Истребительный батальон

ГЛАВА ПЕРВАЯ

АЛЕКСАНДР РОМАНОВ

ИСТРЕБИТЕЛЬНЫЙ БАТАЛЬОН

ПОВЕСТЬ

Три десятилетия минуло с того дня, когда над нашей страной взметнулось черное пламя войны. Уже седыми ветеранами стали те, кто насмерть сражался за свою землю, новые молодые рощи поднялись на месте спаленных дубрав. Но все так же неизгладима в сердцах людей память о бессмертных подвигах советских воинов, мужественно прошедших ратный путь от границы до Волги и от Волги до Берлина. Через призму годов эти подвиги видятся еще масштабней и величественней.

В основу предлагаемой читателю повести А. Романова положены подлинные факты и события — история глубокого рейда по тылам врага истребительного батальона 92-го пограничного полка, в проведении которого автору лично довелось участвовать в конце 1941 года на территории Курской области.

Ставя перед собой задачу не ограничиваться документальной точностью описания данной операции, а создать обобщенные образы товарищей по оружию и передать сложную атмосферу того периода, автор, естественно, должен был изменить некоторые ситуаций и подлинные фамилии, что, безусловно, не снижает достоверности воспроизводимых событий.

Стойкость и верность долгу, железная воля и бесстрашие, готовность любой ценой спасти жизнь товарищей — вот те черты, которые отличали на фронте воинов-пограничников, вписавших не одну славную страницу в летопись Великой Отечественной войны. Именно эти черты автор и старался запечатлеть в поступках и действиях героев повести.

Перед вечером повалил мокрый снег. Он падал густой белой завесой, тихо ложась на затвердевшую колею дороги, хлопьями оседал на ветвях деревьев, стоявших вдоль обочин, тонкой пеленой заволакивал опустевшие поля. Запоздалая зима, словно заботливая няня, старательно бинтовала землю, скрывая от людских глаз ее обнаженные раны. Теперь под снежным покровом не было видно ни сгоревших на корню хлебов, ни траншей, избороздивших поля, ни брошенного в спешке домашнего скарба, ставшего для беженцев ненужным и обременительным. Лишь кое-где чернели похожие на крупные оспины воронки от авиабомб, на дне которых холодно поблескивала еще не застывшая вода.

Сидя в кабине старенькой «эмки», судорожно подпрыгивавшей на выбоинах, Бурцев пристально всматривался вперед сквозь треугольник, расчищенный «дворником» на ветровом стекле, будто впервые открывая для себя и эти снежные хлопья, что, влетая через открытое окно в кабину, таяли на его до синевы выбритых щеках, и эту царившую вокруг тишину, и непривычно пустынную прифронтовую дорогу, по которой лишь изредка проносились встречные автомашины. Вдыхая прохладный, пахнущий снегом воздух, он чувствовал, как его уже немолодое натруженное тело наливается той легкой бодростью, которую испытывает обычно человек после долгого сна. Эта внезапная встреча с зимой, с освежающей чистотой первого снега словно сняла с его плеч гнетущий груз воспоминаний.

Достав папиросу, Бурцев осторожно чиркнул спичкой и, зажав в широких ладонях дрожащее пламя, глубоко затянулся. Мерцающий свет на мгновение скользнул по его крупному грубоватому лицу с заметно выступающими скулами и массивным округлым подбородком. Из-под сдвинутой назад ушанки выступали залысины, продолжавшие и без того широкий крутой лоб с глубокими извилистыми морщинами. Левую щеку почти до самого уха пересекал багровый шрам — след осколка. Этот шрам и насупленные густые брови придавали ему хмурый, даже несколько суровый вид.

Взглянув на сидевшего рядом водителя — кряжистого широкоплечего парня в стеганом ватнике и ушанке, лихо заломленной на затылок, Бурцев вдруг вспомнил, как однажды вот так же ехал с ним вдоль Днепра, когда из-за облака вдруг вынырнул «мессершмитт» и стал гоняться за машиной, расставляя вокруг огненные сети трассирующих пуль. Шарапов и тогда был спокоен, как сейчас. Может быть, благодаря его выдержке они выиграли тот неравный поединок, чудом дотянув на захлебывающемся моторе до зарослей тальника.

Это было совсем недавно, каких-нибудь два месяца назад. И вот уже курская земля. Опаленная, изрытая скопами и рвами. Просто не верилось, не хотелось верить, что с начала войны не прошло и полугода, а враг уже в центре России, за сотни верст от той пограничной заставы у Сана, где памятным июньским утром Бурцев водил своих бойцов в первую атаку. Было трудно представить, что все увиденное и пережитое за это время — ночные зарева пылающих городов и сел, черные смерчи у взорванных переправ, тысячи смертей и увечий, раздирающий душу вой сирен — могло вместиться в одно лето.

Шарапов, словно угадав мысли подполковника, заметно окая по-волжски, сказал:

— Наконец-то пожаловала, матушка… Теперь отлетались фрицы…

Бурцев ничего не ответил. Навстречу, прижимаясь к обочине, чтобы дать место машинам, шла колонна пехотинцев в белых овчинных полушубках. На шапках-ушанках, на плечах, на туго набитых вещевых мешках лежал липкий снег, и это придавало им вид сказочных богатырей.

Судя по ладно пригнанному обмундированию и по тому, как солдаты легко печатали шаг, можно было догадаться, что это новое, только что прибывшее пополнение, направляющееся в сторону фронта. И то ли потому, что Бурцев давно не видел бойцов с такой выправкой, то ли из каких-то других побуждений, он приказал водителю остановиться и, выйдя из машины, долго вглядывался в лица солдат, словно надеясь увидеть среди них кого-то знакомого. Проходивший мимо офицер отделился от колонны и, отдав честь, хотел было доложить, как это положено при встрече со старшим начальником, но Бурцев остановил его жестом и теплым, обмякшим голосом спросил:

— Сибиряки?

— Так точно, товарищ подполковник…

— Хорошо… Продолжайте…

— Есть продолжать…

Лейтенант лихо повернулся кругом и, прищелкнув каблуками, побежал к своей колонне. Бурцев достал из кармана платок, не спеша вытер мокрое от снега лицо и снова сел в кабину. Шарапов, взглянув сбоку, заметил, как у подполковника под туго застегнутым воротником гимнастерки быстро забегал вверх-вниз острый с выпирающим хрящом кадык. Он хорошо знал, что такое бывало с Бурцевым редко, лишь в самые напряженные минуты. А что сейчас взволновало подполковника, водитель так и не смог понять.

…На западную границу подполковник Бурцев прибыл за год до начала войны. Городок, где находилось командование пограничного отряда (он был назначен начальником штаба), чем-то напоминал южное курортное местечко с аккуратно подстриженными газонами, залитыми солнцем аллеями, немудреными фонтанчиками, около которых с утра до вечера резвилась детвора. Даже воздух здесь был необыкновенно легким и прозрачным, особенно на рассвете, когда с окрестных склонов по улицам города, словно по рекам, текла пронизывающая до озноба лесная прохлада.

Особенно радовались переезду на новое место жена Бурцева Анна Никитична и их шестнадцатилетняя дочь Аринка. Привыкшие к кочевой армейской жизни, они сразу занялись устройством жилья: разбили перед окнами отведенного им флигеля

На службе у Бурцева с первых дней наладились хорошие деловые отношения. К его счастью, начальник погранотряда полковник Дорохов — уроженец донской станицы — во время гражданской служил, как и Бурцев, в Первой конной, и у них нашлось много общих знакомых. По вечерам они нередко оставались вдвоем и вспоминали о боях, в которых обоим приходилось участвовать.

— Откровенно говоря, — признался как-то Дорохов, по привычке потирая широкие ладони, — душа моя до сих пор там, в кавалерии. Но что поделаешь — служба, брат… — И перегнувшись через стол всем тучным корпусом, доверительно добавил: — Признаться, не представляю себе боя без кавалерии. Это же огненная лава, смерч! Русская армия исстари славилась своими пушкарями и драгунами…

«Так то же исстари — хотел было возразить Бурцев, но, увидев разгоревшиеся глаза старого рубаки, промолчал. Он тоже по-прежнему был влюблен в кавалерию. С ней была связана его юность, первые бои. Но будучи человеком трезвого ума, он понимал, что теперь против танков и авиации мало одного энтузиазма и сабельного звона. Нужны такие же стальные кулаки. А их он пока не видел, во всяком случае в приграничной зоне. И это не раз заставляло его задумываться.

Особенно удрученным Бурцев вернулся после инспекторской поездки по границе. За две недели он побывал почти на всех заставах, разбросанных на стокилометровом участке вдоль Сана, и нигде не обнаружил надежных оборонительных сооружений. В лучшем случае около застав были вырыты земляные блокгаузы с бревенчатым перекрытием и обычные траншеи.

Начальник шестой заставы старший лейтенант Гуркин, в полосе которого проходили на запад магистральное шоссе и железная дорога, рассказывал:

— Полгода назад к нам приезжала из округа группа саперных инженеров. Вместе мы выбрали точки для сооружения дотов, ходов сообщения, подземных линий связи. И вот с тех пор — ни слуху ни духу.

— А вы напоминали?

— Дважды.

— И что же?

Гуркин покраснел, на висках у него выступила испарина.

— Сказали, что я паникер. Врага будем бить на его территории…

— Это, конечно, так, — подтвердил Бурцев, — но предосторожность не мешает.

— И я так думаю, — обрадовался начальник заставы. — Хотя бы разрешили, мы сами что-то строили бы.

— Неплохая идея. Пришлите мне ваши предложения, — сказал, прощаясь, Бурцев. — И подумайте насчет помощи местного населения…

Прямо с заставы Бурцев поехал в штаб армейского корпуса, находившийся в сорока километрах от границы. По пути, проезжая извилистыми лесными дорогами, он видел несколько палаточных военных городков. Рядом с ними на аккуратно расчищенных площадках стояли рядами, поблескивая свежей краской, артиллерийские орудия, бронетранспортеры, грузовые автомашины. Под фанерными грибками застыли часовые.

«Может быть, напрасны мои опасения? — подумал Бурцев. — С такой армией, как наша, стоит ли думать об укреплениях? Кто посмеет сунуться…»

И тут же какой-то внутренний голос, идущий, должно быть, от его мужицкой предусмотрительности, возразил: «Береженого бог бережет. Франция тоже была не слабенькой. А лопнула, как орех…»

Командира корпуса генерал-майора Алексеева Бурцев нашел на полигоне. Вместе с группой командиров он стоял на командном пункте и наблюдал в бинокль за учебными стрельбами. При каждом удачном попадании генерал восторженно взмахивал руками и, сняв фуражку с алым околышем, старательно вытирал платком до черноты загоревшую бритую голову.

Бурцев, дождавшись паузы, представился.

— Что-то срочное? — строго спросил генерал.

— Да.

Они спустились вниз в небольшую комнату, увешанную образцами мишеней, и Алексеев, положив на стол фуражку, официально сказал:

— Слушаю.

Бурцев рассчитывал на более доброжелательную встречу. Достав портсигар, он не спеша закурил, как бы подчеркивая, что приехал не на доклад, а как сосед к соседу, и что разница в званиях и занимаемых должностях не может быть помехой в деловом разговоре. По-видимому, генерал, впервые взглянув на Бурцева живыми проницательными глазами, тоже понял некоторую неуместность своего столь официального тона и, как бы извиняясь, проронил:

— Запарился я с этими стрельбами. В день по два полка пропускаем. Так что случилось?

— Случиться пока ничего не случилось, — неторопливо начал Бурцев. — Но может… Только прошу заранее об одном. Приехал я к вам не по поручению командования, а, так сказать, по своей инициативе. Человек я здесь новый, возможно, потому мне многое кажется непонятным и даже странным. Прежде всего я хотел бы знать ваше мнение — может ли человек в окружении бандитов жить в доме с открытыми окнами и воротами?

— Это вы насчет границы?

— Да. Понимаю, этот вопрос вас может удивить, граница, мол, это наша забота. Все это так. Но ведь граница у нас одна, общая. И потому…

— Простите, как ваше имя отчество? — неожиданно спросил генерал.

— Иван Максимович…

— Так вот, дорогой Иван Максимович, неделю назад такой вопрос я задал нашему командующему армией. И знаете, что он ответил?

— Что?

— Он сказал, что у каждого из нас есть свои обязанности и мы должны прежде всего заботиться о том, как их лучше выполнять.

— Но ведь у нас есть еще и головы на плечах.

— Полностью с вами согласен.

Генерал встал, несколько раз прошелся из угла в угол и, остановившись против Бурцева, сказал:

— Если вы решите что-то строить на границе своими силами, охотно выделю вам наших саперов. Они все　равно строят учебные дзоты. Только не на границе, а вон там, в лесу.

— Благодарю, — поднимаясь, сказал Бурцев. — Рад, что мы познакомились.

…Строительство оборонительных укреплений на границе, несмотря на все старания Бурцева, началось лишь весной. Сооружение долговременных точек было поручено саперным подразделениям, а все остальные работы велись силами пограничного отряда и пехотных частей, дислоцировавшихся в приграничной зоне. Но дело осложнялось тем, что все сооружения возводились скрытно, преимущественно в ночное время, и потому всякий раз возникали трудности, которые надо было разрешать немедленно.

Теперь Бурцев, осунувшийся и почерневший от бессонницы, почти все время проводил на заставах. Вместе с военными инженерами выбирал точки, где в первую очередь следовало сооружать укрепления, договаривался с местными властями о людях для рубки леса, следил за соблюдением конспирации, ибо стало известно, что немцы усилили наблюдение за нашей стороной.

Однажды, вернувшись

— Случилось что-нибудь? — спросил он.

— У нас ничего. В городе неспокойно…

— То есть?

— В магазинах очереди за солью и спичками. Продукты скупают мешками. Все говорят о войне…

— Базарные слухи, — насупился Бурцев. — Кто-то нарочно сеет панику.

— Ох, Ваня, народ, он все знает. Вон соседка моя рассказывала, брат к ней приехал из села. Так крестьяне там тайком добро зарывают в землю, продукты припрятывают. Неспроста все это.

Бурцев молчал. Нагнувшись над тарелкой, он с аппетитом хлебал щи, держа в руке большой ломоть черного хлеба, густо посыпанный солью. Эта привычка сохранилась у него от отца, который, вернувшись с поля, вот так же ужинал, посадив около себя всех пятерых сыновей. А мать Агриппина Семеновна — высокая дородная женщина, рано поседевшая от забот, обычно стояла в сторонке возле печи и, скрестив на груди руки, умиленно посматривала на свое семейство.

— Писем из дому нет? — спросил Бурцев.

— Пока нет. Да ведь недели еще не прошло, как мы ответили.

Иван Максимович вышел на веранду и, закурив, стал медленно прохаживаться из угла в угол. По тому, как он часто затягивался папиросой, и по сошедшимся над переносицей бровям было видно, что он тоже чем-то озабочен. Минувшей ночью на одной из застав был задержан перебежчик. На допросе он заявил, что по ту сторону все окрестные леса и лощины забиты танками и мотопехотой, в спешном порядке восстанавливают мосты на дорогах, ведущих к границе, подвозят боеприпасы, продовольствие. Конечно, это мог быть и провокатор. Но Бурцев сам, бывая на заставах, не раз слышал по ночам отдаленный гул моторов, похожий на назойливое жужжание шмелей, — протяжное и монотонное, от которого становилось не по себе. Как человек военный, он хорошо понимал, что без надобности не восстанавливают в срочном порядке мосты и тем более не сосредоточивают войска у самой границы. С другой стороны, он, как и многие в то время, еще верил, что　немцы не рискнут начать новую войну, не развязав себе полностью руки с Англией. Что война с Германией неизбежна, в этом он не сомневался. Но где-то еще теплилась надежда, что это случится не так скоро и потому будет время сделать все необходимое для предотвращения внезапного вторжения. Так рассуждал Бурцев еще несколько дней назад. Но после допроса перебежчика он интуитивно почувствовал, что тучи уже сгустились. Эта мысль теперь преследовала его на каждом шагу.

После возвращения с границы Бурцев сразу же заехал в штаб отряда и, доложив Дорохову о подробностях допроса задержанного, спросил:

— Не думаете ли вы, что нам надо за счет тыловых служб усилить маневренные группы комендатур?

Дорохов вопросительно посмотрел на Бурцева.

— Считаешь, пора уже?

— Да, Петр Сергеевич, боюсь, гроза вот-вот разразится.

Они долго сидели молча, прислушиваясь, как по окнам густо барабанит крупный июньский дождь и откуда-то издалека доносятся раскаты грома, похожие на артиллерийскую канонаду.

— Не думал, что придется еще раз встретиться с ними, — сказал Дорохов. — Годков многовато. Ну, да ничего… Поднатужимся…

Он встал, подошел к висевшей на стене изогнутой казацкой сабле и, вынув ее из ножен, внимательно осмотрел.

— Не ржавеет. Подарок самого Буденного.

И, словно о чем-то вспомнив, сказал:

— Да, насчет усиления маневренных групп подготовь мне завтра приказ:

…После ужина, пока Анна Никитична и Аринка　занимались своими делами на кухне, Бурцев прошел в кабинет, достал из ящика письменного стола фотографию, где они были сняты всей семьей на берегу озера. Завернув ее в пергамент и положив в нагрудный карман, он боязливо оглянулся на дверь, опасаясь, чтобы жена или дочь не заметили. В тот миг он даже себе не мог признаться, что готовится к чему-то неотвратимому, что помимо его воли заставляло мысленно прощаться с только что обжитым домом, с самыми дорогими людьми, ради которых он готов был пойти на любые муки. Единственно, чего бы он хотел, чтобы жена и Аринка уехали отсюда куда-то подальше, чтобы не коснулась их эта жестокая неотвратимость. Но сказать им об этом так и не решился. Ведь другие семьи остаются здесь. Он просто не имел права воспользоваться тем, что знал о сложившейся обстановке больше, чем остальные. Такого он никогда бы себе не простил.

Сказав, что должен вновь немедленно выехать на границу, Бурцев, как обычно, попрощался с женой и дочерью и пообещал вернуться на следующий день к обеду.

Но вернуться не пришлось. На рассвете началась война.

…Откинувшись на спинку сидения, Бурцев сидел с закрытыми глазами, прислушиваясь к ровному гулу мотора. Шарапов старался вести машину как можно осторожней, чтобы не разбудить задремавшего подполковника, совершенно не подозревая, что тот не спит.

Перед Бурцевым вновь и вновь всплывали последние предвоенные дни, не по-детски серьезное лицо Аринки, понимающие глаза жены, их последние слова. Где они? Что с ними? Удалось ли им выехать в первые дни войны? А может быть… Нет, Бурцев никак не мог представить их погибшими и потому снова и снова воскрешал в памяти такими, какими запомнил в последний вечер. Мысленно говорил с ними, слышал их заразительный смех. Они были как две капли воды похожи друг на друга.

Почувствовав, что машина остановилась, Бурцев поднял голову и вопросительно взглянул на водителя.

— Развилка, — как бы извиняясь, сказал Шарапов. — И указателей нет.

Бурцев посмотрел на карту и, сориентировавшись, махнул рукой направо. Теперь дорога шла через поредевший лес. На прогалинах между деревьями кое-где виднелись одинокие фигуры часовых. В лесу, должно быть, стояло какое-то резервное подразделение. И этот внушительный вид часовых, и то, что в лесах, несмотря на напряженность обстановки, стоят резервы, еще больше наполнило Бурцева уверенностью. Чувствовалось по всему, что фронт готовился к решающим ударам.

