Карамболь

Эпилог

Карамболь

Лондон в тот летний вечер 1929-го года извлекал из своих кирпичных недр накопленную за день духоту и выплескивал её на улицы в виде густого, маслянистого марева, в котором медленно тонули шпили церквей и контуры крыш. Воздух был густ, сладок и откровенно ленив, словно растёкшийся по городу просроченный заварной крем из гигантской кондитерской. Он был соткан из ароматов угольной пыли, речной сырости, доносившейся с Темзы, и сладковатого дыма, что вечно вился над пекарней мистера Паркера на Сеймур-стрит – дыма, пахнущего тёплым хлебом и человеческой беспечностью.

По мостовой, отполированной недавним дождиком до черно-синего лоска, с грохотом и треском продирался автобус. На его борту алела реклама папирос «Галлахер», обещавшая курильщику «вкус, достойный империи». Из открытых окон пабов вырывались клубы табачного дыма и обрывки разговоров – о скачках в Аскоте, о последней речи в Парламенте, о том, что кризис по ту сторону Атлантики, конечно, печальное явление, но к благородной Англии не имеет никакого отношения. Мальчишки-разносчики газет, юркие и потрёпанные, как подметки старого башмака, пронзительно и на разные голоса выкрикивали сенсацию, стараясь перекричать гул города.

– Вечерний выпуск! Тайна утопленника в Темзе! – завизжал один, размахивая свежим номером.

– Полиция ищет свидетелей! Тр-у-уп молодого мужчины в Темзе! Прочтите все подробности! – вторил ему другой, продираясь сквозь толпу упитанных буржуа в котелках и худосочных дам.

Обыватели, впрочем, большей частью проходили мимо с тем равнодушием, которое является высшей формой лондонского стоицизма. Молодая мисс, вышагивающая с собачкой на поводке, прижала руку к груди, услышав крик, и прошептала: «О, Господи!» – но уже через мгновение её взгляд устремился на витрину модного магазина. Какой-то старый джентльмен с седыми усами, похожими на заснеженные изгороди, нахмурился, купил газету, пробормотал: «Безобразие! В наше время такого не допускали!» – и сунул её под мышку, явно намереваясь изучить происшествие за вечерним портвейном. Почти миллионный город продолжал жить своей жизнью, поглощая сенсации с той же скоростью, с какой поглощал пирожки с мясом. Всё как всегда. Масляные круги на тёмной воде Темзы, неторопливые гудки барж, увозивших куда-то в сторону Грейвсенда лондонский сор… Обычный вечер обычного летнего и душного дня.

Но для констебля Эмиля Харрисона этот вечер был далеко не обычным. Он сидел в своём душном и тесном кабинетике в участке, больше похожем на чулан для веников, и с отвращением водил пером по официальному бланку протокола. Воздух здесь пах пылью, старыми бумагами и несбывшимися надеждами.

«И кто только решил, что из меня выйдет полицейский? – размышлял он, с тоской глядя на испещрённый каракулями лист. – Мой отец был сапожником, и был, надо сказать, куда счастливее в своём ремесле. Он имел дело с кожей, которая хотя бы поддаётся. А я имею дело с людьми и бумагами. И то и другое обладает завидным талантом создавать проблемы на пустом месте».

Отвлекшись от своих размышлений, констебль перевел взгляд на предмет, лежавший перед ним на столе, рядом с потрёпанным делом. Забавная вещица. Старинный серебряный браслет, явно восточного или, может, египетского происхождения. В центре – изящное изображение птицы, цапли или ибиса, а по кругу, с равными промежутками, девять зеленоватых камней, похожих на лунные. Браслет был снят с запястья того самого утопленника, молодого мужчины, найденного этим утром в тине у доков. Вещь красивая, изящная, но на ней теперь лежала тень трагедии.

«А славная штука, – подумал констебль, взяв её в руки. Она была холодной и удивительно живой на ощупь. – Моя Оливия любит такие побрякушки. Вечно ворчит, что я никогда ничего не дарю, кроме практичных вещей. «Эмиль, – говорит, – рождественские носки – это не подарок, а издевательство». Эх, скоро её день рождения, и надо опять что-то придумывать… А эта вещица… смотрится богато. Найденное – не украденное, как говорится… Хотя, конечно, нет…»

Он вздохнул, отложив браслет. Совесть – удивительно неудобная вещь, особенно для полицейского с небольшим жалованьем. Его размышления прервал резкий стук в дверь, и в кабинет, не дожидаясь ответа, вошёл молодой капитан Джеральд Смит. Человек с идеально закрученными усами и взглядом, полным непоколебимой уверенности в своём праве вторгаться куда угодно.

– Харрисон, вы всё ещё возитесь с этим протоколом? – произнёс он, и его голос прозвучал, как удар хлыста по спинам ленивых лошадей. – Я битый час жду вас с отчётом по ограблению на Флит-стрит! Закругляйтесь, ради Бога!

Взгляд капитана упал на браслет. В его глазах мелькнул быстрый, как бросок змеи, интерес.

– Это с сегодняшнего трупа из Темзы? – спросил он, уже протягивая руку.

– Да, сэр! – Харрисон инстинктивно выпрямился.

– Дай-ка посмотрю… – Капитан взял браслет, покрутил его в пальцах. Вещь вновь будто ожила в его холеных руках. – Да, занятная безделушка… Я, пожалуй, сам её оформлю и сдам в вещдоки. У вас, Харрисон, вечно уходит времени больше на писанину, чем на раскрытие самого преступления. Шевелитесь, копуша! Улицы Лондона не будут патрулировать себя сами!

С этими словами он, небрежно поигрывая браслетом, вышел из кабинета, оставив за собой шлейф дорогого одеколона и ощущение полной безнадёги.

Констебль Харрисон медленно опустился на стул. «Воистину болван с тараканьими усищами! – подумал он с редкой для себя яростью. – Интересно, он так же ловко шары в бильярд катает, как улики из протоколов вынимает? Или, может, он и в бильярд играет по своим правилам – чужими шарами?»

Он снова вздохнул и потянулся к перу. Чёртовы бумаги никуда не делись. Лондонский карамболь только начинался, и его, констебля Эмиля Харрисона, только что словно выбили с игрового стола его жестокой иронии судьбы. А шары, меж тем, продолжали своё движение, готовясь к новым, непредсказуемым столкновениям.

Глава 1. Одиночество и декоративная капуста под окном

Существует широко распространённое, хотя и совершенно ошибочное мнение, будто одиночество в большом городе – вещь унылая и гнетущая. Фердинанд Пирс, оставшийся на две недели полновластным хозяином половины дуплекса на одной из скромных улочек Вестминстера, готов был с этим поспорить. После вчерашнего отбытия его родителей, Ричарда и Алисии Пирс, на морской курорт в Брайтон, он обнаружил, что одиночество бывает разным. Бывает одиночество узника в камере-одиночке, а бывает – отшельника в собственных апартаментах. Причём отшельника, располагающего неплохой библиотекой, полностью укомплектованной кухней и запасом джема, которого хватило бы, чтобы усладить горло самого прожорливого отшельника во всей

Он развалился в глубоком кожаном кресле в гостиной – кресле, которое его отец, известный инженер-мостостроитель, использовал исключительно для того, чтобы, сидя в нём, с важным видом читать газеты, демонстрируя тем самым свою респектабельность. Кресло, освобождённое от бремени родительского авторитета, оказалось на удивление комфортным. Воздух в комнате был густым и неподвижным. Пылинки, подхваченные последними лучами заходящего солнца, которые робко пробивались сквозь щели между портьерами, плясали в их багровом свете немой и безумный танец. Фердинанд следовал взглядом за этим мельтешением, находя в нём странное, почти гипнотическое успокоение.

Тишина – вот что было самым непривычным. Не та благословенная тишина, что наступает глубокой ночью, а тревожная, гулкая пустота, возникшая на месте привычного уклада. Отсутствие размеренного скрипа отцовских перьев в кабинете, отсутствие лёгкого, как шелест крыльев моли, шуршания платья матери по ковровым дорожкам. Ричард Пирс, наставляя перед отъездом сына, произнёс свою обычную речь с таким видом, будто оставлял его не в родном доме, а на ответственной вахте одного из своих сооружений.

«Прояви особую ответственность, Фердинанд, – говорил он, поправляя очки. – Не забывай о распорядке, чистоте и чести. И, пожалуйста, – тут его взгляд становился особенно пронзительным, – никаких излишеств».

Под «излишествами» он, безусловно, подразумевал любые попытки превратить их безупречно чистое, строгое жилище, в место, где пахнет не мебельным воском и дисциплиной, а, не дай Бог, хаотичной жизнью. Фердинанд лениво перевёл взгляд на потолок с лепным карнизом, безупречно белым, как зубной протез дантиста. Он был царём этих квадратных ярдов. И, как всякий уважающий себя монарх, испытывал приступ скуки, граничащей с желанием переписать всю историю Великобритании или объявить войну соседнему государству.

Соседнее государство, в лице семьи Паркеров, обитало по ту сторону общей стены. А общий палисадник перед фасадом их старинного двухэтажного дуплекса формально разделяла клумба с декоративной капустой. И если дом Пирсов напоминал музей, где всё можно было трогать, но только через стерильную салфетку, то дом Паркеров был живым, дышащим, шумным и пахнущим организмом. Пах он, в основном, свежим хлебом, исходящим от пекаря, мистера Паркера, и резким ароматом лака для волос – данью профессии миссис Паркер, парикмахера. Сейчас и оттуда доносилась лишь приглушённая возня – похоже, Уолли, их двадцатиоднолетний сын-оболтус, копался в своём мотоцикле во внутреннем дворике. Звук этот, обычно раздражающий, сейчас казался Фердинанду почти родным. Единственным доказательством, что мир за стенами ещё существует и даже по-своему функционирует.

Мысль о мире вернула его к другой, куда более насущной проблеме. К Джулии. Джулии Нуньес. При одном её имени в груди что-то сладко и тревожно сжималось. Она была его глотком свежего воздуха, его личным, сбивающим с толку и таким желанным нарушением всех правил. Дочь испанских эмигрантов, людей состоявшихся, но живших скромно, Джулия обладала огнём, которого так не хватало бледному, педантичному миру Фердинанда. Но Джулия, при всей своей живости и насмешливом блеске в глазах, оказалась непоколебима в вопросах приличий.

«Нет, Ферди, ни за что! – заявила она ему вчера, с решительным видом потрясая своим изящным пальчиком. – Пока твоих родителей нет, я не переступлю порог твоего дома. Мне что, с ума сойти и нарушать приличия? Чтобы потом вся твоя родня и соседи смотрели на меня, как на падшую женщину? Да твоя матушка, я уверена, за милю чувствует неподобающие мысли! Могу только ненадолго заглядывать к тебе днём. Или вечером посидеть на скамейке у дома. И это всё!»

Он пытался возражать, ссылаясь на их взрослость, на уникальность ситуации, но она была непреклонна, как скала Гибралтара, откуда, собственно, и была родом её семья. Всё, что она ему позволила, – это их обычные прогулки, визиты в кофейню при кондитерской на Бейкер-стрит, где она с наслаждением уплетала эклеры, облизывая крем с кончиков пальцев, сводя его с ума, или, в лучшем случае, поход в кино. «Приличные места», – как она это называла. Фердинанд со стоном откинулся на спинку кресла. Он был пленником собственного дома, царём, которому не над кем было царствовать, и мужчиной, чья возлюбленная предпочитала общество эклеров уединению в его обществе.

Чтобы отогнать накатывающую волну фрустрации, он решил обойти свои владения. Дуплекс, в котором они жили, был одним из тех крепких, респектабельных домов, что сохранились в Вестминстере с конца позапрошлого века. Два абсолютно симметричных входа под одним общим фасадом из темно-красного кирпича, два ряда таких же одинаковых окон с белыми рамами. Фасад их половины, благодаря стараниям матери, всегда безупречно выкрашен, латунная дверная ручка начищена до зеркального блеска. У Паркеров же краска на откосах слезала, а на их половине палисадника за общей клумбой буйно росли одуванчики и какие-то сорняки, которые миссис Пирс в разговорах с мужем презрительно именовала «растительностью, недостойной Вестминстера».

Фердинанд Пирс прошёл из гостиной в столовую. Длинный стол, накрытый тяжёлой скатертью, восемь стульев с гнутыми спинками – всё говорило о готовности в любой момент принять гостей, которые никогда не приходили. На стене висели гравюры с изображениями знаменитых английских мостов, немое напоминание о профессиональном долге отца. Воздух пах полиролем – тем самым мебельным воском, который был неотъемлемой частью атмосферы этого дома, вытеснившей когда-то все другие запахи.

Затем он поднялся по узковатой, но крепкой лестнице на второй этаж. Прошёл мимо спальни родителей – дверь была заперта, он проверил. Заглянул в свою комнату – строгая, почти студенческая обстановка: кровать, письменный стол, заваленный конспектами по зоологии, и книжная полка, где тома Дойла, Дарвина и Уэллса стояли в живописном беспорядке, будто учёные затеяли вечеринку. Но его манил другой кабинет – отцовский. Та самая комната, куда ему всегда был вход воспрещён под предлогом «не трогать важные чертежи».

Ключ, как он и предполагал, лежал на косяке двери, сверху. Секретность в этом доме была иллюзорной, как и многое другое. Фердинанд повернул ключ в замке и вошёл.

Комната казалась такой же, каким был и её хозяин: функциональной, аскетичной и лишённой каких-либо намёков на личные увлечения. Большой дубовый стол, на нём – чертёжная доска, аккуратные стопки бумаг, набор карандашей и канцелярские мелочи. На стене – подробная карта Лондона и несколько фотографий Ричарда Пирса на фоне различных инженерных сооружений, смотрящего на объекты с тем же выражением, с каким другие смотрят на своих любимых детей. Ни одной безделушки, ни одной случайной вещи. Фердинанд почувствовал себя чужим на этом плацдарме отцовской воли. Он потянулся к одному из ящиков стола.

Он потянул руку к другому ящику, но тут его взгляд упал на небольшую, пожелтевшую от времени папку, лежавшую на самом виду, в углу стола. На её обложке было выведено чётким, инженерным почерком: «Дуплекс. Вестминстер. Планы и расчёты 1862». Год постройки дома. Фердинанд открыл папку. Внутри лежали пожелтевшие чертежи фундамента, несущих стен, схемы прокладки коммуникаций. Ничего интересного. Он уже хотел закрыть её, как его пальцы наткнулись на другой лист, подложенный снизу. Это был более поздний, карандашный набросок, сделанный рукой его отца. Эскиз первого этажа, где были детально изображены обе половины дуплекса – и их, и Паркеров. В нескольких местах были проставлены стрелки и какие-то пометки на полях, которые он с его близорукостью не сразу разобрал. Одна из стрелок указывала на участок общей стены в гостиной, примерно в том месте, где стоял массивный буфет. Рядом было выведено: «Проверить нишу со стороны Г.П., 1910».

«Со стороны Г.П.»? Германа Паркера? Это дед Уолли? Фердинанд нахмурился. Что могло связывать его отца, педантичного инженера, с давно умершим дворецким и старшим представителем семейки Паркеров? И что это за «ниша»? Он припомнил, как отец, бывало, с каким-то странным, изучающим взглядом водил рукой по той самой стене, будто пытался что-то нащупать. Фердинанд всегда списывал это на профессиональную деформацию – инженеру везде чудились несущие конструкции и пустоты. Но теперь этот эскиз придавал тем воспоминаниям зловещий, конкретный оттенок. Это была уже не абстрактная пустота, а вполне определённая «ниша», связанная с датой «1910» – годом, окутанным туманом давно забытых семейных историй.

Он быстро сунул чертёж обратно в папку, вернул её на место и вышел из кабинета, запер дверь и водворил ключ на его законное место. Внезапно его одиночество перестало быть гнетущим. Оно наполнилось тихим, настороженным ожиданием. Возможно, этот дом, эта тишина хранили не только пыль и воспоминания о родительских наставлениях. Возможно, они хранили свою собственную тайну? Тайну, связанную с соседями, с чем-то захватывающим, о чём он любил читать … или с чем-то страшным.

Спустившись обратно в гостиную, он подошёл к окну и раздвинул портьеры. Лондон 1929 года медленно погружался в вечерние сумерки. Где-то вдали, за крышами таких же дуплексов и более высоких зданий, гудел город. Слышались отдалённые гудки автомобилей, чей-то смех, долетевший с соседней улицы. По мостовой с грохотом проехало красное чудище компании «Лондон Дженирал Омнибус». Мальчишка-разносчик, словно тень, мелькнул за угол, его крик: «Веч-ер-ний выпу-у-ск!» – растаял в гуле большого города.

Фердинанд вздохнул. Всё как всегда. Обычный летний день. Душный, предсказуемый, томный. Но сейчас, стоя у окна и глядя на зажигающиеся в сумерках огни, он чувствовал, как под этой обыденностью что-то шевелится. Что-то старое, забытое, похороненное под слоем мебельного воска и семейных условностей. Он не знал, что это, но его педантичность, его страсть к разгадыванию головоломок, привитая книгами о Шерлоке Холмсе, вдруг проснулась в нём с новой силой. Перед ним теперь была не обычная стена. Перед ним была загадка. А загадки, как известно, созданы для того, чтобы их разгадывали.

Он опустил портьеру, и комната снова погрузилась в полумрак. Проблема с Джулией отошла на второй план. Теперь у него было занятие. Он вернулся к своему креслу, взял в руки книгу, но взгляд его был устремлён не на строки, а вглубь себя, в тот лабиринт вопросов, что начал разворачиваться перед ним. Лабиринт, вход в который он только что обнаружил в отцовском кабинете.

За стеной громко хлопнула дверь, и послышался раскатистый, немного грубоватый голос миссис Паркер, звавшей Уолли к ужину. «Уолли! Ужин на столе! Если ты не явишься в течение минуты, твою порцию отдам коту! А кот, между прочим, сегодня выглядит подозрительно голодным!»

Обычный звук. Знакомый. Но теперь он казался Фердинанду не просто частью фонового шума, а голосом из другого измерения, того самого, что хранило разгадку. Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, мысленно уже начиная своё собственное расследование. Одиночество внезапно обрело вкус и смысл. Оно стало его союзником. Очередной шар в лондонском карамболе был запущен. Оставалось ждать столкновений.

Глава 2. Ляп великого старца и упрямство юнца

На следующее утро Фердинанд проснулся с ощущением, что его мозг, подобно перегруженному паровозу, продолжает работать на полных парах, даже стоя на запасном пути. Мысль о таинственной пометке отца не давала ему покоя. Но, будучи человеком системным, он понимал: чтобы разгадать загадку, нужно для начала узнать все вводные для её решения.

Пирс-младший сидел за завтраком на одинокой кухне, поглощая тост с мармеладом и щурясь от солнечного луча, пробивавшийся сквозь кружевную занавеску.

Внезапно в дверь постучали. Три весёлых, настойчивых удара, не оставлявших сомнений в том, кто снаружи.

– Входи, Джулия! – крикнул Фердинанд, даже не поворачиваясь.

Дверь распахнулась, и в кухню впорхнула, словно порыв свежего ветра с Гибралтара, его подруга. На ней было лёгкое платье кофейного цвета, а в руках она держала две бумажные упаковки, от которых исходил божественный аромат свежей выпечки.

– ¡Caramba! Ферди, у тебя лицо, как у бульдога, размышляющего о вечности! – Весело объявила она. – Что случилось? Родители вернулись раньше срока и застали тебя за чтением чего-то неприличного?

– Скучно. Тебя совсем заждался, – оживляясь, ответил Фердинанд.

Джулия, переступив порог его дома, словно принесла с собой не просто запах летнего тепла, а заряд чистой, неукротимой энергии.

Она бросила свежую газету на стул и, сверкнув глазами, с порога обрушила на него новость:

– Ферди, ты знаешь, что в город вернулся твой кумир? Сам сэр Артур Конан Дойл! Газеты пишут, что он поселился в своем старом особняке в Норвуде.

– Знаю! – воскликнул юноша, откладывая в сторону едва надкушенный тост с джемом. Его лицо просияло. – Об этом уже три дня трубят все уважающие себя газеты, от «Таймс» до «Дейли Телеграф»! Это же грандиозно! Ты тоже рада?

– Конечно! – Джулия устроилась на подоконнике, подобрав ноги. За её спиной в окне над низким заборчиком палисадника и над крышами соседних домов высоко в синеве плыли кучевые облака. – Я как раз перечитывала по твоему совету его блистательные истории про Шерлока Холмса и доктора Ватсона. Это же просто потрясающе! Такой ход мысли, такая логика!

Она

– Слушай, а хотела спросить у тебя, как у специалиста по всякой ползучей и жужжащей живности. Эта змея из его рассказа «Пёстрая лента»… и впрямь такая смертельная и ловкая, как у него описано? Могла бы она пролезть в узкое вентиляционное отверстие и убить человека одним укусом по свистку? Это же жуть!

– Да, это одна из самых опасных… – начал было Фердинанд с энтузиазмом, но тут же его собственный научный педантизм насторожился. – Постой… погоди… сейчас проверю.

Он подошёл к книжному шкафу, забитому томами по зоологии, детективами и старыми журналами. Его пальцы легко нашли потрёпанный том с знакомым силуэтом скрипки на корешке. Он листал страницы, пробегая глазами описание злополучной «пестрой ленты». И постепенно, по мере чтения, его брови, сначала поднятые в удивлении, начали грозно насупливаться.

– Вот карамба, как ты говоришь… – пробормотал он, и в его голосе прозвучали ноты сомнения и настоящей профессиональной обиды. – Так не может быть…

– Что такое? – насторожилась Джулия, спрыгнув с подоконника.—Змея оказалась в книге, засушеная, словно гербарий?

– Не верю…Да всё не так! – воскликнул Фердинанд, с силой хлопнув ладонью по раскрытой странице. – Её укус не убивает мгновенно, симптомы развиваются от получаса и дольше! А здесь… здесь написано, что смерть наступала практически сразу! И свисток… Дрессировать этот вид змей на акустический сигнал? Это из области фантастики! Да и пролезть в то самое вентиляционное отверстие, которое описано… – Он снова заглянул в книгу, сверяя размеры. – Да физически нереально! Её голова, даже если бы она была самой мелкой особью, не прошла бы! Сэр Артур, конечно, гений сюжета, но с герпетологией он, приврал капитально.

Он стоял посреди комнаты, взволнованный и раздосадованный, как будто лично оскорблен за всю свою любимую науку. В его глазах горел огонь правдолюба, столкнувшегося с вопиющей неточностью. И этот огонь был куда ярче того спокойного сияния, что зажигался в них при виде редкого жука. Джулия смотрела на него, и на её губах играла улыбка.

– Не может быть, – пробормотал он, в который раз перечитывая описание смертоносной твари. – Ну не может! Всё-таки я не ошибся. И как я раньше этого не замечал?!

Он отпил глоток холодного чая – ещё одна вольность, недопустимая при родителях, – и снова углубился в чтение, вглядываясь в строки с упорством терьера, учуявшего крысу. Его зоологическая педантичность, та самая, что заставляла его классифицировать не только бабочек, но и виды материнских упрёков, восстала против неловкого литературного вымысла.

– Да, я обнаружил непростительную ошибку у самого Конан Дойла. Змея не та!

Тофф, молодой бульдожка Пирсов, сидя напротив, внимательно хрипел, но как только Ферди произнёс «змея», пёсик с видом глубочайшего понимания вдруг начал яростно гоняться за обрубком собственного хвоста, а затем испугался собственной тени и забился под кресло.

Джулия тоже замерла с притворным ужасом, прижимая упаковки к своей девичьей груди.

– О, Святая Дева! Ошибка? У создателя Шерлока? Да это покруче, чем найти волос в супе у архиепископа! Ну, рассказывай, что ты теперь думаешь предпринять?

Фердинанд, польщённый её вниманием, тут же пустился в пространное объяснение.

– Смотри, – он ткнул пальцем в страницу. – Здесь описана болотная гадюка из Индии, «самая ядовитая змея этой страны». Но на самом деле, под этим названием Дойл, скорее всего, подразумевал гадюку Рассела, или цепочную гадюку… Это массивная, толстая тварь, длиной до двух метров! Представляешь?

– Представляю, – сказала Джулия, раскрывая упаковку и доставая тёплое слоёное пирожное. – Примерно как миссис Хиггинс с угла, когда узнаёт, что соседский мальчишка снова растоптал её герань.

– Это не главное! – воскликнул Фердинанд, раздражённый её легкомыслием. – Такая змея физически не могла бы пролезть в тонкую вентиляционную отдушину, описанную в рассказе! Она же не маленькая и юркая английская, точнее европейская гадюка! И укус её, конечно, ужасен, вызывает внутреннее кровотечение, но смерть не наступает мгновенно, для этого потребуется несколько часов! А здесь у Дойла жертвы откидываются сразу после укуса. Это противоречит законам логики и элементарным знаниям по зоологии!

Джулия с наслаждением откусила кусочек пирожного.

– Милый мой Ферди, – сказала она, прожевывая. – Ты же не на научном симпозиуме. Это рассказ. Детектив. Люди читают, чтобы пощекотать нервы, а не чтобы проверить энциклопедию. Я же в шутку спросила, мне нервы этот сюжет знатно пощекотал. – глядя на задумчивого Фердинанда, она не могла перестать улыбаться. – Может, эта змея у него специальная, детективная? Дрессированная? Может, она состояла в клубе для джентльменов и училась там протискиваться в узкие места?

Фердинанд хмыкнул.

– Очень смешно. Но факт есть факт. И я должен ему на это указать.

– Указать? – Джулия всплеснула руками, чуть не уронив второе пирожное. – Конан Дойлу? Самому сэру Артуру Конан Дойлу? Ферди, дорогой, ты слышишь себя? Это всё равно что указывать королю на то, что он криво надел корону. Тебя просто выставят за дверь, а твои потуги на всезнайство растопчут, как это пирожное.

– Я найду способ, – упрямо заявил Фердинанд.

Он принялся лихорадочно перебирать варианты, похаживая по кухне. Джулия, тем временем, доедала его завтрак.

– Может, представишься репортёром? – предложила она с набитым ртом.

– Сомнительно. У него наверняка иммунитет к репортёрам.

– Тогда… поступишь к нему в услужение? Горничным? – она хихикнула.

– Джулия, я серьёзно!

– Хорошо, хорошо. ¡Caramba!, ты невозможен. Скажи, что ты – молодой учёный, пишущий диссертацию о влиянии фауны на детективный жанр или наоборот.

В конце концов, после долгих споров и нескольких съеденных пирожных, был выработан план, который Фердинанд с натяжкой мог счесть гениальным. Он прикинулся посыльным от издательства «Джон Мюррей» – название он вычитал в одном из старых журналов отца. Он тщательно отрепетировал речь, стоя перед зеркалом в прихожей.

– Добрый день, сэр Артур, – говорил он своему отражению, пытаясь придать лицу выражение почтительной деловитости. – Меня направляет мистер Мюррей с безотлагательным пакетом… Нет, так не пойдёт. Сэр, издательство «Джон Мюррей» просит вас ознакомиться… Чёрт, звучит, как будто я требую уплаты налогов!

Джулия, наблюдая за этим спектаклем, покатывалась со смеху.

– Лучше просто молчи и выгляди глупо, – посоветовала она. – Глупый вид часто вызывает доверие. Люди думают, что если человек выглядит идиотом, то он не способен на подлость. Хотя, на мой взгляд, это одно из величайших заблуждений человечества.

Наконец, Фердинанд был готов. Он надел свой лучший, хоть и слегка поношенный, костюм, и с видом мученика, идущего на костёр, отправился в путь. Джулия проводила его до конца улицы.

– Удачи, –

Фердинанд шёл по улицам Лондона, и город казался ему сегодня иным – не просто скоплением домов и людей, а гигантским игровым полем, где ему предстояло сделать свой первый, отчаянный удар. Он проходил мимо пабов, откуда доносился гул голосов, запахи светлого эля и тёмно-рубинового портера, мимо лавок, где на витринах красовались самые разные вещи – от воротничков до пуговиц. Он видел, как по рельсам с лязгом пролетают трамваи, как на перекрёстках стоят бойкие мальчишки-чистильщики обуви, зазывающие клиентов. Всё это было Лондоном – шумным, пахнущим, живым. И где-то в его сердце, в своём кабинете, сидел человек, который придумал Шерлока Холмса. А Фердинанд Пирс, девятнадцатилетний студент-зоолог, шёл его разоблачать. От этой мысли у него перехватывало дыхание. Это было страшнее, чем любое университетское задание.

«Шерлок Холмс никогда не побоялся бы пойти на риск», – сказал он себе твёрдо и ускорил шаг.

Глава 3. Писатель, его призраки и бильярдный кий

Дом на Теннисон-роуд в Южном Норвуде предстал перед Фердинандом Пирсом именно таким, каким он его себе представлял: солидным, «красиво построенным и скромным на вид особняком из красного кирпича», как писал когда-то о нём сам хозяин. В этом доме чувствовалось достоинство без показной роскоши, как у старого профессора, носящего добротный, но поношенный пиджак. Фердинанд, сжав в потной руке подобранный с тротуара конверт, который должен был изображать «безотлагательный пакет», глубоко вздохнул и нажал на кнопку звонка.

Дверь открыла немолодая, строгая на вид горничная. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Фердинанду с ног до головы, задерживаясь на чуть помятом воротничке.

– Сэр Артур не принимает, – произнесла она тоном, не допускающим возражений.

– Я… я от издательства «Джон Мюррей», – выпалил Фердинанд, испытывая жгучее желание повернуться и бежать. – С безотлагательным пакетом. Лично в руки.

Горничная, казалось, просверлила его взглядом насквозь, но после недолгой паузы пропустила.

– Подождите здесь. Не прикасайтесь ни к чему.

Она удалилась, оставив Фердинанда в прохладной, затемнённой прихожей. Он стоял, стараясь дышать тише, и разглядывал обстановку. На стенах – гравюры, фотографии, дипломы. Весь жизненный путь великого человека, развешанный по стенам, как трофеи. Вот он, молодой, в кругу друзей. Вот – в форме военного врача. Вот – за рабочим столом. И повсюду – книги. Они стояли на полках, лежали на столике, наращивая культурный слой этого дома, словно геологические пласты.

Внезапно из-за двери, ведущей вглубь дома, донёсся отчётливый, сухой стук. Негромкий, но очень чёткий. Фердинанд насторожился. Стук повторился, затем снова, за ним последовал приглушённый скользящий звук. Это был не голос, не шаги. Это было… Он прислушался. Это был стук бильярдных шаров.

«Неужели? – мелькнула у него мысль. – Он играет? Сейчас?»

В этот момент горничная вернулась.

– Сэр Артур согласен вас принять. Ненадолго.

Она провела его по коридору и распахнула дверь. Фердинанд замер на пороге. Это был не кабинет в привычном понимании. Это была святая святых – библиотека, рабочий кабинет и бильярдная одновременно. Комната была залита мягким светом, пробивавшимся сквозь высокое окно. Полки, ломящиеся от книг, доходили до самого потолка. У стены стоял массивный письменный стол, заваленный бумагами. Но в центре комнаты, словно алтарь, стоял он – великолепный бильярдный стол. И без единой лузы.

За столом, спиной к Фердинанду, стоял высокий, широкоплечий мужчина с седыми волосами. В руках он держал длинный кий. Он был сосредоточен на шатрах из трёх шаров – двух белых и одного красного. Фердинанд наблюдал, затаив дыхание, как писатель сделал точный, выверенный удар. Его биток чисто коснулся сначала красного, а затем, по сложной траектории, второго белого, отскочив от борта.

– Карамболь, – тихо, с удовлетворением произнёс сэр Артур.

Он обернулся. Его лицо, исполосованное морщинами, выражало скорее усталость, чем любопытство. Глаза, однако, были зоркими и проницательными.

– Ну, – сказал он, его голос был низким и густым. – Где этот безотлагательный пакет от старого прохиндея Мюррея?

Фердинанд почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он было протянул конверт, но тут же опустил руку.

– Я… я солгал, сэр Артур, – выдавил он, чувствуя, как горит лицо. – Я не от издательства.

Конан Дойл медленно положил кий на зелёное сукно. Его брови поползли вверх.

– Продолжайте, – произнёс он без тени удивления. – Это обещает быть интересным. Обычно вруны придумывают забавные истории.

– Меня зовут Фердинанд Пирс. Я студент-зоолог. И я должен вам сказать, что история, описанная вами в «Пёстрой ленте»… она абсолютно недостоверна с научной точки зрения!

Он выпалил это одним духом, ожидая, что сейчас его схватят за шиворот и вышвырнут на улицу. Но Дойл не двинулся с места. Он лишь скрестил руки на груди.

– Недостоверна? – переспросил он, и в углах его губ заплясали весёлые чертики. – И в чём же, позвольте спросить, заключается эта недостоверность по вашему мнению?

Ободрённый тем, что его ещё не выгнали, Фердинанд принялся за свой тщательно заготовленный устный доклад. Он говорил о гадюке Рассела, о её размерах, о невозможности проникнуть в вентиляционную отдушину, о свойствах её яда. Он говорил страстно, горячо, забыв о робости, тыча пальцем в невидимые схемы в воздухе.

Артур Конан Дойл слушал его, не перебивая. Когда Фердинанд закончил, в комнате повисла тишина.

– Юноша, – наконец произнёс писатель. – Вы знаете, что такое карамболь?

Фердинанд смущённо потупился.

– Я часто слышу это слово… Моя девушка, она испанка, довольно часто его произносит. «¡Caramba!»

Конан Дойл рассмеялся. Звучно, от всей души.

– Остроумно сказано! – воскликнул он. – Но я не об испанском восклицании. – Он подошёл к столу и провёл рукой по сукну. – Карамболь. Безлузный бильярд. Суть не в том, чтобы загнать шар в лузу. Их тут и нет. Суть – в точном расчёте, в тонком касании, в том, чтобы твой биток коснулся других шаров, создав идеальную комбинацию. – Он посмотрел на Фердинанда прямо. – Литература – во многом тот же карамболь. Я беру реальный факт – один шар. Добавляю к нему вымысел – второй шар. И ударом не кия, а своего пера создаю комбинацию, которая, будем надеяться, кажется читателю идеальной. Да, моя змея – литературный вымысел. Но сама история… о, она совершенно реальна.

– Реальна? – прошептал Фердинанд.

В этот момент дверь открылась, и в комнату вошла женщина – леди Джин Лекки, жена писателя. Её спокойное, доброе лицо выражало

– Артур, я услышала весьма оживлённые голоса… О, у нас гость?

– Джин, дорогая, – повернулся к ней Дойл, и его лицо смягчилось. – Этот молодой человек только что устроил мне диспут на тему зоологии в детективной литературе. Очень познавательно.

– Кстати, юноша, хорошие писатели выкладывают в своих книгах гораздо меньше, чем знают сами. А вот плохие писатели пытаются сделать всё наоборот! А теперь пора для пятичасового чая. Самое время прекратить словесную баталию и перейти к мирным переговорам за чашкой «Ассам».

И пока леди Джин с лёгкой улыбкой удалилась, чтобы распорядиться о чае, Фердинанд стоял, чувствуя себя абсолютно сражённым. Его разоблачительный пыл угас, сменившись жгучим любопытством. Какая реальная история стояла за «Пёстрой лентой»? И каким образом рассказ про карамболь, бильярд и сам этот удивительный пожилой писатель были связаны с его тревожным предчувствием невероятных событий в размеренной жизни Пирса-младшего?

Глава 4. «Пятичасовой чай» и призраки прошлого

Комната, в которую их пригласила леди Джин, дышала уютом, радикально отличавшимся от строгого и забитого книгами до потолка кабинета-бильярдной. Здесь были мягкие диваны, кружевные салфетки на полированных столиках и вид на ухоженный сад, где розы «во фрунт» вели себя с достоинством отставных полковников. А в воздухе гостиной уже витал аромат свежезаваренного чая – густого, терпкого, того самого, что англичане называют «кровью империи».

– Садитесь, молодой человек, – жестом указала леди Джин на кресло. – Артур, не заставляй гостя стоять, словно просителя. Ты же не епископ на аудиенции.

Конан Дойл с гримасой, в которой читалось и привычное подчинение, и лёгкое раздражение, опустился в кресло напротив.

– Джин всегда следит, чтобы мои литературные баталии не перерастали в битвы при голодных бунтах, – проворчал он, но в его глазах светилась признательность. – Пять часов. Единственный промежуток в сутках, когда время остановлено актом Парламента и всё цивилизованное человечество обязано заниматься одним и тем же. Иногда мне кажется, что если бы в этот час на Англию напали, захватчикам пришлось бы ждать, пока мы допьём чай.

Леди Джин, тем временем, разливала горячий напиток по тонким фарфоровым чашкам с таким изяществом, что этот процесс можно было бы счесть особым видом искусства.

– Молоко? Сахар? – спросила она Фердинанда, и её спокойный голос действовал умиротворяюще.

– Молоко, пожалуйста. Два куска сахара, – машинально пробормотал он, по-прежнему чувствуя себя не в своей тарелке.

– Прекрасный выбор, – одобрила леди Джин. – Сахар придаёт сил для новых свершений. Например, для критики литературных классиков. – Она сказала это без малейшего упрёка, скорее с доброй иронией.

Фердинанд покраснел.

– Я не критиковал, я просто… констатировал факт.

