Выстрел

Фёдор Степанович Дудко

Перевод с украинского:Евгений Роменович Сова

Выстрел

Мы ещё стояли на рампе и выводили лошадей из вагонов, когда ко мне подошёл какой-то почтенный господин, вежливо поклонился и, представившись управляющим графскими поместьями, заявил, что хочет со мной поговорить.

Как раз в этот момент казаки моего отряда с криками и отборной бранью тащили за поводья гнедого жеребца, который, не доверяя шатким ступенькам, упрямо стоял на месте и широко раздувал ноздри.

— Сидоренко! — крикнул я. — Потише там!

И, повернувшись к управляющему, вежливо приготовился выслушать его.

Управляющий снова приподнял шляпу и приятно улыбнулся.

Дело у него со мной такое: граф очень извиняется, но он уже несколько недель лежит больной в постели и очень просит меня заглянуть к нему на минутку, если это не доставит мне больших затруднений.

На мгновение я замер в нерешительности. У меня было столько разных дел, что я готов был к чёрту послать в этот момент и графа, и его управляющего, но — что поделаешь!

— Это далеко? — спросил я.

— А вот здесь, прямо за станцией.

Я позвал к себе Сидоренко и, дав ему необходимые распоряжения, отдал себя в распоряжение управляющего.

Мы пошли.

Действительно, графская усадьба находилась прямо за станцией, напротив водонапорной башни. Мы подошли к двум высоким белым столбам широко распахнутых ворот со старинными, обветшалыми от времени вазами на них и вошли в густой тенистый сад.

— Большое поместье у графа? — спросил я по дороге у управляющего.

— Как сказать! Когда-то оно было довольно большим. Но теперь из-за долгов значительно уменьшилось и пришло в упадок. Особенно тяжело стало сводить концы с концами после того, как граф стал сознательным украинцем. Своей щедрой и широкой самоотверженностью на украинские цели он полностью разрушает поместье.

— Да? — приятно удивился я и только теперь, повернув голову, заметил на управляющем красиво расшитую узорами украинскую рубашку.

— Да! — грустно ответил мне управляющий.

Мы прошли мимо широкой липовой аллеи и вышли на красивую просторную площадь с цветниками перед домом.

Пока мы обходили большой круглый цветник, от болтливого управляющего я узнал, что у вдовца-графа трое детей: две красавицы-дочери — одна от покойной графини, а вторая приёмная, — обе они теперь здесь, при графе, и сын, занимающий какую-то должность при гетманском правительстве в Киеве.

Мы вошли под высокие, белые, слегка облупившиеся колонны с множеством ласточкиных гнёзд у капителей и через стеклянную дверь вошли в тихий, полный зелёных сумерек старинный графский дом.

— Прошу вас подождать здесь минутку, я сообщу, — сказал управляющий, когда мы по широкой лестнице вышли в галерею старинных портретов, и быстро исчез в боковых дверях.

По обе стороны от главной лестницы поднимались из галереи на второй этаж два более узких лестничных марша.

Я окинул взглядом длинный ряд старомодных лиц, молчаливо смотревших на меня со стены, и вдруг быстро оглянулся: кто-то наверху с звонким беззаботным девичьим смехом громко выскочил из двери на коридор и, мелко стуча ботинками, начал шутливо убегать от кого-то по лестнице.

— Графини! — подумал я и вдруг заметил, как высокая, стройная девушка с длинными русыми косами выбежала на лестницу и, мелко стуча каблуками, начала убегать вверх. Но вдруг она заметила меня, остановилась и, приложив палец к губам, быстро повернулась назад, ко второй, невысокой девушке с высокой круглой грудью и густыми чёрными волосами, закрученными вокруг головы. Минуту они стояли в изумлении и в мгновение ока, притихнув, бросились бежать обратно.

Я ещё не успел определиться в своих догадках, какая из них настоящая графиня, а какая приёмная дочь, как дверь сбоку приоткрылась и оттуда ко мне вышел управляющий.

— Граф просит вас к себе.

Мы прошли через две какие-то комнаты и вошли в третью с четырьмя большими окнами, выходящими в сад. На большой турецкой софе, укрытый мягким английским пледом, лежал старый граф.

Не успел я переступить порог, как он приветливо протянул ко мне свою тонкую руку с бледными длинными пальцами и с гостеприимной улыбкой сказал:

— Очень рад видеть вас у себя. Простите, что принимаю вас в горизонтальном положении — так уж богам заблагорассудилось распорядиться мной, грешным. Прошу вас сесть вот здесь, рядом со мной. Сразу познакомимся и поговорим обо всём, что нужно.

Приятный ласковый тон его голоса и какая-то милая сердечная простота сразу расположили его ко мне.

Я щёлкнул шпорами и сел.

Несколько вежливых вопросов о том, не утомила ли меня дорога, хорошо ли теперь ходят эшелоны, много ли у меня людей в моем отделе — и граф наконец говорит:

— Я знал, что вы едете. Меня предупредили об этом. Предупредили ещё тогда, когда вы только садились в вагоны. Но, знаете, мой дорогой, что?

И, подсовывая мне табакерку с папиросами:

— Не всё в порядке в нашей славной Украине, на нашей гетманской, вернее, теперь уже немецкой земле.

Он не является и никогда не будет сторонником гетманства на Украине. Конечно, раз гетман есть, пусть он пока что и остаётся. Лучше украинский гетман с немцами, чем печально известный российский «царь-батюшка» со своими приспешниками. Он, если мне хочется это знать, убеждённый республиканец-демократ. Как кому угодно, а республика — великое дело. А к тому же ещё демократическая, с одной нижней палатой, с четырёх-ступенчатой избирательной системой. О, это великое дело! Пусть кто-то верит в то, что самое идеальное устройство государства — это когда «Бог на небе, а царь на земле», а ему, старому и битому воробью, такая пища вредит желудку. Не зря же при царе его так окружали и таскали со всех сторон. На 24-м году своего «благополучного» царствования Николай II всё-таки сломал себе шею — и нам теперь нужно думать не о том, чтобы иметь своего Николку, а о том, чтобы как-то лучше на нашей земле нашим людям жилось. А вот этого «лучшего» как раз и нет.