…Штаб корпуса Бурцев отыскал на окраине небольшого городка, расположенного на берегу реки. Как и две недели назад, штаб размещался в двухэтажном здании бывшего детского дома, эвакуированного в тыл. Только теперь не видно было наспех протянутых проводов, кое-как замаскированных под деревьями штабных автомашин. Во всем чувствовался уже сложившийся армейский порядок.

У шлагбаума машину Бурцева остановил часовой в дубленом овчинном тулупе и, проверив документы, привычно вытянулся.

Доложив дежурному о своем прибытии, Бурцев присел около раскрасневшейся «буржуйки», отогревая озябшие руки. Как и в дороге, ему не терпелось поскорее узнать о причине спешного вызова в штаб корпуса. Может быть, наконец, его предложение одобрено?

Идея создания маневренного истребительного отряда возникла у Бурцева осенью, когда он после гибели на Днепре полковника Дорохова выводил остатки своего пограничного полка из так называемого юго-западного котла, в котором

Не располагающий достоверной информацией о сложившейся обстановке, Бурцев все же догадывался, что немцам, прорвавшим оборону на Днепре, удалось зажать танковыми клещами чуть ли не весь юго-западный фронт и, чтобы создать видимость сплошного наступления, они все время забрасывают в котел мелкие десанты, захватывают узловые дороги и мосты, сея среди окруженных панику.

Эти предположения Бурцева вскоре подтвердились. Разведчикам удалось захватить немецкого офицера. Пленный отказался давать какие-либо сведения, фанатично утверждая, что Москва и Ленинград пали и что фюрер уже назначил дату парада на Красной площади. Но обнаруженная при нем карта оказалась настоящим кладом. На ней красными треугольниками были обозначены населенные пункты с указанием частей и подразделений, дислоцировавшихся там. Вот тогда у Бурцева и созрело решение не просто выводить свою группу из окружения, а внезапными ударами уничтожать гарнизоны противника. С ним согласились майор Тарутин, исполнявший вместо него обязанности начальника штаба, и батальонный комиссар Травушкин, отступавший вместе с Бурцевым от самой границы.

Первый ночной бой за деревню, раскинувшуюся на берегу Псёла, прошел удачно. Сформированные Бурцевым ударные группы внезапно ворвались в село с трех сторон и полностью уничтожили вражеский гарнизон. Освободили около трехсот наших военнопленных, которых держали в огромной яме около кирпичного завода. Вооружившись трофейным оружием, они примкнули к отряду.

Теперь ночные налеты совершали чуть ли ни каждую ночь. К организованному, не потерявшему боеспособности пограничному отряду примыкало все больше разрозненных групп и бойцов, скрывавшихся в окрестных лесах и оврагах. Продвижение вперед, к линии фронта, которая, как предполагал Бурцев, находилась где-то в районе Белгорода, несколько замедлилось. Но зато противник ежедневно нес чувствительные потери и вынужден был в спешном порядке снимать мелкие гарнизоны, сосредоточивая их в крупных опорных пунктах.

Из окружения группа Бурцева вышла в конце сентября. Отыскав около Корочи штаб корпуса, Бурцев явился на доклад. Генерал Алексеев встретил его по-дружески. Выйдя из-за стола, обнял и, усадив за круглый столик, придвинул стакан чая.

— Вот, видишь, опять мы с тобой встретились. Очень рад. А за то, что сохранил отряд, большое спасибо. Мне рассказывали о твоих делах…

Вынув из планшета списки выведенных из окружения бойцов и командиров, Бурцев положил их на стол. Длинные прокуренные пальцы Алексеева жадно притронулись к пухлой стопке потрепанных листов. Увидев в конце порядковый номер, переваливший за тысячу, он встал.

— Молодец. Нам сейчас каждый боец дорог. Пограничников оставишь себе, остальных — на сборный. Что касается твоего предложения об истребительном батальоне, подумаем.

С тех пор они больше не встречались. А сегодня вечером Бурцева вдруг срочно вызвали в корпус.

— Вот и пришел твой день, — поднимаясь навстречу Бурцеву, сказал Алексеев. — Предложение о заброске в тыл противника истребительного батальона одобрено Военным Советом.

— Наконец-то, — обрадовался Бурцев.

— Теперь надо решить вопрос о командире. Кого бы ты порекомендовал?

— Если можно, — сказал, волнуясь, Бурцев, — прошу поручить мне.

Алексеев пристально взглянул ему в глаза.

— Откровенно говоря, другого не ожидал. Задание трудное. От твоего успеха будет зависеть успех всей операции. Но об этом ты подробно узнаешь в штабе. А пока готовься. Времени у тебя в обрез.

Из кабинета генерала Бурцев вышел радостный и окрыленный. На ходу одевая шинель, в дверях приемной он лицом к лицу столкнулся с высоким сухопарым полковником.

— Пральщиков? — радостно воскликнул он. — Вот

уж не думал тебя встретить здесь. Ты ведь, если не ошибаюсь, служил где-то в Сибири?

— Служил, — так же обрадованно ответил полковник, — а вот теперь меня с дивизией перебросили сюда. Очень рад, что, встретились. Сколько лет…

Бурцев, вспомнив, как ему навстречу шли колонны солдат в белых овчинных полушубках, спросил:

— Уж не твоих ли орлов я встретил в пути?

— Наверное моих.

— Отличная дивизия. Сейчас на фронте таких поискать.

— Выходит, будем воевать вместе? Ты все в пограничных?

— Да.

— Обожди меня, я сейчас доложусь генералу, а потом заедем ко мне.

Высокий, в хорошо облегавшей его сильные плечи шинели, Пральщиков выглядел гораздо моложе Бурцева, хотя были они одногодками. Кивнув головой, он легко зашагал по мягкой ковровой дорожке к кабинету, лихо позвякивая кавалерийскими шпорами.

…Впервые с Пральщиковым Бурцев познакомился в Москве. Это было вскоре после гражданской войны, когда Красная Армия спешно готовила свой командный состав. Тогда они и встретились в только что открывшейся школе краскомов. Бурцев приехал с юга, из кавалерийского полка, участвовавшего в штурме Сиваша. Молодой командир эскадрона, он отличился во время последнего боя, и командир полка, бывший питерский токарь Свиридов, вручая ему орден Боевого Красного Знамени, сказал:

— Храбрости тебе не занимать. А вот знаний маловато. Поедешь в Москву учиться.

Он перед строем снял с себя саблю и передал Бурцеву.

Это было настолько неожиданно, что Бурцев почувствовал, как в горле застрял колючий ком. Свиридову он и без того был многим обязан. Еще в германскую, когда их драгунский полк лежал в Пинских болотах, Свиридов вынес его раненого с поля боя. Потом они вместе участвовали в штурме Зимнего, обороняли Питер, а затем оказались на Волге, под Царицыном.

Свиридов был намного старше Бурцева. Но, несмотря на разницу в годах, он привык и полюбил этого добродушного парня. Ему нравилось в нем все — детская любознательность, смекалка, смелость. Это он рекомендовал Бурцева в партию, назначил командиром эскадрона.

Приехав в Москву, Бурцев растерялся. Без Свиридова ему было трудно. Как сын старается быть похожим на отца, так и он привык во всем подражать своему командиру. Даже перенял развалистую, неторопливую походку Свиридова, привычку смотреть в глаза собеседнику, говорить медленно и внятно.

И вдруг он оказался один. Бурцев почувствовал, как многого ему не хватает — и знаний, и житейского опыта, и умения налаживать отношения с незнакомыми людьми. По-видимому, сказывалась его скованность, та крестьянская стеснительность, которая часто даже смелых и решительных в бою людей делает робкими в обыденной жизни.

Первые дни Бурцев ходил насупившись, все подумывал, как бы вернуться в свой полк. Свиридову он часто писал длинные письма, заканчивая их неизменной просьбой отозвать его обратно в часть. Трудно сказать, чем бы все кончилось, если бы однажды Бурцев не увидел в комнате, где он жил, молодого высокого курсанта, который прибыл

Веселый и общительный, с залихватским курчавым чубом, который выбивался из-под фуражки, Пральщиков во всем был противоположностью Бурцева. И, может быть, именно это помогло им сблизиться с первых дней, а потом стать друзьями.

Позже Бурцев узнал, что Пральщиков родом из Самары. Перед войной учился в гимназии. А когда началась гражданская — добровольцем ушел на фронт.

— Я давно мечтал стать кавалеристом, — рассказывал Пральщиков своему новому товарищу. — Как только в город пришли красные, упросил взять меня в часть. Так и стал конником.

Их дружба крепла день ото дня. Бурцев, по натуре человек усидчивый и старательный, частенько делал за Пральщикова чертежи и контрольные работы, а тот помогал ему одолевать грамматику и геометрию, ходил с ним по музеям, с увлечением рассказывал о великих полководцах.

На последнем курсе Пральщиков неожиданно женился и из общежития переехал на дачу в Подмосковье. С Бурцевым теперь они виделись реже, только на занятиях. В их отношениях уже не было той прежней привязанности. Пральщиков заметно изменился.

— Жизнь, она, брат, скоротечна, — покровительственно говорил Пральщиков, — не успеешь оглянуться, как пролетит мимо.

Бурцев в таких случаях обычно отмалчивался. Для себя он давно решил, что снова вернется в свой полк. Он даже не мог себе представить, что сможет служить в какой-то другой части.

Вскоре ему повезло. Полк Свиридова был переформирован в кавалерийский пограничный отряд, и Бурцева отозвали к месту новой службы. С Пральщиковым они простились наскоро, пообещав не забывать старой дружбы.

И вот теперь, много лет спустя, судьба снова их свела.

Поговорить на этот раз не удалось. Прождав Пральщикова минут тридцать, Бурцев попросил дежурного передать полковнику извинения, и заторопился часть. Впереди было много неотложных дел.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Истребительный батальон, сформированный Бурцевым из кадровых пограничников, расположился в лесу, неподалеку от районного центра. Вырытые недавно землянки были уже по-домашнему обжиты. В них приятно пахло смолистым дымком от сосновых поленьев, пылавших в самодельных буржуйках. После долгих боев и отступлений этот устоявшийся быт казался сущим раем. Три раза в день дневальные приносили с полевой кухни котелки с дымящейся гречневой кашей, бидоны армейских шей, ноздреватые ломти хлеба. Хлеб выпекала жена лесника — богатырского телосложения женщина, которую пограничники прозвали «царь-бабой».

Жизнь входила в свою колею. По утрам в прокуренных землянках слышались немудреные солдатские шутки, раскатистый смех и даже дзиньканье балалайки, каким-то чудом оказавшейся в прифронтовом лесу.

Особенно уютно было в землянке командира первой роты старшего лейтенанта Гуркина, которая отличалась необычной чистотой. Связной командира роты Степан Чикунда, сын таежного проводника-охотника, обшил стены толстыми досками, настелил полы, сколотил стол, скамейки. Слева и справа от окна стояли две деревянные кровати с матрацами, набитыми душистым сеном. На стенах висели пучки засушенных трав и каких-то кореньев, о назначении которых знал только один Чикунда.

Молчаливый и задумчивый, Чикунда ни минуты не сидел без дела. Вот и сейчас, пока старший лейтенант брился, он, присев у железной печурки, старательно стругал длинную дубовую ветку. При каждом движении его припухшие губы вытягивались в трубочку, будто собирался дунуть на огонь. Черные как смоль волосы, которые он, должно быть, не стриг с самой границы, густой челкой спадали на лоб.

— Посох, что ли, мастеришь? — спросил Гуркин.

— Нет, лук. Сыну лесника. Хорош парнишка. На брата моего похож. Охотник будет…

— В лесу все вырастают охотниками.

Гуркин только было собрался уложить в футляр бритвенный прибор, как дверь распахнулась и на пороге появился весь в снегу лейтенант Голубев. Лицо у него было в ссадинах и кровоподтеках, левая щека вздулась и почернела.

— Что это с тобой? — поднимаясь, спросил Гуркин.

— Пустяки. В темноте напоролись на проволочные заграждения.

— А как с «языком»?

— Приволокли. Унтер попался. Здоровенный, сволочь.

Голубев, шатаясь от усталости, подошел к стоявшему в углу котелку с водой и, не переводя дыхания, с жадностью выпил его до дна.

— Спать хочу, — выдохнул он, вытирая рукавом мокрый подбородок. — Двое суток не спал…

— Обожди, сейчас Марину позовем, физиономию тебе надо подремонтировать.

Гуркин кивнул Чикунде, и тот выбежал.

Раздевшись, Голубев грузно опустился на кровать. Перед глазами поплыли огненные круги, глаза сомкнулись, голова сама упала на подушку.

Когда Марина вбежала, Голубев уже спал.

— Что-нибудь серьезное? — спросила она Гуркина.

— На этот раз отделался царапинами. Ты займись им, а я побегу, мне в штаб надо…

— Хорошо.

Попросив Чикунду согреть воды, Марина сбросила шинель и, присев рядом со спящим Голубевым, принялась осторожно обтирать ссадины смоченным в спирте тампоном. Его лицо судорожно подергивалось, время от времени лейтенант что-то бормотал, но так и не проснулся.

Всматриваясь в обветренное, возмужавшее лицо, Марина вспомнила, каким юным и восторженным прибыл Голубев к ним на заставу. Это было всего год назад. А казалось, прошла уже целая вечность.

…На границу лейтенант Голубев приехал из Саратовского пограничного училища. Застава, на которую его назначили, стояла почти на самом берегу Сана, среди высоких разлапистых пихт, от которых по утрам вливался в окна густой запах смолы.

Первая встреча с начальником заставы старшим лейтенантом Гуркиным его не обрадовала. Приземистый, сутуловатый, с покрасневшими от недосыпания глазами, он показался Голубеву мрачным и недружелюбным. Особенно запомнились его оттопыренные уши, словно вырезанные из жести, и короткая мясистая шея, в которую остро врезался целлулоидный подворотничок. Сидя за столом, Гуркин то и дело поправлял ладонью жидкие льняные волосы, которые тут же снова падали на крутой шишковатый лоб.

Весь вечер он расспрашивал Голубева о том, где он служил, учился, а на следующий день вечером, вызвав к себе, сказал:

— Вот что, Голубев… Понимаю, ты с дороги, устал. Но обстановка у нас тут сейчас сложная. Не мог бы ты сегодня сходить в наряд? Сержанта дам опытного. Заодно и с границей сразу познакомишься. А?

Этот неожиданный переход на «ты» подкупил Голубева. Несмотря на усталость, он согласился. И потом никогда не жалел об этом. Первый выход на границу запомнился на всю жизнь.

…В горах уже совсем стемнело. Сквозь густую пелену тумана почти ничего нельзя было разглядеть. Некоторое время Голубев и его напарник сержант Шегуров стояли у заставы с закрытыми глазами, чтобы после яркого света привыкнуть к темноте. И только после этого направились к ближайшей опушке. В лесу пахло сыростью. Трухлявые сучья и поваленные бурями стволы светились холодными фосфорическими огоньками, напоминавшими степных светлячков.

Они шли медленно и осторожно, стараясь ступать

на полную ступню и

Шегуров, шедший впереди, иногда нарочно пропускал между ног небольшой пень, чтобы проверить внимательность Голубева. Но тот уже знал об этом приеме «старичков» и поэтому осторожно перешагивал через «ловушки», чем доставлял сержанту немалое удовольствие.

У расщепленной молнией пихты Шегуров неожиданно остановился и сделал знак. Голубев залег в нескольких метрах от него и стал напряженно всматриваться в темноту.

Вокруг было тихо. Но вот до слуха Голубева донесся хруст обломившейся ветки. Шорох приближался. От напряжения резало глаза, по спине пробегали холодные мурашки.

Сейчас!

Лейтенант взял наизготовку карабин, но в это время кто-то стремглав бросился в сторону.

— Кабарга, — прошептал на ухо Шегуров и отвел его руку, уже готовую нажать на спусковой крючок.

Они снова двинулись в путь. Теперь за каждым деревом Голубеву мерещились притаившиеся тени, чьи-то устремленные на него глаза. Он чувствовал, как по вискам медленно скатывались капельки пота, ползли за воротник. Но было не до этого. Он должен был все время следить за сержантом, чтобы в темноте не отстать и не опозориться на всю заставу.

Наконец они пришли к назначенному месту и залегли под деревом. Шегуров, внимательно осмотревшись вокруг, указал Голубеву на просеку, за которой он должен наблюдать.

Первые полчаса прошли незаметно. Но вскоре от непрерывного напряжения глаза начали смыкаться. Голубев оглянулся на сержанта и точно так же поджал под себя ноги, засунул руки в рукава. Холодный осенний ветер пробирался под плащ и ватник, заползал за воротник. Голубев попытался сделать несколько движений, но сержант слегка коснулся его локтем, давая понять, что надо прислушаться.

«Опять?»

Но никто не появился. Наверное, где-то рядом пролетела ночная птица.

Туман постепенно рассеивался. На низком темно-синем небе появились первые звезды. Чтобы преодолеть дремоту, Голубев пытался их сосчитать. Но звезд высыпало все больше и больше, и наконец все небо покрылось огненными точками, которые мигали словно разгорающиеся цигарки. Может быть, это сходство и заставило его вспомнить о душистом сибирском самосаде, которым Шегуров угощал его перед нарядом. В пересохшем горле то и дело першило, ноздри, казалось, улавливали горьковатый запах дыма. Нет, теперь не отделаться от этой мысли.

До чего же хотелось курить!

Голубев старался отвлечься и принимался считать ближайшие сосны: десять, двадцать, тридцать, сорок…

Но даже сосны напоминали ему огромные папиросы, которые так и хотелось зажать в зубах.

Слева снова хрустнула ветка. Голубев опять насторожился. На мгновение он забыл о табаке и весь обратился в слух и зрение. Тянулись томительные минуты. Еще раз хрустнула ветка. Он толкнул плечом Шегурова, и тот ответил ему тем же.

В просвете просеки мелькнули две тени и тут же скрылись. Рука сама легла на приклад.

Шаги приближались. Голубев старался не дышать, но от этого давило в груди, рябило в глазах. Вот тени снова появились на просеке и пошли прямо на них. Наконец-то! Ну, теперь они не уйдут! Лейтенант на всякий случай расстегнул гранатную сумку.

— Пропуск? — строго спросил Шегуров.

Идущий впереди спокойно произнес пароль и подошел к ним. Голубеву все еще не верилось, что это свои. Он продолжал пристально всматриваться в лица, не поднимаясь из-за дерева. Наконец узнал — Гуркин.

Начальник заставы присел около Голубева.

— Замерз? — спросил на ухо.

— Нет, пока терпимо…

— А курить хочется?

Лейтенант промолчал.

— Ничего, привыкнешь…

Гуркин поднялся, похлопал дружески по плечу и ушел.

Некоторое время Голубев прислушивался к удаляющимся шагам, а потом опять принялся считать сосны.

Мороз на рассвете становился все крепче. Ветви деревьев покрылись синеватым инеем. Осыпаясь, он колючими звездочками застывал на стволе карабина. Где-то в горах засветились первые костры пастухов.

Пора! Шегуров толкнул его в спину, и они с трудом поднялись, растирая отекшие ноги. Обратный путь к заставе казался уже не таким долгим. Они шли быстро, хотя так же осторожно и бесшумно.

Вот и застава. Доложив о возвращении из наряда, они первым делом направились в столовую и свернули　по здоровенной «козьей ножке». В репродукторе послышался сначала сухой треск, а затем голос диктора:

— Говорит Москва! С добрым утром…

— С добрым утром! — улыбаясь, ответил Голубев. Он почувствовал, как по всему телу медленно растекалась сладкая усталость.

