Хорошо забытое старое

Пролог

Евгения Черепанова

Хорошо забытое старое

Леониду Александровичу.

Хорошее стало памятью

Плохое – опытом

Спасибо тебе за всё.

Девочка была еще совсем маленькой – на вид ей нельзя было дать больше девяти, хотя он точно знал – ей двенадцать, и учится она в шестом классе. Но она была вся такая чистая, свежая, по-детски наивная, с широко распахнутыми, как будто слегка удивленными голубыми глазами, что выглядела гораздо младше своего возраста. Светлые кудряшки, выбивавшиеся из косички и обрамлявшие похожее на сердечко личико, только усиливали это ощущение.

Да, девочка явно не производила впечатление обычного, земного ребенка. Когда он смотрел на нее, у него возникала только одна мысль: «Ангел! Она похожа на ангела!»

Особенно сейчас, когда она о чем-то жарко спорила с подругой, и смешно морщила носик, мотая головой, и всплескивала руками, протестуя… Вдруг, еще шире распахнув свои удивительные глаза, наконец кивнула, соглашаясь. Особенно сейчас она так напоминала ему этот образ, будто сошедший с картины Рафаэля, (а, впрочем, может быть, совсем другого художника – он никогда не был особенно силен в живописи), что было удивительно, как другие этого не замечают. Как все они – ученики, учителя, родители, пришедшие встретить своих отпрысков после занятий не видят, что среди них, обычных серых людишек, стоит одетый в простое драповое пальтишко ангел?!

Но вот, ангел наболтался с подружкой, и, махнув рукой на прощание, весело заспешил в сторону дома. Он точно знал этот путь – прошел его за девочкой десятки раз. Знал, что обычно она идет прямо, очень редко, почти никогда, сворачивая на проспект, в строну булочной и покупая там свежеиспеченный хлеб. Всегда один и тот же набор – булка белого, полбулки черного, и пара крендельков «с молочком, на ночь», – так она говорила улыбавшейся пожилой продавщице.

Он точно знал также, что если сегодня она повернет в магазин, то вся четко выверенная и неделями лелеемая в душе затея сорвется, и придется еще много дней ходить за ней по пятам. И ждать, ждать, ждать удобного, подходящего, случая, морозя руки и нос на пронизывающем декабрьском ветру.

Девочка остановилась на светофоре – он замер, надеясь, почти желая, чтоб сейчас она повернула на проспект. Он даже прошептал в воротник: «Поверни, поверни, ведь ты забудешь про хлеб…» Но нет – она пошла прямо домой, никуда не сворачивая, и ни на кого не оглядываясь Видимо, сегодня сам дьявол благоволил ему.

Никаких поручений ей не давали – это было ясно, девочка была очень умненькая, очень ответственная – почти отличница, и она не могла забыть о маминой просьбе.

Механизм включился. Шестеренки завертелись, и уже ничего нельзя было изменить.

«Что ж, чем хуже, тем лучше, – подумал он, и привычный, ни с чем не сравнимый мандраж насквозь пронзил его тело, – Теперь пора!»

Он перестал ощущать холод, запах, вкус – теперь всеми его чувствами владел лишь инстинкт, и, не отрывая от ребенка горящих глаз, он ускорил шаг, догоняя, опережая.

– Девочка, подожди, пожалуйста! Ты не знаешь, где здесь двадцать вторая школа? Что-то я совсем заплутал… – взволнованно окликнул он.

Ах, если бы сейчас кто-нибудь из прохожих обернулся, если бы дал себе труд присмотреться к этой странной паре – нервному мужчине, впившемуся в лицо удивленного ребенка немигающим взглядом и наивной малышке, застенчиво улыбнувшейся ему в ответ. Если бы у бабушки еще с вечера не прихватило сердце и она вышла бы на улицу встретить внучку, если бы девочка еще на несколько минут задержалась с подружкой, если бы, презрев строгий запрет родителей, забыв обо всем, убежала с приятелями гулять, если бы…

Но, к сожалению, прошлое не знает сослагательного наклонения, как и сама история – прохожие заморочено пробегали мимо, подружка уже была дома и во всю уплетала блины с вареньем, а бабушка, стоя у окна, взволнованно поджидала внучку.

– Двадцать вторая? Так вот же, через дорогу, я сама там учусь! – девочка улыбнулась, сделала пару шагов, желая получше объяснить непонимающему дяденьке как пройти к родной школе, как вдруг, он быстро оглядевшись, резко схватил ее за руку и молниеносно втянул в заранее приоткрытую дверь – дверь подвала многоэтажки, с которой еще прошлой ночью ему пришлось изрядно повозиться, взламывая замок.

Девочка даже не успела толком испугаться – удивление, непонимание, – все что угодно, но не испуг, застыло в ее широко распахнутых голубых глазах.

Ах, как пьянило, обжигало, манило такое выражение на этих невинных лицах – лучше любого вина, наркотика, оно сводило с ума, заставляло почувствовать себя великим, сильным, равным Богу, способным вершить чужие судьбы, казнить и миловать, убивать или дарить жизнь. И еще страх. Страх – он придет чуть позже, запах страха, солоновато-горький вкус страха и слез – все это было той разменной монетой, теми тридцатью серебряниками, за которые он давно уже заложил свою черную, никому не нужную душу.

Но в этот раз что-то пошло не так. Да, она плакала, да, просила отпустить, да, сопротивлялась изо всех сил, даже кусалась – не понимая, дурочка, что этим только распаляет его! Но даже полностью раздев ее, даже шаря руками по теплому, ароматному детскому тельцу, он чувствовал, что не до конца, что что-то не дожал, что-то осталось, остался внутри этого ребенка какой-то стержень, не позволяющий ему выть, и валяться в ногах, как другие, и обещать сделать все что угодно, лишь бы сохранить жизнь.

Даже когда он снял штаны, и в лицо ей пахнуло запахом гениталий и давно немытого мужского тела, она не сломалась. Не сломалась и позже – когда ее рвало в углу подвала, и когда он все-таки повалил ее на вонючий, приволоченный сюда с помойки, насквозь проссаный матрас, не сломалась, когда он, хрипя от натуги, срывал с нее одежду…

Только однажды, в какой-то момент он заметил в ее глазах это затравленное, звериное выражение, которое было ему так необходимо, когда она с надеждой взглянула на дверь, мечтая, наверное, чтоб сюда заглянул какой-нибудь сантехник, электрик, чтобы кто-то потерял своего котенка и решил поискать его в незапертом подвале… Только однажды. Миг – и наваждение прошло, и перед ним снова оказалось лицо гордой маленькой девочки, с огромными, как блюдца, словно бы враз повзрослевшими, голубыми глазами.

Да, она будто бы резко выросла, и,

Он встал, натянул штаны, и, присев на край какой-то трубы, закурил, задумавшись. Девочку надо было кончать – это ясно, свидетелей он не оставлял, по опыту зная как это опасно. Но что-то не давало ему завершить так удачно начатый спектакль, и получить еще одну, вполне привычную порцию удовольствия, – нет, не жалость и уж точно не страх – все эти чувства он давно утратил, оставив где-то в таком же подвале, или кустах, или подворотне – он уже и не помнил точно, променяв их на такие же большие, умоляющие, наивные детские глаза.

Вот! Он наконец-то схватил мысль – почему так не хочется убивать девочку – в ее взгляде не было мольбы и страха – только ожидание, как будто самое ужасное с ней уже случилось и ничего хуже уже произойти не может. А ведь это не так! Он даже повеселел, поняв в чем дело. Ведь ему-то точно было известно, что может, может случиться многое, и даже хуже, ужаснее.

Как будто кто-то на небесах бросил ему вызов, решил поиграть с ним, спросил: «А сумеешь ли уничтожить, поломать, стереть этот взгляд?» Он точно знал, что сумеет, и тому, на небесах, это следовало доказать.

Но не сейчас, завтра. Ему нужно было подготовиться. Возбужденный новой идеей, он даже не сразу осознал главную свою проблему – а куда деть ребенка? Связать и оставить в подвале? Опасно. Сантехник или электрик действительно могут держать сюда путь. Район многолюдный, кто-то обязательно зайдет, услышит детский писк, поднимет шум. Тащить с собой через весь город? Еще хуже. А может быть… Да нет, опасно. Вон она как смотрит – все понимает. Нет, ну всё-таки что, если…

Рассудив, что за день ничего не случится, а если и произойдет, то уж он-то тертый калач, заметит, почует, он, как смог, запугал находящуюся в полной прострации девочку, взяв с нее обещание молчать, никому ничего не рассказывать о произошедшем, а, лишь только вернется домой, сказаться больной и улечься спать; посулив многочисленные подарки и сладости за то, что он сделал (если только завтра она придет сюда, чтобы их получить), и, представив случившееся игрой, «нашей маленькой тайной», он сам отвел малышку домой.

Девочка неожиданно легко на все согласилась, и он, провожая ее до лифта, мельком подметил, что фигуры бабушки в окне нет – волнуется, старая! С трудом подавив в себе желание зайти с малышкой в кабину, лелея в душе новое, неокрепшее еще чувство, он сочинил убедительную историю о причине ее задержки и еще немного попугал для острастки. Пообещал, что будет следить и, с легким сердцем, радостно заспешил по своим делам.

А малышка, зайдя в лифт, нажала самую последнюю, двенадцатую кнопку, хотя жила на пятом этаже. Она точно знала, что завтра ни за что не сможет зайти в этот вонючий подвал, и что бабушка, уже, наверное, умерла от беспокойства, и что она успеет, даже он следит, успеет, пробежать из кабины на общий подъездный балкон и, не думая ни секунды, (ведь самое страшное в жизни уже случилось) – вниз, вниз, головой вниз, чтоб только побыстрее вылетели из нее эти воспоминания, и солоновато-горький привкус во рту, и запах, самое главное, мерзкий, тошнотворный запах.

Глава 1

Я судорожно вздрогнула и резко открыла глаза. Мерзкий, тошнотворный запах все еще стоял в носу, так, словно я вновь оказалась в том подвале. На ходу включая везде свет, прошла на кухню, попила водички. Кошмар не отпускал, от воды стало еще муторнее, противнее, и, показалось, что большая скользкая жаба заворочалась у меня в желудке.

Так всегда было, когда мне снился этот проклятый сон – последние четырнадцать лет, если быть точной, пора бы уже и привыкнуть. Хорошо зная, что может помочь, я настежь открыла окно – прохладная августовская ночь медленно вползла в комнату и наваждение потихоньку прошло, я снова была у себя дома в чистенькой, свежеотремонтированной квартире, а вонючий сырой подвал исчез, остался где-то там, в подсознании.

Было холодно, но я мужественно стояла и мерзла перед открытым окном. По опыту знала: если не проснуться окончательно, то легко можно, закрыв глаза, снова вернуться в кошмар. А там так больно и страшно, что, кажется, уже не выбраться, и сил нет даже вздохнуть. Да и зачем это – дышать? Все уже решено, и отступление, как говаривал великий реформатор, подобно смерти.

Вдруг огромная кудлатая башка сунулась мне в руку, напугав до полусмерти.

– Дик, ты с ума сошел! Тебя запросто можно принять за чудовище! – воскликнула я, рассмеявшись, радуясь втайне, что собака отвлекла меня от скорбных мыслей.

Местный дворовой пес – Дик, выпрашивал еду. Я живу на первом этаже древнего, двухэтажного дома еще сталинской постройки, окна моего этажа располагаются совсем низко – в полуметре от земли и, при желании, Дик легко мог бы заскочить в квартиру, если бы не знал, что получит за это сильнейший нагоняй.

Меняя, при ремонте, старые рамы на пластиковые стеклопакеты, я не стала устанавливать решетки. Ну, в самом деле, что у меня красть серьезным ворам? Пару золотых колечек да телевизор с компьютером? Мелковато. А шпану всех мастей успешно отпугивал Дик, живший прямо под окнами.

Вид у собаки в самом деле был ужасный – огромный, лохматый кавказец с людоедской усмешкой на клыкастой морде. Но под большим, поросшим спутанной шерстью телом, таилось доброе сердце – Дик был любимчиком всего двора. Местные мамаши без опаски оставляли под его охраной коляску с младенцем, если требовалось, к примеру, заскочить в магазин, точно зная, что к ней никто близко не подойдет, пока сама мать этого не позволит. Он тысячу раз спасал от лютой смерти в зимнюю стужу окрестных алкашей, безошибочно разводя выпивох по домам, а однажды громким лаем перебудил всю округу – в подвале в ту ночь случилась утечка газа.

В общем, другом Дик был верным, и сейчас этот друг, нагло заглядывая мне в лицо голодными, абсолютно человеческими глазами, нахально выпрашивал что-нибудь вкусненького.

– На, жри, троглодит! – вздыхая, я отдала ему оставшиеся от ужина сосиски. – Что за взгляд – если бы сама тебя вечером не покормила, поверила бы, что ты

Дик тут же, радостно взвизгнув, кинулся к нему, и чуть не снеся здорового мужика с ног, стал прыгать, весело потявкивая. Почему-то только его, Лёньку, из всего двора Дик признавал за хозяина, только по отношению к нему проявлял щенячью радость и первобытный восторг, хотя тот его сосисками никогда не баловал, изредка покупая сухой корм.

– Успокойся ты, дикошарый! Дай хоть машину закрыть. – Тут его взгляд остановился на моём окне и, замерев на секунду, он широко улыбнулся: – Привет, красавица, чего не спишь?

– Тебя поджидаю, – улыбнулась я в ответ.

– Я доверчивый, начну ломиться, оглоблей не отмашешься, – засмеялся он, выразительно окинув взглядом мою фигуру.

Только тут я сообразила, что стою перед посторонним мужиком в полупрозрачной коротенькой маечке, и, ойкнув, отскочила за штору.

– Нечего было пялиться, – заметила я раздраженно, прикрывая окно.

Раздражалась я, в общем, напрасно – Лёнька мне нравился, неплохой парень, да и сосед отличный – за свой счет сделал ремонт в подъезде, обновил конуру для Дика, дорожку заасфальтировал. Денег у него было немало и он охотно делился ими со страждущими, особо не жмотясь, да и до дурацких приставаний не опускался, позволяя себе изредка лишь плосковатую шутку. Словом, не мужик – золото, жаль, что с некоторых пор мужчины меня не интересуют, как, впрочем, и женщины. Тяжко вздохнув, я вернулась в постель и заснула крепко, без сновидений.

На работу я, конечно же, опоздала. Проигнорировав почти осязаемое недовольство Тамары Ильиничны, прошла к своему столу и уселась за компьютер. Тут же подскочила растрепанная Ольга:

– О! А ты чего не накрашенная? Опять проспала?

– Опять, – созналась я виновато, – будильник выключила, решила ещё минутку полежать… Как всегда, короче. Пошли, кофе попьем.

Под уничтожающим взглядом коллеги, мы с Ольгой дружно встали и покинули кабинет, направляясь в закуток, где располагалось нечто похожее на кухню. Закуток этот был отгорожен дверями-купе, заказанными в мебельной компании, и, по сути, являлся большим шкафом, вмещающим в себя несколько полок, микроволновку, мини-холодильник, узкий столик и пару табуреток. Там мог с относительным комфортом разместиться один человек и совсем без комфорта – двое, стройных и не слишком привередливых, вроде нас с Ольгой. Пользуясь безграничным терпением начальства, мы с подружкой часто уединялись там и всласть сплетничали, попутно выпивая литры чая и поедая килограммы пирожных.

Я допила вторую чашку кофе и только тут заметила, что Ольга сегодня странно молчалива.

– Случилось чего? – спросила я недоуменно.

– Нет, нет, все нормально, – поспешно ответила подруга, просто так, мелочи…

– Со Стаськой что ли поссорилась?

– Поссорились – помиримся, – флегматично объявила Ольга, – я с ним уже восемь лет живу, из-за ерунды переживать не стану. Ты мне лучше вот что скажи, дорогая, на сколько лет того говнюка посадили, который тебя… это… в детстве…

– А что? – насторожилась я.

– Раз спрашиваю, значит надо. Ответь. На сколько?

– Пятнадцать лет. И что? Не хочешь ничего объяснить?

– Хочу. Сколько тебе сейчас, говоришь?

– Двадцать семь, – ответила я, холодея.

– То-то и оно, – вздохнула Ольга, как будто действительно не знала мой возраст. – Срок закончился у него или нет? Не узнавала?

– Оль, ты меня зачем сейчас пугаешь? Все давно забыто, быльем поросло. Да и потом, сколько у него таких как я, было? – завершила я жалобно.

– Не знаю, сколько было, но посадили из-за тебя, – напомнила подруга безжалостно, – в общем, на, читани, голуба моя, – Ольга протянула мне тонкий белый конверт. – И знай, вскрыла я чужое письмо исключительно по дурости, ну и из интереса, конечно. Вот, думаю, Иринка – коза, ей здесь записочки любовные пишут, а она молчит. Вот и полюбопытствовала.

Я взяла простой, без обратного адреса, конверт, на котором не было ничего, кроме моей фамилии и названия фирмы, да только головой покачала – он был аккуратно вскрыт. На обычном компьютерном листе напечатано только одна строчка: «Уже скоро, девочка. Я скоро вернусь. Жди».

Я замерла. Кровь мигом отхлынула от лица и в висящем напротив зеркале отразилась белая как снег физиономия с огромными глазами-плошками. Кислород закончился – я не могла ни выдохнуть, ни вздохнуть, беззвучно шевеля губами. Только где-то на заднем плане, словно фон в кинофильме слышался встревоженный подружкин голос:

– Ирин, ты чего? Эй! Иринка! Вот блин, попали. Где-то корвалол был… Эй, отомри уже, у меня нервы слабые.

– Нормально, – сипло отозвалась я.

– Блин, покурить бы надо. Пошли-ка на улицу.

– Ты же не куришь, – напомнила я безучастно, но Ольга только рукой махнула:

– Как без сигарет, когда такие дела творятся?

На ходу бросив Тамаре Ильиничне: «Мы на перекур!», Ольга потянула меня в ближайшую закусочную, где все страждущие покупали сигареты, за неимением поблизости крупных супермаркетов и табачных ларьков.

– Коньяка принесите, – попросила Ольга, купив сигареты – и лимончика сделайте, пожевать.

– С работы вылетим, – предостерегла я, – против алкоголя особо не протестуя, но подруга, по обыкновению, отмахнулась и закурила.

Принесли коньяк. Ольга, не мешкая, разлила его по бокалам, один из которых протянула мне. Выпили молча, не чокаясь.

– Будто за упокой, – констатировала я мрачно, подруга, вздрогнула и подавилась дымом:

– Тьфу ты, дура, накаркаешь. Ты подумай, может это от кого другого письмо? Почему сразу… Кто еще мог его написать?

– Кто-кто, конь в пальто. Это он, Оль, я уверена. Он, когда меня в тот подвал тащил, так называл – «девочка, девочка», и там, ну…, когда все делал тоже, все время «девочка». Я слово это терпеть теперь не могу. Да и не общаюсь я ни с кем, ты же знаешь.

– Вдруг это не тебе письмо! – выдала она фантастическое предположение.

– Да уж, с моей-то фамилией.

– Ладно, о работе и речи быть не может, – деловито возразила подруга, доставая телефон, – сейчас я своему однокласснику позвоню, он в ментовке работает. Поедешь, напишешь заявление.

– Какое заявление? Ты в своем уме? О чем заявлять? – повысила я голос. Коньяк подействовал волшебным образом, паника куда-то прошла, сменившись странным спокойствием, даже безразличием, и оставив после себя легкую головную боль, на которую я тут же пожаловалась.

– Это недогон! – резюмировала Ольга, после чего мы дружно приналегли на коньяк.

К чести подруги, следует заметить, что, в отличие от меня, она не просто вульгарно наливалась алкоголем, а ещё и развила бурную деятельность – позвонила начальнику и рассказала ему увлекательную, и даже захватывающую историю о том, по какой причине мы не

– Никто не должен догадаться, что мы пили! Да чего там выпили – ерунда, по сто грамм, можно сказать, для храбрости.

По моим подсчетам, выпили мы никак не меньше, чем полторы бутылки, сто граммов в которых содержаться никак не могло, и я, сморщившись, достала телефон. В телефоне имелся калькулятор, без которого подсчитать сколько было выпито коньяка не представлялось возможным. В душу закралось страшное подозрение – кто-то из нас двоих уже пьяный, и чтобы отогнать его, я вяло проговорила:

– Какой же всё-таки божественный это напиток – коньяк, принял и – бац, уже и не страшно, и жизнь потихоньку налаживается. Пожалуй, что я запросто могла бы стать алкоголичкой. Только представь, Оль, какая жизнь у них… неспешная. Жаль, что я не люблю горькое.

– Ирка, ты несешь чушь.

– Я не Ирка, – обиделась я и тут же пожаловалась, – вата какая-то в голове.

– Соберись, тряпка! – развеселилась подруга, которой коньяк только добавил бодрости. – Ты не забыла, тебе угрожает сексуальный маньяк?

Перехватив взгляд ошалевшего таксиста, я слабо проблеяла:

– Подружка шутит.

– Шучу. Чес. слово, – подтвердила она и принялась вполголоса наставлять меня что следует говорить всемогущему менту Серёже, который защитит нас от всех навалившихся бед.

Оказавшись возле местного отделения полиции и освободив уже не чаявшего отделаться от нас водителя, мы, пошатываясь, вошли внутрь и слегка протрезвели от навалившейся серой, казенной обстановки.

– Вам кого, девушки? – спросил совсем юный, худой и длинношеий дежурный, заулыбавшийся во весь рот.

– Мы к Сергею Константиновичу, – серьезно ответила Ольга, тихонько мне подмигнув. Это была её обычная реакция на любое, даже самое незначительное проявление мужского внимания.

Сергей Константинович оказался симпатичным тридцатилетним малым, невысоким, коренастым, обтрепанным до невозможности. Складывалось впечатление, что последние пару недель он забывал не только расчесываться и мыться, а даже есть – глаза у мента были голодные. Запах в кабинете только подтверждал возникшие догадки – пахло терпким мужским потом, давно не стираными носками и переполненной пепельницей.

Меня передернуло.

– Фу, Серёж, чего ж у тебя так воняет-то? – напрямую спросила, не обременённая излишней тактичностью, Ольга, проходя и открывая окно.

– Да вот, заботливой женской руки нет, – весело ответил он, совсем не смутившись. – Хочешь, возьми, освежителем побрызгай, – он кивнул на стоящий в углу тонкий голубой баллончик.

– «Морской бриз», – прочитала подруга. – Ну, уж нет! Если ко всей этой вонище добавить ещё и морской бриз, я не переживу, – поморщилась она брезгливо.

– Вот что, девочки, не будем задерживаться. Время – деньги. И того, и другого всегда недостает, так что не тяните – зачем пожаловали?

– Вот, навестить решили по старой дружбе, – неуклюже начала Ольга.

Сергей Константинович вполне отчетливо зевнул и принюхался – спиртным от нас, чего уж скрывать, попахивало. Поняв, что, если буду молчать, то рискую задержаться здесь до глубокой старости, или, что более вероятно, до того как окончится у бравого офицера терпение, я взяла дело в свои руки и сама принялась рассказывать о своих проблемах, поминутно повторяясь и от души проклиная вызванное алкоголем косноязычие.

– Так, дамы, если я правильно понял, – перебил Серёжа, досадливо хмурясь, – то вы испугались вот этого, – он потряс перед нами письмом, будто не анонимку с угрозами ему принесли, а детскую погремушку, заглянул в листок и с выражением продекламировал: «Уже скоро, девочка. Я скоро вернусь. Жди.» Где здесь угроза? Может это старый друг написал, или любовник? На основании чего прикажете проводить проверку?! Что я начальству своему скажу?

– Серёж, это не мог написать любовник, – попыталась я внести ясность, держась за голову. Голова болела так, что, казалось, скоро отвалиться, – нет у меня никаких друзей и любовников, и не было никогда.

– Где же вас так накидаться-то с утра угораздило? – сокрушенно вздохнул он и поднялся из-за стола.

– Он нам не верит! – осенило Ольгу, а я, чувствуя, что подругу понесло, быстро заговорила:

– Сергей Константинович, вы простите нас пожалуйста, – подруга попыталась что-то вставить, но, получив пинок по ноге, быстро смолкла. – Понимаете, собираясь к вам, мы решили принять по 50 граммов – для храбрости, и с количеством переборщили. – Мент, выразительно покивал, соглашаясь, но промолчал, а я, довольная, что моё выступление производит нужный эффект, торопливо продолжила, – Не могли бы вы выяснить, когда этот маньяк освободился, и где сейчас пребывает – ведь должно же это как-то фиксироваться. Пожалуйста, Сергей Константинович, помогите, я уверена, где-то в базе это должно быть, и вы наверняка не откажете, ведь вы такой большой, храбрый и справедливый – настоящий мужчина, – завершила я, слегка покраснев от неумелой лести.

Ольга, ошалев от моей речи, часто-часто закивала, уставившись на Серёжу.

Большой, храбрый и справедливый мужчина медленно встал из-за стола, горделиво выпрямился, и со значением произнес:

– Ладно уж, сидите здесь, курицы, попробую что-нибудь сделать.

– Ух ты, Ирка! Ну, даешь! – восхитилась подруга, как только Серёжа ушел. —Гоп, и тигры у ног её сели, гоп, и снова в глаза ей глядя-я-я-т,– запела она пьяно. – Теперь можно расслабиться, можешь мне поверить, уж я Серёжку ещё со школы знаю. Если взялся он за дело, значит, дело прогорело… ну, в смысле, выгорело, не дрейфь! В общем, волноваться не о чем, – добавила она, помолчав.

Серёжа не возвращался примерно час, защищать нас тоже никто не торопился, и мы с подругой, вконец измучившись ожиданием, а так же, медленно, но неотвратимо подступающим похмельем, принялись шарить у него в столе и тумбочках в поисках чего-нибудь съестного и способного утолить жажду.

Добычей нашей стала пачка растворимой коричневой бурды с громким названием кофе, просроченное, засохшее до состояния сапожной подметки печенье, и горка грязных носков в нижнем ящике стола, стыдливо прикрывшая переполненную окурками пепельницу – источники кабинетной вони.

Запах в помещении не могли перебить даже открытое окно и примененный от безысходности освежитель воздуха, поэтому Ольга приняла радикальное решение – выкинула источающие миазмы предметы в форточку, – в комнате сразу же посвежело. К тому моменту, когда к нам присоединился взмыленный и запыхавшийся от бега по коридорам власти Серёжа, подруга пребывала в самом благостном расположении духа.

– О, Сергунь! – пропела она, раскрыв объятия, – ты чувствуешь, у тебя здесь уже совсем не воняет носками, мы их выбросили…

– Да, зато перегаром прет нещадно, – перебил

Вдруг дверь кабинета, рядом с которой мы все имели несчастье стоять, широко, я бы даже сказала, по-хозяйски распахнулась, чуть не задев меня по носу, и в помещение, пуская пар из ноздрей и выбивая копытом искры, вошло оно. Начальство.

Начальство имело налитые кровью глаза и полковничьи погоны на плечах. Все присутствующие стали ниже ростом. Ольга, ойкнув, отпустила Серёжу, и, не удержавшись на каблуках, полетела на пол, выдав на ходу трехэтажную сентенцию по этому поводу. Я отступила к стене и оглянулась в поисках сумки, сообразив, что она все равно пригодиться – либо бежать, либо обороняться. Серёжа потрясенно молчал, и, судя по лицу, мечтал оказаться подальше отсюда, желательно, за тридевять земель.

– Сергей Константинович, – начало начальство свистящим шепотом, и имя бедного мента отчего-то прозвучало ругательством, – потрудитесь объяснить, б..ть, какого хрена, б..ть, на меня из окна вашего кабинета, б..ть, выпадают носки?! Грязные вонючие носки! Б..ть! А сверху вы ещё и мою голову пеплом посыпаете! – уже не пытаясь сдерживаться, орал полковник, зверея на глазах и громко топая ногами, отчего от его лысины отлепился окурок и мягко спланировал на лежащую на полу Ольгу. Та брезгливо стряхнула его, поведя плечом.

Только тут я заметила, что землисто-серый цвет лица полковника вовсе не является следствием его плохого здоровья или, не приведи Господь, неудачного макияжа, – и тоненько захихикала. Ничего не поделаешь, сдали нервы, не выдержав всех свалившихся на них в этот день потрясений.

– Молчать! – взъярился полковник, до глубины души оскорбленный моей реакцией, и снова развернулся к Серёже. – А что у вас в кабинете делают две пьяные дуры, висящие у вас на шее и… и…, – он смолк, видимо от возмущения утратив и без того скудный словарный запас, и продолжил почти спокойно, – вам что, работать…, что, вообще жить надоело?

– Семен Петрович, – вы простите, вы, пожалуйста, извините, – зачастил Серёжа, стряхивая с чужого кителя пепел, да тут и там прилепившиеся окурки, – я… я… не знал, не думал даже, что эти идиотки, эти клинические кретинки догадаются… вытряхнут пепельницу…

– Да почему вы вообще пустили их в кабинет? – вскричал полковник, стремительно раздражаясь.

И тут Ольга, поднявшись, попыталась спасти положение:

– Уважаемый Петр Семенович, – дядька нахмурился, – ну… э-э-э, товарищ капитан, – глаза мужика заметали искры, – понимаете, тут такое дело, – несло ничего не замечающую подругу, – мы ваши клиенты! В смысле, как их, потерпевшие, вот! И очень сильно потерпевшие, прошу заметить! Он, ну… маньяк…, нас изнасиловал. Вернее не нас, а ее, – тут Ольга ткнула в меня пальцем, но покачнулась на каблуках, отчего палец с длинным, кроваво-красным, остро подпиленным ногтем угодил не в меня, а прямиком в грудь стоящего поблизости Серёжи.

– Так вы их еще и изнасиловали?! – строго спросил ненароком пониженный в звании и переименованный Семен Петрович, взглянув на Сергея, но где-то в глубине мудрых мужицких глаз явственно завозилась смешинка.

– В-о-о-о-н! В-о-о-о-н! – дико заорал мент, побагровев и бешено замахав руками. – Пошли вон отсюда, идиотки проклятые! – и я всерьез испугалась, что Серёжу вот-вот хватит удар.

Мы с Ольгой тут же, будто сговорились, похватали свои сумки и выскочили в коридор, не притормаживая ни на секунду, понеслись куда-то, и, только отбежав от здания полиции квартала на три, остановились и принялись дико хохотать, забыв отдышаться.

– Да уж, нечего сказать, сходили заявленьице написать, – завывала Ольга, размазывая по лицу косметику и катившиеся от смеха слёзы. – А так-то, ведь, Серёжка, парень, в сущности, неплохой, надо ж было так ему наговнить!

– Так-то парень неплохой, только ссытся и глухой! – не отставала я, держась за живот и истерически припадая на ногу, – Ты права – 33 несчастья – мое второе имя, такое только с нами могло случиться! Что же теперь делать-то будем, Оль?! Ведь если этот маньяк и вправду появится, Серёжка только рад будет на моей могилке сплясать!

– Тфу, ты, дура, накаркаешь, – привычно отозвалась Ольга, наконец успокоившись, – Да, день прошел не зря – мы успели уволить парня с работы, вконец испортить отношения с Тамарой Ильиничной, с маньяком ничего не решили и чуть не угодили в обезьянник. Предлагаю напиться по этому поводу, – закончила она неожиданно.

– Напиться, так напиться, – безразлично пожала я плечами, снова впадая в странную апатию, – только денег у меня в кошельке всего тысяча – особо не разгуляешься.

– Ничего, у тебя тысяча, да у меня две, а там глядишь и найдем тех, кто за нас заплатит, – беспечно ответила подружка, и подхватив меня под руку, весело зашагала в сторону центра.

Глава 2

В отличие от меня, собиравшейся тихо злоупотребить дома, Ольгу потащило по ресторанам – с нашими-то финансами, причем на уличную кафешку она была не согласна, и, не внимая моим здравым доводам, направлялась вперед.

Ресторан, в который в итоге привела нас подруга, был из дорогих – и напитки, и кухня здесь считались одними из лучших в городе, да и живая музыка заслуженно пользовалась уважением общественности.

Сегодня выступала известная в узких кругах местная певичка – сладкоголосая восточная красавица с копной длинных черных волос и яркими миндалевидными глазами, поэтому зал, несмотря на присущие заведениям такого класса цены, был забит под завязку. Оставалось только гадать, что собирается заказать Ольга на наши полторы тысячи – чашку кофе и стакан минералки? Об этом я не преминула заметить ей возбужденным шепотом.

– Ничего, ничего, – успокаивала подруга, затащив меня в туалет и достав косметичку, – сейчас только фасад подправим – и в бой, на поиски тех, кто за нас будет платить, – проговорила она решительно.

– Оль, Оль, остановись, – ответила я, чихнув от пудры, которой та густо покрывала мое лицо, – ты ведь почти что замужем. А как же Стаська?

– А ты меня на путь истинный не наставляй, ишь, архангел Гавриил выискался. Со Стаськой я ещё вчера вечером поцапалась, и уж если на то пошло, хотел бы он моей верности, давно бы женился. Кроме того, может, я вовсе и не для себя стараюсь – мне, может, подружку незамужнюю пристроить надо. И вообще, после всего, что с нами случилось, нам просто необходимо снять стресс.

Успокоившись таким образом и нарисовав нам обеим новые лица, Ольга потащила меня в зал, оформленный дорого, но не крикливо, скорее стильно, так, что сразу было понятно – трудились здесь специалисты.

Устроившись за столиком, она тотчас же засияла как медный грош, распуская вокруг себя такие флюиды, что находящиеся поблизости мужчины стали заинтересованно оборачиваться в нашу сторону.

– Оль, прекрати, – зашипела я,

– Спасибо, – царственно кивнула Ольга, принимая из его рук меню. – Когда мы будем готовы, милейший, – вас позовём, – добавила она тоном Аллы Пугачевой, неожиданно попавшей в студенческую столовую, – и, до минимума понизив голос, проговорила, склонившись над плотными, украшенными вензелями страницами, – что у них тут самое дешевое, посмотри.

– Зелёный чай, – ответила я со вздохом.

– Так, – безапелляционно заявила подруга, захлопнув меню, – пить будем водку, – ни на что другое нам все равно не хватает.

– Просто водку? Без всякой закуски? – усмехнулась я. – Может тогда, для полноты эффекта, начнем хлестать её из горла? А что? Уж точно смилуется кто-нибудь и черствую корочку подаст. Оль, давай закажем чай или кофе, – внесла я конструктивное предложение, – посидим пол часика и тихонечко уйдём.

– Закуска, закуска… – бормотала Ольга, совершенно меня не слушая. Она озаботилась новой проблемой и вновь зашелестела страницами. – О! Нашла! – Победоносно заорала она, привлекая внимание, – есть будем картошку с селедкой! Здесь так и написано «закуска под водочку». А что? Эконом – вариант.

– Оригинально, – засмеялась я, уже не имея сил протестовать, – значит, пришли две дамы в ресторан и жрут водку с селедкой? Да кавалеры толпой сбегутся, просто поглазеть.

– Черт, ты права, – расстроилась подруга. – Думаешь, это сильно испортит наш образ? Как же тогда быть? Вот, вино…– ткнула она в меню своим красным ногтем и тут же вздохнула, – но на вино, даже самое дешевое нам не хватит. Блин, да где они взяли такие цены? Это же просто грабёж! Да мы за свои деньги в нашей кафешке неделю могли-бы питаться!

– Закажи себе бокал вина, если хочешь, я возьму кофе, выпьем и свалим отсюда…      Ольга уже почти готова была согласиться, но моим гениальным планам не суждено было сбыться. В этот момент к нам подошел толстенький, лысоватый джентльмен, с прилизанными гелем остатками волос на блестящей макушке, и, перебивая на полуслове, почтительно произнес:

– Дамы, позвольте отвлечь вас на полминутки. Я вижу, вы еще не успели сделать заказ. Вот мы с товарищем посовещались, – он кивнул на лучащегося радушием товарища, сидящего за соседним столом, – и решили пригласить вас, так скажем, на огонек. Ни к чему таким красавицам скучать в одиночестве. Если, конечно, вы никого не ждете, – он опасливо оглянулся на входную дверь.

Я собиралась ответить что-то в том смысле, что если мы вместе, то уже не одиноки, но успела перехватить предостерегающий Ольгин взгляд и вовремя прикусила язык. Она же, цветя, будто майская роза, медленно поднялась. Облокотившись на поданную толстячком руку и на ходу бормоча отговорки, которые никто не слушал, подруга позволила увести себя за чужой стол. Мне оставалось только присоединиться, тихонько ругаясь себе под нос.

Спутник лысого, в отличие от своего друга – толстого суетливого коротышки, был худым и длинным, достаточно молодым ещё человеком, похожим на дядю Степу из мультика. Он был не таким противным как лысый, с его манерами молодящегося гимназиста, но все же тоже весьма неприятным типом. Особенно портило впечатление – не мне, Ольге, всегда пребывающей в активном поиске, – сверкающее на безымянном пальце обручальное кольцо. Заприметив его, подруга сосредоточилась на лысом, не реагируя на мои молчаливые, телепатические почти послания. Впрочем, при нашем скудном бюджете, ей не то что лысый, ей кинг-конг бы понравился. Подруга во что бы то не стало решила попробовать местную кухню, я бросить ее одну не могла, в общем, мы остались, и вечер потек своим чередом.

Мужчины, несомненно, на продолжение банкета рассчитывали, потому что проявляли чудеса галантности, явно поделив нас между собой. Толстому досталась Ольга, длинному – я, и они, соревнуясь друг с другом в красноречии, старательно за нами ухаживали. Кольцо с руки парня мало-помалу перекочевало в карман, он заметно расслабился и принялся кидать на меня жаркие взгляды.

Ольга с лысым уже трижды ходили танцевать, что выглядело достаточно комично – мы с длинным украдкой над ними посмеивались. При своем росте, да ещё на каблуках, она была выше толстячка почти в полтора раза. Обняв, она нежно поглаживала его по лысине, а он, положив голову ей на плечо, лицом выражал полнейшее блаженство.

– А мы ведь, дамы, не просто так здесь пьем, – сообщил лысый хвастливо, – мы здесь из-за моего друга собрались, и, может быть, его главную жизненную удачу отмечаем!

– Женитьбу? – не удержалась я.

– Да нет, при чем тут… – осёкся он, а длинный нахмурился – вот уже двадцать минут в его кармане надсадно вибрировал телефон. – Хочу сообщить вам, что наш Толик – поэт, заявил толстяк таким тоном, будто сообщал нам, что он – президент Америки, – и только что, буквально несколько часов назад у него вышел свой сборник стихов! Я собираюсь написать об этом статью… Впрочем, не важно. Конечно, весь сборник – всего лишь тоненькая брошюрка, и тираж небольшой, но все же… лиха беда начало! Пушкина ведь тоже никто поначалу не признавал… Ну, или Есенина… Не помню. В общем, главное, что талант наш нашел выход в свет… Явили миру… Да, пожалуй, так и напишу. Короче, давайте выпьем за признание гения! – Закончил он вдохновенно.

За признание гения, конечно, выпили. Ольга тут же попросила поэта почитать что-нибудь из раннего, и он, смущаясь, почитал. Стишата, на мой вкус, были слабенькими, хотя не совсем бездарными, но с Есениным и, тем более, Пушкиным сравнивать их было большим кощунством.

В общем, я собиралась, допив вино и прихватив подругу, покинуть их теплую компанию, опасаясь как бы Ольга спьяну не наделала глупостей, оказавшись с лысым в одной постели.

Вдруг, громко хлопнув дверьми и оглушительно стуча каблуками, в ресторан влетела разгневанная женщина, и не минуты не сомневаясь, проследовала по направлению к нам.

Мужчины замерли. Анатолий, кажется, вообще вжался в стул, пытаясь слиться с обстановкой. Не повезло – его заметили. Женщина надвигалась неотвратимо, как цунами, с решительностью стихии расталкивая попадающихся на пути граждан.

– Что это? – испуганно прошептала Ольга.

– Жена, – безнадежно ответил толстяк вполголоса и уточнил, – Толькина, не моя. – Мог бы и не стараться – по лицу его товарища все и так было ясно. – Страшная женщина, просто Медуза Горгона, – ещё тише пояснил он, и быстро заговорил вдруг нашедшись: – Вот что, дамы, я журналист, пишу для «Карнавала», Толик иногда мне помогает, а вы будете мои героини, решившие дать материал для статьи. Будем придерживаться этой версии, глядишь, пронесет. Про сборник – молчок, печатал он его за свой счет.

– О, Изольда, дорогая! Безумно рад тебя видеть!

– Да ну? – усомнилась Изольда, прищуриваясь. – Что-то я не заметила, что очень уж рад! А ты, дорогой, чего уставился? При появлении женщины у мужчин принято вставать!

Анатолий послушно вскочил, подвигая жене стул.

– Любимая… А ты как нас нашла? – глупо спросил он.

Мы с Ольгой переглянулись. Не с того начал. Идиот! Как нашла уже не важно, важно как тебе, незадачливый Казанова, из этого выпутаться без потерь. Тут бы сосредоточиться на «любимой», но нет, этот кретин всерьез интересуется как нелёгкая женушку привела в ресторан.

– А я, дорогой, тебя нюхом чую, – начала «любимая», разгоняясь. – Нюхом чую, когда ты, кобель поганый, покобелировать решишь. Глазки масляные, смотрю, горят, и колечко, глядите, снял! Или потерял опять? Вы, девушка, не обольщайтесь, – развернулась она ко мне, поскольку Ольга сидела в обнимку с лысым, что снимало с неё всяческие подозрения. Роль любовницы оставалась мне, – это уже четвертое за последний год! Или он наплел вам, что я при смерти, а? Это мы тоже могём! Ну, дорогой, колись, что на этот раз?! – и так как все потрясенно молчали, добавила, обернувшись ко мне. – Даже не рассчитывай, что он разведется, поняла? Таких мочалок у него сколько хошь было, всех пережила, и тебя, даст Бог, переживу!

– Да я и не претендую, заберите ваше сокровище, – ответила я резко, обидевшись на «мочалку».

– Ах, не претендуешь, – выдохнула женщина оскорбленно, – не претендуешь, тогда какого фига с мужиками чужими по кабакам ползаешь?!

– Милочка, держите себя в руках, а супружника своего драгоценного – на привязи, – не осталась в долгу я, и, придав лицу отсутствующее выражение, попыталась встать.

Не стоило этого делать, вздорную бабу я только разозлила. Схватив меня за плечи и пригвоздив к стулу, она пронзительно завизжала:

– Ах ты тварь! Я сейчас космы-то тебе твои крашеные повыдергиваю!

Впору было, словно в советской комедии, возразить: «Почему-же крашеные, это мой натуральный цвет!», но дама, кажется, всерьез вознамерилась привести свою угрозу в исполнение, волос было жаль, участвовать в этом фарсе не хотелось, было почему-то очень смешно и совсем не страшно, но я точно знала, что если сейчас засмеюсь, то волос лишусь вовсе, а вдобавок, скорее всего, ещё и заработаю синяк под глазом.

Откуда-то слева к нам заспешил метрдотель, Ольга торопливо засобиралась, повинуясь моему негласному приказу, а мужики закудахтали, как перепуганные курицы, оттаскивая от меня беснующуюся тётку.

Пользуясь случаем, я выскользнула из-за стола, намереваясь… не то что бы позорно бежать, а, скажем так, совершить стратегическое отступление, но была остановлена чьей-то грудью, в которую врезалась со всего размаха своей – пока ещё сохранившей волосы – головой.

– В чём дело, дорогая? – произнесла грудь, и подняв лицо, я обнаружила, что впечаталась прямиком в своего старого-доброго соседа – Лёньку, который, как ни в чем ни бывало, поправлял сбившийся от моего напора пиджак, одновременно притягивая меня к себе.

Изольда, завидев это, притормозила, хотя все ещё продолжала орать, но как-то чувствовалось, что шевелюру мне сегодня удастся сохранить в целости. Взглядом отослав подоспевшего метрдотеля, пряча в уголках губ улыбку и изо всех сил пытаясь усмирить танцующих в глазах чертиков, Лёнька склонился ко мне и поцеловал, совершенно не заботясь о том, какое впечатление производит на окружающих. Потом повернулся к примолкшей бабе и уверенно заявил:

– Какие-то проблемы? Почему вы кричите на мою невесту?

Напряжение спало. Кое-кто за соседними столиками зааплодировал, Ольга протяжно замычала не в силах оправиться от такой новости, а я засмеялась, поняв что произошло.

Невесть как оказавшийся поблизости сосед, увидев разыгравшийся спектакль и осознав проблему, решил из какой-то мужской солидарности, призывающей покрывать всех бабников и лгунов, вмешаться, спасая репутацию еле живого от пережитого, до сих пор ещё покачивающегося от ужаса Анатолия, а заодно и мою шевелюру – к слову, вполне натуральную!

Поцелуй, как ни странно, доставил мне несколько приятных мгновений, хотя был, несомненно, работой на публику, о чём я не на шутку задумалась, вполуха слушая торопливое объяснение лысого о причине нашего сегодняшнего собрания. Изольда поверила безоговорочно – не поверить ему было просто невозможно, тем более что рядом со мной стоял железный аргумент – Лёнька, которого, кстати, было на наспех сочиненные журналистские бредни не купить.

– О… А… Но… как же, – растерялась, поняв, что произошло, Изольда и рассыпалась в извинениях, тут уж в игру вступил опомнившийся Толик:

– А ты, дорогая, все шпионишь, все работать мне по-человечески не даёшь! – вещал он с истинно актерской патетикой, воздев к потолку руки и постепенно повышая голос.

– Ну хватит, – остановил Лёнька, которому все это быстро надоело, – присядем, пожалуй, – и первым уселся на отброшенный в суматохе стул.

Все тоже расселись, бестолково потоптавшись вокруг стола. Народ притих, ни у кого даже мысли не возникло встать и уйти, а Лёнька, уверенный в себе, точно наследный принц, улыбнувшись, предложил:

– Ну что, по маленькой, за знакомство?

И, не обращая внимания на реакцию мужчин – те вразнобой покивали – подозвал маявшегося неподалеку официанта. Подоспевший официант, склонившись, выслушал заказ, который, кстати, впечатлял. По всему было видно, проблем с финансами мой сосед не имел, что не ускользнуло от Ольгиного цепкого взгляда – подруга сразу вся подобралась, приосанилась и, напустив в глаза побольше туману, отодвинулась от своего толстячка. Внимания на всё это Лёнька не обратил, и, познакомившись с мужчинами, принялся увлеченно за мной ухаживать, мгновенно вжившись в роль счастливого жениха, и получая от всего происходящего истинное удовольствие. В глазах соседа продолжали плясать весёлые искорки.

– Пойдём танцевать, – попросил он голосом Антонио Бандераса, раздевая меня глазами.

– Да, конечно, – обрадовалась я, надеясь, что смущенно взиравшие на его брачные пляски мужики, отвлекутся, наконец, и займутся своими дамами. – Своим поведением ты дискредитируешь остальных мужчин! – весело упрекнула я, отойдя от столика.

– Так им и надо – гулять не будут, – отозвался он, смеясь.

– Уймись, в конце-концов! – не выдержала я, чувствуя, что в танце он прижимается всё теснее, а рука, лежавшая поначалу на талии, слегка спустилась – ты переигрываешь!

– Нет уж, милая, – выдохнул он мне в самое ухо, но руку, надо признать, убрал. Впрочем, отодвинуться не позволил. – Придется тебе это пережить! Терпи, раз уж решила с женатыми мужиками крутить. Холостых для тебя что ли не хватило? – Закончил он печально и скуксил такую мину, что я снова не выдержала и

Певица продолжала распевать арабский мотив, хрипя и запинаясь на полуслове, выпитый алкоголь сделал свое дело – я постепенно расслабилась и заметила невзначай:

– Что-то артистка сегодня не в голосе. А говорили, хорошо поёт.

– Заринка? – усмехнулся Лёнька, поглаживая меня по спине, – да, ревнует, грешная, – ты внимания не обращай.

– Кого? – удивилась я. Он промолчал, а меня осенило, – Это что девушка твоя, Лёнь? – и, припав к его уху, уточнила, – или любовница? – таким тоном, точно вчера в нашей стране выпустили закон, запрещающий иметь любовниц.

– Да, дорогая, – сообщил он громогласно, останавливаясь у столика, – я тоже очень сильно тебя люблю! Но не сейчас же, это неприлично! Умерь свой пыл!

Я смущенно замолчала, поняв, что выгляжу в глазах присутствующих озабоченной идиоткой и, покраснев как рак, под уничтожающим взглядом Ольги, принялась с преувеличенным рвением поедать принесенный заказ.

Обслуживал, кстати, сам метрдотель, повязав поверх чёрного пиджака снежно-белый фартук, за его спиной маячил официант с подносом наперевес – расчесанный на прямой пробор юноша в таких же белоснежных, как у самого метра перчатках, и выглядело это все так, будто ресторан посетила внезапно воскресшая королева Елизавета.

– А вы, я вижу, здесь частый гость, – с завистью протянула Ольга, тщетно пытаясь привлечь внимание моего названного жениха. – Словно родного обихаживают.

– Я и есть родной, – ответил Лёнька.

Изображать из себя знойного мачо ему быстро надоело и он переключился на мужчин, с которыми неожиданно нашёл много общих тем. Изольда, расслабившись, оказалась интересной собеседницей – женщиной веселой, энергичной, слегка замотанной неверностью дражайшей половины. Ольга, напротив, в беседе не участвовала – все больше хмурилась и налегала на алкоголь. Вниманием приглянувшегося мужчины завладеть она так и не смогла, меня же почитала за коварную злыдню, скрывшую от неё не только подробности своей личной жизни, но и интересного мужика, которые, как известно, на вес золота.

Я снова засобиралась домой, когда со сцены спустилась пылающая праведным гневом Зарина, и, сверкая глазами, двинулась к нашему столу. Я тяжко вздохнула, осознав, что некоторой части своих волос сегодня все-же придется лишиться. Видно, судьба.

Она тем временем остановилась возле сидящего спиной Лёньки и, демонстрируя восточный темперамент, слегка визгливо спросила:

– Развлекаешься, дорогой? – в голосе сквозили отчаянные интонации, присущие, скорее, Изольде – та с пониманием вздохнула.

– Угу, – согласился он, потянувшись, и с улыбкой растягивая слова, произнес, – а вот тебе не худо бы поработать.

Певица, явно готовая разрыдаться, взмахнув волосами, отскочила от стола и, пробормотав какое-то ругательство по-арабски, скрылась за сценой. Я в упор посмотрела на соседа, но он в ответ одарил насмешливым и таким наглым взглядом, что я сочла за благо не вмешиваться. Испытывая настоятельную потребность передохнуть, я поднялась из-за стола и отправилась в туалет, Ольга увязалась за мной.

– Ну-ка, объяснись, подруга, – пьяно начала она, остановившись на полдороге, – значит, последняя девственница Америки-а? Кому ты, блин, впариваешь!?

– Оль, ты не поняла, – очень тихо начала я, но она, не слушая, перебила:

– Вот я идиотка! Всю эту лапшу хавала, а ты… Несчастненькая, значит! Как собака на сене – не себе, не людям!

– Оля, ты совсем пьяная! – потянула я её за руку, которую она, впрочем, тут же брезгливо вырвала.

Доводам разума подружка внять не хотела, объяснить ей, что Лёнька – всего лишь подвернувшийся под руку и прекрасно играющий свою роль сосед не представлялось возможным, поэтому я, вовремя вспомнившая, что лучшая защита – это нападение, обвинила её в неверности Стаське, получила в ответ определение: «Двуличная дрянь!» и, вдрызг разругавшись, вернулась за стол.

Ольга присоединилась позже, она много пила, выглядела отрешённой, поэтому меня удивило, когда она первая нашлась что ответить на вопрос опомнившейся Изольды:

– А что же у вас за история, которая должна послужить основой Васиной статьи?

Все с интересом уставились на нас с Ольгой. Требовалось что-то срочно придумать, и тут захмелевшая подруга сообщила:

– О, история! Сейчас расскажу! Дело в том, что перед вами сидит последняя девственница Америки! – её кровавый ноготь уперся мне в грудь, мужики вылупились так, точно у меня на лице борода выросла.

– Оля! – вмешалась я, но кто б послушал.

– Дело в том, что у Ирки, – заметив, что я недовольна своим искаженным именем, она мстительно повторила, – Ирки… никогда не было мужиков! – Лёнька сделал вид, что очень этим утверждением доволен, Василий насторожился, почуяв сенсацию, Изольда с Анатолием тоже слушали с интересом, а я, подозревая, что подругу сейчас прорвет, предостерегающе подняла руку и ляпнула:

– Про ментовку лучше расскажи, – имея в виду сегодняшнее происшествие с пепельницей и носками в отделении полиции. А что? Могла бы получиться неплохая история для еженедельного журнала. Веселая, в меру невероятная, а, главное, если изменить имена и фамилии действующих лиц, никого напрямую не касающаяся.

Остановить словесный понос подруги не удалось – не обращая внимания на мое остекленевшее лицо, она звучно выдохнула и затрещала:

– Конечно, с уверенностью утверждать не берусь, но, насколько мне известно, вы, Леонид – первый её мужчина за последние пятнадцать лет. – Видимо, Леонид, как и все остальные, произвёл в уме нехитрые математические подсчеты, в ходе которых выяснилось, что либо я уж очень хорошо сохранилась, либо половую жизнь начала необычайно рано, потому что на лице его отразилась заинтересованность, которая не шла ни в какое сравнение с любопытством старушки-сплетницы, появившимся у толстого журналиста Василия на физиономии.

– Оля, заткнись!– закричала я, но на меня никто даже не оглянулся – все с интересом внимали Ольге, которая, не останавливаясь, говорила:

– Понимаете, Ирину в возрасте двенадцати лет изнасиловали. Известный в 90-е Митинский маньяк, может вы слышали, – Василий торопливо закивал – ему по должности положено было слышать, а Лёнька нахмурился. Я же сидела, ни жива, ни мертва, не в силах пошевелиться. – Этому подонку дали всего пятнадцать лет, пятнадцать лет, представляете? А ведь он признался, что убил 14 девочек! Изнасиловал и убил, можете себе представить? Признался, а потом отказался от показаний, и ничего доказать не смогли, потому что само по себе признание в нашей стране доказательством не является; то есть является, конечно, но вместе с другими… Короче, я не очень в этом сильна… Да и признания-то, если честно, никакого не было, просто сказал следователю, без протокола, в частной беседе, а тот его расколоть не смог… Но все знали, что это он! Он такие вещи сказал, что просто сомнений не возникло! Но, короче, речь сейчас не о том… Этому педофилу дали пятнадцать лет – только за Ирку, потому что её-то он как раз не убил, в живых оставил! Почему

Дышать я и впрямь не могла и норовила через секунду свалиться в обморок…

– Хватит! – резко оборвал Лёнька, перебив испуганно заткнувшуюся подругу. Дурнота понемногу стала отступать и к ней на смену пришли слёзы, предательски подкатившие к глазам. Сосед повернулся ко мне и, будто на самом деле был женихом, взял мое лицо в ладони. Заглянул в глаза и тихо, по-отечески спросил, – Малышка, это правда? – Прочитав ответ на лице, он отпустил его и, сокрушённо поведя плечами, взглянул на Ольгу, – Ну и зачем?

Уж этого я вынести не могла – все что угодно, только не жалость; вскочила с места и, взяв себя в руки, максимально спокойно прошла в туалет, стараясь не зарыдать у всех на виду. Там, вцепившись в раковину и уже не сдерживаясь, заревела в голос, насмерть перепугав стоящую рядом полную женщину.

Через секунду в санузел влетела протрезвевшая разом Ольга, осознавшая, что она натворила, кинулась ко мне с извинениями, и, получив по морде, тихо пристроилась в уголке. Дверь туалета, между тем, отворилась, и в неё вошел спокойный как танк Лёнька. Одним своим видом заткнув завизжавшую было полуодетую даму, он невозмутимо взял меня за руку и, потянув за собой, увел куда-то вглубь ресторана.

Не прекращая рыдать, я покорно пошла за ним, и проревела у него на плече минут двадцать, прежде чем он смог, преодолевая сопротивление, влить мне в глотку грамм пятьдесят коньяка. От крепости напитка внутри у меня все заполыхало, зато слёзы в секунду высохли, и я смогла осмотреться.

Оказалось, что сидим мы в каком-то кабинете, на просторном, тёмном, обтянутом дорогой кожей диване, то есть Лёнька на диване, а я, к своему стыду вынуждена признать, – у него на коленях, орошая слезами крепкую мужскую грудь. Испугавшись двусмысленности ситуации, я быстро слезла с него, пересев на стоявший неподалёку стул и завертела головой.

– Куда ты меня привел? – удивлённо спросила я, зашмыгав носом.

– В кабинет, – ответил он тихо.

– Чей кабинет? – похоже, нервный стресс самым негативным образом повлиял на умственные способности.

– Мой, – просто ответил он, и объяснилось его вольготное, хозяйское даже поведение в зале, и подобострастие метрдотеля.

– Круто, – выдохнула я, продолжая оглядывать обстановку.

Посмотреть было на что – обитый зелёным сукном письменный стол на гнутых ножках царил в комнате, повсюду возвышались стеллажи с книгами, в центре находился большой кожаный диван, на котором мы так мило сидели, а в углу – украшенный драгоценными изразцами камин, впрочем, сейчас потушенный. Интерьер напоминал почему-то роман о графе Монте-Кристо или ещё какую-нибудь подобную романтично-идиллическую сказку для барышень, и, глядя на все это, захотелось немедленно сменить свою короткую юбку на пышный, по тогдашней моде, кринолин.

Лёнька молча курил, сидя на диване, и неспешно меня разглядывал из-под полуопущенных ресниц, от его пробирающего до костей взгляда я совсем смешалась и сказала, преувеличенно бодро:

– Хорошо живёшь! – просто потому, что надо было что-то сказать.

– Не жалуюсь, – лениво ответил он, не двигаясь с места и не меня позы, а я смутилась, поймав себя на мысли, что впервые смотрю на человека противоположного пола как на мужчину – плечи, не затянутые тёмным сукном пиджака, который он уже успел скинуть, казались очень широкими, руки – большими, а сама его поза – как он смотрел, прищурившись, как курил, медленно поднося сигарету ко рту и не спеша выдыхая дым – невероятно сексуальной, удивительно завораживающей.

Он перехватил мой взгляд и, двигаясь медленно, по-кошачьи, подошел, не отводя глаз. Казалось, вот сейчас случиться что-то – он приблизится, может быть, поцелует, а я даже не знаю как реагировать – но нет, он лишь улыбнулся, будто разгадал мои мысли и негромко предложил:

– Ну что, малышка, поедем домой? – как будто у нас с ним был общий дом! Впрочем, он прав. Дом был действительно общий.

– Да-да, конечно, – пробормотала я, поднимаясь и стараясь выкинуть из головы все пришедшие в неё глупости.

Из ресторана мы выходили под ручку, словно парочка подгулявших клиентов, особенно дополнял это впечатление его пиджак, накинутый мне на плечи.

– «Большая медведица» – прочла я вывеску над заведением, и, взглянув на звёздное небо, спросила, – почему так назвал?

– Это долгая история, – произнёс он с улыбкой, а я настояла:

– Я не тороплюсь.

– Ладно, – сдался он. – Если коротко, один человек однажды сказал мне: «Каждый раз, когда посмотришь на небо и увидишь Большую медведицу, ты вспомнишь обо мне, где бы не находился». Так и произошло. В честь этого человека я и назвал ресторан.

– Человек… – усмехнулась я. – Женщина?

– Женщина, – согласился он и расхохотался. Странный.

– Наверное, красивая, – не выдержала я.

– Наверное, – снова подтвердил он, пристально меня разглядывая, – но в данном случае это совсем неважно.

– Почему? – удивилась я и добавила, – Не могу представить, чтоб рядом с тобой была дурнушка. Или ты ценишь женщин только за пытливый ум и бессмертную душу? – сама не знаю почему, разговор меня разозлил.

– Да нет, – после паузы ответил он, глядя очень внимательно. – Внешность важна. Только если я собираюсь с этой женщиной спать.

– А с той женщиной… – опешила я, – ты спать не собирался?

– Боже упаси! – Всплеснул он руками и глаза снова заполыхали весёлыми искорками, – это была моя мать.

Я совсем расстроилась из-за любопытства, которое вовсе не собиралась проявлять и в себя пришла, только усевшись на заднее сиденье его машины – большого хищного джипа, чем-то похожего на своего хозяина.

Доехали, как он и обещал, с ветерком – быстро и без приключений, а вот наше совместное прибытие к дому и шумная выгрузка из машины (чему немало поспособствовал орущий на всю округу, на своём собачьем языке, Дик), не остались

– Все, – вздохнул сосед горестно, приплыли, – Теперь я, как честный человек, просто обязан буду на тебе жениться.

– Вот ещё, – фыркнула я весело, а он уточнил:

– Ничего не поделаешь. Хочешь-не хочешь, а завтра нас официально повенчают, сочинив три варианта слезливых историй любви. Ну как, встречаемся с паспортами у ЗАГСа? – повысив голос, спросил он в сторону соседской двери, за дверью что-то удивленно пискнуло, я сделала страшные глаза, понимая, чем мне грозит всё это, а он захохотал, открывая дверь. – Раз уж репутация все равно загублена, может, зайдешь? У меня есть отличный коньяк. Французский.

– Ты… ты…, – я злобно зашипела, собираясь высказать ему все на свете. И про то, что я не давала ему право распоряжаться своей репутацией, и про то, что некоторых в этом мире, в отличие от него, всё же интересует мнение общественности, и про то, что, уж если на то пошло, женщинам в нашей стране дано гораздо меньше прав в этом смысле – если мужчина ведет себя легкомысленно про него что говорят? Горделиво-радостное: мужи-и-ик! Или уж, на крайняк, не обидное: «кобель», а про женщин что? Правильно, в основном непечатное. Уже набрав полную грудь воздуха и уничтожающе на него посмотрев, я вдруг передумала – таким неподдельным весельем горели его глаза, и рассмеялась, – А, чёрт с ним, идем! Все равно они будут сплетничать – и попусту. Надо дать им повод! – словив его удивленно-смеющийся взгляд, я гордо прошествовала внутрь, мысленно обругав себя за последнюю фразу, которая могла быть воспринята двусмысленно.

На самом деле мне было просто страшно, очень страшно вернуться домой, в пустую квартиру, зная, что где-то поблизости рыщет этот ублюдок, что он в любую минуту может вернуться и превратить мою жизнь в ад. Прикидывая как бы половчее объяснить всё это открывшемуся с неожиданной стороны соседу, я прошла в комнату и прибалдела – светлые стены, тёмный потолок, диван из белой кожи – в обстановке видна была умелая рука дизайнера.

– Здорово у тебя, – похвалила я, – даже не скажешь, что квартиры у нас одинаковые, так много места. – Собственный, вполне приличный ремонт вмиг показался сереньким и убогим.

– Да, девочки постарались, – равнодушно кивнул Лёнька.

– Почему ты здесь живёшь? – набралась я наглости. – Обычно люди твоего достатка предпочитают новостройки или коттеджи. Там нет любопытствующих старушек и дворовых сплетниц-соглядатаев.

– А вы, девушка, с какой целью интересуетесь? – хитро прищурившись, пошутил он. – Случайно, не из налоговой? Так вот, знайте: только прекрасные глаза неприступных соседок удерживают меня здесь, другой причины не может быть.

– Надеюсь, ты имеешь в виду тетку Раю? – рассмеялась я, и он энергично закивал в ответ.

– Да, неразделенная любовь, крепкие, но, увы, безответные чувства. Боюсь, что наш брак с бабусей воспримут как мезальянс. – Я снова захохотала, а он протянул бокал и пояснил деловито: – Если серьёзно, мне просто удобно. Квартира досталась от бабушки, продавать не хочу – детские воспоминания и всё такое… – Хотя неприступные соседки с прекрасными глазами произвели впечатление, – добавил он, приближаясь.

– Повезло мне! – преувеличенно бодро воскликнула я, ёжась под его взглядом, – Такие женихи рядом! Жаль что… – и испуганно замолчала, погасив улыбку.

– Жаль что – что, малышка? – он уселся совсем рядом, наклонился, вгляделся в лицо, – Что твоя подруга сегодня сказала правду? Конечно, жаль, но – тут уж ничего не попишешь, что было, то было, с этим придётся смириться. Глупо портить себе жизнь, переживая о том, чего никогда уже не сможешь исправить.

Его речь была плавной, тягучей, без малейшего признака свойственной ему иронии, и я постепенно расслабилась, подумав, что все опасения на его счет были преждевременны и напрасны. Скользкая тема была закрыта, и мы, дурашливо перешучиваясь, распили примерно полбутылки. Он не приставал, рук не распускал и вообще вел себя образцово, поэтому для меня стало полнейшей неожиданностью обнаружить себя так близко к нему, что ближе некуда – его рука нежно поглаживает мою руку, он сидит вплотную – бедро к бедру, практически обнимая меня, и лёгкая, дружеская атмосфера вдруг накалилась, воздух, казалось, заискрил вокруг, а мужчина, минуту назад излучавший спокойствие и добродушие, стал незнакомым, опасным.

Он почувствовал перемену, и, уставившись на меня долгим, гипнотизирующим взглядом, медленно наклонился, обдавая запахом хорошего парфюма и коньяка. Я в упор посмотрела на него, и, не отдавая себе отчета зачем, почему я это делаю, скорее повинуясь какому-то внутреннему порыву, инстинкту, протянула руку и провела кончиками пальцев по твёрдой, шершавой от проклюнувшейся щетины, щеке.

Его реакция поразила – он воспламенился мгновенно, как фейерверк. Секунда – и вот он уже целует меня, крепко держа в кольце своих объятий, даря дикие, непередаваемые ощущения, и чувствуется, что внутри его клокочет вулкан, и всё дрожит от сильного, едва сдерживаемого возбуждения.

Его руки – ненасытные, дразнящие, умело блуждали по мне, вовлекая в бешено кружащийся, выносящий из головы последние здравые мысли водоворот. Тело послушно отзывалось на его ласки, словно принадлежало ему уже не один год, дыхание участилось, стало прерывистым.

Забравшись мне под блузку, он глухо, по-звериному зарычал, вызвав во мне первобытный восторг – вот уж никогда не думала, что смогу подарить кому-то и – да! да! – главное, получить, такие эмоции, такую бурю сумасшедших эмоций, такой клубок чувств, впечатлений, желаний!

– Малышка, – пробормотал он хрипло, – девочка моя…

В живот уперлось что-то твёрдое… и – чары развеялись. Я одеревенела, будто окаченная ведром ледяной воды. Возбуждение, ни с чем не сравнимое чувство полёта, нереальности происходящего, исчезло, уступив место гадливости и страху. В его словах – тембре, интонации, я уловила тот мерзкий, ненавистный голос, который тоже называл меня «девочка» и тоже упирался в живот…

Я, только что радостно откликавшаяся на его ласки, стала с тем же пылом отпихивать его от себя, на ходу выкрикивая:

– Стой! Хватит! Остановись! Лёня, ты меня слышишь? Перестань, или я закричу!

Он медленно поднял голову, морщась словно бы от сильной боли и вкрадчиво произнёс:

– Нет нужды угрожать мне, малышка. Ведь ты уже кричишь. – Потом резко встал, подошёл к окну, отодвинул штору, немного посмотрел, засунув руки в карманы. Было видно – он берет тайм-аут, чтобы успокоиться.

Испытывая дикое чувство вины, я попыталась оправдаться:

– Я не хотела… Просто всё это так неожиданно.

– Ты хотела. И ничего неожиданного во «всем этом» нет. – Проговорил он по-прежнему стоя ко мне спиной. – Я могу понять, что ты не можешь заниматься сексом после… Могу даже предположить, что

Его слова – хлёсткие, спокойные жалили не хуже пчелы, и, чувствуя как загорелись щёки, я бросила в ответ:

– Педофил – не мой! Он общественный! Такой же твой, как и мой! Тем более, судя по твоему утверждению, у тебя большой опыт по части малолеток!