Старый граф извинился передо мной за то, что начал с изложения своих, возможно, никому неинтересных и ни для кого не обязательных взглядов, и сказал:

— Как бы там ни было, а то, что делается у нас, — делается плохо. Не буду вдаваться в то, нужны ли в государстве помещики или нет (мне кажется, что не нужны), но

Граф замолчал и, закрыв глаза, выпрямился на оттоманке.

Я понял графа. Понял и успокоил его. Мы не являемся никаким «карательным отрядом», хотя бы потому, что вся моя часть — сугубо украинская, и я первый не стал бы во главе её, если бы она была предназначена для «наказания» людей. Я также не гетманский офицер, хотя и служу при гетмане. Служу я не ему, а государству, независимо от того, какую форму правления оно имеет.

Граф повеселел и с удовлетворением протянул мне руку.

— Хорошо. Очень хорошо. Таких гостей охотно и с радостью принимаю. Но об одном прошу вас понять: я совершенно не хочу, чтобы народу казалось, будто из страха перед ним я пригласил вас к себе. Итак, желая видеть вас лично постоянным гостем у себя в доме, прошу простить, если не смогу предложить вам жильё у себя. Ни вам, ни вашим казакам. Живите себе в деревне или где хотите, но у себя я вас не принимаю. Вы меня достаточно поняли?

Я заверил его, как мог, что понял, и на этом мы закончили наш деловой разговор.

Я попытался встать и попрощаться, но граф схватил меня за руку и с весёлым смехом усадил на место.

— О, нет! О, нет! Так скоро от меня не уйдёте.

Граф сказал мне, что хочет поближе познакомиться со мной, хочет видеть меня у себя, хочет, чтобы я в любую свободную от обязанностей минуту просто приходил к нему и проводил здесь время так, как у себя дома. Даю ли я слово, что так и будет?

Я дал слово.

Ну, вот. Ну, ладно. У него в доме есть небольшая компания молодых людей: две его дочери и сын управляющего, студент по имени Дмитрик. Скучать, думает он, я не буду. Теперь он не задерживает меня, потому что понимает, что у меня разные дела, но как только я улажу дела в своём отделе, сразу же приду к нему. Согласен?

С этим я и ушёл от графа.

* * *

«Но когда же ты, наконец, отдашь его нам, папа?» — врываясь в кабинет и привнося с собой столько жизни и движения, восклицает Наталка.

— Ну-ну-ну, бери уже, бери его!

И ласково глядя на меня:

— Они вас совсем замучают. Замучают, говорю я вам.

Наталка стремительно целует графа в лоб и, взмахнув в воздухе длинными косами, быстро подходит ко мне.

— Скорее, скорее! Нет времени на разговоры: лошади уже запряжены.

Быстро прощаюсь с графом и выхожу вслед за Наталкой.

— Но вы же быстрее — вот какой! — подгоняет она меня, схватив за руку.

Сбегаю по лестнице, едва успевая за Наталкой, и стараюсь выпросить у неё одну короткую минуту, чтобы уладить одно необходимое дело. Всего одну минуту.

— Дела? — отпуская мой рукав и удивлённо оглядывая меня с ног до головы, спрашивает Наталка. — Никаких дел!

Ольга и Дмитрик уже стоят на крыльце и ждут нас.

— Наталка! — заступается за меня Ольга. — А может, действительно что-то важное.

— Хорошо! — соглашается Наталка. — Одна минута на улаживание вашего важного, очень неотложного, беспрецедентного государственного значения гетманского дела. Где оно?

— Кто? — спрашиваю я, смеясь.

— Это ваше дело.

— Это моё дело? В волости, в деревне. Мне нужно заскочить туда на минутку и сказать одно слово старшине.

— Хорошо! — решает Наталка. — Я сейчас еду с вами туда и привезу обратно. Ольга с Дмитриком нас здесь ждут. Садитесь. Павел, в волость! — приказывает она кучеру.

Лошади тронулись с места, и фаэтон, мягко загремев колёсами по утрамбованному после ночного ливня песку садовой дорожки, отъехал.

— Сколько сейчас времени? — спрашивает она и, схватив меня за руку, смотрит на часы. — Ну, конечно, мы поздно выезжаем — и всё из-за кого? Скажите, все ли офицеры вашего светлости такие ловкие, как вы?

Мы переезжаем мостик через ручеек и видим, как две садовые девушки, наклонившись, что-то делают у воды.

Наталка вдруг наклоняется в их сторону и кричит:

— Параска, а что с Иваном? Взяли?

Одна из девушек выпрямляется и кивает нам вслед головой.

— Наших ребят забирают в сердюки, — объясняет Наталка, обращаясь ко мне.

Выезжаем из сада и, миновав сельскую улицу, останавливаемся на площади перед волостью.

Наталка остаётся сидеть в экипаже, а я быстро спрыгиваю и, мимо группы дядек, которые расступаются передо мной и нерешительно снимают шапки, вбегаю в хату.

Ещё из прихожей сквозь приоткрытую дверь я вижу портрет Скоропадского на стене с белым русским военным крестом на поле его кубанки.

Старшина и писарь быстро встают, когда я вхожу, и с готовностью, но настороженными лицами готовятся выслушать, чего я снова от них хочу.

Объясняю старшине причину своего визита и слышу сдержанный, но глубокий его вздох.

— Запишите! — говорит он писарю. — Два воза сена и тридцать корцев овса.