…Служба на границе все больше втягивала Голубева в размеренный круговорот. Теперь ему часто казалось, что он уже давно живет на этом небольшом выступе, острым треугольником врезавшемся в сопредельные страны. Здесь сходились границы трех государств.

На самому верху крутолобой горы, которую пограничники между собой называли Черной репой, стояли рядом три пограничных столба. Во время утренней проверки контрольной полосы Голубев часто приходил сюда и подолгу всматривался вдаль, пытаясь представить, каков он тот, иной мир, известный ему лишь по фильмам и книгам. Иногда он встречал пограничников с сопредельной стороны и с достоинством отвечал на их приветствия.

Но пограничная служба, несмотря на всю романтическую необычность, так и не стала призванием Голубева. В душе по-прежнему оставался восторженным мечтателем. В свободное время часто уходил в горы, где на зеленых лугах паслись отары гуцульских овец. Часами просиживал у костров, слушая заунывные песни пастухов, протяжный зов трембит, возвещавших о восход солнца.

Будучи заместителем начальника заставы, Голубев все же долгое время оставался на расстоянии от Гуркина. Начальник по-прежнему казался ему суховатым, необщительным. И только позже Голубев узнал его ближе.

Однажды Гуркин попросил Голубева съездить на станцию за своей женой Мариной, которая работала врачом при комендатуре. Он сказал, что у них сегодня предвидится небольшой семейный праздник.

Жену начальника заставы Голубев видел не раз. Миниатюрная, похожая на гречанку, с большими темными глазами, она казалась ему насмешливо-гордой и высокомерной. Поэтому просьбу Гуркина он принял неохотно и внутренне даже опасался этой встречи, боясь, что не сможет скрыть своей неприязни.

Марину он увидел около поликлиники. Она нервно ходила взад-вперед, часто посматривая на часы. Заметив Голубева, подъехавшего на старинном фаэтоне, каким-то чудом оставшемся на бывшей помещичьей даче, она удивилась.

— А что, Сергей занят?

— Да. Вы давно ждете?

Марина не ответила. Она молча села рядом и так, не проронив ни слова, ехала почти до самого дома.

Когда они преодолевали последний крутой подъем и сквозь верхушки пихт густо прорезался вечерний закат, она неожиданно спросила:

— А вы, говорят, пишете стихи?

Голубев смущенно оглянулся и покраснел. Ему казалось, что на заставе никто об этом не знает. Сделав вид, что не расслышал вопроса, он промолчал.

— Чудной вы, Голубев, — сказала Марина, когда они подъезжали к высокой зеленой вилле, у ворот которой их ожидал Гуркин.

— Ну, наконец-то! —

Гуркин быстро подошел к фаэтону, осторожно, будто что-то хрупкое и драгоценное, взял под руки Марину и опустил ее на землю.

— Пошли, — сказал он Голубеву, — боюсь, что все уже остыло.

В просторном зале, освещенном свечами, был накрыт праздничный стол. Голубев удивился.

— У вас день рождения? — спросил он.

Гуркин многозначительно взглянул на жену.

— Да, день рождения. Только не в прямом смысле. День рождения нашей семьи. Мы каждый род этот день отмечаем. Прошу к столу.

Наполнив бокалы шампанским, хозяин дома встал и, пристально посмотрев на Голубева, словно решая про себя, говорить или не говорить, произнес:

— У каждого из нас есть два самых близких человека — отец и мать. И третий — муж или жена. Чаще всего счастье или несчастье зависит от этого третьего. Я рад, что встретил самого дорогого человека, который принес мне счастье и на которого я могу положиться в самые трудные минуты жизни.

На глаза Марины навернулись слезы. Ее лицо сразу стало нежным и добрым, освещенным той внутренней радостью, которая возникает лишь в минуты душевного подъема.

— Ну, зачем ты так, Сергей, — сказала она дрогнувшим голосом. — Вечно ты…

Марина не успела договорить. Гуркин обнял ее за плечи, и она, привстав на цыпочки, ласково прильнула головой к его груди.

А потом они крутили пластинки, по очереди танцевали с Мариной, снова пили шампанское. Когда вечер подходил к концу, Марина вдруг остановила пластинку и, обращаясь к Голубеву, сказала:

— Bы извините меня, Александр, я вовсе не хотела обидеть вас неуместным вопросом. Так получилось…

Гуркин удивленно взглянул на Марину.

— Да нет, что вы, — отозвался Голубев. Стихи я на самом деле пишу. И, по-моему, — никудышные.

Сергей, поняв в чем дело, рассмеялся.

— У нас, брат, ничего не скроешь…

Голубев почувствовал себя неловко, будто его уличили в чем-то недостойном. И все же, не устояв перед просьбой Марины, стал читать стихи.

Читал он взволнованно, задушевно, весь преобразившись. Это были светлые юношеские стихи о зоревой тишине, озябших на рассвете голосах птиц, первом бое перепелов над пробуждающейся степью, о солнце, которое, как художник, горячей кистью пишет в горах весну.

— Какие же вы хоршие, — сказала Марина, обращаясь к мужу и Голубеву. — Вам бы не воевать учиться, а творить.

Провожая Голубева до заставы, Сергей сказал:

— А ты напрасно стесняешься своих стихов… — Он глубоко затянулся папиросой и, бросив ее, старательно растер каблуком.

— Мой отец шахтёр. После гражданской пешком ходил к Мичурину за саженцами. Йз Донбасса. Представляешь? И принес на горбу целую вязанку. Потом вырастил в шахтерском поселке первый мичуринский сад. Завидую ему. Он что-то оставил после себя. У меня не получилось. Мечтал стать художником. Говорят, неплохо рисовал. Но стал военным. Кстати, ты заходи, покажу тебе мои картины. Правда, между делом приходится рисовать, служба, сам понимаешь…

Посмотреть картины Голубеву не пришлось. Через два дня на рассвете в зеленой траве перед окнами заставы разорвался первый снаряд, высоко взметнув в небо черные языки пламени.

Голубев еще спал, когда в землянку вбежал Гуркин и крикнул:

— Ур-а-а! Наши Клин взяли… Бежит Гудериан от Москвы!

— Тише ты, — встревожилась Марина, — разбудишь…

— Сегодня никто не должен спать!

Гуркин подошел и попытался разбудить Голубева. Но тот спал мертвецким сном.

— Тогда вот что! — Гуркин достал из-под матраца флягу и, налив в кружки немного спирту, подал Марине и Чикунде:

— За нашу победу!

Кружки гулко звякнули. Снаружи донеслись возбужденные голоса бойцов, которые выбегали из землянок, узнав о радостной вести.

День, прихода которого так долго ждали, настал.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Голубев, слегка прихрамывая, осторожно поднялся по обледеневшим ступенькам крыльца и робко постучал в окно. Никто не ответил. Наконец он услышал шаркающие шаги хозяйки дома.

— Кто там? — спросила она. Узнав голос Голубева, стала торопливо отодвигать задвижку.

— Заходи, заходи. Стосковалась твоя голубка…

В маленькой, слабо освещенной комнате пахло лекарствами. Слева от окна, за занавеской, стояли две железные койки, аккуратно заправленные солдатскими одеялами. На одной из них лежала открытая книга и старая, тщательно отглаженная гимнастерка.

— Оля еще не пришла? — спросил Голубев, окидывая взглядом расставленные по углам горшки с геранью и фикусами.

— Припоздала что-то. И Марины все нет. Слыхала, в госпиталь-то опять раненых много понавезли. Горемыки бедные. И когда уж эта война проклятая кончится.

— Теперь уж недолго осталось, — сказал Голубев.

— Дай бог… Ну, ты жди тут, а я на печку пойду, зябко что-то.

Голубев присел к столу и, взяв с кровати книгу, погрузился в чтение.

В окно кто-то тихо постучал. Голубев быстро вышел в сенцы и, прислушавшись, по частому дыханию узнал Олю. Распахнув дверь, он увидел ее раскрасневшееся от мороза лицо, ласковые, улыбающиеся глаза, утренней синевой отливающие из-под заиндевелых ресниц.

— Как хорошо, что ты пришел, — прошептала она, прильнув щекой к его щеке. — Я так соскучилась…

Голубев, опьянев от этого прикосновения, бережно поднял Олю на руки. Ее теплые тонкие руки доверчиво обвили мускулистую шею.

— Уронишь, медведь, — шепнула она возле самого уха и снова прильнула к нему щекой.

— Замерзла? — спросил Голубев.

Зажмурив глаза, Оля покачала головой. Тихонько открыв дверь, чтобы не разбудить хозяйку, они на цыпочках вошли в комнату.

— Будем пить чай, — сказала Оля и, сбросив шинель, скрылась за перегородкой.

Только сейчас, при свете, Голубев заметил, как она похудела. В плотно облегавшей гимнастерке, высокая и тоненькая, она выглядела совсем школьницей. И только глаза были не по годам задумчивые и грустные.

Оле было восемнадцать лет, когда на их семью обрушилось несчастье. Ее отец, военный летчик, вернулся с финской войны ослепшим. Его привезли из аэропорта в крытой санитарной машине. Двое санитаров помогли подняться по лестнице, и он, отыскав на ощупь звонок, осторожно нажал на кнопку. Дверь распахнулась, и появившаяся на пороге высокая девушка в домашнем фартуке вдруг вскрикнула.

— Оля? — испуганно спросил отец и, уловив близкое дыхание, схватил ее за руки. Так стояли они долго, не шелохнувшись, пока Оля не пришла в себя. Проведя рукой по его изуродованному, покрытому красно-синими рубцами лицу, она еле слышно прошептала:

— Отец, что они с тобой сделали…

Но тут же, испугавшись этих слов и поняв, что сказала что-то не то, вдруг защебетала, быстро, прерывисто целуя его щеки, глаза, лоб влажными от слез губами.

— Папка, милый, родной наш, ты вернулся, мы так ждали тебя, дорогой мой папка… Да что же мы стоим здесь, пойдем, я сейчас позвоню маме…

Оля услыхала, как у него в груди что-то заклокотало.

Для Оли, больше всего на свете любившей отца, это было самым тяжелым ударом. Еще в детстве, когда она была совсем маленькой, ей очень нравилось ходить с ним по городу, по широкой набережной Днепра. Наблюдая, как мальчишки с завистью смотрят на летную форму отца, она плотнее прижималась щекой к его руке, словно опасаясь, что кто-то может его отнять, увести с собой.

На всю жизнь врезался ей в память день, когда она вместе с отцом поехала на аэродром. Был праздник. В голубом чистом небе кружились юркие самолеты. Они то стремительно взлетали вверх, то медленно падали, перевертываясь с крыла на крыло, оставляя за собой тонкие полоски дыма. Когда самолеты приземлились и подрулили к переполненным трибунам, Оля с недоумением увидела, что из них выпрыгнули не высокие широкоплечие мужчины, а худенькие шустрые девчата. Оля вопросительно посмотрела на отца, и он, догадавшись, что ее удивило, улыбнулся.

— Будешь смелой, и ты, Оленька, сможешь стать летчицей…

С тех пор эта мечта не покидала Олю. Она запоем читала книги о летчиках, все обложки ее тетрадей были разрисованы самолетами, за что не раз ей попадало от учителей. Дружить она стала только с мальчишками и не упускала случая показать свою смелость и неуступчивость.

На этой почве у нее все чаще возникали ссоры с матерью, работавшей в то время редактором городской газеты. Любовь Михайловна в людях больше всего ценила не физическую силу, а ум. Высшей ее похвалой　было: «А у него есть на плечах голова». И в особо редких случаях она как бы с завистью говорила: «Вот это умище!»

Подстриженная под мальчика, с хрипловатым мужским голосом, внешне она казалась несколько грубоватой. И только когда начинала говорить — увлеченно, страстно, — вся преображалась, как это обычно бывает с людьми восторженными и увлекающимися.

Воспитание дочери было полной монополией Любови Михайловны. Выкраивая свободные часы, она водила ее в музеи и театры, читала книги, рассказывала о своей жизни. При каждом удобном случае старалась пробудить в ней умение радоваться рассветам, птичьим голосам, первому весеннему ручью, всему красивому.

И старания ее не были напрасными. Ольга росла любознательной девочкой, привыкшей во всем подражать матери. Отца, часто бывавшего в командировках, она видела редко.

И вот эта поездка на аэродром. Наблюдательная Любовь Михайловна сразу заметила перемену в дочери и, будучи женщиной умной и осмотрительной, попыталась незаметно отвлечь ее от неожиданного увлечения авиацией. Но изменить что-либо было поздно.

Вопреки настойчивым возражениям матери, Ольга стала заниматься в аэроклубе, заметно охладев к музыке и театрам. Это очень огорчало Любовь Михайловну. Но она уступила просьбам мужа, который тогда находился в Испании и в изредка приходивших оттуда письмах упрашивал жену не отговаривать Олю стать летчицей.

Любовь Михайловна смирилась. Она даже ездила на аэродром, когда у Оли начались тренировочные прыжки с парашютом. В десятом классе было уже окончательно решено, что Оля поступит учиться в гражданское авиационное училище.

И вдруг в их дом пришла беда.

В таких случаях в каждой семье по-своему меняются отношения. В одних все ранее терпимые шероховатости как бы набухают мелочностью взаимных притязаний, и тогда семья рушится. В других, наоборот, люди становятся еще более предупредительными, нежными, и тяжесть беды со временем сглаживается, делается не такой гнетущей.

Любовь Михайловна сделала все возможное, чтобы ничто не напоминало мужу о несчастье. Она уговорила его начать писать воспоминания об Испании и сама по вечерам под диктовку вела записи, день за днем восстанавливая его жизнь. Ранее никогда не занимавшийся этим Петр Андреевич оказался на редкость наблюдательным человеком, цепко сохранившим в памяти множество деталей и подробностей.

Особенно Любовь Михайловну удивляла острота его впечатлений от первых воздушных боев, когда память летчика, казалось бы, совершенно отключается, оставляя место разве что закрепившимся рефлексам и интуиции. И всякий раз, когда Петр Андреевич припоминал какую-нибудь подробность, известную только летчикам, побывавшим в боях, она радовалась как ребенок и уверяла, что книга получится интересная и поучительная. Вместе с ней загорался и радовался Петр Андреевич.

Оля тоже полностью посвятила себя заботам об отце. Решив на год отложить поступление в авиационное училище, она устроила своего рода домашний аэроклуб, уговорив заниматься в нем своих друзей. Теперь три раза в неделю они аккуратно приходили к ней, как в школу, и Петр Андреевич знакомил их с основами аэродинамики, самолетовождения, рассказывал о боях в Испании. Его жизнь снова стала обретать смысл, он проникался сознанием нужности людям. И это больше всего радовало Любовь Михайловну и Олю.

Но радость их была недолгой. Началась война.

В первый же день Оля пошла в военкомат. Кроме занятий в аэроклубе, она последнее время посещала курсы медицинских сестер, и потому ее сразу зачислили в армейский госпиталь, находившийся недалеко от города. Провожая ее, отец сказал:

— Вот пришел и твой черед, Оленька. Все мы теперь солдаты.

Госпиталь, в который направили Олю, вскоре эвакуировали в тыл, в большое село на Полтавщине. Переезды с ранеными, непрерывные бомбежки и недосыпание до того утомили девушку, что она еле держалась на ногах. И все же Оля сутками напролет пропадала в палатах, лишь на несколько часов засыпая в дежурной комнате.

На новом месте, в тихом украинском селе, затерявшемся среди садов и зеленых дубрав, устраивались надолго, по-хозяйски. Спешно строили новые бараки для раненых, заготавливали продукты. И вдруг в одну ночь все это оказалось ненужным.

На рассвете Оля проснулась от частой пулеметной стрельбы и гула моторов. Выбежав из барака, она увидела, как по узкой деревенской улочке в панике бегут бойцы санитарной роты, беспорядочно отстреливаясь. Кто-то поблизости истошно закричал: «Не-е-м-ц-ы!»

Оля, на ходу застегивая гимнастерку, впопыхах вбежала в палату и, взяв первого попавшегося раненого, потащила его к огородам. Слыша, как в селе все　оглушительнее нарастает стрельба, Оля ускорила шаги. Когда до пшеничного поля, на котором виднелись копны соломы, оставалось не более сотни метров, она упала и теперь тянула раненого волоком, метр за метром. Исцарапав в кровь о стерню руки и колени, Оля, наконец, подползла к ближайшей копне и, сделав в ней укрытие, затащила туда стонавшего солдата. Прикрыв его лицо пилоткой, чтобы в глаза не сыпалась мякина, она отдышалась и стала тихо упрашивать:

— Ну, потерпи, родненький. Не надо стонать… Потерпи.

Бой в селе стихал. Лишь изредка раздавались отдельные выстрелы. Оля с ужасом догадалась — немцы добивают оставшихся там раненых. У нее мелко задрожали руки, всю ее затрясло в ознобе. Уронив голову, она заплакала.

Очнулась Оля от острого

— Гут гешляфен? Карашо спали, мадам? У вас кароший парень…

Он сапогом оттолкнул ее в сторону и, все так же хохоча, короткой очередью прошил грудь раненого. Оля на миг увидела, как из-под левого кармана гимнастерки тоненьким фонтанчиком брызнула кровь и, растекаясь ручейком, полилась по соломе.

Не помня себя от страха, Оля бросилась бежать к видневшемуся невдалеке стогу, ожидая каждую секунду, что за спиной раздастся автоматная очередь.

Но очереди не последовало. Вместо этого она услышала за собой тяжелое прерывистое дыхание. Оглянувшись, она увидела догонявшего ее солдата и из последних сил рванулась вперед. Когда до стога оставалось с десяток метров, почувствовала, как что-то тяжелое и липкое навалилось на нее сзади. Упав, вцепилась ногтями в потное, конопатое лицо немца и увидела, как оно исказилось от боли. Немец вскочил, наотмашь ударил ее по лицу и, вытерев платком ссадины, вновь подошел к ней вплотную. Оля истошно закричала, и в это время с вершины стога метнулось что-то большое и темное. Немец ойкнул и осел на землю.

Перед ней стоял лейтенант, держа в руке гранату, которой он только что оглушил немца. Осмотревшись по сторонам, он тихо сказал: «Пошли».

Это был Голубев.

Чайник вскипел. Оля начала разливать крутой кипяток в большие фарфоровые чашки, когда в окно постучали.

— Марина, должно быть, — встрепенулась Оля и пошла открывать дверь.

Марина вошла вся запорошенная снегом, съежившаяся от холода, и оттого казалась еще меньше в своей коротенькой, чуть ниже колен, шинели. Щурясь от света, она, вместо обычного приветствия: «А, Голубок прилетел», рассеянно кивнула Голубеву головой и, не говоря ни слова, ушла за занавеску.

— Что-то у нее случилось, — шепнула Ольга, придвигая стул к Александру.

Он озабоченно взглянул в сторону занавески и, осторожно отодвинув чашку с чаем, закурил.

После памятного вечера на квартире у Гуркина в их отношениях с Мариной наступило заметное потепление. Александр понял, что ее высокомерие только кажущееся, своего рода защитная маска, за которой скрывается тонкая и чувствительная душа. Во всяком случае, так ему показалось тогда, в тот незабываемый предвоенный вечер.

С тех пор они виделись редко. Марина все время находилась с госпиталем вдалеке от передовой, и Голубев лишь изредка узнавал что-нибудь о ней от Гуркина. Только после выхода из окружения они опять оказались вместе. Голубев помог Оле устроиться в тот же в госпиталь, где работала Марина.

