Второй эшелон

Глава первая

Второй эшелон

НАТАША

1

Ночью мне стало душно, потянуло на свежий воздух. Я чиркнула спичкой — часы стояли, но, должно быть, время ушло далеко за полночь. Петя Роксанов и начальник тыла Филатов спокойно спали за перегородкой. Я тихонько обулась, влезла в свою огромную шинель и вышла из землянки. Было очень темно. Ни одной звезды на небе. Ни одного огонька на земле. А холод-то какой!.. Слышно было, как лошадь жевала в темноте и где-то за лесом гудел немецкий самолет.

Вдруг я услышала голос. Это ездовой Михайлов, лежа на умятой хвое, спросил меня:

— Погулять вышла, Наташа?

— Да. Душно у нас.

— С непривычки. Погоди, привыкнешь.

— А вам тут не холодно? — спросила я.

Он усмехнулся:

— Конечно, на печи теплее. Да не время на печи лежать.

— Почему не спите? Вы дежурный?

— Не-е… Думы-думушки…

— О чем же?

Михайлов не ответил.

— Наверно, о доме? — спросила я. — О жене, детях?.. О колхозе своем?

— Нет.

— О чем же, все-таки?

— О тебе думаю.

Я насторожилась.

— О таких девушках думаю, которые на войну пошли.

— Ну?!. Не одобряете?

— Почему же?.. Хорошо. Хоть и жалко вас.

— Вы хотите сказать, что и без нас управятся?

— Нет, без вас не управимся. Я по полкам ездил, насмотрелся… В санчастях девушки, в хозкомандах, в связи. И такие горячие, старательные, из кожи лезут, на всякую трудность готовы… Как вас не полюбить?

— В машинистки я случайно попала, — сказала я вдруг. Мне неловко, что на войне у меня такое сугубо мирное занятие. — Потому что я на машинке умею. У нас дома своя машинка есть. Я бы хотела в снайперы или в разведку. Но начальник тыла ни за что не отпускает.

— А у меня дочка в санинструкторы пошла, — сказал Михайлов.

— Здесь?.. В нашем медсанбате?

— Нет. Совсем на другой фронт попала. Давно от нее весточки нет, и домой в деревню не пишет. Вот я и думаю: как она там?..

Вдруг случилось что-то непонятное: высоко в небе внезапно вспыхнула яркая-яркая лампа. От неожиданности я даже метнулась в сторону.

— Стой на месте, — приказал Михайлов. — Кто не двигается, тот сверху незаметен.

— Что это? — спросила я.

— Осветительная ракета на парашюте. Слышишь, самолет кружит, высматривает…

Я с удивлением смотрела на висящую в темном небе ослепительную лампу. Березовый лес показался мне редким и прозрачным. Теперь видны были покрытые брезентом грузовики и повозки, лошади, шалаши, горбатые выступы землянок…

— Он нас, наверно, как на ладони видит, — тихо сказала я.

— Вряд ли… В лесу не разглядишь…

Страшно было стоять под лампой, хотелось спрятаться в землянку, но мне сказано было стоять, и я стояла.

Раздался громкий стук пулемета, я не вытерпела и бросилась на землю. Немецкий самолет бил сверху частыми короткими очередями.

— Наколол… наколол, все-таки… — озабоченно сказал Михайлов.

— Что?.. Что наколол?.. — спросила я не понимая.

— Расположение наше, вот что наколол, — ответил Михайлов. — Беги в землянку, дочка!

Я кубарем скатилась вниз по ступенькам и остановилась на пороге. Никогда раньше я не слышала таких громких и близких выстрелов. Но вдруг все умолкло. В глубине землянки было слышно шумное дыхание спящих. Я постояла с минуту, прошла в свою каморку и, не снимая сапог и шинели, присела на койку. В оконце был виден свет от небесной лампы. Я сидела и настороженно ждала, когда она потухнет. Ой, какая трусиха!.. А еще хотела в разведку… Лампа продолжала гореть, и свет в окне не уменьшался. Я склонилась головой к подушке и закрыла глаза.

2

После обеда я пошла по лесу. От работы на машинке у меня ныла поясница: я ведь еще совсем неопытная машинистка. Шла я, сильно размахивая руками, это вроде гимнастики, надо же поразмяться. И вдруг увидела, что нет вокруг ни людей, ни землянок, ни обоза… Я вышла за расположение ДОП (так называют дивизионный обменный пункт) и в первый момент даже забеспокоилась, а потом рассмеялась и пошла дальше. Подумаешь, лес дремучий!.. Рощица, а не лес, все тропинки давнишние, исхоженные. Пройдя еще немного, я присела у дерева. День выдался холодный, но я продолжала сидеть, наслаждаясь тишиной и чистым октябрьским воздухом.

Вдали я увидела двух человек. Они стояли в кустах. Один из них — в старой красноармейской шинели — был высокий, худой, со светлыми волосами. Другой — низенький, толстый, черный. На нем был щегольский короткий полушубок, отороченный рыжим мехом. Это, конечно, был командир. Но удивительнее всего было то, что красноармеец размахивал кулаками и наступал на командира, который все время загораживался ладонью и пятился. Слов не было слышно. Наконец, красноармеец властно показал рукой в сторону и решительно двинулся с места, а нарядный командир послушно поплелся за ним. Вскоре они скрылись за деревьями.

Поведение их было так непонятно, что я еще долго смотрела в ту сторону, куда они пошли. Потом я направилась домой, размышляя о странном поведении бойца и командира. Может быть, один из них был отец, а другой сын. Могло же случиться, что отец — рядовой, а сын — командир. И вот вдали от всех отец, по каким-то семейным причинам, распекает сына, невзирая на его звание. Но я отбросила эту мысль: красноармеец, как мне запомнилось, был человек молодой… Может быть, они братья?.. Едва ли… Один высокий, светлый… Другой — маленький, черный… Как же это объяснить?.. Решая эту задачу, я не заметила, как подошла к коновязи и складам.

Кто-то крикнул мне:

— Эй, Наташа! Начальство ищет.

Я побежала «домой». Майор Филатов, сидя за столом, разговаривал с начальником обозно-вещевого снабжения Терпигоревым.

— Где гуляла? — строго спросил Филатов и посмотрел на меня, нахмурив брови. Он говорил отрывисто, громко и кратко, а мне всегда казалось, что это нарочно и что на самом деле ему хочется говорить ласково и тихо.

— Вот, Наташа, тебе еще работу подсунули, — сказал он, не дождавшись моего ответа, — надо помочь товарищу Терпигореву.

Каждый день мне все больше «подсовывают» бумаг из отделений и складов. И сам Филатов много пишет, чуть не каждый день сочиняет приказания полковым тылам. На этот раз Терпигорев дал мне отчетные бланки для прачечного отряда. А когда он ушел, прибежал Петя Роксанов, взволнованный и запыхавшийся, и рассказал странную историю. На рассвете он выслал в полк, машину, груженную боеприпасами.

— А снаряды? — спросил Филатов.

— Я звонил в полк. Снаряды там получены. Это на обратном пути случилось. Мы только что с юристом, врачом и представителем штадива составили акт. Карабины убитых исчезли.

— Все ясно, — сказал Филатов. — Диверсия.

Как только он сказал про диверсию, я сразу вспомнила о людях, которых видела в лесу. Не диверсанты ли это? Когда я рассказала про случай в лесу, Филатов сказал:

— Я доложу командиру дивизии. Пожалуй, следует прочесать лес.

— Надо было за ними пойти и выследить, где их логово, — заметил Роксанов.

— Да?.. Надо было?

Я вся вспыхнула. Ведь если честно сознаться, у меня возникало желание проследить за этими людьми… А вот не решилась… Нет, мне только за машинкой сидеть… Больше я ни на что не гожусь. Я ушла в свой угол, села за столик и, вздохнув, принялась за работу.

В оконце послышался стук. Это сапожник, старичок Яков Леонтьевич, звал меня в мастерскую. Он сделал мне хорошие сапожки по мерке. Загляденье! А вечером из пошивочной мастерской, которую недавно организовали, мне принесли прилаженную по моей фигуре шинель. Я попросила у Пети Роксанова его старую портупею, а он дал новую. Но Филатов приказал немедленно снять.

— Зачем это бахвальство! — сказал он. — Оружия у тебя нет, без пользы будешь снаряжение носить.

Я сейчас же сняла портупею и бросила ее на койку Роксанова.

3

Утром было два градуса тепла. Небо темное, низкое. Ветер. Петя Роксанов весь день был сам не свой: пришло письмо от товарища, который выбрался из Днепропетровска в последний момент, перед самым появлением немцев. Родители же Роксанова, видимо, не успели уехать и остались в городе. Тревога за их судьбу не оставляла Петю, он даже отвечал невпопад. Мне, может быть, не следовало об этом заговаривать, но очень захотелось его утешить, и я пробормотала что-то несуразное — дескать, не все же погибают, стариков не будут трогать. Это было глупо, и он ничего не ответил. Но его глаза за стеклами больших круглых очков посмотрели на меня с такой теплотой и благодарностью, что, видно было, его обрадовало мое участие. Интересно посмотреть на него, когда он без очков. Но он их никогда не снимает.

Петя принес мне целый ворох ведомостей, я дотемна сидела и печатала. Это уже не первый раз, как будто я в артскладе работаю.

Вечером приходил доктор Бородин, главный хирург медсанбата. Филатова не было, его вызвали на командный пункт, а мы с доктором и Роксановым долго сидели за чаем.

Бородин говорил, что работы в лазарете теперь немного: затишье… Но противник усиленно ведет разведку — быть немецкому наступлению. Бородин уговаривал меня пойти в сестры, но эта профессия мне не по душе.

— Напрасно, — убеждал Бородин. — Не думайте, что сестры только и делают, что сидят у изголовья раненых и читают им письма из дому. Так на картинках рисуют. Это работа сложная, боевая… У нас есть сестра, вернее военфельдшер, Зоя Молчанова, энергичная девушка. Доктор Чечиков, командир батальона, сделал ее своей помощницей, без нее он бы не справился.

— Разве так трудно справиться с вашим батальоном? — спросила я.

— Еще бы… Ведь нас только двое мужчин: я да комбат. Все остальные — врачи, сестры, фельдшера — женщины.

— Ну и что же?.. По-вашему женщина плохой работник?

— Наоборот. Превосходный работник… если взять ее в отдельности… Но когда они все вместе, надо быть не Чечиковым, а Суворовым, чтоб командовать такой частью.

Тут я рассердилась и сказала, что в библиотеке моего отца есть юмористический журнал «Стрекоза» за 1879 год. Там написано примерно то же самое. На это Бородин ответил, что я не понимаю юмора, а я сказала, что его юмор опоздал на шестьдесят лет и что теперь нужен такой юмор, которым можно винтовки заряжать. Мы бы еще долго спорили, если бы Роксанов нас не прервал. Он сказал, что удивляется, почему Чечиков держит лазарет в деревне, когда все тыловые части ушли из населенных пунктов и расположились в окрестных лесах.

— Таков дух медсанбата, — сказал Бородин. — Это избалованное учреждение постоянно нуждается в опеке. Кто-то должен ему выбирать место, устраивать, рыть землянки. Впрочем, это было поручено саперной роте. Но Чечиков представил такой план подземных палат, изоляторов, ванных комнат и коридоров, что командир саперной роты схватился за голову и крикнул: «Так это же Метрострою на полгода работы! Вы бы еще мрамор потребовали!» И до сих пор Чечиков планирует.

Потом разговор зашел о фашистских зверствах. Через тылы проходят люди, бежавшие из занятых немцами районов, и рассказывают о таких ужасах, которые способны потрясти самого бесчувственного человека.

Я вспомнила о Петиных родных в Днепропетровске и, невольно содрогнувшись, посмотрела на него.

— Зачем все эти ужасы?.. Какая тут цель? — спросил он, глядя в темный угол.

— Они хотят таким образом уничтожить коммунизм, — ответил Бородин.

— Чем больше зверств и жадности у врага, — сказал Петя, — тем сильнее будет сопротивление. На свете есть совсем простые вещи… Они живут в сердце и никогда не уйдут из сердца… Выгляните сейчас из землянки… Молчаливый, окутанный тьмою березовый лес, в небе медленно движутся густые тучи — русские тучи… Из деревни доносится хоровая песня — наша песня… А утром встанет туманная заря, серая дорога протянется в родную даль… Пусть все это сейчас осеннее, полуживое — оно кровное наше, это — Родина.

Бородин молча кивнул, но мне не понравились Петины слова.

— Не в березах и не в зорях дело, — сказала я. — Туманные зори, леса, дороги, чудесные дали — все это есть и в других странах. Родина — это прежде всего люди. Очутись мы, советские люди, на луне, и луна сделалась бы частью нашей Родины. Вы согласны?

— Конечно, согласен, — улыбнувшись, ответил Петя.

В это время вернулся с командного пункта Филатов и сказал, что утром поедет на военную игру. Он приказал тушить свет и ложиться спать. Но сам же удержал Бородина. Они долго и громко разговаривали, не давая мне заснуть. Доктор Бородин молодой, ему нет и тридцати, а Филатову за пятьдесят. По службе у них мало общего, но они оба из одного города и любят вспоминать родные места. Филатов там был председателем райисполкома.

4

Опять ночью немцы бросали осветительные ракеты, но из пулемета не били. Я сегодня ходила в прачечный отряд, отнесла заготовленные бланки. Работа в этом отряде очень трудная. Девушки, но есть и пожилые женщины, от зари до зари стирают, вываривают, сортируют,

Мы вышли вместе. Я спросила, довольна ли она прачечным отрядом. Сабурова ответила, что решительно недовольна, несмотря на героическую работу девушек.

— В тылу, — добавила она, — есть приготовленные для фронта стиральные машины и все оборудование для передвижных механизированных прачечных. Работа очень облегчается и ускоряется.

— Почему же это оборудование сюда не везут? — удивилась я.

Она ответила не сразу:

— Мне кажется, по двум причинам. Во-первых, есть более важные предметы, которыми загружают транспорт: боеприпасы, продовольствие, зимнее обмундирование… Враг ведь напал внезапно…

— А во-вторых? — допытывалась я, видя, что она замолчала.

— Во-вторых… — повторила Сабурова, — это уже моя собственная догадка… может быть, и не стоит сейчас возить такое, что не экстренно необходимо… мы ведь отступаем…

— Довольно уж нам отступать! — вырвалось у меня.

Сабурова рассмеялась и обняла меня за плечи.

— Много ты отступала?

— Дело не во мне. Я тут всего две недели… А наша дивизия, как рассказывают, за полтора месяца боев уже несколько раз оставляла свои позиции.

— Наша дивизия вот уже вторую неделю стоит на месте и не пускает врага к Москве.

— Я вообще говорю… Везде отступают, на всех фронтах. Когда этому конец будет?

— Плохие мы с тобой стратеги, — сказала Сабурова, — наше командование все предусматривает. И новейшую технику для обслуживания мы получим, когда время придет. Будь спокойна.

Мы дошли до леса. На опушке каждый день другая картина: недавно здесь шла полуда кухонных котлов, теперь готовили печи-времянки и железные трубы для землянок. Стук молотков по жести слышен был даже в деревне. Я сказала, что эти приготовления указывают на то, что мы собираемся зимовать на одном месте, но Сабурова возразила:

— Если бы это было так, то печи строили бы из глины и кирпича, а не железные, которые легко переносить. А вообще, — добавила она, опять рассмеявшись, — лучше нам не гадать, все равно не догадаемся.

Ей еще нужно было обследовать хлебопекарню, и мы расстались у нашей землянки.

Мне хотелось рассказать Филатову о работе прачек, но его не было в ДОП — майор уехал на военную игру, а Петю Роксанова работа прачечного отряда не интересует. Петя рассказал мне, что ездового Михайлова обстреляли на дороге. Старик погнал лошадей и выпустил всю обойму по кустам. А когда примчался на склад, оказалось, что он ранен в плечо. Теперь Михайлов в санбате. Лес прочесали, но никого не нашли.

Остаток дня я сидела у себя и печатала. Как много накопилось разных ведомостей и донесений!

5

Какая-то рыболовецкая артель прислала дивизии в подарок несколько возов свежей рыбы. На всех тыловых кухнях — оживление. Рыбу надо было как можно скорее пустить в ход. Больше всего работы выпало на долю девушек. Каким бы делом мы ни занимались, нас направляли на кухню чистить рыбу, так как это считалось женской работой. Мы уверяли, что ничего женского здесь нет и что продотделение не свободно от пережитков старины. Но было объявлено, что мужчины в таких делах небрежны и неопытны: они обязательно оставят много чешуи, а сами поколются рыбьими костями.

Я тоже два часа чистила рыбу. Проделала это добросовестно, но палец все-таки уколола рыбьей костью. Санинструктор Клава Мухина смазала больное место иодом, но кто-то сказал, что от таких уколов может получиться заражение крови, и после работы я решила пойти в санбат.

Кстати я вспомнила об ездовом Михайлове: он хорошо относился ко мне. Я сказала Роксанову, что хочу навестить раненого и отнести какой-нибудь подарок. Он разрешил, дал мне печенья и папирос, и я ушла.

Санбат занимает полдеревни. В школе госпиталь, в избах — кабинеты и общежития. Школа здесь хорошая, на городской лад. Длинный, светлый коридор, с классами на одну сторону, теперь это палаты. Мне сказали, что медпомощь, оказанная санинструктором, вполне достаточна. Михайлов был очень тронут нашей заботой. У него рана неопасная, он надеется скоро выйти из госпиталя. Лежать ему скучно. Во всей палате только и больных, что он да еще какой-то рыжий человек, который целый день молчит. Мы поговорили с Михайловым, и я собралась уходить. Но в коридоре послышались громкие шаги, дверь распахнулась, и в палату вошли два человека: один был доктор Бородин, другой… Я даже вздрогнула, когда увидела его. Это был тот самый толстый командир, которого я видела в лесу. Он был в том же полушубке, хотя на дворе потеплело. Новенькая портупея и кобура блестели лаком и пряжками. Сапоги тоже были щегольские, но грязные. Он быстро подошел к рыжему, наклонился над ним и спросил, глядя на больного, но обращаясь, видимо, к врачу:

— Что вы можете сказать о нем?

Бородин в сверкающем белизной халате, плотный, коренастый, стоял вытянувшись, как стоят перед начальством. Он ответил:

— Пуля извлечена мною сегодня утром. Она пробила плевру и легочную ткань и застряла в правом четвертом межреберье, не повредив крупных сосудов.

— Вы в состоянии говорить? — спросил толстый командир у раненого.

Тот медленно покачал головой и прошептал: «Нет… трудно».

— Имейте в виду, — строго сказал командир, бросив косой взгляд на Бородина, — что этот боец подлежит еще допросу. Выяснились кое-какие важные обстоятельства. Поэтому вы отвечаете за него.

Бородину не понравились эти слова.

— Я отвечаю, — сказал он, — за каждого раненого, как и все, кто здесь работает. Я не понимаю вашего предупреждения.

— Тем хуже для

— Он в штабе дивизии. Я замещаю его.

— Я уже говорил ему, что Иванов находится под арестом и ждет допроса. Он ранен при попытке к бегству. Вы должны его вылечить и отвечаете за него головой.

— Простите, — сказал Бородин багровея. — Мы стараемся вылечить всех раненых. Врачи не отвечают за результаты, если лечение было правильным.

Черный командир вдруг сразу успокоился.

— Я и говорю про правильное лечение. Ничего другого я и не требую. А сейчас я хочу осмотреть ваши склады и кухню. Проводите меня.

— Я занят. Вас будет сопровождать дежурный врач.

Они вышли из палаты. Я попрощалась с Михайловым и, уходя, остановилась на пороге. Рыжий боец лежал, закрыв глаза. Но я видела, что он смотрит на меня из-под опущенных ресниц. Не тот ли это боец, который распекал в лесу командира?.. Если он был арестован, как мог он находиться один на один в лесу с таким начальником да еще кричать на него?

Я вышла из палаты. Бородин стоял у окна и смотрел на улицу.

— Простите, Наташенька, — сказал он, когда я подошла к нему. — Я с вами даже не поздоровался. Но этот толстый черт вывел меня из равновесия.

— Кто это? — спросила я.

— Старший следователь из штаба фронта. Фамилию забыл.

— Какой-то он ненастоящий… — сказала я.

Бородин посмотрел на меня и долго молчал, как бы проверяя свою мысль.

— Не мешало бы у него документы потребовать… — сказал он.

— Как? — воскликнула я. — Вы, оказывается, даже документов не видели?

— Мне Чечиков его представлял. Командир санбата, мой прямой начальник. От него я и знаю.

— А он, Чечиков?.. Проверял?

— Гм… Чечиков очень ученый врач, у него тридцать две печатные работы, и он прославился упорной проверкой какой-то сыворотки. Но, возможно, ему и в голову не пришло проверить документы. Идемте-ка…

Мы вышли во двор школы. Как раз в это время толстый командир вместе с пожилой женщиной в халате (дежурным врачом) выходил из флигелька, где находилась кухня. Командир чмокал языком и ковырял спичкой в зубах: очевидно, он успел уже пообедать.

— Простите, — сказал Бородин, останавливаясь перед ним, — согласно уставу, я должен просить вас предъявить ваше удостоверение личности.

— Неужели? — невозмутимо сказал командир, продолжая ковырять в зубах. — Согласно уставу, вы должны были сделать это при первой встрече.

— Лучше поздно, чем никогда, — улыбаясь, произнес Бородин. — Прошу извинить меня за ошибку. А теперь позвольте выполнить наш общий долг.

— Очень хорошо, — согласился командир, все еще продолжая свое занятие. — Я, кстати, уже предъявлял документ вашему начальнику. А это кто? — вдруг спросил он, указывая на меня.

— Пришла раненого проведать, — ответил Бородин.

— М-м… У меня такое впечатление, что это она надоумила вас документ потребовать. Вы где работаете?

Не знаю, почему я оробела.

— М-м, машинистка, — ответила я каким-то не своим голосом.

— Только и всего?

Он схватил меня за руку и поглядел на пальцы.

— Правильно, машинистка.

Мне показалось, что это его успокоило. Он еще раз пристально посмотрел на меня.

— Хорошенькая девушка, — нагло сказал он. — Только зубы неровные.

Я вопросительно посмотрела на Бородина. Он нахмурился, но промолчал.

— Советую обратиться в зубкабинет, — не унимался наглец. — Пусть подпилят.

Он расстегнул одну пуговицу на полушубке, засунул руку за пазуху и, вытащив маленькую красную книжечку, протянул ее Бородину.

Мне очень хотелось заглянуть в эту книжечку, которую держал перед собой Бородин, но было страшно. Мне казалось, что этот черный человек бросится на меня. Бородин взглянул на книжечку и сейчас же вернул ее.

— Прошу извинения, товарищ военюрист первого ранга, но надо было выполнить формальность.

— Конечно. Война, — процедил, сжимая спичку в зубах, военюрист и вдруг спросил: — Где ваш гараж?

— Во дворе, через дорогу.

— Пойдемте, — властно сказал командир дежурному врачу, и они ушли.

— Ну, что? — спросила я.

— Все в порядке, — ответил Бородин. — Старший следователь из штаба нашего фронта. Военюрист первого ранга. Исматулин Андрей Гафизович.

— Но разве вы не видите, что это не советский человек?

— Поди-ка, разберись… Просто неприятная личность… А вы еще сомневаетесь?

— Я не сомневаюсь, а убеждена, что это шпион, несмотря на все его документы. Вы должны его сейчас же арестовать.

— Наташа! — сказал Бородин, весело глядя на меня. — Несмотря на вашу молодость, вы уже прочли кучу романов со всякими злодеями и шпионами. И вы ужасно храбрая, но нельзя арестовать человека только потому, что вам не нравится его обращение. Других данных ведь нет?

— А то, что было в лесу?

— М-да… Это странно… Если только вам не приснилось… Но все же расскажите об этом комиссару штаба дивизии.

— Он далеко?

— В штабе. От вас рукой подать.

— Ну, прощайте. Я сразу туда.

— А я вечером буду у вас, — крикнул вдогонку Бородин.

Не заходя домой, я свернула в сторону и дошла до землянок штадива. Комиссар штаба Орлов был на месте и сразу принял меня. Выслушав, он сказал, что знает обо всех лицах, приезжающих из штаба армии или фронта, а про такого не слышал. Орлов дал мне записку и велел пройти к какому-то лейтенанту Иванову.

Но Иванова на месте не оказалось. Связной в его землянке сказал, что лейтенант уехал в армию. Чего это вдруг все поразъехались?..

Я ушла домой. Филатов еще не вернулся. Роксанов на своем складе. От папы пришло письмо. Он пишет, что по целым дням обо мне думает и очень беспокоится, потому что я нахожусь «под огнем», но утешает себя тем, что я приношу пользу. Бедный папа! Я написала ему, чтобы он не беспокоился. Ни под каким огнем я не нахожусь, но и пользу приношу, к сожалению, небольшую.

Вечером, в десятом часу, я опять пришла к землянке лейтенанта Иванова. Связной сидел у входа. Он сказал, что лейтенант приехал и прилег отдохнуть. Я решительно попросила его разбудить. Что он, в самом деле, разоспался? Тут важное дело, и нельзя спать ни одной минуты. Но связной ни за что не хотел будить и не пускал меня. Я перебранивалась с ним до тех пор, пока сам лейтенант не проснулся от шума. Он крикнул, чтобы я опустилась вниз. Землянка у него маленькая, он живет совсем один. Когда я вошла, было темно. Иванов чиркнул спичкой, чтобы зажечь лампу.

— Садитесь, Наташа, — сказал он. — Я сейчас зажгу.

Меня удивило, что лейтенант назвал меня Наташей, но когда лампа была зажжена, я увидела знакомое лицо — мы встречались на комсомольских собраниях.

— Здравствуйте, товарищ Иванов.

Он совсем беленький. И волосы, и брови, и

— Ну, рассказывайте. Кто вас обидел?

Я почему-то засмеялась.

— Никто меня не обидел. А вы и обиды разбираете?

— Конечно, нет. Но ко мне частенько приходят с этим, думают, что я на все руки мастер.

— Меня, впрочем, и обидели тоже… Но вопрос куда серьезнее… Скажите, есть в штабе фронта военюрист первого ранга старший следователь Андрей Гафизович Исматулин?

Он нахмурился, в упор посмотрел на меня и ничего не ответил.

— Есть или нет? — опять спросила я.

— Вы мне вопросов не задавайте, — сказал Иванов. — Лучше расскажите… В чем дело?

Я поняла, что с ним нельзя, как с другими. У него такая должность, что спрашивать должен он, а не его посетители. Я рассказала о том, что видела в лесу и в медсанбате. Он ни разу не прервал меня, а потом долго смотрел на маленькое оконце, не задавая никаких вопросов. Наконец, он сказал:

— Вы правы, что заподозрили неладное. Необычное поведение для командира, а?

— Вообще, для советского человека, — добавила я.

— Это-то и странно. Шпионы не любят выделяться, избегают всего необычного.

— Я подумала, что он играет роль важного начальника, образец которого видел в какой-то другой армии.

— Посмотрим. Говорите, толстый, черный, маленький?

— Да-да… Вы его видели?

Он опять не ответил.

— Мне не только любопытно, но даже важно знать, — сказала я, рассердившись, — что вы об этом думаете?.. И даже, что вы собираетесь предпринять… Я хочу быть совершенно уверенной, что к моему заявлению отнеслись серьезно и немедленно приступили к действиям.

Тут он улыбнулся, встал из-за стола, подошел ко мне и протянул руку.

— Спасибо, Наташа, милая…

— Давайте условимся, — сказала я. — Здесь, на фронте, у меня правило: я не позволяю называть меня милой… и всякими такими словами…

— Чудачество!

— Ну, правило такое… Прошу уважать.

— Ладно. Можете спать спокойно. Впрочем… Сегодня, пожалуй, не выспитесь… Я сейчас пойду в медсанбат и хочу взять вас с собой.

— Пожалуйста. Но этот Андрей Гафизович приходит только днем, к обеду… Ему, кажется, тамошние обеды понравились. Если завтра часов в двенадцать…

— Завтра будет поздно.

— Разве?.. Он что-то затевает?

— Не он затевает, а… мм… вообще, другое…

— Ну, и трудно с вами!

— Рядовой Рябинина! Не забывайте, что вы говорите с лейтенантом.

Я вскочила со скамьи и сразу почувствовала жар в лице — от стыда и досады. Это все моя гражданская привычка — так разговаривать. И нужно еще сказать, что Филатов и Роксанов меня разбаловали — они мне многое позволяют, чего совершенно нельзя позволять.

— Признаю себя виноватой, товарищ лейтенант.

— Ну, ладно… — он поежился в шинели, потом открыл ящик стола, вынул оттуда бумажный пакетик и протянул мне.

— Конфеты. Мне мама прислала. У вас нет такого правила, что конфеты — нельзя?

— Такого нет, — сказала я и взяла конфету. Она была, очень хорошая, шоколадная. Лейтенант опять сел. На лбу лейтенанта появились складки, он что-то обдумывал. Время от времени он протягивал мне конфеты. Мы съели полпакета в полном молчании.

— Мне бы только в одном убедиться, — наконец, сказал он, — в том, что этого раненого — Иванова… Ишь, тезка мой… в том, что его не эвакуируют до завтра.

— Исматулин не даст его эвакуировать, — ответила я.

— Обстановка может измениться в любую минуту. Пойдемте.

— У меня кончается увольнительная.

— Я потом дам вам записку.

Ночь была темная и холодная. Лейтенант Иванов поднял воротник шинели и сгорбился. Видно, он очень зябкий. Мы быстро вышли из леса. Патруль пропустил нас. Ветер сильно шумел и дул прямо в лицо. Лейтенант придерживал рукой концы воротника, закрывая рот, и молчал всю дорогу. Еще у околицы до нас донесся какой-то необыкновенный шум. По улице сновали люди, а двор школы весь был заполнен лошадьми и повозками.

— Что-то здесь предпринимается, — сказала я. — Утром тут было тихо.

— Подождем, посмотрим… — спокойно ответил Иванов.

Мы стали в стороне, наблюдая за происходящим. Шла погрузка. Какая-то девушка в телогрейке и брюках, шевеля электрической «дрыгалкой», то и дело освещала тетрадку, которую держала в руках. Повидимому, это был список.

— Повозка номер восемь, — кричала девушка. — Ответственный за восьмой комплект — Сидорова!

— Есть Сидорова! — слышался голос в темноте.

— Грузите ваш комплект!

Бойцы и санитарки выносили из дверей поклажу. Комплекты были очень странные, состоявшие из разнородных вещей. Тут были какие-то ящики, матрацы, костыли, бутыли в плетенках, мягкие тюки, железные печи… Все это ловко и быстро укладывалось на повозки — очевидно, была проведена не одна репетиция.

— Хороший эвакуатор, — одобрительно сказал Иванов.

Я подумала, что это, должно быть, и есть Зоя Молчанова, о которой мне говорил Бородин.

Кто-то тронул меня за плечо. Я обернулась: передо мной стоял ездовой Михайлов. Шинель его была надета внакидку, забинтованная рука висела на перевязи.

— Ой, товарищ Михайлов! И вас потревожили? Уезжаете?

— Нет. В часть выписали.

— Да что вы!.. — удивилась я. — Только положили…

— Санбат, видимо, откатываться будет, и всех раненых — в госпиталя. Ну, я малость пошумел… Не такая у меня рана, чтобы в далекий тыл забираться. Договорились в конце концов… Документа жду.

— Пожалуй, нехорошо, а?.. Вам лечиться надо.

— Свой фельдшер залечит. А я хлеб, сухари развожу… Из того тыла когда еще выберешься…

В это время женский голос стал звать Михайлова.

— Здесь я! — крикнул ездовой.

Сестра в белом халате выбежала из дому и, ежась от холода, подала ему бумаги.

— Вот вам направление, — сказала она. — А это записка фельдшеру — какие вам перевязки делать. Лучше до утра подождите. Еще есть, которые в часть, утром и пойдете.

— Нет, мне тут близко, — сказал Михайлов, пряча здоровой рукой бумаги в карман.

— Попросите врача Бородина выйти ко мне, — сказал сестре Иванов.

Она посмотрела на него с удивлением, ничего не ответила и ушла. Но спустя минуту на крыльце показался Бородин. Он увидел меня, кивнул головой и подошел. Я шепнула ему, кто такой лейтенант Иванов.

— Свертываемся в порядке тревоги, — сказал Бородин. — Должно быть, отход. Здесь остается передовой пункт, и я его начальник.

— Раненые пойдут вместе с обозом? — спросил Иванов.

— Нет. Они грузятся в армейские машины. А наш транспорт срочно отправлен в полковые медпункты. Как видите, это все указывает на предстоящие бои.

— Раненый Иванов уже в машине?

— Да. Между прочим, Исматулин здесь.

Я невольно вздрогнула. Иванов быстро спросил:

— Что он здесь делает?

— Сидит в кабинете у Чечикова. Кажется, хочет уйти вместе с санбатом. У него транспорта нет.

Иванов тихонько свистнул.

— Вот что, товарищ Бородин… Мне

— Пойдемте, — сказал Бородин, но вдруг схватил Иванова за рукав и молча указал на крыльцо.

Исматулин вышел из дверей и стал выбивать свою трубку, стуча ею по перилам. Он пробыл на крыльце едва ли одну минуту. Его коренастая фигура сейчас же исчезла в дверях школы. Но, как видно, этого мгновения было достаточно для Иванова.

— Возвращайтесь в ДОП, Наташа, — сказал он. — Кстати, у вас есть попутчик — товарищ Михайлов.

Он вытащил полевую книжку, написал несколько слов, вырвал листок и протянул его мне. Я думала, что он написал Филатову о моей задержке, но это оказалась записка командиру комендантской роты.

— Записку передать немедленно. Знаете, где комендантская рота?

— Я там не бывала, но, конечно, найду… — Тут я отвела его в сторону и спросила: — В чем же дело? Кто такой Исматулин?

— Если не застанете самого командира роты, — сказал Иванов, глядя поверх моей головы, — отдайте записку политруку.

— Я вам одно, вы мне другое… Кто этот Исматулин?

Он вдруг стал рыться в кармане и пробормотал:

— Я и забыл, что захватил конфеты на дорогу. Вот, нате, они немножко помялись…

Я так возмутилась, что даже вскрикнула:

— Вы меня за ребенка, что ли, считаете? Как вы со мной обращаетесь?

Но он засмеялся, взял меня за руки и приблизил свое белесое лицо, вдруг показавшееся мне детски простым и хорошим.

— Наташенька, — сказал он, — милая… Хотя вы запрещаете, я все-таки вас так называю… Обещаю все рассказать, когда дело будет завершено. Но сейчас только одно: ваши подозрения подтвердились. Идите.

Я попрощалась с ним и пошла отыскивать Михайлова. В этом шумном, полном движения сумраке стоило отойти на один шаг, чтобы потерять человека. Но Михайлов сам нашел меня, и мы вместе вышли со двора.

— По дороге патруль ходит, — сказал Михайлов. — Нам бы пароль спросить.

— Я пароль знаю, — ответила я. — Слышала, как Иванов говорил. Пойдемте, будьте спокойны.

Мы прошли длинную улицу и вышли на дорогу. Ветер стал еще сильнее и студенее. Впереди раздался быстро приближавшийся шум мотоцикла. Я оттащила Михайлова к обочине. Мотоцикл пронесся мимо, и мне показалось, что это был Петя Роксанов. Я крикнула, но он не остановился.

Спустя несколько минут мы набрели на патруль. Я храбро шепнула: «Приклад», но все-таки нас не пустили.

— Пароль неправильный, — сказал патрульный.

— Что вы?.. Меня сюда пропустили по этому паролю.

— Тогда он был правильный. Полночь прошла.

Вот-те и раз! Кто мог думать, что за это время переменят пароль… Я была совсем обескуражена. Михайлов протягивал свою бумагу из медсанбата, но на патрульных это не подействовало. Не помогло и то, что один из них был знаком с Михайловым: приказ требовал задерживать всех не знающих пропуска. Нам скомандовали двинуться. Один из патрульных, ставший нашим конвоиром, шел позади.

Слезы душили меня. Вот как я воюю!.. Ушла на фронт, чтобы все силы отдать, жизнь свою положить за Родину, чтобы совершить какой-нибудь необыкновенный подвиг, а на деле что получилось?.. Сначала нехитрая работа на машинке в безопасном месте, вдали от переднего края, а теперь — нарушение воинской дисциплины. Я ушла из расположения свой части, задержана на дороге, и вот иду темной ночью в неизвестное место, и человек с винтовкой наперевес шагает позади меня…

Я обернулась и спросила у конвойного:

— Куда вы нас ведете?

— Известно куда, — ответил он, — в комендантскую роту.

Нет худа без добра. Мне как раз туда и нужно было.

В лесу стоял шум, слышалась команда. Видно, и здесь шли сборы.

— В другое время до утра продержали бы, — сказал Михайлов, — а теперь все на ногах, начальство в полном составе, в момент разберутся.

Он оказался прав. Нас ввели в землянку, которая была полна людей. Был здесь и командир роты. Он покачал головой и сказал:

— Ай-ай, девушка… Зачем так поздно гуляете?

Вместо ответа я протянула ему записку Иванова.

— Это другое дело, — сказал он прочтя. И прибавил, взглянув на меня успокоительно, хотя я не знала, что содержится в записке:

— Сейчас будет исполнено.

Михайлов подал ему направление из медсанбата, которое тоже было найдено в полном порядке. Нас отпустили, сообщили пароль, и мы заспешили по лесным дорожкам в штаб тыла.

Глава вторая

РОКСАНОВ

1

Штаб дивизии вызвал на военную игру всех командиров спецподразделений и начальников тыловых служб. Игра проводится уже второй раз. Сначала мне это казалось удивительным. К чему затевать военную игру, когда идет настоящая война? Но Филатов сказал, что дивизия прибыла на фронт недавно и еще мало обстреляна, а у нас много людей из запаса, нужно, чтобы они усвоили современные методы войны.

Меня, однако, на игру не вызвали. Это даже обидно. Если складским работникам можно и не знать того, что знают другие, то допустимо ли предположение, что я проведу всю войну в одной должности?

Когда я пожаловался начальнику боепитания Сухину, он ответил, что должен же кто-нибудь оставаться в то время, когда он и его помощники выезжают на местность за пятнадцать километров. И придумал мне утешение, назначив меня своим заместителем на два дня, то есть, на время игры.

Впрочем, на складе становилось все больше работы, и мне действительно нельзя было отлучаться. Только поздним вечером можно было отдохнуть от потока грузов, актов, ведомостей, требований…

Тогда я выходил из лесу, к деревне… Каждый вечер — одно и то же… Девушки у околицы поют частушки. Они, кажется, сами их и сочиняют. Собираются и поют часами — то одна запевает, то другая… Ритмично, через ровные интервалы, гудят немецкие самолеты, на западе ухают орудия, на горизонте возникают непонятные, неестественные зарницы, грозное и страшное висит в воздухе, а вверху блестят звезды, и деревенские девушки сидят, прижавшись друг к дружке, и поют, не умолкая, о милом и далеком пареньке, ушедшем воевать…

2

Тревожное чувство охватило меня ночью, когда я вернулся после разгрузки боеприпасов и увидел, что Наташи нет дома. Я заглянул в ее землянку, она была пуста, и постель не тронута. Почему я забеспокоился? Могла она и в соседнюю землянку зайти к подружке, могла и в деревне заночевать… Не маленькая же… И какое мне дело? Кто меня приставил к ней, чтобы ее охранять?.. Правда, она только что окончила десятилетку и на жизнь все еще продолжает смотреть глазами школьницы. Майор Филатов опекает ее, как родную, и требует того же от всех окружающих, особенно от меня, поскольку я поселился с ними

Я поднялся наверх, прошел мимо соседней землянки, где жили девушки-связистки, прислушался: там было тихо и темно. На стыках лесных дорожек стояли патрули, а она ведь даже пропуска не спросила, значит, нечего ее ждать до утра. Я вернулся к себе с такой щемящей тоской на душе, какой у меня никогда не бывало. Как это глупо!.. Война только начинается, впереди у каждого из нас тысяча опасностей и случайностей… Надо думать только о своем боевом долге, а не отвлекаться. Что могло случиться с Наташей здесь в тылу?..

Я приготовил постель, но не лег и решил еще раз зайти в отдел. Заменяя капитана Сухина, я несколько раз заглядывал туда в течение дня, но дела там было немного, текущую переписку исполнял делопроизводитель сержант Яхонтов.

На этот раз сержант протянул мне лист бумаги и сказал, что его только что принесли из штаба.

На самой середине листа крупными буквами было написано только одно слово — «Ураган». Я долго смотрел на эти буквы и ничего не понимал.

— Что это значит?

— Сам ломаю голову, — ответил сержант. — Какой-то сигнал. Видимо, только начальникам спецслужб он известен.

Я стоял, не зная, что предпринять.

Капитан Сухин меня не предупредил о такой возможности, игра кончится только завтра… Филатова тоже не было… Ждать их приезда? А если они задержатся?.. А если этот непонятный «Ураган» означает что-то важное, требует от меня немедленных действий?..

Можно было пойти на пункт связи, но по телефону мне, конечно, ничего не скажут. Я решил отправиться в штаб, хотя итти было далеко, километра три по опушке леса.

Выйдя из землянки, я несколько минут постоял, глядя в темноту, и обдумывал. Как узнать, что такое «Ураган», не совершая такой длинной прогулки?.. Как опрометчиво поступил Сухин, оставив меня начальником и не сообщив всего, что могло меня ожидать?

Но медлить было опасно, и я двинулся в путь. Ночью я вижу совсем плохо. Итти по лесной дороге, кочковатой и скользкой от опавших листьев, было очень трудно. Отойдя немного, я услышал знакомый стрекот мотоцикла. Неужели Филатов возвращается? Вот удача-то!.. Действительно, это был Филатов. Он усадил меня на заднее сиденье, и мы в полминуты подкатили к нашей землянке.

— Капитан Сухин тоже приехал? — спросил я, сбегая вниз, по ступенькам вслед за Филатовым.

— Да, он приказал вам вернуться к своим прямым обязанностям по артскладу. А у вас новости для него?

— Я думаю — и для вас, — ответил я и рассказал ему про загадочный «Ураган».

— Знаю, как же… — сказал Филатов. — Игру нашу внезапно прекратили. Эй, товарищ Васильчук! Вызвать начальников всех служб! Немедленно!

Связной стрелой вылетел из землянки.

— Действуйте, — сказал Филатов. — Разбудите Наташу.

— Наташи нет.

— Что?.. Как нет?

— Непонятно. Я сам удивляюсь. Ушла куда-то — нет… — Филатов озабоченно покачал головой.

— Нынче то и дело диверсия обнаруживается, на дорогах неспокойно… Но что же вы стоите?.. Вы распорядились?

— Нет. Я не знаю, что такое «Ураган».

— Свернуть тылы!

— Свернуть тылы?.. — изумился я. — Батюшки… А мы только что разгрузили тридцать восемь грузовиков. Артснаряды.

— В такое время? Неужели вы не чувствовали?.. Немцы обходят нашу дивизию с фланга.

— Н-нет… что значит «чувствовать»?.. Я действую по положению, а не по чувствам.

— Начальник должен и знать и чувствовать, — сердито сказал Филатов. — Теперь грузите обратно. А знаете, сколько положено времени на свертывание? Три часа.

— Мы разгружали четыре, — ответил я. — А нагружать будем…

Филатов дернул головой и крикнул:

— Через три часа чтобы ваши машины выстроились головной колонной! И если вы…

Я метнулся наверх, понимая, какая ответственность лежала на мне в этот момент. В самом деле, надо иметь чутье, сообразительность… Если бы у меня все это было, я не разгрузил бы все тридцать восемь грузовиков. Надо было подождать с разгрузкой до утра, а я захотел отличиться, утомил людей… Нет, это не так просто воевать, даже в тылу!.. Я упал два раза и сильно ушибся, прежде чем добежал до артсклада. В темноте высились уложенные штабелями ящики, прикрытые еловыми ветками.

Разбудив старшину Огородникова, я приказал ему немедленно грузить боеприпасы и имущество артсклада. При свете коптилки в переполненной людьми землянке, он смотрел на меня осовелыми глазами и, не торопясь, наматывал сбои портянки, видимо, не сообразив еще, в чем дело…

— Скорее, скорее… — говорил я. — Будите людей. Найдите командира автовзвода. Время не терпит.

— Куда же грузить, товарищ старший лейтенант?.. Машины ушли.

Я привскочил, как ошпаренный.

— Ушли… Зачем, куда, кто отпустил?

— Попов, комвзвода увел их.

— Но ведь он в моем распоряжении. Кто дал ему право?

Я схватил старшину за плечи и, не помня себя от охватившего меня волнения, стал его трясти.

— Почему не сообщили мне?.. Почему не задержали?..

— Так они же недалеко, товарищ старший лейтенант.

— Где?

— На заправочном пункте.

— Где же это?

— В том лесу, за деревней, где дорога поворачивает… Там заправятся и переночуют, утром — опять сюда…

— Связного оставили?

— Нет.

Каждая секунда была дорога. Я решил сам съездить на заправочный пункт.

— Огородников! — крикнул я. — Наша машина в порядке?

— В порядке, товарищ старший лейтенант.

— Грузите пока хозяйство. Я сам поеду на розыски автовзвода. Не теряйте времени.

И я опять побежал по прежней дороге к своей землянке. Филатов стоял у порога и говорил что-то вслед удалявшейся группе людей. Он успел уже отдать приказания своим помощникам.

Я завел мотоцикл, стоявший у входа в землянку.

— Куда? — спросил Филатов.

— Абсолютно необходимо, Михаил Иванович… Машины ушли… Сейчас вернусь.

— Езжай, ладно… — проворчал он, — хоть я и уверен, что ты угробишь машину, и я вижу ее в последний раз. Фару зажги!

Я включил свет, вскочил на сиденье и помчался. Мотоцикл подскакивал, трещал, проваливался в какие-то ямы, пробивая дорогу по кочкам и кустам. Дрожащая полоса света впереди дала мне все-таки возможность выбраться из леса. Теперь дорога шла широкая, хотя и сильно покатая. Я разогнал мотоцикл, но вдруг раздался выстрел, и в ярком луче фары я увидел двух бойцов, стоявших на дороге с винтовками наперевес. Я резко остановил машину.