И, глядя на меня:

— Хорошо. Ордер есть ордер, конечно, а кто, позвольте спросить, будет нам платить по этим ордерам? Немцы — те хоть и

И поднимает вверх брови.

— Не знаю, как это будет! — заканчивает он и тяжело вздыхает.

Я прощаюсь и, бросив взгляд на портрет Шевченко на боковой стене, выхожу. И, спускаясь с крыльца, слышу, как Наталка, разговаривая с несколькими молодыми парнями, стоящими в стороне, говорит:

— Почему нет? Идите, раз берут. И даже думать долго нечего — идите, я вам говорю. Надо и там своих людей иметь.

Я сел. Возница натянул вожжи.

Наталка вдруг поворачивается назад и говорит одному из парней:

— А за свою Лукию не бойся, Омелька. Будет твоя. Я уж здесь присмотрю за ней.

* * *

Сбоку надвигалась большая чёрная туча, и было видно, что нам не уйти от неё. Время от времени на ней вспыхивали молнии, и сердито, как большая собака на цепи, рычал дальний гром.

— Ну, что — я же говорила! — глядя на тучу, говорила Наталка. — А кто виноват во всём этом? Наш уважаемый гетманец.

На бедного Макара все шишки сыплются. Я только смотрел на Наталку и весело улыбался.

Удивительная девчонка. И сколько в ней этого движения и жизни! А главное — этой неиссякаемой живости, которая делает её похожей на ту беззаботную садовую птичку, которая никак не может ни минуты спокойно усидеть на одном месте.

Лошади быстро бежали, мягко стуча копытами, и я, вслушиваясь в их ровный стук, смотрел на лицо Наталки, на котором быстро сменялись одно за другим то выражение досады, то равнодушие, то мимолётная задумчивость, то беспричинная весёлость. Я никогда в своей жизни не видел графов и других титулованных лиц и думал, что это какие-то особые, иного рода люди, совершенно непохожие своими привычками и своей натурой на всех людей на земле. Теперь, приглядываясь к Наталке, я видел, что это обычные, ну — совсем уж обычные люди, а титулы были лишь пустой, лишённой всякого значения и смысла этикеткой, приклеенной к ним.

Облако своими чёрными лохматыми лапами подползло поближе к солнцу и проглотило его. И на землю вдруг обрушились свежие, прохладные, приятные после жаркого зноя сумерки. Деревья, трава, кусты и рожь неподвижно стояли в каком-то безмолвном ожидании.

— Павел, вот что! — вдруг встаёт Наталка и, держась за плечо кучера, спрашивает его: — Далеко отсюда до Ракитной Левады?

— Пол версты будет.

— Тогда поедем туда. Там есть сараи с сеном и навес — можно будет укрыться и нам, и лошадям.

Извозчик придал лошадям бодрости, и они, стуча подковами, стремительно побежали, словно поняли совет Наталки.

Вдруг с поля налетел вихрь, и всё закачалось, засвистело, зашумело и прилегло вокруг. Мы въехали в лес, который уже пугливо шумел, резко вытягивая в одну сторону ветви и листья и низко пригибая свои зелёные верхушки.

Наталка всё ещё стояла, держась за плечо Павла и обдавая моё лицо запахом своего платья и теплом своего гибкого девичьего тела.

— А там в сараях есть свежее сено? — спрашивала она у Павла.

— Должно быть. На прошлой неделе сгребали.

Наталка теперь была в роли капитана, а Павел — рулевого. Мы, все остальные, были обычными пассажирами, у которых здесь не было никакого права голоса.

— Наталка, ты совсем задавишь господина сотника, — сказала Ольга, смеясь и глядя на меня.

Наталка на мгновение повернула голову к Ольге и молча отвернулась снова, словно говоря ей: «Что ты можешь понимать! Тебя везут, так сиди тихо!»

И прижалась ко мне так близко, что я уже чувствовал на себе небольшой овал её груди и стройные ноги на своих коленях.

Вдруг в зелёных сумерках леса вспыхнуло, и с грохотом грома, сердитого и тяжёлого, зашумел дождь.

Наталка что-то сказала Павлу и села.

— А если так будет лить целый день? — заметила Ольга.

— Тогда ты езжай домой, а мы останемся в лесу. Ты за что — за лес или за «домой»? — спросила меня Наталка.

Я улыбнулся. Дождь лил мне на шею.

— И за то, и за другое. Побудем в лесу, а когда дождь перестанет лить, поедем домой.

— Хитрый малоросс! — сказала Наталка.

Деревья вдруг расступились, и мы выехали на широкую лесную поляну.

— Вот и приехали! — сказала Наталка и, когда лошади остановились, быстро выпрыгнула из экипажа. — Сюда, сюда! — закричала она из-под навеса.

Я подхватил Ольгу под полную тёплую руку и вместе с ней вбежал под навес.

В это время в небе сильно сверкнуло, и почти сразу же раскатился гром.

— Боже мой! — в испуге прошептала Ольга и всем своим полным телом крепко прижалась ко мне.

За нами под навес въезжает Павел. Лошади и экипаж мокрые от дождя и, словно смазанные маслом, сильно блестят.

— Знаете что! — вдруг вскрикнула Наталка. — Бежим вон к тому сараю с сеном. Раз-два! Ну!

Мы все побежали.

Сена в сарае было полно, и, чтобы взобраться наверх, нужна была лестница. На помощь пришли мои плечи.

Первой взобралась Наталка. Она быстро вскарабкалась мне на спину и, держась руками за стропила, продвинулась наверх. Когда перед моими глазами промелькнула и тут же скрылась вся её стройная нога, у меня в груди что-то затрепетало, и сладкое опьянение разлилось по телу.

— Здесь просто чудесно, ребята! Чудесно, говорю я вам. Лезьте! — кричала сверху Наталка.