– Что? – округлил он глаза и тут же нашёлся, – Как же, опыт есть и немаленький! Обожаю по вечерам распивать спиртные напитки в компании истерических дурочек и служить жилеткой для обмазывания соплей! А ты, милая, запомни на будущее, если и впредь решишься кого-то динамить, – куда спокойнее произнес он, обдавая меня ледяным презрением, – следует соблюдать технику безопасности, и на роль идиота вроде меня, выбирать того, в ком ты абсолютно – то есть на сто процентов – уверена, что он сможет в последний, самый решающий момент остановиться, а то ведь кто знает, можно и во второй раз… нарваться.

– Не волнуйся, – криво усмехнулась я, вставая, – я виртуозно умею выбирать идиотов!

– Осторожнее, – негромко предупредил он, и взгляд его стал острым, колючим, – Терпение моё, на сегодня, уже закончено.

– И что ты сделаешь? – выкрикнула я в запале, краем сознания понимая, что играю с огнём. – Как и он, кинешься меня насиловать?

– Конечно, девочка моя, пару минут назад я успешно тебя насиловал, – голос его звучал глухо, почти спокойно, в глазах сквозила едва сдерживаемая ярость, – а ты усиленно сопротивлялась.

– Я не девочка, – уточнила я гробовым голосом, медленно отступая, – девочкой быть перестала в двенадцать лет, что тебе сегодня красочно живописали во всех подробностях.

– И ты, судя по всему, свято хранишь верность тому ублюдку, – ехидно заметил он, не торопясь прикуривая. В этих словах чувствовалась некая доля истины и оттого они ранили ещё больней.

– Идиот! – взвилась я, прибавила пару матерных выражений, повествующих о том, куда ему надо пойти, и, торопясь, словно кто-то пытался меня догнать, выбежала вон из квартиры. Он стоял, не пошевелившись.

Оказавшись на лестничной площадке и хлопнув дверью, я обнаружила, что стою на ней босая, в перекошенной, впопыхах застёгнутой блузке, без сумки, и, главное, лежащих в сумке ключей. Попасть домой не было никакой возможности, и, потоптавшись с минуту, я зарыдала от досады и злости и позвонила в его звонок.

– Уже соскучилась? – удивился он. – Заходи, будем мириться. – Взгляд его подобрел, он посторонился, пропуская меня к себе. – Не стоит так раскаиваться, – заметил он с улыбкой, поглядев на мои заплаканные глаза, – я тоже был не прав! Я, оттолкнув его, проскочила мимо, схватила сумку и, снова вернувшись на исходную, не церемонясь и рискуя потерять звание приличной девушки, выкрикнула в его адрес все нецензурные слова, которые только смогла вспомнить.

Он только посмеялся:

– Ну-ну. Заходи, когда поостынешь.

Проклиная его на чём свет стоит, я скрылась в своей квартире. Запал быстро прошёл, уступив место страху – обойдя всю квартиру, я повключала везде свет, потом решила, что так ещё хуже – уж теперь-то я точно как на ладони, и свет повыключала. В темноте стало совсем жутко. Мелькнула трусливая мысль, что можно вернуться к Лёньке, он предлагал, но я тут же её прогнала, как не выдерживающую никакой критики и пошла в душ – от меня всё ещё пахло его парфюмом. Стоя под напором воды, вспомнила, что во всех более-менее известных голливудских фильмах убийца обязательно нападает на своих жертв в душе, торопливо закончила водные процедуры, и, устав от беспорядочных метаний, приняла две таблетки снотворного, подумав на ходу, что снотворное и алкоголь – адская смесь, прихватила с собой молоток – для самообороны – и провалилась в тяжелый, беспокойный сон.

Глава 3

Проснулась я поздно, солнце уже вовсю сияло в зените. Люди в офисах засобирались на обед, когда я, стеная и охая, отдирала голову от подушки. Не знаю, что уж за французский коньяк был вчера у моего соседа, но похмелье с него было абсолютно русское, как с самой низкопробной самогонки.

Чувствуя себя Зоей Космодемьянской под присмотром злобных конвоиров, я запихнула себя в ледяной душ и героически сражаясь с собственным телом, простояла под ним минут десять. Вылезла оттуда, натянула джинсы, футболку, собрала волосы в высокий хвост, мрачно поглядев на себя в зеркало, добавила большие тёмные очки.

Осторожно выскальзывая из квартиры и боясь при этом встретиться с Лёнькой, я пропустила, что по пути мне могут попасться и другие соседи, страждущие узнать последние новости нашего двора.

Особенностью нашего дома было то, что стоило тебе родиться, умереть, завести комнатную собачку или поменять шторы на окнах, первое, что ты должен был сделать – отчитаться перед соседями. Порядок этот не изменялся уже много лет – со времён комсомольской юности местной старожилки, Раисы Анваровны, которую, похоже, с рождения, все – от пьяного слесаря ЖЭКа и до главы районной администрации, – называли одинаково – тётка Рая. Правило действовало на всех без исключения, грозная тётка зорко следила за его соблюдением, относительным иммунитетом пользовался только Лёнька, которого за глаза старуха называла «новый русский» и связываться остерегалась, опасаясь, по-видимому, «крутых новорусских разборок». Лёнька над бабуськой обычно посмеивался, изредка выдавая что-то вроде: «Вот блин! Пистолет дома забыл!», отчего старушенция надолго замолкала и старалась любым способом продемонстрировать соседу своё доброе к нему отношение.

Естественно, я нарвалась. Сначала на саму тётку Раю, которая повела себя крайне неожиданно – опустив глаза в пол и пробормотав: «Что же ты молчала-то, Ирочка, сказала бы сразу, мы бы тебе всем домом помогать стали…», она быстро прошмыгнула мимо меня в свою дверь. Я недоуменно пожала плечами – дело, в котором она так рвалась помогать, было мне неведомо. Её присмиревшее поведение и отсутствие обязательных для такого случая расспросов было отнесено мною на Лёнькин счет – раз уж она видела как я вчера заполночь заходила в его квартиру, да ещё и слышала при этом волшебное слово

Потом я попалась в цепкие лапки Маринки – молодой, беспечной девахи, до самозабвения любящей посплетничать. Маринка обладала внушительных размеров попой и ещё более внушительным бюстом и умудрялась упаковывать все это так, что все окрестные любители рубенсовских форм ходили у девки в любовниках.

– Иришка! Привет! – позвала она, нацепив на лицо восторженно-приветливое выражение.

– Привет, – ответила я, выходя во двор и спеша к машине – болтать с соседкой не было ни времени, ни желания.

Но от неё не так-то просто было отделаться – периодически забегая вперёд с целью заглянуть мне в лицо, она торопливо заговорила:

– Слушай, а я вот на днях шоколад классный купила, швейцарский. Настоящий. Твой любимый. И чай зелёный ещё. Ты б зашла в гости, Иринка, поболтали бы о том, о сём. Или просто пива попьём, по-соседски, а?

Я, до сей поры никогда даже не видевшая настоящего швейцарского шоколада (я имею в виду благородное творение мастеров, а не те нашпигованные сахаром плитки, что продаются под его видом в ярких обёртках всех мастей), и не подозревавшая о том, что он у меня, оказывается, любимый, а уж тем более ни разу не бывавшая в гостях у Маринки и не пившая с ней «по-соседски» пива, изумленно на неё уставилась:

– Ладно… Зайду.

– Ой, здорово, – по-детски обрадовалась она, – Тогда до вечера, да?

– До вечера, – пробормотала я тем же тоном.

В очередной раз уныло пожав плечами, я уселась за руль своей верной старушки-Хонды, доставшийся мне по сходной цене у быстроглазого говорливого перекупщика и порулила на работу, по дороге придумывая как бы половчее оправдаться перед возмущённой Тамарой Ильиничной и какие козни построить заклятой подружке – Олечке.

Оправдываться не пришлось – с порога подхватив меня под локоток, Тамара Ильинична, бережно, словно больную, усадила за стол, и всучив чашку чая с корицей, до которого я была большая охотница, жалостливо заглянула в лицо. Ничего не соображая, я посмотрела на Ольгу, но та старательно отводила глаза, уставившись в монитор. От дурного предчувствия закололо в боку, но всё же, набравшись храбрости, я твёрдо спросила:

– В чём дело?

– Дело плохо, деточка, – мягко ответила Тамара Ильинична, усевшись напротив, прямо на стол, чем ещё сильнее меня напугала – впервые я видела чтобы пожилая дама так беспардонно нарушала ей же установленные правила.

– А ты чего уселась там, Клава? – крикнула она в Ольгину сторону. – Натворила дел, отвечай теперь!

Ольга нехотя встала со своего места, и, подойдя вплотную, прошептала:

– Прости меня, Ирин.

– Да в чём дело? – не выдержала я, а Ольга округлила глаза:

– Ты не знаешь ещё? Тамара Ильинична, она не знает!

– Ну, расскажи ей, – велела она.

– Чёрт, – буркнула Ольга и завела, – В общем так, Ир, тот лысый Вася с которым мы в ресторане сидели, он и правда оказался журналист, да ещё какой… И… вот, – она протянула мне свежий, пахнущий типографской краской номер популярной в городе газеты – «Карнавал», которая распространялась бесплатно и имела в городе самый большой, поистине головокружительный тираж – её доставляли в каждый почтовый ящик еженедельно, а самое интересное из неё перепечатывалось и всласть обсуждалось в городских интернет-сообществах.

Предчувствуя беду, я медленно развернула издание – прямо на первой полосе сияла моя улыбающаяся физиономия, и надпись огромными яркими буквами гласила: «Митинский маньяк возвращается», а внизу, чуть помельче: «Несчастная жертва Митинского педофила просит защиты у горожан. Полиция бездействует. Подробности на стр. 5».

Разрывая на ходу бумагу, я открыла пятую страницу и грязно выругалась: тут была ещё одна фотография – улыбающиеся я и Ольга, и ещё – я выхожу из туалета, поддерживаемая, будто раненый боец, заботливым Лёнькой.

Текст почти слово в слово воспроизводил историю, рассказанную за столом Ольгой, за исключением того, что было добавлено множество извращенных, явно выдуманных на пьяную голову, подробностей изнасилования, которые со мной никогда не происходили.

– А этот педофил может подать на них в суд – за клевету, – нервически хихикнула я, – половину из того, что они здесь описали, он никогда не совершал!

– Истерика, – спокойно констатировала Тамара Ильинична, и принялась отпаивать меня чаем пополам с валокордином и коньяком.

От коньяка я отказалась, чая с валокордином выпила, и уселась читать заметку, ставшую, безусловно, гвоздем номера. Из материала следовало, что я – та самая, чудом уцелевшая девочка, в данный момент выросшая и шантажируемая отпущенным на свободу маньяком, обратилась в полицию, оттуда меня попёрли (что было, в общем, неправдой – на бедного Серёжу, которому мы, походя, поломали карьеру, я была не в обиде – парень всерьёз пытался помочь), и теперь я, не зная где искать защиты, решила предать историю огласке и обратилась в СМИ. Дальше повествование все более и более напоминало приключенческий роман – нашёлся и главный герой (храбрый журналист Василий, небезразличный к чужой беде, который, проникшись моим несчастьем, все же сдал материал в печать, практически рискуя при этом жизнью), и второстепенный (отчаянная подружка Ольга, бескорыстно кинувшаяся на выручку) и, естественно, несчастная жертва – я, полная решимости защититься, а также пылающая жаждой мести за совершенные над собой издевательства.

Издевательствам в заметке отводилась особая страница и описывались они с таким смаком, что невольно возникали сомнения относительно душевного здоровья самого рассказчика. Разойдясь, журналист заявил, причём, что неприятно, заявил от моего лица, что если общественность не вмешается, а полиция и прокуратура продолжат бездействовать, то я пойду на всё, вплоть доубийства, лишь бы защитить себя и остановить зверя.

– Боже мой! – прошептала я поражённо, – откуда он всё это взял? – И беспомощно посмотрела на коллег.

– Он же журналист, Иринка, – уныло проблеяла Ольга, опустив глаза – думаю, когда запахло жареным, успел включить диктофон. Фотографировались мы сами – она указала алым ногтем на кадры, которые мы, действительно, сами сделали в припадке безумия – улыбающиеся, довольные физиономии на фоне дорогого интерьера Лёнькиного кабака. – А это, – продолжала подруга, указав на нас с соседом, под ручку идущим по коридору, – сам как-то сделал. Успел, почувствовал, гад, что выйдет хороший материал…

– Хороший материал, – эхом отозвалась я, думая о своей репутации, о толпах клиентов, которые я с таким трудом нарабатывала, и, которые, считай, уже потеряла – люди просто не смогут теперь спокойно и эффективно со мной работать, обходясь без дурацких вопросов, и возбуждённого перешёптывания за спиной: «Это та самая рекламщица, которую изнасиловали? То ли её изнасиловали, то ли она изнасиловала, но была там какая-то неприятнейшая история!» Сразу объяснилось странное поведение соседей – жалостливое участие Раисы Анваровны и

– Ирка, успокойся! – призвала Ольга, выставив вперед руку.

Красные ногти, казалось, обмакнули в кровь.

– Хороший материал, – очень спокойно проговорила я и, схватив со стола какую-то папку, наугад запустила ей в Ольгу.

– Ирка! – ахнула она, словив её на лету, а я заорала как блажная:

– Я не Ирка! Не Ирка! Тысячу раз тебе говорила, – и чувствуя удивительное облегчение, от такого, в общем-то не свойственного себе поведения, отобрав у подружки папку принялась что есть дури дубасить её по башке. Подруга во всю мочь материлась.

– Девушки, успокойтесь, – взвизгнула Тамара Ильинична.

– Заткнись, бабка, – откликнулась я, с азартом охаживая злыдню по спине – голову та, спасаясь от моей тяжёлой руки, успела засунуть под стол.

Документы из папки летели во все стороны, словно перья из разодранной пуховой подушки, Ольга, прикрываясь руками и уже не пытаясь сопротивляться, визжала на одной ноте:

– Не на-а-адо! Не бе-е-ей! Ты и так мне вчера фингал поставила!

– И ещё поставлю! – уверенно пообещала я, не останавливаясь.

– Всем привет! – гаркнул знакомый голос. Все повернулись к двери, замерев, как в знаменитой сцене из «Ревизора» – у двери стоял ухмыляющийся, довольный Лёнька, имеющий обыкновение всегда появляться в самый подходящий момент. – Ты, я вижу, в ударе! – заметил он, старательно сдерживая смех.

– В ударе я! – пропищала Ольга из-под стола. – Точнее, под ударом, – и опасливо вылезла, почувствовав, что град зуботычин стих.

– Ты как здесь? – спросила я, без сил опускаясь на стул и констатируя для себя мимоходом, что наблюдать его рядом с собой становится делом уже привычным.

– Рука бойца колоть устала! – прокомментировал он мой потерянный вид, и то, что, усевшись, я принялась разминать действительно уставшую во время показательной порки руку. – А я дурную весть принёс! – заявил он так, будто бы принёс упакованный красной лентой подарок и потряс перед собой ворохом газет, в котором без труда можно было узнать сегодняшний «Карнавал», вдоль и поперёк мной изученный. – Но, судя по всему, опоздал. Вы уже ознакомились с утренней почтой, да?

– Здравствуйте, – проявила вежливость Ольга, всё ещё держась на безопасном от мня расстоянии. Сантиметровый слой косметики, умело наложенный на лицо, слез и под левым глазом подруги нахально проявился вульгарный фиолетовый фингал.

– И вам не хворать, – кивнул Лёнька и повернувшись ко мне, добавил. – Эмоции, я вижу, поулеглись, теперь вопрос по существу – что делать будем?

– А вы, молодой человек, собственно, кто? – встряла Тамара Ильинична. – И в каком, извините, смысле?

– Вчера был женихом, – ответил сосед, нагло осклабившись.

– Фиктивным, – сочла нужным уточнить я.

– Не важно, – отмахнулся он и продолжил отвечать на вопросы, – А делать что-нибудь я предлагаю с этой гадостью, – он снова тряхнул газетой, и прямо посмотрел на меня.

– А вы, уважаемый жених, не забыли, куда я вас вчера послала? – со всей возможной язвительностью напомнила я.

– Забыл, – открыто улыбнулся он, – и тебе предлагаю забыть и немножко подумать…

– Я не могу думать в твоей компании, – перебила я, неожиданно для себя заявив правду.

– Почему? – вкрадчиво спросил он, кинув на меня острый взгляд.

– Потому что ты меня раздражаешь! – прикрикнула я, а он равнодушно пожал плечами:

– Ну, потерпи. Я, в общем-то, по делу. Во всю эту неприятную историю оказался втянут мой ресторан, как вы успели заметить, – и действительно, в тексте статьи название «Большая медведица» упоминалось минимум два раза, – кроме того, фотографии… фото-видео съемка проводятся в заведении только с разрешения администрации. Я собирался слегка поучить этого … – он глянул на имя, написанное в газете, – Василия Лозовго, и попросил своего юриста подготовить иск в суд. Думаю, тебе это может быть интересно, ты ведь тоже не давала своего согласия на съемку. Или давала? Да нет. – Ответил он сам себе. – Когда тебе? Ты ведь полночи провела со мной, – Ольга, услышав это, так распахнула глаза, что, казалось, ещё секунда, и они выпадут из орбит и покатятся прямо под стол. Лёнька невозмутимо продолжил. – В редакции разговаривать со мной не пожелали – я с утра позвонил, так этот Лозовой то ли заболел, то ли уехал, то ли помер, чего и следовало ожидать. Главный редактор со вчерашнего дня в отпуске. Ты, кстати, можешь ему ещё клевету припаять – глянь, чего он нагородил…

– Ты что, спятил? – возмутилась я. – Хочешь, чтобы я эту грязь ещё и в судах полоскала? И вообще, какое твое дело… Тебя не касается… Вот что, идите-ка вы, уважаемый Леонид Александрович, – от злости я даже вспомнила его отчество, – по месту прописки, а в мои дела, будьте любезны, не лезьте. А если вдруг у вас возникнет желание порешать чужие проблемы, можете, в порядке благотворительности, оказать помощь местному интернату для инвалидов. Всего доброго, до свидания, до новых, увлекательных встреч, – закончила я, рассчитывая, что он тут же развернётся и выйдет.

Не тут то было. Он лишь прищурился и негромко проговорил:

– Как хочешь. Наше дело, что называется, предложить. – Он прошелся, переложив со стула бумажку уселся на него, откинулся на спинку и вопросил: Позволь-ка узнать, события в полицейском участке произошли в действительности?

– Какие события? – нахмурилась я и он уточнил:

– Вот эта эпопея с пепельницей и носками, – и ткнул пальцем в текст.

– Ну да, – равнодушно улыбнулась я, – Иди уже, не мешай думать…

– Минутку! – попросил он и снова задал вопрос, – Вы там с Ольгой вдвоём были?

– Где? – я устало закрыла лицо руками.

– В ментовке! – повысил он голос. Ольга тут же заволновалась:

– При чем здесь ментовка?

Лёнька, не глядя на неё, ждал от меня ответ. Я, вздохнув, подтвердила:

– Вдвоем.

– Ясно, – удовлетворённо ухмыльнулся он, вытягивая на пол комнаты ноги, – Что ж, милая, хочешь подумать – думай, только чтобы ты понапрасну свои извилины не напрягала, позволь тебе кое-какую информацию к размышлению выдать. Во-первых, маньячка я твоего пробил, – заметив, что я нахмурилась, он поспешно поправился, – да-да, я помню, он не твой. Ну вот, маньячок наш до сих пор сидит. – Глядя на то, какой фурор произвело это известие – мы втроём просто пооткрывали рты – он добавил, как будто у кого-то могли возникнуть сомнения, – в тюрьме. Где-то под Пермью. И сидит прочно, я проверял. Там колония со строгим режимом, заключенные, как сейчас водится, не просто по документам числятся, а реально сидят. Срок у нашего педофила истекает скоро – месяца через два или что-то около того, но пока он отдыхает там, ведет себя, между прочим, образцово, жажду мести не проявляет, администрация им довольна.

– Не о каком УДО речь не идет. – Отрезал он, и добавил, понизив голос. – Самое главное, переписка его проверяется досконально, как и переписка всех без исключения сидельцев. Ничего подобного с зоны написать он не мог. Да и сама посуди – конверт без обратного адреса, без марок, текст напечатан на компьютере… Это нереально. Больше всего эта ситуация похожа на глупую шутку или мелкую месть того, кто был об истории осведомлён, – бесстрастно завершил он, и ласково улыбнулся Ольге. – Как, кстати, ваше здоровье, Ольга Витальевна?

– Плохо, – буркнула она, а он вздохнул печально.

– Сожалею. Конвертик тебе в почтовый ящик кинули, да?

– Не совсем, – негромко проговорила я, поглядев на Ольгу.

– Понятно. Ну, как говориться, шерше ля фам. Ищите женщину, в переводе. Поступок откровенно бабий. Подумай, милая, есть у тебя подружка, – он выразительно посмотрел на Ольгу, – с которой ты платье новое или мужика не поделила…

– Идите на фиг, Леонид Александрович! – заорала Ольга, вскочив. – Вы что себе позволяете?! Да я… никогда… Да вы знаете…

– Уймись, – грубо оборвал он.

Ольга примолкла, но ненадолго:

– Иринка, письмо мне принёс курьер! Курь-ер! – повторила она по слогам. – У кого хочешь спроси! – и, так как Тамара Ильинична, ошарашено молчала, оглянулась беспомощно и добавила полушепотом, – Не было тогда никого. Ир, он же специально, кого ты слушаешь!? Да я никогда…

– Никогда-никогда, кто бы спорил, – убийственно заявил Лёнька. – Перечисляю факты: письмо передала Ольга Витальевна, хотя на конверте означено: «лично в руки», к журналистам за стол подсела Ольга Витальевна, историю про изнасилование тоже Ольга Витальевна рассказала.

– Он врёт! Перевирает! Иринка, не знаю зачем ему это нужно, но, послушай…

– Действительно, послушай, милая, – мягко согласился Лёнька, – самое интересное впереди. Я не зря спросил про мента. Ведь про эту историю она за столом не упоминала. Выходит, уже после того как я увел тебя в кабинет, она не торопясь поведала её Василию.

– Ничего подобного! Я сразу же ушла! У меня же фингал под глазом!

Насколько я знаю Ольгу, она на самом деле не стала бы находиться с фингалом на людях.

– У меня на этот счет другие сведения. По крайней мере, четыре свидетеля, а также записи с камер видеонаблюдения, могут подтвердить, что после того, как мы с Ириной ресторан покинули, вы, уважаемая, всё ещё находились в зале и о чём-то мило с журналистом беседовали.

– Конечно, свидетели! Да это же твой ресторан! У тебя там все схвачено! Свидетелей может набраться и десять штук!

– Согласен, но против одного вы, Ольга Витальевна, возразить не сможете – историю про мента и носки знали только вы и Ирина. Она её не рассказывала, выходит, вы. Или вы будете утверждать, что господа полицейские сами свой позор прессе сдали?

– Слушай, ты… – злобно заявила подруга, хотела сказать что-то оскорбительное, но под Лёнькиным взглядом съёжилась и спросила: – Никак не пойму, зачем тебе всё это надо?

– Ни за что не догадаешься, – хмыкнул он и тут же на меня глянул. – Кстати, раз уж на то пошло, то и про изнасилование свое ты на всех углах не кричала, правда? Кто знал об этом, тот и запугивает анонимками – это же аксиома.

– Кто угодно мог знать! – взвилась подруга. – Ты вот, например. Узнал же про педофила.

– Не-е-ет, Ольга Витальевна, – весело протянул он, – про маньячка я стал выяснять после вашего рассказа, а нам надо тех, кто изначально знал. Теперь, понятно, пол города знает. Так вот, про изнасилование изначально знали совсем немногие, давайте прикинем: следователь, который вел дело, врачи, родственники остальных, убитых девочек, родители Ирины, она сама. Судья, прокурор опять-же. Ещё, возможно, случайные свидетели или соседи. Ну а теперь исключаем: родителям вспоминать об этом вряд ли приятно, врачи, следователи, судьи и прокуроры в силу профессии не болтливы, с соседями, ясно, все наоборот, но и здесь вот какая шутка выходит! Преступления-то произошли не в нашем славном городе, а в области, к нам уважаемая Ирина Николаевна не так давно переехала. Предположим, случайный человек знал, что Ирина была жертвой маньяка – и что? Он плетётся за триста километров в областной центр, чтобы что?! Просто её попугать? Глупости! Для того, чтобы совершить такую прогулку надо иметь веские – очень веские – основания, или тогда уж не совершать её вовсе! Другое дело глупая бабья месть, коей является дурацкая анонимка…

– Да кто угодно мог письмо передать! Курьер его принёс, молодой парень!Проще простого в наше время курьера нанять.

– По службе, осуществляющей доставку, парня вполне можно вычислить… Да и был ли мальчик, Ольга Витальевна?

– Был.

– Оль, а ведь правда, – севшим голосом пробормотала я, – об изнасиловании в этом городе зала только ты.

– Да я никому не говорила! Даже Стаське! Ну… то есть… до ресторана! Ир, поверь мне.

– Уже, – кивнула я, подходя к своему столу и забирая из него кое-какие вещи – загранпаспорт, косметичку, пару нужных визиток.

– Что уже? – опешила Ольга.

– Уже поверила. Всего доброго, до свидания, – попрощалась я только с Тамарой Ильиничной, и, оставив этих двоих разбираться между собой, шагнула к выходу.

– Куда ты, деточка? – встрепенулась старая дама.

– В отпуск. Всем пока.

Я вошла в лифт и долго ещё слушала, как подружка молотит по нему рукой и надсадно кричит:

– Ирка, поверь! Ну поверь, не бросай меня!

Глава 4

Всё устроилось неожиданно просто. Хозяин фирмы, войдя в положение, без лишних вопросов дал отпуск, горящая путёвка в Турцию тоже нашлась быстро, и вот, пару дней спустя, я уже загорала под ласковым южным солнцем у самой кромки прибоя. Ноги мне омывали теплые, остро пахнущие солью и счастьем волны и от этого мысли в голове становились какими-то вязкими и тягучими.

Удача наконец улыбнулась мне – я попала в самый пик бархатного сезона, когда на курорте много семей с маленькими детьми и влюбленных парочек и почти нет одиноких скучающих «холостяков», оставивших дома грузных, замотанных бытовухой жён. Никто не приставал ко мне, и я могла спокойно загорать, тоннами поглощая персики и детективы и наблюдать за чужой радостной суетой, сама в ней не участвуя. Давно привыкнув к своей роли стороннего наблюдателя, а не участника бурлящей вокруг жизни, я научилась извлекать из неё немало удовольствий, хотя, со стороны, возможно, выглядела как старушка с лицом девушки – настолько пассивным был мой отдых.

Я ожидала пока дома – в дождливом и сером городе закончится эта мышиная возня; шумиха, поднятая газетами вокруг моего имени, поутихнет и случиться что-нибудь по-настоящему стоящее,

Несмотря на то, что любой компании я предпочитала одиночество, к концу отдыха всё же сдружилась с молодой, шустроглазой Леночкой, приехавшей на отдых с маленькой дочерью, и вместе с ними принялась посещать многочисленные экскурсии, представленные здесь в изобилии.

Но не одна из красот старого города не произвела на меня такое впечатление, как поход к гадалке, когда мы с Ленкой, оставив шестилетнюю Аришку на попечение отельных аниматоров, устраивавших детский праздник, решили съездить в город за сувенирами.

Прогуливаясь по узким улочкам, Ленка узрела вывеску на русском: «Гадаю по руке. Великая прорицательница Юдифь», и затащила меня в тёмное, пропахшее благовониями помещение.

– Тебе гадать не буду, – с порога заявила Ленке старая высохшая женщина, мешая русские и турецкие слова, – Ума сначала наберись, глупая! Как ребенка без отца оставишь? Тфу! – сплюнула старуха в досаде прямо на земляной пол и обернулась ко мне, – А вот ты…, – она прожгла меня взглядом чёрных, как угольки, удивительно молодых глаз, живших отдельно от желтого морщинистого лица, – Присядь.

Я послушно опустилась на мягкий пуф, коих было здесь великое множество, и огляделась: жилище старухи – а это, несомненно, было именно жилище, а не просто комната для приёма посетителей – являло собой удивительное зрелище. Удивительное сочетанием бедности и богатства, захламлённости и чистоты, старины и современности. Здесь органично уживались дорогая, явно антикварная серебряная посуда и кружки с отбитыми ручками с логотипом известного супермаркета на боку; парчовые шторы соседствовали с жалюзи, а стены безо всякой отделки и пол, который не потрудились застелить даже простой доской, дополняли убранство.

Старуха долго хмыкала и бормотала, уставившись мне на ладонь, а потом негромко проговорила, коверкая слова сильнейшим акцентом:

– Странно, что тебя так твой Бог бережёт. Сходи, помолись ему что ли. Ты в опасности, знаешь? – я кивнула, хотя точно знала, что никакой опасности нет – маньяк ведь находился в тюрьме. – Бережёт, бережёт, – беззубо улыбнулась старуха. – И убережёт. А вот ты мне не веришь. Ничего… Он вернётся. Скоро. Вернётся точно. – Она сунула в рот какую-то замусоленную деревянную палку, и, пожевав её, добавила, потрясая надо мной седыми, грязными патлами. Смерть. Вижу смерть – она рядом…

Я в оцепенении сидела и смотрела ведьме в глаза не в силах пошевелиться, а она продолжала бормотать уже по-турецки и тут Ленка, вырвав мою руку из сморщенных старушечьих лап, вскричала:

– Замолчи, дура! – и, прихватив меня, выскочила на улицу. – Вот старая грымза, – ворчала Ленка, стремительно куда-то шагая, – видит две молодые бабы зашли, не может нагадать каждой по принцу и мешок золота в придачу, нет, обязательно надо покаркать – смерть, смерть, – да что она вообще понимает?! Напридумывала ерунды, а мы и уши развесили! Хотя про мужа она правду сказала… Я действительно собиралась развестись… Но это совпадение, Иринка, не бери в голову! О, смотри, церковь! Похоже, православная. И это в мусульманской стране! Зайдем?

В ушах возник скрипучий старушечий голос: «Твой Бог тебя бережёт. Сходи, помолись ему что ли», и я кивнула. Мы зашли в небольшую, но ухоженную церквушку, посетителей там не было совсем – даже бабульки, продающей иконки (как это обычно бывает в российских храмах) и той не наблюдалось. Свечи лежали в свободном доступе, бесплатно. Оставив приличное пожертвование и порадовавшись за местных священников, не ставших превращать Божий дом в торговый лоток, мы поставили по свечке за здравие, Ленка – за дочку, я – за себя, за упокой поставили тоже, и недолго постояли, думая каждая о своём.

Выходили из церкви просветлённые.

– Будто бы душой отдохнула, – порадовалась Ленка, – А ты чего сама за себя свечи ставишь, нельзя же вроде?

– Больше некому, – коротко сообщила я. – Родители и те атеисты.

– Я за тебя буду ставить! – пообещала Ленка и посетовала, – жаль только в разных городах живем.

Что жили мы в разных городах, действительно было жаль. Провожая меня в аэропорт и держа за руку свою златоглавую маленькую принцессу, Ленка даже всплакнула на прощание, правда не слишком сильно, по крайней мере, Аришка, увлечённая новой куклой, подаренной доброй тётей Ирой, даже не заметила маминых слёз.

Отпуск пролетел мгновенно и, возвращаясь домой, я отчаянно трусила, как оказалось зря. Друзьям (очень немногочисленным, кстати), знакомым и коллегам не было до меня никакого дела. Только Ольга звонила мне ежедневно, надиктовывая такие самоуничтожительные голосовые сообщения, что слезу вышибало.

Позвонив родителям и сообщив, что вернулась из командировки, в которую, по легенде, уезжала, я сходила в душ и принялась разбирать вещи, думая о маме и папе. Это были классические советские пенсионеры – хоть картину пиши, даже сообщать им, что еду отдыхать за границу я не стала, чтобы не волновать.

Представила на минутку расширенные глаза мамы: «Ах, за границу, Ирочка, ты что?! Нельзя, нельзя, ни в коем случае, там же все по-другому, ты перепутаешь, не поймёшь и вообще оттуда не вернёшься! А если тебя заберут в рабство… ну, это сексуальное (понизив голос, слово «сексуальное» через «е») Я вот передачу недавно видела… Мы там не бывали и тебе нечего, чего там хорошего на этих югах? Езжай вон лучше на дачу, загоришь на грядках лучше всяких югов, да и нам с папой поможешь. Вон, ко всем дети каждый выходной помогать ездят, а ты у нас… Да-да, знаю, что далеко живешь, но ведь говорят уже люди… Что тебе наплевать?! Что значит, пусть говорят?! Нет уж, хватит с меня ещё той истории…» И за спиной её молчаливый, лысоватый, вечно кивающий папа – интеллигентный усталый человек в старомодных очках, всю жизнь мучающийся чувством вины из-за того, что когда-то так и не смог защитить дочь.

Мама же, напротив, стандартная российская женщина – локомотив: «я и лошадь, я и бык, я и баба и мужик». Бойкая, говорливая, всё про всех знающая, неухоженная, везде успевающая, жертвующая собой, умеющая из трёх картошин приготовить первое, второе, третье и компот, с профессионально громким, чётким, проникающим в мозг учительским голосом – прекрасная счастливая пара, каких тысячи. Именно пара, потому что я – единственный ребёнок, вечно перекидываемый с рук на руки бабушек, нянюшек и детских садов никогда по-настоящему так и не почувствовала себя их частью. Даже когда была изнасилована. Особенно, когда была изнасилована.

Маленькой, перепуганной насмерть девочке требовалась как никогда забота, тёплая материнская рука, поддержка, а получила она только

Наверное, я так и не простила родителей – ни поведения мамы, которая, без сомнения, очень любила меня и в итоге смогла справиться с собой, спрятать свои эмоции, и вести себя так, как положено матери в подобной ситуации, ни молчания отца, который переживал всё в себе, ни словом, ни взглядом не дав мне понять, что он меня поддерживает, любит, что готов растерзать ублюдка в клочки. И ещё была бабушка – мой добрый ангел – с ласковыми руками, тихим спокойным голосом, нежным взглядом, но и она не смогла мне помочь, не выдержала, умерла.

И потому, как ни крути, больше всех мне помог дядя Слава – молоденький, хваткий участковый, живший в нашем доме на двенадцатом этаже. Это он, увидев заплаканного, растрёпанного ребёнка в красноречиво разорванной одежде, выходящего из лифта на последнем, чужом этаже, остановил и, окинув фигуру девочки цепким, профессиональным взглядом, всё понял (Митинского маньяка искали давно), расспросил, допросил, вызвал детских психологов – прямо туда, к себе на квартиру.

Именно там, в маленькой однушке на двенадцатом этаже был организован оперативный штаб – педофила нельзя было спугнуть, он мог наблюдать за домом. Именно туда в штатской одежде, через другие подъезды, замаскированные, приходили следователи и оперативники – строгие дядьки с суровыми лицами, пахнущими перегаром и табаком; лицами, казавшимися самыми лучшими на свете только из-за того, что пытались помочь. Именно там был разработан план – дерзкий, кошмарный, но эффективный. Именно против этого плана срывая до хрипоты голос спорили педагоги-психологи и старая, держащаяся за грудь бабушка. И именно этот план позволил задержать неуловимого извращенца, человека, никогда ранее не оставлявшего в живых своих жертв.

План был прост как всё гениальное и кощунственен одновременно. Подсадной уткой должна была послужить девочка. Опергруппа была уверена, что педофил вернётся в тот подвал – не зря же он не убил ребёнка – а, значит, малышка должна была зайти туда и встретиться с ним лицом к лицу, и провести с ним там некоторое время, и подчиниться некоторым его требованиям – преступника надо было брать с поличным. Доказательств против него не было никаких, да и надежд на чистосердечное признание не было тоже – даже видавшие виды, матёрые следаки сомневались, есть ли у ублюдка сердце.

Всё удалось, и тут уж было не до психологического состояния ребёнка не на один месяц загремевшего в неврологию. Всё получилось, маньяк пойман, победителей не судят. А девочке даже вручили медаль «За смелость», отлитую умельцами на местном металлургическом заводе, которую та, истерически захохотав, надела на поздравлявшего её генерала, со словами: «Желаю, чтоб вы заслужили такую же. Так же как я, заслужили». Генерал распорядился и тут уж все спохватились, выяснилось, что ребёнку, забытому в пылу охоты на ведьм, даже не оказали помощь врачи. Исправляя ошибки, девочку надолго поместили в больницу, леча сначала тело, потом душу, оградили от участия в судебном процессе, перевели в другую школу, и только от любопытных жалостливых взглядов, оскорбительного перешептывания за спиной, или гнусных фразочек типа: «Сама виновата», избавить так и не смогли. И как только она подросла достаточно, чтобы распоряжаться завещанным бабушкой наследством – квартирой, тут же продала её и уехала прочь из города, навсегда распрощавшись с тускло-серыми дворами, обидным прозвищем «Ирка-дырка», и ставшим ругательным, навсегда исковерканным словом «девочка», которое она никогда уже больше не хотела слышать.

Глава 5

На работу я возвращалась спокойно, каменным выражением лица остановив все расспросы, а также кинувшуюся было с объятиями Ольгу, бодро приступила к трудовым обязанностям, сгоряча переделав такой фронт работ, которого раньше хватило бы на неделю. Коллег я усиленно игнорировала и они не приставали, чувствуя моё настроение. Когда в глазах уже рябило от монитора, за окном стемнело, а в офисе я осталась одна, я поднялась и, испытывая приятную усталость человека, завершившего большое и важное дело, засобиралась домой. Я прибрала на столе, накрасила губы, расчесалась и поняла, что намеренно тяну время. Домой идти не хотелось.

Впервые у меня, человека, никогда не скучавшего наедине с собой, возникло желание, чтоб дома меня встречали, ждали, чтоб возвращалась я не в пустую квартиру, а в тёплый, светлый, наполненный детскими голосами уютный дом, пахнущий пирогами и сдобой. Захотелось, чёрт побери, научиться печь эту сдобу, и рассовывать её по перепачканным маленьким ротикам, и умиляться, глядя на счастливые мордочки, и сердиться – не от души сердиться, а так, для дисциплины, если эти мордочки, во главе с самой главной, большой и довольной мордой замыслили очередную проказу.

Размышляя над своим некстати проснувшимся материнским инстинктом, я заехала в торговый центр прикупить еды. Сдобу я должна была научиться печь только в будущем, а сейчас намеревалась закупиться полуфабрикатами – дома после отпуска было шаром покати.

Выходила из супермаркета нагруженная пакетами, словно маленькое вьючное животное, пеняя себе на то, что не раз уже зарекалась посещать продуктовый магазин голодной, и неожиданно наткнулась на вывеску: «Круглосуточная парикмахерская». Подивившись докатившемуся до нас прогрессу, я вдруг решила зайти – спать не хотелось, сидеть в одиночестве и заниматься самокопанием тем более.

Открыв зазвеневшую китайскими колокольчиками дверь, я с опаской спросила:

– Работаете?

– Конечно, конечно, – проворковала прекрасная, но какая-то ненатуральная, словно кукла Барби, девушка, бросаясь навстречу и пытаясь перехватить сумки, – Что бы вы хотели? Маникюр, педикюр, прическа? Может быть, макияж?

– Корни подкрасить, – ответила я, разглядывая прейскурант и удивляясь вполне демократичным ценам. Менять мастера вот так, наобум, конечно, опасно, но с другой стороны, я вовсе не собиралась кардинально переделывать прическу. – Или у вас запись?

– Записи нет! – радостно сдала себя девушка, вероятнее всего, сидевшая на проценте, и тут же поправилась, – то есть на ночь нет, а днём у нас тут… не протолкнуться. – А вы цвет не хотели бы изменить? – переменила она тему, видя, что в кресло я сесть не решаюсь. Вопрос на некоторое время сбил меня с толку и она мягко, но настойчиво устроила меня перед зеркалом.

– Цвет? – эхом отозвалась я, и парикмахерша радостно закивала:

– Ну да, совсем немного, всего на тон кончики осветлим, а знаете как живенько получиться!

Я посмотрела на девушку, чьи волосы были в идеальном порядке, но «живенько» не выглядели, скорее, наоборот «мертвенько», она заулыбалась, перехватив мой взгляд:

– Да вы на меня внимания не обращайте – у

Прямота девушки подкупила, и я махнула рукой:

– Берите!

– Что брать? – захлопала она глазами.

– Волю. Но только длину не состригать – прокляну!

На том и порешили. Под монотонный бубнёж парикмахерши, поведывавшей мне о каком-то жутко пафосном и талантливом мастере, я неожиданно для себя заснула, приоткрывая глаза только затем, чтобы поднять или повернуть голову. Удивительно, что пока я пребывала в дрёме, девушка продолжала говорить и как только она замолкла, я тут же открыла глаза, чувствуя себя бодрой и отдохнувшей.

– Вот видите, – засмеялась она, – давно хозяину говорю, что нам вывеску надо сменить – вместо «парикмахерской» «спа-салон» написать, почти все клиенты, попавшие в мои руки немедленно засыпают. А вам идет! Цвет потрясающий!

Я принялась разглядывать результат и осталась довольна – Аллочка была права, цвет шёл мне необычайно, хотя изменился не слишком сильно, если честно, совсем почти не изменился, просто непостижимым образом волос стало больше, глаза ярче, южный загар подчеркнулся, а тяжеловатый подбородок вдруг заострился.

– Хороша! – не смогла не согласиться я, и, расплачиваясь, оставила девушке приличные чаевые.

Сгрузив в багажник свои пакеты с растаявшими полуфабрикатами, я заметила, что лампочка, показывающая уровень бензина в бензобаке тревожно моргает и зарулила на заправку – на последних литрах топлива кататься по городу я побаивалась.

На автозаправке поджидал сюрприз – уже заехав, я заметила стоящий у колонки знакомый чёрный джип, к которому, на ходу засовывая телефон в карман, не торопясь шёл Лёнька. Мазнув по моей машине взглядом, он не обратил на неё внимания, уставившись на мигающие цифры бензоколонки, устало потирая лицо.

Это меня неожиданно раззадорило, чёрт знает почему – сама не знаю – но почему-то именно ему захотелось продемонстрировать результат Аллочкиных трудов. Оправдывая себя тем, что завтра моя прекрасная прическа все равно помнётся, а похвастать хочется, я не спеша покинула свой автомобиль, преувеличенно громко хлопнув дверью. Звук, конечно, привлёк его внимание, и он притормозил, глядя как я царственной походкой шагаю к кассам, мимоходом удостоив его кивком.

Пока я расплачивалась, он стоял, не двигаясь с места, успев собрать за собой небольшую очередь, и смотрел на меня в упор – лицо его ничего не выражало, но в том, что красоту мою он заметил и оценил я не сомневалась – что-то такое, очень похожее на восхищение, на секунду мелькнуло в его глазах.

– Ах, какое блаженство знать, что ты совершенство! – напевала я себе под нос, подъезжая к дому и испытывая прямо-таки садистский восторг от власти женской красоты над мужским умишком. Денег и времени, потраченных на парикмахерскую было ничуть не жаль.

Всё в том же приподнятом настроении я припарковалась, открыла багажник и вышла из машины, запинаясь на каждом шагу – темень во дворе стояла страшная, хоть глаз выколи – какой-то придурок снова разбил фонарь.

Взяв пакеты в обе руки, я уже собиралась зайти в подъезд, но не успела – посторонний шум, движение сзади – и вот уже кто-то тащит меня в кусты, зажав ладонью рот. От неожиданности я даже не сразу сообразила отпустить сумки, человек, волочащий меня за собой был очень сильным, и когда, бросив их, я всё же попыталась сопротивляться, он перехватил меня второй рукой, резко развернул к себе и приставил к груди нож:

– Будешь вопить – урою, – пообещал он тихо.

Это был молодой совсем парень – мой ровесник или около того, с простецким, ничем не примечательным лицом, прилично одетый, высокий, стройный, совсем не похожий на убийцу или грабителя. Но что-то в его глазах не позволило усомниться в его словах. «Ты и так уроешь», – лихорадочно подумала я, и, набрав в лёгкие побольше воздуха что есть мочи заорала:

– Помогите! Убивают! Грабят! Насилуют! – и видя, что парень от моей голосистости слегка опешил, добавила, чтоб уж точно привлечь внимание, – Пожар! Пожар!

Растерявшийся на секунду парень хватку свою не ослабил, а, заткнув мне рот, ткнул кулаком в солнечное сплетение – я задохнулась и кричать больше уже не cмогла, – он же снова сгреб меня в охапку и потащил к кустам. Я неистово сопротивлялась, укусила его за палец, и, почти теряя сознание от нехватки кислорода, – преступник с перепугу зажал мне и рот, и нос – всё же умудрялась издавать какие-то нечленораздельные звуки.

Через секунду мне стало хорошо – я наконец смогла надышаться вволю, парень, сшибленный с ног мощным ударом, отлетел в сторону на пару метров.

– С тобой всё в порядке? – перед лицом возникла озабоченная Лёнькина физиономия, вызвав нервный смешок – на ум пришли американские боевики, где главный герой, прыгнувший с небоскрёба и попавший под грузовик, в ответ на тот же вопрос бодро рапортует: « Всё О`Кей!» и бежит дальше, спасать мир. Физиономия исчезла, так и не дождавшись ответа, а вернулась лишь минут через пять, нещадно матерясь и дыша тяжело – от быстрого бега.

– Ушёл, гад! У него тачка в кустах была! Фу-уу! – он уселся рядом со мной на траву и протянул руку, – Ну чего разлеглась? Давай, поднимайся!

– Не могу. Мне больно, – пожаловалась я, не особенно рассчитывая на сочувствие.

Он поднялся, присел на корточки, профессионально ощупал меня с ног до головы и резюмировал:

– Жить будешь! – Дёрнув за плечи, поставил на ноги, – пойдём давай, неудачница!

По дороге я то и дело останавливалась, пытаясь спасти хоть что-то из раскиданной повсюду еды – наклонялась, подбирала с земли продукты, засовывала их в дырявый пакет, снова рассыпала, с ещё большим остервенением собирала их, толкала в пакет… Понаблюдав за моими мучениями, он отобрал пакет, отбросил его в сторону и, взяв меня за руку, предостерёг:

– Не смей реветь! Скажи лучше, чего хромаешь?

– Каблук отломила! – ответила я, отчаянно жалея новые туфли.

Он, тем временем, завёл меня в подъезд, отобрал сумку и принялся сосредоточенно в ней копаться, бурча себе что-то под нос по поводу бардака в женских сумочках вообще и моей в частности. От готовых пролиться слёз это отвлекло. Найдя то, что искал – ключи, конечно, он умело открыл мою дверь, прошел, на ходу зажигая везде свет, огляделся, на мгновение задержав взгляд

Тупо постояв с минуту, я бросилась за ним, решив во что бы то не стало вернуть его назад – одна оставаться я не могла. Бежать далеко не пришлось, он стоял тут же, на площадке, курил, внимательно разглядывая стену напротив.

– Сорок секунд! – возвестил он, скосив взгляд на часы. – Чего так долго?

Я пожала плечами и широко распахнула дверь.

– Мне? Зайти? – притворно удивился он, округлив глаза.

– Ну да, – кротко начала я, потупившись, – я бы кофе сварила.

– Вот уж спасибо, но нет, – произнес он с нескрываемым удовольствием, – с некоторых пор желание пить чай, кофе, коньяк и другие горячительные напитки в твоей прекрасной компании у меня напрочь отшибло. К тому же, сегодня я уже достаточно набегался, решая чужие проблемы и проявляя благотворительность, но если вдруг снова захочется проявить таковую, адрес местного интерната для инвалидов мне известен. А сейчас, извини, пойду, наверное, по месту прописки, – добавил он, не двинувшись с места.

– Потрясающая злопамятность, – улыбнулась я и вздохнула, – Что я теперь должна сделать? Пасть ниц и вымаливать прощение?

– Это было бы забавное зрелище, но лучше всего, думаю, раздеться и лечь в постель.

– Твою?

– Что? – поперхнулся он дымом, – Вообще-то можно и в мою, но лучше бы, конечно, в свою. Сомневаюсь, что в моей постели сегодня от тебя был бы хоть какой-то толк.

Я была готова уже лечь в любую постель, лишь бы принять, наконец, горизонтальное положение, естественно, без всякого «толка» – на улице уже начинало светать. Оставаться одной было страшно и я бестолково топталась рядом с соседом, твердо решив ни за что не оставаться одной. Нервы мои в конец расстроились и я подумала, что если он сейчас уйдёт, я, наверное, начну ломиться к другим соседям. Лёнька же никуда не спешил – курил себе спокойно, разглядывая мою новую прическу, я не двигалась с места, – Идём уже, удачница ты моя, – отбросил он в сторону окурок, безобразно намусорив, и снова шагнул ко мне в квартиру, потянув меня за собой. – Надо же, как фартит – сначала выполняю функции добровольческой охранной дружины, спасая то от ревнивых жён, то от уличных хулиганов, потом становлюсь бесплатной сиделкой, что ещё меня ожидает? – но бурчал он беззлобно и смешинки снова танцевали в его глазах, поэтому я расслабилась и в себя пришла только когда он завёл меня в комнату и велел, – Раздевайся!

– Что? Послушай, я же сказала… – начала я, хотя, в общем, ничего не сказала, а он хохотнул:

– Да брось ты, чего я там не видел? Думаешь, у тебя есть что-то, чего нет у других? – с этими словами он подошел и резко, через голову, стянул с меня платье. Затем спокойно наклонился и, подняв с дивана брошенное кое-как одеяло, обстоятельно завернул меня в него, а завернув, уложил в кровать, сам же предпочёл убраться подальше, чтобы я, оправившись от шока, не начала вопить и лягаться.

Сил возмущаться не было, поэтому я, смирившись с его поступком, как с неизбежностью, негромко спросила вслед:

– Как думаешь, это нападение и маньяк… они как-то связаны?

Он притормозил, развернулся, опершись плечом о косяк, и ответил так же негромко:

– Я же сказал – он в тюрьме.

– Да… но срок ведь уже заканчивался, – напомнила я и попрекнула, – Кроме того, ты уверял, что во всем виновата Ольга, а здесь – молодой парень. Он собирался меня убить! – невесть зачем добавила я, хотя об истинных мотивах поступка парня мне было ничего не известно.

– Не вали все яйца в одну корзину, – поморщился Лёнька, так, словно я никак не желала признавать очевидное. – Дурацкая анонимка – одно, парень – совсем другое. Может, он просто мимо шёл, от твоей сногсшибательной красоты у него сдали нервишки, вот он и расстарался…

– Ага, и машину для этого заранее в кустах припрятал! – перебила я. – Кроме того, он ведь мне угрожал!

– Да ладно, угрожал! Попугал, чтобы ты была посговорчивее, вот и всё! Поверь мне, милая, – произнёс он со знанием дела, – чтобы убить человека, достаточно пары секунд, засунул нож в печень и – вуаля! Пишите завещание! Необязательно за этим человека, тем более женщину, куда-то тащить – начнет орать: «Пожар!», хлопот не оберёшься.

– Дурак, – слабо отразила я его глупый подкол, не имея сил как следует разозлиться. – А машина?

– Да мало ли народу в тех кустах машины бросает, – нетерпеливо дёрнул плечами он. – Лучше, мадам, за собой последите: ходить в одиночестве по улицам в тёмное время суток в коротких юбках я вам очень не рекомендую, кроме того…

Но до сей поры терзавшее меня чувство какой-то неправильности произошедшего, нехватки чего-то, вдруг оформилось в простую зрелую мысль, и, в который раз перебивая на полуслове, я вскричала:

– А где Дик?!

– Откуда мне знать? – удивился Лёнька. – Убежал по своим делам, может, завернул к какой-нибудь симпатичной сучке, – но смотрел сосед настороженно: раньше пёс на ночь всегда возвращался и амурные дела свои предпочитал решать исключительно в светлое время суток. – Завтра появится, – поспешил успокоить он, уходя и, по обыкновению, очень тихо закрывая за собой дверь.

Но ни завтра, ни послезавтра, ни через день собака не появилась, а в следующий вечер я, переполошив весь подъезд – местные бабульки и правда начали волноваться, Дик никогда раньше так надолго не покидал своё место, – сама нашла его умирающего, забившегося в угол деревянного домика на детской площадке, готового безропотно принять смерть. Он не пил и не ел, глаза потухли, шерсть лезла клочками, и смотреть на издыхающего, жалкого, ещё недавно такого бодрого и весёлого пса было больно. В борьбу за его жизнь вступили всем миром – собаку тотчас же отвезли к ветеринару, который не давал никаких прогнозов относительно того, выживет ли она. Вердикт врача был неутешительным – пса отравили, и отравили его как раз в тот день, когда на меня было совершено нападение, что, понятно, рождало в душе вполне объяснимую оторопь.

А ещё через неделю загремела в больницу Ольга – она наелась конфет, оставленных кем-то из клиентов в офисе и попала с сильнейшим отравлением в токсикологию, речь шла о жизни и смерти, все обиды были забыты и я, ошалев от горя, металась из больницы в больницу, почти не бывала дома и жалела только об одном – что не успела помириться с подругой, не поговорила с ней, не почувствовала беды.

Глава 6

В один

Развернув издание прямо на лестнице я даже икнула от удивления, мучительное дежавю овладело всем существом – на первой полосе вновь красовалась моя фамилия. Я тут же бросилась читать заметку в тусклом свете подъездной лампы, даже не подумав зайти в дом. Она, впрочем, была небольшой:

«Во исполнение достигнутого представителями Чернова Леонида Александровича и газеты «Карнавал» мирового соглашения, заключенного в порядке гражданского судопроизводства 27 сентября текущего года, издательство «Карнавала» в лице её главного редактора Лазарева Ильи Романовича приносит свои извинения госпоже Степановой Ирине Николаевне за распространение сведений, касающихся подробностей её частной жизни без предварительного получения согласия на их публикацию. (Имеется в виду статья, напечатанная в «Карнавале» за №18, от 15 августа сего года под названием: «Митинский маньяк возвращается»). Извинения также приносятся Чернову Л.А. за фотосъемку в принадлежащем ему ресторане «Большая медведица» без разрешения администрации заведения».

– Вот идиот! Неужели он действительно это сделал?! – ругнулась в сердцах я, посчитавшая слова соседа о том, что заставит «Карнавал» напечатать опровержение обычным пустозвонством.

То, что эта история всплыла вновь, меня слегка удивило и здорово разозлило – люди, подзабывшие её, вспомнят её опять. Клиенты на работе только-только перестали спрашивать могут ли они чем-то помочь, соседи – косо смотреть, поутихли жалостливые комментарии в интернете, и вот он снова всколыхнул это болото! Зачем?!

Кинув злобный взгляд на его дверь, но посчитав ниже своего достоинства устраивать свару, я зашла квартиру и замерла: дома было неспокойно. Будто бы кто-то чужой, оставив свой след, только что побывал здесь. Не могу объяснить толком что изменилось – порядок вещей, запах, всё вроде бы было по-старому, но дом уже перестал быть домом, утратил своё основное назначение: «защита», казалось, в нём появилась чья-то враждебная энергетика.

– Господи, как нервы-то расшалились, – сказала я вслух, пытаясь прийти в себя, но ничего не помогало, все инстинкты кричали: «Беги! Беги!».

«Надо в горячей ванне полежать, – подумала я, – включу хорошую музыку, выпью бокал вина, расслаблюсь». Прихватив полотенце и на ходу раздеваясь, я двинула в ванную комнату, где, закрывшись на замок, сразу почувствовала себя лучше. Надев наушники, я минут сорок провела наедине с собой и любимыми мелодиями – это помогло, вода сняла стресс, тревога потихоньку отступила. Завёрнутая в полотенце, я вышла из санузла и направилась в комнату в поисках халата, подумав, между делом, что неплохо бы задернуть шторы, а то буду опять на виду у всего двора одеваться.

Ступив в комнату, я резко остановилась в сильнейшем потрясении: шторы уже были задёрнуты.

– Господи… – прошептала я, точно помнившая, что не дотрагивалась до них с самого утра, с тех пор как раскрыла их утром и полюбовалась на робко пробивающееся между туч осеннее солнышко.

Резко развернувшись, чтобы сейчас же покинуть квартиру, я краем глаза заметила что-то лежащее на полу. Медленно повернула голову, чувствуя, что напрочь перестала дышать, сделала пару шагов и тут же зажала рот рукой. На полу лежал человек. Из спины человека торчал нож.

Не знаю, сколько я так простояла – совсем без движения, с выпученными глазами и зажатым рукой ртом – сорок секунд, минуту, полчаса, но, когда, наконец, смогла пошевелиться, в голове возникла шальная мысль: «Вдруг он ещё жив?»

Хотя всё больше пропитывающийся кровью ковёр свидетельствовал об обратном, но я всё же наклонилась, и осторожно толкнув его в плечо, перевернула, подумав при этом, что зря я так – на спину ему ложиться нельзя, нож может войти ещё глубже. Взглянув в его лицо я отскочила, как ошпаренная, мелко задрожав – это лицо я узнала бы из тысячи. Даже глаза – сейчас остекленевшие – ничуть не изменились: это, без сомнения, был он, мой мучитель, маньяк, постаревший, пообтрепавшийся, но – всё тот же. Хотя плечо, до которого я только что дотронулась было ещё теплым, как лежать – на спине или на животе – ему было совершенно всё равно, человек этот был абсолютно бесповоротно мёртв.

Странно, но увидев его труп посреди комнаты, я почему-то успокоилась, будто поняла каким-то шестым чувством – сегодня вечером на его месте должна была оказаться я. Судорожно втянув носом воздух, я нацепила халат и побрела искать телефон – надо было вызывать полицию. Сейчас, даже находясь рядом с мертвецом, я чувствовала себя гораздо спокойнее, чем час назад, когда заходила в квартиру. Страх ушёл – он мёртв, а значит, никогда уже не сможет мне ничего сделать. «Бояться надо живых» – так любила говорить моя бабушка, когда вела меня за ручку к остановке, возвращаясь вечерами из сада; путь как раз пролегал мимо заброшенного старого кладбища и нестройные покосившиеся надгробия в сгущавшейся тьме казались ребёнку чем-то мистическим, ирреальным, жутким и одновременно манящим – от их колышущихся очертаний вдали невозможно было оторвать взгляд. «Бояться надо живых», – повторяла я себе сейчас, понимая, что с минуты на минуту приедут люди: полиция, «скорая», ещё кто-нибудь, начнётся галдёж, они накурят, наследят, но во всём разберутся.

Мобильный, как на зло, пропал, и, злясь на себя за рассеянность, я перетряхнула сумку, куртку, порылась в карманах джинсов – ничего, сотовый словно в воду канул. Может, в машине оставила? Проклиная свою привычку бросать телефон где попало, – искать его сейчас было бы делом зряшным, я решила выйти в подъезд и позвонить от соседей.

Все ещё повторяя себе вполголоса для успокоения:

– Ничего-ничего, всё обойдётся, сейчас приедет полиция, они разберутся, – я подошла к двери и отпрянула – в подъезде слышались голоса.

Бесшумно отойдя от двери, я призадумалась над своими же словами, впервые дав себе труд поразмыслить над ситуацией, а не кидаться в омут, очертя голову. Пройдя на кухню, залпом махнула бокал вина, который собиралась выпить после купания, осторожно притулилась на край стола, вспомнив старую бабушкину поговорку: «Не сиди на столе, день плохо закончится», скептически усмехнулась – куда уж хуже. И тут же представила – куда.

Это сейчас я воспринимаю полицейских как защитников и готова со всех ног бежать к ним – спасаться. А ведь может выйти совсем по-иному. Ведь они могут оказаться злейшими врагами, хуже того – обвинителями.

Ну подумай, ты, человек немного знакомый с системой, что напишут в своих бумажках полицейские, приехавшие на вызов? Что нашли в квартире у бывшей жертвы

Итак, как же решат менты уравнение с одним неизвестным? Условия задачки: труп педофила обнаружен в доме его злейшего врага. Алиби у этого врага нет. Кто убийца? В ответе следователя я не сомневалась. Более того, на его месте я сама дала бы такой ответ, только вот незадача – я-то точно знала, что я ни при чем!

Я могла поклясться хоть на иконе, что сорок минут назад, когда уходила в ванну, трупа здесь не было, но клятвы, как известно, доказательством в суде не являются. Мне никто не поверит. Я могу до хрипоты срывать голос, доказывая, что понятия не имею как он здесь очутился, но что бы я не кричала, очевидно, что сам себе в спину нож он бы воткнуть не смог.

Следователю потребуется главный подозреваемый – не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять кто тут же окажется на его месте, тем более что мотив у этого подозреваемого тоже наличествует. И доказательств-то особых собирать не придётся – я снова усмехнулась, на этот раз уже немного нервно, – всё уже давно собрано в «Карнавале», в котором чёрным по белому было сказано: «если общественность не вмешается, а полиция и прокуратура продолжат бездействовать, то я пойду на всё, вплоть доубийства, лишь бы защитить себя и остановить зверя.» Там писали ещё тогда – на память я никогда не жаловалась – тоже, что характерно, тоже от моего имени: «только увидев его в могиле я буду чувствовать себя спокойно, и пусть я даже попаду в тюрьму…»

Попадать в тюрьму, однако, совсем не хотелось. Особенно, если учесть, что слова в заметке цитировались не мои, а ушлого корреспондентишки – Лозового Василия, а убить я способна лишь комара, да и то, если он меня укусить пытался.

Сама не заметив как только что откупоренная бутылка вина неожиданно опустела, я, так ни на грамм и не захмелев, приняла решение – в полицию звонить не буду. Оставался вполне закономерный вопрос – куда девать труп? Не могу же я оставить его здесь, лежать посреди квартиры! Сообразив это, я тихонько взглянула в глазок – в подъезде всё ещё шла оживлённая дискуссия между несколькими квартирами. Обсуждали здоровье Дика. Судя по всему, пёс поправлялся. Отрадно.

В страшном волнении я заметалась по квартире: кухня – коридор, коридор – кухня, избегая соваться в комнату, будто труп мог вдруг ожить и причинить мне хоть какой-то вред. Было ясно – от мертвеца надо избавляться, но как это сделать, когда такой аншлаг в подъезде, да и на улице полно народу – гуляющие старички, мамаши с колясками – представить себе я не могла.

Изгрызя половину ногтя, искусно накрашенного накануне умелой маникюршей, я решила отложить это дело до ночи, когда народ разбредётся по домам и станет потише, не подумав как-то о том, что в случае, если попадусь с трупом наперевес, то отвертеться уже не смогу и автоматически стану соучастницей убийства, за что запросто могу схлопотать срок. В этот момент голову посещали только рациональные, насквозь прагматичные мысли, например, как незаметно вынести мертвеца из квартиры, куда его потом деть, чтобы никто не нашёл и какое себе организовать алиби.

Вспомнив кровожадные передачи с известного всем федерального телеканала я поёжилась: умнее всего было бы сделать так, как поступают маньяки – разрезать его на части и спрятать в разных, очень недоступных местах, предварительно запихав себе в морозилку! Представив себя с кухонным ножом в руках, увлечённо разделывающую труп, я нервически хихикнула, чувствуя, что к горлу подступает истерика. "Сейчас накроет", – успела подумать я. И правда, накрыло – следующие часа два я самозабвенно рыдала, периодически предпринимая попытки успокоиться: то умываясь, то вытирая лицо, выпивая по очереди то валерьянку, то валокордин, то слегка затихая, то снова впадая в странное припадочное состояние.

Когда, наконец, я пришла в себя и взглянула в зеркало, то смогла лишь судорожно всхлипнуть – теперь любой, даже совсем незнакомый человек, встретив меня на улице, ни за что не поверит, что у девушки всё в порядке: я превратилась в печального китайца – глаза стали щёлочками, нос распух. Удачная маскировочка! То ли алкоголь ударил в голову, то ли душа, умывшись слезами, оттаяла, но настроение неожиданно поползло вверх. Стало ясно, что назад дороги нет (теперь, спустя столько времени, меня точно примут за убийцу), надеяться я могу только на себя, а значит, была не была – приступим!

Рыдая, я не успела заметить как медленно подкралась ночь – на улице никого не стало, да и в подъезде тоже всё стихло. Ну же, решайся! Я осторожно приоткрыла дверь – у соседской двери тоже кто-то завозился – как заяц, я юркнула обратно, силясь унять бешено колотящееся сердце. Вытаскивать его через площадку – не вариант, кому-нибудь обязательно придёт в голову выйти в этот час на улицу, кроме того – я опасливо заглянула в комнату – вон он какой большой, и наверняка тяжёлый. Да и как я его потащу? За ноги, чтобы голова, как в ужастиках, противно долбилась о ступеньки?! Фу, какая гадость! К тому же я изгваздаю в крови весь подъезд. Мысль о крови заставила меня задуматься и о том, как избавиться от ковра – он уже был наполовину багровым, и, понятно, оставлять его в квартире было нельзя.

Решение пришло свыше, как озарение – ну конечно, окно! Здесь меньше вероятность встретиться с вездесущими соседями, машина стоит в полуметре, да ещё и дождь накрапывает – красота! Мерзкий осенний дождик, зарядивший на неделю, без сомнения, смоет с асфальта все следы, а полы в квартире я после уберу.

Заворачивая убитого педофила в ковёр я не испытала ни грамма жалости, скорее, страх, что меня поймают, да сожаление о новом, недавно купленном, дорогом ковре. От своей бессердечности даже жутко стало, но в последний раз взглянув в пустые, остекленевшие, будто кукольные глаза, я почувствовала лишь облегчение оттого, что все тени прошлого исчезли навсегда. Осталось только одно немаленькое, но завершающее усилие.

Дальше всё оказалось даже легче, чем я предполагала: нараспашку раскрыв окно и оглядев из него совершенно пустынную улицу, я волоком перетащила к нему ковёр с трупом, надсажаясь, наполовину закинула

Мечтая только об одном – чтобы никому сейчас не пришло в голову вынести мусор или поискать под лавочкой подгулявшего муженька, я тенью выскользнула в окно, аккуратно прикрыв его снаружи и нарочно не выключая свет – пусть все, кому надо, думают, что я нахожусь дома. Заведя машину (тихое урчание заграничного мотора показалось мне громом небесным) я стала, пыхтя, заталкивать труп в багажник, при этом чувствовала, что по рукам течёт что-то влажное и тепловатое, явно не дождь, но то, что липкая субстанция – кровь, думать не хотелось. Отодвинув неприятную мысль вглубь сознания, я продолжала пихать ковёр с мертвецом в машину, для чего пришлось сместить вперёд задние сидения и труп оказался наполовину в салоне.

Только усевшись за руль и отъехав на пару метров, я обнаружила что всё ещё одета в халат, слава Богу, не слишком светлый – пятна на нём были почти не заметны, и кроме того, машину веду босая. Грязно выматерившись – не возвращаться же теперь домой для смены туалета – я двинула в сторону леса. Там, в глубине реденького лога, в городской черте, располагалось небольшое болотце, мелкое, грязное, заросшее камышом – идеальное место, если хочешь спрятать труп.

Я криво усмехнулась: на берегах этого болотца мы с друзьями нередко жарили шашлыки, там же мыли машины, точно зная, что никогда никакой патруль к нам не придерётся – место было глухое, широкой публике неизвестное. Подумав о патруле, я тут же беспокойно закрутила головой, боясь нарваться на гаишников, но в такую промозглую погоду они все сидели по машинам, и на одинокую, несущуюся по шоссе вишнёвую Хонду внимания не обращали.

Я всё же заставила себя сбросить скорость, кое-как соблюдая правила, взглянула в зеркало – глаза были совершенно безумные, да ещё тёмное пятно на щеке, совершенно точно, кровь. Наклонившись за влажными салфетками (отчего машина сильно вильнула), я прямо на ходу вытерла лицо и руки, и только тут увидела сзади сине-красные проблесковые маячки. Вот и всё, приплыли. Менты. Ехали они явно по мою душу, ещё миг – и вот они уже прижимали меня к обочине. Мрачно раздумывая о том, что история с трупом с самого начала выглядела подставой, и только из-за своего шока, да ещё, возможно, вследствие отсутствия опыта, я сразу это не сообразила, я остановилась и приготовилась достойно принять судьбу. Удирать было бесполезно – здесь не голливудский триллер, я не Анджелина Джоли.

Полицейский пружинистой походкой подошел к машине, и, представившись, задал традиционный вопрос:

– Нарушаем? Документы предъявите, пожалуйста.