— Пропуск! — потребовал патрульный.

Я сказал пропуск.

— Куда едете?

— Не ваше дело. Дорогу!

— Пожалуйста, товарищ командир. Только фару потушите.

— Никого же нет наверху. Тихо.

— Все равно. Приказ.

Пришлось выключить свет. Теперь я двигался в сплошной темноте, едва различал предметы и, напрягая внимание, не столько видел, сколько

Впереди стали вырастать какие-то темные строения: очевидно, я приближался к деревне. От мотоцикла шарахнулись в сторону две фигуры, и я услышал голос Наташи:

— Петя!

Но я не мог терять ни одной минуты и пролетел мимо. С кем же она, Наташа?.. Почему оказалась среди ночи в дороге? Может быть, она в опасности?.. И опять прежняя тоска охватила меня. Я даже невольно притормозил машину, но во-время опомнился.

Мотоцикл промчался по длинной деревенской улице. Навстречу мне попадались повозки и люди. Потом я выехал на берег речки. Справа от меня тянулся густой хвойный лес. Дорога была в рытвинах, незнакомая. Я собирался включить свет, как вдруг из-за поворота вырвался грузовик с тонкой полоской света у фар, за ним другой, третий, и вся эта лавина неслась на меня по узкой проселочной дороге. Я рванул мотоцикл в сторону, ударился о сук и вылетел из седла. Пока я барахтался в кустах, ко мне подбежали люди.

— Роксанов! — услышал я голос и узнал техника-лейтенанта Попова, командира автовзвода. — Куда ты?

— К тебе. Минута дорога.

— А мы к тебе. Все известно. Комроты добавил еще шесть машин. Теперь усиленный взвод.

Я вздохнул с облегчением. Кто-то сверху распоряжался, не забыли про меня…

— Ушибся?

— Завтра разберемся. Где мотоцикл?

— Мотор, в общем, в порядке, — раздался голос в темноте.

— Погрузите в кузов, — крикнул Попов. — А ты, товарищ старший лейтенант, садись в кабину второй машины. По местам!

Я уселся рядом с шофером, потирая ушибленную ногу и стараясь рассчитать время. Выходило, что я опоздаю только на один час.

Но мы не опоздали — к установленному сроку все машины были загружены. Бойцы понимали, что такое тревога. Шоферы, которые обычно не принимают участия в погрузке, на этот раз без команды приступили к работе. Старшина Огородников неторопливо похаживал от машины к машине и негромко отдавал короткие приказания. Меня раздражали его медлительность и спокойствие, но я видел, что работа спорилась. Он бы, пожалуй, не бросился на поиски автовзвода, а хладнокровно ждал бы… Ждать?.. А если бы Попов получил приказ с опозданием?

Санинструктор Клава отвела меня в шалаш, перевязала мне руку и колено. Ссадины были большие и сильно болели.

В шалаш вошел Филатов.

— Петя! Две спицы и правая педаль.

— Что? Где?

— В мотоцикле, где же еще… Ну, правду сказать, я худшего ждал. Ты скоро?

— Машины загрузили, но всего поднять не можем. На земле осталось еще на шесть трехтонок. Придется делать вторую ходку…

— Ладно, посмотрим, — неопределенно сказал Филатов и добавил: — Тебе приказ от начальника боепитания. Сейчас принесут, я уже ознакомился.

— В чем там дело?

— Артсклад пойдет с ДОП, кроме четверти боевого комплекта для всех видов оружия. Эту четверть держать на грузовиках в полной готовности.

— Есть.

— Тебе остаться.

— С этой четвертью?

— Да. Назначь заместителя. При первой возможности соединишься с ДОП. Телефонная связь с КП у тебя остается. Живая связь — как сам наладишь. Понятно?

— Понятно. Сейчас выступаете?

— Да. Колонна машин уже вытягивается на большак.

— Опять на восток?!

Филатов махнул рукой.

— Не пришло еще наше время наступать. Я уже выяснил обстановку. Противник сильно продвинулся на наших флангах.

— Вон какое дело!..

— Есть данные, — продолжал Филатов, — что предстоит новое наступление немцев по всему Западному фронту. А у них пока превосходство в людях и технике.

— Долго ли будем отступать?!. — всердцах сказал я.

— Что поделаешь… Такая фаза войны.

Он повернулся к выходу.

— Михаил Иванович…

— Ну?

— А Наташа?

— Что Наташа?

— Пришла она?

— Пришла. Я ей уши нарву. Какое-то было у нее задание, некогда выслушивать. Выводи груженые машины и получай подкрепление.

Спустя час в шалаш вошел старшина Огородников и доложил, что на склад прибыл еще один взвод машин. Мы быстро догрузили все имущество артсклада, и я отправился к Филатову. Найти его был нелегко. Землянки и шалаши опустели, люди сновали по лесу, заканчивая приготовления к отходу, повозки загромождали все проезжие тропинки. Наконец, я услышал в темноте рыкающий бас Филатова.

— Артсклад готов к выступлению, товарищ майор, — сказал я, — заместитель до моего возвращения — пиротехник Сверчков.

— Хорошо. Кто остается с тобой?

— Кроме шоферов, старшина Огородников в качестве моего помощника.

— И все?

— Все. Здесь много людей не нужно.

— Ну, как хочешь… По-моему, маловато… Смотри… В землянке взвода связи остались два телефониста специально для тебя. Если будешь отходить, не забудь их снять.

— Есть.

Он исчез в темноте.

Я вернулся на стоянку и приказал лейтенанту Сверчкову и Попову обходным путем повести машины по шоссе. И когда гудение машин замерло вдали, я окинул взглядом девятнадцать выстроенных в ряд машин, груженных боеприпасами. Они составляли теперь мой головной склад.

Хлопнув по плечу старшину Огородникова, я спросил:

— Ну, вояка… Скажи-ка правду, недоволен, что я оставил тебя?

— Очень благодарен, товарищ старший лейтенант… Кстати, и немцев посмотрим.

— Едва ли мы их увидим. Нам на роду написано в тылу околачиваться. Части — вперед, и мы — вперед. Части будут отходить, и мы отойдем.

3

Было пять часов, еще не рассвело. Я дремал, сидя за столом, в землянке старшины. Огородников крикнул в дверь:

— Товарищ старший лейтенант, начальник требует!

Я вскочил и быстро выбрался наверх.

— Там, между машинами, ходит, — негромко сказал Огородников.

Около машин я увидел капитана Сухина, доложил ему об исполнении приказания.

— Да, я вижу, что вы тут перестарались, — сказал капитан. — Машины перегружены. Смотрите, как бы не застряли где-нибудь.

— Расстояние небольшое, — ответил я. — До гаубичного дивизиона шесть километров, до легкого — восемь…

— Расстояние будет меняться. Кроме того, батареи приданы стрелковым полкам. Сообразили вы, что именно понадобится?

Я доложил, что отобраны больше всего бронебойные снаряды, осколочно-фугасные и шрапнели.

— Правильно, — сказал Сухин. — Танки и живая сила — вот с чем придется иметь дело. Особенно танки. Интересно, как вы распределили боеприпасы?

Мы обошли машины, и мои объяснения опять удовлетворили капитана.

— Имейте в виду, — сказал он, — может быть, придется срочно отходить. Держите с КП связь. На худой конец сможете уничтожить груз?

Я сказал, что взял у саперов несколько кирпичиков тола, и спросил, будут ли поступать ко мне боеприпасы, если

Сухин ответил, что будет находиться на КП, там есть радиосвязь со вторым эшелоном тыла, и в случае необходимости боеприпасы доставят из моего же склада.

Потом он спросил, где я держу бутылки с горючей жидкостью. Вопрос этот удивил меня. Сам же Сухин запретил хранить бутылки в артскладе: соседство опасное.

— У меня, конечно, бутылок нет, — бодро ответил я, ожидая, что меня за это похвалят.

— На этот раз вам придется их держать, — сокрушенно сказал Сухин. — Горюче-смазочное отделение отходит. Я договорился, вам пришлют полуторку.

Он подошел к своей машине и, усаживаясь рядом с шофером, сказал:

— Может быть, ваши боеприпасы и не понадобятся. Противник старается обойти нас с обоих флангов, и мы, очевидно, отойдем. Но чем черт не шутит, а?.. До свидания, товарищ старший лейтенант. Главное, не забывайте о связи.

Проводив капитана Сухина, я вернулся к землянке. Наташа стояла у входа, беседуя с Огородниковым. Она побежала мне навстречу.

— Петя, до свидания… Вы потом присоединитесь?

— Обязательно, — сухо ответил я. — Где ваша машина?

— Я на повозке. Там вся канцелярщина, как говорит Филатов. Но это далеко, ой, как далеко!

— Еще уйдут без вас.

Она засмеялась.

— Столько повозок!.. На любую сяду. Догоню на первом привале.

— Любите же вы отставать и догонять…

— Разве?

— И вообще чувствуете себя, как у папы и мамы… Будь вы под моим началом, я бы вам закатил десять суток…

Она молчала, огорченно глядя на меня. Рассвет едва забрезжил. На лесной дорожке было совсем темно, только изредка лучи фонариков в руках у снующих людей мимолетными пятнами ложились на лицо Наташи. В этом беглом, чуть заметном блеске ее светлосерые глаза казались черными.

Наконец, она тихо ответила:

— Я, конечно, виновата, но я потому и пришла, чтобы рассказать…

— Эй, Наташа! — крикнул Огородников. — Слышишь?

Мы прислушались. Глухой, раскатистый гул наполнил лес.

— Тронулись! — крикнула она и схватила меня обеими руками за больной локоть. Я невольно застонал, но она не заметила этого.

— Петя! Вы теперь будете близко к переднему краю… Не забудьте же…

Мне неясно было, какой смысл она вкладывала в свои слова, но я ответил:

— Будьте спокойны.

Она сразу же исчезла. Но долго еще раздавался по затвердевшей от заморозков земле шум ее шагов. Я сказал Огородникову:

— Сейчас придет полуторка с зажигательными бутылками. Держи ее подальше от наших машин. А пока отдыхай.

Самому же мне спать не хотелось. В лесу стоял шум уходящего обоза, наконец, он утих. Медленный зеленоватый рассвет пробивался между деревьями. Небо казалось пятнисто-зеленым, незнакомым. Я вышел на опушку. В тот же миг на западе в десятках мест вспыхнули цветные зарницы, потом дрогнула земля, и частые громовые удары покатились по небу.

Немецкое наступление началось.

4

В то утро я заснул, сидя в кабине шофера. Вспоминая теперь об этом, я вижу, что напрасно изнурял себя: можно было зайти в любую землянку и растянуться на мягкой хвое, но тогда мне казалось, что вот-вот меня потребуют к деятельности какие-нибудь чрезвычайные обстоятельства. Я проспал до четырнадцати часов, и никто меня не потревожил. Впрочем, я сам часто просыпался, прислушиваясь к далеким боевым раскатам и вновь смыкая глаза. Теперь же стояла тишина, лишь изредка нарушаемая отдельными глухими ударами. Я вылез из кабины. У землянки стоял один из телефонистов.

— Как связь, товарищ Карпенко? — спросил я.

— В полном порядке, товарищ старший лейтенант!

— Никаких распоряжений не поступало?

— Никаких. Утихло, будто.

— Да… Утихает… Может быть, на этом все и кончится.

Но к семнадцати часам бой вспыхнул с новой силой. Мы все невольно переглянулись, услышав явственные удары справа и слева от нас.

— Близко… — тихо проговорил Огородников. — И все больше наши стреляют, заметили?

— Да… Отбиваются.

В это время одна за другой пришли четыре повозки из правофлангового полка. Они прибыли за патронами и одновременно доставили ящики с латунными гильзами. Двое связных из двух отдельных батарей пришли пешком: транспорт весь был использован для эвакуации раненых. Прибывшие доставили срочные донесения о расходе боеприпасов. Я позвонил на КП, вызвал капитана Сухина и доложил ему, что от некоторых частей поступили сведения о наличии боеприпасов (эти донесения ежедневно поступали к восемнадцати часам в артснабжение). Я хотел передать цифры кодом, но Сухин ответил, что у него есть штабные сведения и в эти дни он обойдется без моих донесений. Капитан предложил мне сделать выводы из цифр и выдать частям боеприпасы. Затем он сказал, что связь на короткое время может прерваться, и пусть это меня не беспокоит: командный пункт меняет расположение. Мне оставаться на месте. Кроме того, он потребовал немедленно выслать боеприпасы сразу в пять пунктов.

Я отметил эти пункты на моей карте и удивился странному расположению полков и дивизионов. Они были значительно ближе ко мне, но вместе с тем разошлись по сторонам и как будто пересекли разграничительные линии с соседними дивизиями. Почему?.. Я только хотел задать этот вопрос, как связь прервалась. Отобрав нужные машины, я отправил их по назначению. Сразу ушло тринадцать грузовиков. Теперь в моем распоряжении осталось только шесть машин, и это вызвало у меня беспокойство. Почему так велик расход боеприпасов?

Связь возобновилась только к девятнадцати часам, когда начало уже темнеть. Пальба уменьшилась. Я вызвал капитана Сухина, но подошел его помощник лейтенант Стародуб. Он сказал, что Сухин ранен и отправлен в медсанбат. На вопрос, где они теперь находятся, Стародуб ответил, чтобы я выслал связного по той лесной дороге, которая вела к прежнему КП.

Я сейчас же послал старшину Огородникова. Он вернулся через час, и это удивило меня. Но оказалось, что он мог притти и через полчаса, если бы не сидел там, слушая рассказы бойцов охранения. КП находился всего в двух километрах от меня. Там не было никакого инженерного оборудования и ничто не доказывало, что штаб собирается закапываться в землю. Рассказы бойцов, переданные Огородниковым, были невеселые. Больше всего в них упоминались немецкие танки, которые, казалось, были вездесущими и неодолимыми. Я приказал старшине замолчать, а шоферов, окружавших его, отослал на места. Я обязан был так поступить как командир и коммунист, но, признаться, рассказы Огородникова подействовали и на меня: казалось, что вот-вот выскочит на дорогу немецкий танк и в одно мгновение перебьет всех нас.

Дежурный связист опять позвал меня. На этот раз говорил сам подполковник Усвятцев. Он приказал мне передвинуться на четыре километра к востоку и расположиться на опушке леса у дороги, к югу от деревни Сорокино. Усвятцев сказал, что КП перейдет на наше место,

Наши сборы продолжались две минуты. Посмотрев на карту, я пришел к выводу, что ночью лучше двигаться по большаку, чем по лесной дороге, и подал команду. Но по большаку нам не удалось проехать. Этот путь оказался занятым отступающими полковыми обозами, и я боялся, что мы застрянем среди бесчисленных повозок, загромождавших в ночной тьме всю дорогу. Пришлось пробираться лесом.

На новом месте, у опушки леса, уже не было землянок. Мы все сидели в кабинах, ожидая прибытия связистов. Они появились только в три часа ночи, и связь восстановилась.

На рассвете умолкнувшая ночью канонада опять разгорелась. Из стрелковых частей несколько раз прибывали повозки, забравшие почти весь мой запас гранат и бутылок с горючей жидкостью. Две повозки оставили обратный груз, то есть ящики и стреляные гильзы. Такой груз поступал не от всех частей, но он все-таки поступал, и это вселяло в меня уверенность, что дела не так уж плохи, если люди спокойно соблюдают привычный порядок и думают о мелочах.

Лейтенант Стародуб вызвал меня и приказал подбросить боеприпасы артполку. Пункты названы были на этот раз прежние.

Меня огорчило, что ни одна из машин, посланных мною в полки, не вернулась. Конечно, в частях их задержали и используют для своих надобностей. Но все ли они дошли по назначению? На этот раз я отправил четыре машины и с ними Огородникова. Он решил ехать по лесу, так как шоссе сильно обстреливалось. Оставшиеся со мной два шофера, проводив взглядами удалявшиеся машины, забрались на свои сиденья и тотчас заснули.

Я вышел на опушку. Откуда взял Огородников, что шоссе обстреливается?.. Не видно было ни одной воронки. Поехали лесом — это лишние полчаса. В таком положении полчаса — большое время. А с другой стороны — рисковать машинами и снарядами? Как трудно принимать точные решения!.. Какое из этих двух точнее?..

Серое небо нависло над посеревшей невеселой землей. Только на западе горизонт был оранжево-дымным от пожаров. Я вернулся на стоянку и опять влез в кабину, потревожив шофера.

— Удивительно, как ваш брат шофер любит спать! — сказал я недовольно.

— Служба такая, — ответил шофер. — Каждой минутой пользуешься.

Этого шофера звали Горлов. Он был пожилой человек, видавший виды, переменивший на своем веку немало профессий. Его усталые влажные глаза часто устремлялись в одну точку, будто он всматривался во что-то очень далекое.

— Давай, брат, позавтракаем, — предложил я.

Мы вытащили из мешков копченую колбасу, хлеб, воблу и принялись за еду, запивая водой из фляг.

— Как у нас, между прочим, с водой? — спросил я.

— Как распорядились, так и будет, — спокойно ответил Горлов.

— Я никак не распорядился… Где ее на той стоянке брали?

— Возили с КП дивизии, — ответил он. — Там речка протекает. Когда все ушли, запас оставался в котелках.

— Надо что-нибудь сообразить… — пробормотал я.

Деревня Сорокино была в полутора километрах, но послать туда было некого и возить не на чем. Не отправлять же загруженную снарядами машину по такой маловажной причине! Сколько я ни соображал, ничего не мог придумать. Пришлось завинтить покрепче пробку фляги и жевать колбасу, не запивая водой.

— Вернется порожняя машина, — пообещал я, — пойдет за водой.

— Машины не вернутся, — сказал Горлов безапелляционно. Вообще нетрудно было заметить, что он любил высказываться решительно, особенно по военным вопросам. Он был участником гражданской войны, и все события, происходившие перед его глазами, оценивал с точки зрения своего прежнего опыта. Ничто его не могло удивить, он все знал наперед.

— Почему не вернутся?

— Там не такое положение, чтобы разгружать. Каждую минуту могут откатиться.

На это я ничего не возразил.

Горлов, ухватив воблу за хвост, методично бил ею о порог кабины. Считалось, что битая вобла вкуснее.

— Прошу извинить, товарищ старший лейтенант. Но для чего вы послали в полк Огородникова?

Я не ответил. Не мог же я ему сказать, что отослал старшину для проверки шоферов. Мне казалось, что шоферы, предоставленные сами себе, испугаются огня, не доедут до места, свернут в сторону или вернутся назад. Но, видимо, Горлов и без моих объяснений догадался, в чем дело, и обиделся за своих товарищей по профессии. Все мои машины были из одного района. Их мобилизовали вместе с шоферами.

Стало ясно, что я оставил при себе мало людей, даже за водой некого послать. В довершение всего я остался и без помощника…

Наступили часы вынужденного бездействия. Шоферы спали или ели, по очереди спали и связисты. Я слонялся по лесу, выходил на опушку или сидел возле дежурного телефониста.

Неожиданно появилась полуторатонка с неизвестным мне младшим лейтенантом Гуреевым. Он потребовал гранат и бутылок с горючей жидкостью для какого-то полка с четырехзначным номером. Я ответил, что такого полка в дивизии нет.

— Есть или нет — давайте гранаты без разговоров!

Офицер казался очень разъяренным, белки его глаз сверкали на почерневшем лице, большая грязная пилотка была надвинута на лоб по самые брови.

Формального требования у него не было, вместо удостоверения личности он протянул мне бумажку с печатью, но без штампа, и заявил, что у них в полку других удостоверений не водится.

— Черт вас знает, кто вы такой… — сказал я. — Ничего вам не дам.

Тогда он вытащил из своей кабины немецкий автомат и заявил, что перестреляет нас всех, если через двадцать секунд ему не выдадут то, что ему нужно.

— Чего вы тут сидите, курортники?.. Враг наступает, бойцы из сил выбиваются, а вы печати и штампы требуете?

Я предложил ему успокоиться и обождать, пока мы свяжемся с командным пунктом. Вызвав оперативного дежурного, я спросил, знает ли он младшего лейтенанта Гуреева, и что это за полк с таким невероятным номером. Оказалось, что это ополченский полк. Он очутился на нашем участке и вошел в подчинение нашему командованию, поэтому его нужно снабжать.

Из двух оставшихся у меня машин одна была гружена исключительно гаубичными снарядами, другая огневыми средствами для стрелковых частей. Я выдал Гурееву два ящика ручных гранат, ящик с бутылками, и он уехал, обозвав меня напоследок «тыловым бюрократом».

Я был уверен, что поступил правильно, осмотрительно, и поэтому ярость Гуреева и брошенные им оскорбительные слова показались мне особенно обидными. Приходилось и раньше сталкиваться со строевиками, которые знают нашу работу только в самых общих чертах и не задумываются над ее особенностями. Все тыловики у них на одно лицо, а в тылу нет и двух человек, которые бы выполняли одинаковую работу. Взять ли продфуражников, вещевиков, медиков, даже строевиков, часто работающих в тылу, саперов, связистов

Через час вернулась машина из артполка. Весь кузов был заполнен ранеными. Их было много, человек двенадцать, тесно прижавшихся один к другому. Среди них был и Огородников с забинтованной головой. Он перегнулся через борт, виновато улыбаясь.

— Прошу не гневаться, товарищ старший лейтенант… Ранило… В тыл посылают…

— Тяжело?

— Не так, чтобы… Ухо оторвало… Зубы чего-то болят… сказали, в санбате разберутся.

— А где санбат?

— Летучка его тут, в Сорокине… Мы сюда завернули, чтобы записку передать!.. Шоферу приказано.

Шофер, высунувшись из кабины, бесцеремонно дергал меня за рукав. Я взял у него записку. Она была подписана комиссаром стрелкового полка и содержала требование немедленно доставить своим транспортом максимальное количество гранат и бутылок.

— Ладно, поезжайте.

Я отобрал у Огородникова винтовку, и машина покатилась в деревню. Один из связистов, обвесив себя походными флягами и котелками, отпросился за водой и вскочил на подножку машины. Огородников махнул мне рукой. Теперь я убедился, что зря посылал его: пользы он там не принес, не воевал, а ранение получил.

Пришлось послать машину с боеприпасами в стрелковый полк. Она двинулась по лесной тропе.

Сейчас же после этого оставшийся телефонист крикнул мне, что связь прервана. Мы подождали некоторое время, встряхивая трубку и посылая позывные. Телефон молчал. Я приказал связисту пойти по линии и найти повреждение.

Теперь в моем распоряжении были одна машина и шофер Горлов. Я сидел на земле у телефона. Дежурство мое заключалось в непрерывных и безответных позывных.

5

Есть дни, памятные на всю жизнь. Таким осталось для меня 8 октября 1941 года. Накануне вечером мы напились чаю благодаря связисту Нечеткину, принесшему воду из деревни. Другой связист, Карпенко, тоже вернулся после того, как поправил повреждение провода, причиненное, видимо, снарядом, в трех километрах от нашего пункта.

Я приказал Горлову находиться в кабине, а сам, чувствуя сильное утомление, решил на этот раз растянуться на ящиках в кузове машины и выспаться всласть.

В 3 часа меня разбудил Карпенко и доложил, что связь опять прервана. Я подумал, что ночью в лесу одному человеку трудно найти повреждение, и послал на линию обоих связистов, а сам сел перед аппаратом. Прошло много времени, связисты не возвращались. Я то прижимал к уху безмолвную трубку, стараясь уловить шорох от соединения концов, то опускал занемевшую руку и ловил себя на том, что склоняюсь головой на грудь, поддаваясь усталости.

В конце концов я, кажется, заснул и проснулся от того, что меня тормошили. Возле меня стоял Горлов.

— Товарищ старший лейтенант, проснитесь!

Я схватил трубку и прижал ее к уху. Ни звука.

— Нет… — нетерпеливо махнул рукой Горлов. — Там!.. — и он указал пальцем в пространство.

Я поднялся на ноги, поправляя съехавшую портупею, посмотрел в сторону дороги и прислушался. С большака доносился равномерный лязгающий стук.

— Машины идут, — спокойно сказал я.

— Танки, — уточнил Горлов.

— Да… скорее всего, танки… Вот они, наконец, наши танки!

— Если только они наши, — тревожно прошептал шофер.

Его тревога сейчас же передалась мне. Что-то холодное и цепкое схватило меня за грудь. Но я сейчас же отбросил страшную мысль.

— Что вы говорите, товарищ Горлов?.. Немцы?.. Но каким образом… Впереди наши части, командование… Сначала наши должны отступить…

— Всяко бывает, — возразил Горлов. — Могли по сторонам пойти… Или вовсе разбиты…

Я посмотрел на часы. Светящиеся стрелки показывали четверть седьмого. Связисты ушли три часа тому назад и до сих пор не вернулись. Телефон молчал.

— Сейчас выясню, — сказал я и быстро зашагал к опушке.

Заря только занималась, земля и деревья все еще были неразличимо темными, только наверху стоял слабо мерцающий беловато-зеленый туман. Я вышел на опушку и стал вглядываться в дорогу. Здесь металлический лязг был явственнее, но все же я ничего не мог рассмотреть: густая темная пелена стояла над местностью. Вдруг меня схватили за руку. Я вздрогнул. Оказалось, это Горлов вышел на опушку леса следом за мной.

— Тсс… — предупреждающе процедил он, хотя я и без того молчал.

Вдалеке, на дороге, раздался чей-то командный выкрик.

— Немцы!

— Вы понимаете по-немецки? — спросил Горлов.

— Кое-как.

— Товарищ старший лейтенант, надо уходить лесом.

— Приказа нет.

— Откуда?.. Кто даст приказ?..

— Начальник боепитания.

— До нас ли теперь?..

— Но я обеспечиваю части дивизии.

— Никаких частей мы не найдем… Поверьте моему опыту… И у вас осталась только одна машина… А немцы — вот они!.. Как только рассветет, они вышлют боковое охранение по лесам. Время идет, товарищ старший лейтенант.

Конечно, он был прав. Надо уходить. Если еще удастся уйти. Я медленно вернулся к машине, раздумывая, какое принять решение. Горлов опять сказал: «Тсс», и замер на месте. У него был тонкий слух. Сначала я ничего не услышал, но потом разобрал хруст и шаги. Кто-то приближался к нам по лесной дороге. Горлов бросился к кабине и вытащил оттуда свой карабин. Я стоял неподвижно, сжимая пистолет и досадуя, что не догадался подложить тол под боеприпасы. Теперь уже у меня на это не было времени. Вся надежда была на то, что в темноте не заметят ни нас, ни машину, так как мы расположились в стороне от тропы на небольшой полянке.

Через минуту в зеленоватом утреннем сумраке показались две знакомые фигуры. Это были мои связисты Карпенко и Нечеткин. Их рассказ не оставил никакого сомнения в том, что случилась беда. Оказывается, они дошли до самого командного пункта, расположившегося на нашей старой стоянке. Пораженные тишиной, окружавшей КП, связисты минут десять сидели в кустах, выжидая и высматривая. В этом месте стоял раньше ДОП, и десятки землянок были рассеяны по лесу… Где разместился КП?.. Связисты стали осторожно продвигаться вперед, продолжая следовать по проводу. Слегка натянув его, они почувствовали, что провод отрезан. Невдалеке виднелось четыре землянки, принадлежавшие раньше политотделу. Стояла все такая же мертвая тишина. Связисты осторожно подошли к одной землянке. Вход в нее был завален землей и обломками бревен. В других землянках все внутри было разворочено взрывом гранат… И нигде ни одного живого человека…

— Как же это произошло? — спросил я.

— Еще будет время подумать, — сказал Горлов. — Сейчас надо уходить.

Он и связисты нетерпеливо ожидали моего решения. Но решить было вовсе не так просто, как им казалось. Что, в самом деле, произошло на командном пункте?.. Если противник разгромил наши части и стремительным рывком достиг КП, то, конечно, мне здесь делать нечего. А если это был налет с тыла крупной разведывательной

Но связи не было, а дорога захвачена немецкими танками. Значит, я обязан уйти в глубь леса от взоров противника и оттуда искать связь с частями дивизии.

Я приказал отрезать провод и погрузить телефонное имущество. Это продолжалось полминуты. Горлов сел на свое место у руля, но я согнал его оттуда.

— Подождите!..

Приподняв сиденье, я вытащил коробку с толом и перенес ее в кузов.

— Эта штука приготовлена, чтобы взорвать боеприпасы в случае необходимости, — объяснил я своим подчиненным.

Мы втолкнули коробку в щель между ящиками в середине кузова и укрепили капсюль, от которого шел короткий шнур.

После этого связисты растянулись на ящиках, мы с Горловым влезли в кабину, и машина, сильно заворчав и несколько раз дернувшись, тронулась с места. Тотчас же начиналась развилка дорог, и Горлов, не спросясь, свернул на узенькую дорожку. Я схватил его за руку.

— Что вы делаете? Этой дорожки на карте нет, а у нас перетруженная трехтонка. Если дорога сузится, мы не проедем.

— Всякая дорога куда-нибудь ведет, — хладнокровно ответил он, продолжая забирать в сторону. — В данном случае она ведет подальше от немцев. Вы, товарищ старший лейтенант, человек молодой, необстрелянный… А я в гражданскую воевал и летами старше. Знаю, что делать.

Но я все же приказал двигаться по более широкой дороге, и Горлов со вздохом повиновался. Конечно, следовало держаться подальше от противника, но, углубляясь с трехтонкой в чащу леса, мы могли там застрять. Машина шла быстро, Горлов напряженно всматривался вперед. Светало. Лес пошел смешанный, деревья стояли оголенные ранним осенним холодом, и сквозь переплетение сучьев была видна открытая равнина. Я постучал в заднее окошко и приказал связистам встать во весь рост и посмотреть, что делается впереди.

— Танки стоят на большаке, — сказал Карпенко. — Один за другим с большими интервалами.

— Отчего же стоят?

— А кто их знает…

В это время послышался нарастающий рев, и над нами пронесся немецкий самолет. Спустя минуту очень низко пролетел другой самолет, а вслед за тем послышались затихающие вдали короткие пулеметные очереди.

— Лес обшаривают, — сказал Горлов. — Как видно, наших тут немало.

Но мы никого не встречали. Если и были здесь одиночные бойцы или даже подразделения, то без тяжелых машин, и они далеко углубились в лес. Я приказал связистам наломать веток и получше замаскировать кузов. Когда мы вновь двинулись, я стал рассчитывать длину бикфордова шнура для подрыва боеприпасов. Надо было успеть отбежать от машины метров на двести. Двести шагов — примерно две, допустим, три минуты. Значит, отрезок шнура должен быть такой длины, чтобы при средней скорости его горения взрыв произошел через три минуты.

Я решил заранее отрезать шнур, открыл полевую сумку и достал ножницы. Но тут я сообразил, что мои расчеты никуда не годятся. Отбежать можно лишь на такое расстояние, на каком будут немцы. Если они окажутся ближе, то успеют вырвать горящий шнур. И, конечно, они перестреляют нас прежде, чем достанешь спички из кармана. Как же быть?.. Придется подорвать боеприпасы электричеством. Присоединить к капсюлю два провода длиною метров по сто… Не наматывать провода на палочки — не будет времени раскручивать… Держать на ящиках, сложив большими кругами и прижав чем-нибудь легким… Один конец заранее присоединить к одному из электродов батарейки. При появлении опасности схватить батарейку, свободный конец другого провода и бежать… Прижать конец ко второму электроду даже на бегу, даже после ранения, если… Я тяжко вздохнул. Сложная штука!.. И кроме того, при этом способе машина может взлететь на воздух при малейшей неосторожности и без всякой надобности…

Я поделился своими мыслями с Горловым. Он, не колеблясь, как всегда, сказал, что оба эти способа не годятся.

— Самое лучшее — облить ящики бензином из бака и поджечь.

— Но… сколько времени на это!

— Минут пять.

— Спасибо вам за такой способ… Пять минут!

Вдруг он резко застопорил. Слышны были близкие орудийные разрывы.

— В чем дело? — спросил я.

Горлов молча указал рукою направо. Лес в этом месте был редкий. Видно было открытое место, спускавшееся вниз, дорога и река. На дороге, выстроившись длинной прерывистой нитью, стояли казавшиеся очень маленькими немецкие танки. На обоих берегах реки шла какая-то возня.

— Ага! Переправа разрушена, и они ее налаживают.

В это время снаряд грохнулся вблизи работавших людей, подняв столб земли и щебня.

— А им кстати мешают наладить, — ухмыляясь, сказал Горлов.

— Наши близко.

— Наши-то близко, но дорога, ясное дело, сейчас свернет к этой самой переправе… Ехать некуда.

— Придется подождать.

— Эти пройдут — другие появятся. Пехота для нас хуже, чем танки.

— Назад повернем.

— Ничего не выйдет. Здесь не повернешь.

Вот он, кажется, и наступил… этот момент… И так близко от наших!..

Я приказал Нечеткину пройти по дороге и посмотреть, куда она ведет. Он быстро прибежал обратно и, задыхаясь от радости, доложил, что за поворотом есть боковая стежка, уходящая в глубь леса. Мы сейчас же двинулись дальше. Эта боковая дорожка оказалась очень узкой… Но выбора у нас не было и, подминая кусты, обламывая сучья, мы стали протискиваться по этой дороге. Связисты шли впереди со своими топориками и подрубали все, что мешало нашему движению. Так продвигались мы около двух часов и едва ли проехали больше трех километров. К счастью, мы выбрались на поляну, от которой тянулась дорожка пошире. Куда она вела, мы не знали, и двигались наугад. Направление было северо-восток. Вдруг Горлов опять застопорил машину. Мы все насторожились. Заревел какой-то мотор и смолк. Опять заревел и опять смолк. Донеслись крикливые нерусские голоса.

Я вылез из кабины и осторожно пошел вперед, на разведку. Мотор еще раз проревел и совсем смолк. Сначала я пробирался, низко согнувшись между зарослями молодого ельника, потом, чувствуя, что подошел очень близко, но, ничего не видя, лег на землю и пополз дальше. Один голос был громкий, командирский, другие потише. Я дополз до самого края дороги и выглянул, слегка раздвинув густую придорожную поросль. Это была широкая проселочная дорога, на которую мы могли бы выехать, если бы на самом стыке с лесной тропой не стояли два немецких танка. Один, видимо, был неисправный. Возле него копошились три немца, четвертый, сидевший на месте водителя, выглядывал из своего люка. Из башни другого танка, стоявшего позади, высунулся немец и сильно кричал, может быть, из-за

Выйдя из кустов, танк не спеша стал спускаться к реке. Хотя я был теперь дальше от дороги, но примятый кустарник позволял видеть все, что происходило. Я догадался, что эти два танка отошли в сторону от большака в поисках брода. И, повидимому, действительно в этом месте был брод. Войдя в воду, танк легко пересек реку, глубина которой была здесь не больше полуметра. На другом берегу он остановился. Я думал, что немецкие танкисты повернут обратно, чтобы известить всю группу, стоявшую у переправы, но танк, постояв с минуту, двинулся дальше. Может быть, у них была радиосвязь. Во всяком случае, это был весьма решительный экипаж, в одиночестве помчавшийся вперед.

Я лежал и думал: что же будет дальше?.. Не только позади, но и сбоку и впереди — немцы. Неизвестно было, каково положение с северной стороны, но скорее всего наступление шло широким фронтом, и там тоже немцы. Значит, мы в полном окружении. Можно, конечно, пробраться к своим лесными тропинками, но что делать с трехтонкой, которая не может ни выйти на дорогу, ни двигаться в лесной чаще?..

Я решил взорвать боеприпасы. Медленно отползая, вернулся к своим и рассказал им обо всем, что видел.

— Дело табак, — сказал Горлов, устремляя глаза в какую-то далекую точку.

— Зажигайте ваш фитиль, товарищ старший лейтенант, и айда в лес! — сказал связист Нечеткин.

Я отдал приказание взять продукты, патроны, гранаты.

Мы быстро собрались. Но вдруг меня взяло сомнение. Решительность — достоинство военных людей. Но она хороша только при правильном решении. Она становится глупым упрямством, если вызвана ложными соображениями.

Взорвать ценные боеприпасы, о которых противник еще не знает, только для того, чтобы спасти свою шкуру?.. А я начальник артсклада! Советский народ доверил мне это боевое имущество, и я должен сделать все возможное, чтобы спасти его.

— Вот что, товарищи, — сказал я. — Не считаю себя вправе требовать, чтобы вы разделили мою участь. Тем более, что вы приданы мне из других подразделений. Приказываю итти в лес на соединение со своими. Я остаюсь.

Шофер и двое связистов переглянулись.

— Что вы один сделаете? — спросил Нечеткин.

— Если дорога освободится, управлюсь с машиной. Если меня откроют… Ну, вы понимаете… в последний момент я взорву боеприпасы… Товарищ Горлов, вы старше годами… Назначаю вас командиром группы. Рекомендую направление — северо-восток. Идите.

Вместо ответа Горлов влез в кабину и сел за руль.

— Вы слышали команду?

Повернув ко мне голову, но не глядя на меня, он произнес медленным усталым голосом, как будто мы давно вели наскучивший разговор и как будто у нас было сколько угодно времени:

— Прошу извинения, товарищ старший лейтенант, но я думал, вы будете взрывать, а вы не взрываете… Командир автороты посадил меня на эту машину, и я не оставлю ее.

Я не настаивал. Может быть, я даже обрадовался, что он остается. Повернувшись к связистам, сказал:

— А вы, я вижу, взяли свой аппарат. Исполняйте приказание. Счастливого пути!

Но связисты, переминувшись с ноги на ногу, продолжали стоять.

— Марш! — рассердился я. — Вас тут ничто не держит.

— Товарищ старший лейтенант, — твердо сказал Нечеткин, — не подумайте, что мы… Но если вы не вырветесь, что о нас подумают?.. Потом, как же это — оставить вас… тут… одних…

Вот оно что!

Я вырвал листок из полевой книжки и написал:

«Приказание. Связистам Нечеткину и Карпенко оставить меня и итти на соединение с Красной Армией. Я остаюсь с шофером Горловым, мы взорвем машину с боеприпасами в случае необходимости. Старший техник-лейтенант Роксанов».

Я прочел это вслух и передал им бумагу. Связисты отковыряли и, оглядываясь, углубились в лес.

Прошло несколько минут в полном молчании. Горлов сидел за рулем, я стоял, прислонившись плечом к борту машины. Немецкие выкрики и отрывистое фырканье мотора слышались попрежнему.

— Что же вы будете делать? — спросил, наконец, Горлов.

— У меня в руках батарейка, видите?.. С двумя проволочками… Это в момент произойдет, если покажутся немцы…

— И мы взлетим вместе с машиной?

— Да.

Горлов долго молчал, потом вылез из кабины и зачем-то уселся на ступеньку грузовика.

Я прислушивался к звукам, которые доносились со стороны дороги, и вдруг у меня мелькнула новая мысль. Как странно, что она раньше не пришла мне в голову!

— Товарищ Горлов, есть еще один план.

— Какой?

— Напасть на танк.

— Напасть на танк?

Видно было, что это предложение было для него совершенно неожиданным. Горлов был старый тыловик, и психология у него была тыловая, он привык к мысли, что впереди воюют, а он обслуживает… Но быстро оценив положение, Горлов поднялся с места и прошептал:

— Вы сказали, что они вышли из машины… немецкий танкист, который вылез из танка, гроша не стоит… Как жаль, что вы отдали все бутылки с горючей жидкостью!

— Нет… как жаль, что я отпустил связистов!.. Но не время вздыхать… Могут подойти другие танки… Скорее!!

Я приладил бикфордов шнур и, вынув из кармана спички, зажег его.

— Зачем? — спросил Горлов, вытаращив глаза.

— По строгим вычислениям, — ответил я, — эта штука будет гореть полчаса. А наше сражение продлится несколько минут. Выйдем победителями — успеем вернуться и вытащить шнур. А если нас убьют, то и машина взлетит.

Горлов промолчал, но, посмотрев на винтовку, которую я взял из кузова, спросил:

— Эта винтовка Огородникова?

— Да.

Я проверил затвор, спуск, обойму… А он вскинул свой карабин на плечо и ждал, бросая время от времени косой взгляд на горящий шнур.

— Пошли.

Мы двинулись в кусты.

Выйдя из ельника, я подал Горлову знак, опустился на землю и пополз, потом остановился на том месте, на котором лежал раньше. Рядом со мной прерывисто дышал Горлов.

На дороге была все та же картина: три танкиста возились с мотором, четвертый виден был в открытом люке водителя, сейчас он дремал, свесив голову на грудь.

Впереди меня был расщепленный пенек. Я положил на него ствол винтовки и прошептал на ухо Горлову:

— Стреляю первым.

Он схватил меня крепко за руку:

— Подождите.

— Почему?

— Посмотрите на башню. Видите, она повернулась, и пулемет шевелится. Они предусмотрели засаду. Там сидит пятый танкист и наблюдает за местностью. Мы его не достанем… Как только обнаружим себя, он скосит нас

Вот так штука! Весь наш план полетел вверх тормашками.

Я прошептал:

— А гранаты?

— Черт их знает… Годятся ли для такого случая?.. Ведь не пробьют?

Мы лежали молча. Мысли так и скакали в голове, сменяя одна другую. То я порывался, невзирая ни на что, открыть огонь по танку, то думал броситься обратно, чтобы вытащить горящий шнур, то хотел лежать без движения, пока взрыв машины не принудит к какому-нибудь действию.

Что же дальше?.. Какое решение принять?.. Да… Это нелегкая штука — решение… И подумать только, что чем выше по командной линии, тем решение сложнее и ответственнее… Каким же гением надо обладать, чтобы спокойно и уверенно решать все шаги Армии и все начинания Советской страны?!.

Не знаю, чем бы это кончилось, если бы не раздался быстро приближавшийся рев: три немецких самолета пролетели над нами. Их черные кресты были ясно видны на сверкающих крыльях. Вдруг один из самолетов повернул обратно и сделал круг над нами. То ли он увидел нашу трехтонку, то ли одинокий танк показался ему подозрительным, но он вдруг выпустил пулеметную очередь и быстро скрылся за деревьями. Среди немцев поднялась суматоха, а Горлов сильно толкнул меня в бок:

— Смотрите!

Один из немцев, чинивших мотор, оказался раненным немецкой пулей. Возмущению танкистов не было предела. Они грозили, показывая кулаками в небо, и непрерывно галдели. Водитель проснулся и, привстав, высунулся в люк. Но самое главное: крышка люка башни откинулась, и из машины показался такой же взволнованный и возмущенный пятый танкист.

— Момент! — почти громко сказал я, бросив взгляд на Горлова. И еще успел ему прошептать:

— Мне водитель, вам башенный.

Я прицелился. Вообще я плохо стреляю. Однако на расстоянии в десять шагов, с упора, да еще в такую мишень, как красная рожа фашистского солдата, у меня были все шансы попасть.

И я попал. Горлов для верности выпустил в башенного три пули. Я думал, что остальные немцы в панике полезут в танк, и мы их легко перестреляем. Но за броню танка беспомощно цеплялся только один раненый с самолета. Два других, оба с автоматами, сейчас же открыли стрельбу, причем один из них успел забежать за танк и стрелял из-за укрытия. Они стреляли наугад, не разобрав, откуда шли наши выстрелы. Мы быстро покончили с двумя танкистами, а пятого за укрытием достала граната, брошенная Горловым.

— Неужели все?.. — спросил я, не веря обоим глазам. — Как это оказалось просто!.. Теперь займемся танком.

— Слушаю, — ответил Горлов, но оглянулся назад и тревожно спросил: — А может, раньше побежать к машине и потушить фитиль?

— Ох!

Я совсем забыл о фитиле.

Бросившись к машине, я на ходу вынул ножницы из полевой сумки. Шнур еще может пригодиться, я отрежу горящий кусок, — вот и все. Но, подойдя ближе, я увидел, что фитиля нет. Куда он девался?.. Неужели его кто-то вытащил?.. Я невольно оглянулся кругом, встревоженный этим исчезновением. Затем я взобрался на машину, чтобы осмотреть коробку с толом, втиснутую между ящиками. У меня разом онемели ноги, и что-то внутри сжалось в холодный комок. Шнур горел. Чуть светящийся огонек был виден вровень с краями коробки. У меня не было ни секунды для раздумывания и даже, может быть, для бегства. Я стремительно протянул руку к горящей точке. Хватать пришлось несколько раз, потому что вырывались только отдельные волоски, и искры сыпались прямо на открытый тол. Наконец, я выковырнул последний обрывок вместе с капсюлем и бросил его за борт машины. Потом склонился на ящики и закрыл глаза. Я был весь в поту и дышал так часто, будто долго нес непосильную тяжесть. Может быть, я даже потерял на какое-то мгновение чувство реальности, ощущение самого себя… Но очнулся, вздрогнув всем телом, когда услышал громкий треск. Это взорвался брошенный на землю капсюль.

Я соскочил вниз и сейчас же сел за руль, чтобы отвести машину к танку. Мне пришлось вертеть баранку одной рукой, потому что пальцы и ладонь правой руки горели от нестерпимой боли.

Выводя машину на дорогу, я увидел, что Горлов, набрав горючее в немецкую каску, обливает им танк.

Пока он этим занимался, я собрал все полевые сумки немцев, а также их личное оружие и документы.

Горлов намотал носовой платок на обломок сухой ветви, вымочил в солярке и, отойдя на несколько шагов, зажег его и бросил в танк. Пламя быстро охватило всю машину.

— Теперь он будет в хорошем состоянии, — сказал Горлов, подходя к грузовику и вытирая лоб.

Мы спустились к реке. Переезжая брод, Горлов зачерпнул двумя котелками воду и поставил их у меня между ног.

— Используем при первой возможности, — сказал он. — В радиаторе вода на исходе.

Впереди был лес, но около двух километров нам предстояло двигаться по открытой местности.

— Имейте в виду, — сказал я, — что сюда пошел немецкий танк.

— Нам бы до леса добраться, — ответил Горлов. — Может быть, он куда-нибудь свернул, и мы проедем.

Бросая по сторонам настороженные взгляды, я в то же время смотрел на карту. Лес помечен был небольшой, смешанный, тянувшийся прямо на восток.

