работали, но уже без моего участия. Я думала только об одном: вниз. Ещё метр. Ещё шаг. Ещё вдох.

Гору стало хуже. Я видела это по тому, как замедлялись его движения, как плечи поднимались всё выше, словно для каждого следующего вдоха ему требовалось все больше усилий.

– Ками, он без сил. Может, заночуем?

– Наш шанс – вертолет. Он не переживет холодной ночевки.

И мы шли. Метр за метром. Тащили его на себе, по очереди меняясь. А где можно было – просто тянули волоком.

– Не спи, – повторяла я. – Слышишь? Только не спи.

Он отвечал. Кивал. Иногда бормотал что-то бессвязное. Каждый раз, когда голос его становился тише, внутри меня всё сжималось.

Хорошие новости пришли, когда мы их уже и не ждали.

– Вертолёт готов. Окно закрывается. Вам нужно выйти на площадку ниже ледопада. Мы вас видим по трекеру. Двигайтесь.

Ниже ледопада. Эти слова прозвучали как спасение и как новая угроза одновременно. Но выбирать не приходилось.

Мы вышли на относительно пологий участок, где ветер был чуть слабее. Я увидела это первой – тень. Сначала показалось, что это игра света. Потом сквозь завывания ветра послышался звук. Низкий, нарастающий, такой знакомый и такой желанный.

– Кира… – прошептал Гор.

– Я слышу, – сказала я, и у меня перехватило горло. – Это за нами.

Вертолёт появился из белой каши внезапно, как галлюцинация. Огромный, шумный, невозможный здесь, на этой высоте – сам факт того, что ему удалось прилететь настолько оперативно, был настоящим чудом. Огромная машина зависла, борясь с потоками воздуха, сбрасывая снег вниз, обнажая лёд.

Нас накрыла волна горячего ветра. Я закрыла лицо, прижалась к Гору, удерживая, чтобы того не сбило с ног. Ками и Пемба работали быстро и четко, словно каждый день принимали участие в подобных спасательных операциях. Может, для них это и правда было привычно.

Гора неохотно отпускала нас. Ветер рвал одежду, снег летел в глаза, но машина держалась.

Когда Мишу начали поднимать, я вдруг поняла, что всё это время находилась в чудовищном напряжении. И только сейчас позволила себе выдохнуть. Колени подкосились. Я бы упала, если бы Ками не подхватил меня под локоть.

– Всё, – сказал он тихо. – Теперь всё.

Я поднялась в вертолёт сразу за Мишей. Шум оглушал, тело дрожало от холода и адреналина. Гора осталась внизу – огромная, равнодушная, красивая и жестокая.

Я посмотрела на Горского. Он лежал, закрыв глаза, и дышал рвано-рвано. Я взяла его за руку, сжала ее изо всех сил.

– Все позади, мой хороший. Ты только держись, – прошептала, утыкаясь лбом в его бок. По щекам текли горячие слезы. И не было им ни конца ни края. Будто все льды во мне растаяли, выпуская боль и страх. Надежду и сомнения.

Я никогда раньше не видела его таким. Гор всегда был для меня чем-то монументальным. Несокрушимым, как горы, которые мы покидал. А сейчас… Сейчас мое представление о нем рушилось. Мне предстояло уяснить, что он уязвим, как и все смертные, и что я в любой момент могу его потерять. Это казалось немыслимым. Но Миша уходил на моих глазах. И мне казалось, что он натурально исчезнет, растворится в этом шуме, в этом холоде, в этом серо-белом аду.

Всю дорогу до госпиталя я ревела, захлёбываясь слезами, которые тут же замерзали на щеках. Мне было плевать, как я выгляжу. Плевать, кто это видит. Во мне не осталось ничего, кроме животного ужаса – страха его потерять.

– Гор, пожалуйста… – шептала я, понимая, что все напрасно. – Слышишь меня? Посмотри, пожалуйста, открой глазки.

Он поднимал отяжелевшие веки. Иногда мог сфокусироваться, чаще – нет. И каждый раз, когда взгляд его мутнел, я чувствовала, как внутри меня что-то рвётся, трескается, ломается окончательно. Я умирала в те секунды вместе с ним.

Глава 22

Кира

Вертолёт трясся, как копилка в руках у ребёнка. В нем физически невозможно было расслышать Мишино дыхание. Но, клянусь, я слышала каждый его рваный вдох. Сердцем ли… Каждым своим настроенным на этого мужчину рецептором. И молилась, молилась, молилась. Всем богам. На такой высоте мы точно были к ним ближе.

На К2 всё обычно устроено просто и жестоко: пока ты наверху, ты сам себе и врач, и спасатель, и судья. База помогает связью, о спасательном вертолете в Каракоруме заранее договаривалась наша команда. Они же получали разрешение, искали пилотов, которые согласись бы работать на высоте в адских условиях. Но это не означало, что борт вылетел бы сто процентов. Решение о вылете принимается в последний момент и целиком и полностью зависит от погодных условий. Ну, ладно… Еще и от жадности пилотов. Потому как, уверена, спасательная операция влетела мне в копеечку. Впрочем, сейчас это вообще не имело значения. Я бы отдала все, что имею, лишь бы Горский поправился.

Растерев лицо, я старалась вспомнить все, что знала из чужих историй о подобного рода спасательных операциях. Кажется, эвакуировать нас должны были в Скарду, а уже там решать – оставлять, стабилизировать и отправлять ниже, или сразу пытаться увезти в Исламабад. Не то чтобы я прямо доверяла тамошней медицине…

Наконец, целую вечность спустя, мы приземлились. Но облегчения не было. Напротив, меня накрыло очередной волной ужаса. Ведь пока вертолет летел, мы были будто в пузыре. А тут начиналась конкретика. Люди. Носилки. Дыхательный мешок. Разговоры на непонятном мне языке… Врача, понимающего английский, не было. И я узнавала о состоянии Миши через нашего портера, который любезно согласился взять на себя роль переводчика.

К счастью, мы были не первые пострадавшие. У здешних врачей имелся большой опыт в оказании такого рода помощи. Горского сразу подключили к кислороду, поставили катетер. Я пыталась заглянуть ему в лицо, поймать взгляд, но… Он был уже без сознания.

Сморгнув слезы и запрещая себе… запрещая! – распускать сопли, я перевела взгляд на о чем-то быстро-быстро переговаривающихся врачей.

– Что? – дернула портера за край куртки. – Рахим, о чем он тебя спрашивал?

– Обычный опрос, Кира. Не волнуйся. Им нужно знать, какая была высота, как быстро ухудшилось его состояние, был ли кашель, мокрота… И все такое.

– М-м-м…

– Какие он, говоришь, употреблял таблетки?

Называю.

Врач хмурится, качает головой. Да ладно тебе! Если бы не они, Гор бы там и остался. Это нормальная практика. Стандартная, я бы даже сказала.

Следом был еще один вопрос. Рахим бросил на меня чуть смущенный взгляд. И стал о чем-то экспрессивно рассказывать доктору. На что тот еще сильнее нахмурился.

– Он, оказывается, о вас не слышал!

– Ясно. А рожу кривит чего?

– Так такая нагрузка на организм! Он как понял, что это ваш четырнадцатый восьмитысячник едва ли не за два месяца, так и начал ругаться.

– Аа-а-а, поняла, – вздохнула я, растирая виски.

– Доктор Сахиб говорит, что вам тоже нужно пройти обследование.

– Обязательно. Как только вытащим Гора.

Рентген Горскому сделала прямо там, в Скарду. Врач показал мне снимок, будто я могла что-то понять. Тыкал пальцем, приговаривая на своем, который мне почти синхронно переводил Рахим:

– Вот здесь – затемнения. Это может быть отёк. А может быть пневмония. Иногда одно маскируется под другое или идёт вместе.

Я кивнула, дескать, ясно.

– А дальше что? Он же поправится? Главное мы сделали – спустили Горского вниз.

– Да, но очень похоже, что отек уже дал осложнения.

Осложнения.

Мне хотелось кричать, но одно я знала точно – нельзя мешать врачам делать их работу. Если бы я впала в истерику, это никому бы не помогло.

А дальше всё решилось быстро. Гора более-менее стабилизировали и отправили сразу в Исламабад, где уровень медицины был на порядок выше. В машине скорой по дороге к аэродрому случилось маленькое чудо. Миша открыл глаза и даже попытался мне что-то сказать. Я наклонилась к нему, как безумная, ловя каждое движение губ. Но он выдохнул только:

– Ты…

– Да я… Я здесь. Рядом. Все будет хорошо, родной. Ты в безопасности.

– А… как же…

Не договорил. Но я и без этого поняла, о чем он хотел спросить.

– Это неважно, Миш… Это так неважно! Ты только живи, хорошо?