Гадая, почему же он до сих пор не выволок меня из машины за волосы, я дрожащими руками порылась в «бардачке», благословляя свою забывчивость и, естественно, беспорядок в женских сумочках – на днях, пытаясь найти там помаду, я в суматохе бросила не к месту лезшие в руки документы в «бардачок», да там и оставила.

В душу закралась надежда – может быть и нет никакой подставы – мент один, явно скучает, не торопиться, не заставляет выходить из машины, не зовёт понятых, не снимает меня на камеру, словом, ведет себя так, будто он – тот самый, единственный не заснувший в такую погоду на своём посту гаишник, которому в недобрый час приспичило остановить именно мою машину. И именно в тот день, когда я взялась перевозить в ней труп.

– Порядок! – внимательно изучив документы, повеселел мент. Оно и понятно – фотография у меня в правах, вопреки расхожему анекдоту, была удачной, а значит, совсем непохожей на физиономию, отражавшуюся в зеркале. Но он, не обратив на это внимания, бодро спросил, – а почему по дороге виляем, гражданка Степанова? Лишнего выпили?

– Вы что! Да я вообще никогда не пью! – покривила душой я, припомнив приконченную сегодня бутылку. Я наконец сообразила, что гаишник на самом деле остановил меня за нарушение ПДД, а не за труп в багажнике, и несказанно этой мыслью воодушевившись, принялась вдохновенно врать. – Понимаете, дело в том, что еду я на дачу, к мужу, здесь недалеко, – зачастила я, сочиняя на ходу и прикидывая, что бы ещё такое сказать поправдоподобнее, – Пятнадцать минут назад позвонила подруга, говорит, там муж пьянущий, галдёж, девки разные! Я, конечно, волнуюсь! Но скорость, между прочим, не превышаю! Вы же видели!

– Девушка, да на что вам такой муж?! – весело возмутился мент. – Пьет, девок водит! А дома ждёт такая красавица! – Гаишник подобрел, заулыбался, лицо утратило предписанную инструкцией серьёзность, став юным, почти мальчишеским – обычный молодой паренёк, заскучавший на службе и ищущий немудрёного женского общества. Представив каким это лицо станет, если он повнимательнее заглянет в машину, я вздрогнула и принялась плакаться:

– Отпустите, пожалуйста, я тороплюсь! – Нервная дрожь била меня с такой силой, что парень это заметил. – У меня не только муж, у меня ещё трое детей в анамнезе.

– Жаль, конечно, – поскучнел он, чуть ниже склонившись к моему окну, отчего я чуть в обморок не упала. На заднее сиденье он внимания не обратил, смотрел только на меня и, конечно же, сразу заметил, – О, да вы же в одном халате! Не холодновато ли без пальто?

– Нормально, – сквозь зубы процедила я, думая про себя, что я не только забыла надеть пальто, я ещё и не нацепила обувь, и, простите, трусы. И если уж без последней детали одежды ещё худо-бедно можно как-то обойтись, то, если выйду из машины босой, отвертеться уж точно не смогу, поэтому тон свой поубавила и проблеяла как можно жалобнее, – Ну прошу вас, отпустите пожалуйста, я ведь мужа ловить еду, здесь уж не до красоты!

– Понятно, – посуровел мент. А муж у нас кто?

– Чернов! – Сама не зная почему выпалила я, – между прочим, известный в городе бизнесмен!

Но порыв был удачным – гаишник мой сразу сник, спесь с него слетела мгновенно, и вернув мне документы, он промямлил что-то вроде:

– Не слыхал, что Леонид Александрович успел жениться, – а я судорожно сглотнула, благословляя тот день, когда мой сосед приобрёл популярность у окрестных гаишников.

Торопливо отъехав, я с ходу набрала такую скорость, что чуть не пропустила нужный поворот, но вовремя сориентировалась, и уже через несколько минут была на месте. Дальнейшее помнилось смутно, как в тумане. Помню, как подъехала к болоту, остановилась, осмотрелась, боясь не людей, а призраков, как сидела в машине долго, собираясь с силами, не решаясь обернуться, посмотреть через плечо, как выволокла свою страшную ношу и,

Болото, сыто булькнув, медленно поглотило его и мне сразу же полегчало, на секунду даже показалось, что я сама его и убила, но даже эта мысль не показалась пугающей; на меня снизошел покой, какое-то странное отупение, призванное, видимо, защитить от безумия – здоровый рассудок мог не выдержать перенапряжений этого дня.

Раздумывая о том, что борясь с маньяком, я сама стала маньячкой, а ненависть может породить только ненависть, да ещё, пожалуй, щемящую пустоту в душе, я порулила домой, где всю оставшуюся часть ночи старательно оттирала подоконник, пол и вообще всё, что попадало под руку, налив в ведро такое количество моющего средства, что под конец уборки с кончиков пальцев начала слезать кожа.

Спать я так и не легла, двигаясь по инерции, машинально, кое-как привела себя в порядок, даже старательно подкрасилась, чтобы скрыть следы бессонной ночи. Разглядывая своё отражение в зеркале, удивилась мельком – надо же, ничего не изменилось, и тут же рассмеялась себе в лицо – а на что ты рассчитывала? Что на лбу у тебя выступит печать: «Она прятала труп»?

Качая головой, я вышла во двор, осмотрела машину – в нескольких местах в салоне явственно проступали затёртые следы крови, снаружи «Хонда» была практически чистой – на болоте мне пришлось немало потрудиться для этого.

Мне повезло – цвет автомобиля и ненастная погода не позволили вчерашнему гаишнику обратить внимание на изрядно перепачканный кровью багажник, да и сегодня тёмно-багровые разводы не привлекли ничьего внимания, хороша бы я была, если бы машина, к примеру, была белого цвета – наверняка бы уже куковала в тюрьме. Эта мысль заставила шевелиться – на часах было шесть часов утра, светало, скоро проснётся рабочий народ, станет пить кофе, посматривая в окна, заспешит на службу – пора было убираться отсюда, чтоб не мозолить приличным людям глаза. Себя, после прошедшей ночи, причислить к таковым я уже не могла.

Усевшись за руль и отъехав в другой конец города, я зашла в круглосуточный супермаркет и набрала там небольшой, вполне стандартный набор покупок: яйца, колбаса, хлеб, майонез. Среди прочих продуктов, взятых мной исключительно из маскировки, была куплена слабосолёная сельдь в банке, свежая, ароматная, с большим количеством пряного рыбного рассола. Укрывшись в неприметном дворе и надев предусмотрительно прихваченные в том же магазине хозяйственные резиновые перчатки ядовито-жёлтого цвета, я принялась заметать следы преступления, увлечённо обмазывая салон и багажник машины жирным пахучим рассолом. Через несколько минут рыбный дух, исходивший от машины, стал совсем уж невыносимым, таким, что даже привлёк внимание толстозадого рыжего кота, обретавшегося неподалёку. От любезно предложенного угощения хитрый бродяга брезгливо отказался, недовольно подёргав хвостом. Я выкинула селёдку и перчатки в мусорку и направилась в сторону ближайшей автомойки.

Там, строя из себя непроходимую дуру, чему неплохо поспособствовал блондинистый цвет волос да смазливое личико, я рассказала персоналу душещипательную историю о том, как муж, «грубиян и солдафон, каких свет не видывал» без моего ведома взял «любимую ласточку» на рыбалку, да так загадил её неожиданно привалившим уловом, что теперь от крови и вони в машину просто невозможно сесть. Автомойщик – молодой веселый парнишка с рекордным количеством прыщей на косматой физиономии немного посочувствовал (не могу точно сказать кому – мне или мужу), пообещал заменить чехлы, отчистить пятна, и превратить невыносимую рыбную вонь в салоне «в лёгкий запашок, который со временем выветрится», за что получил тройную цену и мои наилучшие пожелания.

На работу пришлось добираться на общественном транспорте – машину обещали вернуть только к вечеру. Сунув пакет с продуктами толпившимся неподалеку от остановки бомжам и попросив помянуть одного недавно умершего, очень плохого человека, я решила, что мои участия в ритуальных мероприятиях на этом можно считать законченными – а что, и похороны организовала, и поминки какие-никакие справила.

Глава 7

Размышляя о собственной, невесть откуда взявшейся циничности, да известных словах классика о внезапной смертности человека, я незаметно для себя доехала до офиса. Ольга всё ещё была на больничном, Тамара Ильинична где-то пропадала. Я уселась за стол и заглянула в Интернет. Новостей о Митинском маньяке было немало. Преимущественно информация была старой, 15-летней давности, но были и недавние публикации, центральное место в которых отводилось, конечно же, статье в «Карнавале», содержащей якобы единственное правдивое интервью выжившей жертвы маньяка. Все остальные современные тексты так или иначе копировали опус Лозового – все, за исключением одного. Вернее даже, не одного текста, а одного автора – человека под ником Рафаил. В отличие от огромного количества слухов и сплетен о маньяке, создатели которых спешили поделиться своими домыслами с народом, и от небольшой стайки сопереживателей, мечтающих исподволь выведать интимные подробности дела, Рафаил писал краткие, хлёсткие, информационно насыщенные статьи, не содержащие ни ненужной жалостливой нотки, ни призывов помочь потерпевшим и наказать виновных – ничего, что отталкивало бы от общения с ним. Несмотря на то, что никакие интимные подробности в статьях Рафаила не сообщались, некоторые детали – мелкие, чёткие, очень конкретные; детали, которые нельзя было выяснить иначе, чем из первых уст, говорили о том, что предмет обсуждения автору хорошо знаком, но сообщает он в своих публикациях далеко не всё.

Кроме того, в своих записях, Рафаил не раз обращался лично ко мне, предлагая пообщаться, но на связь я, по понятным причинам, не выходила и призывать меня к откровенности он перестал. Теперь же откровенность была нужна мне, поэтому, отправив ему письмо, включающее в себя просьбу откликнуться, мою фамилию и координаты, я стала ждать, раздумывая над ситуацией и между делом рисуя скучные, никому не нужные рекламные макеты.

Основных версий был две – первая, человек, убивший маньяка давно собирался это сделать. Например, отец одной из убитых девочек ждал освобождения из тюрьмы педофила все пятнадцать лет, а, дождавшись, зарезал, отомстив таким образом за смерть и поруганную честь дочери. Моя квартира, при этом, стала местом преступления совершенно случайно, просто так совпало, что совершить убийство логичнее всего мстителю показалось здесь. Предположим, человек этот следил за маньяком, и заметив, что тот каким-то образом проник в мой дом, сообразил, что смерть моего врага на моей территории автоматически отводит от него всяческие подозрения и решил с исполнением своего замысла не тянуть. Изъян этой версии заключался лишь в том, что убийца маньяка не мог знать, в какое время я буду находиться в душе, я и сама этого

Компьютер пронзительно пискнул, возвещая о пришедшей почте, я тотчас же открыла её:

«Ирина Николаевна, – писал Рафаил, – очень рад что вы наконец-то вышли на связь. Насколько мне известно, вы проживаете теперь в другом городе, но если вы согласитесь поговорить со мной, я готов приехать в любое удобное для вас время. В данный момент я работаю над написанием книги о Митинском педофиле, поэтому ценю любую информацию по этому делу, кроме того, интервью единственной выжившей жертвы маньяка было бы очень кстати. В свою очередь, готов предоставить вам взамен любые интересующие вас документы, которые только смогу достать. С уважением, Голубев Рафаил Игнатьевич.»

К письму также предлагались адрес и телефон автора, поэтому, не теряя ни минуты, я тут же перезвонила, договорившись, что завтра приеду сама – давно пора было навестить родителей, да и разобраться в ситуации хотелось на месте.

Промаявшись за компьютером до самого вечера, то читая о маньяке, то пытаясь работать, я поняла наконец, что толку от меня сегодня немного и поехала на автомойку. Забрав приведённую в порядок машину, которая всё ещё ощутимо пованивала рыбой, я вернулась домой – нужно было собрать кое-какие вещи в дорогу. Вдруг раздался пронзительный звонок в дверь.

Резко вздрогнув, я мгновенно перепугалась. «Полиция! – вихрем пронеслось в мозгу. – По мою душу!». Сердце заколотилось где-то в ушах, дышать стало трудно, окружающее виделось смутно, словно в вязком тумане. Одно я знала точно – попадать ментам в руки нельзя, за решёткой я точно не выживу. Я вскочила и ломанулась к окну – всё что угодно, только бы сохранить свободу. Если меня посадят, я уже никогда не докажу, что этот труп лишь подстава. «Никогда, никогда – пульсировало в голове». Я торопливо одевалась. В дверь уже не просто долбились, её откровенно пинали, паника железной лапой ухватила за горло.

– Сова-а-а! Открывай! Медведь пришёл! – заорали из-за двери дурным голосом.

От облегчения меня парализовало. Голос совершенно точно принадлежал Ольге. Кое-как совладав с собой, я открыла – за порогом стояла порядком подгулявшая подруга с початой бутылкой виски в руке и, пошатываясь, опиралась о косяк.

– Ты откуда такая красивая? – спросила я слегка дрогнувшим от пережитого кошмара голосом, – Ольга! – Подхватила я попытавшуюся упасть подружку. – Ну вообще! Ты же в больнице должна быть!

– А я выпис-салась! – Запнувшись, ответила она. – Самопроизвольно! То есть самовольно! Короче, сбежала.

– А Стас знает? Сейчас я ему позвоню!

– Ты погоди угрожать, – заволновалась она, – я ж не для себя страдаю! Между прочим, лечение ещё не закончилось, а я, бросив всё, стою у тебя на пороге! Чего сама не приходишь? – попеняла она, между прочим, совершенно справедливо. – Давай, пропускай, – она потеснила меня плечом, – чего в подъезде держишь? Ты, баба Яга, сначала накорми, напои, баньку истопи, а потом и расспрашивай.

– Заходи, – посторонилась я. – А виски ты для дезинфекции внутрь принимаешь или с другими целями?

– Да ну тебя. Как сварливая жена, промолчать не можешь. Стаськи мне что-ль не хватает?

– Ко мне зачем сбежала? Шла бы к своему Стаське! – буркнула я, наблюдая как подруга, усевшись прямо на пол, высунув язык, стаскивает с ноги сапог.

– О! Винишко! – обрадовалась Ольга, заприметив оставленную мной вчера на кухне пустую бутылку из-под вина, – Теперь понятно, почему меня прогоняешь! Пьешь, значит, тут в одиночестве? А знаешь ли ты, Ирина, что женский алкоголизм неизлечим? Несмотря на милое личико…тра-ля-ля-ля… Я уж, грешным делом, подумала, что у тебя тут это… молодой любовник под кроватью прячется.

– А ты что, ревнивый муж, чтоб я от тебя любовников прятала?

– Ирка, я всё поняла, – пьяно протянула подруга, не обращая внимания на мою неприветливость, и взяв со стола двумя пальцами злосчастную бутылку, брезгливо бросила её в мусорку. – Я всё знаю, Ирка, тебе не отвертеться! Ну-ка давай заново всё мне про твоего маньяка расскажи. Расскажи, расскажи, а я послушаю.

– Ты всё знаешь… – побледнела я.

– Ещё бы, – самодовольно покивала подруга, – признавайся давай.

– Откуда? – еле слышно прошептала я.

– От верблюда! – хмыкнула Ольга. – Догадалась, откуда ж ещё?

– Как о таком можно догадаться?

– Думаешь, я тупее всех, да? – хихикнула она, икнув. – Почему-то именно тебя он в живых оставил?

Помолчав, я решила, что про труп догадаться подруга никак не могла и посвящать её в эту историю не следует. Как гласит старая народная мудрость, что знают двое, знает и свинья.

– Чего ты зависла? – не выдержала она.

– Размышляю, – с расстановкой произнесла я. – Понять не могу, почему ты орешь? Сидела бы в своей больнице, апельсины ела…

– Нельзя мне апельсины… – перебила Ольга.

– А водку можно? – ахнула я.

– При чём здесь водка? Благородный напиток!

– Нерусский самогон, – поморщилась я, бегло прочитав этикетку.

– Тему не переводи. Маньяк этот… Я же вижу, что ты скрываешь…

– Нечего мне скрывать! – вспылила я, удивляясь её прозорливости. Не пойму, причём тут маньяк просто?

– А при том, – заявила подруга, жестом фокусника извлекая из лифчика сложенную вчетверо газету. Оставалось только поразиться тому, как она туда запихать её умудрилась. – Врёшь всё, скрываешь, а я, может, ночей не сплю, душой, может, за тебя болею, и телом, между прочим, тоже, – занудила Ольга, а я расслабилась и подобрела:

– С телом что? Что врач говорит?

– Жить буду! – печально вздохнула она и, налив в бокал из-под вина виски, хлопнула его не морщась, что меня в её потрясающей жизнеспособности больше слов убедило. Если подруга умудряется пить сорокаградусную жидкость, не закусывая, то жить, однозначно, будет. – Но недолго, если и дальше продолжу твои конфетки есть.

– Мои конфетки? – переспросила я, вытаращив глаза.

– Конфеты в офисе для тебя оставляли, – сухо пояснила подруга. – Мальчик молодой, светлоглазый, на курьера похож. Попросил передать, говорит – за работу хорошую. Я и не утерпела, сожрала парочку. Рассудила – раз работаем вместе, то и благодарность должны вместе есть. Хорошо хоть, Тамара Ильинична вовремя на службу пришла, успела «скорую» вызвать. Яд был в тех конфетках, Ир.

Я поёжилась, вспомнив слова гадалки:

– Почему ты мне раньше не сказала? – упрекнула я, в глубине души что-то подобное и ожидавшая услышать.

– От ментов открещивалась, – вяло объяснилась подруга.

– Зачем? – искренне удивилась я и тут же прикусила язык, – Внимание полиции к моей персоне в свете последних событий мне было уж точно ни к чему.

– Вот-вот, – неизвестно с чем согласилась Ольга, буравя меня взглядом, – я тоже подумала, толку от них – чуть, одна головная боль. Тем более, у кого-то здесь такие соседи…

– Соседи тут при чём? – возмутилась я.

– Вот и я думаю, при чём? – Ольга независимо пожала плечами, – Про меня, например, ни один сосед слова доброго не написал. Разве что ерунду на заборе. А про тебя – поглядите-ка, целое опровержение. Или опять недоговариваешь? Не просто сосед-то, а?

– Оль, ты что в полицию нравов завербовалась? – засмеялась я. Да даже если бы и не просто – что с того?

– А то! – снова заявила подруга, наморщив нос. – Не просто так он вокруг тебя вертится, попомнишь мои слова…

– Оль, никто возле меня не вертится, – перебила я, не вполне понимая антипатию подруги, возникшую на пустом месте, – он это опровержение не для меня – для себя напечатал.

– Угу. Для себя, – пробурчала подруга глухо, – ещё и защищает. А чего он так заволновался тогда… – и тут же примолкла, поняв что сболтнула лишнего.

– Когда заволновался? – уцепилась я.

– А когда ты в Турцию стихийно свалила, – выпалила Ольга. – Нервничал, будто чемодан с долларами потерял. На работу к нам приезжал, выспрашивал-вынюхивал куда ты могла подеваться. Я и наболтала ему, что ты это… к любовнику переехала. Только он, похоже, того… не поверил.

– Зачем наболтала? – поразилась я.

– А затем! – хлопнула она себя по ляжкам. – Говорю тебе – не к добру это! Я, между прочим, справочки про него навела, не простой он человек, Ирка, ох, непростой. А непростые люди к обычным девушкам только в сказках из-за красивых глаз цепляются, а в жизни – исключительно из корыстных соображений.

– Это не ты говоришь, Оль, – твоя уязвлённая гордость, – вздохнула я. – Что-то не припомню, чтоб он в ресторане внимание на тебя обращал, хоть ты очень старалась – и грудь на стол выкладывала, и попой виляла. Да и потом, обвинял он тебя во всех грехах смертных, обидно, конечно, я понимаю, но…

– Это здесь при чём! – обиженно фыркнула подруга. – К тому же незачем ему внимание на меня своё обращать, я ж бедна, словно мышь церковная!

– А я богата? – удивилась я.

– А ты, Ира, подумай, – объяснила она почти что трезво. – Может быть, и богата, только понять не хочешь, или сказать.

– Какое богатство, Оль?! Вместе с тобой кредит на машину брали!

– А какого чёрта тогда… Ладно, проехали. Ирка, подумай, у человека ресторан, и не один – целая сеть в городе, недвижимости разной гора, а он в этой халупе живёт, с тобой нянькается. Зачем ему это? Может на тебя завещание кто написал? Есть у тебя родственники, желательно дальние?

– Сколько угодно! – рассмеялась я, – дядя из Ростова, у него хозяйство своё – корова, курицы, тётушка в Мелитополе, у той огород и даже квартира.

– Мелитополь не подойдёт, – уныло вздохнула Ольга, и добавила надеждой, – Может, Америка?

– Какая Америка, Оль? – повела я плечами, – Ты вроде и детективы-то не читаешь…

– Значит, я ошиблась, – ядовито улыбнулась она и принялась обыскивать кухню в поисках спиртного, виски она уже успела выхлебать, – значит, отравление мне померещилось.

– Почему померещилось? В холодильнике, – подсказала я, с недоумением на неё поглядывая. Где я держу алкоголь, было подруге хорошо известно.

– Угу, – кивнула она. – Может, пожрём чего?

– Ешь что найдёшь.

– Так нет ничего. Может, что-нибудь сгоношим?

– Гоноши, – разрешила я и расслабилась.

Готовить подруга всегда была большая мастерица, в отличие от меня, питавшейся, в основном, полуфабрикатами. Через полчаса на кухне дым стоял коромыслом – всё булькало, шипело и шкворчало на сковородках. В кастрюле варился борщ, пахло совсем уж одуряюще и мой желудок, давно не балованный нормальной человеческой пищей, взалкал.

– Давай, под борщец, сам Бог велел, – предложила Ольга разливая по рюмкам водку.

– Не знаю как Господь, а лечащий врач не велел точно, – предупредила я и зная, что после капли спиртного меня всегда тянет пооткровенничать, налитое от себя отодвинула, – я не пью.

– Почему?

– Закодировалась, – заявила я безапелляционно.

– Ну, понеслась! – выдохнула подруга, опрокидывая в себя рюмку, предварительно чокнувшись о бутылку.

Водку я у неё отобрала, пригрозив рассказать Стасу, это её не слишком вразумило, хотя любовника подружка побаивалась, зато пока мы тягали туда-сюда бутылку, Ольга успела обратить внимание на мои руки – обломанные ногти, красные, обожжённые хлоркой пальцы – зрелище не для слабонервных.

Ахнув, она принялась оказывать первую помощь, причитая, словно старая бабка:

– Где ж тебя так угораздило-то, косорукая? Ни котлет пожарить, ни полы помыть! Кто ж тебя такую замуж возьмёт?

– Импотент, не жалеющий денег на домработницу, – не унывая, ответила я, намазывая руки кремом.

Борщ, тем временем, был готов. Суп получился вкусным, ароматным – выше всяких похвал и мы с Ольгой, забыв о распрях, дружно заработали ложками.

– Так что там с отравлением? – с набитым ртом продолжала Ольга. – Кто бы это мог так на тебя разозлиться?

– Знать бы… – вздохнула я. – Не ты одна отравилась.

– Кого-то ещё твоих конфеток поесть угораздило? – подняла она брови.

– Да не конфеток. Собака. Местный наш, Дик. В аккурат перед нападением. – Завидев округлившиеся Ольгины глаза, я поторопилась объяснить. – Не хотела пугать тебя в больнице… Пристал какой-то возле подъезда… Ножиком угрожал. Я даже не поняла толком, зачем. Слава Богу, нашёлся добрый человек, помог.

– Дела-а-а, – протянула подруга, – а добрый человек… не сосед-ли часом?

– Он самый.

– Тогда всё в порядке, можешь не волноваться, – с превосходством усмехнулась она. – Что-то подобное и должно было произойти.

– В смысле?

– Без всяких смыслов, Ир. Когда на прекрасную Брунгильду нападают хулиганы, принц просто обязан выскочить из-за угла на своём белом коне. Или что там у нас в наличии? Чёрный мерседес?

– Да не знаю я. Джип какой-то.

– Сойдёт. Принц выскочил – Брунгильда спасена. Всё закончилось благополучно, сообразно с законом жанра. Даже не интересно. Скажи-ка как на духу, в благодарность Брунгильда принца случайно не порадовала?

– В смысле?

– Экая ты, подруга, непонятливая. В прямом, Ирочка, смысле.

– Дура что ли? – прошипела я, сообразив, куда она клонит.

– Не порадовала, – констатировала подруга. – Ничего, успеешь.

– Да

– Я не думаю, Ира, всё видно невооружённым взглядом. И ты, если б раскрыла глаза и выбросила из головы сказку про Золушку, тоже бы всё увидела. Ну, послушай, живёт с тобой рядом человек… Давно живёт?

– Давно. Точно больше года.

– Короче, недавно, – сделала она противоположный вывод, – и за всё это время нафиг ты ему была не нужна. Так? Интерес был нездоровый?

– Так, – подтвердила я, потом вдруг, вспомнив, добавила. – Интерес был, но вполне здоровый. Болтали так, по-соседски: «Привет – пока, как дела – всё нормально, прекрасно выглядишь – ты тоже ничего».

– Короче, не было интереса, – снова заключила подруга, – и пробудился он внезапно. И какой! Сначала он тебя, горемычную, успокаивает, слёзки, аки родной батюшка, вытирает, затем опровержение в газетке печатает, а напоследок и вовсе защищает от злых людей, хулиганов то бишь. Какое благородство, впору звёздочку тимуровскую выдавать!

– Думаешь, нападавшего он сам и нанял? – полушёпотом вопросила я, вспоминая горящий, насквозь пронзавший взгляд парня с ножом. Взгляд не наёмника, но фанатика – тяжёлый, металлический, яркий, исступлённый даже, будто не работу рутинную выполнял, а за идею бился.

– Ну а кто же? – провозгласила подруга тоном учительницы, вдалбливающей долдону-первокласснику простейший урок.

– Зачем ему?

– Давай-ка подумаем, – предложила Ольга, и тут же выдала, видимо, успев накануне всё для себя придумать. – Плотненько он тобой занялся уже после того, как историю про маньяка услышал. Что в этой истории могло его заинтересовать?

– Не знаю.

– А ты пошевели мозгами, – настояла она.

– Оль, я не знаю! – вспылила я и тут же включила задний ход. – Дался тебе этот сосед. Он живёт здесь почти два года – мало ли по какой надобности? Может, он просто непривередлив в быту, – неуверенно предположила я, зная, что говорю неправду – в быту Лёнька, совершенно точно, был привередлив. Это можно было определить по обстановке в его квартире и кабинете, по одежде, по тому, какой коньяк он пил, какие курил сигареты, на какой машине ездил – всем тем мелочам, которые, по сути и составляют значительную часть нашей жизни. – В общем, оставим его в покое. А маньяком я, кстати, успела поинтересоваться.

– Зачем? – насторожилась Ольга. – Думаешь это он пакостит? На маньяка не похоже, от него следовало бы ожидать другого… – она осеклась, потом добавила. – Точно не ядовитых конфет и паренька у подъезда.

– Тем не менее я им заинтересовалась. Он должен был уже освободиться.

– Откуда знаешь? – перебила подруга язвительно. – А-а-а. Снова сосед. Ну-ну, продолжай, пожалуйста. Только советую тебе усвоить, что информацию, если уж она действительно для тебя важна, не худо бы проверять. К примеру, через Серёжу.

– Мента что-ли? – хихикнула я, да он тебя давно уже проклял, а фотографии ваши школьные сжёг.

– Думаешь, обиделся? – поддержала Ольга. – Ладно тебе, мы же не со зла.

– Узнать всё я рассчитываю от Голубева Рафаила Игнатьевича, – посерьёзнела я.

– Что за птица? – ухмыльнулась Ольга.

– Писатель. Книгу про Митинского маньяка пишет. Подробностей о педофиле знает столько, что сразу наводит на мысль – в архивах он покопался немало. Может быть, что-то и прояснит.

– Вот! – наставительно изрекла Ольга, подняв вверх длинный указательный палец. – Можешь же, когда хочешь! Я с тобой пойду.

– Куда? – поперхнулась я. – Он живёт в моём родном городе, езды 300 километров.

– Значит, поеду 300 километров, – неожиданно легко решила за всех подруга и налила себе ещё водки.

Я пригорюнилась. Присутствие Ольги при разговоре с Голубевым отчего-то казалось мне нежелательным, хотя причину своей внезапной скрытности я с ходу бы объяснить не смогла.

От выпитой ещё на старые дрожжи водки подружку развезло – она полулежала на стуле, взгляд был осоловелый и стало ясно, что сегодня на ночь ей придётся остаться у меня, более того, завтра подняться на ноги она сможет не раньше полудня. То, что Ольге пришлось заночевать у меня, скорее радовало, чем обременяло – оставаться одной в квартире не хотелось. Не то чтобы я всерьёз верила в привидения, или опасалась нападения нежданных врагов – нет, но от дурных предчувствий глухо ёкало сердце и отчего-то становилось ясно – ждать милостей от судьбы не стоит.

Приняв душ и проводив разомлевшую подругу в кровать, я улеглась, рассудив, что, согласно народной мудрости утро вечера, естественно, мудренее.

Разбудил нас пронзительный звонок в дверь, настолько требовательный, что я даже не усомнилась – на сей раз точно полиция. Подруга, свернувшаяся калачиком рядом под одеялом, испуганно подскочила, захлопав глазами. Я, дрожа от нахлынувшего липкого страха, покорно встала и распахнула дверь, не потрудившись поинтересоваться кто там.

На пороге стоял злющий Стас, Ольгин гражданский муж. Увидев его, я обрадовалась так, как не радовалась, наверное, никому в жизни:

– О, Стасян, привет! Заходи!

– Чего ты лыбишься? – с сомнением спросил он. – Здесь?

– Здесь, – виновато ответила я, силясь унять фееричное настроение.

Ура! Это всего лишь Стас! Меня не посадят сегодня! Стас, не разуваясь, прошагал в комнату, бесцеремонно вытащил Ольгу из кровати и, ни слова не говоря, швырнул ей одежду. Потом повёл носом, принюхиваясь, и повернулся ко мне:

– Так я и знал. Ещё и пили. Дебилки!

– Стас, – попыталась я купировать скандал, – успокойся. Ей и так не сладко.

– А ты, я вижу, свежа, как огурчик.

– Правильно, я ж не пила вчера, – болтанула я, прикусив язык на последней фразе.

– Ага! Значит, сама не пьёшь, а подружку слабовольную спаиваешь! Одевайся, быстро, – отрывисто бросил он в Ольгину сторону.

– Стас, перестань, – встряла Ольга, выглядевшая, действительно, не важно – лицо белое, опухшее, под глазами синяки. – Никто никого не поил. И вообще, я сегодня ещё Иринке съездить с ней обещала…

– Лучше молчи! – рявкнул он. – А с тобой, Ирина Николаевна, я отдельно потом побеседую, – он взял за руку неряшливо одевшуюся Ольгу.

Сопровождать меня подружке было не суждено – следовало мужа, хоть и гражданского иногда слушаться. Обстоятельство это меня ни капельки не огорчило – говорить с Рафаилом я собиралась с глазу на глаз, в противном случае Ольге всё равно пришлось бы сидеть в машине.

– Стас, она ведь сама из больницы сбежала, я тут не при чём!

– Не хочу тебя слушать, Ир. Ты же знаешь, что только после отравления, и – водка. Что вы как алкашки подзаборные, ей Богу!

– Стас, ну прости! – крикнула я уже в двери. – Она же сама!

– Позвонить было нельзя? – попенял он. – До понедельника к нам даже не показывайся, прокапывать эту клушу буду. Ясно тебе?

Я кивнула, донельзя удручённая Стаськиными упрёками. Парень он был не плохой, со

Успокоившись таким образом, я принялась собираться в дорогу, решив по пути заскочить на работу и отпроситься на несколько дней – к трудовым будням я в сложившейся ситуации была не готова.

Глава 8

Рванула с места в карьер, пару раз проскочив на красный, и только тут обратила внимание на необычное поведение чёрного «Вольво», пристроившегося у меня на хвосте. Машина явно ехала за мной, причём раньше я её не замечала – либо её вовсе не было, либо она старалась на глаза не показываться. Вполне возможно, «Вольво» сопровождал меня давно, просто увидела я его только сейчас, когда водитель, заметив мою бесшабашную езду, решил не рисковать и подъехал ближе. Открытие это меня потрясло, но верить в него не хотелось. Совершив три-четыре глупых, абсолютно не поддающихся никакой логике манёвра и вернувшись, в итоге, на исходную, я убедилась – «Вольво» здесь по мою душу. Водитель его следовал за мной, как привязанный, даже не пытаясь спрятаться, главной его целью стало не упустить из виду безголовую барышню на красной «Хонде», бестолково мечущуюся из ряда в ряд. Поняв, что за рулём той машины человек опытный и мои дилетантские попытки уйти от слежки его попросту веселят, я решила следовать по своим делам. С Рафаилом встретиться очень хотелось, а вот менять свои планы из-за чьего-то настойчивого интереса к моей персоне, напротив, особого желания не возникало, поэтому, положив поближе мобильный, чтобы в случае чего успеть позвонить в полицию, я направилась к выезду из города.

То и дело косясь на «Вольво» я проехала километров семьдесят, после чего почувствовала настоятельную потребность посетить туалет, да и заправиться было необходимо – цифры, указывающие наличие бензина в бензобаке, давно уже были на минимуме. Притормозив на заправке, я посмотрела в зеркало – ребята на «Вольво», (а к этому моменту я уже успела разглядеть, что водитель там не один), покорно остановились и подождали неподалёку. «Что ж, потерпите, мальчики, – посоветовала я, разглядывая парней в зеркало, – Или человеческие потребности вам чужды?» Не знаю как на счёт потребностей, но беспокойства ребятки не проявляли и в целом жизнью были довольны – опустили стекло, о чём-то живо спорили, курили, один из них, встретившись со мной взглядом, даже подмигнул. Рассердившись на чужую наглость, я решила: будь что будет, двум смертям не бывать, и, покинув машину, храбро двинула в сторону «Вольво» – сказалась многолюдность заправки, близость поста ГАИ, да оживлённая трасса рядом.

Но желания побеседовать со мной ни водитель, ни пассажиры не проявили. Автомобиль чуть сдал назад, показывая, что если я собираюсь гоняться за ним по дороге – пожалуйста, ребята не против повеселиться. Один из парней – пассажиров было двое – тот самый, который подмигнул, достал телефон и принялся куда-то звонить, улыбаясь вполне по-дружески. «Совещается!» – подумала я и, не солоно хлебавши, залезла в свой автомобиль. Парни на убийц и злодеев совсем не походили, а более всего напоминали простых провожатых. То, что они не идут на контакт и успокаивало и настораживало одновременно. Выходит, они только присмотреть приставлены и ничего плохого не сделают, тем более, что самые безлюдные места мы уже успели проехать, а из машины за волосы меня до сих пор не выволокли и тому подобные гнусности не совершили, значит… Ничего это не значит! Это значит лишь то, что заинтересовала я человека серьёзного, а не шушеру какую-то, потому что отправить машину сопровождения, да ещё и оплатить услуги троих дюжих молодчиков, способен, по моим представлениям, только очень серьёзный человек. С серьёзными людьми я до сей поры никаких дел не имела и вступать в контакт не стремилась, справедливо полагая, что и проблемы у них не чета моим – тоже серьёзные, хотя в данный момент на излишне спокойную жизнь я пожаловаться не могла.

Весь оставшийся путь я усиленно думала, без особого, впрочем, толку, кому бы это я могла навредить, чтоб так мной заниматься. Было ясно, что на маньяка пенять не стоит – он давно уже в могиле, точнее, в болоте, а приключения мои, похоже, только начинаются. Жила я до сей поры тихо и скромно, никакими талантами и способностями не отличалась, богатствами запредельными, вопреки подружкиным намёкам, не владела, и кого могла заинтересовать, представления не имела. Впору было и впрямь задуматься о наличии американской бабушки, но бабушки, ни американской, ни какой-либо другой, у меня не было.

Решив, что ломать голову в отсутствие информации бесполезно, я включила музыку погромче. Вывод был только один – беды мои начались с переданной Ольгой анонимки, а значит надо найти того, кто анонимку эту мог отправить. Я почти не сомневалась, что он и убийца маньяка – одно лицо, а найти убийцу очень хотелось. Хотелось потому, что я отчаянно трусила и именно страх заставлял меня сейчас, не снижая скорости, заезжать в родной город. Сегодня, глядя на своё поведение трезвым, относительно спокойным взглядом, я постепенно понимала какого сваляла дурака и теперь, в случае, если мои предположения на счёт таинственного недоброжелателя подтвердятся, лучшей моей защитой от ополчившихся властей станет, несомненно, реальный убийца с ворохом доказательств, подтверждающих его вину. Я понимала, что собрать такие доказательства будет ох как непросто – убийца, в отличие от меня, ошибок не допускал, я же наделала их слишком много. «Это с непривычки, – горько усмехнулась я, – в следующий раз буду умнее». И тут же опасливо перекрестилась, суеверно поплевав через левое плечо. В машине всё ещё стоял лёгкий рыбный душок, хотя отчистили её в самом деле неплохо.

Это единственное, что напоминало мне о том, что ещё вчера любимый автомобиль выполнял роль катафалка – ни угрызения совести, ни вещие сны, ни привидения меня не мучили. Возможно, инстинкт самосохранения сработал – на повестке дня стояли вопросы посерьёзнее морализаторских бредней, я

За размышлениями я не заметила как подъехала к нужному дому – родной город я знала достаточно хорошо и этот дом был в нём довольно известен – ещё бы, единственная в городе шестнадцатиэтажка. Рафаил жил на двенадцатом, и, поднимаясь на лифте, я вдруг вспомнила, как когда-то, пятнадцать лет назад, так же ехала на двенадцатый этаж, имея в душе совсем другие намерения. Что ж, час пробил. Наступил момент постоять за себя. Теперь я уже не несмышлёный ребёнок, да и цель иная – я еду бороться за жизнь, а не готовлюсь к смерти.

Покинув лифт, затаила дыхание – лестничная клетка была грязной, вонючей, стены украшены разнообразными надписями от тривиального «Вася – лох», до замысловатого и весьма талантливого признания в любви. Несколько квартир объединялись за общей решётчатой дверью, за которой виднелись кучно наставленные санки, велосипеды, коляски, прочий домашний скарб. Я решительно позвонила в звонок с табличкой 121 – хозяин отреагировал тут же.

Рафаил оказался невысоким, довольно упитанным молодым человеком, с жидкой рыжеватой бородёнкой, которая удивительно ему не шла, одетым в вытянутые тренировочные штаны и не слишком чистую белую футболку. Он прошёл ко мне, запинаясь по пути за все подряд и неизвестно перед кем извиняясь, открыл, поздоровался весьма учтиво, поправив старомодные очки с толстенными линзами, пригласил пройти.

Квартира была под стать хозяину – такая же старомодная и неряшливая; тёмная, пыльная, неухоженная, с древней, 80-х годов мебелью, она прямо-таки кричала об одиночестве и неустроенности своего жильца.

Проводив меня на захламлённую кухню, где единственной современной вещью был новенький, сверкающий глянцевыми боками ноутбук, выглядевший здесь как нечто инопланетное, Рафаил попытался побыть радушным хозяином. Судя по всему, эта роль была для него в новинку и я не стала слишком его мучить – покорно приняла щербатую кружку с невразумительным напитком внутри, присела на засаленный стул и принялась задавать вопросы:

– Рафаил Игнатьевич, расскажите, пожалуйста, подробнее – что за книгу вы пишите? И откуда вам известны некоторые… э… пикантные подробности? Вы были знакомы с преступником?

– Лично – нет, видел издалека, – ответил он важно, раскуривая старую деревянную трубку. – Впрочем, надеюсь ещё познакомиться – до того как книгу выпустят в свет. Его интервью было бы бомбой! – Я неслышно вздохнула. – Я вам сейчас все по порядку объясню, Ирина Николаевна, но давайте договоримся на берегу – откровенность за откровенность. Мне, как автору, будет очень важно узнать детали… Дело в том, что в моём случае можно вообще почитать за счастье знакомство с вами – вы же никак не шли на контакт, поэтому придётся вам потерпеть, теперь уж я вцеплюсь в вас намертво. Обещаю за этими самыми пикантными подробностями в душу не лезть, поверьте, интимную сторону дела я уже разглядел со всех ракурсов. Так, что тошно стало, разглядел. Личность. Личность преступника – вот что меня интересует!

– Сожалею, но по этому вопросу вряд ли чем-то смогу помочь. Он передо мной, Слава Богу, не исповедовался.

– Да, к сожалению, не исповедовался. Но всё таки… Вы понимаете, ведь моя книга именно об этом – мотивы, побудившие человека превратиться в извращенца, отребье человеческое. Где грань, за которой человек превращается в зверя? Ну и так далее, вы понимаете. А заинтересовала меня эта тема ещё тогда, в начале 90-х. Я в то время как раз заканчивал институт – юридический факультет. Между прочим, не наш филиал, столичный. Но практику, как водится, проходил дома, по месту прописки. Вот загнали нас троих пацанов безусых в прокуратуру (со мной ещё двое друзей было), а там до нас никому никакого дела – город весь на ушах, гудит как растревоженный улей. Помните, наверно… А, ну да. Извините. Общественности, конечно, старались не сообщать, но городок-то маленький, в одном конце чихнёшь, в другом «Будь здоров!» говорят. Люди всё равно узнавали. Оно и понятно – у каждого следака, опера, судмедэксперта есть жена, у жены – подруга, у подруги – дочка подходящего возраста, и понеслось. Спецслужбы сбились с ног, патрулировались все крупные улицы, из Москвы подкрепление прислали, даже нас, студентов, для дежурств привлекли. Мы, к слову, были только рады. В обезьянниках парились десятки мужиков хоть чем-то похожих по приметам. Да и примет этих, по сути, не было… Вы же знаете, Митинский маньяк свидетелей не оставлял. Вот и брались за основу досужие сплетни дворовых старушек: по бумагам выходило, что педофил то рыжий, веснушчатый молодой парень, то пожилой брюнет кавказской национальности, то вообще негр. Серьёзно! – Воскликнул он, в ответ на мой смешок, и тут же понизил голос, – короче, всё по Булгакову. Маньяк действовал быстро, нагло, всегда по-новому, преступления совершал в разных районах. Девчонок лет девяти-двенадцати встречали из школы, – только тут я вспомнила, что бабушка в аккурат перед нападением действительно стала меня встречать, – но и это не помогало, одну прямо из-под носа матери увели. Неужели не слышали? – Снова поразился он, а я вполне искренне пожала плечами. Я действительно ничего не слышала, хоть Рафаил и говорит, что весь город шумел, но, похоже, свои детские проблемы: куклы, платья, банты интересовали тогда меня намного больше. – И вот, – продолжал он с интересом на меня поглядывая, – мы, молодые, неоперившиеся юнцы задались тогда целью поймать урода. Смешно, конечно. Кого мы могли поймать, три начитавшихся приключенческих романов придурка? Тайком, под покровом ночи, пробирались в кабинет следователя – я дубликат ключа умудрился сделать. Изучали дело, читали документы, догадки строили. Иногда и днём там посиживали – мы были свои, на нас никто внимания не обращал. В общем, нам достаточно было только попросить материалы – нам бы так дали, но ночью было конечно же интереснее. В общем-то, почти вся информация из дела – а в нём было не много – немало двенадцать томов! – постепенно ко мне перекочевала. Что-то переписал, что-то скопировал, что-то друзья сфотографировать умудрились. У одного из нас тогда «мыльница» появилась, у Славки что ли? Не помню. Не важно, точно не у меня. А вот плёнку тогда мне отдали и сейчас у меня есть парочка бесценных снимков для рукописи. Естественно, толку от наших ночных сборищ было мало, но именно тогда я Митинским педофилом и заболел. Потом ещё много чего было в жизни

– Да-да, – покивала я, заранее решив что свои слёзы-сопли ему ни за что не буду показывать. – Рукопись почитать дадите?

– Дам. Она ещё не опубликована, но с издательством договорился. Авторские права и всё такое… Сами понимаете. Впрочем, я вам доверяю. На почту всю информацию скину… Ирина Николаевна, почему он вас не убил тогда? – спросил он, помявшись. Я поперхнулась приторной бурдой, стукнув зубами о кружку, а он поспешил объясниться. – Понимаете, вы последняя, пятнадцатая жертва, единственная остались целы. Более того, преступник – человек осторожный, с чутьём зверя вдруг совершает глупость – отправляет изнасилованного ребёнка домой. Почему?

– Вы меня спрашиваете, Рафаил Игнатьевич? Думаете, он со мной откровенничал? Откуда мне знать почему – у самого надо было спросить!

– Я пытался. Даже свидание организовал в колонии, но он от него отказался. Консультировался с психиатром, он сказал, что могут быть два варианта – либо он, как многие маньяки, втайне хотел быть пойманным, чтобы иметь возможность похвастать своими подвигами. Знаете, такое неосознанное желание почти любого преступника с маниакальными наклонностями. Либо… желал к вам, извините, вернуться. Этот момент меня очень интересует. Может быть он говорил что-то или делал… Любая деталь, вскользь брошенная фаза…

– Не знаю, не помню, – твердила я, пытаясь в самом деле абстрагироваться от воспоминаний. – Рафаил Игнатьевич, я была тогда почти что в беспамятстве – какие фразы? Только случайность уберегла меня от суицида.

– Какая? – тут же уцепился он.

Пришлось рассказать ему про встречу с участковым и подробно живописать последующие следственные действия, он слушал очень внимательно, а в конце спросил:

– Насколько я понял, все эти годы возвращаться к этому вы не хотели. Что заставило изменить решение?

– Случай. И желание обсудить его с умными людьми, – подхалимски заявила я, чем очень Рафаила порадовала. – Скажите, вам известно число, когда педофил должен был выйти на свободу?

– Ах вот в чем дело! – по-бабьи воскликнул он и принялся ковыряться в компьютере, – Вот ведь, – озадаченно произнёс писатель, открыв какой-то документ, – как время летит. Представляете, на прошлой неделе вышел! А я и забыл! Хотел у ворот его подкараулить, сфотографировать, хоть пару слов спросить. Надо же! – Огорченно закончил он и добавил, – Ну ничего, успеется. Увидимся ещё, – сказал Рафаил сам себе, а я снова вздохнула. – Не волнуйтесь, Ирина Николаевна, – поспешил успокоить он, восприняв мой вздох на другой счёт, – вряд ли педофил поспешит к вам наведаться. Хоть горбатого, как говориться, только могила исправит, вы его уже вряд ли интересуете – вы ведь уже не девочка, извините. А его пристрастия сами знаете – только девочки, и тех выбирал придирчиво – маленьких, хрупких, светловолосых…

– Хватит! – вспылила я и тут же раскаялась, – простите. До сих пор не могу к этому спокойно относиться.

– Ничего, я сам виноват. Обещал же – и вот. В общем-то, вам повезло, Ирина Николаевна, если это вообще можно назвать везением. Других своих жертв он сильно уродовал. Вернее, уже не жертв даже – их трупы, с целью запутать следствие, затруднить опознание. А у вас на теле не было найдено ни одной царапины, кроме… простите, тех, которые непосредственно от насилия остались. Это мне и не даёт покоя. Как будто совсем другой человек… А причины, создавшие предпосылки для отклонений в психике известны. Как всегда, растут корнями из детства, – поспешил переменить тему Рафаил, заметив моё изменившееся лицо, – я их с тем же психиатром обсуждал. Он ещё мальчиком потерял родителей. Те спивались потихоньку и однажды спились – прикупив денатурата, отправились на тот свет, оставив шестилетнего сына в одиночестве, в запертой квартире, в компании своих трупов. Жара в то лето стояла – не приведи Господи, 38 в тени, процесс разложения, естественно. Что объяснять? Сами понимаете. Вой ребёнка услышали соседи, что жили на два этажа ниже – как на грех, пора отпусков, все остальные были на дачах, в близлежащих квартирах – никого. Мальчонку сразу в детдом определили, врачи с ним поработали, конечно, но отклонений в психике не нашли. Не знаю уж или медицина ошиблась или потом дефект проявился, только сами видите что выросло. Плюс неудачи с девочками в подростковом возрасте – а дети жесточайшие существа, особенно дети детдомовские. Воспитатели, работавшие с ним, говорили, что он был тихий, беспроблемный, но, возможно, излишне скромный и слегка помешан на ангелах…

– Может быть, вы хотите, чтоб я его пожалела? – фыркнула я, чувствуя как внутри, против воли, зашевелилась жалость.

– Не хочу. Просто объясняю, как обещал.

– Ладно, я снова погорячилась, – выдохнула я примирительно. – У меня к вам ещё вопрос, а потом уж давайте своё интервью, – после этих слов собеседник заметно приободрился, вскочил оживлённо, поставил чайник, налил в кружку кипяток, да так и оставил, позабыв о заварке. – Скажите, а вы могли бы дать мне список всех жертв педофила?

– Конечно. Сейчас распечатаю, – улыбнулся он.

– Вы взяли его из того же дела?

– Угу. Но я потом ещё с их родственниками встречался. С некоторыми, кто шёл на контакт. Там адреса есть, по которым я ездил. Далеко не все общаться были готовы – сами понимаете, такое горе в семье. Кто-то, как и вы, предпочёл место жительства сменить, кто-то спился, кто-то повесился. Это не трагедия четырнадцати девочек, это трагедия семей, всех четырнадцати.

– Пятнадцати, – невозмутимо поправила я, – в пятнадцатой семье тоже были похороны. Правда, не ребёнка, а бабушки, у которой не выдержало сердце.

– Сожалею, – смешался он.

– Да, я тоже. А родственники убитых девочек меня заинтересовали вот почему… Рафаил Игнатьевич, как вы думаете, могли ли среди них быть у маньяка враги?

– Шутите?

– Нет. Я имею в виду, враги реальные. Те, которые и убить могут.

– Была пара-тройка человек, которые угрожали… Да там весь город его растерзать хотел, не только потерпевшие! Да если бы его в тот момент толпе отдали, от него бы ничего не осталось, я вас уверяю, а вы говорите – враги…

– Рафаил Игнатьевич, подумайте хорошенько, вспомните! Это не праздный интерес, я за свою жизнь опасаюсь. Дело в том, что за пару месяцев до его освобождения ко мне стали приходить анонимки. Как бы от имени педофила, ничего конкретного, так, предупреждение: я, мол, скоро вернусь.

– А

– Не думаю, что маньяк сам их прислал, – заученно повторила я, – текст отпечатан на компьютере, конверт без обратного адреса, без марок. Может, кто-то недоброжелателей…

– Не пойму связи, – подёргал себя за бороду Рафаил. – Зачем его недоброжелателям вам анонимки отправлять?

– Вот и я думаю – зачем? – согласилась я, злясь на себя за то, что не потрудилась придумать более-менее убедительной лжи и сочинять приходится на ходу. – Мог кто-то из них обидеться на меня за то, что я выжила, а их дочери – в могиле?

– А-а-а, в этом смысле. Нет, сейчас не вспомню. Думаю, анонимки к делу не относятся…

– Рафаил Игнатьевич, давайте уточним адреса, – перебила я и мы углубились в работу.

Я принялась делать пометки в своём листке, попутно отвечая на его вопросы, большой частью банальные. Интервью продолжалось недолго и не слишком меня утомило, тем более что я постаралась закончить его как можно быстрее, а собираясь восвояси, все ещё продолжала выслушивать его советы:

– Вы, Ирина Николаевна, не там ищите. Изначально задачу себе неверную ставите. Мне кажется, анонимки вам посылает лицо, к маньяку отношения не имеющее, просто человек, узнавший про изнасилование вам подгадить решил…

– Спасибо, Рафаил Игнатьевич, – прервала я, подумав что человек, решивший «подгадить» слежку отправлять не будет. – Если понадоблюсь или информацией разживётесь – звоните, я буду на связи. И ещё – если вас не затруднит, пришлите мне экземпляр своей книги, когда она издастся.

– Конечно-конечно, – заулыбался он, явно польщённый моим интересом к своему творчеству, – с превеликим удовольствием.

Спускаясь вниз, я опасалась встретится со своими провожатыми – кто знает, что придёт им в голову на этот раз, но не обнаружив их в пределах видимости, испугалась ещё больше. Куда они подевались – не ясно, не иначе как премерзкий приказ получили. Пока они были на глазах, жилось мне спокойнее. По дороге к своей машине, вся сжалась, словно в ожидании удара, но ничего не произошло. Никто не прятался на заднем сидении, не подложил бомбу под капот и в лобовое стекло тоже никто не выстрелил. Убеждая себя в том, что большую часть своих страхов я сама себе напридумывала, подсмотрев в криминальных фильмах, я поехала к родителям, затылком чувствуя чей-то взгляд.

«Ты выдумываешь, ты выдумываешь», – вслух повторяла я себе, но это не помогало. Взгляд был, мне не мерещилось, интуиция меня редко подводила. Я даже покружила по городу, рассчитывая засечь слежку, но на этот раз ничего не получилось – Матой Хари я не была, и ни одна из проезжающих мимо машин не показалась мне подозрительной. Казалось, все мирно следовали по своим делам и никому не было до меня никакого дела.

Глава 9

Тяжко вздохнув, я затормозила у родительского дома, испытывая огромное желание скорее отсюда уехать. Место жительства мама с папой не поменяли, поэтому дом детства вместе с двором и прилегающими территориями навевали неприятные воспоминания. Волевым усилием заставила себя выйти из машины, кивнуть с улыбкой сидевшим на лавочке и разом умолкнувшим старушкам. Соседки вообще могли бы стать темой для научных дискуссий: для меня лично оставалось загадкой, как они умудрялись сидеть на своём посту день и ночь, и в снегопад и в буран. Может, их нарочно к лавочке прикрепили?! При этом, словно в старой песенке, «известно хорошо» бабушкам-старушкам было абсолютно все, даже то, что некоторые сами о себе не знали. Я, например, по их общему мнению, вела разгульный образ жизни «где-то в столицах». Мифы и легенды я предпочитала не развенчивать – себе дороже, в отличие от мамы, которая как могла, защищала дочь.

Родители мои были людьми хлебосольными, гостеприимными и встречали редко заезжающую в гости единственную дочь очень радушно. Стол ломился от угощения – здесь было всё, что я так любила: и селёдка под шубой, и маринованные помидорчики, и запечённая в фольге курица. Тут же присутствовало и любимое мамино «красненькое винцо», и запотевшая, исходящая паром бутылка водки – для папы. Мне предлагался выбор – лимонад или минералка, по общему заблуждению, алкоголя я до сих пор не употребляла.

Усевшись, я принялась безостановочно трещать, рассказывая как хорошо живу: и в работе-то у меня всё чудесно, и зарплату повысили, и личная жизнь потихоньку налаживается. Чувствовалось, что переигрываю, но довольная мама заглатывала наживку легко, не видя перед собой ничего, кроме весёлой, удачно устроившейся дочери. Папа же был странно молчалив и задумчив.

Истинно говорят: родители думают, что знают о своих детях всё, но на самом деле не знают о них ничего. Они знают о своих детях лишь то, что те сами позволяют о себе знать. Я нервы родителей берегла и ничего лишнего о себе не сообщала, полагая, что помочь они всё равно не смогут, а волновать их попусту ни к чему – возраст не тот.

– А что там с личной жизнью у тебя, я не понял, – спросил папа, наполняя рюмку, – жених что ль появился? – мама посмотрела испытующе.

– Как сказать жених… Не буду пока ничего рассказывать, боюсь удачу спугнуть, – ловко выкрутилась я.

– Как хоть его зовут, Иринка?! – от нетерпения мама даже запрыгала на своём стуле. – Мы уже заждались жениха-то! Внуков хочется, замуж тебя отдать. Стареем ведь. А то у всех друзей уже по второму внучку народилось, а ты у нас всё в старых девах сидишь. Нельзя так, Ир. Прошлое уйти должно…

– Всё-всё, мам, – прервала я, мучительно вспоминая: где-то я подобные слова уже слышала. – Давайте лучше про командировку. – И я принялась одаривать всех привезёнными из Турции сувенирами с морской тематикой, вызвав тем самым новый шквал вопросов.

Разошлись далеко за полночь, наметив на завтрашний день поездку на кладбище – бывая в родном городе, я всегда стремилась появиться у бабушки на могилке, постоять в тишине, положить цветы. Зная об этом, папа и мама собрались со мной.

Утром встали рано – кладбище находилось довольно далеко от дома. Купив любимых бабушкиных цветов – ярко-белых лилий, и усадив маму с папой на заднее сиденье «Хонды», я двинулась к выезду из города. Ощущение что за мной наблюдают появилось почти сразу, стоило только покинуть двор, но, как я не старалась обнаружить своих провожатых так и не смогла – то ли они сменили машину, то ли были отозваны за ненадобностью.

– А ты нервничаешь, дочка, – заметил папа спокойно, – нельзя за рулём.

– Просто дорога не знакомая. Не обращай внимания.

Машина такси, на которую я раньше не обратила внимания, выискивая в плотном автомобильном потоке знакомый чёрный

На кладбище было многолюдно – все спешили навестить могилки умерших родственников. Денёк стоял не по-осеннему солнечный, тёплый и даже обычная кладбищенская сырость не забиралась под тонкий плащ, не брала оторопь – может быть, потому что кладбище сегодня напоминало проходной двор. На каждом квадратном метре стояла небольшая тола народу, люди ели, пили, курили, в отдалении слышался смех. Бывать здесь в такие дни я не любила – суетно, грязно, никакого тебе почтения и уважения к памяти.

У бабушки пробыли недолго, а выходя к машине папа потихоньку отвёл меня от мамы в сторонку:

– Рассказывай, Ирина. Что у тебя там случилось?

– Папуль, да всё в порядке, – я обняла его, впервые за много лет почувствовав с отцом настоящую близость. Всегдашняя обида на родителей обернулась вдруг искренней привязанностью, злость ушла, оставив вместо себя нежность, щемящую доброту и отчего-то – жалость. Они такие, какие есть, других – лучше, хуже – уже не будет. Повзрослела я что ли? Вернулась мама, я обняла и её, в припадке щедрости заявив. – Какой у нас следующий праздник, мам?

– Вообще или семейный?

– Семейный. Ваш с папой.

– Тридцать лет совместной жизни будет. Зимой. Под Новый год.

– Ну и отлично. Я хочу сделать вам подарок. Мне на работе премию выписали, я хочу чтоб вы отдохнули. На море. Или в санатории каком-нибудь. Выбирайте себе путёвки, готовьте паспорта и – вперёд.

– Ты что, дочка? Серьёзно? – испугалась мама, а отец задумчиво протянул:

– Та-а-ак.

– Если разбогатела, – снова вступила мама, – сама отдохни. Чего мы там на морях этих не видели? Да и холодно в ноябре…

– Вот. Балуешь их раз за всю жизнь, – проворчала я, – а они ещё и брыкаются. Какой холод, мам? В Египте всегда тепло. В общем так, готовьте документы и направление выбирайте. Или – не обессудьте, сама путёвки куплю. Придётся вам тогда лететь в Гондурас, на голых негров смотреть!

– Нет! Не надо в Гондурас! – испугалась мама и тут же спросила заинтересованно. – А что там и впрямь голые негры?

– Не знаю! – рассмеялась я.

– А ей бы всё голые! И желательно негры! – возмутился папа. – На стриптиз ещё сходи, бесстыдница!

– Это кто здесь на стриптиз собирается? – вмешалась проходившая мимо женщина в чёрном, как вороново крыло, парике. – Уж не Алевтина-ли Алексеевна? Аля, здравствуй.

– Здравствуйте, Марина Егоровна, – смущённо заулыбалась мама, а мне при звуках этого голоса сразу же захотелось провалиться под землю. Марина Егоровна была моей классной руководительницей в школе и нежных чувств я к ней не испытывала.

– А это что за красавица? Уж не Ирочка-ли Степанова? – вопросительно вскинула руки дама, прекрасно знавшая, что стоит перед ней именно Ирочка Степанова – никто иной. Большой театр потерял в её лице прекрасную актрису, определённо, с выбором профессии дама поторопилась, мимика у неё была такая, что Саре Бернар, будь она жива, оставалось бы горько плакать в сторонке. По слухам, в молодости Марина Егоровна даже играла в самодеятельности и добилась на этой ниве неплохих успехов. – Как я рада, деточка, что ты приехала, а то девчонки всё время жалуются, что игнорируешь их приглашения.

– Какие приглашения? – насторожилась я, чуя недоброе.

– Ну как же? – вскинула насурьмлённые брови дама. – Ты разве не на встречу приехала?

– Какую встречу?

– Встречу выпускников! Ты что же, правда не знаешь?! Десять лет выпуску! Неужели девочки из оргкомитета тебе не передали?! Они всех оповещали по Интернету и через родителей!

– Девочки из оргкомитета прекрасно знают, что на подобные мероприятия я не хожу! Я приехала, чтобы навестить родителей.

– О-хо-хо, как здорово всё совпало! Нам просто повезло, что ты в городе! Ну сейчас ты точно придёшь! Алевтина Алексеевна будет не против? А? Отпустите, Алечка? – мама промычала что-то невразумительное, и она продолжала. – Мы уже и ресторан сняли! Сначала торжественная часть в актовом зале, потом ресторан. Здорово всё выходит, ребята так долго тебя не видели…

– И столько же не увидят, – пообещала я. – Извините, Марина Егоровна, нам пора.

– Как это пора? – воскликнула она, хватаясь за сердце. – А я? А как же я? – обиженно вопросила она и я уже ожидала что она, как Карлсон добавит: «Ведь я же лучше, лучше собаки!», но ничего, обошлось. – Разве вы не подвезёте меня? Хотя бы до остановки?

– Подвезём, – вздохнула я, мирясь с неизбежным, – но только если вы всю дорогу будете молчать.

– А ты, я вижу, не изменилась, дорогуша, – всё такая же дерзкая.

– Вы тоже не изменились, Марина Егоровна, – ответила я с садистским азартом подростка, за которым всегда должно оставаться последнее слово, – всё такая же навязчивая.

– Ирина, – громко вставила мама, приходя в себя. – Что ты себе позволяешь!? Немедленно извинись!

– О-хо-хо, не обращайте внимания, Алевтина Алексеевна. Я давно уже привыкла не реагировать на детские шалости. Профессиональная деформация, знаете ли.

– Нет, нужно извиниться, – настояла мама и я послушно извинилась – когда она говорила таким тоном, с ней лучше было не спорить.

В машине Марина Егоровна продолжала на все лады убеждать меня посетить встречу выпускников. Применены были все методы – и нытьё, и слёзы (впрочем, слишком картинные, такие, что даже доверчивая мама не повелась), и угрозы, и логические доводы. На свою сторону Марина Егоровна – дама жесткая, властная, умеющая настоять на своём, – быстро и без проблем перетянула маму, папа же остался безучастным к баталиям, проронив лишь одну фразу:

– Я, как Швеция, в нейтралитете.

Я оставалась непреклонной не из упрямства – идти на самом деле не хотелось. Бывшие одноклассники запомнились мне плохо – смазанные, часто жалостливые лица, сливающиеся в памяти в калейдоскоп.

Жалость я терпеть не могла – она унижала, а детям, учившимся со мной в одной школе с малолетства внушали: она бедненькая, несчастненькая, ей надо посочувствовать, помочь, поберечь. Вот и делились они на тех, кто издевался (с молчаливого попустительства родителей), за спиной присваивая обидные, часто жестокие прозвища, и тех, кто жалел. И те и другие одинаково раздражали. Последние даже больше, ведь задирам и отомстить было не грех – обозвать в ответ или в лоб дать. А с жалеющих что возьмёшь? В общем, дружбы с бывшими одноклассниками я не водила и с призраками прошлого встречаться не собиралась.

Кое-как отговорившись необходимостью сегодня же покинуть город я посильнее нажала на газ – впереди был мост, именуемый в народе «Горбатым» – крутой подъем и дальше резкий, не менее крутой спуск. Взлетели на мост быстро, дорога была пустынной, кладбище мы покинули одними из первых. А вот дальше произошла заминка – на

Поняв, что ничего в данной ситуации не могу сделать, я бешено заорала. Сзади всё стихло – весёлая перебранка мамы и учительницы прекратилась, они, не понимая в чём дело, умолкли, захлебнувшись смехом.

«Хоть с родителями успела повидаться, – промелькнуло в голове. – Сейчас вся жизнь должна пролететь перед глазами». Какое там – жизнь, даже вчерашний день так и остался в прошлом, время неслось вперёд со скоростью взбесившейся красной «Хонды». Секунда, мгновение – и папа, сидевший рядом, уже вцепился в руль, губы его шевелятся, но смысл слов не доходит до меня – мозг как будто отказал, перестал повиноваться, смирился с неизбежным. Что там он такое сделал – то ли выдернул ручник, то ли нажал куда-то, но машину резко занесло, развернуло со страшным свистом и она, звучно крякнув, встала, не причинив сидящим в ней пассажирам ровным счётом никакого вреда.

Я продолжала сидеть в немом отупении, всё ещё не вполне понимая – жива ли, женщины сзади зашевелились, только сейчас начиная осознавать что секунду назад могло произойти непоправимое, а отец, отцепив мня от руля, почти насильно выволок из машины.

– Что такое у тебя там происходит, Ир? – проорал он, дыша со свистом. – Какого лешего…

Закончить воспитательный процесс папа не успел. Рядом, взвизгнув тормозами, остановился «Вольво», из которого выскочил испуганный парень, показавшийся мне смутно знакомым, подбежал, без лишних слов ощупал меня с головы до ног, развернулся к отцу и спросил приглушённо-взволнованно:

– Живы? Помощь нужна?

– Живы, – согласился отец, и попросил помощи, – сигарету дай.

Парень тут же протянул ему пачку и ещё раз посмотрев мне в лицо, посоветовал:

– Тачку с дороги убери. С моста не видно, – и, звякнув ключами, спешно уселся в свой автомобиль, избегая вступать в диалог.

– Это что же? Мы могли погибнуть? – впервые за много лет искренне удивилась Марина Егоровна и схватилась за сердце.

Выдав такую фразу, от которой мама в другое время непременно упала бы в обморок, я, отыскав ручку, торопливо начеркала на ладони номер «Вольво».

– Знак есть? Аварийный треугольник? – обратился ко мне папа, не обращая внимания на причитающую маму и не выпуская сигарету из зубов. – Надо машину с дороги откатить.

Я, успокоившись, осмотрела ситуацию – с моста мы успели съехать и теперь стояли развёрнутые боком посреди дороги под самой горкой. Парень из «Вольво» был абсолютно прав – положение было опасным. Съезжающий за нами водитель мог просто не успеть затормозить.

Дальше произошло действие, напрочь меня поразившее – из «Вольво» вышли два плечистых амбала и спешно направились к нам. Я сжалась, папа ощутимо напрягся. Парни, не вступая в переговоры, дружно приналегли на машину и без видимого усилия откатили её на обочину, потом так же дружно обозрели результат своих трудов и, как ни в чём не бывало, вернулись обратно – одинаковые, как двое из ларца.

– Что это было? – сдавленно прошептал папа.

– Ой, спасибо, добрые люди, помогли, – вслед им крикнула мама.

Амбалы, которых можно было назвать как угодно, только не «добрыми» продолжали молча взирать на нас из машины. Между тем, «добрых людей» вокруг собралось немало. Откуда-то появились добровольные помощники, по случаю поминального дня, не слишком трезвые, принялись оказывать очухавшейся и органично вжившейся в роль жертвы автокатастрофы Марине Егоровне помощь – главным образом, психологическую. Накапали ей поочерёдно корвалола из аптечки и пустырника, удачно завалявшегося у кого-то из мужичков за пазухой, успокоили не закрывающую рот маму. Папа, хлебнув попахивающую сивухой жидкость, принялся куда-то названивать, вызывая одновременно такси и эвакуатор, переполошенных до крайности женщин отвёл в сторонку и вообще выглядел как петух, охраняющий своих наседок. Мама на глазах помолодела, приметив какой у неё сильный и заботливый муж, а Марина Егоровна не упустила момента и завела свою шарманку:

– Деточка, думаю, после того как ты всех нас чуть не угробила, о дальнейшем продолжении пути сегодня не может быть и речи.