С Ольгой дело обстоит не так просто. В конце концов мне пришлось обхватить её обеими руками и, подавая Наталке, подсаживать её наверх.

На сене было тихо и спокойно. Пьяняще пахло сухой травой и ещё чем-то нежным и неуловимым, что бывает в лесу, когда идёт дождь.

Где-то вокруг нас шумело, со всех сторон плескалась вода, но под крышей сарая было уютно и мило. Иногда вспыхивала лиловым светом молния и на мгновение освещала тёмные сумерки сарая, но она была теперь какая-то далёкая и не страшная.

Я стёр ладонью с лица паутину, которая нацепилась на меня, когда я последним пролезал наверх, и широко растянулся на сене. И вдруг почувствовал над своей рукой напряжённое тело Наталки. Я уже хотел вытащить руку из-под неё, когда вдруг:

— Послушайте-ка, милый гетманец, — скажите вашей руке, что она у меня под боком.

Ольга, которая в это время о чём-то разговаривала с Дмитриком, вдруг замолчала, и я почувствовал на себе в темноте её удивлённый, пытливый взгляд.

Чёрт знает что! Чёрт знает что они могут подумать обо мне!

Злой и сердитый

Свинство!

— Ну, знаете, я всё-таки основательно промокла, — говорит Наталка, суетясь возле меня. — А вы? — спрашивает она меня.

Я молчу.

— Вы промокли, спрашиваю вас?

В этот момент я ненавижу её.

Она вдруг наклоняется ко мне и, заглядывая мне в лицо:

— Рассердился или спит?

И вдруг обхватывает мою голову обеими руками и начинает поворачивать её из стороны в сторону, припевая:

Тузо, пузо, лаперузо,

Гетман Крузо,

Дри — нога.

Этого уже было слишком много даже для моего озлобления на неё. Я не сдерживаюсь и прямо в лицо ей взрываюсь смехом от этой её школьнической выкрутасы.

— Ну вот! — говорит наконец она и, вытянув руки из-под моей головы, начинает устраиваться рядом со мной. Наконец она ложится, положив голову мне на грудь.

Странная девушка! Ей-богу!

На моей ладони — кончик её длинной, мягкой, слегка намокшей от дождя косы. Я начинаю перебирать пальцами этот приятный влажный пучок, ожидая, не выкинет ли она какую-нибудь новую выходку, но Наталка молчит.

Дмитрик — он ветеринар — рассказывает, что нужно делать, когда человека ударит молния, и мы слушаем.

Наталка, не шевелясь, вдруг спокойно спрашивает его:

— Скажите, Дмитрик, а когда блоха объестся и у неё начнёт сильно болеть живот — какие порошки нужно давать ей для очищения?

Все мы, кроме Наталки, а громче всех Дмитрик, начинаем громко и искренне смеяться.

Дождь стихает и наконец прекращается совсем. Где-то вокруг нас слышно капание дождевой воды.

В сарае вдруг становится светло, и сквозь дырки в соломе пробивается к нам яркий солнечный свет. Слышно оживлённое щебетание птиц в лесу.

Ольга вдруг приподнимается на локоть и, завистливым взглядом окинув меня и Наталку, говорит:

— Фертиг! Всё кончено! Собираемся домой, господа!

Дмитрик быстро встаёт на ноги и помогает встать Ольге. За ними встаёт Наталка, потом я.

Хочу выскочить первым на землю, чтобы помочь спуститься Наталке, но она останавливает меня:

— Не будьте таким хитрым!

И сползает с пучка соломы.

За ней выскакиваю я.

Наталка стоит и молча смотрит, как я помогаю Ольге. Целая морока. Сначала я чувствую на своей спине одну её ногу, потом вторую, потом быстро беру её на руки и ставлю рядом с собой.

Павел уже выехал на площадку и ждёт нас.

Садимся в фаэтон и, оставляя за собой две тёмные полосы от колёс на мокрой зелёной траве, возвращаемся домой.

* * *

Сегодняшний случай с тем подозрительным типом немного встревожил меня. Хм, действительно!

Мы пробовали мой наган в саду. Первой стреляла Ольга. Она вытянула руку с револьвером, спокойно, так, как я её учил, прицелилась и нажала на курок. Раздался выстрел. Ольга вдруг побледнела, в страхе бросила револьвер на землю и, закрыв уши ладонями, заявила, что больше никогда в жизни не возьмёт в руки этот проклятый пугач.

— Да что случилось? Почему? Очень хорошо стреляли и попали! — убеждал я. — Попробуйте ещё раз!

— Ни за что на свете! — замахала она руками. — Режьте меня — не возьму.

— А если бы на тебя напали волки в лесу? — спросила Наталка.

— Не то чтобы волки, а даже не знаю кто?!

— Чудачка! — пожимает плечами Наталка и, вдруг вытянув руку с наганом, целится.

Ольга быстро поворачивается и, зажав уши руками, бежит к кустам.

Три раза подряд выстрелила Наталка и все три раза попала. Мы стояли у дерева и рассматривали маленькие дырочки от пуль Наталки на прибитой к нему доске, когда вдруг услышали, как Ольга вскрикнула в кустах. Не успели мы спросить её, в чём дело, как увидели, что она суетливо отскочила в сторону и вскрикнула во второй раз. Мы бросились к кустам.

И вдруг увидели, как какой-то тип в полосатом «пиджаке» и полосатой кепке, убегая от нас, перелезал через садовую штакетину.

— Стой! — вскрикнул я.

Тип поспешно спрыгнул на землю и, быстро перепрыгнув канаву по ту сторону ограды, пустился бежать по полю в сторону леса.

— Стой! — громко крикнул я ему вслед, добегая до забора. — Стой, а то буду стрелять!

Он, не останавливаясь и совершая по пути какие-то резкие, неожиданные манёвры, бежал дальше.

