Артемий Тихий

Мобилизованный: задача выжить

Пролог

Артемий Тихий

* * *

Рецензия

Мобилизованные на войну, пришедшие в военкомат по повестке, взвалившие на себя бремя непосильной ноши «от забора и до… победы»… Эти люди, на мой взгляд, самые честные и самые что ни на есть патриоты в полном смысле этого слова.

Оставив всё, но не ради благ и выплат, а по зову Родины, они впрягались, как бурлаки, и потянули лямку войны, зачастую надрываясь и жертвуя собой ради… ради России. Вот так просто. Без плакатов и лозунгов.

Они тащили и на ходу учились, как превратить убийственный процесс в высокоэффективную работу с нормальным КПД.

Мобилизованные были на всех самых тяжёлых и гибельных участках, где они исправляли и выправляли, делали и… погибали.

Те, кто остался, не боятся ничего и могут всё. Поэтому они неудобные. И сейчас очень важно помнить о них и помнить их суровую и часто жестокую правду. Правду мобилизованных мужиков, которые в трудный период удержали на своих хребтах весь груз войны.

Эта книга написана именно таким воином. Написана спокойно и ровно, буднично даже, но эти будни ярче и мощнее любого блокбастера, потому что они – до буквы – правда войны.

Автор – тот человек, чьи жизненные ценности близки и понятны любому из нас. Он не травмирует, не рвёт голос, не пинает ногами двери с заявлениями. Какой он герой? Он по-мужицки делает победу ближе. И пишет об этом так же спокойно, как и воюет, на тонкой грани между жизнью и смертью, оставаясь тем самым краеугольным камнем, на котором и создаётся цитадель нашей мощи.

Эта книга читается, как пьётся вода, залпом, и на выдохе ты вдруг прояснённым взором понимаешь, что в пафосном героизме геройского мало, а повседневность пахарей войны сама по себе уже подвиг.

Среди наносного и придуманного эта книга является примером настоящего и правдивого. Редкого в наше болтливое время.

Сергей Ефимов

Ветеран боевых действий, член Союза писателей России, поэт.

Прогремели те слова, которые знала теперь вся страна, – слова Верховного Главнокомандующего о частичной мобилизации.

Они повисли в воздухе как набат, отозвавшись в сердце каждого гражданина. Это был не просто указ. Это был призыв истории, эхо которого докатилось до нас из далёкого сорок первого.

Наша страна, как и тогда, вставала во весь свой исполинский рост, чтобы снова сломать хребет нацизму, возродившемуся на украинской земле.

Повестка пришла быстро, как и ожидалось. Чувство было странное – будто невидимая рука великого часового механизма коснулась именно тебя, приводя в движение одну из миллионов шестерёнок. Родина-мать, как и много раз прежде, призывала своих сыновей, отправляя на защиту своих рубежей тех из них, кому была дорога её честь и судьба. Мы шли по стопам наших дедов и прадедов, тех, кто громил фашистов под Москвой и брал Берлин. Теперь эта очередь дошла и до нас.

Я ехал на машине в военкомат, и знакомые улицы казались мне теперь частью огромного тыла. Включил радио. И тут же сквозь треск помех до меня донеслись жалкие и постыдные голоса:

– Я налогоплательщик, моё дело платить, а воевать – нет… – уверял голос из Тбилиси.

– Есть медицинские справки, нельзя… – лился другой голос из Еревана, явно придумывавший на ходу.

Кто-то с придыханием рассказывал, как срочно улетел в Таллин; кто-то с хитрой ухмылкой в голосе делился «лайфхаками» по отмазке; кто-то приглушённо из какой-то европейской столицы вещал о «нежелании умирать».

Эти «интервью», эти отговорки – всё это был шум. Шум разложения, трусости и предательства. Новости о мужчинах, покидающих страну, звучали по всем каналам. Я выключил эту какофонию с чувством глубокой брезгливости. Как пел когда-то Высоцкий: «Вверх таких не берут и тут про таких не поют». Мобилизация разделила страну на два разных мира, два разных типа людей: одни спешно бежали, другие вставали в строй. Наш осознанный выбор – встать на защиту своей страны.

Часть первая

Пока не победим

У военкомата царило оживление. Тут стоял гул голосов, смешавшийся с плачем детей и твёрдыми напутствиями жён.

Я обнял свою любимую – крепко, по-мужски, стараясь запомнить тепло её рук.

– Возвращайся, – прошептала она, нежно и цепко обнимая мою шею.

– Я всегда возвращаюсь, солнышко, – пообещал я, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.

Дочку оставил дома, чтобы не расстраивать, поцеловав перед уходом.

Здесь же я встретил своих будущих братьев.

Высокий Сашка, уже отпустивший семью, смотрел на них издалека.

– Тяжело? – спросил я, подходя.

– Не сахар, – коротко кивнул он, сжимая в кармане кулаки. – Но если не мы, то кто? Детей им оставлять?

Он мотнул головой в сторону, где на лавочке сидел тот самый «мне стыднист», скулящий о «найденных дураках» вроде нас.

Рядом коренастый Сергей что-то тихо объяснял сыну-подростку.

– Запомни, сын, – говорил он. – Честь не в том, чтобы всегда быть правым, а в том, чтобы быть готовым ответить за свою правоту.

Наши взгляды встретились. Мы молча кивнули друг другу. Слова были не нужны. Мы уже понимали, что будем держаться вместе.

Нас построили и провели в просторный кабинет, где уже собрались десятки таких же, как я.

Воздух здесь был густым и напряжённым. К нам вышла женщина – сотрудница районной администрации. Строгая, с сединой в волосах, с уставшим, но уверенным выражением лица. В её глазах читалась вся тяжесть искренней ответственности за собранных здесь мужчин.

– Ну что, мужчины, все в сборе? – голос у неё был хрипловатый от волнения, но звонкий. – Знаю, многих дома ждут жёны, дети, матери. И они дождутся! Потому что вы не те, кто бежит. Вы те, кто встаёт. Вас ждёт нелёгкая дорога. Но я в вас не сомневаюсь. Ни на секунду. Вопросы есть?

В толпе поднялась рука.

– Мария Ивановна, а на сколько нас призывают-то? До дембеля хоть примерный срок?

Мария Ивановна посмотрела прямо на спросившего, и в наступившей тишине её слова прозвучали чётко и ясно, как приговор:

– Пока не победим.

Этой фразы было достаточно. Без лишних слов всё встало на свои места: «Пока не победим!»

Значит, домой только с победой. Другого варианта нет.

– С Богом, сынки! – крикнула она нам вдогонку, и стальные нотки в её голосе впервые дрогнули.

Раздалась команда: «На выход! По

– Народ, держимся друг за друга! – негромко, но властно бросил Сашка, уже беря на себя негласное командование. – Мы теперь одна семья. В обиду никого не дадим.

– Семья, говоришь? – усмехнулся щуплый паренёк по имени Ростислав. – Ладно, куда едем-то?

– На запад, – мрачно пошутил Сергей. – Экскурсия по историческим местам, с огоньком.

Двери «Газели» с шипением закрылись, отсекая нас от прошлой жизни. Мотор заурчал, и автобус тронулся. В салоне повисло молчание, каждый прощался с городом в своём сердце.

И вот с переднего сиденья молодой парень с небритой щетиной, встав в проход, сжал кулак и крикнул во всю глотку:

– СЛЫШУ ЗОВ?!

И автобус взорвался единым, накрывшим всё мощным отзывом:

– МОЧИТЬ «АЗОВ»!

Этот клич стал нашей первой боевой клятвой.

– Громко вы, – ухмыльнулся водитель, старый солдат с нашивками. – Там, на месте, погромче придётся добавить.

– Добавим, – твёрдо сказал я, глядя ему в глаза через зеркало заднего вида. – Ещё как добавим.

– Ну, поехали, – сказал Сашка, глядя в окно на ускользающий из вида город.

– Поехали, – согласился Сергей. – Прямо по курсу – история. На сей раз нам выпало не изучать её, а творить.

– А я вот думаю, – вступил в разговор Ростислав, – форму-то нам какую выдадут? Новейшую, как по телеку показывают?

– Выдадут ту, что убивает врага, – оборвал его Сашка. – А чем убивать – не так важно.

Нас везли за город на тренировочный полигон. Дорога заняла несколько часов. За это время мы успели познакомиться поближе, поделиться сухими пайками и даже немного поспать. За окном мелькали леса и поля – бескрайние просторы нашей России.

Я думал о том, что нас ждёт. О полигоне, где мы получим форму, оружие и начнём боевое слаживание. О том, как из группы отдельных людей нам предстоит превратиться в единый организм, в мобильное грозное подразделение. В кулак, который обрушится на голову врага.

Я закрыл глаза. Позади нас оставались семьи, город, мирная жизнь.

Впереди был учебный полигон, а за ним – фронт. Задача была проста и безжалостна: выжить и победить.

Мы ступили на путь, по которому шли наши деды. И мы были готовы пройти его до конца. Пока наш долг не будет исполнен.

Пока не победим.

Часть вторая

«Патриот»: прощание и надежда

Ночь пролетела как одно тревожное мгновение. Нас привезли к каким-то полутёмным складам на окраине города, где под мерцающими люминесцентными лампами мы переодевались в новую, пахнущую сырой камуфляжной тканью форму. Воздух был густым от запаха краски, пыли и мужского пота. Вокруг стоял гул приглушённых голосов, лязг пряжек, шелест упаковок. Каждый из нас понимал – за этими стенами остаётся прежняя жизнь. Я ловил на себе взгляды таких же, как и я. У одних в глазах читалась решимость, у других – затаённый страх, у третьих – просто пустота, словно сознание ещё не успело понять происходящее.

Мой новый знакомый Сашка, молча помогавший затянуть рюкзак, встретился со мной взглядом и коротко кивнул: «Поехали». И в этом простом слове была сейчас вся наша общая судьба.

Сон в ту ночь был коротким и тревожным в сидячем положении на креслах. Наутро колонна автобусов уже мчала нас по Минскому шоссе. За окном мелькали знакомые пейзажи Подмосковья, но виделись они теперь иначе – как последняя нить, связывающая с мирной жизнью.

В салоне стояла непривычная тишина, нарушаемая лишь шумом двигателя. Сергей, сидящий рядом, разглядывал на телефоне карту России, его лицо было серьёзным и сосредоточенным. «История повторяется, – тихо произнёс он. – Наши деды тоже уезжали на фронт, глядя вот на такие же осенние пейзажи». Его слова повисли в воздухе, наполненном немыми вопросами и тревогой.

Когда автобусы свернули к знакомым по рассказам воротам, реальность превзошла все ожидания. Нас привезли в военно-патриотический парк Вооружённых сил РФ «Патриот». Название это могло ввести в заблуждение. Когда слышишь слово «парк», воображение рисует ухоженные аллеи, тихие пейзажи. Но это место было иным – грандиозный тематический комплекс, увенчанный главным храмом Вооружённых сил России, раскинулся недалеко от Москвы, в Кубинке. И в этот яркий, по-осеннему прохладный день, он стал эпицентром поистине исторического события, которое каждый из нас запомнит навсегда.

Нас высадили у огромных павильонов, где раньше кипели международные оружейные выставки, и картина, открывшаяся нам, была ошеломляющей. Пространство площадью в десятки гектаров заполнили около пяти тысяч мобилизованных. И к каждому, казалось, приехали родные – жёны, дети, родители, друзья. Это было море людей, эмоций, звуков. Величие страны в тот момент ощущалось не как абстрактное понятие, а как физическая реальность – в этом масштабе, в этой сплочённости.

Площадь перед павильонами напоминала гигантский муравейник, где каждый метр был заполнен жизнью. Кто-то плакал, прижимая к груди детей. Их отчаянные, сдавленные рыдания смешивались со смехом других. Кто-то радовался и смеялся, стараясь скрыть внутреннюю тревогу. Было и немало таких, кто открывал шампанское, отмечая мобилизацию как великий, судьбоносный праздник.

Пожилая женщина в скромном платье, обнимая сына, причитала: «Возвращайся, родной, только возвращайся…» Её голос дрожал, а руки сжимали его плечи так, будто она пыталась впитать в себя образ сына навсегда.

Рядом молодой отец на руках качал маленькую дочку, что-то шепча ей на ухо, а она смеялась своим детским, чистым смехом, не понимая, почему папа сегодня так долго держит её на руках.

Огромная парковка, рассчитанная на тысячи машин, была забита под завязку. Воздух гудел от гудков, смеха и музыки: от современного рэпа до патриотических советских песен, под которые когда-то шли в бой наши деды. Словно вся страна, затаив дыхание, ждала этого момента и теперь выплёскивала накопившуюся энергию – гордость, надежду, решимость.

Я видел, как Сашка крепко обнял свою маму, – они не говорили ни слова, но в их молчании было больше смысла, чем в любых словах. Ростислав, наш весельчак, обнял и прислонился лбом к своим сыновьям, у него их было три, и по щеке его скатилась единственная предательская слеза.

Позже нас построили и провели в один из павильонов. Внутри повсюду царила строгая армейская практичность: длинные ряды одноярусных коек, казённая мебель. Ребята из нашего военкомата – Сашка, Сергей, Ростик – все инстинктивно держались вместе. Мы заняли кровати рядом, создав свой маленький островок в этом людском море.

– Ну что, братишки, – попытался шутить Ростик, но голос его дрогнул, – Теперь мы как одна большая семья.

Родственников внутрь не пустили, объявив, что в 15:00 всем вновь разрешат встретиться и погулять по территории парка. Эти часы ожидания тянулись мучительно долго – каждый продумывал про себя слова прощания, каждый хранил в сердце трепет надежды.

Вечером обещание сдержали. Парк снова наполнился жизнью. Теперь уже можно было не спеша рассмотреть его грандиозность. Сашка,

– Пап, ты ведь обязательно вернёшься? – тихо спросила она, в её голосе слышались всё те же детские нотки, что были ещё вчера.

– Обязательно, доченька, любимочка, – ответил я, сжимая её плечо, – а пока ты теперь мамина помощница.

Мы пошли к храму Вооружённых сил России. И вот он перед нами – храм поразил нас сразу! Современный, строгий, величавый, без архитектурных излишеств, он притягивал взгляд своей мощью и лаконичной красотой. Грандиозный по размерам, насыщенный деталями в отделке, он сочетал, казалось бы, несочетаемое: массивное, монументальное основание из тёмно-зелёного камня и невероятно лёгкие, почти воздушные золотые маковки с крестами.

– Боже, – прошептала Катя, – это же… это же как символ нашей веры. Тяжёлая земная доля и светлая надежда.

Мы молча, не торопясь, обходили его вокруг, поднимались по ступеням, всматривались в мозаики. Восхищались и, честно говоря, немного нервничали от этой торжественной серьёзности, вся мощь которой была посвящена ратному подвигу наших русских воинов. И вот теперь нам, собравшимся здесь, ещё только предстояло этот подвиг повторить.

Время неумолимо бежало вперёд. Сумерки сгущались, золотя купола последними, убегающими лучами солнца.

– Нам пора, – тихо сказал я, глядя на жену. И хотя в её глазах стояли слёзы, она всё же улыбалась той особой, пронзительной улыбкой, которая запоминается навсегда.

– Возвращайся, – только и сказала она, сжимая мою руку так, будто пыталась вложить в это рукопожатие всю свою любовь и всю свою надежду.

Мы возвращались к павильону в молчании, каждый со своими мыслями. Для многих из нас сегодняшний день, этот грандиозный и пронзительный «Парад мобилизации» в «Патриоте», навсегда останется в памяти как прощальный, напутственный салют из мирной жизни, как обещание, которое каждый из нас дал самому себе и своей стране.

Праздник заканчивался, и впереди нас ожидала наша новая реальность – распределение по подразделениям, первые учебные занятия, а ещё дальше – война.

Часть третья

Испытание на плацу «Патриота»

Эйфория прощания, слёзы и объятия под сводами главного храма остались за тяжёлыми дверьми павильона.

Воздух внутри был густым и неподвижным, пахнущим краской, новым камуфляжем и человеческим потом. Огромное пространство, где ещё вчера кипела торговля на международных выставках, теперь превратилось в гигантский солдатский привал. Вдоль высоких окон, сквозь которые лился холодный осенний свет, были выстроены ряды простых складных столов и табуретов – наши первые учебные классы.

Именно здесь, в этой странной обстановке, балансирующей между выставочным павильоном и казармой, начались наши теоретические занятия. Но прежде предстояло главное – распределение. Судьба наша решалась не в кабинетах, а на огромном внутреннем плацу этого же комплекса, под его сводчатыми потолками, где эхо разносило каждый щелчок каблука.

Плац стал настоящим сердцем «Патриота» в те дни. Испещрённый разметкой, заставленный макетами техники, он стал гигантской шахматной доской, на которой расставляли тысячи человеческих судеб. Помню, как сжималось сердце, когда мы строились, вытягивались в струнку, а перед нами проходили офицеры с планшетами, изучающие нас, будто лошадей на рынке. В их глазах не было ни доброты, ни неприязни – только холодный, профессиональный расчёт.

– Разведка! – разнеслось по плацу. – Кто мечтает служить в разведке – два шага вперёд!

В горле пересохло. Воспоминания о срочной службе в разведывательной роте в Чечне, хоть и порядком отдалённые, вдруг всплыли яркой, жгучей волной. Я помнил запах гари, вкус пыли во рту и то, как щемит под ложечкой перед выходом на задание. Это был не героизм, это просто была моя старая служба. Сделав глубокий вдох, я, не раздумывая, резко вышел из строя.

И тут случилось то, что навсегда врезалось в мою память. Почти одновременно со мной из шеренги вышли Сашка, Сергей и Ростик. Не сговариваясь, даже не посмотрев друг на друга. То был инстинктивный, немой порыв – шагнуть за тем, кому веришь. Я почувствовал их за своей спиной – тёплое, живое плечо Сашки, сосредоточенный взгляд Сергея, даже сдержанное волнение Ростислава. Это было то самое, непередаваемое чувство братства, рождающееся не за годы, а за секунды. В тот миг я понял: я не просто несу ответственность за себя. Я в ответе за них. И этот груз был не тяжёлым, а наоборот, придавал невероятную уверенность.

Наверное, нам, мобилизованным, невероятно повезло, когда позже мы узнали, что с нашей сформированной прямо здесь разведывательной ротой было приказано проводить занятия офицерам из ССО – Сил специальных операций. Элита армии. Их подход чувствовался сразу, с первой же минуты, когда в наш учебный сектор вошёл первый офицер.

Офицер представился Евгением. Сухой, подтянутый, с обветренным лицом и холодными, сканирующими глазами, которые, казалось, видели не наши лица, а наши потенциальные слабости. Никаких вступительных речей.

– Достаём ручки и тетради, – голос был ровным, без единой эмоции и таким, что переспрашивать желания не возникало ни у кого. – Записываем. Базовый набор выживания. То, без чего на СВО вы обуза, а не бойцы.

И он начал диктовать методично, словно читая техническую инструкцию к оружию, от которого зависит жизнь:

– Фонарик тактический на батарейках, не на аккумуляторе. Пауэрбанк ёмкий. Нож охотничий, не для красоты, а для работы. Мультитул…

Список казался бесконечным. Котелки, тенты, верёвки, таблетки для воды… Я видел, как Ростислав, строча всё это в своём блокноте, то и дело скептически хмыкал.

Евгений услышал это, и его взгляд, будто шило, вонзился в него.

– Ты думаешь, это для похода? – спросил он, и его ледяной тон заставил сжаться не только Ростислава, но и всех вокруг. – Рюкзак – это ваш дом на передке. Ваша аптека, ваша кухня, ваша спальня и ваша крепость. Чем лучше он укомплектован, тем выше ваш шанс не просто выжить, а остаться здоровым и боеспособным.

Он сделал паузу, обводя взглядом всю нашу группу. В глазах его не было ни злобы, ни раздражения – лишь чистая и безжалостная констатация факта.

– Запомните раз и навсегда. Если ты заболеешь и скажешь: «Командир, у меня температура!», тебе ответят: «Температура? Сам виноват! Не утеплился, не просушился!», «Ножка болит? А наплевать! Сам виноват!». На войне нет места сожалению. Ни к врагу, ни к сослуживцу, который не способен себя обеспечить самым необходимым. И даже больше – к такому сослуживцу появляется презрение. Не заботясь о себе, он подводит других. Он слабое звено. Слабые звенья здесь не любят.

Эти слова, прозвучавшие в стерильной тишине, повисли в воздухе, густые и тягучие как смола. Они были страшнее любой брани. Они были приговором нашему прежнему гражданскому «я».

Наступил вечер, и весь павильон вновь погрузился в

– Ну ладно нож, горелка… Но вот эти-то таблетки для воды, какая-то «кошка»… – и он с силой швырнул предмет на одеяло. – Да мы как в поход собрались, не иначе. Многие же думают, что война – это типа такого сурового пикника. Мальчики в камуфляже, землянка, костёр, каша из котелка. Как в кино, где герои побеждают силой духа и по наитию.

Я взглянул на него, а потом на Сергея, который молча, с почти религиозным усердием натачивал уже свою новую лопату. К нам присоединился Сашка, его лицо было серьёзным, уставшим.

– Заблуждение, – тихо, но очень чётко сказал он. И в голосе его впервые прозвучала не просто уверенность, а тяжёлая, добытая знанием горечь. – Величайшее и самое страшное заблуждение.

Все взгляды обратились к нему.

– Современная война – это не сила духа против силы духа, – продолжил он, глядя на Ростика. – Это высшая математика, физика, тактика и железная дисциплина. Это высокие технологии, где ошибка длиною в секунду оплачивается не плохой оценкой, а жизнью. Твоей или жизнью твоего товарища.

Я вмешался в разговор.

– Думаешь, стоит взять в руки автомат, и знание тактики, баллистики, инженерии, связи, медицины, навигации и управления дронами свалится на тебя с неба по наитию? Будто одной храбрости и желания защищать достаточно?

Ростислав молчал, и его обычная ухмылка слетела с лица, уступая место сосредоточенной, взрослой серьёзности.

– Война – такая же сложная и смертельно опасная профессия, как хирург или пилот, – Сашка говорил спокойно, но каждое слово било точно в цель. – Только цена ошибки хирурга – одна жизнь. Цена нашей ошибки – десятки, сотни, срыв всей операции. Исход боя.

Сергей кивнул, поддерживая его.

– Тому, как правильно штурмовать здание, как ставить дымовую завесу, как работать в паре, как читать карту, как оказывать первую помощь под огнём – всему этому нужно учиться. Не на ютуб-роликах, а здесь. Долго, нудно, изматывающе. С повторением по сотне раз, до мышечной памяти, до автоматизма. Пока правильные действия не станут рефлексом, срабатывающим быстрее, чем мысль.

– А почему? – встрял я, чтобы подвести черту. – Потому что противник тоже не дурак. Он тоже учится. Он не ждёт, сложа руки. Он использует самые современные и, простите, самые подлые методы. Нас, мобилизованных, не позвали бы, если бы здесь было легко воевать.

Сашка мрачно хмыкнул.

– Верно. В начале СВО многие контрактники, увы, не были готовы к такой войне. Кто-то умел в основном бордюры красить и маршировать. Сейчас другой противник, другие условия. Нам дали шанс – учиться у лучших. Так что давайте им пользоваться.

В проходе между койками появилась высокая, подтянутая фигура. Офицер Евгений. Он слышал наш разговор. Стоял молча секунду, его взгляд скользнул по нашим лицам, а затем он коротко, почти незаметно кивнул.

– Умные речи. Завтра на полигоне в шесть ноль-ноль. Будем учить эту вашу математику и физику на практике. Увидим, кто к пикнику готов, а кто – к войне.

После его ухода в нашем углу павильона воцарилась тишина, полная новых, трезвых мыслей. Позже я узнал, что у одного из бойцов нашего взвода, тихого парня из Подмосковья, дедушка – генерал в отставке. Это он, старый волк, прошедший Афганистан и Чечню, узнав, что внук попал в мобилизованную разведку, лично позвонил «куда надо». Его забота, его протянутая рука из прошлого незримо накрыла и всех нас.