– Безусловно, – согласилась мама. – Машина неисправна, папа сейчас загонит её к дяде Олегу в сервис, тот посмотрит, скажет в чём дело… Ирину завтра на автобусе отправим.

– Какой автобус, мам?!

– Рейсовый! Посмотри что с машиной! Мы же могли разбиться! И не спорь! Сколько машине лет?! Восемь?! Давно её специалисты смотрели?

– Да всё нормально было! Продавец говорил…

– Мало ли что он говорил, твой продавец! У него работа такая – свой товар хвалить! Всё, не спорь, Ира, нервов уже никаких нет! Пойдешь вон сегодня с Мариной Егоровной, на встречу, все лучше, чем…

– Мама!

– Степанова! Не ори на мать! Или вы, Алечка, не можете на дочь повлиять?! – беспощадно присовокупила дама, давя на мамину больную мозоль – сомневаться в её педагогических способностях было себе дороже. – Или у тебя, Степанова, семеро по лавкам сидят, отвлечься некогда? А у нас, между прочим, концерт! И женихи будут!

Мама, услышав волшебное слово «женихи», заявила уверено:

– Она придёт.

– Куда приду? Мне надеть нечего!

– О, вот это я понимаю, конструктивный разговор! – обрадовалась хитрая Марина Егоровна. – Вы, Алечка, решайте пока как Иринку нарядите, а я в школу – нам ещё зал украшать! Аля, вы не переехали? Вот и славно, тогда я часиков в пять кого-нибудь из мальчишек на машине отправлю. Иринка ведь у нас теперь безлошадная. И ходить никуда не надо. Степанова, будь готова, и не вздумай сбежать! – и с этими словами моя бывшая учительница унеслась догонять проезжающий мимо троллейбус.

– А что? Сходишь, развеешься, – тихо пискнула мама в ответ на мой гневный взгляд.

И я пошла развеиваться. Мама была счастлива – отец укатил к приятелю ремонтировать тормоза и дома развернулось женское царство. Плойки, бигуди, лаки, косметика, краска, утюжок для волос – всё, что только можно было найти на антресолях, всё было развалено по гостиной. Мама старела – раньше её никогда не волновали мои наряды, главное, чтобы было «чистенько и скромненько», а то «люди, чего плохое подумают», сейчас же встала насущная проблема – выдать дочь замуж, а там, по рассказам Марины Егоровны, были «женихи».

Веселясь от души, я перемерила ворох всякого старья, отрыв среди него и отличные, по-настоящему винтажные вещи.

– А может выпускное платье? – в порыве вдохновения предложила мама,

– Ни за что! Одноклассники подумают, что я его десять лет с себя не снимала!

– Да ну тебя! Красивое платье, коротенькое… Ножки твои стройные будут видны.

– Ах, ножки? Ну, погоди, я сейчас!

Я сгоняла в свою комнату, где под диваном пылился советский чемодан со старыми тряпками – у бережливой мамы всё рука не поднималась их выбросить. Покопавшись, нашла то, что искала – строгие чёрные брюки без всяких украшений.

– Это совсем скучно, Иринка, – сказала наблюдавшая за моими перемещениями мама. – И ног не видно.

– Будут тебе ноги, – пообещала я. – Главное, сейчас в них залезть. Удивив себя и родительницу в штаны я легко влезла, даже место осталось. – Отлично! – воскликнула я и, схватив ножницы, отчекрыжила большую их часть, оставив от приличных классических брюк короткие, выше колен, шорты.

– Ирка! Ты сдурела!

– Ага, – продолжала куражиться я, – То, что было в моде лет семь назад для этого городка как раз сойдёт.

– Попрошу не выражаться! «Этого городка» – сказанула тоже…

– Каблуки сейчас к ним и рубашку белую. Вот что, мам, тащи папины рубахи.

Глава 10

Ровно в пять часов я была готова – сидела, не шевелясь, на родительском диване, боясь повредить образ. Видок у меня был – зашибись, нечто средне между путаной и первой красавицей королевства. Немного непосредственности и беззаботности, крупица юмора в глазах, при полном отсутствии какого бы то ни было интеллекта, прямой высокий хвост, килограмм косметики, улыбка до ушей – отлично. Одноклассники будут в восторге. Я пыталась успокоить брюзжащую маму, считавшую что по ресторанам ходят в вечерних туалетах и одновременно вживалась в роль, когда в дверь позвонили. Это был Димка, сидевший со мной когда-то за одной партой и пребывавший в хороших, а скорее всего, вовсе никаких, отношениях. Открыла мама и, заметив, что парень в джинсах и пуловере примолкла – на его фоне в вечернем платье и с высокой причёской я смотрелась бы нелепо. Радуясь, что безошибочно угадала местные нравы, я весело поздоровалась, слегка приобняв его.

– Иринка, какая ты стала… – только и смог оценивающе протянуть он, подавая плащ.

«То ли ещё будет» – подумала я и подмигнула смутившейся маме.

Концерт оказался на редкость скучным, а «ресторан» – обычным караоке-баром, самым простецким, с небольшой сценой в углу, старенькой аппаратурой, да залом на шесть-семь столиков. Их сдвинули вместе, образовав подобие буквы «Т», в центр усадили Марину Егоровну, засыпанную цветами, словно памятник в День Победы, а по бокам рассадили одноклассников, вопреки моим опасениям, оказавшихся вполне нормальными людьми – ни тебе копыт, ни хвостов. Может, зря я столько лет прожила в скорлупе? Все ели, пили, веселились, вспоминали былое, моей персоны при этом не касаясь – то ли Марина Егоровна озаботилась, предупредила, то ли сами оказались людьми тактичными, до чужой беды не охочими.

Вечер протекал чудно – вход в заведение стоил совсем недорого, (да и те деньги, проявив себя джентльменом, заплатил за меня Димка), и на них – в отличие от привычных мне ресторанов большого города предлагалась еда, выпивка и возможность спеть на сцене неограниченное количество раз. Зал был полностью заказан нашим классом, никого из посторонних не было и скоро народ расслабился и повеселел.

Разговорившись с девчонками, я приналегла на текилу, которую привёз из заграничных странствий один из парней – Саня, и через пол часа уже, сама не понимая зачем, полезла на сцену, исполнять хит всех времён и народов «Два кусочека колбаски». Мои музыкальные способности так вдохновили одноклассников, что оттуда меня почти не выпускали, поднося и поднося всё время разные бокалы с новыми, удивительно вкусными напитками – от пения ли, от текилы ли, меня одолела жуткая жажда и безалкогольный «Мохито», оказавшийся, впоследствии очень даже алкогольным, уходил на ура.

Исполнив на бис незабвенную песню тёзки – Аллегровой «Все мы бабы – стервы», я принялась выводить, мало попадая в ноты:

– Американ – бой, уеду с тобой, уеду с тобой, Москва проща-а-ай!

Рядом отплясывал Димка, выполнявший на этом вечере роль моего кавалера, видно, он руководствовался теорией «кто за девушку платит, тот её и танцует», и клинья подбивал мастерски – в этом зале, кроме него, никто не смел ко мне подойти. Я была, в целом, не против, с той лишь разницей, что ночь, сколько бы не выпила, планировала провести дома в своей постели, но Димка о моих намерениях не подозревал и с алкоголем я чуть-чуть притормозила.

Но, похоже, притормозила поздно, потому что тут я увидела его. Галлюцинацию. Ладно бы ещё от чрезмерного злоупотребления спиртным мне почудился убитый маньяк – тут всё понятно: мертвецы, привидения, духи… Им закон не писан – сами знают, когда являться и когда уходить. Так нет же.

Галлюцинацией оказался вполне живой и ныне здравствующий сосед – Лёнька. Он стоял в стороне и взирал недовольно, с укоризной.

Подавившись на полуслове, я не смогла уже больше выдавить из себя ни звука – текст песни, сметенный удивлением, напрочь вылетел из головы. Галлюцинация, между тем, вела себя странно – она не таяла в туманной дымке, не исчезала бесследно вдали, не растворялась в воздухе, а решительно прошагав сквозь толчею подвыпивших одноклассников, по какому-то недоразумению называвших свои нелепые телодвижения танцем, резко вырвала у меня из рук микрофон, мимолётом поддев плечом вмешавшегося было Димку.

– Ты… Ты… Ты как здесь? – пролепетала я, осознавая, что сосед мне не почудился с пьяных глаз, а вот он, на самом деле здесь – из плоти и крови, бесцеремонно стаскивает меня со сцены и волочит за руку к выходу – через весь зал. Толпа беззвучно расступилась и мы, никем не остановленные, оказались на улице.

– Что, милая, – произнёс он с тихой яростью, которую тут же спрятал за кривой ухмылкой, – завершаешь своё моральное разложение? Деградируешь потихоньку? Раньше просто напивалась в непонятных компаниях, а теперь – пожалуйста, со сцены канкан для толпы пляшешь в обществе неизвестных лиц маргинальной наружности…

– Эй, мужик, ты попутал, – вступило в диалог лицо маргинальной наружности, которое вовсе не было таковым, – отойди от моей девушки, – продолжал распаляться выскочивший за нами Димка. – Ты кто такой вообще? – и слух мой усладился крепким, отборным матом.

Лёнька мрачно посмотрел на него и безукоризненно вежливо, по слогам произнёс:

– Вам пора, молодой человек. Идите.

– Но… – начал одноклассник.

– Идите, – с нажимом повторил сосед.

Убеждать он умел – хулиган-Димка, удивив меня и, наверное, себя самого, быстро развернулся и покинул место происшествия, оставив нас с Лёнькой наедине.

– Садись, –

Он устроился за рулем, неторопливо пристегнулся и спокойно отъехал, держа путь в одному ему ведомом направлении.

– Жаль, – отстранённо вздохнула я. – Могла бы получиться отличная мизансцена – два молодых, симпатичных мужика дерутся из-за меня на крыльце ресторана. Почти что дуэль. Из-за меня ещё никогда мужчины не дрались. А ты? Ты дрался когда-нибудь из-за женщины?

– Ага. В восьмом классе, – хмыкнул он.

– Это не серьёзно. И что, с тех пор предпочитаешь отпугивать противников грозным видом?

– Предпочитаю.

– Отлично, кстати, получается. Не хочешь ничего объяснить?

– Спрашивай.

– Спрашивать? Я бы предпочла покаянный монолог, – начала я, чувствуя, как внутри закипает злоба, – что-то из разряда: «Я припёрся в этот город потому-то и потому-то». И желательно, чтобы причина была жизненно важной, потому что иначе я просто тебя придушу! – на полном серьёзе прошипела я.

– Не сомневаюсь, – невозмутимо ответил он, – и куда спрячешь труп?

Я испуганно примолкла, лихорадочно размышляя: «Почему он это сказал? Знает? Подозревает? От балды ляпнул?»

– Какого чёрта ты припёрся? – не стала отвлекаться я, пообещав себе озадачиться данной мыслью позже.

– Да вот, заглянул на огонёк....

– Перестань! – перебила я раздражённо. – Я задала вопрос.

– Ага, – ухмыльнулся он, – только вот я, дорогуша, отвечать не обязан. Припёрся – значит, было зачем.

– Но причём тут я? Ладно, у тебя здесь свои дела, но кто тебе дал право таскать меня за шкварник на глазах у одноклассников, словно нагадившую мимо лотка кошку… – вскричала я, пораженная чужой наглостью.

– Сам взял, – перебил он, – а что, спросить было надо?

– Ты серьёзно что ли?! – прошептала я и не на шутку перепугавшись, велела. – Останови машину!

– Не-а, – покачал головой он, прибавляя скорость.

– Ты сдурел? Куда ты меня везёшь?

– Домой. Хватит, нагулялась, – заявил он тоном ревнивого мужа.

– Тебе что-то от меня надо, да? – жалобно добавила я, подумав.

– Что-то надо, – согласился он, взглянув прямо в глаза и, заметив мой испуг, рассмеялся. – Да брось, если бы я хотел тебя прикончить – давно б это сделал. Возможностей было предостаточно.

Его слова ещё больше меня напугали. В голове появилась дельная мысль: «Вот ты одну из них и использовал!» Дышать от страха становилось сложно – сосед направлялся к выезду из города, вокруг был частный сектор, за ним простирался лес. «Меня никогда не найдут, даже если искать станут» – подумалось мимолётом. Вспомнилось гнилое болото в лесу – Ольгины слова про коварного злодея приобрели новый, особенно живописный смысл.

– Кстати, что за дебилизм, в самом деле, в таких шортиках на сцене плясать, – не обращая внимания на охватившую меня панику, продолжал он. – Как девка портовая…

– А где я должна в них плясать по-твоему? – повысила я голос, надеясь его отвлечь.

– Не знаю, – пожал он плечами. – По-моему, их надо попросту выкинуть. Или использовать… в крайнем случае, для ролевых игр, – добавил он вкрадчиво и уставился на дорогу.

Тут на меня снизошло озарение – вот, значит, зачем он тащит меня в лес! Он приехал сюда вовсе не с целью украсть несметные миллионы, завещанные американской бабушкой, а затем утопить в болоте; он просто собрался вульгарно заняться со мной сексом! Зачем было переться для этого триста километров, когда я живу под боком – не спрашивайте, эта гениальная мысль мне в голову не пришла.

Выпитый накануне «Мохито» крепко ударил в голову, и я, теряя последние остатки здравого смысла, приняла решение – проверять свою догадку будем самым доступным способом. Крепкие руки, лежащие на руле, показались какими-то особенно крепкими, насмешливый взгляд – притягательным, губы – зовущими, щетина – брутальной. В общем, алкоголем ли, внезапным помутнением рассудка ли, расположением звёзд или ещё какими-то совершенно посторонними факторами объяснить свой сумасшедший поступок – не знаю, но – судите сами: не испытав ни малейшего укола совести или стыда я, словно заправская героиня эротических триллеров, уверенно закинула ноги на переднюю панель автомобиля, отчего они, не маленькие от природы, да ещё удлинённые пятнадцатисантиметровой шпилькой, оказались прямо возле его носа.

Скорость автомобиля существенно уменьшилась. Впервые по-настоящему удивив своего соседа, я принялась медленно, нарочито медленно расстёгивать свою рубашку, пристально глядя ему в глаза и поражаясь краем сознания, откуда во мне, с виду вроде бы приличной девушке, всё это сидит.

Автомобиль, дернувшись, встал. От резкого движения машины держащаяся на одном пальце туфля спала и нога, скользнув по рулю, спланировала к нему на колено. Он торопливо перехватил её, заставив меня выписать в воздухе почти акробатический кульбит, подобрал туфлю, аккуратно надел её на меня, держа за щиколотку, вернул ногу на место, пристроив на пол, и только после этого вышел из машины, немедленно закурив.

Испытывая, кроме неприятного напряжения в животе, ещё и стойкое ощущение что мне плюнули прямо в физиономию, а утереться нечем, я следом за ним покинула душный салон и остановилась напротив, вглядевшись ему в лицо.

Прохлада осенней ночи – тёмной, не по-городскому звёздной, да отсутствие какой бы то ни было верхней одежды (забытой, в суматохе, в кафе), отрезвили меня, правда встала перед глазами неожиданно, очень однозначно: этому мужчине от меня что-то нужно. Не мои скудные сбережения и не секс, что-то более серьёзное, что-то, что заставило его среди ночи тащиться сюда, в другой город, за триста километров, чтобы вытащить меня, полупьяную, с дружеской вечеринки. Жгучий стыд заливал лицо и я порадовалась украдкой, что на улице уже стемнело и разглядеть мою свекольно-красную физиономию он не сможет. Что ж, отрицательный результат – тоже результат, сказку о Золушке, как и советовала подруга, требовалось побыстрее выкинуть из головы.

Всполохи от огонька сигареты время от времени освещали его лицо, рождая на нём причудливые тени: то оно казалось умиротворённым, будто бы спящим, то нежно-юношеским, необыкновенно молодым и открытым, то жестоким и злым, как у Карабаса-Барабаса. Я молча разглядывала его, не проронив не слова, он тоже хранил молчание. Воцарилась тишина, длившаяся довольно долго, через некоторое время я всё же начала подмерзать. Озноб был настолько сильным, что меня во всю била дрожь – зуб на зуб не попадал от холода.

– Садись в машину, – велел он устало.

– Нет.

– Нет? – одна бровь недоуменно взлетела вверх.

– Нет. Не сяду. Пока не скажешь… Не объяснишь – что тебе от меня надо?

– Догадаться не трудно.

– Трудно. По крайней мере, мне.

– Тебе-то конечно, – согласился он и добавил весело, – садись в машину, искусительница, не то сосулька на носу вырастет. Не боись, не изнасилую.

– Это и обижает, – в тон ему ответила

После ночного морозца духота салона показалась раем небесным – одета я была слегка не по погоде. Зашмыгав носом, я потянулась к «печке», откуда шёл упругий напор тёплого воздуха.

– На, хлебни, выпендрёжница, – дружески предложил он, протянув серебристую флягу. Согрейся. Заболеешь ведь.

Подавившись чем-то крепким – от крепости вкус напитка я так и не разобрала, я закашлялась, глотая слёзы. Он снисходительно похлопал меня по спине и протянул салфетки. Я высморкалась, сознавая насколько жалко сейчас выгляжу – что ж поделать, соблазнительницы из меня не вышло.

– Почему всё-таки нет? – спросила я, возвращая ему пачку салфеток.

– Милая, я не мальчик и не студент, чтоб заниматься сексом в машине, – охотно ответил он. – Те времена уже давно минули.

– А где ты планировал им заниматься?

– С тобой? – уточнил он, а я рассмеялась:

– Ясно. Проехали.

– Ясно, – передразнил он, – ничего тебе не ясно. Поверь на слово, заднее сиденье любого, даже очень просторного автомобиля не приспособлено для утех. Диван в собственной гостиной подходит для этих целей куда больше.

– Тебе лучше знать.

– Да, наверное, хотя ты тоже не выглядела не целованной.

– Ещё бы! Ты же меня целовал!

– Я имел в виду этого хмыря в кафешке, – пояснил он и мне стало понятно – спрашивает. Объяснить я не пожелала, в ответ спросила сама:

– Куда мы ехали?

– Домой, – сказал он, снабдив свой ответ недовольным взглядом. Стало ясно: моё молчание в ответ на предыдущий вопрос ему не понравилось.

– Я ночую сегодня у родителей, – объявила я, гадая неужели он и впрямь собирался тащить меня за триста километров.

– Как хочешь, – пожал он плечами и развернулся.

– Выходит, Ольга была права, – перевела я тему, опасаясь ступить на скользкий путь, с которого уже невозможно будет свернуть.

– Права? В чём?

– Когда о тебе говорила.

– Что говорила? – спросил он гробовым голосом. Взгляд потемнел, он впился глазами мне в лицо, ловя каждое слово. Напряжение стало настолько явственным, что, казалось, его можно потрогать руками. – Что она говорила, ну? – повторил он не допускающим возражения тоном.

– Всё. Я знаю всё, – прошептала я, ничего ровным счётом не зная, но чувствуя, каким-то шестым чувством чувствуя, что да, да, вот оно, попалось, поймалось, и теперь только держи, не выпускай из рук, всё узнаешь, всё разъясниться и – оп, тут же допустила ошибку, продолжив, – Про наследство.

– Какое наследство? – расслабился он и я ощутила почти физиологически, как тонкая ниточка разгадки быстро выскользнула из рук.

– Большое. Миллионное.

– А есть и такое? – заинтересовался он. – Откуда?

– От американской бабки, – отвечала я, бродя в потёмках и всё ещё пытаясь нащупать, поймать, но ничего не получалось. Он закрылся как в раковине, окружив себя насмешками и улыбками, а правда уползла, как змея.

– Американская бабка с миллионным наследством? – расхохотался он. Это где ж такая? В детективах Агаты Кристи?

– Нет. Кристи тут ни при чём. Ольга не читает книг.

– Хорошо. Причём тогда я?

– Ты злодей, – вздохнула я с разнесчастным видом и пояснила, потихоньку осознавая, какую несу чушь. – Охотник за состоянием.

– Ну, спасибо Ольге Витальевне! Удружила!

– А что? Чем не версия? – попыталась я защитить подругу. – «Не просто так он вокруг тебя вертится, попомнишь мои слова…» – процитировала я Ольгу, подлаживаясь под её интонацию.

– А ваши прекрасные глаза как же? – хохотнул он. – И не менее прекрасное… – взгляд упал на мои протянутые к печке ноги, – всё остальное?

– Не рассматриваются, – отрезала я хмуро. – Мои прекрасные глаза в компании всего остального предлагались тебе на блюдечке минуту назад, реакции не последовало. То есть последовала – отрицательная. Мои прекрасные глаза жили рядом – дверь в дверь – два года и…

– Ничего не видели.

– Что?

– Ничего. Говорю тебе.

– Я не поняла…

– Угу. Ещё бы. Ты вообще не из понятливых.

– Слушай, какого чёрта?! – оскорбилась я и вспомнила вдруг, – Хулигана, скорее всего, тоже ты нанял. Который на меня у подъезда напал – это классика жанра, чтоб я тебе доверять начала. И анонимку сам написал. Каково?

– Зачем ты мне всё это рассказываешь? – возмутился он. – Если я и правда такой плохой, то просто обязан после этих слов закопать тебя в ближайшем лесочке.

– А я решила рискнуть. В надежде, что ты разубедишь.

– Риск, как пишут в некрологах, дело благородное, – выдал он расхожую шутку и посоветовал, – сама себя разубеди. Кстати, если бы я хотел, чтоб ты мне доверять начала, – заявил он, безжалостно напоминая о моём позоре, – разложил бы тебя сейчас на заднем сиденье. Женщины обычно доверяют мужчине, с которым спят.

– Ты бы и разложил, – без прежней уверенности начала я, – только не в машине…

– Кстати, о машине, – заскучав, переменил он тему. – Знаешь из-за чего она так себя повела?

– Кто?

– Машина, – с расстановкой проговорил он, – на дороге. Кто-то подрезал тормозной шланг.

– Что?

– Шланг. По которому тормозная жидкость поступает к колодкам. Он перерезан.

– И что?

– И поэтому педаль на нажатие не реагировала. Можно, конечно предположить, что он сам прорвался, но вот незадача – линия отреза слишком ровная. И даже не одна – две. Оба шланга перерезаны, милая. Тормозная жидкость к тормозам не поступала. Катастрофа неминуема. Понимаешь?

– Нет.

– Ладно. Скажу проще. Кто-то смерти твоей желает.

– Так это не новость. Я же тебе говорила, что парень возле подъезда меня убить хотел.

– Так я же его сам нанял! – беззлобно поддел он и тут же посерьёзнел. – Я думал, ты говоришь ерунду, но теперь переменил своё мнение.

– Слушай, откуда ты про шланг знаешь? И про тормозную жидкость? – отмерла я, наконец сообразив, что речь идет об утреннем происшествии на мосту.

– Про тормозную жидкость знают все, – сообщил он с невыносимым превосходством, – это преподают в автошколе, когда обучают на права.

– Про конкретно мою тормозную жидкость обучают? – с сомнением в голосе уточнила я и вдруг догадалась: вот же он! Серьёзный человек! – Значит все-таки ты… Останови машину.

– Подожди…

– Тормози! – заорала я дурниной. – Останови, не то выпрыгну!

Он притормозил, я выскочила и обежала вокруг, боясь и отдаляться от автомобиля – единственного оплота безопасности в тёмном, ночном городе и приближаться к этому человеку – средоточию опасности и силы.

– Прекрати скакать, дурында, – поднял он измученный взгляд.

Так мы и стояли – друг напротив друга, ничего больше не говоря. Нас разделяло крепкое, сильное тело машины. Он курил, облокотившись на неё, я дрожала.

– Твоя машина за мной каталась? – нарушила я молчание, боясь услышать ответ.

– Смотря какая, – не стал отпираться он.

– «Вольво» госномер 912, – сказала я, заглянув в телефон. Там была фотография моей руки с начерканным на

– Моя, – согласился он.

– А откуда про тормозные шланги знаешь?

– Телепатические способности применил. Ну откуда я могу знать? Заехал в сервис, потолковал с мужиками. Лучше скажи, красотка, во что ты вляпалась? – он хулиганским щелчком выкинул окурок и опустился за руль.

Я, потоптавшись снаружи, вторично уселась рядом – холод давил нещадно, подмораживало.

– Зачем была эта слежка? И по какому праву… – начала я, заводясь.

– Ты повторяешься. Не стоит – твой темперамент я уже имел удовольствие наблюдать. Тебя хотят убить, милая, повторяю для слабо слышащих и туго соображающих. Предлагаю сосредоточиться на этом факте, а эмоции оставить на потом.

– Тебе-то что за печаль? – со всей возможной язвительностью заявила я. – На похороны денег жмёшь? Не волнуйся, я уже накопила.

– У-у-у. Как с тобой трудно. Печаль есть, предположим. Человек, желающий тебе зла – мой большой должник. Очень сильно мне насолил. Когда-то. Вот я теперь хочу с ним встретиться.

– Этот парень – твой должник? – не поверила я.

– Не он, а тот, кто его послал, – поправился он, пристально глядя мне в глаза.

– Почему же твои должники на меня обозлились?!

– Вот и я хочу это выяснить, – заявил он ещё больше меня запутывая.

– Послушай, если у тебя есть должник, то ты как минимум должен знать его имя, – озарило меня, страстно желающую узнать врага в лицо.

– Должен. Но я не знаю, – не порадовал он.

– Ничего не понимаю, – кусая губы, спросила я, – пойди туда не знаю куда, принеси то, не знаю что… С чего ты вообще решил, что у нас с тобой общий враг? Может убить меня решил какой-то другой, независимый от твоего, злодей.

– Нет, я уверен, это тот самый, – настоял он, улыбнувшись слову «злодей».

– И я должна помочь тебе его найти....

– Себе. Себе ты должна помочь в первую очередь, – поправил он, а мне уж заодно, как получится. – Я уж без своего долга как-нибудь проживу, а вот ты – не знаю, злодей наш собирается тебя убить – не забыла? Не скрою, твоя смерть меня очень огорчит – сейчас, когда я только напал на его след. Поэтому, я готов приложить все усилия к твоей охране.

– Короче, кому-то здесь отведена незавидная роль подсадной утки, – догадалась я.

– Ничего не поделаешь, придётся потерпеть, – пожав плечами, согласился он.

– А что должник твой тебе задолжал? – проявила я любопытство.

– А это, моя красавица, уже не твоё дело, – ласково ответил он, снабдив свой отклик мягкой полуулыбкой. – И вообще, не стоит задавать слишком много вопросов. Времени мы вместе теперь будем проводить много…

– Время вместе? – не поверила я.

– А ты как хотела? Мои соколы могут, конечно, за тобой круглосуточно кататься, но толку от них мало. В случае чего только спугнут убийцу – и то не факт что успеют. Вполне может случиться, что он окажется расторопнее. – Я поёжилась, а он, заметив это, добавил, – Да-да, всё ещё действует старое правило: если хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо, сделай это сам.

– Ладно, – легко согласилась я, – будь по-твоему. Но только если ты начнёшь мне доверять, перестанешь недоговаривать, и не будешь временами вести себя так по-хамски… – начала перечислять я.

Сосед взирал насмешливо, и я поняла, что он снова обвёл меня вокруг пальца. Участь просителя в этом диалоге отводилась мне. Себе же он отложил более завидную роль кукловода и сейчас с интересом наблюдал, как кукла, слегка артачась, послушно исполняет одному ему ведомый сценарий. Я умолкла и призадумалась – все это, определённо, настораживало, но остаться одна в такой ситуации я поостереглась. Сильный, крепкий мужчина, не лишённый мозгов и здоровой доли авантюризма, пусть даже такой вредный и непредсказуемый, как этот, да ещё обладающий деньгами, связями, и какими-никакими знакомствами, мог бы очень пригодиться.

– Я могу и уехать, – словно подслушав мои мысли, заявил он, – у нас общее дело, но, в целом, делать его вместе совершенно не обязательно. В конце концов, мои ребята успеют схватить киллера в тот момент, когда он будет тебя убивать. А уж он выведет на заказчика. Так что, мадам, можете прямо сейчас покинуть машину, – он помолчал. – Нет? Тогда всё в порядке – я могу сколько угодно недоговаривать и хамить, условия игры вы принимаете.

– Я пошла домой, – устало объявила я, решив на этот раз промолчать.

Мы уже несколько минут стояли у дома моих родителей – в окнах всё ещё горел свет. «Ножи точат!» – вспомнилась старая школьная присказка. Свет всегда оставляли только в кухне и если вечером, припозднившись, приходилось возвращаться домой, говорилось именно это. Впрочем, в моём случае это случалось нечасто, и обязательно в сопровождении кого-то из взрослых – родственников или знакомых, обжёгшись на молоке, мама дула на воду.

Дойдя до подъезда, я повернулась к своему новоявленному сообщнику с намерением попрощаться и застыла в удивлении – он смотрел на меня необычно – серьёзно, почти завороженно.

– Ты чего? – прошептала я.

– Ничего. Так. Детство вспомнил.

– А я тоже! Знаешь, раньше, в школе…

– Открывай уже, трещотка, – невежливо перебил он, кивая на бдительно запертую дверь подъезда.

– Ты куда собрался? – с недоверием спросила я, не спеша доставать ключи.

– Маменьке тебя с рук на руки передам, – со скучающим видом пояснил он и добавил весомо. – Долго мы будем здесь маячить? Между прочим, я ребят отпустил, им тоже иногда отдыхать надо.

Это заставило шевелиться – я в два счета распахнула дверь, но тут же притормозила:

– Давай здесь распрощаемся, а то родители – люди старой закалки, не поймут, – попыталась поторговаться я.

– Давай, – не стал он спорить, только если б я был убийцей, то даже бы и гадать не стал – места лучше подъезда не сыскать.

Я без слов принялась подниматься по лестнице, он нагнал, стремительно взлетел на пятый этаж, волоча меня чуть ли не на руках, остановился перед дверью, вздохнул глубоко, как перед прыжком в воду, и что-то решив для себя, резко надавил на кнопку звонка. Оглушительная трель раздалась в воздухе.

Едва открыв дверь, мама тут же заулыбалась. Папа был хмур и строг. Жених смущён. Невеста рдела.

В тягостно повисшем молчании я испытала вдруг всю ту гамму чувств, которую должна была испытать ещё шестнадцатилетней девочкой, впервые приведя кавалера в дом – смущение, трепет, лёгкий волнительный мандраж, и подумала горько: «И этого ублюдок меня лишил». Но сейчас маньяк покоился в болоте, а мне следовало вместо того, чтобы предаваться ностальгии, поскорее сочинить приличествующий случаю предлог и представить соседа, пока мама Бог знает, что не успела придумать.

Объяснять было

– Я предупреждала, – не смогла удержаться я.

В разговор вступил папа:

– Вам, молодой человек, следовало бы подумать, что мы волнуемся, – произнёс он недовольным голосом, скрестив на груди руки. – Если приводите девушку домой за полночь, стоит хотя бы предупредить родителей. Настоящего мужчину отличает не то, что у него между ног болтается, а ответственность, понимаете? Ответственность за свои дела и поступки…

– Перестань, Коленька, – мягко вклинилась мама, – мальчик уже всё понял, правда?

Лёнька, которого уже лет пятнадцать никто не смел называть «мальчиком», слегка опешил – только в первую секунду, потом повёл бычеобразной шеей и невозмутимо ответил отцу:

– Поверьте, с этим у меня всё в порядке.

Мама смутилась, не поняв что из перечисленного он подразумевает под словом «это», а папа удивительно быстро к нему подобрел. Мои жалкие попытки прояснить ситуацию так и остались неуслышанными – далее следовал классический водевиль: «Знакомство с родителями». Лёньку, на правах жениха, тут же пригласили в гости. Он, к моему удивлению, отказываться не стал.

Мама, присыпая свою речь шутками и прибаутками, принялась метать харчи на стол – она так долго поджидала жениха, что даже самого завалящего мужчинку, приведённого мной в дом восприняла бы как подарок небес. Лёнька завалящим не был.

– Так это вы, молодой человек, в автосервис приезжали? – всё ещё слегка настороженно поинтересовался папа.

– Я, – повинился Лёнька.

– Следовало бы не выяснять за спиной, а прийти и спросить о неисправностях Иришкиной машины напрямик, – снова принялся воспитывать он.

– Учту, – согласился Лёнька.

– А Ирина про вас рассказывала, – решила разрядить обстановку мама.

– Правда? – тёмные глаза смотрели в упор.

– Ну, не совсем, – покраснела я. На ходу придуманный мной жених вовсе не имел отношения к Лёньке, он, собственно, ни к кому не имел отношения и был сочинен только для одной цели – успокоить маму.

– Рассказывала-рассказывала, – подтвердила мама и для красного словца добавила. – Говорила по секрету – у вас любовь!

– Мама! – возмутилась я.

– Это правда, – сверкнув глазами, подтвердил Лёнька, – что есть, то есть, этого не отнять.

Роль моего мужчины была для него не новой, и он – надо отдать должное – и на этот раз исполнял её с блеском.

– А что ж вы одну Ирину на такие мероприятия отпускаете? – попенял, после приличествовавшего случаю приветствия, папа, имея в виду встречу выпускников.

– Да кто ж меня, Николай Борисович, спрашивает, – мягко приобняв меня посетовал Лёнька, – дамы нынче самостоятельные пошли, с родителями знакомить не спешат, по кабакам без женихов ходят, – и он некоторое время удовлетворённо наблюдал как я, то краснея, то бледнея, оправдываюсь перед мамой, которая предпочла забыть, что сама уговаривала меня посетить праздник.

Устав слушать мои вялые отбрыкивания, она объявила, что идёт на кухню, но на пол пути задержалась и принялась маячить мне за спинами у мужчин. Что она собиралась сообщить так и осталось загадкой, потому что «жених», обратив внимание на моё вытянувшееся лицо неожиданно повернулся – мама в тот миг как раз стояла с выпученными глазами, приподнятыми руками и открытым ртом. Я тут же затряслась от смеха, спрятав лицо в салфетку. Мама, напустив на себя независимый вид, царственно удалилась. Папа ничего не заметил. Ленька, никак не отреагировав, вернулся к разговору – только весёлых искорок в глазах прибавилось.

Через пару минут, извинившись перед мужчинами, обсуждавшими что-то чрезвычайно важное – что-то наподобие того, что пора бы вернуть в страну домострой – я незаметно удалилась и присоединилась к маме.

– Ты что – дура? – зашипела она обиженно. – Теперь он точно подумает, что мать у тебя – идиотка! Неужели не понятно!?

– Нет, – до слёз хохотала я. – Что я должна вот на это ответить? – и, выпучив глаза, я совершила неопределённые пассы руками и потрясла головой. В этот момент, повинуясь всем известному закону подлости, на кухню зарулили папа с Лёнькой, который, конечно же, успел заметить пантомиму.

– Э-э-э, – протянул он и умолк.

Мы с мамой, не сдерживаясь, расхохотались. Папа опять ничего не понял.

– Леонид, прошу вас, только не убегайте, – отсмеявшись, принялась объяснять мама, – я понимаю, это похоже на филиал сумасшедшего дома, но на самом деле я всего лишь пыталась незаметно выяснить у Ирины, останетесь ли вы ночевать и как вам лучше постелить, вместе или отдельно.

– Вместе, – решил он за всех.

– Отдельно, – одновременно с ним ответила я.

Родители недоуменно переглянулись.

– Вообще-то это не совсем удобно, – попыталась воззвать я к совести соседа.

– Да ладно! – не стала артачиться до сей поры отличавшаяся чрезмерно строгими правилами мама. – Все взрослые люди. Мы с папой уступаем вам свою спальню.

Папа, сообразив о чём речь, недовольно поджал губы.

– Я переночую в машине, – заявил Лёнька и принял вид бедного родственника.

Ни о какой машине речь, конечно, не шла. Мама, объявив, что пока она жива – этого не допустит, побежала разыскивать лучшее постельное, а папа вполголоса произнёс, не подозревая, что в точности повторяет слова моего соседа:

– Кстати, о машине, – мужчины уставились один на другого, буравя друг друга взглядом. – Тормозные шланги, как вы знаете, перерезаны. За Ириной следят.

– Никто за мной не следит, – вмешалась я в их молчаливую баталию, – это охрана!

Подслушивающая из комнаты мама вошла и беззвучно опустилась на табуретку. Папа открыл изумлённо рот. Лёнька посмотрел неодобрительно, а я поняла какого дурака сваляла – родителям, как людям неподготовленным, информацию следовало выдавать постепенно, гомеопатическими дозами, тщательно фильтруя каждое слово.

– А у вас есть возможность нанять охрану? – нерешительно спросила мама.

– Неуж так всё плохо? – вырвалось у отца. – От кого охранять теперь?

– Я не то имела в виду, – попыталась я спасти положение.

– Все всё сказали? Позвольте высказаться и мне. – Негромко проговорил Лёнька голосом, в котором преобладали низкие, мужские нотки. Все быстренько закрыли рот и приготовились слушать. Он, как хороший актёр, дождался, когда напряжение достигнет апогея, а затем так же неторопливо продолжил, – я мог бы соврать, Алевтина Алексеевна и Николай Борисович, но слишком уважаю вас и… – минутное молчание, дрогнувший голос, – и слишком серьёзно отношусь к вашей дочери, чтобы скрывать от вас что-то. Да, у меня есть возможность нанять охрану. Я давно занимаюсь бизнесом и возможностей у меня чуть больше, чем у многих людей. Но охрана – не панацея, инцидент с перерезанными шлангами это показал. Потому что проблем у меня, в отличие от многих, тоже больше. Некоторое время назад у меня завелся недоброжелатель, который, как слепень, жалит

– Ничего себе дилетантские нападки! – возмутился папа. – Мы могли погибнуть! Ирина могла погибнуть!

– Поэтому за ней и ездит охрана. Но надежды на них немного, эти олухи, к примеру, всей компанией кинулись провожать вас до могил вместо того, чтоб кого-нибудь у машин оставить… Поэтому, – оборвал сам себя он, я настаиваю, чтобы вы объяснили вашей мятежной дочери, что в такой момент лучше держаться ко мне поближе и характер не проявлять. Разлад будет врагам только на руку. А я, уж поверьте, готов защищать Ирину изо всех сил, их, будьте спокойны, у меня хватит…

– Может в такой момент ей лучше у нас пожить, – наморщив лоб, предложил папа.

– Не думаю, что это выход, – качнул головой Лёнька, – к тому же, ваш адрес не является для заинтересованных лиц секретом. Николай Борисович, я понимаю ваше волнение, но Ирину я в обиду не дам. Если потребуется, я готов буду защищать её до последней капли крови… – и так далее, бла-бла-бла, ещё на десять минут.

Когда он закончил свою речь я готова была зааплодировать, но родители поверили безоговорочно, у мамы даже слёзы на глазах выступили – от радости за дочуркино счастье. После всей этой патетики о раздельных кроватях никто не заговаривал, даже папа с лёгким сердцем уступил нам свою спальню. В семье началась новая эпопея: «Укладывание дорогого гостя почивать».

– Отличная сказка на ночь, – приглушённо похвалила я, когда родители удалились на значительное расстояние, – чувствуется не только лицедейский талант, но и неплохая способность к сочинительству. Только про «последнюю каплю крови» ты, пожалуй, переборщил.

– Думаешь? – белые зубы сверкнули, тёмные глаза открыто смеялись надо мной.

– А по-моему, эта маленькая деталь придала пикантности и, я бы сказал, выразительности, всему рассказу. Без неё история получилась бы сухой и невнятной. Ну что, любимая, – он шутливо приобнял меня за талию, – надеюсь, ты готова разделить со мной ложе?

Я, рассмеявшись, двинулась следом, думая про себя, что если уж я решила принять его помощь, то, видимо, и наглость его несусветную придётся принимать тоже. В спальне разворачивалась битва, достойная сражения при Ватерлоо – мама, не стесняясь в выражениях, заставляла отца лезть на антресоли в поисках комплекта шёлкового белья, подаренного ей кем-то из родственников на юбилей.

– Алюша, может на обычном поспят? – вяло сопротивлялся папа.

– Ни в коем случае! – упиралась мама. – Коля, ты что совсем жизни не понимаешь? – Упрекала она, безусловно, лучше других понимавшая жизнь. – Человек состоятельный, при деньгах. Да он небось целыми днями только и делает, что спит на шёлке да фуа-гру ест!

У мамы были своеобразные представления о состоятельных людях. Фуа-гра являлась для неё высшим гастрономическим удовольствием, причём блюда этого она никогда не пробовала. Когда постель, наконец, была застелена и подошло время ложиться спать, я улизнула в душ, выпросив у недоумевающей мамы самую закрытую байковую пижаму. Сексуальные отношения с соседом вовсе не входили в мои планы – что бы он не думал – и сейчас я всеми силами стремилась их избежать. Он, вопреки моим опасениям, приставать не стал, а начал задавать вопросы, до того неприятные, что я готова была уже раздеться, лишь бы отвлечь его, останавливал лишь тот факт, что мои домогательства действуют на него весьма посредственно и разума уж точно не лишают.

– Кто такой Голубев Рафаил Игнатьевич, милая? – потянувшись, мягко осведомился он. – И за каким чёртом ты с ним встречалась?

– А что, твои мальчики и это прошляпили? – развеселилась я.

– Если ты бывшего любовника навещала с целью романтическое свидание организовать, – не реагируя на поддевку, заметил Лёнька, – то это твое дело. Но если встреча касалась нашего общего интереса, стоит пооткровенничать.

– Романтическое свидание? Ты его вообще видел?

– На вкус и цвет товарищей нет, – философски заметил он.

– Он пишет книгу о Митинском маньяке, – начала я рассказ, – и знает об этом деле много подробностей. Я логично предположила, что человек, который много лет занимается этой темой, способен дать кучу информации…

– Зачем? – вполголоса осведомился он.

– Что «зачем»? – не поняла я.

– Зачем тебе его куча? – с самым невинным видом поинтересовался он, томно развалившись на постели.

– Ну как же… – начала я, запоздало сообразив, что Лёнька – не Рафаил и водить его за нос будет очень, очень сложно, – все мои несчастья связаны с ним. И вообще, надо же с чего-то начинать. Кроме того, я хотела тебя проверить – вдруг ты соврал на счет даты освобождения…

– Может, лучше расскажешь о своих возможных врагах? – предложил он с улыбкой.

– Может, если ты поделишься информацией о том, кто тебе насолил, – внесла я встречное предложение.

– Значит, не договорились, – хохотнул он и добавил. – И что там сказал Рафаил? Выяснила дату-то?

– Выяснила, – опустила глаза я.

– Ну как, не соврал?

– Не соврал, – понуро согласилась я.

– На счет сомнений в моих словах, надо полагать, Ольга Витальевна старается?

– При чём здесь Ольга? – возмутилась я, почувствовав, что краснею.

– Да ладно, – не стал спорить он. – Ценю фантазию Ольги Витальевны, но на её байки человек в здравом уме и твёрдой памяти повестись не мог. Тебя я считаю вполне адекватной. Кстати, о педофиле. Ему пора бы уже освободиться. Не знаешь, где он сейчас?

– Н-нет, – пролепетала я, запнувшись, – понятия не имею.

– И что, за это время он никак себя не проявил? – тёмные глаза смотрели пронзительно.

– Никак, – тихо ответила я, взяв себя в руки. – Почему он вообще должен проявлять себя?

– Сама себе противоречишь. То должен, то не должен. Путаешься в показаниях, милая.

– Ну, извини. Как есть свои мысли выдаю.

– Весьма сумбурные, прямо скажем. Будь я прокурором – ни за что б ни поверил.

– Ты ведь не прокурор.

– Да уж, к счастью для всех. Значит, ты решила начать с педофила? Что дальше?

– Взяла у Рафаила список жертв маньяка. Думаю, может кто из их родственников ситуацию прояснит. Вдруг кто-то из них на меня в обиде?

– Причина?

– Проста как валенок. Их дочь не оказалась когда-то на моём месте, а я на её, – не стала отходить я от старой тактики – если уж врёшь, то врать следует как можно ближе к правде.

– Стоило ли ждать пятнадцать лет? – заметил он резонно.

– Не знаю… Слушай, умник, если есть предложения получше – выкладывай, не томи!

– Предложений – сколько угодно, но сначала хочется послушать тебя. Может статься, ты и права.

– Что вы говорите! Неужели мужской мегамозг способен признать

– Превосходство – никогда, скорей уж неограниченность, – рассмеялся он. – И что же? Ты собираешься встречаться с этими родственниками и расспрашивать их: «Не собирались ли вы, уважаемый, прихлопнуть меня в среду вечером?»

– Почему бы и нет? – огрызнулась я, отчаянно размышляя почему он спросил про среду?

– Что ж, пожалуй, составлю тебе компанию, – неожиданно решил он, а я разозлилась:

– Мог бы существенно облегчить обоим жизнь, если бы рассказал честно – с кем и что вы не поделили!

– С чего это я должен с тобой откровенничать, если ты со мной не спешишь? – осведомился он флегматично.

– Зачем мне врать? – искренне удивилась я.

– Вот и я думаю – зачем? – ответил он вопросом на вопрос. И, подумав, добавил. – Раз уж на то пошло, то желать тебе зла должны скорее не враги педофила, а его друзья.

– Друзья? – не поверила я своим ушам.

– А что? – повёл он плечами, – Они вполне могут быть. Я слышал, у Андрея Чикатило была семья.

– Маньяк – сирота, – ответила я и всё ещё ошалело и спросила,– Неужели такого ублюдка может кто-то любить?

– Почему нет? – улыбнулся он. – В конце концов, существуют на свете платонические чувства.

– Тебе об этом что-то известно? – съязвила я.

– Больше, чем ты думаешь, – оборвал он серьёзно и я пристыженно смолкла.

– Дело надо бы почитать, – сделал он из нашего разговора вывод.

– Там двенадцать томов, – воззвала к его разуму я, но он только кивнул и демонстративно отвернулся, породив в моей душе нечто среднее между безумной радостью и смертельной обидой.

– Отличное одеяние, – донеслось через минуту из-за спины, – моя сестра такие в шестом классе носила.

Я промолчала, совершено не способная представить его несмышлёным ребёнком, или хулиганистым школьником, или нескладным подростком – только мужчиной, спокойно сопящим рядом и от этого ещё больше нервировавшим.

Глава 11

Живот мерно двигался от дыхания, туда-сюда, туда-сюда – он крепко спал. Испытывая нездоровое желание погрузить руку в густую курчавую шерсть на груди, я уставилась на неё и, когда подняла взгляд, встретилась с умными, всё понимающими тёмными глазами. Казалось, они читали мысли.

Рассвет уже наступил и хмурый, пасмурный день уныло заглянул в комнату. Было необычно тихо, так, что можно было слушать тишину. Мама не шебуршала на кухне, не бормотал телевизор, папа, по обыкновению, не бряцал ложкой о стакан, не лилась вода, не шумела стиральная машинка. Словом, все те привычные утренние звуки, которые часто наполняют выходной в семьях и которые, оказались удивительно милы моему сердцу, давая ощущение защищенности, домашности, скрадывая одиночество – куда-то делись, исчезли. Стало ясно, что мы в квартире совершенно одни.

Соседу моему, однако, это ясно не было – ещё бы, ведь он не знал, как в моей семье должно начинаться утро. Он поднялся, обвязался простынёй на манер посетителя общественных бань, и методично обошёл всю квартиру – метр за метром, пока не убедился что мы на самом деле остались одни. После этого, прихватив ворох одежды, скрылся в ванной.

Лелея в душе эту мысль, я поднялась и прошлёпала, как была – босиком и в пижаме – на кухню, где принялась варить кофе. Сосед, по всему видно, никуда не спешил – не торопясь заканчивал водные процедуры и из ванны появился к тому моменту, когда я уже успела выпить свой не слишком удавшийся кофе, одеться и позавтракать. Его неторопливость, а также беззаботная улыбка очень меня разозлили, даже больше, чем я могла себе представить:

– У тебя что, критические дни?! – злобно бросила я в его сторону. – Если ты собираешься сопровождать меня, то шевелиться надо намного быстрее!

– Если хочешь, чтоб женщина молчала днём, сделай так, чтобы она кричала ночью, – отреагировал он спокойно, сделал шаг вперед, зажав меня между столом и подоконником и замер в молчаливом созерцании. Я занервничала. Мы были так близко друг к другу, что я слышала его дыхание, и близость эта парализовывала.

– Извини, – стушевашись, начала я, ощущая как щеки заливает румянец и не понимая, за что, собственно, извиняюсь. В конце концов, мы провели ночь в одной постели и совершенно ни к чему сейчас прятать глаза, и краснеть, немея от одного его взгляда! В конце концов, мне 27 лет, и до этого момента я успешно отбивалась от сотни таких красноречивых мужских взглядов!

– Расслабься, – проговорил он почти спокойно и шумно втянул грудью воздух.

Я, так и не поняв к кому он обращался – к себе или ко мне, позорно сбежала в ванную чистить зубы.

Минут через двадцать мы, хмурые и недовольные другом, уже сидели в машине. Я молчала, плохо понимая причину его плохого настроения и призывая себя подумать о деле, ради которого пришлось задержаться в родном городе.

– Давай свой список, – неожиданно заговорил Лёнька, – и растолкуй поконкретнее что тут к чему.

Я протянула отпечатанный на принтере листок со сделанными от руки пометками. В углу листа было нарисовано пробитое стрелкой сердечко. Лёнька внимательно изучил все пятнадцать фамилий – свою я тоже включила в перечень – и ткнул пальцем в приписанный от руки напротив моей фамилии вопрос: «почему не убил?».

– Сама додумалась? – я кивнула, присваивая себе чужую догадливость, а он поинтересовался: – Большая садовая – это же частный сектор? – я снова кивнула, удивившись мимолётом – откуда знает? – и, словно заправский штурман, принялась указывать дорогу.

Он молча повиновался. Объезжать решили все адреса по списку, начиная с самого первого. Город мой совсем маленький, но Большая Садовая располагается на самой окраине, собственно, она даже не является частью города, скорее входит в его район, являясь на самом деле бывшим коллективным садовым товариществом, постепенно слившимся с населённым пунктом, поэтому ехали мы довольно долго – полчаса, не меньше. Через пять минут молчание спутника стало меня утомлять и я принялась приставать с вопросами, но моя болтовня его заметно раздражала и, не найдя отклика, я обиженно примолкла.

Посёлок поражал чисто русским сочетанием бедности и богатства, роскоши, не знающей удержа, и нищеты. Предприимчивые землевладельцы провели сюда электричество, газ и организовали плотную коттеджную застройку, поэтому покосившиеся избушки-развалюхи мирно соседствовали с богатейшими усадьбами в разных стилях – от швейцарского шале до русского княжеского подворья. Классовое расслоение бросалось в глаза, обеспеченные бизнесмены и мелкие чиновники, которым в одночасье захотелось природы и воздуха сломя голову ломанулись сюда – чувствовалось, что скоро простенький поселок с немудрёными дачками, да доживающими здесь с незапамятных времён двумя с половиной старушками падёт, не выдержав их грозного натиска, и деревенька превратиться в очередную

Гадая, с кем же придётся общаться – с представителем здешних нуворишей или шатающимся мужичком, отягощенным тремя детьми и крестьянским хозяйством, я неожиданно наткнулась на нужный дом и все сомнения разрешились. Это была избушка на курьих ножках – по другому и не скажешь: старая шиферная крыша, покрытая то ли мхом, то ли многолетней грязью, бревна, чёрные от времени, так же как и забор с воротами возведёнными здесь, наверное, ещё до революции, окошки, почти лежащие на земле. Со всем этим абсолютно не вязался весёленький палисадничек с разношёрстным буйным осенним цветом, слегка прихваченным лёгким ночным морозцем.

– Сейчас выйдет Баба Яга, – предположил Лёнька, но ошибся – калитку открыла вполне приятная, миловидная женщина, чуть заморенная, одетая грязно, по-деревенски – в вытянутые мужские трико, галоши и выцветшую, с чужого плеча, рубаху, по случаю похолодания – фланелевую.

– Здравствуйте, – крикнула я, – Ковалёвы здесь живут, не подскажете?

– Я – Ковалёва, – ответила она, смотря испуганно, с недоумением. – А вам кого? Дом не продаётся – и не уговаривайте! Ваши уже приезжали.

– Да мы не из-за дома, – сказала я, выходя из машины, – мы просто поговорить.

– О чём? – насторожилась она. – Витька что-то разбил, да? – ужас в глазах нарастал с геометрической прогрессией.

– Нет-нет, – с Витькой всё в порядке, – поспешила успокоить я, – наверное. Если честно, я с ним вообще не знакома. Витька – это кто?

– Шалопай местный! Его все знают, – рассмеялась женщина.

– И по совместительству ваш сын? – уточнил Лёнька.

– Сын. Точно. Горе, а не ребёнок. То окошко в богатом доме разобьёт, то куст какого-то китайского чертополоха сломает. И нет бы, нашу российскую яблоньку повредить – она дешевле. Тянет его на чужой чертополох, он, говорит, для удочки – самое то! И так уже всем должны. А этот бес, ещё больше от него страдаем!

– Не волнуйтесь, активность ребенка свидетельствует о нормальном развитии, – выдала я. – Значит, здоровый растёт!

– Здоровый!? – по-своему поняла женщина. – В чём только душа держится! На наших-то разносолах! Ой, что это я вас во дворе держу. Идёмте в дом, не на улице же разговаривать, – спохватилась она, приглашая нас в избушку.

Лёнька заходил с опаской, как будто боялся, что под его весом домишко развалится; чтоб пролезть в дверной проём, ему пришлось согнуться чуть не в два раза, но ничего, дом выдержал, даже не заскрипел.

Избушка состояла из двух комнат, разделённых печкой. Одна выполняла роль кухни-гостиной-столовой, другая – спальни-детской, прихожей в помещении не было. Несмотря на кричащую со всех сторон бедность вокруг было удивительно чисто, как будто женщина в ожидании дорогих гостей полдня вылизывала все поверхности языком. Белёная известкой печка и потолок, обои – разные на разных стенах, домотканые половики, крахмальная скатёрка на круглом столе, занимающем большую часть комнаты. Вялые попытки украсить обстановку – букетик в вазе, вышивка в рамке, детская картинка на стене, самодельный абажур на лампе. И удивительная душевная теплота, домашность, сквозившая из всех щелей. Женщина мне сразу понравилась. Заметно было, что она много и трудно работала – как могла, чтоб прокормить себя и ребёнка. Интересно, есть ли муж? Смутив её, я об этом спросила.

– Есть. Он хороший, не пьёт. На работе сейчас. Вы к нему, да?

– К вам. Разговор будет длинный. Чайком не напоите? Вы же Валентина Степановна Ковалёва, всё правильно?

– Я. Только чай… – она кинулась заглядывать в шкафчик и, достав оттуда пустую жестяную банку, окончательно смутилась, – чая нет. Закончился, а муж только в пятницу зарплату получит… Вы не думайте, мы не бедствуем. Но вот… кредит…

– Что вы, что вы, это никакая не проблема, – принялась успокаивать я. – Мой супруг, – я выразительно посмотрела на Лёньку, – как раз в магазин собирался.

– Да, – на лету схватил он, – и к чаю заодно что-нибудь прихвачу.

Он снова сложился в три погибели и покинул помещение. Валентина Степановна вдруг встрепенулась:

– А вы мяту любите? У меня на огороде полно мяты – разрослась как сорняк! До сих пор не помёрзла. Мужики не пьют её совсем, а себе одной заварить я ленюсь.

– Люблю, – улыбнулась я, – особенно если со смородиновым листом.

– Я сейчас! – обрадовалась она – и через несколько минут комнату уже наполнял замечательный аромат свежезаваренной мяты.

– Валентина Степановна, – начала я, прихлёбывая обжигающий запашистый напиток.

– Ой, что вы! Просто Валентина.

– Валентина, я к вам по одному давнему, очень неприятному делу. Когда-то у вас была дочь. Алла. – Лицо женщины сразу сморщилось и постарело, под глазами залегли глубокие тени. – Её изнасиловали и убили. Митинский маньяк. Вы помните? – повысила я голос, чтобы вывести её из вполне объяснимого оцепенения.

– Такое не забывается.

– Я понимаю. Я имела в виду подробности этого дела. Про этого человека. Всё, что сможете рассказать. Мне очень важно. Пожалуйста.

– Тоже книжку пишешь? – оскорблённо сказала она. – На чужом горе зарабатываешь? Эти, как их… рейтинги!

– Рейтинги?! Нет! Я… Валентина Степановна, вы поймите, – быстро заговорила я, чувствуя как собеседница стремительно отдаляется, обрастая ледяным панцирем, – и вовсе не книжку…

В конце-концов, я умолкла, поняв, что взяла неверный тон и жалобно посмотрела на женщину. Она разглядывала меня, наклонив голову и слегка прищурившись. На лице отражались все признаки мучительной работы мозга – женщина вспоминала.

– Ирочка!? – осенило её. – Это ты? Пятнадцатая?!

– Да, – тихо согласилась я, – он тоже меня… Я тоже пострадала. Сейчас я хочу узнать…

– Зачем тебе сейчас? – возбуждённо перебила она. – Живи, радуйся, что жива осталась! Зачем прошлое ворошить? Себе и другим больно делаешь. Муж – вон какой хороший, любит тебя, я же вижу. Деньги, достаток в доме, на иномарках ездишь! Вот и живи – назло ему, уроду. За всех их, девчонок, поживи… Не буди лиха, пока спит тихо, Иришка, мой тебе совет! Прошлое, оно такое…

– Я не прошлое! – настал мой черед повышать голос. – Его же выпустили, маньяка этого! Пятнадцать лет прошло, его на пятнадцать и посадили…

– Я помню, – кивнула она устало, – по году за каждую. И что? Ты мстить решила? Брось. Негоже это. Нельзя.

– Валентина Степановна, да какая месть? Я боюсь смертельно! Он рядом, он угрожает, прячется!

– Уезжай. Вон муж – большая шишка, защитить не может?

– Я уже уехала, город сменила. Вы мне не поможете?

Хлопнула

– Витька! Ты откуда?! – налетела мать, а сын в ответ победоносно рассмеялся:

– С рыбалки! Карасей наловил – не пережаришь!

– Иди на улицу, чисть их сам! – велела мать и тут же простонала, глянув на переполненный, отчаянно воняющий рыбой мешок. – Опять мне всю ночь возиться! Горе горькое – не ребёнок! То грибов две корзины притащит, то вот рыбу! Куда девать её теперь, чучело?! Как отмываться будешь? Воды в бане нет! – за всеми сетованиями сквозила ничем не замутнённая святая материнская гордость.

– Не пойду, – показало язык «чучело», сверкая глазами. – Дяденька мне подарки обещал! С Администрации прислали, за хорошее поведение!

– Поведение?! – обмерла мать. – Ты своё поведение видел, чудик?

Но её уже никто не слушал – все кинулись распаковывать покупки. Ассортимент поселкового магазина был представлен в полном объёме. Складывалось впечатление, что Лёнька, особо не заморачиваясь, от широты души или просто от лени, велел продавщице запаковать всё, что есть, в двух экземплярах.

– Очуметь! Вот это подгон!

– Ты как разговариваешь! Ну-ка брысь! – пацаненок тут же скрылся за дверью. – Вы его извините, он вообще-то хороший, добрый, – принялась оправдываться женщина.

– Валентина Семёновна, – мягко остановила я, – я хотела узнать…

– Да, конечно, – не дав мне договорить, она начала рассказ. – В тот день всё было как обычно. Мы жили здесь же, с первым мужем, Аллочкиным отцом. Дом достался мне от родителей. Знаете, здесь раньше всё было по-другому. Я имею в виду в «Садах». Нормальный посёлок, кто-то победнее, кто-то побогаче, постоянных жителей мало, в основном дачники, клуб работал, конезавод недалеко. Сейчас всё развалилось. А тогда… Как-то лучше, добрее люди были… Помогали друг другу, не так как сейчас, сейчас все закрылись за своими заборами и сидят… Много новых людей в посёлке, я не говорю уж про этих богатеньких… Ой! – она с опаской взглянула на Лёньку, но видя, что тот никак не отреагировал, продолжила. – Раньше, бывало, выйдешь в магазин, да только через два часа домой и придёшь – пока со всеми словечком перекинешься, на каждом углу знакомые, со всеми здороваешься, всех в лицо узнаешь. Детей на улицу не боялись отпускать. Школа всегда была по-соседству, в Покровке, здесь близко, по прямой километра четыре будет. В хорошую погоду ребятня сама бегала, соберутся стайкой – и вперёд. В мороз их на машине дядя Макар, покойничек, возил. На грузовике – набьёт, как телят, в кузов, и вперёд. Или на автобусе рейсовом отправляли. В общем, обходились. И в тот день так же – Аллочка в школу пошла, вечером я жду-пожду, а её всё нет. Я уж собралась Ваську отправлять, мужа. А он попивал тогда, вот и в тот день – пьяный. А я беременная, с пузом, восьмой месяц – куда? Уж темняться начало – я и заволновалась. Сначала-то ничего, думала она с подружками загулялась, вечер длинный – она могла. Осень стояла тёплая, как сейчас. Я по соседям побежала – никто не видел, ничего не знают. Васька растормошили, мужиков подняли, те дорогу, лесок рядышком прочесали – ничего, все подружки на месте, Аллы нет, ребёнок пропал, что делать!? – Она тихонько заплакала, я, не зная что сказать, молча подала ей платок. Лёнька стоял за моей спиной истуканом. – К ночи обратились в милицию. Про маньяка тогда и не слыхивали, думали, может, заблудилась, или приманил кто? Рядом с посёлком табор тогда стоял, цыганский… Искали долго, до зимы. Я ребёночка-то мертвенького родила, от расстройства. Васёк совсем запил. Дядя Гриша-участковый говорил: по весне «подснежником» найдём, совсем не жалел, гад, смеялся. Его жизнь наказала, сынок от наркотиков сгинул. Моей Алке ровесник был, с одного года. – Увидев, что я дёрнулась, она примолкла и продолжила после паузы. – Нельзя так говорить, конечно, но… Просто злой человек Григорий Иваныч был, жестокий… Ладно. Дело прошлое. Что ещё? Нашли Алку правда по весне, когда снег сошёл, в таком состоянии… Опознавали по серёжкам и по зубам, даже одежды не было. Урод этот потом назвал в милиции фамилии девчонок, а они всё гудят – доказать не смогли… Как не смогли, когда фамилии назвал!? А уж как на суде себя вёл, ты бы видела! Впрочем, хорошо что не видела, он всё тебя требовал, гад. Хоть этого ему не дали…

– Меня требовал?!

– Ну да, а ты не знаешь? В общем, увидеть хотел, даже условия бабам ставил – что места, где трупы бросил, покажет. Уж как матеря просили его, умоляли, чтоб похоронить дочек могли, чтоб было где коленки преклонить, поплакать, он – нет, ни в какую, приведите, говорит, последнюю, тогда скажу. И ведь гад, бабам на суде шипит через решётку, а со следователем – ни-ни, молчит, ухмыляется, чтобы, значит, прижучить его не могли… Я с ним не разговаривала. Больно много чести с таким… Его под расстрел только, а ему пятнадцать лет… Правосудие… Двоих девочек так и не схоронили, остальных-то потихоньку нашли – кого в подвале, кого охотник с собакой, кого как, в общем. Так что мне ещё повезло, не так как твоей матери, конечно, но хоть могилка есть. Правильно Гришка говорил – «подснежник».

– Валентина Степановна, – перебила я, не давая женщине утонуть в своём горе, – про других родственников рассказать можете? Из тех, что на суде были?

– О-о-о, много народу было. Некоторые подходили, знакомились, другие всё бочком, бочком как-то. Не до разговоров им, вишь… Кто-то как палка стоял – ни единой слезы, кто-то выл белугой. Разные люди. По-всякому беду переживают.

– Были ли среди них те, кто мне мог зла желать? К примеру, из зависти, что их дочь не на моём месте?

– Да, правда, была одна баба, – посмотрев с недоумением, кивнула женщина, – всё кричала-вопила, но не от зависти, а просто потому что дурища. Жутко противная, злющая, прямо говном до ушей наполненная. Чисто скунс, аж воняло вокруг. Я всё удивлялась – разве можно так ядом брызгать, всё отойти от неё норовила, чтоб не замазаться. Точно не вспомню сейчас что она болтала, но смысл такой: чем так девчонка маньяка привлекла, что он ещё раз решил с ней встретиться? Уж не особыми ли умениями?

Я вспыхнула, понявчтоона только что сказала. Краем сознания – будто не со мной, будто с кем-то издалека – почувствовала как железные Лёнькины пальцы впились в плечи. Это привело в себя, я спросила

– Я правильно вас поняла?

– Да. Извините, – потупила она взор.

– А фамилию женщины не помните? – вступил Лёнька.

– Фамилию – нет, только имя – Валентина. Тёзка моя, потому в голове осталось. А фамилия… Что-то с красным… Краснова? Красавина? Нет, не вспомню.

Он достал мой список и, быстро пробежав его глазами, спросил:

– Может быть, Краснобаева?

– Да, точно, – обрадовалась женщина. – Краснобаева! Она ещё всё в красных кофтах ходила, корова разряженная. Люди в чёрных платках, а она как на демонстрацию… Да что там говорить, тьфу, срам один. Только зря всё это. Не будет она с тобой говорить Иришка, ей-ей не будет, вот попомнишь мои слова.

– Будет, – уверенно ответил Лёнька и, заметив мою бледность, добавил, – иди в машину. – Я не пошевелилась. – Валентина Степановна, – не обратив на меня внимания, произнёс он, – а вам самой не показалось странным, что маньяк, убивавший своих жертв с особой жестокостью, последнюю девочку всё-таки отпустил?

Я вздрогнула, не понимая куда он клонит, а он наградил меня взглядом, в котором ясно читалось: «Я же сказал: уйди!», я промолчала, но дрожать стала ещё больше.

– Да как вам сказать, – несмело ответила женщина и ненадолго умолкла, – обсуждалась эта тема, муссировалась, но мне казалось даже думать об этом стыдно.

– Я хотел бы, чтоб вы отвлеклись от мысли о каких-то там невероятных сексуальных умениях двенадцатилетнего ребёнка и ответили на вопрос: не показалось ли вам, что человек, который изнасиловал Ирину, и человек, который изнасиловал и убил предыдущие четырнадцать девочек, в том числе вашу дочь – вовсе не одно лицо?

– В каком смысле?

– В прямом. Не показалось ли вам, что это разные люди, Валентина Степановна?

– Дак ведь все говорили…

– Мне не важно что говорили все. Что вы сами сейчас скажете – вот что меня волнует.

– Ну, дак… разное тогда болтали. Говорили, что и не он… Да как может быть не он, когда он сам говорил, что места захоронения девчонок укажет!

– И указал?

– Что?

– Указал места захоронения?

– Нет. Но он же их знал, значит…

– Вы уверены, Валентина Степановна?

– Что уверена?

– Что знал, – произнёс он голосом хитрого старого лиса. – Может он блефовал?

– Ну, я не знаю, – выдохнула она, а я нашла в себе силы включиться:

– Ты что же хочешь сказать, что…

– Да. Почему нет? – Ответил он, уверено посмотрев мне в глаза, – нормальная версия, не лучше и не хуже других. Предположим, существовал какой-то маньяк-убийца. Живёт он себе спокойненько, убивает девочек, – Валентина Степановна посерела, он не обратил на неё никакого внимания. – В это же самое время, в этом же самом городе, живет педофил, который вовсе никого убивать не собирается, он насилует Ирину и отпускает её, рассчитывая, что преступление сойдёт ему с рук, более того, что он сможет его повторить. Но его ловят, и в пылу охоты на ведьм, приписывают ему чужие заслуги. Он, естественно, отпирается – мы помним, что в итоге убийства доказать не смогли и сидел он только за Ирину. А ведь это не сложно – доказать убийства. И изнасилования в конце-то концов! Ведь не восемнадцатый век, существуют экспертизы, анализы и всё такое! Но ничего не помогает – значит, эти экспертизы не принесли результата, вернее, принесли, но не тот, какой бы всем хотелось. Уверен, они подтвердили, что биологические данные насильника №1 и насильника №2 не совпадают. Вот и всё. Вас, родственников, пустили на тот процесс просто чтоб успокоить город – пугачёвские бунты властям были ни к чему, и так народ чуть ли не с батогами в суд ввалился, чтоб ублюдка покарать. Все это лирика, главное вот что: настоящий убийца, то есть тот, что не дрогнув, замочил четырнадцать девочек, так называемый Митинский маньяк, узнаёт, что педофила поймали. Он, понимая, что конец близок – то есть рано или поздно в таком маленьком городке его всё равно вычислят, затихает, в расчёте, что его убийства повесят на козла отпущения, или просто перебазируется в другой город, покрупнее. К примеру, по меркам этого городка четырнадцать трупов – это, конечно, нонсенс, а по меркам всей страны – каждый день такое происходит; я имею в виду, каждый день пропадают дети, – смягчил свои страшные слова он, – а если ещё и их останки хорошо прятать, да ещё и промышлять в разных областях, то никто и не разберётся, что девчонки – очередная серия. А если он стал гастролировать? Одно убийство там, одно – здесь, Россия большая, кто разберётся?