— Вот и хорошо, — вдруг сказал Горлов, замедлив ход. — Танк пошел в сторону… Видите, следы?.. — Не любят они лесов.

Зато мы въехали в лес с чувством облегчения. Дорога шла извилистая, но вполне проходимая.

— Дайте бинт, — сказал я. — У меня не осталось.

— Зачем?

Я показал ему свою обожженную ладонь. Он присвистнул, вынимая бинт из кармана.

— Фитиль оказался короткий, а?.. Что же ваши расчеты?

— То ли не досчитал второпях, то ли времени много прошло.

Горлов покачал головой.

— Уж эти расчеты!.. Лучше проверить на опыте.

— Вот я и проверил.

Мы продвигались медленно, так как не знали, что ждет нас впереди, и у каждого поворота опасались неожиданных встреч. Но случилось это как раз на прямой и ровной дороге. Из-за деревьев вышел человек в гражданском пальто и кепке, стал против машины и поднял руку. Горлов застопорил. С обеих сторон появилось еще несколько человек, среди них — женщина. У нее было какое-то длинное, кажется, охотничье ружье. Остальные были без оружия. Впрочем, у одного я заметил в руке гранату.

— Откуда, товарищи?

Это спросил человек, остановивший машину. Он близко подошел, к нам. У него было молодое свежевыбритое лицо, из-под кашне виднелся белый воротничок и галстук.

— А вы кто такие? — спросил я вместо ответа, держа наготове немецкий автомат.

Он оглядел внимательно меня и Горлова и сказал, обращаясь к людям, окружившим машину:

— Будьте спокойны, ребята. Это самая настоящая Красная Армия.

И, подойдя

— От немцев уходите?

— Ну да.

— Много еще позади наших?

— Вы не ответили, кто вы такой.

— Я секретарь райкома партии. Тут люди верные, не сомневайтесь.

— Значит, здесь немцев еще нет?

— Нету. Но в любой день могут появиться.

— Они в любую минуту могут появиться, — ответил я. — Танки переходят реку.

Люди все заметно взволновались.

— Так близко?

— Что вы здесь в лесу делаете?

Секретарь переглянулся с другими. Женщина сказала:

— Говори прямо.

Он придвинулся ко мне, и все они тоже столпились у окна кабины.

— Мы в партизаны идем, — тихо сказал секретарь.

— И мы все время ждем такую машину, — добавила женщина. — Я инструктор райкома партии. У вас ящики. Мы понимаем, что это за ящики. Дайте нам малость оружия.

— Да, дайте, — повторил секретарь.

— Документы есть? — спросил я.

Они сейчас же протянули мне свои партийные и комсомольские билеты. Я посмотрел на их открытые, спокойные лица и повернулся к Горлову. Он молча кивнул головой.

— Имущество у меня табельное и заприходованное, к тому же для вас неподходящее, — сказал, я. — Но даю трофейное. Вот два автомата и четыре запасных магазина.

Трудно описать восторг, охвативший этих людей. Автоматы казались им оружием, против которого никто не устоит.

— А чего-нибудь взрывного не найдется? — спросила женщина, глядя на меня загоревшимися глазами.

Я взобрался на машину и вытащил коробку с толом.

— Вот, — сказал я. — Это тол. Обращение с ним надо изучить.

— Главное, — крикнул из кабины Горлов, — проверяйте фитили, которые будете закладывать!

Они сейчас же унесли все полученное в лес, а секретарь попрощался с нами и сказал:

— Наш районный центр в стороне — одиннадцать километров. Вам туда ехать невыгодно: это вдоль фронта. Поезжайте прямо. Кажется, в селе Дубиничи есть еще наши части.

Мы двинулись дальше. Лес скоро кончился. Перед нами открылась холмистая равнина и уходящая вдаль голая дорога, окаймленная только телеграфными столбами. По пути мы обгоняли бойцов, шедших на восток небольшими группами.

Я всматривался в близкие и дальние фигуры, надеясь узнать среди них связистов Нечеткина и Карпенко. Исполняя приказание, они оставили меня, когда положение было почти безвыходным, а теперь я оказался в безопасности, и меня сильно тревожила их судьба. Мне не терпелось убедиться, что и они сумели выбраться…

Еще одна речка пересекла нам путь. Деревянный мост был цел, но на берегу сидела группа саперов. Вдали виднелась деревня. По обочинам дороги расставлены были прикрытые срезанными ветками противотанковые орудия. Мы остановились возле одного из них.

— В деревне какая дивизия, товарищи?

— Какая хошь. Все тут есть.

— А армия какая?

Боец назвал армию.

Вот куда заехали! Оказывается, мы сильно отклонились на север.

Было ясно, что мы наткнулись на остатки отступавших частей. Должно быть, их на-ходу переформировывают. Как только мы покажемся у околицы, нас непременно задержат. Машину заберут, а меня и Горлова направят в какую-нибудь часть на первые попавшиеся должности. Эта перспектива не на шутку меня встревожила. К своим мы вернулись бы после выполнения приказа, с боевым имуществом… А здесь мы просто два человека, потерявшие свою часть.

— Повернем куда-нибудь, — сказал я Горлову. — Наши должны быть южнее.

Мы повернули направо, но не проехали и пяти километров, как должны были остановиться, предварительно свернув на огород и сломав при этом низкую изгородь, чтобы пропустить двигавшуюся навстречу танковую часть. Это было небольшое подразделение, должно быть, рота, вслед за которой прошло до десяти грузовиков с автоматчиками.

— Молодцы, не растерялись, — сказал Горлов, потирая руки.

— Свежая часть, — сказал я, глядя на чистенькие шинели бойцов.

— С хода в бой попадут. И должно быть, их немало идет сюда.

Признаться, наше отступление лежало гнетущим камнем на душе. Эта еще необстрелянная, спокойно двигавшаяся вперед колонна обрадовала нас, как будто она сразу могла изменить положение.

Проезжая мимо нас, бойцы в грузовиках смеялись и весело кивали на нашу машину, груженную ящиками сверх всякой меры.

— Эй! — крякнул один. — Базар близко? Почем ящики?

— Ладно, ладно, — проворчал Горлов. — Езжай себе. Мы еще посмотрим, как ты будешь воевать.

Дорога скоро отошла от берега на юго-восток. На пути опять показался лес. Солнце позади нас шло к закату и освещало косыми лучами верхушки сосен.

Едва мы въехали в лес, как сразу увидели в глубине между деревьями справа и слева от дороги груженые повозки.

Здесь расположился какой-то обоз. Большая группа людей, образовав кружок, сидела в стороне от повозок — очевидно, шло собрание. Вдруг от этой группы отделилась девушка. Это была Наташа.

Я крикнул: «Стоп!». Но Горлов и без того остановил машину. Наташа подбежала к нам. Она прыгнула на подножку, просунула голову в окно кабины и протянула руку.

— Петя Роксанов! — крикнула она. — Живой!..

— Живой, — ответил я, невольно улыбаясь. — Тут наш обоз?

— Да. Конный. А грузовики в Уклеевке — это пятнадцать километров. Там и Филатов.

— Значит, и нам туда. Садитесь, Наташа, подвезем.

— Что вы?.. Мне здесь указано, и машинка моя здесь…

— А что там, собрание? — спросил я, указывая на людей, сидевших кружком.

— Это инструктор политотдела проводит занятие.

— Сколько народу собрал! — сказал я с озабоченностью. — Сидят как ни в чем не бывало. А тут немецкие танки близко.

Наташа нахмурилась.

— Как раз инструктор говорил сейчас о танкобоязни. Уже два интенданта под суд отданы за это. Ходили да говорили: туда нельзя — немецкие танки, сюда нельзя — тоже танки, кругом — танки… Хорошо, что он ваших слов не слышал. Он бы вам задал!

— У нас с товарищем Горловым танкобоязни нет, — сказал я, переглянувшись с шофером.

Мне ужасно хотелось тут же рассказать, как мы разделались с танком, но я сдержался.

— Право, садитесь, Наташа, — сказал я. — А то выйдет, что вы ближе к фронту, чем мы с Горловым. Филатов на вас не рассердится. Он к вам по-отечески относится.

— А я не желаю этим пользоваться. Где приказано, там и буду. И почему, скажите на милость, я должна быть дальше от фронта, чем вы?.. Мы с вами одинаковые тыловики.

Машина тронулась. Наташа махнула рукой. Высунувшись из окна кабины, я долго смотрел на одинокую фигуру, стоявшую на дороге.

Глава третья

НАТАША

1

Сидя на повозке, я заснула. Скорее, это была дремота. Иногда я открывала глаза, потревоженная сильным толчком на ухабе, и видела темные зубцы леса на горизонте, бугристые поля и очень низко над ними — тусклое, безрадостное небо. Картина эта долго еще держалась в памяти и после того, как я вновь закрывала глаза. По старой детской привычке я заставляла себя воображать, что повозка

И в самом деле: как хорошо было бы итти туда, на запад… Почему мы отступаем?.. Я вспомнила, что приказ об отходе был дан только тылам, но разве это не значит, что вслед за нами отойдут и боевые части?.. Как это больно — уходить и оставлять врагу наши поля и леса, деревни, людей, ребятишек… Сквозь дремоту я почувствовала, как сжалось у меня горло… Но вот опять толчок… И я опять открываю глаза… И опять серое небо… Нет, оно не серое… Оно многоцветное… Густые облака медленно клубятся, и есть в них все переходы от самого темного до светлого… Но и темные и светлые — они все-таки серые… Я закрываю глаза, повозка подрагивает и скрипит, а я все глубже и глубже погружаюсь в забытье…

Но недолго это продолжалось. Старшина Медянкин, скакавший верхом вдоль обоза, грубо разбудил меня и приказал слезть с повозки. Поклажи много, лошадей надо беречь… Никому не разрешалось сидеть на повозках. Я спрыгнула на землю, а Медянкин поскакал дальше к хвосту обоза, громко крича:

— Эй, пассажиры! Вылетай!

Потом мы долго стояли, в то время, как передние повозки продолжали двигаться: это для того, чтобы установить интервал — пять метров между повозками. На одной высотке я посмотрела далеко вперед и назад. Вся дорога была занята обозом, не видно было ни конца, ни начала. Люди шли кучками по обочинам. Я тоже оказалась в такой кучке. Рядом шли наш делопроизводитель Безменов и санинструктор Клава. Клава шла задумавшись, отвечая невпопад, то и дело вытаскивая из конверта какое-то письмо и заглядывая в него. Я не выдержала и спросила, что это за послание такое интересное, что от него оторваться нельзя. Клава вздохнула и ответила, что письмо как раз неинтересное. Сестренка писала ей, что кто-то на ком-то женился, а это раздосадовало Клаву. О чем люди думают! Где-то кто-то женился, а тут — серые тучи, серая дорога, отступление… Что ни шаг — отдаешь кусок земли… Клава вздохнула и разорвала письмо на мелкие клочки.

— А ну! — крикнула она, обернувшись. — К чертям немецким! — и бросила бумажные клочки по ветру. Но ветер был в нашу сторону, и клочки, кружась в воздухе, долго падали впереди нас.

Показался очень странный самолет, я такого еще не видела. Он похож был на парящую раму, его тело состояло из двух палок, соединенных перекладиной. Кто-то сказал, что это немецкий разведчик и что ему не полагается бросать бомбы. Действительно, рама исчезла в облаках, не выказав враждебных намерений. Но вслед за нею пронеслись шесть самолетов, которые обстреляли нашу колонну. Они сделали это, не разворачиваясь и не снижаясь, а так, походя… Обоз остановился, мы бросились в ложбинки по краям дороги. Никто, кажется, не пострадал.

Потом проехали несколько деревень, казавшихся пустыми; никого не было на улицах. В одной деревне мы с Клавой решили купить молока. Но нам везде отвечали, что коров угнали и молока нет.

В другой деревне мы увидели человека, который стоял у дверей избы, где висела вывеска «Правление колхоза». Он как раз снимал эту вывеску. Мы подошли и попросили продать молока. Он молча вытаскивал клещами гвозди и даже не обернулся к нам.

— Эй, дядя! — сердито крикнула Клава. — Где тут председатель колхоза?

Он сунул клещи в карман и, быстро повернувшись, спросил:

— Ну?.. Что?.. Чего?.. Я председатель.

— Продай молока.

Председатель оглядел нас с головы до ног.

— Отступаете?

Мы молчали минуту, огорошенные. Клава сказала:

— По приказу отступаем.

— А нам куда теперь?.. Что делать будем?

— Отступайте с нами, — сказал подошедший Безменов.

Председатель, прищурившись, посмотрел на него.

— Мы можем только вместе с землей уйти! Или тут, на своей земле, помереть!

— Видать, как ты помирать собираешься, — язвительно проговорил Безменов. — Вывеску загодя снимаешь.

Председатель посмотрел на вывеску, висевшую на одном гвозде, потом повернул взгляд к дороге, где медленно двигался обоз, и произнес негромко:

— Сказывают, немец жгет дома, где правление… Мы сюда стариков Синицыных переведем, а контору — в ихнюю избенку… Этого дома жалко… Хороший дом.

Он прислонился к срубу, опустив голову.

— Идите с богом, — сказал он, махнув рукой.

Мы повернулись, но отошли лишь несколько шагов и опять остановились, оглядывая улицу. Я вспомнила, как встречали нас, когда мы двигались к фронту. Все калитки были открыты, на крылечках и у ворот наготове стояли ведра со свежей водой, молодицы и девушки предлагали молоко, ягоды, семечки… Старики и старухи провожали нас земными поклонами, а заборы сплошь были усеяны детишками. Теперь — ни живой души на улице, даже детей не видно, даже любопытных взглядов нет ни в одном окошке — будто вымерла деревня. Мы побрели дальше, но услышали, как нам кричат:

— Девчата! Девчата!

Мы оглянулись. Это была пожилая женщина с большим бидоном в руках.

— Председатель послал, — сказала она. — Подставляйте котелки.

Она наполнила наши котелки молоком. Тут подбежало еще несколько человек с посудой. Женщина опорожнила свой бидон и ушла, отказавшись от денег.

— Растерянный человек этот председатель, — подумала я вслух.

— А вы войдите в его положение, — сказал Безменов. — Он, должно быть, не первый день задачу решает.

— Нечего тут решать. Уходить надо.

— И я бы ушла, — сказала Клава.

— Ну да… Вы-то, конечно… Что вас, молодых, связывает?.. А он — лицо ответственное. Всего колхозного добра не увезешь, а сохранить надо, врагу не отдавать… Что спрятать, а что уничтожить. Самому уйти — это дело десятое…

Мы нагнали наши повозки. Ветер утих, стало теплее. По одну сторону дороги лежала низина, прорезанная речушками и озерками. Вода в них была неподвижной и тусклой, как остывший металл. Густая поросль покрывала всю эту низину, и, должно быть, летом она выглядела веселой и яркой. Теперь же на ней большими пятнами выделялись низкорослые чащи оголенных, лилового цвета прутьев, среди которых темнозеленые одиночки-ели казались неосторожно поднявшимися во весь рост.

По другую сторону дороги тянулся лес. Вдоль опушки стояли совсем молоденькие березки — оплошной частокол белых палок с метелками наверху, а за ними, уходя кружевными вершинами в туманное небо, возвышались величественные старые березы. Я заглядывала в просеки, спускавшиеся вниз, в лесную темь. Мне почему-то представлялось: что-то таинственное и опасное скрывается в этой темной глубине. Но ничего таинственного не было. Между деревьями виднелись телеги, груженные домашним скарбом. Женщины и дети разводили костры в ямах, опасливо поглядывая на небо.

— Посмотрите, — сказала

— Да, — согласился он. — Но немало и остается, в надежде перебиться как-нибудь, пока вернутся наши. Не знают они еще гитлеровцев. И вот вам доказательство!

Он указал на колхозниц в красных платках, которые рыли длинный окоп, пересекавший местность справа от дороги. Какой-то военный стоял на насыпи. Видимо, здесь готовили противотанковый ров.

— Обратите внимание, — продолжал Безменов. — Я, кстати, не первый раз это наблюдаю. Тут местные девушки из ближних сел. До чего яркие платочки подобраны!

— Я тоже заметила, — вскрикнула Клава. — Надо им сказать: ведь это просто мишени для немецких самолетов.

— Зря будете говорить, они не хуже вас понимают, — сказал Безменов. — Нарочно так делают.

Мы обе с удивлением посмотрели на него.

— Они рассчитывают, что летчик, увидя яркие цвета, поймет, что это не войска, а мирное население, притом женщины, и не будет стрелять.

— Ой, какие наивные!

— Я и говорю: не знают они еще гитлеровцев.

— Так надо им разъяснить.

Безменов махнул рукой.

— Разъясняли. Наш человек так устроен, что никак не может поверить в бессмысленную жестокость. Вот когда пострадают, тогда поверят.

Не успел он это сказать, как опять появился немецкий самолет. Это был обыкновенный «мессершмитт». Но так как он был один, Безменов уверил нас, что он бомбы не сбросит и стрелять из пулеметов тоже не будет. По его мнению, одиночные самолеты этим не занимаются. Но самолет, пройдя над нашей колонной, вернулся обратно и сделал круг, все время снижаясь.

— Э-э… — недовольно произнес Безменов.

Повозки остановились, люди побежали в лес. Мы с Клавой бросились в придорожную канаву. Конечно, эта маленькая канавка не могла нас уберечь от огня, но нам некогда было рассуждать, мы поступали по первому побуждению. Вдруг раздался громкий голос. Кричал какой-то грузный человек с выпирающим животом. Раньше я этого человека не видела. Его суконную гимнастерку едва стягивал узкий ремень. Я заметила, что у него были знаки интенданта второго ранга. Он встал во весь рост на одной из повозок и приказал всем имеющим оружие расположиться неподалеку от него.

— По моей команде, — надрываясь, кричал интендант, — открыть огонь по самолету!

— Вот это уж зря, — услышали мы голос и оглянулись. Безменов тоже лежал в канавке, недалеко от нас. — Стрелять из винтовок нет смысла, — продолжал Безменов. — Еще не было случая, чтобы от пули самолеты падали.

— Кто он такой? — спросила я.

— Плановик, — ответил Безменов. — Он у нас всего неделю, но я его давно знаю. Когда-то он воевал в гражданскую, а после того двадцать лет — бухгалтер в кооперации. Когда бухгалтеры начинают командовать, ничего хорошего не получится…

Я не дослушала. Какая-то тень быстро надвинулась сверху, самолет очень низко пролетел над моей головой. Невольно зажмурив глаза, я прижалась к земле, уткнувшись носом в грязь канавы. Когда гул мотора затих, я подняла голову. У меня появилось чувство облегчения, но в то же время — беспомощности. С надеждой оглянулась я на интенданта.

Он продолжал кричать и готовить свою команду. Раздался стук пулемета. Стрелял немецкий самолет, несмотря на то, что ему это не полагалось по теории Безменова. Стрельба была где-то далеко впереди. Потом стало видно, что самолет опять повернул, направляясь в нашу сторону. Красные платочки исчезли. Как видно, девушки предпочли попрятаться в свой ров.

— Слушай… мою… команду!.. — гремел интендант. Потом, на привале, я узнала, что его фамилия Груша.

И когда самолет был близко, Груша крикнул:

— Огонь!

Вырвался нестройный и оглушительный залп. Самолет преспокойно пронесся над стреляющими и опять стал разворачиваться.

— Огонь! — кричал Груша. Вслед за тем раздавался залп. И так продолжалось несколько раз. Но вдруг самолет дернулся хвостом кверху и, накренившись крылом, стремительной дугой пустился вниз. Он упал в самую середину озерка, подняв громадный столб воды и дыма.

Трудно передать, какое поднялось у нас ликование. Все стали громко кричать. Это было не «ура», а какой-то всеобщий долгий, лишенный слов торжественный крик. Уныние, которое охватило с утра весь отступающий обоз, мгновенно сменилось безудержной радостью. Глаза у всех блестели, губы улыбались, все восторженно махали руками… Это было такое счастье, как будто мы уже победили, и война кончилась.

Несколько человек бросилось к озеру, но Медянкин на лошади перерезал им дорогу и отправил обратно. Нам некогда было заниматься упавшим самолетом. Обоз двинулся дальше.

— Теперь можно сказать, — обратилась я к Безменову, — что вы ошиблись три раза. Во-первых, одиночные самолеты также стреляют, во-вторых, они и от пули падают, в-третьих, даже бухгалтеры умеют командовать, если они не теряются.

Он долго молчал, идя рядом со мной, и вдруг рассмеялся.

— Я очень рад, что ошибся, — сказал он. — Когда все хорошо кончается, приятно сознаваться в ошибках. Конечно, я не прав.

Через час мы остановились в лесу. Это был привал. Все повозки стояли в ряд, сохраняя интервал. Запрещено было распрягать лошадей. Мы уже прошли пятнадцать километров и, как видно, собирались итти дальше. Можно ли так далеко отходить от своих частей?.. А может быть, и части отошли?.. Я спрашивала у всех, где Филатов. Одни отвечали — уехал с машинами, другие — остался на КП. А что ему там делать, на КП?..

Мы с Клавой сидели на поваленном дереве, недалеко от дороги, и ели хлеб с маслом, запивая водой из фляжек. Кухни ушли вперед, и обед ожидался только к вечеру. Мимо нас прошла девушка в шинели с одним кубиком на петлицах. Она вдруг остановилась, пристально посмотрела на Клаву и отчеканила:

— Товарищ санинструктор!

Клава поперхнулась, вскочила на ноги.

Я всматривалась в девушку с кубиком на петлицах, вспоминая, где же я ее видела. Конечно, это Зоя Молчанова. Я видела ее ночью в медсанбате.

— Как здоровье вашего раненого? — спросила Зоя.

Клава удивленно подняла брови, медленно дожевывая хлеб, и ответила:

— У меня раненых нет.

— Ка-ак нет?.. — повысив голос, сказала Зоя Молчанова. — Немецкий летчик ранил бойца продфуражного склада Гончарука. Вы не знаете?

— Мне ничего не говорили, — пробормотала Клава. — Не вызывали меня.

— А кто вам будет говорить?.. Кто вас тут найдет, если вы сами не интересуетесь?.. На привале вы обязаны прежде всего обойти подразделения и выяснить, нет ли больных… нет ли кого с потертыми ногами… или раненых, если до этого был обстрел… А вы тут сидите и пируете!

И она обвела нас негодующим взглядом. Хотя я, участница «пира», не была медицинским работником и не подчинялась Молчановой, как Клава, но и я почувствовала себя виноватой.

— Товарищ военфельдшер… я сейчас туда побегу… — шевеля побелевшими губами, произнесла Клава.

— Возьмите сумку и догоните меня, — приказала Зоя, повернулась и пошла

— Это Зоя. Свирепая ведьма.

Я невольно рассмеялась. Как можно называть ведьмой эту чудную девушку?.. Зое едва ли больше двадцати лет и вся она так хороша, что глаз нельзя отвести. Правда, что она очень строгий начальник.

Я почувствовала зависть к Клаве. Мне хотелось, чтобы на меня покричали, послали куда-нибудь, заставили действовать, бегать, требовать, чем-нибудь помогать… Нет, надо уйти из машинисток, это не профессия на войне, пусть какую-нибудь старушку возьмут на эту работу, а я, молодая и крепкая, должна делать какое-нибудь военное дело.

Через полчаса Зоя опять показалась. Она возвращалась к себе. Очевидно, повозки медсанбата были позади. Я в это время сидела под сосной. Зоя подошла прямо ко мне и спросила:

— Наташа Рябинина?

Я вскочила и вытянулась.

— Так точно, товарищ военфельдшер.

— Клава осталась возле раненого и будет на той повозке весь день. Она просила вас доставить ей ее личные вещи — какой-то зеленый чемодан.

— Слушаю. Сейчас исполню.

— Но можете не торопиться. Мы еще здесь постоим.

Она оглядела меня с ног до головы.

— Где вы держите ваши наряды?.. Наверно, особая повозка есть?

— Какие наряды?

— Ну, щегольские сапожки, новую шинель?

Я почувствовала, что покраснела.

— Нет… какая может быть особая повозка?.. Просто, это в узле… там… где машинка… Я не понимаю… Почему вас интересуют мои сапожки?

— Они бросились в глаза всей дивизии. И, может быть, есть девушки, которые вам завидуют… А я вам говорю со всей прямотой: нечему тут завидовать!

Она пошла дальше, величественная и непримиримая. Я только, одно мгновение стояла, как вкопанная. Потом вдруг застонала и бросилась вслед за Зоей. Хотя она была комсостав, я схватила ее за плечи и повернула к себе.

— Я не потерплю, чтобы меня оскорбляли, — задыхаясь, выкрикнула я.

— Вы несдержаны, — сказала Зоя.

— Может быть. Но как вы смеете?.. Что дурного в новых сапожках?.. В чем вы меня, советскую девушку, комсомолку подозреваете?

— Не притворяйтесь дурочкой, — сказала Зоя, — и немедленно снимите руку с моего плеча.

Я стояла против нее, глядя снизу вверх: она была гораздо выше меня. Мне хотелось ее разбранить, пристыдить, оскорбить… Но вместо этого я припала вдруг головой к березе и расплакалась.

Зоя обняла меня и сказала:

— Ну, я вижу, что ошиблась. Прошу прощенья.

Я забормотала, дрожа всем телом:

— Вы меня оскорбили, а теперь я вас…

А она, не отвечая, прижала меня к себе.

Потом мы сидели под березой и разговаривали.

— Здесь у нас нет ни одного врача, — говорила Зоя, — кроме Глафиры Семеновны, терапевта, пожилой женщины, которая не выносит хирургической практики. Все врачи остались там, на передовых пунктах, а комбат Чечиков срочно отозван в армию. Фактически я здесь и командую и раненых лечу… Ты читала газету? — вдруг спросила она, вынимая из кармана листок.

— Наша… Она и теперь выходит?

— Отчего же ей не выходить?.. Свеженькая, только что принесли… Здесь, между прочим, про отступление написано.

Сидя рядом, мы стали читать газету. В передовой было сказано, что Гитлер захватил в Европе огромное количество танков, авиации и другой военной техники и всю эту силу бросил на нас, и теперь нам нужно постепенно уничтожать и изматывать врага во время отступления.

— Нелегок путь к победе! — сказала я, невольно вздохнув.

— Он нелегкий, но единственный, — сказала Зоя. — Вот еще заметка: «Недалек час, когда наша авиация будет господствовать в воздухе!» Спасибо, что надежду подали. А то, право, злость берет. Стервятники летают и бросают бомбы куда хотят.

— А тебя не мучит, — спросила я, — что ты не на фронте?

— Как не на фронте? — удивилась Зоя. — Где же мы?

— Мы в тылу… Вот сидим, болтаем, ссоримся, миримся… А там дерутся… ночей не спят, словом некогда перекинуться… тяжелый труд и смерть перед глазами… А мы ждем, гадаем… Какая разница: быть в десяти километрах от переднего края или в тысяче? Никакой.

— Да, конечно, никакой, — ответила Зоя. — Разве что мы не дома, и есть кое-какая опасность… Фронт и тыл отличаются не километрами. Фронт воюет, а тыл обслуживает. Я медицинский работник, мне положено обслуживать. Даже ротный санинструктор, который находится в двадцати шагах от боевой линии и подвергается почти такой же опасности, как бойцы, он все-таки в тылу. Потому что он обслуживает. Мы всегда в тылу, будь то взвод или армия.

— А мне говорил один танкист, — сказала я, — что когда крупное танковое соединение передвигается по местности, занятой противником, то его тылы находятся в центре колонны, окруженные со всех сторон боевыми машинами.

— Да, они в центре, но они тылы… А тяжелая артиллерийская батарея, которая иногда стоит дальше, чем полковые тылы, находится на самом фронте, потому что она сражается.

— В таком случае, — сказала я, — лучше так спросить: тебя не мучит, что ты не сражаешься?

Зоя долго молчала, глядя в одну точку.

— Нет, — ответила она, — не мучит. Конечно, решают дело те, кто сражается. Но мы им очень нужны. Сознание, что я нужна, дает мне право чувствовать себя на своем месте. Я училась три года в фельдшерской школе. Для того, чтобы меня заменить, нужно кого-то учить три года.

— Но ведь я-то еще ничему не выучилась, — сказала я. — Мне только начинать. И я с самого начала хочу туда, к бойцам… Пусть меня пошлют!

Зоя рассмеялась и опять привлекла меня к себе.

— У тебя пылкая душа, — сказала она, — но этого мало… Надо, чтобы и руки, и ноги, и глаза, и все части тела были приученные, ловкие. Что толку, если тебя убьют, как только ты высунешься из окопа?.. Стыдно солдату умирать прежде, чем он убьет двух врагов. Как без этого победить?

Неизвестно, сколько бы времени мы просидели, если бы Зоя вдруг не вскочила, указывая вверх.

— Вот они, наконец… Появились!

Из-за деревьев вылетели три самолета. Они шли на запад. Это были наши штурмовики. Мы с Зоей вышли из-под ветвей на дорожку, чтобы лучше видеть. Здесь уже собрались люди, провожавшие взглядами летевшее звено. Потом появились новые самолеты, еще и еще… Это вызвало всеобщее одобрение. Один штурмовик вдруг стал покачиваться с крыла на крыло, и кто-то объяснил, что это сигнал: «Свои самолеты». Но мы и без того знали, что свои.

Собравшиеся долго смотрели вслед пролетевшим самолетам и горячо обсуждали, пикирующие они или непикирующие, на какой участок они полетели и какая у них бомбовая нагрузка. В тылу всегда находятся знатоки по всем вопросам, готовые с апломбом утверждать то, что невозможно проверить.

— Дай мне слово, — на

Я обещала притти. Мы попрощались, и она ушла.

Я тотчас же отнесла зеленый чемодан Клаве. Итти было далеко, продфуражное отделение располагалось в головных повозках. Клава спала, и ее раненый тоже спал. Проснувшись, она взяла чемодан и немедленно опять заснула. Я вернулась к себе. Какая я, в самом деле, глупая, вспыльчивая… Это нехорошо.

Послышались громкие голоса. Опять люди собрались на дороге, наблюдая за небом. Наши штурмовики летели обратно. Сначала показалась одна тройка, потом другая, и каждый раз собравшиеся бурно приветствовали их, а некоторые махали пилотками, как будто летчики могли это видеть. Но когда появилось последнее звено, все лица вытянулись, и голоса умолкли. Летели только два самолета. Один, видимо, погиб в борьбе, и все мы с грустью и в полном молчании следили за удаляющимися машинами.

Потом я долго сидела на повозке. Шел четвертый час, а мы все еще стояли. Желтые березовые листья тихо шуршали, падая на землю.

2

Пятый день отступления. Наши полки совсем близко. Как это ни печально, но они нас догнали. Мы остановились в деревне Любино. Жителей мало, дети сидят в наспех вырытых ямах на огородах. Полки отступают с боями, а командует начальник политотдела Свиридов, потому что и командир дивизии, и комиссар, и начштаба убиты. За околицей стоят орудия, наведенные прямо на дорогу. Вчера вечером приезжал командарм и с ним два генерала. Они были на дивизионном КП до утра. Кажется, немцы задержаны. Тылы, однако, отойдут. Мы опять собираемся в дорогу. Лошади все время в упряжи, но кормят их хорошо. На полях стоит нескошенный овес, и ездовые срезают метелки на корм лошадям. Фураж из тыла не идет, транспорт занят подвозом людей и боеприпасов. Бойцам выдаются сухие пайки, а нам, тыловикам, вчера совсем ничего не выдали: объявили, что разрешается использовать неприкосновенный запас. Это многих огорчило, в том числе и Клаву, которая съела весь свой энзе в первый же день, когда она его получила две недели назад. Мне пришлось с нею поделиться. Я сегодня только узнала, что в обозе есть повозка военторга, но теперь у них все распродано. Безменов принес мне два кубика сухого кофе с сахаром. Эти кубики полагается растворять в кипятке, но мы с Клавой съели их всухую.

Мне разрешили сидеть на повозке и даже спать во время передвижения, потому что на остановках я не сплю. Ночью и днем на больших и малых привалах, в каких бы условиях мы ни оказывались, меня усаживают за машинку. Это бывает и в избах, и в сараях, и на открытых местах под навесом из плащ-палаток, где с помощью форменных ящиков и сундучков мне устраивают рабочее место.

По содержанию бумаг никак нельзя определить, каково положение в боевых частях и скоро ли мы перестанем отступать. Хозяйственные распоряжения и донесения деловиты, сухи и спокойны, как будто ничего не произошло. Однако я подметила один признак, который безошибочно указывал на ухудшение обстановки. Если поступление бумаг вдруг резко сокращалось, я уже знала, что нужно упаковывать машинку: мы сейчас двинемся дальше в тыл.

В деревне Любино я работала всю ночь, не позволив себе прилечь ни на минуту. Это было утомительно, но меня радовало, что канцелярская машина пущена на полный ход, и, значит, дело поправляется. Однако с утра приток бумаг прекратился как по мановению чьей-то руки.

Я прилегла на скамью возле своей машинки и сейчас же вскочила, услышав знакомый стук мотоцикла: приехал Филатов.

Войдя в комнату, он снял пилотку и вытер пот со лба. Потом, не говоря ни слова, тяжело опустился на табурет и стал рыться в своей полевой сумке. Вид у него был утомленный — очевидно, давно не спал. Его стриженные аккуратным бобриком, отливавшие серебром волосы на этот раз потускнели, сделавшись такого же цвета, как и его пыльные сапоги.

Я сразу же села за машинку.

Филатов то исчезает на целый день, то внезапно появляется, и каждый раз с ворохом бумаг, которые нужно переписывать. На этот раз у него был только один короткий приказ. Всем начальникам тыловых служб предписывалось немедленно отобрать боеспособных людей, в первую очередь членов партии и комсомольцев, и направить их в распоряжение командира сводного батальона.

Этот приказ меня сильно встревожил. Филатов нетерпеливо стоял возле меня, ожидая конца работы. Я не задала ему ни одного вопроса: было ясно, что положение настолько ухудшилось, что приходится посылать в бой тыловиков. Я только спросила, кому отдать приказ, но Филатов, не ответив, сам взял у меня все копии и ушел.

Не знаю, почему я не сообразила раньше, но когда уже раздался стук мотора, меня вдруг осенило, что ведь приказ этот касается и меня. Если все комсомольцы идут в бой, значит, и я должна пойти. Я выбежала вслед за Филатовым и увидела стрекочущее облачко пыли, убегающее вдоль улицы.

Он забыл про меня!.. Впрочем, я и сама про себя забыла. Тяжелая картина прорыва фронта, немцами невольно представилась мне, когда я печатала приказ, и заслонила от меня все другое.

Что же теперь делать?.. Филатов может и до завтра не появиться. Я позвала ездового, мы свернули мое «хозяйство» и уложили ящики на повозку. Мне казалось, что, как только я это сделаю, все прояснится. Но ничего не прояснилось.

Прошел час, другой… По улице пробегали вооруженные люди. Очевидно, их уже направляли на передний край во исполнение приказа, который я переписывала, а я все еще сижу на повозке, как шемаханская царица. Проходящие приветливо машут мне руками, и никто не зовет меня с собой. А зачем мне ждать, пока позовут?.. Самой надо добиваться. Я вскочила, решившись отыскать штаб дивизии.

Он помещался в рощице за деревней. Здесь было несколько шалашей, из одного слышался стук машинки, и я заглянула туда.

За столом сидели два командира, углубившись в бумаги. За маленьким столиком какой-то пожилой красноармеец печатал на машинке. Я сразу сообразила, что у них нет машинистки и что стоит мне заикнуться о своей профессии, как меня немедленно усадят за эту работу. Я выскочила из шалаша и заглянула в другой. Здесь кто-то лежал на соломе и спал. Я пошла дальше и заглянула в третий. В нем не было никакой мебели, кроме табурета, который, видимо, служил письменным столом человеку, сидевшему перед ним на корточках. Он

— Товарищ Иванов!

Он вскочил, свертывая свои бумаги, и обернулся. Его белое безбородое лицо выражало удивление.

— А, Наташа!.. Здорово…

Я вошла, и он подставил мне свой единственный табурет. Но я, конечно, помнила, что он командир, а я рядовой, и не села.

— Я ищу батальонного комиссара Свиридова, — сказала я.

— Не там ищете, — ответил Иванов. — Свиридов на командном пункте, туда вам не дойти.

— Может быть, вы мне поможете? — спросила я.

— В чем?

Но тут я вспомнила, что у нас еще не кончен разговор о военюристе первого ранга Исматулине.

— Вы мне обещали рассказать, когда все будет кончено. Если только все кончено с Исматулиным.

— Кончено и довольно крепко, — сказал он. — Конечно, никакой он не Исматулин. Настоящий Исматулин приехал на фронт два месяца тому назад и сразу же выехал в один из полков для какого-то следствия. Он попал в окружение и, видимо, погиб. Его документы оказались в руках немцев, и они ими воспользовались. Дело в том, что их фальшивые документы мы всегда разгадываем, и они решили пустить в ход настоящие. Среди своры своих шпионов они отыскали румына, который мог сойти за татарина. Но так как они этому румыну не очень доверяли, то и приставили к нему начальника — немца, который выдавал себя за подследственного арестанта.

— А румын ранил немца? — спросила я.

— Нет, его ранил ездовой Михайлов, когда немец обстрелял его из кустов. Они, кстати, рядом лежали в одной палате. Диверсантам удалось обмануть врача Чечикова, а вообще у них было задание пробраться в глубокий тыл. Остальное вам неинтересно, но будьте спокойны, все кончилось хорошо.

— Какая борьба идет! — сказала я. — И с фронта, и с тыла, и сверху, и, кажется, из-под земли враги появляются. А я ничего не делаю. Товарищ Иванов, мне нужно какое-нибудь дело. Уж на что было досадно на машинке стучать, а теперь и этого нет. И начальник тыла забыл про меня.

— В таких случаях полагается проявить инициативу.

— Правда? — обрадовалась я.

— Что вы хотите делать?

— Стрелять, — сказала я храбро. Я боялась, что он улыбнется, но он посмотрел на меня серьезно и доверчиво. Вот какой хороший человек!

— Пойдите к товарищу Груше, — посоветовал он. — Слыхали вы о нем?

— Слыхала, — ответила я, вспомнив о сбитом самолете. — Но ведь он интендант.

— Ему поручено сколотить резервный батальон из бойцов других частей, оказавшихся на нашем участке, а также из тыловиков. Винтовку хорошо знаете?

Я призналась, что никогда не держала винтовку в руках. Иванов укоризненно посмотрел на меня.

— Вы бросились на фронт, но не позаботились приобрести какую-нибудь военную квалификацию… А связь?.. Автотранспорт?.. Санитарное дело?.. Нет?.. Ничего?.. Ну, там найдут какую-нибудь работу для вас.

— Где же еще найти военную квалификацию, как не на войне? — спросила я. — Только бы захотели учить, я быстро научусь.

Он сказал, что Грушу надо искать в штабе сводного батальона, а где этот штаб, неизвестно: он часто меняет расположение.

Я пошла искать Грушу. В это время немцы стали бить по деревне тяжелыми снарядами. На огородах замелькали фигуры жителей, спешивших к ямам. Некоторые тащили с собой узлы и сундучки. Наши обозники тоже попрятались куда попало. Но мне, конечно, нельзя было прятаться. Я шла, чтобы принять участие в боевой работе. Мне ли прятаться?.. Так подумала я и все-таки спряталась. Это произошло потому, что на дальнем конце улицы упал снаряд и один из домов на моих глазах, разлетелся на куски. Воздушная волна чуть не сбила меня с ног. Я свернула в огород и легла на твердую, покрытую сухой ботвой землю. «Храбрость, — оправдывала я себя, — заключается не в том, чтобы делать вид, будто не боишься снарядов. Храбрость должна иметь цель».

Но я вспомнила, что ведь у меня была цель. Я искала товарища Грушу, и, безусловно, его надо найти как можно скорее: вдруг обоз снимется с места… Остаться в деревне, не получив другой службы, я не могу, это будет вроде дезертирства… Значит, надо очень спешить.

Я вскочила и опять вышла на улицу. В конце концов неизвестно, куда будут ложиться снаряды: они так же могут упасть в огород, как и на улицу. В разных местах горели дома. Столбы угарного дыма, рассыпая искры и черные хлопья, медленно расползались в безветренном воздухе.

Удары следовали не часто, один в две-три минуты, и в промежутках между ними стояла мертвая тишина. Наши лошади и повозки были подведены к домам и заборам, чтобы их не обнаружили немецкие летчики. Под многими повозками лежали люди. Но, конечно, никто из обозников не знал, где искать штаб сводного батальона. Даже спросить некого было. Я опять вышла из деревни, но уже с другого конца. Передо мной лежала накатанная, вздыбленная горбом, пепельного цвета дорога, уходившая прямо на запад. Огромные дубы, какие я раньше видела только на старинных картинках, искривленные, дуплистые, с раскиданными во все стороны черными, почти оголенными сучьями, стояли, как многорукие сторожевые чудовища, по краям этой дороги. А кругом, куда ни кинь взгляд, простиралась голая, в серых комьях земля, над которой неподвижно висели рваные клочья дыма. Ни одной души не было на всем этом пространстве. Я остановилась. Куда итти?.. Чувство обиды стало подниматься во мне. Никто меня не зовет, никому я не нужна, ничего я не знаю… Впереди люди такие же, как и я, с такими же, как у меня, желаниями и чувствами, на такой же осенней, неспокойной земле сдерживают натиск злобных врагов… Дайте же и мне ударить по врагу, потому что мне нельзя не ударить, я здешняя, русская… я с детства знаю, кого любить и кого ненавидеть… за что любить… за что ненавидеть…

По дурацкой бабьей привычке я почувствовала приступ слез. А снаряды продолжали падать с оглушительным шумом, и каждый раз мои ноги вздрагивали вместе с землей, на которой я стояла.

Сзади кто-то позвал меня. Я обернулась. Из деревни выезжала кухня, на передке сидел Михайлов с трубочкой в зубах.

— Куда собралась, Наташа?

— Здравствуйте, — сказала я вместо ответа и сама спросила: — Вы уже поваром сделались?

— Могу и поваром… — он слегка придержал лошадей. — Я человек бывалый. Однако служба моя прежняя. Ездовой. Только нынче кухню развожу. Сейчас у меня чистая вода, там речки нет, пришлось в деревню ехать. Ведь я в батальоне.

— В каком?

— У товарища Груши.

— А я как раз его ищу. Подвезите, товарищ Михайлов.

— Садись.

Я вскочила и села рядом с ним.

— Далеко этот штаб?

— Который штаб?

— Ну… товарища Груши.

— Никаких

— Как это «огневая»?.. — удивилась я. — Огневая — это передний край.

— Он и есть.

— Уже?.. А говорили — только собирают этот батальон.

— Долго ли его собрать?.. Раз, два и — в огонь!.. Может, соскочишь?

— Зачем это соскакивать?

— Опасно. Тебе кто поручение дал?

— У меня поручений нет. Сама хочу.

— Немцев остановить хочешь?

— Да.

Михайлов посмотрел на меня искоса, затянулся из трубочки и выдохнул кверху такой столб дыма, какой впору было выпустить и самой кухне. Мы в это время проезжали мимо первых дубов, окаймлявших дорогу. Михайлов переложил вожжи из одной руки в другую и пощупал мои мускулы выше локтя.

— Не ахти… Пожалуй, не удержишь.

— Вы, товарищ Михайлов, не смейтесь… Душа неспокойна, вот что!.. Почему все над девушками смеются?

— Посмеешься над вами! Там в батальоне одна такая есть, все ее боятся. Ужас, какая строгая. Начальник санслужбы.

— Зоя, может быть?

— Она.

Я невольно рассмеялась.

— С нею шутки плохи. Как она там оказалась? Ушла из санбата?

— Временно. Врачей нехватает, добавочный батальон… Но она справляется…

— А далеко еще?.. Километров пятнадцать будет?

— У!.. Не больше трех.

— Что вы?.. Вот немножко проедем — и уже передний край?

— Ага.

И видя, что я смотрю на него с недоверием, спросил:

— Удивляешься?

— Удивляюсь.

— Прислушайся.

Тут я действительно услышала, хоть и не очень отчетливо, перестрелку и какие-то редкие рокочущие звуки: может быть, это мины рвались.

— Я все-таки удивляюсь. Во-первых, почему мы, сидя на высокой кухне, так открыто подъезжаем. Я всегда думала, что к переднему краю надо ползком, скрытно…

— Далеко еще… Да и местность… Дорога в гору идет, а там слева, откроется лесок, мы и спрячемся.

— И еще я удивляюсь, почему наши тылы так близко.

— А это уж ваше дело, — беспечно ответил Михайлов тоном заправского фронтовика. — Известно, тылам не положено близко стоять, но, должно быть, приказ…

Впереди, на гребне крутой дороги, показалась повозка, за нею другая и третья… Они спускались вниз навстречу нам.

— Раненые, — сказал Михайлов.

Действительно, когда мы поравнялись, я увидела, что в повозке тесно сидели раненые, а на последней лежали только двое — видно раненные тяжело. Вдруг раздался голос:

— Стой! Стой!..

Повозки остановились, с одной из них соскочила девушка и подбежала к нам. Это была Клава.

— Наташенька! — крикнула она. — Тебя тоже туда послали? Я теперь с Зоей работаю. Измаялась, смотри, лица на мне нет, не сплю, не ем… Только и вздохнешь, когда раненых отвозить. А мне до вечера еще один рейс.

— Что же ты остановила повозки?

— Я хочу поговорить.

— Не надо. Раненых задерживаешь.

— О!.. Еще одна Зоя появилась… Ну тебя! — она досадливо махнула рукой, крикнула: «Пошли!» и вскочила на свою повозку.

Мы продолжали медленно взбираться в гору. Дубов по краям дороги уже не было, их сменил редкий ельник, разбежавшийся в стороны. Слева на горизонте выступила темная стена леса. На дороге вдруг очутился боец с двумя котелками в руках. Он подождал, пока мы приблизились, и сказал Михайлову:

— Папаша, дозволь водицы набрать.

— Бери.

Боец стал на подножку, пытаясь открыть крышку котла.