Ольга, потрясенная событиями последних месяцев, заметно повзрослела, на висках у нее появились серебристые прядки, под глазами залегли тоненькие лучики морщин. Она выглядела теперь намного старше своих девятнадцати лет. И только по-детски припухшие губы выдавали в ней вчерашнюю школьницу.

К Голубеву Оля относилась поначалу настороженно. Он показался ей этаким ухарем, готовым бездумно рисковать собой и своими разведчиками, лишь бы прослыть смельчаком. Но вскоре она убедилась, что Голубев никогда не действует наобум, а за каждого своего разведчика готов пожертвовать жизнью.

Во время окружения, когда их небольшая группа оказывалась в трудном положении, Голубев сам ходил в разведку, прихватив с собой двух-трех пограничников. Вот тогда Ольга впервые почувствовала, что она волнуется за судьбу этого человека. И не потому, что он спас ей жизнь. На фронте всегда кто-то кого-то спасает. Она ведь тоже рисковала собой ради спасения незнакомых людей. Так уж ведется на войне. В их отношениях с Голубевым появилось нечто такое, что нельзя было назвать просто расположением.

Как-то Голубев долго не возвращался из разведки. Село, куда он пошел с бойцами, чтобы раздобыть продукты, находилось недалеко от рощи, в которой они остановились на привал. Было хорошо слышно, как там, заливаясь, лают собаки, задорно, совсем по-довоенному, кричат петухи. И вдруг предрассветную тишину разорвали частые выстрелы. Ольга вздрогнула, словно эти автоматные очереди были направлены в нее. Стрельба внезапно прекратилась. Уже не было слышно ни пенья петухов, ни лая собак. Все притаилось, замерло, и от этой тишины стало еще невыносимей.

Прошло более получаса, а разведчики не возвращались. Оля вдруг представила, что Голубева взяли в плен и вот сейчас, когда все сидят здесь, его там пытают.

Отыскав сержанта Шегурова, которого Голубев всегда оставлял за себя, она стала умолять его разрешить сходить с несколькими бойцами в село и узнать, что там случилось. Шегуров долго колебался, помня строгий наказ Голубева всячески беречь людей, но потом согласился.

В сопровождении двух пограничников Ольга прошла огородами к селу и, заметив в одном из домов слабый свет, осторожно подобралась к нему. Притаилась в палисаднике. Когда до ее слуха донеслась русская речь, заглянула в окно. То, что она увидела, чуть не лишило ее чувств. На расстеленной шинели лежал Голубев.

«Убит», — мелькнула мысль, и Ольга бросилась в комнату. Узнав ее, пограничники расступились, и она встретилась глазами с Голубевым.

— Живой, — вырвалось у нее и, не стесняясь присутствующих, она упала около него на колени и прижалась губами к его лицу.

— Ничего, — выдохнул Голубев, — немного царапнуло…

Ольга внимательно осмотрела ногу и, убедившись, что ранение не опасное, быстро сделала перевязку. Вернувшись в лес, она помогла бойцам соорудить для Голубева легкие носилки из плащ-палатки и теперь ни на шаг не отходила от него. Во время дневок, которые делали обычно в оврагах или рощах, она каким-то чудом доставала для него в ближайших селах молоко, бинты, лекарства и была счастлива, что хоть чем-то может облегчить ему боль.

С тех пор они были неразлучны. Правда, Голубев теперь с батальоном находился в лесу, а Оля — при госпитале в райцентре, но виделись они часто и уже не представляли себе жизни друг без друга.

Вот и сейчас Оля, прильнув щекой к Голубеву, смущенно прошептала:

— Вчера мне приснилось, будто ты совсем вернулся с войны. Мы вместе с мамой тебя встречали…

Голубев взглянул на нее и бережно прикоснулся губами к тоненькой серебристой прядке, упавшей на висок.

Марина молча вышла из-за перегородки, присела к столу, налила себе чаю. Она была бледная и расстроенная, под глазами залегли густые синие круги. Отхлебнув несколько глотков, она тихо сказала:

— Сегодня я четыре часа оперировала раненого. А после операции узнала — он сбежал с передовой и попал под бомбежку, дезертир. Его, наверное, расстреляют…

— Вам жалко его? — спросил Голубев.

— Если бы видели, как трусливо смотрел он на меня перед операцией… — Марина брезгливо пожала плечами.

Они долго сидели молча. Было слышно, как за окном выла вьюга.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Было уже около десяти вечера, когда дежуривший по штабу старший лейтенант Гуркин стремглав выскочил из землянки и, багровея от натуги, охрипшим голосом закричал:

— Батальон, в руж-жье!

Стоявшие у притихших землянок часовые многоголосо, словно лесное эхо, повторили это короткое обжигающее слово — «р-у-ж-ж-о-о!». Залязгали отпотевшие в тепле затворы, по обледеневшим тропинкам гулко забухали солдатские кованые сапоги. Сотни людей слились в устремившуюся куда-то темную лавину. Но вот, раскалывая морозный воздух, строго и властно прозвучали знакомые команды:

— Первая рота, стройся!

— Вторая рота, р-р-авняйсь!

И минуту спустя бесформенная до этого масса людей вдруг замерла на месте длинными темными прямоугольниками, которые отчетливо вырисовывались на фоне белой поляны. В наступившей тишине было слышно, как поскрипывает снег под сапогами комбата, медленно шагавшего вдоль строя.

Туго затянутый крест-накрест ремнями поверх белого овчинного полушубка Бурцев выглядел сейчас намного выше и моложе, чем обычно. В каждом его движении чувствовалась уверенность человека, который хорошо знает, куда и зачем идет. Слегка придерживая рукой планшет, он внимательно всматривался в лица солдат. Иногда подходил к кому-то из стоявших в строю и, не говоря ни слова, по-хозяйски поправлял перевернувшийся ремень автомата, съехавшую набок лямку ракетницы.

Он понимал, что сейчас это никому не нужно, но многолетняя привычка строевика брала в нем верх. Ему хотелось быть уверенным в нерушимости армейского порядка.

Довольный осмотром, Бурцев подозвал к себе командиров рот и, сверив с ними часы, приказал следовать по заданному маршруту.

Колонна медленно двинулась по направлению к лесной просеке, оставляя за собой широкую полосу взрыхленного снега.

…Дорога к фронту пролегала по открытой степи. Накатанная санями и машинами, она холодно поблескивала отполированной синевой при тусклом свете луны, медленно скользившей среди густых серых облаков.

Иногда на пути встречались притихшие деревни, и тогда солдаты, замедляя шаг, жадно втягивали ноздрями знакомые запахи подгоревшего молока и свежевыпеченного хлеба, с тоской посматривая на заиндевевшие избы, занесенные снегом по самые окна.

Шагая в голове колонны, батальонный комиссар Травушкин с удовлетворением отметил, что впервые без боли оставляет позади эти тихие хаты с их уютным, домашним теплом, разомлевшими от сна детьми, ибо идет сейчас не на восток, а на запад, как бы заслоняя их от беды своими плечами. И от этих мыслей теплее становилось на душе.

Прислушиваясь к размеренным солдатским шагам,　Травушкин вдруг вспомнил такую же лунную ночь, заснеженное поле, одинокие сани на пустынной степной дороге. Вместе с отцом они тогда переезжали из села к брату в шахтерский поселок. Отец не мог оставаться в селе, где белоказаки зарубили его жену.

Закутанный в овчинный тулуп, десятилетний Михаил все время пристально наблюдал за черной козой, которая, упираясь, нехотя бежала за возком, все время норовя сбросить с изогнутых рогов бичеву. Ему было жаль ее. Но когда бичева неожиданно оборвалась и коза побежала в поле, он испуганно закричал. Отец бросился догонять. Снег был покрыт тонким ледяным настом. Отец то и дело проваливался, а коза убегала все дальше и дальше. Наконец, на вершине холма она остановилась и застыла как изваяние на фоне бледного диска Луны. Эта картина на всю жизнь запомнилась Михаилу. Потом, уже будучи школьником, он часто говорил отцу:

— Хорошо, что ты поймал ее…, что бы мы делали без молока…

Михаил с детства был общительным и веселым. Но после смерти отца, застреленного кулаками в селе, где он вместе с другими шахтерами занимался продразверсткой, стал не по годам задумчивым. Ему запомнилось, как отца хоронили с оркестром на монастырской площади и он никак не хотел уходить от могилы, все еще надеясь, что отец встанет и вместе с ним вернется домой.

А потом он часто забирался на самый верх каланчи и оттуда подолгу смотрел на небольшой фанерный обелиск, под которым лежал отец. Фотографию этого обелиска он до сих пор носил в партийном билете.

…Стараясь отогнать нахлынувшие воспоминания, Травушкин внимательно посмотрел вперед, где время от времени синими вопросительными знаками повисали в небе ракеты, слышался приглушенный перестук пулеметов.

— Как, не страшно? — спросил комиссар, обращаясь к шагавшим рядом с ним Марине и Оле.

— Нам не привыкать, — ответила Марина, поправляя на плече лямку санитарной сумки. — С первого дня на войне…

Приближение к передовой всегда настораживает, делает людей собранней, молчаливей. По личному опыту Травушкин знал, что уже в эти минуты можно почти безошибочно определить, кто и как будет вести себя в бою. Всматриваясь в лица бойцов, он видел, что у всех, как и у него самого, бодрое, даже какое-то ликующее настроение. Взвалив на плечи тяжелые станковые и ручные пулеметы, противотанковые ружья, вещевые мешки с продуктами и боеприпасами, солдаты шли твердо, пружинисто, и от их разгоряченного дыхания над колонной вилось облачко белесого пара.

Ощущение этой приподнятости испытывал и подполковник Бурцев, шагавший впереди вместе с начальником штаба и командиром первой роты. Время от времени, подходя к развилкам дорог, они останавливались, всматривались в карту и снова шли вперед.

До прифронтового села, где им предстояло сделать дневку, оставалось всего с километр, когда впереди вдруг беспорядочно захлопали выстрелы, раздались взрывы гранат. Совсем недалеко, из-за косогора, взметнулись вверх пучки трассирующих пуль.

Бурцев, дав команду залечь, послал вперед связных и стал терпеливо ждать донесения от Голубева, который со своими разведчиками шел впереди.

Перестрелка постепенно стихла. Прибежавший от Голубева связной доложил, что около дороги, в глубоком овраге, они столкнулись с немецкими разведчиками. У одного из них, взятого в плен, был радиопередатчик, а у другого, убитого, — стереотруба.

— Вот их документы, — сказал связной и протянул комбату два толстых кожаных бумажника. Из одного выпал на снег небольшой круглый медальон с фотографией молодой улыбающейся женщины. На обороте медальона были выгравированы инициалы и католический крест.

— Набожные, сволочи, — сказал связной, поднимая медальон.

— Как были крестоносцами, так и остались, — бросил сердито Травушкин, рассматривая содержимое бумажника.

Эта непредвиденная встреча не на шутку обеспокоила Бурцева. Ему было известно, что в ближайшем селе должен находиться штаб дивизии Пральщикова. Непонятно, как могли сюда, через плотное боевое охранение, просочиться разведчики противника. Он с тревогой подумал, в каком опасном положении мог бы оказаться батальон, если бы попал под внезапный обстрел батарей. Это могло сорвать операцию.

Взяв с собой нескольких бойцов, Бурцев и Травушкин направились в село и, к своему удивлению, кроме роты саперов никого там не обнаружили. По словам командира этой роты, — маленького рыжеватого лейтенанта, штаб дивизии с вечера переехал ближе к передовой.

Через час они нашли штаб километрах в десяти от фронта. Он находился в подвалах старинного полуразрушенного монастыря. Пральщиков

— Не нравится? Но зато надежно, — он многозначительно посмотрел на массивные каменные своды.

Бурцев сделал вид, что не расслышал реплики, и, сев к столу, приготовился к обсуждению предстоящей операции. Ему был известен лишь общий замысел — дивизия после прорыва начинает наступление с фронта, а он со своим истребительным батальоном должен проникнуть в тыл противника и блокировать дорогу, отрезав таким образом вероятные пути отхода. Причем всю операцию надо было провести молниеносно, в течение двух-трех дней.

Бурцеву нравился этот замысел. Он почти полностью совпадал с теми предложениями, которые он когда-то высказывал командиру корпуса. Но сейчас его интересовал план наступления дивизии. От этого зависел в конечном счете весь исход операции. Бурцев хорошо понимал, что рейд батальона по тылам противника сам по себе не мог изменить общую обстановку на этом участке фронта. А обстановка была крайне невыгодной для наших войск: сильная группировка немцев глубоким треугольником вклинивалась в нашу оборону и как дамоклов меч нависла над правым флангом армии. Сможет ли недавно сформированная, еще не обстрелянная　дивизия прорвать укрепленную оборону врага? Заложена ли в самом плане наступления уверенность в этом? Если нет, то батальону придется нелегко, ибо все моторизированные силы врага будут брошены против него.

Бурцев наблюдал, как тонкие пальцы Пральщикова неспешно перебирали на столе шуршащие квадраты топографических карт с нанесенными на них темно-синими и красными стрелами, и впервые подумал о том, что сейчас судьба дивизии и его батальона зависит от этих рук. Справятся ли они?

В комнате один за другим начали появляться командиры частей — в новеньких белых полушубках, скрипучих желтых ремнях, розовые и бодрые от мороза. Последним вошел начальник штаба дивизии подполковник Шустов. Низкого роста, преждевременно располневший, он шел семенящей походкой, неестественно растопырив пухлые руки. Подойдя к Пральщикову, стал что-то доверительно шептать на ухо, подчеркивая тем самым, что и среди старших командиров могут быть сугубо секретные дела. Комдив утвердительно кивнул. Шустов присел рядом, неторопливо раскрыл толстую кожаную папку. Дождавшись, пока наступит тишина, он встал, окинул всех строгим взглядам и громко произнес:

— Разработанный нами и утвержденный командованием план предстоящего наступления предусматривает две главные цели, — он сделал паузу, мельком взглянул на Пральщикова и повторил, — предусматривает две цели: во-первых, прорвать оборону противника на важнейших направлениях, перейти в наступление и, во-вторых, решительным броском очистить весь треугольный выступ, угрожающий нашей армии. Чтобы не распылять силы, мы решили одновременным ударом трех полков взять штурмом вот эти укрепленные опорные пункты, — он ткнул указкой в красные кружочки, на плечах противника вклиниться в его оборону и взломать ее на всю тактическую глубину.

Бурцев пристально смотрел на густые красные кружки, отмеченные на трех примыкающих друг к другу высотах, и уже представлял себе, как бегут по склонам пехотинцы в белых полушубках, пригибаясь и падая под сплошной завесой огня. Ему, прошедшему с боями от границы и не раз принимавшему участие в контратаках и штурмах, было хорошо известно, как нелегко взять в лоб три вблизи расположенных опорных пункта. В любую минуту они смогут прикрывать друг друга перекрестным огнем, перенося его туда, где положение будет осложняться. Удастся ли сразу подавить артогнем огневые точки? Не лучше было бы предпринять какие-то обходные и ложные маневры, сосредоточив основные силы на главном направлении?

Бурцев знал, что на войне побеждают сильные и смелые. Всю свою жизнь, избрав нелегкую профессию военного, он готовил себя и других к самому трудному бою. Но знал он и другое, что кроме храбрости и физической силы в военном деле очень многое зависит от ума, таланта и опыта военачальника. Именно, поэтому сейчас в плане предстоящей операции ему хотелось. бы увидеть как можно больше тактической изобретательности, хитрости, которые могли бы ввести противника в заблуждение и поставить в самую невыгодную ситуацию. Именно об этом ему и хотелось сказать Пральщикову. Но давно усвоивший нормы субординации, он понимал, что сейчас начинать такой разговор неуместно. Поэтому Бурцев решил перенести его на другое, более удобное время, когда они останутся вдвоем.

…Линия обороны, где дивизия Пральщикова сменила поредевший стрелковый полк, проходила по открытой равнине. Вдоль ничейной зоны тянулась невысокая насыпь давно заброшенной железнодорожной ветки. По одну сторону от нее виднелось маленькое, вытянувшееся длинной полосой село Шинкаревка, с небольшой колокольней и редкими колодезными журавлями. Там находились немцы. В Солнечный день было видно, как они, пригибаясь, перебегают по траншеям от дома к дому.

По другую сторону железнодорожной насыпи, метрах в пятистах от нее, раскинулась другая такая же небольшая деревня Болотино — длинные глинобитные коровники, крытые толем, низкое кирпичное здание маслозавода, пробитое в нескольких местах снарядами, приземистые хаты с островерхими камышовыми крышами и покосившимися на бок плетнями. Здесь занимал оборону один из полков дивизии Пральщикова.

Слева и справа по фронту, на расстоянии семи-восьми километров друг от друга, виднелись другие деревни, стоявшие на невысоких косогорах. Они-то и были обведены красными кружками на карте Шустова — опорные пункты противника, которые предстояло взять дивизии.

Осматривая в бинокль с чердака маслозавода прилегающую местность, Бурцев заметил, что на противоположной стороне, перед домами в два ряда были протянуты проволочные заграждения. В переулках виднелись железобетонные колпаки бункеров, прикрытые сверху соломой и хворостом. В глубине, за второй линией домов, должно быть, размещались артиллерийские батареи, так как вся дорога вдоль улицы была изрыта гусеницами тяжелых тягачей.

Улучив удобный момент, когда они с Пральщиковым остались вдвоем на наблюдательном пункте, Бурцев сказал:

— Насколько я знаю, командир дивизии, учитывая особенности сложившейся обстановки, имеет право внести некоторые коррективы в ранее разработанный план…

— О чем это ты? — настороженно спросил Пральщиков.

— Нельзя брать в лоб эти опорные пункты. Ты видишь, совсем открытая местность. Положишь людей и…

— Не такие брали в гражданскую, — резко возразил Пральщиков. — Ты что, забыл?

— Ничего я не забыл. И уверен, что деревни эти ты возьмешь. Но какой ценой…

— Война есть война, — уже едва сдерживая раздражение, ответил Пральщиков. — Волков бояться — в лес не ходить. Ты вот в тыл идешь, прямо в пекло. Там ведь тоже могут быть потери…

— Не потерь боюсь. Бессмысленных жертв. Будь моя воля, я обошел

— Приказ уже отдан. Менять я ничего не стану, — отрезал Пральщиков, давая понять, что разговор окончен. Он резко повернулся и стал осторожно спускаться по скрипучей чердачной лестнице.

Бурцев осуждающе посмотрел ему вслед.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Последние дни декабря были тихими и морозными. По ночам над заснеженными равнинами низко плыла луна, в ее тусклом свете на полях были отчетливо видны обледеневшие стебли нескошенной пшеницы, покрытые густым мохнатым инеем. Стоило дотронуться до них сапогом, как иней тотчас осыпался синими искорками. Выпрямившиеся стебли сиротливо кивали тугими колосьями, и на белый рыхлый снег падали темные зерна.

Голубев, остановившись у края оврага, подозвал к себе проводника — партизана деда Наума — угрюмого, с жидкой рыжеватой бородкой старика, — и пальцем указал на видневшуюся впереди дорогу:

— В Кузьминки ведет?

