Немчик

Часть I. ЛЮБОВЬ

Тико Кипиани

НЕМЧИК

историческая драма

Памяти моих бабушки, Елизаветы Фёдоровны Ширяевой и мамы, Валентины Васильевны Рахмановой, переживших немецкую оккупацию в годы Второй мировой войны

Вместо предисловия

Эту историю рассказала мне моя бабушка, когда мне было шестнадцать лет. Меня в её рассказе потрясла жестокость, с которой окружающие люди относились к ребёнку, рождённому их односельчанкой от немецкого офицера. Мальчика годами подвергали травле, и это считалось в советском обществе нормой. Потом я надолго забыла об этой истории. Но когда Россия после восьми лет гибридной войны начала большую войну против Украины, история немчика неожиданно вернулась ко мне. По мере того, как я её описывала, масштаб произошедшей когда-то трагедии всё разрастался и разрастался. В немецкой оккупации находилось примерно 75 миллионов человек, из них 45 миллионов были женщины. Точное количество детей, рождённых ими от немецких солдат и офицеров, неизвестно. По оценкам историков, разброс цифр может составлять от 100 до 800 тысяч детей. В любом случае, речь идёт об огромном количестве людей, чьи судьбы были сломаны войной и советской системой. Многие немчики так никогда и не узнали о своём происхождении, так как выросли в детских домах. Оказалось, что ни в СССР, ни в России эта тема никогда не становилась предметом исторических исследований и художественной литературы. Единственный фильм на эту тему — «Одна война» — в 2009 году сняла Вера Глаголева. Моя книга — это дань памяти маленьким людям, которые, пережив ужасы войны и оккупации, никогда не становились героями книг и фильмов. Это дань женщинам и их детям, которые в течение десятилетий после окончания войны должны были заполнять в анкетах строку о том, что находились в немецкой оккупации. И это ещё один приговор советской системе, для которой жизнь отдельного человека никогда ничего не значила.

Эпизод 1. Неудавшаяся эвакуация

Повариха Матрёна Повалихина встретила немецкую оккупацию в родной Томаровке[1]. На руках у неё были две малолетних дочери, Аня и Валя, пяти и трёх лет, двое мальчиков умершей до войны сестры, они были постарше, Ване — восемь, Сёме — шесть, а также неходячая мать Ксения Никитична, которую все звали по отчеству — Никитишной. Мужа Матрёны, Петра Повалихина, тракториста местного колхоза, забрали на фронт ещё в июле 1941 года. Он был 1905 года рождения и попал под первый же призыв.

Матрёна — маленькая, худенькая женщина неброской внешности: волосы светлые, глаза серые прозрачные, взгляд потухший — предприняла неудачную попытку выбраться из Томаровки в безопасное место, когда началась массовая эвакуация учреждений на фоне быстрого наступления немцев. Но лежачая мать никуда ехать не хотела, беззвучно плакала и махала руками, мол, не трогай меня, умру здесь, на родной земле, здесь жила, здесь меня и похороните. Пока Матрёна уговаривала мать, были упущены драгоценные дни, когда ещё можно было добраться до Белгородского вокзала и уехать в Сибирь к дальним родственникам. Теперь же дороги были забиты тыловыми частями и машинами эвакуируемых гражданских контор и предприятий.

На Белгородчине стояла осень с её непрерывными дождями и распутицей, колонны двигались медленно, машины буксовали, у многих закончилось топливо. Военные начали забирать в колхозах гужевой транспорт. И когда Матрёна пришла к председателю колхоза просить подводу до Белгорода, тот отказал: все подводы были уже мобилизованы. Выручил сосед — согласился довезти до города на своей подводе, правда, не бесплатно.

Собирались впопыхах, мать голосила, дети размазывали слёзы по щекам. Матрёна, стиснув зубы, наконец собрала семью в путь. Однако пришлось вернуться, не проехав и половины пути: пробиться сквозь заторы на дорогах не вышло. Да и по словам тех сельчан, кто возвращался из Белгорода не солоно хлебавши, сесть на поезд с такой компанией, как Матрёнина — четырьмя детьми и лежачей матерью, — всё равно бы не удалось. Билетов не было, на перронах стояла плотная толпа, эвакуирующиеся брали поезда на абордаж.

То же сказал Матрёне и командир обогнавшей её подводу колонны.

— Откуда и куда вы едете с таким кагалом? — спросил Матрёну капитан в запылённой гимнастерке.

Лицо у него было осунувшееся, губы пересохли.

— Едем из Томаровки в Белгород, — ответила Матрёна.

Она почему-то решила, что капитан хочет им помочь. Но он и не думал этого делать:

— Возвращайтесь домой, — сухо сказал капитан. — Мы, военные, с трудом пробиваемся. Куда уж вам!

— Хотели эвакуироваться. Очень страшно оставаться, — робко оправдалась Матрёна.

— А здесь не страшно? Дорога — как на ладони. Если сейчас немец начнёт бомбить, укрыться негде. Все пропадем. Разворачивайтесь и езжайте домой.

Матрёне уже приходилось видеть изуродованных раненых в Томаровском тыловом госпитале, где она, как и другие слобожанки, ухаживала за ними. Она живо представила, что произойдёт, если бомба попадёт в их подводу, и побледнела. Капитан улыбнулся ей пересохшими губами. У него были синие глаза, рыжие брови и ресницы, из-под фуражки выбивались рыжие вихры.

— Не переживайте! Мы скоро вернёмся.

— Что же вы нас бросаете на произвол судьбы?! — в сердцах крикнула ему Матрёна. — Смотрите, мать неходячая, дети мал мала меньше! В селе остались одни бабы, дети и старики! Что мы будем делать?

— Простите!

Капитан резко развернулся и пошёл прочь. Но, сделав несколько шагов, обернулся, посмотрел на Матрёну своими ясными синими глазами и твёрдо произнёс:

— Обещаю вам, мы вернёмся. Мы обязательно вернёмся, — и ушёл к своим солдатам.

Матрёна долго смотрела ему вслед.

— Так что, вертаемся или нет? — спросил её сидевший на козлах сосед.

— Разворачивайся! — скомандовала Матрёна.

В глазах у неё стояли слёзы.

Эпизод 2. Красные сапожки

С августа враг непрерывно бомбил село. Приходилось прятаться в подвале, там постоянно держали матрасы, одеяла, воду и свечи.

В конце августа местные власти по приказу сверху начали сооружать стокилометровый противотанковый ров. Жителей Томаровки согнали на работы. Послали на это строительство и Матрёну, и она несколько дней рыла землю вместе с односельчанами, питаясь одной похлёбкой. А ночью, как и все, там же засыпала — прямо на голой земле, подложив руку под голову. И когда она

Измученная и грязная, Матрёна вернулась домой, когда Ваню нужно было собирать в школу. Но занятия продлились недолго, всего несколько дней, а потом школа закрылась: фронт быстро приближался к Томаровке.

Сооружение противотанкового рва закончили в конце октября. Но все труды оказались напрасными: Красная армия сдала позиции практически без боя.

В учреждениях и на предприятиях царил хаос: все готовились к эвакуации, вывозили сотрудников, оборудование, архивы, повсюду полыхали костры — жгли ненужные бумаги.

Перед уходом наши части вывезли всё оборудование, а технику, которую не успевали или не могли вывезти, уничтожили. Были взорваны железнодорожные мосты, ТЭЦ, крупяной завод, подожжён белгородский элеватор. Бетонные чаны мясокомбината, в которых подолгу хранилось мясо, были залиты керосином. Также были полностью опустошены продуктовые склады, а колхозные стада вывезены в тыл. Никто не думал о том, как будет во время немецкой оккупации выживать население. Продукты мгновенно исчезли с прилавков и тут же появились у перекупщиков, но уже по баснословной цене. Начался натуральный обмен. Городским жителям, у которых не было подсобных хозяйств, грозила голодная смерть. Те из них, кто имел сельские корни, возвращались в свои села, деревни и хутора.

Зерно на подожжённом элеваторе тлело ещё долго, жители ходили на пожарище, собирали обгоревшее и пропитанное бензином зерно и днями вымачивали его, чтобы приготовить попахивающие гарью, но всё же съедобные лепешки. Мясо из бетонных чанов, залитое керосином, тоже доставали, вымачивали и готовили. Если во время бомбёжки погибали лошади, всё мясо с них срезали до костей, на дорогах оставались лишь голые скелеты.

Наступала разруха, о которой Матрёна знала лишь по рассказам родителей и собственным отрывочным детским воспоминаниям о Первой мировой и Гражданской войнах. Однако её мать была на удивление спокойна.

— Не накручивай себя, дочка! — строго говорила Никитишна, лежа на пуховой перине. — Не впервой немца будем встречать. В восемнадцатом году стоял у нас немец семь или восемь месяцев — с марта по ноябрь. Только в конце ноября наши части его выбили из села. Тебе тогда три годика с небольшим было, не помнишь ничего, наверное.

— Не помню, мама! — подтвердила Матрёна. — И как вам жилось всё это время? Страшно было?

— Конечно, страшно! Под чужой властью всегда страшно жить. Хотя и своя была не лучше. Кто бы к нам ни приходил — будь то красноармейцы, корниловцы, немцы, деникинцы, — все расстреливали мужчин, забирали скот и еду. Ну и вещами хорошими тоже не брезговали.

— Господи! — воскликнула Матрёна и уронила голову на стол.

— Господа всуе не поминай! — пристыдила её мать. — Немцы не самыми худшими из всех были. Они только семьи коммунистов преследовали. Зато началась нормальная торговля. Мой отец до революции занимался сапожным промыслом. А какие красивые сапожки он шил — сносу не было!..

— Сапожки-то его я как раз помню. Я их на свадьбу надевала — те, что он ещё для тебя сшил, которые в сундуке лежат.

— А я и запамятовала! Вот она, болезнь треклятая… — мать замолчала. — Так вот, твой дед с приходом немцев вздохнул свободнее, и торговля оживилась у него, заказы пошли.

— Ты что, приветствуешь фашистов, мама? — изумилась Матрёна.

— Упаси Боже! Я лишь говорю, мы столько напастей пережили в жизни — и эту напасть переживём.

— Мне Бога поминать не даёшь, а сама поминаешь, — упрекнула её Матрёна.

— Ой, смешное вспомнила! — продолжила мать, будто не замечая дочкиного упрёка. — После того как немец ушёл, к нам прислали пленных французов — строить кирпичный завод. Так они всех лягушек в нашем болоте выловили и съели!

— Да что ты! — рассмеялась Матрёна. — Неужели правда?

— Чистая правда! — со смехом ответила ей мать. — Я сама видела, как они тех лягушек готовили на костре. И нам предлагали попробовать. Один парень попробовал. Сказал, на курицу лягушачье мясо похоже.

— Да ну, чтобы лягушка была по вкусу, как курица — ни за что не поверю!

Женщины снова рассмеялись. Мать даже закашлялась от смеха.

— А принеси-ка ты мне эти сапожки! Хочу их в руках подержать.

— Мама, не придумывай! — Матрёне не хотелось лезть в сундук.

— Ну принеси, что тебе стоит! — канючила мать.

Вздохнув, Матрёна пошла к сундуку, достала расшитую крестиком льняную простыню, в которую была завёрнута пара красных хромовых сапожек на небольшом каблучке рюмочкой и со шнуровкой впереди, и подала матери. Мать осторожно развернула холст.

— Вот же красота! — Никитишна дотронулась до гладкой, шелковистой кожи искусной выделки. — Эх, когда-то и мои ножки отплясывали в этих сапожках! Отец столько любви в них вложил! Большим мастером был.

Внезапно лицо Никитишны сморщилось, и она заплакала.

— Прекращай, прекращай! — Матрёна обняла мать. — Хочешь примерить их? Я тебе помогу.

— Да куда уж мне! Смотри, какие ступни расшлёпанные! — мать стянула с ног одеяло и пошевелила пальцами на ногах. — Не налезет на меня теперь эта красота. Лучше ты надень!

Сапожки были Матрёне по ноге — лёгкие, нарядные. Неожиданно для себя самой она ощутила внутренний подъём, накинула на плечи цветастую шаль, взяла её за кончики, развела руки в стороны и пошла отбивать дробь по горнице:

Ох, молодка, молода,

Победная голова!

Да ой-ли, о лели,

Я-ли, ой лели, лели,

Невзлюбила вся семья

Да ни свёкор, ни свекра,

Свёкор журмя журит,

Свекра дурою зовёт,

От деверьев жизни нет,

От невесток почёту,

От золовок вся кутня,

Вся кутня-коломутья,

милый друг по мне,

На чужой на стороне,

На чужой на стороне,

Печалится обо мне[2].

Вернувшиеся с улицы дети с удивлением наблюдали, как всегда озабоченная и хмурая мать отплясывает в красных сапожках, а бабушка, которая только и знает, что лежать да стонать, отбивает ладонями ритм и весело подпевает дочке скрипучим голосом.

Эпизод 3. Немцы

Несмотря на благостные воспоминания Никитишны, в слободе прихода немцев ждали со страхом. Дети представляли врагов большеголовыми, тонконогими уродцами — как с карикатур Кукрыниксов.

— Немцы теперь навсегда придут? — тревожился Ваня.

— Да что ты, мой сладкий! Конечно, не навсегда, — успокаивала его бабушка. — Как только Красная Армия наберётся сил, сразу прогонит немца восвояси. В восемнадцатом году немец тут недолго продержался. И сейчас так будет.

— А почему у Красной Армии сейчас нет сил? — не унимался Ваня.

— Ох, Ванечка, нельзя такие вопросы задавать! — забеспокоилась Никитишна.

— Тогда мы с Сёмой наберем камней, сядем в засаду и будем кидаться ими в немцев, поможем Красной Армии! — расхрабрился Ваня.

— Что ты, милок, не надо! У них и пистолеты, и ружья, и автоматы. Лучше немцев не злить и лишний раз на глаза им не показываться. Обещаешь мне, что будешь вести себя тихо?

— Обещаю! — нехотя согласился Ваня, но по глазам было видно, что он не собирается отказываться от своих планов.

Немцы вошли в Томаровку 22 октября 1941 года и стали организовывать жизнь по своим правилам. Солдат и офицеров расквартировали по домам сельчан. Выбор падал в первую очередь на самые просторные и добротные постройки.

Матрёнин дом сразу привлек внимание оккупационных властей: он был новым, из красного кирпича с черепичной крышей и резными белыми ставнями. В доме были просторные тёплые сени, на первом этаже располагались большая горница и две спаленки. Из горницы узкая деревянная лесенка вела на мансарду. Отапливался дом большой русской печью. В ней же обычно и готовили в холодное время года. Дом был обставлен добротной деревянной мебелью: были у Повалихиных и буфет с резьбой, и книжный шкаф, доверху уставленный книгами, и изящные этажерки с разной мелочью. Члены семьи спали на деревянных кроватях, устланных пуховыми перинами и покрытых расшитыми подзорами. На кроватях громоздились пирамиды из пуховых подушек, накрытые ажурными вязанными накидками. Везде, где только можно, красовались такие же ажурные салфетки: лежачая Никитишна вязала их теперь десятками из белой хлопчатобумажной нити десятого номера.

На гладком, выскобленном до белизны деревянном полу лежали пёстрые домотканые половики. В горнице стоял большой прямоугольный обеденный стол, который по выходным и праздникам накрывали богато расшитой скатертью. На стене в горнице висели дореволюционные тёмного дерева часы с кукушкой, подаренные Никитишне на свадьбу отцом. Многие добротные вещи в этом доме имели дореволюционное происхождение. Сохранилась даже большая мягкая льняная скатерть с вытканными на сером фоне бледно-жёлтыми двуглавыми орлами и с широкой мягкой бахромой. Её, как и другие памятные вещи, Никитишна бережно хранила в сундуке и никогда не использовала.

На подворье Повалихиных также располагался большой сарай с курятником, банька и отхожее место — всё чистое, аккуратное. За домом был яблоневый сад, несколько вишнёвых деревьев, многочисленные кусты малины, крыжовника и смородины — чёрной и красной, а также большой ухоженный огород, возделываемый трудами Матрёны и детей.

Немецкие офицеры заняли дом, но на улицу семью не выгнали, как это происходило в других случаях. Старший офицер, господин Эрхардт, разрешил Матрёне с оравой остаться в тёплых сенях: наступали холода. За это она должна была убирать дом и стирать для немцев.

Матрёна на ночь стелила в сенях матрасы и тряпки, которые не понадобились постояльцам. Теперь вся её семья спала на полу вповалку. Днём матрасы и одеяла складывали одно на другое, и на этом подобии ложа лежала Никитишна. Готовили и кипятили воду для чая на примусе, пока было, чем его заправлять, а потом на улице в котелке на костре из хвороста и щепок, которые собирали дети.

В первые же недели немцы перерезали всех кур на Матрёнином подворье и опустошили подвал, съев запасы солений и грибов, заготовленных на зиму. Они также разворошили сундук Никитишны, изодрали на портянки часть добротных домотканых льняных простыней, наволочек и рушников из Матрёниного приданого — с кружевными прошвами, вывязанными тончайшим стальным крючком с головкой в один миллиметр, и красивой вышивкой крестиком, над которыми Матрёна когда-то корпела долгими зимними вечерами. По местным обычаям у невесты в приданом должно было быть столько постельного белья, чтобы его хватило на двадцать лет. У Матрёны было хорошее приданое. И вот теперь немцы его безжалостно уничтожали.

В середине ноября Томаровка, как и вся Белгородчина, перешла на немецкое время: стрелки часов перевели на час назад. На улицах появились полицейские — «полицаи», среди них было много местных. Начались аресты не успевших эвакуироваться коммунистов.

Школы не работали. В одной из них немцы организовали госпиталь; здание другой школы было разрушено, в оставшейся его части разместили конюшню и полевую жандармерию. Ходили слухи, что именно в жандармерии пытают коммунистов.

Происходящее вводило Матрёну в состояние панического ужаса. Спасала рутина: надо было как-то кормить, мыть, утешать четверых детей и больную мать, а также вести домашнее хозяйство в непривычных условиях. И без того худенькая Матрёна стала ещё худее, даже губы у неё как будто стали тоньше — или она их так сжимала от напряжения, под глазами появились тёмные круги.

Труднее всего было добывать еду. С приходом немцев работы не стало. Матрёна еле-еле сводила концы с концами, чтобы прокормить свою ораву. Приходилось продавать вещи, которые представляли хоть какую-то ценность и которые удалось спрятать от незваных гостей, или менять эти вещи на еду.

Первыми были проданы родительские обручальные кольца и золотые серёжки Никитишны, которые отец подарил ей на свадьбу. За обручальное кольцо перекупщик дал шестьсот рублей, этих денег хватало на шесть буханок хлеба. Тридцать восемь золотых червонцев — неприкосновенный запас из приданого Никитишны, который родители Матрёны хранили на чёрный день, — был отдан на общее благо ещё в 1931 году, когда колхозные активисты собирали у слобожан золото на покупку за границей нового трактора. «Эх, как бы они сейчас пригодились!» — думала Матрёна, расставаясь с последними семейными реликвиями.

Иногда Матрёна наблюдала через приоткрытую в горницу дверь, как пылал огонь в печи, а немцы — голые молодые мускулистые — приводили себя в порядок, ни на кого не обращая внимания, и хохотали. Единственным, кто никогда не ходил по дому голым, был господин Эрхардт.

Эпизод 4. Первая казнь

Пятнадцатого ноября на центральной площади Томаровки немцы соорудили виселицу. А на следующий день принудительно согнали на площадь местных жителей. Люди в ужасе ожидали, кого же будут

Александр Петрович и Александр Фёдорович с трудом взошли на помост. Оба были босыми, на их телах виднелись страшные кровоподтёки, а на груди у обоих висели таблички с надписью «партизан». Когда обоим Александрам накинули петли, у Матрёны в глазах потемнело и она рухнула наземь. Кто-то поднял её, оттащил в сторону. Очнулась она от того, что соседка Настёна Техниченко — крупная незамужняя деваха за тридцать — била её по щекам. Рядом стоял господин Эрхардт.

— Уведите её быстрее! — скомандовал он Настёне.

Настёна подхватила Матрёну под руки и потащила в сторону дома. Уже находясь дома, Матрёна долго не могла найти себе места от увиденного. Ей хотелось то рвать на себе волосы, то убиться от бессилия. Матери она ничего рассказывать не стала — та и так была не в себе, детям — тем более. Но дети всё уже знали: слухи в слободе распространяются быстро.

— Тётя, ты была на казни? Как это, когда человека вешают? Петька Петренко сказал, что он ногами долго-долго сучит… — начал было Ваня.

— Замолчи! — закричала на него Матрёна. — Не смей так говорить! Никогда!

— Дочка, ты чего орёшь? — удивилась мать.

— Ты не поняла? Сегодня и вправду казнили двух коммунистов. Повесили на площади. Это очень страшно!

Матрёна металась по сеням.

— Я не знала, — перешла на шёпот мать. — И кого же казнили?

— Александра Петровича и Александра Фёдоровича из райкома партии, — так же шёпотом ответила ей Матрёна.

— Так райком же эвакуировался?

— Их оставили в подполье.

— Вот оно как, — мать замолчала.

— Повесили, значит, — продолжила она через некоторое время и вдруг заплакала, запричитала. — Горе-то какое! Горе-то какое!

— Мама, не надо! Тут дети! — попыталась остановить её Матрёна, но сама тоже расплакалась.

Следом за ней начали плакать дети.

Поздно вечером, когда детей уложили, Матрёна пошла к местной знахарке бабке Биджике попросить какой-нибудь успокоительный настой: на душе у неё было невыносимо тяжко и от этого она не могла сомкнуть глаз.

Биджика без расспросов впустила Матрёну в дом. Её жилище было настолько ветхим, что не привлекло немцев в качестве места для постоя, его местоположение не подходило и под блиндаж, поэтому дом не разломали.

У бабки уже был гость — дальний родственник Матрёны дед Федот. На столе перед ним стоял графин со смородиновой настойкой и нехитрая закуска: варёная картошка, солёные огурцы и мелко нарезанный репчатый лук, политые подсолнечным маслом.

Дед был уже прилично пьян и сидел за столом, раскачивая головой:

— Какие люди сгинули, какие люди!

Он запрокинул очередную стопку.

— Ты чего хотела? — спросила бабка Матрёну.

— Хотела успокоительного попросить, — зашептала Матрёна. — Плачу не переставая после этой ужасной казни, успокоиться не могу. Так жаль их — Александра Петровича и Александра Фёдоровича!.. Всё из рук валится. Хоть сама вешайся!

Матрёна всхлипнула.

— Садись за стол! — строго приказала бабка, налила настойку в стопку и придвинула её к Матрёне. — Вот тебе успокоительное.

— Я ж не пью! — попыталась отказаться Матрёна.

— Пей! — скомандовала Биджика. — Пей залпом! За души невинноубиенных рабов твоих, Александра и Александра, молимся, чтобы земля была им пухом. И чтобы попали они в рай в конечном итоге. Хотя коммунистам в раю не место. Но такой мученической смерти даже они не заслуживают.

Бабка перекрестилась.

— Опять ты за своё, старая! — попрекнул её дед. — Никак не можешь коммунистам революцию простить. Уж сколько лет прошло, а в тебе всё сидит эта контра.

— Ты зато первый коммунист на селе!

— И горжусь этим!

Дед запрокинул очередную стопку. Матрёна выдохнула и последовала его примеру. Настойка обожгла горло и горячо разлилась по телу — у бабки все настойки были очень крепкие, градусов под семьдесят.

Дед Федот придвинул к Матрёне закуску.

— Закуси, дочка!

Матрёна съела солёный огурец.

— Давай не стесняйся, налегай! — уговаривал её дед. — Небось целый день ничего не ела. А то голова закружится — и до дому не дойдёшь. Помяни обоих Сашков! Крепкие мужики были! Настоящие коммунисты! Все пытки перенесли без единого крика, без единого стона. И на смерть пошли с улыбкой, как на праздник.

Дед уронил голову на стол и горько заплакал.

— Не зря же говорят, что на миру и смерть красна, — утешила Биджика деда. — Хуже, когда где-нибудь во рву человек кончается или в чистом поле. И никого рядом с ним нет. Некому оплакать его.

Бабка замолчала. Дед вытер глаза:

— Хоть бы похоронить их дали по-человечески, ироды! Говорят, в Белгороде на базарной площади виселицу соорудили. И там повешенные по несколько суток висят — для устрашения народа.

— Батюшки мои! — всплеснула руками бабка.

— А за что их повесили, дедушка? Что они сделали?

— Их поймали, когда они резали телефонные провода, связывающие немецкий штаб с фронтом.

— Бедные они! — всхлипнула Матрёна.

— Ещё евреев зачем-то арестовывают, — перевёл тему разговора дед. Причём целыми семьями. Больницу открыли местную, персонал обязали работать, а лечить народ всё равно некому: всех врачей-евреев увезли в кацет в Белгород.

— Что такое кацет? — перепросила бабка.

— Концентрационный лагерь, немцы его так называют — кацет. Там не только евреев содержат, там и коммунисты сидят, и комсомольцы, и пленные красноармейцы. Условия ужасные. Кормят плохо, бьют, пытают, женщин и мужчин содержат в камерах вместе. Сущий ад!

— А как же немцы узнают, кто коммунист, кто комсомолец, а кто еврей?

— Это уже старосты и полицаи стараются, которые на службу к немцу пошли. Составляют списки и передают оккупантам. И самое страшное, дочка, что не только они доносят. Говорят, в Белгороде перед немецкой тайной полицией очередь в пятьсот человек выстроилась с доносами.

— Так и на тебя, дедушка, могут донести? — ужаснулась Матрёна.

— Могут, — печально согласился дед.

Уже и настойка закончилась, и закуска, а молодая женщина, старуха-знахарка и дед — бывший революционный матрос, а теперь связной у партизан — ещё долго сидели за столом и оплакивали первых казнённых подпольщиков. За окном завывал ветер,

Из приказа Рейхенау[3]:

В вопросе поведения войск по отношению к большевистской системе имеются еще во многих случаях неясные представления.

Основной целью похода против еврейско-большевистской системы являются полный разгром государственной мощи и искоренение азиатского влияния на европейскую культуру. В связи с этим перед войсками возникают задачи, выходящие за рамки обычных обязанностей воина[4]…

Эпизод 5. Полевая кухня

Из приказа Рейхенау:

Пленные русские офицеры рассказывают с язвительной усмешкой, что агенты Советов свободно ходят по улицам и зачастую питаются из походных немецких кухонь. Подобное поведение войск объясняется только полным легкомыслием. Пора начальствующему составу пробудить в себе понимание борьбы, которая ведётся в настоящее время.

Снабжение питанием из полевых кухонь местных жителей и военнопленных, которые не работают на вермахт, является такой же неправильно понятой гуманностью, как и раздача сигарет и хлеба.

Все, в чем тыл отказывает себе, терпя большие лишения, руководство с большими трудностями посылает на фронт, солдат не должен раздавать врагу, даже в том случае, если это является трофеями. Они являются необходимой частью нашего снабжения.

На Матрёнином подворье расположилась солдатская кухня. Еду немцы готовили в большом котле под навесом. К котлу выстраивалась очередь из солдат, расквартированных в соседних домах. Когда аппетитные ароматы начинали разноситься по двору, Матрёнины дети принимались просить у неё еду. Они были постоянно голодными.

Однажды Матрёна не уследила, как пятилетняя Аня, взяв свою миску, встала в очередь за похлёбкой вместе с немцами. Солдаты смеялись, но не прогоняли её. Аня была красивой девочкой с пышными, кудрявыми тёмно-русыми волосами и огромными синими глазами. Неожиданно один из офицеров, увидев русскую девочку в солдатской очереди, разразился бранью и, выхватив пистолет, приставил его к голове ребёнка.

Ваня и Сёма, издалека наблюдавшие за происходящим, кинулись в сени к Матрёне:

— Тётя, тётя, там немцы хотят Аньку убить!

Не помня себя от ужаса, Матрёна выбежала во двор. Ей уже приходилось видеть, как на улице немецкий офицер ради забавы застрелил побирушку. Но ситуация с Аней уже разрешилась. Пистолет был положен в кобуру, хотя недовольный офицер ещё продолжал чертыхаться и бросать грозные взгляды на девочку.

Аня стояла у котла, а весёлый белобрысый парень на раздаче накладывал ей в миску еду. Рядом с девочкой находился господин Эрхардт — тот самый старший офицер из числа расквартированных у Матрёны — и что-то втолковывал её обидчику, который был, видимо, младше его по званию.

Когда миска была наполнена, господин Эрхардт подвёл Аню к оцепеневшей Матрёне:

— Девочка можно приходить за обед, когда наш солдат сыт. Надо стать конец очереди.

Аня бросилась к матери, та забрала у неё миску, боясь пролить её содержимое.

— Мое имя Ханс. Wie heißt du? Как тебя звать?

До сих пор господин Эрхардт не интересовался именем хозяйки, хотя жил в её доме уже несколько недель.

— Матрёна, — еле слышно прошептала перепуганная женщина.

— Мат-рёна, Мат-рёна, — повторил офицер. — Трудное имя! Но я запомнить. Если ты имеешь проблема, можешь всегда говорить мне. Я помогать.

Матрёна кивнула.

— Я имею Nichte… — офицер замялся. — Как это по-русски… Моя сестра имеет дочь.

— Племянница, — добавила Матрёна.

— Да, племянница! — обрадовался офицер. — Она очень похож на твоя дочь. Я показать фото.

Ханс полез в нагрудный карман, вытащил оттуда фотографию и протянул её Матрёне.

На снимке была девочка лет пяти-шести, такая же кудрявая и глазастая, как Аня, в красивом платье с рюшами и кружевами, добротных ботиночках. На шее у неё была бархатная полоска с драгоценной подвеской. Чужая ухоженная девочка, которая не знала, что такое война, нужда и унижение, стояла на красивом высоком стульчике и мирно улыбалась Матрёне.

— Это Гретхен. Она жить Марбург, — Ханс улыбнулся.

У него были лучистые серые глаза с пушистыми ресницами. Матрёна впервые обратила внимание на его внешность. До этого он был просто немец, враг, безликая фигура, воплощение её непреходящего страха. Теперь она увидела высокого сухощавого парня, возможно, своего ровесника или чуть старше, с изящными кистями рук, которые никогда не знали тяжёлой работы, и манерами, выдававшими в нём горожанина и образованного человека.

Ханс забрал у Матрёны фотографию Гретхен, ещё раз любовно взглянул на неё и спрятал в нагрудный карман.

— Как звать твой дочь?

— Аня, Анна.

— Анна, — повторил немец. — У нас есть это имя. Моя сестра звать Анна-Лена. Теперь иди! — неожиданно строго сказал он, но глаза его искрились.

Ой, по улице по шведской,

По проулочке немецкой,

Леоли, ой, лёли, да леоль, лёли, лёли.

Ой, по проулочке немецкой,

По калиновому мосточку

Ишли-прошли две девицы,

Две незваны сестрицы,

В руках несли фонарёчек,

В фонарёчке огулёчек,

Восходили на мосточек,

Навстречу им паренёчек,

Разбил девкам фонарёчек,

В фонарёчке огулёчек,

Провалился огулёчек

Сквозь калиновый мосточек.

Да с востоку, да с востоку,

Да с восточной сторонушки

Буйны ветры да вставали,

Огулёчек раздували,

Калинов мост зажигали.

Горит жарко, выгорая,

Младца сердце завнывает,

Не по батюшке, не по матушке,

Не по той шельме — молодой жене

По душе — красной девице,

По названой да сестрице.

Эпизод 6. Волки

С того дня Ханс начал оказывать Матрёне, которую он называл на свой лад — Мартой, постоянные знаки внимания. У Ханса был фотоаппарат, и Матрёна обрадовалась, когда он вызвался сфотографировать её с детьми. Ханс проявил снимки в дивизионной фотолаборатории. На оборотной стороне фотографий виднелись водяные знаки с названием немецкой фирмы, выпускавшей фотобумагу. Даты снимков Ханс подписал от руки.

Офицер часто баловал детей Матрёны — угощал их шоколадом и галетами из своего пайка. Аня теперь ходила к котлу с большой миской, и белобрысый солдат доверху наполнял её едой. Никого уже не удивляла кудрявая девочка в солдатской очереди. Принесённую ею еду Матрёна делила на всю семью, но и этой еды было недостаточно для такой оравы.

— А почему бы тебе не сходить на украинские хутора? — посоветовала ей однажды соседка Настёна. — Есть маленькие хутора, всего на два-три двора. Немцы там

— Путь неблизкий. Я подумаю, — Матрёне было страшно решиться идти в Украину.

— Что тут думать! Детей надо кормить, — Настёна была категорична.

Перед Новым годом Матрёна решилась: погрузила на саночки приличные вещи, оставшиеся с прежних времён, и отправилась пешком в Украину менять свои пожитки на еду. Золота у неё уже не было, но сохранились ещё дореволюционные серебряные ложки и кое-что из красивой одежды, которую ей и матери отец привозил из Москвы, когда ездил с председателем колхоза на Выставку достижений народного хозяйства.

Заветные хутора были далеко, идти пришлось с остановками. Последний переход оказался самым тяжёлым.

Просёлочная дорога была пуста, в предвечерних сумерках темнел безмолвный лес, поскрипывал наст под ногами у Матрёны. И вдруг вдалеке завыл волк. К нему присоединился ещё один волчий голос, затем третий, четвёртый. И вот уже жуткий волчий хор завывает вдали. У Матрёны похолодело сердце.

Вокруг ни одной живой души, не у кого просить помощи. Только низкие снеговые тучи, исчезающая во мраке дорога и мрачная стена леса. Матрёна вспомнила все страшные рассказы про волчьи стаи, которые время от времени нападали на местных жителей. Не спасались от волков даже опытные охотники. Куда уж худенькой Матрёне, измученной долгой дорогой! Даже ускорить шаг она не могла.

Ноги у неё стали ватными от страха. «Господи, Спаси! Господи, Спаси!» — только и могла она шептать пересохшими губами. И Он спас, поманил волков в другую сторону, а Матрёну довёл до заветного хутора. Там её накормили, обогрели, нагрузили саночки салом, подсолнечным маслом, мукой, квашеной капустой, сушёными грибами, цибулей и мёдом и поутру отправили домой.

Когда полуживая Матрёна буквально вползла в сени, она обнаружила там только Никитишну.

— Мама, а где дети? — даже не поздоровавшись, в волнении спросила она.

— Ты чего так всполошилась? В горнице сидят, — ответила мать. — Там их Ханс со своими ребятами развлекает.

Сняв верхнюю одежду и разгрузив продукты, Матрёна осторожно вошла в горницу. Ханс и вправду сидел за столом с детьми — другие офицеры уже ушли в свои комнаты — и рассказывал её детям сказку. Маленькая Валюша сладко спала у него на руках. Матрёна только хотела открыть рот, но Анечка, угадав её желание, зашикала на неё: «Мама, тише! Тут самое интересное!» Матрёне ничего не оставалось, как тихо присесть рядом с детьми. Ханс рассказывал им предание о Лоэнгрине, Рыцаре Лебедя, который спустился на землю из волшебного замка, чтобы спасти от бесчестья прекрасную брабантскую принцессу Эльзу, а затем женился на ней. Матрёна, затаив дыхание, слушала романтическую историю любви. По условиям брачного договора, принцесса не знала имени мужа и не должна была спрашивать его об этом. Но злые языки заставляют её усомниться в благородном происхождении мужа и потребовать у него раскрыть своё имя и происхождение. Рыцарь называет Эльзе своё имя и навсегда покидает её. В этом месте Матрёна чуть не расплакалась. Но слёзы всё же выступили у неё на глазах, когда Ханс сказал, что Эльза умерла от тоски. Ханс с улыбкой наблюдал за реакцией Матрёны.

— Ты, как ребёнок, жалеешь сказочную принцессу, — шепнул он ей, когда относил спящую Валюшу в сени.

— Но её и вправду очень жаль! Почему она не могла спросить мужа о его имени? Это несправедливо.

— Любовь — это прежде всего доверие. Эльзе не хватило доверия. Она усомнилась в муже — и потеряла его.

Ханс осторожно положил спящую Валюшу в постель.

— Уложи детей и приходи в горницу. Надо поговорить.

Укладывая детей, Матрёна думала, о чём же с ней хочет поговорить Ханс. Одна мысль об этом разговоре почему-то приводила её в волнение.

— Как ты могла уйти из дома на несколько дней, оставив детей на больную мать? — Ханс смотрел на неё так строго, что Матрёна чуть не расплакалась.

— Нам не хватает еды, — наконец вымолвила она. — Я ходила на украинский хутор менять вещи на продукты.

— Я должен был догадаться! — воскликнул Ханс. — У тебя большая семья. Ты не можешь кормить детей одной похлёбкой. Им нужно больше еды. Я попробую найти тебе работу. Что ты умеешь делать?

— Я повариха. Работала раньше в колхозной столовой. Могу готовить на большое количество людей. Училась на курсах, свидетельство есть.

— Хорошо, — сказал Ханс. — А теперь покажи, что ты привезла.

Они снова пошли в сени, и Матрёна показала Хансу привезённые продукты.

— Негусто. Что ты отдала за них?