— Э-э… — спохватился Михайлов. — Не черпай. Там кран есть.

— Скорее дело будет.

— Нет! — решительно сказал Михайлов, отстраняя бойца. — Зою знаешь?

— Ну, как же.

— Запретила черпать.

— Так бы и говорил.

— Так и говорю.

Боец открыл кран и подставил котелок.

— Что вы здесь делаете? — спросила я.

— Тю! — произнес боец. — А чего тут делать?.. Раков ловлю.

— Как?.. Где?.. — удивилась я.

Они оба расхохотались. И сейчас же новый взрыв смеха раздался в стороне. Я посмотрела туда и только теперь заметила, что из-за елок выглядывали молодые, смеющиеся лица бойцов.

— А… — произнесла я. — Здесь… — хотела сказать «засада», но во-время остановилась. Может быть, и нет теперь такого термина «засада», и я опять скажу невпопад.

— Видишь, орудие… — показал рукой Михайлов. И я увидела пушку, замаскированную хвойными ветками. Ее ствол был направлен прямо на дорогу.

— Наташа, — вдруг крикнул кто-то из ельника, — куда едешь?

И тут, оказывается, меня знают. Я крикнула, стараясь попасть в тон:

— К бабушке чай пить!

И кухня двинулась дальше, провожаемая веселыми возгласами бойцов.

— Зачем здесь орудие? — спросила я у Михайлова.

— Батальону придана батарея, — ответил он. — Эти два орудия с тыла обеспечивают: вдруг танки прорвутся.

— Где же второе?

Он указал вперед на другую сторону большака.

— Во-он… Только мы туда не доедем. Нам налево сворачивать.

И кухня, сильно громыхнув на спуске, выкатилась на песчаную почву ельника. Здесь вовсе не было никакой дороги, мы поворачивали то вправо, то влево, объезжая деревья, и, наконец, оказались в густом лесу на широкой кочковатой дорожке.

— Здорово, Наташа! — раздался откуда-то голос.

Батюшки! Где только меня не знают?.. Я стала оглядываться, но никого не увидела.

— Вверх гляди! — сказал Михайлов.

Как я ни вглядывалась в верхушки деревьев, я все-таки никого не увидела. На всякий случай я приветливо махнула рукой.

— Что он там делает?

— Наблюдатель. Тылы просматривает. Нынче война такая, не разберешь, где что… со всех сторон зайти могут…

Спустя несколько минут вдруг что-то рвануло, треснуло, и весь лес наполнился частым взрывным гулом.

— Ах ты, дрянь… — всердцах сказал Михайлов. — Опять немец мины кидает… И знает, черт, куда бить… В самую мы с тобой кашу попали. Слезай.

Мы соскочили с передка. Михайлов огляделся: нигде не было ни ложбинки.

— Хорошо, что лошади приученные, — сказал он. — Ложись на землю.

Мы бросились наземь. Михайлов даже залез под кухню. Так прошло несколько минут. Короткие, лопающиеся удары раздавались то сильно и близко, то далеко и глухо… Я легла неудобно, но почему-то мне казалось, что уже нельзя переменить положение, и я терпеливо лежала, испытывая стеснение в боку и слегка лишь отмахиваясь от падавших за воротник сосновых игл и сухих листьев.

«Зачем немцы сюда бьют? — подумала я. — Может быть, это и есть передний край?» Но нигде не было никаких признаков, с которыми у меня связывалось представление о переднем крае, — ни сплошной линии окопов, ни укреплений, ни бойцов… По-видимому, наши не отвечали, а может быть, здесь никого не было, кроме наблюдателя, и некому было отвечать. Почему же Михайлов сказал: «Знает куда бить?..»

Совсем-совсем близко ахнуло так сильно, что я на мгновение оглохла. Прижавшись к земле, инстинктивно закрыла глаза и не видела, что случилось, а только ощущала сыпавшийся на меня щебень. Что-то глухо стукнуло совсем рядом, возле моего локтя, и затем какая-то тяжесть навалилась мне на спину. Я лежала, не открывая глаз, чувствуя содрогание почвы, не слыша ничего вокруг. Но вскоре опять стала слышать. Еще

Михайлов вылез из-под кухни.

— Живая, Наташа? — спросил он.

Я не ответила, только посмотрела на него… Вспоминая это теперь, я думаю, что взгляд мой был умоляющим и жалким. Я сама не знала, живая я или нет. Михайлов бросился ко мне и стал разбрасывать упавшие на меня щепки и сучья.

— Ой, дочка! — вдруг крикнул он и с усилием поднял обрубок дерева, лежавший одним концом на моей спине.

— Ушибло? — спросил он тревожно.

Я опять не ответила. Никакой боли я не испытывала, но страх еще не прошел, и, казалось, в самом деле со мною что-то случилось.

— Попробуй-ка встать…

Я сейчас же вскочила на ноги.

Михайлов беззастенчиво выпалил восторженную ругань и весело улыбнулся.

— Кажется, все в порядке, — сказала я, производя движения руками и ногами. — Но стреляют еще.

— На другое место огонь перенес… Едем дальше, а то опять начнет. Нам главное — до укрытия добраться.

Мы опять сели на передок, и Михайлов сильно хлестнул лошадей. Я спросила, зачем немцы сюда бьют и что именно они знают.

— Знают, да не все, — ответил Михайлов, — щупают по участкам, знают, что тылы в лесу…

— Здесь тылы? — удивилась я.

— А как же. Батальонные.

И здесь тылы! Из одного тыла я сбежала — в другой попала. Где же он, наконец, передний край?.. И воображаю, что там делается, если в тылу так страшно!

По правде сказать, я остро и нетерпеливо затосковала по крепкой с тройным накатом землянке, по своей повозке, оставшейся в деревне, всегда готовой унести меня от опасности. Я даже тряхнула головой, чтобы отвязаться от этого чувства. Но оно было, — мне незачем от самой себя прятаться.

Мы выехали на широкую просеку, начался мелкий и холодный дождь. Между соснами мелькали свежеотрытые ямы и недостроенные шалаши, но людей не было видно. В одном месте просека раздваивалась, и Михайлов остановил лошадей.

— Ну, я на своем посту… — сказал он. — Вон и каптерка… — Он указал на вход в землянку. — Отдохнешь тут или как?

— Мне отдыхать нечего. Где товарищ Груша?

— А кто его знает. Налево пойдешь, там землянки есть, спроси… скажи ребятам, вода приехала.

Я спрыгнула на землю.

— Спасибо, товарищ Михайлов. До свидания.

— До скорого! — и добавил, медленно сползая с передка: — Эх, доченьки вы наши сердечные…

Но я не стала слушать его причитаний и быстро пошла по левой просеке. Скоро показалось усеянное пнями открытое место, и на нем близко одна от другой три землянки. Я спустилась в ближайшую. Здесь ярко горела лампа. Нельзя было не обратить внимания на эту лампу. Она была роскошная: бронзовый ангел держал в поднятых кверху руках чашу-резервуар, а ламповое стекло было толстое, с синеватым отливом. Ангел стоял на сооружении из двух ящиков, поставленных один на другой. Тут же лежали бумаги, папки; карандаши… Рядом был еще один ящик, открытый и полный бумаг. У лампы сидел давно небритый, немолодой человек в очках. Склонившись над ящиком-столом, он писал рукой, одетой в перчатку. Когда я вошла, он посмотрел на меня, приподняв очки, и опять углубился в свое занятие.

— Разрешите обратиться, — сказала я, вытянув руки по швам.

— Сейчас кончу. Подождите, — ответил человек. На нем была солдатская шинель без знаков различия на петлицах.

«Только батальон сколотили, а уже какая канцелярия! — подумала я. — Интересно, где они такую лампу достали?»

Небритый человек поставил под бумагой размашистую подпись, снял очки и сказал:

— Она из дома отдыха.

— Кто? — спросила я недоумевая.

— Лампа!

— А… Вы угадали, что я о ней подумала?

— Каждый человек, который сюда входит, прежде всего думает о лампе. Она совершенно не гармонирует с обстановкой… Ну-с, в чем дело, барышня?

Я открыла уже рот, чтобы рассказать, но невольно рассмеялась.

— Вот «барышня» как раз гармонирует с этой лампой.

Он тоже засмеялся.

— Я иногда употребляю такие старинные слова… Так в чем же дело все-таки?.. Вас Зоя Молчанова прислала?

— Нет. Я… оттуда… Моя фамилия Рябинина.

— Откуда?

— Из ДОПа. Я сама пришла. Ищу товарища Грушу, чтобы получить назначение… Ну, просто, я хочу пользу принести… я…

— Довольно, — произнес он. — Все понятно.

— Разрешите узнать, с кем я говорю?

— Делопроизводитель штаба Карнаухов… Я из ополчения… А вообще научный работник.

Я стукнула каблуками и вытянулась. Этим я проявила уважение к его ученому званию, так как сказать мне было нечего.

— Кстати мне нужно на командный пункт… Пойдем вместе…

Карнаухов поднялся, сложил несколько бумажек и сунул их в карман.

— Но имейте в виду, — добавил он, подняв палец, — итти туда небезопасно. И вообще здесь место только для крепких людей. Что вы делали там, в вашем ДОПе?

— Машинистка.

— Неужели? — обрадовался он, сверкнув глазами. — Вы мне совершенно необходимы.

— Вот уж нет, — ответила я. — Хватит с меня. Я буду что-нибудь другое делать.

Он постоял с минуту, барабаня пальцами по ящику.

— Никогда бы вы не отвертелись, — наконец, сказал он, — если бы была машинка. Но беда — машинки нет… Идемте.

Карнаухов пошел впереди меня, взобрался по ступенькам наверх и раньше, чем выйти наружу, постоял у входа, выглядывая и прислушиваясь. Все еще падал мелкий, тихо шуршащий дождь.

— Никогда не следует забывать об опасности, — сказал он поучительно и быстро зашагал между деревьями. Я не видела никакой опасности и молча следовала за ним. Мы шли минут десять. Показалась опушка. Карнаухов замедлил шаг, а потом стал перебегать от дерева к дереву. Я повторяла все его движения.

— Видите воронку? — спросил он.

— Вижу.

Мы стояли в двух шагах от воронки, не видеть ее было невозможно.

— Сделайте, как я.

Подняв полы шинели, он завернул их за пояс. Я сделала то же самое, хотя и не понимала, для чего это.

— Э… — недовольно произнес он. — Юбка… чулки видны из сапог… В таких местах надо штаны носить.

Я пообещала, что заведу себе штаны.

— Вся штука в том… — медленно начал Карнаухов и умолк. Вообще, он не торопился и на каждом шагу рассуждал. То ли это было профессиональной привычкой, то ли результатом осмотрительности.

— Вся штука в том, — повторил он, — чтобы пробежать эти два шага и прыгнуть в воронку. Местность простреливается. Понимаете? От воронки идет ход сообщения. Прыгать будем не один за другим, а вместе, я справа, вы слева. Идет?

— Идет.

— И не спускайтесь, как на пляже. Прыгайте сломя голову. А?

— Есть.

— Пошли.

Мы рванулись с места и с разбегу прыгнули в воронку. Действительно, сейчас же послышалась пулеметная стрельба.

— Это по нас, — удовлетворенно сказал Карнаухов. — Мы с вами причинили все это беспокойство.

— Вполне.

Он вступил в темный и узкий проход. Сначала мы шли во весь рост, потом пришлось итти согнувшись. Отрытый лишь накануне ход был незакончен, и чем дальше мы шли, тем мельче он становился. Хуже всего было то, что земля оказалась жидкой, вязкой, хлюпающей под ногами. Дождь был небольшой и уже кончался — скорее всего, сама почва здесь была топкой. Я с трудом вытаскивала свои сапоги, уходившие в грунт при каждом шаге. Карнаухов впереди меня опустился на колени и стал ползти на четвереньках. Мне это было противно, и я двигалась вслед за ним на корточках, упираясь руками во влажные стенки окопа. Мне показалось это очень смешным, и я подумала: какое зрелище представило бы это передвижение для стороннего наблюдателя?.. Но, к счастью, не было наблюдателей и тем более сторонних. Выстрелы вдруг участились, и мне послышались короткие взвизгивания над моей головой. Не пули ли это?.. Карнаухов вдруг упал на живот и повернул ко мне голову.

— Ползите! — крикнул он. — Разве не понимаете?.. По вашей пилотке стреляют.

— Ладно.

Он пополз дальше, а я втянула голову, продолжая прежний способ передвижения. Как можно ползти, когда в окопе так грязно?.. К выстрелам присоединились близкие взрывы. Не знаю, что это было — мины или бомбы. Карнаухов вдруг дернул в мою сторону ногой, будто хотел ударить меня, и закричал:

— Ползи!

И обозвал меня таким оскорбительным словом, что у меня дух захватило. Вот тебе и научный работник! Это слово подействовало на меня больше, чем бомбы. Я бросилась плашмя в жидкую грязь и поползла. Выстрелы утихли. Мы уперлись в поперечный окоп. Здесь можно было стоять во весь рост, стены были укреплены жердями, на дне окопа лежал хворост. Я поднялась на ноги и оглядела себя. Полы шинели, давно уже выбившиеся из-под пояса, висели тяжелым грузом, облепленные глиной. Глина набилась в мои сапоги, в рукава, даже в волосы. Карнаухов стоял, прислонившись к стене, и молчал, тяжело дыша. Отдышавшись, он сказал, постучав себя пальцем в грудь:

— Сердце шалит. Одышка. Вот в чем штука-то.

Очень печально, что у него такая болезнь. Но я смотрела в сторону, не проявляя к нему никакого сочувствия. Никуда не годится, даже если у вас одышка, а кругом падают сто тысяч бомб, оскорблять людей. Я решила, что когда-нибудь я его отделаю так, что он всю жизнь помнить будет.

Мы пошли вдоль окопа. Слышались громкие голоса, стрельбы не было. Окон становился все мельче и, наконец, кончился. Мы оказались на местности, укрытой от противника невысокими холмами. Рядом был блиндаж, возле которого стояла девушка-санитарка и мыла фляги.

— Вон кто немцев дразнит. Вояки! — сказала она, неодобрительно посмотрев на нас.

— Начштаба здесь? — спросил Карнаухов.

— Все здесь, — ответила девушка.

В блиндаже было несколько командиров, у телефона дежурил связист. Комбат Груша стоял на чурбане, упершись животом в земляную стенку, и смотрел в бинокль через амбразуру. Два командира, усевшись на топчане, отмечали что-то на карте. Карнаухов подошел к ним, вынув из кармана свои бумаги. Я остановилась у входа, на меня никто не обратил внимания.

— Опять накапливаются на обратном скате, — сказал Груша, — можно не сомневаться, что атака возобновится.

Он спустился с чурбана. Бинокль, висевший на шейном ремне, упирался в огромный живот комбата и, казалось, стоял на нем.

Я решила не терять времени.

— Разрешите обратиться, товарищ комбат.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Здравствуйте, Наташа, — сказал он. — Я и не знал, что вы в моем батальоне.

— Я только что пришла.

— И в каком виде! Никто не пользуется этим неудачным ходом. Можно проще и безопаснее пройти, применяясь к местности. Не иначе, как Карнаухов привел вас. Он лезет в любую яму на дороге.

— Если позволите, — сказал Карнаухов, — я привык к ямам. В одной яме я просидел безвыходно шесть дней.

— Это когда же?

— На Вазузе. На моем участке ни один немец не переплыл через реку, пока действовал пулемет.

— Что-о?.. Вы пулеметчик?

— Прошел курс в ополчении, товарищ комбат.

— Гаврилов! — загремел Груша. — Почему мне это неизвестно?

Командир, сидевший на топчане, очевидно, начальник штаба, поднялся и сказал:

— Он ведь научный работник и немолодой человек.

— Почему мне неизвестно, что Карнаухов пулеметчик? — сердито повторил комбат.

— Потому что мне необходим делопроизводитель.

— И это вы говорите, когда нам некого поставить к новому пулемету?

— Нет, это я раньше говорил, когда не было еще добавочного пулемета. А сейчас я говорю то, что вы говорите, товарищ интендант второго ранга.

Груша покачал головой.

— Дипломатия не доведет вас до добра, — сказал он. — Немедленно направьте его в третью роту. Мало ли кем мы были до войны? Мы все сейчас в одном возрасте. А вы? — повернулся он ко мне. — По какому вопросу?

Но я не успела ответить. В блиндаж вошла Зоя Молчанова и громко заявила:

— Начальник санслужбы прибыл для доклада!

Комбат повернулся к ней. Зоя была в телогрейке и ватных брюках. Никаких следов глины не было на этом костюме, даже сапоги были чистые.

— Ну? — спросил Груша, чуть заметно улыбнувшись. — В чем дело?

Зоя взмахнула бумажкой, которую держала в руке, и ответила:

— У меня восемнадцать вопросов, товарищ интендант второго ранга.

— Отберите самые важные. Сейчас не время, немец готовится к атаке.

— Вопрос первый, — начала Зоя. — Утром доставлен боец Малышев, раненный в верхнюю часть спины. К одиннадцати часам появился раненый связист. Входное отверстие — верхняя часть спины. Наконец, только что…

— Понимаю, — прервал ее Груша. — Их ранило, когда они шли по ходу сообщения…

— …который, — докончила Зоя, — недостаточно глубок. Он на пятнадцать сантиметров мельче установленного инструкцией. Я только что измерила.

— Район?

— Второй роты.

Груша покосился на командира, сидевшего на топчане с картой в руках. Тот встал:

— Копали ночью, товарищ комбат. А утром я отбивал атаку, не успел проверить.

— Вот и потери, оттого что вы не успели… Теперь до вечера нельзя исправить, но предупредите людей…

— Это мною сделано, — сказала Зоя.

— Спасибо, товарищ врач.

— Военфельдшер, товарищ интендант второго ранга.

— Я произвожу вас во врачи.

Зоя громко рассмеялась.

— Слушаюсь. Разрешите закончить образование после войны.

— Обязательно. Дальше.

— Второй вопрос, — сказала Зоя, заглянув в свою шпаргалку. — Бойцы восьмые сутки не разувались. Никто не жалуется, но эта мелочь рано или поздно отразится на боеспособности, да так, что вы ахнете…

— Нет возможности, — возразил Груша. — Мы едва удерживаем противника,

— Я разработала следующую меру, — продолжала Зоя. — Выделять во время затишья двух бойцов по очереди от каждого отделения. Разрешить разуться, просушить на ветру портянки, протереть ноги дезинфекционным раствором, который я буду доставлять в роты, посидеть полчаса разутыми… Этой малости довольно, чтобы задержать на месяц появление опрелостей, потертостей, нарывов…

— Два от отделения… двадцать процентов бойцов в разутом состоянии… М-да… Рискованно.

— Жду вашего приказания, товарищ комбат.

— Поговорите с начальником штаба, с командирами рот, разработайте более четко, доложите мне к двадцати двум часам. Следующий вопрос.

— Следующий… — Зоя заглянула в бумажку… В это время над блиндажом раздались сильные удары. Груша бросился к амбразуре, связист передал телефонную трубку начальнику штаба, и все в блиндаже пришло в движение. Зоя, очевидно, решила, что доклад прерван надолго, и вышла из помещения, даже не заметив меня. Я стояла, как прикованная, в своих отяжелевших сапогах, с одеревяневшими от засохшей глины полами шинели… Люди толкали меня, снуя вперед и назад, что-то кричали в телефон, входили и выходили… Положение мое было нелепое, мне стало ясно, что в такой момент нельзя отвлекать внимание комбата… Но надо же было что-то делать, когда враг напирает, а людей у нас нехватало… Я стала искать глазами Карнаухова, но его уже не было, должно быть, он пошел в свою третью роту.

К счастью, весь этот шум быстро утих, наверху опять наступила тишина. По веселым лицам вокруг я догадалась, что немецкая атака отбита. Но какое-то донесение вызвало беспокойство у Груши, и он сказал начальнику штаба:

— Иду к комиссару в третью роту. Тимченко, со мной!

В сопровождении лейтенанта комбат стал взбираться наверх. Конечно, он забыл про меня. Я побежала вслед за ним.

— Товарищ комбат, дайте мне назначение…

— А… Да… Разве вы не в санитарном взводе?.. В таком случае, ступайте в пункт боепитания третьей роты. Там просили помощника. Это, кстати, по дороге. Идемте.

Он говорил находу, сильно согнувшись, пробираясь вместе с лейтенантом через кустики. При его комплекции это нелегко, но мне было еще труднее. Глина, набившаяся в мои сапоги, затвердела, и ноги почти не сгибались. Я неуклюже подпрыгивала, стараясь пригнуться, чтобы опять не навлечь на себя огня противника. Мы подошли к высокому холму. За его скатом стояли ящики и сидел человек, что-то мастеривший.

— Андреев! Как у тебя дело идет? — крикнул Груша.

— Плохо идет, — ответил Андреев, вскакивая на ноги. Это был старшина средних лет. На его голове вместо пилотки почему-то был старый красноармейский шлем. — Готовых лент нехватило, сам набиваю… Один человек, товарищ комбат… Где это видно, чтобы…

— Получай помощника, — сказал Груша, подталкивая меня к старшине. — Вот и все пополнение, какое могу тебе дать.

Он сейчас же скрылся вместе с лейтенантом за бугром, а я осталась, вытянувшись перед старшиной Андреевым.

— С машинкой обращаться, конечно, не умеешь? — спросил он.

Я вся задрожала.

— С ка…какой машинкой? Батюшки, неужели и здесь на машинке печатают?

— Пулеметные ленты набивать.

Я облегченно вздохнула и ответила:

— Конечно, не умею. Но вы мне только покажите, я все сделаю. Позвольте мне еще две минуты… в порядок себя привести…

Я села на землю и стала разуваться.

— Ага, начинается, — сказал старшина. — Туалет. Тебе, может, зеркало дать?

— Товарищ старшина, не смейтесь… просто, несчастье со мной. Меня один боец такой дорогой повел, где никто не ходит.

Я пальцами выковыривала глину из сапог. Подошли два солдата, и старшина стал выдавать им патроны. Кое-как я переобулась и вскочила на ноги.

— Разрешите быть в вашем распоряжении, товарищ старшина!

Ничего сложного в новой машинке не было. Через несколько минут я набивала ленты, как будто занималась этим всю жизнь. С переднего края пришел подносчик. Мы быстро уложили в коробки набитые ленты, и подносчик ушел.

— Что-то он не очень торопится, — сказала я, глядя ему вслед.

— К чему зря торопиться?.. Тихо ведь… — объяснил Андреев. — Надо силу беречь. Но, ясное дело, немец опять начнет, он сегодня четыре раза начинал… Вот, квадрат начертил… Гляди!

Я посмотрела, куда он указывал. На земле, в нескольких шагах от того места, где мы сидели, была проведена черта, от нее шли две боковые линии.

— Если мина в квадрат попадет — плохо наше дело. Все прочие мины не страшны.

Мне это показалось нелепым.

— Когда мина взорвется, будет ли у нас время соображать, в квадрате она или нет?

— А это не для соображений, — ответил Андреев. — Так просто, мину запугать.

— Неужели вы верите, что можно запугать мину?

— Ясное дело, чепуха… А все-таки на душе спокойнее… Вот как я тебе объясню… В финляндскую войну я был стрелком — это одно дело. Скажем, разведчик, связист, сапер — это другое дело. В чем разница?.. Стрелки всегда вместе, бок о бок… А те воюют мелкими кучками, а часто и одиночкой… Я, например, на этой должности с одним помощником, а то и без никого… Бывает, часами сидишь, должность у тебя важная, а делать нечего. Снаряды, мины падают… Хоть и смеешься, а придумываешь какую-нибудь страховку. Вобьешь себе в голову и сидишь спокойно.

Я хотела решительно опровергнуть эту суеверную теорию, но стали приходить бойцы за боеприпасами, и Андреев занялся своим делом. Некоторые из подносчиков пытались задержаться и вступить со мною в беседу, но старшина бесцеремонно гнал их в подразделение.

Спустя час атака возобновилась. Немцы начали забрасывать наш район минами, и впереди нас вспыхивали фонтаны земли и дыма.

В это время ни один подносчик не показывался. Мы с Андреевым тоже спрятались в окопчик, шагов, в десяти от пункта боепитания. Как видно, Андреев не очень крепко полагался на свой «квадрат». Мы вылезли, когда минный обстрел затих. Зато теперь слышался сильный пулеметный треск вперемежку с отдельными разрывами. Вскоре опять начали показываться подносчики. Один приплелся хромая и, сбросив пустые коробки, со стоном опустился на ящик. Мы думали, что подносчик ранен, но оказалось, что он неловко подвернул ногу, и теперь у него сильно болела ступня. Как подносчик он уже не годился.

Андреев не стал вызывать из тыла роты другого подносчика: он распорядился проще. Усадил пострадавшего за машинку, а меня назначил вместо него. Мне понравился Андреев. Он долго не раздумывал, не кряхтел и не печалился о девичьей участи, как другие. Он меня послал, и я пошла, сбросив свою тяжелую шинель. Боец с вывихнутой ногой проковылял со мною несколько шагов, чтобы показать дорогу. Когда мы подошли к кустам, он сказал: «Ложись!» и сам лег на

— Вот сразу открытое место, шагов двадцать. Самое опасное на твоем пути. Сюда достает тяжелый пулемет и здесь — только ползком. А там опять начинаются кусты, холмики, ямы, деревья — бежать согнувшись, в воронки не залезай, нет времени — тебя ждут… Даже в укрытых местах сильно пригибайся, пули все время свищут… От того дальнего березового пня сворачивай направо, покажется дорога и разбитая кузница, бери от нее левее шагов сто, там увидишь людей…

— А вдруг не к тому пулемету попаду?

— Да там только один и есть. Прощай, милая.

— Прощай, — почему-то шёпотом сказала я и двинулась вперед. Ползла я медленно, толкая впереди себя две тяжелые коробки, пока не добралась до кустов. А дальше я поступила, как мне советовал подносчик. Низко пригнувшись и стараясь не выходить из-за укрытий, я бежала, держа в каждой руке по коробке и все время следя за толстым березовым пнем между редкими низкорослыми кустиками. Я свернула, как мне было указано, и побежала, держа направление на кузницу. Шум боя доносился и опереди и слева от меня. Кроме дроби выстрелов и хлопающих ударов, слышны были и многоголосые крики. Несмотря на весь этот шум, я могла ясно различить негромкие стремительные взвизги, несколько раз пронесшиеся надо мной. Это очень страшно. Каждый раз, когда раздавался такой взвизг, я чувствовала содрогание во всем теле и невольно припадала к земле, хотя это и было глупо: ведь если я услышала, значит пуля пролетела мимо.

Вдруг я поняла, что потеряла направление: кузница исчезла. Куда я бегу?.. Впереди виднелся овражек, и я туда охотно юркнула. Здесь я увидела бойцов, лежавших и сидевших на земле.

— Ребята, где пулемет? — крикнула я.

Несколько голосов ответили мне: надо было выйти из овражка и опять бежать куда-то…

Появилась девушка с санитаркой сумкой и схватила меня за руку.

— Пойдем вместе, и мне туда.

Она выскочила из оврага и сейчас же поползла. Я тоже стала ползти, хотя это было неудобно и трудно с моими коробками, которые становились тяжелее с каждой минутой. Все-таки я не отставала от санитарки и ползла рядом с ней. Я никак не могла разобраться в обстановке.

— Что там за люди в овраге?.. Зачем они там сидят?.. — спросила я.

Девушка что-то проговорила, но грохот стоял такой, что я не услышала. Заметив это, девушка крикнула мне на ухо:

— Меня Таней зовут! Там гнездо раненых.

Вот оно что! А я даже не заметила, что то были раненые. Видно, их туда оттаскивали санитары, чтобы затем отправить дальше.

Подняв голову, я вдруг увидела впереди невысокий вал и перед ним темные фигуры людей. Одни припали к насыпи, другие перебегали с места на место. Санитарка указала мне направо, а сама уползла в другую сторону. Послышалась громкая пулеметная дробь, я двинулась на этот звук и сейчас же увидела пулеметную ячейку. К ней вел узкий и глубокий ход, и я шмыгнула туда. Окоп был просторный и полукруглый — дугой в сторону противника. У вздрагивающего всем корпусом пулемета стояли два бойца. Один из них оглянулся, увидел меня и, видимо, обрадовавшись, рванул из моих рук коробку.

Я присела на землю, прислонившись к задней стене окопа. Почему-то я начала дрожать. Казалось, дрожь пулемета передалась и мне. Должно быть, это было от усталости. Но отдохнуть мне не пришлось.

— Чего сидишь? — яростно крикнул мне боец и указал сначала в сторону противника, а потом на кучу лент. Я схватила две коробки, напихала туда пустых лент и бросилась вон из окопа. Как жаль, что я не успела посмотреть в амбразуру на то, что делается перед окопом!

Теперь я знала дорогу, коробки были пустые, и я бежала обратно изо всех сил. Добежав до пункта боепитания, я бросила коробки и почти упала на ящик. Цветные круги завертелись у меня перед глазами.

«Это все оттого, — подумала я, закрыв глаза и уплывая куда-то в этих цветных кругах, — что я нетренированная. Больше бы занималась физкультурой, вот и легче было бы теперь».

Но это, конечно, сейчас же прошло. Подносчик, которого я заменила, сунул мне две коробки, не задавая никаких вопросов. Не помню даже, видела ли я начальника пункта Андреева. Я опять пустилась в путь к своему пулемету. Добежав до березового пня, я почувствовала потребность отдышаться и полежала с полминуты. Это было моим спасением. Вот как бывает на войне! Не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Впереди на моем пути громко треснула мина. Если бы я продолжала движение, она бы меня не миновала. Но все-таки нельзя лежать, когда тебя ждут. Я бросилась вперед и не без ужаса прошла мимо воронки — небольшой круглой ямки с черной копотью вокруг.

Подносчиком, конечно, не легко быть, но это ведь тоже тыловая работа, если смотреть на дело, как смотрит Зоя Молчанова. Обслуживание… Я понимала, что настоящий подносчик знает пулемет и в любую минуту может заменить наводчика, но я-то наводчика заменить не могла.

Только подойдя уже к пулеметному окопу, я заметила, что шум боя почти утих: слышались нечастые выстрелы и, кажется, только с нашей стороны.

Наводчик глядел в щель, пулемет стоял неподвижно, второй боец, держа зубами конец бинта, перевязывал себе ладонь.

— Быстро бегаешь, — сказал он мне. — А Ручкин где? Ранен?

Я догадалась, что Ручкин это прежний подносчик, и рассказала, что с ним произошло. Потом я спросила, кончилась ли атака, и боец ответил, что вечер еще неблизко, а немец упрям, и, несмотря на большие потери, опять полезет…

В это время наводчик обернулся.

— Ну, старая знакомая… спасибо за помощь.

Это был Карнаухов. Я раньше его не узнала. Он получил все-таки пулемет. Я прониклась уважением к этому человеку, который стойко дрался и отбил атаку. Конечно, печально, что он извергает оскорбительные слова, будучи ученым, может быть, даже профессором, но стоит ли об этом помнить?..

Я взяла пустые коробки и ушла в новый рейс. Потому ли что, видя затишье, я бежала медленно, потому ли, что я уже втянулась в бег, но теперь я не чувствовала никакого утомления. Так я еще два раза подносила ленты с патронами. Только я собралась в новый рейс, как опять бабахнули мины. Карнаухов приказал мне переждать в окопе это обычное для немецкой атаки начало. У них была большая ниша в стенке окопа, и мы все трое туда влезли. Пулемет опустили на дно и вкатили в другую, маленькую нишу. Когда обстрел утих, Карнаухов и его помощник опять установили пулемет, и сейчас же пошла стрельба.

Я увидела только серую пелену, дым, черные пятна — и отскочила. Мне казалось, что в глаз, которым я смотрела, сразу попадет немецкая пуля. Но желание увидеть, что происходит впереди окопа, заставило меня опять прильнуть к щели. На этот раз я увидела изрытое ямами поле с полегшими, истоптанными колосьями и над ними тянувшиеся почти против нас косые и бледные лучи солнца. В десяти шагах от окопа дымился догоравший немецкий танк. То тут, то там среди ям и бугров внезапно появлялись, будто вырастали из земли, серые движущиеся тела и опять исчезали. Отрывистые, глухие стуки по бревнам, укреплявшим окоп, казалось, раздавались в голове, земля сыпалась на мои плечи…

Я ушла на пункт боепитания. Эта последняя за день немецкая атака продолжалась очень недолго. Когда я вернулась, на всем нашем участке фронта стояла тишина, только слышны были веселые голоса бойцов. Но, не дойдя до пулеметной ячейки, я увидела, как из хода сообщения с трудом выбирался Карнаухов, поддерживаемый напарником.

— Перевязку я сам сделал, — сказал боец. — Санитары подойдут, возьмут его.

Ухватившись за руку своего товарища, Карнаухов сел на землю.

— Позови… санитаров, — проговорил он, взглянув на меня горящими глазами. Его ранило в шею. Повязка, наложенная бойцом, была вся красная. В крови были и шинель и сапоги.

— Я сама поведу его… Тут близко гнездо раненых.

Я передала бойцу коробки, Карнаухов с трудом приподнялся, обнял меня за плечи, и мы двинулись. Боец остался у пулемета. До овражка, где скапливались раненые, было совсем близко, но, ох, как тяжел был Карнаухов!.. Я едва дотащила его до одинокой кривой сосенки, иссеченной осколками, и усадила, прислонив спиной к стволу.

— Сейчас позову санитаров, — сказала я и бросилась в овражек.

Но там никого не было. Я даже подумала, что попала не в тот овраг. Но разбросанные по земле обрывки бинтов и куски ваты показывали, что я не ошиблась. Значит, всех уже успели унести. Я опять выскочила наверх.

— Подождите, товарищ профессор, — крикнула я. — Сейчас я кого-нибудь отыщу.

Но он протянул руки, подзывая меня.

— Сейчас, сейчас… — забормотала я, опускаясь на землю перед ним и в то же время оглядываясь по сторонам. — Вы только немножко потерпите…

— Там нет воды, — прошептал он.

— Мы найдем воду. Я напою вас.

— Не меня… В пулемете… выкипела вода… скажи там…

— Хорошо. Я скажу.

Он взял мою руку и — не знаю, почему — припал к ней губами. Рука моя была черная, покрытая грязью, глиной, оружейной смазкой. Я невольно отдернула ее.

— Что вы… — испуганно сказала я. — И еще такую грязную!

— Это самая… чистая… рука на свете… — он дернулся всем телом и стукнулся головой о ствол сосны. Я стала тормошить и звать его, но он молчал, глядя на меня неживыми глазами.

Что же теперь делать?.. Я беспомощно оглянулась по сторонам. Дрожащее цветистое марево заслоняло дальние предметы, земля была рыжая, кусты черные… Над окопами противника стояло распухшее, дымно-красное солнце.

3

Подбежали два санитара с носилками. Но не взяли Карнаухова. Они сказали, что надо поспеть к живым, а убитых будут убирать потом. Один из них вытащил из кармана гимнастерки Карнаухова черный медальон, и оба ушли.

Как-то сразу я почувствовала пронизывающий холод. День вообще был не теплый, ветреный, но раньше я не замечала этого. Я вспомнила, что шинель осталась на патронном пункте, и пошла туда. Отойдя несколько шагов, я остановилась, и, обернувшись, сказала:

— Прощайте, профессор.

Я шла очень, медленно, во весь рост. Кругом было тихо, не было ни одного выстрела.

Первое, что я увидела на пункте боепитания, была знакомая мне уже круглая ямка с опаленными краями — воронка от мины. Подносчик Ручкин лежал между ящиками. Андреев, торопясь использовать угасающий свет, заносил цифры в какую-то ведомость. Он поднял голову и прежде всего сказал мне:

— Мина попала в квадрат.

Я посмотрела на лежавшее тело, и он добавил:

— Наповал.

Да… Не знаешь, где найдешь, где потеряешь… Ручкин сидел здесь в укрытии, почти вне огня, а я ходила по обстреливаемой местности, и вот я цела, а он убит…

— Приходил связной из штаба… Комбат тебя требует.

— Комбат меня требует? — повторила я удивленно. — Зачем?

— Его дело, не знаю.

Я взяла свою шинель и, вытряхивая из нее сухую глину, сказала:

— В пулемете вся вода выкипела. А там воды нет.

— Подвезут воду ночью вместе с продуктами.

Я попрощалась с Андреевым и ушла. Солнце скрылось. Ветер был сильный, он кружился и налетал сразу со всех сторон.

На наблюдательном пункте комбата я не нашла. Он ушел в свой штаб, и меня туда проводил связной. Это в лесу, в той самой землянке, где роскошный ангел поддерживает лампу. Людей было много, но прежде всего я увидела Филатова. Он сидел в стороне, дымя папиросой, и, когда я вошла, окинул меня уничтожающим взглядом. Я сразу поняла, в чем дело.

Груша сидел за столом из ящиков, окруженный командирами. Все говорили очень громко. На столе была расстелена большая карта. Стараясь перекричать шум, я обратилась к Груше:

— Товарищ интендант второго ранга, рядовой Рябинина прибыла по вашему приказанию.

Груша прервал свой бурный разговор с подчиненными, осмотрел меня с ног до головы и сказал:

— Разрешаю называть меня майором… Ввиду моей должности.

— Слушаюсь, товарищ майор.

Как видно, он легко обращал и других и самого себя в подходящее звание.

— Командир роты доносит мне, что вы вошли в пулеметный расчет третьим номером.

Я не знала, что ответить. Я была третьим номером?.. Да, конечно, ведь нас было трое.

— Поведение в бою вполне удовлетворительное, — произнес какой-то командир с повязкой на лбу. Очевидно, это и был командир роты. Я его не видела раньше. Не знаю, откуда он узнал.

— Слышишь, Михаил Иваныч? — спросил Груша Филатова, — не отдам тебе Наташу.

Филатов вскочил и резким движением швырнул на пол свою папиросу.

— По какому праву?.. Она у тебя в списках не числится.

— Зачислим.

— Она в моих списках!

— Вымарай.

Филатов побагровел.

— Что за партизанщина?.. Я спрашиваю, по какому праву?

— Был приказ по дивизии: всех боеспособных из тыла на позиции.

— Это не относится к специалистам!

— Подумаешь… Машинистка… Другую найдешь.

— Где я тут другую найду? — вскричал Филатов. — Тут майоров нынче хоть пруд пруди… А машинисток нет.

Все рассмеялись, а Груша сказал:

— Идите куда-нибудь, договоритесь… Не мешай, Михаил Иваныч.

— Идем, — сказал Филатов, дернув меня за рукав. Мы вышли на поляну. Совсем уже стемнело.

— Садись.

Я так была ошарашена появлением Филатова, что безропотно села в коляску. И только пробормотала:

— Ведь я теперь пулеметчица, честное слово.

Он расхохотался.

— Пулеметчица, правда?.. А что такое боевая личинка? Не знаешь?.. А где находится затыльник?.. Кожух?.. Нет?.. Тоже пулеметчица…

— Я честно исполняла свои обязанности. Неважно, где находится подзатыльник.

— Затыльник, а не подзатыльник! — рассвирепел Филатов. — И это очень важно.

Он пустил в ход мотоцикл. Мы быстро выбрались на дорогу. Навстречу нам попадались кухни, повозки, машины с припасами. Я все это видела сквозь дремоту, которая сразу мною овладела. Филатов, кажется, что-то говорил, но я не слышала. Вдруг, уже засыпая, я вспомнила, что не ела весь день. Это мне показалось смешным, и я рассмеялась.

— Что?.. Весело?.. — сердито сказал Филатов. — Погоди, приедем, я тебя развеселю… До чего смешливая!

Я вспомнила весь сегодняшний день, немецкие атаки, смерть товарищей и подумала, что в самом деле нехорошо смеяться… Но ведь каждый день — атаки, смерти… Может быть, война еще год, даже больше будет продолжаться… Неужели без улыбки, без радости жить?.. Нет, не в этом дело… Если смех от счастья борьбы, от уверенности, от чувства силы, то нет в нем ничего зазорного:

— На! — сказал Филатов, вынимая что-то из кармана и протягивая мне. Это был сухарь.

«Вот умный! — подумала я. — Догадался, чего мне нужно!» Не знаю, сколько времени этот сухарь пролежал в его кармане, где он постоянно держал махорку и зажигалку, но я стала грызть сухарь с наслаждением.

Мы проехали через деревню. Я смотрела по сторонам, улицы были пусты.

— Что это? — спросила я. — Где же обоз?

— Извините, что вас не подождали, — иронически сказал Филатов. — Обоз уже за двадцать километров отсюда.

Обоз ушел, значит, отступление продолжается… Почему же? Ведь мы устояли, не пустили немцев… Я тихо произнесла это слово «мы» и почувствовала в нем какой-то новый смысл. Что-то горячее и радостное охватило меня. Я была там близко, совсем близко… Бегала, старалась, помогала хоть и без знания дела… но это знание придет, я буду присматриваться, спрашивать, учиться, не уйдут от меня ни боевая личинка, ни затыльник…

Я опять задремала и опять в последнюю минуту, когда уже погружалась в сон, подумала, что отход обоза вовсе не означает отхода боевых частей. Только я открыла глаза, собираясь об этом спросить Филатова, как машина замедлила ход, и я увидела у самой дороги человека, стоявшего с поднятой рукой. Это было в лесу, среди темени, но я узнала Петю Роксанова. Мотоцикл остановился.

— Вы нашли ее? — спросил Петя.

— Вот она сидит, — ответил Филатов.

Петя подошел ближе, всматриваясь, а я, конечно, рассмеялась. До чего же смешно!

— Добрый вечер, Петя.

— Да-а… Здравствуйте, пожалуйста… Вы не ранены?

— Нет.

— Потерпите, — прервал нас Филатов. — Успеете наговориться. Приехал комдив?

— Здесь уже, — ответил Петя. — Но опять собирается куда-то.

— Я забегу на минуту, — сказал Филатов. — А ты, Петенька, покарауль беглянку, еще умчится на моем мотоцикле. Я ее сегодня же буду крепко воспитывать.

И он скрылся в лесу.

— Что здесь? Штаб?

— Да, — сказал Роксанов.

— И ваш склад?

— Да.

— Все теперь не по-прежнему расположено.

— Такие дела, — он наклонился, разглядывая меня.

— Пожалуйста, Петя, не всматривайтесь. Хорошо, что темно. Но почему вы на дороге?

— Я… здесь… — заикаясь, начал Роксанов. — Я ждал здесь.

— Кого?

— Но ведь майор Филатов уже был у нас, он всех расспрашивал, и мне было интересно, что с вами случилось.

Мы помолчали немного.

— Боевые части не отойдут?

— Отойдут ночью.

Я встрепенулась.

— Объясните, почему?.. Немцы ведь задержаны…

— Как видно, утром не удержим, — сказал он печально.

— Зачем же было так отчаянно драться?.. Если отходить, то, может быть, лучше без боя?

Он усмехнулся. Почему-то многие смеются, когда я задаю военные вопросы. Но я уже смущаться не буду: я решила учиться.

— Нельзя без боя, — ответил он. — Наша задача задерживать и изматывать противника.

— Не может ли случиться, что, изматывая противника, мы измотаемся сами?

— Нет, мы дома. С нами вся страна, за нами растут новые дивизии, день и ночь работают заводы, подвозится боевое имущество. Мы становимся сильнее с каждым днем.

— Кстати я хочу внести рационализаторское предложение, — сказала я.

— Да?.. Пожалуйста.

В этом «пожалуйста» было столько иронии, что я обиделась.

— Только не считайте меня дурочкой. Кажется, вы наперед уверены, что я скажу какую-нибудь глупость.

— Не сердитесь, Наташа, но, скорее всего, вы скажете глупость. Вообще-то вы умная, но в военном деле — наивная.

— Вы-то вояка… мы в одно время сюда пришли.

— Да, но я военную подготовку проходил.

— Вот мое рационализаторское предложение: зачем подносчику патронов бегать целый день взад и вперед с коробками?.. Не лучше ли заранее распределить все коробки, скажем, по десять, двенадцать, двадцать коробок на пулемет?.. И пусть себе спокойно стреляют…

Ну, конечно, он рассмеялся.

— Заранее распределить, — ответил он, — можно только горох и сало, и то с учетом потребности. Неизвестно, в какую точку направит противник основной удар. При вашей системе обязательно случится, что одни будут бездействовать, а другие быстро израсходуют запасы и окажутся бессильными перед наступающим врагом. Пункты боепитания для того и существуют, чтобы давать то, что надо и куда надо, и в те моменты, когда это необходимо.

— Хорошо, — сказала я. — Теперь я стала умнее. Но если вы даете то, что надо, и только туда, куда надо, почему вы не дали стрелковому батальону снаряженных пулеметных лент?.. Сегодня я набивала патроны в ленты. Во время боя это лишняя загрузка, лишние люди…

— О-о! — протянул он. — Это уже не глупость. Стоит подумать. В этой суматохе разве все предусмотришь?

На этот раз я стала смеяться.

— Вы будто перед начальством оправдываетесь.

— Ну да. Перед строевым бойцом. Впрочем… — он помолчал и добавил тихо: — Может быть, лучше вам сидеть у Филатова и печатать на машинке?

Когда обида наносится человеком, мнение которого ценишь, то она становится двойной обидой. Хотя я была усталая и голодная, я все же выпрямилась на своем сиденье и, перегнувшись через борт, сказала с яростью:

— Если вы не хотите, чтобы я вас не взлюбила, не говорите мне о машинке. Я презираю машинку.

— Презирать ее не за что, — усмехнулся Роксанов. — Предмет полезный. Я, например, испытываю большое неудобство оттого, что у меня ее нет.

— Можно понять, почему Филатов выволок меня с переднего края — я его подчиненная… Я ему нужна. Но вы-то… почему вы думаете, что мне надо сидеть в тылу? Среди обозников второго разряда?

— Ого!.. Это вы меня имеете в виду?.. Ведь я

— Ну… не вас… вообще… и, может быть, это грубо… Но, Петя, нельзя ставить в один ряд бойца, грудью встречающего навалившуюся на него смерть, и военнослужащего, который сидит в двадцати километрах и составляет ведомости или подсчитывает пулеметные ленты.