Горский выключился. Я так и не узнала, понял ли он, что я хотела до него донести. А потом, кажется, и сама отрубилась. Силы меня покинули. Очнулась уже в Исламабаде, а как будто в другом измерении. Нас встречали тепло, яркий свет, английская речь… И карета скорой. До госпиталя домчались быстро. Горского забрали в приёмный покой. Со мной же не церемонились, перед носом закрыв дверь в реанимацию.

Спустя вечность, а на самом деле минут через сорок, ко мне вышел врач-реаниматолог.

– Состояние тяжёлое. Прямо сейчас он получает кислород и препараты для снижения давления в лёгочной артерии. Также мы взяли анализы, чтобы исключить легочную инфекцию. Если будут признаки воспаления, начнём давать антибиотики. Если станет хуже – переведём на неинвазивную вентиляцию, а при необходимости – на ИВЛ. Вы – настоящая героиня.

Пожилой врач так быстро переключился с темы на тему, что мой измученный мозг на какое-то время подвис.

– Героиня? – растерянно повторила я.

– Вы отказались от рекорда, который превратил бы вас в легенду при жизни, чтобы спасти человека.

– А-а-а, – с моих губ сорвался глупый смешок. – Нет, все не так… Это он меня спас. Я даже жизнь не любила раньше, а теперь люблю… И жизнь, и его. Понимаете?

Понятия не имею, почему мне захотелось поговорить о таком с посторонним, по сути, человеком. Скорее всего, мне действительно не хотелось, чтобы обо мне думали лучше, чем есть. Они же не понимали… Я выбирала не между восхождением и Горским. Я выбирала между жизнью и смертью. То есть у меня и не было выбора. Если бы я не вернулась, он бы погиб, и тогда я бы тоже не выжила.

– В любом случае, вы все сделали правильно.

Простая фраза. Но она пробила броню… Я всхлипнула, села прямо на пол и горько расплакалась. Слёзы текли некрасиво, с хрипами, с судорожными вдохами, от которых тянуло в груди. Я уткнулась лбом в колени, чувствуя холод плитки, и позволила себе развалиться.

Перед глазами стоял склон. Яркий костюм Горского на фоне белизны. Его неподвижная фигура. Этот ужас, когда я пыталась понять – он просто отдыхает или… Сейчас страшно представить, что было бы, если бы я шла не оглядываясь. Если бы послушала не сердце, а голос амбиций.

– Ну что вы? Все позади.

Да! Именно поэтому я и расплакалась, отпустив себя… Ведь до этого момента я была в режиме выживания. Там не было места чувствам. Только хладнокровие и контроль. Здесь же, в этом стерильном коридоре, ответственность за жизнь Горского перекинулась с моих плеч на плечи врачей. От меня больше ничего не зависело. И я могла побыть хоть секунду слабой.

Я подняла голову, вытерла лицо рукавом, совершенно не заботясь о том, как выгляжу. От привычки держать лицо в любой ситуации ничего не осталось. Сейчас я была просто женщиной, которая почти потеряла любимого человека. Нет… Которая все еще могла его потерять!

Как же странно всё повернулось. Я ехала в Каракорум, чтобы что-то кому-то доказать. А в итоге мне стало плевать на весь мир… И одного хотелось – чтобы Гор просто открыл глаза. Чтобы снова посмотрел на меня своим чуть ироничным, спокойным взглядом профи, знающего себе цену. Чтобы сказал… Что угодно. Вообще без разницы!

Если в глазах всего мира это делало меня лузершей – что ж. Я-то знала, что выиграла по жизни. Дело оставалось за малым – сохранить, уберечь свой приз, во что бы то ни стало.

– Доктор, спасите его. Пожалуйста, – всхлипнула я, поднимаясь, придерживаясь за стену.

– Мы делаем все, что нужно.

Именно поэтому, как мне потом объяснили, спустя два часа Горского ввели в медицинскую кому. Я понимала, что это необходимость. Умом, да… Но что я переживала в душе – врагу не пожелаю.

– Мисс… Мисс…

– М-м-м?

– К госпиталю начинают прибывать журналисты. Вы выйдете к ним?

– Нет, – я растерла лицо. – А впрочем…

Не знаю, откуда я взяла силы, но я вышла на крыльцо. Даже много лет спустя я не смогла заставить себя глянуть съемки с той импровизированной пресс-конференции. Но она отпечаталась в памяти. Я, так и не удосужившаяся помыться после многодневного восхождения, крикливые репортеры…

– Кира, вы прервали восхождение из-за болезни гида! Что вы чувствуете, проделав такой путь и оставшись ни с чем?

– Я не считаю, что осталась ни с чем. Ни одна жизнь не стоит рекорда. Тем более жизнь любимого человека.

– Значит, слухи о том, что вы встречаетесь, правда?

– У нас с Мишей случилась большая любовь. И я стою здесь исключительно для того, чтобы попросить всех, кто меня слышит, молиться о его здоровье. Чтобы у нашей любви было продолжение.

– Все настолько плохо?

– Какие прогнозы? – орали со всех сторон.

– Он сильный. И он со всем справится. Всегда справлялся… – улыбнулась я. – Помолитесь, пожалуйста, – попросила, отступая.

Не знаю, было ли это правильно или нет. Просто я в очередной раз слушала голос сердца. Вернувшись под дверь реанимации, увидела Пембу. Такие милые… Они отработали свой контракт, но все равно оставались рядом.

– Доставили ваши вещи. Вот. Телефон. Я подумал, тебе может понадобиться.

Растерянно кивнув, я машинально нажала на кнопку питания. Экран мигнул. Надо же – даже зарядили! Посыпались уведомления о пропущенных вызовах, сообщения, голосовые… Десятки уведомлений… Нет. Сотни. Команда. Друзья. Знакомые. Люди, которых я не видела годами. И те, кто знал меня только по заголовкам в СМИ. Все вдруг стали специалистами по высотной медицине.

«Нужно срочно в Европу».

«Пакистан – не место для таких случаев».

«Не дай им его угробить».

«У меня есть контакт клиники в Германии».

«В Швейцарии лучшие специалисты».

«Не тяни, каждая минута важна».

Я так устала, что стала сомневаться в собственных решениях. Может, и впрямь зря мы торчим в Пакистане? Было ощущение, что меня тянут в разные стороны. Все чего-то хотели. Всем чего-то от меня было надо. Все были уверены, что знают лучше. А я… Я просто хотела, чтобы он дышал. Жил…

– Мисс, – меня вдруг окликнули. Я вздрогнула. Рядом стояла медсестра – молодая женщина с усталыми, но добрыми глазами.

– Пойдёмте, – сказала она мягко. – Вас тоже нужно осмотреть. А после – обязателен отдых. Вы сегодня уже сделали всё, что могли.

– Нет, что вы! – возмутилась я. – А если ему станет хуже?

– Мы вас разбудим. Обещаю. Вы сами заболеете, если хоть немного не отдохнете. Кому от этого будет лучше?

Так, заговорив мне зубы, она отвела меня сначала на осмотр, а потом в небольшую палату. Там были душ, чистое полотенце, узкая кровать и даже что-то вроде широкой рубахи, в которую можно было переодеться. Я стояла под горячей водой, и грязь, соль, пот, страх стекали с меня в канализацию. Я легла, уставившись в потолок, но усталость взяла свое – у меня не было сил оставаться на страже. И я уснула.

Разбудил меня звонок. Настойчивый. Требовательный. Я машинально поднесла экран к лицу. Сердце ёкнуло. Звонил Перминов. Этому-то что нужно?

– Да, – настороженно бросила в трубку.

– Ну, наконец-то! Привет. Ты как?

– Нормально.

– А этот твой?

– Его зовут Михаил. И я не собираюсь его с тобой обсуждать.

Олег помолчал. Хмыкнул. Я приготовилась к упрекам, которые, впрочем, не собиралась слушать. Но он меня удивил:

– Да и не надо, – отмахнулся. – Я вот зачем звоню… Ты же понимаешь, какая медицина в Пакистане.

– Мы в хорошем госпитале, – нахмурилась я.

– Да. Но там есть далеко не все оборудование, которое может понадобиться в критической ситуации.

Видно, сон мне помог не очень, потому что я ни черта не соображала.

– Что ты хочешь сказать? – перебила я.

– Вам срочно надо возвращаться.

Я закрыла глаза.

– Он под наблюдением. Здесь хорошие врачи. Его стабилизировали.

– Кира, – в голосе появилась та самая интонация уверенного в себе альфа-самца, от которой у меня раньше сносило башню. – ИВЛ – это только начало. А если потребуется экстракорпоральная поддержка? Если пойдёт сепсис? Ты готова рисковать?

– А перелёт? Это не риск?! – возмутилась я.