Я посмотрел на своих ребят. Сашка придирчиво осматривал швы на тент-палатке, Сергей изучал инструкцию к таблеткам для воды, а Ростик, отбросив иронию, прилаживал к подсумку сапёрную лопатку. Романтика «Патриота» с его храмом и прощаниями окончательно испарилась, оставив после себя лишь сухую, твёрдую реальность. Мы были зелёными «мобиками», но первый, самый важный урок нам уже преподнесли: твоя жизнь на войне – это твоя зона ответственности. И отныне наш дом – это не павильон в «Патриоте», а рюкзак за спиной.

И мы учились. Быстро учились.

Часть четвёртая

Следующее повторение

Резкий, пронзительный звук сирены ворвался в предрассветный мрак, разрывая сон, как нож – тонко и безжалостно.

Пять утра. В павильоне «Патриота» мгновенно воцарилась напряженная суета, лишённая суматохи. Никто не ругался, не стонал. Было лишь тяжёлое, сосредоточенное молчание, прерываемое скрипом коек, шелестом камуфляжа и приглушёнными командами. Воздух был холодным и густым, пахшим сном, потом и сталью.

– Подъём! По машинам! Получаем оружие!

Эти слова действовали на нас лучше любого кофе. Оружие. Не абстрактное понятие из рассказов, а реальный железный предмет, который скоро станет продолжением наших рук. Нашей защитой и нашей угрозой.

Его хранили в синих морских контейнерах, выстроенных в ряд неподалёку от павильонов, словно гигантские склепы, набитые смертоносным железом. Они охранялись дежурной сменой – такими же «мобиками», как мы, но их позы и взгляды были уже другими – отточенными, серьёзными. Они уже держали в руках не груз, а ответственность.

Подходя к контейнеру, я чувствовал странное волнение, смешанное с благоговейным трепетом. Дверь со скрежетом отъехала, и внутрь хлынул утренний свет, выхватывая из темноты ряды аккуратно стоящих ящиков с «калашниковыми». Каждый был закреплён за конкретным бойцом. Мой тоже лежал в одном из этих ящиков. Я взял его в руки. Холодный, тяжёлый, облезлый чёрный лак, специфический запах оружейной смазки. Он был бездушным куском металла, но в тот момент я почувствовал, как между нами протянулась незримая нить. Это больше, чем табельность. Это твой голос на войне. Твой аргумент.

Погрузка в автобусы прошла в молчании. Большинство смотрели в окно, не видя мелькающих пейзажей, мысленно оставаясь с тем оружием, что теперь лежало у них между колен. Мы ехали на полигон, и с каждым километром гражданская жизнь отдалялась, становясь призрачной и нереальной.

Полигон встретил нас простором, пронизанным ветром и запахом полыни. И двумя знакомыми фигурами – Евгением и Сергеем. Сергей тоже являлся офицером ССО, впоследствии оказалось, что он был даже более опытным, чем Евгений. Они стояли, непринуждённо беседуя, но их позы излучали такую концентрацию, что казалось, будто вокруг них пустота.

– Построились! – скомандовал Евгений. Его голос, резкий и чёткий, врезался в утреннюю тишину.

Когда мы выстроились в ровные шеренги, Сергей сделал шаг вперёд. Его взгляд, всегда спокойный и аналитический, на этот раз был жёстким.

– С этого момента, – произнёс он, и его слова упали, как молоток, – ваши гражданские имена остались там, в автобусах. Здесь их нет. Здесь есть только вы, ваш позывной и ваше оружие. Позывной – ваша вторая кожа, ваша легенда. Выбирайте. И пусть он отражает вашу суть.

В строю прошёл тихий ропот. Это был странный, почти мистический ритуал. Отречение от себя прошлого.

Сашка, не раздумывая, выкрикнул:

Ростислав, наш хитрый молодой папа, тут же отозвался:

– Лис! Значит, буду хитрить и выкручиваться.

Сергей, немного подумал и сказал с лёгкой ухмылкой:

– Косой. В честь одного исторического персонажа. И потому что прицел нужно всегда выверять.

Все взгляды обратились ко мне. Я всегда ценил тишину. На «срочке» меня ценили за умение бесшумно перемещаться и действовать. Это было моей суперсилой.

– Тихий, – произнёс я, и это слово легло на меня как камуфляж.

Ритуал продолжался пока все остальные, стоявшие в строю, также выбрали свои позывные.

– Хорошо, – кивнул Сергей. Запомнили? Теперь забудьте, как вас звали раньше!

Затем началось самое важное. Сергей взял свой автомат, и его движения были до того отточенными, плавными и экономичными, что казалось, будто оружие – это часть его тела.

– Первое и последнее, что вы должны знать, – его голос был негромким, но каждое слово доходило до самого заднего ряда, – это безопасность. Больше половины потерь на любой войне – от «дружеского огня», от глупости, от пофигизма. Запомните эти правила как «Отче наш». Они важнее, чем умение стрелять.

Он медленно прошёлся перед строем, глядя нам в глаза.

– Первое. Всегда, всегда, ВСЕГДА относись к любому оружию как к заряженному. Даже если ты только что его разрядил. Даже если его дал тебе в руки ангел. Винтовка заряжена. Всегда.

– Второе. Никогда не направляй оружие туда, куда не хочешь, чтобы оно выстрелило. Пушка смотрит только в сторону врага. Ни на секунду на товарища. Ни шутки ради. Ни случайно.

– Третье. Палец на спусковой курок ложится только тогда, когда ты уже видишь цель и готов её уничтожить. Ни в коем случае раньше. Это не кино.

– Четвёртое. Прежде чем нажать на спуск, ты должен знать, что перед твоей целью и что за ней. Пуля, пробившая врага, может убить мирного или своего, стоящего за спиной у врага.

– Пятое. Не вижу – не стреляю. Ни по шорохам. Ни по вспышкам. Увидел опознавательный знак, форму, силуэт – тогда стреляй.

– И правило трёх «НЕ». Повторяйте за мной! – он повысил голос, и мы хором, как школьники, заучивали эту аксиому выживания:

– Не направляй на сослуживца! Не досылай патрон в патронник раньше времени! Не оставляй патрон в патроннике после стрельб!

Он заставил нас повторить это несколько раз, пока слова не впечатались в подкорку. Это не были просто правила. Это была мантра, которая должна была стать частью нашего естества.

Затем начались стрельбы. По сто двадцать патронов на каждого. Одиночными. По мишеням на сотне метров. Это был не экзамен на меткость, а проверка культуры. Я видел, как у Лиса дрожали руки, когда он вставлял магазин. Как Косой перед каждым выстрелом делал глубокий вдох, сливаясь с прикладом. Леший стрелял уверенно, но без спешки, чётко соблюдая все правила.

Когда подошла моя очередь, мир сузился до мушки, целика и тёмного круга мишени. Я вдохнул, наполовину выдохнул, замер и плавно, без рывка нажал на спуск. Отдача ударила в плечо – знакомое, почти родное чувство. Грохот. Запах пороха. Тишина внутри, несмотря на гам вокруг.

Стрельбы шли до обеда, и к концу у многих в глазах стояла не усталость, а сосредоточенная ясность.

Обед явился нам священнодействием. Полевая кухня, дымящие котлы, уставшие, но доброжелательные повара. Одноразовые тарелки, наполненные дымящимся супом и гречкой с тушёнкой. Компот, настолько сладкий, что аж першило в горле. Это была не просто еда. Это был акт милосердия в этом суровом мире.

Мы сидели на земле, под ярким осенним солнцем, и ели молча, с жадностью возвращающих утраченные силы. А после все шестьсот человек, как по команде, разом прилегли на траву, подставив лица тёплым лучам. В эти минуты не было ни «мобиков», ни контрактников, ни офицеров. Были просто уставшие люди, греющиеся под одним солнцем. Это была последняя, пронзительная капля мирной жизни.

После обеда началось разделение. Пехота – к своим инструкторам, мы, разведка, – к своим. Евгений и Сергей разбили нашу роту на две группы. Наша осталась с Сергеем.

Сергей повёл нас к опушке леса, что примыкал к полигону, и начал не с тактики, а с философии.

– Разведка, – сказал он, – бывает разная. – И он начал раскладывать перед нами, как карты, целый мир шпионажа и диверсий.

– Агентурная – это когда два дядьки под зонтами, в потёртых пальто, меняются портфелями в ночном парке. Романтика, господа. Грязь, дождь и государственные тайны в кейсе.

– Техническая – это когда такой же умный дядька в очках и с кружкой кофе хакерствует за компом, выуживая секреты из всемирной паутины. Война без выстрелов.

– Радиоэлектронная – это когда спецы в специальных машинах, обитых свинцом, – он усмехнулся, – да-да, в тех самых «трусах», чтобы детородную функцию сохранить, – ловят вражеские сигналы в эфире.

– Глубинная – это когда сверхлюди, прошедшие адский отбор, ползут в глубокий тыл врага, чтобы узнать то, что нельзя узнать иначе.

Он сделал паузу, давая нам прочувствовать масштаб.

– А у вас, – его голос стал жёстким и приземлённым, – разведка войсковая. Самая грязная, самая опасная и самая честная. Ваша задача – не шпионить за президентами, а не дать врагу застать наших солдат врасплох. И самим нанести внезапный удар. Ваши инструменты – наблюдательный пост, чтобы подглядывать и подслушивать. Засада, чтобы внезапно напасть. Поиск, чтобы взять «языка». И дозор, чтобы быть глазами и ушами батальона.

Затем пошла классика, которую я помнил еще со «срочки». Он нарисовал на земле схему палочкой.

– Любая разведгруппа – это организм. Головной дозор – его щупальца, самые зоркие и чуткие. Ядро – мозг и кулак. Тыловой дозор – его тыл, его страховка.

Потом мы разбились на группы и ушли в лес. Началось боевое слаживание. Мы учились двигаться цепью, бесшумно, соблюдая дистанцию. Отрабатывали сигналы руками. Учились «читать» лес: где можно спрятаться, откуда ждать опасность, как использовать складки местности. Мы ползали, бегали, залегали. Лес, ещё утром казавшийся мирным и дружелюбным, теперь стал полем боя, полным невидимых угроз.

К вечеру мы валились с ног. Возвращаясь в автобусы, мы были мокрые, грязные, пропахшие лесом и порохом. В павильоне «Патриота» никто не разговаривал. Мы падали на койки и проваливались в сон, как в чёрную бездну, даже не снимая ботинки.

На следующий день нас ждала сапёрно-инженерная подготовка. Евгений и Сергей стояли перед нами с суровыми лицами. Рядом на столе лежали муляжи мин – страшные, уродливые железки.

– Война, – начал Евгений без предисловий, – это не только пули. Это земля, нашпигованная железом, которое ждёт своего часа. Запомните раз и навсегда. – И он зачитал нам новую заповедь, свод правил, от которых зависели наши ноги, руки и жизнь.

– Первое. Мины, растяжки и прочие «сюрпризы» на войне есть ВСЕГДА и ВЕЗДЕ. Забудьте

– Второе. Все эти устройства делают не дураки, а умные, хитрые и очень профессиональные подонки. Они знают, как вас обмануть.

– Третье. Из второго пункта следует: у КАЖДОЙ мины, у КАЖДОЙ растяжки есть ловушка. Вскрыл не так – получил в лицо.

– Четвёртое. Отсюда главный вывод: не ты ставил – не тебе и снимать! Вы не сапёры. Ваша задача – обнаружить, обозначить и обойти.

– Пятое. Даже если ставил ты, но отошёл от неё на пять шагов, она перестала быть твоей. Снова смотрим пункт четвёртый.

– И шестое. Безопасного на войне нет НИЧЕГО. Каждое ваше действие должно быть осознанным и предупредительным. Каждый шаг – выверенным.

Затем мы часами изучали устройства мин, их механику, маскировку. Это было похоже на изучение анатомии смерти. А после нас повели на полигон, и мы с безопасного расстояния наблюдали, как тротиловая шашка, а потом и настоящий фугас поднимают в воздух фонтан грязи и огня. Грохот бил по ушам и по груди, заставляя содрогаться внутренности. Это был не эффектный голливудский взрыв. Это была демонстрация грубой, бездушной силы, которая не разбирает, кто прав, а кто виноват.

После обеда, когда мы ещё не отошли от контузирующей силы взрывов, к нашим инструкторам присоединился третий – Иван. Коренастый, с коротко стрижеными волосами и спокойными, уверенными руками медика, он начал обучать нас тактической медицине.

– Теория кончилась, – сказал он без предисловий. – Теперь учимся сохранять то, что ещё можно сохранить. Самый главный алгоритм на войне – ЖОПА: Жгут. Обезбол. Перевязка. Автомобиль. Запомнили? То есть эвакуация.

И началось. Мы учились накладывать жгут на одну руку, на две, на бедро, на шею (это было самое страшное). Учились делать перевязки при пулевых и осколочных ранениях. Иван был безжалостен.

– Жгут – это ваша молитва, – говорил он, заставляя нас с завязанными глазами нащупывать артерии и затягивать турникет. – Проснулись – потренировались наложить жгут. Пошли на завтрак – наложили жгут. Перед сном – жгут. Должно дойти до автоматизма. Ваш товарищ истекает кровью, а вы не можете вспомнить, как затянуть эту чёртову застёжку? Это преступление!

Следующие несколько дней слились в один непрерывный, изматывающий марафон. Подъём в пять, отбой в десять. Бесконечные занятия: метание гранат, где каждый из нас должен был, преодолевая животный страх, пролежать в узкой, вонючей яме, пока над нами с грохотом проезжал танк, и имитировать бросок. Занятия по топографии, где мы вместо навигаторов учились пользоваться специальными приложениями на смартфонах, превращая их в инструмент войны.

К концу второй недели запал, с которым мы начинали, начал иссякать. В глазах у многих появилась апатия, усталость, граничащая с отупением. Мы были перегружены, как процессоры, пытающиеся обработать слишком много данных. Физическая усталость была ничто по сравнению с моральной.

Инструктора заметили это. И вместо того, чтобы давить, они сменили тактику. Однажды утром нас повели в лес и объявили: «Сегодня конкурс на лучший наблюдательный пост. Ройте, маскируйтесь. Победит тот, кого мы найдём последним».

И это сработало! Взрослые, серьёзные мужики превратились в азартных школьников. Мы рыли, как кроты, маскировали свои укрытия ветками, мхом, травой. Соревновательный дух встряхнул нас, заставил забыть об усталости. Мы смеялись, подшучивали друг над другом, давали советы. В тот день мы не просто учились рыть окопы. Мы учились выжимать из себя силы, когда, казалось, уже ничего не осталось.

Апофеозом нашего КМБ стали итоговые учения. Нас разделили на две группы: «наших» и «условных противников». Выдали специальные датчики, которые крепились на шлем, разгрузку и оружие. Это была система, похожая на лазертаг, но несравнимо более продвинутая и реалистичная. Меня назначили старшим группы «наступающих».

И пошло. Лес снова стал полем боя, но на этот раз с настоящим, хоть и условным противником.

Я руководил своей группой, посылая Лиса в головной дозор, Лешего с ядром в обход, а Косого прикрывать тыл. Мы двигались бесшумно, используя складки местности, общались только жестами.

Мне удалось вывести группу во фланг «противнику» и, устроив засаду, «уничтожить» их, не понеся потерь. Это была не слепая удача. Это была работа – та самая, которой нас две недели так жёстко учили.

Вечером, после учений, инструктора построили всю роту. Евгений, Сергей и Иван стояли перед нами. Усталые, но довольные.

– Группа Тихого! – крикнул Евгений.

Мы сделали шаг вперёд.

– Задача выполнена. Потерь нет, – отбарабанил я.

Евгений обвёл взглядом моих ребят – грязных, пропотевших, но с горящими глазами.

– Командир, – обратился он ко мне, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на уважение, – это очень здорово – выполнить задачу и не потерять свой личный состав. Запомните этот момент.

И тогда слово взял Сергей. Он вышел вперёд, и его напутственная речь в тот вечер врезалась в память навсегда, став нашим кредо, нашей библией выживания.

– Вот и закончились занятия, – начал он тихо, но так, что было слышно каждое слово. – Запомните: главная ваша задача – не победить, не стать героем. Главная задача – ВЫЖИТЬ. А взаимовыручка – это не красивые слова. Это единственная настоящая поддержка, которая у вас есть. Цепляться за жизнь – значит точить своё мастерство до бритвенной остроты. Умение на ощупь, в темноте собрать автомат. «Поймать ветер» и услышать противный шелест дрона раньше, чем он увидит тебя. Закопаться в землю так, чтобы уцелеть под шквалом разрывов. Каждое такое отточенное движение – это кирпичик в стене между тобой и небытием. Твой личный щит.

Он сделал паузу, давая нам прочувствовать.

– Один умный и сильный человек, Арнольд Шварценеггер, когда-то сказал… Ему задали вопрос: «Как простой парень из австрийской деревни стал кинозвездой и губернатором Калифорнии?» И он ответил: «Я никогда не думал о том, чтобы стать губернатором. Я думал о том, как правильно сделать следующее повторение в жиме лёжа. Как поднять вес на пять фунтов больше. Я концентрировался на следующем подходе, а не на эфемерной цели».

Сергей обвёл нас взглядом, в его глазах горел огонь.

– Наша война, наша эфемерная, пугающая цель – «победить», «вернуться героем», «остаться в живых». Она слишком велика. Она парализует. Наша реальная, единственно верная задача – это «следующее повторение». Понимаете?

Он подошёл ближе. Его слова били прямо в сердце.

– Это бесшумно сделать следующие десять шагов и услышать щелчок ветки раньше противника. Это сменить позицию после очереди, чтобы не накрыли ответным огнём. Это понять, откуда ветер дует, чтобы уловить шелест пропеллера дрона. Это зарядить следующий аккумулятор, проверить антенну и поднять свой дрон в небо на следующие пятнадцать минут патруля. Эти пятнадцать минут и есть твой «следующий подход». От него зависит, увидит ли вражеская «бабочка» нашу позицию, или ты найдёшь и накроешь её. Это не откладывать выстрел на потом, когда над тобой уже завис FPV. Следующие пять секунд твоего рывка по-пластунски –

Его голос крепчал, наполняясь железной силой.

– Не надо думать о всей войне! Забудьте о ней! Думайте только о следующем подходе! О следующем шаге! О следующем выдохе после рывка! О следующем аккумуляторе для дрона! О следующей смене позиции! О следующем заряженном магазине! О следующем вдохе!

Он почти кричал теперь, и в его крике была не злоба, а страстная, отчаянная вера.

– Там, по ту сторону фронта, воют те самые, кто хвастается в интернете количеством убитых русских. Для них это цифра в телефоне. Для тебя это память твоих предков, которые уже не раз били таких же выродков! Им нельзя дать ни единого шанса! Ни одного!

Сергей выдохнул и закончил уже почти шёпотом, но этот шёпот был слышнее любого крика:

– Розовые очки разбейте! Осталась только правда. Правда окопа, братского плеча и твоего личного умения цепляться за жизнь. Жизнь даёт шанс. Но только тому, кто из последних сил впивается в неё зубами и ногтями. Держитесь за своих. Точите своё мастерство. Концентрируйтесь на следующем шаге. Делайте его ради того, чтобы следующий шаг был уже по дороге домой. Чтобы однажды, вернувшись, вы могли решать свои старые, мирные задачи. Уже живыми людьми. Прошедшими ад, но оставшимися собой.

Он отступил на шаг. Воцарилась полная, оглушительная тишина. Никто не шевелился. Эти слова стали тем стержнем, которого нам не хватало. Они не вселяли слепой оптимизм. Они давали стратегию. Тактику выживания. Отныне мы знали, как не сойти с ума. Мы не думали о всей войне. Мы думали о следующем повторении.

А назавтра нас ждала погрузка в эшелоны и дорога на СВО.

Часть пятая

Народная круговерть

Последний вечер в «Патриоте» оказался не просто прощанием, а грандиозным, стихийным актом народной воли.

Осознав, что официального снабжения самым необходимым может и не хватить, страна решила взять дело в свои руки. Ещё с утра к воротам парка начали подъезжать машины. Не казённые «Уралы», а личные иномарки, потрёпанные жигули, микроавтобусы волонтёров. Они везли не только слёзы и объятия, но и реальную, осязаемую помощь. Словно по какому-то незримому сигналу родственники, друзья, коллеги по работе и просто незнакомые люди, услышавшие зов сердца, привезли всё то, что мы с таким тщанием вписывали в свои тетрадки на занятиях с офицерами ССО. И многое сверх того. Площадь перед павильонами превратилась в гигантскую стихийную ярмарку жизни, где вместо товаров раздавали шансы на выживание.

Я видел, как седой мужчина в деловом костюме выгружал из багажника дорогущую бензопилу и ящик запасных цепей.

– Сыну, – коротко бросил он, вручая это молодому сержанту. – Чтобы деревья на позициях пилил, а не ручными пилами мучился.

Рядом волонтёры раздавали новые, ещё пахнущие заводской смазкой генераторы, мощные аккумуляторы, тёплую экипировку. Стеллажи ломились от коробок с ботинками легендарных брендов: Lowa, Hanwag, Salomon, Prabos. Это была не просто обувь. Это были километры пройденных дорог, часы, проведённые в окопах без промокших ног.

Мои родные приехали целым десантом. Жена Катя, её сестра с мужем, племянник. Их машина была забита под завязку.

– Вот, – родственник Александр с серьёзным лицом вручил мне тяжёлый кейс. – Коллиматор. Чтобы зря патроны не транжирить. И прибор бесшумной стрельбы, оставишь себе, когда вернёшься.

Племянник Кирилл сунул мне в руки «магнифер» – мощную тактическую лупу. «Для прицельной стрельбы, для всякой мелочёвки… Пригодится».

Катя, плача и смеясь одновременно, загружала в мой уже распухший рюкзак горы носков, термобелья, индивидуальные аптечки, собранные по советам бывалых.

И таких сцен были сотни. Молодая жена, разгружающая детское питание для мужа: «Он у меня сладкоежка!»

Друзья-однополчане, вручающие нашему взводу комплект тактических наколенников и налокотников. Даже местные бабушки, прошедшие через все войны XX века, принесли свои самые ценные дары – связанные своими руками из грубой шерсти носки, варежки, свитера.

– Вы наши внучки, наши соколы, – причитала одна из них, суя в руки пару невероятно колючих, но наверняка тёплых носков. – Грейте ножки, родненькие, не студите.

В тот момент, глядя на это море людей, на эту невероятную, кипящую энергией круговерть добра и заботы, меня одолело чувство гордости за наш народ. То самое, великое и необоримое, чувство, которое когда-то поднимало страну на смертный бой. Это был не приказ сверху. Это был зов крови, зов земли. Это вставала не армия – вставал народ. Народ, который решил, что его сыновья не должны нуждаться ни в чём. Мы были не просто мобилизованными. Мы были плотью от плоти этого народа, его защитой и его надеждой. И эта мысль наполняла не гордостью, а колоссальной, почти неподъёмной ответственностью. Подвести их, этих людей, мы не имели права.

Утро разделило реальность на «до» и «после». Пять часов. Сирена. Но теперь мы облачались в броню, к которой были пришиты мамины молитвы, и набивали рюкзаки, где каждая вещь была куплена на зарплату друга или сбережения пенсионерки. Это придавало снаряжению совершенно иной вес. Мы были не казёнными бойцами, а народными ополченцами XXI века.

Погрузка в автобусы, короткая поездка на железнодорожный узел. И вот наш эшелон. Длинная зелёная змея вагонов, пахнущая железом и далью.

– По вагонам!

Мы начали загрузку в привычной уже тесноте. Было очень удивительно увидеть здесь проводницу. Молодая женщина лет тридцати в строгой форме РЖД. Её появление в этом вагоне, набитом грубыми, уставшими мужчинами в камуфляже, было неожиданным, как вспышка света в подземелье. Она не суетилась, не командовала, спокойно помогала устраивать наш скарб, и в её уставших глазах читалось не праздное любопытство, а глубокая, участливая печаль.

Она была словно посланником из того мира, из той жизни, которую мы оставляли за порогом этого вагона.

Вечером, когда вагон укачало в ритме колёс, а тревога немного притупилась, откуда-то взялась гитара. Кто-то достал шоколад, кто-то печенье. И тогда кто-то робко предложил: «А проводницу нашу позвать?»