— Нельзя, конечно… Но очень неприятные слова — обозник второго разряда… Это неправда. Я вообще и думать не хочу, в каком я нахожусь эшелоне — в первом, втором или десятом… У меня есть обязанность. Она очень важна, и я буду ее выполнять в любом месте. А вам я советовал сидеть в тылу не потому, что мало уважаю…

— А почему?

— Ну, просто…

— Что просто?

— Просто мне хочется, чтобы вы были живой и невредимой.

Запрокинув голову, я посмотрела вверх. Небо было беззвездное: одни места совсем темные, другие чуть посветлее. Верхушки сосен едва выделялись в этом мраке.

— Даже мать, — сказала я, продолжая держать голову запрокинутой, — посылает своего сына и благословляет его на подвиг. И жена, и сестра, и невеста… А уж им-то как хочется, чтобы их близкие остались живы… Но страх за Родину больше страха за человека… Значит, это нехорошо, то, что вы сказали.

Он собирался ответить, но послышались быстрые шаги, это вернулся Филатов.

— Ну, Петенька, — сказал он, взбираясь на седло, — тебе опять обеспечивать арьергард.

— Уж это само собой…

— Не теряй времени. Спать иди.

— Авось, удастся, — мечтательно произнес Роксанов. И я поняла, как трудно ему приходилось в эти дня отступления и как мало у него было времени для отдыха… А он стоял тут на дороге и ждал, когда Филатов привезет меня на мотоцикле.

— Спокойной ночи, — сказала я. — Спите без снов.

Мотоцикл рванулся вперед. Я не оглянулась.

4

— Ну-ка, проснись!.. Эй, пулеметчица… Приехали.

Филатов тормошил меня за плечо, и я, наконец, очнулась. Это была какая-то деревня. Я вылезла из коляски, и Филатов ввел меня в избу, освещая путь электрическим фонариком. В избе, на полу и на скамьях, спало много людей. Филатов втолкнул меня в закуток возле печки, отделенный от остальной комнаты неполной дощатой перегородкой.

— У хозяйки молоко есть, — прошептал он, — да жалко будить.

В закутке стояли кровать с занавесками и маленький столик. Поставив на столик фонарь, Филатов вытащил из-под кровати чемодан, а оттуда — рыбные консервы, сухари и початую бутылку красного вина. Он все это выставил на стол и сказал:

— На окне котелок с водой.

Потом положил открывалку для консервов и складную ложку-вилку.

— Мне помыться надо, — сказала я.

— Не выдумывай… Людей будить… Фонарик потом потушишь, батареек тут не достанешь…

— А вы?.. Это ваша комната.

— Не твое дело, где я буду. Счастливо оставаться.

Он ушел. Я не стала открывать консервы. Только выпила глоток вина, запила водой из котелка, сняла шинель и сапоги и завалилась на кровать. Фонарик я так и не потушила.

Утром, когда я выглянула в большую комнату, там уже никого не было. Должно быть, было поздно. В избу вошла хозяйка и ласково поздоровалась со мной. Она сказала, что Филатов уже справлялся, проснулась ли я, но приказывал не будить. Я спросила, какая это деревня. Она ответила:

— Прядино, Московской области.

Уже Московская область!

С помощью хозяйки я вымылась и вычистила всю свою одежду. На завтрак было молоко и кислая капуста. Консервы я тоже съела со всеми сухарями. И выпила остаток вина. Больше нечего было есть, а то бы я еще ела. Филатов застал меня в тот момент, когда я, собрав в горсть крошки со стола, отправляла их в рот.

— Сейчас будет обед, — сказал он. — А после обеда тронемся дальше.

— Опять?.. Куда же мы, в конце концов?..

Он устало опустился на скамью и провел рукой по обросшему седой щетиной подбородку. Я никогда еще не видела его таким старым, обрюзгшим и печальным.

— Куда бы мы ни шли, — ответил он, — мы должны оставаться на своих постах.

«О! — подумала я. — Начинается. Сейчас он будет меня воспитывать».

Так оно и вышло.

— Это просто чудо, — сказал он, не глядя на меня, — что вы остались невредимы.

Никогда нельзя понять, почему он обращается ко мне то на «ты», то на «вы». Это зависит даже не от настроения. Скорее от забывчивости.

— Но дело не в вашей личной судьбе. Дело в пользе, которую мы приносим нашей Родине. Вы вбили себе в голову, что если вы будете палить из пулемета, то вы воюете, а если будете работать на машинке, то это к войне никакого отношения не имеет…

— Слабое отношение, — поправила я.

— Слабое отношение… — повторил он, продолжая смотреть поверх моей головы. — Вы печатаете отчеты, ведомости, акты, донесения, описки, плановые наметки, требования, приказания… Что это такое?

Он, наконец, посмотрел на меня и притом очень грозно.

— Что это такое? — повторил он, не дождавшись ответа. — Это война.

— Война? — удивилась я.

— Да, война.

— Я могла бы печатать все эти акты, списки, требования и в мирное время.

— Тогда это был бы мир. Можно и из пулемета стрелять в мирное время, например, в порядке учебы. Не в том дело, какое вы производите действие, а в том, куда оно направлено, куда стреляет.

— Я не вижу, почему ведомость об израсходовании томата-пасты стреляет в немцев.

— Она стреляет. Она делает нас сильными и здоровыми, эта ведомость. Она не допускает беспорядка, хищений, несправедливости… И это относится ко всем без исключения важным и мелким предметам, которыми снабжается армия. Всякое наше хозяйственное действие должно оставить след на бумаге, иначе будет хаос. И тогда никакие пулеметы не спасут, потому что и пулеметы придут в негодность, если мы в тылу не будем делать то, что мы делаем.

— Вас послушать, — сказала я, — выходит, что мужественные бойцы переднего края — так себе, между прочим… главное это мы, тыловики.

— Не делайте бабьих выводов, — рассердился Филатов. — Ничего такого не выходит из моих слов. Бойцы переднего края были, есть и будут самыми достойными представителями народа. И когда они телами своими преграждают врагу доступ к сердцу страны, то делают это ради народа, а народ — везде — и на переднем крае и в тылу!

— Теперь уже немалая часть народа впереди переднего края.

— Все равно, где какие части народа. Борьба идет не ради, частей, а ради целого, ради социалистического государства, которое мы построили.

— Но я хочу вместе с другими защищать его!

— Мы это делаем и во втором эшелоне.

— Вижу. Я не так наивна. Просто, я себя считаю не на своем месте.

— У вас какое-то спортивное стремление к первому месту. Второй эшелон

— Михаил Иванович! — голос мой стал умоляющим, я забыла всякую субординацию. — Мало ли что я умею печатать! Я и на скрипке умею играть. У меня есть разные способности, но из них я выбираю способность драться.

— А кто вам сказал, что вы сможете драться?

— Ну… Желание есть. Это долг мой.

Он долго сидел, постукивая пальцами по столу. Наконец, сказал:

— Что бы стало с армией, если бы все начали бросаться в разные стороны?.. Один возомнит себя полководцем, другой барабанщиком, третьему подавай подводную лодку… Я в свое время города брал, полком командовал, а нынче мобилизовали, говорят: начальник тыла!.. Пожалуйста. Надо стоять на том месте, на которое тебя поставили.

— Надо! — твердо ответила я. — Но никто не возбраняет советскому человеку добиваться лучшего места, доказывать свое право на него. Я доказываю, ходатайствую перед вами, прошу вашего разрешения…

Он шумно вздохнул:

— Отец-то у тебя юрист?

— Да-а… К чему вы это?

— Унаследовала, должно быть… Трудно тебя переспорить.

— А он как раз очень уступчивый, мой папа…

— Ну, мамаша упрямая. Я рассмеялась.

— Ничего не изменится, даже если вы найдете корни моего упрямства. Лучше его назвать упорством. Мама умерла, но она тоже была мягкая… Упорству я здесь учусь, в армии.

Он искоса посмотрел на меня с веселым огоньком в глазах, кряхтя, поднялся со скамьи и сказал:

— Хорошо, я отпущу вас. Но не раньше, чем вы получите какую-нибудь военную квалификацию, нельзя кидаться на фронт и путаться под ногами, ничего не понимая и не умея.

— Где же тут в ДОПе учиться? У кого?

— А это твое дело.

Воспитательный разговор кончился. Ничего из него не вышло. Я и без того знаю, что уйду на передний край… Но, конечно, научиться какому-нибудь военному делу надо. Какому?

5

Прошло еще трое суток. Мы в 62 километрах от Москвы. Это было почти непрерывное движение, медленное, с длинными остановками, которые не казались длинными и даже не казались остановками, потому что растянувшаяся наша колонна все время сохраняла свой порядок. Никто не отходил от повозок, и если не было движения, то была постоянная готовность к движению.

Впереди и позади нас шли другие обозы. Они шли и по соседним дорогам, рядом с нашей и наперерез нашей. Видимо, не было дороги, большой или малой, вплоть до лесной тропы, по которой не двигались бы люди, лошади, машины. Неприятельские самолеты то и дело кружились над нами, сбрасывая вперемежку с бомбами тучи листовок.

Утром на стоянке в лесу, отоспавшись немного после ночной работы, я стала бегать по тропинке, чтобы согреться. Хрупкий лед, покрывавший лужицы, со звонким треском обламывался под ногами. Ветер был колючий, резкий даже здесь, в лесу. Вдруг я услышала, что меня зовут.

— Наташа! Постой, Наташа!

Я оглянулась: лейтенант Иванов. Этот зябкий лейтенант с поднятым воротником и надвинутой на уши шапкой стоял под березой, подпрыгивая и ежась от холода.

— Куда бежишь?

— Бегаю взад и вперед. Согреваюсь.

— А я-то не сообразил. Давай вместе.

Мы побежали смеясь. Но он устал раньше меня, и обратно мы пошли медленно.

— Что, Наташа, — спросил он, — забрал тебя Филатов с фронта?

— Забрал.

— Похитил, а?

— Можно сказать, похитил.

Мы оба рассмеялись.

— Значит, ты подносчиком была? Это боевая служба.

— Я делала то же самое, что делает Роксанов для всей дивизии. Я подавала боеприпасы.

— Но видишь ли… Это вроде эстафеты. Она начинается где-то там, на уральском заводе, и кончается у действующего пулемета. Ты была на последнем этапе эстафеты. На месте Филатова я бы тебя там и оставил.

— Скажи-ка ему.

— Теперь говорить нечего. Дивизия идет на переформирование.

— О! Совсем в тыл?

— Неизвестно, где это будет, но, безусловно, не в глубоком тылу. Отведут нас во второй эшелон фронта — и все. Много нового народу вольется. Возьми угощение.

Он вытащил из кармана горсть мелких пряников.

— Это мама пекла.

— Опять мама! — вскричала я. — У тебя всегда что-нибудь мамино. Как она тебе ухитряется посылать, когда идет отступление, и почта совсем не работает?

— Тут не почта, — ответил Иванов. — Я уже два раза был в Москве.

— Так ты был в Москве? Почему? Зачем?

— Дела всякие, — уклончиво ответил он.

— Скажи… что же там в Москве?.. Как люди относятся к нашему отступлению?

Он долго грыз свои пряники, прежде чем ответил:

— Если это назвать огорчением, то неверно будет. Это настоящее горе.

— Идет эвакуация?

— Большая. К сожалению, не все понимают, что это защитная мера, связанная с оперативным планом.

— Прости, пожалуйста, я тоже не понимаю.

— Когда враг подошел так близко к столице, было бы безумием не оградить от войны детей, женщин, больных, не упрятать от огня художественные и исторические ценности…

— Что же думают те, которые не понимают?

— Англичане и американцы думают, что из Москвы вывозится все возможное перед тем, как ее оставить.

Я остановилась и, схватив его за руку, повернула к себе.

— Не оставят?.. Правда?

— Конечно, нет.

Он сказал это просто и коротко, продолжая жевать пряники.

— Откуда ты знаешь?

— Будь на этот счет спокойна.

Я пошла дальше, вдумываясь в его слова. И опять остановилась, обратясь к нему:

— Но почему ты уверен?

— Потому что Сталин — в Москве.

Я чуть не обняла Иванова, уткнувшись в его шинель, смеясь и плача. Мне стало ясно, что народ наш не отдаст Москвы.

К полудню обоз двинулся дальше и скоро вышел из лесу на открытую местность. Очень потеплело. Солнце стояло в ясном небе, приветливее, даже жаркое. Пока мы двигались в гору, я видела только дорогу, со скучными столбами и голые поля. Лишь изредка попадались то мостик через ручей, то брошенная жатка, то белеющий лошадиный скелет. А взойдя на пригорок, я увидела сразу три деревни в разных местах горизонта, пруды и рощи.

Мы движемся очень медленно. Стервятники опять летают, но я не обращаю на них внимания. Безменов, идя рядом с повозкой, трет ладонями какие-ту сухие листья. Это он фабрикует эрзац-табак: уже вторую неделю махорку выдают только боевым частям. Филатов тоже с нами. Он оставил свой мотоцикл где-то впереди, там, где наши машины, и куда, как говорят, мы идем, чтобы уже окончательно остановиться. Остановиться!..

Глава четвертая

РОКСАНОВ

1

Наташа сидела на повозке, когда бомба, брошенная с немецкого самолета, упала в самую середину обоза. Взрыв произошел

— Так я и знала, что когда-нибудь пострадаю от своей пишущей машинки. Я надеюсь, что она разбилась!

Но машинка оказалась целой, а Наташу, которая не могла пошевелить правой ногой, отправили вместе с другими ранеными в армейский госпиталь.

Прошло две недели. Она еще не вернулась. Неужели она так сильно пострадала?.. У кого ни спросишь, никто ничего о Наташе не знает.

Мы стоим в еловой роще невдалеке от реки. Река еще не замерзла, но вода в ней уже темная, студеная, почти неподвижная.

Утром меня вызвали в штаб к подполковнику Усвятцеву. Я отправился пешком. Дорога шла сначала берегом, а потом круто поворачивала в открытое поле, еще не тронутое войной. Красивый узорчатый мост был перекинут через реку. Невдалеке, опершись руками о колени и заглядывая под устои моста, стоял какой-то сапер-лейтенант. Очевидно, он соображал, где лучше всего подложить взрывчатку, чтобы проще и вернее взорвать мост. Сколько таких мостов, деревянных и железных, больших и малых, разрушили мы за собой! Саперный лейтенант, видимо, привык к своей работе, он холодным взглядом оценивал объем работы и потребные материалы… Думал ли он при этом о народе, который трудился над постройкой мостов и которому еще придется когда-нибудь опять их отстраивать?.. Мне как-то говорили, что если бы врач сокрушался по поводу страданий, испытываемых больным, он не мог бы ни поставить диагноз, ни лечить. Это чисто профессиональное и, конечно, нарочитое выключение своих чувств. Для верного решения неотложной задачи нужна трезвая мысль.

В это время через мост проходила колонна штатских людей с лопатами. Это были москвичи, возвращавшиеся после рытья траншей и противотанковых рвов. Они были одеты по-городскому — в пальто и полуботинках, в шерстяных джемперах и пуховых платках. Лишь изредка виднелись армейские телогрейки. Женщин было больше, чем мужчин. Я остановился, пропуская мимо себя этих людей. Их было несколько сот, и они шли молча. Кое-кто бросал на меня испытующий и невеселый взгляд. Они-то не были военными специалистами и еще не научились сдерживать свои чувства, переполняющие душу.

В штадиве подполковника Усвятцева не оказалось, пришлось его ждать. Я облюбовал сухое, защищенное от ветра местечко под деревом и расположился там, но пришлось тут же выскочить на дорожку: меня окликнул капитан Сухин. Рана его оказалась неопасной, и он вот уже две недели как вернулся в дивизию. Капитан подошел ко мне с грустным видом, еще издали протягивая руку, и сказал с необычной фамильярностью:

— Вот, брат, какие, дела!.. В академию еду… Учиться.

Мы оба стояли, глядя друг на друга: он — как будто виновато, а я — с откровенным удивлением.

— Академия нынче здесь, — сказал я, указывая в сторону, откуда доносился орудийный рокот.

— И я так думал… А вот, видите… Приказ. Нас трое едет из дивизии, артиллеристов…

— Во время такого отступления… в самый напряженный момент?..

Он усмехнулся.

— Там, наверху, лучше нас понимают… Я было отказался, да мне так влетело — до гроба не забуду. Дело в том, что я еще до войны заявление подавал… И вот когда вызывают!

— А кто вместо вас будет? — задал я чисто практический вопрос.

— Вы.

— Я?

— Для того и вызвал вас Усвятцев.

— У него тут столько помощников, старых специалистов — капитаны, майоры…

— Стало быть, они ему нужны. Из полков тоже некого взять… Все наперечет… А Усвятцев вами доволен. Он и меня спрашивал. Я сказал, что вы справитесь… Черт знает, самому неловко… В такое время уходить с фронта… Враг у самой Москвы. Тысячи людей бросили мирные занятия и сами идут сюда, чтобы чем-нибудь помочь, бойцы падают от усталости, нехватает командного состава…

— Может быть, — прервал я его, — вы провинились?.. Скажите правду.

Он вспыхнул:

— Что вы?.. Я представлен к награде. И сегодня мне дали прочесть аттестацию… Все в порядке.

И прибавил уходя:

— Вы там скорее кончайте со складом, мне сегодня же уезжать надо.

Я долго смотрел ему вслед, все еще не понимая, как можно в такой тяжелый период войны посылать нужного человека на учебу, которая продлится, по крайней мере, три года.

Приехал Усвятцев и сейчас же позвал меня. До сих пор мы встречались не часто. Однажды, проезжая мимо артсклада, он вышел из машины, быстро обошел штабели ящиков, оглядел меня, сверкнув очками, и отбыл дальше. Затем нам доводилось встречаться лишь случайно, на ходу: он задавал два-три вопроса, выслушивал ответы, кивал головой и тут же отпускал меня. Возраста он неопределенного, то ли тридцать пять, то ли под пятьдесят. Его худая, длинная фигура всегда выделяется среди окружающих.

И на этот раз беседа наша была короткой:

— Вступайте в исполнение обязанностей начальника боепитания. Приказ подписан. Лейтенант Сверчков на месте?

— Так точно.

— Сдайте ему склад. Вопросов нет?

Какие тут могли быть вопросы?

— Нет, — сказал я.

— Ну, идите.

Я ушел от него, ошеломленный неожиданностью своего повышения по службе.

На обратном пути меня догнал Филатов на мотоцикле.

— Петя, подойди-ка! — крикнул он, застопорив машину: — Вот я тебе одну штучку дам. В запечатанном виде. Я Наташу в армии встретил. В общем жива-здорова. А у меня новые машинистки. Две. Бойко работают, профессионалы.

Он дал мне маленький конверт. Там была записка от Наташи.

«Петя, до свиданья. Я почти уверена, что мы еще свидимся. Филатов меня отпустил, он хороший. Я была в Москве, мой папа и две тетки уехали в Казань, я их провожала, квартира заперта и опечатана, а я буду в запасном полку, завтра еду, это близко. Привет дивизии. Пусть меня помнят — кто хочет. Наташа».

Я дважды перечитал эту наспех нацарапанную, нескладную записку.

— Прощается, да?.. — спросил Филатов. — Я сначала думал — девчонка сдуру мечется, а теперь вижу — это натура такая. Понимаешь, есть люди, которые не терпят вспомогательной службы, даже самой важной. В огонь — и никаких!.. Я не удивлюсь, если она вдруг окажется казачьим лейтенантом с большущей саблей на боку… Ну, садись на запятки!

Он подвез меня до моста. Дальше мне было не по пути, так как тылы Филатова уже по ту сторону реки.

— Еще вопрос… — сказал он прощаясь. Знаешь ты Белкина? Строевой лейтенант, прибыл из госпиталя, прихрамывает?

— Не знаю.

— Прислали его заведывать продснабжением, а у меня сомнения, годится ли?.. Ведь он строевик, а тут нужен хозяйственник.

— Да есть же у

— Борисов?.. Тю-тю… Вчера уехал на курсы.

— Тоже?.. На какие курсы?

— Какие-то высшие курсы для интендантов.

Тут только я рассказал Филатову о своем назначении и о том, что Сухина вызвали в академию.

— Что это значит?.. Объясните мне, Михаил Иванович… В такое время… Мы под Москвой… А людей посылают на курсы…

Филатов задумчиво посмотрел вдаль.

— Не знаю, — сказал он. — Сам удивляюсь. Но в общем, это хороший признак.

— Хороший?

— Конечно. Вы там себе, — это я немцам говорю, — вы там себе атакуйте, угрожайте, стервенейте… А мы спокойно, по плану… кого в академию, кого на поправку, туда-сюда… Наше от нас не уйдет.

— Непостижимо, Михаил Иванович.

— Непостижимо. Однако так. Ледяное спокойствие и уверенность. Ну, будь здоров. Ты, пока был начсклада, в мою сферу входил… Теперь одной ногой в тылу, другой на фронте… Смотри, не зазнавайся. Прощай.

Капитану Сухину в тот же день не удалось уехать. Я задержал его отъезд: у него была несколько запущена отчетность, и нам пришлось разбираться в книгах. На следующий день, когда я уже полностью вступил в новую должность, в мой отдел, расположившийся при артскладе, прибыл подполковник Усвятцев.

— Ваш помощник по вооружению хорошо изучил инструкцию о трофейном оружии? — спросил он, выслушав мой рапорт.

— О… трофейном?

— Сегодня же пусть приступит… Инструкция касается осмотра, отбора, ремонта, распределения, движения трофеев.

Я удивленно смотрел на Усвятцева. Вот уж поистине неожиданность!

— Мы, товарищ подполковник, будем изучать… я лично об этом еще не думал…

— Неужели? Почему?

— Складское имущество мне хорошо известно. Там нет ни одного трофейного ремешка.

— Сегодня нет, но когда-нибудь будет.

— Надеюсь.

— Вы должны быть уверены, а не надеяться. А кто уверен, тот готовится…

— Слушаюсь, товарищ подполковник.

— Назовите мне части и батареи, из которых вы не получали обратных грузов — тару и гильз.

На этот раз я почувствовал, что пот выступил у меня на лбу.

— Но… в последние три недели вообще не было обратных грузов.

— Дайте список, я наложу взыскание.

— Товарищ подполковник! — недоумевая и даже раздражаясь, ответил я. — Какие могли быть обратные грузы?.. Нельзя же наложить взыскание на всю дивизию… И орудия-то в батареях едва вывозят. Кое-где взорвали боеприпасы. Нехватило транспорта.

— Это было.

— Ну да, это было и есть. Ведь отступление…

— Отступление?.. — изумленно крикнул он, как будто впервые об этом услышал. Я стоял перед ним и думал, что подполковник сошел с ума.

— На каком основании вы оправдываете такую беспечность? — возмутился он. — Вы обязаны требовать от частей, чтобы все стреляные гильзы, пакеты и пучки после стрельбы уменьшенными зарядами, укупорочный материал, а также все изношенное и подбитое возвращалось на склад. В дальнейшем строго следите за этим. И тем более строго, что после таких потерь страна особенно нуждается в каждом предмете!

В это время явился лейтенант Сверчков и попросил у подполковника разрешения обратиться ко мне.

— Командир дивизиона Романов, — доложил он, — требует, чтобы ему не присылали больше снарядов.

— Почему?

— Боится под суд попасть. Как бы не пришлось взрывать… И сейчас у него много снарядов, ему не поднять…

— Если все не поднимет, — вмешался Усвятцев, — пусть, продвигаясь вперед, оставит на земле с часовыми. Возьмет второй ходкой.

Сверчков вместо ответа только пожал плечами. Было ясно, что командир дивизиона имел в виду движение назад, а не вперед.

— Грозит, что отошлет обратно, — добавил Сверчков.

— Он так вам и говорил?

— Записку прислал.

— Дайте записку.

Усвятцев быстро пробежал глазами листок бумаги.

— Романов сегодня же будет привлечен к ответственности, — сказал он. — А вы продолжайте снабжение, как мною указано.

— Разрешите доложить… — пробормотал не ожидавший такого конца Сверчков… — Романов мой старый товарищ… это записка личная.

— Записка, может быть, личная, но защита Родины — это дело общее… У кого психоз отступления — под суд!.. Ступайте.

После этого мне влетело за то, что артмастерская оказалась в свернутом состоянии.

Не успел я вступить в должность, как на меня навалились с требованиями и претензиями со всех сторон. Из батарей шли запросы о старой и новой окраске снарядов. Стрелковые части требовали противотанковое оружие, минометы, инструмент… В штабе армии негодовали по поводу того, что имущество, подлежащее капитальному ремонту, отправляется в тыл некомплектно, и непрерывно запрашивали сведения о наличии оптических приборов по какой-то новой форме, которая еще не была получена…

К вечеру требования, запросы, протесты, заявления возросли во много раз. Нелегка эта должность — начальника артснабжения!

— Наблюдая за вашей службой со стороны, я этого не замечал, — сказал я сержанту Яхонтову, ведавшему делопроизводством. — Неужели у вас всегда так?

— Бывает, бывает, — ответил он. — Но сегодня особый какой-то день…

Этот же сержант Яхонтов, выйдя из деревенской избы, где я развернул свою канцелярию, вернулся через пять минут, совершенно смущенный.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал он. — Комиссар штаба дивизии приказал доложить, чтобы вы наложили на меня взыскание за появление на улице в небритом виде.

Посмотрев на него, я невольно провел ладонью по собственной щеке. Да ведь я сам третий день не брился!

— Ну, брат, — сказал я, — в последнее время мы распустились… Налагаю взыскание и на вас и на себя; сидеть тут безвыходно, пока не разберемся и не очистимся от всех этих запросов.

Но поздним вечером я вышел на улицу задолго до того, как мы «очистились». Мне стало невмоготу, надо было поразмять ноги и глотнуть свежего воздуха.

Шел снег. Он падал крупными белыми хлопьями из совершенно черного неба. Среди полной тишины изредка слышался короткий рев мотора или одинокий непонятный выстрел.

В стороне вспыхнула спичка. Какой-то человек сидел на скамье у забора и закуривал папиросу.

Я подошел ближе.

— Кто это здесь огонь разводит?

— Все спокойно, товарищ Роксанов. Садись.

— Кто это?

— Белкин.

Белкин?.. Я стал припоминать, где слышал эту фамилию.

— Новый начпрод, — добавил он.

— А!.. — вспомнил я разговор с Филатовым.

— Я вас давно знаю, — сказал Белкин. — Бывал у вас на складе, когда в строю состоял… Теперь сделали начпродом — хромаю… Ну и должность!..

— Плохая?

— Да нет… Чем она плохая?.. Но уж очень много народу наседает… Только приступил, а уже завертели…

Я рассмеялся.

— Со мною то же самое… Я ведь с сегодняшнего дня начальник боепитания.

— Такое впечатление, что только меня и ждали… — продолжал Белкин. — Мы три дня вместе со старым начпродом сидели, разбирались… Казалось, все и забыли, что существует продотдел, а теперь, когда я один остался, все решительно вспомнили и давай требовать, давай требовать… Начальство тоже придумывает… Вдруг ни с того ни с сего приказывают подготовить порядок освидетельствования и использования трофейных пищевых продуктов… А я их и в глаза не

— Как?.. У вас тоже про трофеи заговорили?

— В том-то и дело. А где они, трофеи?.. Откуда они возьмутся?.. Зачем я должен о них думать в такой момент?..

В такой момент… Именно в этот момент мне стало ясно, что все «странности» подполковника Усвятцева вовсе не странности.

— Новым ветром подуло, — сказал я.

— Еще не подуло, — ответил Белкин. — Но уже начали раздувать меха, чтобы этот ветер создать.

Из-за поворота выскочил легковой автомобиль с тусклыми подфарниками и резко остановился.

— Зоркое у меня зрение, а?.. — раздался знакомый голос. — Узнал же я вас.

Опять подполковник Усвятцев!

Он вышел из машины, отвел меня в сторону и сказал, понизив голос:

— Новое немецкое наступление назначено на послезавтра с утра. Получите у Филатова машины, будьте готовы к подаче боеприпасов.

— Есть, товарищ подполковник!

Он сейчас же уехал, а я невольно повернулся к востоку, всматриваясь сквозь дрожащий снежный занавес в невидимую даль.

Там, в затемненной Москве, безустали работали на фронт советские люди. Тысячи городов и сел лежали в развалинах… усталая и поредевшая армия окапывалась у самой столицы… Новая вражья лавина собиралась обрушиться на нас всей своей грозной мощью… Но великая стальная воля уже властно указывала истории новую военную дорогу.

2

Немецкие атаки не прекращались. Отдел артснабжения вместе со своим складом находился в девяти километрах от переднего края. Сюда лишь слабо доносился отдаленный грохот орудийных раскатов. Но тысячи признаков указывали на то, что бой очень тяжелый. Накануне я выезжал в некоторые батареи. Инспекция была поневоле беглой: оставалось мало времени. Начало боя ожидалось с часу на час. Все-таки я проверил материальную часть и погребки для снарядов. Я не видел ни одного командира батареи: они все уже были на своих наблюдательных пунктах. Старшие по батареям жаловались на недостаток транспорта и слабую обученность пополнения. Я сказал, что восполню недостаток дивизионным транспортом, который на ближайшие дни почти целиком перешел в мое распоряжение. А обучать пополнение — это их прямое и святое дело, пусть не теряют ни минуты.

Еще в мирный период меня уверяли бывалые люди, что тыловые службы больше заняты до или после боя и относительно мало действуют во время боя. Это, может быть, и верно, если речь идет о кратком столкновении, исход которого сразу же выявляется с полной ясностью. Службы снабжения заблаговременно, исподволь начинают свертываться и по окончании боя, дождавшись приказа, приступают к передвижению. Они двигаются или вперед, одновременно уйдя в хлопоты по пополнению имущества, подготовке ремонта и всевозможному учету… Или — назад, уже без особых подсчетов и с гораздо большей резвостью. Во время самого боя они выполняют лишь отдельные требования. Однако, когда бой затягивается, принимая грозный характер с неясной перспективой, для ближнего войскового тыла наступают тяжелые часы. Все сложнее и труднее удовлетворять непрерывные лихорадочные требования частей… Где-то на каких-то путях и узлах от невыясненных причин задерживается часть транспорта… Телефонные провода то и дело обрываются, и связь нарушается… Начальство становится все раздражительнее и нетерпеливее… А главное, с неслыханной быстротой тают боевые запасы, особенно отдельные виды снарядов, расход которых не всегда возможно предвидеть…

Конечно, я не мог бы, и никто на моем месте не мог бы обеспечить истекающие кровью, зарывшиеся в мерзлую землю полки, если бы не Москва. Получая отовсюду настойчивые требования, я также настойчиво направлял их в армию. Но я и сейчас убежден, что грузы, поступавшие к нам из тыла, вовсе не были связаны с этими требованиями.

Москва направляла потоки оружия, боеприпасов, продовольствия, не дожидаясь наших просьб. Это были дни, уже отмеченные красной чертой истории, величайшие в жизни народа, решающие его судьбу.

Грузы двигались длинными эшелонами по железной дороге. Они шли по шоссейным и проселочным дорогам, покрытым отполированно-серым, вдавленным снегом, мимо насупленных деревень и дач. Грузы заполняли доверху полуторки, трехтонки и пятитонки, влекомые тягачами прицепы, армейские повозки и крестьянские телеги, и какие-то невиданные немосковские арбы, и свежесколоченные розвальни, скрипевшие и визжавшие на мало обснеженных местах. Их выгружали из вагонов и платформ на всех конечных станциях под огнем непрестанно шнырявших самолетов противника. Они представляли собой почти сплошные ленты, протянувшиеся от заводов к переднему краю: от момента изготовления снаряда до его вылета из орудийного жерла иногда протекало лишь несколько часов.

Не обходилось и без курьезов. К артскладу, расположенному на этот раз вдалеке от ДОПа, часто подкатывали то грузовик с меховыми рукавицами, то военторговская машина со сгущенным молоком. Пришлось доложить Филатову, и он выставил маяки на стыках дорог.

Большая часть боевого имущества шла из Москвы без перегрузки на армейских базах, но дивизионный склад вынужден был разгружать тяжелые машины, которые могли застрять на узких фронтовых дорогах и задержать плановый подвоз боеприпасов. Филатов приказал выслать на помощь складским работникам людей из разных тыловых команд, но людей оказалось меньше, чем мы ожидали: у каждой команды были свои заботы. Лейтенант Сверчков доложил мне, что грузчики выбиваются из сил, а на складе возникает скопление пятитонок: это замедляет оборот транспорта и увеличивает опасность со стороны воздуха. Он просил разрешения привлечь к перегрузке население ближайших деревень, которое с готовностью пойдет на это.

Я посоветовался с комиссаром штадива Орловым. Он сказал, что нет советского человека, который в эти дни проявил бы нерадивость, угрожающую безопасности столицы, но добавил, что отобрать людей надо с помощью партийно-комсомольских органов на селе. Я передал это Сверчкову и потребовал, чтобы люди не курили и чтобы всем были коротко преподаны элементарные правила подведения на складе.

Спустя час я сам пришел на склад проверять его работу. Тут было около полусотни девушек и подростков, которые, не глядя по сторонам и почти не переговариваясь между собою, перетаскивали тяжелые ящики с многотонных машин на полуторки или прямо на стеллажи. В глазах этих людей горело какое-то сосредоточенное торжество — они были счастливы, что их помощь увеличивает силу сопротивления врагу.

Филатов тоже приехал на склад. Он объезжал все подразделения тыла, наблюдая за их работой. У него было достаточно такта, чтобы не вмешиваться в специальные вопросы, он заботился больше всего о работе транспорта, о маскировке и общем выполнении задачи.

Поглядев на многочисленные штабели ящиков, он сказал мне:

— Я воевал в первую мировую войну и знаю солдатскую ярость, когда в подсумке пусто, а из тыла ничего не доставляют. А коли взять и старые наши войны — турецкую ли, японскую ли, — и там частенько была та же картина: пушки без снарядов, винтовки без патронов… Немало нашей кровушки из-за этого задаром пролилось… Стоит

Я и сам был в этом убежден, но, глядя на горы ящиков, с замиранием в груди думал о том, что будет, если немец прорвет нашу оборону: ведь придется уничтожать это богатство. Впрочем, разве в одном только этом заключалось бы несчастье?.. В смертельной опасности окажется не только склад, дивизия, армейская группа… Все счастье родины, ее свобода и сама жизнь — вот что было вручено нам!

Тревога возросла к вечеру, когда выяснилось, что немцы продвинулись на 200—350 метров. Наш отход был невелик, но система обороты все-таки пострадала. К тому же немцы так разбомбили дорогу к одному из полков, что ею уже невозможно было пользоваться. Ночью шла непрерывная работа по укреплению второй линии обороны и расчистке запасных дорог, особенно на лесных участках. Ночью же продолжалась и даже усилилась переброска боеприпасов.

Утром началась наша контратака. Она назначена была на 8 часов, но в 5 часов 30 минут мне было сообщено, что комдив приказал начать артиллерийский налет на час раньше.

У каждого полка была своя задача. Обстановка, кроме того, часто менялась или осложнялась действиями противника. Поэтому я большую часть дня провел на командном пункте дивизии, держа при себе своего делопроизводителя. Отсюда удобнее было пользоваться всеми видами связи, изучать донесения, исправлять подсчеты и маневрировать транспортом.

Еще в середине дня мы вновь продвинулись на старую линию обороны. Я ждал повторения вражеских атак, но время шло, а немецкий огонь слабел все заметнее.

Усвятцев вызвал меня к себе.

— Немцы выдохлись, — сказал он. — А мы стоим на своих местах.

— Вы полагаете, что сегодня не будет новых атак?

— Полагаю. Мы добились, чего хотели. Враг измотан. Но не думайте, что вы будете почивать на лаврах. Правда, часть транспорта верните в автороту. На днях дивизия получит обученное пополнение, которое придет с полным вооружением. Получите и доставьте во все части по три боевых комплекта.

— О!

— Что вас удивляет?

— Количество переходит в качество. Три БК в полках, почти у самых стволов — это уж полный конец отступлению.

— Нет, конец давно наступил, — ответил Усвятцев. — Теперь это начало.

Он сейчас же отпустил меня, не пояснив, чему наступает начало. Но надо ли еще спрашивать?..

Я шел по дороге, что-то про себя напевая и испытывая во всем теле внезапную и жаркую истому. Должно быть, я очень устал. День был пасмурный, с холодным ветром. В желтом небе с невиданной быстротой меняли очертания какие-то лохматые громады, и невозможно было понять: то ли это облака, то ли дымы от пожарищ. Но за всем этим клубящимся слоем угадывалось спокойное зимнее солнце.

Я опять прошел мимо узорчатого моста. Из-под его устоев выехала груженая повозка с двумя саперами на передке. Очевидно, они убрали взрывчатку.

3

Молочно-густое зимнее небо вспыхивало цветными огнями наших атак. Орудийный гром становился все тише, и у тех, кто находился во втором эшелоне, это укрепляло надежды и законную радость. Я предупредил склад и артмастерскую о возможности передвижения в любую минуту, а сам отправился к Филатову для уточнения обстановки.

В последние две недели все службы снабжения были заняты делом, которое со стороны могло показаться сухим и скучным: приводились в порядок сведения о том, что у нас осталось, что потеряно, что приведено в негодность…

Полковые снабженцы требовали инспекторских свидетельств, то есть права списать потери, составляли итоговые сводки и предъявляли подсчеты потребности в связи с новыми боевыми задачами. Во всех подразделениях тыла днем и ночью работали комиссии, проверяли наличные остатки, принимали безостановочно вливавшиеся потоки оружия, машин, боеприпасов… Накладные, акты, свидетельства, инструкции поступали ежедневно десятками — действовала строгая и ясная система войскового учета.

Эта работа шла одновременно с подготовкой крупной боевой операции. Мы тогда еще не знали всех деталей предстоящих действий, но хорошо понимали, что готовится наше контрнаступление. К началу декабря укомплектованные полки и дивизионы были насыщены боевым имуществом.

Дружные удары артподготовки, раздавшиеся утром назначенного дня, прозвучали в ушах снабженцев, как первый результат этой подготовительной работы.

Я пришел к Филатову. Он хлопнул рукой по листку бумаги, лежавшему на столе, и спросил:

— Читал?

— Нет. Оперативная сводка?

— Да. Только что принесли. Наша берет, Петя!

Филатов вдруг обхватил свою седую голову руками и склонился к столу. Он плакал. Я стоял в замешательстве, и, глядя на этого старого бойца, видавшего виды и допустившего такую слабость, чувствовал, что и у меня слезы навертываются на глаза.

Он встал из-за стола, отошел в угол и, повернувшись ко мне спиной, сказал, вытирая глаза платком:

— От десяти до четырнадцати километров отступила эта сволочь… У соседей тоже успех.

И опять резко повернулся ко мне.

— Ты думаешь, десять километров это просто десять километров?.. — спросил он и сразу же повысил голос: — Понимаешь ли, какие это километры!..

— Понимаю, — ответил я.

Он посмотрел на меня горячим, пронизывающим взглядом. Ему казалось, что я все-таки не понимаю.

— Это спасение наше — вот какие это километры!

И схватив со стола номер «Правды» с портретом товарища Сталина, он высоко поднял его над головой.

— Понимаешь?

— И это понимаю, — ответил я.

Он положил газету на стол и долго молчал, разглаживая ее руками.

— Беда мне с этими подарками, — успокоившись, сказал он. — Склады переполнены… Делегации каждый день… И много вещей не табельных. Голову ломаешь, что с ними делать… Тельники, рукавицы, портянки — это хорошо… А тут еще малиновые шарфы, рейтузы какие-то… Вчера одна артель доставила шелковые стеганые одеяла с пододеяльниками… Что с ними делать?.. М-да… Ну, иди.

…И вот мы пробиваемся вперед. Уже на сто километров отошли немцы. А Наташи нет с нами. Она так горячо ждала перелома на фронте, а ее нет. Что она там делает?..

Мы двигались вслед за полками по отвоеванным местам.

Если вспомнить, в каком состоянии была дивизия, окопавшаяся под Москвой в конце октября — ее наполовину поредевшие, утомленные полки, изношенное вооружение, истощенные запасы, и если обозреть дивизию теперь — полнокровную, насыщенную боевой техникой и рвущуюся вперед, то это превращение можно посчитать за чудо. Все еще шли из Москвы люди, орудия, приборы, припасы, горючее… Каждый предмет, поступавший на склад, даже ярлыки, инструкции, упаковочные ящики, чехлы и футляры — все говорило об упорной мысли, о любви и заботе, о неукротимом стремлении к победе.

Мы вступали в сожженные фашистами города и деревни уже тогда, когда в них начиналась кое-какая жизнь, и жители, вышедшие из лесов

4

К ночи бои обычно утихали, и продвижение частей приостанавливалось. Тылы уже с раннего вечера перекатывались на новое место, и всюду мы наблюдали один и тот же унылый пейзаж: опушка леса, невдалеке выгоревшая деревня с торчащими трубами и бугристые, белеющие в сумерках поля.

Если попадалась сохранившаяся изба, то люди набивались в нее в таком множестве, что согреваться приходилось стоя. Одни выходили, уступая место другим, пришедшим погреться. Нередко тыловики проводили ночь в снегу, выкапывая снежные ямы, защищаясь от ветра плащ-палатками и полотнищами брезента…

Но кропотливая и сложная текущая тыловая работа проводилась, несмотря ни на какие условия. Вперед и назад двигались машины и люди… Вперед и назад пересылались бумаги — приказы, донесения, подсчеты… Впереди гремели бои, строевые части, наступая по снежным сугробам, выбивали противника из занятых им позиций, а тылы, громоздкие и шумливые, шли следом за бойцами, составляя с ними один организм, каждый день вливавший в себя новые силы.

Сложность снабжения в этот период состояла не в том, что весь фронт был в движении, а в том, что движение было связано с боями и определялось исходом боев. В 18 часов ко мне поступали сводки из всех частей о наличии боеприпасов. Эти скупые столбики цифр на клочках бумаги заключали в себе всю историю истекшего дня и до известной степени предсказывали события следующего. Каждые десять дней, а иногда сверхсрочно, поступали сведения о состоянии материальной части — вооружения, оптики, смазки, обтирочного материала… Каждый такой документ посылался не для регистрации, он немедленно вызывал новые расчеты и новые действия.

Однажды вечером, когда я, склонившись при свете фонарика над бумагами, работал в уцелевшем погребе, ко мне спустился старший политрук Орлов, комиссар штадива. Он хотел побеседовать с бойцами артмастерской и склада и выразил желание, чтобы я сопровождал его. Я сказал, что заканчиваю неотложную работу, и просил его обождать несколько минут. Он присел к столу и тоже стал просматривать поступившие ко мне донесения.

Орлов прибыл в дивизию вместе со мной, еще до выступления на фронт. Всем известно, что он участвовал в гражданской войне, хотя это и кажется странным: он очень молодо выглядит.

— Первых — две тысячи двенадцать, вторых — шестьдесят пять, третьих — девятьсот, — прочел он. — Это условные?

— Да, — ответил я и положил перед ним шифр на текущую десятидневку.

Через некоторое время он сказал:

— Непонятно. Вот я держу сводки от двух стрелковых полков. Они участвовали в операции бок о бок. Один израсходовал патронов ПТР тысячу шестьсот, другой — только двести двадцать. Почему?

— Мало ли причин… — сказал я. — Может быть, один полк выдержал более мощную танковую контратаку противника, чем другой… Может быть, командование одного полка применило иную тактику… Может быть, противник на одном из участков был менее решителен… Объяснений можно придумать очень много, и все они будут неверны, если брать только одну группу цифр. Но вчитайтесь во все сводки и в каждый ряд цифр, перед вами вырастет вся картина сегодняшнего боя!

— Ну-ка, — сказал Орлов. — Имейте в виду: я только что с КП, мне сегодня довелось присутствовать при разборе боя у комдива.

— Хорошо, давайте проверим, — согласился я. Мне самому это было интересно. Я разложил перед собою сводки и стал описывать бой по всей дивизионной полосе, как он мне представлялся на основе цифровых данных.

— Э-э… — протянул Орлов. — Там было много народу, на КП. Я вас не заметил.

— Да не было меня там.

— И начарт вам не успел рассказать?

— Никто не рассказывал, кроме этих цифр.

— Поразительно, — сказал Орлов. — Ваше описание подтверждает то, что говорили на разборе. Хотя, правду сказать, я с этим сталкиваюсь не впервые. Тыловые связисты, интенданты и медработники — все они оказываются осведомленными, хотя никто их специально не ставит в известность…

— Ну, медработники… — сказал я, махнув рукой. — Тут ничего удивительного: одних только раненых наслушаешься…

— Как раз они этому не придают значения, — прервал меня Орлов. — Они говорят, что каждый раненый видел только то, что произошло у него под носом, и если по их рассказам составлять картину, то она будет неполная и искаженная. Там судят по другим признакам: по количеству раненых, по характеру ранений, по состоянию транспорта, по потерям самой санитарной службы… и черт знает, какие там у них еще есть приметы…

— Хотите, — сказал я, вдруг загоревшись, — я нарисую вам картину завтрашнего боя?

Он улыбнулся.

— Я вижу, что вы любите свое дело. У вас какое-то вдохновение. Жаль, что оно немного попахивает спортивным азартом.

— Ничего спортивного здесь нет, — обиделся я. — Меня увлекает результат, которого могут добиться бойцы, если предвидение правильно, а не само по себе предвидение. Это не гадание, а расчет.

— Но завтрашнего боя и комдив не знает!

— Знает, — уверенно ответил я. — Войну можно планировать, как всякую деятельность. Комдив, конечно, больше знает, чем я, но и я кое-что могу предвидеть. Я сейчас этим и занимаюсь.

— Как?! — удивился он. — Я думал, вы составляете общую сводку для начальства.

— Это делает мой делопроизводитель. А я в предвидении завтрашних действий, поскольку нет дополнительного приказа из штаба, готовлю распоряжения начальникам артснабжения полков и начальнику артсклада, чтобы обеспечить успешный исход боев.

Он поднялся с места.

— Не стану вам мешать в этой важной работе. Вы потом придете в мастерскую?

И он сейчас же ушел, не услышав моего ответа.

