Жить. Любить. Верить

Пролог

Олег Рой

Жить. Любить. Верить

Сто метров

Стометровку бегали на соседнем стадионе. Физрук договаривался. Чтобы все как у взрослых. Потому что стадион был не сказать чтоб огромный, но — стадион: беговые дорожки вокруг футбольного поля, прыжковая яма, легкоатлетические снаряды, а над всем этим — расходящиеся вверх и в стороны трибуны.

Поглядеть на своих приходили некоторые родители, чаще бабушки-дедушки, изредка — приятели. Но легко было представить, что болельщики — не полупустой нижний ряд, что ряды скамей заполнены азартной толпой доверху. Подбадривают, вскакивают, затаивают дыхание, готовые взорваться криками восторга, приветствуя победителя — а то, может, и рекордсмена. На синем, какое бывает только в мае, небе заблудились два крошечных белых облачка. Таких же сияющих, как новенькие кроссовки Вика.

Славич (имя у физрука было абсолютно непроизносимое, отчество еще хуже, а вот странная комбинация из фамилии-имени-отчества прижилась) на обновку покосился (в глазах читалось: собьешь ноги — выводы сам сделаешь), но промолчал. Он вообще не высказывал своих недовольств словами. На первом уроке, когда велел всем отжиматься, чтобы «поглядеть, кто вы такие есть», и кто-то заканючил, что нормативы выдумывают ради издевательства — старик (им он тогда казался стариком) в застиранном спортивном костюме… упал. В последний момент выбросив вниз-вперед правую руку. Левый — пустой — рукав был заправлен за пояс. Отжался пару раз, повторил, сколько раз положено отжаться «для вашей возрастной группы», и велел приступать, уже не скопом, а по очереди. И отжимался параллельно с каждым — пока очередь не иссякла.

— Напоминаю: на «отлично» — тринадцать и восемь десятых секунды, на «хорошо»… — напомнил он теперь нормативы уже для стометровки. — Готовы? Абрамов первый, Бутину приготовиться.

Вик был в середине списка. Нет, он не боялся сбить ноги новыми кроссовками, наоборот! Он летел! Летел сквозь гулкую чашу стадиона, мимо восторженных толп на трибунах, через — через все! Как будто не утыкалась дорожка в привычную блекло-синюю фигуру с заправленным в карман рукавом, как будто прямо в небо она неслась!

— Тринадцать с половиной, — сообщил физрук и добавил: — Годится.

И головой покачал.

И качание это было круче всех аплодисментов, медалей и чего там еще за рекорды полагается.

Он смог!

* * *

«На горе, на горушке стоит колоколенка, — напевал иногда Славич себе под нос, — а с нее по полюшку лупит пулемет…»

Опорник, что торчит на пути, над местностью возвышается не особо. Не колоколенка. Когда бьют сверху, всяко хуже. Кто владеет высотой, владеет округой. Да только на той колоколенке, про которую напевал когда-то физрук, сидел единственный фриц с пулеметом, а тут — целый холм, в котором засели тысячи три нациков. И холм не сам по себе, а рукотворный. Восемь лет эти с-с-сволочи тут с-с-строили свою долговременную фортификацию. И вот она, здоровенная бетонная лепешка, настоящая крепость, пронизанная ходами, набитая до предела защищенными огневыми точками — черта с два достанешь, а секторы пристрелянные и друг друга перекрывают. Пулеметы, впрочем, тут тоже имеются, как без пулеметов: от древних, но до сих пор надежных «максимов» до крупнокалиберных ДШК, КПВТ и заокеанских М2НВ. И к ним — автоматические гранатометы АГС, обычные РПГ, видавшие виды безоткатки и ПТУРы со всего мира — каждой твари по паре, и добро бы по паре! И дроноводы — операторы беспилотников — сидят там по укрытиям, только птички их, омерзительно жужжащие, над головой вьются: и разведывательные, и те, что тащат под брюхом всякое взрывчатое, выискивая, куда бы смертоносный груз скинуть. И угодит ли сброшенное тебе на голову или под ноги — ну, как повезет, разница не особенно велика. Черный ворон, что ты вьешься над моею головой?

Зуб дракона. Неведомо, кто так обозвал эту дурынду, но — прижилось. Какой-то мифологический персонаж засевал зубами дракона поле — и вырастало из них смертоносное войско. Похоже. Только этот вот «зуб» не острый, а сплюснутый, кавернозный, а смертушку из себя выбрасывать еще хуже умеет. До мирных пригородов от этого опорника — рукой подать.

Не с бухты-барахты тут Зуб дракона вырастили, за ним прячутся системы ПВО и позиции арты — как раз по мирняку и долбят. Восемь лет долбили. И на весь мир рассказывали, что дончане сами себя обстреливают.

И не раздолбать эту мерзость, и танками не взломать — накроют из ПТУРа или той же артой, дроны-то наблюдательные не спят. Да и помощнее птички там имеются, танки ж тоже не вовсе неуязвимые. И не обойти эту дуру бетонную, плюющуюся смертью, не добраться до прикрытой опорником арты и ПВО. И укреплен этот чертов Зуб со всех сторон, а вокруг — ни овражка, ни пригорочка, ни балки. Ровненько все, и все просматривается и простреливается. Только брать в лоб. Тут до него всего сто метров.

Вышел в степь донецкую парень молодой… Вик, типичный горожанин, когда-то представлял себе степь чисто по-чеховски: ровный, как стол, до зевоты однообразный пейзаж. Донецкая же степь изрезана балками, усеяна терриконами, усыпана мелкими перелесками, чтоб как стол — это редко где. Но тут, между базовой позицией и проклятым опорником, — та самая столешница.

Позиция батальонной тактической группы — в лесополосе, точнее, в том, что от нее осталось. Перекореженный бурелом, ни единого целого дерева, мешанина из перерубленных снарядами, посеченных осколками и поваленных во все стороны стволов, скрученных узлами кустарников, жухлых зарослей неистребимой крапивы и репейника. Не лесополоса — засека, какие лет восемьсот назад ставили, защищаясь от всяких чингисидов. Против конницы — неплохо, против сегодняшнего оружия — так себе защита. Однако лучше, чем никакой.

Потому что дальше, вплоть до опорника, — пристрелянное и простреливаемое насквозь чистое поле. Сто метров открытой плоскости. Сто метров пустоты. Как ни вжимайся в комковатую высохшую землю, огибая выжженные проплешины, как ни пытайся спрятаться, будь ты хоть ниндзя, мастером скрадывания — для врага ты тут как на ладони.

На горе, на горушке стоит колоколенка, а с нее по полюшку лупит пулемет, и лежит на полюшке сапогами к солнышку с растакой-то матерью наш геройский взвод…

Как когда-то, как деды-прадеды, как в Отечественную, как в Первую мировую, как…

Из остатков лесополосы сто метров пустоты видны тоже насквозь. Бойцы, готовясь к штурму, вглядываются, мысленно отмечая борозды и рытвины — какие-никакие, а укрытия. Вик же вдруг совсем некстати вспоминает: по-английски

* * *

03:30–06:00, начало

Война не знает перерывов. Войне без разницы, ночь или день, она работает круглосуточно, двадцать четыре на семь, на тридцать, на триста — на сколько придется. Сменяются только люди. А случается, и они работают в том же режиме, по несколько суток кряду довольствуясь лишь кратчайшими обрывками сна, когда десять минут — уже роскошь, когда человек действует почти что на одном адреналине.

И все же ночь — время особое. Несмотря на тепловизоры и прочие системы наблюдения, которым темнота не помеха, ночь все еще может скрыть бойца от глаз противника. Совсем невидимым она тебя не сделает, но менее заметным — да. И то хлеб.

Батальонные группы выдвигаются ночью — ползком, по-пластунски, по жесткой стерне скошенного обстрелами бурьяна, влажного от росы, хотя рассвет еще не близко. Вжимаясь в землю, осторожно ощупывая все перед собой — мало ли что может подстерегать на пустом, казалось бы, пространстве. Может, мина, может, колючка, может, торчащее лезвие осколка.

Сантиметр за сантиметром. Сто метров. Тысяча дециметров. Десять тысяч сантиметров. Каждый преодоленный метр — маленькая победа. Удача, сократившая проклятую стометровку на один процент. Но война не знает перерывов. И никакая удача не длится достаточно долго.

Вот луч прожектора — может, направленный одним из обладателей тепловизора, может, случайный — натыкается на одного из тех, кто, укрываясь тьмой, одолевает проклятые метры. Боец спешит отпрянуть, но — поздно. Опорник оживает.

Бой — всегда хаос. Ночной — вдвое, втрое, вдесятеро. Враг ведет огонь почти наугад, наши бойцы не отвечают: в неприцельной стрельбе нет смысла, боеприпаса на себе много не утащишь, сбережешь сейчас — пригодится потом, когда начнется штурм. Правда, там тоже можно будет разжиться: у врага боекомплект, в основном, тот же, что у нас.

Где-то рвутся ВОГи, взлетают и гаснут сигнальные ракеты, порой раздается слабый вскрик (ранили? убили?), тут же тонущий в какофонии перестрелки.

Оживает и арта противника, над полем зависают, медленно спускаясь на парашютах, осветительные снаряды. Ползущие бойцы то замирают, то, примерившись, стремительно перемещаются от света к тени. Кому-то удается, кто-то падает, сраженный пулей или осколками. Пушки нациков бьют вяло, экономят снаряды — будь тех вдоволь, перепахали бы все предполье, каждый квадратный сантиметр, на полметра вглубь. Боекомплект расходуется в разы, а то и на порядок быстрее, чем подвозится. И даже при самом щедром снабжении экономить приходится. Но вяло — это вовсе не затишье, стрельба не утихает ни на миг, бухают разрывы, летят осколки…

…Физрук, чуть морщась, тихонько подпевает старенькому плееру, что лежит на полке в подсобке спортзала. И поглаживает пустой свой рукав, и опять морщится. Будто хочет заплакать. Нет, не может быть, показалось…

…пули, как воробушки, плещутся в пыли — Митрия Горохова да сержанта Мохова эти вот воробушки взяли да нашли…

* * *

06:00–07:45, солнце за левым плечом

Темнота постепенно сереет, рассеивается, каждый комок и травинка перед глазами выступают все четче, сзади и справа, на востоке, разгорается полоса — сперва узкая, багровая, она ширится, разрастается, в ней все меньше багрянца и все больше золота.

Точно как тогда, когда они с Ольгой, пробродив всю ночь, стояли обнявшись над Яузой, завороженные светлеющей темнотой, побелевшим, потом заалевшим горизонтом, потом разгорающимся в небе пламенем. Восход прекрасен всегда. И тогда был, и сейчас. Если чуть повернуть голову и скосить глаза, его даже увидеть можно. Только сейчас любоваться им некому. Не до него. Надо выжить. Надо преодолеть эти чертовы метры — сколько их там еще из сотни осталось? Половина или уже меньше? Но каждый следующий метр — тяжелее и опаснее: в рассветных сумерках движение заметить легче.

Он ползет, втискивая локти в колючую землю, подтягиваясь — и тут же замирая, застывая, превращая себя в часть этой земли: помоги, родная! Недалеко ведь осталось: цель вырисовывается впереди смутной темной массой, если не знать, то и не поймешь, что это, лишь мелькающие там и сям на поверхности громады вспышки выстрелов говорят: вот он, опорник. Торчит, как больной зуб. Больной зуб больного дракона. Ничего, дракоша, и тебя вылечат… Чтоб и думать забыл, как людей жрать…

Сколько осталось от стометровки?

Сколько стометровок отсюда до… до Яузы?

Справа кто-то почти неразличимый, на мгновение привстав на колено, выпускает из «Шмеля» гранату. И тут же откатывается в сторону. Зацепили? Нет, вжался в борозду — здесь ведь когда-то было поле.

Когда-то. Когда-то Вик видел такой же тубус у своего друга Димыча — вот точно пусковой контейнер «Шмеля», только поменьше. В тубусе Димыч таскал чертежи к дипломной работе в техникуме. Отличная была тема: топология расстановки вышек связи в складчатой местности. Опорник — не этот, а тот, что штурмовали недавно, — стоял на срезанном с одной стороны холме, а сбоку изгибался овражек, неглубокий, но по нему можно было, сделав небольшой крюк, зайти опорнику в бок. Складчатая местность, как она есть. Вот только здесь и сейчас, вот этот вот кусок ее разглажен так, что и борозда когдатошнего поля — укрытие. И это затрудняет задачу неимоверно. И отдаляет то время, когда на этих холмах и терриконах поднимутся совсем мирные вышки совсем мирной связи.

Четыре часа. Вон ту черную скрученную железяку он видел из лесополосы. Теперь она почти за спиной. Значит, половина пройдена. Того, кто справа палил из «Шмеля», не видно. Отстал? Или остался там, позади? И кто еще? Тьмы все меньше, видимость все лучше, опасность все выше. Но думать об этом нельзя. Есть только упрямое движение вперед. Толкнулся локтями… подтянулся… застыл… толкнулся… подтянулся… застыл. Совсем краем глаза зацепил справа такое же движение… Еще полметра. Пятьдесят сантиметров, даже простой шаг длиннее — а поди преодолей этот пустяк. Слева — короткий вскрик. Нет, не убит, ранен, откатился в такую же разглаженную ветрами и дождями борозду. Если чуть зацепило —

Наши лупят из минометов по его переднему краю. Давайте, ребята, давайте, родные, нам туда прорываться, пусть хоть немного, но легче будет.

Еще полчаса. Еще час. Шестьдесят пять метров. Семьдесят. Вон та полукруглая кривая дура, что блестит поодаль, — уже совсем светло — ее тоже видно было с позиции, это уже совсем рядом. Семьдесят пять метров. Или даже семьдесят шесть. Вот только свет уже совсем дневной, и встречный огонь усиливается. Плюется огнем опорник, из-за него лупит невидимая и пока недосягаемая для наших арта. Земля пахнет железом и гарью. Воздух царапает горло, каждый вдох хрипит как последний. Пахнет… Много чем пахнет. Но ничем хорошим.

То и дело близкий разрыв швыряется комьями жесткой сухой земли с торчащими кусками стеблей, проволоки, черт знает чего еще. Неужели здесь когда-то опять будет расти хлеб? Вот здесь, на крови? Вик пока еще не ранен, но кровавый привкус во рту с каждым метром все отчетливее. И еще кислый, и… мерзость, в общем. Зато впереди уже отчетливо видны земляные пятна на грязно-сером бетоне. И темные жерла амбразур, из которых плюются смертью пулеметы. Арта лупит, не останавливаясь, осколки бьют по плечам и спине — но пока только на излете. Где-то глубоко в экипировке таится ладанка, он чувствует ее кожей — она ли бережет? Ангел-хранитель, спаси и сохрани, мне еще дело сделать надо! Делай, ободряет ангел-хранитель прямо внутри головы.

Это, конечно, гул канонады, от которого звенит уже не только в ушах, но и там, в черепе, но ведь должен же быть ангел-хранитель? Потому что дроны, чертовы дроны жужжат, и головы не поднять, чтобы разглядеть, где они, — да и что толку, даже если разглядишь?

Желто-коричневый горб опорника плюется смертью и растет, растет, растет…

Восемьдесят метров. Восемьдесят семь…

В переходе на «Арбатской» у щуплой белобрысой девчонки с гитарой — голосок слабенький, но пела душевно — в ухе болталась странная серьга из сплетенных восьмерки и семерки. Почему восемьдесят семь? Спросить он тогда постеснялся, но обрадовался ужасно: из его окна были видны гаражи, и на одном тоже значилось «87», почему-то решил, что это очень хорошая примета. Что ж, может, и так. Хорошая примета сейчас не помешала бы.

Вот наша арта сменила тональность — сместили точку прицела? Ну…

* * *

07:45–09:14, штурм

Размочаленный обстрелами бруствер вражеского окопа возникает внезапно. Внизу пусто — наша арта обрабатывала вражеский передок все то время, что Вик полз свою стометровку. Нет, не только он, все, но сколько добрались до цели? Не он же один! Ведь добраться — это даже не полдела!

Скатываясь в окоп, он чувствует удар по спине — от плеча к пояснице — наверное, пуля срикошетила: осколок прошел бы в обратном направлении или наперерез. Рефлекторно он замирает на дне окопа, потом вскакивает, не распрямляясь — окоп совсем неглубокий, даже не полупрофиль.

Слева взрыв, потом справа: бойцы атакуют через амбразуры огневые точки врага — РПГ или просто ручными гранатами. Окоп заполняется людьми — своими, чужими, где кто — не сразу поймешь. Это не кино про войну, где все движения отточены и выверены, здесь удары не всегда достигают цели, и даже выстрел в упор ничего не гарантирует.

Свет дня на миг сменяется тенью — перекрытие или щель, от нее ход к огневой точке. Там бой. Кто-то, успев раньше, швыряет вглубь блиндажа гранату, взрыв на миг ослепляет, а звук не слышен. Звуки стали какими-то глухими, словно мир вокруг сорвал голос…

Выстрел — впереди темная фигура в чужом камуфляже оседает, схватившись за живот, роняя старый, еще советский АКМ. Обрывок матерной фразы, несколько очень близких выстрелов… Тупой удар в плечо, но боли нет. Ангел-хранитель пока бережет, но на сколько у него еще хватит сил?

Даже ангелы, наверное, устают…

Рядом кто-то из своих, раненый, а впереди — еще стрелковая позиция. Вик выпускает очередь по мечущимся в глубине теням и хочет уже метнуться вперед, но взрыв отшвыривает его назад, и на какой-то миг он теряет сознание…

Открыть глаза, подняться, сплюнуть грязь пополам со слюной и с небольшой примесью крови — возможно, он все-таки ранен, но боли нет. Контузия? К черту, не до того. На все уходят буквально доли секунды…

Впереди — развороченная взрывом стрелковая ячейка, искореженная арматура, расколотые в щепу доски, щебенка — и на всем кровь, грязь, копоть. Впереди фигура с белой повязкой на рукаве, призывно машет рукой. За гулом канонады не слышно слов, но и без слов ясно: опорник взят.

* * *

09:15–11:00, взял — держи

Деда Вик почти не помнил. Может, тот был пограничником, а может, скучным бухгалтером. В бабушкиной шкатулке лежала медаль «Дети войны». Маленький Вик придумывал, что дед был сыном полка, а иногда — что разведчиком в партизанском отряде. Потом понял, что глупость, в той же шкатулке лежали удостоверение труженика тыла и еще какие-то медали и значки, вроде бы почетные. Почему он тогда не спрашивал? А теперь и спросить-то не у кого… Нет! Шкатулка-то цела, и медали, и документы, и удостоверения. Легче всего расстроенно вздыхать «теперь и спросить не у кого». А это — неправильно. Если вернется, обязательно надо все разузнать, что ему, впервой архивный поиск проводить?

Нет, не если — когда вернется.

Он взглянул на часы. Из той же шкатулки, тоже дедовские. Не какие-нибудь там наградные, обычная «Победа», но совершенно неубиваемая, он их взял, потому что говорили, что электроника за ленточкой долго не живет: РЭБ и прочие такие штуки. Да и нельзя тут гаджетами пользоваться, будь то смартфон или умные часы, их сигналы запросто засечь — и готов прицел для арты или дрона.

Вот и пригодились часы-то. Бабушка рада была бы. Так печально она тогда попросила: «Пожалуйста!» Не про часы — про ладанку. Часы только в руке подержала, взглянула на Вика — и убрала опять в шкатулку. Ладанку он и не снимал — стыдно было. А про часы вспомнил, только когда… собирался. У них и стрелки светятся. То есть в темноте, сейчас-то, считай, день начался.

Девять пятнадцать. Странное время. Вроде и утро, а вроде уже и день. В гимназии как раз в девять пятнадцать заканчивался первый урок. И предстоял еще длинный-предлинный учебный день. Вот как сегодня. Первый урок закончился, а дальше?

Известно, что дальше. Мало взять опорник — его еще удержать

В общем, ничего особенно мудреного: надо держаться, пока в пробитую брешь пойдут основные наши силы. Бойцов не хватает, но об этом лучше не думать, надо — значит надо, иначе зачем брали-то? Оборонительных укреплений с тыла не предусмотрено, но превратить в стрелковые ячейки, в заслоны, в заграждения много чего можно: разбитые блиндажи, воронки, ходы сообщения, да просто складки местности. Это та стометровка — ровная, как стол, а тут ничего, есть где зацепиться. И довооружиться. Вон кто-то трофейный «максим» подтаскивает, разворачивая и устанавливая поудобнее, кто-то надыбал боезапас — тоже пригодится. В нас этим стреляли — теперь получите и распишитесь.

Сейчас начнется.

* * *

11:00–13:55, контратака

Начинается все, конечно, с артподготовки. Это так обыденно, почти как «мойте руки перед едой», это можно было бы даже назвать скучным, если бы не было таким страшным. Конечно, страшно, а вы думали? Бесстрашны берсерки после мухоморов или, с поправкой на современность, под соответствующими веществами. Бесстрашны психи — да и то не все. Инстинкт выживания — один из сильнейших, а может, и самый сильный. Гормон атаки — адреналин — властно командует: дерись или беги! Драться пока не с кем, бежать, строго говоря, некуда. Да и, кроме адреналинового выброса, кроме инстинктов, у человека есть разум. И память.

Да, память — зачем ты здесь, в импровизированной огневой точке, с «чужими» гранатами, с найденным под телами убитых нациков РПГ, с набранными так же патронами — все разложено так, чтобы рядом, чтобы не отвлекаться на поиски.

Это сию минуту пока драться не с кем. Арта — та арта, не наша — бьет оттуда, куда тебе не достать. И бьет пока еще вполсилы. Слышны стопятки и стодвадцатидвухмиллиметровые гаубицы, ну и минометы. А вполсилы — это значит, канонада еще не сливается в сплошной гул. Прилететь и сейчас может в любую секунду.

Это как дождь: может стеной лить, может быть просто сильный — так и так промокнешь. И даже узенький козырек над магазинным окошком выглядит привлекательным укрытием.

Вот только артобстрел — не дождь. Вот в метро от него укрыться можно было бы. Но метро — в Москве, а здесь — так, локальные углы и складки. Ты не можешь ответить арте, ты можешь только, приготовив боезапас, вжаться в эти складки, в эти морщины седой донецкой земли. Отогнать животную панику, потому что паника через минуту (или через десять) помешает, застит глаза, заставит руки дрожать, собьет прицел. А тебе надо выжить. Дождаться, когда попрут в контратаку. Которую надо остановить. Если тебя сейчас убьют, для тебя все закончится, но тем, кто еще жив, придется драться еще более ожесточенно. Если убьют того, кто справа или слева, его порция противостояния достанется тебе. Если не устоишь ты, твою долю придется взять на себя тем, кто справа и слева.

И вот канонада стихает. Значит — что? Значит, как в том мультике — мы принимаем бой. Вот уже почти сейчас. Но и минутную передышку можно (и нужно!) использовать: кто-то наспех накладывает повязку — осколком посекло, кто-то подносит к пересохшим губам флягу, кто-то колет товарищу обезбол — даже понимая, что тратит аптечку, по сути, напрасно, друг вот-вот умрет. И все же. Кто-то неловко заправляет непривычно большую ленту в трофейный пулемет. Кто-то щелкает колесиком зажигалки — хоть пару затяжек сделать, а про «курение — вред» мы подумаем после, там, в мирной жизни…

Едва смолкшая канонада сменяется таким привычным, таким отвратительным жужжанием дронов-разведчиков. Взмах руки командира — группа сводная, но всем все понятно: внимание!

Еще не совсем осела пыль, поднятая артподготовкой, еще клубятся ее желто-серые облака — словно туман. И в этом «тумане» появляются темные пятна. Сперва размытые, нечеткие, они проявляются, как изображение на фотобумаге, принимая знакомые очертания БТРов — шестидесяток и их потомства. Другие незнакомы, ну да, западную технику мы еще не научились влет опознавать. Со всеми их тевтонскими крестами, желто-синими плашками и вольфсангелями на броне. Нет, их отсюда не разглядеть, но они там есть.

Время будто двоится. То, что было давней историей, повторяется почти точь-в-точь. Восемьдесят с лишним лет назад деды и прадеды тех, кто сейчас сжимает тубус «Шмеля» (таких тогда не было) или ручки трофейного «максима», те, давние, так же прижимались к теплой груди той же земли, щурясь, вглядывались, как из клубов пыли выдвигаются танки с теми же тевтонскими крестами…

И так же были готовы хоть умереть, но исполнить то, что должно исполнить. Остановить надвигающуюся чуму.

Им ведь так же было что терять, Иванам и Тимурам, Владленам и Кимам, Рустемам и Павлам, родившимся в самую жестокую, самую безжалостную эпоху — с восьмидесятых девятнадцатого века по двадцатые двадцатого. Они ведь тоже пришли сюда — кто из-за парты, кто из цеха, кто с фермы, кто и с профессорской кафедры… их тоже ждали дома родители, жены, дети…

Вставай, страна огромная, вставай — на смертный бой!

Им так же хотелось жить. Любить. Верить. Встречать рассветы над Яузой, Невой, Волгой, Днепром, Иртышом, Амуром… выдумывать двигатель, который долетит до звезд… печь хлеб… выводить новый сорт морозостойких груш… читать лекции… играть с детьми… Им было что терять.

Как и тем, кто смотрел сейчас на те же тевтонские кресты, на выползающие из желто-серой пыли БТРы с вяло болтающимися желто-синими тряпками. Деды и прадеды вставали сейчас за плечами внуков и правнуков, поддерживая, направляя, напутствуя: держитесь, только держитесь! И они, сегодняшние, готовы были так же держаться, так же стоять насмерть — потому что у каждого там, за тысячи и миллионы стометровок отсюда, были те, к кому так хотелось вернуться. Потому что если не встать насмерть, и возвращаться будет некуда. И не к кому.

Если дорог тебе твой дом…

Пусть ярость благородная вскипает, как волна…

…огонь открыли одновременно: и мы, и… те, в клубах желто-серой пыли. Рокот автоматических пушек и крупнокалиберных пулеметов, стрекотание пулеметных и автоматных очередей, тянущий вой гранатометов, разрывы, вскрики — в этой какофонии, казалось бы, сплошной, выделялся каждый звук. И вскоре к ним присоединились крики, мат, глухие удары — противник достиг опорника…

* * *

13:55–16:05, бешенство побежденных

Контратака

Не вышло.

«Чертовы русские» точно клещами вцепились в Зуб дракона, уже не прикрывающий позиции арты и ПВО. И готовы были держать любой ценой, пока в образовавшуюся брешь не ударят более мощные основные силы.

Командир роты, капитан запаса, пришедший добровольцем во время мобилизации, оказался рядом в остатках траншеи сообщения — после двух последовательных обстрелов от траншеи мало что оставалось, однако ж какое-никакое, а укрытие.

Капитан спросил огня, и Вик нашарил в кармане биковскую зажигалку, сам не знал, зачем таскал, ведь не курил же, но всякое бывает. Вот и пригодилась. Портсигар у капитана был потертый, побитый, заслуженный, сигареты в нем — крымские. Он затянулся — сперва быстро, раз, другой, потом медленно, с наслаждением. Чуть прикрыв глаза, выдохнул сизый дым, чуть скривился — не то поморщился, не то усмехнулся:

— Сейчас будет пекло. Мы им хвост накрутили знатно, — эту порцию дыма капитан выпустил из ноздрей, словно дракон. — Они нам этого не спустят.

— Почему? — Вик и не думал сомневаться в словах командира, спросил, чтобы только не молчать.

Молчание тяготило, почти пугало. Неизвестно, сможешь ли когда-нибудь еще перекинуться хоть с кем-то хоть парой слов. Сколько раз уже было — вот ты сидишь с кем-то в окопе, перебрасываешься пустяковыми фразами, а уже через пять минут он падает рядом, не успев даже вскрикнуть, только хрипит и… и все…

— Нешто я укропа не знаю? — капитан дернул краем рта. — Мстительные твари… Да и нужен им этот опорник, реально нужен.

И снова знакомый стрекот-клекот с небес, многоголосый, более громкий, чем раньше…

— Раз, два, три… — считает капитан, едва заметно бледнея. На пятнадцатом сбивается, мотнув головой, словно хочет отбросить, отогнать это назойливое жужжание. — Это если каждый дрон, почитай, батарея, со скольких стволов они по нам работать будут?

Ответа на этот вопрос они так и не узнают — через миг сверху обрушится огненный ливень, и этот будет куда мощнее и страшнее первого. Они не узнают, что противник нацелит на опорник все, что будет у него под рукой…

Д–20, Д–30, «Мста-Б», «Мста-С», «Акация», «Гиацинт»; чешские «Дана» и «Зузана», немецкие Pz2000, французские «цезари», американские М109 и М777 — целый арсенал, который наскребли со всей Европы и даже из-за океана. Кроме пушек и гаубиц, по опорнику ударят и РСЗО — «Град», «Ольха», «Ураган», немецкие «ларсы» и «марсы», французские LRU и даже те самые хваленые «хаймарсы»…

Вся нечистая сила, вся омерзительная мощь, весь человеконенавистнический потенциал на долгие сто двадцать минут обрушит свое смертоносное, остервенелое бешенство на собственный опорник, удерживаемый несколькими десятками израненных, изможденных, измученных героев.

* * *

16:05–22:20, вызываю огонь на себя

И вновь тишина — оглушающая тишина после артобстрела. Перевернувшись на бок, скривился: ногу стрельнуло болью — видать, задело все-таки, а он даже не понял, когда именно. Отряхнул сухую землю (присыпало изрядно), приподнял голову, огляделся…

Справа, слева — ни единого движения. Рядом лежит капитан — на боку, лицо такое спокойное, такое живое, только вся спина — сплошное кровавое месиво. Тяжелый осколок прошел.

Чуть приподнявшись, вновь осмотрелся. Нет ни движения, ни звука — лишь стрекот дронов в небе да жар от клонящегося к горизонту солнца.

Неужели больше никого?

Отгоняя эту мысль, сжал бабушкину ладанку.

Вгляделся вперед — там из не успевающих оседать желто-серых клубов мимо обгоревших тушек БТР, так и не добравшихся до опорника, выдвигались тяжелые темные силуэты.

Танки.

Мстительность? Нет, чертов опорник им в самом деле нужен, нужен до скрежета зубовного. Критическая точка. Танки они обычно берегли, держали в резерве — то ли на случай нашего прорыва, то ли наоборот, но сейчас мобильный резерв бросили в атаку.

В атаку на… черт его знает, выжил ли еще кто-то, или Вик тут один, как тот последний защитник Брестской крепости. Он даже усмехнулся этой мысли, усмехнулся горько, но почти радостно: его дела обстояли куда лучше, чем в Брестской крепости. То есть ему лично вряд ли светит что-то обнадеживающее, у ангела-хранителя тоже силы не бесконечны, но наши-то тут, на подходе!

Дюжина танков — массивных, приземистых, приближались молча — после канонады гул моторов можно было считать тишиной. За танками стелились еще тени…

Бережно перевернув командира на израненную спину, он отстегнул рацию и ткнул в кнопку…

— Утес вызывает Пеликана, — донеслось хриплое. — Пеликан, вы живы? Доложите…

Он назвал имя, позывной, свою часть, вдохнул и продолжил ровно:

— Пеликан убит, других живых вокруг не вижу, к позиции движутся танки противника. Не менее десяти, в сопровождении штурмовой пехоты, расстояние не более ста метров…

Сто метров. Черт побери, опять эти сто метров. Сколько понадобится танкам, чтобы их преодолеть? Те же тринадцать с половиной секунд, что ему когда-то? Минута?

Он еще раз огляделся, словно пытаясь запомнить мельчайшие детали, и закончил рапорт:

— Зафиксируйте мои координаты и открывайте огонь.

Он не стал добавлять «вызываю огонь на себя». И говорить, что опорник должен остаться за нами, тоже не стал: парню на том конце радиоволны вряд ли требуются разъяснения.

После секундной, не больше, паузы тот ответил:

— Вас понял.

Все было правильно, но умирать от выстрела своих, пусть даже иначе никак, было не то чтобы обидно, но… Но.

Отшвырнув переговорник, он поднялся во весь рост. Нога горела болью и слушалась плохо. Но он поднялся. Всю степь перед его взглядом заливало желтым, золотым, оранжевым — солнце клонилось к закату. Где-то высоко стрекотали вражеские дроны — не так много, как перед недавним обстрелом, но точно не один. Он знал, что его видят. Ничего, пусть еще и слышат!

— Рота! По моей команде… из всех видов оружия… ОГО-О-ОНЬ!

И затрещали пулеметы — и даже, кажется, не только пулеметы — значит, он не один остался? Или это по нему палят? Но…

Обожгло бок, бедро, колено…

Падая, он видел белесо-голубое, еще совсем не закатное небо — и даже обрадовался на долю секунды, что не видит чертовых танков, которые уже совсем рядом: сейчас ударит наша арта…

* * *

22:20–03:30, се человек…

Очнулся он от стука собственных зубов. Холодно! Как же холодно!

И лишь в следующую секунду ощутил боль. И

Боль была везде: в руках, в ногах, в теле, особенно с одного бока — может, потому что он на этом боку лежал? И она была — разная: маленькие злобные чудовища старательно трудились над израненным телом: втыкали в него крючки и лезвия, цепляли крохотными, очень острыми клещами, резали, тянули, выкручивали. Левая нога была словно одним гигантским больным зубом…

Кое-как, крючась и дергаясь, удалось перевернуться на живот. Попытался приподняться — бесполезно. Ног как будто не было. Но если болят, значит, они есть? Скосил глаза и ничего не понял: темнота стояла густая, только кое-где мелькали невнятные и непонятные огоньки, блики, проблески. Не то мерещились, не то где-то стреляли.

Где-то довольно далеко. Если эта стенка траншеи, почти вовсе обвалившаяся сейчас, — та, над которой он восставал со своим криком «Огонь!», значит, канонада там, откуда шли танки. И это значит, наши уже прокатились через опорник, отбросили тех, кто пытался его отвоевать, смели их и движутся дальше…

В голове звенело, думать было трудно. И еще — очень хотелось пить. Смертельно хотелось.

Но жажда — это что-то из жизни! Мертвые точно от нее не страдают. Он ведь должен был превратиться в пыль. А превратился в боль. И раз болит — значит, еще живой. Ноги… черт их знает, не разглядишь. А зажигалку он отдал капитану. Его тело — и не только его — да еще обвалившийся этот край траншеи (да и упал он через долю секунды после того крика) стали прикрытием, щитом, потому и не разнесло его на кусочки.

Пить…

Проклятье. Жажда — значит, живой. Но и крови, значит, потерял изрядно…

Говорят, от кровопотери смерть легкая… скоро, наверное, и болеть перестанет…

Но обидно. Вот сейчас умирать — обидно. Они же прошли эту проклятую стометровку. И опорник взяли. И удержали его, и наши сейчас там… как это называется?.. развивают успех.

Левую руку, как и ноги, нестерпимо жгло и дергало. Она была на месте, но толку-то? Наверное, нервы какие-то перебило: плеть плетью, только болит. И не понять, чего там показывают бледные зеленоватые блики стрелок. Надо было, как летчики, на правую надевать.

Правую тоже жгло, но терпимо. И она, да, слушалась, действовала. Ну хоть что-то в этом размочаленном огрызке действует. Вместо того чтобы подтащить к себе левую (в самом деле, зачем ему сейчас знать время?), он сунул руку за пазуху, нашаривая ладанку…

Не веря себе, ощупал шею — шнурка тоже не было. Такой крепкий был, хоть танк на нем подвешивай, не порвется. Разве что перерезать… Черт знает, как его тут швыряло, чем и в какой момент зацепило, выдергивая из-за ворота, шнурок, каким осколком по нему полоснуло, и куда отлетела ладанка…

Потерял.

Вот и все.

Значит, умру.

Мысль почему-то не ужаснула. Что ж, умру так умру. Задачу выполнили. Жалко, конечно, но что ж, двум смертям не бывать, а он сегодня от скольких ушел?

Вот еще бы умереть у своих.

До них ведь не так и далеко. Всего сто метров. И стометровка та сейчас не простреливается, не надо вжиматься, пытаясь спрятаться за мельчайшей неровностью. Всего сто метров. Болит везде — до звезд в глазах, но лежать тут — еще хуже.

Надо ползти. Туда, к своим…

Иногда он терял сознание. Приходил в себя. Холодно. Больно. Цеплялся правой рукой, которая и болела почти терпимо, и, главное, слушалась — подтягивался. Физрук тогда отжимался на одной руке — долго, пока не отработал весь класс. Даже одна рука — это уже много.

Сутки назад он мерил эту дистанцию метрами — ну более-менее метрами, сейчас — сантиметрами. И каждый рывок — крошечный, на большее не было сил — отзывался всплеском боли. Стометровка удлинилась раз в сто. Пересохшее горло проталкивало каждый вздох с надсадным хрипом, от прокушенной губы во рту было солоно.

И снова он проваливался в еще более глухую темноту, где не было боли, где вообще ничего не было. И снова приходил в себя. На третий, кажется, раз, очнувшись, испугался почти до паники: единственная рабочая рука тоже отказалась цепляться и подтягиваться.

Не доползу.

Подтянул ее к лицу — получилось. Пошевелил пальцами. Сжал кулак. Закрыв глаза, повторил те же движения — и почувствовал и пальцы, и кулак, и все остальное. Не боль в них, а саму руку…

Просто, отключившись, видать, навалился на единственное свое средство передвижения и пережал какие-то нервы или сосуды. Бывает. Без всяких ранений бывает. Сейчас пройдет, сейчас будут иголочки…

Иголочки появились быстро: обильные, колючие, болючие — такие молодцы.

В следующий раз его испугала мысль о лесополосе, куда он так стремился: что там ждет? Точнее, кто? Или — никого? Если наши ушли далеко вперед и на старой позиции — пусто? Или — нет, об этом и думать нельзя! — мы откатились назад, и в лесопосадке… Нет. Не может быть. Канонада гудела где-то за спиной, значит…

Шесть раз он терял сознание или семь?

Сбивался со счета, в глазах то темнело, то вспыхивали слепящие искры — словно фейерверки кто-то пускал, в ушах звенело, хрипело и шуршало. И как будто кто-то рядом переговаривался. И темнота наваливалась неудержимо.

— Говорю же, показалось тебе! — услышал он, опять вернувшись в темноту, но не ту, где не было ничего, а в обычную, с колючей землей, колючими звездами наверху и колючей болью везде. Голос, казалось, прозвучал совсем рядом. — Нет здесь никого. Да и темнотища. Вот развидняет ужо…

Он попытался хотя бы застонать, чтобы подать знак: я здесь! Но даже стона не получилось, только шипение какое-то.

— Разговорчики, товарищ Петров, — добродушно, но вполне по-командирски ответил второй голос. — Если кто и ухитрился выжить в этом пекле, до «развидняет» может и не дожить. Так что ищем. А по свету еще пройдем. Мертвых тоже надо хоронить.

— Господи, сколько же их тут легло?

— Да почитай все, кто шел к опорнику этому проклятому. А нациков, заметь, они угандошили втрое больше. Это по предварительным подсчетам. Может, и вчетверо. Так что, даже если все полегли… — второй не договорил.

Вик протолкнул через высохшее, как будто жестяное горло столько воздуха, сколько сумел, затянул внутрь, задержал там на мгновение и вытолкнул, попытавшись превратить этот воздух в звук — ну хотя бы в мычание, в стон!

Получилось хриплое, почти нечеловеческое:

— Н…не… в…вс…е…

И вдруг понял, что едва различимые бледно-зеленые черточки на левом запястье показывают половину четвертого. Сутки прошли. Вечность промелькнула.

Меркнущее — опять! — сознание выплюнуло

Мысль эта отозвалась внутри головы опять искрами, вспышками, огненными фонтанами — очень красивыми, совсем не пугающими. Фейерверки… Это просто фейерверки. Праздник… Радостные возгласы, смех, веселые голоса… И темнота совсем не темная… Озаряющие ее вспышки складываются в знаки… что-то в них очень важное… главное — понять их, вспомнить… но они рассеиваются, тускнеют, поддаются тьме…

А потом все угасло — и фейерверки, и голоса, и сознание… все осталось там, позади…

Глава 1

Гроза на горизонте

— Ген, прекрати!

Он поерзал ладонями по стене, словно покрепче запирая кольцо рук, в котором оказалась Ольга, ухмыльнулся:

— А то что? — голос звучал насмешливо и как будто снисходительно. — На помощь позовешь? Ну давай, начинай кричать: «Помогите, насилуют!» Или драться станешь? — он демонстративно подставил щеку.

Не стала, конечно. В какой-нибудь мелодраме ей полагалось бы сейчас вдохнуть исходящие от слишком близкого агрессора ароматы — и задохнуться от отвращения, и, почуяв оттого прилив сил, таки съездить по наглой физиономии. Физиономия у Генки была даже и не наглая, просто самоуверен он сверх меры. И пахло от него нормально: чистым телом и каким-то приличным парфюмом, так, слегка. Так что нет, никакого физического отвращения он не вызывал. Вот отвесить оплеуху — да, хотелось. Раз уж простого человеческого «нет» он не слышит. Такая вот слуховая избирательность. Оплеухой неплохо лечится. Вот только руки, упертые в стену почти вплотную к ее плечам, не дали бы размахнуться…

Вместо этого Ольга резко присела, скользнула в сторону — и через секунду уже стояла, чуть опираясь о хрупкую ширму возле двери на террасу. Ширмочка была очень красивая. Очередная Сашкина пассия оказалась любительницей старины, откопала расхлябанную, облезлую конструкцию на чердаке этой самой дачи, отреставрировала, натянула на створки куски найденной там же шелковой скатерти — получилась вещица красоты несказанной. И очень легкая: возле нее черта с два выйдет подловить. Не то что возле стены. А в прямом спарринге еще не известно, кто кого. Генка, может, и сильнее, но Ольга тоже не лыком шита. Да и не станет он силу применять. Не то время, не то место. И персонаж, чего уж там, не тот. Избаловала его мамочка, а отец, по маковку занятый бизнесом, не вмешивался, даже в деньгах никогда не отказывал. Вот Геночка и развлекается, потому и «нет» не слышит.

В самом деле, не драться же с ним.

Потому спросила, как ни в чем не бывало:

— Выкрасился-то зачем?

— Ма-аленькой е-о-олочке холодно зимой, — загундосил Борецкий, крутя головой. Серебристо-зеленые пряди заколыхались, и впрямь напоминая заснеженные еловые ветви. И глаза из привычно серых стали вдруг зелеными. Вот чего, в самом-то деле, до Ольги-то докопался?

— Придурок, — фыркнула она почти беззлобно.

— Забижаете бедного парнишечку, — продолжал он тем же плаксивым тоном. — Между прочим, хайр от самого… — Генка гордо назвал имя одного из самых модных московских стилистов, что Ольга, как обычно, пропустила мимо ушей, отметив только, что Борецкий в своем репертуаре: главное — быть в тренде, или как там это нынче называется, а насколько это удобно и красиво — вообще по фигу. Когда вошли в моду джинсы с подворотами, всю зиму проходил с красными, как у гуся, щиколотками — удивительно, как в больничку не загремел. Хотя модный стилист, пожалуй, свою славу заслужил: и прическа, и дикие ее цвета Генке шли.

— Я не про хайр, — усмехнулась она. — Ты по жизни придурок. Причем самовлюбленный. Лапки загребущие тянешь туда, где тебе точно не обломится. От большого ли ума?

— Чекаешь? Или прям шеймишь? — подвижное лицо изобразило смену разнообразных чувств: и настороженность, и обиду, и даже почти серьезность. — А я ведь не просто так, я ведь и жениться могу!

— Так ты мне предложение, что ли, решил сделать? — она изобразила изумление и тоже почти серьезность.

— Ну… не то чтобы решил, но как вариант… — смотрел он, однако, насмешливо: ну-ка, ну-ка, теперь твой ход: примешь всерьез — а я посмеюсь, посмеешься — у меня все основания обидеться, потому что я типа с открытой душой, а ты выйдешь бессмысленно жестокая…

Все эти перевертыши жанра «ты сам(а) все придумал(а)» Ольга наблюдала не впервые.

— Вот когда решишь, тогда и обращайся. Обещаю… — помолчала немного и со смешком завершила реплику: — Выслушать.

Можно было, конечно, все же съездить ему по физиономии, но… Но. Это ж Генка, тут же вывернулся бы: шуток, дескать, не понимаешь. И выглядел бы почти жертвой. Жертвой женской глупости. Победившей жертвой. А она смотрелась бы дурой и истеричкой. Да и вообще: раздувать конфликт во время праздника? Общего праздника. Где все свои. Даже Генка, при всех его шуточках — свой. Компания, сложившаяся в незапамятные времена почти случайно, сегодня чувствовалась едва ли не вечной. Так что нетушки, не станет Ольга портить общее настроение. Она и так справилась. Вывернулась, поиграла в словесный пинг-понг. Не выиграла — но и не проиграла. Ликвидировала неприятность в зародыше. Кто молодец? Ольга молодец.

На террасе в первый момент показалось почти холодно, и, наверное, поэтому широкие ладони, уверенно обхватившие ее плечи, почти обожгли.

— Ты куда подевалась?

Виктор обнял ее сбоку, почти сзади, но Ольге не нужно было смотреть, она и так знала каждую черточку: и тоненький, паутинный шрамик под левой скулой (итог первой попытки оседлать велосипед), и жестковатые волосы, не то русые, не то каштановые, и плечи, которые неплохо было бы подкачать, — но ей и так нравилось. Объективно говоря, Генка красивее. Но Генка ей ни за каким лешим не сдался, а вот Виктор…

Кто там из классиков рассуждал на тему: если любят за что-то, это никакая не любовь, любят всегда потому что. И, кстати, это ж не только к людям относится. Почему Вик не мыслит себя вне истории со всей ее архивной пылью, Димыча хлебом не корми, дай в железках поковыряться, а Сашка жить не может без медицины? Потому что гладиолус, как говорили в КВН — когда там еще умели шутить.

Мотнув головой, она потерлась об оказавшееся точно возле ее виска плечо, хмыкнула пренебрежительно:

— А, так… — еще и фыркнула по-кошачьи для убедительности. — Борецкому приспичило пообщаться.

— Он тебя… к тебе… да я ему сейчас…

— Ви-ик! — протянула она со смехом, хотя, чего греха таить, порыв спасти и защитить был приятен. — Подумаешь, Генка! Я ж на папиных курсантах тренировалась. Что мне Генкины подкаты?

— Ну так курсанты же папу твоего боялись.

— Вот именно! Поэтому знаки внимания оказывали исключительно

— Сашу-у-унчик! — низкий женский голос пробирал до дрожи, Ольге подумалось, что мужские организмы должны отзываться на подобный тембр не то что инстинктами — безусловными рефлексами. Но капризные интонации подвели, хвост томного возгласа вышел высоким, почти визгливым.

— Вот кого надо с Борецким скрестить, — хмыкнул Виктор. — Как Санька этих тян выбирает? Сам с мозгами дай бог каждому, а тянки у него как на подбор: каждая следующая тупее предыдущей. Называть Шаповалова Сашунчиком — это где-то уже за гранью.

— Зато экстерьер гляди какой, так и выбирает, — пожала плечами Ольга.

Нынешняя пассия хозяина дачи поражала ослепительной, феерической красотой: нежный румянец, тонкий носик, пухлые губы, смоляные кудри, точеная фигура с ногами «от подмышек». Но это почему-то не задевало, не пробуждало не то что зависти, а даже восхищения. Кукла — она и есть кукла. Щелк-щелк. Не откликнулся хозяин на призывный возглас, надо срочно еще кого-нибудь очаровать. Чисто для разминки.

Ближайшим объектом оказался Димка Дятлов, который возился в углу с какими-то проводами — привычная до чертиков картинка. Даже странная шевелюра — настолько сивая, что смотрелась седой, на улицах Димыча, невысокого, щуплого, верткого, в неизменной джинсе, случалось, за бодрого старичка принимали, — когда-то удивлявшая, теперь примелькалась.

Смоляные кудри склонились над «седой» макушкой, красотка мурлыкнула что-то томное, мелодичное, должно быть, очень соблазнительное. Димыч ответил тихо.

— Те-ехникум?! — вопль красотки вознесся до небес гласом оскорбленной невинности. — Сашунчик! У тебя тут чел из шараги? Да ты бы хоть выяснил сперва…

— Что именно я должен выяснить? — почти высокомерно осведомился возникший рядом Шаповалов.

— Вот… этот… вот… — девица почти задыхалась от возмущения, прелестный ротик перекосился. — Он… из техникума!

— Ну да, радиоэлектронного, — подтвердил хозяин. — Не криви губки, морщины будут. Ну и не помешало бы извиниться…

— Что?! — идеальные глазищи еще больше округлились. — Перед… этим? Я же как лучше! Сам, что ли, не понимаешь? Это же отстой! Зашквар голимый! Полный кринж! Я просто…

Задумавшись не больше, чем на пару секунд, хозяин вечеринки хмыкнул:

— Просто? Вот и шагай на выход так же просто. Андерстенд?

— Что за… — на дивной прелести личике нарисовалось всепоглощающее недоумение, тоже, впрочем, вполне прелестное. — Вот ни разу не смешно, — пухлые губы сложились в обиженную гримаску.

Шаповалов глядел на красотку, как профессор-физик — на очередного изобретателя с очередным вечным двигателем, с интересом, но совсем не того толка, на который изобретатель рассчитывал. Глядел, впрочем, совсем недолго, подытожив с легким вздохом:

— Так это и не шутка, — сообщил он скучным голосом. — Моя компания тебя не устраивает, так что — гуд бай, не держу.

— Да ты… ты совсем, что ли, берега попутал? — взвилась красотка.

— Не агрись, а то точно морщинки появятся, — почти равнодушно остановил ее Сашка. — Не на мороз же выкидываю, сейчас такси тебе вызову.

— Себе вызови! В преисподнюю! — и она выскочила с террасы, но, разумеется, не наружу, а вглубь дома.

Димыч, из-за которого вроде случился сыр-бор, все так же сосредоточенно возился с проводами. Виктор же засмеялся, хлопнув хозяина по плечу:

— Силен, бро! Думаешь, свалит? Или рыдать отправилась?

— У нее там шубейцл, не раздетая же она пойдет. Но я на контроле, как такси подъедет — и провожу. Ну или выпровожу. Прынцесса нашлась!

«Прынцессу» Сашка привел сам, но напоминать об этом было бы, конечно, бестактно.

— А чего Артема не видать? — нейтрально поинтересовался Виктор

— У-у-у, там эпопея, — Шаповалов развел руками, демонстрируя размер «эпопеи». — Он же летнюю сессию завалил, а осенью так и не пересдал, ну и финал немного предсказуем: приказ об отчислении висит, Артемка рыдает. То есть насчет рыданий — это я для полноты образа.

— И че?

— И ниче, — Сашка пожал плечами. — Тут как раз осенний призыв, ну и пожалте, юноша, не хотите отвечать профессору — будете отвечать военкому. Теперь шкерится у кого-то на даче, надеется портянку медицинскую получить — ну там плоскостопие или еще чего, чтоб не забрали. Ко мне пытался подвалить насчет медицинских связей, но я его… — ухмыльнувшись, он оглянулся на Ольгу. — Короче, мягко объяснил, что кружка Эсмарха — это отнюдь не желудочный зонд. Ну и вроде ему кто-то обещал. Или, может, купить хочет, а денег-то у него откуда? Ты ж его предков знаешь. Но, может, еще явится. Макса-то тоже еще нет. Юлька — и то уже приехала. Юль, ты как?

Устроившуюся в углу дивана Юльку Ольга сперва и не заметила. Съежилась там, как сиротинушка. Она и всегда была тихая, а когда поставили ей страшный диагноз — прогрессирующая мышечная дистрофия, и вовсе как будто скукожилась. Хотя никаких реальных проблем пока не возникало, но Ольге казалось, что «я смертельно больна» на Юльке здоровенными буквами написано. Вроде и не афишировала она свой диагноз, но почему-то все были в курсе. И почему-то не получалось у Ольги ей сочувствовать. То есть сочувствовать-то она сочувствовала, но как-то словно бы издали. Вот ешкин кот, пусть у тебя жуткий диагноз и кошмарные перспективы, но если болячка все еще спит, чего ж ты умирающего лебедя изображаешь? Живи, пока живется, не тяни на себя одеяло всеобщего внимания.

Или тут дело вовсе не в болячке? И не всеобщего внимания Юлька жаждет, а вполне конкретного? Раньше Ольге это в голову не приходило, а сейчас вдруг заметила: короткий, почти проходной вопрос Шаповалова заставил Юльку залиться краской — густо, жарко, предательски. Но голос, хоть и тихий, не дрожал:

— Все хорошо, спасибо, Саш.

— Не замерзла? — продолжал проявлять заботу Шаповалов.

— Нет-нет, что ты. Спасибо, что вытащил, мне у тебя хорошо так.

— А чего ежишься, как будто холодно?

— Да я… — она замялась.

— Ну-ка, ну-ка, рассказывай, — голосом совершающего обход профессора потребовал Сашка.

— Я сегодня в больнице была…

По Сашкиному лицу как будто тень прошла. И Юлька мгновенно эту тень заметила! Заговорила быстро-быстро, предупреждая неверные толкования:

— Нет-нет, не думай, у меня все по-прежнему, никаких нехороших симптомов или там динамики не туда, все стабильно. Никто, конечно, не знает, как долго это продлится, но пока все хорошо. И

Ольга же почувствовала, как закаменела ладонь Виктора на ее плече. Нахмурилась, накрыла его руку своей, погладила, потянула в сторону:

— Вик, только опять не вскидывайся, ладно? А то я очень хорошо помню, как ты в прошлом году чуть на Донбасс не укатил.

— Ты что, не понимаешь? — проговорил он почти сквозь зубы.

— Ну да, где уж мне-то понять, — горько усмехнулась Ольга. — Ты все-таки соображай немножко, кому и что говоришь. Или ты мою семью не знаешь?

— Да знаю, знаю, прости… Сгоряча… Потому что…

— И порыв твой более чем понятен, — остановила Ольга. — Но… Вик, глупо срываться в добровольцы, когда до диплома всего ничего. Вот после защиты имеет смысл что-то решать, а сейчас…

— При чем тут диплом? — словно бы не понял Вик, хотя обсуждали все уже миллион раз, бесконечно прокручивая одни и те же аргументы.

— Да, пожалуй, что ни при чем, — кивнула Ольга. — Но… Ты ведь в герои рвешься.

— Ну… — он замялся. — Даже если так… Это плохо?

— Боже упаси, — она даже головой замотала. — Я ведь после Дома профсоюзов тоже хотела бросить школу и ринуться на Донбасс — спасать и защищать. Вот как в тридцать восьмом мальчишки бежали в Испанию. И мама мне тогда рассказала… Классный час, преподша задает вопрос: «Какими качествами должен обладать человек, чтобы, увидев тонущего, броситься его спасать?» Дети наперебой: смелость там, самоотверженность, благородство и все такое. Все про героизм, в общем. И только один мальчик тихо-тихо сказал: «Он должен уметь плавать». Понимаешь?