Проводница пришла в наше купе, тесное и забитое рюкзаками. Присела на краешек скамьи, и её присутствие внезапно облагородило нашу солдатскую посиделку. Заиграли. Сначала что-то бодрое, армейское. Потом лирическое, душевное. Проводница тихо подпевала, и в её голосе была какая-то пронзительная чистота. Она смотрела на нас не как на винтики военной машины, а как на живых людей, с их страхами и надеждами.

И вот гитара оказалась в руках у меня.

– Тихий, давай свою! – подначил Лис.

Я перебрал струны. Мелодия родилась сама собой – та самая, что вела за собой сквозь годы и испытания.

– Это… «Ветер перемен» из «Мэри Поппинс».

В нашем купе воцарилась тишина, густая и напряжённая. И я запел. Голос мой был негромким, но каждое слово падало как камень в воду, расходясь кругами по душам собравшихся:

«Сотни лет и день, и ночь вращается

Карусель-Земля.

Сотни лет всё в жизни возвращается

На круги своя!»

Я пел о великом цикле истории, в который мы все вписаны. О долге, который, как рок, передаётся из поколения в поколение. Я видел, как сжались кулаки у Лешего. Как исчезла привычная ухмылка с лица Лиса. Как Косой уставился в одну точку, видя в ней тени предков.

«Завтра ветер переменится,

Завтра прошлому взамен

Он придёт,

Он будет добрый, ласковый

Ветер перемен…»

Когда песня закончилась, в купе стояла оглушительная тишина.

Проводница не сдерживала слёз, они текли по её лицу, оставляя блестящие дорожки на щеках.

– Спасибо, – прошептала она, сжимая в руках смятый платок. – Ветер обязательно… должен перемениться».

Утро встретило нас пейзажами Белгородской области – бескрайними, тревожными. Выгрузка. Получение оружия из специального вагона. И вот мы грузимся в кузова КАМАЗов, поднимая тучи пыли.

– Ну что, братишки, – хрипло бросил Леший, устраиваясь на жёсткой скамье. – Поехали за своими «кругами».

– За «ленту», – кивнул Косой. В его глазах читалась вся тяжесть и правота истории.

Колонна тронулась. Прижавшись друг к другу, мы везли с собой не только казённое оружие, но и коллиматоры от родных, и тёплые носки от бабушек, и веру в добрый ветер. Мы были народом.

И мы ехали защищать свою землю.

Часть шестая

Окопная сага

Десять часов в кузове КАМАЗа стали для нас своеобразным чистилищем – переходной гранью между прошлой, условно упорядоченной жизнью и новой непредсказуемой реальностью.

Мы болтались в металлическом чреве грузовика, как горох в погремушке. Дыхание двадцати с лишним человек превратило воздух внутри в густой, спёртый воздушный рассол, пахнущий потом, сигаретами и дымом выхлопных газов. Лавки были демонтированы, так как места катастрофически не хватало. Кто-то сидел на своих рюкзаках, поджав ноги, кто-то лежал прямо на холодном, вибрирующем полу.

И тут Леший, наш командир отделения, проявил чудеса армейской смекалки. Откуда-то из недр кузова он извлёк старый, протёртый матрас, пахнущий пылью и чужими жизнями.

– Паря, это трофейный? – хрипло пошутил Лис, наш главный весельчак и балагур.

– Остатки роскоши из «Патриота», – невозмутимо ответил Леший.

Вчетвером – я, Леший, Лис и Косой – мы улеглись на этом спасённом островке комфорта поперёк кузова, устроив ноги на голом, покрытом грязью полу. Это был первый, крошечный акт обустройства нашего быта на войне. Каждый ухаб, каждая кочка отдавались в наших позвоночниках глухим стуком, но это было всё же лучше, чем сидеть на железном днище.

Ночь застала нас в пути. Сквозь брезентовые пологи кузова была видна лишь непроглядная, бархатная тьма, изредка разрываемая одинокими огнями забытых богом деревень. Мы дремали, просыпаясь от резких торможений или далёких, приглушённых взрывов. Никто не говорил о том, что ждёт впереди. Каждый вёл свой внутренний диалог со своими страхами и сомнениями.

И вот глубокой ночью заскрипели тормоза, и грузовик со скрежетом остановился.

Водитель, высунувшись в окошко, рявкнул: «Приехали, выгрузка! Быстро и тихо!»

Кузов откинулся, и на нас пахнуло холодным, влажным воздухом, пахнущим прелой листвой, мокрой землёй и чем-то ещё – сладковатым, пыльным ароматом подсолнечника.

Мы стояли в узкой, тёмной посадке, зажатой с двух сторон бесконечными, чёрными полями, где, как немые стражи, торчали высохшие стебли.

– Отделения, по местам. Восьмёрка, на выход, – команда прозвучала негромко, но была меткой, как удар клинка.

Наша «великолепная восьмёрка» разведчиков, как по команде, выпрыгнула из кузова на размокшую землю. Следом на грязь с глухим стуком полетели наши рюкзаки, ящики с патронами, сапёрные лопатки. С неба моросил мелкий, назойливый дождь. Его монотонный звон стал саундтреком к нашему первому боевому дню.

Без лишних слов, мы, как тени, рассосались вглубь посадки и залегли в круговую оборону. Включилась мышечная память, вбитая офицерами ССО: бесшумно, из положения лёжа мы начали ковырять сырой, податливый чернозём сапёрными лопатками, выгрызая первые ячейки.

И тут мир взорвался. Сначала ослепительная вспышка где-то совсем рядом, осветившая на мгновение всё поле каким-то сюрреалистичным белым светом. Потом оглушительный, животворящий грохот, от которого земля содрогнулась, и нещадно зазвенело в ушах. Заколебался, завыл воздух, густо и плотно ударил по лёгким. Будто внезапно сам ад разверзся и обрушил на нас всю свою ярость. Серию за серией. Грохот стоял такой, что казалось, вот-вот лопнут барабанные перепонки. Это били наши самоходные артиллерийские установки, скрытые в соседней посадке.

Я видел, как побелели лица ребят, как вжались в землю их спины. Нужно было сломать этот первобытный парализующий страх.

– Братцы! – крикнул я, стараясь перекрыть рёв канонады. – Не пугайтесь! Это салют в честь нашего приезда! Приветственный артиллерийский залп!

В темноте кто-то нервно, с надрывом рассмеялся. Этот «салют» стал для нас настоящим, суровым крещением огнём. Война перестала быть абстракцией. Она пришла, и пришла с грохотом.

* * *

Ночь прошла в лихорадочном напряжении. Мы организовали боевое дежурство, по двое ходили патрулём вдоль опушки, вглядываясь в темноту, вслушиваясь в каждый шорох. Дождь к утру прекратился, и мы, наконец, смогли рассмотреть друг друга и наше новое «владение».

Нас было восемь. Проверенные товарищи: Леший, Лис, Косой и я, Тихий. И наша новая семья:

Механ – позывной я дал ему сам, узнав, что он на гражданке был водителем-механиком. Спокойный, с умными руками.

Бес – этот позывной ему тоже дал я, маленький, юркий парень с вечно горящими озорными глазами и острым языком, любивший шутить, как чертёнок, даже в самые неподходящие моменты.

Кипиш – наш пулемётчик, вечный двигатель. Вокруг его «Пекла» всегда кипела жизнь и суета.

Бодрый – снайпер, его винтовка была увешана тактическими обвесами так, что напоминала новогоднюю ёлку. Сам он был молчалив и сосредоточен.

Утром нашу «восьмёрку» пополнил ещё один боец – мощный, молчаливый парень с медвежьей походкой, представившийся просто: Медведь.

Теперь нас стало девять. Полный комплект. Вся наша разведывательная семья была в сборе.

Полк мобилизованных занял вторую линию обороны в Сватовском и Кременном районах Луганской области. Вверенный участок растянулся на 35 километров по фронту. Все окрестные посадки под завязку были нашпигованы солдатами.

Мы познакомились с соседями артиллеристами – весёлыми и уставшими парнями, пахнущими порохом и соляркой; с ребятами из подразделения радиоэлектронной разведки – серьёзными, немного отрешёнными технарями с антеннами, торчащими из их укрытий. Они были «кадрами», воюющими с первых дней. Их рассказы были лишены романтики и полны суровой воинской правды.

– Противник смотрит на вас со спутников, ребята, – предупредил нас старший группы РЭБ, капитан с умными и пронзительными глазами. – Каждая новая куча земли, каждый дымок от костра – мишень. Живите тихо. Копайте глубоко.

И мы

Мобильной связи не было, но офицеры РЭБ, проникшись к нам симпатией, дали доступ к своей спутниковой тарелке «Ростелекома». Это был наш первый луч связи с «Большой землёй».

Мы тут же связались с домом. Наши просьбы были конкретными и дельными: стройматериалы, утеплитель, плёнка, брус, доски, инструмент, генератор, бензопила. И, конечно, попросили такую же, как у «рэбовцев», тарелку.

Снова, как и тогда в «Патриоте», народная поддержка не заставила себя ждать. Цепочка добра протянулась от наших семей и друзей через сотни километров, и уже через две недели у нас было всё необходимое для стройки и своя собственная спутниковая связь.

И здесь мой гражданский опыт инженера-строителя и прораба оказался бесценным. Леший, как командир отделения, человек действия, а не чертежей, быстро смекнул, что организация масштабного строительства – не его конёк. Однажды вечером, глядя на мои эскизы, начертанные в тетрадке, он, положив свою руку мне на плечо, сказал: «Тихий, тут я твой подчинённый. Рули». Это было высшее проявление доверия. Я стал мозгом и мотором нашей «стройки века».

Через месяц наша серая, ничем не примечательная посадка преобразилась. Под землёй, на глубине трёх с половиной метров, красовался настоящий подземный замок – блиндаж 6х7 метров. Внутри – прочные нары для всех, стол, сколоченный из ящиков, полки для личных вещей. В ста метрах, замаскированный под кочку, был выкопан образцовый туалет.

Но главной нашей гордостью, нашим символом сопротивления унынию, была баня. Деревянная, просторная, 6х3 метра, тщательно укрытая маскировочными сетями и ветками. Слух о «бане разведчиков» пронёсся по всему участку фронта со скоростью лесного пожара. К нам, как паломники, потянулись не только свои из роты, но и соседи-артиллеристы, связисты.

А однажды, к нашему изумлению, заглянули двое серьёзных мужчин в безымянной форме. Как оказалось, офицеры особого отдела ФСБ. После хорошего пара, за кружкой крепкого чая, их строгие лица смягчались, и они, не нарушая секретности, делились с нами ценными, горькими наблюдениями о тактике противника. Эти беседы стали настоящим сокровищем, которое я, разумеется, унесу с собой.

Открылось ещё одно наше «ноу-хау». Бес, наш вечный шутник, оказался в прошлом поваром одного из московских ресторанов. В его руках стандартный армейский паёк превращался в кулинарные шедевры.

Он с упоением колдовал над походной кухней, которую мы оборудовали в стороне, тщательно замаскировав, чтобы дым не выдавал наше расположение с воздуха.

У нас был хороший общий друг Красавчик, личный водитель заместителя командира полка по тылу на уазике. Он стал нашим проводником в мире армейского снабжения, помогая с доставкой всего необходимого.

Мы «выбили» ёмкости для воды на 1000 литров, и раз в неделю к нам, как по расписанию, приезжала полковая водовозка. Проблема воды, этот бич окопной жизни, была решена.

Венцом нашего инженерного творчества стала система видеонаблюдения. Мой старый друг Павел, узнав о наших нуждах, прислал целый комплект камер с датчиками движения и ночным видением. Мы расставили их по периметру посадки, и теперь в нашем блиндаже на небольшом мониторе видели любое движение в радиусе трёх километров. Особенно чётко ночью. Это давало невероятное чувство контроля. Но, несмотря на электронных стражей, живое боевое дежурство никто не отменял.

В округе про нашу позицию с уважением и лёгкой завистью говорили: «Барвиха-Лакшери». Мы лишь усмехались. Наша «роскошь» была роскошью выживания, оплаченной потом и тяжёлым трудом.

Мысленно мы уже вписали артиллерийские дуэли в ритм своих дней, но с каждой новой разрывной дробью сердце всё так же сжималось от старого, неукротимого страха. Наши САУ, стоявшие неподалёку, периодически изрыгали свои огненные залпы. Враг неизменно отвечал, и свист приближающихся 155-мм снарядов стал для нас таким же знакомым звуком, как крики птиц. При первых звуках «прилёта» мы бросались в наше надёжное подземное укрытие, прижимаясь к прохладным, спасительным земляным стенам и, затыкая уши, считали прилёты.

Спустя месяц относительно налаженного быта нас, наконец, стали привлекать к нашей прямой работе – разведке.

Командиром нашего взвода был старший лейтенант с позывным Мажор. Когда-то он окончил Рязанское десантное училище, но что-то не заладилось со службой в мирное время. СВО призвала его обратно, как и нас.

Взвод состоял из 24 разведчиков, разбитых на три отделения. Мажор, человек умный и прагматичный, быстро разглядел во мне не просто бойца, а человека с армейским опытом и холодной головой. Для первой вылазки он набрал смешанную группу из семи человек и попросил меня пойти его заместителем.

Задачи были по меркам войны не смертельные, но оттого не менее нервные: поиск старых схронов между линиями обороны, знакомство с соседями-«затворниками» и, главное, выявление следов диверсионных групп. Главные опасности подстерегали не в виде пуль, а под ногами – мины-ловушки, растяжки. И с неба, в виде внезапного миномётного прилёта.

Первый выход всегда самый страшный. Я видел, как у ребят подрагивают руки, как они слишком часто и глубоко дышат. Я шёл первым своим спокойным бесшумным шагом, подавая пример другим. «Смотрите под ноги, слушайте лес, дышите ровно», – повторял я им, как когда-то офицеры ССО повторяли нам. Моя уверенность была заразительной. Я был их якорем в этом море неизвестности.

Мы находили в глухих посадках удивительные подразделения – «забытых» добровольцев, сидевших там с самого начала СВО. Они обросли бородами, обжились в землянках и, казалось, отрезали себя от внешнего мира, даже когда фронт ушёл вперёд. Мы фиксировали их координаты и докладывали командованию. Иногда наши маршруты пролегали совсем близко к самой ЛБС. На брошенных, изрытых воронками позициях мы находили трофейное оружие, оставленные боеприпасы. Возвращаясь в полк с такими находками и историями «с переднего края», мы в глазах тыловиков выглядели настоящими героями, бывалыми волками. Наша рота, благодаря фундаментальной подготовке с инструкторами ССО, и правда сильно выделялась и физподготовкой, и тактической грамотностью, и, что важнее всего, моральным духом.

Дронов тогда ещё было мало, и наша «классическая» пешая разведка была крайне востребована.

Однажды в одной из дальних посадок мы наткнулись на солдат из другого полка мобилизованных. Они сидели на пять километров ближе к ЛБС. Моральное состояние их было крайне удручающим. Уныние и апатия читались в потухших глазах.

Один парень лет двадцати пяти, сгорбившись у своего окопа, с явным вызовом спросил меня:

– Зачем мы тут воюем, а? Можно ведь нанять каких-нибудь мигрантов, контрактников подешевле… Зачем нам-то гибнуть?

Его слова, полные пораженческого отчаяния, повисли в воздухе. Я посмотрел на него, на его товарищей, и что-то внутри меня перевернулось. С его стороны это была не просто жалоба. Это был симптом болезни, разъедающей воинский дух.

– Знаешь, – начал я тихо,

Я помолчал, давая словам улечься.

– Мы здесь не потому, что нас заставили. Мы здесь потому, что это НАША земля. И защищать её – НАША честь и НАШ долг. Не наёмников. Не мигрантов, а нас.

Воцарилась тишина, тяжёлая и напряжённая. Потом кто-то из них, старший, с сединой в висках, тихо произнёс:

– Братан… Останься, посиди с нами. Чаю попей…

Им, этим измотанным и потерявшим веру парням, отчаянно не хватало не приказа, а простого человеческого слова, ободрения, уверенности в том, что их жертва не напрасна.

* * *

В феврале по полку прошёл приказ: объявлялся добровольческий набор в штурмовые подразделения. Те самые, что шли на острие атаки в Бахмуте и в других горячих точках. Это был вызов. Вызов нашей совести, нашему мужеству. Сидеть в относительно безопасной «Барвихе», пока другие гибнут в горниле уличных боёв, теперь казалось неправильным.

Вечером мы вчетвером – Леший, Лис, Медведь и я – сидели в блиндаже. Гудел генератор, на столе стоял недопитый чай.

– Я пойду, – первым нарушил молчание Леший. Его слова были не вызовом, а констатацией факта.

– И я, – тут же отозвался Лис, стараясь скрыть волнение под привычной бравадой.

Медведь лишь молча кивнул, его мощный кулак сжался.

Я посмотрел на них. Мы были братьями. Если они идут, моё место с ними.

– Запишите меня, – тихо, но уверенно сказал я.

Мы подали рапорты. Неделю мы жили в напряжённом ожидании, мысленно готовясь к переходу в настоящий ад.

Но пришёл ответ, холодный и бюрократичный:

«В связи с высокой оперативной ценностью и нехваткой специалистов в разведке заявки Лешего, Лиса и Тихого отклонены. Медведь откомандирован в 247-й штурмовой полк».

Нас троих не отпустили. Чувство было двойственным: горькое облегчение от того, что избежал «бахмутской мясорубки», и щемящее чувство вины перед Медведем. Мы проводили его молча, троекратно обнявшись.

– Служи, братан. Возвращайся, – хрипло сказал Леший.

Медведь лишь кивнул в ответ, взваливая на плечо свой нехитрый скарб, и ушёл к поджидавшему его уазику. Мы смотрели ему вслед, понимая, что провожаем его в другое измерение этой войны, куда дороги нам пока не было.

А потом пришла ещё одна, на этот раз счастливая, но оттого не менее горькая для нас весть. У Косого, оказалось, дома остались трое несовершеннолетних детей. Его жена, отчаявшись, написала заявление через военкомат с прошением о его досрочной демобилизации как многодетного отца.

Косой был столпом нашего отделения. Так его мудрость и спокойствие не раз выручали нас. Мы знали, как он тоскует по детям, по своим книгам. Приказ о его увольнении из армии пришёл 11 мая.

Мы устроили ему скромные проводы. Бес приготовил что-то особенное, а мы достали припрятанный шоколад.

– Ну что, Косой, возвращайся к своим, – Сказал Лис, пытаясь шутить, но в его голосе слышалась неподдельная грусть.

Косой улыбался, а в глазах его застыла печаль:

– Берегите себя, ребята. Вы лучшие из тех, с кем мне довелось служить. Закончите это дело. Возвращайтесь.

Мы обнялись, каждый понимая, что это прощание, скорее всего, навсегда. Наша «девятка» таяла на глазах, и в «Барвихе-Лакшери» стало чуть тише и пустыннее.

Так продолжалось до весны 2023 года. Мы несли боевое дежурство, ходили в разведку и продолжали благоустраивать наш быт.

Пока шли жесточайшие бои за Попасную, Соледар, Угледар, разворачивалась адская битва за Бахмут, мы жили в своём относительно спокойном тыловом мирке. Война обходила нас стороной, и порой возникало ложное ощущение, что так будет и дальше.

* * *

Нашим полком командовал полковник по прозвищу Узбек. О таких, как он, говорят: «Слуга царю, отец солдатам». Это был здоровенный, кряжистый мужчина с увесистыми кулаками, способными колоть кирпичи, и громоподобным басом, пробивающим любую стену. Точнее сказать, он не командовал – он рулил.

Под его началом полк в 1850 человек превратился в единый отлаженный механизм. Узбек выстроил глубокоэшелонированную вторую линию обороны, где каждое подразделение было закопано в землю, как наш блиндаж. По сути, наш полк стал крепким тыловым кулаком, резервом и опорой для частей на переднем крае.

Но потери, увы, были неизбежны, хоть и минимальные – семь человек за несколько месяцев от случайных, на первый взгляд, попаданий снарядов гаубиц М777. Было ли это везением или результатом нашей маскировки – не знал никто.

Однажды я встретил полкового медика Бороду, который эвакуировал погибших. Его лицо было серым от усталости.

– Раньше я думал, что война – это где-то там, – сказал он, закуривая сигарету дрожащими руками. На полсекунды он невольно вскинул взгляд в сторону «двухсотых». – Теперь же я чётко осознал, что она здесь. Она в моей жизни.

Всё изменилось в марте. Противник применил изощрённую тактику. ДРГ из семи человек, переодетая в наши «пиксели» зелёного оттенка и безупречно говорящая на русском, прошла несколько наших постов. Они спокойно здоровались, имитируя своих: «Здорово, братцы!»

Бдительность была притуплена, и вот только на четвёртом посту кто-то из наших, сержант с ещё афганским опытом, заподозрил неладное и затребовал документы. В ответ группа вскрылась, дав очередь из автоматов. В ходе скоротечной схватки они ушли обратно, оставив десятерых наших убитыми и ещё четверых взятыми в плен.

Этот вопиющий, подлый случай всколыхнул весь фронт. Последовал строжайший приказ: нашим разведчикам запрещалось вести деятельность за пределами своей зоны ответственности. Чтобы избежать путаницы и трагедий, каждый должен был работать только на своём участке. Для нас, разведчиков, наступило время вынужденного, томительного безделья. Наши функции свелись к боевому охранению и охране штаба полка.

И тут проявилась ещё одна грань войны – война с самим собой.

Как говаривал Тарас Бульба: «Как же может статься, чтобы на безделье не напился человек? Греха тут нет». То ли это были происки вражеской агентуры, подбрасывающей алкоголь, то ли следствие тоски и бесцельности, но по подразделениям поползла волна пьянства. Она разъедала дисциплину, превращая солдат в апатичную массу.

Полковник Узбек действовал решительно и жёстко. Он создал в полку взвод военной полиции и ввёл суровые, но действенные меры – «исправительные ямы» и тяжёлые работы для провинившихся.

Я же нашел другой выход. В соседнем полузаброшенном селе мы отыскали старый, по виду советский спортзал. Здесь пахло ржавым металлом, въевшимся потом и пылью, но для нас это был настоящий храм, где можно

Вскоре пример наш стал заразительным. В этом зальчике с выщербленными бетонными полами и самодельными гирями из здоровенных гаек можно было встретить и солдат, и сержантов, и даже самого полковника Узбека. Его могучая фигура, обливающаяся потом у стойки для штанги, была лучшей агитацией для всех.

Параллельно в соседнем овраге отгрохали полигон для стрельб. И здесь я впервые столкнулся с горькой правдой армейского бюрократизма.

Для многих командиров стрельбы превратились в формальность – «галочку» в отчёте. Солдаты приезжали не для того, чтобы научиться метко стрелять и правильно двигаться под огнем, а чтобы их командир поставил заветную подпись в журнале.

Это было лицемерное равнодушие, которое могло стоить жизни. Настоящую цену каждого выстрела, каждого патрона знали мы, разведчики, и штурмовики, которые приезжали на этот же полигон перед своими вылазками.

Для нас с ними это был не отчёт, а последний шанс отточить навык, от которого зависела их жизнь.

Именно в это время в нашей роте появился Балу. Боец с уникальной судьбой – ветеран Донбасса с 2014 года, доброволец, затем, после нескольких лет мирной жизни, мобилизованный, как и мы.

Балу был не просто солдатом – он был провидцем. Именно он одним из первых в полку осознал, что будущее за дронами. С несгибаемой настойчивостью он организовал службу БПЛА: обучил пилотов, наладил ежедневные тренировки и фактически совершил революцию, переведя разведку с наших ног на крылья беспилотников. Под его началом «летунов» в полку стало тридцать.

Узбек, как человек, чувствующий толк, сразу взял его под своё крыло, предоставив необходимые ресурсы и свободу действий.

Мы наблюдали за новостями из Бахмута, за героической и кровопролитной работой «вагнеров», чувствуя себя одновременно причастными и отстранёнными. Наш фронт хоть и был тихим, но затишье это было обманчивым.

Наступило 9 мая. Праздник, который в тылу был призван быть символом Победы, здесь для нас обернулся новой угрозой.

