Эндорфин

ПРОЛОГ

Лана Мейер

Эндорфин

ЭНДОРФИН

«Любить – значит решиться быть уязвимым.»

– К.С. Льюис

– Ты не просто солгала мне, Мия, – говорит он, не оборачиваясь. – Ты подставила меня.

– Я не знала, что это вскроется таким образом! Дэймос, пожалуйста…

– Уходи, – обрывает он, и голос звучит так холодно, что я замираю.

– Что?

– Уходи из моей спальни, у тебя есть своя, – повторяет он, и каждое слово звучит как приговор. – И не показывайся мне на глаза. Мне нужно время подумать.

– Ты… ты выгоняешь меня? – шепчу я, и голос дрожит так сильно, что едва слышен.

– Я прошу тебя уйти, пока я не сделал то, о чём пожалею, – отвечает он жёстко. – Потому что прямо сейчас я не могу на тебя смотреть без того, чтобы не чувствовать отвращение. Не к твоему прошлому. К твоей лжи.

Слова разрывают меня изнутри, как осколки стекла, и я стою, качаюсь на месте, пытаюсь найти что-то, что могло бы исправить это, что-то, что могло бы вернуть его, но ничего не нахожу, только пустоту и боль, которая разливается по всему телу.

Нет.

Только не это.

Только не сейчас.

Стою перед ним, и внутри паника взрывается так сильно, что не могу дышать, потому что я не могу его потерять, не могу позволить ему отправить меня в гостевую комнату, как будто я – гостья, чужая, временная, а не единственная, какой я себя чувствовала рядом с ним на Мальдивах.

После того, как он смотрел на меня на закате.

После того, как держал мою руку по ночам.

После того, как я поняла, что подсела на него – на его тепло, на его присутствие, на ощущение, что рядом с ним я защищена.

Я влюбилась окончательно и бесповоротно, открыла ему свое сердце. Не могу дать нашему медовому месяцу закончиться так: в ярости, в обвинениях, в холоде. Мозг судорожно перебирает варианты: извинения не работают, он не слушает; слёзы не работают, он видел их и остался холоден; слова бесполезны, потому что всё, что я говорю, только разжигает его ярость сильнее.

Но есть ещё одно.

Последнее.

То, что всегда работало между нами…химия чувств.

Страсть, которая стирала границы, превращала злость в желание, заставляла нас забыть обо всём, кроме друг друга.

На Мальдивах, когда мы ссорились из-за его работы, из-за телефона, из-за того, что он не мог отпустить бизнес даже в раю, я просто целовала его, и всё вокруг исчезало. Он прижимал меня к стене, и мир переставал существовать. Руки дрожат, когда я медленно развязываю пояс халата, не отрывая взгляда от него, пытаясь поймать хоть искру того огня, который всегда был между нами, и ткань падает на пол, оставляя меня голой перед ним.

Беззащитной.

Отчаянной.

– Что ты делаешь? – голос Дэймоса остается холодным.

– То, что всегда помогало нам, – шепчу я, делаю шаг ближе, и пытаюсь вложить в движение всё, что у меня есть: соблазн, мольбу, надежду. – Дэймос, пожалуйста… мы можем… ты можешь взять меня. Как хочешь. Как угодно. Как ты хочешь.

Только не отправляй меня в гостевую.

Только не делай меня чужой.

Только не забирай то тепло, к которому я привыкла.

Я знаю, как это звучит – отчаянно, жалко, может быть, даже унизительно, но сейчас мне всё равно, потому что я не могу думать ни о чём, кроме одного:не потерять его.

Дэйм долго смотрит на меня, его взгляд скользит по моему телу: по обнажённым плечам, груди, бёдрам, и я жду, жду, что сейчас он сорвётся, схватит меня, прижмёт к стене, трахнет так, как делал это раньше, когда между нами была ярость и страсть, и всё станет как прежде.

Пожалуйста.

Пожалуйста, сорвись.

Покажи, что ты всё ещё хочешь меня.

Что я ещё важна.

Но он не срывается.

Вместо этого делает шаг вперёд. Медленный, контролируемый, и его рука поднимается, лениво хватает меня за грудь и сжимает – грубо, больно, без намёка на нежность.

Да.

Пусть будет больно.

Пусть будет грубо.

Лишь бы не холодно и равнодушно.

– Это так дешево, детка, – бросает он ледяным тоном, отпуская меня так резко, что я качаюсь на месте. – Очень дёшево, Мия. Ты думаешь, секс исправит это? – продолжает он, и в голосе столько презрения, что хочется исчезнуть. – Думаешь, если хорошо раздвинешь ноги, я забуду, что ты солгала мне?

– Дэймос, я… – голос ломается, и я не знаю, что сказать, потому что он прав, он чёртов прав, я правда думала, что секс исправит это, что моё тело – это валюта, которой можно заплатить за любовь.

Потому что это всё, что у меня есть. Когда я осталась одна, после смерти родителей, у меня практически ничего не осталось, кроме меня самой и кучи проблем.

– Ты реально шлюха, – обрывает он, и слово падает между нами как удар. – Ты сейчас готова продать своё тело за прощение. Как будто это валюта, которой можно заплатить за доверие.

Нагибаюсь, поднимаю халат дрожащими руками, закутываюсь в него, как в панцирь, который уже не защищает ни от чего, и чувствую, как слёзы снова текут по щекам, но теперь это не просто боль.

Это унижение.

Чистое, беспощадное, выжигающее всё изнутри.

ГЛАВА 1

Мия

Двери лифта распахиваются с колокольным звуком, и я выхожу, слегка шатаясь, будто пьяная, хотя трезвее не была никогда в жизни.

Лобби встречает меня белым светом, слишком ярким, режущим глаза. Мраморный пол под ногами ощущается холодным и скользким. Черт, только сейчас осознаю, что сбежала из пентхауса Дэймоса босая. Делаю шаг, ещё один, и понимаю, что не чувствую ног. Не чувствую тела. Только шум в ушах – монотонный и оглушающий, он разрывает голову изнутри.

Охрана окружает меня мгновенно, и сейчас я как никогда рада видеть своих бодигардов, поскольку меньше всего я хочу, чтобы Кайс добрался до меня не только по видеосвязи. Поднимаю взор на двух знакомых мужчин в черных костюмах. Их лица напряжены и внимательны:

– Мисс Вайс, вы в порядке?

Их голоса доносятся до меня словно сквозь вату. Я моргаю, пытаюсь сфокусироваться на них.

– Лифт заблокировался, я думала, что застряла надолго…

– Мы в курсе. Камеры были отключены, но причина не ясна: это технический сбой или попытка вновь причинить вам вред? Вы можете рассказать нам все подробности?

– Ничего не случилось. Свет в

Я не собираюсь докладывать им всю правду. Это может спровоцировать Кайса на более звериные и активные действия. Честно говоря, я правда не знаю, как мне лучше всего поступить, чтобы сохранить свою безопасность. И, возможно…сохранить в безопасности моего ребенка.

Моего ребенка.

Я назвал его Михаил.

Господи, если это правда… если мой малыш, которого носила под сердцем семь месяцев, жив… я тогда вообще уже ничего не знаю об этой жизни. И я даже не знаю, правда это или нет.

Если это игры Кайса и психологическая уловка или манипуляция – то это очень жестоко. Несправедливо жестоко и бесчеловечно. Но от данного экземпляра можно ожидать что угодно.

– Вы уверены, что больше не произошло ничего подозрительного? – уточняет один из бодигардов, пока второй тихо переговаривается по рации.

– Я очень сильно испугалась. В очередной раз. На этом все…

– Мисс Вайс, вам необходимо вернуться домой, к господину Форду, – я отрицательно мотаю головой, прекрасно понимая, что даже в таком уязвимом состоянии я не хочу сейчас видеть Дэймоса. Я не могу принять его таким… таким жестким. Это небезопасно, это страшно. И однажды подобный мужчина уже причинил мне невероятную боль. Даже если Дэймос в десятки раз лучше Кайса аль-Мансура, он все равно не тот, кто мне нужен.

Я в этой жизни хочу одного – спокойствия, мать вашу. Надежности. Стабильности. И уравновешенного и здорового мужчину! Должен же быть в паре хотя бы один психически здоровый человек.

Стою посреди лобби, обхватив себя руками, и дрожь проходит по телу дикими волнами – от самого затылка до пяток. Не могу остановить ее. Не могу контролировать себя.

– Мия! – женский оклик прорезает шум в ушах.

Эвелина врывается в лобби – ее волосы растрёпаны, а глаза широко распахнуты, лицо бледное. Взгляд «подруги» хаотично скользит по мне, и я чувствую странное и незнакомое напряжение между нами.

– Ты жива?! Ты точно в порядке? – она почти бежит ко мне, руки тянутся к объятиям. – Боже, я думала… когда увидела, что с тобой что-то произошло на той улице… я себе места не находила. Но тебя окружила охрана, и я не подошла сразу. А потом тебя увезли, – тут же оправдывается девушка.

Эва останавливается в шаге от меня, и я вижу слёзы на её щеках. Настоящие? Или очень хорошо сыгранные?Я уже никому и ничему не могу доверять.

– Мия, с тобой всё в порядке? Скажи что-нибудь! Скажи мне.

Я изучающе смотрю на неё: на её обеспокоенное лицо и на дрожащие руки девушки, вспоминая нашу последнюю встречу в кафе. Как именно она позвала меня, именно в то время. Вспоминаю страшное покушение на мою жизнь и внешность… Что-то холодное вдруг сжимается в груди до нестерпимой боли.

– Это ты меня сдала? – шепчу я, и голос звучит чужим.

Эвелина замирает, и ее глаза становятся еще шире, челюсть слегка падает.

– Что?

– Я спросила, – повторяю я громче и чётче. – Это ты все подстроила?

Между нами возникает слишком долгая и напряженная тишина, охрана встает между мной и Эвой.

Я вижу, как что-то мелькает в её глазах – секундная заминка, микровыражение, которое она не успевает скрыть.

Страх. Или вина. Возможно, черт возьми, я себе придумываю…

А потом маска возвращается на ее черты, и вот она снова обеспокоенная подруга, абсолютно не понимающая, о чём речь.

– Мия, ты просто в шоке, – говорит она мягко, тянет руку ко мне. – Давай я отвезу тебя… тебе нужна поддержка по-настоящему близкого человека, а не своры бездушной охраны.

– Не трогай меня. Я больше не уверена, что могу тебе доверять.

– Это он промыл тебе мозги, да?

Она отдёргивает руку, словно я ее обожгла. Мы стоим, глядя друг на друга, и в воздухе висит невысказанное обвинение.

– Очнись, Мия! – голос Эвелины становится резче. – Ты думаешь, я… что?! Подстроила нападение? Серьёзно?!

Она делает шаг ближе, и я вижу, как лицо меняется и из обеспокоенного становится почти обиженным.

– Я была рядом, когда ты потеряла ребёнка, – произносит она тише, но каждое слово звучит для меня как удар хлыста. – Я держала твою руку в больнице, когда врачи сказали, что он не выжил. Я сидела с тобой ночами, когда ты не могла перестать плакать. Я была там. Где были все остальные? Никого не было рядом, только я. Как ты смеешь меня обвинять после этого.

Что-то дрогнуло внутри: словно она провела ледяным лезвием по моим старым шрамам и распорола их. Она права.

– Это не ответ на мой вопрос, – говорю я, и голос не дрожит больше. – Ты была в том кафе. Ты позвала меня туда. И женщина с кислотой появилась там не случайно. Я видела твое лицо…

– Я была в шоке! Не знаю, что ты там увидела на моем лице, но я точно не желаю тебе зла! – бросает Эвелина быстро. – Мия, послушай себя! Ты параноишь!

– Может быть, – киваю я. – А может, на это есть реальная причина.

Эва открывает рот, чтобы ответить, но тут в лобби входит Николь и быстро направляется к нам.

Эта непоколебимая блондинка как всегда очень спокойная и собранная: на ее фигуре красуется черное кашемировое пальто, волосы идеально уложены, лицо остается невозмутимым и слегка строгим.

Она быстро окидывает взглядом развернувшуюся перед ней сцену: меня дрожащую посреди лобби; Эвелину, застывшую в защитной позе; охрану, нервно переминающуюся в стороне.

– Мы уезжаем, – произносит Николь коротко и даже не обращается к кому-то конкретно, а просто констатирует факт.

Ассистентка Дэймоса подходит ко мне, медленно кладёт руку на спину, лёгким прикосновением направляя меня, но не оказывая давления.

Эвелина делает шаг вперёд.

– Подожди, я могу…

– Нет, – обрывает Ника, и в ее голосе звенит лёд. – Не можешь. Оставь ее в покое, пока я не приказала охране выставить границу более жёстким образом, – «адвокат дьявола» поворачивается к ней, и я вижу, как Эвелина сжимается под этим взглядом.

– Отойди, – бросает Николь тихо, но в тоне столько власти, что Эвелина послушно делает шаг назад. Николь ведёт меня к выходу. Я иду не оглядываясь, но слышу шаги за спиной.

– Мия! – раздается мне вслед голос Эвелины. Такой отчаянный, почти умоляющий.

Я останавливаюсь и оборачиваюсь на человека, который реально поддерживал меня в самые трудные жизни.

Она стоит посреди лобби, и лицо её выражает странную смесь страха и чего-то ещё. Сожаления? Или расчёта?

– Посмотри на него трезво, – шепчет она, и голос эхом отдаётся

Я хочу ответить, но Николь тянет меня дальше, и мы выходим через двойные двери на достаточно прохладный воздух. Стоит отдать должное охране: мне уже принесли теплейшие угги, и мои ноги мгновенно согрелись натуральной шерстью.

Последнее, что я вижу, слегка обернувшись, это Эвелина, всё ещё стоящая в лобби, смотрящая нам вслед жалобным, почти слезливым взором. Но я больше не уверена ни в ком. Может ли предать тот, кого ты считал близким?

Смешной вопрос.

Кайс хотел детей больше жизни – и столкнул меня с лестницы на седьмом месяце.

Дэймос обещал безопасность – и чуть не сломал меня.

Эвелина клялась в дружбе – и, возможно, подставила меня под удар.

Все мы носим маски. И единственная правда, которую я усвоила: доверять нельзя никому. Даже себе.

ГЛАВА 2

Мия

Квартира Николь встречает меня приятной тишиной.

Не пустой, не той, что давит на барабанные перепонки. А глубокой, мягкой и обволакивающей, как горячее какао из автомата, которое она готовит мне, едва я переступаю порог.

– Сядь, – мягко шепчет она, и это не приказ, а теплая просьба.

Я послушно выпрямляюсь, хотя каждая мышца протестует. Всё тело ноет после пытки Дэймоса: уверена, что у меня найдутся синяки на бёдрах, саднящие следы от плётки на ягодицах, онемевшие запястья. Но сильнее всего болит там, где не видно. В груди. В районе сердца, которое я так опрометчиво отдала не тому мужчине.

Снова.

И не думаю, что я могу доверять Николь на сто процентов, но, по крайней мере, она кажется мне адекватной, хоть и слегка холодной. Ее очень сложно прочитать, как и Дэймоса – и честно говоря, иногда мне кажется, что такая девушка подошла бы ему гораздо больше.

Я слишком эмоциональная, дерзкая, неправильная, даже истеричная. Что тут сказать? А вот леди, сотканная с ним из одного теста, а точнее сказать – арктического льда, точно бы не приносила ему столько головной боли, сколько приношу я. Хотя, возможно, Николь кажется мне такой исключительно потому, что она «всегда на рабочем месте».

Я опускаюсь на огромный угловой диван, обтянутый серым кашемиром. Ноги подгибаются под меня автоматически, а все тело будто само сворачивается в позу эмбриона. После пытки Дэймоса все тело до сих пор ноет, но гораздо сильнее саднит в душе, в районе груди и сердца.

Николь исчезает на кухне, возвращается с подносом: кружка дымящегося какао, тарелка с сэндвичем, нарезанными фруктами и шоколадом.

– Ешь, – ставит передо мной на журнальный столик.

– Не хочу.

– Ешь, – повторяет она спокойно, но в голосе вновь звенит знакомая сталь.

Я беру сэндвич и медленно откусываю, но не чувствую вкуса. Жую его механически и так же автоматически проглатываю. Затем следует еще кусок и ещё.

Ника садится рядом, забирает мой телефон со стола, переключает на беззвучный режим, а потом свой. Потом запасной, что лежал в сумке.

– Сегодня никто тебя не достанет, – говорит она. – Ни Дэймос. Ни сумасшедшая с улицы. Ни кто-либо ещё. Поживешь у меня, пока у вас разлад.

– Это приказ Дэймоса?

– Чей же еще. Он не хочет, чтобы ты жила одна в отеле. И понимает, что тебе нужно отойти, – меня бросает в дрожь от мысли, что он успел посвятить ее в подробности нашей интимной жизни. – Самое безопасное место, кроме его квартиры, – моя, потому что она находится через дорогу от него.

– Он рассказывает тебе… эм, все подробности про нас? Он рассказал, что случилось? – задаю вполне логичный вопрос, потому что догадываюсь, что сразу после моего ухода Дэймос набрал Николь, чтобы она проследила за тем, чтобы я никуда не убежала. Почему не кинулся за мной сам? Вопрос остается открытым. Не то чтобы я готова его видеть, но все же.

– В общих чертах доложил суть дела. Без эмоциональной окраски, – отзывается Ника, и мне вдруг становится не по себе от мысли, что Николь в курсе всей нашей личной жизни. Интересно, она знает, какие отношения у него были до меня? Легенда гласит, что Дэймос не состоял в таких отношениях прежде, но я уже не уверена в том, что у него не было тайных девушек с такими запросами на домашних рабынь. – Сказал, что переступил черту. Что ты ушла. Что он облажался.

Я хмыкаю, и звук получается горьким.

– Облажался. Какое мягкое слово для того, что он сделал.

Возможно, мне стоит расспросить о нем Николь. Какого черта мне любопытно? Какого хрена меня волнует его душа и травмы? Почему я хочу разобраться в причине того, что он психически нестабилен?

Меня должна волновать только я и, возможно, мой существующий ребенок. А Дэймоса стоит вычеркнуть из жизни… но пока этого не получится, а вот из сердца точно.

Тишина растягивается между нами, тяжёлая и липкая. За огромными панорамными окнами раскинулась ночная Женева, представляя собой россыпь огней, отражающихся в чёрной воде озера. У этого города всегда такая холодная и безмолвная красота.

– Мия, – голос Николь звучит тише, почти осторожно. – Могу я сказать тебе кое-что?

Я киваю, не отрывая взгляда от города.

– Я работаю на Дэймоса много лет, – начинает она, и я чувствую, как напрягаюсь, готовясь к защите его поступков. Но Николь продолжает: – Видела его с десятками женщин. Короткие связи, ночь-две, максимум месяц. Он брал, что хотел, платил щедро, уходил без оглядки. Ни привязанности. Ни чувств. Любые отношения воспринимал как сделки.

Она смотрит на меня, и в её обычно невозмутимых глазах мелькает что-то похожее на удивление.

– Но такого Дэймоса, как с тобой, я не видела никогда.

Сердце пропускает удар.

– Что ты имеешь в виду?

– Он звонит мне в три ночи, чтобы узнать, какие цветы ты любишь. Отменял встречи, чтобы скорее вернуться к тебе. До того, как ты попала в больницу, он провёл два часа, выбирая браслет для тебя в ювелирном магазине. Два часа, Мия. Дэймос Форд, который принимает решения за секунды. И вообще, лично никогда не выбирает девушкам подарки.

Что за браслет? Судя по нашим последним ролевым играм – он подыскивал мне подходящий ошейник.

Николь качает головой, и на ее губах появляется призрак улыбки.

– Он сильно влюблён в тебя. Безнадёжно и патологически, но будет отрицать это до последнего и убегать от своих чувств. Такова его природа. Любые сильные эмоции, привязанности страшат Дэймоса куда больше, чем мысль о крахе всей его идеально выстроенной империи.

Ее слова обжигают, и я

– Он даже тогда, на Пхукете, не стал наказывать тебя за твой проступок, потому что не хотел давать тебе своей эмоциональной вовлеченности. Обрубил на корню. Он посчитал, что любые энергозатраты на тебя станут началом его одержимости, и подавил в себе желание бежать за тобой и что-то доказывать, ставить на место. Но видимо… у него не получилось сделать это до конца, раз ты здесь. И в итоге именно ты оказалась его публичной девушкой. Хотя, Мия, поверь, на это место подходят довольно многие. Он предложил эту роль именно тебе, потому что вы встретились случайно и так сложились обстоятельства. И потому что хотел именно тебя, – в ее словах нет ни ревности, ни сожаления, только констатация факта.

Так странно: всегда думала, что Николь влюблена в Дэймоса. Это ведь классика жанра – ассистентки всегда влюбляются в своих горячих боссов. Но, кажется, у Николь еще более холодное сердце, чем у меня.

– Влюблённые люди не поступают так, как поступил он, – шепчу я, и голос ломается на последнем слоге.

– Влюблённые люди делают ошибки, – поправляет Николь мягко. – Особенно те, кто не умеет любить. Кто боится этого больше смерти.

Она наклоняется ближе, и я вижу в её лице что-то теплое и материнское, чего раньше не замечала за всей этой отточенной холодностью.

– Мия, я не говорю, что ты должна легко простить его.

Я киваю, проглатывая ком в горле.

– Но я расскажу тебе то, что знаю о нем. Не с целью оправдать его. Просто чтобы ты понимала, с кем имеешь дело.

– Хорошо, – выдавливаю я. Кажется, мне не придется даже расспрашивать Николь о Дэймосе: все самое важное она расскажет мне сама.

Ника делает глоток своего кофе, и я вижу, как она на секунду закрывает глаза, словно готовясь к чему-то тяжёлому.

– Ты знаешь, каким было его детство?

Отрицательно качаю головой, напрягаясь всем телом.

– Он особо не рассказывает.

– Потому что не хочет, чтобы его жалели. Не хочет быть уязвимым в твоих глазах, – Николь ставит чашку обратно на столик. – Его кровный отец – алкоголик. Он избивал мать годами. Дэймос пытался защитить её, но что может пятилетний мальчик против взрослого мужчины? Иногда, чтобы он не вмешивался, добрый папочка запирал его в темном чулане под лестницей…с тех пор, у него никтофобия.1

Что-то холодное и острое сжимается в моей груди.

– А потом однажды отец принёс домой бутылку серной кислоты. Сказал, что если мать попытается уйти, он изуродует её так, что никто никогда больше на неё не посмотрит.

Воздух застревает в лёгких.

– Она попыталась, – продолжает Николь ровным, почти клиническим тоном, но я слышу напряжение под этим контролем. – Собрала вещи, взяла сына за руку. И отец попробовал выполнить обещание. На глазах у ребёнка.

Я закрываю глаза, но картинка всё равно всплывает перед внутренним взором. Маленький Дэймос: ему пять лет. Русые волосы, зеленые глаза, полные ужаса. Женщина, кричащая от боли. Запах горелой кожи. Шипение кислоты, разъедающей плоть.

– Что значит: попробовал?

– Как бы странно это ни звучало, но ее защитил друг семьи. Она не пострадала сильно физически… но навсегда изменилась внутри. Ей удалось посадить его в тюрьму, и, казалось бы, у Дэймоса после этого должна была начаться новая жизнь. Но его личный кошмар только начался: эта женщина начала менять мужчин как перчатки и разрушать себя. Она винила себя в том, что поступила с мужем так бесчеловечно, потому что любила его, несмотря на зверство, – голос Николь становится тише. – В сердцах она сказала сыну, что это Дэймос во всем виноват. Что муж после его рождения стал таким, а до этого он был идеальным.

Слёзы жгут глаза, но я не даю им пролиться.

– А потом его мать умерла, когда ему было пятнадцать.

– По какой причине?

– Стресс, переизбыток алкоголя, нездоровый образ жизни привел к печальному исходу, – отрезает Николь, оставляя некую недосказанность в этой истории. – После этого последовали приёмные семьи. Первая оказалась не лучше родной: он терпел побои и унижения. Вторая стала тихой гаванью полного безразличия, Дэймос там был просто источником государственных выплат. Третья – самая адекватная пара: довольно строгая и холодная, но хотя бы не жестокая. Они дали ему образование и все, что могли. Но, так уж вышло, не дали любви. Взрослых детей очень сложно полюбить, как родных. Но, наверное, они старались. Они близки, Дэймос испытывает к ним глубокую привязанность и благодарность за все, что они сделали.

Николь смотрит на меня, и в её взгляде столько горечи и понимания, что мне становится больно. Кажется, и у нее было непростое детство. Мягко говоря, у меня тоже: мои родители были потрясающими, но я слишком рано их потеряла, а для детской психики это настоящий крах.

Что ж. Подобное притягивает подобное: Дэймос собирает вокруг себя травмированных личностей.

– Он научился выживать через контроль, Мия. Контролировать окружение. Людей. Эмоции. Особенно свои. Потому что в его мире, если ты теряешь контроль – ты умираешь. Или кто-то, кого ты любишь, умирает вместо тебя.

Я молчу, не в силах вымолвить ни слова.

– Контроль для него – это броня, – добавляет Николь. – Без неё он снова тот пятилетний мальчик, беспомощный и сломленный. И когда ты вошла в его жизнь по-настоящему, когда он начал чувствовать… броня треснула. А он не умеет жить без неё.

– Это не оправдание, – шепчу я, и слёзы всё-таки прорываются, медленно стекая по щекам.

– Нет, – соглашается она, и в её голосе нет осуждения. – Не оправдание. Просто объяснение, почему он не умеет любить: его не научили.

Я представляю Дэймоса ребенком, и сердце мое сжимается так сильно, что больно дышать.

Но это не отменяет того, что он сделал со мной.

– Я не знаю, – говорю я сквозь слёзы. – Не знаю, что мне с этим делать, Ник. Что больнее – то, что он сделал… или то, что я всё ещё верю? Верю, что он может измениться. Что он больше никогда не причинит мне физического вреда. И морального тоже.

Николь молча и крепко обнимает меня, и я позволяю себе сломаться в её объятиях.

Хотя бы ненадолго.

***

Николь укладывает меня в гостевой спальне: комната оформлена в тех же сдержанных тонах, что и вся квартира. Белоснежное постельное бельё, тяжёлые шторы блэкаут, прикроватная лампа с мягким

– Ложись спать, – бросает она на пороге. – Завтра будет новый день.

Я быстро киваю, хотя знаю: спать не буду.

Дверь закрывается с тихим щелчком, и я остаюсь одна в темноте. Включаю ночник, ложусь, натягиваю одеяло до подбородка и закрываю глаза.

И тут же вижу его.

Его руки на моих запястьях. Манжеты сжимаются, и это ощущается слишком туго, слишком больно. Я связана и беспомощна. Его член входит в меня жёстко и глубоко, без нежности. Я чувствую себя вещью, его игрушкой и объектом.

– Альпы, – кричу я. – АЛЬПЫ!

Но Дэймос не останавливается, проникая в меня глубже и глубже. Ещё толчок. Ещё.

Слёзы текут по лицу, смешиваясь с остатками макияжа.

Я резко просыпаюсь от того, что кровать проседает под чьим-то весом.

Сердце подскакивает к горлу, а все тело инстинктивно замирает. Внутри словно срабатывает древний механизм «замри или умри», выработанный эволюцией. В комнате темно, шторы блэкаут не пропускают ни луча уличного света, и я вижу только силуэт – мощный, широкоплечий, слишком знакомый.

Дэймос.

Его запах достигает меня раньше, чем я успеваю что-то сказать или сделать. Этот проклятый микс дорогого одеколона, кедра и чего-то чисто мужского, что въелось мне под кожу за эти недели. Мой организм реагирует мгновенно и предательски: по позвоночнику пробегает волна мурашек, дыхание сбивается, а внизу живота вспыхивает знакомое тепло.

Нет. Чёрт. Нет.

– Что ты здесь делаешь? – шепчу я в пустоту, и голос звучит хрипло от сна и непролитых слёз.

Он не отвечает сразу. Я слышу шорох ткани: он снимает пиджак, ботинки. Потом матрас снова проседает, и я чувствую, как он ложится рядом. Не касается меня. Просто лежит на спине, в нескольких сантиметрах, но это расстояние ощущается как пропасть и как ничто одновременно.

– Не мог, – говорит он наконец, и в его голосе столько усталости, что что-то сжимается в груди. – Не мог оставить тебя одну. Не сегодня.

– Это Николь подстроила и пустила тебя? – спрашиваю я, уставившись в потолок.

– Нет, – короткий смешок Дэймоса звучит в ответ. – Она едва не вызвала охрану, сказала, что мне лучше подождать несколько дней. Конечно, она бы этого не сделала, она ведь работает на меня. Но у меня есть ключи от этого здания. Я владею частью акций строительной компании, построившей это здание.

Конечно. Как я не догадалась.

– Ты не можешь просто взять и вломиться в мою спальню, – говорю я, но слова звучат слабо даже для моих собственных ушей. – Это… это снова нарушение границ.

– Я могу, поэтому я здесь, – его дыхание ровное и глубокое. – Ты не брала трубку, – естественно, ведь мой телефон находится в режиме «не беспокоить». Я решил, что ты хочешь поговорить лично. И не мог заснуть, зная, что причинил тебе боль.

Мне нечего сказать ему в ответ. Я не знаю… многие девушки мечтают о мужчине, который будет держать их несмотря ни на что, никогда не отпустит.

С одной стороны, мое сердце тает, когда я чувствую, что Дэймос бегает за мной, с другой стороны – я знаю, какой болью это обернется, когда он вновь меня оттолкнет.

Дэймос Форд – как гребаный непредсказуемый океан: никогда не знаешь, когда прилив, когда отлив, когда десятибалльный шторм или нагрянет цунами.

Мы лежим в темноте, и тишина между нами такая плотная, что кажется, её можно потрогать. Его рука аккуратно ныряет в мои волосы, медленно перебирает пряди. Так успокаивающе, почти гипнотически. Я чувствую, как вдруг понимаю, что тело предательски расслабляется, несмотря на бурю эмоций внутри.

– Можно мне… – начинает Дэймос тихо, и голос звучит хрипло, – можно мне позаботиться о тебе?

Я замираю.

– Что ты имеешь в виду?

– Твоя рука все еще в ожоге, а на твоем теле наверняка остались синяки, – он на мгновение замолкает. – Те, что я оставил.

Сердце сжимается. Я чувствую, как он осторожно проводит пальцами по моему запястью: там, где манжеты впивались кожу. Это касание лёгкое, почти благоговейное.

– Дэймос…, – убеждена, что должна оттолкнуть его и прогнать к чертовой матери.

– Позволь мне, – почти умоляя, шепчет он. – Пожалуйста. Я не прошу прощения. Я прошу… позволь мне увидеть, что я натворил. Может быть, так я пойму и осознаю.

Грудную клетку рвет изнутри от этих слов. Я не знаю, почему киваю. Может, потому что слышу настоящую боль в его голосе. Может, потому что сама хочу, чтобы кто-то позаботился обо мне хоть раз.

– Хорошо, – шепчу я.

Он включает второй прикроватный ночник, и мягкий, приглушённый свет разливается по постели, но я всё равно щурюсь. Детально вижу его лицо: такое осунувшееся и подавленное выражение, с залегшими тенями под глазами.

Дэймос приближается и помогает мне приподняться и сесть удобнее. Его руки дрожат, когда он осторожно берёт мою забинтованную руку – ту, на которую попала кислота.

– Больно? – спрашивает он, глядя на белую повязку.

– Уже нет. Обезболивающие помогают.

Он осторожно целует кончики моих пальцев, прикрывая веки. Медленно. Нежно. Словно извиняется перед каждым.

Потом его взгляд скользит ниже и останавливается на моих измученных запястьях: кожа в этих местах красная, с тёмными отметинами.

– Господи, – выдыхает он, и я вижу, как что-то дрогнуло в его лице. – Мия…

– Не надо, – прошу я. – Не смотри так.

– Как?

– Как будто ты убил кого-то.

– Я убил, – его голос жёсткий. – Доверие. Твоё доверие ко мне.

Мы вновь замолкаем, потому что мне нечего сказать ему в ответ. Он действительно разрушил мое доверие и то зарождающееся к нему тепло, которое я не должна ощущать к человеку, купившему мое время и тело.

– Ты плакала, – говорит он вдруг.

– С чего ты взял? Из-за тебя? Не обольщайся. Куда больше меня волнует покушение на мою жизнь.

– Твой голос. Он звучит… иначе. После слёз.

Чёрт. Он слишком хорошо меня знает. Для человека, поклявшегося не привязываться, он запоминает каждую деталь обо мне и даже тон моего голоса.

– Николь рассказала тебе, – продолжает Дэймос чуть тише. – Обо мне.

Это не вопрос, а утверждение.

– Да, – признаю я.

– И теперь ты жалеешь меня.

– Нет, – отвечаю я быстро. Слишком быстро. – Я… понимаю тебя чуть больше. Это не то же самое, что жалость.

– Я не хочу твоего понимания, – в его голосе появляется что-то жёсткое и острое. – Я хочу, чтобы ты ненавидела меня меньше.

– Я не ненавижу тебя, – шепчу я, и это правда. Это худшая, самая болезненная правда. – Я ненавижу то, что ты со мной сделал. Это разные вещи.

Чувствую, как его рука медленно,

– Не делай этого, – прошу я, но не отдёргиваю руку.

– Что?

– Не будь таким нежным. Не сейчас, слишком быстро после всего этого треша. Я не выдержу.

Его пальцы переплетаются с моими: большие и тёплые, такие сильные. Те самые руки, которые связывали меня, ласкали, причиняли боль, дарили удовольствие.

– Мия, – его голос совсем рядом, его дыхание касается моего лица. Он ближе, чем я думала. Дэймос слегка наваливается на меня, заставляя упасть на подушку и немного раздвинуть ноги. – Я просто хочу побыть рядом.

Я должна сказать нет. Должна выставить границу. Должна защитить себя от этого мужчины, который разрушает меня медленно, буквально разбирая на атомы одним своим присутствием.

Но вместо этого я шепчу:

– Разрешаю только лежать рядом. Ничего больше.

– Обещаю, – выдыхает он, и я слышу облегчение в его голосе.

Он осторожно, словно я сделана из стекла, притягивает меня к себе на постели. Я позволяю и ложусь головой ему на грудь, чувствую, как его рука обхватывает мою талию, а другая зарывается в волосы. Его сердце бьётся прямо под ухом – быстро, неровно, совсем не так, как его контролируемое дыхание.

Значит, и он не настолько спокоен.

Мы лежим в едва освещенной комнате, и я признаю, что напряжение медленно покидает моё тело. Его тепло окутывает меня, его запах заполняет лёгкие, его сердцебиение успокаивает моё. Это опасно и неправильно. Я не должна позволять ему быть так близко после его поступка.

Но сейчас, в четыре утра, после видео-встречи с Кайсом, я просто устала быть сильной.

Дэйм наклоняется и целует внутреннюю сторону моего запястья – там, где пульс бьётся под тонкой кожей. Его губы ощущаются такими тёплыми и мягкими. Его язык проводит по очередной отметине, и я чувствую, как по позвоночнику пробегает дрожь.

– Что ты делаешь? – шепчу я.

– Прошу прощения, – отвечает он между поцелуями. – У каждого синяка. У каждой раны. Ты же не против легких поцелуев, малышка?

Я колеблюсь, вновь ощущая, насколько это опасно и неправильно. Я не планировала вновь контактировать с Дэймосом так быстро. Честно говоря, моя первая реакция жаждала возмездия и наказания. Когда он рядом, так трудно мыслить здраво и логически, особенно когда он так нежен и чувственен. И моё тело уже все решило за меня.

– Нет, – выдыхаю я.

Он медленно расстёгивает пуговицы, одну за другой. Шёлк соскальзывает с моих плеч, и я остаюсь в одном нижнем белье. Холодный воздух от кондиционера касается разгорячённой кожи, и мои соски мгновенно твердеют под тонкой тканью.

Взгляд Дэймоса темнеет, когда он видит синяки на моих бёдрах – там, где его пальцы впивались слишком сильно. На боках красуются следы от его хватки.

– Я животное, – шепчет он, проводя пальцами по синяку на бедре.

– Нет, – возражаю я. Учитывая то, что Николь рассказала о его детстве, у меня просто язык не поворачивается сказать: «Да, ты, блядь, животное, когда трахаешься». – Но ты совершил ошибку.

– Непростительную.

– Хорошо, что ты осознаешь это.

Дэймос целует синяк на моём бедре, а потом находит губами следующий. Его губы скользят по моей коже так мягко и осторожно, с такой нежностью, что глаза начинают щипать.

– Дэймос…

– Тихо, – шепчет он. – Расслабься, конфетка.

Его рот перемещается выше, целует каждую отметину на моих боках, а крепкие руки с вздыбленными венами гладят мою талию и бёдра. Не требовательно. Не жадно. Просто… с обожанием. Словно он не может от меня оторваться, а я его любимое лакомство.

Я чувствую, как все мое тело начинает отзываться. Тепло разливается внизу живота, дыхание учащается. Это неправильно. Я должна остановить его.

Но не хочу.

– Мия, – голос Дэймоса хриплый и сорванный, он поднимает взгляд. Я замечаю, что его зрачки расширены настолько, что глаза кажутся темными. – Скажи мне остановиться. Сейчас. Или я…

– Или что? – шепчу я.

– Или я покажу тебе, как я должен был позаботиться о тебе после покушения.

Сердце колотится так громко, что я слышу его в ушах.

– Покажи, – выдыхаю я.

Что-то вспыхивает в его взгляде: облегчение, желание, благодарность.

– Но, – добавляю я твёрдо, – если я скажу стоп…

– Я остановлюсь немедленно, – перебивает Форд. – Обещаю.

Я верю ему. Бог знает почему, но верю.

– Тогда… продолжай.

Его руки находят край моих трусиков, и он смотрит на меня, будто еще немного дразнит взглядом меня, а себя – предвкушением ощущений. Затем Дэймос медленно стягивает ткань вниз по моим ногам и поднимает их вверх, соединяя вместе.

Я лежу перед ним обнажённая, уязвимая, покрытая следами его рук. И вместо стыда чувствую… силу, поскольку всей кожей ощущаю, насколько он принимает и хочет мое тело. Со всеми моими лишними сантиметрами и складками. Дэймос целует внутреннюю сторону моего бедра – прикасается губами медленно, оставляя влажный след. Его щетина слегка царапает нежную кожу, и я вздрагиваю.

– Больно? – мгновенно спрашивает он.

– Нет. Так хорошо, – выдыхаю я, ощущая мурашки.

Дэймос продолжает свою фирменную пытку: целует нежный и влажный центр между ног, где я уже мокрая от одного его присутствия. Его дыхание обжигает самое чувствительное место, и я невольно раздвигаю ноги шире.

– Красивая, – шепчет он. – Моя красивая кошечка.

Первое касание его языка к изнывающему отверстию заставляет меня выгнуться. Я хватаюсь за простыни и тут же зажмуриваюсь.

– Смотри на меня, – приказывает Дэйм мягко.

Я распахиваю глаза и опускаю взгляд. Вижу его между моих ног: вид открывается, мягко говоря, непристойный и одновременно интимный, что внутри всё сжимается. Дэймос выглядит голодным.

Он проводит языком по всей длине моей промежности: медленно и смакуя. С губ срывается непроизвольный стон, и я запрокидываю голову, ощущая, как колени трясет от наслаждения.

Блядь. Он использует запрещенный прием, чертов Бог куннилингуса.

– Глаза на меня, Мия, – напоминает Форд.

Я возвращаю взгляд. Его рот работает над моим клитором, губы и язык ласкают круговыми движениями то мягко, то с нажимом. Он изучает меня, запоминает, что заставляет меня дрожать, что вырывает изнутри стоны.

Когда его палец проникает внутрь, я всхлипываю, и он специально останавливается и замирает, ожидая мои подмахивания бедрами. Он любит видеть, как я не совладаю со своей похотью рядом с ним. До встречи с Дэймосом я и не знала, что развратна настолько.

– Мне продолжить, детка? Ты хочешь, чтобы я поимел тебя пальцами?

– Да, – выдыхаю я. – Да, пожалуйста, Дэймос, – мне настолько приятно, что я невольно задаюсь вопросом: а не сон ли это? Не слишком ли быстро моя психика простила его?

Он добавляет второй палец,

– Дэймос, я…

– Знаю, – бормочет он в меня. – Чувствую. Кончи для меня, детка. Покажи мне, насколько твоей киске приятно сейчас.

Его пальцы находят ту самую точку внутри, и всё взрывается. Оргазм накрывает меня с такой силой, что я истошно кричу и повторяю его имя, проклятия и бессвязные слова. Все тело содрогается, а мышцы сжимаются вокруг его пальцев, и он не останавливается, ласкает меня, продлевая удовольствие, пока я не начинаю отстраняться от чрезмерной чувствительности.

Только тогда он убирает рот, но пальцы остаются внутри: они медленно и нежно двигаются, помогая мне спуститься с пика.

Я лежу, тяжело дыша, всё тело покрыто испариной. Дэймос вытирает рот тыльной стороной ладони, молча поднимается выше и ложится рядом. Крепко обнимает меня и прижимает к груди.

– Спасибо, – шепчет он в мои волосы.

– За что?

– За то, что не прогнала меня, – на секунду мне кажется, что со мной говорит не взрослый Дэймос, а раненная и надломленная его часть. И мне нравится… видеть его другим, уязвимым, узнавать его глубже, подбираться так близко, как никто другой до меня.

Восхитительное чувство близости.

Я чувствую его вздыбленный член, упирающийся мне в бедро. Дэймос просто каменный, но ничего не просит у меня и не требует, просто крепко прижимает к себе, хотя я представляю, насколько ему больно.

– А ты? – спрашиваю я.

– Неважно.

– Дэймос…

– Учись принимать, Мия, без чувства долга, – целуя мою макушку, замечает он.

Что-то тёплое разливается в моей груди – не желание, а нечто большее.

Мы лежим в тишине, его рука медленно гладит мою спину. Я чувствую, как сон начинает затягивать меня в свои глубины: настоящий, глубокий, уже без кошмаров.

***

Резко просыпаюсь от холода и ощущения пустоты. Простыни рядом со мной гладкие и нетронутые, идеально заправленные, как будто Дэймос здесь и вовсе не лежал. Я провожу рукой по ткани в поисках тепла его тела, но нахожу только прохладу шёлка.

Сердце сжимается, и я резко сажусь на постели, нервно озираясь. Комната выглядит точно так же, как и перед сном: всего один ночник горит тем же мягким светом, хотя я отчетливо помню, что Дэймос включал второй. Моя пижама плотно застегнута на все пуговицы, ее ткань не помята, не сбилась, все сидит идеально. Я расстёгиваю верхнюю пуговицу дрожащими пальцами, заглядываю внутрь и нахожу синяки на своем месте. Тёмные отметины на бёдрах, боках. Но они выглядят… точно так же, как вчера. Не поцелованные. Не влажные от его губ.

Я провожу пальцами по внутренней стороне бедра, там, где чувствовала рот Дэймоса, его язык, его щетину. Но моя кожа сухая и прохладная, никакой чувствительности после оргазма не наблюдается. Я чувствую себя так, словно никто не касался меня часами.

Что, чёрт возьми? Это был сон, и Дэймос не приходил ко мне?

Хватаю телефон с тумбочки. Экран показывает 7:47 утра. Прокручиваю все уведомления.

Он действительно звонил мне и не раз, последний вызов в 3:24.

Я встаю на ватных ногах и направляюсь к двери. Открываю тихо, выглядываю в коридор. Квартира Николь погружена в тишину, а из её спальни не доносится ни звука. Возвращаюсь к кровати и опускаюсь на край, обдумывая столь реалистичный сон. Еще раз приглядываюсь к соседней подушке и, не найдя на ней никаких вмятин, поднимаю ее к своему лицу, и вдыхаю глубоко воздух. Облегченно замираю, уловив аромат его парфюма на подушке. Или мне уже мерещится? Может, это просто остатки его запаха на моей коже и в волосах?

Встаю, направляюсь в ванную комнату при спальне. Включаю свет, смотрю на себя в зеркало.

Лицо бледное, с внушительными тенями под глазами. Губы чуть припухшие, словно я кусала их во сне. Волосы растрёпаны. Я выгляжу так, будто действительно не спала всю ночь.

Или так, будто мне снился очень яркий сон.

Поворачиваюсь, стягиваю пижамные штаны, разглядываю бёдра в зеркале. Синяки определённо есть. Но есть ли новые отметины? Покраснения от поцелуев? Следы щетины?

Не вижу ничего. Только старые синяки, полученные накануне.

Но внизу живота всё ещё тянет, но не болезненно. Скорее… знакомо. Как после хорошего секса. Как после того, как кто-то довёл тебя до оргазма и твоё тело всё ещё помнит каждое прикосновение.

Или это просто мышечная память? Тело, которое так привыкло к нему, что создаёт ощущения на пустом месте?

Я возвращаюсь в спальню, сажусь на кровать, беру телефон. Пальцы зависают над экраном. Я могу написать ему. Спросить напрямую: ты был здесь этой ночью?

Но что, если нет? Что, если я просто настолько отчаянно хотела присутствия Дэймоса, что мой мозг создал целую реальность? Что, если всё это было сном, таким ярким и осязаемым, что граница между явью и фантазией стёрлась?

Или что, если он действительно был здесь, и это была не жалость, не похоть, а настоящее желание позаботиться обо мне? Что, если его прикосновения были реальными, его слова искренними, а его уход до рассвета единственным способом не нарушить моё доверие снова?

Я смотрю на синяки на запястье и представляю, как его губы касаются каждого. Воспроизвожу из воспоминаний ощущение тепла его рта на коже. Слышу эхо его голоса:Позволь мне позаботиться о тебе.

Реальность это была или сон?

Закрываю глаза, пытаюсь вспомнить детали: его вес на кровати, звук дыхания, вкус его поцелуев. Ощущение его пальцев внутри. Всё настолько живое, настолько осязаемое.

Но сны тоже бывают такими. Особенно когда ты хочешь чего-то так сильно, что реальность перестаёт иметь значение.

Может быть, неважно, был Дэйм здесь или нет. Может, важно только то, что какая-то часть меня хотела, чтобы он был. Хотела его нежности, его абсолютного раскаяния, его прикосновений, которые лечат, а не ранят.

Внезапно я замечаю на прикроватной тумбочке конверт. Понятия не имею, почему не увидела его раньше: большой, кремовый, запечатанный красным сургучом в форме печати с буквой D.

Сердце пропускает удар.

Я не слышала, как кто-то входил. Но конверт здесь, лежит на тумбочке, воплощая собой бомбу замедленного действия.

Руки дрожат, когда я беру его и ломаю печать, замечая внутри несколько предметов: прозрачный пакетик с чёрным пеплом и еще один лист.

Хмурюсь, высыпаю немного сожженной бумаги на ладонь.

«Это всё, что осталось от документа, который делал тебя моей собственностью. Д.»

У меня даже дыхание перехватывает от того, что он вновь вытворяет.

Контракт. Он сжёг

Затем я нахожу другой, новый лист бумаги, разительно отличающийся от того длинного контракта, который я когда-то подписывала, включающий в себя уйму пунктов и выплату огромной неустойки.

«СОГЛАШЕНИЕ МЕЖДУ ДЭЙМОСОМ ФОРДОМ И МИЛЕНОЙ ВАЙС»

Глаза скользят по строчкам. С каждым словом мои внутренности затягиваются в тугой узел.

Настоящим я, Дэймос Форд, признаю следующее:

Предыдущий контракт между нами был ошибкой. Я пытался купить то, что нельзя купить. Контролировать то, что нельзя контролировать. Владеть тем, кто не является собственностью.

Поэтому предыдущий контракт уничтожен (пепел прилагается).

Вместо него предлагаю новые условия:

1. Никаких финансовых обязательств. Это не сделка. Финансовые обязательства распространяются только на правила, касающиеся конфиденциальности и репутации.

2. Никаких ролевых игр без взаимного желания.

3. Стоп-слово действует мгновенно. Всегда. Без исключений.

4. Ты имеешь право уйти в любой момент. Без последствий. Без вопросов.

5. Я обязуюсь посещать психотерапевта.

Я всю жизнь боялся потерять контроль. Но ты первая, ради кого я готов работать над собой в этой сфере.

Подпись: Дэймос Форд»

Он, черт его раздери, издевается?!

Внутри разворачивается настоящая буря: часть меня – та, что влюбилась в него за это время – чертовски сильно хочет плакать. Потому что это красиво. Потому что это именно то, что я хотела услышать. Потому что он признаёт свои ошибки, он умеет это делать, он способен на глубокие чувства, он постепенно меняется и обещает.

Но другая часть – та, что едва не задохнулась, пока он имел меня в рот – начинает кипеть.

Он думает, это всё исправит?

Красивые слова на бумаге?

Ещё один чертов контракт?!

Ярость поднимается волной, горячей и слепой. Он сжёг старый контракт, а потом написал новый, чертов гений. Это выбор без выбора… Он все равно знает, что я никуда не уйду, что я зависима от обеспечения им моей безопасности. А этим игрушечным жестом Форд просто хочет поскорее получить мое прощение и благосклонность, чтобы и дальше вести себя как вздумается.

Ведь основная проблема была не в пунктах нашего прежнего контракта, не в деньгах и не в условиях.

Проблема в мышлении, в том, что Дэймос думает, будто любовь – это сделка, которую можно пересмотреть и подписать заново с лучшими условиями, а моё сердце – это очередной актив, который можно вернуть правильной формулировкой.

– Ты ничего не понял, – проговариваю я вслух, и голос звучит холодно. – Ты абсолютно ничего не понял, Дэймос Форд.

Я разрываю конверт, и бумага отзывается приятным хрустом. Я рву его методично и яростно, превращая его красивые слова в жалкие клочки. Я не хочу больше никаких соглашений.

Я хочу человека, который придёт и скажет:«Прости меня». Без бумаг. Без условий. Простое человеческое «прости», мать его.

ГЛАВА 3

Дэймос

Виски обжигает горло – Macallan 25, бутылка, которую я купил пять лет назад и ни разу не открывал. До сегодняшней ночи. Теперь она стоит передо мной на журнальном столике, наполовину пустая, а янтарная жидкость плещется в хрустальном стакане в моей руке.

Я достаточно редко пью. Контроль превыше всего – это правило номер один, которое я усвоил ещё подростком в холодном доме приёмных родителей. Алкоголь размывает границы, притупляет рефлексы и делает уязвимым.

Но сегодня контроль уже потерян.

Поэтому какая, к чёрту, разница?

Пентхаус погружён в полумрак. Только один ночник горит в углу гостиной: тусклый, едва заметный, но достаточный, чтобы не дать темноте поглотить меня целиком. Я не могу находиться в полной темноте. Никогда не мог. С тех самых пор.

Закрываю глаза, и сразу же всплывает картинка из моего прошлого, от которой не убежать даже через двадцать лет.

Мне пять. Я прячусь в шкафу в родительской спальне, чтобы не попасть в еще более жуткий чулан, где иногда закрывает меня отец. Пахнет нафталином и пылью. Темно. Так темно, что я не вижу собственных рук.

Отец что-то истошно кричит внизу, а мама в ответ рыдает. После очередного удара наступает адская тишина. Страшная, давящая тишина.

Я слышу его шаги на лестнице. Они тяжёлые и медленные.

Дверь моей спальни распахивается.

– Дэймос, – пьяный и вязкий голос выворачивает наизнанку. – Выходи, сынок. Не прячься.

Я замираю и буквально не дышу, каждая клетка моего тела парализована страхом.

Но он находит меня и хватает за шкирку, выдёргивает из шкафа, как беспомощного котёнка.

– Хочешь увидеть, что бывает с теми, кто меня предаёт?– помню, как отецтащит меня вниз по лестнице, направляясь в гостиную.

Там мама, она лежит на полу. Лицо… Господи. Её лицо в каплях крови.

Я кричу так сильно, что кажется, легкие вот-вот лопнут. Или думаю, что кричу. Я уже не помню… возможно, этот крик был внутри меня, потому что я боялся, что он убьет ее, если я издам хотя бы малейший писк. Он много раз угрожал мне этим, когда я пытался ее защитить.

Отец утаскивает меня обратно в шкаф, словно я вещь.

– Посиди тут. Подумай, что бывает, когда не слушаешься.

Темнота шкафа поглощает меня, и я снова слышу её крики, которые дарят мне облегчение. Если мама кричит и плачет – это хорошо. Значит, она еще жива.

Время перестаёт существовать в этой непроглядной темноте. И меня в ней тоже нет…

Воспоминания возвращаются волнами, и я смотрю на манжеты, небрежно брошенные на полу. Итальянская кожа и бархатные подкладки: для секс-игр я всегда выбирал лучшее. Всегда был осторожен до педантичности. Проверял затяжку дважды. Следил за дыханием партнёрши, за цветом кожи на запястьях, за малейшими признаками дискомфорта.

Всегда слушал, когда говорили стоп.

Всегда.

До Мии.

Я не знаю, что на меня нашло. Хотя, черт, знаю… я выплеснул всю свою агрессию, которая у меня есть на нее, потому что мисс Вайс занимает слишком много моих мыслей. Она выходит за рамки плана, игры, и меня это бесит.

Альпы.

Её голос эхом отдаётся в черепе – отчаянный, ломающийся, умоляющий. Я слышу каждую интонацию, каждую ноту паники в этом слове.

Я не остановился, черт возьми.

Нет, не так. Не совсем так.

Я не остановилсясразу.

Стоп-слово было для меня абсолютом – той единственной границей, которую нельзя переступать ни при каких обстоятельствах. Это огромная разница между игрой и насилием. Между доминированием и абьюзом.

И я ее переступил.

Почему, блядь?

Не трогай меня. Иди к черту, чудовище!

Когда я увидел в ее глазах бесконечное разочарование мной, внутри что-то треснуло, а паника захлестнула меня мгновенно

Привязанность.

Нужно было срочно восстановить дистанцию. Вернуть контроль. Показать ей и себе, что это просто секс. Контракт. Финансовая сделка с приятными бонусами.

Не любовь.

Потому что любовь убивает – я видел это своими глазами. Мать любила отца так сильно, что возвращалась к нему снова и снова. Верила, что он изменится. Прощала удары, синяки под тональным кремом, унижения на глазах у соседей. Любила до последнего вздоха.

А он фактически убил её на моих глазах.

Всю жизнь я боялся превратиться в него. Контролировал каждый импульс до одержимости. Душил эмоции в зародыше. Строил стены так высоко и плотно, что никто не мог пробраться внутрь и увидеть того сломленного мальчика, что всё ещё прячется в темноте.

И всё равно стал монстром.

Другим монстром, с другими методами, в дорогом костюме и с безупречной репутацией.

Но монстром.

И худшее состоит в том, что я не знаю, как это исправить.

Не знаю, можно ли вообще.

***

Телефон на столе вибрирует, но я методично игнорирую его, как и Мия мои звонки. Уже четырнадцать пропущенных от Николь. Наконец, отвечаю этой неугомонной, когда часы показывают 03:47.