— Думаешь, я ни на что не гожусь? — очень тихо спросил Вик. — Историк — это прям ботаник? Пока диплом готовил, знаешь, сколько фронтовых писем прочитал? И мне как будто стыдно стало. Они ведь… а я… Но я тоже… Вот понимаешь, я просто должен там быть. Защищать, не знаю, что скажут, то и делать: окопы копать, стрелять, патроны подносить, в разведку ходить. И пусть убьют даже… Ведь герои, они тоже были обычными мальчишками и девчонками, а потом…

Узкая Ольгина ладонь легла на его губы — ласково, но твердо:

— Ты при папе такого не ляпни. Пусть убьют, видите ли. Вик! Ну нельзя же так, ты же не пятилетний мальчик!

— А что я неправильного сказал?

— У тебя мотивация задом наперед. Защищать — это работа. Работа, которую надо делать как можно лучше. Хотя про «должен» папа бы согласился. Когда в Сирии началось, Игорь тоже ведь рвался, да не он один, там очередь выстроилась. И вот… все еще летает. Но он и учился черт знает сколько, и действительно один из лучших. Он туда рвался, не чтобы героически погибнуть, а чтобы пользу принести.

Старшего Ольгиного брата Виктор помнил смутно, видел-то всего однажды. Вроде шашлыки они жарили, и, может, даже вот на этой даче. Неприметный коротко стриженный парень сидел в сторонке, поодаль от общего веселья, а после, кажется, и вовсе задремал. Боевой летчик? Вот этот вот? Невероятно. Но ведь он в Сирии с пятнадцатого года летает — и не просто летает, а выполняет боевые задачи, и награды есть, Ольга говорила, — значит, он реально крут! Или даже нереально… И что делать Виктору? Он же просто историк. Архивная крыса. Но он ведь не такой! Он тоже — может!

— Ну… Окопы же тоже кто-то должен…

Ольга покачала головой:

— Окопы, говоришь? Знаешь, если тебе так сердце велит, ну, ешкин кот, есть же волонтеры. Съезди, привези гуманитарку, помоги кого-то вывезти. Такой вариант тебе в голову не пришел?

— Да я пробовал, а там… — Виктор поморщился. — Короче, какие-то люди… неприятные. Мне показалось, они только за карманы свои беспокоятся.

— И ты решил, что все такие? Раз попробовал — и разочаровался? Ясен пень: кто громче всех вопит, от тех меньше всего толку. Правильных хватает, но они не орут о себе из каждого утюга.

— И где их искать, правильных?

— Можем вместе поискать, — примирительно предложила Ольга. — К примеру, вот детишки, про которых Юлька рассказала, их же кто-то привез? И, кстати… Надо в больницу эту сходить. В больницах, в госпиталях всегда помощь нужна. Реальная помощь! А не игра в героя.

— А как же народное ополчение? — упрямо набычился Виктор. — Они тоже в героев играли?

— Вик, не путай соленое с круглым. Мне за Игоря знаешь, как страшно? Но он ведь не ринулся на своем истребителе самовольно в условную Испанию, в ту же Сирию или на Донбасс — он написал рапорт. Четыре, кажется. Пока не одобрили его кандидатуру. И да, это то самое «есть такая профессия — Родину защищать».

— В Сирии?

— В Сирии, в Конго, во Вьетнаме, да хоть в Венесуэле. Пошлют на Донбасс — полетит на Донбасс. Командованию виднее. Благородные порывы необходимы, но анархическая вольница — это хаос, — Ольга поймала себя на том, что опять цитирует отца. Хотя тот пускался в рассуждения редко, да почти никогда. Предпочитал делать. В августе четырнадцатого вон был «в отпуске». На Саур-Могиле, потом в Дебальцеве, вернулся в феврале пятнадцатого с осколком в предплечье, а через две недели получил третью звезду на погоны и папаху. Так что редкие его откровения вырастали, мягко сказать, не на пустом месте. — Игра в героя — это ж не про «пользу принести», это себя, любимого, ублаготворить. Убейте меня красиво. А народное ополчение — это как раз порядок. И партизанские отряды — это тоже про порядок. Вот если ты сейчас пойдешь в военкомат и скажешь: «Отправьте меня на Донбасс», — что тебе ответят?

— На фиг пошлют, а могут и «скорую» вызвать, забирайте психа.

— Вот именно. Потому что не сорок первый, а две тысячи двадцать первый. И не дай бог, чтобы начался новый сорок первый.

— Но ведь… — Виктор выглядел таким растерянным и несчастным, что Ольге стало его почти жаль. — Оль, я историк, мне видно. Сорок первый уже на пороге. Все к тому идет, понимаешь? Они же не успокоятся. И я не про соседей наших самостийных, они — тот самый Гаврило Принцип, что эрцгерцога Фердинанда в Сараеве застрелил.

Она только вздохнула и прижалась к нему покрепче.

Макс ворвался на террасу, распахнув сразу две створки стеклянных дверей. Как всегда. Шумный, яркий, громогласный. Рыжий, почти как морковка: Ольга до сих пор удивлялась, что его шевелюра совсем не походит

— Привет честной компании! Сань, ты чем свою тяночку так напугал? Вылетела на меня, шубка нараспашку, хайр в разные стороны, из глаз аж искры летят, жесть жестяная! Ты чего, вскрылся, что без пяти минут стоматолог, и она крип словила?

— Типа того, — хмыкнул Шаповалов.

— Ну ты бы не тормозил, — ухмыльнулся Макс, плюхаясь в старое ротанговое кресло, заботливо накрытое пледом-шотландкой. — Разжевал бы, что пластическая хирургия, без которой такие няшечки жизни не мыслят, — убогий отросток челюстно-лицевой… А то чего ж, теперь новую искать придется?

— Да ой! — Сашка картинно развел руками. — Этого добра даже у меня в меде овердофига. Сам-то тоже в сингле явился.

— Тьфу на тебя! Чтоб я — да без ансамбля? Динка побежала зеркало искать.

— Динка? — переспросил Шаповалов. — У тебя же вроде Алиса была?

— Тю! Еще детсад вспомни! — захохотал Макс. — И Алиса была, и Алина была, и Лариса была, и даже Семирамида. Кого только не было, теперь Динка. Или Нинка, что ли? Ай, по фигу. На том клумбешнике, что у папы с мамой в приемной цветет и пахнет, этих цветуечков не продохнуть, бери любую и пользуйся. Они, в отличие от твоих красавиц, все же при профессии, так что там, кроме сисек, и мозги какие-никакие наличествуют, и вайбы они пускать умеют, а не то что твои, типа между ног восьмое чудо света и все им за это должны. Не, пап-мамины девочки-лапочки… — он мечтательно вздохнул.

— Так разве девочки из кордебалета — или как там это называется, — разве они в Новый год не заняты выше крыши развлечением всяко-разной публики? — Сашка словно бы всерьез заинтересовался.

— Шеф, вы с меня смеетесь? — и Макс действительно расхохотался. От души, не натужно, заразительно. Ему явно было и вправду весело. — Где они могут быть заняты? Все телепрограммы заранее отсняты, корпоративы разных там газпромов — сколько там тех газпромов, а на тусовках помельче без подтанцовки обходится, ибо клубешники поменьше, потеснее, да и дороговато, звездищу какую заказать — один ценник, а с полной обвеской — совсем другой. Ну и опять же для тринадцатого маленького лебедя, если что, выбор очевиден: денежку за пляски на корпоративе в клубе мукомольного училища получить или захомутать единственного сыночку самих Рогожиных? Я у нас — добыча завидная, контингент из колготок наперебой выпрыгивает.

— Рогожиных? — переспросила Ольга. — Погоди, Макс, как это? Каких Рогожиных? Которые продюсеры?

— А ты откуда знаешь? — ехидно зашептал ей в ухо Виктор. — Ты ж шоу-бизнесом не интересуешься.

— В ленте нет-нет да и мелькнет, — пояснила она тоже шепотом. — Я и политикой, в общем, не интересуюсь, но фамилии и характеристики основных действующих лиц все равно в голове. Только я не поняла. Макс! Ты же Огнев, какие Рогожины?

— Олюшка, сокровище наше, — Макс даже из кресла слегка приподнялся, словно намереваясь ее обнять, — ты думаешь, детки вроде меня все под своими фамилиями учатся-лечатся? Чтоб пырились бы все подряд — оно мне надо? Огнева — девичья фамилия мон шер маман, так что я даже ничего не выдумал. Как у Андрея Миронова, хотя по несколько иной причине и, надеюсь, с иными последствиями.

— Подходящая фамилия, — засмеялась Ольга.

— Ну дык! — Макс гордо встряхнул рыжей шевелюрой.

— А твои предки на каком канале со всеми этими звездищами возятся? — заинтересовался вдруг вернувшийся на террасу Борецкий.

— Да веришь, я в душе не ведаю, — пожал плечами Макс, хотя, как подумалось Ольге, не без рисовки. — Я на эти дела забил, еще когда фамилия только вылезать стала. Они, конечно, пытаются меня к семейным делам пристроить, но я пока уворачиваюсь. Слушать, конечно, все слушаю, наблюдаю — кто с кем против кого и за какие пряники дружит. Мало ли, авось пригодится.

— Ну так-то да… — Генка важно кивнул. — Только я не врубаюсь, как тебя с таким происхождением в народное хозяйство занесло?

— Но-но, о моей высокоуважаемой альма матерь извольте говорить с почтением. Российская академия народного хозяйства и государственной службы, в крайнем случае, для заик, — он отвесил Борецкому шутовской поклон, даже воображаемую шляпу приподнял, а поскольку продолжал сидеть в кресле, выглядело сие действо особенно смешно, — РАНХиГС. Государственной службы, не хухры-мухры, чтоб ты понимал. Или мне в кулек надо было? В институт культуры типа? И она, академия то есть, вообще-то президентская. Выше нас только горы, круче нас только яйца!

— То есть в губернаторы, что ли, пойдешь? Или куда?

— Чего это сразу в губернаторы? Ты, Геночка, по-моему, слабо представляешь себе, чем взрослые мальчики и девочки занимаются. Ну кроме просаживания папенькиных денежек. В губеры меня как-то не тянет, я там ничего не понимаю. Эрнста вон сменю, ему давно на пенсию пора, а нашим телевидением, соответственно, давно пора поуправлять как надо, а не как в девяностые. Ну то есть не вот сразу с тепленьким дипломом приду его из кабинета выкидывать, но в целом, на перспективу — почему нет? Образование как раз подходящее. Ну и я ж эту публику как облупленных знаю, кто чем дышит и на что способен. Окопались там, понимаешь, в тепле и покое, два прихлопа, три притопа, лечите геморрой огурцами. Я уж не говорю про рекламные потоки, там к жадным ручкам столько прилипает, что бедный Эрнст прямо плачет: дайте бюджетных денежек, а то телевидение у нас убыточное, вы же понимаете… Вот прям на голубом глазу! Телевидение у него, блин, убыточное. Зарплаты скоро газпромовские перерастут, а уж сколько сверху — ой, мамочки, я и чисел-то таких не знаю…

Шаповалов как бы в ужасе выпучил на него глаза:

— Ау, парень? Кто ты такой и куда дел нашего друга Макса?

Тот рассмеялся:

— А ты думал, я исключительно балабол и шалопай? Ничего, брателло, всех вас ждет много-много чудесных открытий. Кстати, об открытиях — где шампанское? Старый год провожать пора! — болтая и гримасничая, Макс сноровисто и умело открыл шампанское и разлил его по приготовленным на сдвинутом вбок столе бокалам. — Разбирайте! Ой, уже? — растерянно произнес он — из глубины дома донеслись первые звуки курантов.

— Говорил же, надо хоть на ноуте трансляцию здесь включить, — охнул хозяин и поднял бокал. — Быстро-быстро-быстро! Семь… восемь… одиннадцать… — считал он негромкие, но гулкие удары. — С Новым годом, народ!

— Новый год с первым ударом курантов наступает, — тихо проговорила Юлька, но услышала ее, кажется, одна Ольга.

Все заулыбались, загомонили, засияли.

И, словно подхватывая куранты, улыбки, переливчатый блеск шампанского, по всей террасе заискрились, замерцали, засверкали разноцветные огоньки. Ольге подумалось, что это все равно что оказаться внутри шкатулки с драгоценностями.

— Ну, Димыч, ты прям Фарадей! —

— Ты ж хотел, чтоб все гирлянды в одной связке работали, ну вот… — несколько смущенно ответил Димыч, протягивая Александру плоскую черную коробочку. — Пульт общий. Направляешь вот сюда…

Снаружи вдруг что-то громыхнуло — и темнота неба стала ослепительно-белой, черные ветви нарисовали на белизне резкую, почти пугающую паутину. Белое сияние медленно тускнело, но грохот не прекращался. Одна из ракет зависла прямо за выходом с террасы, делая снег кроваво-красным. Ольга поежилась:

— Как на полигоне.

— Это же просто фейерверки, — шепнул ей в ухо Вик. — Сейчас Санька с Максом тоже чего-нибудь позапускают. Красивое.

— Красивое, — согласилась она, вспомнив мем с котиками, которые спрашивали: «Вы продаете рыбов?» Вик показал, когда они батонились у него после первой сессии, она чувствовала себя легкой-легкой, как пузырек шампанского. — Но стрельба… да еще Юлька про детишек этих…

За хлипким заборчиком, отделяющим соседний участок, четыре чахлых, словно обкусанных саженца вдруг зашипели, заискрились, загорелись. И через пару секунд стало ясно, что никакие это не саженцы, а еще одна пиротехническая конструкция.

— Во дают соседи! — засмеялся где-то справа Шаповалов.

Заслоняя и разлапистые яблони, и плакучую березу у самого крыльца, и весь соседский дом, посреди заснеженного сада ярко пылали высокие, метра по полтора, огненные цифры.

Двойка. Ноль. И еще две двойки.

И Виктор вдруг загадал: двадцать второго февраля он сделает Ольге предложение. И даже добьется от нее ответного «да». Она не сможет отказать, просто не сможет. Нет, он никогда не верил ни в какие нумерологии, но сочетание «22–02–2022» выглядело таким совершенным! Такое раз в сто лет бывает. Или даже в тысячу…

Глава 2

Кто ты?

Двойки и нули горели в мозгу, разрастались, распускались огненными цветами… Какой красивый бред…

В горячечном полузабытьи иногда появлялись зеленые и белые фигуры, вокруг них как будто клубилось голубоватое сияние. И еще сверху, над ними… Фигуры что-то говорили — кажется. И наверняка что-то делали. Обезбол кололи уж точно: ничего больше не болело, а в голове царила горячая звенящая пустота, в которой иногда распускались огненные цифры… Только спросить, что они означают, было не у кого…

Он даже видел Того, Кто Знает Все. Почему-то похожего на физрука Славича, только старше, а рук у него было две. Но смотрел он так же. И на слова был скуп, Про цифры не сказал ничего, только кивнул, бросив короткое:

— Годится.

Когда он открыл глаза в очередной раз, голова уже почти не кружилась, и ощущение, что плаваешь в бреду, пропало.

— Вы очнулись! — сидевшая возле его койки девушка произнесла это тихо, но он услышал, и радость в ее голосе услышал. — Я так долго ждала.

— Долго? — переспросил он тоже тихо, но в горле больше не торчали жестяные обломки, и воздух не казался колючим.

— Долго, — она кивнула.

Девушка? Нет, скорее девочка, совсем ребенок, лет десяти — двенадцати: мягкие, совсем детские черты лица, огромные голубые глаза и плюшевый медведь под мышкой. Потом он понял: нет, она старше. И не потому, что дети не бывают седыми. Бывают. Но у детей не бывает таких глаз — ясно-голубых, но словно бы пеплом присыпанных. Или… бывают?

— Зачем… ждала?

— Сказать спасибо, — она, кажется, улыбнулась, но как-то странно, одними губами, так что было непонятно, улыбается ли она или собирается заплакать. Но голос звучал ровно. — Вы же из той группы, что взяла Зуб дракона, — это прозвучало не вопросом — утверждением.

— Ага, — подтвердил он. — За что… спасибо?

— Гады больше не стреляют, — тихо и как будто механически сообщила девушка (или все-таки девочка?), склонившись над ним совсем низко. — Раньше — каждый день, то чаще, то реже, но каждый день. Теперь заткнулись…

В горле опять запершило. Спасибо надо было говорить тем, кто… кто остался там. Кто не такой везучий, как он. Неужели он — единственный, кто вернулся?

Он узнает это позже, намного позже.

— Они всех моих убили, — с ужасающим спокойствием сообщила девочка и шевельнула рукой, словно прижимая плюшевого медведя покрепче. — Два года назад. Всех. Даже Мишаньку, он в то утро первый раз прошел от двери до… — она вдруг закашлялась, резко мотнула головой, сморщилась, уткнулась лицом в медведя. Но справилась, подняла голову, прищурилась сухими, без следа слез глазами и улыбнулась страшной улыбкой. Как будто ей было лет сто. — Хотела бы я… ой.

И замолчала вдруг, словно боялась. А потом спросила:

— А вы чего-нибудь хотите?

— Пить… наверное…

Девочка поднесла к его губам стакан. Он дернул правой рукой, пытаясь посудину перехватить, но пальцы лишь скользнули неловко. Пришлось принять воду из этих тонких детских рук. Невероятно вкусную воду. Просто волшебно вкусную! Наверное, это вода была виновата, потому что он ведь ничего такого говорить не собирался, оно само вырвалось:

— Стометровку… пробежать… — и почувствовал, что улыбается, хотя щекам вдруг стало мокро.

Девочка, не удержавшись, быстро глянула на нижнюю часть койки. Хотела бы она не видеть! Говорили, что надежда еще есть, но за почти два года молчаливые взгляды врачей она выучилась читать лучше, чем произносимые вслух слова. И все же, тряхнув головой (стрижка у нее была совсем короткая), она улыбнулась. Уже не той столетней, пугающе-неживой улыбкой, а обычной, хотя и слабой:

— Пробежите. У вас получится. Точно.

Наклонилась — и осторожно, нежнее, чем касается падающий снег, обняла его, перемотанного бинтами, израненного, но — живого.

А потом бережно уложила на кровать — когда сознание, прояснившееся ненадолго, вновь окунулось в марево бреда. Ничего еще не кончилось, ничего…

Вокруг поднималась высокая трава. Он откуда-то знал, что именно здесь стоял когда-то Зуб дракона. Или думал, что знал. Место казалось совсем незнакомым. Тихим таким. Поля расстилались вокруг золотым ковром, как на картине какого-нибудь Шишкина. Только совсем рядом, посреди этого золота, там, где, наверное, когда-то стоял опорник, тянулась длинная овальная прогалина, светящаяся сочной зеленью. То ли озимые всходы, то ли просто трава. Он не очень ясно представлял себе график сельхозработ: если поля вокруг золотые — это осень? Тогда зелень вполне может оказаться озимыми всходами. Или, может, середина лета? Тогда… Неважно, все равно красиво.

И череда стройных пирамидальных тополей неподалеку — наверное, та самая лесополоса — тянутся к небу, шелестят под легким ветром. Словно никогда и не встречались со смертоносной сталью. И земля под золотым ковром словно забыла, как была изранена, перекорежена, напичкана мертвыми страшными железками, полита кровью… Или — и не была вовсе?

Здесь как будто никогда не было никаких

Небо поднималось над ним высокое-высокое. И никакое не белесое — лазоревое, почти синее, как оперение волнистых попугайчиков. Не те, что зеленые, а такой вот небесной синевы. У них еще такие смешные пушистые белые щечки — точно как облачка. Там, высоко. И никаких беспилотников, только облачка. Смешные, как белые медвежата. Или, например, зайчики. Или перья ангельских крыльев…

Одно зацепилось за вышку сотовой связи, возле которой он лежал. Улыбнулся, подумал: «Молодец, Димыч, не зря диплом свой писал, наверное, ты эту вышку и ставил. А сейчас, наверное, ты там, в рощице пирамидальных тополей. И все там — и Димыч, и Шаповалов, и Макс, и Юлька, и… и Ольга. Даже, может, Борецкий — вот кого бы век не видать. Но леший с ним, с этим самовлюбленным болваном, главное — там Ольга. И надо подниматься и идти туда. Она ведь просила вернуться, она ждет».

Только спина, кажется, приросла к теплой земле, лежать бы и лежать, глядя в высокую синеву…

Нельзя. Ведь ждут же! Надо туда, в лесополосу. До нее всего-то сто метров. И никаких дронов, никакой арты, никаких пулеметов. Не надо ползти, не надо вжиматься в корявую израненную землю. Даже пригибаться не нужно… Всего-то и нужно — подняться. И сделать первый шаг…

— Годится, — неслышно сказал кто-то, похожий на сурового физрука.

* * *

— Ну… рискнул. По правилам, конечно, надо было выше брать, но парень-то молодой, ему жить да жить, а тут… да сам видишь. И ведь получилось же.

Голос был негромкий, но глубокий. Мягкий. Бархатный даже. Как старая плюшевая скатерть на придвинутом к кухонной стене круглом столе. Кажется, она была зеленая. Или синяя? Нет, все-таки зеленая. У стола имелись четыре мощных, почти как у слона, ноги, растущих из толстенного верхнего обруча, на который опиралась столешница. Примерно на середине высоты ноги еще зачем-то соединялись крестовиной, не такой мощной, как они сами, но ему хватало. Он забирался под стол и сидел там, как в палатке, в загадочном и уютном зеленоватом сумраке. Да, точно — зеленая была скатерть.

— Правильно, получается, рискнул…

Второй голос совсем не напоминал бархат. Тоже тихий, он как будто немного скрежетал. Как древние ходики, что висели над тем самым столом-палаткой. Почему-то тикали они совсем неслышно, только механизм скрежетал тихонько.

Бабушкина подруга, которой принадлежали и скатерть, и стол, и ходики над ним, совсем не возражала, что он прячется в зеленом сумраке. И когда бабушка делала ему замечание, чтобы не баловался, останавливала, объясняла без тени улыбки:

— Он не балуется. Он разведчик, в засаде сидит.

Разведчик… Засада…

Слова отзывались почему-то не плюшевым уютным теплом, а как будто болью. Опасностью.

— Да справились бы, не в первый же раз…

Бархатный голос успокаивал самим своим звучанием: тс-с-с, никакой опасности нет. И боль тоже прогонял. Да и была ли она, та боль? Вроде нет. Только пятку почесать хотелось.

Бабушкину подругу звали баба Галя. Или Валя? Или даже Ляля? А бабушку… Черт, не мог же он забыть, как звали бабушку?! Отца звали… Погоди, но как же это? Разве можно помнить круглый стол под зеленой скатертью и хриплые ходики над ним — и не помнить… никого…

Тихие голоса успокаивали. Надо начать сначала. Меня зовут…

Но вместо имени, вместо привычного звука — или хоть пылающих букв на изнанке сомкнутых век — голову заполнял теплый зеленоватый сумрак.

— Даже позывной неизвестен? — спросил вдруг тот, что скрежетал.

— Ты не помнишь, что творилось? Так-то при каждом документы, а у этого — ничего. Ну или отбросили куда-то. Но в это я не верю, перегруз не перегруз, на приеме работают четко. Сразу — на стол, бумаги — потом. А бумаг-то и нет.

— Одежду проверили? — тихо проскрежетали «ходики».

— Обижаешь. Все проверили, нет документов.

— А на месте? Ну из какого эвакогоспиталя поступил? Там, может, какие бумаги найдутся?

— Знать бы, откуда поступил. Везли-то с нескольких направлений, сам помнишь. Так что по нулям. Даже не помнят, кто его привез.

— Может…

— Да где теперь… — перебил бархатный голос. — И не лети, как на пожар…

Пожар. При чем тут пожар?

Долго-долго крокодил море синее тушил…

Море, чайки и дельфины нам показывают спины…

Дельфин!

Точно — дельфин!

Старший сержант Виктор Полуднев, позывной «Дельфин»!

А баба Галя — это вовсе не подруга бабушкина, это сама бабушка! А подругу звали баба Аля.

Но главное — он сам. Проговорил мысленно еще раз десять, не полагаясь на память, которая норовит фокусы выкидывать: Виктор Полуднев, старший сержант штурмовой батальонной группы, позывной «Дельфин».

Глупая песенка про дельфина и русалку, которую и не помнит уже никто. Мама Ольгина дочку русалкой дразнила, потому что волосы волной переливаются. А Ольга смеялась: «И ничего не русалка, у них хвост, да еще и весь в чешуе, фу, а у меня? Лучшие ноги на курсе!» Ноги… Ноги у нее — отвал башки, только глянешь — в глазах темнеет и жарко становится.

Ноги…

Борецкий тогда гадость какую-то про ноги сказал. Виктора после учебки на день домой отпустили — повезло, как мало кому. А этот приперся: одолжи, говорит, электросамокат. Смешно: богатенький, упакованный по самое не могу мальчик одалживается у Витьки, который на его фоне практически нищий. И стоит этот богатенький, и канючит. Вроде как когда-то не купил, тачка крутая, а если приспичит, вон они, самокаты, на всех углах торчат. Прокатные. Но ему прокатные не годятся, ему срочно в Верхний Ларс надо, там на машине никак не проскочишь, а на электросамокате — вполне можно. Что за Верхний Ларс, Виктор не вникал, не до того ему было, он и за новостями-то не следил, только радовался своему невероятному везению — можно с Ольгой повидаться! А на Борецкого злился: чего приперся? Времени в обрез. Тот, правда, тоже скулил, что времени в обрез и денег тоже, отец его спонсировать перестал, а ему вынь да положь самокат, без которого в Верхнем Ларсе хана.

Нет, про мобилизацию Виктор знал, конечно, но ему, добровольцу, вся эта паника была до одного места, а Борецкий реально трясся. Хотя какая ему повестка, смешно, ей-богу! Но он реально на измене был. Виктор слушал Генкины жалобы и злился все сильнее: время стремительно утекало, и на повидаться с Ольгой оставалось все меньше и меньше.

Ну и выгнал. Не самоката было жалко — противно стало. Бьющийся в

С Ольгой повидаться все-таки удалось. И даже не только повидаться. Глаза у нее были на мокром месте, но она делала вид, что все в порядке. Не хотела Виктора расстраивать. Только и сказала:

— Ты только вернись. Пожалуйста.

Вернись… Он улыбнулся. Может, после госпиталя и отпуск дадут. Наверняка дадут. Хотя бы короткий, Ольгу обнять, прижать… Ох. И назад. К ребятам. Каждый на счету. А он, оказалось, никакой не ботаник никчемный, никакая не архивная крыса, а вполне приличная боевая единица… Он так Ольге и скажет…

Из забытья его выдернула прохлада. Кто-то мягко обтирал щеки, лоб, виски.

— Пятка… правая… — прошептал он.

— Очнулся, сынок? Вот и хорошо… — голос журчал мягко, но совсем не так густо, как тот, бархатный.

Едва приоткрыв глаза, он сразу зажмурился: так больно ударил в них свет. И сказать ничего не успел, голос зажурчал еще ласковее:

— Сейчас, сейчас пригашу…Вот, давай, милый…

Глаза он приоткрывал совсем медленно, осторожно, но никакого ужасного света больше не было, вокруг клубился приятный полусумрак. Он скрадывал детали, и только лицо — круглое, милое, как у бабушки — словно висело над Виктором.

— Пятка… чешется… очень…

— Ох ты, господи, сейчас Илье Сергеичу… — и лицо исчезло.

Убежала эта ласковая, с добрыми руками и журчащим голосом.

Почему вдруг убежала? Как будто испугалась. Смешно. Виктор еще пошевелиться толком не может, кого он может напугать? Почему она испугалась? Илья Сергеич — это, наверно, один из тех голосов. Тот, который говорил «привезли — и на стол». На стол…

Когда он зажмурился из-за слишком яркого света, «бабушка» сразу свет убавила, а когда он про пятку сказал, почему-то испугалась.

— Пятка чешется очень, — снова пожаловался он, услыхав над собой тот бархатный голос, который за что-то его хвалил.

— Пятка? Это бывает… пройдет… Сейчас еще немножко обезболим, а потом и пройдет…

Кажется, тот, как его, Илья Сергеевич, ушел. Почему? Он же врач, он должен объяснить?

Он исхитрился приподнять голову. Собственное тело под простыней с этого ракурса казалось странно коротким. Он дернулся, пытаясь если не встать, то хотя бы сесть, но — не получилось.

В голове плескалась тягучая пакостная муть. Наверное, это от лекарств, которыми бархатный обещал его обезболить. Только пятка все равно чесалась. И рука болела, из нее торчала какая-то трубка. Или не из руки?

Надо встать.

Да, точно. Муть в голове — просто от долгого лежания и лекарств. Если встать, в голове прояснится.

Подушка от его усилий куда-то поехала и, кажется, свалилась на пол — черт с ней, с подушкой! И с кроватью, и с белыми стенами, и даже этого, с бархатным голосом, — к черту!

Главное — встать, с остальным он потом разберется.

Он опять дернулся, потянулся, согнулся неловко — вот, сейчас, еще немного…

Локоть прострелило острой, отвратительной болью: так бывает, когда врубишься неудачно об угол. Что-то загремело, а белый потолок уехал куда-то ввысь.

Медсестра примчалась мгновенно. Влетела в палату и тут же ринулась обратно в коридор, что-то неразборчивое крича.

Звала кого-то.

Еще через минуту на ее зов явился угрюмый седой мужик с кривым шрамом на месте левого глаза. Вдвоем они сноровисто подняли Виктора, уложили на кровать, с которой Виктор, силясь встать, рухнул…

Он не возражал, даже не спрашивал ничего.

Потому что за те краткие мгновения он увидел.

Точнее — не увидел.

Ноги.

Обе. Обе, мать их, ноги.

Глава 3

Ближний

— Погоди, я тебе ссылку кину, там все наглядно…

После яркого, пестрого буйства Дня знаний и первых звонков осень словно зависла — приступать к погодным катаклизмам или и так неплохо? Лето же, сдав, казалось бы, календарное дежурство, приняло на посошок и словно задремало. Тепло, ясно, сухо, пусть люди еще немного покайфуют.

Те, однако, природных благостей будто и не замечали. Ладно бы еще в метро, но и в парках, и на террасах еще по-летнему открытых кафе пялились в смартфоны, торопливо листая ленту, жадно изучая картинки, похожие на военные карты. Точнее, похожие на карты, как их представляет себе человек, от военного дела предельно далекий. Собственно, и рисовали их блогеры, поголовно объявившие себя военкорами, хотя к военному делу имели отношение примерно никакое.

Если бы Костя это видел и слышал, хмыкнул бы почти брезгливо: «Какое счастье, что до этой вакханалии Борис Полевой не дожил». «Повесть о настоящем человеке» не с неба ведь свалилась, Полевой всю Отечественную был как раз военкором. И Шолохов. И Александр Твардовский. И Илья Эренбург. И Симонов не в тихом кабинете выдумал «С лейкой и с блокнотом, а то и с пулеметом», строки, ставшие гимном профессии. Так и называется — «Песенка военного корреспондента».

Для блогеров же слово «военкор» было всего лишь словом, позволяющим влиться в волну хайпа — ну и подняться на ней. Выйти в топ популярности. А популярность нынче неплохо монетизируется. Как сказал как-то один из новоявленных «властителей дум», глумливо ухмыляясь в камеру: «Домик сам себя не построит». Вот и разгоняют волну, высасывая «новости» из пальца или, в крайнем случае, пользуясь услугами «агентства ОБС (одна баба сказала)». Вранье? Да ладно вам, ошиблись, но вот сегодня-то будет самая расправдашная, самая обжигающая правда — только на нашем канале, спешите!

Обывателю мало сухих сводок Министерства обороны, обывателю надо, чтоб поярче, погромче, чтоб адреналин хлестал и чувство сопричастности росло. Как же тут без карт со стрелочками? И ничего, что блогеры не только в военном деле, но и в картографии не очень понимают, и карты у них получаются кривенькие, корявенькие, масштаб — и тот как будто необязателен. Так что читатели периодически впадали в недоумение: красивые стрелки каждый день менялись, двигались вперед, а в новостях повторялись названия одних и тех же сел и городов, за которые шли бои.

Но задумываться над этим мало кто задумывался. Адреналин так здорово туманит голову, а стрелочки такие красивые, такие убедительные!

Красные — значит, наши, синие — вражеские. А синие дуги, ощетинившиеся короткими растопыренными шипами, — это вражеские укрепы. Или наши, если дуги с шипами не синие, а красные. И все понятно же! Глядит обыватель на стрелочку — и

Очень наглядно. И не имеет никакого отношения к реальности.

Траншея с бруствером от города до города? Ну-ну. С точки зрения оборонительной — штука более-менее бессмысленная. Сотню лет назад, во времена Первой мировой? Да, пожалуй. Но сегодня? Ее арта размолотит вмиг, не говоря уж о танках, дронах или тем паче самолетах. Так что никакая линия укреплений не сплошная, она прерывистая — противники занимают господствующие высоты или иные важные или удобные точки, так, чтобы пространство между соседними укрепами перекрывалось их огневыми возможностями.

И уж точно никто не ходит в атаку по всему фронту. И такие наглядные, такие убедительные стрелочки наступления — это не непрерывный поток людей и техники, это мешанина из атакующих, контратакующих, это распыленная по местности масса техники и людей, выбирающая лучший путь движения, чтобы не попасть под удар вражеской арты, не въехать на минное поле или в непролазную грязь, пересечь речушку вброд, а не там, где надо наводить мост…

Сержант Константин Найденов всего этого не видел. Ни кликбейтных заголовков, ни ярких стрелочек. Не до того ему было. Он был одной из тех точек, из которых и складываются чертовы стрелочки и сухие сводки «за истекшие сутки нашими подразделениями…». И у него, как у любой из десятков тысяч точек, была своя задача.

— Таким, как я, тут самое место, — сказал он на днях новенькому с позывным Дельфин. — У вас, ребята, есть семьи — у кого-то уже и жены, и дети, а то и внуки, у кого-то только родители. Ну или по крайней мере были, — добавил он, заметив, что Дельфин, которого звали Вик, чуть помрачнел. — А я один с самого начала. Убьют — никто и не вздрогнет. Один на белом свете, как перст.

Говорил он — неожиданно для детдомовца — на очень правильном, книжном языке. Вик, хотя и не особо жаловал модный сленг, не сказать чтобы вовсе им брезговал, слетали с его губ и «хайп», и «кринж», и прочая «жесть». А Костя изъяснялся так, словно на эту войну пришел с той, где воевали еще деды, а то и откуда подале — из лесов Восточной Пруссии или с сопок Маньчжурии. И с Виком-то, при всегдашней своей угрюмости и молчаливости, почуял родственность, едва тот объявился в располаге, — как раз на почве интереса к истории.

— У себя в школе, — Костя упорно именовал свой детдом школой, — я в библиотеке все военно-исторические книги перечитал. Потом, как Интернет провели, так в электронных просиживал, когда была возможность.

С Виком они были почти ровесники, но Костя казался куда старше. Детдомовские взрослеют рано. Да, не девяностые, когда детдома были переполнены, а по улицам бродили стайки беспризорников, занимая на ночлег заброшки и жестоко воюя с конкурентами за укрытия поприличнее. Сегодня, по сравнению с теми временами, таких почти что и нет. Однако «почти» не равно «совсем». Как ни старайся, и брошенные дети, и просто никому не нужные сироты были и будут всегда. Но оттого, что неблагополучная, как это именуют социологи, группа ныне уменьшилась кратно, даже на порядки, приближаясь к «проценту погрешности», от этого никак не легче. Хотя бы потому, что детдом — не семья. Не то чтобы в Костином детдоме царили какие-то прямо волчьи порядки, чтобы кто-то кого-то строил и гнобил — не больше, чем в любой обычной школе. И заботились, и даже ласковое слово, случалось, перепадало. И семьи попадаются такие, что в детдоме безопаснее. И все же, все же, все же…

Крепкий от природы, типичный уралец, сделавший уроки физкультуры второй, кроме военно-исторических книг, отдушиной, он и дрался неплохо — как почти любой детдомовец. Армия была выбором без выбора: рыба ведь не выбирала жить в воде. В учебке он почувствовал себя именно что рыбой, наконец попавшей в воду.

— Как у Давыдова — я рожден для службы царской, — сообщил он Вику. И даже улыбнулся, хотя вообще улыбался не чаще, чем солдаты в почетном карауле.

«Ты не отвлекайся на красивые сравнения и прочие воспоминания, ты карабкайся давай, — одернул он сам себя. — И гляди внимательней!»

Пригорков в донецкой степи столько, что именами наградили далеко не каждый, на картах многие обозначены лишь цифрами. Этот, к примеру — сто четыре и два — значит, над окрестностью он возвышается на сто четыре с копейками метра. Самое то для наблюдения.

Хотя разглядывать пока особенно нечего. Пригорок как пригорок, как будто и не война вокруг. Слева, справа, спереди, позади. Грохочут пушки, только и того, что дым багровый кругами не всходит к небесам. По левому флангу, забирая сильно к западу, чтобы обойти вражеский укреп, наступает родная Костина батальонно-тактическая группа. Через полчаса она уткнется в другой укреп и займет позиции за небольшой лесополосой. Сержанту Найденову о том пока неведомо.

По правому флангу соседняя БТГ, пытаясь обогнуть все тот же укреп уже с востока, уже вошла в небольшое сельцо — и ввязалась в бой с занимающим его батальоном теробороны. Оттуда доносится беспорядочная стрельба…

А здесь — тишь, гладь да божья благодать, даже птахи какие-то курлычут в небе. На юг небось собираются. Пусть летят — подальше от войны, целее будут. Даст бог, когда вернутся, стрелять уже перестанут.

Вершинка пригорочка оказывается как будто покореженной: рытвины, впадины, трещины — не то от обстрелов, не то природа так распорядилась. Вот и ладушки, вот и хорошо, есть где заныкаться, а то ведь не ровен час заметит кто снизу…

Ох, и правильно же он сюда забрался! Метрах в двухстах к востоку — еще высотка, за ней и сельцо виднеется, дымом затянутое. Дым — серый, желтый, коричневый, всякий — там и сям озаряется вспышками, всполохами, искрами. Бой там, в деревушечке с милым названием Панасова Пасика.

А вот на соседней высотке никакого дыма, никаких всполохов. Тишина. Но такая — настороженная. Потому что не просто высотка — огневая позиция ЗУ–23, с другого места не разглядишь, спрятались, а Косте хорошо видно. Не наша позиция, бандеровская. Что они здесь охраняют? Ага, вот и объект — в распадке между высотами бронегруппа. Не «Мертвая голова», конечно, ни по качеству вооружения, ни по количеству. Костя отмечает три старых Т–55 и столько же БМП–1: вместо ПТУР с нежным именем «Малютка» на башнях — по паре пулеметов за американскими щитами. Плюс пяток ган-траков, грузовиков с

Вроде и смешно, на первый взгляд — три старичка-танка, которые старше родителей того же Вика-Дельфина, три БМП — их ровесницы, да пятерка шушпанцеров, чем попало ощетинившихся. Над такими любят потешаться в Сети… вот только возьми ты такого сетевого вояку да поставь его в поле на пути такого вот «армадила» — вместо смеху обделается и заикаться начнет. Если выживет, конечно.

Потому что на вид-то техника неказистая, да стрелять и ездить вполне способная, так что смеяться над этим скоплением совсем не хочется.

Одно хорошо — машины стоят «холодные», значит, вот прям сейчас никуда не ринутся. Просто прячутся или ждут чего-то? Прятаться тут бессмысленно — значит, ждут. И чего же они ждут?

Да ясен-красен, ждут, что мы к этой самой Панасовой Пасике подкрепление бросим. Логично ждут. Оно, конечно, наши основные силы заняты попыткой обойти нациковский укреп, однако соседям нельзя же не помочь. А как помочь? Да с тыла на эту Пасику зайти.

Костя крутит головой. Рота ли пойдет на подмогу или как, но точно без тяжелой техники, на бэтээрах. Потому он и тут — разведать, как и что, чиста ли дорожка. Вот и разведал. Вот они, фраера, стоят в засаде, нарисовались, хрен сотрешь. И налетят наши прямо на них.

Потому что — и это хуже всего — уже выдвинулись. Наши-то.

Завернуть их еще можно — затем его на разведку и отправили, да только если подмогу завернуть, без поддержки останутся те, кто сейчас там, где дым и сполохи, кто выкуривает злых шершней с пасеки деда Панаса.

Кажется, был на той еще Украине такой телеведущий, вечернюю сказку вел. Вроде нашей «Спокойной ночи, малыши!». Интересно, у них сейчас на телевидении есть какая-то вечерняя сказка?

Лезут же в голову такие дурацкие мысли…

Ладно, пока пусть лезут. Усмехаясь мрачновато, Костя спускается ниже, к зарослям ивняка. Негустые заросли, даже, прямо сказать, редкие, но все ж не голый склон. Должно быть, тут где-то ручеек бежит. Или просто колодец-копанка. Что-то влажное, в общем. Холмы часто «набирают воду», прямо как верблюжьи горбы. Но и это тоже — так, мысли попутные, ни о чем.

Неважно, откуда тут взялся ивняк, главное, под его прикрытием можно поближе подобраться. С полсотни метров до вражеской засады осталось. Ближе не стоит, заметят — и накроется разведка медным тазом. Ничего, мы и отсюда неплохо все разглядим. Не только машины, но и солдат, меж ними расположившихся. Солнышко железки греет, внутри и упаришься, и задохнешься, вот и сидят снаружи. Но далеко от брони не отходят. Как только будет приказ — мигом технику оседлают, и вперед. А пока ловят минуты отдыха. Камуфляж на них не такой затасканый, как у прочих всучек, и вообще, похоже, натовская «цифра», однако по виду — точно не новобранцы. Обстрелянные, умелые. Видать, только с переформирования. Это плохо. И обученные, и отдохнувшие, не вымотанные. Один в сторонку отошел, зеркальце блестит — губы, что ли, красит? Тьфу… а, нет — бреется по сухарю, без пены.

Не о том ты, Костя, думаешь.

Разведку провел, дальше что?

Можно, конечно, двинуть назад и из безопасного места своим дать координаты. Но назад — это вверх по той же круче, что сюда спускался, потом дальше, в смысле назад, еще назад… или обойти холм по склону, но что так, что эдак — сколько времени это займет? А вдруг эти улизнуть успеют? Да то бы еще полбеды, а вот если они по нашим ударят? И ведь ударят, для того тут и засели. БТР для танка не противник, а мишень…

Думал он совсем недолго. Секунд несколько. Не о чем думать-то было. Без вариантов.

Засек личные координаты и вызвал своих:

— Сосна, я Дедуля, как слышно? — говорил он тихо, хотя те, внизу, вряд ли могли его услышать.

— Дедуля, я Сосна, — отозвалась рация. — Слышим вас хорошо, сообщите…

Продиктовав координаты, он добавил:

— В полусотне метров от меня к северо-северо-востоку — бронегруппа чертей. Одиннадцать голов с танками и БМП. Пока не на парах, но бить надо сразу, как поняли?

— Вас понял, — отвечал женский голос. Костя знал эту девочку, даже имя знал, простое и нынче редкое — Маша. И глаза что-то между серым и синим. В формальном «вас понял» звучала тревога.

Нет, она не сказала ему, что надо отходить. И он не ответил, что отойти не успеет. А, черт! Те, внизу, зашевелились, побросали свои дела и начали карабкаться на броню.

— Быстрее, — поторопил он. — Они начинают греть моторы. Бейте их!

Секундное промедление… рывок из-за прикрывающего куста… и стремительный бег вниз в сторону по склону.

Заметили. От неожиданности замешкались — на секунду, на две.

Пулемет застрекотал почти сразу. Еще через несколько секунд Костю «ловили» уже двое, стрекоча дуэтом. Ч-черт! Руку обожгло болью — пустое, бежать не мешает…

Оглушительный свист… и мгновенная, тоже оглушительная, ослепительная, беспощадная тьма…

* * *

…сгоревшие, искореженные остовы бронетехники справа и слева… обгоревшие трупы бандеровцев… опущенные к земле стволы танков…

Сон? Съемки военного фильма?

И когда успела наступить ночь? Нет-нет, это не с глазами плохо и не контузия, это именно ночь, вон и звезды видны и луны кусочек, и облачко белое, очень заметное на почти черном небе.

Голова соображала не то чтобы плохо, она словно разучилась это делать. Наблюдательность — в учебке говорили, что он прирожденный разведчик, — никуда не делась, а вот собирать из разрозненных кусочков целостную картинку мозг как будто разучился. Но цепкий глаз — уже немало. Плюс звериные инстинкты — тоже из серии «прирожденный разведчик». Плюс намертво вбитые навыки. Так что пробирался Костя со всей осторожностью. Засаду размолотили знатно, но мало ли. Лучше перебдеть, чем не дойти. Пусть и не очень ясно, куда, собственно, он идет.

Плечо онемело, лицо и руки жгло, словно он в костер сунулся. И не только лицо и руки. И камуфляж уже не так чтобы камуфляж, драные почерневшие ошметки.

Чем наши накрыли бронегруппу? Явно не артой. Может, Тосочка поработала? Тоже вряд ли, после Тосочки от него самого только угольки бы остались, наверно, все-таки что-то обычное, фугасно-зажигательное.

Обрывки мыслей трепыхались, бессвязные и почерневшие, как остатки того, что несколько часов назад было хоть и потертым, но крепким и надежным камуфляжем. Боль — и от

Костя не знал, куда продвигается, — в принципе, он вообще не в состоянии был понять, что делает и зачем. Шел, припадая на правую ногу, куда глаза глядят.

Вправо? Влево? Вперед? Назад? Ночью все изменилось, как будто из одних декораций его перетащили в другие.

Где располага, из которой он утром выдвинулся?

Где та Панасова Пасика, которую разглядывал с вершины холма?

Да и где, собственно, тот холм, с которого он наблюдал?

От Панасовой Пасики сейчас осталось лишь по-детски милое название — и гигантское пепелище.

Штурмовая группа, для которой Костя разведывал «тропку», ударила по обороняющим село укропам с тыла — и приготовленная засада их не спасла, ничего от той засады не осталось. И от Пасики тоже. Сколько ни рисуй стрелочек, какие ни разрабатывай планы, боевое столкновение — это хаос. Взятое село тут же начинает обрабатывать вражеская арта, потом враг прет в контратаку, стремясь вернуть контроль над удобным укрепом…

Кладбище. Тихое, мирное сельское кладбище. Именно сюда пришлось отступить нашим из разбитого села.

Тут и атаковали их укровские морпехи — воистину, где Панасова Пасика, и где то море? — но безуспешно, всук окружили, согнав в центр кладбища, и методично добивали. Контратака укропов захлебнулась. И тогда вражеская арта ударила уже по кладбищу. Пушки детям не игрушки. И вообще не игрушки. И не пушки, а РСЗО. Наши успели отступить, а позади взлетали к небу вырванные с корнем кресты и могильные плиты, скромные памятники из котельного железа, какие частенько ставили вместо крестов во времена Союза, метались диковинными вспугнутыми птицами, разлетались исторгнутые из земли истлевшие гробы…

Споткнувшись о корявый каменный обломок, Костя чуть не упал. Белый фарфоровый медальон выделялся на темном граните ярко, словно подсвеченный изнутри, но женщина с гладко зачесанными волосами глядела с него сурово. Под портретом ставят цифры и прочерк между ними… Но их не было, могильная плита раскололась прямо по датам рождения и смерти.

Небо уже посерело, звезды, такие яркие недавно, потускнели.

— Тиха украинская ночь, прозрачно небо, звезды блещут… — неожиданно сам для себя прошептал Костя.

И удивился. Ночь, пусть и поблекшая, пусть и впустившая в себя первые капли предрассветных сумерек, и впрямь была на изумление тиха. Привычный осточертевший гул канонады — нет, не исчез, но — отодвинулся, что ли?

Если бы он поднялся на тот самый пригорок, а еще лучше — взлетел бы ввысь степным орлом или на худой конец филином, то понял бы: превращенная в пепелище Панасова Пасика осталась ничьей. Наши отступили на прежние позиции, но и нацики после захлебнувшейся контратаки откатились в тыл зализывать раны.

Ни нашим ни вашим. Серая зона.

Если бы.

И пригорок остался неведомо где, и уж тем более Костя не мог взлететь, озирая с высот обгоревшую землю.

Да он о том и не думал. И про угодивший под ноги осколок разбитого надгробья уже забыл. Это не имело значения. Властно заявила о себе вернувшаяся вдруг боль. И — жажда. Смертельная, немыслимая жажда. Фляга! Там еще половина должна оставаться!

Но фляги на бедре не было. Была кровь.

Все, что он мог, — это продолжать брести. Неведомо зачем, неведомо куда. Как зомби. Как заводная игрушка.

Бог весть, что попало под ногу — еще один осколок еще одного надгробия, покореженный крест или просто камень — но, споткнувшись, Костя не сумел удержать равновесия.

Упал.

И покатился куда-то вниз и вбок.

Не окоп, нет. И даже не развороченная могила. Воронка. Обычная, не особенно крупная воронка.

В другой момент, даже споткнувшись, даже покатившись вниз, он сгруппировался бы автоматически — но не сейчас. Так и рухнул бесформенным кулем.

И простреленное плечо, и обожженное тело, и окровавленная нога — все вспыхнуло болью.

Он застонал, скрипнув зубами и на мгновение зажмурившись.

Да, лишь на мгновение.

Ночь понемногу отступала, но на дне воронки еще клубилась тьма. И она зашевелилась.

* * *

Адреналин способен поднять полумертвого. Но и он не всесилен. В конце концов ресурсы организма просто заканчиваются.

И ты даже пальцем шевельнуть не в силах. В спину упираются какие-то обломки — может, доски вывернутого из земли гроба, может, обломки могильной плиты, но изменить странное положение полулежа-полусидя совершенно невозможно.

Ты ничего не можешь. Только смотреть. Смотреть, как из темноты поднимается…

ВРАГ!

Пожилой, почти старик, вэсэушная форма потертая, но нашивок, любимых тербатами и им подобными, немного — значит, регуляр. Нос торчит на вытянутом сухом лице, как птичий клюв, внешние углы глаз скошены вниз, делая лицо уныло-безнадежным. И рот такой же унылый, с такими же опущенными углами, и носогубные складки смотрятся ущельями. Падающие на лоб седые космы давно не стрижены и даже, кажется, не мыты. Весь облик не то что говорил — кричал: он, враг, старый, и всю жизнь не бумажки в кабинете перекладывал, а работал тяжело, до изнурения.

Когда вэсэушник усмехнулся — криво и непонятно, обнаружилось отсутствие половины зубов, да и оставшиеся выглядели как иллюстрация к слову «кариес» на сигаретной пачке. Костя мельком удивился и тут же удивился собственной способности удивляться: до того ли сейчас?

— Так-так, — покачал головой щербатый. — Хто тут у нас, чы нэ москалик?

Подошел ближе, присел на корточки — совсем рядом.

Костины пальцы слабо шевельнулись — пусть автомат и не стреляет, но пугануть им можно. Да и в качестве дубинки годится. Вот только руки — не годились. Слабая дрожь пальцев — все, на что он сейчас был способен.

— Де ж тэбэ так розкурочило, хлопчэ? — спросил щербатый и добавил: — Пыты хочеш?

Костя кивнул — машинально и совершенно бессмысленно. Ясно ведь, что предложение — лишь способ поиздеваться. Бандерва — они такие. Но старик отстегнул от пояса флягу — старого, советского образца, в почти побелевшем брезентовом чехле. Отвернув пробку с редкими пятнышками когдатошней краски, болтанул — внутри плеснуло — поднес к узким высохшим губам, глотнул — кадык на темной жилистой шее дернулся. И лишь после этого приложил горлышко фляги к губам Кости:

— Пый, сынку, не бийся. Нэ отруйнэ.

Тот, тоже почти машинально, помимо воли, сделал пару глотков. Щербатый позволил ему напиться, потом потянул флягу к себе и закрутил горлышко.

— Тут колодязь поблызу, — сообщил он, — ну, як колодязь,

— Костя я, — пробормотал Найденов. — Из Магнитогорска.

— С Уралу? Бывал я тамо, — раздумчиво протянул Мыкола. Говорил он вроде бы по-украински, но временами словно бы и по-русски, Костя не знал, в чем дело, может, вообще мерещится — от усталости и потери крови. И старик, может, привиделся. Но понимал он эту странную речь без труда. — И при Советах бывал, стройотряды тогда были… и уже после… На шабашки катался, дачи строили. Вроде и есть граница, а вроде и нет ее. И вот кому нужна была эта война? Тьфу…

Старик сплюнул и с усилием встал на ноги.

— Но валяться здесь — то дурнисть, — он мотнул головой. — Давай поднимайся, помогу, — и присел опять, подставляя плечо — сухое, костлявое, с желто-синим шевроном. — Село рядом, доберемся, туда надо, хоть и сгорело все к бисам. Там погреба-то остались, есть где сховаться. Ты ж пораненный весь, куды тебя, подлечить бы трошки. А там уж будем кумекать, чого дальше робить…

* * *

Повезло. На погреб — совсем целый — наткнулись почти сразу. Дом рядом разнесло попаданием то ли снаряда, то ли РС, но погреб уцелел. Только из темной, низкой, почти сливавшейся с окружающей землей двери торчал хищно осколок.

Внизу клубилась темнота, и туда вели ступени. Темные, корявые, то ли дощатые, то ли земляные, Костя не понял. Он вообще двигался как в тумане. Как спустился — непонятно. Бог весть, внизу ли сознание окончательно потерял или еще на лестнице этой, где не столько спускался, сколько цеплялся за неровную и почему-то колючую стенку.

Или это Мыкола его вниз стащил?

И не только стащил.

Очнувшись, Костя обнаружил, что лежит на ворохе какого-то тряпья, и раны болят меньше: скосив глаза, он понял, что их не только промыли и обработали, но и перевязали. Справа громоздился сколоченный из горбыля стеллаж, с полок тускло поблескивали разномастные банки, внутри которых что-то просвечивало. На нижней, самой широкой полке стояла коптилка. Щуплый ее огонек давал, как ни странно, вполне достаточно света.

Мыкола сидел рядом, в углу, на деревянном чурбаке, и ел огурец, отрезая видавшим виды ножом тонкие кусочки.

— Очунял? — он заметил, что Костя очнулся, почти сразу.

Тот моргнул и даже попытался кивнуть.

— Та ляжи! — махнул на него старик и опять принялся за огурец. — Эх, старость — не радость. Дожил, что огурцом похрустеть не могу, ножик вместо зуби… «Зуби мои, зубы мои, лыхо мени з вами», — напел он.

— Сколько… вам лет? — осторожно спросил Костя, пытаясь чуть приподняться. Тело болело, но шевелиться вроде уже не отказывалось.

— Шестьдесят шесть, — ответил Мыкола, терзая очередной огуречный ломтик остатками зубов. — Та лежи ты, неможно вставать, набегаешься еще.