ВСУ предприняли ряд дерзких провокаций на границах Курской, Брянской и Белгородской областей. Фронт зашевелился. Командованию потребовались резервы, и наш, уже обстрелянный и обустроившийся полк, получил приказ на переброску.

Процесс переезда стал для нас малой смертью. Семь месяцев жизни, семь месяцев кропотливого труда, семь месяцев, вложенных в нашу «Барвиху-Лакшери», оставались позади. Мы смотрели на наш блиндаж, на баню, на расставленные с таким трудом камеры наблюдения. Для нас это был не просто набор объектов. Это был наш дом, наш тыл, наша крепость. Теперь всё это приходилось бросать.

С тяжёлым сердцем мы грузили в КАМАЗы самое ценное имущество. Каждый ящик, каждый брусок напоминал о днях, прожитых здесь. Процесс этот занял около недели.

И вот колонна грузовиков, поднимая тучи пыли, тронулась в путь. Мы переезжали из Луганской области в Курскую через старые таможенные пункты на границе ЛНР и России, и этот рубеж символично отделял один этап нашей войны от другого.

Оставляя в чернозёме часть своей души, мы увозили с собой бесценный опыт, закалённую волю и нерушимое братство, которое не смогли сломить даже разлуки и потери.

Первый этап нашей мобилизации завершился. Мы были уже не теми растерянными гражданскими, что вышли из автобусов в «Патриоте». И мы знали, куда бы не закинули нас – мы сумеем не только выжить, но и создать свой островок жизни и порядка посреди хаоса.

Впереди была новая неизвестность, но мы смотрели на неё уже иными глазами – глазами бывалых воинов, для которых война стала суровой, но знакомой работой.

Мы стали солдатами.

Часть седьмая

Курская Дубрава

Переброска в Курскую область переживалась не как очередная военная операция, а как возвращение домой.

После выжженных степей эта земля дышала миром, который теперь нам нужно было защищать в прямом смысле слова – на своих рубежах.

Пока мы тряслись в кузове очередного КАМАЗа, завершился штурм Бахмута. Новость пришла обрывочно, через телеграмм-каналы в телефонах, но её энергия была осязаемой. По колонне прокатился гулкий и искренний возглас: «Ура-а-а!» Мы радовались как дети, как будто это наша личная победа. Может, так оно и было – победа братьев по оружию, выкованная в том аду, который мы сами повидали лишь краем глаза.

– Слышали, братцы? – крикнул Леший, и его лицо, обычно обветренное и хмурое, светилось редкой, почти мальчишеской улыбкой. – Бахмут наш! Взяли, черти полосатые! Вот это работа!

– Теперь, глядишь, и нам тут полегчает, – добавил кто-то в глубине кузова. – У них теперь весь пыл на том направлении выдохся.

Дорога стала лекарством. На каждом полустанке, на каждой остановке, куда нас выводили размяться и покурить, нас встречали не как чужаков, а как защитников. Бабушки в цветастых платках, с глазами, помнившими и войну, и мир, выносили нам, заросшим, пропылённым солдатам, драгоценные трёхлитровые банки с солёными огурцами, маринованными помидорами и вареньем. Они заглядывали в лица, то и дело, подсовывая в руки свежие пирожки с капустой и картошкой:

– Кушайте, сыночки, кушайте! Родненькие вы наши!

А дети… Дети были самым сильным впечатлением. В какой-то деревне наш КАМАЗ притормозил, пропуская стадо коров. И тут из калитки ближайшего дома высыпали два мальчугана, лет по шесть-семь. Увидев нас, они не застыли в робком любопытстве, а резко, почти по-уставному, выпрямились в струнку и, серьёзно нахмурив брови, поднесли ладошки к вискам. Неровное, но отчаянно старательное детское «Здравия желаем!» резануло по нервам острее любого обстрела. Леший, обычно циничный и брутальный, отвернулся и смахнул с ресниц какую-то соринку.

– Ну вот, – хрипло произнёс он, глядя в окно на уплывающие назад поля. – Теперь точно домой вернулись. Теперь понятно, за что тут, блин, встали. Не за какие-то там абстрактные идеи, а вот за этих карапузов и их пирожки.

Мы приехали. Наш полк растянули по Суджанскому и Рыльскому районам, вдоль той самой черты, что отделяла привычную жизнь от враждебной холодной неизвестности. Местность радовала глаз: невысокие холмы, перелески, а главное – рощи. Настоящие рощи – крепкие, с дубами, что говорили о возрасте этих мест, стройными берёзами и тёмными соснами.

Нашу разведывательную роту, как ценный актив, разместили не на передовой, а в глубине обороны, недалеко от штаба полка. Командование намеревалось использовать нас по прямому назначению – для ведения разведки.

Три взвода роты встали треугольником в большой, хорошо замаскированной сверху роще. Расстояние в двести метров между ними позволяло и поддерживать связь, и не подставлять всех под один удар. Мы, уже обстрелянные, уже научившиеся окапываться, с ходу принялись за обустройство. Лопаты врезались в мягкую, податливую курскую землю. Застучали топоры.

– Ну, братцы, –

– И с бесплатными комарами в подарок, – мрачно пошутил кто-то сзади.

– Молчи, а то лишишься премии – дополнительной порции гречки, – парировал Леший. – Ты посмотри, какая земля-то! Рай для сапёра и строителя. Копается, как масло. После тех суглинков под Кременной – просто песня!

Как инженер-строитель, я не мог с ним не согласиться. Я уже мысленно прикидывал, как лучше укрепить стенки блиндажа, как сделать перекрытия. Это знакомая мне работа была островком нормальности в море хаоса.

Нас действительно встречали по-домашнему. На второй день командование организовало «банные дни». Подразделения по очереди грузились на КАМАЗы и «Буханку» и отправлялись в ближайший населённый пункт в общественную баню советского образца.

Запах хлорки и древесного дыма, кафельная плитка и ржавые краны – всё это были запахи потерянного рая мирной жизни. Мы с Лешим зашли внутрь, и на нас нахлынула волна ностальгии. Молча разделись, молча зашли в парилку. Горячий, обжигающий пар обволакивал тела, смывая не только грязь и пот, но и слои накопившейся усталости, напряжения, страха.

– О-о-ох… – выдохнул Леший, растягиваясь на полке. – Кажется, я снова становлюсь человеком. А то уже начал подумывать, что мы все превратились в землекопов-обормотов. Чувствуешь, Тихий? Это же мир! Настоящий гражданский мир. Здесь люди ссорятся из-за квартплаты, а не из-за последней пачки сухарей.

– Согласен, – проворчал я, чувствуя, как мышцы понемногу отпускает. – Здесь даже мысль о том, что там, за лесом, враг, кажется какой-то абстрактной, нереальной.

Мы парились, поддавали пару, хлестались вениками, которые любезно предоставил местный банщик, и оставались до тех пор, пока в бойлере не закончилась вода. Опять же молча мы просто сидели на лавке, наслаждаясь ставшими уже непривычными для нас чистотой и тишиной, нарушаемой лишь редким потрескиванием дров в печи.

Именно тогда стали подходить местные. Сначала робко, с опаской, потом смелее. Мужчины от мала до велика. Они приносили с собой пиво, солёную рыбу, а вместе с этим ту самую необъяснимую потребность пообщаться с теми, кто сейчас на передовой.

– Братцы, – обращались мы к ним, и это слово, привычное для нас, вызывало у них удивление.

– Вы откуда, ребята? – спросил один из них, мужчина лет пятидесяти, с умными, внимательными глазами.

– Да из-за «ленты», – ответил Леший.

– Спасибо вам! – заговорили мужики.

Разговор пошёл сам собой. Они рассказывали о своей жизни, о том, как всё изменилось, как они теперь сами организуют охрану по ночам. Мы же рассказывали им обрывки своих историй, но без кровавых подробностей. Это был странный, но искренний диалог двух миров, которые неожиданно соприкоснулись между собой.

Среди гражданских оказался местный депутат и бизнесмен Игорь. Это был тот самый мужчина, что задал первый вопрос. Увидев нас, он не разменивался на досужие разговоры, оценивающе оглядев наши обильно обросшие лица, спросил чётко и по делу:

– Ребята, чем помочь? Что нужно для обустройства?

Немного опешив, мы выдали ему стандартный набор: доска, брус, фанера, гвозди, саморезы… Игорь достал телефон, отошёл в сторону. Послышалась быстрая, деловая речь. Через пятнадцать минут он вернулся.

– Завтра с утра подгоняйте три КАМАЗа, адрес позже скажу, берите, что дадут. Если чего-то не хватит – звоните. Он протянул мне визитку. Вы здесь надолго. Должны быть в человеческих условиях. Не как в окопах Первой мировой.

На следующее утро мы, не веря своим глазам, разгружали обещанное из своих КАМАЗов. Гора стройматериалов росла на глазах. Энтузиазм взлетел до небес. Мы начали строить уже не отдельными отделениями, а всем взводом.

Задумали три капитальных блиндажа на десять человек каждый. Набросав простейшие чертежи, я распределил задачи, и ребята, воодушевлённые перспективой жить по-человечески, заработали не покладая рук.

– Ты, Тихий, прям прораб наш полевой, – усмехался Леший, сгоняя пот со лба. – Смотри, чтоб из сметы не вышли.

Но даже в этой идиллии не обошлось без потерь. Не боевых, а бытовых, но что порой ранит не меньше. Во время разгрузки одного из КАМАЗов Лис, вечно куда-то спешивший и стремившийся всегда быть первым, поскользнулся на мокром от росы кузове и с громким хрустом упал на землю. Его лицо побелело от боли.

– Нога… – сквозь стиснутые зубы просипел он. – Блин, ребята, кажется, сломал.

Санитары быстро наложили шину. Через пару часов его, вместе с другими ранеными и больными, отправили в госпиталь. Мы молча смотрели вслед уезжавшей машине. Ещё одного своего…

Потом забрали Беса и Кипиша – их перевели во вновь созданный артиллерийский дивизион. Старая, сбитая в «Барвихе» команда таяла на глазах.

– Ничего, – хмуро сказал Леший, глядя на пыльную дорогу. – Артиллерия – бог войны. Бес там своё непоседливое нутро в дело вложит. А Кипиш, с его-то спокойствием, идеальный наводчик.

Но война не терпит пустоты. К нам прибыло пополнение – такие же мобилизованные, ещё пахнущие гражданкой, с испуганными, но старающимися этого не показать, глазами. Я неожиданно для себя стал в их глазах ветераном. Ко мне прислушивались, моё мнение имело вес.

Мажор, наш командир взвода, это заметил. Однажды вечером он вызвал меня к себе в блиндаж, служивший ему кабинетом.

– Тихий, присаживайся, – указал он на ящик из-под боеприпасов. Сам он сидел на складном стуле, изучая карту на планшете. – Слушай ситуацию. Офицеров не хватает, чертовски не хватает. Командование разрешило выдвигать на должности командиров способных ребят из рядовых. Я хочу подать на тебя рапорт.

Я остолбенел. Я, инженер-строитель, который научился выживать. Командовать? Отвечать не только за себя, но и за других?

– Мажор, я… я не знаю, – честно выдохнул я. – Я не кадровый. Я не уверен. Я привык сам за себя отвечать.

– А кто уверен? – усмехнулся он. – Я вот из училища вышел, думал, буду по уставам войну вести. Ан нет. Тут важно не звание, а голова на плечах и уважение ребят. Они за тобой пойдут. А с бумажной волокитой разбираться я тебя научу. Она, брат, хуже любого врага. Решайся.

Я смотрел на него. Он был серьёзен. Я вспомнил, как мы вместе двигались слаженно в разведке, как он принимал решения. Я не хотел этой ответственности. Но отступать было некуда.

– Ладно, – кивнул я. – Давай попробуем.

– Вот и славно, – Мажор протянул мне толстую папку с бумагами. – Для начала ознакомься. Это твои новые «лучшие друзья». Журналы учёта боевой подготовки.

Так я стал заместителем командира второго взвода.

Первые пять дней нам дали на обустройство, и мы использовали их на все сто. Наша роща превратилась в образцовый лагерь. Силами всего взвода мы не просто выкопали блиндажи, а построили настоящие подземные квартиры с нарами, столами, печками-буржуйками. Но главной нашей гордостью стал санузел. Усилиями Механа, который оказался гением импровизации, мы установили настоящий унитаз, соединённый с выгребной

– Цивилизация, блин! – радостно кричал Мангуст, новый разведчик, спортсмен-миксфайтер, подставляя под струи воды своё мускулистое тело. – Я уже и забыл, что такое нормально помыться! Тихий, ты гений! Тебе бы мэром какого-нибудь города становиться!

Мангуст был полной противоположностью моему позывному. Юркий, дерзкий, с вечной искоркой азарта в глазах. Он быстро вошёл в доверие, и мы с ним сдружились. Он был тем типом солдата, который не боится ничего и горит желанием воевать. Его энергия была заразительной.

– Ну что, командир, – подошёл он ко мне, вытираясь полотенцем. – Когда уже в разведку пойдём, а? А то тут обустраиваемся, как на курорт приехали. Скучно.

– Наскучаешься ещё, – усмехнулся я. – Всему своё время.

На седьмой день пришла первая боевая задача. Разведвзводу предстояло под покровом ночи углубиться на километр на территорию, контролируемую противником, через заброшенный МАПП. Цель – сопровождение группы сапёров, которые должны были установить минное заграждение на одной из дорог. Наша задача – обеспечить их безопасность во время работы.

Когда командир роты, Турист, пенсионер, уже отслуживший капитан, также мобилизованный, огласил приказ, в палатке повисло неловкое молчание. Ребята опасались.

Потом мы узнали, что местные пограничники, которые должны были вести нас, от этой задачи наотрез отказались, сославшись на приказ не пересекать границу.

Я понимал их страх. Идти в темноту на незнакомую местность, где в любой момент можно напороться на засаду… Но кто-то должен был быть первым.

– Я пойду в головном дозоре, – сказал я, нарушая молчание. Голос прозвучал чужим, но твёрдым.

Турист кивнул, его взгляд был тяжёлым и оценивающим: «Готовьтесь. В 20:30 выдвижение».

Той ночью, крадучись, как тени, мы пересекли МАПП. Бывшая граница цивилизаций теперь была просто линией фронта. Разбитые будки, оборванные провода, чувство неестественной пустоты и заброшенности. Сердце колотилось где-то в горле. Каждый шорох, каждый скрип ветки казался выстрелом. Я шёл первым, за мной Казак, его лицо в свете ночного тепловизора было каменным. Сапёры, молчаливые и сосредоточенные, делали свою работу. Мы, затаив дыхание, прикрывали их, вглядываясь в темноту через прицелы. Мины, похожие на зловещие железные грибы, одна за другой уходили в землю.

– Тише, черти, – шипел Казак на кого-то из новичков, чья-то каска громко стукнула о приклад.

– Вы домой к тёще на блины собираетесь?

Пятьдесят минут показались вечностью. Но всё обошлось. Мы вернулись без потерь, доложили о выполнении. Первая ласточка. Я чувствовал странную смесь опустошения и гордости. Мы сделали это.

После этого задачи посыпались как из рога изобилия. Всей роте было приказано вести поисковые действия вдоль границы для выявления диверсионных групп. У нас появился дрон «Мавик». Теперь мы могли, не пересекая черту, заглядывать вглубь вражеской территории, выискивая позиции, технику, перемещения.

Зона ответственности была поделена между тремя взводами. У каждого свой участок между пограничными заставами. Наш взвод был вторым. Командиром первого был лейтенант Глухарь – крепкий, молчаливый разведчик со спортивной выправкой. Третьим взводом командовал капитан Дизель – бывший лётчик, с ироничной грустью в глазах, которого «угораздило» попасть в пехотную разведку.

– Представляешь, Тихий, – как-то сказал он мне, куря у командного пункта роты, – я в небе чувствовал себя как рыба в воде. А тут… ноги болят от этих хождений по лесам. Эх, судьба-злодейка.

Разведгруппы формировались из семи человек плюс командный пункт со связистом и медиком. К каждой группе прикрепляли местного пограничника-проводника, который знал эти леса как свои пять пальцев.

Первый же совместный выход показал пропасть между нами. Мы, прошедшие несколько месяцев на СВО, уже не мыслили без тактики, взаимного прикрытия, работы с электронными картами. Пограничники же, десятилетиями служившие в мирных условиях, были готовы только к «классике» – обход по знакомому маршруту.

Помню, как наш проводник, майор Рэд с двадцатилетним стажем, с недоумением смотрел, как я на планшете в приложении «АльпинКвест» ставлю метки, прокладываю маршрут, вычисляю азимут.

– И что, это точно работает? – скептически хмыкал он. – У нас всегда карта бумажная была. Надёжнее. Её водой не зальёшь, батарейка не сядет.

– Тут, братец, координаты для арты нужно передавать с точностью до метра, – пытался объяснить я. – Бумага не даст такой точности. А планшет – в гермочехле, да и пауэрбанков у нас достаточно.

Но он не понимал. Он был продуктом другой системы, другой армии. Несмотря на это, мы быстро нашли общий язык на бытовом уровне. По вечерам на опорных пунктах мы делились с погранцами едой, они – своими историями. Мы рассказывали про СВО, они – про то, как тут раньше жили, как ловили контрабандистов. Так мы стали одной командой.

Две недели прошли без единого столкновения. Но напряжение не спадало. Часто над нами высоко в небе с противным жужжанием пролетали вражеские «Фурии» – БПЛА самолётного типа. Тогда по рации раздавалась команда: «Воздух!», мы замирали, прижимаясь к стволам деревьев, чтобы противник не заметил, иначе, если выдать свою позицию, могли последовать прилёты миномётов.

– Лежим, – шептал Мангуст, прижимаясь к земле. – Как мышки под веником. Противно, блин. Чувствуешь себя мишенью в тире.

Через некоторое время меня вывели на ротацию в тыловой район полка для решения административных вопросов. Там меня ждала новость. Мажора, моего командира, перевели в управление полка. А меня назначили исполняющим обязанности командира второго взвода.

Так в одночасье я из бойца, отвечающего в основном за себя, превратился в человека, от которого зависят три десятка жизней и выполнение боевых задач. И тут я с ужасом для себя обнаружил, что командовать взводом и быть его командиром – две огромные разницы.

Командование – это на передовой, вести ребят, отдавать приказы в бою. А быть командиром это ещё и лопатить «тонны» бумажной работы. Журналы боевой подготовки, отчёты о проведённых занятиях, вещевые и продовольственные аттестаты, рапорты, донесения… Мои дни теперь делились между совещаниями у Туриста и вознёй с кипами бумаг в блиндаже-канцелярии.

– Ну что, бумажный воин? – подкалывал меня Мангуст, заглядывая в «блинчик». – Уже отвык, как автомат разбирать?

– Иди отсюда, Мангуст, – бурчал я, пытаясь разобраться в очередном рапорте на списание испорченных сухпайков. – Лучше бы помог.

– Ой, нет, – засмеялся он. – Это выше моих сил. Я лучше в разведку схожу.

Заместителем своим я поставил Казака – угрюмого, но опытного разведчика, ветерана чеченской кампании. Он был мастером своего дела в поле, но при виде любого бланка морщился, как от зубной боли.

– Тихий, я тебе как товарищ скажу, – хрипел он, глядя на мои старания. – Все эти бумажки – одна видимость. Главное, чтоб ребята тебя в бою слушались и чтоб патроны были. А все эти журналы… фигня это всё. Пережили мы и без них.

В июне 2023 года произошло событие – «Мятеж Пригожина», которое явилось коротким, но тяжёлым ударом.

Новость о том, что «вагнеровцы» захватили Ростов и движутся на Москву, достигла и нашей рощи в Курской области. Мы, мобилизованные, стоявшие здесь для защиты рубежей, получили шокирующий приказ: быть готовыми к возможному маршу «на защиту Москвы».

Настроения разделились. Для многих это был шок – возможно, завтра придётся стрелять в тех, кто ещё вчера считался героями фронта. «Они же наши…», – с недоумением говорили в строю.

Всё закончилось так же внезапно, как и началось. Мятеж свернули, Пригожин уехал в Беларусь.

Через три дня мы вернулись к своим задачам на границе. Но осадок остался. Абсурдная ситуация стала ещё одним ярким символом той «великой лжи», в которой все мы существовали, где реальность постоянно расходилась с официальными отчётами. Мы снова почувствовали себя пешками в большой игре, правила которой могли поменяться в любой момент.

Именно в тылу я столкнулся с самым страшным врагом. Не с диверсантами, не с артиллерией, не с дронами-камикадзе. Я столкнулся с ржавчиной, которая разъедала армию изнутри. С равнодушием.

Оно было везде. И среди солдат, и среди командного состава. И, к моему ужасу, таких было большинство.

Я пытался заниматься с новичками, которые прибыли к нам на ротацию. Объяснял азы тактики, работу с картой, с прибором ночного видения. И видел в их глазах пустоту. Полное, тотальное безразличие.

– Братец, ты понял, как определяется расстояние по сетке бинокля? – спрашивал я одного парня, мобилизованного, судя по всему, из какого-то офиса.

– А… Ну, в общем, да, – бормотал он, глядя куда-то мимо меня. Его звали Олег, он всем своим видом показывал, что хочет только одного – чтобы его оставили в покое.

– Повтори.

Он не смог. Ему было неинтересно. Ему было всё равно. Он не хотел думать, развиваться, учиться. От слова «совсем». Он был винтиком, который ждал, когда его куда-то ввернут или выбросят за ненадобностью.

Но хуже всего было то, что эту же позицию я встречал и среди офицеров. На одном из занятий на полигоне, куда свозили всех свободных от нарядов, я пытался отработать с одним из отделений алгоритм действий при артобстреле. Мы ползали по-пластунски, я показывал, как быстро оборудовать укрытие, как менять позицию. Старший лейтенант из соседнего батальона, наблюдая за этим, усмехнулся и сказал мне, искренне не понимая:

– Тихий, зачем ты с ними это отрабатываешь? Замучаешься. Они же всё равно забудут. Да и кому это надо? Наверху же главное, чтобы журнал заполнили, что занятие проведено. А чему ты их там научил – никому не интересно. Провел два часа по плану, поставил галочку – и свободен. И они свободны. Все довольны.

Я онемел. Я смотрел на него и не видел в его глазах ни злобы, ни сарказма. Только спокойное, устоявшееся равнодушие. Позывной его был Лютый, и был он, по сути, хорошим парнем. Он не воровал, не пил, не хамил начальству. Он просто… не делал ничего. Ничего настоящего.

И вот в чём главный ужас. Такой человек не говорит «нет». Он не спорит, не конфликтует, не саботирует открыто. Он просто… ничего не делает. Он пустота. Он вакуум, в котором гаснет любая искра энтузиазма, любая попытка сделать что-то хорошо, по-настоящему. Он создаёт иллюзию деятельности, имитирует присутствие, но в решающий момент под ним проваливается любая, самая прочная конструкция.

И самое чудовищное в оправдании таких, как он: «это никому не нужно наверху» – это то, что они сами и становятся причиной этого «не нужно». Своим безразличием они сами же и создают ту реальность, в которой любое начинание, любой порыв обречены на провал.

Как известно, дьявол кроется в деталях! Равнодушие – это не личная слабость человека, а закономерный продукт системы. Системы, которая опирается не на конечный результат, а на красивую отчётность.

Солдат, который зазубрил устав, но не может применить его в полевых условиях, получает «зачёт». Командир, который провёл «галочное» занятие для проформы и красиво по нему отчитался, считается исполнительным и рачительным хозяином. А тот, кто, как я, пытался добиться сути, научить, донести смысл, зажечь в подчинённом искру профессиональной гордости – тот потратил время впустую. Потому что в отчёте не будет графы «зажечь искру».

Так и рождается великая ложь, которую мы все вынуждены обслуживать. Мы начинаем жить в двух параллельных реальностях.

«Реальность отчётов», где все планы «выполнены на 100%», показатели «достигнуты», а тренировки «прошли успешно».

«Реальность фактов», где навыки не отработаны, проблемы не решены, а мотивация исчезает быстрее, чем высохли чернила на бланке донесения.

Каждый солдат, каждый офицер, оказавшись в этой гигантской машине лицемерия, стоит перед выбором: бороться или сделать вид. В первом случае система подавит. Ведь она настроена на перемалывание инакомыслия, пусть даже это инакомыслие называется здравым смыслом. Можно сделать вид, поставив свою «галочку», спокойно получить зарплату и сохранить нервы.