– Факты – это прекрасно, – вступил Дойл, беря свою чашку. – Но мир состоит не только из них. Есть ещё правда, которая часто бывает куда интереснее. Вы сказали, что изучаете зоологию? В Оксфорде?

– В Лондонском университете, сэр, – поправил Фердинанд.

– Ага. И где вы живёте, мистер Пирс? Если, конечно, это не государственная тайна.

Фердинанд, польщённый внезапным интересом, принялся рассказывать о своём дуплексе в Вестминстере, о родителях, уехавших в Брайтон, и даже, сам не зная зачем, о своих тщетных попытках зазвать Джулию в гости. Леди Джин слушала с участливой улыбкой.

– Ах, молодость! – воскликнула она. – Когда самые страшные драмы разворачиваются только вокруг пустой чашки чая в собственной гостиной. Это вам не наши заботы и не мой муж с мрачностью его детективов.

– Да, уж, – хмыкнул Дойл. – Но мои убийства, по крайней мере, разрешаются к концу детектива. А сердечные дела… – он многозначительно вздохнул.

Затем разговор зашёл о книгах. Фердинанд, осмелев, признался, что зачитывается не только Холмсом, но и «Троими в лодке» Джерома.

– Вот! – оживился Дойл. – Вот где подлинный юмор! Не этот вычурный парадоксальный блеск, а настоящее, здоровое веселье, основанное на вечных несчастьях человечества. Я как-то раз пробовал написать нечто юмористическое… получилось, на мой взгляд, примерно как сыграть на скрипке, держа её за гриф локтем. Джером – мастер. Он понимает, что жизнь по своей сути – это комедия, но комедия, в которой нам отведены роли несчастных, но очень старательных статистов.

– А Марк Твен? – осмелился спросить Фердинанд.

– О! – глаза Дойла вспыхнули. – Твен – это уникум. Он может описать самую нелепую ситуацию с таким непоколебимым достоинством, что ты начинаешь верить: да, так оно и было, и иначе быть не могло. Его герои попадают в переделки с грацией падающего кирпича, но сохраняют при этом философское спокойствие истинных джентльменов. Великий человек!

Леди Джин, видя, что беседа зашла в благоприятное русло, мягко вернула её к исходной точке.

– Вы упомянули, мистер Пирс, что живёте в Вестминстере. В каком именно месте? У нас там когда-то жили знакомые.

Фердинанд назвал улицу.

– Сеймур-стрит, да, знаю, – кивнул Дойл. – Симпатичные домики. А кто ваши соседи? Не те ли Паркеры, у которых маленькая пекарня с лавкой на углу?

Фердинанд чуть не поперхнулся чаем.

– Вы… вы знаете Паркеров?

– Старшее поколение, – уточнил Дойл, и его лицо снова стало сосредоточенным. – Джинджер и Миранда. А до них… был Герман Паркер. Отец вашего пекаря. Я ничего не путаю, юноша?

Сердце Фердинанда заколотилось. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

– Бывают же такие совпадения, юноша! Герман Паркер… – Конан Дойл отставил чашку и уставился в пространство перед собой, словно вызывая из небытия призраков. – Да, я отлично помню его. Я решил познакомиться с ним, прочитав раздел криминальной хроники в прессе. И в те времена Паркер служил дворецким в том поместье, о котором я писал в «Пестрой ленте». Конечно, в рассказе я изменил названия, имена… Но он там был. Человек уже тогда в солидном возрасте с… как бы это точнее… со слишком блестящими глазами для слуги. И с нервными руками. Они всегда что-то теребили – край фрака, платок, пуговицу. Как будто он постоянно что-то проверял, искал, боялся упустить.

Фердинанд слушал, как заворожённый.

– А что… что с ним стало?

– Умер от старости, скорее всего. Лет двадцать назад, полагаю. Но дело не в нём, – Дойл посмотрел на Фердинанда прямо. – Дело в том, что преступления в том поместье, лёгшие в основу «Пёстрой ленты», так и остались официально нераскрытыми. Были подозреваемые, были слухи… но улик не хватило. А ведь после скоропостижной кончины владельца поместья, нелюдимого лорда бесследно исчезла его коллекция древнеегипетских украшений. Вещицы великой денежной стоимости и огромной исторической значимости.

В комнате повисло молчание. Фердинанд чувствовал, как по его спине бегут мурашки. Всё сходилось. Тайна. Убийства. Пропажа

– Но… зачем вы мне это рассказываете? – прошептал он.

– Потому что, молодой человек, – Дойл откинулся на спинку кресла, – вы принесли мне сегодня утром факт. А я, в долг, возвращаю вам правду. Случайное совпадение? Не думаю. Как вам мой ответный ход? И что вы с ним сделаете… – он развёл руками, и в его глазах мелькнула тень старой, знакомой по рассказам о Холмсе, жажды разгадки, – это уже ваш собственный карамболь.

Леди Джин покачала головой, но с улыбкой.

– Артур, не завлекай бедного юношу в твои старые истории. Он будущий зоолог, а не сыщик.

– Всякий настоящий учёный – немножко сыщик, дорогая, – парировал Дойл. – Он ищет истину, скрытую за очевидными вещами. А что может быть более захватывающей игрой?

Фердинанд сидел, не в силах пошевелиться. Его мир, ещё утром состоявший из скуки и ожидания встреч с недоступной девушкой, внезапно раскрылся, как странный, диковинный цветок, внутри которого таилась опасная и манящая тайна. И первый лепесток этого смертоносного цветка – Герман Паркер.

Глава 5. Доказательства в пожелтевших вырезках

– Но… как я могу в этом убедиться? – наконец выдавил из себя Фердинанд. Слова Дойла витали в воздухе, смешиваясь с ароматом чая, но всё ещё казались нереальными, как сон. – Такое неожиданное совпадение! В моем доме жил человек, причастный к вашей « Пёстрой ленте», уму непостижимо! И всё это было так давно…

– Желаете убедиться? – Конан Дойл поднял брови, и на его лице появилось выражение человека, которого оскорбили самым изощрённым образом. – Молодой человек, вы имеете дело не с дешёвым романистом, сочиняющим на ходу! Я – врач по образованию и журналист по призванию! Реальные факты из жизни – вот основа всего!

Он решительно поднялся с кресла, отчего леди Джин вздохнула с той практичной покорностью, с какой женщины веками наблюдают за мужскими порывами.

– Артур, опять ты полезешь на ту лестницу? В прошлый раз ты чуть не рухнул на меня вместе с подшивкой «Стрэнда» 1894 года.

– Пустяки, дорогая! – отмахнулся он, уже направляясь к двери. – Для установления истины не жалко и пары костей. Конечно, лучше чужих. Мистер Пирс, идите за мной! Вы требуете доказательств – вы их сейчас получите!

Фердинанд, сбитый с толку такой стремительной переменой, бросил взгляд на леди Джин. Та с улыбкой кивнула ему, словно говоря: «Ничего не поделаешь, он всегда такой». Юноша покорно последовал за писателем обратно в кабинет-бильярдную.

Дойл, не теряя ни секунды, подкатил к одной из высоких полок библиотечную лестницу-стремянку и с проворством, неожиданным для его лет и комплекции, взобрался на несколько ступеней.

– Летние номера… 1888 года… – бормотал он, водя пальцем по корешкам толстых папок. Пыль столбом поднималась от его движений. – Нет, это «Корнхилл»… А, вот! «Дейли Телеграф»!

Он с трудом стащил с полки огромный, потрёпанный том, перевязанный бечёвкой, и спустился вниз, отдуваясь.

– Вот, – произнёс он торжественно, сдувая с обложки облако пыли. – Лето 1888 года. Самые громкие дела того сезона. Убийства в Уайт-Чепеле, конечно, затмили всё, но наша история тоже промелькнула на первых полосах.

Он развязал бечёвку и начал листать пожелтевшие, хрустящие страницы. Фердинанд заглядывал через его плечо, зачарованный видом старинных газет, размашистых заголовков и древесного запаха старой бумаги.

– Вот! – Дойл ткнул пальцем в заметку на третьей полосе. – «Загадочная смерть в Суррейском поместье. Страшные трагедии в семье почтенного лорда Элдриджа».

Фердинанд впился глазами в текст. Сообщалось о скоропостижной кончине молодой мисс Изабеллы Элдридж, а спустя неделю – и самого лорда. Симптомы, описанные устаревшим медицинским языком, ужасающе совпадали с теми, что были в рассказе Дойла. И в самом низу, среди имён прислуги, дававших показания, он увидел его: «Герман Паркер, дворецкий, показал, что в ночь смерти мисс Изабеллы слышал подозрительные шорохи…»

– Вот о нём… – прошептал Фердинанд. – Герман Паркер! После продажи поместья новым владельцам, раздавленный горем дворецкий уволился и переехал… в Вестминстер!

– Именно, – сказал Дойл. – А вот и продолжение. – Он перелистнул страницы более поздних номеров газеты. – «Полиция Суррея прекратила расследование ввиду отсутствия улик. По слухам, после кончины лорда Элдриджа из его коллекции пропали несколько уникальных древнеегипетских артефактов, среди которых и легендарный браслет «Девять Глаз Ибиса»…

Фердинанд отшатнулся от газеты, будто они полыхали адским пламенем.

– Но… это же… это же прямо у меня под носом! – воскликнул он. – Этот человек… его внук живёт через стену от меня! И эти преступления… они так и не раскрыты!

И тут его осенило. Вспомнился отцовский чертёж. Вспомнилась пометка «ниша» и дата «1910». Что, если его отец, Ричард Пирс, тоже что-то знал? Или подозревал? Может, многолетняя холодность между семьями была не просто соседской неприязнью, а чем-то более глубоким?

– Вот так карамболь… – пробормотал он, сам не замечая, что использует любимое словечко писателя.

Конан Дойл с интересом наблюдал за его реакцией.

– Ну что, мистер зоолог? Убедились? – спросил он, и в его глазах снова заплясали чёртики. – Видите, как шары столкнулись? Реальное преступление… ваш сосед… и вы, с вашей любовью к разгадкам. Полагаю, теперь ваше одиночество на каникулах не будет столь уж томным.

Фердинанд сглотнул. Голова шла кругом. Он чувствовал себя так, будто нечаянно заглянул в замочную скважину и увидел там не унылую обстановку чужой жизни, а разворачивающийся детективный роман, где он сам оказался одним из персонажей.

– Что же мне делать? – спросил он, и в его голосе прозвучала отчаянная мольба, обращённая к создателю величайшего сыщика в мире.

Дойл снова скрестил руки на груди, приняв свою знаменитую позу.

– Что делает любой уважающий себя исследователь, столкнувшись с неизвестными обстоятельствами? Или неизвестными видами в изучаемой вами зоологии? – риторически спросил писатель. – Он наблюдает. Собирает данные. Изучает среду обитания. Вы не можете спросить у деда Паркера – он, увы, уже не разговорчив. Но вы можете поговорить с его внуком. Изложить ему ваши… гм… открытия. Обиняками, разумеется. Возможно, в семье сохранились какие-то истории, дневники, намёки. Старики любят болтать, а молодые – иногда случайно проговариваются.

– Но его внук, Уолли… он не самый дружелюбный человек, – с сомнением произнёс Фердинанд.

– Тем интереснее! – воскликнул Дойл. – Если бы все свидетели были паиньками, работа сыщика свелась бы к завариванию чая. Трудности – это то, что придаёт вкус разгадке. Как карамболь с тройным отскоком от бортов – выполнить сложно, но зато какое удовлетворение!

Леди Джин, появившаяся в дверях с подносом, на котором стояло свежее печенье, покачала головой.

– Артур, я вижу, ты уже составил для молодого человека план действий на ближайшие недели. Не забывай, что у него есть и своя жизнь. И, возможно, та самая девушка-испанка будет расстроена.

– Жизнь и девушка никуда не денутся! – парировал Дойл. – А тайна… тайна требует немедленного вмешательства, иначе она заржавеет, как замок без ключа. Кстати, Джин, сейчас я вспомнил эту историю о древнем браслете Клеопатры.

Комната погрузилась в раздумчивое молчание, нарушаемое лишь потрескиванием поленьев в камине. Сэр Артур, отхлебнув чаю, поставил фарфоровую чашку с легким стуком и устремил взгляд куда-то в пространство за спиной Фердинанда, словно разглядывая там призраков минувших эпох.

– Странная штука – совпадение, – начал он неторопливо. – Или, как предпочел бы назвать это мой старый друг Шерлок, – связь событий, которой мы просто не замечаем. Этот браслет с птицей, похищенный из коллекции лорда… Расскажу вам одну историю. Скорее, легенду. Ту самую, что зацепилась в памяти, когда я много лет назад рылся в материалах для одного несостоявшегося романа о Древнем Египте.

Леди Джин, забыв о чае, придвинулась ближе, её глаза горели любопытством.

– Чего только не найдется в твоей феноменальной памяти.

– Именно так, моя дорогая. Да… Это Легенда об украшении, чья судьба куда интереснее любой вымышленной авантюры. Её мне пересказал один почтенный антиквар, большой знаток восточных древностей, за чашкой такого же чая, но в куда более душном кабинете. История о браслете, известном как «Девять Глаз Ибиса».

Он откинулся в кресле, сложил пальцы и начал рассказ, и его голос, бархатный и размеренный, заставил пляшущие тени на стенах замереть.

– Представьте Египет, но не тот, что на почтовых карточках для туристов. Землю, где боги ещё были близки, а мастера вкладывали в металл не просто умение, но и душу. Легенда гласит, что создал удивительный браслет великий умелец по велению фараона, искавшего покоя для своей смятенной души. Девять долгих лет бился мастер, но работа не спорилась, пока к нему на рассвете не явился сам бог Тот – в облике птицы Ибиса. но не простого. У птицы той было Девять Очей, взиравших во все стороны света.

– И он помог ему? – не удержался от вопроса Фердинанд.

– Он коснулся клювом творения, и каждый из девяти камней, зеленоватых, как воды Нила на заре, вспыхнул изнутри. Но дар божий, как водится, не был простым. Браслет обрёл силу отражать истинную суть владельца. Чистому сердцу и ясному уму он сулил гармонию и защиту. Но тому, чья душа отягощена пороком, алчностью или тайным страхом… – Дойл сделал драматическую паузу, и его взгляд стал пронзительным. – Он оборачивал этот дар проклятием, обнажая все тёмные уголки души, превращая лёгкость в невыносимое бремя. Говорят, первый владелец, тот самый фараон, пал замертво, едва прикоснувшись к нему. Его сердце не выдержало встречи с собственной, внезапно явленной ему, сутью.

– Ужасно! – воскликнула леди Джин. – Надеюсь, это просто сказка для запугивания детей и привлечения туристов?

– Возможно, – усмехнулся Дойл. – Но легенда на этом не кончается. Она тянется через века. Рассказывают, будто бы этот самый браслет много позже нашла служанка и принесла Клеопатре. Та, будучи женщиной, не только прекрасной, но и умной, призвала жреца, и он поведал ей эту же историю о даре и проклятии. Но царица, ослеплённая красотой артефакта и уверенная в силе своей воли, надела его. И что же? Браслет подчинился ей. Даровал остроту ума, неотразимость, волю к власти. С его помощью она покорила сердца Цезаря и Антония. Но… – писатель снова сделал многозначительную паузу. – Легенда намекает, что плата была страшной. Он дал ей всё, чего она желала, но отнял нечто равноценное: способность к простому человеческому счастью. Он явил миру её истинную, ненасытную сущность – и в этом была его кара. Перед смертью, говорят, она сбросила его с руки.

В комнате повисла тишина.

– И вы верите в это, сэр? – наконец спросил Фердинанд. – В то, что безделушка может нести в себе такую… силу?

Конан Дойл пожал плечами, и в его глазах мелькнула тень усталой мудрости.

– Верю ли я в магию камней? Как учёный-медик – нет. Но верю ли я в силу символа, в энергию, которую вещь впитывает от своих владельцев, в её способность становиться фокусом человеческих страстей, страхов и алчности? Безусловно. Предмет, окутанный такой легендой, становится магнитом для определённого рода людей. Для тех, кто видит в нём не красоту, а ключ. Или для тех, кто, как несчастный фараон из легенды, надеется с его помощью обрести покой, но носит в себе слишком много темноты. В этом смысле, – он взглянул на молодого человека, – легенда абсолютно правдива. Браслет действительно способен обнажать суть. Не магически, а психологически. Он будет притягивать к себе тех, чья душа уже готова к саморазрушению, и даёт им именно то, чего они осознанно или бессознательно жаждут. А потом требует платы.

Леди Джин вздрогнула.

– Артур, ты думаешь, этот браслет… он и сейчас с кем-то это проделывает?

– О, нет, моя дорогая, – мягко успокоил её писатель. – Он, я надеюсь, канул в лету. А если даже предположить, что мы бы его нашли. Наши мотивы чисты – нам нужна правда, а не могущество. Но тот, кто ищет его… кто убил за него… – голос Дойла стал тише и суше. – Вот тому, я уверен, браслет уже предъявил свой счёт. И плата, согласно легенде, всегда равна полученному дару. Это железный закон не магии, а человеческой природы.

Фердинанд сидел, разрываясь между страхом и жгучим, всепоглощающим любопытством. Перед ним лежали пожелтевшие свидетельства реального злодеяния. Совсем рядом с ним находился удивительный рассказчик и великий человек, превративший это злодеяние в литературу. А, возможно, где-то за стеной его собственного дома жил наследник тайны. Мысль о том, чтобы подойти к угрюмому Уолли Паркеру и завести разговор о его деде и каких-то старых преданиях, вызывала страх и отторжение. Но мысль о том, что ничего с этим уже не поделать, казалась предательством по отношению к самому себе, к своему духу исследователя, к великому образу Шерлока Холмса!

– Я… я попробую выяснить всё, что смогу, – тихо сказал он.

– Вот и прекрасно! – Артур Конан Дойл хлопнул его по плечу так, что Фердинанд чуть не выронил чашку. – А теперь давайте завершим наш чай. И помните, мистер Пирс, что самые опасные змеи часто

Фердинанд Пирс кивнул, глядя на старую страницу. Птица ибис на браслете, на одном из украшений с газетного рисунка, демонстрирующего пропавшие сокровища коллекции, будто смотрела именно на него. Он чувствовал, что пересекает невидимую черту. Обратного пути уже не было.

Глава 6. Признание в кофейне и испанский скепсис

Возвращаясь от Конан Дойла, Фердинанд ощущал себя уже не беспечным студентом, а кораблём, внезапно попавшим из тихой гавани в открытый океан. Лондон, всего пару часов назад казавшийся знакомым и предсказуемым, теперь был полным тайн и намёков. Каждый прохожий с зонтиком, каждый клуб пара из-под колёс авто, каждый крик разносчика – всё это казалось частью гигантского шифра, ключ к которому он только что получил.

Он почти бежал по улицам, не замечая ни уличных музыкантов, ни зазывных криков торговцев из лавок. В голове у него стучало: «Герман Паркер. Возможный участник преступления… Похищенные сокровища… И тайны прямо за стеной!». Ему нужно было срочно с кем-то поделиться этим открытием, иначе голова взорвётся, как перегретый паровой котёл. С кем? Конечно, с Джулией.

Он застал её в условленном месте – в кофейне при кондитерской на Бейкер-стрит. Заведение было наполнено сладким ароматом шоколада, ванили и свежей выпечки. За столиком у окна Джулия, изящная и живая, как малиновка, доедала очередной эклер, с видом знатока оценивая его кремовый наполнитель.

– ¡Caramba! Ферди, на тебе лица нет! – воскликнула она, завидя его. – Тебя что, и впрямь выгнали? Неужели даже не поколотили? Или великий писатель пригрозил тебе судом за оскорбление его большого литературного достоинства?

Фердинанд, запыхавшись, плюхнулся на стул напротив и сходу выпалил:

– Он не выгнал меня! Он… он показал мне газеты! Старые газеты! И там всё правда! Тот рассказ, «Пёстрая лента»… он основан на реальных событиях! И знаешь, кто там фигурирует? Дед Уолли! Герман Паркер! Он был дворецким в том поместье! И преступления так и не раскрыли! И куча древних сокровищ пропала!

Он выдохнул это одним махом, глотая воздух. Джулия перестала жевать. Её брови медленно поползли вверх. Она отставила тарелку с недоеденным эклером – верный признак крайней степени изумления.

– Постой, постой, – сказала она, поднимая свою милую ладошку. – Давай по порядку. Ты говоришь, что старый Паркер, дед нашего Уолли, тот, что, по слухам, вечно ворчал даже на собственную тень, был замешан в истории с ядовитой змеёй?

– Не в истории с змеёй, а в реальных убийствах! – поправил Фердинанд, понизив голос до страстного шёпота. – Змея-то была выдумана Дойлом! Но убийства – настоящие! Две смерти! Молодой девушки и старика-лорда! И Герман Паркер давал показания! А по итогу пропала коллекция древнеегипетских украшений. В газете даже был их рисунок.

Джулия несколько секунд молча смотрела на него, затем медленно покачала головой.

– Фердинанд, милый мой Ферди. Я думаю, тебе стоит меньше читать детективов перед сном. Или, может, этот твой Конан Дойл подсыпал тебе что-то в чай? Или разыграл тебя в отместку, на ходу всё придумал. Мистификация. Понимаешь? Потому что то, что ты несёшь, звучит как бред сумасшедшего, которому вдруг показалось, что он Шерлок Холмс.

– Джулия, мистификация, заранее заготовленная до моего случайного визита? Именно о моем соседе по дому?.. Я же видел настоящие газеты! – возмутился Фердинанд. – «Дейли Телеграф», 1888 год! Всё чёрным по белому! И Дойл сказал, что Герман был человеком с «нервными руками» и «слишком блестящими глазами»!

– Ага, – съязвила Джулия. – И, наверное, он ещё и по ночам превращался в оборотня и выл на луну? Ферди, послушай себя. Ты строишь целую теорию заговора на основе старой газетной вырезки и впечатлений писателя-мистика о давно умершем человеке. Может, у того просто был тик? Или он просто много пил? Ты же знаешь, некоторые английские джентльмены имеют к этому склонность.

– Но сокровища! – не сдавался Фердинанд, чувствуя, как его уверенность начинает таять под холодным душем её изящного скепсиса. – Древнеегипетские украшения! Пропали!

– Сокровища, – с насмешкой повторила Джулия. – И что? Ты хочешь сказать, что старый Паркер, ворчун и дворецкий, украл их и спрятал в вашем дуплексе? Зарыв в горшок с геранью? Это же просто смешно!

– Я не знаю, где они, но это реальность! – упрямо твердил Фердинанд. – И я должен рассказать об этом Уолли. Может, он что-то знает. Может, у него остались какие-то бумаги деда.

При этих словах Джулия окончательно пришла в ужас.

– Рассказать Уолли? – прошептала она, глядя на него, как на самоубийцу, собирающегося прыгнуть с Тауэрского моста. – Ты с ума сошёл? Фердинанд Пирс, опомнись! Ты собираешься подойти к Уолтеру Паркеру, здоровенному детине, который вечно хмурится, словно только что проглотил бочку горчицы, и заявить ему: «Здравствуй, кстати, твой покойный дедушка, судя по всему, был убийцей и вором?» ¡Caramba! Да он тебя в бифштекс превратит! И не просто так, а с большим удовольствием! И слопает со своей горчичкой.

– Но я должен! – настаивал Фердинанд, хотя мысль о встрече с Уолли тоже вызывала у него лёгкую дрожь в коленях. – Это же история! Нераскрытое дело! Представляешь, если я… мы его раскроем?

– «Мы»? – Джулия всплеснула руками. – О, нет, мой дорогой! Ты в этом участвуешь, если хочешь получить по шее. А я буду наблюдать с безопасного расстояния, возможно, в бинокль. Или через замочную скважину. Это будет куда зрелищнее, чем любой детектив.

Она посмотрела на его несчастное, полное решимости лицо и смягчилась.

– Слушай, Ферди, – сказала она уже мягче. – Я понимаю, тебе интересно. Это похвально. Но не лезь на рожон. Подожди пару дней. Подумай. Может, твой пыл остынет. А если нет… ну, тогда хотя бы придумай, как подойти к этому деликатному вопросу чуть более… дипломатично. Начни, например, с разговора о погоде. Все англичане с этого начинают. Потом перейди на футбол, на то, как себя чувствует его мотоцикл. А уж потом, глядишь, как-нибудь и до баек про деда доберёшься.

Фердинанд вздохнул. Она была права, как всегда. Прямой путь в лоб был верным способом получить взбучку. Но и отказаться от расследования он уже не мог. Слишком сильно щекотало нервы. Слишком заманчивой казалась перспектива прикоснуться к настоящей тайне.

– Хорошо, – сдался он. – Я подожду. Подумаю.

– Вот и умничка, – улыбнулась Джулия, снова принимаясь за эклер. – А теперь закажи себе чаю и съешь что-нибудь сладкое. Тебе нужно успокоить нервы. А то ты выглядишь так,

Фердинанд заказал чай и кусок яблочного пирога. Но еда казалась ему безвкусной. Его мысли были там, за стеной его дома, в прошлом, которое вдруг оказалось куда живее и опаснее, чем он мог предположить. Он сидел и смотрел в окно на суетливую Бейкер-стрит, и ему казалось, что каждый прохожий теперь смотрит на него с укором, словно говоря: «Ты знаешь слишком много, парень. Будь осторожен».

Глава 7. Дуэль у дуплекаса и своевременное вмешательство Карменситы

Два дня Фердинанд провёл в состоянии, которое можно было бы описать как «лихорадочное оцепенение». Он пытался читать, но строки расплывались перед глазами. Он пытался приводить в порядок свои зоологические конспекты, но рядом с классификациями насекомых – на полях тетрадей у него получались схематические изображения бильярдных шаров и вопросительные знаки. Даже мысли о фигуре Джулии, обычно способная отвлечь его от чего угодно, отступала перед навязчивой идеей, сверлившей его мозг.

Он прислушивался к каждому звуку из-за стены. Слышно было, как хлопает дверь, как грубовато окликает кого-то миссис Паркер, как где-то глубоко в недрах их половины дома урчит мотоцикл Уолли. Казалось, сама жизнь Паркеров, такая шумная и бесцеремонная, дразнила его, будто предлагая разгадку, которую он никак не мог найти.

На третий день терпение лопнуло. Дипломатия, осторожность, план – всё это было сметено мощным порывом нетерпения. После завтрака, состоявшего из одного лишь чая с тремя кусками сахара для храбрости, он вышел в палисадник, якобы подышать воздухом, но на самом деле – подкараулить Уолли.

Судьба, или злой рок, была к нему благосклонна. Через полчаса его посиделок на скамейке у дома дверь соседней половины распахнулась, и на крыльцо вышел Уолтер Паркер. Он был в замасленном комбинезоне, а в руках держал огромный моток проволоки. Его лицо, и в лучшие-то дни не отличавшееся приветливостью, сейчас было омрачено выражением глубокого раздражения, словно он только что поспорил с собственным мотоциклом и проиграл.

Фердинанд, почувствовав, как сердце уходит в пятки, сделал шаг вперёд.

– Уолли! – крикнул он, и голос его прозвучал неестественно громко. – Можно тебя на минутку?

Уолтер медленно повернул к нему голову. Его маленькие, широко поставленные глазки сузились.

– А тебе чего? – буркнул он. – Если опять про ту твою дурацкую книжку, которую я в прошлом месяце уронил в сортир, то я уже сказал – куплю новую. Когда-нибудь.

– Нет, не про книгу, – Фердинанд подошёл ближе, чувствуя, как подкашиваются ноги. – Дело… дело посерьёзнее. Касается твоего деда. Германа Паркера.

Лицо Уолли исказилось. Казалось, само имя «Герман» действовало на него, как красная тряпка на быка.

– Опять этот бред? – прошипел он. – Я слышал, ты вчера под окнами девице своей что-то лопотал про старые газеты. Думал, перечитал детективов и бредишь. А ты, оказывается, и правда с катушек съехал.

– Я не съехал! – запальчиво возразил Фердинанд. – Я был у Конан Дойла! У самого сэра Артура! И он показал мне газеты 1888 года! Твой дед служил дворецким в поместье, где произошли два убийства! И, Уолли, они так и не были раскрыты! А потом пропали драгоценности!

Он снова выпалил всё разом, не думая о последствиях. Последствия навалились почти мгновенно. Уолли отшвырнул моток проволоки. Его лицо побагровело.

– Ты что такое говоришь про моего деда, гад? – его голос стал низким и опасным. – Ты, сынок своих чопорных родителей, которые всю жизнь на нас свысока смотрели, как на отбросы, теперь ещё и моего покойного деда обливаешь грязью? На основании каких-то дурацких рассказов?

– Это не рассказы! Это факты! – не отступал Фердинанд, охваченный странной смесью страха и азарта. – Твой дед фигурировал в деле как свидетель! А может, и не только как свидетель! Может, он и был…

– БЫЛ ЧТО?! – рявкнул Уолли и сделал шаг вперёд, нависая над Фердинандом своей тушей. – Договаривай, пижон! Что он был, по-твоему? Вор? Убийца? Говори!

Фердинанд отступил, наткнувшись на куст декоративной капусты.

– Я… я не утверждаю… я просто говорю, что есть нестыковки… и пропажа…

Во время напряжённого разговора Фердинанда и Уолли на пороге, в окне дома Паркеров возникла массивная тень. Это был Арчибальд. Кот с холодным презрением осмотрел спорщиков, долго и демонстративно вылизывал лапу, а затем, отвернувшись, спрыгнул с подоконника, всем видом показывая, насколько мелкотравчаты их человеческие разборки.

– А я тебе сейчас устрою пропажу! – проревел Уолли, сжимая свои здоровенные кулачищи. – Сейчас я так поработаю над твоей физиономией, что твоя мамаша не узнает! Вы все тут, Пирсы, думаете, что вам всё можно? Что вы умнее, чище, лучше? Сейчас посмотрим, кто лучше, когда я тебя в лепёшку превращу!

Он сделал ещё шаг. Фердинанд, в ужасе, поднял руки, готовясь к удару. Казалось, секунда – и его мечты о детективных подвигах закончатся в лучшем случае парой выбитых зубов. Мысленно он уже прощался с Джулией, с родителями, с незаконченным образованием.

И вдруг, словно ангел-спаситель, с другой стороны заборчика раздался весёлый, насмешливый голос:

– ¡Caramba! Какая трогательная картина! Два джентльмена, обсуждающие генеалогию в кустах капусты. Это новый вид спорта, или вы репетируете сцену для уличного театра?

Оба молодых человека резко обернулись. На тротуаре, очаровательная и беззаботная, стояла Джулия. На её лице играла лукавая улыбка, а в глазах искрился весёлый огонёк.

– Джулия! – выдохнул Фердинанд с облегчением.

– Мисс Нуньес, – пробурчал Уолли, слегка разжимая кулаки, но всё ещё пылая праведным гневом.

– Уолтер, дорогой, – обратилась к нему Джулия, подходя ближе и игриво похлопывая его по плечу, отчего тот невольно выпрямился. – Ты зачем бедного Ферди пугаешь? Он же учёный человек, книжный червь. Ты его одним мизинцем раздавишь, даже не заметив. Это неспортивно. Как боксировать с новорождённым котёнком.

Уолли что-то невнятно пробормотал, но его пыл, похоже, начал понемногу остывать под воздействием её обаяния. Джулия всегда ему нравилась, и теперь он явно не хотел выглядеть полным варваром перед ней.

– А ты, Ферди, – повернулась она к своему кавалеру, – я же просила подойти к вопросу дипломатично. Начать с погоды. Спросить, не нашелся ли тот крикетный мяч, который в прошлом году случайно залетел в их открытое окно. А ты, наверное, сразу – «твой дед—вор, убийца и оборотень». Так? Неудивительно, что достопочтенный Уолтер вышел из себя.

– Точно! Он так и заявил тут… – Начал было Уолли, но Джулия

– Знаете, что мне кажется самым интересным во всей этой истории? – сказала она, и её голос приобрёл заговорщицкие нотки. – Фердинанд в пылу спора, скорее всего, не успел рассказать самое главное. Да, там были убийства. Но после них, как он говорит, пропала коллекция древних драгоценностей. Настоящих сокровищ. Вот это да! – она сделала большие глаза. – Представляешь, Уолли, если бы они нашлись? Твоя семья стала бы богатой! Ты бы мог купить себе не старый мотоцикл, а целый гараж с десятками новых авто!

Она смотрела на него, широко улыбаясь, и её взгляд был полон такого искреннего восторга, что Уолли окончательно растерялся. Гнев сменился замешательством, а затем и проблеском жадного интереса.

– Какие ещё сокровища? – недоверчиво спросил он, но уже без прежней агрессии.

– Древнеегипетские украшения, – тут же подхватил Фердинанд, понимая, что Джулия нашла верный ключ. – Из коллекции того самого лорда, где когда-то служил дворецким твой… Ну ты понял. Они бесследно пропали.

Уолли задумался, потирая то свою широкую переносицу, то узкий лоб. Его взгляд стал отсутствующим, будто он уже видел перед собой сундуки, набитые золотом.

– Гм… – произнёс он наконец. – Дедушка… он действительно иногда бормотал что-то странное перед смертью. Мы думали, бредит. И у него была куча старых бумаг. Мы их в камине жгём, когда уголь экономим.

Фердинанд чуть не вскрикнул от ужаса при этой мысли.

– Так ты… ты не против, если я… мы… посмотрим? – осторожно спросил он.

Уолли нахмурился, но теперь это была уже не злость, а подозрительность дельца.

– Пока моих нет дома, пожалуй, глянем, – буркнул он. – Но это не значит, что я тебе верю. И если там ничего нет… – он снова сжал кулак, но уже скорее для порядка.

– Конечно, конечно! – поспешно согласился Фердинанд.

– Ну вот и прекрасно! – воскликнула Джулия, разряжая обстановку. – Врагов нет, есть партнёры по поиску сокровищ. Почему бы нам не обсудить всё за чашечкой чая? Я, если честно, замерзла, пока наблюдала за вашим… гм… мужским разговором.

Уолли, всё ещё смущённый, кивнул и, бросив последний угрожающий взгляд на Фердинанда, поволокся к своей двери. Фердинанд же смотрел на Джулию с безграничной благодарностью. Она не только спасла его от неминуемой взбучки, но и сумела повернуть ситуацию в нужное русло. Верный и, возможно, самый опасный удар Ферди Пирса в этом «карамболе» был сделан. Пусть и с помощью чужого и острого кия.

Глава 8. Тайна каморки деда

Дом Паркеров встретил Фердинанда настроением, столь чуждым его собственному стерильному жилищу. Неистребимой атмосферой жилой, обжитой человеческой жизни, в которой находилось место и радостям, и беспорядку.

Уолли, всё ещё ворча что-то под нос о «напрасной трате времени», провёл Фердинанда и Джулию по узкому коридору, заваленному коробками и старыми газетами, в небольшую комнатку на первом этаже. Это бывший кабинет его деда, Германа Паркера. Теперь здесь царил хаос, достойный описания в эпической поэме о забвении .

– Вот его берлога в последние годы, – буркнул Уолли, широким жестом обводя комнату. – После его смерти сюда сваливали всё, что было не жалко, но и выбросить рука не поднималась. Как говорится, на чёрный день. Хотя какой там день – тут и при белом дне-то ничего не найдёшь.

Комната и впрямь представляла собой печальное зрелище. Под потолком висели гирлянды паутины, словно траурные украшения по былому порядку. У стены стоял массивный, поцарапанный стол, заваленный хламом. В углу громоздилась стопка пожелтевших журналов «The Strand Magazine» – Фердинанд с тоской подумал, что в них могли быть первые публикации рассказов о Холмсе. Рядом лежали груды старых счетов, рекламных проспектов и газет, которые, судя по всему, использовались для растопки.

– Боже правый, – прошептала Джулия, озираясь с видом первооткрывателя гробницы фараона. – Здесь можно найти всё что угодно. От рецепта пикуля до завещания самого короля Артура.

– Ну, и с чего начинать-то? – скептически спросил Уолли, уперев руки в бока. – Копаться в этом хламе – всё равно, что искать иголку в стоге сена, который в это время горит.

– Начнем с системного подхода, – с внезапно вернувшейся к нему уверенностью заявил Фердинанд. Его свежие научные навыки взяли верх над смятением. – Всё, что выглядит как личные бумаги – письма, дневники, записные книжки – откладываем в одну стопку. Всё прочее – в другую.

Они принялись за работу. Процесс напоминал археологические раскопки. Уолли, ворча, отодвинул стол, под которым обнаружилось ещё несколько запылённых папок. Джулия, подобрав юбки, уселась на пол и принялась с удивительным терпением перебирать кипу старых писем.

– О, посмотрите! – воскликнула она через некоторое время, размахивая листком. – Счет от портного за 1905 год. Герман Паркер заказал себе новый фрак. Дорогой, между прочим. Видимо, дворецкие получали неплохо.

– Может, он не только фраки заказывал? – мрачно заметил Уолли. – На что ему ещё хватало?

Фердинанд, тем временем, обнаружил подшивку старых тетрадей. Большинство из них были исписаны аккуратным, каллиграфическим почерком – это были домашние расходы, списки покупок, заметки о работе в поместье. Ничего сверх ординарного. Разочарование начинало подтачивать его первоначальный энтузиазм.

– Может, Джулия права, и я просто фантазёр? – уныло сказал он, откладывая очередную тетрадь с рецептами варенья.

– Ага, – хмыкнул Уолли. – А я так и знал. Зря время теряем.