Он отставил банку на полку в рядок таких же:

— Ты, хлопче, в сорочке родился, — он покачал головой, скрестив на коленях сухие руки. — Не знаю, чем тебя так приложило, синячищи по всему телу, кожи и не видать, почитай, и ожоги опять же. Но, — он опять покачал головой, словно удивляясь, — зацепило тебя краюшком, не поломало нигде, косточки целые. Даже плечо, хоть простреленное, да тоже не особ, в мякотку только. И наскрозь, не пришлось выковыривать, а то, вишь, тут антисанитария…

Плечо… Да, точно, когда Костя бежал с пригорка, те, из не существующей уже засады по нему из пулемета лупили. Или не из пулемета? Да неважно! В бок, из-под тряпья упиралось что-то твердое, угловатое. Он не сразу понял, что это его собственный автомат. Что?! Да, точно, автомат и есть. Странный вэсэушник, очень странный — не добил, не издевался, в безопасное место увел, перевязал, даже оружие не отобрал. Автомат, конечно, пустой, но все-таки все это где-то на уровне бреда. Сумасшедший, что ли? Но раны перевязал умело. И еще сказал, что рана на плече сквозная. И еще сказал — антисанитария.

— Вы… врач?

— Ага, — кивнул Мыкола. — Ветеринарный. Где в нашей глухомани выучишься? Нет, при советах можно было и в институт, во Львов там или в Ровно, а и хоть бы в саму Москву, да не с моим счастьем. Хотя младшенький у меня таки выучился на врача — в Киеве. А я сызмальства со скотиной вожусь, как мои дед, прадед и их прадеды. В институтах-то учат, да… эх, пустое то! — он махнул темной жилистой ладонью, будто мух отгонял.

— А здесь как оказались? — Костя оставил попытки встать и только с любопытством разглядывал странного боевика. Тот достал из кармана изрядно побитый портсигар, щелкнул крышкой, вздохнул — портсигар был почти пустой — и с явным сожалением, как будто нехотя выудил оттуда папиросу:

— Курить охота, аж уши пухнут, — он словно извинялся. — А курева осталось — кот наплакал. Скорийше стемнеет, пробегусь по околице, пошуршу, может, найду чего… Когда тебя-то притащил да обиходил, уже выбегал оглядеться. Стреляют далеко, но беспилотники крутятся — чего им на пепелище-то? — и наши крутятся, и ваши. Чи заметили меня, чи ни. Я сторожился. Не знаю, как ваши, а наши в таких случаях могут вдарить минометом — шоб було. Та, считай, свезло — тут клуня близенько, летняя кухня по-вашему; натащил оттуда тряпья, тебе укрыться, пару матрасов приволок и даже моток ситцу нашел, новый, чистый, как уцелел, чудеса, тебе вот на повязки. Жаль, медикаментов нияких немашечки.

— Да откуда ж? — вырвалось у Кости. — Разбито же все.

— От то-то и есть. Мож, в домах-то чего и було, да все ж в кашу да в пепел. Так що раны я чисто промыл, да кисляком смазал… как у вас его кличут, простокваша, что ли? Так-то для еды он не годный, а на раны ничего, мягчит. Кабы еще по погребам пошукать съистного чого — тут-то, вишь, кроме кисляка этого и вот, закруток, путного ничого нет, хоть бы шмат сала какой… та шо я гутарю, ты ж пить, наверно, хочешь?

Костя кивнул скорее машинально. Жажда вроде бы не мучила, но вот сейчас, когда старик спросил, стало ясно: да, пить, пожалуй, хочется.

Возле стеллажа с банками стояло ведро, чуть выше, на полке — эмалированная кружка, неожиданно новенькая, точно вчера из магазина. Мыкола зачерпнул воды, подал:

— И колодец близко. Я и воды принес, а еще — вон поганое ведро, дырявое малость, но поверху, по нужде ходить сгодится, в шие поставил. Ты, если захочешь, скажи, отведу тебя.

— Зачем вы мне помогаете? — не удержался Костя. — Я же враг.

— Та какой ты мне ворог! — отмахнулся Мыкола. — То, шо

— Так как же вы здесь оказались? — повторил свой вопрос Костя. — По возрасту вы ж явно не подходите под мобилизацию…

— Хорош мне выкать, — ответил Мыкола, отвернувшись — он рассматривал банки на полках. — Как оказался… добровольцем!

Он взял с полки одну банку и обернулся к Косте:

— Сам записался, ага. У нас полсела так пийшло, самый старший — Петро Любчин, мени старее, осьмой десяток разменял. Зачем? Та сам суди: у меня три сына. Старший — плиточник, сейчас в Чехии. Средний — у вас маляром-штукатуром работает. На досуге такие рисунки рисует — Шевченко бы с зависти удавился! А младшенький так вообще на стоматолога выучился, сначала техником был, потом и свою практику завел, в Киеве. У него кабинет был на Оболони, так сожгли, когда Майдан был. Так вышло, что все трое у меня гостили, а тут в село приезжают людоловы…

— Кто? — не понял Костя.

— Тэцэкашники, — пояснил Мыкола и, видя что Найденов не понимает, добавил: — ТЦК — это как у вас военкомат. Они приехали, и главарь их, капитан, морда жирная, такая, что не каждый поросенок такой похвалится, вышел такой, и говорит: «Нам, значит, надо от каждой семьи по добровольцу. Выбирайте сами, а кто не даст — у тех силой возьмем…»

— И никто не… — выдохнул Костя. Нет, он представлял, конечно, как и что, но — в общих чертах, не вникал, в общем. Да и представлять — одно, а вот так, живыми словами…

— Та чего не? — отмахнулся Мыкола. — Село-то не маленькое, могли бы… и следа бы не осталось. Да говорю же — как волы. Ну и страшно. Стрельнут — и прощевай, белый свет. Можа, их скопом-то и заломают, да тебе-то уже чого? Вот и не мыкнул никто. Ну я и прикинул — кого отдавать? Василя, Андрия, Мыколку-меньшого? Дома говорю ребятам: «Собрали женщин да детей, шмотя берите, сколько довезете, и тикайте отсюда, куда глаза глядят». Они ночью и рванули: Василь — к чехам, Андрий — к вам в Курскую область, а Мыколка — в Молдавию, а оттуда в Крым перебрался. Их не останавливали, потому как я-то пошел: нате вам добровольца от семьи. Ткнул им в нос свой военник и говорю: «Я старший сержант, афганец. От меня толку всяко больше, чем от молодых». А капитан, хоть и похож на хряка, свое слово сдержал.

Старик перестал наконец разглядывать полки, выхватил сбоку литровую банку, укрученную сверху коричневой бумагой:

— О, то, что надо — малиновое. Как стемнеет, буду тебя чайком отпаивать, вороженько…

* * *

— Все дело в менталитете, — разглагольствовал Мыкола на своей странной смеси языков, вполне, впрочем, понятной. — Тут такой народ… Вот была когда-то Русь. Жили себе, хлеб сеяли, степняков гоняли. А потом пришли монголы. Все пограбили, чего не пограбили, пожгли, баб уводили, наши-то красивые, не то что ихние плосколицые да узкоглазые. Мужиков поубивали, чего-то там вроде всех, кто выше стремени.

Мешанина исторических реалий в голове Мыколы была та еще, но Костя не перебивал: кто он такой, чтобы поправлять человека втрое себя старше? Он-то, Костя, уж никак не специалист по тем временам. Про Олегов «щит на вратах Цареграда» помнил, про Козельск помнил, про «Казань брал, Астрахань брал» (что было века эдак на три-четыре позже), про Куликовскую битву и стояние на Угре еще, а вот докуда доходили те монголы? Да и монголы ли? Половцы — тоже степняки и тоже не дураки пограбить, правда, игом вставать и дань брать — того не было, набегами обходились. А в этих краях вроде как скифы хозяйничали, но когда? Может, еще до Вещего Олега. В общем, если не придираться к частностям, в целом картину Мыкола рисовал более-менее адекватную. Про эти края во всяком случае.

— Кто хотел бороться, кто не смирился — ушли на северо-восток. Кто спрятаться хотел — ушли в леса. А остались только готовые шею под ярмо подставлять. Говорю же — как волы. Им сказали, что они живут плохо из-за москалей, — они и поверили, — рассказ перепрыгнул через пять-шесть, а то и все восемь веков. — Хотя что они плохого от тех москалей видели? Помню, в девяносто третьем… или в девяносто пятом? Всегда на цифры память была дырявая… Короче, наводнение было у нас, села посмывало, людей потонуло — страх. Так Киев ни копейки не выделил, а гуманитарку из России возили, хотя вы тогда жили не лучше, чем мы, это потом вперед вырвались…

Шел третий день их сидения в погребе. Костя чувствовал себя намного лучше, во многом благодаря Мыколиным стараниям. Тот ухаживал за ним, как за родным, — промывал и перевязывал раны, смазывая их дурно пахнущим «кисляком» и найденным в одном из подвалов медом, поил чаем, кормил вареньем из закруток. По темноте делал вылазки — до колодца и по пепелищам, и всякий раз возвращался не с пустыми руками. Нашел несколько банок консервов, которые разделил по-братски с Костей, но еды все равно было мало, а лекарств не было вовсе.

Зато была печка, возле которой они теперь грелись — все-таки в погребе, даже неглубоком, было холодно и сыро. Как ни кутайся в тряпье, а все равно зябко. И свечей несколько штук раздобыл, коптилка светила примерно так же, но чадила, от нее першило в горле и саднило глаза.

Вынужденная заминка бесила. Ведь он уже почти восстановился! Раны и ожоги еще не скоро заживут, но сколько можно сидеть в подвале? Надо к своим пробираться! Но как?! Вот буквально сегодня утром, вскарабкавшись по лестнице, он выглянул осторожно наружу… и первое, что он увидел, — кружащий чуть не над головой беспилотник. Чей — непонятно, но у наших этих «птичек» еще не столько, чтобы подвешивать их над пустошью, в которую превратилась бывшая деревенька. Значит, дрон вэсэушный. Только высунешься — мигом срисует и либо сам пристрелит или гранату бросит, тут от оснащения зависит, либо явятся сюда эти…

— Казав ж тоби, они там постоянно крутятся, — пояснил Мыкола. — И стреляют по всему, что

— Уходить? — переспросил Костя, остерегавшийся делиться своими планами: хоть и заботится о нем нечаянный спаситель, да мало ли докуда его человеколюбие простирается. — Куда уходить?

— Известно куда, к вашим, — усмехнулся Мыкола. — К этим возвращаться — сдалось оно мне…

За эти дни он порассказывал такого, что Костины сомнения таяли, как снежок на солнцепеке. Костю-то старик пожалел, не без того, однако бежать стремился не столько к чему-то, сколько от чего-то. ВСУ в его рассказах представали адом. Хуже, чем адом. Вспышки дизентерии и брюшного тифа — «а потому что срут где попало, про руки помыть и не заикайся», еда — «свиньи жрать не станут», да ее еще и недостаточно, безудержное мародерство и крысятничество — «коли у соседей горючка есть, а у нас нема, надо ж отжать, как без горючки-то, ни поехать, ни пожрать сготовить, ни обогреться-обсушиться». Плюс добываемый отовсюду алкоголь, плюс «специальные таблетки, чтоб не страшно»:

— …потому, что на трезвую голову только что в петлю, — объяснил Мыкола. — У нас же никаких шансов против вас, а к тому же все понимают, что брат на брата пошел, потому что сосед подзуживал. Думаешь, там все упоротые? Нет, упорышей хватает, а самые отбитые — в тылу, на случай, если кто-то побежит.

— Я не понимаю, — сказал Костя, — вы же воюете, даже наступаете кое-где…

— Так вот и наступаем, — невесело усмехнулся Мыкола. — Когда в спину дулом тычут, приходится вперед идти: хоть какой-то шанс выжить. Ну, и плюс все тот же менталитет. Даже не воловий, овечий. Овца-то до последнего не понимает, что ее забьют, нет у нее чувства опасности…

— И ты решил — к нам?

— Жить хочется. Ну и таблеток ихних я не жрал, и горилкой никогда не увлекался, голову не напрочь промыли. Ясно же, что вы победите, и чего мне? Ладно, если, как пленных немцев, на строительство поставят. А если просто шлепнут, чтоб не возиться? Да и муторно мне во всем этом. А потом… у меня ж на лбу не написано, что я не «азовец». И… когда в спину заградотряд стволом тычет, всяко извернешься. Не хочу в крови мараться, гадко мне, видал я в гробу такое счастье…

Костя не стал говорить, что отличить Мыколу от «азовца» — не велик фокус, те с ног до головы разукрашены свастиками, трезубами, вольфсангами и прочей нацистской символикой. Да что говорить-то? Ясно же, что, если удастся добраться до своих, никто Мыколу с ходу не пристрелит, — но это Косте ясно. А слова — это просто слова. Вот если доберемся, сам увидит. Нет, не если — когда доберемся…

* * *

На пятый день, когда Костя более-менее окреп, они все-таки попытались. Уходили ночью, налегке, с двумя небольшими заплечными мешками и бесполезным Костиным автоматом. Ночь висела хмурая, безлунная; надвигавшаяся осень уже заявляла о себе пронизывающе-холодным ветром. И хмурость, и темнота, и ветер, хватающий и шатающий что попало, так что движение двух осторожных фигурок в общем колыхании куда менее заметно, — все было им на руку.

Кладбище щерилось ямами и обломками, куда ступаешь — не разглядеть, ноги нащупывают дорогу, словно бы сами, словно древние инстинкты их ведут… Раскуроченные могилы, разбитые кресты, а вот уже и проселок…

Резко остановившись, Мыкола приложил палец к губам. Костя замер — и тут же услышал в небе стрекот беспилотника. Наверняка вражеский — у нас беспилотников еще не так много, чтобы выпускать их на патрулирование серой зоны. Тем более — беспилотников с тепловизорами, а иные ночью ничего и не «увидят».

— Бежать можешь? — прошептал Мыкола. Костя неуверенно кивнул. — Тогда давай что есть духу!

И они побежали.

Наверное, это было глупой идеей — бежать, не зная, где спасение, а где ждет смерть, без возможности хоть как-то оценить опасность, просто бежать, куда ноги несут. Наудачу…

Визг тормозов, ослепительный свет фар — наперерез им выехала «техничка». Желто-синие прямоугольники, хоть и потертые, выделялись в темноте ярко.

— Стiй! Руки в гору!

— Тiкай, — шепнул Мыкола. — Затримаю iх, — и добавил громче, для этих, невидимых за ослепительным светом: — Хлопцi, я свiй!

— Свiй? — переспросили те. — То йди сюди, а москалика ми зараз…

И тогда Мыкола, толкнув Костю в сторону, из света фар, шагнул вперед.

Пулемет застрекотал как будто даже негромко.

Валясь от толчка в бурьян, Костя увидел: Мыкола, подломившись, как сухое дерево, падает… падает… падает… Бесконечно, как в замедленной съемке. Почти как в стоп-кадре.

А пулемет, поворачиваясь, начинает бить в темноту.

Вжаться в землю, в кривые грязные стебли, в камни, в крошку… Может, очередь пройдет мимо!

Да что толку! Ясно же, что экипаж «технички» с кривоватыми желто-синими прямоугольниками на бортах захочет проверить результаты стрельбы. Вжимайся не вжимайся — найдут.

А вот вам! Он будет отбиваться! Нестреляющим автоматом, штыком, прикладом, да хоть зубами, хоть одного с собой утащить…

Бурьян, ивняк, изуродованная осколками ветла, невесть как выжившая слива-дичок — ветер трепал их, и они отвечали, шелестели. Тише, громче, на разные голоса…

Человеческие голоса…

— Кто там палит возле кладбища?

— А то не ясно? Из наших тут только мы. А эти… ага, вижу, машина там, и их вроде трое… Тоже, небось, в дозор вышли.

— А пулемет? Обдолбанные, что ли? По кроликам палят?

— Тебе не по хрену? Чего на них любоваться, давай вперед! Был дозор — и нет дозора.

Внезапность — половина успеха. А может, и три четверти.

Вот только, эх, кабы на десяток-другой секунд пораньше…

Глава 4

Неоконченное письмо

— И зачем нам эти вот… мох, листочки-веточки-травинки? Вроде двадцать первый век… — с плохо скрываемым пренебрежением поинтересовалась Алина.

Пальцы у нее были длинные, ловкие, повязки выходили — хоть для учебника фотографируй. Ольга эту Алину на дух не выносила. Не из зависти, боже упаси, хотя завидовать было чему. То, над чем Ольга билась часами, у Алины выходило с первой попытки. Легко, играючи. Но ведь это же хорошо? А Ольга едва сдерживала раздражение. Вот чего этой фифе тут понадобилось? Покрасоваться?

Еще и смотрит так, словно своим присутствием честь великую всем оказывает.

Как же, как же — одна из лучших курсантов — название было логичным, курсы же, но Ольге казалось как будто незаслуженным, чуть ли не ворованным, вот папины «мальчики» были настоящими курсантами, а они тут кто?

— Хороший вопрос, — Марина Леонидовна на «одну из лучших» глядела не то что с неодобрением, ничего подобного, но как будто снисходительно. И на высокомерную Алинину

— Двадцать первый век — это круто, только он не всегда и не везде, — немного, как обычно, задыхаясь и покашливая, забубнил угрюмый парень, чьи скрюченные пальцы были совсем не такими ловкими, как у Алины, но повязки и у него выходили тоже на загляденье. — Даже госпиталь могут разнести, а если на выходе, когда мины, арта бьет, хлябь всякая, с укладкой всякое может случиться. Мало ли. И назад бывает… сложно. Может, через час контрбатарейные отработают, а может, и двое суток куковать придется. А раненый-то ждать не может.

— Спасибо, Никита, — кивнула, едва заметно улыбнувшись, Марина Леонидовна. — И вам всем спасибо, хорошо отработали сегодня. До завтра, курсанты.

…знаешь, так странно писать тебе на бумаге. Нет, я понимаю, почему так, телефоны нельзя, ноутбуки — тем более. Даже радиообмен, наверное, можно засечь, а уж всякие интернеты и мобильную сеть — тем более. Вот это вот «нельзя» — это же как светомаскировка в блокадном Ленинграде, да? Я не очень понимаю во всех этих штуках, но мне кажется, что похоже. Но само ощущение странное. Как будто в школу вернулась. И не в нашу, мы ведь тоже не бумажными записочками перекидывались, а эсэмэсились и в мессенджерах чатились, а, например, в мамину.

У нас занятия — помнишь, я тебе писала, что пошла на санитарные курсы? — как раз в школе проходят. Вечером. Тут так тихо, все по домам или еще где, только в спортзале всегда кто-то есть, то мячом стучат, то акробаты прыгают, лучше всех слышно, когда блины и гири роняют. Мне нравится тут оставаться, только не всегда получается. А так вот сидишь, и иногда кажется, что какой-нибудь шестьдесят пятый год: у булочной фургон стоит с брезентовым верхом, хлебом на всю улицу пахнет, из окна кто-то кричит: «Витя, домой!», на углу тумба с афишами, кто-то елку тащит, увязанную, как полено… Или даже не шестьдесят пятый, а сорок пятый, нет, наверное, конец сорок четвертого: затемнение уже сняли (я помню, ты рассказывал про свои архивные находки, живые такие), репродуктор на столбе немного хрипит, но люди все равно останавливаются, слушают: «в ходе наступления нашими войсками освобождены…» Улыбаются. А ведь…

Стоп. Ольга тряхнула головой, прикусила губу. Нельзя писать «а ведь до Победы еще многим похоронки придут, и они помнят об этом, знают даже, но все равно улыбаются». Нельзя этого писать. Просто нельзя, и все тут. Наверное, надо так: «А ведь у многих там, в сухом перечне, за левитановским баритоном — родные, близкие, друзья, и еще неизвестно, что с ними, но надежда разгорается все ярче и ярче…»

— Свечина? Ты…

— Простите, Марина Леонидовна! — от неожиданности Ольга едва не подскочила на жестком стульчике, шариковая ручка (шариковые лучше гелевых: даже если письмо промокнет, строчки уцелеют) выскользнула из пальцев, покатилась, нырнула за край стола. — Я… мне надо было… написать… — нагнувшись, она сразу увидела беглянку, та наткнулась на ножку соседнего стола, такая молодец, а то ползай потом по всему классу в поисках, ужасно неудобно. — Я сейчас… вы извините…

— Да ничего, сиди, — Марина Леонидовна махнула узкой ладонью. — Мне класс нужно закрыть, но раз я пока здесь… Ты чего такая смурная?

На глаз их преподавательнице можно было дать лет сорок, не больше: подбородок чеканный, кожа гладкая, а гусиные лапки и у двадцатилетних бывают. Но Ольге почему-то казалось, что там весь полтинник, а то и шестьдесят. Марина Леонидовна была худа — не костлява, а именно худа, таких сравнивают с сыромятным ремнем (или даже с плетью из сыромятного ремня, думалось Ольге), рыжевато-каштановые волосы стригла коротко, чуть не под машинку, из-за чего стройная шея казалась еще длиннее, а высокие скулы — резче. Объясняла она так, что пенек осиновый понял бы, при этом глядела остро и требовательно, Ольга под ее взглядом расправляла плечи, а внутри немного ежилась: словно не преподавательница санитарных курсов на нее смотрела, а отец. Может, Марина Леонидовна — к примеру, подполковник медслужбы? Она не только дело знала, она и командовать явно привыкла. Мать-командирша. Но на сайте курсов никакой такой информации не было. Спрашивать Ольга опасалась. Раз не сообщают, значит, не положено. И это тоже напоминало отца.

— Простите, Марина Леонидовна, — повторила она. — Я… у меня…

— Не мямли, — узкая ладонь легко хлопнула по столу. — Если с мальчиком поссорилась, это не ко мне, но я же вижу, что дело не в этом.

«Не мямли» — это тоже было… оттуда. От отца. Рапорт должен быть коротким и внятным.

— Не в этом, — вздохнула Ольга. — Я, наверное, уйду, — она обвела рукой класс, словно поясняя, к чему относится «уйду».

— Что за новости? — нарочито удивленно спросила Марина Леонидовна.

Так же, как отец, когда Ольга — давно, лет десять ей, наверное, было — сообщала, что не успела помыть полы. Он не ругался, боже упаси, он удивлялся. Словно не верил, что его дочь могла чего-то не успеть. А ей становилось стыдно. И сейчас стало. Только сейчас ей было стыдно уже давно. Немного больше, немного меньше — какая разница, так почему бы не объяснить? Марина Леонидовна — отличный преподаватель, она точно не виновата в Ольгиной никчемности:

— Ничего из меня не выйдет, руки-крюки, каждое движение чуть не по сто раз приходится повторять, пока получаться начинает. Над дипломом столько не сижу, сколько над нашими заданиями. Каждый вечер…

— Деточка… — засмеялась «мать-командирша», и гусиные лапки стали гораздо заметнее, зато жесткие складки в углах рта пропали. — Когда ты только родилась, ты вообще ничего не могла, одни рефлексы, причем безусловные. Потом ползать выучилась, потом ходить — и вряд ли важно, сколько раз ты при этом упала. Человек, Свечина, учится всю жизнь. А что не с налету выходит, так мы тут ради этого и стараемся: повторенное сотню раз запоминается уже не мозгом — мышцами. И если придется действовать в стрессовой ситуации, мозги вполне могут в растерянность впасть, а вот рефлексы вывезут.

— У Алины вон все само собой… прямо талант… — Ольга не хотела этого говорить, но уж честно — значит, честно, сказала «а», говори весь алфавит.

— Может, и талант, — пожала плечами Марина Леонидовна, и слово «талант» прозвучало как-то странно, словно равнодушно. — Только мне не очень понятно, что эта девочка забыла на санитарных курсах. И, что еще печальнее, я не знаю, как ее талантливые руки поведут себя в экстремальной ситуации. Ты сработаешь на рефлексах — чисто, точно и добротно, про Никиту и говорить

— Вы думаете, из меня будет толк? — только сейчас Ольга поняла, что уходить с курсов ей совсем-совсем не хочется. Может, и не придется?

— Я не думаю, я знаю, — Марина Леонидовна не утешала, она как будто ставила диагноз, спокойно и взвешенно. — Кстати, о талантах. Инъекции.

— Да я же…

— Тс-с-с, — перебила «мать-командирша». — Мне неинтересно, сколько ты дома на подушке тренировалась. Тренировалась ведь?

— Угу.

— Зато на живом человеке… Деточка, вот где подходящие руки полностью на виду. У тебя они — то, что называется «легкие». Алина же колет, как дрова рубит. Это, кстати, и у опытных медсестер встречается. Чисто, точно, но… пациенты к девочке-практикантке в очередь становятся, — она усмехнулась. — Ну, пойдем, что ли?

Свернув недописанное письмо, Ольга сунула его под обложку тетрадки с конспектами, натянула куртку, замоталась шарфом, выпрямилась — готова, товарищ командир!

Школа была выстроена квадратом, и по внутреннему дворику ветер, прорываясь сквозь колонны, на которые опиралась галерея второго этажа, метался, как стая злых тигров в клетке: ревел, бился в стены, звенел стеклами, сбивал с ног, кусал, царапал горстями мелкой ледяной крупы.

Когда они вышли на улицу, стало легче, но не намного, разве что теперь «тигры» налетали с одной стороны.

Беленький листочек, кривовато налепленный на столб возле автобусной остановки, бился и трепыхался всеми своими лепестками с коряво нацарапанными цифрами. От руки нацарапанными — вот чудеса-то. Даже слезные воззвания о пропавших собаках и котах на принтере печатают, да еще и с фотографиями, а тут… И не про кошечку-собачку кричал листочек: кто-то хотел сдать квартиру. Причем непременно одинокой девушке. Уже завтра, подумалось Ольге, от листочка и следа не останется: если ветер не сорвет, дворники отчистят. Еще лет десять назад объявлениями всевозможными все столбы и углы были облеплены, новые лепили поверх старых, глядеть на эти неряшливые наслоения было неприятно. А теперь — ни-ни. Ну и Интернет изрядную долю социальных коммуникаций на себя оттянул…

Здоровенный черный внедорожник выехал откуда-то сбоку и, обогнав их, притормозил. Ольга напряглась: мало ли что, мало ли кто. Улица-то пустая, запихнут в машину — и концов не найдешь. Она еще маленькая была, ей строго-настрого наказывали — остерегаться. Сейчас, конечно, все поменялось, но рефлексы сохранились. Да, насчет рефлексов Марина Леонидовна была права. Сама она меж тем опасно приблизившегося монстра как угрозу не воспринимала. Даже улыбнулась слегка. Или это зыбкий вечерний свет так играл?

Да нет, по тонким губам и вправду скользнула улыбка. И шаг ускорять Марина Леонидовна не стала, наоборот: подшагнув к приоткрывающейся двери чудовища, остановилась, оглянулась на оставшуюся за спиной Ольгу:

— Тебя подвезти?

Божечки! Это… это за ней приехали? Собственно, а почему бы и нет? БТР, пожалуй, подошел бы ей больше, но откуда бы посреди столицы?

— Спасибо, — облегченно выдохнула Ольга. — Мне недалеко.

— До завтра, — махнула перчаткой Марина Леонидовна, легко взлетев на высокую ступеньку блестящего черного монстра. Удовлетворенно выдохнув (или это Ольге так послышалось?), тот бодро укатил.

Беленький листочек с корявыми рукописными буквами так и трепыхался на столбе возле пустой стеклянной клетки. Смартфон — слава современным технологиям! — сообщил, что ближайший «борт» подъедет через семь с половиной минут. Потом ехать еще примерно столько же — три недлинных остановки — потом свернуть к дому… После секундного размышления Ольга решила, что ждать не стоит, добежать своими ногами напрямик выйдет чуть ли не быстрее, заодно и в голове разговор с Мариной Леонидовной уляжется. Ведь получается, суровая и загадочная преподавательница Ольгу похвалила?

«Легкая рука, легкая рука, легкая рука», — выстукивали ботинки.

«Ду-у-урочка, сама-а-а все вы-ы-ыдумала!» — завывал ветер, уже вроде бы и не такой холодный. Нормальный ветер. И день прошел неплохо: научный руководитель Игорь Станиславович Ольгины дипломные наброски одобрил, курсы, хоть и заставили поднапрячься, завершились весьма позитивно — не ради же нежных Ольгиных чувств Марина Леонидовна говорила то, что говорила? Кто-кто, но только не она.

* * *

И почему-то вдруг вспомнилось, как возвращалась с самого первого занятия, ежась от неожиданно холодного ветра и шарахаясь от каждой тени. Напротив ярко-синего козырька над родным подъездом на почти невидимых в темноте качелях горбилась какая-то темная фигура…

Ольга тогда чуть бегом не припустила, но как-то сразу успокоилась. Должно быть, потому, что шапка у того, кто сидел на качелях, была такая же, как у Димки Дятлова, с диагональной светоотражающей полоской и таким же треугольничком чуть выше…

В этот момент человек шевельнулся — и она остановилась так резко, словно в стену уперлась. И решительно свернула к качелям:

— Димыч? Ты чего тут сидишь?

— Оль… я… — он замотал головой, будто возражая: нет, мол, и не я это вовсе.

Что-то с ним было не так.

— Меня, что ли, ждешь? — Ольга постаралась ободряюще улыбнуться. Дескать, ничего особенного не происходит, почему бы старому приятелю не посидеть возле дома старой приятельницы, а что никогда раньше такого не было — ну и что?

— Да… нет… не знаю… — Димыч мялся и путался в словах.

Выпил, что ли? Да нет, не похоже. А ведь если бы она дождалась автобуса, к дому подошла бы совсем с другой стороны, а подъезд прямо на углу. Дятлов мог ее и не заметить. И что, так и сидел бы?

— Чего не позвонил-то?

— Не знаю… — повторил он.

— Эй, ты ж синий совсем! Дим, случилось чего?

— Я… я в военкомате был, — выдохнул он наконец. — Отец, как узнал, за сердце схватился. Инфаркт, сказали.

— Дим, ты… я… — Ольга не знала, что и сказать, и, пока подбирала слова про «даже инфаркт еще не приговор», Дятлов замотал головой:

— Не, я не потому. То есть мне его жалко, но… В общем, сказали, инфаркт вроде не обширный, а… я не очень понял, но, короче, поднимут его. Только, говорят, нельзя себя запускать, надо пешком больше ходить и все такое, иначе первое же волнение вот так вот заканчивается.

— И ты решил, что это ты виноват?

— Да ну вот еще! То есть разволновался он из-за меня, но не я же его к дивану приклеивал. Да и не послушает он меня, а мать сейчас… да я не о том… она его на ноги поставит… я не потому. Мне его жалко, но толку там сейчас от меня, и вообще… не могу я тут сидеть! Витька твой там, Шаповалов оформил академку и дернул фельдшером, а сейчас вроде как уже на операциях ассистирует, и иногда самостоятельно даже, Юлька рассказывала. Даже она…

— Что — она?

— Ну… она еще

Надо же! Для тихого незаметного Димыча Юлькин интерес к Шаповалову, оказывается, практически общее место. И про остальных вон сколько знает. А вот Ольга почему-то… не очень. Уперлась в свое личное — как будто шоры напялила. Вот только про Генку знает, и то потому, что Вик тогда рассказал про мольбы о самокате…

— Погоди, но ты ведь не дернул, как он, в Верхний Ларс.

— Еще чего! — сгорбленная фигура распрямилась. — Но я думал, придет повестка, тогда и пойду, а тут вроде уже все, закончилась мобилизация, и ничего. Не нужен я никому. Никаким военкомам.

— И ты решил — добровольцем?

— Ну… да. А что?

— Да ничего, горжусь, что у меня такие друзья. Генка — тьфу, в семье не без урода, но в целом-то! Только я не понимаю, зачем ты зарабатываешь пневмонию, примерзнув к качелям в моем дворе? Не признали годным, что ли? Или не берут, потому что у отца инфаркт?

— Да нет, с ним же мать остается. И сестра тоже, правда, она тот еще помощник, но все-таки… И я годен, только…

— Не мямли, — сурово, прямо как Марина Леонидовна, потребовала Ольга. — Давай толком, что там, в военкомате, такого ужасного случилось.

Дятлов чуть не плакал:

— Они… они меня засунули в какое-то техобеспечение! Я думал… а они…

— Дим, ты с ума сошел? Какое-то, видите ли! Ты «В бой идут одни старики» видел?

— Конечно. Ты про техника Макарыча?

— Именно. На ком эскадрилья держалась? Много бы они без Макарыча налетали? Выучить на пилота можно практически любого, кто-то прям маэстро будет, талантище, кто-то просто крепкий середнячок, но летать будут все. Ну или автошкола — всех же выучивают, правда? На слесаря, в общем, тоже можно, но сложнее, тут действительно талант нужен. Макарыч, может, тоже летать хотел, да не сложилось. Только… от него ведь жизни летунов зависели. Напрямую. А ты говоришь «какое-то техобеспечение». Какое-то! Нет, я понимаю, что тебе хотелось стать героем-штурмовиком или, к примеру, снайпером, но ты же — мастер от бога! Такого в пехоту — это как Калашникова бы оставили… не помню, где он войну начинал, чуть ли не рядовым пехотинцем, ну и правильно было бы его там же и оставить? Или Яковлева, ну или кто там у нас самолеты строил…

— Ну ты сравнила!

— Нормально сравнила. Пусть ты не Калашников, а Макарыч. Но… В начинке, ну, к примеру, истребителя ты разобрался бы?

— Смотреть надо, я ж никогда… В итоге разобрался бы, чего там. Электроника — она везде электроника. Нюансы есть, но в целом… С механикой еще проще. Хотя там тоже свои нюансы…

— Дим, современная армия на этой самой электронике стоит чуть более чем полностью. Ну ладно, не полностью. Но без техобеспечения она, эта самая армия, как минимум, оглохнет и ослепнет. Ты в депрессняк ударился, как будто тебя кашеварить отправили. Хотя и без снабженцев или там поваров много не навоюешь.

— А я все равно… — упрямо набычился Дятлов. — Не могу я за спинами прятаться!

— Знаешь, Дим, я подозреваю, что в тех подразделениях, что на ЛБС, умельцы вроде тебя тоже на вес золота. Бойцы же всякими штуками обвешаны с ног до головы, рации там, приборы ночного видения и прочая техническая фигня, я мало что в этом понимаю, но технической фигни у ребят явно много. И дроноводы тоже на ЛБС сидят, а не где-то там в тихом месте. И все это оборудование надо и ремонтировать, и налаживать, и не знаю что еще.

— А я все равно… — упрямо повторил Дятлов.

— Дим, я этим качелям, что ли, про ЛБС говорю? Там ведь как? Сейчас ты в начинке дрона ковыряешься, ну я условно, а через полчаса хватаешь автомат и стреляешь, ну или гранаты кидаешь, или еще что-то в этом роде…

К чему это вспомнилось? К тому, что тогда она тоже сочиняла письмо для Виктора? Одно из первых. Но почему-то даже не упомянула про эту встречу, про Дятлова, которого так ужасно расстроило направление в рембат… Странно… Надо хотя бы сегодня написать… И про неожиданную похвалу от Марины Леонидовны, и про Дятлова…

…может, я и не то, и не так ему тогда говорила, но, кажется, в отчаяние Димыч впадать перестал. И, думаю, ему быстро мозги на место поставят. А я смотрела на него и думала про тебя, и…

Ручка, дрогнув, царапнула бумагу. Ольга остановилась, нахмурилась: в квартире что-то было не так.

И не вскочила — взлетела из кресла, понеслась в прихожую:

— Папа?! Откуда… Как… Ты же… в Ростове… Тебя… ранили?

Да как же! Если бы ранили, был бы в госпитале, а раз на своих ногах — черта с два его с боевого поста можно увести. Да и не похож он был на раненого. Усталый, неизвестно когда в последний раз спавший, но вроде целый. Только смотрел отец… странно.

И вдруг сделал нечто вовсе невероятное: шагнув вперед, обнял Ольгу! Обнял, прижал, еще и ладонь на макушку положил, вжимая ее лоб в свое плечо.

Глава 5

Чужая судьба

— Вернись, — шептала она.

И он просыпался.

Зажмуривался, чтоб продлить сон, но там, под веками, насмешливо искрила темнота. Открывал глаза. Видел белый потолок, белые стены, белые простыни… И там, почти на границе взгляда, — то, что осталось от ног. От обеих, мать их, ног! Илья Сергеевич говорил, что ему повезло…

— Колени мы тебе спасли. Бывает хуже. Бывает намного, намного хуже. Без ног жить можно. И, поверь, это не самая страшная потеря. Глаза целы, руки целы, ну и прочее в порядке, еще детишек наделаешь. Не всем так везет…

Вот уж и правда — везение. Охренеть можно.

Глаза? Смотреть на белый — очень белый! — свет ни малейшего желания не было. Руки? Ну да, пригодятся колеса инвалидки крутить. Дедок из соседнего дома бодренько так на своем кресле раскатывал. Колеса у кресла были двойные: внешние катились по земле, те, что поменьше диаметром, предназначались, чтобы руками их не то толкать, не то тянуть. Катался дедок шустро, и осенью или весной — да и летом, стоило пройти дождю, рукава его куртяхи от запястий почти до локтя угваздывались в хлам. Дедок копил на «самобеглую» коляску, с электромотором.

Все прочее, говорил Илья Сергеич, цело. Это он, надо полагать, мужское хозяйство так именовал. Успокаивал, значит: репродуктивная функция не пострадала.

И детишек Виктор вполне способен… наделать. А чего? Перевались из коляски в постель — и делай детишек…

Функция!

Детишек?!

Он как наяву увидел Ольгу… И рядом — себя. На той самой инвалидке, может, даже электрической. И — детишек?!

Нет!

Лучше бы в голову прилетело… Или сосуд какой поосновательнее перебило. Чтоб кровью истек. Или пусть бы те двое, что его нашли, не шарились по темноте, а дождались, пока «развидняет», — тот, который был вроде младше, предлагал же. Да пусть бы сам он не собирал давным-давно закончившиеся силы, чтобы проталкивать сквозь пересохшее жестяное горло воздух, чтобы издать хоть какие-то звуки… Не подал бы голос — они и не заметили бы его впотьмах. А до утра он, наверное, и не дожил бы…

И девочка та с плюшевым медведем не сидела бы у его койки. У вас, сказала, получится. Она же видела ноги! Точнее — то, что от них осталось. Спасибо ей, конечно, за сочувствие и поддержку, но лучше бы не надо…

Девочку вспоминать было почему-то стыдно.

Но лучше ее вспоминать, чем… Ольгу…

Вернись, шептала она. И возле военкомата, и потом, когда его на день после учебки отпустили. А один раз ему послышалось: «Не уходи». Послышалось, конечно. Могла ли она, дочь «железного» полковника и сестра боевого летчика, просить его остаться? Остаться возле нее, где тихо, где никаких мин, никакой арты, где веселые люди смеются, выбирают новогодние подарки, сидят в теплых уютных кафе, идут домой… Идут… Да неважно — куда, хоть на нелюбимую работу, но они — идут!

Нет, не о том он думает. Ольга… Плакать будет. Да только она точно не могла сказать «не уходи». Не она. Еще года два или даже три назад, когда разговор коснулся ее брата-летчика — а ведь в Сирии и убить могли, и очень запросто, — Виктор тогда спросил про его жену, как же он мог… ну то есть как объяснить любящей (и главное — любимой!) женщине, почему ты от нее уходишь… и Ольга процитировала какого-то английского поэта: «Тебя любить не мог бы я так сильно, когда б сильнее не любил я честь». Виктор забыл фамилию, а может, это и не поэт вовсе был. Ольга, филолог же, нередко кого-то цитировала: зачем мучиться, если до тебя уже так точно и емко кто-то сформулировал. Так что нет, Ольга точно не могла бы просить его остаться. Да и он сам… Мог ли он — не уйти?

Защита Родины? Он даже сам себе таких громких слов не говорил. Просто — должен. Без вариантов. Небо — синее, трава — зеленая, а он — должен идти туда, где такие же, как он, под синим этим небом орошают зеленую эту траву своей кровью. Стоят насмерть — так же, как стояли восемьдесят лет назад их деды и прадеды. Коричневая чума, ядовитая, смертоносная, ползла по земле. Остановили, загнали назад. Но — не додавили, не выжгли напрочь. И она, коричневая, возродилась, восстала, поползла опять, отравляя и пожирая. Уже у самого порога она, вот-вот ворвется в дом, где ты родился, вырос… Твой дом. «Если дорог тебе твой дом…» Это не громкие слова, это почти неслышное внутреннее — а как иначе? Небо — синее, трава — зеленая, он — должен.

Брата Ольгиного он сейчас понимал. Только тот ведь цел. И если даже собьют — просто погибнет, и все. А ему, Виктору…

Он ведь исполнил то, что был должен! Не спрятался, не уклонился.

Ольга тоже уклоняться не станет. Будет улыбаться, обнимать… Нет!

Он не повесит на нее себя — таким вот… огрызком.

— Зовут-то тебя как? Помнишь?

Этот посетитель был не из госпитальных. Под наброшенным халатом темнела форма. Капитан? Майор? Не понять. Он ведь вроде представился, но Виктор, погруженный в темное, глухое отчаянье, словно и вправду оглох. Только вот вопрос об имени и услышал. Да и то: зачем ему знать, что за хмырь явился? Явился, чтобы занести Виктора в соответствующую графу: жив, но к дальнейшему прохождению службы не годен.

Дальше, конечно, помогут: и коляску удобную подберут, и пенсию по инвалидности назначат… По инвалидности! Он, Виктор, теперь — инвалид!

Слово казалось чуждым, как будто относилось не к Виктору, а к кому-то совершенно постороннему…

— Зовут тебя как? — повторил посетитель. — Неужто забыл? Вроде доктор твой сказал, по голове тебе не прилетало. Кто ты, парень? Иван? Николай? Никита? Константин? Сергей? Борис? — он называл имя за именем размеренно, словно святцы читал.

Константин!

Костик пропал без вести чуть ли не вчера — хотя здесь, среди белых стен, Виктор плохо различал течение времени, может, то, что кажется совсем вчерашним, было месяц назад. Нет, месяц — вряд ли, но и не один день. Костик ушел в рейд и… И — ничего. Может, артой накрыло, может, мина шальная, а может, и затаившийся в опорнике нацик достал. Как Сизого.

И неизвестно, что хуже: лежит где-то сейчас Костик, мертвый или умирающий. Что хуже? Никто не знает. И где он — никто не знает. Пропал без вести. Еще шутил, помнится: убить, может, и убьют, но без вести точно не пропаду, с такой-то фамилией. Найденов была его фамилия. И — пропал. Чуть не накануне — время в голове все еще путалось — того боя, после которого Виктор очнулся здесь, в белых стенах, под ласковыми руками пожилой нянечки, которую звали тетя Маша. Повезло, говорил Илья Сергеевич. Может, и Костик сейчас лежит в такой же палате? Может, выжил? Вытащили, доставили к медикам… Да где уж, там такой ад творился, он же не мышка, чтоб в норку спрятаться. Надеялись, конечно. Но вскоре стало не до надежд: вот тебе боевая задача, исполняй, Дельфин. Он исполнял. Честно. На всю катушку. Потому что — а как иначе? Не про сафари же думал, когда в военкомат шел. Историк. И все историческое чутье криком кричало: если не встать, защищая свой дом, сейчас, на дальних еще подступах, то, когда выломают дверь и примутся расхаживать, брезгливо ухмыляясь, по комнатам, поздно будет.

Нет, он не жалел, что пошел. Жалел только, что прилетело не в голову… И великий хирург Илья Сергеич не убеждал бы, что его,

И Виктор едва слышно выдохнул:

— Константин…

— Константин? — переспросил тот.

— Константин Найденов, позывной «Дедуля»…

— Что ж, восстанавливайся, Константин Найденов. Илья Сергеевич — маг и кудесник, обещал, что еще бегать будешь.

И этот туда же!

Глава 6

Они обязательно придут

Как там сказала Ольга? «Сейчас ты в начинке дрона ковыряешься, ну я условно, а через полчаса хватаешь автомат и стреляешь, ну или гранаты кидаешь, или еще что-то в этом роде» — так, кажется?

Здание, где сидел Димка Дятлов, когда-то было, вероятно, общежитием или малосемейкой — хотя какая разница? Сейчас было важно, что оно пустовало, а главное — вообще уцелело. Чудом, не иначе. Поселок городского типа, на окраине которого торчала эта коробка, обстреливали с обеих сторон. Ну и городские бои на застройку тоже влияют вполне разрушительно. Завод же, возле которого во времена советских строек вырос и этот поселок, забросили то ли сразу обретения незалежности, то ли несколько позже, в любом случае к началу боевых действий он уже превратился в развалины, до них вон рукой подать. Люди как-то жили: на заработки катались — кто в Россию, кто в Польшу, хотя и утекали потихоньку отсюда, но дома худо-бедно стояли. До последнего момента. А сейчас эта вот общага торчит посреди разбитых в хлам соседей — неплохое укрытие.

И за окном, куда Димыч поглядывал одним глазом, отвлекаясь от планки прицела, которую надо было приладить к РПК, — узкий прогал между руинами бывшего заводского гаража и останками котельной. Вот правда, неплохое местечко, врасплох точно не застанут. В гараже и в котельной тоже были наши — те полсотни, что уцелели от батальона с приданными силами, с боями отступавшими к реке и наконец закрепившимися на этой окраине.

И вот отсюда отступать было уже нельзя. Потому что — мост. Он стоял сразу за старым храмом с высоченной колокольней — тоже непонятно как уцелевшей, словно боженька за ней присматривал. И мост этот… в общем, нельзя было отсюда уходить.

И не взорвать его толком. То есть взорвать-то можно, но он капитальный, еще при царе-батюшке строили, так что в щебень разнести никакой взрывчатки не хватит, запас прочности у конструкции — о-го-го какой. А если не в щебень, то восстановить его для переправы — вопрос дней, может, даже часов. И попрет по нему тяжелая натовская техника. «Леопарды» ведь или «абрамсы», не говоря уж о «чифтене», далеко не всякий мост выдержит, привыкли буржуи ни в чем себе не отказывать. Река — один из рубежей, остановивших отчаянное «мясное» контрнаступление ВСУ. И если они попрут на «абрамсах» и «леопардах» — вот нужны они нам тут? Ни разу не нужны. Отож, как говорят местные жители.

Димыч, собственно, оказался на этом берегу как раз потому, что помогал саперам этот самый мост минировать. Ага, он — инженер-электронщик, штатный ремонтник бригады, один из многих, с самого начала занимался абсолютно чем угодно. И пострелять доводилось, права была Ольга…

Совсем недавно удалось поговорить с ней по телефону, а, кажется, год прошел. Или сто.

Тогда этот чертов контрнаступ только начинался, и рембатовцы еще находились в тылу, где нет запрета на мобильники. Не передовая, тут-то все иначе. Он никак не мог дозвониться домой и беспокоился все сильнее и сильнее. Нет, он не жалел, что пошел в военкомат, но отец… в его инфаркте Димка все еще винил себя. Врачи-то отца подлатали, но восстановление — дело долгое. И недешевое. Он, само собой, оформил получателем своего денежного довольствия маму, но сомневался, что этого достаточно. Точнее сказать, не сомневался. Зная маму, был уверен: она наверняка станет экономить, даже будет пытаться что-то откладывать «на черный день». Хотя куда уж чернее-то?

Да и суммы довольствия, еще год назад показавшиеся бы ему почти космическими, в сегодняшнем раскладе были не столь уж велики. Лекарства, мягко сказать, недешевы, физиотерапия и что там еще нужно после инфаркта — тоже не три копейки стоят. Плюс питание, которое должно быть специальным, плюс бытовые расходы. Да хотя бы чтоб до этой самой физиотерапии или там к кардиологу на осмотр добраться — не на метро же, надо такси вызывать, а они бесплатно не возят. Представить, что мама с отцом едут к кардиологу на такси, было совершенно невозможно: ясно же, что хором буркнут «баловство» и двинутся своим ходом. И понять их можно. И привычки нет тратить на себя, и, пусть по отдельности каждый расход и невелик и вполне подъемен, в сумме выходит… много выходит. Ладно хоть цены выросли не особо. Во всяком случае, не так кошмарно, как предсказывал Борецкий.

О нем Димыч, гадая, у кого попросить помощи, вспомнил в первую очередь. И Вик, и Макс и даже Шаповалов были на ЛБС, а Генка-то — в безопасности и достатке. Деньги-то у него всегда были, про свободное время и говорить нечего.

Эх… Сейчас ясно было, что зря обращался.

Дозвониться удалось на удивление легко, да что толку? Генка не просто отказался помогать, он с ходу начал наезжать:

— Тебе по голове, что ли, стукнули? Я вообще-то не в Москве, а в Грузии, и…

— Но… — перебил Дятлов. Он не то чтобы забыл, что после объявления частичной мобилизации Генка рванул через Верхний Ларс в соседнюю страну, но как-то не счел это обстоятельство особенно важным. Дурак, мог бы и сообразить.

— Какое еще «но»? — раздраженно оборвал его Борецкий. — Тебе, нищеброду вечному, небось кажется, что я как сыр в масле катаюсь? Тут, знаешь ли, другая страна, и нам тут не особенно рады. Дорожек ковровых никто не расстилает, только денег стараются вытянуть, а их, ты не поверишь, у меня просто нет. Даже на себя нет, не то что родакам твоим названивать, тем более помогать.

В это было трудно поверить, но разозленный Борецкий не объяснял и не оправдывался — он

— Папахен мой, видите ли, с началом этой вашей СВО обнаружил в себе залежи патриотизма. Какая муха его укусила? — в процессе своих мытарств Генка растерял весь свой знаменитый сленг и изъяснялся вполне нормальным языком. — Кто бы мог подумать! Вроде всегда придерживался взглядов вполне либеральных, приличный чел был, а теперь… Неужели он не понимает дурости…

Тут Генка слегка прикусил язык — вспомнил, видать, с кем разговаривает. С человеком, который не только не бегал от потенциальной мобилизации, но и добровольцем пошел. Но выговориться ему, похоже, все-таки хотелось:

— Вообще с дуба рухнул папахен. Уперся в какие-то беспилотники, которых типа не хватает. Просрет весь бизнес, на что жить станем? Хотя мне уже и так впору на паперти стоять. Он как услыхал, что я из «этой страны» свалить хочу куда подальше, моментально кран перекрыл. И сам ни цента не дает, и родню всю настропалил. Даже мамахен! Плачет, но денег тоже не дает. Дебетовые карты папахен у нее изъял, а по кредиткам запрет на переводы установил. Тут и вообще с переводами аллес, но это можно было бы обойти, а она уперлась: не могу, мол. Захотела бы — придумала, как. А она только ноет, чтоб помирился с отцом.

Уже в этот момент надо было прекращать разговор, но Димка все никак не решался нажать «отбой», все слушал Генкины излияния. Поначалу тот был уверен, что и сам неплохо пристроится. Он ведь, едва не замерзнув в Верхнем Ларсе, все-таки прорвался «в нормальную-то страну»! Однако, к его величайшему изумлению, ни правозащитные, ни еще какие-нибудь благотворительные организации его с распростертыми объятьями не встречали. Местные же… нет, они не кричали вслед «русский оккупант», это бы он понял, и даже готов был договариваться, что, мол, он и сам осуждает и вообще против! Но им на его правильные и достойные убеждения было чихать с высокой колокольни, они видели в нем исключительно кошелек на ножках.

Денег у него было и так негусто: привыкнув, что отец никогда не отказывает, запасов не делал.

— И откуда взять-то теперь? А тут все дорого, пипец просто, для своих — одна цена, для приезжих до небес задирают. Нашел, блин, квартирку. Шестиэтажка, советская еще, древняя, как копролиты динозавров, являюсь туда — и что вижу? Лифт там… я такие только в кино видел, и то в черно-белом, где «Муля, не нервируй меня!». Не раздвижные двери, а решетка и ручка такая, запорная. И на этой вот древней решетке — новенький электронный замок с монетоприемником. Лари за этаж, три этажа — доллар. Лифт — платный, представляешь?! Никогда бы не поверил, если бы рассказали. Еще и застревает то и дело. Ну я плюнул, что мне на шестой этаж, стал по лестнице ходить: она пока бесплатная. Нашел даже в этом позитив, типа физкультура. Только привык — являются хозяева. И вовсе не те, что мне квартиру сдавали! Те, видите ли, мошенники, там такое на каждом шагу, а эти настоящие и уже жильца с собой привели. Пригрозили полицией, ну я и ушел, чего делать-то? И на вокзале ночевал, и в ночлежках, даже просто в парке, благо тепло еще было. А жрать-то чего? Денег хрен да ни хрена, думал, грант какой выбить, там тоже все по блату, хотя я…

Как понял Дятлов, Генка был готов на что угодно — бог весть, что именно входило в его «что угодно»: мытье туалетов, раздача листовок или расслабляющий массаж. Но… никому был не нужен Геннадий Борецкий с его «чего изволите». Ни в качестве прислуги в благотворительном фонде, ни в качестве прислуги… где-нибудь. Работы не было даже для местных, а уж для «кошельков на ножках» и вовсе. Тем более что Генка не был специалистом — ну хоть в чем-нибудь. И даже если бы был… Хваленые «российские программисты», о бегстве которых так сокрушались российские ток-шоу, нередко кантовались в тех же ночлежках, что и Борецкий. «Вчера я был ведущим дизайнером рекламного агентства, а теперь — вонючий бомж!» — чуть не плакал один из таких «особо ценных».

— Ну, я прикинул, что ловить нечего, понял, что кроме папахена никто не поможет. Повезло айфон на халяву зарядить, накатал ему длиннющее письмо, мол, прости дурака, спаси, загибаюсь. Сижу, жду. А он даже не позвонил! Прислал… ну… такого… не пойми кто, водила у директора конторы, которая «серый импорт» гоняет. Привез меня в какие-то глухие курмыши, дал ключ от студии размером с носовой платок. Здесь ржавая раковина! — покоритель Верхнего Ларса почти рыдал в трубку. — И душ! Не душевая кабинка, а душ! Этот, советский, и вода еле течет, и та ржавая. И еду разогреть только на газовой плите можно. Сижу теперь, пишу опять бате письмо… Третье уже! Тут же полные кранты, смотрят, как на дерьмо!

— Так зачем сидеть там, где на тебя как на дерьмо смотрят?

— Да, блин, я, что ли, виноват? Кривятся, потому что мы из страны-агрессора. Вот и думают, что я такой же. Я, как переехал в эту квартиру от папахенского знакомого, початился немного с другими уехавшими. Там еще хуже. Я хоть, если что, может, и вправду заряжу кое-как самокат да домой дерну. А из Голландии или Франции на самокате не уедешь, тем паче — из США или Австралии. И грузины все-таки не арабы, которые в Европе за каждым углом, и не американские нигеры. Да и крыс я тут не встречал, не то что в Амстердаме или Нью-Йорке. Гала — помнишь такую? — пишет, что в Париже в ночлежках не только тараканы толпами, там еще и клопы кишат…

В трубке что-то противно пискнуло.

— Прости, старик, — засуетился Генка, — у меня труба садится. Да и денег мало осталось, тут входящие тоже платные, хоть и не так, как исходящие. Так что не обессудь. Вернусь в Дефолт-сити, созвонимся…

И бросил трубку, не дожидаясь ответа Дятлова.

* * *

— Ну, мурочка, ну еще капельку, — бормотал Димыч, уговаривая то ли собственную руку, то ли прицельную планку, которую надо было подогнать так, чтоб она и не вихлялась при движении, и не застревала.

