Азарт

Глава 1

Камыши слегка шевелились под утренним ветерком – и всё время казалось, что из них кто-то лезет боком, с заломленными к затылку ушами, с усами, выставленными вперёд, с длинными чёрными полосами по всему длинному же и жёлтому телу – и когти, спрятанные до поры, уже готовы сцапать смятую ударом двухсот килограммов мышц жертву. Мурашки по телу, в общем, от этого камышового шевеления.

Хотя, конечно, не только от страха холодок-то: в этих местах и летом-то не смертельно жарко, а уж теперь, почти зимой, прямо-таки холодрыга; особенно, если пролежал с самой полуночи на хлипком плетёном мате – а позже нельзя, зверь – таёжный хозяин, враз зачует, если кто прошёл меньше шести часов назад; и ладно тогда, если просто не придет – так ведь, хитрая животина, может и обойти под ветром, чтобы не донесло до охотника звериного запаха; бесшумно, невероятно бесшумно для такого огромного тела, прокрасться по бурелому и лежалым сучьям, по мху – и снести одним ударом незадачливую голову глупого, торопливого человечишки. Коты – серьёзные звери, уж это точно.

Ну и вот, когда провалялся на тростнике с ночи, к рассвету пальцы порядочно остывают, как ты не прячь их в рукава – а и не очень-то попрячешь: затвор взведён, и ты должен ощущать спуск так, словно он – часть тебя: нажать не раньше, не позже, а ровно тогда, когда нужно – ведь зверь-то второго шанса может и не дать… Хозяин тайги, что вы хотели.

Цейсовская оптика приблизила заросли до вытянутой руки. Предрассветный ветерок всё так же пошевеливал серые стебли, вызывая рябь в глазах; но в одном месте движение чуть нарушалось: и словно бы угадывались сквозь пелену обводы большого и могучего тела.

Охотник, замотанный в маскировочные лохмотья до самых глаз (только уши наружу: слух нужен!), чуть сдвинул кисть, шевельнул пальцами, регулируя увеличение. Всё верно. Он пришёл.

Где-то в подреберье вспыхнула радостная дрожь: всякий раз так, и сердце бухает в камышовый мат паровым молотом; и даже в самые кончики пальцев отдаёт. Стоп, а вот это уже не дело: дрогнет рука, чего доброго, и всё насмарку – снова выслеживать, снова устраивать засаду – а во второй раз зверь на этот водопой уже может и не прийти никогда; опасно, слишком уж хорошо тигр узнал нрав человека за последние полста лет.

В очерченном оптикой периметре медленно и плавно сквозь камыш возникла широченная морда: прищуренные глаза, низкий скошенный лоб, плоский нос подрагивает, подёргивается, принюхиваясь; усы шевелятся нервно, задевая за мелкие веточки. Лапа широченная, след ладонью взрослого мужика поперёк не перекрывается; идёт вперёд очень плавно, погружается в камышовый лом у самого края берега совершенно бесшумно – и вот уже следующая, и – вот он.

Весь.

Стоит у воды, оранжевый даже в неверном рассветном освещении; чёрные полосы кажутся разломами, трещинами, пустыми местами; словно бы кто-то мазнул по воздуху рыжим и белым, да так и оставил – а в середину влепил рядом два жёлтых самоцвета с бездонными точками зрачков.

Тигр выдохнул, облачко пара закружилось надо лбом; слегка качнул головой, склоняясь к воде.

Охотник, не дыша, повёл указательным пальцем, выбирая ход.

Зверь вскинул морду, глядя через протоку прямо на засидку: казалось, ещё чуть-чуть – и он либо атакует, либо исчезнет в камыше – но нет; выдать охотника не могло ничего – даже пар от дыхания тонул в толстом вязаном шарфе, заботливо укрывающем всю нижнюю половину лица.

Палец замер на мгновение на полпути, чувствуя упругость упора; оптика очертила горделивый силуэт на фоне зарослей – и палец провалился дальше.

***

Охотник взошёл на заимку; обтоптал грязь перед сенями, карабин приткнул у двери. Проводник вопросительно вскинул бровь.

– Сделал, – коротко сказал охотник, выкладывая футляр с фотоаппаратом прямо на стол. – Их всего осталось штук двадцать, зверюг этих; а фото я на почётном месте повешу – ты что! Жемчужина коллекции.

И засмеялся.