— Стреляю! Стой! — крикнул я и протянул руку к Наталке за револьвером.

Наталка вздрогнула.

— Я выстрелю! Можно? — спросила она и, не дожидаясь моего ответа, вдруг просунула револьвер в щель между штакетинами, прицелилась и выстрелила.

Мужчина в полосатой кепке, который был уже шагов за тридцать от нас, как-то вдруг вытянулся на одной ноге, как те индейцы на иллюстрациях к фантастическим повестям Купера, и, ухватившись руками за стопу второй ноги, упал на землю.

— Я в ногу ему целилась! — сказала Наталка и, увидев, что я собираюсь перелезть через забор, подпрыгнула и сама начала карабкаться на другую сторону.

Дико, с взглядом безумной ненависти поглядывая из-под бровей на нас, подстреленный мужчина сидел на земле и судорожно рылся руками в карманах. Когда я подбежал к нему, он вдруг выхватил оттуда какую-то бумажку, молниеносно сунул её в рот и начал глотать.

— Выплюнь из рта! — крикнул я, подбежав.

Но он, вытянув шею, глотнул и, повернувшись ко мне, нагло разинул свой пустой красный рот.

Я взорвался. С разбега ударил его ногой со всей силы в плечо и повалил на спину. Из раны текла ручейком жидкая, как вода, кровь.

Я остался присматривать за неизвестным, а Наталка, быстро засунув мне револьвер в кобуру, побежала в деревню сообщить Сидоренко.

Я стоял и, повернув голову, смотрел, как бежала Наталка. Сверкая золотом на солнце, вились за ней, как извивающиеся гадюки, две длинные русые косы — и я в этот момент хотел быть рядом с Наталкой, крепко сжимать её руку и бежать рядом с ней.

* * *

Это был какой-то странный, твёрдый, как камень, и молчаливый, как могила, человек. Дважды я допрашивал его и в обоих случаях не добился от него ни одного слова.

Моё положение было тяжёлым и нелепым. Что мне было с ним делать?

Я позвал Сидоренко и приказал ему снова привести ко мне заключенного.

Опираясь на плечи двух охранников, он вошёл и остановился у двери.

— Садитесь! — указал я ему на табуретку.

Он сел.

— Ну, наконец-то решились ответить мне?

Он молчал.

— «Кто он может быть?» — думал я, глядя на

Его нога была перевязана и, очевидно, доставляла ему немало страданий, потому что со вчерашнего дня его лицо значительно потемнело и похудело.

— Не хотите говорить? — сказал я. — Как хотите. Но должен заметить, что ваше молчание только вредит вам. Из ненависти или из презрения вы так поступаете, но ваше упрямое молчание сказало нам самое главное: вы наш враг. А как в военное время поступают с врагами, вам, думаю, известно.

Мои слова не произвели на него ни малейшего впечатления. Он только остро блеснул своими тёмными глазами, и по его бледным губам промелькнула едва заметная презрительная улыбка.

Но такое упрямство в конце концов может довести человека до ярости.

— Даю вам время на размышление до завтра. Но предупреждаю — это последний срок. От того, как вы будете вести себя завтра, будет зависеть ваша судьба. Вывести! — сказал я.

Он встал, поморщился от боли в ноге и, опираясь на плечи казаков, вышел.

Положение! Делай с ним теперь, что знаешь!

Я отдал приказ усилить охрану вокруг него, предупредил Сидоренко, что иду в дом графа, и уже собрался выходить, когда вдруг Сидоренко, быстро закрыв дверь, попросил меня задержаться на минутку.

Я удивлённо посмотрел на него.

— Хочу кое-что сказать господину сотнику.

— Ну?

Не зная, с чего начать, Сидоренко мялся.

— Да что такое? Говори!

Будь не военная муштра — я знаю: он протянул бы руку к затылку и там начал бы чесаться. Но перед ним его начальник — он пожимает плечами и, держа руки вытянутыми, осторожно говорит:

— Не имею права давать указания господину сотнику, но было бы лучше отпустить арестанта.

Отступаю назад и пристально смотрю ему в глаза.

Сидоренко ещё раз заглядывает в прихожую и, убедившись, что там никого нет, подходит ко мне и таинственным шёпотом говорит:

— Наступают нехорошие времена, господин сотник. В народе уже начинается что-то против гетмана.

Холодный ток пробегает по моему телу. То, что я сам ежедневно наблюдаю в настроениях народа, находит подтверждение в словах Сидоренко. Но я ни малейшим намеком не могу показать ему этого.

— Чепуху несешь! — говорю я. — В двух-трёх головах, может, и зародилось что-то — это ещё не значит, что нужно говорить о целом народе.

— В двух-трёх головах, господин сотник? — улыбается он. — Места в тюрьмах не хватит, чтобы посадить всех. Целый народ, господин сотник, в тюрьму запереть надо.

Я отворачиваюсь, чтобы Сидоренко не видел моего лица, и говорю:

— Всё это ерунда.

Но беспокойство охватывает меня.

Я знаю Сидоренко. Он честный и порядочный казак, и когда что-то говорит, то знает, что говорит.

Быстро поворачиваюсь к нему и вплотную, прямо ему в лицо говорю:

— Что знаешь, Сидоренко? Говори. Говори всё, что знаешь.

Он немного озадачен этим неожиданным вопросом.

— Что знаю, господин сотник? — и его глаза бегают из угла в угол. — То, что знал, — сказал. Дело плохое начинается.

Этот уклончивый ответ ясно говорит мне, что Сидоренко знает больше, чем ему нужно знать, но всего того, что знает, не скажет мне. Может, даже уже сам замочил пальцы в общей каше.

— Ну, ладно. А при чём здесь арестант? Ты знаешь, кто он и что он здесь делает? А может, это большевистский шпик?

— Нет, господин сотник.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю! — уверенно говорит он.