– Что? – не узнаю свой хриплый голос от виски и долгого молчания.

– Ты пьёшь, – констатирует Николь. Кажется, иногда она забывает, что работает на меня.

– Наблюдательно. У тебя установлены камеры в моей гостиной?

– Дэймос, – её голос становится жёстче. – Ты облажался. Я попыталась исправить ситуацию, немного рассказать о твоем тяжелом детстве и причинах твоего поведения, но я не уверена, что Мия вообще захочет с тобой контактировать после этого. А если будет… и продолжит игру и контракт, не факт, что не затаит такую обиду и агрессию, которую потом вновь выльет на тебя, когда вы будете на публичном мероприятии.

– Знаю, – пытаюсь собрать затуманенные алкоголем клетки мозга, прислушиваясь к Николь. – Ты это серьезно? Считаешь, мне стоит бояться поведения девушки, которую я нанял для того, чтобы она была моей девушкой? Я думаю, что мне лучше просто поменять Мию на кого-то другого и оставить ее в покое, как вариант. Возможно, я просчитался, когда решил, что поставлю Кайса на место, если покажу ему, что его бывшая принадлежит мне, – я немного сам не соображаю, что несу, проклиная себя за момент слабости и чертов виски.

– Это невозможно. Никого не нужно менять, Дэймос, – строго отзывается Николь. – Максвелл и Дунакан ждут стабильности. Не забывай, что они хотят видеть тебя серьёзным, моногамным, семейным человеком. Ты уже познакомил их с Мией. Они видели вас вместе. Они ужепринялиеё как часть пакета.

– И?

– И если ты сейчас поменяешь девушку, это будет выглядеть как абсолютная ветреность. Поведение незрелого и нестабильного мальчишки. Неспособность удержать отношения. Они подумают: если он не может сохранить личную жизнь, как он сохранит их деньги? Не забывай, насколько они «старой школы», у них совершенно иное мышление.

Сжимаю челюсть, прекрасно понимая, что Ника права.

– Она не станет со мной разговаривать после этого.

– Тогда молись, чтобы заговорила и простила. Я этому поспособствовала, – голос Николь холодный, безжалостный. – Потому что снова менять девушку, которую ты уже со всеми познакомил – это крах.

Ее слова бьют точнее пули.

– Что ещё? Это все, что ты хотела сказать мне в почти в четыре часа ночи?

– За последние сорок восемь часов Кайс провёл еще три массированных атаки, – она переключается на деловой тон, и я слышу стук по клавишам. – В FINMA снова поступила анонимная жалоба на тебя. Если запросят проверку, сам ее факт уже является пятном на репутации. Но и это еще не все… снова была попытка взлома серверов компании.

– Что именно они пытались получить?

– Документы по трастовым структурам и засекреченные схемы владения компанией. Им не удалось – наше шифрование крепко держится и неуязвимо. Но сам факт…

– Кайс продолжает бить по всем фронтам одновременно, – заканчиваю я.

– Да. Финансы, репутация, регуляторы, кибербезопасность. Он хочет развала твоей империи. Это точно не про бизнес, Дэймос.Этоличный почерк Кайса, и я думаю, он не остановится, пока не достигнет цели.

– Он так сильно хочет её обратно, – говорю я вслух. – Интересно почему. Зацикленность?

– Похоже на то. И уничтожение тебя – это его способ добиться этого.

– Она просто ведьма, если настолько сильно его привязала к себе, что он отлипнуть от нее не может спустя годы…

– А тебя Дэймос? – усмехается Ника. – Действительно, ведьма, раз из-за нее такая война разворачивается. Возможно, я должна попросить у Мии секрет приворотного зелья, – отшучивается Николь.

Ярость закипает под кожей. Чистая, холодная, расчётливая ярость, когда я допускаю лишь мысль о том, что у нее еще могут сохраняться чувства к Кайсу, и она, теоретически, может перейти на его сторону.

– Когда у нас благотворительный аукцион?

– На следующей неделе. Все ключевые люди будут там. Кингсли, Максвелл, Дунакан. И Кайс получил приглашение, но пока по инсайдерской информации не подтвердил свое участие.

– Мне нужна Мия там.

– Я знаю. Но пока она твердо намерена не общаться с тобой до скончания времен.

– Она должна пойти.

– Должна? – голос Николь становится опасно тихим. – Дэймос, скажи спасибо, что она не сбежала в полицию, не сняла свои синяки или не засняла публичный ролик с подробным рассказом о том, что у тебя есть подобные эм… наклонности. Тебе нельзя с ней ссориться, конфликтовать, терять ее безумную влюбленность… Она всегда должна быть на твоей стороне, понимаешь? Иначе она станет не оружием в этой войне, а уязвимостью.

– Думаешь, она на это способна?

– Ты забыл о случае с цветами и как она сняла ролик? У нее есть публичный голос. И перестань думать о ней как об активе, который можно вернуть переговорами. Она девушка, и ты ее очень ранил.

– И что мне, черт возьми, с этим делать?

– Не знаю, Дэймос. Но послезавтра она должна быть с тобой на мероприятии, иначе все было зря. И кстати… утром ты вылетаешь на Кипр, программисты, занимающиеся кибершифрованием и держащие сервера, требуют твоего личного присутствия для усиления кодировки. Я пришлю тебе все расписание.

Николь резко сбрасывает трубку, поражая меня своей холодностью и расчетом: за это я ее ценю и понимаю, почему она так долго работает на меня. В моменты моей так называемой слабости она умеет сказать то, от чего я протрезвею в два счета.

Я не замечаю, как летят часы, возможно, я даже засыпаю на диване. Смотрю на

Принимаю твердое решение: мне нужно увидеть её прямо сейчас.

Квартира Ники встречает меня тишиной: я вхожу, используя код на электронном замке, и он бесшумно открывает дверь. Паркет едва поскрипывает под моим весом, когда я двигаюсь по коридору. Каждый шаг отдаётся в висках глухим ударом, словно сердце переместилось в голову.

Спальня Николь слева, дверь плотно закрыта. Гостевая прямо по коридору, приоткрыта на несколько сантиметров. Оттуда пробивается слабый свет ночника, и я останавливаюсь на пороге, не решаясь войти.

Ты нагло вторгаешься в её пространство, пока она спит, после того, как конкретно облажался. Ты приходишь к ней в момент, когда она чертовски уязвима.

Но рука уже толкает дверь шире, и я вхожу, замечая, что малышка лежит на кровати: Мия спит на боку, укутанная белым одеялом до подбородка. Лицо сияет в свете ночника, волосы рассыпаны по подушке тёмным водопадом. Мия дышит глубоко и ровно, ее пухлые губы чуть приоткрыты. Одна рука вытянута поверх одеяла, пальцы слегка сжаты, словно она что-то держала во сне и отпустила.

Я просто стою и пялюсь на нее, не в силах оторваться от нее и ловя себя на мысли, что я уже, черт возьми, соскучился.

По ее запаху, по ощущению ее кожи на подушечках своих пальцев.

Мия Вайс – девушка, которая проникла под кожу, въелась в мысли, заполнила собой каждый угол моего идеально выстроенного мира.

Делаю шаг ближе к кровати. Потом ещё один. Останавливаюсь в двух метрах, вцепившись руками в карманы пиджака, чтобы не протянуть их к ней. Потому что если прикоснусь, не смогу остановиться. Лягу рядом, притяну к себе, зарою лицо в её волосы и буду дышать её запахом до тех пор, пока мир снова не обретёт смысл.

Я должен дать ей время.

И себе тоже.

И честно говоря, я сам себя осуждаю за то, что так быстро прибежал к ней, словно чертов пес на привязи. Если бы год назад мне бы кто-то сказал, что я так сильно буду сталкирить женщину и быть буквально одержимым ею, я бы рассмеялся в лицо человеку, сморозившему подобную чушь.

Смотрю на лицо Мии, запоминаю каждую деталь: длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки, замечаю маленькую родинку у виска. Изгиб ее губ становится мягче во сне, и сейчас она выглядит спокойной, почти счастливой.

Без меня.

Что-то сжимается в груди так сильно, что на мгновение забываю, как дышать.

Страх.

Признаюсь себе честно, здесь, в темноте, где никто не услышит.

Я боюсь её.

Не физически. Не как угрозы. А как возможности. Возможности чувствовать что-то настолько сильное, что это разрушит всю броню, которую я строил почти тридцать лет. Рядом с ней я теряю привычные стратегии и паттерны: контроль, дистанция, холодный расчёт. Это мои стены, мои правила, моя защита от мира, который однажды показал, что любовь убивает.

Мать любила отца. И умерла от этой любви медленно, мучительно, теряя себя по частям.

Иесли я позволю себе любить её…

И потом потеряю…

Я не выживу.

Сжимаю кулаки в карманах до боли. Ногти впиваются в ладони, и это ощущение якорит меня, возвращает в реальность.

Зачем, чёрт возьми, я встретил её?

Вопрос без ответа. Но он крутится в голове, настойчивый и беспощадный.

Зачем судьба или случайность, или что там управляет этим миром, свела нас? На Пхукете, где я искал короткого отдыха и приключений, а она пыталась сбежать от прошлого. И вот итог: две сломленные души, притянувшиеся друг к другу как магниты.

Она шевелится во сне, переворачивается на спину. Одеяло сползает чуть ниже, открывая плечо в тонкой шёлковой пижаме. Я вижу край синяка на ключице, там, где мои пальцы были слишком жадными, слишком грубыми.

Прости.

Я должен оставить ей одно письмо, как первый шаг к очередному циклу сближения. Не отвяжешься от меня теперь, девочка. Ты влипла, как и я – всерьез и надолго.

Телефон вибрирует в кармане, оповещая меня о скором вылете на Кипр. Я тихо и бесшумно выхожу из комнаты и закрываю дверь с мягким щелчком, испытывая внутри искреннее желание забраться к ней под одеяло и прижать к своей груди эту сладко спящую малышку.

Но надеюсь, этот момент не заставит себя долго ждать, и холодное сердечко моей обиженной принцессы скоро оттает.

ГЛАВА 4

Мия

Просыпаюсь от вибрации телефона на тумбочке, и сердце мгновенно подскакивает к горлу. Экран светится в полумраке спальни и транслирует неизвестный номер. Рука тянется к смартфону сама собой, хотя каждая клетка тела кричит: не бери, не смотри, брось его к чертям.

Но я уже провожу пальцем по экрану и принимаю этот чертов видеозвонок, хотя подсознательно уже догадываюсь, от кого он может быть.

Изображение загружается секунду, может, две – а мне кажется, прошла вечность. Потом экран заполняется картинкой, и всё внутри замирает.

Я вижу ребенка…

Маленький мальчик, на вид ему два года: слегка вьющиеся волосы обрамляют пухлые щёки. Он сидит в какой-то стеклянной коробке. Нет, не коробке, а прозрачной комнате с мягкими стенами. Игрушки разбросаны по всему полу: вот валяется огромный плюшевый медведь, окруженный в разноцветных кубиках и машинках.

Он увлеченно играет наедине с собой и складывает высокую башню из цветных блоков.

А я не могу дышать.

Потому что его лицо… Господи, его лицо: нос, форма губ, линия бровей…

Удивительное чувство, но я вижу себя в нём, хотя не скажу, что он очень сильно на меня похож.

Камера поворачивается, и в кадре появляется знакомая смуглая мужская рука, обрамленная дорогими часами Patek Philippe на запястье. Рука накрывает голову мальчика и нежно, почти любовно поглаживает.

Голос Кайса звучит за кадром:

– Доброе утро, Мия. Надеюсь, ты хорошо спала, – словно мягкий и бархатистый яд, он незаметно парализует мое сердце.

Хочу что-то сказать, но голос застревает в горле. Просто смотрю на экран, вцепившись в телефон так сильно, что пальцы белеют.

Кайс продолжает, и тон его голоса почти отеческий:

– Познакомься с Михаилом, точнее с Майклом. Иногда я называю его Миша. Он очень любит машинки и строить башни, из еды ненавидит брокколи, да и в целом не переносит овощи. Говорит на двух языках: арабском и английском. Очень умный мальчик. Ты могла бы научить его русскому языку, если была бы рядом. Наверное, твои родители расстроились бы, если бы увидели, что их внук теряет связь со своими корнями.

Камера приближается к лицу ребёнка: он робко поднимает взгляд

Слёзы жгут глаза, но я не позволяю им пролиться. Не сейчас. Не пока Кайс может их услышать.

– Он здоров, счастлив и любим, – продолжает Кайс, и в его голосе звучит что-то похожее на гордость. – У него есть всё, что нужно ребёнку. Лучшие врачи, воспитатели, игрушки. Он растёт в абсолютной безопасности.

В этом я, черт возьми, сомневаюсь, вспоминая о том, как Кайс мог обращаться со мной. Его вспышки агрессии однажды уже привели к трагедии.

– Но он не знает тебя, Мия, – Кайс совершает глубокий и драматичный вдох. – Не знает, что у него есть мать. Думает, что я всё, что у него есть. И знаешь что? Возможно, так даже лучше для всех. Иногда я не уверен, что хочу его с кем-то делить. Ты же знаешь, как я мечтал о ребенке.Ты же помнишь, какой именно контракт нас с тобой связал и сделал близкими? Уверен, у тебя с Дэймосом тоже контрактные отношения. Надеюсь, ты не пообещала ему то, что пообещала мне… Я очень ревнив и не перенесу, если у вас все сложится подобным образом, милая.

Из моей груди рвется немой крик такой силы, какой бы мог услышать весь чертов мир, но я сцепляю губы.

– Подумай об этом, – голос Кайса становится мягче, почти интимным. – Ты хочешь разрушить его мир? Вырвать его из единственной жизни, которую он знает? Или ты позволишь мне заботиться о нём, как я делал все эти годы? – экран телефона резко гаснет, после этих слов ублюдок сбрасывает звонок.

А я сижу на кровати и держу телефон в дрожащих руках, наконец-то дав волю слезам. Они разливаются беззвучными и горячими потоками по щекам, обжигая кожу.

Господи, что мне делать?

Это правда? Или очередная манипуляция? Кайс – мастер иллюзий, я знаю это лучше, чем кто-либо. Годы с ним научили меня видеть, как он искажает реальность, создаёт нужную ему картину мира.

Видео может быть фейком. Искусственный интеллект сейчас творит чудеса, благодаря технологии deepfake: я видела примеры мошенничества в интернете, читала статьи о том, как с помощью этого новшества людей разводят на огромные бабки.

Но… Что, если это правда?

Что, если где-то в Дубае, в роскошном доме за высокими стенами растёт мой сын? Играет с игрушками, учится говорить, улыбается, не зная, что его мать три года оплакивала его смерть?

Мне нужны доказательства, прежде чем я начну плясать под дудку Кайса или начну строить свой план по возвращению сына: медицинские записи из клиники, свидетельство о рождении и ДНК-тест. Что угодно реальное, осязаемое, что нельзя подделать.

Но как их получить?

Мысль о Дэймосе мелькает в голове первой. Безусловно, у него есть всё необходимое: деньги, международные связи, частные детективы мирового уровня, хакеры, способные взломать любую базу данных, юристы с доступом к закрытым реестрам. Он мог бы помочь в два счета. Наверное, даже помог бы без лишних вопросов, если бы я попросила.

Но я не могу.

И дело не просто в обиде или страхе перед ним.

Дело в том, что Кайсждётэтого.

Он не просто следит за Дэймосом – зная его, он наверняка изучает каждое его движение, каждую транзакцию, каждый телефонный звонок. Я знаю, как он уничтожает тех, кто ему неугоден: ведет системную охоту. Кайс выстраивает сеть, готовясь затянуть петлю в нужный момент.

И если Дэймос вдруг начнёт копать в Дубае – запрашивать медицинские архивы клиник, пробивать записи актов гражданского состояния, нанимать местных детективов для слежки, то Кайс об этом узнает. Мгновенно. У него там всё под контролем: врачи, чиновники, полиция.

И тогда Кайс быстро нанесёт финальный удар, а я стану той, кто это все спровоцировала.

Но и это не самое страшное.

Самое страшное – что будет с Мишей.

Если Кайс узнает, что я пытаюсь забрать ребёнка, используя силу и влияние Дэймоса как оружие… он не просто разозлится. Онвзбесится. Потеряет остатки контроля, которые ещё держат его в рамках приличий.

Я знаю этого мужчину. Я жила с ним в одном пространстве. Видела, как он переходит от холодного расчёта к слепой ярости за секунды. Как ломает вещи, как бьёт кулаком в стену, как его глаза становятся пустыми, мёртвыми, когда он принимает решение уничтожить кого-то.

И если он решит, что я предала его окончательно, выбрав Дэймоса в борьбе за сына…

Он никогда не отдаст мне Мишу.

Никогда.

Спрячет его так глубоко, что я не найду даже с армией детективов. Увезёт в Саудовскую Аравию, в Катар, в какую-нибудь закрытую резиденцию в пустыне, куда не добраться без его разрешения. Сменит имя ребёнку, документы, сотрёт все следы.

Встаю с кровати на ватных ногах и направляюсь к своей сумке, в надежде найти там таблетки с успокоительного. Хаотично роюсь внутри: кошелёк, косметичка, прочий хлам…

И вдруг нахожу маленькую визитную карточку со знакомым именем:

Alex Kingsly

На обороте рукописная надпись:«Если понадобится помощь. A.»

Провожу пальцами по тисненым буквам и вспоминаю тот день в Санкт-Морице, когда мы поссорились с Дэймосом, и я просто сбежала на склоны, катаясь так, будто это могло дать мне полную свободу и контроль над своей жизнью.

Я хорошо помню Алекса Кингсли: высокий, спокойный, с этой лёгкой улыбкой и внимательным взглядом, который видел слишком много.«У вас потрясающие глаза. Это линзы?»– флиртовал он без навязчивости.

Я тогда согласилась выпить с ними после катания, потому что не хотела возвращаться в пустой номер. Не хотела думать о Дэймосе, о контракте, о том, во что превращается моя жизнь. Мы сидели в уютном кафе с видом на Альпы, пили горячее вино с пряностями, и Алекс рассказывал истории про сделки, которые провалились самым идиотским образом. Адриан показывал фото УЗИ будущего сына. Я смеялась. По-настоящему смеялась впервые за недели.

А когда Адриан ушёл отвечать на звонок жены, Алекс наклонился ближе и сказал тихо:

«Возьми мою визитку на случай, если вдруг понадобится моя помощь».

Когда я вернулась в номер, нашла его визитку в кармане куртки. С надписью на обороте. И хотела выбросить, но подумала, что это неправильно. И рука не поднялась.

Интуиция? Предчувствие? Или просто понимание, что когда живёшь в мире Дэймоса Форда и Кайса аль-Мансура – запасной выход никогда не помешает.

И теперь эта визитка кажется мне не просто бумажкой.

Это единственная ниточка к человеку, который, первое: не связан со мной публично

Обращаться к нему – тоже огромный риск, ноу меня нет другого выхода.

Если есть хоть малейший шанс, что Миша жив и я могу его вернуть…

Я должна попытаться.

Алекс Кингсли.

Пожалуйста, будь тем человеком, за которого себя выдаёшь.

***

Выйти в гостиную меня заставляет банальный голод, хотя я не уверена, что хочу разговаривать с Николь, поскольку все мои мысли крутятся вокруг составления плана тайной встречи с Алексом.

– Доброе утро. Ты выглядишь, как будто спала лишь пару часов, – комментирует мой вид она.

– Тяжело уснуть на новом месте, – бросаю взгляд на Николь, что всегда выглядит как главная героиня фильма «Дьявол носит Prada».

Она указывает на стул у острова:

– Садись. Завтрак готов.

Тарелка с круассанами, свежие фрукты, йогурт, апельсиновый сок. Беру круассан, откусываю маленький кусочек, но с сожалением осознаю, что вкуса не чувствую из-за переизбытка стресса.

Николь наливает себе кофе и садится напротив:

– Дэймос будет звонить тебе сегодня вечером. Лучше тебе взять трубку, иначе он придет лично. И да… на дом придет врач. Нужно осмотреть твои синяки.

Я замираю, круассан застывает на полпути ко рту:

– Зачем? Я не хочу с ним разговаривать.

– Через четыре дня у него важное мероприятие, благотворительный аукцион. Все ключевые инвесторы будут там. Он хочет, чтобы ты пришла.

Кладу круассан обратно на тарелку:

– Нет. Я не готова так быстро видеться с ним, – стараюсь отогнать сон-воспоминание, где я была очень даже готова вступить с ним в близкий контакт снова.

– Мия…

– Я сказала нет, Николь, – голос звучит жёстче, чем я планировала. – Я не кукла, которую он может таскать на мероприятия, когда ему удобно. Не после того, что он сделал.

Николь смотрит на меня долго, потом вздыхает:

– Я понимаю. Но ты должна знать: если ты не придёшь, инвесторы увидят нестабильность Дэймоса. Они начнут задавать вопросы, компания Дэймоса может пострадать, а именно благодаря его компании и деньгам Форд обеспечивает тебе круглосуточную безопасность. Кайс этим воспользуется…, – Николь откровенно давит на больное. – Случай с нападением на тебя был чудовищным исключением, и он не повторится. Молния не бьет в одно место дважды.

Тем не менее Кайс как-то нашел способ анонимно до меня дозваниваться.

Я сжимаю кулаки под столом:

– Это не мои проблемы.

– Мия, послушай…

– Нет, ты послушай, – перебиваю я, и в голосе звенит что-то холодное. – Я не обязана спасать его бизнес. Не обязана улыбаться и притворяться счастливой для чужих денег.

– Но речь идет о твоей безопасности, вы должны быть одной командой. У вас общий враг, Мия, разве не так?

– Я не готова говорить об этом, – окончательно закрываюсь я, устав от этого бессмысленного разговора.

– Хорошо. Я передам ему, что ты отказываешься, – Николь медленно кивает, недовольно поджимая губы.

– Спасибо.

Мы едим в тишине. Вернее, я делаю вид, что ем, разламывая круассан на всё более мелкие кусочки. А в голове крутятся мысли, одна другой безумнее.

Миша.

Мой сын.

Где-то там.

Жив ли он? Или это иллюзия?

Помню, как он убедил меня, что я параноик, когда я нашла переписку с другой женщиной. Как заставил поверить, что мои друзья настраивают меня против него. Как сказал, что ребёнок мёртв, и я видела сочувствие в глазах врачей, читала документы…

Визитка Алекса Кингсли лежит в кармане халата. Я провожу по ней пальцами, чувствую текстуру дорогой бумаги.

Если есть хоть малейший шанс, что Миша жив…

Я должна попытаться. Возвращаюсь в спальню, закрываю дверь. Достаю телефон, смотрю на визитку.

Номер английский. Не швейцарский.

Позвонить прямо так? Или это слишком рискованно?

Набираю номер, рука дрожит. Каждый гудок отдаётся в висках.

Один. Два. Три.

– Слушаю, – голос приятный, с лёгким британским акцентом.

– Мистер Кингсли, – начинаю я, и голос звучит слишком высоко. – Это Мия Вайс. Мы встречались в Альпах. Я… спутница Дэймоса Форда.

– Мия, какой приятный сюрприз. Как дела?

– Не очень, если честно, – выдавливаю я. – Вы сказали… на вашей визитке написано, что если мне понадобится помощь…

– Всё ещё актуально, – перебивает он мягко. – Что случилось?

Закрываю глаза, делаю глубокий вдох. Молюсь всем богам, в которых не верю, чтобы эта линия не прослушивалась:

– Мне нужна одна информация, которую очень тяжело достать. И я… я не могу попросить никого другого. И я не могу сказать по телефону, что это за информация.

– Тогда давайте встретимся лично. Где вы сейчас?

– В Женеве. Но за мной следят, я не могу просто взять и уйти, или встретиться с вами.

Алекс молчит с секунду, а потом выдает:

– У вас есть возможность выйти в магазин? За покупками?

– Наверное. Если скажу охране, что мне нужно платье.

– Отлично, ведь вы с Дэймосом приглашены на предстоящее важное мероприятие в нашем кругу. Знаете бутик Dior на Rue du Rhône? 2

– Да, – нервно сглатываю, осознавая, что с огромной вероятностью мне все-таки придется пойти на это чертово мероприятие с Дэймосом.

– У них есть приватная примерочная на втором этаже. Это огромная VIP-зона, в которую есть вход через черный вход. Анонимность предоставьте мне, я все организую. Консультант проведет вас наверх. Я буду там через три часа. Успеете?

– Да, – выдыхаю я. – Спасибо. Спасибо огромное, Алекс.

– Еще не за что, Мия. До встречи, – он резко сбрасывает, а я стою с телефоном в руке, сердце колотится так громко, что, кажется, весь дом слышит.

Я сделала это.

Обратилась к кому-то за помощью у Дэймоса за спиной.

Это предательство?

Или просто отчаянная попытка спасти сына?

Не знаю.

Но выбора нет.

Открываю дверь, выхожу в гостиную. Николь всё ещё на кухне, работает за ноутбуком:

– Николь, мне нужно будет выйти за покупками в сопровождении охраны.

Она резко поднимает взгляд:

– Сейчас?

– Да. Мне нужно платье. Если я всё-таки соберусь на этот аукцион… у меня нет ничего подходящего. Я хочу выбрать платье сама. Я хочу хоть что-то в своей жизни, черт возьми, контролировать! – включаю актрису я. Ложь скатывается с языка легко. Слишком легко.

Николь смотрит на меня оценивающе, потом кивает:

– Хорошо. Я скажу охране сопровождать тебя. Куда хочешь пойти?

– Dior. На Rue du Rhône.

– Отличный выбор. Дай мне пять минут, я все организую. И я так понимаю, Дэймосу тоже сообщить о твоем согласии? – она расплывается в улыбке, явно радуясь тому,

Николь берёт телефон и быстро набирает номер, а я стою, сжимая визитку Алекса в кармане халата, и молюсь, чтобы это сработало.

Пожалуйста.

Пусть это будет правда.

Пусть Миша жив.

И пусть Алекс поможет мне найти его.

Мия

Бутик Dior на Rue du Rhône встречает меня стерильной роскошью: белый мрамор, зеркала в золотых рамах и хрустальные люстры, отражающиеся в полированных поверхностях. Здесь пахнет дорогими духами и новой кожей, воздух словно пропитан деньгами и эксклюзивностью.

Консультант в безупречном кремовом костюме подходит мгновенно, одаривая меня профессиональной и сияющей улыбкой. Я называю имя Дэймоса, и её глаза загораются узнаванием. Конечно. Весь мир тяжёлого люкса уже знает, чья я спутница. Меня провожают на второй этаж через чёрный вход, минуя основной зал, где другие клиенты разглядывают платья за астрономические суммы.

Если честно, я все еще парюсь за анонимность нашей встречи. Переживаю, что Дэймос может узнать о моей встрече с Алексом. Даже страшно представить, что будет тогда: он живого места на нас не оставит. Но что мне остается делать?

VIP-примерочная оказывается отдельной комнатой размером с небольшую квартиру: мягкие диваны цвета слоновой кости отожествляют роскошь и спокойствие, панорамные зеркала создают иллюзию бесконечного пространства, профессиональный свет красиво подсвечивает редкие изделия модного дома. Консультант, которая представилась как Джорджина, приносит шампанское в хрустале и несколько платьев на выбор, а также развешивает их на стойке.

Затем она внезапно обещает вернуться через двадцать минут и оставляет меня одну.

Оборачиваюсь к охране, стоящей у входа. Двое мужчин в чёрных костюмах смотрят на меня настороженно. Говорю твёрдо, не оставляя пространства для возражений:

– Я буду примерять платья, оставьте меня здесь, пожалуйста, одну. Это женская примерочная, и мне нужна приватность.

Двое телохранителей переглядываются и колеблются, явно опасаясь оставлять меня в одиночестве после того, что случилось накануне.

– Мисс Вайс, наши инструкции…

– Ваши инструкции обеспечить мою безопасность, верно? Здесь один вход. Вы будете стоять у двери. Никто не войдёт без вашего разрешения. Этого более чем достаточно.

– Хорошо, мисс Вайс, – судя по его выражению лица, он мысленно взвесил риски. – Но прошу вас выходить каждые полчаса, иначе мы ворвемся в примерочную.

– Договорились.

Дверь закрывается с тихим щелчком, и я сажусь на диван, скрещиваю руки на груди, пытаясь унять дрожь. Каждая секунда растягивается в вечность.

Потайная дверь, спрятанная в одном из отсеков для развешивания одежды, резко открывается, и я почти подскакиваю: Алекс Кингсли входит с той же лёгкой улыбкой, что запомнилась мне в Альпах. Высокий мужчина в безупречном сером костюме, его волосы аккуратно уложены, а селективный парфюм мгновенно заполняет пространство. Кингсли выглядит спокойным, почти расслабленным, словно тайные встречи в примерочных бутиков для него обычное дело.

Я тупо пялюсь на Алекса, и внезапно все подготовленные слова застревают у меня в горле. Как объяснить? С чего начать?

Алекс садится на диван напротив, скрещивает ноги, наклоняется чуть вперёд. Говорит мягко, без давления:

– Добрый день, Мия. Выглядишь так, словно увидела призрака. Дыши, мисс Вайс. У нас есть немного времени. Итак, чем я могу тебе помочь?

Делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Пальцы сжимают бокал с шампанским чересчур сильно, меня потряхивает вместе с пузырьками напитка. Я начинаю тихо, но голос дрожит:

– Чуть больше двух лет назад я потеряла ребёнка. На седьмом месяце беременности я упала с лестницы. Когда очнулась в больнице, живота уже не было. Кайс аль-Мансур – отец моего ребенка, сказал мне, что малыш не выжил. Я оплакивала его всё это время.

Алекс кивает, лицо серьёзное, без следа осуждения. Сделав глоток шампанского, продолжаю:

– Вы должно быть в курсе того, кто такой Кайс аль-Мансур, и знаете, что я сейчас с Дэймосом… мягко говоря…

– Ваш нынешний и бывший человек не ладят, – усмехается Алекс.

– Да, – нервно выдыхаю я. – Я не могу обратиться к Дэймосу с этой проблемой, поскольку боюсь навредить ему. Все это время я думала, что нахожусь под защитой Дэймоса, и что меня не касается их война. Но недавно Кайс начал выходить со мной на связь, угрожать мне, а сегодня утром показал мне видео с мальчиком, с моим сыном. Но я не уверена в оригинальности этих видео, боюсь, что Кайс вынашивает какой-то план, где намеревается использовать меня и мою веру в существование сына, чтобы нанести удар и по мне, и по Дэймосу. Если говорить коротко: мне нужно просто выяснить, жив ли мой сын? Мой ли это сын? Что тогда действительно произошло в больнице? И от этого я буду решать, как мне поступить в такой сложной ситуации…

Алекс замирает и что-то меняется в его взгляде, становится жёстче, острее. Он медленно откидывается на спинку дивана, переплетает пальцы, смотрит на меня долго и внимательно. Когда говорит, голос звучит ровно, но я слышу напряжение под этим контролем:

– Да, Кайс аль-Мансур определенно серьёзный противник. Влиятельный, безжалостный, с огромными ресурсами на Ближнем Востоке, а этот регион сейчас большой игрок на рынке.

Киваю, сжимая бокал ещё крепче, опасаясь, что он вот-вот лопнет.

– Да. Именно поэтому я не могу подключить Дэймоса. Если Кайс узнает, что Форд копает в Дубае, он нанесёт ответный удар. И я боюсь… боюсь, что если это правда, если мой сын жив, Кайс спрячет его так глубоко, что я никогда не найду. Или и вовсе нанесет ему непоправимый вред. От него можно ожидать все что угодно. Возможно, Кайс именно этого и ждет: подкидывает мне фейковые видео с ребенком, чтобы я побежала к Дэймосу и спровоцировала его на что-то, что поможет аль-Мансуру мгновенно уничтожить его. Все это также может быть частью плана. Потому что…я не знаю, мне очень сложно поверить в то, что все это правда пока. Что я – мама.

– Понимаю, – Алекс наклоняется вперёд, кладет локти на колени. – Тебе удалось записать экран звонка?

Видимо чисто автоматически я додумалась это сделать, все-таки не каждый день ты видишь своего потенциального ребенка, о существовании которого даже не подозревала. Достаю телефон дрожащими руками, открываю сообщение от Кайса и передаю Алексу. Он смотрит молча, лицо не меняется, но я вижу, как напрягается челюсть, как темнеют его глаза, когда он изучает материал.

Когда видео заканчивается, он возвращает телефон и говорит жёстко:

– На deepfake не похоже.

Сердце мгновенно подскакивает к горлу.

– Ты уверен?

– Почти, но не на сто процентов. У меня есть специалисты по кибербезопасности. Я вышлю им это видео, они проверят метаданные, артефакты компьютерной обработки. Но есть основания полагать, что это реальная

Воздух застревает в лёгких, и я сдавленно шепчу:

– Значит, он жив. Мой сын жив.

– Возможно. Но нам нужны железные доказательства, прежде чем делать выводы и приступать к активным действиям, поскольку они необратимы.

Алекс достаёт свой телефон, открывает приложение для заметок.

– Расскажи подробно. Дата падения с лестницы. Название больницы в Дубае. Имена врачей, которые тебя лечили. Всё, что помнишь.

Закрываю глаза, заставляя себя вернуться в тот кошмар.

– Это была частная клиника Al Zahra в Дубае. Я не помню имён врачей… всё было в тумане. Очнулась уже после. Кайс сказал, что была экстренная операция, кесарево сечение, но ребёнок не выжил. Мне показали свидетельство о смерти, – не знаю, почему я так свободно выкладываю ему все это сейчас. Наверное, я в отчаянии и уже не сопротивляюсь этому.

– У тебя есть копия этого документа?

– Нет. Кайс забрал всё. Сказал, что позаботится о похоронах, пока я восстанавливаюсь.

– Похорон не было?

Качаю головой, слёзы жгут глаза.

– Он сказал, что по мусульманским традициям ребёнка похоронили в тот же день. Что мне не нужно это видеть, что это только причинит боль.

– И ты поверила.

– Я была так сломлена, Алекс. Физически и эмоционально. Мне было всё равно, Кайс настолько измотал меня, что я абсолютно ничего не чувствовала. Только огромную и всепоглощающую пустоту.

Алекс смотрит на меня с долей сочувствия, но в целом сохраняет деловой и достаточно рабочий тон, напоминая мне этим Дэймоса:

– Хорошо. Вот что мы сделаем: у меня есть контакты в ОАЭ – частный детектив, который не связан с аль-Мансуром. Он начнёт с клиники Al Zahra. Пробьёт медицинские записи за тот день. Узнает, кто дежурил, были ли необычные финансовые транзакции незадолго до или после вашего поступления.

– Кайс мог всех подкупить.

– Подкуп всегда оставляет след. Крупные суммы наличными, переводы на офшорные счета, резкое улучшение финансового положения врачей или медсестёр. Мои люди знают, что искать.

– Сколько это займёт?

– Когда за дело берутся мои люди, пару дней, может быть, неделю. Зависит от того, насколько глубоко Кайс закопал информацию. Я думаю, что нарциссизм и самоуверенность, вера в его абсолютную неуязвимость – его слабое место. Я знаю, как действует Кайс, несмотря на то, что нам с ним нечего делить. Этим и воспользуемся.

Быстро киваю, ощущая, как внутри зарождается хрупкая надежда.

– Если найдёте доказательства… что ребёнок жив… что дальше?

Алекс смотрит мне прямо в глаза.

– Тогда нам понадобится ДНК-тест. Официальный, через лабораторию, которую Кайс не контролирует. Это единственный способ доказать материнство в суде.

– Но как мне получить образец ДНК Миши, если Кайс держит его под замком?

– Об этом подумаем, когда убедимся, что ребёнок реален, и он существует. Будем действовать аккуратными и точечными шагами, Мия.

– Спасибо. Я… не знаю, как благодарить тебя, Алекс, – честно говоря, я сама не понимаю, почему слепо доверилась этому мужчине. Надеюсь, интуиция меня не подводит, и он не использует мою слабость против меня.

Кингсли качает головой, но в глазах мелькает что-то неуловимое. Говорит медленнее, словно взвешивает слова:

– Мне не нужна благодарность, Мия. Но я хочу быть честным с тобой, Мия. Помощь такого уровня – расследование в другой стране, подключение дорогих специалистов, риск конфликта с человеком вроде Кайса, это не бесплатно.

Его слова словно кубик льда пускают вдоль позвоночника.

– Сколько? Я заплачу. У меня есть какие-то деньги…

– Речь не о деньгах, – перебивает Алекс мягко. – Речь о взаимной услуге.

Смотрю на него, и внутри всё сжимается. Повторяю медленно:

– Какой услуги?

Он наклоняется ближе, голос становится тише, почти интимным:

– Ты сейчас находишься рядом с одним из самых влиятельных людей на мировой арене. У тебя есть доступ к его дому, его документам, его разговорам. Информация, которую ты можешь получить, бесценна.

Блядь. Так и знала. У меня кровь стынет в жилах от одной лишь мысли, что он хочет, чтобы я была его инсайдером.

– Ты хочешь, чтобы я шпионила за Дэймосом.

– Не шпионила, – Алекс качает головой, улыбаясь. – Это слишком грубо. Мы с Дэймосом не враги и пока делить нам нечего. Ключевое слово: пока. Просто… если мне вдруг понадобится какая-то важная информация, я бы хотел иметь возможность ее получить.

– Я думала, что твое предложение помощи – это что-то безвозмездное.

– Это просто небольшая сделка, – поправляет Кингсли спокойно. – Я помогаю тебе найти сына. Ты помогаешь мне, в случае чего, получить конкурентное преимущество. Это честный обмен. Возможно, мне никогда это и не понадобится. Я просто хочу взамен на помощь тебе, так же получить полезную опцию для себя.

Я смотрю на очередного самодовольного манипулятора, и в голове бурлит хаос. Это неправильно. Дэймос доверяет мне. Да, он облажался, да, причинил боль, но он меняется. Пытается. А я должна предать его, как только Алекс Кингсли щелкнет пальцами?

Черт возьми, я так запуталась и устала от этого сумасшедшего мира безжалостных мужиков, постоянно меряющихся яйцами.

Но с другой стороны… Миша. Мой сын. Который, возможно, жив. Который нуждается во мне.Человечек, которого я создала и думала, что потеряла.

Алекс наблюдает за моими колебаниями и добавляет тише:

– Мия. Я не прошу тебя уничтожить Форда. Не прошу красть секреты, которые разорят его. Я пока вообще ни о чем не прошу, но жизнь научила меня всегда иметь «план Б» на всякий случай.

– А если я откажусь?

Кингсли пожимает плечами и откидывается назад.

– Тогда я не смогу помочь. Извини, Мия, но расследование в Дубае стоит десятки тысяч долларов. Подключение нужных людей. Риск конфликта с аль-Мансуром. Я не благотворительная организация. Я создаю выгодные союзы, – его глаза уверенно сверкают, а тон голоса остается убийственно спокойным. В этом Алекс чертовски сильно напоминает мне Дэймоса: мужчина остается спокойным, сдержанным, но манипулирует так, что земля из-под ног уходит.

Тишина давит на меня со всех сторон, но я наконец коротко отвечаю, прекрасно зная, что за информацию о сыне, если он жив, я готова заплатить любую цену:

– Хорошо. Я согласна.

Что-то вспыхивает в его глазах – удовлетворение, триумф? Но Алекс быстро гасит все эмоции внутри и просто протягивает мне руку. Мы пожимаем ладони друг друга, скрепляя устную сделку, однако у меня внутри создается четкое ощущение того, что я подписала контракт с дъяволом.

– Отлично. Я свяжусь с тобой через Signal. Это новое приложение, установишь его сегодня. Это новая площадка для зашифрованных звонков.

– Без проблем.

Алекс встаёт, поправляет пиджак и направляется к потайной двери. Останавливается перед ней, на

– И Мия… будь осторожна с Дэймосом.

– Что ты имеешь в виду?

Алекс смотрит на меня спокойно, лицо остается нечитаемым и безэмоциональным:

– Подозрительно, что Форд выбрал именно тебя для отношений. Такие люди не заводят романы просто так. Возможно, ты тоже часть его плана. Не доверяй ему, каким бы искренним он тебе ни казался. Он использует людей.

У меня сердце сжимается от его слов, и я хочу возразить, но все слова застревают в горле. Алекс возвращается и делает шаг ближе ко мне, его голос становится тише, почти сочувствующим:

– В этом мире нет места любви, Мия. Со своим бывшим ты, наверное, уже убедилась в этом. Не мое дело, но надеюсь, ты не совершишь одну и ту же ошибку дважды.

Я все еще смотрю на Алекса, пытаясь найти правильные слова, но в голове хаос. Я прекрасно понимаю, что он прав, и как бы мне ни хотелось верить в искренность чувств Дэймоса, я подозреваю, что могу быть просто выгодна и полезна ему. Я – та самая пешка, которую он ведёт через доску. Возможно, надеется, что я дойду до конца и превращусь в ферзя. Или просто пожертвует мной на полпути, чтобы выиграть партию и поставить «шах и мат» королю.

Вот что имеет в виду Алекс.

– Я это учту.

– Тогда до связи. Я думаю, мы встретимся на благотворительном аукционе, к этому времени у меня уже появится информация для тебя, обещаю, – Алекс закрывает потайную дверь с мягким щелчком.

Я остаюсь одна, и его слова эхом отдаются в голове, холодные и беспощадные.

Подозрительно, что он выбрал именно тебя.

Ты часть его плана.

Он использует людей.

Надеюсь, ты не совершишь ошибку дважды.

Я остаюсь одна в окружении роскошных платьев и утопаю в собственной вине. Чувствуется это все паршиво: я заведомо предала Дэймоса ради спасения пока еще призрачного сына. Останавливаюсь на чёрном платье, усыпанном мелкими пайетками, которые переливаются в свете, как чешуя тёмной русалки. Ткань слегка прозрачная, с глубоким вырезом на спине и разрезом до бедра. Провокация в чистом виде – все, как любит Дэймос.

Снимаю его с вешалки и держу перед собой, разглядывая своё отражение в зеркале. Кажется, я немного похудела на фоне стресса, потому что просто забываю нормально поесть и не чувствую вкуса еды.

Если уж Дэймос так хочет видеть меня на этом вечере, то он увидит. Так, что захлебнётся собственной слюной.

Девушка в отражении выглядит измученной и бледной, а темные круги под глазами не скроет ни одна тональная основа.

Но в глазах ее горит что-то новое.

Решимость.

Я найду своего сына, если он существует, и я заставлю Кайса заплатить высокую цену за то насилие, которое он надо мной совершил.

Любой ценой я отомщу ему и верну себе то, что принадлежит мне.

Даже если эта цена – моя душа.

ГЛАВА 5

Дэймос

Кипр встречает меня удушающей жарой, даже несмотря на зимний месяц. Выхожу из здания дата-центра, где провёл последние три дня, наблюдая, как программисты переписывают протоколы шифрования серверов ATLAS. Мы добавили новые алгоритмы, создали новые уровни защиты. Кайс не доберётся до моих данных теперь. По крайней мере, не так легко, как пытался раньше.

Но облегчения от этих мыслей все равно нет.

Только растущее напряжение, которое сжимает виски и не даёт дышать полной грудью. Что-то не так. Инстинкт, отточенный годами в бизнесе, кричит об опасности. Кайс слишком тихий в эти дни. После покушения на Мию с кислотой, после атак на FINMA и попыток взлома – внезапное затишье.

Это не похоже на аль-Мансура. Он не отступает и не сдаётся. За десять лет в бизнесе я научился читать противников, и Кайс – из тех, кто предпочтет умереть, но не проиграть. Тишина с его стороны это не капитуляция, а затишье перед бурей. Он затаился, собирает силы, выжидает момент для решающего удара.

И самое дерьмовое в этой ситуации – я знаю, куда он ударит.

По Мие.

Она мой единственный козырь в этой войне. И одновременно – моя главная слабость. Кайс это понимает. Он всегда бил по болевым точкам, по тому, что имеет значение. А Мия для меня значит слишком много. Гораздо больше, чем я готов признать даже себе.

Раньше я воевал холодно, расчётливо. Каждый ход просчитан на три шага вперёд. Эмоции всегда были главным врагом стратегии, а привязанность – уязвимостью, которую противник использует первой.

Но теперь всё изменилось. Теперь у меня есть что терять. И пока мне нечем крыть, кроме Мии. И это дерьмово, но хорошая новость в том, что я признаю и адекватно оцениваю свое не самое выгодное положение сейчас, а значит, смогу найти решение задачи и выйти к преимуществу. Он ждёт, когда я крупно ошибусь… когда эмоции возьмут верх над разумом. Когда я сделаю еще один неверный ход, ослеплённый страхом за Мию.

Это чертовски пугает меня, и одновременно я впервые в жизни ощущаю жизнь настолько ярко. Возможно, потому что мне теперь есть что терять? Что-то кроме материального благополучия и свободы, которую я бы все равно не утратил, если бы инсценировал свою смерть. Этот вариант я оставил на самый крайний случай, если окажусь неугодным для всех стран мира, но за место под солнцем Швейцарии я еще поборюсь: надеюсь, в итоге я надежно скрою здесь все свои капиталы и получу полную юридическую неприкосновенность.

Сажусь в машину, которая везёт меня обратно в аэропорт. Достаю телефон, смотрю на экран. Три пропущенных от Николь и одно взволнованное сообщение:«Срочно. Позвони, как освободишься».

Набираю её номер, и она отвечает после первого гудка.

– Дэймос. Наконец-то.

– Что случилось?

Слышу, как Ники совершает глубокий вдох. Это плохой знак. Николь не нервничает просто так.

– Тут всплыла такая информация, присядь, если стоишь. Я нашла кое-что о Мие. О её родителях. Кажется, встреча с Кайсом не была случайной. Он охотился на неё целенаправленно. И теперь я понимаю почему.

– Говори, – сердце пропускает удар.

– Анна и Михаил Вайс официально погибли в крушении частного вертолёта в Альпах одиннадцать лет назад. Отец занимал должность врача-исследователя, работал над лекарством от рака. Мать – юрист международного права, работала в структурах ООН. Они переехали в Женеву, когда Мие не было и года. У них были связи на самом верху: политики, финансисты, дипломаты.

Я молчу, переваривая информацию. Николь продолжает, захлебываясь новостями:

– Но наша команда копнула глубже, Дэймос. Официальная

– Ты думаешь, это было не несчастным случаем, – подвожу черту я.

– Я думаю, что людей с такими связями не хоронят так тихо. Отец Мии работал не только над лекарством от рака. У него был доступ к конфиденциальной медицинской информации влиятельных людей: политиков и миллиардеров. Люди доверяют врачам свои секреты. Болезни, зависимости, психические расстройства. Информация, которая может разрушить карьеры и целые империи.

Сжимаю телефон сильнее.

– А мать?

– Она специализировалась на международном уголовном праве. Работала над делами о военных преступлениях, коррупции в высших эшелонах власти. У неё были документы… много важных документов: показания свидетелей, финансовые записи, компромат.

– И всё это исчезло после их смерти?

– Не совсем. Я нашла упоминание закрытого траста, созданного за год до катастрофы. Управляется швейцарской юридической фирмой Hoffman & Cie. Бенефициар – Милена Вайс. Доступ открывается в двадцать четыре года. Возможно, она даже о нем не знает. Если они назначали кого-то «хранителем тайны», кто не смог передать ей эту информацию.

Откидываюсь на спинку сиденья, смотрю в окно на взлётную полосу аэропорта.

– Значит, Мия не так бедна, как она думает. Сколько?

– Пока не знаю точно. Документы засекречены. Но по косвенным данным, Дэймос… речь идёт о сумме свыше миллиарда долларов.

Воздух застревает в лёгких.

– Миллиард. Черт.

– Как минимум. Возможно, больше. И это не просто деньги, Дэймос. Там целый зашифрованный архив с бесценной информацией, которую собирали её родители. Компромат на сотни людей. Может быть, тысячи. Если кто-то получит доступ к этому архиву…

– У него будет огромная власть, – заканчиваю я тихо.

– Именно. И Мия станет бенефициаром через три месяца. Ей исполнится двадцать четыре в мае.

Закрываю глаза, пытаясь осмыслить масштаб безумной новости. Черт возьми, я так и знал, что есть какая-то высшая причина, по которой Кайс аль-Мансур всерьез и официально встречался с девушкой не своей религии и далеко не своего уровня. Ладно, я создал себя сам, и у меня нет этого внутреннего фильтра: чтобы моя женщина по праву рождения принадлежала к «высшему свету». Но я хорошо знаю арабскую культуру. Они живут по простому и старому принципу: деньги к деньгам, статус к статусу.

Кайс не из тех, кто нарушает правила ради любви. Значит, в Мие было что-то ещё. Что-то, что перевешивало все культурные и религиозные барьеры.

Теперь я понимаю, что именно. Мия, очевидно, и понятия не имеет, кто она на самом деле и какое наследство ждёт её…

И какая опасность. Но говорить ей об этом сейчас – убийство. Мия понятия не имеет о масштабах своего наследства. О том, какие силы могут начать охоту на неё, если узнают правду. Кайс уже знает. Возможно, другие тоже. Но пока она в неведении, она относительно в безопасности. Никто не ждёт от неё активных действий.

Если я скажу ей сейчас, она начнёт задавать вопросы и копать. Может, обратится к юристам или в банк напрямую. И тогда все узнают, что она в курсе. Мишень на её спине станет ещё ярче.

Нет. Сначала я должен выяснить всё сам. Каждую деталь. Кто управляет трастом, кто имеет к нему доступ, какие ловушки могут быть в документах. Только когда у меня будет полная картина и план защиты, только тогда я скажу ей правду.

Иногда информация убивает быстрее пули.

– Дэймос, ты слушаешь?

– Да, – выдавливаю я. – Продолжай.

– Управляющие трастом должны были уведомить Мию в восемнадцать. Отправить официальное письмо и организовать встречу. Но они этого не сделали.

– Почему?

– Потому что им выгодно молчать. Они получают полпроцента от активов ежегодно за управление. Это шесть миллионов долларов в год, Дэймос. Чем дольше Мия не знает, тем дольше они получают деньги.

Горячая и слепая ярость мгновенно вспыхивает в груди.

– Я хочу все документы. Всё, что ты нашла. И найди способ связаться с управляющими.

– Уже работаю над этим. Но есть ещё кое-что, Дэймос.

Напрягаюсь, ощущая, как на плечи взваливают еще одну каменную глыбу.

– Что?

Николь молчит секунду, и я слышу, как она колеблется, и меня это настораживает.

– Мия встречалась с Алексом Кингсли наедине.

Мир останавливается, а желание разбить телефон о стену нарастает с каждой секундой.

– Что?

– Три дня назад. В бутике Dior на Rue du Rhône. Она пришла якобы выбирать платье к мероприятию. Охрана осталась снаружи, а Кингсли вошёл через служебный вход. Они провели внутри сорок минут.

Кровь стынет в жилах.

– Откуда ты знаешь?

– У меня есть контакты в охранной компании, которая обслуживает бутик. Камеры зафиксировали Кингсли на служебной лестнице, несмотря на то, что они были очень аккуратны. Он не случайно оказался там, Дэймос. Это была запланированная встреча.

Сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони до боли.

– Есть варианты, чем они там занимались?

– Они определённо что-то обсуждали. Я не думаю, что между ними есть романтическая связь, поскольку вижу, как Мия влюблена в тебя и как она на тебя смотрит.

Не аргумент, черт возьми.

– Но… значит, есть другая причина, по которой они встретились. Возможно, Алекс узнал о том, кем является Мия, и запросил встречу. Возможно, он уже знает.

Тупо пялюсь в окно на самолёты, взлетающие в вечернее небо, а внутри бушует целая буря эмоций. Ревность, ярость, боль – всё смешалось в один ядовитый коктейль.

Она встречалась с Кингсли. Тайно.

Почему?

Что он ей предложил?

– Дэймос, ты там?

– Да, – голос звучит глухо даже для моих собственных ушей.

– Мне продолжить копать?

– Да. Узнай всё. Про траст, про родителей, про Кингсли. Всё что можешь, Николь.

– Хорошо. И Дэймос…

– Что?

Она делает глубокий вдох.

– Это не моё дело, но я тут подумала, что вам стоит пожениться. Серьёзно. Брак решит сразу несколько проблем. Для неё – это твоя защита, ресурсы, юридическая поддержка. Ты сможешь выступать от её имени, контролировать доступ к трасту, не дать хищникам добраться до денег.

– А для меня? – спрашиваю я, хотя уже понимаю, куда она клонит.

– Для тебя это швейцарское гражданство по упрощённой схеме. Брак с гражданкой Швейцарии даёт тебе законное основание для натурализации. А швейцарское гражданство – это полная юридическая неприкосновенность на поле таких игроков, как Дунакан и Максвелл. И Кайс не сможет использовать против тебя миграционные рычаги. В будущем твои активы будут защищены местными законами, экстрадиция практически невозможна. С несколькими опорами ты станешь

– Звучит цинично, но ты права.

– Конечно, – продолжает Николь деловито, – вам понадобится железобетонный брачный договор. Раздельное имущество, чёткое разграничение активов, защита бизнеса. Я уже разговаривала с лучшими швейцарскими юристами. Они могут составить документ, который защитит вас обоих. Никаких серых зон, никаких лазеек. Всё прозрачно и законно.

– Она согласится на это?

– Если ты правильно преподнесёшь, то да. Скажи, что это защита для неё тоже. Что в случае развода или твоей смерти она не останется ни с чем. Брачный договор – это не недоверие. Это разумная предосторожность для людей с крупными активами.

– Знаешь, за что я тебя люблю, Никки? Мы в полной заднице, а ты уже думаешь на годы вперёд, – усмехаюсь я, поражаясь таланту Николь разложить все по полочкам и даже прочитать мои мысли.

– Я думаю на десятилетия вперёд, – поправляет она. – Ты молод. Кто знает, какой будет геополитика через двадцать лет? Лучше подстраховаться сейчас, пока есть возможность.

Молчу, переваривая всю информацию про брак с Мией. Это не романтика, а настоящая шахматная партия, где каждый ход просчитан на годы вперёд.

Но Николь права: в нашем мире выживают не самые сильные, а самые подготовленные и те, кто меньше всего ошибаются.

– Начинай готовить документы, – говорю я, наконец. – Брачный договор. Проведи консультации с миграционными юристами. И да, посмотри варианты еще одного гражданства: Карибы, Мальта, может, Кипр. Что даст максимальную защиту и минимум вопросов.

– Уже в процессе, – коротко отвечает Николь, и мы обрываем связь.

Жениться на Мие.

Идея пугает и возбуждает одновременно. Всю жизнь я избегал привязанностей. Контролировал эмоции. Держал всех на расстоянии.

А теперь собираюсь связать свою жизнь с женщиной, которая переворачивает мой мир с ног на голову. Которая заставляет меня чувствовать так сильно, что иногда больно дышать.

Но правда в том, что я уже принял решение, когда впервые увидел ее.

Просто я не хотел это признавать.

Но теперь пришло время перестать убегать от правды.

Я действительно влюблён в неё. И хочу, чтобы она принадлежала только мне. Полностью.