— Два больших платка павлово-посадских, платья и жакетки почти новые, туфли свои отдала. И ещё дюжину серебряных ложек. От дедушки остались, с дореволюционных времен. На самом деле, продуктов много. Здесь бы я столько не выменяла.

— Удачный вояж! — улыбнулся Ханс. — Ты голодная?

— Да, — ответила Матрёна.

— Пойдём поедим.

Ханс взял шмат сала и луковицу из привезённых Матрёной припасов и направился в горницу.

— Подожди, — она протянула ему глиняную бутыль.

— Что это?

— Горилка! На хуторе дали для сугрева, чтобы я не замёрзла по дороге. Вроде нашей водки, только ещё крепче.

— Давай! — заулыбался Ханс.

Он принёс из своей комнаты банку тушёнки и открыл её для Матрёны. Она достала стопки. Ханс разлил горилку. Выпили.

— Горилка! Очень крепкая горилка! — Хансу понравилось новое слово.

— Ешь! — указал он Матрёне на тушёнку. — Я буду сало с луком, мне нравится сало.

Видимо, горилка всё же ударила Хансу в голову: когда он провожал Матрёну из горницы в сени, он внезапно схватил её, притянул к себе и крепко поцеловал, после чего Матрёна долго не могла заснуть. Однако на следующий день Ханс вёл себя как обычно.

Эпизод 7. Муж

Теперь Ханс ежедневно общался с Матрёной, если не был в отъезде или на стрельбах в лесу. Он читал книги, которые находились в доме, спрашивал Матрёну о значении незнакомых слов и всё лучше и лучше говорил по-русски. В январе он устроил Матрёну поварихой в офицерскую столовую, и у неё появились деньги и продукты.

Разглядывая тонкие руки молодой женщины, Ханс удивлялся, как она может таскать на

— Я сильная, — смеялась Матрёна. — Не смотри, что худая. У русских женщин есть особая сила. Она внутри.

— Не сомневаюсь, — улыбался Ханс. — Ты очень сильная. И смелая. Даже волков не испугалась.

— Испугалась.

— Но всё же пошла в одиночку через дремучий лес.

Их отношения начинали походить на флирт. Ханс всё чаще засматривался на Матрёну, и она не отводила глаз. Его товарищи отпускали шуточки в их адрес, скорее всего беззлобные, потому что Ханс отвечал на них с улыбкой. Как-то он перевёл для неё одну такую шутку.

— Они говорят, что ты очень маленькая — как Дюймовочка. И если я захочу взять тебя в Германию, могу просто положить тебя в нагрудный карман.

Матрёна почему-то засмущалась и убежала в сени под дружный мужской смех.

Наблюдая за начинающимся романом Матрёны и Ханса, его сослуживцы тоже были не прочь завести себе дюймовочек из числа местных женщин, но за неимением таковых удовлетворялись ласками проституток из борделя. В свободное время Ханс и его парни отправлялись на штабном автомобиле в Белгород. Там их ожидало несколько развлечений: театр, кино, офицерское казино и бордель. Ханс тоже участвовал в этих поездках. Компания возвращалась домой поздно, иногда только под утро, и в подпитии. Однако после того, как Ханс положил глаз на Матрёну, он стал реже сопровождать товарищей в этих вояжах, а когда ездил с ними в Белгород, к проституткам не ходил. Матрёна об этом даже не догадывалась. А у товарищей Ханса появился новый повод для шуток. И эти шутки ему не нравились.

В отсутствие друзей Ханс проводил время в разговорах с Матрёной. Обычно они сидели за столом в горнице и пили чай с галетами или с пирожками, которые пекла Матрёна. Её пирожки очень нравились Хансу.

— Расскажи, как ты познакомилась с мужем, — попросил он однажды.

Находясь рядом с Хансом, Матрёна парила в облаках. Упоминание о муже мгновенно вернуло её на землю. По-бабьи она любила мужа: Пётр был симпатичным, сильным мужчиной — мускулы так и перекатывались у него под рубахой, но при этом грубоватым и неразговорчивым. Его интересовала техника: он одним из первых на селе освоил трактор, мечтал стать лётчиком и даже прошёл подготовку в ОСОАВИАХИМе[5], хотя для этого приходилось ездить в другое село.

Никитишне будущий зять показался надёжным, как в поговорке: «за мужа завалюся — ничего я не боюся». И когда Пётр посватался к Матрёне, мать велела ей соглашаться без раздумий. Матрёна и согласилась. В быту Пётр был суров, в любви неласков, а после выпивки становился просто бешеным и обязательно гонял Матрёну — это в нём начинала бродить казацкая кровь: предки его матери когда-то пришли на Белгородчину из-за Днепра. Но семью обеспечивал и делал по дому всю мужскую работу.

— А кто тебе сказал, что замужество — лёгкая ноша? — наставляла мать Матрёну. — Это твой крест. Вот и неси его без жалоб. У твоего отца тоже была казацкая кровь, и он тоже был со мной суров. Зато какой дом построил! Живи и радуйся!

Матрёна и не жаловалась.

Голос Ханса вернул её в реальность:

— Ты слышишь меня, Марта?

— Да, задумалась что-то.

— Расскажешь про мужа?

— Расскажу. Я с Петром познакомилась на вечеринке.

— Что такое вечеринка?

— Зимой на селе работы мало. И молодёжь вскладчину снимает какую-нибудь хату. Там и устраивается вечеринка, то есть парни и девушки собираются вместе, выпивают, поют, танцуют, знакомятся.

Ханс закивал, мол, понял.

— Пётр пришёл с соседнего хутора — Лахтен-ки, — продолжала Матрёна. — И на третий день знакомства сделал мне предложение. Поженились. Ничего особенного. Не так красиво, как описывают в романах.

Ханс рассмеялся:

— А ты мечтала о любви, как в романах?

— Кто ж о ней не мечтает? — вздохнула Матрёна.

— Этот дом построил твой муж? — сменил тему Ханс.

— Нет, дом построили мои родители. Здесь раньше мазанка стояла, которую ещё предки моего отца построили.

— Мазанка, — повторил Ханс. — Что это — мазанка?

— Это дом с глиняным полом и обмазанными глиной стенами, которые обязательно белят.

Получается беленький чистенький домик. Отец решил на его месте построить кирпичный дом — большой, просторный, с высокими потолками.

— У него хорошо получилось, твой дом очень красивый, — согласился Ханс.

— Отец всё свободное время на этой стройке проводил, многое делал своими руками. Они у него были золотыми. Даже ставенки сам вырезал — Матрёна показала рукой на окна.

— Где сейчас твой отец? На фронте?

— Он скоропостижно скончался ещё до войны.

— Сожалею. Как это произошло?

— Однажды он сам, без чьей-либо помощи поднял очень тяжёлое бревно, и у него кровь горлом пошла. Врач потом сказал, что это язва желудка открылась. Испустил дух за полчаса. Мать после его смерти слегла от горя. До сих пор болеет.

— Мне очень жаль.

Возникла небольшая пауза, после чего Ханс продолжил расспросы:

— Кем работали твои родители?

— Отец был счетоводом в колхозе, окончил специальные курсы. Был правой рукой председателя колхоза. Тот его очень ценил. А мама — учительница.

— Так вот откуда у тебя столько книг!

— Да, это всё мамины книги. Правда, сейчас она ничего не читает. Только салфеточки вяжет.

— Почему ты не стала учительницей?

— Это грустная история. В другой раз расскажу.

— Ладно, — согласился Ханс. — Только не забудь.

— Мне пора укладывать детей, — Матрёна встала из-за стола.

Ханс молча смотрел на неё. Она продолжала стоять. Наконец, словно выйдя из оцепенения, Ханс произнёс:

— Иди! Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Матрёна медленно пошла к двери, чувствуя, как он провожает её взглядом. Ей очень хотелось, чтобы он окликнул её. Но он не окликал.

Эпизод 8. Партизаны

Новости с фронта, а также о действиях партизан и карательных операциях немцев Матрёна получала только от деда Федота. Она же делилась с ним и бабкой Биджикой новостями из газеты «Белгородская правда», которую теперь издавали оккупационные власти. Газету приносил Ханс. С декабря 1941 года она называлась «Восход»(Woszchod-Aufstieg)и выходила под лозунгом «Конец большевизма означает начало освобождения русского народа». В газете, помимо пропагандистских материалов, оккупационные власти печатали распоряжения для местных жителей, которые нужно было беспрекословно выполнять, в том числе распоряжения о продуктовой и трудовой повинности. Большинство таких

Читая в оккупационной газете хвалебные статьи о победоносном продвижении германских войск, дед Федот плевался и пояснял, что на самом деле всё не так. Красная Армия одерживает большие победы, а вражеские части не так успешно продвигаются, как пишут немецкие пропагандисты. Да ещё и партизаны немцам покоя не дают. Из рассказов деда Матрёна поняла, что в округе действует несколько партизанских отрядов, и один из них — непосредственно в Томаровке.

Рассказы деда давали надежду, что ситуация на фронте в скором времени может перемениться. Матрёна восхищалась бесстрашием партизан, которые проводили свои акции прямо под носом у врага, хотя нередко платили за это жизнью.

Однако со временем она обнаружила трагическую закономерность: после каждой партизанской акции немцы жестоко расправлялись с мирными жителями. И ответ карателей никогда не был адекватным. Допустим, уничтожат партизаны одного офицера вермахта, а немцы расстреливают в отместку полтора десятка мирных жителей. Освободят партизаны деревеньку, убив несколько вражеских солдат, — а потом туда приходят каратели и сжигают деревеньку дотла со всеми жителями.

Однажды Матрёна сказала об этом деду.

— Деда, я понимаю, когда партизаны уничтожают боевую технику врага или взрывают мосты, по которым движутся вражеские войска. Оно того стоит. Но когда убивают подвыпившего офицера, а в ответ оккупационные власти расстреливают десятки мирных жителей… Зачем так рисковать нашими жизнями?

— Да что ты такое говоришь, дочка?! Что значат наши жизни в сравнении с победой Красной Армии? Если надо — все погибнем! Зато наши потомки будут жить счастливо!

— А как же мои дети? Как же моя больная мама? Или я? У нас нет права на будущее? Если мы все погибнем, откуда возьмутся потомки? Кто порадуется этому прекрасному будущему, о котором ты мечтаешь? Сам-то ты прожил долгую жизнь…

— Ох, не нравится мне, дочка, что ты сейчас сказала. За такое партизаны и к стенке поставить могут. Мы все сейчас должны быть как единый кулак. Нет больше отдельных жизней. Нет у них цены. Есть только советский народ и его интересы. А твои интересы мелкие и контрреволюционные, — глаза у деда загорелись недобрым огнём.

Матрёна потеряла дар речи. В разговор вмешалась Биджика:

— Ты чего разошёлся! Матрёна права. Партизаны сознательно рискуют своими жизнями. Но они не вправе распоряжаться жизнями других людей. И про Красную Армию мне ничего не говори. Когда наши части отступали, кто все продуктовые запасы вывез и уничтожил? Красная Армия. Так?

— Так, — согласился дед. — Потому что нельзя было ничего врагу оставлять.

— А о людях они думали? Людям-то как жить? Надо было людей в первую очередь эвакуировать. А вывозили заводское оборудование, технику, продовольствие и партийцев с семьями. Вот если бы Матрёну и её детей немцы не кормили, чтобы с ними стало?

— Не хочу с вами больше разговаривать! — рассердился дед. — Вы сейчас договоритесь до того, что немцы у вас хорошенькие, добренькие, красивенькие… Вон у Матрёны в доме какие красавцы живут! Небось, уже кто-то из них и глаз на неё положил. А то, что каратели невинных людей пытают, живьём закапывают в землю или сжигают, про это вы думать не хотите! Ваши дрянные жизни бережёте!

Дед стукнул кулаком по столу, резко встал и направился к выходу.

— Наши жизни не дрянные! — прокричала ему вслед Биджика. — Каждая жизнь есть проявление Божьей воли!

Но дед уже вышел из дома, хлопнув дверью.

— Ты с ним больше таких разговоров не веди, — вздохнула Биджика. — Он не понимает, о чём ты говоришь. Детей у него никогда не было, а коммунизм на пару с сифилисом ему весь мозг проел.

— А при чём тут сифилис? — удивилась Матрёна.

— А ты разве не знаешь, почему у них женой детей нет?

— Не знаю.

— Он привез жене сифилис из дальнего похода, когда ещё до революции на флоте служил. Сам заболел и жену заразил. Тогда уже медицина знала, как сифилис лечить. Но они оба остались бесплодными. Кстати, наш дед ещё тот гуляка, даром что коммунист. С половиной села переспал. А женщины не боялись с ним спать — от него ж забеременеть нельзя.

— Вот это история! — удивилась Матрёна. — Жаль мне его жену. Получается, что он ей всю жизнь поломал. Неудивительно, что она всё время болеет.

— И поменьше ему рассказывай про своих постояльцев — что делают, куда ездят, — посоветовала Матрёне Биджика. — И про работу в офицерской столовой ничего ему не говори. А то он всё передаст партизанам — и пиши пропало. Немцы тебя не пожалеют, если узнают, что ты дала наводку. А тебе надо детей растить. И вообще, пореже пересекайся с нашим революционным дедом.

— Я поняла, — мысль о том, что общение с дедом Федотом может быть опасным для неё, до сих пор не приходила Матрёне в голову.

Из приказа Рейхенау:

К борьбе с врагом за линией фронта еще недостаточно серьезно относятся. Все еще продолжают брать в плен коварных, жестоких партизан и выродков — женщин; к одетым в полувоенную или гражданскую форму отдельным стрелкам из засад и бродягам относятся все еще как к настоящим солдатам и направляют их в лагеря для военнопленных. (…)

Необходимо полное разоружение населения в тылу сражающихся войск, принимая во внимание протяженность и уязвимость путей подвоза. Насколько это возможно, следует прятать и охранять трофейное оружие и боеприпасы. Если же боевая обстановка не позволяет этого, то оружие и боеприпасы выводить из строя.

Эпизод 9. Пуля и ядро

Сколько ни уговаривали Ханса его товарищи поехать с ними в офицерское казино, он твёрдо стоял на своём, мол, хочет остаться дома, почитать книжку. Парни, подмигнув ему на прощанье, уехали, и Ханс с Матрёной остались в горнице вдвоём. Детям было категорически запрещено заходить туда без разрешения.

Матрёна к тому времени уже настолько осмелела, что не стеснялась сама задавать Хансу вопросы.

— Вот ты меня всё расспрашиваешь о моей жизни, а о себе ничего не рассказываешь, и о своей семье тоже, — пристала она к нему.

— Я плохо знаю русский язык. Боюсь, мне не хватит слов.

— Не притворяйся! Ты хорошо говоришь по-русски. Лучше своих товарищей.

— Они не изучали русский так долго, как я.

— Тем более.

— Что тебе рассказать?

— Значит, ты из интеллигенции.

— Да, наверно.

— А почему не стал музыкантом или учителем?

— Мой дед по материнской линии хотел, чтобы я стал профессиональным военным, потому что он сам профессиональный военный, а сыновей у него не было. Я его единственный внук. Все остальные — девочки. Когда я появился на свет, мое будущее было предопределено.

— А ты этого хотел? Хотел идти на войну?

— Меня всегда интересовало военное дело. После гимназии я окончил военную академию в Берлине. Мои отец и дед воевали в Первую мировую войну. Отец получил тяжёлое ранение, и на этом его военная карьера закончилась. А дед прошёл войну без единого ранения. В моей семье все мужчины воевали. Война — это такое же естественное состояние, как мир. Люди либо залечивают раны от предыдущих войн, либо готовятся к новым. Иного не дано. Иногда война — это единственный способ восстановить историческую справедливость.

— А какую историческую справедливость сейчас восстанавливает Германия?

— Мир плохо обошёлся с нами в Первую мировую войну. И особенно Франция. Германия была вынуждена платить огромные, непомерные репарации. Мы потеряли территории и потеряли уважение к самим себе. Германский народ был унижен. Поэтому нынешняя война — это не только способ вернуть утраченные земли и приобрести новые, но и способ вернуть Германии величие, показать миру, на что способен немецкий народ. Тысячелетняя история Рейха не может быть перечеркнута по чьей-то прихоти.

Ещё одна причина — фюрер хочет освободить мир от коммунистической угрозы. Для этого надо разгромить очаг коммунизма — Советский Союз. Большевики причинили русскому народу огромное зло. Если Германия победит, это даст вам долгожданное освобождение.

— Ты очень красиво говоришь, — Матрёна не вполне поняла первую часть тирады Ханса про унижение немецкого народа, но его речь звучала вдохновенно. — А тебе не страшно убивать других людей на войне или быть убитым самому?

Ханс не сразу ответил ей, точнее пропел, на немецком[6]:

Nun adjö, Luise, wisch ab das Gesicht,

eine jede Kugel, die trifft ja nicht;

denn träfe jede Kugel apart ihren Mann,

wo kriegten die Könige ihre Soldaten dann!

Die Musketenkugel macht ein kleines Loch,

die Kanonenkugel ein weit grösseres noch;

die Kugeln sind alle von Eisen und Blei,

und manche Kugel geht manchem vorbei.

На прощанье, Луиза, вытри слёзы с лица,

Ведь не каждая пуля найдет храбреца.

Если б каждый выстрел открывал дорогу в ад,

Где бы короли набирали солдат.

Пусть пули из мушкета лишь дырочку пробьют,

А пушечные ядра нас в клочья разнесут —

Нет мозга у железа, нет глаза у свинца,

Вернуться невредимым есть шанс у храбреца.

— О чём эта песня?

— Это куплеты из старого прусского марша. В них поётся о том, чтобы женщина не плакала, провожая мужчину на войну. Не все пули попадают в цель. И если бы каждая пуля достигала цели, где бы короли набирали солдат? Мушкетная пуля может сделать маленькую дырочку, а пушечное ядро — большую, но это всего лишь свинец и железо, и многих из нас они даже не задевают.

— Ты совсем не боишься умереть?

— Умереть за Великую Германию — это большая честь. Мы все мечтаем об этом. И не думаем о смерти, как о чём-то очень страшном.

— Однако ты строишь планы на будущее.

— Каждый человек строит планы на будущее. В любой ситуации.

— Всё равно ты не похож на вояку, — Матрёна взяла его за руку. — У тебя такие длинные пальцы, как у музыканта.

— Я умею играть на рояле, — Ханс не спешил убирать руку, он сжал пальцы, и теперь Матрёнина рука оказалась в его руке. — Мама настояла на том, чтобы учить меня музыке. Это было её условие. Я хорошо играю. Если бы здесь был рояль, я бы тебе показал.

— Раньше в старой библиотеке стоял рояль, — вспомнила Матрёна. — Это дом, где расположен ваш штаб.

— Точно, рояль и сейчас там стоит! Пойдём туда! — обрадовался Ханс. — Мне очень хочется поиграть для тебя.

— Нас не пустят, — попыталась удержать его Матрёна. Ей не хотелось уходить из дома в морозную январскую ночь.

— Меня не могут не пустить, я офицер Генштаба[7], — временами Ханс был очень упрям.

Эпизод 10. Шопен

Старая библиотека располагалась в доме, который до революции принадлежал местному купцу Шевченко. Когда библиотека переехала в новое здание, купеческий дом отдали под одно закрытое учреждение. В доме осталась роскошная массивная купеческая мебель вместе с роялем. Он стоял в бывшей гостиной, которая теперь стала местом отдыха штабных офицеров. Дежурный открыл гостиную для нежданных посетителей и включил нижний свет — настенные бра. В штабе было тепло — Ханс и Матрёна сняли верхнюю одежду, положили её на одно из кресел и прошли к роялю.

Ханс сел на банкетку, поднял крышку рояля, потёр руки одна о другую, чтобы разогреть их, и притронулся пальцами к клавиатуре. Матрёна встала рядом, облокотившись на инструмент.

Полилась музыка, от которой у Матрёны защемило сердце. Рояль был немного расстроен, но Матрёна этого не замечала. Она не сводила глаз с длинных, изящных пальцев Ханса, которые буквально летали по клавиатуре, и чувствовала, как любовь переполняет всё её существо. Она никогда ни к кому не испытывала подобных чувств, разве что к детям, когда они были ещё младенцами. Это была та самая безусловная любовь, о которой говорится в Священном Писании, что она «не ищет своего». Бабка Биджика знала много цитат из Писания, и Матрёну эта цитата когда-то поразила. Ей хотелось прикоснуться к худым щекам Ханса, гладить их и целовать, гладить и целовать… Но почему-то она уже знала, что он не примет такого умилительного отношения к себе. Этот мужчина не нуждался ни в жалости, ни в опеке, ни в материнской заботе. Он сам организовывал жизненное пространство вокруг себя, наполняя его деятельной энергией, заботой и любовью. Матрёна любила его и в то же время — боялась любить. Боялась, что не сможет дать ему того, в чём он нуждается, не сможет конкурировать с

От щемящей музыки и внутренних переживаний у Матрёны выступили слёзы на глазах.

Музыка прервалась. Ханс поднял глаза на Матрёну.

— Ты плачешь? Почему?

Он вытащил из кармана носовой платок и протянул ей.

— Музыка слишком красивая, — всхлипнула Матрёна, вытирая глаза. — Сердце щемит от неё.

— Это этюд Шопена, который называютÄolische Harfe[8]. По-русски — этюд Эоловой арфы. Ты знаешь, что такое Эолова арфа?

Матрёна покачала головой.

— Это инструмент, который начинает звучать, когда ветер колеблет его струны. А Эол — это повелитель ветров. Никогда не видела такой инструмент? Его обычно устанавливают на улице, в ветреных местах, например, крыше.

— Нет. Не видела и не слышала.

— Когда дует слабый ветер, Эолова арфа издаёт нежные переливы, как в этом этюде. А при сильном ветре — устрашающие громкие звуки.

Матрёна слушала его, затаив дыхание.

— Кстати, моя сестра тоже плакала в детстве, когда слушала музыку Шопена. У тебя чувствительная душа, Марта. Сядь рядом, устанешь стоять.

Ханс придвинул к ней свободную банкетку, Матрёна села, и он продолжил играть. От его носового платка исходил аромат дорогого мужского одеколона. Матрёна прижала платок к носу и вдыхала, вдыхала этот чужой волнующий аромат. Исчезли ужасы войны, и в мире, разрываемом артиллерийскими снарядами и бомбами, ненадолго воцарилась любовь — совершенно невозможная, у которой не было будущего, но которая была бесценным даром судьбы.

Стояла ясная морозная ночь. Они возвращались домой притихшие от нахлынувших чувств. Ханс всю дорогу держал Матрёну за руку. Когда они вошли в дом, Никитишна и дети уже крепко спали в сенях. Ханс, не отпуская руки Матрёны, провёл её дальше, в свою комнату, а точнее, в её бывшую с Петром спальню. Они оба сбросили верхнюю одежду, и Ханс начал раздевать Матрёну.

— Подожди, — прошептала она и сама сняла толстые рейтузы с начёсом.

Она боялась, что он будет смеяться, увидев, какое неприглядное белье она носит. Но ему было ни до чего.

— Молчи, молчи, — прошептал он, подхватил её на руки и рухнул вместе с нею на кровать.

«Осквернила брачное ложе» — эта мысль на мгновение мелькнула у неё в голове, но чувство пересилило стыд.

На пике страсти он внезапно отстранился от неё.

— Подожди, — прошептал он, доставая маленький коричневатый картонный пакетик с надписьюVulkan.

Он вытащил из пакетика круглый предмет из белой тонкой резины.

— Что это? — удивилась она.

— Не знаешь?

— Нет.

— Это защита для тебя и для меня. Называется kondom. С ним мы не заразим друг друга никакими половыми болезнями, а ты не забеременеешь.

— И что ты будешь с ним делать?

— Надену на свой penis, — рассмеялся Ханс.

Проснулись они от того, что на улице кто-то неистово жал на клаксон.

— Парни предупреждают меня, что вернулись, — сообразил Ханс и быстро натянул штаны.

— Подожди, я сейчас тоже оденусь и уйду в сени! — заторопилась Матрёна.

Он остановил её:

— Не одевайся! Ещё совсем рано. Сюда никто не войдёт. Я встречу парней и вернусь к тебе.

Пока Ханс общался в горнице с изрядно захмелевшими друзьями, Матрёна думала о том, что никогда ещё её тело так не дрожало от одного лишь взгляда мужчины. Это было немыслимое, невероятное счастье.

Эпизод 11. Lili Marleen

Теперь Ханс и Матрёна проводили вместе почти каждую ночь. Обычно Матрёна укладывала детей, а потом шла в горницу, где её ждали Ханс и его друзья. Незаметно для себя она стала частью их компании. Парни играли в карты за обеденным столом, горланили песни, а Матрёна сидела в обнимку с Хансом и всё больше привыкала к его особенному миру. Потом они вместе уходили в спальню.

В ясную погоду они ходили вечерами в купеческий дом, и Ханс играл для своей Марты на рояле.

Иногда Матрёна топила баньку только для них двоих. Боевые товарищи Ханса в такие моменты провожали их долгими взглядами. Не то чтобы им нравилась Матрёна, просто молодым мужчинам, которые уже третий год шли дорогами войны, хотелось женского тепла и любви. Их любимой песней былаLili Marleen[9], и они часто её распевали, когда им становилось грустно:

Vor der Kaserne

Vor dem großen Tor

Stand eine Laterne

Und steht sie noch davor

So woll’n wir uns da wieder seh’n

Bei der Laterne wollen wir steh’n

Wie einst Lili Marleen.

Unsere beide Schatten

Sah’n wie einer aus

Daß wir so lieb uns hatten

Das sah man gleich daraus

Und alle Leute soll’n es seh’n

Wenn wir bei der Laterne steh’n

Wie einst Lili Marleen…

Перед казармой

Встретимся весной

Там, где столб фонарный —

Верный часовой

Замер навек у серых стен,

Где мы к любви попали в плен

С тобой, Лили Марлен.

Были мы две тени,

Стали как одна —

Только на мгновенье,

Но всем любовь видна.

Под фонарём у серых стен,

Где поцелуи видно всем,

Стоим с Лили Марлен[10].

— Кто такая эта Лили Марлен? — однажды спросила Матрёна Ханса.

— Вообще-то, это имена двух девушек, которые нравились поэту, написавшему эту песню. Лили и Марлен. Он был солдатом в Первую мировую войну. Это очень красивая песня. Солдат и девушка встречаются под фонарём, Laterne, который стоит у ворот казармы. Когда они целуются, их тени сливаются в одну. Солдату пора возвращаться в казарму, но он готов сесть на гауптвахту, лишь бы ещё немного побыть со своей девушкой. Он уходит на войну и в окопе вспоминает это свидание, а также думает о том, кто будет стоять с ней под фонарём, если его убьют.

— Но его не убили?

— Нет. Я уже говорил тебе, что большинство пуль пролетает мимо.

Этот фонарь прочно засел в голове у Матрёны. Каждый раз, заслышав звуки Лили Марлен, она представляла влюблённую пару, целующуюся под ним, и у неё щемило сердце.

В ночь

— Что-то случилось? — осторожно поинтересовалась она.

— Потом расскажу. Спи!

Матрёна слышала, как от дома отъехал автомобиль. Всё стихло. Но спать она не могла, интуитивно понимала: произошло что-то ужасное. Друзья Ханса так и не вернулись с гулянки. Возможно, причина была в этом.

Ханс объявился лишь следующей ночью и был в стельку пьян. Есть и пить не стал, молча разделся, рухнул на кровать и провалился в сон. К Матрёне даже не прикоснулся. И лишь утром рассказал ей о произошедшей трагедии:

— Прошлой ночью русские разбомбили офицерское казино.

Матрёна охнула.

— Наводку летчикам дал один партизан, — продолжил Ханс. — Все офицеры, которые находились в это время в казино, либо погибли, либо ранены. Это почти сто человек. Моих друзей в числе живых нет.

Ханс рассказывал страшную новость бесстрастным голосом, и от этого было ещё страшнее.

Матрёна искренне жалела погибших парней Ханса, она привыкла к ним за эти месяцы, узнала их имена. И они тоже привыкли к ней и по примеру Ханса угощали её детей шоколадом и галетами, играли с её племянниками. Особенно хорошо к мальчикам относился Отто — высокий, ладный парень с копной пшеничных волос и улыбчивыми васильковыми глазами. Все они были не женаты, и никто не оставил после себя потомства. Но за незнакомого партизана её сердце болело больше. Она знала, что его будут жестоко пытать, прежде чем убьют.

— Я очень сожалею, Ханс. Мне так жаль твоих ребят! Я привыкла к ним за эти месяцы и полюбила их.

— Спасибо!

— Партизана поймали?

— Да.

— Что с ним будет?

Ханс резко повернулся к ней:

— А как ты думаешь? — в его глазах блеснула холодная ярость.

— Его убьют? — прошептала Матрёна.

— Да, его убьют, казнят. Но сначала с ним будут долго разговаривать. И я сам хочу спросить с него за каждого из своих погибших товарищей.

— Ты будешь его пытать? — ужаснулась Матрёна.

Ханс внимательно посмотрел на неё:

— Не буду, есть другие люди для этого. Но хочу на это посмотреть.

Матрёна побелела. Он заметил это. Взял её за руку и неожиданно мягко сказал:

— Я знаю, ты жалеешь этого партизана, потому что он русский. Но это война. И он мой враг. Я его жалеть не могу. Он тоже не пожалел моих друзей, потому что они его враги. Сейчас разбирают завалы на месте казино. Мне нужно поехать и опознать останки моих парней. Если что-то найдут. Поверь, это очень тяжело.

Ханс встал из-за стола. Матрёна вдруг осознала, что и он нуждается в сочувствии. Она обняла его:

— Прости, прости!

Ханс тоже обнял её и погладил по спине:

— Мы ещё поговорим. Сейчас мне нужно ехать.

Он поцеловал её и быстро ушёл. А она так и осталась стоять, думая о том, что один и тот же человек, который рассказывал сказки её детям, вдохновенно играл Шопена, теперь собирается пытать партизана или смотреть, как его пытают, что в её понимании было одно и то же. Но разлюбить Ханса было выше её сил.

Из приказа Рейхенау:

В случае применения оружия в тылу армии со стороны отдельных партизан, применять в отношении их решительные и жестокие меры. Эти мероприятия распространяются также и на мужское население с целью предотвращения возможных с его стороны покушений. Пассивность многочисленных якобы антисоветски настроенных элементов, занимающих выжидательную позицию, должна уступить ясной решимости активно сотрудничать в борьбе против большевизма.

Если они не идут на это, то пусть не жалуются на то, что с ними обращаются как с приверженцами советского строя. Страх перед германскими мероприятиями должен быть сильнее угрозы со стороны бродячих большевистских остатков.

Эпизод 12. Свадебный наряд

У стен Архангельского храма немцы устроили воинское кладбище. К февралю 1942-го там уже было несколько десятков могил. На этом кладбище похоронили и сослуживцев Ханса.

Через несколько дней после похорон Ханс стал разбирать их вещи. В вещмешке Отто обнаружились красивые красные хромовые сапожки с каблучком-рюмочкой и шнуровкой впереди. Ханс позвал Матрёну:

— Тебе знакома эта вещь?

— Это же мои сапожки! — всплеснула руками она. — Где ты их нашёл?

— В вещах Отто.

— Эти сапожки хранились в мамином сундуке. Мы не успели всё спрятать перед вашим приходом.

— Ты злишься на него за то, что он взял их?

— Нет. Разве на мёртвых можно злиться?

— Ты права. Он был хорошим парнем. На войне со временем все привыкают грабить. Иногда делают это просто по привычке. А порой даже не могут воспользоваться награбленным. Так что твои сапожки вернулись к тебе.

Ханс повертел сапожки в руках, а потом протянул их Матрёне:

— Надень!

Матрёна долго зашнуровывала сначала правый, а потом левый сапожок. Всё это время Ханс неотрывно смотрел на неё. Наконец она встала и прошлась по комнате. Ханс залюбовался на неё:

— Очень красивые!

— Эти сапожки мой дедушка ещё до революции стачал для моей мамы. На её свадьбу. А мама мне их передала. И я тоже в них выходила замуж. Фамильная ценность.

— Твой дед был большим мастером. Красивая обувь и в Германии дорого стоит. А какое у тебя было свадебное платье? Белое, с фатой?

— Нет. У нас принято на свадьбу надевать традиционный костюм. У каждой девушки он есть.

— Он сохранился?

— Да, я успела его припрятать.

— Можешь показать?

Матрёна принесла большой холщовый мешок, в котором среди тряпок был спрятан её свадебный наряд.

— Вот, смотри!

Она разложила вещи на столе. Основу костюма составлял чёрный шерстяной косоклинный сарафан без складок, сильно расклешённый книзу. По подолу и на груди он был украшен серебряными и золотыми позументами, а по подолу — ещё и лентами. Сарафан был укороченным, чтобы из-под него были видны сапожки. К нему прилагался чёрный фартук, также украшенный понизу позументом и лентами. Рубаха с вышивкой в виде растительного узора и кружевом состояла из двух частей: верхней (стан)

Ханс с изумлением разглядывал принесённые Матрёной вещи.

— Никогда не видел ничего подобного. А лапти где?

— У нас в слободе лаптей не носят. Здесь всегда ходили только в сапогах — и мужчины, и женщины, и дети.

— Надо же! — не переставал удивляться Ханс. — Я думал, все русские носят лапти.

— В других районах раньше носили лапти, и сейчас, наверное, носят. Но у нас в слободе у всех есть украинские корни. А украинцы никогда не носили лаптей. До революции здесь было много сапожных мастерских. Вот и мой дед был сапожником.

— Богатый наряд!

— Такие богатые костюмы есть не у всех. Мне мой достался от матери. Только рубаху я заказывала портнихе. А потом сама её расшивала. Расписываться в сельсовет мы с Петром ходили в обычной одежде. А свадьбу играли дома, и я была в этом наряде.

— Ты можешь всё это надеть?

— Конечно!

Матрёна сгребла со стола вещи и ушла с ними в спальню.

Когда она появилась в дверном проёме в полном облачении, Ханс её просто не узнал. Худенькая и робкая Матрёна превратилась в статную молодуху. Глаза у неё озорно блестели. Она поставила руки в боки, прошла в центр горницы и вызывающе посмотрела на Ханса. Он обошёл вокруг неё и, остановившись перед ней, неожиданно потребовал:

— Давай, Марта, пляши!

— Не могу, — она вдруг обмякла и опустила руки.

— Почему?

— На душе тяжело. Только недавно твоих парней похоронили. Всё ещё переживаю.

Про партизана она промолчала. Ханс внимательно посмотрел на неё:

— Мне тоже тяжело. Но жизнь продолжается. И каждое мгновенье имеет свою цену. Так что пляши, Марта, пока мы живы! — Ханс опустился на стул.

Матрёна вздохнула и пошла рассыпать каблучками мелкую дробь по горнице. Постепенно к ней вернулся кураж, и она запела:

— Не журися, жена,

Не печалься, госпожа!

В Китай-город поступлю,

Белил-румян накуплю,

Белил-румян накуплю,

Своей жене отошлю.

Умывайся, жена,

Затирайся, госпожа!

— Я, натершись, набелившись,

Грать на вулицу пойду.

Грать на вулицу пойду.

Весь карагод[11] разобью.

Ох, кто дурень, нехорош,

Того с улицы долой,

Кто подолбанный, рябой.

Того с улицы домой.

Ханс улыбался, наблюдая за ней.

— Иди сюда, — позвал он её, когда она остановилась, раскрасневшись от танца.

Он посадил её себе на колени, крепко обнял, да так, что у неё аж что-то хрустнуло внутри, и произнёс:

— В Германии куплю тебе наши традиционный костюм —Tracht[12] и научу тебя нашим танцам.

Эпизод 13. Сестра

Всё это время Никитишна либо не замечала, что дочь перестала спать в сенях, либо делала вид, что не замечает. А дети были слишком малы и наивны, чтобы понять суть происходящего. Разве что Ваня иногда косился на Матрёну.

Матрёна же часто по привычке засыпала рядом с детьми, пока укладывала их. В таких случаях Ханс никогда не будил её. «Нам с тобой хватит наших ночей, не хочу отнимать тебя у детей», — говорил он.

Ханс приодел возлюбленную: купил ей в Белгороде красивое бельё и те самые фильдеперсовые чулки, о которых она мечтала, изящные туфельки и модные платья, а также дорогие духи. Он пока не слишком задумывался о том, как сложится их будущее, но уже не мыслил его без неё. Многие из его друзей завели русских зазноб. Были и такие, кто женился на русских девушках. Однако на разведёнках оккупационные власти жениться не разрешали — блюли мораль. А Матрёна и развёденкой-то не была, она по-прежнему была замужней женщиной, хотя судьба её мужа была неизвестна. Возможно, она уже овдовела, но документального подтверждения этому факту не было. Поэтому оформить с ней отношения на оккупированной территории Ханс даже при желании не мог.

После гибели сослуживцев к Хансу так никого и не подселили. Выждав неделю, он велел Матрёне переместить мать и детей в дом:

— Если возникнет необходимость поселить сюда других офицеров, твои вернутся в сени. А пока пусть живут в нормальных условиях.

Зима пролетела в одночасье. Астрономическая весна пришла в марте, но больше была похожа на продолжение зимы. Ворскла вскрылась ото льда в конце марта. А по-настоящему запахло весной лишь в апреле.