Напильником, чем же еще подгонять? Супертехнологии двадцать первого века — дело, конечно, прекрасное, задаешь программу, и 3D-принтер моментом тебе печатает нужное. Да хотя бы станок с ЧПУ, который тоже по заданной программе доточит с требуемой точностью. Только откуда на ЛБС 3D-принтер? И станков с ЧПУ сюда не

Точность требовалась хирургическая, но для электронщика Димки это как раз не бином Ньютона. Электронщик… Давно он так себя не называл. Война научила многому, знаний дала не в пример больше, чем техникум, а уж приобретенный опыт и вовсе не с чем было сравнивать. Рембатовцев на фронте называют фиксиками не ради смеха: персонажи известного мультика при всей своей забавности и впрямь чинят все на своем пути, и чинят успешно. Его же самого теперь звали «на все руки Димыч». Это было приятно — потому что абсолютно заслуженно: он мог отремонтировать что угодно, от тонкой электроники или даже цейсовской оптики до гусеничного хода самоходки — и не только отечественной. Дурак он был, когда перед Ольгой плакался, что его ремонтником сделали, а не штурмовиком, к примеру. Без грамотного ремонтника ни штурмовики, ни связисты, ни снайперы много не навоюют.

«И вовсе дурак, что Борецкому звонил, — думал Дятлов, подтачивая колодку прицела и послеживая за предпольем. — Только деньги на звонок потратил, ну точно дурак, чем думал? Еще и настроение испортилось от льющейся из трубки дурости и гадости. Но Генка-то, Генка! Тоже мне блудный сын! Тот-то, библейский, когда к дому стопы повернул, в дури своей раскаивался искренне, а этот… столь же искренне считает, что весь мир ему обязан. Интересно, его отец и вправду на беспилотники переключился? Вот молодец-то! Как у него такой сынуля вырос, прямо чудеса. Еще и удивляется, придурок, что — вот внезапно-то! — за границей не только объятий не распахивают, а и сами-то живут, мягко говоря, не так, как в кино показывали, улиц шампунем не моют».

Сам Димыч по заграницам не разъезжал, у его семьи был не тот достаток, даже на Анталию какую-нибудь приходилось копить. Вот Макс — тот да, того родители таскали по забугорью чуть не с пеленок. И никто знать не знал, что Огнев на самом деле — отпрыск продюсерской династии Рогожиных. Не афишировал Макс своего происхождения. Стеснялся — не стеснялся, бог весть, но не афишировал. Только в последний Новый год и вскрылся.

Но рассказам его о зарубежье Дятлов доверял, Макс не размахивал историями жанра «я и Эйфелева башня», но всегда знал, сколько стоит чашка кофе на Монмартре и почему это так бессовестно дорого, отойди на пару-тройку километров — и ту же чашку такого же кофе получишь в разы дешевле. Оно и понятно: его-то родители в тот же Париж летали по делам, не ради развлечения. Генка же заграницу видел в рамках «моют улицы шампунем»: аэропорт — ресепшен — экскурсия — олл инклюзив.

«Ну, вот теперь, дружок, ты видишь разницу между туризмом и миграцией, — не без тени злорадства усмехался Димыч. — Вот она, реальность “нормальных-то стран” — крысы, тараканы и клопы».

Впрочем, если вспоминать как следует, в мирные времена про «нормальные-то страны» Борецкий не особо и распинался, это когда мир раскололся, у него кукуху напрочь сорвало: и Россия — оккупант и агрессор, и прочее в комплекте. Когда-то ведь Генка вполне нормальным казался. Не без закидонов, но — нормальным.

Но, черт возьми, маялся тогда Дятлов (сейчас ему казалось, что давным-давно), как же узнать, все ли с отцом и мамой в порядке? Почему не получается им дозвониться? Листовка еще эта… В Отечественную, говорят, листовки про «лучшую жизнь в Германии» и «политрук врет» с самолетов чуть не тоннами кидали. Сейчас не те масштабы, и не самолетами, а, так сказать, попутными снарядами, но бывало, и нередко.

Та листовка, что попала ему в руки, отличалась отменной полиграфией: прямо рекламный буклет, даже реквизиты типографии внизу страницы имелись. На немецком, что характерно.

Он понимал, конечно, что верить таким листкам — полный зашквар. Но… Но. Осадок от красиво исполненного «документа» остался изрядный: текст разрабатывали профессиональные психологи, мастера-манипуляторы. Среди дежурных фраз о «войне ради амбиций олигархов», «жирующем на крови генералитете» и тому подобных был большой раздел о тех, кто остался дома. О семьях таких же, как Дятлов, бойцов. О том, что живут они чуть ли не впроголодь, потому что из-за бюрократических рогаток деньги и привилегии до них не доходят, зато банки исправно снимают проценты по кредитам, арендодатели — арендную плату и так далее. Димкин рембат мотало туда-сюда, и, оказавшись в очередной раз в тылу, он зашел в Рунет — и ужаснулся: многие блогерские каналы и даже приличные, казалось бы, СМИ выдавали примерно ту же информацию: довольствие до семей не доходит, льготы не работают, а кого-то и с работы увольняют.

И ладно бы то писали на каком-нибудь «Ухе» — нет, о бедственном положении семей военнослужащих рассказывали ресурсы, вроде как в доску патриотические, разукрашенные георгиевскими лентами, буквами Z и V, красными флагами и прочей «нашей» символикой. Но от текста листовки их сообщения отличались разве что интонацией: в листовке преобладал стиль как бы сочувственный, а эти, с лентами и флагами, ярились гневом и возмущались «доколе?», вплоть до призывов отправить в отставку Герасимова и Шойгу.

Сомневаться в правдивости «правдорубов» заставляло одно: с теми же гневными интонациями они несли своим читателям «правду» о бедственном положении «наших защитников». Получалось, что тут, за ленточкой, все разуты, раздеты и чуть ли не тухлые консервы жрать вынуждены. «Нет, — думал Димка, — проблемы тут у нас есть, конечно, было бы странно, если бы их не было, война — машина гигантская, а большие системы без сбоев не работают». Но он, Дятлов отнюдь не был раздет-разут, и уж точно не питался тухлыми консервами.

Но это он о том, что рядом, точно знает, а вдруг там, в той же Москве, и вправду?..

Долго думал, кому еще можно позвонить. Артем отпадал сразу: еще с той, мирной осени, когда он начал бегать от призыва, найти его было нереально. Вик, Макс и Шаповалов были где-то на ЛБС, даже если бы и можно было с ними связаться, помочь они точно не могли. Оставались Юлька и… Ольга.

Нет, он никогда даже сам с собой не говорил слов «влюблен», «любовь» или чего-то в этом роде. Но Ольга была… Ольга. То есть была вся их компания, и в ней была Ольга. И была она с Полудневым. С Виком. И уже потому — харам. Табу.

Нет, не так. Не табу. Табу — запрет внешний, а тут… Достаточно было раз

Впрочем, сейчас это не имело значения. Он же не объясняться с ней собрался, лишь попросить о небольшой… ну да, наверное, услуге. Они ведь друзья? И голос ее услышать будет… радостно.

Радостно, да уж.

— Вик пропал! — выпалила Ольга, даже не ответив на его приветствие.

— Как пропал? — не понял Дятлов.

— Без вести! — сухо пояснила она.

Действительно — сухо. Ни следа слез не слышалось в замороженном, выжженном ее голосе.

— Где? — уточнил он.

— Не знаю, если честно, — после недолгого молчания ответила Ольга почти растерянно. — Мне… папа сказал. Только что. Часть, где служил… служит, — быстро поправилась она, словно прошедшее время могло перетянуть невидимые весы в свою сторону, — служит Вик, брала какой-то опорник, там… я правда почти ничего не знаю… я не смогла… — и она вдруг замолчала, не уточняя, чего именно не смогла.

— Значит, это на юге где-то, а не у нас, — сделал вывод Димыч. — У нас тут другой коленкор, слышала уже, наверно?

— Нет, — ответила Ольга. — А должна была?

У него даже от сердца отлегло: значит, там, на Большой земле, о том, что здесь творится сейчас, не знают — о том, что приходится один за одним оставлять ранее освобожденные города, прикрывая перед этим эвакуацию тех, кто встречал их как героев… а кое-где так и не успев обеспечить эту эвакуацию. То есть понятно, что знают, но хоть не орут на всех углах…

И сразу вспомнился старенький батюшка из того самого огромного храма, за которым тот, царский еще, мост. Уйти батюшка отказался наотрез:

— Да как же я пойду, а храм? Его в котомке не унесешь и в карман не положишь! Вы на Спаса посмотрите, за алтарем, как Он на меня смотрит…

В заалтарной части храма была огромная икона Спаса Нерукотворного, угол плата с изображением лика Христа поддерживали шестикрылые серафимы. У Христа были огромные синие глаза, и неизвестный иконописец сумел добиться того, что, в какой бы части храма ты ни находился, глаза эти словно смотрели прямо в душу.

Глаза Бога.

И еще торопливое Ольгино исправление собственной оговорки: «Служил… служит!»

Когда-то Димыч немного удивлялся: вроде, возясь с железками, он должен был насквозь пропитаться абсолютным, запредельным материализмом. Однако именно возня с железками приучила: не все мы знаем, ох, не все. Чутье, может, и объясняется опытом, но ведь и сами железки обладают чем-то вроде характера и, как бишь ее, свободы воли. Не только на точность движений реагируют, но и на то, чьи руки их касаются и в каком настроении.

Здесь же он и вовсе насмотрелся… всякого. И торопливое это исправление «служил» на «служит» было вовсе не глупым, а наоборот — правильным и единственно возможным. И Спас из заалтарного пространства действительно… глядел. Хотя материализм утверждает, что в иконе нет ничего, кроме преломления и поглощения световых волн красочным слоем. Вон как в «Отцах и детях» Базаров смеялся: «Ты проштудируй анатомию глаза — откуда там взяться загадочному взгляду?» Димыч мало что помнил из школьной литературы, но эта реплика в памяти засела намертво. Потому что Базаров — просто ограниченный зашоренный кретин, а загадочный взгляд — существует.

И не только взгляд. Много всякого есть, чего одними законами физики не объяснишь. Не потому, что законы физики неверны, а потому, что картину не напишешь словами, а мелодию — красками…

Он часто представлял себе отца и мать, сидящих на кухоньке у старой «тошибы», не плоской, современной, а еще с кинескопом, и очень боялся, что они увидят… и услышат о том, что здесь происходит. Не потому, что происходило что-то необычное, — на войне бывают не только наступательные операции. В 1812 году Кутузов сдал французам Москву — но завершилась эта история донскими казаками на Елисейских Полях. А тот же Харьков в годы Великой Отечественной наши освобождали трижды, и что с того?

На войне бывает все — не только Курск и Сталинград, но и Ржев, и Евпаторийский десант, и эвакуация Севастополя, и высадка на Пишмаш под Ленинградом. И герои Брестской крепости, захваченной в конечном итоге врагом, — такие же герои, как те, кто брал Берлин. Дима Дятлов верил, что Берлин и Париж — в военно-стратегическом смысле — у них еще впереди. Даже нет, не «верил» — просто знал. Потому что а как иначе-то?! А на ошибках учатся: главное — не считать себя самыми избранными и априори мудрыми, а делать выводы.

Но у каждого бойца за спиной дом и семья. И грызет, грызет беспокойство: как они там? Живы ли, здоровы? И, поверьте, солдату на передке совсем не хочется, чтобы до их близких журналисты доносили «вопиющую правду».

Да и война — не спринтерская дистанция, скорее марафонская. Тот же Левитан, которому в сорок втором году пришлось говорить о том, что после двухсотпятидесятидневной обороны Севастополя город пришлось сдать, — он же никак не мог знать и видеть, что в сорок четвертом его вернут — меньше, чем за месяц. Только и мог, что верить.

Только, черт побери, эти вот «правдорубы» прямо в душу ввинчиваются, никакой веры на их «самую правдивую правду» не напасешься!

Ольгу было жаль безумно, и голос ее полумертвый пугал, но Димыч все-таки спросил осторожно:

— То есть у вас там никакой паники, все в порядке?

— А что, надо паниковать? — все тем же странно-спокойным голосом переспросила она.

— Да нет, что ты, — поспешил заверить ее Дятлов. — Просто у нас нацики атакуют, как не в себя, но мы держимся… и продержимся.

Просить о чем-то Ольгу — сейчас, когда она говорит этим полумертвым голосом — было почти стыдно, но и попрощаться сил не было. И он молчал. А она вдруг спросила:

— А ты чего звонишь-то?

— Понимаешь… беспокоюсь я. Ты не могла бы к моим заглянуть? Узнать, как у них дела, не нуждаются ли в чем. Я вроде довольствие свое на них перевел, но мама вечно экономить норовит… да еще дозвониться не могу, уж не знаю, что и думать.

— Да, может, просто телефон сломался, а новый покупать…

— Ну… да. Если сможешь зайти, передай им, что я их люблю… и вообще.

— Ладно, — коротко пообещала Ольга. — А… может, ты попытаешься что-то узнать о Вике?

Это было сущим безумием, они явно находились на катастрофически разных участках фронта, но… Димыч заверил, что сделает все от него зависящее. И даже больше.

На душе скребли кошки. И когти у них были — как у саблезубых тигров.

* * *

— Эй, фиксики, хорош нежиться, — в располагу рембатовцев влетел курьер. Не тот, что возит пиццу и суши или заказы из интернет-магазина, а тот, что приносит приказы из штаба. Радиосвязь — вещь хорошая, но в наше время, когда войска насыщены системами радиотехнической разведки, радиосвязь не только ускоряет дело, но может и подставить, помешать, дать противнику возможность подготовиться, если не хуже. Поэтому, как во времена князя Багратиона, снуют между штабом и подразделениями такие вот курьеры.

— На картонажке у морпехов засада, — задыхаясь, частил прибывший. — Они свою кавалерию потеряли, а раненых вывозить надо. Послали «ракушку», так ее бандеры с беспилотника приголубили, несмотря на красный крест…

— И чем тут мы поможем? — спросил комвзвода, капитан Хрущев.

Квадратный, даже кряжистый, с грубоватым, намертво загорелым лицом, он ни единой черточкой не походил на своего тезку-«кукурузника». Короткостриженые волосы когда-то, наверное, были темными, а сейчас «перец с солью», не скрываясь, сообщал, что владельцу под шестьдесят. Капитан запаса, вернувшись из Афгана в родное село, взялся за обслуживание сельхозтехники — руки у него были золотые, а времена тяжелые, от советских МТС мало что осталось, а без тракторов, комбайнов и прочих сноповязалок на земле не обойдешься, без техники — ни вспахать, ни убрать, ни накосить. То есть оно и вручную можно, как прадеды и прапрапрадеды, но сколько вручную наработаешь? На прокорм не хватит. А за техникой надобно ухаживать. Созданную им рембазу пытались, разумеется, подмять разного коленкора братки, но — бывших афганцев не бывает. Собрались на клич однополчанина, объяснили браткам, чьи в лесу шишки, кто-то у Хрущева даже работать остался. В общем, с рембазой Хрущев преуспел и продолжал преуспевать: выстроил для семьи большой дом, купил повзрослевшим сыновьям (которых у него было четверо) квартиры, ездил на здоровенном, как танк, американском джипе с аэрографией в виде Чака Норриса в роли техасского рейнджера…

Про Чака Норриса Димыч знал не понаслышке. Едва началась СВО, Хрущев пошел добровольцем, и его джип работал теперь «летучкой». Сыновья от бати не отстали, удача им пока сопутствовала, только одного комиссовали после ранения. Он, правда, упирался, рвался назад, на передовую, но батя отправил его управлять семейным предприятием, сказав сурово:

— Нагеройствовал уже свое, довольно с тебя. Родину защитил, «мужика» получил — теперь давай домой, бабам без тебя тяжко. И чтоб работало там все как часы, ясно? Кубань, может, и не пол-России кормит, но все ж вклад наш изрядный.

Сейчас он смотрел на курьера так же сурово, как и тогда на сына.

Тот разве что во фрунт не вытянулся, отчитываясь:

— «Ракушку» они оттащили как-то. Там ее не сильно зацепило, укроп свой боеприпас в гусеничную полку положил: не то криворукий, не то затрофеить хотели. Полку снесло, гусеницу, конечно, порвало, может, колесную пару погнуло — хэзэ. Но больше вроде ничего. Сейчас передых, прорветесь на уазике, а обратно наши прикроют. И да, на твоего Димыча запрос от морпехов отдельный, у них рация приказала долго жить.

— А связались они как, семафором? — проворчал Хрущев, вставая из-за стола. Осень еще продолжала притворяться почти что летом, радуя теплом и сухостью, но капитана донимал ревматизм.

— По мобиле дозвонились, — ответил курьер. — Кроме шуток.

Так Дятлов оказался на картонажной фабрике — и очень вовремя: укропы, едва очухались малость, двинули в атаку, так что «комплекс ремонтных мероприятий» пришлось начинать с перестрелки. «Ракушку», конечно, потом «поставили на гусеницы», отбив яростную, но бестолковую атаку нациков, однако раненых было столько, что они в санитарный бэтээр набились, как сельди в бочку. Хрущев почесал затылок — и отдал своего «Чака Норриса» под эвакуацию.

— Кто у вас за руль сесть в состоянии? — он мотнул головой, как бы обозначая, что обращается к сбившимся у одной стены морпехам. Грязь и кровь делали их почти клонами друг друга. Кто-то продолжал перевязку, кто-то, шипя, промывал стесанное до мяса плечо, кто-то…

— Ну я могу, — отозвался один. — У моего бати такой же зверь, он вообще пиндосовские машины полюбляет… То есть батя, а не зверь… — и хохотнул коротко.

— Макс? — ошарашенно выдохнул Димыч, не веря собственным ушам.

Могучий морпех с голым торсом, перевязанным окровавленными бинтами, обернулся — и стало ясно: с ушами у Дятлова все в порядке, и знакомый голос вовсе не померещился.

Хотя узнать Макса было сложно, а со спины и вовсе вряд ли возможно. Он и раньше демонстрировал внушительную физику: в тренажерке его можно было поймать чуть ли не чаще, чем в универе. Сейчас же раскачался и вовсе сверх всякого вероятия, так что смотрелся Шварценеггером в «Коммандо». Да еще и голову побрил налысо, уничтожив приметную рыжую шевелюру, но демонстрируя внушительный шрам на затылке.

— Димыч? — с неменьшим удивлением проговорил Макс. — Ты-то как здесь?

— Стреляли, — улыбаясь, процитировал тот персонажа любимого, наверно, всеми жителями бывшего Союза «Белого солнца пустыни» (почему-то вдруг вспомнив, что именно этот фильм традиционно, уже которое десятилетие смотрят все космонавты перед стартом). Сделал шаг, другой и осторожно, очень осторожно обнял нежданно обретенного друга.

На разговоры времени особо не было. «Чак Норрис» должен был эвакуировать не поместившихся в бэтээр морпехов. Ранения Макса были не слишком серьезны, однако крови он потерял, пока бились, немало, и осколки надо было повытаскивать — в полевых условиях оно не слишком сподручно.

— Да знаю я все про антисанитарию и антонов огонь, — досадливо морщился Макс. — Не дурак. Но, блин, до чего не вовремя! Да и заживает на мне все, как на собаке…

— Отставить, боец, — строго оборвал его Хрущев. — За руль кто кроме тебя сядет?

— Никто, — вздохнул Огнев. — Ладно, может, почистят царапины и вернусь.

Напоследок Дятлов рассказал ему про Вика и передал Ольгину просьбу — разузнать.

— Может, и выйдет, — кивнул Макс. — Нашу бригаду все время перебрасывают. Сегодня здесь — завтра там. В Херсоне был, в Горловке был, сейчас вот здесь воюем, где завтра будем — только в Генштабе знают, да и то не факт, меняется все нефигово. Так что, может, и сведет судьба с Виком. Да и в госпитале разузнаю, пока меня чинить будут. Если он из

Что правда, то правда: даже вот сегодняшняя встреча — что, если не чудо? Вот уж воистину: мы русские, с нами Бог. Вот и управил, видать, небесный покровитель. Дятлову вдруг вспомнился стяг со строгим ликом Спаса Ярое Око — под такими шли в бой еще витязи Дмитрия Донского. Может, и его самого родители в честь древнего князя назвали? Почему он никогда не спрашивал?

* * *

Когда Макс увез на «Норрисе» последних раненых, Димыч и его товарищи остались с морпехами. Настроив ту рацию, ради которой его сюда и вытащили, он занялся мелким ремонтом всего, что в этом нуждалось. «Димыч-на-все-руки не сидит сложа руки» — так о нем говорили. Ремонт ведь дело такое: невозможно наладить все — непременно отыщется «может, еще вот эту штуку посмотришь?». Ремонт нельзя закончить, его можно лишь приостановить.

Вот и сейчас пришлось отложить очередную «штуку» — очухавшись, бандеры поперли на картонажку. Штурм, конечно, отбили, хотя и не без потерь, но хуже всего было то, что, отвлекая внимание бойцов, всуки зашли с флангов.

Путь для отступления был отрезан.

Хрущев наскоро перевязал рану — зацепило во время штурма — и обозрел невеликий отряд:

— Окружили нас, да это бы еще полбеды. И не в чистом поле стоим, и подмогу должны прислать. Но прет на нас элита. Президентский полк «Магура». Ума не приложу, за что нам такая честь. Или и не нам вовсе. Артой, как водится перед любым штурмом, почему-то не кроют. Что-то есть в этой картонажке такое, сильно им нужное.

Здание общежития, хоть и оставалось едва ли не единственным уцелевшим, когда-то было частью единого комплекса. И объяснение странной активности противника нашлось быстро: кто-то из бойцов случайно наткнулся на люк, ведущий в небольшой подвал, — может, часть старых производственных помещений, но скорее всего, старое же, советских времен, бомбоубежище, какими, в соответствии с нормами гражданской обороны, снабжались более-менее все общественные здания. А после их нередко переоборудовали под склады. А может, тут с самого начала размещался склад. Как бы там ни было, подвал имелся — не запредельно глубокий, но довольно длинный. А в нем громоздились ящики. И вдоль стен, и посередине. Характерные такие ящики. В некоторых лежал стрелковый боеприпас, в других — сама стрелковка и, наконец, в третьих — С–4. Надписи на брикетах были по-английски: крупное «explosive», прочие помельче. Этих ящиков было больше всего, центнера на два — может, побольше. Но точно не меньше.

— Мост и церковь укры взорвать хотели, что ли, — негромко предположил кто-то из морпехов.

— И тут мы им банкет обломали, — хмыкнул другой.

Димыч их почти не различал, уж тем более не знал по именам. Не успели познакомиться. Теперь, вероятно, уже и не успеют.

Ведущий в подвал люк нашли в здании, однако основная часть подвала располагался не под ним, а под прилегающим двориком. Должно быть, когда-то тут хранили какие-то огнеопасные расходники — к примеру, кислоту или баллоны с газом.

Под командой Хрущева Дятлов с ребятами перетащили ящики с боеприпасами в здание общежития, где занимали позиции уцелевшие морпехи. Взрывчатку не потащили, конечно. У Димыча в «барахолке» — подсумке для расходников и инструментов — нашлось два комплекта радиовзрывателей, их и приспособили к ящикам.

— Теперь, если бандеры прорвутся, угандошим их скопом во дворе, — пояснил командиру морпехов бледный от кровопотери, но в целом довольный Хрущев.

Долго ждать не пришлось. Не успел Димыч, установив наконец прицельную планку, отложить в сторону пулемет, как нацики пошли в наступление.

Хотя сказать «пошли» было все равно что назвать высотку на Котельнической домиком.

Бандеровцы перли ордой, словно не замечая шквального огня морпехов и рембатовцев.

— Вовремя мы на подвал с подарочками наткнулись, — зло усмехнулся Вадик Дрозд, залегший слева от Дятлова.

Всуки огнем отвечали довольно скупо, но дважды им все же удалось прорваться в общежитие. Оба раза их отбросили назад, они откатывались, оставляя раненых, но больше — трупы, прикрывая отход минометами и огнеметами.

Их было слишком, слишком много.

Димыч видел, как попал под мину Вадик Дрозд, как цеплялся за автомат уже мертвый Хрущев, как погибли Лихач и Карамыш — почти никого не осталось из тех, кто приехал на ремонт ракушки. Бертик — окающий вологжанин, которого родители назвали Альбертом в честь героя мексиканского сериала, — тоже был при смерти, лужа крови под ним росла с каждой минутой, и так же быстро серело простоватое, добродушное лицо.

Сам Дятлов был пока относительно цел (может, Дмитрий Донской с небес берег тезку?), но шансы выжить таяли с каждой секундой, как льдинка на сковороде. И конечно, он это понимал. Чего уж тут не понять.

— Похоже, не дождемся мы подмоги, — подтвердил его смурные мысли бравый морпех с залитым кровью лицом. Окровавленные волосы висели сосульками, облепляя лоб, и лишь немного справа и сзади можно было понять, что кудри его были когда-то пшеничного цвета, как у былинного богатыря. — Не успеют наши, — он скомкал обрывок какой-то тряпки и обтер лоб и глаза от заливавшей их крови. — Мы зубы-то бандерам повыбивали, но у них резервы есть, с бронетехникой. Президентский полк, мать их… Сейчас подтащат танк, и гаплык… Ну, гады, давайте…

Но ожидаемая атака почему-то задерживалась — может, и в самом деле всуки ждали, когда подойдет танк? Или танки?

Всматриваться, ожидая, в предполье было мучительно. Стена слева выглядела крепкой и относительно ровной, обстрел ее почти не зацепил, только мертвый Вадик Дрозд лежал внизу.

Покопавшись в «барахолке», Димыч нашел строительный маркер и, прикусив губу, принялся писать:

«Братья! Когда вы отобьете у бандер этот город, позаботьтесь о моих родных — папе, маме и сестре. У них никого нет, кроме меня, а я погибаю, но не сдаюсь! И о родных моих друзей позаботьтесь… — тут он задумался, вспоминая фамилии, имена и отчества своих сослуживцев: обычно, они друг друга звали позывными, — …капитана Хрущева Василия Иосифовича, старшего сержанта Дроздова Вадима Кирилловича, ефрейтора Лебедева Анатолия Анатольевича, рядового Карамышева Адама Исмаиловича.

Смерть бандеровцам! Ефрейтор в/ч… Дмитрий Дятлов».

А потом начался очередной штурм.

Нацики перли остервенелой лавиной, но их опять отбросили.

Рядом падали и умирали морпехи, с которыми Димыч так и не успел познакомиться.

И в какой-то момент он понял: все.

Никого не осталось. Только он один.

За разбитым оконным проемом, обгрызенным, обкусанным бесчисленными прилетами,

И не моторка, и не рыбацкая.

В проем между развалинами пер танк с эмблемами президентского полка Украины.

«Надо, чтобы он заехал во двор, тогда я его…» — думал Димыч. Но зловещий монстр, как назло, остановился, поводя пушкой, словно выискивая добычу…

Справа и слева от него во двор вбегали автоматчики.

Подхватив отремонтированный РПК, слишком тяжелый для него, но что ж теперь, устать уже не успеет, Дятлов открыл огонь. Стрелял он так себе, а из пулемета — вообще впервые, но с такого расстояния было не промахнуться. Отстрелялся, отпрыгнул назад-вбок, сменил магазин…

Танк выстрелил. С шумом рухнула стена. Димыч подскочил к другому оконному проему, где стена была еще целой, поморщился — болела нога, по которой прошли выбитые снарядом кирпичные осколки, — и опять обстрелял неостановимо стремящихся к зданию нациков. Опять отпрыгнул, меняя магазин…

Выглянул из-за обломка стены: танк, у которого, как оказалось, было личное имя «Гетьман Порошенко», осторожно — между руинами проем был совсем невелик, только-только протиснуться тяжелой машине — въезжал во двор.

— Ползи сюда, — приговаривал Димыч. — Ну давай, чуть-чуть еще…

Но тезка бешеного кондитера вновь остановился.

«Далеко», — с досадой подумал Дятлов, поднимая потяжелевший пулемет, и выпустил еще одну очередь — по смотровым приборам президентского танка:

— Чтоб ты ослеп!

Хотя понимал, конечно: даже если разбить «гляделки» в хлам, танк и без них напрямик пройдет…

То есть мог бы пройти…

— Иди ко мне, у меня для тебя подарочек приготовлен… — нашептывал Дятлов.

Тезка экс-президента даже стрелять не стал. Просто двинулся к зданию, явно намереваясь снести кирпичную стену собственной массой — и расплющить упрямого пулеметчика.

Въехал наконец во дворик целиком…

— Ну… еще немножечко… давай… — шептал Димыч, сжимая радиовзрыватель. — Ну… пора!

И еще успел увидеть, как дрогнул «Гетьман Порошенко» — нет, это земля под ним дрогнула, вспучиваясь и выпуская из себя таившийся в ящиках огненный ад, которого хватило, не только чтоб разнести на металлолом тезку пьяного кондитера и любителя томосов, но и изрядно повредить следующего за ним «Атамана Залужного».

«Атамана» Димыч даже увидеть не успел. Успел лишь подумать: «Сейчас меня накроет… всмятку… Только бы та стенка уцелела…»

Глава 7

Бездна

— Значит, приехал, чтобы я от тебя узнала? — Ольга стояла, прижавшись к дверному косяку «большой» комнаты и смотрела на отца так, как смотрят, наверное, в прицел.

— Ольга… — никогда, никогда он не говорил растерянным голосом. Неуверенным, с запинкой, чуть ли не дрожащим.

— Двадцать с лишним лет Ольга! — почти выкрикнула она. — А ты… Ты… специально! Не нравился тебе Вик, видите ли! Как будто это тебе он должен нравиться! Мы ведь… когда он после учебки приехал, пусть на день всего, но мы бы успели, нас бы поженили, я знаю, так делали… А я на тебя оглядывалась! Как же: что папа скажет, папа лучше знает! Ты всегда все лучше знаешь!

— Ольга, ты как с отцом разговариваешь? — голос матери звучал вовсе не возмущенно, даже не строго, а тоже как будто растерянно.

— Как умею, так и разговариваю! — она передернула плечами. И головой мотнула. Словно хотела что-то с себя сбросить. — Господи, да черт с ней, с женитьбой этой! Зачем, зачем я предохранялась! Сейчас было бы ради чего… — «жить» застряло в горле, воткнулось там всеми лапами буквы «ж», как кусок колючей проволоки, зацепилось якорем мягкого знака…

— Прекрати истерику, — скомандовал вдруг отец. — Не распускайся. Пропал без вести — это не обязательно погиб. Совсем не обязательно. Соберись, слышишь?

— Собери-ись? — зло протянула Ольга. — Это мы мигом. Голому собраться — только подпоясаться, все мое ношу с собой.

Она метнулась в свою комнату, бросила в рюкзачок ноутбук, телефон, пакет с бельем, дополнительный свитер — что-что, а собираться ее выучили. Покачала на руке тетрадку с курсовыми конспектами и после секундного размышления и ее отправила в рюкзачок. Не потому, что собиралась идти на проклятые эти курсы, но именно под эту обложку она сложила неоконченное письмо Виктору: бросить тетрадку дома казалось почти предательством. Само же письмо бережно убрала во внутренний карман жилетки, подумав горько: «Как хорошо, что после курсов не стала переодеваться в домашнее…»

Все мое ношу с собой, прав был Биант, один из семи мудрецов, процитированный Цицероном. То есть мудрец-то про другое, конечно, говорил, про мозги и прочие духовные ценности, вроде даже по лбу себя стучал. Ольга сейчас постучала бы себя под ключицами, где поселилась боль. Не то чтобы сильная, но какая-то безнадежная, от которой не избавишься: так и будет душу на кулак наматывать.

Ох как прав был древний мудрец. То, что поселилось в твоей душе, — а уж в голове ли, в сердце или еще где, неважно, — никуда уже не потеряется. Пребудет с тобой во веки вечные. Почти как в клятве перед алтарем: в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии… Нас венчали не в церкви… И не так страшно, что не стояли они с Виктором перед алтарем, — это, как ни крути, условность — страшно, что ничегошеньки от него ей не осталось. Кроме воспоминаний и тянущей боли под ключицами. Вот если бы… Она даже ладонь к животу прижала, словно заклиная: пусть там что-то будет! Кто-то!

Совсем с ума сошла.

Телефон в рюкзачном кармане вдруг зазвонил — это было так чудовищно странно, что Ольга ответила. Там, внутри, оказался голос Димыча. И она даже что-то ему говорила. Или спрашивала? Или это он о чем-то просил? Или вовсе ей этот звонок пригрезился? В вызовах значился какой-то незнакомый номер. С минуту Ольга тупо на него смотрела, потом, мотнув головой, сунула аппарат в карман.

Не застывай, истеричка! Собирайся!

Для необходимого материального багажа древняя фраза тоже сгодится. Много ли ей надо? «Соберись», — велел отец. Вот она и… собирается. Денег на карте не так чтобы много, но на первое время хватит, а потом — что она, не заработает, что ли? Репетиторство прокормит.

В последний год она отказывалась от всех предложений: последний курс, диплом — всех денег не заработаешь. Да к чертям лысым ей сейчас диплом! Если отец думает, что она, проголодавшись, вернется в родной дом — сюда, где теперь даже стены казались отравленными, он сильно ошибается. Мать? Ну… она мягче, но против

Нет, не прямо сейчас.

Сейчас Ольге нужно уйти отсюда. Забиться в какой-нибудь дальний угол. Завыть. Тихо, даже беззвучно. Стукнуться головой о ближайшую стену. Чтобы физическая боль заглушила ту, что ноет под ключицами. Только бы никого не видеть и не слышать.

Спрятаться…

Только бы тот белый листочек, трепыхавший лепестками на сером столбе, еще не ликвидировали! Лезть в Интернет, искать, спрашивать — не-вы-но-си-мо.

Словно сама судьба ткнула Ольгу носом в то объявление.

И пусть там хозяйка будет нормальная, в смысле — хозяйка, а не хозяин. Нет, пожилых сластолюбцев, на что намекало условие «сдам одинокой девушке-студентке», Ольга не боялась. По гарнизонам, где в малолетстве пришлось пожить, детей было немного, и не обижал ее никто и никогда, но драться выучилась рано, спасибо тем мальчишкам, с которыми носились по окрестным заброшкам и оврагам. И тренеру по самообороне — это уже в выпускном классе — еще одно спасибо. Так что защитить себя Ольга сумеет. Но пусть бы не пришлось, пусть дрожащие буковки выводила древняя, но все же женская рука.

Если не выйдет, если объявления уже нет, или если там жадный до юных прелестей дедуля, — тоже не смертельно. Что она, жилье себе не найдет? На самый крайний случай пару-тройку дней можно у кого-то перекантоваться. У Юльки, к примеру. Та поймет. Ни расспрашивать, ни утешать не станет. Ни расспросов, ни утешений Ольга сейчас просто не вынесет. А Юлька… Юлька поймет.

Когда Шаповалов, оформив — почти перед самым дипломом! — академку, рванул на фронт и как-то сразу попал в… черт его знает, как это правильно называется — фронтовой медсанбат? И с Юльки словно слетела привычная (и не слишком приятная) маска вечной беспомощности, так Ольгу раздражавшая. И под этой маской открылось совсем иное лицо: строгое, целеустремленное, сильное. Ольге и в голову не могло прийти, что когда-нибудь она станет что-то делать по примеру «болящей». И вот поди ж ты: если бы не Юлька, ни про какие санитарные курсы Ольга, наверное, и не подумала бы. А Юлька окончила свои с блеском, сейчас обивает пороги военкомата. Юлька даже из диагноза создала аргумент: раз мне так и так помирать, сейчас, пока болячка спит, пустите туда, где я могу пользу приносить! И Дятлов про это рассказывал…

Он это звонил, или ей примерещилось?

К черту! И пусть только попытаются ее остановить!

Не попытались.

Отец сидел у кухонного стола, и Ольга, натягивая в прихожей ботинки, мельком поймала его взгляд: тяжелый, темный, чужой…

Белеющую на углу бумажку она увидела издали — не содрал ветер, не смыли старательные дворники! Не успели! Скрестила пальцы на удачу — если жизнь в одно мгновение рухнула, пусть хоть в этой мелочи повезет! А если там окажется пожилой сластолюбец, Ольга ему доступно разъяснит, насколько он не прав.

Кого ей теперь бояться?! Без Виктора все теряло смысл…

Глава 8

Ангельский полк

— Грубит?

— Уж лучше бы грубил, — вздохнула неприметная женщина средних, а может, и пенсионных лет, с волонтерским бейджиком на кармане, поправляя волосы, и так идеально убранные под форменную косынку. — Которые грубят, те, сама знаешь, быстрее на ноги встают… ох, что я говорю, — она испуганно зажала рот рукой.

— Да брось, — печально усмехнулась ее собеседница, такая же аккуратная и неприметная, только лицо покруглее, да, судя по бейджу, не волонтер, а санитарка. — На ноги, на протезы — какая разница.

— Ох, все равно нехорошо как-то… Да оно само вот сказалось. Так я о чем. У кого хотя бы злость прорывается — это прям хорошо. А этот лежит и лежит. Вот правда, лучше бы грубил. Вот когда помыть или там в туалет, сам-то не может — а каково молодому парню, когда его баба ворочает, хоть бы огрызнулся. А он молчит и терпит. Даже когда болит…

— Воспаление в культях?

— Да ну, что ты, сам Ильин сказал, что заживление идеальное, да я и сама вижу: ни красноты там, ничего такого. Да только болит у него, и сильно болит. Вчера вон опять кололи… — она без запинки выговорила название препарата. — Хотя не просил, но видно же: простыню закусил, чтоб, значит, не стонать, и кривится весь. Вот как так, теть Маш? Ног нет, а они болят!

— Он когда в первый раз очнулся, говорил, что пятка чешется, — вздохнула тетя Маша. — А теперь, значит, болит. Фантомные боли, Мироновна, дело обыкновенное. У кого вовсе нет, у кого вот так вот.

— Знаю, — кивнула Мироновна. — Вот гляжу — и хоть плачь. Что с ним делать?

— От еды тоже отказывается?

— Как принесу, его разверну, усажу, ложкой в рот тычу — рот открывает, жует, глотает. Вот ей-богу, лучше бы ругался на меня и выплевывал! Тут психотерапевт к нему ходит, я вчера насмелилась, подошла потом, спросила, может, мне как-то… А он…

— Слышала! — тетя Маша поморщилась. — Вроде как по документам Найденов детдомовский, поэтому должен лучше адаптироваться, вроде как они к стрессам привычнее и все такое. Должен! Кому должен-то?! Тем, кто умные книжки писал, по которым этот психотерапевт учился? А теперь говорит, что, мол, Костя — исключение. Да тут каждый из них — исключение! Психотерапевт! Умные слова выучил, посттравматический шок, дескать, необычайно глубокий, а толку от его умных слов? Если уж отец Никодим не достучался…

— А батюшка был у него? — оживилась Мироновна. — Я не видала.

— И не раз был, сидел, беседовал… Ну как беседовал? Он говорит, а этот молчит и даже не глядит. Может, еще получится, а пока бесполезно.

— Я уж думала, не сыпануть ли ему в тарелку соли с горкой? Ну чтоб хоть как отреагировал! Да выгонят меня за такую… инициативу.

— Да и не поможет…

Вик слышал, как они обсуждают Костю Найденова — его обсуждают, это он теперь Костя Найденов, — и… нет, он не злился. Ему даже не хотелось чем-нибудь в санитарок швырнуть. Хорошие женщины. И за него беспокоятся искренне. И правильно понимают: если бы он злился, наверное, было бы лучше. Ему даже не хотелось крикнуть: «Да замолчите уже!» Говорят себе и говорят.

Злости-то у него хватало. Только уж, конечно, не на этих женщин или на «волшебника Илью Сергеича» (иногда того звали почему-то Ильичом). Злился на те осколки и что там еще было, что в хлам измолотили ноги. Почему ни один из этих чертовых осколков не влетел, к примеру, в шею?

И не стыдно ему было тех мыслей, вот в чем штука. Он ведь выполнил задачу: и до опорника добрался, и удержался там, и вовремя огонь на себя вызвал. Тьфу. «Огонь на себя» — звучит как-то пафосно. А он вызывал огонь на подступающий к опорнику вражеский резерв, вот и все. А что сам не успевал уйти, так что ж теперь? Было бы гораздо лучше, если бы он там и остался.

А он — выжил.

Зачем? К чему? Чтоб получать пенсию по инвалидности и кататься на коляске в ближайший магазин?

В одну из первых ночей он попытался зажать себе сонную артерию. Обе. Они бились справа и слева, почти под челюстными углами, очень удобно — нажать и не отпускать. Он и нажал. Думал, начнет задыхаться, но только в ушах зашумело, потом помутилось в глазах… и наступила тьма. И когда очнулся, оказалось, что пальцы разжались сами собой. Инстинкт самосохранения — самый, наверное, сильный из всех имеющихся инстинктов…

Больше он не пытался. И даже не придумывал способов. Потому что одно дело — осколок в горло или еще куда, чтобы кровью истечь, и совсем другое — собственноручно. Собственноручно — это как-то неправильно.

Поэтому он просто лежал. Даже не думал ни о чем. Как будто стал тем самым овощем, в которые превращаются после тяжелых черепно-мозговых.

Парень с черепно-мозговой — полголовы там было разбито — лежал на койке справа. Недолго совсем, его тут же увезли в Ростов, а может, и в Москву, Илья Сергеевич с кем-то из коллег обсуждал перспективы: мол, нейрохирургия — дело непредсказуемое, но шансы есть, и неплохие.

Койку подальше занимал парень, горевший в танке. Восемьдесят процентов ожогов! Его сразу отгородили ширмой, вывозили оттуда на какие-то сложные перевязки, а может, и на операции. Потом — тоже довольно быстро — увезли в Ростов или еще куда. Дня три назад Вик слышал, как тетя Маша с кем-то разговаривала: получалось, обгоревший этот выжил!

Радуется он сейчас или так же, как Вик, проклинает свою удачу, твердя в стенку: «За каким лешим выжил-то?» Бог весть.

А на койке, которую Вик видел у себя в изножье, боец был на вид целый. На третье утро сестрички и санитарки засуетились там… Увезли. Или унесли, как правильно сказать? Умер ночью. От полостного кровотечения.

Может, в палате и кто еще появлялся, только Вик не заметил? Может быть. Помнил он этих троих. Четвертый появился почти только что. И на его форме — тут для пахнущих дезинфекцией личных вещей в палате стоял ряд персональных шкафчиков — в общем, на потертой форме Вик увидел «мужика». Орден Мужества.

Немыслимо! Парнишка выглядел типичной штабной крысой — спору нет, штабные тоже нужны, но «мужик»-то за что? Вот этому вот? Типичный же сисадмин. Или офисный клерк? Нет, все-таки сисадмин. Представить его в полагающемся костюме было невозможно, а вот в растянутом свитере с оленями, среди техники «кишками наружу», с батареей недопитых кружек рядом — это запросто. Но уж точно не на передовой, тем более — в потрепанной форме, на груди которой красуется «мужик».

Вот, казалось бы, Вику-то что до того? Он лежит вот, уставясь в стенку или в потолок, — лишь бы не трогали, — словно в специальную капсулу изолирован, которая отключает и мысли, и, главное, эмоции. Иначе и вправду — хоть головой об стенку бейся или вены под простыней грызи.

Но парнишка как-то повлиял на «изолирующую капсулу» — она треснула, что ли? И в трещины не отчаяние хлынуло — черное, беспросветное, а начал сочиться странный, непонятный, неожиданный интерес к новому соседу.

Тот, легок на помине, вернулся с перевязки, почти вися на плече у их медсестры, рослой Аннушки Хоменко. И поздоровался, ясен пень:

— Привет! — обыденно так поздоровался, словно в двадцать восьмой или в сто двадцать восьмой раз.

И Вик почему-то не промолчал.

— Привет, — хмыкнул. И даже съязвил: — Извини, не могу подойти руку пожать.

— Сам подойду, — усмехнулся «сисадмин», высвобождаясь из Аннушкиного плена, дохромал до койки Вика и протянул ему руку: — Андрей Ножнов, позывной «Гриффин».

— Ви… Константин Найденов, — сообщил Вик, пожимая отнюдь не богатырскую ладонь. — Позывной «Дедуля»… был…

— Был, есть и будет, — пожал плечами Андрей. — Рад знакомству.

После чего отошел к своей кровати и буквально повалился на нее:

— Прости, брат Костя, долго стоять не могу. Осколочное бедра, сухожилие задето. В лопатку тоже прилетело, но по касательной. Над головой рвануло, но я прикрылся пультом, так что голова цела. А спине и ногам досталось… — он бросил быстрый взгляд на лежащего Костю, — хотя и не так, как тебе.

Вик почему-то продолжал сверлить его взглядом. Ну, может, не сверлить, но разглядывал пристально. Сосед по-птичьи склонил голову к плечу:

— Давай начистоту. Сразу. Вот прям на берегу. Ты хочешь, чтобы тебя жалели? Я, конечно, сочувствую тебе, такого и врагу-то не пожелаешь…

— Не нужно мне никакое сочувствие, — грубо отрезал Вик.

— Отлично, — Андрей не то что не заметил агрессии, а словно бы даже обрадовался. — Давай общаться нормально, без всей этой гнилой толерантности и инклюзивности. Можешь мне прямо задавать любые вопросы, без обид.

— Зачем? — удивился Вик.

— Потому что я вижу, что вопросы тебе язык жгут, — парень пожал худыми плечами. — Иначе бы ты хрена с два вообще заговорил, даже на «привет» не расщедрился бы. Хочешь, угадаю, что именно?

— Так ты еще и Нострадамус? — съязвил Вик.

— Не-а, — ответил Андрей. — У меня подруга школьная, ну не то что прям подруга, ай, неважно, она на психфаковские курсы ходила, а я с детства читаю все, что под руку попадется, и ее методички тоже все прочитал. А еще я сериал про Лайтмана люблю.

— Болтун, — улыбнулся Вик. — Ну, давай, угадывай, кашпировский.

— Тебе любопытно, что такая сопля, как я, делает в военном госпитале, — заявил Андрей и, кажется, усмехнулся.

— А вот и нет! — почти с торжеством возразил Вик. — Тут просто принесли твои пожитки, и я увидел интересную цацку…

— Типа уел? Типа я не угадал? Но вообще-то как раз угадал. Если ты про «мужика», — подмигнул Андрей, и вдруг скривился от боли: — Прости, как неудачно повернусь, иногда так простреливает…

— А у меня отрезанные пятки чешутся, — посетовал Вик. — И болят, с-с-с… с-тервы…

— Тебе хуже, — согласился Андрей,

— Ну… пожалуй, — согласился Вик.

— Да ладно, какие счеты. А насчет «мужика» — ну да, было дело. Второй вроде как на подходе, комбат представление направлял.

Нет, парнишка вовсе не хвастался, но слушать, как обыденно он говорит о «мужике», было немного неуютно, Вик же, наверное, тоже достоин, но теперь точно ничего не светит. Ни за Зуб дракона, потому что там был Полуднев, а он-то теперь Найденов, ни тем более в будущем. Отвоевался. В общем, Вик промолчал, Андрей же, словно и не ожидал реакции, продолжал:

— Первый-то, в общем, давно уже — за то, что я дот вражеский ликвидировал. Он на высотке стоял, в нем авиационная пушка и пулемет. Круговой обстрел, не подступиться. А сверху плита бетонная под три метра. Фиг расковыряешь, только если неделю артой долбать.

Вик вспомнил проклятый Зуб дракона, где полегла вся их батальонная группа:

— И чем же ты его расковырял, богатырь?

— Я ему свою птичку в амбразуру засадил, — улыбнулся Андрей. — У меня тогда еще мавик был китайский, чисто разведывательная леталка, ну вот детская игрушка по сути. Но я покумекал и гранату к нему присобачил. Ну и в амбразуру завел. Дело в сумерках было, они его и прошляпили. Хотя затеял-то я все это от отчаяния: шансов было хрен да ни хрена. Амбразура-то маленькая, в сумерках фиг прицелишься, да и камера на той птичке стояла — в Москве глазки дверные лучше делают. Вел на голой чуйке… почти что, — он развел руками.

— Так ты дроновод! — догадался Вик.

Тот кивнул:

— Ага. С началом СВО добровольцем пошел, и, когда распределяли… черт его знает, как вышло, но вот направили… обучили — и в бой. Сначала FPV водил, недавно на ланцетника переучился. Пока здесь валяюсь, может, еще чего освою… — он ткнул в стопку методичек на тумбочке. — Вот, припас, типа учебная литература. Живьем-то когда еще доведется, однако тэха изучить — куда ж без этого?

От «учебной литературы» парень не отрывался до самого ужина, а потом — пока свет не погасили.

* * *

Уныние, депрессия, даже ПТСР в некоторых проявлениях — как ни назови, речь об одном и том же. Все это — пустота в душе, подобная пустоте в рукаве, который стал «лишним». Нежелание жить, оглушающий и обессиливающий вопрос: зачем? И не с бухты-барахты уныние причислено к смертным грехам — а их всего-то семь!

Лежа почти всю ночь без сна, Вик уже не злился, что судьба позволила — да чего там, велела! — ему выжить. Не бился мысленно головой о стену: зачем?! Он… завидовал своему соседу! Нет, не тому, что у него обе ноги на месте, о ногах Вик вообще не думал — впервые за все эти черные дни и еще более черные ночи. Завидовал удивительному оружию — и умению с ним обращаться! Вот бы и ему, Вику…

— Так в чем проблема? — удивился тот утром, листая методичку, то ли очередную, то ли все еще вчерашнюю. — Дронов сейчас много, а подготовленных операторов — не очень. И подготовленный — это я не про мастеров, а про… ну типа когда за рулем сразу после автокурсов. Только с дроном управляться, пожалуй, еще проще, чем с автомобилем. С мавиком любой младшеклассник справится: по сути, те мало чем отличаются от летучих камер для селфи или вертолетиков радиоуправляемых, которые даже детсадовцам по силам.

— Ага, — со злой иронией сказал Вик. — Только есть одна проблема. Точнее, две. Точнее, их нет.

— Ты про ноги, что ли? — спросил Андрей, изображая лицом крайнюю степень изумления. — А при чем тут наличие или отсутствие ног? Вот зрение — это да, а ноги… Оно, конечно, лучше, когда они есть, но к птичкам это вообще никаким боком. Вот лично мне, брат Костя, чтобы дроном управлять, достаточно одной руки. Ну то есть если меня раздолбают еще похуже твоего, я все равно сумею на ЛБС вернуться. Я, конечно, уже практически ас, но ты с парой здоровых рук и нормальным зрением точно справишься.

Вик молчал, и Андрей добавил:

— В двести втором оператором работает Костыль. Генка Костолевский. Недавно тоже «мужика» дали, под Изюмом, кажись. Так у него ногу по шейку бедра отняли, там даже протез толком не прицепишь. Откуда и погоняло, ну и по созвучности с фамилией. Знаешь, как водит? Э-эх, это надо видеть!

Отложив методичку, он сел — осторожно, словно прислушиваясь, не подведет ли тело. Облокотился на подушку, почесал лоб:

— Вот что, друг Костя, — произнес он тоном университетского профессора, сцепив длинные, как у пианиста или скрипача, пальцы: — Вместо того чтобы койку продавливать, давай-ка мы займемся твоим обучением. Не будь я Гриффин, ежели ты к моменту, когда придется осваивать протезы, не освоишь уже секреты полевого птицеводства. Хотя бы в теории.

— Протезы? — удивился Вик.

Сосед вытаращился — и, кажется, совершенно искренне:

— А ты собрался остаток жизни на инвалидке раскатывать? Ну, бро, ты вообще… Тебе по голове там не прилетало? Ладно, проехали. Начнем с азов…

Глава 9

Встань и иди

Хозяйкой однушки в невзрачной панельной пятиэтажке оказалась натуральная Баба-яга. Высокая, даже выше Ольги, костлявая, косматая, с резким, словно из пенька вырубленным лицом, с которого пронзительно сияли льдисто-голубые глаза. Пальцы, скрюченные артритом, цеплялись за наброшенную на угловатые плечи выцветшую, но все еще роскошную шаль, расшитую не то цветами, не то павлинами.

Жила Баба-яга в одноподъездной кирпичной девятиэтажке чуть помоложе натыканных квадратно-гнездовым методом хрущевок. Сдаваемую квартирку показывала, точно одолжение делала:

— Зверья не заводить, мужиков не пускать, подружек тоже не привечать, нечего тут чужих приваживать. Мои окна вон, видишь? Так что мне все эти хоромы как на ладони. Деньги не задерживать, срач не разводить. Никаких последних китайских предупреждений делать не буду, чего нарушишь — сразу на выход. В три дня. А пустые бутылки увижу — в тот же день выставлю.

Суровость условий компенсировалась неожиданно низкой ценой. То ли Бабе-яге попросту нравилось быть главной, то ли было неловко слишком запрашивать за «хоромы». За скрипучие, гуляющие под ногами полы, за рассохшиеся рамы, от которых тянуло неистребимым сквозняком,

На обои Ольге было наплевать. На мебель, впрочем, тоже. Здоровенный «полированный» шифоньер — что туда складывать и вешать? Сервант раза в два старше самой пятиэтажки с облупившимся лаком и тусклыми, сто лет не мытыми стеклами. Странного формата диванчик с «полированной» же тумбочкой в изголовье и двумя подушками, формой и жесткостью (внутри прощупывались пружины) смахивающими на расплющенные кирпичи. Короткий, как будто для подростка. Вик, наверное, на него и не поместился бы. А Ольге как раз хватит.

В диванной тумбочке хранились старенький желто-коричневый плед, две подушки и тощая стопочка постельного белья, неожиданно чистого, источающего столь же неожиданный аромат лавандового освежителя, слабый, но отчетливый. На благоухание Ольге было тоже наплевать. Она и так бы обошлась, под голову бросила бы одну из жестких диванных подушек — и сойдет.

Сбросив ботинки и куртку, она плюхнулась на жестковатое лежбище.

Слез не было. Только пустота. Огромная, тусклая, словно бы пыльная. Весь мир поблек, точно его грязной полиэтиленовой пленкой накрыли: вроде и видно сквозь нее, но ни деталей, ни оттенков не разглядишь. И не надо! Не хочет она глядеть на этот мир!

Только где-то внутри, под ключицами, что-то тихонько плакало. И болело. Тоже тихонько. Лучше бы сильно, тогда можно было бы закричать, стукнуть кулаком по облезлым обоям, ссадить в кровь костяшки пальцев, завыть — или хотя бы заскулить…

Разбудил ее стук. В окно. Там, за мутноватыми стеклами, серел такой же мутноватый день. Ветви торчащей прямо за окном березы смотрелись в этой мути чужеродно: резкие, словно изломанные. Одна, и впрямь надломленная, и стучала в стекло. Будто просилась внутрь. Согреться хотела.

Никогошеньки Ольга не могла согреть. Даже эту замерзшую, заледеневшую ветку. Сама чувствовала себя такой же закостеневшей. Только каждый удар сердца отзывался слабой, но оттого еще более отвратительной болью — там, под ключицами.

В телефоне обнаружилось сообщение от отца. Открывала его Ольга с опаской, но, вместо ожидаемого «немедленно домой», нравоучений или, что еще хуже, утешений, там было лишь «сообщи, где ты». Что ж, правомерно. Даже если у тебя внутри бушует двадцать пять экзистенциальных кризисов, трепать нервы близким не стоит. Нехорошо.