Хочу, чтобы все об этом знали.

Кайс аль-Мансур. Алекс Кингсли. Каждый мужчина, который когда-либо смотрел на неё с интересом.

Мне хочется сделать ее своей в глазах всего мира, но только ей мне сложно показать свои чувства.

ГЛАВА 6

Дэймос

Мальта в конце января настоящая редкая роскошь для тех, кто устал от европейской зимы. Пятнадцать градусов тепла, солнце, которое греет по-настоящему, а не просто светит сквозь серые облака. Именно поэтому Дункан выбрал остров для ежегодного благотворительного аукциона.

Официальная цель мероприятия: сбор средств на реставрацию исторических памятников Средиземноморья. Картины старых мастеров, редкие рукописи, античные скульптуры уходят с молотка, а вырученные деньги якобы направляются в фонды культурного наследия.

Но все здесь знают настоящую цель: нетворкинг и закрытые сделки, переговоры, которые невозможно провести в офисах под взглядом регуляторов и прессы. Здесь, в частном дворце на Мальте, вдали от камер и записывающих устройств, решаются вопросы на миллиарды. Кто инвестирует в какой проект? Кто поддержит чьё IPO? Кто войдёт в совет директоров новой компании?

Аукцион – это фасад: красивый, благородный, безупречный и легальный. Настоящая игра идёт в кулуарах, на террасах, в приватных комнатах замка Палаццо Фальсон.

Частный самолёт приземляется в аэропорту Лука3 ровно в шесть вечера. Я спускаюсь по трапу в тёплый средиземноморский воздух, чувствую запах моря и цитрусовых. Мальта встречает закатным светом, окрашивающим древний камень в оттенки насыщенного мёда.

Мия следует за мной, но молчит. Мы почти не разговаривали во время полёта. Она притворялась спящей большую часть пути, отвернувшись к иллюминатору, и я не настаивал на разговоре. Просто смотрел на её профиль, на изгиб шеи, на тёмные волосы, рассыпанные по плечу.

Ещё перед вылетом Николь передала мне сообщение от Мии: она требует отдельный номер на все время поездки. Не просит, а требует. И согласна приехать только на этом условии. Кажется, она пытается восстановить контроль, вернуть те границы, которые я разорвал в клочья той ночью.

Она может требовать отдельные номера сколько угодно. Это ничего не изменит.

Потому что я знаю правду.

Знаю, что она хочет, чтобы я побегал за ней. Привлекает к себе внимание, набивает себе цену любыми доступными путями. Играет в недоступную, в ту, которую нужно завоёвывать снова и снова, несмотря на то, что много раз она кончала на моих пальцах и члене, шепча моё имя, как молитву.

Что ж.

Мне нравится, как по-королевски она себя ставит.

Нравится, как держит спину прямо, когда идёт впереди меня, как будто не чувствует моего взгляда на изгибе её шеи, на линии бёдер и пояснице с красивыми ямочками над аппетитной задницей.

Нравится, как она думает, что может контролировать ситуацию, устанавливать правила, диктовать условия.

Возможно, именно такая жена мне и нужна.

Не та, что согласится на всё, что я скажу.

Не кукла, которая кивает и улыбается.

А та, что бросает мне вызов.

Та, что заставляет меня работать, бороться, доказывать.

Та, что стоит того, чтобы за неё сражаться.

Мия

Дэймос летел со мной, но мы почти не разговаривали. Я притворялась спящей большую часть пути, отвернувшись к иллюминатору, ощущая его взгляд на своей спине. Он не настаивал на разговоре. Может, понимал, что я не готова. А может, просто рассчитывал стратегию, как всегда.

Подозрительно, что он выбрал именно тебя.

Слова Алекса эхом отдаются в голове с того самого момента, как я вышла из бутика Dior. Четыре дня прошло, а я все еще не могу выбросить их из головы.

Лимузин везет нас через узкие улочки Валлетты4, мимо барочных церквей и дворцов цвета охры. Город выглядит как декорация к историческому фильму, нереально красивый и застывший во времени. Мы поднимаемся по извилистой дороге к замку Палаццо Фальсон5, где проходит аукцион.

Замок возвышается на холме, его стены освещены прожекторами, а в узких окнах мерцают свечи. Вход украшен белыми розами и золотыми лентами. У подъезда стоят дорогие машины, а гости в вечерних нарядах поднимаются по широкой каменной лестнице.

Дэймос выходит первым, протягивает мне руку. Я беру ее, потому что отказаться значило бы привлечь внимание. Его пальцы теплые и крепкие, сжимают мою ладонь чуть сильнее, чем нужно. Смотрю на него, и наши взгляды встречаются. В его зеленых глазах оживляется нечто темное, напряженное. Он хочет сказать что-то, и его губы даже приоткрываются, но я отворачиваюсь первой.

Не сейчас. Не здесь.

Мы поднимаемся по лестнице, и я чувствую острые, словно стрелы, взгляды на себе. Мое платье блестит при каждом шаге, лазурные пайетки переливаются в свете прожекторов, создавая иллюзию движущейся воды. Глубокий вырез на спине оставляет кожу обнаженной до самой поясницы, а разрез на бедре открывается с каждым шагом. Я знаю, как выгляжу. Знаю, какой эффект произвожу.

Если уж Дэймос хочет видеть меня здесь, то он увидит.

Внутри замка захватывает дух. Главный зал огромный, с высокими сводчатыми потолками, расписанными фресками. Люстры из муранского стекла свисают на золотых цепях, отбрасывая теплый свет на мраморный пол. Вдоль стен выставлены лоты для аукциона: картины, скульптуры, старинные рукописи в стеклянных витринах.

Гости уже собрались: человек сто, может, больше. Контингет весьма типичный для таких сборищ: мужчины выгуливают свои дорогие и сшитые на заказ смокинги, женщины щеголяют в платьях от кутюр, а бриллианты на их шеях и запястьях сияют ярче люстр и кажется, их кости вот-вот сломаются от тяжести металлов и драгоценностей. Я узнаю некоторых лиц по фотографиям в финансовых журналах: все, как всегда – элита европейского бизнеса, собравшаяся под одной крышей.

Дэймос ведет меня через толпу, его рука лежит на моей пояснице. Прикосновение легкое, почти невесомое, но я чувствую каждый миллиметр его кожи на своей. Мы останавливаемся у группы мужчин, стоящих у бара. Лукас Дункан поворачивается первым: высокий, с седеющими висками и проницательным взглядом серых глаз. Улыбается, но улыбка не достигает глаз.

– Мисс Вайс. Рад снова вас видеть. Вы выглядите потрясающе.

– Спасибо, мистер Дункан, – мой голос звучит ровно, профессионально. Улыбаюсь, хотя внутри все сжимается в тугой узел.

Рядом стоит Константин Максвелл и он уже более добродушно и искренне кивает мне, поднимая в воздух бокал шампанского.

– Дэймос, вы привезли настоящее украшение вечера. Мальта и тепло вам к лицу, моя дорогая.

– Вы слишком добры, – вежливо и сдержанно отзываюсь я.

Мой взгляд скользит дальше, и я замечаю не так далеко Алекса Кингсли. Он стоит чуть в стороне, разговаривает с элегантной женщиной в изумрудном платье, но смотрит на меня. Наши глаза встречаются, и он едва заметно кивает. Я отвечаю тем же, чувствуя, как сердце учащается.

Он здесь. Я не одна.

Дэймос наклоняется ко мне, губы почти касаются моего уха. Шепчет так тихо, что никто другой не слышит:

– Ты все-еще очень злишься на меня, – звучит, как не вопрос, а утверждение.

Чуть остраняюсь, смотрю на него. В его глазах простирается боль, такая явная, что на секунду забываю дышать.

– Не здесь, Дэймос.

– Тогда где? Ты избегаешь меня четыре дня. Не отвечаешь на звонки. Смотришь на меня так, словно я чудовище. При этом на мероприятии ты послушна, вежлива со всеми и даже не напиваешься, чтобы скорее опозорить меня. Если это холодная месть, то исполнено великолепно, Мия.

– Разве нет? Разве ты не чудовище? – продолжая натянуто улыбаться всем присутствующим, бросаю ему сквозь стиснутые зубы, так чтобы услышал только Дэймос.

Слова вырываются прежде, чем успеваю их остановить. Жесткие, холодные, режущие.

Что-то дрогнуло в его лице в ответ: четкая линия челюсти напрягается, а глаза темнеют. Но он не отвечает. Просто смотрит на меня долго, как будто пытается прочитать что-то, написанное на моем лице.

Дункан прерывает момент, хлопая Дэймоса по плечу.

– Форд, нам нужно обсудить коммерческое предложение по тому, как еще можно использовать ATLAS. У вас найдется минута?

– Конечно. Я оставлю тебя ненадолго. Не натвори глупостей, – он отпускает мою руку, и я чувствую холод там, где была его ладонь. Дункан уводит его к другой группе мужчин, и я остаюсь одна посреди зала.

Беру бокал шампанского с подноса проходящего мимо официанта. Делаю глоток, потом еще один. Пузырьки лопаются на языке, оставляя привкус кислоты.

– Мисс Вайс! – женский голос справа заставляет меня обернуться.

Обладательница голоса – симпатичная журналистка с рыжими волосами. Аукцион полон таких, как она – хищников, которые курсируют между гостями, как акулы среди косяка лосося, высматривая, кем поживиться. Ищут слабое звено, того, кто оступится, скажет лишнее, покажет уязвимость.

Сегодня этим слабым звеном, кажется, выбрали меня.

– Клэр Монтгомери, European Lifestyle Magazine, – представляется она, протягивая микрофон. – Пара вопросов для нашего канала?

Не дожидаясь ответа, камера уже включается, красная лампочка горит.

Хочу отказаться, но замечаю краем глаза Элизабет Дункан и её дочь Сару. Мои главные хейтерши стоят у колонны в нескольких метрах, делают вид, что рассматривают картину, но я чувствую их взгляды на себе.

– Итак, Милена, вы потрясающе выглядите сегодня! – начинает Клэр с фальшивым энтузиазмом. – Расскажите, кто дизайнер вашего великолепного платья?

– Dior.

– Прекрасно! – она кивает, но глаза изучают меня слишком внимательно. – А скажите, вы специально выбрали такой облегающий силуэт? Чтобы продемонстрировать… формы?

Сердце пропускает удар.

– Я выбрала платье, которое мне нравится, – отвечаю я ровно, хотя внутри всё сжимается.

– Конечно, конечно. – Клэр улыбается шире. – Просто многие в социальных сетях отмечают, что вы выглядите… более пышной, чем обычные спутницы мистера Форда. Это осознанный выбор? Своего рода заявление, что красота не ограничивается стандартами подиума?

Воздух застревает в лёгких.

Более пышной.

Стандарты подиума.

Краем глаза вижу, как Сара наклоняется к матери, что-то шепчет. Элизабет прикрывает рот рукой, словно сдерживая смех. Если они ждали своей минуты триумфа, после инцидента в Санкт-Морице, то они явно ее дождались.

– Я думаю, красота субъективна, – выдавливаю я сдержанно, несмотря на то, что непролитые слезы выжигают глаза изнутри. – И каждая женщина имеет право выглядеть так, как ей комфортно.

К тому же, вы не знаете, через что она прошла. Беременность – стресс для организма, пусть и заложенный природой. Неужели в этой мымре нет ни капли женской солидарности?

– Безусловно! – Клэр соглашается слишком быстро. – Но вы не задумывались о том, чтобы, может быть, немного скорректировать фигуру? Ведь Дэймос Форд привык к определённому типу женщин. Высокие, стройные. Мужчины его уровня очень часто встречаются с моделями и актрисами. Вы не боитесь, что…

Она не заканчивает фразу, но намёк ясен.

Не боитесь, что он найдёт кого-то лучше?

Кого-то стройнее?

Красивее?

Слёзы впиваются в глаза изнутри, будто иглы, но я не даю им пролиться.

– Я не боюсь быть собой, – говорю я, и голос почти не дрожит. – А теперь, если позволите…

– Ещё один вопрос! – Клэр не отступает. – Правда ли, что вы встречались с Кайсом аль-Мансуром? Светской хронике все известно. И что между ним и мистером Фордом своего рода… соперничество за вас?

– Без комментариев.

Разворачиваюсь

Прохожу мимо Элизабет и Сары, вторая смотрит на меня с плохо скрываемым торжеством.

– Бедняжка, – слышу я её голос. – Видела её лицо? Журналистка попала в точку.

– Тише, Сара, – шипит Элизабет, но в голосе я улавливаю нотки полного удовлетворения ситуацией.

Ускоряю шаг, хаотично ищу взглядом туалет. Вижу указатель в конце коридора и направляюсь туда. Но прежде чем дойти, случайно оглядываюсь назад и замираю. Дэймос стоит рядом с Адрианом Дунканом. Они о чём-то разговаривают, смеются. А рядом с Дэймосом уже околачивается эта стерва Сара: она касается его руки, смеётся над чем-то, что он сказал. Наклоняется ближе, волосы падают на плечо. Дэймос улыбается ей. Не широко, но… мило. Вежливо.

Потому что рядом Адриан Дункан.

Потому что это бизнес.

Потому что Сара – дочь какого-то мужика из его вшивого «высшего круга» и министерства «очень важных дел».

Но для меня это выглядит иначе.

Замечаю, как она идеально смотрится рядом с ним: такая высокая, стройная и чертовски элегантная. Именно такая, какой должна быть женщина рядом с Дэймосом Фордом.

А я?

Я та, над которой смеются журналисты.

Та, которой советуют «скорректировать фигуру».

Та, которая не вписывается в стандарты этого мира, и пусть и привлекает внимание к себе…я все равно недостаточно хороша.

Слёзы прорываются, пока я быстро направляюсь к туалету. Хорошо, что за мной не следует охрана и можно затеряться в толпе – такие мероприятия охраняются снаружи, чтобы внутри все чувствовали себя максимально комфортно. Если каждое высокопоставленное лицо придет со сворой охраны, то в замке просто не хватит места. Врываюсь внутрь, захожу в кабинку, захлопываю дверь.

Смотрю на свое отражение в зеркале: тушь размазана под глазами чёрными дорожками, а лицо бледное, словно вся кровь ушла куда-то вниз, оставив только пустую оболочку.

Более пышная.

Скорректировать фигуру.

Не его тип.

Слова журналистки эхом отдаются в голове, снова и снова, как заезженная пластинка. Я пытаюсь оттолкнуть их, но они липкие, въедливые, проникают под кожу и оседают там, где живут все мои старые страхи.

Включаю холодную воду, ополаскиваю лицо. Вода смывает остатки макияжа, но не боль. Не этот тяжёлый комок в груди, разрастающийся с каждой секундой, заполняя лёгкие, не давая дышать полной грудью.

Вытираю лицо бумажным полотенцем, смотрю на себя. Платье Dior облегает каждый изгиб моего тела, а волосы уложены профессиональным стилистом за триста евро.

Я должна выглядеть как королева.

Но чувствую себя самозванкой. Девочкой, которая нарядилась в чужие вещи и притворяется, что имеет право находиться здесь, среди этих людей. Высоких, стройных, безупречных…

Достаю из сумочки консилер, пытаюсь замаскировать следы слёз. Руки дрожат. Тушь ложится комками, и я сдаюсь на полпути, просто вытираю всё влажной салфеткой.

К чёрту.

Пусть видят.

Пусть знают, что их слова достигли цели.

Но даже в этом мысленном бунте нет настоящей силы. Только пустота. Усталость. Желание исчезнуть.

Выхожу из туалета. Коридор между мужским и женским туалетом пуст. Здесь лишь слышна приглушённая музыка, доносящейся из главного зала. Классическая. Струнная. Красивая и холодная, как всё в этом мире.

Прислоняюсь к стене, закрываю глаза, пытаюсь дышать ровно.

Что я делаю здесь?

Зачем притворяюсь?

Зачем играю роль жены миллиардера, когда все вокруг видят правду?

Что я просто удачливая проститутка, зацепившаяся за богатого мужчину. Сначала за Кайса. Теперь за Дэймоса. Одна сделка сменила другую, только цена выросла.

К моему собственному удивлению, из мужского туалета напротив выходит Алекс Кингсли. Он замирает, увидев меня, потом быстрым шагом подходит ближе. Не говоря ни слова, берёт меня за руку, крепко и настойчиво, толкает в дверь между туалетами. Я не успеваю даже возразить. Оказываемся в тесной подсобке, заставленной швабрами, вёдрами и коробками с моющими средствами. Здесь пахнет хлоркой, черт возьми, а тусклая лампочка под потолком бросает резкие тени на его лицо.

– Алекс, – голос звучит хрипло, я прочищаю горло. – Что ты здесь делаешь?

– Искал тебя, – он подходит ближе, изучает моё лицо. – Видел, как ты убежала после интервью. Я как раз думал, как нам переговорить, но все сложилось само собой, – говорит он тихо, закрывая дверь за нами. – Мои люди сработали оперативно и нашли бесценную информацию. Ты в порядке?

Сердце пропускает удар.

Смеюсь коротко, без юмора.

– Очевидно же, что нет.

Он не улыбается. Просто смотрит на меня долго, и в его взгляде читается что-то такое, что заставляет стены, которые я старательно выстраивала последние полчаса, дать трещину.

– Эта журналистка – профессиональная стерва, – Алекс не удивляет меня этой информацией. – Находить слабые места и давить на них это ее работа. Не принимай её слова близко к сердцу.

– Легко говорить, когда тебя не называют толстой на камеру перед миллионами зрителей.

– Она не назвала тебя толстой. Она намекнула. Тонко, ядовито, но всё же намёк. А ты сама превратила его в приговор.

Смотрю на него, чувствуя, как гнев вспыхивает где-то глубоко внутри.

– Ты обвиняешь меня?

– Нет, – Алекс качает головой. – Я просто говорю, что ты даёшь ей власть над собой. Позволяешь чужому мнению определять твою ценность. И это опасно, Мия. Потому что таких, как она, будет ещё сотня. Тысяча. Пока ты рядом с Дэймосом Фордом, они будут искать способы тебя уничтожить.

Закрываю глаза, прислоняюсь затылком к холодной стене.

– Я устала, Алекс. Устала притворяться, что я сильная. Что мне всё равно. Что я справляюсь. Хочу просто выйти из этих игр, удалиться из вашего мира…

– Ты не можешь этого сделать, потому что тебе есть ради чего ещё играть.

Его слова зависают в воздухе между нами, тяжёлые и многозначительные.

Сердце замирает. Потом начинает колотиться так сильно, что больно в груди.

– Есть новости о Мише? – шепчу я, и голос дрожит.

Внутри разворачивается война. Две противоположные силы, раздирающие меня на части.

Я хочу, чтобы он был жив.

Хочу так отчаянно, что готова на всё. Продать душу, предать кого угодно, только бы услышать, что мой сын дышит, смеётся, растёт где-то в этом мире.

Но одновременно…

Я боюсь, что он жив и существует. Вдруг, если мне удастся вернуть его, он никогда меня не полюбит?

Алекс кивает, открывает файл на телефоне, поворачивает экран ко мне.

– Медицинские записи из клиники Al Zahra в Дубае. День твоих родов.

Смотрю на экран, и мир начинает медленно рушиться.

Документ на английском и арабском. Печати, подписи, строчки текста, которые я читаю, не веря глазам.

Пациент: Милена Вайс

Дата: 15 феврая 2022 года

Процедура: Экстренное кесарево сечение

Ребёнок: мужского пола

Вес: 2 кг 850 г

Состояние: стабильное

Пальцы дрожат, когда я беру телефон из его рук. Приближаю экран ближе, читаю снова и снова.

Состояние: стабильное.

Стабильное.

Не мёртвый.

– Это… это правда? – голос срывается, превращается в шёпот.

– Да. – Алекс пролистывает дальше. – Смотри. Запись через два часа после родов.

Новый документ. Перевод ребёнка в отделение интенсивной терапии.

Диагноз: недоношенность, респираторный дистресс-синдром.

Лечение: кислородная поддержка, мониторинг.

Состояние: стабильное, под наблюдением.

– Есть все шансы, – шепчу я, и голос ломается окончательно. – Что Кайс не врет, Миша правда существует.

– Да. Но дальше следы обрываются, – Алекс пролистывает ещё. – Официально ребёнок умер через три дня. Вот свидетельство о смерти.

Читаю строчки сквозь слёзы:

Причина смерти: дыхательная недостаточность, осложнения недоношенности.

Подпись: доктор Фарид аль-Хашими.

Дата: 18 февраля 2022 года.

– Но это ложь, – продолжает Алекс тихо. – Посмотри сюда.

Открывает другой файл с банковской выпиской.

Получатель: Фарид аль-Хашими

Сумма: $300,000

Отправитель: offshore account, Cayman Islands

Дата: 22 февраля 2022 года

– Через четыре дня после «смерти» Миши доктор получил триста тысяч долларов на офшорный счёт, – объясняет Алекс. – От анонимного отправителя. Но я проследил цепочку транзакций. Деньги пришли с одной из подставных компаний Кайса.

Ноги больше не держат. Опускаюсь на перевёрнутую коробку, не в силах стоять.

– Какой кошмар, – слова выходят механически, словно я озвучиваю чужие мысли. – Неужели люди правда готовы продать все что угодно. Они все обманули меня…а все эти врачи – соучастники дьявольского преступления.

– Да уж, человечного здесь мало, – подводит черту Алекс. – Но мы на верном пути и последнюю точку в этом расследовании поставит еще пара документов и ДНК-тест. Но вероятность того, что ребенок правда есть и это твой реальный сын, Мия, очень высока.

Я смотрю на Алекса и слёзы застилают глаза так сильно, что его лицо размывается.

– Где он? Есть ли примерная информация, где он может находится? Где Кайс его прячет географически? В Дубае?

Алекс слегка обхватывает меня за плечи, замечая, насколько сильно меня трясет.

– По предварительным данным, он даже ходит в частный детский сад в Дубае. Называется «Garden of Angels». Закрытая территория, круглосуточная охрана, камеры по всему периметру. Только для детей элиты. Мои люди нашли там уоминание мальчика по имени Майкл аль-Мансур.

– Мне нужно увидеть его. Как-то договориться с Кайсом о реальной встрече…

– Мия, успокойся. В любом случае, тебе нужна защита и все нужно делать обдумано, поскольку козыри сейчас в рукаве Кайса. Вряд ли он просто так подпустит тебя к ребёнку, не требуя ничего взамен. Нужно ждать удобного и правильного момента.

– Сколько? – шепчу я. – Сколько мне нужно ждать?

– Не знаю точно. Несколько недель. Мне нужно время, чтобы собрать все доказательства. Найти способ безопасно получить доступ к Мише. Взять образец ДНК. Построить юридическое дело против Кайса, которое он не сможет обойти. Козыри сейчас в руках аль-Мансура. Он контролирует ребёнка, контролирует врачей, контролирует документы. Один неверный шаг с нашей стороны и он спрячет Мишу так глубоко, что мы его не найдём, либо использует как финальный рычаг против тебя и Дэймоса. Нам нужно подготовиться, а это займет время. И ещё кое-что важное: Дэймос не должен знать об этом. И ты не расскажешь ему, если он тебе дорог. Кайс только и ждет ошибки с его стороны. У Дэймоса сейчас проблемы повсюду. В США его уже преследуют, в Дубае его заблокировали – Кайс постарался, используя свои связи в правительстве ОАЭ. Единственное место из стран «первого мира», где Дэймос пока свободен это Европейский Союз, но и здесь он на тонком льду.

Алекс наклоняется ближе, голос становится совсем тихим.

– Если Кайс найдёт способ доказать, что ATLAS помогает финансировать что-то серьёзное: например, связь с организациями, которые находятся под жестким наблюдениями спецслужб, Евросоюз закроет ему двери мгновенно, даже Максвелл и Дункан не помогут. И тогда Дэймосу останется только сдаться. Потому что деваться будет некуда. США. Дубай. Европа. Везде. Кайс не идиот. Он прекрасно понимает, как это работает, он хочет окончательно загнать Дэймоса в угол перед нападением. Думаю, и Форд имеет против него похожий план. Последнее, что ему нужно сейчас это ещё один фронт. Поэтому, время, Мия…

– А что, если за это время что-то случится? С Мишей…или просто, что-то пойдёт не так.

– Не случится, – уверенно звучит Алекс. – Пока ты ничего не предпринимаешь, он расслаблен. И думает, что контролирует ситуацию.

– А я должна просто жить дальше? Плыть по течению? Скажи мне, что делать мне?

– Ты не решаешь эту партию, Мия, без обид. Как и пешка в шахматах не решает игру, она просто стоит и ждёт. Сейчас твоя задача – не высовываться. Жить как обычно. Ходить на мероприятия с Дэймосом, улыбаться, делать вид, что всё нормально. Не метаться. Остальное, оставь мне. Сейчас я думаю над тем, как найти крота, который достанет образец ДНК Миши, чтобы мы точно во всем убедились.

Киваю медленно, хотя внутри всё кричит.

Как я могу жить спокойно, зная, что мой сын в нескольких часах полёта от меня?

Как я могу улыбаться Дэймосу, скрывая от него такую огромную правду?

Но Алекс прав.

Если я сорвусь сейчас, я потеряю Мишу навсегда.

– На твой взгляд, ребенок похож на тебя или на Кайса?

– Не уверена. На видео понять тяжело. На Кайса он точно не похож, но и от меня как будто прям конкретных черт нет. Глаза серо-зеленые, но у меня полностью серые. Если бы был сильно похож, я бы не сомневалась…

– Ладно, мы с этим разберемся и будем с тобой на связи. А сейчас, возвращайся на мероприятие. Я выйду через пару минут. Чтобы не привлекать внимания.

Я коротко киваю и поправляю платье, а Алекс на мгновение подбадривающе касается моих плеч, и это, черт возьми, фатальная ошибка. Входная дверь в подсобку вдруг резко распахивается, и мы оба вздрагиваем. В дверном проёме появляется Дэймос: его лицо просто каменное. Челюсть сжата. Глаза тёмные, холодные, опасные.

Он смотрит на нас – то на меня, со слезами на лице, то на Алекса, который всё ещё стоит слишком близко. И в этом взгляде я вижу ярость: ледяную, контролируемую, смертельную.

Время останавливается, а сердце падает в пропасть.

За несколько минут до этого

Дэймос

– Надеюсь, вы приняли решение и нашли путь осуществления нашей пока еще устной договоренности? – обращаюсь к Дункану и Максвеллу, когда мы покидаем бар и оказываемся в сигарной комнате.

Нам нужно завершить нашу сделку. Мне – отчаянно нужно. Годами я держал

Он может заморозить мои активы одним звонком. Или того хуже, конфисковать под предлогом расследования.

Поэтому мне нужно ускорить этот процесс и мягко надавить на моих союзников.

Моя цель: легитимность, диверсификация и защита.

Дункан и Максвелл должны поторопиться, но я чувствую, что они тянут время по отношению ко мне: а значит, ведут свою игру и им от меня нужно гораздо больше, чем они заявляли изначально. Пару дней назад, Максвелл даже позвонил мне лично и попросил об услуге. Ничего незаконного – просто нужна была особая анонимность для определённой транзакции. И да, я прекрасно знаю, что влиятельные люди используют ATLAS не только для легальных операций: отмывание денег, сокрытие активов от налоговых, коррупционные схемы. Всё это проходит через систему.

ATLAS блокирует только операции, которые попадают под санкции ООН и международные соглашения о противодействии преступности. Фильтры настроены на выявление подозрительных транзакций. Но всё остальное – серая зона, в которую я предпочитаю не вмешиваться.

Потому что если начну контролировать каждую транзакцию, я потеряю самых крупных клиентов. Тех самых, которые платят миллионы за анонимность и скорость.

Я не смог отказать Максвеллу, так как это моя инвестиция в будущее партнёрство. С его стороны, как сейчас начинаю подозревать, это был способ проверить, насколько я управляем.

Дункан обменивается взглядом с Максвеллом. Короткий, но я считываю напряжение и повышение градуса предстоящей беседы.

Вот дерьмо.

– Дэймос, – начинает Максвелл, кладя руки на стол. – Нам нравится ATLAS. Действительно нравится. Но мы слышали о проблемах с серверами на Кипре и про попытку взлома с возможной утечкой данных. Это правда?

В груди что-то остро сжимается, но лицо мое остаётся невозмутимым.

– Откуда информация?

– У нас есть свои источники, – отвечает Дункан. – В нашей индустрии сложно хранить секреты. Особенно когда речь идёт о кибербезопасности.

Молчу секунду, взвешивая слова, осознавая что любую ложь они раскусят мгновенно. А правда может их спугнуть. Нужен баланс.

– Была попытка взлома, – произношу я ровно. – Три недели назад. Хакеры попытались получить доступ к серверам на Кипре, где мы храним резервные копии данных.

– И? – Максвелл напрягается.

– И ничего. Не получилось. Система безопасности сработала на всех уровнях. Многоуровневое шифрование, изоляция серверов, автоматическое отключение при попытке несанкционированного доступа. Они не смогли пробиться дальше внешнего защитного периметра.

– Но сама попытка, – настаивает Дункан, – говорит о том, что кто-то очень заинтересован в данных твоей компании. Кто-то с серьёзными ресурсами.

– Возможно, – соглашаюсь я. – Но после инцидента я полностью переписал протоколы безопасности. Новые алгоритмы шифрования, дополнительные уровни защиты. То, что было еще три дня назад, больше невозможно. Каждая ошибка или каждая попытка взлома только лишь укрепляет нашу систему, поскольку подсвечивает моей команде уязвимости, которые они сразу исправляют.

Максвелл обменивается взглядом с Дунканом.

– Понимаешь, Дэймос, – говорит Максвелл медленно, – мы готовы дать тебе доступ к нашей банковской инфраструктуре. Это огромное доверие. Если твоё ПО установят в наших системах, оно будет обрабатывать транзакции на сотни миллиардов долларов. Данные тысяч клиентов. Если произойдёт утечка…

– Это уничтожит не только тебя, – заканчивает Дункан. – Но и нас. Репутация в финансовом мире – это всё, Дэймос. Один скандал, и мы потеряем клиентов и лицензии.

– Я дам вам письменные гарантии, – произношу я твёрдо. – Независимый аудит безопасности. Доступ к исходному коду для проверки вашими специалистами. Страховку на случай утечки данных. Что угодно, чтобы вы были уверены.

Дункан откидывается на спинку кресла, изучает меня долгим взглядом.

– Дэймос, мы хотим сделать эту сделку. Честно. ATLAS – блестящий продукт. Если он работает так, как ты обещаешь, мы все заработаем огромные деньги. Ты получишь легальные каналы для перевода капитала из крипты в банки. Мы получим лучшую систему управления активами на рынке. Win-win.

– Тогда в чём проблема?

– Проблема в доверии, – немного удивляет Максвелл. – Мы тебя знаем, Дэймос. Ты умный, амбициозный, талантливый. Но ты также… непредсказуемый. Ты появился из ниоткуда пять лет назад с капиталом, о происхождении которого никто толком не знает. Криптовалюта, офшоры, сложные схемы. Это работает в твоём мире. Но напоминаю, что наш мир состоит из «старых денег», связей и традиций.

Понимаю, к чему он клонит.

– Вы хотите, чтобы я стал более… приемлемым? – спрашиваю я с лёгкой иронией.

Дункан улыбается.

– Не просто приемлемым. Своим. Частью нашего круга. А для этого нужны правильные связи. Правильные союзы.

Пауза в его речи становится слишком долгой и напряженной.

– Моя дочь, Сара, – прямо конкретизирует Дункан наконец, голос становится мягче. – Она очень высокого мнения о тебе, Дэймос. Она восхищена тобой.

Напрягаюсь, осознавая, к чему клонит старик.

– Сара прекрасная девушка, – признаюсь я осторожно. – Умная, образованная.

– И она из нужной семьи, – добавляет Дункан. – Наши капиталы вместе с твоими создадут империю, которая будет неуязвимой. Политические связи, доступ к закрытым клубам, старые европейские деньги. То, чего тебе не хватает, несмотря на все твои успехи.

Кровь стынет в жилах от одной мысли, к чему он клонит и как пытается манипулировать мной.

– Вы предлагаете мне жениться на вашей дочери? – спрашиваю я прямо.

– Я предлагаю тебе подумать о долгосрочной стратегии, – отвечает Дункан ровно. – Милена очаровательная девушка. Мне она нравится. Но она… как бы это сказать… все равно не из нашего мира.

Ярость вспыхивает мгновенно, такая горячая и ослепляющая, что легкие сдавливает. Я сжимаю кулаки в карманах брюк так сильно, что ногти впиваются в ладони.

– Я понимаю и впечатлён вашим предложением, но у нас с Мией всё уже слишком серьёзно, вы немного опоздали, – пытаюсь на ходу соскочить с крючка Дункана, и голос звучит опасно тихо. – Очень серьёзно.

Максвелл подаётся вперёд.

– Дэймос, мы не хотим тебя обидеть. Просто говорим как есть. Если ты хочешь войти в наш мир по-настоящему, нужны правильные шаги. Правильная жена – один из них. Повторюсь, Мия нам очень нравится, ее родители тоже были не самыми простыми людьми, но Сара могла бы быть для тебя еще более выгодной и достойной пассией.

Не могу поверить, что эти два деда возомнили себя моими папочками. Что они несут?

– Вообще-то, – чеканю каждое слово. – Я уже запланировал сделать предложение Мие. Во время этой поездки.

Дункан и Максвелл переглядываются, синхронно нахмурившись.

– Серьёзно? – спрашивает Дункан наконец.

– Абсолютно.

Дункан вздыхает, делая глоток виски.

– Что ж. Это твой выбор, Дэймос. Но знай: семью мы защищаем до последней капли крови, а если нас не свяжут

Пропускаю его слова мимо ушей, пусть знает, что на меня дешевые манипуляции в области личной жизни не действуют.

– Давайте перейдем к делу: сделка в силе? – задаю я единственый волнующий меня вопрос. – ATLAS в обмен на доступ к вашей банковской инфраструктуре по ускоренному процессу. Мы итак затянули это. Да или нет?

Дункан и Максвелл смотрят друг на друга так, словно между ними происходит молчаливый разговор, понятный только им.

Наконец, Дункан кивает.

– Да. Сделка в силе. Но с условием: если за следующие три месяца произойдёт хоть одна утечка данных, хоть одна успешная атака на твою систему – мы выходим из сделки. Без обсуждений.

– Договорились.

Мы со стариками пожимаем друг другу руки, но теперь наше рукопожатие холодное и формальное. Выхожу из сигарной и спускаюсь обратно в зал, пытаясь угомонить разбушевавшегося зверя внутри.

Они хотели, чтобы я женился на Саре.

Чтобы продал Мию ради их связей и капитала.

Как будто она товар, который можно обменять на лучшую модель.

Ярость смешивается с кристальной ясностью. Брак с Мией необходим не только по стратегическим причинам, о которых я думал раньше. Но и как заявление. Черта, которую я провожу между бизнесом и личной жизнью. Пусть Дункан и Максвелл влияют на мои финансовые решения, но мою жизнь контролирую только я.

***

Николь находит меня в главном зале. Её лицо непроницаемо, но я читаю напряжение в том, как она слишком крепко сжимает телефон.

Сровнявшись со мной, она едва слышно произносит:

– Нам нужно поговорить. Сейчас.

– Что опять?

Она смотрит мне в глаза, и я вижу, как она взвешивает слова. Это плохой знак. Николь никогда не колеблется, если новости хорошие.

– Мия. Она уединилась с Алексом Кингсли.

Время останавливается, а сердце пропускает удар, чтобы через две секунды заколотиться быстрее и громче.

– Что ты сказала? – мой голос теряет силу, а пол, черт возьми, уходит из-под ног.

– Один из охранников видел. Они вышли из туалетов почти одновременно. Кингсли взял её за руку и увёл в подсобку между мужским и женским.

Ярость обрушивается как волна девятибалльного шторма – внезапно, яростно, сметая последние остатки самоконтроля. В одну секунду я еще пытаюсь сохранять внешнее спокойствие, а в следующую что-то внутри рвётся, и горячая, ослепляющая лава поднимается из глубины, затапливает сознание, превращая мысли в белый шум.

Мия теперь не позорит меня публично, она выбрала новую тактику – творить дичь за моей спиной.

Малышка поменяла стратегию: больше никаких публичных пьяных конфликтов. Ее согласие пойти со мной на это мероприятие стало местью – и она хирургически точна. Она испугалась меня в ту ночь, а теперь хочет, чтобы я почувствовал то же самое.

Только она не знает, как причинить мне физическую боль, поэтому бьёт по единственному месту, где я уязвим. Страх предательства.

Сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони до боли. Это единственное, что удерживает меня от того, чтобы не разнести всё вокруг к чёртовой матери.

– Где именно? – голос выходит ровным, почти спокойным. Но Николь знает меня достаточно долго, чтобы услышать лёд под поверхностью.

– Служебный коридор. Между туалетами. Дверь без таблички. Дэймос, я не знаю, что там происходит, но…

Не дослушиваю. Разворачиваюсь и иду через зал. Быстро, но не бегом. Бег привлёк бы внимание журналистов, а мне не нужен публичный скандал.

Мия, судя по всему, решила, что ей нужен запасной план. Люди оборачиваются на меня, пытаются заговорить, но я прохожу мимо, не останавливаясь. Улыбки застывают на их лицах, стоит мне лишь кинуть на них разъяренный взор. Они чувствуют опасность, исходящую от меня. Хищника, который учуял кровь.

В голове бушует буря.

Что она делает там с ним?

Она играет со мной?

Использует?

Готовит почву для предательства?

Наконец, выхожу в служебный коридор: здесь тихо, только приглушённая музыка доносится из зала. Иду вдоль стены, пока не замечаю неприметную дверь между туалетами без опознавательных знаков.

Резко толкаю дверь и она распахивается с громким стуком, ударяется о стену. Они оба вздрагивают, оборачиваются. Мия стоит у дальней стены крошечной комнаты, и лицо ее бледное, а глаза красные от наворачивающихся слёз. Она выглядит напуганной: губы дрожат, дыхание неровное, руки сжаты в кулаки у груди.

Алекс стоит прямо перед ней, и я ощущаю, как хочу вцепиться ему в горло, замечая его руки на ее плечах. Он держит ее крепко и уверенно, как будто имеет на это полное право, что-то проговаривает ей тихо, наклонившись к Ми слишком близко.

Эта картинка врезается в мое сознание, как удар ножом под рёбра.

Но я не кричу и не взрываюсь, не накидываюсь на Алекса с кулаками, хотя все внутри кричит мне о том, что именно сейчас он стал бы для меня идеальной боксерской грушей.

Я просто стою в дверном проёме и смотрю на них, а внутри всё медленно замерзает. Ненавижу тот факт, что вообще испытываю так много эмоций по этому поводу. Каждая, чёрт возьми, подобная ситуация говорит мне о том, что я уже не тот человек, которым был раньше.

Холодный. Расчётливый. Безразличный.

Она изменила меня. Сделала уязвимым. И это бесит меня так же сильно, как и пугает.

– Мия, – выдыхаю я ровно и голос звучит спокойно, почти безучастно. – Нам нужно поговорить. Наедине.

Она вздрагивает, поднимает на меня взгляд. В её глазах вспыхивает что-то, похожее на страх и вину.

– Дэймос, я…

– Наедине, – повторяю я, и голос становится жёстче.

Алекс медленно убирает руки с её плеч, выпрямляется, разворачивается ко мне. Его лице скрыто за маской отстранённого и вежливого спокойствия. Но я чувствую конкуренцию. Острую, как лезвие.

Знает ли он?

Мысль впивается в сознание: о трасте, о миллиардах, которые Мия получит через несколько месяцев. Алекс Кингсли – не дурак, у него связи, доступ к информации. Если копал достаточно глубоко, мог узнать.

– У неё была паническая атака, – объясняется Кингсли. – После интервью с одной нетактичной журналисткой. Я помогал ей успокоиться.

– В подсобке? – усмехаюсь я. – Романтично.

Сученыш даже бровью не ведет, оставаясь чертовски невозмутимым.

– Подальше от камер, Дэймос. Думаешь, я не понимаю, как работает пресса? Если бы я остановил её в коридоре, на виду у всех, через час в интернете были бы фото: «Мия Вайс в слезах с другим мужчиной, пока Дэймос Форд занят переговорами». К утру заголовки: «Девушка Дэймоса Форда изменяет ему

Логично. Чертовски логично.

И это бесит меня ещё сильнее, потому что я не могу придраться.

– Как благородно с твоей стороны, – бросаю я холодно. – Защищать мою репутацию, пока держишь руки на плечах моей женщины.

– Я защищал вашу репутацию, – поправляет он спокойно. – Обоих. Если бы журналисты засняли нас вместе в коридоре, тебя бы выставили рогоносцем, а Мию изменницей. А меня, любовником, черт возьми. Пресса раздула бы скандал за ночь. Я просто увёл её туда, где нас никто не увидит. Помог ей успокоиться. И собирался вернуть её к тебе.

– В следующий раз, если хочешь помочь, позови меня. Я сам разберусь со своей женщиной. И мне плевать на камеры.

Алекс качает головой:

– Тебе должно быть не плевать. Один скандал, и у тебя будут большие проблемы. Ты это знаешь.

Сжимаю челюсть, прекрасно понимая, что Кингсли прав и это бесит меня больше всего. Я не отвечаю, просто смотрю на него долго, пока он не понимает, что объяснения меня не интересуют. Прохожу внутрь, останавливаюсь в нескольких сантиметрах от его лица.

Алекс не отступает и достойно держит взгляд. Но я вижу, как напрягается его челюсть.

– Послушай меня очень внимательно, Кингсли, – говорю я тихо, отчеканивая каждое слово. – Это моя женщина. Ты не имеешь права дышать в её сторону. Не имеешь права касаться её. Не имеешь права держать её за плечи, когда ей плохо.

– Ты был занят, – отвечает он, прищурив взгляд. – Она нуждалась в помощи, а я оказался рядом.

– Тогда в следующий раз, – голос остаётся спокойным, почти дружелюбным. – Окажи мне любезность: позови меня лично. Не смей прикасаться к моей женщинк. Потому что, видишь ли, я крайне собственнический человек. И когда кто-то посягает на то, что мне принадлежит, я реагирую… решительно. Думаю, как человек из аристократической семьи, ты понимаешь цену репутации. Было бы досадно её потерять из-за недоразумения. Не правда ли?

Алекс смотрит мне в глаза, потом медленно кивает.

– Понял, Форд. Не раздувай проблему там, где ее нет, – почему-то он довольно быстро сдается, и меня не покидает ощущение, что ему не выгодно открыто конфликтовать со мной. Очень интересно, почему.

– Хорошо. – Отстраняюсь и делаю шаг назад. – А теперь уходи.

Алекс бросает последний взгляд на Мию, словно проверяет, что она в порядке, а затем разворачивается и выходит, закрывая дверь за собой.

Щелчок замка.

Тишина.

Мы остаёмся одни.

Я стою спиной к двери, смотрю на Мию. Она всё ещё прижимается к стене, обхватив себя руками. Слёзы высыхают на щеках, но в глазах страх.

Страх меня.

– Дэймос, – шепчет она, ее голос нервно вибрирует. – Пожалуйста… это была не встреча… Мне правда стало плохо…

Подхожу к ней. Медленно. Каждый шаг отмерен, контролируем.

Останавливаюсь прямо перед ней. Так близко, что чувствую тепло её тела, запах её духов.

– Мне плевать, встреча это была или нет, – говорю я тихо, глядя ей в глаза. – Мне плевать, что тебе стало плохо. Потому что если тебе плохо, ты приходишь ко мне. Не к Кингсли. Не к кому-то ещё. Ко мне. Понятно?

Она не кивает, а просто смотрит на меня, сузив веки. И в этом взгляде искрит что-то новое: не страх, а первобытная злость и ярость.

– А зачем мне к тебе идти? – говорит она тихо, но каждое слово звучит как удар. – Чтобы ты снова меня отхлыстал?

Ледяная вода обрушивается на меня откуда-то изнутри.

– Что?

– Ты слышал, – она разжимает руки, опускает их вдоль тела. Плечи расправляются. – Той ночью. Еще бы чуть-чуть Дэймос, и я умерла бы во время минета. Ты этого добивался? Хотел задушить меня? Думаешь, твое ночное милое ночное письмо растопит стену, которую ты сам выстроил в тот вечер?

– Мия…

– Этому поступку нет оправдания, – ее голос дрожит, но она не отводит взгляд. – Я помню каждую секунду, помню, что сама попросила тебе об этом. Помню, как больно было. Помню, как я отходила после этого и думала: это нормально? Это вообще нормально? Ты вообще, здоровый человек?

– Ты сама попросила. Сказала, что хочешь увидеть все мои стороны, – начинаю я, но она перебивает.

– Эту сторону я не готова принять, не в таком виде, – усмехается горько. – Мне уже хватило одного секс-маньяка в жизни. «Это страсть, детка. Это значит, что я не могу контролировать себя рядом с тобой». Все это бред. Оправдание для насилия.

Её слова бьют точно в цель, потому что я понимаю, что между жёстким сексом и откровенным насилием есть тонкая грань, и именно она разделяет меня от того человека, которым я не хочу быть.От Кайса. И от моего отца.

– Я не такой, как он, – говорю я резко. – Никогда им не буду.

– Ты потерял мое доверие и мое ощущение безопасности рядом с тобой, поэтому, сейчас, когда журналисты в очередной раз оскорбили меня, я не стала искать утешения у тебя, Дэймос, – разъяренно бросает Мия.

Впервые за долгое время чувствую себя настоящим ублюдком.Она потеряла свое ощущение безопасности рядом со мной.

– Сегодня, – говорит она тише, отводя взгляд. – Сегодня журналистка спросила меня, не думала ли я о том, чтобы скорректировать фигуру. А потом мимо проходят эти две… Дунканы. Элизабет и Сара, – она поднимает на меня взгляд, и в глазах слёзы. – Я устала, Дэймос. Устала от этого грязного мира. От людей, которые смотрят на тебя и видят только то, сколько ты весишь. Сколько стоишь. Насколько ты полезна. Устала притворяться, что мне всё равно. Что я сильная. Что могу выдержать всё это без единой трещины.

Внутри у меня что-то непроизвольно и адски больно сжимается, но я должен дожать ее до конца и понять, в чем дело.

Мия

Стою перед ним, а внутри всё дрожит от злости, усталости, от того, что слишком много всего произошло за один вечер.

Дэймос смотрит на меня, и я вижу, как что-то меняется в его лице. Жёсткость остаётся, но появляется что-то ещё, нечто тёмное и опасное.

– Мия, – говорит он, и голос Форда звучит слишком спокойно. – Мне нужно кое-что уточнить.

– Что? – устало бросаю я.

– Кингсли, – произносит он, и имя звучит как проклятие. – Ты часто к нему бегаешь, когда тебе плохо?

Моргаю, не понимая. Он же не знает о том, что это наша встреча? Может ли он знать? Черт, черт, черт.

– Что?

– Ты слышала меня, – он делает шаг ближе, и я вижу, как напрягается его челюсть. – Сегодня тебе стало плохо, и ты побежала не ко мне. Ты оказалась в руках Кингсли в

Смотрю на него, и что-то внутри вспыхивает.

– Серьёзно? – спрашиваю я, и голос дрожит от злости. – Серьёзно, Дэймос? Ты сейчас будешь устраивать мне сцену ревности? После всего, что было? Мы вообще с тобой в ссоре, и я не обязана…

Он сжимает кулаки.

– Я не устраиваю сцену. Я задаю вопрос.

– Ты обвиняешь меня, – поправляю я резко. – Обвиняешь в том, что я не побежала к тебе. Но ты сам дал мне повод не доверять тебе! Ты сам сделал так, что я боюсь идти к тебе, когда мне плохо! И я вообще тебя боюсь.

– Мия…

– Нет! – перебиваю я, и голос взлетает выше. – Не смей! Не смей сейчас делать из меня виноватую! Алекс просто помог мне успокоиться. Всё. Больше ничего не было!

– Он держал тебя за плечи, – повторяет Дэймос, и в голосе сталь. – Смотрел на тебя так, будто имеет право.

– У тебя их тоже нет, Дэймос. Не после того, что ты сделал.

Я ожидала, что он будет спорить со мной, давить и требовать. Но Дэйм просто стоит и смотрит на меня, как будто я только что ударила его.

– Мне нужно уйти. Сейчас. Я хочу быть одна.

Он кивает медленно.

– Николь организует.

Разворачиваюсь и иду к двери, но не успеваю сделать и трёх шагов, как чувствую его руку на своём запястье: не грубо, но настойчиво.

– Мия, подожди…

Резко разворачиваюсь, выдергиваю руку.

– Не трогай меня!

Дэймос замирает, рука повисает в воздухе.

– Просто выслушай…

– Нет! – голос срывается, и я чувствую, как слёзы снова подступают к горлу. – Нет, Дэймос. Я не хочу сейчас ничего слушать. Не хочу твоих объяснений. Не хочу твоих обещаний. Просто хочу уйти!

– Мия, я понимаю, что ты злишься…

– Ты ничего не понимаешь! – кричу я, и слёзы катятся по щекам. – Ничего!

Делаю шаг назад, прижимаюсь спиной к двери.

– Послушай меня очень внимательно, Дэймос, – говорю я, едва ли не задыхаясь, но слова звучат чётко. – Если ты сейчас будешь давить на меня… если попытаешься остановить силой… если не отпустишь меня прямо сейчас… – глубокий вдох. – Клянусь, я больше никогда не позволю тебе притронуться ко мне. Никогда. Ты меня слышишь?

Он застывает, а я смотрю на него ещё секунду и потом разворачиваюсь, открываю дверь и стремительно выхожу из тесного пространства.

ГЛАВА 7

Мия

Устав от насыщенных событий на этом мероприятии, я осознаю, что лучшим решением сейчас будет просто исчезнуть в номере. Нахожу Николь у входа в зал аукциона: она стоит с планшетом в руках, что-то быстро просматривает, иногда отвечая на звонки. Ника замечает меня, поднимает голову, и я вижу, как её взгляд быстро оценивает моё состояние – опухшие глаза, размазанный макияж, дрожащие руки.

– Мия, – выдыхает она тихо, отложив планшет. – Что случилось?

– Мне нужно в номер, – оповещаю я, и голос звучит ровно, хотя внутри всё разваливается. – Помоги мне заселиться, пожалуйста. И ты же помнишь, что я соглашалась пойти на это мероприятие, только если мне выделят отдельный номер?

– Помню, – перед ответом, она на секунду замирает, но я не придаю этой заминке никакого значения. Слишком устала.

– Хорошо, – шепчу тихо. – Просто хочу убедиться, что я хотя бы ночью побуду в тишине и спокойствии.

– Не волнуйся, я думаю ты будешь поражена удобствами этого отеля. Там даже бассейн личный на террасе есть и джакузи с подогревом, – отзывается Николь. Мы покидаем замок и садимся в ближайшую машинку для гольфа. Она практически бесшумно ползёт по широкой аллее от замка до отеля – мимо тщательно подстриженных живых изгородей, фонтанов с подсветкой, и пальм, качающихся под лёгким бризом. Сад пахнет ночными цветами, я четко ощущаю аромат жасмина и лаванды. Когда мы оказываемся в отеле, Николь быстро подходит к стойке регистрации, и решает все операционные вопросы. После чего, берет карточку и протягивает мне:

– Люкс, – ставит в известность Ника. – Четвёртый этаж. Номер четыреста двенадцать. Две спальни, общая гостиная. Охрана сопроводит тебя до двери.

– Две спальни? Зачем? – уточняю я осторожно.

– Две, – подтверждает Николь. – Отдельные.

Беру карточку и поднимаюсь на четвёртый этаж, и уже через несколько минут оказываюсь в роскошном номере. Пожалуй, их красота и разнообразие никогда не перестанут меня удивлять, ведь каждый раз это произведение искусства. Номер очень просторный и светлый, а высокие потолки дарят особое ощущение легкости и комфорта. Большие окна от пола до потолка открывают вид на море. Гостиная зона включает в себя огромный диван из кремовой кожи, низкий стол из прозрачного стекла, и кухню со всем необходимым: маленькая барная зона с холодильником, несколькими бутылками красного вина на открытой полке и барными стульями.

Закрываю за собой дверь и направляюсь в спальню.

***

По итогу, меня мучает жуткая бессонница и я ворочаюсь в постели, и этому мучению нет конца. Лунный свет падает через окно широкой серебряной полосой, и она ложится прямо на кровать, на белую ткань простыни.

Мозг не выключает и крутит кадры сегодняшнего дня снова и снова, как заевшую пластинку.

Лицо журналистки. Улыбка акулы. Документы Алекса на экране телефона. Медицинские записи. Банковские переводы…Миша.

Лицо Дэймоса в дверях подсобки. Его ледяная ярость.

Резко открываю глаза, впиваясь взором в пустой потолок. Потянувшись к тумбочке, беру телефон и открываю новостные паблики.

Публикация в прессе одной светской хроники сделана полчаса назад: я иду через зал аукциона, в платье Dior, и с этого угла, с этого проклятого угла видна каждая линия моего тела. Каждый изгиб. Каждый грамм, который, согласно их логике, не должен существовать.

Читаю текст под фотографией.

И с каждым словом внутри что-то рвётся.

«Спутница миллиардера Дэймоса Форда снова привлекла внимание общественности, но, увы, не в лучшем смысле. Облегающее силуэт платье от Dior подчеркнуло то, что многие уже давно заметили: Милене Вайс есть над чем работать. Интересно, как долго Дэймос Форд будет держать рядом с собой пассию, которая не вписывается в его окружение? Может быть, миллиардеру стоит присмотреться к более… подходящим вариантам?»

Закрываю телефон, зубы сводит от ярости и обиды. Кладу его экраном вниз на тумбочку и долго лежу в темноте, глядя в одну точку.

Как назло, от переизбытка негативных эмоций, чувствую тихий, но настойчивый, предательский голод, который поднимается откуда-то из глубины тела, накрывает как волна.

Нет.

Не сейчас.

Ты только что прочитала всё это. Ты не должна есть. Ты не можешь есть.

Но тело не слушает доводы разума, оно тупо хочет жрать. И с каждой минутой, голод становится все невыносимее. Пойду поем…

Просто что-нибудь маленькое.

Просто погрызу кусочек сыра и фрукты.

Лежу ещё несколько минут, сжимая кулаки, сопротивляясь голоду, но он, зараза, никак не отступает. И наконец я сдаюсь, резко встав с кровати. Босые ноги касаются прохладного пола и вот я уже оказываюсь на кухне, рядом с комплементарной корзиной экзотических фруктов и швейцарского шоколада. Я знаю…знаю это всем своим телом, своей кожей, каждой клеткой, которая помнит этот вкус, что если я возьму эту коробку, то не смогу остановиться. И всё равно протягиваю руку.

Беру коробку и запах восхитительного шоколада ударяет в нос: тёплый, горький, ванильный, знакомый настолько, что от него перехватывает горло. Первый кусочек тает на языке медленно, я специально растягиваю удовольствие, а текстура шоколада такая нежная, кремовая, что кажется, она растворяется не во рту, а где-то глубже.