Как только деревья зазеленели, оккупационные власти начали вырубать парки и скверы: боялись партизан. Приходили тревожные новости, что парней, девушек и молодых женщин угоняют в Германию. Одну семнадцатилетнюю девушку увезли из соседнего дома — Лиду, сестру Настёны. Матрёна понимала, что только близость с Хансом спасает её от этой участи.

Они сидели на ступеньках крыльца, синий сумрак уже спустился на село и на окружающие его бескрайние поля, холмы и перелески. На небе одна за другой проявлялись звёзды. Природа пробуждалась.

— Помнишь, ты спрашивал меня, почему я не стала учительницей, как мама?

— Да, спрашивал. Но ты не захотела рассказывать. Сказала, что это грустная история.

— История грустная. Могу сейчас рассказать.

— Расскажи.

— Я очень хотела поступить в педагогическое училище. Но отец скоропостижно скончался. А мать слегла. И стало не до учёбы. Я рассказывала тебе о смерти отца.

— Я помню. Мне очень жаль.

— Моя старшая сестра Альбина вышла замуж, переехала к мужу и родила детей. Мне надо было работать. Тут и подвернулись курсы поваров. Потом я вышла за Петра, тоже родила детей. А перед войной сестра умерла. Ей было всего двадцать семь лет. Её муж оставил у нас племянников, Ваню и Сёму, а сам уехал неизвестно куда.

— Что случилось с твоей сестрой? Почему она так рано умерла?

Матрёна почувствовала, как слёзы подступают к горлу:

— Она пыталась вытравить плод и сделала себе йодное спринцевание.

Ханс вопросительно посмотрел на Матрёну:

— Что она сделала, я не понял?

— Она хотела избавиться от беременности, не хотела рожать ещё одного ребёнка от непутёвого мужа. Ввела себе йод в матку. Началось заражение крови.

— Зачем она сделала с собой такое? — поразился Ханс.

— Да всё из-за мужа! — разрыдалась

Матрёна вытерла платком слёзы.

— Аборты Сталин запретил. А сестра была фельдшером-акушером. Тайком помогала другим женщинам избавляться от плода. Вот и себе помогла! — Матрёна снова принялась рыдать.

— Успокойся, успокойся! — Ханс осторожно обнял её за плечи.

Матрёна оплакивала сестру, и одновременно в её душе поднималась волна нежности к человеку, который был врагом её страны, но понимал её лучше, чем родная мать и законный муж. Он был единственным, на кого она могла опереться в это тяжёлое время. Она повернула к нему своё бледное, заплаканное лицо. Свет из окна упал на неё.

Ханс видел светлые, почти белые пряди её длинных волос, которые выбились из-под платка, тонкие черты лица, сияющую кожу, светло-серые глаза, полные любви и печали, и она вдруг показалась ему Эльзой из сказки о Лоэнгрине — с жемчугами в русых косах, — которую нужно было непременно спасти.

— Я женюсь на тебе! — страстно произнёс он. — Увезу тебя в Германию и женюсь! Я хочу любить тебя, наряжать тебя, рожать с тобой детей, жить до старости и никогда не расставаться.

— И умереть в один день, — добавила сквозь слёзы Матрёна.

— И умереть в один день, — повторил он.

Растопилася да банюшка,

Ай, разгорелася каменка,

Да и лю, ой, люли, ой, люли,

И разгорелася да каменка.

Как рассыпался бел жемчуг,

Да не по атласу, да не по бархату,

Да и лю, ой, люли, ой, люли,

Да не по атласу, да не по бархату.

Как рассыпался бел жемчуг,

Да не по серебряному, не по блюдечку,

Да и лю, ой, люли, ой, люли,

Да не по серебряному, не по блюдечку.

Эпизод 14. Массовый расстрел

После того неприятного разговора с дедом Федотом Матрёна с ним почти не общалась. Начав работать, она стала реже навещать бабку Биджику, а та сама Матрёну в гости не звала. Видимо, не хотела, чтобы молодая женщина пересекалась с грозным дедом. Матрёна даже удивилась, когда однажды застала его у бабки. Но дед был непривычно тих и печален. Второй раз в жизни Матрёна увидела его плачущим. Она осторожно присела к столу, на котором была выставлена нехитрая закуска и штоф с самогоном.

— Что случилось-то, говори! — подстегнула деда Биджика.

— Помните, как с приходом немцев из Томаровки и близлежащих хуторов стали исчезать евреи? — дед вытер рукавом слёзы.

— Конечно, помним, — согласилась Матрёна. — В больнице ни одного врача не осталось. И наш педиатр Инна Ароновна пропала вместе с семьёй.

— Да, они исчезали семьями, вместе с детьми, — подтвердил дед. — Соседи думали, что они просто уехали. Оказалось, что их всех поместили в белгородский кацет. Я вам рассказывал об этом ещё осенью.

— Рассказывал, — кивнула бабка.

— Так вот, мы недавно узнали, что ещё пятого февраля всех арестованных евреев, а также местных коммунистов отвезли на камышитовый завод.

— Это у Михайловки что ли? — перебила деда Биджика.

— Да, там.

— Одно название, что завод! Это же просто огромный сарай из камышитовых щитов! — зацепилась языком Биджика.

— Да какое это теперь имеет значение! Нет теперь ни этого сарая, ни людей, которых туда отвезли! Никого нет! — задрожал голос у деда.

— А что же с ними произошло? — еле слышно спросила бабка.

— Расстреляли всех! И детей малолетних, и женщин, и стариков, больных и здоровых, евреев и коммунистов, комсомольцев и пленных красноармейцев — всех, кого держали в кацете. До тысячи невинных людей приняли смерть[13].

Биджика испуганно перекрестилась.

— Прямо тысячу? — переспросила она деда.

— Может, и две тысячи! — в сердцах раскричался дед. — Никто точно не знает, но погибших очень много. Целый день их расстреливали. Крик стоял до небес.

— Свят! Свят! — продолжала креститься Биджика.

У Матрёны подступил к горлу ком. Ей стало трудно дышать. А дед продолжал свой страшный рассказ с каким-то отчаянным упоением:

— Несчастных взяли в кольцо немецкие автоматчики. А за ними ещё кольцо полицаев стояло. Никто не смог спастись. Один мальчик попытался убежать, так его немец догнал и заколол кинжалом у всех на глазах. Отбирали человек по 30–40, заставляли их раздеваться — одни говорят, что догола, другие — что до нижнего белья. Правды уже не узнать. Местным жителям было запрещено подходить к месту расстрела. Потом немцы загоняли приговорённых палками в камышитовый сарай и там расстреливали. Когда всех перебили, трупы облили керосином и взорвали сарай. Он горел двое суток. Но некоторые трупы так и не сгорели. И тогда немцы подвезли негодную резину, побросали её на трупы и подожгли. Резина ещё долго-долго горела. Потом засыпали всё песком и землёй. Люди говорят, что собаки до сих пор то руку обгоревшую откопают, то ногу.

Великая скорбь охватила ночное село. Горе было столь велико, что одно человеческое сердце не могло его вместить. Биджика и Матрёна оцепенели от услышанного. Произошедшему не было никакого разумного объяснения, оно не поддавалось никакой логике.

Биджика заговорила первой:

— Я о таком никогда не слышала, чтобы тысячу мирных людей вот так унизить, раздеть догола на морозе, расстрелять… женщин, детей… Неужели Господь это простит? Даже с животными на бойне обращаются лучше. Господи, как ты это допустил?

Она подняла глаза к небу, и по её щекам покатились слёзы.

— А евреи? Что им сделали евреи? — Матрёна тоже заплакала. — Что им сделала Инна Ароновна? Она была добрейшим и милейшим человеком. Неужели она и её детки тоже погибли?

— Все погибли, — дед знал безжалостную правду, и ему нужно было обязательно донести её до других. — Там была одна русская женщина из нашей слободы, которая вышла замуж за еврея и родила от него ребёнка. Кто-то из соседей донёс на них. Мальчику было около пяти лет. После менингита он плохо слышал и отставал в развитии. Так немцы предлагали ей, отдай, мол, нам только ребёнка-еврея, а сама живи.

У Матрёны бешено заколотилось сердце:

— И что, отдала она сына?

— Не отдала. Так и пошла с

Бабка перекрестилась:

— А муж-еврей, с ним-то что?

— Его дома не было, когда жену и сына забирали. Чудом спасся. Люди его спрятали.

— Имя её известно?

— Да, Тамара Лившиц, в девичестве Савицкая. Учительница.

Матрёна зарыдала в голос.

— Муж её — еврей Семён (Соломон) Лившиц, часовщик, — продолжал дед. — А сына их звали Лёва.

— И за Тамару, и за Лёву буду молиться, — тихо произнесла бабка. — За всех невинноубиеннных.

Она низко опустила голову и, не обращая внимания на окружающих, начала беззвучно шевелить губами, перебирая чётки.

— Дедушка, а офицерское казино когда бомбили? До того… или после? — внезапно спросила Матрёна.

— До того, милая, до того. Казино разбомбили второго февраля, а заключенных из кацета расстреляли пятого или шестого.

— Ты не думаешь… — начала Матрёна.

— Думаю, — не дав ей договорить, ответил дед, на его лице блуждала сардоническая улыбка. — Это их месть за бомбёжку офицерского казино. Партизана Семёна Попова замучили до смерти за наводку для наших лётчиков. И за каждого раненого и убитого офицера расстреляли минимум по десять человек.

Они помолчали.

— Ты была права, дочка. Если бы я знал, чем это всё закончится, я бы лично защищал это чёртово казино.

Дед Федот и Матрёна разошлись по домам, так и не притронувшись ни к выпивке, ни к закуске, выставленной Биджикой. Бабка продолжала свою беззвучную молитву, изредка шумно хватая воздух.

Пока Матрёна шла к дому под порывами весеннего ветра, она представляла, как её саму, её немощную мать и детей заставляют раздеваться на морозе. Представляла, как она идёт в сарай, прикрывая руками срам, а мать идти не может, ползёт, и немцы подгоняют её прикладами. Как цепляются дети за её голые руки, как она поворачивается лицом к расстрельной команде и видит Ханса. Он направляет на неё автомат и извиняющимся голосом говорит ей:

— Прости, это война. Я не могу тебя жалеть. Ты жена моего врага.

Она снова и снова зачем-то прокручивала в голове эту картинку и пришла домой чуть ли не в истерике. В горнице горел свет. Ханс ждал её.

— Ты знаешь о массовом расстреле на камышитовом заводе? — спросила она его с порога.

— Знаю, — ответил он.

И, помолчав, добавил:

— Я бы никогда не принял такого решения. Я профессиональный солдат и не воюю с мирными людьми. Но я не могу обсуждать приказы своего руководства.

— А если бы тебе приказали расстрелять этих людей, ты бы их расстрелял?

— Мне не приказывали.

— Почему убили мирных людей, евреев? Нашего детского врача, маленьких детей? Они же не были коммунистами или красноармейцами.

— Я не считаю, что мы, немцы, полубоги и что евреи чем-то хуже нас. По этому вопросу я не согласен с фюрером. Но я под присягой.

Матрёна бессильно опустилась на стул:

— Как с этим жить, скажи? У меня перед глазами стоит картинка, что это меня, мою маму, моих деток раздевают догола и ведут на расстрел. А ты целишься в нас из автомата.

Она разрыдалась. Он молча подошёл к ней, взял в охапку и отнёс в спальню. Раздел, уложил, как ребёнка, в постель, долго сидел рядом, смотрел на неё, гладил, утешал, пока она не уснула. А потом ещё долго курил на крыльце.

Из приказа Рейхенау:

Солдат в Восточном крае не только боец по правилам военного искусства, но и носитель неумолимой народной идеи и мститель за все зверства, которые были учинены немецкому и родственному ему народу. Поэтому солдат должен иметь полное понимание необходимости сурового, но справедливого искупления еврейского недочеловека. Он имеет дополнительную цель пресечь в зародыше любые восстания в тылу вермахта, которые, как показал опыт, всегда были спровоцированы евреями[14].

Эпизод 15. Родовое поместье

Матрёна думала о Хансе каждую минуту, он заполнил всё её существо и всё её жизненное пространство. Она была как никогда ласкова с детьми и матерью, работа спорилась в её руках. Находясь рядом с ним, она чувствовала себя самой счастливой женщиной на свете. Но наедине с собой она проваливалась в бездну страха. Ей хотелось, чтобы война поскорее закончилась, чтобы Красная Армия победила, чтобы с улиц Томаровки исчезли немцы, не хотела даже слышать немецкую речь. После всех творимых ими зверств в её душе зародилась ненависть к ним. К ним, но не к Хансу. Матрёна не хотела победы Германии, но боялась потерять Ханса. Она не знала, жив ли её муж. И страшилась его возвращения. Что он сделает с ней, когда узнает, что она крутила любовь с немецким офицером? Убьёт?

Перспектива переезда в Германию казалась Матрёне нереальной. Хотя Ханс теперь постоянно рассказывал ей о красотах своей родины, о достопримечательностях Берлина, о своей семье, о доме, в котором родился и вырос.

Из любопытства Матрёна просила его, чтобы он описывал ей обстановку каждой комнаты своего дома. Поражалась тому, что в доме Ханса каждый имел свою спальню и ванную комнату, где, помимо умывальника, унитаза и ванны, стояло удивительное устройство под названием «биде». А Ханс поражался тому, что ни разу не встретил биде на оккупированной территории. И они оба хохотали над этим.

— Ты городской житель. Наверно, трудно тебе привыкнуть к сельской жизни и к отсутствию удобств? К туалету на улице, баньке, которую надо топить дровами?

— Почему же, сельскую жизнь я хорошо знаю. У моего деда есть имение под Бреслау — почти сто гектаров земли, пятьдесят коров, восемь лошадей, другая скотина. В детстве я проводил там каждое лето. Так что я и коров пасти умею, и за лошадьми ухаживать, и верховой езде обучен. Хотя в доме деда были все удобства.

— Твой дед — настоящий помещик! — изумилась Матрёна. — Сто гектаров земли!

— Мой дед из аристократического рода фон Риттенов. Голубая кровь. Раньше у моих предков были большие земельные владения. Дед до сих пор переживает, что у него нет сына и продолжателя рода фон Риттенов.

— А кто унаследует это имение?

— Видимо, я. Если останусь жив.

— Не говори так! — Матрёна закрыла ему рот ладонью. — Ты обязательно останешься жив. Пообещай мне, что выживешь! Ради меня.

Она хотела убрать руку, но Ханс прижал её ладонь к своим губам и несколько раз поцеловал.

— Я обязательно выживу,

— Ради тебя, — прошептала Марта.

Они обнялись, и Ханс крепко прижал её к себе. Он думал о том, что однажды эта война закончится победой Германии, и тогда он повезёт свою Марту в Берлин, познакомит её с родителями, которые обязательно благословят их союз. А потом повезёт Марту в Бреслау, в имение к деду, и они будут пить там парное молоко и кататься на лошадях.

— Ты умеешь ездить верхом? — неожиданно спросил он.

— Да, умею. И даже без седла! — похвасталась она. — Меня отец в пять лет начал учить верховой езде. И сестру тоже. Мы и в ночное с ним не раз ходили.

— Что означает «ночное»?

— Это когда табун пасут ночью. Лето в средней полосе очень жаркое, слепни и мухи носятся тучами. Поэтому лошадей выгоняют из стойла в поле на ночь, а на утренней заре табун возвращается.

Ханс с удивлением подумал, как мало он знает о своей Марте. А вслух произнёс:

— Пожалуй, мне стоит взять лошадей в конюшне, и мы с тобой поедем кататься. Хочешь?

— Конечно, хочу! — воскликнула она.

Ханс теперь часто брал осёдланных лошадей, и они с Матрёной уносились далеко в поля в поисках укромных мест, где можно было предаться любви. Как только начались эти конные прогулки, скрывать их любовную связь стало невозможно.

Матрёна ловила на себе завистливые взгляды соседок, но вслух её никто не осуждал, как, впрочем, и других женщин, которые крутили романы с немцами.

В то время каждый выживал, как мог, и никто из селян не знал своих перспектив: когда закончится эта проклятая война и какая власть после этого установится. Некоторые считали, что немцы пришли навсегда, и пытались приспособиться к новым обстоятельствам. Прямое сотрудничество с врагом оправдывали тем, что Красная Армия свой народ не защитила, оставив людей на произвол судьбы.

Из-за близости с немецким офицером Матрёна избегала многих проблем, с которыми сталкивались другие слобожане. У её семьи была крыша над головой и еда, ей не грозили никакие повинности и репрессии со стороны оккупационных властей. И главное, рядом с ней находился любящий мужчина.

Постепенно Матрёна тоже свыклась с мыслью, что новая власть установилась навсегда. В пятидесяти километрах от Томаровки проходила линия фронта, и там время скручивалось вихрем, сжималось и плавилось в огне. А здесь, в слободе, была пасторальная картинка из дореволюционного лубка.

Эпизод 16. Одолень-трава

Однажды под утро Матрёне приснился сон, что на шею ей села бабочка и щекочет её своими усиками. Матрёна отгоняла бабочку, но та садилась снова и снова, пока Матрёна не хлопнула себя по шее и не проснулась от этого. Она, как это нередко происходило, заснула с детьми, укладывая их. А улыбающийся Ханс склонился над ней и щекотал её травинкой.

Светало, по окрестностям разносился громкоголосый птичий щебет. Увидев, что Матрёна проснулась, Ханс поцеловал её:

— Доброе утро, Марта! — прошептал он, чтобы не разбудить её детей и мать.

— Доброе утро! — прошептала Матрёна и снова закрыла глаза.

Он опять её поцеловал:

— Не могу спать. Просыпайся, пойдём погуляем.

— Кто же ходит гулять в такую рань?

— Мы пойдём.

Матрёна нехотя поднялась. На самом деле ей очень нравилось, когда Ханс целовал её сонную по утрам.

Они шли, взявшись за руки, по залитой розовым светом просёлочной дороге, которая вела к реке. Вокруг не было ни души. Только многоголосый птичий щебет сопровождал их. Внезапно птицы разом умолкли.

— Солнце вот-вот взойдёт, — тихо сказала Матрёна.

— Откуда ты знаешь? — улыбнулся Ханс.

— Птицы всегда умолкают перед восходом солнца.

Был конец июня. Дни стояли жаркие. Ханс был в туфлях на босу ногу и в одних брюках с подтяжками. Матрёна надела белое ситцевое платье в мелкий розовый цветочек. Обуваться она не стала, пошла босиком. Внезапно Ханс остановился:

— Почему ты не обулась? Так можно поранить ноги. Давай вернёмся, и ты обуешься.

— Не переживай, я летом всегда хожу босиком. Так что ноги у меня привычные. Обуваюсь, только если надо идти в центр или на работу.

— Хорошо. Не буду переживать.

— А куда мы идём?

— Я нашёл у реки очень красивое место. Там много цветов. Ты же любишь цветы?

Матрёна закивала. Пётр никогда не дарил ей цветов. А Ханс часто приносил букетики.

Дом Матрёны стоял на левом, низком берегу Ворсклы, где было много заливных лугов. Ниже по течению можно было встретить заболоченные участки. Ближе к реке дорога сужалась, пока не превращалась в тропинку, которая выходила к местам купания. Здесь росли плакучие ивы, их ветви склонялись до самой воды. Парни и девушки из слободы обычно ходили сюда купаться вместе, только раздевались на расстоянии друг от друга. Заходили в воду по отдельности, прикрывая причинные места, а уже в воде плавали вместе и резвились кто во что горазд. Река была мелководной, у левого берега — не глубже полутора метров. Но у высокого правого берега были омуты глубиной по четыре метра и больше. Девушки туда обычно не заплывали.

— Искупаемся? — предложила Матрёна.

— Ещё немного пройдём и искупаемся, — ответил Ханс.

Они шли вверх по течению реки среди ив, пока не достигли открытой местности. Здесь начинались заливные луга. Ханс повёл Матрёну к небольшой заводи, в которой плавали огромные листья кувшинок. Дойдя до воды, он остановился:

— Эти цветы у нас называют Seerosen, Seelilien,Wasserlilien.

— Водяные лилии, что ли? — засмеялась Матрёна. Общаясь с Хансом, она выучила много немецких слов.

— Да, да! — закивал он.

— У нас их ещё называют кувшинками и одолень-травой.

— Подождём, пока они всплывут и раскроются?

— Подождём.

Матрёна присела на траву, покрытую росой. Ханс опустился рядом с Матрёной, но тут же пересадил её себе на колени и крепко обнял:

— Трава влажная, ты можешь простудиться.

Они сидели на берегу, наблюдали за тем, как из водной глубины к поверхности поднимаются огромные бутоны. Как только вышло солнце, и его лучи упали на заводь с кувшинками, бутоны начали медленно раскрываться и показались первые белоснежные лепестки.

— Какое же это чудо! — восхитилась Матрёна.

— Красота — это всегда чудо, — задумчиво произнёс Ханс. — Бывает непроявленная красота, как у этих цветов. И нужен лишь солнечный луч, чтобы она стала видна всем.

Матрёна повернулась

— Ты мой солнечный луч! — она принялась целовать Ханса.

— А ты мояWasserlilie!

— Нет, я кувшинка!

— Хорошо, ты моя кувшинка!

Матрёна повалила Ханса на траву. Он не сопротивлялся.

Солнце, поднимаясь, осветило большой луг, где у самой заводи на траве покорно лежал мужчина и позволял женщине страстно целовать себя. Когда она захотела лечь рядом с ним, он не дал ей этого сделать, чтобы она не намочила платье в росе. Но платье всё равно намокло, когда его бросили на траву.

Эпизод 17. Прощание

В тот июльский вечер Ханс вернулся поздно, Матрёна уже спала. Он растормошил её.

— Утром мы выступаем! — взволнованно произнёс он. — Это наша последняя ночь, Марта!

Сон слетел с неё в одно мгновение. Внутри у неё всё задрожало.

— Нет! — закричала она. — Нет, я этого не перенесу! Как же так? — она закрыла лицо руками, слёзы катились у неё градом.

— Не плачь, не плачь, — обнял её Ханс. — Я обязательно вернусь за тобой. Обещаю, Марта! Запомни этот день. Двадцатое июля 1942-го. Когда мы с тобой снова встретимся, мы вспомним этот день и посмеёмся над нашими слезами и страхами. В нашем распоряжении четыре часа. Я сейчас быстренько соберусь, подожди немного.

Матрёна перестала плакать и молча наблюдала, как Ханс складывает свои вещи: рубашки, серые кители с малиновыми петлицами, бриджи с такими же малиновыми лампасами, высокие сапоги, аптечку, бритвенные принадлежности… Он что-то говорил ей, стараясь ободрить. Но она не улавливала смысла сказанного. Звуки его голоса доносились будто из другой реальности. Матрёна вспомнила слова Ханса о том, что каждое мгновение имеет свою цену. И подумала, что оставшиеся им часы и минуты слишком дороги, чтобы проплакать их впустую.

— Всё готово! — бодро отчитался Ханс и, раздевшись, забрался в постель. — Теперь я весь твой.

Она прижала его к себе.

— Подожди, — он потянулся за презервативом, но не нашёл его. — Смешно, кондомы закончились, улыбнулся он.

— Ну и хорошо, — сказала она. — Обойдёмся без них.

Невозможность любви придавала их чувствам особую силу, сжигала изнутри. Они дарили друг другу немыслимые прежде ласки, обретали друг друга каждое мгновенье — и каждое мгновенье умирали. Надеясь на лучшее, они понимали: обещанной встречи может и не быть — и прощались навеки.

В последнюю минуту, когда штабной автомобиль уже сигналил у ворот, Ханс снял с руки дорогие швейцарские часы и вложил их в руку Матрёне.

— Возьми, будешь отсчитывать по ним дни и часы до нашей встречи. И помни: не каждая пуля попадает в цель. Я вернусь!

Она стояла босая на крыльце и смотрела ему вслед, стараясь запомнить его образ. У калитки он обернулся и помахал ей рукой. «Ушёл, как Лоэнгрин, — подумала Матрёна. — Теперь надо не умереть от тоски».

Выйду я, да я, девушка,

Выйду я да на улицу,

Я на улицу на широкую,

Я на мураву на зелёную.

Соберу себе карагод

Супроти своих ворот,

Супроти батюшки,

Супроти родимого.

Батюшка у ворот стоить,

Родимый на меня глядить.

Да он глядить, поглядае,

Играть в волю не давая.

А я, млада, игралива,

Уходом уходила,

Светло платье уносила.

Государь мой батюшка,

Государь мой родимый.

У меня игра недоиграна,

Песенка недосказана.

Да не довоженный таночек[15],

Не забавленный дружочек,

Да не дудками,

Да не гудками,

Не звонкими ладонями,

Не чистыми поговорами.

Эпизод 18. Скучное время

Матрёна тяжело переживала разлуку с Хансом. От тоски у неё временами опускались руки, но надо было тянуть лямку. Матрёна по-прежнему работала в офицерской столовой, немцы никуда не уходили, и оставалась надежда, что однажды Ханс вернётся.

Через некоторое время после его отъезда Матрёна почувствовала неладное: внезапные приступы дурноты, головокружение. Сначала списывала всё на жару и сильные душевные переживания, но, когда однажды утром её вырвало после выпитого залпом стакана молока, она поняла, что понесла.

Сначала Матрёна не хотела ничего говорить матери. Но потом подумала, что та всё равно заметит перемену в её физическом состоянии, и решила признаться сразу.

Вечером после работы она присела на кровать Никитишны:

— Мама, мне нужно сказать тебе что-то важное.

Никитишна повернула к ней измученное болезнью лицо:

— Ну, говори.

— Я беременна.

Мать аж подскочила:

— Как это — беременна? От кого?

— От того немецкого офицера, который нам всё это время помогал. Ханс, ты его знаешь.

— От немчуры?! Да как ты могла!

— Мы все живы благодаря ему, — попыталась объясниться Матрёна.

Но мать в приступе ярости схватила её за руку и впилась в неё ногтями:

— Ах ты, продажная девка, я тебе сейчас все патлы-то повырываю!

С искаженным от злобы лицом Никитишна потянулась руками к волосам дочери, но та увернулась и отскочила. На её руках виднелись глубокие царапины от материнских ногтей. Когда мать злилась, с неё мгновенно слетал налёт интеллигентности, и она начинала изъясняться, как необразованная деревенская женщина.

— Продалась немчуре, всех нас опозорила: меня, отца, мужа, детей! — кричала она. — Как людям в глаза смотреть теперь?! Стыд-то какой! Курва!

Вдруг Никитишна начала с рыданиями рвать на себе волосы.

— Мама, мама, не надо! — Матрёна бросилась к ней, но та оттолкнула её от себя, продолжая в бессилии рвать волосы и царапать себе лицо.

Матрёна с ужасом смотрела на измождённую женщину, истерзанную болезнью, и сострадание боролось в ней с ужасом. «Если родная мать так реагирует, что же будут говорить чужие люди!» — она вдруг ясно представила себе безрадостную перспективу.

Никитишна внезапно успокоилась и твёрдо сказала:

— Иди немедленно к бабке Биджике, она поможет вытравить плод.

— Не пойду! — так же твёрдо ответила Матрёна. — Я не хочу умереть, как Альбина, из-за неудачного аборта. Если я умру, что будет с детьми, с тобой?

— Ой, горе мне!

Мать снова принялась рыдать, но в её голосе не было прежней злобы. Это были слёзы человека, в бессилии смирившегося со своей судьбой.

— Мама, мамочка, — бросилась к ней Матрёна.

— Как же мы будем теперь жить? — причитала мать.

— Как-нибудь проживём.

— А этот твой Ханс — он вернётся?

—

— А как убьют его? А как наши придут, да и Пе-труха вернётся?

— Не трави душу!

Женщины обнялись и долго так плакали, пока с улицы не прибежали дети.

Прахади-ка да моё скучная время,

Ой, да скучная время,

Да время прахади поскоряй,

Ой, да скучная время,

Да время проходи-ка поскоряй.

Паскаряи, да паскаряй

Ну да, ох, да, ох, сохня-вяня

Да травка, да в поле

Вот как без дождя.

Эх, рас ы два, да сохня-вяня травка,

Ох, толькя, ох, она оты без дождя,

Без дождя, она без дождя,

Рас э два, да, ой, да когда дождик опадет,

Рас эдва, ои, да тогда травка,

Да травка, эх, да толькя она воздохнет,

Воздохнет травка, воздохнет.

Ну-ка ши, да, ох, стоит плача,

Да плача, ох, девка,

Яна она пад окном,

Рас э два, ои, да,

Ой, да, стоит плача

Ох, девка она под окном.

Эпизод 19. Записка

Пока беременность была не видна, соседки не обращали внимания на Матрёну. Но как только её живот округлился и начал выпирать, Матрёна стала замечать презрительные взгляды.

Соседка Настёна, с которой у Матрёны всегда были хорошие отношения, как-то вечером преградила ей дорогу и, упершись взглядом в живот Матрёны, насмешливо произнесла:

— Немчуру под сердцем носишь, праведница?

Матрёна ничего не ответила. Она жалела Настёну: её семнадцатилетнюю сестру Лиду ещё весной немцы угнали в Германию. Матрёна попыталась обойти соседку, но та схватила её за локоть и начала злобно шипеть:

— А ведь вернётся твой Петруха с войны, попомни мои слова, вернётся! Вот смеху-то будет! Пока он свою кровушку проливал, жена его с врагом путалась и ребёночка нагуляла!

Настёна приблизила лицо вплотную к лицу Матрёны:

— Потаскуха!

Потом отошла на шаг и повторила — почти прокричала:

— Потаскуха!

В этот момент на дороге показались немецкие офицеры. Один из них окликнул Матрёну. Это был штабной офицер господин Дитрих. Матрёна не раз видела его с Хансом в офицерской столовой. Настёна тут же ретировалась.

— Всё в порядке? — спросил господин Дитрих, подойдя к Матрёне.

Она не могла вымолвить ни слова.

— Всё в порядке, Марта? — повторил офицер, обращаясь к ней по имени, которое слышал от Ханса.

— Всё в порядке, господин Дитрих, — голос у Матрёны дрожал.

— У меня есть для тебя привет от Ханса, — офицер с улыбкой протянул ей небольшой свёрток.

Матрёна почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Придя домой, она первым делом распечатала свёрток: в нём оказалось несколько плиток шоколада, фотография Ханса и записка от него. Над этой запиской она проплакала всю ночь. Но она же придала ей сил.

«Моя дорогая Марта, — писал Ханс. — Моя прекрасная принцесса! Появилась неожиданная возможность передать тебе маленький привет. Поэтому пишу кратко. Одна только мысль о тебе делает меня сильнее. Меня повысили в звании. Я верю, что победа Германии близка. И эта победа также приближает меня к тебе. Считаю дни до нашей встречи. Помни, что ты очень сильная. Береги себя и дождись меня. Твой любящий Ханс».

«Что же это я, — уже утром спохватилась Матрёна. — Раз Ханс смог передать мне записку, значит, и я могу ему написать». Она вырвала листок из старой тетради, нашла огрызок карандаша и начала писать письмо Хансу. Ей хотелось написать ему красивое письмо, наподобие тех любовных посланий, которые она читала в книгах. Но ничего не получалось, мысли путались. И тогда она просто написала первое, что пришло в голову:

«Мой милый Ханс! Спасибо за шоколад, фотографию и записку. Дети были очень рады шоколаду. Я очень скучаю по тебе и думаю о тебе каждую минуту. Со мной всё в порядке. Дети здоровы. Мама болеет. Еда и деньги у нас есть. Приезжай скорее. У меня есть сюрприз для тебя. Какой, не скажу. Знаю, ты обрадуешься. Береги себя. Твоя любящая Марта».

Матрёна сложила листок в несколько раз и написала сверху: «Для Ханса Эрхардта».

По пути в офицерскую столовую она забежала в штаб. Дежурный преградил ей дорогу.

— Позовите, пожалуйста, господина Дитриха! Мне нужно ему передать письмо, — стала объяснять Матрёна.

На крыльцо вышел один из штабных офицеров, которого Матрёна тоже знала. Она отдала ему сложенную в несколько раз бумажку и пересказала свою просьбу. Немец повертел бумажку в руке, закивал и, подбирая слова, произнёс:

— Мне жаль, Марта. Господин Дитрих только что уехал, — офицер протянул ей письмо.

— Он вернётся?

— Скорее всего, нет. Он получил новое назначение.

Матрёна взяла письмо, машинально положила его в карман пальто и пошла на работу, беззвучно шевеля губами.

Штабной офицер закурил и молча проводил женщину взглядом. «И что он в ней нашёл? — думал он про Ханса. — Столько русских красавиц вокруг, пышущих здоровьем, а он выбрал эту бесцветную маленькую женщину?»

Из репродуктора по площади разносился бравурный немецкий марш[16]:

Alte Kameraden auf dem Marsch durchs

Land Schließen Freundschaft felsenfest und treu.

Ob in Not oder in Gefahr,

Stets zusammen halten sie auf’s neu.

Zur Attacke geht es Schlag auf Schlag,

Ruhm und Ehr soll bringen uns der Sieg,

Los, Kameraden, frisch wird geladen,

Das ist unsere Marschmusik.

Im Manöver zog das ganze Regiment

Ins Quartier zum nächsten Dorfhauselement

Und beim Wirte das Geflirte

Mit den Mädels und des Wirtes Töchterlein.

Tra-la-la-la-la-la-la-la

Lachen scherzen, lachen scherzen, heute ist ja heut’

Morgen ist das ganze Regiment wer weiß wie weit.

Kameraden, ja das Scheiden ist nun einmal unser Los,

Darum nehmt das Glas zur Hand und wir rufen «Prost».

Старые товарищи идут к плечу плечо,

Эта дружба крепче с каждым днём.

Новые опасности тому лишь нипочём,

Кто испытан пулей и огнём.

Атакует враг нас за волной волна —

Честь и слава — верный символ наш,

Свежих снарядов дайте, камрады —

Это наш победный марш!

На маневрах полк прошёл к плечу плечо,

А в деревне по соседству горячо:

Эй, трактирщик, двери шире!

Мы с девчонками флиртуем — что ещё?

Тра-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла

Смейся и шути, шути и смейся, старина,

Завтра в пекло может кинуть снова нас война.

Это горький наш

Поднимайте кружки, парни, прокричим «Ура!».

Матрёна не помнила, как отработала тот день. Проходя вечером мимо дома соседки, она увидела стоящую за забором Настёну и прибавила шаг. Но та ограничилась лишь злобным взглядом.

Дома Матрёне стало легче: хлопоты о матери и детях отвлекли её от грустных мыслей.

— Поди сюда, — позвала её мать. — Сядь поближе.

— Что за секреты, мама?

— Не шуми, — велела мать. — Наклонись ко мне.

Матрёна наклонилась, и мать быстро зашептала ей в ухо:

— Приходил дед Федот, у него связь с партизанами. Говорит, наши уже наступают. Гонят немчуру по всем фронтам. Уже близко совсем. Скоро будут здесь! — мать широко улыбнулась.

Матрёна была ошеломлена новостью.

— Ты не рада, что ли? — нахмурилась мать.

— Рада, конечно, рада, мама!

Матрёна подумала, что надо бы сжечь записку Ханса, его фотографию и закопать его швейцарские часы. Но рука не поднималась: это было всё, что осталось от него. И ещё ребёнок под сердцем. Она нашла жестяную коробку, в которой хранила мулине для вышивания, поцеловала записку и фотографию Ханса, положила их вместе с часами в коробку и спрятала её в дровяном сарае.

Эпизод 20. Первое освобождение

В начале февраля 1943 года советские войска перешли в наступление. Линия фронта приблизилась к Томаровке. Временами был слышен грохот орудий, на небе были видны всполохи и вспышки от рвущихся снарядов.

Накануне прихода Красной Армии немцы взорвали несколько зданий и подожгли хранившееся в Архангельском соборе зерно, которое не успевали вывезти. Население начали угонять в тыл. Матрёна с ужасом думала, когда очередь дойдет до её семьи.

Всё переменилось в один день — 12 февраля: враги исчезли, как будто их никогда и не было, а в село вошли части Красной Армии. Радости и ликованию местных жителей не было предела. Солдаты и офицеры начали расквартировываться в домах слобожан. Бойцов принимали как спасителей, доставали из погребов самые ценные запасы, порой последние.

— Мы у вас долго не задержимся, — говорили захмелевшие красноармейцы хлебосольным хозяевам. — Нам нужно идти дальше, на Запад, возвращать земли, которые отдали немцу. Будем гнать его теперь до Берлина!

Вместе с военными пришли особисты. Они стали выяснять, кто во время оккупации служил врагу. Разбирательства с коллаборантами были короткими: трибунал, приговор, расстрел. Расстреливать водили к оврагу на конце села. В первый же день порешили нескольких полицаев и старост.

— Ты посиди дома, пока всё не успокоится, — велела Матрёне Никитишна. — Боязно мне за тебя.

— Мама, ну кто меня тронет? Я всего лишь еду им готовила. Надо же было мне где-то работать, иначе мы бы все умерли с голоду.

— Ты с немцем спала. Нашим это не понравится. Лучше сиди тихо, говорю тебе. Не показывайся на людях.

— Как же я буду вас кормить, если засяду дома? Надо где-то добывать еду, — Матрёна заплакала.

— Будем готовить из того, что осталось в доме. Потом выйдешь, не сейчас.