С конца февраля мы долго стояли на одном месте. Немцы укрепились. Наступило затишье. Морозы не спадали. Пришло письмо от брата Сергея из Новосибирска. Теперь уже не было сомнений, что отец, мать и сестра остались в Днепропетровске. Я старался не думать о их судьбе. Поневоле рисуешь себе страшные картины. Лучше не думать. В этот период у меня были две заботы. Первая — улучшить отчетность, поступающую от частей. Случалось, что донесения о наличии оружия и боеприпасов расходились в цифрах с оперсводками, шедшими по строевой линии в штаб дивизии. Это имело не только принципиальное, но и практическое боевое значение, и я усиленно занимался выяснением причин этого расхождения. Второй заботой была дивизионная артмастерская. Стрелковый и артиллерийские цехи работали неплохо и производили даже неположенный нам капитальный ремонт оружия,

Вместе со мной, в погребе, жил и работал новый начпрод Белкин.

Белкин овладел своими обязанностями с поразительной быстротой. Главное, он прошел в строю хорошую школу. Он не мечется, не распекает направо и налево, как иные хозяйственники, вечно занятые и суетливые. Со стороны может даже показаться, что у него много досуга. А он просто работает спокойно и планомерно.

Мы подружились с ним. Вечера наступают рано, опасности для нас не предвидится, да мы и привыкли к ней, изобилие на наших складах таково, что забот стало гораздо меньше. Правда, у меня появились новые обязанности: уже второй месяц я состою членом дивпарткомиссии; работы там было много, особенно в связи с тягой бойцов ко вступлению в партию, усилившейся после боев под Москвой. Но есть у меня и досуг по вечерам. Мы с Белкиным соорудили из стреляной гильзы светильник, у нас светло и тепло.

— Я теперь хром, — сказал как-то Белкин, — и не вернусь уже в строй. Я, может быть, заслужил право спать раздевшись. Но все-таки неловко, братец… Товарищи мои лежат сейчас в снегу и держат оружие окоченевшими пальцами… Эх, скорее бы разбить немцев!.. Вот заживем, а?..

— Возможно, — сказал я.

— Только возможно? — удивился Белкин. — Ты сомневаешься, что мы будем хорошо и спокойно жить?

— Дадут ли?

— А кто не даст?

— Мало ли фашистов на свете!

Он посмотрел на меня и затем перевел взгляд куда-то в угол.

— Так-то так… Я понимаю, кто записался к нам в друзья, и почему это произошло… Но, пожалуй, притихнут, примирятся…

— Никогда они не примирятся… Ты не больно уж о спокойной жизни мечтай… Не дадут нам покою…

Однажды Белкин сказал:

— До чего хитрый народ в нашем медсанбате, представить себе не можешь!

— А что там такое? — спросил я.

— Знаменитую Зою Молчанову знаешь?

— Конечно. Она у Груши в батальоне была.

— Была в батальоне. Теперь опять в санбате. И всем тамошним хозяйством заведует. Ты посмотри, какая у них команда. Думаешь, санитары?.. Ничего подобного.

— А кто же?

— Что ни человек, то специалист. Там самые лучшие в дивизии столяры, слесари, печники, маляры… И все в санбате хорошо, слажено, блестит, порядочек…

— Как же они их набрали?

— Очень просто. Раненых опрашивают — кто такой, где работал, что умеешь… Возьми ихнего повара. Это шеф из лучшего московского ресторана. Его надо было эвакуировать, а хитрющая Зоя задержала, врачи его там вылечили, а потом зачислили к себе в штат. Представляешь, какая у них кухня?

— Ну и хорошо. Раненые вкусно едят.

— А нужно ли?.. Вот мы с тобой питаемся концентратами и консервами, живем не тужим… А раненый в санбате, знаешь, сколько времени проводит? От двух часов до двух суток максимум. На кой шут ему ресторан?.. Но я тебе больше скажу: этот самый шеф — ему фамилия Егоров — по военной специальности минометчик. У нас народ пришел к миномету мало приученный, приходится на ходу обучать, а Егоров специальный курс прошел. И вот такого полезного человека держат поваром! Что скажешь?

Я подумал некоторое время, прежде чем ответить.

— И то нужно, и это нужно… — наконец, выговорил я. — В конце концов минометчика легче подготовить, чем повара-специалиста.

— Я не про то — кого легче… А кто нужнее в данный момент… Война идет. Повар может быть и похуже, поваром надо взять старика или хромого, вроде меня… А не минометчика! Тьфу! Неправильно.

А на следующий день поздно вечером, когда я читал при свете коптилки газету, Белкин пришел хохочущий и счастливый.

— Петя! — крикнул он. — Опять разговор о поварах. Начальник политотдела сегодня меня вызывал. Так и так, бойцы жалуются, обеды невкусные, надо поваров готовить…

— Ага! — сказал я. — Моя правда.

— Нет, не твоя правда, а моя. Ты дальше слушай. Я говорю: коли так, надо опросить бойцов, есть классные повара среди них. Нет, говорит начальник политотдела, но мы эту практику должны прекратить — чтобы людей из строя забирать… Тех же поваров, какие есть, собрать в три очереди на краткосрочные курсы при продотделении. Ну, чья правда?

— А кто учить будет?

Белкин громко расхохотался.

— Этот самый Егоров. Пришел я с приказанием из политотдела к командиру санбата Бородину. А тот меня, конечно, отсылает к Зое. Ну, думаю, сейчас она состроит рожицу, когда бумажку прочтет. Неохота ведь ей такого повара отдавать. Я даже руки потирал, предвкушая, как она встрепенется… На тебе! Я покажу, как бойцов поварами устраивать… Но, понимаешь, не тут-то было. Эту не проймешь.

— Как же она приняла приказание?

— Эх, и девушка!.. Хороша, ей-богу… Прочла бумагу и засмеялась. Это, говорит, моя мысль, чтобы курсы поваров устроить. Я, говорит, в политотдел писала. А повара своего с утра еще к вам отправила. Аттестат выдан по вчерашнее число. Люблю таких женщин!

Мы оба расхохотались и легли спать.

Не помню, долго ли я спал… Может быть, я только задремал. Разбудили меня шаги на ступеньках. Кто-то спускался к нам в погреб. Женский голос произнес:

— Старший лейтенант Роксанов здесь?

— Здесь, — крикнул я.

— Зажгите свет.

Нашарив зажигалку, я высек огонь и узнал Зою Молчанову. Она была в тулупе поверх шинели. Воротник тулупа серебрился от мороза.

— Добрый вечер, — сказала она. — Теперь, впрочем, первый час ночи. Вы Роксанов?

— Я.

— Наверху меня машина ждет, я из армии возвращаюсь, ездила по делам службы. Перед отъездом я получила письмо, но смогла прочесть его только в дороге. Это письмо от Наташи Рябининой. Она просит передать вам привет. Вот ради чего я сюда пришла и даже разбудила вас. Счастливо оставаться!

Она сразу повернулась к выходу.

— Постойте! — крикнул я. — Спасибо вам. И скажите, где она, что пишет? Приедет ли?

— Приедет, — ответила Зоя, — Нескоро, через месяц. А остальное… — она запнулась и рассмеялась, — …остальное не подлежит оглашению. Узнаете, когда приедет.

В это время проснулся Белкин. Приподнялся на койке и спросил с удивлением и беспокойством:

— Неужели — Зоя?

Она всмотрелась в него.

— О! Товарищ Белкин! Я не знала, что вы здесь живете. Вам влетело от командования?

— Не-ет… — недоуменно протянул Белкин.

— В таком случае, влетит завтра, — пообещала Зоя. — Вы знаете, что у нас появились кишечные заболевания?

— Да что вы?.. — испуганно прошептал Белкин. — Отчего? От какого продукта?

— От снега, — ответила Зоя. — Бойцы употребляют оттаявший снег вместо воды.

— Фу-у… — облегченно произнес Белкин. — Снег и вода — это не номенклатурные продукты. Я ими не снабжаю.

— Очень жаль. Уже есть шесть больных, в том числе один снайпер… Снайпер!

— В финскую кампанию, — сказал Белкин, — я сплошь и рядом употреблял талый снег,

— Ничего и не будет, если это делается от случая к случаю. Другое дело, когда талый снег употребляют длительное время. Это вода грязная и лишенная нужных химических частиц.

— Чай развозят два раза в день, — сказал Белкин.

— Мало.

— А вода в кухнях замерзает. Нет возможности возить воду. И без того каждый день кухни на ремонт поступают.

— Вы должны делать то, что необходимо, — заявила Зоя. — Она разговаривала с Белкиным решительно и строго, как будто он был ее подчиненным.

— Ко мне отношения не имеет, — защищался Белкин. — Вы не по адресу обращаетесь.

— Медицинская служба знает все адреса. И по всем адресам будет долбить, в том числе и по вашему.

— Что же я должен делать?

— Достаньте деревянные бочки и разошлите по подразделениям. Или изготовьте формочки для льда. Пусть доставляют лед.

— Разве талый лед не то же, что талый снег?

— Нет, не то же. Если вода быстро замерзает, то в лед переходят все ее составные части.

— Батюшки, какая наука!

— Да, наука всегда полезна, — ответила Зоя. — Я, впрочем, и сама не знала. Мне только сегодня объяснили. Бородин поехал к дивизионному врачу, как только диагноз выяснился. Вот что я вам советую сделать, когда вы отоспитесь. Приятных сновидений.

И она ушла.

Я лежал, закрывшись до подбородка одеялом, не будучи твердо уверен, что все это мне не снится.

Белкин закурил папиросу и смачно выругался.

— До чего же противная баба! — сказал он. — Ничего не смыслит в военном деле. При чем тут я?.. В полках есть командование, хозяйственная часть, санитарная часть — это их кровное дело. Ни одному нормальному человеку даже не придет в голову ставить меня в известность об этом… прошлогоднем снеге! Ерунда… Ты что молчишь?

Я что-то промычал в ответ.

— Интересно, какая у нее должность, никто не может понять… Помощник командира санбата, что ли?.. Какой вопрос ни поднимается, она обязательно тут как тут… До всего ей дело есть. Терпеть не могу таких женщин!..

Он бросил папиросу и натянул на себя одеяло.

— А между прочим, — сказал он, зевая, — кто такая Наташа Рябинина?

— А это… была тут… машинистка.

— Зоя и не знала, что я здесь живу, — сказал Белкин. — Она пришла к тебе. У нее должны быть серьезные основания, чтобы ночью разбудить человека только для того, чтобы передать ему привет.

— Я и сам удивляюсь, — пробормотал я. — Спи, пожалуйста.

— Сплю.

Белкин закрыл глаза, и мне показалось, что он действительно уснул.

Но вдруг он вскочил и стал одеваться.

— Куда же ты?.. Ночью?.. — спросил я.

— Пойду будить помощников. Экстренное совещание. Военторг тоже подниму, не постесняюсь. У них бочки из-под повидла. Пожалуй, подойдут… Их только приспособить, втулки врезать… А насчет льда я не согласен, не серьезно…

Он оделся, влез в полушубок, натянул рукавицы, схватил ушанку и, уже подойдя к лестнице, спросил:

— Славная девушка — Наташа?

Я промолчал.

— А по-моему, — сказал он, взявшись за дверную скобу, — нет на свете лучше Зои… Эх!..

И рванув дверь, вышел из погреба.

Глава пятая

НАТАША

1

С двумя походными сумками и с винтовкой за спиной я вышла из вагона на платформу железнодорожной станции. Дальше поезд не шел. Пассажиры — все, конечно, военные — направились к шоссе, и я вместе с ними. Это возвращались из госпиталей или ехали в распоряжение штаба строевые офицеры и всевозможные работники тыла. Многие смотрели на меня с удивлением и даже с насмешкой. Как видно, я выглядела смешно: тяжелые сумки с гостинцами моим сослуживцам от их родных висели по бокам моей маленькой фигуры. Больше всего удивляла моя винтовка, наглухо обвернутая в холстину. Никто не понимал, почему я еду на фронт со «своим» оружием.

— Красавица, — сказал мне какой-то капитан с бородой, — я вижу, твоя пушка косыночкой обвязана. Ты бы еще бантик прицепила. А еще лучше — сдай в багаж.

Это вызвало громкий хохот окружающих. Я обиделась, но не подала вида.

— Обвязана потому, — ответила я, — что я в московском метро ездила, там такие правила.

Но мой ответ еще больше их рассмешил.

— Если будешь соблюдать московские правила до самого Берлина, — язвительно сказал бородатый капитан, — то мало пользы будет и от тебя, и от винтовки. Тут не метро. Вдруг десант налетит, а у тебя оружие в упаковке.

Но эти насмешки не смутили меня, и я не развязала «косынки». У меня особое оружие, с ним надо бережно обращаться.

На шоссе уже стояли офицеры, ожидавшие попутной машины. Мы подошли к ним. Всего нас собралось человек пятнадцать. Те, которые давно стояли, жаловались, что машины идут тяжело груженные, а бездушные шоферы не только не тормозят, но даже ускоряют ход, проносясь мимо ожидающих. Я знала, что меня-то возьмут. Вот, пожалуй, единственное преимущество у девушек на фронте: шоферы охотно сажают нас в машины.

Я вышла вперед и высоко подняла руку навстречу приближавшемуся грузовику, но машина промчалась мимо. Не остановились и следующие грузовики. Шоферов, очевидно, пугало большое скопление людей, и я отошла на полсотни шагов дальше. Но ожидающие угадали мой маневр и сразу всей гурьбой подошли ко мне. Я пошла вперед — они за мной.

— Послушайте, — сказала я, — что вы за мной ходите?

— На тебя вся надежда, — ответил кто-то. — Ребята, не пугайте шоферов, применяйтесь к обстановке.

И вот они рассыпались и присели на свои мешки, как будто им не было никакого дела до машин.

Вскоре показался новый грузовик. Я подняла руку, и грузовик остановился. Тут произошла настоящая атака. В кузов полетели мешки и сундучки. В мгновение ока офицеры разместились на ящиках с консервами. Выскочивший из кабины сержант кричал, убеждая и угрожая, но это ни на кого не произвело впечатления. Люди ехали на фронт, и имели право торопиться. Так и двинулся дальше грузовик, переполненный людьми. Со мной на дороге осталось еще пять человек, не сумевших погрузиться. «Ну, что же, — решила я, — послужу приманкой и для этих, усажу их, а потом уж, оставшись одна, выберу себе автомобиль по вкусу». Так я и сделала. Мне попался грузовик с брезентовой будкой. Я подумала, что под брезентом будет теплее: день был не холодный, но дул сильный ветер. Однако сидевший рядом с шофером лейтенант был так любезен, что уступил мне свое место, а сам полез в кузов. Вот как я удобно устроилась!

В штаб я прибыла к вечеру. Уже начинало темнеть. К счастью, формальности продолжались недолго. Сотрудник штаба дал мне направление в дивизию, согласно

Когда мы подъезжали к лесу, Горлов спросил:

— Вас где высадить? У начальника тыла?

Я сказала, что мне нужно к командиру дивизии.

— К самому командиру дивизии?!. — удивился Горлов и покачал головой. — Нет, мне туда не по дороге. Он где-то на командном пункте, не знаю, я там не бывал. Давайте я вас выброшу (он так и сказал «выброшу») у Филатова, а потом — как знаете…

Я согласилась.

В просторной землянке с перегородками и занавесями на окошках горели две лампы. Филатова здесь не оказалось. Это его штаб, а живет он где-то в другом месте. За одним столом, лицом друг к другу, сидели и работали две машинистки.

«Ого! — подумала я. — Филатов боялся потерять машинистку, а теперь, видно, нашел их столько, что и посадить некуда».

В помещении еще был боец, топивший печку. Он сразу узнал меня.

— О, Наташа, вернулась все-таки? Ну, как здоровье?

Это был незнакомый мне боец, который, однако, знал меня. Машинистки тоже слышали обо мне. Они увели меня в свою комнату за перегородкой и стали устраивать на ночь. Я и сама подумала, что надо отдохнуть и выспаться. Машинистки — мать и дочь — раньше работали в другой дивизии и тоже вместе. Они ни за что не хотели разлучаться. Мать зовут Анна Ивановна, дочь — Сима. После ужина Сима уступила мне свою койку и легла с матерью. Ни одна из них не спросила, почему я привезла с собой винтовку. Они только поинтересовались, буду ли я машинисткой, и успокоились, когда я сказала, что эта должность меня совершенно не интересует.

Утром я услышала голос Филатова:

— Наташа! Где ты там прячешься? Выходи!

Я быстро оделась, вышла из-за перегородки, подошла строевым шагом, остановилась, стукнула каблуками и рассмеялась. Это потому я рассмеялась, что в последнюю минуту вспомнила, что рапортовать-то нечего, я же не к нему приехала.

— Как была смешливая, так и осталась, — тоже смеясь, сказал Филатов. На нем была новая красивая шинель и ослепительно сверкавшие сапоги. Он присел на угол стола, стаскивая с рук огромные меховые перчатки.

— Ну?.. — продолжал он. — Где время проводила? Где гуляла?

— Училась, товарищ майор, — ответила я.

— Вот я и хочу узнать, зря я тебя отпустил или не зря… Чему выучилась?

Я опять вытянулась и ответила:

— Разрешите представиться: снайпер Наталья Тимофеевна Рябинина.

При этом сдвинула брови и сделала очень строгое лицо: я решила не допускать никаких шуток по этому поводу. Филатов открыл рот, но ничего не сказал. Он осмотрел меня с головы до ног, потом посмотрел на машинисток, прекративших свою работу, на двух незнакомых мне интендантов, сидевших за столами, и опять на меня.

— Н-ну… — протянул он, — Все на свете возможно. Но это требуется доказать.

Я молча повернулась, пошла за перегородку и взяла свою винтовку. Она уже была освобождена от «косыночки». Перекинув ремень через плечо, я опять вышла в общую комнату.

— Насчет боевой личинки и затыльника, — сказала я, — можете быть совершенно спокойны: мне известно их местонахождение.

Филатов молча взял у меня винтовку, осмотрел оптический прицел, пустую магазинную коробку, вынул затвор и заглянул в канал ствола.

— Корабельников! — крикнул он.

— Я! — отозвался боец, стоявший поодаль и наблюдавший эту сцену.

— Дай-ка сюда протирку… — и, возвращая мне винтовку, сказал, переходя на «вы»: — Посмотрим, стоило ли вам из машинисток уходить… Уберите масло, вы сейчас будете стрелять.

— Есть убрать масло.

И когда я это исполнила и зарядила магазин, Филатов скомандовал:

— Все наверх!

Он пошел вперед, и мы последовали за ним. Анна Ивановна и Сима накинули на себя шинели и тоже вышли. Филатов стал выискивать мишень.

— Вот смотри, — сказал он мне. — Верхушку сосны видишь?.. Выделяется… Какое до нее расстояние?

— На глаз полтораста метров, — быстро определила я.

— Мгм… не имею возможности проверить… У меня глаз не такой наметанный, как у некоторых снайперов… А сучок видишь?.. Вот тоненький, направо смотрит…

— Вижу.

— Так надо его сбить.

— О-у-а! — пропела я. — По таким мишеням только Следопыт у Фенимора Купера стрелял.

— Ну, мы сейчас это повторим. К тому же, насколько помнится, у Следопыта не было оптических прицелов.

— Да, конечно… Но советские снайперы, отдавая должное искусству, не отказываются и от техники.

— Ладно. Приступай.

Я вдруг почувствовала, что волнуюсь. Зачем я иду на это испытание?.. Никто не может меня принудить, я уже сдала все экзамены, мое право — отказаться. Но отступать было уже поздно. Я провела рукой по воздуху, определяя силу и направление ветра, нашла удобное место, стала на одно колено, вскинула винтовку и укрепила ремень.

— Какую вы точку задаете на том сучке? — спросила я, передвигая прицел.

— Примерно середину.

— Есть середину, — ответила я, прицелилась, и нажала спуск.

Сучок, переломленный посередине, повис на уцелевшей ниточке. Возгласы одобрения и аплодисменты раздались возле меня. Я оглянулась: собралось уже человек двадцать.

Филатов долго смотрел на повисший сучок, щурясь и моргая глазами, будто он не видел. Но он очень хорошо видел.

— Это здорово, — наконец, сказал он. — Хотя тут может быть случайность. Теперь пальни так, чтобы сучок вовсе отлетел.

Недовольный ропот поднялся вокруг.

— Это фантазия, — сказал кто-то.

Я поколебалась с минуту. Задание было очень трудное. Можно и оскандалиться. Но уверенность в своих силах и задорное желание пойти на трудность были так велики, что я приняла команду:

— Есть, чтобы сучок отлетел.

И стала наводить перекрест нитей на почти невидимую точку.

— С упора бы надо, — сказал кто-то.

— Тш… тш… — зашипели на него: — Не говори под руку.

Наступила мертвая тишина. А я забыла, что кругом люди, что от меня чего-то ждут… Я искала через прицел заданную точку.

Крак!.. Сучок исчез.

Меня стали обнимать и даже хлопать по спине. Анна Ивановна и Сима отстраняли собравшихся, встав по обе стороны от меня, как стражи. Филатов долго сморкался, бормоча:

— Это талант… талант…

И вдруг крикнул:

— Наташка!.. Ты еще

— В лоб, — сказала я. — Детей всегда в лоб целуют.

— Ну, шут с тобой… Давай хоть в лоб.

И он поцеловал меня так крепко, что я потом долго ходила с пятном на лбу.

После обеда Филатов вызвал машину, и мы с ним поехали в штаб дивизии. Это было не близко, километров восемь. По дороге он вынул из своей сумки листок бумаги и протянул его мне.

— Всем показывал и тебе покажу. На, смотри.

То был детский рисунок: возле пушки стоял огромный солдат. Каракулями было что-то написано, чего я не могла разобрать.

— От внука, да? — спросила я.

Филатов кашлянул.

— Могло быть и от внука, — сказал он. — Ты не смотри, что я такой старый, я поздно женился. Это сын пишет. Единственный у меня.

Его голос задребезжал, на лице выступили красные пятна. Мне стало не по себе от моей неловкости.

— Хорошо рисует, — пробормотала я, не зная, что сказать.

Филатов взял листок и сунул его в сумку. Он всегда был старообразным, а теперь еще больше постарел. Не отдавая себе отчета, я вдруг обняла его.

— У вас чудный сын. Простите меня, папаша!

— Майор! — сказал он решительно.

— Нет, вы папаша.

— Майор! — совсем грозно крикнул он и расхохотался.

Мы вместе смеялись, а потом Филатов стал мне рассказывать о командире и комиссаре дивизии. Новый комдив прославился еще в финскую войну. Его полк (тогда он был командиром полка) первый прорвал какую-то важную вражескую линию. Одновременно пришедший с ним в дивизию комиссар был раньше преподавателем военно-политической академии и даже теперь, в новой должности, говорит как будто лекции читает.

— Если доведется с ним беседовать, обязательно какую-нибудь лекцию выслушаешь, — добродушно добавил Филатов.

Наконец, мы прибыли в штаб дивизии. Он помещался в блиндаже, который был подготовлен какой-то воинской частью еще осенью прошлого года. В блиндаже было несколько внутренних помещений. Филатов оставил меня в передней комнате без окон, сказав:

— Посиди тут пока, я раньше сам поговорю.

И ушел в одну из дверей. В передней, кроме меня, был младший лейтенант, видимо адъютант, и девушка-санитарка, дремавшая на табурете.

Через несколько минут адъютант ушел в ту же дверь, что и Филатов. Вернувшись, он подошел к другой двери, открыл ее и сказал:

— Товарищ полковой комиссар, генерал вас просит.

В дверях показался полковник; вместе с адъютантом он прошел к генералу.

«Ой, у них совещание, — подумала я, — придется долго ждать». Но ждать пришлось недолго. Вышел адъютант и сказал:

— Товарищ Рябинина! К генералу.

У меня екнуло сердце. Мне еще не приходилось говорить ни с одним генералом. А тут еще и комиссара позвали. Неужели ради меня?..

Я вошла и, ничего не видя, вытянулась и отрапортовала:

— Ефрейтор Рябинина!

Потом я разглядела, что обращаюсь к связисту, который сидел в углу у аппарата. Высокие командиры сидели в другом углу.

— Пожалуйте сюда, — раздался голос.

Я повернулась и прежде всего увидела улыбавшегося Филатова. Это придало мне храбрости. Я разглядела генерала в центре группы и опять отрапортовала. Генерал молодой, лет тридцати шести. Комиссар — постарше. Я вынула из кармана препроводительную на имя командира дивизии и протянула ему. Он бросил взгляд на бумагу и сказал:

— Садитесь.

Я села. Все смотрели на меня в упор.

— Нам тут Михаил Иванович, — генерал кивнул в сторону Филатова, — чудеса рассказывает. Очень приятно слышать. Вы студентка?

Я вскочила, чтобы ответить, но он быстро проговорил:

— Сидите, не надо вставать.

Я опять села и сказала:

— Кончила школу, но не успела еще сделаться студенткой.

Если бы я отвечала стоя, то вышло бы по-военному. Когда я сижу, у меня как-то всегда по-домашнему получается. Напрасно он меня посадил.

— Где учились снайперскому делу?

— В команде при штабе фронта. Нас было восемь девушек.

— Всех послали попарно, я надеюсь?

— Да.

— Где ваша напарница?

— Она получила недельный отпуск по семейным обстоятельствам. Прибудет скоро.

— Хорошо подготовлена ваша напарница?

— О, она охотница.

— Как охотница?

— Сибирячка она. Ей уже тридцать два года. Волков, медведей сама била. Совсем бесстрашная.

— Мгм… Это важно. А какие у нее семейные дела?

— Ее раненый муж оказался в ярославском госпитале. Он, кажется, умирает. Ей разрешили съездить к нему.

— Задержится, пожалуй? — спросил комиссар.

— Нет, она такая, что не задержится.

— Придется ее подождать, — опять сказал комиссар. — У нас других женщин-снайперов нет. Без напарницы мы вас в полк не пошлем.

— А в дальнейшем, — вставил Филатов, — хорошо бы завести целую женскую группу, а то они всегда будут ждать друг друга.

Потом генерал осмотрел мою винтовку и задал несколько вопросов по тактике. Это все были легкие вопросы.

— Я потому вас экзаменую, — сказал он, — что снайперу мало быть метким стрелком. Снайперу придается большое значение. Я бы сказал, что хороший снайпер иногда стоит целого взвода. Понимаете это?

Я не ответила, потому что… Ну, что я могла сказать?.. У меня не было никакого опыта, я не знала, стоит или не стоит снайпер целого взвода.

— Необходимо, чтобы вы поняли, — прибавил комиссар. — Снайпер действует самостоятельно, отдельно от бойцов своего подразделения и даже часто впереди своего подразделения, на выносной площадке, уходящей в нейтральную полосу… Он должен быть находчив, решителен, тактически подготовлен… Должен знать врага и все его хитрости, точно разбираться в обстановке, в боевой задаче и в общем положении своего района. Он не только стрелок, он наблюдатель, способный сопоставить, угадать, сделать выводы и предупредить свое командование о намерениях врага.

Комиссар замолчал, а я хотела ответить и уже открыла рот, но он остановил меня движением руки и стал продолжать свою «лекцию».

— Снайпер в немалой степени и разведчик, указывающий цели и слабые места вражеской обороны. Он должен стрелять наверняка, но не всегда и не обязательно стрелять, не поддаваться соблазну, если выгоднее понаблюдать, не выдавая свое местонахождение, менять его своевременно, быть мужественным, но в то же время осмотрительным и хитрым.

Тут я не выдержала и встала. Сидя, я не могла произнести то, что я хотела сказать.

— Вы уделили мне столько внимания, товарищ генерал-майор и товарищ полковой комиссар, — мне, еще не воевавшей, прошедшей всего лишь тренировочный курс, что это одно показывает, какое значение придаете вы снайперам. Я не забуду этого. Обо всем, что требуется от снайпера, мне каждый день говорили на курсах, но, конечно, это была только теория. Неизвестно, как у меня выйдет… Неизвестно, окажусь ли я вполне способной. Но в одном я могу вас заверить: победа нашей Родины, победа партии Ленина — Сталина — это мое единственное… Пока мы не победили, нет в моем сердце и не

Они вдруг все встали, и генерал протянул мне руку, проговорив что-то совершенно неразборчивое.

Потом я опять ждала в передней, пока они продолжали свое совещание. На обратном пути я спросила Филатова, где находится медсанбат.

— А где ему быть? Он всегда около ДОП. Как его ни гони, а он тут как тут.

— Мы будем проезжать их блиндажи?

— И блиндажей у них нет. Этого тоже они не любят. В палатках расположились. Тебе чего там надо? Устроиться на эти дни? Так я устрою.

— А я там хочу. Там Зоя Молчанова.

— Ну, как желаешь…

И высадил меня у боковой тропы, которая вела к медсанбату.

2

Поджидая свою напарницу, я поселилась у Зои. В небольшой палатке, кроме нас, жили еще две женщины, врач и счетовод. Несколько раз я ходила на дивизионный обменный пункт, разносила посылки, которые привезла из Москвы. Я не думала, что увижу так много нового: будто я попала в другую дивизию. Все как-то разрослось, раздвинулось, усложнилось… Большинство людей тоже новые. Но они меня уже знали. Многие здоровались со мной, как старые приятели.

ДОП стоял на одном месте уже третий месяц и развернулся широко, без всякого опасения. У всех выросло убеждение, что враг не осмелится наступать, а если осмелится, то тем хуже для него. И это произошло в то время, когда меня здесь не было. Что же произошло?.. Отступление немцев… Первое большое отступление!

Тылы рассеяны в двух лесах, в отдельных рощицах, в сохранившихся деревнях… Расстояние между подразделениями — два-три и больше километров. Обойти их даже за два дня невозможно. А я нарочно ходила и смотрела. Я как бы прощалась с тем миром, из которого собиралась уйти, потому что тыл это особый мир, живущий своей особой, внутренней жизнью, хотя он и неразрывно связан с боевыми частями.

Люди живут в землянках и палатках, а склады размещены в наспех отремонтированных домах и под брезентовыми или фанерными навесами. Все многообразное хозяйство дивизии находится в постоянном круговороте: вещи и люди приходят и уходят, передвигаясь вперед и назад между передним краем и штабом армии. По всем дорогам днем и ночью мчатся грузовики или медленно плетутся тяжело груженные повозки.

К фронту движется все свежее, новое, блещущее отделкой и окраской, полное до краев, таящее в себе взрывчатую энергию, силу, остроту, удобство, тепло, здоровье. В тыл идет все пришедшее в негодность, изношенное, требующее переработки или ремонта, сдавленное, измятое, притупленное… На дивизионном обменном пункте и то и другое проверяется, сортируется, распределяется, отправляется по назначению.

Я долго искала Клаву Мухину, санинструктора. Ее почему-то перебрасывают из одного подразделения в другое. Теперь она в вещевом складе. Я нашла ее среди кучи валенок и передала ей посылку от матери. Она всхлипнула от умиления, потом расцеловала меня, потом опять всхлипнула на этот раз от негодования. Оказалось, что ее используют неправильно: вместо того, чтобы сидеть в сторонке, опершись на свою санитарную сумку, в ожидании несчастного случая, она вместе с другими сортирует валенки, отделяя дырявые от целых. Весь склад только и занимается подсчетом и погрузкой зимних вещей. Весна в полном разгаре, полки и спецчасти возвращают валенки, полушубки, рукавицы… Я сказала, что могу ее утешить только одним способом. И, встав рядом с нею, принялась за сортировку валенок. Но тут появился какой-то сердитый дядя, заявил, что я не числюсь на складе, и прогнал меня. Поэтому мой благой порыв оказался напрасным.

Потом я нашла лейтенанта Иванова: ему тоже была посылка. Я ждала у входа в землянку, так как лейтенант был занят. Наконец, он вышел. Несмотря на весеннюю погоду, он был в меховом полушубке и в валенках с калошами.

Я невольно рассмеялась и спросила, где он достал калоши. К тому же это не по форме. Он сказал, что получил разрешение носить калоши, потому что у него с детства отморожены ноги. Мы развязали посылку: там были леденцы и домашние пирожки, твердые, как камни. Я их получила две недели тому назад. Но все-таки они оказались вкусными.

Иванов спросил, что нового в Москве, а я спросила, что нового на фронте. Никто из нас не ответил. Мы и так знали все новости. Но я сказала, что дивизия стала неузнаваемой.

— Почему?

— Прежде всего много людей в тылах. Кого только здесь нет!.. Связисты, строители, дорожники, кладовщики, портные и сапожники, парикмахеры и пекаря, продработники, специалисты финансовые, почтовые, торговые, клубные, медики, техники всех родов… Можно сказать, все отрасли труда, какие есть в стране, есть и в дивизии. А больше всего меня поражают непрерывные потоки грузов. Куда это все девается?

— Куда девается — это не вопрос, — сказал Иванов. — Потребляется, конечно. Ты бы лучше спросила, откуда это все берется.

В самом деле, откуда это все берется? Я никогда прежде не задавала себе такого вопроса.

— У нас богатая страна, — сказала я не задумываясь. — Много людей, много земли, много сырья…

— Это правда. Но это только часть правды, — сказал он, покачивая головой.

Я вдруг рассердилась.

— Товарищ лейтенант, у вас есть манера задавать вопросы, а сами вы никогда не отвечаете. Мы ведь сейчас не о ваших служебных делах говорим!

Он громко рассмеялся.

— Должно быть, это стало привычкой. Отвечаю на вопрос. По долгу службы я часто разговариваю с пленными немцами. Я знаю, что они не очень сытно питались в своих частях, обмундирование у них чересчур экономное, жидкое… Слабовато у них и медицинское обслуживание… А ведь Германия захватила чуть не всю Европу и пользуется ее накопленными богатствами. Но у них капиталистическое хозяйство, разрозненное, как его ни собирай… с жадными корыстными хозяевами, как ими ни управляй… А у нас все наше добро и вся энергия направляется по разумному плану. Наше плановое, социалистическое хозяйство — вот откуда все это берется!

В это время к нему явился какой-то человек, и лейтенант ушел в свою землянку.

Я зашла и в артсклад. Роксанова там не было, он теперь начальник боепитания. Старшина Огородников узнал меня и счел своим долгом заявить, что начальник будет очень рад моему приезду.

Зою можно видеть сто раз в день, но она всегда в хлопотах и разговаривать с ней невозможно. Только вечером, придя уже на ночь, посидит у жаркой печки, потом устало опускается на свою койку и лежит с полчаса во всем обмундировании, не отвечая ни на чьи вопросы. И вдруг вскакивает, совсем свежая и веселая, готовая работать всю ночь.

Вчера мы допоздна сидели, попивая

Рассказала, как ходила по поручениям, была у родных Клавы, Безменова, Иванова и у Зоиной мамы, которая работает вахтершей на заводе. Но я умолчала о том, что не взяла посылку у нее, потому что там были старые перчатки, заштопанные чулки и еще пшеничные сухари. Я сказала Зоиной матери, что дочь ее всем обеспечена, ей это не нужно, пусть она даст только письмо. Это была правда, и, кроме того, я видела, что матери с четырьмя детьми живется трудно. Ей самой необходимо то, что она отдавала.

Потом мы говорили о том, как будет хорошо после войны.

— У нас есть политрук Кравцов, — сказала Зоя. — Он тоже иногда подсаживается к санитарам и сестрам и вместе с нами мечтает о том, как будет хорошо после войны. Но однажды он сказал Бородину и мне, что эта война кончится, но капитализм еще не исчезнет. После нашей победы все народы придут в движение, чтобы освободиться от капиталистического рабства. А это вызовет яростное сопротивление капиталистов. У них очень много слуг. Есть скрытые фашисты, которые станут явными, и еще более злыми, чем германские…

— Значит, когда-нибудь дойдет до новой войны?

— Не знаю, Наташа… Скорее всего, нет… Но все-таки мы должны помнить, что нынешняя война — это школа, которую мы проходим. Если на нас опять нападут, то чему мы здесь выучимся, может еще когда-нибудь пригодиться. Поэтому береги себя, Наташа, ты нужна.

Я рассмеялась.

— Мне папа говорил, и тетки говорили: береги себя, береги себя… А ведь это смешной совет! Как можно беречь себя на войне? И еще в должности рядового?

— Можно, — сказала Зоя. — И вот тебе пример: у нас в медсанбате перебывало немало деревенских детей, да и взрослых, а иногда и бойцов, тяжело раненных «сюрпризами». Так стали называть маленькие с красивым оперением мины, которые гитлеровцы бросают с самолетов. Они не взрываются при падении, но стоит взять их в руки, как сейчас же следует взрыв. Очевидно, это и рассчитано на мирных жителей, на детей… А теперь при отступлении фашисты придумали новое и очень опасное зверство: они оставляют водку, иногда свой «шнапс», иногда нашу советскую, то есть такого же вида. Туда они примешивают очищенный древесный спирт, почти не меняющий вкуса, но очень ядовитый: от него быстро и безвозвратно слепнут. У нас в лазарете были уже случаи. Все части предупреждены, приказ издан очень строгий. Ты в числе первых будешь входить в освобожденные места, не пей и не ешь ничего, оставленного врагами.

Я сказала, что не забуду ее совета. В это время Зою позвали к раненому, и она ушла. Вернувшись, Зоя сказала:

— Не пугайся, это Роксанов, он сам пришел, и у него ничего серьезного.

Я все-таки испугалась. Все время я ждала этой встречи, представляла себе ее по-разному, и вдруг… Он ранен!.. На все мои расспросы Зоя только отвечала, что ничего серьезного, совсем пустяки.

— Пройди в изолятор, это большая палатка, крайняя. Ему сказали, что ты здесь.

Я побежала к Пете. Палатка огромная, вместо коек расставлены носилки в несколько рядов. Две синеватые лампочки от электрического аккумулятора едва освещали предметы. Посреди палатки стояла большая бочка из-под бензина, превращенная в печку. Слышно было громкое дыхание раненых, кто-то стонал. Я остановилась возле печки, всматриваясь в ряды лежавших.

— Здравствуйте, Наташа, — сказал Петя, когда я подошла и присела на пол возле его носилок.

— Что у вас? Где? — спросила я.

— Осколок задел левое бедро. Я только на перевязку зашел, а мне тут впрыснули противостолбнячную сыворотку и оставили до утра для наблюдения. Зоя говорит, что утром меня выпишут.

— Вы потеряли много крови?

— Да нет же. Совершенная чепуха. Я бы и не пришел, если бы не мой сосед. Я теперь живу с начальником продфуражного отделения Белкиным. Он меня сюда привел. Вы его не знаете?

— Нет.

— Очень славный. Вообще, строевой, но теперь тыловик из-за ранения. И какой замечательный тыловик!

— Странная похвала. Но довольно о нем, поговорим о вас. Как это случилось?

— Ну… Долго рассказывать. Я объезжал части с подполковником Усвятцевым. И очень устал…

— Тогда лучше вам заснуть.

— Да-да… Конечно… так вы снайпер?

— Буду им.

— А мы тут ничего о вас и не знали.

— Я в секрете держала. Чтобы не смеялись надо мной, если бы не получилось… Уж очень мне это самой казалось трудно достижимым.

— Вас не было чуть ли не полгода.

— Не было. Но я наверстаю. Война продолжается.

— Она только начинается, — сказал Петя. — Сколько еще выбивать противника из нашей страны, а потом преследовать его… Между прочим, спасибо вам за привет. Зоя среди ночи к нам приходила.

Я засмеялась.

— Она рассказывала мне. Ужасное сумасбродство. Я прошу у вас прощения за то, что она вам спать не давала.

— Нет, я… — начал Петя и замолчал. Он долго смотрел в фиолетовый сумрак палаты, не говоря ни слова.

Наконец, я спросила, о чем он думает.

— Я понял бы ваше стремление к боевой работе, — сказал он, не то отвечая на вопрос, не то даже не расслышав его, — если бы это было результатом зрелой мысли и тех высоких чувств, которыми живет народ.

— Петя! — вскрикнула я вне себя. — Разве это не так?.. Что еще может толкнуть меня, девушку, туда, в страшную свалку, в огонь, на смерть, может быть?..

— Что еще? — переспросил он. — Тщеславие, например.

Я была так оскорблена, что у меня дух перехватило.

— Спасибо… — выдавила я из себя. — Никогда не думала, что наша встреча… будет такой горькой…

— Однажды вечером… — продолжал он, — это было в прошлом году… возгордившись своими успехами в пулеметном расчете, вы назвали тыловиков людьми второго разряда…

— Ага, вы мне мстите.

— Нет, Наташа. Я не хочу вас оскорбить. Я просто рассуждаю. Если вы так думали, то ясно, что вы избрали другую специальность, чтобы перейти в первый разряд. Это и есть тщеславие. Работа наша, место, значение наше, может быть, второго разряда. Но не люди.

— Я прошу прощения за то, что вас обидела.

— Вы все еще не понимаете. Не меня вы обидели. Вы обидели народ.

— Я же понимаю… Дело не в людях, а в местах, и если людей поменять местами…

— О! — усмехнулся он. — Если поменять местами, тыловики будут воевать хуже, тут нет сомнений… Везде нужны специализация и опыт, способности, наконец. Среди нас, кроме того, многие физически слабее или старее…

— Но… — начала я его защищать от него самого, — они не уступят строевикам в сознании своего долга и в преданности Родине.

— Вы это понимаете, значит? — спросил он, приподнявшись на локте.

— Я это понимаю. И помирюсь с вами, если вы не будете считать меня тщеславной.

— Да-а… Я это из амбиции… Простите…

Вот мы и помирились! Мне очень хотелось помириться.

Кто-то сильно застонал в углу. Медсестра в халате, который казался лиловым от окрашенных ламп, прошла мимо нас.

— Ну, спать… Я рада, что вы так легко отделались… Зоя тоже говорит, что легко… Спокойной ночи, Петя.

— Спокойной ночи.

Выйдя из палатки, я не сразу вернулась к себе. Лунный свет пробивался сквозь неодетые еще ветви деревьев. Тепло, совсем по-весеннему. Лесная сырость напитана терпким ароматом пробуждающейся жизни. Тишина. Только вода от растаявшего снега хлюпает под ногами. Я долго ходила по тропинкам, не помню, о чем я думала. Близкая желтая луна, медленно поднявшись над горизонтом, стала голубой и далекой.

3

Политрук санбата Кравцов вызвал меня в свою палатку и спросил, скоро ли приедет моя напарница. Я сказала, что жду ее послезавтра. Тогда он предложил мне помочь ему в устройстве вечера самодеятельности. На меня возлагалась обязанность отыскивать людей, способных к художественному выступлению, и прослушивать их. Я охотно согласилась. Но Кравцов вдруг сказал:

— Здесь, в тылах дивизии, жизнь мало отличается от той, которую ведут во всей стране. На переднем крае — там, знаете, не так…

Он замолчал и посмотрел на меня, как бы выжидая. Я молча кивнула головой, не понимая, к чему он это сказал. У политрука голова коротко острижена, лицо веснушчатое. Лет ему под сорок. Зоя как-то говорила, что до войны он был декоратором в театре.

— На переднем крае не так, — повторил он. — Женщин там почти нет…

Я начала догадываться, что его беспокоило. Все-таки я сказала:

— Слушаю вас, товарищ политрук.

— Вы получили образование, — продолжал он, — и вам нетрудно разобраться в международной обстановке. Разбираетесь?

Этот скачок от переднего края к женщинам и от женщин к международной обстановке совсем сбил меня с толку. Я ответила, что кое-как разбираюсь, и попросила задать мне несколько вопросов на международную тему.

Он улыбнулся.

— Я не собираюсь вас экзаменовать. Мне бы только в одном убедиться: понимаете ли вы, что мы теперь на виду у всего человечества… Из самых дальних углов мира смотрят на советских людей, в том числе на меня и на вас. Мы не видим этих зрителей, но чувствуем, что они наблюдают.

— Это верно, — согласилась я. — Но не станем же мы из-за этого принимать красивые позы.

Кравцов ответил не сразу. Сдвинув брови, он смотрел в одну точку, видимо, обдумывая мои слова.

— Красивых поз не надо… Но все-таки, когда человек выходит на улицу, то помнит, что он на людях, и это отражается на его поведении. Вы понимаете, почему они наблюдают?

— Должно быть, хотят убедиться, что мы идем по правильному пути, прежде чем самим стать на этот путь.

— И вы убедите их, — отчетливо произнес Кравцов, ткнув пальцем в мою сторону, — если будете вести себя так, будто и в самом деле человечество собралось вокруг и следит за вашей жизнью!

Тут я, наконец, поняла, какая связь между передним краем, женщинами и международной обстановкой. Я заверила политрука, что не посрамлю советской земли, и ушла отыскивать артистов.

Через час, однако, начались бои, и приток раненых усилился. Со второй половины дня всем стало не до самодеятельности: не только в медсанбате, но и в соседних частях закипела работа в связи с боями. Все-таки я составила кое-какую программу, которую Кравцов на ходу одобрил, но тут же сказал, что вечер откладывается на неопределенное время.

Филатов прислал мне записку: немедленно к нему явиться. Я не заставила себя ждать. В общем помещении были только Анна Ивановна и Сима. Они сейчас же бросили свои машинки и с серьезными лицами поведали мне о своем огорчении. Из глубокого тыла поступили подарки от трудящихся. Чего-чего только там нет!.. Вино, табак, бритвы — ну это бог с ними, это для мужчин. Главное, там ящики с шоколадом и душистым мылом. Анна Ивановна и Сима уже забыли вкус шоколада и запах хорошего мыла. И что же?.. Филатов выдал им только по два зеркальца.

— Главное, по два! — возмущалась Анна Ивановна. — Ну, зачем нам столько зеркал?.. Что у нас тут, институт красоты?.. Прими во внимание, что и мужчинам, которые в этой землянке работают, тоже не дали ни шоколада, ни мыла.

Я сказала, что, кажется, подарки распределяет не начальник тыла, а политотдел дивизии.

— Это делается вместе с Филатовым, — возразила Анна Ивановна, — он один виноват.

Они говорили безумолку, перебивая друг друга. Но тут из боковушки выглянул Филатов и сказал:

— А, Наташа, пришла? Иди ко мне. Я тебе подарок приготовил.

Он опять скрылся за перегородкой, а Сима прошептала, глядя на меня с ужасом:

— Так как ты его любимица, ты получишь четыре зеркала!