Ответ Ольга сочиняла долго. Набирала, стирала, опять набирала. В итоге написала лишь «сняла квартиру». Скудно? Зато информативно. Понятно, что жива-здорова-цела. И что домой возвращаться не собирается — тоже понятно.

Нажала «отправить» — и отключила телефон.

И опять рухнула на диванчик, съежилась, скорчилась под желто-коричневым пледом в неопрятных шарушках, зажмурилась. Там, под сомкнутыми веками, плавали такие же желто-коричневые пятна. Мерзкие, тошнотворные, гадкие…

Хотя бы во сне их не было, и на том спасибо. Или, может, и были, но Ольга не помнила. Вязкое забытье не слишком отличалось от бодрствования. Какое там бодрствование — носом в стену.

Поднималась, только чтоб дойти до кухни, — пить очень хотелось. Ну и соседнюю «комнатушку» посетить — организму плевать на твои «я не хочу этого мочь и не могу этого хотеть», у него — физиологические потребности, которые не отключишь.

Дня через три желудок, поначалу еще подававший слабые сигналы, затих, а после вдруг заболел — остро, сильно, Ольга готова была сгрызть собственную руку, и обнаруженная в кухонном шкафчике банка с парой-тройкой горстей странного сероватого цвета макаронных спиралек показалась даром богов. Налила в помятый алюминиевый ковшик, извлеченный из глубин кухонного стола, горячей воды — чтоб побыстрее закипела — и едва дождалась, пока макароны станут хоть сколько-нибудь угрызаемыми. Как там рекомендуется? Альденте?

Смешно, да. До слез.

Обжигаясь и шипя, она бросала в рот эти безвкусные склизкие, серые комки, напоминала себе, что надо жевать, — пустой желудок не осилит и выбросит все наружу, может, даже с желчью, такой же желто-коричневой, как плед. Жевала. Глотала.

Потом вдруг вспомнила про соль. Оглядела кухню. Соль обнаружилась в лаковом деревянном бочонке, закаменевшие в монолит остатки. Ольга подолбила их вилкой, соскребла сколько-то, сыпанула в серое месиво.

С солью стало еще хуже.

Но желудок — вот удивительно — скользкую гадость принял без возражений. Даже болеть перестал. Может, от макарон, а может, от горячей воды, вскипяченной в том же ковшике. Ни чая, ни сахара в шкафчиках не было. Ну и не надо. Чем хуже — тем лучше.

«Если хочешь вешаться — так вешайся», — подсказала тренированная память. Классика мировой литературы, чтоб ее!

Вешаться Ольга не собиралась. И в мыслях не держала. Ей всего-то надо было — спрятаться, сжаться, застыть. И пусть все оставят ее в покое!

Но та же цитата насмешливо распоряжалась: «А если нет, значит, живи — и тогда думай уже только о жизни».

Логично.

Автоматически поставила смартфон на зарядку, засветившийся экран сообщил о пропущенных вызовах и сообщениях. От отца больше ничего не было, от мамы — да, и звонки, и сообщения.

Но маме звонить совсем не хотелось. Вот Игорю Станиславовичу — да, надо, он-то ни в чем перед своей дипломницей не виноват, и меньше всего — в экзистенциальном кризисе этой самой дипломницы. Она — боги, как это было давно! в прошлой жизни! — так радовалась, что ее научным руководителем стал единственный на кафедре — чуть не на всем филфаке — мужчина.

Но теперь диплом казался чем-то пустяковым, незначащим: защититься, конечно, надо бы, но можно и потом.

Когда-нибудь.

Сидеть сейчас в читалке или в архивах — это дикость. Дикость. Дикость.

Но позвонить надо. Наверное. Немного позже.

Два пропущенных от Марины Леонидовны висели в самом верху списка — свежие, вчерашние, они не то что намекали — вопияли. Опомнись!

Поначалу-то Ольга на курсы пошла по примеру Юльки: окончить и проситься туда, на фронт. Чтобы быть поближе к Виктору. Сейчас же это казалось бессмысленным. Сейчас, когда его нет…

Стоп. Даже думать такое нельзя! Даже те, кто числился убитыми, и то, случалось, восставали, как феникс из пепла, возвращались, невзирая на «официальные данные». А «пропал без вести» — это и вовсе не основание отвернуться от всего. От всех.

Стыдно распускаться. Стыдно.

Жизнь у тебя рухнула?

Может, и рухнула. Но у тебя, как ни смотри, остались мама, отец, брат. А представь, каково сейчас Галине Тихоновне, потерявшей единственного родного человека…

Резко, словно глаза застила темная обморочная пелена, Ольга опустилась на пол.

Галина Тихоновна умерла года полтора назад.

Как, как Ольга могла об этом забыть?

Родителей Виктора она почему-то совсем не помнила. Когда их «тойоту» впечатал в ограждение прицеп неловко повернувшейся фуры, Ольге было лет двенадцать, что ли. Должна

Любил ли Вик бабушку? Бог весть. Наверное. Нежностей промеж них не было, но Галина Тихоновна была — как воздух. О нем не помнишь, пока он есть. Но едва его становится недостаточно — задыхаешься, хватаешь ртом, как выброшенная на берег рыба.

Однажды утром она попросту не проснулась.

Полтора года назад.

Как Ольга могла об этом забыть?

Палец словно бы сам собой ткнулся в один из пропущенных вызовов.

— Юль… можешь сейчас говорить?

— Ну… могу, только недолго, я собираюсь… мне завтра… — голос Юльки звучал ясно, но в трубке что-то шелестело, позвякивало, постукивало, словно она, разговаривая, еще что-то делала. Собиралась? Туда? — Мне мама твоя звонила, — сообщила она вдруг.

— Юль, я… я не могу сейчас там быть… Дома то есть… Вик… он…

— Она мне сказала, — Юлька на мгновение замолчала и заговорила совсем с другой интонацией. Деловой, даже жесткой. — Оль! Не сходи с ума…

— Я, наверное, как раз с ума схожу… — перебила Ольга. — Три дня пролежала носом в стену.

— Ты?! — изумилась Юлька. — Носом в стенку?

— Я, Юль. А сегодня принялась себя ругать, что так нельзя, что Галине Тихоновне гораздо хуже, чем мне…

— Но ведь… — растерянно возразила Юлька.

— Вот именно! — перебила Ольга. — Я забыла, что она умерла! Забыла!

— Бывает, — довольно спокойно остановила ее Юлька. — Но ведь сперва-то ты про нее как раз вспомнила. Может, это она до тебя и достучалась. Ну… оттуда достучалась. Напомнила, что, как бы тебе тяжко ни было, не след только на себе сосредотачиваться.

Это звучало каким-то мистическим бредом и в то же время чем-то совершенно обыденным. Ну да, там связь плохая, но она дозвонилась… Ольга потерла висок:

— Может быть… Я решила, что у меня кукушка основательно поехала.

— Или наоборот — на место возвращается, — хмыкнула в трубке Юлька. — Ты, главное, уясни сама для себя: пропал — это ведь не обязательно погиб. Совсем не обязательно.

— Я даже плакать не могу… — пожаловалась вдруг Ольга.

— И не надо, успеешь еще, — тем же деловым тоном распорядилась Юлька и после короткой паузы продолжила. — Ты, главное, верь, что все будет хорошо. Верь, повторяй, ну, молись, что ли… Мысль материальна.

— Ожиданием своим ты спасла меня? — цитата протиснулась сквозь сжавшееся вдруг горло с трудом, с болью и горечью.

— Оль, ну уж Симонов-то знал, о чем писал.

— Пожалуй… — неуверенно согласилась Ольга.

— Не «пожалуй», а точно знал. Эх, тебе бы не со мной об этом поговорить, с Сашкой… Но…

— С Шаповаловым?

— Ну да, — почему-то это прозвучало смущенно. — Он же там… И он точно знает… Потому что и видит, и слышит… ну… всякое.

— Ему можно позвонить? — воспряла было Ольга.

— О-оль! — это был даже не возглас, а практически стон. — Ему поесть-поспать некогда, не то что с тобой душеспасительный беседы вести. Он, конечно, не откажет, но пожалей и его, а? Попробуй сама…

— А… как…

— А вот так. Погоди в пучины отчаяния падать. А то бездна — она, знаешь ли, такая. Сперва ты в нее смотришь, потом она в тебя — и все, кранты, тебя уже нет. Не поддавайся. Ты же не знаешь, что с Виктором. Но кто-то что-то знает. Хоть что-то. Всегда кто-то что-то знает.

— И все, кто может знать, — там?

— В общем, да. Его батальон, госпитали, куда он мог попасть, даже мирняк, который… Короче, люди! Ты курсы окончила? Ну санитарные.

— Н-нет… еще… — замялась Ольга.

— Ты что? — Юлькин голос зазвенел возмущением. — Еще и курсы бросила? Мама твоя, когда звонила, все насчет диплома беспокоилась, да черт с ним, с дипломом, но курсы-то! Как ты еще можешь туда попасть? Кто тебя возьмет? В каком качестве?

— Даже тебя взяли… — Ольга моментально пожалела о вырвавшихся словах. Несправедливо было такое Юльке говорить. Жестоко, несправедливо и попросту нечестно. Ляпнула, потому что и сама чувствовала, что вот этот вот ступор — это куда-то не туда, а Юлька вместо утешений еще и добавила. И от стыда — ляпнула.

Но Юлька не только не обиделась, а словно бы и не заметила обидности Ольгиной реплики:

— Взяли… Как младший медперсонал с соответствующим дипломом. И то упирались до последнего. Так-то я даже понимаю: кому там нужно с умирающей теткой возиться? Но когда я сказала: ау, не смотрите на диагноз, симптоматики пока нет, вот вам и вся меддокументация, и по осмотру я прохожу. Ну и раз уж мне все равно на тот свет в теоретически ближайшем будущем — дайте пользу принести напоследок.

— Юль, ты прости меня…

— Все, мне некогда. Давай…

В ухо принялись долбиться короткие гудки. И сердце отзывалось на них — гулко, тяжело, больно…

Где Виктор? Что с ним?

Искать надо, права Юлька.

И там — где бы ни было это «там», фронт большой, но все же — там это будет проще. Там люди, которых можно расспросить.

И вообще: когда что-то делаешь, нет времени и сил на весь этот туман, на саднящую под ключицами дырку. Делаешь и делаешь.

И каждый вечер — да, собственно, в любую незаполненную минуту — она теперь твердила симоновские строки: «Только очень жди!» Слегка переделывая их: «Жду тебя, и ты — вернись, я ведь очень жду, разгоняя мрак и склизь, отводя беду… не понять неждавшим им, плача и скорбя: ожиданием своим — я спасу тебя!»

Как мантру, как молитву — как требование!

И сон не бежал испуганно, не наваливался темной духотой — обнимал тепло и мягко, даруя столь необходимый отдых.

После дикого воспоминания о Галине Тихоновне, после разговора с Юлькой она не повеселела, вовсе нет. И мутная пелена, окутывавшая мир — без Виктора! — не пропала. Но Ольга верила: пелена эта — не навсегда. Надо просто упрямо идти вперед.

Жить.

Любить.

Верить.

Не просто ждать, упершись взглядом в стенку. Действовать.

Собраться.

Стать железным человеком. Делать что должно.

И

Первой задачей она поставила себе вернуться на курсы, до озноба боясь, что Марина Леонидовна выгонит за прогулянные дни — и твердо намереваясь пробиться и через эту стену. Объяснить, упросить, умолить, поклясться. И если Марина Леонидовна все же не сжалится — поступить на следующие курсы.

Не выгнала, конечно.

Через неделю-другую Ольга поняла, что, сбежав второпях из дома, не подумала о многом. Например, о разворачивающейся в полный рост зиме. Один раз сбегать на курсы в почти осенней курточке более-менее терпимо, каждый раз — так себе идея. Даже если дополнительный свитер под нее впихнуть. Того и гляди заработаешь какой-нибудь плеврит. Или двустороннюю пневмонию. И будешь вместо попыток попасть «туда» занимать собою врачей.

Звонить домой она не стала.

Вычислила только, когда мама точно должна была быть на работе. Не хотелось сталкиваться, разговаривать, объясняться. Отца не боялась: он наверняка уже в Ростове, чего ему в Москве делать.

И визит в родительский дом безопасен.

С синего козырька свешивалась, мотыляясь на ветру, толстая серебристая мишура. Кто-то заранее готовился к Новому году. Ольге эта мишура показалась добрым знаком.

Но дойти до подъезда она не успела.

Глава 10

Перекрестки войны

Табличка «Кабінет хімії» висела кривовато, нижняя часть и вовсе откололась, а еще ниже красовалась размашистая, в пару-тройку ладоней, толстым черным маркером нарисованная четверка. Притягивала взгляд, отвлекала от потеков на стенах и потрескавшегося, а кое-где и отслоившегося линолеума. Впрочем, на эти пустяки никто внимания не обращал. Стены на месте, еще и окна в большинстве своем целы (а где выбиты, проблему решает лист фанеры или стенка разобранного картотечного шкафа), и даже водопровод работает (пусть и после вмешательства армейских мастеров на все руки). Крыши почти нет? Ну так можно на верхний этаж и не ходить. Не гневите небеса, чем не госпиталь?

Госпиталь бывает… разный. Основное деление: на полевые — передвижные или мобильные — и стационарные, они, как правило, тыловые. Задача полевых — оказать раненым первую помощь перед отправкой в тыл — это эвакогоспитали. Есть и клинические, где бойцов ставят на ноги после нетяжелых ранений. Кроме того, госпитали делятся по специализации: к примеру, на хирургические и инфекционные, у тыловых «что лечим» еще обширнее, и наоборот: госпиталь военного округа объединяет все мыслимые специализации.

Схема сложная, но стройная и даже по-своему красивая. Это если у кого-то хватит духу увидеть красоту в таком страшном деле. Или напротив — прекрасном? Здесь ведь жизни спасают: что может быть благороднее?

Полевой госпиталь может быть вообще каким угодно. Стандартный — палатка или несколько палаток с подобающим оснащением внутри (свет, место для операций, койки для пред— и послеоперационных, выгородки для отдыха персонала и так далее и тому подобное). Или несколько блиндажей и землянок, или вовсе катакомбы — да, в Керченских, Аджимушкайских и Одесских катакомбах, где в Великую Отечественную скрывались партизанские не то что отряды, а чуть не полноценные подразделения, и госпитали у них тоже были, там же, в бывших каменоломнях. Или, когда негде и некогда, просто под открытым небом.

Донбасс, Запорожье или Херсонщина — места в основном цивилизованные. Советское наследие тут разрушить, в общем, не успели. Подновлять не подновляли, но и не сносили. Так что объектов, так сказать, медицинского назначения здесь сохранилось множество. В каждом селе — фельдшерский пункт, в городках и городах — поликлиники, больницы, травмпункты. А еще — школы и клубы.

И зачем, скажите на милость, разворачивать палаточный городок, если вон за углом — неплохо сохранившаяся заводская поликлиника или здание техникума? Российская армия всегда славилась умением использовать то, что именуется «подручными ресурсами». Военные медики — тоже. И местным жителям они помочь не отказываются. Всяким, будь то «ой, родненькие вы наши» или шипящим «чего приперлись». Потому что — клятва Гиппократа и долг врача.

Которых, будь они хоть семижильные, как ни крути, не хватает. И стоматолог, матерясь тихонько, тянет распахавший брюшную полость осколок, и невропатолог обрабатывает ожоги, и гинеколог собирает по кусочкам разбитую ногу. Былая, мирная специализация, конечно, учитывается, но ровно до того момента, пока на это есть время и возможность. Начинается наступление — или контрнаступление, или локальное обострение, или особо мощный артналет — и тут уж не до формальностей. Врач? Вот и давай. Собственно, так и в мирное время бывает — во время катастроф, эпидемий или стихийных бедствий. И все же — на борьбу с последствиями селя не направят офтальмолога, а вот в госпитале, когда раненые начинают поступать потоком, который кажется нескончаемым, — тут не спросят, гастроэнтеролог ты или инфекционист. Ну и местным бабушкам с артритами и гипертониями придется подождать.

В такие моменты начинает не хватать всего: рук, медикаментов, перевязочных материалов, но главное — времени.

* * *

Шаповалов на передовую стремился с самого начала, особо подчеркивая, что он все-таки хирург, а не какой-нибудь эндокриноловг. Хирург-стоматолог? Ну так специальность-то — челюстно-лицевая хирургия. Инструменты, материалы или там виды швов, в основном, одни и те же. И с травмами он дело имел, два года санитаром в травматологии подрабатывал, и ассистировать приходилось… Профиль, конечно, не совсем тот, что требуется в полевом госпитале, но «не совсем» и «совсем не» — это очень разные оттенки, правда?

И напор его оказался достаточно убедительным. Не терапевт же или диетолог, какой-никакой, а хирург. Недоучившийся? Где ж взять столько дипломированных, тут и фельдшерам оперировать случается, а уж ассистировать сам бог велел.

Госпиталь, куда его направили, считался эвакуационным. Едва прибыв, Сашка сразу вспомнил, как персонаж какого-то военного романа, очнувшись в белой палате, тревожно спрашивает, косясь на окна: «Сюда не долетает?»

В этот госпиталь долетало. При всех перемещениях до передовой было рукой подать, так что регулярные прилеты давно стали для персонала обыденной повседневностью, про канонаду и говорить нечего.

По сравнению с прошлой локацией нынешняя была менее подходящей. Но ненамного. Оборудование, что называется, всегда с собой, а что не больница или поликлиника, а школа, так какая разница? Здоровенный кирпичный монстр, пусть и с полуразрушенным верхним этажом, всяко удобнее для размещения, чем палатки.

Над тяжелыми центральными дверями белым — точнее, серым — кирпичом по красному были выложены цифры: 1960. Значит, первый звонок в этой школе прозвучал той самой осенью, когда Никита Сергеич одной рукой стучал ботинком по трибуне ООН, обещая показать Западу кузькину мать, другой — сокращал собственную армию. Шаповалов помнил, как об этом однажды Полуднев рассказывал. Кажется, это было тысячу лет назад. Вроде

Оперировали в бывшем спортзале, в широком вестибюле (или его надо было называть холлом или даже фойе?) сортировали раненых, в классах уцелевшего первого этажа развернули палаты, а в актовом зале, сгрузив на сцену тяжелые цепочки складных сидений, разместили медперсонал. Во всяком случае, у самого Шаповалова там была собственная койка, в изножье которой грудились скудные его пожитки. В изножье — чтоб можно было бухнуться и сразу спать. Правда, спать на кровати приходилось нечасто, жаль было времени и сил, чтоб идти до нее, проще возле операционной приткнуться.

Специальность «челюстно-лицевая хирургия» здесь была вполне востребована, но, да, людей не хватало, и делать приходилось все. Сперва встал ассистентом хирурга, потом и сам оперировать начал. Да и «профильные» случаи были — ну вот, правда, не те, к чему его в вузе и на практике готовили. Когда парню прилетает в лицо осколок — это вроде бы как раз его, шаповаловский профиль, но именно что «вроде бы». Все-таки не в военно-медицинской академии он учился. Однако челюсть тому парнишке собрал так, что сам собой тихонько гордился: из кусочков, на титановых скобках, еще и задел для будущего протезирования оставил — чтоб не съемными челюстями парень шамкал, чтоб поставил нормальные импланты.

Но это, хоть и с оговорками и с особенностями, все же по профилю. А многому и вовсе не учили: полостным операциям, ампутациям, извлечению инородных тел из тканей и органов. Но Шаповалов не за красивые глаза считался лучшим студентом потока, читал он много, очень много. И от практики в морге не шарахался. И санитаром в травме и соседней хирургии не ради зарплаты подрабатывал. Опыт — лучший учитель. Так что из ассистента в самостоятельно оперирующего хирурга превратился очень быстро. Не зря ж его сам Стеклов хвалит! Тот тоже не из военмедов, хирург-офтальмолог, а теперь госпиталем командует. Так что похвала из его уст дорогого стоит.

— Поглядите на Шаповалова, — говорил Матвей Владимирович. — Вокруг может черт-те что твориться, а у него рука твердая, как будто в Первой градской оперирует. И думает при этом! Думает, вот что дорого! Миллиметра лишнего не отхватит, если можно хоть как-то хоть что-то сохранить, будет складывать по косточке, по кусочку, по осколочку, по жилочке — а как сухожилия шьет! И все это — под бомбами, под обстрелами… помните, когда даже запасные генераторы накрылись, сестры чуть не коптилками операционное поле освещали? И Шаповалов… да что я, не он один ведь. Вон говорят, что молодежь у нас никудышная, — золото, а не молодежь!

Слушая эти тирады, Сашка чуть не жмурился от удовольствия. Но и посмеивался: когда-то над Максом подтрунивал — мол, мажор и золотая молодежь, а теперь вот и сам… угодил. Он, хотя и заматерел, и повзрослел (опыт кого хочешь из мальчишки в мужа превратит), но случая побалагурить не упускал до сих пор. Шуточки — это ж не просто зубоскальство, они и себе самому тонус поднимают, и окружающим как будто легче становится.

Правда, сил на это оставалось все меньше. Октябрь двадцать второго начался с воодушевления почти эйфорического: репортаж о присоединении к России четырех — четырех! а не только Донецка и Луганска! — новых областей повторяли и там и сям, так что посмотреть успел весь госпиталь, да не по одному разу. Сашка, никогда не отличавшийся сентиментальностью, насмешник и остряк, когда глядел на скучную в общем-то процедуру: ну ставят дяденьки подписи в официальных документах, ну руки друг другу пожимают, а у него в горле запершило и чуть ли не глаза защипало. Это было как в четырнадцатом, после возвращения Крыма — только сильнее…

А потом тот же самый октябрь навалился тяжелой, почти неподъемной тучей. Харьковское контрнаступление как-то взбодрило нацистов, они зашевелились на всей протяженности ЛБС: от Херсонщины до границ Белгородской области. И как зашевелились! Раненые поступали безостановочно.

— Ты бы уже поспал в кои-то веки на кровати, а не тут в уголке, — красивые черные брови под операционной шапочкой сдвинулись строго.

Как будто опытный мастер наставляет желторотого салагу. Хотя сам-то Алишеров мальчишка совсем, Шаповалова на два года и два курса младше, но тоже взял академку и рванул в военкомат — дескать, какой-никакой, а все-таки медик. И ассистентом Исмаил оказался очень даже неплохим. Поначалу, правда, пять раз в сутки упрямо выискивал время для положенных правоверному пяти ежедневных молитв. Потом уже — то ли вычитал где-то, то ли сам додумался — стал молиться прямо во время работы:

— Операционная — место чистое, — серьезно объяснял он. — И мы все здесь чистые, хирург не может быть грязным. Значит, обязательное омовение я, можно сказать, совершаю. И если мое место — лицом к Каабе, значит, я молюсь правильно. И не думаю, что Аллах меня осудит.

Сам Сашка до войны был сугубым агностиком. Не атеистом, а человеком, который просто не готов сделать окончательный выбор: веры в себе не чувствует, но и отрицать наличие высших сил не считает возможным. До войны…

Нет, он не уверовал, но религиозность стал воспринимать куда мягче. Старшая медсестра госпиталя, Зинаида Мэлсовна, бодрая не по возрасту старушка, отлично помнила 12 апреля 1961 года, общий восторг и светозарную улыбку Гагарина, при этом не просто верила — верила истово: молилась, благословляла всех, включая Исмаила и его единоверцев, и дарила, дарила, дарила: кому ладанку, кому образок, кому крестик. Где только брала их? Может, от батюшек? Батюшки при госпитале менялись, но были почти всегда. И — Шаповалов сам видел — их служение было не пустой отработкой: многим раненым и вправду легче становилось. Уныние не просто же так к смертным грехам относится. А от уныния батюшки лечить умели. И образками Зинаиду Мэлсовну вполне могли снабжать. Чтобы раздавала. От осколка, может, и не защитит, но — кто знает?

Сашка удостоился иконы святого благоверного князя Александра Невского, которую носил в нагрудном

Привычки лишь кажутся бессмысленными пустяками. Они — как та решетка, по которой вьется плющ. Или как абажур, что направляет свет лампы в нужное место. А иногда — и костыль, без которого шагу не ступить.

— Стоя спишь? — Алишеров дернул его за рукав. — Шить уже? И иди в кровать, пока можно.

Шаповалов вздрогнул. Он что, в самом деле отключился? Пусть всего на несколько секунд, но — вот так, прямо над операционным столом — это совсем не дело.

— Да, уже шей, — он повел плечами, отступая от стола. Как бы ни хвалил Стеклов шаповаловские швы, если Исмаил так и будет на подхвате, никогда из ассистентов в хирурги не вырастет. Хотя он и сейчас уже готов. Или почти готов. Пусть нарабатывает навык.

— Иди спать, говорю, — Алишеров закончил шов, завязал последний узелок, потрогал зачем-то дренаж.

«Да все там в порядке с дренажом, — почти раздраженно подумал Шаповалов, и сам на себя рассердился. — Прав Исмаил, отдых нужен. Но — как?»

— Какое «спать», — сердито огрызнулся он. — А работать кто будет? Пушкин? — и невольно улыбнулся.

У них недавно и в самом деле была доктор Пушкина, хороший был повод для несколько однообразных, но милых шуточек. Приесться шуточки не успели: после особо сильной бомбежки, когда ее слегка зацепило, перевели в один из тыловых госпиталей. Она упиралась, дескать, царапина же, но — отправили, от греха подальше. И Зинаиду Мэлсовну тогда хотели в тыл перевести, но такую, пожалуй, переведешь! Заявила, что ей и так уже на кладбище прогулы ставят, и, значит, лучше здесь, чем в глухомани. Она так и сказала: «В глухомани». И прошествовала по своим старшесестринским делам. Старушка-то старушка, однако она не семенила, тем более не ковыляла, а шествовала — всегда, даже когда неслась со скоростью почти беговой.

В длинном, отгороженном от основных операционных предбаннике было тесновато.

— Заснешь от перенапряга или в транс уйдешь прямо над столом, кому лучше будет? — гнул свое Алишеров. — Я спросил — доставка говорит, до утра будет тихо.

— Все-то они знают, нострадамусы, — фыркнул Сашка, но уже мягче. — Пойду сперва гляну того рыжего, если не кровит, можно обоих на эвакуацию. Зинаида Мэлсовна, много там еще?

— Да, почитай, никого, — сообщила неведомо откуда появившаяся старшая. — Последнего тяжа Геворкян забрал, а с легкими новенькие разбираются.

— Какие еще новенькие? — Шаповалов не то чтобы удивился, пополнение к ним прибывало регулярно, но почему ему сейчас ничего не известно?

— Обычные новенькие, — старушка приостановилась вполоборота к нему, готовая шествовать дальше. — Фельдшер с фельдшерицей да санитарок стайка. Молоденькие все, но вроде справные. Тьфу-тьфу-тьфу.

— Может, и вправду вздремнуть минуток сто двадцать? — подумал вслух Сашка.

— Слышу речь не мальчика восторженного и неуемного, но мужа разумного, — одобрил Алишеров.

Мальчика, видите ли! Уж кто бы говорил!

* * *

В то же самое время в совсем другом госпитале, считавшемся тыловым, что, однако, делало его не намного безопаснее, тем более спокойнее, тоже бушевал аврал. Раненые текли бесконечным потоком. Некоторые шли своими ногами, но большинство к самостоятельному передвижению были неспособны, а кто-то и вовсе был без сознания. Санитары сбивались с ног, и те из бойцов, кто уже шел на поправку и был в силах, вызывались на помощь. Андрей — в их числе. Уже убегая, он всучил Вику одну из методичек:

— Читай пока. Оно, конечно, лежа на полу плавать не научишься, хоть десять инструкций прочитай. Летать — та же фигня. Но, прежде чем хвататься за кнопки, эти самые инструкции и тэха надо наизусть выучить, чтоб от зубов отскакивало. Ты в курсе, что такое тэха?

— Технические характеристики, — буркнул Вик. — Не вовсе темный.

— Вот и давай, просвещайся еще больше.

Вик поглядел ему вслед почти зло. Ему-то ни при каких раскладах не светило помогать в приемном. Или еще где. Разве что объехать палаты и спросить, не надо ли кому чего. Коляску ему выделили, и по коридорам он передвигался уже более-менее уверенно. «Машина» была старая, на ручном еще ходу, но хоть так. Все лучше, чем лежать, пялясь в стену или в потолок. Завхоз божился, что скоро привезут электрическую… а там и протезы подоспеют… Но сейчас от него толку чуть.

И он принялся читать. Яростно, почти с остервенением. И сухие скучноватые строчки словно затягивали внутрь себя, оживали. Он даже поймал себя на том, что, прикрыв методичку, пытается повторять последовательность действий.

Неужели Андрей прав? Что и без ног можно воевать? Что оператору дрона ноги не особенно и нужны. То есть Андрей, конечно, знает, но… Что если у военной бюрократии другое мнение? Скажут: «Не положено» — и хоть убейся там перед ними, что можешь. А они упрутся, что нет, и что тогда? С другой стороны, Андрей же рассказывал про неведомого Костыля…

Водить дроны — это его единственный шанс вернуться в строй. Вернуться, чтобы отомстить. За ребят, оставшихся на той проклятой стометровке и в том проклятом опорнике. За свои ноги. За искалеченную жизнь. За стометровку, которую он никогда больше не пробежит. Та хрупкая девочка сказала, что у него получится, но была ли она, та девочка? Может, в бреду привиделась.

Он отомстит. Отомстит — и погибнет. Так будет правильно. Потому что погибнет он не просто так, а с пользой. Поэтому — читать и читать, повторять и повторять. Пока эта методичка сниться не начнет!

* * *

Сашка и вправду отправился в «общежитие», но не удержался, чтобы не заглянуть в «приемный покой». Где никакого покоя, разумеется, никогда не наблюдалось, но сейчас обстановка выглядела не заполошно-торопливой, как во время очередного аврала, а просто деловой.

Парень с мелированными волосами (должно быть, фельдшер), кудрявая дамочка лет приблизительно тридцати (предположительно фельдшерица) и три совсем молоденький девочки оказывали помощь новоприбывшим раненым, действуя скоро и умело, без малейших признаков растерянности или тем более паники.

Но Шаповалов, глядя на их работу, усмехнулся горько: ну-ну, поглядим, это вы сейчас такие расторопные, пока тихо, пока можно даже не сортировать прибывших, а сразу оказывать первую помощь. Когда аврал, когда во дворе — удручающая выставка колесной техники: мотолыги, бэтээры, грузовики, «газельки», джипы, откуда несут раненых — десятками! — и не знаешь, за что и за кого хвататься… поглядим, что вы тогда-то делать станете.

И тут же сам себя укорил:

Погоди-погоди. Совсем, что ли, заработался, с недосыпу черт-те что мерещится? Сашка потер виски, потом еще и глаза — морок не проходил — окликнул неуверенно:

— Юль?

Девушка, обрабатывавшая окровавленную лапищу бойца-морпеха и по контрасту казавшаяся вовсе уж крошечной, вздрогнула, обернулась, но тут же вернулась к работе и, сосредоточенно поджав губы, аккуратно закончила перевязку. Улыбнулась:

— Выздоравливайте.

Шаповалов уже подошел почти вплотную. Никогда-то он, избалованный женским вниманием, ее не замечал. То есть не то чтобы совсем, сочувствовал — вот угораздило под диагноз попасть — где-то даже помогал, но — отдаленно, как помогал бы артритной старушке. Но сейчас что-то изменилось… Словно кто-то неведомый, пока тебя не было, помыл в комнате стекла — и блекло-серый заоконный пейзаж ожил: небо оказалось синим, трава внизу — зеленой, да еще и с какими-то желтенькими и красненькими цветочками, чудеса!

Это и впрямь было сродни чуду. Деловитость Юлькина, тщательная сосредоточенность на работе, да еще и улыбка… Она была больше, чем знакомая, подруга, женщина — она была лучиком света из той, довоенной жизни. Лучиком, который не потускнел, угодив в военный ад, продолжал светить ровно и уверенно.

— Привет, — она подняла на него глаза и тут же отвела, словно смутившись. — Прости…

— Простить? — ошарашенно переспросил он.

— Ну… вот… напросилась в твой госпиталь.

Вот оно как… Сашка почувствовал, что сам сейчас зальется краской смущения. Да что ж такое-то! Он, всегдашний весельчак и балагур!

— Ну… — в тон Юльке подхватил он, подмигивая. — Это пока не совсем мой госпиталь. Вот когда повесят табличку «Лечебный центр доктора Шаповалова»… — и, не окончив фразы, обхватил болезненно-хрупкую фигурку, притянул к себе:

— Я рад, что ты здесь… правда, Юльчик… правда, рад. Просто не ожидал. Ведь… ведь ты…

Она высвободилась, отстранилась — не резко и не далеко, не дальше чем на ладонь — и усмехнулась так, словно ей было не двадцать с небольшим, а все сто двадцать. Или восемьсот:

— Ты про то, что я вроде как умираю? Во-первых, еще не умираю, пока все по-прежнему. Во-вторых, никто не знает, когда эта дрянь по-настоящему проснется, — может, завтра, может, через десять лет, а может, вообще никогда, и что, мне завернуться в вату, сидеть и трястись?

— Юль, но ты же знаешь, стресс может спровоцировать…

— Стре-есс? — почти издевательски протянула она. — А там, в теплой квартире сидеть — думаешь, не стресс? Ежеминутно думать, что с тобой… с вами со всеми. Нет уж, я лучше тут. Тут и времени нет на сопли, и польза от меня какая-никакая. Проснется эта дрянь — ну так тому и быть, значит, судьба. Но я хоть не впустую жизнь проживу…

— Юль… — растерянно повторил Шаповалов, опять притягивая ее к себе и не зная, что сказать. Это была какая-то новая Юлька. Юльчик… Надо же, само вырвалось. Вроде та же, а вроде и другая.

Сейчас она не стала отстраняться, только голову немного приподняла.

— Саш, ты… — она была такая маленькая, что, когда говорила — да почти шептала, ее дыхание касалось ямки у него между ключиц, и оттуда бежали во все стороны мурашки, очень странные мурашки, одновременно и жаркие, и ознобные. — Мне приятно, что ты обо мне беспокоишься… Правда-правда… Это… это очень, очень много… честное слово!

* * *

Когда Андрей вернулся в палату, Вик уже спал, бормоча что-то почти неразборчивое. Прислушавшись, Ножнов усмехнулся: кажется, тот не просто читал методичку, а учил ее наизусть. Действия при обнаружении объектов противника… Еще раз… И еще… Как маневрировать при обстреле… И опять повторяет… Даже во сне учится, экая старательность. Глядишь, и оклемается…

— Ну… если меня допустят… — довольно угрюмо объяснил Вик, когда утром Андрей рассказал о его «ночных штудиях». — Не заглядывать же в инструкцию ежеминутно, лучше, когда инструкция в голове…

— Все верно, — ободряюще кивнул Андрей. — Только не «если», а «когда». Ты живой, а это главное. Я вчера однополчан встретил. Еще с разведывательной птичкой с ними служил, и первые ранения тогда получил, ну и «мужика», — он помрачнел. — Командира, тезку моего, Андрея Бакланова, убили. Теперь Макс Огнев командует…

Вик вздрогнул, как от электрошока. Были бы ноги — подпрыгнул бы. Макс?! Только его тут не хватало! Нет, в другой момент он бы от радости по потолку бегал — такая встреча!

В другой момент…

Нечем бегать-то. Ни от радости, ни от чего еще.

— …и Данилка здесь, все ему неймется, — продолжал Андрей. — Обещал забежать, познакомлю вас. Такой живчик… Всегда такой. Плечо насквозь пробито, рука на перевязи, и пальцы пока не желают шевелиться, не то нерв какой перебит, не то сосуды… А он твердит, что никакой это не нерв, что так бывает, что восстановится… Бегает, аки конь. В каждой бочке затычка, — и это звучало не осуждающе, а чуть ли не с восхищением.

А Вик промолчал. Только поморщился: новости — одна «радостнее» другой. Ну да, восторженный балагур — именно то, что ему сейчас жизненно необходимо.

Восторженный балагур появился ближе к вечеру. Ну… не то чтобы балагур, тем более восторженный, но — с гитарой наперевес.

— Ты же говорил, что умеешь? — Андрей повернулся к Вику.

Что, в самом деле говорил? Да, точно, когда самопризванный инструктор объяснял, что пульт надо чувствовать, как музыкант чувствует клавиши. Или даже скрипку. Тогда Вик и ляпнул про гитару. Вот чего язык-то распустил?

— Умею, — неохотно подтвердил он. Вот на черта ему сейчас гитара? Он лучше потренируется управлять дронами — пусть пока и «всухую». Но все полезнее, чем по струнам бацать. Чтоб скорее на передок вернуться. Чтоб отомстить и поймать наконец свою шальную пулю. Сейчас он объяснит им всем, что… Не успел.

— «Кино», — тихо, но твердо произнес, почти потребовал Андрей. — Вик, пожалуйста. Это… нужно. Правда. Всем нам нужно. И это не пианино, ноги не нужны.

Вот зря он это — про ноги.

Злобно зыркнув на дроновода, Вик перехватил у балагура инструмент,

— А то! — приосанился рыжий Данила. — Строй держит — уму непостижимо! Насчет прям мороза не знаю, но холод, сырость, обстрелы — ей хоть бы хны! — и он ласково погладил выпуклый золотисто-янтарный бок.

Едва Вик начал цоевскую «Пачку сигарет» (раз Андрей говорит, что нужно, вот ему самое жизнеутверждающее: если есть в кармане пачка сигарет, значит, все не так уж плохо на сегодняшний день), Данила тут же запел. Вик едва в пальцах не запутался: как же тот играет — парень тупо не попадал в ноты. Зато пел с таким воодушевлением, что через дверь стали просачиваться пациенты из соседних палат. Даже на коляске кто-то прикатил.

Тут Вик испугался всерьез: не ровен час, еще и Макс объявится, но, словно подслушав его мысли, Данила вздохнул сокрушенно:

— Эх, жаль, командира на постельном режиме заперли. Типа нельзя после операции. Не особо тяжелая, но полостная, швы там, инфекция, все такое. Вот и лежит пока. Авось, ненадолго. Вот кто поет! Не только наших, и на английском, и на французском, даже на итальянском может!

Слабая надежда, что Огнев — это не тот Огнев, слабо трепыхнувшись, испустила последний дух. Макс, отпрыск музыкальной династии, был знаменит тем, что цеплял на слух не только мелодии, но и слова зарубежных хитов и мог напеть или начитать что угодно: начать с неувядающих «Пинк Флойдов» или «Summer time» по-английски, пройтись по Джо Дассену — по-французски, разумеется, и закончить «Аве Марией» или, наоборот, новомодными «Манескинами» — по-итальянски.

Значит, Макс — это Макс. И, как только ему разрешат подниматься, встречи не избежать.

* * *

Бывшие раздевалки спортзала переделали в «комнаты отдыха», оставив тут длинные низкие скамейки, кажется, еще советские: спать не спать, но хоть перевести дух между операциями. Юля тихонько рассказывала новости: о пропавшем без вести Вике, об отчаянии Ольги, даже о Борецком — но Сашка, сперва прислонившийся к стене, все сильнее сползал вниз. Юля подставляла, как могла, плечо, но победила масса: Сашкино тело встретилось наконец со скамьей, и он блаженно засопел.

У окончания лавки стена образовывала небольшую впадину: вжавшись туда, словно спрятавшись, Юлька боялась дышать — вдруг проснется? Только минут через десять осмелилась подсунуть руку ему под голову, чтоб помягче было. Он даже не шевельнулся.

Сидеть было неудобно, но Юлька, блаженно прикрыв глаза, улыбалась. И даже тоже задремала. Снилось ей ромашковое поле. Как будто ходили они, ходили, присели, а Сашка заснул, а она стережет его сон и смотрит, смотрит — и ничегошеньки больше не надо…

— Ага, вот ты где! Я его ищу по всему госпиталю, а он нет бы в нормальной кровати дрыхнуть… Ой! — влетевший в раздевалку Алишеров не сразу заметил Юлю. — Простите, не знаком. Меня зовут Исмаил, я ассистирую Саше и…

— …и слишком много болтаешь, — закончил, потягиваясь, бодрый, словно после отпуска в горах, Шаповалов. — Чего орешь? Труба зовет? Опять везут? Сколько, откуда, с чем?

— Много, — сообщил Алишеров. — Разные. И осколочные, и пулевые, и политравмы. Похоже, укроп не просто атакует, там уже до рукопашки дошло.

— Ясно, — оправив халат, Сашка двинулся к дверям.

Юлькиной ладошки, лежавшей у него под головой, он, кажется, не заметил — вовремя отдернула! И этот… Исмаил тоже не заметил. А даже если заметил… Сашка вон как устал, а сейчас еще больше работы привалило…

— Мне что делать? — деловито спросила она.

Шаповалов замер, словно растерялся или забыл о ее присутствии, но уже через пару мгновений взял себя в руки:

— Раз уж решила быть санитаром, иди за мной. Работы много. Устанешь — шагай отдыхать, диагноз…

— Да я на этот диагноз… — сердито, почти яростно Юля в двух словах объяснила, что именно она с этим диагнозом сделает. Сашка, не ожидавший от нее подобных резкостей, даже покраснел, а Исмаил хихикнул. — И пожалуйста, не надо о нем осведомлять весь госпиталь. Поздно пить боржом, медкомиссия меня пропустила, я здесь. И не для отдыха приехала. Извини… — она будто испугалась собственной вспышки. — Пойдем, покажешь, что делать…

* * *

— Думаешь, я не понимаю, чего ты хочешь? — Андрей и на Вика-то не глядел, вроде бы сосредоточившись на методичке, но в палате больше никого не было, не у потолка же он спрашивал.

— Хочу, чтобы у меня ноги отросли, — огрызнулся Вик, — но это нереально.

— Теорию ты выучил намертво, ночью разбудить — не запутаешься, — задумчиво протянул Андрей, — практика — дело наживное, ты упертый, и руки у тебя хорошие, и реакция, и все прочее, в общем, с практическими навыками проблем не будет, уж точно не сложнее, чем на гитаре играть. Вот только… — он помолчал, подбирая слова. — Ты хочешь вернуться на фронт и умереть. Даже не так. Ты хочешь вернуться, чтобы умереть. Умереть с пользой, да, но… черт, вот чувствую, а сформулировать никак не получается. Нельзя с таким настроем на фронт. Возвращаться надо, чтобы победить.

— А я что? Хочу вернуться, чтобы проиграть?

— По сути — да. Если бы единственным способом выполнить боевую задачу было — умереть, вопросов нет. Цена высокая, но — бывает. А ты уже сейчас думаешь, как тебя убьют. Да, ты перед этим отомстишь, все такое, но цель твоя главная — умереть. А принести боевую пользу, чтоб не впустую сгинуть, — ну, это уже как бы дополнительно прилагается. Хотя ты и без ног не худший, а то и лучший боец, чем многие в полной комплектации.

Все это странным образом повторяло то, что Вик твердил себе там, на стометровке: умереть — легче всего, но мы здесь, не чтобы умереть, мы здесь, чтобы победить. И Ольга когда-то что-то похожее говорила. Слышать это от постороннего парня — который шустро скакал на двух здоровых ногах! — было больно. А он еще и вроде как хвалит, нас-с-ставничек!

— Отлично, — саркастически хмыкнул Вик, — я крутой, и это должно меня радовать и вдохновлять на подвиги, да? Ладно, я радуюсь. Вот прыгать от счастья, уж прости, не могу. Не хватает важных деталей.

— Угу, — тихо произнес Андрей. Вроде согласился с услышанным, но каким-то странным голосом, меняющим смысл чуть не на противоположный. — Скажи еще, что мне легко говорить. Что со стороны все легко. Ну конечно, что я понимаю! Мои-то ноги на месте! Ну да… Знаешь, я этого никому не рассказывал…

Он замолчал так надолго, что Вик не выдержал:

— Ну так и не говори, если не хочешь, я не напрашивался, чтоб мне исповедались.

— Не хочу. Но — придется.

— Типа у тебя миссия —

По лицу Андрея прошла странная судорога, но голос, когда он начал говорить, был спокоен. Как будто фильм пересказывал:

— Жил-был мальчик. Такой, знаешь, компьютерный. Не сильный, не красивый, не красноречивый, стеснительный… учился в школе, в универе, серьезных отношений ни разу не было, да и сам он как-то к ним не стремился, думал, кому он нужен. А потом началась СВО. И стал мальчик дроноводом. И встретил девочку… Санитарку. Так… бывает. И… и она… тоже… Неважно, в общем, как и что. Они уже и свадьбу спланировали. Вот контракт закончится, и… И потом мальчика ранили. Нормально ранили, не что-то прям ужасное, но в госпитале полежать пришлось. Вернулся он в располагу… там кого куда перевели-перебросили… Неважно. Он ее искать стал, конечно. И нашел…

— С… другим? — почти неслышно выдохнул Вик, проклиная себя за жестокий, подлый, попросту мерзкий этот вопрос, нет бы язык прикусить.

— С деревянным крестом! — первый и последний раз за все эти дни Андрей повысил голос. Почти закричал. «Том, том, том…» — повторило эхо в углах их палаты. — Она раненого тащила, да сколько раз уже… и тут осколок… минометный. Раненый в порядке, там до своих-то уже всего-ничего оставалось… а ее — пополам. Как мечом рассек. Она и почувствовать-то ничего не успела. Только это не сильно утешает. Понимаешь? Единственного в мире человека — таких нет больше! — сраный осколок сраных нацистских выродков!!!

И отвернулся к стене.

Вик не знал, что сказать: что тут скажешь?! Тоже молчал. Долго. Потом наконец выдавил:

— Прости.

— За что? — Андрей даже не обернулся, хотя в голосе его не слышалось ни тени слез. — Не ты ее убил.

— Все равно прости. Я… я, наверное, понял. Наверное. Я… постараюсь…

— Ты не для меня старайся, — Андрей наконец обернулся. — Ты для себя старайся и для тех, кто тебя любит.

— Да нет у меня никого.

— Так-таки и никого? Огнев вон, к примеру. Ну Макс.

— При чем тут Огнев? — Вик едва зубами не заскрипел.

— Когда Данила о нем говорит, ты весь аж перекореживаешься, — повелитель дронов пожал плечами. — Не бином Ньютона. Только не надо лапшу мне вешать, типа ты никаких Максов Огневых знать не знаешь. Я там с ними посидел, поболтал, послушал, еще поболтал, ну подтолкнул немножко в нужную тему. И знаешь, там интересная история. Ты чего?

— Ничего, — буркнул Вик.

— История там, говорю, интересная. У Макса есть друг. Виктор зовут. Ну или Вик. Нет, не Костя, не передергивайся. И этот Вик пропал без вести. А у него есть девушка. Ольга. И она его ждет.

Андрей встал с кровати — тяжело, с явными усилиями, морщась, но — встал:

— Ждет и молится всем на свете богам, чтобы ее Вик вернулся. Каким угодно.

— Много ты понимаешь, — разозлился Вик. — Мужчина должен быть для женщины защитой, опорой. Какая из меня опора?!

— Дурак ты, друг Костя, — на имени Андрей сделал особый акцент, — и не лечишься. Чего злишься-то? К тебе-то эта история каким боком? А про защиту — вдвойне дурак. Опора должна быть, прежде всего внутри. Сколько сейчас мужчинок — руки-ноги на месте, все остальное тоже, а внутри — желе или манная каша. Или вообще какашки. Такие, знаешь, жиденькие, как при поносе. Да видел, небось, таких типчиков, у каждого такие знакомые есть. А ты мужик, пока внутри у тебя есть эта защита и опора. Пока стержень есть. Верни себе этот хребет — и со всем остальным справишься.

* * *

— Мы его теряем!

О нет, в военном госпитале вы такого не услышите никогда. Не то чтобы в операционных нет места для эмоций, хирургия — процесс более чем напряженный. Если, к примеру, ранение зацепило сосуд (чего изначально в кровавой каше и не разглядишь), и он держался-держался — и лопнул. Фонтаном в щиток, в маску, в очки — везде, куда достанет… И это — самый простой из примеров. Да и человек — не анатомический атлас.

— Ч-ч-черт! — хотя на самом деле хирург выскажется еще сильнее.

Но руки его продолжат сражаться — сосредоточенно и без дрожи. И операционная сестра уберет с очков или щитка кровь — молча, без напоминания. И зажим подаст нужный — еще до команды. Тут даже ругательства по делу. Время — драгоценно, речи — коротки, движения — точны.

— Кровь, — невнятно из-за прикушенной под маской губы произнес Шаповалов. — Какая?

На столе лежал боец, похоже, прорывавшийся из окружения, — изможденный, в чем душа держалась. Вдобавок — два тяжелых сквозных, похоже, пулеметные, и, похоже, пулемет натовского образца. Оперирующий хирург уже за несколько недель практики научается определять тип поражающего оружия — хотя ему, хирургу, эта информация вовсе лишняя, его другое интересует — например, какая у его пациента группа крови.

— Два-минус, — быстро ответила Юля, сверившись с документами. Документы при бойце, к счастью, были: сержант Константин Найденов. — Прямо как у меня, — добавила она негромко.

Шаповалов словно не услышал:

— Зоя, у нас есть отрицательная группа? Исмаил, можно шить.

— Закончилась, — отозвалась медсестра из другого угла спортзала, — была единица, всю перелили тем близнецам, еще утром. Плазма есть…

— У кого из наших — вторая-минус? Ну или первая?

Первая группа, она же нулевая, она же «универсальная», поскольку в ней отсутствуют оба антигена — и А, и В. Во второй есть А, в третьей — В, в четвертой — оба, и А, и В. Поэтому четвертая — идеальные реципиенты, им можно лить любую группу. А «единицы» — идеальные доноры. С учетом резуса, разумеется.

— У Белова четверка, — негромко сообщил Измаил.

— У меня четыре-минус, — почти в унисон с ним отозвался работавший за соседним столом сам доктор Белов, бросая в лоток окровавленную пилку для костей.

— А первая-вторая? — Сашка понимал, что переспрашивать глупо, что была бы — уже сказали бы. И прооперировал-то отлично, но без переливания парень не справится…

— У меня вторая-плюс, — сообщил Алишеров, не отрываясь от шитья.

— У меня вторая-минус, — тихо повторила Юля, но Сашка опять ее проигнорировал.

— Ч-черт! — Шаповалов чуть зубами не заскрипел. — Роскошный выбор: двойка-плюс или четверка-минус? Выбора-то, конечно, не было вовсе: до открытия групп крови большинство переливаний заканчивалось смертью даже вполне, казалось бы, благополучных пациентов. — Эх, вот если бы наоборот: у Белова двойка, а у парня этого четверка была… Плазму придется… — хотя все, и он в первую очередь, понимали: плазма — совсем не то, что кровь. Парень, которого они вытаскивали, истощен до предела, значит, эритроцитарная масса на минимуме — и плазмой ее не

Отложив документы раненого бойца, Юля выпрямилась — худенькая, бледная, почти светящаяся:

— У МЕНЯ ДВА-МИНУС! — громко повторила она, так, что даже эхо по углам операционной отозвалось. А за ним наступила гробовая тишина.

— Юля, — тихо, но твердо, сказал Саша. — Не глупи и не геройствуй. Есть два варианта. При первом — отъем даже ста кубиков может тебя убить. При втором — малокровие запустит цепную реакцию, и ты умрешь за две-три неде…

— А если ничего не делать, я умру через месяц, — перебила она все так же твердо, даже голос не звенел… ну… почти. — Или через год. Или через десять. Есть и третий вариант, ты же врач, тебе ли не знать: стресс, в том числе и донорство, способен запустить совсем обратную реакцию, на ремиссию. Никто не знает, какой из вариантов сработает. Но я не ради этого, я… зачем иначе этот… Найденов добирался к своим? Чтобы умереть, потому что Шаповалов за меня боится?

Казалось, Юля вот-вот заплачет, но она сдержалась. В тишине слышалось только позвякивание инструментов — все молчали, но при этом продолжали оперировать.

— Юль… прости… — произнес Сашка почти неслышно. — Давайте второй стол, готовим прямое переливание.

— Сколько? — прошептала Юлька, уже лежа на втором операционном столе, придвинутом вплотную к первому. В локте немного саднило, но это всегда так: у нее вены дохлые, каждый анализ превращался в экзамен для медсестер. Но сейчас хоть с пользой. Правда, голова кружится. Даже лежа. Не работник она сегодня… — Сколько…

— Уже почти двести, — перебил стоящий рядом Шаповалов. — Больше нельзя.

— Двести пятьдесят? — просительно протянула она. — Не думай, я справлюсь. У меня шоколадка есть…

— Что в той шоколадке! Печенки бы, да где ж ее взять…

— Зинаида Мэлсовна гематогену отжалела, — из-за шаповаловского плеча улыбался Алишеров. — Пять батончиков! Больше, сказала, нет. Но тут рядом магазинчик разбитый, она кого-то отправила поискать гранатового сока…

— Юль… пожалуйста, справься? — прошептал Сашка, не отрывая взгляда от темно-вишневых капель в желтоватой трубке… Двести двадцать три миллилитра… Двести двадцать четыре…

— Куда ж я денусь, — бледные губы слабо дрогнули. — Раз уж гематоген…

Глава 11

И заговорил змей с Евой…

Хищная темная машина подкатила неслышно. Пассажирская дверь приглашающе распахнулась.

Ольга резко подалась назад. «Заходи, подруга, в гости», — мухе говорил паук. Она слышала о таком только от мамы, ничего подобного давно уже не происходило, чай, давно уже не девяностые. И все же — машина, которая останавливается возле тебя в темном, почти пустом дворе, если не пугает, то как минимум настораживает.

Но изнутри донеслось:

— Карета подана! — голос был знакомый. И очень веселый.

Если бы Ольга вздумала составлять список тех, с кем хотелось бы увидеться, Борецкий не попал бы даже в верхнюю десятку. Впрочем, и к тем, кого видеть не хотелось категорически, он тоже не относился. Так, серединка на половинку. Ну встретились и встретились, ни радости с того, ни, наоборот, желания спрятаться за ближайшим углом. И то, как он в прошлый Новый год на шаповаловской даче пытался руки распускать, сейчас казалось сущим пустяком, дурацкой шуточкой. Вечно Генка пытается из себя хозяина жизни изображать, хотя чего он стоил бы без папиных денег. Но в целом он не самый ужасный персонаж. Терпимый. Ну и — свой. Привычный.

Еще вполне можно было бросить «я тороплюсь», метнуться домой — то есть в квартиру, которую она всю жизнь считала домом, — собиралась же зимнюю куртку и ботинки забрать. Но, с другой стороны, проживет она еще день без зимней куртки. Можно и завтра. И Ольга скользнула в теплое автомобильное нутро.

Там пахло кожей, чем-то хвойным и, кажется, табаком. Вишневым. Терпкость, немного горечи, совсем легкая сладость и совсем капельку — табачная едкость, как крупинка перца в кофе. Странно, Генка же не курит. Запах, впрочем, не раздражал, даже наоборот. Здесь, в тепле кожаного салона, было спокойно и почти уютно. Серединка руля поблескивала серебристыми буквами. BMW. Борецкий машину сменил? Или у него всегда была «бэха»? Ну да Ольге-то что с того?