Он знает! Интересные вещи.

Задумчиво возвращаюсь к окну и вижу, как каждый, кто проходит по улице мимо канцелярии сотни, на минутку задерживается и бросает долгий внимательный взгляд на дом, в котором сидит заключённый. Хм!

Стараясь не показать Сидоренко своего волнения, напоминаю ему, чтобы не забыл усилить охрану, и выхожу. Но на крыльце вспоминаю кое-что, возвращаюсь в комнату и, вынув наган из кобуры, проверяю, все ли пули в барабане. Все.

Невольно вспоминается мне бабушкино суеверие: должно случиться какое-то несчастье, если мужчина возвращается зачем-то в дом, но почему-то я не улыбаюсь и выхожу в испорченном настроении на улицу.

* * *

Старый граф был в хорошем настроении и очень обрадовался, увидев меня.

— Вот это хорошо! Давайте я присяду и проведу с вами немного времени наедине.

— Не знает ли граф чего-нибудь нового?

Нового? Нет, ничего нового он не знает. Ага, говорят, его светлость ездил или только собирается ехать на совещание к Донскому атаману генералу Краснову, чтобы выработать некую общую позицию на случай вступления добровольческой армии на Украину.

— Позицию? Какая же это должна быть общая позиция? — спрашиваю я.

Граф долго смотрит на меня и наконец начинает весело смеяться.

Какая позиция? Об этом скорее он мог бы спросить у меня, а не я у него. Какая же другая позиция может быть, как не борьба за «единую и неделимую»? И «самостоятельная» Украина, и «автономный» Дон, и всякие другие новообразования на территории развалившейся Российской империи под руководством царских генералов — это же просто весёлая комедия, на занавесе которой с изнаночной стороны написано: «Боже, царя храни».

Прибежала Наталка. Прибежала и, сложив руки, встала напротив меня.

Я здесь? Это ей нравится! Но почему я здесь и, спокойно сидя, говорю о разных политиках или о чём-то ещё, когда уже давно должен быть в зале и петь под фортепиано? А? Публика на местах, а артиста нет. Что за порядки? Нет, нет — мы идём, и никаких «не могу» быть не должно!

Граф отпускает меня. Я иду с Наталкой в зал, там она садится за фортепиано, берёт несколько аккордов, и я начинаю петь:

Ой каркает, каркает чёрненький ворон

В глубокой долине...

— Красота! Нет, да вы послушайте, что это за красота! — обращается она к Ольге и Дмитрику, когда я заканчиваю.

— Гетманец, вы знаете, я готова полюбить вас, если вы будете вот так исполнять песни! Я поцелую вас.

И она резко встает и без раздумий целует меня.

Ольга в этот момент делает резкое движение.

— Давайте ещё раз. Ещё раз. Каждый раз буду целовать вас.

Я пою, смотрю на эти нежные мягкие пряди русых волос на шее между перекинутыми вперёд через плечи косами, вижу особое, такое какое-то невиданное ещё выражение удивительного лица Наталки — и льётся душа моя в звуках, и так хочу я всем собой утонуть в песне, и так стремлюсь всем своим существом

Ольга тихо сидит и не спускает с меня глаз. Дмитрик, всегда тихий и скромный Дмитрик, сидит рядом с Ольгой, задумчиво склонив голову.

— Ну, хватит! — говорит Наталка, вставая. — Такое пение не всегда можно услышать. Когда его повторять, очарование теряется, и музыка перестаёт быть музыкой. Хватит! Давайте поиграем во что-нибудь, господа!

В это время входит горничная и тихо что-то говорит Наталке.

— Что? Ко мне?

Девушка снова что-то тихо говорит ей.

— Хорошо. Сейчас выйду, скажи.

И, устроив какую-то игру, на минутку выходит.

Игра не клеится без Наталки, мы ждем её, ждём ещё, а её нет.

Окна открыты в сад, и в холодном, едва уловимом шепоте листьев слышится дыхание осени, а в заснувшем мёртвом покое чёрной ночи — начало умирания природы.

— Ну, куда же Наталка делась? — спрашивает Ольга.

Она зовёт девушку и расспрашивает её.

— Так долго? — удивляется она. — Да за это время можно обо всех делах на свете поговорить.

Мы начинаем играть снова, но игра снова не получается, и Ольга уже собирается сама пойти за Наталкой, когда дверь открывается и она входит. Но какая-то потухшая, притихшая, безжизненная, сосредоточенная Наталка, какая-то совсем не та, какой она всегда бывает.

— Мы не будем играть! — говорит она, садясь.

Я пристально смотрю на неё и не узнаю. Что за внезапная перемена? С кем это и о чём она говорила?

Наталка сидит неподвижно, и её руки остаются лежать так же бессильно на коленях, как она, садясь, их положила.

Я не пытаюсь заговорить с ней. О чём? Вижу, что что-то случилось, и хочу подождать подходящего момента, чтобы встать и уйти.

— Послушайте, — вдруг спрашивает она меня, — а что с тем, кого подстрелили?

Почему она вдруг о нём? Что случилось? Может, он сбежал? — с тревогой думаю я.

— С подстреленным? Ничего особенного! — осторожно наблюдаю я за Наталкой. — Молчит, как рыба.

— А можно мне будет поговорить с ним?

— Вам? Поговорить?

Почему это и о чём она должна с ним говорить?

— Он арестован, — говорю я. — Я могу либо совсем освободить его из-под ареста, и тогда с ним сможет свободно разговаривать кто угодно, где угодно и о чём угодно, либо... Но всё равно вам не удастся ничего узнать от него, потому что он упорно решил молчать.

— Удастся, — говорит Наталка и вдруг делает досадное, мучительное движение: — И как я могла его подстрелить!

Я пристально смотрю на Наталку, встаю, прощаюсь и собираюсь уходить.