– Сама же говоришь, что его удалось стабилизировать. И именно поэтому тебе нужно действовать быстро. Я помогу всё организовать. Самолёт, лучшую клинику и специалистов. Но решение нужно принимать сейчас.

Серьезно?

– Зачем тебе это? – удивилась я. О, да. Оказывается, я еще была способна чему-то удивляться. Но это и правда было очень и очень странно. Я слишком хорошо знала Перминова. Он ничего не делал просто так. За его заботой всегда стояло что-то ещё. Контроль. Влияние. Желание показать, что он незаменим. Стремление влезть туда, где без него уже обошлись, или вполне обойдутся.

Но точно ли это так? Да и какая мне разница, что он там подумает, как потешит свое огромное эго, если это может помочь Горскому?

– Я посоветуюсь с врачами. Это не делается вот так.

– Как?

– С бухты-барахты. Необдуманно.

– Над чем тут думать?

– Не дави на меня! Я же сказала – поговорю с врачами. Если дадут добро – я тебе позвоню.

Глава 23

Кира

Я провела двое суток в состоянии непрерывного диалога. С врачами. С собой. С чёртовым здравым смыслом, который то и дело сдавал позиции под напором страха.

Я говорила с реаниматологами в Исламабаде. Спокойными, компетентными, немного снисходительными в силу культурных особенностей. С приглашённым пульмонологом. С анестезиологом, который объяснял мне на пальцах, что такое окно транспортабельности, и почему оно может внезапно захлопнуться. Я звонила в Европу. В Швейцарию. В Германию. В Израиль. Меня консультировали лучшие врачи мира. Они смотрели снимки, анализы, показатели сатурации, слушали мой сбивчивый пересказ и в один голос говорили одно и то же: да, сейчас его держат. Да, здесь делают всё возможное. Но если ситуация ухудшится, счёт пойдёт даже не на часы.

Каждый разговор заканчивался одинаково. Фразой, от которой внутри всё холодело: решать вам.

А параллельно мир сходил с ума.

Наша история разлетелась по всей планете. «Королева восьмитысячников отказалась от рекорда ради жизни мужчины». «Любовь выше». «Самая драматичная развязка сезона». Кто-то называл это подвигом, кто-то – слабостью. Кто-то писал, что я обязана была идти до конца, впрочем, таких было меньшинство. В основном упирали на то, что спортсмены в своей беготне за очередным достижением стали забывать о том, что делает нас людьми. А я взяла и напомнила.

Телефон не замолкал. Журналисты. Продюсеры. Фонды. Спонсоры. Люди, которые ещё вчера ничего не знали об альпинизме. Давление было таким, что временами казалось: вот-вот – и меня просто раздавит.

Но самым страшным было не это.

Самым страшным было заходить в реанимацию и видеть, что Мише не становится лучше. Тот же рваный ритм на мониторах. Та же неподвижность. То же ощущение, что он где-то рядом – и одновременно с тем бесконечно далеко.

Это изматывало. Меня преследовал страх принять неверное решение. А потом пришло понимание, что даже если я ошибусь, то хочу ошибиться, сделав все от себя зависящее, а не выжидая, что проблема рассосется сама собой.

И тогда я сама набрала Перминова, хотя к тому моменту кто только ни предлагал нам помощь. Какими бы ни были наши отношения в прошлом, я знала, что если он за что-то возьмется, то сделает это по высшему уровню, тогда как в остальных случаях такой уверенности у меня не было.

– Я согласна, – сказала коротко. – Но без спектаклей, Олег, хорошо? Без твоих «я же говорил».

Как я и думала, Перминов все сделал быстро и чётко. Нашел медицинский борт и лучшую реанимационную бригаду. Взял на себя все согласования. Все решилось за считанные часы. Я не спрашивала, каких это стоило денег. К кому ему пришлось обратиться и что пообещать. Мне было всё равно.

Перелёт я помню обрывками. Белый шум. Лампы. Рука Миши в моей. Тёплая, несмотря ни на что. Мой лоб, прижатый к стеклу. И бесконечное «пожалуйста» внутри, адресованное сразу всем.

Дома нас уже ждали. В нашем распоряжении оказалась лучшая клиника и врачи. Мишу сразу забрали, не задав ни одного лишнего вопроса. А для меня выделили небольшую палату рядом. Горский держался молодцом. Но через сутки его состояние резко ухудшилось. Давление в лёгочной артерии подскочило. Началась дыхательная недостаточность. Случилось то, чего мы все так боялись – его органы начали отказывать.

Я сидела в коридоре и в ужасе думала о том, что могла ведь и не принять решения о транспортировке! И тогда... О том, что бы случилось тогда, лучше было не думать.

Теперь же мне оставалось только одно – ждать. И доверившись врачам, молиться, чтобы они его вытащили. Иначе быть не могло. Горский обязан был справиться. Как всегда справиться. Ведь он не умел иначе.

Я сидела, уставившись в одну точку, грея руки о картонный стаканчик с кофе, когда где-то неподалеку поднялся шум.

– Я вам ещё раз повторяю! Я – жена! – раздался визгливый женский голос. – Вот паспорт! Видите штамп?! Вы не имеете права меня не пускать!

Господи… Я знала, что Малютка рвется к Горскому, знала, что ее велено не пускать. И то, что она все же как-то прорвалась, стало для меня полнейшей неожиданностью. Я всем телом обернулась на шум. Пригубила кофе и… Пошла на звуки скандала.

Она была ухоженной. На ее фоне я, должно быть, казалась настоящим страшилищем. Но именно поэтому лишней здесь была как раз эта холеная женщина с идеальной укладкой и хищным маникюром.

Смешно. В ее руках действительно был паспорт, которым она размахивала, как оружием.

Ее натурально перекосило, когда наши взгляды встретились.

– Смотрите! Вы видите? – визжала она, тыча в меня пальцем. – Значит, кого ни попадя они к нему допускают, а жену… Жену – нет! Что за произвол?!

Оправдываться я не собиралась. Во мне проснулась дикая злость. На то, что эта сучка устраивала сцены в такой момент, делая гребаное шоу из ужасающей ситуации. Я подперла плечом косяк и вновь поднесла к губам стаканчик, чтобы просто не выплеснуть его содержимое ей в лицо. Будь мы наедине, я бы, может, и не потрудилась сдерживаться, но тут… На глазах у журналюг, которых эта гадина с собой притащила, приходилось себя контролировать.

– Пожалуйста, покиньте помещение. Или мы будем вынуждены вызвать полицию.

– Вызывайте! Это мой муж.

Девочка с рецепции бросила на меня полный отчаяния взгляд.

– Они разведены. У вас есть ксерокопия его паспорта с соответствующей пометкой. К тому же я являюсь единственным лицом, кому Горский доверил доступ к сведениям о состоянии его здоровья.

Это был блеф чистой воды. Но крыть Анне было нечем. И тут ее вконец понесло! Господи, нелестные эпитеты посыпались в мою сторону... Отказываясь это слушать, я развернулась на пятках, как раз когда в помещение вошел Перминов.

– Ты за это ответишь, ясно?! – бесновалась Анна. Перминов удивленно вскинул брови и обернулся, наблюдая за тем, как ее едва ли не выволакивают.

– Это еще кто такая?

– Бывшая жена Миши.

– Уверена?

– В чем? – затупила я.

– В том, что бывшая, – поморщился Перминов. Я недоуменно хлопнула глазами, свела брови и… рассмеялась. Впервые за эти дни.

– Конечно, – допила кофе. – Мое воспитание не позволило бы мне связаться с женатым.

И нет. Это не был камень в огород нынешней жены Олега. Ни в коем случае. Я просто констатировала факт. Но Перминов, наверное, рассудил иначе.

– Ты не меняешься.

– Люди вообще редко меняются. Ты об этом хотел поговорить?

– Нет, – скривился бывший. – Мне тут нажаловались, что кое-кто не хочет обследоваться.

– Если ты обо мне, то после завершения экспедиции я прошла необходимый чекап.

– Где? В Пакистане? – Перминов брезгливо поджал красивые губы. Очевидно, он не питал большого доверия к тамошней медицине. Впрочем, это его проблемы.

– Да. И что? Все необходимые анализы они взяли.

А о том, что я так и не удосужилась в них заглянуть, Перминову знать было необязательно.

– На твоем месте я бы все-таки подстраховался. Тем более что больница готова взять на себя все расходы.

– С чего вдруг такая щедрость?

– Ваше нахождение здесь – дело престижа.

– Аа-а-а. Вот это да, – покачала я головой. А Перминов хмыкнул. – Что?

– До тебя все еще не доходит, правда?

– Что именно?

– А то, что ты стала настоящей суперзвездой. В новостях по всему миру только о вас и говорят. Что творится в сети – ты и сама знаешь.

– Ну и что?

– Разве ты не этого добивалась?

– Не знаю. В любом случае, сейчас это последнее, что меня волнует.