– Но он же сознался! – подала голос Валентина Степановна.

– Вовсе нет, – мягко поправил Лёнька, – это вас заставили думать что он сознался, потому что в тот момент так было выгодно. Вы, конечно, посудачили о том, что пятнадцать лет – слишком мало, но притихли, рассчитывая на то, что сокамерники не дадут ему и лишнего дня прожить.

– Точно, – подтвердила Ковалёва, – все мужики говорили, что его в тюрьме убьют, особенно следователь. Тот-то вообще… в подробностях, и не стыдно ему. Описывал что с такими уродами за решёткой делают: сначала, мол, насилуют тоже, издеваются всяко, а потом того… на тот свет отправляют.

– Но он выжил. – Констатировал сосед и внимательно на меня посмотрел. – Естественно, настоящий Митинский маньяк этому не обрадовался, поэтому он хочет, чтобы все живые свидетели тех событий, а именно те, кто может подтвердить его непричастность к тем четырнадцати трупам побыстрее покинули этот мир. Ты стоишь в этом списке под номером два.

– А под номером один? – испуганно прошептала Валентина Степановна.

– Под номером один – сам маньяк, маньяк №1 – бодро ответил Лёнька и снова взглянул мне в глаза, – педофил, который Ирину изнасиловал. Он ведь может пожелать доказать, что он насильник, но не убийца и снова всколыхнуть болото, которое никто не трогал пятнадцать лет.

– Но почему он всё это время молчал?! – возмутилась я.

– А на что ему жаловаться? – пожал Лёнька плечами и, бесцеремонно вынув у меня из рук забытую чашку с чаем, выхлебал напиток сам. – Ничего лишнего ему не припаяли, сидел он только за тебя, но ведь тебя-то он правда изнасиловал, ты-то знаешь. Поэтому сетовать не на что.

– Зачем он матерям тогда врал!? – возмутилась я, как будто виноват в этом был сам Лёнька. – Ведь из-за этого все обвиняли его в том, что…

– Подумаешь, обвиняли. Он мог говорить это по разным причинам – две из них я тебе с ходу могу сочинить. К примеру, самая здравая – педофил сознавал, что скоро ему на зону, а чтобы там сразу не замочили с ментами следовало дружить. Ментам

От чужих умозаключений сделалось дурно, слишком гладко и складно всё выходило – я поторопилась выйти на свежий воздух, успев заметить боковым взором, как Чернов достает из кармана и протягивает хозяйке несколько купюр, как та пугается и мотает головой.

Денёк стоял замечательный, вчерашней ночной изморози как не бывало, солнышко припекало по-летнему. За воротами во дворе собралась небольшая толпа мальчишек – Витёк демонстрировал свои подарки. Дети галдели, и я сама не поняла как включилась в игру – через несколько минут уже азартно спорила с конопатым парнем.

– А ты пользуешься успехом у мужской части местного населения, – рассмеялся Лёнька, выходя к нам.

– Ещё каким, – улыбнулась я, – и помоложе тебя жениха нашла.

Выезжали из деревни в отличном настроении – ребятня заразила своим задором.

– А тебе идёт, – проговорил он в глубокой задумчивости.

– Что идёт?

– Возиться с детьми.

Я посмотрела на него как на идиота и перевела тему:

– Почему сразу мне свои догадки не выложил?

– У меня ещё три сотни таких догадок, – пожал он плечами. – Без материалов дела они ничего не стоят. Те, что я озвучил – всего лишь версии, складные, но не менее невероятные, чем твоя. Таких можно сочинить три вагона.

– Боже мой! У меня совсем нет фантазии! – пожаловалась я, потому что кроме своей заботливо лелеемой жалкой идейки придумать ничего не смогла, как не старалась.

– Это точно, – легко согласился он. – В таком случае съездим в архив, покопаемся в старом деле.

– Ты с ума сошел! Двенадцать томов, когда ты все их изучишь?!

– Изучу когда-нибудь, – пожал он плечами.

– Хорошо, езжай, копайся в бумагах, а я навещу Краснобаеву.

– Ту, которая сказала что ты умелая? – тихо уточнил он.

– Да, эту, – с вызовом посмотрела я, – она вполне может что-нибудь рассказать.

– Что она расскажет я тебе так озвучу, не надо никуда ехать, причём самыми мягкими словами в её рассказе будут «шлюха» и «проститутка». Она же тебя узнает. Подумай сама, вздорная баба, которая двенадцатилетнего ребёнка обвинила в том, что он педофила соблазнил. Что ты хочешь от неё услышать?

– И всё-таки я поеду, – не согласилась я, но Лёнькины слова заставили задуматься.

– Есть хочу, – заметила я устало.

– Кто мне это говорит! – воскликнул он с шутливым негодованием. – Ты же позавтракала.

– Нечего было час в ванной сидеть, – беззлобно огрызнулась я.

– Я брился, – по слогам произнёс он, – брился, понимаешь?

– Видимо, ноги брил, – съязвила я, поглядев на его физиономию, далёкую от зеркальной гладкости. Он в ответ только расхохотался. – Что поделаешь, если борода растёт? Полдня не побреешься, ходишь заросший как ваххабит. Вам, женщинам, не понять.

С этим утверждением я могла бы поспорить, но раскрывать все женские секреты не стала – не стоит лишать мужчин их иллюзий.

Лёнька нашёл какое-то совершенно безобразное кафе – уличное, с пластиковыми стульями, дымным мангалом в углу и прилагающимся к нему крикливым кавказцем-шашлычником, выряженным в замусоленный фартук.

– Мы здесь будем есть? – с опаской уточнила я, сомневаясь, что имею дело с известным в городе ресторатором.

– Конечно, – радостно хохотнул он, – разве ты не знала? Чумазые кавказцы готовят лучшие в мире шашлыки.

Глава 12

Лёнька, не став со мной спорить, двинулся в сторону дома Краснобаевой, я же затихла и призадумалась. Чернов считал, что вздорная тётка просто так разговаривать со мной не станет, и, скорее всего, был прав. Дело осложнялось тем, что за последние пятнадцать лет я не слишком изменилась. Повзрослела, конечно, но узнать во мне двенадцатилетнюю девочку, над которой когда-то надругался маньяк, было можно. Эта мысль заставила размышлять в ином направлении и уже через пару минут я радостно завопила:

– Тормози!

Он тут же нажал педаль, машина недовольно взвизгнула и замерла.

Сосед повернулся испуганно:

– Что такое?!

– Да вот, рынок заметила, – пояснила я, кивнув на яркие торговые палатки стихийной ярмарки, расположившиеся прямо на улице. – Мне как раз вещички прикупить надо.

Глаза Чернова заметали молнии, он сдержался, но на лице его можно было без труда прочитать, что он думает обо всех женщинах вообще и обо мне в частности, причём в эту секунду думал он про нас в самых нецензурных выражениях.

– Я быстренько, – пискнула я, выскакивая из машины.

Идея, посетившая меня, была проста и гениальна одновременно – я собиралась изменить внешность. Если госпожа Краснобаева пошлет куда подальше Ирину Степанову, то уж с какой-нибудь Машей Ивановой наверняка не откажется немного посплетничать. Дело оставалось за малым – следовало в эту Машу Иванову перевоплотиться. Внешность я собиралась менять с помощью простых, доступных всем женщинам средств – косметика, очки, парик, яркая кричащая одежда, отвлекающая внимание от лица. И, хоть ярмарка на рекламных плакатах обозначалась как «сельскохозяйственная», барахло присутствовало у коробейников в изобилии – даже парик нашёлся, правда, для этого пришлось разоблачить манекен. Перевоплотившись за полчаса из симпатичной, стильно одетой девушки в неопределённого возраста даму с кирпичным румянцем на щеках, кислотно-розовой помадой, обвешанную пластмассовой бижутерией и обряженную в салатного цвета брюки и фиолетовую, едва скрывающую грудь, кофточку я осталась довольна – теперь меня и мать родная в толпе не найдёт. Реквизит я покупала самый дешёвый, решив что ни к чему сильно тратиться на один раз. Одежда, сшитая в захламлённом подвале трудолюбивыми китайцами совершила чудо перевоплощения – она напрочь изменила фигуру, которой я втайне гордилась. Брюки легли некрасивыми складками на попе, придав ей пяток лишних килограммов, кофта собралась на боках, усиливая это впечатление, и когда я покинула импровизированную примерочную за натянутой в

– А знаете, девушка, раньше было лучше. Может, что-то другое попробуете?

– Спасибо, – от души поблагодарила я, пугая женщину чересчур широкой улыбкой – сама того не зная, торговка сделала мне комплимент.

Купив по дороге внушительную коробку конфет, я заспешила к Лёнькиной машине – он расслабленно курил, приоткрыв окно и я слегка замедлила шаг, надеясь, что мой новый образ произведёт неизгладимое впечатление.

Тут у него зазвонил телефон, он не торопясь взял трубку и вдруг переменился: стремительно выскочил из машины, отбросил в сторону сигарету, что-то проорал в трубку, перемешивая мат с обвинениями, на лице – паника. Я, ничего не понимая, подошла ближе. Бесполезно. Он невидяще скользнул взглядом, даже не обратив внимание на моё присутствие, куда там до «образа».

«Что-то страшное случилось, – в волнении подумала я, топчась в рядом, – Умер кто-то!» В таком состоянии своего соседа я никогда не видела. К нему со всех сторон подбежали мужчины, в одном из которых я с удивлением узнала знакомого паренька из «Вольво». «Они здесь, – промелькнула мысль, – странно, я не заметила никакой охраны». Во всеобщую суету я не лезла, рассудив, что в творящемся вокруг хаосе стану скорее помехой, чем подмогой.

Паника тем временем увеличивалась. Лёнька звонил куда-то одновременно слушая охранника, орущего ему в свободное от телефона ухо:

– Ментов подключать?! Подключать ментов?!

Сосед ответил что-то в высшей степени неприличное, так и не давшее переполошённому парню чёткий ответ на вопрос: «Надо ли подключать ментов?», а, скорее характеризующее чужие мыслительные способности и негативное его – Лёнькино – к этим способностям отношение. Фразы, которыми изъяснялся Чернов, можно было записывать, а затем продавать за большие деньги собирателям нетривиального мата и ценителям русской словесности – по крайней мере, я таких выражений раньше не встречала и в этот раз, признаться, заслушалась.

Откуда-то сбоку к нему подошёл знакомый мне в лицо паренёк из «Вольво» и похлопав его по плечу ободряюще изрек:

– Найдём, Лёнь, я уже Волкову позвонил… – мой сосед лишь брезгливо повёл плечом, отстраняясь.

«Потерял что-то – про себя посочувствовала я. – Или украли? Может, машину?»

Но чёрный джип, сверкая полированными боками, стоял на месте. В нём – слышно было в приоткрытое окно – исходил трелями забытый мной телефон. «Мама, наверное, волнуется» – испугалась я и, решив, что на меня всё равно никто не обращает внимания, у парней, судя по всему дела поважнее, уселась в автомобиль и взяла мобильник.

– Кто-то в машину сел, – завопил Лёнькин собеседник, кинувшись ко мне. Тот, не обращая на него внимания, кричал в телефон:

– Алло! Алло! Ты меня слышишь?! – его громкий голос колоколом отдавался у меня в ухе.

Парень, между тем, открыл дверь и заглянув в салон, заржал как сумасшедший, согнувшись в приступе смеха пополам и мимоходом ударившись лбом о капот. Лёнька, в конце-концов обративший на нас своё внимание, заглянул тоже, замерев на месте с идиотским выражением лица. Парень, отсмеявшись, лукаво поглядел сначала на Чернова, затем на меня, и обронив на ходу в мою сторону:

– Ну, держись! – тоже стал куда-то звонить, крича в сотовый: – Всё, отбой, нашлась потеря! Да! Да… Мы идиоты!

Похоже, в этой компании спокойно разговаривать не умели. Ничего не понимая, я посмотрела на экран своего телефона – незнакомый номер, потом на Лёньку – странное выражение на перекошенной физиономии, и начала потихоньку осознавать происходящее.

– Ты меня что ли потерял? А я думала, машину угнали…– виновато пропищала я, – это ж маскарад, для легенды. Не узнать, правда?

Он молчал и я постепенно примолкла, чувствуя что ему надо сжиться с мыслью что он и его команда – кучка придурков. Его охранник, кстати, только что это озвучил.

Усевшись в машину, он куда-то поехал, я благоразумно молчала, остерегаясь приставать с расспросами, но на лице, видимо, всё было написано, потому что он в итоге не выдержал:

– Злорадствуешь?

– Да, ладно, бывает, – не слишком уверенно улыбнулась я и добавила примирительно, – не щетинься!

Щетиниться он и не собирался и к тому моменту, когда мы подъезжали к нужному адресу мир был уже восстановлен. Я получила похвалу за перевоплощение, а охрана нелестную характеристику: «остолопы тупорылые». Свою роль в этой истории он благоразумно замолчал, но случая подколоть его я не упустила – всю дорогу до дома Краснобаевой не стесняясь трещала, рассуждая на тему: «Какой хозяин, такая у него и охрана», он живо отбивался, подтрунивая над моим шикарным видом и смеясь над собой, поэтому, когда я вдруг заключила: «Видать, сильно тебе этот человек нужен», – слегка растерялся:

– Какой человек?

– Ну, тот, кого ты ищешь.

– Кого ищу?

– Тот, кто тебе навредил, – пустилась я в объяснения, сильно усомнившись в его умственных способностях, – кто тебе задолжал и кого ты сейчас достать пытаешься…

– А… Да, нужен, – сообразив, перебил он и торопливо перевёл тему.

Райончик, куда мы попали, был, несомненно, худшим в городе – в тёмное время суток, в одиночестве здесь лучше было не появляться. Лёнькина крутая машина была такой же диковинкой для этих мест, как зажигалка для папуасов, и даже сейчас, зная, что нахожусь под надёжной охраной его «тупорылых остолопов», выходя из машины, я невольно поёжилась. Мусор здесь не вывозился неделями, под ногами похрустывало битое стекло и в целом, обстановочка была такая, что я тут же оглянулась, ища поддержки.

Лёнька, которому, по моему мнению, не худо было бы меня сопроводить, даже из машины вылезти не потрудился, а когда я чуть отошла, с улыбкой сделал мне ручкой и не торопясь отъехал. Я в недоумении замерла на месте глядя вслед степенно скрывшемуся за поворотом автомобилю – поведение соседа то бестолково мечущегося в поисках меня по оживлённому, наполненному людьми рынку, то бросающего на произвол судьбы в крайне неблагополучном районе не укладывалось в голове. Выйдя из ступора, я с досадой сплюнула себе под ноги и тревожно огляделась – в нескольких шагах от меня маячил весельчак из «Вольво», недавно приложившийся к Черновской машине лбом – это придало уверенности и слегка успокоило. Впрочем, угрозы было ждать неоткуда – кроме нас двоих во дворе также находились облезлая серая кошка, увлечённо облизывавшая хвост да маргинального вида субъект, тихо пристроившийся на лавочке в уголке.

Вздохнув, я шагнула в подъезд, где, судя по покосившейся, изъеденной ржавчиной табличке должна была проживать Валентина Краснобаева. Подъезд по убранству не уступал улице – к заплёванным, забросанным окурками и пустыми бутылками полам добавилась ещё и невыносимая вонь – казалось, не только кошки, но и люди устроили здесь туалет. Пробежав с

– Кто там?

– Я ищу Валентину Краснобаеву! – крикнула я, чувствуя, что запах подъезда пропитывает меня насквозь.

«Теперь еще неделю буду ходить принюхиваться» – тоскливо подумалось мне. Открыла необъятная неряшливая женщина в бардовом халате, вернее, не открыла, высунула наружу заплывшее лицо с выпученными, бесцветными глазами, спросила с опаской:

– Чё тебе?

– Поговорить надо, – ответила я гундосо, – нос всё ещё был заткнут, что было, по большому счету, действием совершенно бесполезным – от вони это не спасало.

– Славка денег должен? – снова задала она вопрос, не меняя тона.

– Нет! Мне Валентина нужна! Слушайте, запустите меня, здесь же дышать невозможно! – взмолилась я.

– Ишь чё! Пахнет ей! Фифа какая! Понюхай-понюхай, какое у простых людёв жильё, не то что в ваших хоромах! Не пущу я тебя! Не убрано у меня! Да и хто тебя знает, может ты мошенница какая? Или террористка?

– Посмотрите на меня, – упрашивала я, – неужели я похожа на преступницу?

– Если б все воры были на воров похожи, никто б ни в жисть ничего не спёр! – заявила она резонно, и стало ясно, что разговор будет непростым.

– Вы и есть Валентина, правда? Вот что, я вас на улице подожду. Вы спуститесь и побеседуем. Это в ваших же интересах! – строго припечатала я, бочком отходя назад. Стоять в подъезде дольше всё равно возможности не было – больше подавлять рвотный рефлекс я была не в силах.

– А я вот не выйду! – услышала я доносящееся вслед. – Вдруг ты ментовка какая? Делать мне неча попусту с тобой трындеть!

Но я была абсолютно уверена – выйдет, люди её породы просто не способны преодолеть жгучее любопытство, к тому же, по моим наблюдениям, делать мадам Краснобаевой было нечего.       Оказавшись на улице, я задышала полной грудью, почувствовав себя счастливой – воздух был таким чистым, что его можно было пить. Вблизи маялся паренёк из «Вольво», он тоже глубоко дышал и выглядел не лучше – похоже, заходил за мной в подъезд и успел хапнуть местного зловония не меньше моего.

Осторожно приблизившись, я очаровательно (насколько уж позволял свеженамазанный макияж) улыбнулась и, лучась вежливостью, спросила:

– Может, познакомимся? Я Ирина, а тебя как зовут?

– Сергей Сергеич, – отрекомендовался он.

Судя по улыбке, чувствовалось, что «Сереичем» он отродясь не был и станет ещё очень не скоро. Парень был симпатичный, чуть бесшабашный, чуть нагловатый, но в целом приятный и впечатление производил смешанное – с одной стороны шпана, сбежавшая из 90-х, спортивного костюма с кепкой-восьмиклинкой не хватает, с другой – знающий своё дело профессионал, цепким взглядом окидывающий пространство вокруг.

– Классно ты конспирируешься, – отвлекая меня от размышлений, похвалил он, – ребята чуть со страху не окочурились. Думали всё, потеряли.

– Какие заботливые!

– Работа такая, – усмехнулся он, позвякивая ключами. – Конспирация конспирацией, но только вот всё равно ты за местную не канаешь. Не хватает чего-то… Может, беременности или фингала под глазом для антуражу? Я знаю что говорю, в подобном райончике всё детство рос. Все девки сплошняком или битые или беременные… или и то и другое разом. Хочешь, организую? – неожиданно предложил он.

– Фингал или беременность?! – округлила глаза я, и мы дружно расхохотались. – За фингал тебе Лёнька голову оторвет, – проверяя свои догадки, негромко сказала я.

– А за беременность типа нет! – возмутился он и снова захохотал. – Мне даже болтать с тобой не велено, – доверительно сообщил он, чуть успокоившись.

– Я погляжу, ты слушаешься… Просто верный хозяйский пёс, – поддела я.

– Типа того, – нисколько не обиделся он. – Кто платит, красота, тот музыку и заказывает. Товарно-денежные отношения, мать их.

– Да не только товарно-денежные, – подхалимски проговорила я. – Ты, похоже, Лёнькина правая рука.

– Он сам себе и правая рука, и левая, – не согласился «цербер», – но, да, пригождаюсь. По мере сил.

– Дружили в детстве? Или вместе бандитничали? – догадалась я.

– Скажешь тоже! Бандитничали… Мало ли какие грехи по молодости.... Между прочим, сейчас все – честные бизнесмены.

– И ты бизнесмен? – подивилась я.

– А как же?

В это время Лёнькин джип вернулся на свое место и возмущенно посигналил.

– Ну всё, пойду люлей огребу, – усмехнулся Сергей Сергеич и вразвалочку зашагал к машине, – вон, кстати, бабка твоя идёт.

Чем так долго занималась «моя бабка» в своей квартире так и осталось загадкой, потому что одета она была по-прежнему в вытянутый линялый халат в бордовых разводах, волосы на голове было такими же сальными, а выпуклые глаза лучились злобой и недоверием.

– Ты меня спрашивала? – поинтересовалась женщина, хотя и без слов было ясно, что я. За то время пока мы с Серёгой болтали, во дворе ровным счетом ничего не изменилось, если не считать замершего на пятачке между качелью и мусорным баком автомобиля. Алкоголик также храпел на лавке, кошка по-прежнему вылизывала хвост. – Надо чё?

– Поговорить. Давайте присядем.

Она кивнула и, согнав с лавки перепуганного алкаша, опустила на неё свой зад, отчего скамейка протяжно скрипнула, но устояла. Мне места на ней уже не нашлось – пришлось разговаривать стоя.

– Я секретарь Голубева Рафаила Игнатьевича, печатаю его роман о педофиле и попутно дособирываю по нему кое-какую информацию, – бодро выдала я. – Вы с ним уже разговаривали, я знаю, но кое-что осталось невыясненным. Чтобы после издания книги не получилось расхождения по фактам, хотелось бы с вами поговорить. Извините за беспокойство…

– Дак это из-за дочечки моей! – тоном сельской плакальщицы перебила Краснобаева и завела. – Ой, горе, ой, горе горькое со мной приключилося… А это что за франт?! – тут же спросила она нормальным, чуть настороженным голосом, кивнув на иномарку, в которую сел Серёга.

– Не знаю, привязался какой-то, – слукавила я. – Поехали, говорит, кататься…

– А ты не ведись! – серьёзно предостерегла бабища, похлопала себя по необъятным бокам и извлекла очки. Несколько секунд пристально порассматривала через их стёкла машину и с сожалением резюмировала: – Не нашенские! Разъездились здесь, ишь чё. Вечно они наших девок снимают, обрюхатят их и в кусты. Да я и сама… Ох, что там говорить. Сами девки дуры, неча давать, коль нет кольца на пальце. А они – дуры сначала одно лето с ними резвыми да смелыми погуляют, а потом всю жисть сопли на кулак

– Валентина Ивановна, да я и не собиралась никуда ехать с ним… – испугалась я неожиданного поворота событий.

– Вот и не едь, – выдохнула она. – Ладно, давай покороче, говори что твоему Голубю понадобилось? Я ведь всё ему про дочечку свою, кровиночку, рассказала…– полное лицо её вновь собралось некрасивыми складками – приготовилась плакать.

– Давайте всё заново, – робея от свей наглости решилась я, но Краснобаева никак не отреагировала, лишь снова вздохнула тяжело:

– Неча так-то рассказывать. Вечером со школы Ленка домой не пришла. Ждали её, ждали. Подружек оббежали с маманей, в школу зашли, участковому брякнули. Всё бестолку. Через неделю нашли её, горемычную, на старой стройке. Сколько себя помню эту стройку всю жисть «старой» кличут, заброшенная она, и не разбирают ведь. Бомжи всякие там толкутся, уголовники разные. Уж сколько народу там загубили… Не счесть. И в этот раз бомж какой-то нашёл. Была бы взрослая может бы, стороной обошёл, а то – ребёнок. Заявил в ментовку, чуть на него не повесили, да отступились, не первая она была, по городу слухи ползали… А я как знала прям, чуяло материнское сердце, ох чуяло…

Понимая, что сейчас она снова сорвётся в бесполезное кликушество, я перебила:

– Слухи, говорите, ползали. А вы после школы её не встречали?

– Дак как же мне её встречать, коль я на работе? Мамане наказала, конечно, но она у меня того… пьющая была. С неё какой спрос?

– А отец?

– Папаня-то? – удивилась она. – Дак погиб он, сразу, как на мамане моей женился, так и погиб. Подрезали его во дворе по пьяному делу, ровнёхонько на этом вот месте, – сарделеподобный палец указал на то место, где я стояла.

– Да не ваш, ребенка отец! – воскликнула я, стараясь не заострять внимание на её словах. Но вопреки моему желанию внимание всё-таки заострилось: надо же, и ведь живут так, целыми поколениями, сами не понимая в чём живут, зачем, почему… Живут и всё. Пьют, потому что все пьют, дерутся, потому что так принято, случайно «по пьяному делу» умирают, так же случайно рожают детей.

– Не было у Ленки отца, – мрачно ответствовала мне Краснобаева и брезгливо сплюнула. Был вот такой же, – небрежный кивок в сторону Серёги, – на мотоцикле. Да сплыл по-быстрому, когда про пузо моё услыхал.

– Значит, вы её одна воспитывали, – уточнила я.

– Ну не одна, с маманей. Хотя с мамани какой спрос? Пила сильно она, говорю. Так от водки проклятущей и сгинула.

– Вы наверняка знаете о последней, пятнадцатой жертве маньяка – Степановой Ирине, – как можно спокойней проговорила я, старательно отводя глаза. Как вы думаете, почему она осталась жива?

– Ой, я не могу, жертва, скажешь тоже! – не заметив моего смущения, хлопнула себя Краснобаева по плотным ляжкам. – Я так на суде и заявила: «Ирка-дырка!»

«Вот оно откуда пошло, поганое прозвище, – подумала я, взирая на неё с каменным выражением лица.– Ладно. Успокойся. Ты была готова». Но готова я, конечно же, не была, поэтому, сцепив зубы, выслушивала грязные бабьи сплетни. А та от возможности высказаться даже помолодела – на щеках румянец заиграл, глаза заблестели, руки суетливо перебирали не слишком чистый подол.

– Ты садись, садись, – засуетилась она, сдвигая зад, – в ногах, говорят, правды нет. Я вот что про девку ту слыхала… – начала она, зачем-то потрясая перед моим носом своим толстым мясистым пальцем и тут же встрепенулась, – а может чаю? У меня и варенье есть, смородиновое!

– Нет, спасибо, – испуганно отказалась я, боясь, что вторично подъездную экзекуцию просто не вынесу.

– Вот и славно, – порадовалась моему отказу Краснобаева, – слушай тогда. Сама-то я не знаю, но про девку ту, Ирку люди говорили, что уж больно она умелая для своих лет. То ли не 12 ей на самом деле было, а поболее, то ли опыт был. И маньяк наш, на что уж зверь ушлый, но тоже мужик, от сладенького не убежит. Говорят люди-то, что и насильничать её не пришлось, она сама ему дала без проблем. Он удивился, конечно, а делать-то чё, не знает – больно уж девка сноровистой оказалась, и так, и эдак, в то время про такие дела и не слыхивали…

– А она, значит, слышала в свои 12 лет? – спросила я глухо.

– Вот и я говорю, обучил кто-то поди. Из Китая приехал и обучил. У них там, у китайцев со старых времен срам этот в книжках рисуют. Я и сама видела!

– «Кама-сутру» видели? – уточнила я, удивляясь каше в её голове.

– Не знаю уж «с утру» или «с вечеру», видела и всё! – пошутила женщина.

– Китайцы здесь не причем, – провела я просветительскую работу, – «Кама-сутра» – индийский трактат о любви.

– Какая разница?! Срам один и разврат! – не стала она вдаваться в подробности. – Маньяк, я слыхала, ещё разок решил встретиться с Иркой-то, ну чтоб повторить. Девка-то и не против была, она и сама согласная…

– Не пойму тогда как его посадили, если всё у них так хорошо сладилось? – съязвила я, против воли заговорив её же словами. – Ну и бегала бы она к нему ещё десять лет, пока не состарилась; я имею в виду не состарилась для педофила, так никто об этом и не узнал бы.

– Ты погоди, и я о том же, – не стала спорить Краснобаева, – не перебивай, дай доскажу. Так и болтают, что она к нему бегала, на матрасике они в подвале каком-то там миловались…

– Валентина Ивановна!

– А что – Валентина Ивановна?! Я тут при чём, раз сама спрашиваешь?! Ишь, фря какая! Изморщилась она! А чё морщишься-то, чё морщишься?! Это мне морщиться надо – мою же дочку убили! А что у меня за дочка была – ну чисто ангел. Вся беленькая, чистенькая, послушненькая. В школу как фартучек беленький ей на праздник наглажу, так всю неделю в нём и ходила, и нигде не замарается даже! Худу-у-ушая, как тростиночка, бледная, волосы светлые, «спасибо-пожалуйста», – как будто и не моя вроде. Я даже иной раз думала – а ну как в роддоме подменили? Но нет, вроде моя. В отца, видно, пошла. Тот тоже чистоплюй был тот ещё.

«Цветок на навозе» – подумала я устало.

– И видела бы ты как тот урод ангела моего изуродовал, – подобралась наконец к интересующей меня теме тётка, – искромсал всю, ни в жисть не узнаешь. Я как на маньяка того, который Ирку… будто бы насильничал поглядела и думаю – не

– А почему вы так думаете? Вы говорили с ним? Очная ставка следователем проводилась?

– Проводилась, без толку только. Маньяк тот сидел, лыбился, ни словечка не выдавил. Я вот думаю что: за малолетку он виноват, я согласная, кто-то про их свиданки в подвале с Иркой вызнал, да ментам стуканул, а вот за девок наших ему зря припаяли…

– Он за них и не сидел, – напомнила я, – его причастность не доказали.

– Ну и правильно, – пожала плечами баба, – а то ведь менты такой народ, им только волю дай. Вон Павлику моему и тому дело шьют, а он и так под условкой ходит, хоть и не виноват почти. А мне опять передачки на зону таскай?

Не вдаваясь в подробности кто же такой упомянутый Павлик и торопясь скорее закончить неприятный разговор, я спросила:

– Кто ещё, кроме вас сочувствовал маньяку и ненавидел Ирину?

– Все ненавидели! Да и как её полюбишь, когда дочечка-ангел в могиле, а эта дрянь – живет?!

– Но не она же девочек убивала! – напомнила я о справедливости.

– Всё равно, – не согласилась Краснобаева. – Лучше б её, а не Ленку.

С этим трудно было спорить и я задала последний вопрос:

– Но ведь были там и такие, кто считал, что именно этот маньяк убил 14 девочек, правда? Или все считали что в смерти девочек обвиняемый не виновен?

– Ой, полно народу его виноватым считали! Был там один бандит, который его даже придушить обещал.

– Что за бандит? – ухватилась я.

– А я почем знаю? Из бывших партийных, харя такая лощёная. Собственными руками обещал задавить. Отец это одной из девок.

– Как его звали?

– Да не знаю я!

– А дочку? Дочку его как звали, не помните?!

– Не знала, да ещё и забыла, – усмехнулась она, – имя у девки мудрёное какое-то было. То ли Алина, то ли Мальвина – точно не нашенское. Уж очень тот мужик вопил, всё ногами топал «Не допущу!» – орал. Да поздно уж орать было. Уж допустилось всё.

– Ладно, спасибо, разочарованно сказала я и спросила на всякий случай: – А были ли среди родственников ещё такие, кто грозился убить маньяка?

– Да все там грозились, – вздохнула женщина, явно уставшая от разговора, – папаши-то точно все убивать его собирались. Моя только горемычная без папаши росла…

Выслушивать новый виток её нелегкой судьбы настроения не было, поэтому, наскоро попрощавшись, я поднялась и не заботясь о производимом на женщину впечатлению заспешила к терпеливо ожидающему Лёньке.

Усевшись в автомобиль, я заметила забытые там конфеты, которые предназначались Краснобаевой, но так до неё и не дошли, и принялась остервенело сдирать с них обертку, стремясь заесть противное чувство гадливости, поселившееся во рту после общения с этой женщиной.

Лёнька отчего-то был не в духе.

– Теперь куда? – спросил он тоном таксиста, принуждённого дожидаться чересчур медлительную пассажирку.

Я пожала плечами, продолжая поглощать конфеты:

– Вариантов – масса. – Мне хотелось рассказать ему про результат посещения Краснобаевой, но поглядев на его нахмуренное лицо, я передумала. Тётка, в принципе, подтвердила почти все его предположения – и меня ругала, и про своё неверие в виновность педофила не умолчала, но при этом не добавила по интересующей нас теме ничего нового а, значит, у моего соседа будет полное право заявить с самодовольным выражением на физиономии: «я же тебе говорил!», чего я допускать не собиралась. А потому, вовремя прикусив язык, продолжила: – Тринадцать штук, если быть точной. Я узнала одну интересную деталь… – я прервалась, ожидая града вопросов, но его не последовало, и я загадочно продолжила, – надо поговорить с одним человеком… – он снова промолчал и я, отчаявшись, завершила, – только для этого хорошо бы уточнить его имя. И ещё! – вдруг осенило меня, – я вот что подумала: нужно встретится со следователем, который вёл дело!

– Уже,– подал он голос.

– Что уже?! Встречался? – не поняла я.

– Попытался встретиться.

– И что? Попытка с треском провалилась? – подняла я бровь.

– Да, – он поглядел на меня в упор, – и надеюсь, встреча наша состоится ещё очень не скоро. Умер твой следователь.

– Как умер? – стушевалась я.

– Обыкновенно, как все люди умирают. Своей смертью, во сне, – и, видя, что озвученная им новость поставила меня в тупик, смягчившись, добавил, – никакого криминала, мужик на пенсию со службы ушёл, по старости. После того, как маньяка посадил, ещё лет семь отработал и ушёл, выслуга у него была приличная. А года три назад умер в своей постели. Говорят, из-за сердца. Я, конечно, акт вскрытия не видел, но думаю этим сведениям можно доверять, вряд ли бы мне врать стали…

– Что же теперь делать? – нетерпеливо перебила я, всё ещё пребывая в шоке. Сама того не подозревая, вернее, не отдавая себе отчёта, я очень рассчитывала получить информацию из первых рук. Достоверную информацию – не художественно приукрашенную, как у Рафаила, и не приправленную болью потери, как у несчастных матерей, а бесстрастную, объективную информацию, дающую чёткое представление и о событиях, случившихся пятнадцать лет назад, и о людях, которым в них довелось поучаствовать.

Видимо, эти мысли живо отразились на моём лице, потому что Чернов поспешил успокоить:

– Не боись, прорвёмся. Сам следователь умер, но дело его живёт! И в прямом и в переносном смысле – уголовное дело никуда не исчезло. Лежит себе, тихонечко пылится в архиве. Я хотел взять его, почитать, но господа канцелярские крысы говорят – не положено. Положено-не положено не знаю, но симпатичные хрустящие бумажки творят чудеса – думаю, завтра нам это дело сфотографируют.

– Как сфотографируют?

– На фотоаппарат. Все листы дела, я потом на компьютер скину, прямо на нём и посмотрим. Очень удобно.

– Здорово! – похвалила я. – И когда всё успел?

– Пока ты с Серёгой кокетничала, – прищурился он.

– Я? Кокетничала? – поразилась я и уставилась в зеркало из которого по-прежнему взирала неопределённого возраста тётка с кирпичным румянцем на щеках.

Он тоже немного порассматривал эту тётку, а затем оглушительно расхохотался. По-видимому, он находил меня крайне забавной, потому что смеялся долго, а отсмеявшись, уверенно произнёс:

– В таком случае, если присутствующие не возражают, навестим Светлову Тамару Эдуардовну.

– Какую Светлову? – не поняла я.

– Светлова Тамара Эдуардовна, – голосом, которым впору только медицинский справочник вслух зачитывать, проговорил он, – проживающая по адресу: Комсомольская, 21 «а», кв. 45 имела дочь Светлову Татьяну Петровну,

– А-а-а, это из моего списка, – сообразила я, вспомнив, что ещё утром отдала ему взятую у Рафаила бумажку.

В молчании мы доехали до улицы Комсомольская, остановились у нужного нам дома, после чего сосед, вновь удивляя меня, произнес:

– Шуруй!

– А ты? Разве не пойдешь со мной? – растерялась я.

– Здесь покараулю. У тебя хорошо получается.

– Скажешь, опять занимаюсь ерундой? – вспылила я.

– Почему сразу ерундой? – произнёс он мягко, словно беседуя с маленьким ребенком. – Просто тычешь пальцем в небо. Глупо ходить по этим людям, пока мы не почитали дело. Пятнадцать лет пошло, а человек – существо забывчивое.

– Только не в этом случае. Убили их дочерей! Ты что ли не понимаешь? Такое не забывается!

– Все забывается рано или поздно, – заметил он философски и негромко добавил, – не за пятнадцать лет, но тем не менее… Естественно, сейчас они кое-что еще порассказать могут. Но это кое-что, в основном, эмоции. Боль свою они на тебя выплёскивают, вот и всё, милая. Я в этом участвовать не хочу.

– Не хо-о-чешь? – возмутилась я. – Как будто результат мне одной нужен!

– Результат нужен всем, – не согласился он, – но вряд ли от твоей беготни он будет. Если не считать результатом потраченное зря время и испорченное настроение. Подумай сама, что могут тебе рассказать эти несчастные женщины, потерявшие дочерей? Нет уж, увольте, я не адвокат и не священник, чтобы чужих людей исповедовать.

– Выходит по-твоему, лучше сидеть сложа руки и ждать пока не прихлопнут? – сердито поинтересовалась я.

– Отчего ж? Побегай, – не стал он останавливать, – а я понаблюдаю. Может, твоё шевеление кого и заинтересует.

– Ах, да, я забыла! Идет ловля на живца! – всплеснула я руками.

– А ты не забывай, – спокойно посоветовал он, – глядишь, осторожнее будешь. Охрану я отпустил, ребятам иногда отдыхать надо, – как будто вспомнив, после паузы сообщил он.

– Ну и ладно! – криво усмехнулась я, скрывая страх. – Всё равно от них никакого толка!

На этой «оптимистической» ноте я вылезла из машины и зашла в подъезд, выглядевший как брат-близнец подъезда Краснобаевой, правда не обладавший таким же сильным специфическим запахом, всё-таки от самого неблагополучного в городке района мы успели немного отдалиться. В нужной мне квартире никто ответить не пожелал. Постучав в дверь напротив, и пообщавшись со сморщенной, словно высушенный на солнце урюк, старушкой, я выяснила, что соседка её на работе, и что трудится она продавщицей в ларьке под окнами.

На крылечке, опираясь спиной о железный столб, расположился Лёнька. Во всей его позе – вальяжной, расслабленной было что-то в корне не соответствующее взгляду – глаза Чернова сузились, превратившись в щёлочки, брови напряженно сошлись на переносице…

– Привет! – гаркнула я, подкравшись, он вздрогнул и, чертыхнувшись, выбросил бесполезно дымящуюся в руках сигарету.

– Поговорила уже? – не стал комментировать он мою хулиганскую выходку.

– Не-а, – улыбнулась я. – Теперь сюда, – я кивнула на притулившийся неподалёку от детской площадки киоск. – Идешь со мной?

– Нет, – покачал он головой, обшаривая взглядом окрестности, – но провожу. Не нравится мне…

Глава 13

Что там ему не нравится я переспрашивать не стала, так как через несколько шагов мы вплотную подошли к небольшому павильончику, имевшему, несмотря на свой неказистый вид, в своем ассортименте всё, что могло бы пригодиться современному человеку – от туалетного мыла и туалетной-же бумаги, до консервов в жестяных банках и пельменей вперемешку с разноцветными бутылками, в изобилии представленными на полках.

Сосед заходить не стал, замер изваянием снаружи, а я вошла тут же столкнувшись взглядом с киснувшей за прилавком недовольной продавщицей, словно сбежавшей из 80-х. На голове у дамы возвышался от души сдобренный лаком старомодный начёс, над глазами тёмными пятнами синели тени, дополняла, как сейчас говорят, make up, слегка смазанная вампирская помада на губах да коричневые румяна на крепких щеках, нанесённые не слишком ровно. Словом, если говорить о макияже, то мы с продавщицей недалеко ушли друг от друга – на моем лице всё ещё буйствовали краски, вкривь и вкось нанесённые в импровизированной примерочной на рынке, «для конспирации», и видимо поэтому, дама восприняла меня не как потенциальную покупательницу, а как соперницу. Впрочем, возможно дело было вовсе не во внешности, а в отношении к жизни, также прихваченном из советского прошлого – в глазах продавщицы застыло смертельное презрение ко всему окружающему напополам с осознанием сделанного всему миру великого одолжения.

– Тамара Эдуардовна? – начала я с места в карьер.

– Ну, – безразлично почесалась она, перекатив во рту комок жвачки.

– Здравствуйте, – смешалась я, не зная как перейти к интересующей меня теме.

– И тебе не хворать, – продолжала жеваться тётка.– Чего брать будешь или просто так побалакать зашла?

– Побалакать, – призналась я.– У меня к вам несколько вопросов. Очень личных.

– Что это? – хмыкнула она, заколыхав внушительной грудью. – Я тебе что, подружка?

– Нет. Но, поверьте, это очень важно. Разговор пойдёт о событиях пятнадцатилетней давности.

– Про Таньку что ль? – просто спросила она, не выказав никаких эмоций.

– Да. Про вашу дочь, – уточнила я.

– Давай, – не стала она вредничать, – оплата по тарифу.

– Тарифу? – изумилась я.

– Тарифу, – передразнила она, – так же как в прошлый раз. – И, видя, что я не понимаю, добавила, – в прошлый раз деньги платили. В этот раз за так, думаешь, буду болтать?

– Сколько? – деловито осведомилась я, сообразив, куда она клонит.

– Пять тыщ рублей! – выражение вселенской скуки на лице уступило место глазам-калькуляторам. Увидев, как я невозмутимо извлекла из сумки кошелёк, а из кошелька – розовую купюру, тётка, не сдержавшись, добавила, – за каждый вопрос.

– Чокнулась, да?! – удивилась я человеческой жадности.

– Тогда ничего не скажу, – предупредила она.

– И не получишь ничего, – помахала я перед её носом банкнотой.

Продавщица проводила глазами купюру из стороны в сторону, как голодная собака – кость; казалось, вот-вот и цапнет зубами, затем судорожно сглотнула и легко согласилась:

– Ладно, давай!

– Сначала вопросы, потом – деньги, – выдвинула я условие. – Плохо будешь отвечать – останешься без награды. Считай, зря смертью дочери торговала.

– Ушлая какая! – Не то упрекнула, не то восхитилась тётка, – отвечаю на всё, но даёшь сразу! И не дочерью я торгую, а информацией. Век информационных технологий нынче! Слыхала?

– Я слыхала, не пойму, откуда слыхала ты? – сзубатила я, но продавщице, видимо, такая манера общения была близка и понятна, потому что, ни капельки не обидевшись, она пояснила:

– У меня здесь контингент знаешь какой бродит? Всякий. И профессоры бывают, и бомжи. Про технологии эти всё больше молодёжь балакает.

– Первый вопрос, – перебила я деловым тоном, посчитав процесс торговли законченным и

Она протяжно хмыкнула, затем поскребла пальцем с облупившимся красным лаком свой монументальный начес и, прищурившись, спросила:

– Ты, девонька, из журналюг что ли? Мне так-то по барабану, будь ты хоть американским президентом, только если ты собираешься написать в газетке, что этот п…дор «невинно осужденный», то лучше сразу канай отсюдова вместе со своей деньгой!

– Я Ирина Степанова, – сообщила я, проникаясь к женщине чувством, смутно напоминающем уважение – при такой степени меркантильности отказ от обещанного вознаграждения можно, не стесняясь, считать за подвиг. Заметив, что моё имя ей ни о чём не сказало, я негромко добавила, – пятнадцатая жертва педофила.

Она вгляделась в моё лицо внимательнее, затем достала из-под прилавка кривовато написанную табличку «Обед» и кивком пригласила меня в подсобку.

В тесном, заставленном коробками помещении, куда с трудом вмещался колченогий стул да ученическая парта, выполнявшая роль обеденного стола, я притулилась в уголок и, не теряя времени, завела:

– Хочу найти его, потому что…

– Мне по-барабану почему, – перебила она, – давай покороче.

– Я уже спросила, – с облегчением от того, что необходимость в сочинительстве правдоподобной истории на этот раз отпала, проговорила я, – верите ли вы, что педофил и убийца – одно лицо?

– А что, не ясно? – безэмоционально вопросила она, снова мерно задвигав челюстями. – Он это, он. Ты-то точно знаешь. Видала.

– Откуда у вас такая уверенность, ведь были среди родственников и те, кто считал иначе?

– Валька толстая что ль?

– Да, например, Краснобаева, – согласилась я.

– Болтала она чё-то там типа «он не мог», но всё это чушь собачья. Мог, ещё как мог – и сделал, козёл.

– А вы с кем-то ещё из родственников, кроме Краснобаевой, были знакомы?

– Была. Со всеми понемногу.

– Кто, кроме неё, считал, что педофил – не убийца. Были такие?

– Не припомню. Если и были, то мозгов хватало молчать – их бы тут же на куски порвали.

– А Краснобаеву почему не тронули?

– Так пожалели идиотку. Думали, помешалась с горя.

Она меланхолично вытащила из-за щеки сероватую жвачку, зачем-то рассмотрела её со всех сторон, затем привычным движением прилепила её к столешнице, к скопищу таких-же сероватых застывших комков, порылась в кармане обтянувшего монументальную грудь фартука, вытащила оттуда горсть семечек и выдрав листок из валявшегося тут же журнала, принялась их методично перещелкивать, складывая на листок скорлупки и без выражения меня разглядывая. Мне вдруг стало жаль её – до боли, до зубовного скрежета, но, чувствуя, что она, как и я, жалость чужую не примет – оскорбится, закроется, я торопливо затараторила, стремясь скорее подавить в себе это поднявшееся из глубины чувство:

– Валентина Краснобаева припоминала одного влиятельного человека из родственников – отца убитой девочки, который, как и вы, был убежден в виновности педофила. В виновности в убийствах, – уточнила я, но она слушала, никак не реагируя и я, вздохнув, добавила: – Человек этот из бывших партийных, он угрожал убить маньяка и погибшая дочь его была со сложным, необычным именем…

– А-а-а, Аделина.

– Аделина! – обрадованно повторила я, разозлившись на себя за то, что не потрудилась повнимательнее почитать список жертв. Имя было действительно необычным, и за него должен был зацепиться взгляд. – Аделина Куваева? – на всякий случай удостоверилась я, запоздало проглядев свои бумажки.

– Угу, – согласилась собеседница и выковыряла из кармана следующую горсть перемешанных с мусором семечек. Кое-как освободив их от обрывков бумажек и мелких монет, она сунула одну из семечек в рот и неторопливо продолжила, – отца звать Куваев Савелий Евгеньевич, большая шишка в области. Не слыхала?

Голова моя была забита совсем другими проблемами, поэтому, отрицательно мотнув ей, я продолжила:

– И что этот Куваев?

– Да как обычно, – дернула она плечами, – орал, что зашибёт гада собственными руками, если того на зоне не задавят. Даже и не знаю, задавили его? – задала она риторический вопрос и в глазах её на миг промелькнула искорка интереса.

– Как вы думаете, насколько серьёзна была угроза? – очень тихо спросила я, почувствовав, что от напряжения вспотели ладошки.

– Серьёзно ли он хотел зашибить гада? – с усмешкой переспросила она, поглядев на меня с высоты своего опыта. – Да, видно, детей у тебя нет, раз спрашиваешь. Когда такое касается, всё серьезным становится. И жизнь, и смерть тоже. Иной раз думаешь, уж лучше б тебя… а, ладно. Все там его убить хотели. Точно, все. Может, кроме Вальки этой придурочной.

– Хотите сказать, что ещё кто-то из родителей подобным образом угрожал?

– Послушай меня, девочка, тебе повезло, что тебя там не было… то есть, повезло, что в судах родители без тебя парились. Видела бы ты что там творилось – слёзы, горе, и эта ухмыляющаяся рожа за решёткой. У всех мужиков руки чесались, даже у посторонних, не то что у отцов. Но среди них были такие, кто просто болтал, типа Петьки моего, что по жизни просто так петушатся, а были… ну вот типа отца твоего. Или этого Куваева, что слова на ветер не привыкли бросать. К тому же Куваев этот больше всех пережил – немудрено, и жену и дочь в одночасье потерять…

– А с женой что? – заинтересовалась я.

– Повесилась она, – пожала плечами продавщица-Томка, мерно засовывая в рот семечки, – Лариска ж из интеллигентов была, – произнесла она это слово как ругательство, – не чета нам. Я её видела пару раз, тогда продавцом у нас в гастрономе стояла, но, уж конечно, лично знакома не была, через прилавок она ничего не покупала, всё тогда через кабинет директора делалось. Болтали, что и горничные у них были, и няньки единственной дочурке, может, и не врали – сама она красивенькая такая, приодетая, волосы крашеные, белые-белые, и дочка, тоже, как и все, беленькая. Он ведь, гад этот, беленьких выбирал, – она замолкла, но я не торопила, боясь сбить с мысли. – Это я свою Таньку по-вечеру отправляла, а Лариска Адку ни за что без провожатых из дому не выпускала, отец, тем более, о маньяке знал. Все большие шишки знали, нам не сообщали только, чтобы «панику не создавать». Лариска сама в тот день дочку со школы встретила, да недоглядела, видать. Как уж гад этот её увёл – не знаю, врать не буду, только на суде болтали, что мать на секунду на светофор отвернулась, хвать – и нет Адки. Заголосила, понятно, отца позвала, но поздно уж было голосить – не вернёшь девку. Не знаю как дальше было,

– Что-то ещё можете сказать о родственниках? – продолжала я изменившимся голосом – в голову закралось страшное подозрение.

– Ты бы мне свою бумажку дала, я бы побыстрей вспоминала. – Предложила она, я дрожащей рукой сунула ей листок, она деловито пробежала его глазами. – Нет, всё. Остальные – пустозвоны. Мамаева – сирота, с бабушкой жила. Та, слышала, давно скончалась. Петровы с детьми в Москву переехали. Смирновы где-то в области, точно не скажу. Нет, всё, больше не знаю.

– А ваш муж… – осторожно начала я.

– Груш обожрался, – невежливо перебила она и весомо добавила, кивнув на небольшую толпу жаждущих опохмелки граждан, столпившихся перед входом – давай уж кончай, вишь, народ ломится, неймется ему.

Народу и правда было невтерпеж – кучка неопределенного возраста мужчин с пропитыми лицами шумно пересчитывала наличность, несколько подростков галдели, срывая друг с друга бейсболки…

Вдруг один парень из веселой стайки резко развернулся и бросился в подворотню, за ним на приличной скорости, явно нагоняя, проследовал ещё бегун, в котором я с удивлением узнала Лёньку. Обалдев от неожиданности, я кинулась было за ними, но была тут же остановлена бдительной продавщицей:

– А деньги? – сдвинув брови, спросила она, сцапав меня за рукав.

Сообразив о чём речь, я протянула ей обещанную за труды купюру, которую та тут же ловким движением сунула в необъятный бюстгальтер, и на миг растерявшись в валившийся в павильончик толпе, выскочила наружу, покрутила головой и стала ждать развития событий: чем-то эта погоня всё же должна была закончиться. Несмотря на то, что двигался Лёнька очень резво, уверенности в его успехе у меня было мало – парень в бейсболке явно знал куда бежать, в подворотне за углом располагался знаменитый на весь город сквозной подъезд, выходящий прямо на оживлённый проспект. Подъезд этот периодически закрывался бдительными гражданами на всевозможные запоры, но местная шпана регулярно их распечатывала, используя удобный проход для отступления во время своих разборок да стычек с ментами. Поэтому, выходило, что успех Лёнькиного предприятия напрямую зависит от того в какой стадии сейчас находится тяжба жильцов многострадального дома и мэрии, проявлявшей к ситуации завидный пофигизм – или чиновники вняли стенаниям граждан и лишнюю дверь всё-таки заложили, или остались глухи – и проход сохранился, а, значит, сохранилась и возможность сбежать.

Через пару минут Лёнька появился на горизонте. Он шёл медленно, тяжело дыша, и, приблизившись, встал, опираясь на собственные колени, как заправский спортсмен.

– Сквозной подъезд? – участливо спросила я, он глянул исподлобья и спросил, всё ещё отдуваясь:

– Откуда знаешь?

– Про него все знают, – не стала я прикидываться ясновидящей, – вся шпана через него от ментов бегает…

– Кстати, о шпане, – встрепенулся он и внимательно огляделся. Заметив в отдалении молодежь с пивом, всё ещё срывающую друг у друга кепки, он негромко окликнул, – Эй, пацаны…

«Пацаны» повернулись и стало заметно, что несмотря на высокий рост и пиво это действительно ещё пацаны – лет по семнадцать, не больше. Трое молодых людей затоптались смущенно, не зная куда деть ставшие лишними в руках бутылки, когда Лёнька подошел и спросил сурово, кивнув в сторону, в которую только что носился:

– Этот… товарищ с вами был?

– А чё за дела, дядя? – подал голос самый смелый и тут же умолк под «дядиным» взглядом.

– Не, этот не с нами, – ответил его долговязый собутыльник, и, ущипнув себя за едва начавшую пробиваться бородёнку, неуверенно уточнил, – если вы про того, который от вас в подворотню бегал. Через подъезд ушел, да?

– Похоже, здесь все про подъезд знают, – не стал отпираться Лёнька, а третий парень, замерший с открытым ртом и чужой, добытой в бою кепкой радостно закивал:

– Конечно, сами сто раз через него бегали…

– Так что там с тем пацаном? – не стал вдаваться в чужое прошлое Чернов.

– Да какой он пацан – мужик уже, – вдруг разговорился смелый, называвший моего соседа «дядей», – лет 35.

– А какого хрена он с вами вялился? – грубо, но доходчиво уточнил Чернов и ребята сразу посерьёзнели, выражая готовность ответить на все Лёнькины вопросы.

– Прибился как-то, – пожал плечами смелый, бывший, похоже, лидером в этой компании, – сами не поняли, сказал «пива куплю», ну вот мы и…

– Ну что, купил пива? – усмехнулся сосед.

– Да нет… – вразнобой промычали друзья. – А что он натворил?

– Натворил… – вздохнул Лёнька и ничего не объясняя направился к машине, не забыв прихватить меня под локоток и оставив друзей теряться в догадках.

– Это что, по мою душу? – проблеяла я, оказавшись в машине и начиная осознавать просвистевшую у самого носа опасность. Бегун в бейсболке напомнил мне молодого мужчину, напавшего на меня у подъезда. – Лёнь, так он же… блин, тот же самый! Как ты его узнал?

– Никак, – не стал хвастаться он, – просто почувствовал… Да и наблюдал он за дверью… необычно как-то, напряжённо…

– Думаешь, тот же самый, что у подъезда? – высказала я свои догадки.

– Не уверен, но похож, очень. Осторожничает, гад, к пацанам местным прибился…

– Так он же ко мне подбирается! – возмущенно возвестила я и принялась активно вращать головой, выглядывая поджарого мужчину в бейсболке. – Может, зря ты охрану отпустил?

– Сама говоришь: толку от них – чуть.

– Всё равно спокойнее. Пока они были рядом, даже приблизиться никто не смел…

– Правильно, потому что они всех в округе 20 метров отпугивали. Так проблему не решить.

– Возможно, но работать червяком для рыбки тоже не слишком приятно!

– Придется, дорогая, – сдержано усмехнулся он, – видишь, мальчиков наших не стало и паренёк этот зашевелился.

– Он слишком резво шевелится! Боюсь, как бы я шевелиться не перестала! Слушай, если тебе жалко денег, то я могу заплатить им сама, только верни охрану!

– Натурой? – хохотнул он.

– Что, прости? – не поняла я.

– Платить собираешься чем, натурой?

– Деньгами.

– Значит, есть всё-таки американская бабушка с наследством, – засмеялся он, – иначе вряд ли ты смогла бы позволить себе их услуги.

– А что, это так дорого? – обомлела я.

– Ну что ты, – поднял он брови, – это же частный благотворительный фонд с весёленьким названием: «Защитим Ирину Степанову!»

– Сколько я тебе должна? – приняла я деловой вид.

– Да не много. Возьмешь кредит, ипотеку на 20 лет, до пенсии, глядишь, потихоньку рассчитаешься. Для тебя я сделаю скидку… Предположим, акция, два охранника по цене одного. Что скажешь?

– Мы с Ольгой под таким слоганом втюхивали просрочку.

– Да?

– Вот нафига тебе моя натура сдалась? Сам же говорил, нет в ней ничего необычного.

Он вдруг посмотрел на меня в упор и ответил очень серьёзно:

– Сам не знаю.

Глава 14

Домой мы вернулись далёкими от образа влюблённой парочки – Лёнька хмурился и молчал, я переваривала его слова и была слишком погружена в себя, чтобы заметить озабоченный мамин взгляд.

– Где гуляли так долго, молодёжь? – стараясь разрядить обстановку спросила она.

– Осматривали достопримечательности, – ответил Лёнька таким тоном, словно в их число входили городские морги, тюрьмы и кладбища.

– И как вам наш город? – спросила мама светским тоном осторожно пристраиваясь на краешке дивана. Весь её вид без слов говорил: «Мы – хорошая семья. А наша дочка – девочка из хорошей семьи. Женитесь на ней побыстрее!» Определённо, потенциальный зять ей понравился и она всеми силами старалась понравиться тоже.

– Не Лас-Вегас, – не церемонясь высказался Чернов, – но для жизни вполне пригоден.

– А вы что же бывали в Лас-Вегасе? – не отставала родительница.

– Бывал, – согласился Лёнька, а мамино лицо удивлённо вытянулось, как будто он сообщил что бывал на Марсе.

– И как там? – спросила она почти шёпотом и бедное сердце её затрепетало в предвкушении великой истории – не важно истории чего – любви ли, выигрыша, проигрыша, главное, чтоб рассказ был по-настоящему уникальным и чтоб от него захватывало дух.

– Да плохо, – доверительно сообщил он, сверкая глазами. – Кормят невкусно, развлекают невесело. Женщины – некрасивые, слишком доступные и все как одна – голые.

– Голые? – прошептала мама.

– Мам, да не слушай ты его! Он всё врёт! Сейчас навыдумывает что у них пальмы на голове растут и ты поверишь! – оборвала я, выныривая из своих мыслей. – Лучше скажи, мы ужинать будем или папу подождём?

– Папу? – Заморгала она, – не знаю. Он опять, наверное, придёт поздно. Не поверишь – недавно дома не ночевал. Пришёл утром, несёт какую-то околесицу…

– Кстати, про Лас-Вегас… – встрял Лёнька, а я нетерпеливо перебила:

– Когда не ночевал?

– Недавно, – пожала она плечами, удивившись моему интересу, – у Лидии Ивановны как раз юбилей был, я на работе задержалась, поздравляли её…

– А когда у Лидии Ивановны юбилей? – не сдержалась я.

– Да вот третьего дня… – пожала мама плечами, – в среду кажется… Да, точно, в среду. И вот, поздравляли её…

– А папа в тот день в город не ездил?

«Городом» у местного населения, по сложившейся традиции, назывался областной центр, в котором я сейчас проживала. Хотя местечко, в котором я родилась, тоже, строго говоря, было городом, причём городом районным, но его жители, словно сговорившись подчеркнуть его провинциальность по отношению к миллионному мегаполису или просто переняв привычку у проживавшего на селе старшего поколения, называли «городом» только областной центр.

– Да никуда он не ездил, Ир, – поморщилась мама, уже жалея что завела этот разговор и, раздражаясь от моей дотошности, – он если бы поехал, он бы хоть картошки тебе завёз, а так провозил этот мешок целый день в багажнике, да ещё потом и небылицы рассказывает…

– Какие небылицы, мам?

– Говорить о человеке гадости за глаза – значит, сплетничать, – глубокомысленно изрёк Лёнька.

– Кто здесь сплетничает? – взвилась мама.

И тут в дверь настойчиво постучали – папа пришёл домой, говорить «за глаза» стало не о ком. Ужинать сели поздно – делали салат, жарили рыбу. Мужчины в хлопотах участия почти не принимали и в итоге удалены были из кухни в гостиную, где каждый нашёл себе занятие по душе: один уставился в телевизор, другой – в ноутбук, звучно щёлкая пальцами по клавиатуре.

– Ирочка, что-то произошло? Вы поссорились? – мягко начала допрос мама, ловко орудуя ножиком. – У вас с ним как вообще? Всё серьёзно? Дело к свадьбе идёт, да? – спросила она с надеждой.

– Никто не ссорился, всё хорошо, – попыталась отделаться я, – серьёзнее некуда.

– Смотри, упустишь его – не прощу. До старости попрекать буду!

– Далеко нам с тобой до старости, – улыбнулась я, и сморщилась, разглядывая рыбу, – Фу, воняет от неё на всю кухню.

– Воняет? – взглянула исподтишка мама, – Рыбка свежайшая… Ты не беременная, часом?

Но беременна я не была, просто рыбный запах прочно ассоциировался у меня теперь с трупом в багажнике и последующей селёдочной вонью, что аппетита не прибавляло. Скорее, наоборот, вызывало с трудом сдерживаемый рвотный рефлекс, который от опытного взгляда мамы, естественно, не укрылся.

За стол сели тогда, когда надо было уже ложиться спать. Во главе стола сидел досматривающий «Новости» папа, Лёнька витал мыслями где-то далеко, мама сияла, словно пятиалтынный, успев расценить по-своему моё муторное состояние, я без интереса ковырялась в тарелке. Никому ни до кого не было дела. И тут маму прорвало: решив поделиться счастьем с народом, она, не обращая внимания на протестующий возглас папы, выключила телевизор и торжествующе заявила:

– Коля, я думаю, мы должны поздравить детей!

– У вас, кроме меня, ещё есть дети? – вмешалась я.

– Лёня нам теперь как сын, – не повелась мама.

– Поздравляю! – не стал вдаваться папа в подробности, – Аль, включи телевизор. Ведь на самом интересном месте! Там же «Новости»…

– Да что твоим «Новостям» до моей! Я вот сейчас тебе такую новость сообщу – закачаешься, – и не слушая моих протестов она громко провозгласила: – Ирина беременна!

С Лёнькиного конца стола раздался странный звук, словно он целиком проглотил кусок, забыв его прожевать, он кашлянул и сдавленно спросил:

– От кого?

Присутствующие действительно «закачались» – я от едва сдерживаемого смеха, папа от счастья, мама от гордости, предполагаемый папаша от потрясения.

– Как? Ты ему не сказала? – поразилась мама.

Лёнька перевёл с неё на меня тяжёлый взгляд и медленно встал из-за стола. Я продолжала смеяться в голос. «Жених» не слишком нежно ухватил меня за руку, и без церемоний утащил на кухню. Там всё ещё витал запах только что разделанной свежей рыбы – меня снова затошнило и веселья в душе слегка поубавилось – взгляд у Чернова был такой, что я, собиравшаяся поострить на тему непорочного зачатия, не задумываясь ляпнула:

– Это чушь. У меня просто расстройство желудка. – Глаза соседа слегка потеплели и я осмелела, – в любом случае, тебя это не касается.

Судя по его виду его "это" ещё как касалось – с трудом сдерживаясь, он

– Что не касается? Твоя беременность или твоё расстройство?

– Да всё, Лёнь. Тем более ни того, ни другого в помине нет! – слабо дёрнулась я, но он остановил. Спросил, подняв бровь:

– Точно?

– Точнее быть не может, – усмехнулась я, и уставилась ему прямо в глаза, – а что ты так разволновался?

Он улыбнулся открыто, признавая мою правоту, всё ещё стоя напротив, слишком близко, практически вплотную, затем склонился к самому моему уху, почти касаясь его губами и шепотом ответил:

– Догадайся.

Спать мы легли далеко за полночь, с трудом отделавшись от родителей. Едва дверь спальни закрылась, он увалился на спину, устало потер переносицу и с грустью спросил:

– Такие милые люди. Жаль их разочаровывать. Что ты им потом скажешь?

Тут надо разъяснить, что в версию о моей не-беременности мама поверить не пожелала, посчитав что я просто скрытничаю, неизвестно чего стесняясь и полагаясь на свой колоссальный этом деле опыт. Словно не одну меня, а шестерых детей родила! Разубедить её не представлялось возможным и усилия к этому особо не прилагались.

– Что-нибудь сочиню, – отмахнулась я, стоя с расчёской у зеркала. И пошутила, – в крайнем случае, забеременею, – засмеялась было, но тут же смолкла – собеседник шутку не оценил.

– Я ещё почитать собирался, – он открыл глаза, осмотрел меня и поднялся, – Дело огромное, с непривычки сразу не разберёшь где искать, и главное – что.

– Так ты дело моё читал! – переполошилась я, отбросив расчёску. – И ничего не сказал!

– Читал я, читал, – улыбнулся он одними глазами, – да всё думал… Товарищ наш, в кепке, сегодня через сквозной подъезд свалил, так?

– Так.

– Про подъезд этот все местные знают, так?

– Так.

– А вот я – человек не местный, не знал, и потому его упустил, так?

– Ну, – протянула я, насторожившись.

– Делаем вывод… – мягко закончил он.

– Он местный? – вскрикнула я и тут же понизила голос. – Да нет, вряд ли, может он случайно в этот подъезд забежал…

– Если бы я удирал от кого-то, – покачал Чернов головой, – ни за что бы не выбрал в качестве укрытия подъезд. Найти человека там не так уж сложно. Нет, милая, он знал куда шёл. Точно знал, и догадывался, что я этого прохода не знаю. Из этих умозаключений следуют два вывода – либо наш паренёк не такой уж неумеха и следя за тобой, предусмотрел все пути отхода, что, признаться, настораживает, потому что иметь в противниках профессионала куда опаснее, чем неумеху, либо он местный, и проход этот известен ему, как и всем остальным – с детства.

– Либо он случайно услышал про проход в разговоре, – добавила я, – к примеру, когда к той молодёжи прибился.

– Возможно, – не стал спорить Лёнька и повернул ко мне ноутбук, – посмотри, у тебя взгляд не замыленный. – На экране появились четкие, крупные фотографии пожелтевших листков уголовного дела, кое-где написанных от руки, кое где отпечатанных на машинке. – Тут у следака почерк, конечно… надо было в медицинский идти, а не в юридический, но рукописного текста немного, и он, в общем, вполне читаемый.

Я с рвением уселась за компьютер, он немного постоял за спиной, затем, не выдержав, зевнул протяжно и завалился спать. Дело, за которое я принялась так ретиво скоро сбило во мне охотку к логическому анализу – оно было дико, невыносимо, до зубовного скрежета скучным, и так сильно отдавало канцелярщиной, что меня хватило страниц на пятьдесят, не более, потом я безудержно зазевала, перестав понимать смысл прочитанного, стала кликать мышкой куда попало, путаясь в самом элементарном, и в конце-концов закрыла папку, поняв, что мучить себя больше не в силах. Стало ясно почему Лёнька так быстро уснул. Весь романтизм профессии следователя, воспитанный советскими фильмами слетел, словно засохшая шелуха с арахиса, оказалось в его работе так много рутины, что на их фоне остринка опасности, полёт фантазии и озарение свыше, о которых так много говорят и пишут, теряется совершенно.

Я представила себе серое, от неуёмного потребления сигарет и кофе, лицо мужика в производстве у которого находится не одно, а штук пять таких вот уголовных дел, склонённое над этой папкой. Сам он хмурится и невероятно хочет домой, там ждёт или не ждёт уже подавшая на развод жена, там есть еда, какая-никакая – сосиски там, или картошка; там можно лечь и расправить затёкшие мышцы, но приходится сидеть здесь и корпеть над обшарпанным казённым столом, дописывая очередной процессуальный документ. Какой уж здесь полёт фантазии или озарение свыше? Их можно ожидать скорее в праздной писанине детективных авторов, да в сценариях фильмов о бравых ментах, но точно не в реальной жизни.