Беру второй кусочек, третий…

Четвёртый.

И я начинаю есть быстрее: не жадно, не грубо, а так, как едят те, кто пытается заполнить что-то внутри себя, что-то огромное и пустое, как колодец без дна, и понимают, что еда не заполнит, но хотя бы на несколько секунд – на несколько коротких, драгоценных секунд, пустота отступает.

Пятый кусочек, шестой…

И вот рука тянется к коробке уже не за наслаждением, а за чем-то другим. За ощущением наполненности, за тем ощущением, что внутри есть хоть что-то, кроме пустоты и стыда и этих проклятых слов, которые бегут по кругу в голове.

И я ем без конца, стоя перед открытым холодильником, в одних трусах и топе, подчеркивающим раздутый живот. Шоколад уже не тает, он просто есть, его вкус уже не различается: он стал одной большой, размытой, тёплой массой во рту, и крошки осыпаются на пальцы, на подбородок, в уголки губ, и слёзы текут снова. И я не вытираю их, не замечаю, потому что руки мои, черт возьми, заняты. И потому что в этот момент, стоя здесь, с шоколадом на лице и почти пустой коробкой в руках – я перестаю бороться с собой.

Просто на несколько минут.

Просто на эти несколько кусочков.

Просто позволяю себе быть той, кто есть.

Женщиной, которая сломалась.

Которая проиграла и очень боится.

Которая не сильная и устала быть в опасности.

И которая ест шоколад в темноте, потому что это единственное, что у неё осталось.

А когда коробка почти пуста и я смотрю на свои руки в шоколаде, на свои губы в патоке, на почти пустую золотистую коробку, и внутри поднимается то, что приходит всегда после зажора: медленно, неизбежно, тяжело, как камень, который падает в воду и тянет на дно.

Я больше не ем, а просто плачу.

Плачу не от боли.

Плачу от стыда.

От ненависти к себе.

Так, Мия иди спать. Просто иди спать…а может вызвать рвоту? Слава Богу, моего зажора никто не увидел.

И в этот момент я вдруг слышу слабый, едва уловимый звук…поворачиваю голову, и смотрю в сторону стеклянных дверей, ведущих на террасу. Оказывается, они раздвинуты почти полностью, хотя уверена, что были закрыты, когда я уходила спать. Через этот широкий проём влетает ночной воздух: солёный, прохладный, с запахом моря – и серебряный лунный свет, который ложится на паркет широкой неровной полосой.

И в этой полосе света стоит он.

Дэймос.

Абсолютно голый, мать его.

Время останавливается или мне так кажется. Потому что в этот момент всё вокруг замирает: и тишина, и лунный свет, и даже воздух, влетающий с моря, остаётся только он. Широкоплечий и высокий мужчина стоит в проёме двери, а капли воды соблазнительно стекает по его горячему телу. По плечам, по груди, по животу…медленно, ленивo, как будто даже вода не торопится покидать свое восхитительное пристанище.

Его волосы мокрые, слегка слипшиеся и отброшены назад, и от этого его лицо с резкими скулами кажется еще более выразительным и скульптурным. Он только что купался в бассейне на террасе, и не удосужился завернуться в полотенце. Или не захотел…

И вообще…какого черта Дэймос тут делает? Я просила отдельные номера.

Я невольно засматриваюсь на его блестящую кожу, широкую грудную клетку: она крепкая, с тёмными соками, и капля воды висит на одном из них, я тупо слежу за ней взглядом, как за чем-то гипнотическим.

Она срывается и стекает вниз, идет по плоскому животу с заметным рельефом, который пульсирует при каждом вздохе. И уходит ниже к бедрам. Узким и крепким, а еще ниже…

Не смотри.

Не смотри.

Смотрю.

И это уже не стыд за свое обжорство.

Это что-то другое. Что-то такое, от чего внутри всё мгновенно нагревается, как будто кто-то плеснул горячей воды мне прямо внутрь. Пустил жар по венам. Быстро отвожу взгляд и чувствую, как пылают щеки.

Пока я отращиваю себе пятую точку швейцарским шоколадом, Дэймос выглядит, как греческий бог. Гребанный Аполлон…хотя нет, ведь Аполлон олицетворяет золото и солнечный свет, лучезарность и день, а Дэймос отожествляет тьму и водные глубины. Как Марс, может быть, с его холодной, беспощадной властью над войной и всем, что рушит и строит одновременно. Или Посейдон…да, скорее Посейдон, который только что вышел из моря, принеся с собой запах соли, холодную воду на коже и ту первобытную, неукротимую силу, перед которой невозможно не склониться.

Он поднимает голову медленно, как будто даже это движение подчинено какой-то внутренней, невидимой мне логике, и наши глаза встречаются – резко, мгновенно, как будто между нами вдруг натянули невидимую нить, и она сжалась так туго, что дышать стало труднее.

Его взгляд замирает на мое лице, кажется, он видит меня в самом дебильном виде, в каком я могла перед ним предстать. Босая обжорка у холодильника, с шоколадом на лице. И что-то во мне мгновенно взрывается – не ярость, не стыд, а что-то среднее между ними, что-то горячее и колючее, оно заставляет слова вырваться раньше, чем я успеваю их остановить.

– Что ты здесь делаешь?! – голос звучит резче, чем хотелось бы, почти обвиняюще. – Ты обещал отдельные номера.

– Купался, – бросает коротко.

– И не подумал предупредить? Написать сообщение…

Он наклоняет голову чуть в сторону, изучает меня. В его глазах что-то мягкое, почти насмешливое.

– Предупредить о чём? Что собираюсь искупаться в бассейне своего номера?

–Моегономера, – поправляю я резко. – И да! Предупредить, что ты… что ты

– Так как? – спрашивает он, и в голосе теперь явно слышится усмешка, заставляющая меня сжать кулаки ещё сильнее.

– Голым! – выпаливаю я, и щёки пылают так, что кажется, на них можно поджарить яйцо.

– Мия, – говорит он тихо, делая шаг вперёд, и лунный свет ложится на его кожу по-новому, серебряными полосами, подчеркивающие каждую линию его тела, каждый изгиб, который я уже успела разглядеть и теперь отчаянно пытаюсь забыть. – Ты злишься на меня за то, что я голый? Или за то, что смотрела на меня так, как смотрела еще неделю назад, до нашей ссоры? Или за то, что я застал тебя в неудобный момент? Не парься, ты можешь быть собой рядом со мной.

– Я не смотрела на тебя, – выдавливаю я, отводя взгляд в сторону.

– Смотрела.

– Не смотрела.

– Врунья, – говорит он, и в голосе столько уверенности, что хочется что-нибудь в него швырнуть. Желательно тяжёлое. – И сейчас стараешься не пялиться.

– Заткнись, – бросаю я, и голос срывается на что-то между смехом и рыданием.

Дэймос наклоняет голову и изучает меня внимательным взором, как будто я какая-то головоломка, которую он пытается решить.

– У тебя шоколад на губах, – говорит он мягче. – И ты стоишь босиком у холодильника. В три часа ночи. Думаешь, я не понимаю, что происходит?

– Я просто обжора, вот что происходит!

Сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони.

– С кем не бывает, – отшучивается Дэймос. – Я буду только рад, если твоя аппетитная жопка станет еще сочнее.

Я лишь возвожу глаза к потолку и цокаю языком в ответ, чтобы продемонстрировать то, что черта с два он так быстро и легко получит доступ к моему телу.

– Так почему ты съела огромную коробку шоколада, Ми?

– Какая тебе разница?! – голос взлетает выше, чем хотелось бы. – Это моё дело! Моё! Не твоё!

– Почему, Мия? – настаивает он, делая ещё шаг, и теперь он так близко, что я чувствую тепло его тела, запах моря на его коже. – У компульсивных перееданий всегда есть причина.

– Потому что… – начинаю я, но голос ломается. – У меня был тяжелый день. Потому что та журналистка… она сказала… про мой вес… про то, что мне нужно скорректировать фигуру… И потом я прочитала статью… и там тоже… они все думают, что я слишком… что я недостаточно…, – слова выливаются сами, бессвязные, рваные, и я не могу их остановить, как не могу остановить слёзы, скатывающиеся по щекам.

– И я просто… я не могла… я не знала, что делать, – говорю я сквозь всхлипы, закрывая лицо руками, потому что не хочу, чтобы он видел меня такой. Слабой. Истеричной. Жалкой. – И я пошла к холодильнику, потому что это единственное, что… что помогает… когда так больно…

И я стою с закрытым лицом, плачу в ладони, и мне так стыдно, что хочется провалиться сквозь пол.

Потом чувствую его руки на своих плечах, такие теплые и сильные. Они осторожно обхватывают мои запястья, почти нежно, и медленно отводят мои ладони от лица.

– Смотри на меня, – говорит Дэймос тихо.

– Нет.

– Мия. Смотри на меня.

Поднимаю взгляд сквозь слёзы, сквозь стыд, сквозь всё это проклятое месиво эмоций, бушующее внутри.

И вижу его лицо без насмешки, там только серьезность и что-то еще: мягкое, почти нежное.

– Та журналистка – идиотка, – говорит Дэйм просто. – И те, кто пишут статьи – тоже идиоты. И если ты хочешь, я могу разорить их всех к чёртовой матери. Скажи слово и завтра у них не будет работы.

– Ты не можешь просто… разорить журналистов…

– Могу, – говорит он уверенно. – И сделаю. Если ты попросишь.

– Дэймос…

– Но знаешь, что я хочу сделать прямо сейчас? – перебивает он, и большие пальцы вытирают слёзы с моих щёк – медленно, осторожно, как будто я сделана из фарфора. – Хочу показать тебе кое-что.

– Что? – шепчу я.

Он не отвечает, просто протягивает мне руку.

– Доверься мне снова, – говорит он тихо, и в голосе столько уверенности, что хочется поверить. – Я не причиню тебе боли, обещаю.

Я кладу свою руку в его, мужские пальцы смыкаются вокруг моих – так крепко, тепло и властно. Дэймос ведёт меня через гостиную, где лунный свет ложится серебряными квадратами на пол, к большому зеркалу в золочёной раме у дальней стены. Форд останавливается позади меня, его властные руки ложатся на мои плечи, словно печать.

– Смотри, – говорит он, и голос звучит прямо у моего уха, тихий и глубокий. – Смотри на себя.

Поднимаю взгляд и вижу нас в зеркале: мы, блядь, не пара.

Меня, жирную истеричку, и его – высокого, широкоплечего, голого, стоящего позади меня, как стена. Как нечто непоколебимое.

– Ми, я знаю, что облажался. Знаю, что причинил тебе боль. Но мы не можем и дальше разрушать друг друга. Я выбрал тебя, и мне плевать, что о тебе говорят, малышка. Хочешь, скажу тебе, что я вижу?

Дэймос

Смотрю на наше отражение: она такая красивая, что мне больно. В груди печет, а сердце периодически делает сальто. Я замечаю неуверенность в её глазах и вижу, как она отворачивается от зеркала.

– Смотри на себя, малышка, – говорю тихо. – Посмотри, какая ты красивая.

Она качает головой, пытается отвернуться, но я мягко разворачиваю её лицо обратно.

– Посмотри, Мия. Пожалуйста.

Она поднимает взгляд, и я вижу боль в её глазах.

– Я вижу эти лишние килограммы. Вижу складки, все несовершенства, – ноет она. – Вижу, что я просто обжора, которая не умеет держать рот закрытым.

– Мы похожи. Я тоже не смог бы остановиться, если бы начал есть шоколад…с твоих губ. И я не про те, что на твоём лице, – добавляю я тихо, проводя большим пальцем по её нижней губе, слегка размазывая шоколад, оставляя тёмный след на коже.

Мия краснеет мгновенно, от шеи до самых ушей, и я вижу, как её глаза расширяются, когда она осознаёт мой намёк.

А я вспоминаю тот самый вкус, от которого я потерял голову в первый раз и с тех пор не могу забыть. Солёный и сладкий одновременно, он заставляет язык гореть и возвращаться снова и снова. Вкус, который нельзя описать словами, но который запоминается на уровне инстинктов.

Вспоминаю, как она выгибалась подо мной, когда я прижимался губами к её киске, как её бёдра дрожали, когда я раздвигал их шире, как её руки вцеплялись в простыни, когда я проводил языком от самого низа до клитора, медленно, методично, наслаждаясь

Вспоминаю, как она умоляла меня остановиться и одновременно просила не останавливаться никогда.

Как её сладость заполняла мой рот, и я слизывал всё до последней капли, потому что не мог насытиться. Как она кончала на моём языке снова и снова, и каждый раз её вкус становился ещё интенсивнее, ещё горячее, как будто тело отдавало всё, что копило внутри. И сейчас, стоя позади неё у этого зеркала, я чувствую, как член твердеет ещё сильнее от одних только воспоминаний.

Обхватываю её талию, прижимаюсь к её спине.

– Дэймос, хватит так говорить. Ты не должен поощрять мои слабости. Я уже вижу, что снова поправилась…стоит мне сбросить пару килограмм, как они возвращаются с процентами.

– Тсс, – успокаиваю ее я. Как она не поймет, что я даже не вижу разницы, мать ее, в этих килограммах? – А я вижу женщину: настоящую и живую. Не не пластиковую куклу, не пустышку. Я вижу изгибы, в которые можно вцепиться, когда теряешь контроль. Вижу мягкость, которую хочется гладить часами. Вижу тело, которое знает, что такое удовольствие.

Руки скользят вверх, накрываю её грудь через ткань топа. Чувствую, как соски твердеют под моими ладонями. Я обожаю ее упругие мячики с маленькими розовыми сосками, и скучал по ощущению моего языка, скользящего по ним.

Взгляд плывет ниже, туда, где на рёбрах, чуть виднеется тонкая линия шрама – он почти незаметен под татуировкой. Я знаю, где искать, знаю наизусть каждый сантиметр её тела. Провожу пальцем по буквам, медленно, как будто читаю вслух, хотя и без того помню их наизусть.

Malgré tout.6

– Расскажи мне ещё раз, – прошу я тихо. – Почему именно эти слова и как ты сделала это тату.

Она молчит долго и я чувствую, как вся напрягается под моей рукой, как будто что-то внутри неё собирается с силами, готовится сказать то, что говорить больно.

– Это не просто тату, – произносит она наконец. – Под ней шрам. От кесарева.

Замираю.

Пальцы мои всё ещё лежат поверх букв, поверх кожи, поверх того, что она только что назвала.

– Я говорила тебе про выкидыш, но это не совсем так. Мне сказали, что ребёнок не выжил, – говорит она и эти три слова падают между нами как камень. – Это был поздний срок. Я уже чувствовала его. Уже знала, как он двигается. Уже придумала, как буду держать его на руках.

– Мия, – начинаю я.

– Не надо, – перебивает она мягко. – Не говори, что сожалеешь. Я знаю, что ты сожалеешь. Мне не нужны слова. Мне просто… нужно было, чтобы ты знал. Потому что ты касаешься этого места каждый раз, и иногда я вижу, что ты замечаешь шрам, но не спрашиваешь.

Обнимаю её крепче, не говорю ничего, просто держу, потому что она права: слова сейчас лишние.

Malgré tout.

Несмотря ни на что.

Теперь я понимаю по-настоящему.

– Ты сделала её сразу после? – спрашиваю я тихо.

– Через полгода, – отвечает она. – Когда поняла, что шрам останется навсегда. Я не хотела его прятать. Только пожалуйста, больше не спрашивай ничего. Не хочу в это погружаться.

– Ты самая сильная, – говорю я, и голос выходит глуше, чем я хотел.

– Нет, – качает она головой. – Я просто не нашла другого способа, кроме как продолжать жить. А ты продолжай говорить мне комплименты, Дэймос. Мне почти стало лучше, – с горькой усмешкой мурлычет Мия.

– Ты же знаешь, что я теряю голову, когда смотрю на твои формы? Ты такая мягкая и нежная, тебя ничто и никогда не испортит. Даже целая тонна шоколада, – наконец, я поднимаю ее майку, высвобождая красивую грудь Ми, и она инстинктивно закрывает ее ладонями…перехватываю запястья девушки и поднимаю руки вверх, параллельно снимая топ.

– Не прячься от меня. Никогда, – приказываю коротко. Мои губы неистово скользят по ее плечу и шее, а руки плывут по её телу, изучают каждый изгиб. Черт, я так соскучился. Член наливается кровью, электрические волны пробивают пах приятным чувством. Я только начинаю касаться ее, а уже готов оказаться внутри и выебать, но необходимо растянуть удовольствие.

Целую и кусаю ее легонько, оставляя след, потом губы скользят вверх по шее, к точке за ухом, где её пульс бьётся так быстро, что я чувствую его языком.

– Моя сладкая девочка, – шепчу я ей на ухо, и свободная рука плывёт по её телу: по груди, по животу, по бёдрам, изучает каждый изгиб, каждую линию, как будто я пытаюсь запомнить её наощупь. – Каждый миллиметр. Каждая складка, каждая растяжка, каждый грамм. Всё это моё, бомбон. Никому не отдам.

Дурею с этой прикормки…соскучился по ощущению её кожи под руками, по запаху её волос, по тому, как она вздрагивает, когда я касаюсь определённых мест.

Член еще больше наливается кровью, твердеет так, что становится каменным, и я прижимаюсь к ней сильнее, давая ей почувствовать, что она делает со мной.

– Чувствуешь? – шепчу я, прижимаясь пахом к её заднице. – Чувствуешь, как ты меня заводишь? Как я хочу тебя?

– Дэймос…, – Мия тихо всхлипывает в ответ.

– Смотри в зеркало, – снова приказываю я. – Смотри на себя. Смотри, как ты выглядишь, когда я касаюсь тебя.

Она неуверенно поднимает взгляд и я вижу, как её щёки краснеют, как губы приоткрываются, как грудь вздымается чаще и чаще.

– Вот что я вижу, – продолжаю мантру я, и рука скользит ниже, к краю её коротких шортиков. – Женщину, от которой у меня сносит крышу. Которая превращает меня в животное, когда я слышу её стоны. Женщину, которая превратила меня в одержимого ублюдка. Которая заставляет меня терять контроль так, что я готов убить любого, кто посмотрит на неё не так. Которая настолько красива, что когда я смотрю на неё, всё остальное перестаёт существовать. Есть только она. И то, что я сделаю с ней прямо сейчас.

Пальцы легко проскальзывают под ткань легко, и касаются того места, где она уже мокрая.

– И вот что ещё я вижу, – шепчу я, медленно поглаживая её, наслаждаясь тем, как она дрожит в моих руках. – Вижу, как ты хочешь меня. Как твоё тело откликается на каждое прикосновение. Как ты не можешь сопротивляться, даже отчаянно если пытаешься.

Мия тихо и сдавленно стонет, и её голова откидывается назад на моё плечо.

– Смотри в зеркало, – повторяю я, и голос звучит жёстче. – Не закрывай глаза. Смотри, как ты красива, когда сдаёшься мне.

И она переводит одурманенный взор на нас и смотрит на нас в зеркале – на то, как я стою позади неё, голый и твёрдый, на то, как моя

– Вот это, – шепчу я, целуя её шею. – Вот это и есть настоящая ты. Моя похотливая и ненасытная девочка. Моя шлюха, которую я купил. И залип на своей маленькой непокорной шлюшке, – я знаю, что ее чертовски заводят грязные слова. Меня тоже.

Пальцы двигаются быстрее, увереннее, и я чувствую, как она приближается к краю, задыхаясь, пока я трахаю ее.

– Давай, малышка, – шепчу я. – Кончи для меня. Прямо здесь. Перед зеркалом. Покажи мне, какая ты красивая, когда кончаешь.

И Мия сдаётся: ее горячее тело выгибается, громкий стон вырывается из горла, такой дикий и неконтролируемый. Я удерживаю её, не давая упасть, пока волны удовольствия прокатываются по удовлетворенной малышке снова и снова.

А потом, когда она наконец расслабляется, обмякает в моих руках, я разворачиваю её к себе. Я какое-то время смотрю в ее мокрые и растерянные глаза, полные благодарности и нежности. Все-таки гормоны управляют женщинами: стоит нажать на определенную кнопку, и строптивая бестия становится чертовски покорной и сговорчивой.

– Теперь ты увидела? – спрашиваю я тихо. – Увидела, какая ты красивая?

Мия неуверенно кивает в ответ.

– Скажи это, – требую я. – Вслух. Скажи, что ты красивая. Такая, какая есть.

Она открывает рот, закрывает, потом шепчет:

– Я… я красивая.

– Ещё раз. Громче.

– Я красивая. Такая, какая я есть.

– Хорошая девочка, – хвалю я и целую её: глубоко, жадно, как будто хочу поглотить её целиком. Когда отстраняюсь, мы оба дышим тяжело.

– А теперь, – говорю я, поднимая её на руки, обхватывая ладонями сочную задницу. – Я отнесу тебя в постель. И покажу ещё раз, насколько я хочу тебя. И ещё раз. И ещё. Пока ты наконец, не поверишь. У меня стоит так, что уже херово, – ухмыляюсь я, ударяя упругим членом по ее промежности. Черт. Хочу внутрь до боли.

Мия обвивает руками мою шею, прижимается ближе и я несу её в спальню.

– Но я не идеальна, посмотри правде в глаза, – шепчет она, надувая губы.

– Мне не нужна идеальная. Мне нужна ты.

Когда мы доходим до кровати, я опускаю ее на простыни и становлюсь на колени между её ног. Замечаю, как голодный взгляд Ми скользит по моему телу, останавливается на моём члене и притягиваю ее к себе.

– Ты простила меня, малышка? Черт, я спрашиваю разрешения. Что ты со мной сделала? – горько усмехаюсь, ощущая, что не могу вновь изнасиловать ее, не дождавшись прямого согласия.

– Я простила, Дэймос. Но если ты снова причинишь мне боль…

– Я лучше умру, – целую её в ответ, наваливаясь сверху. Вхожу в нее так медленно, сантиметр за сантиметром: она горячая, тесная и идеально подходит мне. Останавливаюсь, когда вхожу до упора.

– Черт возьми, это крышеснос, – шиплю я, наслаждаясь тугими тисками.

– Двигайся, Дэймос, – умоляет она. – Пожалуйста.

Начинаю двигаться: медленно и глубоко. Нахожу ритм, и она обхватывает меня ногами, ногти впиваются в мою спину, соскальзывают на мои ягодицы.

– Сильнее, Дэйм, – иступлено шепчет она. – Не бойся. Я не сломаюсь.

Что-то тёмное, животное, первобытное просыпается внутри меня. Я ускоряюсь, толчки становятся жесчте, глубже и увереннее и я закидываю ее ноги на свои плечи, чтобы вколачиваться в нее, как можно глубже. Кровать скрипит под нами, изголовье бьётся о стену ритмично, как барабан, как пульс, стучащий в висках и заглушающей весь остальной мир. Рука скользит к горлу Мии и обхватывает нежную шейку девушки. Не сжимая, просто удерживая, давая ей почувствовать мою власть, мою силу, моё абсолютное желание владеть ею.

– Смотри на меня, – приказываю я, и она открывает глаза – широкие, светлые, полные удовольствия и чего-то ещё, чего я не могу назвать. – Не отводи взгляд. Я хочу видеть, как ты кончаешь для меня.

Она едва заметно кивает, и я кайфую от того, как её тело напрягается под моим, как мышцы сжимаются вокруг меня всё сильнее. Блядь…как всегда, так сильно. Другая рука находит её клитор: кружит, давит, массирует, и Мия вскрикивает, выгибается дугой, ногти царапают мою спину так сильно, что я ощущаю это так, будто кожа на спине рвётся.

– Дэймос, я… я сейчас…сильнее. Да!

– Кончай, малышка, – рычу я, ускоряясь ещё больше, загоняя её к краю без пощады. – Кончай для меня. Прямо сейчас. Покажи мне, как сильно ты меня чувствуешь.

И она срывается. Кричит моё имя так громко, без сдерживания, без стыда, ее тело содрогается под моим, и я чувствую, как волны оргазма Мии накрывают нас обоих, такие горячие и бесконечные. Ещё несколько жёстких толчков, и я срываюсь следом – изливаюсь внутрь неё с глухим стоном, вырывающимся откуда-то из самых глубин груди. Падаю рядом, тяжело дыша, как после марафона. Притягиваю её к себе инстинктивно, не думая, и она ложится головой мне на грудь, обвивает рукой мою талию и закидывает ножку на мое бедро.

Здесь только я, тишина и моя малышка…о чем еще можно мечтать? Только о том, чтобы все, кто мешает нам нормально жить, отстали от нас обоих. Но кажется, что любой момент счастья сейчас ощущается лишь как затишье перед бурей.

ГЛАВА 8

Мия

Мы лежим рядом, переплетаясь в одно целое, яркий лунный свет падает через огромные окна и превращает белые простыни в серебро, а наши тела визуально напоминают скульптуры из мрамора и теней.

Дышу тяжело, всё ещё отходя от того, что только что произошло. От его рук на моей коже, от его голоса в моём ухе, от того момента, когда он смотрел на меня в зеркале и говорил, что я красивая, пока я не поверила.

Рука Форда лежит на моей талии – тяжёлая, горячая, собственническая, как печать, которую нельзя стереть. Чувствую, как его дыхание постепенно выравнивается под моей щекой. Но потом Дэйм вдруг напрягается: все его тело становится жёстче, как струна, которую натянули слишком сильно.

Поднимаю голову и смотрю на него.

– Дэймос? – спрашиваю осторожно, и голос звучит тише, чем хотелось бы. – Можно задать тебе вопрос. Все-таки почему именно я? Почему со мной ты хочешь оставаться в отношениях, хотя до этого у тебя были лишь мимолетные связи и контрактные отношения? И есть ли гарантии того, что одной меня тебе будет достаточно?

Меня мучает этот вопрос, поскольку я не перестаю слышать голос Алекса и его проклятую фразу в своей голове. Форд молчит несколько секунд, а потом медленно качает головой.

– Я не знаю,

Сердце пропускает удар, и что-то холодное скользит по позвоночнику. Сажусь рядом с ним, инстинктивно натягиваю простыню на грудь, как будто это защитит меня от того, что он сейчас скажет. Дэймос поворачивается ко мне, на его лице застыло серьезное, почти жесткое выражение: никакой мягкости, никакой нежности, только та сырая, первобытная честность, которая пугает и притягивает одновременно.

– Я просто еще раз подумал о том, что было в последний раз между нами, в чем была суть конфликта, – начинает он, и голос звучит низко, как предупреждение. – Годами я ходил в специальные клубы или нанимал девушек, платил женщинам, которые понимали правила и не задавали лишних вопросов. Это часть меня, Мия. Не хобби. Не прихоть. Часть того, кто я есть. И я не могу это просто выключить, как свет. Любое изменение это процесс.

Смотрю на него, и мозг пытается переварить эту информацию, разложить её по полочкам, найти правильный ответ.

– С тобой действительно всё по-другому, – продолжает он, и голос становится тише, но не мягче. – Ты не партнёрша на ночь. Ты не девушка из клуба, которой я заплатил за молчание. И даже больше не та, с кем я связан только контрактом. С тобой я Хочу большего… И это усложняет всё, чертовски пугает, понимаешь? Потому что я не хочу причинять тебе боль. Но я также не могу притворяться кем-то другим. Не могу обещать, что таких ночей, как сегодня, мне достаточно.

– Дэймос, – говорю я тихо, и удивляюсь тому, как спокойно звучит мой голос. – Я не хочу, чтобы ты отказывался от себя ради меня.

Он открывает рот, чтобы возразить, но я поднимаю руку, останавливая его.

– Дай мне договорить, – прошу я. – Я не хочу, чтобы ты притворялся кем-то другим. Не хочу, чтобы через год ты возненавидел меня, потому что я заставила тебя стать тем, кем ты не являешься. Но… – глубокий вдох, который даётся с трудом, – я также не хочу, чтобы ты посещал какие-либо клубы, потому что ты не получаешь от меня всего, что тебе необходимо. Может быть, мы можем найти компромисс?

Он смотрит на меня вопросительно, и я вижу, как в его глазах загорается что-то похожее на надежду.

– Какой компромисс?

Я краснею мгновенно, и отвожу взгляд, потому что говорить об этом вслух стыдно и странно, но необходимо.

– Я не против жёсткости, – шепчу я. – Не против того, чтобы ты доминировал. Это только возбуждает. Но мне нужны границы. Чёткие. И я должна знать, что ты остановишься, если я попрошу.

– Всегда остановлюсь, – говорит он твёрдо, без колебаний, и это звучит как клятва. – Обещаю. Этого больше не повторится.

– И ещё одно, – добавляю я, поднимая взгляд и заставляя себя смотреть ему в глаза. – Никаких клубов. Больше никаких чертовых секс-клубов, Дэймос. Если тебе нужна жёсткость, если тебе нужен контроль – я готова попробовать что-то дикое, в пределах разумного.

– Обещаю. Никаких секс-клубов. Никаких других женщин. Только ты.

– Хорошо, – выдыхаю я. – Тогда, может быть, мы можем попробовать? Медленно. Осторожно. Найти то, что работает для нас обоих?

Он притягивает меня к себе: так резко, почти грубо, и целует так, что перехватывает дыхание.

– Ты невероятная, – рычит он против моих губ. – Знаешь это?

Улыбаюсь, и губы дрожат.

– Напомни мне.

– С удовольствием, – говорит он, и толкает меня обратно на кровать, нависая сверху всем весом своего тела.

И в этот момент меня накрывает такая волна стыда, что я хочу разреветься и признаться ему во всем, что скрываю.

Я откровенно лгу ему.

Всё ещё скрываю Мишу.

Всё ещё держу в тайне тот факт, что мой предполагаемый сын жив, что он в руках Кайса, что рано или поздно мне придётся выбирать – между Дэймосом и единственным человеком, ради которого я готова на всё.

И от этого осознания, что теперь, когда он стал ближе, когда он показал мне свою уязвимость, предать его будет в тысячу раз больнее, внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел.

Ты должна сказать ему.

Сейчас.

Пока не поздно.

Прижимаюсь к Дэймосу ещё ближе, как будто пытаюсь впитать его тепло, его запах, его присутствие – запомнить всё это на случай, если однажды мне придётся отпустить. И молюсь, чтобы этот выбор мне никогда не пришлось делать.

Но где-то глубоко внутри я знаю правду.

Знаю, что Кайс не остановится.

Знаю, что рано или поздно он потребует что-то взамен за жизнь Миши.

И знаю, что когда этот момент наступит…

Я предам Дэймоса.

ГЛАВА 9

Мия

События закрутились со скоростью света, мое сознание даже не успевало отцифровывать реальность происходящего. Я как будто попала в состояние между сном и реальностью, перешла в туманное измерение, в котором стало так невероятно хорошо, но что-то внутри каждую секунду кричало мне, что это иллюзорно.

Всему виной перемены в поведении Дэймоса…и резкое изменение его намерений по отношению ко мне. Еще буквально вчера, он высокомерно называл меня шлюхой, которую он купил. А на завтраке после аукциона, и после нашей горячей примирительной ночи, он сделал мне…предложение.

В предложении Дэймоса не было обещаний, клятв любви, высокопарных слов. Честно говоря, я даже толком не запомнила что он сказал при всех инвесторах, светским бомондом и журналистах. Я пребывала в таком шоке, что даже не успела осознать, как моя рука оказалась в его ладони, как он открыл бархатную коробочку, как все вокруг замерли в ожидании моего ответа. Помню только взрывы аплодисментов, вспышки камер, улыбки на лицах людей, которых я не знаю и которые не знают меня. И его глаза, которые смотрели на меня так, будто он только что выиграл самую важную сделку своей жизни.

И вот я снова сижу в нашем частном самолете уже в другом статусе и пялюсь на обручальное кольцо. Оно плотно сидит на моём пальце, такое тяжёлое и холодное, как нетающего льда. Бриллиант огранки «маркиз»: вытянутый, заострённый с обоих концов, как лезвие ножа или слеза, застывшая в платине. Он, черт возьми, огромный, и когда я двигаю рукой, он сверкает так ярко, что режет глаза. Вокруг центрального камня рассыпаны маленькие бриллианты, обрамляющие его, словно корона. Это изящно, эксклюзивно, дорого…

Как всё, что связано с Дэймосом Фордом.

И каждый раз, когда я смотрю на это кольцо, внутри поднимается

Но почему?

Голос Алекса в голове не умолкает ни на секунду: «Он использует людей».

И почему все закрутилось именно так, что я все больше помещаю себя в рамки, где рано или поздно, окажусь между двух огней. Ведь предать его станет в тысячу раз больнее.

Потому что теперь это не просто контракт.

Я не знаю, как мне жить с этим грузом на пальце и этой ложью в сердце, но я конечно сказала Дэймосу «да».

Расписались через два дня после предложения. Быстро, почти тайно, в мэрии Женевы: старинное здание с высокими потолками и мраморными полами, где наши шаги отдавались эхом, как удары молота по гвоздям моей судьбы. Только Николь и двое нанятых свидетелей. Эти незнакомые лица, которые улыбались профессионально и исчезли сразу после того, как мы поставили подписи. Никакого пышного праздника, никаких гостей, никаких фотографов. Только мы, чиновник, зачитывающий текст на французском, и кольца – два простых обручальных кольца из платины, которые Дэймос надел на мой палец рядом с тем самым бриллиантовым «маркизом». 7

Дэймос сказал, что большую свадьбу устроим позже, когда ситуация с Кайсом разрешится. Когда всё успокоится. Когда пресса забудет о скандалах.

Все произошло так быстро, как во сне при температуре тридцать девять градусов. Звучит смешно? Но это правда так. Как будто моя воля растворилась где-то между его предложением и этим моментом, когда я стояла перед чиновником и говорила «да» второй раз за неделю.

А потом мы прилетели сюда на Мальдивы, в рай, который выглядит слишком идеально, чтобы быть реальным.

Семь дней наедине.

Семь дней, чтобы узнать друг друга по-настоящему.

И семь дней, чтобы решить, рассказать ли ему правду о Мише, или продолжать лгать, пока ложь не разрушит всё, что мы пытаемся построить.

***

Мальдивы встречают нас белым песком и водой цвета аквамарина. Частный остров, арендованный Дэймосом на неделю. Вилла на сваях посреди океана, с панорамными окнами и стеклянным полом, сквозь который видны рыбы, плавающие под нами.

Рай.

Но даже в раю я не могу перестать думать и ощущать дурное предчувствие, что все это не продлится долго, как бы прекрасно не ощущалась эта жизнь.

Первые три дня проходят как в дурмане. Мы почти не выходим из виллы и бесконечно трахаемся, не в силах оторваться друг от друга. Спим до полудня, просыпаемся в переплетении простыней и загорелых конечностей. Дэймос заказывает завтраки, которые нам приносят на лодке и оставляют у двери. Тропические фрукты, свежевыжатые соки, круассаны просто тают на языке.

Мы едим на террасе, ноги свисают над водой, и я впервые за месяцы чувствую что-то похожее на покой.

Но он хрупкий. Как стекло, которое может разбиться от одного неосторожного движения.

На четвёртый день Дэймос ведёт меня к океану. Мы плаваем с масками, изучаем коралловые рифы и рыб, проплывающих так близко, что можно дотронуться. А когда возвращаемся на виллу, он укладывает меня на шезлонг, массирует ступни кокосовым маслом. Его сильные, но нежные пальцы находят каждую точку напряжения и мягко разминают. Кто бы мог подумать, что этот властный и жесткий в работе мужчина, может быть таким ласковым и заботливым котиком на отдыхе?

Ущипните меня, наверное, я сплю. Но именно это сочетание я обожаю в Дэймосе. Он властный и жесткий, но не жестокий. Строгий, но справедливый. Сильный для всех, но мне может раскрыть свои слыбые и уязвимые стороны. Страстный и грубый в постели, чувственный до секса.

– Расслабься, – шепчет он. – Ты слишком напряжена.

– Не могу, – признаюсь я честно.

Он поднимает взгляд, изучает моё лицо.

– Почему?

Пытаюсь подобрать слова. Как объяснить, что это безумное счастье, обрушившееся на меня, пугает меня больше, чем боль? Что я жду подвоха, потому что всю жизнь меня учили: если что-то кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой, значит, так оно и есть.

– Мия, – Дэймос пересаживается ближе, берёт мои руки в свои. – Поговори со мной. О чём ты думаешь?

– О том, что боюсь, – шепчу я. – Боюсь, что это всё исчезнет. Что ты исчезнешь.

Его лицо смягчается.

– Я никуда не денусь.

– Я слышала это и в прошлых отношениях. В самом начале. Он тоже был нежным. Внимательным. А потом…

– Я не он. Опять ты это делаешь. Не смей сравнивать меня ни с одним другим мужчиной, – всерьез злится Форд.

– Знаю. Но страх иррационален, Дэймос. Он не слушает логику.

Он молчит, потом тянет меня к себе на колени. Я устраиваюсь у него на груди и слушаю, как бьётся его сердце.

– Расскажи мне больше об этих отношениях, чем они тебя так ранили, – говорит Дэймос тихо. – И о том, как вы вообще сошлись. Я хочу знать о тебе все. Даже то, что мне неприятно.

– Зачем? – напрягаюсь всем телом.

– Потому что это часть тебя, часть твоего прошлого, Мия. Нам нужно научиться…доверять, и узнать друг друга по-настоящему. Мне это тоже дается не легко, детка. Я ни с одной женщиной в жизни не вел глубоких разговоров.

Закрываю глаза, делаю глубокий вдох. Солёный воздух заполняет лёгкие.

– Хорошо, – шепчу я. – Но это длинная история.

– У нас есть время.

Открываю глаза, смотрю на океан. Волны накатывают на берег мерным ритмом, успокаивающим и бесконечным.

– Когда я переехала в Дубай, я бралась за любую работу. Поскольку бабушка нуждалась в дорогостоящем лечении, а моя знакомая очень хорошо поднимала деньги работая за границей в ресторанах, я решила тоже попробовать. Сначала я была хостес в ресторанах, затем, устроилась в подпольное казино, – Дэймос гладит мои волосы, не перебивая. – Кайс аль-Мансур увидел меня там, взял контакты. Дальше начались свидания и ухаживания, огромные букеты цветов и подарки. Через неделю подобного лавбомбинга8 он предложил мне разные форматы отношений, сказал, что в его мире все обсуждается заранее. Как видишь, не один ты сторонник контрактных отношений. Поскольку у моих подруг были похожие ситуация, я поняла, что соглашения и контракты в отношениях – нормальная практика для таких людей. В тот момент случился ряд плохих для меня событий: казино накрыла полиция, я потеряла источники дохода…и я очень устала от изнуряющих ночных смен и прочего. Я хотела одного: получить столько денег, чтобы не работать хотя бы год своей жизни и содержать бабушку, и параллельно, искать

– Господи, Мия…

– Не суди меня, – голос срывается. – Я была в отчаянии. Долги, кредиты, бабушка больна и никаких перспектив. Родителей нет, мне не на кого опереться. Они ничего мне не оставили, и я не знаю, как так вышло, ведь они занимались значимой деятельности, – в глазах Дэймоса я замечаю странное выражение, когда упоминаю о том, что родители оставили меня без всего, но думаю, он просто шокирован моим рассказом.

– Я не сужу. Просто пытаюсь понять, как ты в это все вляпалась.

Делаю глубокий вдох, заставляю себя продолжить.

– Когда тест показал две полоски, наши отношения стали прекрасными, и я еще больше уверовала в то, что сделала правильный выбор. Он начал проводить со мной все свое время. Но это все равно были полные эмоциональные качели.

Закрываю глаза, и картинки всплывают перед внутренним взором. Кайс, приносящий мне клубнику посреди ночи, потому что у меня внезапно появилось желание. Кайс, читающий вслух книги, положив руку на мой живот. Кайс, целующий меня в лоб и шепчущий, что я прекрасна.

– Я поверила в то, что у меня наконец-то будет семья. Мне просто так хотелось быть с кем-то всегда. Снова, – слезы наворачиваются на глаза. – Я просто хотела семью. И очень ждала этого ребенка.

Дэймос молчит, но я чувствую напряжение в его теле.

– А потом начался период бесконечной ревности и вспышек гнева. Постоянный контроль: он начал проверять мой телефон, требовать отчётов, где я была, с кем разговаривала. Говорил, что это для безопасности ребёнка.

Слёзы выжигают глаза, но я не даю им пролиться.

– А потом, на седьмом месяце, мы поссорились. Из-за глупости. Я не помню даже, из-за чего. Он накричал на меня, я попыталась уйти…я жутко понервничала и…, – я не рассказываю Дэймосу всю правду до конца. Если он узнает, что Кайс толкнул меня, он начнет задавать вопросы, и все это дойдет до того, что он просто так этого не оставит, и выйдет на прямую атаку с аль-Мансуром. И тогда, может пострадать Миша. Я не могу быть до конца откровенна с Дэймосом, пока сын не в безопасности.

Дэймос обхватывает меня крепче, кажется, впадая в ужас и ступор от подробностей этой истории.

– Я потеряла ребенка, – слёзы всё-таки прорываются, катятся по щекам горячими дорожками. – Я три года оплакивала его, Дэймос. Три года жила с этой болью. Виня себя. Думая, что если бы не поссорилась, если бы промолчала, не стала бы вступать в открытый конфликт…поберегла бы свои нервы и состояние. Все могло бы быть по-другому.

– Тише, – шепчет Дэймос, целует мою макушку. – Это не твоя вина. Слышишь меня? Не твоя. Виноват только он. Скажи мне его имя. Немедленно, Мия. Он заплатит за то, что с тобой сделал, это я тебе гарантирую.

Я начинаю глухо рыдать в его грудь, и Дэймос просто держит меня. Не говорит, что всё будет хорошо. Не обещает невозможного. Просто держит, крепко, не давая развалиться на части.

Когда слёзы заканчиваются, я отстраняюсь, вытираю лицо ладонями.

– Дэймос, на самом деле, я не хотела…такие подробности…

– Спасибо, что рассказала мне, – говорит Дэймос тихо. – Я знаю, как тяжело это было.

– Твоя очередь, – сквозь всхлипы, тихо мямлю я.

Он хмурится.

– Что?

– Рассказать мне что-то. Что-то, о чём ты никому не говорил. Честный обмен.

Дэймос молчит долго, смотрит на океан. Потом делает глубокий вдох.

– Хорошо. Но сначала нам нужно выпить.

Встаёт, идёт к бару, наливает два бокала виски. Возвращается, протягивает мне один. Мы пьём молча, и алкоголь обжигает горло, оставляя приятное тепло в груди.

Дэймос смотрит на свой бокал, крутит его в руках, как будто это даёт ему время собраться, и я наблюдаю за ним: за этим человеком, который всегда знает, что сказать,

– Ты не обязан, – говорю я тихо. – Если не хочешь.

– Нет, – отвечает Форд, не поднимая взгляда. – Честный обмен. Ты права. В интервью я говорю, что сделал себя сам, – начинает он, и голос звучит ровно, почти безразлично. Так говорят о вещах, которые давно решили не чувствовать. – Это правда. Но не вся. Потому что если бы не одна пара людей в Штатах, я бы пошёл по совсем другой наклонной.

– Приёмные родители? – тихо спрашиваю я.

Он смотрит на меня с лёгким удивлением, потом кивает:

– Да. Джон и Марта Форд. После смерти матери я попал в приют, и конечно, в таком взрослом возрасте, я был не особо кому-то нужен. Но они взяли меня уже в почти семнадцать лет, когда я уже был достаточно сломан, чтобы не верить ни одному взрослому человеку на земле. Они хотели взрослого сына, поскольку хотели о ком-то заботится, но много путешествовали по штатам и не были готовы возиться с маленьким ребенком. Я был уверен, что это очередная временная история, что через месяц меня вернут обратно, что я снова окажусь там, откуда меня забрали.

– Но не вернули.

– Не вернули, – повторяет он, и в голосе что-то тёплое, почти неуловимое, то, что он не привык показывать. – Джон дал мне образование, научил думать, говорил, что голова – единственное, что у тебя точно никто не заберёт. Марта… Марта просто была рядом. Не требовала, не давила, не пыталась сделать из меня другого человека. Просто была. Готовила по воскресеньям блинчики, смотрела со мной дурацкие фильмы, иногда обнимала, и я сначала не знал, как на это реагировать, потому что меня не обнимали лет с шести.

Молчу, и что-то внутри сжимается так сильно, что хочется взять его руку, но я не двигаюсь, потому что чувствую: он должен выговориться, и любое прикосновение может остановить его.

Вот цена силы, которой все восхищаются: за ней – мальчик, которому однажды сказали, что он ничего не стоит, и который посвятил жизнь тому, чтобы доказать обратное.

Мой недолюбленный мальчик. Который привык быть черствым, привык защищаться…привык избегать близости, поскольку никто и никогда не любит его безусловно. За широкими плечами сильного мужчины, почти всегда стоит боль, которую он превратил в империю…

Вот что обычно скрывается за плечами сильного мужчины, а огромный бизнес и работоспособность – часто результат гиперкомпенсации травмы, которую он так и не позволил себе прожить.

– Они сейчас в Штатах, – продолжает Дэймос, и голос становится чуть жёстче, как будто эта тема болит по-другому. – Я не могу въехать в страну из-за обвинений ЦРУ. А они не могут выехать – у Джона проблемы со здоровьем, операция, потом была реабилитация… Мы созваниваемся. Но я не видел их три года.

– Три года, – повторяю я тихо, и слышу в этих словах что-то знакомое.

Он кивает.

– Я не называю их мамой и папой. Никогда не называл. Не знаю почему. Может быть, потому что боялся, что если назову, то стану слишком уязвимым. Что если они исчезнут, это будет слишком больно.

– А они знают, что ты так думаешь?

Дэймос смотрит на меня долго, и в уголке его рта появляется что-то похожее на горькую улыбку:

– Марта однажды сказала: "Дэймос, я не требую, чтобы ты называл меня мамой. Мне достаточно знать, что ты позвонишь, когда тебе будет плохо". Я не позвонил ни разу. Звонил только когда было хорошо.

– Почему?

– Потому что когда плохо, я не хочу, чтобы кто-то видел меня таким, – говорит он просто, и в этой простоте столько боли, что у меня перехватывает дыхание.

Волны накатывают на берег, где-то вдалеке кричит птица, и я думаю: вот он, настоящий Дэймос Форд, тот, которого никто не видит, тот, которого он прячет за костюмами Brioni и холодными взглядами и контрактами на год.

– Расскажи про детство, – шепчу я. – Про то, что было до них.

Он смотрит на меня долго, как будто взвешивает, потом допивает виски, ставит бокал на песок.

– Родители ругались, однажды, он чуть не убил ее. За покушение сел в тюрьму. Когда он умер, она начала менять мужчин, – говорит он, и голос становится ровным, почти клиническим, так рассказывают о чужой жизни, не своей. – Один был хуже другого. А потом умерла и мама.

Не перебиваю.

– Я научился не плакать еще лет в пять. Буквально. Потому что если плакал, привлекал внимание, а внимание было опасным. Научился быть невидимым, тихим, занимать как можно меньше места. А потом понял, что невидимость не спасает, и научился контролировать. Контролировать всё вокруг: всех людей, все ситуации. Потому что контроль не оставялет места сюрпризам. А сюрпризы в моём детстве всегда были плохими.

– Дэймос…

– Поэтому я сублимирую всё в работу, – произносит Дэйм, и голос становится тише. – Потому что в работе всё просто: делаешь что-то, получаешь результат. Вложил и сразу получил с гарантией. Всегда понятно, что происходит, в работе и бизнесе всегда есть логика, причина и следствие.

– А в отношениях гарантий нет, – говорю я тихо.

– Никаких, – подтверждает он. – Любые отношения это риск. Огромный, бессмысленный риск. Потому что даже если кто-то полюбит тебя по-настоящему, он может бросить. Может исчезнуть. И самое непредсказуемое: он может умереть, а на это вообще никак невозможно повлиять. И ты снова один, только теперь ещё больнее, потому что знаешь, что потерял. А я всегда хотел большую семью, – добавляет он тихо, почти шёпотом, и эти слова падают между нами как что-то очень личное, очень хрупкое. – Всегда. Ещё тогда, в детстве, когда смотрел в окно на соседей: отец, мать, дети, собака, ужин за столом. Казалось, это самое невозможное, самое недостижимое на свете.

Молчу, и сердце сжимается так сильно, что больно дышать.

– Но с тобой я пошёл на этот риск, – говорит он наконец, поворачивается ко мне, и смотрит так, как смотрел на меня на закате первого дня здесь, так, как смотрят на что-то, что боятся потерять. – Не знаю почему. Что ты со мной сделала, Мия?

Я не отвечаю.

Потому что не знаю, что сказать, потому что слова кончились, потому что я смотрю на этого человека, на этого сложного, сломанного, невозможного человека, и понимаю: я тоже пошла на риск, и я тоже не знаю почему, и это страшно, и прекрасно, и безрассудно, и единственно правильное одновременно.

Вместо слов просто беру его

Дэйм смотрит на наши переплетённые пальцы долго, потом поднимает взгляд на океан, и мы сидим так в тишине, и волны продолжают накатывать на берег, а я радусь тому, что мы по миллиграмму начали открываться друг другу. Сказали много правды сегодня…но далеко не всей.

К сожалению, у меня есть секреты, которые я не могу ему рассказать.

ГЛАВА 10

Дэймос

Путешествие на Мальдивы позволило мне замедлиться и выдохнуть даже в разгар навалившихся проблем и бега по лезвию. Там время будто остановилось, и я бы с удовольствием затерялся с Ми где-то на необитаемом острове навсегда.

Белый песок, прозрачная вода, закаты, окрашивающие небо в оттенки, для которых не существует названий. Вилла на сваях над океаном. Тишина, нарушаемая только шумом волн и криками чаек. И Мия рядом: в лёгких платьях, с распущенными длинными волосами и горящими глазами, с той редкой искренней улыбкой, которую она прячет от всех, кроме меня.

Идеальная картинка.

Идеальная ложь.

Потому что даже там, в раю, где не должно быть места бизнесу, сделкам, цифрам, я не мог расслабиться до конца и изменял Ми с ноутбуком и телефоном. В эти часы она читала или занималась йогой, и в целом, не жаловалась.

Итак, скоро первый этап перевода части моего капитала из крипты в банки, сделка с Дунканом и Максвеллом. ЦРУ дышит мне в спину, обвиняя ATLAS в связях с терроризмом, Кайс наступает на пятки. Если они заморозят мои счета в Штатах, у меня не будет доступа ни к чему. Два миллиарда в Bitcoin9 все же мёртвый груз, пока они в криптовалюте. Мне нужно конвертировать их в швейцарские франки и спрятать в банке, который находится вне досягаемости американских властей. Если сделка с Дунканом и Максвеллом состоится успешно, это будет первый шаг к моей страховке и гарантиям, что рано или поздно, я сохраню весь капитал и более того, отбелю свое имя. Взамен я передаю тридцать процентов ATLAS в escrow: временный залог, пока сделка не закроется. Риск потерять их есть, но альтернатива хуже: сидеть и ждать, пока ЦРУ и ГССБ по наводке Кайса заберёт всё.

Тридцать процентов ATLAS.

Я временно размещаю их в escrow-счёте 10 швейцарского банка, на этом мы договорились с упертыми дедами, хотя я хотел остановиться на пятнадцати. Дункан и Максвелл обещают, что всё пройдёт гладко. И все бы так и было, но банк запросилдополнительные проверки.

Два слова, которые в мире финансов означают одно: задержка.

А задержки – это последнее, что мне нужно сейчас.

Потому что пока мои тридцать процентов висят в воздухе, застряв между моим контролем и швейцарским банковским бюрократизмом, я уязвим. Акции не у меня, но ещё и не конвертированы. Они в лимбе. В подвешенном состоянии. Как бомба с часовым механизмом, которая может взорваться в любой момент, если что-то пойдёт не так.

Каждый день промедления, это день, когда Кайс может нанести удар.

Каждый час, пока банк «проверяет репутационные риски», это час, когда ЦРУ может подать запрос на заморозку моих активов.

Каждая минута, пока Дункан пишет мне обтекаемые сообщения в стиле «стандартная процедура, потерпите, мистер Форд», это минута, когда я теряю контроль над ситуацией.

Я не люблю терять контроль.

Для меня это невыносимо.

Контроль – это единственное, что отличает победителя от того, кто просто надеется на удачу. А я не полагаюсь на удачу. Я создаю условия, при которых победа неизбежна. Но сейчас я зависим от швейцарского банка, двигающегося со скоростью ледника. От Дункана и Максвелла и от времени, работающего против меня.

И это бесит до скрежета зубов. Но я не могу давить, торопить и показывать слабость, иначе Дункан и Максвелл поймут, что я в отчаянии, и начнут диктовать свои условия дальше.

Потому что в этой игре выигрывает тот, кто держит лицо, даже когда внутри всё кипит.

Мы вылетели с Мальдив достаточно рано: в шесть утра по местному времени. Мия заснула в самолёте почти сразу, свернулась калачиком на широком кожаном кресле, укрывшись пледом. Я смотрел на неё несколько минут, любуясь тем, как её ресницы отбрасывают тени на щёки, на то, как грудь поднимается и опускается ровно, спокойно.

Снова возвращаюсь к работе и достаю телефон, чтобы позвонить Николь.

Она отвечает после второго гудка. Странно, в последнее время она стала отвечать с задержкой. Не влюбилась ли часом?

– Дэймос, – отзывается подавленным голосом. – Вы уже в воздухе?

– Да. Приземлимся через четыре часа. Что у тебя по сделке с Дунканом?

– Банк запросил дополнительные проверки, – говорит она осторожно. – Дункан прислал уведомление вчера вечером. Сказал, что это стандартная процедура.

– Стандартная процедура…у нас она не стандартная, она была согласована с ними и не раз, – бросаю я. – Что-то не так. Ты это чувствуешь?

– Да, – признаёт она тихо. – Чувствую. Но юридически они чисты. В контракте прописано право банка на дополнительные проверки при наличии репутационных рисков.

– Каких репутационных рисков? – голос поднимается выше, и я вижу, как Мия шевелится во сне. Понижаю тон: – У меня не было ни одного скандала за последние полгода. Пресса в восторге от Мии и моего нового семейного образа. Что ещё им нужно?

– Не знаю, Дэймос, – отвечает Николь. – Но я попробую поторопить процесс.

– Сделай это, – приказываю я. – И позвони мне, как будут новости.

– Хорошо.

Мы приземляемся в Женеве и Мия просыпается, когда самолёт касается земли, трёт глаза, смотрит на меня сонно.

– Мы уже дома? – спрашивает она тихо.

– Да, – отвечаю я, беру её руку, целую костяшки пальцев. – Дома.

Она улыбается немного устало, но искренне. Мы выходим из самолёта и садимся в машину. Через полчаса она останавливается у пентхауса и мы выходим. Когда лифт везёт нас наверх, Мия доверчиво прижимается ко мне и кладёт голову на плечо. Я чувствую тепло её тела, слышу дыхание, но даже это не может остановить поток мыслей, разрывающих меня изнутри.