Он, однако, Ольгин взгляд заметил, погладил сине-белый кружочек, над которым короной торчали буквы, ухмыльнулся самодовольно:

— Все в шоколаде, на том стоим. Кстати, а чего стоим-то? Давай, что ли, отметим нашу встречу? Посидим у меня, я как раз… Прикинь, я ж в твой двор свернул чисто пробку объехать. Прям судьба! — Борецкий лукавил, конечно, но Ольге о том знать не следовало. Что он, дебил, что ли? Судьба — это красиво, это тяночки очень даже любят.

— Ты разве не с родителями живешь? — равнодушно бросила Ольга. Ее совершенно не интересовало, как и где Геночка живет. Ее даже не интересовало, как, сбежав осенью в Грузию, он опять оказался в Москве. Но, раз уж села в машину, как-то надо разговор поддерживать, хотя бы вежливости ради.

— Щаз! Мне флет выкатили еще до всего этого бедлама. На Патриках — не хухры-мухры! Поехали?

— Ты ж говоришь — пробки? — Ольге мельком подумалось, что для пробок уже поздновато, но, с другой стороны, она ж не автомобилист, откуда ей знать.

— Так мы сейчас как раз мимо трафика и проскочим. Тут и недалеко совсем.

Трафик, флет… Но, в общем, Генка сейчас почему-то даже разговаривал иначе. Раньше он вместо «хухры-мухры» вставил бы какой-нибудь «кринж», все эти «чиллы», «краши» и «крипы» из него лились непрерывным и не особо приятным потоком. Ольга сленг понимала, конечно, чего там не понять, но не любила. Как мат, который временами бывает даже вполне уместен — ей вспомнился анекдот про слесаря: «Вася, разве ты не видишь, что твоему товарищу падают на голову капли расплавленного олова?» Но в большинстве случаев избыток любой маргинальной лексики, будь то инвективы или жаргонизмы, — это попросту неаккуратность, небрежность, замусоренность. И на модный птичий язык она смотрела как на нечто неизбежное, вроде осенней слякоти — пришел сленг, ушел сленг, каждое поколение считает, что их жаргон уникален, ибо сами они уникальные и неповторимые, а на деле все как всегда, ей ли, филологу, не знать.

Из Генки сленг лился через край, это делало речь похожей на елку, хозяева которой никак не могут остановить процесс украшения: вот сюда еще этот шарик, а сюда мишуры добавить, а здесь блесток не хватает — так что и елки-то не видно становится. Или даже не на елку, а на мусор после вечеринки: вчера все сверкало, переливалось и

Однако сейчас Борецкий говорил вполне нормально. Перерос? Родители мозги наконец вправили? Сам повзрослел?

И если так, почему бы и не посидеть часок со старым приятелем? Отпустить слегка все туже и туже взводимую пружину. Притормозить.

Завтра-послезавтра, когда свидетельство об окончании курсов будет у нее на руках, начнется новый этап. Поход в военкомат, попытки настоять на отправке в боевую медсанчасть — Ольга лучше, чем кто бы то ни было, понимала, что войсковая система — это отнюдь не вольница древнего фильма «Четыре танкиста и собака», который, при всей своей очаровательности, с реальностью связан примерно никак. Отец когда-то сказал с усмешкой: туда они едут, сюда они едут, и вообще создается впечатление, что, если бы не эти танкисты с их собакой, войну бы мы проиграли.

Реальность жестка, тем более армейская: куда направят, там и будешь работать. И писать рапорты: отправьте на ЛБС. Можно было бы и через отца попытаться: он в Ростове, в штабе, совсем не последний человек. И она, выходит, генеральская дочка. Но отец не станет помогать, наверняка не станет, может, и вовсе постарается, чтобы ее в глубокий, глубочайший тыл перевели. К примеру, в один из московских госпиталей. Он может.

Нет, к отцу обращаться нельзя ни в коем случае. Сама, все сама. Направят в Ростов или в Белгород — что ж, рапорты и рапорты. И стараться, стараться быть максимально полезной там, где придется работать. Нет, неправильно: не работать — служить. Привыкай, Ольга. Только от тебя зависит, чтобы в тебе видели не девчонку, а ценного работника. И сил понадобится о-го-го сколько. И терпения, и упорства.

И вполне можно сейчас сделать крошечную паузу. Даже марафонцы, железные люди, на трассе приостанавливаются, чтобы глотнуть воды или, кто их знает, глюкозы, умыться, успокоить дыхание.

Иначе не добежать.

Глава 12

Глаза Бога

— Эй, боец!

Рыжий Данила только забросил на спину баул — не сказать чтоб тяжелый, но неудобный, здоровенный и толстый, под завязку набитый впитывающими простынями, которые именовали чаще пеленками. Да как ни именуй, а расходуются они со свистом, игнорируя все рассчитанные в мирных условиях нормы снабжения. Вот и напросился помочь: у санитаров и так работы выше маковки, волонтеров не хватает, а ему совсем не трудно донести вот это вот чудище от грузовика до склада. И, главное, так удобно пристроил мешок на спине, и вот здрасьте!

Сбрасывать груз не стал, прислонил к стенке и сам на него оперся — мягко, удобно, и позиция не потеряется. И уж точно не стал демонстрировать недовольства тем, что отвлекли. Раз окликнули, значит, надобность имеется. Хотя мужик незнакомый. Халат внакидку, под ним камуфляж — и не только что из магазина или со склада, но поверх еще замшевая куртка, весьма и весьма недешевая. Однако тоже ношеная. И берцы на ногах вполне заслуженные, не вчера купленные.

В общем, не «карнавальным», не «модным» был у мужика прикид, а вполне рабочим. Потому что вот здесь-то не в смокинг же одеваться. Хотя этому незнакомцу и смокинг наверняка не в диковинку. «Хороший мужик, — думал Данила, — правильный. И крепкий, хоть и в возрасте — может, чуть за полтинник, а может, и почти шестьдесят».

Вся оценка заняла в его голове пару секунд. И отреагировал на помеху Данила в привычно дурашливой манере:

— Это вы мне, дяинька?

— Не тяжело, сынок? — не принял тот шутовского тона. — Ты, как вижу, после ранения…

— Ну так потому и торчу здесь, а не гоняю нациков по гуляй-полю, — кивнул Данила и, заметив во взгляде незнакомца вопрос, пояснил: — Аккурат в руку прилетело, правую притом. Так-то я ничего почти не чувствую, но, врачи говорят, надо восстановиться. Им виднее, а мне рука нужна рабочая, а не для красоты. Да и дергает по ночам, бывает. Но носить тюки могу, а валяться на постели, изображая умирающего лебедя, никак не выходит. Чего я, дурак какой, что ли, без толку валяться?

— Тоже верно, — согласился мужчина. — Точно помочь не надо?

— Разве что если табачком угостите, после, как донесу, — усмехнулся Данила. — А то тут крымский, в основном, у меня их «Хортица» уже поперек горла стоит. И название пишут на хохляцком, что травмирует мою утонченную натуру.

Мужчина засмеялся и виновато развел руками:

— Сам не курю, при себе нет. Но в машине у меня пачка точно завалялась… а может, и не одна, — он вдруг подмигнул. — Забирай, сам покуришь, друзей угостишь…

— Кого тут угощать, тут одни некурящие собрались, — за разговором Данила дотащил свой баул до места и передал сухонькому старичку-кладовщику.

При виде спутника Данилы дедушка вытянулся практически по стойке «смирно»:

— Ух ты, Михал Евгеньевич! Давно вас не было!

— Пока хохол к Изюму рвался, не пускали, — вздохнул тот. — А как только наши их стопорнули, я тут как тут.

— Так это ваша фура разгружается, — обрадовался кладовщик. — То-то я вижу: все добротно подобрано, все по делу…

— Не по делу тоже есть, — улыбнулся Михаил Евгеньевич. — как закончу разгрузку, по палатам пройдусь, раздам, как водится, ну и для вас, Яков Анатольевич, подарочек найдется.

— Та мне-то что, — кладовщик даже покраснел, — мне абы у ребят все було, а это все так, баловство…

— Так вы тут, выходит, не первый раз, — подытожил Данила, когда они с Михаилом Евгеньевичем отправились к стоящему поодаль черному «гелендвагену».

— И даже не тридцать первый, — подтвердил Михаил Евгеньевич, — я в республики еще с четырнадцатого катаюсь, но тогда, конечно, не так чтоб часто, а сейчас… — он не стал уточнять, что такое «сейчас», и так ясно было. — Ну а в этот госпиталь — с того момента, как он здесь обосновался. А ты, похоже, здесь тоже не впервые?

— Угу, — проворчал Данила. — Укроп меня не жалует, осколочными постоянно угощает. Как победим, меня можно будет с помощью магнита находить. Особенно их дроны достают — как мошка прям, так и кружат, и все норовят тебе что-то на макушку сбросить.

— Дроны, говоришь… — Михаил Евгеньевич открыл заднюю дверь «гелика» и стал рыться в бауле, притороченном к спинке сиденья изнутри. — Хотелось бы, чтобы у нас их было больше, наверное?

— Не то слово! — ответил Данила. — Да только…

— Человеческий фактор, — сказал Михаил Евгеньевич. — То, что мы дронов не наклепали загодя, — полбеды, с этим уже разбираются. И большие КБ, вроде Калашникова — там дроны уже на потоке; и мелкие предприятия — ребята чуть ли не на

— А то! — обрадовался Данила, забирая блок. Он тут же вынул пачку, а сам блок засунул за перевязь руки. — «Арарат» армянский… душевненько. Вот спасибо, как говорится, пусть у вас за это все будет и ничего вам за это не будет…

Он ловко, одной рукой, распечатал пачку и достал сигарету:

— Люди, говорите… — задумчиво протянул он. — Тут дружок мой лежит, Андрюха. Дроновод от бога, второго «мужика» получает. Первого дали за то, что дот в опорнике раздолбал — эфпивишкой! Которые вообще ни о чем, только для разведки и годятся, да и то подслеповатые. А он его в амбразуру ухитрился завести! Сейчас говорит, что сам не верит. Но сделал же! А второго — за то, что одним «Ланцетом» сжег целую колонну…

— И как он умудрился? — удивился Михаил Евгеньевич.

— Короче, эти придурки заперлись на мостишко, — стал рассказывать Данила, — и головная машина на мину нарвалась. Мрак, растудыть его в качель, переднюю ось разломало и выбросило, тоже мне, чудо пиндосское. Ну колонна-то и застряла, а сзади у них топливозаправщик шел, тоже матрасный. «Крайслер», здоровенная дура с полуприцепом. Ни назад толком не сдашь, ни развернешься. И, пока они там торчали, как эти тополя на Плющихе, Андрюха этот топливозаправщик «Ланцетом» и приголубил, причем вдарил-то с тылу, в задницу ему, так что тех, что на мосту, горящим мазутом накрыло. А там их немало застряло — два БТР–80, и бээмпэха чешская, да пара техничек. Лепота! Как сказано в приказе, уничтожил шесть единиц боевой техники и шестьдесят боевиков, умничка наша…

— Таких бы ребят нам побольше, — кивнул Михаил Евгеньевич. — Дело в том, что мы…

— Так я не про него, это так, предисловие, но необходимое, — перебил Данила. — Андрюха сейчас учит одного паренька. Тому две ноги отхватили, он сам из такого пекла вернулся — мама, не горюй. Ну, и захандрил малехо, дело житейское: тут сотку потеряешь или пачку сигарет, и то грустно, а там — ноги… А Андрюха ему и говорит: «Ты давай, не вешай нос, научишься дронами управлять — будешь бандеру бить круче прежнего». Да только как тут научишься, ежели железа нет? Я понимаю, конечно, дроны нужны на фронте, но, еклмн, дроноводы — не огурцы, на грядках не растут, да и огурцы-то сперва посадить надо, сами собой только одуванчики везде вылезают…

Пока Данила балагурил, Михаил Евгеньевич, ухмыляясь, достал из багажника симпатичный чемоданчик, больше похожий на реквизит к какому-нибудь фантастическому фильму, нежели на реальный предмет.

— Как без железа учиться, я как раз знаю, — усмехнулся он. — Как там говорилось в вечном фильме? Это я удачно зашел. То есть это я удачно именно тебя остановил. А ведь надобности-то не было, всего-то помочь хотел с баулом. Веди-ка меня к этому… как, говоришь, его зовут?

* * *

Чемоданчик Михаила Евгеньевича на столе у окна палаты смотрелся еще более чужеродно, чем возле распахнутых недр «гелендвагена». На его поверхности распростерся до боли знакомый всем присутствующим пейзаж: балки, терриконы, прикидывающиеся обычными холмами, холмы, не отличимые от терриконов, — в общем степь Донецкая во всей своей красе. И над всем этим летел… дрон. Крохотный, как муха. Совсем маленькая муха.

Вик, сидевший на кровати в очках виртуальной реальности, на волшебный чемоданчик не глядел. Зато Данила с Андреем, следили за происходящим на голограмме, подавшись вперед и, кажется, затаив дыхание.

— Говорят, генералы готовятся к прошлой войне, — говорил Михаил Евгеньевич, которого усадили на единственный в палате стул. — И это, наверное, правильно. Военный опыт — многовековой, заметьте, опыт — бесценен. Это как дороги, что ли. Грунтовки и шоссе, а между ними еще и тропки, соединяющие, казалось бы, несоединимые пути и способы. И переться по бездорожью, когда перед тобой надежная, проверенная сеть путепроводов, не то чтобы глупо, но… кто знает, что там, на бездорожье? Может, такыр, по которому езжай не хочу, а может, трясина или зыбучие пески. С другой стороны, противник-то тоже и автобаны и тропочки военных стратегий и тактик изучил, ну по крайней мере мог изучить, и приходится новые тропы и шоссе прокладывать… Ох, что-то я увлекся рассуждениями. Дроны так-то не вчера на вооружение приняли — все помнят, как амеры иракские да афганские свадьбы бомбили, приняв за боевые колонны. Но сейчас… Опять увлекся. Старею, похоже, — Михаил Евгеньевич улыбнулся, вроде чуть-чуть, уголками губ, но словно десяток-полтора лет сбросил. — Мы говорили, что людей не хватает. И на производстве, и в смысле умения с этими птичками обращаться. Вроде и производим сейчас немало, но лишних-то все равно нет. Инструкции — отличная штука, но это как учиться плавать, лежа на полу. Двадцать первый век на дворе! Совсем не обязательно на железе тренироваться. Собственно, тут тоже нового не так чтоб много. У пилотов подобные тренажеры давно есть, но там — кнопки и рычаги, вот точно как в кабине реального истребителя или бомбера. А тут — очки виртуальной реальности и перчатки, сделанные по тем же принципам, что биопротезы. Снимают нервные реакции Кости, так что у него есть полная иллюзия реального управления реальным дроном, а компьютер в чемоданчике моделирует поведение дрона и показывает его Косте через очки или шлем, а вам — на голограмме.

Слева от крошечной «мухи» появилась медленно ползущая над степью черная точка.

— Костя, хохляцкий мавик по борту! — Андрей, едва не подпрыгивая, подался еще сильнее вперед, вцепившись в собственные колени, ну точно болельщик перед телевизором, показывающим судьбоносный футбольный матч. — Срисует сейчас, вправо, вправо забирай!

— Зачем? — спокойно, почти равнодушно бросил Вик. — Идет ниже меня, а камера у него под брюхом. Он даже не поймет…

Дрон Вика изменил курс, направился к черной точке, заходя на нее сверху. Панорама степи уменьшилась, а дроны выросли в размерах — компьютер сфокусировал внимание зрителей на том, что происходит в небе. Дрон Вика спикировал на неуклюжий четырехвинтовой мавик и ударил его брюхом по одному из пропеллеров. Кронштейн пропеллера отвалился, мавик крутанулся, как семечко клена, оторвавшееся от ветки, и, кувыркаясь, понесся

— Мавики при столкновении с землей не взрываются, — заметил Андрей, выпрямляясь.

— Не придирайся. Не ты ли такому же гранату под брюхо приделывал? — парировал Данила. — Чтоб подарочек в амбразуру…

— Гранаты тоже от удара не рвутся… — возразил Андрей. — Нереалистично.

— Зато наглядно, — усмехнулся Михаил Евгеньевич. — В общем, Костя, вопрос теперь будет к тебе. Мы хотим запустить этот тренажер в серию. Для этого, ясно дело, требуется финансирование. И я хочу показать им парня, который стал оператором — и отличным оператором — на моем тренажере. Без железа. И, судя по вот этой последней сценке и ее предшественницам, мои надежды — на что надо надежды. Полагаю, комиссия будет впечатлена. И ты ведь только начал. Как сам чувствуешь, получится?

— Конечно, получится, — Вик выключил симулятор, снял очки и перчатки. — Ух… как будто я действительно управлял этой штукой! Андрюха, я его чувствовал, как… — на его лицо набежала тень, — как свою ногу, понимаешь?

— Это потому что мы используем систему управления с помощью нервных импульсов, — пояснил Михаил Евгеньевич. — Вторая область применения этой системы — восстановительная медицина. Протезы сегодня, даже самые навороченные, все-таки чужды человеческому телу, хотя определенные работы в этом же направлении ведутся. Но мы можем создать протез, который мозг будет воспринимать как собственную конечность. Мы уже их создали.

Вик внимательно посмотрел на Михаила Евгеньевича. Тот казался ему знакомым, но откуда — Вик, хоть убей, не сказал бы.

— Но почему я? — почти растерянно спросил он. — Сейчас таких, как я, много. Почему из всех их вы выбрали меня?

— Но ты согласен? — усмехнулся Михаил Евгеньевич. Вик кивнул. — Во-первых, кто-то должен быть первым. В России много было славных летчиков, но в космос первым полетел Юрий Гагарин. А во-вторых, ты мне нравишься.

— Чем? — насторожился Вик.

— Тем, что не сдался, — ответил Михаил Евгеньевич. — У меня сын твоего возраста… и я им не горжусь. А ты не сломался, хотя пережил такое… Пережил! А не растекся медузой на берегу.

Вик отвернулся. Ему было стыдно: он ведь именно что растекся, даже проклинал судьбу, которая не убила его, — лучше бы убила! — а, пожевав, выплюнула огрызок: выгребай, как сумеешь. Ни черта бы он не сумел, если бы не Андрей. И Михаил Евгеньевич, конечно. Подарил волшебный, фантастический, невероятный шанс. Вернуться на фронт — не в поиске смерти, вернуться — чтобы побеждать. И еще до того — победить и убедить тех, от кого зависит, сколько ребят получит возможность тренироваться с такими чемоданчиками. О протезах, которые «как свои ноги», он пока думать боялся.

Но все-таки: кого же Михаил Евгеньевич ему напоминает? Даже имя почему-то кажется знакомым. Хотя откуда бы у Вика взяться таким знакомым — возраст не тот.

Да и ладно! Главное — чемоданчик оставил, чтобы можно было тренироваться! Вон, лежит на столе — как будто из фантастического фильма добыли, но он настоящий! Еще и обещал человека прислать, чтобы снять данные для протезов, но главное — все равно чемоданчик!

Владелец же чемоданчика уже шел по палатам, раздавая подарки. Данила увязался следом.

— А вот и моя обитель! — сообщил он у очередной двери и шутовски поклонился. Точнее, попытался — и охнул, зацепив рукой на перевязи за косяк. — Обитель — потому что я тут обитаю, — продолжал он уже в спину Михаила Евгеньевича. — Я и Макс…

— Максим?! — нет, Михаил Евгеньевич не переспрашивал, он, похоже, на мгновение забыл о своем оруженосце, и возглас его адресовался второму обитателю палаты. — Максим Рогожин?

— Рогожин? — изумился Данила, но его не услышали.

— Огнев, с вашего позволения, — улыбнулся Макс. — Еще со школы Огнев, по маменьке. Во избежание, так сказать, излишнего внимания и прочих инсинуаций.

— Балабол, — добродушно усмехнулся Михаил Евгеньевич. — Я думал, ты на Кипре, с родителями.

— Чего там делать-то? — улыбка Макса стала не то чтобы злой, но глаза похолодели. — С трех лет эту бодягу курортную ненавижу. Про младенчество ничего не скажу, но вот, сколько себя помню, лет как раз с трех, меня спихивали аниматорам. В Москве или даже в Питере я предков еще хоть немного видел, хоть минут по несколько, а Кипры и прочие райские уголки… — он засмеялся, словно отпустив что-то внутри, — глубоко ранили мою нежную детскую психику, нанеся мне непоправимую травму… Есть слово, обозначающее боязнь райских уголков?

— Эдемофобия? — предположил Михаил Евгеньевич.

— Годится, — ухмыльнулся Макс. — У меня она и есть. Но у вас-то нету?! Почему вы не в своей уютной вилле на Французской Ривьере?

— Продал, — гость развел руками. — И даже успел вовремя, до всех этих санкций-шманкций и прочих арестов имущества. Я хоть лицо и не приближенное к кремлевским башням, но там нынче чисто за российский паспорт грабят. Да и тьфу на них! А поскольку продал еще до всяких заморозок, еще и в плюсе оказался. И теперь, согласно бесценному мнению моего бесценного отпрыска, бездарно просаживаю семейные деньги.

— Семейные? — недобро усмехнулся Макс. — Ну да, Геночка всегда полагал, что у него неоспоримые права на то, что заработал папа. А бездарно — это здесь, что ли? Подарки в госпитали возите и все такое?

— И все такое тоже, — подтвердил Михаил Евгеньевич. — Как же я рад тебя видеть!

Данила, несколько ошарашенно пялившийся на эту сцену, наконец отмер:

— Эй, можно пояснительную бригаду в студию?

— Да я с сынулей Михал Евгеньича в одном классе учился, — засмеялся Макс. — Давненько то было, но все же.

— Кстати, об одноклассниках. Тут неподалеку еще один из ваших лежит, — сообщил Михаил Евгеньевич. — Имя не скажу, но в лицо помню. Серьезный такой. Ему ноги ампутировали, сейчас на дроновода учится.

— Костик Найденов, — подсказал Данила.

— Да не было у нас никаких Найденовых! — почти возмутился Макс. — Ни в нашем классе, ни в параллельных. Был один Костик, но его предки еще класса из восьмого, что ли, забрали в страну обетованную. Разве что классом старше или младше?

— Тогда вряд ли я его помнил бы? — Михаил Евгеньевич пожал плечами. — Ладно, будем ставить его на ноги, одноклассник он там или нет. Я же мог и обознаться, так? Память на лица у меня всегда была отменная, но старость не радость.

— Михал Евгеньич, не кокетничайте, — фыркнул Макс. — Вам ли о старости говорить?

— Знаешь, — Михаил Евгеньевич уже подошел к двери, но остановился, — у меня ведь и вправду сейчас как второе дыхание открылось. Да и посильнее первого. Я же помню, как я начинал: все «через не могу», с усилием, бизнес — жестокая штука, и не жаловался, думал, что это вот «через не

«На ноги… Одноклассник, которого не было. Очень странно все это», — размышлял Макс.

— Данил, ты говорил, этот Костик на гитаре умеет? Что именно играет?

— Да что угодно! — тот закрутил головой и губу выпятил, словно в восхищении. — Хоть Цоя, хоть «Пинк Флойд», хоть что!

Сам Макс, хоть и снимал любую песню или арию — музыкальный слух и такая же память — гитару освоил чуть дальше, чем «три блатных аккорда». Зато вдвоем с Полудневым получалось суперски: тот давал основной аккомпанемент под Максовы распевки, Макс же, кроме голосового соло, обеспечивал ритм и басы. Очень любопытно…

— Отведешь меня к нему?

— Прямо сейчас?

— Не, не надо сейчас. Мне дозреть надо. И подумать. Он же не убежит никуда… — это прозвучало цинично почти до непристойности, но Макс почему-то даже не устыдился. Вот злость он чувствовал, а стыд — нет.

* * *

Обещанного Михаилом Евгеньевичем представителя Вик почти не запомнил. Кажется, тот был русоволос и худощав? А может, наоборот — кругловат и лысоват? Осматривал культи, что-то замерял, задавал какие-то вопросы — а Вик все вспоминал, как вспыхнул «упавший» вражеский дрон. Потому что он его перехитрил! Даже Андрей поддался азарту, а он сохранил хладнокровие, все рассчитал — и победил! Как на той школьной стометровке, когда однорукий Славич, выключив секундомер, сказал: «Годится». Пусть сегодня это была иллюзия, симуляция — но это пока!

Представитель вручил еще флешку с программами для тренажера, выдал какие-то официальные бумаги — договор о намерениях и договор аренды оборудования — их надо было подписать в двух экземплярах. Или трех? Один экземпляр остался у Вика, второй, наверное, будет у Михаила Евгеньевича, зачем третий? Или все-таки два экземпляра, было? Да наплевать!

Он даже ужинал так, словно за ним гнались, и содержимое тарелок пихал в себя, не чувствуя, будто там были моченые опилки — хотя кормили в госпитале хорошо, вкусно, но ему было не до того. Скорей, скорей, чтобы до отбоя успеть еще «полетать»!

Но дверь распахнулась, и на пороге появился Данила. К счастью, без гитары, но — проклятье! — из-за плеча его ухмылялся Макс Огнев! Собственной персоной! И не сбежишь, потому что… Впрочем, если бы ноги были на месте, и сбегать бы не понадобилось.

— Привет, братва! — Андрей развел руками в жесте не то приглашающем, не то недоуменном. — Какими ветрами к нашему шалашу?

— Да я Максу сказал, что Костик на гитаре суперски лабает, — объяснил Данила. — Он и заинтересовался.

— О как! — вроде бы восхитился Андрей. — А инструмент вы дома забыли? — он шкурой чувствовал, что что-то не так. И почти видел, как воздух между Костиком и этим вот спутником Данилы, как его, Макс? Небось тот самый, что поет что угодно, от «Пинк Флойда» до «Манескинов». Не просто так Костик на каждое о нем упоминание напрягался, как током его било. Явно не впервые ребятки сейчас увиделись: густеет между ними — как перед грозой. Ой, сейчас рванет…

— Вот холера! — заржал Данила, шутовски разглядывая здоровую руку: как же так, в ней же гитара должна быть? — Да ладно, я сейчас метнусь кабанчиком…

— Вместе метнемся, а ребята нас подождут, — Андрей поднялся, чуть не выпихивая ничего не понимающего Данилу в коридор.

Макс аккуратно прикрыл дверь, вытащил стул на середину палаты и уселся верхом, уставясь на Вика:

— Ну? И что это за маскарад, Костя Найденов?

— Андрей меня сдал? — поинтересовался Вик почти равнодушно.

— Он-то каким макаром? — удивился Макс. — Михал Евгеньич тебя срисовал. Не помнишь его? Генкин отец.

— Вот чуял, как будто лицо знакомое. Даже тут, блин, от знакомых не скрыться! Ладно Михаил Евгеньич, но еще и ты…

— Знакомых? — переспросил Макс, изображая не то удивление, не то возмущение. — Я-то думал, мы друзья… — голос его звучал, однако, совсем не дружелюбно.

— Друзья, говоришь? — повторил Вик, нехорошо усмехнувшись. — Что ж… Если друзья, то как друг…

— …не говори ничего Ольге, — подхватил Макс. — Так?

— Что ж еще? — это прозвучало почти растерянно, словно из Вика вдруг все бешенство вдруг улетучилось: было-было, копилось-копилось и — п-ш-ш…

— Вик, прости меня, ты — дебил, — Макс постучал себя по лбу. — Кретин, дегенерат, имбецил… я бы выразился круче, но мне воспитание не позволяет, хотя хрен бы с ним, с этим воспитанием… — и Макс выдал такую матерную тираду, что обзавидовались бы даже пресловутые грузчики на Казанском вокзале, хотя те, если верить легендам, матом разговаривают.

Вик дослушал, покачал головой:

— Почему? Потому, что я не могу вернуться к ней… таким?

— Каким «таким»?! — возмутился Макс. — Каким, мать твою, таким? Ты о ней вообще подумал?! Она же…

— Да! — оборвал его Вик. — Именно о ней и подумал. Я знаю, что ты скажешь. Что она ночей не спит, что ждет меня любым, хоть в виде чучела — знаю! Но пусть лучше отболит сейчас. Потом будет хуже. Я же червь, а не человек, посмотри на меня…

— А ты знаешь, о ком это было сказано? — спросил Макс. — Спорю, что нет. Это слова из двадцать первого

— Я встану, — буркнул Вик. — Я учусь на дроновода. Буду бить нациков до самой победы. Но…

— То-то и оно, — срифмовал Макс. — Ты ведь не о ней вовсе заботишься, ты собственное раненое самолюбие тетешкаешь! Как же так, чтоб глядели и думали, почему такая красавица с таким… огрызком… А кто и не только подумает…

— Она никогда…

— Она — нет. А вот ты — да. Ты не ее бережешь, ты собственных тараканов кормишь. А заботой только прикрываешься. Пусть, видишь ли, сейчас отболит. Блин, ты о ком это вообще? Ты ее не знаешь? Да она ж всю землю перевернет, каждую безымянную могилку на Донбассе вскроет. Она будет до последнего верить. Как там у «Мельницы»: и сама уже, будто снег бела, но я буду ждать тебя все равно!

— Звучит так, будто ты ее знаешь лучше меня, — Вик отвел взгляд, старательно рассматривая спинку кровати, будто там было что-то интересное.

— Я не прав? — уточнил Макс.

— Прав, — согласился Вик. — Только… Все равно — обещай. Что ничего не скажешь ей… Ни ей, ни кому бы то ни было еще.

— Ни действием, ни бездействием, ни словом, ни молчанием, ни жестом, ни письменно?

— Именно. А то расскажешь, например, Юльке, а она…

— Где ж я тебе Юльку-то возьму?

— Ну Михаилу Евгеньевичу.

— Козел ты, — зло и устало выдохнул Макс. — Упрямый безрогий козел. Ольга, между прочим, тоже мой друг.

— Обещаешь? — не унимался Вик. Огнев был шалопаем и балаболом, но на слово его положиться можно было всегда.

— Да что с тобой делать, обещаю, — нехотя согласился Макс. — Но, попомни мое слово, правда все равно наружу вылезет.

— Вот пусть вылезет без твоей помощи.

— А мы с добычей! — сообщил улыбающийся Данила, распахивая дверь. Он тащил гитару, а у Андрея на шее висел странной формы футляр.

— Кто-нибудь помнит, как в досмартфоновые временя модно было на полароид фоткаться? Вот, добыл! — он потряс футляром. — Хочу вас всех на память сфоткать, раз такая пьянка. Никто не возражает?

Вик растерялся, но что он мог возразить? Рассказать, что он тайный наследник испанского престола, и светить свою физиономию ему категорически запрещено? Вот все посмеются. Ни единого сколько-нибудь правдоподобного объяснения в голову не приходило. Наверное, их вообще не было, правдоподобных и рациональных. Ай, ладно! Поляроид выдает один-единственный снимок. Да, его можно скопировать, отсканировать, оцифровать — но кто ж станет заморачиваться? Правда, он все-таки метнул быстрый взгляд на Макса. Тот едва заметно мотнул головой: мол, обещание дано — ни словом, ни молчанием, ни действием, ни бездействием…

Глава 13

Пусть ярость благородная…

За размышлениями Ольга и не заметила, как машина, несколько раз свернув, оказалась в небольшом ухоженном дворике. Она ли так глубоко погрузилась в мысли, или и впрямь тут было недалеко?

Квартира Борецкого производила странное впечатление. Металл и стекло современной кухонной техники пестрели грязными следами и потеками. Примыкавшую к раковине столешницу из переливчатого, очень красивого камня усеивали крошки и засохшие лужи. Пол тоже не блистал чистотой. Ольге, воспитанной, мягко говоря, в иных традициях, даже захотелось схватиться за веник или за тряпку.

— Уборщицу завтра вызову, по фигу, — бросил хозяин, заметив, как девушка поморщилась.

Но, по правде сказать, ей было тоже «по фигу». Воспитание воспитанием, рефлексы рефлексами, но каждый живет так, как ему удобно. Удобно Генке посреди бытового хаоса, не раздражают его пятна и мусор — и пусть живет. Вот отсутствие книг, бросившееся в глаза, когда она оказалась в «гостиной», — это да, слегка удивило, она даже не удержалась от вопроса:

— Ты совсем не читаешь? Ни одной книжки.

— Ты прям как мой папахен, — отмахнулся Генка. — Тот тоже, как в совке приучили, полки корешками забивает, как не в себя. Места не хватает — еще один стеллаж поставим. А на фига? Ладно бы антиквариат коллекционировал, норм вложение, но обычная же макулатура. Вся эта бумага — позапрошлый век. Любую книженцию можно послушать.

— Любую?

— Почти. Если уж прям надо словами, ридеры существуют, хоть тебе вся библиотека американского Конгресса в одном… — он засмеялся, — блокноте. С телефона я не люблю, садится быстро, но тоже можно. Да ты устраивайся, чего вдоль полок бродишь.

Он нарочито изображал радушного, гостеприимного, предупредительного хозяина.

Выставил на низкий столик темного дерева — тоже в пятнах, только белесых — тяжелую квадратную посудину, больше похожую не на бутылку, а на дорогой хрустальный графин. Но это была именно бутылка — с темной, может, даже черной этикеткой и сложной вязью латинских букв.

Бокалы были такие же: квадратные, массивные, с толстым дном.

Свой стакан Генка опрокинул в себя так, словно это была водка. Или даже самогон. Налил еще — себе, Ольга лишь пригубила — покачал, словно любуясь переливами жидкости за стеклом. Или не на бокал он глядел? Произнес задумчиво:

— А ты похорошела… Похудела, скулы четче проявились, глаза стали такие… Приодеть бы тебя, но в целом — ничо так. Я вот кого попало не хватаю, но с тобой не отказался бы замутить.

«Лучше бы, как раньше, жаргонизмами сыпал, — подумала вдруг Ольга. — Придурок и придурок. А тут говорит вроде нормально, но что несет, мама дорогая! И глядит еще так… выжидательно. Как будто на его бред непременно должен быть ответ». Она слегка усмехнулась:

— Это был, я так понимаю, комплимент? Что ж, спасибо на добром слове.

Сарказма Генка не уловил:

— Ой, да ладно! Ты ж не феминистка какая-нибудь. Не, я ничо против феминисток не имею, но они ж все крокодилы. Либо жирные, поперек себя шире. Бодипозитив, все дела. А кому такие нужны? Вот и махают феминизмом, типа нам и без мужиков окейно. А ты ничо так. И поглядеть приятно, и показать кому не зашквар.

Показать, значит? Тьфу, пакость. Уйти прямо сейчас? Или это просто обычный Генкин выпендреж? Она сделала вид, что цедит виски, и — не из интереса, а так, ради вежливо поддержать беседу — спросила:

— Ты с предками-то помирился? Говорили, у тебя там полный раздрай, даже денег не дают.

— Кто говорил?

— Дятлов, кажется. Не помню.

— Он скажет, слушай больше. Все чики-пики. Мамахен на меня не надышится, с папахеном

«Могут и в Мариуполь направить, — подумала вдруг Ольга. — Это лучше, чем в Ростов. Хотя тоже не ЛБС».

— Мариуполь же не бомбят.

— Тю! Не бомбанут, так мину подложат. Крымский мост вон взорвали, а уж как пели, какая там защита! Защита! — он залпом допил виски, плеснул себе еще, глянул на Ольгин стакан, но она покачала головой и стакан со столика убрала, словно пьет. — Короче, папахен куда-то не туда прет. Доиграется в свой патриотизм, просадит все, что было…

— Ты ему так и сказал? — осторожно спросила Ольга. На Генку ей было, в общем, плевать, а вот Михал Евгеньича почему-то стало жалко…

— Чо я, совсем больной? Пока-то баблишко есть, а раз я весь такой с повинной головой вернулся и типа не противоречу, мне тоже перепадает. У него ж можно и не просить, мамахен подтаскивает.

— Вернулся? — Ольга изобразила удивление. — Ах да, говорили же, что ты в Грузию уехал?

— Ну да, было дело. У кого мозги были, все ломанулись. В Верхнем Ларсе пипец что творилось.

— И ты, значит, тоже с мозгами? И чего ж, если умный, вернулся?

Генка аж скривился:

— Там отстой риали. Туземцы на тебя зырят, как на гуано, даже если с баблом, а мне еще папахен подсос отрезал, даже мамахен ничего не могла перевести. И вообще с переводами лажа какая-то. А без бабла там и вовсе полный трэш. Не, те, кто раньше свалил, писали, что не айс, но когда сам мордой в это дерьмо, как-то совсем сэдли выходит.

— Если писали, чего тогда свалил-то?

— Ты че? Очень мне надо свою молодую жизнь за миллиарды Дерипаски класть, я у себя один.

Реплика про жизнь царапнула болезненно (Вик!), но Ольга сдержалась:

— Да кому ты нужен-то? Студентов же не трогали.

— Щаз! Всех подряд гребли, даже инвалидов.

— С чего ты взял?

— Ну так не телевизором же единым, — почти самодовольно ухмыльнулся Борецкий. — Там, блин, сплошное «Киев за три дня», а в реале-то — второй Афган.

Телевизор Ольга не смотрела. Но и модными телеграм-каналами не увлекалась. Отчасти — из-за того же птичьего языка, отчасти — из-за неприятной истеричности. Вспомнилось, как совсем недавно Никита морщился, наткнувшись в ленте на очередную публикацию про эти самые «три дня»:

— Сами выдумали, что Кремль, блин, грозился взять Киев, блин, за три дня! А ничего, что никто, никто из наших такого не говорил, ничего подобного? Ляпнул это штатовский генерал Милли, он там, кажись, начальником объединенных штабов работает. И ляпнул в каком-то интервью, что, мол, российская армия может взять Киев за семьдесят два часа. Да даже Дрезден, который вбомбили практически в землю, и то дольше брали. И главное — на фига его брать-то, этот Киев? Но один дурак сказал, а сотни теперь повторяют, да еще как будто это наши такое заявляли, а исполнить не сумели.

Объяснять Генке про генерала Милли Ольга не стала. Он, скорее всего, и не услышал бы.

Речь его постепенно становилась не то чтобы бессвязной, но виски явно действовал. Ольга-то лишь пригубливала, а Генка пил, явно наслаждаясь и процессом пития, и всем прочим.

— Ну то есть не совсем пока Афган, но к тому идет. Киев там не Киев, но поначалу нахапали изрядно. А потом — ах, нежданчик, приходится назад откатывать. Херсон они, блин, взяли, даже юридически быстренько оформили — и где тот Херсон? На хрена брали? Чтоб отрапр… тьфу, короче, чтоб пыль в глаза пустить. Генералам нашим точно на фиг не надо, им бы лишнюю звезду получить. Чем воевать-то собрались? Железками ржавыми? Снарядов — и тех нету! Только бабло и могут пилить. Все ж про бабло. А где баблишко-то брать? Экономика рушится, а всем по хрену. На нефти хорошо жировали, а тут, здрасьте, никому, оказывается, наша нефть особо-то и не нужна.

— Индия…

— Ты еще про Китай скажи! — перебил Борецкий. — Узкоглазые только и ждут, когда Россию ослабят, чтоб Сибирь под себя подгрести. А мы типа гордые, американцам кланяться не хотели. Точняк, лучше китайцам. Один пень, кланяться придется. Зато в телевизоре только и рассказывают про суперпупер наше вооружение. Какой кретин в это еще верит? Мозги-то электронные откуда брать? Европа не продаст, Китай тоже не торопится: им на фига под санкции подставляться? Вот и остается — мясом соседей закидывать. Народ уже зубы на полку складывает, скоро на улицы толпы выйдут.

— Откуда тебе про народ-то знать?

— А ты глянь, тег ШВО уже сколько в топе держится? Вот он, глас народа!

— ШВО? — не поняла Ольга.

— Шойгу в отставку, — процедил Борецкий. — Одной звезды мало показалось, вторую захотел. Вот и затеял войнушку. Типа братский Донбасс расстреливают. Сколько лет расстреливали, теперь приспичило пойти защищать. Ну да, пока все тамошние вкусняшки не растащили. Ну и воровать удобнее, война все спишет. А если президентского кума наместником посадить, вкусняшки еще удобнее тянуть станет. Но, блин, красиво-то как: мы своих не бросаем! Приперлись в Харьковскую область, всех освободили — поглядите, русских флагами и хлебом-солью встречают, ура, всем спасибо, расходимся, нам назад надо, а то тут чего-то не айс. А вы типа еще немножко подождите. Вас теперь расстреливать станут? Ну… звиняйте, сопутствующий ущерб, вам никто ничего не обещал. Зато смотрите, какие стрелочки на картах красивые! Война — фигня, главное — маневры!

Он разливался, как будто не замечая, что Ольга перестала подавать даже формальные реплики.

— Да по хрену на них на всех! Жить надо так, чтобы не было мучительно больно за просранные возможности. Кайф — он здесь и сейчас, а не всякие там…

Пересев поближе, Генка по-хозяйски положил ладонь на ее колено. Ольга отбросила жадную руку почти спокойно. Зря она решила, что Генка «перерос» и «повзрослел». Уходить надо, пока он спьяну вообще из берегов не вышел.

— Чего ломаешься? — рука переместилась на Ольгино плечо. — Тебе же самой

— Ты спятил? — отдернулась она. — Там… а ты… — она все же удержалась, не назвала Виктора. Не здесь. Не этому персонажу. И уж точно — не сейчас. Гадко это. Но — слово было уже произнесено. Там. И Генка понял его совершенно однозначно:

— Та-ам? Ой, какие мы патриотические! И глазки уже на мокром месте, нет? Ви-и-итеньку вспомнила? Рыдаю прям. Где тот Витька? Тю-тю-тю. Не, он ничо вроде был, но вот на фига туда поперся? Только не надо мне тут про защиту Родины и всякое такое. Поперся, потому что тут ему ничего не светило. Неудачник. Лох лоховский. Там все неудачники собрались Доброво-о-ольцы, — протянул он издевательски. — Ладно еще, когда с зоны туда прутся: убить, может, и не убьют, зато вместо десяти лет полгода — и ты в шоколаде. Еще и с баблом. И герой весь из себя. Приходят — и давай все вокруг крушить, что не по нраву, вон то и дело в новостях: то новоявленный ветеран зарезал кого, то его самого собутыльники зарезали. Витька такой же вернется. Так-то он же никто! Денежки-то хоть платят? А то обещают мильены, а потом пшик…

Да как он смеет! Да этот… подонок даже имя Виктора не имеет права произносить, пачкать грязным своим языком!

Но Ольга промолчала. Даже зубы стискивать не пришлось. Не знает Борецкий, что Виктор пропал без вести, — и слава богу! Еще не хватало…

Некстати и не к месту — или, наоборот, кстати? — ей вспомнился вдруг читанный когда-то роман. Кажется, фэнтезюшный, а может, просто исторический, хотя познания авторши о восемнадцатом веке сводились к «девушки ходили в красивых длинных платьях». И вот главная героиня в ответ на домогательства главного отрицательного персонажа вставала в позу, гордо заявляя: дескать, люблю своего Арчибальда и буду его ждать, а ты, противный, уходи, даже если мой Арчи сгинет, я буду верна его памяти. Вся такая гордая, только слезы градом и голос дрожит. От чувств-с. Злодей же над ее благородным выступлением глумливо хихикал. Ольге казалось странным: что за мазохистское стремление выворачивать душу перед подонком и мерзавцем? Девица рассчитывала, что злодей устыдится и, восхищенно поклонившись, ретируется? Нет, не понимала Ольга эту — романтическую и благородную, конечно же! — героиню.

Злодея того романного понимала. Как Борецкого сейчас. Подонок — он и есть подонок, для него существуют только собственные желания и удовольствия, и никакие увещевания его не то что не переделают, даже не устыдят. И не много ли чести будет рассказывать ему про свою любовь и уж тем более — про верность памяти?

Кто он такой, чтобы перед ним исповедаться? Кто он такой, чтобы ему вообще что-то объяснять? И даже не потому, что не в коня корм и «если надо объяснять — объяснять бессмысленно». Нет. Даже если бы Борецкий и впрямь «перерос» и «повзрослел», даже будь он нормальным — объяснять? С какой стати? Лишнее это. Нет — это просто «нет», и никакие объяснения тут не нужны. Объясняешь — как будто оправдываешься.

Когда-то она, не желая обижать папиных курсантов, как раз объясняла: нет, я не пойду на свидание. Потому что папа рассердится. И один, самый упрямый, явился к суровому полковнику — защищать нежную ее от отцовского гнева. Отец потом и поговорил с Ольгой, объяснил, что «папа рассердится» — так себе отмазка. Да и не нужна она. Как там говорил профессор Преображенский? Потому что не хочу. Почему ты не соглашаешься? Потому что не хочу. Все. Конец истории.

На самом деле, будь на Генкином месте тот же… да хоть Никита с курсов, Ольга, может, и про Виктора ему сказала. Хороший парень, и простого «не хочу» было бы недостаточно.

Подонок и мерзавец вызывает разные чувства. Желание врезать ему по глумливой морде — о да! Оказаться как можно дальше от куска вонючей склизкой пакости тоже неплохо бы! Но уж точно: говорить ему про то, что Ольга любит Виктора — все равно что окунуть все, что у них было — и будет, будет! — в нечищенный нужник.

По морде съездить — оно бы и неплохо, но вроде как несоразмерно. Да и отвечать на слова действием — скорее признак слабости. Но ведь и словами можно не хуже приложить? Виктор, с его точки зрения, неудачник? Ну-ну. Ольга презрительно усмехнулась:

— Можно подумать, ты у нас суперпупервеличина.

— Не Дерипаскин сын, конечно, но вполне так, — расплывающимся взглядом Генка обвел свои хоромы.

— И кем бы ты был без денег твоего отца? — напомнила она.

Помогло не сильно.

— Ну так баблишко-то ру-у-улит! — осклабился Борецкий. — Не все же он просадил на дроны эти идиотские. Может, и не просадит еще, у него чуйка. Или пристрелят его, когда он в Мариуполь катается. Один раз подстрелили — мало показалось, ну, может, в следующий раз… — он развел руками. — Не, я ему зла не желаю, но если кто прет под бульдозер, кто ж ему патологоанатом? Так что, не, я с пустыми руками точно не останусь. При любом раскладе буду в шоколаде. О! Стих получился. Так что тебе за меня надо держаться, — он попытался налить себе еще, даже бутылкой потряс, но та была пуста, поднялся, почти не шатаясь, добрел до узкого шкафчика, вытащил оттуда еще одну бутылку, такую же тяжелую и квадратную, торжествующе воздел ее над собой. — О! Я запасливый!

Воспользовавшись паузой, Ольга резко поднялась и шагнула в прихожую, сухо бросив:

— Спасибо за компанию.

— Э-э-э, нет! — глумливо осклабился Генка, поставив новую бутылку рядом с опустевшей. — Вход бесплатный, выход — рупь! Коготок увяз — всей птичке пропасть. Иди ко мне, птичка, я буду делать тебе приятно. Ну или как получится… — он издевательски захохотал, стараясь оттеснить Ольгу от двери.

Ольга возблагодарила небеса за то, что ботинки у нее на молнии, так что обуться она успела, пока хозяин доставал пойло. Куртку натягивать было некогда, сунула под мышку, рюкзак за плечом… Черт, как эти конструкции открываются…

Замок наконец щелкнул, Ольга потянула дверь…

Генкины пальцы жестко вцепились в ее запястье, рванули на себя. Второй рукой он подхватил девушку, прижал, ухмыльнулся, дыша ей в лицо алкогольными парами:

— Ну-ка, ну-ка, это у нас что за тяночка такая упрямая? Не упрямься, я ж все равно сильнее.

Он потащил девушку назад в комнату; дверь, ручку которой она так и не выпустила, распахнулась…

Извернувшись, она двинула ботинком ему под коленку — еще один из отцовских курсантов, показывая ей основные приемы самообороны, сообщил, что место там очень болезненное. Видимо, удар

— С-сучка драная! — зашипел Борецкий.

Злобно ощерясь, он со всего размаха влепил ей пощечину. Попал, правда, по носу — от боли потемнело в глазах, но Ольге плевать было на боль. Чтобы ударить, ему пришлось отпустить одну руку, теперь только жесткий хват на запястье не давал вырваться. Ну же, ты же тренировалась! И как выворачиваться из таких захватов, ты помнишь! Не так, как велит инстинкт, а почти наоборот. Его-то запястье тоже не резиновое! Ну… резко!

Получилось!

Вылетев из превратившейся в ловушку квартиры, Ольга не сбежала — слетела по лестнице вниз. И еще на один пролет, здесь, если Борецкий станет ее преследовать, она начнет звонить и стучать во все двери с воплями «пожар!».

Куртку только жалко: пока боролись, та выскользнула на пол…

Ой, вот же она, там же, под мышкой. Ольга не помнила, как подхватила одежку с пола, но улыбнулась — так победа становилась абсолютной. Да, сама дура, зачем согласилась на приглашение?! И в то же время — нет, не дура.

Бушевавшая внутри ярость была такой мощной, такой… живой! Последние недели Ольга существовала почти на автомате, старательно затаптывая малейшие ростки эмоций: слишком страшно было опять рухнуть в бездны отчаяния. Но ярость… ярость — совсем другое дело! Отчаяние обессиливает, потому что оно — это страх потери. Страх — одна из сильнейших эмоций, его можно победить лишь гневом или смехом. Ну или, если сумеешь, выключить эмоции вовсе. И сейчас они, долго запертые внутри, переплавились в гнев, бешенство, ярость, выплеснулись жаркой волной, очищая душу, сжигая вязкий шепоток «забиться в угол», «все бессмысленно», «даже плакать сил нет». Слез и сейчас не было, была ярость — и она была гораздо, гораздо лучше слез.

Думать о Викторе было больно, но даже боль эта стала иной. Не обессиливающей, а жаркой, горячей, живой: врешь, не возьмешь!

Верхнюю губу саднило от подсыхающей крови. Ничего, в кармане рюкзака нашлась упаковка салфеток. Да и крови было немного, и переносица вроде стояла на месте, только болел нос невыносимо. Распухнет, небось. Хороша она завтра будет на заключительном занятии у Марины Леонидовны.

Адреналиновая атака потихоньку отпускала, и из подъездной двери Ольга не вышла, а почти вывалилась. Ветер — холодный и жесткий — толкнул в грудь, в разбитый нос, обжег горящие щеки. Стало легче. Спасибо, ветер!

Зима выдалась скудная, но даже на ухоженных Патриках снеговые холмики кое-где торчали. Ольга выбрала тот, что показался почище, слепила кривую лепешку, прижала к многострадальному носу. Импровизированный компресс таял, по рукам стекали красные ручейки. Кровотечение, впрочем, прекратилось быстро.

И никто из прохожих на Ольгу не косился. У всех были свои дела. Кого-то ждали дома, кто-то играл с собакой, кто-то сворачивал в приветливые кафе, обильно подмигивавшие разноцветной новогодней иллюминацией… Точно, как говорил Генка: кайф — он здесь и сейчас, лови его! Утихшая было ярость плеснула почти ненавистью: как они могут?! Гуляют, смеются, жуют! Когда там наши ребята…

Уж не хочешь ли ты запретить им улыбаться, холодно осведомился невидимый внутренний наблюдатель. Напялить на всех траур: чтобы не ели, не пили, не смеялись — только страдали? Нашим ребятам, которые там бьются — и погибают, да, без этого никак, — им от серого уныния за спиной станет легче? Проще? А тем, кто клепает снаряды и те же дроны — им тоже трагические физиономии нацепить? А тем, кто печет хлеб? Крутит баранку, чтобы этот хлеб и многое другое оказалось в магазинах? Всем немедленно страдать? А еще лучше — всех туда? Метро закроем, свет и воду везде выключим, магазины и кафе тоже позакрываем?

Опомнись. Во-первых, там столько не нужно. Может, через месяц-другой ты — там! — столкнешься вот с этой нарядной девушкой, что входит сейчас в кофейню. Может, и нет. Может, эта девушка в одном из московских госпиталей работает. Или сети маскировочные плетет. Или просто тихо и честно делает свою маленькую работу — например, продает билеты в филармонию. Филармонию тоже закрыть? Ибо не время? Расскажи это тем, кто в блокадном Ленинграде исполнял Шостаковича!

Не суди, строго напомнил внутренний наблюдатель. Шаповалов — уж на что золотой мальчик — и он ведь там? Грешно и подло считать всех, кто здесь, борецкими. В семье не без урода. Генка — один из немногих. Страна — единый организм, сейчас это особенно заметно. Если приглядишься. И если одна ее рука яростно борется с подступающим огнем, это не означает, что и другую руку, и ноги, и все остальное нужно сунуть в пламя. А если где-то в районе левой пятки нарисовался прыщ, ну так он и есть прыщ. Плюнь и забудь.

У тебя другие заботы: завтра ты заканчиваешь курсы — вот и придумай, что сказать про свой нос.

На курсах, впрочем, никто на ее нос не косился. Да тот и распух не особенно: то ли влепил ей Генка не так уж сильно, то ли снеговые примочки помогли.

Марина Леонидовна произнесла коротенькое напутствие, которое сводилось к «продолжайте учиться — каждый день, каждый час», и раздала всем вожделенные корочки.

Или не вожделенные. Кому как. Ольга приняла документ без восторга, скорее это напоминало минутную паузу в генеральной уборке: одна комната вычищена, и это даже похоже на радость, хотя вокруг еще хаос и разрушение. Этап, в общем. Ступенька.

Теперь можно было и в военкомат.

Глава 14

Блудный сын

Лента вопила на разные голоса.

Седобородый философ рыдал:

— Херсон сдан. Сдан русский город, столица одной из областей России — такая же, как Белгород, Курск, Донецк или Симферополь. Если вам все равно, то вы не русский. Русские сейчас сжимают зубы от боли, рыдают и страдают так, как если бы у них вырвали сердце, убили бы их детей, братьев, матерей и жен у них на глазах. Если вам не больно сейчас, вы ничтожество.

«Музыкальный» канал презрительно итожил:

— Предательство и государственную измену вокруг Херсона будут оправдывать и сглаживать, заявляя, что ничего было сделать нельзя. Можно. Но не в последние дни, а не позже июня. Но сделано было ровным счетом ничего.

Персонаж с ником, выдернутым из «Хищных вещей века», печально констатировал:

— В глазах населения это — поражение. Да, локальное. Это утрата территорий, которые Российская Федерация признала своими. Разве от этого легче?

Мужик в неизменной кепке напоминал, что еще раньше он предупреждал о договоренностях, о которых узнал от своих источников, и призывал разобраться, «где имело место прямое предательство, а

Всегда резкая до грубости девица с кухонной фамилией в договорняк не верила:

— Хапнули огромный кусок, подавились, а теперь срыгиваем. И Изюм отрыгнули, и Балаклею, и Лиман. Пережевали кучу людей и отрыгнули. В чем великий замысел?

Каждый второй пост сопровождался фотографией щита, уверенно дополнившим название города гордым «Россия навсегда».

В остальном блогеры — эксперты как бы военные, мать их! — изгалялись, кто во что горазд. Суровикина, правда, не трогали почему-то. Кроме самых оголтелых. Зато Генштабу и вообще генералитету доставалось со всех сторон. И предатели, и подстилки американские, и так далее и тому подобное.