Ночью Матрёна проснулась от страшного грохота: кто-то ломился во входную дверь, слышались грубые мужские голоса, один из них кричал: «Военная комендатура! Откройте немедленно». Матрёна, в чём была, побежала открывать. В комнату тут же ворвались несколько мужчин.

— Кто из вас Матрёна Повалихина? — громко произнёс человек в офицерской форме.

Он, видимо, был главным. Лицо у него было каменное, и суровый взгляд не обещал ничего хорошего.

— Это я, — Матрёна обмерла от страха.

— Матрёна Повалихина, в период немецкой оккупации вы работали на врага — в офицерской столовой. Так? — продолжал человек с каменным лицом.

Матрёна потеряла дар речи. Она стояла, опустив глаза, и мысленно прощалась с детьми и матерью. А ещё ей было бесконечно жаль нерождённого ребёнка, плод её с Хансом любви. Она хотела вспомнить слова молитвы, которую когда-то читала ей бабушка, но ничего не вспоминалось. «Спаси, Господи!» — только и прошептала она.

— Что вы там шепчете, я не слышу! Отвечайте громко и чётко, — потребовал суровый человек.

— Да, я работала поварихой в офицерской столовой, — произнесла Матрёна.

«Вот и кончилась моя невыносимая жизнь и все мои мучения кончились, — подумала она. — И не буду я больше страдать. Бог простит меня и нерождённое дитя и заберёт нас на Небеса». Матрёна подняла глаза и посмотрела на сурового человека в военной форме: «Это тот, кто пришёл вершить надо мной суд». Страх отпустил её. Она смотрела в лицо своей судьбе.

— Одевайтесь, пройдёте с нами.

Матрёна начала собираться. Мать заголосила, заплакали перепуганные дети.

Офицер, который стоял по правую руку сурового человека, что-то негромко сказал ему.

— Что ты говоришь, не пойму!

— Она в положении, посмотрите на её живот, — чуть громче сказал тот, другой.

Это услышали все. Матрёна замерла.

— Повалихина, подойдите сюда, — скомандовал главный.

Матрёна снова подошла к суровому человеку.

— Вы беременны? — спросил он.

— Да, — ответила Матрёна.

— Какой срок?

— Шесть месяцев примерно.

Офицеры переглянулись.

— Кто отец? — спросил суровый человек.

Матрёна молчала.

— Ясно, от немца нагуляла, — суровый человек наморщил лоб, ему надо было принять непростое решение, причём немедленно.

Он огляделся. Перед ним стояла маленькая, худенькая женщина с выпирающим животом и измученным лицом, сплошь усыпанным коричневыми веснушками. На кровати голосила старуха, видимо, её мать, скорее всего, больная, так как ни разу не встала за всё время. По углам жались заплаканные дети. Он мог бы расстрелять эту немецкую подстилку. Но что будет с детьми и больной старухой? В конце концов, она только кормила врага, а заодно, видимо, и эту ораву. И спала с врагом. Да, спала с врагом.

— Дети чьи?

— Двое моих, двое — сироты, дети умершей сестры, — пересохшими губами произнесла Матрёна.

— Муж где?

— На фронте.

— На каком?

— Не знаю. Вестей нет.

— Оставайтесь дома со своей семьёй, Повалихина, — после паузы произнёс суровый человек и, скомандовав своим «уходим!», направился к выходу. У двери он оглянулся:

— Вернётся муж — разберётся с вами.

Эпизод 21. Болезнь

— Мама, меня Бог спас! Найди бабушкины иконы, где-то же остались её иконы? Надо их поставить в красном углу, — непрестанно твердила Матрёна.

После ночного визита особистов Матрёна слегла и не вставала

— Аньк, мать не встаёт? — вопрошала бабушка.

— Не встаёт, — отвечала девочка.

— Я слышу её голос.

— Она всё время что-то бубнит.

— А что она там бубнит?

— Говорит, что её Бог спас и что надо достать иконы. А что такое иконы?

— Господи, да она бредит! Аньк, потрогай ей лоб, горячий?

— Очень горячий, бабушка, как печка!

— Ох, беда! Ваньк, беги к Настёне, зови её, пока ваша мать не померла.

Настёна пришла быстро, оценила ситуацию, отправила Ваню в медсанчасть к военному фельдшеру, а сама принялась обтирать Матрёну уксусом.

«Надо же, о Боге вспомнила», — удивлялась Настёна, слушая Матрёнин бред. По-человечески ей было жалко соседку: тело у той было совсем детское, ноги и руки, как палочки — и как только детей рожала! — личико заострилось. «Ох, и вправду может помереть!» — внезапно перепугалась Настёна.

— Сёмк, беги к бабке Биджике, скажи, мать в горячке, помирает. Пусть несёт свои снадобья.

Ваня привёл военного фельдшера. Тот осмотрел Матрёну, покачал головой:

— Состояние критическое. Сильные лекарства ей давать нельзя, можно причинить вред плоду. Продолжайте уксусные обтирания. Если переживёт кризис, будет жить.

Вслед за фельдшером приковыляла Биджика, посмотрела на Матрёну, мечущуюся в бреду, что-то нашептала, потом стала по чайной ложке вливать в рот больной своё зелье — та немного поутихла.

— Дети не кормлены небось, — встрепенулась знахарка. — Есть хотите? — повернулась она к детям, которые тихо лежали на печи.

— Хотим! — хором ответили дети.

— И я ничего не ела, крошки маковой во рту с утра не было, — начала жаловаться Никитишна.

— Ты, старая, не причитай, — оборвала её Биджика. — Давно бы сама встала, накормила внуков и себя.

— Да как же я встану, если я столько лет не встаю!

— Не встаёшь, потому что решила не вставать. А теперь придётся! Заездила дочь до смерти! Кто за ней будет ухаживать? Я не могу тут у вас денно и нощно сидеть. И Настёна не может.

— Конечно, не могу, у меня своих дел полно, — откликнулась деваха.

— Настёна, надо что-то приготовить детям и этой ленивой старухе. Давай, займись этим, — скомандовала Биджика.

— Да у них и готовить-то не из чего. Схожу-ка я к себе, принесу еды.

Только за Настёной закрылась дверь, как Никитишна снова запричитала:

— Ох, Биджика, горе мне! Помирает моя вторая дочка.

— Ты чего это опять распричиталась? — рассердилась Биджика. — Рано её ещё хоронить.

— Помирает, помирает! Она сегодня в бреду говорила, что её Бог спас, и спрашивала про бабушкины иконы, просила их развесить по дому. Собирается на тот свет.

— Иконы, говоришь, просила? — удивилась Биджика. — Это хорошо, это очень хорошо!

Знахарка сняла с себя ладанку на шнурке, которую тайно носила под одеждой, и надела её на Матрёну:

— Бог всем помогает, и сирым, и убогим, а особенно любит помогать грешникам, чтобы они избавлялись от грехов.

Биджика склонилась над Матрёной и снова принялась что-то тихо нашёптывать.

Ох, матушка, ох, тошно,

Ой, государыня, ох, мне грустно,

Ох, да ж умерети я з горя да хочу.

Ох, не ўмирай ты, моё дитетко,

Ох, не ўмирай ты, дитё милое,

Ох, да з горя доле поживёшь.

Ох, не привезть ли табе, моё дитетко,

Ох, не привезть ли табе, дитё милое,

Ох, да духовнаго табе да попа.

Ох, ну ж тебе, моя матушка,

Ох, ну ж тебе, моя государыня,

Ох, да с духовны, о, тебе с попом.

Ох, приведите вы мне, моя матушка,

Ох, приведите, моя государыня,

Ох, да вы мне з Дона, ох, казака,

Ох, у казака, ох, кудерцы,

Ох, у казака кудри русаи,

Ох, да по плечам жа, ох, они лежат.

Эпизод 22. Долгое выздоровление

День как-то пережили — Матрёна не померла, Никитишну и детей накормили, — но предстояла ещё ночь. Настёна и Биджика договорились по очереди дежурить у постели больной.

— Глаз смыкать нельзя, особенно под утро. Чуть ослабишь бдительность, а больная раз — и уже испустила дух. Под утро они особенно любят помирать, — наставляла Настёну знахарка.

Ночь выдалась тяжёлой. Матрёна опять бредила, металась, звала своего Ханса. Даже грубоватая Настёна прониклась к ней состраданием.

«Это ж надо так любить мужчину! — думала Настёна, протирая пылающий лоб соседки марлей, смоченной в уксусе. — И на пороге смерти думает о нём. Мужем пренебрегла ради врага. Что же это за любовь такая окаянная?»

Глядя на тяжёлую жизнь замужних подруг, Настёна часто ловила себя на мысли, что радуется своему одиночеству. Она не хотела видеть чье-либо пьяное рыло рядом с собой, слышать брань и терпеть побои. Она вообще ничего не хотела терпеть. А ведь Петруха бил Матрёну, пил, матерился. Ханс же, такой утончённый, обходительный, даром что немчура, — как тут не влюбиться! Если бы ей подвернулся такой же мужчина, как Ханс, только русский, пошире в плечах и покрепче, ну и чтобы волосы светлые, брюнеты ей не нравились... Настёна вздохнула.

К утру температура у Матрёны спала, и она пришла в себя. Рядом с ней на стуле, свесив голову на грудь и похрапывая, спала её воинственная соседка. Матрёна почему-то не удивилась. Она попыталась встать, но все предметы вокруг неё вдруг потекли и в глазах потемнело.

На улицу Матрёна вышла только через месяц после этих событий, да и то в сопровождении Настёны. От слабости у неё кружилась голова, но крепкая Настёна удерживала подругу от падения. Матрёна смотрела на окружающий мир, и всё казалось ей внове.

— Считай, что ты родилась во второй раз, подруга, и теперь заново учишься ходить, — пошутила Настёна, которая никогда не теряла присутствия духа.

— Я так себя и чувствую, — ответила ей Матрёна, вдыхая всё ещё морозный мартовский воздух. — Ох! — схватилась она за живот.

— Что? Что? — заволновалась Настёна.

— Всё в порядке! — Матрёна повернула к ней своё исхудавшее лицо, на котором расплывалась улыбка. — Ребёночек сильно толкнулся!

— Не пугай меня так больше!

Настёна строго посмотрела на соседку,

Однако вскоре прогулки прекратились: немцы атаковали позиции наших войск по всему фронту. А семнадцатого марта снова оккупировали слободу.

С возвращением оккупантов Матрёна почувствовала облегчение, хотя никому об этом не говорила: у неё появилась надежда на встречу с Хансом. В конце марта она собралась с силами и в сопровождении Настёны сходила в немецкий штаб, чтобы навести справки о Хансе. Однако там никто о нём ничего не знал.

Ни восход солнца, ни буйный ветер

Да рябинушку колышут,

Оох-лели, алеле-лели,

Да рябинушку колышут.

Ой, стой, моя да рябинушка,

Стой, да не колыхайся,

Подале, наша да рябинушка,

Даже меньше не печалься.

Ой, до печали да кручинушки

Да живи же, не давайся.

Хоть ударься, хоть не ударься —

Выйди да прогуляйся.

А я выйду да за ворота —

Всюду луга-болота.

А я выйду на садовые,

На луга зеляные.

Вот лужочки да зеляные,

Да покосы сеяные.

Вот покосы засеяные,

Косолики молодые.

Эпизод 23. Предвестники

Наступил апрель. Снега постепенно сходили, дороги размыло, везде по колено стояла грязь. Весенняя распутица остановила боевые действия по всему фронту, за исключением небольших вылазок, которые предпринимали обе стороны. Казалось, что война вообще прекратилась и больше никогда не начнётся.

Матрёна медленно приходила в себя. Она была уже на сносях — роды ожидались в конце апреля, ближе к майским праздникам. Матрёна ждала этого дня с покорностью, без тревоги и надрыва. Она продолжала любить Ханса, но, дважды посмотрев в лицо смерти, приняла судьбу такой, как есть. Матрёна помнила, что в самый тяжёлый момент кто-то незримый подставил ей плечо, и страх отпустил её. С тихой радостью она думала о том, кого пошлёт ей Бог — мальчика или девочку. Что-то подсказывало, что родится мальчик. Она представляла, что он будет похож на Ханса — такой же темноволосый и сероглазый.

Из-за слабости Матрёна с трудом делала домашнюю работу. Но произошло чудо: её мать, которая столько лет считалась неходячей, вдруг встала на ноги и начала помогать дочери ухаживать за детьми. Матрёна всё ещё удивлялась, наблюдая, как мать, шаркая, передвигается по дому, хлопочет по хозяйству. Когда Никитишна лежмя лежала, и всё хозяйство было на Матрёне, она двигалась как заведённая, ни на минуту не позволяла себе расслабиться или сдаться. Словно стальной стержень был у неё внутри. Теперь этот стержень сломался, Матрёна обмякла, ослабела, но жить почему-то стало легче. И мать — тяжкая обуза всех последних лет — вдруг поднялась с ложа страданий и включилась в жизнь. Никитишна тоже изменилась — стала мягче, добрее, меньше командовала и ни на что не жаловалась.

— Имя придумала сыну? — спросила как-то мать Матрёну.

— Если мальчик родится, назову Андреем, в честь моего отца, — ответила Матрёна. — Для девочки у меня пока нет имени.

— Андрей — хорошее имя, православное. Но и для девочки надо придумать имя. А то как же — она родится, а имени нет.

— Время ещё есть.

— И то правда. А на какую фамилию запишешь ребёнка?

— Что значит, на какую?

— Отцом кого запишешь — Ханса или Петра?

Матрёна растерялась. Она совсем не задумывалась о том, какую фамилию даст ребёнку. Но ведь ему и вправду нужно будет выправить метрику. Его отец — Ханс Эрхардт, но замужем-то она за Петром Повалихиным! У Матрёны внезапно заболела голова:

— Не могу сейчас думать об этом, — она сжала виски ладонями.

— Придётся, — съехидничала мать. — Ты, как родишь, сразу ничего не предпринимай. Не спеши ребёнку документ оформлять. Посмотрим, какая власть установится. Если немцы останутся — запишешь на Ханса. Наташка Ширяева говорила, что оккупационные власти даже алименты платят на детей, если отец подтвердит, что дитё его.

— Как же он подтвердит, когда никто не знает, где он, — посетовала Матрёна.

— Подожди, ещё объявится твой Ханс, если немчура победит! А если наши победят, тогда запишешь дитя на Петра.

— Ну как же я запишу ребёнка на Петра, когда того уже два года как нет!

— Ох, наделала ты дел, дочка!

— Давай потом поговорим на эту тему. Мне надо сходить за водой.

— Ты никогда не хочешь обсуждать важные дела, уходишь от ответа, — обиделась мать.

По просёлочной дороге, ещё не подсохшей под робким апрельским солнцем, мчится штабная машина с открытым верхом. Дорога проходит средь полей. Между влажными, тяжёлыми комьями земли кое-где ещё поблёскивают водяные линзы. Шофёр за рулем насвистывает мелодию Lili Marleen. Сидящий рядом с ним темноволосый сероглазый офицер думает о чём-то своём, на лице его блуждает лёгкая улыбка.

Внезапно мир переворачивается, неведомая сила вырывает офицера из автомобильного кресла и ударяет оземь. Наступает гнетущая тишина. Офицер открывает глаза. Он лежит на земле. Пытается сесть — и не видит своих ног. Там, где они должны быть, по земле расползается тёмное пятно. Офицер беспомощно оглядывается и ищет глазами водителя — того нигде не видно. Только развороченная земля, ошмётки человеческой плоти и металла. «Мина! Или артиллерия» — думает офицер. К горлу подкатывает тошнота. Мужчина судорожно сглатывает и падет навзничь. Какое-то время он лежит с открытыми глазами. Потом его глаза закрываются. В голове у него звучит мелодия старого прусского марша:

Die Musketenkugel macht ein kleines Loch,

die Kanonenkugel ein weit grösseres noch;

die Kugeln sind alle von Eisen und Blei,

und manche Kugel geht manchem vorbei.

Пусть пули из мушкета лишь дырочку пробьют,

А пушечные ядра нас в клочья разнесут —

Нет мозга у железа, нет глаза у свинца,

Вернуться невредимым есть шанс у храбреца.

Его настигла предназначенная ему Kanonenkugel. Он знает, что с таким ранением прожить можно всего несколько минут, и пытается вспомнить лицо женщины. Но оно ускользает от него. Его губы беззвучно шепчут: «Марта». Он делает над собой последнее усилие и открывает глаза.

Та же дорога, только сухая, покрытая белёсой пылью. Солнце в зените освещает зеленеющие поля. На фоне слепящей синевы видны силуэты приближающейся всадницы и коня, которого она ведёт за поводья. Вот они уже совсем близко, уже рядом: всадница на сером в яблоках коне, который танцует под ней, и вороной, которого она держит за поводья.

«Марта», — снова беззвучно шепчет мужчина, любуясь всадницей и отмечая взглядом каждую деталь её Trachten. Она низко свешивается со своего коня и протягивает руку мужчине: «Ханс!» Ухватившись за её руку, он легко встаёт в полный рост. Всадница отдаёт ему поводья и выпрямляется. Он вскакивает в седло. Женщина разворачивает коня, натягивает поводья, так что серый в яблоках становится на дыбы, и стегает его. Конь срывается с места. Мужчина пришпоривает своего коня. Они мчатся к горизонту, разгоняясь всё сильнее — вот уже и копыта их коней не касаются земли, — в заоблачную обитель фон Риттенов.

А в это время в небольшой слободе, где теперь и пары тысяч дворов не наберётся, женщина на сносях несёт к дому полведра колодезной воды. Неожиданный спазм пронзает её тело, и она, охнув, приседает на землю. «Ханс!» — шепчет она, и слёзы градом катятся по её щекам.

Мать ковыляет к ней навстречу, пытается поднять:

— Ну же, дочка, держись за меня! Вставай!

— Мама, он звал меня! Он звал меня! С ним что-то случилось!

По ногам у женщины текут горячие струйки. Мать смотрит на её ноги и восклицает:

— Донечка, у тебя воды отошли! Ты рожаешь! Брось это ведро, идём скорее в дом!

Часть II. АНДРЕЙКА

Эпизод 24. Рождение сына

Мальчик родился вечером 15 апреля. Родился легко, не причинив Матрёне большой боли, как это было при рождении дочек. Младенец был ладненький, светленький, с белёсыми бровками и ресничками, и ничего в нём не было от Ханса. Сколько ни вглядывалась Матрёна в его личико, никакого сходства между ним и его отцом найти не могла. Маленький Андрей унаследовал, скорее, черты деда Остапова.

Мать тоже это заметила:

— Смотри-ка, вылитый дед! Правильно, что ты его Андреем назвала. Продолжатель рода... — начала было она и тут же осеклась.

Женщины переглянулись.

Бабка Биджика, внимательно присмотревшись к младенцу, тоже заметила, как ребёнок похож на деда Остапова.

— Остаповская порода хорошая. Славный хлопчик вырастет!

— Аньк, беги к Настёне! Скажи, что у тебя братик родился, Андрей, — скомандовала Никитишна.

— Можно, мы с ней? — спросил Ваня.

— Можно!

Дети стайкой выбежали на улицу.

Пришла Настёна, принесла заранее приготовленное приданое для младенца: распашонки, чепчики, несколько фланелевых пелёнок.

— Где же ты такую красоту взяла? — восхитилась Матрёна, рассматривая отделанный яркой тесёмкой батистовый чепчик.

— Нашла в бабушкином сундуке немного батиста и фланель, — засмущалась Настёна.

— Сама, что ли, всё пошила?

— Да что там шить! Одна забава.

Младенца принарядили. Приданое у него, конечно, имелось, но это были вещички, которые когда-то носила Аня, а потом за ней донашивала Валя, — застиранные тряпочки. Обновки от Настёны пришлись как нельзя кстати.

Наряженный младенец зашёлся в плаче, и Матрёна приложила его к груди. Дети расположились рядом с ней на кровати. Матрёнина мать, Биджика и Настёна присели чуть поодаль на табуреты и с благостными лицами наблюдали за тем, как новорождённый сосёт материнскую грудь.

А лю-лю-лю-лю-лю-лю,

А бай-бай-бай-бай-бай-бай,

И приехал балабай.

У балабаечкю играть,

Унучика забавлять.

А лю-лю-лю-лю-лю-лю,

А бай-бай-бай-бай-бай-бай,

Живе барин на краю.

Он ни беден, ни богат,

Полна горенка ребят,

А лю-лю-лю-лю-лю-лю,

А ну-ну-ну-ну-ну-ну,

Полна горенка ребят.

Все по лавочкям сидят,

Кашку с маслицем едят.

А между тем на фронте снова активизировались боевые действия: дороги подсохли, и мужчины могли продолжать войну.

Эпизод 25. Курская битва. Начало

Томаровка располагалась примерно в пятнадцати километрах от линии фронта — южного фаса Курского выступа или Курской дуги — и имела стратегическое значение для немецкого наступления как железнодорожный узел, через который войска перебрасывались к месту боевых действий. Село было отмечено на всех немецких картах. Через слободу, как по старинке называли Томаровку местные жители, к фронту постоянно двигались моторизованные колонны и пехота, а в начале июля пошли и танки. Слобожане с любопытством и тревогой наблюдали, как по просёлочной дороге, поднимая клубы пыли, тяжело ползли новейшие германские «Тигры» и «Пантеры» — что-то грядёт!

Матрёна с детьми тоже смотрела с тревогой из-за забора на танковые колонны, идущие на север — им не было конца. Ваня и Сёма весело подпрыгивали и изображали, что стреляют по танкам из автоматов.

— А ну-ка, марш домой! — скомандовала Матрёна и быстро завела детей в сени.

Её испугал вид неприступных бронированных махин: «Тигр» показался ей размером с паровоз. Она вдруг представила, что один из танков поворачивает зияющее дуло огромной пушки в сторону её дома и делает залп. И вот уже дома нет — ни крыши, ни стен, ни крыльца, а только груда обуглившихся развалин, на которых то тут, то там вспыхивают языки пламени.

В самом начале войны Матрёна видела руины дома, в который попала немецкая бомба. Эта картина запала ей в память. Страх был настолько сильным, что Матрёне стало дурно. Дрожащими руками она налила себе стакан воды, но пить не смогла — спазм перехватил горло. Она опёрлась обеими руками на стол и склонилась над ним. На лбу у неё выступил холодный пот.

— Что с тобой, дочка? — спросила мать. — Тебе плохо, что ли?

— Да, плохо! Эти немецкие танки — они такие страшные, одним выстрелом могут снести дом, — Матрёна страдальчески посмотрела на мать. — Мне прям картина привиделась, как наш дом рушится и горит.

— Так, присядь, успокойся, никто не будет стрелять в наш дом. Танки идут на фронт. Пусть там и воюют. Попей водички, успокойся.

Никитишна подошла к люльке:

— А кто это у нас тут такой маленький, ручками-ножками машет, ротик открывает? Пойдём мамку успокаивать?

Она осторожно вытащила младенца из люльки и поднесла к дочери:

— Смотри, мамка, кто к тебе пришёл!

Матрёна взяла младенца на руки и приложила к груди. Но он не хотел брать грудь и неотрывно смотрел на Матрёну своими слюдяными глазками, делая смешные движения губами — как будто что-то хотел

Иногда Матрёна вечерами ходила к Биджике — немного отдохнуть от своего кагала. Туда же иногда заглядывал и дед Федот. О том, что Матрёна родила ребёнка от немца, ему предусмотрительно не говорили.

— Ну что, девки, видите, что творится? — глаза у деда горели.

— А что творится? — спросила его Биджика.

— Немец наступать собирается, вот что творится! — дед довольно оглядел присутствующих.

— А наши-то, наши-то готовы отражать атаку? Или опять будут отступать? — забеспокоилась бабка.

— Ещё как готовы! Такого жару немцу дадут — мало не покажется!

— Да хоть бы, хоть бы! — Биджика перекрестилась. — Не дай Бог, опять на Москву немец пойдёт.

— Слово даю, не попрёт немец на Москву!

— Знаем мы твоё слово — до первой стопки да до первой юбки, — засмеялась бабка.

— Обижаешь! — делано огорчился дед. — Я чего пришёл-то… Ты, кума, подпол-то приготовь на всякий случай. И ты тоже, Матрёна!

— На какой-такой случай? — заволновалась женщина. — Говори прямо!

— Ежели бои до нас дойдут, все будем сидеть в подвалах. Запаси воду, приготовь там всё, вдруг придётся несколько дней отсиживаться.

— Батюшки-святы! — ужаснулась Матрёна.

— Без паники! — приказал дед. — Соседей не пугайте: никому ни слова. Я сам поговорю с кем надо. Сделайте, как я сказал. А я дам знак, если что.

Немцы, как и предполагал дед Федот, перешли в наступление. Произошло это 5 июля. Эту дату военные историки назовут потом началом Курской битвы, которая продлится ровно 50 дней и ночей. 12 июля у Прохоровки произошло танковое сражение. И хотя оно практически не изменило расклад сил, уже 16 июля войска вермахта стали покидать Прохоровский плацдарм, опасаясь ударов с флангов.

Красная армия медленно, но неотвратимо наступала, параллельно осуществляя перегруппировку войск. 22 июля началось всеобщее наступление Красной армии, а к концу следующего дня нашим войскам удалось вернуться на позиции, которые они занимали до начала Курской битвы.

Эпизод 26. Томаровский котел

Тем временем немцы энергично превращали Томаровку в опорный узел: на подходах к слободе появились противотанковые рвы и заграждения из колючей проволоки. Во дворах слобожан враги зарывали танки и пушки. Из домов покрепче выселяли хозяев, превращая сами дома в неприступные дзоты. Видя такие приготовления, те из местных жителей, у кого было куда бежать, спешно покидали слободу, хотя оккупационные власти запрещали самовольные перемещения в другие населённые пункты.

— Надо уходить из села, здесь скоро будет ад! — дед Федот пристально посмотрел на Матрёну, потом на её мать. — Вы меня понимаете, девки?

— Скажи, куда уходить, мы пойдём, — Никитишна сидела за столом, опустив плечи. — Сам знаешь, какой из меня ходок. Дети нежные, тоже долгой дороги не выдержат, да и Матрёна с младенцем. Так что будем пережидать наступление в подвале.

— Мне тоже некуда бежать. Буду прятаться в землянке, — констатировал дед.

Наступление Красной Армии началось на рассвете 3 августа с мощной артподготовки. Потом в атаку пошли пехота и танки. Немцы ответили беспорядочным артиллерийским огнём. Наша авиация беспрестанно бомбила позиции врага. Передовые части Первой танковой армии переправились через Воркслу и к концу дня пробились к Томаровке. Все, кто не смог покинуть до этого дня слободу, сидели в подвалах и землянках, дрожа от страха: туда доносился грохот разрывавшихся снарядов и бомб, земля вибрировала.

В следующие два дня продолжались отчаянные бои за Томаровку. К вечеру 5 августа враг был выбит из слободы. В течение ночи немцы предприняли несколько безуспешных контратак, к утру 6 августа всё было кончено. Над сельсоветом взметнулся красный флаг.

Даже когда всё стихло, люди боялись выходить из своих укрытий. Повалихины просидели в подвале до вечера и вышли наружу, только когда за ними пришёл дед Федот:

— Выходите! — кричал дед. — Наши в Томаровке! Выбили немца! Ура!

Матрёна отдёрнула занавеску и охнула: небо было багрово-сизым от дыма и зарева дальних пожарищ. Все с ужасом приникли к окнам, не сводя глаз с апокалиптического неба.

— Что-то я не пойму, сейчас вечер или день? — обернулась к деду Матрёна.

— Вечер, дочка, день! — пританцовывал от радости дед. — Выходи!

Все вышли на улицу. У Матрёны не было сил кричать и радоваться. Она стояла, держа на руках Андрейку, смотрела на багрово-сизый закат, на пляшущего деда, на беззвучно плачущую мать, на детей, прыгающих вокруг ликующего деда, и думала о том, что для полного счастья ей не хватает одного человека — Ханса. Что с ним? Жив ли он? А если жив, не ранен ли? А может, он убит, лежит где-нибудь в поле среди подсолнухов, и некому закрыть ему глаза, некому его похоронить. Нет, никогда и ни с кем она не будет так счастлива, как была счастлива с Хансом. Эти дни ушли безвозвратно. Но и оплакивать их она тоже не будет. Эта страшная война научила её ценить каждое счастливое мгновение, жить одним днём.

Матрёна обвела глазами всех, кто был рядом с ней, чтобы запомнить лицо каждого: потемневшее от возлияний морщинистое лицо деда Федота, на котором расплывалась глупая детская улыбка; благостный лик матери — та шевелила губами, будто читала молитву; скуластое лицо Вани — он очень вытянулся и стал похож на умершую сестру; остренькое личико Сёмочки — он уже почти догнал брата, но черты у него отцовские — хоть бы не стал таким же проходимцем, как тот; бледное личико Валюши — ей уже пять, но на вид можно дать три, такая она маленькая и худенькая; ангельский лик Анечки — она вытянулась и стала похожа на мальчика, жаль, что ей, как и всем детям, пришлось остричь волосы, какие же у неё были красивые кудри и как их любил Ханс...

Воздух всё ещё был пропитан дымом и гарью, но дышать было можно. Расходиться не хотелось. Все присели на траву. Дед Федот развёл костёр и стал греть в котелке воду для травяного чая. Подошли соседи — пожилая бездетная пара: Митрич и Алексеевна. Свет от костра падал на их исхудавшие, но радостные лица. Дед снял котелок с огня.

— Аньк, — позвал он девочку. — Сбегай в избу, принеси чайник и кружки для всех.

Девочка радостно побежала исполнять поручение. И вот уже дед заваривает чай в большом эмалированном чайнике.

— Это

— Давай неси свой наградной пистолет, попалим в небо! — перебил его Митрич.

— И то правда! Как же без салюта?!

Дед сбегал к себе, благо жил недалеко, а вернувшись, показал всем чёрный пистолет с тонким длинным дулом.

— Дед Федот, он у тебя боевыми патронами заряжен? — спросил его Ваня.

— А как же! Конечно, боевыми, затыкайте уши! — дед поднял пистолет над головой и, направив его в небо, нажал на спусковой крючок.

Раздался выстрел, и в ту же секунду дед пошатнулся, пистолет выпал из его руки. Старик упал как подкошенный, а на его рубахе стало проступать тёмное пятно. Минуту висела тишина. Потом женщины истошно закричали, Митрич бросился к распростёртому телу, прощупал пульс, и, повернувшись к присутствующим, с удивлением сказал:

— Преставился!

В полной тишине прозвучал голос Сёмы:

— Дед Федот сам себя убил?

— Нет, — ответил Митрич.

— Его убил кто-то другой? — не унимался мальчик.

— Нет, никто не хотел его убивать. Это шальная пуля, сынок. Такое бывает на войне.

На Томаровку спускалась ночь. Звёзд не было видно, небо всё ещё было затянуто дымом. Лишь луна мгновениями проглядывала сквозь редкие прорехи, чтобы осветить распростёртое на траве тело и стоящих вокруг него людей, которые, оплакивая умершего, не могли перестать радоваться тому, что враг изгнан с их земли.

Эпизод 27. Метрика

С приходом советских войск жизнь в Томаровке оживилась. Заработало радио, люди жадно слушали сводки информбюро, собираясь у громкоговорителя на центральной площади, дружно ходили на общественные работы — расчищать дороги, разбирать завалы, оставшиеся после жестоких боев за слободу, ремонтировать то, что можно было восстановить. Чувствовалось радостное единение, работа спорилась, хотя все по-прежнему недоедали. Девчата строили глазки солдатикам. Менялись вывески на учреждениях, восстановили работу органы советской власти.

Но была и другая сторона этой локальной победы: военные и сотрудники НКВД занялись выявлением предателей и пособников нацистов. К числу последних относились не только те, кто прямо участвовал в преступлениях на оккупированных территориях, занимал ответственные должности в оккупационной администрации или работал на врага, но и женщины, вступавшие в близкие отношения с немецкими солдатами и офицерами. Их ждала горькая судьба.

Однажды вечером к Повалихиным ввалилась встревоженная Настёна:

— Надо срочно поговорить, — бросила она с порога, не здороваясь. — И без свидетелей.

— Дети, марш на улицу! — скомандовала Матрёна.

— Мы не хотим, — завредничала Аня. — Мы так хорошо играем тут, а там дождь!

— Ладно, посидите в сенях. У нас важный разговор.

Дети нехотя перебрались в сени.

Женщины присели за стол, придвинули стулья поближе друг к дружке.

— Дела серьёзные, — быстрым шёпотом начала Настёна, которая теперь работала в сельсовете. — Особисты ищут баб, которые сожительствовали с немцами, буквально по дворам ходят. Расправу чинят скорую: на днях отправили в расход беременную от немца. Увели к оврагу в одной рубахе. Информация точная. Слышала от самого председателя. Баб, которые нарожали немчиков, отправляют в лагеря, а детей — в детдома.

Матрёна в ужасе закрыла лицо руками, под ложечкой засосало, резануло слово «немчик» — было в нём что-то уничижительное. Её мать, присутствовавшая при разговоре, запричитала:

— Ох, что же делать, что же делать?! — и со слезами на глазах посмотрела на Матрёну.

— Ты меня спрашиваешь? Я не знаю, мама! — Матрёна вскочила, быстро подошла к люльке, схватила Андрейку и прижала его к себе.

— Тише! Сядь! — приказала Настёна. — У меня есть одна мысль. Надо попросить председателя сельсовета, чтобы он выписал метрику Андрейке задним числом, ну, будто тот родился до войны.

— Да кто ж поверит, что четырёхмесячный ребёнок родился до войны? — подняла глаза Никитишна.

— Ну, был зачат до войны, а родился, скажем, в апреле сорок второго, а не сорок третьего. Петра же в июле сорок первого забрали?

— В июле, — отозвалась Матрёна.

— Ох, не пойдёт Михаил Петрович на подлог, он человек принципиальный, — возразила мать.

— Сейчас много баб приходит за метриками на детей, рождённых в оккупации, на самих детей вообще никто не смотрит, все истощённые, пойди пойми, кому сколько, — парировала Настёна. — Нужно просто привести свидетелей, которые подтвердят, что ребёнок родился, например, в прошлом году. Бабка Биджика подтвердит, что приняла роды, я засвидетельствую, Наташу Ширяеву ещё позовём, она хорошая, согласится подтвердить.

— Ой, не знаю, не знаю, — Никитишна сидела со страдальческим выражением лица. Ей снова, как тогда, после гибели мужа, хотелось лечь в кровать, накрыться лоскутным одеялом и не вставать никогда, предаваясь своему горю.

— Подруга, ты бумажки нужные собери, свидетельство о браке, что там ещё у тебя есть, — обратилась гостья к Матрёне. — Я сейчас сбегаю к Наташке и бабке Биджике. Действовать надо быстро. Времени на слёзы и причитания нет.

Утром Матрёна, Настёна и Наташа Ширяева молча сидели перед кабинетом председателя сельсовета Михаила Петровича Старосельцева, однорукого героя гражданской войны. В кабинете у председателя была бабка Биджика.

— Нет, нет и нет! — отмахивался одной рукой председатель. — Подлогом заниматься не буду. Ты под трибунал меня хочешь подвести?

— Михаил Петрович, мы с тобой прожили жизнь, а тут женщина молодая, своих троих воспитывает да ещё двоих сирот от умершей сестры. И мать у неё больная. Ну, пристал немчура, навалился, вытравить плод не получилось, вот и родила. Ну, сжалься над ними! Все ж пропадут, все!

Михаил Петрович зло смотрел на знахарку, от напряжения у него начал подергиваться глаз.

— Не хочешь, значит, помочь? — вызывающе спросила его Биджика.

— Не могу! — выдавил председатель.

— А если я напомню тебе, как ты просил меня спасти твою жёнушку, которая умирала от родовой горячки? Как боялся, что останешься с четырьмя малолетками на руках? Я спасла. И как ты мне потом клялся, что теперь навеки мой должник. Пришло время рассчитаться, председатель.

— Свидетели надёжные есть? — после долгой паузы произнёс Михаил Петрович.

— А как же!

Бабка быстро подбежала к двери и распахнула её:

— Заходите, бабоньки! — громко позвала она и незаметно подмигнула Матрёне, которая зашла последней.

Матрёна до последнего не верила, что всё происходит наяву и

Михаил Петрович прижал край бумаги пресс-папье и стал медленно заполнять её, потом осторожно промокнул, помахал бумагой в воздухе и, убедившись, что чернила просохли, поднялся из-за стола:

— Поздравляю с рождением нового гражданина Союза Советских Социалистических Республик Повалихина Андрея Петровича, — торжественно произнёс он, не глядя на Матрёну, и протянул ей метрику.

Матрёна встала, чтобы взять бумагу. Женщины заулыбались, переглядываясь.

— Спасибо, Михаил Петрович! — поклонилась Матрёна председателю. — Век не забуду!

— И чтобы никаких разговоров на эту тему. Никогда. Никому. Иначе и себе навредите, и мне. Ясно? — хмуро произнёс председатель.

— Ясно, — хором ответили посетительницы и, пятясь, вышли из кабинета.

Эпизод 28. Мирные будни

Фронт всё дальше отодвигался от Томаровки в сторону Украины, но о возвращении мирной жизни — той, что была до войны, — говорить не приходилось.