Дурное предчувствие и ощущение надвигающегося краха не отпускает меня.

– Я так устала от долгого перелета, – шепчет малышка. – Хочу душ и спать.

– Иди, – сухо отзываюсь я, погружаясь в свои мысли. – Я проверю почту и приду.

Ухожу в кабинет и вновь созваниваюсь с Николь, прочитав от нее пару тревожных сообщений.

– Дэймос, – голос ассистентки не на шутку напряжённый. – Мне нужно с тобой поговорить. Сейчас.

– Я слушаю.

– Не по телефону, – говорит она быстро. – Я уже в пути. Буду через десять минут.

– Николь, что случилось?

– Десять минут, – повторяет она. – Просто… приготовься.

Николь приезжает ровно через десять минут, и первое, что я замечаю, когда она входит в пространство, что ее лицо мертвенно-бледного цвета.

– Покажи, – говорю я коротко.

Она протягивает планшет и сразу вижу название одного канала с желтой прессой, заголовок крупными буквами гласит:

«ЖЕНА МИЛЛИАРДЕРА ДЭЙМОСА ФОРДА – БЫВШАЯ МОДЕЛЬ САЙТА ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ»

Я читаю и смотрю это дальше…волосы встают дыбом, все подтверждается скриншотами профиля Мии. Она выглядит чуть иначе, чем сейчас: кажется, на фото она худее и даже костлявее, а черты лица ее еще более юные и наивные, чем сейчас. Фото тела в основном размыты, но я вижу и разбираюсь в этом достаточно, чтобы четко понять, что фотографии – не дело рук ИИ. Внутренний взор заливается алым светом, в котором теряется количество подписчиков, даты активности…под грязной, оскверняющей и Мию, и меня, черт возьми, статьей уже сотни и тысячи комментариев.

«Он женился на проститутке».

«Какой позор для столь умного и успешного бизнесмена».

«Он мог выбрать кого угодно. А выбрал проститутку».

«Она не проститутка, это OnlyFans». 11

«Какая разница? Продавала своё тело за деньги – это и есть проституция».

Опускаю планшет, и что-то внутри меня щёлкает и в следующую секунду гаджет летит через всю комнату, врезается в стену с глухим ударом, экран взрывается паутиной трещин, а осколки дождём сыплются на пол. Я стою и дышу тяжело, кулаки сжаты так сильно, что ногти впиваются в ладони до боли, челюсть сведена, зубы скрежещут, и всё тело вибрирует от ярости, которую я больше не могу сдерживать.

Хватаю стакан с виски с рабочего стола, швыряю его следом: он разбивается о стену рядом с планшетом, янтарная жидкость стекает по белой краске, оставляя мокрые следы, и запах алкоголя смешивается с запахом моей ярости, и я хочу кричать, хочу разнести всё к чёртовой матери, хочу вырвать эту комнату из стен и швырнуть её в черную дыру.

Николь дрожит, пугаясь моего психоза и прикрывает лицо ладонями.

– Когда это вышло?

– Час назад, – отвечает она тихо. – Первая статья была в европейском таблоиде. Потом подхватили американские СМИ. Сейчас это уже везде.

– Кто слил информацию? И какого черта, мы не знали об этом?! В ее деле…

– В ее деле все было идеально чисто, Дэймос. Я клянусь. Я думаю, что зачистил это еще Кайс, когда она начала с ним встречаться. Возможно, Мия занималась этим совсем непродолжительный период времени…когда ей было лет восемнадцать, судя по фото. И конечно, она тогда не заботилась о своей репутации. Она думала, что простая девчонка и никогда не будет виться в таких кругах, как твои…как круги Кайса.

– Ты ее оправдываешь? Она могла, блядь, сказать. По крайней мере…сейчас, когда между нами нечто большее, чем долбанный контракт. Она моя жена! – едва ли не рявкаю я, ощущая жар в грудной клетке.

– Я не оправдываю, а говорю, как есть. Фото очень, очень старые, пятилетней давности, Дэймос. Их спрятали очень глубоко…и надежно. Кайс тоже бы не допустил этого факта, когда был с Мией в отношениях. И вот тут, есть два варианта: фото слил какой-то очень близкий к Мией человек их прошлого, или же сам Кайс, чтобы застопорить сделку.

– Вероятно так и есть.

Я беру телефон и проверяю почту, читая письмо от Дункана:

Дэймос,

В свете недавних событий и публикаций в СМИ мы вынуждены пересмотреть нашу позицию по сделке. Швейцарский банк активировал защитную оговорку в контракте. Escrow-акции будут заморожены до разрешения репутационного скандала.

Приношу извинения. Это не личное.

Дункан

Следом, читаю другое письмо от Максвелла.

Дэймос,

Понимаю, что это тяжёлый момент. Но наши партнёры в банке настаивают на заморозке сделки. Мы сделали всё возможное, чтобы отсрочить решение, но юридически банк имеет право действовать согласно контракту.

Максвелл

Коротко сообщаю Николь:

– Они заморозили escrow.

– Да.

– И что дальше?

– Если ситуация не разрешится в течение семи дней, банк имеет право ликвидировать активы для защиты своих интересов. То есть продать акции на открытом рынке.

– А Кайс их скупит.

– Скорее всего, – подтверждает она.

Я молчу, не находя, блядь, слов в этом положении. Все, что я мог сказать, бессмысленно. Кайс определенно выиграл раунд…

И теперь тридцать процентов моей компании скоро будут принадлежать ему. Чертов пол ушел только что из-под моих ног и мне хочется рвать на голове волосы, но приходится сохранять железное самообладание при Николь.

– Дэймос, что будем делать?

Смотрю на неё….потом, на дверь кабинета, размышляя о том, что Мия беззаботно принимает душ, еще не зная, что её прошлое только что разрушило моё настоящее. И ее ложь тоже.

Я могу обвинить ее или защитить ее.

– Готовь пресс-релиз, – бросаю холодно. – Мы не комментируем личную жизнь. Мы фокусируемся на бизнесе. И найди мне юриста, который может оспорить решение банка.

– Дэймос, банк юридически чист…

– Найди, – повторяю я жёстче. – Любую зацепку. Любую ошибку в контракте. Что угодно. А я пока подумаю, что еще можно сделать, чтобы исправить ситуацию.

Провожая Николь и наливая себе новый стакан виски, я отправляюсь в спальню, выпивая алкогольный напиток фактически залпом. Мия выходит из ванной в махровом халате на голое тело и что-то невинно щебечет себе под нос.

– Дэйм, ты еще работаешь? Я хотела…, – она тут же останавливается, когда смотрит на моё лицо и ее улыбка мгновенно гаснет.

– Что случилось? – спрашивает она тихо.

– Нам нужно поговорить, – сухо отвечаю я, не узнавая собственный голос.

ГЛАВА 11

Мия

Выхожу из душа с ощущением, что наконец-то могу дышать.

Семь дней на Мальдивах – это рай, но даже рай становится клеткой, когда ты понимаешь, что не можешь убежать от собственных мыслей. От того, что ты скрываешь. От того, кем ты была. От того, кем притворяешься быть сейчас.

Оборачиваю себя в мягкий белый халат, медленно и методично вытираю волосы полотенцем, как будто это ритуал, который может отсрочить реальность ещё на несколько минут.

Смотрю на себя в зеркало и в голове проносятся короткие фразы, которые, казалось бы, не могу стоять рядом.

Миссис Форд.

Жена миллиардера.

Бывшая модель OnlyFans.

Мать ребёнка, о существовании которого никто не знает.

Лгунья.

Отворачиваюсь от зеркала, потому что если буду смотреть дольше, то просто сломаюсь. Когда я выхожу из ванной, то сразу замечаю Дэймоса и вздрагиваю всем телом, заметив, в какой воинственной позе он стоит посреди спальни: руки сжаты в кулаки, челюсть напряжена, и во взгляде что-то такое тёмное и грозное,

– Нам нужно поговорить, – слышу, словно слои ваты. – Это правда, Мия? – преодолевая расстояние между нами, Дэймос буквально подносит к моему носу разгромную статью в телефоне.

«Милена Вайс, недавно вышедшая замуж за миллиардера и основателя ATLAS Technologies Дэймоса Форда, оказалась не той, за кого себя выдавала.

Согласно эксклюзивной информации, полученной нашей редакцией, Вайс в период с 2021 по 2023 год вела активный аккаунт на платформе OnlyFans под псевдонимом"MiyaV",где публиковала откровенный контент для платных подписчиков.

Кроме того, наша редакция получила доступ к финансовым данным платформы,показывающим, что аккаунт "MiyaV" был активен до 2024 года – всего за три месяца до того,как Вайс впервые появилась на публике рядом с Дэймосом Фордом.

Один из бывших подписчиков, пожелавший остаться анонимным, рассказал нашей редакции:

«Она была одной из самых популярных на платформе. Очень активная, всегда отвечала на сообщения. Я не могу поверить, что это та же женщина, которая сейчас на обложках журналов как жена миллиардера».

Главный вопрос, обсуждаемый в деловых кругах: был ли миллиардер осведомлён о прошлом своей жены до брака? Если Форд знал о прошлом Вайс, это ставит под вопрос его деловую репутацию, как мог один из самых влиятельных технологических магнатов мира не проверить биографию женщины, за которую собирался жениться?

Если же он не знал,это означает, что Вайс сознательно скрывала информацию, что может быть расценено как обман и манипуляция».

Страх накрывает меня холодной волной, начинается где-то в животе и расползается по всему телу, парализует ноги, сковывает горло, заставляет сердце биться так громко, что кажется, он слышит каждый удар. Конечно, в статье много лжи и многое преувеличено. Я вела страничку до встречи с Кайсом, даты здесь здорово подвинуты, но от этого не легче.

– Да, – я медленно киваю. – Но есть объяснение…

– Почему ты не сказала мне?! Почему, Мия?

– Потому что боялась, – шепчу я, и голос ломается. – Боялась, что ты откажешься от меня. Боялась, что если ты узнаешь правду, то поймёшь, что я недостаточно хороша для тебя. Что ты не примешь меня с моим прошлым…понимаешь, это было недолго и у меня был очень трудный период в жизни…я бралась за любую черную работу.

– Мия, – выдыхает Дэймос. – Я покупал женщин. Платил за секс в клубах. Ходил на вечеринки, где люди делали вещи, о которых общество даже не хочет знать. Ты думаешь, я стал бы судить тебя за то, что ты пыталась выжить? Но, блядь…стал бы, возможно. Я бы не отказался от тебя, учитывая то, как мы познакомились. Но, черт возьми, этого всего мы могли бы избежать. Я зол, не потому что всплыл этот грязный факт о тебе. Я зол, потому что ты не сказала мне.

– И теперь весь мир знает, – выдавливаю я сквозь всхлипы. – Я думала, никто и никогда об этом не узнает, Кайс обещал мне это. И я ее вела до встречи с ним и с тобой…

– Черт возьми, ему ты сказала! – фыркает Дэймос.

– Мне было плевать…потеряю я лицо в его глазах или нет. А теперь…

Дэйм отворачивается, проводит рукой по лицу, и я вижу, как напряжение в его плечах меняется: ярость уступает место чему-то другому, более тёмному, более холодному, и это страшнее, чем крик, страшнее, чем разбитые вещи, потому что это разочарование, чистое и беспощадное, как лезвие ножа.

– Это он слил информацию, – говорит Дэймос тихо, почти себе под нос, и голос звучит так, будто он только сейчас складывает пазл, который должен был собрать давно. – Ждал момента. Ждал, когда это нанесёт максимальный урон.

– Дэймос, позволь объяснить…

– Тут нечего объяснять! – его голос взрывается так громко, что я отшатываюсь. Он делает шаг вперёд, нависает надо мной, и я чувствую себя маленькой, беззащитной, раздавленной его яростью. – Ты знаешь, что самое смешное? Я бы правда принял это. Принял бы твоё прошлое и твои ошибки. Это ведь и есть настоящая близость, верно? Узнавать друг друга настоящими и принимать грани друг друга? Я тоже не святой, ты знаешь. Мне плевать, чем ты занималась, чтобы выжить. Но ты не дала мне шанса. Ты решила за меня, что я не смогу справиться с правдой. Решила, что я недостоин доверия. И ты унизила меня. А это еще никому не удавалось, малышка.

– Это не так, – шепчу я, и слёзы текут так сильно, что я уже не могу их остановить. – Дэймос, я просто боялась, повторяю…

– Боялась? – смеётся он, и в этом смехе нет ничего тёплого, только горечь и злость. – Ты боялась потерять меня, поэтому солгала? Как это, блядь, должно работать, Мия? Ты думала, что ложь – это способ удержать человека?

– Я думала, что если скажу правду, ты уйдёшь! – кричу я, и голос срывается. – Я думала, что если ты узнаешь, кем я была, ты поймёшь, что ошибся! Что я не та, кого ты хочешь видеть рядом! И конечно, я бы не вписалась в этот ваш высокий круг, куда ты меня пихаешь…

– Если бы ты сказала мне с самого начала, я бы защитил тебя. Подготовился. Нашёл способ опередить Кайса. Но ты не дала мне этого шанса.

Он резко отходит, идёт к окну, смотрит на ночную Женеву, и я вижу, как его руки сжимаются в кулаки, как дрожат плечи от сдерживаемой ярости.

– Ты не просто солгала мне, Мия, – говорит он, не оборачиваясь. – Ты подставила меня.

– Я не знала, что это вскроется таким образом! Дэймос, пожалуйста…

– Уходи, – обрывает он, и голос звучит так холодно, что я замираю.

– Что?

– Уходи из моей спальни, у тебя есть своя, – повторяет он, и каждое слово звучит как приговор. – И не показывайся мне на глаза. Мне нужно время подумать.

– Ты… ты выгоняешь меня? – шепчу я, и голос дрожит так сильно, что едва слышен.

– Я прошу тебя уйти, пока я не сделал то, о чём пожалею, – отвечает он жёстко. – Потому что прямо сейчас я не могу на тебя смотреть без того, чтобы не чувствовать отвращение. Не к твоему прошлому. К твоей лжи.

Слова разрывают меня изнутри, как осколки стекла, и я стою, качаюсь на месте, пытаюсь найти что-то, что

Нет.

Только не это.

Только не сейчас.

Стою перед ним, и внутри паника взрывается так сильно, что не могу дышать, потому что я не могу его потерять, не могу позволить ему отправить меня в гостевую комнату, как будто я – гостья, чужая, временная, а не единственная, какой я себя чувствовала рядом с ним на Мальдивах.

После того, как он смотрел на меня на закате.

После того, как держал мою руку по ночам.

После того, как я поняла, что подсела на него – на его тепло, на его присутствие, на ощущение, что рядом с ним я защищена.

Я влюбилась окончательно и бесповоротно, открыла ему свое сердце. Не могу дать нашему медовому месяцу закончиться так: в ярости, в обвинениях, в холоде. Мозг судорожно перебирает варианты: извинения не работают, он не слушает; слёзы не работают, он видел их и остался холоден; слова бесполезны, потому что всё, что я говорю, только разжигает его ярость сильнее.

Но есть ещё одно.

Последнее.

То, что всегда работало между нами…химия чувств.

Страсть, которая стирала границы, превращала злость в желание, заставляла нас забыть обо всём, кроме друг друга.

На Мальдивах, когда мы ссорились из-за его работы, из-за телефона, из-за того, что он не мог отпустить бизнес даже в раю, я просто целовала его, и всё вокруг исчезало. Он прижимал меня к стене, и мир переставал существовать. Руки дрожат, когда я медленно развязываю пояс халата, не отрывая взгляда от него, пытаясь поймать хоть искру того огня, который всегда был между нами, и ткань падает на пол, оставляя меня голой перед ним.

Беззащитной.

Отчаянной.

– Что ты делаешь? – голос Дэймоса остается холодным.

– То, что всегда помогало нам, – шепчу я, делаю шаг ближе, и пытаюсь вложить в движение всё, что у меня есть: соблазн, мольбу, надежду. – Дэймос, пожалуйста… мы можем… ты можешь взять меня. Как хочешь. Как угодно. Как ты хочешь.

Только не отправляй меня в гостевую.

Только не делай меня чужой.

Только не забирай то тепло, к которому я привыкла.

Я знаю, как это звучит – отчаянно, жалко, может быть, даже унизительно, но сейчас мне всё равно, потому что я не могу думать ни о чём, кроме одного:не потерять его.

Дэйм долго смотрит на меня, его взгляд скользит по моему телу: по обнажённым плечам, груди, бёдрам, и я жду, жду, что сейчас он сорвётся, схватит меня, прижмёт к стене, трахнет так, как делал это раньше, когда между нами была ярость и страсть, и всё станет как прежде.

Пожалуйста.

Пожалуйста, сорвись.

Покажи, что ты всё ещё хочешь меня.

Что я ещё важна.

Но он не срывается.

Вместо этого делает шаг вперёд. Медленный, контролируемый, и его рука поднимается, лениво хватает меня за грудь и сжимает – грубо, больно, без намёка на нежность.

Да.

Пусть будет больно.

Пусть будет грубо.

Лишь бы не холодно и равнодушно.

– Это так дешево, детка, – бросает он ледяным тоном, отпуская меня так резко, что я качаюсь на месте. – Очень дёшево, Мия. Ты думаешь, секс исправит это? – продолжает он, и в голосе столько презрения, что хочется исчезнуть. – Думаешь, если хорошо раздвинешь ноги, я забуду, что ты солгала мне?

– Дэймос, я… – голос ломается, и я не знаю, что сказать, потому что он прав, он чёртов прав, я правда думала, что секс исправит это, что моё тело – это валюта, которой можно заплатить за любовь.

Потому что это всё, что у меня есть. Когда я осталась одна, после смерти родителей, у меня практически ничего не осталось, кроме меня самой и кучи проблем.

– Ты реально шлюха, – обрывает он, и слово падает между нами как удар. – Не потому, что была на платформе. А потому, что сейчас готова продать своё тело за прощение. Как будто это валюта, которой можно заплатить за доверие.

Нагибаюсь, поднимаю халат дрожащими руками, закутываюсь в него, как в панцирь, который уже не защищает ни от чего, и чувствую, как слёзы снова текут по щекам, но теперь это не просто боль.

Это унижение.

Чистое, беспощадное, выжигающее всё изнутри.

– Хорошо, – выдавливаю я сквозь слёзы. – Уйду. Соберу вещи. Перееду в гостевую. Но знаешь что, Дэймос?

Он смотрит на меня, а в его глазах отражается абсолютная пустота.

– Ты говоришь, что я солгала тебе, – продолжаю я, и голос становится жёстче, потому что боль превращается в ярость. – Что я не доверилась. Что я подставила тебя. Но ты с первого дня смотрел на меня как на сделку. Как на контракт. Как на способ улучшить свою репутацию. Ты купил меня, Дэймос. Буквально. Заплатил деньги, чтобы я играла роль идеальной жены. И теперь злишься, что я оказалась не такой идеальной, как тебе нужно?

Его челюсть сжимается, и я вижу, как что-то вспыхивает в его глазах. Дэймос стоит, смотрит на меня, и я не могу прочитать его лицо, не могу понять, что он чувствует, но вижу, как его руки дрожат, как напрягаются мышцы на шее, как он сдерживается изо всех сил, чтобы не взорваться.

А потом говорит – тихо, почти шёпотом:

– Убирайся. Сейчас.

И я ухожу.

Хватаю телефон, ключи, выхожу из спальни, закрываю дверь за собой – тихо, осторожно, как будто боюсь разбудить что-то, что лучше оставить спящим.

Иду по коридору, и слёзы текут так сильно, что я не вижу, куда иду, просто двигаюсь вперёд, прочь от него, прочь от этой спальни, прочь от боли, разрывающей меня изнутри.

ГЛАВА 12

Дэймос

Видеозвонок начинается ровно в восемь вечера.

Сижу в кабинете, перед тремя мониторами. На центральном – лица Дункана и Максвелла, разделённые на два квадрата. Дункан в своём офисе в Лондоне, Максвелл – дома в Цюрихе. Оба в костюмах, оба с каменными лицами.

Оба уже приняли решение.

Я вижу это по их глазам.

– Дэймос, – начинает Дункан, и голос звучит формально, дистанцированно, как у адвоката, зачитывающего приговор. – Спасибо, что нашёл время для разговора.

– Давай ближе к делу, Дункан, – говорю я холодно. – Ты выходишь из сделки. Правильно?

Он молчит секунду, потом кивает.

– Да. Мы оба выходим. Швейцарский банк активировал защитную оговорку в контракте час назад. Escrow-счёт заморожен. Акции будут проданы в течение сорока восьми часов для защиты интересов банка.

– Защиты интересов банка, – повторяю я

Максвелл вмешивается – голос ровный, профессиональный:

– Дэймос, это не личное. Контракт чёткий. Репутационные риски дают банку право на немедленную заморозку и ликвидацию активов. Скандал с твоей женой попадает под эту категорию.

– Скандал с моей женой, – повторяю я, и слова звучат как яд. – Она была на OnlyFans несколько лет назад и это можно доказать. Это её прошлое. Это не имеет отношения к ATLAS.

– Имеет, – говорит Дункан жёстко. – Потому что ты – лицо компании. Твоя репутация – это репутация ATLAS. И когда весь мир обсуждает, что жена основателя продавала себя онлайн, это влияет на восприятие компании.

– Она не продавала себя, – бросаю я холодно. – Она публиковала контент, пусть и слегка откровенный, но не выходящий за рамки. Она там в купальнике и белье лишь и все это было легально. На легальной платформе.

– Для наших клиентов разницы нет, – отвечает Максвелл. – Наши партнёры консервативны. Они работают с семейными капиталами, с фондами, которые избегают любых скандалов. Если бы это была просто модель – ладно. Но OnlyFans? Это ассоциируется с порноиндустрией. Наши партнёры этого не простят.

– Значит, вы бросаете меня из-за того, что ваши партнёры ханжи? – спрашиваю я, и голос поднимается.

– Мы не бросаем тебя, – говорит Дункан устало. – Мы выполняем условия контракта. Банк принял решение. Мы не можем его отменить.

– Не можете или не хотите?

Тишина.

Дункан отводит взгляд.

Максвелл смотрит прямо на меня.

– Дэймос, – говорит он тихо. – Мы пытались. Звонили в банк. Просили отсрочку. Но они непреклонны. Контракт даёт им право действовать немедленно. И они действуют.

– И акции? – спрашиваю я. – Тридцать процентов ATLAS. Куда они пойдут?

– На открытый рынок, – отвечает Максвелл. – Банк продаст их тому, кто предложит лучшую цену.

– А если этим «кто-то» окажется Кайс аль-Мансур?

Дункан вздыхает.

– Тогда он получит акции. Юридически мы не можем этому помешать.

Смотрю на них обоих – на этих людей, с которыми я начал сотрудничество, которым доверял, которые обещали поддержку.

И понимаю: они уже знают.

Знают, что Кайс скупит акции.

Знают, что это была ловушка с самого начала.

И ничего не сделали, чтобы предупредить меня.

– Вы знали, – говорю я тихо. – Знали, что он планирует.

Дункан качает головой.

– Нет. Мы не знали о скандале. Но… – он замолкает.

– Но что?

– Кайс связывался с нами три недели назад, – признаётся Максвелл. – Предлагал купить нашу долю в сделке, если мы выйдем. Мы отказали. Но теперь понимаю: он знал. Знал, что скандал произойдёт. Ждал момента.

Закрываю глаза и совершаю глубокий вдох.

– Вы могли предупредить меня.

– Мы не знали, что это связано, – говорит Дункан. – Думали, это просто его обычные манипуляции.

– Обычные манипуляции, – повторяю я. – Понятно.

Встаю из-за стола.

– Дэймос… – начинает Дункан.

– Разговор окончен, – говорю я холодно. – Спасибо за ваше время, джентльмены.

Отключаю видеозвонок.

Стою посреди кабинета, смотрю на чёрный экран.

И понимаю: я только что потенциально потерял тридцать процентов своей компании.

Не из-за плохих решений.

Не из-за провала сделки.

А из-за того, что Кайс оказался умнее.

Быстрее.

И безжалостнее. В конце концов, хитрее. И мне херово от того, что я чувствую себя слабым неудачником и не знаю, как смыть с себя это клеймо. И мне чертовски стыдно, что я и Мию не смог уберечь от этого позора. Но я, мать ее, не выдерживаю эти эмоции…просто не могу. В такие моменты я выбираю один путь – забыться.

***

Не могу уснуть. Лежу в кровати, которая внезапно кажется слишком большой, слишком пустой без Мии. Смотрю в потолок и слушаю тишину, давящую на грудь тяжелее любого груза, и понимаю, что сон не придёт. Не сегодня, может быть, никогда, пока я не выпущу эту ярость, эту боль, это чёртово отчаяние, разъедающую меня изнутри. Встаю, иду к бару, снова наливаю виски – первый стакан, второй, третий, я пью не останавливаясь, пытаясь залить алкоголем дыру, которую оставила её ложь, но виски не помогает, только разжигает пустоту сильнее, превращает её в зияющую пропасть, и я роюсь в ящике стола, нахожу то, что не трогал месяцы, с тех пор как появилась Мия: маленькую прозрачную капсулу, которую раньше принимал перед особенно тяжёлыми ночами в Lac Noir, когда нужно было отключить мозг и позволить телу взять контроль. Кладу капсулу на язык, запиваю виски, и через несколько минут чувствую, как края реальности размываются, как мысли становятся вязкими, как ярость превращается во что-то более управляемое, более тёмное.

Мне нужно пойти туда. Пойти и отключиться.

Lac Noir встречает меня знакомой темнотой. Той особенной, бархатной темнотой, которая скрывает лица и обнажает желания, той темнотой, в которой можно забыть, кто ты есть, и стать тем, кем хочешь быть хотя бы на несколько часов. Я захожу внутрь, чувствую, как музыка обволакивает меня низкими басами, как запах дорогого алкоголя и ещё более дорогих духов смешивается с чем-то тёмным и запретным, и на секунду, всего на секунду, я позволяю себе выдохнуть.

Здесь я знаю правила.

Здесь всё просто.

Здесь нет лжи, потому что никто не притворяется, что это что-то большее, чем удовольствие.

Охранник у входа кивает мне, я прохожу мимо него в главный зал, где люди в масках двигаются в полумраке, силуэты сливаются и расходятся, как волн. Направляюсь к бару и заказываю виски, алкоголь затуманивает голову, притупляет острые края ярости, превращает мысли в вязкую массу.

Тридцать процентов.

Я потерял тридцать процентов ATLAS.

Из-за неё.

Из-за того, что она солгала.

Из-за того, что я ни черта проверил.

Из-за того, что влюбился.

Бармен ставит передо мной стакан, и я выпиваю залпом, чувствую, как виски обжигает горло, оседает тяжестью в желудке, и заказываю ещё один, потому что недостаточно пьян, недостаточно одурманен, чтобы забыть, как Мия стояла передо мной голая, отчаянная, готовая на всё, лишь бы я не выгнал её, и как я назвал её шлюхой, и как я чувствовал себя одновременно победителем и чудовищем.

Я не должен был так говорить.

Не должен был так жестоко.

Но она заслужила.

Заслужила?

Или я просто мстил ей за то, что она сделала меня уязвимым?

За то, что я позволил себе влюбиться, хотя знал, так и знал, что любовь – это зло, что она делает тебя слабым, что она даёт другим оружие, которым они могут тебя уничтожить.

Пью второй стакан медленнее, смотрю на людей вокруг: пары, танцующие слишком близко, мужчины и женщины, которые исчезают в тёмных коридорах, ведущих в приватные комнаты, где происходит то, о

– Дэймос Форд, – голос рядом, женский, низкий, с лёгким акцентом, который я не могу определить. – Давно не виделись.

Разглядываю женщину в чёрной, кружевной маске, закрывающей верхнюю часть лица, оставляющей видимыми только губы, накрашенные тёмно-красной помадой. Она стоит рядом со мной, опирается на барную стойку, и тело её обтянуто чёрным платьем, которое оставляет открытыми плечи и спину, и я смотрю на неё, пытаюсь вспомнить, кто она, но алкоголь и ярость мешают думать ясно.

– Извини, – говорю я, – не узнаю.

– Изабелла, – она интимно смеется. – Мы хорошо поиграли здесь полгода назад. Ты не помнишь?

Изабелла.

– Вспомнил, – говорю я коротко.

– Слышала, ты женился, – продолжает она, садится на барный стул рядом, скрещивает ноги, и платье задирается выше, обнажая бедро. – Поздравляю. Или соболезную? Судя по тому, что ты здесь, в три ночи, пьяный и один, скорее второе.

– Что ты хочешь, Изабелла?

Она наклоняется ближе, рука ложится на моё плечо. Легко, почти невесомо, но я чувствую тепло её ладони через ткань рубашки.

– Хочу помочь тебе забыть, – шепчет она. – Хотя бы на несколько часов. Ты выглядишь так, будто тебе это нужно.

– И что ты предлагаешь? – спрашиваю я, и голос звучит равнодушно, хотя внутри всё кипит.

Она улыбается, встаёт, протягивает руку:

– Пойдём. Покажу.

Смотрю на её руку с красными длинными ногтями и часть меня кричит:не делай этого, не предавай Мию, не становись тем, кем она думает ты являешься, но другая часть, та, что ранена и зла, та, что хочет причинить боль в ответ, отвечает:она предала тебя первой.

Белла ведёт меня через зал, мимо людей в масках, мимо пар, потерявших контроль, мимо всего этого хаоса, замаскированного под свободу, и мы поднимаемся по лестнице на второй этаж, где находятся приватные комнаты. Стены здесь звуконепроницаемые, а то, что происходит внутри, остаётся внутри.

Она открывает дверь в одну из комнат: я узнаю её, узнаю кровать с чёрными шёлковыми простынями, зеркала на потолке, приглушённый свет, льющийся откуда-то снизу, окрашивая всё в красноватые тона. Мы заходим, и дверь закрывается за нами с тихим щелчком, отсекая мир снаружи.

Изабелла поворачивается ко мне, и руки скользят вверх, расстёгивают молнию на спине платья, и ткань падает на пол, оставляя её в чёрном кружевном белье. Она красивая, она знает, что красивая, и использует это как оружие, шагает ко мне медленно, уверенно, как хищник, который знает, что добыча уже поймана.

– Ты такой горячий, когда так напряжён, – говорит она тихо, руки ложатся на мою грудь, начинают расстёгивать пуговицы рубашки. – Но ты слишком напряжён. Позволь мне помочь.

Стою и смотрю на неё, и внутри царит война: часть меня хочет оттолкнуть её, хочет уйти, хочет вернуться к Мии, но другая часть, та, что пьяна и зла, та, что хочет забыть, хочет причинить боль, молчит и позволяет Белле раздевать меня.

Рубашка падает на пол. Её руки скользят по моей груди, по плечам, по спине, и прикосновения уверенные, профессиональные, она знает, что делает, знает, как довести мужчину до точки, где мозг отключается, а тело берёт контроль.

Но я не чувствую ничего.

Не чувствую желания.

Не чувствую возбуждения.

Только пустоту.

Потому что это не она.

Это не Мия.

Это не её руки.

Не её запах.

Не её тело.

Изабелла замечает это. Конечно, замечает, она профессионал, и отстраняется, смотрит на меня с любопытством:

– Ты думаешь о ней?

– Нет, – лгу я.

– Врёшь, – улыбается она. – Но ничего. Я могу заставить тебя забыть.

Шлюха толкает меня на кровать. Я падаю на спину, смотрю на неё снизу вверх, и она забирается на меня, садится сверху, бёдра прижимаются к моим, руки упираются в мою грудь. Девушка наклоняется так, что её волосы падают на моё лицо, и шепчет:

– Закрой глаза. Представь, что я это она. Представь, что это твоя жена сидит на тебе. Что она просит прощения. Умоляет тебя простить…Что она хочет тебя.

Мия.

Да, Мия так делала.

Садилась на меня сверху, смотрела мне в глаза, двигалась медленно, заставляя меня сходить с ума от желания.

Изабелла начинает двигаться. Медленно, ритмично, бёдра скользят по моим, и я чувствую тепло её тела через ткань брюк. Чувствую, как она пытается разжечь во мне то, что угасло и закрываю глаза, потому что если буду смотреть на неё, если буду видеть чужое лицо, чужие глаза, чужую улыбку, то не смогу возбудиться. Хотя это итак сложно, после всего, что я употребил внутрь.

Представляю Мию.

Представляю, как она сидит на мне.

Как смотрит на меня с той смесью страха и желания.

Как кусает губу, когда я вхожу в неё.

Как стонет моё имя.

И тело реагирует, наконец-то реагирует, Изабелла чувствует изменение и смеётся тихо:

– Вот так. Вот так, Дэймос. Забудь о ней. Забудь обо всём.

Но я не могу забыть.

Даже сейчас, когда чужие руки скользят по моему телу, когда чужие губы целуют мою шею, когда это юзанное тело движется на мне, пытаясь вызвать реакцию, я думаю о Мии.

Что я делаю?

Что, блядь, я делаю?

Я злюсь на неё за то, что она использовала секс, чтобы получить прощение.

А сам что делаю сейчас?

Использую другую женщину, чтобы забыть ту, которую люблю?

Это не лучше.

Это хуже.

Потому что Мия хотя бы пыталась спасти то, что между нами.

А я просто мщу.

Изабелла наклоняется ниже, губы у моего уха:

– Скажи моё имя, – шепчет она. – Скажи, что хочешь меня, Дэймос.

Открываю глаза и смотрю на Беллу, осознавая, что не могу сделать это.

Или могу?…

ГЛАВА 13

Мия

Лежу в своей спальне и считаю трещины на белой штукатурке, пытаюсь дышать ровно, но каждый вдох даётся с трудом, как будто кто-то сидит на моей груди и давит, давит, давит. Слёзы уже закончились час назад, или два, или три, я потеряла счёт времени, потому что в темноте все минуты одинаковые, все одинаково бесконечные.

Он назвал меня шлюхой.

Выгнал из спальни.

Сказал, что не может на меня смотреть.

Телефон лежит рядом на тумбочке, экраном вниз, и я не трогаю его уже час, потому что боюсь увидеть новые сообщения, новые комментарии, новые статьи о том, какая я ужасная, как я разрушила репутацию Дэймоса,

Но телефон вибрирует, и я вздрогнув, хватаю его дрожащими руками.

Алекс.

– Алло?

– Мия, – голос Кинглси достаточно ровный и деловой, без эмоций, как всегда. – Мне нужно показать тебе кое-что.

– Алекс, я не могу сейчас…

– Это важно, – обрывает он. – Очень важно. Открой видеофайл в чате.

Сердце пропускает удар: я снова увижу Мишу?

– Мне жаль, Мия, – говорит он тихо. – Но ты должна это увидеть.

– Что?

Я открываю видео и экран заполняется изображением. Я вижу тёмное помещение, люди в масках, музыка, пульсирующий свет, и я узнаю это место, узнаю по описанию, которое слышала от Эвы, от других девушек, которые работали в подобных местах.

Lac Noir.

Закрытый клуб.

Тот самый, куда Дэймос ходил до меня.

– Зачем ты показываешь мне это? – шепчу я, и сердце начинает биться быстрее, потому что я не хочу знать, не хочу видеть, куда это ведёт. Трансляция продолжается, кажется, камера установлена у кого-то на уровне лица.

– Потому что, мне кажется, ты совершила ошибку, выйдя замуж за Дэймоса и тебе стоит аннулировать брак, пока это возможно, – отвечает Алекс. – И пока он зол на тебя, он будет согласен на это.

Камера движется: оператор идёт через зал, поверх съемки наложена музыка. И тут я вижу его.

Дэймос.

Он сидит в углу: стакан виски в руке, и даже через экран телефона я понимаю, что он пьян. Вижу по тому, как он держит голову, по тому, как его глаза затуманены, и рядом с ним женщина. Она высокая, с темными волосами, но ее лицо скрывает маска. Черное платье облегает каждую линию её тела.

Она наклоняется к нему, что-то говорит, и Дэйм кивает. Они встают, и она берёт его за руку, ведёт куда-то, и камера следует за ними – вверх по лестнице, по коридору, к двери в конце.

Дверь открывается.

Они заходят, оператор следует за ними. Камера останавливается у порога, но я вижу достаточно – диван, зеркала и отражение в них, красный свет. Женщина раздевается, снимает рубашку с моего мужа и толкает Дэймоса на кровать, забирается на него сверху, садится, и её бёдра прижимаются к его бёдрам. Руки скользят по его груди, и она наклоняется, и их языки переплетаются в жадном танце, пока она задницей объезжает его бедра.

Экран гаснет, а меня сейчас просто вырвет.

Я не могу дышать, не могу думать, не могу чувствовать ничего, кроме пустоты, которая разливается внутри, заполняет каждую клетку, превращает меня в пустую оболочку.

Он изменил мне.

Пока я чувствую себя виноватой, он просто трахает другую.Не даром говорят: один раз изменил – ещё раз пойдёт. И пойдёт снова, и снова, потому что для таких людей измена это не срыв, а норма. А я? Я всего лишь очередная дура, повершившая, что он изменится. Что я особенная. Что со мной всё будет по-другому. Классика.

– Мия, – доносится до меня осторожный голос Кингсли. – Ты в порядке?

Как можно быть в порядке, когда твой мир только что рухнул во второй раз за одну ночь?

– Зачем ты показал мне это? – спрашиваю я, и голос дрожит. – Зачем тебе это, Алекс?

Он молчит несколько секунд, и я слышу, как он тяжело вздыхает: не театрально, а устало, как человек, который не привык говорить о личном, но сейчас вынужден.

– Моя сестра, – признается он тихо. – Она… она пострадала из-за мужчины, которому доверяла. Я не хочу вдаваться в подробности. Просто знай: я не смог ей помочь тогда. Но могу помочь тебе сейчас.

Замираю, и что-то в его тоне, не жалость к себе, а тихая боль, которую он не показывает, заставляет поверить.

– Алекс, мне жаль…

– Не надо, – обрывает он мягко. – Я не за сочувствием звоню. Просто…когда я вижу женщину, которая слепо верит мужчине, не видя, кто он на самом деле, у меня срабатывает что-то внутри, какой-то механизм. Не могу просто пройти мимо. Даже если это не моё дело.

– Я все равно не верю в то, что ты просто так следишь за Дэймосом. У тебя есть причина и выгода в этом.

– Умная девочка, – усмехается Кинсгли. – Да, есть. Не буду врать, в нашем мире сейчас идет очень важная партия и разделение власти и ресурсов. Мне все еще нужна твоя благосклонность, Мия. Когда придет время, когда ты окажешься перед выбором, мне нужно, чтобы ты помнила: я был тем, кто сказал тебе правду. Тем, кто не использовал тебя вслепую. Я вижу, что происходит сейчас на рынке акций, скандал с твоим разоблачением…ситуация накаляется и скоро Кайс перейдет в еще более активное наступление. И если Миша действительно окажется твоим сыном, тебе придется нелегко.

– Миша, – шепчу я, и имя сына режет сильнее любого ножа, потому что я не думала о нём последние дни, растворившись в пространстве Дэймоса. Не думала, что он где-то там, с Кайсом…я была так занята Дэймосом, так поглощена этой ложной любовью.

Херовая я мать, но это и неудивительно. Я не брала его на руки, не прикладывала к груди, не кормила…вместо материнского инстинкта, потеряв малыша, я наоборот заработала отторжение ко всему, что связано с детьми, когда прожила свое горе.

– Я показываю тебе это не для того, чтобы сделать тебе больно, Мия, – продолжает он тише. – Чтобы ты не повторяла ошибок, которые уже нельзя исправить.

– Как твоя сестра? – вырывается у меня.

– Да, – произносит после непродолжительного затишья. – Как моя сестра.

Он не скажет больше. Не расскажет деталей. Не откроет свою рану мне полностью.

Но того, что он сказал, достаточно, чтобы поверить.

– Спасибо, Алекс, – говорю я тихо. – За правду.

– Не благодари, – отвечает он. – Просто помни: когда всё взорвётся, а оно взорвётся, ты не одна. Есть люди, которые видят картину целиком. И я один из них.

Он отключается, а я остаюсь наедине с телефоном в руках, с видео, которое горит в памяти, с именем Миши, которое звучит как приговор, и с осознанием, что Алекс – не друг и не враг, а что-то третье, что-то сложное, что может как спасти меня, так и использовать, в зависимости от того, как я сыграю дальше.

Тупо смотрю в потолок и пытаюсь дышать, но воздух не проходит, застревает где-то в горле, превращается в комок, который душит меня изнутри, и я закрываю глаза, пытаюсь не думать, не представлять, но мозг предательски рисует картинки: Дэймос в том клубе, в красном свете, с женщиной на коленях. Её руки на

А он просто трахает другую.

Через час после того, как выгнал меня.

Через час после того, как назвал меня шлюхой.

Через час после того, как сказал, что не может на меня смотреть.

Ярость взрывается внутри. Не постепенно, не медленно, а сразу, как пожар, который вспыхивает от одной искры и сжигает всё вокруг, и я вскакиваю с кровати, направлюсь к двери. Распахиваю её так резко, что она ударяется о стену. Словно в тумане, я предварительно забегаю на кухню и хватаю молоток для отбивания мяса и кое-что еще из холодильника, а потом просто иду по коридору, бегу вниз по лестнице. Ноги несут меня сами, потому что мозг отключился, осталась только ярость, чистая и жгучая, которая отчаянно требует выхода.

Он думает, что может меня унизить?

Что может назвать меня шлюхой и пойти трахать другую?

Я, черт возьми, его жена. А не одна из его шлюх, которые проглотят это и все простят. Я уже достаточно унизилась перед ним, раздевшись перед ним сегодня, открыв свою уязвимость и почувствовав себя отвергнутой.

Спускаюсь в подземный паркинг. У меня есть несколько минут до тех пор, пока охрана не заметит. Свет включается автоматически, освещает ряды дорогих машин, стоящих здесь как экспонаты в музее. И я иду мимо них, ищу взглядом ту самую, и вот она: Rolls-Royce Phantom, чёрная, блестящая, идеальная. Та самая машина, на которой он привёз меня сюда в первый раз, когда я подписывала контракт.

Молот для отбивания мяса буквально горит в моих руках несмотря на то, что он чертовски холодный. Я стою перед машиной Дэймоса, разглядывая своё отражение в блестящем капоте, и вижу женщину, не узнавая ее: с безумными глазами, со сжатой челюстью, с яростью, которая горит так ярко, что готова сжечь всё вокруг.

Ты хотел шлюху?

Получи.

Достаю телефон и включаю камеру, ставлю на запись, прислоняя к другому авто так, чтобы в кадр попадала машина, и обращаюсь к зрителям:

– Вот, смотрите, – мой голос звучит на удивление уверенно и ровно. – Это мое тело. То самое, которое вы все сейчас обсуждаете. Да, я поправилась с тех пор. Да, у меня есть целлюлит. Да, я не идеальна. И знаете что? Мне плевать. Я принимаю себя. И вам, женщины, тоже нужно принять себя. Перестать стыдиться. Перестать позволять мужчинам диктовать, как вы должны выглядеть, как должны себя вести, что должны терпеть.

Делаю вдох, и слова идут сами, как будто прорываются из того места, где я держала их слишком долго.

– Я слишком долго терпела дерьмо от мужчин. Один довел меня до больницы, когда я была беременна. Его имя – Кайс аль-Мансур. Запомните его. Другой, изменил мне через час после того, как назвал меня шлюхой. Я поверила, что он другой. А вы чувствовали что-то подобное? Когда вас предавали? Унижали? Использовали? Не проглатывайте это. Не терпите. Не делайте вид, что всё в порядке, а защищайте себя. Любите себя! Не позволяйте им ломать вас.

Поднимаю молоток, и холодная, решительная улыбка искажает мои губы.

– Ты разбил моё сердце, любимый? Я разобью твою машину. Справедливо, не правда ли?

Я прекрасно понимаю, что у Дэймоса есть деньги на десятки таких новых авто, но все же. Первый удар обрушивается на капот Rolls-Royce, металл прогибается с глухим звуком, и я продолжаю бить снова и снова, и каждый глухой звук, ощущается как освобождение, как крик, сдерживаемый внутри слишком долго.

Металл прогибается с глухим звуком и оставляет вмятину, а адреналин взрывается в крови, заглушает всё остальное. Все сомнения, весь страх, всю боль. И я бью снова, и снова, и снова – по капоту, по крылу, по фарам, которые взрываются осколками, разлетаются во все стороны, звенят о бетонный пол. По лобовому стеклу, которое трещит паутиной, расползается от центра к краям, по зеркалам, которые падают, висят на проводах, качаются как маятники.

Шлюха.Бах.

Дёшево.Бах.

Убирайся.Бах.

Бью, пока руки не начинают дрожать, пока дыхание не сбивается, пока пот не течёт по спине, по лицу, смешивается со слезами, которые текут сами, без моего разрешения, и останавливаюсь, смотрю на результат: машина разбита, капот в вмятинах, стёкла разбиты, краска поцарапана, и это красиво, это чудовищно прекрасно, как произведение искусства, как месть, материализованная в металле и стекле.

Но недостаточно.

Недостаточно, чтобы ему было также больно.

Иду обратно к верстаку, ищу взглядом что-то ещё, и нахожу баллончик со взбитыми сливками, взятый с кухни. Я нажимаю на него и пишу на капоте большими неровными буквами:

БАБНИК

Все происходит как в тумане, в моем организме активизирован целый вальс различных химических процессов, а от адреналина зашкаливает пульс. Да, я сумасшедшая, долбанутая…мне плевать. Я такая, какая я есть. И меня можно любить любой: тварью, глупой, набухавшейся, растолстевшей, психанувшей, свободно выражающей свои эмоции. «Хороших девочек» стриггерит мое видео и оно станет вирусным, потому что мало кто может себе позволить себе быть неправильной.

Но я слишком долго была правильной, угождающей, подстраивающейся, и я от этого ни разу в жизни не выйграла. Только гребла дерьма, потеряла ребенка, набрала вес…

Открываю TikTok, загружаю видео и пальцы дрожат, но я дописываю подпись и публикую его. Уже через минуту видео начинает стремительно набирать просмотры и я даже вижу первые комментарии от самых активных подписичков:

«Она отомстила за всех изменщиков, девочки».

«Кто-то потерял машину за 500к».

Я, наконец, чувствую что-то похожее на удовлетворение, но пустое и холодное, как будто я выиграла битву, но потеряла войну. Как будто месть не принесла облегчения, только оставила после себя пепел.

Да, я чувствую себя дурой.

Да, я знаю, что только что усугубила скандал.

Да, я понимаю, что это детский поступок, что я должна была быть умнее, сдержаннее, холоднее.

Но я взорвалась.

– Мия! – меня оглушает резкий голос Николь, спустившейся на паркинг в сопровождении запоздавшей охраны.

Она стоит передо мной в пижаме и с растрёпанными волосами, сначала смотрит на разбитую машину, а потом на меня…лицо её бледнеет, глаза расширяются.

– Что ты наделала?! – кричит она, и голос срывается. – Мия, ты с ума сошла?!

Смотрю на неё, и не чувствую ничего: ни стыда, ни сожаления, ни страха, только пустоту, распустившуюся после

– Он изменил мне, – говорю я спокойно, и голос звучит ровно, почти безразлично. – Прямо сейчас. Эвелина прислала мне видео, и не говори, что это дипфейк.

Ника смотрит на меня, как на сумасшедшую и качает головой. Достаёт телефон, набирая кому-то, и я слышу, как она говорит быстро и нервно:

– Да, это я… Нужна команда кризисного PR… Немедленно…

Николь отключается и бросает новый взгляд на меня, в ее глазах смесь злости, сочувствия, отчаяния:

– Мия, удали видео. Сейчас же. Ты не понимаешь. Ты только что усугубила скандал в тысячу раз. Акции ATLAS рухнут ещё сильнее. И Кайс выиграет.

– Пусть, – бросаю я. – Мне всё равно. Как и ему все равно, когда он, наверняка, нажрался запрещенных веществ и пошел в клуб, вставлять член в другую телку. И вещества здесь не оправдание предательству.

– А что если это не так? Что если он не запихивал ни в кого свой член? Ты увидела это?

– Возможно, ему это не удалось, потому что он так нажрался, судя по видео, что у него упал, – психую я. – Но я увидела достаточно, чтобы осознать, что если бы его инструмент был бы в рабочем состоянии, он бы сделал этот шаг. И меня задолбало, что мужчины считают это нормой, в то время как девушки хранят лебединую верность. И судя по просмотрам моего видео, ни одна я оказалась в подобной ситуации.

Черт возьми, я уже не знаю, на чьей стороне я нахожусь.

Кажется, мы все скоро пойдем ко дну…зато вместе.

ГЛАВА 14

Дэймос

Просыпаюсь в шесть утра с головой, которая гудит как трансформаторная будка, с привкусом виски и таблетки во рту. С ощущением, что последние двенадцать часов были чужими, не моими, как будто кто-то другой сидел в том клубе и пил, и позволял себе не самые адекватные вещи.

Встаю, направляюсь в ванную и смотрю на себя в зеркало: человек, который смотрит на меня в ответ, мне не нравится – не потому что помятый и опухший, не потому что под глазами залегли тени, а потому что в глазах срывается нечто, чего я не видел там давно. Что-то похожее на потерянность, и это невыносимо. Это хуже любого похмелья.

Возьми себя в руки.

Ты Дэймос Форд.

Принимаю холодный душ, выбивающий остатки ночи из головы, потом надеваю костюм и перехожу к утреннему кофе, разглядывая на плантшете отчет сдужбы охраны. «Любуюсь» своим разбитым Rolls-Royce: капот в глубоких вмятинах, лобовое стекло покрыто паутиной трещин, фары лежат осколками на бетонном полу. Ну и надпись говорящая:

БАБНИК

Первой реакцией выступает горячая ярость, мгновенная, поднимающаяся снизу живота и заполняющая грудь, но потом на ее место приходит что-то другое и неожиданное. Мне смешно…и честно говоря, я восхищаюсь глупостью и смелостью Мии, тем, как она не притворяется, не держит лицо, не проглатывает унижение молча, а берёт молоток и бьёт, бьёт, бьёт, пока не становится легче.

Она не сломалась.

Она взорвалась.

Достаю телефон и открываю TikTok – ее видео уже набрало четыре миллиона просмотров, и комментарии сыпятся как снег. Я читаю их, и что-то в груди сжимается. Не от стыда, от чего-то другого. От понимания, что я дал ей повод так поступить.

Хватит.

У тебя нет времени на самобичевание.

У тебя есть работа.

Сутки проходят как в тумане, но это поверхностный туман. Под ним голова работает чётко, методично, выстраивает ходы, просчитывает варианты, потому что кризис это не время для эмоций. Кризис это время для действий, и я предпринимаю их: звоню Николь, изучаю цифры и читаю отчёты, отвечаю на письма, которые накопились за ночь, и всё это время в голове крутится одна мысль – не про Мию, не про машину, не про видео, а про козыри, имеющиеся у меня, но еще не выложенные на стол.

Траст. Архив.Документы, которые Николь нашла.

Дункан и Максвелл думают, что знают, чем эта история закончится. И рано списывают меня со счетов, наблюдая за моим стремительным падением.

Пора им объяснить и раскрыть карты.

***

Наша встреча назначена на восемь вечера, в закрытом и приватном ресторане, где нет чужих ушей и камер. Где можно говорить о вещах, которые не произносят вслух в конференц-залах и я прихожу первым, заказываю стейк и сажусь у окна. С легким волнением размышляю о том, что собираюсь сделать, и о том, как это называется.

Шантаж.

Называется шантаж.

Некрасивое слово.

Но иногда некрасивые слова описывают необходимые действия.

Иногда единственный способ выиграть – это играть теми картами, которые есть, а не теми, которые хотелось бы иметь.

Дункан приходит в восемь ровно и садится напротив, разглядывает меня оценивающе. В глазах упрямого и важного деда уже запечатлен готовый приговор. За столом царит тишина.

Максвелл появляется через две минуты и молча садится с нами, кивая официанту. Без всяких приветствий я первым начинаю говорить.

– Я хочу рассказать вам историю, – произношу я скучающим тоном, как будто рассказываю что-то неважное. – Про одну семью. Врач и юрист. Они жили в Женеве много лет назад, но погибли.

Они оба внимательно смотрят на меня, явно заинтригованные моей уверенностью при нынешнем положении дел.

– Официальная версия их смерти – крушение вертолёта, – продолжаю я. – Это был якобы несчастный случай. Дело закрыли за две недели. Тела кремировали немедленно.

Максвелл явно напрягается и, едва ли не подавившись своим вином, ставит бокал на стол:

– К чему ты клонишь?

– Этот врач, – объясняю я, – имел доступ к медицинским данным очень влиятельных людей. Я говорю о людях, принимающих решения о войнах и деньгах, и судьбах стран, – смотрю на него, не отвожу взгляда. – Болезни, зависимости, диагнозы, которые никогда не должны были выйти за пределы кабинета врача. Юрист собирала доказательства по делам о коррупции и военных преступлениях. Финансовые схемы, показания свидетелей, имена людей, которые официально кристально чисты…

Дункан напрягается и сдвигает брови к переносице:

– Дэймос…

– Они создали архив, – говорю я не останавливаясь. – Зашифрованный и надежно защищённый. Переданный через траст единственной наследнице – их дочери, – мой голос остается ровным, и я смотрю на них обоих по очереди, спокойно. – Траст открывается через четыре месяца. Моя жена станет владельцем архива, содержащим информацию о сотнях людей. И теперь вы понимаете, почему её так старательно уничтожают, – продолжаю я тише, почти небрежно, как будто говорю об очевидном. – Слив с OnlyFans. Это точный выстрел, публичное унижение. Это не случайность и не месть брошенного мужчины.

Максвелл смотрит на меня, и в его глазах что-то меняется. Не сочувствие, нет: люди нашего круга не сочувствуют. Он уже просчитывает схему.

– Значит, скандал с твоей женой – это неправда.

– Это никогда не было про неё. Эти снимки фальсификация. В интернете уже ничему нельзя верить, – произношу я, уже и сам искренне в это поверив. – Но Мия переживет этот скандал и эту порчу репутации, а вот некоторые лица, о ком там хранится важная информация… могут не пережить.

Я открываю планшет и разворачиваю один из файлов к своим собеседникам.

Трастовый договор.

Бенефициар: Милена Вайс.

Основная сумма: $1 300 000 000.

Дата доступа: май 2026 года.

– Один миллиард триста миллионов долларов, – повторяет Дункан медленно, и в голосе такая тишина, что слышно, как за стеклянными стенами гудит лифт. – Охренеть. Да она совсем не простой фрукт, Дэймос. Я погорячился, когда предлагал тебе женится на своей дочери, намекая на то, что Мия не твоего уровня, – фыркает дед.

Съел, надеюсь?

– Значит, через четыре месяца у тебя будет доступ к почти трём миллиардам, спрятанным в финансовой системе Швейцарии и к архиву, который может перевернуть половину политических карьер Европы? – уточняет Максвелл.

– Согласно брачному договору, активы под совместным управлением, – отрезаю я.

– А девушка знает об этом?