– Удивительная ты женщина, – протянул Перминов, не сводя с меня задумчивых и… каких-то даже ласковых глаз. Стало не по себе. Я отвернулась, испытывая странное чувство неловкости. Не зная, о чем говорить, залезла в телефон и стала отматывать вниз ленту почты в поисках отправленных результатов злосчастных анализов. Может, и правда нужно было их кому-нибудь показать?

Прислушалась к себе. Да нет! Я чувствовала себя вполне нормально. Устала, конечно, издергалась, но…

– Ладно, пойду я. Вот возьми, тут всякие вкусняшки. И… Кир…

– М-м-м?

– Обратись к врачам.

– Ладно, – покладисто кивнула я, протягивая руку за бумажным пакетом и давя в себе нежелание хоть что-то у него брать. В конце концов, это всегда можно было отдать медсестрам.

– И еще…

– Да? – с нетерпением бросила я. Разговор с Перминовым утомил. Мне хотелось вернуться к Гору. Хотя бы под дверь к нему, но вернуться.

– Извини, что все тогда так вышло. Я… Мне действительно очень жаль.

Это было максимально неожиданно. Максимально ненужно! Или… Что если это был и мой шанс простить? Не носить в себе больше тяжесть.

Я кивнула. Улыбнулась. Даже похлопала Перминова по руке, мол, ничего. Бывает. И, кажется, действительно навсегда для себя закрыла ту давнюю историю.

Стало ли легче? Я не задавалась таким вопросом. Потому что пока Миша болел, оттенки чувств стирались жутчайшим страхом за его жизнь.

Усевшись на своем посту, я пробежалась взглядом по результатам анализов и, ничего не поняв, начала бесцельно скролить ленту, коротая время. Но даже тут ни на чем не смогла сосредоточиться. Вдруг в больнице началась какая-то суета. Я вскочила, но, парализованная страхом, упала обратно на стул. Что-то происходило. Я боялась уточнить, что именно. Меня охватило странное отрицание. Я просто отказывалась признавать эту действительность, действительность, в которой, все шло наперекосяк.

Прикрыв глаза, я погрузилась в воспоминания. Наша первая встреча, первая ночевка, первое восхождение и поцелуй… Это все было только в моей памяти. Надо же… Не желая полагаться на такой ненадежный ресурс, я вдруг поняла, что наша история нуждается в срочной фиксации! Открыла заметки и начала писать.

«В первый раз я увидела Горского в базовом лагере Эвереста. Я вышла пописать. А он вытащил бывшую жену и тогда еще своего работодателя, чтобы пропесочить подальше от членов команды».

Я усмехнулась. Ну а как ещё? У нас вообще всё началось не слишком-то романтично. Я набирала текст быстро, почти не задумываясь. Не преследуя никакой иной цели, кроме как просто это все зафиксировать. Мне не было нужды мстить... И Малютку я упомянула лишь потому, что она стала невольной участницей нашей с Гором истории. Я не собиралась никого топить, разоблачать, выставлять чудовищем. Мне просто нужно было выговориться и зафиксировать те воспоминания, пока они были свежи.

Пост получился длинным и, наверное, слишком личным. Но я без всяких колебаний нажала на кнопку «опубликовать». Это было только начало. Я уже знала, что одним постом дело не ограничится. Возможно, я напишу книгу. Или опубликую нашу историю частями у себя на страничке. Потому что она того стоит, потому что пока я пишу, он точно не уйдет! Я не отпущу…

– Кира!

– Да?! – вынырнув из своих грез, вскинула полубезумный взгляд на склонившегося надо мной доктора.

– Мы его стабилизировали. Все хорошо. Слышишь?

Я потрясенно кивнула. И зачем-то встав, сделала шаг вперед, но тут же стала медленно заваливаться набок. Кажется, меня подхватили. В себя я пришла, сидя в инвалидном кресле. Меня куда-то везли, вслух приговаривая, что сейчас возьмут анализы, чтобы прояснить картину, и все будет хорошо…

– Я обследовалась, – возразила я и слабыми руками нащупала телефон: – Сейчас…

Это было непросто! Во-первых, достать телефон из кармана, потом его разблокировать, чтобы найти нужные документы.

– Вот.

Доктор нахмурился. Уткнулся в бумажки. Пролистал с задумчивым видом. Я не стала уточнять, знает ли он английский. Иначе зачем бы он тогда тратил время?

– Угу. Ну, фигово, конечно, но могло быть и хуже. Так… Угу… – бормотал он, кажется, вполне довольный, как вдруг нахмурился: – Кира…

– М-м-м?

– А ты потом показывала кому-нибудь эти результаты?

– Да нет. Мы же почти сразу уехали. Они догнали меня уже здесь. А что?

– А то, что, судя по ним – ты беременна.

– Ну, да. Ага, – захохотала я. – Это точно какая-то ошибка. Я бесплодна.

– Та-а-ак, – протянул Николай Дмитриевич. – Давай-ка ты пока пописай в баночку. А я приглашу гинеколога.

Глава 24

Кира

Меня усадили на кушетку так бережно, словно я могла рассыпаться от одного неловкого движения. Николай Дмитриевич вышел, а вместо него в кабинет вошла женщина лет сорока пяти – спокойная, собранная, приятная.

– Кира? Я Мария Сергеевна. Давайте посмотрим, что у нас тут происходит.

«Что у нас тут происходит». Господи.

Я кивнула, не в силах выдавить из себя ни звука. В голове эхом прокатывалось абсолютно абсурдное: «вы беременны». И я опять хихикнула.

– Боюсь, вас зря оторвали от работы.

– Да, мне уже сообщили, что вы думаете, что бесплодны, – приветливо посмотрела на меня докторица, натягивая перчатки. – Располагайтесь.

– Это точно необходимо? Я была в таких условиях, где и более здоровые женщины вряд ли бы забеременели. Да и если бы это случилось, вряд ли бы мне удалось сохранить ребенка…

– Кира… – меня перебили мягко, но настойчиво. – Я наслышана о вашей истории. Как, впрочем, и все. Давайте просто начнем.

– Ну, ладно.

Я вскарабкалась на кресло. Начался осмотр. Никак его не комментируя, Мария Сергеевна попросила меня переместиться на кушетку, чтобы сделать УЗИ. Меня накрыло, когда датчик коснулся живота. И это было вообще никак не связанно с потенциальной беременностью. В то, что это могло случиться, я категорически не верила. Казалось, я просто напрасно трачу время, которое могла провести с Мишей. А что, если ему хуже?

– Расслабьтесь. Не нужно напрягаться.

Я попыталась, уставившись в потолок. Сердце колотилось так, будто я снова на восьми тысячах.

– Так… – тихо сказала Мария Сергеевна.

Я вцепилась пальцами в край простыни.

– Пожалуйста, – прошептала я. – Можно быстрее?

Мария Сергеевна прошлась по мне задумчивым взглядом и вдруг повернула ко мне экран.

– Вот, – сказала она. – Смотрите.

Я не сразу поняла, что именно должна увидеть. Какая-то тень. Маленькое пятнышко размером чуть больше точки.

– Ну и что это? – голос у меня сорвался.

– Это плодное яйцо. Вы абсолютно точно беременны. Срок примерно пять недель. Сердцебиение не фиксируется на таком сроке, – продолжала она, внимательно наблюдая за изображением. – Но визуально все в норме. Имплантация хорошая.

Я закрыла рот ладонью, а как первые эмоции схлынули, возмутилась:

– Да нет. Это какой-то бред!

– Я могу пригласить коллег, если вы не доверяете моей экспертизе, – ничуть не обидевшись, предложила Марья Сергеевна.

– Этого не может быть!

– Вы видите все своими глазами.

– Но… – я всхлипнула. – Это невозможно. Совсем. Понимаете?

Меня сковал дикий страх. Я так боялась поверить, боже! Потому что если потом окажется, что это какая-то ошибка, я не переживу.

– Давайте я все-таки позову кого-то еще. Никогда не помешает услышать два мнения, правда?

– Извините, – захлебывалась рыданиями я, даже в таком состоянии понимая, что таким образом ставлю под сомнение авторитет наверняка толкового специалиста. Другие здесь не работали.

– Ну, что вы, – похлопала меня по руке Мария Сергеевна. – Все в прядке. Я сейчас. Вы пока полежите. Я накрою вас пледом.

– Я… – попыталась еще раз объясниться. – Я не думала, что это возможно.

– В организме происходит миллион сложнейших процессов, – сказала она. – Когда человек живёт на пределе, ему приходится выжимать из себя максимум.

На пределе. Да уж.

Три… Три доктора подтвердили то, что и так всем было понятно. Всем. Кроме меня.