Уолли продолжал ворошить старые бумаги, а из-за стеллажа на него уставились два светящихся глаза. Уолли, погрузившийся в мысли, вздрогнул. Но это был лишь старый мейн-кун Паркеров, Арчибальд, охранявший свой излюбленный наблюдательный пост. Кот фыркнул, словно упрекая его за беспокойство, и демонстративно отвернулся.

Именно в этот момент Джулия, копавшаяся в самой нижней части стопки, внезапно замерла.

– Э-э-э… парни? – произнесла она странным, сдавленным голосом. – Кажется, я нашла что-то поинтереснее, чем рецепт варенья.

Они оба повернулись. Девушка держала в руках тетрадь, из которой торчал лист плотной, пожелтевшей бумаги, сложенный вдвое. Он явно пролежал нетронутым много лет.

– Что это? – Уолли нахмурился. – Похоже на официальную бумагу.

– Хм, посмотрим – с интересом сказал Ферди.

Уолли взял тетрадь и, после недолгого колебания, развернул лист. Внутри лежало ещё несколько листов поменьше, исписанных каллиграфическим почерком, но буквы местами были неровными, торопливыми, словно писавший находился в сильном волнении. Это было письмо. И завещание.

Уолтер начал читать вслух, сначала нехотя, но затем его голос стал прерывистым, а лицо побледнело, как сырой картофель.

«Если вы читаете эти строки, значит, я отошёл в мир иной, не сумев при жизни облегчить свою душу. Меня терзает совесть, и я

Уолли замолчал, сглотнув ком в горле. В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов в коридоре.

– Продолжай, – тихо сказала Джулия, её глаза были широко раскрыты.

Уолли кивнул и снова начал читать, но теперь его голос был чуть слышен.

«…Я не хотел убивать. Но я был молод, глуп и ослеплён жаждой богатства. Я подсыпал яд, украденный из коллекции лорда, зная его свойства. Вначале испытал его действие на мисс Элдридж. Убедившись в его почти молниеносной эффективности, через неделю я поступил таким же образом с лордом. Подмешал ему яд в стакан молока на ночь. После смерти сэра Эдварда я похитил несколько украшений из его кабинета, самые ценные, самые древние. Я думал, они принесут мне счастье, я наконец стану богат. Но они принесли лишь проклятие. Каждую ночь мне являются мои несчастные жертвы, их лица… Я не могу более держать все это в тайне. На смертном одре я горячо раскаиваюсь и умоляю Господа о прощении. Я требую, чтобы моё признание было отнесено в полицию. Пусть правда восторжествует, даже если это погубит моё имя. И пусть моя семья распорядится тем, что я украл, по совести…»

Уолли опустил листок. Его руки дрожали. Он смотрел в пустоту, не видя ни Фердинанда, ни Джулии.

– Вот так карамболь… – прошептал Фердинанд, и это слово прозвучало не как шутка, а как приговор.

Сокровища были настоящими. Убийства – настоящими. И призрак Германа Паркера, человека с «блестящими глазами и нервными руками», только что заговорил с ними из-за гробовой доски, признаваясь в своих страшных грехах.

***

Этой ночью Фердинанду долго не спалось, он ворочался с боку на бок в своей кровати викторианских времён с массивным набалдашниками, прислушиваясь к каждому шороху. Внезапно он услышал тяжёлый топот в гостиной. Сердце его заколотилось. Он схватил подсвечник и неуверенно вышел в прихожую. Там он обнаружил Тэффа, который, скуля во сне, видимо, гонялся за воображаемой кошкой и лупил лапами по ножке стола.

Глава 9. Трактат о дурашливом молодом бульдоге и старом мудром мейн-куне, с отступлениями о природе вражды и примирения

Существует старое как мир наблюдение, что домашние питомцы со временем приобретают черты своих хозяев. Скажу вам больше: это одно из тех удобных заблуждений, в которое люди верят, потому что оно льстит их самолюбию. Мы охотно представляем себя этакими Пигмалионами, способными вылепить свой образ и подобие даже из безмолвной твари. На самом деле, если уж на то пошло, чаще случается обратное – это мы, сами того не замечая, начинаем походить на своих питомцев. Например, Ричард Пирс знал одного джентльмена, живущего неподалёку от Сеймур-стрит, чей бульдог отличался невероятным упрямством, и через пять лет владелец пса мог с тем же успехом участвовать в собачьих выставках – до того он стал похож на свою собаку выражением лица и манерой упираться в споре всеми четырьмя лапами.

Семейства Пирсов и Паркеров, как уже упоминалось, уживались вместе, как кошка с собакой. И что примечательно, в отношениях их питомцев эта древняя английская мудрость находила своё самое буквальное, карикатурное и, можно сказать, исполненное глубокого смысла воплощение. Если Ричард Пирс и Джинджер Паркер могли, поджав губы, почти вежливо кивнуть друг другу при встрече, а их супруги ограничиваться ледяными взглядами через разделительную клумбу их палисадника, взглядами столь острыми, что на клумбе могла засохнуть декоративная капуста, то их пушистые домочадцы в прежние времена вели свою, куда более откровенную и шумную войну. Войну, полную трагикомических недоразумений, ложных маневров и актов невероятного героизма.

Со стороны, повторимся, могло показаться, что питомцы переняли худшие черты своих хозяев. Но это было поверхностное и несправедливое суждение. Возьмем, к примеру, Тэффа. Тэфф, или Тэффи, как его иногда нежно называла Алисия Пирс, был английским бульдогом в самом классическом его понимании. Он, словно создан по чертежам какого-то викторианского инженера, одержимого идеей компактности и мощности. Представьте себе маленький, но очень тяжёлый диванчик на четырёх ножках, который вдруг ожил, обзавелся слюнявой мордой, полной трагического недоумения перед мирозданием, и решил отправиться на прогулку. Вот это и есть Тэффи.

Его телосложение вызывало уважение. Он был низок, приземист и невероятно широк в груди, как упитанный борец, досрочно вышедший на пенсию и предавшийся размышлениям о бренности бытия. Его лапы, всегда слегка вывернутые, несли его тушку над землёй с видом древнего, непоколебимого достоинства. Шерсть его, короткая и глянцевая, цвета хорошего палевого эля, идеально облегала мощные мускулы. А его морда! О, его морда была настоящим шедевром биологического конструирования! Черная маска-намордник придавала ему суровое выражение старого полковника, которого только что разбудили ночной тревогой. Но стоило вам заглянуть ему в глаза – большие, темно-карие, невероятно добрые и всегда слегка увлажненные, будто он вот-вот расплачется от умиления при виде котенка или от жалости к самому себе. Стоило Тэффи обнаружить, что его миска преступно пуста, – и весь образ сурового вояки мгновенно рассыпался. Его знаменитый бульдожий прикус и нижние клыки, торчащие в разные стороны, как кривые зубы у старой пилы, придавали его физиономии комично-озабоченное выражение. Особенно когда он, громко сопя и фыркая, словно маленький паровоз, пытался унюхать что-то интересное. А его хвост! Это был не хвост, а некий кургузый придаток, вроде того, что остается у ящерицы, когда её хвостовая часть уже отвалилась в минуты опасности. Иногда в моменты радости Тэфф вилял не этим обрубком, а всем своим корпусом, отчего его задняя часть ходила ходуном, угрожая опрокинуть всё, что находилось поблизости.

Тэфф был ходячим воплощением добродушного недоразумения. Его душа, как были уверены Пирсы, была душой бесстрашного пса-защитника, героя, готового броситься на медведя ради хозяина. Но его тело и некое врожденное, трагическое мироощущение упрямо противились этому.

Он был трусоват, и это еще мягко сказано. Он панически боялся всего неожиданного: громкого смеха (считая его, видимо, предвестником конца света), хлопнувшей двери, собственного отражения в зеркале (встреча с этим незнакомым увальнем всегда заканчивалась паническим бегством) и, разумеется, кота Арчибальда. При виде последнего Тэфф замирал на месте, издавал глухое, неуверенное хрюканье, полное недоумения и ужаса, и, пятясь, пытался спрятаться за ноги хозяина, забывая о своих внушительных габаритах. Зрелище

Но в безопасной обстановке он был неистощим на забавы. Тэфф мог внезапно, без видимой причины, начать носиться по коридору, тяжело топая и скользя на паркете, с видом безумного демона, преследующего невидимого врага, а затем так же внезапно остановиться, сесть и с видом полнейшего недоумения начать яростно чесать за ухом, словно пытаясь стряхнуть саму мысль о только что случившемся безумии. Его храп по ночам напоминал работу небольшой, но упорной паровой машины, раскочегаренной под всеми парами. Во сне он не только храпел, но и поскуливал, и чавкал, ведя оживлённые диалоги с воображаемыми противниками или мечтая о миске с едой. Прогулка для Тэффа была не столько физической активностью, сколько метафизическим действом. Он мог застыть посреди тротуара, усесться на землю и смотреть на прохожих с видом мудреца, созерцающего бренный мир и находящего его полным несуразностей. Уговорить его сдвинуться с места было подвигом, достойным Геркулеса.

А теперь, для контраста, представьте его оппонента – кота Арчибальда. Если Тэфф был похож на диван, то Арчибальд – это большой пуф, обитый дорогим мехом и возведенный в ранг божества. Это был целый пушистый институт северо-американских по происхождению, но, волей случая, ставших англосаксонскими привычками и традициями. Вот такой странный замес, воплощённый в кошачьем обличье. Его размеры поражали воображение. От кончика носа до кончика хвоста он был длиной с добрую часть Честерфилда в гостиной Паркеров. Шерсть его, длинная и густая, цвета мокрого асфальта с едва заметными дымчатыми полосами, всегда лоснилась от здоровья и собственного непоколебимого достоинства. Она никогда не скатывалась в колтуны, ибо Арчибальд не допускал такого непорядка в своем королевстве, посвящая уходу за ней несколько часов в день с видом жреца, совершающего священный ритуал.

Его морду украшали кисточки на ушах, придававшие его неповторимому образу немного дикой опасности, а также пышные, лихие бакенбарды, достойные адмирала Нельсона, и пронзительные, жёлто-зелёные глаза. Эти глаза смотрели на мир с холодной, неспешной проницательностью. Взгляд его был тяжёлым и оценивающим; казалось, он видел всех насквозь и давно составил о каждом своё, далеко не лестное, мнение, которое считал окончательным и не подлежащим апелляции. Лапы его были огромными, с пучками шерсти между подушечек, и когда он шел по дому, его шаги были бесшумными, но отнюдь не легкими – вы бы почувствовали его скрытую мощь, словно мимо вас продефилировал грузный персидский ковер, наделенный волей и сознанием.

При этом Арчибальд был аристократом до кончика хвоста. Никакой суетливой агрессии – он был выше этого. Его отношение к людям и другим животным можно было охарактеризовать как «снисходительное презрение». Он никогда не шипел и не выпускал когти без крайней нужды. Зачем? Достаточно было одного его тяжёлого, уничтожающего взгляда, чтобы Тэфф ретировался, а человек, даже взрослый и уважаемый, почувствовал лёгкую неловкость, словно он без приглашения вошел в чей-то кабинет. Он не нуждался в ласке, но иногда, из великой милости, позволял Уолли или Миранде почтить себя поглаживанием по макушке. При этом он мурлыкал негромко, басовито, словно где-то в его недрах работал маленький, но мощный двигатель, и смотрел при этом в сторону, давая понять, что это большое одолжение с его стороны, а не потребность.

Противостояние этих домашних питомцев было богато на забавные случаи и курьёзы, которые становились темами для отдельных саг в стенах дуплекса. Была, например, знаменитая «Битва при Сосиске», эпопея, достойная пера Гомера, если бы тот был ещё и немного Даррелом.

Однажды летним утром Тэфф, увлечённо и с чувством глубокого удовлетворения гонявший на лужайке Пирсов подаренную Фердинандом огромную, аппетитно пахнущую сосиску, вдруг почувствовал на себе тяжёлый, как гиря, взгляд. Из-за куста декоративной капусты, словно призрак из шотландских туманов, бесшумно возник Арчибальд. Кот не сделал ни единого движения в сторону вожделенного трофея. Он не зашипел, не выгнул спину. Он просто уселся в трёх футах от ошалевшего бульдога и уставился на него своими гипнотизирующими глазами. Минуту. Пять. Десять. Он смотрел на Тэффа с таким выражением, будто тот был не псом, а крайне сомнительным произведением современного искусства. Тэфф сначала заворожённо смотрел на кота, потом на сосиску, потом снова на кота. Внутри него шла борьба между инстинктом собственника и парализующим страхом. Наконец, нервный срыв достиг апогея. Тэфф, испустив жалобный, душераздирающий хрип, бросил вожделенное лакомство и, поджав свой культяпый хвост, пустился наутек к дому, снося на своем пути несколько невысоких бархатцев. Арчибальд, не меняя невозмутимого выражения своей величавой морды, медленно подошёл, обнюхал трофей с видом гурмана, оценивающего дешёвое вино, и, с явным отвращением, уволок его под крыльцо Паркеров, даже не удостоив попробовать. Он победил. Победил не силой, а принципом, тяжёлым взглядом и невероятной силой воли.

Другой знаменитый инцидент вошел в анналы как «Великий Побег». Как-то раз почтальон, торопясь, оставил калитку в общий палисадник незапертой. Для Тэффа и Арчибальда это был исторический шанс – первый оказался на нейтральной территории по собственному, в общем-то, неосознанному желанию (его занесло туда по инерции), второй – по недоразумению, когда Миранда выносила мусор и что-то бормотала себе под нос. Увидев друг друга в дикой природе, без защищающей их символической границы в центре палисадника, оба замерли в ступоре. Тэфф издал звук, средний между чихом и воплем ужаса. Арчибальд, выгнув спину неестественной дугой, так что он стал похож на пушистый мост, издал своё коронное хриплое «Ш-ш-ш-ш!», от которого бульдог, пятясь, с грохотом плюхнулся в лужу. В этот момент из дома выскочили Фердинанд и Уолли, привлеченные шумом. Картина была достойна кисти какого-нибудь художника-анималиста, специализирующегося на батальных сценах: перемазанный в грязи и мокрый Тэфф, сидящий на задних лапах; оскалившийся, но, если приглядеться, тоже явно удручённый Арчи; и два парня, которые, забыв о вражде, сначала обрушились друг на друга с упрёками («Твой монстр испугал моего пса!» – «Твой идиот напустил лужу у калитки!»), а затем, поймав взгляды своих совершенно несчастных питомцев, невольно расхохотались. Это был, пожалуй, первый и последний раз, когда молодые люди вместе смеялись, объединенные абсурдностью зрелища.

Именно в такие моменты становилось ясно, что животные гораздо быстрее и мудрее людей находят общий язык друг с другом. Особенно если им приходится жить бок о бок вместе долгое время. Их вражда была ритуальной, почти театральной. После «сражения» за палисадник Тэфф, отмытый, пристыженный и пахнущий мылом, сидел на кухне Пирсов и смотрел в стену, за которой, он знал, находился

Но самый удивительный случай, трогательный и абсурдный одновременно, так и остался тайной за семью печатями для обеих семей. Так и остаётся загадкой, где и как нашёл мейн-кун Арчи небольшой, но самый настоящий рубин в доме. А может, это была просто случайная стекляшка, блестящая и привлекательная для его кошачьего, жадного до блеска глаза. Но это не самое удивительное! Удивительно то, что он с ней сделал.

Однажды вечером, когда в доме Паркеров царила привычная предгрозовая атмосфера – Джинджер и Миранда ругались из-за счета за газ с таким пылом, будто решали судьбу империи, – Арчибальд, проходя мимо своей фаянсовой миски с водой, остановился. Он что-то задумчиво созерцал, а затем, с видом римского патриция, бросающего монетку в фонтан для загадывания желания, или, если угодно, с видом египетского жреца, совершающего жертвоприношение, скинул огромной лапой в воду маленький красный камушек. Потом он поднял голову, посмотрел на стену, отделявшую его от бульдожьих владений, и громко, требовательно мяукнул – не своим обычным хриплым баритоном, а каким-то особым, пронзительным звуком.

На следующее утро, когда Алисия Пирс, зевая, наполняла в палисаднике миску Тэффа его обычным завтраком, она не обратила никакого внимания на маленький блестящий объект, лежавший на дне, как драгоценный талисман. Тэфф, чей разум в утренние часы был целиком и полностью сосредоточен на процессе поглощения пищи, в момент проглотил и свой корм, и таинственное «украшение», даже не заметив подвоха. Зачем он его проглотил? Возможно, не заметил или принял за кусочек лакомства. А может, в его простодушной бульдожьей душе сработал некий древний инстинкт – раз уж этот странный кот, его вечный противник, прислал ему подарок, значит, его надо немедленно уничтожить, спрятав в самом надежном сейфе, каким располагало его тело. И в какой части Лондона Тэффи с ним потом расстался – доподлинно неизвестно. Недаром же говорят, причем говорят очень метко: чтобы найти крошечное сокровище, нужно перелопатить тонны… сами знаете чего.

Но, что поразительно, взаимоотношения Арчибальда и Тэффа после того странного случая стали заметно теплее. Словно свежая и ещё не остывшая кучка… Ну, вы поняли. Не то чтобы они стали неразлучными друзьями – нет, это было бы уже слишком для этого жестокого мира. Но их взгляды, встречаясь теперь через ту самую калитку, уже не несли прежнего леденящего ужаса или безраздельного презрения. Скорее, в них читалось некое странное понимание, почти товарищество существ, возможно, связанных общей абсурдной и никому не ведомой тайной. Арчибальд перестал шипеть, а Тэфф перестал визжать и прятаться. Они просто смотрели друг на друга, и в этом молчаливом диалоге было больше смысла и истинного примирения, чем во всех перепалках, переговорах и холодных вежливостях их хозяев.

И факт, как это часто бывает с важными событиями, остаётся фактом – ни Паркеры, ни Пирсы так и не узнали об этом событии. Они продолжали жить своей жизнью, враждуя и подозревая друг друга в низменных помыслах, в то время как их питомцы, эти невольные заложники семейной вражды, нашли свой, тихий, странный и до конца необъяснимый способ заключить перемирие. А где-то в ливневой канализации Лондона покоился маленький и древний красный рубин – немой и никому не ведомый свидетель трагедий и великих истин. Возможно, и той истины, что питомцы, при всей их комичности, порой куда мудрее и великодушнее своих хозяев, мнящих себя разумными.

Глава 10. Гроза над старинным дуплексом

Вечер в доме Паркеров всегда был временем, когда сквозь тонкие стены дуплекса доносилась какофония жизни, столь отличная от благоговейной тишины у Пирсов. Но в тот вечер за их ужином царила не привычная перепалка, а тягостное, гнетущее молчание. Уолли сидел, уставившись в тарелку с тушёной бараниной, которую его мать, Миранда, пыталась оживить с помощью обильного количества перца и специй.

– Ну что ты такой бука, сынок? – не выдержала, наконец, миссис Паркер, откладывая вилку. – Словно на похоронах побывал. Уж не влюбился ли ты, наконец? Хотя, глядя на твою физиономию, в это как-то не верится.

– Оставь его, Миранда, – проворчал мистер Джинджер Паркер, разламывая хлеб. – Парень взрослый. Может, у него свои заботы. Мотор там, этот… или ещё что.

– Какие у него заботы? – всплеснула руками миссис Паркер. – Целый день возится с этой железной коляской, а вечером ходит, как привидение! Может, это всё из-за соседского мальчишки? Я видела, они сегодня вечером о чём-то шептались у палисадника. Уж не втянул ли он тебя в какие-нибудь свои учёные дурости?

Пока Джинджер и Миранда Паркеры препирались за ужином, Арчибальд, не обращая внимания на крики, устроился на коленях у Уолли. Это была редкая честь. Тяжёлый, тёплый комок шерсти на его коленях был единственным существом, которое, казалось, понимало его смятение в тот вечер.

Уолли молча ковырял вилкой в мясе. Признание деда лежало у него в кармане, обжигая кожу, как раскалённый уголь. Он слышал голоса родителей, но слова доносились до него, словно сквозь толстое стекло. Он смотрел на отца, добродушного и практичного пекаря, навечно пропахшего ванилью, и на мать, эмоциональную и прямолинейную парикмахершу, и думал о том, что они, вероятно, сгорели бы со стыда, узнав правду о деде.

– …И вечно эти Пирсы с их высокомерными манерами! – продолжала между тем Миранда, найдя новую цель для своего раздражения. – Их мальчишка, поди, тоже нос воротит от нашего Уолли! Думает, он лучше, потому что латынь всякую зубрит! Чистюля этакий!

– Молчи, Миранда, – с неожиданной резкостью оборвал её Джинджер. Его обычно добродушное лицо стало суровым. – Нечего на людей кидаться. Отец его, Ричард, ещё при старике Германе совал свой нос в наши дела… Вечно что-то высматривал, по дому бродил. Словно что-то искал. Странный тип. Инженер одним словом.

Уолли поднял голову. Фраза отца «словно что-то искал» прозвучала для него зловещим эхом. Значит, старик Пирс действительно что-то подозревал! Может, он тоже нашёл какие-то следы? Может, эта многолетняя холодность между семьями была не просто соседским снобизмом, а имела под собой почву?

– Что… что он искал? – хрипло спросил Уолли.

Джинджер пожал плечами, доедая баранину.

«Пустоты в стене». Эти слова отозвались в сознании Уолли оглушительным грохотом. Вспомнился чертёж, который Фердинанд упоминал. Вспомнилась «ниша». Внезапно все пазлы сложились в единую, пугающую картину. Его дед не просто украл драгоценности. Он спрятал их. Возможно, здесь, в этом самом доме. И отец Фердинанда, со своим инженерным складом ума, возможно, догадывался об этом. Он же мог докопаться и узнать из старых газет всю эту мутную историю о том, что Герман служил в поместье, из которого пропали большие ценности. Да, этот мистер Пирс явно не промах…

Жадность, та самая жадность, что когда-то погубила Германа Паркера, шевельнулась и в сердце его внука. Мысль о том, чтобы поделиться открытием с родителями, мгновенно показалась ему абсурдной. Они, с их мелкими заботами о хлебе насущном, не поймут. Они испугаются. Захотят всё отдать в полицию или, что ещё хуже, вернуть законным наследникам. Нет. Он должен действовать один. Он, Уолтер Паркер, станет тем, кто найдёт сокровища и разомкнет этот порочный круг бедности и унижений.

– Я… я не голоден, – пробормотал он, отодвигая тарелку.

– Вот видишь! – воскликнула миссис Паркер. – Совсем расклеился! Уж не заболел ли ты?

– Нет, мама. Просто… устал сегодня. Пойду, прилягу.

Он поднялся из-за стола и побрёл к своей комнате, оставив родителей в недоумении. В кармане его брюк лежало не только признание деда, но и завещание, в котором упоминался некий конверт, хранящийся у нотариуса. Конверт с «важным и очень дорогим содержимым».

Лёжа на кровати и глядя в потолок, Уолли принимал решение. Завтра он пойдёт к нотариусу. Один. Он посмотрит, что там. А уж потом… потом он решит, что делать дальше. Мысль о том, что он, неуклюжий, вечно облаянный родителями и школьными учителям Уолли, может стать богачом, согревала его куда сильнее, чем любое одеяло. Гроза, собиравшаяся над дуплексом, была не только в его душе. Она была в самом воздухе, пахнущем старыми тайнами и новой, ещё до конца не осознанной алчностью.

Глава 11. Визит к нотариусу

На следующее утро Уолтер Паркер проснулся с ощущением, будто провёл ночь не в собственной кровати, а на качающейся палубе корабля, попавшего в шторм. Признание деда лежало под матрасом, и ему казалось, что оно излучает жар, способный прожечь дыру в пружинах. За ранним завтраком он молча проглотил яичницу с беконом, не слыша ни воркования матери о его бледности, ни ворчливых замечаний отца о том, что «молодёжь нынче совсем обленилась».

– Я… мне надо по делам, – буркнул он, отодвигая тарелку.

– По каким ещё делам? – насторожилась миссис Паркер. – Ты что, работу подыскал? Наконец-то!

– Не работа, – уклонился от ответа Уолли. – Личное.

Он выскользнул из дома, словно преступник, избегающий полиции. Адрес нотариальной конторы, указанный в завещании, находился в Сити, в самом сердце делового Лондона. Поездка в метро показалась ему вечностью. Он сидел, зажатый между толстым джентльменом, пахнущим портвейном и дорогими сигарами, и худой, как щепка, девицей, видимо, секретаршей, которая с отвращением разглядывала его обшарпанные ботинки. Ему казалось, что каждый пассажир смотрит прямо на него и знает, что у него в кармане лежит исповедь убийцы.

Нотариальная контора «Тейлор и Компания» располагалась в солидном, чуть мрачноватом здании с фасадом из тёмного камня. Медная табличка была начищена до ослепительного блеска. Уолли, чувствуя себя занозой, вонзившейся в тело респектабельного общества, с трудом отворил тяжёлую дубовую дверь.

Его встретила гробовая тишина, пахнущая старой бумагой, воском и неспешным, дорогим временем. За массивным столом сидел немолодой клерк с лицом, выражавшим вежливое, но непреодолимое безразличие ко всему сущему.

– Могу я вам помочь? – произнёс он таким тоном, будто предлагал не помощь, а яд.

– Мне к мистеру Тейлору, – прохрипел Уолли, запинаясь. – У меня… документ.

Клерк, узнав его имя и не меняя выражения лица, исчез за дверью и через минуту вернулся.

– Мистер Тейлор вас примет. Пожалуйста, пройдите.

Кабинет нотариуса был таким, каким и должен быть кабинет человека, хранящего чужие секреты: просторным, строгим, с огромным столом, покрытым аккуратными стопками бумаг. За столом сидел сам мистер Тейлор – полный, лысеющий мужчина лет шестидесяти пяти, с пухлыми, розовыми щеками и внимательными, как у бухгалтера, глазками. Он был одет в безупречный твидовый костюм, и его галстук был завязан с математической точностью.

– Итак, Мистер Паркер. – произнёс он, и его голос был удивительно высоким и мелодичным для его комплекции. – Чем могу быть полезен?

Уолли, чувствуя, как подкашиваются ноги, протянул ему завещание Германа Паркера. О письме с признаниями деда он благоразумно решил умолчать.

– Это… это мой родной дед. Вот мои документы. Он велел…

Мистер Тейлор взял документы и лист с завещанием, надел на нос пенсне и принялся читать. Минуты шли, а он не проронил ни звука. Лицо его оставалось совершенно невозмутимым. Уолли сидел, стиснув кулаки, и слышал, как громко стучит его собственное сердце.

Наконец нотариус отложил документ.

– Да, – сказал он. – У нас имеется распоряжение покойного Германа Паркера. Оно было оформлено нами ровно за неделю до его кончины. Всё в полном порядке.

Он порылся в одном из ящиков массивного стола и извлёк оттуда небольшой, но плотный конверт из коричневой бумаги.

– Согласно завещанию, – продолжил он, смотря на Уолли поверх пенсне, – вам надлежит получить это. Содержимое, как указал покойный, возможно, обладает определённой ценностью. Он просил распорядиться им по совести. И, если мне будет позволено заметить, при составлении завещания мистер Паркер добавил весьма загадочные слова о душевных терзаниях. Хм, да, у меня есть пометка для передачи: «Умоляю не делать необдуманных поступков, чтобы потом не терзать свою душу всю оставшуюся жизнь, как это сделал я»

С этими словами он протянул конверт. Уолли взял его дрожащей рукой. Маленький конверт был на удивление увесистым.

– И… и это всё? А что там? – растерянно спросил он.

– Всё, что касается моей миссии. Содержимое мне не известно, конверт был опечатан вашим дедом лично, – произнес скучным голосом мистер Тейлор. – Желаю вам хорошего дня, молодой человек. И… будьте благоразумны.

Это прозвучало как предупреждение. Уолли, не помня себя, выскочил из кабинета, прошмыгнул мимо клерка и очутился на шумной улице. Солнце слепило его, грохот экипажей и автомобилей оглушал. Он прислонился к стене, чувствуя, как

Уолтер сунул конверт в карман, стараясь не привлекать внимания. Но сердце бешено стучало, и почти бегом он пустился в обратный путь. Он сам не знал отчего, но ему нужно было добраться до дома. Быстрее!

Глава 12. Ключ от рая

Фердинанд и Джулия ждали его у входа в дуплекс, на их, пирсовской, половине палисадника, пытаясь сохранять вид беззаботных гуляк. Пытались болтать о пустяках, сидя на скамейке и наблюдая, как Тэфф, привязанный к фонарному столбу, с эпическим спокойствием пытался поймать муху, совершенно не понимая напряжённости момента.

Увидев бледное, перекошенное волнением лицо Уолли, молодые люди разом замолчали.

– Ну? – не выдержал Фердинанд. – И что там было?

Уолли, тяжело дыша, молча показал им коричневый конверт.

– ¡Caramba! – воскликнула Джулия. – Он цел! И ты цел! Это уже успех. Что внутри?

Уолли, озираясь по сторонам, словно за ними следили все шпионы Её Величества, разорвал конверт. Заранее было понятно, внутри не было ни драгоценных камней, ни пачек банкнот. Там лежал один-единственный ключ. Стальной, нагретый телом Уолли сквозь конверт. На его изящной головке была выгравирована надпись: «Ллойдс Банк. Ячейка 00217».

Наступила пауза. Трое молодых людей смотрели на ключ, лежавший на ладони Уолли, как первобытные люди на только что изобретённое колесо.

– Ключ… – наконец прошептал Уолтер Паркер, и голос его звучал отрешённо, будто он находился под гипнозом. – От «Ллойдс Банка»… Ячейка 217…

– Он говорил так торжественно, будто получил ключ от самого рая… – изрёк Фердинанд, не в силах скрыть своего благоговения.

Джулия первая пришла в себя.

– И что же в ячейке? – спросила она, её практичный ум отказывался верить в столь прозаическую разгадку.

Уолли медленно покачал головой, не отрывая глаз от ключа.

– Не знаю… Сегодня поздно. Банк, наверное, уже закрывается. Пойдём завтра вместе. А? Страшновато идти одному…

В его голосе прозвучала такая непривычная, почти детская неуверенность, что Фердинанд немедленно проникся к нему сочувствием.

– Конечно, Уолли! – сказал он твёрдо. – Конечно, вместе.

Эта загадка, облачённая в тёплый кусок металла, совершила чудо. Взаимоотношения Уолтера и Фердинанда, ещё вчера бывшие натянутыми, как струна, готовая лопнуть, теперь стали почти дружескими. Их объединяла тайна. Объединяло ожидание. А Джулия… на Джулию Уолтер всегда смотрел с неумело скрываемым восторгом, а теперь её присутствие в этой авантюре делало её в его глазах ещё более прекрасной!

Они договорились встретиться завтра утром прямо у входа в банк, чтобы не вызывать особых подозрений со стороны семейства Паркеров. Уолли, спрятав ключ в самый потайной карман, поплёлся к себе, а Фердинанд и Джулия остались в палисаднике.

– Ну что, Шерлок? – с лёгкой насмешкой спросила Джулия, когда дверь за Уолли закрылась. – Доволен развитием событий? Вместо того, чтобы мирно скучать в одиночестве, ты теперь заговорщик и хранитель банковских тайн.

– Это невероятно, – произнёс Фердинанд, глядя в пустоту. – Мы на пороге открытия. Настоящего. Уже завтра утром мы узнаем, что же всё-таки утащил и спрятал Герман Паркер.

– Или не узнаем, – с присущим ей скепсисом парировала Джулия. – Может, в ячейке лежит любовная переписка старого Паркера с горничной. Или коллекция марок. Или… или просто пусто. Всё может быть.

– Нет, – с жаром возразил Фердинанд. – Я чувствую. Это что-то важное. Иначе зачем такие предосторожности? Завещание… нотариус… ключ от банка… Это же явно не про марки!

Джулия вздохнула.

– Ладно, ладно, не кипятись. Завтра всё узнаем. А сейчас я хочу пить. И есть. Твоё возбуждение, Ферди, очень заразительно, но оно не насыщает. Приглашаешь меня в ту самую кофейню на Бейкер-стрит? Ты теперь чуть ли не миллионер, раз участвуешь в поисках сокровищ.

Фердинанд улыбнулся. Впервые за несколько дней он почувствовал не просто азарт, а странное, почти отцовское чувство ответственности за Уолли и за всю эту безумную историю. Он предложил руку Джулии.

– Конечно, приглашаю. После такого дня чашка чая – просто необходимость. Как говорил сэр Артур, даже великие сыщики должны делать перерывы на пятичасовой чай!

Они шли под руку по улице, и Лондон сегодня казался им полным бесконечных, манящих возможностей. Где-то там, в сейфах очень солидного банка, лежал ответ. И завтра они его получат. Эта мысль согревала их куда сильнее, чем горячий чай с молоком.

Глава 13. Банк, бар и птичка

Утро, назначенное для визита в банк, выдалось на редкость ясным для Лондона. Солнце робко пробивалось сквозь привычную пелену дымки, превращая масляные лужи на мостовой в подобие золотых монет. Фердинанд, Джулия и Уолли стояли у величественного фасада «Ллойдс Банка» на Ломбард-стрит, чувствуя себя так, будто собрались штурмовать неприступную крепость, имея в распоряжении одну лишь детскую рогатку.

Здание банка внушало благоговейный трепет. Высокие колонны, массивные бронзовые двери, часовые в ливреях, смотрящие на прохожих с таким выражением, будто те уже пытались ограбить кассу, но пока не преуспели. Внутри царила атмосфера подавленного, дорогого шёпота. Воздух был густым от запаха ассигнаций, полированного дерева и ауры тайных капиталов.

– ¡Caramba! – прошептала Джулия, озираясь по сторонам. – Здесь так тихо, что слышно, как растут проценты по вкладам.

– Молчи, – сипло прошипел Уолли, ёжась под тяжёлыми взглядами клерков. – Меня и так трясёт, как осиновый лист.

Их встретил управляющий – человек с осанкой адмирала и лицом, не выражавшим ровным счётом ничего, кроме вежливой готовности к самым невероятным финансовым операциям.

– Чем могу служить? – произнёс он, и его голос звучал так, будто он предлагал получить от него не рутинную услугу, а государственную тайну.

Уолли, покраснев до корней волос, протянул ключ и пролепетал что-то о ячейке номер 217. Управляющий взял ключ, осмотрел его с той же тщательностью, с какой ювелир изучает подозрительный бриллиант, и кивнул.

– Пожалуйста, пройдемте за мной.

Он провёл их через лабиринт коридоров к массивной стальной двери, за которой находилось хранилище. Воздух стал ещё холоднее. Уолли, оставив друзей ждать у входа, исчез за дверью в сопровождении управляющего. Фердинанд и Джулия остались одни в коридоре, где единственным звуком было тиканье массивных настенных часов, видимо, отсчитывающих секунды до финансового апокалипсиса.

Минуты тянулись мучительно медленно. Фердинанд похаживал из угла в угол, то и дело, поправляя галстук.

– Спокойнее, Ферди! – сказала Джулия, прислонившись

– А что, если там пусто? – заломил руки Фердинанд. – Или там лежит какая-нибудь одна-единственная жемчужина, и на этом всё?

– Тогда, по крайней мере, Уолли получит жемчужину, – философски заметила Джулия. – А мы – интересную историю. В жизни не всё измеряется сокровищами, Ферди. Иногда достаточно просто хорошего сюжета.

Наконец стальная дверь скрипнула и открылась. На пороге стоял Уолли. Вид у него был такой, будто он только что лично пообщался с призраком своего деда и тот произвёл на него неизгладимое впечатление. Он был бледен, как простыня, его глаза были круглыми, как блюдца, а уши и узкий лоб пылали багровым румянцем. Он шагнул в коридор, двигаясь с осторожностью сомнамбулы, ищущей край крыши.

– Ну? – в один голос выдохнули Фердинанд и Джулия.

Уолтер Паркер молчал. Он лишь хлопал своими широко поставленными глазками, бессмысленно глядя по сторонам. Казалось, он забыл не только английский, но и вообще всё, чему научился в жизни до сих пор.

– Уолли! – тряхнул его за плечо Фердинанд. – Ты в порядке? Что там?

– Он… он не может вымолвить ни слова, – констатировала Джулия. – Либо он увидел гору золота, либо ещё парочку признаний своего дедушки и череп Йорика из Гамлета.

Уолли, наконец, сглотнул воздух и прошипел, едва шевеля губами:

– Надо… выйти…

Они, поддерживая его под руки, почти вынесли его из банка на свежий воздух. Уолли прислонился к фонарному столбу и закрыл лицо руками.

– Портера… – простонал он. – Мне нужен портер. Крепкий. Пару пинт. Срочно.

В ближайшем пабе, носившем гордое название «Уловка королевы», было темно и прохладно. Как и положено в таких местах, здесь пахло пивом, табаком и вековой пылью. Они устроились в угловой кабинке, и Уолли, не дожидаясь, пока ему нальют, схватил кувшин с только что принесённым тёмным пивом и залпом осушил половину. Цвет понемногу начал возвращаться к его щекам.

– Ну, теперь-то ты можешь говорить? – нетерпеливо спросил Фердинанд. – Мы тут с ума сходим от любопытства!

– Или нам нужно заказать тебе ещё кувшинчик? – добавила Джулия. – Хотя, глядя на тебя, кажется, что не хватит и ведра.