На улицах было полно военных, действовал комендантский час. Эйфорию первых дней, когда в слободу вошли наши части, сменили повседневные заботы и тяготы, которые были всё теми же, что и во время оккупации: как найти средства для жизни и где добыть еду.

С освобождением добавились и новые обязанности: нужно было восстанавливать разрушенные немцами здания и сооружения, которые они уничтожили накануне отступления, оставляя за собой выжженную землю.

— И так всё время! Наши отступали — всё разрушили. Потом немцы нас заставили бесплатно всё восстанавливать, — возмущалась Настёна. — Теперь немцы всё повзрывали при отступлении: и телефонную станцию, и школы, и больницы, и мосты — опять надо восстанавливать. И всю работу одни бабы делают!

— Тебя, что ли, опять куда-то отправляют? — удивилась Никитишна.

— А кого ещё отправлять? Неужели вашу Матрёну доходящую? Я-то хоть на восстановлении нашей больницы работаю сейчас. А Наташку Ширяеву вообще в другое место отправили — на строительство железной дороги Старый Оскол — Ржава. Председатель сельсовета говорит, эта дорога женскими руками будет построена. Мужиков совсем на строительстве нет. И насыпи делают, и рельсы со шпалами кладут бабы. Вот такие дела!

— Ох, жалко Наташку! Моя Матрёна пропала бы на такой работе! — вздохнула Никитишна.

— Поэтому её туда никто и не отправляет.

За год с небольшим, прошедший с того момента, как уехал Ханс, Повалихины впали в полную нищету. Всё мало-мальски ценное имущество, которое имелось в доме, было обменяно на продукты. Работу Матрёна найти не могла по причине тщедушности и болезненного вида. Глядя на неё, потенциальные работодатели сразу ей отказывали.

Семья кормилась с огорода и подачками соседей. Основным благодетелем была Настёна, которая делилась с Повалихиными продуктовыми пайками.

Приближалось 1 сентября, а в семье было три школьника: Ваня шёл в четвёртый класс, Сёма — во второй, Аня — в первый. Надо было как-то приодеть их. Снова выручила Настёна.

— У тебя от Петра никаких вещей не осталось? Брюки, костюм, рубашки? — спросила она Матрёну.

— Что-то есть ещё в сундуке, какие-то его штаны не очень новые, рубашки тоже есть. Костюм-то его выходной мы ещё весной на сало выменяли.

— Доставай, что есть! — велела Настёна.

Нашлось две пары ношеных штанов и три рубашки, которые вполне можно было перешить для мальчишек. Настёна сняла с детей мерки, записала что-то на бумажке, потом повертела в руках петрухины обноски, сделала замеры и вынесла вердикт:

— Пиджаки не обещаю, а брючки с жилетками получатся. На спинку добавлю чёрный сатин — есть у меня в запасе немного. И рубашечки вам сошью. Будете модниками! — улыбнулась она детям.

Мальчики довольно переглянулись.

— А с тобой, что делать, красавица? — повернулась она к Ане. — Иди-ка сюда. Снимем мерки.

Аня, худенькая как тростинка, в одних ситцевых трусиках, подошла к Настёне и втянула живот.

— Ой, Божечки, ручки какие тоненькие! А ножки? Просто спички! И ещё живот втянула!

Настёна пощекотала девочку, и та захихикала, плотно прижав к себе локти и наклонив головку к плечу.

— Щекотно? — засмеялась Настёна.

— Щекотно! — ответила девочка.

— Аньк, тебя надо по-особенному нарядить, ты же у нас первоклашка! Бантик красивый нужен. Хоть волосы-то у тебя ещё не отрасли, но без бантика никак. Придётся мне опять рыться в своем сундуке!

— Поройся, пожалуйста! — попросила девочка. — У тебя же там много сокровищ припрятано?

— Моя ж ты хорошая! Для тебя у меня всегда найдется какое-нибудь сокровище.

Настёна прижала к себе худышку, в такие моменты ей тоже хотелось иметь детей. Но это желание у неё быстро проходило.

Обновки пригодились детям не скоро: 1 сентября школы так и не открылись. Школьники сели за парты только после Нового года.

Ой, калинушка ши да малинушка,

Лазоривай цвет,

Да весёлая ши да беседушка,

Где мой милый пьёт.

Он пьёт и не пьёт, да мой миленькяй,

За мной младай шлёт, да мой миленькяй.

А я же млада да младешунькя

Замышыкаялася

Да за вутькями за гусями

Забегалаяся.

Эпизод 29. Работа

У Повалихиных было так много нужд, что все их Настёна обеспечить не могла: семье нужна была радикальная помощь. И Настёна собралась на прием к председателю сельсовета.

— Какое у тебя ко мне дело, Техниченко? — строго произнёс Михаил Петрович, но глаза его улыбались — ему нравилась эта крупная, весёлая, никогда не унывающая деваха.

— Михаил Петрович, у нас семья пропадает, — трагическим голосом произнесла Настёна.

— О какой семье речь?

— Повалихины, обнищали окончательно. Требуется срочная помощь.

— Подожди, подожди, это не те ли Повалихины...

— Они самые, больная старуха и одинокая мамаша с пятью детьми, один из которых немчик, — понизила голос Настёна. — Муж на фронте с первых дней войны, вестей от него нет.

Председатель нахмурился.

— Как я должен им помочь?

— Матрёне нужна работа. Выглядит она, конечно, болезненно, но это от постоянного недоедания. Начнёт работать, будут деньги на еду — поздоровеет. И настроение поднимется.

— Замкнутый круг, — заключил Михаил Петрович. — И где же я найду для неё работу?

— Так у нас же в сельсовете есть вакансия, на дверях с вечера объявление висит: требуется уборщица!

— Тьфу ты! Я и забыл, — засмеялся председатель. — Тогда другое дело. Эта Матрёна — она ведро-то с водой сможет поднять?

— Будет по полведра носить, если не сможет.

— Ладно. Приводи,

— Спасибочки!

Настёна направилась было к двери, но остановилась и снова повернулась к председателю:

— Так я объявление с двери-то сниму, чтобы другие претендентки вас не беспокоили?

— Снимай! — махнул рукой Михаил Петрович.

Первые дни на работе Матрёне приходилось очень тяжело: она действительно с трудом поднимала полведра воды, но постепенно втянулась в работу. Она приходила убираться в сельсовет рано утром, пока никого из сотрудников не было. Потом возвращалась домой. И снова приходила днём, чтобы навести чистоту во время перерыва. Платили ей за работу немного, но это было лучше чем ничего. К тому же председатель часто выдавал ей продуктовые пайки.

Иногда Матрёну одолевали мысли, что будет, когда вернётся с фронта Пётр — если вернётся, конечно. Как объяснить ему появление Андрейки? Бабка Биджика советовала ей ни за что не признаваться мужу, что у неё с Хансом была любовь.

— Говори: немец взял меня силой, я не хотела, но убежать не могла из-за детей. И твёрдо стой на своём. Метрику Андрейкину спрячь подальше, не надо ему в неё глядеть, что он там отцом записан. Главное, не говори лишнего. Не сможет жить с тобой — разведётся. Ничего смертельного в этом нет.

— А если гонять начнёт и бить, как раньше?

— Будь поласковее с ним, поласковее. Мужик после войны придёт изголодавшийся по женскому теплу. Допусти его до тела своего белого, и всё наладится.

— А как не смогу до тела допустить?

— Что значит — не смогу?

— Ханс не идёт у меня из головы, после него ни один мужчина мне не мил, — Матрёна отвернулась, не хотела, чтобы бабка заметила её слёзы.

— Ну-ка погляди на меня! — потребовала Биджика.

Матрёна повернулась. Бабка взяла её за подбородок и впилась в неё взглядом:

— Сможешь, всё ты сможешь! Не ради себя — ради дочек, ради Андрейки. Нюни не распускай. Это судьба. Будет тяжело — молись про себя. Если будет совсем невмоготу — знаешь, где меня найти. Всё поняла?

— Всё поняла, — кивнула Матрёна.

— Люди думают, что счастье у них должно быть каждый Божий день. Вот только встал — а тебе уже счастье на блюдечке подносят. Так не бывает! Бог нас испытывает жизнью и вознаграждает за терпение. Думаешь, я не любила?

Матрёна с удивлением посмотрела на морщинистое лицо бабки: до сих пор ей даже не приходило в голову, что старуха могла любить кого-то так же сильно, как она сама. Казалось, Биджика уже родилась старой.

— У тебя был возлюбленный? — спросила Матрёна.

— Конечно, был! Да сплыл, — засмеялась Биджика.

— И как ты пережила разлуку с ним?

— Как видишь, пережила! И ты переживёшь.

— Расскажи, — попросила Матрёна.

— Да я уже и не помню ничего, сорок лет почти прошло, — Биджика задумалась. — Помню только, что было счастье, и помню его вкус. Иногда выйду весною в сад, ветер сорвёт яблоневый цвет — и бросит в лицо, и кажется мне, что это милёнок меня целует. Или синенький цветочек найду летом в поле — и вот уже как будто мы с милёнком лежим на траве, раскинув руки, и смотрим в бездонное небо, счастливые и беззаботные.

— Всё ты помнишь, старая! — Матрёна слегка толкнула Биджику в бок, и женщины рассмеялись.

Эпизод 30. Опасный визитёр

Работа в сельсовете не спасла Матрёну от бедности, она лишь избавила её от крайней нужды и в какой-то степени реабилировала в глазах слобожан — не будет же председатель сельсовета кого попало принимать в коллектив, пусть даже в качестве уборщицы.

Матрёна по-прежнему мало с кем общалась — соседи догадывались, что она родила ребёнка от немца, нередко бросали косые взгляды в её сторону, а иногда и уничижительные реплики, но доносов в органы на неё никто не писал.

А между тем работа по выявлению пособников врага шла на освобождённых территориях полным ходом. «Немецких подстилок» и их детей, «немчиков» или «фашистиков», уже не расстреливали, как это происходило в первые дни после прихода частей Красной Армии, когда скоротечный суд вершился прямо на месте. Теперь женщин, которые во время оккупации неофициально вступали в близкие отношения с немцами или выходили за них замуж, надолго отправляли в ГУЛАГ, а их детей определяли в детские дома.

Энкавэдэшники добрались до Матрёны лишь в июле 1944 года.

— Матрёна Повалихина? — спросил сухощавый, подтянутый человек в форме, войдя в дом.

— Она самая! — ответила Матрёна, и сердце у неё ёкнуло.

— Ваш муж — Пётр Повалихин? — снова спросил человек в форме, оглядывая обстановку в доме.

— Да, — Матрёна ещё не понимала, к чему он клонит.

— Где он сейчас находится?

— На фронте, — сказала Матрёна и тут же поправилась. — Я думаю, что на фронте. Вестей от него нет с того момента, как его забрали на фронт.

— А когда его забрали?

— В июле сорок первого.

Человек в форме помолчал, а потом как бы невзначай спросил:

— Ваш младший сын родился в отсутствие мужа?

— Да. После того, как Петра забрали на фронт, — у Матрёны закружилась голова. — Я присяду.

Она опустилась на стул.

— Насидитесь ещё, — ухмыльнулся человек в форме. — Когда именно родился ваш младший сын?

— В апреле сорок второго, — Матрёна старалась не выдать своего волнения.

— А немцы пришли в октябре сорок первого, — незваный гость, будто размышляя вслух, стал загибать пальцы.

— Покажите ребёнка, — потребовал он.

Матрёна вышла во двор и взяла на руки Андрейку. Человек в форме вышел за ней.

— Сколько ему сейчас? — спросил человек в форме, глядя на Андрейку.

— Два года и четыре месяца, — бодро ответила Матрёна, едва скрывая страх, что правда о возрасте сына сейчас откроется.

— Дайте его сюда, — потребовал человек в форме.

Матрёна протянула ему сына со словами:

— Иди к дяде, Андрейка!

— Дя-дя! — сказал по слогам Андрейка, когда мужчина взял его на руки, и улыбнулся ему, а потом ещё раз повторил: — Дя-дя! Дя-дя при-шёл.

Андрейка был крупным большеголовым мальчиком. Службист почувствовал его вес, прикидывая в уме, может ли он соответствовать весу двухлетнего ребёнка. В период войны дети хронически недоедали, и порой пятилетки выглядели как трёхлетние малыши. Ребёнок

— Покажите его метрику.

Они снова зашли в дом. Матрёна достала из комода холщовый мешочек, в котором хранила документы, и вытащила из него свидетельство о рождении Андрейки. Службист долго его рассматривал, потом вернул Матрёне со словами:

— Никуда не уезжайте!

— Да я вроде никуда и не собиралась, — бодрым голосом ответила Матрёна, испытав облегчение.

— Твоё дело сейчас — стоять на своём, — поучала Матрёну вечером того же дня бабка Биджика.

Женщины сидели за столом и пили травяной чай.

— Никто тебя не выдаст, если ты сама себя не выдашь, — продолжала Биджика. — Ни председатель, ни я, ни Настёна, ни Наташка. А другим до тебя и твоего сына дела нет. У них свои заботы.

Настёна, которая тоже присутствовала при разговоре, закивала головой:

— Главное, не трусь, подруга. Что бы ни говорили люди, у тебя есть официальный документ — метрика, в ней написано, что Андрейка родился в сорок втором году. А люди могут ошибаться.

— Да, я поняла. Но так страшно было, когда пришёл этот человек и начал свои расспросы, — у Матрёны на глазах выступили слёзы.

— Нюни не распускай! — одернула её Биджика. — Ты мать, твоё дело — защищать своих детей. Веди себя уверенно. Страха не показывай. И всё будет хорошо. Отстанут эти изверги от тебя. Поняла?

— Поняла! — Матрёна вытерла слёзы.

— А ты, Никитишна, — повернулась Биджика к матери Матрёны, — держи язык за зубами. Будут тебя спрашивать — тверди одно: не знаю, не помню, с головой у меня плохо, я много лет с постели не вставала.

— Я не враг своей дочери и своим внукам, — обиделась женщина.

— Это понятно, что ты не враг, — смягчила тон Биджика. — Но когда люди много болтают, они могут наговорить лишнего, даже не подозревая об этом. А ты по природе болтушка. Поэтому тебе лучше помалкивать.

— Ладно, ладно, — замахала руками Никитишна, — Любишь ты всех поучать, Биджика!

— Имею право! — засмеялась бабка.

— Наташку надо предупредить, вдруг её в органы вызовут, — забеспокоилась Настёна.

— Ты и предупреди, — Биджика поднялась из-за стола. — И председателю расскажи всё как есть. Он тоже должен быть готов к новому повороту событий.

Бабка подошла к Андрейке и взяла его на руки.

— Баба Биджика! — чётко произнёс Андрейка и похлопал её по щекам.

— Эх, Андрейка, любимый мой дружочек, хорошо, что ты у нас такой умненький! — с чувством сказала Биджика и прижала ребёнка к себе. — Видать, от отца тебе такой ум достался, уж точно не от матери, — и она выразительно посмотрела на Матрёну.

Михаил Петрович, председатель сельсовета, выслушал рассказ Настёны нахмурившись и долго ещё потом сидел молча.

— Это ты, Настёна, втянула меня! — наконец произнёс он, зло поглядывая на молодую женщину. — Я изначально предполагал, что ничем хорошим это дело не кончится.

— Михаил Петрович, вы спасли минимум две жизни или даже пять жизней! — воскликнула Настёна. — То есть шесть жизней. Повалихины пропали бы всей семьёй, если бы не вы. Старуха сама бы не подняла детей.

— Ладно, ладно! — остановил её председатель и прикрыл глаза единственной рукой. — Начали врать — будем врать до конца. Бабы твои не подведут? Иначе и мне не сносить головы.

— Не подведут, Михаил Петрович! Богом клянусь! — затараторила Настёна.

— Бога не приплетай! — усмехнулся председатель. — Хотя нам бы сейчас его помощь не помешала.

Эпизод 31. Раненый

Восстановленная Томаровская больница снова превратилась в тыловой госпиталь. Раненых было много, и они всё прибывали и прибывали. Чтобы освободить места для вновь поступающих с фронта бойцов с тяжёлыми ранениями, тех солдат и офицеров, которым опасность уже не грозила, но требовался длительный уход, распределяли по семьям слобожан. Одного такого лежачего раненого поместили в дом к Настёне.

— Почему ко мне? — возмутилась Настёна, когда председатель сказал ей об этом.

— Потому что ты живёшь одна, у тебя в доме полно места. Поэтому скажи спасибо, что только одного к тебе определили. А ещё потому, что ты девка высокая, сильная, здоровая — и перевернуть больного сможешь, и поднять, и в баньке попарить, если что, — подмигнул председатель. — Ну а если серьёзно, в нём весу почти не осталось — кожа да кости.

— Вот ещё я чужих мужиков не мыла! — Настёна никак не успокаивалась.

— Это не чужой мужик! Советский офицер, защитник родины! Герой войны! За твою жизнь сражался, между прочим! — рассердился председатель. — И теперь ты в свободное от работы время будешь выполнять роль сестры милосердия. Это честь для тебя, а не обязанность.

Настёна испепеляла председателя взглядом.

— Ну сделай одолжение! Некуда его больше определить, — смягчился председатель. — Ты же меня сама много о чём просила. Разве я тебе хоть раз отказал?

— Не отказали, — сквозь зубы процедила Настёна.

— Ну так иди домой и встречай своего раненого. Бинты, всё необходимое для обработки ран тебе будут привозить. И питание на него тоже.

— Вот питания вашего не надо! — Настёна всё ещё была недовольна. — Как-нибудь сама этого доходягу прокормлю. Мои харчи вкуснее больничных будут.

— Так-то лучше! — улыбнулся ей председатель.

Настёна тоже улыбнулась ему и пошла к двери.

— У тебя этот доходяга быстро встанет на ноги! — крикнул ей вслед председатель.

Санитары внесли раненого в дом Настёны на носилках — сам он и шага сделать не мог — и осторожно переложили его на кровать, приготовленную хозяйкой.

— Оставляем офицера на твоё попечение, Настёна! Он у нас герой! Так что твоя задача, девка, выходить его и вернуть ему боевую форму! — напутствовали Настёну санитары.

— Ладно, идите уже! — махнула она рукой.

Уже когда санитары ушли, Настёна поняла, что не знает, как зовут раненого. «Ничего, потом спрошу, если сам не заговорит», — подумала она и стала приглядываться к постояльцу, а приглядевшись, глубоко вздохнула.

Мужчина был довольно высоким — его огромные ступни торчали из-под одеяла и упирались в спинку кровати, —

Настёна вдруг почувствовала острую жалость к этому рослому и некогда сильному человеку, которого тяжёлые ранения и несколько операций сделали абсолютно беспомощным. Она присела на край его кровати и осторожно поправила одеяло, которое сползло с его плеча. Его веки вздрогнули, он медленно открыл глаза — они у него были синие, с поволокой. И если что и было в нём живого, так только эти синие глаза. Он посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом, и Настёна поняла, что пропала.

— Владислав, — мужчина вытянул из-под одеяла худую руку. Голос у него был низкий, волнующий. — Можно звать просто Владик, — он попытался улыбнуться.

— Настёна, — произнесла она чужим голосом и осторожно пожала его руку. Во рту у неё пересохло.

Он продолжал держать её руку в своей:

— Настя, значит, Настенька. Спасибо, что взяла меня к себе!

— Не стоит благодарности, — ответила Настёна. — Сейчас все раненых разбирают по домам. В госпитале новых класть некуда.

От долгого рукопожатия по её телу разливалось тепло.

— Всё равно спасибо. Настенька! Попасть к такой красивой хозяйке — большая удача!

«Боже ж мой! — поразилась Настёна. — В чём душа держится, а туда же!» Но руку не убирала, и ей было приятно, что этот ясноглазый человек с глубоким, низким голосом считает её красивой.

— Кушать будете?

— Меня в госпитале покормили. И называй меня, пожалуйста, на «ты».

— Кушать будешь? — переспросила, волнуясь, Настёна.

— Настенька, я же сказал тебе, что не буду. Я сыт. А вот от баньки бы не отказался. Растопишь баньку, Настенька? — от его волнующего голоса по телу Настёны пошли вибрации.

— Растоплю, — ответила она. — А как же ваши раны? То есть твои раны.

— Раны забинтуешь получше и постараешься их не мочить. А банька мне ох как нужна! Это будет самое лучшее лечение! — и Владик весело подмигнул Настёне.

Настёна не могла дождаться следующего дня, чтобы рассказать о случившемся Матрёне. Они присели на крыльце, Настёна достала папироску — за время войны она пристрастилась к курению.

— Дотащила его до баньки с трудом. Он хоть и худой, но тяжёлый страшно. Говорит, кости у него тяжёлые.

— Ну и как в баньке? Помыла его?

— Помыла! — Настёна заулыбалась.

— Чё улыбаешься? Неужели приставал?

— Не просто приставал…

Настёна наклонилась к Матрёне и шепнула что-то ей прямо в ухо. Та отпрянула, округлила глаза, и обе расхохотались.

— То есть ходить он не может, а это самое может?

— Ещё как может!

Подружки снова расхохотались.

— А какое у него звание? Капитан?

— Хватай выше — майор! Из самой Москвы.

— Эх, подружка, увезёт тебя твой майор в столицу. Что я без тебя делать-то буду?

— Это ещё не скоро произойдет!

А у нас во садочку,

А у нас во зелёном,

Люшеньки люли,

Люшеньки люли,

Хорошо пташки поють,

Хорошо воспевають.

А я молоденька,

Всё красная девка.

И хочу скакати,

И хочу плясати.

А за те за скакушки

Меня батюшка бил, бил,

Не лёгким, тяжёлым

Платочком шелковым.

С того ж я побою

Три недели лежала,

Не пила, не едала,

С постель не вставала.

А у нас во садочку,

А у нас во зелёном,

Хорошо пташки поють,

Хорошо воспевають,

А я, молоденька,

Всё красная девка,

И хочу скакати.

И хочу плясати.

За те, за скакушки

Меня милый бил, бил,

Не лёгким, тяжёлым,

Поленом дубовым,

Я с того побою

Часу не лежала,

С постели вставала,

И пила, едала.

Эпизод 32. История Биджики

В ноябре Биджика заболела. Матрёна проведывала бабку, приносила ей еду, меняла бельё.

— Эх, Биджика! — сетовала Матрёна. — Всех лечишь, а себя не можешь!

— Видно, срок мой пришёл, — бабка, кряхтя, перевернулась на бок.

— Сколько ж тебе лет, если твой срок уже пришёл!

Бабка начала беззвучно шевелить губами:

— Выходит, что 65 лет мне. Я родилась в апреле 1879-го. Правильно я посчитала?

— Правильно, — ответила Матрёна, она хорошо считала в уме. — Но это не повод помирать.

— Устала я от жизни, дочка! Ох как устала! — снова запричитала бабка.

Это было на неё не похоже.

— Если уж ты собралась помирать, старая, может, расскажешь напоследок о свой молодости, о своём милёнке.

— Ишь ты, какая любопытная! — глаза у бабки заблестели. — Может, и расскажу. Пойди к буфету, достань маленькую стеклянную вазочку.

Матрёна достала маленькую вазочку из прозрачного стекла. Она представляла собой женскую руку с обручальным кольцом, которая держала ёмкость для ландышей. Матрёна хорошо знала эту вазочку, такие ещё называли подбукетниками; по весне бабка ставила в неё ландыши, летом — полевые цветочки, а в холода прятала в буфете и никогда не разрешала играть с ней детям.

Бабка осторожно взяла вазочку в руки и погладила её:

— Знаешь, что это такое?

— Вазончик, — ответила Матрёна.

— Это не просто вазончик. Он выпущен на Мальцовском стекольном заводе в память о погибших в Русско-японской войне 1904-1905 годов. Я купила его много лет назад в память о погибшем женихе. Бабка замолчала, по её морщинистым щекам покатились слёзы.

— И ты до сих пор плачешь о нём? — поразилась Матрёна.

— А как же мне не плакать? — бабка вытерла слёзы. — Он же мой единственный, незабвенный.

Женщины помолчали.

Сады мои да сады зелёные,

По тем по садам а я всё ходила,

Да цветы, о, алые а я всё срывала,

Да во шёлков платок а я завязала,

Да на высокой да терем а

Да три нядели ды я а я не глядела,

Да на читвертаю а я поглядела.

Были цветы алые, а теперь они все повяли,

Тольки остался ж да один цветик поалея.

Да были ж друзья милые,

А теперя ж они мне все постылые,

Тольки остался один дружочек милея.

— Я родилась в бедной семье. Нас было двенадцать детей. А мой отец умер, когда мне было шесть лет. Но мне, да и всем нам, повезло со старшим братом: он был очень способным и трудолюбивым. Местный батюшка заметил его и устроил как исключительно талантливого ученика в школу-интернат в Белгороде. А потом мой брат поступил в учительскую семинарию и окончил её с отличием. После этого он вернулся в слободу и стал работать в школе.

В царское время это была почётная должность. Брат получал приличное жалованье — такое же, как и земский врач. Носил добротные костюмы, у него были часы-луковица на цепочке. И ещё ему дали служебную квартиру при школе. Невест у него было хоть отбавляй. Но он дал себе зарок, что не женится, пока не даст образование всем младшим братьям и сёстрам. И сдержал обещание. Всем дал образование. Я окончила женское училище и работала экономкой в большом имении. Я тогда была ловкая, весёлая, красиво наряжалась, благо деньги у меня были. И матери тоже помогала, как и старший брат. Мы все, как только устраивались на работу, начинали помогать матери.

Мой будущий муж, Никита Ширяев, тоже был родом из Томаровки и тоже из бедной семьи. Его забрали служить в Императорский флот. А летом 1903 года он приехал на побывку к родителям. Тут-то мы с ним и встретились. Я была уже перезрелой девкой по деревенским меркам. Но сама так не думала. В те времена женщины хотели быть эмансипированными, мечтали получать образование, работать. Как и многие тогда, я не стремилась замуж.

Я помнила Никиту сопливым пацаном. А тут выходит такой красавец! Когда я увидела его в парадной мичманской форме — в белом кителе с кортиком, — влюбилась с первого взгляда. И он в меня тоже. Хотел сразу прислать ко мне сватов. А я решила не торопиться со свадьбой. И всё, что у нас с ним было, — это несколько счастливых летних дней.

Бабка замолчала и закрыла глаза.

— А потом, что случилось потом? — Матрёна тронула её за руку.

Бабка встрепенулась.

— Потом началась Русско-японская война, и Никиту направили служить во вторую Тихоокеанскую эскадру на броненосец «Ослябя». Японцы потопили «Ослябю» во время Цусимского сражения. Я уже потом прочитала, что на том корабле служило 28 офицеров и 750 нижних чинов. Среди них был и мой Никита.

— И никто не выжил? — ужаснулась Матрёна.

— Никто. На «Ослябе» не выжил никто. Это было страшное сражение. Много наших кораблей было потоплено.

— А как ты жила потом? Почему не вышла замуж?

— У меня и мыслей не возникало больше о замужестве. Мой Никита был единственным мужчиной, с которым я хотела бы связать свою жизнь. После его смерти в моей жизни были одни сплошные похороны. Сначала умерла мать, за ней два моих младших брата Коля и Боря — все от воспаления лёгких. Потом от туберкулеза умерла сестра Наташа — такая красавица была! Ей бы жить и жить. Портниха. Обшивала всё село. За Наташей ещё одна сестра, Мария, умерла в родах, а с ней и её сыночек. Ещё одну мою сестру, Ульяну, разбил паралич, и муж её бросил. Я ухаживала за ней до самой её смерти. Тогда-то я и зачастила в церковь, стала общаться со старцами. Посчастливилось разговаривать даже с отцом Иоанном Кронштадским[17].

— Это кто? — удивилась Матрёна.

— Вот видишь, ты даже не знаешь о нём! А это был великий человек и великий праведник. Даже память о нём вытравили эти проклятые большевики.

— Тише, тише! — заволновалась Матрёна, как будто кто-то мог услышать их разговор.

— Не шикай на меня! — рассердилась бабка. — Так вот, отец Иоанн много важных наставлений оставил верующим. У меня была его книга «Моя жизнь во Христе». Пришлось её сжечь, когда большевики занялись богоборчеством. Но многие изречения отца Иоанна я помню наизусть. Он говорил, что «день есть символ скоротечности земной жизни»[18]. А про дьявола говорил, что «это такая ядовитая пыль, которая постоянно носится в мысленной атмосфере нашей и садится едко на сердце, изъедая и сверля его»[19]. Или вот: «жизнь сердца есть любовь, смерть его — злоба и вражда на брата»[20].

Помолчав, бабка продолжила:

— Когда я глубоко уверовала, проявились мои целительские способности. Я стала лечить людей. Так мне старцы повелели. Сказали, мое призвание — жить в миру и исцелять людей. Хотя я подумывала уйти в монастырь. Но началась Первая мировая война, и я пошла работать в госпиталь сестрой милосердия. Потом произошло две революции — февральская и октябрьская. А потом началась гражданская война. Революции и войны унесли всю мою семью, всех оставшихся братьев и сестер: тех, кого не убили на фронте, унёс тиф. Так я осталась одна. Вернулась в слободу и начала лечить людей. Вот и вся моя история.

Женщины вздохнули.

— Так ты до сих пор веришь в Бога? — осторожно спросила Матрёна.

— А в кого ещё верить? — ответила вопросом на вопрос Биджика. — Неужто в советскую власть?

Эпизод 33. Трофические язвы

Между тем у Настёны разгорался роман с Владиком. Тот постепенно шёл на поправку, к нему возвращались силы и стать. Но некоторые раны, несмотря на все старания Настёны, заживали у него медленно.

— Владик, ты видишь, что больничные лекарства плохо помогают. Давай я позову местную знахарку, бабку Биджику. Она тебя быстро на ноги поставит.

— А если я не спешу выздоравливать? — Владик ущипнул Настёну за зад. — Если мне нравится тут с тобой бездельничать?

— Ты шутишь?

— Конечно, шучу!

— А мне так хочется с тобой в Москву поехать…

— Ещё надоест тебе столица. Там шум, гвалт, народ бегом бежит куда-то. И все ездят на метро.

— А это что такое?

— Это такая железная дорогая под землёй, и по ней ходят поезда.

— Страшно, наверно, под землёй ездить?

— До чего же ты глупая. Ничего в этом страшного

— Нет. Я нигде, кроме Томаровки и соседних хуторов, не бывала.

— Я же говорю: глупая женщина! Всему-то тебя надо учить, — и Владик снова потянул её в кровать.

Биджика внимательно осмотрела раны Владика и вынесла приговор:

— Трофические язвы образовались. Неприятная штука. Иногда годами не заживают.

— Мне такой расклад не подходит! — Владик был недоволен.

— Если к весне заживут — это будет чудо, — констатировала бабка.

— Возьмёшься за лечение?

— Возьмусь, — ответила Биджика. — Только ты мне дай слово, что Настёну обижать не будешь.

— Разве я тебя обижаю, Настенька? — Владик повернулся к девушке.

— Ну что ты такое говоришь, Биджика! Владик меня никогда не обижает. Он меня любит.

— Лучше бы не любил, — пробурчала себе под нос бабка.

С этого дня Настёна начала лечить суженого по бабкиной инструкции: отварами, примочками и самодельными мазями. Мази были страшно вонючие, от примочек язвы начинали гореть огнём, Владик морщился, но терпел все экзекуции.

— Не понравился он мне! — поделилась с Матрёной своими наблюдениями Биджика. — Наглый, беспардонный, глаза блядским огнём горят.

— Да ну, мне так не кажется! — удивилась Матрёна.

— У тебя опыта нет. Ты смотришь на человека поверхностно и веришь ему. А я вижу в людях самую суть, глубину. И порой мне становится страшно от того, что я вижу в этой их глубине.

— И что же ты увидела у Владика?

— А то, что он водит Настёну за нос. Я думаю, что он женат и у него в Москве семья. Поэтому никуда он Настёну не заберёт. Бросит её, да и всё. И я этого очень боюсь.

— Ну не может же он так её обманывать! Она его на ноги поставила, можно сказать. Только за это он должен быть ей благодарен.

— А он и благодарен!

Матрёна вопросительно подняла брови.

— Он спит с ней. И этим расплачивается за её уход.

— Она ему ещё и одежду покупает. И обувь.

— Ну вот, о чём я и говорю! Он у неё всю энергию выпьет, все соки выжмет и уедет здоровенький к своей семье в Москву.

— Не может этого быть! — не верила Матрёна.

— А ты попроси Наташку Ширяеву — она же в госпитале работает, — пусть в карте его посмотрит семейное положение.

Наташка Ширяева принесла плохие новости: майор Владислав Афанасьев, тридцати двух лет от роду, москвич, оказался женатым человеком с двумя детьми.

— И кто ей скажет теперь об этом?

— Я не буду, — сразу отказалась Наташка.

— Я тоже не смогу, — Матрёна была ужасно расстроена.

— Ладно, сама скажу ей, как только будет подходящий случай.

Но подходящий случай так и не представился.

В нас во поле-поляне

Да на высоком кургане

Девушка траву жала.

Травушку шалковаю,

Высоку да зелёнаю

Ручкею золотою,

Золотой облитою.

Взле пути да путинушки,

Взле большой да дорожуньки,

Да там ехал молодец,

Да там ехал женатай,

Беленькяй кудреватай.

Бог помочь табе, девушка,

Бог помочь табе, красная.

Да не велел мне батюшка

Белиться, румяниться,

Всем женатым кланиться.

Он женатай сукин сын,

Он к жане домой придёт

И с жаною спать ляже,

Всё жане порасскаже.

Эпизод 34. Письмо с фронта

Под новый год пришло письмо от Петра. Матрёна долго рассматривала бумажный треугольник, не решаясь его развернуть. Образ мужа стерся в её воспоминаниях, даже память о его грубости и пьяных драках стёрлась. Да что там говорить — Матрёна мысленно давно его похоронила. Иногда она думала о том, что лучше бы он не возвращался, тогда ей не пришлось бы заново строить отношения с ним и объясняться по поводу Андрейки. Но и жизнь без мужчины была очень тяжела. В доме всё сыпалось, рушилось, а чинить было некому. Да и детям был нужен отец.

Письмо было написано ещё осенью и долго где-то гуляло. «Здравствуй, жена! — писал Пётр. — Я лежу в госпитале. Ранение тяжёлое, чуть было ногу не отрезали. Но обошлось. Доктор говорит, буду теперь всю жизнь хромать. Писал тебе с фронта, но ответа не получил. Не знаю, жива ты с детьми или нет. Писал матери, от неё тоже нет ответа, жива ли она, живы ли мой отец и братья — ничего не знаю. Если получишь моё письмо, навести мою мать. Скучаю по тебе. Твой Пётр».

Матрёна в задумчивости отложила бумажный листок. Что-то нахлынуло на неё, вспомнила, как познакомились с Петром, как плясали на вечеринке, как ходили на свидания. Хотя нет — свиданий с романтикой и цветами не было. Пётр почти сразу сделал ей предложение. И она под давлением матери согласилась. Почему согласилась? Ведь не чувствовала к нему ни любви, ни даже большой симпатии. Но взяла и вышла за него замуж, потому что так велела мать. А он поспешил на ней жениться, видимо, потому, что ей достался хороший дом от отца. Пётр был средним сыном в большой семье, своего угла у него не было, поэтому долго не женился и в конце концов пошёл в примаки. Но вёл себя не как примак, а как хозяин: всеми командовал, всё контролировал и бил Матрёну, когда напивался.

В колхозе он тоже был не самым лучшим работником, его фотография никогда не украшала доску почета.

Ходили слухи, что Пётр изменял Матрёне, но мать велела ей не верить сплетням и закрыть уши, иначе, мол, семья развалится, а без мужика жить на селе тяжело. На домашней работе Пётр тоже не надрывался, чтобы заставить его что-то сделать по дому, нужно было приложить большие усилия и выслушать потоки брани.

«Может, война его изменила? — думала Матрёна. — Может, он стал добрее, сердечнее, и получится как-то наладить с ним жизнь?» Но умом понимала, что вряд ли какие-то обстоятельства могут изменить характер её мужа. Только после романа с Хансом она узнала, сколько радости может привнести в её жизнь мужчина. С Петром радости никакой не было. «Ладно, если ничего с ним не получится, разведусь, да и всё. Пусть возвращается к родителям».

Родители Петра жили сначала в Лахтенке — небольшом хуторе рядом с Томаровкой. До войны Матрёна с Петром иногда навещали их,

В Грайвороне Матрёну поразили прямые просторные улицы и богатство архитектуры: в городе сохранилось много старинных построек, в том числе купеческих домов. Грайворон был невелик, но отличался по виду от Томаровки. Все улицы города были сориентированы по сторонам света — в соответствии с розой ветров. Матрёна не знала об этом, как и о том, что в 1848 году в городе произошёл большой пожар, после чего Грайворон был отстроен заново, а в основу строительства был положен план Васильевского острова Санкт-Петербурга. На улицах Грайворона повсюду слышалась украинская речь — в городе тогда жило много украинцев. Увидев Грайворон, Матрёна поняла, почему свекровь так стремилась вернуться туда: это был красивый и близкий ей по духу город.

Свекровь встретила Матрёну, как всегда, холодно. Прочитала письмо Петра. Неожиданно всплакнула — раньше Матрёна никогда не видела её слез.