– А раз так, теперь перейдем к насущным вопросам, – тон Марии Сергеевны вновь стал сугубо деловым. – Вы были в экстремальных условиях. Высота. Гипоксия. Препараты. Мне нужно знать всё.

И я начала перечислять, видя, как она все больше мрачнеет.

– Некоторые из этих лекарств нежелательны при беременности, – сказала Мария Сергеевна честно. – Особенно на ранних сроках.

Меня словно ударили. Хотя вроде же я все понимала…

– То есть… – я сглотнула. – Я могла ему навредить?

– Послушайте, Кира, – доктор посмотрела мне прямо в глаза. – Не буду скрывать: риск есть. Но риск ­– это не приговор, а скорее вероятность. Не вините себя. Вы же не знали. И аварийные дозировки это не то же самое, чем терапевтические.

– А высота?

– Гипоксия – да, тоже нежелательный фактор. Но и тут всё не так однозначно. Мы будем тщательно вас наблюдать. Я же правильно понимаю, что мы сохраняем беременность?

– Да. Да… Господи, конечно!

Или тут было не все так однозначно? Как знать?

– Думаю, нелишним будет заметить, что сейчас вам нельзя ничего экстремального, – продолжала она. – Никаких гор. Никаких перегрузок. Сон. Питание. Прогулки. Максимальный покой. И исключительно положительные эмоции.

Я кивала, а внутри меня происходило что-то невозможное. Мне и до этого не жилось без Горского, а тут сделалось так страшно, что я без него пропала бы! Я без него пропала…

– Меньше волнений! – заметила строго врач. – Я знаю, что у вас сложная ситуация с папой, но вы должны быть сильной. И за себя. И за него.

Я кивнула и сползла с кушетки, машинально стирая бумажным полотенцем остатки геля.

– Мы можем провести какие-то тесты… Анализы, я не знаю… Чтобы выяснить, как он? – я впервые коснулась живота извечным защитным жестом всех будущих мамочек.

– Конечно. Но чуточку позже. Главное теперь – себя не накручивать. Потому что прямо сейчас я вижу самую обычную беременность.

Ничего обычного в моей беременности не было, но господи боже… Как же приятно было услышать это слово! Чудо какое. То есть как у всех, да? Как у всех нормальных женщин?

Когда я вышла из кабинета, мир вокруг оставался прежним. Я шла теми же коридорами, встречала тех же людей. Только я одна навсегда изменилась. Наконец почувствовав себя полноценной.

Я приложила ладонь к животу. Осторожно. Словно касаясь перышком.

– Пожалуйста, – шепнула я. – Пожалуйста. Я всё сделаю правильно. Ты только… будь, ладно? Не сдавайся.

Шепнула и… осеклась. Эта фраза вдруг отозвалась во мне чем-то до безумия знакомым. Почти родным. Так я говорила Мише. Мысленно, вслух, шёпотом, когда стояла под дверью реанимации. Так я говорила себе на высоте, когда ноги подкашивались, а до гребня оставалось каких-то жалких сто метров. Не сдавайся. Да.

Я медленно побрела по коридору, всё ещё прижимая ладонь к животу, пытаясь постичь, что оно действительно там… Маленькое. Упрямое. Наше.

Нет-нет, к черту страх! В кого ему быть слабым? Мы вообще упрямые, если уж на то пошло. Семейная черта, получается.

У двери реанимации я остановилась. Сердце привычно сжалось, но теперь к страху примешивалось что-то новое. Нетерпение! Мне хотелось проживать эти моменты с Мишей, И я буду их проживать. Пусть даже не надеется теперь, что спокойно отлежится, когда тут такое!

– На ловца и зверь бежит, – заметил лечащий врач Горского. Я напряглась всем телом. Удивленно округлив глаза, обернулась, не совсем понимая, как я могла его не заметить.

– Не пугайтесь, – тут же добавил он, видя, что я вся подобралась. – У меня хорошие новости. Похоже, худшее позади.

Я так глубоко вдохнула, что даже голова слегка закружилась.

– Слава богу.

– Если не произойдет никаких ЧП, мы начнем постепенно его возвращать.

– Спасибо. Спасибо, боже мой... – повторяла я.

– Так что вы можете с чистой совестью вернуться в палату.

– Что? – растерялась я.

– Или хотя бы выйти на прогулку. А ещё лучше – поесть, – Николай Дмитриевич чуть усмехнулся. – Теперь вам нужно полноценное питание. Не кофе, и не печенье из автомата.

Я моргнула.

– Да, вы, конечно, правы, – улыбнулась я, все еще не веря.

Доктор ушел, а я, бросив задумчивый взгляд на дверь реанимации, поплелась исполнять врачебное предписание. В столовой было неожиданно тихо. Я взяла поднос и набрала всего подряд – суп, рыбу, овощи, какой-то странный салат, на который в обычной жизни даже не посмотрела бы. Села у окна. Сунула в рот первую ложку. И вдруг впервые за эти дни почувствовала вкус. Настоящий. Яркий. Насыщенный.

Я ела медленно, прислушиваясь к себе, с удивлением отмечая, что мне действительно хорошо.

– Да ты у нас прожорливый, а? – пробормотала, прячась за стаканом с компотом, не желая пугать окружающих своей широкой улыбкой.

С того дня я стала ощущать все происходящее со мной совершенно иначе. Каждое утро начиналось одинаково: я шла к реанимации, здоровалась с медсёстрами, расспрашивала врачей о том, как Миша справляется.

– Давление стабильнее.

– Лёгкие отвечают.

– Газообмен улучшается…

Эти фразы я складывала в голове, как драгоценные камешки, и носила с собой целый день. Иногда доставала по одному, вертела перед глазами, чтобы не сойти с ума.

На третьи сутки врач сказал:

– Сегодня попробуем снизить поддержку.

Я не сразу поняла.

– В смысле… снизить?

– В прямом. Он справляется. Значит, будем отлучать от аппарата.

Процесс этот был не одномоментным. Сначала уменьшали давление подачи кислорода, давая лёгким работать самим. Следили за каждым вдохом, за каждой циферкой на экране. Я сидела рядом, не замечая, что и мое дыхание полностью подчиняется дыханию Горского.

Когда аппарат, наконец, отключили полностью, мне показалось, что воздух в палате изменился. Стал свежей, вкусней, насыщенней!

– Кто у нас молодец? – радовался врач. – А я говорил вам!

Я растерянно кивнула. Потому что говорил, да.

Уже на следующий день Мишу стали выводить из комы. Хотелось бы, чтобы тут все прошло как в кино. Бах – и он открыл глаза, но нет. Все происходило опять же поэтапно и осторожно. Сначала снизили дозу препаратов, дождались реакции…

– Он может быть дезориентирован. Может не сразу вас узнать. Может испугаться, – предупредили меня.

Я кивала, хотя к тому моменту перечитала уже столько литературы о том, как это происходит, что ни в каких предупреждениях не нуждалась. Мне было всё равно. Пусть не узнает. Я дождусь, когда память к нему вернется.

Когда я зашла в палату, он уже был на грани между двумя мирами. Веки дрогнули. Раз. Второй. Я замерла.

– Миш! – окликнула его негромко, но настойчиво. – Я здесь. С тобой. Ничего не бойся.

Он задышал глубже. И вдруг открыл глаза. Серые. Немного мутные. Совершенно живые и осмысленные… Горский слегка нахмурился, будто он пытался вспомнить, где находится. Настраиваясь чуть ли не на самое худшее, я почему-то оказалась совершенно не готовой к тому, что он меня сходу узнает. Растерялась страшно!

– Кира… – выдохнул он хрипло, почти беззвучно.

Меня накрыло. Я физически не удержалась – опустилась на колени рядом с кроватью, уткнулась лбом в его руку и дала волю слезам.

– Да, Миш. Это я. Все время я. Куда я денусь? – повторяла, цепляясь за него, как за единственный ориентир во вселенной. Он слабо сжал мои пальцы. Совсем чуть-чуть. Но этого было достаточно, чтобы мир окончательно встал на место.

– Не… дошёл… – пробормотал он взволнованно.

– Ну почему же? Мы вместе.

Он попытался что-то сказать, но я накрыла его губы пальцами:

– Тс-с. Потом. Всё потом. Ты вернулся – и это главное.

Миша действительно был еще слишком слаб для осмысленного разговора. Ему предстоял долгий путь. Восстановление, реабилитация. Страх… Я слишком хорошо знала Гора, и не питала иллюзий, что восстановление дастся ему легко. В конце концов, на данный момент он был безработный сбитый летчик. И толку, что так считал только он сам? У Миши на наше возвращение было громадье планов, которые теперь ему придется отложить. И я надеялась лишь на то, что моя беременность не вгонит его в еще большую фрустрацию и тревогу.