Подавляющее большинство и выбирает второй путь. Это не трусость. Это инстинкт самосохранения. И система, сама того не желая, выращивает целую армию циников и равнодушных. Ей проще иметь дело с «послушными винтиками», которые вовремя подают рапорта, чем с мыслящими людьми, которые могут потребовать перемен.

К началу июля полк под командованием полковника Узбека в основном выполнил задачу по занятию обороны. И командование, к всеобщей радости начало массово предоставлять отпуска. Это событие по значимости превосходит День рождения и Новый год вместе взятые. Лица у солдат стали светлее, появились улыбки, оживление.

– Ура-а-а! Домой! – кричал Мангуст, размахивая отпускным билетом. – Мамка, накрывай стол, сынок голодный возвращается!

Я в отпуск не пошёл. Не из-за героизма, а потому что не мог оставить взвод с грудой неразобранных бумаг и новым пополнением. Но мне, как командиру, разрешили съездить в ближайший город на трое суток, куда приехала жена.

Эти три дня были глотком другой жизни. Чистая постель, горячая вода из крана, еда, которую не нужно варить на горелке. И она – моя любимая. Первые сутки мы просто молча держались за руки, как будто боялись, что это сон. Но она смотрела на меня всё внимательнее и тревожнее.

– Ты… другой, – сказала она на второй день, когда мы сидели в кафе. – Ты не мой «прошлый». Ты смотришь на мир иначе. Ты даже сидишь иначе – спина прямая, взгляд… цепкий. Ты стал жёстче, совсем военным.

– Просто устал, – попытался я отшутиться.

– Нет, – она покачала головой. – Это не усталость. Это… переплавка. Тебя переплавили там в своей

Она плакала, когда уезжала. Говорила, что любит меня любого, но просила беречь себя, просила не потерять ту часть себя, которая осталась там, в гражданской жизни. Я обещал. Но сам не был уверен, что это возможно. Тот гражданский инженер, который несколько месяцев назад уезжал на сборный пункт в военкомат, казался мне теперь наивным и чужим.

Вернувшись, я с головой окунулся в рутину. Совещания, отчёты, планирование боевых задач. Однажды состоялось общее полковое совещание командного состава. Обсуждали организационные вопросы, снабжение, взаимодействие. И тогда один из офицеров, Юстас, человек начитанный и интеллигентный, поднял тему, которая отозвалась во мне жгучим эхом.

– Тихий, есть такая история, – начал он, поправляя очки. – В 1963 году из Англии в СССР сбежал один из руководителей британской разведки МИ–6 Ким Филби. Оказалось, что он был одним из лучших советских разведчиков. Так вот, его главным методом развала английской разведки изнутри была… отчётность.

Нас было несколько офицеров, уединившихся в стороне. Все смотрели на Юстаса.

– Он на всех уровнях управления ввёл тотальную отчётность. Двадцать четыре часа в сутки сотрудникам приходилось заполнять журналы, рисовать красивые таблицы, писать рапорта и доклады. У них просто не оставалось времени на основную работу – на саму разведку. Они утопали в бумагах. И система стала неэффективной. Она была красивой на бумаге и мёртвой внутри.

Я иногда думаю, а не внедрили ли западные спецслужбы своего Кима Филби в нашу систему? Уж больно метод узнаваем. Мы тонем в бумагах. Мы отчитываемся в том, как мы готовимся воевать, вместо того, чтобы воевать. Мы создаём видимость деятельности, и эта видимость становится важнее самой деятельности.

Я слушал его, и у меня холодело внутри. Это было оно. Точное описание болезни. Мы все были сотрудниками той самой системы, которая тонула в бумагах, теряя суть. Я посмотрел на лица других офицеров. Кто-то смотрел с пониманием, кто-то скептически хмурился, но большинство – с тем самым привычным, сонным равнодушием. Им было всё равно.

В течение лета я всё же разобрался с бумажной волокитой и снова стал регулярно ходить на границу.

Задачи не менялись: поиск, засады, разведка дронами. Но теперь мы работали более осмысленно. Найдя с помощью «Мавика» вражескую позицию или технику, мы не просто докладывали координаты, а сами наводили на цель артиллерию, выступая в роли корректировщиков. Возможность увидеть, как по твоей наводке цель накрывается точным огневым ударом, дарила чувство сопричастности к настоящему, осязаемому результату.

– Есть попадание! – кричал Мангуст, который часто был моим наводчиком. – Горит, мать его! Вот это работа, Тихий! Чувствуешь? Мы им прямо с неба угольки приносим!

Балу, наш гений БПЛА, развернул бурную деятельность. Он организовал в одной из землянок целую лабораторию по ремонту и апгрейду дронов, готовил новых операторов. Лето, насыщенное работой, тревогой и редкими моментами покоя, пролетело незаметно.

В конце августа меня вызвали с боевой задачи. Мы только что вернулись с ночного поиска, я с наслаждением снимал разгрузку, мечтая о чашке чая. В штабе роты меня ждал Турист. Его лицо было серьёзным.

– Тихий, приказ по полку, – он откашлялся, глядя мне прямо в глаза. – Формируется новая сводная штурмовая рота. Для решения… специфических задач. Ты нужен. Твоя кандидатура утверждена лично командиром полка Узбеком. Переводишься туда командиром штурмового взвода.

Я застыл. Штурмовики… Это был уже другой уровень. Не разведка, не поиск, не наблюдение. Это лоб в лоб. Штурм укреплённых позиций. Это те, кто идут первыми, на кого обрушивается шквальный огонь. Смертники. Из штурмов редко возвращались в строй в том же составе.

– Ты хорошо себя зарекомендовал, – продолжал Турист, видя моё оцепенение. – Инициативный, думающий, ребята за тобой идут. Такие нужны на острие. Это повышение. После первого же успешного штурма, – добавил он, – тебе обещают присвоить звание лейтенанта.

Это был шок. Я смотрел на него и не находил слов. Лейтенант? Мне, гражданскому? Я был разведчиком. А теперь командиром штурмового взвода. Это был следующий виток. Новая, ещё более страшная и беспощадная реальность. И теперь мне предстояло вести за собой в этот ад других.

Но я понимал, что отступать некуда. Система, со всей её ржавчиной и отчётностью, всё же двигалась вперёд. И она выбрала меня для следующей задачи. Я вздохнул. Глубоко. И почувствовал, как внутри что-то переключается. Гражданский человек, цеплявшийся за прошлое, окончательно отступил.

– Понял, – тихо сказал я, и в голосе прозвучала незнакомая мне самому сталь. – Согласен.

Взвод разведки, мои ребята, мои блиндажи с унитазом и душем, относительно безопасные поиски вдоль границы – всё это оставалось позади.

Впереди была только одна неизвестность, пахнущая порохом, кровью и сталью.

Я стал штурмовиком.

Часть восьмая

Штурмовая рота

Формирование штурмовой роты было назначено в пятнадцати километрах от штаба полка. Местом дислокации выбрали небольшую, укрытую от посторонних глаз рощу, примыкавшую к давно заброшенной деревне. Воздух здесь был иным – густым, насыщенным запахом влажной земли, хвои и тревожного ожидания.

Командование ротой, к удивлению многих, принял единственный офицер в полку, согласившийся на эту должность – старший лейтенант Чера. Мускулистый, с фигурой атлета, он был воплощением самодисциплины и требовательности. В его глазах читалась усталость, не физическая, а глубинная – от всей этой войны. Как раз у него недавно закончился контракт, и он, находясь в коротком отпуске, пытался передохнуть от службы, когда пришла повестка по мобилизации. Война вновь настигла его, не дав и глотка свободы.

Его заместителем назначили прапорщика Барса – человека активного, дотошного, вникавшего в любую, даже самую мелкую проблему солдат. Ходили слухи о его обширных связях в Москве, где до мобилизации он занимался организацией взаимодействия бизнеса с городской администрацией. С первого же часа моего пребывания в роте стало ясно: оба командира настроены на реальный результат, а не на показную отчётность. В их поведении не было и тени казёнщины, лишь холодная, деловая целесообразность.

Структура роты была классической: три штурмовых взвода и один – огневой поддержки.

Командиром первого взвода стал сержант Спрут – молодой, спортивный парень из Оренбурга. История его была типичной для многих: переехал в Москву, женился, начал обустраивать новую жизнь, и тут – повестка. Явился в военкомат без проволочек.

Второй взвод принял младший сержант по прозвищу Людоед. Прозвище это было дано ему не из-за кровожадности, а исключительно из-за внешнего сходства с одноимённым мультяшным героем. Ростом под два метра, с грубым шрамом, пересекавшим щеку, и громовым басистым голосом, наведённым на окружающих как ствол, он был живой легендой. Незаменимый опыт получил во время срочной службы в войсках спецназа, успел повоевать в Сирии.

Четвёртый, взвод огневой поддержки,

Командиром третьего взвода назначили меня, в то время ещё рядового.

«Вот и всё, – пронеслось в голове. – Теперь ты за них в ответе. За жизни подчинённых. Ты, у которого за душой лишь год мобилизации и горы прочитанной теории. Как ты будешь смотреть в глаза их жёнам и матерям, если не сможешь их вывести?» Это была гнетущая, физически ощутимая тяжесть на шее, словно петля, которая лишь ждёт момента затянуться. Но эти мысли нельзя было показывать. Ни единой гримасой, ни интонацией. Они должны видеть в тебе уверенность, даже если внутри всё сжимается в холодный ком.

Мне предстояло познакомиться с моими подчинёнными, стать для них не только командиром, но и наставником, готовить их к самому жуткому на войне – к штурму.

С самого начала отбросил мысль о том, что буду петь им патриотические песни про то, как мы всех денацифицируем и демилитаризируем, или использовать воспитательные приёмы «классического» армейского характера.

Моя ответственность иного порядка, чем у генералов, чертящих стрелы на картах. Она была конкретнее, человечнее, но от этого не менее ужасной. Мне нужно было знать в лицо каждого бойца, заглянуть каждому в глаза, а возможно, и в душу. Предстояло подготовить их физически, морально, тактически и выполнить главную задачу, которая для меня затмила все остальные: обеспечить им шанс выжить в бою. Ведь это были не профессиональные солдаты, а вчерашние гражданские: отцы, мужья, сыновья, с семьями, со своими непростыми жизненными историями, которых спецоперация вырвала из привычного мира и «швырнула» сюда.

Теперь первым делом мне нужно было психологически донести до них чудовищную формулу войны, которая сводится к двум простым, но ужасающим вещам: быть готовым убивать и быть готовым быть убитым.

Здесь не до высокопарных слов. Только холодный расчёт. Только умение заставить себя выстрелить первым. Не из ненависти, не из ярости, а из суровой, безжалостной необходимости. Так же трезво и холодно нужно было принять возможность собственной гибели.

Не как личную трагедию, а как факт, как статистику. Эта ясность, это принятие не ломает волю, а наоборот закаляет. Это была та реальность, с которой мне предстояло столкнуться лицом к лицу, и провести через неё своих людей.

Исходные данные для решения этой задачи были, мягко говоря, не впечатляющими. Мой взвод даже не был ещё полностью сформирован, шла бесконечная штатная подборка военнослужащих.

Сначала к нам привезли четверых разведчиков-добровольцев. Раньше они служили в первом разведывательном взводе роты. Я был с ними знаком, но поверхностно.

Первый, с позывным Тайга, был снайпером. Родом из Хабаровска, с детства ходил с отцом на охоту, научился метко стрелять, овладел искусством маскировки. Из его скупых фраз я узнал, что у него трое детей: двое от второй жены и один от первой, но первая жена не давала ему видеться со старшим ребёнком. Война для него стала не только фронтом, но и бегством от личной драмы.

Второй – Уц из подмосковного Орехово-Зуево. Типичный бывший хулиган с пронзительным взглядом и врождёнными лидерскими качествами. Он был инициативен и требователен, в первую очередь, к себе. Я сразу увидел в нём стержень и назначил его своим заместителем.

– Слушай, командир, – сказал как-то Уц, когда мы остались одни. – Ребята крепкие, но зелёные. Особенно те, что с других рот прибыли. Им надо не только стрелять учиться, но и головы включать. Давай я с ними по-простому, по-хулигански, а ты уже стратегию выстроишь.

Это предложение было как раз кстати.

– Договорились, Уц. Ты их совесть и их злость. Я буду мозгом.

Третий – Сибирь из Новосибирска. Перебравшись в Звенигород, женился, работал ветеринаром, растил двоих детей. Про него можно было сказать: спокойный сибирский медведь. Он был пулемётчиком, его надёжность ощущалась почти физически. Как-то раз, глядя, как он чистит свой ПК, я спросил:

– Не тяжело? Семья там… дом…

Сибирь поднял на меня спокойные, немного усталые глаза.

– Тяжело, командир. Но если не мы, то кто? Детям моим потом за эту землю отвечать? Лучше уж я.

Больше он ничего не сказал, но эти слова многого стоили.

Четвёртый – Старый. Ему было сорок семь, он был старше всех в роте. Переехал из Оренбурга в Москву ещё в лихие девяностые. Опытный, видавший виды, он также был снайпером. Его возраст и опыт вызывали невольное уважение.

Затем начали подвозить бойцов из других подразделений, с которыми раньше мне не доводилось пересекаться.

Архангел – сапёр, перебравшийся в Подмосковье из Вологодской области. Обучался сапёрному делу несколько месяцев перед отправкой. Холост, в разговорах проскальзывала набожность, что и отразилось в его позывном.

Цезарь – из спального района Москвы, самый младший, пятый ребёнок в многодетной семье. Из трёх братьев мобилизация коснулась только его. Был гранатомётчиком.

Физик – помощник гранатомётчика, быстро сдружившийся с Цезарем. Тоже из спального района, до призыва увлекался рок-музыкой, даже панковал, а в школе любил физику, чем и обосновал свой позывной. Между ними постоянно возникали диалоги, скрашивающие рутину.

– Цезарь, смотри, траектория полёта РПГ–7 – это же классическая парабола, если не учитывать сопротивление воздуха! – говорил Физик, с упоением разглядывая гранатомёт.

– Отстань со своей физикой, – отмахивался Цезарь, но с ухмылкой. – Ты лучше скажи, в кого из нас эта парабола полетит, если я промажу?

– В тебя, брат. Однозначно в тебя. Закон подлости, – парировал Физик.

«Уже семь, целая разведывательная группа», – мысленно прикидывал я, оглядывая своих новых подчинённых, когда их собралось семеро.

В голове крутилась навязчивая мысль: в мире полно людей, которые с умным видом рассказывают «что надо делать». Но крайне мало тех, кто может толково объяснить и показать «как именно это сделать». Вот тебе, получай – разбирайся с личным составом, готовь каждого к боевой задаче. Ты для них теперь и тот, и другой. И как теперь, интересно, это совместить?

Мне предстояло навсегда отказаться от парадигмы «что делать» и погрузиться в пучину «как». А что касается самой задачи, то царила полная неопределённость. Никто, включая, как поговаривали, командира полка, не знал, что нас ждёт. Просто была дана команда – готовить штурмовиков.

Сейчас представлю идеальную стратегию: «Мне необходимо разобраться с личным составом, организовать быт, организовать боевую подготовку, затем выработать замысел. Когда получу боевую задачу, отвести их в бой и победить». И на этом всё, с точки зрения большой тактики и с точки зрения командиров высшего звена. Это звучало бы как исчерпывающая инструкция. «Ты красавчик! – сказали бы мне. – Рассказал, как и что делать? Иди и делай, побеждай. Тебе всё сказали!»

Но дьявол кроется в деталях. «Иди-ка организуй быт, иди управляй в бою!»

Кто-то, сидя в уютном кабинете, скажет: «А что сложного? Берёшь взвод и берёшь опорник!» – так рассуждают только те, кто сам никогда ничего подобного не

Горизонт планирования моей дальнейшей жизни остановился на выполнении одной-единственной ближайшей задачи – выжить в предстоящем штурме. Всё остальное отошло на второй план. В любое свободное время, которого было катастрофически мало, я пролистывал на своём смартфоне литературу по военному делу, в особенности по штурмовым тактикам, пытаясь хоть как-то компенсировать недостаток опыта теорией.

Следующими подвезли: Степь, Вируса, Соседа и Химика. Всех доставляли на КАМАЗах в кузовах сразу со всем скарбом, который они успели нажить за год службы по мобилизации.

Степь – молодой, но с серьёзным, взрослым взглядом. Срочную службу отслужил в «десантуре» и был настроен по-боевому.

Вирус – служил в спецназе ГРУ, и в его манерах, в обращении с оружием сквозила уверенность профессионала.

Сосед – простой деревенский парень, попавший в штурмовую роту, по слухам, за какую-то провинность в своём прежнем подразделении.

Химик – молодой парень из московского спального района, жил с матерью. Когда я спросил его о позывном, он растерялся. Я поинтересовался, чем он занимался на гражданке.

– На складе работал, – ответил он. – С бытовой химией.

– Значит, будешь Химиком, – заключил я.

Потом прибыли: Америка, Гусь, Вихрь, Пряник, 65-й, Калина, Директор, Дембель, Чёрный, Одя, Росомаха, Сталь и Голливуд.

Команда собиралась пёстрая, разношёрстная, и в каждом нужно было разглядеть не только бойца, но и человека.

А ещё у меня был верный товарищ – пёс по кличке Патрон. Его приютили ещё вместе с Лешим, и животное почему-то привязалось особенно ко мне. Я забрал его с собой, и теперь он неотступно ходил за мной по пятам, как молчаливый, но понимающий телохранитель.

Куратором нашей роты от полка назначили заместителя командира по боевой подготовке, подполковника Ибрагима.

Вместе с Черой они быстро разработали и спустили нам план занятий на две недели для боевого слаживания. Половина дела, как я с облегчением понял, уже была сделана командирами. Пока конкретная задача оставалась неизвестной, упор делался на общую подготовку военнослужащих.

Нам сразу завезли горы боеприпасов: патронов, гранат, выстрелов к гранатомётам и ВОГов для АГС. Это вселяло некоторую уверенность – командование не собиралось бросать нас в бой неподготовленными.

Полигон для стрельб и ещё несколько учебных площадок организовали в 200–300 метрах от спального расположения роты. Жизнь в роте быстро вошла в жёсткий ритм. Подъём в шесть утра, и мы всей ротой выбегали на зарядку. К счастью, в четвёртом взводе оказался боец с позывным Тренер – бывший школьный тренер из подмосковного Ступино. Он и проводил с нами занятия по физподготовке, проявляя настоящий педагогический талант.

В семь-десять привозили термоконтейнеры с едой из полковой полевой кухни, и мы, построившись, шли в специально оборудованную столовую. В восемь ноль-ноль начинались занятия для всех взводов одновременно, но на разных площадках.

Я с удовлетворением отмечал, что мои бойцы занимались с огромным интересом и рвением. К нам, что было особенно ценно, прикомандировали инструкторов из ЦСН ФСБ – настоящих профессионалов, каждый – узкий специалист: пулемётчик, снайпер и эксперт по стрелковой подготовке из автоматов.

Пулемётчики, а их в каждом взводе было по три, ушли со своим инструктором. Снайперы – со своим. А к нашей группе подошёл инструктор по стрельбе из автомата. Он был спортивного телосложения, одет в качественную тактическую экипировку: ботинки, перчатки, разгрузку, тактические очки. На его автомате красовался тактикульный ДТК. Он представился коротко и ясно:

– Позывной Якут, ЦСН ФСБ. Постараюсь дать вам максимум того, что знаю. Но учтите, штурм окопов – не мой прямой профиль. Буду учить только тому, в чём уверен.

В его словах сквозила горькая ирония ситуации, которую понимали все: профессиональным бойцам спецназа часто нельзя участвовать в этой войне напрямую, а вчерашние гражданские, мобилизованные, вынуждены выполнять самую грязную и кровавую работу.

Якут, кажется, тоже это осознавал. Он понимал, что от него не зависит стратегия или тактика, но всё, что он мог, – это научить нас хорошо стрелять. И он отдавался этому делу полностью.

Якут не кричал, но его спокойный, весомый голос заставлял вжиматься в землю:

– Патронов вам не жалко, я вижу. А вот времени – жалко. Не нужно поливать свинцом площадь. Две-три короткие очереди. Одна для контроля, вторая для поражения. Запомните: ваша очередь – это ваш почерк. По нему противник поймёт, с кем имеет дело – с новичком или профессионалом.

Первым упражнением была снайперская стрельба короткими очередями по одиночным мишеням на дистанциях 100, 200 и 300 метров. Якут заставлял нас считать патроны.

– Боец, сколько ты выпустил?

– Э-э, двадцать, наверное…

– Значит, восемнадцать ты потратил впустую. Две очереди – четыре патрона. Остальные – на испуг. В реальном бою у тебя не будет таких запасов.

Следующее упражнение – стрельба по появляющимся целям. Из укрытия в 150 метрах от стрелка на три секунды показывалась мишень. Нужно было успеть вскинуть оружие, прицелиться и произвести выстрел. Здесь многие провалились. Спешка, паника, забытые предохранители.

– Вихрь! – обращался Якут к пулемётчику. – Ты что, врага ждёшь, пока он чай допьёт? Три секунды – это вечность! Ты должен быть быстрее. Рефлекс!

Вихрь, могучий кузнец, пыхтел от напряжения, но к концу дня его очередь начинала ложиться в цель уже на второй секунде.

Самым сложным было упражнение на смену позиции. Нужно было произвести две очереди из-за укрытия, а затем быстро сменить позицию на пять-семь метров, снова залечь и поразить цель.

Якут объяснял:

– Противник работает на звук и на вспышку. Первая же ваша очередь привлекает внимание. Если вы остались на месте – вы труп. Движение – жизнь.

Нам выдавали по три сотни патронов на человека, и до обеда мой взвод без остановки выполнял одно упражнение за другим. Как выяснилось, за весь год службы по мобилизации многие из моих бойцов впервые отстреляли такое количество боеприпасов.

Результаты меня обнадёжили: по мишеням все попадали, пусть и с разной кучностью, но дилетантов среди них не оказалось. Я и сам, честно говоря, выложился на все сто, демонстрируя владение оружием. К своему удивлению, заметил, как после моих стрельб у ребят, да и у бойцов из соседних взводов, в глазах появилось не просто уважение, а некое спокойствие, уверенность. Словно они подумали: «За таким командиром в бой идти не так страшно». Образ, наверное, сложился какой-то голливудский, в духе Рэмбо, но если это работало на сплочение и поднимало боевой дух, я был не против.

После обеда, который, как и ужин, привозили с полковой кухни, мы занимались тактической медициной. Я с маниакальным упорством заставлял взвод «жгутоваться» снова и снова, добиваясь, чтобы это действие стало рефлекторным, чтобы в критический момент пальцы сами вспомнили нужные движения. Это должно быть, как «Отче наш».

На следующий день после завтрака к нам приехал заместитель командира полка по воспитательной

Он был тонким психологом и дипломатом, умел без всякой субординации, по-человечески, войти в диалог с солдатами и прочувствовать настроение в подразделении.

Воронеж обошёл всех, беседуя с бойцами на предмет их морального и психологического состояния. Некоторые ребята честно высказали свои страхи, признались, что боятся идти на штурм. Но большинство были настроены твёрдо. Их уверенность и мужество, подкреплённое простыми, но искренними словами, действовали на сомневающихся лучше любой агитации.

С самим Воронежем у меня сложились приятельские отношения. Мы перекинулись парой фраз, и он, будучи опытным, быстро понял, что работа с личным составом в моём взводе ведётся плотно, и его вмешательство не требуется. Довольный, он вскоре уехал по своим делам.

Тем временем занятия с Якутом продолжались. Гранатомётчики ушли на свою специализированную площадку отрабатывать стрельбы.

На одном из холмов организовали место для метания гранат, и мы по очереди швыряли боевые РГД по условным целям. Я везде старался быть первым, показывать пример, демонстрировать правильные действия и позиционировать если не большой опыт, то хотя бы серьёзный профессиональный подход.

На следующий день в расположение роты с проверкой прибыл командир полка полковник Узбек.