Уолли поставил уже пустой кувшин на стол с таким грохотом, что соседние посетители обернулись.

– Вы не поверите… – начал он хриплым шёпотом. – Вы просто не поверите…

– Мы поверим! – заверил его Фердинанд. – Мы уже поверили в деда-убийцу, потом в краденые сокровища и теперь в банковскую ячейку. Поверим и в остальное.

– Там… там целое состояние! – выдохнул Уолли, и его глаза снова стали круглыми. – Ящик… он не пустой. Он полный! Браслеты, кольца, подвески… Всё золотое, всё в камнях! В бриллиантах! Т-с-с-с! И всё такое старинное… Я такого в жизни не видел! Только в музее!

Фердинанд и Джулия переглянулись.

– И ты… всё это оставил там? – уточнила Джулия.

– А куда я дену? – всплеснул руками Уолли. – Тащить с собой кулёк сокровищ по Лондону? Меня же в участок заберут, прежде чем я три шага сделаю! Я… я прихватил только одну вещицу. Самую, как мне показалось, небольшую. И не самую… ну, вы понимаете… не самую дорогую и кричащую.

Он залез во внутренний карман пиджака и, озираясь по сторонам, осторожно вытащил и положил на стол небольшой предмет, завёрнутый в носовой платок. Развернув его, он показал друзьям браслет. Похоже, тот самый, что видел на рисунке в старой газете Фердинанд, когда был у сэра Артура Конан Дойла! Серебряный, изящный, с изображением птицы ибис в центре и девятью камнями вокруг.

– Вот он… – прошептал Фердинанд, беря браслет в руки с благоговением археолога. – Ибис. Священная птица египтян. Символ мудрости и знания. А камни… зеленовато-золотистые, похожи на хризолиты. Или, может, на перидоты. Девять штук… интересное число.

– Да какая разница, что это за камни! – воскликнул Уолли, уже приходя в себя под действием портера. – Там целая россыпь такого добра! Они там даже гораздо богаче выглядят. Мы богаты! Понимаете? Богаты!

– «Мы»? – подняла бровь Джулия.

– Ну… я… – запнулся Уолли. – Я имею в виду… вы же мне помогли. Немного. Так что… я подумаю. Не суть!

Фердинанд, тем временем, не отрывал взгляда от браслета.

– Да, это тот браслет из коллекции лорда. Девять Глаз Ибиса… – задумчиво произнёс он. – Странное название. Почему «глаза»?

– А какая разница? – отмахнулся Уолли, заказывая ещё портер. – Главное, что это всё настоящее! И всё это теперь моё… Наше! Надо только придумать, как это забрать и как продать.

– Продать? – Фердинанд поднял на него укоризненный взгляд. – Уолли, это же исторические ценности! Их нужно вернуть! В музей! Или, по крайней мере, заявить властям! Понимаешь?

Уолтер подавился пивом. Джулия постучала его по спине и, кажется, отбила руку. Он откашлялся.

– О чём ты? Это же моё наследство! Дед завещал! Он написал: «распорядиться по совести». А по-моему, самая лучшее решение по совести – это не быть бедным. Я всю жизнь слышал от родителей: «Экономь, Уолли», «Денег нет, Уолли». А теперь они есть! И я их не отдам какому-то скучному музею, где на них будут пялиться всякие зануды в очках!

– Но это незаконно! – настаивал Фердинанд.

– А кто узнает? – Уолли понизил голос до конспиративного шёпота. – Дед украл их тридцать лет назад! Все уже давно быльём поросло. Забыто! Мы можем всё продать потихоньку…

– О, нет, – покачала головой Джулия. – Уолли, тебя обдерут, как липку.

– А я поторгуюсь! – упрямо заявил Уолтер. – Я не дурак!

Фердинанд смотрел на браслет, лежавший на столе. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь запылённое окно паба, играл в зелёных камнях. Они словно подмигивали ему, обещая не только богатство, но и бесконечные проблемы. Он чувствовал, что этот браслет – не просто украшение. Это был ключ к чему-то большему. Первый удар в новой, опасной партии карамболя только что был сделан. Шары начали своё движение, и столкновение обещало быть громким.

Глава 14. Триумвират в английском пабе

Вечер застал троицу всё за тем же столом в пабе «Уловка королевы». На столе перед ними, как немой свидетель разгорающегося конфликта, лежал браслет «Девять глаз Ибиса». Вокруг них кипела жизнь обычного лондонского паба – гомон голосов, звон кружек, зазывные крики разносчиков пирогов с рыбой, – но они сидели в своём собственном пузыре напряжённого молчания, нарушаемого лишь тяжёлым дыханием Уолли.

Первым не выдержал Фердинанд. Он отхлебнул свой тёплый эль, поморщился и поставил кружку с таким стуком, что Джулия вздрогнула.

Уолтер, наливавший себе очередную пинту, шумно вздохнул. Его первоначальный шок сменился упрямой, разъедающей его изнутри жадностью.

– О, да? – язвительно протянул он. – А кто решил, что ты верховный судья, Пирс? Твои предки, что ли, их выковали? Или, может, ты сам лично присутствовал при этом? Эти штуковины пролежали в банке… Бог знает сколько лет! Они ничьи! Они мои по праву наследования!

– По праву наследования от вора и убийцы! – горячо возразил Фердинанд. – Разве это делает твои права на них чище?

– А ты сам-то чистенький? – Уолли злобно сверкнул на него глазами. – Ты всю жизнь смотрел на нас, Паркеров, свысока. Думал, мы грязные, неотёсанные, не чета вашей высокообразованной семье. А теперь, когда у меня появился шанс вырваться из этой грязи, ты читаешь мне лекции о морали? Удобно, не правда ли?

Джулия, до этого момента молча наблюдавшая за перепалкой, покачивая своей недопитой кружкой имбирного эля, наконец, вмешалась.

– Caramba, ну хватит! – воскликнула она. – Вы сцепились, как два пса из-за кости! И кость-то пока не ваша. Вы хоть слышите себя?

Оба молодых человека уставились на неё.

– Ферди, – сказала она, поворачиваясь к нему. – Твоя принципиальность делает тебе честь. Браво! Но ты живёшь в мире книжных идеалов. Ты думаешь, если сдать всё это в полицию, дадут медаль и попросят прочитать лекцию в Королевском обществе? Скорее всего, эти безделушки отправятся пылиться в какой-нибудь запасник, а Уолли и его семью будут долго и нудно допрашивать о деде-убийце. Ты хочешь этого для него?

– Но это правильно! – упрямо повторил Фердинанд.

– Правильно – кормить ворон в Гайд-парке, – парировала Джулия. – Но это не приносит дохода.

Затем она повернулась к Уолли.

– А ты, мой дорогой будущий крез, – её голос стал сладким, как патока, – ты думаешь только о деньгах. А ты подумал о головной боли? Как ты объяснишь внезапное богатство? Налоговая инспекция – это не твой друг по пабу, она задаст очень много скучных вопросов. А покупатели? Такие вещи не продают в лавке на углу, как пирожки! Ты рискуешь нарваться на настоящих бандитов, а не на учёных мальчиков в очках.

Уолли насупился, словно ребёнок, у которого отняли любимую игрушку.

– Я не дурак, – пробурчал он. – Я всё обдумаю.

– Обдумать – это не твоя сильная сторона, Уолли, – безжалостно заметила Джулия. – Твоя сильная сторона – ломать челюсти или вещи. Обычно мотоциклы. А здесь требуется тонкость. Как в том бильярде, про который тебе рассказывал Ферди. Карамболь. Нужно не лупить что есть мочи, а рассчитывать удар.

– И что ты предлагаешь? – спросил Фердинанд, в чьём голосе уже слышалась усталость от бессмысленного спора.

– Я предлагаю… – Джулия откинулась на спинку скамьи и окинула их обоих насмешливым взглядом, – …не делать ничего. Пока.

Оба молодых человека уставились на неё в изумлении.

– Ничего? – переспросил Уолли с недоверием. – Оставить сокровища в банке, чтобы они там и дальше ржавели?

– Именно, – кивнула Джулия. – Дайте страстям улечься. Пусть Уолли успокоится и перестанет видеть во сне золотые горы. Пусть Ферди перечитает ещё томик-другой этики и философии. А тем временем… – она многозначительно потянула паузу, – …мы можем провести маленькое расследование.

– Какое ещё расследование? – насторожился Фердинанд.

– Ну, например, – Джулия игриво подняла указательный палец, – а настоящие ли эти драгоценности?

Этот вопрос повис в воздухе, как запах пережаренного лука. Уолли и Фердинанд переглянулись. Эта мысль не приходила в голову ни тому, ни другому.

– Что? – выдавил Уолли. – Конечно, настоящие! Они же старинные!

– Дорогой Уолли, – снисходительно улыбнулась Джулия. – Возраст вещи и её ценность – не всегда одно и то же. Может, твой дед, будучи человеком предусмотрительным, подменил сокровища искусными подделками, а оригиналы спрятал в другом месте? Или, может, это всё-таки просто красивые безделушки, не стоящие и ничтожной части тех денег, которые ты уже мысленно потратил?

Уолтер выглядел ошеломлённым, словно ему только что сообщили, что Земля плоская.

– Но… но они такие блестящие… – слабо пробормотал он.

– Блестеть может и мишура, – философски заметила Джулия. – Например, мои сережки блестят на солнце, но это не значит, что они из золота и с бриллиантами.

Фердинанд, тем временем, ухватился за эту идею, как утопающий за соломинку.

– Она права! – воскликнул он. – Мы должны это проверить! Прежде чем что-либо предпринимать, крайне важно установить подлинность этих украшений!

– И как мы это сделаем? – скептически спросил Уолли. – Понесём всю кучу в музей? «Здравствуйте, мы тут нашли кое-что, не скажете ли, настоящие ли это сокровища?» Очень умно.

– Не всю кучу, – сказала Джулия. – Для начала хватит и этого. – Она ткнула пальчиком в браслет. – Мы отнесём его к эксперту. Независимому.

– И где мы найдём такого? – пожал плечами Фердинанд. – Я знаю профессоров по египтологии, но…

– Никаких профессоров! – фыркнула Джулия. – Они будут обсуждать его года три, а потом напишут про него скучную статью. Нет, нам нужен практик. Человек, который в этом разбирается и… не задаёт лишних вопросов.

Она помолчала, словно припоминая что-то, а затем на её лице расплылась хитрая улыбка.

– Я, кажется, знаю такого. Один мой… гм… старый знакомый. Итальянец. Работает учеником ювелира в одном ломбарде. Говорил, что знает толк в старинных вещах. И характер у него… гибкий.

Уолли нахмурился.

– Итальянец? В ломбарде? Звучит… ненадёжно.

– А твой дед-убийца звучит как образец надёжности? – парировала Джулия. – Мы не собираемся отдавать ему всё. Только один браслет. За определённую плату он проведёт экспертизу. Если вещь фальшивая, мы сэкономим кучу нервов. Если настоящая… ну, тогда мы будем знать, с чем имеем дело.

Фердинанд смотрел на Джулию с растущим уважением. Её практичный, слегка циничный ум предлагал единственно разумный выход из тупика.

– Это… это действительно хорошая идея, – признал он.

– Конечно, хорошая, – согласилась Джулия. – Потому что она моя.

Уолли, почесав затылок, с неохотой кивнул. Перспектива расстаться даже с одной безделушкой, пусть и на время, причиняла ему почти физическую боль, но логика Джулии была неоспорима.

– Ладно, – буркнул он. – Но только один браслет. И ненадолго! И чтобы этот макаронник не проболтался никому!

– О, не беспокойся, – успокоила его Джулия. – Джозеппе умеет держать язык за зубами. Особенно, если зубы эти заняты подсчётом денег.

Они расплатились и вышли из паба на вечернюю улицу. Воздух был наполнен запахами города – угольной

Фердинанд шёл, чувствуя странное облегчение. Конфликт был отложен. Появился план. Он посмотрел на Уолли, который, насупившись, нёс в кармане браслет, и на Джулию, легко шагавшую рядом, мурлыкая какую-то испанскую мелодию. Он понимал, что их троица – педантичный молодой учёный, жадный простолюдин и хитрая испанка – была самой невероятной командой для расследования, которую только можно было представить. Но, как говаривал Шерлок Холмс, когда вы устраните всё возможное, то, что останется, и будет ответом, каким бы невероятным он ни был. А ответ, который им предстояло найти, был спрятан в зелёных глазах древнего браслета с птичкой.

Глава 15. Визит к «макароннику»

Лавка мистера Крэбба, совмещавшая функции ломбарда и меняльной конторы, располагалась в узком переулке, куда даже в ясный день солнце заглядывало с большой неохотой, словно брезгуя. Воздух здесь был спёртым и пах старым металлом, пылью, человеческой бедностью и алчным расчётом. За решётчатым прилавком, похожим на клетку в зверинце, сидел сам мистер Крэбб – крепкий мужчина лет шестидесяти, угрюмый, с лицом, на котором вечная недовольная гримаса, казалось, вытеснила все другие возможные эмоции. Он что-то записывал в толстую гроссбух, и его перо скрипело, словно жаловалось на свою нелёгкую судьбу.

Дверь звякнула колокольчиком, нарушая унылую атмосферу. В лавку вошли трое: Фердинанд, Джулия и, нерешительно пятясь, Уолли.

– ¡Caramba! – прошептала Джулия, озираясь. – Здесь так пахнет… разочарованием. И старыми носками.

Мистер Крэбб поднял на них взгляд, полный немого вопроса, который явно звучал как: «И чего вам тут надо?»

– Мы ищем Джозеппе Риччи, – бойко начала Джулия, одаривая его своей самой ослепительной улыбкой. – Он же здесь ещё работает?

Из-за занавески в глубине лавки появился молодой человек. Джозеппе Риччи был лет тридцати пяти, щеголеватый, с чёрными, блестящими, как смоль, волосами, закрученными усами и живыми, быстрыми, как у ящерицы, глазами. Увидев Джулию, он расплылся в улыбке, демонстрируя ряд безупречно белых зубов.

– Джулия! Bella! Каким ветром тебя занесло в наше скромное заведение? – воскликнул он, раскрыв объятия. – Я уже думал, ты забыла дорогу к своему бедному Джузеппе!

– Да, я забыла, Джузеппе, – сухо ответила Джулия, не двигаясь с места. – Но сейчас мне понадобился твой… профессиональный совет.

Джозеппе заметил Фердинанда и Уолли, и его улыбка слегка потускнела.

– О, я вижу, компания у тебя… разношёрстная, – произнёс он, с явной неприязнью оглядев Уолли в его замасленном комбинезоне. – И чем же я могу служить синьорине?

Уолли, чувствуя себя лишним и раздражённый фамильярностью итальянца, выступил вперёд.

– У нас есть одна вещица, – буркнул он. – Нужно узнать, чего она стоит. Говорят, ты в этом понимаешь.

Джозеппе Риччи поднял брови с видом человека, которого только что попросили оценить корову на балу у королевы.

– Понимаю?! Дорогой синьор, я – художник! Душа моя чувствует металл, камень… Но такая работа… она требует времени. И, простите, вознаграждения.

– Сколько? – отрезал Уолли.

– Для друзей Джулии… – Джозеппе задумался, театрально потирая подбородок. – Всего-то тридцать пять фунтов.

– Тридцать пять? – взвыл Уолли. – Да ты с ума сошёл! За пару минут посмотреть на безделушку?

– Пару минут? – Итальянец возвёл глаза к небу. – О, наивный человек! Чтобы оценить произведение искусства, нужно слиться с ним душой! Это тонкая работа! Я должен изучить патину, уточнить пробу металла, огранку камней… Это займёт время! И, возможно, потребует… специального оборудования. Тридцать. Из уважения к сеньорите.

– Десять! – рявкнул Уолли.

– Тридцать! И ни пенни меньше! Или идите к официальному оценщику, – он многозначительно кивнул в сторону, – и платите втрое больше, заполняя кучу бумаг и отвечая на кучу очень неприятных вопросов.

Фердинанд, наблюдавший за торгом с нарастающим нетерпением, тихо вздохнул.

– Уолли, Джулия, – сказал он. – Может, хватит? Мы теряем время.

Джулия, до этого момента с наслаждением наблюдавшая за спектаклем, пошепталась о чём-то с Уолтером и вмешалась.

– Basta! Хватит. Джузеппе, мы дадим тебе тридцать. Но с одним условием.

Глаза итальянца загорелись алчным огоньком.

– Si? Какое условие, bella?

– Ты делаешь это с выездом. Сейчас. И молчишь, как рыба. Ни слова никому. Понял?

Джозеппе на мгновение задумался, польщённый и соблазнённый выторгованной суммой.

– С выездом? – переспросил он. – Это… необычно. Но для вас… Va bene. Хорошо. Но я должен предупредить хозяина.

Он скрылся за занавеской, откуда почти сразу послышались приглушённые, но явно недовольные голоса. Через минуту он вернулся, неся небольшой, но увесистый кожаный чемоданчик.

– Мистер Крэбб не в восторге, но он согласился, – сообщил Джозеппе, сияя. – Он человек строгих правил, но и он понимает выгоду. Итак, куда мы направляемся, amici?

– В банк, – мрачно произнёс Уолли, покосившись на Джулию. – за такие деньги осмотришь все вещицы.

Путь до «Ллойдс Банка» прошёл в напряжённом молчании. Джозеппе болтал без умолку, восхищаясь архитектурой, погодой и красотой Джулии, но его спутники оставались глухи к его любезностям. Уолли нервно похрустывал костяшками пальцев, Фердинанд смотрел под ноги, а Джулия лишь изредка бросала на итальянца насмешливый взгляд.

У входа в банк они остановились.

– Мы подождём здесь, – сказал Фердинанд. – Уолли, ты с ним. Мы… подстрахуем.

Уолли кивнул и, бросив на Джозеппе взгляд, полный подозрения, повёл его внутрь. Фердинанд и Джулия остались на тротуаре, в потоке неторопливых прохожих.

– Интересно, сколько времени займёт эта комедия? – сказал Фердинанд, глядя, как исчезают их фигуры за бронзовой дверью.

– Судя по аппетиту Джузеппе, он будет растягивать удовольствие, – вздохнула Джулия. – Он всегда любил делать из всего представление. Помнится, когда он за мной ухаживал, он мог час рассказывать о достоинствах пустякового кольца, просто чтобы подольше подержать мою руку.

Минуты тянулись, сливаясь в однообразную череду. Фердинанд и Джулия переминались с ноги на ногу, чувствуя себя сообщниками в преступлении, которое ещё даже не совершили. Наконец, дверь банка отворилась, и они появились.

Вид у Джозеппе Риччи был такой, будто он только что увидел воскрешение Лазаря и тот предложил ему выгодный бизнес. Он был бледен, его обычно живые глаза стали огромными и неподвижными, а руки слегка дрожали. Он нёс свой чемоданчик, прижимая его к груди, как мать новорождённого ребёнка.

– Ну? – хором выдохнули Фердинанд и Джулия, окружая его.

Джозеппе молчал, бессмысленно глядя на них. Казалось, он забыл не только английский, но и свой родной итальянский.

– Джузеппе! – тряхнула его за рукав Джулия. – ¿Que pasa? Ты жив?

– Mamma mia… – прошептал он наконец, крестясь. – È incredibile…

– Говори по-человечески! – прикрикнул на него

– Это… это настоящее, – выдавил Джозеппе, и голос его сорвался на фальцет. – Всё… В ящике… Я такого никогда не видел! Золото высочайшей пробы… камни… не все я смог определить, но те, что видел… Бриллианты, изумруды, сапфиры, рубины … И работа… очень древняя, но безупречная!

Он схватил Уолли за рукав.

– Синьор, откуда у вас это? Это же состояние! Целое состояние!

– А браслет? – перебил его покрасневший Уолтер. – Тот, что показал тебе, когда уже возвращались от ячейки?

– Браслет? – Джозеппе махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. – Да, старинный, серебро, хризолиты… ничего особенного. Очень приятная вещь, конечно. Как я вам и сказал по пути. Но то, что в ячейке… – он снова схватился за голову. – Santo cielo!

Уолли вырвал свою руку.

– Значит, всё настоящее? – его голос дрожал от сдерживаемого возбуждения.

– Настоящее? – Джозеппе закатил глаза. – Это более чем настоящее! Это бесценно! Ну, то есть, конечно, есть цена… но она астрономическая!

Они стояли на тротуаре, и прохожие обтекали их, как вода камень. Трое молодых людей и один почти плачущий от восторга итальянец. Фердинанд чувствовал, как у него подкашиваются ноги. Его худшие опасения подтвердились. Сокровища были настоящими. И это знание было не менее тяжёлым, чем сами драгоценности.

– Значит, я прав! – воскликнул Уолли, и его лицо озарилось торжествующей улыбкой. – Мы богаты!

– Si, si! Богаты! – подхватил Джозеппе. – Но, синьор… такие вещи… их нельзя просто так продать на рынке! Нужны связи! Осторожность! Я… я могу вам помочь! Умоляю вас! Я знаю людей…

– Никому ни слова! – резко оборвал его Фердинанд. – Вы получили свои деньги, Риччи? Получили? Тогда на сегодня всё.

Он взял Джулию под руку и кивком показал Уолли, что пора уходить. Уолли, не сводящий с Джозеппе взгляда, полного жадности и расчёта, нахмурился, но последовал за ними.

Джозеппе проводил их взглядом, и его восторг постепенно сменился хитрой, задумчивой улыбкой. Он посмотрел на массивное здание банка, затем на удаляющиеся фигуры, и в его глазах загорелся тот самый огонёк, который когда-то, возможно, горел в глазах Германа Паркера. Огонёк возможности. Новый шар в этой опасной партии был запущен, и он, Джозеппе Риччи, уже видел, как может отрикошетить биток.

***

Возвращались они молча, но на этот раз тишина для каждого из них была разной. Или так могло показаться со стороны. Уолли шёл, засунув руки в карманы и уставившись в мостовую; его лицо выражало туповатое, но упрямое торжество. Фердинанд чувствовал, как в нём борются научная одержимость, моральный ужас и какая-то детская, запретная радость от причастности к великой тайне. Джулия же, казалось, была поглощена изучением витрин модных магазинов, но время от времени её губы складывались в лёгкую, хитрую улыбочку.

Когда они поравнялись с кондитерской на Бейкер-стрит, Джулия внезапно остановилась.

– Знаете, джентльмены, – заявила она, – после такого потрясения нормальный человек нуждается в порции сладкого. Иначе можно впасть в меланхолию. А меланхолия, как известно, портит и цвет лица, и аппетит к приключениям. Я объявляю чрезвычайное положение и требую эклеров за ваш счёт, Ферди.

Они устроились за привычным столиком у окна. Уолли заказал самый большой кусок сливочного торта, что было истолковано Фердинандом как попытка заесть стресс, а Джулией – как первый признак превращения в нувориша…

Глава 16. Жадность – двигатель торговли

День, последовавший за визитом к Джозеппе, выдался на редкость томным и душным. Воздух над Лондоном напоминал влажную, протухшую вату. Солнце, спрятавшееся за слоем грязно-белой мглы, не грело, а лишь усиливало удушье, наполняя город парным молоком предгрозового марева. Даже вороны на карнизах сидели, раскрыв клювы, с видом философов, разочарованных в мироздании.

Фердинанд Пирс пытался сосредоточиться на «Исследованиях фауны Британской Индии», но строчки расплывались перед глазами, превращаясь в череду бессмысленных закорючек. Его мозг, привыкший к строгой классификации и логике, отказывался принимать хаос последних дней. Сокровища, браслет, взволнованный итальянец, нервный Уолли – всё это кружилось в голове калейдоскопом абсурда.

«Проклятая жара, – думал он, откладывая книгу. – Она действует на мозги англичанина так же, как тропическое солнце на бутылку портвейна: содержимое мутнеет и начинает бродить».

Его размышления прервал настойчивый стук в дверь. На пороге стоял Уолтер Паркер. Вид у него был странный: глаза блестели лихорадочным блеском, губы были плотно сжаты, а в руках он сжимал свою кепку так, словно собирался выжать из нее сок.

– Пирс, – отрывисто бросил он, минуя приветствия. – Нужно поговорить. Сейчас.

Фердинанд, удивленный как визитом, так и тоном, впустил его. Уолли прошел в гостиную, неуклюже сгреб со стула стопку книг и уселся, положив кепку на колени.

– Ну? – спросил Ферди, садясь напротив. – Что стряслось? Ты выглядишь так, будто только что увидел призрак своего деда, причем пляшущим канкан.

– Веселись, веселись, – мрачно проворчал Уолли. – Пока ты тут со своими книжками сидишь, я мозги ломаю.

– Похвальное занятие. И каков же результат сеанса мозголомства?

Уолтер выдержал паузу, драматически глядя в окно, где на соседней крыше томно ворковали голуби.

– Я продаю браслет, – объявил он с таким видом, будто только что принял решение о капитуляции целой армии.

Фердинанд уставился на него в немом изумлении.

– Ты… что? – наконец выдавил он. – Уолли, мы же договорились! Мы решили подождать, всё обдумать! Сказать твоим родителям! Связаться с властями!

– Решили? – Уолли фыркнул. – Это ты решил. Со своими дурацкими принципами. «Вернуть государству», «сдать в музей»… Слышал я это. А пока ты будешь решать, этот макаронник передумает, или ещё какой хапуга на горизонте объявится. Нет, я решил. Браслет – моя единственная законная доля. Я его нашел. Я имею право.

– Но это же часть преступления! Улика! – воскликнул Фердинанд, вскакивая. – Твой дед… он же убийца! Разве ты не понимаешь?

– Мой дед давно в земле! – вспылил Уолли. – А я – здесь. И у меня в кармане – дыра, а в голове – мысли, как эту дыру залатать. Восемнадцать фунтов, Пирс! Восемнадцать! Ты представляешь, что это за деньги? Это – свобода! Это – новый костюм, это – поездка за город, это – уважение! А что твои принципы? Они согреют меня зимой? Накормят обедом?

Фердинанд смотрел на него с растущим отчаянием. Он видел, что Уолли не просто зол или обижен. Им овладела та самая слепая, неистовая жадность, что затмевает разум и сжигает мосты. Спорить с ним сейчас было всё равно что пытаться остановить паровоз, размахивая перед

– А как же… остальное? – тихо спросил Ферди. – Ячейка? Сокровища? Ты что, и их продашь первому встречному?

Уолли смущенно отвел взгляд.

– Об этом… потом. Сначала – браслет. Это мой пробный шар. Понимаешь? Я проверю воду. Если всё пройдет гладко… тогда можно будет подумать и о большем.

– Господи, Уолли, да ты с ума сошел! – в голосе Фердинанда зазвучала настоящая паника. – Это же не игра в крикет! Это опасно!

– Один биток – один удар. Я сам разберусь.

– Дела с торгашами хорошо не заканчиваются…

В этот момент в дверь постучали, и в комнату, словно свежий ветер с Бискайского залива, впорхнула Джулия. Увидев обоих молодых людей с разгоряченными лицами, она мгновенно насторожилась.

– ¡Hola! – сказала она, оглядывая их. – Я что, на дуэль попала? Или вы уже поделили ту самую египетскую корону и не можете решить, кому достанется больший шиш?

– Джулия, – обратился к ней Фердинанд с мольбой в голосе. – Уолли решил продать браслет. Сейчас. Одному.

Джулия замерла на месте. Её живые, насмешливые глаза стали серьезными.

– ¿De verdad? Правда, Уолтер? Это очень… смело.

– Это здраво, – поправил он её. – Практично. Я не собираюсь сидеть на золоте, как дракон из сказки, и дожидаться, пока какой-нибудь рыцарь не придет и не зарубит меня за мои же собственные сокровища.

– Но идти одному… – Джулия покачала головой. – Это неразумно. Mi abuelo всегда говорил: «Если идешь на опасную дорогу, бери с собой того, кто бегает медленнее тебя». Позволь нам пойти с тобой. Хоть на расстоянии. Для подстраховки.

– Нет! – рявкнул Уолтер, вскакивая. – Никаких подстраховок! Никаких Пирсов с их нравоучениями и испанок с их хитрыми глазками! Это мое дело! Мои деньги! Мой риск!

– Но Уолли…

– Я сказал – нет! – Он уже почти кричал. – Надоели вы мне! Вечно вы крутитесь вокруг, как мухи вокруг… вокруг браслета! Хватит! Я сам знаю, что делаю!

С этими словами он схватил свою кепку, с силой надел ее на голову и, не прощаясь, выбежал из комнаты. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что с полки упал том Дарвина «О выражении эмоций у человека и животных», что показалось Фердинанду злой иронией судьбы.

Наступила тягостная пауза.

– Ну вот, – с горечью произнес Фердинанд. – Поздравляю. Наш «биток» решил, что он – отдельный шар, и покатился в одиночку. Прямо в лузу, именуемую «мистер Крэбб».

Джулия подошла к окну и отодвинула занавеску. Они увидели, как Уолтер, не оглядываясь, быстрыми, нервными шагами зашагал по улице, скрываясь за углом.

– Es tonto, pero valiente, – тихо сказала она. – Глупый, но храбрый. А жадность, Ферди… – Она повернулась к нему, и в ее глазах было неподдельное беспокойство. – Жадность – очень дурной советчик. Она, как плохой повар, может испортить даже самое лучшее блюдо. А наше блюдо и так пахнет подгоревшим.

– Что же нам делать? – простонал Фердинанд, опускаясь на стул.

– Ждать, cariño. Ждать и надеяться, что твой упрямый сосед не обожжется о свою же собственную алчность. Иногда самый большой враг человека – это он сам, вооруженный мешком золота и полным отсутствием здравого смысла.

***

Уолтер Паркер шел по улицам Лондона, не замечая ни удушающей жары, ни прохожих. Внутри него бушевала буря. Одна часть, та самая, что выросла на рассказах о чести и добром имени, кричала, что он совершает ужасную ошибку. Другая, более громкая и настойчивая, твердила о восемнадцати фунтах, о сладком чувстве независимости, о возможности разомкнуть тиски бедности, которые сжимали его семью всю его жизнь.

«Они не понимают, – думал он, яростно пиная камень, валявшийся на мостовой. – Этот Пирс… он сыт, одет, у него есть будущее. А я? Я – сын пекаря. Моя судьба – вонять потом и дрожжами до конца своих дней. Нет уж! Дед дал мне шанс. Глупо им не воспользоваться».

Он зашел в маленький, душный паб на окраине Сохо, где его никто не знал, заказал пинту темного эля и сел в углу, уставившись на пенистую жидкость в бокале. Эль был горьким, как его мысли.

«Восемнадцать фунтов…тридцать фунтов. – Он мысленно перебирал возможности. – Можно купить тот самый пиджак, что я видел в витрине на Оксфорд-стрит. Можно снять хорошую комнату. Можно даже… пригласить Джулию в приличный ресторан. Показать ей, что я не просто неуклюжий болван».

Мысль о Джулии заставила его смущенно покраснеть. Она была такой яркой, такой живой, такой… недосягаемой. А с деньгами… с деньгами, может, и не такой уж недосягаемой.

Он допил эль и заказал еще один. Опьянение медленно заполняло его, притупляя голос совести и усиливая голос жадности. Страх перед Крэббом и Джозеппе постепенно сменился презрением. «Что они могут сделать? Старый скряга и хвастливый макаронник. Я с ними справлюсь».

К вечеру, когда солнце, наконец, прорвалось сквозь пелену и залило город косыми, багровыми лучами, Уолли был уже твердо уверен в своем решении. Жадность, этакий неутомимый кочегар, подбросила в топку его души последнюю охапку угля. Разум, и без того не самый ясный, окончательно уступил.

Он вышел из паба и зашагал в сторону ломбарда, не подозревая, что его одинокий удар кием готовится вызвать на гигантском бильярдном столе Лондона такой карамболь, последствия которого он не мог даже представить. А тень от его фигуры, вытянутая заходящим солнцем, была невероятно длинной и зловещей, словно предвестник беды.

Глава 17. В тумане

Туман, послушный союзник ночных делишек, к утру рассеялся с тем видом невинной чистоты, с которым мошенник покидает место преступления. Лондон предстал во всей своей дневной прозрачности – грязноватой, выцветшей, но честной. Солнце, бледное и экономичное, как свеча в доме скряги, пыталось высушить лужи на мостовой Блумсбери, но успевало лишь сделать их маслянисто-блестящими.

В дуплексе на одной из улочек Вестминстера утро начиналось с привычного хаоса, того самого, что является цементом, скрепляющим фундамент семейной жизни. Со стороны Паркеров доносился аромат, способный поднять на ноги даже покойника: густой, хмельной дух свежеиспеченного хлеба, смешанный с едким запахом жженого кофе. Джинджер Паркер, вернувшийся с ночной смены в пекарне всего пару часов назад, уже колотил сковородкой о плиту, пытаясь приготовить яичницу.

– Миранда! – гремел он. – Где же, к черту, соль? Или ты решила, что моя еда сама просолится до нужной кондиции?

Миранда Паркер, облачённая в халат цвета увядшей пеларгонии, с бигуди на голове, напоминающими колючую проволоку,

– Не ори, Джинджер! Соль у тебя перед носом, между твоими пудовыми кулачищами! Или ты её в собственной кружке с элем ищешь? – Она швырнула ему под руки солонку. – И где Уолли? Опять проспал? Бездельник! Я ему новые носки вчера купила, а он, неблагодарный, даже «спасибо» не сказал!

– Уолли! – рявкнул Джинджер в сторону потолка. – Слышишь, мать зовет! Скажи ей «мерси» за носки и спускайся, пока я его долю пекарскую, заработанную в три ночи, не съел!

Ответа не последовало. Лишь чайник на плите зашипел с таким раздражением, словно и он был недоволен отсутствием юного Паркера.

– Уолтер! – крикнула Миранда уже с ноткой тревоги. – Я не шучу! Если ты сейчас же не появишься, эти носки отправится обратно в лавку, и будешь ходить с дыркой на пятке, как последний босяк!

Тишина. Та самая, густая, настораживающая тишина, что повисает в доме, когда в нем нет никого, кроме призраков.

Миранда перевела взгляд с мужа на лестницу и обратно. В ее глазах запрыгали маленькие, испуганные чертики.

– Джинджер… Сходи, проверь.

– Да чего его проверять? – проворчал пекарь, но уже без прежней уверенности. – Спит, пьянь непробудная. Вчера, гляжу, вернулся поздно, нос синий, глаза мутные. Наверняка с этими… дружками своими по пивнушкам шатался.

– Сходи, Джинджер! – голос Миранды дрогнул. – Мне неспокойно.

Джинджер, тяжело вздохнув, словно собирался не на второй этаж, а на Эверест, отложил сковородку и заковылял по лестнице. Его шаги, тяжелые и гулкие, прокатились по всему дому. Миранда замерла, прислушиваясь. Вот он дошел до двери Уолли. Вот постучал. Вот… распахнул ее.

Наступила пауза, показавшаяся Миранде вечностью.

– Джинджер? – крикнула она снизу.

Сверху донесся странный, придушенный звук. Не крик, не ругань, а нечто среднее между мычанием и стоном.

– Джинджер, что там?!

Мистер Паркер появился наверху лестницы. Лицо его, обычно краснощекое от жара печи, было бледным, как недопеченная булочка. Он медленно спускался вниз, держась за перила.

– Его… нет, – выдавил он.

– Как нет? – Миранда всплеснула руками. – Может, в уборную пошёл?

– В уборной нет. В комнате нет. Кровать не смята. Он… не ночевал.

Последние слова для Миранды прозвучали с такой же нелепостью и ужасом, как если бы муж сказал: «Он улетел на Луну на воздушном шарике».

– Не ночевал? – Миранда повторила это как заклинание. – Но… но он же вернулся вчера! Я сама слышала, как он дверью хлопнул! Около восьми!

– Хлопнул и ушел, – мрачно констатировал Джинджер. – Чёрт его знает куда. Может, к этой… испанской девице его занесло? Или с Пирсом куда подраться пошли?

– Фердинанд! – прошептала Миранда, и в ее голосе вспыхнула надежда, та самая, что заставляет хвататься за соломинку в бурном море житейской неурядицы. – Он наверняка знает!

Она, не раздумывая, выскочила в палисадник, забыв и о бигуди, и о халате. Джинджер, тяжело дыша, поплелся за ней.

***

В это самое время Фердинанд Пирс наслаждался одним из величайших удовольствий одинокой жизни: он завтракал, читая свежую газету, и при этом никто не требовал от него вести светскую беседу или вести себя «как подобает джентльмену». Он обмакнул кусок тоста в яйцо-пашот и с наслаждением погружался в отчет о заседании парламента, где почтенные джентльмены упражнялись в красноречии с таким жаром, словно от их слов зависела не судьба империи, а последний кусок пирога на тарелке.

Внезапный, отчаянный стук в дверь, более подходящий для вызова пожарной бригады, чем для вежливого визита, заставил его вздрогнуть. Тост неловко плюхнулся на газету, залив политические дебаты желтком.

– Чёрт побери! – вырвалось у Фердинанда. Он встал, отряхивая халат от крошек, и направился к входной двери с намерением прочитать нотацию разносчику или почтальону, осмелившемуся нарушить его утренний ритуал.

Но на пороге стояла не фигура в униформе, а перепуганная, растрепанная Миранда Паркер, а за ее спиной – мрачный, как грозовая туча, Джинджер.

– Фердинанд! – набросилась на него Миранда, хватая его за рукав. – Уолли! Он у тебя?