Меланхолично разглядывая популярную картинку, стоящую на заставке, я собиралась уже выключать компьютер, но тут моё внимание привлекла неприметная папка «фото», висевшая в уголке. Кинув быстрый взгляд на её спящего хозяина, я без разрешения заглянула в неё и зависла там надолго – фотографий было столько, что хватило бы на полночи.

Обычные дружеские кадры – улыбающийся Лёнька в толпе весёлых, в основном незнакомых мне людей. Вот он на пикнике – в руках здоровенный шампур с шашлыками, на тарелке смачные, сочащиеся помидоры, лес, природа на заднем плане. Вот вместе с Сергей Сергеичем – в обнимку выходят из бани, прикрываясь одними лишь вениками. Вот за столом с бокалом в руках – говорит тост, а рядом маются усталые молодожены. Вот в строгом костюме с таким лицом, словно собрался на приём к президенту, и точно, следующая фотка – жмёт руку губернатору, принимая от него какую-то грамоту. Много фотографий нарядных, немолодых людей, явно родственников, собравшихся по случаю какого-то торжества.

Женщины на снимках с глянцевой, бьющей в глаза красотой, играют лишь эпизодические роли, ни одной главной, хотя нашлось несколько кадров моего соседа на пляже, в паре с длинноногой красоткой, но они не произвели на меня такого впечатления, как следующая фотография: милая маленькая девчушка в бантах и золотых кудряшках бежит навстречу отцу, раскинув руки, и в улыбках их неподдельная радость, и в лицах – отдалённое сходство. И сразу за этой ещё одна – Лёнька с гордым лицом счастливого папаши несёт её на плечах. Столько задора, незамутненного веселья, счастья в их смеющихся лицах, что хочется тут же шагнуть в эту фотографию и вместе с ними пошлёпать по лужам, погонять голубей, или уж уйти оттуда и ничем не мешать этим двоим – даже взглядом.

– Что, интересно? – услышала я его голос и, вздрогнув от неожиданности, что-то нечленораздельно промычала в ответ. Он по-прежнему лежал ко мне

– Кто эта девочка? – спросила я, поняв, что нелегальная вылазка моя раскрыта.

Чернов повернулся и, глянув на монитор, закинул руки за голову:

– Юлька. Красавица, правда?

– Это точно, – не стала я спорить,– на тебя похожа.

– Родня, – прокомментировал он погодя, вместе со мной разглядывая снимки.

Ребёнок был запечатлён в разных ситуациях – то на ёлке, в костюме снежинки, то на пляже с надувным кругом на животе, то с молодой девушкой – явно матерью, с очень серьёзным лицом.

Девушка была симпатичной, но с гламурными, ухоженными дивами не шла ни в какое сравнение: лицо, не тронутое косметикой, простоватая одежда и какой-то удивительно искренний взгляд. Нет, похоже, это гламурные дивы не могли с ней сравниться.

– Это её мать? – уточнила я.

– Да. Алёнка.

– Хорошенькая. А почему ты не живёшь с ними?

Он приподнялся на локте, посмотрел на меня внимательно и медленно ответил:

– А почему я должен с ними жить?

– Не знаю. Так принято у нормальных людей – жить со своими детьми. Тем более вон как ты её любишь – даже на фотках видно.

– Кого? Алёнку или Юльку? – хихикнул он.

– Обеих, – на всякий случай солгала я.

– Нет, спасибо. С Алёнкой я прожил 16 лет. Всласть нажился, – снова хмыкнул он, – пусть уж как-нибудь без меня.

– Ну, хоть фамилию она твою носит? – нервно спросила я, удивляясь чужой безответственности. Пофигисткое отношение его к собственному ребёнку меня – постороннего человека – отчего-то необычайно задевало.

– Алёнка? – поднял бровь он. – Да нет, сменила уже. Сразу как замуж вышла.

– При чём здесь она! Я твою дочь имею в виду!

– Юльку? Нет, у неё другая фамилия, – хитро прищурился он. – И вообще, почему она должна носить мою фамилию? Обычно дети носят фамилию отца.

Я ошарашенно повернулась к нему и, заметив в его глазах беззвучный смех, раздражённо запустила в него подушкой, почувствовав себя идиоткой. Он поймал её на лету, кинул обратно и захохотал громко, уже не сдерживаясь.

– Я не раз говорил тебе, малышка, что ты видишь лишь то, что хочешь видеть, а остальное додумываешь. Юлька – всего лишь моя племянница.

– И надо было тебе… – начала я, но смолкла на середине фразы. Продолжение ему не требовалось.

– Это тебе за сегодняшнюю беременность, – огрызнулся он. – Ты идёшь спать или будешь изучать мою подноготную? – Я упрямо головой помотала, и Лёнька, вздохнув, отвернулся, бросив напоследок, – как только дойдёшь до снимков в стиле «ню», пожалуйста, выключай компьютер.

– Я уже видела, – ответила я, имея в виду фотку в бане, – поверь мне, ничего интересного.

Не ложилась я из чистой вредности – ничего любопытного дальше и впрямь не было, лица мелькали, я машинально нажимала кнопку, в них не вглядываясь, как вдруг замерла и недоуменно уставилась на монитор – во весь экран на нём сияла моя фотография. Снимок был старый, запечатлена на нём я была ещё с другой причёской, с некрашеными волосами во дворе своего дома, садящаяся за руль машины. Сложив два и два я поняла, что, скорее всего, делалась фотография из окна его квартиры и точно без моего ведома – мой отстраненный и озабоченный вид, взгляд в сторону и полное отсутствие воспоминаний о дате снимка – всё об этом говорило.

Сердце сжалось от дурных предчувствий. Страх накатил волной. Значит, он мной интересовался. Ольга права, что-то в этом интересе пугало, заставляло задуматься, настораживало. По моим прикидкам, внимание ко мне сосед проявил не позднее, чем этим летом – где-то в июле, точнее, в его конце, потому что именно в этом месяце я купила себе красный, в цвет машины, костюм, и носила его почти безвылазно. Затем костюм мне надоел и надевать я его перестала – уже в августе он прочно обосновался в моём гардеробе и более не «выгуливался». На фото я была именно в том костюме, значит, примерно в тот период был сделан снимок. Так и сяк поломав голову, я все-таки не смогла заключить, что это для меня значит, кроме того, что интересоваться моей персоной Чернов стал задолго до того как я получила злополучный конверт, а значит, его интерес может быть вовсе с моими проблемами не связан. Успокаивая себя тем, что причина появления моей фотографии в чужом компьютере может быть и вовсе банальной – к примеру, проверял человек камеру, и щёлкнул первое, что попалось под руку, я обшарила весь компьютер, но больше ничего, касающегося меня не нашла. Прошерстив остальные папки я вынуждена была признать – в основном в сферу его интересов входит исключительно рестораторская деятельность. Счета-фактуры, прейскуранты на оборудование, сметы на ремонт, зарплатные ведомости – всего этого было с избытком.

Я легла спать, продолжая теряться в догадках – то ли он главный злодей и доверять ему смерти подобно, то ли фотка моя оказалась в его компьютере действительно случайно. Только я расслабилась, как сосед подвинулся ко мне, сонно приобняв, я шарахнулась от него как от чумного и попыток приблизиться он больше не проявлял, зато я окончательно проснулась и принялась со всех сторон обмозговывать ситуацию, почти физически ощущая как поворачиваются шестерёнки в мозгу.

Первой проблемой был, конечно, Лёнька, тихо посапывающий мне в ухо. Что ему от меня нужно? Нужно ли что-то или я Бог знает что себе навыдумывала? Почему он заинтересовался мной особенно активно в последнее время? Отчего не желает рассказывать про свои дела?

Второй проблемой было злополучное письмо, с которого начались мои многочисленные неприятности. Кто мог его написать, если маньяк в это время сидел в тюрьме? Тот ли это человек, который мне сейчас угрожает? И почему передала письмо Ольга? Только ли бабья дурь ею двигала, когда она разболтала об изнасиловании журналистам? И где «третьего дня», то есть в среду, ночевал отец? Что, если в тот день… я поёжилась, побоявшись додумать свою мысль до конца. От собственных размышлений стало тошно, так тошно, что захотелось немедленно открыть окно и подышать свежим морозным воздухом, замёрзнуть, продрогнуть, лишь бы выбросить из головы все страшные догадки, догадки, заставляющие подозревать самых близких, таких близких, что ближе уже некуда. Как бы я не старалась скорее забыть об убитом маньяке, сейчас уже становилось очевидным, что убил его тот, кому моя судьба не была безразлична. Ясно, что посетить меня после освобождения педофил решил не с целью о жизни спросить, поэтому человек, решившийся на такое должен

Глава 15

Проснулась я рано, потянулась до хруста в костях, мельком взглянув на своего соседа, он лежал рядом с закрытыми глазами и дышал ровно, но как-то чувствовалось – не спит. Перевалившись через его большое, твёрдое тело я первой заняла ванную, приняла душ, почистила зубы, подкрасилась, а когда свежая и ароматная выходила оттуда, столкнулась в коридоре с хмурым Лёнькой. Он был всклокочен, помят, за ночь зарос щетиной как Миклухо Маклай в трехнедельной экспедиции – и от этого невыносимо мил.

Я рассмеялась своим мыслям и спросила:

– Тебе кофе сварить?

– Нет, уж лучше я сам. Кофе ты варишь такой, что использовать его можно только в технических целях, – ответил он. – Подожди, умоюсь.

Я прошла на кухню и обнаружила записку от мамы – там она подробнейшим образом разъясняла что мы должны съесть на завтрак, что на обед, когда она придёт с работы и как сильно она меня любит. Улыбаясь неизвестно почему – просто так, от хорошего настроения, я перечитала её два раза и принялась выполнять инструкцию: нарезала тонкими ломтиками сыр, достала масло. Решив уточнить у Лёньки, будет ли он яичницу, я вломилась к нему ванну, запоздало подумав, что неплохо было бы постучать.

Но всё было в порядке – слава Богу, голым я его не застала, напротив, он был полностью одет и стоял у зеркала, от глаз до середины шеи покрытый белой шапкой пены для бритья.

– Ой, какой ты смешной! – вырвалось у меня. – Добрый Дедушка Мороз, ты подарки нам принёс?

– Лучший мой подарочек – это ты, – пропел он голосом волка-Папанова из мультфильма «Ну, погоди!», продолжая неторопливо бриться и поглядывая на меня в зеркало.

Наши взгляды встретились и воздух сгустился от напряжения. Казалось, его можно было резать на куски. Ноздри у него возбуждённо раздулись, глаза сузились, я сделала полшага вперед, боясь и ожидая продолжения, он резко повернулся, почти упёршись в меня – полщеки в пене, вторая половина гладко выбрита; я несмело подняла руку и бессильно опустила, не зная, куда же её девать…

– Уйди, – попросил он глухо, не двигаясь и не делая попыток прикоснуться.

– Что? – не поняла я, ожидавшая совсем иного.

– Уйди, – повторил он и добавил решительно, – свари свой кофе.

– Кофе? – тупо переспросила я. – Он же дрянной.

– Дрянного попью, – произнёс он с нажимом. – Иди и свари его. Пожалуйста.

Я вышла из ванны и прислонилась спиной к стене. Сердце бешено колотилось в груди. Что за энергетика у этого мужчины? Нервно подрагивая от не отпускавшего напряжения, я принялась варить кофе, начисто угробив маме беленькую, сверкающую плиту.

Кофе на самом деле оказался мерзким – когда Лёнька появился на кухне и мы уселись за стол, старательно отводя друг от друга глаза, то отхлебнув из кружек, не сговариваясь выплюнули бурду в раковину. Это разрядило обстановку.

– Откуда у тебя руки растут? – риторически вопросил он, становясь к плите. – Как можно из воды и молотых зёрен приготовить это?

– По-моему, варить кофе в турке – дикость, – отбивалась я, радуясь, что нашлась отвлечённая тема для разговоров. – У меня дома всю работу делает кофемашина.

– Да? А между тем, самый ароматный кофе получается именно в турке, томленый на медленном, очень медленном огне. А крупинка соли усилит вкус напитка…

Кофе и впрямь оказался шедевром. Некоторое время мы молча наслаждались им, затем Лёнька спросил:

– Много вчера прочитала?

– Нет, не очень, – замешкавшись, ответила я, не сразу сообразив, что он имеет в виду уголовное дело. – Там в списке родственников некий Куваев. Говорят, известная фамилия. Тебе не знаком?

– Знаком, – улыбнулся он.

– Ты можешь мне с ним встречу устроить? – ухватилась я.

Он захохотал, опустив голову на ладонь:

– А на приём к президенту ты записаться не хочешь? – выдал он, отсмеявшись.

– Не поняла, – обескураженно сказала я, удивляясь его реакции.

– Милая, ты вообще в этой стране живёшь? Новости смотришь? Политикой интересуешься? Куваев! Ну, пораскинь мозгами: Ку-ва-ев, – по слогам повторил Лёнька. – Ни о чём не говорит?

– Нет.

– Хорошо, наводящий вопрос: как фамилия нашего губернатора?

– Дмитриев, – ответила я несмело.

– Дмитриев, красавица, это прошлый губернатор. С ним я, кстати, хотя бы шапочно был знаком. Пару месяцев назад губернатор сменился. Дмитриев достиг предельного возраста и с почетом ушёл на пенсию. Повторим вопрос: как фамилия губернатора?

– Хочешь сказать Куваев? – спросила я недоверчиво.

– Ура! Вы угадали! Можете забрать свой выигрыш, – прогудел он, подтрунивая.

– Да нет, он просто однофамилец, – засомневалась я.

– Ага, полный тёзка, – поддакнул он весело. Вот повезло мужику!

– Хочешь сказать… Митинский маньяк изнасиловал дочку нашего губернатора?

– Точнее, изнасиловал и убил. Конечно, тогда он ещё не был губернатором, но к чести мужика следует признать, что в ходе всей суеты с его назначением и многочленных интервью в прессе о том, какой он хороший и пригожий, об этой истории ни разу не было упомянуто. Хотя он мог бы этим неплохо поспекулировать.

– Не было упомянуто… Так может, и не было ничего. Точнее, было, но не с ним.

– Послушай, милая, ты уж определись, или доверяешь мне, или нет.

Я посмотрела на него и определилась: не доверяю. Но вслух свои мысли выражать не стала, только спросила с обидой:

– А ты раньше этого мне сообщить не мог? Как ты вообще про этого Куваева узнал?

– Ты дала мне список – пятнадцать семей. Я пробил кто есть кто, вот и всё.

– Почему я слышу об этом только сейчас?

– Вероятнее всего, потому что не спрашивала.

– И что ещё я не знаю? – вопросила я, прищурившись, но ответа не дождалась, облокотилась на стол и призадумалась.

Все, пришедшие в голову этой ночью версии стали представляться весьма сомнительными.

Дочку губернатора изнасиловали и убили. Он когда-то обещал наказать преступника. Преступник вышел на свободу – ему отомстили, вот и всё. То, что инцидент произошёл у меня в квартире, не имеет никакого значения, либо всё было специально спланировано, чтобы меня подставить – шутка-ли, чудом уцелевшая жертва рядом с трупом своего насильника. Да кто тут поверит в её непричастность? Наоборот, самому Куваеву было бы очень на руку, если бы меня обнаружили рядом с трупом. Тем для разговоров тогда хватило бы на год, а его самого с той давней историей никто бы и не связал. Тем более новый губернатор никогда ни словом, ни взглядом не упомянул о своей беде. А

То, что трупа никакого не было, для губернатора, думаю, оказалось новостью, но особенно его не задело. Вряд ли он занимался грязным делом сам, скорее уж перепоручил его кому-нибудь более подходящему по статусу: киллеру, наемному убийце, исполнительному человечку из службы собственной безопасности, а уж исполнитель этот наверняка предоставил доказательства выполненного заказа, фотографию трупа, например. Место, где пресловутый заказ был выполнен, Куваева вообще может не волновать, и о моём участии в истории он может и не догадываться.

И угрозы моей жизни, нависающие со всех сторон, становятся легко объяснимыми и неплохо вписываются в эту версию. Предположим, убийца Митинского педофила знал, что я нахожусь в квартире и собирался меня устранить, представив всё как самоубийство, но его кто-то спугнул (толкавшиеся в подъезде соседки, например) и сейчас он доделывает работу. Или считает меня ненужным свидетелем и также торопиться устранить, вот тебе и перерезанные тормозные шланги. Короче, как ни крути, а проблем у меня с новым известием изрядно прибыло: иметь во врагах действующего губернатора и хлопотно, и опасно.

Лёнька, терпеливо пережидающий мой мозговой штурм, вполне может и ошибаться, путая мои личные проблемы со своими старыми счётами. Я посмотрела на него ласково – с благодарностью, что только из-за его вмешательства я до сих пор жива, и даже на миг засомневалась, гадая, стоит ли рассказать ему о погибшем маньяке. Но тут же болтать языком сама себе отсоветовала – а вдруг он скажет: «Хорошо, милая, разбирайся со своим трупом самостоятельно», снимет охрану и уйдёт по своим делам. Будет прав, между прочим. А то и в полицию обратится, как законопослушный гражданин – вон как на меня испытующе смотрит.

Тем более сегодня, в ванной он ясно дал мне понять, что переводить наши отношения из приятельских в интимные не желает. Он не желает, всячески подчёркивает, что ему неприятен мой интерес к его личной жизни, а я, значит… Боже мой, да ведь я веду себя, словно старая дева, впервые заманившая в дом мужика! (Не будем обращать внимание на то, что это утверждение – чистая правда!) Вид-то хотя бы можно было сделать… Господи, куда подевалась моя гордость!? А мамино воспитание? Практически вешаться ему на шею… Собрав остатки самообладания в тугой комок, я, как ни в чём не бывало, заявила:

– Решено: я должна поговорить с Куваевым!

В глубине души я сомневалась в правильности принятого решения, но сидеть сложа руки тоже не могла. План действий был прост: встретиться с губернатором, выяснить у него какие возможно, подробности, а потом заверить, что я ему не враг, и врагом никогда не буду, что совершённое (или заказанное) им убийство оправдываю и даже в какой-то мере одобряю и что никогда, даже под страхом мучительной смертной казни, его не выдам, потому что спрятав труп, автоматически стала соучастницей преступления. Правда, может сложиться так, что Куваев не станет со мной разговаривать и велит киллеру поторопиться, но на этот случай у меня есть незаменимый Леонид Александрович, исподтишка на меня поглядывающий. Сообразив, что дружба с Черновым – благо, скорее для меня, чем для него, я скроила самое жалостливое лицо, на которое была способна и с надеждой поглядев на него попросила:

– Поможешь мне?

– Куда тебя девать? Помогу, за такую-то мордочку. Хотя связей с новой администраций почти нет, но всё-таки…

Взяв телефон, он удалился в комнату и вернулся только чрез полчаса, зато с крайне довольным выражением на лице. Стало ясно, что где-то ему улыбнулась удача.

– Рассказывай! – подбежала я к нему.

– Танцуй! – рассмеялся он, приобняв меня за талию. – В общем так, голуба моя, добыл я нам с тобой два приглашения на губернаторский прием, который проводится прямо завтра, в поддержку то ли детей-сирот, то ли многодетных семей, я так и не понял. Цени. Между прочим, не хилую спонсорскую помощь оказать придётся. Ну да ладно, на такое дело не жалко, с властью дружить надо.

– Молодец! – искренне похвалила я и тут же задумалась, – и что я прямо на приёме к нему подкачу? Это же толпа народа в вечерних платьях, правильно я понимаю?

– Не совсем. Я вот, к примеру, вечернее платье одевать не стану!

– Серьёзно! – призвала я к порядку.

– Будем решать по обстановке. Записываться к нему на прием через секретаря и приходить, как простые просители было бы ещё глупее. Всегда приятнее разговаривать как равный с равным, да и не станет губернатор заниматься приёмом граждан – полёт не тот.

– Тогда нам надо срочно выезжать, – озарило меня.

– Срочно – не срочно, но желательно сегодня, – согласился он. – Мероприятие протокольное, надо бы подготовиться.

И мы поехали готовиться. Сборы были недолгими и к полудню мы уже выдвигались из города, держа путь домой.

Рулил Чернов агрессивно, внимания на меня обращал мало, всё больше разговаривая по телефону – дел за эти дни у него накопился вагон, и он пытался хоть как-то с ними разобраться отдавая чёткие, отрывистые распоряжения. Подглядывая за ним исподтишка, я даже позавидовала – вот бы мне такое вдохновение, когда я кропаю свои вирши про колбасу.

– Почему всё-таки Куваев? – спросил Лёнька задумчиво и я вздрогнула, поняв, что наблюдая за ним, успела задремать. – Ведь, кроме него, ещё целый список. И отчего ты решила, что Куваев будет с тобой говорить? Он не праздная тётка-болтушка, его, как Ковалёву, за пакет жратвы не купишь.

– У него возможностей много, – неуверенно предположила я, не желая слишком сильно вдаваться в подробности, ведь тогда пришлось бы рассказать Чернову про труп. – Откуда-то взялся этот парень в бейсболке? Вполне вероятно, его наняли. У кого ещё из списка есть возможность оплатить киллера?

– Не похож этот олух на киллера. Поверь, если бы ты действительно сильно разозлила губернатора, тебя бы уже на этом свете не было. И не помог бы тебе ни я, ни ребятки мои. Нет, не похож, – Лёнька на секунду задумался. – Взгляд у него, как у фанатика… Скорее уж на отвергнутого поклонника похож, но точно не на профессионала. – Я сдержанно улыбнулась и покачала головой, – ты подумай, подумай, в этом направлении, – настоял он. – Даже если любовников не было. Поклонники, невзначай подаренные авансы. Мы ведь, мужики, напридумывать себе можем почище баб…

– На самом деле поклонников никаких не было, – он посмотрел на меня с сомнением и я поправилась, – были, но незначительные.

– Излагай, – объявил он с неопределенным выражением лица и я покорно изложила:

– Вовка Денисов – часто у нас рекламу заказывает – всё в ресторан

– Что за Алексей?

– Да ничего серьёзного, говорю! Пару раз вместе в кино сходили. Он веселый, смешной. Я думала, всё поймёт. Предупредила – просто друзья. А он… Дурачок.

– Милая, хочешь совет? – проговорил он всё с тем же неопределённым лицом. – Дружить с тобой ни один мужчина в здравом уме не будет. Ты просто не создана для дружбы с мужиком, так что забудь об этом. Чаще всего мужчина соглашается на дружбу с женщиной, если понимает, что другим путём не может уложить её в постель.

– Ты ведь дружишь, – не согласилась я.

– Я уже сплю в твоей постели, – улыбнулся он, стрельнув глазами. Противопоставить наглому заявлению было нечего, он действительно в последние дни засыпал и просыпался в моей постели. Я беспомощно вздохнула, а он припечатал: – И это стало результатом дружбы. Заметь.

Я смутилась и опустила глаза. Он понимающе улыбнулся и подытожил:

– Ночуешь у меня. У тебя в квартире замки – бутафория. Детсадовец разберётся.

– А что скажет твоя восточная красавица? – шалея от собственной смелости, произнесла я, имея в виду, певичку из ресторана, ходящую у него в любовницах.

Он протяжно хмыкнул и улыбнулся:

– А почему тебя должно это волновать?

– Главное, чтоб не волновало тебя, – разозлилась я. – И чтобы я впоследствии волосы на голове сохранила. А то взревнует, поймёт неправильно.

– Неправильно понять невозможно. Женщина ночует в доме мужчины – что же здесь непонятного?

– Поэтому меня и волнуют мои волосы, – вздохнула я.

– Они останутся в целости, – убеждённо заверил он.

Глава 16

Целый день я моталась с Черновым по городу, в основном ожидая его то в машине, то в его кабинете в ресторане, то следуя за ним хвостиком при общении с непонятными мне людьми. Объяснял он логику передвижения по городу неохотно, и я в итоге расслабилась, достала телефон и погрузилась в чтение рукописи Рафаила. Мне нужно было скоротать время до завтрашнего разговора с губернатором, и желательно, провести его в безопасном месте – места, безопаснее, чем машина соседа я пока представить себе не могла.

К дому мы подъехали, когда уже стемнело, прихватив с собой приличное количество заботливо запакованной еды, выданной нам в ресторане здоровенным румяным поваром со смешным именем Моня.

Ситуация была для меня двусмысленная, впервые я оставалась на ночь в доме мужчины и чувствовала вполне объяснимое волнение, хотя вёл он себя безупречно – о неудобном разговоре предпочёл забыть, нога об ногу сковырнул обувь, попросил буднично:

– Разогрей борщ, пожалуйста. Я в душ, – и на самом деле скрылся в ванной.

«Если он выйдет из душа голым, с полотенцем на бёдрах, я тут же уйду» – с мрачноватой решимостью подумала я, засовывая контейнер с супом в микроволновку.

Печка была какой-то странной, с необычными режимами; потыкав кнопки, я наконец включила её и принялась искать тарелки, накрывая на стол.

Мои опасения не подтвердились – одет он был вполне прилично, в мятую футболку и просторные трикотажные штаны с лампасами: сразу видно, соблазнить не пытался, о внешности заботился мало, всё больше о комфорте. Костеря себя на чём свет стоит за глупые выдумки, я полезла за борщом, и тут меня поджидал сюрприз! Борщ был равномерно размазан по печке, расплавленный контейнер сиротливо лежал в углу микроволновки унылой голубоватой кучкой. Суп тут же закапал на пол, оставляя на светлой плитке безобразные красноватые пятна, похожие на следы крови.

Я поёжилась и беспомощно повернулась к Лёньке – тот беззвучно хохотал согнувшись от смеха:

– На кого я понадеялся! Разогреть! Суп! В микроволновке!

– Я сейчас всё уберу, – метнулась я к раковине.

– Сиди уже, разрушитель, – подтолкнул он меня к стулу. – Зачем, скажи на милость, ты борщ в режиме «гриль» грела?

– А, это «гриль»! – Догадалась я, – а я думала… – Нет, они сами виноваты – нафига они дымящуюся чашку над кнопочкой нарисовали. Любой подумает – суп…

Чернов ещё немного потрясся от смеха и быстро накрыл на стол. Мы с аппетитом поели, а затем он взял меня за руку и провёл по квартире:

– Кровать в спальне или диван в гостиной. Что выбираешь?

Я растерялась. Он глядел на меня наивными глазами и, казалось, не понимал, чего это я мечусь между неприличных размеров кроватью и диваном, который ещё помнил его жаркие поцелуи. Как бы не так, я знала, всё он понимает! Странно, что в этот момент мне не пришло в голову, что кроме этих поцелуев были ещё и грязные слова, выкрикнутые ему в лицо в запале, и стояние босиком на лестнице в перекошенной, полурасстёгнутой блузке, и его ядовито-спокойные, хлёсткие оскорбления. На ум пришли только поцелуи, страстные, шальные, почти что отравленные, и продуманно-нечаянные касания, и пронзительно-долгий взгляд, и целомудренно-развратные ласки…

Я вздохнула и обречённо уставилась ему в глаза. Он кивнул, неизвестно с чем соглашаясь и, развернувшись, принялся беспорядочно открывать все ящики, бормоча под нос:

– Так, бельё, бельё… Где-то оно должно быть… Как ты думаешь, где в этом доме постельное бельё?

– В комоде, – подсказала я, а он, убедившись в моей правоте, удивился:

– Откуда знаешь?

– Потому что убирала женщина.

Он снова кивнул, выдал мне комплект постельного, полотенце, зарядное устройство для ноутбука, торопливо пожелал спокойной ночи и удалился в спальню, видимо, решив право выбора мне больше не предоставлять.

На зло врагам я уселась читать дело и очень в этом занятии преуспела – когда я бралась за что-то всерьёз, то, как правило, доводила начатое до конца. Хотя просидела за компьютером до глубокой ночи, но кое-что начало вырисовываться, фотографии страниц, присланные по почте трудолюбивыми девушками из архива, многое прояснили. Появились вопросы.

Лёнька, похоже, не спал – из спальни слышались какие-то звуки, и, решив свои вопросы задавать сразу, по мере их поступления, я двинулась туда, успокаивая себя тем, что иду по делу.

Дверь была плотно притворена. Я остановилась. Прислушалась. Тишина. Показалось что ли? Нет, вот снова, то ли стон, то ли вскрик. Я решительно дёрнула дверь и вошла внутрь – горел ночник. В его тусклом свете было совершенно очевидно – Чернов спит, беспокойно разметавшись по кровати. Он дёрнулся, и стало ясно – снится ему что-то неприятное, даже ужасное – простыня скатана в жгут, не снятая на ночь одежда перекошена. Он что-то бормотал во сне, но слов не разобрать – сплошное мычание.

Проявляя христианское

– Лёня!

Реакции не было, только очередной стон. Нужно было вырывать человека из цепких объятий кошмара – в конце концов, это самое малое, что я могла для него сделать, ведь он не раз спасал меня от большего зла. Наклонившись, я тихо позвала его по имени, осторожно дотронувшись до плеча и чуть не заорала – каким-то образом за секунду перебросив мое тело через себя, он улёгся сверху, полностью меня обездвижив.

Вот тут-то я и поняла как ошиблась. Снился ему вовсе не кошмар, а самая что ни на есть эротическая эротика, и я подвернулась ему под руку очень кстати.

«Идиотка, дура набитая! – запоздало подумала я. – Стонать мужчина может не только от страха.»

Он даже не проснулся, по крайней мере, глаз не открыл, но как-то чувствовалось – завершит начатое и во сне; вернее, начатое во сне, в реальности завершит. Волосы у него на загривке стояли дыбом, по спине проходила дрожь, дыхание сбивалось, а руки и губы знали своё дело – через минуту, почти задохнувшись, я из последних сил закричала:

– Лёнька, проснись!

Он тут же открыл глаза, смущённо ими заморгав. В прозрачном взгляде непонимание, удивление и больше ничего – неужели и правда, спал? На ходу сориентировавшись, он снова принялся меня целовать – уже по-другому. Теперь его прикосновения дарили удовольствие, замирали ожогами на лице. В животе всё поджималось – он нависал надо мной, и от этого дух захватывало. Большой серебряный крест, звякнув, соскользнул мне на грудь, да там и остался, передавая мне тепло его тела. Схватившись за цепочку, как за ошейник, я твёрдой рукой отодвинула его от себя – пока ещё могла думать.

Он, вздохнув со свистом, откатился на другую сторону кровати, а я хрипло созналась, понимая какой выгляжу идиоткой:

– Тебе что-то страшное снилось…

– Ага. Ты.

– Я? Я вовсе не за тем… Я тебя разбудить хотела…

– Разбудила?

– Да.

– Ну и иди отсюда, – шумно выдохнул он, а я, чувствуя себя полнейшей дурёхой, не мигая уставилась на его… м-м-м, красноречивую выпуклость на штанах. Он перехватил мой взгляд, быстро подтянул колени к животу и рыкнул злобно, – Брысь, я сказал!

Не заставляя его повторять трижды, я торопливо убралась в гостиную и выключила свет, затаившись. Ничего не происходило. Кара небесная не низверглась на мою глупую голову, он не явился ни с разборками, ни с домогательствами, и, проклиная себя за наивность, я постепенно успокоилась и заснула.

Утро принесло с собой запах свежесваренного кофе и коричных булочек – моих любимых. Рот активно наполнился слюной, а желудок возмущённо взалкал: вчерашнего салата на ужин было явно недостаточно. Запихав себя в джинсы, (ходить нагишом после ночного происшествия я поостереглась), я рванула на дух свежеиспечённой сдобы.

Лёнька спокойно сидел за столом, невозмутимо изучая какие-то документы. Едва подняв на меня взгляд, произнёс как ни в чём не бывало:

– Садись, завтракай. Выпечку только что привезли.

– Спасибо, – ответила я тоном бедной родственницы, из жалости допущенной на ночлег.

Булки были вкусными, кофе горячим и крепким, и в целом совместный завтрак мог бы вполне удастся, если бы Чернов не читал молча, а я, изнывая от неловкости, не принялась бы искать отвлечённые темы для разговоров. Но, когда я в третий раз заявила о том, что погода для этой даты стоит прекрасная, он мученически поморщился, и я сочла за благо прикрыть рот.

Странно, но вчерашние вопросы, из-за которых мы чуть было не стали любовниками, так и остались не заданными – от волнения они просто не пришли мне в голову. Расследование, таким образом, откладывалось. Нужно было собираться на бал к губернатору – в приглашениях стояло сегодняшнее число.

Волнуясь, как Наташа Ростова перед первым выходом в свет, я смущённо сообщила:

– Ты знаешь, у меня ведь только одно вечернее платье. Маленькое, чёрное, как полагается. Я ведь не хожу по таким мероприятиям, – добавила я, оправдываясь, – оно у меня дежурное.

– Ты поела? Пошли, – он встал из-за стола, не потрудившись убрать за собой, и, пройдя к двери, принялся неторопливо обуваться.

Я на скорую руку умылась, покидала посуду в раковину, еду – в холодильник и догнала его, уже выходящего из квартиры.

Усевшись за руль, он на приличной скорости двинулся в сторону центра. Куда едем, сообщить не пожелал, и вообще в дискуссию вступать не торопился, я тоже молчала, стараясь не принимать его хамское поведение близко к сердцу.

Через пятнадцать минут мои сомнения разрешились – привёз он меня в тот район города, где располагались самые фешенебельные магазины одежды. Захаживать сюда раньше я никогда не решалась – на фоне тонко выверенной эклектики здешних интерьеров, я чувствовала себя привокзальным бомжом, случайно забредшим в Государственный Кремлёвский дворец.

– Может, лучше в другое место? – уныло предложила я.

Ответом был его пристальный взгляд – ни единой смешинки, уверенность в себе и спокойное понимание ситуации. Шёл он не наобум – точно зная конечную цель, я покорно семенила следом, невыносимо остро ощущая свою ущербность. «Хоть бы накрасилась» – подумала я расстроенно, но времени заесть себя окончательно он мне не дал – открыл стеклянную дверь одного из бутиков.

Буйство тепла и света обрушилось на нас тут же, стоило переступить порог – откуда-то налетели яркие, вкусно пахнущие девушки, они что-то говорили, улыбались, порхали, словно стрекозки и вообще встречали нас так, будто наше появление в магазине стало главным событием в судьбе каждой из них. Ощущая себя лишней на этом празднике жизни – к нему с объятиями кинулась сама хозяйка магазина со смутно знакомым лицом, к которой он обращался почему-то «мадам», словно к содержательнице борделя, – я тихо отошла к витрине. Ценников на платьях не было, выглядели они все чрезвычайно интересно, и я принялась их рассматривать, решив про себя, что раз уж Чернов притащил меня сюда, то расходы наверняка возьмёт на себя.

Мило пообщавшись с хозяйкой – стройной ухоженной женщиной без возраста, Лёнька подошёл ко мне и сухо проинформировал:

– Выбери себе что-нибудь. Лилия и девочки тебе помогут. Я по делам, вернусь, заберу тебя в салон. Затем поедем к Куваеву.

Я промолчала, удовлетворившись тем, что он, хоть и щетинится, делает то, что мне нужно.

Обратив внимание на то, что магазин за Лёнькой закрыли на ключ, я с удивлением повернулась к «мадам».

– Личная просьба Леонида Александровича, – охотно объяснила она. – Печётся он о вашей безопасности. – Заметив моё смущение, она добавила, – Да вы не волнуйтесь, ничего страшного. Ко мне просто так не ходят, только

Я в ответ сделала неопределённый пасс рукой, который мог означать всё что угодно, а она понимающе улыбнувшись идеально прорисованными губами, велела:

– Раздевайтесь, моя хорошая, – и указала наманикюренным пальчиком на дверь примерочной. Я опешила, а она добавила снисходительно, – Меня зовут Лилия, дорогая, Лилия Шустова. Вы, конечно, обо мне слышали.

Конечно, слышала! И видела даже – по телевизору, только вот вживую не узнала. Не ожидала, что мной может заниматься модельер с таким звёздным именем. Не вступая в полемику, я прошла в светлый, со вкусом обставленный будуар, служивший здесь примерочной, по дороге оглядываясь – в жизни Лилия оказалась и стройнее, и моложе, чем на экранной картинке.

Она немного помолчала, позволяя мне проникнуться её статусом и осознать оказанную мне честь – я покорно прониклась и осознала, а она рассмеялась, вполне искренне, и мягко добавила:

– Ах, какая же вы настоящая! Я примерно такой вас и представляла. Только, может, слегка постарше. Ах, как приятно будет с вами работать, дорогая, я уже предвкушаю… Знаете, я ведь у нашего Леонида Александровича хожу в должницах… Впрочем, это не важно. Мы старые знакомые. Я всё думала, когда же он ко мне кого-нибудь приведёт… даже спрашивала его… Он всё отшучивался… И вот, попался! Все мы попадаемся рано или поздно. – Я внимательно слушала – не каждый раз простому смертному выпадает возможность пообщаться с гением. Она действительно была талантлива, действительно творила, и все её наряды были самобытны, и все несли в себе мысль, характер, отображая сущность, внутреннее состояние людей, с которыми она работала. – Вы должны рассказать мне всё, дорогая, – ласково говорила она, приподнимая мне волосы, – мы должны стать подругами, понимаете? Признайтесь – вы сутулитесь? Косолапите? Выпячиваете попу? Ну же, не дрейфьте! Какие у вас недостатки? Скрытые дефекты? То, о чём я не знаю, и чего, вполне возможно, не замечу – и что потом выплывет наружу, на всеобщее обозрение. Давайте, давайте, дорогая, говорите! У вас всегда такое хмурое выражение лица? Такая озабоченность в глазах? Улыбнитесь – ведь вы же хорошенькая! И фигурка девичья. И ножки, ух, отличные у вас ножки, скажу я вам.

– Ножки отличные, – не стала я спорить, – а вот с грудью всё не так отрадно.

– Что у нас с грудью? – живо заинтересовалась она.

– Она же совсем маленькая! – доверительно сообщила я. – Для моей попы так вообще смешная.

– У кого она большая, милочка? – отбрила она. – У всех сейчас маленькая, – и, заметив мой пристальный взгляд в область своих молочных желез, расхохоталась. – Вы на меня не смотрите, дорогая, я же насквозь силиконовая, как Силиконовая долина! Даже ноги, видите, – она вытянула вперёд идеальную ножку в умопомрачительной шпильке, – имплант в голени. Да, я старая, вредная, молодящаяся бабка – и не скрываю этого. Знаете сколько мне лет? – Я отрицательно мотнула головой. – Правильно, лучше не знать, а то решите, что я вампир и сбежите в ужасе.

С грудью понятно, что ещё?

– Линия бёдер могла бы быть и почётче.

– Милочка, вы придираетесь! Ещё?

– Ноги. Ноги, я считаю, у меня красивые, а вот попа – нет!

– Попа у вас какая надо, хватит агонизировать. А теперь покажите-ка, что бы вы сами выбрали? – я показала. – Что это? Почему чернота?

– Чёрное стройнит, – объяснила я.

– Не всегда, – отрезала «мадам».

Женщина-скала с невыносимо нежным, выбеленным именем Лилия принялась кратко и чётко отдавать распоряжения своим помощницам. Девушки, подобранные на один типаж – глянцевые, светлоглазые, стали сновать туда-сюда, принося и унося наряды.

Я, потея, мерила. На мой взгляд, туалеты были один лучше другого, выбирай любой. Но нет, Лилия недовольно приподнимала художественно выщипанную бровь и всё начиналось вновь. Один раз звонил Лёнька – не мне, хозяйке, она отослала его подальше, уточнив, в какой меня повезут салон. Удовлетворившись ответом, спросила, понизив голос:

– Могу ли я задать вопрос, ограничены ли мы в цене? – На том конце провода что-то возмущённо заквакали и она, рассмеявшись, отключилась, заговорщически поведав мне, – говорит, я его оскорбляю. Ну что же, милочка, вынуждена признать – тебе ничего не идёт. Фигура красивая, но капризная. Ласточка, – обратилась она к самой услужливой продавщице, – принеси-ка мне «Голубую лазурь».

– «Лазурь»? – опешила девушка. – Но она же ещё не была представлена на показе!

– Вот и представится, – кивнула мадам, – надо уметь расставаться со своими творениями. Знаете, дорогая моя, только сейчас пришла в голову мысль, что вам ничего не идёт, потому что я, как вас увидела, сразу подумала – «Лазурь»!

Девушка принесла пронзительно-голубое платье, я надела его и ни черта не поняла. Мешок мешком, грудь закрыта полностью, ноги тоже – ни одного разреза, зато спина – голая, и сзади вульгарно торчит бельё. Оно же некрасиво проступает спереди – через тончайшую ткань.

– Великолепно! – вынесла вердикт Лилия, а «ласточка» вдруг радостно захлопала в ладоши. – Так, вот здесь подцепить, тут тоже, – она умело принялась какими-то зажимами крепить невесомое полотно. И длина – что у нас с длиной? Ласточка, принесите туфли. Что? Большеваты? Ничего, большеваты – не маловаты, даже к лучшему, ноги не намозолите. Так, длину чуть-чуть… Ну, всё понятно. Дорогая, снимайте трусики!

– Что? – опешила я.

– Трусы, – безапелляционно повторила Лилия, хлопнув безупречными ресницами, – а вы что же, дорогая моя, хотели в этом безобразии пойти? – она оттянула лифчик, тот звучно щёлкнул меня по спине, причинив боль. «Безобразие» меня обидело, на чём на чём, а на исподнем я никогда не экономила, и могла похвастать им даже перед чересчур разборчивой Лилией. – Нет, милочка, не обижайтесь, бельишко не плохое, но нельзя же и впрямь надевать его под вечернее платье! Да будет вам известно, моя хорошая, что вечерние наряды, если они, конечно, не из плотной костюмной ткани, и если вы не пожилой мужчина, украшенный брюшком, носятся без белья! Может быть, только чулочки… Да, тончайшие… Сейчас подумаем… Подберём…

Она пустилась в пререкания с «ласточкой», а я, укрывшись за ширмой, принялась снимать бельё.

Хлопнула входная дверь, потянуло холодом. «Лёнька что-ли? – торопясь прикрыться, подумала я».

– Таня, кто там? – окликнула Лилия издалека.

Совсем рядом послышался оживлённый мужской голос, ему вторил кокетливый женский:

– Всё хорошо, Лилия Эдуардовна, водичку нам привезли.

Дурное предчувствие стальным обручем сжало сердце. Прикрывшись в волнении смятой «Лазурью», я высунулась из-за двери – в глаза бросился козырёк бейсболки, обтянутое светлой футболкой мужское плечо…

Протяжно вскрикнув, я бросилась за ширму и сжалась в

Я так живо, так ярко всё это представила, что не сразу осознала – никакого убийцы нет. Смерть моя в лице удивлённой мадам расширенными глазами косит из-за ширмы. Парень в бейсболке продолжает балагурить за стенкой. За окном сигналят машины. Девочки смеются. Звонит телефон. Жизнь продолжается.

Встав и зачем-то отряхнув коленки, испытывая при этом острое, жалкое ощущение от своей наготы, я зло и хрипло спросила:

– Могу я одеться? – и, не дожидаясь ответа, принялась натягивать джинсы.

Лилия, изменившись в лице, приняла у меня из рук нежную «Лазурь» и не церемонясь, бросила её на тумбочку – платье, словно живое, змеёй соскользнуло вниз. Не обратив на это внимания, хозяйка вернулась в зал и принялась бранить глуповатую ясноглазую Таню, параллельно выгоняя из магазина разом поскучневшего доставщика и отпаивая меня привезённой им же водой.

– Как ты могла! Дурочка! Открыть кому попало!

– Да это ведь Юрик! Он всегда воду нам возит, Лилия Эдуардовна, вы же его знаете! – оправдывалась девушка.

Потом в помещение с трудом прорывался приехавший за мной Лёнька, а девушки, строго выполнявшие запрет хозяйки: «Дверь никому не открывать, дурёхи!», никак не хотели его пускать, и Лилия сбивчиво извинялась перед ним, когда, наконец, разобравшись, его впустили, а он шумно возмущался… Всё это было потом, а я всё так же сидела в уголке, на приступочке и продолжала мелко дрожать, переживая своё неожиданное спасение и мало реагируя на окружающую действительность.

В салон красоты приехали быстро – Лёньке делать там было нечего, он уже был гладко выбрит и свежеподстрижен, но он остался. Присел, провалившись в диван, попросил кофе, достал ноутбук – приготовился к ожиданию. Через два я была уже готова и, когда заглянула в зеркало, была поражена – на меня смотрела незнакомка. Волосы, приподнятые кверху были чистыми, блестящими и, казалось, должны были вот-вот рассыпаться, но отчего-то не рассыпались. Никакой вечерней причёски словно бы и вовсе не было – как будто я сама нетвёрдой рукой взбила их, да так и оставила. Я даже удивлённо потрясла головой, думая, что сейчас уж точно всё развалится – мастер, заметив это, польщённо рассмеялся:

– Добился эффекта! Мы с Лилией Эдуардовной побеседовали, – он манерным движением задел густо подведённый глаз, – она мне концепцию наряда в двух словах объяснила: «стекающая вода». Сейчас его привезли, и я понял, что не ошибся. Хочу вам сказать – вы большой Лилин друг…

– Только сегодня с ней познакомились, – остановила я поток елея.

– Ну и что? – удивился мастер. – Простому клиенту Лилия ни за что бы не отдала не представленное в коллекции платье. А её друзья – мои друзья, имейте в виду.

Новообретённый «друг», не переставая лить мне в уши хвалебные речи, препроводил меня в отдельную комнату и с помощью «ласточки» из Лилиного салона, отправленной сюда вместе с платьем, принялся меня одевать. Стараясь не задумываться о том, что он всё-таки мужчина, а я полуголая женщина и утешая себя тем, что рядом присутствует безымянная «ласточка», я, не задавая лишних вопросов, быстро натянула на себя платье.

Странно, но на этот раз «Лазурь» села великолепно – что случилось с ней за какой-то час? Или я непостижимым образом постройнела, или они подменили платье – не знаю, но ноги у меня вытянулись, грудь будто бы подросла, живот исчез, линия бёдер стала ровной, практически безупречной. Никакого белья, кроме тончайших чулок я, конечно же, не надела и это было заметно. Хотя всё тело, от носков шёлковых туфелек и до самой шеи было закрыто невесомой тканью, но фигура, спрятанная под ней, угадывалась потрясающе, более того, срабатывало воображение, тут же непроизвольно очерчивающее самые лучшие – для каждого человека свои – идеальные женские формы.

Замер даже нетрадиционно ориентированный маэстро – осталось что ли в нём что-то мужское? Перестали щебетать девочки. Мир остановился, поклоняясь естественной и первобытной женской красоте.

Я оглянулась и ахнула – говоря, что платье закрытое, я, безусловно, погорячилась – акцент у него был на спине. Ткань под горлом была присобрана на тонкое, созданное из мельчайших кристаллов длинное ожерелье, которое, ослепительно сияя, словно капли воды, струилось по обнаженной спине, спускаясь вдоль позвоночника до поясницы и украшая, вопреки здравому смыслу, вовсе не зону декольте, а обнажённый изгиб спины. Тема воды подчёркивалась цветом платья и отражалась в глазах, молниеносно ставших пронзительно-голубыми. Руки оставались голыми, как и спина; что уж там, будем откровенны – шёлк соскальзывал даже с попы, норовя сделать наряд из откровенно-эротичного неприлично-вульгарным.

«Ласточка», вооружившись мотком двустороннего скотча и успокоив меня известным: «Чтобы быть красивой, надо страдать», принялась быстро и аккуратно крепить платье к телу, комментируя на ходу:

– Так делают на всех показах, ничего необычного. Скотч очень хорошо держит – будьте спокойны, не отвалится. И к тому же совсем незаметен под одеждой. Когда ваш мужчина его будет снимать – а Лилия Эдуардовна уверяет, что такое платье может снимать только мужчина – липкая лента почти полностью останется на ткани, лишь в некоторых местах, где кожа совсем не потеет, прилипнет к телу. Практика показывает, что непосвящённый человек таких деталей попросту не замечает, а вы потом легко отклеите его, просто полежав в ванной.

Пара взмахов кисточкой – только чтоб освежить, подправить макияж после примерки, капля любимых духов – и вот я уже выхожу, волнуясь как школьница перед выпускным, чтобы показать созданную красоту Лёньке. Маэстро и девочки, словно челядь, высыпали, столпившись у меня за спиной.

Вот он поднимает голову, отлепив восьмую по счёту чашку с кофе от губ, смотрит на меня, встаёт медленно.

– Как? – улыбнувшись, спрашиваю я, ожидая комплиментов.

– Очень вкусно, – глухо отвечает он,

Я в прострации повернулась к мастеру:

– Что это значит? Ему не понравилось?

– Вы же слышали: «Очень вкусно». По-моему, отличный комплимент.

Глава 17

Приём, на который приехали мы с Черновым, проводился прямо в резиденции губернатора – огромном здании с колоннами в стиле советского классицизма. Мероприятие было ежегодным и носило характер благотворительного – кульминацией вечера должна была стать продажа с аукциона детских рисунков, нарисованных детьми-сиротами местного интерната. Все, собранные на вечере средства, направлялись в фонд помощи детям.

Я присутствовала на подобной церемонии впервые, поэтому с интересом поглядывала по сторонам, а посмотреть было на что – принимал губернатор с размахом. Приторно-вежливый швейцар открывал дверь, вдалеке толпилась вездесущие журналисты, престарелый гардеробщик в ливрее забирал у гостей пальто, на входе подавали шампанское.

В банкетном зале пахло по-особому – властью и большими деньгами: немножко – дорогой парфюмерией, немножко – вкусной едой, немножко – алкоголем и табаком, совсем чуть-чуть – полиролью для мебели. Дамы блистали бриллиантами и мехами, расточая улыбки, мужчины, сдержанно переговариваясь, заключали и расторгали миллионные сделки. Играла музыка, стоял негромкий гул голосов.

Исподтишка поглядев в зеркало, я ослепительно улыбнулась своему спутнику и позволила себе чуть-чуть повернуться – ровно настолько, чтобы показать ему кусочек своей открытой спины. Он отреагировал предсказуемо – вытаращил глаза и слегка задохнулся, затем, справившись с эмоциями, склонился к моему уху и очень тихо спросил:

– Что же это вы, уважаемая, совсем не разделись? Я бы сэкономил.

– Действительно, что же это я? – притворно удивилась я и улыбнулась шире.

Проходивший мимо пожилой мужчина поздоровался за руку с Лёнькой и одарил меня благосклонным взглядом. Чернов поторопился от него отделаться, держа меня под локоток, немного отошёл в сторону и еле слышно проговорил, выдавив из себя улыбку:

– Могу я уточнить, милая, мне это только кажется, или ты действительно не надела белья?

– Пусть это останется моей тайной… – подняла я глаза.

– Тем более что все мужчины от шестнадцати до шестидесяти задают себе этот вопрос, – сквозь зубы процедил он и неожиданно добавил, – но я буду знать наверняка, – рука его умело и быстро скользнула по бёдрам, он резко выдохнул и ругнулся глухо, – Лилька! Дура! – и больше не проронил ни слова.

– Да будет вам известно, – изогнув бровь, и копируя чужой тон, процитировала я Лилию, – что вечерние наряды, если они, конечно, не из плотной костюмной ткани, и если вы не пожилой мужчина, украшенный брюшком, носятся без белья! – Легонько хлопнула Чернова по животу и авторитетно констатировала, – брюшка нет. – Он охнул от неожиданности и посмотрел пристальнее. Взгляд его потемнел. Я весело рассмеялась – легкомысленное платье ли, или наполовину выпитый бокал вина, неожиданно меня расслабили, сделали кокетливой и задорной. – А ты, что же, надел бельё? Ну, дорогой, это уже не модно. Это дурной тон и очень плохой вкус!

– А ты хочешь проверить? – прищурился он, и до меня дошло, что играю с огнём.

Хоть Лёнька и выказывал недовольство моей чрезмерной раздетостью, взгляды его говорили совсем иное – это были долгие, очень мужские взгляды, взгляды, от которых более опытная женщина давно бы зарделась, словно старшеклассница на приёме у гинеколога; но я опытной не была, краснеть по заказу не умела и решила просто получать удовольствие от ситуации.

Народ активно заполнял зал и минут пятнадцать мы бродили среди собравшихся. Лёнька периодически останавливался переброситься с кем-нибудь словечком, я, держа его под руку, останавливалась вместе с ним и улыбалась представленным мне гостям, даже не пытаясь запомнить их имена.

Вдруг народ в зале загудел и стало ясно – появился губернатор. Куваева я раньше не видела, но мгновенно его узнала – по свите, подобострастно его окружившей, да по встрепенувшимся журналистам, тотчас защелкавшим фотоаппаратами. Куваев выглядел необычно – по сравнению с тем, как, по моему мнению, должен был выглядеть губернатор. Не в пример ушедшему на покой Дмитриеву, он был высок, худ и очень моложав. Если бы я наверняка не знала его возраст, то решила бы, что он старше меня максимум лет на десять. Савелий Евгеньевич активно общался с прессой и приближёнными, открыто смеялся, и беседовать с посторонними не спешил. Но у Чернова были на этот счёт свои планы. Скомандовав мне:

– Побудь здесь, Серёга за тобой присмотрит, – он двинулся навстречу губернатору.

– В смысле – побудь? – возмутилась я, удержав его за рукав. Откуда ни возьмись, за спиной замаячил Серёга. – И в смысле – присмотрит?

Морщась, оттого что я отвлекаю его от такого нужного и важного дела, Чернов нехотя пояснил.

– Милая, у мужчин не принято вести серьёзные разговоры в присутствии женщин. Ты разве не знала?

От такой наглости, помноженной на невыносимый мужской шовинизм, я даже задохнулась:

– Ты… Ты… серьёзно? Ты что, собирался без меня с ним беседовать?

– Я с ним поговорю, а потом, так и быть, его с тобой познакомлю. Идёт? – он говорил таким тоном, будто объяснял ребёнку, почему нельзя съесть дополнительную конфетку.

– Нет, это ты подождёшь здесь, а я с ним побеседую, – сладким голосом отозвалась я, с трудом поборов в себе желание треснуть его по башке.

И поспешно отделившись от Чернова, услышала вслед:

– Дурында.

– Сам такой, – буркнула я себе под нос, ускоряя шаг – в обороне Куваева наметилась небольшая брешь, требовалось срочно этим воспользоваться.

Прихватив у пробегающего мимо официанта пару бокалов, и подарив губернатору лучшую из своих улыбок, я уверенно заявила:

– Разрешите предложить вам бокал шампанского. У вас такой усталый и озабоченный вид, – вид, к слову, у Куваева был прекрасный, – что я решила – вы просто умираете от жажды. Но если это не так, я немедленно выпью его сама, запьянею и тут же пущусь в пляс, навсегда вас скомпрометировав.

Губернатор в ответ негромко рассмеялся и обвёл меня оценивающим взглядом. Увиденное его, судя по всему, удовлетворило, потому что шампанское он принял и даже поднёс к губам, после чего снова рассмеялся и приглушённо ответил:

– Это самый экстравагантный способ со мной познакомиться, который применили за последние десять лет. Кто вы, прекрасная незнакомка? Не припомню, чтоб вы раньше бывали здесь. Я бы вас обязательно приметил.

От него волной шла особая мужская энергетика – есть такие мужчины, которые и в шестьдесят, и в семьдесят остаются мужчинами, и умирают мужчинами, минуя стадию «дедушка» или «старичок». Куваев был из этой породы – чувствовалось, что он никогда не перестанет интересоваться женщинами – и в этом отношении

– Меня зовут Ирина. Степанова Ирина,– представилась я, не видя смысла скрывать своё имя. Впрочем, никакие воспоминания оно в нём не всколыхнуло:

– Ирина, – словно смакуя, произнёс он. – Красивое имя.

– Обычное. А не припомните вы меня, потому что здесь я впервые. И, если откровенно, посетила это мероприятие только чтобы пообщаться с вами.

– Да что вы? Очень приятно, что о моём обществе грезят такие красивые девушки. Я весь – внимание. О чём вы хотели поговорить?

Я нервно оглянулась, почувствовав на себе хищные журналистские взгляды и один тяжёлый – Чернова, а затем ответила:

– Разговор будет конфиденциальный, даже, я бы сказала, личный. Здесь не совсем удобно…

– Здесь уж точно неудобно, – согласился он, поглядывая на меня с большой приязнью. – Впрочем, возможно, подойдёт мой кабинет, – разговаривая, будто сам с собой, проговорил Куваев.

– Кабинет подойдет, – кивнула я, – только вот у меня есть к вам одна просьба…

– Ах, просьба,– масляными глазками ощупывая мою спину проговорил он, – что ж, просите. Деньги? Должности? Что вас интересует? Я могу быть щедрым.

– Я бы хотела, чтобы всё это осталось между нами, – изрекла я, прикидывая, с чего это он вздумал раскидываться должностями.

– Хм, мне казалось, что это я должен просить вас об этом, – удивлённо ответил губернатор и, усмехнувшись, добавил, – впрочем, всё ясно. Вы здесь не одна?

– Нет, – тоже с удивлением сказала я, скосив взгляд в сторону Лёньки. – Я здесь с… любовником. А это имеет какое-то значение?

– Для меня – нет, – прицокнул Куваев.

– Ну и для меня тоже, – с сомнением вздохнула я, посмотрев на Чернова.

Тот, с легкой руки, записанный мной в любовники, вполуха слушал почтенного джентльмена с внушительным животом, одним глазом поглядывая на меня. Улучив момент, он показал мне кулак, я в ответ – язык; таким образом, обменявшись любезностями, мы занялись каждый своим делом: он коротал время, я обольщала губернатора.

Куваев, тем временем, дозрел, и просьбу мою, которая заключалась в краткой уединённой беседе, выполнил охотно.

До аукциона ещё оставалось время и гости были предоставлены сами себе – их развлекали танцами и напитками, в изобилии представленными на шведских столах и подносах официантов, присутствия хозяина торжества не требовалось.

– Идем в мой кабинет, – нетерпеливо сказал Куваев, отбросив, лишнее, по его мнению, «вы». – Иди в тот проход, – он показал глазами на неприметную дверь в уголке, – я догоню.

Я вышла куда было сказано и оказалась в длинной, насквозь стеклянной галерее, ведущей в другое крыло здания. Она была абсолютно безлюдна и заставлена бессчётным количеством растений в кадках, от которых исходил пронзительный и терпкий запах сырой земли. Через несколько минут ко мне присоединился губернатор. Взяв меня за руку, он целенаправленно пошёл куда-то, но я, решив, что в качестве безлюдного места вполне сгодится и эта галерея, а так же опасаясь остаться с Куваевм наедине, в закрытом пространстве его личного кабинета, настороженно притормозила:

– Савелий Евгеньевич!

– Что? – развернулся он.

– Я… Вы… Возможно, вы меня не правильно поняли. Или я не правильно вам сказала… В общем, нам с вами ни к чему уединяться где бы то ни было. Я действительно хотела просто поговорить.

Он замер со скучающим видом. Я, чувствуя, что добиться его внимания теперь станет нелегко, сбивчиво продолжила: – Меня зовут Ирина Степанова. Конечно, это ни о чём вам не говорит, но если вы немножко повспоминаете, то всё поймёте. – Вспоминать ему не хотелось. Ему хотелось быстрого и не напряжного секса, покурить и вернуться к гостям – как раз к началу аукциона. Ну, или на крайняк – поскорее отделаться от докучливой полуголой особы и просто вернуться – без всякого секса, но уж точно без лишних напрягов. Я же отставать не желала. – Савелий Евгеньевич, я всё знаю, – очень спокойно проговорила я, чувствуя, что спокойствие это даётся мне нелегко. – Я всё знаю и про вашу дочь, и про маньяка. Я знаю, что вы хотели его убить и что вы добились этого. Но я тут ни при чём! Савелий Евгеньевич, прошу вас, прекратите эту охоту! Иначе… я не знаю, что сделаю! Раструблю о вас на весь свет! – сорвалась на неправильный, совершенно неуместный в ситуации тон.

Он сделал два шага ко мне и заглянул в лицо:

– Ты бредишь, деточка. Какой маньяк?

– Тот, что пятнадцать лет назад изнасиловал и убил вашу дочь!

– А-а-а, всё ясно, – вздохнул он, – ты – безумная журналистка, решившая шантажировать меня этой историей. Так вот, деточка, ничего не выйдет. Я не скрываю её, хоть и афишировать не хочу. Хотя, впрочем, вот, – он порылся во внутреннем кармане, извлёк оттуда мятую стодолларовую купюру, – могу дать тебе денег, на бедность. В качестве пожертвования. Но больше не проси, – он стремительно развернулся и зашагал прочь.

– Объясните мне, – прокричала я вслед, зажав протянутую мне банкноту в кулаке, – Почему вы хотите меня убить? Что я сделала вам? Я ничего не видела, клянусь, ничего!

Он оглянулся через плечо и усмехнулся:

– Ты что, совсем чокнулась? Мне заняться больше нечем? У тебя мания величия, девонька. Такая особа как ты, может заинтересовать губернатора только в одном, всем известном смысле.

– Нет, скажите мне! – я подбежала и ухватила его за рукав. – Киллер – это не ваша работа? Вы не хотели убить ублюдка, загубившего вашу дочь?! В любом случае я ничего не видела, клянусь! Я даже в некотором роде сообщница, потому что… – но Куваеву уже надоело меня слушать.

Он высвободил свой рукав и, легко отодвинув меня, развернулся обратно, в сторону зала. Тут дверь, до которой он почти дошёл, открылась, и путь ему преградил Лёнька с непроницаемым выражением лица и бокалом шампанского в руке.

– Та-а-ак, – предостерегающе протянул Куваев, – а это, я полагаю, обиженный любовник. Как по нотам… Скажите, уважаемый, у вас такой же бешеный темперамент, как у вашей пассии?

– Возможно, – осклабился Лёнька и посмотрел на меня с жалостью,– но демонстрировать я его явно не собираюсь.

– В отличие от девушки. Я всё думаю, когда же набегут журналисты и начнется веселенький скандал… – притворно удивился Куваев. – И что, даже не будете бить мне морду?

Тут мне бы вмешаться и заявить собравшимся, что бить морду, собственно, не за что, но куда там – эти нахохлившиеся самцы на давали мне и слова вставить.

– Бить морду губернатору? Упаси Бог, – хмыкнул Лёнька. – Это после того, как в дружбу с вами столько денег вложено? Вот уж нет, не дождётесь. Позвольте представиться – Леонид Чернов.

– А, так это вы нас кормите сегодня? Должен

– Не ешьте их больше, они не свежие, – посоветовал он и уточнил,– говорите, девушка хороша?

– Выше всяких похвал, – причмокнул Куваев так, будто уже переспал со мной. – Хочу отдать должное вашему вкусу. – Кстати, она пыталась меня шантажировать…

– Это она по глупости.

Я ошалело хватала ртом воздух – что это за идиотская полемика?! Куваев мне мстит что ли? Зачем он старается убедить Лёньку в том, чего и близко не было?!

Я попыталась вмешаться:

– Вы не правильно всё поняли…

– Помолчи, детка, – брезгливо перебил Чернов и добавил в сторону губернатора. – Эти женщины – странные существа. Почему-то полагают, что у нас больше дел нет, кроме как следить за их юбкой.– Иди отсюда, красотка, нам с Савелием Евгеньевичем о делах поговорить надо, – с этими словами он, ледяными пальцами вцепившись мне в руку, выволок наружу и захлопнул перед носом дверь.

О чём они там говорили – не знаю. В тишине галереи эхом отозвались шаги и приглушённые мужские голоса. Я же, справившись со слезами, вернулась к гостям.

Аукцион уже начался, и я купила себе на зажатые в кулаке сто долларов детский рисунок; ничего необычного – солнышко, цветочки, травка, мама, папа, сын с ярким шариком – счастливая семья. Чуть не разрыдавшись над ним, я мстительно запихала в себя две огромные тарталетки – пусть я отравлюсь и умру, раз они несвежие. Будет тогда знать!

Предмет моих терзаний вернулся в зал, но ко мне присоединиться не спешил. По-моему, он вообще делал вид, что меня не существует – улыбался, общался с мужчинами, галантно ухаживал за дамами – в общем, наслаждался жизнью. Меня это отчего-то угнетало.

Собрав волю в кулак, я нацепила улыбку и незаметно подплыла к нему со спины.

– Леонид Александрович, – привлекла я внимание не только его, но и ещё нескольких, очень значительных в области персон, из тех, чьи лица ежедневно мелькали по телевизору. – Разрешите вас пригласить. Мне кажется, только что объявили белый танец.

Никакого белого танца не объявляли, и вообще танцам на этом вечере особого внимания не уделяли – в отдалении топталось несколько пар под негромкую, но очень красивую живую музыку.

– Конечно, – процедил он сквозь зубы и нехотя повёл меня к ним.

Он танцевал молча – обычный медленный танец, как в старших классах, но от его тёплой руки по обнаженной спине поползли мурашки. Заметив это, он усмехнулся:

– Что, губернатор оказался так плох?

– Ты ведёшься, как идиот! – вспылила я. – Я вовсе не спала с ним! Подумай сам – просто не хватило бы времени!

– Ах, всё дело во времени! – вспыхнул он. – Отлично…

– Послушай, – попыталась я купировать ссору и тут же не удержалась, – что ты себе позволяешь? Почему я должна оправдываться!? Да даже если бы и спала! Я не жена тебе! Какие ты предъявляешь претензии?! Я же не интересуюсь что за женщина тебе бельё в комод складывает!

– Так поинтересуйся! – задиристо возразил он, – Поинтересуйся – а я отвечу. – Музыка кончилась, началась новая, поживее – он не обратил на это внимания. – Чумакова Анна Ивановна, пятьдесят восьмого года рождения! Убирает у меня уже шесть лет! Имеет сына в полтора раза старше меня и четверых внуков!

Его неприкрытая ревность забавляла, но и собственные чувства заставляли задуматься. Пока я думала, Чернов успел успокоиться. Остановившись, он сухо отчеканил:

– А ты, милая, впредь, если захочешь играть по-мужски, подумай о том, что финал в таких играх тоже бывает мужским. – С этими словами он резко развернулся и, не задерживаясь, покинул зал.

Глава 18

Когда я сообразила, что возвращаться Чернов не собирается, народ уже начал потихоньку расходиться. Приём плавно подходил к своему завершению, организаторы публично подсчитывали количество денег, собранных в помощь детям и шумно передавали средства директору интерната. Делать здесь мне было абсолютно нечего – нервно оглянувшись, я приметила курившего на крыльце Серёгу. Он весело подмигнул и загрузился в «Вольво», кивнув мне на пассажирское сидение. Я-то уже было занервничала, решив, что Чернов, разозлившись, снял охрану, но наличие рядом Сергей Сергеича порадовало – Лёнька зол, но не слишком, охрана на месте, а значит, убийца не прикончит меня сегодня.

В подъезд я заходила в сопровождении Серёги – он был весел, бренчал ключами. Позвонив сначала в Лёнькину квартиру и получив обидный комментарий:

– Не приехал ещё хозяин твой, – я открыла свою, позволила охраннику её осмотреть и ответила:

– Не пойму, почему все вокруг считают, что я его собственность?

– А кто ты есть? – искренне удивился он.

– У нас с ним общее дело, – важно посвятила я Серёгу.

– На счёт дел не знаю. Какие с тобой дела? – сам себя спросил он. – Но вот вляпался он не хило…

Тут хлопнула входная дверь и он затих, насторожившись. Мы всё ещё стояли в подъезде – Серёга бочком пропихнул меня в квартиру, занял оборонительную позицию у дверей и шепнул:

– Если что, звони ментам.

Но звонить не потребовалось – полиция пожаловала самостоятельно в лице молодого ушастого персонажа с испуганной Ольгой за спиной.

– Здравствуйте! Позвольте представиться – капитан Мигуля, – сообщил он, повергая меня в шок. Я поначалу подумала это наш местный участковый – в звании ушастик выглядел не выше, чем лейтенант. – Проводим проверку по поводу отравления Ольги Витальевны. Она утверждает, что это покушение на гражданку Степанову. Кто из вас Степанова?

Серёга сразу скукожился – видно было, органы правопорядка он не любил, потому что предпочёл заверить всех, что гражданкой Степановой не является и отошёл в сторонку, на ходу доставая телефон. Пришлось признаться, что Степанова – это я и пропустить делегацию в квартиру. Покидать моё жилище просто так Мигуля явно не собирался. Он прошёлся по комнате, с хозяйским видом устроился на диване и огляделся. Ольга всё это время привидением маячила у дверей. Капитан кивнул ей на кресло и попросил осторожно:

– Ирина Николаевна, мне бы кофе. Жуть как спать хочется – всю ночь не спал.