Когда я вышел в сад и, сделав несколько шагов от дома, погрузился в непроглядную тьму аллеи, меня вдруг кто-то быстро догнал и схватил за локоть.

Я вздрогнул.

— Извините, я, кажется, немного напугала вас. — Это была Ольга. — Послушайте, может, вы останетесь у нас в доме и переночуете, — шепотом говорит она. — Посмотрите — куда же в такую темноту!

— Спасибо. О, действительно — такая коротенькая дорожка могла бы заставить меня даже переночевать у вас! Темноты я не боюсь, а дорогу знаю наизусть. Спасибо вам от всей души. Спокойной ночи!

— Да нет, знаете, такие теперь времена! — говорит Ольга, держа меня за руку и стоя так близко, что я чувствовал на себе прикосновения её высокой полной груди. — Впрочем, — как вы знаете, — словно с обидой в голосе, проговорила она. — Счастливого пути!

Ольга ушла, и я, свернув в тёмную аллею, пошёл дальше.

Я уже был в нескольких шагах от садовой калитки, когда на перекрёстке двух аллей услышал, как вдруг с обеих сторон на меня набросились люди и в мгновение ока, словно клещами, схватили меня за руки. Не успел я опомниться от неожиданности, как сзади на лицо мне накинули платок и придушили так сильно, что я даже услышал лёгкий хруст носовой кости. Одновременно я услышал, как кто-то быстро отстегнул у меня ремень с револьвером.

Тихо, без слов меня толкнули вперёд, и я, поддаваясь сильному сжатию рук с обеих сторон, куда-то пошёл.

На дороге (очевидно, это была дорога) меня подвели к повозке (я догадался об этом по ржанию лошадей) и тихо предложили сесть. И когда я, сдавленный с обеих сторон крепкими руками, сел, повозка тронулась и куда-то быстро уехала.

— «Историйка! — подпрыгивая от быстрой езды, горько подумал я. — Ну-ну».

У меня осталось ещё немного юмора, чтобы немного иронизировать над своим положением:

Да нет лучше, да нет краше,

Чем у нас, в Украине...

Как долго и в каком направлении меня везли — я не мог понять, потому что лицо моё было обвязано платком. Ехали, во всяком случае, довольно долго, потому что тело моё от подскоков телеги на ухабах и корягах всё-таки сильно болело.

Наконец телега остановилась, и с меня сняли платок.

— Прошу слезать! — услышал я первое, громко произнесённое слово за всю дорогу.

Я слез и огляделся. И хотя было довольно темно, привыкшими к темноте глазами я узнал ту поляну посреди леса, ту блаженной памяти «Ракитную поляну», на которую мы когда-то заезжали с княжнами во время дождя. Я узнал её по навесу и сараю, которые чернели сбоку кучами среди ночной тьмы.

Меня завели под навес, попросили сесть на бревно и со всех сторон окружили меня. Их было, как теперь я разглядел, пятеро.

Несколько секунд тянулось торжественное молчание. Наконец один из сидевших напротив меня заявил:

— Господин сотник! За выстрел, который вы произвели в ногу невиновного человека, подвергнув его жизнь смертельной опасности, вы теперь отвечаете перед военным судебным повстанческим трибуналом, заседающим в полном составе перед вами. Мало того, что вы без всякой причины подстрелили его. Вы ещё, пользуясь временной властью коменданта, схватили его, бросили в тюрьму и требовали от него каких-то признаний. Вашу вину отягчает ещё то обстоятельство, что, будучи старшиной гетманской службы, вы вооружённо напали на безоружного офицера повстанческих войск, который находился при исполнении служебных обязанностей, выполняя разведку. Чтобы вам не показалось, что вы стали жертвой разбойного бандитского ночного нападения, заявляем при этом, что вас, как офицера, судит трибунал, состоящий исключительно из самих офицеров. Признаёте ли вы свою вину и, если да, то что можете сказать в оправдание своего поступка?

Всё это, признаться, было настолько неожиданным, настолько приятно неожиданным для меня, что я некоторое время сидел молча, не

Не знаю, как истолковал моё молчание председатель суда (тот, кто обращался ко мне, по-видимому, был им), но он добавил:

— Вы вправе воспользоваться правом обвиняемого на судебную защиту. Член суда, поручик, сидящий справа от вас, является вашим защитником.

Это уже вполне меня развеселило.

Я вежливо поклонился и с приятной улыбкой, которую можно было услышать в тоне моего голоса, сказал:

— Большое спасибо высокому суду. Думаю, однако, что мне не придётся воспользоваться этой приятной возможностью по той простой причине, что всё, почти всё, что я слышал в обвинительном заключении, никак не может касаться меня как подсудимого, разве что только в качестве свидетеля.

И я начал опровергать один за другим все выдвинутые против меня тезисы. Во-первых, я не стрелял, и если я и могу быть виновен в выстреле, то разве только потому, что он был произведён из моего револьвера. Во-вторых, я не только ничего не знал о том, что человек, который был подстрелен пулей из моего револьвера, является невиновным человеком, безоружным человеком, к тому же офицером, да ещё и офицером действующей разведки, но впервые слышу об этом именно здесь, доказательством чего может служить хотя бы тот факт, что на трёх допросах, которые я проводил, я не услышал от него ни единого слова. Напротив, и сам вид, и поведение потерпевшего могли очень многое говорить о том, что имело место дело с обычным бандитом, которых теперь так много на нашей земле и борьба с которыми является обязанностью каждого, кто желает добра своему краю.