Рота была построена внутри посадки в тени деревьев. Полковник неспешно прошёлся вдоль строя, внимательно оглядывая каждого бойца, проверяя экипировку. Вслед за его машиной подъехал Урал, доверху загруженный гуманитарной помощью. Через командиров взводов начали раздавать коллиматоры, приборы ночного видения, прицелы, маскировочные костюмы для снайперов и множество других полезных и дорогостоящих вещей.

Узбек, человек с огромными, будто высеченными из камня кулачищами, обладал и соответствующим голосом – низким, басовитым, раскатистым.

– Эта помощь вашей роте от неравнодушных граждан нашей страны, – прогремел он, и слова его легли в гробовую тишину. – Это помощь от женщин и мужчин, которые жертвуют частью своей зарплаты, от бабушек и дедушек, откладывающих со своей скромной пенсии, от многих гражданских организаций. Помните: у вас надёжный тыл! А за вами – Победа! Конкретная задача для вашего подразделения пока не ясна, но по предварительной информации, противник планирует проникновение на территорию Курской области. Ваша задача – локализовать участок этого проникновения и своими силами ликвидировать вражеские силы!

Его слова, пряные и пафосные, тем не менее, сработали. Они внесли хоть какую-то ясность, дали понять, что наше предназначение – не абстрактно, что есть конкретная цель. Это воодушевило всех нас и вдохнуло уверенность.

Шесть дней подряд шли интенсивные занятия с офицерами ЦСН. Параллельно я продолжал узнавать своих бойцов, вникать в их характеры, сильные и слабые стороны.

Особенно меня впечатлила стрелковая подготовка бойца с позывным 65-й. Свой позывной он выбрал потому, что на срочной службе был членом экипажа корабля с таким номером. Парень был голубоглазым блондином, всегда пребывавшим на позитиве, призывался из исторического района Москвы, отец троих детей. Его автомат был оснащён качественным десятикратным прицелом и красивым, фирменным ДТК – «банкой».

Также отлично стрелял Росомаха. Ранее он три года служил по контракту в морской пехоте. Своё прозвище он получил за поразительное сходство с голливудским героем из «Людей Икс».

К пятому дню тренировок все, кажется, окончательно приняли данность новой, страшной реальности. Подготовка к штурмам шла уже не только на физическом, тактическом и моральном уровнях, но и на сугубо материальном. Все стали лихорадочно закупать, просить у родных, искать по знакомым штурмовые бронежилеты, улучшенные каски, тактические рюкзаки, рации – всё, что могло хоть на процент увеличить шансы на выживание.

Я и сам понимал необходимость этого.

У меня был родственник Александр – российский фермер. Он был из той породы хозяев, что переживают за каждый колосок в поле и за каждое зёрнышко на складе. Благодаря таким, как он, наше сельское хозяйство до сих пор держится на высоком уровне. Он и раньше мне помогал, и в этот раз я, скрепя сердце, вновь обратился к нему. Он, как всегда, откликнулся без лишних слов и незамедлительно отправил машину со всем необходимым в соответствии с моим списком.

Посылку привёз его доверенный помощник Благодар – бывший спецназовец-«краповик», часто ездивший на фронт с гуманитарными грузами.

Содержимое тронуло меня до глубины души. Производитель «Ратник-Тактикал» изготовил на заказ точно под мою комплекцию бронежилет с ременно-поясной системой, с защитными наплечниками, напашником, нашейником и даже нажопником! Всё было выполнено из лучших материалов СВМП.

Каска была современнейшей, высшего класса. Такая маленькая, но такая важная радость для штурмовика. Когда я облачился в этот комплект, командир роты Чера, окинув меня оценивающим взглядом, усмехнулся:

– Вылитый Шреддер из «Черепашек-ниндзя». Сходство стопроцентное.

Подобная экипировка стоила около трёхсот тысяч рублей. Без помощи родных приобрести её мне было бы нереально.

Но особенно ценными в той посылке были два дрона – в то время дорогие и труднодоступные. Понимая, что без современных технологий на поле боя теперь никуда, я немедленно назначил оператором БПЛА бойца с позывным Директор. С ним мы были знакомы ещё по военкомату. Молодой, разговорчивый парень, его даже просили сменить позывной на Профессор. Теперь ему предстояло осваивать небо.

На шестой день Якут и другие инструкторы уехали. Настала моя очередь проводить занятия по слаженности взвода – отработке правильных манёвров и взаимодействия для выполнения боевых задач.

Информация сверху была, что времени у нас в запасе ещё около десяти дней, и разрабатывать какую-то сложную, разветвлённую методику с «древом ветвлений» не имело смысла.

Я отдавал себе отчёт, что отведённого времени хватит лишь на отработку основных принципов боевого слаживания: выдвижение группы в предбоевом и боевом порядках.

Приходилось начинать с самых основ. Построил взвод, объяснил:

– Запомните три кита, на которых стоит группа в движении: голова, тело и хвост. Голова – дозор. Он выдвигается вперёд на 50–100 метров, чтобы вовремя обнаружить засаду или минную ловушку. Тело – основная группа. Хвост – тыловой дозор. Его задача – прикрывать нас сзади и не дать противнику отсечь или окружить. Вы должны видеть друг друга, но не толпиться. Дистанция между бойцами – 10–15 метров. Это чтобы одна граната или очередь не вывела из строя сразу всех.

Первые же попытки движения по лесу были похожи на выпас овец. Бойцы сбивались в кучу, постоянно оглядывались на меня, путали дистанцию.

– Растянись! – командовал я, стараясь, чтобы в голосе не слышалось раздражения. – Америка, ты куда прёшь? (Ему дали такой позывной за американскую зажигалку, которую он всегда носил с собой.) Ты же головному дозору в спины дышишь! Отходи!

– Гусь, не спи, смотри за тылом! (На гражданке был строителем и жил с мамой.) Представь, что сзади уже идут!

Мы отрабатывали движение «змейкой» вдоль лесной тропы и «шахматкой» по редколесью. Объяснял, почему так: «Чтобы не подставлять под возможный фланговый огонь сразу всех. Если противник откроет огонь слева, то

Следующим этапом были «перебежки на открытых участках». Выбрал поляну и ставил задачу: преодолеть её, перемещаясь короткими бросками, с обязательным прикрытием товарища.

– Один ложится и ведёт наблюдение, прикрывая огнём, второй перебегает. Потом меняетесь. Никогда не бегите все сразу! Вы не стадо! Вы организм, в котором каждое движение согласовано!

Особенно хорошо сработалась двойка пулемётчика Вихря – здоровенного парня из Ступинского района, бывшего кузнеца, владельца малого бизнеса, и его помощника Голливуда. Двадцатидвухлетний мальчишка из Сергиева Посада, он получил свой позывной за ослепительную, действительно голливудскую улыбку с идеальными зубами.

Вихрь, как истинный кузнец, чувствовал металл и ритм. Его пулемётные очереди ложились точно в цель, прикрывая перебежку Голливуда, который, в свою очередь, был юрким и внимательным, постоянно сканируя пространство перед ними.

– Молодцы, ребята, – хвалил я их. – Вот так и надо. Вихрь, ты наша скала. Голливуд, ты наши глаза.

На разворачивание групп в полноценный боевой порядок для атаки времени, увы, уже не хватило. Мы лишь успели пробежаться по теории: как по команде «Цепь!» рассыпаться в линию и начать движение вперёд, поддерживая соседа. «Этому придётся учиться уже на месте, под огнем, – с горькой мыслью констатировал я про себя. – И цена такой учёбы может стать слишком высока».

Прапорщик Барс, наш замкомроты, занимался в основном организационными вопросами обеспечения, но всегда находил время и для тренировок со снайперами, к которым, судя по всему, питал особую слабость.

Чера же постоянно был занят взаимодействием с офицерами управления полка, и всю текущую работу с личным составом он без лишних слов доверил нам – командирам взводов.

И вот, когда мы только-только начали входить в ритм, пришла команда: срочно грузиться и выдвигаться обратно в Луганскую область, на Купянское направление. Теперь конкретика появилась, и от неё стало не по себе.

Когда моя любимая узнала, что меня перевели в штурмовики, её реакция была предсказуемой. В голосе жены сквозил шок и непонимание:

– Это как такое возможно? Это почему? Ты что такое натворил? – были её первые вопросы.

Для всех гражданских, воспитанных на слухах и сомнительных телерепортажах, штурмовики – это либо зэки, искупающие вину кровью, либо смертники. Объяснять что-либо по телефону было бесполезно.

Отец, как выяснилось, был хорошо осведомлён о реальной обстановке на фронте через форумы в «Одноклассниках». Он сказал мне много напутственных, мудрых слов, без паники, по-мужски. Мама сквозь слёзы просила беречь себя. Сестра пожелала удачи и вернуться живым.

Их голоса звенели в ушах. Их страх, их любовь, их надежда – всё это было теперь моим самым уязвимым местом. Это была не абстрактная ответственность перед государством. Это была конкретная ответственность перед родными. Я должен вернуться. Но чтобы вернуться, мне нужно сделать так, чтобы вернулись и эти тридцать человек, чьи жизни теперь «на мне». Каждая мысль о возможном провале, о чьей-то смерти, отзывалась ледяным уколом где-то под сердцем. Теперь была только необходимость идти вперёд и делать то, что должен. Ради них. Ради тех голосов в трубке. Эта мысль придавала силы, оставаясь одновременно невыносимо тяжёлой.

Вечером того дня вся наша рота – все сто четыре человека – поднялись на высокий холм в километре от расположения – единственное место, где ловила хоть какая-то связь. Картина открывалась сюрреалистическая: на вершине холма в наступающих сумерках стояла толпа людей. Их лица освещались призрачным синим светом экранов смартфонов. Сто точек света в темноте – прощальные разговоры с семьями, любимыми, детьми. Но эту трогательную картину прервал резкий окрик Черы:

– Срочно всем вниз! Это же идеальная цель для «Хаймарса»!

Осознав свою ошибку, бойцы тут же ринулись с холма. Потом до самого отбоя они поднимались туда по одному, ненадолго, чтобы успеть сказать только самое главное.

Утром подъехали семь КАМАЗов, и мы начали погрузку ротного имущества.

Ближе к обеду прибыли полковник Узбек и ещё один высокий чин – полковник из группировки командования с позывным Патриот. Они прибыли для проведения окончательного смотра и напутствия бойцов перед отправкой.

Они оба прошли вдоль всего строя, внимательно осматривая каждого. Подойдя ко мне (а стоял я, инстинктивно расставив ноги для большей устойчивости, что, в общем-то, противоречило уставу), полковник Патриот остановился. Его взгляд был тяжёлым и изучающим.

– Сколько весит? – резко спросил он.

Я не сразу понял, о чём идёт речь. Решив, что вопрос про экипировку, я, слегка возгордившись, сложил руки на груди и уверенно ответил:

– Ну, примерно килограмм двадцать пять!

На его суровом лице дрогнула улыбка.

– Ну, если у тебя яйца весят двадцать пять килограмм, – громко, так, чтобы слышали все в округе, произнёс он, – то тебе, конечно, можно стоять с широко расставленными ногами!

По строю прокатился сдержанный, но дружный смех. Я, смутившись, немного свёл пятки.

Затем полковник Патриот обратился ко всем:

– На вас лежит большая ответственность. Вы все сделали правильный выбор – добровольно пойти в штурмовики. Командование вас поддерживает!

Его слова многих удивили и даже покоробили. Какое же это «добровольное» решение, когда альтернативы нет? Но времени на размышления и дискуссии уже не оставалось. Последовала команда грузиться в машины. Глухо захлопывались борта КАМАЗов, заводились моторы. И вот нас снова ждала дорога. Дорога в неизвестность. Навстречу тому, к чему мы так спешно готовились, но к чему, как я теперь понимал, так и не были готовы до конца. Горизонт планирования вновь сузился до решения одной задачи – добраться до места.

А там… там будет видно.

Часть девятая

Окопная

Нас привезли в Троицкий район Луганской области за двадцать пять километров от ЛБС.

В первый же день нам сообщили, что мы теперь – штурмовая рота, резерв танковой армии на Купянском направлении. На десять дней к нам были прикреплены опытные инструкторы, не понаслышке знавшие, что такое штурмовать укреплённые позиции.

Выгрузились мы в длинной, растянувшейся на несколько километров лесополосе, затерянной посреди бескрайних полей. Полгода назад здесь уже жили солдаты, поэтому нам не пришлось рыть новые блиндажи, и мы заняли старые, лишь немного навели порядок внутри, даже починив печку, пахнувшую дымом и сырой землёй.

Ко мне подошёл 65-й, протягивая литровую армейскую кружку, полную до краёв черным кофе. Я удивлённо поднял бровь.

– Такой объём… Нестандартно.

Он улыбнулся, и в его глазах на мгновение отразился далёкий мирный дом:

– Дома всегда такой пользовался. Налью полную какао, и мои трое по очереди отпивают. Ритуал, понимаешь?

Он рассказал, что до мобилизации работал на «Мосфильме», отвечал за реквизит в каждой сцене.

– Самое сложное было, – голос его стал тише, – когда в конце съёмок какая-нибудь звезда-героиня разрывала контракт. Для новой актрисы приходилось пересматривать весь хронометраж,

Я слушал его внимательно, и ему, видимо, было приятно делиться этим сокровенным, кусочком другой, почти нереальной теперь жизни. В этих рассказах была тоска по нормальности.

Утром прибыли инструкторы: Парамон, Черкес, Буря, Бумер и Журналист. Их внешний вид был не то чтобы не впечатляющим – он был шокирующе непарадным. Запылённая, пропотевшая форма, лёгкие бронежилеты с минимумом обвеса, и главное – лица, скрытые под какими-то хаотичными, нестрижеными бородами, волосы, отросшие почти до лохматого вида.

Они совсем не походили на гладких спецназовцев с учебных полигонов. Рядом с ними наша новая, сверкающая камуфляжем и тактильными подсумками экипировка выглядела вызывающе новогодней. Наверняка, у них тут же родилась мысль: «Московские тиктокеры приехали на войну снимать блоги».

Мы в сотый раз погрузились в кузова КАМАЗов и отправились к глубокому оврагу, расположенному в двух километрах от нашей посадки и предназначенному для организации учебных мест.

За день мы создали там мини-полигон с несколькими площадками для личной пристрелки оружия, для стрельб из гранатомёта, с имитацией стен с окнами для отработки стрельбы из укрытий. Уже на следующий день каждый взвод, сменяя друг друга на площадках, отрабатывал учебные элементы по индивидуальной огневой подготовке.

Черкес и Буря занимались с каждым бойцом, поправляя стойку, хват, дыхание.

Парамон учил азам работы из-за укрытия: «Выглянул – очередь – убрался! Не геройствуй! Герои быстро погибают».

Журналист, молчаливый и цепкий, работал с гранатомётчиками.

Бумер вбивал в нас основы взаимодействия в «двойках» – минимальных боевых единицах.

Объясняли они всё доступным, грубоватым армейским языком, без лишней теории, только то, что может конкретно спасти жизнь.

Пять дней ушли на огневую подготовку, следующие четыре – на тактику. Скрытные выдвижения группами в предбоевом порядке, разворачивание в боевой порядок, а затем отработка штурма условных позиций противника с условного рубежа.

Взвод огневой поддержки работал учебными снарядами, подавляя условные вражеские укрепления.

Чера с Барсом не уставали отрабатывать с нами связь, заставляя до автоматизма заучивать утверждённую таблицу переговоров и культуру радиообмена.

– Эфир – не для болтовни! Эфир – для дела! – гремел Барс.

Рации у всех были аналоговые «Баофенги», и только командный состав и замы распоряжались цифровыми «Киросанами».

Мы бегали в бронежилетах целыми днями, пот лился ручьями, но и прогресс был виден невооружённым глазом.

За эти десять дней ребята из растерянных гражданских превратились в подобие настоящих солдат. Конечно, этого было мало, чтобы сделать из нас суперштурмовой отряд, но общее настроение стало боевым, появилась уверенность в себе и товарищах.

В заключительный день мы провели комплексную тренировку по боевому слаживанию в составе всей роты.

Взводами, скрытно перемещаясь в предбоевом порядке, мы вышли на условный рубеж атаки, совершили боевое развёртывание и после огневой поддержки из учебных ВОГов с АГС пошли на штурм.

Я, несмотря на свои сорок с лишним лет, в своём бронежилете бежал в полную силу, показывая молодым, что возраст – не оправдание. Мы пропотели в эти дни и телом, и душой.

На следующий день прибыл майор Киров из командования группировки, чтобы провести с командирами взводов теоретическое занятие по экипировке штурмовиков. Выглядел он как Дольф Лундгрен из «Универсального солдата» – стальной взгляд, идеальная форма, красивая, будто с витрины, экипировка, с эффектно размещённой аптечкой на ремне.

Он рассказывал про «первый эшелон экипировки», с придыханием перечисляя необходимое количество жгутов, перевязочных пакетов и их аналогов, даже продемонстрировал стропу для переноса раненых. Глядя на него, было ясно: сам он на штурмах не бывал, и его опыт ограничивался парадными площадками и теорией. От человека на такой должности ждали разбора тактики, тонкостей выдвижения на рубежи, а он нёс околесицу про набор санитара.

Ещё он сказал нам почти торжественным тоном:

– Перед штурмом будет работать авиация, затем дальняя артиллерия, после – миномёты, потом АГС совершит дополнительное подавление, и штурмовикам, то есть вам, останется только зайти и зачистить опорник.

После таких слов возникало обманчивое чувство, будто эта поддержка вселяет стопроцентную уверенность, а отказ от штурма равносилен измене Родине.

У нас оставалось ещё три дня. Проверив рюкзаки, мы решили докупить всё необходимое.

У меня были два товарища, Павел и Михаил, с которыми мы когда-то строили «Остров Мечты» в Москве.

С началом СВО они вплотную занялись доставкой гуманитарной помощи солдатам и мирным на новые территории. Связь была лишь 2G, но когда я дозвонился до Паши, он несказанно обрадовался. Я попросил его помочь с передачей посылок от родных для моего взвода. Не просил прямой гуманитарки – нам хватало, пусть везут тем, кому нужнее. Он с радостью согласился. В Москве организовали пункт сбора, и встреча была назначена в ближайшем населённом пункте.

Вечером Павел и Михаил приехали целым кортежем из пяти машин: три внедорожника и две «Газели». Мы перегрузили посылки в кузов нашего КАМАЗа.

Я поблагодарил всех, передавая приветы родным на камеру, скрывая лицо под балаклавой. Павел от себя вручил мне хороший бинокль и несколько больших контейнеров с домашними пряниками.

– Это моя тётушка печёт, прямо у себя на кухне, – сказал он с тёплой улыбкой. И передал ещё мешок от неравнодушной бабушки с вязаными шерстяными носками.

Я снова поблагодарил Павла, Михаила и всех, кто с ними рисковал. Ведь дорога в зону СВО была смертельно опасной, а они, гражданские, шли на этот риск ради нас.

Вернувшись в посадку, ребята с каким-то особым благоговением разбирали посылки, подписанные именами и позывными, узнавая почерк своих жён и матерей.

У нас было ещё дня три в запасе, хотя конкретной задачи пока никто не знал.

Утром я провёл занятия по картографии в приложении «АльпинКвест» на смартфонах, подробно показав, как пользоваться картами и определять азимут.

Ночью Барс из снайперской винтовки подстрелил кабана, который бесстрашно приблизился к нашему лагерю. Сибирь, наш бывший ветеринар, разделал тушу и разделил мясо между всеми взводами. Мы устроили праздничный ужин с жареным мясом и кофе со сливками. Это был прощальный ужин перед предстоящим походом в ад.

Я позвонил своей любимой жене:

– Завтра выдвигаемся, связи, наверное, не будет. Поцелуй за меня дочурку. Я тебя люблю, – голос дрогнул, но я сумел взять себя в руки.

Утром поступила команда от Черы грузить всё имущество роты в КАМАЗы и переезжать на новое место ближе к ЛБС для последующего выдвижения на штурм.

Переезд занял весь день. На место мы прибыли только ночью. В кромешной тьме разгрузили снаряжение в очередной посадке и рассредоточились по взводам вдоль неё. Здесь уже были выкопаны блиндажи и линия окопов.

Землянка, в которую я вошёл, была лишена каких-либо благ: сырая, тесная, её единственная функция – укрытие от огня, транзитное проживание на день-два.

Примерно в двух километрах от нас стояла позиция нашего танка. Прямо на наших глазах на него с противным жужжанием спикировал дрон «Баба Яга» и сбросил взрывное устройство. Мы увидели ослепительную вспышку и ночное зарево горящего танка, с разлетающимися в темноте снопами искр. Это зрелище было завораживающим и одновременно ужасающим.

Я, выставив боевое дежурство по два человека каждые два часа, спустился в землянку спать, но сон совсем не шёл.

Утром прибыл начальник разведки местного полка, майор с позывным Зевс – рябое, грубое лицо, сопровождаемое четвёркой молчаливых спецназовцев.

Это был полк, в оперативное подчинение которого нас передали. Он провёл совещание в бронированном кузове «Урала», замаскированном в лесополосе. На планшетах и смартфонах с «АльпинКвестом» он передал нам маршруты выдвижения, координаты наших будущих позиций и точек противника.

В дальнейшем командиры взводов ушли к своим бойцам, а Чера и Барс остались с Зевсом обсуждать детали.

Как мы поняли, основной штурм уже начался. Наша задача, как силы второй волны, – выдвинуться и дополнить накатывающую атаку, закрепиться на взятых позициях.

Весь день мы готовили экипировку: поправляли разгрузки, снаряжали магазины патронами, пулемётчики набивали ленты. Все готовились к бою, и в глазах у ребят, старательно отводящих взгляд, читался немой животный страх.

Поступила команда первому взводу Спрута грузиться в КАМАЗ. Их должны были подбросить на три-четыре километра до рубежа переднего края.

Я же собрал своих бойцов и попытался поговорить с ними о страхе.

– Он живёт внутри каждого из нас, – начал я, глядя в их напряжённые лица. – Древний страж, инстинкт самосохранения. Он сжимает живот ледяным комом, обостряет слух, заставляет сердце колотиться как бешеное. Это и есть страх. И на войне он твой постоянный спутник. Но в этом и есть ключ: он должен быть спутником, а не поводырём.

Я видел, что меня слушают.

– Помните, как Майк Тайсон нервно трясся перед боем? Адреналин закипал в крови, но он не сбежал с ринга. Он превратил эту дрожь в стальную ярость. Но к страху всегда норовит присоединиться паникёр – тот внутренний голос, что нашёптывает: «А вдруг не получится?» Его нельзя слушать. И того, кто сеет панику вокруг, тоже. Не зря же на корабле паникёров – за борт. Не из жестокости. Ради выживания всех.

– Страх – это не враг. Это топливо. Это острота восприятия. Страх нужен не для того, чтобы заставлять бояться, а чтобы предупреждать об опасности. Не дай ему командовать. Опасайся без трусости. Почувствуй эту грань. Заставь страх служить себе. Признай его. Отдели трезвый расчёт от панической выдумки. Доверяй братьям. Дыши глубже. И делай, что должен. Сила не в отсутствии страха. Сила – в шаге, сделанном вопреки ему.

Кто-то слушал, впитывая каждое слово, кто-то сидел, уставившись в землю, погруженный в свои мысли, а на заднем плане непрерывным аккомпанементом рвались снаряды…

Через два часа после группы Спрута уехала группа Людоеда, а с ними Чера. Барс остался командовать ротой в тыловой зоне. Начинало вечереть. В эфире аналоговых раций мы слышали, как группа Спрута из восемнадцати человек начала движение к назначенной точке. Было понятно, что они шли классически: головной дозор – четверо, основная группа – восемь, тыловой дозор – шестеро.

Через тридцать минут Тик-Ток, парень из подмосковного Зарайска, шедший в голове, доложил: «Надо мной висит „Мавик“».

В то время, в октябре 2023-го, культура работы с БПЛА только зарождалась, и командование часто относилось к дронам скептически. Группе приказали: «Не обращать внимания, двигаться дальше».

Ещё минут пятнадцать в эфире слышались их переговоры, шум шагов, тяжёлое дыхание. А потом первый сдавленный крик:

– У нас прилёты! Похоже, из миномёта, стодвадцатка! Азимут не можем определить! Укрыться негде! У нас трёхсотый! – голос был полон ужаса.