Я осторожно коснулась живота. Нет… У нас не было вариантов не справиться. Все обязательно получится – не может не получиться, когда тут наметился такой стимул. Не то чтобы я в себе сомневалась…

Окончательно успокоившись, я вернулась к себе. У Горского была своя борьба, а у меня своя. Ему нужно было поправиться. А мне – сохранить нашего малыша. Раз уж ему стало лучше, бессмысленно было сидеть в неудобной позе под дверью реанимации. Теперь я могла подумать и о себе.

Глава 25

Гор

Киру я узнал сразу, хотя потом врачи пытались мне объяснить, что забывчивость после всего случившегося – дело нормальное. В чем-то память действительно буксовала. Даже то, что я предпочел бы забыть, день и ночь стояло перед глазами. Ветер. Холод. Пурга…

Что я испытал, очнувшись? Вовсе не облегчение. И даже не страх.

Первой мыслью было: «О, нет! Я всё испортил!».

Я знал, что она была близко. Знал, что ей хватило бы сил – тяга у нее в тот день была весьма неплохая. И даже в полубреду, едва живой, я понимал, что если она развернулась, значит, это из-за меня. Ничто другое не смогло бы её остановить.

Я подвёл свою женщину. Стал слабым звеном. Кто бы мог подумать?

Плохо помня, как мы спускались, я, тем не менее, отчетливо понимал, какая мысль не дала мне сдаться, когда стало так плохо, что смерть показалась не таким уж дерьмовым выходом – мысль о том, что в этом случае жертва Киры окажется совершенно напрасной. И тогда зачем это все?

И я шел. Хотя тело не слушалось. Оно предавало. Руки были ватными, ноги – тяжелыми, как свинец, дыхание – почти невозможным. Я, который самоуверенно полагал, что может рассчитывать на своё тело, внезапно оказался в нём заперт. И вам не передать, как это пугало и злило… Я злился на себя. На дурацкую непреодолимую слабость. На лёгкие, которые не справились. На то, что позволил себе думать «ещё немного, и мы это сделаем». На профессиональную самоуверенность, которую считал своей сильной стороной, а теперь...

Короче, я уже ни в чем не был уверен. Если смерти я не боялся, видя ее слишком близко, чтобы романтизировать, но и слишком часто, чтобы испугаться по-настоящему, то жизни после… О, да.

– Ой, а ты чего так рано проснулся?

Я резко обернулся. Кира пробиралась ко мне в палату, удерживая в обеих руках по высокому стаканчику с кофе, а подмышкой – букет цветов. Я тупо уставился на разноцветные… Я даже не знал их названия. Ромашки?

– Цветы? Мне?

– А что, это как-то унижает твое мужское достоинство? – сморщила нос Махова. Я хмыкнул и тут же сильно закашлялся. – Тщ-щ-щ… Лучше? Не торопись.

– Дай попить… – я притянул к губам стаканчик и сделал большой глоток. – Фу, это что?

– Безалкогольный глинтвейн.

– Я думал, кофе! Кхе-кхе.

– Тебе нельзя! – воспротивилась Кира.

– Угу, – будучи слабым, как котенок, я все же исхитрился забрать и ее стакан. Пригубил в надежде, что уж себя Кира точно побалует чем-то вкусным, но в ее стакане было то же дикое пойло, что в моем.

– Решила тебя поддержать, – развела руками.

Я, устав как пес от элементарных движений, откинулся на подушки. Кира устроилась на своем неудобном стуле. Взяла меня за руку. Мы замолчали.

– Слушай, а какое сегодня число?

– Второе.

– С ума сойти! Я столько времени провел в отключке… А как ты меня перевезла?

Я достал невидимый калькулятор и приготовился считать, прекрасно отдавая себе отчет, что, вполне возможно, мне не хватит жизни, чтобы с ней расплатиться.

– Как-как, на самолете. В Пакистане не было нужного оборудования. Грех было не воспользоваться хоть одним из бесчисленных предложений о помощи, которые в те дни сыпались на меня буквально со всех сторон. Ты, кстати, в курсе, какой вокруг нашего восхождения подняли шум?

– Еще бы. Я такой рекорд обломал.

– Ну, обломал и обломал.

Легкость в голосе Киры говорила о том, что она была вполне искренней. А я хоть убей не мог этого понять. В смысле – ну?! Она же не надеялась когда-нибудь это повторить? Такой шанс человеку выпадает раз в жизни! Чтобы и физические кондиции, и погода, и команда сошлись… Да нет. Тут и единожды это, считай, чудо. А дважды…

Не успев додумать эту мысль, я отвлекся на легкое прикосновение ее пальчиков к моему лбу.

– Не хмурься. Морщины будут, – шепнула, потираясь щекой о мою руку. Я машинально зарылся пальцами в ее волосы.

– Осторожно. Они у меня стали зверски сыпаться.

– Это все высота.

– Да…

Опять замолчали. Хотя… Боже, мне столько всего ей нужно было сказать. Навести порядок в собственной жизни. Встать на ноги. Ну, ладно… До этого еще было далеко. Но хоть почву под ними почувствовать! А нет… Я только и мог, что думать о том, как много времени уйдет на восстановление, и как сильно это меня отбросит вниз по социальной лестнице.

– Там, кстати, к тебе приходили ребята со старой работы… Но я их пока отослала, тебе лучше поберечься.

– Что за ребята? – я приподнялся на локте, с жадностью уставившись на Киру.

– Дима Смирнов.

– В следующий раз у меня спрашивай, кого отсылать, а кого не надо! – рявкнул я. Махова, конечно, тоже за словом в карман не полезла:

– Ну-ка, тон смени! – но ее губы обиженно дрогнули.

– Черт, ты права. Иди сюда. Нервы совсем ни к черту. Просто… Дима… Понимаешь…

– Нет. Расскажи.

– Я обещал, что возьму его на работу, когда начну что-то мутить, а теперь…

– А что теперь?

– Слушай, Кир, ну ты как маленькая. Бизнес требует какого-никакого стартового капитала. А мне тут хоть бы за больничку с тобой рассчитаться.

– Твою больничку покрыла страховка.

– Ну да. Так я и поверил.

– Не верь, – Кира пожала плечами, явно тоже все сильней заводясь.

– Частный борт тоже входил в прайс?

– Борт нам организовало правительство. Все же не последние люди.

– Не знаю, что ты надумала, но я обычный гид, Кира. На нас всем плевать.

– На тебя не плевать мне. Давай, пожалуйста, закроем эту тему, пока ты не наговорил глупостей, – как это ни удивительно, Махова чуть не расплакалась. Жесть.

– Окей, проехали, – тут же пошел я на попятный. Ну, серьезно, ее слезы были абсолютно неправильными. Противоестественными. Я зачем-то сказал: «Извини», сам не очень понимая, за что прошу прощения. – Иди ко мне…

Откатившись к противоположному краю кушетки, похлопал рядом, приглашая Киру прилечь. Она, ни секунды не колеблясь, скинула тапки и нырнула под одеяло. Прижалась губами к моему колючему подбородку и вдруг огорошила:

– Мы должны расписаться.

– Прям должны? – усмехнулся я, всерьез заинтересовавшись ее аргументами.

– Да. Потому что, как оказалось, у твоей Малютки гораздо больше прав быть здесь, чем у меня!

Вот уж чего я не ожидал.

– Ты серьезно? Анька, что ли, и сюда приходила?

– Точнее сказать – прорывалась! Это было эпично. И вообще, не заговаривай мне зубы, ты согласен?

Пока я, ошалев, пытался собрать мозги в кучу, Кира села по-турецки, достала из кармана какой-то неказистого вида пакетик, из которого вынула серебряное колечко «спаси и сохрани». И меня вдруг накрыло так, что вновь стало трудно дышать. А я этого, между прочим, как огня боялся!

– Ты… – я сглотнул. – Ты сейчас серьезно?

Кира кивнула. И уставилась на меня, не мигая.

– Абсолютно. Я не хочу больше никаких «потом». Не желаю ждать, когда ты встанешь на ноги и, наконец, решишь, что можешь взять на себя ответственность.

Я молчал. Да и боялся я вовсе не брака и обязательств. Тут Кира била точно в цель. А того, что действительно не смогу соответствовать. Что стану для нее якорем. Обузой. Тормозом.

– Кир… – начал я и замолчал. Потому что она головой мотнула, давая понять, что не собирается слушать мои отговорки.

– Нет! Если мы вместе – мы вместе. Прямо с этой минуты. Все мое – твое. Все твое – мое. А там… Как получится – так и будет. Впрочем, я в тебя верю.

Я прошелся взглядом по ее лицу. Усталому. Без косметики. С кругами под глазами. С тусклой после восхождения кожей, которую ей некогда было реанимировать. Лицу, которое, несмотря ни на что, показалось мне самым красивым на свете!

– Я могу до конца не восстановиться. И тогда… Какой из меня гид?