Кто-то даже шутить пытался:

— Продолжает обновляться толковый словарь русского языка. Уточнено значение слова «навсегда» — это с марта по ноябрь.

— Как так: Запорожская область без Запорожья, а Херсонская область — без Херсона?

— Какую карту России показывать детям в школе? Или какой силуэт Родины рисовать на праздничных открытках?

Собственно, Артема все это и не касалось (где он и где Генштаб), но показалось вдруг, что со всего маху вляпался в мерзкую какую-то кучу. Не навозную — навоз в целом субстанция полезная, а в разложившийся до полужидкого состояния труп. Вонючий, склизкий, с копошащимися в нем червями. Омерзение — вот что он испытывал.

И еще — стыд. Жгучий стыд Как миллион лет назад, когда одноклассники — второй класс, господи! — принялись шпынять новенького. Артем не участвовал, но… Но Светлана Витальевна глядела так — не на него, на тех, кто недавно хохотал и глумился, — что ему хотелось провалиться сквозь землю. Как будто это с него, а не с тихого новенького прилюдно стянули штаны. Или словно это он помогал. А он не помогал. Просто… не вмешался, не попытался остановить. Вряд ли его послушали бы — но он и не попытался! И от этого внутри все жгло. Потом забыл, конечно. Но сейчас… Словно это он был виноват в том, что все эти… эксперты льют свои помои.

А ведь, если задуматься, и он тоже виноват. Мысль возникла так остро, что где-то внутри стало больно и горячо. И сам себе показался частью вонючей этой мерзкой помойки.

Год назад подобное и в голову не приходило. Ни про какой Донбасс Артем тогда и не задумывался. Донбасс — это где-то там, неведомо где. Там стреляют, но он-то — в России! Донбассу вроде как даже помогали, но он-то тут при чем? В общем, бегать от призыва после отчисления из универа — это было нормально. Даже весело. Словно игра. Немного опасная, но в целом — увлекательная. Не страх внутри бурлил — азарт. Ну-ка, поймайте меня!

Но сейчас… Какой там азарт, какое веселье — сейчас в этом не было ни тени игры. Сейчас все было по-настоящему. Он закрыл ленту, сунул смартфон под наваленные в кресле футболки и носки, поверх которых громоздилась подушка.

Не помогло. Он все равно — видел. Футболки были темно-лиловые, подушка — почти такая же, и конструкция напоминала раззявленый рот, из которого издевательски свешивался зеленый язык одинокого носка.

Насмехался.

Прячься не прячься — не поможет. От себя не спрячешься. Потому что все, что происходит, все, что изрыгают соцсети, — это ведь лично про него, он же не из Латвии какой-нибудь «про дохлую Рашку» новости читает. Пакость. Он и сам иногда подхватывал, повторяя и «Рашку», и «эту страну». Нет, конечно, не всерьез, просто… повторять было проще. И за это сейчас тоже было нестерпимо стыдно.

Соцсети — будь всегда в теме! Точно-точно. Устроился тут, видите ли, зрителем: глядит на сцену, а потом, лениво поаплодировав, отправится в модную кофейню обсуждать за чашечкой тыквенного латте закончившийся спектакль.

Только это не спектакль. И он не в зрительном зале сидит. Сам себя в зрители записал. Да еще и делает вид, что на сцену смотреть не особо-то интересно. И известно все заранее: завершится действо — актеры, улыбаясь, выйдут на поклоны…

Не выйдут. Вот в чем беда. Так и останутся лежать там, на сцене. Потому что никакая это не сцена…

Может, там, в Херсоне, именно его присутствия не хватило. Нет, это, пожалуй, глупо. Там масштабы другие. Но вот под Донецком. Или, как их там, в Красном Лимане? В Бахмуте, который почему-то Артемовск. Артемовск. Не стыдно, Артем? Там ведь штурмовики работают, выгрызая у нациков по десять метров, по одному дому, по одному подъезду!

Некстати вспомнилось, как он гордился, что гимн Российской империи написал Львов. Гордая фамилия. Львов! Он, Артем, никакой сейчас не Львов, в лучшем случае Тараканчиков. Забился под плинтус… Вот точно, как таракан… Кота, что ли, завести, чтобы не так тоскливо было? Да какой тебе кот, если ты — таракан под плинтусом…

* * *

— Мр-ря! — заявил Прилет, требуя не то кормежки, не то просто внимания.

Игольно-острые коготки с легкостью прошивали плотный камуфляж штанов. Зашипев, Артем осторожно отцепил от себя растопыренные лапы. Потряс головой, отгоняя воспоминания. Память опрокинула в тот вечер, когда он читал об оставлении Херсона, так властно, что скудно освещенный полуподвал на мгновение показался мороком. Начитался соцсетей, утонул в едких угрызениях неведомо откуда проснувшейся совести — вот и привиделось.

Вплоть до кота Прилета, получившего кличку за то, что не только заранее чуял начало очередного обстрела, но и прятался так, что по положению мохнатого тельца можно было точно определить, откуда будет прилетать.

Не привиделось.

— Не нравится? А тебе тут не дома в теплой ванночке. Даже киса понимает, что ты моль подплинтусная. Так что терпи, — насмешливо бросил язвительный Буба.

Бог весть, как и откуда ребята узнали, что Артем — бывший уклонист. Сперва-то нормально приняли, а потом начались подколки, подковырки, и с каждым днем — все откровеннее, все оскорбительнее, все гаже… Артем терпел — они, битые и стреляные, были правы в своем презрении. Но что делать-то? Как доказать, что он — нормальный, а не какой-нибудь мамкин пирожочек. Сильнее и обиднее всех цеплялся именно Буба. И ответить ему было нечего.

— Здорово, братишки!

Этого мужика Артем раньше не видел. Новенький? Но в обращенных к нему взглядах не было ни тени настороженности, более того — почти все вдруг заулыбались.

— Данила! Вернулся!

— Куда ж я денусь, — засмеялся тот.

Не мужик, нет. Парень. Рыжий. Вряд ли старше самого Артема. И в то же время… Что-то было в этом Даниле от Маэстро из гениального «В бой идут одни старики». Нет, не командир, точно нет. Но, бесспорно, центр притяжения. Его уважали, его возвращению радовались искренне. Прилет

Артем постарался сделаться совсем незаметным. Еще один шутник на его голову — эх, что ж так не везет-то!

— Пополнение?

Пришлось кивнуть.

— Да брось его, Данил, его даже Прилет не уважает, — засмеялся Буба. — Он из этих, которые от повесток бегали.

— Недостаточно быстро бегал? — с непонятной интонацией осведомился Данила.

— Не… — растерялся Артем. — Я не… Это еще раньше… ну… из универа вылетел, а тут призыв, осенний, осень двадцать первого…

— Двадцать первого? — перебил Данила, прищуриваясь, словно прицеливаясь.

— Ну да, — подтвердил Артем. — И я… ну дурак, наверное, но да, прятался. На даче, у… Неважно. А потом все это… Не знаю… По инерции как-то. Когда мобилизацию объявили, я… но мне повестку точно не присылали.

— Не присылали, говоришь… А здесь как оказался? — новоприбывший почесывал мурчащего ему в ухо Прилета, но смотрел остро, пристально. Как будто насквозь, ей-богу.

— Когда Херсон сдали… — начал Артем, чувствуя, что от голоса почти вовсе ничего уже не остается.

— Оставили, — строго поправил Данила.

— Когда Херсон оставили, — послушно повторил Артем. — Как будто проснулся. Ну и…

— И? — поторопил рыжий.

— В военкомат пошел, — голос зазвучал как будто немного тверже. В самом деле, уж не похода в военкомат можно стыдиться.

— Доброволец, значит? — взгляд рыжего перестал пробивать насквозь, даже какие-то теплые искры замелькали в глазах — тоже рыжих, но потемнее, чем волосы.

— Вроде того, — Артем кивнул, чувствуя, как натянутая внутри струна — страх, почти отчаяние — уже не выкручивает нутро болезненным спазмом, отпускает, слабеет.

— Та-ак, — Данила опять посерьезнел, хотя смотрел уже не на Артема. Ссадил недовольно мяукнувшего Прилета на топчан, плечи расправил. — И кому тут что-то не нравится? «Вагнеры» вон зеков набирают — и никому в голову не приходит их чморить. А вы на парня набросились? За то, что в мирное время от призыва бегал? Логично, чего уж там.

— И че, что добровольцем пошел? Припекло, вот и пошел. Чего теперь, в жопку его целовать? — огрызнулся Боба.

— А у тебя только два варианта? В жопку целовать или пинать? Дедовщинки захотелось? Вот прямо здесь вот? — Рыжий постучал по кривому выступу низкого полуподвального оконца. — Завтра он спину тебе прикроет. Или ты ему. Или ты ему не станешь прикрывать, потому что он когда-то от военкома бегал?

— Чего это я не стану? — угрюмо забурчал Буба. — Ты, Данил, вообще уже…

— Это я — «вообще»?! Или те, кто над салагой куражится? Тьфу. Смотреть на вас тошно. Или… — Данила вдруг замолчал, подумал. — Или он ведет себя несоответственно? Конкретные претензии есть?

— Вроде нет, нормальный пацан, — донеслось из угла.

— Будут претензии — все ко мне. Тебя звать-то как, бегун?

— Я не бегун, — буркнул Артем.

— Глядите-ка, и характер имеется. Звать, говорю, как?

— Артем.

Рыжий Данила бухнулся на лавку, сколоченную кем-то из бойцов по старинному армейскому шаблону: доска да два пенька.

— Вот что, Артем, — он вытянул вперед сцепленные в пальцах руки, словно разминая, повел плечом, кивнул каким-то своим ощущениям. — Ты слыхал такое слово «челлендж»?

— Ну да, — тот кивнул. — Типа задание, ну, такое, как проверка, что ли.

— Так вот, у тебя теперь челлендж, — продолжил Данила. — Доказать этим оглоедам, что ты слеплен из нужного теста. Я-то это и так вижу. Струхнуть, братцы-кролики, каждый может. — Данила скорчил смешную рожицу и прошамкал: — обчитаються они там всякого в ентом своем тырнете… Или, скажем, по-другому — есть здесь кто-то, кто ни разу в жизни не слажал? Буба, может, ты? Чего примолк? Ну-ка, ну-ка, еще кто безгрешный? Если кто найдется, можете кинуть в меня чем-то тяжелым.

Желающих почему-то не нашлось. Данила подождал немного, поднял вопросительно брови — дескать, ну, давайте, кто тут идеальный? Хмыкнул, покивал:

— То-то же. А то развелось мастеров в чужих глазах соломинки считать. А ты, малец, не тушуйся. Они ведь не со зла, так, по недомыслию. Все у тебя получится. Были бы кости, мясо нарастет. Я тут в госпитале с парнем познакомился, тому посолонее пришлось. Обеих ног лишился, поначалу вообще помереть хотел, а сейчас учится на дроновода, на передок рвется. Вот у него челлендж — встать на ноги. Во всех смыслах слова. У тебя, Артем, — стать круче этих олухов. Ну а у меня, значится, обучить тебя всему, чего сам умею. Годится?

Артем кивнул, боясь лишь одного: что придется еще что-то говорить. Засевший в горле колючий комок тогда точно заворочается, развернется — и никакие силы не удержат готовые брызнуть слезы. Хорош он тогда будет! Пока Буба и прочие соревновались в подколках, никаких комков не было, и плакать уж точно не хотелось. А сейчас, когда этот рыжий его… ну… признал, что ли, а по сути — спас, и сразу и в горле, и в глазах стало горячо и больно. Ничего, он справится. И с этим, и с… челленджем, конечно, справится!

Данила опять подцепил котенка, почесал его между ушами, под подбородком — тот моментально отозвался звонким «мр-р-р-р». Спаситель же глядел опять на Артема. И, кажется, опять видел насквозь: и сжавшееся горло, и подступившие к глазам слезы. И вдруг напел на мотив «Орленка»:

— Меня называли котенком в отряде, враги называют котом… — довольно фальшиво, но узнаваемо. — Позывной-то у тебя есть, боец? — Артем только головой помотал, говорить было еще страшновато. — Тогда будешь Котенок. Потом до Кота дорастешь. И это, кончай уже общаться с помощью второй сигнальной, язык человеку нужен, не только чтобы к качелям на морозе приклеиваться, — засмеялся и тут же нахмурился нарочито — опять как в «В бой идут одни старики», но уже не как Маэстро, а как победивший в первом своем бою Кузнечик с его «где мои сто грамм за сбитый? Я не пью, но дело в принципе». И даже сказал рыжий спаситель что-то похожее: — Мне кто-нибудь уже нальет вкусного чаю, или вы мне совсем не рады?

* * *

— Боцман, я Кот, как слышно?

— Кот, это Боцман, слышу тебя. Это вы там укропа тряхнули?

— Мы, брат, больше некому. Дойду — доложу по форме. Подходим по азимуту 135, у нас на хвосте укроп увязался, готовьтесь встречать.

Осень двадцать третьего ничем не напоминала осень двадцать второго. Позади было… много чего. Остался позади Бахмут, вновь ставший Артемовском («Город в честь нашего Котенка назвали», — балагурил Боцман, он же Данила Неспелов, когда они фоткались у выездной

Много чего за год случилось. Были и ранения, были и награды, были, увы, и потери…

И Котенок стал взрослым, вполне обстрелянным и умелым Котом, а некогда бегавший от военкомата Артем Львов — ефрейтором у старшины Неспелова.

— Вечер в хату, — бодро поздоровался Артем, вваливаясь в располагу своей группы. Данила спрыгнул вниз со сколоченной бойцами лежанки:

— Научил я Котенка балагурить, на свою голову. Взяли моду. Ты у лепил наших был, или сразу ко мне с докладом?

— Зачем мне эскулапы? — Артем пожал плечами. — Вовсе даже без надобности. Так, пару раз близко пролетело, зацепить ни разу не зацепило. Не рейд, а прогулка — то есть вообще никого даже не затрехсотили, а склад у железки горит синим пламенем. Согласно приказу командования! — он вытянулся во фрунт и смешно выпучил глаза, демонстрируя тот самый «лихой и придурковатый» вид, который якобы полагался подчиненным, «дабы разумением своим не смущали начальство». Вряд ли Петр I в самом деле издавал подобный указ, но выражение, что называется, пошло в народ.

— Уймись уже, — одернул его Данила. — Молодцы. Тьфу-тьфу-тьфу, конечно, — он сплюнул через левое плечо. — Ну, птички всю картину видали, так что поздравляю с успешно выполненным заданием! Да не стой ты, в ногах правды нет. Садись, вкусным чаем угощу.

— С пряниками? — почти жалобно протянул Артем, присаживаясь.

— С печеньем, — отмахнулся Данила, ставя чайник на раскаленную поверхность «буржуйки», отвечавшей в помещении за тепло и пропитание. — Под разговор — самое то.

— Я уесь у внимание, шеф, — Артем продолжал паясничать, глядя, как по кружкам льется темная душистая струя. Кружки были подарком от волонтеров — белые, эмалированные, с красивой блондинистой девчушкой в оранжевом супергеройском костюме. Хорошо, спокойно. Непонятно, правда, что за разговор. Они же отлично склад отработали, разве нет?

— Не шугайся, — усмехнулся Данила. — Пополнение к нам прибыло молодое. Ну… относительно молодое, но там… сам поймешь, в общем. У тебя в отделении некомплект. Так что молодого бойца поручаю тебе.

— Таки нема базару, — Артем подумал о том, как за этот год изменилась его речь. Потому что куда денешься, если рядом рыжий Боцман, балагур Даня, способный шутить… да всегда, собственно. Этому вроде как имелось серьезное психологическое обоснование, но попросту — это помогало. И жить, и воевать. Когда посмеиваешься, сыпля цитатами из наизусть знакомых фильмов, нервы перестают гулять, — и не верьте, кто скажет, что на передовой не страшно. Только психам не страшно, а нормальный человек просто справляется со страхом. Например, теми самыми шуточками-прибауточками. Черт его знает, как там в голове все устроено, но, когда так вот балагуришь, страх словно сам пугается и прячется, так что мозги холодными остаются, и, соответственно, шансы на успех боевой задачи повышается. Например, сжечь склад. Или подготовить новичка. Который вроде не совсем новичок. — А чего там понимать-то надо будет?

— Увидишь. Парнишка особенный, — пояснил Данила. — Ромка с учебки говорит, боец отличный, у него все, что надо, на рефлексах проходит. Но с башкой там совсем печально — посттравматическая амнезия или что-то в этом духе. Ничего не помнит, даже именем чужим называется. Костя Найденов. При том что с Костей Найденовым я в госпитале чуть не в соседних палатах валялся. Мировой парень! Тот самый, что без ног остался, а он, как на протезы встал, снова на передок — не в штурмовики, конечно, дроноводом.

— Может, однофамилец? — предположил Артем.

— Двойной тезка? — Данила скептически сморщился. — Не так чтоб вовсе невозможно, Константин Найденов — не Герхард Канценеленбоген, но… Не, тут, конечно, еще и не такие совпадения случаются, однако странно…

После недолгого размышления Артем выдал следующую версию:

— Ну или однополчане, а у этого от амнезии все спуталось, вот и назвался тем именем, что в памяти застряло почему-то…

— Это вероятнее. Тот-то Костя, которого я знаю, реально крутой перец. За Работино его вроде даже к Герою представили. Мне Макс Огнев, еще до того как на повышение пошел, рассказывал. Так что и не знаю, чем там кончилось, с Героем-то.

— Погоди… Макс Огнев? — У Артема глаза на лоб полезли. — Который в Президентской академии учился?

— Насчет где учился, мне не докладывали, но процент совпадений как-то начинает зашкаливать. И все-то Макса знают, каждая собака. Еще и ты вот…

— Ну… Может, это еще и не он. У того, с кем я… ладно, неважно… в общем, у того родители известные продюсеры, только фамилия другая, но, уж наверное, отмазали бы наследника.

— Тогда точно он, — Данила покачал головой. — Он просто родителей с их отмазами послал на… хутор бабочек ловить. А сам чуть не в первых рядах добровольцев был. Кстати, он, после госпиталя, лычки получил, под Старомайорским взял под командование взвод, когда командира убили, потом опять госпиталь — и на повышение. Так что, парам-пам-пам-пам, твой Макс вот-вот сменит нашего Ерофеича. Тот, скорее всего, в запас — никак после ранения под Токамачкой не отправится. Так что, глядишь, свидитесь.

Артем подумал: а хотел бы он сейчас увидеть Макса? С одной стороны, вроде старые друзья. Ну то есть не то чтобы прямо друзья, но вполне приятели. С другой — Макс на фронт ушел добровольцем, причем действительно в первых рядах, а он сам бегал от призыва. С третьей — то было давно, и в военкомат он явился тоже добровольно. И после этого много чего было — Бахмут и Работино, Токамачка и Авдеевка…

— Эй, солдат, не спи, — Данила дружески ткнул его в плечо.

— А? Нет, я… — тот помотал головой. — Просто задумался.

— Так как, возьмешь Найденова-дубль-два к себе?

Артем кивнул:

— Возьму, почему не взять? Вот только… сумею ли я…

— Еще бы ты не сумел! — засмеялся Боцман. — Брось ты уже этих глупостей. Ах, сомневается он! Тоже мне, нежная ромашка. Так-то в сомнениях ничего дурного нема, важнее, что ты в нужный момент их в уголок отодвигаешь и делаешь все правильно. Но вообще-то хватит уже себя грызть, ладно?

— Да я…

— Ты да я, да мы с тобой, лыко да мочало, начинай сначала. Короче, забей. Мне-то со стороны виднее, кто ты есть и что тебе по силам. Ты уже даже не кот, ты котяра. Боевой котяра российской армии. Так что учи его,

Глава 15

Жди, когда снега метут

Конечно, никакие знания о зеленой аптеке тут не понадобились. Даже в «боевых» медподразделениях, говорили, на обеспечение грех было жаловаться: с чем не справлялись (или не успевали) официальные поставщики, восполняли волонтеры. Но все же там, вспоминала Ольга ту реплику Никиты, всякое могло случиться: склад с медикаментами сегодня радует глаз, а завтра по нему прилетело и разнесло все запасы в крошку и осколки, а уж застрять, вытаскивая раненого, где-то под обстрелом — и вовсе запросто. Но здесь, в нескольких десятках километров от ЛБС, снабжали всем необходимым. И даже более того, тетя Маша говорила, что не в каждой мирной больнице так хорошо с оборудованием. Про лекарства и говорить нечего, какие уж тут мхи ли лишайники.

Вот людей — не хватало.

Та же тетя Маша рассказывала, что и в обычных больницах сильнее всего не хватает младшего медперсонала — санитарок и нянечек. В госпиталях с этим обстояло ничуть не лучше. Да, были волонтеры, но мало, катастрофически мало. Казалось бы, вот даже медсестру подготовить, тем более хирурга — о-го-го сколько времени и усилий требует. А просто прийти и помогать на уровне подай-принеси — это ж любой может.

Ох, не любой. То есть приходили-то многие. А вот таких, чтоб держались подолгу, — таких были единицы. Чаще, отработав неделю-месяц-другой, они исчезали. Кто-то шел на курсы медсестер (которых тоже было недостаточно), а кто-то и просто… уходил. То есть не просто, они, как правило, продолжали волонтерить — плели маскировочные сети, лили окопные свечи, собирали и возили посылки, вязали носки. Но из госпиталя — уходили. «Сердце не выдерживает смотреть», — горько объяснила как-то одна из женщин. Никто их не винил, конечно, наоборот: спасибо и за те месяцы, что тащили эту ношу.

Хотя Ольге в первые дни было слегка обидно, что ее «легкая рука» (она так гордилась оценкой Марины Леонидовны!) здесь могла проявиться только на перевязках. Инъекции, тем более капельницы — это было не для нее. То есть случалось, конечно, но — редко-редко.

Ведь и бытовые проблемы кто-то должен решать? Мыть полы, умывать тех, кто сам не может, поить, кормить с ложечки, подавать судно лежачим — а многие еще и норовили самостоятельность проявлять: недосмотришь — свалится с койки, швы разойдутся, хирургам лишняя работа.

Для жаждущих самостоятельности чуть не в каждом углу были понатыканы разномастные инвалидные коляски, раненые звали их «бэхами», и Ольга почти с издевкой вспоминала, как Борецкий самодовольно гладил руль своей тачки. Тоже ведь «бэха» была. Вспоминала, впрочем, редко, не то что не каждый день, даже не каждую неделю. Не до того было. Помочь пересесть с кровати на «бэху» — это ведь тоже ее забота. И переложить послеоперационного на кровать — тоже. Некоторые по несколько часов лежали на каталке: перетащить стокилограммовое (или пусть даже восьмидесятикилограммовое) тело на кровать одна санитарка была точно не в состоянии, а все, кто мог бы помочь, и сами были заняты выше головы…

И все же, как ни странно, все оказалось проще, чем Ольга боялась. Рефлексы, о которых говорила Марина Леонидовна, работали. И из этих рефлексов складывались более значимые действия. Ольге казалось, что это чем-то похоже на работу с текстом: где-то в подкорке сидят орфография, пунктуация, свойства и возможности глаголов или междометий и прочая филологическая премудрость, не выученная кодексом правил, а впитанная. И если надо выразить мысль, нужный инструмент берешь не задумываясь. Как художник — нужную кисть или краску, как слесарь… тут Ольга немного терялась, в чисто мужских железках она понимала не очень. Но вот думалось, что — похоже. Еще на курсах так думалось. Марине Леонидовне она о том, конечно, не говорила. Но через неделю ее пребывания в госпитале, только немного освоилась, кто-то спросил:

— Ты, случайно, не у Бегич училась?

Ольга не сразу поняла, о чем — точнее, о ком — спрашивают. Улыбнулась, кивнула:

— У Марины Леонидовны. Заметно?

— Если знать, на что смотреть. Как она? Где?

— Не имею представления. Может, все еще на курсах преподает, а может… Не знаю. Мне казалось, что санитарные курсы для нее как-то… мелко, что ли. Как если бы Эйнштейн будущим инженерам технику безопасности бубнил.

— Так она же подполковник медслужбы, к организации полевых госпиталей изрядно руку приложила. После ранения, да там еще и контузило — мама не горюй, комиссовали вчистую. Чуть санитаркой волонтерить не пошла, но тут уж ей по мозгам настучали: грех такого специалиста на подхвате держать — иди учи пополнение, вот и будет польза.

Кто же это говорил? Ольга не помнила. Да и какая разница?

Карманы хирургички — здесь все ходили в этих комплектах, даже волонтеры — карманы оттопыривались, битком набитые самыми нужными вещами: перекись, хлоргексидин, десяток пар перчаток, марлевые салфетки, левомиколь, бинты, маленькие хирургические ножницы, блокнот с карандашом, чтобы просьбы записывать, — да мало ли что может экстренно понадобиться! И не только медицинское. И щетки зубные просят, и станки бритвенные. Хорошо, что у хирургички карманы объемные, и то запасные одноразовые пеленки через ремень поясной сумки приходится вешать, на склад каждый раз не набегаешься.

Бегать приходилось много…

— Юлька? — Ольга остановилась так резко, что инерция бега ее покачнула, пришлось коснуться ладонью стены. Она не верила собственным глазам. — Юлька? Ты… откуда? В смысле…

— Привет, — по бледным губам скользнуло подобие улыбки.

Очень слабое подобие. И губы — они всегда у Юльки были бледные — сейчас и вовсе выцвели так, что почти сливались с лицом. Не посинели, как бывает у сердечников, а просто побледнели.

— Юль! — затормошила ее Ольга. — Ты какими судьбами? А Сашка тут?

Юлька одновременно и кивнула, и мотнула головой — не поймешь: да или нет. И нырнула в один из ближайших коридоров.

Догонять ее Ольга не стала. Раньше — дома — непременно бы догнала. Но здесь властвовали иные приоритеты. Побежала дальше. На склад — пополнить запасы, в тринадцатую палату — санпроцедуры и тому подобное, потом в четырнадцатую, потом перевязки — у кого-то по палатам, кого-то и в перевязочную придется транспортировать, потом… И на каждом этапе «плана» непременно будут отвлекать: кто-то из бойцов тарелку, не справившись, опрокинул, надо быстренько пол протереть и постель перестелить, другой распотрошил послеоперационную повязку — «я только посмотреть!», божечки! — еще кто-то захандрил, надо поговорить, внимательно вглядываясь в лицо или в дрожание пальцев, чтобы и не сказать лишнего, и успокоить, или хоть

Только часа через три удалось свернуть в крошечную каморку, где, кроме узкой кушетки и шкафа с причиндалами для уборки, не помещалось ничего. Столом служил широкий подоконник, на котором жили чайник и несколько кружек. В общую комнату отдыха Ольга заходить до сих пор стеснялась. Какой может быть отдых, когда еще столько не сделано? Но иногда короткая — на пару-тройку минут — передышка была просто необходима. Потому что бегающие перед глазами огненные мушки — совсем не дело.

Затылок уперся в стену, у которой стояла кушетка, глаза закрылись сами собой. Стало легче. Вот так. Она совсем немножко посидит, подышит размеренно и спокойно — и все пройдет.

— Олюшка… — тихий голос ворвался в темное безмолвие, как грохот обстрела. — Неуж приболела?

— Устала, теть Маш, я сейчас…

— Сиди, сиди, — мягкая рука погладила Ольгино плечо, не давая подняться. — Вот, возьми-ка.

Чай был крепок, в меру горяч и сверх всякой меры сладок. И еще — необыкновенно пахуч.

— Теть Маш, а это точно чай?

— Чай, чай, — заворковала пожилая санитарка. — Ну мятка там еще, душица, ну и лимонник. Мне сноха из Иркутска присылает, — она чуть склонила голову, подставив ладонь под щеку, — и стала ужасно похожа на бабушку из заставки к какому-то сказочному фильму: у той были такие же глаза, и такие же щеки, темноватые, в мелких морщинках, как печеное яблоко, только платок у той был пестрый.

С чего бы это вспомнилось вдруг? Чаем с волшебными травками, наверное, навеяло.

— Вкусно… — Ольга даже прижмурилась от удовольствия.

— И полезно! — назидательно сообщила тетя Маша. — Небось, не евши весь день бегала? Вот и попей, самое то. День-то еще только на переломе…

Да, до вечера было еще бегать и бегать, а ноги гудели так, словно Ольга уже отмахала километров двадцать. Или даже тридцать. День выдался и впрямь на износ. Впрочем, последние все были такие: ВСУ двинулись в давно обещанный «контрнаступ», двинулись не особо результативно, но… но. Раненых стало ощутимо больше. И вдруг она вспомнила про Юльку:

— Теть Маш, а наших сегодня не привозили? Ну… медиков то есть.

— Привозили утречком, темно еще было. Парнишка молодой, с ним боец, которого он там оперировал. Боец-то ничего, а парнишка весь посеченный, Илья Сергеич уж его штопал-штопал, прямо вышивал. Шкурка-то, ладно, нарастет, но там сосуды… Парнишка-то, Олюшка, из этого бойца гранату вытащил! Из живота прямо!

— Гранату? — переспросила девушка, хотя чего удивляться, на всякое насмотрелась.

— Не которые кидают, а которыми стреляют, но все равно, говорят, граната. Вот он ее, значит, вытащил, во двор выбежал, отбросил, а назад не успел, его осколками и посекло. Так он еще к столу вернулся, бойца зашил, Илья Сергеич сказал, он сам бы лучше не сделал. А сам крови потерял, о-ох…

— Броник же недолго надеть. Если граната…

— Да уж не глупее тебя они там… — перебила тетя Маша. — Небось, и спят в них… Был бы без броника, и не довезли бы, это уж те осколки, что мимо пролетели, его посекли, ладно руки-ноги, а шея-то? А лицо? Нет, лицо почти целое, и глаза целы, только бровь посечена и висок, а вот по шее чиркнуло… Шапкин, что ли… Или Шувалов…

— Не Шаповалов?

— Точно, Шаповалов, а ты откуда…

— Сашка… — выдохнула Ольга.

— Твой, что ли? — строго осведомилась тетя Маша.

— Нет-нет, просто старые знакомые… — мигом догадавшись о причинах строгости старой санитарки, она улыбнулась и покачала головой.

— А то смотри… С ним сестричка прибыла, она, значит, пока он бойца-то штопал, еще там то есть, и помогала, и кровь пыталась остановить. А пока Илья Сергеич не закончил, так у стеночки и просидела. Прозрачная, на просвет видать, но, видать, крепкая. Выходит она этого Сашку. Раз уж Илья Сергеич сказал, что угрозы нет, только кровопотеря, ну тут уж… сама знаешь…

Ольга знала. Насмотрелась. Кровопотеря, даже без иных серьезных повреждений, могла давать всякие неприятные эффекты. А у Сашки, весьма вероятно, еще и контузия, раз стоял близко к взрыву. Но Юлька… Юлька справится.

— Ольга! Ольга где? — узкая дверь из коридора распахнулась, пропуская в каморку хорошенькую девушку в такой же, как у Ольги, хирургичке, только бейджик сообщал, что она не санитарка подай-принеси, а настоящая медсестра. Ольга видела ее недавно — не то на складе, не то… нет, не вспомнить. Новенькая. — Вы Ольга?

Та кивнула, допила одним глотком чай, чмокнула тетю Машу в «яблочную» щеку, взглянула вопросительно.

— Там… в седьмой палате… — девушка задыхалась, не то от волнения, не то бегать по коридорам еще не привыкла. — Он капельницу выдернул, а поставить не дает, Ольгу требует.

Седьмая палата находилась вне Ольгиного ведения, но она лишь плечами пожала: раз боец требует, значит, пойдем. Других Оль в госпитале не было. То есть была одна, из волонтеров, давно уже, потом куда-то подевалась. Тоже, наверное, «сердце не выдержало смотреть».

«Ольгу требует», — стучало в голове.

Ее собственное сердце, дрогнув, забилось часто-часто. И больно — словно ребра ему, сердцу мешали, словно выпрыгнуть оно хотело, полететь туда, где неведомый боец звал ее. Конечно, это не мог быть Виктор — но сердце рвалось туда, куда тянула глупая, бессмысленная, оглушительная надежда…

— Оль-га… Оль-га… — хрипло звал узкоглазый парень, чья смугловатая кожа сейчас смотрелась мертвенно-желтой. Приоткрытые глаза — вероятно, черные, но сейчас блеклые, как пленкой подернутые — «глядели» мутно, словно не видя.

Сердце дернулось было — но Ольга на него привычно цыкнула: работай спокойно, не до тебя. Покачала головой, оценивая ущерб, забормотала успокоительно:

— Тихо, тихо, я здесь, сейчас все сделаем.

В вену удалось попасть не с первого раза, со второго, но с такими сосудами это можно было считать победой. Руку, тоже смугловатую, неожиданно гладкую, без волос, она прихватила к кроватной раме пластырем, да еще и бинтом.

— Оль-га… Оль-га… — все так же хрипло неслось с кровати. И взгляд приоткрытых глаз был все таким же мутным, расфокусированным. И вообще…

— Без сознания он, — горько усмехнувшись, констатировала Ольга. — Что ж ты…

— Я… — девушка чуть не плакала. — Я… не поняла… думала, он вас… тебя зовет.

— Не меня. Девушку свою. Или жену. Или сестру. Зафиксировать бы его, не то беды не оберешься. Не только руку, а вообще.

— Привязать? — ужаснулась медсестричка.

Ольга покачала головой, оценивая послеоперационные повязки: правая рука и живот, плохо. Объяснила испуганной коллеге:

— Без сознания — это не значит, что он в куклу превратился, мало ли, что ему там мерещится. А попытается встать — тут не только система вылетит, тут и швы разойдутся, и ладно бы

Странно было отдавать распоряжения той, что, строго говоря, была выше Ольги «по званию». Она медсестра, Ольга — всего лишь санитарка. Курсы окончила, да сколько там тех курсов? А медсестра — значит, училась в медучилище. Или даже в институте. Однако ж Ольга, едва прибыв на место, включилась в работу сразу, а эта… Чему ее учили-то? Или учили нормально, как всех, это Ольге с Мариной Леонидовной повезло сверхъестественно? Ну или просто растерялась эта новенькая. Ладно, будущее покажет.

Глава 16

Уходим в ночь, уходим в дождь, уходим в снег

— Боцман вызывает Камчатку. Камчатка, это Боцман, как меня слышите?

Рация если и похрипывала, то совсем немного. По сравнению с первым годом эфир сильно оживился, даже разросся — если так можно сказать о радиоволнах. Станции с каналами, защищенными от «ушей» противника (которого, и о том никто не забывал, снабжали если не лучшими натовскими разработками, то близко к тому), были с самого начала, но скорее как восхищающая и восхитительная редкость (ух ты! мы и такое можем?), иное дело — теперь. После провала «героического» летнего контрнаступа ВСУ «закрытые» станции пошли в наши войска массово.

Но и без них (или почти без них) мир мог по достоинству оценить стойкость русской армии. Украина, чья армия к 2022-му висела где-то в третьем десятке мирового рейтинга, стремительно поднялась к его верхним строчкам — и по количеству живой силы, и по вооружениям. Запад откармливал свое ручное чудовище старательно и безостановочно (как когда-то Сомосу: «он, конечно, сукин сын — но он наш сукин сын!»). И чудовище всерьез рассчитывало уже «в бархатный сезон пить каву на набережных Ялты и Евпатории».

И что? Накачанная мыслимыми и немыслимыми вундерваффе «вторая армия мира» не сумела прорвать даже первую линию русской обороны.

Да, мы платили свою цену. И умением славен русский солдат, и стойкостью. Укровояки теряли уже не впятеро, даже не вдесятеро, теряли уже по двадцать, двадцать пять бойцов на одного нашего! И, накатывая одну за одной попытки «контрнаступить», снова и снова откатывались назад, бросая убитых и раненых на земле, никогда не бывшей для них, манкуртов, родной.

Мельницы Господни мелют медленно, но неотвратимо. Время не повернуть вспять. Ни за какие миллиарды и триллионы долларов. И хваленый «контрнахрюк» предсказуемо захлебнулся. А наша армия двинулась вперед. Медленно, но упорно — и неотвратимо. Как те самые божьи мельницы.

Притворяющиеся военспецами блогеры возмущались, что мы продвигаемся слишком медленно. Сильно возмущались. Ну да, как же им стрелочки рисовать? Что?! Украина строила линии обороны вокруг «мятежных» республик восемь лет. Восемь! Тысячи «зубов дракона» проросли в Донецкой земле. Но «военные» блогеры, как капризные дети, требующие новую игрушку, чуть не ногами топали: быстрее надо, чего сопли жуем!

Можно ли было двигаться быстрее?

Строго говоря, да.

Способ первый: тотальные ковровые бомбежки всего и вся — так «союзники» бомбили Дрезден, так совсем недавно бомбили Югославию. Ой, тут школа была? А тут вовсе чье-то там посольство? Ну, звиняйте, то коллатеральный ущерб. Могли и мы действовать тем же методом? Нет. Это, как ни крути, наша земля, и превращать ее в выжженную пустыню — так себе идея.

Второй способ — тот, что использовали в «контрнахрюке». «Мясные» штурмы. Натовским хозяевам сугубо фиолетово было, сколько «маленьких украинцев» сгинет в мясорубке, главное — чтоб Россию укусить. Они-то рассчитывали на «победить», но хотя бы укусить! Не сработал способ. А нам такой и вовсе не годится. Без потерь не обойтись, это война, но жизнь российского солдата слишком дорога, чтобы считать ее «расходником». Дорога во всех смыслах слова.

Потому каждый «зуб дракона» требовалось не просто выдрать, а выдрать с хирургической точностью. И так — медленно, от зуба к зубу — но неотвратимо…

— Камчатка — Боцману, слышу тебя хорошо. Что там у вас, доложи обстановку.

— Передаю по буквам: Жозефина, Офелия, Паолина, Анна. Нас отрезали от моста, все пространство перед ним простреливается насквозь. Где Гриффин со своими летунами?

— Бандеры накрыли кунг. У Гриффина контузия. Может, вызвать авиацию?

— Отставить, у бандер тут какая-то ПВО есть, немецкая, что ли, я в них не разбираюсь. Беспилотники пропускает, чтобы не светиться, а пойдут самолеты — отоварит. А за ней батарея стоит, похоже, три топора, минимум один ствол. Они-то вас и обстреливают.

— Можете отступить?

— У меня трехсотых половина личного состава. Меня самого затрехсотило. Отойти не вариант. Закрепились в крайних домах, бандеры пока ножками атакуют, но, боюсь, могут что-то посерьезней пустить. Так что проходитесь по ним профилактически, они скапливаются справа и слева от той здоровенной колокольни, метрах в двухстах в обе стороны. До темноты мы продержимся, а там что-нибудь придумаем…

— Придумаем, ага, как помереть покрасивше, с песнями и плясками, — проворчал себе под нос Данила, выключив рацию. Положение было и впрямь аховым: легковооруженные разведчики закрепились в нескольких полуразрушенных домах у реки, справа и слева от каменного моста. Ни вперед, ни назад: чуть выйдешь на открытое пространство — кроют сначала минометами, потом артой. Пока атакуют пешком — еще ничего, но они же и танки подогнать могут. А противотанковых средств во взводе кот наплакал. И не Кот, который Артем, а его шерстяной тезка. А те, как известно из курса биологии, хоть и снабжены нужными железами, к слезотечению вовсе не склонны. Кстати, о котах… Прилета жалко, сиротой останется… Ну да ладно, если нас тут положат, его соседи заберут, не бросят…

Только бы не пустили танки… Вот вроде и умеем, и можем, но — не голыми же руками… Поизрасходовали ПТУРы да гранаты за прошедшие бои…

Кот с напарником появились сверху, с полуразрушенного второго этажа добротного купеческого дома, где на первом разместился Данила.

— Ты был прав, Боцман, — заявил Артем, — бандеры на колокольне засели. Птичек мы их валим, так они арту по старинке наводят. С господствующей высоты. У них там, похоже, даже лазер есть.

— Вот ты меня сейчас прямо обрадовал, — процедил Данила. — Наши по колокольне лупить не станут, сам знаешь. А чтобы их оттуда выкурить…

— …достаточно нас с Молчуном, — сказал Артем. — Как ночь падет, мы с ним зайдем со стороны кладбища, есть

— Не части так, Кот, я за твоей мыслью не успеваю, — оборвал его Данила. — Ну зайдете вы, и что дальше?

— В храме бандер немного, — продолжил Артем. — Трое на верхотуре, еще шестеро внизу чалятся, в домике настоятеля. В самой церкви никого, даже странно. В общем, мы войдем в дом, перебьем тех, что внизу, потом подымемся, подсветим их зенитку — сверху ее видать, наверное… если получится, то и арту засветим. Так что скажи Андрею, пусть…

— Обстреляли его, — с досадой перебил Данила. — Контузили, потому и птах наших не видно…

— Тогда вызывай богов войны, — пожал плечами Артем, — мы светить долго не сможем, бандеры поймут, что случилось. Так что действовать придется быстро. Точнее, очень быстро.

— Вы вдвоем-то точно справитесь? — Данила потер виски, пытаясь разогнать висевший перед глазами туман — бледный, но противный — и звездочки, которые в этом тумане там и сям вспыхивали. Как же, разгонишь его. Вроде и перевязался нормально, а кровит. А кровопотеря — она такая: тут тебе и туман в глазах, и вата в ушах, и вообще голова кружится. Как такой головой думать — непонятно. Будь с ним все в порядке, он бы точно изобрел другой план, но…

Он еще немного потер виски. Сжал их посильнее, вздохнул:

— Что ж, играем теми картами, что сданы, других пока не будет.

— Говорят, что у кошек девять жизней, — хмыкнул Артем. — Ты ж меня сам Котом окрестил…

— Котенком, — усмехнулся Данила.

— Угу. И сам же велел дорасти до Кота. И я вроде дорос, разве нет? Позывной-то поменяли.

— Позывной… — Данила сморщился, как будто раненый бок вдруг заболел как-то особенно сильно. Эх, Котенок ты Котенок… А вот мяу вам, господа свинособаки!

— У кошки девять жизней, — спокойно, как будто на уроке отвечал, повторил Артем. — Значит, я один стою девятерых бандеровцев, а их там как раз девять. А со мной еще и Молчун…

Боцман с усилием поднялся, подошел и обнял Артема.

— С-сука, — прошипел он. — Кабы не дыра в бочине, сам бы с вами пошел с вами. Но сейчас от меня толку чуть, скорее обуза, чем подмога. Идите с Богом, ребята. И возвращайтесь — с Богом!

* * *

К десяти часам темнота легла вокруг уже плотная, глухая, правильная. Атаковать бандеровцы все еще пытались, но как-то вяло, словно у механической игрушки кончался завод. Не то подустали, не то темнота мешала, теперь у них с тепловизорами стало не очень, не то что во время хваленого контрнахрюка. Данила решил, что ему лучше: повязка на боку уже не промокала, и туман перед глазами рассеялся, звездочки и вовсе пропали. То есть они были, но — реальные, а не те, что от кровопотери. Она, ясен пень, так быстро не восполняется, однако адреналин — великая вещь. Голову проясняет и сил прибавляет. Потом мне станет худо, как пелось в старой песенке про макароны — но это ведь потом. Да и сделать он уже все равно ничего не мог, хотя беспокойство за Артема и Костю-Молчуна грызло, не отпуская: дойдут ли? Справятся ли? То есть, зная Артема, он на девяносто процентов был уверен, что и дойдут, и справятся. Но девяносто — не сто. Сто на войне не бывает.

С батальонным штабом, той самой Камчаткой, он связался сразу, как ребята ушли:

— К полуночи с той стороны может быть засвет, лазером натовского образца. Будьте готовы навести на место засвета арту. Если получится, засветов будет два. Первый — ЗРК, второй — те «три топора», что нам головы поднять не дают.

— Вас понял, — ответили с Камчатки. — Поддержку постараемся обеспечить.

Данила выругался:

— Не постараетесь, вашу трихомундию в тригидрофосфат! А обеспечите! Хоть ежа там у себя родите, но по засвету мне ударьте! Я туда двух своих лучших бойцов послал, а вы жопы свои не поднимете!

— Не кипеши. Надо будет, и ежа родим, — обрадовали его с Камчатки. — Ударим, не сомневайтесь. «Постараемся» — это я так, чтоб не сглазить.

Рация ожила в двадцать две минуты одиннадцатого, когда темнота стала вовсе непроглядной. Южная ночь! Но темнота — это неплохо. И время красивое: 22:22. Хорошая примета.

— Боцман, я Кот, — голос Артема показался вдруг незнакомым. — Мышей передавил, полез на чердак. Готовность пятнадцать минут.

Но тут же события покатились лавиной — масштабнее, громче, стремительнее.

Где-то спереди громыхнуло. Хорошо так громыхнуло.

Потом стрельба донеслась. Атакуют? Где? Откуда?

Опросив своих бойцов, Данила сделал вывод, что стреляют возле храма. Вернувшиеся дозорные группы вывод подтвердили. И подробностей добавили:

— ЗРК у картонажки наши накрыли, по ходу, «Ланцетом». И в тылу что-то рвануло. А бандеровцы зачем-то атакуют церковь на площади.

Голова опять принялась кружиться — так немилосердно и безостановочно, словно собралась отвинтиться от шеи и улететь. Заткнись, дура, цыкнул на нее Данила, не до тебя.

— Не зачем-то, а потому что там Кот и Молчун. А нацики не идиоты, уже просекли. Атакуем возле храма. Вперед, братва!

Если хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах.

Может, нацики собирались в темноте ударить посильнее, может, просто бронегруппа стояла в ближнем резерве — на случай, если наши, несмотря на работу «трех топоров», перебросят через мост подкрепление…

Так или иначе, до храма группа Данилы дойти не успела. Из темноты выдвинулись два больших приземистых силуэта. И еще один — поменьше, но повыше. И едва появились — открыли огонь.

— Два М–60, Боцман, — доложил боец, — и «гепард».

— А что, бандерам и М–60 передавали? — удивился Данила, наскоро перевязывая руку, — его опять задело. — Они ж совсем старье!

— Старье не старье, но ездят и стреляют. Наши ополченцы даже на Ис–3 воюют, — пробормотал боец. — Взять хоть «Каролину» Хоттабыча…

Окончание фразы заглушил мощный взрыв — прямо впереди по курсу. И вслед, как будто эхом грохота — раскатистое:

— У-у-ура-а-а!

— Нациков прихлопнули! — завопил кто-то справа от Данилы. — «Ланцетом»!

Что было дальше, он помнил плохо. Высыпались откуда-то морпехи, выскочили из темноты БТРы с андреевскими флагами на броне, кто-то подхватил его и понес. Кажется, он пытался протестовать:

— Нет… Мне нельзя… Мне туда надо, там Кот. И Молчун.

— Ничего, прорвемся, — успокоил неожиданно знакомый голос.

— Макс?

— Ото ж. Вытащим и Кота, и Молчуна. Для того и пришли. Сразу, как их арту «ланцетами» накрыли.

— «Ланцетами»? — переспросил Данила, отгоняя тьму, крутившуюся перед глазами все быстрее и быстрее, нельзя пока было вырубаться, никак нельзя. — Андрей… очухался?

— Костя Найденов — это Молчун, — прошептал Данила и провалился, не в силах больше держаться, в стремительно крутящуюся тьму.

Глава 17

Шило в мешке

Руки сами делали привычную работу, губы улыбались, и ни одна, ни единая просьба или надобность не проскакивала мимо внимания. Но в голове, где-то в самой глубине, слова сами собой складывались в строчки:

…его под утро привезли, но это мимо меня. Я тебе потом расскажу, как тут у нас все устроено. Да и неважно это.

Сашкино дежурство было. Я же рассказывала, что Шаповалов теперь здесь? То есть не «теперь», а «пока». Крови он тогда много потерял. Сейчас-то уже не пациент, другого бы отправили поглубже в тыл — восстанавливаться, но Сашка — нет. Рук-то и у нас тут не хватает. Так что и ассистирует, и сам оперирует. Ну и Юлька здесь, конечно, уж не знаю, как ей удалось перевод выбить. На первый взгляд, вроде и нехорошо вот так с передовой сбегать, но куда она без Сашки-то? И она теперь тоже Шаповалова, они тихонько так поженились, такие молодцы. И обвенчались тоже!

Тут церковка есть неподалеку, ну то есть не совсем неподалеку, но все же. Там батюшка такой чудесный, с ума сойти! Приезжаем мы на нашей «санитарке», картина маслом! Шаповалов еще бледно-зеленый (Илья Сергеич — маг и кудесник, но после такой массированной кровопотери что угодно могло отказать, знаешь, бывает, когда организм уже перестает принимать: лей не лей, чужая кровь не впрок, Юлька его травами какими-то отпаивала, тете Маше сноха сибирская присылает), да еще располосованный, наподобие индейца, лицо еще не зажило, Юлька рядом с ним тоже тонюсенькая да прозрачная (ну она всегда такая была), тот парень, из которого Сашка тогда гранату вытащил (там все брюхо разворочено было, дренажи еще не сняли, и вместо одного берца — гипсовый «сапог»), ну и я. После суток, и видок соответствующий, синяки такие, что глаз и не найдешь.

Хороша, в общем, компания. Брачующиеся и мы вроде как свидетели с этим Димкой. Ох, сразу Дятлова вспомнила: никто не знает, где он, что с ним. Уходил — у отца его инфаркт был, мать разрывалась между ним и сестрой (ну ты знаешь). Ладно, будем верить, что… что вот просто — мы не знаем.

Про батюшку. Вылезаем мы из «санитарки», а батюшка нас на пороге встречает. Улыбается! Мне даже показалось, купол на маковке засиял, как будто солнышко вылезло.

— Сразу две пары?

Когда сказали, что женятся только Сашка с Юлькой, он как будто даже чуть расстроился. Такой милый! Я впервые венцы так близко увидела. Даже в руках подержала! Ну то есть над Шаповаловыми. Это, говорят, хорошая примета. Когда вернешься, мы к этому же батюшке пойдем, ладно?

Когдатошнее тупое отчаяние, смытое очищающей яростью, сменилось вовсе не отвратительно-унылым «принятием», врала дура-психологиня, что выдумала идиотские «пять стадий горя». Все совсем не так. Ольга давно не задавала себе мучительно-болезненного вопроса: жив ли Виктор? Конечно, жив, это вообще не вопрос. Верить — это ж не взывать страстно к небесам: «Пусть он будет жив!» Нечего истерику-то устраивать, как будто сомневаешься. Ты не сомневайся, просто жди и делай свою работу.

Отвлеклась. Вижу, новенький у меня в палате. Точнее, не в палате, а в коридоре, но это неважно, так бывает… Замотан с ног до головы, снеговик, а не человек, только глаза сверкают. Весело так сверкают. И голос веселый. Хотя с ходу и не разберешь, откуда говорит-то. Я ему про коридор объяснила, ну что, как в палате место освободится, его туда, может, завтра, а может, даже сегодня. А он, представляешь, смеется:

— Да мне и тут неплохо. В палату только по делу заходят, а тут лежи и на красоток любуйся.

Замотанный весь, а бодрится. Губ не видно, но не шепелявит, значит, зубы целы. Знаешь, многие бойцы стоматологии больше, чем полостной хирургии, боятся. Шаповалов из каких-то волонтеров выбил оборудование и прочее необходимое, не в каждой столичной клинике такое есть, как в наших полутора зубных кабинетиках. Сам-то он больше все-таки текучку оперирует, но изначально-то — стоматолог. Не протезист, но все же. На самом деле тех, кому реально протезирование нужно, их единицы, потому что Сашка — умеет. Не только челюсть разбитую собрать, но и зубы сохранить. Однокурсника своего к нам вытащил. Но я все равно зубных врачей боюсь, глупая совсем…

Обмотанного бинтами снеговика звали Данилой. У него не только голос был веселый, он еще и вставать пытался!

— Пить? Обезболить? — Ольга мягко придержала замотанное плечо.

— Да нет, нормально все. Чего мне сделается-то? Посекло малеха, а так я целый.

Ну да, видим, какой ты целый. Юлька, которую Ольга встретила, выходя на дежурство, вздыхала сокрушенно:

— Седировали его по полной, может, поспит хоть. Но мало ли. Ты, главное, осколок с тумбочки не убирай и всем скажи, чтоб не трогали: он особо просил, чтоб не выкидывали.

— Из него достали?

— Там еще несколько миллиметров — и в сердце. Да еще кровит отовсюду, Сашка замучился сосуды шить. Ну и аминокапронка, конечно. Ты смотри там, может, повторять придется.

Повязки сейчас были чистые. И все же…

— Ты точно пить не хочешь?

— Ну… можно. Только обольюсь же, тебе работы добавлю… — снеговик как будто смутился.

— Не обольешься, — засмеялась Ольга.

Подержала стакан с трубочкой: захочешь — не обольешься.

— Спасибо.

Выпил он с полстакана. Подумал, попил еще немного.

— В туалет?

— Типа судно, что ли? Не, не надо.

— Да у тебя вроде руки-ноги двигаются, тебе только вставать сложно будет, голова может закружиться. Пойдем, помогу. Или давай я лучше коляску подгоню.

— Бэху-то? Не, давай потом.

— Ну позовешь, если…

Она уже почти отвернулась, сделала шаг, когда в спину ударило все такое же веселое:

— Девушка, а что вы делаете сегодня вечером?

Горло перехватило. Но Ольга, конечно, справилась. Только остановилась, оглядываясь. Осколок лежал на тумбочке — маленький, невзрачный.

Снеговик как-то моментально просек, куда она смотрит:

— На шею повешу, — все так же весело сообщил забинтованный рот.

— Осколок-то? Да, говорят, еще чуть-чуть — и до сердца дошел бы.

— Я везучий, — он сообщил это так, как сказал бы «у меня кровь первой

И довольно ловко, не потревожив тянущуюся к локтю трубку, извернулся, забинтованной — только пальцы видать — рукой вытащил ящик тумбочки, и оттуда — что-то вроде бумажника.

— Ты без броника был? — растерянно спросила Ольга, разглядывая хищный след посередине кожаной книжечки. Кровавый след в глаза не бросался, кожа и так была темной, а вот короткий разрез — очень даже.

— Да как же! Осколок его прошил и в ксивник воткнулся. Ну и в меня немножко, как раз между ребрами, фигня, короче. Но если бы не ксивник, точняк бы до сердца достал.

Кожаная книжечка распахнулась. Документы, кровь… И на фотографии в правом отделении — тоже кровь. И след от проклятого осколка посреди темного узкого пятна. Если бы осколок шел чуточку правее…

Тогда Ольга закрыла бы спасительный ксивник, подивившись на везучесть Данилы…

Но осколок прошел там, где он прошел. И фотография почти не пострадала. Всех, кто на ней был, можно было различить без проблем.

Нет, Ольга не закричала. Не забилась в истерике. Госпитальные месяцы не прошли даром, спросить она сумела почти спокойно:

— Это же… здесь?

Данила оттопырил большой палец:

— Точняк! Узнала место? Видишь, я тут у вас постоянный клиент. И мне положены всякие бонусы. Поэтому — девушка, что вы делаете сегодня вечером?