Через минуту ещё один:

– У нас тоже трёхсотый!

В течение часа прозвучали доклады уже о шести раненых. Спрут, голос его срывался, доложил, что оказывают помощь и выделяют людей на эвакуацию. Связь с головным дозором пропала – вероятно, все погибли.

Культура радиообмена рухнула после первых же разрывов, и в голосе каждого сквозили паника и отчаяние. Месяц тренировок и первый же штурм для группы Спрута закончился, так и не начавшись, под оглушительным огнём артиллерии.

Это известие легло тяжким камнем и на мой взвод.

Я старался сохранять ледяное спокойствие, бесстрастно анализируя ситуацию, пытаясь рассеять панические мысли солдат.

– Ошиблись с маршрутом, попали на пристрелянный квадрат. Учтём, – Говорил я ровным тоном.

Барс всю ночь вёл переговоры с остатками группы, пытаясь организовать эвакуацию раненых и отвод уцелевших.

Я распределил ночное дежурство и снова спустился в землянку, но сна так и не было.

Утром в семь ноль-ноль, наскоро выпивая кофе, я услышал крик Росомахи:

– Вторая группа Людоеда ведёт штурм! У них уже двое убитых: Капкан и Кот!

Мы бросились наверх и, затаив дыхание, ловили каждое слово в эфире. Слышно было, как Людоед не кричал, а рычал в рацию, управляя боем, распределяя людей. Три пулемётчика, как он докладывал, залегли на бруствере, подавляя огневые точки, а штурмовики ворвались в траншеи, зачищая окоп за окопом.

Наконец, прозвучала победная реплика:

– Опорник взят! Противник выбит! Ждём подмоги для пополнения боезапаса и эвакуации раненых!

Все вокруг взорвались ликующими криками, будто наша сборная забила победный гол. Это несказанно ободрило всех. Однако я понимал – рано радоваться.

– Готовиться! – скомандовал я. – Вечером наша очередь.

Барс сообщил, что группу Людоеда сменят штурмовики из другого полка, а мой взвод должен занять другую посадку. Задача будет поставлена на месте.

Вечером Барс разделил мой взвод на две части для безопасного выдвижения.

Первую половину повёл мой заместитель Уц. Моя же группа должна была выдвинуться утром в пять ноль-ноль. Так я получил ещё одну ночь в тыловой зоне в шести километрах от линии огня.

Весь вечер до темноты опорник, взятый Людоедом, поливали снарядами. Его заместитель Гора каждые десять минут голосом, полным боли и отчаяния (он был уже ранен), просил дать контрбатарейный бой. Людоед тоже требовал поддержки.

Барс пытался выяснить координаты вражеских миномётов и артиллерии, чтобы через старшего начальника нанести ответный удар.

Я спустился в землянку, пытаясь отдохнуть перед боем. Меня посетила крамольная мысль: «А ведь у меня нет сына, нет продолжателя рода. Я могу погибнуть, и на мне прервётся нить». Но тут же я поймал себя на этой слабости: «А если бы наши деды так же рассуждали под Москвой? Тогда бы немецко-фашистские захватчики прошли дальше и стёрли наш народ с лица земли. Но они смирились с реальностью, пошли и победили. Пусть после меня останется то, что есть. Человек предполагает, а Бог

Невольно в голове пронеслись слова из песни Юрия Шевчука: «Это всё, что останется после меня! Это всё, что возьму я с собой!»

Подъём в четыре утра. Быстро согрел кофе на горелке, начал методично надевать экипировку, проверять каждый подсумок, каждый карабин на рюкзаке. Вышел к КАМАЗу, где уже собрались мои бойцы.

К нам добавили Тренера и Грома – парня из моего военкомата. Пересчитал – нас было двенадцать. Водитель Калина – добрый парень из Курской области, часто рассказывавший о своей маме и её молитвах за него и его брата, обнял меня на прощание.

– С Богом! – сказал он просто. В его глазах стояли слёзы.

Нас высадили на окраине посадки. В предрассветной мгле мы, взвалив рюкзаки, двинулись вглубь, где нас ждали два проводника.

Углубившись в чащу, они велели ждать. Я попытался познакомиться с одним из них, представившись: «Тихий». Он равнодушно скользнул по мне взглядом и буркнул: «Кандалакша». Я понял – он каждый день водит на передовую таких, как я, и ему нет дела до наших лиц и позывных. Мы для него расходный материал.

Когда видимость улучшилась метров до десяти, тронулись. Я сразу распределил бойцов в предбоевой порядок, приказав идти нога в ногу. Мы шли, обходя поле по внутренней части посадки, короткими перебежками преодолевая открытые участки. Пройдя три километра в полной выкладке, группа начала выдыхаться. Проводник завёл нас в овраг, где мы рухнули на землю, пытаясь отдышаться.

В эфире я услышал свою группу Уца – они тоже куда-то двигались. Значит, мы рядом.

Пройдя ещё километра два, мы залегли в кустах по команде проводника: «Воздух!», и над нами с противным жужжанием закружился дрон-корректировщик.

Мы пролежали неподвижно минут двадцать, вжимаясь в землю, затаив дыхание. Один из проводников ушёл назад. Взрывы, сначала далёкие, теперь гремели всё ближе – или это мы приближались к ним.

Меня запросил Чера. Я доложил:

– Проводник ведёт к точке. Ждём, пока небо очистится.

К одиннадцати утра мы вышли к краю посадки. Перед нами лежала последняя пятисотметровая открытая поляна. Последний проводник, показав направление для броска, скрылся в обратном направлении, успев бросить на прощание: «Хорошего боя!»

Над нами снова зависли дроны, и в эфире прозвучало предупреждение: «Камикадзе!» Это были первые FPV-дроны с взрывчаткой, жужжащие как обезумевшие бензопилы.

Мы переждали, пока один из них с воем пронесётся мимо, и начали перебегать поляну двойками, к следующему рубежу. Там нас уже ждал Спрут и, загоняя в траншею, тянувшуюся вдоль поля, проводил по ней метров двести до какого-то укрытия. Траншея была настолько узкой, что моя экипировка с подсумками цеплялась за стены, сдирая комья глины.

В укрытии нас встретил полный нервный офицер с позывным Каспер и начал, тыча пальцем в планшет, ставить задачу. Объяснял он путано и сбивчиво, словно Чапаев Петьке на картошинах. Я понял суть: несколько дней назад был взят опорник ВСУ, но ночью противник контратаковал и почти полностью уничтожил наши силы. Недавно вышли в эфир двое уцелевших, сообщили, что враг снова наступает, и мы должны немедленно прийти на помощь.

Я вышел на связь с Черой:

– Какой-то Каспер ставит задачу штурмовать.

– Выполняй, – был лаконичный ответ.

В этот момент метрах в пятидесяти от нас разорвались два миномётных снаряда, и мы бросились в укрытие.

Спрут с поникшим видом рассказал, как его группу разнесло миномётами. Оставшиеся в живых теперь сидят в погребе соседнего посёлка, боясь высунуть нос.

Из соседнего блиндажа вышел Людоед. Он сообщил, что помощь так и не подошла, и он принял тяжёлое, но единственно верное решение – вывести всех уцелевших вместе с ранеными, так как боеприпасы были на исходе, оставаться означало угодить в плен.

Ко мне подошли Росомаха и Архангел.

– Тихий, – негромко сказал Архангел, – там, куда нас посылают, всех уже убили. Мы не справимся.

Я посмотрел на него твёрдо.

– Неправда. Там остались двое наших, и мы сейчас двинемся им на выручку.

Я понимал, что классическое выдвижение здесь не подойдёт. Разделил всех на боевые двойки.

Первыми – Архангел и Росомаха. Затем – я и Электрик (из взвода Спрута). Далее – Цезарь с Физиком, Вихрь с Голливудом, Турист (из второго взвода) с Бинтом (из четвёртого), замыкающие – Тренер с Громом.

Рядом валялся ящик с гранатами Ф–1. Я набил ими свой сбросник – штук десять.

Архангел подошёл бледный:

– Тихий, изжога замучила до тошноты.

Я скинул рюкзак, достал маленькую бутылочку «Фосфалюгеля» и дал ему отпить. Подошёл Спрут, попросил тоже. Я дал каждому по глотку, и сам принял. Ритуал, будто глоток спирта перед смертельной атакой.

Светило яркое, почти безмятежное осеннее солнце. Архангел и Росомаха, посовещавшись, скинули свои тяжеленные рюкзаки.

– С ними не пробежать, – пояснил Архангел. – Путь девятьсот пятьдесят метров поля и двести вдоль посадки.

Они обнялись на прощание, как обречённые, и первыми рванули через открытое пространство.

– Держать дистанцию сорок метров! – крикнул я им вслед.

Когда они скрылись из виду, я взвалил свой пятидесятилитровый рюкзак и, сказав Электрику: «Держись сорока метров, поехали!», рванул следом.

Повесив рацию на разгрузку, с автоматом наготове я двинулся лёгкой, экономичной трусцой. В голове всплыли слова школьного физрука: «Никогда не стартуй с ускорением, как на короткой дистанции. Стартуй медленно, ускоряйся плавно. Всегда оставляй силы на финальный рывок».

Неожиданно в сознании пронеслась песня «Чижа»:

Хэй, ой да конь мой вороной!

Хэй, да обрез стальной!

Хэй, д, густой туман!

Хэй, ой да Батька-атаман!

В рацию мне кричали каждую минуту:

– Тихий, Тихий, меня чуть не убило, миномёт!

Я отвечал спокойным, почти бесстрастным голосом:

– Не паникуем. Продолжаем движение. Я уже впереди.

Тропинка была накатана гусеничной техникой.

На середине поля я начал натыкаться на свежие трупы. Пять, десять… Один солдат лежал, свернувшись калачиком с застывшей протянутой рукой.

Многие лежали с открытыми глазами, застывшими в последнем удивлении, глядя в серое небо или в какую-то незримую даль, которую уже никогда не увидят.

Всего я насчитал около пятнадцати тел до самой посадки.

Всё поле было изрыто воронками как лунный пейзаж, порождённый адом. Над головой неумолимо висел «Мавик».

Я ускорил шаг. Взрывы рвались в десятках метров, земля содрогалась. Оглянувшись, я увидел, что Электрик сильно отстал. «Догоняй! – крикнул я. – С меня крепкий чай!» Он кивнул и прибавил скорость.

На этом пути жизнь и смерть сплелись в нерасторжимый клубок. СУДЬБА выбирала, кому уцелеть.

Дорога свернула вправо, сузилась до тропы. Теперь через каждые пять метров лежали изуродованные, разорванные снарядами тела.

Пробежав ещё сотню метров, я увидел опорник и двух солдат, которые махали нам из окопа. Деревья вокруг были словно обугленные спички, без единой ветки. На поверхности валялись десятки трупов, в самых неестественных позах,

Один из солдат, отчаянно жестикулируя, кричал: «Быстрее, ко мне!»

Я подбежал и спрыгнул в окоп, который оказался мне по горло. Голова оставалась на поверхности. Инстинктивно присел. Сквозь оглушительный грохот разрывов мы кричали друг другу в уши.

– Наконец-то! Сколько вас?

– Двенадцать! – проревел я, пытаясь перекричать вой.

– А где первые двое? – он показал в сторону фронта.

– Там, в землянке. Надо вылезти и пробежать метров тридцать до следующего окопа.

Опорник представлял собой четыре бойницы, развёрнутые в сторону тыла (теперь нашего), с входами со стороны противника, соединённые стометровой линией окопов, и две отдельно стоящие землянки, до которых нужно было добегать по поверхности.

– Вы… «Вагнера»? – спросил он, окидывая взглядом мою качественную экипировку.

– Нет. Мобики.

– Вот те на, – разочарованно выдохнул он. – Мобики мобиков на штурмах меняют. Вот и пришло это время.

Электрика, едва он подбежал, сразу отправили в дальнюю землянку. В трёх метрах от окопа с воющим звуком врезался в землю миномётный снаряд. Нас засыпало комьями земли и обломками веток.

– А где враг? – закричал я.

Он показал в конец траншеи:

– Там был ночной бой. Кажется, никого живого не осталось, наши там полегли. Мы туда ещё не ходили.

Я понял, что кроме меня, сейчас никто не решится на зачистку трёх передовых бойниц неподалёку.

Сняв автомат с предохранителя, в низкой, пригнувшейся стойке я двинулся по траншее. Ко второй бойнице нужно было свернуть по ответвлению вправо и пройти метров двадцать. Узкий ход, пахнущий сырой глиной и порохом. Уже при подходе было видно, что она пустая – тёмный прямоугольник амбразуры ничего не скрывал. Но я, как учили, не доверился первому впечатлению: одновременно с выставленным стволом резко заглянул за бревна укрепления, чтобы убедиться в этом окончательно. Пусто. Вернувшись в основную траншею, двинулся дальше. Третья бойница от прямого попадания снаряда на половину была разрушена. Её, развороченную, с грудой брёвен и земли я заметил ещё издалека – она стояла ровно посередине между второй и четвертой, если считать целые.

Пришлось замедлить ход, цепляясь за осыпающиеся края стен. Заглянув в чёрный провал, я увидел в дальнем, ещё держащемся углу тёмный, прислонённый к стене труп погибшего. Лица не было видно, только сгорбленная, неестественная поза. А ближний угол был густо завален обгоревшими, почерневшими вещами, похожими на комья чёрной земли. Оттуда тянуло гарью и чем-то тяжёлым, сладковатым. Проверив угол глазами и стволом, двинулся дальше, к следующему тёмному прямоугольнику в стене.

Поперёк траншеи лежало дерево и пришлось встать на колени, чтобы на четвереньках проползти вперёд, при этом направление ствола держать в сторону возможного противника. В последней никого не было…

Я выглянул из окопа и увидел на поле метров за триста движущиеся силуэты.

По рации передали: «Внимание, противник движется в сторону опорника!» Не дожидаясь их приближения, я вскинул автомат, поймал в прицел коллиматора первую фигуру и выпустил короткую очередь. Сменил магазин – ещё одна.

Ушёл в укрытие на перезарядку, и в этот момент наши миномёты отработали по наступающим. В прицел я больше никого не видел – видимо, отступили, поняв, что опорник занят.

Но артобстрел по нашему новому укрытию усилился. Я вернулся по окопам и увидел, как боец встречает мою последнюю двойку. Нашёл удобный выход и перебежал в отдельно стоящую землянку на самом фронте. Она была крошечной, два на два с половиной метра. «Не блиндаж в Барвихе», – мелькнула мысль.

Внутри в углу, забившись как испуганные дети, сидели и дрожали от страха Росомаха, Архангел и Электрик.

Обстрел становился всё яростнее – противник, видимо, засёк наше прибытие и решил сместить нас с позиции артиллерией. Один из снарядов ударил прямо по краю крыши из брёвен, внутрь посыпались щепки и земля. Росомаха, у которого началась истерика, закричал:

– Тихий! Они сейчас нас всех тут убьют, закопают в этом «блинчике»!

Я посмотрел на него холодно и сказал тихим, но стальным голосом:

– Солдат, вы потеряли боевой дух. А это серьёзнейшее преступление.

Затем снял рюкзак и повесил его на торчащий из крыши гвоздь.

– Всё будет хорошо, – добавил я уже спокойнее.

Моё внешнее спокойствие подействовало на них как ушат холодной воды. Они понемногу стали успокаиваться.

Переждав ещё несколько разрывов, я выскочил из землянки и, перепрыгивая через поваленные деревья, запрыгнул в окоп, нырнув в бойницу к своим ребятам.

– Раненые есть? – первым делом спросил я.

– Нет, все целы, – доложили мне.

Те двое мобиков, что нас встречали, вскоре ушли в тыл к своему подразделению.

Теперь опорник был полностью на мне. Я разместил бойцов в двух бойницах по четыре человека. В первой – Цезарь, Физик, Турист и Бинт. Они были бледны, глаза выдали шок от увиденного поля смерти. Каждый, наверное, уже представил себя на месте тех, чьи тела остались там, на земле.

– Тихий, – негромко сказал Цезарь, – этот опорник пристрелян. Мы здесь не усидим, рано или поздно накроют.

Я положил руку ему на плечо:

– Держись. Запросим поддержку.

Я указал им их сектор обстрела – левый фланг, и приказал организовать дежурство по очереди.

Пробежал во вторую бойницу. Там были Вихрь, Голливуд, Тренер и Гром.

– Командир, – пожаловался Вихрь, – спину сорвал, надо менять.

– Договорились. Первым на ротацию пойдёшь.

Голливуд, молодой парень, сияя своей голливудской улыбкой, бодро отрапортовал:

– Всё в порядке, командир! Я даже не испугался!

Я видел, что он врёт, пытаясь скрыть страх, но его наигранный оптимизм был лучше истерики.

Позвал Тренера, и мы пробежали до последней бойницы, укрываясь от свиста снарядов.

Объяснил ему сектор ответственности – правый фланг. Вернулся в свою землянку, где сидели Архангел, Росомаха и Электрик. По рации вызвал Уца. Он доложил, что находится в шестистах метрах в другом конце этой же посадки, потерь нет, закрепились. От сердца отлегло – мой взвод был в сборе и цел.

Достал цифровую «Киросан» и вышел на Черу.

– Чера, задача выполнена. Потерь нет.

Он ответил благодарственным тоном:

– Тихий, принял. Спасибо.

Чувствовалось, что принял информацию с облегчением. Понимал: сегодня он сможет доложить командованию, что штурмовой взвод Тихого закрепился на позиции. И главное – без потерь. Маленькая, но победа.

Ещё не стемнело, как в эфире раздалась длинная пулемётная очередь со стороны Уца, затем голос Сибири:

– Они пытаются обойти нас с фланга!

Завязалась перестрелка, длившаяся минут пятнадцать. Наконец, Уц доложил:

– Отбились. Враг отошёл.

Ещё одна маленькая победа.

Барс добавил в эфир:

– Братцы, молодцы! Координаты передавайте, мы им сейчас насыпем!

Мы, вчерашние гражданские, возможно, выглядели любителями на фоне кадровых военных, но тот факт, что мы смогли потягаться с ними на передовой, воодушевлял несказанно.

С наступлением темноты артобстрел стих –

Я вышел из землянки и осмотрелся. Мы были на высотке, обзор был отличный. Справа – поле и дорога на холмы, за которыми виднелся спальный район Купянска и какое-то предприятие. Прямо – поле и посёлок-развязка. Слева – дорога к железной дороге.

Опорник имел тактическое значение, но цена, заплаченная за него, казалась непомерной. Хотя, кто я такой, чтобы судить? Войну каждый видит со своего окопа. Полковник – с карты и сводок. Лейтенант – с КП роты. Дроновод – с экрана монитора в чёрно-белых пикселях. Сержант – из щели между камнями, куда прячется от осколков. Солдат – с земли перед своим прицелом. На всех уровнях командования могут ошибаться.

Достал из рюкзака тепловизор и распределил ночное дежурство, первым поставив Архангела. Достал бутылку с водой, сделал долгий глоток. И только тут заметил, что из четверых в землянке рюкзак только у меня.

– Вам всем на десяток лет меньше, чем мне, а поленились рюкзаки тащить! – прикрикнул я. – Теперь будем вчетвером с одним рюкзаком жить?

Но тут же понял, что отчитываю их, как своих детей-несмышлёнышей. Дал каждому попить, достал протеиновые батончики. Они ели их медленно, смакуя каждый крошечный кусочек, как изысканное лакомство.

Проверил посты. Ребята в других землянках тоже пришли в себя, сказали, что еда у них своя есть, но вода закончилась. Вернувшись, я по «Киросану» запросил у Черы воду и провиант. Он пообещал прислать гонца к семи утра.

Пока было тихо я подтащил бревно к землянке, соорудив из него козырёк, а из плащ-палатки сделал дверь. Получилось нечто вроде предбанника, который расширил наше жизненное пространство.

Вынесли тело погибшего из землянки, перекинули через бруствер. Трупный запах въелся в стены и спальники, вызывая тошноту, но к нему постепенно привыкаешь.

С наступлением темноты прилетели дроны-«кукушки» со сбросами. Тяжёлый гул моторов на низкой высоте был хорошо слышен. Было около шести сбросов, но после дневной артиллерийской канонады эти взрывы казались лишь хлопушками, хоть и более прицельными.

В семь утра ещё в темноте я отправился к условленному месту – сгоревшей технике в середине посадки – за рюкзаком с провиантом. Ребята, ещё не отошедшие от вчерашнего шока, боялись высунуть головы. Нужно было показать пример. Уже у самой техники, заслышав жужжание «камикадзе», я нырнул в яму под поваленными деревьями, где лежало несколько тел. Затаился. Дрон пролетел мимо. Крикнул:

– Есть кто?

Отозвался боец Курсант из взвода Людоеда. Он передал мне рюкзак и спросил:

– Трофеи есть?

Я покачал головой:

– Жизнь висит на нитке, а думаешь о прибытке?

Взял рюкзак и побежал назад.

По пути подобрал гранатомёт РПГ–7, оброненный, видимо, Цезарем или Физиком. Добежав до окопа, передал его Бинту и велел вызвать по одному представителю от землянок для раздела сухпайка.

На рассвете снова загрохотало. Длинная очередь из пулемёта, и голос Уца: «Накат!» Противник снова попытался атаковать с левого фланга. Но Сибирь и 65-й отбили атаку. Чера с помощью наших дроноводов с воздуха координировал действия.

После отбитой атаки начался самый страшный шестичасовой артобстрел. По нам били всем, что было, включая танки. Снаряды ложились так, что земля содрогалась, а внутренности выворачивало.

Я жевал армейскую жвачку – вычитал где-то, что она помогает снять давление на уши от разрывов.

В рацию я кричал координаты, пытаясь организовать контрбатарейную борьбу. Чера и Барс отвечали, что пытаются связаться со старшими. Шесть часов ада.

Я предположил, что враг готовит новое наступление: под прикрытием этого огня между разрывами просматривает в бинокль местность, но противника не было видно. «Опять эта мысль – каждый видит войну из своего окопа. Возможно, у наших проблемы со снарядами, с логистикой…»

К обеду обстрел стих – видимо, и у врага обеденный перерыв. Архангел, уже окончательно освоившийся, взялся за готовку. Я достал газовую горелку, и он сварил нам горячую кашу и кофе. Мы впервые за долгое время поели досыта горячего. Лица у всех порозовели.

– Вот, после хорошего обеда и война не война, – заметил я.

Но вскоре обстрел возобновился, хотя уже и не такой яростный.

С наступлением сумерек я обошёл посты. Ребята заметно воспряли духом.

Тренер, сидя в бойнице, сказал:

– Тихий, я думал, это никогда не кончится. Повернешься на один бок – взрыв рядом, на другой – ещё один. Замер на месте – опять разрыв. Слава Богу, закончилось.

Я похлопал его по плечу:

– Держись, братан. Мы справимся.

Вспомнил, как в детстве, в жаркое сухое лето, я собрал всех дворовых ребят, и мы молились о дожде. И он пошёл. Я мысленно повторил ту детскую молитву, прося дождя, чтобы укрыл нас от дронов.

И случилось чудо – полил сильный, непрерывный дождь. Мы с Архангелом вышли и, не боясь «глаз с неба», натянули над окопом маскировочные сети, значительно расширив своё жизненное пространство.

Утром Чера сообщил, что к нам придут два «карандаша» – союзники-разведчики, и что будет налажена ротация – по четыре человека через день. Пришли двое – Якудза и Верный, поселились в соседней землянке. Нас стало больше. Дождь лил два дня. За это время подошли специальные группы, которые эвакуировали большинство тел погибших. Мы наполнили все пустые бутылки водой, немного обустроили быт.

Ротацию проводили по жребию. Я достал три спички, одну надломил:

– Тяните.

Короткую вытянул Электрик.

– Ты завтра – на ротацию.

Он обрадовался.

– А почему три? – спросил Росомаха.

– Меня не в счёт, – ответил я.

С каждым новым бойцом, прибывавшим на ротацию, я проводил инструктаж. Вот пришёл Джордан.