– А зачем тебе быть непременно гидом? Занимайся организацией. У тебя же есть план. Люди… А там пусть все идет как идет.

И тут я окончательно сдался. Потому что будущее меня не пугало. И не держало прошлое. Этим символическим, на первый взгляд, жестом Кира избавила меня от главного заблуждения – что любовь можно только заслужить.

Я взял кольцо. Пальцы дрожали так, будто я снова стоял, сотрясаемый ураганным ветром. Не без труда я надел его на тот самый палец. Оно оказалось впору… У Киры было много времени снять мерки, пока я валялся в отключке. Но что-то подсказывает, выбирала она на глаз.

– Где ты его взяла? – улыбнулся я, покрутив рукой.

– Здесь, в часовне… Где ж еще? Хочешь, потом заменим на что-нибудь поприличнее.

– Ну уж нет. Но когда я встану на ноги и буду заколачивать миллионы, я куплю тебе бриллиант размером с орех.

– Нисколько не сомневаюсь, – голосом, в котором действительно не было ни капли сомнений, заметила Кира. – Тем более что поводов у нас – хоть отбавляй…

Я так измотался, что ее слова донеслись до меня сквозь полудрему.

– А какие еще?

– Да ты спи, спи… Это все потом.

Волшебные пальчики Киры зарылись в мои волосы. Я окончательно разомлел, в кои веки не противясь охватившей меня слабости. А даже наоборот, без зазрения совести давая хорошо потрудившемуся организму время на восстановление.

Проспал я в тот раз двадцать два часа! И еще бы спал – разбудили меня какие-то странные звуки. Я прислушался, не открывая глаз – может, показалось? Но нет. Таки кого-то рвало!

Что за черт? Неужто Кира подхватила больничную заразу?

Как очутился у туалета – не помню. Ноги, которые меня пока толком не носили, тут выполнили свою функцию на отлично. Я подхватил волосы Киры и стал осторожно поглаживать ее по спине в попытке как-то облегчить для нее происходящее. А когда ей полегчало, скомандовал:

– Ты ляг, ага? Я сейчас кого-нибудь позову.

– Не нужно.

– Кира! Это не шутки. – Я направился к выходу, по ходу движения бормоча: – Погугли, что такое внутрибольничная инфекция…

– Горский, угомонись! Это не инфекция, а токсикоз.

– Ага, – я прикрыл за собой дверь и даже прошел несколько метров по коридору, когда до меня дошло! Моргнул. Сунул в ухо палец, подергал туда-сюда, словно ершиком. После чего крутанулся на пятках и поплелся назад на подгибающихся коленях.

Кира восседала на кровати, сложив по-турецки ноги. Завидев меня, она нервно хихикнула и закусила губу. Глядя исподлобья немного настороженно и… я бы даже сказал, вызывающе.

– Повтори, – хриплым голосом велел я. – А то я… Кажется, мне послышалось.

– Нет. Я… действительно беременна. Никто не знает, как это могло случиться.

– Я бы им рассказал, как. – Смеюсь. – Но ты же говорила, что это невозможно…

– Абсолютно. Да и выносить его пять недель в таких условиях… – Кира взволнованно пожала плечами. – А еще же фарма…

Я кивнул, про себя удивляясь тому, как быстро ослабел. Подошел к койке. Упал рядом с ней. Ошалело потер лицо.

– А почему… Ну… Почему ты сразу не сказала?

– Да потому что ты и так загнался! Скажи тебе о ребенке…

– Ты сказала!

– Ну… А какой у меня был выход?

Кира смотрела на меня, набычившись, а я ведь понимал… Понимал, что говорю что-то не то. Но не находил нужных слов, как ни старался. Потому что да. Потому что мне реально было страшно, до усрачки! Был бы я хотя бы здоров, а так…

– Гор, ты, пожалуйста, дыши, а? – проскулила Кирюха. Я вскинулся и только теперь почему-то додумался поставить себя на ее место.

– Дышу. Куда я денусь? Мне теперь есть ради кого, да?

– А раньше что, не было?! – закапризничала. Я улыбнулся. Потому что как раз это был добрый знак. Обхватил Махову за плечи, привлек к себе, утыкаясь носом в волосы.

– Кир…

– М-м-м?

– Я тебе говорил, что страшно тебя люблю?

– Не помню. Давно дело было!

Я растянул губы шире. Вдохнул жадно. Может, все еще не полной грудью, но… И черт с ним. В конце концов, в жизни все возможно! Будет цель – будет результат. Непоправима исключительно смерть, но с ней мы вроде бы разминулись.

Кира тихо сопела мне в ключицу, упрямо не поднимая головы, будто боялась встретиться со мной взглядом. А я боялся ровно обратного – что посмотрю и окончательно раскисну. Ведь страх, что я никогда не буду прежним, только усиливался. Я сглотнул. Осторожно спустил ладонь ниже. Коснулся ее живота, проник пальцами под резинку удобных трикотажных штанов, в которых она расхаживала… И кажется, этим незатейливым жестом полностью удовлетворил ее ожидания. Кира сладко вздохнула, накрыла мою ладонь своей, и… В этот момент на меня, наконец, сошло озарение: а ведь мне и не нужно быть прежним! Более того, после всего пережитого как прежде уже вообще ничего не будет. Я буду последним идиотом, если стану цепляться за осколки прошлой жизни, игнорируя новую… и такую прекрасную.

– Тогда не грех повторить, правда? Я тебя люблю.

Эпилог

Кира

Я ждала их на веранде.

Дом стоял чуть выше линии леса – так, чтобы Эльбрус был виден почти всегда. В ясную погоду он выходил сразу, стоило поднять глаза от кружки. В пасмурную – угадывался контуром… Но всегда, находясь здесь, я ощущала его присутствие и поддержку. Даже когда смотрела в противоположном направлении.

Чай остыл, но я всё равно перекатывала кружку в ладонях и то и дело бросала взгляды на подъездную дорожку, где вот-вот уже должен был появиться Гор с группой, которую вел.

Стоило об этом подумать, как вдали на дороге взвилось пыльное облако. Ослабели наши туристы, раз Миша решил подогнать бусик.

Я улыбнулась, оставила, наконец, чашку и пошла проверить баню. После похода кое-кому явно не помешает помыться.

Запаренные веники распахлись на всю парную. Подумалось, что и нам с Горским было бы неплохо попариться, когда гости угомонятся. Почему нет? Уверена, что после такого приключения спать дети будут как убитые.

Ах да, я забыла сказать, что клиенты в этот раз у нас не совсем обычные. Наш сын, его сестра-погодка и их друзья. Всего двенадцать человек. И даже не спрашивайте, как Миша согласился на эту авантюру. Маршрут хоть и простой, но дети есть дети. К тому же для большинства это был первый подобный опыт, что накладывало на Мишу еще большую ответственность, ведь именно благодаря ему кто-то навсегда влюбится в горы, а кто-то, напротив, поймет, что эта история не про них. И это ни хорошо, ни плохо. Просто… ответственно, да.

Я взглянула на часы. Группа задержалась примерно на час-полтора. Но я уже давно не делала из этого проблемы. Я знала, по какому маршруту Гор с помощниками ведёт группу. Знала, где он сделает привал. Где остановится, чтобы дать детям отдышаться и попить. И знала, что он непременно вернется.

Полив раскаленные камни водой, я стерла пот со лба и прислушалась к детским воплям, которые заполнили двор. И голос Гора я, кажется, тоже услышала.

За эти годы он сделал всё, что планировал, и даже больше. Компания Горского выросла быстро. Даже слишком, если не видеть, как он работал. Сложные маршруты. Экстремальные туры. Экспедиции, в организации которых главным критерием была безопасность. Качественный продукт, который у знающих людей прочно ассоциировался исключительно с его именем.

Его уважали. Его знали все имеющие хоть какое-то отношение к туризму, альпинизму или экстриму. Перед ним открывались все двери… В нашей стране, и за ее пределами. И Горский монетизировал свой бренд везде, где это было возможно. В прошлом году он в партнерстве с одним известным дизайнером запустил даже линию одежды для туризма. А параллельно вновь поднялся на Эверест. На этот раз без кислорода. Формально он был одним из самых титулованных спортсменов. У него было все то, ради чего другие сжигают себя без остатка. Но я знала: горы больше не были для него мерилом собственной ценности.

Я улыбнулась, вспомнив, как когда-то боялась, что без постоянного риска Горскому станет тесно. Пусто. Что он не сможет. А потом оказалось, что и семейная жизнь, и отцовство, и бизнес – все вместе, такой экстрим, что никакие горы с тем не стояли и близко. Да, жизнь Миши сильно изменилась, но если вы его спросите, жалеет ли он хоть о чем-то, он точно ответит – нет.