— Так точно, — кивнул головой дед. — Это, сталбыть, Ольшанский большак. А нам надобно правее взять, оврагом. А то, неровен час, машину там встренем, не то обоз. Полями оно надежней. Немец-то, он теперя в хатах сидит, к теплу привыкший…

Голубев подал сигнал лежавшим в хлебах разведчикам и первым осторожно спустился в овраг. На дне было тихо. Расстегнул воротник куртки и почувствовал, как по всему телу разлилась усталость. Всю ночь он со своими разведчиками шел впереди батальона, прокладывая по заснеженным степным оврагам, нескошенным хлебам, притихшим рощицам, обходя стороной населенные пункты. В первые часы он держал в кармане гранату, ожидая в любую минуту услышать лающий немецкий оклик. Потом постепенно привык к мысли, что в зимнее время противник действительно не выставляет полевые дозоры, и шел уже увереннее, изредка сверяя маршрут по карте и компасу. И вот впереди, на опушке леса, показался хутор, где они должны остановиться на дневку.

Ожидая, когда подтянется батальон, Голубев решил сделать короткий привал. Стянув перчатку, он укрылся с головой маскхалатом, чтобы прикурить папиросу, но в это время услышал голос сержанта Шегурова.

— Товарищ лейтенант, там, в хлебах, наши… Много…

— Какие наши? — насторожился Голубев.

— Убитые. С осени, должно быть, лежат.

Голубев выбрался из оврага и вместе с сержантом пошел к черневшим справа хлебам. Миновав густые заросли пшеницы, тянувшиеся вдоль обочины дороги, он увидел впереди изрытое воронками поле, посреди которого, словно длинношеяя птица, уронив клюв на землю, стояла запорошенная снегом зенитная пушка. Вокруг в беспорядке валялись стреляные гильзы, разбитые снарядные ящики, обгоревший остов автомашины. И тут же рядом по всему полю виднелись небольшие заснеженные холмики. Из-под снега чернели задубевшие от мороза шинели, потрескавшиеся кирзовые сапоги, пробитые осколками каски.

Голубев подошел к ближайшему холмику, разгреб снег и отпрянул. На него глянули безжизненные остекленевшие глаза солдата с едва заметными светлыми усиками на верхней губе и большими, по-мальчишески оттопыренными ушами. Левая рука убитого была подвернута под голову, будто он прилег отдохнуть после трудного перехода. В правой сжимал гранату, которую так и не успел бросить. Осторожно высвободив ее из окостеневших пальцев, Голубев вынул покрывшийся зеленоватой окисью запал, отбросил в сторону. Встав на колени, лейтенант расстегнул нагрудный карман обгоревшей около воротника гимнастерки и достал оттуда смерзшуюся, всю в крови красноармейскую книжку. Он так и не смог ее раскрыть, чтобы прочитать фамилию. Подержав на ладони, завернул ее в платок и положил в карман.

— Господи, — услышал он голос деда Наума, который стоял рядом с ним, держа в руке свою скомканную заячью шапку. До чего же они молодые… Уж лучше бы нас, стариков…

Собрав документы убитых, Голубев сложил их в простреленную каску и отдал связному, приказав передать комбату. Подойдя к зенитке, он сгреб со ствола колючий рассыпчатый снег и стал жадно хватать его потрескавшимися от ветра губами. Заметив, что связной с каской продолжает стоять рядом, он строго взглянул на него сузившимися глазами.

— Почему стоите? Выполняйте.

Связной вздрогнул и побежал в ту сторону, откуда должен был подойти батальон.

…В село первыми вошли разведчики. Был ранний предрассветный час. В заснеженных клунях только что прокричали первые петухи.

Дед Наум и Голубев огородами пробрались к крайней хате и прислушиваясь, замерли у окна. Не заметив ничего подозрительного, проводник тихонько постучал в раму. Через минуту в сенях послышались чьи-то шаги и хриплый, старушечий голос робко спросил:

— Кто там?

— Свои, Матрена, открой. Это я, Наумка.

Дверь приоткрылась. Голубев увидел хилую, с распущенными волосами старуху, испуганно смотревшую на них с порога.

— Немцы есть на хуторе? — спросил дед Наум.

— Вроде бы нету. Вчерась приезжали к старосте, да, кажись, уехали.

— Так он не сдох еще? — сердито сплюнул дед. — Сколько людей невинных погубил. Даже внучку председателеву и ту пытал. Все партизанов шукает. Ну, погоди же…

Дед Наум и Голубев осторожно, от хаты к хате, прошли на противоположную окраину села и, убедившись, что вокруг все спокойно, свернули к дому старосты. Дом стоял почти над самым обрывом, окруженный высокими тополями, — старый, с резными наличниками и массивными дубовыми ставнями. У ворот виднелись свежие губчатые следы от колес автомашины.

Подтянувшись на руках, Голубев заглянул через забор. Во дворе раздался захлебывающийся лай волкодава. Медлить было нельзя. Подав сигнал разведчикам окружить дам, Голубев прикладом постучал в окно.

— Кто там? — послышался глухой голос.

— Свои, Макар, — стараясь говорить как можно спокойнее, ответил дед Наум, — из комендатуры к вам пожаловали…

За окном долго молчали. Затем скрипнула приступка, и во дворе послышались грузные шаги. Открыв калитку, староста на всякий случай выставил вперед дуло карабина и еще раз спросил:

— Кто такие?

Стоявший рядом Голубев ударом автомата выбил из его рук карабин, и староста, поняв в чем дело, упал на колени. Его бугристое иссиня-красное лицо перекосилось от страха.

— Вот мы и свиделись, — сказал дед Наум, вплотную приближаясь к нему. — Выльются тебе, гадюка, сиротские слезы…

— Да за что же? Разве я сам? По принуждению все… Была бы моя воля…

— Хватит! — прервал его Голубев. — Потом объяснишь. Пошли.

Макар, опираясь дрожащими руками о грязный, перемешанный с навозом снег, тяжело поднялся и покорно заковылял по заснеженной улице. Краем глаза поймав ненавидящий взгляд Наума, он понял, что пощады ему не будет. И, как это часто бывает в минуты возмездия, ему вдруг припомнились высохшие руки председателевой внучки Марийки, которую он целую неделю без воды и хлеба держал в сыром подвале. После ее смерти он несколько ночей не мог избавиться от надрывного детского крика. И вот сейчас, с трудом передвигая онемевшие от страха ноги, он

Макар обезумевшими глазами взглянул на мутное небо, на потянувшиеся над хатами первые голубоватые дымки и вдруг опрометью метнулся к видневшемуся на середине улицы колодцу. Голубев тотчас вскинул автомат, но староста, спешно перекрестившись, бросился головой вниз в темный квадрат обледеневшего сруба.

Осветив фонариком дно колодца и увидев, как успокаивается всколыхнувшаяся вода, дед Наум выругался:

— Вот собака! Даже смертью своей напакостил людям. Теперь чистить придется…

Отослав связного к комбату доложить, что хутор свободен, Голубев с разведчиками зашагал к роще, что начиналась почти у самой околицы.

Лес, где остановился батальон Бурцева после ночного перехода, одной стороной примыкал к шоссейной дороге, по которой изредка проезжали немецкие грузовые автомашины и обозы, а другой, выгнутой полуподковой, поднимался к вершине холма, изрезанного глубокими оврагами и балками. На рыхлом снегу виднелись свежие лисьи и заячьи следы, беспорядочно петлявшие между деревьями. Сквозь заснеженные ветви замшелых дубов и кленов, на которых кое-где еще шелестели пожухлые прошлогодние листья, скупо светило холодное декабрьское солнце.

Стрелковые роты, заняв отведенные им участки, уже успели зарыться в снег. Солдаты лежали вповалку, положив головы на тугие противогазные сумки, набитые патронами и сухарями. Над снежными траншеями, прикрытыми сверху сушняком, едва заметно поднимался белый парок.

Притаившись под деревьями, у траншей стояли часовые, изредка притоптывая задубевшими валенками. Время от времени они били себя рукавицами по плечам, стараясь хоть немного согреться. В лесу стояла та мягкая зимняя тишина, от которой в мирное время бывает тепло и спокойно на душе. Но сейчас эта тишина настораживала. Всякий раз, когда от мороза с треском лопалось старое дерево, часовые машинально хватались за автоматы, всматриваясь туда, откуда доносились эти звуки, похожие на отдаленные выстрелы.

Невозмутимым оставался только Чикунда, стоявший в карауле на дне глубокого оврага у входа в штабную землянку, отрытую, должно быть, еще осенью. Протоптав между кустарниками узкую тропинку, он ходил по ней взад-вперед, слегка приседая на коротких пружинистых ногах. Порой он останавливался, и его чуткий охотничий слух улавливал отдаленные лесные шорохи. Иногда со стороны дороги доносился приглушенный рокот моторов, и тогда глаза его суживались, а тонкие, слегка вывернутые ноздри начинали часто раздуваться, как это всегда бывало у него в минуты опасности.

Дверь землянки отворилась, и из нее вышел старший лейтенант Гуркин. За минувшую ночь он заметно осунулся, щеки и подбородок покрылись густой щетиной, у воспаленных глаз залегли морщинки. Подозвав к себе Чикунду, он приказал вызвать к комбату лейтенанта Голубева, а сам стал прохаживаться по протоптанной вдоль оврага дорожке. Судя по всему, он был чем-то озабочен.

Вскоре в кустарнике показалась худощавая фигура Голубева. На ходу поправляя ремни портупеи, он спросил:

— Что-нибудь важное?

— Сейчас узнаешь, — ответил сдержанно Гуркин, и по его интонации Голубев понял, что случилось что-то серьезное.

В землянке, освещенной тусклым пламенем парафиновой плошки, облокотившись на стол, сидели Бурцев, комиссар Травушкин и начальник штаба Тарутин. Напротив, показывая что-то на карте, стоял полный мужчина в штатском с давно не стриженной бородой и прокуренными усами. Из-под распахнутого полушубка виднелся туго затянутый немецкий пояс и кобура парабеллума. На левой щеке, почти под самым глазом, темнело большое родимое пятно.

Взглянув на вошедших Гуркина и Голубева, Бурцев кивком указал на место у стола.

— Не доверять ему, — продолжал мужчина в гражданском, — у нас нет оснований. Пленный, чтоб сохранить себе жизнь, выкладывал все, что знал. К тому же найденная при нем карта полностью подтверждает его слова.

— Когда вы его взяли?

— Сегодня ночью.

Бурцев изучающе посмотрел на трофейную карту, разрисованную кружками и стрелками. То, что сейчас рассказал им командир партизанского отряда Сомов, в корне меняло планы.

От захваченного в плен офицера связи стало известно, что немцы знают о предстоящем наступлении сибирской дивизий и принимают срочные меры. Их план, если верить связному, был прост и коварен. Зная о направлении главного удара, они спешно снимали с этих участков свои части и перебрасывали их на левый фланг, готовя там мощный моторизованный кулак. После того как дивизия с ходу ворвется в заранее приготовленный для нее «мешок», они внезапным ударом с фланга перережут ее коммуникации и ударят в спину. К тому же, если учесть, что в таких случаях немцы обычно используют авиацию, то не трудно было предположить, в каком опасном положении окажется дивизия Пральщикова.

Бурцев заметно нервничал. Он понимал, что сейчас изменить что-то уже почти невозможно. До начала наступления оставалось меньше суток. Завтра на рассвете дивизия ринется на слабо защищенные позиции противника и, окрыленная легкой удачей, устремится вперед, на всю глубину «мешка», пока не натолкнется на мощный заслон. И тогда…

Правда, оставалась еще какая-то надежда, что немцы, узнав об исчезновении своего офицера связи с оперативной картой, откажутся от первоначального замысла. Но разве можно рассчитывать на это? Ведь для того чтобы изменить задуманный маневр, в успехе которого они, бесспорно, уверены, у них просто не будет времени.

И тем более этого времени не было у Бурцева. Он понимал: чтобы отменить приказ о наступлении, надо располагать очень вескими доказательствами. А они, эти доказательства, пока что были только у него. Успеет ли он вовремя доставить карту Пральщикову? К тому же, если даже и удастся, то кто знает, не решит ли Пральщиков, что это всего лишь хитрая уловка врага, рассчитанная на срыв наступления. Разве мало было случаев, когда ценой жизни своих связных противник «расшифровывал» якобы секретные планы. Война есть война. На фронте всегда надо быть готовым к любым сюрпризам.

— Выход только один, — сказал после затянувшейся паузы майор Тарутин. — Надо любой ценой доставить карту в штаб дивизии.

— А как? — спросил комиссар Травушкин. — В нашем распоряжении всего одна ночь.

— Может быть, снарядить пару конников, — предложил Сомов. — К рассвету, пожалуй, успеют. Хотя гарантии нет. Могут напороться на засаду.

— И все же мы должны пойти на это, — настаивал Тарутин. — Иначе нас могут обвинить…

Бурцев строго взглянул на своего начальника штаба, словно впервые увидел в нем незнакомого человек. Он не представлял себе, что в такие минуты можно думать о собственной невиновности, а не о том, как предотвратить гибель тысяч людей, ничего не знающих об угрожающей им опасности.

— Карту мы, конечно, отправим, — сказал спокойно Бурцев, с трудом сдерживая растущее в нем негодование. — Для этого я и вызвал Голубева.

Лейтенант, внимательно прислушивавшийся к разговору, еще же успевший понять что к чему, тотчас встал.

— У вас, кажется, есть кавалеристы? — спросил его комбат.

— Так точно. Найдем.

— Подберите посмекалистей и вот с проводником товарища Сомова

— Слушаюсь, — козырнул Голубев и выбежал из землянки. От ворвавшегося морозного воздуха слабый язычок пламени в плошке порывисто качнулся, и в землянке на мгновенье стало темно. На отсыревших стенах и потолке белыми полосами засветился еще не успевший растаять иней.

— Обстановка неожиданно для нас изменилась, — продолжал Бурцев. — Мы должны подумать, как лучше использовать наши силы, чтобы хоть в какой-то мере предотвратить опасность.

— Но у нас есть приказ, — возразил Тарутин. — Мы должны блокировать и удерживать эту дорогу до подхода дивизии…

— Удерживать дорогу, которая уже никому не нужна? — спросил Бурцев. — Вот Сомов говорит, что по той дороге два дня шли со стороны фронта автоколонны с пехотой. Немцы полностью очистили «мешок», и нам теперь некого здесь удерживать. Я думаю, достаточно оставить тут на всякий случай два взвода автоматчиков, а остальными силами ударить вот сюда. — Бурцев склонился над картой и красным карандашом провел длинную стрелку к реке, где был обозначен небольшой лесной массив. — По этой единственной дороге сейчас движутся резервы на левый фланг. Так ведь, Владимир Иванович? — спросил он у Сомова.

— Колонны идут днем и ночью, — подтвердил тот, — какая-то новая часть туда перебрасывается.

— Вот видите. Это нож в спину нашей дивизии. Мы должны помешать им. С наступлением темноты выведем батальон к реке, взорвем мост и все, что останется на дороге в лесу, уничтожим. Понимаю, задача нелегкая. Но мы используем ночь и внезапность. А здесь останетесь вы с двумя взводами, — уже обращаясь к Тарутину. — Дальнейшие указания получите позже.

— Не понимаю вас, — недовольно произнес Тарутин. Как можно так рисковать? Вы кадровый командир и хорошо знаете, что бывает за невыполнение боевого приказа.

— Знаю и потому принимаю все меры, чтоб выполнить его не формально. А что думает на этот счет комиссар?

— Полностью согласен, — ответил Травушкин. — В таких случаях надо действовать сообразно с обстановкой. К тому же, насколько я понимаю, приказ, собственно, не отменяется.

— Тогда, — сказал комбат, — подумаем над планом операции. С наступлением темноты мы должны выступить.

Все склонились над картой.

…Дорога, по которой немцы перебрасывали резервные части на свой левый фланг, проходила по открытой холмистой местности и только километрах в пяти от закованной в лед небольшой реки скрывалась в густом мелколесье. По накатанной колее было видно, что здесь недавно прошло немало автомашин, тягачей и танков. Вглядываясь в следы гусениц и колес, Бурцев на минуту представил всю эту железную громаду, которая сейчас затаилась где-то около фронта в заснеженных оврагах и рощах, чтобы в нужный момент ринуться по тылам дивизии Пральщикова. Побывавший не раз в таких переделках, Бурцев знал, как нелегко в подобных случаях сохранить боевые порядки даже давно обстрелянных частей и как это будет почти немыслимо сделать с новичками, которых он видел на прифронтовых дорогах. Теперь все его мысли были только о них. И от этих мыслей им овладевало то отвратительное состояние беспомощности, какое испытывает человек, когда видит ребенка в горящем доме и не может его спасти. Именно поэтому, должно быть, он не думал сейчас ни об опасности предстоящего боя, ни о той ответственности, которую добровольно взвалил на свои плечи, дабы хоть как-то облегчить положение тех, кто еще ничего не знал о нависшей над ними угрозе. Конечно, послушайся он своего начальника штаба, мог бы сейчас спокойно отсиживаться в лесу, ожидая неотвратимой развязки, а затем скрытно вывести свой батальон целым и невредимым по тем самым лесам и оврагам, по которым они пришли сюда. Формально он был бы прав. И, может быть, даже получил бы благодарность за то, что, выполнив такое трудное задание, полностью сохранил личный состав. Да и сам лишний раз не подставлял бы голову под пули. Ведь в конце концов не он же один воюет, и уж, конечно, не его истребительному батальону решать исход войны. Миллионы людей ведут смертный бой, и стоит ли брать на себя больше, чем отмерено тебе.

Но Бурцев никогда бы не простил себе, если бы в эту, может быть, самую трудную ночь в своей жизни, остался безучастным. Он мог бы вообще не добиваться разрешения на этот опасный рейд. Но добился　его и потому чувствовал на себе двойную ответственность за исход операции и за судьбу людей, чьи жизни ему были вверены.

…Получив донесения от командиров рот, что отведенные им позиции заняты, а мост через реку заминирован, Бурцев взглянул на часы. Было половина двенадцатого.

Над лесом робко выглянул месяц и, будто игрушечный, повис на ветвях заиндевевших деревьев. И хотя новогодняя ночь выдалась на редкость морозной, на душе как-то сразу потеплело. Бурцев плотнее натянул на голову ушанку и, взглянув на Травушкина, спросил:

— Hy что, комиссар, загадал новогоднее желание?

— Оно у меня одно.

— Какое?

— Победить.

— Да, сейчас каждый думает только об этом…

Комбат еще раз взглянул на узкую полоску дороги, над которой все сильнее мела поземка, и, поднявшись, дружески похлопал по плечу Травушкина.

— Береги себя, комиссар. Пойду к Гуркину. Начнется, вероятно, там…

— Сам не лезь в пекло, — ответил Травушкин, и в его голосе слышалась та сдержанная мужская привязанность, которая на всю жизнь сближает людей, прошедших вместе через многие испытания.

Взяв связного, Бурцев направился вдоль опушки леса к вершине холма, где занимала оборону рота Гуркина. Шагал он быстро, размашисто, так что идущему следом за ним связному — низкорослому худенькому бойцу со смуглым лицом южанина — приходилось все время его догонять. По самой кромке леса пролегала только что проторенная тропинка. От нее через каждые пять-десять метров уходили в сторону дороги глубокие следы — там за стволами деревьев притаились пограничники. Кое-кто из них устроился на деревьях.

— Не холодно там? — спросил Бурцев у одного из бойцов, забравшегося на развилку высокого, вяза.

— Здесь луна пригревает, — отшутился тот, потирая окоченевшие колени.