— Пойдемте все вместе, — сказала я смеясь. — Не бойтесь, он только с виду суровый, а на самом деле добрый.

Я втолкнула обеих в боковушку и вошла вслед за ними.

— А вы чего?.. — грозно спросил Филатов, глядя на машинисток. Они было попятились, но я их удержала.

— Это делегация, товарищ майор, — объяснила я. — Женщины хотят изложить свои мысли о подарках.

— Женщины или мужчины, — отрезал Филатов, — это все равно: у меня есть свои собственные мысли на этот счет.

— Анна Ивановна, говорите! — все же подтолкнула я машинистку.

— Ну, хорошо, — сказала Анна Ивановна, — я скажу со всей прямотой. Зачем вы нам дали эти зеркала?.. Они нам не нужны!

— Вам не нужны зеркала? — удивился Филатов.

— Конечно, нет.

— Как же это — женщине зеркало не нужно?

— Каждая из нас привезла свое зеркальце из дому.

— А-а… Я и не сообразил, — язвительно протянул Филатов, — предмет первой необходимости, — ясно, что вы привезли… Но, знаете, — оживился он, — никогда не мешает иметь на вооружении лишние зеркала. Вдруг бомба… Зеркало разбивается… а у вас еще есть!.. И никакие бомбы вам не страшны.

— Вы смеетесь, товарищ майор, — обиделась Анна Ивановна.

— По-моему, — набравшись храбрости, сказала Сима, — эти подарки прислали нам на фронт,

Филатов встал, резко отодвинул табурет, заложил руки в карманы и ответил:

— Слово «фронт» требует уточнения, когда оно доходит до нас. Здесь мы понимаем его как «передний край», потому что у нас есть свой тыл и свой фронт. И шоколад и туалетное мыло пойдут только на фронт. Там боец весь в пороховой гари, роет землю, спит в шинели, ползает по всякому дерьму, но зато какая радость ему, когда при первой возможности он помоется с ароматным, освежающим мылом! Заслуживает он этой радости, как по-вашему?

— Не сердитесь, мы больше слова не скажем, — сказала Анна Ивановна.

— А вот, Наташа, — Филатов опять уселся за стол и выдвинул ящик. — Вот я тебе приготовил индивидуальный подарок. Фронтовой. Три куска мыла и шоколад. — Он вынул из ящика два пакета и так стукнул ими по столу, что, конечно, все плитки разломались на мелкие кусочки.

— Это, наверно, тройной подарок… — сказала я.

— Да… Усиленный… Потому что ты снайпер, передовик…

— Я еще не стала снайпером.

— Ну, не ломайся… У самой глаза разгорелись, а тоже великодушничает… Знаю я вашего брата… Бери и ступай. Некогда мне тут с вами…

Он пододвинул ко мне пакетики и склонился над бумагами.

Вместе с машинистками я вышла в общее помещение.

— Вот что, товарищи, — сказала я, нюхая через толстую бумагу полученные подарки. — Здесь три куска чудного мыла, не сердитесь, это будет мне, моей напарнице Фисе и моей подруге Зое Молчановой. А шоколад мы разделим сейчас же.

Машинистки категорически запротестовали. Сима заявила, что так как они не стреляют ни из ружья, ни из пушки и спят раздевшись, то им шоколада не полагается. Я от души посмеялась. Понятно, что уломать их не стоило никакого труда. Мы разделили шоколад, после чего, как я ни сопротивлялась, каждая из них сунула мне в карман по зеркальцу.

Глава шестая

РОКСАНОВ

1

Разъезжая по частям, я видел группы солдат, тренировавшихся на приспособленных площадках в некотором отдалении от своих штабов. Но не столько это указывало на близкие бои, сколько на то, что делал я сам, выполняя долю, которая падала на меня в общем потоке работы войскового механизма. Предстоящее изменение боевого порядка раньше всего ощущается во втором эшелоне. Стояли дни, когда не слышно было ни одного выстрела. Я не без гордости считал все части дивизии хорошо снабженными, готовыми ко всяким случайностям. Но однажды ко мне прибыл целый батальон машин, загруженных боевым имуществом. Я даже обратился к подполковнику Усвятцеву за указаниями Усвятцев приказал разгружать машины и в дальнейшем принимать все, что поступит таким же порядком.

Нас особенно обрадовали полковые минометы и противотанковые пушки нового образца. В течение двух-трех недель крупные партии боевого имущества приходили несколько раз. Я осматривал вооружение и немедленно распределял его по полкам. Но поступать так с боеприпасами не было возможности: значительную часть боеприпасов приказано было держать на дивизионном складе.

Майор Филатов и комиссар штадива Орлов стали часто то вместе, то врозь заходить на мой артиллерийский склад. Нетрудно было понять, что они приходили полюбоваться новейшим стрелковым и артиллерийским вооружением. Я так и сказал Орлову.

— Приятно же посмотреть, — рассмеявшись, сказал он. — Я ведь и к соседям вашим хожу, к связистам, в инженерный склад… Я не специалист по технике, иной раз не знаешь, как и подойти к какой-нибудь новой штуке, но, глядя на эти новшества, я вижу всю страну, работающую не покладая рук. Если бы это было возможно, я бы перекатывал всю эту технику из подразделения в подразделение, чтобы всюду видели, какие мы стали сильные.

— Оружие делается для драки, а вы хотите из него агитвыставку сделать, — сказал я смеясь.

— Крепче драться будем, сознавая свою силу, — ответил комиссар.

Однажды вместе с боевым грузом приехала делегация рабочих. Она сопровождала большую партию крупнокалиберных зенитных пулеметов, смонтированных на полуторках. Вечером Орлов организовал встречу делегатов с бойцами и офицерами тыла. Мы с жадностью слушали рассказы о том, как живут и работают советские люди в глубине страны, как они по неделям не оставляют рабочего места, напрягая творческую мысль, улучшая, умножая, ускоряя свой труд…

Когда делегаты уехали, начальник артсклада Сверчков пожалел, что они не побывали на переднем крае и не посмотрели жизнь бойцов.

— Бойцов… — повторил Орлов. — А мы кто?

— Ну, все-таки… Мы — второй эшелон, — оправдывался Сверчков. — Мы ведь…

— У вас неправильная точка зрения, — перебил его Орлов. — Эшелоны появляются тогда, когда целое делится на части. Если взять масштаб всей страны, то не только мы находимся в первом эшелоне, но и все штабы и учреждения армии и фронта, размещенные на много десятков километров позади нас. А во втором эшелоне — уральские оружейники, сибирские хлеборобы, узбекские хлопководы, каспийские рыбаки… Все они подпирают фронт.

На следующий день приехал ко мне подполковник Усвятцев. Отправляясь инспектировать приданные дивизии гаубичные батареи, он приказал мне сопровождать его.

Мы ездили с ним целый день по участкам двух стрелковых полков, так как батареи были разбросаны. На огневых позициях я проверял материальную часть.

Поздно ночью, возвращаясь в штаб, мы застряли в прифронтовой деревне Обломки. Это была единственная на участке дивизии деревня, уцелевшая от разрушения. Здесь мы решили заночевать. Шофер Усвятцева приготовил нам ночлег в избе председателя колхоза.

Мы сидели в темноте, ожидая, пока шофер изготовит коптилку, так как в доме не было никаких источников света. Хозяйка дома Евдокия Павловна, она же председатель колхоза, и ее десятилетняя дочь, Таня, стоили в дверях соседней горницы, их фигуры едва выделялись в сумраке. Деревня Обломки была освобождена только месяц назад и, несмотря на то, что сюда постоянно долетали вражеские снаряды, колхоз готовился к весеннему севу.

— Как же это вам повезло: ни один дом не сгорел? — спросил Усвятцев.

— Сгорел дом, — ответила Евдокия Павловна. — Правление колхоза. Подожгли проклятые, когда отступали, приказали всем уходить, собирались деревню жечь, да не поспели. А фронт все еще близко, рукой подать, не знаем, как быть… земля у нас освобожденная, и семена есть… Не придут они обратно?

Усвятцев промолчал.

— Не придут, будьте спокойны, — сказал я решительно.

— Почему правление подожгли? — спросил Усвятцев.

— Кто их знает. Проезжали на машинах, запустили огневую струю из танка, враз пламенем охватило. Хорошо, что дом на отшибе стоял… А наш председатель сгорел, не успел выбежать.

— Вы, стало быть, новый председатель?

— Новый. Теперь все заново, контора сгорела, даже бумаги не осталось ни одной.

— Нет, самая главная бумага есть, — вмешалась девочка

— Какая же самая главная?

— Акт на вечное пользование землей, — ответила Таня. — Он у нас в красивой папке, и на ней золотые буквы.

— Нам советская власть и без того акта поверит, — улыбнувшись, сказала Евдокия Павловна, — а вот расчетов с колхозниками нет, документы сгорели… Когда наши отступали, колхоз давал войскам продукты в счет госпоставок, эти квитанции тоже сгорели…

Шофер внес в комнату зажженную коптилку. В ее дрожащем и чадном свете я увидел Евдокию Павловну — сухощавую женщину средних лет с глубоко запавшими глазами. Таня была светлоголовой, стройной, рослой девочкой.

— Извините, — сказал Усвятцев. — Мы сейчас будем заниматься.

Шофер вышел к машине, хозяйка с дочерью ушли за перегородку, а я, усевшись против Усвятцева и разбирая свои заметки, стал докладывать о результатах дневной работы. Прежде всею я рассказал о Замысловском, который, отправляя в тыл подбитое оружие, предварительно «раскулачивает» его, снимая детали, могущие когда-нибудь пригодиться. У него скопился такой запас мушек, шомполов и затворов, которого на две войны хватит. А дивизионная артмастерская жалуется на некомплектность. Я просил объявить Замысловскому выговор и в приказе по дивизии.

— Ишь, хозяйчик! — сказал Усвятцев. — Однако меня больше интересует батарея, поддерживающая этот полк. Командир полка жалуется, что плохо стреляют. Рассеивание большое: в чем там дело?

— Материальная часть в порядке, — ответил я. — Рассеивание, наверно, оттого, что неточно сортируют снаряды. У одного орудия я нашел выстрелы с различными весовыми знаками.

— Вы указали на это командиру орудия и старшему на батарее?

— Да, я провел инструктивные занятия.

Мы сидели около часу, обсуждая положение в частях. Перед тем, как лечь спать, Усвятцев потушил коптилку, приподнял занавеску и, сильно согнув свою длинную фигуру, стал вглядываться в окно.

— Тихо, — сказал он. — А ведь враг под боком. Немало еще нам всем придется потрудиться… и тылу, и фронту, чтобы вот такие Тани, — он указал на перегородку, — могли спокойно ходить в школу.

К утру машина — она поломалась накануне — была исправлена, мы быстро поднялись и стали готовиться к отъезду. Евдокии Павловны уже не было дома. Таня в нарядном пальто, с книгами подмышкой стояла на крыльце.

— В школу собралась? — спросил, выходя из дверей, Усвятцев. — Стало быть, работает школа? Есть учитель?

— У нас их три было, теперь одна Марья Гавриловна, — ответила Таня.

— Где же остальные?

— А воюют.

Мы только успели сесть в машину, как раздался близкий грохот, за деревней взметнулся кверху черный дым, облака на горизонте вспыхнули багровым отсветом, и частый орудийный гул покатился по земле.

Машина рванулась. Мелькнуло испуганное лицо Тани, стоявшей на крыльце с прижатыми к груди книгами. Мы стремительно мчались по улице, едва замечая переполох, поднявшийся в деревне. Потом мы долго ехали по лесным дорогам. Вдруг машина остановилась в какой-то ложбине.

— По этой высоте не проедешь, стреляют, — сказал шофер. — Разрешите переждать.

— Жди, — сказал Усвятцев, вылезая из машины. — А мне нужно быть на командном пункте. Я проскочу, тут недалеко.

Пригибаясь к земле, он быстро пошел на командный пункт. Хотя мне незачем было спешить, я тоже побежал вслед за ним.

Увидев меня рядом с собой, Усвятцев сказал:

— Я бы этого никогда не сделал. Что надо, то надо. А чего не надо, того не надо…

В тот же момент раздался близкий разрыв, и я почувствовал незначительный укол в левое бедро. Мы добежали до новой ложбинки.

— Что там с вашими штанами? — спросил Усвятцев, указывая на болтавшийся лоскут.

Ранка у меня была ничтожная — длинная царапина, крови совсем немного.

— Это называется касательное ранение осколком, — сказал Усвятцев. — Все-таки вы наказаны за бахвальство. Но с другой стороны, вы теперь человек обстрелянный. Дайте ваш индивидуальный пакет.

Он ловко и быстро перевязал мне рану.

— Вот вам. А штаны придется зашить. И не забудьте показаться врачу.

Наконец, мы добрались до командного пункта. Усвятцев пошел в блиндаж, а мне приказал вернуться к себе. Я все же зашел к оперативному дежурному узнать обстановку на фронте. Оказывается, немцы повели наступление на узком участке, как видно, с целью улучшить свои позиции.

Через полчаса я уже был в ДОПе. На всякий случай вытребовал транспорт и приказал своим подчиненным подготовиться к возможной отгрузке боеприпасов. День стоял очень теплый, всюду бежали ручьи, только в лесу кое-где полужидкий бурый снег хлюпал под ногами.

К вечеру моя рана вдруг разболелась. Не понимаю, почему такое мелкое повреждение может вызвать такую боль. Белкин потащил меня к врачу. Пришлось пройти в медсанбат и остаться там до утра. Наташа стала снайпером. Скоро уйдет в полк.

2

Утро стояло жаркое. В лесной чаще, в оврагах и низинах, белели еще пятна грязного снега, но открытое место и дороги казались черно-желтыми и блестели под солнцем, отражая его в бесчисленных ручейках. Доносилась глухая, но почти непрерывная пальба, какой давно уже не было.

Сержант Яхонтов подал мне полученный приказ: вся дивизия перешла в наступление. Филатов вызвал к себе начальников всех отделений и служб. Он сказал, что немцы, видимо, хорошо подготовились к отражению наших атак. Задача ближайших дней — отбросить противника на 20—30 километров для захвата важных высот. Между тем весенняя распутица затрудняет-боевые действия и усложняет снабжение частей. Грунтовые дороги размыты, а шоссе, как известно, в полосе нашей дивизии нет, несколько машин уже застряли в грязи. Поэтому надо воспользоваться ночными заморозками, которые предсказывает метеослужба, и ночью, особенно под утро, направить к позициям боеприпасы и продовольствие.

Мы разошлись по местам и стали готовиться к ночной работе. Прежде всего я посидел с полчаса над картой, просматривая все пути и тропинки в нашей полосе, а также все дороги соседей слева и справа. Затем я созвал совещание складских работников. Обрисовав обстановку, я выяснил путем опроса, что всем знакома только большая дорога, которой пользовались зимой. Указав по карте все самые мелкие и извилистые проселочные пути, я выслал разведку.

В 22 часа поступило «рельефно-почвенное дополнение к карте», изданное на гектографе штабом дивизии. Это было очень полное и полезное дополнение, специально касавшееся дивизионной полосы. Жаль только, что оно не пришло на сутки раньше. Между тем подготовительная работа на складе подходила к концу. Десятки машин стояли уже нагруженные боеприпасами. Вскоре возвратились мои «разведчики». Сведения оказались неутешительные. Некоторые дороги совсем исчезли, их не нашли, другие были в таком состоянии, что могли стать проезжими разве что через две-три недели. Мне ничего не оставалось, как ждать ночных заморозков. Я вывесил термометр у дверей землянки, приказал бойцу Светлякову следить за температурой

— Светляков! — крикнул я во весь голос.

Он сейчас же отозвался.

— Заснул?

— Нет, не заснул, — ответил он сверху. — Все на него, на этого черта, смотрю: никак не идет вниз, товарищ старший лейтенант.

— Сколько градусов?

— Десять.

— Как?.. Вечером было шесть.

— А теперь десять.

Я даже оцепенел на мгновение. Быстро одевшись, я побежал наверх проверять. Но сразу стало ясно, что проверять незачем: стояла такая теплынь, что хоть босиком ходи Вот тебе и заморозки!.. Что я теперь стану делать?..

Приказав соединить меня с командно-наблюдательным пунктом, я вызвал подполковника Усвятцева. Ответил капитан Григорьев, его заместитель. Подполковник находится на командном пункте одного из полков, на участке которого развернулся сильный ночной бой, но он, капитан, уполномочен мне объявить, что все требования должны быть удовлетворены к 12 часам. Я спросил, знает ли он положение на дорогах. Капитан ответил, что это его не касается. Тогда я по коду передал, что дороги непроходимы. Он долго не отвечал, расшифровывая слишком медленно. Наконец, он задал вопрос, для чего я ему это сообщаю.

— Для того, — ответил я раздраженно, — чтобы вы знали, где находитесь. Можете вы что-нибудь посоветовать?

Он попросил меня воздержаться от дерзостей и прибавил, что его дело не рекомендовать, а требовать: машины должны быть во всех полковых тылах к 12 часам, — вот и все.

Я положил трубку и стал ходить по землянке, крепко потирая руки. Знакомое мне состояние, вызывающее жар во всем теле, охватило меня, но я сейчас же справился с этим смятением. Послышались позывные. Вызывал Филатов. Я стал ему докладывать, но он прервал меня:

— Не болтай, не болтай по телефону. Тут тебе полкилометра, приходи, отведешь душу.

Я побежал к начальнику тыла. В общем помещении, несмотря на ночной час, работали обе машинистки. Сам Филатов сидел тут же, рядом с дежурным по связи. В комнате еще был начальник обозно-вещевого снабжения Терпигорев и какая-то женщина из военторга.

— Вы мне не заливайте, — кричал на нее Филатов… — кто умеет шить, а кто не умеет. Никогда не поверю, чтобы женщина не умела шить. Что я вам модные штаны заказываю?.. Мне нужны мешки, соломенные подушки… Отправьте весь женский персонал на вещевой склад. У тебя войлок есть? — обратился он к Терпигореву.

— Пошарим на складе, товарищ майор.

— Пошарим… своего имущества не знаешь… Должен у тебя оставаться войлок. Нарезать кусками по размеру, как указано в инструкции…

Я стоял в нетерпении, не понимая, как может Филатов в такой момент, когда тыл оказался отрезанным от частей, заниматься всякой чепухой — мешками, подушками, войлоком… Наконец, он отпустил Терпигорева. Мы с ним ушли в боковую комнату.

— Моя бы воля, — сказал он, — я бы этих метеорологов всех без исключения наказал!.. Понимаешь, зачем я Терпигорева вызвал?

Я сказал, что не понимаю.

— Навьючивать будешь свой груз на лошадей. Повозки не проходят, попробуем вьюками. А это дело тоже не простое. Я в свое время с басмачами воевал, там у нас вьюки были в ходу. А теперь у меня ни одного вьючного седла. Вот я заказал приспособления: соломенные подушки, войлок и прочее. Внимательно изучи инструкцию, машинистки печатают, я сам составлял.

Я невольно вздохнул.

— Не кряхти, — сказал он. — Сам понимаю, это занятие нудное и вопрос полностью не разрешит. Но ничего не поделаешь, хоть малость подбросим. Теперь в тылах дивизии и лошадей-то немного. Я дал приказ начальникам полковых тылов. Они выделяют лошадей, утром получишь.

Я подошел к развернутой на столе карте и указал на шоссе:

— Разрешите по этой дороге машины отправить, товарищ майор.

— На шоссе не указывай, — сказал Филатов. — Можно подумать, что ты его открыл. Я уже два дня о нем думаю.

— В чем же дело? Это, правда, чужая дорога, соседней дивизии…

— Не в том суть. Какие могут быть чужие дороги?.. Но ты не всю карту знаешь. Каково положение на фронте?.. Смотри. Наша дивизия отбросила противника и развивает успех. Мы врезались клином в его расположение, а соседи слева и справа копаются… Продвинулись на два километра и зачахли. Как ты можешь по шоссе пробраться, если из него нельзя на рокадную дорогу выехать? В этом пункте — гляди — противник оседлал шоссе. Я тут слежу, будь спокоен.

Он крикнул:

— Анна Ивановна, готово у вас?

— Восемь экземпляров готовы.

— Дайте сейчас же один товарищу Роксанову. Ну, ступай.

Утро выдалось пасмурное, с десяти часов зарядил дождь. Пока появились лошади и готовились приспособления, прошло много времени. Складские работники подолгу возились возле каждой лошади. Даже опытный и сметливый старшина Огородников то и дело выходил из себя.

— Что ни лошадь, то задача, — жаловался он мне. — Как ее нагрузить?.. Как делить груз на две равные части? Веди у нас ящики определенного веса. Прибавишь груза — или неравномерно или чрезмерно — тьфу!

Дождь продолжался. Мы все ходили мокрые, как водяные черти. Прошел еще час. Вдруг появился Филатов. Глаза его сияли, он улыбался и еще издали махал мне рукой.

— Ай, да молодцы! — крикнул он.

Я думал, что это относится к моему складу, но оказалось, что он хвалил соседнюю дивизию.

— Молодцы — левые соседи… Сбили-таки фрицев, очистили шоссе…

Я чуть не подскочил от радости.

— В таком случае я бросаю всю эту кутерьму с тюками и вьюками и посылаю машины в обход!

— Но не все сразу… Все — опасно… Неизвестно еще, как закрепили победу, противник силен… Комдив житья мне не дает, скорее, скорее… Но я так приказываю: сначала пойдет порожняя полуторка с твоим старшиной и двумя автоматчиками, пусть пройдут взад и вперед…

— Время уйдет, товарищ майор. Я поведу сразу колонну машин с боеприпасами.

— Но только поезжай до определенного пункта на шоссе, а там подождешь возвращения старшины.

— Есть.

— Пяток машин — больше не бери. И отбери гаубичные снаряды, которые трудно на вьюках… Грузи, милок, машины… И если путь абсолютно безопасен, вызовешь остальные.

Я так и сделал. Вперед ушла полуторка с Огородниковым и двумя бойцами. Я отобрал пять машин с самыми тяжелыми ящиками, усадил на каждую трех бойцов, одного рядом с шофером, а двух в кузове, и двинулся без промедления вслед за старшиной. Сам я сел в переднюю машину. Первые полчаса мы двигались по корявым и извилистым лесным дорогам, потом выехали на открытую местность. Здесь проходила проселочная дорога,

— Запоминайте дорогу, — сказал я шоферу. — Возвращаться будем в темноте.

На одном из поворотов я оглянулся, и с удивлением заметил, что количество машин прибавилось.

— Стой! — крикнул я. Колонна остановилась. Я соскочил на землю и сосчитал машины. Их было семь. Что за чертовщина?..

Я обошел все машины. В шестой, загруженной мешками, машине рядом с шофером сидел Белкин.

— Ты куда?

— За тобой увязался.

— А тебе не приказано.

— Не приказано, но и не отказано. Моя инициатива. Знаешь, какое в частях положение?.. Всё уже съели. Я пока две машины с сухарями везу.

— Смотри, брат, сам отвечаешь.

— Это я из устава знаю.

— А для чего лично поехал?

— А ты для чего?

— Мне приказано.

— А мне не отказано.

Я рассмеялся и пошел к своей машине. Колонна двинулась дальше.

Вскоре мы выбрались на шоссе. Доехав до условленного места, где надо было ждать возвращения Огородникова, мы остановились. День кончался, но было еще светло.

Глава седьмая

НАТАША

1

Наконец-то приехала Анфиса Куликова. Но в каком виде! Одну щеку ее так раздуло, что Фису и узнать трудно. Зоя сказала, что это злокачественный флюс, и хотела положить ее на койку. Но Фиса наотрез отказалась и заявила, что все у нее пройдет без врачей и больничных коек.

Утром нас должны были отправить в полк. К вечеру у Фисы поднялась температура, и ее все-таки уложили в палату. Я сидела возле нее. Она мне рассказывала, что мужу стало легче.

Когда стемнело, меня вызвал политрук Кравцов и сказал, что концерт все-таки состоится. В самой большой палатке скопилось много легко раненых, которых Бородин решил долечивать на месте. Для них-то политрук и приказал устроить концерт. Большинство участников, однако, не явилось, работа не позволяла. Пришли только баянист Марков из вещевого склада, дезинфектор Люся — исполнительница народных песен и раненный в руку лейтенант Трубников — певец и рассказчик. Скрепя сердце, я тоже решила принять участие в концерте: надо было разнообразить программу. Я читала стихотворение Маяковского «О советском паспорте» и выступила первой, пока слушатели не избаловались хорошими артистами. Выступление было жалкое. Я старалась не жестикулировать и произносить слова спокойно, но вдруг поймала себя на том, что кричу во весь голос и размахиваю руками. Раненые были вежливые и мне даже бурно аплодировали, но самый большой успех выпал, на долю дезинфектора Люси. Она поет задушевно, и голос у нее низкий, приятный. В самый разгар концерта на пороге палатки появился политрук Кравцов.

— Внимание! — сказал он. — Все по местам! Приготовиться к эвакуации.

Люся так и осталась с открытым ртом. Баянист бросился к выходу, а раненые с тревогой спрашивали, в чем дело. Кравцов объяснил, что наши части оттеснили немцев и продвинулись вперед. Это было встречено криками «ура».

— Получен приказ, — добавил политрук, — двигаться вслед за частями, а всех раненых эвакуировать в армейский госпиталь.

Выбравшись из палатки, я побежала к Фисе — ведь и ее могли эвакуировать — и встретила ее, совсем одетую, на дороге.

— Что мы теперь будем делать? — спросила я.

— Прямо в полк!

— Какой полк?.. У нас еще нет назначения.

— Тогда в штаб дивизии… Там наговорили, наобещали, а сами забыли про нас!

— Но, Фиса… Ты же больная.

— Нарыв сам лопнул, — сказала Фиса и стала отплевываться. — Без твоего доктора. И температуру тоже здесь выдумали. Идем в дивизию.

Но было уже одиннадцать часов вечера, и мы решили подождать до утра.

Шел теплый дождь. Санитары отбивали колья и освобождали веревки, оттягивавшие полотнища.

Мы зашли в Зоину палатку и легли на койки. Только мы успели это сделать, как вошла Зоя и стала громыхать бутылками и посудинами в своем шкафчике.

— У вас тут… тово… беспокойный очень санбат… — сказала Фиса зевая.

— Подбери себе другой, — ответила Зоя.

Фиса что-то промычала и сейчас же заснула. Вообще она умела мгновенно засыпать при любых обстоятельствах, ей меньше всего следовало обижаться на шум.

— Куда же переходит медсанбат? — спросила я.

Зоя оставила свои склянки и присела ко мне на постель.

— В общем, все хорошо, — сказала она. — Двинемся вперед, как только дорогу откроют. Наши продвинулись и удерживают новые позиции. Но есть и неприятности.

— Да?.. Какие?

— Больше всего неприятностей у Роксанова.

— Опять?.. — я невольно вскрикнула. — Вечно с ним что-нибудь случается…

Зоя засмеялась, но вдруг сделалась серьезной.

— Понимаешь, идут сильные бои. Немцы пошли в контрнаступление. Роксанову приказали доставить частям свежие боеприпасы, а он не может…

— Почему?

— Потому что развезло все дороги. Роксанов уехал с машинами в обход по шоссе, но неизвестно, доберется ли он до огневых… А комдив приказал доставить боеприпасы, иначе… бррр… сама не знаю, что будет иначе… И кстати, как санитарные машины пройдут, не представляю себе. Ты заметила, что с утра не было новых раненых… Невозможно их вывезти.

Она взяла какие-то склянки и ушла.

Я сидела на койке, устремив глаза в темноту. Бедный Петя! Достается же ему!.. Но вдруг поняла, что мысли мои совсем неверные. Почему я Петю стала жалеть?.. Разве это его беда? Это беда дивизии. Уж если сокрушаться, то о тех бойцах, которые остались без боевых припасов. А вовсе не о Пете!.. Если он виноват, то нет к нему никакой жалости. Но виноват ли он?.. Конечно, не виноват. Он получил приказ и, наверно, принял все меры к исполнению. Но машины не проходят… Что же будет?..

Сколько времени я так сидела с открытыми, ничего не видевшими глазами?.. Час?.. Два?.. Не знаю.

Кто-то приподнял полу палатки. Опять Зоя. Но она не вошла, а только просунула голову и спросила:

— Наташа, спишь?

— Нет.

— Встань, выйди.

— Одна или с Фисой?

— Одна.

И пола палатки опустилась.

Мне почему-то стало не по себе. Зачем меня так таинственно вызывают?.. Я оделась и вышла. В стороне от палатки под дождем стояли Зоя и какой-то командир. Когда я подошла, Зоя сказала:

— Это товарищ Белкин, начальник продфуражного отделения. Поговорите сами, у меня работы много.

И она ушла. Я смотрела на Белкина тревожно и недоуменно. Наверно, с Петей опять что-то случилось.

— Я здесь по поручению старшего лейтенанта Роксанова, — начал Белкин.

— А где же он?.. Что с Роксановым?

— Он ранен.

— Тяжело?

— Н-не думаю… Неизвестно… Но, в общем, серьезно ранен. Он сейчас в медпункте стрелкового полка… на левом фланге.

Я молчала, не зная, что

— Но… — опять начал он, — я вижу, вы подумали самое плохое… А он, я думаю, ранен не смертельно.

— Вы думаете?.. Да?.. А куда он ранен?

— Осколки… Главное, в дороге некому было перевязать… Одна рана, кажется, в грудь. Потом еще в колено, в руку… Наверно, это не тяжелые раны.

Его неуклюжие утешения расстроили меня еще больше. Я испытывала острую, почти физическую боль. Что-то жгучее вонзалось мне в грудь, в колено, в руку…

— А пройти к нему можно?

— О!.. Нелегко… Мы сами туда едва добрались… Я рассказывал только что Зое, как это произошло.

— Как же это произошло? Расскажите.

Он посмотрел на часы.

— Хорошо. Есть время…

Мы вошли в палатку и сели на койку. Фиса спала.

Белкин оперся локтями о колени, подперев голову ладонями и стал рассказывать. Они ехали по чужой дороге, чтобы доставить боеприпасы и продовольствие. Старшина Огородников, ездивший в разведку, сообщил, что шоссе свободно, но боковую дорогу, ведущую к нашим, немцы держат под сильным обстрелом.

— Давайте слушать разрывы, — приказал Роксанов.

Все стали прислушиваться, не вполне отдавая себе отчет, для чего это нужно.

— Справа мало бьют, — заметил кто-то.

— Справа — наши. Не обращают внимания на ихнюю истерику.

— Вот и неправда, — сказал Роксанов. — Как можно не обращать внимания, когда бьют по стыку с намерением разорвать живую связь между двумя дивизиями?

— Почему же молчат?

— А потому что снарядов нет. Вот они, у нас на машинах. Представляешь, как их ждут?

— Полчаса не играет роли, — сказал Огородников. — Кончат же они когда-нибудь… Сколько времени можно стрелять подряд?

— Обрати внимание на характер их огня, — ответил Роксанов. — Время от времени будто шквал, настоящий огневой налет, потом короткое молчание и, наконец, редкие равномерные удары… Потом опять налет… и опять редкие удары… Что это?.. Это огонь на воспрещение. Они знают состояние дорог и пытаются парализовать наши коммуникации. Такой огонь можно сутки вести. Нет, ждать нельзя, а тем более, возвращаться с грузом… У нас другого пути нет. По машинам!

Приняв решение, Роксанов пересел на полуторку. Он повел колонну, без колебания войдя в полосу огня и, добравшись до развилки, свернул на рокадную дорогу. Это была прямая проселочная дорога, пролегавшая среди открытого поля по краю оврага. Лишь изредка выступали из темноты редкие, низкорослые березы. Двигались медленно: темно, и местность незнакомая. На дороге встречались большие воронки, которые надо было осторожно объезжать, рискуя свалиться в овраг. Разрывы снарядов доносились редко, но очень явственно.

Роксанов вдруг остановил колонну.

— Мы подъезжаем к разграничительной линии, — сказал он Огородникову и взглянул на часы. — Сейчас время для огневого налета. Переждем.

И действительно, совсем близко возник страшный грохот, который продолжался несколько минут. Затем все стихло.

— Вот оно время! — крикнул Роксанов и приказал двигаться с максимальной быстротой, держа интервал в сто метров. Его машина шла теперь позади всех — Роксанов наблюдал за движением колонны. Белкин увидел, что один из грузовиков вдруг резко метнулся в сторону и остановился. По приказанию Роксанов а задние машины обошли поврежденный грузовик и помчались дальше: машина Роксанова остановилась возле него. Это все, что видел Белкин. Он прибыл в расположение частей, разгрузил сухари в полковых тылах и на обратном пути заехал в гаубичную батарею, чтобы справиться о Роксанове. Там ему сказали, что Роксанов и еще двое бойцов отправлены в медпункт. Оказалось, что осколком снаряда разбило колесо грузовика. В то время, когда Роксанов и бойцы заканчивали смену колеса, ударил еще один снаряд; из шести человек трое было убито, а трое ранено. Раненые все-таки довели грузовик до батареи, а затем их всех отправили в медпункт. Белкин заехал и туда. Роксанов лежал на носилках и был очень слаб. Когда Белкин склонился к нему, он только прошептал:

— Все в целости…

— Ну да, — сказал Белкин, не поняв его. — А если что у тебя поломано, то врачи починят. Здесь чудесный хирург Бабушкин, о нем бойцы хорошо отзываются.

— Я о… о боеприпасах… — чуть слышно произнес Роксанов, и на одно мгновение какой-то счастливый блеск вспыхнул в его глазах.

— Так точно, — подтвердил Белкин. — Будь спокоен.

Роксанов закрыл глаза, он становился все слабее.

Закончив свой рассказ. Белкин встал.

— Я бы хотела, — вырвалось у меня… — если задержится мое назначение… Ведь дорога туда проложена, туда можно проехать?

— Ой, нет, — Белкин покачал головой. — Противник опять нажал на соседей и перерезал шоссе. Бой затих, но с утра, конечно, разгорится.

— Опять захватил шоссе?.. Как же вы вернулись?

— А я верхом на лошади — по болоту, — ответил Белкин. И, коснувшись вдруг моей руки, сказал:

— Он крепкий, выдержит!

— Вы говорили с врачом?

Белкин развел руками.

— Там операция шла, врач был занят… А у меня свои обязанности, и минута была дорога… Не упрекайте, я… я ведь… — он отвернулся и проговорил чуть слышно: — Он друг мой… Мы с ним… очень… подружились.

И Белкин ушел. А я продолжала сидеть на койке. Дождь хлестал по палатке. Опять с Петей несчастье… Хоть бы оно оказалось не таким страшным… И чего только с ним не случалось, с этим упрямым тыловиком?.. И что такое, в самом деле, фронт и тыл?.. Где граница между ними?.. Вот он довел свои машины, выполнил задачу… Да мог ли он не выполнить — такой прямой, ясный, всегда видящий свою цель, живой… Живой?..

Я невольно вздрогнула. И вдруг увидела широко открытые глаза Фисы. Она лежала, не шевелясь, и смотрела на меня печально и жалостно.

2

Опять раздался шум, топот, крики… Громкий голос прогремел вблизи:

— Вставай!.. Все на улицу!

И другие, дальние и близкие голоса повторили эту команду.

Я крикнула:

— Фиса!

Она уже сидела на своей койке.

— Не понимаю, что это за проклятый санбат! — возмутилась она. — Спать не дают!

Я уже надела шинель.

— Скорее, Фиса, вызывают.

— А мы при чем?.. Мы тут гости. Я спать буду.

Она опять укрылась одеялом.

В самом деле, мы ведь не в своем подразделении. Как нам относиться к этой команде?

Полы палатки отодвинулись, и заглянул какой-то санитар.

— Кто тут дрыхнет?.. Вы что?.. Выходи!

— К нам не относится, — сказала Фиса. — Мы не штатные.

— Все равно — штатные, нештатные… Все живые люди на улицу!..

Фиса быстро оделась, мы вышли из палатки и побежали. Дождь все еще моросил. Воздух был какой-то посеревший, крапчатый… «Улицей» называлась небольшая утоптанная поляна, на которой обычно проводились занятия и собрания личного состава. Здесь было уже много людей. Стояли

Бородин сказал:

— Товарищи, есть приказ командира дивизии направить всех людей, кроме дежурной медицинской группы, в распоряжение начальника тыла для особо важной работы. Слово по этому поводу имеет товарищ Кравцов.

У Кравцова был голос негромкий, но взволнованный, проникающий в душу.

Он сказал, что дивизия вышла на важные позиции, которые контратакуются противником днем и ночью, и что наши части израсходовали большую часть запасов, не получая новых из-за распутицы. Все дороги затопило, не проходят ни машины, ни повозки. Состояние грунта таково, что в нашей полосе и самолет нельзя посадить. Мы тут находимся в тылу именно для того, чтобы подавать нашим бойцам все, что им необходимо… подавать во всякое время и во всякую погоду; в распутицу, в бурю и в грозу, всеми способами, какие только возможны. Со вчерашнего вечера уже идет переброска припасов вьюками на лошадях, но расход огневых средств намного больше поступления. Приказано организовать переноску припасов пешими людьми. На эту трудную работу выходят все в тылу дивизии — саперы и связисты, складские работники, пекаря, прачки, ездовые, почтовики, транспортники…

Кравцов выразил твердое убеждение, что работники медсанбата не пощадят своих сил для выполнения боевой задачи во славу нашей Родины.

После этого он отдал приказ строиться по два в ряд. Мы с Фисой стали, конечно, вместе. Кравцов впереди крикнул коротко: «арш», и колонна двинулась вперед.

Тропинки в лесу были скользкие, пересеченные выступившими наружу корнями. Местами земля, густо покрытая прошлогодними листьями, как бы проваливалась в какие-то чмокающие ямы… От этого мы быстро потеряли строй, но все-таки шли дружно. Я и Фиса держались за руки. Лес был очень длинный, мы шли больше двух часов. Наконец, наш отряд подошел к опушке. Здесь, между деревьями, мы увидели множество людей, стоявших цепочкой, как в очереди. Кравцов подвел нашу колонну к небольшой группе командиров. Рядом с ними два стрелка держали поводья оседланных лошадей.

— Команда медсанбата в вашем распоряжении, — сказал кому-то Кравцов.

— Слушать инструкцию, — раздался голос, который я сразу узнала. Это был Филатов. Взобравшись на одну из лошадей, вероятно, для того, чтобы мы могли его видеть, он сказал, что непроезжие места начинаются сейчас же за опушкой. Двигаться надо только по коридору между вехами, которые установлены саперами. Это бывшая дорога. Не отклоняться в стороны — там можно увязнуть. Непроезжая дорога длиною всего в два километра. На один рейс туда и обратно дается час двадцать минут. Каждый человек должен сделать восемь рейсов. Среди дня будет дан отдых, тоже на один час двадцать минут. По ту сторону ждут люди, которые примут наш груз.

Мы с Фисой привязали куски бинта к ушкам сапог и обмотали эти куски над коленями, чтобы не потерять сапоги, если увязнем. Потом нас выстроили в затылок и велели получать груз.

Около автоцистерны выдавали бензин. Его разливали по бидонам. Мне дали два бидона, а Фисе один. Но у нее был громадный бидон без ручек и носить его надо было на плече или на голове — как хочешь… А мои бидоны были маленькие и с ручками. Я протянула через ручки поясной ремень и прочно защемила замок пряжки. Мне помогли взвалить это сооружение на плечо, и я пошла вслед за Фисой. Ух, как врезался ремень в плечо! А нужно было так пройти два километра… Фиса несла свой бидон на плече, придерживая его обеими руками, крупно и решительно шагая.

— Фиса, подожди! — крикнула я. — Давай вместе…

Она остановилась, поджидая меня. Очень хороший товарищ — Фиса. И там, на курсах, она постоянно мне во всем помогала, добродушно надо мной посмеиваясь. Она гордилась своим сибирским происхождением, но называла себя не сибирячкой, а чалдонкой, считая это название более выразительным.

— Подложи под ремень что-нибудь, — сказала она. — Вопьется ведь…

— Носовой платок, что ли?

— Лучше индивидуальный пакет.

Мы вместе кое-как ухитрились подсунуть под ремень пакет и пошли дальше.

Впереди стояла сплошная полоса тумана. Лес остался позади, земля была влажная, но крепкая. Направление мы узнавали по людям, шедшим впереди. В двух-трех шагах они были хорошо видны, а дальше фигуры расплывались и исчезали в тумане.

Вдруг я невольно вскрикнула. Ноги мои провалились в какую-то липкую, медленно опускавшуюся массу.

— Начинается, — сказала Фиса.

Да, это началось. Уже невозможно было итти прежним шагом. Ноги надо было вытаскивать с усилием, стараясь не поскользнуться. Меня шатало из стороны в сторону.

— Главное, не останавливайся, — посоветовала Фиса. — А то врастешь.

Плохо, что у меня были просторные сапоги. При каждом шаге я должна была производить ступней вращательное движение, чтобы вытащить из грязи сапог. Впереди себя я видела только одну Фису, которая, может быть, задерживалась нарочно, чтобы я не отстала. Бидоны попеременно ударяли меня то в живот, то в спину. Но хуже всего был запах бензина. Этот отвратительный запах душил меня. Я шла, отвернув голову к свободному плечу, ловя сырой болотный воздух, но никуда нельзя было уйти от кружившего голову запаха. Я раньше не замечала за собой такого отвращения к бензину. Чтобы отвлечься, я считала шаги, потом пробовала мысленно декламировать стихи, напевать песенку… Хоть бы этот проклятый туман рассеялся! Можно было бы смотреть на людей, видеть вдали сухой берег, небо, предметы по сторонам… В этом густом мареве я потеряла даже Фису. Я шла одна в тумане среди каких-то возникающих и исчезающих теней, с двухпудовой ношей, с разламывающимся от боли плечом, увязая и шатаясь, почти теряя сознание от тошнотворных паров бензина.

— Трудная тебе выпала минута, Наташа! — сказала я самой себе. Сказала и засмеялась. Ясное сознание сразу вернулось ко мне. Это хороший прием разговаривать с собою.

— Может быть, она и трудная, — ответила я себе, — но полезная. А всякие запахи — это самовнушение… Если можно внушить себе отвращение, то можно внушить и безразличие… Ну-ка!.. Нет никакого бензина… Это чистая вода в моих бидонах.

И опять мне стало смешно от моих ухищрений. Что происходит?.. Мне поручено важное дело, и я должна это дело выполнить… Раз… Два… Раз… Два… Вот и все.

Я так долго шла, повторяя «раз, два, вот и все», что и не заметила, как кончилось болото. Вдруг я обнаружила, что иду по твердой земле. Впереди стояли люди. Это вытянулась очередь к бензиновым бочкам на повозках. Какой-то солдат снял с моего плеча бидоны и один за другим опорожнил их, опрокинув над бочкой. Пустые бидоны он

— Ты уже здесь, московская барышня? — удивилась Фиса. — Молодчина!

Я тряхнула головой с победоносным видом. Но в то же время с ужасом подумала, что бидоны опять наполнят бензином. Дожидаясь Фису, я поставила на землю бидоны, отошла от них и присела на сухой бугорок. Мне казалось, что все будет хорошо, если исчезнет бензиновый запах.

Еще семь рейсов! Нет, семь с половиной, ведь еще обратно итти… Ну, обратно легче…

Подошла Фиса, размахивая своим огромным, теперь пустым бидоном.

— Давай попросим, — сказала я, — чтобы нам другое дали. Будем патроны носить. Я ненавижу бензин.

— Патроны лучше, — согласилась Фиса.

Мы пошли в обратный путь.

— Туда и обратно дают час двадцать, — сказала Фиса. — Пополам это сорок минут в одну сторону.

— Пополам неверно, — подумала я вслух. — Считай с грузом — пятьдесят минут, обратно без груза — тридцать.

— А разве прошло пятьдесят минут?

Мы решили, что прошло не больше чем полчаса.

— Ну, тогда мы сделаем десять рейсов! — вскричала Фиса.

От этих слов у меня холод прошел по спине.

— Мы сделаем, конечно, не меньше восьми, раз такой приказ, — ответила я. — И больше, если сможем… Но не сможем, Фиса…

— Что?.. Тяжеленько?

— Тяжело, — созналась я.

— Это первый рейс тяжело. Потом увидишь, легче станет.

— Да, конечно, — неуверенно подтвердила я.

Туман рассеялся. Широкое пространство, с трех сторон уходившее за горизонт, а с одной стороны ограниченное лесом, блестело под облачным небом бесчисленными озерами и лужами. По окаймленной вехами полосе пробирались люди. Одни возвращались, как и мы, с пустой тарой, или вовсе без тары. Другие шли навстречу, сгибаясь под ящиками, мешками, бидонами… Были здесь и навьюченные лошади, которых вели в поводу люди тоже с вещевыми мешками за спиной.

Наконец, мы опять ступили на твердую землю.

— Смотри-ка, — сказала я. — Видишь Филатова?

— Не знаю я здесь никого, — ответила Фиса.

— Начальник тыла. Он еще верхом на лошади инструкции давал.

— А… Ну?

— Рядом с ним комиссар дивизии. — Я назвала его фамилию. — Он пошлет нас в полк.

Фиса посмотрела на меня, вытаращив глаза.

— Чего же стоишь?.. Там дерутся, а мы, снайперы, чем занимаемся?.. Бежим к нему!

— Бежим!

Мы поставили на землю бидоны, упрятали под шапки растрепавшиеся волосы, поправили гимнастерки, вымыли в луже сапоги…

Я первая заговорила:

— Товарищ полковой комиссар, разрешите обратиться.

— Ну?

— Я Рябинина, снайпер. А это моя напарница Анфиса Куликова, она уже выздоровела. Мы просим назначить нас в полк.

Комиссар оглядел нас.

— Почему у вас сапоги чистые?.. Вы тут таскали что-нибудь?

— Как же, таскали.

— Так идите еще таскать. Не к спеху снайперы.

Я ушам своим не поверила.

— Товарищ комиссар! — изумилась я. — Вы сами говорили, что снайпер стоит целого взвода.

— Может быть, вы и батальона стоите, — улыбнувшись, ответил он. — Но всему свое время. Сейчас нужны носильщики! Марш на работу!

Мы с Фисой повернулись и отошли строевым шагом.