Одна секунда.

Лишняя.

Та самая пауза, которую я не должен был допускать.

Которая говорит больше, чем любые слова.

– Она знает о трасте, – говорю я уклончиво. – Мы обсуждали финансовые вопросы.

Ложь.

Она не знает ничего.

Не знает ни о трасте, ни о родителях, ни о том, что их гибель, возможно, не была несчастным случаем, ни о том, что компромат, лежащий в зашифрованных файлах, превращает её в мишень для людей, о существовании которых она не подозревает.

Она узнает потом.

Когда я разберусь.

Когда у меня будет полная картина и план защиты.

Иногда знание убивает быстрее пули.

Максвелл встаёт и подходит к окну ресторана, задумчиво смотрит на озеро. Наконец, выдает, не оборачиваясь:

– Хорошо, предположим, что всё так, как ты говоришь. Через четыре месяца у тебя есть и деньги, и архив, что дальше?

– Вливаю капитал в ATLAS, скупаю потерянные акции обратно и усиливаю шифрование площадки, возвращаю себе честное имя в любой точке мира, включая США и ОАЭ, а архив использую как страховку до конца наших с Мией дней – одно слово, и половина людей, которые сейчас давят на меня через регуляторов и спецслужбы, отступят, потому что им есть что терять. Восстанавливаю репутацию компании, акции растут, все выигрывают. Поэтому мне нужно, чтобы вы все остались в сделке. Публично поддерживали меня. Покажите рынку, что крупные инвесторы не уходят, что они верят в ATLAS, что скандал не меняет фундаментальных показателей, – и смотрю на них, и жду, и чувствую, как в груди что-то сжимается, потому что это последняя карта, и я её только что выложил, и теперь только ждать.

– И что мы получим взамен? – спрашивает Максвелл, наконец оборачиваясь.

– Первое: приоритетный доступ к следующему раунду инвестиций ATLAS и к новой технологии платформы, презентаций которой состоится очень скоро. Это будет очередной технологический прорыв, над которым мы сейчас трудимся. Вы получите доступ раньше рынка, раньше всех остальных, по закрытой цене. Второе: пятнадцать процентов скидки на акции ниже рыночной стоимости в течение восьми месяцев после восстановления котировок. И я предлагаю вам также зарабатывать на моей компании, взамен на вашу поддержку, – делаю паузу, потому что пауза сейчас важнее любого слова. – И третье: архив. Информация о вас остаётся там, где она есть. Навсегда. При условии, что вы остаётесь в сделке и не работаете против меня. Что мы союзники, навсегда, чтобы не случилось. И чтобы не предложил вам Кайс, вы на моей стороне и защите моих интересов. Это не угроза, – добавляю я. – Это условие партнёрства. Мы все заинтересованы в том, чтобы некоторые вещи никогда не стали публичными. Я в том числе. Поэтому я говорю о взаимной безопасности, а не о давлении.

Максвелл смотрит сначала на меня, потом на Дункана, и между ними происходит тот молчаливый разговор, который бывает только у людей, работающих вместе много лет: взгляды, едва заметные кивки, что-то, что не нуждается в словах.

Максвелл первым нарушает тишину:

– Это шантаж.

– Это информация, – поправляю я. – Шантаж – это когда требуют что-то под угрозой раскрытия. Я ничего не требую, – выжидаю выразительную паузу. – Пока.

– Дэймос, – говорит Дункан, и в его голосе фонит грозное предупреждение.

– Послушайте меня. Я не хочу, чтобы архив вышел наружу. Это информация, которая может разрушить карьеры и жизни людей, некоторые из которых, возможно, не заслужили этого. Только Мия решит, что делать с архивом, когда получит доступ. Я не буду ей мешать, и не буду направлять. Это её выбор.

– Тогда в чём смысл этого разговора? – спрашивает Максвелл.

– Что ты предлагаешь конкретно? – уточняет наконец Дункан.

– Даже если выбор за ней, – подтверждаю я. – Я её муж. И я умею разговаривать с женой.

Это тоже отчасти блеф.

Мия делает что хочет.

Я это знаю.

Они – нет.

Дункан изучающее смотрит на меня, с тем профессиональным прищуром, означающим: «Я ищу ложь». Я выдерживаю взгляд спокойно, потому что врать в глаза я умею лучше, чем большинство людей в этом городе, потому что учился этому с детства, когда ложь была иногда единственным способом выжить.

– Хорошо, – говорит он наконец.

– Хорошо? – повторяю я.

– Мы остаёмся в сделке, – говорит он. – Но с одним условием, которое не обсуждается.

– Слушаю.

– Архив, – говорит он медленно, – должен быть уничтожен после того, как Мия получит к нему доступ. Полностью. Без копий. Подтверждённое уничтожение с независимым аудитором.

– В будущем я передам Мие ваше пожелание, – говорю я.

– Это не пожелание, Дэймос.

– Я знаю, – говорю я. – Именно поэтому я сказал "передам", а не "соглашусь".

– Ты изменился, Дэймос.

– Нет, – отвечаю я. – Я тот же. Просто ставки другие. Завтра утром жду подтверждение от ваших юристов, – произношу я. – Спокойной ночи.

Выхожу из ресторана и чувствую, как напряжение в плечах чуть отпускает. Достаю телефон, набирая Николь:

– Сделка в силе.

– Слава богу, – выдыхает она. – Как?

– Не важно, – говорю я. – Готовь документы для перевода денег.

Вешаю трубку, направляюсь к машине и думаю только об одном –

Не знаю, как рассказать ей о том, что ее родители, возможно, не погибли случайно. И всё это чертовски давит на меня, но нужно собрать волю в кулак и одержать победу в этой войне.

Итак, что мы имеем?

Отец Мии имел доступ к медицинским картам. Не просто пациентов, а политиков и президентов.Мать Мии работала над делами о военных преступлениях и коррупции в высших эшелонах, у неё были показания свидетелей, финансовые цепочки, офшорные схемы, имена людей, которые официально кристально чисты, а неофициально по уши в крови и деньгах, и всё это лежит в зашифрованных файлах, которые ждут своего дня. Сколько людей из тех, чьи имена там записаны, уже послали кого-то за Мией? Ответ на этот вопрос заставляет меня сжать кулаки так сильно, что костяшки белеют.

Кайс знал. С самого начала знал.

Не влюбился в неё.

Купил её.

Как ключ к сейфу.

Как инструмент.

Предложил суррогатное материнство не ради наследника.

А чтобы привязать её. Чтобы она никуда не делась.

Чтобы через ребёнка держать её на коротком поводке ровно до того момента, когда откроется траст.

И всё встаёт на свои места: каждый кусочек этой головоломки, которую я складывал месяцами, не понимая, почему один из богатейших людей Ближнего Востока всерьёз встречался с девушкой не своей религии, не своего круга, не своего уровня.

Она – наследница архива, который может уничтожить сотни карьер.

Или спасти столько же жизней.

В зависимости от того, в чьи руки он попадёт.

ГЛАВА 15

Мия

Слышу, как входная дверь открывается по тихому щелчку замка, что эхом отдаётся в пустом пентхаусе. Сердце пропускает удар, потому что я знаю этот звук. Сразу узнаю, как он ходит, как останавливается в прихожей, как снимает пиджак, и всё моё тело мгновенно напрягается, как перед ударом, как перед чем-то неизбежным, от чего нельзя убежать. Я сижу в своей комнате на краю кровати: руки сжаты в кулаки, и смотрю на дверь, которую он ещё не открыл, но я знаю, что сейчас войдет сюда, потому что он не из тех, кто позволяет вещам оставаться незаконченными.

Четыре миллиона просмотров…мне капец.

Дверь открывается, и Дэймос заходит медленно. Без спешки и в костюме, который выглядит так, как будто он только что с переговоров. Лицо абсолютно спокойное и непроницаемое, только в глазах искрится что-то тёмное и жёсткое, застаыляющее меня отвести взгляд, потому что я не могу смотреть ему в глаза и не чувствовать, как страх и злость смешиваются внутри в какой-то невыносимый коктейль.

– Мия, – говорит он тихо, и голос ровный, почти ласковый, что пугает больше, чем если бы он кричал. – Посмотри на меня.

Поднимаю взгляд, и наши глаза встречаются. Я вижу – он злится, очень злится, но эта злость холодная, контролируемая, та, что не взрывается, а тлеет; От неё у меня мурашки по коже.

– Ты разбила мою машину, – чеканит Дэймос спокойно, как будто обсуждает погоду. – Выложила это видео в интернет. Опять. Четыре миллиона просмотров, Мия. Четыре миллиона человек видели, как моя жена пишет на капоте моего Rolls-Royce слово «бабник».

Молчу, потому что не знаю, что сказать, потому что любое оправдание сейчас прозвучит жалко, и я просто смотрю на него и жду, что будет дальше.

– У тебя есть что сказать в свою защиту? – спрашивает он.

– Ты заслужил, – бросаю я, и голос дрожит, но слова твёрдые. – Я видела видео, где ты опять в этом притоне с девушкой. Мы женаты, Дэймос. У нас только что все было идеально, а наша ссора, это не повод сразу бежать в этот блядушник, но для тебя это, как на тренировку сходить, – ярость поднимается внутри, горячая и неконтролируемая. Я встаю с кровати, потому что не могу сидеть, когда внутри всё кипит. – Ты думал, что я просто проглочу это? Что промолчу? Что буду сидеть дома и ждать, пока ты развлекаешься там, где тебя всегда развлекали до меня? Мы не в начале отношений, это не контракт больше, это брак, и если ты хотел жену, которая молчит и терпит, то ты ошибся адресом.

– Кто тебе скинул? – задает наверняка мучающий его вопрос, и в голосе появляется что-то острое.

– Мои подписчицы. У меня есть некая публичность.

– Телефоны в клубе забирают, Мия, – в его голосе появляется что-то холодное и подозрительное. – У меня создаётся ощущение, что у тебя есть более влиятельные источники. Что ты от меня скрываешь? С кем ты общаешься?

– Ни с кем, – бросаю я быстро, слишком быстро, и вижу, как его глаза сужаются.

– Не ври мне, – говорит он тихо. – Кто показал тебе это видео? Кто прислал его тебе в ту же ночь, когда телефоны в клубе забирают у всех на входе? Кто так заинтересован в том, чтобы ты увидела меня в худшем свете?

– Какая разница? – выдыхаю я. – Разница в том, что ты был там. Ты был в клубе с женщиной на коленях. И неважно, кто мне это показал – важно, что это правда.

– Это не вся правда, – спорит Форд и делает шаг ближе. – Это вырванный из контекста кадр. Но ты поверила ему, кто бы он ни был, больше, чем мне. Вместо того, чтобы обсудить все без эмоций после того публичного позора, ты взяла молоток и разнесла мою машину в щепки, как ребёнок.

– Я не ребёнок, – защищаюсь я, и ярость поднимается внутри, горячая и знакомая. – И не смей так со мной разговаривать.

– Я буду разговаривать с тобой так, как считаю нужным, – отвечает он, и голос становится еще тише и вкрадчивее. – Потому что ты, Мия, только что устроила публичный скандал, который стоил мне нескольких контрактов и доверия инвесторов. Ты думала о последствиях? Или тебе было всё равно?

– Мне было не всё равно, – выдыхаю я. – Мне было больно, что я подвела тебя. Но и

– Больно, – повторяет он, и в голосе что-то меняется, становится чуть мягче, но ненамного. – Потому что ты увидела видео, которое вырвали из контекста. Я оттолкнул её через секунду, Мия. Но кто-то успел снять все, кроме этого. Я не изменял тебе, – говорит Дэймос, и смотрит на меня так, что я не могу отвести взгляд.

– Сам факт похода в клуб, это уже измена. Ты же устроил мне сцену ревности просто застав меня с Алексом на аукционе…хотя он правда спасал меня от панической атаки.

– Это ложь, Мия, ведь я знаю, что накануне ты виделась с Алексом в бутике, когда примеряла платье. Не правда ли?

Киваю медленно, и слёзы подступают к горлу, но я не даю им пролиться, потому что не хочу плакать перед ним, не хочу показывать, как мне стыдно.

– Я не буду просить тебя рассказать, зачем. Уверен, он предлагал тебе следить за мной или что-то в этом духе. Я разберусь с ним сам…Но ты всё равно будешь наказана, – добавляет он.

– Дэймос… – начинаю я, но он перебивает:

– Хватит. Если своим поступком ты пыталась вернуть мое внимание и влечение к тебе, то ты это все получишь сполна, – его рука скользит с моей щеки на затылок, пальцы зарываются в волосы и сжимают их в охапку крепко, почти больно. Дэймос наклоняется и шепчет на ухо:

– Сейчас мы поедем в одно место. И ты сделаешь всё, что я скажу. Без вопросов. Без споров. Понятно?

– Куда? – шепчу я, и я теряюсь, заинтригованная его предложением. Можно ли считать это перемирием?

– Узнаешь, когда приедем.

***

Через полчаса мы едем в другой машине, в Aston Martin, и я смотрю в окно на мокрые улицы и жёлтые фонари, пытаясь угадать, куда он везёт меня. Напряжение в машине такое густое, что кажется, можно потрогать руками, и я сижу прямо, смотрю вперёд, и чувствую, как его взгляд иногда скользит по мне – коротко, оценивающе. Не смотрю в ответ, потому что если посмотрю, сломаюсь.

Что он задумал?

Куда везёт?

Почему так тихо?

Это хуже, чем если бы он кричал.

Наконец машина останавливается у чёрного здания без вывески, Дэймос выходит, открывает мне дверь, и когда я выхожу, он достаёт из багажника футляр, в котором хранятся две маски: чёрные, бархатные, закрывающие верхнюю часть лица. Он протягивает одну мне со словами:

– Надень.

– Зачем? – спрашиваю я.

– Потому что я так сказал, – тоном, не терпящим возражений, отзывается Форд.

Дэймос ведёт меня к двери, а за ней простирается полутьма, окутанная низкой и пульсирующей музыкой. Здесь повсюду слышен запах дорогих духов. В какой-то момент я узнаю это место, узнаю по описанию, которое слышала, по той атмосфере, которая здесь витает.

Тот самый клуб.

Где он постоянный клиент, черт возьми.

Он ведет меня глубже по лабиринту из коридоров, его рука уверенно лежит на моей пояснице – твёрдая, собственническая, направляющая меня сквозь полутьму и пульсирующую музыку, мимо людей в масках, смотрящих на нас. Все моё внимание сосредоточено на том, как бьётся сердце, как дрожат ноги. Как холод разливается по животу от понимания, что он привёл меня сюда не просто так, что это место значит что-то для него. Все происходящее ассоциируется у меня с тёмным и запретным, а маска на лице ощущается недостаточной защитой от всех этих взглядов, от всей этой атмосферы, окутывающей нас, как дым.

Мы поднимаемся по узкой лестнице на второй этаж, идём по коридору с приглушённым освещением, и Дэймос останавливается у двери в самом конце, достаёт карту-ключ из кармана, проводит по считывателю. Дверь открывается с тихим щелчком, и он жестом приглашает меня войти. Я делаю шаг внутрь, и дыхание застывает в груди.

Комната не большая, но и не маленькая: ровно такая, чтобы в ней не было тесно, но и не было возможности убежать. Стены здесь тёмные, почти чёрные, освещение приглушённое, красновато-пурпурное, отбрасывающее длинные тени. В центре ловушки стоит широкая кровать с чёрным атласным бельём, а по углам матраса лежат металлические кольца. Не трудно догадаться, что именно к ним привязывают руки и ноги. Мой взор падает на специальный стол, где уже разложены игрушки для взрослых: аккуратно, почти хирургически точно, как экспонаты в музее. Кажется, здесь есть все…

Наручники.

Верёвки.

Вибраторы. Их несколько, разных размеров.

Что-то ещё, чего я не могу сразу опознать.

Господи.

Я как будто в каком-то фильме про миллиардера-извращенца…но что скрывать, моя жизнь уже очень давно похожа на подобный фильм.

Оборачиваюсь к Дэймосу резко, и сердце колотится так, что слышно в ушах:

– Дэймос, я…

– Тихо, – Форд закрывает за собой дверь, проворачивая ключ в замке, и щелчок отдается мне приговором. – Сейчас не твоя очередь говорить.

Делает шаг ко мне, и я инстинктивно отступаю назад, спиной натыкаясь на стену. Дэйм продолжает идти, пока не оказывается в нескольких сантиметрах от меня, и я могу рассмотреть каждую деталь его лица: жёсткую линию челюсти, тёмно-зеленые глаза, которые смотрят на меня так, как будто видят насквозь, и наконец губы, сжатые в тонкую линию.

– Ты все еще боишься меня? – спрашивает он тихо.

– Нет, – лгу я, и голос дрожит, выдавая меня.

– Врёшь, – утверждает он, и рука поднимается, ложится мне на горло – не сжимает, просто лежит: такая тяжёлая и тёплая, и я чувствую, как мой пульс бьётся под его пальцами. – Я чувствую, как колотится твоё сердце. Ты боишься. И это правильно. Потому что сегодня ты узнаешь еще чуть больше о том, как я люблю расслабляться. В эти моменты я могу быть настоящим. И не каждой я могу это показать. Не каждой, кого потом смог бы оставить в своей жизни.

– Дэймос… – начинаю я, но он перебивает.

– Мы обсудим правила, – его голос становится чуть мягче, почти деловым. – Я не сделаю ничего, на что ты не согласна. И мы будем постепенно идти с тобой на тот самый компромисс, к которому мы пришли. Но если ты согласишься на эту игру – ты будешь подчиняться. Полностью. Без вопросов. Понятно?

Киваю, потому что не могу говорить, потому что горло сжато его рукой и страхом.

– Скажи вслух, – требует он.

– Понятно, – шепчу я.

– Хорошо, – рука Дэйма отпускает моё горло и скользит вниз…ведет по ключице, по плечу. Он берёт

– Да, – говорю я тихо.

– Повтори, – просит он.

– «Альпы», – повторяю я. – Если я скажу «Альпы», ты остановишься.

– Правильно, – говорит он, и отпускает мою руку, отходит на шаг, смотрит на меня оценивающе. – Теперь раздевайся.

Вот оно.

Момент выбора.

Я могу сказать нет.

Могу развернуться и уйти.

Могу сказать «Альпы» прямо сейчас, до того как всё началось.

Но я не говорю.

Потому что какая-то часть меня хочет этого.

Медленно стягиваю платье через голову и остаюсь в бельё. Дэймос смотрит на меня долго, и взгляд его оценивающе скользит по моему телу, как будто он запоминает каждую линию, каждую деталь. Я стою перед ним, и дрожу от холода или от страха, или от чего-то третьего, что я не хочу признавать.

– Всё снимай, конфетка, – раздается глухой приказ.

Снимаю бюстгальтер, потом трусы, и остаюсь голой. Руки инстинктивно поднимаются, чтобы прикрыться, но он качает головой:

– Не смей, – останавливает он тихо. – Руки вдоль тела. Я хочу видеть тебя.

Опускаю руки и стою, чувствуя себя невыносимо уязвимой. Обнажённой не только физически, но и как-то глубже, как будто он видит не только моё тело, но и всё остальное: все страхи, все сомнения, всё то, что я пытаюсь спрятать.

– Смертельно красивая, – хвалит он и подходит ближе. Его рука поднимается, касается моей груди – легко, почти невесомо, большим пальцем он проводит по соску, и я вздрагиваю. Дэйм довольно улыбается. – Очень красивая. И вся моя.

А потом его губы накрывают мои: жёстко, требовательно, рука зарывается в мои волосы, тянет голову назад, и я открываю рот в ответ, пропуская скользящий и ловкий язык внутрь. И это не нежный поцелуй, это завоевание, это требование подчинения. Я отвечаю ему, потому что не могу не отвечать, потому что тело реагирует раньше, чем мозг успевает подумать.

Форд резко отстраняется, и я задыхаюсь, пока он берёт меня за руку и ведёт к кровати. Направляюсь на ватных ногах, он усаживает меня на край матраса:

– Ложись. По центру. Руки вдоль тела. Делай только то, что я говорю.

Ложусь на кровать, и атлас ощущается ледяным под спиной, от чего соски встают мгновенно. Я смотрю в потолок и слышу, как Дэймос ходит по комнате.

Он возвращается, держа в руках не наручники, как я ожидала, а что-то другое. Кажется это мягкие кожаные ремни с застёжками. Форд берёт мою правую руку и поднимает ее, сгибает в локте, прижимает правое запястье к правой лодыжке ноги. Обматывает их ремнём между собой, крепко фиксируя, но не больно. Повторяет то же самое с левой рукой и левой ногой, и я лежу, связанная в такой позе, которая раскрывает меня полностью и напоминает позу из йоги. Делает абсолютно беспомощной. Сердце колотится так громко, что кажется, весь клуб слышит.

Я не могу двигаться.

Не могу закрыться.

Не могу ничего сделать.

Только лежать и ждать.

Дэймос отходит, и я слышу, как он снимает пиджак, расстёгивает рубашку, а потом он медленно возвращается, и кровать прогибается под его весом. Он садится рядом, а его рука ложится на мой живот – такая тёплая, тяжёлая, собственническая.

– Еще более красива вот так, – признается он тихо. – Связанная. Беспомощная. Полностью моя.

Рука скользит вниз, между моих ног, и я вздрагиваю. Дэймос усмехается:

– Уже мокрая и ненасытная, – замечает он. – А мы ещё даже не начали.

Его пальцы скользят по мне – медленно, исследующее, находят клитор, надавливают легко и круговыми движениями. Я выгибаюсь, насколько позволяют ремни, и стон вырывается сам.

– Тихо. Я не разрешал тебе стонать.

Как я могу не стонать?

Как я могу молчать, когда он делает это?

Пальцы Дэймоса останавливаются, и я хочу закричать от разочарования, но сдерживаюсь, вместо этого, кусаю губу до боли. Дэймос встаёт и идёт к столу, возвращается с двумя вибраторами: один достаточно большой и продолговатый, другой меньше, изогнутый, предназначенный для клитора.

– Вот этим, – говорит он, показывая первый. – Я заполню тебя. А вот этим, – показывает второй. – Буду управлять твоим удовольствием. И у меня есть два пульта, Мия. Я буду контролировать каждую секунду того, что ты чувствуешь.

Два пульта.

Два вибратора.

Господи.

Я не выдержу этого.

– Дэймос, я не…

– Стоп-слово, – напоминает он. – Если не можешь, скажи стоп-слово. Но если не скажешь, значит, ты согласна. И тогда ты будешь лежать и принимать всё, что я дам тебе.

Молчу, потому что не могу сказать «Альпы», не могу остановить это. Потому что какая-то извращённая часть меня хочет знать, каково это, хочет испытать то, что он обещает, хочет сдаться полностью.

Он берёт первый вибратор, смазывает его чем-то скользким и холодным, и вставляет в меня медленно, сантиметр за сантиметром. Я задыхаюсь, и Дэйм останавливается:

– Дыши. Расслабься. Ты справишься.

Я медленно и глубоко дышу и Дэймос продолжает, пока вибратор не оказывается полностью внутри. Я чувствую его, чувствую, как он заполняет меня, и это странно, интимно, невыносимо возбуждающе.

Потом второй вибратор он фиксирует на клиторе, регулирует положение, проверяя, чтобы он сидел плотно. Я уже вся дрожу и изнываю от этого безумия.

– Ты так быстро реагируешь, – удовлетворенно кивает мужчина. – Это хорошо. Значит, тебе понравится то, что будет дальше.

Достаёт из кармана два маленьких пульта, показывая мне:

– Я сейчас начну управлять тобой, Мия. И ты будешь умолять меня остановиться. Или продолжить. Не знаю, что именно.

Он нажимает кнопку на первом пульте, и вибрация начинается – низкая, глубокая, пронизывающая меня изнутри, и я вздрагиваю всем телом, а стон вырывается громче, чем я хотела.

– Я же сказал: тихо.

Но Дэймос не останавливает вибрацию, наоборот, усиливает её, и потом нажимает на второй пульт. Вибратор на клиторе оживает, и это невыносимо…я выгибаюсь, тяну ремни, пытаюсь закрыть ноги, но не могу, потому что связана.

– Вот так, – говорит он, сверкая потемневшими глазами. – Вот такой открытой я хочу видеть тебя. Полностью в моей власти.

Вибрация нарастает, и я чувствую, как приближаюсь к краю, как всё внутри сжимается, готовясь взорваться, и кричу:

– Дэймос, пожалуйста!

– Пожалуйста – что? – спрашивает он спокойно.

– Пожалуйста, я… я не могу…

– Не можешь что? – переспрашивает он, и вибрация останавливается. Я хочу закричать от разочарования, от того, что была так близко, и он отобрал это у меня.

– Не

– Почему я должен продолжать? – издевается Форд. – Ты разбила мою машину. Устроила скандал. Солгала мне о себе. Скрывала от меня встречи с другим мужчиной. Почему я должен давать тебе то, что ты хочешь?

– Прости, – шепчу я, и слёзы неистово текут по вискам. – Прости, Дэймос. Я была неправа. Я не должна была так поступать. Прости меня.

– Ещё, – приказывает он. – Скажи ещё.

– Прости, что не доверилась тебе, – говорю я, и голос ломается. – Прости, что не рассказала тебе о себе. Прости за машину. Пожалуйста, прости меня.

– И? – спрашивает он, и вибрация чуть усиливается – на секунду, только на секунду, дразня и обещая. – Что ещё ты скажешь мне?

– Что ты хочешь услышать? – выдыхаю я. – Скажи, и я скажу, только не останавливай, пожалуйста.

– Поклянись, – говорит он тихо, и голос становится жёстче, серьёзнее. – Поклянись мне, что больше не будешь от меня ничего скрывать. Никаких тайн. Никаких встреч за моей спиной. Никаких разговоров с людьми, о которых я не знаю. Ты моя жена, Мия. И это значит полная честность. Со мной. Всегда.

– Я… – начинаю я, но он перебивает, и вибрация останавливается полностью, и я хочу закричать:

– Скажи это, – требует он. – Скажи: «Я клянусь, что не буду от тебя ничего скрывать». Скажи, и я дам тебе то, что ты хочешь.

– Я клянусь, – выдыхаю я, и не знаю, правда это или ложь, не знаю, смогу ли я сдержать это обещание, но сейчас я скажу что угодно, только чтобы он продолжил. – Я клянусь, что не буду от тебя ничего скрывать. Никаких тайн. Я обещаю.

В его глазах мелькает удовлетворение и Дэйм наклоняется, целуя меня – мягко, почти нежно, совсем не так, как раньше.

– Хорошая девочка, – шепчет в мои губы. – Я верю тебе.

Но это ложь.

Потому что я уже скрываю от него самое важное.

А потом нажимает на оба пульта одновременно, и вибрация возвращается с новой силой. Я кричу, а он просто смотрит, как я буквально разваливаюсь на части под его взглядом.

– Теперь можешь кончить, детка. Дай мне посмотреть на это.

И я кончаю буквально по его приказу, безумно сильно и резко, так, что весь мир исчезает на несколько секунд. Остаётся только ощущение, только накрывающая волна за волной, полная удовольствия. Они накрывают меня, топят, выбрасывает на берег, и я лежу: дрожащая, мокрая от пота и слёз. Дэймос выключает вибраторы и один медленно вынимает их из меня, другой бережно снимает с клитора. Развязывает ремни, освобождая мои руки и ноги. Я не могу двигаться, просто лежу и дышу, а Дэ      ймос ложится рядом.

– Это похоже на компромисс, – говорит он тихо, зарываясь носом в мои волосы. – Мне не нужен никто другой. Надеюсь, теперь ты мне веришь?

Вяло киваю, потому что все еще не могу говорить. Он целует мою макушку и говорит:

– Ты справилась. Моя хорошая девочка. А теперь приготовься к моему члену, – усмехается он, упираясь своим каменным колом в мое бедро.

Что-то внутри меня тает от этих слов, от того, как он говорит их. От того, что даже после всего этого, после легкого унижения, его полной власти и контроля, есть место для нежности.

Это и есть он.

Тёмный и светлый одновременно.

Жестокий и нежный.

Контролирующий и заботливый.

И я выбираю его.

Всего.

Без остатка.

ГЛАВА 16

Мия

Следующие три дня проходят на удивление спокойно. Настолько спокойно, что это пугает больше, чем любой скандал, любая ссора, потому что тишина обманчива. Она ощущается как пауза перед огромной бурей, и я знаю это, чувствую каждой клеткой, но всё равно пытаюсь притвориться, что всё нормально. Что мы просто обычная пара, которая живёт обычной жизнью, и даже почти верю в это иногда, когда сижу в домашней студии, которую Дэймос оборудовал для меня. Я балуюсь с каверами на популярные песни для своего блога и выкладываю видео, получая обратную связь от зрителей: "Мы скучали", "Продолжай", "Ты сильная", и это помогает, даёт ощущение, что я не просто жена миллиардера, не просто женщина, застрявшая в чужой войне, а кто-то ещё, кто-то, кто существует отдельно от всего этого хаоса.

Дэймос много работает – я вижу его по утрам за завтраком, когда он уже в костюме и с телефоном в руке, с серьезным лицом отвечает на письма, разговаривает с кем-то по видеосвязи. По вечерам, когда он возвращается очень поздно и ужасно уставший, он снимает пиджак и ложится рядом со мной на кровать. Мы лежим в тишине, и он иногда берёт мою руку, переплетает пальцы, и не говорит ничего. Мне не нужны слова, потому что я чувствую, как он держится, как пытается контролировать ситуацию, которая кажется, выходит из-под контроля. Я хочу помочь, хочу облегчить это, но не знаю как, потому что сама тону в собственных секретах.

Несмотря на то, что в наших отношениях сейчас идиллия, ощущение тревоги не покидает меня ни на секунду, оно сидит где-то под рёбрами – холодное и тяжёлое, как камень, который давит на грудную клетку и не даёт дышать полной грудью. Я просыпаюсь по ночам в холодном поту, смотрю на Дэймоса, который спит рядом, и думаю: сколько ещё, сколько ещё дней у нас есть? Прежде чем всё взорвётся, прежде чем Кайс сделает очередной ход?

Дэймос встает в шесть утра и я слышу, как он ходит по спальне, собирает вещи и застёгивает сумку.

– Мия, – шепчет он тихо. – Я знаю, что ты не спишь.

– Ты куда собираешь вещи? Куда-то летишь? – спрашиваю я.

– Мне снова нужно на Кипр, – подтверждает он. – Снова попытка взлома серверов компании. Мне нужно быть там, контролировать ситуацию лично. Каждый раз мы усиливаем и без того мощное шифрование, но атаки не прекращаются и от этого не спокойно.

– Надолго? – спрашиваю я, и голос звучит чужим, как будто я слышу себя со стороны.

– Два дня. Может, три, – говорит он, и наклоняется, целует меня в лоб. – Николь будет рядом и дополнительная охрана. Если что-то нужно, звони мне в любое время, малышка.

– Хорошо, – отзываюсь я, ощущая, что без него мне будет еще тревожнее.

Он смотрит на меня ещё секунду, как будто хочет сказать что-то ещё, а потом просто встаёт и уходит.

Встаю и иду в ванную, разглядываю себя в зеркале: женщина, которая смотрит на меня в ответ, выглядит так, как будто не спала неделю – тёмные круги под глазами, бледная кожа, губы сжаты в

Но потом направляюсь в спальню и вижуэто.

На кровати, ровно по центру, там, где спал Дэймос несколько часов назад, лежит телефон: старый, дешёвый, не мой, не Дэймоса, просто чёрный смартфон древней модели. Сердце останавливается, холод разливается по животу, потому что я знаю, что это значит и кто его положил сюда. Черт возьми, я больше чем уверена, что это от Кайса. Когда я пила кофе, в нашей комнате прибиралась делегация из пяти домработниц, а это значит, что эту вещь мог подкинуть кто-то из них. Но сейчас, у меня нет времени выяснять кто именно, и дуре понятно, что Кайс нашел способ подкупить одну из девушек, чтобы оставить свое послание. Думаю, он не позвонил на мой телефон, так как постоянно меняет каналы связи, на случай, если Дэймос как-то отслеживает мой.

Черт, он может добраться до меня где угодно.

Даже здесь.

Даже дома.

Хватаю телефон дрожащими руками и включаю его, замечая, что на экране горит только одна иконка с сообщением. Стоит мне нажать, как экран заполняется изображением.

Кайс сидит в кресле на нейтральном фоне: лицо у моего бывшего спокойное, почти дружелюбное, как будто записывает поздравление с днём рождения, а не угрозу.

– Привет, Мия, – начинает он, и его чудовищный голос так хорошо мне знаком, что у меня перехватывает дыхание. – Надеюсь, ты нашла мой подарок. Надеюсь, Дэймос уже уехал на Кипр. Да, это я организовал очередную и мощную атаку на серверы. Некий отвлекающий манёвр, поскольку мне нужно поговорить с тобой в жизни и передать тебе кое-что. Наедине.

Кайс делает выразительную паузу и смотрит прямо в камеру, как будто видит меня на самом деле в реальном времени и это не запись.

– Я жду тебя на яхте посреди озера, сегодня на закате. В два часа дня. Порт Женевы, мои люди встретят тебя и довезут на лодке. Если Дэймос узнает об этом, я навсегда сделаю так, чтобы с Мишей ты никогда не воссоединилась. Но ты можешь использовать помощь кого-то, кому доверяешь, чтобы выехать незаметно. Николь, например. Она мне нравится, хорошая ассистентка.

Кайс усмехается и мне становится тошно от одной лишь его улыбочки.

– Ставки растут, Мия. Скоро всё решится. Ты, я, Дэймос – один из нас выиграет. Остальные проиграют. Выбирай мужчину правильно. Выбирай победителя.

Видео обрывается и экран гаснет. Я стою с телефоном в руках и не могу пошевелиться, не могу дышать, потому что всё, что было внутри: страх, злость, отчаяние…всё это сливается в один комок, который застревает в горле и не даёт ни вдохнуть, ни выдохнуть. Не зря я тревожилась, даже страшно представить, что меня ждет на этой яхте.

***

Через час я стою у двери квартиры Николь. Даже до соседнего дома я добиралась в сопровождении охраны и конечно наплела им, что мне просто сегодня нужна женская компания.

Николь встречает меня подозрительно растрепанной и счастливой. Так выглядят девушке после очень хорошего секса: ее волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбиваются пряди, на ней мужская рубашка. Она инстинктивно поправляет ворот, как будто пытается скрыть что-то на шее и мне окончательно становится все предельно ясно. Щёки её чуть розовее, чем обычно, и я понимаю мгновенно: она не одна, или была не одна совсем недавно. Ника смотрит на меня с растерянностью человека, которого застали врасплох и честно говоря, я никогда не видела эту железную леди такой сияющей.

– Мия? Что случилось?

– Мне нужна твоя помощь, – мой голос дрожит. – Можно войти?

Она отступает и пропускает меня внутрь. Я вхожу и замечаю мужской пиджак на спинке стула у обеденного стола. Я узнаю его мгновенно, потому что видела его раньше на Алексе Кингсли. Резко останавливаюсь и смотрю на Николь, и она следует за моим взглядом. Лицо девушки бледнеет со скоростью света.

– Это не то, о чём ты думаешь, – поспешно оправдывается девушка.

– Алекс Кингсли, – говорю я тихо. – Ты встречаешься с Алексом Кингсли.

Она молчит секунду, потом вздыхает, закрывает дверь, и говорит:

– Да. Мы… общаемся. Все сложно.

– Дэймос знает? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает она. – И не должен пока.

Смотрю на неё, и в голове складывается картина – Алекс, который звонил мне и показывал видео с Дэймосом в клубе. Алекс, который знал слишком много. Алекс, который как будто всегда на шаг впереди, и теперь понятно почему: у него есть источник внутри окружения Дэймоса, у него есть Николь.

Она шпионит за Дэймосом.

Для Алекса.

Или нет?

Я не знаю.

Не знаю, кому доверять.

– Мия, – произносит Николь, и подходит ближе, и голос становится мягче. – Я на твоей стороне. Алекс тоже. Мы не работаем против Дэймоса. Мы работаем против Кайса. Это разные вещи. Признаюсь, Алекс сначала был врагом Дэймоса. Думаю, поэтому он помогал тебе, чтобы в удобный момент, нанести удар по Дэймосу. Потом все изменилось…Но я пока не могу рассказать тебе всего. Скажу лишь одно: я знаю про твоего ребенка, Алекс мне все рассказал, и Дэймосу я ничего не передала, потому что…потому что не могу рисковать жизнью малыша и Алекс убедил меня в том, что так будет безопаснее. Но все, что ты должна знать: я не предавала Дэймоса. Я верна ему до мозга костей, клянусь.

Ага. Пока в твою профессиональную верность не вмешаются настоящие чувства.

– Я уже вообще не понимаю, что происходит и кому можно верить, а кому нет. Твоя личная жизнь не должна меня касаться. Я не расскажу Дэймосу, если ты поможешь мне: прикроешь перед охраной. Кайс не оставил мне выбора, он требует личной встречи уже сегодня. И если Алекс тебе все рассказал, ты должно быть знаешь, что есть только один путь узнать – мой ли это ребенок или нет, сделать ДНК-тест. Я просто думаю…если я увижу сына. Я могу взять его волосок. Честно говоря, я не знаю, что буду делать, если тест покажет, что это не мой сын. Наверное, тогда я смогу рассказать обо всем Дэймосу, но тогда нужно тыкнуть Кайса в этот факт, чтобы он не причинил вреда невинному ребенку, даже если это не мой сын. Но все-таки…я чувствую, что это он. И я готова пойти на все, чтобы

– Мы правильно делаем, что не говорим. Дэймоса эта новость вскроет и он выложит такие козыри, на которые Кайс незамедлительно ответит и удар его будет разрушительным, – подтверждает мои опасения Николь. – Это как ядерная кнопка, Мия. Когда один нажимает – все нажимают. И тогда не остаётся ничего. Ни победителей, ни проигравших. Только пепел. В войне побеждают те, кто придерживаются более мудрой и хитрой стратегии. А на нее всегда нужно время, а не активные и необдуманные действия. В чем именно нужна моя помощь?

– Ты права, мне поэтому так страшно, – я обнимаю себя руками, не в силах поверить, что отправлюсь к Кайсу на яхту совершенно одна. – Мне понадобится твоя помощь, и возможно, помощь Алекса. Какая-то гарантия, что со мной ничего не случится посреди озера.

Я знаю, как это звучит.

Я знаю, что это безумие.

Но если я не пойду – Кайс исчезнет с Мишей, и я никогда не узнаю правду.

А если пойду и расскажу Дэймосу – начнётся война, в которой Миша станет первой жертвой.

Поэтому я иду с подстраховкой и планом. Это не храбрость, а чистой воды отчаяние, замаскированное под расчёт.

Но иногда это всё, что у нас есть.

Николь смотрит на меня долго, и я вижу, как она взвешивает, как мысленно считает риски, и наконец кивает:

– Хорошо. Алекс поможет. У него есть люди. Мы организуем наблюдение за яхтой. Ты не будешь одна. Не по-настоящему.

ГЛАВА 17

Мия

Собираюсь на яхту как на казнь. Если позволю себе слишком много думать о том, что делаю, я сломаюсь, и всё рухнет. Я не смогу, просто не смогу заставить себя выйти за дверь, сесть в машину, поехать к причалу, где меня ждёт Кайс с его планом и его условиями. С моим сыном, который не знает, что я его мать, который три года жил без меня. И я сейчас я увижу его, это предвкушение встречи разрывает меня на части.

Надеваю простое серое платье, отличающееся от тех, что Кайс любил выбирать для меня в отношениях. Кажется, это было не со мной и в другой жизни, а последствия тех ошибок расхлёбывает моя новая личность. Однако, Миша не может быть ошибкой…если он действительно мой сын, то это огромный подарок судьбы. Смотрю на себя в зеркало: женщина, разглядывающая меня в ответ, выглядит как призрак. Бледная, с тёмными кругами под глазами и губами, сжатыми в тонкую линию.

Ты можешь не идти.

Можешь развернуться прямо сейчас.

Нет…не могу.

Выхожу из пентхауса через пожарный выход, которым пользуется персонал, его охрана не контролирует так тщательно и Николь отвлекла их, чтобы я могла с успехом добраться до такси. Предварительно сообщила службе безопасности, что я жутко отравилась, поэтому проведу весь день дома. Чувствую себя в шпионском фильме, так как для маскировки я надела очки, парик и завязала платок на голове, немного меняющий мой образ и внешность.

Дорога до порта занимает двадцать минут, но кажется, что секунды, потому что время ускоряется, когда ты не хочешь, чтобы оно вообще двигалось.

Меня встречают люди Кайса и сопровождают по пирсу до лодки, которая и отвезет меня на яхту. Все внутри невыносимо сжимается, стоит мне лишь осознать неминуемость нашей встречи. Словно в тумане, я подбираюсь к моменту, где уже поднимаюсь на палубу яхты, где меня и встречает мужчина, разрушивший мою жизнь.

Кайс стоит у столика, накрытого белой скатертью, украшенного бокалами шампанского и цветами. Как будто это свидание, как будто мы не враги, словно между нами не три года боли и ребёнок, которого он украл, буквально вырезал из меня…

Ублюдок улыбается мне, и я вижу его так ясно. Впервые за долгое время позволяю себе рассмотреть дьявола: высокий и широкоплечий. Кожа оливкового оттенка сочетается с черными волосами, идеально уложенными, несмотря на проседь на висках. Глаза: тёмные, почти чёрные, с длинными ресницами, которые делают его взгляд бархатным и опасным одновременно. Нос прямой, с лёгкой горбинкой, а губы полные и изогнутые в улыбке, которая не затрагивает глаза. Борода Кайса аккуратно подстрижена и подчёркивает линию челюсти. В одежде царит лаконичность: белая рубашка, расстёгнутая на две пуговицы…замечаю запонки с золотой гравировкой, которые я лично выбирала ему в подарок на день рождения.

Кайс аль-Мансур – типичный представитель мужчины, что привлекателен телом, но уродлив душой.

– Мия, – его голос низкий и бархатный, с лёгким акцентом, что делает каждое слово чуть длиннее, чуть мягче. – Ты пришла. Я несказанно рад тебя видеть.

– Покажи мне сына, – вырывается из моих губ. – Иначе я немедленно уйду с яхты.

Кайс разглядывает меня с секунду, и улыбка не сползает с его лица, но что-то в глазах мужчины холодеет. Осознав, что я настроена серьезно, он кивает, и достаёт телефон. Через минуту из внутренних помещений яхты выходит женщина средних лет, явно являющаяся няней моего сына. Рядом с ней вышагивает маленький мальчик.

Миша.

Сердце буквально останавливается и я чувствую, как оно замирает на секунду, а потом бежит вскачь, но уже по-другому. Резко, больно, как будто кто-то сжимает его в кулаке и не отпускает. Я смотрю на Мишу и весь мир сужается до этого маленького человека, до мальчика, которого я носила под сердцем, которого потеряла, которого оплакивала три года, думая, что он мёртв, а он здесь, живой, настоящий, и я не могу дышать, не могу пошевелиться, только пялюсь.

Его слегка вьющиеся волосы падают на лоб беспорядочными прядями, а любопытные светлые глаза смотрят на меня с той детской открытостью, которая разрывает сердце на части. Потому что в них нет страха, нет недоверия, только чистый интерес и восторг. Я могу разглядеть каждую деталь его лица, как будто мой мозг пытается запомнить всё сразу, компенсировать три года, когда я не видела, как он растёт и как меняется. Кожа у Миши светлая, почти бледная, и совсем не смуглая, как у Кайса. Черты лица мягкие, округлые, детские, с пухлыми щеками и маленьким носиком, совсем не похожие на острые арабские черты аль-Мансура, с его выраженной линией челюсти и прямым носом с горбинкой. Я разглядываю этого ребёнка, и что-то внутри меня кричит, паникует, до конца не понимает: это не его сын, это не может быть его сын. И холод вдруг захватывает внутренности, потому что если это не его сын, то чей? Мой ли тогда?

Но тут

Горло сжимается так сильно, что больно глотать, и слёзы подступают к глазам. Я пытаюсь их сдержать, но не могу. Они текут по щекам и я даже не вытираю их, потому что всё моё внимание замыкается на нём, на этом маленьком чуде, которое стоит в нескольких шагах от меня и смотрит на меня с той открытостью, которая режет острее любого ножа. Я хочу подойти, хочу обнять его, прижать к себе и никогда не отпускать, но не могу двигаться. Потому что боюсь, что если сделаю шаг, то он исчезнет.

Кайс наклоняется к мальчику и что-то тихо ему говорит, а Миша смотрит на меня в этот самый момент. Лицо его светлеет, он вдруг неуверенно совершает шаг вперёд: как делают дети, когда не знают, можно ли доверять незнакомцу. Я опускаюсь на колени прямо на палубе, не заботясь о том, как я выгляжу, и он подбегает ближе. Обнимает меня, а маленькие ручки обхватывают мою шею.

– Мама? Это правда ты? Ты моя мама? – интересуется он тонким и высоким голоском на английском языке, допуская ошибки.

Я не могу дышать и парализована, только обнимаю его. Так крепко, как будто боюсь, что если отпущу, то он все-таки испарится.

– Я просто смотрел мультик, и там один слоник потерял маму, и я подумал, что у меня тоже нет мамы. А потом папа сказал, что ты придёшь, и вот ты пришла…и я тебя нашёл, как слоник нашёл свою маму! – некоторые слова он не может произнести верно в силу возраста, но я все равно все понимаю.

Слёзы текут по моему лицу и я не вытираю их, а просто держу его и целую в макушку, вдыхая запах волос – он пахнет детским шампунем и чем-то ещё. Чем-то сладким и знакомым, как будто моё тело помнит его, даже если мозг не помнит. Я осторожно провожу пальцами по его волосам, как будто это самое хрупкое, что я когда-либо трогала и чувствую мягкие вьющиеся пряди. Незаметно выдёргиваю один волос с корнем, чувствуя себя ужасно, но Миша даже не замечает, просто прижимается ко мне сильнее. Я закрываю глаза и позволяю себе на секунду поверить, что это настоящее, что я держу своего сына, что мы вместе, что всё будет хорошо.

Но секунда заканчивается.

Кайс кивает няне и она мягко, но твёрдо забирает Мишу у меня, а он сопротивляется и тянется ко мне, издав крик:

– Мама, не уходи! Мама! Не оставляй меня!

И это разрывает сердце в клочья, мне хочется побежать за Мишей, но Кайс останавливает меня.

– Он вернётся к тебе, – обещает Кайс. – Но сначала нам нужно поговорить. Наедине.

Няня уводит Мишу внутрь, его крики затихают, а я стою на палубе, и дрожу всем телом. Кайс ведёт меня к столику. Опускаюсь на стул, потому что ноги не держат. Мужчина садится напротив и наливает шампанское в два бокала, как будто мы что-то празднуем, черт возьми. Протягивает мне один, я не беру. Просто смотрю на него и жду, для чего он меня сюда позвал, кроме моральных издевательств. Он ставит бокал обратно на стол и улыбка исчезает с его лица. В глазах остаётся только холодный расчёт, там нет души, нет и капли человечности.

– Хорошо, – наконец, начинает Кайс. – Нам предстоит деловой разговор. Ты теперь увидела сына. Можешь не сомневаться, Мия, это твой сын. Любой ДНК-тест это подтвердит, если ты сомневаешься. Но есть нюанс, Мия: Миша не мой сын.

Я впадаю в ступор:

– Что?

– ЭКО, – объясняет Кайс спокойно. – Помнишь? Я настаивал на ЭКО.12 Сказал, что хочу гарантировать себе пол ребёнка. Мне нужен был мальчик и наследник. Но я не сказал тебе всей правды: я использовал донорский материал. К сожалению, природа не наградила меня хорошим материалом, зачатия бы не произошло, – усмехается, защищаясь, Кайс.

– Зачем ты мне это говоришь? – шепчу я. – Тогда тем более отдай мне Мишу…

– В моих мечтах и планах, мы воспитывали бы его вместе, но ты недавно совершила опрометчивый поступок и вышла замуж за Форда. Это было глупостью, Мия, – сквозь зубы бросает он. – Итак, Миша твой сын биологически. Но юридически он мой ребёнок, а ты никто. И если ты не сделаешь то, что я скажу, я убью его и даже не моргну. Просто и без колебаний, ведь это все равно не моя кровь.

Холод разливается по телу, и я не могу пошевелиться, не могу дышать. Грудь сковывает тиками. Я смотрю на это бездушное чудовище, а оно продолжает методично излагать свой бизнес-план:

– Вот что от тебя требуется: через неделю ATLAS проводит официальную презентацию обновленной платформы для мировой элиты. Это не просто очередное мероприятие, Мия. Это запуск закрытой криптографической системы, которой будут пользоваться президенты, главы корпораций, миллиардеры – все те, кто не может позволить себе утечку информации. Дэймос тайно два года готовил этот проект. Он собрал инвесторов со всего мира. Пресса будет транслировать выступление онлайн, к нему будут прикованы тысячи глаз. И вот в этот момент, когда он будет стоять на сцене и рассказывать, как его платформа изменит мир, он упадёт. И все увидят, как умирает непобедимый Дэймос Форд. Ты будешь за кулисами. Перед выходом он выпьет воду или кофе, а ты добавишь туда яд. Вот этот, – он достаёт из кармана маленький прозрачный флакон с бесцветной жидкостью и ставит на стол между нами. – Не беспокойся, никто и не заподозрит, что он отравился, от этого пойла он получит эффект сердечного приступа.

– Ты хочешь, чтобы я убила его публично, – говорю я, и голос звучит чужим. В ушах звенит так, что я почти уже ничего не слышу. – Чтобы сохранить жизнь сыну.

Кайс смотрит на меня долго, а на губах его медленно расползается улыбка: холодная, расчётливая,

– Равноценный обмен, Мия. Ты забираешь жизнь у Дэймоса, я отдаю тебе жизнь Миши. Разве это не справедливо?

– Это чудовищно, – выдыхаю я и слова застревают в горле.

– Этонеобходимо, – поправляет Кайс и голос становится жёстче. – Для меня. Для тебя. Для мальчика. Дэймос стоит между нами и тем, что нам нужно. Он всегда стоял. И пока он жив, ты никогда не получишь сына обратно. Но если он умрёт, – он делает паузу, смотрит мне прямо в глаза. – Ты получишь всё.

– Свободу? – повторяю я, и смех вырывается сам, истеричный, горький. – Ты называешь это свободой? Я стану убийцей. Я убью человека, которого… – останавливаюсь, потому что не могу закончить эту фразу, не могу сказать вслух, что Дэймос значит для меня все, как и Миша. Они оба…появились в моей жизни и наконец придали ей какой-то высший смысл.

Смотрю на Кайса и осознаю, что для него это действительно справедливо, потому что в его мире люди – это просто фигуры на доске, которые можно менять местами, жертвовать, использовать для достижения цели. И нет никакой разницы между жизнью ребёнка и жизнью взрослого мужчины, есть только вопрос: что ты готов отдать, чтобы получить то, что хочешь.

– А если я откажусь? – спрашиваю я тихо.

– Тогда Миша умрёт, – отвечает Кайс просто, без эмоций, как констатирует факт. – Через неделю. Может, через две. Зависит от того, как долго я буду ждать, пока ты передумаешь. Но он умрёт. Это я обещаю.

Руки дрожат так сильно, что я сжимаю их в кулаки под столом, чтобы он не видел. Я кусаю губу до боли, чтобы не закричать, не разрыдаться, не показать ему, как сильно он меня сломал, и киваю, медленно, потому что не могу говорить, не могу выдавить из себя ни слова.

– Мне нужна не просто его смерть. Мне нужен спектакль. Мне нужно, чтобы весь мир увидел, как падает непобедимый Дэймос Форд. Как его империя рушится. А потом я выйду на ту же сцену и объявлю запуск своей платформы, которая является аналогом его конторки. И заберу всё, что было его. Включая тебя.

– Я не твоя, – говорю я.

– Будешь, – отвечает он спокойно. – После того, как убьёшь его, у тебя не будет выбора. Ты выйдешь за меня замуж. Через месяц. И тогда я стану не просто богатым. Я стану непобедимым.

– А Миша? – спрашиваю я. – Что с ним?

– Миша будет жить с нами, – говорит Кайс. – Мы будем такой счастливой семьей, пока ты будешь слушаться. Но если ты откажешься, если расскажешь Дэймосу, если попытаешься сбежать, – он наклоняется ближе, и голос становится тише и опаснее. – Я убью мальчика. И позабочусь, чтобы ты знала, как именно. Во всех деталях.

Смотрю на флакон с ядом, потом на это чудовище и осознаю: это не угроза, а обещание. Он сделает это без колебаний и без сожалений, потому что для него Миша это просто инструмент, просто способ контролировать меня, и если инструмент перестаёт работать, его выбрасывают.

Убить Дэймоса.

Или потерять Мишу.

Внутри меня что-то рвётся, я чувствую, как поднимается крик, огромный и безудержный. Тот самый крик, рвётся наружу, жаждущий вырваться из горла и разнести всё вокруг. Разбить стекло яхты, перекричать море и небо, весь этот проклятый мир, который поставил меня перед выбором, которого не должно существовать.

Но я не кричу.

Не могу.

Потому что если открою рот, если позволю этому крику вырваться, я не остановлюсь. Я буду кричать до тех пор, пока не сорву голос и не потеряю сознание. И крик остаётся внутри – застрявший где-то между грудной клеткой и горлом. Огромный, тяжёлый, как камень, он давит на лёгкие и не даёт дышать. Я чувствую, как он распирает меня изнутри, как требует выхода, как царапает горло, как бьётся о рёбра, пытаясь вырваться, и я сжимаю зубы так сильно, что челюсть болит.

Беру флакон дрожащими руками, прячу в сумку, и Кайс улыбается, довольный:

– Хорошая девочка. Я знал, что ты примешь правильное решение.

Встаю, потому что больше не могу сидеть здесь, не могу смотреть на него, не могу дышать этим воздухом, который пропитан его словами, его угрозами, его планом, который превращает меня в убийцу. Я хочу уйти, но его голос останавливает меня:

– Мия. Куда ты торопишься?

– Домой, – говорю я тихо.

– Зачем? – спрашивает он, и я слышу, как он встаёт, как подходит ближе, и кожа покрывается мурашками, потому что я знаю этот тон, знаю, что он сейчас скажет, и не хочу это слышать. – Ты здесь. Я здесь. Мы не виделись три года. Разве ты не соскучилась?

Оборачиваюсь медленно, и он стоит слишком близко. Смотрит на меня тем взглядом, который раньше заставлял меня краснеть, а сейчас вызывает только тошноту.

– Ты хочешь… – начинаю я, но не могу закончить, потому что слова застревают в горле.

– Я хочу провести время с тобой, – шепчет Кайс и его рука касается моего лица, проводит пальцем по щеке. Я стою неподвижно, потому что если пошевелюсь, я либо ударю его, либо сломаюсь окончательно. – Раз уж ты здесь. Раз уж мы снова вместе. Почему бы не вспомнить, как это было раньше?

– Я замужем, – выдыхаю я.