— Слава Богу, жив! Все мои сыновья живы, — Екатерина Фёдоровна перекрестилась. — Только муж погиб, Царство ему Небесное, — она снова перекрестилась.

— Я вам очень соболезную, — тихо сказала Матрёна.

Свекровь пристально посмотрела ей в глаза:

— Говорят, ты сына родила в отсутствие Петра?

— Да, родила, ещё в апреле 1942-го.

— Как назвала?

— Андрейкой.

— Почему не сообщила? Я бы приехала посмотреть на внука.

— Не до того было.

— А то люди разное говорят, что ты от немца ребёнка родила.

У Матрёны похолодело сердце:

— Люди что-то путают. Я проводила Петра на фронт в июле, а Андрейку родила через девять месяцев, в апреле, как положено.

— А я слышала, что ты в прошлом году его родила.

— Кто вам такое мог сказать? У Андрейки есть свидетельство о рождении. Там записано, что он родился 15 апреля 1942 года. Выдано в сельсовете. Три свидетеля подтвердили. Приезжайте, я вам покажу.

— Отцом Петра записала?

— Петра, а кого же ещё? — удивилась Матрёна.

— Хорошо, — согласилась Екатерина Фёдоровна. — Значит, ещё у меня есть внук от Петра. Придётся проведать его.

Но Матрёна по её глазам видела, что свекровь ей не поверила.

— Ты, наверно, голодная? — вдруг озаботилась свекровь. — Издалека же приехала, промёрзла.

— Нет, спасибо, я не хочу есть, я взяла в дорогу лепёшки, — Матрёна засобиралась.

Она хотела как можно быстрее покинуть дом негостеприимной Панночки.

— Тогда прощай, невестка! — поднялась из-за стола свекровь.

— Прощайте, Екатерина Фёдоровна!

Выйдя на улицу, Матрёна глотнула морозный декабрьский воздух, несколько секунд постояла и быстро засеменила к станции — начиналась метель. Панночка, неподвижно застывшая у окна, недобрым взглядом проводила исчезающую в снежных вихрях женскую фигурку.

Эпизод 35. Смерть Никитишны

Перед Новым годом председатель позвал Матрёну к себе в кабинет.

Матрёна встала у двери, испуганно глядя на председателя: она почему-то решила, что тот хочет её уволить.

— Присядь, Матрёна! — Михаил Петрович указал ей на стул единственной рукой. — Ты что такая перепуганная? Садись, не бойся, не съем я тебя!

Матрёна осторожно присела.

— Тут такое дело, пришла помощь из Америки. Распределить велено между самыми нуждающимися. Ты у меня в этом списке первая. Продуктов много, одной тебе не донести. Так что иди домой, бери Ваню и приходи получать вспомоществование от американского народа. И чур, никому не говорить, что я тебе выдал эту помощь. А то ко мне всё село придёт. А у меня для всех продуктов нет.

— Спасибо вам, Михаил Петрович, огромное спасибо! — начала благодарить председателя Матрёна.

— Раскланиваться потом будешь. А сейчас давай по-быстрому — одна нога здесь, другая там.

На самом деле никакой продовольственной помощи для нуждающихся сельчан предусмотрено не было. Председатель получал эту помощь на свою семью наравне с номенклатурными работниками райкома. Но, зная о бедственном положении Матрёны, решил сделать ей сюрприз к Новому году, регулярно откладывая для неё продуты из своего ленд-лизовского «пайка»[21].

Семья председателя вот уже почти год была на ленд-лизовском обеспечении; мясными и рыбными консервами, сухим молоком, шоколадом, яичным порошком, печеньем и другими продуктами были забыты все кладовки в его доме. Глядя на эти запасы, Михаил Петрович иногда думал, сколько же добра получают крупные партийные функционеры, если ему, простому председателю сельсовета, достаётся столько продуктов. Он, конечно, гнал от себя эти крамольные мысли. И тот факт, что он взялся помогать Матрёне, позволял ему ненадолго почувствовать себя тем же принципиальным, честным и некорыстолюбивым революционером, готовым положить жизнь за будущее человечества, которым он когда-то был.

Продуктов и вправду было много. Когда Матрёна с детьми притащила их домой и выложила на обеденный стол, он оказался полностью заставлен консервными банками и баночками, пакетами, пакетиками и другими чудными упаковками. Все расселись за столом, разглядывая диковинные продукты. Матрёна сразу выдала детям по пачке печенья. Надписи на упаковках были на двух языках. Никитишна взяла банку тушёнки и тут же нашла ошибку в надписи:

— Смотрите, что пишут! «Тушонка» — через «о» вместо «ё». Вот же безграмотные эти американцы, — засмеялась мать.

К ней присоединились дети и тоже начали хохотать.

— Мама, мы должны быть благодарны этим людям, которые прислали нам столько продуктов, а не высмеивать одну глупую ошибку, — строго сказала Матрёна

Все сразу притихли.

— Ты права дочка, какая разница, что на банке написано. Ну, «тушонка» так «тушонка»! — с нарочитым

Дети обрадовались и захлопали в ладоши. Даже маленький Андрейка стал кричать:

— Открой, открой!

— Может, на суп оставим? — Матрёне хотелось растянуть американский паёк на несколько недель.

— Не жадничай, дочка, один раз живём.

— Ладно, — смягчилась Матрёна. — Так и быть, открою. Но только одну банку. Остальные прибережём для новогоднего стола и на суп.

— Что ж ты, как Плюшкин! Не дашь никому вволю наесться заморскими угощениями, — не отставала мать. — А вдруг такой случай больше никогда не представится? Вдруг это первый и последний раз такая радость?

В январе Никитишна заболела странною болезнью. Однажды ночью Матрёна проснулась от ледяного сквозняка. Выйдя в горницу, она обнаружила, что двери и в сени, и на улицу распахнуты, а мать в одной ночной сорочке стоит босая на пороге.

— Мамочка, что это с тобой? — Матрёна завела мать в горницу и закрыла все двери. — Что это ты придумала такое?

Уложив Никитишну в кровать, Матрёна стала растирать ей руки и ноги — они были ледяными. Мать ничего не отвечала, рот у неё был слегка перекошен.

— Тебе что — воздуха не хватает? — допытывалась Матрёна.

Но мать лишь что-то мычала в ответ.

Матрёна страшно перепугалась и даже хотела бежать за бабкой Биджикой, но, когда мать уснула, решила подождать до утра. А к утру Никитишна ожила, как ни в чём не бывало гремела кастрюлями и ничего не помнила о ночном эпизоде. Матрёна так и не рассказала о случившемся Биджике.

В другой раз мать пошла в сельпо за спичками и не могла потом найти дорогу домой. Хорошо, добрые люди привели. Никитишна выглядела растерянной, платок сполз у неё с головы, как заблудилась — не помнила. У матери стала часто подгорать еда, она спускалась в подпол и возвращалась с пустыми руками — не помнила, зачем пошла туда. Дети смеялись над бабушкой, а Матрёна поняла, что с матерью творится неладное.

Пришла Биджика, подробно расспросила Настёну о случившемся и вынесла печальный вердикт: у Никитишны начинается старческий маразм.

— Скажи детям, чтобы присматривали за ней. Запирай и входные двери, и калитку на ночь, а то уйдет невесть куда и замёрзнет насмерть. Днём-то хоть люди могут её домой привести, если заблудится, а ночью спасать некому, — Биджика была как никогда серьёзна. — Я принесу для неё один настой, но не уверена, что он поможет. Как-то быстро она память теряет.

Ухудшения и правду происходили очень быстро. Никитишна забывала названия предметов, просила что-то ей подать — и не могла сказать, что именно ей требовалось. Стала забывать имена внуков. Ажурные салфетки, которые она продолжала вязать несмотря ни на что, потеряли форму. Никитишна стала быстро худеть, потому что забывала принимать пищу. За этим тоже надо было теперь следить. Пожилая женщина превращалась в беспомощное дитя. Матрёна плакала украдкой, но ничем не могла помочь матери, которая таяла на глазах.

В конце февраля в лютый мороз Никитишна вышла ночью раздетая на улицу, добралась до околицы, упала там и преставилась. Отчего именно она умерла, так и осталось тайной. Матрёна долго убивалась по матери и не могла себе простить, что не уследила за ней той морозной февральской ночью. Особенно горько Матрёне было от того, что она не дала матери вдоволь наесться тушёнкой из американского пайка.

Эпизод 36. Настёнина любовь

Настёна не могла нарадоваться своему счастью — широкоплечему, синеглазому красавцу-майору, герою войны. Втайне от него она начала шить себе свадебное платье. И к апрелю дошила его. Она также купила два чемодана: для Владика и для себя. И в свой потихоньку начала складывать обновки для Москвы. Трофические язвы, мучившие Владика несколько месяцев, наконец-то начали затягиваться. На апрель было назначено очередное освидетельствование, и Настёна с нетерпением ждала момента, когда майор скажет ей, что пора собираться в столицу.

Иногда она затевала разговор про свадьбу, но Владик только отшучивался.

— Как ты думаешь, где свадьбу лучше играть? Здесь, в слободе, или в Москве, — как бы невзначай спрашивала Настёна.

— Рано ещё об этом говорить, Настенька. До конца войны ещё далеко. Вот как только война закончится, так мы с тобой и поженимся. А то вдруг меня убьют, а ты вдовой останешься?

— Тебя теперь никто не убьёт. Ты такое пережил. Бог дважды подобные испытания не посылает. И ещё моя любовь будет тебя хранить.

— Твоя любовь меня всё это время хранит, — Владик притянул Настёну к себе. — Ты мой ангел-хранитель. Хотя в Бога я как коммунист не верю. Но, когда смотрю на тебя, думаю, что он, наверно, есть.

— В Москву-то возьмёшь меня с собой?

— Конечно, возьму.

Всё решилось внезапно: второго апреля Владик пришёл домой с бутылкой водки. Усадил Настёну за стол. Она аж растаяла от предвкушения того, что он ей сейчас скажет. И он сказал:

— Поездка в Москву отменяется, Настенька. Мне очень жаль. Меня прямиком отправляют на фронт. В боевую часть. Отбываю завтра утром. Давай выпьем за мою удачу!

Владик разлил водку по стопкам и поднял свою. У Настёны упало сердце.

— Давай, выпей водочки! Будет легче.

Владик опрокинул стопочку и налил себе ещё. Настёна выпила свою стопку. Но легче ей не стало.

— Ты говорила, что вроде купила мне чемодан.

— Купила, — ответила Настёна тусклым голосом.

— Не печалься, Настенька! Не расстраивай меня! Мне тоже тяжело с тобой расставаться. Доставай чемодан, помоги мне собраться.

Настёна достала большой кожаный чемодан с металлическими уголками.

— Какой красивый! — восхитился Владик. — Теперь как буду этот чемодан открывать, всегда буду тебя вспоминать!

Настёна вдруг горько зарыдала и бросилась плашмя на кровать. Пока она так убивалась, Владик аккуратно складывал свои вещи в чемодан. Это всё были подарки Настёны — либо купленные ею вещи, либо собственноручно сшитые или связанные.

— Что-нибудь из погребка достанешь мне в дорогу — варенье, там, соленья, грибочки сушёные? — осторожно спросил Владик.

— Сам возьми что хочешь! — крикнула ему сквозь рыдания Настёна.

Владик сходил в погреб и что-то оттуда принёс.

— Вот зря ты сердишься на меня, Настенька! Я человек подневольный. Получил приказ — должен его исполнять.

Настёна вдруг подумала, что он прав, а она ведёт себя как эгоистка. Она встала, поправила волосы и пошла к печи.

— Пирожков-то

— Напеку.

Они плотно поужинали. А потом майор всю ночь отрабатывал свой хлеб.

Утром за завтраком он не балагурил, как обычно, молчал и смотрел на неё долгим взглядом — как в тот, первый день.

— Посмотри на меня, Настенька! — неожиданно потребовал он.

Она подняла на него заплаканные глаза.

— Не могу я тебя больше обманывать. Не жди меня. Я женат. У меня в Москве жена и две дочки. Но тебя я любил по-настоящему. Может быть, никого так не любил, как тебя.

«Это не может быть правдой»! — кричало её раненое сердце. Но разум отвечал, что это горькая правда.

Майор встал из-за стола. Надел китель. Застегнул ремень.

— Попрощаемся?

Вместо истощённого раненого, каким он был полгода назад, перед ней стоял красавец в офицерской форме, видный, статный, косая сажень в плечах. И только синие глаза с поволокой были всё те же.

Настёна подошла к нему, и они трижды поцеловались.

— Прощай, Настенька!

— Прощай!

Он развернулся на каблуках и вышел из дома.

Когда Настёна не вышла на работу третий день подряд, председатель сельсовета Михаил Петрович послал к ней счетовода Василия Шевченко выяснить, что случилось.

В доме было не убрано. На столе стояли тарелки с остатками заветрившейся еды. А Настёна сидела, раскачиваясь на стуле, вышивала шёлковой нитью цветочки на фате и тянула заунывную песню. На появление Василия Настёна не отреагировала, на его вопросы не отвечала.

— Похоже, что тронулась умом, — вернувшись в сельсовет, доложил председателю Василий.

— А где её постоялец?

— Нет никакого постояльца. Я все комнаты обошёл. Она одна-одинешенька там сидит.

— Ладно, иди!

Василий ушёл, а Михаил Петрович какое-то время обдумывал случившееся, потом позвонил в госпиталь и узнал, что майор Афанасьев, расквартированный у Настёны Техниченко, вот уже три дня как убыл в Москву. Председатель вызвал служебный автомобиль, поехал к Настёне сам и застал её в том самом состоянии, которое ему только что описал Василий. Ничего не оставалось, как отправить несчастную деваху в психиатрическую лечебницу. Через полгода Настёну выписали, но она уже не была прежней. Начала сочинять заунывные песни и так никогда не вышла замуж.

Ты не стой против мене,

Не гляди-ка на мене.

Я бы рада не глядела —

Мои глазушки глядят.

Мои глазушки глядят,

Полюбить тебя хотят.

Полюбила девчоночка

Московского драгуна.

Московского драгуна

Да Ванюшу-молодца.

Взяла его за ручку,

Поставила у ворот.

Поставила у ворот,

Сама пошла на огород.

Сама пошла на огород

Чесноку, луку полоть.

В одну руку сорву луку,

А в другую чесноку.

Оглянулася назад —

Моего же драгуна,

Моего же драгуна

Метелица замела,

А мене же молоду

Заморозило в леду.

Эпизод 37. Возвращение Петра

Пётр Повалихин вернулся с войны 15 июня 1945 года. Последние месяцы — после тяжёлого ранения в ногу — он служил в тыловых частях и с ними дошёл почти до Берлина. Но в штурме германской столицы участия не принимал, из-за чего ему было очень обидно. Ещё ему обидно было видеть, сколько добра вывезли из Германии офицеры. Конечно, рядовым тоже доставались кое-какие трофеи. И у Петра были припасены трофейный котелок, сдвоенный столовый прибор — ложка и вилка, зажигалка, бритвенный прибор «Золинген» и швейцарский перочинный нож. Для Матрёны и своей матери Екатерины Фёдоровны — у них в семье было принято называть и отца, и мать по имени-отчеству — Пётр привез несколько золотых безделушек. Одна из них — толстая плетёная цепочка, как бы завязанная в тугой узел, со змеиной головой на одном конце и тонким хвостом на другом, — особенно нравилась Петру. Он ещё не решил, кому из своих женщин её подарит, но склонялся к тому, чтобы оставить золотую змейку жене.

Было у Петра одно сомнение, которое он пока решил не пускать в свою голову и разрешить по возвращении домой: Екатерина Фёдоровна написала ему в госпиталь, что по слухам его жена во время оккупации нагуляла ребёнка от немца. Прочитав об этом, Пётр аж задохнулся от ярости. Но потом, успокоившись, обдумал ситуацию. Екатерина Фёдоровна Матрёну никогда не любила, как, впрочем, и других невесток, за время оккупации ни разу не проведала внуков, и весь её рассказ основывался на слухах. Матрёна ведь могла забеременеть и от него самого. Пётр был не очень умным человеком, но ему хватило рассудительности не пороть горячку.

И вот он стоит перед калиткой своего дома, не решаясь войти. День выдался пасмурный, накрапывает дождь, никого во дворе не видно. Дом, конечно, обветшал за годы войны, но целёхонек, ничего не разрушено, ничего не развалилось. Пётр со вздохом идёт к крыльцу.

Дверь распахнулась, в дверном проеме появилась мужская фигура в военной форме с вещмешком и шинельной скаткой на плече. Матрёна, которая накрывала на стол, и играющие на полу дети подняли головы и повернулись к вошедшему. Пётр мысленно пересчитал детей — их пятеро: двое повзрослевших племянников, две его подросшие дочки и один карапуз с волосами белыми, как сметана. Кто он: его родной сын или сын врага?

— Ну, здравствуйте! — громко сказал Пётр.

Матрёна, охнув, уронила чашку, она покатилась по деревянному настилу, но не разбилась. Дети с удивлением смотрели на незнакомого прихрамывающего человека в военной форме, на его загорелом лице сияли голубые глаза.

— Петро! Вернулся! — вскрикнула Матрёна и бросилась к нему навстречу. По её лицу текли слёзы. — Дети, ваш отец вернулся! — закричала она.

Пётр отодвинул её руки и начал освобождаться от своего груза. Дети медленно обступили его, оглядывая со всех сторон. Пётр по очереди обнял дочек и племянников, затем взял на руки улыбающегося карапуза.

— Ты кто такой будешь? — Пётр разглядывал абсолютно белые волосы, такие же белые бровки и реснички малыша.

— Я Андрейка, — ответил улыбчивый мальчик и крепко обнял Петра за шею.

— Сколько же тебе годочков, Андрейка? — снова спросил Пётр.

Мальчик показал три пальца, а потом два и вслух произнес:

— Три года и два месяца.

— Как ты хорошо говоришь! — похвалил его Пётр, пытаясь подсчитать в уме, могла ли Матрёна зачать этого ребёнка до того, как его, Петра, забрали на фронт.

За ужином только и разговоров было, что о минувшей войне, немецких атаках, боях, ранениях, оружии. Племянников,

— Ну вот я его прям на штыке и поднял, — весело рассказывал Пётр.

— Прямо на штыке? — поразился старший из племянников Ваня.

— Прямо на штыке! — подтвердил Пётр.

— Ничего себе! — удивился Ваня. — Немец-то, наверно, махонький был, — он руками показал, каким махоньким мог быть немец.

Дети засмеялись.

— А ещё одного немца я кинжалом заколол. Патроны у меня кончились, так я его к дереву прижал и ударил в грудь кинжалом. А у него кровь как брызнет фонтаном изо рта!

Ваня с Сёмой аж запрыгали на стульях — так им нравились рассказы Петра про войну. Матрёна нахмурилась.

— Ты зачем такие ужасы детям рассказываешь? — упрекнула она мужа.

Пётр схватил её за руку. Глаза у него стали осоловелые:

— Баньку приготовишь? — подмигнул он жене. — А то я с дороги, грязный, пропотел.

— Сейчас, Петро, сейчас, только со стола уберу, — засуетилась она, собирая тарелки.

Пётр её остановил:

— Не суетись, жена! У тебя вон какие дочки вымахали. Пускай всё приберут. А ты баньку приготовь.

Уже ночью, лежа в постели, Пётр спросил Матрёну:

— Почему не написала, что сына мне родила?

— Хотела сделать сюрприз, — Матрёна старалась отвечать как можно более спокойно, хотя внутри у неё всё дрожало.

— А в кого он такой белый уродился? — не успокаивался Пётр. — И ресницы белые, и брови.

— В отцовскую родню. Прапрадед Остапов таким был — совсем белым. Мама говорила. Ей мой отец рассказывал.

— Где твоя мать? Что-то я совсем забыл про неё, — спохватился Пётр.

— Померла она, Петро, ещё в феврале померла, — глаза Матрёны наполнились слезами. — Старческий маразм у неё начался. Стала всё забывать. Ушла из дома ночью невесть куда и околела на морозе.

Матрёна заплакала. Пётр не ответил ей, его мысли были заняты другим:

— А ты метрику выправила Андрейке?

— А как же.

— Покажи, — потребовал Пётр.

— Она у меня в комоде припрятана, надо свет включать. Детей разбужу. Давай утром.

— Найди. Я хочу посмотреть сейчас, — настаивал Пётр.

Матрёна включила свет, порылась в комоде, нашла метрику и принесла её мужу. Он внимательно рассмотрел документ. Из него следовало, что его сын, Андрей Петрович Повалихин, родился 15 апреля 1942 года. Придраться было не к чему. Андрейке действительно три года и почти два месяца. Не мог же председатель подписать липовую метрику? Пётр отдал метрику Матрёне, она убрала документ в комод и потушила свет. Супруги молча лежали в темноте. Они не спали, каждый думал о своем.

Я по садику ходила,

По зеленам гуляла,

Я диковинку видела:

У лугах девки играли,

С комарикам плясали,

Как комарь ногу изломил,

Все пальчики перетрушил.

Как я млада вскричала:

А подайте мне косаря

Рубить казнить комаря.

Отрублю ему голову

По самаю бороду.

Покатилась голова

Вдоль широкага двора

Под новаи ворота.

У ворот расте ковыла,

Там стояла жена,

Жена мужа продала,

Недорого увзяла,

Три с полтиннаю рубля.

Пётр никогда не был влюблён в Матрёну. Он был средним сыном в семье, и, чтобы жениться, ему нужно было построить свой дом. Но даже если бы он копил деньги всю жизнь, собрать на дом было нереально. Выход подсказала мать:

— Ищи девушку, у которой есть свой дом, женись и живи с ней в её доме.

— Идти в примаки и всю жизнь подчиняться чужим правилам? Это не по мне, — артачился Пётр.

— Тогда копи деньги, — отрезала мать.

Копить не получалось — не из чего было, да плюс к этому Пётр любил выпить и погулять. Когда он однажды на танцах встретил Матрёну, она не произвела на него большого впечатления: лицо приятное, а так — маленькая, бледнокожая, тщедушная. Пётр любил девушек ядрёных, как говорится, кровь с молоком. Но когда он узнал, что девушка живёт с неходячей матерью в собственном доме, который построил её отец — счетовод в местном колхозе, всё переменилось: Матрёна стала Петру интересна, и он сразу предложил ей замужество. Он думал, что девушка будет долго ломаться, но она неожиданно быстро согласилась.

Войдя в её дом, Пётр сразу установил свои правила, которые Матрёна безропотно приняла. Она всегда и во всем подчинялась Петру. Был, правда, один момент, когда Матрёна показала характер. Это произошло, когда внезапно скончалась её сестра, и племянники остались сиротами. Пётр хотел сдать мальчишек в детдом, но Матрёна упёрлась, мол, не отдам племянников в чужие руки. Пётр даже побил её за строптивость, но Матрёна стояла на своём и впервые за время их семейной жизни пригрозила, что выгонит Петра, если он будет препятствовать ей взять на воспитание сирот.

«Вот Бог, а вот порог!» — так и сказала! Конечно, у Петра были женщины на стороне — мужчина он был видный, но ночевать всегда приходил домой. Матрёна либо не знала о его похождениях, либо делала вид, что не знает.

На фронте у Петра тоже были женщины, нечасто, но были. Однажды он закрутил роман со связисткой, в госпиталях в него влюблялись медсёстры. В последнем госпитале, где он пролежал дольше всего, молоденькая сестричка сильно по нему убивалась. Сам Пётр никогда не убивался по женщинам. Стоило ему овладеть объектом вожделения, как он тут же терял к нему интерес. О своих победах он нередко рассказывал фронтовым товарищам. В Германии ему приходилось насиловать немок, делал он это с особым остервенением, но об этом не хотел вспоминать даже в мужском кругу. Хотя сам Пётр слыл гулякой, он никогда не простил бы измену жене, тем более с врагом. Пётр верил, что жена хранила ему верность. Она не была из числа тех женщин, про которых в деревне говорят «слабая на передок». И всё же мать заронила ему в душу зерно сомнения.

Эпизод 38. Расследование

Пётр постепенно привыкал к мирной жизни. Кое-что подремонтировал в доме, сходил на рыбалку с племянниками, перемигнулся

— Справишься?

— Справлюсь! — пообещал Пётр.

Но одна мысль всё время не давала ему покоя: его ли сын Андрейка.

Как-то в рабочий полдень он завёл разговор с мужиками о том, долго ли в его доме стояли немцы, что им жёны про это рассказывают.

— Ты к чему это, Петро? — перебил его старик Семёныч, который участвовал ещё в Первой Мировой войне и которого по возрасту не должны были брать на фронт в 1941-м, но он каким-то образом обманул призывную комиссию и прошёл всю войну без единого ранения.

— Да так, сомнения некоторые есть… насчёт Андрейки.

Мужики разом умолкли.

— Во время оккупации почти во всех домах стояли немцы, — начал после паузы спокойным голосом Семёныч. — Покажи мне лучше такой дом, где они не стояли. И подумай о том, что мы баб своих бросили без защиты на целых два года. Как они выживали, как детей растили — одному Богу известно. Мы их предали, Петро. Поэтому спрашивать с них ничего не можем.

— С твоей-то бабы точно нечего спрашивать, на неё уж никто не прельстится! — подколол деда один из мужиков.

— Я своей бабе всегда давал полную свободу, и она меня ни разу не подвела, — всё также спокойно отвечал Сёменыч.

— Предали — не предали, а жена должна быть мужу верна до смерти, — огрызнулся Пётр.

— Так и муж тоже должен быть верен жене. Ты сам-то был верен своей Матрёне? — обратился Сёменыч к Петру. — Помнится, до войны вокруг тебя бабы роились.

— Ну, было дело! — усмехнулся Пётр.

— То-то и оно! И на войне, небось, тоже не скучал, фронтовую подругу себе присмотрел, — хитро прищурился Семёныч.

Пётр не стал отрицать, только облизнув губы, оглянулся по сторонам, и все вокруг поняли: фронтовая подруга у него была.

— Война — страшная штука, Петро! И есть вещи, которые лучше не ворошить. Оставь всё, как есть. Мальчишка-то, небось, любит тебя?

— Ещё как любит! Я, бывает, напьюсь вечером, всё раскидаю, а утром не помню, где что лежит. Так он мне всё в кровать приносит, даже тапочки.

— Надо же, тапочки приносит! — заулыбались мужики.

— Только я всё думаю: мой — не мой?

Если бы Пётр не завёл этот разговор, судьба Андрейки могла сложиться совсем по-другому. Но Пётр своими словами взбудоражил мужиков, и они пошли расспрашивать жён. А их жёны, опасавшиеся подобных разговоров, потому что у многих тоже было рыльце в пушку, были рады перевести стрелки на Матрёну.

Кто-то вспомнил, что у неё на постое стоял красивый, молодой немецкий офицер, что она работала в офицерской столовой, правда, недолго, что потом она заболела, а может, была беременная.

Другие рассказали, что Матрёниных детей кормили из того же котла, что и немецких солдат, а также о том, что её дети — невиданное дело! — угощали других детей на улице шоколадом, а шоколад водился только у немецких офицеров.

Но и эти разговоры также остались бы разговорами, если бы однажды к Петру не подошёл его племянник Ваня с неожиданным предложением. Ване очень нравился перочинный ножик, который Пётр привез с фронта. Ваня постоянно выпрашивал эту вещицу у Петра, но тот давал подержать ножик в руках только в закрытом виде, да и то ненадолго. Раскрывать лезвия, крошечные ножнички и штопор, а также другие хитрые приспособления Пётр не разрешал, всё показывал сам.

— Дядя Петро, если я расскажу тебе правду про Андрейку, ты подаришь мне свой перочинный ножик?

— Какую правду, сынок? — вкрадчиво спросил племянника Пётр, сердце его бешено заколотилось.

— Ну, когда он родился на самом деле... — мальчик посмотрел на Петра ясными глазами.

«Вот же сучонок, — подумал Пётр. — Подлая отцовская порода». Но вслух произнёс:

— Смотря какая правда, сынок. Есть такая правда, которая ничего не стоит. А есть правда, что дороже жизни.

— Тогда за мою правду полагается ножик и твой солдатский ремень.

Пётр побагровел, схватил Ваню за шиворот и приподнял его над землей:

— Говори немедленно, что знаешь, иначе придушу!

— Отпустите, дядя Петро, отпустите! Я всё скажу! — запищал мальчик.

Разъярённый Пётр опустил его на землю:

— Ну, говори!

— Андрейка родился той весной, когда мне исполнилось десять, — задыхаясь, выпалил Ваня.

— А сейчас тебе сколько?

— Двенадцать.

Пётр оцепенел. Он ведь и вправду хотел только удостовериться в том, что ребёнок его. А вышло наоборот. «Значит ему не три года, а два! Моя мать была права! — в ярости думал Пётр. — Убью суку!» — решил он.

— Дядя Петро, вы мне перочинный ножик обещали! — не отставал от него Ваня.

— Подавись ты своим ножиком! — крикнул Пётр и бросил ножик на землю.

Ваня ловко подобрал вещицу из-под ног Петра и бросился наутёк.

К приходу жены Пётр крепко напился.

— Заходи, заходи, немецкая подстилка, заждались мы тебя! — приветствовал он Матрёну. — Заходи, родимая, располагайся! Ты ж у нас тут царица, с кем хочешь спишь, от кого хочешь детей рожаешь, на кого хочешь их записываешь. Может, ты и с председателем переспала, раз он метрику липовую выправил на Андрейку?

Пётр поднялся во весь рост, сгрёб со стола посуду, бросил её на пол и пошёл навстречу Матрёне. Она стала обходить стол с другой стороны. Назревала большая драка.

— Бери Андрейку и Валюшу и бегите к бабке Биджике, — кинула Матрёна на ходу Анечке, не сводя с мужа глаз.

Девочки с младшим братишкой быстро убежали. Ваня и Сёма забились в угол: они не могли убежать, так как Пётр перекрывал им проход.

В Матрёне вдруг проснулась ярость, она схватила скалку и приготовилась отражать атаку мужа.

— Вооружилась, значит? — зло рассмеялся Пётр и схватил большой кухонный нож.

Матрёна заметила, что муж не очень твёрдо стоит на ногах, и, не дожидаясь, пока он ударит её, двинулась на него сама и резко приложила его скалкой по голове. Удар был не очень сильным, но пьяный Пётр потерял равновесие и, падая, задел угол комода, который рассёк ему голову.

Когда бабка Биджика, Семёныч и перепуганные дети вбежали в дом, они застали такую картину: пьяный Пётр с рассечённой головой

— Вот-те на! — удивился Семёныч. — Я-то думал, Матрёну спасать будем, а оказывается, спасать надо Петра. Ну что, вояка, навоевался?

Пётр поднял на деда налившиеся кровью глаза.

Биджика перевязала буяну голову, его уложили в постель, и он быстро заснул. Детей с трудом, но тоже уложили. Семёныч поковылял домой. За столом остались только Матрёна и бабка Биджика.

— Если хочешь, поживи с детьми у меня, — предложила бабка.

— Никуда я не пойду из своего дома, пусть он уходит, — ответила Матрёна.

— Правильно, — сказала бабка, — дом твой, всё тут твоё. Только опасный твой Пётр, очень опасный!

— Узнать бы, кто ему что сказал, — Матрёна, казалось, думала о другом.

— Да какая разница, кто что сказал! — воскликнула Биджика. — Если раньше я думала, что тебе надо признаться мужу, что тебя немец изнасиловал, теперь, когда у ребёнка есть метрика, ничего такого говорить не надо. Стой на своём: родился в 1942-м и всё. Вот, мол, бумага. Забудь вообще про своего Ханса.

— Как же, забудешь про него, когда каждый день его глазами на меня Андрейка смотрит, — Матрёна расплакалась.

Старуха обняла её и стала утешать.

Над Томаровкой повисла душная июльская ночь, шелестели высокие тополя во дворе, где-то совсем рядом неутомимая Ворскла уносила свои воды в дальнюю даль, к Днепру, а вместе с ними — человеческие радости и печали, и печалей в этом потоке жизни всегда было больше.

Эпизод 39. Золотая змейка

Утром Пётр на работу не пошёл. Матрёна успела сбегать в сельсовет, сделать там утреннюю уборку, вернуться домой, приготовить обед и сбегать на работу по второму разу. Пётр поднялся только во второй половине дня и развалился за столом в ожидании еды. Матрёна поставила перед ним рассол в литровой кружке, миску с варёной картошкой и села напротив.

— Чего уставилась, — хмуро произнёс Пётр. — Видишь, что наделала. Из-за тебя на работу не пошёл.

— Не из-за меня, а из-за самого себя. Наслушается сплетников, надерётся и давай жену гонять! — когда супруги ругались, они зачастую говорили друг о друге в третьем лице.

— Мне правду сказали, что ты потаскуха и нагуляла ребёнка от немца! — разозлился Пётр.

— Кто мог тебе такое сказать? — взвилась Матрёна.

Пётр молчал, не хотел выдавать Ваньку.

— Никто тебе такого сказать не мог! Никто! — ярилась Матрёна. — А если кто и сказал, значит, он врун!

Пётр пил рассол и с удивлением разглядывал жену: никогда она так себя с ним не вела. Если и ругалась, то тихо, в основном упрекала, и всё заканчивалось слезами. Что с ней произошло?

— Ты что — белены объелась? Почему орёшь?

— Ору, потому что ты учинил страшную вещь вчера: напал на меня с ножом.

— Я? С ножом? — Пётр смутно помнил вчерашнюю бучу, помнил только, что Матрёна его ударила скалкой, но за что именно ударила, не помнил.

— Да, с ножом. И свидетели есть, — Матрёна впилась в мужа взглядом.

— Но не порезал же я тебя? — оправдывался он.

— Ещё бы ты меня порезал в моём же доме! — голос Матрёны был непривычно твёрд.

Пётр не нашёл, что возразить.

— Так больше продолжаться не может, — не успокаивалась Матрёна. — Я думала, что война изменила твой характер. Но нет, ты всё так же пьёшь и дерёшься. Поэтому уходи из моего дома.

— Куда мне уходить? — изумился Пётр.

— А куда хочешь! Можешь к матери возвращаться, можешь к какой-нибудь из своих зазноб прибиться. Мне всё равно.

— Ты, что ли, выгоняешь меня? — Пётр не верил своим ушам. — Бабы без мужиков воют, а к тебе муж с фронта вернулся — и ты его выгоняешь?

— Выгоняю! — Матрёна была непреклонна. — Дети должны расти в нормальной обстановке.

— Хорошо, хорошо, думаешь, не найду, где пристроиться? — Петру вдруг стало невыносимо жаль себя, и он еле сдержал слёзы.

— Конечно, найдёшь! Полдеревни баб — и все твои!

«И вправду, — подумал Пётр, — мужики сейчас в цене. Любая в меня вцепится!» А вслух сказал:

— Дай мне три дня.

— Три дня дам, — ответила Матрёна. — Но потом — чтобы ноги твоей здесь не было.

Пётр решил подкатить к портнихе Марине Филипповой. В девках она с ним гуляла, потом, перед самой войной, вышла замуж и родила дочь. Муж у неё погиб на фронте, и теперь Марина вдовствовала. Женщина она была видная, с характером, темпераментная, такой без мужика жить тяжело. Поразмыслив, Пётр прихватил с собой золотую трофейную змейку. «Вот и пригодилась, — подумал он. Хорошо, что никому её не отдал».

— Ну и на кой ляд ты мне сдался? — Марина явно набивала себе цену. Но Пётр заметил, как заблестели у неё глаза, когда она поняла, зачем он к ней пришёл. — Баба твоя тебя огрела, а мне лечить, что ли?

— Можешь и полечить по старой памяти, — Пётр вспомнил, какой горячей девкой была Марина.

— Эх, Петро, ну кому ты теперь такой нужен — хромой, раненый? Где твоя прежняя стать?

— Моя стать вся при мне, Мариночка! — Пётр распахнул объятья.

Марина отмахнулась:

— Ты предлагаешь мне кормить и поить тебя до ноября, пока колхоз не рассчитается с тобой за трудодни?

— Примерно так.

— Дорого, дорого мне твоя любовь обойдётся. Не по карману это простой портнихе.

Пётр понял, что придётся выкладывать главный козырь:

— Я не с пустыми руками пришёл, с подарком, — и он выложил на скатерть золотую змейку.

— Что это? — у Марины округлились глаза.

— Ожерелье трофейное, золотое, там проба есть, посмотри. Может, графиня какая носила или баронесса, — небрежно произнёс Пётр. — Если примешь меня — змейка твоя.

— Боже, какая красота! — Марина не могла оторвать глаз от ожерелья и всё повторяла и повторяла:

— Боже, какая красота!

Пётр переселился к портнихе, и у Матрёны настала спокойная жизнь. Управляться с детьми стало гораздо легче, чем когда в доме присутствовал её буйный муж.

— Что у тебя там? — поинтересовалась Матрёна.

— Ничего! — ответил Ваня, но глаза у него забегали.

— Что ты там прячешь? Покажи мне!

Матрёна внезапно обняла мальчика и поймала его руку вместе с предметом, который он от неё скрывал. Она ощутила пальцами холодный металл.

— Сейчас же покажи мне, что у тебя руке! — прикрикнула Матрёна.