Это последнее обстоятельство стало причиной того, что я был вынужден задержать и содержать под стражей потерпевшего, что не только не может служить основанием для обвинения, но и могло бы стать обвинением против меня, если бы я, как комендант, не поступил таким образом. Теперь, когда я знаю, кто является арестованным, я не только чувствую себя обязанным немедленно освободить его, но даже считаю необходимым выразить своё сожаление и свои самые искренние извинения за досадное недоразумение. Единственное, что может послужить основанием для обвинения меня со стороны повстанческого судебного трибунала, — это то, что я являюсь старшиной гетманской службы, чья обязанность — охранять целостность государства, как и у любого повстанческого или иного офицера или казака, а не бороться с людьми, которые в интересах народа стремятся к изменению форм государственного правления.

Я закончил и замолчал.

И не мог не почувствовать, хотя и было темно, что мои слова произвели на суд большое впечатление.

— Вы заявили, что выстрел не был вашим. А кто же стрелял, позвольте спросить вас? — спросил через минуту председатель.

Я знал, я теперь очень хорошо знал, что, назвав имя истинного виновника выстрела, я нисколько не наврежу Наталке.

— Стреляла одна из двух женщин, которые были в саду вместе со мной, у которой в руках случайно оказался тогда мой револьвер, — сказал я и назвал Наталку.

Впечатление, произведённое этим на трибунал, было ещё сильнее, чем после моего первого заявления.

— Кто может подтвердить ваши показания? — спросил председатель.

— В качестве свидетеля, очевидно, я один, потому что во время выстрела нас там было только двое.

Говорить больше не о чем было. Председатель встал и, извинившись передо мной, отозвал в сторону двух членов суда. Они о чём-то тихо поговорили и наконец вернулись на свои места.

— Прокурор и защитник, хотите ли вы что-нибудь спросить? — обратился председатель к двум старшинам, сидевшим рядом со мной.

Оба отказались.

Тогда председатель обратился ко мне:

— Суд верит вашему старшинскому заявлению без проверки ваших слов. Но он хочет услышать из ваших уст одно: какую позицию вы займёте в случае всенародного восстания против гетмана? Будете ли вы с оружием в руках защищать то правительство, в армии которого сейчас служите?

— Ни при каких правительствах я не служу, — сказал я. — Я служу государству. Вы, конечно, захотите более конкретного ответа на заданный вопрос. Итак: в случае всенародного восстания против гетмана активно выступать с оружием в руках против восставших я не буду. Буду ли я активно выступать на стороне восставших? Это другой вопрос. Думаю, что да. Всё будет зависеть от того, под каким лозунгом вспыхнет восстание, и от целого ряда других обстоятельств.

Председатель оглядел членов суда.

«Суд удовлетворён вашими объяснениями, — торжественно сказал он, — и считает вас свободным. В частном порядке члены суда приносят вам извинения за те неизбежные неприятности, которые вы могли испытать во время вашего задержания: возвращаться в ваш отряд вам не придётся — он уже целиком на стороне повстанцев. Можете придумать какие угодно причины вашего принудительного ухода из части — это ваше дело — и уехать этой же ночью из нашего района. Холодное оружие можете оставить при себе.»

Я возразил. Члены суда, будучи старшинами, должны понять, что такой способ отъезда будет похож на моё бегство. А бежать перед частью я не могу. Я должен быть в части, должен увидеть её, взять приговор о переходе её на сторону повстанцев и ещё некоторые документы, которые оправдали бы меня. Наконец, у меня просто есть обычная человеческая обязанность попрощаться со своей частью.

Меня признали правым.

Ночью я приехал с членами суда в деревню, взял на руки приговор, попрощался с выстроенной сотней и на глазах у всех поцеловался с Сидоренко.

Заключённого я уже не застал в арестантской.

Мои вещи отвезли к поезду, и, когда поезд уже отходил, один из старшин, защитник суда, передал мне в вагоне мой револьвер.

Восход солнца застал меня уже далеко от места стоянки и моей сотни.

* * *

Прошло десять лет с момента описанных здесь событий. Моё участие в освободительной борьбе края, моё боевое прошлое, мои убеждения, которые не позволяли мне видеть порабощённое состояние моего народа там, где я видел времена его свободы и независимости, заставили меня покинуть родные края.

Странствуя бездомным эмигрантом по разным чужим краям, я однажды оказался в одной из великих европейских столиц.

Сев в трамвай, я заметил среди других пассажиров какое-то знакомое мне женское лицо. Заметил и, пристально вглядываясь, начал вспоминать, кто это.

Дама почувствовала на себе мой взгляд, посмотрела на меня и вдруг разразилась громким криком радости, который привлёк внимание европейской публики, но остался непонятным для неё, так как был произнесён на неизвестном ей языке:

— Господин сотник!

Только тогда я узнал свою знакомую.

Целый ряд коротких отрывочных вопросов, целая каскада слов, ненужных, лишних, незначительных, и вот, наконец, я узнаю от неё:

Она живёт здесь со своим мужем. Её муж? Боже мой, да я же знаю, очень хорошо знаю его! Дмитрик, ветеринарный врач. Помните? Что, что? Наталка? Ну, да как же, она тоже здесь и тоже с мужем. Кто её муж? Хм, я, наверное, его тоже немного помню. Это тот старшина, которого подстрелили в ногу, теперь член полномочного представительства, из-за которого у меня было столько неприятностей в своё время. Правда же. Граф? Покойный отец в лучшем мире. Да, да. Умер в прошлом году здесь же, в эмиграции. Что случилось с домом? Дом сожжён, а сад, кажется, вырублен. Ах, да разве можно вспомнить всё в двух коротких словах! Что? Я еду дальше? Но ведь я должен обязательно заглянуть к ним. Адрес — пожалуйста, вот он. Лучше всего в субботу или в воскресенье вечером. Правда, в это время бедного Дмитрика не бывает дома, он так много работает! Но… Обязательно, обязательно. Я правильно слышу? Она берёт у меня слово.

Я попрощался и, когда она выходила из вагона, бросил в корзину для ненужных бумаг вместе с трамвайным билетом и её адрес, не читая.