– За человеком, которого убьёшь через неделю, – напоминает он спокойно. – Так что технически ты скоро будет вдовой. А я всегда хорошо относился к вдовам.

Его ладонь скользит ниже и обхватывает шею не сжимая, но достаточно, чтобы я почувствовала, что он может сжать крепче, если захочет.

– Один час, Мия. Останься со мной на один час в спальне. И взамен – я дам тебе час с Мишей. Наедине. Без меня. Без няни. Только ты и он. Разве это не стоит того?

Миша.

Час с сыном.

Час, чтобы обнять его.

Поговорить с ним.

Узнать его.

Всего один час.

Взамен на…

Нет.

Нет, нет, нет.

Я не могу.

Даже ради этого.

Даже ради Миши.

Отстраняюсь резко, и его рука падает. Я делаю шаг назад, и ещё один, и голос выходит тише, чем я хотела, но твёрже, чем я ожидала:

– Нет.

– Жаль, – говорит он. – Но я понимаю. Ты всё ещё думаешь, что он, возможно, не твой. Или у тебя нет материнского инстинкта, но это моя вина – я и не дал тебе быть матерью. Так боишься изменить Дэймосу, думая, что у вас есть будущее? Но стоит ли хранить верность скорому покойнику? Скоро ты поймёшь, как

Мои ноги дрожат, а в ушах звенит, и я не знаю, как я ещё держусь…как не упала, как не закричала, как не сломалась окончательно.

Дэймос

Телефон звонит, когда я нахожусь в частном самолете и готовлюсь к полету на Кипр. Я так устал, что заснул. Беру трубку раньше, чем успеваю проснуться до конца – рефлекс, выработанный годами. Когда звонок раздается в такое время. он означает только одно: что-то пошло не так.

– Дэймос, – голос Николь звучит иначе, чем обычно, и я слышу это мгновенно. – Мне нужно тебе кое-что сказать. Я должна была сказать раньше. Я не должна была этого делать, но я сделала, и теперь…только поклянись, что не будешь рубить с плеча. Что не уволишь меня. Я сама очень запуталась, но ты скоро все поймешь.

– Николь, – перебиваю я, и голос выходит тише, чем я планировал, тем опаснее. – Что за бред ты несешь. Говори.

Пауза. Секунда, которая ощущается как минута.

– Мия уехала к Кайсу, – произносит она наконец, и три слова падают в тишину как камни в воду. – Я помогла ей. Она попросила меня отвлечь охрану, и я согласилась. Сказала, что это важно, что ей нужно только несколько часов.

Несколько часов.

Встаю с кресла, не осознавая что буквально подпрыгиваю на месте. Тело двигается само, пока мозг ещё обрабатывает информацию. Подаю знак стюардессе, что не полечу и вылет нужно отложить. Сжимаю телефон так, что костяшки белеют, и заставляю себя дышать ровно.

– Куда, – говорю я, и это не вопрос, это требование, короткое и холодное как лезвие.

– На яхту Кайса, – голос Николь становится тише, и я слышу, как она делает вдох, готовясь к следующему. – Посреди озера. Он каким-то образом передал ей телефон через персонал, потребовал встречи. Охрана уже ищет крота среди персонала, они будут наказаны. Дэймос, я уверена, он пригрозил ей чем-то серьезным, вызвав на встречу. Не знаю всех деталей того, чем именно он её шантажировал, она не сказала мне всего. Но она была напугана по-настоящему. Не просто взволнована – именно напугана, так, как пугаются люди, которым угрожают чем-то конкретным и реальным.

– Чем, – говорю я коротко.

– Я думаю… – Николь делает паузу, и я слышу, как она подбирает слова, взвешивает каждое. – Я думаю, он угрожал тебе. Твоей жизни. Или твоему делу. Чем-то настолько серьёзным, что она решила пойти одна, не говоря тебе. Именно поэтому она так старательно скрывала от меня детали – боялась, что я скажу тебе раньше времени и ты вмешаешься.

Она пошла туда, чтобы защитить меня.

Одна.

На яхту Кайса.

Дура…

Что-то в груди сжимается резко и болезненно, как будто кто-то сдавил сердце в кулаке, и я закрываю глаза на секунду, и за этой секундой – картина, которую я не хочу видеть: Мия одна посреди озера, Кайс напротив, и никого рядом, кто мог бы её остановить или защитить.

– Она была очень решительна. Я думала, что смогу её остановить, но не смогла. И тогда решила позвонить тебе, потому что молчать было хуже.

Молчу секунду, две, потому что если открою рот прямо сейчас, скажу что-то, что нельзя будет взять обратно, и Николь не заслуживает этого. Не сейчас, не после того как всё-таки позвонила. И я закрываю глаза, и считаю до трёх, и говорю ровно, каждое слово отдельно:

– Координаты яхты.

– Уже отправила на второй телефон.

– Вертолёт.

– Готовят. Подлетит к трапу самолета.

Восемь минут.

Мия одна на яхте Кайса посреди озера, и она, вероятно, думает, что делает правильно, что жертвует собой ради меня, что я не узнаю, что она справится сама, и я думаю:господи, какая же она упрямая, какая невозможная.

– Николь, – говорю я, уже двигаясь к гардеробной, уже натягивая одежду одной рукой пока другая держит телефон. – Когда это все закончится, мы поговорим. О том, что значит работать на меня и принимать решения за моей спиной. Если ты не найдешь адекватных объяснений своему неадекватному поведению, мы попрощаемся. И ты больше никогда не найдешь хорошую работу.

– Понимаю, – отвечает она спокойно. – Я смогу тебе все объяснить, но чуть позже.

– Но сначала, – добавляю я, и голос становится чуть тише, и в нём появляется что-то, что я не планировал туда вкладывать. – Спасибо, что позвонила.

Она молчит секунду.

– Береги её, – говорит она наконец. – И себя.

Вешаю трубку и иду к лифту, и в голове только одна мысль, которая повторяется снова и снова, как мантра, как приказ самому себе:

Успею.

Должен успеть.

Мия

Прежде чем отпустить меня, Кайс вдруг достает из внутреннего кармана пиджака коричневый и потёртый конверт, и протягивает его мне.

– Кстати, Мия, – будто невзначай подает голос он. – Эти документы, которые Дэймос скрывал от тебя все это время обязательны к изучению. Возможно, они откроют тебе глаза на твоего «принца» и тебе будет легче выполнить мою просьбу.

Я уже и не знаю, чего ждать от этих бесконечных новостей и «сюрпризов». Беру конверт дрожащими руками.

– Ведь ты тоже была для него сделкой, Мия. Ты же знаешь, как жесток мир мужчин, которых ты выбираешь. В нём нет чувств, только расчет и интересы. Он использовал тебя с самого начала. Как и я. Разница только в том, что я не притворяюсь, а раскрываю всю правду.

Я гляжу на конверт, как на бомбу, пока внутри меня все разваливается на части. Мне больно глотать от волнения, и я хочу вышвырнуть этот конверт в озеро. Хочу не знать, что внутри, но уже поздно. Слова Кайса въелись в мозг, уже не выкинуть их, не забыть.

Сделка.

– Теперь иди, – отпускает Кайс и голос его становится жестче. – И помни: ни слова о нашем разговоре. Скорее всего, о нашей встрече он уже знает, но ты должна ему искусно соврать, да что угодно. Если расскажешь, я узнаю, поверь и мальчик умрет.

– Ты чудовище, – шепчу я и мысленно добавляю: «Гори в аду, тварь».

Кайс кивает охраннику и тот помогает мне спуститься в лодку, которая покачивается у борта яхты. Я сажусь на скамью, сжимая конверт в одной руке и сумку с ядом в другой, и лодка отчаливает. Мы плывём к причалу и я оборачиваюсь, наблюдая за Мансуром на палубе: он стоит, скрестив руки на груди и смотрит на меня с легким безумием. Я отворачиваюсь, не в силах больше смотреть на него,

Документы. Официальные, с печатями, с датами. Я пробегаю взглядом по строчкам, и мир вокруг меня замедляется. Лодка, вода, причал впереди – всё становится нечётким, как будто кто-то убрал резкость, оставив в фокусе только эти слова на бумаге.

Траст.

Имена моих родителей.

Дата основания – за год до их гибели.

Я читаю дальше, и руки начинают дрожать, и бумага шуршит между пальцами, и я думаю:это не может быть правдой, это не может быть правдой, потому что если это правда – то всё, что я знала о своей жизни, о том почему я осталась одна, почему бабушка не могла платить за лечение, почему я оказалась в Дубае без ничего – всё это рассыпается.

Мои родители были хранителями траста.

Не просто врач и юрист, не просто два человека, которые погибли в вертолёте. Они были хранителями архива, в котором хранилась информация, способная уничтожить десятки влиятельных людей. Они знали, что делают что-то опасное.

Но кто-то молчал.

Очень много лет молчал.

Пока я работала хостес, пока бабушка умирала в больнице, пока я соглашалась на всё что угодно лишь бы выжить…где-то существовал траст с моим именем, который я не могла получить, потому что нужный человек просто не сказал мне о нём.

Что? Этого не может быть.

Уму непостижимо. Я просто не могу в это поверить.

Масштаб треша даже не сразу доходит до меня, поскольку все равно не сравнится с тем, что только что произошло на яхте.

Мне нужно все это переварить, черт возьми…

Внезапно, замечаю вертолёт приземляющийся на пирсе, мгновенно считывая с него фамилию Форд. Черт, черт, черт…

Откуда Кайс знал, что он уже в курсе? А как же Кипр и сервера? Он уже слетал на остров? Когда я выхожу из лодки, Дэймос стоит и ждёт меня у вертолета: я могу разглядеть высокий силуэт на фоне летательного аппарата, и даже на расстоянии я чувствую его взгляд на себе. Тяжёлый, полный вопросов, которые я не хочу слышать. Сердце колотится так, что больно дышать, и в голове только одна мысль, которая повторяется снова и снова:

Как я посмотрю ему в глаза?

Как солгу ему снова?

Как скрою то, что в сумке?

Когда я подхожу к Дэймосу, я замечаю напряжение в его плечах, как сжата челюсть моего мужа…осознаю: он чертовски зол и хочет ответов. Но при охране, судя по взгляду, он говорить не намерен. Если честно, я тоже.

Я должна дать ему какие-то версии, не раскрывая правды, которая убьёт Мишу.

Он протягивает мне ладонь, но не как жест помощи, а как требование. И я беру её, ощущая его теплые пальцы. Он смотрит на меня долго, изучающе, как будто пытается прочитать что-то в моём лице, и я опускаю глаза, не в силах выдержать этот взгляд. Он ведёт меня к вертолёту, и мы молча садимся внутрь. Яхта Кайса становится всё меньше, всё дальше, исчезает в дымке над озером, и я сижу рядом с Дэймосом, чувствуя вес конверта на коленях, вес сумки с ядом, вес лжи, которую несу, и знаю: это только начало, это только первый шаг на пути, который приведёт меня либо к спасению Миши, либо к разрушению всего, что у меня есть.

Через пятнадцать минут мы приземляемся на крыше здания, где находится пентхаус. Дэймос открывает дверь и выходит, протягивая мне руку, и я беру её, после мы направляемся к лифту. Всё это время он не говорит ни слова и я тоже молчу, потому что слова сейчас бесполезны.

Лифт везёт нас вниз, пока я разглядываю наше отражение в зеркальных стенах: я маленькая и хрупкая с красными глазами и бледным лицом, а он такой высокий и напряжённый, как пружина, готовая распрямиться. Мы выглядим как два человека, которые стоят на краю пропасти и не знают, прыгать или отступить. Уже слишком поздно отступать, может, мы уже падаем, просто ещё не ударились о дно.

Двери лифта открываются, и мы выходим, молча идём по коридору, наконец он открывает дверь пентхауса и пропускает меня внутрь. Я прохожу, останавливаясь посреди гостиной. Стою спиной к нему, не оборачиваясь, потому что не могу посмотреть ему в глаза и солгать. Дверь закрывается за нами и щелчок замка звучит так громко в тишине, что кажется выстрелом.

– Зачем ты пошла к нему? – наконец звучит простой вопрос.

И тишина, которая повисает после этого вопроса, тяжелее любого ответа, который я могла бы дать.

– Зачем ты пошла к нему? – повторяет Дэймос, когда я не отвечаю, и голос становится чуть жёстче, настойчивее.

Оборачиваюсь медленно, он стоит в нескольких метрах в оборонительной позе: руки в карманах, плечи напряжены, желваки играют над челюстью. Глаза, которые обычно видят меня насквозь, сейчас полны вопросов, на которые я не хочу отвечать. Я делаю вдох: глубокий, дрожащий, и начинаю говорить, и слова выходят ровнее, чем я ожидала, но каждое из них – ложь. Точнее, наполовину ложь, а наполовину правда.

– Он пригласил меня, – говорю я тихо, осознавая, как могу все ему предоставить. – Сказал, что хочет поговорить, что это касается моих родителей. Сказал, что ты мне что-то недоговариваешь, и не надо делать вид, что это не так, Дэймос. Предложил мне сделку – информацию о моих родителях, о трасте, в обмен на… – останавливаюсь, потому что не могу закончить, не могу сказать "в обмен на тебя", "в обмен на твою смерть", просто не могу. – То, чтобы следить за тобой. Достать необходимую ему информацию.

– Почему ты не сказала мне? Немедленно не позвонила?! Что он вообще с тобой связался? Как?!

– Кто-то из персонала подложил мне старый телефон, а на нем была запись. Неважно, Дэймос. Ты не можешь все контролировать: ты и тогда был уверен в охране, но они подпустили ко мне девушку с кислотой…

– Ты считаешь, это блядь, нормально? Ты идешь на встречу с бывшим, как ни в чем небывало, нося фамилию «Форд»? – чеканит он, явно сдерживая внутри себя полный спектр эмоций. – Я расцениваю это как предательство, Мия, и даже не нахожу слов. Не нахожу в себе даже сил кричать на тебя или наказывать тебя. Я просто блядь, бесконечно разочарован, – в его голосе слышится реальная уязвимость и отчаяние и это чертовски сильно ранит меня.

И это ранит.

Больнее,

Больнее, чем если бы он ударил меня.

Больнее, чем если бы он швырнул меня на кровать и наказал так, как делал раньше, когда я не слушалась. Потому что та ярость была контролируемой, та ярость означала, что ему не всё равно, что он достаточно чувствует, чтобы реагировать, чтобы бороться за нас…но сейчас в его голосе не ярость, сейчас там уязвимость. Настоящая, обнажённая, та, которую он никогда не показывал. Разочарование глубокое, как пропасть. Я сломала что-то внутри него, что-то, что нельзя починить простыми извинениями, простыми объяснениями. И я, Дэймос, я тоже разочарована, что ты так много лгал мне.

Он не кричит.

Не швыряет вещи.

Не приказывает мне раздеться и наказывает меня так, как привык.

– Я тоже разочарована! – срываюсь я и голос срывается на крик, становится истеричнее, а руки дрожат так, что я сжимаю конверт крепче. – Ты ничего не забыл? Ты меня вообще услышал? Я знаю про траст. Кайс дал мне это! Документы! Доказательства! Ты женился на мне ради денег и влияния, ради доступа к банку с информацией! Ты рассчитал всё. Я была инвестицией. Я даже не уверена, что тот контракт ты мне предложил, не зная, кто я. Ты лгал мне с самого начала.

Дэймос смотрит на конверт, а потом переводит взор на меня, но не отрицает, не говорит "это не так».

– Мия, – начинает он наконец. – В начале… да. В начале это был расчёт, ты и сама это знаешь. Между нами был контракт. Потом, траст был частью уравнения. Но сейчас…

– Сейчас что? – перебиваю я, и смеюсь, но смех выходит горьким, истеричным. – Сейчас ты полюбил меня? Удобно. Очень удобно полюбить женщину за четыре месяца до того, как она откроет доступ к миллиардам долларов. Женщину, обладая состоянием и доступом к банку с информацией, ты можешь влиять на других и дергать на ниточки. Как мне отличить правду от игры, Дэймос? Как мне узнать, что это не часть твоего плана?

– Ты глупая, если допускаешь такие мысли, – говорит он жёстче, и делает ещё шаг ближе. Я снова отступаю, и спиной натыкаюсь на стену, и понимаю, что загнала себя в угол, буквально и метафорически. – Я не сказал тебе о нем, чтобы не подставлять под огонь.

– Давай, оскорбляй меня. Или вовсе ударь, ведь ты любишь применять силу.

– Мне даже прикасаться к тебе сейчас противно.

– Да что ты? Прямо как в тот раз, когда тебе было противно касаться меня и ты пошел в клуб, ебаться с другой? А спасло тебя от измены только то, что ты обдолбался и не смог выполнить задуманное? Под веществами плохо с эрекцией, Дэймос, это тебя и остановило.

Слова вырываются сами. Яростные, режущие, и я вижу, как что-то в его лице меняется. Там проявляется не гнев и обида, а что-то более тёмное, более опасное. Он делает шаг ко мне быстро и резко, я не успеваю отступить. Его рука взметается вверх, а пальцы зарываются в мои волосы у основания черепа. Сжимают с силой и далеко не нежно, а крепко и больно. Так, что я вскрикиваю, и он дёргает мою голову назад, заставляя смотреть ему в глаза. Лицо его так близко, что я вижу каждую деталь: расширенные зрачки, вену, пульсирующую на виске…в глазах мужа плещется ярость, но он как всегда, контролирует ее, балансируя на грани.

– Повтори, – его голос режет, словно бритва. – Повтори ещё раз то, что ты только что сказала.

Слезы наворачиваются на глаза сами, и я задыхаюсь:

– Дэймос…

– Ты все еще винишь меня и хранишь обиду? Ты правда думаешь, что я способен на это?

– Я не знаю! – кричу я сквозь слёзы. – Я не знаю, на что ты способен! Ты скрывал от меня траст! Ты женился на мне из-за моих родителей! Как мне знать, что ещё ты скрываешь? Что ещё ты способен сделать?

– А мне как знать, что ты скрываешь, Мия? Ты встречаешься за моей спиной с Алексом Кинсгли, с Кайсом. Ты держишь меня за идиота? Я долгое время был занят проблемами и многое пропускал мимо взора, мимо ушей. Но даже если ты мне не скажешь правды сейчас, я клянусь тебе, что за двадцать четыре часа узнаю истинные мотивы того, что ты творишь.

И вот тут мне правда становится жутко. Если что-то пойдёт не по плану Кайса, он психанет и выполнит свою угрозу. В отличие от Дэймоса, Кайс все делает на эмоциях, он рубит с плеча. Ему ничего не стоит в истерике убить моего ребенка. Он психопат.

– Я так устала от вашего долбанутого мира, где нет места спокойствию. Тишина и безопасность – это все, о чем я мечтаю, – говорю я тихо и слёзы текут по щекам, но я даже не вытираю их, просто стою и плачу. – Я не знаю, как доверять людям, Дэймос. После того, как из меня однажды уже вырезали собственного ребенка. Вы оба использовали меня, Дэймос. Разница лишь в том, что Кайс никогда не притворялся, что все по-настоящему. Не настолько. Он просто не способен, поскольку он психопат, человеческие чувства ему чужды.

– А я притворяюсь? – интересуется Дэймос и голос его становится холоднее. Я вижу, как напрягается его челюсть, как сжимаются кулаки в карманах. – Ты думаешь, что всё это время я играл роль? Может, разглядывал тебя спящую каждое утро на Мальдивах, пока были закрыты твои глаза, тоже, потому что из роли не мог выйти? Да, я не сказал тебе про траст ради твоей безопасности, Ми. Может быть, стоило тебе рассказать. Я хотел сделать это позже, и да, честно признаюсь, что то, что открывает этот банк с информацией мне пригодится в войне с твоим больным бывшим. Но…

– Я не знаю! – кричу я. – Как мне поверить, что все это не часть плана? Больного плана? Все, что ты говоришь…я уже схожу с ума, я ничему не верю, – у меня уже просто сдают нервы. Истерика. После всего, что я сегодня пережила, удивительно, что я не слетела с катушек.

Сердце сжимается и я хочу отстраниться, но его руки крепче держат мои плечи, не давая уйти.

– Мия, – каждое словно явно дается ему нелегко, я никогда не видела его таким обнаженным душой. – Я изменился. Я не планировал этого всего. Я не хотел этого. Я провёл всю свою жизнь, избегая любви, потому что видел, как она разрушает людей, делает их слабыми, уязвимыми, и я поклялся себе, что никогда не позволю этому случиться со мной.

Он делает паузу, и я вижу, как в его глазах блестят слёзы: не падают, но блестят, и это разрывает меня, потому что Дэймос Форд не плачет. Никогда. Но сейчас он на грани.

– Ты сломала все мои правила, – продолжает он, касаясь моего лица и вытирая слёзы большим пальцем. – Ты вошла в мою жизнь, и я пытался держать дистанцию, пытался оставаться холодным, рациональным, но не смог. Потому что каждый раз, когда ты улыбалась мне, каждый раз, когда ты засыпала у меня на груди, каждый раз, когда ты смотрела на меня так, как будто я единственный человек в мире, что-то внутри меня таяло. И я понял, что это не расчёт, не контракт больше, не брак ради выгоды.

Голос ломается на последнем слове и он закрывает глаза на секунду, и я вижу, как напрягается его челюсть, как он борется с собой.

– Я люблю тебя, Мия, – говорит он, открывая глаза, и в них такая боль, такое отчаяние, что у меня перехватывает дыхание. – Я не умею говорить это красиво. Не умею выражать чувства, как другие люди. Всю жизнь я учился контролировать, рассчитывать, выигрывать, но никто не учил меня любить. И я боюсь этого. Боюсь, что делаю всё неправильно. Боюсь, что уже потерял тебя. Но я должен сказать это, должен, чтобы ты знала: я бы отменил контракт и женился бы на тебе, даже если бы не всплыла информация о твоих родителях. Мне, черт возьми, просто нужна ты…То, как ты делаешь меня лучше, просто существуя рядом. Потому что всю свою гребаную жизнь, я считал себя ничтожеством. Это то, как называл меня отец. То, кем я чувствовал себя, когда был не способен защитить маму.

Слёзы текут по моему лицу ещё сильнее и я не могу говорить, только слушаю, и каждое его пронзает ножом сердце.

– Я знаю, что облажался, – продолжает он и держит моё лицо руками, не давая отвернуться. – Знаю, что скрывать траст было неправильно. Что я должен был сказать тебе сразу. Я чертовски честен с тобой сейчас, и мне нужна, детка, нужна тоже твоя честность…ведь если я потеряю тебя, я потеряю самого себя.

Голос его ломается окончательно и он прижимает лоб к моему. Мы стоим так, дышим одним воздухом, и я чувствую, как его слёзы смешиваются с моими. И это человек, который никогда не показывал слабость, который всегда был стеной, башней, крепостью, и сейчас он рушится передо мной, открывается полностью, и это самая честная вещь, которую я когда-либо видела.

А я не могу сказать ему ничего в ответ, не могу ответить взаимностью. Мне лучше…лучше мне оттолкнуть его сейчас, иначе я точно не смогу сделать то, что необходимо. Лучше придумать для своего мозга причину, почему нам нужно расстаться. А лучше развестись. Может, я еще смогу договориться с Кайсом, что мы можем обойтись без убийства Дэймоса и хватит развода…точно. Возможно, это сработает. Возможно, если я расстанусь с ним и буду требовать развода, манипулируя доступом к архиву, я спасу Дэймосу жизнь.

Эта простая мысль вдруг кажется мне чертовски гениальной. Возможно, у меня есть шанс его спасти. Я готова на все, чтобы два человека, которых я люблю всем сердцем остались живы. Даже на то, чтобы отказаться от Дэймоса.

– Скажи мне, – шепчет он. – Скажи, что ещё не поздно. Что ты ещё любишь меня. Что мы можем исправить все это дерьмо.

Смотрю на него, и хочу сказать "да", хочу обнять его и никогда не отпускать, но слова застревают в горле, потому что я не могу обещать то, чего не знаю, не могу сказать, что всё будет хорошо, когда знаю, что через неделю всё взорвётся. Мы оба сгорим в этом огне.

Поэтому я просто целую его отчаянно, со всей болью и любовью, так, словно в последний раз. И он отвечает мне, и мы стоим так, держимся друг за друга, как будто это последний раз. Как будто завтра мир закончится, и, может быть, так оно и есть.

А потом я просто резко отталкиваю его и выпаливаю на одном дыхании:

– Я не могу так больше. Не могу быть с человеком, который использовал меня. Который лгал мне. Который женился на мне из-за денег, – выражаюсь, специально не подбирая слова. – Я не могу, Дэймос. Я хочу развестись.

Слова повисают в воздухе: тяжёлые, окончательные. Я вижу, как он застывает, как что-то в его лице меняется, становится похожим на боль. Он смотрит на меня долго, и я жду, что он скажет что-то, попытается убедить меня остаться. Но он молчит, просто молчит, и это молчание страшнее любых слов.

– Хорошо, – шепчет он наконец. – Если это то, чего ты хочешь. Хорошо.

Я даже не ожидала от него такой спокойной реакции. Но я знаю, что она связана с его старыми паттернами поведения – он не переносит любого отвержения, какие бы чувства он не испытывал. Он боится быть нуждающимся, умоляющим, выпрашивающим любви. Это возвращает его в детство. Он впадает в полный ступор, когда его отталкивают, и лишь потом начинает действовать, руководствуясь своей взрослой частью.

Дэймос отступает и направляется к окну, встав спиной ко мне. Он отпускает меня, он не будет драться за нас, потому что думает, что я этого хочу, что я действительно хочу уйти.

Нет.

Я не хочу.

Я люблю тебя.

Но я должна.

Должна оттолкнуть тебя.

Чтобы защитить Мишу.

Чтобы не сломаться окончательно, когда "убью" тебя через неделю.

Прости.

Прости меня.

Иду к спальне на дрожащих ногах. Захлопнув за собой дверь, опускаюсь на пол и прислоняюсь к стене спиной, сползая вниз. Обнимаю колени и плачу. думая о том, что только что разрушила единственное хорошее, что было в моей жизни, и сделала это ради сына, которого не видела три года.

А за дверью Дэймос стоит у окна и смотрит на Женеву, которая мерцает огнями внизу, и думает о том, что только что потерял единственную женщину, которую когда-либо любил. Молчание в пентхаусе такое громкое, что кажется, весь мир слышит, как разбиваются два сердца одновременно.

ГЛАВА 18

Мия

Просыпаюсь с тошнотой, накатившей резкой и безжалостной волной. Я едва успеваю добежать до ванной, падаю на колени перед унитазом, и меня выворачивает наизнанку, хотя в желудке почти ничего нет, только желчь и вода, которую я пила ночью, когда не могла уснуть. Меня рвёт снова и снова, пока не остаётся только сухие спазмы,

Стресс.

Это просто стресс.

Вчерашний день стал для меня таким адом.

А кого бы тут не тошнило от таких событий?!

Встаю медленно и держась за раковину, разглядываю себя в зеркале: я вся бледная, а круги под глазами такие тёмные, что кажется, кто-то меня ударил. Губы бескровные, волосы растрёпаны, и я выгляжу как призрак самой себя. Как тень женщины, которая когда-то была здесь, но уже исчезла, и осталось только это – пустая оболочка, которая пытается функционировать, пытается дышать.

Умываюсь холодной водой, и тошнота отступает, но не исчезает совсем, сидит где-то под рёбрами, готовая вернуться в любую секунду. Я полоскаю рот, чищу зубы, пытаюсь стереть привкус желчи, и выхожу из ванной. Может я отравилась? Мне нужно сходить к врачу, о чем я немедленно сообщаю охране. Они оповещают меня о том, что Дэймос снова куда-то улетел ночью, но я даже не удивляюсь этому: этот человек включил режим робота.

Через полчаса я оказываюсь в клинике, расположенной на первом этаже здания и замечаю Николь, дружелюбным жестом протягивающую мне утренний кофе.

– Я так понимаю, вчера не удалось меня нормально прикрыть? А о трасте моих родителей ты тоже знала? – вместо «доброе утро», выдаю я, но от кофе не отказываюсь.

– Да, Мия. Мне пришлось рассказать Дэймосу, потому что он…он узнал обо мне с Алексом и хотел уволить меня, – я понимаю, что Николь врет мне или что-то недоговаривает.

– И запаниковав, ты решила продемонстрировать, какая ты хорошая сотрудница, – парирую я. – Ты рисковала жизнью маленького человека. Мне повезло, что Дэймос вчера не приземлился на яхту в окружении спецназа.

– Он не может этого сделать, потому что у Кайса сейчас в руках все карты и рычаги давления.

– И я намерена забрать у него последний, когда аннулирую брак. Но чтобы сделать это как можно скорее, и вы меня отпустили по-человечески, я решила дать вам то, что вы так хотите – доступ к банку с информацией. Мы заключим официальный договор. Мне он не нужен, потому что все, что я хочу – просто улететь на тихий и спокойный остров, где-нибудь подальше от этих мировых игр за власть, – выпаливаю я, осознав, что быстрое решение пришло в голову так просто и внезапно.

Это то, что я могу сделать: очень быстро развестись с Дэймосом, пообещав передать ему доступ к информации. Солгать об этом, в итоге выйти замуж за Кайса и…план дебильный, и окрестит меня предательницей. Но по крайней мере, Кайс может на него согласиться и сохранить Дэймосу жизнь.

– Дэймос мне уже написал, что готов быстро аннулировать брак. А на таких условиях, это возможно еще быстрее, – кивает Николь, и мне вдруг становится чертовски больно от того, что это – конец. От меня готовы легко отказаться.

За нас не готовы бороться.

– Вот и отлично. Могли бы сразу попросить у меня доступ и договориться, не стоило ему разыгрывать спектакль с чувствами и браком.

Что-то в её лице Николь меняется, проявляется жалость, смешанная с разочарованием:

– Мия, ты не понимаешь.

– Что я не понимаю? – мой смех выходит горьким и истеричным. – Что он использовал меня? Что женился на мне ради того, чтобы держать как рычаг давления? Что женился на мне, чтобы показать Кайсу, что он обладает мной – его одержимостью? Я прекрасно всё понимаю, Николь. Наконец-то понимаю.

– Нет, – говорит она твёрдо и берёт меня за плечи, заставляя посмотреть ей в глаза. – Ты не понимаешь, что он действительно любит тебя. Что это не спектакль. Мия, он готов аннулировать брак не потому, что хочет от тебя избавиться, а потому что думает, что ты этого хочешь. Потому что ты сказала ему, что хочешь развестись. Потому что он уважает твой выбор, даже если это разрушает его. Он впервые видит себя в отношениях, как взрослый мужчина, а не как обиженный маленький мальчик, которому в детстве не дали любви. И ты не представляешь, чего ему это стоит и какой колоссальный рост над собой он проделывает прямо сейчас.

– Ты не видела его вчера вечером, – продолжает Николь тихо. – Я работаю с ним несколько лет. Я видела его в разных ситуациях. Видела, как он ведёт переговоры, как выигрывает сделки, как уничтожает конкурентов. Но я никогда, ни разу не видела его сломленным. До вчерашнего вечера.

Слёзы текут по моему лицу, но я не вытираю их, просто стою и слушаю, и каждое слово Николь как удар по сердцу.

– Он любит тебя, Мия, – повторяет она. – По-настоящему. Настолько, что готов отпустить тебя, если ты этого хочешь. Даже если это убивает его. Потому что твоё счастье важнее его. Ты не понимаешь, как это редко? Как это ценно?

– Может я должна пойти и рассказать ему все? О Мише? Может быть мы найдем выход вместе? – в отчаянии вырывается у меня.

– Я думала над этим. Но я думаю, тебе стоит подождать и довериться мне.

– Что? У тебя есть какой-то план?

– Можно и так сказать, – закусив губу, проговаривает Николь. – Я знаю, как можно помочь, Мия. Чуть позже я расскажу тебе об этом. Давай пока вернемся к твоим симптомам.

– С утра меня жутко тошнило. Наверное, что-то не то съела.

Ника долго рассматривает меня и прикладывает ладонь ко лбу:

– У тебя нет температуры, – говорит она тихо. – Мия, когда у тебя были последние месячные?

Останавливаюсь.

Месячные.

Когда?

Когда были последние?

Считаю в уме: неделя, две, три, четыре. Холод разливается по животу, потому что я не помню, не обращала внимания…

– Не помню, – шепчу я.

– Мия, – говорит Николь осторожно, и я вижу понимание в её глазах раньше, чем она произносит слова. – Кажется, нам не нужно к врачу. Тебе нужно сделать тест.

– Нет, – говорю я автоматически. – Нет, это не то. Это просто стресс. Опоздание из-за стресса. Это нормально.

– Может быть, – соглашается она. – Но лучше убедиться. У меня есть тест. В аптечке. Я принесу.

Николь уходит, прежде чем я успеваю возразить, и я стою посреди клиники и дрожу, размышляя о том, что если это правда…если я беременна, то всё усложняется ещё больше. Как я могу убить отца ребёнка, которого ношу. Как я могу сделать это, зная, что внутри меня растёт его часть, его продолжение, его будущее?

Нет.

Пожалуйста, нет.

Николь возвращается с небольшой коробкой и протягивает мне.

Делаю тест довольно быстро и механически, не позволяя себе думать и кладу его на край раковины. Ожидая результата, сижу на полу, прижавшись спиной к кафелю и смотрю в потолок, считая секунды. Каждая секунда кажется часом, а сердце колотится так громко, что слышно в ушах, и я думаю: пожалуйста, пусть будет одна полоска…

Таймер звенит.

Встаю медленно и руки дрожат так, что я почти роняю телефон. Наконец я вижу заветный результат и сердце падает вниз.

Две полоски.

Чёткие.

Яркие.

Безошибочные.

Беременна.

От Дэймоса.

Я ношу его ребёнка.

Сажусь на пол, потому что ноги сами подкашиваются, просто отказываются держать меня. Беру тест в руки и смотрю на эти две полоски, и начинаю плакать: беззвучно, отчаянно. Так, что всё тело сотрясается от рыданий, которые я пытаюсь подавить, но не могу. Слёзы текут по лицу, капают на тест, размывают полоски. Но они всё равно видны, всё равно там. Я беременна, а внутри меня растёт ребёнок, его ребёнок. Ребёнок человека, которого я люблю и должна убить.

Когда я выхожу из туалета и подхожу к Николь, она явно все считывает с меня и просто обнимает меня. Я прижимаюсь к ней и плачу в её плечо, как ребёнок, пока девушка гладит меня по спине и шепчет что-то успокаивающее.

– Положительный? – спрашивает она тихо. – Да уж, ты мне только передала волос на ДНК тест от одного ребенка, а сейчас узнала о том, что скоро будет второй.

Киваю, не в силах разговаривать.

Не помню, как добираюсь до своей спальни, ноги несут меня автоматически. Находясь в тумане, направляюсь к кровати и ложусь на неё, сворачиваясь калачиком, как делала в детстве, когда мне было страшно или больно. Прижимаю колени к груди и рука сама ложится на живот: медленно, осторожно, как будто боюсь разбудить то, что там есть.

Не верится, что где-то глубоко внутри меня уже растёт жизнь. Маленькая, хрупкая, размером с виноградинку. Может быть меньше, и она зависит от меня полностью. Это пугает и восхищает одновременно, потому что я не знаю, как защитить её.

– Прости. Прости меня, малыш.

Глажу живот и я продолжаю шептать, слова льются сами, как молитва:

– Я не планировала тебя. Не сейчас. Не в этот момент моей жизни, когда всё так сложно, когда я не знаю, что будет завтра. Но ты здесь. Ты существуешь. И это значит, что я должна защитить тебя. Любой ценой.

– Я сделаю всё, – шепчу я громче, настойчивее, как будто пытаюсь убедить не только ребёнка, но и себя. – Всё, чтобы ты был в безопасности. Чтобы ты и Миша были вместе. Чтобы у вас была семья. Настоящая. С мамой, которая любит вас, и… – голос ломается. – И с папой, который тоже будет любить вас. Если я смогу его спасти. Если я что-нибудь придумаю. Господи, помоги мне. Умоляю тебя, дай мне знак, дай мне правильное решение. Если, если, если…

Плачу сильнее, и рука на животе дрожит, и я прижимаю её крепче, как будто пытаюсь физически защитить то, что внутри, и шепчу сквозь слёзы:

– Обещаю тебе, малыш. Обещаю, что ты не вырастешь в мире, где мама – убийца, а папа – мёртв. Обещаю, что мы найдём выход. Мы будем вместе. Все четверо. Ты, я, твой папа и Миша. Мы будем семьёй. Господи, если есть хоть один шанс выйти из этой ситуации…дай мне пожалуйста знак, я тебя прошу.

Именно в этот момент, звонит телефон и на его экране я вижу фотографию Николь. Я сразу беру трубку, и совсем не ожидаю услышать там голос Алекса:

– Мия, привет. У меня есть результаты ДНК – теста и он показал, что Миша действительно ребенок. А также, я знаю, в каком ты положении сейчас, – и тут я осознаю, что Алекс и Николь буквально каждый вдох совершают сообща. – И я знаю, как могу тебе помочь. Только пообещай, что доверишься мне, целиком и полностью. Я понимаю, что ты не доверяешь нам с Никой, и у тебя есть на это все основания, но…только мы можем помочь вам с Дэймосом, если каждый доверится друг другу.

Мне кажется, я готова сейчас услышать любой, даже самый опасный и бредовый план, который поможет мне выйти из тупикового лабиринта, в который я сама себя загнала.

ГЛАВА

19

Мия

Неделя проходит в каком-то призрачном забвении: каждый день похож на предыдущий. Я живу в состоянии постоянного ожидания, как человек, который знает, что скоро взорвётся бомба, но не знает точно когда. Я считаю дни, часы, минуты до презентации обновленного ATLAS Sovereign, до того момента, когда я буду вынуждена подлить яд в напиток Дэймоса и он упадёт на сцене перед тысячей людей.

Дэймос почти не бывает дома – уходит рано утром, до того как я просыпаюсь. Хотя я не сплю на самом деле, просто лежу в кровати с закрытыми глазами и слушаю, как он ходит по пентхаусу. Я хочу открыть глаза, посмотреть на него, сказать что-то, что изменит это, что вернёт нас туда, где мы были месяц назад.

На третий день он сухо сообщает мне за завтраком, что готовит документы об аннуляции брака. Мы договорились, что после презентации мы сможем разойтись быстро: без скандалов. Я киваю и говорю: "Хорошо," хотя внутри всё сжимается так больно, что трудно дышать. Он смотрит на меня, как будто ждёт, что я скажу что-то ещё. Но какой смысл говорить о будущем, которого может не быть. Мы также договорилась о том, что мне нужно будет передать ему доступ к информации из траста, к архиву родителей.

Я соглашаюсь со всем, вынужденная играть определенную роль.

У меня есть план. У нас с Алексом. Единственный, который может нас спасти. Осталось только дотянуть, дожить до дня «икс» и этой чертовой презентации. Так забавно, что теперь все проблемы с фигурой и сплетнями, с которыми я обычно сталкивалась на подобных мероприятиях, кажутся мне такой незначительной глупостью, если сравнивать с чем, через что мне предстоит пройти и что мне предстоит сделать.

***

За кулисами огромного зала, где через десять минут начнётся презентация ATLAS Sovereign, пахнет дорогими духами, кофе и адреналином. Смесь запахов успеха и ожидания, которая обычно возбуждает, заставляет сердце биться быстрее от предвкушения, но сейчас я чувствую только тошноту, которая поднимается волнами, и не знаю, от беременности это или от

Зал мероприятия просто огромный: больше, чем я представляла, с высокими потолками и хрустальными люстрами, которые отбрасывают мягкий золотистый свет на толпу людей в дорогих костюмах и платьях. Я смотрю на всё это и чувствую, как накрывает волной нереальности, как будто я попала в какой-то параллельный мир, где всё слишком яркое, слишком громкое, слишком живое, а я внутри мертва, замёрзла, окаменела от страха и ожидания того, что произойдёт через несколько минут. Замечаю Дэймоса на другом конце зала, он как всегда разговаривает с Дунканом и Максвеллом, смеётся над чьей-то шуткой и выглядит уверенным, спокойным. Никто не знает, никто даже не подозревает, что через двадцать минут он упадёт на этой сцене. Флакон с ядом в моей сумке кажется таким тяжёлым, что удивительно, как я вообще могу стоять прямо, как могу улыбаться людям, которые подходят поздороваться. Как могу притворяться, что всё нормально, когда внутри меня творится ад.

Но я должна это сделать. Если я все сделаю правильно…возможно, все еще будет хорошо. Как бы жутко это ни звучало. У меня есть план, точнее у Алекса.

Вижу, как Дэймос поглядывает на часы и извиняется перед собеседниками. Поворачиваясь, направляется к выходу из зала, чтобы подготовиться к речи. Ноги двигаются сами, несут меня за ним сквозь толпу. Мимо людей, которые улыбаются мне, желают удачи Дэймосу, говорят комплименты. Я киваю и улыбаюсь автоматически, догоняю его у двери и вместе с ним проникаю в небольшую комнату, напоминающую гримерную: кажется, это связано с тем, что мероприятие проходит в закрытом театре Женевы.

– Я хотела пожелать тебе удачи. Перед выступлением, – это один из первых раз за последнюю неделю, когда я смотрю Дэймосу в глаза.

Он одаривает меня абсолютно ледяным взглядом, лишенного всяких чувств и эмоций. Это уже не тот Дэймос, что признавался мне в своей уязвимости неделю назад. Этот Дэймос уже четко принял решение выкинуть меня из своей жизни и закрыл все свои чувства, чтобы не было так больно.

Он просто кивает мне, и продолжает репетировать речь перед зеркалом. Я наблюдаю за ним, замечая, как идеально сидит на нем его синий костюм и подчёркивает широкие плечи и узкую талию. Белая рубашка, расстёгнутая на верхнюю пуговицу…он такой красивый, такой живой, что щемит сердце. Его губы беззвучно шевелятся, он явно репетирует ключевые фразы. А я просто смотрю на него, и сердце сжимается так больно, что на секунду не могу дышать. Мой красивый и сильный, уверенный мужчина.

Не могу.

Не могу сделать это.

Даже ради Миши.

Даже с планом Алекса…

Не могу.

Но ноги двигаются сами, несут меня к нему.

– Дэймос. Мне нужно кое-что сказать, – касаюсь его плеча, заставляя развернуться ко мне.

Он молча ждет, сканируя меня безжизненным взором чужого человека. Холодный, как гребанный айсберг в океане. Закрытый, как самый арктический лед.

– Прости меня, – произношу я и слёзы начинают течь сами. Я не контролирую их, просто позволяю им течь, продолжая говорить сквозь них. – За то, что так много лгала тебе. Но о главной лжи, я уже не могу молчать. Я беременна.

Последние слова вырываются сами, я не планировала говорить их сейчас. Они повисают в воздухе, и время останавливается.

Беременна.

Я сказала ему.

Господи.

И столкнулась с чудовищной тишиной.

Дэйм смотрит на меня, и я замечаю, как в его глазах что-то вспыхивает – не радость, не та эмоция, которую я ожидала увидеть. А что-то похожее на шок, потом страх. Настоящий, обнажённый страх, от которого его лицо бледнеет, и он делает шаг назад, как будто я ударила его. Он поднимает руку, проводит по лицу, и хрипло произносит:

– Что? Ты… беременна?

– Да, – шепчу я. – Срок очень маленький.

Он смотрит на меня долго, и что-то в его лице меняется: не смягчается, а наоборот, твердеет. Его челюсть напрягается, а плечи поднимаются, как будто он готовится к удару. В его голосе я различаю что-то резкое, почти обвиняющее:

– Ты была на таблетках. Я помню. Мы договорились, что ты принимаешь противозачаточные.

– Да, – мне становится дурно от его тона, холод обволакивает солнечное сплетение. – Но я… я забыла выпить. Пару раз. Я не думала, что…

– Ты забыла? – перебивает Дэймос и его голос становится громче, резче. – Ты просто забыла? Мия, ты понимаешь, что это значит?

Смотрю на него и замечаю в его глазах то, чего боялась больше всего: не радость, не принятие, а панику. Буквально паническую атаку, какую вызывает в нем абсолютная темнота. Чистую, неприкрытую панику. Дэймос начинает ходить по комнате, его руки сжимаются в кулаки, потом разжимаются…он говорит, и слова льются быстро, хаотично, как будто он пытается обработать информацию, которую не может переварить:

– Ребёнок. Господи. Ребёнок. Сейчас. Когда всё… когда мы даже не… – останавливается, смотрит на меня. – Ты все еще хочешь развода? Ты сама сказала. Ты хотела уйти.

– Я не знаю, что делать, – говорю я тихо. – Но подумала, что после всей моей лжи, об этом я не могу лгать.

– Этот ребёнок меняет всё, – обрывает он, и я вижу, как внутри него словно воюют две личности: одна, которая любит меня. Вторая, что хочет прижать меня к себе и сказать, что всё будет хорошо. Эта часть его находится в ужасе и паникует от одной мысли об ответственности, о том, что через несколько месяцев он станет отцом. Вторая явно побеждает и я вижу это, чувствую, а сердце разрывается на части.

– Я не готов, – от его коротких слов у меня перехватывает дыхание. – Мия, я не готов быть отцом.

– Но ты уже отец, – шепчу я и слёзы начинают течь сами. – Хочешь ты этого или нет. Я уже беременна. И это наш ребёнок. И я не прошу тебя быть готовым. Я просто прошу тебя…

Он внимательно смотрит на меня, тяжело дыша и я замечаю, как в его глазах что-то трескается, как страх смешивается с виной. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент его телефон начинает вибрировать.

– Мне нужно взять. Это важно, – бросает он, глядя на экран.

Киваю, не в силах говорить. Все идет по плану. Николь должна была позвонить ему именно в этот момент.

Дэймос отходит к

Сейчас.

Пока он отвлечён.

Сделай это сейчас.

Или не сделаешь вообще.

Направляюсь к столу, где стоит бутылка воды – он всегда пьёт перед выступлениями, чтобы прочистить горло. Руки дрожат так сильно, что я почти не могу открыть сумку, но заставляю себя. Достаю флакон с ядом, с волнением оглядываюсь на Дэймоса: он всё ещё говорит по телефону спиной ко мне, пока я откручиваю крышку бутылки. Я открываю флакон и рука поднимается над бутылкой, и я замираю на секунду, потому что это последний момент, когда я могу передумать…но я должна довериться плану, который является единственной возможностью обрести счастье.

После того, как провожу манипуляцию, сердце колотится так, что больно дышать.

Готово.

Господи.

Что я наделала?

Дэймос заканчивает разговор и оборачивается: он все еще выглядит шокированным, не находящим слов.

– Мне нужно выходить сейчас. Мы… мы поговорим после, Мия. О ребёнке и обо всем остальном. Хорошо?

– Хорошо, – соглашаюсь я, сглотнув ком в горле.

Он подходит к столу, берёт бутылку с водой и делает глоток. Затем выпивает почти половину бутылки, а я стою и смотрю, как он пьёт, и не могу пошевелиться. Не могу дышать, могу только смотреть и думать:

Пятнадцать минут.

Через пятнадцать минут яд подействует.

Он упадёт на сцене.

Дэймос вдруг резко ставит бутылку обратно на стол, и подбираясь ко мне, вдруг бережно берёт моё лицо в ладони, смотрит мне в глаза. Произносит, слегка дрожащим голосом:

– Прости за эту дерьмовую реакцию, Ми. Я просто… я не ожидал. Мне нужно время переварить это.

Я просто киваю, пока слезы душат изнутри. Дэймос целует меня в лоб и отпускает, и идёт к двери, и оборачивается на пороге:

– Двадцать минут. Потом мы всё обсудим.

– Хорошо, – говорю я, пребывая в ужасе от мысли, что это будут самые жуткие двадцать минут в моей жизни. Точнее, следующие несколько часов…

Дэймос уходит и я остаюсь одна в комнате, и опускаюсь на стул, и кладу руку на живот, и шепчу:

– Прости, малыш. Прости, что твой отец узнал о тебе так. Прости, за то, что вынуждена так поступить с ним. Прости меня за всё.

Обхватываю себя руками и качаюсь вперёд-назад, пытаясь дышать, но слышу сквозь стены и гул зала голос ведущего, который объявляет:

– Дамы и господа, пожалуйста, поприветствуйте основателя и генерального директора ATLAS – Дэймоса Форда!

ГЛАВА 20

Дэймос

Выхожу на сцену под громкие и продолжительные аплодисменты. Гул десятков людей, которые встают со своих мест, приветствуя меня, и свет софитов ослепляет на секунду, заставляя щуриться, пока глаза не привыкают к яркости. Передо моим взором открывается огромный зал, заполненный до отказа. Инвесторы в первых рядах, пресса с камерами по бокам и экраны, на которых транслируется моё лицо в реальном времени. Это момент к которому моя команда шла несколько лет, новый уровень в развитии ATLAS. Я собираюсь творить историю и изменить мир кибербезопасности, но всё, о чём я могу думать, это Мия, стоящая за кулисами, вынашивающая под сердцем моего ребёнка.

Я должен следовать плану.

Подхожу к трибуне и аплодисменты стихают, тишина опускается на зал. Я делаю глубокий вдох и начинаю говорить. Мой голос выходит ровным, уверенным, хотя внутри всё сжимается от страха, от осознания того, что сейчас будет происходить.

Возможно, мне осталось жить несколько минут.

– Добрый вечер, – мой голос усиливается микрофоном, заполняя зал. – Спасибо, я рад видеть вас всех здесь сегодня, на этой важной презентации. Сегодня особенный день. День, когда мы представляем миру ATLAS Sovereign – платформу, которая изменит то, как мировые лидеры защищают свою информацию.

Далее я вещаю о безопасности, о шифровании, о будущем, в котором утечки данных станут невозможными, и слова текут автоматически. Я репетировал их столько раз, что мог бы произнести и во сне, но мозг работает на двух уровнях одновременно – один произносит речь, другой считает минуты, анализирует каждое ощущение в теле, ждёт первых признаков, что яд начинает действовать.

Пять минут прошло.

Пока всё нормально.

Сердце бьётся ровно.

Дыхание спокойное.

Ещё десять минут.

Может, пятнадцать.

Показываю слайды собравшимся: графики безопасности, архитектуру системы, отзывы первых клиентов, три правительства, пятнадцать миллиардеров, которые уже подписали контракты, – и зал слушает внимательно, кто-то кивает, кто-то делает заметки. Камеры снимают всё происходящее, транслируют онлайн по всему миру, и я думаю: этот момент войдет в историю.

Начинается.

А потом я чувствую это: лёгкое головокружение, едва заметное, как будто пол под ногами чуть качнулся. Я делаю шаг в сторону, опираясь на трибуну и продолжаю говорить. По лбу течет пот, но никто не замечает, потому что я пытаюсь контролировать каждое свое движение, каждый жест, каждую интонацию, и улыбаюсь. Говорю о будущем, которое, возможно, не увижу.

Мия.

Она беременна…

Нашим ребёнком.

Я буду отцом.

Если выживу.

– ATLAS Sovereign – это не просто технология, – говорю я, и голос начинает дрожать, едва заметно, но я слышу это, чувствую, как связки напрягаются, как дыхание становится чуть короче. – Это гарантия того, что ваши секреты останутся вашими. Что ваши данные будут защищены. Что вы сможете спать спокойно, зная, что никто… – останавливаюсь, потому что в груди вдруг сжимается. Так резко, так больно, как будто кто-то сжал сердце в кулак. Я хватаюсь за трибуну обеими руками и весь зал замирает.

Началось.

По-настоящему началось.

Сердце замедляет свой ход, я буквально чувствую это всем телом.

Дышать все труднее, мысли становятся рассеянными.

Я теряю сознание.

Делаю вдох, пытаюсь продолжить, и голос выходит слабее:

– Зная, что никто не сможет украсть то, что вам принадлежит…

Но слова застревают в горле и головокружение усиливается. Замечаю, как зал начинает плыть, как все лица размываются, и свет софитов становится слишком ярким, слепящим. В ушах начинает звенеть высокий монотонный звук, который заглушает всё остальное, а ноги подкашиваются. Я делаю шаг назад, пытаясь удержать равновесие, но пол уходит из-под ног. Хватаюсь за трибуну, но она не держит, просто скользит в руках. Резко падаю. Сначала на колени, потом вперёд, и ударяюсь челюстью о пол, боль вспыхивает яркой вспышкой, но тут же исчезает, потому что всё тело немеет, отказывается слушаться.

Мия.

Она увидит это.

Она будет думать, что я мёртв.

Что она убила меня.

Прости.

Прости, что не сказал тебе.

Прости, что ты пройдёшь через этот ад.

Но это единственный способ.

Единственный способ спасти твоего сына.

И нашего ребёнка.

Слышу далекие крики, как будто сквозь воду. Чьи-то руки переворачивают меня на спину. Кто-то кричит: "Вызовите скорую!", "Дайте ему воздуха!", и я пытаюсь сказать, что всё в порядке, что это пройдёт. Но не могу, потому что губы не слушаются, а язык становится тяжелым, как свинец. Дыхание становится всё мельче, всё короче, и в груди жжёт, как будто что-то разрывается изнутри.

Сердце.

Оно останавливается.

Я чувствую это.

Удары становятся все реже и реже…

И тут вижу её, мое прекрасное ведение перед тем, как отключусь и возможно никогда не приду в себя. Ми, пробивающаяся сквозь толпу. Моя малышка бледная и потерянная, ее лицо искажено гримасой ужаса. Она падает рядом со мной на колени, и ее руки отчаянно хватают моё лицо. Слёзы капают на мою кожу и она истошно кричит что-то, но я не слышу слов, только вижу, как движутся её губы, как широко открыты её глаза, полные паники и отчаяния.

Не плачь.

Пожалуйста, не плачь, милая.

Пытаюсь поднять руку, дотронуться до неё, сказать, что всё будет хорошо, но рука не слушается, просто лежит на полу: тяжёлая, чужая. Зрение затуманивается и я вижу только её лицо, размытое слезами и отчаянием.

– Дэймос! Дэймос, пожалуйста…посмотри на меня.

Пытаюсь, но веки такие тяжёлые, как будто на них положили гири. Зрение затуманивается, вокруг сё плывёт и я вижу только её лицо: размытое слезами и отчаянием, искажённое болью. Я хочу сказать ей: "Я вижу тебя, я здесь», но язык не слушается, а слова застревают в горле. Все что я могу – это смотреть на неё, пока могу, запоминать каждую деталь: как её губы дрожат, как в глазах плещется паника, как волосы падают на идеально красивое лицо.

– Я здесь, Дэймос. Прошу тебя, скорая сейчас приедет, они уже в пути. Ты нужен мне. Нужен нам…

Ми наклоняется ниже, прижимается лбом к моему, и дышит со мной одним воздухом.

– Прости меня. Прости, что я сделала это. Я не хотела, – голос срывается и она плачет так, что всё тело сотрясается, а слёзы капают мне на лицо.

Я знаю.

Я знаю, почему ты сделала это.

И я не виню тебя.

Никогда не винил.