Я собралась ответить, что он вполне может лечь спать – желательно, у себя дома и кофе попить там же, но промолчала и, сверкнув голой спиной, удалилась на кухню – включать кофеварку. Следом вбежала обалдевшая от моей красоты Ольга. Не зная как начать разговор, она только лупала глазами, да открывала и закрывала рот. Я ей помогать не спешила, злясь на подругу за то, что догадалась притащить с собой полицейского.

Кофе сварился быстро и я угостила капитана, стараясь, чтоб не очень дрожали руки.

– Боже мой, а я всё гадал,

Но мне было ясно, что либо он, как моя новая знакомая Лилия, ежемесячно совершает подтяжку лица, либо всё-таки не совсем дурак, раз в таком молодом возрасте сумел капитанские погоны получить. Заметив, какой напряжённо-настороженный у Мигули взгляд, я на всякий случай решила быть поосторожнее.

– Товарищ капитан!

– Андрей Андреевич! – перебил он.

– Андрей Андреевич, можно как-то покороче? Я, естественно, не хожу дома в вечернем платье и вообще бываю здесь крайне редко в последнее время. Можно сказать, вы застали меня чудом. Я только что с губернаторского приёма – знаете, сегодня приём в резиденции губернатора был особенно интересным, – произнесла я тоном давно пресыщенной светской львицы, – наверное, из-за его благотворительной составляющей. Собирали деньги для нашего интерната. Вот, посмотрите, картинку купила. Всего-то сто долларов, – озвучила цену я, вызвав у подруги временный лицевой паралич. – Знаете, кстати, господин Куваев там как раз говорил, что пить кофе из пол литровых кружек – это мещанство и моветон. Особенно, если кофе растворимый.

– Да уж, а если с сахарком и со сгущеночкой – тем более, – подтвердил Андрей Андреевич, как будто сам присутствовал при выдуманном мной разговоре, и одновременно намекая, что ни сахара, ни сгущёнки ему не подали.

Ольга открыла рот и тут же захлопнула. Я продолжила молить Господа о том, чтобы у неё временно пропал дар речи – иначе мне, в своей «Голубой лазури», придётся отправляться прямиком в тюрьму. Андрей Андреевич устало вздохнул и покачал головой:

– Что ж вы все… одно и то же, скучно даже. К кому не придёшь, все начинают хвалиться знакомствами с президентом, премьер-министром, или, на худой конец, с губернатором. А я вот их только по телевизору видел.

– И меня сможете лицезреть – в компании Савелия Евгеньевича – уже сегодня. Или когда там начнётся трансляция мероприятия.

– Я подобные передачи, Ирина Николаевна, не смотрю – времени жалко. И вам его терять не советую. А вот ваше поведение, признаться, настораживает. После тех страшилок, которые поведала Ольга Витальевна, я наивно предполагал, что встретите вы меня, – если до сих пор живы, конечно, – в кокошнике, с хлебом-солью и поясным поклоном. Я ведь вами заинтересовался. Дела отложил – приехал. Информацию, опять же, пособирал.

– Вот уж спасибо, – буркнула я, – Ольгу Витальевну проявлять инициативу никто не просил…

– И всё-таки, раз уж дело сделано, – со скучающим видом произнёс он, думая о чём-то своём, – позвольте полюбопытствовать: где вы пропадали всё это время? Несколько дней не могли вас застать ни дома, ни на работе…

– Жила у любовника, – заявила я.

У Ольги чуть не выпали глаза. Обратив внимание на её мимику, капитан спросил, кивнув в её сторону:

– Почему же подругу не предупредили?

– С какой стати я должна её предупреждать? – парировала я, отметив, что у Ольги задрожала губа. Я беспощадно продолжала, – У меня наладилась личная жизнь, появился мужчина, я еду знакомить его с родителями и должна об этом всех подружек оповещать?

– Почему нет, если подружка близкая?

– Близкая-не близкая – не важно, пожала я плечами, мысленно извиняясь перед Ольгой, – Давайте вернёмся к делу.

– Вы, конечно, знаете, – осторожно начал Мигуля, – что неделю назад Митинский маньяк должен был освободиться.

– Да, знаю, – ответила я, – боясь даже предположить, куда он клонит.

– В связи с этим возникает закономерный вопрос, – негромко продолжил капитан, – куда он мог подеваться? И почему же вы, Ирина Николаевна, на фоне всех эти опасностей, о которых поведала ваша подруга, не обратились за защитой в полицию? Ведь вам присылали анонимку с угрозами, передали отравленные конфеты, да вдобавок напали во дворе с ножом! Я уж молчу, что пытались собаку дворовую убить. Достаточно, чтобы задуматься…

– Мы обратились! – вознегодовала я, и, приложив ладони к пылающим щекам, кратко поведала капитану о менте-Серёже и носках с окурками, свалившимися на голову полковника.

Мигуля позволил себе некоторое время посмеяться по-прежнему ощупывая меня своим неприятным взглядом, в котором, не смотря на чересчур открытое платье, не было ни грамма мужского интереса, а затем продолжил:

– Значит, вы всё-таки боялись, что маньяк может объявиться?

– Боялась, – не стала отпираться я, – поэтому моему любовнику пришлось нанять охрану. – Но, так как все эти неприятные события произошли ещё до того, как педофил освободился из тюрьмы, я решила, что он к ним непричастен. Кого я так допекла, чтобы на меня нападать, не спрашивайте – понятия не имею.

– Должен спросить. По факту отравления Ольги Витальевны возбуждено уголовное дело по статье «Покушение на убийство». Она утверждает, что ядовитые конфеты предназначались вам. Хотелось бы разобраться в этом деле до того, как у нас появится труп.

– Т-труп? – дрожащим голосом переспросила я.

– Труп, – весело подтвердил Мигуля. – Самый что ни на есть свеженький труп. По логике получается, ваш. Поэтому меня и удивляет не слишком тёплая встреча…

Медленно выдыхая, я одновременно успокаивала себя: «Он ничего не знает, он ничего не знает».

– Видите ли, уважаемая Ирина Николаевна, – простовато улыбнулся мент, почесав своё неправдоподобно огромное ухо, – вас, собственно, не только я искал. Маньяк наш куда-то запропастился, а его намедни неподалёку от вашего дома заметили. Задержал патруль. Документы проверили и отпустили. И вас дома застать не можем, и покушения эти… я, признаться, забеспокоился. Не иначе, как к вам шёл… То, что с вами все хорошо – это, конечно, радует, но остаётся один вопрос: где же наш педофил затерялся?

– А я тут при чём? – напрочь забыв про осторожность, вскричала я, – пропал, и Слава Богу!

– Да нет, Ирина Николаевна. Таких людей, сами понимаете, соответствующие органы предпочитают держать под контролем…

– Ну и держите себе, я слышать о нём ничего не хочу…

– Придется, Ирина Николаевна, придется, – вкрадчиво перебил он, – раз уж след его недалеко от вашего дома теряется.

– От моего дома? Я его знать не знала, и после того нападения понятия не имела где он находится! Что ему у меня делать!? Или что, вы думаете, я его из тюрьмы с пирогами ждала?!

– Вы, может, и не ждали, – вздохнул он с наигранной печалью, – но ведь были и те, кто ждали.

Эта новость заставила замереть, открыв рот. Он молчал, терпеливо за мной наблюдая.

– Его кто-то ждал? – отмерла я, спустя некоторое время. – Но он

– Был, был… – не согласился мент. – А почему, собственно,был? – Я открыла рот и тут же закрыла, сообразив, что говорю о маньяке в прошедшем времени. Мигуля немного помолчал, ожидая ответа, но так ничего и не дождавшись, сухо проговорил, – Может, он и был одинок в детстве, но во время совершения преступлений совершенно точно жил с женщиной…

– Не может быть! Я же дело читала! Семейное положение – холост!

– Вижу, вы основательно подготовились. Каким, интересно, образом, вам удалось добыть архивное дело? Впрочем, с нашими-то зарплатами… Скажу вам откровенно: чтобы сожительствовать с женщиной, совершенно не обязательно иметь штамп в паспорте. Вам и без меня, наверное, это известно, – его насмешливый тон, а главное, смысл сказанного, вывел из равновесия – меня заколотило. Ольга, пройдясь по комнате, накинула мне на плечи шаль, невесть откуда оказавшуюся у меня в доме. – Озябли? – с притворной учтивостью осведомился мент.

– Кто? – хриплым голосом спросила я, не сочтя нужным отвечать на последний вопрос. – Кто его ждал?

– Женщина, – пожал он плечами. – Гражданская жена или сожительница – как вам удобнее. Он должен был к ней вернуться – обещал, по крайней мере. Так что пироги нашему педофилу пекли, можете не сомневаться – она все пятнадцать лет ему передачки отправляла.

– Разве так можно?! – возмущенно встряла Ольга. – Он же маньяк!

– Что вас удивляет? – Пожал капитан плечами, – законом не запрещено, можно и свидания, и передачки. Женщина эта… Любовь Георгиевна, – прочитал он, заглянув в потрёпанный, изрядно помятый блокнот, – подтвердила, что её муж мог пойти к вам, да и показания ППС-ников об этом говорят. Короче, Ирина Николаевна, очень бы желательно знать, где вы были в среду?

– Так дома она была, – ляпнула Ольга, – мы же здесь вместе пили! Я как раз из больницы сбежала! Черт! Или это было в четверг? – вдруг усомнилась она.

– Вам лучше уточнить, Ольга Витальевна, – посоветовал мент, совершенно на неё не глядя. Весь разговор он смотрел только на меня, что моего положения отнюдь не улучшило – меня и без того изрядно потряхивало.

Он, по-видимому, носил свои погоны не зря. Лопоухость и веснушчатый нос здорово расслабляли, создавали ложное впечатление деревенского дурачка, но выражение глаз было такое, что становилось ясно – от дурачка в нём только внешность. Я руку могла дать на отсечение – Мигуля сейчас впитывает каждое слово, каждый взгляд, поворот головы, улыбку, чтобы потом, оставшись наедине с собой в тишине кабинета, тщательно проанализировать их и сделать выводы. Выводы, которые могли бы меня не порадовать.

– Вы говорите так, будто проверяете моё алиби, – наконец собралась я, пытаясь прикрыть свой страх сарказмом. – А ведь искали меня, чтобы защитить…

– Допросить по уголовному делу, – мягко поправил он. – Исключительно как свидетеля.

– На что вам педофил?

– «Ищут пожарные, ищет милиция, ищут фотографы нашей столицы…» – Капитан умолк и снова состроил лицо глуповатого полицейского, из образа которого периодически выпадал – Ладно, найдём рано или поздно. Кто ищет, тот всегда найдет… А у вас здесь ковёр лежал, да? – вдруг задал он вопрос, кивнув на пол.

Я перестала дышать. Ольга, чувствуя моё волнение и оттого радуясь возможности поговорить на «отвлечённые» темы, тут же радостно защебетала:

– Ох, если бы вы только видели, какой у неё был ковёр! Круглый, розовый – ручная работа. Единственный в городе! Эксклюзив! Мы же вместе его заказывали. – Беда была только в том, что подруга не знала, какие темы в моём случае можно было бы считать «отвлечёнными». Я медленно серела, продолжая молчать.

– Я вижу, что круглый, – задумчиво проговорил Мигуля, – пятно на ламинате не выгорело, – Эксклюзив, говорите? Это хорошо, люблю эксклюзивные вещи.

– Так и я люблю! – поддержала Ольга. – Уж как я её уговаривала – не экономь на покрытии для пола, сделай хороший паркет, так нет же – ламинатик дешёвенький постелила. Вот теперь круги на полу. Кстати, куда ты ковёр дела?! – вдруг опомнилась она.

– Маме отдала, – сдавленно ответила я, призывая всех святых себе в помощь. Неужели никто на небесах не может подсуетиться и заткнуть эту дуру?!

– Маме? Так у неё ж всё зелёное! – продолжала дура, видя, что всецело завладела вниманием капитана.

– Оль, пойдём, я тебе водички налью, – предложила я.

– Не хочу я воды! – прогундосила она.

– Оль, пойдём, – настойчиво велела я, и она покорно прошлёпала за мной на кухню. – Оля! – Прошипела я, как только закрылась дверь, – очень тебя прошу, закрой свой рот и ничего не говори этому менту – вообще ничего! Прикинься дурой! Олька, ты меня слышишь? – Она согласно потрясла головой, и без того огромные глаза её стали похожи на плошки.

– Что произошло, Ирка?

– Потом, всё потом, – тем же шёпотом ответила я и потянула её обратно, припугнув напоследок, – если не хочешь, чтоб меня посадили – молчи.

Когда мы вернулись, капитан Мигуля всё так же сидел на диване, но лицо у него было такое, будто он слышал наш разговор. «Нет, – попыталась успокоить я сама себя, – не может быть. Ты же знаешь, какая в старых домах звукоизоляция. Строили на века… Это через стены не слышно, – точил червячком сомнения внутренний голос, – а через двери – отлично. Стоило ему только ненадолго выйти в коридор…»

Тут в дверь позвонили и я бросилась открывать, схватившись за возможность ускользнуть, как утопающий за соломинку. На пороге стоял Лёнька с серьёзным лицом, сзади маялся, подвижный, как на шарнирах, Серёга. Что-то такое Чернов увидел в моих глазах – не знаю, но осторожно сдвинув меня к стене, заглянул в комнату.

– Добрый вечер, товарищ капитан, – лучась радушием, улыбнулся он. – Уже уходите? – и так как Мигуля продолжал, не двигаясь, сидеть на диване, он продолжил расстроено, – Как жаль. Даже чаю не попьете?

Это был намёк, и намёк очень наглый, учитывая, что общался он с полицейским, но Мигуля предпочёл не спорить.

– Спасибо, – легко поднявшись, ответил он, – нас с Ольгой Витальевной уже угостили.

Я заметно расслабилась – теперь рядом был Лёнька, а значит, всё будет хорошо. Я не отдавала себе отчёт, что за несколько дней общения с ним так привыкла перекладывать свои проблемы на его плечи, что уже от одного его присутствия почувствовала себя лучше. Мигуля ещё немного постоял в комнате внимательно меня разглядывая, затем стремительно вышел в коридор, слегка потеснив гарцующего там Серёгу – тот за хозяйским плечом тоже выглядел молодцом – видимо, присутствие моего соседа и на него оказывало некое магическое действие.

– А теперь уж, изволь объясниться, подруга, что за преступление ты совершила? – вопросила Ольга, как

Вопрос, как и всё остальное, сказанное ей сегодня, был задан ужасно не вовремя. Ленька впился глазами мне в лицо, как минуту назад Мигуля, Серёга наклонил голову и приготовился слушать, Ольга упёрла руки в бока, а по моим щекам крупным горохом потекли слёзы – сказалось обрушившееся сегодня нервное напряжение.

Ситуацию разрулил, как обычно, Чернов. Безапелляционно заявив:

– Серёга, подвези девушку, – он вытолкал активно упирающуюся подругу за дверь. – Какое преступление? Отвечай! Быстро!

– Меня всё равно убьют, – невпопад заявила я, глядя поверх его плеча в стену напротив.

– Кто тебя убьет, юродивая? – ласково улыбнулся он, но отклика в моей душе не нашёл – картина происходящего после разговора с капитаном была для меня ясна.

– Ты просто ничего не знаешь, – проговорила я тем же бесцветным голосом.

– Так расскажи мне, – тихо попросил он, посмотрев мне в глаза.

– Рассказать, – повторила я задумчиво, помолчала немного и вскинула голову, – хорошо, расскажу. – Мигуля говорил сейчас, что у маньяка была женщина – жена гражданская, с которой он жил во время… пока его не посадили. И ещё стало известно, что в среду вечером его видели неподалёку от моего дома – задержал полицейский патруль, проверили документы. Сейчас маньяк пропал, его ищут. Женщина эта предположила, что он мог пойти ко мне.

– Ты думаешь, он пытается тебя убить?

– Кто? – не поняла я.

– Пропавший маньяк.

– Мигуля так думает, – ушла от ответа я.

– А ты?

– А я не знаю, Лёнь, – тяжко вздохнула я. – Я думаю, мои проблемы с твоими никак не связаны, – всё же решилась быть честной я, – кто бы ни пытался меня убить, к тебе он никакого отношения не имеет.

– И что за преступление ты совершила? – не отреагировал на мою откровенность он.

Я вдруг испугалась, хотя минуту назад намеревалась рассказать ему о трупе. Разговор с губернатором, вопреки моим надеждам, ничего не прояснил, напротив, ещё больше запутал. Интерес ко мне правоохранительных органов напугал, заставил снова задуматься… Что если тот, кто убил маньяка, не мстил педофилу… Что, если он защищал меня? И где, чёрт возьми, задержался отец в ту среду?!

– Что бы ты сделал, узнав, что твой близкий человек – убийца? – ни с того ни с сего сказала я.

– Что? – переспросил он, слегка изменившись в лице.

– Ты слышал, – не стала повторять я.

– Я, – он замолк на секунду, а затем продолжил, – я не Господь Бог. Не в моей компетенции судить кого-то. И тебе с этим шутить не советую.

– То есть, ты бы просто забыл? Сделал бы вид, что не знаешь? – не уловила я, пытаясь понять по его лицу что означает его ответ.

– Я бы помог, – улыбнулся он, и мне стало ясно – не лжёт.

Мысленно возблагодарив небеса за то, что сосед мне попался воспитанный в духе советского пионера, я улыбнулась:

– Спасибо тебе.

– Обращайся, – усмехнулся он и осторожно снял с моих плеч шаль, – в этом ты похожа на мою бабушку, – пояснил он, продолжая улыбаться. – Так гораздо лучше, – рука его легко скользнула по обнажённой спине, – не стоит скрывать такую красоту.

– Я и не скрывала, – подняла я глаза, поёжившись от его прикосновения, – я пользовалась ей на приёме у губернатора, да вот только успеха особого не добилась.

– Кстати, на счёт губернатора, – посуровел он, – если ты ещё раз позволишь себе что-то подобное, я лично оторву тебе голову.

Я помолчала, осознавая его слова, затем всё же спросила:

– Позволю себе влезть в твои дела?

– Позволишь себе уединиться с мужчиной, – заявил он, и снабдил свои слова такой улыбкой, что я так и осталась в недоумении – то ли он неудачно пошутил, то ли сошёл с ума и решил, что может диктовать условия. – Вот что, малышка, – подытожил Лёнька, не реагируя на моё замешательство, – поехали-ка поужинаем. И тебе, и мне надо немного отвлечься. В нашем распоряжении лучший ресторан города, – заметил он без всякого стеснения.

Глава 19

«Лучшим рестораном города», была, по мнению Чернова, конечно, «Медведица», я с ним не спорила, так как была в данной теме не сильна, но судя по аншлагу в зале, граждане, в принципе, с этим утверждением соглашались, раз безропотно выкладывали немалые деньги за блюда в меню. Официанты только успевали поворачиваться, соловьем заливалась сладкоголосая Зарина, метрдотель зорким взглядом окидывал зал – вечер был в самом разгаре

– Зайдём ко мне, – шепнул Лёнька, наклонился над стойкой, быстро переговорил о чём-то с барменом и потянул меня за собой, приобняв за талию.

Я кивнула, чувствуя, как обнажённую спину калёным железом жжёт чёрный Заринин взгляд. «Ко мне» означало в кабинет.

Он прошёлся, неторопливо развязал галстук, отточенным движением бросил его на стол, скинул пиджак. Я беззвучно наблюдала за ним, улучив момент – редко удавалось увидеть его таким настоящим – без иронии, без напускного веселья, без равнодушия.

Почувствовав это, он развернулся, посмотрел очень серьёзно и вдруг сделал пару шагов, приблизившись почти вплотную. Он не касался меня, но между нами оставались какие-то миллиметры зазора.

Тело напряжено, взгляд исподлобья, руки в карманах… Его позу можно было бы считать угрожающей… Мне бы испугаться – но нет, в этом сногсшибательно-провокационном платье я непостижимым образом чувствовала себя спокойно. Я была властительницей, королевой, и Чернов, не смотря на всю свою немалую силу, мне подчинялся.

Я улыбнулась уголком рта, глядя ему прямо в глаза – он не отвёл взгляда и не пошевелился – стоял истуканом, я тоже замерла: впереди возбуждённый мужчина, сзади стена, а я понимаю – бояться нечего. Стоит мне только намекнуть – он отступит, стоит поощрить его, и мы станем любовниками. Грань была настолько явной, чувствовалась так остро, ощущать её всей кожей становилось столь умопомрачительно, что он хрипло предупредил, не отводя глаз от моих напрягшихся под тонкой тканью сосков:

– Похоже, я слегка переоценил свои возможности. – Это было правдой. Сдерживаться ему становилось всё труднее.

Надо было решаться. Я выдохнула и шагнула вперед.

В ту же секунду распахнулась дверь. В проходе, блестя глазами, стояла Зарина. Грудь её ходуном ходила от возмущения. Сообразив, что стою в обнимку с мужчиной перед его любовницей, я дёрнулась, чтобы отстраниться. Не тут-то было. Лёнька удивлённо посмотрел на меня и удержал.

– Что случилось, Зарина? – спросил он с неудовольствием, не двигаясь с места.

На месте девушки уже за один этот тон я вцепилась бы ему в физиономию, но её, похоже, волновали проблемы посерьёзнее:

– Там, там… – запиналась она, силясь что-то сказать.

Горячая рука его пробежалась вдоль ожерелья по

– Что там? Да говори ты толком!

– Пожар! На кухне…

Не дослушав, он быстро вышел, отодвинув её с пути. Я собралась было бежать за ним, хотя помощи от меня на пожаре должно быть не много, но не тут-то было – Зарина мощным торсом преградила мне дорогу и заявила:

– Я пришла поговорить.

– Там же пожар, – вскричала я, не сомневаясь, что тема для разговора у нас назрела. И вдруг догадалась, – ты соврала, правда? Никакого пожара нет?

– Может быть, и соврала, – хищно улыбнулась она, прищурив чёрный кошачий глаз. – Но в следующий раз не совру, если ты не уберёшь руки от моего мужчины.

– Где написано, что он твой? – вызывающе бросила я, взяв себя в руки. – В его паспорте? Или, может быть, на твоём безымянном пальце? Уходи отсюда. Один раз он уже указал тебе твоё место – не заставляй его повторяться.

Больно уколотая моими словами, и ещё больнее видом победительницы в неотразимом дизайнерском платье, она, в запале, выкрикнула:

– Сколько их было, как ты, моделек? Где уж тебе со мной тягаться? Я как жена с ним – и в горе, и в радости. Думаешь, хочет он тебя? Это ненадолго! – выпалила она, не подозревая, что наступает на больную мозоль. – Поматросит и бросит!

Не стоило ей этого говорить. Голову мне затопила тихая ярость, глаза воинственно сузились.

– Кто бы спорил, – произнесла я тихим голосом. – Недавно он сам о тебе говорил…

– Да? И что? – не знаю уж, каким тоном она собиралась это сказать, но скрыть свою тревогу и озабоченность у неё явно не получилось.

– Он говорил, Зарина, что не собирается перед тобой отчитываться. То есть, по сути, назвал шлюхой. Шлюхой, а не женой, – выплюнула я и осеклась – глаза женщины расширились, стали похожи на огромные, наполненные чёрной водой плошки, руки неосознанно сжались в кулаки, грудь выпятилась вперёд…

Мгновение – и издав дикий, нечеловеческий вопль, более всего похожий на звериный, она кинулась мне в лицо, выставив вперёд остро заточенные когти. Я отчаянно закричала, пригнув голову – только по счастливой случайности она промахнулась мимо лица и вцепилась в волосы.

– Помогите! – орала я, пытаясь прорваться к двери.

Охрана, конечно, услышала мои вопли, но оказать помощь вот так сразу не смогла. Неплохо зная, как закрывается замок в хозяйском кабинете, Зарина позаботилась об уединении и, начав разговор, повернула на двери маленькую щеколду.

– Открой чёртову дверь! – услышала я снаружи Серёгин голос, дверь сотряслась от мощнейшего удара, но устояла.

Я своему спасению поспособствовать никак могла – в этот момент сумасшедшая арабка увлечённо выдирала мне волосы, увалив на пол. Я изо всех сил отбивалась, надеясь сохранить хотя бы глаза – когти несколько раз ощутимо зацепили щеку.

К тому моменту как Серёга с подоспевшими на выручку молодцами под предводительством всклокоченного Лёньки, ворвались в кабинет, я представляла собой жалкое зрелище – платье разодрано, лицо расцарапано, из причёски выдернут клок волос. Всхлипнув от смеха, охрана стала оттаскивать её от меня. Оттащили не сразу – то ли силища у Зарины была воловья, то ли ярость придала ей сил, но в стороне она оказалась только оторвав у меня изрядный кусок платья.

Наклонившись, Лёнька поставил меня на ноги – «Голубая лазурь» тут же поехала вниз, скотч отклеился, и отсутствие на мне белья стало очевидно.

– Двусторонний скотч, – хохотнул он, – а я сообразить не мог, как оно держится.

Я почувствовала себя так, словно на всеобщее обозрение выставили мои грязные трусы.

– Придурок, – рявкнула я, злясь на него и за озвученный вслух позор, и за девку, выдергавшую мне волосы, – говорил, не тронет!

– Тихо, тихо, – продолжал веселиться он, прикрывая меня своим пиджаком, – надо же, лицо расцарапала, – он осторожно провёл пальцами по царапинам.

Его заботливый жест задел Зарину – она вывернулась из рук держащего её Серёги и, прикрыв лицо руками, отчаянно зарыдала.

– Чешите отсюда, – бросил через плечо Лёнька, продолжая осматривать мои царапины. Охрана, склонив головы и пряча в глазах улыбку, ровным строем покинула кабинет. – Зарина, ты тоже пойди,– всё ещё стоя к ней спиной, распорядился Лёнька и услышал в ответ сдавленное:

– Нет!

– Зарина, – настойчиво повторил он, развернувшись.

– Нет! – выкрикнула она, а я, донельзя уязвлённая его мягкостью, неожиданно для себя наябедничала:

– Наврала она всё про пожар.

Зарина сверкнула глазами и, подскочив, гортанно закричала мне что-то в лицо на дикой смеси русского и арабского.

– Иди ты в жопу, – в сердцах ответила я.

Чернов хмыкнул и бросил на меня укоризненный взгляд – стало ясно, сообщение о Заринином вредительстве для него не новость, тем не менее, санкций он решил не предпринимать. Это показалось очень обидным, но ещё обиднее было то, что подошёл он не ко мне, а к ней, продолжавшей в запале выкрикивать, тыча в меня пальцем:

– Я убью тебя! Я тебя уничтожу! Ты ещё пожалеешь, пожалеешь, клянусь Аллахом!

– Хватит, – схватил он её за локоть, но не тут-то было – извернувшись, она впилась ему в губы страстным, исступленным поцелуем.

Он попятился, она вдруг вся запрыгнула на него, повиснув у него на шее, он, не знаю уж по инерции или по привычке, подхватил её и оступился – не отпуская друг друга, эти двое полетели на пол, издавая при этом чудовищный грохот.

Дальше присутствовать не имело смысла – по моему представлению, всё должно было закончиться здесь же, на полу. Рубашка у Чернова в ходе напряженной борьбы распахнулась, с себя одежду Зарина бесстыдно срывала, и вся история плавно перетекала в секс.

Я оказалась на этом празднике жизни лишней. Переступив через копошащуюся под ногами парочку, я выбежала из кабинета, пронеслась по коридору, уже не сдерживая рыдания, и, никем не остановленная, очутилась на улице. Охранник на двери проводил меня долгим взглядом.

– А что, ты решил, что я буду третьей?! Это не бутылка водки! – проорала я ему в истерике.

Парень выпучил глаза и взялся куда-то звонить. Я ускорила шаг, удаляясь от ресторана, плотнее закуталась в необъятный пиджак и принялась ловить такси, размазывая по щекам слёзы.

Такси подъехало быстро – простая белая машина отечественного производства. Ни о чём больше не думая и не обращая никакого внимания ни на мнущегося в дверях швейцара, ни на кричащего что-то охранника, ни на водителя за рулём, я плюхнулась на пассажирское сиденье и скомандовала:

– Езжай!

В машине стоял тяжёлый запах дешёвого освежителя, от которого голова, и без того пострадавшая в сражении с безумной арабкой, обиженно загудела.

– Мне направо сейчас, – сориентировала я

Вдруг волна липкого, удушающего страха резко накатила на меня, накрыв с головой. Бейсболка. Чёрт, бейсболка, и ещё этот запах. Запах сразу показался мне знакомым, и теперь я сообразила – одежда парня, напавшего на меня у подъезда, тоже пропахла дешёвым освежителем – «ёлочкой». Той самой «ёлочкой», что болталась сейчас перед лицом. Всё ещё пытаясь внушить себе, что ничего ужасного не случилось, я уже поняла что наделала – сама, по собственной воле, уселась в машину к убийце.

Стоп. Успокойся. Соображай. Чем дольше он не будет знать, что ты его раскусила, тем больше ты проживёшь. Что делать?! Выпрыгнуть на ходу? Попроситься в туалет? Попытаться перехватить руль? Все эти идеи были одинаково бессмысленны, я уже понимала – автомобиль никто не остановит.

Пока я решала свою дилемму, ужас всё больше и больше сковывал мозг, воздух вокруг накалился, казалось, ещё чуть-чуть и засверкают разрядами молнии. Машина неслась на огромной для своей модели скорости, я уже не узнавала дороги – водитель даже не потрудился притворяться.

Тут в зеркало заднего вида ему по глазам ударил ослепительный свет фар, так, что он ненадолго сбросил скорость. Я обернулась – узнать машину было нельзя, но её хищная, ухмыляющаяся морда показалась смутно знакомой. Человек за рулём выругался и вдавил педаль газа в пол, одновременно скидывая кепку – стало ясно: это точно он, острый взгляд на секунду полоснул меня по лицу. Автомобиль принялся нехотя набирать скорость.

«Он убьёт меня, – спокойно подумала я, – не так, так иначе. Мы или разобьёмся, или смерть моя будет не такой скорой, но от этого ещё более мучительной». Мысль эта, а, скорее, даже не сама мысль, облечённая в слова, а её отголосок, предчувствие, пронеслась в голове за доли секунды, и уже не отдавая себе отчёта в своих действиях, а повинуясь первобытному инстинкту самосохранения, я распахнула не заблокированную дверцу машины и полетела вперёд, в пустоту. Последнее, что я увидела, был капот Лёнькиного джипа и ослепительный сияющий свет, бьющий прямо в глаза.

Очнулась я от протяжного глухого то ли стона, то ли вскрика, да ещё от боли – голову саднило так, точно с неё только что сняли скальп. Нога в суставе ныла ужасно, всё тело заледенело, но я осталась жива, это было совершенно ясно – трупы не чувствуют ни холода, ни боли.

– Я не заметил… Не успел… Скорость-то была какая… – донеслось откуда-то сбоку.

Голос мужской и очень знакомый, но кто он я так и не поняла: во-первых, слишком яркий свет фар, разрезающий темноту, по-прежнему ослеплял, во-вторых, открыть глаза не было никакой возможности: череп от этого простого действия норовил расколоться надвое.

Через секунду мою многострадальную голову сильно и весьма невежливо зажали в тиски, оказавшимися, впоследствии, мужскими руками. Голове от этого стало только хуже, зато запах был знакомый и замечательный – обладателя рук-тисков я узнала сразу. Тот же голос сбоку только подтвердил мои догадки:

– Лёнь, отойди.

– Не могу, – глухо ответил он и столько боли, столько страха было в его словах, что захотелось немедленно вскочить и сплясать гопака, лишь бы доказать, что чувствую я себя хорошо, то есть плохо, но жива и вполне могу шевелиться. Впрочем, в последнем я и сама была не особенно уверена.

– Лёнь, отойди, – снова повторил голос, и стало ясно, что ещё немного и его обладатель силой оттащит Чернова. – Если она жива, надо в больницу. Теряем время.

Слово «если» очень Чернову не понравилось – руки под головой заходили ходуном, но он не ответил, дал возможность тому, настойчивому, заглянуть мне в лицо.

Правый глаз варварски открыли чьи-то пальцы, одновременно нащупывая на шее пульс, в лицо сунулась небритая Серёгина физиономия:

– Жива! – радостно выдохнул он, – Жива, Слава Богу! Давай в машину. В больничку пора.

Захлопали дверцы машины – Лёнька, без усилия подняв меня, перенёс в салон, и, уложив себе на колени, принялся осторожно стирать с лица кровь.

– Только бы не позвоночник, только бы не позвоночник, – не смолкая, бормотал Серёга. – Лёнь, я же не специально, ты же видел, просто затормозить не успел. Кто же знал, что она на ходу выскочит?! Мы бы догнали, догнали точно. Руки-ноги целы, а там подлатают. Лучше прежней будет. Чё, она там дышит вообще? Только б не позвоночник, блин, а?

– Заткнись, – прервал Лёнька.

– Ты проверь, вдруг не надо никуда спешить, – ляпнул Серёга и тут же огрёб:

– Рот свой закрой.

Рот Никитин закрыл, стало тихо, на меня снизошёл покой. В машине пахло хорошо – кожей сидений, дымом сигарет, Лёнькиным одеколоном и немножко – бедой.

Хотелось ехать и ехать вот так, не переставая, окружённой его теплом, его заботой, его страхом, словно бетонной стеной. Боль потихоньку утихла, шевелиться не хотелось и я находилась в том пограничном состоянии между сознанием и беспамятством, когда с одной стороны, слышишь и осознаёшь что происходит, с другой – в событиях не участвуешь, присутствуя в мире как бы сторонним наблюдателем, разглядывающем жизнь будто кино в кинозале.

Долго понаблюдать не удалось – скоро мы остановились у ворот больницы. Никитин вышел и стал орать на охранника – тот никак не хотел открывать ворота и пускать нас к дверям приёмного покоя, туда, куда обычно заезжают «скорые».

– Серёг! – крикнул в окно Лёнька. – Давай в объезд, там калитка.

– Да там не проехать, Лёнь!

– Проехать, если машину не жалеть! Садись за руль!

– Не положено! – орал охранник. – Я сейчас полицию вызову!

– У нас девушка умирает! – пригрозил мужичку Серёга. – Отвечать кто будет? На себя возьмёшь?

– Дебил, б..ть, – ругнулся Ленька, и осторожно переложил меня на сиденье с намерением выйти из машины.

Покидать кольцо его рук очень не хотелось. До такой степени, что я заставила себя открыть глаза и прошелестеть:

– Останься, – вцепившись ему в рукав, как недавно полубезумная Зарина, я вспомнила только что прочитанный любовный роман и добавила, – не оставляй меня.

Мои слова – то, что я вообще могу говорить, да и сам текст, произвели на него ошеломляющее впечатление: он так и замер с полуоткрытой дверью, затем, справившись с собой, снова проорал:

– Серёга! За руль!

– Машину угробим, – подскочил Никитин.

– Не твои проблемы. Садись.

– Я уже вызвал полицию, – злорадно объявил мужик, подходя ближе.

Чернов оторвался от меня только на секунду – короткий удар и охранник лежит на газоне, схватившись рукой за разбитый нос. Серёга, не мешкая, распахнул ворота, возле которых грудью стоял упрямый дядька,

Дальнейшие события сплелись в один тугой комок, оставив в моей памяти только неприятные воспоминания: вокруг машины засновали медики, Лёнька куда-то исчез, зато вместо него появились сосредоточенные и холодные руки врача.Что ж, Лилия была права, платье с меня действительно снимал мужчина. Меня погрузили на каталку, увезли в отделение, вкололи обезболивающий укол.

– Сотрясение мозга, – отрывисто диктовал доктор. Медсестра старательно за ним записывала, – повреждения тканей поверхностные и незначительные. В основном, ссадины и ушибы. На ногу рентген сделаем, возможно, перелом. Свободен там Игнатов?

– Девушка согласно кивнула, – отвезёшь её, хорошо? – девушка вторично кивнула и задала вопрос:

– В палату её определять?

– Да, только переодень во что-нибудь. Понаблюдаем недельку. Царапины сама обработаешь, у меня там очередь в ординаторской.

Пока медсестра возилась со мной, в процедурку заглянул жизнерадостный Стас – Ольгин муж, а я и забыла, что он здесь работает.

Увидев, что я в сознании, он тут же принялся балагурить:

– Иринка! Степанова! А я думаю, ты – не ты, дай, думаю, посмотрю! Весело живёшь! Где ж тебя угораздило?

– Тебе в рифму ответить? – сморщилась я.

– Что там, Леночка? – обратился он к медсестре, – Больная в бреду? Хамить позволительно?

– Скажете тоже, Стас Михайлович, – рассмеялась Лена. – Всё хорошо у неё. Возможно, перелом, сотрясение мозга. Ничего серьёзного, короче.

– Вот видишь, до свадьбы заживёт, – порадовался Стас, снова ко мне обращаясь, – хотя, как знать, может, и не успеет. Вон как мужик в приёмнике беснуется.

– Беснуется? – заинтересовалась я.

– Угу. Там менты приехали, балаган такой – не приведи Господь, всех больных перебудили.

– Чернов? – осторожно спросила я, дёргаясь от Леночкиных прикосновений.

– Наверно, – пожал Стас плечами, – ментов он уже запугал, за врачей взялся – очень уж к тебе в палату хочет прорваться. Но главврач у нас мужик мировой – пока держится. А палату он тебе одноместную, кстати, оплатил.

– О, да у нас тут VIР-клиенты, – рассмеялась медсестра, – можно рассчитывать на чаевые.

– Лупи с него побольше, – посоветовал Стас, – чай, не обеднеет. Нервничает мужик, а нервные – они щедрые.

– Лёнька нервничает? – осторожно спросила я.

Стас кивнул, а я призадумалась. В голове появилась одна идея, настолько идиотская, что её появление могло оправдать только приобретённое недавно сотрясение мозга. В тот же миг в уме зародился коварный план.

– Сильно нервничает? – снова задала я вопрос.

– Да порядочно, – хмыкнул Стас, ещё не знающий кому в моём плане уготована главная роль, – по крайней мере валидольчик употреблял, пока я ему, грешному не объяснил, что валидол, в общем, не сердечное лекарство.

Дождавшись, когда Леночка выйдет, я быстро и по возможности толково объяснила Стасу суть своего замысла. По мере моего повествования глаза у него всё расширялись и расширялись, а когда я закончила, он, сбиваясь на нецензурную брань, заорал:

– Ты совсем что ли… Ты его убить хочешь?! Я же говорю, валидол жрёт! Вот дура!

– Давай, вези меня в палату, – оборвала я.

– На чём, на плечах везти? – возмутился он. – Сама до лифта допрыгаешь, чай, не барыня. Или жди, когда Ленка каталку припрёт.

– Не могу я прыгать, у меня сотрясение мозга…

– Было бы чего сотрясать, – ворчал Стас, помогая мне добраться в палату. Кое-как, на все лады стеная и охая, я доползла до постели, опираясь на хлипкое Стасово плечо.

– То есть ты мне помогать не будешь?

– Ни за что! Это должностное преступление! Нарушение врачебной этики и вообще…

– Финский спиннинг, – выдвинула я последний аргумент, прикидывая как стану оправдываться перед Ольгой.

– Ольга тебя убьёт, – заколебался Стас, больше всего на свете обожающий рыбалку.

Ольга, понятное дело, думала, что больше всего на свете Стас должен обожать её, рыбалку от души ненавидела, конкуренцию с полудохлой, выловленной любимым рыбёшкой, считала для себя оскорбительной, а потому от снастей в доме безжалостно избавлялась. Как раз накануне подруга выкинула все его удочки, поэтому спиннинг был Стасу жизненно необходим.

– Ты же всё равно это провернёшь, не я, так другой, – принялся искать себе оправдания Стас. – Ладно, только спиннинг я выберу сам, и попробуй только сказать об этом своей подруге.

– Да ты что! – я сделала вид, что уязвлена его недоверием, хотя, признаться, подленькая мысль заложить его, в голове промелькнула.

– А то я вас не знаю, – буркнул он.

Обговорив некоторые технические делали, я проводила своего подельника и вся подобралась в ожидании спектакля. Совесть неожиданно проснулась и подала голос, но я заглушила её, сказав себе, что больше такого момента может и не представиться – придётся до конца жизни мучиться неизвестностью. Бормоча под нос:

– Лучше сделать и жалеть, чем не сделать и жалеть, – я проковыляла к двери и припала глазом к щёлке.

– Лечащий врач сейчас занят, я вас к ней провожу, – услышала я звучный Стаськин голос и, чертыхаясь, принялась набирать его номер.

Пальцы от волнения слушались плохо, я замешкалась, и когда телефон зазвонил, они уже успели подойти почти вплотную к палате.

– Секундочку, – попросил он Лёньку, и медленно поднёс телефон к уху.

Лёнька, не знавший, где именно я нахожусь, в нетерпении остановился и недовольно взглянул на врача. Я молчала, глядя Чернову в лицо – по условиям сценария говорить мне не требовалось.

– Да, Оль, – сказал Стас молчащей трубке. – Не нужен ей никакой суп. Нет, Оля, всё плохо. Я же говорю, при смерти твоя подруга. В реанимацию всю толпу пускают, – он покосился на Лёньку и отключил телефон.

Того надо было видеть – глаза расширились, черты заострились, выражение лица стало страшное, по цвету оно слилось сначала с белой стенкой, а затем стало медленно сереть. Он не издал ни звука – не ахнул, не сказал ни слова, но мне всё было ясно без всяких слов. Бросив телефон в карман, я вернулась в кровать и притворилась спящей.

Из-за двери донеслось взволнованное:

– Леонид Александрович, вам плохо? Вы что же, про Иринку подумали? С ней всё в порядке, не переживайте вы так. У моей Ольги пятнадцать подруг, каждая вторая – подруга. И не про Иринку я вовсе – с ней всё хорошо, подумаешь, сотрясение мозга. Даже и перелома никакого нет. Хотите спирту? Или валидольчику, а? – Закончил Стас испуганно и стало ясно, что финским спиннингом мне не отделаться.

– Где она? – сдавленно спросил Лёнька.

– Да вот же, в 318-ой, заходите, уже пришли, – залебезил Стас.

Я ещё плотнее сомкнула веки, двое вошли в палату, потоптались немного, затем Стас сообразил:

– Я пойду… Обход только с утра будет, – и суетливо удалился.

Чернов остался в палате. Я продолжала лежать с закрытыми глазами, чувствуя на лице

– Открывай глаза, – тихо велел он в конце концов, и я с облегчением их распахнула – теряться в догадках уже было выше моих сил. – Не заигралась, нет? – спросил он с улыбкой, но в глазах пряталось нечто большее, что-то сродни затаённой боли и даже обиде.

– Извини, – прошептала я, и замолчала, осознавая что натворила. Он посмотрел серьёзно, встал, прошёлся по палате, не спросив разрешения, закурил.

– Что же ты ему пообещала? – спросил он через некоторое время совсем другим голосом.

– Финский спиннинг, – призналась я и тут же покаялась. – Прости. Я не хотела. Прости. Я должна была убедиться.

– Ну как, убедилась? – Я беззвучно кивнула, а он снова усмехнулся, всё ещё приходя в себя. – Какая же ты своевольная, вредная, ничего не видящая дальше своего носа, эгоистичная маленькая дурочка. И ещё жестокая. Как ребёнок.

– Давно тебя так? – посочувствовала я.

– Давно, – он повернулся и уставился мне в лицо. Взгляд напряжённый, в пальцах тлеет дымящаяся сигарета. – Два года уже. В декабре исполнится. А ты умненькая, малышка, сама всё поняла.

– Не прошло и два года. Не мудрено понять – посмотри на себя.

Он кивнул, чертыхнулся на обжёгший пальцы окурок и, выкинув его в окно, присел рядом со мной на кровать.

– Так вышло, милая, – сказал он негромко, продолжая меня рассматривать. – Так вышло. Я сначала сам себе не поверил. Ну мало ли, думал, бывает, пройдёт само. Но нет, не прошло. Чего я только не пробовал… Стыдно вспомнить – у меня тогда в баре кордебалет работал… Чёрт, почему я всё это говорю? – он вскочил, в волнении прошёлся по комнате, сам на себя злясь, потом повернулся и направился к выходу.

– Ты куда? – возмутилась я. – Ты что, сейчас уйти собираешься?

– Ну да. Уйду, но потом вернусь. Завтра, – уточнил он.

– Вот уж нет! Это моё первое признание в любви, и я не позволю тебе его испортить! Оно и так получилось несколько… скомканным. Не находишь?

– Дитё! – от души расхохотался он. – Какое же ты ещё дитё!

Он вернулся, сел на кровать и продолжил голосом заправского мачо:

– Моя дорогая, сердце это навеки принадлежит вам, – взяв мою руку, он приложил её ладошкой к сердцу, глухо ухавшему у него в груди. – И все сокровища мира – звезду с неба, луну, рассвет, что только не пожелаешь…

– Финский спиннинг, – перебила я, – и желательно подороже. Стасик очень злобствовал.

Он вторично расхохотался и сграбастал вторую мою руку. Первая так и осталась лежать у него на груди. Поняв, что напряжение спало, я проскользила ладонью вверх, к подбородку, дотронулась до колючей от пробившейся щетины щеки – он потёрся о мои ладони, как кот, чуть не замурлыкав, потом, склонив лицо, стал покрывать их короткими, горячими поцелуями, и от этого по телу у меня пробежал ток.

Высвободив одну руку я ласковым, нежным жестом погладила его по голове, растрепав волосы, спустилась пальцами по шее, отчего кожа на ней покрылась мурашками, дотронулась до тугой, напрягшейся мышцы на спине. Он ёжился от моих касаний как от холодной воды и в итоге не выдержал, попросил хрипло:

– Перестань. Не провоцируй меня.

Но мне хотелось его провоцировать! Хотелось этого глухого охрипшего голоса, мурашек на коже, напрягшейся мышцы, наконец! Я подалась к нему навстречу, вся вытянувшись в этом прикосновении и он не смог меня оттолкнуть. Крепко прижав меня к себе и тем самым даже доставляя лёгкую боль – раны на теле всё ещё саднили, он стал покрывать лоб, виски, волосы – всё лицо, голову робкими, осторожными поцелуями; его губы нашли мои и слились с ними и вот поцелуй стал уже не нежным и зовущим, а исступлённым, страстным. Меня обдало жаром, по нервам волнами расходилось обжигающее, как расплавленный металл, возбуждение. И этот поцелуй, с привкусом табака и мяты, и этот мужчина – большой, сильный, но умеющий быть таким трепетным, таким заботливым, и этот обжигающий холодок по венам – всё вместе, словно глоток шампанского – лёгкого, игристого, хмельного – закрутило, ударило в голову, и я прижалась к нему, чувствуя в ответ его отклик, молчаливый призыв, кровь застучала в висках и…

– Ирина Николаевна, – услышала я со стороны двери. В проём сунулась кудрявая голова хорошенькой медсестрички. – Фу! Что вы тут устроили! Надымили, накоптили, да ещё и целуетесь! – Все упрёки девушка произносила с такой прехорошенькой улыбкой на лице, что и упрёками их назвать можно было лишь с большой натяжкой.

Лёнька оторвался от меня, усмехнулся куда-то в пол, посидел так мгновение, приходя в себя, затем поднял голову и спросил медсестру:

– Не могли бы вы удалиться, дорогая?

– Нет, не могла бы, – продолжила улыбаться Леночка, – у меня в коридоре пожарная сигнализация сработала из-за вашего дыма. А главврач у нас…

– С главврачом вашим я уже познакомился. А пожарную сигнализацию можно было и отключить.

– Как? – опешила Леночка.

Лёнька, кряхтя, встал:

– Всё надо делать самому, всё самому, что ж за наказание, – с этими словами он, не торопясь вышел из комнаты.

Леночка вытаращила на меня глаза, но, не снискав сочувствия, побежала его догонять.

Он вернулся быстро, а за ним, пыхтя от натуги, притащилась Леночка – перед собой она толкала заставленную снедью тележку. Тут было всего понемножку: какая-то чуть заветренная мясная нарезка, разломанная на клетки шоколадка и несколько конфет из коробки, увядшая роза в стакане, нарезанное дольками яблоко, початая бутылка странноватого цвета пойла, именуемого гордо «Бренди», и скромненько, в уголке – больничная мензурка с прозрачной жидкостью.

– Что это? – рассмеялась я.

– Спирт, – просветила Леночка, маясь с тележкой, никак не желавшей перекатываться через крутой порожек, – Леонид Александрович, ну помогите же! – И снова обращаясь ко мне, – вы не подумайте ничего плохого, спирт чистый, медицинский, все врачи его пьют. Я подумала, вдруг «Бренди» не хватит.

– Спасибо, Леночка, чувствуется, постарались, – развеселился Лёнька.

– Чем богаты, – развела она руками.

– Вы, главное, не забудьте: больной необходим полный покой, – с умным видом проинструктировал Лёнька, провожая медсестру.

– Покой будешь ты обеспечивать?

– А как же? Разве тебе со мной не спокойно?

Спокойствием рядом с ним и не пахло, то есть в его защите я была уверена абсолютно, но вот за свои эмоции ручаться не могла. О себе говорить не хотелось, гораздо больше меня интересовал Чернов, поэтому я поспешила перевести тему:

– Вся эта сказочка с якобы задолжавшим тебе человеком, поиск общих врагов – всё это ложь от начала и до конца, правда?

– Конечно. Нет у нас с тобой никаких общих

– Ну и что там с признанием? – поколебавшись, направила я разговор в нужное русло.

Он посмотрел на меня смеющимися глазами и ухватил за подбородок:

– А надо ли? – немного поразглядывал моё лицо и сдался. – Ладно. Я до сих пор не пойму чем ты меня зацепила. Тогда в квартиру свою на минутку всего заскочил… Она правда мне по наследству досталась, я заглянул посмотреть в каком квартира вообще состоянии. Надо было решать с ней что-то, давно пустая стояла – то ли сдать, то ли продать. Тут бабка эта соседская – Рая с жильцов деньги на лампочку собирала, ты выглянула – мордаха заспанная, в зелёном халате… Вот и всё, историческая встреча свершилась.

– Я не помню даже,– тихо проговорила я.

– Ещё бы тебе упомнить, – хмыкнул он, – ты даже меня не заметила. Поздоровалась как-то вскользь, сунула бабусе сотню, да и спать завалилась. А я стою, словно обухом по голове приложенный, понять не могу, что со мной твориться. Дальше будто в бреду действовал – нанял бригаду, ремонт сделал, переехал. Сам себе удивлялся, малышка, честное слово. Ты права, такие как я, в подобных квартирах не живут, но мне наплевать было. Так что про прекрасные глаза неприступных соседок я не шутил. – Он говорил всё это ровным голосом – стоял у окна, смотрел на моросящий осенний дождь и спокойно рассказывал, будто не о себе вовсе. – В общем, когда вы с подружкой забрели в мой ресторан, наконец решился вопрос, мучивший меня всё время – почему на мою драгоценную персону не обращают внимания? Я думал, что недостаточно хорош, или уж… грешным делом, ориентация подкачала… Согласен был даже на слезливую историю безответной любви, но такое… В страшном сне не могло привидеться. – Он присел на стул рядом с кроватью, провёл пальцем по царапине на моём лице, добавил тихо, – Серёга получил, конечно.

– За что?

– За информацию. Придурок. Собирал он информацию о тебе. Я же должен был знать… Вот и обратился. Чушь какую-то насобирал: родилась, училась, работаешь, не замужем, не привлекалась. Даже домашний адрес приписал, идиот. На фига мне твой адрес?! – Заметив, что я зазевала, по-отечески улыбнулся, – ты устала, малышка. Столько всего… Поспи.

Глава 20

Проснулась я от табачного дыма – кто-то беззастенчиво курил в палате, забыв спросить разрешения. Усмехнувшись в подушку, я, не оборачиваясь, укорила:

– Снова сигнализация сработает.

– Не сработает, я договорился, – ответил Серёга, а я, подскочив, уставилась на него.

– А, это ты. Какого чёрта здесь куришь?

– Мне медсестра разрешила. Третий этаж, на улицу не набегаешься. – Он подошёл, присел поближе, – а тебе чё, мешает?

– Да не очень, – пожала я плечами и спросила с независимым видом,– а Лёнька давно ушёл?

– Утром, – распутно ухмыльнулся Никитин, – хорошо время провела «не собственность» наша?

– А ты свечку держал? – Огрызнулась я и добавила чуть тише, – времени сколько?

– Почти два, – ответил он, посмотрев на телефон и вскочив, забегал по палате, по привычке звеня ключами. – Я вот что думаю, красота, не спроста всё это, – начал он, склонившись над моим ложем, но договорить не успел.

Хлопнула дверь, зашёл улыбчивый Лёнька с увесистым букетом в руках. Взглянув на нас, помрачнел, кинул букет на стул и распорядился:

– Серёг, пойди покури.

– Так я здесь курю, мне Иринка разрешила, – ответил он, вызвав во мне приступ досады, но под Лёнькиным тяжёлым взглядом стушевался и, кивнув, скрылся за дверью.

– Я тебя внимательно слушаю, – без выражения заявил Чернов, и я, понуро опустив взгляд начала оправдываться – за то, в чём чувствовала себя виноватой:

– Серёга просто сказать хотел…

– Серёга меня не волнует, – перебил Чернов таким тоном, будто вчерашнего ночного разговора вовсе не было. – Меня волнует, что ты сейчас скажешь Мигуле. Когда он войдёт и начнёт задавать свои вопросы.

– Мигуле? – побледнела я, ошеломлённая новостью.

– Да, Мигуле. Заинтересовался товарищ капитан происшествием. Жаждет с тобой побеседовать.

– Мигуля заинтересовался дорожной аварией? Я думала, он из прокурорских… Они же такой ерундой не занимаются…

– Мигуля – бульдог. Он вцепляется мёртвой хваткой и трясёт до тех пор, пока не почувствует, что вытряс всё. Ты ему далеко не всё рассказала – он это чует. Может быть, стоит рассказать мне? Только так я смогу помочь.

– Нечего мне рассказывать, – буркнула я, пытаясь определить не привиделось ли мне вчерашнее ночное признание.

По поведению Чернова выходило – привиделось, хотя его слова я помнила слишком отчетливо. Спокойный, самоуверенный взгляд, прямая спина, насмешливая полуулыбка. Его вид словно бы говорил: «Моя любовь – это мои проблемы, справлюсь как-нибудь без тебя». Поняв, что его сладких речей сегодня мне не услышать, я тяжело вздохнула и принялась каяться:

– Села я в машину по дурости. Заринка мне все космы повыдергала – голова совсем не соображала.

– А у тебя весь ум в волосах. Какого чёрта из-под охраны сбежала?

– Хватит меня учить. Умный какой…

– Ясно, – перебил он. – Кто водитель? Наш старый друг?

– Друг! – возмутилась я. – Убийца! Тот самый, в бейсболке, который у подъезда напал.

– Вопрос номер два, милая. Что ты скрываешь?

Его взгляд по проницательности не уступал Мигуле – он смотрел глубоко в душу, и на миг мне захотелось признаться, всё ему рассказать про проклятого, не отпускающего меня даже после смерти, Митинского маньяка.

«Стоп! – вернул меня к действительности внутренний голос. – Остановись. Подумай головой. Есть только один верный способ надёжно сохранить тайну – молчать. Человек, который не знает – точно не проболтается». И я плотно закрыла рот, лихорадочно выискивая в голове ответ на его вопрос.

– Не трудись, – бросил он, сообразив, что правды от меня не дождёшься. – Терпеть не могу, когда мне врут. Знай только – Мигуля не дурнее тебя, а видит на пять шагов дальше. – Он ещё немного помолчал и продолжил. – Ладно. Следующий вопрос. Женщину, которая жила с маньяком зовут Нестерова Любовь Георгиевна. О ней в деле вскользь упомянуто, не удивительно, что мы не обратили внимания. – Я вдруг ахнула – вспомнила, что обратила. Это и был тот вопрос, с которым я притащилась к Лёньке в спальню накануне приёма у губернатора. Только вот я благополучно забыла о нём, отвлёкшись на вещи, показавшиеся более важными… – Шестьдесят седьмого года рождения, не привлекалась, не состояла. – Продолжал Чернов, – по сию пору трудится кастеляншей

– Не похоже, – ответила я глухо, пытаясь абстрагироваться от ситуации. – Его школьницы интересовали, возраст не тот.

– В Шерлока играетесь? – у дверей стоял улыбающийся капитан Мигуля и заинтересованно внимал нашему разговору. Чернов выпрямился и насторожился. Мигуля продолжил, довольный произведённым эффектом: – Ирина Николаевна, не хотите ли побеседовать?

– Не хочу, – честно созналась я.

– Я буду присутствовать, – предупредил Лёнька.

– И чего вы так боитесь? – состроил добрейшее лицо следователь. – Разве Ирине Николаевне требуется адвокат?

– Моральная поддержка ей требуется. Я о вас, Андрей Андреич, наслышан. У вас на допросах святой Пётр явку с повинной бы подписал.

– Надеюсь, вы не дружка своего беспутного имеете в виду, упомянув про святого? Попомните мои слова, Леонид Александрович, если Никитин свои игры с законом не прекратит…

– Перейдём к делу, – недовольно перебил он.

– Хорошо. Кто вас сбил?

– Он, – указала я пальцем в сторону Лёньки, слегка приврав. За рулём автомобиля сидел Серёга.

– Это действительно я, – повинился Лёнька.

– Что-то я не очень понимаю характер ваших отношений, – начал капитан, а я ослепительно (насколько позволяли ссадины на лице), ему улыбнулась:

– Некоторые любят погорячее.

– На самом деле у нас с Ириной произошла небольшая ссора, – пустился в объяснения Чернов. – Она пыталась убежать от меня, я принялся догонять… вот результат.

– М-да, – задумчиво крякнул Мигуля. – Значит, ничего криминального?

– Вы как будто об этом сожалеете, – сделала я невинные глаза.

В Лёнькином присутствии я, как и Серёга, обретала бесстрашие.

– Вы зря смеётесь, Ирина Николаевна, – это может быть очень опасным. Митинский маньяк шутить не будет. Если вы ему нужны – достанет. Не хотите ли поделиться, кто вам угрожает?

– Никто, – насупилась я.

– Не хотите. Жаль. На свою службу безопасности надеетесь? – в упор поглядел он на Лёньку.

– Раз уж вы нас успели подслушать, то как вам моя теория о том, что маньяков на самом деле было двое? – вопросом на вопрос ответил Лёнька.

– Это не совсем ваша теория, – проговорил Мигуля, почесав своё гротескное ухо. – Это больше похоже на официальную версию, ведь если пойманного педофила наказали только за последнее изнасилование, то предыдущие четырнадцать штук тоже кто-то должен был совершить. Хотя моё мнение – он это, он. Просто доказать не смогли.

– Как не смогли, если он сам признался?

– Он не признался. Он рассказал об этом в частной беседе со следователем. Ни официальных показаний, ни записи той беседы. Доказать было практически невозможно…

– Да как невозможно я не пойму! – вскричал Лёнька. – Если я сплю с женщиной, то в любом случае на её теле ещё некоторое время остаются мои следы! Слюна, отпечатки, сперма, наконец! Неужели нельзя было это как-то зафиксировать? Обследовать тела? Хотя бы те, которые были найдены…

– Если вы спите с женщиной, – мягко, но настойчиво перебил следователь, – то у вас нет цели следы свои уничтожить. У преступника такая цель была. Слюны и отпечатков там быть не могло, он об этом позаботился, – я вспомнила большую, неправдоподобную для ребёнка чёрную руку в перчатке и медленно кивнула. Лёнька напряжённо наблюдал за мной. – А с идентификацией спермы изначально наблюдались проблемы. Собственно, определить принадлежность этой биологической жидкости была возможность только в последнем случае. Это было одним из основных доказательств по делу.

– В последнем случае – значит, у Ирины? – глухо спросил Чернов, глядя капитану прямо в глаза.

– Да. Вы позволите, Ирина Николаевна? – обратился он ко мне и, не услышав возражений, продолжил. – Я даром времени не терял, тоже покопался в старых бумажках. Ирине Николаевне повезло – она попала в руки понимающего человека – местного участкового. Он не позволил смывать следы и позвонил кому надо. Поэтому, сперма на теле и, простите, белье, сохранилась нетронутой. Её сразу смогли взять на анализ. Предыдущие же четырнадцать девочек были убиты и у педофила было достаточно возможностей уничтожить свои следы. Тела были найдены без одежды, очень изуродованные, обгоревшие. Вещи девочек либо сожжены тут же, либо выброшены в других местах. Так, что анализ было взять невозможно. Всё сделано профессионально, он знал как проводится эта экспертиза и обезопасил себя, в некоторых случаях тела девочек превращены в кровавое месиво, и их опознать по-человечески нельзя, не то что насильника идентифицировать…

– Прекратите, – гробовым голосом предупредила я, чувствуя, что уже за себя не отвечаю.

– Ублюдок, – не глядя на меня прошептал Лёнька, кривясь от жалости.

– Прекратите! – проорала я, сорвавшись. Видеть жалость в его глазах было почему-то невыносимо.

Он постоял чуть-чуть и, развернувшись, стремительно скрылся за дверью. Меня колотило.

– Хотите, позову медсестру? – равнодушно предложил капитан, только потому что ситуация требовала, чтобы он это сказал. – Она вам успокоительное поставит.

– Хочу воды, – попросила я и он, взяв воду с тумбочки, протянул мне.

– Может быть, вы мяться дурью бросите и наконец скажете напрямик – это у вас с Черновым способ заигрывания такой или вы наверняка знаете где маньяк?! Чтобы я, значит, не сидел в своём кабинете, голову не ломал, а хоть раз в жизни пришёл вовремя домой и спросил – единственный раз за последние десять лет! – у не спящей, когда я вернулся, жены, в каком, чёрт побери, классе, учится наша дочь! – свистящим шёпотом процедил Мигуля, оперевшись обеими руками о жалобно крякнувший под его весом стул.

– Не давите на меня, – пропищала я и, для острастки, заплакала.

Зубы всё ещё стучали о край стакана, когда Чернов вернулся назад с совершенно непроницаемым видом.

– Так вот, взять анализ у предыдущих жертв не получилось, – как ни в чём не бывало продолжил следователь, – и, вынув стакан у меня из рук, поставил его на стол. – Были и другие вопросы. Множественные колото-резанные раны…

– У неё? – уточнил Лёнька, повернувшись ко мне спиной.

– У трупов, – ответил Мигуля, и пояснил, – нанесены были именно трупам, не живым детям. Почерк совсем другой, не похожий на тот, что был с Ириной Николаевной. Прежде всего, потому, что он не должен был её отпустить. Вот не должен был и всё тут! Но отпустил, и поэтому следователь засомневался – а он ли издевался над теми, четырнадцатью, ведь Ирине Николаевне подобных травм нанесено не было. Но он сам сказал…

– То есть, – нахмурился Лёнька, – то, что он совершил четырнадцать убийств, только его слова?

– Не только, – покачал головой капитан, – он факты упоминал. О которых знать не мог. Характерные детали… Извините, – осёкся он, взглянув на меня.

– Ирина Николаевна не очень хорошо себя чувствует, – за меня решил Чернов, – не могли бы мы в другой раз продолжить?

– Да, можно и в другой

– Я… я работала.

– А вечером? – сладенько улыбнулся он.

– Она была со мной, – твёрдо произнёс Лёнька, жестом собственника положив руку мне на плечо. – Весь вечер и всю ночь

– Я почему-то так и подумал, – удовлетворённо сказал Мигуля, неизвестно чему улыбаясь. Стало ясно – ничуточки не поверил. – Скорейшего вам, Ирина Николаевна выздоровления. Извините, но в ближайшем будущем навещу вас снова. Директива сверху – найти маньяка, – он возвёл глаза к потолку, как будто распоряжение ему выдал сам Господь Бог.

– Предварительно позвонить не забудьте, – напомнил Чернов, – у охраны своя директива: не пускать никого.

– Обязательно, Леонид Александрович, – снова растянул губы капитан, – всенепременно.

Когда за Мигулей закрылась дверь, Лёнька обернулся и посмотрел пытливо:

– Так где ты была в среду?

– Дома, – проговорила я и споткнулась о его взгляд.

– Я всё-таки думаю, это два разных человека, – резюмировал он, помолчав немного. Навещу эту Нестерову, его жену, и всё узнаю.

– Я с тобой! – взвизгнула я, соскочив с кровати, но тут же рухнула обратно, взвыв от боли в ноге.

– Куда тебе? Лежи, я не сейчас поеду.

– А когда? Поехали, я готова, – подстегнула я, медленно приподнимаясь.

– В пижаме и резиновых тапочках? Ковыляя на одной ножке? Чудеса героизма. Нет уж, милая, это слишком экстремально, даже для тебя. К тому же, я не готов сегодня отмотать триста километров туда и обратно.

– Триста километров? – удивилась я.

– А ты думала, она вслед за тобой переехала?

– Точно, – сообразила я, – опять придётся тащиться в родной город.

– Ничего не поделаешь, – пожал он плечами и распорядился: – Остаёшься в больнице до полного выздоровления. Серёга у дверей охраняет. Всё, побежал, не скучай.

Не скучать не получилось – Серёга, получив втык от хозяина от палаты никуда не уходил, но и внутрь не совался. Сигарету курил исключительно электронную, сам при этом над собой ржал, и со мной общаться остерегался.

Ближе к вечеру заглянула Ольга. По выражению лица подруги было ясно, что она в большой обиде, но, гонимая любопытством, да ещё состраданием, не могла остаться от моих бед в стороне. Покочевряжившись для порядка и поупрекав меня в том, что я тихушничаю, она принялась задавать очень неудобные вопросы. Я всячески её от этих вопросов отвлекала, тем более, что отвлечь было чем – на её бедную голову выливались всё новые и новые потоки информации. Сгодилось всё: и версия о двух маньяках, и рассказ о порезанных тормозных шлангах, и главное – то, отчего у неё, как у любой женщины, загорелись глаза, – описание его неожиданного признания в любви.

Угроза моей жизни была забыта – подумаешь, жизнь, когда тут назревает отличный роман! Следуя удивительной женской логике, мы принялись со всех сторон обмусоливать меня и Лёньку. Что он сказал, что на самом деле имел в виду, как при этом посмотрел – ну и так далее. Мне пришлось признать, что любовником я его назвала несколько преждевременно, за что получила дружескую Ольгину похвалу и бесплатный совет:

– Чтоб мужика довести до кондиции, надо его как следует помариновать. Это я тебе как эксперт говорю.

В экспертной квалификации Ольги у меня были большие сомнения – сапожник всё ещё ходил без сапог, то бишь без кольца на пальце, но советы, по большей части удивительно глупые, а в некоторых местах откровенно журнальные, я выслушала. Основная мысль этих советов заключалась в том, что Чернову доверять не стоит, такие мужчины как он любят обычно головой, а не сердцем, а мужик, если он с головой дружит, связываться со мной не станет, раз от меня одни проблемы.

Её слова заставили задуматься; думала я довольно долго – за окном стемнело, Ольга ушла, а я совсем сникла. Стояла, прислонившись лбом к оконному стеклу и пялилась на улицу. Ничего не происходило. То есть, происходило, конечно, но не было в происходящем ничего для меня интересного. Сновали туда-сюда люди, подмигивая фарами, проносились машины, большой город готовился к долгой и плодотворной ночи… А я готовилась к тяжелому разговору с отцом.

Он, бывая в командировках в областном центре, обязательно прихватывал мешок картошки и несколько банок солений-варений, которые неизменно оставлял у меня на кухне. Я не всегда могла его встретить в рабочее время и у него были ключи от моей квартиры, чтобы не зависеть от моего графика и не таскаться с котомками, не зная куда их пристроить до дочкиного возвращения. Что, если в тот день… я поёжилась, побоявшись додумать свою мысль до конца и успокаивая себя тем, что папа никогда не оставил бы мне подарочек в виде трупа. И всё-таки… если человек, убивший маньяка, никому не мстил, а просто защищал меня… тогда убийца педофила должен отвечать нескольким требованиям: он должен неплохо знать меня и мои привычки, хорошо ориентироваться в моем доме, знать примерную дату освобождения педофила, иметь ключи и самое главное – горячее желание меня спасти. Всем этим условиям идеально подходил мой отец. Он где-то задержался в ту ночь… картошку не довёз… маме небылицы рассказывал… Разозлившись на себя за трусость, я ему позвонила:

– Папа, привет… Я… поговорить хотела. Пока мамы нет, – я тяжко вздохнула. Отец напряжённо слушал. – В общем, я всё знаю, пап. Ты был у меня… В ту ночь… в среду.