Мальчик разжал пальцы, и на пол упал перочинный ножик. Матрёна подняла его и с удивлением посмотрела на Ваню:

— Это же трофейный ножик Петра? Как он у тебя оказался?

Ваня молчал.

— Отвечай, Ваня! Ты украл его?

Матрёна знала, что племяннику очень нравилась эта вещица, но и Пётр ею дорожил и вряд ли бы отдал её ребёнку.

— Отвечай, Ваня! Или сейчас же идём к Петру!

— Нет, нет, тетя, не надо, он меня убьёт!

Матрёна села.

— Рассказывай всё как есть!

Ваня разрыдался и, глотая слёзы, рассказал душещипательную историю:

— Дядя Петро сам предложил мне ножик, если я расскажу ему, когда именно родился Андрейка. А если я не расскажу, он грозился меня прибить. Я испугался и всё ему рассказал.

— И что ты ему рассказал?

— Что Андрейка родился той весной, когда мне исполнилось десять. Мне не нужно было этого ему говорить, — Ваня зарыдал в голос.

— Успокойся, успокойся! — Матрёна обняла его и начала гладить по спине.

Когда Ваня успокоился, Матрёна снова заговорила с ним.

— Ваня, ты помнишь наш секрет? Зачем нам нужно было скрывать, когда родился Андрейка?

— Да, помню, тетя!

— И зачем мы это сделали?

— Чтобы все мы не попали в детский дом, тетя.

— Правильно, Ваня, — вздохнула Матрёна. — Иногда нужно схитрить, чтобы спасти жизнь. И это не преступление. Это называется ложь во спасение. Ты хочешь в детский дом, Ваня?

— Нет, нет, не хочу!

— Тогда зачем ты рассказал наш секрет дяде Петру? Секрет, который всем нам спас жизнь?

— Прости меня, тетя, я не подумал. Мне так хотелось этот ножик.

— Сейчас мы пойдём к дяде Петру и скажем ему, что ты обманул его ради ножика.

— Он заберёт его?

— Выбирай: ножик или детский дом?

Ваня опустил голову.

Марина распахнула дверь и, увидев Матрёну с Ваней, встала, подбоченясь, в дверном проеме.

— Уж кого не ожидала увидеть, так это тебя, Матрёна! — хозяйка явно не собиралась впускать гостей в дом.

— Позови Петра, — Матрёна не обратила внимания на реплику Марины.

— Петро! — громко позвала хозяйка. — Тут к тебе пришли!

На крыльце появился хмурый Пётр.

— Зачем пожаловали?

— Как ты мог! — набросилась на него Матрёна. — Ты заставил ребёнка солгать тебе ради перочинного ножика.

Пётр с удивлением смотрел на жену.

— Вот, забирай! — Матрёна протянула ножик мужу.

Пётр отвёл её руку.

— Ну-ка иди сюда, сорванец! Смотри на меня!

Ваня приблизился к Петру и опасливо поднял глаза.

— Почему ты мне соврал?

— Я… я… Дядя, ты не верил маме, всех расспрашивал про Андрейку. Я подумал, если скажу тебе то, что ты хочешь услышать, могу получить перочинный ножик.

— Как бы я хотел надрать тебе уши, гадёныш!

Пётр наклонился к Ване и пристально посмотрел ему в глаза, мальчик съёжился от страха.

— Беги, пока я тебя не выпорол!

Ваня опрометью кинулся прочь.

Матрёна тоже хотела уйти, но Пётр её задержал.

— Не верь этому гадёнышу. Я ни о чём его не спрашивал и ничего ему не предлагал. Он сам подошёл ко мне и сказал, что знает правду о рождении Андрейки. Просил за это перочинный ножик и мой солдатский ремень.

Матрёна почему-то сразу поверила, что муж говорит ей правду. Он никогда не лгал ей, скорее недоговаривал, но не лгал. Она снова протянула ему ножик:

— Возьми!

— Отдай мальчишке, — замотал головой Пётр. — И помни: ты пригрела на груди змеёныша.

Всю дорогу Матрёна думала о Ване и о том, что сказал про него Пётр. Мальчик, похоже, действительно пошёл в отца: лживого, непутёвого и бездушного человека, из-за которого её сестра загубила жизнь. Может быть, правы были её мать и Пётр, которые уговаривали сдать детей умершей сестры в детдом? Может быть, так и надо было сделать? И большинство её знакомых так бы и поступили. Но не она. Эти мальчики, Ваня и Сеня, были кровиночками её единственной сестры. И она не позволит им пропасть, как бы трудно ей с ними ни было.

Эпизод 40. Альбинизм

По мере того как Андрейка рос, он всё больше походил на Ханса, хотя тот, в отличие от мальчика, был темноволосым, темнобровым, с густыми чёрными ресницами. Но разрез глаз и цвет радужки у обоих был почти одинаков. Однако с глазами у Андрейки что-то было не так: Матрёна не сразу поняла, что он плохо видит.

Однажды они шли по улице, вдруг Андрейка остановился как вкопанный и испуганно произнёс:

— Мама, там бык!

— Какой бык? — удивилась Матрёна.

— Большой, страшный, давай вернёмся!

Сколько ни всматривалась в даль Матрёна, нигде не видела быка.

— Андрейка, где бык? Покажи!

— Вот он, рыжий бык!

Мальчик протянул руку в сторону воображаемого быка, и Матрёна увидела выглядывающий из-за кустов бок ржавой цистерны, оставшейся ещё с войны.

— Это не бык! Не бойся, — засмеялась она. — Это большая ржавая бочка.

Мальчик опасливо шёл за матерью, вцепившись в неё двумя руками, и успокоился, только когда они вплотную приблизились к цистерне.

— Теперь видишь, что это не бык?

— Вижу, — улыбнулся ребёнок.

Бабка Биджика, которой Матрёна рассказала о случае с Андрейкой, не удивилась.

— У таких детей, как твой сын, обычно бывает плохое зрение. Надо бы тебе сходить с ним к врачу, проверить глаза.

— Он может ослепнуть? — испугалась Матрёна.

— Ослепнуть не ослепнет, но следить за зрением надо.

Матрёна расстроилась: мало того, что по слободе ходят слухи о немецком происхождении мальчика, так он ещё уродился с такой необычной внешностью и вдобавок плохо

Окулист подтвердил худшие опасения Матрёны: у ребёнка с рождения плохое зрение, и лучше ему носить очки.

— Очки? В три с половиной года? — поразилась она.

— Ваш сын не видит окружающий мир так, как его видите вы. А для него это очень важно, ведь он растёт, и у него может сформироваться искажённое представление о действительности.

— Доктор, Андрейку можно вылечить? — с робкой надеждой спросила Матрёна.

Врач её не утешил:

— К сожалению, нет. Это наследственное заболевание. Называется альбинизм. Зрение может только ухудшиться, но мы будем следить, чтобы этого не произошло. И пусть он поменьше бывает на солнце. У таких детей кожа очень чувствительная.

— Да, я замечала, у него кожа сильно краснеет на солнце, но загар к нему не пристаёт.

— Вот-вот! — поддакнул врач. — Именно об этом я и говорю.

Очки пришлось ждать долго: заказ из местной сельской аптеки переслали в Курск. Наконец Матрёна привезла домой маленькие очки в роговой оправе. Андрейке они понравились, он не хотел их снимать даже на ночь. Однако братья и сёстры всё время норовили отнять у него обновку, чтобы подурачиться, а также посмотреть через линзы очков на странно уменьшенный мир.

Между тем у Петра в новой семье дела не клеились. Собственно, назвать семьёй его союз с портнихой было нельзя: она официально числилась вдовой, а он был по-прежнему женат на Матрёне.

Скандал разразился в ноябре, когда в колхозе выдавали оплату за трудодни: бóльшую часть зерном, остальное деньгами. Год был урожайный, зерна и денег колхозникам досталось как никогда много. Все радовались большому урожаю, никому и в голову не могло тогда прийти, что следующий, 1946-й, год будет голодным. Пётр хотел отдать половину полученного Матрёне — на детей, портниха же претендовала на всё.

За три месяца, что они прожили с Мариной, Пётр достаточно от неё натерпелся. Он не выносил беспорядка в доме портнихи — вечно разбросанные лоскуты и нитки; тихо ненавидел её дочку — противную девчонку-пятилетку, которая всё время, пока мать не видела, показывала ему язык. Однажды, когда она так сделала, он ухватил её за кончик языка и подержал минутку, пригрозив, что вырвет ей язык, если она ещё раз его высунет. Девчонка испугалась, нажаловалась матери, был скандал, но язык Петру больше не показывала и пряталась, когда он был дома.

На Петра давили чужие стены, у него не раз возникало желание вернуться домой, к Матрёне, но гордость не позволяла.

Однако, когда дело дошло до дележа имущества — им, Петром, лично заработанного, его терпение лопнуло и он стукнул по столу кулаком:

— Всё, Марина, нет моих сил больше терпеть тебя и твою противную девчонку. Я возвращаюсь к жене. Давай сюда золотое ожерелье!

— Змейку, что ли? Ещё чего! — возмутилась портниха. — Столовался у меня три месяца, спал на льняных простынях с прошвами, нежился на пуховых перинах да пуховых подушках, получал телесные удовольствия, а теперь требуешь вернуть подарок? Ожерелье мое, не отдам!

Пётр побагровел:

— За постой и телесные удовольствия я тебе заплачу, — он отсчитал купюры и бросил их на стол. — А змейку верни, иначе я тебя, тварь, придушу! Возьму грех на душу, отсижу в тюрьме! Но придушу, доставлю себе удовольствие!

И Пётр грозно двинулся на портниху. Она взвизгнула и отскочила:

— Отдам, отдам я тебе твою змейку, забирай её, к черту, и уходи сейчас же!

Женщина опасливо пробралась к комоду, постоянно оглядываясь на Петра, нашла припрятанную драгоценность и бросила её на стол. Пётр молча сгрёб ожерелье и положил в карман штанов.

— Пожитки мои собери и выставь на крыльцо. Завтра заберу.

В тот вечер Матрёна не ждала гостей и забеспокоилась, услышав, как хлопнула калитка, а затем чьи-то тяжёлые шаги раздались во дворе. Слышно было, как кто-то стряхивает снег на крыльце. Дверь распахнулась, и на пороге появился Пётр. Матрёна не успела ничего сказать, как Андрейка кинулся к Петру и обнял его за ноги:

— Батя, батя пришёл!

Вслед за Андрейкой к Петру подбежали Аня с Валей и тоже принялись его обнимать. Степенно подошли племянники. Пётр растерянно стоял на пороге в окружении детей.

— Закройте дверь, не напускайте холод! — приказала детям Матрёна и села за стол.

— Войти-то можно? — поинтересовался Пётр.

— Можно, — Матрёна тоже была растеряна и не знала, как себя вести. — Зачем пришёл? — наконец, спросила она.

Пётр молча сел за стол, вытащил из кармана деньги и положил их на скатерть.

— Моя денежная оплата за трудодни. Завтра натуральную часть привезу.

— Ты насовсем? — Матрёна не верила своим глазам.

— Насовсем. Если не прогонишь.

— Есть будешь? — Матрёна встала и пошла к плите.

— Буду, — радостно ответил Пётр. — Деньги только убери.

Матрёна вернулась к столу, собрала купюры и спрятала их.

Детей отправили спать, Пётр поймал Матрёну за руку и усадил за стол.

— Смотри, что у меня есть для тебя, — достал из кармана золотую змейку и положил её на скатерть перед Матрёной.

— Это то самое ожерелье, что ты портнихе дарил? — засмеялась Матрёна.

— А ты откуда знаешь? — Пётр был неприятно удивлён.

— Так она же всем похвасталась, не утерпела.

— Ну и дура, недостойна она этой вещи.

— А я достойна, считаешь?

— Ты достойна.

Матрёна вздохнула, провела пальцем по золотой чешуе.

— Красивая! Только куда её носить?

— Повод найдется, — Пётр смотрел на жену серьёзно, без улыбки. — Давай договоримся кое о чём. Будем жить семьёй, растить детей. Тебе одной их не вытянуть. Особенно племянников, сама видишь, какая у них порода дурная. И мне одному плохо. Другого дома, кроме этого, у меня нет и не будет. Характер мой ты знаешь, а я знаю твой. Андрейку обижать не стану. Но и любить его не заставляй. Это выше моих сил.

Эпизод 41. Вундеркинд

Андрейка рос на удивление смышлёным ребёнком. К четырём годам он самостоятельно научился читать и знал наизусть уйму детских стихов, в том числе тех, которые задавали его старшим братьям и сёстрам в школе. Книг в доме было много. К пяти годам Андрейка выучил таблицу умножения и осилил устный счёт.

— Андрейку пора отдавать в школу! — смеялась Аня. — Он все стихи знает за пятый

— Таких маленьких, как он, в школу не берут, — Матрёна радовалась успехам сына.

— А ты поговори с директором, скажи, что Андрейка особенный и очень смышлёный, — не унималась Аня. — Ему же будет скучно учиться со своими сверстниками.

— Андрейка, ты пойдёшь в школу осенью? — спрашивала сынишку Матрёна.

— Пойду! — радостно отвечал тот.

По метрике Андрейке было шесть лет. «Может, и вправду, отдать его в первый класс? — думала Матрёна. — Жаль, что у него зрение плохое, но не таскать же ему тяжести с такими глазами! Пусть получает образование. Может, потом в университет поступит». И Матрёна решилась нанести визит директору местной школы Семёну Степановичу.

Семён Степанович не мог нарадоваться на то, как бегло Андрейка читает вслух, как выразительно декламирует «Бородино», как ловко складывает и вычитает числа в уме.

— Да его надо во второй класс брать, а не в первый! — воскликнул Семён Степанович, проэкзаменовав Андрейку.

— Он же писать не умеет, чертит печатные буквы, — напомнила директору Матрёна.

— Тогда возьмём тебя, Андрейка, в первый класс, — рассудил директор. — Потом перескочишь через класс, когда обучишься письму.

Так пятилетний Андрейка попал в первый класс.

Очень скоро слава о талантливом ребёнке разнеслась по школе. Учителя стали ставить его в пример Ване, которого из-за плохой учёбы дважды оставляли на второй год, поэтому он до сих пор сидел в седьмом классе.

— Посмотри на своего младшего брата — ему нет и семи лет, а он задачки щёлкает, как орешки, и стихов выучил больше, чем ты за все годы учёбы, — увещевал Ваню директор.

На школьные успехи Вани эти нотации не влияли, а вот младшего брата он возненавидел.

Как-то Ваня подговорил своих друзей — таких же великовозрастных второгодников, как и он сам, — и они стали дразнить Андрейку «немчиком». Это было очень обидное слово, уничижительное, фактически ругательство. Андрейка кинулся в драку:

— Я не немчик! — кричал он обидчикам. — Мой батя герой! У него есть медали и ранение!

Но Ваня и его друзья продолжали подначивать Андрейку.

— Дядя Петро вовсе не твой батя, твой батя — фашист поганый!

Растрёпанного, заплаканного Андрейку с расквашенным носом и разбитыми очками привели домой сёстры, которые и спасли его от расправы.

— Мама, это всё Ванька и его друзья! Это они придумали обзывать Андрейку немчиком и немчурой, — взволнованно рассказывала Аня, пока Матрёна вытирала Андрейке лицо. — А ещё они говорили, что у Андрейки другой отец — поганый фашист. Ты должна наказать Ваньку. Это всё он придумал, завидует, что Андрейку все хвалят, и друзей подговорил.

Матрёна, которая всегда относилась к племянникам, словно к родным детям, не могла поверить, что Ваня способен на такую подлость. Но сомнений не было: травлю организовал именно он. Это подтвердили и Валюша, и Сёма, и другие дети, которых расспросила Матрёна.

— Петро, что с ним делать?

— Выпороть! — предложил Пётр.

— Так сколько уже пороли — не помогает. Опять какую-нибудь новую подлость учинит.

— И то правда. Но выпороть Ваньку всё-таки надо. А после седьмого класса отправим его в ремесленное училище. Нечего дармоеда дома держать. Будет там на гособеспечении.

— Я не против, — подумав, согласилась Матрёна.

— Это всё отцовская дурная порода в нём проявляется, — продолжал Пётр. — Говорил же тебе, надо было в детский дом их сдать — и его, и Сёму.

— Но Сёма же не такой, как Ваня, он послушный, добрый, не драчливый, никогда не врёт.

— Сёма в твою сестру пошёл. А этот — в отца-прохиндея.

Вечером Пётр выпорол Ваньку ремнём — без злости, а исключительно для острастки. Тот не раскаялся, не извинился. После порки, вытирая злые слёзы, обозвал приёмных родителей матерными словами и убежал в камыши, где просидел до ночи. Эта история не имела продолжения: остальных участников травли отцы тоже выпороли, инцидент был исчерпан.

Глядя на Андрейку, Пётр порой думал: почему этот умненький и преданный ему ребёнок не его сын? Он мог бы по-отцовски гордиться им. Но полюбить ребёнка, рождённого от врага, у Петра никак не получалось. А тот всё ластился к нему, спешил рассказать об успехах, советовался по любому поводу и всеми возможными способами проявлял сыновнюю любовь. «Лучше бы он меня не любил, — думал Пётр. — Тогда я мог бы просто ненавидеть его. А от этой его любви душа выворачивается». Когда Петру становилось совсем невыносимо от этих мыслей, он уходил в запой.

После окончания седьмого класса племянника Ваню, как и задумал Пётр, отправили в ремесленное училище в Курск учиться на токаря. Семья Повалихиных облегчённо вздохнула, но ненадолго.

Эпизод 42. Фронтовая любовь

Однажды Петру пришло письмо из Мурманска. Отправителем значилась некая Мария Петровна Иволгина. Матрёна с удивлением вертела в руках конверт, подписанный аккуратным женским почерком, и никак не могла сообразить, кто такая эта Мария Петровна: родни в Мурманске ни у неё, ни у Петра не было. Первой мыслью было распечатать письмо. Однако мать всегда учила Матрёну не читать чужие письма. Матрёна положила конверт на стол и занялась своими делами, но в душе у неё зазвучала тревожная нотка.

Пётр пришёл с работы поздно, повалился на стул, не обратив внимания на письмо.

— Устал? — спросила его Матрёна.

— Как собака! — ответил муж. — Никаких сил уже нет работать! Встаёшь засветло, ложишься за полночь. Каторга, а не работа!

— Люди говорят, в других колхозах не легче, попыталась утешить его Матрёна. — Работать заставляют без продыху, да ещё и не платят ничего. В нашем колхозе хоть трудодни оплачивают. И кормят вас.

— Кормят они… — Пётр чувствовал сильное раздражение. — Тюремная баланда и то лучше будет!

— Ладно, успокойся! На вот, поешь!

Матрёна поставила на стол еду, села напротив мужа и стала смотреть, как он ест. Пётр сильно изменился в последнее время. И хотя большую часть времени он был по-прежнему хмур и часто недобро смотрел на окружающих, пить он стал меньше, Матрёну не материл и не поднимал на неё руку. Но в нём как будто что-то сломалось после всего произошедшего.

«Жизнь пообтесала, — говорила по этому поводу бабка Биджика. — Жизнь и не таких буянов, как Пётр, обтёсывала. Человеку в молодости кажется, что он сам хозяин своей судьбы, он гордится собой, гордится своим телом,

Когда Пётр поел, Матрёна пододвинула к нему конверт.

— Тебе письмо!

— Мне? — удивился Пётр.

— Тебе, тебе!

Пётр взял в руки конверт и долго рассматривал его, не распечатывая.

— Ну что ты оцепенел, открывай!

Матрёна начала убирать со стола посуду. Пётр оторвал край конверта и вытащил двойной тетрадный листок, сплошь исписанный мелким почерком. Матрёна ахнула от удивления:

— Это кто же тебе такое длинное письмо настрочил?

В конверте что-то ещё оставалось, Пётр встряхнул его, на стол выпали фотографии молодой белокурой женщины: на одной из них, слегка пожелтевшей, женщина была в гимнастёрке и пилотке, на другой — в красивом платье с воротничком, рукавами фонариком и юбкой косого кроя, волосы у неё были красиво уложены волнами, в ушах были клипсы, губы накрашены бантиком.

Матрёна по одной взяла фотографии в руки, потом молча положила на стол. Пётр прокашлялся и неожиданно севшим голосом произнёс:

— Это фронтовая подруга… Мария… То есть медсестра. Выхаживала меня в госпитале.

Матрёна присела к столу и внимательно посмотрела на мужа.

— Что уставилась? — сердито сказал Пётр. — Думаешь, одной тебе можно шашни водить за спиной?

Матрёна резко встала и начала греметь посудой.

— И вправду не мое дело, — сказала она, не оборачиваясь.

Закончив уборку, Матрёна ушла в спальню.

Пётр вышел покурить на крыльцо. Глядя в высокое ночное небо, он долго сидел на ступеньках в задумчивости. Докурив самокрутку, вернулся в горницу и начал медленно читать письмо.

«Здравствуй, Пётр! — писала Мария. — Вот уж не думала, что когда-нибудь напишу тебе письмо. Я сохранила тот листок с адресом, который ты дал мне, когда думал, что умрёшь. Ты был у меня первым мужчиной и, как оказалось, последним. После войны я надеялась, что встречу человека, который станет мне дорогим другом и с которым я проживу жизнь и заведу детей. Но он мне так и не встретился. Мужчин, за которых можно было бы выйти замуж, вокруг очень мало, и все они нарасхват. Да и не нравится мне никто. Такой любви, как была у нас с тобой, у меня уже не будет ни с кем.

Ты говорил мне, что у тебя есть семья. Также мать писала тебе, что твоя жена в оккупации спуталась с фашистом и даже вроде бы родила ребёнка. И я подумала, что ты, возможно, ушёл от жены и сейчас свободен. Если я ошиблась, можешь сжечь это письмо и навеки забыть обо мне. Но знай, что я тебя никогда не забуду…»

Дальше в письме Мария — Машенька, как когда-то звал её Пётр, — пространно рассказывала о судьбе их общих знакомых по госпиталю,а также о своей послевоенной жизни. Заканчивалось письмо так: «Если всё же надумаешь приехать, знай, что здесь, на Севере, много работы и всегда требуются сильные мужские руки. А в моем доме всегда найдется место для тебя. Навеки твоя, Машенька».

Если бы это письмо пришло раньше, когда Пётр был ещё сильно зол на Матрёну, он бы не задумываясь бросил всё и уехал на Севера к Машеньке. Но сейчас всё в его жизни устаканилось, он любил дочерей и племянников, разве что Ваня его сильно раздражал. Но теперь и Ваня был занят делом, получал профессию и, дай бы Бог, выдурился.

Что касается Андрейки, он мог бы дать Петру много поводов для гордости, если бы, конечно, был его сыном. И хотя обида на жену у Петра не прошла, боль от её измены со временем притупилась. Да и после того, как Пётр пожил в примаках у портнихи, у него уже не было желания искать счастья на стороне. Он не был влюбчив от природы и уже не помнил, какие признания делал в госпитале Машеньке. Да и вообще она была городская, деревенских порядков не знала совсем, поэтому вряд ли у него бы с ней что-то получилось.

Пётр скомкал письмо, положил его на металлическую тарелку, зажёг спичку и поднёс её к бумаге. Она вспыхнула и быстро сгорела в сухом воздухе. Пётр ещё раз посмотрел на фотографии. На первой, в гимнастерке, была его Машенька — сестричка, которая скрашивала его госпитальные будни. Пётр улыбнулся ей. Со второй фотографии на него смотрела накрашенная городская модница, которая, не найдя себе жениха на своих Северах, вдруг вспомнила о деревенском увальне, ублажавшем её на войне. Пётр поджёг обе фотографии и, не отрываясь, смотрел, как, сгорая, сворачивалась фотобумага, пока она не превратилась в пепел.

Утром Матрёна обнаружила на столе металлическую тарелку с пеплом. Поковыряв его ножом, она нашла один недогоревший уголок фотографии с логотипом фотоателье и улыбнулась сама себе.

Эпизод 43. Травля

Ваня не продержался в ремесленном училище и года — попал в трудовую колонию. Матрёна ездила к нему, отвозила передачи, племянник общался с ней озлобленно, как будто и не жил никогда под крышей её дома и не ел из её рук. Матрёне это было очень обидно. Она продолжала любить племянника и заботиться о нём в память об умершей сестре. Но любви в её сердце с каждым годом становилось всё меньше.

Выйдя из трудовой колонии, Ваня недолго пробыл на свободе: опять связался с плохой компанией, участвовал в ограблении квартиры местного чиновника и попал за решетку — на этот раз в настоящую тюрьму. Но за время короткого пребывания дома успел нагадить Андрейке: с его подачи дети на улице снова стали дразнить мальчика немчурой, а взрослые начали перешёптываться о тайне его происхождения.

На самом деле слухи о том, что Матрёна родила Андрейку от немецкого офицера, не прекращались никогда, просто иногда они затухали, а иногда вспыхивали с новой силой за неимением других поводов для обсуждения. Даже тот факт, что Андрейка рано пошёл в школу, учился на отлично и в восемь лет после экзаменовки был переведён в пятый класс, слобожане толковали в пользу его немецкого происхождения, мол, у нас в слободе сроду таких умных детей не было — явно немец.

Матрёна, как могла, утешала Андрейку, объясняя ему, что из-за его школьных успехов другие дети всегда будут ему

Андрейка рос атлетически сложенным мальчиком. За исключением слабого зрения и альбинизма, в физическом плане он ничем не отличался от сверстников, а в чём-то даже превосходил их.

Родные сёстры Андрейки и его двоюродный брат Сёма любили его и всегда становились на его защиту. Андрейку также поддерживали бабка Биджика и соседка Настёна, которые нянчили его с пелёнок.

Был у Андрейки и ещё один серьёзный защитник: директор школы Семён Степанович. Он видел в мальчике огромный потенциал и считал своим долгом помогать ему. Семён Степанович научил Андрейку играть в шахматы, и тот за короткое время достиг невероятного мастерства, начав обыгрывать директора, который считался в округе непревзойдённым игроком. «Научил на свою голову!» — шутил Семён Степанович. Иными словами, у Андрейки был свой круг людей, которые любили и поддерживали его. Что касается Петра, тот всегда был суров с мальчиком, хотя руку на него никогда не поднимал. Впрочем, сельские мужики редко проявляют сентиментальность в общении с сыновьями.

К десятому классу Андрейка вымахал в красивого, ладного парня, и, хотя он был младше одноклассников на целых три года, ростом и статью от них не отличался. Его всегда белая кожа и белые волосы, а также несвойственные для сельских ребят манеры придавали ему особый шарм, и девочкам в классе он очень нравился, хотя ни одна из них не призналась бы себе в этом: влюбиться в малолетку было стыдно. Особенно сохла по Андрейке Лиза Филиппова, дочь портнихи, той самой, которую когда-то отверг Пётр. Крупная, дородная девица проявляла свои симпатии, постоянно толкая и задирая Андрейку. А он не понимал, почему она так себя ведёт, и старался быть с ней таким же галантным, как и с другими.

Андрейка был начитанным и не по годам эрудированным. Он давно освоил школьную программу, но директор уговорил его больше не перескакивать через классы, так как не знал, в какое учебное заведение можно пристроить столь юное дарование. «Окончишь школу в пятнадцать — сможешь сразу поступить в техникум, а потом и в институт», — предложил директор Андрейке, и тот согласился.

Немецкий язык давался Андрейке особенно хорошо. Когда он декламировал «Лесного царя» Гёте, класс замирал:

Erlkönig

Wer reitet so spät durch Nacht und Wind?

Es ist der Vater mit seinem Kind;

Er hat den Knaben wohl in dem Arm,

Er faßt ihn sicher, er hält ihn warm.

«Mein Sohn, was birgst du so bang dein Gesicht?» –

«Siehst, Vater, du den Erlkönig nicht?

Den Erlenkönig mit Kron und Schweif?» –

«Mein Sohn, es ist ein Nebelstreif.»

«Du liebes Kind, komm, geh mit mir!

Gar schöne Spiele spiel’ ich mit dir;

Manch’ bunte Blumen sind an dem Strand,

Meine Mutter hat manch gülden Gewand.» –

«Mein Vater, mein Vater, und hörest du nicht,

Was Erlenkönig mir leise verspricht?» –

«Sei ruhig, bleibe ruhig, mein Kind;

In dürren Blättern säuselt der Wind.» –

«Willst, feiner Knabe, du mit mir gehn?

Meine Töchter sollen dich warten schön;

Meine Töchter führen den nächtlichen Reihn,

Und wiegen und tanzen und singen dich ein.» –

«Mein Vater, mein Vater, und siehst du nicht dort

Erlkönigs Töchter am düstern Ort?» –

«Mein Sohn, mein Sohn, ich seh’ es genau:

Es scheinen die alten Weiden so grau. –»

«Ich liebe dich, mich reizt deine schöne Gestalt;

Und bist du nicht willig, so brauch’ ich Gewalt.» –

«Mein Vater, mein Vater, jetzt faßt er mich an!

Erlkönig hat mir ein Leids getan!» –

Dem Vater grauset’s, er reitet geschwind,

Er hält in Armen das ächzende Kind,

Erreicht den Hof mit Müh’ und Not;

In seinen Armen das Kind war tot.

Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?

Ездок запоздалый, с ним сын молодой.

К отцу, весь издрогнув, малютка приник;

Обняв, его держит и греет старик.

«Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?» —

«Родимый, лесной царь в глаза мне сверкнул:

Он в тёмной короне, с густой бородой». —

«О нет, то белеет туман над водой».

«Дитя, оглянися; младенец, ко мне;

Весёлого много в моей стороне:

Цветы бирюзовы, жемчужны струи;

Из золота слиты чертоги мои».

«Родимый, лесной царь со мной говорит:

Он золото, перлы и радость сулит». —

«О нет, мой младенец, ослышался ты:

То ветер, проснувшись, колыхнул листы».

«Ко мне, мой младенец; в дуброве моей

Узнаешь прекрасных моих дочерей:

При месяце будут играть и летать,

Играя, летая, тебя усыплять».

«Родимый, лесной царь созвал дочерей:

Мне, вижу, кивают из тёмных ветвей». —

«О нет, всё спокойно в ночной глубине:

То вётлы седые стоят в стороне».

«Дитя, я пленился твоей красотой:

Неволей иль волей, а будешь ты мой». —

«Родимый, лесной царь нас хочет догнать;

Уж вот он: мне душно, мне тяжко дышать».

Ездок оробелый не скачет, летит;

Младенец тоскует, младенец кричит;

Ездок погоняет, ездок доскакал…

В руках его мёртвый младенец лежал[22].

От этого стихотворения у Андрейки всегда щемило сердце: почему лесной царь забирает у отца единственного сына, почему должен погибнуть невинный ребёнок? Почему, чтобы отец достиг цели, должен умереть его сын? В этом была какая-то высшая несправедливость, которую Андрейка в силу юного возраста постичь не мог.

Между тем Лиза Филиппова вела себя всё отвратительнее и отвратительнее. Как-то учительница немецкого Фрида Ипполитовна, из бывших дворян, заметила прилюдно, что у Андрейки аристократическая внешность и что он похож на принца. Речь шла о школьной постановке «Золушки», и обсуждали претендентов на главные роли.

— Конечно, будет у него аристократический вид, он же у нас немчик! — язвительно прокомментировала Филиппова, которой досталась роль одной из дочерей мачехи Золушки.

В классе захихикали, начались возня и перешёптывания.

— Что ты имеешь в виду, Лиза? — строго спросила девочку Фрида Ипполитовна.

— А то и имею в виду, что отец у него — фашист! — громко заявила Лиза.

У Фриды Ипполитовны от возмущения перехватило дыхание:

— Выйди из класса немедленно! — потребовала она.

— Я-то выйду, — девочка поднялась с места, — только правду не скроешь!

У Андрейки потемнело в глазах. Он хотел выбежать из класса, но учительница его остановила.

— Сиди, Повалихин! — велела ему она. — Тебе не нужно никуда уходить. Ты первый ученик в школе. А Филиппова — двоечница. Её поведение возмутительно. Я доложу об этом директору.

Фрида Ипполитовна сделала паузу.

— Все знают, что твой отец прошёл всю войну, был ранен, имеет награды, — продолжила учительница. — Филипповой должно быть стыдно. Я считаю, что в ней говорит зависть к твоим успехам. А зависть — это неприемлемое чувство для советского человека. Советский человек сам добивается успеха, помогает добиться успеха своим товарищам и радуется этому вместе со всеми.

Класс притих.

— Вам тоже должно быть стыдно, — обратилась учительница к классу. — Своими смешками и ухмылками вы поддерживаете Филиппову. Вспомните, сколько раз Андрейка занимался с отстающими, подтягивал вас по всем предметам, помогал добиться лучшей успеваемости. Вы должны гордиться тем, что такой талантливый мальчик учится с вами в одном классе, а не завидовать ему.

Матрёна заметила, что Андрейка вернулся из школы расстроенный.

— Что случилось, сынок?

— Ничего, мама.

— Я же вижу, что-то случилось. Расскажи.

Андрейка сел за стол, уронил голову на руки и расплакался.

— Сынок, сынок, — гладила его по голове Матрёна.

— Они опять называют меня немчиком, — Андрей уже знал, что это означает. — Почему они это постоянно делают? Что со мной не так?

— А кто так обзывается?

— Лиза Филиппова. И все остальные хихикали.

— Андрейка, это ложь и зависть. Ты же знаешь, что твой папа — фронтовик.

— Если бы она была пацаном, я бы её побил. А девочку бить не могу, — Андрейка вытер слёзы. — Это всё так несправедливо и так обидно!

— Сынок, ты только на улице не плачь.

— Я никогда не плачу на улице. Это я с тобой расслабился. Жалко себя стало, — Андрейка улыбнулся.

— Ну вот, всё прошло? — Матрёна улыбнулась ему в ответ, хотя на душе у неё скребли кошки.

— Да, мама.

Они обнялись. «Это никогда не закончится! — вдруг осознала Матрёна. — Эти слухи всегда будут преследовать его. Как мне уберечь сына?» Сердце её разрывалось от боли.

Эпизод 44. Алла

Андрейка окончил школу с золотой медалью, и директор школы Семён Степанович лично отвез его поступать в Белгородский строительный техникум.

Учебное заведение переехало в Белгород из Курска всего год назад и считалось престижным, а строители после войны были в цене. Андрейка всегда хорошо рисовал, черчение также давалось ему легко, и Семён Степанович рассудил, что после окончания техникума парень сможет легко поступить в архитектурный институт. Андрейку эта перспектива очень заинтересовала, и он выбрал факультет промышленного и гражданского строительства.

В техникуме Андрей — там его уже никто не называл Андрейкой — тоже блистал: учился на отлично, а машиностроительное черчение, на котором спотыкались большинство учащихся, хотя многие из них имели опыт работы в строительстве, — стало его коньком.

Преподаватели любили умного и покладистого парня и прочили ему большое будущее. На очном отделении надо было учиться четыре года, но Андрей освоил программу за три. Все ждали, что он, как и мечтал, поедет поступать в Москву, в архитектурный институт, но парень решил остаться в Белгороде.

Первая причина, которую Андрей называл всем, — он хотел помочь родителям, и это была чистая правда. Труд строителей высоко оплачивался, и зарплата техника могла стать хорошим подспорьем для отца с матерью. Но была и вторая причина, о которой Андрей до поры до времени молчал: он был без памяти влюблён в свою однокурсницу Аллу Шевченко, которая жила в Белгороде.

Это была прелестная восемнадцатилетняя девушка — ладная, темноволосая, с огромными фиалковыми глазами в обрамлении густых чёрных ресниц. Её отца, партийного функционера и бывшего фронтовика, перевели в Белгород с Украины несколько лет назад и дали ему большую, просторную служебную квартиру в центре города. У Аллы не было матери: она погибла во время немецкой оккупации, девочку воспитывала бабушка по линии отца. Так они и жили втроем: Алла, её отец Николай Владимирович и бабушка Алла Александровна, в честь которой и назвали девочку.

Алла была начитанной, играла на фортепиано, и, конечно, её отец хотел, чтобы она после окончания школы поступила в какой-нибудь столичный вуз. Но у девушки была идея фикс: она была патриоткой и хотела участвовать в восстановлении разрушенного войной народного хозяйства. Поэтому вопреки воле отца после седьмого класса она подала документы в строительный техникум. Отец смирился с выбором дочери, но не терял надежды, что девушка одумается и после окончания техникума всё же поступит в институт. Однако Алла была тверда в своём решении немедленно устроиться на работу и начать строить дома.

Андрею нравилось бывать у Аллы в гостях. Особенно его привлекала огромная библиотека, которую собирал отец девушки, большой книголюб и знаток немецкой литературы. Порой он часами обсуждал с Андреем понравившуюся книгу или поэму. Это может показаться удивительным, но немецкий язык в послевоенное время изучали чаще, чем английский, французский или испанский, а интерес к немецким писателям был огромным. Николай Владимирович и Алла Александровна искренне привязались к интеллигентному и эрудированному парню. Николай Владимирович, безусловно, считал, что его дочери рано ещё думать о замужестве, и хотел убедиться в том, что она сделала правильный выбор. Но влюблённые никуда не спешили.

В один из выходных дней Андрей пригласил Аллу в гости к своим родителям. Между Томаровкой и Белгородом ходил рабочий поезд, на нём влюблённые и отправились в путешествие.