– У… у меня? – переспросил ошарашенный Ферди. – Нет, конечно. С какой стати? Я его со вчерашнего вечера не видел.

– Но вы же что-то задумывали! – в голосе Миранды звучала истерика. – Он всё с тобой делал, куда-то ходил! Он говорил! Говорил, что вы… что у вас общее дело!

Фердинанд почувствовал, как у него похолодело под ложечкой. «Общее дело» – это пахло браслетом, ломбардом и итальянцем. Это пахло крупными неприятностями.

– Миссис Паркер, успокойтесь, пожалуйста, – сказал он, пытаясь высвободить рукав. – Мы действительно в последнее время общались, но вчера вечером я его не видел. Я… я был занят.

Он покраснел, вспомнив, чем именно был занят, но Миранда, разумеется, истолковала его смущение по-своему.

– Занят! Конечно, занят! – запричитала она. – А мой мальчик пропал! Пропал в этом проклятом Лондоне! Знаешь, сколько в нем каждый день людей пропадает? Больше, чем булочек в нашей пекарне за неделю! Его могли ограбить, убить, столкнуть под омнибус!

Миранда, рыдая, заметила, что Арчибальд, обычно равнодушный, трется о ноги и громко мурлычет, словно пытаясь утешить. Эта простая кошачья ласка, проявленная впервые за годы, растрогала её сильнее любых слов.

– Полно тебе, Миранда, разводить панику, – пробурчал Джинджер, но и в его глазах читалась тревога. – Парень, может, просто загулял. Заснул где в сарае. С кем не бывает.

– С тобой бывает, Джинджер Паркер, я не спорю! – набросилась на него жена. – Но Уолли! Он у нас… он домашний! Он даже в детстве на чердаке, пока мы… ну ты понимаешь… не ночевал, боялся пауков!

В этот момент на лестнице появилась Джулия. Увидев взволнованных соседей и бледное лицо Фердинанда, она мгновенно оценила обстановку.

– ¡Dios mío! Что случилось? – спросила она, спускаясь вниз. – Уолли?

– Пропал! – хором ответили ей Паркеры.

Джулия перевела взгляд на Ферди. В ее глазах мелькнуло то самое понимание, которое бывает только у сообщников.

– Миссис Паркер, мистер Паркер, – сказала она мягко, подходя к ним. – Вы проверили все места, где Уолли обычно бывает? Может, он у какого-нибудь общего знакомого? Может, у того… итальянского ювелира? – Она бросила на Фердинанда многозначительный взгляд.

– Какого ещё ювелира? – насторожился Джинджер. – Уолли не водит знакомства с какими-то шарлатанами!

– Ну, я не знаю… – Джулия развела руками с неподражаемым испанским акцентом. – Он просто упоминал, что познакомился с одним искусным мастером. Джозеппе, кажется. Говорил, тот знает толк в старинных вещах. Может, они встретились, засиделись…

Идея была пущена, как биток в лузу. Миранда ухватилась за нее.

– Джозеппе! Слышишь, Джинджер? Итальянец! Наверняка он его куда-нибудь в сомнительное место затащил! Угостил своим проклятым вином! О, эти иностранцы! Все они одного поля ягода!

– Успокойся, женщина, – сказал Джинджер, но уже с новым интересом. – А где этот… Джозеппе обитает?

– К сожалению, мы не знаем его адреса, – быстро сказал Фердинанд, почуяв неладное. – Знаем только, что он работает в одном ломбарде. Но в каком – Уолли не говорил.

– В ломбарде! – воскликнула Миранда с новым приступом ужаса. – Мой сын – в ломбарде с итальянцем! Джинджер, ты что стоишь? Беги в участок! Заявляй о пропаже!

– В участок? – Джинджер поморщился, как от зубной боли. – Да ты с ума сошла, Миранда! Полиция… Они же начнут копаться, вопросы задавать. А если он и вправду где-нибудь спит, потом над нами вся округа смеяться будет. Скажут, пекарь Паркер панику разводит из-за своего балбеса-сына.

– А что нам до них? Мой сын пропал!

Пока Паркеры препирались, Джулия оттащила Фердинанда в сторону.

– Ферди, cariño, это плохо, – прошептала она. – Очень плохо. Ты не думаешь, что этот Крэбб… или сам Джозеппе…

– Не думай об этом, – сдавленно сказал Фердинанд. – Уолли, наверное, просто… загулял. Как сказал его отец.

– Загулял с восемнадцатью фунтами в кармане? – усмехнулась Джулия. – Это не загул, дорогой, это уже частная экспедиция. Лондон – город большой. Пропасть в нем – проще простого. Это же не иголка в стоге сена, это одна иголка в стоге других иголок. И все они острые.

Фердинанд с горечью взглянул на отчаянно спорящих Паркеров. Всего пару дней назад Уолли был его врагом, потом – неловким союзником, а теперь… теперь он был пропавшей иголкой. И Ферди с ужасом понимал, что, возможно, именно он вручил ему ту самую карту, что привела Уолли в этот колючий стог.

– Что же нам делать? – тихо спросил он.

– Ждать, – так же тихо ответила Джулия. – И надеяться, что Уолли не такой уж болван, каким кажется. Иногда именно глупость спасает людей там, где умный человек давно бы свернул себе шею.

***

Тем временем по другую сторону Лондона, в душном кабинетике участка на Скотленд-Ярд, констебль Эмиль Харрисон с наслаждением потягивал свой утренний чай. Чай был густой, как смола, и сладкий, как грех, – именно таким, как он любил. Он собирался закусить чай свежим пончиком, как вдруг дверь с треском распахнулась, и на пороге возникла знакомая, вечно недовольная физиономия молодого капитана.

– Харрисон! Опять бездельничаешь? У нас город кишит преступностью, а ты устроил чаепитие с плюшками?

– Сэр, еще только девять утра, – почтительно заметил констебль.

– В полиции нет понятия «утро»! Есть понятие «рабочий день»! – отрезал капитан. – Кстати, насчет того утопленника… итальянца. Есть новости?

– Никаких, сэр. Личность установили – Джозеппе Риччи, ученик ювелира. Работал у менялы Крэбба. Ни врагов, ни долгов, по словам хозяина. Вердикт – несчастный случай. Перебрал. Пьяный упал в воду.

– Слишком просто, – проворчал капитан. – Слишком уж всё гладко. Ладно, пока в архив. И… Харрисон.

– Сэр?

– Тот браслет… с утопленника… Он всё ещё в вещьдоках?

– Так точно, сэр. Записан, опечатан.

– Смотри у меня… – капитан бросил на него подозрительный взгляд. – Чтобы всё было чисто. А теперь шевелись! Там, кажется, какой-то пекарь с женой кого-то потеряли. Разберись. Только поживее, у нас полно дел!

Капитан удалился. Харрисон тяжело вздохнул и отложил пончик. «Вот ведь жизнь, – подумал он с горькой иронией. – То тонут, то теряются, а я… я теряю возможность нормально позавтракать».

Он вышел в приемную, где его уже поджидали взволнованные Паркеры, его соседи по улице. Они жили в трёх домах от него и периодически раскланивались. Миранда, увидев знакомого констебля, ринулась в атаку.

– Мистер Харрисон! Констебль! Наш сын пропал! Пропал без вести! Вы должны его найти!

Эмиль Харрисон, привыкший к подобным сценам, достал бланк протокола с видом человека, обреченного на вечную борьбу с человеческой глупостью и несчастьями.

– Успокойтесь, мэм, – сказал он устало. – Начнем с самого начала. Ваш сын… он часто пропадает?

И пока Миранда, рыдая, рассказывала о носках, незаправленной кровати и зловредных итальянцах, а Джинджер мрачно подтверждал ее слова, констебль Харрисон механически заполнял графы. Имя: Уолтер Паркер. Возраст: 21. Приметы… «Ну, – думал Харрисон, – молодой, здоровый, неуклюжий… Таких в Лондоне – каждый третий. Искать его – всё равно что искать каплю дождя в грозу».

Но он был добросовестным служащим, особенно по отношению к соседям. Он записал всё. И когда Паркеры, немного успокоившись, ушли, он отнес бланк в картотеку. Еще одно дело о пропавшем человеке. Очередная иголка в гигантском, многомиллионном стоге под названием Лондон.

А вечером того же дня, когда солнце уже садилось за крыши, окрашивая Темзу в цвет старого кирпича, Фердинанд и Джулия стояли у окна его комнаты и смотрели на тёмную, безмолвную половину дома Паркеров.

– Ничего? – тихо спросила Джулия.

– Ничего, – так же тихо ответил Фердинанд. – Он не появлялся.

– ¡Caramba! – прошептала она. – Во что же мы ввязались, Ферди?

Фердинанд не ответил. Он смотрел в сгущающиеся сумерки и думал о том, что Лондон – это гигантский бильярдный стол, где судьбы-шары сталкиваются в причудливом карамболе. И он с ужасом понимал, что их шар, шар по имени Уолтер Паркер, словно шар после неосторожного удара закатился в самый темный, самый отдаленный уголок. И не было кия, которым можно было бы выбить его обратно.

Глава 18. Шокирующая новость из вечерней газеты

Лондон на следующее утро словно опомнился от дурного сна. Воздух, промытый ночным ливнем, был свеж и прозрачен. Солнце, уже не томное и больное, а бодрое и золотое, играло в каплях росы на листьях палисадников, превращая каждый куст в хрустальное чудо. Даже кирпичные окраины, обычно угрюмые и закопченные, казались румяными и довольными. Город напоминал человека, который, пережив тяжелое похмелье, наконец-то пришел в себя и с удивлением обнаружил, что мир не так уж и плох.

Но это всеобщее оживление не касалось старинного дуплекса на одной из улочек Вестминстера. Там, за его стенами, царила гнетущая атмосфера безысходности. Прошло уже двое суток с момента исчезновения Уолтера Паркера.

В доме Паркеров жизнь замерла. Джинджер, вместо того чтобы отсыпаться после ночной смены, мрачно бродил из комнаты в комнату, словно медведь в тесной клетке. Он не ругался, не гремел посудой – и это молчание было страшнее любой бури. Миранда, с красными, опухшими от слез глазами, сидела у окна в гостиной,

Фердинанд и Джулия, чувствуя себя отчасти виноватыми, проводили время в странной, нервной прострации. Они то сидели в его половине дома, прислушиваясь к каждому шороху за стеной, то выходили на улицу, бесцельно бродя по окрестностям в тщетной надежде наткнуться на знакомую неуклюжую фигуру.

– Может, он и вправду просто ушел? – в двадцатый раз за утро предположил Фердинанд, глядя, как Джулия безучастно водит пальцем по пыльной поверхности комода. – Обиделся на всех, взял свои восемнадцать фунтов и махнул куда-нибудь, где его не пилят и не читают морали.

– С восемнадцатью фунтами он бы сейчас далеко не уехал – безразлично ответила Джулия. – Разве что до ближайшего паба. А оттуда, как показывает практика, обычно возвращаются. Нет, Ферди, с ним что-то случилось. Я чувствую это… здесь. – Она приложила руку к животу.

– Может, тебе просто есть хочется? – попытался пошутить Ферди, но шутка прозвучала плоско.

Около полудня к ним постучалась Миранда. Она выглядела еще более разбитой, чем утром.

– Фердинанд… Джулия… – голос её дрожал. – Не сходите ли вы в участок? Спросите у того констебля… Может, что узнали? Я сама не могу… Не могу видеть эти стены.

Фердинанд, не раздумывая, согласился. Любое действие было лучше томительного безделья.

Констебль Харрисон встретил их в участке с видом человека, которого оторвали от крайне важного занятия – изучения потолка.

– А, молодые люди, вы по поводу пропавшего сына пекаря, – произнес он, сгребая со стола крошки от своего утреннего пончика. – Новостей, к сожалению, нет. Лондон – город большой. Ищем, конечно, но… – Он развел руками, красноречиво демонстрируя всю беспомощность Скотленд-Ярда перед лицом многомиллионного хаоса столицы.

– Но он же не мог просто испариться! – воскликнул Фердинанд.

– О, сэр, вы удивились бы, на что способны некоторые граждане, когда им этого очень хочется, – философски заметил Эмиль Харрисон. – Впрочем, – он понизил голос, – если вас так интересуют пропажи, сегодня утром было одно занятное происшествие. В Темзе выловили еще одного утопленника. Молодой парень, итальянец.

У Фердинанда и Джулии перехватило дыхание. Они переглянулись.

– И… итальянец? – еле выдохнула Джулия. – Не… не Джозеппе… Риччи?

Харрисон нахмурился, порылся в бумагах на столе.

– А вы откуда знаете? Да, кажется, так и звали. Работал у менялы. Пьяный, видимо, оступился. Печально, конечно, но что поделаешь – порок.

Фердинанд почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Он схватился за край стола, чтобы не упасть. Перед глазами поплыли красные круги.

– Констебль… а у него… не было ли при нем каких-нибудь вещей? – с трудом выдавил он. —… Драгоценностей?

Харрисон смерил его подозрительным взглядом.

– А вам-то, какое дело? Это полицейская информация.

– Мы… мы его знали, – быстро нашлась Джулия. – Он был знаком с нашим пропавшим другом. Мы думали, может, он что-то знал о его исчезновении.

– Ну, теперь уже не скажет, – констебль хлопнул ладонью по папке. – А насчет вещей… Была одна безделушка. Да, вроде что-то типа браслета. С птицей такой, ух. Сейчас в вещдоках.

Констебль Харрисон, видя бледные, испуганные лица молодых людей, смягчился.

– Вот такие истории у вас, молодые люди. Один пропал, другой утонул. Держитесь подальше от Темзы, советую. И от дешевого вина тоже.

Они вышли из участка на залитую солнцем улицу, но для них мир вдруг померк, стал черно-белым и беззвучным. Гудки автомобилей, крики разносчиков, смех прохожих – всё это сливалось в один оглушительный, бессмысленный шум.

– Джозеппе… – прошептала Джулия, когда они отошли подальше. – Мёртв. И браслет… при нем.

– Это Уолли, – сказал Фердинанд глухим, не своим голосом. – Это сделал Уолли. Он пошел на сделку. Они… они поссорились из-за денег… и он его убил. А потом испугался и сбежал. Видимо, было так.

– ¡Dios mío! – Джулия схватилась за голову. – Но Уолли… он же не убийца! Грубиян, жадина, но не…

– А мы его разве так хорошо знаем? – с горькой иронией спросил Фердинанд. – Мы знали соседского балбеса. А тот, кто прятался под этой личиной… Мы его не знали. Жадность, Джулия… Ты сама говорила, это плохой советчик. Она может толкнуть на что угодно.

Они побрели назад, к дому, не в силах вымолвить ни слова. Гнетущая тяжесть вины и ужаса давила на плечи. Они были соучастниками. Это они подтолкнули Уолли к ломбарду, это они познакомили его с Джозеппе.

Вернувшись, они не решились сразу рассказать всё Паркерам. Как сказать матери, что ее сын, возможно, стал убийцей? Они заперлись в половине Фердинанда, и молчание между ними стало густым, как кисель.

Джулия ушла домой. Чтобы хоть как-то отвлечься, Фердинанд вышел ближе к вечеру за хлебом. Он шел по своей улице, не видя ничего вокруг, мысленно прокручивая все события последних дней. Он купил свежий номер «Ивнинг Стандарт» больше по привычке, чем из желания быть в курсе событий.

Дома, развернув газету, он сначала не понял, что видит. Его взгляд скользнул по заголовкам: дебаты в парламенте, новости с скачек, реклама патентованного средства от мигрени… И вдруг – маленькая заметка в углу, на третьей полосе.

«ТРАГЕДИЯ НА ТЕМЗЕ: ТЕЛО МОЛОДОГО ИТАЛЬЯНЦА ОБНАРУЖЕНО ВЧЕРА ВЕЧЕРОМ»

Фердинанд схватил газету обеими руками. Буквы запрыгали перед глазами.

«Вчера вечером, примерно в 19:30, рыбаками в районе Грейвсенда было обнаружено тело молодого мужчины. Как установила полиция, погибшим является Джозеппе Риччи, 35 лет, уроженец Неаполя, проживавший в Лондоне и работавший в ломбарде мистера Крэбба. По предварительной версии следствия, Риччи, находясь в состоянии алкогольного опьянения, неосторожно приблизился к краю причала, оступился и упал в воду. При нем был обнаружен старинный серебряный браслет, предположительно, имеющий некоторую антикварную ценность. Полиция ищет возможных свидетелей инцидента…»

Фердинанд отшвырнул газету. Она шлепнулась на пол, распахнувшись на той самой злосчастной странице.

***

На следующее утро Фердинанд неожиданно заметил свою испанку у мясной лавки Моллигана.

– Джулия! – крикнул он, и голос его сорвался на визгливый фальцет.

Джулия радостно обернулась.

– Привет. Есть новости?

– Только то, что вчера вечером было в газетах. Ужас… – прошептал Фердинанд, поправляя кепку. – Неужели это всё-таки сделал Уолтер? Неужели он, мой сосед, неуклюжий, глупый, но в целом незлой Уолли… он убил человека? Из-за каких-то восемнадцати фунтов?

– ¡Caramba! – вырвалось у девушки. – Джулия испытующе посмотрела ему в глаза. И он заметил, что в её глазах боролись

– Подожди, Ферди, – сказала она наконец. – В газетах было написано, что находясь в состоянии алкогольного опьянения, итальянец оступился и упал в Темзу… Они все написали о несчастном случае.

– А как же еще они могут писать? – с отчаянием в голосе воскликнул Фердинанд. – Они же не знают, как Риччи и Уолтер торговались, спорили! Они вообще не знают про Уолли! Для них это просто пьяный итальянец, который упал в воду. Но мы-то знаем!

– Знаем ли? – задумчиво произнесла Джулия. – Мы знаем, что Уолли пошел к нему с браслетом. Мы знаем, что Джозеппе хотел его купить. Что Уолли мог с ним поссориться. Но мы не знаем, что произошло на самом деле. Лондон – город, полный случайностей. И итальянцы, если верить слухам, народ горячий и не всегда осторожный.

– Ты что, защищаешь его? – с удивлением посмотрел на неё Фердинанд.

– Я пытаюсь думать, – холодно ответила Джулия. – Потому что если мы сейчас снова побежим в полицию и выложим им всю нашу историю, Уолли, если он жив, станет главным подозреваемым в убийстве. И мы его похороним заживо. Ты этого хочешь?

Фердинанд сник. Она была права. Их знания, их догадки были теперь страшным оружием, которое могло уничтожить Уолли, и, возможно, их самих.

– Так что же нам делать? – в отчаянии спросил он.

– Ждать, – снова сказала Джулия, но на этот раз в её голосе прозвучала сталь. – И молчать. Пока мы не узнаем больше. А еще… – Она посмотрела на пробегавшего мимо разносчика газет. – Мне интересно, что скажет на все это мистер Крэбб. Ведь его помощник погиб. И браслет… браслет теперь у полиции.

Они сидели на скамейке возле дома Пирса, погруженные в тягостные размышления. Вечерние сумерки медленно подползали, окрашивая стены в сизые, печальные тона. Солнечный день сменился вечером полным мрачных предчувствий. И где-то в этом огромном, равнодушном Лондоне бродил – или скрывался – человек, который знал разгадку этой трагедии. А может, и не один.

Глава 19. Тень у ломбарда

Лондонский туман в тот день был особенным. Он не был ни зловещей желтой пеленой, выедающей глаза, ни романтической дымкой, скрадывающей контуры зданий. Нет, это был туман деловой, практичный, этакая серая вуаль, сквозь которую жизнь большого города проступала приглушенно, но упорно, как сквозь вату доносится шум с улицы. Он заползал в переулки, оседал на витринах мясных лавок, заставляя тускло мерцать газовые рожки, и придавал всему происходящему оттенок тайны, словно сама природа решила подыграть Уолтеру Паркеру в его сомнительном предприятии.

Сам Уолли, впрочем, мало думал о тайнах мироздания. Он шагал по мостовой с таким видом, будто за ним по пятам шел отряд королевских гвардейцев, а в кармане у него лежала не безделушка, а государственная печать. Его внутренности напоминали сейчас клубок из дерганых, трепетных червей. С одной стороны, его распирала жадность, та самая, что заставляет бухгалтера подделывать счета, а лорда – торговать совестью. С другой – его сжимал страх, холодный и липкий, как подвальная сырость. А посередине этой метафизической борьбы сидела упрямая мысль: «Это моё! Дед украл, я нашёл. Значит, моё!»

Ломбард мистера Крэбба располагался в одном из тех переулков, куда солнечный свет заглядывал лишь по большим праздникам, и то из вежливости. Вывеска, некогда гордо гласившая «Ссудная касса и комиссионный магазин Крэбба», теперь висела криво, и буква «С» угрожающе отходила от стены, словно собираясь нырнуть в лужу. Витрина была заставлена пыльным ассортиментом человеческих неудач: парой потускневших канделябров, грудой потрепанных книг, гитарой с одной струной и чучелом кота столь свирепого вида, что, казалось, оно могло и само дать сдачи.

Уолли, сделав глубокий вдох (что было ошибкой, ибо воздух в переулке пах затхлостью, кошачьей мочой и безнадегой), толкнул дверь. Над головой звякнул колокольчик, прозвеневший так жалобно, словно его вешали не для оповещения, а для отпевания.

Внутри пахло еще сильнее. За прилавком, напоминавшим бастион, возвышался сам мистер Крэбб. Человек он был угрюмый, сухой и костлявый, с лицом, которое, казалось, навсегда застыло в выражении легкой брезгливости. Его глаза, маленькие и пронзительные, как булавки, уставились на Уолли с немым вопросом, сулившим мало хорошего.

– Чего? – процедил Крэбб, экономя даже на звуках.

– Я… к Джозеппе, – выдавил Уолли, чувствуя, как предательский пот струится у него по спине. – Он ждёт.

Из-за тяжелой портьеры в задней части лавки появился Джозеппе Риччи. Сегодня он выглядел не столько горячо влюбленным итальянцем, сколько хитрым и деловым макаронникои. Его глаза, черные, как маслины, блестели от нетерпения.

– А, мой друг Уолтер! – воскликнул он, разводя руками так широко, что чуть не смахнул с полки армию фарфоровых пастушек. – Finalmente! Я уже начал думать, ты передумал, испугался своей тени, как герой в плохой опере!

– Я не пугливый, – проворчал Уолли, оглядываясь. – Где… здесь потише?

Мистер Крэбб не проронил ни слова, лишь жестом, полным презрительного величия, указал на прилавок. Мол, здесь и говори, нечего секретничать.

Джозеппе, понизив голос до заговорщицкого шепота, который, впрочем, был слышен даже чучелу кота, сказал:

– Ну? Показывай сокровище. Не заставляй сердце Джозеппе биться в ритме тарантеллы.

Уолли, сглотнув комок в горле, полез в карман. Его пальцы наткнулись на прохладный металл. Он вытащил браслет и, почти бросив его на потертую столешницу прилавка, отшатнулся, будто это была не безделушка, а живая гадюка.

Браслет лежал на бархатной подложке, которую Джозеппе предусмотрительно извлек из своего кармана. Серебро, очищенное им накануне, мягко светилось в тусклом свете лампы. Девять бледно-зеленых хризолитов, словно заспанные глаза, смотрели в потолок. А в центре – изящная цапля, ибис, застывший в вечном изумлении.

Джозеппе ахнул, не совсем притворно. Он надел на нос пенсне с толстыми линзами, вытащил из другого кармана маленькую лупу и принялся изучать вещицу с таким видом, будто это был не браслет, а карта сокровищ капитана Кидда.

– Mamma mia… – бормотал он, поворачивая браслет. – Старая работа… Очень старая. Следы пайки… Видишь, здесь? Рука мастера, да, но… – Он вздохнул с преувеличенной скорбью. – Серебро не высшей пробы. Камни… хм, обычные хризолиты, не первого сорта. Много потертостей. Коллекционную ценность, конечно, имеет, но…

– Но ты же говорил, что она тебе нравится! – вспылил Уолли, забыв о осторожности. – Ты сам предложил цену!

– Спокойствие, amico mio! – Джозеппе поднял палец. – Я не отказываюсь. Но посмотри на это сам! – Он ткнул лупой в одно из креплений. – Здесь почти

В этот момент в разговор вмешался мистер Крэбб. Он не сказал ни слова. Он просто протянул костлявую руку и взял браслет. Движение было быстрым и точным, как удар змеи. Он поднес его к самому носу, разглядывая так пристально, словно пытался прочесть на нем микроскопический шрифт.

Уолли замер. Молчание менялы было страшнее любых слов. Оно давило, как атмосферное давление перед грозой.

– Где взял? – наконец произнес Крэбб. Его голос был глухим и безразличным, но в маленьких глазах вспыхнул тот самый неестественный, хищный интерес, который не предвещал ничего хорошего.

– Это… семейная реликвия, – соврал Уолли, чувствуя, как краснеет. – От бабушки.

– Бабушки, – безжизненно повторил Крэбб, не отрывая взгляда от ибиса. – У твоей бабушки был странный вкус. Египетские безделушки… не в английском стиле.

– Она была… путешественницей, – выдумал Уолли, чувствуя, что почва уходит у него из-под ног.

Крэбб медленно положил браслет на прилавок. Он сделал это с такой осторожностью, будто это была не вещь, а некое доказательство.

– Джозеппе прав, – резко сказал он. – Вещь старая, но поврежденная. Десять фунтов. Не больше.

– Десять?! – взвыл Уолли. – Да мы договорились на двадцать пять! Он сам сказал!

Джозеппе засуетился, замахав руками.

– Scusi, scusi! Я говорил о возможной цене, при идеальном состоянии! А тут… – он снова вздохнул. – Пятнадцать. Последняя цена, клянусь маскарпоне моей матери!

– Двадцать! – уперся Уолли, чувствуя, как жадность в нем снова поднимает голову. – И ни пенни меньше!

Мистер Крэбб наблюдал за этим торгом с каменным лицом. Его пальцы барабанили по прилавку, отбивая неторопливый, зловещий ритм.

– Восемнадцать, – вдруг сказал он, перекрывая их препирания. – И кончай этот базар. Мешаешь бизнесу.

Уолли посмотрел на Джозеппе. Тот едва заметно кивнул, выражая всем своим видом: «Бери, дурак, пока дают!»

«Восемнадцать фунтов, – пронеслось в голове у Уолли. – Это же целое состояние! Можно купить новый костюм, накупить эля, съездить куда-нибудь… И никаких тебе Пирсов с их нравоучениями, никаких полицейских с расспросами. Чистая наличность».

– Ладно, – сдавленно сказал он. – Давайте ваши восемнадцать.

Крэбб, не меняясь в лице, отсчитал деньги из ящика под прилавком. Банкноты были потертыми, пахли тем же, чем и весь ломбард – пылью и чужими неудачами. Уолли схватил их, сунул в карман и, не прощаясь, бросился к выходу. Колокольчик над дверью звякнул уже не так жалобно, а с каким-то ехидным подтекстом.

Дверь захлопнулась. В лавке воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов с облупленным циферблатом.

Джозеппе, сияя, потянулся за браслетом.

– Magnifico! Восемнадцать фунтов за такую вещь! Он, конечно, стоит больше, но для начала…

– Молчи, – отрезал Крэбб. Его голос прозвучал тихо, но с такой ледяной властностью, что итальянец моментально осекся.

Крэбб снова взял браслет. Он поднес его к губам и странным, почти ласкающим жестом провел по металлу. В его глазах не было ни жадности, ни восхищения. Был холодный, стратегический расчет.

– Ты – слепой щенок, Риччи, – произнес он с презрением. – Ты видишь серебро и стекляшки. А видишь ли ты птицу?

– Ибис? Ну, да, красивая работа…

– Это не просто ибис, – прошипел Крэбб. – Это ключ. Я такие вещи чувствую. Старик Паркер… я всегда знал, что у него что-то было. Слишком уж он ловко исчез из того поместья, слишком гладко всё вышло. И глаза у него были… блестящие. Слишком блестящие для слуги.

Он замолчал, разглядывая браслет.

– Этот молокосос ничего не знает. А раз не знает, значит, где-то есть остальное. И этот браслет… он не случайно был среди всего. Он что-то значит.

– Но мы же его продадим? – неуверенно спросил Джозеппе. – Я знаю одного коллекционера в Челси, он даст за него…

– Ничего продавать не нужно, – холодно оборвал его Крэбб. – Ты будешь молчать. А я… я подумаю. Иногда один верный удар кием может принести целое состояние. Понимаешь? Карамболь, Риччи. Нужно просто знать, по каким шарам бить.

Джузеппе спрятал браслет в нагрудный карман пиджака и уставился на дверь, за которой исчез Уолтер Паркер. В его взгляде была та самая тень, что длиннее и опаснее любой лондонской туманной ночи – тень большого плана, в котором Уолли, его друзья и эта старинная безделушка были лишь разменными шариками на гигантском бильярдном столе судьбы.

– Пойдем выпьем, Джузеппе. Угощаю. – Приветливо улыбнувшись, что для него было почти невероятно, прохрипел Крэбб. – Славный сегодня был денёк!

– Пожалуй, мистер Крэбб, – отозвался Риччи, – Мне очень лестно.

Они закрыли лавку и направились в сторону любимой таверны Крэбба. Оба шли в сторону Темзы, думая о своём. А скорее всего, об одном и том же. Всю дорогу Джозеппе похлопывал себя по нагрудному карману.

– Чего это ты? У такого молодого сердце болит? – С притворной заботой спросил старый меняла.

– Нет, сэр. В кармане небольшая дырка, боюсь потерять эту вещицу! – С этими словами Джузеппе достал браслет, бережно вынул из платка и, поколебавшись мгновение, одел на свое довольно узкое запястье.

– Тебе идёт! – Усмехнулся Крэбб. – Смотри, не потеряй.

– Ни за что, мистер Крэбб. Буду беречь как зиницу ока! – Натужно рассмеялся итальянец, закрывая браслет рукавом пиджака.

Глава 20. Встреча у пекарни

Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут. Именно столько времени Уолтер Паркер отсутствовал в поле зрения родственников, друзей и, что самое печальное – для констебля Эмиля Харрисона. Капитан требовал хоть что-то положительное для еженедельного отчёта перед начальством.

А для Лондона этот срок был ничем – мгновением, за которое в Темзе даже не успело осесть новое наслоение ила, а на улицах – смениться очередная мода на шляпки.

Для обитателей дуплекса в Вестминстере это была вечность, наполненная мучительными догадками и растущим, как дрожжевое тесто, ужасом.

Атмосфера в доме Паркеров достигла критической точки. Миранда уже перестала плакать – слезы, видимо, закончились. Теперь она сидела в своей гостиной с сухими, горящими глазами, уставившись в одну точку, и время от времени что-то бормотала, обращаясь к портрету Уолли в школьной форме. Джинджер, напротив, впал в буйное отчаяние. Он не печалился молча, а метался по дому, громко кляня судьбу, Лондон, итальянцев и в особенности – семейку Пирсов, которые, по его мнению, «своими дурацкими книжками давно сбили мальчишку с пути истинного».

Фердинанд и Джулия чувствовали себя соучастниками преступления, причем в самом буквальном смысле. Знание о браслете и его зловещей связи с трупом Джозеппе Риччи лежало на

– Мы не можем так больше, – заявил на четвертый день Фердинанд, глядя, как Джулия бесцельно перекладывает с места на место сахарницу в кофейне на углу его улицы. – Мы должны что-то делать. Сходить к этому Крэббу, например. Выведать у него… что-нибудь.

– И что мы ему скажем? – устало спросила Джулия. – «Здравствуйте, мы друзья парня, который, возможно, убил вашего помощника? Не подскажете, где он сейчас прячется?» Мне кажется, он вышвырнет нас на улицу быстрее, чем мы успеем произнести слово «браслет».

– Может, сходить в участок? Спросить, нет ли новостей…

– Ферди, cariño, они нам уже всё сказали. «Лондон большой, ищут». Это полицейская мантра, означающая «отстаньте, пока не случилось что-то действительно интересное, вроде убийства лорда-мэра».

В конце концов, от безысходности и чтобы хоть как-то развеяться, Фердинанд решил сходить в пекарню Паркеров. Не из-за хлеба – аппетит у него напрочь пропал, – а из солидарности. Может, вид знакомой вывески и запаха свежей выпечки хоть немного успокоит нервы.

Пекарня «У Паркера» была уютным заведением, пахшим добротой и грехом. Воздух в ней был густ и сладок, как сироп, а на полках громоздились румяные булки, круассаны, похожие на загоревших на пляже бабочек, и бисквиты такой невинности, что им бы следовало носить белые переднички. Сегодня, однако, за прилавком стоял не Джинджер, а его подручный – долговязый юноша по имени Альфред, с лицом, напоминавшим недопеченное тесто.

– Мистер Пирс, – кивнул он Фердинанду с тем видом, каким встречают на похоронах. – Слушаю вас.

– Добрый день, Альфред. Дайте, пожалуйста, булку с изюмом и… как дела у мистера Паркера?

– Никак, – мрачно ответил Альфред, заворачивая булку в бумагу. – Не выходит из комнаты. А миссис Паркер… та вообще с утра в участок помчалась. Говорят, будет там сидеть, пока им сына не найдут. – Он вздохнул. – Тяжело, сэр. Очень тяжело. Бизнес страдает. Люди шепчутся.

Фердинанд, чувствуя себя еще более виноватым, взял свою булку и вышел на улицу, где его обдало свежим ветром и чувством полнейшей беспомощности. Он стоял на тротуаре, сжимая в руках теплый, душистый сверток, и думал о том, что вот она – обычная человеческая жизнь: хлеб, пекарня, заботы о бизнесе. И как легко все это рушится, столкнувшись с одним-единственным необъяснимым исчезновением.

Он уже собрался идти домой, как вдруг его взгляд упал на узкий переулок, отходивший от главной улицы. В его глубине, в тени, отбрасываемой высоким кирпичным зданием, он увидел фигуру. Фигуру, которая показалась ему до боли знакомой.

Это был мужчина. Он стоял, прислонившись к стене, сгорбившись и втянув голову в плечи, словно пытаясь, стать как можно меньше. Одежда на нем была мятая, грязная, а на лице – несколько дней щетины. Но самое главное – это была неуклюжая, широкая в кости фигура Уолтера Паркера.

Фердинанд замер, не веря своим глазам. Сердце его заколотилось где-то в горле. Он оглянулся – на улице никого не было, кроме пары голубей, деловито клевавших что-то у водосточного желоба.

– Уолли? – негромко, почти боясь спугнуть видение, окликнул он.

Фигура вздрогнула. Медленно, с трудом, словно шея затекла от долгого неподвижного стояния, он повернул голову. Глаза, красные, воспаленные, уставились на Фердинанда с выражением животного ужаса.

– Уолли, это ты? – повторил Фердинанд, делая шаг вперед.

В ответ Уолтер отчаянно замахал руками, делая знаки, чтобы Фердинанд подошел ближе и не шумел. Ферди, повинуясь этому безмолвному приказу, осторожно зашел в переулок. Едва он оказался в пределах досягаемости, как Уолтер схватил его за рукав и с силой втянул за мусорные баки, от которых несло прокисшим пивом и гнилыми овощами.

– Тихо! – прохрипел Уолтер, и его дыхание ударило Фердинанду в лицо едкой волной – смесь дешевого виски, пота и страха. – Ради Бога, не шуми!

– Уолли, где ты был?! – зашептал Фердинанд, с ужасом разглядывая его. Тот выглядел ужасно: лицо осунулось, под глазами залегла густая синева, руки дрожали. – Все тебя ищут! Твоя мать с ума сходит!

– Знаю… знаю… – Уолтер провел ладонью по лицу, и голос его сорвался на всхлип. – Но я не мог… не мог вернуться.

– Почему? Что случилось? Мы читали газеты… Джозеппе… он мертв!

При имени итальянца Уолтер вздрогнул так сильно, что чуть не упал. Он схватился за стену для опоры.

– Я знаю… – простонал он. – Я знаю. Но клянусь, Ферди, клянусь всем, что у меня есть! Я не виновен! Я его не убивал!

В его голосе звучала такая искренняя, непритворная отчаянная мольба, что Фердинанд, несмотря на все подозрения, на мгновение ему поверил.

– Но как же тогда… браслет… он был при нем!

– Я ему его продал! – быстро, путаясь в словах, начал Уолтер. – Всё прошло… почти нормально. Крэбб дал восемнадцать фунтов, я отдал браслет, ушел. Но… – он сглотнул, – но мне стало обидно. Подумал, может, он меня обманул, а этот браслет стоит значительно дороже. Решил проследить за ним. Ну, знаешь, как в твоих детективных книжках…

– И ты… следил за ним? – Фердинанд смотрел на него с изумлением.

– Да! Он пошел не домой, а обратно в ломбард. Я притаился у окна… оно было чуть приоткрыто. И услышал… услышал, как он с Крэббом разговаривает.

Уолли замолчал, переводя дух. Его глаза бегали по переулку, словно он боялся, что из-за каждого угла на него сейчас кинется Крэбб с окровавленным ножом.

– И что же? – нетерпеливо подтолкнул его Фердинанд.