— Перевязки, санпроцедуры, санобработку палат… — почти не думая, бросила Ольга.

Место она узнала, конечно: еще бы не узнать! Но к черту место!

Посреди наизусть знакомого холла второго этажа на коляске сидел… Виктор! Похудевший, с впалыми щеками, с потускневшими, словно пеплом присыпанными глазами — но это был, безусловно, он!

— Кто это?

— Ну меня видишь, я слева, самый красивый, вот бинты с морды снимут, убедишься, — палец, которым он тыкал в фотографию, по сравнению с замотанной бинтами кистью казался странно темным. — Вот Макс, Макс Огнев, вот Андрюха Ножнов, а на «бэхе» — Костик Найденов.

Макс, значит, Огнев. Знакомое имя Ольгу почти не тронуло, тем более неизвестный ей Андрюха, для нее на этой фотографии был запечатлен один-единственный человек. Поэтому она довольно глупо переспросила:

— Костик?

— Ну да, — подтвердил Данила. — Ничо так мужик, сперва в депрессуху ударился, ноги-то видишь, только колени и остались, ну он и решил было, что все, жизнь кончена. А после вроде ему Макс мозги вправил, то есть сперва Андрюха, они в одной палате лежали, потом уже Макс, а Михал Евгеньич протезы обещал, типа лучше своих будут. Ну он крут нереально, кремень мужик, слово железное, да он и без обещаний до фига делает. С Костика при мне и мерки снимали, и тренироваться начал, протезы-то, даже самые крутые, все ж не родные конечности, к ним приноровиться надо. А Михаил Евгеньевич ему еще тренажер подогнал, там вообще… Это я, правда, уже, считай, и не видел. Мы все в учебку уехали. Ну то есть я с Андрюхой — сразу домой, в смысле назад, к своим, ученого учить — только портить, Макса вроде на повышение двинули, ну и соответственно на курсы переподготовки.

— А Костик? Домой? То есть на гражданку?

— Да щаз! Тоже на курсы, ему Андрюха расчудесно разобъяснил, что ноги — фигня: чтоб птичками командовать, голова нужна, ну и руки желательно. А так — хоть на коляске. Но протезы ему наверняка подогнали, потому что Михал Евгеньич…

В Ольгиной голове вдруг всплыл мерзкий Генкин голос: «Папахен в дроны уперся, да еще по госпиталям мотается, волонтерит типа»…

— Кремень мужик, я поняла. Его фамилия, случайно, не Борецкий?

— А ты откуда… — Данила поднял замотанную руку почти к самым глазам, пошевелил зачем-то пальцами. — Ну песец котенку! Хотя чего я удивляюсь, тут и не такие совпадения бывают. У нас парень один отца своего встретил, с которым чуть не двадцать лет не контачил, типа тот подонок, бросил их с матерью, все дела, а оказалось, мать его сама и выгнала, потому что у нее новая любовь случилась. Да неважно. Осколок мой — тоже совпадение. Точнее, ксивник на месте осколка. Короче, Костик остался учиться дронами управлять, ну то есть не тут остался, в учебке, но давно, сейчас, небось, уже тут где-то, — Данила мотнул головой, как бы обозначая направление.

Мотнул неопределенно, но Ольга поняла, конечно: «тут» обозначало, скорее, «там». Там, за ленточкой.

Сердце… черт его знает, что там сейчас было на месте сердца. Может, Ольге все это вообще снится? И Данила с его везением, и фотография, в которую воткнулся осколок, и…

— Так ты не только Михал Евгеньича, ты и Костика, что ли, знаешь? — не унимался Данила.

Улыбнуться у Ольги не получилось. Даже плечами пожать. Все тело превратилось в набор разрозненный деталей, угловатых, цепляющихся друг за друга — больно. Дышать — и то получалось не очень. А уж произнести что-то пересохшим и, кажется, растрескавшимся горлом было и вовсе невозможно. И кивнуть «да» или мотнуть головой «нет» тоже было совершенно невозможно.

Данила глядел на нее пристально, внимательно, чуть прищурившись — как будто знал. Как будто и говорить ничего не требовалось…

Глава 18

У Бога на пороге

Молчуном Костю Найденова прозвали, потому что он… молчал. Нет, он не был немым, на команды, приказы и распоряжения отвечал четко и внятно: «есть», «так точно», «никак нет» и тому подобное. Ничего сверх предусмотренных уставом реплик от него услышать было нельзя. Словно речевой центр в мозгу растерял все свои настройки. Врачи пожимали плечами: вероятно, контузия может давать и такие странные последствия. Амнезия? Ну может быть. Такая вот своеобразная амнезия.

Его пытались расспрашивать о прошлом: где служил, где был ранен или хотя бы в какой школе учился — он только головой мотал. То ли не помнил, то ли сказать не мог из-за тех самых «сбитых настроек речевого центра». Его даже хотели демобилизовать, хотя физическое восстановление проходило отлично. Но Костя твердил: «нет» и «я здоров», что, видимо, означало, что он хочет продолжать службу.

Не считая странной речевой аберрации, он действительно был здоров. И довольно быстро выяснилось: Костя — прирожденный разведчик. Внимательный, наблюдательный, как мало кто, умеющий передвигаться быстро и скрытно. Его скорости реакции можно было разве что позавидовать: этому не научишься, только родиться таким.

Артем, хоть и подхватил от Данилы привычку к балабольству, в отсутствие наставника становился не слишком разговорчив, так что с Костей-Молчуном в напарниках ему было отлично.

Ночь выдалась облачная, ущербная луна проглядывала лишь изредка, звезды и вовсе пропали. Кладбище в темноте казалось декорацией к постапокалиптическому — или, быть может,

Вскоре, однако, затянутые бурьяном развалины сошли на нет. Часть кладбища все же уцелела. Совсем старая — некоторые надгробия стояли тут с начала прошлого века, а то и с конца позапрошлого: луна, мелькнув в крошечном облачном окошке, высветила на одном 1894 год. Что значилось слева, где полагалось стоять дате рождения, Артем разобрать не успел. Только подумал: все эти люди, что здесь лежат, они ведь умерли давным-давно, еще до того как все завертелось в огненном вихре: до первой русской революции (из которой он помнил только тухлое мясо на броненосце «Потемкин»), до Первой мировой войны с ее ужасами — первыми танками, первой газовой атакой (он вдруг вспомнил, откуда взялось название иприт), осадными гаубицами… Эти люди не дожили до «Великого Октября» и Большого террора, до… до всего страшного. Но, как ни крути, великого.

Странно как-то: могла ли страна, послушно легшая под большевиков, сломать хребет нацистской нечисти? Он пожалел, что даже школьную историю сдавал по шпаргалкам. Его скудные, неведомо где и как надерганные познания о прошлом противоречили сами себе. И значит, многое из того, что он якобы «знает», — вранье. Или как минимум ошибка. И это… неправильно.

Надо Виктора обо всем этом расспросить, он же историк. Потом, когда все закончится — мы же непременно победим! — и встретимся, ну конечно встретимся.

В этой части кладбища даже надгробия были другими. И кресты кое-где возвышались — разные, но чем-то и сходные. Эти люди прожили жизнь в мирной стране, в России Лета Господня, о котором так трогательно писал Шмелев (на даче, где Артем когда-то прятался, интернет прорезался лишь изредка, но было немного книг, и, спасаясь от скуки, Шмелева он зачитал буквально до дыр).

Сейчас это казалось выдумкой, сном — и его собственные прятки на чужой даче, и уж тем более то, о чем писал Шмепев. Но сны ведь тоже необходимы?

Не только же темнота должна быть в жизни. Темнота, сквозь которую они крадутся в полном обвесе. Ни фонарей, ни хотя бы света из окрестных домов — тут давно никого не было, от большинства домов остались огрызки, а те, что относительно уцелели, щерились черными разбитыми окнами. Про фонари же и думать-то глупо. И отлично.

Темнота — это хорошо. Сейчас — хорошо. Она укрывает от чужих глаз…

Метнувшийся наперерез кролик на экранчике прибора ночного видения вспыхнул неправдоподобно ярко — единственное теплое пятно в окружающем пространстве. Единственное, кроме них с Молчуном. Тот вдруг остановился.

Из просевшего, но относительно свежего холмика торчал колышек с криво прибитой дощечкой. Наклонившись, Артем сумел разобрать на светлом дереве кривую черную надпись:«москальский пiп».

— Похоже, настоятель… — он повел рукой в сторону уже совсем близкой громады храма.

И хотел было уже двигаться дальше — священника было жаль, но его по крайней мере предали земле, и большего сейчас сделать было точно нельзя — но Молчун мотнул головой, выдернул колышек и оторвал дощечку, прибитую на один гвоздь. Погладил, словно утешая, и показал напарнику. Дощечка оказалась иконой. Образ Богородицы «Семистрельной», Богоматерь с семью мечами, память о семи скорбях Богородицы. Даже Артем, от религии предельно далекий, про этот образ знал. Поцеловав икону, Молчун бережно положил ее на холмик.

Тот, кто под ним лежал, совсем недавно жил в домике, примыкавшем к храму.

И сейчас там горел свет, хотя сам храм высился темной скалой, такой же безжизненной, как остатки поселка. Артем сосредоточился, вспоминая раздобытый план храма и пристроек: из жилища настоятеля можно было попасть прямо в алтарь, а за ним начинался путь наверх, на колокольню. Артем чуть повел плечом, и этого коротенького жеста было достаточно. Еще несколько шагов — и они замерли справа и слева от двери в домик…

— Козир — вiно, дуракам змiна.

— Ти все одно дурень, як кеозир не мiняй.

— Зара подивимося, хто тут дурень. Малий, ти чого трусишся?

— Вiдчуття якесь неприϵмне.

— Малому все мерцi ввижаються. Боятися тра живих, а не мертвих. Що, дурнику, боiшся, що попик забитй прийде?

— Та ти сам, до речi теж у церкву не заходиш, I до дзвiнницi мчиш прожогом — певно, вiд великоi хоробрости?

— Багато ти розумiϵш! Не люблю я iкони москальськi. Страшнi вони. Отой Спас — вiн так дивиться, як москаль. Повибивав би йому очi так не дiстатися… налий, чи шо[1]?

Что-то забулькало.

— Немаϵ нiякого Бога, — вклинился в разговор третий голос, перекрывая это бульканье. — Аби Вiн був, чи ж Вiн нас не покарав би? А раз його нема, то ми можемо…

— Ну i гидотна смага! — сказал первый голос. — Гнилим буряком вiддаϵ.

— У «Магури», певно, зараз не самогон п'ють. Як не прийду до них — завжди горiлка на столi, — отвечал второй.

— Так то «Магура», — прокомментировал первый. — Вони з бiса хитрi по всьому фронту гасають, нагребли скарбу вагони[2]…

И тут Молчун, перебросив автомат (вооружены разведчики были новыми ОЦ–69 от Калашникова — короткий бесшумный автомат с бесшумным же подствольным гранатометом) из походно-боевого положения в боевое, поднялся на крыльцо… и постучал в дверь.

Артем ничего не знал о том, как Костя сидел в погребе с беглым мобиком из ВСУ, и тем более не мог предположить, что украинская речь всколыхнет те самые воспоминания… Но напарнику он верил. А того вел инстинкт разведчика: используй все возможности. Вот он и… использовал.

— Кого це чорти приперли? — раздалось изнутри.

— То я, Микола, — хрипло сообщил Молчун.

— Який ще в бiса Микола?

— Микола Кравцiв, з «Магури»[3], — ответил Найденов. Мыкола Кравцив из Коломыи никогда не служил в «Магуре», но эта разросшаяся, как раковая опухоль, карательная бригада нацистов вообще никогда не имела четкого состава, то присоединяя ошметки битых нацбатов, то отпуская какие-то свои куски в свободное плаванье. Личный состав «Магуры» сменился уже четыре раза, то есть три ее состава уже ушли в украинский перегной, и сейчас воевал четвертый… В прошлом году, конечно, это еще было не так, тогда «Магура» была выбита только один раз, но о вечной чехарде с прибылями и убылями Мыкола Косте рассказывал.

— Я з дороги збився, — самозабвенно врал Костя. Артем не помнил, чтобы он когда-нибудь говорил так много. — Може хтось мене направити до розташування нашоi частини?

— Ми, взагалi-то тут у справах, — за дверью завозились, открывая. — А не для того, щоб бути дороговказом блудливим…[4] — дверь чуть-чуть приоткрылась, и Костя тут же ударом ноги раскрыл ее, сбивая с ног того, кто был за ней, и одновременно начиная стрелять.

Артем рванул за ним…

Считалось, что он обучал Костю, а на деле не столько обучал, сколько помогал тому вспомнить премудрости разведывательно-штурмовой службы. И в эти минуты Артем был ведомым, а Костя стал лидером.

Первый из шести боевиков отправился в ад с порога настоятельского домишки, еще двоих Артем и Костя пристрелили в следующие несколько секунд, не дав им даже из-за стола подняться. Тот опрокинулся вместе со всей нехитрой снедью — картошкой в мундире, луком и опустошенной на две трети сулеей[5] мутного самогона. Еще трое спали вповалку на кровати возле печки — эти получили свои путевки в ад, едва успев проснуться от грохота стрельбы.

Весь бой занял не больше минуты.

— В храм, — скомандовал Артем, решив, что о внезапно проснувшихся лингвистических талантах он расспросит напарника когда-нибудь потом. Когда выживут. — Вон те двери.

Темная октябрьская ночь, беззвездная и практически безлунная, затопила и брошенный храм. Ни лампадки не теплилось тут, ни хотя бы крохотной свечечки. Лишь огромный образ Спаса Нерукотворного за алтарем словно светился изнутри.

Костя замер.

— Что? — подтолкнул его Артем.

— Глаза… — прошептал Костя.

Не глаза — очи! В их лазури, казалось, вспыхивали и пересверкивали отблески далекого пожара.

— Спас Ярое Око, — кивнул Артем. — Как у Народного ополчения на знамени. Нам пора, брат. Еще немного, еще чуть-чуть, последний бой — он трудный самый…

И они рванули по узкой и хлипкой лестнице вверх — на колокольню.

* * *

— Вон, видишь — у картонажки?

Окрестности Артем осматривал через захваченные у одного из сидевших на верхотуре нациков ПНВ[6], помощнее собственного. Рассчитали верно — девять рыл: внизу шестеро, на колокольне трое, тут больше и не поместились бы. Справились с ними быстро и бесшумно, один, правда, едва не сверзился вниз, но Костя успел схватить его за ноги и затащить назад. Тела, оставшиеся в жилище настоятеля, — ладно, пусть валяются, но снаружи — дело другое: мало ли кто мало ли куда посмотрит и подойдет. Тело же у основания колокольни будет сиять на ПНВ, пока не остынет. А это нескоро, хоть и октябрь, и совсем не жарко. Мягко говоря, не жарко. Здесь, на верхотуре, стылый ветер гулял так, что двигаться следовало с осторожностью: не ровен час снесет. А у них задание…

— Где? Не вижу, — уточнил Костя, тоже затрофеивший ПНВ помощнее. Он стоял возле лазерного целеуказателя — с его помощью нацисты и наводили свою арту и беспилотники.

— Между руинами, видишь воронку здоровенную? Не иначе ФАБом-полторашкой засветили? Возле нее… — сориентировал его Артем.

Он, разумеется, и знать не знал, что не от бомбы та воронка, что это школьный друг Димыч оставил им такой приметный ориентир.

Теперь и Костя разглядел длинное тело автотягача, в полуприцепе которого располагались радиолокационная станция и пусковая установка на восемь ракет. Рядом стояла транспортно-заряжающая машина с шестнадцатью ракетами — для быстрой перезарядки.

Он поднял с глаз ПНВ и приник к окуляру целеуказателя. Луч лазера не всегда видим для глаза, поэтому казалось, что ничего не произошло… но вдруг у подсвеченного автотягача замигало аварийное освещение.

— Ч-черт! — выругался Артем. — У них сигналка на лазерное облучение установлена! — крикнул, перекрывая вой ветра. — Сейчас засекут нас. Надеюсь, Боцман предупредил арту, иначе…

Мощный взрыв на мгновение осветил то, что осталось от картонажки, — руины корпусов и громадную воронку между ними За взрывом последовали повторные детонации — на пусковой установке и на ТЗМ. Пара ракет стартовали, но, заломив несколько лихих виражей, «поразили» руины неподалеку, обрушивая то, что еще стояло.

— Вижу батарею противника, — доложил Костя. — Азимут двести шестьдесят, у ставка[7], две пушки, кажется, М–777 и наша «Мста-Б».

Внизу меж тем началось какое-то движение — должно быть, нацики поняли, кто навел наш удар по их ЗРК.

— Свети! — приказал Артем.

— Свечу, — доложил Костя, переводя ЛЦУ направо. Через пару минут полыхнуло и там.

— Ну, все, — выдохнул Артем, — спускаемся и расходимся.

Но разойтись им не дали…

* * *

Они еще успели забаррикадировать выходы, одновременно отстреливаясь от приближающихся нациков. Те подходили к храму осторожно: им и в голову прийти не могло, что эдакую махину захватили и обороняют всего двое.

Артем и Костя постарались. Собрали все оружие, что было у бандеровцев, — РПК и пять автоматов, — плюс боекомплект тех, что сидели на колокольне, разложили автоматы в импровизированные огневые точки и теперь просто перебегали от одной к другой. Пусть думают, что здесь не меньше отделения.

И все же силы были неравны — против двоих бойцов было… сколько? Сто, двести? Потом вокруг храма насчитают шестьдесят шесть вэсэушных трупов, в том числе и тех самых головорезов из «Магуры».

— Меня опять зацепило, — пробормотал Костя, падая у одной из их «точек». — И патроны кончаются.

— Тебя сколько раз? — прохрипел Артем.

— Шесть, — сообщил Костя.

— И меня шесть, — отозвался Артем. — Причем одна, по ходу, прошила легкое. Дышать не могу.

— Кажется, следующие раны у нас будут последними… — Костя произнес это без особой тревоги, так, как мог бы произнести «кажется, у нас закончился сахар».

— Почему? — удивился Артем.

— Помнишь, сколько мечей у Богородицы? Она же не просто так «Семистрельной» именуется. Эх, значит, и помрем здесь. У Бога на пороге…

— Перед Его глазами, — кивнул Артем.

Спас Ярое Око молчал. Только отблески пламени в лазури его глаз стали, казалось, гуще…

Заполнявшая храм тьма на мгновение отпрянула — снаружи что-то полыхнуло… и вдалеке послышалось: «Ура!»

И в тот же момент в один из проходов в храм ворвались нацисты…

— Семь! — выдохнул Артем, падая у Царских Врат, когда они отбили и эту атаку, обратив нападающих в бегство почти паническое.

— У меня тоже, — признался Костя, подползая ближе. — И патронов больше нет.

— А гранаты?

— Граната есть, — кивнул Костя. — Но бросать их в храме…

— …никто не будет, — согласился Артем и прищурился зло и почти весело. — Значит так. Близко там наши или нет, вход на колокольню бандерам отдавать нельзя. Садимся спина к спине во вратах, берем гранаты, вынимаем кольца и зажимаем чеки. Если ломанутся, пусть видят… Они же трусы,

— Понял, — подползя вплотную, Костя приподнялся, усаживаясь с Артемом спина к спине. — Жаль, я молиться не умею.

— Я тоже, — признался Артем. — Помню только «спаси, Господи, люди Твоя».

Они помолчали. На улице шел бой, но стреляли не по ним. Нацисты рванули было в храм, но, увидев бойцов, сидящих с взведенными гранатами, действительно поспешили сбежать.

— А, нет, еще одну вспомнил, — оживился вдруг Артем: — Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав!

Его голос отразился от сводов храма, как будто изображенные на них ангелы, пусть и невидимые сейчас, подпевали бойцу.

— Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ, и сущим во гробех живот даровав! — пропел Костя, чувствуя кровавую пену на губах. И улыбнулся страшновато: знакомый вкус…

— Христос воскресе из мертвых… смертию смерть поправ… и сущим во гробех… живот даровав! — вновь пропел Артем, с трудом справляясь со сбивающимся дыханием.

— Христос… воскресе… из мертвых, — с каждым словом голос Кости слабел, — смертию… смерть… поправ…

Он вздрогнул, как человек дрожит, перед тем как заснуть, и замолк.

— …и сущим во гробех… живот даровав, — почти прошептал Артем, прежде чем последовать за своим напарником туда, откуда на них смотрели ясно-небесные глаза Бога…

Глава 19

Всем смертям назло

— Свечина! Тебя Ильич просил зайти, — негромкий оклик заставил развернуться почти на бегу.

— Просил или? — она поправила оттопыренные карманы, пихнув поглубже веселенькую, оранжевую в зелененьких крапушках, зубную щетку в прозрачном пластике: боец с ожогами из тринадцатой свою ухитрился сломать. Вот что надо делать с зубной щеткой, чтобы ее сломать? Известно что: небось, оконную раму подпирали, чтобы дымить в щелочку. А зубные щетки в этот раз привезли прямо детсадовские, спасибо, хоть не в ромашках. С другой стороны, эти вот яркие, сугубо мирные расцветки — может, это и правильно? Но все равно, когда такое торчит между санитайзером и пачкой перчаток, как-то неловко.

Нет, Ольга начмеда не боялась, но уж точно глядела на него, как прямого наместника Господа Бога в их конкретном госпитале. Впрочем, на Ильина все так смотрели. Его Величество Хирург Божиею милостию. Но — суров, иначе фиговый бы из него был начальник. И хотя никаких косяков за собой вроде не могла вспомнить, однако ж мало ли.

— Просил, — ободряюще улыбнулась необычно дружелюбная для операционной медсестры Любовь Григорьевна. — Там генерал какой-то у него. Может, переводят тебя? Ты сколько рапортов написала?

— Много, — вздохнула Ольга. — Но кто я такая, чтобы мной генералы интересовались… — она осеклась. — Генерал медслужбы?

— Ох… — Любовь Григорьевна нахмурилась, припоминая. — Мне и нужды нет… Нет вроде бы… Да, может, еще и не по твою душу, может, про кого-то из мальчиков…

— Может… — согласилась Ольга.

— Беги, — еще раз улыбнулась Любовь Григорьевна и, кажется, перекрестила ее спину.

Ольга не видела, но не удивилась бы. Даже словно почувствовала это благословение. И — нет, не побежала. Но все же — понеслась коридорами стремительнее, чем обычно.

Потому что — генерал? Неужели… Да нет, этого не может быть!

Под дверью ильинского кабинета остановилась на пару мгновений — отдышаться. Негоже к Первому После Бога являться запыхавшейся растрепой. Вдох, другой. Пальцы тем временем пробежали по шапочке — нигде волосы не выбиваются? Не то моментально втык за антисанитарию получишь — одернула хирургичку. Хорошо, что угваздаться еще не успела. Карманы, как водится, оттопырены, набитые всяким необходимым (ох, не забыть сестре-хозяйке пену для ухода за пролежнями вернуть: это не из общих, это из ее личных запасов), и пеленки с пояса свисают — но это нормально, за это точно никто ругать не станет.

— Вызывали, Илья Сергеич?

— Ну вот прям «вызывали», — Ильин повернулся от окна, улыбнулся так же ободряюще, как Любовь Григорьевна. — Просил зайти. Проходи, тут…

Он, кажется, что-то еще договаривал, но Ольга не слышала. Уши точно ватой заложило. Потому что мужчина, легко прислонившийся к краю ильинского стола, был, мягко говоря, знакомый.

Не может быть, говоришь? Ну-ну.

Только почему он в штатском? И, задрав подбородок и расправив плечи, без улыбки отрапортовала:

— Здравия желаю, товарищ генерал.

— Оль, ты охолони, — он едва заметно поморщился. Словно задел больной зуб. — До сих пор злишься?

— Нет… — она задохнулась от нахлынувшей паники.

Она и в самом деле давным-давно перестала на отца злиться. Поняла, что слишком поздно сделала открытие, через которое большинство проходит в подростковом возрасте, а то и раньше: родители, на которых в детстве ты смотрел как на всемогущих и безупречных, вовсе не идеальны. И тоже могут ошибаться. Насчет Виктора отец… ошибся. Боялся за свою дочку — и ошибся. Если бы не его явно выраженное недовольство, Ольга… она и сама не знала, что. Обвенчались бы они? Или, когда он после учебки приезжал, наплевала бы на предохранение? И забеременела бы? Может быть. Было бы это правильно? Да кто ж знает. Все сложилось так, как сложилось. Тем более что Виктор-то — жив! По крайней мере был жив, когда его посчитали пропавшим без вести. И если бы Ольга забеременела тогда, не была бы сейчас здесь, не увидела бы той фотографии у Данилы в руках, не… Не, не, не… Все было бы иначе. Не угадаешь.

Но в тот раз отец чуть не специально из Ростова в Москву прибыл. Чтобы лично ей сообщить, что Виктор без вести пропал. И сейчас, когда она на девяносто процентов уверена, что тот жив, — опять отец? Чтобы «сообщить лично»? Нет!

Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, не-е-ет!

Видимо, она побледнела. Или еще как-то проявила свой ужас. Потому что он даже рукой замахал:

— Отставить панику! Думаешь, я только с дурными вестями могу прибыть?

— Н-нет, — голос прозвучал сипло.

— Олюшка… — непривычно мягко продолжал отец. — Я… черт, даже не знаю, как сформулировать.

Она упрямо молчала, прожигая его взглядом.

Отец пожал плечами — странный, не свойственный ему жест:

— Меня позавчера спросили, не знаю ли я такую Ольгу Свечину? Не родственница ли? Ах, говорят, дочка! Бомбит, понимаешь, командование рапортами, перевода добивается. Спросили, что я по этому поводу думаю. Я-то, конечно, медицинскими назначениями не распоряжаюсь, но…

— Ты… ты… ты не можешь! — яростно перебила его Ольга. — Ты не имеешь права меня останавливать!

— Права, может, и не имею, но, если с практической точки зрения, вполне могу, — усмехнулся отец. И головой покачал. И опять скривился, как будто зуб больной зацепил. — Только с чего ты взяла, что я тебя останавливать приехал?

— Но… — растерялась Ольга.

— Докладывай, — распорядился отец уже привычным своим голосом. — Ты и здесь изрядную пользу приносишь, чего тебя в

Он не договорил, но Ольга поняла, конечно. Это было про симоновское «пусть фашиста убил твой брат, пусть фашиста убил сосед — это брат и сосед твой мстят, а тебе оправданья нет». Как объяснить отцу, что не желание мести ею движет?

— Я вас оставлю… — Ильин двинулся было из кабинета.

Замотав головой, она взмолилась:

— Илья Сергеевич! Не уходите! Вы же его помните? Ну… Константина Найденова?

Если Ильин удивился, то ничем этого не показал. А вот левая бровь отца едва заметно дернулась. Удивился? Недоволен, что дочь его как будто игнорирует? Но Ольге было проще объяснить все вот так, через Ильина.

— Которому колени спас? Помню, конечно.

— Он не Найденов! Он Полуднев! Виктор Полуднев! Вот! — почти крича, она выложила скопированную у Данилы фотографию.

Ильин глянул на нее мельком, сразу кивнул, а вот отец разглядывал снимок почти минуту:

— Он. Вот оно, значит, как? И сейчас…

— Сейчас он… там. Макс, ну ты помнишь Макса Огнева, думали, он золотой мальчик, а он теперь батальоном командует или… я точно не знаю… а Виктор, пусть и называет себя чужим именем, я же вижу, что это он, он теперь оператор беспилотников, ну дроновод, и он… там! И я… — она почти захлебнулась лихорадочно бегущими словами, но справилась, закончила почти спокойно. — И ты не можешь меня остановить!

— Вообще-то могу, я уже сказал, — повторил он непривычно мягко. — Но — не стану. Я и приехал-то лично посмотреть и послушать. Илья Сергеич, отпустишь девушку? Сколько она уже рапортов написала о переводе?

— Свечина, ты почему мне-то ничего не объяснила? — вмешался Ильин.

Ольга только плечами пожала.

— Значит, говоришь, Константин Найденов… — отец отошел в сторону, позвонил куда-то, слушал, хмыкал и через несколько минут сообщил. — Чудеса, однако! Есть в огневском батальоне Константин Найденов. И не просто есть — их там двое!

— Пап, я…

Договорить она не успела. Отец, шагнув наконец вперед, обнял, прижал — сильно, словно боялся, что она вывернется, хотя она и не пыталась! Только вдыхала родной запах. Нет-нет, она вовсе не собиралась плакать, вот еще! Он гладил ее по голове, как будто ей было пять лет! А ей совсем даже не пять… но пусть еще немножко погладит…

— Ну тихо, тихо… — бормотал суровый теперь уже генерал. — Все наладится. Найдешь ты его. Раз уж… — он тяжело вздохнул, прямо ей в макушку.

Глава 20

Последнее письмо

«В багрец и в золото одетые леса», — вспомнил вдруг Макс… Леса не леса, но не всю растительность уничтожило почти непрестанными перестрелками, и пышный осенний наряд диковато контрастировал с изувеченными строениями и вздыбленной землей. И еще почему-то успокаивал: если багрец и золото осени все еще с нами — значит, вообще все вернется. Сломанное — починим, разрушенное — отстроим, и даже выжженное превратим в цветущий сад. Вот людей не вернешь…

— «Людей», я сказал, а не эту падаль, — брезгливо пробормотал он, отодвигая труп в нашивках пресловутой «Магуры». Даже от дохлого, от него несло дешевой сивухой — ну и кровью, само собой. И, как нередко, экскрементами — ранения в живот чаще смертельны, а благоухают… ну вот что в кишках скопилось, тем и благоухают. И нечего ему тут на ступенях валяться…

Благоухали мертвяки, впрочем, не сильно, ветерком посдувало, хорошо… Не место тут… такому.

Врата храма перегораживала собранная из чего попало баррикада.

И воздух над крыльцом, пронизанный лучами едва оторвавшегося от горизонта солнца, казалось, светился теплым золотом. Даже голова немного кружилась от этого сияния.

А вовсе не от ранений — подумаешь, три царапины. Та, что на голове, уже и кровить перестала, а рука… ну что — рука? Жалко, что правая, но — заживет, не впервой. Помогая себе левой и оберегая правую, Макс неловко перебрался через остатки баррикады.

Там, внутри, света было меньше, но золотое сияние словно бы усилилось. Наверное, это нимб Спаса Нерукотворного за алтарем приветствовал восходящее солнце.

И… оберегал…

Тех, кто остался внизу…

— Может, саперов подождем? — неуверенно предложил один из сопровождавших Макса бойцов.

— Мои ребята, — Макс дернул головой. — Я сам должен…

Поднял глаза к Спасу, перекрестился — левой рукой: правая бесполезно висела на перевязи, прошептал:

— Прости, Господи, уж как могу…

Артем и Костя сидели в алтаре, почти неразличимые в потеках крови и грязи. Крови было больше. Сильно больше. Он протянул руку, коснулся шеи Артема — дурак, конечно, какой уж тут пульс. Осторожно разгибая уже похолодевшие пальцы, вынул, придерживая, гранату, чуть обернулся и передал ее тому, кто спрашивал про саперов:

— Выбрось. Да подальше.

Подождал, когда за окном громыхнуло. Забрал с той же осторожностью — почти с благоговением — гранату у Кости. В шаге от остатков баррикады обернулся к сидящим в Царских Вратах мертвым бойцам — чтобы запомнить накрепко:

— У Бога на пороге… — пробормотал словно сам себе. И — уже тем, кто был с ним: — Батюшку надо бы найти, пусть отпоет…

— Уже нашли, — угрюмо отозвался боец, выносивший гранату. — На краю кладбища свежий холмик, на нем икона лежит. Нацики ее вместо таблички прибили, кто-то оторвал и на могилу положил.

С крыльца Макс осмотрелся — у ограды торчал железный мусорный контейнер, рыжий от ржавчины, но еще крепкий. Зашвырнул гранату внутрь. Громыхнуло, но контейнер уцелел.

— И что? — он не очень понял рассказа про табличку из иконы.

— Там сзади надпись была: «москальский пiп», — пояснил боец, вынимая из-за пазухи сверток. Размотал тельняшку, показывая всем ту самую икону «Семистрельной». — Надо, наверное, юристам в штаб доложить, пусть тело эксгумируют — наверняка же батюшку пытали. А икону я на место верну, в храм, — он замялся и добавил: — От нее ладаном пахнет, хотя с чего бы?

— Вот как… Что ж, мертвый батюшка нам точно никого не отпоет, ему самому бы… — горько усмехнулся Макс, подумав, что война скоро сделает его законченным циником. Эх, Артем, Артем… Вот как оно тут бывает… Служил практически под началом Макса, а он и не знал… Мало ли Львовых. Кот и Кот…

— Километрах в пяти отсюда госпиталь, — сообщил боец. — Там рядом церковь, работающая, так что батюшка там есть. За ним бы послать?

— Ну да, ближе вряд ли найдем. Свяжись пока, — распорядился Макс. — А я с ребятами прогуляюсь до картонажки, посмотрю, что осталось от их ПВО.

Поселок бойцы Макса зачищали все утро. Лишившись поддержки артиллерии, хваленая «Магура» огребла в хвост и в гриву, даже авиацию вызывать не пришлось. Самое интересное, что и по ЗРК, и по

«Надо Вику сказать, — устало думал Макс, — что хорош уже шифроваться. То-то в штабе, хм, удивятся, когда я пришлю два разных представления к награде за одну операцию и на одно и то же имя. Не поймут. А Героев я ребятам выбью — и Артему, и Найденову-раз — даже если костьми лечь придется. И Вику пора “мужика”, давно заслужил. Мой предшественник на него рапорты писал уже, а этот баран каждый раз уворачивался, прямо как Нео от пуль. Ничего, от меня не увернется. Ты у меня, друг дорогой, все их скопом получишь. И раскрыться я тебя заставлю».

От храма до картонажки на броне доехали быстро. Спрыгнув с БТРа, Макс поспешил во двор между руин, где бродили саперы со своим боевым охранением, искали неразорвавшиеся боеприпасы от ЗРК. Сам комплекс, обугленный и искореженный, стоял на краю здоровенной воронки, из которой торчал бок не менее покалеченного танка с едва различимой надписью «Гетьман Порошенко», весь в языках ржавчины, явно не вчера подбитый.

— Командир, командир! — к нему подбежал боец, маленький, но грозный бурят Цындындомбаев, лучший из снайперов, каких когда-либо встречал Макс, кажется, из тех самых легендарных охотников, что способны попасть комару в любое из крыльев на выбор. — Там… — он задыхался и махал руками, показывая куда-то себе за спину, в развалины картонажки. — Тут… такое…

— Не тараторь, — остановил его Макс. — Там — что? И там или тут?

— Там, — Цындындомбаев опять махнул в сторону разбитой картонажки. — Тут же в прошлом году бились, понимаешь?

— Чего не понять, я сам тут был. Да и этот… «Гетьман», мля… не вчера в эту воронку свалился. Да и из самой воронки, глянь, бурьян кое-где торчит, прошлогодняя она.

— Так точно, командир! — обрадовался Цындындомбаев и тут же погрустнел: — И наши ребята здесь погибли… Местные говорят, их в братской могиле на каком-то выгоне схоронили, с бандерами вперемежку.

— Ты потому такой взбудораженный?

— Никак нет, командир. Один из них письмо оставил.

— Письмо? — не поверил Макс.

— Письмо. На стене. Там осыпалось малость, но что он написал, цело…

— Шагай, показывай.

* * *

Нет, он помнил, что Цындындомбаев сказал про общую могилу на выгоне, но рука сама собой потянулась к голове — обнажить перед павшими. Пальцы наткнулись на бинт. Так что Макс, чуть опомнившись, просто склонил голову.

От бывшего здания мало что осталось, но этот кусок стены уцелел — торчал, щерясь во все стороны выщербленными, выломанными кирпичами. Как памятная стела.

Черный маркер выдержал и близкие взрывы, и дожди, и снега — их за прошедший год, должно быть, немало врывалось через обрушенную крышу. Надпись, лишь немного припорошенная кирпичной и цементной пылью, глядела внятно и четко:

«Братья! Когда вы отобьете у бандер этот город, позаботьтесь о моих родных — папе, маме и сестре. У них никого нет, кроме меня, а я погибаю, но не сдаюсь! И о родных мои друзей…

…капитана Хрущева Василия Иосифовича, старшего сержанта Дроздова Вадима Кирилловича, ефрейтора Лебедева Анатолия Анатольевича, рядового Карамышева Адама Исмаиловича.

Смерть бандеровцам! Ефрейтор в/ч… Дмитрий Дятлов».

Здоровенное коричневое пятно справа было, вероятнее всего, кровью…

— Вот и Димка нашелся, — тихо пробормотал Макс. — Что ж за день-то такой! Говорили ж тогда, что эвакуировали рембат… а получается… ничего не получается… кто на той «санитарке» да со мной на «Чаке Норрисе» уехал — последние были… мои ребята… а рембатовцы так и… Эх, Димыч…

Вдали что-то грохнуло, и перед соседней, обрушенной стеной появился неведомо откуда вездесущий Цындындомбаев:

— Командир, командир! Там… — он мотал головой, потрясая смуглым кулаком, и узкоглазое лицо его странно сморщилось.

— Докладывай внятно, — уже почти спокойно велел Макс.

— Нацики наш кунг обстреляли! Из «торнадо»! Этот… где пульт… где дроноводы…

Макса словно под дых ударили — с размаху, здоровенным тяжелым кулаком. Никакому человеку не под силу так ударить. Только судьбе. На несколько мгновений он словно забыл, как дышать, и воздух стал колючим и горьким.

Там же Вик!

Макс бросился к БТР, не помня себя. Нет, ребята, я так не играю. Потерять в один день троих друзей — троих! — это уже как-то совсем перебор.

Глава 21

Просто ты умела ждать

Синица посвистывала где-то неподалеку. Громко, почти визгливо. Как будто возмущалась чем-то. Может, гнездо ее разрушили?

Его собственное «гнездо», кунг, оборудованный как пункт управления беспилотниками, в общем, уцелело. Вот только не работало теперь ни черта! Даже рация, простая как кирпич, и та сдохла. Кажется, один из прилетов угодил прямо в борт, тряхнуло так, словно великан пнул попавшуюся на пути человеческую машинку. И он, опасаясь, что следующее попадание уничтожит кунг вместе с ним внутри, выбрался наружу.

Зря, конечно. Хотя заранее не угадаешь. Могло и всмятку раскатать, и вообще любимый пункт управления показался ловушкой, а сам он — пойманным в коробочку жуком. Вот и вылез, заныкался в рытвину под правыми колесами. Вот не надо было. Но что ж теперь. Да и грех жаловаться, более-менее цел, и хорошо. Пара царапин.

Руку он перемотал, неловко, помогая себе зубами, просто чтоб не кровило. Пока сойдет. Пустяки.

Правый глаз не открывался, под пальцами было что-то мягкое, липкое.

Но там, в глазнице, под опущенным веком, что-то как будто двигалось. Круглое что-то. Как и положено глазному яблоку. А не открывается — просто кровью с посеченного лба залило. Он осторожно попытался стереть это липкое и как будто услышал треск разлепляющихся ресниц.

Зажмурил левый глаз.

Мир стал мутным, словно через пленку, грязную, красноватую, да еще и в каких-то темных полосах. Но — был. Окружающий мир, а не слепая тьма. Правый глаз его видел. Промыть — и будет нормально.

Так что — цел. Кроме пары действительно царапин — цел.

В голове, правда, изрядно звенело, и глаза видели не слишком хорошо, не только из-за кровавой пленки, картинка дрожала, не желая «наводиться на резкость». И подташнивало. Значит, не только поцарапало, но и контузило. Непонятно, в какой момент, но это и неважно. Ничего, пройдет.

Без рации, конечно, хреновато. Но и это не смертельно.

Зато вокруг ничего уже не грохотало, не свистело, не ревело. То есть вдалеке что-то было, но здесь, возле пострадавшего кунга, только невидимая синица оглушительно материлась на окружающий бардак. И окружающая тишина на фоне синичьего верещания тоже казалась оглушительной.

Значит, пока все.

И птичек вроде нет. Не в смысле синиц и воробьев, а тех, что кружат сверху,

Нет, не видать и не слыхать. Но он все равно вжимался в выемку за темным колесом. Шум мотора показался почему-то тихим. В голове звенело и то громче.

Обшарпанная темно-зеленая «буханка» тормознула поодаль.

Он даже не сразу понял, что вглядывается не в тени тянущихся вдоль разбитой дороги клочкастых, посеченных, но еще живых, местами желтых, местами багровых, местами и коричневых кустов, а в почти неразличимую в этих тенях фигурку.

Очень маленькую рядом с «буханкой». Двигалась фигурка к нему, и вскоре стало ясно: да, девчонка.

Девчонка, мать их!

Медсестричка. Или фельдшерица. Господи, не место здесь девчонкам! Это «господи» было столь же привычным, сколь и бессмысленным — ну да, беззвучно отвечал кто-то сверху, не место, да что поделать?

Он еще ничего не понял, а сердце уже, пропустив удар, понеслось вскачь, сбивая дыхание, мысли, самого себя. То останавливалось (или ему казалось, что сердце останавливается?), то принималось колотиться в ребра так, словно старалось их сломать. Сломать, вырваться из грудной клетки — клетки! — полететь к неуместной этой фигурке!

Кровь с рассеченного лба мешалась с потом и пылью, его самого сейчас мама не узнала бы. Если бы еще жива была. Вот комбат — узнал бы. Он всех узнавал, в любом обличье.

И… она:

— В-вик-к? — имя не услышалось, скорее угадалось. Не возглас — шепот, шелест. Просто выдох. Прозвучавший так, словно был последним. Словно не будет после него ни единого вдоха. Потому что после такого дышать нечем.

И такая горечь, такая боль плескались в серых глазах, что он понял. Заговорил быстро-быстро, пытаясь оправдаться:

— Прости… прости меня… Оль… Я не мог… Не мог, понимаешь? Зачем тебе… Не мог я к тебе — таким! Назвался Найденовым, Костик за день до того пропал… Меня ж без документов притащили… А Костик… недавно совсем… И я… Прости! Я не мог… не мог…

— Не мог? — хрипло, словно после долгих рыданий, выдохнула Ольга. — Сюда вернуться — смог, а… — она бессильно махнула рукой.

— Сюда — это уже потом, — он все еще пытался объяснить. Что-то горько бормотал, чувствуя, как остро жмет там, где полагалось быть сердцу.

Ольга как будто и не слушала: хмурясь, наложила ему на руку нормальную повязку, заделала чем-то лоб, смыла или скорее стерла — салфетками — грязные кровавые потеки, посветила в глаза фонариком…

От каждого ее прикосновения там, за ребрами, что-то вздрагивало, билось — как подстреленная птица. И он говорил, говорил…

— Найденов, значит? — перебила она. — Символично…

— Оль, я не мог… зачем… никчемный обрубок…

— Костомаров почему-то не считает себя никчемным обрубком. А у него к тому точно больше оснований.

Фамилия ударила так, что он задохнулся:

— И ты про него! Еще про Маресьева скажи!

— Вик… — Ольга смотрела на него непонятными глазами. — Я же не про тебя даже. Ты — уже справился. Не побираешься у Трех вокзалов, а вовсе даже наоборот. Сюда вернулся…

— А кому я там-то нужен?

— Ой, дура-а-ак… Никчемный, угу. Погляди на себя, хорош никчемный! Вот голову бы тебе еще почистить, развел там полный бардак дури. Но я ж не о тебе. Я о себе. Я, если ты не в курсе, уже большая девочка, я не для того живу, чтоб меня в коробочку складывать, а вынимать, только чтоб полюбоваться. А ты… поглядите на него — он все решил. За меня — решил! Понимаешь?! — нет-нет, голос ее звенел вовсе не близкими слезами, скорее уж так звучит клинок в битве. Удар. Поющий звоном высоким, как само небо. Еще удар. И еще. — Ты. Решил. За. Меня. А мне — плевать! Понимаешь — плевать! Я. Хочу. Быть. С тобой. Ясно? Руки, ноги, господи, какие это все… нет, не пустяки, наверное, но — это же не ты.

— Я калека…

— Мря! — неведомо откуда, то ли из-под кунга, то ли из соседних кустов выскочил котенок. Тощий, непропорционально угловатый — не совсем котенок, подросток, месяцев пять — с драным ухом, он бодро скакал на трех лапах прямо к ним.

Наверное, ему было страшно. Конечно, страшно, когда все вокруг гремит и рушится. Он все еще живой, он умеет прятаться, но — сколько ж можно! И лапа болит. И есть очень хочется. И пить… Но даже воду искать — страшно! Но он словно почуял, что вот эти — к ним можно! Они не станут, гогоча, швыряться всякой гадостью, они дадут воды и, может, даже молока, белого, прекрасного, чудесного молока. Главное — успеть, пока они не исчезли, не уехали на здоровенной вонючей железке… На трех лапах бежать плохо, но он сумеет!

Подскакал и, не останавливая разгона, полез по ближайшей штанине, бодро вскарабкался до колена — Виктор зашипел: коготки незваного гостя прошили плотный камуфляж, как будто это была марля. А колени-то свои, спасибо Илье Сергеичу, свои, живые, больно!

Добравшись до пояса, котенок на мгновение задумался — и перескочил на стоявшую почти вплотную Ольгу. Та подхватила меховой комочек, прижала, погладила. Опустила глаза, словно осматривала поврежденную лапку. Но голос не дрожал:

— На голову ты калека, Полуднев. Дурак просто. Феерический дурак. Вот за что ты меня — так? А если бы меня… не обязательно здесь, хотя… мы неделю назад Таньку домой отправляли, ей теперь всю жизнь… ладно, неважно, она… я не о том. И не о том, что убить могут. Ну — могут, но это — раз, и дальше ничего. А вот как Танька… или как ты… И да, не обязательно здесь быть. Меня могла машина сбить или сосулька по макушке тюкнуть. Или, спаси Боже, как Юлька… И ты тогда меня — бросил бы? Или… разлюбил?

Обнять бы ее! И плевать на все принятые решения! Если она вот, на расстоянии ладони… Но как обнимешь, когда она прижимает к себе мохнатого пришельца, а у того лапка… Но как она может такое говорить — разлюбил?!

— С ума сошла?!

— Это ты с ума сошел! — это она почти выкрикнула. — А, ну да, ты же контуженный, какой с тебя спрос. Вот оклемаешься — и поговорим. Или не поговорим. Потому что — не обсуждается. Ясно?

Он так растерялся от ее резкости, от напора, от звеневшего в привычном, но каком-то совершенно новом голосе почти бешенства — растерялся так, что соображать перестал вовсе. Только «ясно?» — с характерными, совсем не женскими интонациями — отбросило черт знает куда. То ли пред светлые очи Макса (кто бы мог сказать, что

— Ясно, командир.

Эпилог

— Согласны ли вы, Виктор, взять в жены Ольгу?

— Согласен, — ответил тот.

— Согласны ли вы, Ольга, стать женой Виктора?

— Да, — тихо и почему-то хрипло выдохнула Ольга.

Сойти с ковра, как в старом советском кино, дама-регистратор не требовала. Может, потому, что и ковра-то никакого не было. Все выглядело… обыденным. Правда, на церемонию их все же провели в предназначенный для этого зал. Наверное, так было положено. Но назвать происходящее церемонией? Нет, нет и нет. И дама выглядела совсем обыкновенно. Костюм официальный, но ничего особенного, вероятно, для торжественных бракосочетаний она облачалась в другой, более парадный. Торжественные церемонии проводились в специально отведенные для этого дни. Дама пыталась было убедить их, что расписаться прямо сразу никак невозможно, положен месяц на размышление…

Ольга официальных лиц побаивалась всю жизнь и начала было расстраиваться, помрачнела, глаза как будто потускнели, но Виктор только плечами пожал и пошагал на штурм кабинета заведующей. Пробыл он там недолго, Ольга и попереживать-то не успела. Да и не дали бы Сашка с Юлькой (а кого еще в свидетели звать?) упасть в пучины тревоги. Но — не пришлось.

— Как тебе удалось? — восхищенно спросила Ольга.

— Три волшебные буквы творят чудеса, — засмеялся Виктор. — Я и произнести-то их не успел, она только глянула и тут же подписала разрешение, и позвонила той, что документы принимала. Да нормальные они тетки, только бумагами замучены, правила такие, правила эдакие, но за препоны участнику СВО можно нехило огрести, выдрессировали их, — он повел плечами, расшифровывая «глянула». Награды — и за ту давнюю операцию, за Зуб дракона, и одна свеженькая, почти вчерашняя — смотрелись на далеко не новом камуфляже немного странно.

Да все это было… странно. Ольга столько месяцев мечтала, как это будет, ей снилось! Не один раз снилось! И теперь казалось, что вокруг — очередной сон. Только бы не проснуться!

«Проснулась» она уже в госпитале. Отец помог: договорился с военными летчиками, и всю их компанию прихватил один из бортов. Раз — и они уже в Москве. Р-раз — и они уже тут, где все знакомо до последней царапины на линолеуме. Словно и не было никакой Москвы, никакой тетки-регистраторши, никакой заведующей… А красивая бумага «Свидетельство о браке» появилась… ну просто появилась, и все. Должны же быть в жизни чудеса.

И обшарпанная, но все еще бодрая «буханка», которую все почему-то звали «санитаркой», мигом домчала их до той же церковки, до того же отца Вениамина.

Венцы теперь держали Юлька и Сашка. Отец Вениамин улыбался, глядя, как Юлька, словно через силу, отняла ладонь от живота, чтобы взять простенький, совсем не как в модных пафосных храмах, венец. И как потом ладонь ее вернулась на то же место, будто резинкой притянутая. Извечный жест защиты.

— Долго? — шепотом спросила Ольга.

— Да шестнадцать недель всего.

— Не боишься?

Юлька покачала головой:

— Сашка боится, все же анамнез у меня… ну… так себе анамнез. А я почти и не задумываюсь, потому что — а как иначе-то? Может, атрофия эта чертова и всю жизнь не проснется, а мне что, вечно на нее оглядываться? Нет уж. Мне даже почему-то кажется, что она и не проснется.

— Ошибочный диагноз?

— Скорее экстремальные и экспериментальные пути лечения. Ну подумай, если я так уперлась — и все у меня получилось, мы же вместе — болячке только и оставалось, что испугаться.

— Ты молодец.

— Да, я молодец, — светло улыбнулась Юлька. — Вижу цель, не вижу препятствий. Ты-то когда собираешься? Или ждать станете?

— Да ты что, какое — ждать! Ну то есть… — Ольга покраснела. — Вроде как… уже.

— Кто? — деловито спросила Юлька, поглаживая собственный живот, которого еще и не было.

— Кто-нибудь, — засмеялась Ольга. — УЗИ точно делать не стану, пусть как когда-то, как у мам, у бабушек, у прабабушек: поздравляем, у вас мальчик. Но Витька девочку хочет. Говорит, будет ей косички плести. Мне-то, видишь, обрезать пришлось, куда в госпитале с косой возиться, — она тряхнула короткими волосами, которые почему-то теперь немного вились.

— Пока ребенку косички придет пора плести, у тебя свои уже отрастут. Имя выбрали уже?

— Да мне почему-то кажется, что там мальчик. Но если девочка, то Марина.

— Это преподавательница твоя с курсов, что ли?

— Ну да. Или, может, Юля. Ты ведь тоже меня изрядно подтолкнула, сидела бы я сейчас носом в стену и рыдала. Или не рыдала, что еще хуже.

— Ой, вот Юлей не надо, — поморщилась та. — Юля — это что-то такое нежное, слабое, текучее. Ну помнишь, какая я была?

— Так была же, а сейчас? Вода тоже текучая — до поры до времени.

— Нет, — решительно повторила Юлька. — «Марина Викторовна» хорошо будет. А если мальчик?

— С мальчиком проще. Ну или сложнее, — Ольга вздохнула. — Артем, Дима или Костя.

— Понятно, — тоже вздохнув, Юлька немного помрачнела. — Жалко их…

— Да всех жалко, Юль. Поэтому надо, чтобы они как будто немножко и остались с нами. Ну и с небес чтобы приглядывали за тезками.

— Выбрали?

— Решили, что будет Костя.

— Потому что Витька сам полгода Костей ходил?

— Ну да.

— А Димка и Артем?

— А Димка и Артем будут следующими…

Кто-то невидимый, похожий на однорукого физрука, глядел на них строго, но вроде бы одобрительно. Он знал, что Дятлов, оставив послание на стене картонажки, не погиб от взрыва, только получил чудовищную контузию и угодил в плен. Но и там — выжил. И его освободят во время одного из обменов.

Но ребята узнают об этом позже. Гораздо позже. Когда у Саши с Юлей уже будет сын, а Ольга станет ошарашенно переспрашивать у акушерки:

— Как — двойня?

И храм — восстановят.

А один из бойцов подразделения Героя России капитана Максима Огнева, тот самый, что предлагал дождаться саперов — он напишет для возрожденного храма икону: два бойца в полном обвесе стоят в Царских Вратах, как ангелы, только в руках у них не огненные мечи, а автоматы.

И когда новый настоятель внесет ее в алтарь, на маленьком образе Богородицы Семистрельной появятся три крошечные капельки: одна, потемнее — из дыры, оставленной бездушным гвоздем, и еще две — светлые, прозрачные — из очей Богоматери…

Спасибо за чтение!

Другие книги доступны в библиотекеmoreknig.org.

Примечания

1

— Козырь пика, дурак поменяется.

— Ты и так дурак при любом козыре.

— Сейчас посмотрим, кто здесь дурак. Мелкий, чего дрожишь?

— Мелкому все мертвецы кажутся. Бояться надо живых, а не мертвых. Что, дурачок, боишься, что вернется убитый попик?

— Ты и сам, между прочим, в церковь не заходишь. И к колокольне мчишься, наверно, от большой храбрости?

— Много ты понимаешь! Не люблю я иконы москальские. Страшные они. Тот Спас смотрит, как москаль. Повыбивал бы ему глаза, да не добраться. Налей еще, что ли?(укр.)

2

— Нет никакого Бога. Если бы Он был, Он точно нас бы покарал. А раз Бога нет…

— Ну и гадкая самогонка! Во рту гнилой свеклой отдает.

— А в «Магуре» сейчас, небось, не такое пьют. Как приду к ним, у них все водка на столе.

— Так это «Магура». Они чертовски хитрые, мотаются по всему фронту, нагребли добра вагонами…(укр.);

3

— Кого еще черти принесли?

— Это я, Мыкола.

— Какой еще к чертям Мыкола?

— Мыкола Кравцив, из «Магуры»(укр.).

4

— И что вам от нас надо?

— Я с дороги сбился. Может кто-то направить меня в расположение нашей части?

— Мы вообще-то здесь по делу, а не чтобы быть указателем пути для блудливых…(укр.)

5

Сулея(укр.)— большая (2–5 л) бутыль для крепких алкогольных напитков, преимущественно самогона. Иногда имеет рукоятку на горлышке. Стеклянная, реже из глины. Закрывается пробкой.

6

ПНВ — прибор ночного видения. Как правило, позволяют видеть в темноте на небольшом (35–50 м) расстоянии. Более мощные ПНВ дают возможность видеть так же, как обычным зрением, но нуждаются во внешнем питании.

7

Ставок(укр.)— пруд.