Что ж… носильщики, так носильщики… Всему свое время.

Автоцистерны на месте не оказалось. Она ушла за бензином. Мы обрадовались, сдали бидоны и побежали к одному из пунктов, где выдавали боеприпасы.

Я еще издали узнала старшину Огородникова. Он стоял на грузовике среди ящиков. На нем была только нательная рубаха с засученными рукавами, он упарился и сбросил гимнастерку.

Мы стали в очередь.

— Что дают? — крикнул кто-то сзади, вызвав кое-у кого смех.

— Дают пятидесятимиллиметровые мины, — серьезно ответил какой-то сержант впереди меня. — Кому ящик, кому — два.

— От чего же зависит?

— От комплекции. Кто щупленький, больше одного не получит.

Возле грузовика вспыхнул спор.

— Что ты мне два кладешь? — кричала какая-то женщина, — Гляди, связисту один дал. Не донесу!

— Донесешь! — кричал ей в ответ Огородников. — У вас в военторге народ упитанный. А связист только из госпиталя. Я тут всех знаю.

Когда я подошла, он любезно улыбнулся и поставил мне на плечо легкий ящик. Это меня рассердило. Я потребовала, чтобы он поставил еще один ящик, и отошла, пошатываясь. Ну и тяжесть!.. Но я знала, что если бы на месте Огородникова был Петя Роксанов, он не стал бы любезно улыбаться, а строго посмотрел бы на меня и сразу положил бы два ящика, самые тяжелые… А теперь Петя лежит где-то, израненный и беспомощный, но мне кажется, что он и оттуда видит. Эти ящики нелегко тащить, но я и мертвая их донесу!

Фиса догнала меня. Она получила такой же груз.

Мы ступили на зыбкий грунт храбро и спокойно. Время от времени с веселым треском проносились наши истребители. Они исчезали и опять появлялись, напоминая всем, что небо охраняется.

Далеко в стороне едва виднелись фигуры людей, наполовину погруженных в болото и вбивавших какие-то сваи. Я спросила у встречных, что там делают. Мне сказали, что это была старая заброшенная дорога, и теперь саперы устраивают там переправу.

Я смотрела и вверх и по сторонам, чтобы отвлечься от ноющей ломоты в теле. Вдруг я увидела Анну Ивановну и Симу. Они и здесь были неразлучны. Вдвоем они несли ящик с патронами, обвязанный веревками. Шли они очень медленно, устремив застывшие глаза вперед, не видя ничего вокруг. Я хотела их окликнуть, но подумала, что это выведет их из рабочего ритма. А потом мы нагнали Клаву Мухину. Она ничего не не несла, кроме своей санитарной сумки. Позевывая, Клава обводила сонными глазами окрестность, как будто все, что происходило, ее мало касалось.

— Клава, что это ты пустая ходишь? — крикнула я.

— А я патруль, — ответила Клава. — Обеспечиваю.

Только тот, кто работает в поте лица своего, может понять вспыхнувшее во мне раздражение против этой девушки, которая, медленно вытягивая из грязи огромные сапоги, прогуливалась, как на ярмарке.

На той стороне мы погрузили наши ящики на машину и посидели немного под кустом в полном молчании.

Потом мы снова двинулись в обратный путь. «Еще шесть раз», — подумала я.

Навстречу нам шла Зоя. Она переступала по болоту своими длинными ногами в маленьких сапожках, как балерина на пуантах. Высоко подняв руки, она удерживала на голове странное сооружение вроде мостовой фермы.

— Зоя! — окликнула я. — Что у тебя на голове? Блюминг?

— А ну его, самой досадно… Моя бы воля, ни за что бы не понесла… Это часть хирургического стола.

Бородин желает при всех условиях работать с удобствами… чтобы у него стол опускался и поднимался, поворачивался и наклонялся… Вот и тащу на голове.

— Ему бы на голову! — крикнула Фиса.

— Будьте спокойны. У него голова груженая. Он сзади идет.

Остановившись возле меня, Бородин с шумом выдохнул воздух и сказал:

— Один килограмм лишний… Не бог весть какая тяжесть — килограмм… Но когда он лишний!..

И пошел дальше.

Мы проделали еще два рейса. Может быть, и права была Фиса, когда говорила, что потом станет легче. Втянувшись в работу, мы привыкли к ней, но с привычкой пришло притупление всех чувств… Мысли были какие-то сонные, и все окружающее казалось плывущим в тумане.

Из этого состояния меня вывели взрывы бомб. Стервятники все-таки прорвались. Они бросили несколько бомб и, кружась на небольшой высоте, неистово палили из пулеметов.

Я несла запалы для гранат, а Фиса — дымовые шашки.

— При нашем грузе, — сказала Фиса, — довольно одной пули в ящик, чтобы мы с тобой моментально превратились в дым.

— В таком случае, отойдем друг от друга, — ответила я. — Если и пойдет дым, то только от одной из нас.

Я остановилась на минуту, а Фиса отошла вперед и влево. Мы двинулись дальше с интервалом в пятьдесят шагов.

В это время начался воздушный бой. Два «юнкерса» пустились наутек, а один грохнулся вниз со страшным шумом. Но вместе с ним упал и один из наших «ястребков». Потом я узнала, что от пуль никто не пострадал, но одна из бомб попала в цель: разметала настил, который готовили саперы, и ранила четырех из них.

Наконец, объявили отдых. Кухня раздавала чай и консервы. Мы получили консервы, но не стали их есть. Казалось, после такой работы можно было черта проглотить, а нам почему-то есть не хотелось. Найдя сухую полянку, мы укрылись шинелями и завалились спать. Проснулись от холода. Солнце стояло еще высоко, и, по всей видимости, на дворе потеплело, а мы обе стучали зубами. Фиса принесла горячий чай, я открыла банку консервов, и мы стали завтракать.

— Приятного аппетита, Наташа, — сказал кто-то вблизи.

Я подняла голову.

— О! Товарищ Михайлов, давно не виделись… — обрадовалась я старому знакомому.

Он вместе с каким-то деревенским парнишкой впрягал лошадь в странную повозку на двух колесах с оглоблями. Такая же повозка и возле нее еще лошадь стояли поодаль.

Михайлов рассказал, что он с утра работал на своих лошадях, навьючивая на них ящики с патронами. Но к обеду выяснилось, что спины обеих лошадей потерты, навьючивать уже нельзя. Теперь он достал в деревне передки от телег и собирается перевозить на них грузы.

— Повозка не пройдет, — сказала Фиса.

— То повозка, а то передок… Обязательно передок пройдет, два колеса… Особенно если сзади подталкивать. Вот я с Пашей буду… — он указал на мальчика. — Теперь ищу, кому другую лошадь дать… передок еще есть… Да ведь не всякому дашь… Тебе, Наташа, доверяю. Возьмешь?

Я сказала, что не умею обращаться с лошадьми.

— Бери! — вскричала Фиса. — Со мною ведь… Мне хоть слона дай, и то управлюсь!

Михайлов посмотрел на нее недоверчиво.

— Лошадь-то казенная…

— И я казенная, — ответила Фиса, вскакивая на ноги. — Давай!

— Стой, кукла. Вожжей нет, ее под уздцы водить…

— Папаша, у тебя внуки есть? — спросила Фиса.

— Ну, есть.

— Их и учи. А чалдона нечего учить.

— Это кто — чалдон?

— Чалдона не знаешь? — удивилась Фиса. — Ты что, турок?

— Зачем турок?

— Образованность!

Она подняла с земли упряжь, состоявшую из веревок и ремешков, и стала бойко и решительно впрягать лошадь в передок. Михайлов молча наблюдал за нею. Потом повернулся ко мне и подмигнул.

— Дельная баба, — сказал он. — Однако ответственной за лошадь назначаю тебя. Бери, дочка. Легче тебе будет, чем на спине таскать. Как работу кончите, к этому месту лошадь доставьте.

— У меня готово, — заявила Фиса. — Поехали за грузом.

Через две минуты мы уже двинулись. Фиса держала лошадь по уздцы, я шла рядом. Михайлов и его напарник смотрели нам вслед. Вдруг Фиса остановилась и закричала:

— Эй, папаша, поди-ка сюда…

Михайлов подошел.

— Извини, что старого человека подзываю, я лошадь держу…

— Ну-ну… В чем дело-то?

Уткнув палец Михайлову в грудь, Фиса сказала:

— Чалдон — сибирский человек. Тайгу прошел, а страха не нашел. Царям не поддавался и Колчака умял. Топор ли ему, долото ли, трактор, пушку — черт не догонит. Грома не боится, в огне не горит и в болоте не вязнет. Понятно теперь?

— Понятно, — ухмыляясь, ответил Михайлов.

— Ну, вот. Будь здоров.

Мы подкатили к пункту боепитания и получили вне очереди два ящика гаубичных снарядов. Они были такие тяжелые, что несколько человек помогали нам дотащить их до передка. Огородников бросил нам веревку и куски провода, которыми мы укрепили ящики.

По гладкой земле лошадь пошла охотно. Фиса вдруг опять остановилась.

— А ведь мы на легкую работу пошли. Давай вещевые мешки возьмем. Вон там гранаты выдают.

Я получила два вещевых мешка. Работавшим при лошади выдавали груз не больше десяти кило. Нацепив на спины мешки, мы пошли дальше. Движение по болоту оказалось не таким уж легким. Колеса то и дело застревали, Фиса подходила ко мне, и мы вдвоем наваливались на передок, помогая лошади выбираться из ямы.

Теперь мы все время возили гаубичные снаряды, а в мешках переносили то гранаты, то пистолетные патроны, которые выдавались без ящиков.

Немецкие самолеты появлялись еще дважды. Их сразу же отгоняли. Но были и жертвы. Я видела, как Клава, низко согнувшись, несла на спине раненого. Все-таки она не зря «патрулировала».

Солнце уже шло к закату, когда, возвращаясь после одного из рейсов, я сказала решительно:

— Пожалуй, уже все восемь…

— Что ты… — ответила Фиса. — Мы уже девять сделали.

Я знала, что девять. Я очень хорошо считала. Но мне хотелось, чтобы Фиса первая сказала об этом.

— Ну, давай шабашить, — сказала она засмеявшись.

Придя на место, мы поставили лошадь у кустов, а сами легли на землю. Лежали мы долго и молча, почти не шевелясь.

— Идем лошадь сдавать, — наконец, сказала Фиса.

Я с трудом поднялась.

В это время нас позвал политрук Кравцов. Он сказал, что дневная группа работу кончила и можно возвращаться вольным порядком на порожних машинах. Мы подошли к лошади, чтобы отвести ее к Михайлову. Фиса вдруг задорно блеснула глазами и схватила меня за руку.

— Наташа, мы с тобой чалдоны, а?

— Я не чалдонка. Москвичка я.

— Ну, москвичка. Я москвичей уважаю и до чалдонов приравниваю. Пойдем в десятый

— Пойдем, — слабо улыбнувшись, прошептала я.

Но из этой попытки ничего не получилось. Лошадь не пошла. Все-таки, лошади устают скорее, чем люди.

3

Дивизия благодаря обильной подаче боеприпасов далеко отбросила противника и укрепилась на новых рубежах. Наши части помогли и соседней дивизии. Шоссе, которое немцы особенно яростно защищали, уже окончательно очищено. Сразу же по этой дороге двинулись штаб, политотдел, медсанбат, склады ДОП. Но еще до того, как штаб погрузился на машины, мы с Фисой пришли туда с нашими вещевыми мешками и винтовками. Нас назначили в полк к майору Сергееву. Мы хотели пойти пешком, прямо через болото, но выяснилось, что полк ушел вперед на двадцать километров. Мы вышли на дорогу и сели в машину, которая везла спрессованное сено. Взобравшись на тюки, мы стали обозревать местность. И сами мы тоже служили предметом обозрения для всех встречных.

Скоро к нам присоединилась и Клава Мухина. Она стояла на дороге, выбирая такую машину, где можно поспать. Очевидно, спрессованное сено ее устраивало. Мы помогли ей взобраться наверх, и она немедленно растянулась на сене. Вещевой склад еще не передвигался, но ее послали заменять заболевшего санинструктора в роте связи. Клава — ужасный увалень, но я видела, как она на своей спине таскала по болоту пострадавших, и стала к ней лучше относиться.

Я еще не чувствовала себя снайпером, боевиком, воином. Штабное предписание, которое лежало у меня в кармане, едва ли давало мне право на это. Может быть, через месяц-другой, когда я побываю в огне и уничтожу несколько гитлеровцев, у меня будет чувство равенства со всеми бойцами, и я, не боясь насмешек и твердо глядя в глаза людям, буду отвечать, что я снайпер. У Фисы, как видно, не было никаких волнений. Впрочем, она уже и раньше воевала. И ее назначали старшей, а меня — снайпером-наблюдателем. Но Фиса сама говорит, что я стреляю так же метко, как и она. Навстречу попадалось много машин. Бойцы, сидевшие в них, махали нам пилотками и выкрикивали всевозможные приветствия, иногда очень смешные. Фиса немедленно отвечала своим зычным голосом, который перекрывал все шумы и голоса на дороге. И каждый раз после ее ответа доносился дружный хохот промчавшихся бойцов. Это было веселое путешествие. То есть, оно могло быть веселым, если бы я не думала совсем о другом… Я, конечно, думала о другом… Оглядывая встречные машины, я смотрела, не везут ли в одной из них Петю Роксанова?.. Санитарных машин было особенно много. Некоторые были с брезентовыми будками на кузовах, другие — открытые… Но даже в открытых невозможно было за несколько мгновений разглядеть людей, которые там лежали. Каждый раз мне чудилось, что я узнала Петю, и каждую машину я провожала долгим и тоскливым взглядом. А на самом деле, он не мог быть ни в одной из этих машин. В полковых медпунктах не задерживают раненых. Шоссе освободилось еще ночью, прошло много времени… Конечно, его давно уже эвакуировали.

Небо было совсем чистое, нежное, молодое… Утреннее солнце обдавало нас веселым теплом. Встречный ветер был сильный, но тоже теплый. Мы доехали до развилки и повернули направо. Тут шоссе было немощенное, узкое. Начался овраг. Я вспомнила рассказ Белкина и стала вглядываться в дорогу. Действительно, часто попадались воронки, которые надо было объезжать, но как могла я узнать то место, где Петя и его бойцы чинили под огнем машину?

Полк майора Сергеева был как раз левофланговый. Дорога пошла лесом. Шофер остановил машину возле одной из просек и сказал, что нам надо слезать. Мы с Фисой слезли, а Клава поехала дальше.

Командира на КП не было, нас принял начальник штаба подполковник Груша. У него на левом глазу была повязка, и сам он как будто вырос — он мне показался даже худощавым. Вглядываясь в меня и припоминая, он спросил:

— Послушайте, где я вас видел?.. — И тут же вспомнил: — Наташа… Конечно, Наташа… Опять на передний край… Смотрите-ка, мы все время встречаемся. Хорошо бы встретиться в последний день войны, а?

Мы с Фисой согласились, что это было бы хорошо. Он приказал занести нас в списки полка и выдал путевки в первый батальон, штаб которого располагался в пяти километрах к западу. Мы отправились туда, нашли штабную, еще недостроенную землянку и спросили комбата. Нам указали на командира, который сидел за столом и писал. Он попросил нас подождать две минуты. Мы стояли возле стола и ждали. Мой наметанный глаз дал мне возможность без труда определить, что комбат писал стихи. Я даже прочла справа налево опрокинутые буквы:

Все небо заревом пылает,

Идет бесстрашно третий взвод.

Комбат, видимо, искал рифму на слово «пылает». Он кусал губы и постукивал карандашом по столу. Я тоже невольно стала искать рифму. Пылает, играет, лает, бывает, кто его знает… Кто его знает, какое слово ему было нужно… Я не решилась подсказать. Наконец, видя, что дело затягивается, он отложил листок, прикрыл его полевой сумкой и спросил, зачем мы пришли. Мы протянули ему наши препроводительные, и он сказал, что это чудо как хорошо, он и раньше слыхал о женщинах-снайперах, и выразил надежду, что мы не будем отставать от мужчин. Мы пообещали. Он сказал, что направляет нас в первую роту. Это самая лучшая рота в полку и, может быть, не только в полку. Мы спросили, как найти эту замечательную роту. Он ответил, что роту найти не так просто, но что командир этой роты сидит тут же, за столом. Так как, кроме него, никого за столом не было, мы стали оглядывать другие столы. Тогда он рассмеялся и сказал, что это он и есть командир первой роты капитан Каменщиков. Сейчас он заменяет комбата, который выехал в дивизию на совещание. Он прибавил, что комбат вернется к вечеру, после чего мы отправимся в роту. Нам приказано было пойти на кухню пообедать, а затем разрешалось отдохнуть и поспать.

Мы откозыряли и пошли искать кухню. Фиса нашла ее сразу, по запаху. Впрочем, обед еще не выдавали: батальонные продработники и повара были заняты, так как из дивизии приехал какой-то начальник и проверял продсклад.

Мы сейчас же увидели этого начальника. То был Белкин. Он вышел из длинной серой палатки возле кухни в сопровождении целой группы людей, которым что-то объяснял. Увидев меня и Фису, он быстро подошел к нам.

— Вы были у Роксанова? — спросил он.

— Нет… Где?.. Он близко?

— Он теперь

— И… что?..

— Его будут эвакуировать по воздуху. Там расчищена посадочная площадка и вызван самолет. Их три раненных командира, которые…

— Но что с ним?.. Он будет жив?

— Да! Я говорил с Бородиным. Он сам оперировал и уверен, что опасности уже нет. Но раны тяжелые, едва ли Роксанов вернется на фронт.

— Где это?.. Как пройти?

— У, далеко… километров шесть… Но мы сейчас устроим…

Он подозвал одного из снабженцев и сказал ему:

— Нужно подбросить этих девушек в село Дядино… Срочно… Можете помочь?

Оказалось, что в село Дядино идет цистерна за горючим. Интендант предложил нам примоститься как-нибудь. Мы с Фисой нашли эту цистерну, и обе влезли в кабину шофера. Я сидела на коленях у Фисы. Шофер был угрюмый человек, недовольный нашим соседством. Он всю дорогу не проронил ни слова и вел машину очень медленно. Вдруг он остановился среди леса, заявил, что приехали и предложил нам «выкатываться». Фиса спросила его, куда он приехал. Он ответил, что это военный секрет. Тогда Фиса так гаркнула на него, что он чуть не вывалился из кабины. Он сказал, что в кустах расположился заправочный пункт, село Дядино в километре отсюда за опушкой, а медсанбат по ту сторону села. Нам ничего не оставалась, как выйти из кабины и пойти дальше пешком. Мы вышли из лесу и увидели деревню. До нее было не близко, и мы ускорили шаг.

Здесь, видимо, и был передовой пункт медсанбата: девушки в белых халатах сновали взад и вперед. В одной из них я сразу узнала Зою. Она шла нам навстречу, на ходу делая какие-то заметки в тетради. Увидя нас, Зоя резко остановилась, и мне даже показалось, что она вздрогнула. Мы подошли к ней. Я не вымолвила ни слова. Грустное лицо Зои испугало меня.

— Ну, как? — задала вопрос Фиса. Она спросила, конечно, о Пете. Голос ее был спокоен, но я заметила, что она строила предостерегающие гримасы, указывая на меня глазами.

Зоя заглянула в свою тетрадку и сказала:

— Я хожу по дворам, собираю эпидемиологические данные, тут у немцев заразные болезни были.

— Зоя! — крикнула я не выдержав.

Она опять посмотрела на меня с сожалением, потом вдруг крикнула: «А может быть!..» и, неожиданно перескочив через низкий плетень, побежала по огороду. Мы бросились вслед за нею.

Я ничего не понимала, какие-то обрывочные мысли едва достигали сознания: усилием золи я гнала прочь все мои догадки. У нас с Фисой были винтовки, шинели и вещевые мешки, Зоя же была без всякой нагрузки и бежала так быстро, что мы не могли ее нагнать. Перебравшись еще через два плетня, Зоя взбежала на пригорок и помахала нам рукой. Мы, наконец, подбежали к ней.

— Они еще здесь! — крикнула она. — Бегите, авось поспеете, там Роксанов.

Далеко, среди поляны, покрытой свежей травой, темнел самолет, а возле него копошились люди. Я сейчас же пустилась вниз с пригорка, но Зоя ухватила меня, за рукав, притянула к себе и крепко поцеловала.

— Приеду в твой полк, увидимся, — быстро проговорила она, выпуская меня из объятий. — А теперь прости, я на работе.

Кивнув ей головой, я побежала дальше.

Почва была вязкая и скользкая, но, чем дальше, тем становилось суше. Когда мы были в ста шагах, раздался рев мотора, и самолет медленно стал выруливать. Мы побежали изо всех сил, крича и размахивая пилотками. Но рев мотора заглушал наши крики. Я бежала вперед, поддерживая болтавшуюся сумку, вполне сознавая, что уже поздно, что задержать самолет я не могу и не имею права, но все-таки я бежала и кричала, а Фиса, повернув в сторону и очутившись перед кабиной летчика, отчаянно замахала руками. Мотор вдруг умолк. Несколько санитаров с носилками и медсестра стояли в стороне, изумленно глядя на меня и Фису. Это был самолет с закрытой кабиной для пассажиров и кабиной для пилота, окруженной стеклами с боков и сверху. Летчик отодвинул одно стекло, и спросил тревожно:

— Что случилось?

— Самое простое дело, — крикнула Фиса. — Девушке надо попрощаться со старшим лейтенантом.

Санитары громко рассмеялись, а летчик был так поражен нашей дерзостью, что сначала не нашел слов, а потом крикнул рассердившись:

— Уходи с дорожки, дура! Раздавлю!

Но Фиса не ушла и заявила летчику, что если самолет и двинется дальше, то только через нее.

А я подбежала, тяжело дыша, к самолету и стала стучать по корпусу, сама не зная, для чего я это делаю.

Сестра приказала санитару подставить табурет, я вскочила на него, а дверь кабины открыл кто-то изнутри. Я заглянула в кабину. Там было темно и сначала я никого не увидела. Но, присмотревшись, я разглядела всех. Их было трое, и они лежали рядом, укрытые одеялами. Петя Роксанов лежал посередине.

— Петя, — сказала я, задыхаясь. — Я тебя люблю!

Он смотрел на меня благодарными глазами. Он был без очков, и я видела, как слезы задрожали в его ресницах. Потом он бросил взгляд по сторонам. Ему было неловко. Но его соседи, как по команде, закрыли глаза и притворились, что спят.

— Я, может быть, не вернусь, — сказал Петя. — Но я буду помнить.

Стояла тишина. Молчали раненые, молчал летчик, и Фиса, и санитары. Молчало все огромное поле, и дальний лес, и птицы в небе. Я смотрела на Петю и ничего не могла сказать, кроме того, что уже сказала.

— Мы встретимся после войны, — зашептал он. — Как это интересно, правда?.. Веселая страна, небо над нею ясное и мирное, по вечерам огни, песни, музыка. Это будет?

— Конечно, будет.

— Я и сам знаю, что будет. Будем ли мы?

— И мы будем, — сказала я.

— И мы будем, — повторил он.

В это время раздался оглушительный рев. Летчик, потеряв терпение, запустил мотор. Я помахала рукой и спрыгнула на землю. Фиса оттащила меня в сторону. Самолет сделал разбег и оторвался от земли. Я долго смотрела ему вслед, даже когда он скрылся из виду. Потом я оглянулась. Санитары и сестра уже ушли. Мы с Фисой стояли посреди поля.

— Ну что ж… — сказала Фиса. — В роту?

— В роту, — ответила я.

И мы пошли нога в ногу по зеленому солнечному полю.

4

В этот день попасть в свою роту нам не удалось. Попутной машины мы не нашли и только к вечеру добрели до тылов полка. На кухне выдавали ужин ездовым, Фиса хотела присоединиться к ним, но я не согласилась: надо было засветло добраться до батальона. Мы

Оказалось, что какая-то мелкая группа противника попала в окружение и, пытаясь из него выйти, пробралась на участок нашего полка. Лесная дорога между передовыми подразделениями и тылом полка была перерезана.

— С той стороны наша рота стоит, — сказал патрульный, — с этой комполка приказал отряд из тыловиков выставить… Кругом замкнули… Так что, товарищи женщины, идите обратно. Можете выспаться, пока их выбьют.

Мы с Фисой стояли, не зная, как быть. На дороге показался велосипедист. Поровнявшись с нами, он соскочил на землю и спросил, кто мы такие. Это был лейтенант Ершов, командовавший сводным отрядом.

— Вот здорово, что вы снайперы, — сказал он. — Я вас забираю в отряд.

Но Фиса решительно заявила ему, что мы зачислены в первую роту и обязаны засветло быть в штабе батальона.

— В батальон вы все равно не попадете, — ответил лейтенант, — потому что в лесу немцы. А так как вы оказались в том расположении, где я командую, то я имею право вам приказывать. Перед капитаном Каменщиковым буду отвечать я, а не вы. Ступайте к повозкам, сдайте вещевые мешки и немедленно возвращайтесь обратно.

Мы оставили наши нехитрые пожитки у хозяйки избы, стоявшей на окраине деревни (Фиса рассудила, что повозки могут двинуться, — ищи потом свои мешки…), и вернулись к патрулю. Лейтенант Ершов сейчас же повел нас с собой.

— Их полсотни, — сказал он, указывая на лесок. — Надежды уйти никакой, но не сдаются. Я уже потерял четырех бойцов. Выставили снайперов, не подойдешь… Я вас сейчас вперед вышлю. Посмотрим, какие вы снайперы.

Минут через десять мы наткнулись на пулеметный расчет, оседлавший дорогу.

— Тут мои главные силы, — сказал лейтенант. — Небольшими группами они размещены полукругом километров на пять. Впереди есть еще дозорные… Теперь слушайте, какая сложилась обстановка.

Он сел на пень и разложил на коленях лист бумаги со схемой местности. Уже смеркалось, и мы, напрягая зрение, следили за объяснениями лейтенанта.

Окопавшись на лесистом бугре, господствовавшем над местностью, вражеская группа перерезала тыловые коммуникации. Задача состояла в том, чтобы в течение ночи сомкнуть кольцо окружения, а на рассвете обрушиться на немцев и уничтожить их. Но прежде всего надо было снять немецких снайперов, не позволявших никому приблизиться.

Рассказав обстановку, лейтенант повел нас дальше.

Впереди показалась поляна, но лейтенант, не дойдя до нее, свернул в кусты и, пробравшись к опушке, прилег. Поляна была большая, через нее тянулась светлевшая в сумерках дорога.

— На этой проталине мы потеряли уже четырех разведчиков, — предупредил нас лейтенант. — Правда, народ малоопытный, нестроевой… Все убиты, из них трое — в лоб. Только снайперы так стреляют. Запрещаю двигаться до наступления полной темноты.

— Откуда стреляли? — спросила я.

— Разве тут поймешь?..

Лейтенант Ершов условился с нами о сигнале и пополз обратно, а мы с Фисой остались. Я почувствовала, что охвачена жаром, как бывает в начале болезни. Но это была не болезнь, а жажда деятельности. Мое боевое крещение начиналось в сложных условиях: мало было высматривать, выжидать случая… Надо было найти невидимых врагов, укрывшихся в засаде, успевших за день изучить каждый кустик. Они бесшумно сидели на своих местах, а нам надо было двигаться. Куда? В какую сторону? До какого рубежа? Малейший шорох мог нас выдать.

Мы лежали молча, всматриваясь сквозь кустики в раскинувшуюся перед нами прогалину, стараясь запомнить все бугорки и местные предметы, пока еще можно было их разглядеть. Наконец, стало совсем темно. Верхушки деревьев были видны отчетливо, но внизу, у кустов и между стволами, наступила полная тьма.

— Задача простая, — прошептала, наконец, Фиса. — Надо перейти полянку.

— В какую же сторону? — спросила я.

— Вдоль дороги, иначе потеряем ориентир… Ведь и они где-то возле дороги.

— Они на опушке, с той стороны.

— Нет. Опушка не годится для засады. Это место пристрелянное. Они в лесу, поодаль от опушки.

— Но в таких точках, откуда просматривается поляна?

— Вот. Там и будем искать. За мной.

Мы ползли вдоль дороги, которая делала крутой изгиб, обходя заболоченную низину. Сто метров ползком с неполной выкладкой — не ахти какая трудность, но мы продвигались медленно и осторожно. Впереди притаился враг — он, конечно, чутко вслушивался в каждый звук. Вероятно, потому, что я ясно представляла себе насторожившегося врага, все звуки казались мне громкими, хотя на самом деле они были чуть слышными. Шуршание обеспокоенных мною лесных насекомых или внезапный шорох пробежавшей мыши заставляли меня вздрагивать и замирать…

Почва была мягкая, густо покрытая травой, мхом, прошлогодними листьями, обломками веток… Иногда попадались камни, куски древесины, пустые жестянки… Все эти предметы я узнавала наощупь и терпеливо убирала со своего пути, так как они могли произвести шум.

Прошло больше часа, а мы еще не добрались до середины поляны. Руки мои натыкались на иглы и колючки, и быстро оказались в занозах. В одном месте меня кто-то ухватил за ногу. Я вся покрылась холодной испариной, прежде чем сообразила, что запуталась ногой в каком-то вьющемся растении. Пока я пыталась высвободить ногу, Фиса уползла дальше. Боясь потерять в темноте свою подругу, — ведь потом ее не окликнешь, — я дернула ногой и с громким треском разорвала опутавший меня стебель. Некоторое время я лежала без движения. Фиса тоже замерла.

Наконец, мы двинулись дальше. Опять послышался треск, на этот раз он шел оттуда, где была Фиса. Она поползла в сторону от дороги, потом повернула обратно и вскоре очутилась рядом со мной.

— Тут не выберешься, — вдохнула она мне в ухо. — Какой-то мох трескучий, дьявол…

Мы опять поползли по обочине дороги, теперь уже рядом.

Приблизив губы к ее уху, я спросила:

— Они могли услышать хруст?

— Могли, — уловила я ответ.

— А ведь не стреляют.

— Не определили точки. Снайперы зря не стреляют. Но прислушиваются еще больше. Вот беда-то!

Лежа на левом боку и придерживая согнутым локтем ствол винтовки, я чуть-чуть поджимала ноги, упираясь ими в землю, вытягивала правую руку и, напружинив все тело, повисшее только на правой кисти и ступнях ног, переносила его вперед на несколько сантиметров. Это было движение улитки не только по скорости, но и по манере передвижения: я как бы переливалась из точки в точку.

Хотя была ранняя весна, но дорогу уже так объездили, что она покрылась толстым слоем пыли. Я все больше и больше погружалась в пыль, она забиралась за воротник и в рукава, в уши и в нос… Приходилось проделывать в темноте страшные гримасы, удерживаясь от кашля и чихания.

Наконец, мы вползли под лесной

— Что теперь делать? — шепнула я.

— Отдохнем малость, продвинемся еще шагов на сто и заляжем.

Так и сделали. И потом долго лежали в полной неподвижности. Было уже, наверно, за полночь. Я нетерпеливо прошептала:

— Бросим какой-нибудь предмет в сторону. Это заставит их пошевелиться.

— Опасно, — ответила Фиса. — Надо ждать.

И мы ждали, ждали, всматриваясь в темноту, оглядывая стволы и кроны деревьев, вслушиваясь в ночное трепетание леса, лежа недвижимо, едва позволяя себе изредка переменить положение застывшего тела.

Ночь, к счастью, была темная, но, глядя вверх, в просветы между ветвями, я видела небо, с одинокой звездочкой, мигавшей, как положено всем звездам. Там целый мир, чье-то солнце. И вокруг него, может быть, вертятся планеты. И на одной из планет, может быть, тоже идет борьба против фашизма. И какие-нибудь две девушки, может быть, лежат там, среди невиданных кустов, и выслеживают врагов… О чем я думаю?.. Так можно и вовсе замечтаться, а ведь я вышла на смертный бой… И я стала представлять себе фашистского снайпера, который засел в темноте леса и вперил свои желтые, звериные глаза в мою сторону, стараясь меня увидеть. Ему надо увидеть, чтобы точнее попасть, чтобы убить…

Не только меня… Он хочет убить нас всех, чтобы пировать на нашей земле и заводить свои фашистские порядки… Ну, нет, негодяй!.. Пусть я еще неопытная, первый раз вышла на такое дело… Но за мной Родина… И мы будем лежать, не проронив ни звука, пока ты сам себя не выдашь.

Меня знобило и клонило ко сну. Стволы деревьев то вдруг приближались, то удалялись и даже разбегались в стороны… Усыпляюще пахло весенней травой, смолой, перепревшим мхом… Легкий ветер, незаметный на земле, воркующе ровно шелестел вверху.

И вот, наконец, послышался новый, негромкий, но явственный звук. Я почувствовала, как Фиса вздрогнула. Мы обе жадно вслушивались. Звук был неожиданный, непонятный, но в то же время удивительно знакомый. Как я ни старалась вспомнить, где я его слышала, отчего такой звук происходит, мне это не удалось. Будто кто-то что-то пилил короткими, осторожными движениями, Фиса довольно быстро, гораздо быстрее, чем раньше, поползла вперед, и я, конечно, — за нею. Но она сейчас же вновь замерла. Протянув винтовку, она прикосновением приклада подозвала меня к себе. Я подползла, и она коснулась губами моего уха:

— Сорок пять градусов влево… Толстый ствол между двумя тонкими… Глаза кверху…

И я увидела человека, сидевшего между сучьями сосны. Он был виден, потому что это была самая высокая сосна, и его силуэт выделялся на фоне ночного неба.

— Что он делал? — спросила я.

— Консервы вскрывал, сукин сын… Теперь закусывает… А мы голодные, а?..

— Пальнем? — прошептала я.

— Нельзя… Ведь еще другой… Он должен быть с той стороны дороги. Он с нами быстро покончит, если мы выстрелим и откроем себя.

Ну, вот еще задача… Теперь ищи второго немца почти на виду у первого!

— Может быть, это и есть второй? — зашептала я. — А первого мы миновали?

— Нет. Мы близко от опушки. Второй — дальше. Мы должны разойтись, Наташа. Этого уж я не выпущу. Переползи дорогу — и по обочине вперед еще метров с полсотни. Буду ждать твоего выстрела.

Здесь дорога не белела так, как на поляне, и я двинулась вперед, все время забирая вправо. Заметить мое медленное движение было трудно, но я знала, до чего доходит наблюдательность некоторых людей… Обнадеживало то, что немецкий снайпер был занят своим обедом.

Я всматривалась вперед и вверх, обшаривая глазами каждую ветку. Лес был смешанный, среди сосен попадалось немало берез, осин, дубов, уже одевшихся молодой листвой, за которой трудно было разглядеть что-либо в ночной тьме. Я не сползала с дороги, чтобы не попасть на какую-нибудь трескучую траву, подползла к дереву у самой дороги и прислонилась к нему спиной. Надо было передохнуть. Раскинув в стороны руки, я с наслаждением потянулась всем телом. Раздался сладкий зевок.

Что это?.. Минуту я сидела, все еще держа раскинутыми руки, и прислушивалась. Тишина. Но кто-то зевнул, это был, несомненно, человеческий и притом очень близкий зевок. Здесь, возле меня, сидит враг, он меня не заметил, иначе бы не зевал.

Я ждала не шевелясь, почти не дыша. Чуть зашуршала ветка, близко-близко, но где же?.. Потом опять что-то скрипнуло… Я не могла определить, где же?.. С какой стороны?.. На земле или на дереве?..

И опять раздался длинный, самозабвенный и какой-то многоярусный зевок. Теперь все ясно. Я сидела под тем самым деревом, на котором прятался враг. Это была большая, старая ель. Ничего нельзя было разглядеть, сколько я ни всматривалась, подняв голову. Надо было отползти, чтобы посмотреть со стороны.

Но ползти в такой близости от врага?.. Я долго выбирала направление.

Ползти по дороге казалось мне теперь опасным, пройти бесшумно между деревьями было невозможно: низкий подлесок густо разросся.

Наконец, я сообразила, что враг укрыт больше с той стороны, откуда ждет опасность, он смотрит на восток, в сторону наших патрулей… Значит, надо двигаться по обочине дороги на запад.

Я припала к земле и снова поползла. Какая-то веточка хлестнула меня по лицу и сорвала шапку с головы. Я стала осторожно шарить вокруг себя, но проклятая шапка никак не попадалась мне под руку. Конечно, я не могла забыть, что над моей головой сидит враг, который не даст мне и пикнуть, если только меня обнаружит… Но завтра мне являться в роту… Не могу же я притти без головного убора!.. И я продолжала искать свою шапку. Сухая ветка громко хрустнула под тяжестью моего тела. Я замерла, втянув голову в плечи и судорожно сжимая винтовку.

Послышался шепот. Один голос, другой… Э, да он там не один… Они замолчали, потом опять перешептались, потом, кто-то из них еще раз зевнул… Значит, успокоились…

Тут мне уже было не до шапки. Я поползла дальше. Наконец, я привстала и посмотрела на ель.

Двое!.. Они были прикрыты ветвями, но я за эти часы так освоилась среди лесной темени, что хорошо видела их. Фашистские снайперы устроились с удобством. Один сидел пониже, другой повыше — и оба на каких-то перекладинках вроде скамеечек. У нижнего на перекладине стоял пулемет. Я изучала на курсах вражеское оружие и по силуэту сразу узнала германский ручной пулемет МГ-34. Итак, это целое пулеметное гнездо. Ну, едва ли вам удастся сделать хоть один выстрел!.. Я навела прицел на одного немца, потом на другого… Опять на первого, опять на другого… Я приготовлялась к тому

Прежде чем выстрелить, я оглянулась и прислушалась: нет ли какого-нибудь движения позади меня… Потом сама не знаю, для чего, я на секунду закрыла глаза, вбирая воздух. Начиналось мое первое сражение!

Наконец, я выстрелила. Случилось то, чего я не предвидела. Верхний гитлеровец свалился с перекладины и, падая, увлек за собою нижнего. Я опять выстрелила уже наугад — в летящие вниз тела, которые тяжело рухнули на землю. И сейчас же раздался близкий выстрел в стороне. Это, конечно, стреляла Фиса.

Послышались шаги на дороге. Фиса бежала быстро, слегка лишь пригнувшись.

— Где твой?

— Двое, — ответила я. — Вот лежат.

Фиса подскочила к кусту, и я услышала тяжелый удар прикладом. Потом она опять вышла на дорогу.

— Один был живой, гранату вытаскивал, я его стукнула. Вперед не зевай, Наташенька.

В самом деле, это мне самой надо было сделать. Ошеломленная своим успехом, я замешкалась.

— Нигде не стреляют, — шепнула я.

— Наши ждут выяснения, а немцы, должно быть, уверены, что это ихние снайперы кого-то отпугнули, — как всегда рассудительно, объяснила Фиса. Она махнула мне рукой, и мы побежали назад.

Вскоре послышался условленный свист, Фиса ответила таким же свистом. Удивительно, как быстро мы добежали!.. Несколько минут… А в ту сторону мы полночи двигались…

У пулеметного расчета нас радостно встретил лейтенант Ершов.

— Целехонькие?

— Троих сняли, дорога свободна, — доложила Фиса.

— Ах, вы, девочки мои золотые!..

Я спросила, где наше место в строю, но лейтенант сказал, что теперь обойдется без нас и приказал нам отдыхать.

Мы пошли к деревне, мимо двинувшихся вперед бойцов.

— Зачем ты шапку привязала? — спросила Фиса и дернула меня сзади за хлястик.

Оказалось, что моя шапка, скатившись с головы, зацепилась тесемками за пуговицу хлястика и болталась на спине.

Только мы подошли к избе, где оставили свои вещи, как позади нас послышались выстрелы. Я сказала, что мне совестно: люди дерутся, притом еще тыловики, а мы на отдых идем.

— Никогда не лезь, когда тебя не просят, — сказала Фиса. — В армии у каждого свое дело. Мы свое сделали. Приказано отдыхать — и ладно.

Но отдыхать нам не пришлось, потому что остаток ночи мы употребили на чистку оружия, а потом еще чистили обмундирование и стирали белье. Нельзя же было явиться в роту в грязном виде. Было уже совсем светло, когда послышался шум повозок. Фиса, хотя и была полуодетая, бросилась к двери и распахнула ее.

— Товарищи, у вас тут когда завтракают?

С улицы донеслись веселые голоса:

— Гляди, витрина!

— Завтрак на новом месте, дорога очищена.

— От немецкой пули, может быть, не погибнем, — сказала огорченная Фиса, — но от голоду обязательно помрем, если не выйдем из этого второго эшелона. Скорее собирайся, Наташа.

На пороге появился боец в телогрейке.

— Так я и думал, — сказал он, — что девушки в хате за сметаной сидят. Куликова и Рябинина?

— Да! — воскликнули мы в один голос.

Он оглядел нас строгим взглядом и произнес:

— Будьте в известности: я старшина первой роты Наметнюк Сергей.

— Есть, товарищ старшина, — сказала Фиса, и мы обе вытянулись перед начальством.

— Капитан приказал новые карты привезти, а заодно и вас тут разыскать. Садитесь на повозку.

Мы схватили свои мешки и винтовки и вышли на улицу.

Повозка была большая и почти порожняя. Ездового не было, и старшина сам уселся на передок. Нам сейчас же захотелось растянуться в просторном кузове, но мы постеснялись.

— Фиса, — зашептала я, — капитан приказал нас разыскать и доставить. Отчего это?.. От любезности или от того, что рассердился?

— Не знаю. Пожалуй, взгреет за опоздание! И она обратилась к старшине:

— Позвольте спросить… Мы вчера вечером должны были прибыть… Но лейтенант Ершов дал нам боевое задание… Известно это капитану?

— Известно, — коротко ответил старшина. Он пытался обогнать колонну повозок. Но ему это не удалось, так как просека была узкая. Пришлось двигаться в обозе.

Старшина обернулся к нам.

— Разрешаю лежать, — сказал он строго, как будто отдавая приказание.

Мы поблагодарили, но все-таки не легли. Кругом шли люди, которым не разрешалось садиться на загруженные повозки, и нам было неловко за наше привилегированное положение.

Старшина опять обернулся.

— Лежать приказываю! — крикнул он, но на этот раз улыбнулся почти виновато, будто обращался к нам с просьбой.

Мы немедленно растянулись, положив под головы мешки.

— Я так думаю, ночь не спали?

— Нет. Не опали.

— А покормили хоть вас?

— Нет! — крикнула Фиса.

Старшина пошарил под передком, достал что-то и опять обернулся. Выражение лица у него было не только строгое, но прямо-таки грозное. Он протянул нам пачку пшенного концентрата.

— К завтраку опоздаем. Жевать способны?

Мы оказались вполне способными к этому занятию, хотя до сих пор я и не подозревала, что можно жевать сухую кашу.

Потом мы опять улеглись, собираясь соснуть, но старшина вновь обернулся к нам:

— А которая тут двоих немцев скосила?

— Вот она, Наташа, — сказала Фиса.

Старшина окинул меня свирепым взглядом, опять пошарил под передком и протянул нам еще одну пачку каши.

Покончив с едой, мы улеглись на свои мешки и, конечно, заснули. Когда старшина разбудил нас, повозка стояла среди обгорелых изб на деревенской улице. Сильно били орудия. Невидимые снаряды, шипя, пролетали над нами.

— Вот мы какие вояки, — сказала Фиса. — Пушки гремят, а нас еще будить надо.

Из разрушенного дома вышел боец. Старшина передал ему лошадей, а нам приказал оставить мешки на повозке и следовать за ним. При этом добавил, что, если будет минометный обстрел, то мы заляжем среди обломков.

Он пошел вдоль большого мутного пруда. Стали попадаться бойцы. Они сидели небольшими кучками среди развалил и, когда мы проходили мимо, здоровались с нами вполголоса и без всяких шуток. Старшина сказал, что полк продолжает наступление, и рота выполняет свою задачу. Фиса шепнула мне, что, должно быть, задача будет дана и нам.

Мы вошли за старшиной в избу без крыши. Посреди комнаты стояли два командира. Один из них был капитан Каменщиков. Выслушав доклад старшины, капитан сказал мне и Фисе:

— Оставайтесь в этой избе. Можете отдыхать. Вы будете числиться при взводе управления и находиться в моем непосредственном распоряжении.

Потом он сообщил старшине, что заместителем своим назначает лейтенанта Синевича, а сам по вызову комбата уходит на полчаса в первый эшелон.

Это очень удивило меня. В какой там еще первый эшелон он уходит?.. Разве мы не в первом эшелоне?

Я не удержалась и спросила об этом. Капитан сложил карту и ответил:

— Сегодня моя рота находится во

Мы с Фисой переглянулись, и обе сразу рассмеялись.

— Почему так весело?

— Простите, товарищ капитан, — сказала я. — Но мы потому рассмеялись, что все время стараемся выйти из второго эшелона. Наконец, пришли в роту и опять — второй эшелон!

— От Белого до Черного моря, — ответил капитан, — лицом к лицу с неприятелем тянется цепочка бойцов. Это передний край. Отойдите назад самую малость, и вы уже во втором эшелоне. В любом пункте театра войны все, что впереди — фронт, все, что позади — тыл.

В это время раздались сильные удары.

— Ага! — крикнул капитан. — Наша батарея передвинулась ближе!

Они все вышли, а мы с Фисой легли на лавки.

— Солдат должен пользоваться каждой минутой, чтобы поспать, — сказала Фиса. — Запомни это правило. Чует мое сердце, что сегодня опять мы будем в деле. Ведь бьем фашистов, а?.. Напираем, а?..

— Не везде еще, — ответила я. — Наше наступление местное.

— Ну, местное… Но придет же время, когда мы сразу двинем по всем дорогам! Придет!

Она сейчас же заснула. Я тоже закрыла глаза, стараясь представить себе движение «сразу по всем дорогам».

Тысячи дорог, больших и малых, вели к одной вершине. Стремительно мчались люди, конница, машины, преследуя врага и расчищая путь к свободе и счастью.

А вслед за бойцами шли обозы с припасами и оружием, с мастерскими и лазаретами. Шли хозяйственники, мастера, инженеры — те, которые никогда не выходят из второго эшелона и никогда не расстаются с мыслью о людях переднего края. Шли на запад. К победе!