Поднявшись на вершину холма, Бурцев отыскал роту Гуркина и вместе с ним решил еще раз осмотреть местность. Позиция первой роты была довольно удобной. Впереди открывалась широкая равнина, что позволяло постоянно держать ее под прицельным огнем пулеметов и противотанковых ружей. Затем дорога круто поднималась по склону холма и уходила в лес. Здесь она на всем трехкилометровом участке была заминирована. Путь для отхода у немцев оставался один — через лес. Там и встретят их огнем автоматчики.

Приказав разведчикам Голубева усилить наблюдение за дорогой, комбат прошел на КП Гуркина, расположенный в неглубоком овраге. Достав из планшета карту, еще раз взглянул на обозначенные на ней кружками и стрелками огневые позиции батальона.

— Ясно, — ответил Гуркин, — об этом я лично предупредил всех.

— Добро, — сказал Бурцев и только сейчас, заметил сидящую под деревом Олю.

— А где наш военврач? — спросил он.

Оля поспешно поднялась и, вытянувшись, доложила:

— Во второй роте, товарищ подполковник.

— Хорошо. А Новый год вы уже отметили?

— Только что собирались, — опередил ее Гуркин. Отцепив висевшую на ремне флягу, он налил в крышку немного спирту и протянул ее комбату.

— За удачу, — сказал Бурцев и, запрокинув голову, выпил одним глотком. И как раз в это время заметил торопливо бегущего к оврагу Голубева.

— Едут, — с трудом переводя дыхание, выпалил лейтенант. — Судя по всему, колонна большая.

— Наконец-то — оживился Бурцев. — Откровенно говоря, боялся, что они ночью не появятся. А нам дорог каждый час.

Он прислушался и в ночной тишине отчетливо уловил далекий надрывный рев моторов.

— Передайте, всем приготовиться, — приказал Бурцев и стал напряженно всматриваться в сторону дороги.

На вершине холма появились выкрашенный в белый цвет бронетранспортер и следом за ним — несколько мотоциклистов. Проехав метров двести, они остановились. Дверка бронетранспортера открылась, и на дорогу выпрыгнул высокий сухопарый немец. Осмотревшись по сторонам, он не спеша прошел к занесенному снегом кювету и повернулся спиной к ветру. Двое мотоциклистов последовали его примеру. Еще несколько минут они стояли у транспортера, прикуривая по очереди от зажигалки. От разгоревшихся сигарет летели искры.

— Как будто у себя дома, — процедил сквозь зубы Голубев и крепко выругался.

— Видать, еще не попадали в переплет, — заметил Гуркин.

Бронетранспортер вновь тронулся, медленно спускаясь со склона. Следом за ним покатили мотоциклы　с колясками. В каждой из них сидели солдаты с укрепленными на треногах ручными пулеметами.

Вскоре на том самом месте, где только что стоял бронетранспортер, появился первый грузовик с высоким кузовом, крытым брезентом. За ним — второй, третий. Это были широкие тупорылые «шкоды» с белыми усами-ориентирами, укрепленными на передних крыльях возле радиаторов. На прицепе у каждой были противотанковые пушки. В крытых кузовах, где мерцали огоньки сигарет, сидели расчеты. Машины шли почти впритирку одна к другой, и от их гула и тяжести, словно в ознобе, мелко вздрагивали деревья.

Насчитав уже более тридцати автомашин с орудиями, Гуркин вопросительно посмотрел на комбата, как бы спрашивая — справимся ли с такой силищей?

— По-видимому, усиленный противотанковый дивизион, — поняв его взгляд, заметил Бурцев. — Орудия они развернуть не успеют, а с расчетами мы разделаемся быстро. Главное, чтоб там, впереди, наши вовремя взорвали мост…

Минуты тянулись как вечность. Поглядывая на часы, Голубев не спускал глаз с проходившей по дороге автоколонны. Сухой морозный воздух пропитался запахом бензина и гари.

«Кажется, все», — отметил про себя Голубев, когда на вершине холма появился бронетранспортер с мотоциклистами, — точно такой же, что шел в голове колонны.

Разведчики по цепочке доложили: «Колонна кончилась. На дороге к лесу машин больше нет». Бурцев выпрямился и, обращаясь к Гуркину, скомандовал: «Взрыв!»

Командир роты поджег бикфордов шнур и, увидев, как на снегу запульсировала синеватая искрящаяся струя, впился глазами в движущийся по дороге транспортер. Секунда… три… пять…

Наконец над дорогой взметнулся высокий огненный смерч. Словно натолкнувшись на что-то, транспортер неуклюже подпрыгнул и, объятый пламенем, тяжело рухнул на землю.

В тот же миг лес содрогнулся от множества оглушительных взрывов, пулеметных и автоматных очередей. Над дорогой поднялись густые клубы черного дыма. Машины, которые с ходу налетели на мины, тут же вспыхивали огненными султанами, окрашивая снег и деревья в багрово-красный цвет. Те, что мчались следом, не успев затормозить, с треском врезались в них и тоже загорались одна за другой, обрастая языками пламени. Из пылающих кузовов темной бесформенной массой, давя и подминая друг друга, выпрыгивали на дорогу обезумевшее от страха немцы, вскакивали и снова падали, скошенные шквальным огнем пограничников. В первые мгновения со стороны автоколонны не раздалось ни одного ответного выстрела. Но вот прошла минута-другая, и из-под колес изуродованных машин, из кюветов замелькали вспышки выстрелов.

Наблюдавший за боем Бурцев понял, что стоит упустить какие-то секунды — и оставшиеся в живых немцы придут в себя, залягут вдоль противоположной опушки леса, и тогда их оттуда нелегко будет выбить. Взглянув на лежавшего рядом командира роты, он подал ему знак и, выхватив пистолет, громко, крикнул:

— В атаку! За мной!

Первыми следом за комбатом бросились Гуркин и не отстававший от него ни на шаг Чикунда. За ними поднялись остальные бойцы роты. Дым первых взрывов рассеялся, и вокруг стало светло, как днем. Теперь было видно, как среди деревьев, утопая в глубоком снегу, метались одинокие фигуры немцев, беспорядочно отстреливаясь из автоматов.

Бурцев, заметив впереди немецкого пулеметчика, припал к дереву, чтобы перезарядить пистолет. И как раз в это время почти рядом с ним упала граната.

Раньше других опасность заметил Чикунда. Поняв, что вот-вот раздастся взрыв, он бросился к комбату и закрыл его своим телом. В ту же секунду взметнулся темный смерч, заслонивший на мгновение бежавших в атаку бойцов.

Бурцев почувствовал, как навалившийся на него человек судорожно вздрогнул и стал медленно сползать. Комбат поднялся и узнал связного Гуркина. Из-под воротника его шинели тоненькой струйкой текла кровь.

Подбежавший Гуркин по взгляду комбата понял непоправимость случившегося. Опустившись на колени, он проверил пульс и, убедившись, что рука Чикунды начинает холодеть, бережно опустил ее.

Над дорогой все еще бушевало багрово-красное зарево, разбрасывая по снегу тонкие тени деревьев.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

И почти в то же время в противоположной стороне, в нескольких километрах от линии фронта, вспыхнуло другое ночное зарево, на многие километры осветившее вокруг заснеженные поля.

…Пакет с немецкой картой и донесением Бурцева было приказано доставить сержанту Шегурову и семнадцатилетнему партизану Сене Ефимову, которого в отряде почему-то звали Ефимкой. Увидев его впервые в землянке комбата, сержант насупился. Уж очень немощным выглядел Ефимка — хилые, почти детские плечи, острый тоненький носик, выглядывавший из-под лохматой кроличьей ушанки. Ни дать ни взять — Буратино. Даже руки у него были такие же тонкие, словно кто-то выстругал их из дерева. Лишь глаза, большие-большие, не по годам серьезные и задумчивые — смотрели с подчеркнутой строгостью, как будто старались рассеять первое впечатление от всей его невнушительной внешности. И голос у него был басовитый, ничуть не похожий на детский, напротив — хрипловатый, совсем как у взрослого парня.

— Наш Ефимка, — сказал командир отряда Сомов, — хорошо знает

Сержант протянул Ефимке руку и, почувствовав слабость хрупких пальцев, взглянул на него с сожалением. Хорош, мол, вояка…

Из лесу они выехали с наступлением сумерек. Прильнув к гриве низенького конька, Ефимка внимательно всматривался в запорошенные снегом просеки и поляны. Тропинка, которая вилась вдоль опушки, по-видимому, летом была укатанной лесной дорогой. Но декабрьские метели уже успели намести высокие островерхие сугробы, и потому кони, проваливаясь сквозь корку наледи, шли медленно. Это не на шутку беспокоило сержанта. Времени было отведено мало, а путь предстоял трудный.

Подгоняя серого в темных яблоках жеребца, сержант догнал проводника и показал на часы — мол, надо спешить. Ефимка развел руками и, подъехав ближе, сказал:

— Скоро выедем в степь, там наверстаем…

Сержант больше не торопил его. В лесу на самом деле быстрее ехать было невозможно. Низко свисавшие заснеженные ветви то и дело заставляли пригибаться почти до самой луки. Один раз сержант не успел вовремя наклониться, и сухая колючая ветка больно хлестнула его по лицу. Мелкая ледяная крупа посыпалась за воротник ватной куртки. Он в сердцах выругался и, стряхнув с шапки снег, еще туже затянул ремень, ощущая, как под ним похрустывает пакет.

Сержанту Шегурову, начавшему войну на границе, приходилось не раз попадать в самые трудные переделки. Но тогда он был не один. Рядом находились друзья по заставе, которых он знал так же, как и себя, и потому никогда не испытывал неуверенности. Решения в бою приходили как бы сами собой. А вот теперь он оказался один, вернее на пару с этим незнакомым пареньком, о котором он не знал ровным счетом ничего, разве что имя. С этим юнцом предстояло выполнить такое важное задание, от которого зависела жизнь сотен, а может быть, и тысяч бойцов. Комбат так и сказал:

— Пакет надо доставить во что бы то ни стало. В твоих руках жизнь многих людей.

Перебирая в памяти все фронтовые эпизоды, сержант понял, что это задание — самое важное в его жизни. От этой мысли у него стало еще тревожнее на душе. «Все может полететь к чертям из-за малейшей оплошности, — думал он, — и не моей, а вот этого юнца. Ведь только он знает здесь пути-тропинки. Не приведи господь, собьется, забредет совсем в другую сторону. Что тогда?»

Стараясь отогнать мрачные мысли, сержант сердито пришпорил каблуком коня, но, заметив предупреждающий знак Ефимки, остановился. Справа от опушки, где поблизости проходила дорога, послышался скрип полозьев. Он то приближался и нарастал, то вновь удалялся. Где-то недалеко проходил обоз.

Подъехав к проводнику, сержант заметил, как тот, сдвинув набок мохнатую ушанку, настороженно ловит покрасневшим от мороза ухом удаляющиеся звуки. Когда все стихло, Шегуров взглянул на него вопросительно.

— Через большак махнем тута, — сказал парнишка. — Дале ложбина пойдет. По ней и двинем…

Проехав еще метров триста, сержант и проводник свернули к дороге.

На опушке леса было ветрено. Впереди открывалась заснеженная равнина без единого деревца и кустика. По сравнению с ней лес казался неприступной крепостью, с которой сейчас так не хотелось расстаться.

Осмотревшись по сторонам, Ефимка первым тронул уже привыкшего к нему коня, и тот послушно двинулся вперед, легко взбираясь по отлогому склону. Сержант поспешил за ним. Выехав на дорогу, он догнал проводника и, спешившись, передал ему поводья.

— Поезжай метров сто по дороге прямо, — сказал он, — потом свернешь к лощине. Там подождешь меня…

Ефимка понимающе кивнул головой и мелкой рысцой затрусил по накатанной обочине. Вскоре он повернул вправо и скрылся за изгибом оврага, по краям которого свисали затейливые снежные кружева. Через несколько минут появился и сержант. Он волочил за собой ветку, задевая глубокие следы копыт.

— Теперь порядок. Через полчаса поземка все заметет, и тогда ищи-свищи нас. Понял?

— Понял, — продрогшим голосом ответил Ефимка и зашелся сухим надрывистым кашлем.

Сержант взглянул на него с опаской.

— А ты, брат, не болен? Может, тебе вернуться, пока не поздно? Пошлют другого…

Обескураженный неожиданным вопросом, Ефимка отчаянно замотал головой.

— Нет, что вы! Просто от мороза это.

— Смотри. В бою-то бывал?

— У-гу, — обиженно хмыкнул Ефимка.

— Ну и как?

— Как все. Делал, что велели.

— Это главное. В бою страшно всем. Только страх побороть надо.

И тут же подумал: «Ох, и хлебну я с тобой горя».

— Поехали…

Снег на дне оврага слежался, и кони побежали увереннее. Время от времени Ефимка останавливался, прислушивался и опять понукал своего гнедого, припадая к его гриве. Наверху, почти у самой бровки оврага, низко висел желтый серпик полумесяца, окруженный мелкими светло-синими звездами. Но вскоре и серпик, и звезды начали тускнеть. Поземка усиливалась, швыряя в лицо мелким колючим снегом.

Овраг кончился. Остановившись на косогоре, Ефимка долго осматривался по сторонам. Эти места были знакомы ему с детства. Вместе с отцом не раз ходил здесь на охоту, ездил с обозами в райцентр. Но тогда он чувствовал себя хозяином на этой земле, и ему даже в голову не приходило, что когда-то придется выискивать здесь скрытые тропы, чтобы не попасть на глаза врагу. Впервые немцев Ефимка увидел в родном селе Карпенки. Они на мотоциклах неожиданно ворвались в село ночью. Собрав всех жителей на площади, гитлеровцы приказали им идти к реке, на переправу. Как позже выяснилось, это был небольшой десант, который под прикрытием детей и женщин намеревался захватить единственный мост через речку, чтобы отрезать от тыла наши передовые части.

Воспользовавшись суматохой, Ефимка незаметно нырнул в кусты и что есть силы бросился бежать к ближайшей дороге, по которой двигались наши войска. Встретив первого командира, он рассказал о случившемся и кратчайшим путем повел бойцов к селу.

На рассвете Карпенки были освобождены. Но перед отступлением немцы согнали жителей в школу и подожгли. Там погибли мать и две сестренки Ефимки. Он узнал их по обгоревшим ботинкам.

Словно помешавшись, мальчишка несколько дней бродил по лесу, пока не натолкнулся на отряд Сомова. С тех пор он больше не расставался с партизанами.

…Подъехав поближе к Ефимке, сержант указал рукой вправо.

— А там, кажись, село? Чуешь, дымком тянет?

— Чугуевка это. На той неделе там фрицев было полно…

— Значит, возьмем левее.

— Только впереди дорога должна быть. Не налететь бы…

— А обойти нельзя?

— Далеко больно.

— Тогда делать нечего, — вздохнул сержант. — Трогай.

Они свернули влево и вскоре выехали на ровное поле, на котором виднелась высокая щетинистая стерня и неубранные копны соломы. Ехать стало легче, поле было твердое и не очень заснеженное.

Теперь

— Может, заметили нас? — спросил он.

— Не думаю. До деревни добрых две версты. Да и пугать нас они не стали бы…

— Ты прав, — обрадовавшись сообразительности парня, согласился сержант. — Постарались бы накрыть без шума.

Переждав несколько минут, они вновь тронулись.

…Перед рассветом ветер усилился, небо заволокло густыми серыми тучами, которые, казалось, ползли над самой землей. Ориентироваться становилось все труднее, и потому Ефимка заметно беспокоился. Он часто останавливался и, приподнявшись на стременах, старался по каким-то одному ему известным приметам определить, где они находятся. По его предположениям, до линии фронта оставалось каких-то километров десять. Но это были самые трудные и опасные километры. Здесь на каждом шагу можно было налететь на патруль или, что еще хуже, — сбиться с пути. А кони и без того приустали, их ввалившиеся бока часто вздувались и опадали, условно старые кузнечные мехи.

Наблюдая за Ефимкой, сержант все чаще посматривал на часы. В их распоряжении оставалось совсем немного времени. Успеют ли?

— Ты осмотрись хорошенько, — советовал сержант, — может, дерево какое приметишь, лощинку.

Впереди высоко в небо взвилась ракета.

— Это Шинкаревка, — обрадовался Ефимка, — я боялся выйти прямо на село. Там немцы. Вот тут, справа, должен быть Волчий лог.

Он уверенно свернул направо, глубоко нахлобучив на голову шапку.

— А далеко до него?

— Теперь недалеко. По логу поднимемся вверх, потом спустимся к озеру, а там и наши…

Вскоре справа обозначилась широкая темная полоса. Это был как раз тот самый Волчий лог, о котором говорил Ефимка. Он начинался с небольшого распадка и отлого поднимался вверх по косогору, на котором виднелись ометы.

Небо несколько посветлело. Перебравшись через овраг, сержант и Ефимка стали трусцой подниматься вверх. От одной мысли, что цель уже близка, оба приободрились.

Поровнявшись с Ефимкой, сержант протянул ему сухарь, каким-то чудом сохранившийся в кармане.

— На, погрызи, — сказал он с той суховатой мужской лаской, за которой обычно кроется искреннее солдатское добродушие. — Дорога-то нелегкая…

Ефимка, смутившись, удивленно взглянул на сержанта. Неторопливо сняв с руки варежку, бережно взял обгоревший по бокам сухарь, осторожно надкусил его с угла мелкими острыми зубами и прищурил от удовольствия глаза. Такого сухаря он уже давно не пробовал.

Подъем оказался трудным. Приуставшие за ночь кони то и дело спотыкались, низко опуская головы.

Наверху поземка мела сильнее. Застилала глаза, перехватывала дыхание. Сержант, стараясь прикрыть собой от ветра Ефимку, теперь ехал впереди. Его широкий маскировочный халат, одетый поверх стеганого ватника, при каждом порыве ветра надувался, как парус, и было　слышно, как по нему мелкой дробью барабанила снежная крупа.

Увидев справа, почти на самой вершине косогора, омет, Ефимка обрадовался.

— Нам туда, — сказал он тихо. — По ту сторону холма должна быть лощинка к озеру…

Круто свернув, они проехали еще метров триста и заметили на снегу глубокий санный след, удалявшийся двумя узкими полосками в сторону оврага. Сержант нагнулся с седла, чтобы внимательнее рассмотреть его, и в это мгновение из темноты полыхнула слепящая вспышка пулеметной очереди.

Сержант и Ефимка рванули коней, и те, почуяв опасность, пошли в галоп, оставляя за собой взвихрившееся снежное облачко. А впереди, пересекая им путь к омету, огненной плетью хлестала землю синяя нить трассирующих пуль.

Споткнулся и тяжело рухнул в сугроб конь Ефимки. Сам Ефимка при падении отлетел в сторону и, вскочив, быстро заковылял к стогу. В ту же секунду что-то тяжелое ударило по плечу сержанта. Вылетев из седла, он несколько раз перевернулся и, почувствовав обжигающую боль в левом плече, на боку пополз за Ефимкой. Оказавшись в укрытии, сержант увидел парнишку, лежащим на снегу с обнаженной ногой, из которой сочилась кровь. Рядом валялся его маленький валенок, пробитый пулей.

С трудом поднявшись с земли, сержант одной рукой помог Ефимке наскоро перевязать ногу и бросился к углу омета, чтобы взглянуть, что происходит там, в поле.

Пулемет смолк. Возможно, пулеметчик выбирал другую, более удобную позицию, чтобы ударить теперь с　фланга. А может быть, немцы решили, что оба всадника убиты?

Сержант провел ладонью по мокрому от снега лицу и вдруг увидел, как со стороны оврага в полный рост двигались три автоматчика, держась друг от друга на расстоянии видимости.