Матрёна и Пётр страшно волновались: виданное ли дело — принимать у себя городскую девочку, да ещё и дочь большого партийного начальника. Но Алла вела себя скромно, и сельское угощение ей понравилось. Ей вообще всё понравилось в родительском доме Андрея: и на удивление высокие потолки, и вышитая скатерть, и кружевные салфетки, и сияющий чистотой деревянный пол. Девушка прониклась огромной симпатией к Матрёне, которая встретила её как родную дочь. Отец Андрея показался ей грубоватым и неразговорчивым, но и он улыбался ей по-доброму. Единственным человеком, который не понравился Алле, был двоюродный брат Андрея Ваня, который тоже гостил у родителей. Он был гораздо старше Андрея, у него были странные повадки, и несколько раз Алла ловила на себе его сверлящий взгляд.

— Странный у тебя брат, — сказала она Андрею,

— Не обращай внимания. Не хотел тебе говорить, но он только что вышел из тюрьмы.

— Ох ты! Это как же так получилось? — насторожилась Алла.

— Родители говорят, что порода у него дурная, его отец был очень плохим человеком. И все плохие качества Ване достались по наследству. Мои родители воспитали Ваню и второго племянника Сёму после того, как умерла их мать — мамина сестра. Из Сёмы вышел хороший человек. А Ваня, сколько его помню, всегда катился по наклонной вниз. И вот докатился.

— Да, грустно, — заключила девушка.

Андрей сорвал несколько полевых цветов и протянул ей.

— Спасибо! — улыбнулась Алла.

Они присели на траву.

— А он не опасный, твой Ваня? — эта тема не давала девушке покоя.

— Нет, не опасный! Мелкие пакости совершает. То ларёк ограбит, то подерётся. Самое крупное его преступление — ограбил с дружками квартиру местного чиновника.

— Ничего себе, не опасный! — округлила глаза Алла.

— А, ну да, — засмеялся Андрей. — Мы подумали об одном и том же?

— Ага, — Алла тоже расхохоталась.

Она легла на траву и широко раскинула руки:

— Иди сюда, ложись рядом со мной, смотри, какое бездонное небо!

Андрей упал на землю рядом с девушкой и тоже раскинул руки. Какое-то время они лежали неподвижно, молча разглядывая сияющий купол неба, слушая стрёкот кузнечиков в траве и ощущая кожей еле уловимое движение воздуха. Андрей повернулся к девушке.

— У тебя глаза, как небо, такие же бездонные, — тихо произнёс он. — Я тону в них.

— Мои глаза, как васильки, так папа говорит, — сказала она.

— Васильки голубые, а у тебя глаза сиреневые, как фиалки, — поправил её он.

— Так кажется из-за густых ресниц. На самом деле у меня глаза васильковые. А у тебя, — она внимательно посмотрела на него, — у тебя глаза, как… как грустное дождливое небо, — наконец придумала она.

— Почему? — удивился он.

— Потому что у меня сердце щемит, когда я в них смотрю.

Она обхватила его шею и принялась целовать.

— Алла, хватит! Что ты со мной делаешь!

Он пытался отбиваться, но потом сдался, обмяк и покорился ей. Только прошептал:

— Ты правда этого хочешь?

— Да, — прошептала она и закрыла ему рот поцелуем.

И были им свидетелями только небо, ветер, трава да тёплая земля.

Эпизод 45. Предательство

Лето 1961 года было самым счастливым в жизни Андрея. У него как будто выросли крылья, дела спорились, на стройке к нему относились с уважением. Он уже стал подумывать о том, что если и будет поступать в институт, только заочно — так ему нравилась работа.

При первой возможности они с Аллой уезжали в Томаровку и часами гуляли в окрестных полях, мечтая о будущей свадьбе, о том, как как они будут строить собственный дом и сколько у них будет детей.

В один из приездов в родительский дом они снова встретили Ваню. Его присутствие всегда создавало напряжение, хотя ничего криминального он не совершал. Андрей знал, что Ваня постоянно клянчит у родителей деньги, и сам предложил ему помощь. Ваня усмехнулся, но деньги взял, процедив сквозь зубы «спасибо, брат».

Между тем Пётр попросил Андрея помочь ему со строительством нового сарая: старый он хотел снести и разбить на его месте теплицу. Отец и сын удалились. Алла и Ваня уселись на крыльце.

Ване очень нравилась избранница двоюродного брата, он сам был не прочь приударить за ней. При виде счастливых лиц Андрея и его невесты Ваню разбирала злость: почему этому немчику так во всём везёт: и в учёбе, и в работе, и в любви? Надо же, отхватил себе в невесты дочь секретаря обкома! Будет теперь всю жизнь как сыр в масле кататься.

— Смотрю, ты никак замуж собралась за Андрейку? — начал Ваня издалека.

— Он уже давно не Андрейка, — сухо ответила ему Алла. — На работе его все называют Андрей Петрович. А что касается моего замужества — да, собралась. А что?

— Я бы на твоем месте не торопился, — загадочно произнёс Ваня. — Ты его совсем не знаешь.

— Я? Не знаю? — удивилась Алла. — Да мы с ним уже три года дружим. Знаю его как облупленного.

— Я не это имел в виду.

— А что ты имел в виду? Не темни.

— Он тебе рассказывал про отца?

— Конечно!

— Не про дядю Петра, а про своего настоящего отца?

— Не поняла? — насторожилась Алла.

— Дядя Петро ему не отец, как и мне. Мать нагуляла Андрейку от немецкого офицера, пока Петро был на фронте, — выпалил Ваня, наслаждаясь произведённым эффектом.

— Ты врёшь! — Алла поднялась и одёрнула платье, собираясь уйти.

— Сядь! — приказал ей Ваня. — У меня доказательства есть. Сейчас принесу.

Ваня направился к дровяному сараю. Через несколько минут он вернулся со старой жестяной коробкой в руках. Присел на ступеньку, открыл коробку.

— Вот смотри!

Ваня протянул Алле маленькую пожелтевшую фотографию, напечатанную на фотобумаге с иностранными буквами. С фотографии на Аллу смотрел красивый темноволосый, сероглазый офицер Вермахта.

— Никого не напоминает? — язвительно произнёс Ваня.

У человека на фото было небольшое сходство с Андреем.

— Ну и что? — сказала Алла. — Какой-то немец на фото. Причём тут Андрей?

— Держи ещё доказательство!

Ваня протянул ей пожелтевший листок из немецкого походного блокнота. На нём русскими печатными буквами было написано: «Моя дорогая Марта! Моя прекрасная принцесса! Появилась неожиданная возможность передать тебе маленький привет. Поэтому пишу кратко. Одна только мысль о тебе делает меня сильнее. Меня повысили в звании.

И я верю, что победа Германии близка. И эта победа также приближает меня к тебе. Считаю дни до нашей встречи. Помни, что ты очень сильная. Береги себя и дождись меня. Твой любящий Ханс».

— Ну и что? — снова не отреагировала Алла, возвращая Ване листок. — Какой-то Ханс пишет какой-то Марте, что любит её и просит дождаться его. Андрей-то тут при чём?

— А при том, что все эти вещи моя тётка годами прячет в сарае. Если это не её вещи, зачем она их прячет? — Ваня выразительно посмотрел на Аллу. — Немец имени её выговорить не мог, вот

Ваня протянул Алле заморские часы. Она с удивлением повертела их в руках и осторожно положила в жестянку.

— А как же дядя Петро? Он знает, что воспитывает ребёнка от немца? — Алла всё ещё не хотела верить в ужасную правду, которая внезапно открылась перед ней.

— Может, знает, а может, нет, — продолжал Ваня. — Но я-то всё хорошо помню. Когда Андрейка родился, мне было десять лет, то есть он родился в 1943-м, когда дядька уже почти два года как воевал. А в метрике записали, будто Андрейка родился в 1942-м. Обман!

— То есть, ты считаешь, что отец Андрея — фашист? — Алла побледнела.

— Наконец-то дошло! — рассмеялся Ваня. — Вся слобода об этом знает! Жила бы здесь, тоже знала бы.

Алла несколько минут сидела ошарашенная, раздумывая, что ей делать. Ваня с интересом наблюдал за ней, радуясь тому, как ловко он отомстил ненавистному немчику. Потом девушка забежала в дом и через минуту выскочила, держа в руках сумочку и кофту.

— Поезд на Белгород когда прибывает?

— Примерно через полчаса, — прикинул Ваня.

Не говоря ни слова, Алла кинулась к калитке.

— Ты куда это, невеста? — крикнул ей вслед довольный своей выходкой Ваня. — С женихом попрощаться не хочешь?

Эпизод 46. Горькая правда

Отец и сын вернулись после совместной работы оживлённые. Умылись колодезной водой, поплескали друг на друга. Ваня злорадно наблюдал за ними.

— Где Алла? — спросил Ваню Андрей, поднимаясь на крыльцо.

— Уехала! — небрежно ответил тот.

— Как так уехала? — остолбенел Андрей. — Что случилось?

— Да вот узнала правду о твоем происхождении и решила прервать с тобой отношения.

— Что ты несёшь!

Андрей схватил Ваню за грудки и начал трясти. Петро потемнел лицом и тоже двинулся на племянника.

— Отпусти! — закричал Ваня. — Что вы на меня набросились! Вот вам доказательства!

Ваня швырнул им жестянку, которую до этого прятал за спиной. Андрей, не взглянув на коробку, снова стал трясти брата. Пётр подобрал жестянку и стал рассматривать её содержимое.

— Где она, отвечай! — кричал Андрей.

— Я же сказал тебе, уехала. Поезд уже как полчаса на Белгород прошёл.

Андрей побежал на станцию. Аллы там не было. Следующий поезд на Белгород по расписанию был только утром, в половине пятого. Андрей в бессилии поплёлся домой.

Вани нигде не было видно. Отец сидел в доме за столом и молча пил горькую. Перед ним стояла раскрытая жестяная коробка, а на скатерти были разложены фотография Ханса, его письмо и часы.

Андрей неспешно рассмотрел фотографию, прочитал письмо, подержал в руках часы.

— Батя, это правда, что ты не мой отец?

Пётр заплакал:

— Правда, сынок.

— Почему вы с матерью никогда не говорили мне об этом? Почему обманывали?

— Не хотели ломать тебе жизнь.

Андрей помолчал, обдумывая услышанное. Вся его жизнь в одно мгновение перевернулась: из сына фронтовика он превратился в позорного немчика. Он вспомнил все слухи, пересуды и дразнилки в свой адрес. Значит, слобожане были всё-таки правы, когда смеялись над ним. Рухнула мечта о свадьбе, об архитектурном институте. Всё вдруг потеряло смысл.

— А ты, батя, как ты смирился с тем, что мать тебе изменила? — с укоризной произнёс Андрей.

— Это война, сынок. На матери было четверо детей, лежачая старуха. И никакой помощи. Только страх и неизвестность. Немцы вокруг. Этот её Ханс, видимо, помогал ей. Кормил её, моих дочек и племянников.

По щекам отца катились слёзы:

— Ну вот теперь ты, сынок, знаешь, что я не твой родной отец.

Андрею стало невыносимо жаль отца. Он подошёл к Петру и обнял его.

— Батя, у меня только один отец — ты. Другого не будет. Если не откажешься от меня, я от тебя никогда не откажусь.

— Андрейка, мне только обидно, зачем она это письмо и фотографию сохранила? — отец опрокинул очередную стопку. — Любила она его, что ли, этого Ханса?

— Батя, налей мне, я тоже выпью, — попросил Андрей.

— Ты же никогда не пил, сынок?

— Я и матом никогда не ругался, пока не начал работать на стройке, — ответил Андрей. — Наливай!

Матрёна, вернувшись с рынка, где она в тот день торговала семечками, не поверила своим глазам: муж и сын были крепко пьяны и сидели за столом обнявшись. Особенно удивил её Андрей, который и капли алкоголя никогда в рот не брал.

Вани и Аллы не было видно. Матрёна почувствовала неладное.

— Что тут у вас приключилось без меня? — стала допытываться она.

— Собери на стол, мать, потом поговорим, — попросил её Пётр.

Матрёна быстро накрыла стол. Мужчины молча поели. Матрёне кусок в рот не лез. Наконец, муж начал разговор.

— Твой племянник, этот выродок Ванька, рассказал невесте Андрея, что он сын фашиста. Она тут же уехала.

Пётр наклонился, достал из-под стола жестянку и протянул её Матрёне:

— Вот, пожалуйста, доказательства!

Матрёна какое-то время с ужасом смотрела на жестянку, потом закрыла лицо руками. Слез у неё не было. Только отчаяние и бессилие.

— Скажи мне, мать, зачем ты столько лет это всё хранила? Зачем? — голос Петра сорвался на крик.

— Петро, — заговорила после долгого молчания Матрёна. — Я спрятала эту жестянку ещё в 1943-м, перед приходом наших. И много лет не прикасалась к ней. Потом хотела её выбросить от греха подальше, но так и не нашла. Решила, что она пропала. А это Ванька, видимо, её перепрятал и держал, подлец, до поры до времени.

Пётр вздохнул:

— Как сыну теперь помочь? Ведь бросила его невеста.

Андрей сидел с покрасневшими глазами и печально смотрел на мать.

— Надо с ней поговорить. Поговори с ней, сынок, — Матрёна взяла его за руку, для неё он был всё тем же маленьким Андрейкой, которого она должна была защищать. — А если не захочет она с тобой говорить, я к ней поеду и сама поговорю.

— Хорошо, мама, так и сделаем, — Андрей улыбнулся.

— А где Ванька-подлец? — забеспокоилась Матрёна. — Неужели тоже сбежал? У него же денег нет ни гроша. Еле на билет сюда собрал.

— Не беспокойся о нём, мама. Я дал ему денег, —

— Ты добрый, сынок, денег ему дал, а он тебя предал, паскуда эдакая, — заплакала Матрёна.

— Ладно, утро вечера мудренее. Как-нибудь всё уладится, не переживай, сынок! — постарался утешить сына Пётр.

Мужчины после принятого алкоголя быстро заснули. Матрёна не спала до утра, всё думала о Хансе, о муже, об Андрейке и о непутёвом Ваньке, которому только одна дорога всё время выпадает — в тюрьму.

Эпизод 47. Безысходность

Андрей не мог дождаться вечера, чтобы встретиться с Аллой и поговорить. Дверь открыла её бабушка:

— Здравствуйте, Алла Александровна!

— Здравствуй, Андрюша!

Пожилая женщина стояла на пороге и не пропускала Андрея.

— Позовите, пожалуйста, Аллу!

— Она не выйдет.

— Почему?

— Аллочка всё рассказала отцу, и он запретил ей встречаться с тобой. Так что ты, Андрюша, больше не приходи к нам.

— Алла Александровна, мне обязательно нужно с ней поговорить! Это вопрос жизни и смерти!

— Знаю, знаю, Андрюша, — Алла Александровна перешла на шёпот. — Попробуй подкараулить её у дома. Ты же знаешь, она приходит с работы в половине седьмого.

Андрей прочитал в глазах пожилой женщины сочувствие и понял, что дело его не безнадёжно.

Из-за постоянных задержек на работе ему долго не удавалось подкараулить Аллу. Наконец ему выпал отгул, и он с пяти вечера начал отираться у её подъезда.

Алла появилась неожиданно, и Андрей чуть не проглядел её.

— Алла! — окликнул он.

Девушка не обернулась, а лишь ускорила шаг.

— Алла, подожди! — Андрей догнал её и взял за плечо.

Она повернула к нему своё потускневшие лицо.

— Почему ты убежала тогда, в Томаровке, почему не поговорила со мной?

Девушка опустила глаза, и он увидел, как по её щекам текут слёзы.

— Алла, я же люблю тебя! Мы можем уехать отсюда, если ты хочешь. Столько строек сейчас открылось, везде требуются рабочие руки.

Алла подняла на него глаза, и он понял, что она по-прежнему любит его.

— Аллочка! — он взял её лицо в ладони и принялся целовать.

— Нельзя, здесь нельзя целоваться! — девушка вырвалась из его рук и отступила на шаг. — Нас могут увидеть, рассказать отцу. Он запрещает мне встречаться с тобой.

— Скажи мне, когда ты слушала отца? Зачем ты ему вообще всё рассказала? Почему сначала не поговорила со мной?

— Сама не знаю. Испугалась.

— Не бойся, я с тобой, и обязательно что-нибудь придумаю.

— Мне надо идти, — заторопилась девушка. — Отец скоро вернётся.

— Я буду вот так приходить к твоему дому и ждать тебя у подъезда, — Андрей улыбнулся девушке, ему хотелось ободрить её, уж слишком она была печальна. — Каждый день не получится, но иногда буду приходить. Хорошо?

— Хорошо, только на отца не нарвись, — прошептала Алла и заспешила к подъезду.

Теперь они встречались изредка — не больше двух-трёх раз в месяц, да и то буквально на пять минут. Алла очень переменилась, в ней появилась какая-то покорность по отношению к отцу, которой раньше в её характере никогда не было.

«Что с ней произошло?» — думал Андрей. Это была совсем не та Алла, к которой он привык. Прежняя Алла смело спорила с отцом, не боялась того, что он не согласится с ней, доказывала свою правоту, порой даже слишком ожесточённо. И вдруг такая перемена. Андрей очень тосковал по девушке, особенно когда ездил проведывать родителей. Всё ему напоминало о счастливых мгновениях любви: и вокзалы, и перроны, и запах железной дороги. Приезжая в Томаровку, он сидел дома и никуда не выходил, боялся, что затоскует, если пойдёт по местам их общих прогулок и тайных свиданий.

Вздумай, вздумай, сударушка,

Про свою любовь.

Как мы с тобой, сударушка,

Погуливали,

Осеннюю тёмну ночку

Да не сыпали,

Потайные разговоры

Говаривали.

Табе милай не жаниться,

Мне замуж не йтить

У нас за речкяй за рекою

Цимбалушки бьют.

Не мою ли сударушку

К венчанью ведут.

Один ведёт за рученку,

Другой за другу,

Третяй, идя во следочек,

Шутя говорит:

Не досталась сударушка

Не брату, ни мне.

Досталася сударушка Холодной воде.

Наступила глубокая осень — с дождями, грязью вперемежку со льдом, голыми стволами деревьев и смертной тоской. В ноябре они с Аллой совсем не виделись. И лишь в начале декабря ему выпала долгожданная встреча. Но Алла была не одна, следом за ней шёл отец. Николай Владимирович прикрикнул на дочь, чтобы она немедленно шла домой, и та, не оглядываясь, побежала в подъезд.

— Не смей сюда приходить. Никогда! — грубым начальственным тоном произнёс Николай Владимирович.

— Почему? — Андрей стоял напротив пыщущего яростью партийного бонзы и не чувствовал к нему ни симпатии, ни уважения.

— Ты посмел сношаться с моей дочерью, и она понесла от тебя!

Ухо Андрею так резануло слово «сношаться», что он даже не сразу понял смысл сказанного Николаем Владимировичем.

— Вы хотите сказать, что Алла беременна? У нас будет ребёнок? — Андрея ошеломила эта новость.

— У тебя, — Николай Владимирович выделил голосом это слово, — у тебя никакого ребёнка не будет! Я не позволю, чтобы фашистская кровь испортила нашу родословную. Алла сделает аборт. По глупости она чуть не пропустила срок. Хорошо, я вовремя вмешался.

— Вы не имеете права! — закричал Андрей. — Вы не имеете права вмешиваться в нашу жизнь!

— Ещё как имею! Я взял с Аллы заявление, что ты поимел её насильно. Если ты от неё не отстанешь, я отдам это заявление в милицию, и тебя посадят.

— Это неправда, я не насиловал её, — Андрей был в шоке от услышанного.

— Кому поверят? Дочери секретаря обкома или немчику? — Николай Владимирович злорадно посмотрел на Андрея. — Убирайся! И чтобы я тебя никогда здесь больше не видел!

Андрей медленно пошёл прочь. Ему стало понятно, почему Алла избегала его: она боялась, что её отец засадит его в тюрьму. «Зачем она ему всё рассказала? Почему не промолчала? Почему не поговорила со мной?» — эти мысли, не переставая, крутились в голове Андрея.

Сначала он хотел пойти домой, но потом передумал и повернул в сторону стройки. Там уже никого не было, кроме сторожа Прокопьича.

— Никак забыли что, Андрей Петрович?

— Да, Прокопьич, осталось одно незавершённое дельце.

— Проходите,

Андрей прошёл в бытовку, вырвал из рабочего блокнота листок и написал на нём несколько строк. Потом свернул листок вчетверо, положил в карман, выбрал в коробе с оснасткой длинную крепкую веревку и направился к недостроенному зданию.

Хоронить Андрея пришла вся округа. Матрёна сидела у гроба с побелевшим лицом, не проронив ни слезинки. Пётр в голос убивался по сыну, не скрывая слёз.

Поминки организовали в сельском клубе. Когда присутствующие начали наперебой хвалить усопшего, Матрёна вдруг встала:

— Вспомнили теперь, какой хороший был Андрей? А что вы делали, пока он был жив? Распространяли слухи? Подначивали своих детей дразнить его? Это вы его убили! Вы все годы его убивали! Что вам сделал невинный ребёнок? Разве он был виноват в том, что родился от немца? А вы, фронтовики, понавешали медалей! Где вы были, когда немец наступал по всем фронтам? Драпали, аж пятки сверкали, до самой Москвы! Где вы были, когда ваши жёны и дети умирали тут с голоду, когда их угоняли в Германию? Молчите, не знаете, что сказать?

Матрёна опрокинула стопку и, ни на кого не глядя, вышла из клуба. Там надолго воцарилась гробовая тишина.

— Простите её! — послышался голос Петра. — Она мать, сына потеряла. Разум помутился от горя.

Эй, вы, кумушки, голубушки мои,

Да вы, сестрицы-подруженьки,

Эх, да лёли, лёолюшки,

Эх, и лёли, лёли, лёлюшки,

Эх, вы, сестрицы-подруженьки,

Ой, победные головушки,

Вы придите, посидите у меня,

Про мое горе подумайте,

И ещё побалакайте

Про мое горе-несчастьице,

Великое бесталаньице.

Со востоку буен ветер уставал,

Широко мои ворота растворял,

Широки мои притворчастые,

А другие востекольчатые,

Подворотенка откинута была,

Сера утица с двора сошла,

Да с малыми деточками,

Со белыми голубяточками,

Со малыми лебедяточками,

И вутушка, моя вутушка,

У Петеря на боярском на дворе

Мастера были ласковые,

Мастерицы приветливые.

Приветили мою вутушку

Под святыми в укутушку.

Против печки, на лавочке,

На тесовой короваточке

Моя вутушка приветливая,

Через перушко серебряное,

Через друго позолоченое.

Эпизод 48. Внук

В один из июньских дней во двор Повалихиных зашла молодая слегка располневшая женщина в белой косынке. На руках она держала крепко спелёнутого ребёночка. Матрёна, услышав стук калитки, вышла на крыльцо и не поверила своим глазам. Ей навстречу, улыбаясь, шла Алла с младенцем на руках.

— Батюшки святы! — всплеснула руками Матрёна. — Петро, Петро, иди скорее сюда, смотри, кто к нам приехал!

Пётр, сильно прихрамывая, вышел на крыльцо.

— Ну, здрасьте, мама с папой! — весело произнесла Алла.

Когда-то Андрей сказал ей, что после замужества она должна будет называть его родителей отцом и матерью, так принято на селе.

— Здравствуй, дочка! — радостно откликнулись Пётр с Матрёной. — Проходи в дом!

Ребёночка положили на широкую лавку, распеленали. У него были белые, как сметана, волосы, такие же белые бровки и реснички и прозрачные серо-голубые глаза. Никто не задавал вопросов, кто его отец, это и так было понятно.

— Сколько ему? — спросила Матрёна.

— Пятнадцатого июня будет месяц.

— Как назвала? — поинтересовался Пётр.

— Андрейка, — ответила Алла.

Матрёна обняла её.

— Кормишь сама?

— А то! — засмеялась Алла. — Видите, какие груди огромные — полные молока.

Андрейка раскричался, и Алла села его кормить. Матрёна не сводила с них счастливых глаз.

— Как ты жила всё это время, дочка? — спросила она, когда Алла покормила сына.

— Я живу с Андрейкой, снимаю комнату. От отца ушла, денег у него брать не хочу, хочу быть независимой. До декрета работала на стройке бригадиром. Зарплата хорошая. На жизнь хватает.

— Что же ты раньше не приезжала, дочка? Мы бы тебе помогли! — Матрёна осторожно взяла у Аллы ребёнка.

— Да как-то всё сложно было. Надо было прийти в себя после смерти Андрея, опять же беременность, работа.

Матрёна вздохнула:

— А сейчас как предполагаешь жить?

— Хочу отдать Андрейку в ясли и снова выйти на стройку.

— Дочка, может, ты нам внука оставишь? — неожиданно предложил Пётр. — А сама езжай учиться в Москву, в архитектурный. Думаю, Андрей был бы рад такому раскладу. Поработать всегда успеешь. А учиться надо по молодости.

— А вы что думаете, мама?

— Я думаю, это хорошая идея, — откликнулась Матрёна. — Пятерых подняли, поднимем и шестого.

— Я подумаю, — улыбнулась Алла.

— Подумай, конечно. А сейчас иди, отдохни, если хочешь!

— Я бы прогулялась!

— Так прогуляйся, а мы с Петром присмотрим за Андрейкой.

Молодая женщина в белой косынке вышла за калитку и повернула в сторону поля. Было время косьбы, и повсюду пахло свежескошенным сеном. Женщина нашла в поле то место, где они с Андреем впервые познали друг друга, легла на траву, широко раскинула руки и направила взгляд своих фиалковых глаз в бездонное июньское небо.

Вот воскликнули лебеди,

Воскликнули белые,

Да Дунай переплывши,

Тростник привалявши,

Лозник приломавши,

А лебедушку взявши,

Да белую вловемши.

— Белая ты лебедушка,

Да белая ты лебедушка,

Ужо ли ты наша?

Да нашего лебедина-лебедина,

Да нашего вот белого?

— Вот гуси вы, лебеди,

Гуси вы, лебеди,

Ещё я не ваша,

Ещё я не ваша,

Не вашего лебедина,

Не вашего белого..

Тогда буду ваша,

Как с вами поплыву

По синему морю,

По тихому Дунаю.

ЭПИЛОГ

Пятнадцать лет спустя

Худенькая пожилая светловолосая женщина сидит в физиотерапевтическом кабинете одного из пятигорских санаториев. Ловкая, весёлая медсестра Валюша снимает с женщины датчики.

— Вам надо больше гулять, Матрёна Остаповна!

— Ноги слабые стали, Валюша. И сил совсем нет.

— Всё равно надо гулять. Тут такие чу́дные виды!

А буквально в прошлом месяце восстановили Эолову арфу. Слышали когда-нибудь о такой?

Матрёна морщит лоб.

— Название знакомое, но никак не могу вспомнить, что это такое.

— Это такой музыкальный инструмент, который поёт на ветру. У Лермонтова в «Герое нашего времени» он описывается. Неужели не помните?

— Вот оно что… — Матрёна замирает, охваченная воспоминаниями.

—

Но Матрёна её не слушает, думая о своём. Перед её глазами проплывают картины, как Ханс играл для неё Шопена на рояле в купеческом доме.

— Сначала там настоящие арфы стояли в деревянном ящике с прорезями. Потом они вышли из строя. А теперь вот снова поставили эту Эолову арфу. Я ходила на открытие. Так чу́дно звучит! Временами даже жуть берёт, когда ветер порывистый. А так очень красиво.

— А где она, эта арфа? До неё можно дойти?

— Конечно, можно! Наш санаторий стоит почти у подножия Михайловского отрога горы Машук. А вам надо подняться вверх. Идите к окну, я вам покажу, куда идти. Видите дорожку?

Матрёна подходит к окну и смотрит в направлении, куда указывает рукой медсестра.

— Мне тяжело в гору подниматься, Валюша.

— Там лавочки на каждом шагу, будете отдыхать. Сходите обязательно, не пожалеете! Туда максимум полчаса ходу. Тем более что сегодня ветрено. Значит, арфа будет играть.

Стоял ясный солнечный день. Матрёна медленно, с остановками стала подниматься по дорожке в гору. Вот уже показалась беседка, возле которой толпились люди. Странные высокие тягучие звуки слетали словно из поднебесья. Когда ветер усиливался, звуки становились ниже, а во время порывов в воздух срывались резкие тревожные аккорды.

Матрёна присела на лавочку у беседки и, глядя вдаль, тихо сказала:

— Ну, здравствуй, Ханс!

Вокруг сновали отдыхающие с фотоаппаратами. С площадки перед беседкой открывался великолепный вид: город лежал как на ладони, вдалеке виднелись Эльбрус и отроги Главного Кавказского хребта.

— Вот и свиделись, мой родной! — прошептала Матрёна. — Я никогда о тебе не забывала. Хотя ты там, на Небесах, наверно всё знаешь и про меня, и про нашего сына Андрея, и про то, что у тебя есть внук — тоже Андрей. В прошлом месяце ему исполнилось пятнадцать лет, и он так на тебя похож! Просто вылитый ты! И глаза, и ресницы, и нос, и губы, и волосы — всё у него твоё. В детстве у него были светлые волосики, и мы думали, что они так и останутся русыми. Но волосики у него потемнели. Пока Алла училась, он жил с нами. Но вот уже как пять лет Алла забрала его в Москву. Она дипломированный архитектор. Большой человек. Мы ей говорили, чтобы она выходила замуж, негоже одной век вековать. Но она только улыбается в ответ. Дочки мои, Анечка и Валюша, хорошо вышли замуж за местных парней, обе живут в Томаровке и родили мне внучек. Часто проведывают меня. Сёма стал агрономом и работает в совхозе. Пока не женился. Колхозов у нас больше нет. Всем колхозникам дали паспорта, и многие уехали в город. Ваня выбрал кривую дорожку — уже шесть раз сидел в тюрьме. Вряд ли исправится. Пётр в прошлом декабре преставился. Перед смертью попросил прощения, что не всегда был добр со мной и с твоим сыном. Но внука твоего он растил как родного.

То ли от подъёма в гору, то ли от жары, то ли от нахлынувших воспоминаний Матрёне вдруг стало трудно дышать и грудь сильно стеснило. Она расстегнула ворот платья, но легче не стало. Обжигающая боль разливалась в груди, отдавала в руку и спину. Матрёна хотела позвать на помощь, но не смогла. Последнее, что она увидела — это улыбающегося Ханса, скачущего с ней рядом на вороном коне; её же был серым в яблоках, и казалось, что кони перебирают ногами в воздухе, взмывая всё выше и выше.

1 апреля — 30 ноября 2022 года

Москва — Хайфа

Примечания

1

До 1917 года слобода Томаровка входила в состав Белгородского уезда Курской Губернии. В советское время село Томаровка несколько раз меняло административную принадлежность; с 1934 года в качестве районного центра вошло в состав Курской области, а с 1954 года — в состав Белгородской области. Статус райцентра село утратило в 1963 году. Сейчас Томаровка — посёлок городского типа.

2

Здесь и далее тексты народных песен, припевок и колыбельных Белгородской области или их фрагменты приводятся по изданию: Народные песни Белгородской области / Сост. Н. М. Элиаш и Л. Г. Улановская; [Предисл. Н. Элиаш]. — Белгород: Кн. изд-во, 1960. — 180 с.

3

Приказ Рейхенау (нем. Reichenau-Befehl) от 10.10.1941 г. «О поведении войск в восточном пространстве» (Das Verhalten der Truppe im Ostraum) издан ге-нерал-фельдмаршалом Вермахта, а впоследствии командующим группой армий «Юг» Вальтером фон Рейхенау, подписан Гердом фон Рунштедтом, командующим на тот момент группой армий «Юг», и Адольфом Гитлером. Приказ, в частности, вменял солдатам, помимо обычных военных задач, «искоренение азиатского и еврейского влияния» на Европу, а сами солдаты выступали в роли мстителей «за зверства», совершённые по отношению к немецкому народу. Солдатам приказывалось любой ценой и без оглядки на потери среди мирного населения подавлять партизанское движение и на месте уничтожать захваченных партизан.

Приняв командование 6-й армией, Фридрих Паулюс отменил приказ Рейхенау.

4

Здесь и далее, если не указывается иное, цит. по: Преступные цели — преступные средства: Документы об оккупационной политике фашистской Германии на территории СССР (1941-1944 гг.) / Сост. Г.Ф. Заставенко и др. — М.: Экономика, 1985. — 328 с. — С. 60-61.

5

ОСОАВИАХИМ — Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству — советская общественно-политическая оборонная организация, существовавшая в 1927–1948 гг.

6

Марш прусских гренадеров «Fridericus Rex» — «Король Фридрих». Фрагмент цитируется в вольном переводе автора.

7

Традиционно офицерский состав войсковых офицеров в Германии — к ним относились все офицеры, занимавшие командные должности — и офицеров Генерального штаба, которые занимали штабные должности в штабах всех уровней, начиная со штаба дивизии. Генералов такое деление не касалось.

8

Фредерик Шопен. Этюд ля-бемоль мажор. Op. 25 № 1. 1836 год.

9

«Лили Марлен» — одна из самых знаменитых песен времен Второй мировой войны, которая в буквальном смысле слова покорила мир. Считается одной из лучших песен о любви. Текст песни написал поэт Ханс Ляйп, музыку — композитор Норберт Шульц. Песня, записанная немецкой певицей Лале Андерсен ещё

10

Перевод автора.

11

Карагод — коллективная пляска, распространённая в Белгородской и Курской областях. В её основе лежит индивидуальное мастерство пляшущих, самостоятельность их действий и полная независимость от других танцоров. Карагоды исполняются как под пение участников, так и в сопровождении музыкантов.

12

Tracht, Trachten — название национального немецкого костюма; его варианты отличаются в разных землях.

13

Уничтожение евреев на камышитовом заводе у села Михайловка Белгородской области стало одним из первых актов Холокоста на территории СССР, правдивая информация о котором стала публиковаться только в последние годы. Так, в акте комиссии Белгородского городского совета депутатов, датированном 10.09.1943, упоминаются «мирные жители» без указания на то, что часть расстрелянных составляли именно евреи, независимо от их возраста и партийной принадлежности. На месте массового расстрела долго не было не только мемориала, но даже памятного знака. А небольшая часовня, которая была установлена в память об этом трагическом событии, оказалась в пяти километрах от места казни. Трагедии на камышитовом заводе посвящена статья «Малоизвестные страницы Холокоста на территории России» российского историка Сергея Богданова и израильского журналиста Александра Вальдмана («Независимая газета», 28.01.2019). Это первая публикация в федеральной прессе об этом акте Холокоста за всю послевоенную историю.

В современных публикациях в СМИ не упоминается о связи между бомбардировкой немецкого офицерского казино в Белгороде и последовавшим за ней массовым расстрелом на камышитовом заводе. О «тени офицерского казино» изредка упоминают местные белгородские историки, исследующие эту тему. Но надо понимать, что уничтожение евреев, коммунистов и военнопленных красноармейцев было задачей системной политики оккупационных властей, выполнявших приказ Рейхенау. Есть несоответствия и в датах трагедии — в актах комиссий военного периода, расследовавших зверства нацистов, называется 6 февраля 1942 года, хотя современные исследователи упоминают 5 февраля, — и в количестве расстрелянных — называются цифры от 600 человек (именно столько людей содержалось в белгородском кацете на момент расстрела) до 2000. Последнюю цифру некоторые исследователи считают недостоверной; по их мнению, первоначальная цифра жертв была впоследствии исправлена в пропагандистских целях на большую, что ни в коем случае не умаляет масштаба трагедии (С. Богданов, А. Вальдман).

14

Перевод автора. Полный текст приказа (на немецком языке):https://www. ns-archiv.de/krieg/untermenschen/reichenau-befehl.php

15

Танок, таночек — южнорусское название хоровода, распространенное в Белгородской и Курской областях. Обычно это хоровод плясового характера с развитыми хореографическими построениями и множеством фигур, но в нём могут встречаться и элементы сценического действия. В отличие от карагода, танок исполняется только под песни самих участников.

16

Alte Kameraden («Старые товарищи») — один из самых известных немецких военных маршей, написанный военным композитором Карлом Тейке в 1889 году в Ульме, Германия. Первое исполнение партитуры было неудачным, и Тейке, как утверждают, приказал сжечь ноты марша, однако их не сожгли. Марш популярен во многих странах с конца XIX века по настоящее время. Цитируемый фрагмент приводится в переводе автора.

17

Иоанн Кроншадский (1829–1908) — священник Русской православной церкви, настоятель Андреевского собора в Кронштадте, проповедник, духовный писатель, церковно-общественный и социальный деятель правоконсервативных монархических взглядов.

18

«Моя жизнь во Христе», 2:829.

19

Там же, 1:491.

20

Там же, 1:837.

21

Поставки продовольствия по ленд-лизу из США в СССР во время Второй мировой войны составили 4,5 млн тонн. Источник:America sent gear to the USSR to help win World War II. May 3, 2023,https://share.america.gov/america-sent-equipment-to-soviet-union-in-world-war-ii/#:~:text=4.5%20million%20 tons%20of%20food

22

Баллада Иоганна Вольфганга фон Гёте «Лесной царь» в переводе В. Жуковского.