– Забудь всё, Ирин, – уверенно перебил отец. – Ничего не видел, ничего не слышал, ничего никому не скажу. Помнишь, как в детстве?

Я помнила. В детстве у меня была такая футболка с тремя обезьянами, каждая из которых закрывала себе отдельные части тела, символизируя именно эту фразу. Когда у нас с папой были какие-то секреты от мамы, мы вели себя как те обезьяны. Маму, кстати, это очень злило.

– Не помешал? – в дверях появился Лёнька, замер, привалившись к косяку и скрестив на груди руки.

– Нет, – стушевалась я и тихо проговорила в трубку, – я очень тебя люблю, папа.

Глава 21

Я лежала в больнице, поедала вкусняшки и плохо понимала как действовать дальше. Нога болеть почти перестала, ушибы и ссадины потихоньку заживали, моя палата медленно заполнялась цветами, а я не знала что делать дальше.

В один из вечеров на душе стало совсем хреново – я выглянула за дверь, Серёга сидел в коридоре, мусоля в руках ключи.

– Что, сидишь? – глупо спросила я.

– Сижу, – безнадёжно вздохнул он и отложил связку.

– Зашёл бы ко мне, чайку бы попили.

– Не положено, –

– Тоже верно, – вздохнула я и присела рядом. – Давно ты заметил, что я… как бы сказать… ему нравлюсь?

– Ты не нравишься ему.

– Нет?

– Ты не нравишься ему, – повторил он, закуривая свою электронную сигарету. – Разве так нравятся? Нравится… вот мне Леночка, – сказал он громко, так, чтобы услышала пробегавшая мимо медсестра. Она тут же стрельнула в него глазами и завиляла попой. – Или моей жене Джонни Депп. Да мало ли кто кому нравиться? Даже мне ты нравишься тоже, – дурашливо пропел он строчку из песни. – Нет, красота, ты ему не нравишься, тут другое. Он залип, понимаешь? Попал так, что сам не рад оказался. Я наблюдал за ним – вот, думаю, не повезло человеку. Надо же так влететь. И главное – не с чего ведь.

– Хорошо. Давно он «залип»?

– Да уж не вчера. Но точно не знаю – у мужиков не принято розовые сопли друг другу в жилетку лить. Полгода. Год. Не помню точно, но я стал замечать – что-то не то твориться. То, блин, как пацан шестнадцатилетний пускается во все тяжкие, то от баб шарахается. Я взял да и спросил, а он подпил тогда – ответил. Есть тут, говорит, одна… Соседка… Очень её хочу. Так в чём, говорю, проблема? Хочешь – вперёд. Не так, говорит, хочу. Ну, я скумекал, что влип человек.

Из процедурки показалась Леночка и с деловым видом продефилировала по коридору. Глаз у Серёги загорелся, к теме разговора он охладел. Леночка заинтересованно перебирала бумажки на столе, не забывая на нас поглядывать. Серёга чуть ли не облизнулся и глаз от медсестрички уже не отрывал. Та выглядела как ожившая эротическая фантазия всех мужиков – короткий халатик, густо подведённые глазки… В этой компании я явно была третей лишней.

Я вернулась в палату, посмотрела в окно и вдруг насторожилась. На парковке, возле главного корпуса, припарковался белый автомобиль. Водитель, одетый в серую куртку с капюшоном, вышел из машины и торопливо нырнул в одну из дверей, которых в старой больнице было великое множество. В фигуре этого человека было что-то знакомое.

Я почувствовала его. Не знаю как, но почувствовала. Интуиция, чутьё, нюх – называйте как хотите, но вдруг я отчётливо поняла что если сейчас же, сию секунду не уберусь отсюда, то к вечеру окажусь в маленьком двухэтажном здании на территории больничного городка. Том самом, в котором располагался морг. Подойдёт недовольный Мигуля и, откинув простыню, попрекнёт:

– Вот я же говорил. Допрыгалась.

Лёнька будет стоять рядом с лицом чернее тучи… Тряхнув головой, я высунулась из палаты и обомлела: Серёги на месте не было. Дверь в процедурку была закрыта. «Велено же – сидеть здесь, – сказала я сама себе, отгоняя наваждение». Но успокоиться не получилось, напротив, осмотрев замок своей палаты, я сообразила, что открыть его можно простой шпилькой и ещё больше заволновалась. Мигуля не зря говорил, что не стоит слишком рассчитывать на охрану. Теперь я склонна была ему поверить.

– Господи, что же делать? – взмолилась я и снова почувствовала: уже близко.

Вот человек со стальным взглядом поднимается по лестнице, застёгивая белый халат, вот пониже надвигает на свои необычные глаза шапочку, достаёт из кармана маску. Вот усмехается под ней – всё складывается как нельзя лучше, так легко затеряться в безликой белой толпе. Кто обратит внимание на ещё одного врача или санитара, промелькнувшего мимо? Кто услышит вскрик через стену? Кто узнает, чьё лицо скрыто под маской?

Спасение утопающих дело рук самих утопающих – твёрдо решила я и выскочила из палаты. Коридор был пуст. Стараясь казаться спокойной, я спустилась по лестнице и уловила за спиной:

– А где девушка из 318-ой? Кто-нибудь пациентку из 318-ой видел?

Я ускорила шаг и оглянулась мельком – человек в светлом медицинском костюме недоуменно крутил головой. Заметив меня, он направился в мою сторону, но не тут-то было – добежав до двери соседнего отделения, я быстро закрыла её и повернула торчащий из замка ключ. Казалась, за спиной бахают чужие торопливые шаги, но так ли это с точностью сказать не берусь, проверять было некогда. По ступенькам я скатилась кубарем, едва не сбив попавшуюся под ноги бабусю, но в фойе, на первом этаже остановилась. Оно было абсолютно пусто, гардероб стоял нараспашку. Не задумываясь о моральной стороне вопроса, я открыла решётчатую дверь и схватила первую попавшуюся в руки куртку. Пуховик оказался огромным, ярко-красным, совсем не подходящим мне по размеру, но мне было не до красоты – натянув его, я устремилась к выходу, отметив краем сознания, что в резиновых тапочках на голую ногу далеко по осенней слякоти не убегу. В предбаннике возле выхода были грудой свалены вёдра, мётлы, лопаты и – о, удача!– стояли удивительно чумазые мужские галоши сорок-последнего размера. Скинув сланцы, я переобулась, разом превратившись в Маленького Мука и, не медля ни секунды, вырвалась на улицу.

Покрутив головой, бросилась к воротам, торопясь оказаться от больницы как можно дальше. Бейсболка мелькнула вдалеке… Или показалось?! Я припустила быстрее с совершенно безумным выражением лица, не чувствуя ни боли в ноге, ни холода, ни усталости, преследуя только одну цель – спастись.

Волевым усилием сдерживая себя, чтобы не бежать и не привлекать тем самым ненужное внимание, я быстрым шагом заспешила вперёд, ещё не точно осознавая маршрут. Пометавшись по близлежащим дворам и убедив себя, что никто меня не преследует, я заметила, что прохожие поглядывают на меня с недоумением, а некоторые откровенно шарахаются. Выглядела я как пациентка сумасшедшего дома – торчащие из-под куртки пижамные штаны, безразмерные галоши на босу ногу, дикие глаза на белом от ужаса лице. Выскочила на автобусную остановку – в украденной куртке нашлась горстка мелочи, я смогла оплатить проезд и слегка согреть заледеневшие ноги.

– Болнычный городок, конэчная! – гортанно объявил водитель и я осознала что вернулась туда же, откуда так настойчиво удирала. Денег больше не было – пришлось выходить.

Навстречу попался мужик в кепке – громко закричав, я отскочила в сторону и запетляла по тротуару. Дядька слабо охнул и перекрестился мне вслед. Сообразив, что я просто шарахаюсь от всех встречных мужчин в кепках, я остановилась и, тихонько заплакав, медленно двинула вперед, вдоль дороги, плохо соображая куда иду.

В этом полупомешанном состоянии меня и настиг «Вольво», оттуда выскочил всклокоченный Лёнька – выражение лица не лучше моего. Сграбастав меня в охапку и запихав в машину, Чернов остался снаружи что-то беззвучно крича –

Чернов, не жалея, припечатал ладонью капот машины так, что она содрогнулась и выразился очень нецензурно, потом затих, успокаиваясь, а я улыбнулась, чувствуя себя абсолютно счастливой. Ноги начинало ломить – отходили, в онемевшие пальцы потихоньку возвращалась кровь.

– Чего лютуешь? Садись давай, – пригласила я, приоткрыв окно.

– Не могу, – хмуро отозвался он. – Боюсь, и тебе достанется.

– Не достанется, – смело ответила я.

– Ты вообще соображаешь, что делаешь?! – полез Серёга с претензиями, но я прервала:

– Он был там.

– Кто был?

– Какая разница? – не пошёл на контакт усевшийся в машину Чернов. – Беготню наводить гораздо опаснее…

– Думай что хочешь, но я знаю. Я просто успела… И вообще, что мне было делать?! Охраны нет, убийца бродит по коридорам…

– Да я на минутку отошёл, – обиделся Серёга

– Заткнитесь оба, – зло оборвал Лёнька. – Домой вези.

– Я, кстати, куртку украла, – доверительно сообщила я, – надо бы вернуть.

И эти двое, переглянувшись, загоготали.

Через три дня, после моего побега из больницы, мы собрались ехать к Нестеровой – жене маньяка. Я всё это время отлеживалась после небольшой простуды – моя беготня полураздетой по первому осеннему морозцу не прошла для здоровья даром.

Отношения наши Чернов стремился сохранить в том же русле – ровные, почти дружеские, лишь слегка разбавленные его многозначительными шуточками и намёками. Будто и не было тех его откровений в больнице, и головокружительно-жарких поцелуев, и неприкрытой ревности, и почти хозяйской защиты. Но кого он пытался обмануть? Мы оба знали, что рано или поздно окажемся в одной постели, либо перегрызём друг другу глотки. Электричество всё чаще и чаще промелькивало между нами; напряжение временами становилось столь сильным, что казалось, ударит гром. Ни думать о чём-то, ни обсуждать ничего серьёзного не хотелось; хотелось просто быть с ним, говорить неспешно, разглядывать, когда он стоял рядом и делал что-то совершенно обычное – варил кофе или резал хлеб. В такие минуты он, ежась под моими взглядами, играл дурачка: шутил, подкалывал, привлекал меня к ненавистной домашней работе, ненавязчиво выводил на откровенность. Терпения ему было не занимать и на мои провокации в виде расстёгнутой пуговицы на кофточке или чуть более обычного оголённых ног он почти не реагировал, только иногда, если уж совсем припекало, тихо просил: «Пойди погуляй». Я послушно уходила в другую комнату, гадая: чего он ждёт. А он, успокоившись, как ни в чём не бывало, звал назад.

Он безупречно себя контролировал, так безупречно, что я вдруг решила – будь что будет и, улучив момент, когда он варил кофе, подошла со спины и прижалась к нему всем телом. Он медленно развернулся и очень серьёзно посмотрев мне в глаза, осторожно поцеловал. Не знаю, что я должна была почувствовать, но чувствовала только, что внутри у него клокочет вулкан. Я ответила на поцелуй – может быть глупо, может быть неумело – как могла, но то, что произошло с нами в больнице, вдруг вернулось – он задышал резко, прерывисто, поцелуй стал жарким и он подсунул мне под ягодицы ладони, притянул к себе, показывая, как возбуждён. Башню у меня сорвало окончательно – я подалась вперёд, вцепилась ему в плечо одной рукой, а другую – всю пятерню – засунула за ремень его джинсов. Он сдавленно охнул и выпалил мне в лицо:

– Полегче! Я и так не могу…

Что он там не может – я выяснять не стала. К чёрту стыд! На кону – целый мир и, теряя рассудок от собственной смелости, как будто наблюдая за собой со стороны и удивляясь – я ли это? – я принялась торопливо сдирать с него рубаху. Он помогал, не отрывая от меня губ, навалясь всем телом, уложив прямо на стол – как в плохих порнофильмах, и тяжесть его тела была желанной, необходимой, и стон, сорвавшийся с губ – непонятно чьих – его или моих, они ведь стали единым целым, и его жажда, уже неконтролируемая, передававшаяся мне с каждым движением, касанием, дрожанием рук, и посыпавшиеся от моей блузки пуговицы – всё это было уже не важно. Надвигалось что-то неотвратимое и от этого было страшно и немножко весело – он пировал сейчас, как голодающий, дорвавшийся до еды, будто путник, наконец нашедший источник, словно в последний раз – и его эмоции передавались мне.

Всё должно было случиться уже вот-вот – моя грудь уже нахально торчала наружу, не стянутая бельём, набухшая от его ласк, и он, приглушённо рыча от нетерпения, путался в моих колготках, которые его безумно раздражали, а запрет лезть за ремень его джинсов был давно уже снят и я нагло пользовалась этим, отчего он ежился и клацал зубами… Всё должно было произойти, когда в дверь позвонили – требовательно, громко – он вздрогнул и посмотрел на меня расширенными от страсти зрачками. Потом, не отрываясь, приподнял меня со стола, прижимая к себе, и ногой захлопнул кухонную дверь – она шибанулась о косяк так, что вставленное в неё стекло чуть не вылетело. Вернув меня на моё ложе, он предупредил так, будто я пыталась сопротивляться:

– Открывать не будем, – и вернулся к своему занятию.

Я откинулась назад, покрываясь от его прикосновений мурашками, но настойчивый долбёж в дверь отвлекал. Тут же зазвонил телефон – в кармане его полуспущенных джинсов и он грубо выматерился куда-то в сторону. Снаружи долбились так, будто собирались ломать, к трели его мобильного телефона подключился мой, стало ясно, что завершить начатое спокойно не удастся.

Он ещё сопротивлялся некоторое время, но, в конце концов, терпение кончилось и у него – оторвавшись от меня и ещё раз ругнувшись, он рявкнул в трубку:

– Что?

Слов собеседника я не разобрала, но голос был явно Серёгин. Серёга был не в духе. Серёга орал.

Ещё немного полежав на мне – теперь его немалый вес доставлял ощутимый дискомфорт, – Чернов выпрямился и принялся натягивать джинсы. Орущего Серёгу в трубке он отложил, взгляд при этом продолжал блуждать где-то в районе моей груди.

Я выпрямилась и нажала «отбой». Привести себя в порядок даже не пыталась, тупо наблюдая за Лёнькиными бесплодными попытками негнущимися пальцами застегнуть рубашку – каждый раз получалось кособоко, не в свою петлю, – в итоге он так и оставил,

– Оденься, – попросил он почти жалобно, я в ответ брякнула:

– Нет!

– Малышка, я сейчас рехнусь, – выдохнул он, снова прижимая меня к себе, чтобы не видеть торчащей в распахнутой одежде обнажённой груди. Так стало ещё хуже – его тело жило отдельно от него и вовсе не собиралось прерываться, руки сами по себе полезли мне под одежду, губы нашли мои и тут снова зазвонил телефон.

Волевое усилие, которое ему пришлось предпринять, чтобы оторваться от меня было сродни насилию над личностью, но он всё же совершил его и немедленно вышел из кухни – подальше от соблазна.

Через полминуты я услышала Серёгин голос – тот был уже на пороге. Возмущался ужасно, безошибочно определив по виду Чернова, чем мы только что занимались:

– Твою мать! Я готов был уже дверь ломать! Сказали бы, что всё в порядке и спокойно трахались! Откуда мне знать, что у вас тут творится, тишина как в морге. Я уж было решил, что вы неживые тут… Молчите как трупы… Сам же сказал в девять утра выезжаем.

– Жди в машине, – распорядился Ленька и вернувшись ко мне, заметил весело, – не судьба. Мы правда собирались выезжать..

И мы поехали в мой родной город. Почти всю дорогу я проспала, поэтому мне показалось, что доехали быстро, хотя дорога заняла больше четырёх часов.

Жена маньяка жила в двухэтажном, готовящемся к сносу бараке из почерневших брёвен с удобствами во дворе. В нём действовала система коридорного общежития – длинный, захламлённый и темный коридор тянулся вдоль всего дома, по обеим сторонам его была разбросана куча разномастных дверей. Пахло сыростью, по углам буйным цветом цвела плесень. Детские коляски вдоль стен мирно соседствовали с издающими неповторимые миазмы мусорными пакетами. Навстречу нам попалась толстая кошка и посмотрела на нас как на инопланетян.

– Её может дома не оказаться, день ведь рабочий, – почему-то шепотом предупредила я.

– Подождём, – пожал Лёнька плечами, и, сориентировавшись в хитросплетении номеров на дверях (которые, развешивал, похоже, какой-то чудак, так как после тройки сразу шла восьмёрка, а следом почему-то – двадцать четыре), постучал в нужную.

Открыли нам сразу, будто всё время стояли у порога, в ожидании, что кто-нибудь навестит.

– Нестерова Любовь Георгиевна? – бодро и уверенно осведомился Чернов, голосом, которым в кино обычно разговаривают положительные милиционеры.

– Да, – ответила бесцветная женщина и посторонилась.

Нашему приходу она не удивилась – не спросив, кто, откуда, впустила внутрь и встала посреди чистой, бедно обставленной комнаты.

Хозяйка, как и её жилище, производили тягостное впечатление: казалось, в её доме, как и в её глазах, навсегда поселилась беда.

Худая – болезненно худая женщина, заморенная, седая, с чёрными кругами вокруг выцветших, блеклых глаз. Она не была старой, нет, и морщин на лице немного – лет пятьдесят пять, не больше, но глаза выдавали, что жизнь ей выпала нелёгкая и в жизни этой немало пришлось пострадать – была в её лице какая-то тоскливая безнадежность и смирение, свойственная людям много перенёсшим и много повидавшим на своём пути.

Так и не дождавшись вопросов, Лёнька пояснил:

– Мы по поводу вашего… мужа.

– Я поняла, – бесстрастно ответила она, – сюда по другим поводам и не ходят. Только долг за коммуналку выбивать, но у них машины попроще будут. Хотя, скоро, наверное, и на такие заработают.

– Мы хотели узнать, – начал Лёнька, но женщина вдруг открыто посмотрела мне в лицо и грустно улыбнулась:

– Здравствуй, Ирина. Пришла, значит.

– Пришла, – согласилась я. – Вы первая, кто меня узнал.

– Как не узнать? Он тобой бредил. С ума сходил. Все эти пятнадцать лет.

Я молчала, не зная что на это сказать, а Лёнька потихоньку начал задавать вопросы:

– Вы ждали его?

– Ждала.

– Он не пришёл – и вы забеспокоились.

– Да.

– Почему из тюрьмы не встречали, ведь знали дату освобождения?

– Он не велел. Сказал, сам вернётся, только одно дело закончит.

– Вы знали, куда он пойдёт?

– Знала, – с вызовом посмотрела она. – Конечно, знала – и поехала за ним. Бродила по городу, ждала, искала. Думала, может, наткнусь. Куда там? Такой большой город… Столько людей… Я ведь не знала, Ира, где ты живёшь. Всё ждала, ждала. Ночевала на вокзале, по справке узнала адрес – ты даже фамилию не изменила. Ходила, смотрела за тобой – его всё не было. И я испугалась. Он должен был быть где-то рядом, должен быть, понимаешь? И тогда я пошла в прокуратуру. Рассказала, как есть… Пусть его найдут, живого, мёртвого – хоть какого. Пусть найдут и этот бред, наваждение длинною в жизнь закончится, наконец. Я всё честно рассказала следователю. Как его? Ушастенький такой капитан…

– Мигуля, – подсказал Лёнька.

– Да, Мигуля, – кивнула она, вытерев платком совершенно сухие глаза.– И слёз вот нет, – посетовала она горько, – выплакала уже все слёзы, кончились, по капле ушли. Да, Мигуля его фамилия. Молоденький такой, но добрый, внимательный. Обещал помочь. Ждите, говорит. Вот и жду. Я ему всё отдала. Фотографии, письма.

– Какие письма? – насторожился Лёнька.

– Из колонии, – пояснила Нестерова. – Знаете, ведь он очень много писал. Обещал вернуться, зажили бы по-человечески. И про тебя, Ирина, писал.

– Что про меня? – побелела я.

– Что ты – другая. Особенная. Не такая как все. Что он очень хотел бы снова тебя увидеть: твои глаза – женщины-ребёнка, ручки маленькие-маленькие, а такие сильные, – по памяти цитировала она, прикрыв лицо рукой. – Писал, что косичка у тебя тоненькая и белая, а взгляд, как у ангела – голубой, чистый, серьёзный…

– Достаточно, – перебил Лёнька, не пожелавший выслушивать весь этот бред. – Он был сумасшедший! Это ясно? Экспертиза не подтвердила это только потому, что обвинение рассчитывало, что ему вышку дадут. Высшую меру. Это же в деле невооружённым глазом видно. Да там не только прокурор, там и психиатр просил «не жалеть» и «наказать по всей строгости»…

– Да мне наплевать, сумасшедший он был или нет! – вдруг вскричала женщина исступлённо, выказав невероятные по силе эмоции. – Мне наплевать вообще на всё! Я люблю его! Люблю! И всегда буду любить. И ждать не перестану! Никогда-никогда! Слышишь? Я всегда буду его любить, – повторила она глухо, как мантру, так же внезапно успокоившись.

Чернов, ничего не сказав на это, отошел к стене, на которой висело несколько фотографий в рамочках. На одном из снимков были изображены двое – женщина в обнимку с мужчиной, улыбающиеся, живые, молодые и счастливые просто так, от своей молодости; на другом – та же женщина со свёртком-младенцем на руках, завёрнутым в белое кружевное одеяльце, перетянутое голубой ленточкой. Снимки были старые, выцветшие,

– Это вы? – спросил Лёнька, заинтересованно разглядывая портреты.

Я подошла и встала у него за спиной. Нет, нет, это не может быть она – он что, не видит? Женщина – красивая, весёлая, с лучистой улыбкой, и мужчина рядом с ней такой же, ей под стать. Они даже неуловимо похожи… я вдруг замерла и вгляделась в его лицо, начиная понимать, узнавая.

– Да, – ответила она, помедлив, – это я. А это он.

– Но… но… – начала я, не вполне ещё осознавая, что собираюсь сказать.

– Я тоже была когда-то красивой, – проговорила она, усмехнувшись над моим выражением лица. – Мы тоже были когда-то счастливы. И он, – она подошла и любовно провела рукой по запечатлённому на картинке лицу с яркими, серо-стальными глазами, – он тоже был когда-то нормальным. Близким. Родным. Понимаете?

– Понимаем, – кивнул Лёнька.

– Да ничего вы не понимаете! – закричала она, снова выпуская бурю, таящуюся в хлипком теле, наружу. – Ничего вы не понимаете, и не поймёте никогда! Можете ли вы знать, что это – любить так, что больно? Что ненавидишь и его, и себя за это – и всё равно ничего поделать нельзя. Можете ли вы знать, что можно любить так, что убить готов – просто для того, чтобы перестать мучиться? Можете ли вы знать…

– Могу, – твёрдо перебил он, и стало понятно – может.

Женщина как-то сразу сникла, истерика прекратилась, не успев набрать обороты.

Чернов, посверлив её взглядом, отвернулся, отошёл в другой угол комнаты, к старому письменному столу, на котором стоял вполне современный компьютер.

– Технологиями новыми интересуетесь? – спросил Чернов, кивнув на него головой.

– Интересуюсь, – ответила она хмуро.

Лёнька подошел к компьютеру ближе, словно над чем-то размышляя, невзначай коснулся монитора, женщина испуганно дёрнулась и попросила:

– Не трогайте, пожалуйста!

– Почему? Боитесь, сломаю?

– Боюсь. Это очень дорогая вещь.

– Да, я знаю, – проговорил Лёнька задумчиво, – у меня такой же в кабинете.

– Вот видите, – сказала Нестерова примирительно, – не дай Бог сломается, он меня убьёт…

– Кто убьёт?

– Его хозяин. Мне друг дал попользоваться. Я взяла у него, чтоб можно было общаться… Вот, научилась. Вы знаете, он должен уже прийти, – переключилась она, – я думала даже раньше освободится за хорошее поведение, у него ведь было хорошее поведение… Я всё надеялась на условно-досрочное, но не случилось…

Мне вдруг стало невыносимо горько за неё – ну вот, ещё одна загубленная жизнь, какая там по счёту, шестнадцатая? Жизнь, где всё подчинено одной цели – ожиданию этой самой жизни. Он вернётся и вот тогда… Он будет любить, оценит, поймёт, осознает какой бриллиант ему достался. Да не поймёт и не осознает, Господи! Ну неужели нельзя остановиться, преодолеть блаженную нирвану фантазий и признаться себе самой – если, живя рядом, мужчина не понял и не оценил, то, потеряв, он изменится на неделю-другую, не больше!

– Так и произошло, – обиженно сказала она, будто разгадав мои мысли, – он не вернулся. То есть вернулся, но не ко мне. Он полюбил тебя тогда, веришь?

Я, конечно, не верила. Лёнька, видимо, тоже, потому что, зло усмехнувшись, сказал:

– Чушь. Когда мужчина любит, он насильно ни за что не тронет. Он просто был педофил, словил ребёнка и удовлетворил свои инстинкты животные, вот и всё…

– Он полюбил тебя тогда, – громче повторила Нестерова, вглядываясь мне в лицо.

– Хорошо, хорошо, – проговорила я, выставив вперед руки. – Пусть полюбил. Это сейчас не важно. Лучше скажите, вы знали про остальных девочек?

Она судорожно вздохнула, и я поняла – женщина не здорова. Она тоже была больна, больна душевно и не осознавала этого.

– Вы знали про остальных девочек? – повторил мой вопрос Лёнька. Нестерова опустила глаза, и он всё понял. – Значит, всё-таки он. Вы знали о них с самого начала, правда? Знали и ничего не сделали, – продолжал Чернов, набирая обороты. – Видели, как он готовиться, как следит за ними, замечали, как глаз у него горит – и молчали. Молчали, понимая, что не сегодня-завтра какая-нибудь женщина-мать снова потеряет ребёнка.

– Да, да, знала! И ничего не говорила – ничего! Вы бы его видели в это время. Он становился таким… таким одухотворённым, таким стабильным. А после – сытым, как… как…

– Насосавшийся вампир, – брезгливо подсказал Лёнька. – Ладно, идём… Не пойму, почему вас за укрывательство не посадили?

– Я соврала, – призналась она, низко опустив голову. – Сказала им, что не подозревала ни о чём.

– Угу. А без слов-то не видно…

– Вы не понимаете! – вдруг попыталась она оправдаться. – Он ничего не рассказывал. Не то что подробности – вообще ничего. Я могла только догадываться, подозревать.

– Ты знала, – бросил ей Лёнька в лицо и слова его прозвучали как оскорбление. – Идём, – добавил он куда мягче, в мою сторону. Их убил он. Никакого второго не существует.

– Второго? – насторожилась Нестерова. – Какого второго?

– Того, кто пытается убить мою жену, – пояснил Чернов, в одночасье женившись.

– Да нет, вы не понимаете, – принялась доказывать Нестерова, вся подобравшись, задрожав, – он не может… он же её любит, всю жизнь любил, как увидел.

– Тех четырнадцать девочек он тоже любил.

– Он… он… Господи! Это не он! Он же не собирался… Он не хотел…

– Значит, есть тот, кто захотел, – сказал Лёнька, продвигаясь к выходу, и вдруг задержался у фотографий на стене. – А у вас есть ребёнок?

– Д-да, – запнувшись, ответила женщина. – Была. Дочка. Она умерла, в младенчестве, не дожила и до года.

Выходя на улицу, Лёнька задержался около сидящей возле общаги бабки.

– Не знаете, у Нестеровой, из 24-ой была дочь?

– У Любки? Маньяка жены?

– Да. Так что? Не знаете?

– Я, милок, всё про всех знаю. Чай, не первый годок на свете живу. И всю жизнь на одном месте – в дыре этой. Так вот работаешь, работаешь, а потом – накося выкуси, получили жильё от завода, спасибочки. Нет, поначалу-то радовалась, дура, что от свекровки съехала – отдельная комната всё ж. А теперь вот кукую и никому дела нет…

– Была у Нестеровой дочь? – перебил поток красноречия Лёнька.

– Экий ты торопыга. Ну, была, была, Лизка, так что с неё взять? Померла она лялечкой, ещё ходить даже не начала, всё в коляске лежала. Сразу хиленькая родилась, оно и понятно с таким папашей… Хорошо ещё, что вовремя Бог прибрал, не то свою бы дочку и того… Ой, а какой с виду положительный был, ни чета нашим-то биндюкам, не пьёт, не курит… Лучше б пил и курил.

Лёнька, не дожидаясь окончания откровений, потянул меня за собой.

– Куда ты? – запротестовала я.

– Пошли, – шикнул он, – нашла свободные

Сообразив, что терпение его на исходе, я скоренько загрузилась в машину.

Глава 22

Обратно Чернов гнал так, словно куда-то опаздывал. Он разговаривал мало, был задумчив, привычно нервничал из-за пробок. Серёга, сопровождавший нас на своём «Вольво» по пути немного отстал, а я так и не смогла понять зачем он вообще за нами таскался. Подъехав к своему ресторану, Лёнька сказал устало:

– Зайдём, поужинаем.

Я покладисто последовала за ним – мы вошли в зал, я задержалась у барной стойки, Чернов прошёл немного вперёд и тут я неожиданно уловила слева какое-то движение.

Это был он. Парень в бейсболке. Он шёл прямо на меня, целеустремлённо, уверенно, и металлические глаза его были похожи на большие бездонные ямы со скопившейся на дне тухлой водой. Я вспомнила наконец, где встречала такие глаза, но было уже поздно.

В руках у парня был пистолет и чёрное дуло его тоже напоминало яму – могильную. Не успевая ни крикнуть, ни отскочить, я метнулась взглядом к Лёньке – он видел всё, но ничего не мог сделать, слишком далеко находился, успев отойти к сцене, – и в этот момент меня что-то толкнуло, больно, сильно, и я полетела на пол, увлекая за собой стул.

Громкое «бах» в ухе. Кто-то закричал. Зазвенела разбитая посуда. Кто-то грохнулся рядом со мной на пол и тут я, почувствовав, что могу шевелиться и повинуясь невиданному доселе, жгучему желанию жить поползла под стол, стремясь оказаться как можно дальше от ног в светлых кроссовках: именно они несли смерть. Тут же прибежали блестящие туфли и добротные чёрные ботинки. Рядом оказались какие-то совсем уж немыслимые штиблеты и почему-то лодочки на каблуках.

Гвалт, визг стоял невыносимый, в ушах звенело, а я всё поджимала и поджимала под себя ноги, мечтая превратиться в хамелеона и улизнуть незаметно, когда вдруг раздался ещё один оглушительный выстрел и чёрные ботинки переплелись с кроссовками – повалились, и я с ужасом увидела, что ботинки эти принадлежат Лёньке, а кроссовки – убийце, и что Лёнька заваливается в сторону, а на белой рубашке его маковым цветом зацветает огромное красное пятно. Тут голову заволокло дрожащим туманом – мозг отказывался осознавать произошедшее – и я почувствовала, что теряю сознание, проваливаясь в спасительное небытие.

Очнулась я, как показалось, быстро. Кто-то неласково трепал по щеке, приговаривая:

– Ирка! Приди в себя! Ну же, Степанова, возвращайся!

Я хотела было возмутиться, объяснить, что мне не нравиться имя «Ирка», но язык был наждачным – не слушался, да и глаза разлеплялись с трудом. Чувствовала я себя так, словно накануне немало выпила – во рту помойка, слегка подташнивает, саднит горло, давит в висках, в общем, состояние, прямо сказать, неприятное.

– Ирка! – сверлил голос. – Живая что-ль? Давай, давай, открывай глазки, не то ещё нашатырки понюхаешь.

Нашатырь нюхать не хотелось – глазки пришлось открыть.

Надо мной стоял Стас (Ольгин гражданский муж) в белом халате и радостно улыбался, тряся у меня перед носом вонючей ваткой.

– Ты как здесь? – прохрипела я.

– «Скорую» вызвали? – вопросом на вопрос ответил он, и я пожала плечами, так как знала совершенно точно, что я никого не вызывала.

Сознание возвращалось в бренное тело постепенно, понемногу выдёргивая из реальности знакомые предметы. Вот кресло, стол, распахнутая тумбочка у дверей – Лёнькин кабинет, а я лежу на диване.

Лёнькин кабинет… В голове мелькнула какая-то догадка. И тут я вспомнила! Чёрные ботинки, светлые кроссовки, маковое пятно на груди… Желудок сжался, сердце заухало глухо и медленно.

– Ста-ас, – робко позвала я и собственный голос показался мне чужим и жалким. – Он умер, да?

– Умер, умер, ничего уже не поделаешь, – согласился Стас и посмотрел на меня с жалостью. В его словах было что-то безнадежное и окончательное.

– Что ты такое говоришь? – прошептала я, понимая, что ничего уже нельзя отмотать назад, переиграть, изменить.

– Ир, ну не доводи себя, ладно? Умер и умер, туда ему и дорога… Простреленное сердце такой себе диагноз… Лечению тяжело поддаётся, возможен летальный исход. Эй, Ирка! Ты хоть не умирай! Труповозку всё равно одну заказали!

– Что ты такое говоришь? – сипло повторила я и вдруг выкрикнула ему в лицо с невесть откуда взявшейся силой: – Этого не может быть! Нет! Этого не может быть, слышишь?!

Черные ботинки, светлые кроссовки, маковое пятно на груди – в ушах опять зашумело, тело стало ватным, голова закружилась и спасительное небытие вновь замаячило на горизонте.

– Эй, малышка, я живой, – раздался откуда-то сбоку Черновский голос.

Он тут же возник передо мной – заросший, бледный и почему-то голый. Не совсем голый, в одних штанах, без рубахи.

– Пациент скорее жив, чем мёртв, – весело процитировал Стас, поймав мой растерянный взгляд.

Кровь прилила к лицу, на глазах выступили злые слёзы. Вот он какой! Надо же! Издевается!

– Ты мстишь мне что ли?! Я тебя ненавижу! Идиот! Я сама тебя сейчас убью! – я попыталась вскочить, но была удержана Стасом.

– Уймитесь, больная. И определитесь уже…

– Ах ты, подонок! Шкура продажная! Сколько он тебе заплатил, урод? Спиннинг пообещал? Удочку?! Шапку Мономаха? – проорала я и запустила в Стаса первым, что подвернулось под руку – небольшим медицинским флакончиком тёмного стекла.

Пузырёк попал в цель – по комнате тут же поплыл густой, тяжёлый запах нашатыря.

– Я тебя щас госпитализирую! – пригрозил Стас, отряхиваясь. – Как буйно помешанную! Будешь потом в дурке сидеть! Никто мне ничего не обещал! И обещанного не отдали…

– Какого чёрта ты наврал, что он умер?! – рявкнула я, игнорируя упрёк.

Стас недоуменно посмотрел на Чернова. Тот, согнувшись, хохотал – почти беззвучно.

– Да киллер твой умер, – нервно пояснил Стас, сообразив наконец в чём дело. – Убит выстрелом в сердце!

– Какое мне дело до какого-то киллера, если я видела, как весь в крови, упал на пол мой любимый мужчина?! – возмутилась я, еле живая от пережитого.

– Да это не его кровь!

– Кто упал? – тихо спросил Лёнька, разом перестав хохотать.

– Ты упал, идиот!

– Не-е-ет, – ласково протянул он, присев на корточки рядом с диваном. – Только что ты называла меня по-другому.

– Я пойду, да? – вмешался Стас, которому никто не ответил.

– Придурок? – приподнялась я.

– Нет, милая. Совсем-совсем по-другому, – улыбнулся он, останавливая на моём лице открытый и радостный взгляд.

– И не вспомню сейчас.

– А я напомню тебе. – Он приблизился, заглянул в глаза. – Там присутствовало слово «любимый».

Складка между бровей углубилась, взгляд стал совсем мальчишеский.

– Да, я люблю тебя, Чернов, – пошептала я, сдавая оружие.

– Не стоит так официальничать, малышка. Тем более что тебе

– Привыкать?

– Конечно, – сообщил он почти сердито. – В скором времени тебе придётся сменить на неё свою.

– Придётся? – хохотнула я.

– И не спорь, – отрезал он напряжённо, и только тут я догадалась – выступать в несвойственной для себя роли просителя Чернову претит.

– А если я откажусь? – всё же попыталась я поломаться. Он недоуменно посмотрел на меня, и я поняла – повторять не станет. – Буду полной дурой! – сама себе ответила я и нагло заявила. – Только для этого потребуется белое платье, фата, лимузин и трёхэтажный варварский торт!

– Какая пошлость! – улыбнулся он и крепко-накрепко припечатал меня к себе.

Через два дня мы собрались у Мигули в кабинете. Помещение, не смотря, на сложившиеся в моём сознании образы полицейских застенок – с тёмными зарешеченными окнами, стенами, крашенными зелёной масляной краской, затхлым воздухом и капающими с потолка каплями – вовсе таковым не являлось. Как видно, свои знания о подобных местах, я почерпнула из глупых сериалов, да ещё перемешала их в голове с темницами замка Иф, потому что сидели мы в светлой, чистенькой комнате со свежим ремонтом, больше похожем на какой-нибудь средней руки офис, чем на кабинет следователя.

Мигуля вписывался в интерьер плохо, особенно в своём сегодняшнем виде – серый твидовый пиджак и трубка мало подходили ему. Зато стало заметно, что он вовсе не такой молодой как всем кажется поначалу – о его возрасте ябедничали мелкие морщинки на лице, да мудрые, совсем стариковские глаза. Но он старательно пытался изображать Шерлока Холмса, вышагивая из угла в угол и покусывая мундштук. Хорошо хоть, скрипку не догадался прихватить.

Лёньку его перемещения веселили, его вообще всё веселило в последнее время, и сейчас он поглядывал на капитана с улыбкой, вальяжно откинувшись на спинку кресла. Я же, напротив, была серьёзна. Сидела скромненько на своём стуле со скорбным видом Марии Магдалины – на лице ни грамма косметики, волосы свободно спускаются по плечам, глаза опущены долу – воплощённая кротость и женственность.

– Ну что, начнем? – перебил мои фантазии Мигуля, которому надоело паясничать. – . Как следует из этих бумажек, – капитан презрительно ткнул пальцем в протоколы, лежащие у него на столе, – вы плохо понимаете кого застрелили в ресторане?

Тут надо оговориться, что последние пару дней мы только тем и заняты были, что давали показания неразговорчивым дяденькам в гражданской одежде, но с такими суровыми лицами, что даже мой нетренированный глаз безо всяких погон разглядел в них звания не ниже майорских. Впрочем, дяди были очень вежливы, но чересчур уж привязчивы, потому я, забыв о своём кротком образе, без всякого уважения к капитану, рявкнула:

– И где вас только растят на наши налоги!? Вы же пригласили нас, чтобы объяснить! Зачем опять спрашиваете!?

– Ну и характерец… Не поторопились с выбором? – спросил Мигуля у Лёньки, тот улыбнулся шире, но промолчал. – Хорошо, хорошо… – задумчиво покивал следователь и вдруг предложил, – не хотите ли чаю? Настоящий, английский. Я заварю.

– Вы бы, Андрей Андреич, кота за причинное место не тянули.– Неожиданно посерьёзнел Лёнька. – Видите же, девушка нервничает…

Мигуля, послушавшись его, неторопливо принялся за рассказ:

– Жил-был один маньяк, убил он четырнадцать несчастных девочек, но поймать его не могли, улик он не оставлял, вся полиция с ног сбивалась. Это вы, конечно, без меня знаете, как и то, что пятнадцатой жертвой оказались вы. Так уж вышло, Ирина Николаевна, что вы ему приглянулись тогда. И как приглянулись! Он совсем одурел, полюбив вас своей необъяснимой маньячной любовью. Не то что он бы вас не убил в итоге, убил бы, даже не обольщайтесь, но просто изнасиловать вас ему было мало. Впрочем, вы и сами читали дело, о своих чувствах к вам он поведывал даже следователю. А уж что доставалось его жене – словами не описать. Любое письмо, любое свидание с попавшим в заключение мужем, которого она заочно простила, были для неё пыткой – ведь он не уставал рассказывать ей о своей безответной любви. Конечно, в ней зрела, росла и крепла ненависть, сильнейшая ненависть к вам, такой прекрасной и недосягаемой.

– Это она? – ахнула я.

– Слушайте, – нахмурился Мигуля. – Вы ведь были у неё?

– Да…

– Есть одно обстоятельство… Наверняка, должны были заметить. Видели фотографии на стене?

– Да. Там он… маньяк, – я замолчала, неизвестно чего испугавшись.

– Угу, – жестом фокусника капитан извлёк из ящика стола фотографии, которые висели у женщины на стене. Без рамок они выглядели ещё более выцветшими и какими-то осиротевшими. – Теперь это вещдоки. Посмотрим?

– Глаза, – усмехнулась я, сообразив, куда он клонит. – Ну конечно. – Фотографии было две. С одной на меня смотрела счастливая женщина, в объятиях любимого мужчины с серо-металлическими глазами, а на другой – та же женщина, не менее счастливая, с маленьким свертком на пороге роддома, перевязанным голубой ленточкой. – У него были отцовские глаза.

– Вот вы и догадались, – удовлетворённо заметил Мигуля, и, отклонившись в кресле, расслабленно закурил – на этот раз обычную сигарету.

– Она говорила, что родилась девочка, – невесть зачем принялась оправдываться я.

– И соседка подтвердила, – поддержал Лёнька.

– Да, была и девочка, – согласился следователь, выпуская дым. – Она умерла в 8 месяцев. Какая-то мудрёная болезнь… В общем, не важно. Дочь у неё действительно была, соседка не могла это не подтвердить. Только вот спрашивали ли вы её про сына?

– Точно, – горько усмехнулась я. – Про сына никто не спрашивал. Мы и подумать не могли…

– Ладно – Леонид Александрович, – с укоризной перебил Мигуля, – он хоть мужчина, мужчин такие вещи обычно мало интересуют, но вы-то, вы… Это же любимая российская забава всех времён: голубое – мальчишкам, розовое – девчонкам. Ленточка. Ленточка, а вы не заметили.

– Не заметили. Как его звали?

– Антон. В морге сейчас Антон, а могли бы быть вы, Ирина Николаевна.

– Компьютер! – запоздало осенило Чернова. – У женщины был неправдоподобно дорогой компьютер!

– Да, – кивнул капитан, – он принадлежал сыну.

– Его мать попросила убить меня?

– Мать попросила? – удивился Мигуля. – Да бросьте. Чего она могла попросить?! Кто о таком родного ребенка попросит? Тем более она… Женщина, обладающая характером слизняка. Нет. Она его вырастила – этого было достаточно. До того, что вы на этой земле загостились, он и сам дошёл. Ненависть передаётся по наследству. Как и любовь. А вы мешали ему, ой как мешали, ведь со дня на день должен был освободиться его отец. Мать любит отца, а сынок мамашу, и он решает обеспечить ей счастливую старость – ведь ясно же, что пока вы живы, счастья ей не видать как своих ушей –

– И он раздобыл пистолет.

– Раздобыл. С деньгами у Антона не так чтобы очень, но на оружие хватило.... Интернет – большая помойка, при желании можно танком разжиться. В вашем случае его смерть будет квалифицирована как необходимая оборона… Как говориться, если убить убийцу, количество убийц в этом мире не изменится, – мягко проговорил Мигуля, и скинул мешавший ему твидовый английский пиджак. Забросил в ящик стола трубку. Прошёлся и, покопавшись в шкафу, извлёк оттуда ярко-синий прокурорский китель. Накинул его и ухмыльнулся.

– Все разрешилось, – безмятежно сказал Чернов, следя за капитаном очень напряженным взглядом. – Нам, пожалуй, пора.

– Увы, Леонид Александрович, уходить пока преждевременно, – ответил Мигуля чрезвычайно официальным тоном. – У меня остался к вам последний, самый интересный вопрос. Куда подевался пропавший маньяк?

– Кто знает, может и отыщите? – почти смеясь, передразнил Чернов.

– Может быть, – отчеканил мент.

Взгляды мужчин схлестнулись.

Всё вернулось на круги своя – капитан снова перестал быть союзником.

Глава 23

Свадьба была именно такой, как я всегда мечтала – белое платье, голуби, лимузин, сонм разряженных разноголосых гостей, трёхэтажный торт с женихом и невестой на макушке.

– Варварское великолепие, – потешался Лёнька, но покорно делал то, что ему полагалось делать: фотографировался с гостями, танцевал с невестой и целовался, когда кому-то в очередной раз становилось «горько».

Надоело нам от этого довольно быстро, и в очередном танце, когда улыбаться деятельному фотографу уже не было сил, муж вдруг предложил:

– Давай убежим?

– Давай, – сдалась я. – Я так устала…

– Что, наженилась? – хмыкнул он. – Я тоже. В следующий раз такой огород городить не будем. Сбегаем в ЗАГС – и всё.

– Угу… – устало согласилась я и тут же вскинула голову. – В следующий раз?!

– Слава Богу! Хоть одна искренняя улыбка за вечер, – засмеялся новоявленный муж. – Давай потихоньку к выходу…

А на улице было хорошо: подмораживало совсем чуть-чуть, зато, словно в зимней сказке, крупными хлопьями валил большой, пушистый снег. Плотное белое покрывало приглушило все звуки вокруг, изменило запахи, закрыло собой и луну, и звёзды, озарив пространство вокруг мягким, блестящим светом.

– Красотища какая, – восхитилась я. – Лёнь, ты посмотри. Видишь?

– Вижу, вижу, – отозвался он, совсем ничего не видя, – поехали домой.

– Домой? Но погоди… а как же номер для новобрачных? Всё убранство королевской опочивальни вместе с балдахином и золочёнными тапочками…

– Поехали домой, – вторично попросил он, и взгляд его стал таким настойчиво-нетерпеливым, что я чуть-чуть испугалась. Заметив это, он взял себя в руки. Подошёл, обнял и, упираясь носом мне в макушку, сказал доверительно: – Любимая, ты не бойся. Я и сам… Вот чёрт… балдахин меня добьет, это точно… Теперь, когда ты моя, остановиться почти невозможно… Поехали домой, пожалуйста…

Его накрыло ещё в подъезде и, едва мы вошли в квартиру, он вцепился в меня тут же, без перехода, грудью пригвоздив к двери, сжимая так, что я почти не могла шевелиться.

– Подожди, – попыталась остановить я, но куда там – в него словно бес вселился.

– Я не могу больше ждать, – с надрывом признался он, поднял голову и я содрогнулась.

В его лице было что-то мрачновато-звериное и тон… Господи! Тот же тон! Такой, какой я слышала в том подвале…

Лёгкое, томительное возбуждение последних дней схлынуло и утекло, точно вода в песок.

– Лёнь, отпусти…

– Пожалуйста, родная, пожалуйста… – прервал он, мало что соображая.

Руки его торопливо шарили по моему телу, забирались под юбку, дыхание со свистом вырывалось из груди, выражение лица было такое, точно ему очень больно. Совсем не тот человек, за которого я несколько часов назад выходила замуж!

Мягко, но с ощутимым внутренним напряжением преодолевая моё молчаливое сопротивление, он перенёс меня на кровать. Глаза его стали совершенно бессмысленные, зрачки расширились, силища в руках появилась недюжинная. Одежда полетела вокруг – и всё случилось.

Резкие поступательные движения… Нарастающий темп… Изнывающий хрип в ухо… Внезапно из него точно выдернули стержень – он охнул, и, как подкошенный, рухнул прямо на меня. Всё закончилось. Биение и судороги напрягшегося мужского тела прекратились. Стоны затихли, и в побелевшее лицо его стала возвращаться кровь.

Почувствовав моё трепыхание, он медленно оторвался, перевернулся на спину, пробормотав сиплым, совершенно чужим голосом:

– Прости…

Проснулась я рано – за окном ещё не рассвело, и комната тонула в утренней полутьме. Полежала, не открывая глаз, силясь понять, что же меня в такую рань разбудило, и, осознав, повернулась к мужу. Он не спал – смотрел на меня внимательно, и в лице его было всё: и страх, и раскаяние, и тревога, не было только озорных молчаливых чёртиков – моих знакомцев, смешливо подмигивающих мне оттуда, да всегдашней улыбки, за которой пряталась, порой, затаённая боль. Чуть приблизившись к нему и протянув руку, я осторожно прикоснулась к его щеке. Он быстро поднял взгляд, в котором плескались и вопрос, и надежда, а я ободряюще улыбнулась, поднялась, отчего-то совсем не стесняясь своей наготы, и пошла в ванную, предоставив ему возможность самому справляться со своими эмоциями.

Душевая кабина работала в режиме «тропический ливень» – она сначала недолго набирала воду, а затем обрушивала её прохладным водопадом на голову. Задрав голову, я подставляла лицо этим струям и ждала следующего потока воды, когда на плечо мне легла горячая его горячая рука.

Он стоял рядом как изваяние, решительно глядя мне в лицо. Меня словно обдало упругим теплом – от его тела исходила волна терпкого, первобытного возбуждения. Я сделала шажок назад, – в испуге, разгадав его мысли, – но не тут-то было, он, прожигая меня серьёзным, почти горящим взглядом, перехватил мои руки, впечатал грудью в стенку, и, обездвижив всё тело, нашёл губами губы. Ни трогательной нежности давнишних ласк, ни животной похоти

Потоки воды с шумом низвергались на голову, затрудняя, сбивая дыхание, он скользил руками о влажному телу, ничего не боясь, не стесняясь, и никуда не спеша – опытный мужчина, знающий цену своим прикосновениям, уверенный в их магических свойствах, и пальцы его на самом деле творили магию – нервировали, сводили с ума, с филигранной точностью находя именно те точки, от касания к которым становилось невозможно дышать, и подгибались ноги, и сознание выкидывало неописуемые коленца, то расширяясь до размеров вселенной, то сжимаясь до чёрной точки его зрачка.

– Стой, перестань! – то ли выкрикнула, то ли прошептала я. Он тотчас же оторвался. – Я не могу… Ты мешаешь мне думать!

– Думать? – опешил он, задыхаясь, и грудь его заходила ходуном – от смеха, касаясь моих сосков, раздражая, щекоча их короткими, вьющимися волосками. – Да я вовсе не хочу, чтобы ты думала! Думать! Да я уже два года мечтаю вытрясти все мысли из твоей глупой, непослушной башки!

Он снова погрузил мою голову в свою большую ладонь, притянул к себе и – что скрывать? – думать я действительно перестала. Дальше уже началась голая химия или физика – как знать? Руки мнут скользкое тело, и сбитое дыхание, и сведённое судорогой лицо, и гортанный крик, и прокушенная от страсти губа, сумасшествие, огонь по венам – великое чудо, которое, может быть, не со мной и произошло.

Вода уже не била в лицо, – выключил он её что ли? – разум возвращался постепенно, по пути цепляясь за обыденные, совершенно земные мелочи. Вот опрокинутая банка шампуня постепенно выливается на пол, и какая-то пупка на стене кабинки ощутимо упирается в спину, а щетина на его щеке слегка царапает лицо, и я не стою, а всё ещё вишу, крепко удерживаемая его руками…

Едва он опустил меня на дно кабинки, с величайшей осторожностью, словно драгоценную китайскую вазу, я тут же поскользнулась и полетела вниз, в панике хватаясь за него, увлекая за собой. Упали удачно – он успел подставить мне под голову руку, чудом не раздавив при этом. Я замерла. На грудь мне приземлился внушительный серебряный крест, висящий у него на шее – металл обжёг обнажённую кожу, будто до этого был раскалён в печи, по оголённым нервам пробежал жар.

Он считал моё состояние сразу же, как радар, и приблизил своё лицо с уже знакомой мне, чуть блудливой улыбкой. Я попыталась шевельнуться – но куда там, он полностью владел ситуацией, был хозяином положения и знал это. И снова – бешеный танец тел, когда внутри сокращается каждый мускул, и по спине, аж до самого затылка, проходит дрожь, и голова становится хмельной и легкой, а прикосновения дарят острые, почти мучительные ощущения.

И двое вместе – плечом к плечу, рука об руку, на краю пропасти, и я пытаюсь ухватиться за этот край, но соскальзываю, всё влажное, не за что уцепиться, но я цепляюсь, из последних сил, за его стальное, напряжённое плечо, ища поддержки, спасения, но нет – он только подталкивает меня вниз, отпускает, и я лечу, и последнее что я вижу – его глаза и пьяная, осчастливленная улыбка.

Когда всё закончилось мы, как два незадачливых путника после кораблекрушения, приходили в себя, оценивая нанесённый ущерб. Расцарапанная в кровь спина и ушибленная коленка – у него, два обломленных под корень ногтя и разбитая губа – у меня, да выскочившая из пазов душевой кабины дверь – не так уж много, если сравнивать с катастрофой вселенского масштаба, случившейся с нами.

Пресекая мои попытки заснуть тут же, прямо на нём, или хотя бы зарыться замёрзшим мокрым носом куда-то между его плечом и ухом, он поднялся, чудом не угодив в разлитую на полу лужу шампуня, и, подхватив меня, усадил на стиральную машину. Раздобыл где-то большую махровую простыню, завернул меня в неё, поцеловал в висок с молчаливой благодарностью за пережитые совместно мгновения счастья, затем тихо рассмеялся над моим полусонным видом и утащил в спальню.

А наутро, точнее, ближе к вечеру следующего дня, муж задумал сделать мне сюрприз. Он так предвкушал свой подарок, так радовался ему, что я заразилась его энтузиазмом и, быстро натянув джинсы, спустилась к машине.

Привёз он в небольшой коттеджный посёлок на краю города, густо поросший сосновым лесом. Охранник на входе пропустил нас легко, даже не потрудившись покинуть будку. Расчищенные дорожки, маленькие, будто кукольные, домики вдалеке, лежащий на еловых лапах снег. Пахло свежестью, лесной прохладой и тишина стояла такая, что казалось невероятным, что неподалёку, всего в каком-нибудь километре отсюда, шумит вечно загруженными автострадами миллионный город.

Джип взобрался на холм, и я замерла – зрелище, открывшееся взору, поразило своей нереальностью, будто картинка на заставке компьютера или фотография в журнале, в разделе «Путешествия». На фоне быстро темнеющего серо-голубоватого неба парил дом. Рассеянный свет от высоких фонарей струился на него сверху, а вдали тут и там замерли солдатами сосны – вековые, корабельные, с чуть пошатывающимися на ветру, исчерно-зелёными кронами.

– Что это? – спросила я шёпотом, а Лёнька в ответ, необычно смутившись, улыбнулся:

– Дом. Нравится?

– Твой? – не поворачиваясь, уточнила я.

– Наш, – поправил он и заглянул мне в лицо. – Как тебе?

– Впечатляет.

Калитку нам открыл подслеповатый сгорбленный старик в тулупе и валенках – худой, бородатый, клочкастый, настоящий старичок-лесовичок, хоть портрет с него пиши.

Разулыбался радостно, стал похлопывать Лёньку по плечу артритными пальцами, поздравляя с новым семейным статусом, мне кланялся чуть не в пояс, так, что я на миг почувствовала себя императрицей Екатериной, посещающей Крым. Дунешь и – фьють! – нет ничего, мираж развеется, и леса не станет, и домик окажется «потёмкинским», как деревни.

Домик оказался вполне реальным – светлым, большим, основательным, выстроенным крепко, на века. Собачья будка возле дома тоже была реальной, а возле будки бесновался абсолютно реальный Дик, отъевшийся, раздобревший, с холёной блестящей шерстью на лоснящихся от хорошей кормёжки боках и совершенно счастливым выражением на умной собачьей морде.

– Привет, чертяка, – потрепал его Лёнька по холке. – Стережёшь? Стереги, стереги, а я вот тебе хозяйку привёл. Фу, дикошарый! Сильный какой, – повернулся он ко мне, поблёскивая глазами.

Я обрадовалась собаке как мать – утерянному и вновь обретённому ребёнку, и дала себя увести в дом только вволю наобнимавшись с псом и будучи облизанной им с головы до ног.

Хоть

– Сюрприз удался, – покачала я головой. – Даже не думала… Давно ты его купил?

– Построил. Два года назад начал, а закончишь, уже, наверное, ты.

Мы вышли на балкон. Темнота сгустилась вокруг и, мир, казалось, обрывается там, где заканчивается колышущийся свет фонарей. Только редкие светлячки окон соседних зданий поблёскивали вдалеке.

– Это хорошо, что здесь есть соседи, – вполголоса сказала я мужу, обнявшему со спины. – Тишина… Жутковато даже…

– Ага, – согласился он. – А знаешь, здесь живёт кошка-демон. Вон она, гляди, чёрная пробежала.

От ворот по направлению к дому и впрямь пробежала кошка, ярким смоляным пятном выделявшаяся на белом снегу.

– Что, правда? – вздрогнула я

– Местный наш, Бегемот, – рассмеялся муж, – чёрный, как дёготь. Дядя Ваня его подкармливает.

– Вот дурак! – беззлобно ругнулась я, потешаясь над своими первобытными страхами.

– Дрожишь вся… Замёрзла? – озаботился он. – Идём в дом, я камин растоплю… Я тебе ещё камин не показывал. Это – моя гордость.

Камин, разведённый услужливым дядей Ваней, оказался Лёнькиной гордостью совершенно обоснованно. В нём не было ничего от популярных нынче стеклянных очагов – открытый, живой огонь за кованой решёткой, так, что можно дотянуться, потрогать рукой, кресло-качалка перед ним, отдалённо напоминающая большой, не слишком устойчивый трон, да шкура на полу, рождающая воспоминания о любовных романах и средневековых замках.

– Ты не перестаёшь удивлять, – произнесла я, опускаясь в диковинное кресло.

– То ли ещё будет, – усмехнулся он. Дотянулся до оставленного тут же, на полке, графина, налил в квадратный стакан коньяк, постоял, глядя в огонь, отпил немного и задумчиво спросил, посмотрев в упор, – Куда ты его дела, малышка?

Я всё поняла сразу – отпираться не было смысла. Кровь отхлынула от лица, сердце забилось часто-часто. Он имел в виду не пустяк и не мелочь. Он имел в виду труп.

– Ты всё знал, да? Знал с самого начала… Видел, наверняка… Ты, конечно же, думаешь, что это я, но это не я, правда… – я вдруг осеклась, наткнувшись на его снисходительный взгляд.

Он приблизился, протянул свой стакан, предложил негромко:

– Выпей, – и я всё поняла.

Прошлое разложилось по полочкам; кадры, помелькав, как в калейдоскопе, вдруг встали на свои места. Кусочки головоломки собрались в единое целое. Догадка превратилась в уверенность.

– Это ты его, правда? – спросила я, заранее зная ответ. Он промолчал, только улыбнулся невесело. Из-под полуприкрытых век на меня смотрели очень мудрые и очень любящие мужские глаза. – Но отец говорил… Он сказал мне, что был там.

– Был, – спокойно подтвердил Лёнька.

– Но… я не понимаю. Я ведь думала это он! Он сказал, что уже забыл…

– Правильно, я бы тоже забыл, если бы мой зять… Я ему и рекомендовал забыть…

– Лёнь, расскажи мне, – тихо попросила я.

– Да нечего рассказывать, милая, – сказал он мягко, но, отвечая на мой умоляющий взгляд всё же продолжил. – В тот день мы разминулись буквально на секунду. Ты зашла в свою квартиру, я из своей вышел. Сел в машину, прогрел её, уже собирался отъехать… И тут в твоих окнах зажегся свет. Я и остался – посмотреть. Ты как раз раздеваться начала… Ты так любишь раздеваться с открытыми шторами! – Упрек был принят мной безоговорочно, он немного помолчал и продолжил. – Ты такая красивая, малышка. Иногда на это удавалось взглянуть… В общем, ты взяла полотенце, пошла в душ, больше ничего интересного не предполагалось, я уже успел тронуться с места… Вдруг вижу боковым взглядом: дверца шкафа открывается и из него выходит мужик. Не мужик даже – старик. И деловито так шторки задёргивает. Короче, я сразу всё понял. Ключ от твоей квартиры у меня был… Ты теряла – я подобрал. Дальнейшее было делом техники, ты даже ничего не услышала.

– Но отец…

– Вот тут-то он и зашёл не к месту. Поворачиваюсь – он в дверях стоит с мешком картошки наперевес, еле живой от страха. То, что он твой отец, я не знал – по ходу выяснилось. Короче, пока я с ним нянькался – не поверишь, настоящая истерика с мужиком приключилась! И не от горя, от радости, что я завершил то, чего он сам не смог… Руки мне целовать пытался, – он усмехнулся. – Я, конечно, телефон твой забрал, подумал, что пока его ищешь, да пока в себя приходишь – я уж и вернуться успею. В общем, я дольше, чем собирался, провозился с отцом, ты уже смылась куда-то с трупом. И я ведь не знал тогда, то ли ты сама его спрятала, то ли помог кто, то ли вообще менты увезли. Ну не появляться же с утра у тебя на пороге с идиотским вопросом: «Мадам, куда подевался труп?».

– Правильно, чтобы задать его, ты вынужден был на мне жениться, – улыбнулась я.

– Как честный человек, – подмигнул он.

Эпилог

Шла тридцать восьмая неделя беременности и двигалась я тяжело, враскорячку. Ребёнок получился огромным – в папу, и с трудом умещался у меня в животе, ведя себя временами совсем по-хамски, то пинок в печень, то хук с правой в ребро. Я, конечно, лукавила. Материнский инстинкт уже проснулся, и любое телодвижение малыша сладким замиранием отзывалось в сердце. Догорал декабрь – самый чудесный месяц в году, месяц, когда наш Сашка должен был появиться на свет.

Вот сейчас приедет Лёнька и примется бранить меня за то, что легко оделась, сам будет стоять при этом с непокрытой головой и в распахнутой настежь куртке, я поулыбаюсь немножко – всё понимающей улыбкой счастливой женщины, а потом нахмурюсь и пригрожу:

– Будешь ругать, сыну нажалуюсь.

– Неужели и правда, сын? Не обманешь? – ласково спросит он, а я сделаю потешное лицо.

– Не знаю. Как старался.

И в его глазах мелькнёт что-то такое, что напомнит мне о длинных, тягучих, словно Бейлиз, ночах. Я поёжусь – и он засуетится, посадит меня в машину, согреет дыханием ледяную руку, а потом повезёт в парк.

В последние недели беременности, когда уже почти никуда нельзя было выезжать из города, мы полюбили гулять в парке. Он выкраивал время в середине дня, и нас часто можно было встретить вместе, молчаливо прохаживающихся среди старых, вековых лип.

Я закрою глаза и представлю, что совсем скоро минет эта беспечная пора, и тишина уйдёт, и мы также станем гулять по

– Мы создали его! Вечный двигатель. Ученые всего мира бьются, а мы, смотри-ка, смогли.

– Да? – улыбнусь я. – А я думала он на батарейках, – и он счастливо засмеётся в ответ.

А потом перпетуум-мобиле разобьёт коленку и прибежит жаловаться отцу.

– Мужчины не плачут, мужчины огорчаются, – подбодрит он, пряча в глазах затаённую жалость. – В кого же ты у нас счастливенький такой, сынок?

Малыш успокоится и прижмёт к себе отца маленькими, перепачканными ладошками, и подышит ему в лицо вкусным детским дыханием, и поцелует в щетинистую щёку липким, карамельным поцелуем.

Всё это было так близко, так рядом, только руку протяни, и вот они, сладкие мечты станут явью…

Сзади заурчал мотор, я обернулась через плечо и улыбка погасла. Подъехал совсем не Лёнька. Сзади остановился милицейский «уазик», именно милицейский, 90-х годов, с намалёванной поверх старой краски, уже слегка облупившейся надписью «полиция». Оттуда вывалился и бодро заспешил в мою сторону старый знакомый – ушастый капитан Мигуля. Махнув пассажирам на прощание:

– Спасибо, мужики, – он принялся объяснять, как будто мне было интересно, – вот, ребята из отделения на служебной машине довезли.

– Хиловат у вас автопарк, – кивнула я, чтобы поддержать разговор.

– Да, заграничных джипов не выделяют, – улыбнулся Андрей Андреич, и без перехода спросил, кивнув на живот, – Кого ждёте, если не секрет?

– Не секрет. Мальчика, – ответила я, хмурясь под его докучливым взглядом.

– Повезло, – кивнул капитан. – Слыхал, Чернов мечтает о сыне.

– Не думала, что он успел растрындеть об этом на весь свет.

– Слухами земля полнится… Да и чего ж скрывать, коль счастье-то привалило? – удивился он и тут же изменил тон. – А я ведь, Ирина Николаевна, к вам по делу.

– Какому? – настал мой черёд удивляться.

– Пришёл сообщить, так сказать, принеприятнейшее известие. Маньячка-то вашего я нашёл.

– Ка-ка-какого маньячка? – выдавила я, побледнев от подступившей дурноты.

– Обыкновенного. Митинского, – взгляд пронзительный, исподлобья.

– Где?

– А вы не знаете? В болотине. Есть такая на 42-ом километре, по трассе на Москву. Там ещё местные любят отдыхать летом. Вот они маньячка и выловили – неживой ваш маньячок оказался. Рыбак один спиннингом подцепил… Зимой там рыбу удят любители… Клюёт, говорят. Вот и выудил один мне на радость, себе на докуку…

В голове вообще не было никаких мыслей, я просто молчала, даже не пытаясь «держать лицо».

– Что скажете? – немного поскучав, подал он голос.

– Что тут скажешь? Как его опознать смогли? Столько времени пролежать в воде… – я вдруг осеклась, поняв, что сморозила глупость. Я не должна была знать, сколько труп пролежал в воде.

Мой испуг его позабавил, он снова широко улыбнулся, но глаза оставались серьёзными и глядели тяжело.

– Опознать его не сложно, – ответил он, так и не задав главный, вертевшийся на языке, вопрос. – Убийца был человеком неаккуратным, торопился, либо сильно нервничал. Зарезав маньячка, обыскать его поленился, а у него во внутреннем кармане документы имелись. Аккуратно так в файлик завёрнутые.

– Паспорт? – зачем-то уточнила я.

– Паспорт, – согласился он. – Ну и одежда приметная, пломбы… ДНК опять-же, да мало ли ещё чего…

– Всё ясно, – почти спокойно проговорила я, гадая, где же задержался Лёнька.

– Но само интересное не это, – беспощадно продолжал мент, наблюдая за тем, как я мечусь взглядом вокруг, в поисках запаздывающего на встречу мужа, – самое интересное то, во что маньячок был завёрнут.

Вот тут меня пробрало – я прижала ладонь ко рту, губы скривились в беззвучном крике. Даже если он ещё сомневался в чём-то, теперь ему всё стало ясно, мои эмоции можно было без труда прочесть на лице.

– Как вы думаете, много ли в нашем городе эксклюзивных розовых ковров ручной работы, да ещё и необычной, округлой формы? – сказал он вкрадчиво и снова заглянул мне в глаза. Потом, сжалившись, улыбнулся, и с совершенно другой интонацией беспечно продолжил. – Вот и я решил – полно. В каждом доме ковёр, если разобраться, у каждого второго – розовый. Тем более что этикетку у нашего ковра кто-то умудрился срезать. Там ведь адрес салона, Ирина Николаевна, установить владельца нетрудно… Но этикетка пропала, никак без неё… – Он повертел в руках бумажку, упакованную в полиэтиленовый пакетик, подозрительно напоминающую упомянутую этикетку, и, вздохнув, сунул её в карман. – Короче, пополнился наш отдел ещё одним «висяком». И где нас только растят на ваши налоги? – подмигнул он. – А маньячка-то похоронили. Дорогой гроб, отпевание. Жёнушка расстаралась, кредит на это дело взяла, – он ещё что-то болтал, но мне уже было всё равно, я не слушала, полностью поглощённая тупой, тянущей болью внизу живота – Сашке в этот день приспичило появиться на свет.