Ты спасаешь своего ребёнка.

Нашего ребёнка тоже.

Ты самая сильная женщина, которую я знаю.

И я люблю тебя.

– Я люблю тебя, – шепчет она, и целует меня: в губы, в лоб, в щёки, везде, куда достаёт. Отчаянно, как будто пытается влить в меня жизнь через эти поцелуи. – Я так люблю тебя. Пожалуйста, не уходи. Не оставляй меня одну. Пожалуйста. Не оставляй нас…с малышом. Я прошу тебя.

Сердце бьётся всё медленнее: удары становятся всё реже и реже, словно обратный отсчёт бомбы, которая вот-вот взорвётся: десять, девять, восемь…, и каждый удар слабее предыдущего, и я чувствую, как жизнь уходит из тела, как всё холодеет, как пальцы немеют, как дыхание становится поверхностным, почти неощутимым. Мия чувствует это тоже, в её глазах вспыхивает новая волна паники и она трясёт меня за плечи, как будто может разбудить меня, вернуть обратно.

– Нет, нет, нет! – кричит она. – Дэймос! Оставайся со мной! Не закрывай глаза! Пожалуйста!

Но я не могу не закрыть. Веки опускаются сами, медленно, неумолимо, и последнее, что я вижу перед полной темнотой, которую я всегда так боялся: это её лицо, залитое слезами, искажённое отчаянием. Губы, что шепчут: "Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя," снова и снова, как молитву, как заклинание, как последнюю попытку удержать меня здесь.

И всё погружается в темноту. А она уже не пугает меня так, как прежде. Она мягкая, всепоглощающая. Я словно падаю в воду, в океан без дна, и опускаюсь всё глубже, уносясь всё дальше от света, от звуков, от её голоса. Она зовёт меня, кричит моё имя, умоляет вернуться, но я уже не могу, уже слишком далеко, а вокруг только тишина, абсолютная, оглушающая. И холод, который проникает в каждую клетку, в каждый атом, и я думаю:"Это смерть? Вот как она ощущается? Или это только сон?".

И наконец, тьма поглощает меня полностью, и я исчезаю в ней, уплываю в место, где нет времени: нет боли, нет страха. Есть только глубокий и бесконечный покой. Отпуская последнюю мысль, я погружаюсь в сон, который, надеюсь, не будет вечным.

Воспоминание

На следующее утро после тяжелого разговора с Мией, Алекс Кингсли появляется в моём офисе без предупреждения заранее и с особой заявкой: с просьбой войти через черный вход. Словно он какой-то двойной агент, и ему есть что скрывать от тех, кто может за ним следить. Я согласился на диалог, поскольку мне всёравно необходимо выяснить, почему он без конца встречался с Мией. В том, что она никогда не сдала бы и не украла у меня какую-либо информацию, я уверен. Мия не поступила бы так даже под дулом пистолета. Она может быть бесконечно сумасшедшей, истеричной, взбалмошной. Она может крушить мою машину, проклинать меня, ненавидеть, наказывать молчанием, желанием поскорее развестись, но в одном я уверен точно – она никогда меня не предаст.

Я смотрю на него через стеклянную стену переговорной и думаю: вот оно, вот тот момент, который я ждал и которого опасался одновременно, потому что Алекс Кингсли не приходит просто так.

Я давно догадывался.

Не обо всем. Не о конкретных договорённостях с Кайсом, но достаточно, чтобы понять: этот человек умный, осторожный, и работает против меня не из личной ненависти, а из холодного расчёта. Из той же логики которой руководствуюсь я сам когда выбираю союзников и врагов. Это делало его опасным. Но это же делало его потенциально полезным, потому что человек который действует из расчёта, а не из эмоций, может передумать, может пересчитать, может однажды прийти к выводу что ставки изменились и старый союз невыгоден.

Мне нужно было чтобы он пришёл сам.

Не потому что я не мог надавить, не потому что у меня не было рычагов – рычаги были, всегда есть, это вопрос времени и желания, а

Николь.

Я организовал им близкое знакомство, хоть она об этом и не догадывается.

Дальше сработала химия, или судьба, или просто то необъяснимое притяжение которое возникает между двумя людьми в нужный момент в нужном месте, и Николь, которая никогда не влюблялась быстро и никогда не теряла голову, потеряла ее. Я видел это по тому, как она отвечала на звонки, по тому как однажды улыбнулась в телефон, думая что никто не смотрит. И по тому, как он уже не смотрит на меня. Ранее я всегда видел проблески ее интереса в холодных глазах, но с появлением Алекса они резко исчезли.

Хочешь чтобы человек сделал что-то – заставь его поверить что он сам этого захотел.

Всегда работает.

И если Алекс здесь – значит что-то изменилось в расстановке сил и он это быстро понял.

Он садится напротив без приглашения, кладёт на стол небольшой флакон. Прозрачный, с бесцветной жидкостью, и смотрит на меня так, как смотрят люди, которые пришли не торговаться, а говорить правду.

– Антидот, – произносит он коротко. – К яду, который Кайс передал твоей жене и сказал ей отравить тебя в обмен на жизнь сына.

Я не двигаюсь, не меняю выражения лица, только что-то в груди сжимается резко и болезненно. Внутренности леденеют, но я не подаю вида:

– Рассказывай, – чеканю я.

– Я не люблю тебя, Форд, – просто факт, произнесённый с той же интонацией с которой говорят о погоде. – Никогда не любил. Ты высокомерен, ты не терпишь равных, ты считаешь, что все вокруг либо инструменты, либо препятствия, и эта твоя привычка смотреть на людей сквозь – она раздражала меня задолго до того, как мы оказались по разные стороны.

Я молчу, потому что возражать бессмысленно. Он не ошибается, и мы оба это знаем.

– Но твое появление в Швейцарии могло сказать на мне. Мне не нужен был Дэймос Форд в Европе. Ты был вне зоны моих интересов. Кайс появился в нужный момент, – продолжает Алекс, откидывается на спинку стула, скрещивает руки. – Он предложил схему которая была элегантной. Регуляторный скандал, утечка данных и ATLAS падает изнутри, красиво, без единого выстрела. Ты претендовал на мое поле, и я нашёл способ это поле освободить, вступив в союз с Кайсом.

Он смотрит на меня прямо, не отводит взгляд.

– Аль-Мансур мне доверял полностью. Это была моя работа – втереться в доверие, стать незаменимым, стать тем человеком, без которого его план просто не работал. Всё что с тобой происходило последние месяцы: регуляторы, пресса, утечки, люди которые вдруг начали задавать неудобные вопросы, это была моя работа.

– Так что прости, Дэймос, – произносит он. – Что тебе пришлось несладко. Это была моя рука, даже если ты этого не знал.

Смотрю на него, и думаю: вот оно, вот та честность, которую я не ожидал, которая стоит дороже любых извинений, потому что он не оправдывается, не ищет сочувствия, просто кладёт всё на стол, называет своими именами и ждёт.

– Почему ты мне это говоришь, – произношу я тихо.

– Потому что ты должен знать с кем имеешь дело, – отвечает он. – Я не пришёл сюда изображать жертву обстоятельств или человека, который внезапно прозрел. Я пришёл, потому что могу спасти тебе жизнь, а ты взамен можешь быть мне полезен.

Сохраняю паузу, замечая, что он не договорил.

– И потому что Николь попросила меня, – добавляет он.

Разумеется.

– Между нами кое-что появилось, – говорит Алекс ровно, без интонации, как констатирует факт. – Я не планировал. Она не планировала. Но так получилось. И несмотря на то, что этого уже нет, я изменил мнение насчет Кайса под ее влиянием, осознав, что он неблагоприятный союзник.

Смотрю на него и думаю: ты влюбился, и это настолько неожиданно в контексте всего что происходит, что я почти хочу усмехнуться, но не решаюсь, потому что чувствую, что дальше будет важное.

– Я начал наблюдать за Кайсом ближе. И чем больше я наблюдал, тем яснее видел: этот человек не строит, он уничтожает. Он не союзник, он паразит. С ним нельзя построить ничего долгосрочного, потому что в его картине мира не существует партнёров – только инструменты и жертвы. Рано или поздно я стал бы следующим.

– Николь убедила тебя.

Он качает головой, и в этом жесте что-то неожиданно честное.

– Николь открыла мне глаза на то, что я уже видел, но не хотел называть вслух. Разница существенная.

Молчу секунду, потому что это звучит правдиво, и правдивые вещи всегда требуют паузы, требуют времени чтобы осесть внутри и стать чем-то настоящим, а не просто словами в воздухе переговорной комнаты.

– Итак, Кайс передал Мие яд, – выносит приговор Алекс, и голос его становится деловым, точным, без эмоций. – Она добавит его в твой напиток перед презентацией, а ты должен его выпить и упасть на сцене. Весь мир решит что это инфаркт. Он выйдет на ту же сцену и объявит запуск своей платформы. Это его план.

Каждое слово действует на меня, как удар.

Тихий, точный, без замаха.

Что-то внутри меня – не страх, что-то глубже страха, что-то похожее на ярость смешанную с такой острой болью, что трудно дышать, поднимается из самого дна и я сжимаю пальцы под столом. Незаметно, просто чтобы было за что держаться.

– Я предлагаю тебе вколоть антидот, который сохранит тебе жизнь. Сердце действительно замедлится настолько, что врачи могут зафиксировать смерть. Но среди них будут мои люди, которые заберут тебя и подключат к аппарату искусственной вентиляции легких, а потом ты проснешься. Все это будет для тебя ощущущаться, как сон, но есть лишь один минус: антидот экспериментальный, – говорит Алекс, и смотрит на меня прямо, без извинений. – Девяносто процентов вероятности, что все пройдет гладко. И десять процентов того…

– Десять против меня.

– Да.

– Хорошо. Твои условия, – перехожу к делу я. – Ты пришёл не просто так.

Он кивает, и это движение короткое, деловое, как будто он ждал этого вопроса и рад что я наконец его задал.

– Архив, – говорит он просто. – Когда всё закончится и Мия откроет траст – я хочу первым

– И ты можешь мне урегулировать все вопросы с FINMA. В любых проблемах и разногласиях с Максвеллом и Дунканом ты будешь на моей стороне.

– Регуляторное дело закроют через две недели. И второе условие для меня не составит труда, – приходим к компромиссу мы.

Я долго смотрю в глаза Алекса Кингсли и он мне начинает нравится. Как минимум, потому что принес мне антидот, который может меня спасти.

– Договорились, – соглашаюсь я и Алекс встаёт, протягивает руку. – Есть еще что-то о чем я должен знать? Расскажи подробнее о причинах ваших с Мией встреч.

– Миша, – произносит он коротко. – У Мии есть сын. Ему два года. Кайс забрал его, буквально вырезал из нее, после того, как столкнул с лестницы. Она думала что ребёнок умер, он убедил её в этом, а мальчик всё это время жил с ним. Это его главный рычаг давления. Именно поэтому она делает всё что он требует. Именно поэтому она пришла к нему на яхту. Именно поэтому она добавит яд в твой напиток – не потому что хочет, а потому что у неё нет выбора пока мальчик у него.

В переговорной становится очень тихо.

– Я проводил с ней встречи потому что собирал доказательства биологического материнства, – продолжает Алекс ровно. – ДНК-тест. Нужны были образцы. Николь помогала. Мия не знала всего, только что я могу помочь вернуть сына.

Смотрю на него, и что-то внутри меня – не ярость, глубже ярости, что-то тёмное и тяжёлое медленно поднимается, потому что я думаю о Мие которая всё это время носила все это одна, которая улыбалась мне и спала рядом и молчала. А внутри неё жил этот ужас. Целый мир, о котором она мне не рассказала…

Один вопрос: почему? Почему, глупышка?

Неужели бы мы не нашли выход? И нужно все доводить до крайних мер? До моей, блядь, публичной смерти?

Черт подери.

Хотя я же всегда в шутку размышлял о том, что у меня есть план инсценировки своего исчезновения. Так и получилось – шутка воплощается в реальность.

– Результаты теста? – спрашиваю я тихо.

– Положительные, – говорит Алекс. – Миша её сын. Биологически – не Кайса. Кайс использовал чужой материал при ЭКО.

Чужой.

Чей.

Я смотрю на флакон в своей руке и думаю о клинике в Дубае, о сдаче биологического материала несколько лет назад, о том как некоторые совпадения перестают быть совпадениями, когда знаешь достаточно деталей.

Алекс уходит, когда мы расставляем все точки над «и» окончательно. Я остаюсь один в переговорной, и смотрю на флакон в своей руке, и думаю о Мие которая сейчас где-то в пентхаусе плачет за закрытой дверью и не подозревает, что я уже все знаю. Не знает что через несколько дней всё изменится, и не знает что десять процентов это цена которую я плачу не торгуясь, потому что она того стоит. Потому что она стоит любой цены, потому что я понял это слишком поздно и слишком больно но всё-таки понял.

Несмотря ни на что.

ГЛАВА 21

Мия

Я не знаю, как пережила бы этот момент жизни без Николь, и той правды, которую она мне поведала, хоть и не должна была. По плану Алекса и Дэймоса, я не должна была знать о том, что смерть Дэйма «фиктивна», но Николь сжалилась надо мной, когда узнала, что я беременна и решила мне тайно сообщить обо всех деталях: о «мёртвой руке», о плане, о том, что у Дэймоса есть антидот, и его увезут с мероприятия не в морг, а к Алексу, который планирует лично ввести ему стимулятор, который приведет его в чувство.

Николь поступила человечнее обоих этих придурков, и по-женски просчитала, что подобный стресс может оказаться фатальным для ребенка.

Хотя…что скрывать, несмотря на то, что я посвящена в детали плана, стресса от этого не меньше. Я жутко переживаю из-за того, что что-то не сработает. Николь уточнила, что антидот экспериментальный, и вероятность его успешной работы девяносто процентов.

То есть десять процентов вероятности того, что Дэймос не очнется все-таки есть. И я сгрызу себе все ногти, пока не увижу его целым и невредимым. По этой же самой причине я и сказала ему о своей беременности. На всякий случай…если…

Я не знаю зачем. Может мне хочется верить, что один лишь этот факт простимулирует его уж точно вернуться к жизни. А может, я просто не могла держать это в себе, и мне хотелось кричать об этом. Что он скоро станет папой.

Что у него есть еще тысяча причин выжить.

Телефон звонит на следующий день после того, как увезли тело Дэймоса – не в морг, как все думают, а к Алексу, в частную клинику, где он лежит сейчас, подключённый к аппаратам.

Сердце пропускает удар, потому что знаю, кто это, чувствую это всем телом. Беру трубку дрожащими руками, и слышу его довольный и торжествующий голос, тот самый голос, который преследовал меня в кошмарах последние месяцы:

– Мия, мои соболезнования. Дэймос Форд, могущественный миллиардер, упал на сцене как подкошенный. Инфаркт, говорят врачи. Какая трагедия.

Пауза, и я слышу усмешку в его голосе, когда он добавляет:

– Ты справилась идеально.

Сжимаю телефон так крепко, что пальцы белеют, и заставляю себя говорить, заставляю голос выйти холодным, контролируемым:

– Верни мне сына. Ты обещал.

– И я сдержу слово, – отвечает Кайс, и слышу, как он наслаждается этим моментом, как смакует каждое слово. – Сегодня в два часа дня. Мы снова встретимся в порту. Приезжай одна. Подпишешь документы – и мы поедем на яхту. Миша ждёт тебя там.

– Какие документы?

– Доверенность на траст твоих родителей, – говорит Кайс, и голос становится деловым. – Я передумал ждать свадьбы. Зачем? Ты вдова. Нужно ждать несколько дней, когда ты станешь вдовой официально, получишь свидетельство о смерти. А я не готов больше ждать, поэтому ты подпишешь бумаги, дашь мне полный доступ к архиву, который должна получить через несколько месяцев – и я верну тебе сына. Справедливо, не находишь?

Справедливо.

Он считает это справедливым.

Украсть моего ребёнка.

Заставить меня убить человека, которого люблю.

И теперь требовать траст.

Справедливо.

Делаю вдох, считаю до трёх, и говорю:

– Хорошо. Два часа.

– Умница, – одобряет Кайс, и я слышу улыбку в

– Хорошо, – отключаюсь и бросаю телефон на кровать, руки трясутся так сильно, что я сжимаю их в кулаки и прижимаю к груди. Глубоко дышу, пытаясь успокоиться, но не получается, потому что внутри меня всё кипит – ярость, страх, отчаяние, всё смешалось в один ком, который беспощадно душит.

Николь заходит в комнату: она осталась со мной на ночь, не хотела оставлять одну.

– Он уже звонил?

Киваю, не в силах говорить.

– Да. В два часа я должна быть в порту.

Николь садится рядом и обнимает меня:

– Алекс будет там. Дэймос тоже.

– Он уже проснулся? – с надеждой смотрю на Николь.

– Мне пока не сообщили.

– Что если десять процентов…

– Не думай об этом, – обрывает Николь. – Он проснётся. Должен проснуться. А ты должна сосредоточиться на встрече с Кайсом. Мы застанем его в ловушке, которую он создал для себя сам. Твоя задача: лишь убедительно играть до конца и довериться плану Дэймоса и Алекса.

***

Ровно к двум я приезжаю в старый порт на такси одна, как требовал Кайс. Выхожу на причал, ощущая как ветер бьёт в лицо. Холодный, солёный, пахнущий морем и дизельным топливом. Небо затянуто тучами – оно серое, тяжёлое, как будто собирается дождь.

Вижу его у входа в небольшое портовое здание: Кайс стоит, скрестив руки на груди и торжественно улыбается. С ним пятеро охранников – массивные мужчины в чёрных костюмах. Когда я подхожу ближе, он распахивает руки, как будто приветствует старого друга:

– Мия! Как я рад тебя видеть. Ты выглядишь… уставшей. Траур идёт тебе. Чёрный определенно твой цвет.

Мне хочется его ударить, и я едва сдерживаю свои порывы и эмоции.

Останавливаюсь в метре от него, заставляя себя не реагировать на его слова. Не показывать, как они ранят:

– Где Миша?

Кайс указывает на яхту:

– На яхте конечно. Ждёт свою мамочку. Но сначала давай решим все дела. Пойдём, внутри нас ждет нотариус.

Кайс ведёт меня в здание, и я иду за ним, пока охранники идут следом. За столом внутри портового помещения сидит мужчина в очках: я надеюсь, этот нотариус – подставное лицо Алекса, но Кайс этого не знает. На столе лежат два комплекта документов и Кайс приглашает меня сесть рядом движением руки:

– Присаживайся, Мия. Это не займёт много времени. Два документа. Первый – доверенность на траст. Ты передаёшь мне полный доступ к архиву твоих родителей. Подпишешь документы, чтобы я был первым, кто откроет его, после твоего дня рождения. Второй – я восстановлю твои родительские права на Майкла. Честный обмен.

– Миссис Форд, – женщина-нотариус обращается ко мне, поправляя свои очки-половинки. – Вы понимаете, что подписывая эту доверенность, вы предоставляете господину Моро полный доступ к трасту на срок двадцать лет?

– Понимаю, – говорю я глухо и просто подписываю документ, зная, что он фиктивный.

Кайс берёт второй документ, и подписывает его, довольно улыбаясь, и нотариус ставит печать на обоих листах, заключая:

– Документы заверены. Господин Моро, вы аннулировали усыновление и восстановили биологическое материнство миссис Форд. Миссис Форд, вы передали господину Моро доверенность на траст сроком на двадцать лет.

Кайс встаёт и протягивает мне руку, помогая подняться со стула, голос его полон торжества:

– Вот видишь? Как просто. Теперь мы партнёры. Ты получаешь сына. Я получаю доступ к информации, которая стоит миллиарды.

Усмехается, и добавляет:

– Дэймос был таким дураком. Он думал, что женившись на тебе, получит всё. Но всё получил я.

Затем, Кайс подходит к окну и смотрит на свою яхту.

– Майкл уже ждёт тебя. А я жду момента, когда сниму с тебя твои черные наряды, – он усмехается, а меня буквально выворачивает наизнанку от его слов.

– Мы будем счастливы с тобой, Мия. Ты, я, Миша. Так и должно было быть с самого начала. Но по своей глупости, я тогда потерял тебя. Обещаю, что заглажу свою вину и буду тебе лучшим мужем, – одержим тоном заверяет меня Кайс.

– Ты сошёл с ума, если думаешь, что я хотя бы секунду буду по-настоящему счастлива с тобой.

Кайс смеётся:

– Может быть, по-настоящему никогда не будешь. Но я выиграл эту войну, а женщина остается с сильнейшим мужчиной в ее окружении. Дэймос мёртв, а ты моя. У меня траст, деньги, власть. Всё, как я планировал.

Смотрю на него, и внутри меня всё сжимается, а руки дрожат так, что я прячу их за спину, сжимаю в кулаки, и думаю:ещё минута, может, две, где они, почему так долго, Алекс обещал, что как только Кайс подпишет документы, они войдут, но их всё нет. Кайс поворачивается ко мне, подходит ближе. Протягивая руку касается моего лица, и я замираю, не дышу, а он гладит мою щёку большим пальцем, и шепчет:

– Теперь мы можем начать всё заново. Ты, я, Миша. Счастливая семья. Как и должно было быть с самого начала. Забудь Дэймоса. Он был ошибкой. Я – твоё будущее, Мия.

В этот момент, я слышу какие-то тяжелые шаги, какие могут издавать лишь армейские ботинки.

Три…

Два…

Один.

Дверь офиса открывается с оглушительным грохотом, как будто в неё врезался танк: в проём врываются люди в чёрной форме. Все в масках и с оружием.

– На пол! Руки за голову! Не двигаться! – человек десять издают одну и ту же команду, и мне инстинктивно хочется лечь на пол. Они выглядят такими агрессивными, что кажется, могут выстрелить в любой момент, и мне не хочется случайно подставить себя под удар.

Кайс отскакивает от меня, его рука его инстинктивно движется к внутреннему карману пиджака. Я вижу это движение, и осознавая, что он делает, раньше, чем спецназ, и кричу:

– У него пистолет!

Но уже поздно. Кайс достаёт оружие: маленькое, чёрное, смертоносное и в одно движение разворачивается ко мне. Тяжелая мужская рука обвивает мою шею сзади, притягивая к себе как щит. Дуло пистолета прижимается к моему виску: такое холодное и твёрдое. Я замираю, перестав дышать, и Кайс кричит спецназу:

– Назад! Все назад, или я убью её! Прямо сейчас!

Спецназ останавливается: все восемь человек замирают в дверях, оружие направлено на нас, на Кайса, но никто не стреляет, потому что я нахожусь между ними и им. Командир поднимает руку, останавливая остальных, и произносит ровно:

– Господин аль-Мансур, опустите оружие. Вам некуда бежать. Здание окружено. Яхта уже под нашим контролем. Отпустите заложницу, и мы можем

Кайс резко и истерично смеется, его рука сжимает мою шею сильнее, так что я задыхаюсь, а пистолет давит на висок.

– Договориться?! О чём тут договариваться?! Вы думаете, я идиот?! Я знаю, что меня ждёт! Двадцать лет тюрьмы! Может, больше! Вы думаете, я позволю вам посадить меня?!

– Тогда что вы предлагаете? – спрашивает командир и делает маленький шаг вперёд, почти незаметный.

– Вертолёт, – говорит Кайс быстро и я чувствую, как его сердце бьётся у меня за спиной, быстро, панически. – Вертолёт на крышу. За час. Я улетаю. С ней. Когда буду в безопасности, отпущу её. Даю слово.

Он врёт.

Не отпустит.

Никогда не отпустит.

Убьёт меня, как только окажется в безопасности.

Или раньше.

Командир молчит секунду, потом говорит в рацию что-то, что я не слышу, и оборачивается к Кайсу:

– Хорошо. Вертолёт будет через двадцать минут. Но сначала отпустите заложницу. Покажите добрую волю.

– Нет, – отрицает Кайс, а его голос становится жёстче. – Она остаётся со мной. До тех пор, пока я не окажусь в воздухе. Это не обсуждается.

И в этот момент один из бойцов спецназа делает шаг вперёд: высокий, широкоплечий. В чёрной форме и маске, которая скрывает всё лицо. Что-то в его движении, в том, как он держит плечи, как наклоняет голову, есть что-то знакомое до боли знакомое, заставляющее моё сердце сжаться. Я смотрю на него, и не понимаю, почему смотрю именно на него, из всех бойцов в этой комнате. Не могу отвести взгляд, пока его руки медленно поднимаются к голове, а пальцы цепляются за край маски. Он медленно стягивает её, и наконец, я вижу лицо и мир останавливается.

Дэймос.

Просто это слово. Просто его имя. Просто его лицо, которое я видела мёртвым, бледным, неподвижным, с синеватыми губами. Он смотрит на Кайса холодно и яростно, его скулы сжаты, дыхание ровное. Это он, это действительно он – живой, стоит передо мной в чёрной форме спецназа. Я не могу дышать, не могу двигаться, не могу думать.

Слёзы текут по лицу раньше, чем я понимаю, что плачу: горячие, неудержимые. Я не вытираю их, потому что не могу поднять руки, не могу сделать ничего, кроме как стоять и смотреть на него, и думать:он жив, он жив, он жив. И это единственная мысль, которая помещается в моей голове, вытесняет всё остальное.

Он жив.

Жив.

Антидот сработал.

Пистолет Кайса всё ещё прижат к моему виску, его рука всё ещё сжимает мою шею. Я должна бояться, должна паниковать, должна думать о том, как вырваться, как выжить, но не могу думать ни о чём, кроме Дэймоса, что стоит в нескольких метрах от меня и смотрит на Кайса с таким холодным и абсолютным спокойствием, как смотрит человек, который знает, что выиграл. Слёзы текут и текут по моему лицу, и я слышу собственное судорожное дыхание. Кайс за моей спиной шепчет что-то, но я не слышу слов, потому что вижу только его, только Дэймоса. Только это лицо, которое я думала, что потеряла навсегда. Губы шевелятся беззвучно, произносят его имя снова и снова. Как молитву, как заклинание, как единственное слово, которое имеет значение:

Дэймос.

Дэймос.

Дэймос.

Он чувствует мой взгляд, я знаю это, потому что в какую-то секунду, на долю секунды, он отрывает взгляд от Кайса и смотрит на меня. В его глазах мелькает что-то тёплое, живое. То, что я видела в ночи, когда он думал, что я сплю, когда смотрел на меня так, как будто я была самым важным, что есть в его мире. И этот взгляд длится секунду, может, меньше, потому что он тут же возвращается к Кайсу, снова становится твёрдым и холодным, но этой секунды мне достаточно. Этой секунды хватает, чтобы понять: он здесь, он настоящий, он выжил, и он пришёл за мной.

– Отпусти её, Кайс.

И я плачу ещё сильнее. Хочу закричать, хочу броситься к нему, хочу обнять его так крепко, чтобы никогда больше не отпускать. Но пистолет у моего виска не даёт двигаться.

Кайс замирает и рука его на моей шее дрожит, а пистолет дёргается на виске. Он шепчет, не веря:

– Нет. Это невозможно. Ты же мертв…

– Я использовал антидот, Кайс. Шесть часов клинической смерти, а потом сладкое пробуждение. Ты думал, что выиграл. Но ты проиграл.

Кайс бледнеет и я чувствую, как его тело напрягается за моей спиной, как дыхание учащается.

– Ты мёртв! Я видел! Весь мир видел! Ты упал на сцене! Сердце остановилось!

– И запустилось снова, – спокойно отвечает Дэймос, объясняя ему, словно младенцу в истерике. – Пока ты праздновал мою смерть, мои люди спасли Мишу. Заморозили твои счета. Собрали доказательства против тебя. На данный момент, ты уже потерял все: деньги, власть, ребёнка, свободу. Отпусти Мию. Сейчас. И, может быть, ты проживёшь достаточно долго, чтобы увидеть суд.

Кайс смеётся, и смех выходит сломанным, безумным:

– Ты думаешь, я боюсь тюрьмы?! Я боюсь потерять её! – он сжимает мою шею ещё сильнее, и я задыхаюсь, хватаю его руку, пытаюсь оттолкнуть, но он сильнее. – Она моя! Всегда была моей! И если я не могу иметь её, то никто не сможет!

И пистолет двигается от моего виска вниз, переходит к груди, прижимается к рёбрам. Я понимаю: он сейчас нажмёт на курок, сейчас убьёт меня. Дэймос увидит это, и ничего не сможет сделать, а наш ребёнок умрёт вместе со мной, и Миша останется один, и всё, что мы прошли, всё это было зря.

Нет.

Не так.

Не сейчас.

Делаю единственное, что могу: резко опускаю голову вниз, всем весом, и одновременно толкаю локтём назад, в живот Кайса. Он не ожидает моей смелости. Его хватка на моей шее ослабевает на секунду, и я вырываюсь, падаю вперёд, на пол, и слышу грохот выстрелов: один, два, три, четыре, пять, сливаются в единый звук. Закрываю голову руками и лежу на холодном бетонном полу. Не знаю, кто стрелял, кто в кого попал, жива ли я, ранена ли, слышу только звон в ушах и своё дыхание.

Потом руки поднимают меня, осторожно и бережно, я открываю глаза и вижу Дэймоса. Он сидит на коленях рядом со мной. Его лицо бледное, испуганное, а руки дрожат, когда он ощупывает меня, словно проверяет, не ранена ли.

– Ты в порядке? Мия, ты ранена? Скажи мне.

– Я… я не знаю, – выдыхаю я, и смотрю на себя. – Кажется, нет. Я не ранена.

Дэймос обнимает меня крепко, так крепко, что больно дышать.

– Ты жива. Слава Богу. Ты жива.

Поднимаю взгляд через его плечо, и вижу Кайса: он лежит на полу в нескольких метрах от нас. Лежит на спине с открытыми глазами, уставившимися в потолок. На его груди виднеются расползающиеся тёмные пятна. Пистолет лежит рядом с его рукой и я осознаю: он мёртв, по-настоящему мёртв, уже навсегда.

– Он мёртв? – шепчу я.

Дэймос оборачивается, быстро осматривает бездыханное тело и кивает:

– Да. Навсегда. Ты в безопасности. Всё закончилось.

Командир спецназа подходит, проверяет пульс на шее Кайса, качает головой:

– Подтверждаю. Цель нейтрализована. Заложница в безопасности.

Смотрю на тело Кайса и чувствую… ничего. Ни облегчения, ни радости, ни даже удовлетворения. Просто пустоту. Просто осознание, что человек, который разрушил мою жизнь, который украл моего сына, который заставил меня "убить" мужа, больше не существует, не может причинить боль никому, и это конец, это действительно конец.

– Миша, – шепчу я, и смотрю на Дэймоса. – Где Миша?

– На яхте, – отвечает Дэймос и помогает мне встать. – С социальным работником и врачом. По плану он ждёт тебя. И нам пора забрать его домой, малыш.

Я нахожусь в шоке и тумане, пока он ведёт меня к выходу. Мы проходим мимо тела Кайса и я не оглядываюсь, не смотрю на него в последний раз, потому что он больше не важен, больше не имеет власти надо мной, и впереди только одно: дверь, которая ведёт на причал, на яхту, к моему сыну. Рука Дэймоса крепко держит мою и я впервые за долгое время, тотально уверена в том, что все наконец-то будет хорошо.

Мы выходим на свежий воздух. Ветер с озера бьёт в лицо, и я делаю первый свободный вдох за долгое время. Замечаю яхту у причала и маленькую фигуру на палубе: мальчика с кудрявыми волосами, который смотрит в нашу сторону.

– Мама! – тонко и пронзительно кричит он.

Миша срывается с места, бежит по трапу вниз, на причал, и я тоже бегу. Мы встречаемся посередине, и упав на колени, я обнимаю его, прижимаю к себе так крепко, что боюсь раздавить. Плачу навзрыд, ощущая, как он плачет со мной в унисон:

– Мама, мама, я знал, что ты придёшь, я всегда знал.

– Я здесь, – шепчу я сквозь слёзы. – Я здесь, малыш. И больше никогда тебя не отпущу. Обещаю.

Дэймос стоит рядом, смотрит на нас, и в глазах плещется что-то тёплое, что-то мягкое, что я никогда раньше не видела. Он опускается на колени рядом, и кладёт руку на плечо Миши, проговорив тихо:

– Привет, Миша. Я Дэймос. Твоя мама много рассказывала о тебе, – хоть это и не правда, но я рада, что он начал диалог с ним именно так.

Миша рассматривает его своими большими карими глазами и интересуется:

– Ты тот дядя, который спас меня? Этот Кайс всегда обижал меня, и я так хотел вернуться к маме, о которой мне рассказывала няня.

Дэймос улыбается:

– Да. Я тот самый дядя. Теперь все будет хорошо.

Миша думает секунду, потом обнимает его тоже, неуклюже, детскими руками, и шепчет:

– Спасибо.

Дэймос замирает на секунду, как будто не знает, что делать с этим объятием. Как будто никогда раньше не держал ребёнка вот так, близко, по-настоящему. И что-то в его лице меняется. Что-то, что он всегда прятал за маской контроля и силы. Он поднимает руку, кладёт её на спину Миши – осторожно, почти с испугом, как будто боится сделать больно. Прижимает его к себе и закрывает глаза. Я вижу, как напрягается его горло. Он сглатывает, борясь с чем-то внутри и я думаю:он никогда не говорил мне, что хочет детей, никогда не признавался в этом вслух, но я вижу это сейчас, вижу в том, как он держит моего сына, как будто держит что-то невероятно хрупкое и невероятно важное одновременно.

Смотрю на них обоих: Мишу, который прижался к широкому плечу Дэймоса, и Дэймоса, который держит его, как будто уже знает, что это часть его семьи, его будущего. То, чего он никогда не планировал и всегда боялся. Слёзы текут по моему лицу снова: тихо, без рыданий. Солнце пробивается сквозь тучи, как будто тоже не верит, что это происходит, что мы все живы, что это конец кошмара.

Дэймос открывает глаза и смотрит на меня через голову Миши. В его взгляде столько всего, что я не могу прочитать всё сразу. Слишком много слоёв, слишком много невысказанного, но самое главное я вижу любовь: простую и безусловную. Ту, которую он когда-то никогда не умел выражать словами.

Вот оно.

Вот ради чего я прошла через весь этот ад.

Через яд и смерть и предательство и страх.

Через три года разлуки с Мишей.

Через ложь Дэймосу.

Через десять процентов вероятности потерять всё.

Вот ради этого.

Этого момента.

Этого причала.

Этих двух мальчиков рядом со мной.

Миша поднимает голову и смотрит сначала на меня, потом на Дэймоса. Затем интересуется с той детской прямотой, которая не знает границ:

– Вы теперь будете жить вместе? Ты, мама и этот дядя?

В глазах Дэймоса мелькает его фирменная усмешка.

– Да. Мы будем жить вместе. Все трое. И ещё один человек, – он смотрит на меня, пока взгляд его опускается на мой живот, и возвращается к моему лицу. В нём столько нежности, что у меня перехватывает дыхание. – Скоро.

Миша обдумывает это секунду, потом кивает с видом человека, который принял важное решение:

– Хорошо. Мне нравится этот дядя, – говорит он мне. – Можно я буду называть его папой?

– Да. Можно.

Миша улыбается – широко, беззаботно, так, как улыбаются дети, когда мир вдруг становится простым и правильным. Снова нова прижимается к Дэймосу и закрывает глаза. Я смотрю на них обоих, чувствуя, как что-то внутри меня, медленно и осторожно начинает срастаться.

Дэймос ловит мою руку, сжимает пальцы, и я сжимаю в ответ, и мы сидим так, не говоря ничего, потому что слова сейчас лишние. Трудно описать, что мы после всего этого испытываем…

Что-то, у чего ещё нет названия.

Но что ощущается как дом.

Как начало или возвращение.

Дэймос

Мы приехали в больницу сразу после порта. Я решил, что нужно хорошо осмотреть всех после пережитого стресса. Неизвестно, как Кайс обращался с Майклом наедине. А также, я хотел убедиться в том, что с Мией и будущим малышом все в порядке. Миша держится хорошо, несмотря на

Анализы, осмотр, несколько часов наблюдения: всё чисто, всё в порядке, парень здоров, и когда он наконец засыпает в палате, свернувшись под белым больничным одеялом и сжимая в кулаке край подушки, я чувствую, как что-то огромное и тяжёлое отпускает меня. Окончательно тиски в зоне груди распутываются, когда Мия сообщает мне, что с ее малышом тоже все в порядке. Если честно, я сильно переживал на тему того, что она может потерять беременность после того, как Кайс угрожал ей пистолетом. Но слава Богу, все обошлось. Моя девочка в порядке.

Мия тоже наблюдает за спящим в палате Мишей и я крепко обнимаю ее, пытаясь вложить в это объятие все свое спокойствие и тепло. Я слышу рядом лёгкие и уверенные шаги, а потом оборачиваюсь и встречаюсь взором с Алексом Кингсли: мы несколько секунд просто смотрим друг на друга. В этом взгляде есть всё: и признание, и напряжение, и что-то похожее на взаимное уважение, которое ни один из нас не торопится называть вслух.

Алекс протягивает руку первым.

Я пожимаю её.

– Спасибо, – произношу коротко, и это слово дается мне с трудом, потому что я не привык благодарить людей, которым не доверяю полностью. Но Алекс Кингсли помог спасти моего сына и мою жену и, вероятно, меня самого, и это перевешивает всё остальное.

– Не стоит благодарности, – отвечает он так же коротко. Замечаю, что он не ждёт ни похвалы, ни признания – просто принимает слова и отпускает их, как человек, который делал это не ради меня. У него тоже были огромные выгоды в этой сделке. Всю информацию из банка я передам ему, а на своих носителях навсегда уничтожу.

– Николь, – решаюсь задеть эту тему. – Не обижай её. Я зол на неё за то, что вы вступили в сговор за моей спиной, и наверное, я должен её уволить. Но она поступила правильно, когда рассказала Мие про антидот. Это единственное, что удерживает меня от того, чтобы подписать приказ об увольнении прямо сейчас.

Алекс смотрит на меня спокойно, и что-то в его взгляде меняется: становится чуть мягче.

– Не увольняй. Мы с ней больше не будем, эм…общаться. Это моё слово.

Изучаю его лицо несколько секунд в поисках лжи, но не нахожу. Что-то произошло между этими двумя. Черт знает что. Не уверен, что у меня сейчас есть ресурс на то, чтобы погружаться в чужую личную жизнь.

– Хорошо. Тогда я подумаю над ее увольнением.

Алекс кивает и мы оба понимаем, что «подумаю» означает «не уволю», и что этот конкретный разговор окончен, но он не уходит сразу. Стоит, явно взвешивая слова и решая, говорить или нет.

– У вас скоро будет архив, – произносит он негромко и голос становится другим – деловым, но не холодным, скорее точным. – У меня тоже есть кое-что интересное для тебя. Люди, каналы, связи в местах, куда деньги не всегда могут дотянуться в одиночку. То, что ты строишь с ATLAS – это одна часть поля. Но у меня есть идея и инструменты, которые могли бы расширить это поле.

Одна часть меня, которая всегда просчитывает, всегда видит схему раньше, чем слова заканчиваются начинает работать. Медленно, как механизм, который запускается после долгой остановки.

Он предлагает союз.

Не дружбу.

Деловой союз.

– Это разговор не для больничного коридора в три ночи, – выдаю ответ я.

– Согласен, – отвечает Алекс и в уголке его рта появляется что-то похожее на усмешку – едва заметное, сдержанное. – Но я хотел, чтобы ты знал: предложение открыто. Когда будешь готов.

Он разворачивается и уходит, его шаги затихают за поворотом, а я стою и смотрю ему вслед. Удивительно, что этот человек появился в моей жизни как угроза, превратился в союзника по необходимости, а теперь предлагает что-то третье, для чего у меня пока нет названия, но что ощущается как начало чего-то большого, и, возможно, правильного.

Посмотрим.

Мия, пронаблюдав эту сцену, не может смолчать:

– Ты знал. Ты знал, что я добавлю яд, – звучит, как не вопрос, а как утверждение.

– Да, – говорю я коротко. – Знал. Алекс рассказал мне о плане Кайса раньше, чем ты пришла к нотариусу, – продолжаю я, потому что если начал, нужно идти до конца, нужно сказать всё, что она должна знать. – Мы с ним просчитали: Кайс потребует от тебя невозможное. Это его метод – загнать человека в угол, где нет выхода, кроме того, который он предлагает.

– И ты не остановил меня, – выдыхает она, и в голосе что-то острое, что режет даже через усталость.

– Нет.

– Почему?

Молчу секунду, потому что ответ есть, но он сложный, он состоит из нескольких слоёв. И я не привык раскладывать такие вещи вслух, не привык объяснять ход своих мыслей, когда они касаются не бизнеса, а чего-то более уязвимого.

– Потому что если бы ты знала, что я знаю, – говорю я медленно. – Ты бы не смогла отреагировать достаточно убедительно. Кайс читал людей, Мия. Он провёл с тобой несколько лет, он знал каждую твою реакцию, каждое микровыражение. Я так считал…потому что не знал о том, что ты беременна. Николь в итоге сделала правильно, что рассказала. А ты среагировала достаточно, чтобы Кайс поверил…либо он уж очень сильно хотел поскорее завладеть тобой и всеми моими ресурсам, что ослеп от триумфа.

– Скорее, последнее. А ты невыносим, Дэймос Форд. Даже в ситуации, где тебе предстоит умереть и подключиться к ИВЛ13, ты умудряешься оставить за собой контроль.

– Это моя привычка – контролировать, просчитывать, защищать своими методами, не спрашивая. Но ты единственная область, в которой я теряю этот контроль. И я иду в эту уязвимость каждый раз, осознанно, несмотря на то, что мне это очень тяжело.

Несмотря ни на что.

Она наконец поворачивается ко мне, и я вижу её лицо: усталое, заплаканное, с тёмными кругами под глазами, с засохшими следами туши на щеках. Но она такая красивая, господи, она такая красивая даже сейчас, что у меня перехватывает дыхание.

– Нам повезло, – говорит она наконец, и голос её чуть меняется, становится тише, мягче. – Десять процентов, Дэймос. Антидот был экспериментальным. Ты мог не проснуться.

– Мог, – соглашаюсь я.

– И ты согласился на это.

– Да.

– Ради чего?

– Ради тебя, – говорю я просто. – Ради Миши. Ради того,

– Думаешь, бабушка знала? – шепчет она.

– Я думаю, да, – говорю я осторожно. – Думаю, она знала о трасте. Возможно, пыталась получить к нему доступ и не смогла: управляющий мог заблокировать любые попытки, а ты была еще несовершеннолетней. А потом она заболела, и силы ушли, возможно она не успела тебе рассказать.

– Их убили из-за этого траста, это не был несчастный случай, – с горечью произносит Мия. – Они могут убить и нас…

– Нет, Мия, даже не думай об этом. Самое страшное позади. Со мной ты всегда будешь в безопасности.

Она доверчиво прижимается лбом к моему плечу, и я обнимаю её.

– Я хочу тебе верить, – шепчет она в моё плечо. – Но если ты ещё раз обманешь мое доверие, я разобью что-нибудь дороже Rolls-Royce.

– Договорились, – усмехаюсь я.

ГЛАВА

22

ГОД СПУСТЯ

Дэймос

Просыпаюсь раньше всех: привычка, от которой никак не избавиться даже в отпуске. Мы всей семьей находимся на Самуи, где время течёт иначе, медленнее, как прибой, который накатывает и отступает без спешки. Без расписания, без совещаний и презентаций. Я лежу несколько минут и не двигаюсь, просто слушаю звуки моря. Ровный, монотонный шум волн, птицы, щебечущие где-то в садовой зелени. Лёгкий ветер, который шевелит тонкие занавески и приносит запах соли и цветов. Рядом лежит моя сладкая Ми: она спит, свернувшись на своей стороне кровати. Ее дыхание ровное, спокойное, а волосы разбросаны по подушке. В этой картине есть что-то настолько простое, настолько правильное, что я лежу и смотрю на неё, и думаю: вот оно, вот то, чего я всегда боялся и избегал, но без чего теперь не могу представить ни одного утра.

Встаю осторожно, чтобы не разбудить её, и направляюсь на террасу. Останавливаясь у перил, смотрю на океан – он такой бирюзовый, переливающийся под ранним солнцем, которое только начинает подниматься над горизонтом, окрашивая воду в золото и розовый. В вилле еще все спят, в том числе и Элоиза, наша трехмесячная дочь. Она уже научилась улыбаться. Она строит глазки именно мне, когда я склоняюсь над её кроваткой и произношу её имя. Это ощущение, когда она улыбается – самое странное и самое сильное из всего, что я когда-либо чувствовал, сильнее любой сделки, любой победы, любого момента профессионального триумфа.

Элоиза.

Моё сокровище.

Как я жил до неё?

Как я вообще жил?

Есть вещи о которых я не говорю вслух, просто ношу в себе, как носят что-то тяжёлое, но уже не разрушительное. ATLAS Sovereign запустили в срок. Акции выросли на сорок процентов за первый квартал. Все мировые обвинения в мою сторону сняли тихо, через три месяца после смерти Кайса, так как он оказался единственным источником на котором держалось дело, и когда источника не стало, дело рассыпалось само, без усилий с моей стороны. Следователь Алекса установил имя заказчика гибели родителей Мии. Этот человек умер двумя годами ранее и дело о нем, закрыто. Мия выбрала не мстить мертвецу.

Слышу шаги за спиной. Лёгкие, знакомые, и оборачиваюсь, замечаю конфетку – она вышла на террасу в моей белой рубашке, что велика ей на два размера. Волосы ещё растрёпаны после сна, а глаза полусонные. Малышка щурится от раннего солнца и двигается по направлению ко мне. Встает рядом и прислоняется к моему плечу. Я обнимаю её, прижимаю к себе, и чувствую, как она вздыхает.

– Ты снова рано встал, – говорит она в мою грудь.

– Привычка, – отвечаю я.

– Мы на Самуи, – хнычет она. – Здесь можно спать вечно.

– Знаю, – произношу я и целую её в макушку. – Но тогда я бы не увидел, как ты выходишь за мной в моей же рубашке. А это, как выяснилось, лучшее начало дня.

Она сонно смеётся и поднимает голову, глядя на меня, и в глазах её то, что я научился читать за этот год. То, что она раньше прятала так глубоко, что сама, наверное, не знала, что живет в ней – покой, настоящий, не наигранный, не хрупкий. Она моя анестезия, мой мелатонин, мой дом.

Мое все.

Лекарство от моей тревоги.

Смотрю на Ми, и замечаю то, что замечаю каждый день: она похудела за последние месяцы, очевидно из-за кормления. После всего, что её тело прошло, и она иногда смотрит на себя в зеркало с тем выражением, которое мне не нравится. С тем критическим, недовольным взглядом, который женщины направляют на себя, когда видят не то, что хотят видеть. Я не могу молчать об этом, потому что мне хочется дарить ей уверенность в том, что она прекрасна в любом виде, в любом весе.

– Ты снова смотришь на меня так, – Ми подозрительно прищуривается.

– Как?

– Как будто хочешь что-то сказать. Но не знаешь, как.

– Я всегда знаю, как, – беру её лицо в ладони и смотрю на неё так, чтобы она не смогла отвести взгляд. – Ты похудела. И мне это не нравится. Не потому, что ты плохо выглядишь, а потому что ты выглядишь так, как будто заботишься о всех, кроме себя. О Элоизе. О Мише. Обо мне. Но не о себе.

Она молчит и я продолжаю:

– Ты мне одинаково нравилась, когда мы встретились на Пхукете. Нравилась, когда была в статусе моей спутницы. Нравилась, когда была беременна, когда живот мешал тебе завязывать шнурки и ты злилась на меня за то, что я смеялся. Нравишься и сейчас. – провожу большим пальцем по её щеке. – Нравишься всякой. Понимаешь?

– Дэймос… – начинает она.

– И учитывая, – перебиваю я и усмешка появляется сама. – Что я хочу ещё детей, твоё тело, вероятно, ещё не раз изменится. И каждый раз я буду смотреть на тебя так же, как смотрю сейчас. Потому что это ты. А ты – это единственное, что меня интересует.

Она смотрит на меня долго, и я вижу, как в глазах её блестят слёзы.

– Ещё

– Минимум один, – говорю я серьёзно. – Может, два.

– Ты сумасшедший, – говорит она, но улыбается. – Знаешь, в последнее время, мне кажется, я поняла, кого мне напоминает Миша. Ты не замечал, что вы похожи? Это так странно. Удивительное совпадение.

Вспоминаю образ сына: о том, как он бегает по саду виллы, как смеётся. Как пытается поймать бабочек, как слегка кудрявые волосы торчат во все стороны как и у меня на детских фотографиях.

– Я думал об этом, – шепчу я. – О том, как он на меня похож. Несколько лет назад я сдавал биологический материал. Для клиники репродуктивного здоровья в Дубае. Кайс мог использовать его. Это объясняло бы сходство.

Мия поднимает голову:

– Хочешь сделать тест? ДНК?

Молчу, и думаю, и потом качаю головой:

– Нет.

– Почему?

– Потому что, – говорю я медленно, подбирая слова, которые редко даются мне легко. – Я хочу думать, что он мой сын. Не потому что тест покажет это. А потому что когда он смотрит на меня, я уже чувствую это. И мне не нужна бумага, чтобы знать то, что я уже знаю.

Мия смотрит на меня, и слёзы всё-таки падают, одна, потом другая, и она не вытирает их, просто смотрит, и говорит:

– Дэймос Форд. Ты знаешь, что ты невозможный человек? И кто тебя подменил, а?

– Знаю, – говорю я. – Но ты всё равно вышла за меня замуж. Ты и подменила, кажется, раз я так поплыл и попал в твои сети.

Она смеётся сквозь слёзы и я целую её до тех пор, пока где-то в доме не начинает кричать Элоиза – требовательно, нетерпеливо, тем криком, который означает: "Я проснулась, и мне немедленно нужно внимание». Мы переглядываемся и оба улыбаемся. Я направляюсь в спальню, чтобы м не чертовски нравится тот факт, что она уже узнаёт меня, что я – это кто-то важный в её маленьком мире.

Беру Элоизу на руки, и она ощущается такой маленькой, такой невесомой. Она смотрит на меня огромными серыми глазами и морщит нос, решая, продолжать ли плакать.

– Доброе утро, сокровище. Ты разбудила весь остров.

Она улыбается.

Вот так.

Именно так.

Эта улыбка.

Ради неё я бы умер и воскрес снова.

И снова.

Столько раз, сколько потребуется.

Мия появляется в дверях и прислоняется к косяку. Смотрит на нас, в ее глазах застывает то самое выражение, которое я научился ценить больше всего на свете. Больше любого делового триумфа, любой победы, любого счастья, которое я знал до неё.

– Ты знаешь, – говорит она тихо, – Однажды, когда я сбежала в Таиланд, я думала, что жизнь закончилась. Что всё самое хорошее уже позади. Что впереди только выживание.

– А теперь? – спрашиваю я.

Она смотрит на меня, потом на Элоизу, потом снова на меня…

– А теперь я думаю, что всё только начинается.

Смотрю на неё, крепче обнимая дочь и точно знаю: она права, это только начало. И впервые в жизни любовь не пугает меня, а масштабирует и расширяет. Потому что я понял – то, что получаешь в итоге, стоит риска. Стоит уязвимости, стоит страха, стоит тех десяти процентов против девяноста, стоит всего того, от чего я бежал всю свою жизнь, называя это контролем и силой, а на самом деле это был просто страх.

Я знаю теперь точно: любовь стоит того, чтобы идти в неё. Каждый раз. Даже когда темно. Даже когда больно. Даже когда не знаешь, чем она закончится.

Несмотря ни на что.

И я бы прошел через все это снова.

Столько раз, сколько потребуется.

КОНЕЦ

Благодарности любимым читателям:

Дорогие,

Огромное вам спасибо, настоящее, то самое, которое сложно выразить словами, но которое я чувствую каждый раз, когда кто-то доходит до последней страницы.

Я писала эту историю так, как пишут о том, что болит и что важно. Вложила туда борьбу Мии с собой и своим телом, страх близости Дэймоса, избегание чувств – всё то, что, мне кажется, живёт в каждом из нас в той или иной форме. Я хочу верить, что любовь исцеляет. Но честно, иногда думаю, что по-настоящему исцеляет только любовь к самому себе. А к ней, как правило, приходишь лишь через опыт. Через боль. Через чужие истории, которые вдруг оказываются твоими.

Пишу я, если честно, почти в тишине – без комментариев, практически в стол, и это самое тяжёлое в десяти годах писательской карьеры. Большинство читает мои книги уже завершёнными, и я редко знаю, что вы чувствуете. Поэтому ваш отзыв на ЛитРес – это не просто приятно. Это то, что решает, продолжать или нет. Я говорю это не чтобы давить на вас – просто делюсь честно, как делилась честно на каждой странице этого романа.

Если вы хотите увидеть историю Николь и Алекса – напишите. Я буду смотреть на вашу обратную связь, и именно она решит, появится ли эта книга.

Спасибо, что были рядом.

Я вас обнимаю – где бы вы ни были.

Также, жду всех в своем ТГ канале : твоя доза чувств

Там мы ближе

Примечания

1

Никтофобия – это иррациональный, устойчивый страх темноты. Человек с никтофобией боится не самой темноты как таковой, а того, что в ней может скрываться – угрозы, опасности, потери контроля над ситуацией.

2

Rue du Rhône – одна из самых престижных улиц Женевы, расположенная в самом центре города вдоль реки Рона.

3

Международный аэропорт Мальты имени Луки (Malta International Airport, Luqa Airport) – главный и единственный международный аэропорт Мальты.

4

Валлетта – столица Мальты и самая маленькая столица Европейского союза по площади.

5

Палаццо Фальсон – исторический дворец-музей в Мдине, старинной столице Мальты.

6

Malgré tout (фр.) – «несмотря ни на что».

7

Маркиз (огранка «маркиз», также известна как «навет» илиmarquise cut) – форма бриллианта с заострёнными концами и вытянутым овальным телом, напоминающая лодочку или глаз.

8

Лавбомбинг (англ.love bombing– буквально «бомбардировка любовью») – манипулятивная тактика, при которой человек с первых дней отношений буквально засыпает партнёра знаками внимания, комплиментами, подарками, сообщениями и признаниями в чувствах.

9

Биткоин (англ.Bitcoin, BTC) – первая и наиболее известная децентрализованная

10

Escrow-счёт (англ.escrow– условное депонирование) – специальный банковский счёт, на котором средства или активы временно блокируются до выполнения определённых условий сделки.

11

OnlyFans – платформа для публикации контента по подписке, основанная в 2016 году в Великобритании.

12

ЭКО (экстракорпоральное оплодотворение) – медицинская процедура, при которой оплодотворение яйцеклетки происходит вне организма женщины, в лабораторных условиях. Яйцеклетку и сперматозоиды соединяют «в пробирке», после чего готовый эмбрион переносят в матку.

13

ИВЛ (аппарат искусственной вентиляции лёгких) – медицинское оборудование, которое берёт на себя функцию дыхания, когда пациент не может дышать самостоятельно.