Что же касается меня… Я так и не поднялась на К2. У меня остался один не взятый восьмитысячник. Какое-то недоразумение, по мнению многих. Очевидно, поэтому ни одно мое интервью не обходилось без вопроса, не хочу ли я еще разок попытаться. Кто-то просто из любопытства спрашивал, кто-то с неприкрытой жалостью в голосе. Я на все вопросы пожимала плечами. Пафоса не хотелось. А без пафоса вряд ли бы мне удалось объяснить, что некоторые мечты остаются мечтами не потому, что ты не смог воплотить их в жизнь, а потому что тебе предложили что-то другое.

Мне предложили жизнь. Даже… две жизни. Нет, три! Если к жизням детей прибавить еще жизнь Горского.

И я без колебаний приняла этот обмен.

Толкнув дверь, я вышла из бани и уставилась на пыльные, уставшие, но такие счастливые мордашки детей.

– Так-так-так, ну-ка, тише! – гаркнул Гор. Я улыбнулась, увидев его черное от загара лицо. Сделала было шаг навстречу, но была остановлена налетевшей на меня дочкой.

– Мама!

– Уф! Да ты еще больше выросла.

– Правда? Папа сказал, что я очень сильная, – Лиза склонила ко мне темноволосую головку. – Не то что Ариша. Она все время ныла. То то ей не так, то это. То она есть хочет, то спать, то пить, то ее комары покусали… – частила дочь, суетливо оглядываясь, видно, чтобы Ариша не подслушала, как подружка ее песочит.

Я ухмыльнулась. Прижала Лизу к себе. Вдохнула поглубже.

– Не всем заходит походная жизнь. Ты сама-то как?

– Класс! Я столько нафоткала…

– Привет, ма! А что у нас на ужин? – вклинился в разговор сынок. Богдан. Мы его назвали так. Искренне веря, что его нам послало небо. Мы ж не знали, что через три месяца оно еще и на Лизку расщедрится. Мы вообще о Лизке не знали, чуть ли не до пятого месяца беременности. М-да… А теперь им девать и восемь соответственно! Обалдеть, как быстро, почти преступно несется время.

– Сначала баня!

– Ну, ма-а-а…

– Что ма? Грязные есть пойдете?

– Грязные – не вариант, – заключил сынок, осмотрев свою запылившуюся экипировку.

– То-то же, – ударом пальца я опустила ему козырек на глаза. Отвернулась, поймала смеющийся взгляд мужа. Мы с Горским не виделись каких-то два дня. А я успела жутко по нему соскучиться. Хотелось подойти к Мише, обнять… Но не тут-то было. Дюжина девятилеток требовала внимания. Я обошла каждого, выдала по полотенцу и шапке и партиями погнала в парилку. Мальчики шли первыми – их было больше. Горский присоединился к детворе, руша мои планы потереть мужу спинку, когда все уснут. Впрочем, понять его было можно. Я бы тоже первым делом отправилась мыться после такого турне.

Пока парни парились, девочки коротали время, роясь в моей корзинке с косметикой для бани. Выбирали скрабы, масла, решив устроить себе настоящий спа-девичник. Больше всех воодушевилась наша плакса. Ну, вот. Как я и думала. Ариша явно больше по красоте, а ее на Эльбрус потащили. Понятно, почему девчонка капризничала…

Мы с Горским так толком и не поговорили. Сначала помывка, потом плотный ужин и обязательное фото в чат родителей восходителей, которые, преспокойно сбагрив на нас с Горским детей, жили свою скучную жизнь в столице…

«Кайф!» – писали одни.

«Почему мы не с вами?» – вопрошали другие.

Проходя мимо меня за добавкой, Гор наклонился, чмокнул меня в макушку и тихонько пробормотал:

– Потому что вы ленивые, разжиревшие жопы, почему же еще?

Я захохотала, прикрывая ладошкой рот. Муж хулигански мне подмигнул.

Справедливости ради стоило заметить, что не все наши столичные знакомые были такими уж ленивыми. Но большинство… Большинство да. Жизнь многих была ужасно пресной и однообразной. И что самое интересное – такой они ее делали сами. Не желая лишний раз поднять задницу, чтобы съездить… да даже просто в какой-нибудь парк, или музей, или сходить в поход… Разве в нашей стране не нашлось бы что посмотреть? Никто же не говорит идти сразу на сложный маршрут, уподобляясь нам с Горским!

Впрочем, тех, кому, как и нам, не сиделось на месте, все же тоже хватало. Туры в конторе Миши раскупались как горячие пирожки. Только вывесит программу на год – через пару недель – солд-аут! Расшириться бы. Но проблема в том, что хороших гидов, которые бы прошли строгий отбор Горского, было не так много, а брать кого попало и рисковать репутацией он бы не стал. За все эти годы Гор потерял лишь одного своего туриста. И то всему виной был несчастный случай, который никто не мог ни предугадать, ни предотвратить. Каждый раз, когда кто-то пытался припомнить ему тот случай, Миша спокойно говорил одно и то же:

– В горах не бывает нулевого риска. Мы всегда предельно честны со своими клиентами.

Эта честность и была его главным капиталом. Не деньги. Не связи. И даже не имя, которое теперь знали слишком многие. А именно способность, глядя в глаза, говорить даже самую горькую правду.

– Тетя Кира, а вы подпишете для моей мамы книгу?

– И для моей!

– А что за книга? – загомонили дети.

– Обязательно. А книга…

Я огляделась. Встала из-за стола. Прошла в гостиную с огромным окном в пол, стену напротив которого украшал высокий стеллаж с книгами.

– Вот. Тоже про горы.

– Это вы написали? – изумился Кирилл.

– А ты что, не знал? Это еще сто лет назад было, – фыркнул Богдаша.

– Да, ты как раз был у меня в животике, когда я писала.

– Мам! – закатил глаза сын. – В животике… Я что, маленький?

Мы с Горским переглянулись. В горле пересохло.

– Большой! Конечно, большой… Но это не отменяет того факта, что книгу я написала беременной. Впрочем, это уже дополненное издание.

– Круто. Я и не знала, что вы писательница.

– Это потому, что у меня много ипостасей, – улыбнулась я, чувствуя на себе пристальный взгляд мужа. Обернулась… Ничего не тая, заглянула ему в глаза. Я знала, что он волнуется… Что все еще задается вопросом, не закопала ли я свою мечту, погрузившись в детей, быт, наши отношения, дела фирмы. Смешной.

– Я тебя люблю, – прошептала беззвучно. Он… с задержкой кивнул. И прикрыл глаза.

На время после ужина у детворы были грандиозные планы, но устав и напарившись в бане, они отрубились даже раньше, чем я убрала со стола. Дом окутала тишина. Я замерла посреди кухни, прислушиваясь… В городе такого не бывает. Именно поэтому при первой же возможности мы прилетаем сюда. На все каникулы, праздники, порой просто на выходные.

Я вышла на крыльцо. Небо над Эльбрусом темнело, окрашиваясь в глубокие синие оттенки. Было так красиво – хоть плачь.

Миша вышел следом. Обняв меня, стал рядом.

– Намучался с ними? – спросила я, хотя и так знала ответ.

– Да нет. Они хорошие ребята, – кивнул он. – Некоторые взрослые в экспедициях ведут себя намного хуже.

Я понимающе закивала и уткнулась Горскому в шею. Он привычно соскользнул ладонью мне на бедро.

– Знаешь, – сказал он вдруг, – иногда мне кажется, что если бы тогда всё сложилось иначе… Если бы я не свалился… Если бы ты дошла…

Я не дала ему закончить. Повернулась, касаясь пальцами твердых губ.

– Нет никаких «если», Горский, – сказала тихо. – И вообще – то был мой выбор. Сколько можно мусолить эту тему? Мне не о чем жалеть. Посмотри!

Мы синхронно повернулись к Эльбрусу.

– Постоянно оглядываясь назад, можно не заметить, что жизнь проносится мимо.

– Да я и не оглядываюсь.

– Вот и не надо. Или, может, это тебя что-то не устраивает? – подбоченилась я, точно зная, что его переключит.

– С ума сошла? – искренне возмутился муж, сжимая меня в руках.

Пискнув, я откинула голову и засмеялась. Глазницами окон на нас смотрел наш с Гором дом. Я перевела взгляд на разбросанные у крыльца ботинки. На приваленные к стене рюкзаки, на следы грязных детских кроссовок на драгоценной лиственнице, устилающей пол веранды… И ощутила абсолютное, ничем не замутненное счастье.

Пусть я так и не покорила все восьмитысячники мира. Я обрела гармонию у подножья не самой высокой горы, в месте, где родилась…

Я взяла Мишу за руку. Он сжал мои пальцы в ответ.

Эльбрус темнел. Дом дышал теплом. Дети спали.

И мир был именно таким, каким я всегда хотела его видеть.