«Решили взять живыми», — подумал сержант и только сейчас заметил, что левый рукав маскхалата потемнел от крови. Рука выше локтя ныла острой, нестихающей болью, от нее мутилось в голове.

Расстегнув гранатную сумку, сержант вернулся к Ефимке и попросил его жгутом перетянуть раненую руку. Делал Ефимка все спокойно, без той нервозной торопливости, какая овладевает некоторыми людьми в подобных случаях. Только лицо у него было совсем бледное и отражало не столько страх, сколько недоумение. Ведь все шло так хорошо, и вдруг…

Судя по той хозяйской деловитости, с которой он затягивал жгут на руке сержанта, а затем аккуратно завертывал портянку на своей раненой ноге и втискивал ее в валенок, он не думал в эти минуты об опасности. Его мучила мысль о том, что он так и не смог незаметно провести сержанта через передовую и из-за этого теперь может погибнуть много людей.

— Их там трое, — сказал, поднимаясь, сержант. — Надо подпустить поближе. Будешь стрелять вот отсюда. Понял?

— Понял, — негромко ответил Ефимка и пополз к левому углу омета, на который указал ему сержант. Вырыв в сугробе ямку, он набросал в нее соломы и осторожно лег на правый бок, отставив в сторону раненую ногу. Впереди уже отчетливо различались три полусогнутые фигуры, осторожно приближавшиеся к омету. Взяв на мушку одну из них, Ефимка ждал команды.

Первым открыл огонь сержант. Автоматчик, который был ближе к нему, ткнулся ничком в сугроб, широко раскинув руки. Двое других залегли. По ним и стрелял Ефимка. Но стрелял, должно быть, неточно, оба ответили очередями. Сержант, стараясь отвлечь огонь от Ефимки, поднялся и стал стрелять с колена. Но было поздно. Тот, другой, что был ближе к Ефимке, привстал и с силой метнул гранату. Раздался взрыв. Не теряя ни мгновения, сержант дал длинную очередь по автоматчикам и, когда оба рухнули в снег, бросился к напарнику. То, что он увидел, врезалось в его память на всю жизнь. Граната взорвалась у самой головы Ефимки.

Сняв шапку, сержант несколько секунд молча стоял около омета. Затем, осмотревшись, быстро зашагал вверх по косогору. Со

…Сержант, отыскав лощину, о которой говорил Ефимка, незаметно пробрался к озеру и скрылся в густых камышовых зарослях. На востоке, пробиваясь сквозь облака, уже во все небо разливалась заря.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Сержанта Шегурова, истекающего кровью, с черным, обмороженным лицом доставили на командный пункт дивизии как раз в тот момент, когда начальник штаба подполковник Шустов докладывал Пральщикову о начале атаки. Два полка, поддержанные тридцатиминутной артподготовкой, с ходу овладели первой линией обороны противника и теперь, развивая наступление, быстро продвигались вперед. На отдельных направлениях они уже углубились на десять-пятнадцать километров и, завязав бои на рубеже второй линии обороны, просили срочно поддержать их артиллерийским огнем.

Но положение осложнялось тем, что на участке третьего полка, которым командовал подполковник Комов, наступление захлебнулось. Были предприняты две атаки, однако сильно укрепленный опорный пункт в селе Шишаки, опасно вклинивавшийся уступом в правый фланг дивизии, взять так и не удалось. Это больше всего беспокоило Пральщикова, ибо нельзя было дальше развивать наступление, не развязав себе руки на правом фланге. Именно этим и были заняты мысли комдива, когда сержант Шегуров, еле держась на ногах, вручил ему пакет, раскисший по углам от теплой крови.

Прочитав донесение Бурцева, Пральщиков озадаченно взглянул на доставленную трофейную карту. Контуры «мешка» были обозначены как раз на тех направлениях, где сейчас быстро продвигались его полки.

На висках у Пральщикова вздулись вены. Он так был уверен в успехе операции, и вдруг оказывалось, что этот успех не только не нужен, но даже опасен. Его просто-напросто заманивали в заранее приготовленную ловушку, чтобы потом наглухо захлопнуть ее.

— Можете быть свободны, — сухо сказал комдив, обращаясь к Шегурову. — Отправляйтесь в санбат…

Сержант попытался было отдать честь, но в глазах у него потемнело, и он, держась рукой за косяк, с трудом перешагнул через порог. На полу, где он только что стоял, осталась тусклая лужица крови, перемешанной с талым снегом.

Передав донесение Шустову, Пральщиков сел за стол и, обхватив ладонями голову, долго смотрел на лежавшую перед ним трофейную карту. Мысль работала напряженно.

«Легко сказать, отменить наступление… А если это всего-навсего уловка противника, чтобы сорвать наши планы? Как быть тогда? Кто будет отвечать за срыв операции?»

Раздумья Пральщикова прервал его адъютант, доложивший, что на проводе командир третьего полка Комов. Резко встав из-за стола, Пральщиков подошел к аппарату и, силясь сдержать раздражение, бросил:

— Слушаю.

По мере того, как докладывал Комов, лицо и шея Пральщикова все заметнее багровели, щелки глаз, прикрытые припухшими веками, становились совсем узкими, пальцы руки, державшей трубку, побелели. Наблюдавший за ним Шустов был уверен, что сейчас комдив, как обычно, взорвется, и тогда уж ничем нельзя будет сдержать его негодование. В такие минуты он был крут. Шустову это нравилось. В его представлении командир именно таким и должен быть — суровым, строгим, не терпящим каких-либо возражений.

На этот раз, к удивлению Шустова, бури не последовало. Дослушав до конца доклад командира полка, Пральщиков как-то непривычно сдержанно отчеканил:

— И все же Шишаки приказываю взять. Через час буду у вас.

Бросив трубку, комдив с минуту постоял, задумавшись, у окна и подошел к Шустову.

— О донесении Бурцева сообщить в штаб корпуса. Резервный противотанковый дивизион немедленно перебросьте к Комову. Я еду туда…

— А как с наступлением?

— Приказ не отменяется. Руководить действиями первого и второго полков поручаю вам.

Шустов хотел было возразить, что комдиву во время наступления дивизии было бы целесообразнее находиться на КП, но, хорошо зная, что Пральщиков не любит отменять однажды принятых решений, промолчал. За многие годы совместной службы Шустову было известно и другое, — пожалуй, самое важное, с его точки зрения, в характере Пральщикова — его уверенность в непогрешимости своих действий, основанных на твердой, давно сложившейся убежденности, что ему свойственна та государственная масштабность, которая позволяет не размениваться на «мелочи», а видеть гораздо больше, чем другие. Он был готов поступиться какими-то частностями, пусть даже идти на лишние жертвы, лишь бы была достигнута главная цель, чтобы никто потом не мог сказать, что он, Пральщиков, в какую-то минуту проявил нерешительность. Это возвышало его в собственных глазах, и он чувствовал свое моральное превосходство над командирами-«христолюбцами», как про себя называл тех, кто проявлял излишнюю, на его взгляд, осторожность и осмотрительность. Для него существовала лишь одна логика войны, при которой все переводилось на общевойсковые единицы — количество штыков, пушек, снарядов. И все это обретало для него определенную ценность только тогда, когда с их помощью удавалось достичь какой-то тактической или оперативной цели. И не важно, какой ценой. Пусть попробует кто-то упрекнуть его, Пральщикова, что он допустил неоправданные жертвы. Да и вообще, разве бывают жертвы оправданные? У победы нет цены выше, чем сама победа.

Шустов, по натуре своей человек нерешительный,　полностью разделял эту железную логику Пральщикова и всегда поддерживал его. Потому и сейчас он не стал возражать против поездки Пральщикова на правый фланг, даже обрадовался, что комдив решил поехать туда сам, а не послал его.

— Значит, наступление продолжаем по плану? — уточнил он на всякий случай.

— Да, все остается без изменений, — сказал уже в дверях Пральщиков и быстро вышел с КП, на ходу расстегивая ставший тесным воротник кителя.

Где-то в глубине души он упрекал себя за то, что накануне вечером, когда Комов сообщил об обнаруженном разведчиками по ту сторону передовой скоплении танков, не придал этому значения. Он воспринял это скорее как предприимчивость хитрого командира полка, который на случай неудачной атаки заранее подыскивал оправдывающие его обстоятельства.

Давнишняя привычка не доверять подчиненным и раньше не раз подводила Пральщикова. Но тем не менее он никак не мог от нее отделаться. И не потому, что видел в людях недругов, а просто, считая себя человеком проницательным, усматривал в действиях подчиненных некоторую неполноценность или, вернее, несоответствие его собственной компетентности, и оттого в каждое дело считал своим долгом внести свои коррективы, даже если они были и не столь существенными. Поэтому все, кому приходилось сталкиваться с ним, быстро улавливали эту плохо скрываемую им черту характера и постепенно привыкали не высказывать своих мнений, ибо заранее знали, что пользы от этого никакой не будет. Одни — более прозорливые — просто отмалчивались. Другие — ловкие и предприимчивые — не пропускали случая, чтобы не восхититься талантливостью своего комдива и этим снискать его благосклонность. В мирное время это

И этот час для Пральщикова настал.

Сидя в «газике», на предельной скорости мчавшемся по прифронтовой дороге, Пральщиков на минуту прикрыл глаза и вдруг представил, как на заснеженную равнину врываются с фланга вражеские танки и своими широкими, заиндевевшими на морозе гусеницами начинают давить идущих в атаку солдат его дивизии. Ему, много раз ходившему во время гражданской войны в рукопашные схватки, своими глазами видевшему самые ужасные трагедии войны, вдруг впервые стало страшно. Страшно не за себя, а за тех безусых парней-сибиряков, чьи жизни ему были вверены.

И все же Пральщиков еще не мог даже перед самим собой признать свою вину. Ему казалось, что он сделал все возможное, чтобы подготовить наступление. И если что-то получилось не так, то в этом прежде всего, считал он, повинны те, кто не так выполнил его приказания, оказался недобросовестным или просто неспособным, и за это они должны нести ответственность по всей строгости законов военного времени.

С этими мыслями Пральщиков и приехал на КП к Комову. То ли под впечатлением дорожных раздумий, то ли с отчаяния, встретив командира полка, он громко и скверно выругался, чего раньше с ним никогда не бывало.

— Паникуете, вашу, мать! — кричал он, свирепо размахивая перчаткой перед лицом Комова. — Я вам покажу, как паниковать!

Трудно сказать, чем бы закончился этот порыв гнева, если бы в этот момент небо не вздрогнуло от оглушительных залпов. Полковая артиллерия начала артподготовку.

Пральщиков стоял у стереотрубы и осматривал лежавшую перед ним линию фронта. Его глазам открылась широкая пойма давно пересохшей реки, заросшая осокой и кустарником Чуть левее, на склоне покатого холма, виднелась деревня Шишаки. Это был главный опорный пункт противника. Его и предстояло взять полку Комова. Слева и справа от деревни вырисовывались зигзагообразные траншеи, над которыми в нескольких местах выступали железобетонные колпаки дотов. Их было более десятка. За ними — второй рубеж траншей и сплошная линия противопехотных проволочных заграждений. Даже внешне опорный пункт выглядел неприступным. Бойницы дотов, многие из которых, наверное, были ложными, производили угнетающее впечатление темными проемами, похожими на провалившиеся глазницы покойников.

Исходная позиция полка была невыгодна еще и тем, что справа, километрах в десяти от передовой, уступом в тыл протянулась густая роща, часть которой находилась в руках противника, а часть удерживалась подразделениями соседней с Пральщиковым дивизии. Это был опасный стык, который немцы могли в любую минуту использовать для флангового прорыва в тыл. Комов в самом начале, как только занял отведенную ему позицию, предлагал до начала наступления полностью очистить эту рощу от немцев. Но Пральщиков не поддержал его. Он сослался на то, что это участок другой дивизии и именно перед ней будет поставлена такая задача. Подразделения соседней дивизии на самом деле несколько раз пытались овладеть рощей, но их усилия оказались тщетными. И вот теперь эта роща, ощетинившаяся черными культями обгоревших деревьев, угрожающе нависла над флангом комовского полка.

Взглянув на рощу, Пральщиков вспомнил о донесении Бурцева и невольно подумал, что если немцы на самом деле вздумают прорваться в тыл его дивизии, то лучшего участка для этого им трудно будет найти.

Оторвавшись от стереотрубы, Пральщиков вновь недружелюбно посмотрел на Комова и, выждав паузу между артиллерийскими залпами, строго спросил:

— Поему не ведется артподготовка по роще?

— Так распорядился ваш начальник штаба. Весь огонь артиллерии приказано сосредоточить на опорном пункте!

— Болваны, — вспылил Пральщиков, стараясь перекричать нарастающую канонаду. — Сейчас же прикажите перенести огонь туда!

Комов, словно не замечая взвинченности комдива, подошел к телефону и, вызвав командира артдивизиона, подчеркнуто спокойно передал ему приказание Пральщикова.

Через несколько минут над рощей взметнулись густые дымы разрывов. И в это время над заснеженной поймой, постепенно нарастая и раскатываясь, раздалось многоголосое «ypa». Батальоны комовского полка поднялись на штурм опорного пункта. Они бежали по заснеженному склону холма длинными изогнутыми цепями, на ходу стреляя из винтовок и автоматов. Ответных выстрелов пока не было.

Комов в бинокль внимательно наблюдал за ходом атаки. На его тщательно выбритых скулах нервно вздрагивали крупные желваки. От напряжения лицо стало багровым, на висках выступили капельки пота. По всей его огромной напрягшейся фигуре было видно, что он в эти мгновения мысленно находится там, вместе со всеми, задыхаясь от леденящего утреннего ветра, от нетерпения как можно быстрее ворваться в окопы врага и в штыковом ударе решить исход боя. Но сейчас его больше всего беспокоило угрожающее молчание противника. Выходит, немцы очень уверены в плотности своего огня и потому не боятся подпустить атакующих на самое близкое расстояние.

Эти опасения подтвердились. Когда первый батальон приблизился к траншеям противника метров на двести, оттуда раздались такие частые автоматно-пулеметные очереди, что цепь атакующих на глазах стала таять. И тут же заработали немецкие минометы и орудия. Весь склон покрылся черными воронками разрывов, вокруг которых, словно прикорнув у догоревших костров, лежали солдаты в белых дубленых полушубках. А над ними все еще продолжали рваться снаряды и мины, все еще стегали по ним крупнокалиберные пулеметы.

Вскоре бегущих в первой цепи осталось так мало, что они, поняв бессмысленность своих неимоверных усилий, тоже начали падать. И теперь трудно было понять, остался ли кто в живых от батальона или все до единого убиты.

Замедлив шаг, залегли и цепи других батальонов. Солдаты торопливо рыли затвердевший снег изодранными в кровь руками, стараясь хоть как-то укрыться от губительного настильного огня.

Потрясенный этой картиной гибели людей, Комов в упор взглянул на Пральщикова и, с трудом сдерживая негодование, выдавил охрипшим голосом:

— Разрешите дать отбой?

— Я приказываю вам лично, — закричал Пральщиков, — поднять полк в атаку! Опорный пункт должен быть взят!

Комов какое-то мгновение стоял словно окаменевший и теперь уже с сожалением глядел на перекосившееся от гнева лицо Пральщикова. Затем, не сказав ни слова, расстегнул кобуру, вынул пистолет и, дослав патрон в патронник, размеренно, словно на работу, зашагал в направлении к холму, где, зарывшись в снег, лежали оставшиеся в живых солдаты его полка. Следом за ним так же степенно и неторопливо шел его адъютант, прижав к груди лоснящийся ствол автомата.

Когда Комов достиг первой линии своих траншей, он услышал нарастающий

Спрыгнув в траншею, Комов приказал адъютанту выставить по тылу солдат со связками гранат, а сам направился к батальонам. Он понимал, что выход теперь мог быть только один — немедленно прорваться и взять штурмом опорный пункт, иначе танки раздавят полк на открытом склоне холма. Шансов на выигрыш почти не оставалось. И все же надо было действовать. Теперь дорога была каждая минута.

…На командном пункте полка немецкие танки первым заметил адъютант Пральщикова. Он стоял у «газика» комдива за полуразрушенной часовней.

— Танки! — закричал он не своим голосом, вбегая в распахнутую дверь блиндажа.

Заметив гневный взгляд комдива, лейтенант осекся и замер у входа.

— Какие танки? — спросил Пральщиков ледяным голосом и снова нагнулся к стереотрубе. Увеличенные в несколько раз через призмы головные машины густо наплывали на объектив.

— Опоздали! — прошептал Пральщиков, окидывая взглядом блиндаж, который еще минуту назад казался таким надежным. Его лицо стало пепельно-белым, длинные, когда-то властные руки, безжизненно упали между колен. К горлу подступила противная липкая тошнота. И сразу им овладела опустошенность. Пральщикову захотелось закрыть глаза и забыться. Ведь все равно изменить что-либо уже нельзя…

Самым досадным было то, что еще вчера после телефонного разговора с Комовым он мог выставить здесь противотанковый дивизион и не сделал этого. Теперь предстояло расплачиваться собственной головой.

За свою уже почти пятидесятилетнюю жизнь Пральщиков никогда не думал о смерти. Она всегда представлялась ему очень далекой, как те миражи в пустыне, которые все время удаляются, сколько бы к ним ни приближался.

Лишь однажды смерть глянула ему в глаза. Это случилось перед войной, на командирских учениях. Шедшая на большой скорости колонна артдивизиона вдруг　внезапно остановилась, и один из нерасторопных водителей не успел вовремя затормозить машину. На большой скорости она ударилась кабиной о двигавшуюся впереди пушку, и ствол прошел насквозь через грудь сидевшего рядом с водителем командира батареи. Проезжавший мимо Пральщиков видел, как двое бойцов долго не могли снять со ствола изуродованное тело старшего лейтенанта, а он смотрел на них широко открытыми мертвыми глазами. С тех пор Пральщиков больше всего боялся случайной смерти.

Но, как ни странно, будучи всю жизнь военным и уже не раз побывав в боях, он почему-то никогда не задумывался над тем, как поведет себя в минуту смертельной опасности. Знал лишь, что постарается как можно дороже отдать свою жизнь и уж конечно, на крайний случай, оставит для себя последний патрон. Ему, командиру, положено умереть так, чтобы даже сама смерть его потом поднимала бойцов в атаку. Он был уверен, что если выпадет лихая доля, то умрет только так. Он, Пральщиков, никогда не опозорит себя и своего звания.

Но в тот момент, когда Пральщиков увидел в окулярах стереотрубы мчавшиеся на него танки, в нем вроде бы что-то надломилось, хрупнул тот невидимый стерженек, на котором держалась его воля, самообладание. Им неожиданно овладело то расслабляющее чувство, от которого человеку становится безразлично, кто и как подумает о нем после смерти, какие слова будут сказаны на его могиле, как будут вспоминать о нем дети, жена, близкие. Разве потом это будет иметь какое-то значение?

…Гул танков приближался. Пральщиков поднял голову и вдруг, услышав за спиной чьи-то торопливые шаги, резко обернулся. Перед ним стоял, запыхавшись, майор Быков, командир противотанкового дивизиона, которому он приказал немедленно прибыть на правый фланг. Увидев его, Пральщиков бросился ему навстречу.

— Где батареи? — спросил он осипшим голосом.

— Две разворачиваются к бою, — доложил Быков. — Одна еще на подходе.

— Огонь, немедленно огонь! — выпалил Пральщиков. — Вы слышите? Теперь все зависит от вас. Вы понимаете?