– Они спорили! Джозеппе хвастался, что купил браслет за бесценок, а Крэбб… этот старый хрыч… он просто взбесился! Кричал, что это не просто безделушка, что это древний ключ, что он что-то там знает… Он требовал, чтобы Джозеппе отдал ему браслет или что-то типа того. Возможно, говорил, что даст за него гораздо больше. Но Джозеппе… – Уолли снова сглотнул, – Джозеппе, кажется, отказался. Сказал, что теперь сам все узнает в другом месте и разбогатеет. Было плохо слышно! Они ругались… страшно ругались. Потом Крэбб схватил его за грудки… Я испугался, подумал, сейчас драка начнется… и сбежал. Просто сбежал, как последний трусишка!

Он замолчал, тяжело дыша. По его грязным щекам текли слезы, оставляя белые полосы.

– А наутро… я услышал, как мальчишки, газетчики кричат… про труп в Темзе… и про браслет… Я понял… всё понял. Крэбб его убил! Убил из-за этого проклятого браслета! А теперь… теперь он

Фердинанд слушал его, и у него в голове, словно шестеренки в сложном механизме, начали складываться детали. Внезапная заинтересованность Крэбба. Его странные слова о «ключе». Его угрюмая, хищная натура. Всё это было куда более правдоподобно, чем версия о том, что неуклюжий, трусоватый Уолли забил до смерти и бросил в реку взрослого мужчину.

– Боже мой… – прошептал Фердинанд. – Так вот оно что…

– Ферди, ты должен мне верить! – ухватился за его руку Уолли. – Клянусь, я говорю правду! Я прятался эти дни по ночлежкам, боялся даже домой показаться… Думал, меня везде ищут, как убийцу!

– Ферди… что мне делать? Если я вернусь домой, полиция сразу придёт. А если меня арестуют… – он содрогнулся. – Мать с отцом с ума сойдут. И… и про сокровища все узнают.

В его голосе прозвучала та самая, знакомая Фердинанду нота жадности. Даже сейчас, будучи в панике, Уолли думал о кладе.

– Надо идти в полицию, – твёрдо сказал Фердинанд. – Рассказать всё, что ты видел и слышал.

– И меня же первого и арестуют! – застонал Уолли. – У меня мотив есть! Я с ним торговался! Мы ругались!

– Но ты же не убивал его!

– А кто мне поверит? – с отчаянием в голосе спросил Уолли. – Я – Уолли Паркер, неудачник из пекарни. А он – уважаемый бизнесмен. Кому поверят?

Фердинанд понимал, что он прав. Улик не было. Только слова Уолли против слова мистера Крэбба.

– Ладно, – вздохнул он. – Сначала пойдём ко мне. Ты помоешься, переоденешься. А там… там видно будет. Джулия придёт, вместе подумаем.

Уолли кивнул с такой благодарностью, что Фердинанду стало неловко. Он повёл своего заросшего, пропахшего вином соседа к своему дому, чувствуя, как тяжесть ответственности за этого человека ложится ему на плечи. Тень, павшая на дуплекс, теперь накрыла и его. И в этой тени угадывались очертания виселицы – если не для Уолли, так для него самого, как пособника. Игра в карамболь внезапно перестала быть игрой. Ставки стали слишком высоки.

– А деньги? Твои тридцать фунтов?

– Почти все еще со мной, – кивнул Уолли, похлопывая по карману. – Проел только немного. Но теперь они горят у меня в кармане, как раскаленные угли!

Фердинанд смотрел на этого испуганного, грязного, несчастного великана, и его сердце наполнилось странной смесью жалости и облегчения. Уолли не был убийцей. Он был косвенным свидетелем. И, возможно, следующей жертвой.

– Хорошо, Уолли, – сказал он твердо. – Я тебе верю. Но теперь нельзя тебе здесь болтаться. Ты должен вернуться домой.

– Домой? – Уолли с ужасом отшатнулся. – Но Крэбб… он меня найдет! Он убьет!

– Он не посмеет тронуть тебя, если ты будешь на виду у всех. А если ты и дальше будешь прятаться, то либо сойдешь с ума, либо тебя, в самом деле, арестуют за бродяжничество, а потом и за убийство, которое на тебя и повесят! Надо вернуться.

Уолтер смотрел на него с немым воплем в глазах. Борьба страха и желания вернуться к нормальной жизни была написана на его лице.

– Ладно… – наконец сдался он. – Только… только дай мне сначала умыться. А то мать, если увидит меня в таком виде, умрет на месте от разрыва сердца.

Фердинанд кивнул.

– Пойдем ко мне, приведешь себя в порядок.

Они, стараясь быть незаметными, направились к своему дуплексу. Фердинанд шел первым, готовый в случае опасности подать сигнал, а Уолли плелся сзади, по-прежнему косясь на каждую тень. Ферди чувствовал себя героем приключенческого романа. Правда, нелепый и перепуганный вид его соседа быстро развеивал всю романтику.

Вид родного дома ободрил обоих. Войдя в стерильную чистоту половины Пирсов, Уолли замер на пороге, словно дикий зверь, случайно забредший в музей. Он снял грязные ботинки с таким видом, будто разгружал мешки с углём, и робко последовал за Фердинандом на кухню.

– Боже правый, – пробормотал он, озираясь. – Здесь так чисто, что, кажется, даже микробы ходят на цыпочках, чтобы не наследить.

Фердинанд, тем временем, уже разогрел в чайнике воды.

– Садись, – сказал он, указывая на стул. – Сначала чай. Потом ванна. Или наоборот. Решай сам.

Пока Уолли с жадностью прихлёбывал горячий сладкий чай, Фердинанд сбегал наверх и принёс старую одежду своего отца – просторную и консервативную, но чистую. В этот момент в дверь постучали. Оба вздрогнули. Фердинанд осторожно выглянул в замочную скважину и вздохнул с облегчением.

– Джулия! – произнёс он, открывая дверь.

Джулия, закутанная в лёгкий плащ, влетела в прихожую, сметая на своём пути атмосферу уныния.

– ¡Caramba! Ну, где он? – воскликнула она и тут же увидела Уолли за кухонным столом. Её нос сморщился. – О, я вижу, он уже здесь. И я чувствую это на расстоянии. —

Джулия рассмеялась. Она подошла и крепко обняла его.

– Idiota! – прошептала она. – Мы так волновались!

Уолли, не привыкший к таким проявлениям чувств, особенно со стороны Джулии, растерянно похлопал её по спине.

– Ну, ладно… не надо… – пробормотал он.

– Рассказывай, рассказывай! – потребовала Джулия, отпуская его. – И чтобы всё, до последней детали! Прямо как у вашего любимого Конан Дойла!

И Уолли, запинаясь и путаясь, снова повторил свою историю. На сей раз более связно. Когда он дошел до спора Крэбба и Джозеппе, Джулия присвистнула.

– Santa María… – прошептала она. – Так этот старый пень… он настоящий злодей! А мы тут тебя в убийцы записали!

– Я же говорил, что не виновен! – в голосе Уолли послышались плаксивые нотки.

– Хорошо, хорошо, – успокоила его Джулия. – Теперь главное – что делать дальше… – Она переглянулась с Фердинандом и начала серьезно. – Тебе нужно скорее объяснится с родителями. Сегодня же вечером, когда они придут.

– Но они… они убьют меня, если скажу всю правду! А врать я больше, знаете ли, не могу! – всплеснул руками Уолли.

– Лучше пусть убьют они, чем это сделает палач по приговору суда, – невозмутимо заметила Джулия. – Кроме того, я сомневаюсь, что твоя мать, при всём её гневе, способна на физическое убийство. Да, криков будет много, но разве ты не привык? А отец… ну, он может отшлёпать тебя скалкой для теста. В твоём возрасте это даже забавно.

– Мы проводим тебя. – Присоединился Фердинанд. – И будем морально поддерживать, чтобы ты… Перетерпел любовь твоих распереживавшихся родителей.

Джулия улыбнулась и взяла Уолли под руку. Фердинанд встал с другой стороны и похлопал Уолли по плечу.

– У меня нет выбора… Попробуем. – Недовольство в голосе Уолли окрасилось каким-то

– И будь уверен, мы проследим, чтобы ты не убежал снова, испугавшись собственной матери. – Добавил Фердинанд.

Решение было принято. Вымытый, переодетый в чужой, но чистый костюм, Уолли, с видом осуждённого, идущего на эшафот, покинул дом Пирсов. Фердинанд и Джулия шли по бокам, словно конвоиры.

Глава 21. Разговор

Этим вечером их ждала самая сложная часть этого нового плана – объяснить мистеру и миссис Паркер, куда и почему на четыре дня пропадал их единственный сынок. Предстоящее объяснение обещало быть ничуть не менее драматичным, чем вся предыдущая история с браслетом, трупом и алчным менялой. Все трое были охвачены волнением, но, объединенные общей решительностью, каким-то очень быстрым и нервным шагом прибыли на плацдарм. Когда Уолли подошёл к двери, Джулия и Ферди медленно поплелись обратно к Пирсам, практически затаив дыхание.

Уолли, отворив дверь, видел всё как в тумане.

В его родном доме грянула настоящая буря. Миссис Паркер, увидев сына, издала пронзительный вопль, между рыданиями и криками, и бросилась к нему, то ли чтобы обнять, то ли чтобы задушить.

– Уолтер Паркер! Где ты пропадал? Я вся изошлась! Я ночей не спала! Я уже думала, тебя в Темзе ищут, как того несчастного итальянца!

Мистер Паркер стоял поодаль, мрачный и неподвижный, как скала. Его молчание было страшнее криков жены.

– Пап… – начал Уолли.

– Молчи, – отрезал отец. Его голос был тихим, но таким тяжёлым, что Уолли сразу заткнулся. – Оправданий не надо. Расскажешь всё. И чтобы без вранья.

И Уолли, под обжигающим взглядом отца и между всхлипами матери, начал свой рассказ. Он говорил о находке в каморке деда, о визите к нотариусу, о банковской ячейке, полной сокровищ. Он умолчал только о признании деда в убийствах, сказав, что нашёл лишь завещание с упоминанием клада.

Затем он перешёл к Джозеппе, к оценке, к продаже браслета и к роковой сцене у лавки Крэбба.

Когда он закончил, в гостиной Паркеров повисла гробовая тишина. Даже миссис Паркер перестала плакать и смотрела на сына широко раскрытыми глазами, полными не то ужаса, не то жадности.

Первым нарушил молчание Джинджер Паркер.

– Так, – произнёс он, медленно подходя к Уолли. – Давай повторим. Ты нашёл клад, украденный моим отцом. Вместо того чтобы заявить, ты решил его продать с помощью какого-то проходимца-итальянца. Этот итальянец при непонятных обстоятельствах утонул. И теперь ты скрываешься от полиции, которая может счесть тебя убийцей. Я правильно всё понял?

Уолли кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

– Боже мой… – прошептала миссис Паркер. – Сокровища… Настоящие сокровища… И всё это время они были здесь…

– Не здесь, а в банке, мама, – поправил её Уолли.

– Не важно! – махнула она рукой. – Они наши! Наследство!

Джинджер Паркер снова начал похаживать по комнате. Его лицо было сосредоточено. В его глазах читалась не паника, а расчёт.

– Так, – снова сказал он. – Полиция… Если ты пойдёшь и всё расскажешь, клад у нас отнимут. Возможно, предъявят обвинение. Скандал будет ужасный… Пекарню придётся закрыть. Нас затопчут!

– Но я не виновен! – воскликнул Уолли.

– А кто будет в этом разбираться? – резко повернулся к нему отец. – Ты? Ты уже всё доказал своей «деловой хваткой». Нет. Есть только один выход.

Семья смотрела на него с замиранием сердца.

– Мы забираем сокровища из банка, – медленно, отчеканивая каждое слово, произнёс Джинджер. – Мы прячем их здесь. Не в доме, а на участке. Ну, например, закопаем. А потом… – он сделал паузу для драматизма, – …мы их «находим».

– Но это же обман на обмане! – не слишком возражая, ответил Уолтер, удивленный смекалке отца.

– Это спасение нашей семьи, молодой человек! Которую ты чуть не угробил! – парировал Джинджер. Уолли тут же пожалел о своих словах.

– По закону о кладах, тот, кто находит сокровище на своей земле, имеет право на большую его часть! – продолжил Джинджер, гнев которого перебивала возбужденная жадность. – Мы заявим, что нашли его при раскопках в палисаднике. Скажем, что Уолли копал, чтобы посадить новую капусту, и наткнулся на сундук.

Миранда, до сих пор хранившая молчание, не выдержала.

– Дорогой, закон о кладах подразумевает случайную находку. А это… это какая-то мистификация!

– Милая моя! – Джинджер посмотрел на неё с жалостью. – Весь Лондон – одна большая мистификация. Биржа, парламент, мода… всё это сплошной театр. Мы же просто играем свою маленькую пьеску. Мы не обкрадываем никого конкретно. Мы… Узаконим историческое наследие. Возвращаем его в экономический оборот.

И к тому же… – он многозначительно посмотрел на сына, – …мы похороним все разговоры о твоём деде. Навсегда.

Он подошёл к камину, где тлели угли, взял со стола исповедь Германа Паркера, которую Уолли собирался перечитать родителям, и бросил её в огонь. Бумага вспыхнула и почернела, свернувшись в пепел.

– Кровавые делишки деда канут в Лету, – провозгласил Джинджер Паркер. – А мы станем уважаемыми людьми. Богатыми и уважаемыми. Как Пирсы, – он бросил враждебный взгляд в окно, на другую половину дуплекса. – Да что уж там. Конечно, внушительнее.

Уолли смотрел на пепел в камине, затем на отца, и в его глазах загорелся тот самый огонёк, который Фердинанд видел у него в баре.

– Да, – хрипло сказал он. – Мы сможем.

– Ещё бы! – Джинджер хлопнул в ладоши, отчего все вздрогнули. – План. Выкладываю его, как тесто на присыпанную мукой доску. Завтра утром, ровно в девять, когда «Ллойдс Банк» откроет свои гостеприимные двери, мы с Уолли идем туда с ключом и своим самым невинным видом. – он строго посмотрел на сына. – Ты – честный молодой человек, который просто забирает свой депозит. Никакой суеты, никаких нервов. Как булочка с изюмом – снаружи румяная и безмятежная, а внутри… ну, внутри пусть будет что угодно. Ты аккуратно вытряхиваешь содержимое ящика в сумку. Всё! Не ковыряешься там, не разглядываешь. Просто забираешь, и мы идём домой. Понятно?

– Понятно, пап.

– Хорошо. – Джинджер повернулся к жене. – Миранда, твоя задача – обеспечить тыл. Приготовить нам хороший завтрак. И держать язык за зубами. Если какая-нибудь миссис Хиггинс спросит, куда это мы с Уолли направились в костюмах, ты говоришь, что я провожаю сына на собеседование. В банк. На вакансию клерка. Понятно?

– Клерка? – Миранда на мгновение отвлеклась от моральных терзаний. – О, это звучит так солидно! «Мой сын – банковский клерк!»

– Вот именно! – съехидничал Джинджер – Такого бы нам сына, а не… Ну, в общем, дальше всё по плану. Свидетелем мы сделаем констебля Харрисона.

– О, Джинджер! – всплеснула руками Миранда, и её глаза наполнились слезами уже совсем иного свойства – слезами восторга. – А я смогу открыть свой собственный салон красоты! «Заведение миссис Паркер»!

– Конечно, мать! Ты будешь стричь самых знатных дам страны, если захочешь!

Уолтер, глядя на родителей, постепенно проникался их энтузиазмом. Страх отступал, уступая место сладкой, дурманящей надежде. Он уже видел себя не затравленным свидетелем, а богатым наследником, разъезжающим на собственном автомобиле.

– А я… я куплю себе полный гардероб от самого лучшего портного на Сэвил-Роу! – мечтательно произнес он.

– Вот! Вот именно! – Джинджер подошел и хлопнул его по плечу. – Вот о чем надо думать! Не о каких-то там призраках прошлого, а о реальном, осязаемом будущем! Кровавые делишки деда канут в лету! – провозгласил он снова, как заклинание. – А мы станем богатыми и респектабельными. Как Пирсы, только с деньгами!

Глава 22. Ночные объятия

Возвращение блудного сына в лоно семьи Паркеров было событием, по своему накалу страстей не уступавшим лучшим образцам греческой трагедии, правда, с поправкой на английский характер и специфику лондонского дуплекса. Если бы Софокл увидел эту сцену, он, несомненно, снял бы с себя лавровый венок и в задумчивости отправился бы чего-нибудь выпить, признав свое полное поражение.

В это время Фердинанд и Джулия попивали чай с молоком, иногда выглядывая в окно в ожидании эпичных сцен.

– Что ж, Уолли не вылетел из дома ни самостоятельно, ни с помощью матери, уже достаточное время. Думаю, мы справились с этим делом.

– Да, надеюсь. – Отвечала Джулия, задумчиво кусая эклер. – Ну… теперь у нас новые проблемы. Да, Уолли дома. Но всё же Крэбб, если он и вправду убийца, скоро пронюхает, что Уолли жив. И может попытаться его… убрать. Нельзя рассчитывать, что всё обойдется, ведь для менялы он крайне нежелательный свидетель преступления.

Фердинанд почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

– Ты думаешь, он рискнет? При том, что есть окружение?

– Скорее всего, так. – Джулия пожала плечами. – Ради сокровищ, которые, как он считает, стоят того? Думаю, да. Этот человек уже переступил черту. Вторая жизнь для него – уже не такое большое препятствие.

– Тогда… Да что мы вообще можем сделать в такой ситуации? – в голосе Фердинанда зазвучала тревога. – Пойти в полицию? Рассказать всё Харрисону?

– И что мы ему скажем? – Джулия подняла бровь. – Что у нас есть свидетель, который подслушал разговор, но не видел самого убийства? Что у нас есть подозрения против владельца ломбарда, основанные на словах этого же свидетеля? Харрисон выслушает нас, зевнёт и отправит домой лечить избыточное воображение.

– Нам нужны доказательства! Но где их взять?

– Не знаю. – помедлив ответила Джулия. – Пока не знаю. Но ясно одно: мы должны быть очень осторожны. И Уолли должен сидеть дома, как мышь под метлой. Никаких одиноких прогулок. Никаких визитов в сомнительные заведения.

– Конечно. Мы обсудим всё это с ним.

Они сидели в темнеющей комнате, и чувство безысходности снова начало подкрадываться к ним. Они раскрыли одну тайну, но она тут же породила новую, куда более опасную. Они знали правду, но не могли ей ни с кем поделиться. Они были как узники в клетке, видящие приближающегося хищника, но не имеющие возможности ни убежать, ни позвать на помощь.

– Знаешь, – тихо сказал Фердинанд, – теперь я уже жалею, что вообще открыл тот дурацкий ляп у сэра Конан Дойла. Жизнь была такой простой: родители, книги, ты… А теперь… Теперь есть труп в Темзе, потенциальный убийца, напуганный свидетель и банковская ячейка с сокровищами, которые он боится трогать. Настоящий детектив. Только в реальной жизни это не так весело, как в книжках.

Джулия улыбнулась.

– Зато теперь не скучно, cariño. Ни секунды. Лондонский карамболь в самом разгаре! И наш шар, похоже, только что столкнулся с самым темным и опасным шаром на столе. Как, наверное, сказал бы твой великий писатель и заядлый бильярдист Артур Конан Дойл… А тебе интересно, куда этот шар откатится?..

Она была так близко. Её дыхание пахло ночным воздухом и чем-то сладким – наверное, поданной надеждой. Фердинанд смотрел в её тёмные, полные понимания и какой-то странной нежности глаза, и все его тревоги, все страхи внезапно отступили, уступив место другому, более простому и мощному чувству.

– Джулия… – прошептал он.

– Да, Ферди? – её губы растянула улыбка.

– Останься. Пожалуйста. Сегодня. Мне… мне не хочется быть одному.

Он произнёс это, сам удивляясь своей смелости. Джулия смотрела на него, и её улыбка становилась всё более хитрой и понимающей.

– ¿De verdad? Правда? – протянула она. – А что скажут твои родители? Твоя безупречная репутация?

– К чёрту репутацию, – с внезапной решимостью сказал Фердинанд. – Родители не узнают. Да и с нашими делами… Какие уж тут заботы о репутации, Джулия?

Джулия рассмеялась – звонко, беззаботно, как будто они обсуждали не уголовное преступление, а предстоящий пикник.

– ¡Caramba! Наконец-то ты заговорил как настоящий мужчина, а не как ходячий учебник этикета! Ну что ж, мой павший ангел, раз ты так настаиваешь… – она сделала шаг вперёд, и расстояние между ними исчезло.

Позже, лежа рядом с ней в своей строгой, почти монашеской кровати, Фердинанд смотрел в потолок и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё недавно он был одиноким, скучающим студентом, терзаемым абстрактными моральными дилеммами. А сейчас он был сообщником преступления, любовником самой очаровательной девушки в Лондоне и владельцем тайны, которая могла бы взорвать пол-Уэстминстера. И, как это ни парадоксально, он чувствовал себя более живым, чем когда-либо прежде.

– О чём думаешь? – лениво спросила Джулия, положив голову ему на грудь.

– О карамболе, – честно ответил Фердинанд. – Как один неверный удар может разбить все шары и изменить игру.

– Или собрать их в идеальную комбинацию, – парировала она. – Сегодняшний вечер, например, считай, что ты положил идеальный карамболь. – Она задумалась. – Хотя, если честно, я до сих пор не очень понимаю правила этой игры. Но, кажется, она мне

Она замолчала, прислушиваясь.

– Видимо, они всё ещё копошатся там? – сказала она, кивнув в сторону стены, смежной с домом Паркеров.

За стеной слышались голоса Паркеров. Миранда что-то говорила Уолтеру ласковым, успокаивающим тоном. Слышался гулкий бас Джинджера. Обычные семейные звуки. Но для Фердинанда и Джулии они теперь звучали как обманчивая идиллия, за которой скрывалась тень ломбарда зловещего мистера Крэбба и черные воды Темзы, унесшие жизнь Джозеппе Риччи. Версия Уолтера была рассказана. Но это был явно не конец всей истории. Скорее, начало новой, куда более мрачной главы.

Фердинанд закрыл глаза. Тревога никуда не делась, она притаилась где-то на краю сознания, но сейчас её заглушали тепло другого тела, непривычное чувство близости и странное, горьковато-сладкое осознание того, что его старая, предсказуемая жизнь осталась в каком-то другом, далёком измерении. Он пересёк некую черту, и обратного пути не было. Но, глядя на спящее лицо Джулии, освещённое лунным светом, он понимал, что, возможно, это и к лучшему. Даже если завтра его ждёт тюрьма или виселица, сегодняшняя ночь стоила того.

Глава 23. Утро туманное, утро седое

Туман пришел в Лондон не спеша, как незваный, но уверенный в своей правоте гость. Он начал стелиться по Темзе еще глубокой ночью – белесые, робкие клочья пара, рожденные соприкосновением холодной воды с теплым, накопленным за день воздухом. К утру эти клочья сгустились, объединились, превратились в молочно-белую, почти осязаемую субстанцию, которая медленно, но неумолимо поползла на город.

Это был не просто туман. Это была стихия. Он заполнял собою всё – улицы, переулки, скверы. Он вползал в замочные скважины, просачивался под двери, оседал на одежде холодной, липкой росой. Фонари, еще не погасшие с ночи, светили в этой белой тьме тусклыми, расплывчатыми пятнами, не столько освещая путь, сколько подчеркивая непроглядность окружающего мира. Лондон проснулся в объятиях призрака. Звуки – скрип повозок, шаги прохожих, далекие гудки – доносились как будто из-под воды, приглушенные, искаженные, лишенные направления.

В таком Лондоне можно было безнаказанно совершить любое преступление. Или инсценировать любое чудо.

В доме Паркеров царило напряжение, по своему накалу не уступавшее густоте тумана за окном. Никто, по сути, не спал. Джинджер, облачённый в свои самые старые, испачканные мукой рабочие брюки и куртку, похаживал по кухне, сверяясь с часами каждые тридцать секунд. Миранда, бледная как привидение, хлопотала у плиты, но ее движения были механическими; она то и дело подходила к окну и с тревогой вглядывалась в белую пелену, за которой скрывался их палисадник и судьба.

Уолтер, тоже одетый в одежду для грязной работы, сидел на стуле и тщетно пытался доесть яичницу. Вилка дрожала в его руке.

– Не могу, – сдавленно сказал он, отодвигая тарелку. – В горле ком.

– И не надо, – буркнул Джинджер, останавливаясь возле него. – Я ещё вообще ел. Сейчас для тебя главное – это вид. Вид рабочего человека, озадаченного рутинным трудом на своей земле. А не обжирающегося бездельника. Запомни: ты мне помогаешь. Ты – мой верный оруженосец в битве с сорняками и… порождении капусты.

– А если… если он не пройдет? – спросила Миранда, не отрываясь от окна. – Констебль. Если из-за тумана он пойдет другой дорогой?

– Харрисон? – Джинджер хмыкнул. – Эта туша ходит одной и той же дорогой последние пятнадцать лет. Он более предсказуем, чем восход солнца. Туман для него – не помеха, а оправдание для того, чтобы идти медленнее и ворчать громче. Он пройдет. Обязательно пройдет.

Он подошел к шкафу, откуда достал две лопаты. Одну – старую, видавшую виды, с облупившимся черенком. Другую – новенькую, блестящую, купленную накануне в спешке и теперь казавшуюся подозрительно неуместной в этом полунищем доме.

– Вот, – он протянул старую лопату Уолли. – Работай ею. А новой… новой буду работать я. Для солидности.

Пробило половину восьмого. Пора было выдвигаться на позиции.

Выход на «операцию» напоминал вылазку разведчиков в тыл врага. Джинджер, неся новую лопату на плече, как ружье, первым высунул голову в парадную дверь, огляделся и жестом подозвал остальных. Они выскользнули на улицу, и туман немедленно поглотил их, отрезав от остального мира.

Воздух был холодным и влажным, пахло мокрым камнем и угольной пылью. Палисадник перед их половиной дома представлял собой жалкое зрелище: несколько чахлых кустов декоративной капусты, похожих на скукожившиеся зеленые мозги, и проплешины голой земли. Туман делал это место абсолютно уединенным. Они были как на необитаемом острове, затерянном в молочном океане.

– Вот здесь, – указал Джинджер на клумбу под самым окном гостиной. – Копаем. Неглубоко. Сантиметров сорок. Рядом с декоративной этой самой… Ха! Капустой.

Они принялись за работу. Лопаты с глухим стуком входили в мягкую, податливую землю. Звук приглушался туманом, делая их деятельность почти беззвучной. Уолли работал молча, сосредоточенно, сбрасывая напряжение физическим трудом. Джинджер же, напротив, копал с размахом, громко пыхтел и время от времени отпускал реплики для невидимых зрителей.

– Вот так, сынок! Вот так и надо благоустраивать свою землю! Не жди, пока мэр пришлет садовника! Сам себе и мэр, и садовник!

Он говорил это сиплым шепотом. Но, казалось, что слишком громко, и Уолли поморщился.

– Пап, тише… Кто услышит…

– А пусть слышат! – парировал Джинджер. – Скоро весь район узнает, что Паркеры не лыком шиты!

Яма росла. Земля была холодной и плотной. В ней попадались камни, корни, какой-то ржавый гвоздь. И вот, наконец, лопата Джинджера замерла.

– Ага, порядок. Тащи сюда и опускай коробку!– Воскликнул отец семейства с радостным возбуждением.

Они быстро забросали довольно большой и ржавый ящик землёй. Педантично подровняли край клумбы.

– Мать! – крикнул Джинджер в сторону дома. – Накрывай на стол, ещё есть время для моего завтрака!

Миранда, стоявшая в дверях, кивнула и исчезла в доме. Минут через пятнадцать Паркеры были вновь на боевом посту в палисаднике. Прошло ещё десяток томительных минут и, словно по волшебству, из тумана, как призрак, возникла плотная фигура в полицейской форме. Это был констебль Харрисон. Он шел своей неспешной, грузной походкой, и его лицо выражало обычную для утра скуку и легкое недовольство сыростью.

– Боже мой, Джинджер! Что это там? – заголосила Миранда Паркер, сделав вид, что только что подошла.

– Не знаю! Похоже на ящик какой-то! – Джинджер воткнул лопату в край клумбы.

– Монинг, мистер Харрисон! – прокричал констеблю Джинджер, размахивая рукой. – Не проходите мимо! Кажется, я тут кое-что странное откопал!

Харрисон, с видимой неохотой, свернул с тротуара и

– Нашли? – без особого интереса поинтересовался он. – Обычное дело. В земле всякое бывает. То ли викторианскую помойку раскапываете, то ли…

Он замолчал, хлопая сонными глазами.

– Спешу на службу… – протянул он. – Что тут у вас?

– А мы и сами ещё не знаем! – с искренним энтузиазмом воскликнул Джинджер. – Решил клумбу перекопать, лопата – бум! – об металл! Давайте, помогите вытащить!

Харрисон, не без труда, перевалился через низкий заборчик. Вместе с Джинджером они ухватились за ящик и с лёгкостью вытащили его на поверхность. Ящик был лёгким. Они поставили его на траву.

– И что в нем? – спросил Харрисон, с любопытством разглядывая находку.

– А хрен его знает, – нервно сказал Джинджер. – Ящичек какой-то старинный.

– Надо вскрыть, – решил Харрисон. – Протокол такой. Нашли – вскрываем. Я как представитель власти… – он выпрямился, пытаясь придать себе важности.

– Конечно, конечно! Легко! Замок давно сло… э-э, в том смысле, что, как погляжу, с виду он не заперт. – Джинджер обтёр пот со лба рукавом рубахи.

– Вы правы, Паркер, теперь и сам вижу. – Буркнул Харрисон и стукнул краем ботинка по ржавым ушкам железной коробки. Крышка со скрежетом отскочила. Паркеры дружно заглянули внутрь. И застыли в немом ошеломлении. Ящик был пуст.

Абсолютно, совершенно, оглушительно пуст. На его дне лежало лишь несколько крупиц засохшей земли да ржавый гвоздь. Ни золота, ни бриллиантов, ни следа былого великолепия. Только запах старого металла и влажной глины.

Миранда, готовая вскрикнуть от восторга, вместо этого издала странный, захлебывающийся звук, словно её горло перехватила невидимая рука. Её глаза, широко раскрытые, бегали по пустому ящику, не в силах поверить в происходящее. Уолтер просто стоял, тупо уставившись в пустоту, его лицо выражало полную прострацию. Казалось, из него вынули душу вместе с мечтой о сокровищах.

Но самым страшным было лицо Джинджера Паркера. Оно прошло через всю гамму чувств – от предвкушения триумфа до полного, абсолютного краха. Его щеки, еще секунду назад пылавшие румянцем, стали землисто-серыми. Челюсть отвисла. Он медленно, как в страшном сне, потянулся рукой к железной коробке, ощупал её дно, словно надеясь, что сокровища просто стали невидимы.

– Не… может… быть… – выдохнул он, и голос его был шепотом безумца. – Они же… они же тут были…

Констебль Харрисон, чья физиономия лишь мгновение назад сияла важностью блюстителя порядка, теперь выражала глубочайшее недоумение, быстро перерастающее в раздражение.

– Мистер Паркер, – произнес он, и его голос прозвучал как удар хлыста. – Это что за шутки? Что здесь было? Чуть больше ржавых гвоздей?! Решили меня разыграть с утра пораньше? За идиота меня держите?

– Там был клад! – закричал Джинджер, и в его крике слышалась настоящая истерика. – Клянусь вам, констебль! Мы нашли коробку чуть раньше и решили, как бы найти при вас. Чтоб всё официально! Мы нашли клад! Случайно! При копании огорода! Это же законно? Мы все, всей семьёй их видели! Золото! Бриллианты! Почти полный ящик!

– Ящик-то полный, да только не драгоценностями, а воздухом, – язвительно заметил Харрисон. – Или вы хотите сказать, что они испарились? Или, может, земля их проглотила?

– Но как?! – воскликнула Миранда, наконец, найдя голос. – Мы же только что… мы же сами… – она запнулась, чуть не выдав тайну.

– Сами что? – подхватил Харрисон, насторожившись.

– Ничего! – резко встрял Джинджер, пытаясь взять себя в руки. – Лишь предположения…

– Какие к чёрту предположения? – мрачно взревел Харрисон. Похоже, день не задался с самого утра....

Туман, все еще цеплявшийся за землю, казался теперь не союзником, а глумящимся противником. Он скрывал не улики, а насмешку, жестокий обман. Палисадник, еще минуту назад бывший сценой их триумфа, превратился в площадку для самого унизительного провала в их жизни.

Глава 24. Докопать до Австралии

– Вот так карамболь… Украли! Все украли. Может, вынули и перепрятали? Где-то здесь, поблизости? Умно-о-о-о. – шептал себе под нос Джинджер, глядя в ненавистную пустоту. Его грандиозные планы, мечты о вилле, о салоне красоты, о титуле – всё рассыпалось в прах. Остался лишь холодная, пустая ржавая коробка и нарастающее, леденящее душу понимание: кто-то опередил их. Кто-то сыграл с ними злую шутку.

А в это время в своей половине дома Фердинанд, разбуженный возней и криками, стоял у окна и через щель в шторах наблюдал за всей этой сценой. Он видел, как Паркеры и констебль заглядывали в ящик, видел их ошеломленные лица, и как Миранда чуть не падает в обморок, а Джинджер мечет громы и молнии в пустоту.

Фердинанд уже догадался, что тут произошло, и не верил своим глазам! Они решили выдать краденые сокровища деда за клад и… потеряли его?! С ума сойти! Но как такое возможно? И куда запропастилась Джулия? Он громко позвал её: – Джулия, ты где? Иди скорее сюда, тут такое!

Тишина. Дом Пирсов был пуст.

– Ящик Паркеров… сокровища словно испарились, – констатировал Фердинанд, и его голос дрогнул. – И рассказать-то некому! Джулия, видимо, пошла за эклерами на завтрак.

Его взгляд раз за разом возвращался к окну, за которым разворачивалась настоящая драма. Паркеры не сдавались. Джинджер и Уолли, переругиваясь, сменили лопаты на заступы и даже на собственные руки. Они продолжали перекапывать палисадник с методичным, почти безумным упорством. Земля летела во все стороны, постепенно превращая и без того помятый участок в подобие лунного ландшафта.

– Они так до Австралии докопаются, – пробормотал Фердинанд, наблюдая, как Уолли с отчаянием швыряет ком глины в сторону забора.

В этот момент Джинджер Паркер, стоя по колено в яме, поднял руку, сигнализируя об остановке. Его лицо, побагровевшее от натуги, выражало полнейшее недоумение, граничащее с истерикой.

– Не может быть! – проревел он, и его голос прозвучал на всю улицу. – Не может быть! Они не могли просто испариться!

– Может, кроты утащили? – слабо и безнадежно предположил Уолли, вытирая пот грязным рукавом.

– Кроты? – Джинджер повернулся к нему с таким видом, будто сын только что предложил пригласить на помощь фей. – КРОТЫ? Ты думаешь, кротам нужны изумруды и золотые скарабеи? Чтобы украсить свои подземные дворцы? И они умеют проникать в закрытые железные ящики, болван?! Может, они ещё и налоги платят, и ходят в оперу по четвергам?

– Пап, я просто…

– Молчи! – рявкнул Джинджер. – Просто молчи и копай!

Он с новой силой вонзил заступ в землю, но его движения уже были лишены прежней уверенности. Это были судорожные, почти панические рывки. Фердинанд видел, как под

В этот момент из дома вышла, не менее всех раздосадованная, миссис Паркер. Увидев окончательный результат поисковых работ своей семьи, она издала звук, средний между стоном и воплем.

– Джинджер Паркер! Да что же вы сделали с моей геранью? С моей капустой? Здесь же теперь хоть картошку сажай!

– Какая, к чёрту, картошка! – заорал в ответ Джинджер, вылезая из ямы. – Здесь же должно было лежать наше состояние! Наше будущее! А его нет!

– Может, ты забыл, куда закопал? – с надеждой в голосе спросила жена.

– Забыл? – Джинджер закатил глаза к небу. – Миранда, дорогая, я помню рецепт теста для булочек, который моя бабка передала моей матери, а та – мне! Я помню, сколько угля мы купили в прошлом декабре! Ты думаешь, я мог забыть, куда закопал сундук с сокровищами этим утром? В нашем собственном палисаднике?

Он с силой швырнул лопату на землю.

– Кто-то его украл! Кто-то знал!

Его взгляд, горячий и подозрительный, медленно пополз через забор и остановился на окне Фердинанда. Их глаза встретились. Фердинанд почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он инстинктивно отпрянул от окна, но было поздно. Зерно подозрения было посеяно.

– Уолли! – крикнул Джинджер, не отводя взгляда от окна Пирсов. – Иди сюда.

Уолли, сгорбившись, подошёл к отцу.

– Ты кому-нибудь рассказывал? Кроме нас? А этим – он кивнул в сторону дома Фердинанда, – …учёному мальчишке и его подружке-испанке?

– Нет, пап! Клянусь! – испуганно затряс головой Уолли. – Никому!

– А он? – Джинджер снова посмотрел на дом Пирсов. – Он ведь всё знал. С самого начала. Он и принёс тебе эту историю про деда. Он и познакомил с итальянцем. Удобно, не правда ли?

– Пап, Ферди не такой, – попытался возразить Уолли, но в его голосе слышались сомнения.

– Не такой? – язвительно повторил Джинджер. – А какой он? Мы-то его почти не знаем. Только то, что он из «хорошей семьи». А что делают люди из «хороших семей», когда видят лёгкие деньги? Может, они их не крадут сами, но всегда знают, как их заполучить с помощью ума и хитрости.