– Прежде чем выйти из землянки, послушай небо. Услышал выход снаряда – присядь, жди разрыва. Если бьют не по нам – двигайся. Если по нам – в укрытие. Наша задача: держать опорник, пока идёт общее наступление. Мы создаём плацдарм. Главная задача – выжить!

Так я говорил каждому.

Когда дожди прекратились, обстрелы возобновились, но уже не с такой плотностью. Ребята научились определять координаты вражеских орудий и оперативно докладывать.

Быт в окопе был сведён к примитивному, «животному минимуму». Землянка – наша «берлога» – всегда пахла сыростью, потом, порохом и сладковатым, приторным запахом разложения, который въелся в бревна и земляные стены. Мы привыкли к нему, как привыкаешь к фоновой боли.

Спали вполуха, в полном обмундировании, прижав автомат к себе, как ребенка. По очереди дежурили у выхода, чтобы успеть запрыгнуть от внезапного прилёта, вглядываясь в темноту через прицелы ночных тепловизоров, уши напряжены до предела, пытаясь отличить шорох ползущего разведчика от шелеста ветра в мёртвых, обугленных ветках.

Утро начиналось не с пения птиц, а с далёкого или близкого грохота арты. Первым делом – проверка связи и доклад «жив-здоров». Потом – скудный завтрак: несколько глотков процеженной и кипяченой воды, размоченный в ней сухарь или полоска вяленого мяса. Сигареты стали

Мы не мылись неделями. Грязь засохла коркой на коже, смешалась с потом и салом. Лицо покрывала густая, нечеловеческая усталость. Но в глазах, особенно после удачно отбитой атаки или точного попадания нашей артиллерии, проскальзывала искорка – не радости, нет – скорее, злорадного удовлетворения, что ещё один день прожит не зря, что врагу нанесён урон.

Именно в такие моменты, сидя в окопе и деля с ребятами последний пакетик чая, я ловил себя на мысли, что эти грязные, пропахшие смертью траншеи стали нашим домом. Ненавистным, опасным, но домом. Здесь мы делили последнее, здесь спали, прижавшись друг к другу для тепла. Здесь, преодолевая страх, отражали атаки. Эта окопная жизнь, тяжёлая и беспросветная, закаляла нас, сплачивала в некое подобие семьи, скреплённой грязью, потом и кровью, пролитой вместе.

С провизией было не легче. Привезти горячее питание было невозможно. Сухпайки, что нам передавали, часто были взяты с убитых. Это был невольный, жуткий грабёж, диктуемый инстинктом выживания. После прилётов, если была хоть какая-то передышка, мы, преодолевая внутреннюю дрожь и отвращение, подползали к телам погибших из других подразделений. «Прости, брат, – шептали про себя, отстегивая чужой рюкзак, – тебе уже не надо, а нам ещё воевать». Каждый такой рюкзак тяжело давался нам морально, напоминая о той цене, которую заплатили другие.

Но и эти пайки несли на себе следы войны. Консервные банки бывали пробитыми осколками, и их содержимое, смешанное с ржавчиной и грязью, приходилось выкидывать. Шоколад и галеты часто были раскрошены взрывной волной в труху. Мы аккуратно разворачивали смятые, пропитанные пороховой гарью упаковки, вытряхивали крошки на чистый бинт и делили их, как последнее сокровище.

Однажды в пайке, доставшемся от погибшего, мы нашли заветренный, наполовину съеденный батончик «Сникерс». Его разломили на четыре части, и каждый, зажмурившись, медленно рассасывал свой крошечный, липкий кусочек, пытаясь растянуть это давно забытое удовольствие из прошлой жизни.

А Архангел, тот самый, что ещё недавно трясся от страха в землянке, нашел своё призвание в хозяйственных и инженерных делах. Он не только фильтровал воду и варил еду.

Однажды, во время ночного обхода периметра, он наткнулся на искусно замаскированный вход в небольшой погребок – бывший склад ВСУ. Оттуда он притащил два потрёпанных мешка. Из них на свет божий явились настоящие сокровища: десятки банок тушёнки, «сделанной в Украине» и подписанной забавной для нашего глаза кириллицей «Тушнина», пачки бельгийского кофе в пакетиках, лапша быстрого приготовления и супы-минутки. Это открытие стало для нас настоящим пиршеством.

Но главной его специальностью стало минно-взрывное дело. С наступлением темноты Архангел, как тень, проползал по переднему краю нашего опорника, и его умелые руки выставляли растяжки и минные заграждения на всех вероятных путях подхода противника. Он работал молча, сосредоточенно, и после его ночных вылазок мы все чувствовали себя чуть спокойнее, зная, что наш периметр теперь защищён не только бойцами, но и невидимой смертоносной паутиной.

Разведчики рассказали, что в километре есть ещё один опорник ВСУ, откуда и идут вылазки. Его много раз пытались штурмовать, но безуспешно.

На девятый день Якудза и Архангел, надеясь на опыт первого, решили сделать разведку. Я, вероятно, зря, разрешил. Их засекли, открыли огонь, и вскоре по ним начали работать миномёты. Архангел притащил на себе раненого Якудзу. Осколки пробили ему оба бедра. Он был в шоке, лицо искажено болью и страхом. Мы оказали первую помощь, наложили жгуты, я сделал укол обезболивающего. Крови было много. Эвакуировать сразу не могли – начался обстрел.

Архангел, не раздумывая, вызвался вынести его вместе со Скаутом. Они вернулись через два часа, доложив, что доставили его в пункт сбора раненых. Я был горд за Архангела – из напуганного «салаги» он превратился в надёжного и смелого бойца.

Утром – снова бой. Пулемётные очереди и работа вражеского танка с железной дороги. Я успел засечь его и доложить координаты, но он скрылся.

Через час меня вызвал Джордан с мрачным голосом. В землянке за ним был Джаггер, наш санинструктор, весь в грязи, с трясущимися руками.

– Тихий… – начал Джаггер, голос его срывался. – По нашей землянке… прямое попадание… От танка… 65-й… он был у входа… его… его разорвало пополам. Прямо на моих глазах. Одю контузило, раненый… он убежал. Я… я чудом выжил… дополз до вас.

Для меня это был удар ниже пояса. Первая невосполнимая потеря в моём взводе. И самый жизнелюбивый, самый светлый человек – 65-й, с его литровой кружкой, рассказами о «Мосфильме» и троих детях. Он, который всегда был на позитиве, который делился последним. Теперь его не стало. Я отвернулся, сжав кулаки, чтобы не выдать охватившей меня боли и ярости.

– Пусть земля ему будет пухом, – прошептал я, вытирая внезапно навернувшуюся слезу.

Мы все понимали, что можем погибнуть, но когда это происходит с твоим товарищем, с тем, с кем ты делил хлеб и страх – это ранит по-особенному, оставляя в душе шрам, который не затянется никогда!

Через три дня на ротацию ушёл Архангел, а пришёл Сибирь, который именно теперь, в этих условиях проявил себя особенно ярко. Когда на несколько часов стихал огонь, он моментом превращался в главного «арсенального». Устраиваясь прямо в окопе или в тесной землянке, он собирал у всех автоматы и пулемёты, и под аккомпанемент дальних разрывов и свиста осколков его сильные, привыкшие к тонкой работе пальцы разбирали затворные группы, прочищали стволы шомполами, смазывали механизмы.

– Солдат, чьё оружие чисто – живой солдат! – говорил он своим негромким, уверенным голосом, заставляя даже самых нерадивых отдавать ему свои «стволы».

Он же организовал «мастерскую» по снаряжению магазинов, следя, чтобы каждый патрон был чист и правильно уложен в ленту. Эта его методичная, спокойная работа под вой снарядов действовала на ребят успокаивающе, возвращая крупицу нормальности и контроля над ситуацией.

Сибирь был человеком кристальной честности и прямоты. Он никогда не говорил о других «за глаза», любую проблему или недовольство высказывал человеку прямо в лицо, но делал это без малейшей злобы, как-то по-деловому. Он не терпел интриг, сплетен и шептаний в углу. Его авторитет был так высок, что при нём даже самые отъявленные болтуны предпочитали держать язык за зубами. В его присутствии чувствовалась какая-то особая, суровая справедливость.

Провизию нам по-прежнему носил Казах, весёлый парень, штатный повар роты, превратившийся в такелажника.

Чера спросил, не хочу ли я на отдых. Я отказался, попросил лишь найти мой рюкзак с витаминами, сменными носками и контейнером пряников. Завтра у Сибири предстоял День рождения, хотелось его порадовать.

Казах нашёл рюкзак и передал его. Барс по рации поздравил Сибирь, и все ребята в эфире присоединились к поздравлениям. Сибирь рассказал, как

Мы сварили кофе на всех и разделили «тётушкины» пряники. Я переодел носки – неописуемое блаженство. Сидя в окопе, меня посетила глубокая мысль, развившая прежнюю: «Каждый не только видит войну из своего окопа. Он ведёт из своего окопа свою войну».

Окоп – это не только траншея под Купянском, набитая холодной землёй. Окоп – это стол волонтёра, заваленный собранной гуманитаркой, где каждая банка тушёнки, каждая аптечка – это выстрел по врагу, это спасённая жизнь. Окоп – это кресло старой бабушки, чьи пальцы, несмотря на дрожь, терпеливо вяжут тёплые носки, чтобы согреть солдата. Это кухня тётушки, где она печёт пряники. Всё это их линия обороны.

И, конечно же, самый глубокий и тяжкий окоп – это сердце матери, жены, сестры, ребёнка. Их окоп – это гулкая тишина дома, где каждый звонок отзывается и надеждой, и страхом. Их война – это ежедневное ожидание, вера, написанное сообщение, посылка с любимыми сладостями и тёплыми носками. Их бой – это борьба с отчаянием, это сохранение домашнего очага как крепости, куда боец должен вернуться.

Приближался день рождения моей жены. Я любил её безумно и хотел как-то поздравить. Вспомнил стихи своего друга Сергея Ефимова и попросил Акулу, мобилизованного из Тамбова, снять на телефон моё поздравление, чтобы после ротации переслать ей.

«Каждый день в тебя по уши, словно школьник, влюбляться,

В моём сорок плюс возрасте мне опять девятнадцать.

Без тебя я похож на безумного мота,

Ты сейчас по Москве, а я – по окопам,

Живём порознь по суетливым маршрутам,

Где прожить вопреки ожиданиям как будто.

Нам за это достанется откуда-то Свыше…»

И пусть она знает, что мы воюем здесь не из ненависти. Ненависть – плохой попутчик, она выжигает душу. Мы воюем ради любви. Любви к нашим детям, нашим старикам, нашей земле. Чтобы то Зло, что пришло, не захлестнуло ту любовь, что мы храним в своих сердцах. Чтобы у наших дочерей было будущее. Чтобы по утрам они могли спокойно пить какао из больших кружек, а не прятаться в подвалах от снарядов. Мы щит. Грубый, железный, в грязи и крови, но щит, за которым жизнь должна продолжаться.

Прошло ещё несколько дней. Обстрелы продолжались. Чера сообщил, что мне пора на отдых.

Рано утром я вышел в тыловой район. На командном пункте, устроенном Черой и Барсом в подвале разбитого дома, я увидел, как на меня смотрят глаза товарищей из боевого братства – с уважением и признанием. Барс обнял меня:

– Братец, хорошо выглядишь.

Чера сказал:

– Тихий, спасибо тебе за всё. Отдохни сегодня. От роты мало ребят осталось. Опорник рядом с Уцем надо брать. «Союзники» помогут профессионалами, и твоя помощь нужна. Завтра с утра – к Уцу.

Я, конечно, согласился.

* * *

Ночь провёл в относительном покое, но тело и нервы помнили каждую минуту на передовой. В пять утра, в кромешной тьме я уже выдвигался к позициям Уца.

Опорный пункт противника, растянувшийся на двести метров в длину и сто в ширину, был словно разъярённый, осаждённый форт. Два фланкирующих пулемёта на востоке и севере, стрелковые позиции на юге и наблюдательные посты на западе – каждый клочок земли простреливался. Но у каждой крепости есть своё слабое место. Здесь это была мёртвая зона на юго-востоке, стык между всевидящим оком пулемёта и зорким наблюдателем.

Именно сюда, в эту щель в обороне, устремился первый боец, неся на себе четыре одноразовых гранатомёта. Пока напарник прикрывал его огнём, он занял выгодную позицию. С этой точки весь опорник был как на ладони, без единого препятствия.

Раздался хлопок выстрела, и первая реактивная граната понеслась к восточной огневой точке. Затем, почти не целясь, на юг, на север, на запад. Точные выстрелы накрыли ключевые узлы обороны противника.

Пока враг приходил в себя от внезапного удара, начался второй акт атаки. Бойцы двух групп, словно тени, рванули с ускорением. Одна – к северной стороне, другая, огибая периметр, – к западной. В это время первый боец, холодно оценив обстановку, выпустил ещё две гранаты: одну по южной позиции, где засели четыре ВСУшных стрелка, и две – по западным наблюдательным постам. Хаос и паника стали его союзниками.

С юга в прорыв устремились ещё три бойца. Координатор действий оставался в центре, направляя их, как дирижёр управляет оркестром. Тем временем последний боец совершил дерзкий обход через север и вышел в тыл к западным позициям, обрушив на ошеломлённого противника шквальный огонь.

Оборона противника рухнула мгновенно. Расчёты на южной позиции были уничтожены сразу. Два пулемётчика, пытавшиеся покинуть северную позицию, были сражены выстрелами в спину. Ещё один был убит при попытке бегства с восточного направления. Один из врагов остался в восточной точке и был добит осколками гранаты. То же самое произошло и на севере – граната Ф–1 положила конец сопротивлению внутри укрытия. Те, кто попытался бежать с запада, были настигнуты и ликвидированы.

Лишь одному из обороняющихся удалось вырваться и скрыться по тропе на северо-запад в сторону других укрепрайонов. Ещё один враг, поняв бессмысленность сопротивления, сдался в плен.

Победа далась не без потерь. Один из атакующих бойцов был убит на месте прямым попаданием снаряда из автоматического гранатомёта, бившего с дистанции в восемьсот метров.

Но команда прозвучала чётко и ясно: «Всё чисто!»

Опорник был взят. Оставалось лишь закрепиться на завоёванном рубеже.

Нарушив субординацию, я спросил у Уца по рации:

– Уц, апартаменты не по статусу?

– Тихий, чем богаты… – парировал он.

Моя новая позиция оказалась в двухстах метрах от опорника – восемь ячеек на два человека каждая, вкруговую, без ходов сообщения. Размер – 70 см в ширину, 180 в длину, с «лисьей норой». Про эти «апартаменты» я и говорил.

– Перемещаюсь к вам с юга, – предупредил я по рации и, пробежав по окопам, втиснулся в крошечную землянку, бывшую вражескую огневую точку. Мы быстро вынесли свежие тела и заняли оборону. Почти сразу начался обстрел.

В землянке, размером один на 2,5 метра, нас было трое, когда к нам втиснулся четвертый – Лёва, контрактник из Нижнего Новгорода. На СВО он с первых дней. Мы мгновенно нашли общий язык. Жилистый, быстрый, с умным и расчётливым взглядом настоящего вояки. Я тут же начал

– Ты, наверное, строителем был?

– В прошлой жизни, – кивнул я.

– Славный денёк сегодня, – заметил он.

– Для кого-то последний, – мрачно парировал я.

Мы едва помещались вчетвером сидя. Два других контрактника, Малыш и Самурай, просматривали записи с трофейного GoPro.

Вдруг сквозь грохот разрывов я услышал нарастающий, знакомый жужжащий звук.

– Всем тихо! – крикнул я.

В следующее мгновение FPV-камикадзе врезался мне в ногу. Мир замедлился и сжался в точку. Я зажмурился, мысленно уже представив скорый взрыв…

Но взрыва не последовало. Открыв глаза, я увидел, что подвесной заряд просто отвалился, а сам дрон, перевернувшись, заглох. Все четверо хором на выдохе прошептали: «Неразрыв!»

Малыш, недолго думая, схватил неразорвавшуюся шашку, выскочил из землянки и швырнул её как можно дальше в поле. Лёва тут же доложил о случившимся по рации.

Мы все по одному рванули из восточной землянки: я с Лёвой – в западную, Малыш с Самураем – в северную. В западной было уже трое, плюс мы вдвоём – яблоку было негде упасть. Лёва, прижавшись к стене, прошептал:

– Сейчас второй прилетит туда же. Потом вернёмся.

Мы переждали, услышали взрыв на месте нашей прошлой позиции и, убедившись, что небо чисто, ринулись обратно.

Я сразу занялся расширением укрытия, соорудив над окопом навес из брёвен и веток. Вскоре ко мне подбежали Цезарь и Гусь, несказанно обрадованные встрече. Успели даже вскипятить воду и сварить кофе.

Через час – снова жуткое жужжание «бензопилы». Мы плотно завесили вход спальником и забились в дальний угол. Взрыв прогремел прямо у входа, засыпав его землёй. Адресная работа дронов была куда страшнее хаотичного артобстрела. Мы снова рассредоточились. Цезарь и Гусь ушли в северную землянку, мы с Лёвой остались вдвоём.

Вскоре наша артиллерия, наконец, отработала по позициям противника – видимо, подавили и расчёт FPV, и досаждавший нам миномёт.

Был уже вечер. Я достал из рюкзака баночку вяленого мяса, сварил кофе. Сидя в тесноте, мы с Лёвой закусывали солёным мясом и строили планы. Нужно было оборудовать НП на северо-западе.

Поступила команда собрать трофейное оружие и броню для отправки командованию.

Мы с Лёвой и ещё парой бойцов собрали несколько АК–74 и пулемёт Ares Shrike. Вечерело.

Я отошёл от землянки с лопатой, чтобы начать копать НП. В это время подошла группа за трофеями, и на несколько минут образовалась кучка из восьми человек. В суматохе никто не услышал зловещего свиста падающей мины…

Раздался оглушительный взрыв. Ударная волна долбанула мне в плечо и шею, сбила с ног. В глазах потемнело, а в ушах зазвенело. По наитию, как говорится «на автомате», я пополз обратно к землянке. Рядом один за другим рвались новые снаряды. Я вполз внутрь, где вповалку сидели шестеро, и, переползая через них, рухнул в дальний угол.

– Шея… плечо… – просипел я.

Лёва достал фонарик:

– Тихий, у тебя кровь. Под броником.

– Не страшно? – спросил я, уже понимая ответ.

– Шутишь? – строго сказал Лёва. – Ты «трёхсотый».

Я передал по рации: «Ранен. Трёхсотый». Спросили, могу ли эвакуироваться сам. Короткий ответ: «Да».

Дождавшись паузы между разрывами, я оставил рюкзак ребятам, проверил автомат и выскочил из землянки.

«Двигаюсь на эвакуацию!»

Путь в три с половиной километра по темноте, через поле, усеянное трупами и воронками, дался мне невероятно тяжело. Нога подворачивалась, рана ныла, кровь сочилась по спине. Я шёл, стиснув зубы, движимый одной мыслью – дойти. Над головой пролетел «Мавик», но ему я был не интересен.

На пункте эвакуации меня уже ждал Джаггер. Он помог снять бронежилет, уложил в укрытии, быстрыми, точными движениями засыпал рану кровоостанавливающим порошком, наложил давящую повязку. Потом снова помог надеть броник, взвалил мою здоровую руку себе на плечи и повёл вглубь тыла в медпункт, где можно было оказать полноценную помощь.

Дорога до медпункта в ближайшем населённом пункте показалась вечностью. Каждый шаг отзывался резкой болью в плече и шее, голова кружилась от потери крови.

Наконец, мы добрались до полуразрушенного здания, где и был развёрнут медпункт. Внутри пахло антисептиком, пылью и сыростью. Санитары усадили меня на стул, сняли бронежилет. Затем вкололи обезболивающее и антибиотик.

Вошёл Чера, его лицо было уставшим, но уверенным. Он крепко сжал мою ладонь:

– Тихий, всё, брат, отвоевался. Спасибо. Ты молодец, держались, как надо.

С ним зашёл Барс, всегда более эмоциональный, обнял меня одной рукой, стараясь не задеть рану:

– Выздоравливай, братец. Опорник держится, твои ребята – орлы. Теперь наша очередь.

В его глазах читалось неподдельное облегчение, что ещё одного из своих вывезли живым.

Меня внесли внутрь и уложили на стол. Подошёл медбрат, мужчина лет сорока с усталыми, но опытными глазами. Он аккуратно разрезал мою форму и снял повязку, которую наложил Джаггер. Его пальцы осторожно ощупали рану, затем он взял пинцет и зонд. Я стиснул зубы, глядя в потолок.

– Везёт же некоторым, – медик покачал головой, и в его голосе прозвучало что-то вроде профессионального одобрения. – Твой броник тебя спас. Видишь?

Он указал пинцетом на глубокую вмятину и рваный край бронепластины на моём жилете, валявшемся рядом.

– Осколок вошёл по касательной, рикошетом. Слепое осколочное ранение в первую зону шеи. Глубина – сантиметра четыре. Но траектория… – он присвистнул, – совсем немного, буквально пара сантиметров в сторону – и он бы порвал тебе подключичную артерию или дошёл до сердца. Ты в рубашке родился, командир.

Молча кивнув, я посмотрел на свой израненный броник, которому я стал вечным должником.

Я закрыл глаза, слушая привычный уже гул артиллерии, но на этот раз издалека.

Я был жив.

Эпилог

На этом моя история могла бы подойти к концу, если бы не война, которая продолжалась.

Впереди были ещё многие месяцы на этом нелёгком, опалённом огнём пути. Пути, который для кого-то только начинался, а для кого-то уже завершился навсегда.

К сожалению, до последней страницы этой истории уже не дойдут многие.

Погиб Калина – наш водитель, тот добрый парень из Курской области, что всегда с теплотой рассказывал о своей маме и её молитвах.

Погиб Архангел, который из напуганного мальчишки превратился в отважного бойца, научился побеждать страх и до конца оставался верным долгу.

Погиб Сибирь – наш надёжный «медведь», настоящий стержень, чья вера в правое дело и любовь к Родине были несокрушимы.

Погиб Мангуст, чьё мужество навсегда вписано в летопись.

Погибли многие и многие другие достойные воины, с которыми мне выпала честь делить окоп, паёк и все тяготы этой страшной, но необходимой войны.

Они пали не напрасно. С честью и достоинством, ценою своей единственной и неповторимой жизни они отстояли интересы нашей страны – России.

Они стали тем самым щитом. Щитом, который принял на себя сталь и свинец, чтобы за ним могли жить

Их имена не сгорят в пламени забвения.

Они навсегда останутся не просто строчками в списках безвозвратных потерь. Они – в ветре, что гуляет в степях, в шелесте листьев тех самых посадок, где они приняли свой последний бой. Они – в мирном небе, которое мы всё чаще видим над головой, ценой их невероятных усилий. Они – в самой земле, которая, приняв их кровь, стала навеки священной.

Эта война открыла нам страшную и простую истину: у Родины нет запасных сыновей!

Каждый, кто ушёл в вечность на этом рубеже, был уникален, был любим, каждый, кого не дождались, оставил в этом мире незаживающую рану – в сердцах матерей, жён, детей, друзей.

Но в то же время они оставили нам и своё наследие. Не наследие ненависти или мести, а наследие ответственности.

Ответственности за ту Россию, которую они спасли. За её будущее, которое теперь обязаны строить мы, оставшиеся в живых. Строить так, чтобы их жертва не была тщетной.

Чтобы страна, ради которой они отдали всё, становилась сильнее, справедливее, мудрее.

Чтобы то Добро, ради которого они шли на смерть – любовь к семье, дому, родному краю – всегда было сильнее любого Зла.

На смену нам, мобилизованным осенью 2022-го, придут другие.

И наш долг – передать им не только навыки и тактику, но и память о наших павших братьях: Калине, Архангеле, Сибири, Мангусте, 65-м – обо всех, чьи жизни стали строкой в великой и трагической поэме обороны Отечества.

И пока мы помним их – они не мертвы.

Пока мы несём в себе частицу их стойкости и их любви – они сражаются с нами.

Вместе мы обязательно победим.

Посвящается всем героям, павшим за наше Отечество.

Вечная память и слава.

9 ноября 2025 года,

г. Калининград

Спасибо за чтение

Вернуться к книге