— Понимаю, сказал угрюмо Быков. — Но времени очень мало. Можем не успеть.

— Должны успеть! — вновь почувствовав силу своих слов, закричал Пральщиков. — Я сам пойду с вами!

Выскочив из блиндажа, Пральщиков, его адъютант и Быков бегом устремились вдоль узкой сельской улицы, почти до самого конца забитой орудийными упряжками. Артиллеристы, отцепив орудия, спешно разворачивали их во дворах и огородах, на руках тащили снаряды, уводили в укрытие лошадей.

Подбежав к ближайшей пушке, которую устанавливали около колодезного сруба, Пральщиков оттолкнул в сторону наводчика и сам сел на его место. В прорези прицела он увидел мчавшийся на него танк. Изо всей силы дернув за шнур, он инстинктивно пригнулся за щиток, и тут же прогремел выстрел. Огненная болванка словно спичка чиркнул по броне и, оставляя за собой сноп искр, рикошетом ушла в сторону. Теперь окутанный снежным облаком танк был уже совеем близко. Его нарастающий гул туго давил на перепонки.

Пральщиков понял, что выстрелить еще раз из орудия не успеет. Суровые законы войны отсчитали　ему последние секунды. И словно стараясь искупить свою вину, он выхватил пистолет и, не прицеливаясь, стал ожесточенно разряжать его в надвигавшийся черный корпус танка. Это было бессмысленно, но так, с пистолетом в руках, было легче умирать.

И вдруг что-то тяжелое ударило в грудь. Теряя сознание, Пральщиков услышал скрежещущий стон металла. По изуродованному орудию, по телам лежавших рядом с Пральщиковым солдат неумолимо пронеслись железные гусеницы танка.

Снег у колодца задымился розовым паром.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Бой на дороге в лесу, где батальон Бурцева встретил в засаде немецкую автоколонну, постепенно стихал. Застигнутые врасплох вражеские артиллеристы не только не успели развернуть орудия, но почти все подорвались на минах вместе с автомашинами. Лишь некоторым удалось ускользнуть в лес. Преследуемые пограничниками, они беспорядочно отстреливались.

Наблюдая за ходом боя, подполковник Бурцев на миг представил, какой бы опасной силой был этот артдивизион противника, если бы пришлось атаковать его на заранее подготовленных позициях, а тем более — на открытой местности. Сотни жизней унесли бы эти небольшие скорострельные пушки, опасные не только для танков, но и для пехоты. А сейчас они валялись на дороге изуродованной грудой металла, не сделав ни одного выстрела. Рядом с ними лежали обгоревшие трупы немцев.

На войне, думал Бурцев, соотношение сил — понятие очень относительное. Часто бывает так, что победа достается не тому, кто располагает большим количеством солдат и техники, а тому, кто силой своего ума и опыта ставит противника в самую невыгодную для него ситуацию и малыми силами достигает решающего успеха. Истина эта древняя, давно известная. Но не всем

Сам Бурцев никогда не рассчитывал на счастливую случайность. Особенно когда выводил свой полк из окружения. Он старался придумать и создать такие ситуации, которые ставили бы его в выгодное положение, предрешали победу. Причем победу с наименьшими потерями.

«Война и без того жестока, — думал Бурцев. — Она ежедневно уносит тысячи жизней. И нет ничего предосудительней, если среди этих жертв оказываются бессмысленные. Более тяжкое преступление трудно представить…»

Внезапность и выгодные условия местности позволили Бурцеву выиграть ночной бой, навязанный им противнику. Но гибель Чикунды как-то сразу убила в нем радость победы. Конечно, в бою всякое бывает. Но видеть, как ради спасения твоей жизни гибнут другие, ему еще не приходилось. Это его больше всего угнетало.

Заметив среди деревьев Марину и Олю, которые с помощью бойцов завертывали в брезентовую палатку тело Чикунды, по-видимому, собираясь его похоронить, Бурцев подошел к ним. Сняв шапку, он опустился на колени и, открыв лицо связного, ласково провел ладонью по его побелевшему лбу, щекам, рассыпавшимся по вискам жестким волосам. Рука комбата остановилась на крошечной родинке около уха, и он невольно вспомнил, что точно такая же родинка, только чуть повыше, была на щеке у его дочери Аринки. Всякий раз, когда он возвращался из командировки и она со стула прыгала к нему на шею, он почему-то всегда старался поцеловать ее именно в это темное пятнышко, заметно выделявшееся на раскрасневшемся лице.

Бурцев почувствовал, как что-то острое кольнуло в сердце и, превозмогая боль, поднялся на ноги, тяжело дыша открытым ртом.

— Вам плохо? — спросила Марина.

— Ничего, пройдет.

Комбат выпрямился, расстегнул воротник полушубка, под которым, словно челнок, быстро бегал вверх-вниз остро обозначившийся кадык. Взглянув на Гуркина, Бурцев сказал:

— Ты не хорони его тут. С собой возьмем.

Пламя на дороге уже стихло. Лишь обгоревшие остовы автомашин и орудий еще светились оранжевым отблеском раскаленного металла. В лесу стало снова темно и морозно, как в первые часы, когда батальон вышел к лесной дороге. Небо было мрачным и серым, и лишь на востоке едва заметно начинала пробиваться узкая полоска рассвета.

Откуда-то издалека, со стороны передовой, донесся гул артиллерийской канонады. С каждой минутой он становился все отчетливее.

Бурцев посмотрел на часы. Было ровно шесть утра. Комиссар Травушкин с тревогой взглянул на комбата. Он тоже знал, что это было условленное время начала атаки дивизии Пральщикова.

«Значит, все-таки решили наступать, — подумал Бурцев. — Неужели связные не успели доставить донесение? А может…»

Впрочем, теперь это уже не имело значения. Случилось то, чего больше всего боялся Бурцев, — несмотря на все его отчаянные усилия, нависшую опасность предотвратить не удалось. Полки пошли в наступление, а это значит, что к концу дня, а может быть и раньше, они ворвутся в приготовленный для них «мешок» и катастрофа станет неминуемой.

Бурцев готов был пойти на самый опасный и рискованный шаг, чтобы как-то облегчить положение дивизии. Но в данный момент он не видел возможности, которая могла бы существенно повлиять на ход развернувшегося сражения.

Может быть, поэтому, когда прибежавший из третьей роты связной сообщил, что около моста обстановка неожиданно осложнилась, он воспринял это с каким-то необычным для него безразличием. Мысленно он был там, на переднем крае дивизии, где полки поднимались в атаку.

Приказав Гуркину идти на помощь третьей роте, Бурцев вместе с комиссаром несколько минут стоял около тела Чикунды, прислушиваясь к нарастающему гулу канонады. Каждому из них все еще хотелось поверить, что артподготовка ведется где-то на другом участке. Но убедившись, что это не так, они торопливо зашагали по только что проторенной лесной тропинке в сторону реки

Впереди, около взорванного моста, нарастала перестрелка. Слева, с противоположной стороны дороги, гулко бил крупнокалиберный пулемет. Оттуда же доносились частые очереди немецких автоматов. Над рощей время от времени взвивались в небо ракеты, синим светом озаряя верхушки деревьев.

Отыскав командира третьей роты, Бурцев узнал, что после того, как был взорван мост, несколько головных автомашин круто свернули с дороги влево и, ломая мелкий кустарник, углубились в лес. Но отъехать далеко им не удалось, они вскоре застряли в рыхлом снегу. Орудийные расчеты и шоферы выскочили из кузовов и заняли удобную позицию вдоль крутого обрыва реки. Они сейчас и обстреливали залегших вдоль дороги пограничников.

Прикинув что к чему, комбат приказал взводу Голубева пробраться незаметно через лес и ударить по уцелевшей группе с фланга.

— Главное, — сказал Бурцев, — уничтожить пулемет. И как можно быстрее.

Разведчики Голубева, низко пригибаясь, начали перебегать через дорогу. И тут же над ними с шипеньем понеслись трассирующие пули крупнокалиберного пулемета.

Бурцев залег за деревом рядом с Гуркиным и, взглянув на его раскрасневшееся лицо, спросил:

— А ты ведь никак из артиллеристов?

— Когда-то служил, — не скрывая удивления, ответил Гуркин. Ему было невдомек, почему комбат во время боя вдруг заинтересовался его биографией. — Только это было давно.

— Ничего, что давно. Давай-ка вот что: возьми несколько бойцов и попробуй вон из той пушки, что стоит у дороги, ударить по пулемету. Авось накроешь…

— А что, это мысль, — обрадовался Гуркин. — Это мы мигом!

Закатив орудие в кювет, Гуркин выждал, когда вновь заработает пулемет, и сделал первый выстрел. Над обрывом вырос высокий огненный куст. Снаряд попал точно. Пулемет смолк.

Гуркин приготовился выстрелить еще раз, но в это время со стороны леса раздались частые автоматные очереди. Это открыли огонь разведчики Голубева.

«Молодчаги, — подумал Бурцев, — вовремя подоспели!»

Над обрывом, где засели немцы, показалась сначала одна фигура с поднятыми вверх руками, потом вторая, третья…

Голубев приказал разведчикам прекратить огонь и громко крикнул по-немецки:

— Выходи! Сопротивление бессмысленно!

Убедившись, что в них уже не стреляют, немцы начали выползать из-за обрыва. Последним вышел высокий сухопарый офицер. Его длинная тонкая шея была обмотана белым женским платком из козьего пуха.

— Видал, стерва, как вырядился, — сказал сержант, стоявший рядом с Голубевым! — Словно на бал собрался…

Пленных оказалось десятка полтора. У всех уши были повязаны шарфами или полотенцами. На сапоги с широкими голенищами напялены соломенные лапти.

— Это вам не Париж, — сказал Голубев по-немецки, и стоявший рядом солдат, обрадовавшись, что смерть миновала, заискивающе залепетал на ломаном русском языке:

— Мы нет Парис… Мы итальяна. Понимайт… Итальяна… Рома…

— А почему здесь?

— Наша дивизия русфронт… Мы не хотель… Моя шофер… Понимайт… арбайтер…

— Теперь все рабочие, — сердито сплюнул

Выстроив пленных на дороге, Голубев доложил комбату о своем разговоре с ними и вдруг увидел, как глаза его загорелись радостью.

— Шоферы, говоришь? — переспросил он Голубева.

— Так они сказали, — подтвердил лейтенант.

— Это же здорово! — воскликнул комбат. — А ну-ка, уточни, сколько среди них водителей?

Через минуту Голубев вернулся и доложил, что все пленные, кроме офицера, шоферы.

— Хорошо! — сказал Бурцев, все больше зажигаясь только что созревшим замыслом. — Переведи им, что, если они будут точно выполнять наши распоряжения, мы гарантируем им жизнь. Короче говоря, они должны сейчас завести машины и вывести их на дорогу. А ты, Гуркин, помоги им со своими бойцами.

Лес наполнился гулом моторов. Подоспевшие на помощь бойцы одну за другой выталкивали громоздкие машины из зapoслeй, выcтраивaя их на дороге.

Рядом с шоферами теперь сидели разведчики Голубева, переодетые в немецкую форму. Сам Голубев вместе с пленным офицером и сержантом из своего взвода сел в кабину головной автомашины.

План Бурцева был смел и дерзок. Узнав от пленного офицера, что артдивизион должен был прибыть в село Шишаки для усиления опорного пункта, он решил ворваться туда со своим батальоном на трофейных машинах, с ходу овладеть им и тем самым сорвать намерение немцев окружить дивизию Пральщикова.

Группе Тарутина было приказано оставаться на прежнем месте.

Теперь, не теряя ни минуты, надо было как можно　быстрее переправить колонну автомашин по льду на противоположный берег и успеть проскочить через контрольно-пропускные посты, пока немцы не узнали о разгроме артдивизиона.

Вскочив на подножку автомашины, стоявшей за головной, Бурцев скомандовал:

— Вперед!

Головная машина, за рулем которой сидел сержант из взвода Голубева, осторожно сползла на лед и, продавливая полуметровую толщу снега, медленно двинулась по замерзшей реке.

Метель постепенно стихала. На посветлевшем предрассветном небе догорали последние звезды. Они робко мигали синими угольками.

Прислушиваясь к натужному гулу мотора, Голубев напряженно всматривался сквозь оттаявшие стекла кабины в узкую полоску запорошенной снегом дороги. Находясь еще под впечатлением ночного боя, он жадно затягивался папиросой, изредка поглядывая сбоку на сидевшего рядом с ним пленного офицера. Худой, почерневший от холода, он походил на мумию. Синие тонкие губы были плотно сжаты. Глубоко посаженные глаза безразлично смотрели в одну точку.

— Сегодня у меня день рождения, — вдруг ни с того ни с сего сказал пленный, переводя взгляд на ствол автомата, лежавшего на коленях у Голубева. — И вот…

— Поздравляю, — сказал Голубев, стараясь не ошибиться в немецком произношении, которое он так тщательно отрабатывал еще на заставе. — Вы на самом деле сегодня заново родились…

— Родился, — усмехнулся пленный, зябко передернув плечами. — Я уже мертв.

— Ваша жизнь, — сказал Голубев, делая ударение на последнем слове, — находится в ваших руках.

— Вы так считаете?

Сидевший за рулем сержант вдруг сбросил газ и вопросительно взглянул на Голубева. Впереди, преграждая путь, стоял бронетранспортер. Около него кто-то мигал красным фонариком.

— Подъезжай вплотную, — скомандовал Голубев и про себя подумал: «Сейчас вес решится». Он отстегнул от ремня гранату, поставил ее на взвод и положил в карман.

— Это для нас обоих, — сказал он по-немецки, обращаясь к пленному офицеру. — Одно слово, и я тут же взорву вас и себя. Понятно?

Когда до бронетранспортера оставалось метров двадцать, сержант резко затормозил, намеренно свернув немного вправо, чтобы с других автомашин, если понадобится, можно было тоже открыть огонь. Голубев выпрыгнул из кабины и, дождавшись, когда выйдет пленный, вместе с ним уверенно пошел навстречу вылезшему из транспортера офицеру.

Тем временем водитель Голубева, не заглушая мотора, достал из-под сидения связку гранат и, встав на подножку, застыл у открытой дверцы. Приготовились к бою и солдаты роты Гуркина, которые также, не спуская глаз, наблюдали за дорогой сквозь узкие щели, прорезанные в брезентовых тентах. Сам Гуркин, прильнув к заднему смотровому окну кабины, держал наготове противотанковое ружье. Рядом с ним сидела побледневшая от страха Оля. На расстоянии ей не было слышно, о чем говорят у бронетранспортера. Но судя по тому,　что Голубев стоял спокойно, а пленный офицер о чем-то докладывал, можно было догадаться, что все пока идет благополучно. И все же она с трудом сдерживала нервный озноб, вцепившись руками в борт кузова.

Наконец, патрульный офицер, проверив при свете фары документы, выпрямился и отдал честь. Голубев и пленный, ответив тем же, не спеша направились к автомашине.

Подождав, пока бронетранспортер отъедет в сторону, шофер Голубева включил скорость и, медленно тронувшись с места, облегченно вздохнул:

— Ну, кажись, пронесло…

Голубев подмигнул ему и рукавом вытер лицо.

Больше колонну Бурцева нигде не останавливали.

…Уже было совсем светло, когда подполковник Комов, добравшись ползком до своих солдат, залегших на склоне холма, свалился на дно воронки. Хватая разгоряченными губами перемешанный с пеплом снег, он осмотрелся. Недалеко от него в такой же воронке от мины лежал командир первого батальона. Одна рука у него была забинтована. В другой он держал автомат, прижав его к груди как ребенка. Заметив командира полка, он виновато пожал плечами: «Вот видите, мол, как получилось…»

— Передайте по цепочке, — сказал вполголоса Комов, — всем приготовиться к атаке.

Неподвижные до этого фигуры бойцов, слившиеся с землей и снегом, вдруг ожили, зашевелились. Это обрадовало командира полка — значит, еще было с кем идти в атаку.

Отдышавшись, подполковник Комов повернулся набок и посмотрел назад, на окраину села, куда только что прорвались танки. Он услышал, как на окраинной улице раздался первый выстрел противотанкового орудия. За ним последовал второй, третий. И тут над селом взвилось густое облако снежной пыли и дыма. Танковая колонна давила гусеницами не успевший развернуться к бою артиллерийский дивизион.

Медлить было нельзя. Сбросив полушубок, Комов поднялся во весь рост и, громко крикнув «За мной!», бросился вперед, перепрыгивая через воронки. Леденящий упругий ветер бил ему в лицо, обжигая легкие. На какое-то мгновенье ему показалось, что он бежит один, затерявшись среди снежного поля. Но как раз в это время у него за спиной, нарастая, послышалось раскатистое «ура». Он увидел слева и оправа обгонявших его бойцов. Многие из них, по примеру командира полка, тоже сбросили полушубки и теперь бежали в одних гимнастерках.

До передней траншеи оставалось каких-то двести метров. Но немцы, как и во время первой атаки, все еще не открывали огня. Подпускали ближе, чтобы потом расстрелять в упор.

Понимая это, каждый из бойцов старался бежать как можно быстрее. Успех атаки должны были решить последние секунды.

Бежавший в передней цепочке Комов вдруг заметил, как на центральную улицу села на большой скорости

— Подкрепляются, сволочи, — выругался командир полка и из последних сил рванулся вперед. Теперь перед собой он видел только черную амбразуру дота, из которой вот-вот должна была сверкнуть ослепляющая струя пулеметной очереди.

И вдруг, к удивлению Комова, в траншеях врага произошло что-то непонятное. Темные провалы бойниц по-прежнему молчали, а в глубине дотов и ходов сообщения слышались частые автоматные очереди и разрывы гранат.

Вначале Комов подумал, что это открыли огонь минометы противника. Но над полем не прошелестело ни одной мины. Более того, не слышно было и обычного посвиста пуль.

— Вперед! — громко крикнул Комов, задыхаясь от быстрого бега, и первым прыгнул в широкую запорошенную снегом траншею. В ту же секунду к нему, тяжело топая сапогами, подбежало несколько бойцов. Осмотревшись в полумраке, они, как и командир полка, застыли в изумлении: траншея была завалена трупами немецких солдат. Вдруг из-за поворота, предупреждающе подняв над головой автомат, выбежал солдат в немецкой каске и громко закричал:

— Ребята, не стреляйте! Сво-и-и!

— Кто такие? — строго спросил Комов.

— Пограничный батальон, — запыхавшись, ответил боец. — Предупредите своих…

Но предупреждать уже не было необходимости. По траншеям катилось неудержимое «ура». Пограничники, сбрасывая на ходу немецкие шинели, вместе с атакующими бойцами полка Комова выбивали немцев из последних дотов. Оставшиеся в живых немцы, отстреливаясь, спешно отходили в сторону рощи. Они бежали

напрямик, проваливаясь в глубоком снегу. Поняв, что опорный пункт пал, туда же, к роще, начали оттягиваться и прорвавшиеся в тыл танки.

Увидев выбежавшего из траншеи Гуркина, Бурцев приказал:

— А ну пошли-ка им вдогонку…

— Слушаюсь, — с готовностью ответил Гуркин.

Выкатив с помощью бойцов на дорогу противотанковую пушку, он быстро установил прицел и открыл беглый огонь. Снаряды ложились все ближе к бежавшим по склону немцам. Наконец огненные кусты взрывов взметнулись в самой гуще отступавших. Когда дым рассеялся, на взрытом снегу было видно много неподвижных темных точек.

Их постепенно заносило снегом.