Фердинанд, прижавшись к стене рядом с окном, слушал этот разговор, и ему становилось дурно. Он был виновен лишь в том, что был слишком любопытен. Но в глазах Паркеров, ослеплённых жадностью и отчаянием, он легко мог превратиться в главного злодея.

В этот момент на улице послышался новый голос – тонкий, пронзительный и полный официального подобострастия.

– Мистер Паркер? Мистер Джинджер Паркер?

Фердинанд рискнул выглянуть. К палисаднику Паркеров подошёл щуплый человек в котелке и твидовом пальто, с портфелем в руке. Он выглядел как клерк, заблудившийся в мире физического труда.

Джинджер резко обернулся.

– А вам чего?

– Я из управления городского благоустройства, – произнёс клерк, с опаской оглядывая перекопанную землю. – К нам поступила… гм… жалоба. От соседей. На несанкционированные земляные работы, наносящие ущерб внешнему облику улицы.

Паркеры остолбенели.

– Какие работы? – выдавил Джинджер. – Я… я сад перекапываю! На своём участке!

– На своём участке, мистер Паркер, вы можете копать, конечно, – кивнул клерк. – Но, видите ли, существует регламент… и глубина… и эстетическая составляющая. А здесь… – он с содроганием посмотрел на хаос, – …здесь, простите, похоже на попытку докопаться до ядра Земли. Вам необходимо привести участок в порядок в течение трёх дней. В противном случае – штраф.

Он сунул Джинджеру сложенную бумажку, вежливо кивнул и поспешил ретироваться, словно боялся, что из ямы вылезет черт карающий.

Джинджер Паркер стоял, сжимая в руке уведомление, и смотрел на разруху, которую они сами же и устроили. Его плечи безнадёжно опустились. Все его планы – о богатстве, о респектабельности, о том, чтобы заткнуть за пояс Пирсов – рассыпались в прах. Сокровищ нет. Участок уничтожен. Штраф висит над головой как дамоклов меч. А где-то там, в своём чистом, опрятном доме, сидел Фердинанд Пирс – учёный, умный, и, возможно, коварный. Ведь, поди теперь… и не доказать ничего. И полицию не вызвать. Что тут у вас? Кража краденного?!

– Всё, – тихо произнёс Джинджер. – Всё кончено.

– Пап… – начал Уолли.

– Молчи, – беззвучно прошептал отец. – Просто… молчи.

Он повернулся и, не глядя ни на сына, ни на жену, побрёл в дом, оставив за собой символическую могилу своих надежд.

Фердинанд отошёл от окна. Ему было одновременно и жалко Паркеров, и страшно за себя. Он понимал, что теперь он для них – враг. Человек, который либо украл их сокровища, либо каким-то образом знал, что они исчезнут. Тихая, сытая жизнь в дуплексе для него закончилась. Отныне за этой стеной жили не просто чудаковатые соседи, а люди, которые могли видеть в нём вора и предателя.

Он посмотрел на календарь. До возвращения родителей оставалось всего пару дней. Что он скажет им? Пока они наслаждались морским воздухом, он успел стать соучастником сокрытия кражи, объектом подозрений и любовником испанки, которая теперь, вероятно, была единственным человеком, способным понять глубину этого абсурда?

Лондон за окном жил своей жизнью. Слышались гудки автомобилей, крики разносчиков, смех детей. А в палисаднике дома Паркеров, лежали не сокровища, а труп мечты, убитой собственной нелепостью. И Фердинанд Пирс стоял над этим трупом, понимая, что запах тления теперь навсегда останется с ним.

Лондонский туман медленно рассеивался, открывая миру новую тайну – тайну исчезнувшего клада в палисаднике скромного дуплекса. Утро, начавшееся как седая, многообещающая сказка, превратилось в день горького разочарования и жгучих вопросов. Карамболь продолжался, но шар под названием «Удача» не просто не сыграл – он бесследно исчез с игрового стола.

Глава 25. Беда не приходит одна

Глубокая, гробовая тишина в доме Паркеров после визита клерка из управления благоустройства, длилась недолго. Её нарушил резкий, официальный стук в дверь. Стук, который знал каждый лондонец – твёрдый, отрывистый, не терпящий возражений. Стук полицейского.

– Бог мой, ни минуты покоя… – Дверь открыла бледная, как полотно, миссис Паркер. На пороге стояли двое: констебль Харрисон, выглядевший на этот раз не сонным, а сосредоточенным, и сыщик в штатском – высокий, худощавый мужчина с пронзительным взглядом и неизменной записной книжкой в руке.

– Миссис Паркер, – кивнул констебль. – Мы бы хотели поговорить с вашим мужем. И с сыном.

В гостиной Паркеров, куда их пригласили, пахло страхом и свежезаваренным чаем, который никто не пил. Джинджер Паркер сидел, сжимая в руках свою

– Мистер Паркер, – начал сыщик, представившийся инспектором Мейсоном. – Мы ведём расследование обстоятельств смерти Джозеппе Риччи, работника ломбарда мистера Крэбба. Наше внимание привлекли некоторые… активные земляные работы на вашем участке. Не могли бы вы объяснить их цель?

Джинджер Паркер сглотнул. Его взгляд на мгновение метнулся в сторону окна, за которым виднелся Фердинанд, наблюдавший за происходящим из своей гостиной.

– Я… я перекапывал огород, – выдавил он. – Капусту сажал. Новый сорт… требует глубокой обработки почвы.

Инспектор Мейсон поднял бровь, окидывая взглядом перекопанный, будто после бомбёжки, палисадник.

– Капуста? – переспросил он с лёгкой усмешкой. – Похоже, вы ожидаете невиданный урожай, мистер Паркер. Однако наше внимание привлёк другой факт. Ваш сын был замечен в компании покойного Джозеппе Риччи незадолго до его смерти. Они вместе посещали паб «Уловка королевы».

Уолли затрясся.

– Мы… мы просто выпивали, – прошептал он. – Познакомились случайно.

– Случайно? – инспектор склонил голову набок. – Случайность – вещь интересная. Но ещё интереснее совпадения. Видите ли, при покойном был обнаружен старинный серебряный браслет. Весьма необычный. Наши эксперты установили, что он принадлежал к коллекции древнеегипетских украшений, похищенных много лет назад из поместья лорда Элдриджа.

В комнате повисла тишина, которую можно было резать ножом. Джинджер Паркер побледнел ещё больше.

– И… и что? – хрипло спросил он.

– А то, – инспектор Мейсон выдержал паузу, – что владелец ломбарда, мистер Крэбб, сегодня утром явился в участок с повинной.

Это известие подействовало на Паркеров как удар обухом по голове. Они сидели, не двигаясь, не в силах вымолвить ни слова.

– Он дал весьма пространные показания, – продолжил инспектор. – Согласно им, ваш покойный отец, Герман Паркер, будучи дворецким в том самом поместье, похитил коллекцию. Мистер Крэбб, будучи в то время молодым учеником ювелира, помогал ему сбыть некоторые вещи. Он утверждает, что всё это время помнил одну очень приметное украшение из тех вещей – тот самый браслет – как воспоминание о… гм… былых временах.

Фердинанд, подслушивавший у окна, едва не вскрикнул от изумления. Вот оно! Часть пазла наконец-то встала на место. Старый Крэбб знал Германа Паркера! Он был его сообщником!

– Однако, – голос инспектора вновь привлёк его внимание, – на этом признание мистера Крэбба не заканчивается. Он утверждает, что в день смерти Риччи между ними произошла ссора. Джозеппе принёс ему браслет, желая продать. Мистер Крэбб, узнав знакомую вещь, пришёл в ярость. Он потребовал вернуть её, опасаясь, что история всплывёт. Произошла борьба… и, по его словам, Джозеппе, будучи в нетрезвом состоянии, оступился и упал в воду.

– Значит… это несчастный случай? – с надеждой в голосе спросила миссис Паркер.

– Так утверждает мистер Крэбб, – кивнул инспектор. – Однако есть одно «но». Он также заявил, что ваш сын, Уолтер, нигде не работает и не учится. А еще , с его слов, он промышляет сомнительной перепродажей запасных частей от мотоциклов разных марок. И подход к продажам у него тоже интересный. С применением шантажа и физической силы.

Уолли вскочил с места, его лицо исказилось от возмущения и страха.

– Это ложь! Я никогда его не шантажировал! Мы только торговались! Я ремонтирую только свой мотоцикл…

– Уолли! – резко оборвал его отец. – Замолчи! Сэр, этого больше не повторится. Я пригляжу за сыном.

– Мне не нужны проблемы на моем участке, мистер Паркер! Это вам понятно? – спросил Мейсон.

– Абсолютно понятно, инспектор! Никаких проблем! Мы вообще скоро переезжаем на ферму моего брата. Свежий воздух просторное жилье и всё такое, знаете ли. Дела в пекарне совсем из рук вон плохо идут. Так, что проблем больше не будет, сэр. Мы это давно решили…

– Давно? – Одновременно переспросила Миранда и обескураженный Уолтер.

– Да, давно. Забыли что ли? – Зло воскликнул отец семейства.

– Что ж, тогда вопросов больше нет. Пока. – Безразлично сообщил инспектор. – Свежий воздух – это хорошо. И лучше вам не затягивать с переездом. Время года для переезд самое подходящее…

Когда визитеры скрылись за углом соседнего дома, Джинджер Паркер устало вздохнул. Он окончательно понял, что игра проиграна. Его великий план легализации рассыпался в прах, увлекая за собой и без того шаткую репутацию семьи. Он опустил голову на руки, сидя за кухонным столом, на котором все ещё стоял его холодный омлет с сыром.

– Всё кончено, – спокойно сказал он. – Всё кончено…

Глава 26. Шквал новостей

Тем временем Фердинанд Пирс, чья душа, от природы склонная к методичному анализу и классификации фактов, более не выносила хаоса неопределенности, решил, что настал час действовать. «Куда запропастилась Джулия?» – Вопрошало его мужское самолюбие. Терпение лопнуло, подобно старой струне рояля, и он отправился на поиски ясности.

Он нашёл Джулию в её убежище – не слишком просторной квартирке на мансарде старого, видавшего виды многоквартирного дома, что ютился в самом конце их улицы, будто стараясь быть поближе к облакам. Дом этот, сложенный из почерневшего от лондонского смога кирпича, хранил в своих стенах ароматы десятков жизней: запах жареной рыбы с чипсами, сладковатый дух стирального мыла и едва уловимую, но стойкую ноту влажной штукатурки.

Приветливая миссис Лусия, матушка Джулии, с лицом, напоминающим добрую испанскую мадонну, лишь развела руками, увидев Фердинанда на пороге.

– Ах, Ферди, mi buen! – воскликнула она. – Вы уже здесь? Эта молодежь ретировалась с такой скоростью, будто за ними гнался сам дьявол, а не ждал мои чуррос, только что снятые с огня! Даже мой Хорхе, когда видит свежие чуррос, не двигается с такой прытью!

Фердинанд, чей нос уже уловил волнующий аромат корицы и жареного теста, с горечью подумал, что дьявол в образе сыщицкой лихорадки и впрямь куда стремительнее любого кулинарного искушения. Извинившись перед очаровательной хозяйкой, он увлёк Джулию прочь, в сердце лондонской сутолоки.

– Ты… – Начал запинаясь Ферди.

– Все хорошо, милый! Извини, что рано сбежала. Мама не спала всю ночь и, похоже, мне ещё предстоит вечерняя взбучка от родителей. Единственное, что может спасти…

– Что, любовь моя! Я все сделаю! – Лихорадочно воскликнул Ферди.

– Давай скажем, что мы собираемся пожениться.

– Конечно, любимая. А как же иначе!

Они шли в обнимку, и некоторые прохожие невольно улыбались этой хрупкой идиллии. «Эх, вот оно… обаяние молодости!»

Щеки Джулии полыхали ярким румянцем. То ли от невероятной истории о пропаже клада Паркеров, только что услышанной от Ферди. То ли от его искреннего согласия назначить день помолвки.

Впрочем,

Они отправились в участок, надеясь выудить крупицу информации из мутных вод официальной полицейской рутины. Им, против всякого ожидания, повезло. Дежурный сержант, внушительная гора мяса и сукна в мундире, находился под сильнейшим впечатлением от недавних событий и, попыхивая вонючей трубкой с табаком, от которого слезились глаза, оказался на удивление разговорчив.

– Да, старина Крэбб раскололся, – вещал сержант, выпуская большое дымное кольцо, которое медленно поплыло к закопченному потолку. – Как гнилой орех. Прищемили мы его, можно сказать. Видно, совесть замучила. А может, испугался, что ещё хуже станет, если мы сами его возьмём.

Парнишка, этот Уолли, и впрямь не при делах. Так или иначе, сознался Крэбб в старых грехах, и в том, что его ученик погиб случайно, по пьянке.

Он сам, как на духу, рассказывал. Мол, из-за алчности заманил итальянца в таверну, хотел уговорить продать ему браслет. Напились в стельку, а на обратном пути итальянец упал в воду. Сам Крэбб плавать не умеет, а Риччи сразу камнем на дно пошёл. А ещё говорят, что пьяному море по колено! Все орал: «Я не хотел его убивать! Я просто хотел этот чёртов браслет! Он так блестел…» Похоже, не врёт…

Но Фердинанд и Джулия, выйдя из участка на улицу, где вечерний воздух был хоть и напоён угольной пылью, но всё же казался нектаром по сравнению с полицейской атмосферой, догадывались о другом. Истинная пружина, что приводила в движение весь этот механизм обмана и смерти, была куда сложнее и циничнее. Старый Крэбб, этот паук, три десятилетия сидевший в своей паутине, сплёл новую нить. Он искал не просто украшение, он искал ключ. Браслет, этот изящный египетский маркер, должен был вывести его через простодушного Уолли прямиком к легендарным украденным сокровищам. Теперь не стоило большого труда догадаться, что о сиянии золота и холодном блеске лазурита, Крэбб мечтал все эти тридцать лет. Скорее всего, с того самого мгновения, когда дождливым вечером, в ту самую пору, когда газовые фонари зажигают на улицах Лондона жёлтые, дрожащие пятна, в лавку, где он, ещё молодой и жадный, работал помощником ювелира, вошёл человек в надвинутом на глаза чёрном плаще. И, конечно же, это был Герман Паркер собственной персоной! Во всяком случае, именно так представлялась эта картина теперь Фердинанду.

– Тогда. тридцать лет назад, сам Герман Паркер показал браслет. – Продолжал Ферди. – А Крэбб тут же опознал вещь по рисунку, который некогда видел на страницах «Дейли Телеграф», в статье, повествующей о загадочной смерти в поместье лорда и бесследном исчезновении его знаменитой коллекции египетских древностей. Это была не просто кража, это была навязчивая идея, возможно, ставшая смыслом существования.

– И что было дальше? – С улыбкой поинтересовалась Джулия.

– Герман, заметив замешательство ювелира и почувствовав неладное, схватил принесенные им украшения и был таков. Сбежал. Но память об этом событии въелась намертво в голове Крэбба. И вот через тридцать лет он видит этот же самый браслет вначале у Уолтера, а потом у своего помощника Риччи.

Крэбб решил любой ценой выведать, не знает ли Джозеппе, где находятся остальные краденые драгоценности. И он отвёл его в таверну, щедро напоил. А когда они шли уже за полночь вдоль пирса, решив, что момент подходящий напрямик спросил где все остальные драгоценности из египетской коллекции! Это так испугало итальянца, что он, оступившись, упал в воду и пошел камнем на дно. Крэбб раздосадованный и напуганный случившимся кинулся домой.

– Ну что, Шерлок, – сказала Джулия, беря его под руку. – Похоже, так все и было.

Молодые люди вышли из участка в странном, двойственном состоянии – облегчения и опустошения одновременно. Загадка, казалось, была раскрыта, преступник изобличён, Уолли и его семья, скорее всего, останутся в стороне от громкого суда. Но вместе с угрозой ушло и напряжение, оставив после себя горьковатый осадок, словно от плохо заваренного чая. Была подорвана та безмятежная вера в привычный уклад, что царила на их тихой Сеймур-стрит, где даже вражда между семействами Пирсов и Паркеров носила раньше характер почти ритуальный, как негласные правила крикета.

– Итак, ты молодец, – сказала Джулия, похлопывая по плечу. – Дело закрыто.

– Постой! Но куда же исчезли все сокровища из-под носа у Паркеров? – воскликнул Фердинанд, спохватившись, и его голос прозвучал особенно громко в наступающей вечерней тишине. Он бережно взял Джулию под руку, чувствуя тонкость её кости под слоем лёгкой ткани платья . – Кто этот призрак, этот фантом, что так ловко разрыл клумбу, утащил все сокровища из железного ящика и с преступным изяществом закопал его пустым на место, дабы сбить всех с толку?

Лондон вокруг них медленно погружался в сумерки. Небо над крышами Мэрилебона из краснокирпичного стало свинцово-лиловым. В окнах зажигались огни, неяркие, но упрямые, отбрасывающие на мостовую длинные, дрожащие полосы света. Где-то вдали, у Воксхоллского моста, проплывал по Темзе пароходик, и его гудок, томный и влажный, донёсся до них, будто вздох самого города.

– Возможно, мы этого никогда теперь не узнаем, Ферди, – вздохнула Джулия, и её тёплое дыхание смешалось с прохладным вечерним воздухом. – Или… поживём – увидим. Главное, что во всей этой истории скучно нам уж точно не было. И, – она лукаво подмигнула ему, а в её глазах, тёмных, как спелые маслины, заплясали весёлые огоньки, – мы стали значительно ближе. Так что, возможно, этот карамболь, вся эта неразбериха с браслетом «Девять Глаз Ибиса», трупами и копателями клада, того стоил.

Они шли по вечернему Лондону, и город зажигал свои огни, один за другим, по-прежнему прекрасный в своём вечном, неспешном движении и равнодушный к маленьким человеческим драмам, что разыгрывались в тесных пределах его кирпичных стен, под сенью его дымных небес.

Глава 27. Поспешный отъезд Паркеров

Лондон вступил в свою осеннюю ипостась. Воздух, еще недавно напоенный теплым дыханием лета, стал резким и прозрачным, а по утрам от Темзы наползал туман, не тот плотный, желтый, удушливый пелен зимы, а легкий, серебристый, сквозь который солнце просвечивало, как тусклый шестипенсовик. Кирпичные стены домов на Сеймур-стрит, отсыревшие за ночь, темнели, приобретая цвет старого портвейна, а под ногами у прохожих шелестела первая, случайная жертва приближающейся осени – оборвавшийся с каштана лист. Иногда, кажется, что весь Лондон состоит из людей, которые либо готовятся к отъезду, либо только что приехали, либо, в крайнем случае, просто стоят на вокзале в растерянности, размышляя, куда бы подальше закинула

Семейство Паркеров, судя по всему, твердо решило присоединиться к первой категории.

Вернувшись с курорта в Брайтоне, где они наслаждались морским воздухом и иллюзорным спокойствием, Ричард и Алисия Пирс были встречены на пороге своего дома новостью, которая повисла в осеннем воздухе, словно пар от чайника. Новость эта была пришпилена к парадной двери второй половины дуплекса в виде аккуратной, отпечатанной типографским способом таблички с лаконичной и безжалостной надписью: «Продается. Обращайтесь в агентство «Сазерленд и сын», Беркли-сквер».

Мистер Пирс, человек, чей ум привык иметь дело с неумолимыми законами физики и расчетами стальных конструкций, зачем-то снял табличку с таким видом, будто обнаружил погрешность в чертеже. Миссис Пирс, чья душа была куда более восприимчива к подобным житейским бурям, ахнула и, не снимая пальто, ринулась в гостиную, дабы обсудить это потрясающее известие с единственно доступной в данный момент аудиторией – собственным сыном.

Фердинанд как раз пытался заставить себя читать монографию по энтомологии, но его мысли, подобно назойливым мухам, кружили вокруг событий минувших недель. Он сидел в кресле у камина, в котором пока еще холодно и зябко потрескивали лишь первые, экспериментальные поленья, и вздрогнул, когда в комнату ворвалась его мать.

– Ферди, дорогой мой, ты видел? Ты видел эту… эту афишу их бегства? – воскликнула она, срывая с головы изящную шляпку с пером. – Паркеры! Они сбегают! Продают дом и сбегают!

Вслед за ней в гостиную с обычной своей невозмутимостью вошел Ричард Пирс. Он положил злополучную табличку на стол, как вещественное доказательство.

– Я, признаться, не сильно удивлен, Алисия, – произнес он, зажигая свою трубку. Дым, терпкий и добротный, смешался с запахом старой бумаги и мебельного лака. – После всей этой истории с кладом, полицией и этим несчастным браслетом… Атмосфера в нашем общем доме стала напоминать мне Воксхоллский мост в момент установки скульптуры Местных Властей – шатко, опасно и чревато непредсказуемыми последствиями. Человек, которого я когда-то считал вполне разумным булочником, вдруг оказался одержим манией поиска сокровищ на собственной клумбе. Это не способствует добрососедским отношениям.

– Но так внезапно! – не унималась миссис Пирс. – Мы же только вернулись! И вот уже… всё! Конец! Я, конечно, никогда не была в восторге от Миранды и ее вечных сплетен о том, чья кухарка лучше готовит йоркширский пудинг, но ведь это… это целая эпоха, Ричард! Эпоха вражды! И она уходит, как этот туман за окном.

В этот момент ее взгляд упал на Фердинанда, который слушал этот диалог с несколько отрешенным видом.

– Ферди, милый, ты же что-то знаешь! Ты же был в самой гуще этих событий. Эта вся история с сэром Артуром… Расскажи же! Твоя мать умирает от любопытства!

Фердинанд вздохнул и отложил книгу. Энтомология могла и подождать. Он в общих чертах, стараясь избегать излишне острых деталей, дабы не волновать мать сверх меры, изложил хронику происшедшего: визит к Конан Дойлу, теорию великого писателя о браслете-маркере, последующее похищение Уолли, признание Крэбба и трагическую гибель Джозеппе Риччи.

Алисия Пирс слушала, затаив дыхание, и на ее лице сменялись выражения ужаса, изумления и некоторой доли гордости за сына, замешанной на материнской тревоге.

– Боже правый! – восклицала она. – Прямо как в одном из его романов! Только представь, Ричард, наш Ферди беседовал с самим создателем Шерлока Холмса! И тот дал ему совет! А этот ужасный старик-меняла… и этот несчастный итальянец… О, это просто дух захватывает! И не страшно тебе было, сынок?

– Было, мама, – честно признался Фердинанд. – Но когда Джулия… – он запнулся, почувствовав, как кровь приливает к его щекам.

– Джулия? – с внезапной проницательностью подхватила миссис Пирс. – А что Джулия?

Ричард Пирс, до этого момента внимательно изучавший узор на ковре, поднял глаза на сына. В его взгляде мелькнула тень улыбки.

– Кажется, сын собирается сообщить нам нечто, по его мнению, более значительное, чем поимка преступника или старые сокровища, – заметил он с легкой иронией.

Фердинанд сделал глубокий вдох, словно собираясь нырнуть в омут.

– Мы с Джулией… мы подумываем о помолвке. Пока только подумываем, – поспешно добавил он, видя, как глаза его матери округлились до размера чайных блюдец.

Эффект был мгновенным и потрясающим. Все перипетии детективной истории, все драмы с Паркерами и даже призрак египетских сокровищ – всё это в одно мгновение померкло, словно его и не было, затопленное сиянием этой новости.

– Помолвке?! – взвизгнула миссис Пирс и, подлетев к Фердинанду, принялась осыпать его поцелуями. – О, мой мальчик! Мой дорогой мальчик! Джулия! Такая живая, такая умная девочка! И какая красавица! Ричард, ты слышишь? У нашего Ферди невеста!

Инженер Пирс откашлялся, и по его лицу, обычно столь сдержанному, расплылась широкая, теплая улыбка. Он подошел к сыну и положил ему руку на плечо. Тяжелая, уверенная рука мостостроителя.

– Поздравляю, сын, – сказал он просто, но в его голосе звучала глубокая нежность. – Джулия – девушка выдающаяся. И, должен заметить, с куда как более твердым характером, чем у иного прораба. Ты сделал прекрасный выбор. Это куда важнее любой найденной драгоценности.

В последующие дни радость родителей по поводу предполагаемой помолвки их сына, казалось, полностью затмила все другие события. Отъезд Паркеров, который в иной ситуации мог бы стать источником бесконечных обсуждений и пересудов, теперь воспринимался лишь как досадная, но незначительная помеха на пути к семейному счастью.

Сам отъезд происходил стремительно и с некоторой долей хаоса, как и всё, за что в последнее время брались Паркеры. Грузовик, нанятый для перевозки их пожитков, дважды подъезжал к дуплексу, и оба раза Уолли, мрачный и неловкий, как и прежде, ронял какой-нибудь ящик, вызывая нервный взвизг своей матери. Миранда Паркер, прощаясь, старалась сохранить вид оскорбленного достоинства, но в ее глазах читалась растерянность и горечь. Джинджер Паркер, некогда добродушный пекарь, постарел и осунулся; он лишь молча кивнул Ричарду Пирсу, стоявшему на пороге своего дома, и этот кивок был красноречивее любых слов. Между семьями, столько лет делившими общую стену, не было произнесено ни одного прощального слова. Просто один день они были здесь, а на следующий – их половина дома стояла пустая, с занавешенными окнами, словно закрытые веки.

В этот день Арчибальд, не вынося суеты и упаковочных ящиков, с громким негодующим мяуканьем уселся в свой переноске, отказываясь выходить, и его пришлось заносить в фургон вместе с мебелью, словно он был самым важным и капризным багажом.

И вот

К нему подошел отец.

– Ну, вот и всё, – сказал мистер Пирс. – Конец эпохи, как выразилась твоя мать. Теперь у нас будет тишина. И новые соседи. Надеюсь, на сей раз они окажутся людьми, предпочитающими спокойную жизнь авантюрам с закапыванием сокровищ.

Фердинанд кивнул, но в душе его не было ни облегчения, ни радости. Да, он всегда недолюбливал семейство Паркеров, а после событий этих летних недель – тем более. Но радость родителей ему казалась преждевременной и совершенно беспричинной. Они были счастливы избавлению от старых проблем, не задумываясь о том, что пустота, которую те оставили, могла быть заполнена чем угодно. А вдруг новые соседи окажутся не лучше прежних? А что, если, они будут гораздо хуже? Ведь как говорил Шерлок Холмс… Впрочем, он предпочитал не вспоминать, что именно говорил великий детектив о человеческой натуре в подобных случаях.

Так размышлял молодой Пирс, глядя на заколоченные окна соседнего дома. Тишина, воцарившаяся после отъезда Паркеров, была звенящей, почти зловещей. Она нарушалась лишь эхом собственных шагов и далеким, приглушенным гулом большого города, живущего своей жизнью за пределами их тихой улицы.

Прошла неделя. Затем другая. Осень вступала в свои права окончательно, и дождь теперь стучал в стекла уже не как случайный гость, а как полноправный хозяин. Однажды утром, когда Фердинанд спускался к завтраку, он застал родителей в необычайном оживлении.

– Агентство «Сазерленд и сын» только что прислало записку, – объявила миссис Пирс, сияя как рождественская елка. – Половина Паркеров продана! И покупатели, представь себе, уже в Лондоне и на следующей неделе планируют заехать, чтобы оценить состояние дома перед въездом.

– И кто же эти счастливцы, подарившие нам избавление от соседского вакуума? – поинтересовался Фердинанд, наливая себе чай.

– Агент не сообщил имен, сослался на конфиденциальность, – вступил в разговор мистер Пирс, разворачивая «Таймс». – Сказал лишь, что это «респектабельное семейство, вернувшееся из долгого пребывания в колониях». Ост-Индия, что ли. В общем, люди с положением. И, надо полагать, с более устойчивой психикой, чем наши предыдущие соседи.

Фердинанда почему-то это описание не обрадовало, а скорее насторожило. «Респектабельное семейство из колоний» – это звучало как персонажи из романа Киплинга, чопорные, надменные и скучные. Он мысленно представил седовласого полковника в пробковом шлеме и его супругу, томно отмахивающуюся от комаров, которых в Лондоне, к счастью, не водилось.

Мысли его были прерваны стуком в дверь. Не обычным стуком почтальона или молочника, а каким-то особенно уверенным и твердым.

Миссис Пирс слегка встрепенулась.

– Боже, кто бы это мог быть в такой час? Ферди, дорогой, будь добр…

Фердинанд вышел в прихожую и открыл дверь. На пороге, заливаемые косыми струями осеннего дождя, стояли трое.

Глава 28. Ирония судьбы – чёрный юмор браслета?

Лондонская осень, начавшаяся с легкомысленных серебристых туманов, к зиме набрала свою полную, суровую силу. Теперь это был уже не поэтический полумрак, а плотная, желтовато-серая пелена, что оседала на город тяжелым, влажным саваном, впитывая в себя дым тысяч каминов и копоть фабричных труб. Улицы Мэрилебона, и в частности Сеймур-стрит, превратились в каньоны из тумана, где силуэты прохожих возникали внезапно и призрачно, чтобы так же внезапно растаять в молочной мути. Фонари зажигались теперь не вечером, а почти в полдень, отбрасывая на булыжник неясные, расплывчатые ореолы, в которых тонул и мирской шум, и само время.

Джозеппе Риччи, алчный и несчастный ученик ювелира, и старый меняла Крэбб, три десятилетия томившийся по египетским сокровищам, нашли свой печальный конец – один в темных водах канала, другой за свои дополнительно вскрывшиеся делишки – в еще более темных камерах Скотланд-Ярда. А браслет «Девять Глаз Ибиса», эта изящная безделушка, что стала роковым маятником, отсчитавшим их судьбы, оказался в официальной комнате вещьдоков. Он лежал в одном из бесчисленных ящичков с номерным знаком, запертый на ключ, в обществе потертых кошельков, фальшивых перстней и прочих немых свидетелей человеческих пороков. Казалось, на этом его история и закончилась, канув в лету архивной пыли и судебных протоколов. И так бы, наверное, про него и забыли, вспоминая лишь изредка в полицейских анналах, если бы не причудливая ирония судьбы, пожелавшая сыграть кое с кем еще пару поистине черных шуток.

Однако, спустя примерно полгода, браслет снова всплыл, так сказать. Причем всплыл в самом буквальном и зловещем смысле этого слова.

Труп миссис Оливии Харрисон, жены бывшего констебля Эмиля Харрисона, был обнаружен ранним утром рабочими-докерами у гранитных опор Воксхоллского моста. И на ее запястье, белом и безжизненном, словно речной жемчуг, зловеще переливался в скупом зимнем свете – тот самый браслет «Девять Глаз Ибиса».

Так бывает в этом нелепом театре жизни, где трагедия и фарс идут рука об руку. Желание сэкономить на подарке к дню рождения супруги обернулось для Эмиля Харрисона тюремным сроком и крахом безупречной, на первый взгляд, карьеры. Он даже ни разу не опоздал на службу за двадцать лет, всегда являлся в участок с сияющими, как медный таз, сапогами и мог с непоколебимой важностью прочесть лекцию о соблюдении закона любому зазевавшемуся обывателю. Но, как обычно бывает, в тихом омуте черти водятся.

Миссис Оливия Харрисон, еще ничего не подозревая, долго и с восхищением любовалась подарком мужа в то утро. То утро, которое стало утром ее сорокового дня рождения. Она сидела в своей гостиной в двухэтажном таунхаусе на Сеймур-стрит, что стоял, как нарочно, в тени готической церкви Святого Луки, чьи строгие шпили пронзали низкое небо, словно устремляясь к Богу, в то время как у их подножия разворачивались столь земные и грешные драмы.

Их квартира была образцом респектабельной бедности, столь характерной для мелких государственных служащих. Чисто выскобленный пол, покрытый хоть и потертым, но добротным ковром; камин, в котором вечно тлело всего одно-два полена, дабы сэкономить уголь; полки с дешевыми романами в потрепанных переплетах и гордость миссис Харрисон – фарфоровая статуэтка скай-терьера, купленная на распродаже. Из окна открывался вид на узкую улицу, где дома, будто устав от собственного почтенного возраста, тесно жались друг к другу, а по утрам разносчик с тележкой выкрикивал: «Уголь! Прекрасный кардиффский уголь!», и

В то роковое утро миссис Харрисон, заварив себе чашку не слишком крепкого чая, подняла руку, чтобы поправить прическу, и лучи зимнего солнца, едва пробивавшиеся сквозь туман и оконное стекло, упали на браслет. Девять хризолитов загадочно переливались, словно подмигивая ей своими зеленовато-золотистыми глазками. Она не знала ни его истории, ни его кровавого пути. Для нее это был символ любви и внимания мужа, долгие годы бывшего сущей загадкой в вопросах подарков. «Наконец-то, – думала она с умилением, – Эмиль постарался. Должно быть, занял у кого-то, милый». Радость ее была полной, безоблачной и, увы, столь же хрупкой, как и тот фарфоровый терьер на камине.

Но радость продолжалась недолго. Уже на следующий день, едва констебль Харрисон отправился на службу, в их доме, пахнущем воском для мебели и вчерашним пирогом с бараниной, раздался твердый, официальный стук. На пороге стоял инспектор Мейсон, человек с лицом бухгалтера и глазами следователя, не пропускавшего ни одной детали. Его визит был краток, как удар гильотины.

Все вскрылось с пугающей быстротой. И то, что безукоризненный Эмиль Харрисон, этот столп закона и порядка, годами, имея неограниченный доступ к комнате вещьдоков, прибирал к рукам «разные полезности», как цинично выразился инспектор. Пропадали монеты из конфискованных коллекций, исчезали карманные часы, а под конец – и вовсе уникальный артефакт по делу о двойном убийстве. Браслет стал той самой каплей, что переполнила чашу терпения начальства, ибо его описание случайно попало на глаза старому клерку, готовившему дело Крэбба к передаче в суд.

Вернувшегося с работы Харрисона встретил не ужин, а пара рослых полицейских и Мейсон. Арест был стремительным и унизительным. Соседи, еще вчера почтительно кланявшиеся стражу порядка, теперь толпились на улице, и на их лицах читалось отнюдь не сочувствие, а жадное, злорадное любопытство. Щепетильное уважение мигом сменилось злой и недружелюбной отчужденностью.

Мистер Эдгар, почтенный бухгалтер с первого этажа, тот самый, что вечно ворчал на кошку миссис Харрисон, теперь важно заметил своему приятелю:

– Я всегда говорил, что в этой полицейской важности что-то не так. Помните, как он в прошлом году мою собаку оштрафовал за «нарушение общественного спокойствия»? А сам, выходит, тихушник и ворюга! Нет бы собаку завести, так он, поди, целый музей антиквариата у себя в закромах утаил!

А миссис Гудви, дама с неуемной страстью к сплетням, уже шепталась у парадной двери с бакалейщиком:

– Говорят, несчастная Оливия сразу всё поняла. Инспектор ушел, а она постояла на лестнице, белая как полотно, потом вернулась в квартиру… и молчок. А к вечеру… а к вечеру ее уже и не стало. Прямо с моста, представьте! С того самого, что инженер Пирс строил, сосед Паркеров. Сын которых, вроде раньше то ли нашел, то ли украл тот самый браслет «Девять Глаз». Ирония, не правда ли?

– Другие уверяют, – вступал в разговор третий сосед, мистер Барнс, любитель коньяка и детективных романов, – что она вначале хотела просто выбросить с моста всё, наворованное Харрисоном и тот злополучный браслет. От греха подальше. Но случайно свалилась в воду, сильно нагнувшись за поручни. Низкие там перила, я всегда говорил!

– Тогда почему у этой утопленницы на руке оказался этот браслет? – ехидно спрашивала миссис Гудви. – Не успела снять? Наверное, хотела его поносить до самого последнего момента? – И продолжала, поразмыслив. – Уж больно притягательное украшение. Гипнотизирует, что ли.

И правда, браслет, похоже, играл свою собственную партию, и правила этой игры были известны только ему. Он, словно живое существо, жаждал новых драм, новых жертв, переходя из рук в руки и оставляя за собой шлейф из несчастий и смертей. И теперь, когда его вновь извлекли из мутных вод Темзы и водворили обратно в камеру хранения, казалось, можно было разглядеть на его отполированной поверхности едва уловимые, зловещие искорки.

***

Тюрьма – это особенное государство внутри государства, со своими законами, своим временем и своим, ни на что не похожим воздухом, густым от запахов дезинфекции, щей и человеческого отчаяния. Камера, куда определили Эмиля Харрисона, была невелика, а когда в нее, ввели второго обитателя, пространство и вовсе съежилось до размеров большой, но неудобной коробки.

Этим хмурым и сгорбленным новичком оказался мистер Крэбб. Судьба, обладающая извращенным чувством юмора, решила свести в одной камере старого мошенника и того, кто прежде должен был его ловить; человека, чья алчность была направлена на конкретные, хоть и призрачные теперь сокровища, и человека, чья алчность была мелкой, будничной и систематической. Первые дни они проводили, сидя на своих жестких койках спиной друг к другу, изображая два неприступных и молчаливых острова в этом каменном море. Бывший констебль, чье служебное рвение так впечатляло посетителей в участке, и старый меняла, который всю жизнь избегал попадаться на глаза блюстителям порядка. Мир вращался по прихотливой и циничной спирали.

Но тюрьма – великий примиритель. Не что так не сближает даже непримиримых врагов, как понимание замкнутости пространства. Небольшого пространства, одного на двоих. Одинаковая серая пайка хлеба, одинаковый металлический привкус баланды в оловянной миске, одинаковый вид из крошечного оконца под потолком, где вместо неба была серая, вечно плачущая стена противоположного корпуса.

Однажды вечером, когда дождь забарабанил по этой стене с особой настойчивостью, Крэбб, глядя в потолок, хрипло произнес:

– Несправедлива она, судьба-индейка. Одним – всё, другим – сущий пустяк, да и тот потом отнимает.

Харрисон, который в это время пытался починить расшатавшуюся пуговицу на тюремной робе, вздрогнул. Это было первое обращение, не считая ворчливых просьб передать хлеб.

– Несправедлива, – мрачно согласился он. – Другим-то счастливчикам всё дается даром, ни за что, ни про что. Сидят себе в своих клубах на Сент-Джеймс-стрит, попивают портвейн и не знают, что такое бороться за каждый пенни. А мы вот… мы с тобой, Крэбб, казалось бы, люди дела, люди практичные. И где мы? В гости к его величеству не спешите, – он иронично кивнул на решетку.

Крэбб медленно повернул к нему голову. Его лицо, похожее на высохшую грушу, скривилось в подобии улыбки.

– Практичные, говорите? Вы-то, мистер бывший констебль, оказались не слишком практичны. Украсть приметный браслет из-под носа у начальства… это не практичность, это опрометчивость.

– А вы? – огрызнулся Харрисон, чувствуя, как привычная служебная спесь закипает в нем, но тут же уступая место горькому осознанию реальности. – Тридцать лет гнаться за миражом? Устроить из-за безделушки целое представление и со страху или сдуру признаться в

Наступила пауза, но на этот раз она была не враждебной, а скорее задумчивой. Два неудачливых злодея оценивали масштабы катастрофы друг друга.

– Тридцать лет, – тихо повторил Крэбб. – Я вспоминал тот дождь, того человека в плаще… Этот браслет. Он был ключом. Я это чувствовал. А оказалось… оказалось, он был просто билетом сюда. – Он обвел камеру потухшим взглядом.

– Для моей Оливии он тоже стал билетом, – хрипло прошептал Харрисон, глядя на свои руки. – Только в один конец. Я хотел сделать ей приятное. У нее же день рождения был… Сорок лет. Женщине в таком возрасте важна ласка, внимание. А я… я всегда был занят службой. Решил сэкономить, черт меня дернул. Думал, кто его вспомнит, этот египетский хлам. Он даже не золотой!..

Заключённые снова замолчали, но теперь молчание было общим, объединяющим. Стена между ними дала трещину, сквозь которую просочилось взаимное понимание полного краха.

– Знаете, – вдруг сказал Харрисон, и в его голосе послышались странные нотки, – а ведь самая нелепая история была не с вашим браслетом. Была у меня тут, на Сеймур-стрит, одна история… Семейка Паркера, булочника. Слыхали про таких?

Крэбб неопределенно мотнул головой.

– Так вот, – Харрисон придвинулся поближе, и на его лице, осунувшемся и бледном, появилось какое-то оживление, – иду я однажды утром на службу мимо дома этого семейства, а они все в возбуждении, точнее, в панике благоговейной. Старший Паркер так и заходится: «Похоже, клад, мистер констебль, клад! В нашем палисаднике! Сокровища!». Ну, я подхожу поближе. А там, на их жалкой клумбе, он яму роет. И вся семейка вокруг – Джинджер, красный как рак, Миранда, трясется вся, а их отпрыск, этот Уолли, так и пышет важностью, будто он второй Христофор Колумб.

Харрисон замолкает, чтобы продлить удовольствие от рассказа.

– И что же? – не выдержал Крэбб, затаив дыхание.

– А вот что, – усмехнулся бывший констебль. – Тащат они из ямы этот ящик, железный, весь в ржавчине и грязи. Трясутся у них руки, от нетерпения, понимаете? Глаза горят! Джинджер тот аж подпрыгивает. Открывают они его, со скрипом, с замиранием сердца… А там… – Харрисон сделал паузу, достигнув апогея своего повествования, – а там, сударь мой, ровным счетом ничего! Пустота! Нет, вру. Один-единственный ржавый гвоздь валяется да комок засохшей глины. И всё!

Он был так увлечен воспоминанием, что чуть не рассмеялся, забыв на мгновение, где находится.

– И вот надо было видеть их рожи! – продолжал он, оживляясь. – У Джинджера вся важность куда-то испарилась, стоит, как ошпаренный. Миранда ахнула, да так, что чуть сознание не потеряла от расстройства, еле удержали. А у их сыночка, Уолли, физиономия вытянулась, будто он лимон целиком проглотил! Видел бы ты это! Размечтались.

Он действительно рассмеялся, коротким, горьковатым смешком, но, взглянув на решетку на крошечном оконце над головой, тут же смолк. Смех застрял в горле, превратившись в тяжелый вздох.

Крэбб слушал его, и по его старческому, испещренному морщинами лицу тоже проползла тень чего-то, отдаленно напоминающего улыбку.

– Пустой ящик? – переспросил он медленно. – И они… они действительно надеялись?

– Еще как надеялись! – подтвердил Харрисон, снова погружаясь в уныние. – А я стоял там, официальный представитель закона, готовый уже составить протокол о… о находке ржавого гвоздя. Надеялся особенно младший, Уолли. Ему, видать, мало было истории с итальяшкой и браслетом этим чёртовым! Эх, бес меня впутал..

Они снова замолчали, но теперь уже не как враги, а как два старых, изношенных корабля, потерпевших крушение на одном и том же рифе, о чем, правда, мистер Харрисон даже не догадывался. Они сидели на своих койках в скудном свете, пробивавшемся сквозь грязное стекло и частую решетку, и смотрели друг на друга без злобы, с горьким пониманием.

– Выходит, этот браслет свел нас не просто так, – наконец произнес Крэбб. – Свел двух идиотов, которым их жадность глаза застила.

– И одним дураком стало меньше, – тихо добавил Харрисон, и его плечи сгорбились еще сильнее. – Оливия-то ни в чем не была виновата. Она просто любила смотреть, как на солнышке эти камешки переливаются…

В камере стало темно. Дождь за окном не утихал. Два человека, которых жизнь и их собственные пороки столкнули в этой тесной клетке, больше не молчали. Они говорили. О несправедливости судьбы, о глупости, о том, как причудливо тасует колоду жизнь, и как скверно оказаться в роли проигравшего. Их диалог был полон горечи, но в нем уже не было былой вражды. Их сблизило не что иное, как понимание. Понимание замкнутости пространства и положения обоих. В этом мрачном примирении была своя, горькая и пронзительная, правда.

Глава 29. Карамболь

Поздний осенний свет, бледный и жидкий, как разбавленное молоко, струился в высокие окна кабинета-бильярдной в особняке на Теннисон-роуд. Он ласкал корешки книг в темных дубовых шкафах, золотил пылинки, танцующие в неподвижном воздухе, и ложился ровным, изумрудным полем на огромный стол, стоявший в центре комнаты. За этим столом, с кием в руках, стоял хозяин дома – сэр Артур Конан Дойл. Его величественная фигура, осанка, в которой угадывалась выправка военного врача, и внимательный, усталый взгляд казались неотъемлемой частью этого интерьера, созданного для размышлений и неспешного досуга. Воздух был насыщен ароматами старой кожи переплетов, воска для мебели и едва уловимого, благородного запаха хорошего табака.

Писатель прицелился, его движения были точны и выверены. Он собирался выполнить сложный карамболь, но в этот момент дверь в кабинет бесшумно отворилась, и в комнату вошел человек.

– Мистер Дойл, сэр!

Это был Хорхе Нуньес, прораб, руководивший ремонтом фасада особняка. Высокий, подтянутый, с лицом, обветренным непогодой и испещренным сеточкой морщин у глаз – следами не столько возраста, сколько постоянной работы на открытом воздухе. Он стоял, сжимая в руках свою рабочую кепку, и в его позе читалось и уважение, и некоторая торжественность.

Дойл, не отрывая взгляда от шаров, лишь слегка усмехнулся в свои пышные усы.

– А! Хорхе Нуньес, когда уже ваши строители дадут мне поработать в тишине? – спросил он, и в его голосе звучала не досада, а скорее привычная, доброжелательная ирония. Он выполнил удар. Кий с мягким, упругим стуком коснулся шара, который, описав изящную дугу, толкнул другой шар, и оба они замерли в противоположных концах зеленого сукна. Без луз. Чистая, почти математическая игра.

– Сэр, я как раз по этому поводу, – ответил Хорхе, и на его лице появилась широкая, счастливая улыбка. – Ремонт

– О, отличная новость! – Дойл, наконец, оторвался от стола и положил кий на резную подставку. Он обернулся к испанцу, и его взгляд, проницательный, каким он, должно быть, смотрел на пациентов в далекие южноафриканские годы, смягчился. – Поздравляю вас и ваших виртуозов. Они работали с тем тщанием, с каким сыщик исследует место преступления. А теперь, – он сделал паузу, приглашая гостя в клубное кресло у камина, – позвольте узнать. Нет ли новостей о семье вашего приятеля, инженера Пирса? Надеюсь, неприятности, о которых вы упоминали, миновали их и вашу дочь?

Лицо Хорхе озарилось еще ярче.

– Да, сэр. Как всё отлично обернулось! Мало того, что я наконец смог закрыть сделку и обрадовать свою семью приобретением нового дома, мы теперь стали соседями по дуплексу с моим дорогим другом мистером Пирсом.

Великий писатель откинулся на спинку кресла, и по его лицу расплылось удовлетворенное выражение человека, чье косвенное предположение нашло неожиданное подтверждение.

– Великолепно, Хорхе! – воскликнул он. – Жена, ты слышишь это? – обратился он к дверям, и почти сразу же в кабинете появилась миссис Джин Лекки, его супруга, с необычайно спокойным и добрым лицом. – Пожалуйста, распорядись насчёт чая для нас с мистером Нуньесом. У нас есть повод для скромного празднества.

Когда миссис Лекки вышла, Дойл снова повернулся к Хорхе.

– Когда мы с женой впервые услышали от вас о том, что ваша дочь знакома с юным Пирсом, живущим на Сеймур-стрит, я подумал: «Во истину наш мир тесен. Особенно в Англии, на нашем туманном острове! И, похоже, моя пёстрая гадюка укусила-таки сама себя за хвост!»

Произнеся это, он внимательно, почти испытующе посмотрел на прораба. В его глазах мелькнула искорка не то забавы, не то какого-то глубокого, сокровенного знания. Фраза «пёстрая гадюка» повисла в воздухе, словно заряженная особым смыслом. Хорхе, которому его дочь Джулия, конечно же, в самых ярких красках описывала и визит к писателю, и всю последующую детективную эпопею, лишь едва заметно улыбнулся в ответ. Он понимал, о чем идет речь, но, будучи человеком тактичным, не стал развивать тему.

– Благодарю, сэр, за ваше участие и за то, что были так внимательны ко мне во время наших бесед! – сказал он вместо этого, и в его словах звучала искренняя признательность. – Вы не представляете, как ваши советы и ваше спокойствие поддерживали меня в те дни, когда сделка висела на волоске.

– Это я вас благодарю, Хорхе, – отозвался Дойл, делая широкий, гостеприимный жест рукой. – Время ремонта прошло за нашими разговорами быстрее и незаметнее. Ваши строители, повторюсь, – виртуозы. Они не нарушали тишину дома грохотом, а лишь аккомпанировали ей размеренным стуком молотков, словно добросовестные метрономы. А с того момента, как выяснилось, что ваша дочь знакома с молодым Фердинандом Пирсом, – мы с женой каждый раз ждали ваши рассказы с нетерпением. Это придавало нашим беседам особый, я бы сказал, сюжетный интерес.

– Для меня большая честь, сэр, – скромно поклонился головой Хорхе. – Но это ещё не все новости. Похоже, мы скоро породнимся с семейством Пирсов, ведь моя Джулия собирается согласиться на предложение Фердинанда.

Сэр Артур ударил ладонью по подлокотнику кресла.

– Так-так, замечательно! Ну как тесен мир. Этот юноша ещё совсем недавно ворвался в нашу жизнь, словно… – он запнулся, и его взгляд на мгновение стал отрешенным, будто он увидел перед собой не уютный кабинет, а другую сцену: взволнованного молодого человека, с пеной у рта доказывающего что-то о змеях и вентиляционных решетках. Он медленно выдохнул. – Впрочем, не важно… Важно, что карамболь удался.

Он поднялся с кресла и снова подошел к бильярдному столу. Он взял кий, наклонился над зеленым сукном, его глаза снова обрели концентрацию охотника, выслеживающего добычу. Два шара стояли в сложной позиции. Хорхе замер, наблюдая. Было что-то гипнотическое в этом зрелище – великий рассказчик, переносящий свою страсть к разгадыванию головоломок на поле бильярдной игры.

Дойл прицелился. Движение его руки было мягким, но наполненным скрытой силой. Кий плавно скользнул вперед. Раздался тот самый, чистый и упругий стук. Шар-биток рикошетом ударил сначала об один шар, потом, изменив траекторию, едва коснулся второго, отправив его в медленное, неумолимое движение вдоль борта.

– Есть! – тихо, но с торжеством произнес сэр Артур. – Карамболь!

Он выпрямился и посмотрел на Хорхе, а в его глазах светилось глубокое, философское удовлетворение.

– Вот видите, мистер Нуньес, – сказал он, обводя кием комнату, а словно бы и весь мир за ее стенами. – Все в этой жизни связано невидимыми нитями. Удар здесь – отзвук там. Один случайный, казалось бы, визит молодого человека… знакомство вашей дочери… ваша давняя дружба с его отцом… ремонт моего фасада… Все это шары на одном столе. И иногда сама Судьба, этот величайший бильярдист, выполняет такой карамболь, перед которым любая человеческая логика бессильна. Мы можем лишь наблюдать и восхищаться причудами её игры.

В этот момент в комнату вошла миссис Лекки, а за ней служанка с подносом, на котором дымился серебряный чайник и стояли фарфоровые чашки с тонким, почти прозрачным рисунком. Аромат свежезаваренного эрл грея смешался с запахом книг и воска.

– Чай подан, – мягко сказала миссис Лекки, и ее взгляд скользнул с мужа на гостя. – Кажется, у вас есть о чем поговорить.

– О, безусловно, Джин, – улыбнулся ей Дойл. – Мистер Нуньес только что сообщил нам превосходнейшую новость. Мир, и без того тесный, стал еще чуточку теснее и, осмелюсь сказать, добрее. Прошу, Хорхе, присоединяйтесь к нам. Расскажите подробнее о ваших планах. Мне кажется, эта история заслуживает не просто чашки чая, но и доброго, обстоятельного разговора.

И пока за окнами ранние сумерки окутывали сад особняка в Южном Норвуде, а в камине весело потрескивали поленья, в теплом, уютном кабинете трое людей пили чай и беседовали о странных переплетениях судеб, о новых начинаниях и о той необъяснимой, загадочной игре, которую ведет порой жизнь, и которую так метко можно назвать одним-единственным словом – карамболь.

Глава 30. Крепкие узы дружбы

За три месяца до того, как лето раскинуло над Лондоном свой знойный, пыльный шатер, а по Сеймур-стрит прокатилась волна детективных страстей, в жизни семейства Пирсов царил привычный, размеренный порядок. Ричард Пирс, инженер, чье имя было неразрывно связано с несколькими знаковыми мостами столицы, готовился к отъезду в летний отпуск с супругой. Привычка к точности и планированию была у него в крови, и предотъездная суета напоминала

В один из таких вечеров, когда за окном дул промозглый весенний ветер, срывая с только что распустившихся каштанов их розоватые свечи, Ричард Пирс, вопреки своему обыкновению, отправился в гости. Сам Пирс и его супруга Алисия не были любителями званых вечеров и шумных компаний; их дом на Сеймур-стрит был их крепостью, тихой гаванью, куда посторонних допускали неохотно. Но существовало одно исключение – семья его сотрудника, руководителя одной из лучших бригад строителей по эту сторону Темзы, мистера Хорхе Нуньеса.

Их дружба с Хорхе, ловким и сильным испанцем, была скреплена не просто общими интересами, а стальной скрепой спасенной жизни. Это случилось годы назад, во время финального этапа строительства Воксхоллского моста. Ричард Пирс, тогда еще молодой инженер, руководил установкой гранитных статуй, символизирующих Местные власти – одну из восьми аллегорических фигур, что и по сей день взирают на темные воды Темзы с опор моста. Был промозглый, ветреный день. Сильный порыв накренил лебедку, и многотонная глыба, уже почти занявшая свое место на постаменте, со скрежетом сорвалась и рухнула на помост. Помощник главного инженера, стоявший рядом с Ричардом, был раздавлен насмерть. А самого Пирса от гибели спас Хорхе. Он не раздумывая, с рефлекторной силой, рванул инженера за руку, отшвырнув его в сторону. Руку потом пришлось вправлять у костоправа – так сильно дернул прораб. Но Ричард Пирс был спасен. Тяжелая гранитная глыба рухнула в каких-то пяти сантиметрах от него, оставив вмятину на стальном настиле, которая, казалось, навсегда вмята и в память обоих мужчин.

С тех пор их связывали крепкие, хоть и не часто афишируемые узы дружбы. Пирсы, чопорные и сдержанные в проявлении чувств, находили некое душевное лекарство в открытости и радушии семьи Нуньес. Хорхе и его жена Лусия, хоть и жили в Лондоне уже много лет, оставались настоящими испанцами в самом лучшем смысле этого слова. Их квартира, в отличие от стерильной чистоты дуплекса Пирсов, всегда была наполнена жизнью: ароматами чеснока, шафрана и жареного перца, звуками гитары, доносившимися из патефона, и звонким смехом.

Именно там, в гостях у Нуньесов, за три месяца до начала всех событий, описанных в этой книге, и произошла судьбоносная встреча.

Фердинанд Пирс, тогда еще не столь искушенный в детективных перипетиях девятнадцатилетний студент-зоолог, стоял в гостиной семьи Нуньес, чувствуя себя примерно так же неловко, как бабочка, пришпиленная к картону в коллекционной коробке. Он был высок и худ, как велосипед, его темно-русые, отливавшие на свету рыжеватым оттенком волосы, были зачесаны на бок с педантичной аккуратностью, не способной, впрочем, укротить пару непослушных вихров. В его серых, пытливых глазах, обычно светившихся добродушным интересом к миру насекомых и земноводных, в тот вечер читалась растерянность. Он теребил в руках бокал с прохладной сангрией, которую ему налила щедрая Лусия, и старался смотреть куда угодно, только не на хозяйскую дочь.

А посмотреть было на что! Джулия Нуньес, восемнадцатилетняя испанка, была очаровательна. В ней сочетались томная южная прелесть и живая, почти мальчишеская энергия. Ее волосы, цвета воронова крыла, были собраны в небрежный, но оттого лишь более пленительный узел, из которого выбивались упрямые, шелковистые пряди, обрамлявшие смуглое, выразительное лицо. Большие, темные глаза, словно две спелые маслины, искрились насмешливым огоньком и любопытством. Ее платье, простое, но со вкусом подобранное, подчеркивало гибкий стан и породистые линии ее фигуры. Она была подобна яркой, тропической бабочке, залетевшей в сероватую лондонскую палитру, и Фердинанд, сам того не сознавая, чувствовал себя одновременно и ослепленным, и напуганным этим сиянием.

Именно Джулия, с присущей ей непосредственностью, подошла к нему первой, нарушив его добровольную изоляцию.

– Так вы тот самый Фердинанд, о котором ваш папа рассказывает столько скучных историй про важность систематизации знаний у подрастающего поколения? – спросила она, и в ее голосе звучала не насмешка, а весёлое лукавство. – Я слышала, вы изучаете жучков и лягушек. Это должно быть куда интереснее, чем папины расчеты нагрузок на стальные балки моста.

Фердинанд покраснел, как маков цвет, и пробормотал что-то невнятное о том, что энтомология – это весьма увлекательная наука.

– Неужели? – подняла она брови, и в её глазах заплясали чертики. – А смогли бы вы, к примеру, по следам лапок определить, какой именно жук пробрался на кухню и съел мой чуррос? У нас тут недавно было целое дело о пропавших сладостях.

Он растерялся, приняв её шутку за чистую монету, и уже собрался начать пространную лекцию о пищевых предпочтениях различных видов жесткокрылых, но, встретив смеющийся взгляд девушки, вдруг сам смущенно улыбнулся. Лед был сломан.

В тот вечер, пока их отцы, Ричард и Хорхе, сидели в углу, беседуя о предстоящем отпуске Пирсов в Брайтоне и в тысячный раз, вспоминая за бокалом красного вина тот злополучный день на Воксхоллском мосту. А Фердинанд и Джулия вели свой, живой и стремительный диалог. Она расспрашивала о его университетских успехах и исследованиях, а он, постепенно теряя застенчивость, обнаруживал, что может говорить о любимых предметах с увлечением, находя в её лице не просто слушателя, а заинтересованного собеседника. Она смеялась его неуклюжим шуткам, ловила его на мелких неточностях с проворством фехтовальщика и в ответ рассказывала истории из жизни своего семейства, такие колоритные и полные южного солнца, что серый лондонский вечер за окном казался уже не таким унылым.

– Знаете, Ферди, – сказала Джулия Нуньес ему под конец вечера, когда он уже собирался уходить вместе с родителями, – вы совсем не такой, каким я вас представляла по рассказам мистера Пирса. Вы гораздо… интереснее.

И этот простой комплимент, произнесенный с обаятельной улыбкой, заставил сердце молодого Пирса забиться с такой силой, с какой не билось оно даже при виде редчайшего жука-оленя. Он шел домой по тёмным улицам Мэрилебона, а в ушах у него еще звучал её смех, а в ноздрях словно застрял волнующий аромат ее духов – смесь апельсинового цвета и чего-то неуловимого, пряного.

В тот вечер были заложены первые, робкие камни в фундамент их будущих отношений – отношений, которые всего через несколько месяцев пройдут испытание огнем треволнений, страхом и тайной, и выйдут из них не просто окрепшими, но и закаленными, как сталь того самого моста, что когда-то связал их отцов узами дружбы, а теперь, по иронии судьбы, связывал и их самих.

Глава 31. Наваждение, несущие конструкции и пустоты. 1910 год

Тот Лондон, что, конечно, ещё не помнил

В дуплексе семейства Пирсов царила тихая, но оттого не менее гнетущая паника. Молодой Ричард Пирс, инженер от Бога, чей ум еще недавно оперировал предельными нагрузками, пролетами и сопротивлением материалов, внезапно оказался за бортом профессии. Кризис, сокращения, закрытие перспективного проекта – все это обрушилось на него разом, оставив за дверью его кабинета не просто пустоту, а зияющую пропасть неизвестности.

Каждое утро он, тщательно выбритый и в безупречно отутюженном костюме, направлялся на собеседования. Он шел по улицам, где уже вовсю кипела жизнь: разносчики с криками «Молоко!» и «Уголь!», клерки, спешащие в конторы, гувернантки с детьми. А он был подобно кораблю, потерявшему парус, – цель его была призрачна, а берег недостижим. Он надеялся получить приличную вакансию, ведь он – инженер! Человек, призванный покорять стихии, а не вымаливать место у конторской стойки.

На нервной почве он стал вести себя странно. Его жена, Алисия, замученная недосыпом из-за новорожденного Фердинанда, чей плач по ночам казался саундтреком к их общему несчастью, и страшась неизвестности, с ужасом наблюдала за метаморфозами супруга. Ей было больно и страшно видеть, как этот всегда такой собранный и рациональный человек бесцельно слоняется по дому, словно тень, и периодически, с сосредоточенным видом судмедэксперта, простукивает стены. Сначала она думала, что это новая инженерная методика релаксации, но с каждым днем его поведение становилось все более тревожным.

Он целыми вечерами рылся в старых, пожелтевших чертежах их собственного дома, добытых с невероятным трудом в муниципальном архиве, и метался по комнатам с видом первооткрывателя бинома Ньютона. В его некогда ясных, серых глазах, столь похожих на глаза его сына, загорелся неприятный, лихорадочный блеск. И самое ужасное – он вслух, на полном серьёзе, стал рассуждать о египетских сокровищах.

– Слушай, Алисия, – говорил он, входя в гостиную, где она пыталась укачать сына. – А ведь это гениально просто. Совершенно гениально! Кто станет искать коллекцию лорда Эштона здесь, в стенах скромного дуплекса в Мэрилебоне? Никто! А между тем… между тем логика железная!

Алисия с ужасом смотрела на него, прижимая к груди спящего, наконец, Фердинанда. Она боялась, что на почве безработицы и недосыпа ее супруг спятил. Однажды, не выдержав, она осторожно, с дрожью в голосе, предложила:

– Ричард, дорогой… Может быть, тебе стоит отдохнуть? Или… или обратиться к доктору? Ты так измотан…

Но он не рассердился. Наоборот, его лицо озарилось странным восторгом, будто он ждал этого вопроса. Он схватил ее за руку и повел в свой кабинет, заваленный бумагами.

– Никаких докторов! Ты должна это выслушать! Ты все поймешь! – его глаза горели, на губах выступила легкая пена от возбуждения.

И он, сбивчиво, путаясь и перескакивая с одной мысли на другую, стал излагать ей невероятную историю. Для Алисии это был чистый, беспросветный бред. Но он старался быть убедительным, он сыпал фактами, как фокусник – конфетти.

– Смотри! – он тряс перед ней пожелтевшей вырезкой из «Дейли Телеграф» за 1899 год. – Статья о загадочной смерти лорда Эштона и краже его знаменитой египетской коллекции! Читай! «Полиция предполагает, что преступление было совершено кем-то из близкого окружения». А теперь смотри сюда! – он швырнул на стол другую бумагу, распечатку из какого-то справочника. – Наш сосед, старина Герман Паркер, отец нынешнего Джинджера! В 1899 году он работал управляющим поместья Эштон! Управляющим! Понимаешь? Он имел доступ ко всему! И он уволился и исчез как раз после кражи!

Алисия смотрела на него с растущим ужасом. Ей было жаль его, этого человека, вцепившегося в галлюцинацию, как утопающий в соломинку.

– Ричард, милый, это просто совпадение… Старика Паркера и на свете-то уже нет…

– Именно поэтому это гениально! – воскликнул он, не слушая. – Он спрятал сокровища здесь, перед тем как отойти в мир иной! Где? В тайнике! В пустотах стен! Наш дом и дом Паркеров – это одно здание, одна конструкция! Ты думаешь, я просто так стучу по стенам? Я ищу пустоты! Инженерный метод, Алисия! Я рассчитываю резонанс! Сокровища здесь, я это чувствую! Они в нескольких дюймах от нас!

Он показывал на стены их спальни, гостиной, детской. Его палец дрожал. В этих стенах, за толстым слоем кирпича и штукатурки, ему чудилось сияние золота и холодный блеск старинных бриллиантов. Он грезил о гипотетических пустотах этого дома, способных вместить в себя сказочное богатство и вернуть ему утраченную уверенность.

Алисия молчала. Слезы катились по её щекам. Она не видела сокровищ. Она видела лишь горящие глаза мужа, его исхудавшее лицо и слышала истеричный плач своего сына, которому, казалось, передавалась вся безумная тревога этого дома. В тот момент ей было ясно одно: сокровища, настоящие или мнимые, уже разрушали ее семью, создавая в их жизни куда более опасные пустоты, чем те, что мог скрывать старый кирпич. И эти пустоты грозили поглотить её несчастную семью без остатка.

Глава 32. Мансарда над городом

Вечера в мансарде семьи Нуньес стали для Ричарда Пирса своего рода отдушиной, оазисом неформального общения, столь редкого в его обычно чинной жизни. После того злополучного периода безработицы, когда его преследовала мания поиска клада, он снова обрёл душевное равновесие, но тень той истории, прикосновение к тайне, пусть и мнимой, оставило в нём неистребимую тягу к своеобразной интеллектуальной игре. А Хорхе, с его южной фантазией и практичной смекалкой, был идеальным партнером для таких бесед.

Сидя в удобных плетеных креслах под самыми скатами крыши, откуда открывался великолепный вид на ночной Лондон – море тусклых огней, утонувших в вечерней дымке, и темные силуэты крыш, – они с наслаждением предавались своим умозрительным построениям. Воздух в мансарде был густ и сладок от аромата крепкого испанского вина и хамона, который Лусия неизменно подавала к их беседам.

– По-моему, старик Паркер при жизни просто не смог всё потратить, – рассуждал Хорхе, вращая в руках бокал с рубиновой жидкостью. – Иначе он и его семейка вряд ли жили бы столь скромно, не правда ли? Пекарь и парикмахер – профессии почтенные, но не ведущие к роскоши. Нет, он, скорее всего, переложил коллекцию драгоценностей в надёжное место.

Ричард, ставший за последние годы куда более скептичным, лишь качал головой.

– Будь у нынешних Паркеров доступ к этому богатству и возможность потихоньку его тратить, они бы иначе одевались, Джинджер купил бы себе не одну, а две пекарни, а Миранда щеголяла бы в шляпках от модистки с Бонд-стрит, а не довольствовалась бы тем, что делает сама. Они бы вели совершенно иной образ жизни. А они живут ровно так, как и должны жить честные труженики. Может, и к лучшему.

– Ах, Ричард, Ричард, – укоризненно вздохнул Хорхе. – Ты мыслишь как инженер – прямолинейно. А тут нужна тонкость! Возможно, они сами не в курсе такого криминального наследства. Старик Герман унес свою тайну в могилу, не оставив ни записок, ни ключей. Или оставил, но они затерялись, или никто не понял их истинного значения.

Он прищурился и, понизив голос, словно опасаясь подслушивания, спросил:

– А что, если попробовать выяснить? Может, твой замечательный сын смог бы подружиться с сыном Паркеров, с этим… Уолли, кажется? Начать бывать у них дома и постепенно, ненавязчиво, позондировать почву? Молодёжь она своя, у них свои разговоры…

Ричард Пирс с таким ужасом отпрянул, будто ему предложили ограбить Банк Англии.

– Хорхе, что ты! Я бы со стыда сгорел, предлагая ему такое занятие! Фердинанд – честный, прямой парень. Шпионить за соседями, подсылать сына… Нет, это ниже нашего достоинства. Это пахнет бытовым детективом самого дурного пошиба.

Он сделал паузу, и в его глазах блеснула вдруг шальная, почти мальчишеская искорка.

– Хотя… – протянул он, глядя на друга. – Может, твою дочь попросить? Она теперь дружна с моим сыном и часто у нас бывает. А кладом мы с тобой, если что – поделимся!

Он рассмеялся своему собственному предложению, понимая его полнейшую абсурдность. Шутка была настолько нелепой, что даже практичный Хорхе лишь усмехнулся в ответ.

– Уверен, что с этим громилой Уолли самостоятельно мой сын никогда не сможет найти общий язык, – продолжал Ричард, успокаиваясь. – И раскрывать все детали этой старой истории ему совершенно не стоит. Он у меня очень впечатлительный, а ещё правдолюб, чем я, честно говоря, очень доволен. Ладно, пофантазировали и будет. Спасибо за отличный вечер, Хорхе. Вино было превосходным! И вид из вашей мансарды на город просто великолепен…

Но на этом их фантазии не закончились. Они встречались еще не раз, и эти вечера за бокалом красного вина стали для них своего рода интеллектуальным спортом, забавной игрой в «а что, если…». Они развивали всевозможные варианты развития событий, строили хитроумные планы и блаженствовали в мечтах о несметных сокровищах старика Паркера, которые, вероятнее всего, давно уже были переплавлены или осели в частных коллекциях.

Часто, привлеченная этим дружеским шумом и смехом, к ним в мансарду заходила Джулия. Она помогала матери донести закуски, поправляла огонь в камине и, делая вид, что занята своими делами, с жадностью ловила обрывки их разговоров. Её живой ум всегда жаждал открытия новых горизонтов.

Глава 33. Чисто английский хеппи-энд

То утро выдалось на удивление ясным и прозрачным для поздней лондонской осени. Солнце, бледное, но решительное, золотило булыжник Сеймур-стрит и выхватывало из тени кирпичные фасады домов, придавая им вид акварельного рисунка. Фердинанд Пирс, стоя у окна в гостиной с чашкой недопитого чая, наблюдал за неспешным движением уличной жизни. Его мысли витали где-то между предстоящей лекцией по зоологии позвоночных и вчерашним разговором с Джулией, оставившим в душе сладкое, теплое послевкусие.

Внезапно его размышления были прерваны непривычным шумом. С улицы донесся грохот мотора, скрежет тормозов и оживленные голоса. Любопытство, этот вечный двигатель всех великих и не очень открытий, заставило его подойти к парадной двери и распахнуть ее.

Зрелище, представшее его глазам, было настолько неожиданным, что на мгновение лишило его дара речи. У тротуара, аккурат напротив их дуплекса, замер огромный грузовой фургон, из окованного железом задка которого уже выгружали добротный, хоть и потертый дорожный сундук. Но дело было не в фургоне. Дело было в трех фигурах, стоявших на их пороге с сияющими, улыбающимися лицами.

Это были Хорхе Нуньес, его супруга Лусия и Джулия.

Когда Ферди пришел в себя после первого шока (ещё бы! Ведь эти трое, поступавших в их дверь тем утром, – были отец, мать и дочь – всё семейство в сборе! Нуньесы!), он решил поначалу, что они зашли в гости. Но почему столь рано, с чемоданами, и что здесь делают эти фургоны, видные в проём открытой двери? Грузовик стоял в аккурат напротив их дуплекса, и второй, поменьше, уже подъезжал следом, громко сигналя, дабы рассеять группу зевак-соседей.

До него не сразу дошло значение весело сказанной Джулией фразы: «Ну что, сосед, не предложишь нам чаю? Дорога была утомительной, хоть мы и переехали всего через две улицы!»

Радости Фердинанда не было предела! Сердце его запрыгало, словно мартовский кот на карнизе. Ведь их новые соседи по дуплексу – не кто иной, как семья его возлюбленной Джулии Нуньес! А её отец – старый друг и сотрудник его отца, добрейший и весёлый Хорхе Нуньес, чьи золотые руки и светлая голова спасли когда-то жизнь Ричарду Пирсу.

– Джулия! Сеньора Лусия! Хорхе! – воскликнул он, наконец, обретая дар речи. – Да вы… вы это серьёзно? Это же чудесно!

Он ринулся помогать им, заносить вещи, балагурил с раскрасневшейся от счастья и утренней суеты Джулией и делал комплименты её матушке Лусии, которая сияла, как испанское солнце, и на ходу крестилась, бормоча благодарности святым за такое благополучие. Он был так ослеплен счастьем, что ему, поглощенному восторгом, и в голову не пришло задуматься, откуда у семьи, еще недавно ютившейся в очень скромной квартирке на мансарде ветхого дома, нашлись средства на покупку половины дуплекса в одном из самых престижных районов Мэрилебона. Ведь раньше они жили через пару улиц от Пирсов в куда более стесненных обстоятельствах.

Вскоре к хаосу на улице присоединился и Ричард Пирс, выбежавший на шум в домашнем халате. Увидев Хорхе, он замер на секунду, а затем громко рассмеялся и раскрыл объятия.

– Старина! Да как же ты меня провел! Писал же, что присматриваешь дом, но чтобы вот так, под боком!

– Сюрприз, Ричард! – Хорхе, сияя,

– То, что у тебя и твоих ребят из бригады золотые руки, никто и не сомневается! – радостно воскликнула Алисия, появившаяся на пороге и тут же устремившаяся обнимать Лусию и Джулию. – О, какое счастье! Теперь мы будем одной большой семьей!

И правда, какая разница в такие минуты, когда все так замечательно! Когда молод, полон сил и надежд, когда ты влюблен и счастлив! Весь дом, включая их, Пирсов, и до недавнего времени стерильно-унылую половину дуплекса, внезапно пришёл в движение и забурлил радостной, кипучей жизнью. Стучали молотки, скрипели полозьями перемещаемые сундуки, звенели голоса, смех Лусии смешивался с бархатным басом Хорхе и радостными возгласами Алисии. Даже угрюмый осенний воздух Сеймур-стрит казался теперь напоенным ароматом грядущего счастья и испанского чеснока, который Лусия уже, несомненно, планировала использовать на своей новой кухне. Это был настоящий, шумный, немыслимо прекрасный хаос, знаменующий начало новой эпохи.

Эпилог

Прошёл месяц. Осень окончательно вступила в свои права, срывая последние листья с платанов на Сеймур-стрит и застилая улицы серым, влажным ковром. Но внутри дуплекса, разделенного теперь лишь условно, царило лето. Скоро свадьба!

Фердинанд, выходя из своего дома, чтобы направиться на учёбу, на мгновение задержался на пороге, глядя на одно из окон. В нём, как по волшебству, появилась Джулия. Она, увидев его, комично надула щёки и скорчила смешную рожицу. Он рассмеялся и послал ей воздушный поцелуй. Он безмерно счастлив. Его мир, некогда ограниченный страницами книг и микроскопом, теперь был полон света, который она принесла с собой.

Поглощенный своими светлыми чувствами, сейчас он, конечно, не может заметить, каким ликующе-хитрым становится взгляд Джулии, когда на секунду падает на свежевскопанную и аккуратно выровненную клумбу перед их общим домом.

А на губах Джулии играет едва уловимая, загадочная улыбка.